Ядерные боеголовки Израиля похищены террористами. Ставшая во главе банды красавица Лукреция шантажирует оружием мировое сообщество. ЦРУ поручает поиск боеголовок русскому детективу Олегу Смирнову, блестяще справляющемуся с этой задачей.
Во втором романе польские террористы ведут охоту за канцлером Германии. Им снова успешно противостоит Олег Смирнов.
Оба романа насыщены острыми, драматическими ситуациями, неожиданными коллизиями, которые держат читателя в напряжении до конца.
Олег Смирнов просигналил, заставив отскочить к бровке не спешившего перейти улицу пешехода, нажал на акселератор. В зеркальце заднего вида он увидел, как пенсионер погрозил ему кулаком.
Он резко вывернул руль вправо и оказался на набережной. Длинный бетонный мол уходил в бесконечность в окутавшем осенний Осло тумане.
Олег проехал метров пятьдесят и заглушил мотор. Вылез из блестевшего новеньким синим лаком «вольво» и быстро зашагал вперед. По привычке он время от времени приостанавливался — проверял, не крадется ли сзади тот самый пенсионер, что встретился ему на пути. «А может, они решили приставить ко мне аквалангистов? — рассеянно подумал Олег, не услышав ничего подозрительного. — Впрочем, вряд ли. Для моей скромной персоны — слишком много чести…»
Дойдя до конца мола, Олег чуть было не свалился в воду: туман подступал к самым ногам и скрывал бетонную кромку. Зато метрах в десяти над поверхностью воды видимость была лучше. Вдалеке вырисовывались контуры одиноко стоявшей на невысоком холме древней крепости Акерсхус — самого старого здания Осло.
Олег снял шляпу. Пронизанный влажными испарениями фьорда воздух мгновенно растрепал тщательно приглаженную шевелюру.
Метрах в ста пятидесяти впереди подслеповато мигал маяк. «А ведь тысячу лет назад к этим берегам наверняка подплывали на своих грозных ладьях-драккарах могучие викинги, — подумал Олег. — Теперь их суда стоят в Музее кораблей в Осло. Ими любуются экскурсанты. Каждый норвежец гордится прошлым своей родины. А нас всегда учили, что викинги — разбойники. Но для жителей этой страны они прежде всего их пращуры. Предки. Голос крови — ничего не поделаешь! А чей голос вещает нам, русским? Что ослепило нашу нацию, заставило ее стыдиться своего славного прошлого?»
— Что? — громко произнес Олег и сразу же замолчал, поняв, что мысли его невольно вырвались наружу. Он еще раз посмотрел в даль фьорда, на крепость Акерсхус. Сгорбился, засунул руки в карманы и зашагал обратно к «вольво».
…Мотор завелся с первого оборота. Не далее как вчера Олег собственноручно отрегулировал его. Выезжая на набережную, осмотрелся по сторонам. Так и есть. Закрывшись вечерним номером «Афтенпостен», давешний старик-пенсионер бросал взгляд из стороны в сторону. Олег увидел, как шевельнулись его губы. «Наверняка шепчет в миниатюрный микрофон», — догадался Смирнов.
Привычным маршрутом он подъехал к двухэтажному белому особняку, в котором помещалось бюро Агентства печати. Смирнов, не раздеваясь, подошел к телефону. Набрал код Москвы и номер дежурного.
— Подтверждаю, вылет завтра, — сказал он, услышав заспанное: «Петров у телефона». Из-за разницы во времени в Москве была уже глубокая ночь. — Передай в комнату два: «Все нормально», — помедлив, добавил он. — Пока.
Повесив трубку, Олег тщательно запер дверь бюро. Отвез ключи в посольство, отдал несшему вахту охраннику.
— Уезжаете, Олег Алексеевич? — почтительно спросил тот, принимая связку ключей.
— Да. Завтра, — односложно ответил Смирнов. Он думал о своем.
В просторном кабинете, расположенном на пятом этаже большого дома на площади Дзержинского, ярко горел свет. Генерал Гордиевский выкурил две сигареты и выпил чашку крепчайшего чая без сахара — приводил себя в форму.
Он подошел к телефону и позвонил своему заместителю, курировавшему Скандинавию. Полковник Войцеховский снял трубку на седьмой гудок. Мысленно извинившись перед ним — шел как-никак третий час ночи, — генерал спросил:
— Какое впечатление у тебя сложилось о Смирнове?
Полковник мгновенно сообразил, о ком спрашивает генерал. Но ответил не сразу — сначала собирался с мыслями:
— У него крайне неустойчивое психологическое состояние. Способен на непредсказуемые действия.
— Спасибо, — ответил Гордиевский и положил трубку.
Он привык, что из заместителя не надо вытягивать информацию клещами. Все, что Войцеховский считал нужным сказать, он говорил сразу и предельно лаконично.
Немного подумав, генерал приказал дежурному соединить его с советским представителем «Аэрофлота» в Осло Николаем Литовченко.
— Проследи за нашим общим другом, — проговорил генерал, — нельзя допустить, чтобы он наделал глупостей.
Он подержал некоторое время трубку у уха. Литовченко не задал никаких вопросов. «Понял», — подумал генерал.
— Олег, это я…
— Да. Коля? Какого черта! Посмотри на часы!
— Мне надо срочно переговорить с тобой.
— До завтра можешь подождать?
— Нет!
— Хорошо, я жду! — в сердцах бросил трубку Смирнов.
Чертыхаясь, он прошел в ванную, включил холодную воду и начал брызгать ее на лицо. Сонливое состояние прошло. Но голова все равно оставалась тяжелой.
Открыв дверь на звонок Литовченко, Смирнов хмуро кивнул.
— Проходи, — сказал он и показал рукой на гостиную.
Подумав, поставил на журнальный столик бутылку джина, два стакана. Однако Литовченко пить отказался и посмотрел на Олега в упор:
— Могу я говорить с тобой совершенно откровенно?
— Конечно, — улыбнулся Смирнов.
Однако на сердце стало тревожно. О чем хотел «откровенно» говорить с ним этот безжалостный и двуличный человек, представитель генерала Гордиевского в Осло?
— Не доверяешь мне, — осклабился Литовченко. — Что ж, иного я и не ожидал!
— Спасибо за комплимент, — холодно поклонился Смирнов.
— А, ладно! — ожесточенно выкрикнул Литовченко. — Я расскажу тебе все! Ты же не сволочь, а порядочный человек.
Отстраненно улыбаясь, Олег смотрел на собеседника. Он никак не мог понять, какую цель преследовал Литовченко своими бессвязными выкриками.
— Гордиевский поручил мне следить за тобой и принять все меры, чтобы ты не сбежал! — объявил Литовченко. Смирнов ни звуком не прокомментировал сказанное. — А я тебе скажу: ты принял правильное решение! Я не только не буду за тобой следить, но и… сам сбегу! Сегодня же. — Литовченко хотел сказать «ночью», но, посмотрев на часы, уточнил: — Сегодня же утром!
Олег, сжав губы, пристально посмотрел на Литовченко. Долгий опыт и интуиция говорили ему: это не провокация и не набор дешевых трюков по заданию Гордиевского.
— Делай, как знаешь, — тихо ответил он. — Я сбегать не собираюсь.
— Ты это серьезно? — побледнел Литовченко.
Страшные картины пронеслись у него в голове. Что, если генерал Гордиевский, верный своим иезуитским привычкам, запутал все настолько, что в действительности не он «опекал» Смирнова, а Смирнов — его? Николай принял решение порвать с КГБ и остаться на Западе глядя на Смирнова, которого считал исключительно умным и проницательным человеком. «Раз Смирнов решил остаться на Западе надо выбрать этот же вариант», — рассуждал он. Но что, если на самом деле все это было одной из хитроумных операций Гордиевского, с помощью которых он держал в узде своих подчиненных?! Литовченко почувствовал, что у него закружилась голова.
— Я бежать не собираюсь, — все так же спокойно повторил Смирнов. — Я просто честно выйду из игры. Подам в отставку и уеду на Запад. — Он налил полный стакан джина, протянул его Литовченко: — Выпей, Коля, так тебе легче будет переварить эту новость.
Литовченко с ужасом смотрел на стакан, на руки и лицо Олега.
Он встал и начал медленно пятиться к двери. Потом, метнув на Смирнова, по-прежнему державшего в руках полный до краев стакан, испуганный взгляд, бросился в дверь и выскочил на лестничную клетку.
— Чудак, — сказал, пожав плечами, Олег и услышал, как взревел мотор «опеля». В два глотка он выпил свой джин.
— Шеф так и не изменил своей привычке работать по субботам? — попробовал завязать разговор с водителем Олег.
Молодой шофер внимательно посмотрел на него в зеркальце.
— Я работаю здесь недавно, — ответил он после паузы, за время которой его черная «волга» промчалась как минимум три километра, — и не знаю всех привычек шефа.
Олег понял, что разговаривать с посланцем Гордиевского бесполезно. «Наверное, они уже получили депешу о побеге Литовченко, — решил он. — Поэтому и маячило в „Шереметьеве“ трое молодцов в одинаковых серых плащах. Да и у водителя оттопыривается под левой подмышкой пиджак».
Нахмурившись, он стал смотреть на проносившиеся за окном унылые осенние пейзажи. Ни время, ни громкие реформы, следовавшие одна за другой, ничего не могли поделать с Москвой. Она оставалась все такой же грязной, неухоженной. Однообразные дома-коробки, гигантские предприятия, производящие неизвестно что, но исправно отравляющие воздух дымом своих высоченных краснокирпичных труб, многочисленные палатки с нехитрым ассортиментом…
То ли их машине специально давали зеленый свет, то ли это было случайностью, но только черная «волга» доехала до площади Дзержинского почти без остановок.
Водитель лихо подкатил к дверям гаража. Они медленно распахнулись, и он завел «волгу» на специальный подъемник. Пол быстро опустился на шесть этажей вниз. Шофер вылез из машины и дал знак Олегу следовать за ним.
Они молча дошли до огромной дубовой двери кабинета Гордиевского. Водитель нажал кнопку переговорного устройства и сообщил генералу, что они прибыли.
— Пусть войдет, — изрек усиленный динамиком голос генерала.
— Проходите, — мотнул головой водитель.
Переступая порог кабинета, Олег обернулся и обменялся взглядом со своим сопровождающим. Смирнову показалось, что в глазах у водителя впервые за все время их пути мелькнуло нечто человеческое.
Гордиевский одиноко сидел за большим столом, заставленным аккуратными стопками бумаг и папок. Он демонстративно не поднялся навстречу Олегу и не протянул ему руки, как это бывало в прошлые его приезды в Москву. Даже не предложил сесть.
— Литовченко перебежал к норвежцам, — отрывисто произнес Гордиевский. — Сейчас дает показания. Как ты это объяснишь?
— А почему, собственно, я должен это объяснять? Я за него не в ответе. Литовченко сам принял решение, сам же его и осуществил.
Гордиевский прищурил свои карие глаза. Когда требовалось, они могли стать холодными и жестокими. Взяв со стола бумагу, он ловко перебросил ее Смирнову.
Олег взял в руки фотокопию исписанного неровным почерком небольшого листка. Было видно, что писавший дико торопился. И, судя по всему, чего-то страшно опасался. Строчки лезли друг на друга, некоторые буквы с трудом читались. Но все же Олег разобрал: «Убегаю на Запад. Решение непоколебимо. Раз из нашей системы добровольно уходят такие офицеры, как Олег Смирнов, я уверен в правильности своего выбора».
«Ну и манеры. Всю жизнь любил прятаться за чужой спиной и подстраховываться. Даже теперь не изменил своим привычкам!» — брезгливо подумал Олег о Николае Литовченко. Порывшись в кармане, извлек оттуда свое заявление и положил рядом с правой рукой генерала.
Гордиевский медленно развернул рапорт с просьбой об отставке майора КГБ Смирнова Олега Алексеевича.
Генерал пробежал глазами листок, с трудом сдержал свое удивление. За время его долголетней службы в КГБ такого еще не случалось. Чтобы сотрудник такой организации, да еще служивший за рубежом, решился на что-либо подобное! Однако он спокойно сказал:
— В чем причина?
— Чисто личная. Вы ведь прекрасно знаете, что случилось с моей женой. Ее тогда обвинили в связях с диссидентами, а меня заставили развестись. Я долго думал над этим. И хотя всегда честно служил своей родине, сейчас, когда многое прояснилось, понял, что допустил большую ошибку. Словом, мои убеждения не позволяют мне сейчас служить в органах. Хочу заняться научной работой, надеюсь принести больше пользы на новом поприще…
Выговорив все, что месяцами копилось у него на душе, а окончательно созрело несколько недель назад в Осло, Олег почувствовал облегчение.
— Ты сошел с ума, — покачал головой Гордиевский.
По-птичьи наклонив набок голову, он рассматривал Олега, словно натуралист необычную букашку.
— Ты сошел с ума! — убежденно повторил генерал. — Иди! Мы примем решение.
Когда сознание вернулось к нему, Олег смог наконец открыть глаза и попытаться разобраться, что с ним происходит. И не ощутил ничего, кроме безграничной боли. Болели руки, ноги, ломило все тело. Но особенно ныло правое бедро. В него врачи-психиатры периодически вкалывали препараты, ослаблявшие волю и интеллект.
Олег хорошо представлял себе силу воздействия аналогичных американских лекарств. Интенсивный месячный курс превращал человека в полуобезьяну с мутным взором. Действие препаратов было необратимо. Они полностью разрушали личность.
По потолку змеились трещины. Наиболее глубокая из них напоминала контурами Волгу — великую русскую реку. Олег вспомнил, как семилетним мальчиком плавал с отцом вниз по течению Волги на самодельном плоту. Он слабо улыбнулся. И встретился с холодным взглядом медсестры.
Она знаком приказала стоявшему рядом дюжему санитару приготовить Олега к инъекции. Тот сдернул с него штаны и трусы, прижал лицом к стене, а сестра стала одну за другой всаживать в распухшее бедро Смирнова шприц с разноцветными жидкостями…
«Давай, давай, давай!» — отчаянно твердил про себя Олег. Наконец он смог шевельнуть левой ногой. Затем стала подчиняться мысленным приказам и правая. После этого, закусив губу, чтобы не застонать и не выдать себя, Смирнов сполз с койки.
Прикосновение холодного линолеума несколько приободрило его. Держась за спинку кровати, Олег медленно поднялся на ноги. Сделал несколько неуверенных шагов по палате. Почувствовал, что понемногу «отходит» от парализующего воздействия очередной инъекции. И тихо-тихо направился к двери.
Минуты три он стоял около нее. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Потом резким рывком распахнул дверь.
Как и ожидал Олег, охранник, назначенный сторожить его, дремал. Он похрапывал, прижавшись спиной к стене с зажатым в правой руке номером московского журнала для мужчин «Андрей» — советского подобия «Плейбоя».
Правая рука, ребром ладони которой Олег что есть силы рубанул по шее охранника, одеревенела. Стараясь не закричать от боли, он выскочил на неширокую лестницу, заклиная свою руку снова обрести силу. Преодолев два лестничных пролета, Олег очутился на первом этаже.
У двери, ведущей на улицу, за небольшим письменным столиком сидел дежурный. Но он не успел и снять трубку старомодного черного телефона, как Олег обрушил на него удар, сваливший привратника с ног.
Пока все развивалось по плану. Однако Смирнов понимал, что самое трудное ему еще предстоит. Если не удастся вырваться из тщательно охраняемой психиатрической лечебницы, то ему вменят в вину попытку побега и нападение на двух охранников. А это уже не оставит никаких шансов на возвращение к нормальной человеческой жизни.
Оглядевшись, Олег подошел к двери. Приоткрыв ее, высунул голову во двор. Он скупо освещался несколькими лампочками — в стране, где периодически начинались кампании по экономии электроэнергии, даже больнице не позволяли никакой поблажки.
Прямо перед подъездом, в котором спрятался Олег, стоял микроавтобус скорой помощи «РАФ».
Смирнов год назад получил очередное звание майора. Он неплохо представлял порядок работы различных подразделений своего Комитета и был хорошо знаком с системой отправки диссидентов и непокорных в специальные психиатрические лечебницы. Знал он также, что и в перестроечное время практика КГБ не была приостановлена. Более того, одно из его заданий было связано с посещением ступинского заведения такого рода, и он хорошо изучил его. Знал, что персонал лечебниц размещался в специальных поселках, расположенных рядом, но за пределами их территорий.
Втянув в ноздри морозный воздух, Олег добежал по хрустящему насту до микроавтобуса. Дверь оказалась незапертой, но ключа в замке зажигания не было.
Тут-то и пригодились Олегу навыки обучения в «лесной школе» КГБ, расположенной близ небольшого поселка Загорянка в тридцати пяти километрах к северу от Москвы.
Соединив провода, Смирнов тут же тронул микроавтобус с места и погнал его к главным воротам лечебницы. Не успевший прогреться мотор работал только на первой скорости. Но вот колеса «рафика» стали жадно поглощать покрытую коростой свежего льда прямую, как стрела, асфальтированную полосу.
Взлетев на пригорок перед приземистым зданием контрольно-пропускного пункта, Олег едва не угодил в кювет. «Проклятая экономия, — с ненавистью подумал он. — Ездят сволочи на стертых покрышках…»
Затормозив перед выкрашенными зеленой краской невысокими металлическими воротами, Олег трижды требовательно нажал на клаксон.
Хлопнула дверца. Из домика вышел человек средних лет в телогрейке и ватных штанах, заправленных в теплые валенки. Достав из кармана сигареты, он долго шарил в поисках спичек. Затем направился к микроавтобусу.
Подойдя к кабине, постучал согнутым пальцем по стеклу. Олег неохотно опустил его.
— Земляк, спичек у тебя не найдется? — охрипшим от мороза голосом спросил охранник.
На приборном щитке валялся коробок. Смирнов взял его и кинул сторожу.
Подхватив коробок, охранник спокойно закурил и благодарственно махнул рукой:
— Спасибо, земляк! Выручил! Проезжай с Богом…
Ворота с легким скрипом растворились, и мотор застоявшегося «рафика» громко взревел в тишине морозной ноябрьской ночи.
У въезда в поселок Ступино, где заканчивалась закрытая зона, Олег заглушил мотор, вылез из «рафика» и быстрым шагом пошел вперед. У магазинчика он заметил старый мотоцикл, который кто-то безрассудно бросил здесь на ночь. Мотор, к удивлению Олега, завелся с пол-оборота, и Смирнов начал быстро углубляться в лес. Проехав два-три километра, он, стуча зубами, слез с машины и, подведя ее к краю кювета, опрокинул вниз, в голубой снег. «Ничего, весной растает, и владелец отыщет свой мотоцикл», — подумал Смирнов.
Подпрыгивая на одном месте, он пытался согреться. Безуспешно. Ледяной ветер, только что дувший ему в лицо, превратил Смирнова в подобие мраморной статуи. Найденный в салоне «рафика» толстый промасленный ватник, конечно же, спас его от верной гибели на морозе, но холод все равно пронизал все тело. Чтобы согреться, надо двигаться. И Олег энергично бросился бежать по снегу.
Ему предстояло пересечь большое поле. Двести метров — и он упрется в трехметровый деревянный забор с тремя рядами колючей проволоки наверху. «Не пускают ли они по ней электрический ток? Вроде бы раньше этого не было», — забеспокоился Олег, отважно штурмуя снежные завалы. До ограждения оставалось еще несколько минут ходьбы…
С трудом переводя дыхание, Олег остановился перед трехметровым забором. И без того гладкая поверхность, обледенев, превратила его в непреодолимое препятствие.
В порыве отчаяния Смирнов стукнул по забору кулаком. Удар гулко прозвучал в ночной тишине. До конца ночи оставалось не более двух часов.
Немного остыв, Олег начал искать выход. В двадцати метрах от себя он заметил сухую ель и, увязая в сугробах, заспешил к ней. Пришлось провозиться около двадцати минут, раскачивая ствол то взад, то вперед, пока, наконец, не удалось вырвать ель с корнем из мерзлой земли.
Проворно подтащив ее к забору, Олег приставил конец елки к заледеневшим доскам под углом к земле. Он чуть-чуть не доставал до верхней доски забора.
Смирнов тщательно утрамбовал снег вокруг комля ели и, глубоко вздохнув, попытался забраться по стволу. Каждый сантиметр давался его обессиленному телу с огромным трудом. Он поднялся всего на один метр, а рубаха под ватником была уже совершенно мокрой от пота. Когда до вершины забора оставалось каких-нибудь сорок сантиметров, тоненький ствол, и так согнувшийся до предела, завибрировал в морозном воздухе. Олег сделал еще один отчаянный рывок и сумел зацепиться пальцами правой руки за верхние доски забора. В ту же секунду ель треснула и переломилась.
Раскачавшись, Смирнов ухватился за забор и другой рукой. Попробовал подтянуться, одновременно помогая себе ногами. Но они лишь беспомощно скользили по обледеневшим доскам, а в руках не было достаточной силы, чтобы справиться с весом всего тела.
Ледяной ветер больно скреб мелкими острыми снежинками по лицу. Хотелось разжать пальцы и свалиться в мягкий пушистый снег. Свернуться калачиком и задремать… «Врешь!» — крикнул себе Олег.
— Ну, с Богом, — шепотом добавил он и спрыгнул вниз.
Но тут его уже ждали. Две огромные собаки, спущенные на ночь с цепи, бегали вдоль забора. Овчарки попытались перехватить его в воздухе, но, естественно, промахнулись. Майор сумел мгновенно подняться на ноги. Тогда собаки кинулись на него. Когда их оскаленные морды оказались на расстоянии всего полуметра, Олег быстро присел, и разогнавшиеся собаки не смогли вовремя скорректировать своих движений.
Выставив вперед растопыренные указательный и средний пальцы правой руки, Смирнов изловчился и ткнул ими одной из овчарок прямо в глаза.
Второй он сунул в пасть всю свою левую руку. Она, несколько удивившись такой удаче, принялась мощно двигать челюстями, стремясь поскорее перегрызть кость. Руку Олега заливала кровь — толстая ткань ватника оказалась плохим препятствием для зубов и стальных челюстей специально натренированной собаки. Рваный рукав весь залила горячая слюна. Превозмогая боль, Олег продвигал руку все глубже в пасть овчарки, пока не нащупал корень ее шершавого языка. Почувствовав опасность, собака еще теснее сомкнула стальные кольца своих акульих челюстей вокруг руки Смирнова, но было уже поздно. Схватив язык в кулак, он что было силы сжал его. Доступ кислорода в легкие овчарки был перекрыт. Она вновь сдавила челюсти, едва не разорвав набухшие нитки сухожилия, но это уже было началом агонии. Через двадцать секунд мертвая овчарка грузно опустилась на подтаявший во время борьбы снег.
Смирнов с трудом вытащил раскромсанную руку из пасти страшного зверя. Рукав ватника отяжелел от его крови и слюны овчарки.
Второй пес тихо скулил, извиваясь на талом снегу. От меткого удара Олега у него вытекли оба глаза. Но когда Смирнов, качаясь из стороны в сторону, направился в глубь леса, пес побежал вслед за ним с явным намерением укусить обидчика или погибнуть. Олег развернулся и что было силы ударил его по носу подошвой грубого больничного башмака. Собака взвизгнула, поджав хвост, отскочила в сторону и больше не пыталась преследовать Олега.
Обессиленный преодолением забора, потерей крови, борьбой с овчарками, майор медленно брел по заснеженному сосновому лесу. Он знал, что здесь, в Ступине, в лесу, примыкавшем к больнице, была дача Георгия, его давнего приятеля, сына высокопоставленного чиновника Александра Иовлева.
В тот день, когда он с группой офицеров инспектировал больницу, Георгий, участвовавший вместе с ними в этой операции, пригласил всех на свою дачу, где они хорошо посидели за богато уставленным различными закусками и напитками столом.
Смирнов знал, что старший Иовлев, Александр, был в конфликте с властями и ожидал в самое ближайшее время неминуемой отставки.
Опытный разведчик, Олег быстро нашел дорогу к даче Иовлевых и вскоре увидел знакомые контуры величественного сруба из цельных бревен. В студенческие годы Георгий Иовлев увлекался историей древних славян и порекомендовал отцу построить свой загородный дом в стиле древнерусского княжеского терема — с затейливыми резными украшениями на крыльце и на крыше, резными дубовыми ставнями, многочисленными деревянными петушками, изображениями солнца и луны.
Обойдя вокруг дома, Олег с замиранием сердца приблизился к знакомому окну. Он радостно вздохнул, заметив, что в комнате Георгия горит свет. Нащупал на снегу кусочек упавшей с дерева ветки и бросил его в стекло.
Через несколько секунд к окну подошел человек и, повозившись с запорами, открыл его.
Это был не Георгий Иовлев, а его отец собственной персоной.
— Кто такой? — резким тоном спросил Александр.
— Бывший майор КГБ Смирнов… — растерянно ответил Олег. — Я хотел поговорить с вашим сыном Георгием.
На лице Иовлева отразилась какая-то внутренняя борьба.
— Заходи, я сейчас открою, — сказал он. — Но в каком ты виде!
— Я все объясню, — отряхивая с ног снег, сказал Олег. — У меня очень трудный случай, — без особой, впрочем, надежды пояснил он, усаживаясь в любезно предоставленное хозяином кресло.
Волшебная сказка окончилась. Он наслаждался свободой всего-то несколько часов.
— Рассказывай! — потребовал Александр Иовлев.
Олег кратко изложил свою историю, почему он решил уйти из КГБ и как оказался в психиатрической лечебнице.
— А почему ты был уверен, что Георгий поможет тебе? — прищурился Иовлев.
— Уверенности не было, — вздохнул Олег. — Но Георгий — моя единственная надежда. Пять лет назад я, тогда еще лейтенант, обедал в отеле «Метрополь» с одним нашим агентом, бизнесменом из Гетеборга. За соседним столиком сидел Георгий с какой-то красивой дамой. Неожиданно в зал ресторана ворвался муж этой дамы — видный канадский коммерсант. Он выхватил пистолет. Если бы я не выбил оружие у него из рук… Словом, после этого случая Георгий три раза приглашал меня сюда. Мы выяснили, что работаем в одной системе. Потом часто вместе ужинали…
— Так вот откуда его дурные привычки! — мрачно усмехнулся Иовлев. — Я специально приехал сюда, чтобы надавать Георгию оплеух. Нечего развлекаться здесь с девочками!
Нажав кнопку вызова прислуги, Александр приказал принести выпивку и закуску. Положив на плечо Олегу тяжелую руку, он предложил ему пересесть на мягкий диван. На столике, который разделял их, словно по мановению волшебной палочки появились маринованные грибы, соленые огурчики, блины, икра, холодная рыба, варенье и горячие пирожки. Посередине официантка торжественно поставила два графина водки.
— Прозрачная, как слеза, — похвалился Иовлев. — Пьешь, как воду. И голова совсем не болит, сколько бы ни пил!
После первой же рюмки Олег почувствовал, как хмелеет. Сказались недели пребывания в лечебнице.
И тут Иовлев спросил:
— Ну, так чем ты не угодил своему начальству?
— Да ничем. Честно исполнял свой долг. Пока не понял, что действия моих руководителей совсем не отвечают интересам народа. Они думают только о том, как сохранить свое кресло.
Лицо Олега раскраснелось, между лопаток струился пот. Он видел, как углубляется суровая складка на лбу Иовлева с каждым его словом, но уже не мог остановиться.
Иовлев разжал побледневшие губы:
— Как же ты мог с такими мыслями работать в КГБ?
— Мои мозги, как и мозги моих сограждан, были отравлены пропагандой. Я полагал, что СССР — наследник великих традиций Российской империи. Но теперь, когда я узнал о многочисленных безвинно пострадавших людях, мои иллюзии окончательно рассеялись.
А началось все с ареста жены, которую обвинили в связях с диссидентами. Меня вынудили развестись. Потом, за границей, я пересмотрел свои взгляды и решил уйти из органов, заняться наукой. Наивно думал, что сегодня, после горбачевской перестройки, меня спокойно отпустят. Но не тут-то было. Как и многих, несогласных с режимом, меня отправили в психушку. И вот я здесь перед вами…
Иовлев хрустнул огурцом, затем отправил в рот густо намазанный красной икрой румяный блин и спросил:
— Так чего же ты хочешь?
— Отправиться на Запад. После всей этой истории мне здесь не жить, во всяком случае какое-то время.
Александр прожевал очередной блин с икрой и снова налил полные рюмки — себе и Смирнову:
— Ты понравился мне своей прямотой. Я бы с удовольствием взял тебя в свою команду. Но ты — слишком честный и порядочный человек, чтобы согласиться на это. Я помогу тебе выехать на Запад, хотя мне это может и дорого стоить. Да уж теперь все равно. Твое здоровье, Олег!
Олег подошел к недавно вернувшейся из заключения бывшей жене и попытался погладить ее по щеке. Однако Ольга в ужасе отпрянула от него.
— Я вызываю у тебя отвращение? — с горечью спросил Смирнов. — Неужели я так сильно изменился со времени нашей свадьбы?
— Ты изменился за то время, что я сидела в Бутырках, а ты жил без меня один в Осло! — с непередаваемым сарказмом произнесла Ольга. — Ну, не отводи взгляд. Скажи лучше, как ее зовут!
— Кого?
— Ту, в которую ты влюбился, как школьник — уж не знаю, какими трюками она тебя приворожила, — и чтобы иметь возможность жить с ней на законном основании, отказался от меня!
— Эту версию сообщил тебе генерал Гордиевский?
Сначала Ольга не хотела отвечать на этот вопрос. Но под требовательным взглядом бывшего мужа в конце концов выдавила из себя неохотное «да».
— Так я и думал, — с горечью кивнул головой Олег. — Этот мерзавец и здесь успел нагадить…
— Если это не женщина, то что же заставило тебя принять такое решение? Карьера? — нервно улыбаясь, спросила Ольга.
— Может быть, ты и права. Но с тех пор многое изменилось. — Олег опустил руку в карман пальто, которое так и не снял, нащупал билет Москва-Прага и прямо спросил Ольгу: — Ты хочешь… прозреть — вместе со мной? И начать новую жизнь?
У Ольги задергались губы. Она силилась что-то сказать, но в конце концов прокричала:
— Уходи, уходи, уходи.. Не смущай меня!
Вздохнув, Олег подхватил легкий чемоданчик, стоявший на полу, схватился за ручку двери. Потом неожиданно бросил чемоданчик на пол, шагнул к Ольге, сжал ее в объятиях и несколько раз крепко поцеловал, несмотря на отчаянное сопротивление женщины. Разжав руки, он позволил Ольге вырваться из своих объятий, подхватил чемоданчик и вышел из квартиры, громко хлопнув на прощанье дверью.
«Как хорошо, что нас ничего не связывает, кроме воспоминаний о медовом месяце и о первых счастливых годах совместной жизни! — подумал он, садясь в поджидавшее его у подъезда такси. — Как здорово, что Ольга в свое время не захотела заводить детей до тех пор, пока не защитит свою глупую диссертацию о каких-то полимерах!»
— Бьюсь об заклад — ты собирался недурно провести уик-энд! У тебя это на лице написано! — покосился на Мордехая Бен-Цви сидевший справа от него Ицхак Перес.
— В сообразительности тебе не откажешь! — хохотнул Мордехай. Он резко повернул руль, объезжая камень, скатившийся с горы на дорогу. — Завтра я веду свою девочку в ресторан, потом — на пляж Хайфы. Ну, а вечер… вечер я рассчитываю провести у нее на квартире!
— Будь осторожен! — Ицхак машинально поглаживал короткий ствол пистолета-пулемета „узи“. — Ты же знаешь — нам запрещено заводить сомнительные знакомства.
— Не беспокойся за Сарру. С ней все в порядке, — нахмурился Мордехай. — Думаешь, дали бы ей работу в секретной лаборатории Хайфского Технологического института, будь у нее плохая анкета?!
— Ну, тогда другое дело…
Придерживая автомат правой рукой, Ицхак нащупал пальцами левой початую пачку, вытянул сигарету, прикурил от зажигалки и блаженно затянулся. Мордехай включил вентиляцию. Их трейлер пылил со скоростью девяносто километров в час. Колонну возглавляли черный бронированный «мерседес» со сменными номерами и окрашенный в камуфляжные цвета бронетранспортер охраны. Ицхак скосил глаза на зеркальце заднего вида. От них не отставали два таких же бронетранспортера. Обычные на вид, они обладали на самом деле колоссальной огневой мощью. Под легкой броней пряталось два десятка суперсовременных ракет типа «Иерихон». Три такие ракеты способны потопить крейсер. Заметив, что сидящий за рулем тяжело груженного трейлера Мордехай нахмурился и весь как-то подобрался, Ицхак вопросительно посмотрел на него.
— Сейчас полотно дороги пойдет с уклоном в сторону моря, — объяснил водитель. Его руки на рулевом колесе заметно напряглись. — Весной тут бушуют ручьи, и дорожные строители хотели, чтобы вода беспрепятственно стекала в море. Придется сбавить скорость, не то мы с тобой запросто окажемся в гостях у рыб!
Ицхак кивнул и включил переговорное устройство. Вызвав на связь командира колонны майора Бенкова, предложил снизить скорость до семидесяти километров. Из-за поворота навстречу вырвалась ярко-красная «тойота». Мордехай успел рассмотреть сидевшую за рулем молодую блондинку.
— Вот это девочка! — прищелкнул он языком.
Ицхак покачал головой. Какие могут быть девочки, когда у них за спиной двенадцать ядерных боеголовок к ракетам средней дальности «Хамрун»? Но Мордехай, забыв о промелькнувшей, как молния, блондинке, уже сосредоточенно глядел на дорогу. Ее полотно и в самом деле шло под уклон. «Надо бы поставить этот вопрос перед командованием, — с тревогой подумал Ицхак, нервно поглаживая ствол „узи“. — Не дай Бог, если хотя бы один из трейлеров с боеголовками сползет под откос».
Справа мелькнул большой рекламный щит с настоятельным призывом купить апельсины, которые выращивались неподалеку на ферме киббуца «Нах Марадеш».
— До Акки — шесть километров, — пробормотал Ицхак.
Мордехай кивнул. Его приняли в группу по перевозке ядерных грузов всего два месяца назад, однако он успел уже трижды проехать по маршруту Хайфа — гора Мейрон. Еще шестьдесят метров — и полотно дороги перестанет наконец идти под уклон. Можно будет расслабиться и увеличить скорость. А завтра он великолепно проведет время с рыженькой Саррой…
Неожиданно белесое от пыли, нанесенной ветром из пустыни Негев, полотно дороги стало черным и блестящим, как лежащие внизу морские камни. Мордехай всем телом ощутил, как тяжелый трейлер, мелко дрожа, заскользил к краю дороги. Он принялся отчаянно крутить рулем, стремясь удержать машину на дороге. Но трейлер вел себя, как беспомощный малыш на скользком льду. Его несло неудержимо. Передний бампер легко снес алюминиевое ограждение. Колеса зависли над обрывом.
Двое в кабине, не сговариваясь, рванули ручки дверей. Но если Ицхак успел выскочить и, больно ударившись спиной об острые камни, задержался на склоне, то Мордехаю не повезло. Он открыл дверцу и даже успел высунуть левую ногу, но в этот момент трейлер начал свое стремительное падение.
Ицхак с ужасом увидел, как левую ногу Мордехая размозжило о валуны, как трейлер, гулко отзываясь на удары и медленно переворачиваясь, прыгал по камням. Шедший вслед за трейлером бронетранспортер чудом удержался на кромке дороги, но лишь только солдаты выскочили из него, как он закачался и тоже рухнул вниз. Стиснув зубы, чтобы не стонать, Ицхак медленно полз вверх. Каждое движение причиняло боль и давалось с трудом.
Стоявший у кромки дороги майор Бенков что-то взволнованно говорил в микрофон. Вероятно, сообщал о случившемся в штаб Командования ядерными силами Израиля.
— Кто-то разлил на дороге масло, — услышал Ицхак слова майора. — Водителю не удалось удержать трейлер. Машина свалилась под откос на прибрежные камни.
В эту секунду майор заметил, как искореженный остов трейлера стал исчезать в густом белом тумане. Майор всмотрелся внимательнее и даже протер глаза. Нет, ему не пригрезилось. В солнечный и ясный день при жаре в 28 градусов по Цельсию внизу у полосы прибоя клубился какой-то непонятный холодный туман. Еще несколько мгновений — и искореженный трейлер накрыло плотной пеленой.
Майор Бенков почувствовал, что все его тело покрывается липким потом. Он уже мысленно распрощался с мечтой получить на следующий год очередное звание. Судя по всему, теперь ему грозил военно-полевой суд и несколько лет каторжных работ. Связавшись с базой ВМС Израиля в Хайфе, майор потребовал немедленно прислать три сторожевых катера, вооруженных ракетами и скорострельными пушками. Приказав двум десяткам солдат построиться, он прошел вдоль короткой шеренги, пристально вглядываясь в лица. Наконец взмахнул рукой:
— Давид! Абрам! Иосиф! Мордехай! Семен! Ганс! За мной! — Прыгая по камням, которые то и дело вырывались из-под ног и скатывались со склона к пенящейся от волн линии прибоя, Бенков тревожно всматривался в клубившийся под ногами туман. Ему вдруг показалось, что трейлер исчез.
— Быстрее! — прохрипел майор. Болела ушибленная нога, саднило ободранную в кровь левую руку. Спуск длился несколько секунд, но они показались ему вечностью.
Бенков и шестеро солдат остановились в нескольких шагах. Майора охватил страх. Он словно попал в преддверие ада. Пересилив себя, Бенков нагнулся, поднял небольшой камешек и бросил его в том направлении, где должен был находиться трейлер.
Он услышал, как камешек ударился о что-то металлическое. Это приободрило майора. Значит, трейлер по-прежнему лежит на берегу.
Повернувшись к безмолвно застывшим солдатам, майор приглушенно проговорил:
— Оцепить трейлер. Никого не подпускать до прихода катеров из Хайфы и подкрепления, которое должно прибыть на вертолетах из Акки. Вперед!
Вымуштрованные солдаты нырнули в туман. Майор знаком приказал сержанту Давиду Гольдштюккеру следовать за ним. В недавних боях с палестинскими террористами, которые пытались взорвать военные казармы в Иерихоне, сержант отличился. Его служебная характеристика пестрела блестящими отзывами.
Спотыкаясь о камни и нещадно ругаясь, Венков и Гольдштюккер добрались наконец до трейлера. Сквозь туман показалась кабина. Дверцы оторвались во время падения. Майор нащупал искореженную ступеньку, встал на нее и протянул руку к водительскому месту. Поняв, что перед ним окровавленное тело Мордехая Бен-Цви, сморщился и покачал головой.
Бенкову пришлось поднести часы к глазам, чтобы разглядеть показания циферблата. С момента катастрофы прошло всего четыре минуты. Помощь он вызвал две минуты назад. Сейчас главное — продержаться до ее прихода.
«Что бы там ни было, — подумал майор, — в этом проклятом тумане можно дышать. Раз мы еще живы, это не ядовитый газ». Пальцы машинально проверили предохранитель «узи». Все правильно: поставлен на указатель автоматической стрельбы. Если поблизости появятся подозрительные люди, группа встретит их плотным огнем.
«Вообще-то давно уже пора кому-нибудь возникнуть», — размышлял майор, напряженно всматриваясь в серую пелену и прислушиваясь. Однако пока все было спокойно. Море мирно плескалось о стенку искореженного трейлера. Чайки кружились над берегом.
Внезапно майору показалось, будто кто-то вырывает автомат у него из рук. Он злобно дернул стволом, прижал указательный палец к спусковому крючку.
— Командир! — послышался голос Давида Гольдштюккера. — Происходит что-то странное! Гранаты просто взбесились!..
Туман понемногу рассеивался, и Бенков увидел, что прикрепленные к его широкому зеленому поясу гранаты приняли горизонтальное положение. Автомат тоже почему-то стало трудно удерживать в руках.
«Электромагнит! — догадался майор. — Притом огромной мощности!»
Что-то массивное с металлическим гулом ударилось в борт трейлера. Бенков слегка разжал пальцы, и оружие, вырвавшись из рук, буквально прилипло к борту машины.
К майору подскочил сержант. Его обычно спокойное лицо выражало крайнюю степень смятения. Показывая на трейлер, он что-то пытался сказать, но слова застревали на его потрескавшихся губах. В этот момент трейлер дернулся и начал медленно сползать к воде.
Майор Бенков сорвал с пояса гранату, выдернул чеку и, размахнувшись, бросил в море.
Трейлер все быстрее полз по откосу. Обежав измятый корпус с другой стороны, майор увидел, что к задней стенке трейлера намертво прижата большая круглая плита. Прикрепленная к ней цепь терялась в пене прибоя.
— Перерубить цепь! — крикнул майор.
Солдаты застрочили из автоматов, а потом стали бросать гранаты, стараясь попасть в цепь. В отличие от командира они сумели удержать оружие в руках.
Но разорвать цепь так и не удалось. Она была сделана из какого-то необыкновенно прочного металла. Пули и осколки отскакивали от звеньев, не оказывая им ни малейшего вреда. Несколько осколков попало в Давида Гольдштюккера и Иосифа Хейфица. Кровь из их ран смешалась с соленой пеной прибоя.
Теперь над водой оставалась лишь верхняя часть кабины трейлера.
— Эй, вы там, наверху! Трейлер тащит в море какая-то подводная лодка. Немедленно расстрелять ее ракетами!
Несколько мгновений спустя Бенков услышал растерянный голос лейтенанта Вануну. Командир второго бронетранспортера докладывал:
— На экранах наших радаров не одна, а… двадцать подводных лодок!
— Огонь по всем двадцати, остолопы! — взревел майор.
С каждой секундой ему становилось ясно, что военно-полевого суда не избежать. Но даже если и удастся отвертеться, как он будет смотреть в глаза сослуживцам, родственникам, простым израильтянам, сознавая, что на его глазах террористы утащили находившиеся под его охраной двенадцать ядерных боеголовок?!
Сверкнув в небе серебристыми иглами, стремительные «иерихоны» ровными стежками прошили набегавшие волны. Через несколько мгновений участки моря перед майором и его солдатами превратились в ад. Кипящая вода вздымалась высоко вверх причудливыми фонтанами. Из глубины на поверхность вылетали струи ила, песка, покрытые зелеными водорослями камни. Давид, которого перевязывали товарищи, заметил растерзанный труп дельфина.
Бенков пристально вглядывался в морскую даль. Когда же, черт побери, прибудут катера из Хайфы?!
— Катера! — крикнул наконец Ганс, обладавший острым зрением.
Майор тут же связался по радио с командиром группы катеров и ввел его в курс дела.
Ответ ошеломил Бенкова.
— Если радиолокатор не врет, под нами — сорок подводных лодок!
Майор поднес ко лбу дрожащую руку. Его мозг отказывался что-либо понимать.
На катерах решили, несмотря ни на что, уничтожить все подводные лодки. Сторожевики принялись планомерно расстреливать акваторию по квадратам, надеясь задеть субмарину, утащившую под воду контейнер с боеголовками.
Бенков хмуро наблюдал за происходящим в бинокль.
— Экологический урон, который нанесли морю наши действия, куда страшнее, чем если бы здесь разбился танкер с нефтью, — пробурчал за его спиной Давид Гольдштюккер.
Товарищи успели перевязать его. На бинтах выступили алые пятна, но кровотечение удалось остановить. А взрывы продолжали выбрасывать из воды в воздух растерзанные трупы дельфинов, рыб, камни, куски подводных скал, песок и ил.
Неожиданно рядом с одним из катеров поднялся высоченный столб воды и ила. Катер разломило пополам, словно ореховую скорлупку, и его обломки мгновенно затонули. Майор расширившимися от ужаса глазами увидел, как взлетели на воздух и два других катера.
На море установилась тишина. Невысокие волны бесшумно набегали на берег. В этом покое казались неестественно громкими крики взбудораженных чаек.
Бенков медленно расстегнул кобуру, достал пистолет. Усмехаясь, подкинул его на ладони и выстрелил себе в висок.
— Не успели мы заказать раков, как их уже несут, — благодушно улыбнулся Олег Смирнов, увидев приближающегося официанта.
Однако тот подошел не с блюдом вареных раков. В руке у него была записка. Он протянул ее Смирнову. Олег недоуменно вгляделся в цифры записанного на листочке бумаги телефонного номера. Они ни о чем не говорили ему. Единица — код Америки, двести два — Вашингтона, округ Колумбия. Ну и что?
Внезапно Олега осенило. Он прочитал цифровой ряд справа налево. Вышло то, что нужно. Это был номер Брюса Локкарта. Кадровый сотрудник ЦРУ, тот человек, с которым его связал помощник президента США Джим Коэн. Олег начал с ним контактировать сразу после прибытия из Праги в Нью-Йорк.
— Извини, я ровно на минуту, — сказал он Марте и поднялся из-за столика.
Проводив его недовольным взглядом, Марта принялась рассеянно ковырять вилкой в жареных шампиньонах.
Подойдя к телефонному аппарату, Олег сунул в прорезь кредитную карточку и набрал номер. В Вашингтоне сейчас была половина десятого утра. Брюс мгновенно снял трубку.
— Ты в Цюрихе? — спросил он.
— Да, как Ленин. Только не вынашиваю планы русской революции, — пошутил Смирнов.
— Отдохнул после последнего задания?
— Не тяни душу! — рассердился Олег. — Я что, снова вам понадобился?
— Да, ты нам нужен, — признался Локкарт. — Когда сможешь прибыть в Вашингтон?
Олег посмотрел на часы, вспомнил о Марте. Шевеля губами, прикинул, сколько понадобится времени для завершения своих дел в Цюрихе.
— Выеду в аэропорт через три часа, — произнес он наконец.
— Прекрасно! — воскликнул Брюс. — Наши ребята встретят тебя. Пока!
Вернувшись к столику, Олег обнаружил, что официант уже принес раков. Рядом с блюдом, наполненном дымящимися панцирями, стояла откупоренная бутылка «Доль Санг де Ленфер».
Олег разлил вино в бокалы. Выпив, Марта прищелкнула языком:
— Прекрасное вино!
— Я всегда считал, что швейцарские вина не хуже любых других, — заметил, улыбнувшись, Олег.
«Интересно, зачем я понадобился Брюсу? — размышлял он. — Видно, дело срочное и серьезное, раз он рискнул оставить свой телефон официанту, зашифровав его самым примитивным образом».
Отодвинув пустые тарелки, Олег и Марта смотрели друг на друга влюбленными глазами. Накрыв рукой тонкое запястье молодой женщины, на котором блестел элегантный ажурный браслет, Олег предложил:
— Закажем шампанское в номер?
Марта согласно кивнула. Олег оставил на столе несколько кредиток, и они прошли к лифтам отеля «Шератон».
В просторном номере на четырнадцатом этаже Марта выразила желание принять душ.
— А я подожду, пока принесут шампанское, — улыбнулся Олег.
Он снял пиджак, повесил его на спинку стула из красного дерева. Собираясь в ресторан, Смирнов решил не одевать галстук и теперь остался в полосатой рубашке с короткими рукавами.
Подойдя к огромному зеркалу, Олег несколько секунд рассматривал свое отражение. В свои тридцать четыре года он выглядел хоть куда. С мускулистых рук еще не сошел загар, приобретенный во время отдыха на Тринидаде и Тобаго. Мощная шея выступала из воротника.
В этот момент в ванной перестала шуметь вода. Через несколько минут Марта вышла к нему, накинув на плечи красивый пушистый халат зеленого цвета.
Олег, поджав губы, посмотрел на дверь. Почему так долго не несут шампанского? Он подошел к телефону и только начал набирать номер дежурного «Шератона», как в дверь предупредительно постучали. Ручка повернулась вниз, и вслед за никелированной тележкой, на которой красовалось ведерко с обложенной льдом бутылкой, вошел официант.
Как и следовало ожидать, он был темнокожим. Швейцарцев ни за какие деньги не заманишь на непрестижную работу дворников, уборщиков, официантов, горничных. Чтобы гостиничный бизнес процветал, приходилось нанимать на эти должности филиппинцев, камбоджийцев, индонезийцев. Официант был филиппинцем.
Он проворно расставил бокалы, откупорил бутылку и разлил шампанское.
Блаженно щурясь, Марта поднесла бокал к губам.
— Восхитительно! — почмокала она губами. — Ледяное, отдает земляникой!
Олег кинул филиппинцу пятифранковую монету. Ловко подхватив ее, он удалился, плотно закрыв за собой дверь.
Марта поставила пустой бокал на столик. Она потянулась к Олегу, обвила его шею руками и поцеловала.
Обняв прильнувшую к нему женщину, Олег с горечью подумал, что скоро ему надо быть в аэропорту Клотен.
«Ладно, с заданием Брюса постараюсь управиться за неделю, — утешил он себя, — и мы с Мартой снова будем вместе».
Молодая женщина нерешительно потянула Олега к двери в спальню. Он не заставил себя уговаривать, и через несколько секунд они уже лежали на тонких льняных простынях. На углах золотыми нитками были вышиты два слова: «Шератон. Цюрих».
Олег ласкал полные груди Марты, но ему мешало полностью отдаться нахлынувшему чувству неожиданно возникшее ощущение тревога.
Марта это сразу заметила.
— Что с тобой, милый? — спросила она, приподнявшись на локте.
Олег неопределенно покрутил в воздухе пальцами. Легко поднялся с кровати, хотел было сунуть ноги в шлепанцы, но передумал. На цыпочках прокрался в гостиную. Внимательно осмотрел принесенную официантом бутылку шампанского. Принюхался к плескавшемуся на ее дне содержимому. Обычный «Дом Периньон»…
Смирнов задумчиво потер подбородок. Он верил своим предчувствиям, внутренний голос обычно не обманывал его. Сейчас он говорил ему: «Берегись!» Но чего беречься? От какой опасности?
Олег наклонился над мельхиоровым ведерком, в котором стояла бутылка. В воде плавали кусочки льда. Олег приподнял ведерко над подносом. «Чересчур тяжелое», — подумал он.
Осторожно поставив ведерко обратно на поднос, Смирнов медленно окунул руку в ледяную воду. Пальцы ломило от холода, когда он обнаружил на дне небольшой плоский предмет. «Взрывное устройство», — молнией пронеслось в мозгу.
Олег побледнел, но не потерял присутствия духа. Подкравшись к двери номера, рывком распахнул ее.
За дверью в коридоре топтался филиппинец. Увидев Смирнова, застыл как вкопанный. Лицо официанта стало белее перчаток на его руках. Олег рванулся к нему, схватил за шиворот и втащил в номер.
Филиппинец бурно запротестовал:
— Мистер, по какому праву?
Олег сунул ему в руки ведерко, в котором несколько минут назад охлаждалась бутылка шампанского, и спокойно спросил:
— Кто подослал тебя?!
Лицо филиппинца покрылось бисеринками пота. Он задыхался от страха. Облизывая сохнущие губы, с видом затравленного зайца смотрел на Олега и молчал.
Наконец желание спасти свою жизнь возобладало.
— Мигель Нуньес, — еле слышно пробормотал официант.
Олег кивнул головой. Этого и следовало ожидать. Он начал свое сотрудничество с американцами из Управления по борьбе с наркотиками с того, что помог поймать одного из «кокаиновых баронов» Колумбии — Хесуса Нуньеса. Владевший едва ли не половиной всех плантаций коки в стране, Нуньес был передан американскому правосудию и получил 150 лет тюремного заключения. Однако цветок зла не вырвали с корнем. На свободе остался Мигель Нуньес, поклявшийся отомстить за брата. Кажется, он попытался сдержать клятву.
— Мистер! — вдруг завопил филиппинец. — Эта штука сейчас взорвется!
Лицо Олега окаменело. Шагнув к окну, он резко откинул в сторону занавеску и распахнул балконную дверь.
— Ведро в реку. Живо! — рявкнул он на официанта.
Филиппинец с ведерком в руках пулей выскочил на огромный балкон, выходящий на реку Лиммат, которая делила Цюрих пополам. Добежав до середины балкона, он замахнулся, стремясь как можно быстрее освободиться от смертоносного груза.
Олег бросился лицом на толстый ковер, устилавший пол номера, и закрыл ладонями уши.
Через мгновение грохнул взрыв.
Олег медленно поднялся на ноги.
В дверях гостиной стояла испуганная Марта, натягивая на обнаженные плечи простыню. В руке она зажала сафьяновую коробочку с изумрудным кольцом, которое Олег подарил ей накануне.
— Что произошло? — тихо спросила молодая женщина.
Виновато улыбнувшись, Олег показал на балкон.
Марта подошла к лежащему филиппинцу и в страхе закрыла лицо. Взрывом ему оторвало голову и кисти обеих рук, которыми он держал ведерко. Из мраморной балюстрады балкона был вырван большой кусок.
— Отойди, — сказал Олег. — Внизу уже наверняка собираются зеваки.
Марту била мелкая дрожь. Она пошатнулась и упала на руки Смирнову. Крепко обняв потрясенную женщину, он провел ее обратно в спальню.
В бокалах еще оставалось немного шампанского.
— Слегка выдохлось. Но пить можно, — объявил Смирнов.
Зубы Марты стучали о край бокала.
Зазвонил телефон.
Олег приподнял трубку и тут же положил ее на рычажок. Телефон молчал.
— У меня мало времени, — промолвил он и снял халат.
Президент Соединенных Штатов Америки Джон Пенн выбрал на селекторе кнопку с белой табличкой: «Помощник по вопросам национальной безопасности Джим Коэн» и тотчас услышал его голос:
— Коэн слушает.
— Все идет по плану?
— Да, господин президент. Человек, который нам нужен, находится на пути в Вашингтон.
Откинувшись в старинном кресле, президент вытащил из серебряного портсигара сигарету, вставил ее в яшмовый мундштук. Нервно раздувая ноздри, вдохнул ароматный запах хорошего табака.
В международном аэропорту Даллеса Олег быстро проследовал через «зеленый коридор» к выходу из здания аэровокзала. Смирнов приехал в США налегке. Единственным «багажом» была «Нойе Цюрихен Цайтунг», по которой, как он надеялся, его узнают люди Брюса Локкарта.
И действительно, едва Олег пересек выложенную мрамором линию, которая отделяла сферу влияния пограничников и таможенников от общей части просторного вестибюля аэровокзала, к нему подошел коренастый мужчина лет тридцати в ярко-синем костюме.
— Мистер Смирнов? — спросил он, приветливо улыбаясь.
Неприятный эпизод с взрывным устройством, произошедший в цюрихском отеле «Шератон», основательно подпортил настроение Олегу, и он с подозрением оглядел незнакомца.
Почувствовав, что ему не доверяют, сотрудник ЦРУ ловко всунул в руку Олегу свое запечатанное в пластик удостоверение.
Делая вид, что внимательно рассматривает помещение аэровокзала, Олег небрежно взглянул на удостоверение. На первый взгляд не фальшивое. Все правильно. Брюс прислал своего человека встречать его.
Несколько расслабившись, он позволил сотруднику ЦРУ отвести себя к машине. Их ждал типично американский лимузин. Это был длинный «шевроле», просторный изнутри, с мощным мотором и большими габаритными фарами.
Олег устроился на заднем сиденье. Севший за руль сотрудник ЦРУ включил зажигание, быстро выехал со стоянки и влился в бесконечный поток машин на шоссе. Олег ослабил узел пестрого галстука, нажал на кнопку, заставив стекло опуститься. Свежий упругий ветер заполнил салон запахом скошенной травы и цветущей горчицы.
Вопреки ожиданиям Олега, сотрудник повез его не в Лэнгли, а свернул на шоссе, ведущее в Вашингтон. Заметив, что пассажир насторожился, он объяснил:
— Вас решено принять не на старой фирме, а в Доме.
Олег усмехнулся, хрустнул пальцами. Видно, дело нешуточное, если встречают его в резиденции президента США, а не в штаб-квартире ЦРУ.
Через несколько минут «шевроле» уже подъезжал к стоянке автомашин сотрудников и гостей Белого дома. Олег вышел из лимузина и сделал несколько шагов, разминая затекшие ноги.
— Извините, нас ждут, — вежливо поторопил его сотрудник ЦРУ.
Пожав плечами, Олег двинулся за ним. Небольшая дверца была почти полностью скрыта за раскидистыми дубами. Около нее навытяжку стоял морской пехотинец с карабином в руках. Ствол карабина был начищен до блеска, словно его хозяину предстояло маршировать на параде. Фуражка на голове сидела так, будто это был образцовый экспонат для обучения новобранцев умению носить военную форму. Но Олег понимал, что этот малый на посту не истукан, поставленный ради красоты и ритуала. Из-под козырька своей фуражки пехотинец внимательно наблюдал за всеми входящими в Белый дом. Он первым подаст сигнал тревоги, если посетитель покажется ему подозрительным.
В вестибюле их встретил подтянутый широкоплечий охранник в сером костюме. Он провел Олега в просторную комнату с потолком, расписанным амурами и античными богинями. Предложив ему сесть в глубокое кресло-бержер красного дерева рядом с напольными часами восемнадцатого века, охранник вышел. Олег встал и подошел к часам. На циферблате четко выделялась надпись: «Джон Уэйди. Лондон».
Задумчиво покачав головой, Олег снова опустился в мягкое кресло. Джон Уэйди был известным в Англии часовых дел мастером. Часы его работы стоят сейчас миллионы долларов. Судя по роскошному интерьеру комнаты, в которой Олега оставили, его собеседником может оказаться кто-нибудь из руководства ЦРУ, не ниже заместителя директора…
Дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошел адмирал Ричард Скаукрофт, директор Центрального разведывательного управления США.
Олег поднялся. Адмирал улыбнулся и протянул ему руку. «Демократическая нация эти американцы», — подумал Олег, пожимая сухую адмиральскую ладонь. Шефу британской Интеллидженс Сервис и в голову не придет вот так запросто подать руку частному детективу, сколько бы услуг он ни оказал разведке Ее Величества.
Сидя напротив адмирала, Олег украдкой изучал его лицо. До сих пор он видел Скаукрофта редко. Чаще на журнальных снимках или — по телевизору. Впрочем, Скаукрофт не терпел рекламы и избегал журналистов.
В жизни Скаукрофт выглядел так же, как и на цветных фотографиях и в видеоклипах. Высокого роста. Худощавый. Подвижный. Пожалуй, даже слишком. Высокий лоб, светлые волосы, тщательно зачесанные на пробор. Глаза серо-стального цвета. Тонкие губы. Длинный хрящеватый нос, кончик которого адмирал потирал иногда указательным пальцем.
— К нам обратился премьер-министр Израиля Ицхак Рабин, — нарушил молчание директор ЦРУ. — По дороге из склада в Хайфе на ядерный полигон исчезли двенадцать боеголовок к ракетам среднего радиуса действия. Грузовик, на котором везли контейнер, свалился с шоссе, проложенного вдоль берега моря. Перед этим кто-то облил дорогу маслом. Неизвестная подводная лодка с помощью электромагнита на цепи утащила контейнер в море. Израильские катера пытались расстрелять лодку, но террористы применили метод распыления в воде металлических частиц; в результате на экранах радиолокаторов возникли изображения около сотни подводных лодок. Пока израильтяне искали реальную лодку, она ушла.
— Господин директор! Но почему Израиль обратился к вам?
— Израильтяне отрицают наличие у них ядерного оружия, — поморщился адмирал. — Хотя сейчас это и секрет Полишинеля, все связанное с ядерными исследованиями у них по-прежнему государственная тайна. Поэтому они не хотят предпринимать расследование собственными силами.
— И вы, конечно же, согласились оказать им помощь, — покачал головой Олег. — Простите мне мою дерзость, господин директор, но лавров тут не получить. А вот нажить крупные неприятности проще простого!
— Я знаю, ты парень с головой. Но не считай нас хуже, чем мы есть. Думаешь, я рассуждал иначе? — усмехнулся адмирал. — Однако Рабин убедил нашего президента в том, что США в какой-то мере ответственны за израильские ядерные силы. Вот я и получил соответствующий приказ…
— Но если США и помогли израильтянам создать бомбу, это вовсе не означает, что они обязаны отвечать за их ротозейство. Впрочем, я понимаю — это эмоции. Хоть какие-то улики, следы в этом деле имеются?
Адмирал нахмурился и покачал головой:
— Кроме идиотского предположения, что за этим покушением стоят палестинские террористы — ничего!
Олег задумался. Кажется, его расчет — управиться с этим делом за неделю — себя не оправдывает. А ведь Марта все еще живет в цюрихском отеле «Шератон», где он снял номер на свое имя. И ждет его!
— Я понимаю вас, — быстро заговорил адмирал, заметив реакцию Олега. — Если увидите, что ничего не получается, бросайте все к чертовой матери. В конце концов, — прибавил он с раздражением, — мы не няньки израильтянам.
Олег кивнул.
Директор ЦРУ извлек из кармана пиджака два конверта и протянул Олегу.
Смирнов распечатал их и обнаружил в одном билет на самолет компании «Эль-Аль» по маршруту Вашингтон — Тель-Авив, в другом — сжатые сведения о том деле, каким ему предстояло заниматься, и телефоны израильской службы безопасности «Моссад».
— В Израиле этим делом занимается Разведывательный комитет. Вы же знаете, он координирует действия всех видов израильской разведки, военной и разведки МИДа, — заметил Скаукрофт. — Так что в первую очередь вам предстоит встретиться с его председателем — генералом Пинхусом Эбухом.
— Что это за человек? — спросил Олег.
Его насторожил тон, которым директор ЦРУ произнес имя израильского генерала.
— Как вам сказать? Очень своеобразный, — криво усмехнулся адмирал. — Я бы такого просто не взял на работу в свое ведомство. Впрочем, надеюсь, что вы к нему подберете ключик. Желаю удачи!
Председатель Разведывательного комитета Израиля генерал Пинхус Эбух в бешенстве мерил шагами свой просторный кабинет. Он только что раздраженно задернул шторы. Яркий солнечный свет и пение птиц за окном выводили его из себя.
Пинхус Эбух размышлял. До чего дошла служба безопасности страны, если у нее из-под носа уводят двенадцать боеголовок для ядерных ракет средней дальности и еще трейлер в придачу.
Настойчивый звонок телефона вывел Пинхуса из состояния задумчивости. На другом конце провода раздался голос:
— Говорит полковник Левин. В районе американского посольства расклеены десятки листовок с описанием того, что произошло с нашими боеголовками!
— Сделайте все, чтобы ни одна живая душа не увидела эти чертовы листовки! — почти шепотом, еле сдерживая себя, просипел генерал. — Слышите: ни одна! От этого зависит ваша карьера!
Пинхус Эбух с размаху бросил трубку на рычаг. В волнении снова заходил по комнате. На его виске билась голубоватая жилка.
Резко остановившись, генерал снова связался с полковником Левиным.
— Кто-нибудь взял на себя ответственность за кражу боеголовок?
— Организация «Аль-Джихад» — «Священная исламская война» — со штаб-квартирой в Бейруте. — Полковник помолчал. — Листовок слишком много, господин генерал! Мы не успева…
— Я уже сказал, что нужно сделать с листовками, — ледяным тоном проговорил Эбух и повесил трубку.
Воровато оглянувшись, генерал подошел к сейфу и приложил к нему правую руку. Детектор сравнил рисунок отпечатков пальцев Эбуха с заложенной в память картинкой, и сейф открылся.
На стопке бумаг, каждая из которых была помечена грифом «Совершенно секретно», стояла бутылка виски. Подарок адмирала Скаукрофта, память о посещении Вашингтона три месяца назад.
Пинхус Эбух схватил бутылку и нервно открутил пробку. Обжигающий горло «Джонни Уокер» и полная тишина помогли ему сосредоточиться.
«Итак, противник, который бросил нам перчатку, известен, — размышлял генерал, поглаживая высокий стеклянный бокал. — Надо сделать все, чтобы пресса не пронюхала о похищении боеголовок. Приказ премьера о соблюдении строжайшей скрытности вокруг этого инцидента должен быть выполнен!»
Телефон зазвонил снова.
— Мы задержали корреспондентов «Ассошиэйтед Пресс», «Би-Би-Си» и «Файненшнэл Таймс», — тяжело ронял слова полковник Левин. — При задержании отобрали фотоаппараты. Оказалось, журналисты успели сфотографировать листовки. Корреспондент «Би-Би-Си» утверждает, что ему позвонили и предупредили о том, что он сможет получить сенсационную информацию в районе американского посольства…
— Журналисты заявили протест? — деловито осведомился генерал.
— Да. Бурный.
— Отпустите их. И прекратите операцию по срыву листовок.
«„Аль-Джихад“ всегда найдет новое место, где можно будет расклеить листовки, — прикидывал Эбух. — А фотоаппарат корреспондента „Ассошиэйтед Пресс“ наверняка снабжен устройством, с помощью которого снимок автоматически передается в штаб-квартиру агентства».
— Господин генерал, я прошу извинить меня… Вы сказали о последствиях для моей карьеры… — напомнил полковник Левин. В трубке было слышно его учащенное дыхание.
— К этому вопросу мы еще вернемся, — сухо отрезал генерал. — А пока — отбой!
Из международного аэропорта Бен-Гуриона в Тель-Авив вела прямая, как стрела, магистраль. С обеих сторон ее окаймляли кипарисы. При посадке в каждое молодое деревце вкололи гормон роста. В результате за считанные годы кипарисы превратились в величественных красавцев, поражавших своим ростом и стройностью.
Для Олега это был первый визит в Израиль. Он с любопытством смотрел по сторонам. Старые и новые кварталы Тель-Авива, пальмы, набережная, залитая лучами солнца, многочисленные кафе, ресторанчики и кабаре, кинотеатры и универсальные магазины делали столицу Израиля похожей на другие города Средиземноморья. Единственное, в чем Тель-Авив был неповторим, — это его жители. Большинство мужчин в ермолках и характерных широкополых черных шляпах. Несмотря на жару, не видно женщин в коротких юбках и платьях без рукавов. Талмуд запрещает создавать соблазны для мужчин.
…Задержавшись перед массивными коваными воротами с решеткой из переплетающихся букв на иврите, машина въехала во двор приземистого серо-блеклого здания. По форме оно представляло собой четырехугольник. Здесь помещались Иностранное управление «Моссад» и второе бюро Управления военной разведки. На третьем этаже находился кабинет генерала Эбуха.
Перелет из Вашингтона в Тель-Авив занял несколько часов. Олег успел не один раз перечитать данные о Пинхусе Эбухе, которыми снабдил его адмирал Скаукрофт. Карьера Пинхуса началась в «Моссаде», куда он был принят после двух лет службы в Вооруженных силах Израиля. Первым поручением будущему председателю Разведывательного комитета стала организация физического устранения члена Исполкома ООП Ясира Саддата. Ясир Саддат вместе с женой был застрелен в подвале своего дома-бункера в ливийском городе Триполи. Пинхус Эбух получил несколько орденов и медалей, благодарность своего начальства и начал стремительно продвигаться по службе.
Двор здания, в одном из кабинетов которого расположился генерал Эбух, казался вымершим. Каменные плиты, подогнанные друг к другу так, что между ними не просунешь и лезвия бритвы, были тщательно промыты. Олег не сомневался, что на них можно улечься в белом костюме — не останется ни пятнышка.
Шофер направил машину в подземный гараж. Элегантный брюнет с пухлыми щеками, встретивший Олега в аэропорту, провел его в просторный вестибюль. После уличной жары в помещении было прохладно. Здесь так же не было ни души.
«Вероятно, таков стиль работы израильской разведки, — пронеслось в голове Олега, — минимум людей, минимум слов, минимум шумихи и максимум дела. Максимум? А как же история с похищением боеголовок к ракетам? Исключение из правил?»
Генерал Эбух, в одиночку прикончив бутылку «Джонни Уокера», находился в благодушном состоянии. Первым делом он предложил Олегу сигару.
— Я не курю.
— Вина?
Смирнов кивнул. Конечно, адмирал Скаукрофт — демократ по натуре, но Пинхус Эбух вовсе уж не терпел церемоний. Генерал сам разлил аргентинское «Сан Тельмо Шардонне» в хрустальные бокалы и энергично чокнулся с Олегом:
— За успех нашего предприятия!
Олег внимательно посмотрел на генерала и улыбнулся:
— Я правильно вас понял, господин генерал? Мне кажется, за то время, пока я летел сюда, вам стали известны новые существенные подробности?
— Вы проницательны, молодой человек, — на лице генерала улыбка, казалось, появилась совсем не в том месте, где надо. Так случается с зубной пастой, когда лопнет тюбик. — Действительно, новость есть. Ответственность за похищение боеголовок взяла на себя «Аль-Джихад». Это организация палестинских террористов со штаб-квартирой в Бейруте.
— Они сделали официальное заявление?
— Да. Расклеили листовки.
— Американцы знают об этом?
— Думаю, да. Ведь листовки расклеены рядом с их посольством. Но я лично не ставил адмирала Скаукрофта в известность.
Генерал снова ухмыльнулся, и Олег понял, почему Скаукрофт недолюбливал израильтянина. Пинхус Эбух принадлежал к числу людей, которые предпочитали забирать себе все, не отдавая ничего взамен.
Олег поставил на стол недопитый бокал с вином.
— В таком случае мне остается только умыть руки. «Моссад» на палестинских террористах специализируется давно. Мне же пришлось бы начать с нуля. Если я стану помогать вам, то буду похож на слона в посудной лавке, а мне бы не хотелось этого.
Пинхус Эбух нахмурился. Забарабанил пальцами по полированной поверхности огромного стола.
— Еще вина? — неожиданно предложил он.
Олег удивленно посмотрел на него. Ему казалось, что все уже ясно.
— Дело в том, что мы заинтересованы в вашей помощи. — Генерал напустил на себя вид растерянного ребенка. — Я сильно сомневаюсь в том, что «Аль-Джихад» самостоятельно задумала и осуществила эту операцию. Палестинские террористы научились хорошо обращаться с гранатами и автоматами, даже с управляемыми ракетами, однако, подводные лодки им еще недоступны. Тем более оснащенные суперсовременными устройствами, вводящими в заблуждение радары и системы наведения противолодочных ракет.
Олег кивнул. Он был согласен с Эбухом.
— Мы считаем, что за «Аль-Джихад» стоят или, во всяком случае, ей помогают мощные иностранные силы. Нашей разведке неудобно проявлять чрезмерную активность за пределами страны. А между тем это необходимо. Вот почему я хочу услышать ваше «да» на наше предложение участвовать в расследовании.
Олег молчал. Он еще не решил, что ответить.
— К тому же неизвестно, где сейчас находятся боеголовки. Может быть, террористы нацелят их на Швейцарию, чтобы получить солидный выкуп.
После каждой новой фразы Пинхус Эбух оценивающе смотрел на Олега — так лесоруб смотрит на дерево после очередного удара топором.
— Эти боеголовки могут принести горе многим людям и Марте Циммерман тоже, — тихо бросил он на весы последний груз.
Олег наполнил бокалы — свой и генерала — вином:
— Да сопутствует нам удача, генерал!
— Честно говоря, не могу понять, почему в Ливане еще продолжается жизнь. Каждый год здесь рвутся снаряды, сгорают ценности, накопленные упорным трудом, гибнут люди. Гибнут, но продолжают цепляться за эту землю. Вместо того, чтобы бросить все к чертовой матери и бежать куда глаза глядят.
— Говорят, человек — самое приспособленное к жизни существо, — пожал плечами майор «Моссада» Иосиф Шекель, сопровождавший Олега в Бейрут. — Сегодня ты вздрагиваешь от грохота разрывов, а завтра, привыкнув к ним, как ни в чем не бывало открываешь свой магазинчик. Впрочем, самые талантливые и предприимчивые ливанцы все же покидают страну. Где только не встретишь теперь ливанские колонии! Даже в Западной Африке…
Дорогой бар «Али» в центре Бейрута был обставлен поистине с восточной роскошью: стены увешаны персидскими и турецкими коврами, подковообразные мавританские арки покрыты искусной резьбой. Кофе здесь разносили в больших серебряных кофейниках.
В отличие от Смирнова, который заказал рюмку «Куантро», майор Шекель пил только кофе.
— Мне нужна ясная голова, — объяснил он причину своего воздержания. — Из-за этих боеголовок предстоит уйма работы!
На середину зала вышла полуобнаженная танцовщица. Черты лица, разрез глаз, пластика движений выдавали в ней египтянку.
В оркестре медленно заговорили бубны и барабаны. Несколько смуглых музыкантов, сидевших на корточках, заиграли на дудках и флейтах. Ритмичная и плавная мелодия, казалось, окутывала всех сидящих за столиками.
Танцовщица встрепенулась. Ее бедра стали медленно сотрясаться, а живот совершать кругообразные движения.
Олег с интересом смотрел на прелестную танцовщицу. Пластичные движения живота завораживали. До него сразу не дошел смысл слов, произнесенных майором Шекелем:
— Мы, конечно, предпримем самые активные усилия по розыску всех, причастных к похищению боеголовок. Вам же предстоит встретиться с Энвером Хальшиком. Это политический обозреватель крупнейшей бейрутской газеты «Аль-Мансур», стоящей на шиитских позициях. Брат Хальшика — депутат ливанского парламента, сестра — лидер организации женщин-шииток. Клан Хальшиков — очень влиятельный. Они контролируют половину ливанских банков, владеют многими судами и самолетами, бензоколонками и универсальными магазинами. Мы пытались сделать Хальшика нашим информатором, сулили бешеные деньги, но, — Шекель развел руками, — у этого человека есть один недостаток. Он ненавидит Израиль и все еврейское. Поэтому только вы можете добиться от него какой-то информации.
Майор Шекель передал Олегу ключ от номера, который «Моссад» заказал ему в отеле «Интер-Континенталь», одном из самых дорогих в Бейруте.
Встреча с Энвером Хальшиком была назначена на семь вечера. Оставшееся время Олег провел в ленивом покое. Посмотрел местное телевидение, полистал Библию, выпил несколько коктейлей, два раза принял душ.
Без четверти семь Смирнов вышел из номера и спустился в вестибюль. Швейцар услужливо распахнул перед ним дверцу такси. Водителю уже сообщили, куда ехать, и он молча включил зажигание.
Олегу в некотором смысле повезло. Он прибыл в Бейрут, когда противоборствующие мусульманские фракции подписали соглашение о временном перемирии. Оно было вынужденным: госпитали Бейрута переполнены, размещать поступающих раненых негде. На улицах ливанской столицы воцарилось относительное спокойствие. Владельцы магазинов спешно вставляли новые стекла и ремонтировали фасады своих заведений. Городские службы в экстренном порядке настилали асфальт, ремонтировали канализационные люки и светофоры. Город на глазах преображался. Никто не знал, как долго продлится перемирие, и все торопились.
Дом Энвера находился в северной части города. Его окружал большой сад. Разросшиеся смоковницы и знаменитые ливанские кедры красиво оттеняли белоснежные стены дома.
Дверь открыл невысокий слуга в белом сюртуке с золотыми погончиками. Смирнов назвал себя, слуга молча пригласил следовать за ним. Они прошли коридорами в крытый дворик особняка, пересекли его, снова оказались в лабиринте коридоров и, наконец, вышли на открытую террасу.
Особняк ливанца был выстроен в исламском стиле. В медной крыше, защищающей внутренний дворик от жгучего средиземноморского солнца, были прорезаны изречения из Корана, сквозь них проникал днем солнечный свет, а ночью — прохладный воздух. Однако террасу, казалось, просто перенесли сюда с побережья Калифорнии или Майями. Плетеная мебель белого цвета. Журнальный столик, заваленный номерами «Таймс», «Ньюсуик» и «Атлантик Мансли». Телевизор и радиоприемник самых последних моделей. Все создавало полную иллюзию того, что ты находишься не в Ливане, а в Штатах.
Энвер Хальшик выглядел настоящим европейцем: синий деловой костюм, строгий зеленый галстук, белый платочек в верхнем кармашке пиджака. Ливанец был чисто выбрит и коротко подстрижен. На Олега смотрели глаза умного и уверенного в себе человека.
Журналист приветливо улыбнулся и предложил гостю виски со льдом. Когда Смирнов кивнул в знак согласия, ливанец сам приготовил напиток.
Он же проявил и инициативу в разговоре.
— Как я понимаю, вы приехали не для того, чтобы пить со мной виски и обсуждать внутриполитическую ситуацию в Ливане. Чем я могу быть вам полезен?
— Я прибыл по делу, которое прямо связано с развитием ситуации в Ливане, и без ваших консультаций мне не обойтись. Конкретно же меня интересует судьба двенадцати ядерных боеголовок к израильским ракетам средней дальности, исчезнувших несколько дней назад. Ответственность за похищение взяла на себя…
— Организация «Аль-Джихад». Да, я знаю об этом. — Ливанец пристально посмотрел на Олега. — Ответьте мне прямо: вы действуете по заданию «Моссада»?
— Как вам сказать, — задумался Олег. Уловив недоверие в глазах собеседника, решил все-таки уточнить: — Помочь израильтянам меня попросил адмирал Скаукрофт. А вашим адресом меня действительно снабдили сотрудники «Моссада».
— Как вы думаете, для чего «Аль-Джихаду» понадобилось воровать боеголовки? — спросил ливанец.
— Они хотят получить выкуп. Деньгами и, возможно, людьми, если в израильских тюрьмах томятся их боевики.
— Что ж, вы рассуждаете логично, — одобрительно заметил ливанец. — Так оно и есть. «Аль-Джихад» хочет потребовать от Израиля десять миллиардов долларов и освобождения троих своих людей. Вот их имена. — Вынув из нагрудного кармашка шелковый платочек, Энвер развернул его и выложил на ладонь Смирнова квадратик картона. Имена членов «Аль-Джихада» были написаны латинскими буквами. — Самая перспективная и прибыльная профессия в наше время — профессия посредника, — широко улыбнулся Энвер, показывая два ряда крепких зубов, не испорченных никотином. — Лидеры «Аль-Джихада» не знают, как передать свой ультиматум израильтянам. Израильтяне не знают, как связаться с палестинцами. Тут на сцену выходим мы — и дело в шляпе.
Сделав большой глоток, Олег с удовольствием отметил:
— Ваш виски просто превосходен. Но я должен лично увидеть лидера «Аль-Джихада» и услышать из его уст то, что вы сказали.
Неожиданный поворот в беседе явно не понравился Хальшику. Резко отставив в сторону бокал, из которого собирался отпить, он хмуро посмотрел на Олега. На скулах набухли желваки. От светской приветливости европейца не осталось и следа.
— Если бы я знал, что наш разговор закончится именно этим, — тяжело роняя слова, заговорил Хальшик, — ей-богу, переступил бы через себя и вышел бы сам на контакт с израильтянами.
— Думаю, это был бы напрасный труд. Вы услышали бы от них то же самое. — Олег говорил спокойно и уверенно. — Главные действующие лица должны говорить друг с другом непосредственно. Не прибегая к услугам посторонних. Бывают ситуации, когда никакие посредники не нужны!
— А вы знаете, что палестинцы поклялись никогда и ни при каких обстоятельствах не вступать в прямые контакты с евреями Израиля?! — в голосе Хальшика появились напряженные нотки.
Олег допил виски, припечатал пустой стакан к столику и встал:
— Я не знаю, как далеко у вас зашел роман с «Аль-Джихадом», но ваши посреднические услуги будут оплачены только в том случае, если я или любой другой представитель израильской разведки получит рандеву с ответственным сотрудником этой организации.
— Пока что я понял только одно, — не скрывая злости, проговорил ливанец, — нам с вами вообще не следовало встречаться!
Опустившись в приготовленную по его заказу ванну с водой, в которой были размешаны хвойные экстракты и лаванда, Олег позвонил Марте.
— Что поделываешь? — спросил он, услышав в трубке знакомый голос любимой.
— Скучаю без тебя.
— Ты хочешь меня уверить в том, что в Цюрихе, буквально набитом аттракционами, театрами, концертными залами, музеями и картинными галереями, нечем заполнить время более достойным образом? — Олег старался придать своему голосу бодрость и уверенность, которых, увы, у него самого не было.
— Без тебя мне ничто не мило, даже Цюрих, — вздохнула Марта.
Она замолчала. Олег слышал, как она тихо дышала в трубку.
— Чего же ты молчишь?
— Знаешь, Олег, — в голосе женщины явно ощущалась тревога, — у меня такое чувство, что должна произойти беда. Такое же состояние было у меня перед автокатастрофой.
Олег закусил губу. Он хорошо помнил эту историю. Два месяца назад он мчался по дороге из Женевы в Вадуц. До столицы княжества Лихтенштейн оставались уже считанные километры. Движение на автостраде было не слишком напряженным. Олег успевал следить за дорогой и любоваться открывшимися слева видами озера Валензее.
Впереди него не спеша катил элегантный синий «форд». Олег заметил, что за его рулем сидит женщина. Он приготовился к обгону, как вдруг понял, что у идущего навстречу микроавтобуса отказало управление. В этот момент машины вошли в крутой вираж. Неумолимый рок направил беспомощный микроавтобус к краю автострады.
Олегу показалось, что перед его глазами прокручивается приключенческая кинолента — из тех, где снимаются каскадеры. Микроавтобус скользящим ударом вбок подтолкнул «форд» к краю обрыва, сбил металлическое ограждение. Застыв на миг в воздухе, автобус стремительно рухнул вниз — вдоль отвесной каменной стены.
С трудом остановив свой разогнавшийся «порше», не обращая внимания на другие машины, Олег рванулся к синему «форду».
Эта машина тоже пробила ограждение и сползала к краю дорожного полотна. Еще несколько секунд — и «форд» рухнет на узкую полоску каменистого берега Валензее!
Смирнов успел подбежать к «форду» в тот самый момент, когда машина уже качалась над обрывом, словно готовясь к смертельному прыжку.
Сидевшая в «форде» молодая блондинка судорожно вцепилась в рулевое колесо, не отрывая широко распахнутых глаз от ослепительно-синей глади озера.
Смирнову с трудом удалось разжать намертво обхватившие руль пальцы и выдернуть женщину из машины. Вытаскивая незнакомку, Олег потерял равновесие, и оба они упали на каменистую кромку шоссе, медленно сползая вниз. К счастью, крупные камни, выступающие из отвесного склона, остановили их падение. Распластавшись всем телом на земле, Олег стал медленно отползать в сторону шоссе, продолжая бережно и крепко удерживать правой рукой спасенную им женщину.
Так он познакомился с Мартой.
— Я снова предчувствую беду.
Ее голос в трубке прерывался. Она плакала.
— Марта, милая, не плачь! — крикнул Олег. — Я скоро вернусь. Не плачь! Я люблю тебя…
Ему было тяжело слушать рыдания любимой женщины, а ей трудно говорить. Надо вешать трубку.
Олег уже без всякого удовольствия вдыхал острый и дурманящий запах хвойной эссенции и лаванды. Ему стало неуютно в этой горячей ванне, по краям облицованной разноцветными мраморными плитками.
«На редкость идиотское задание дал мне Скаукрофт! — кусая губы, размышлял он. — А после отказа ливанца свести людей „Моссада“ с представителями „Аль-Джихада“ мне вообще здесь делать нечего. Значит, надо уезжать отсюда, и чем скорее, тем лучше».
Он поднялся из ванны и встал под душ. Прохладная вода приятно бодрила. Насухо вытеревшись полотенцем, Олег решил позвонить генералу Эбуху и сообщить о своем решении. Но в это время зазвонил гостиничный телефон, установленный в номере.
Смирнов снял трубку.
— Руководитель «Аль-Джихада» Хамза Аун будет ждать вас завтра утром — с девяти до девяти пятнадцати — в отеле «Александрия», — услышал он голос Энвера Хальшика.
Президент США, на приеме у которого в Белом доме утром побывали делегации из прибалтийских республик, сидел за своим столом в Овальном кабинете, опустив голову и закрыв глаза. Ничего, кроме раздражения и усталости, он не ощущал. Появление в дверях Джима Коэна радости у него не вызвало.
— Малые страны — большие проблемы! — тихо вымолвил он, машинально раскладывая на столе визитные карточки президентов и премьер-министров Литвы, Латвии и Эстонии. — Опять просили оказать им экономическую и финансовую помощь, поддержать их борьбу за выход из Советского Союза. Интересно, поддержали бы они, скажем, выход штата Техас из состава нашей конфедерации, который мы в свое время оттяпали у Мексики?
— Как ни малы эти республики, они идут своей дорогой в истории. Без них она была бы беднее, не правда ли? — мягко заметил помощник по вопросам национальной безопасности.
— Надеюсь, Джим, твой приход не связан с предложением включить республики Прибалтики в дружную семью наших штатов? — настороженно усмехнулся президент.
Зачем-то поправив галстук, Коэн доложил:
— Господин президент, вот проект вашего распоряжения о создании в Вашингтоне специального дома для конфиденциальных свиданий. У ЦРУ, ФБР, Министерства обороны и Государственного департамента не один такой дом. А у работников аппарата президента ни одного. Между тем нужда в собственном помещении для проведения конфиденциальных бесед с самыми разными людьми, главным образом, с иностранцами, ощущается весьма остро.
Джон Пенн сочувственно кивнул головой. Он прекрасно знал, что самая важная часть межгосударственных переговоров происходит не на глазах широкой публики и даже не в присутствии ближайших помощников, а наедине с глазу на глаз. Помещение, о котором говорил Коэн, и на самом деле было жизненно необходимо.
— Хорошо. Утвердим документ на ближайшем заседании Совета национальной безопасности. У тебя все ко мне?
Коэн почтительно наклонил голову и вышел из Овального кабинета, тихо притворив за собой массивные двери.
После завтрака Марта решила прогуляться. Она одела короткую юбку, удобные туфли на низком каблуке, примерила перед зеркалом широкополую шляпу и перекинула через плечо сумочку из крокодиловой кожи.
Подойдя к дверям номера, молодая женщина неожиданно остановилась и вернулась обратно. В гостиной она открыла вделанный в стену сейф миниатюрным электронным ключом, достала из небольшой синей коробочки кольцо с изумрудом — подарок Олега, — надела его на палец и сразу почувствовала себя спокойней и уверенней.
Погода на улице стояла прекрасная. Ярко светило солнце, но прохладный ветерок, зарождавшийся на просторах Цюрихского озера, не давал солнечному теплу перерасти в зной. Колеблемые ветерком листья городских каштанов лениво шевелились, источая пряный аромат.
Миновав ратушу, Марта вышла к кафедральному собору Гросс-Мюнстер. Она долго смотрела вверх — на острые шпили его башен. Казалось, знакомый с детства силуэт, прочерченный грубыми, привычными к простой крестьянской работе руками каноника Цвингли, водившего армии швейцарских крестьян и ремесленников против богатых горожан и помещиков, величественно парил в небе. Легкое белое облачко, похожее на трогательного ягненка, застыло, словно зацепилось за шпиль одной из высоких готических башен Гросс-Мюнстера.
«Нам нужно завести ребенка, — подумалось вдруг Марте. Она представила себя в роли матери и на глаза навернулись слезы. — Что на это скажет Олег?»
Какой-то молодой человек подошел к фонтану с другой стороны. Достав газету, он уткнулся в нее с явно преувеличенным вниманием. Низко надвинутая на лоб шляпа, темные стекла очков, скрывающие глаза… Марта незаметно пригляделась к молодому человеку. Где она его видела?
Приложив к лицу мокрые ладони, она лихорадочно вспоминала. Наконец, ее осенило. Именно этот тип поджидал ее у дверей отеля. Вслед за ней он шел по набережной реки Лиммат к Гросс-Мюнстеру и оказался здесь на площади, у фонтана.
Марта почувствовала, как к горлу подкатил комок. Здесь, в центре большого города, вокруг мирно играли дети, пенсионеры вели друг с другом нескончаемые разговоры, не обращая внимания на то, что энергичные японские туристы увековечивают их на фоне собора своими фотокамерами. А ей показалось, что она в джунглях и на каждом шагу ее поджидает смертельная опасность.
Нервно поправив ремень сумочки, молодая женщина пересекла площадь Цвингли и начала спускаться к мосту Мюнстер.
На мосту, глядя на витражи Марка Шагала, пламенеющие в окнах собора Фраумюнстер на правом берегу Лиммата, Марта замедлила шаг и остановилась. Опираясь рукой о каменную балюстраду моста, сняла с ноги туфлю, встряхнула ее, как будто туда попал камешек. При этом она незаметно оглянулась назад.
Тот тип в шляпе, помахивая сложенной пополам газетой, с видом умирающего от безделья туриста неторопливо шел по другой стороне моста Мюнстер.
Марта торопливо всунула ногу в туфлю и быстро перешла по мосту на правый берег реки. У входа в собор Фраумюнстер с ней столкнулся широкоплечий и высокий итальянец. Марта ударилась о его мощную грудь и отскочила в сторону, как резиновый мячик. Итальянец удивленно посмотрел на взволнованную женщину.
— Извините, — смущенно пробормотала она.
Пожав плечами, итальянец уступил дорогу. Марта проскользнула мимо него и вступила в прохладный придел храма. Ее взгляд скользил по высоким колоннам, стрельчатым сводам, готическим окнам в форме розы, изысканным витражам. Но красоту и величие храма она воспринимала как-то заторможенно. Сосредоточиться ей мешало ощущение, что наблюдение за ней не прекратилось. Хотя в соборе было прохладно, а на Марте одета всего лишь тонкая шелковая блузка, у нее между лопаток заструился горячий пот. Руки начали подрагивать, и она стиснула их, чтобы унять дрожь. Стараясь держаться прямо, скрывая, что напугана до смерти, женщина направилась к выходу.
Шляпа и темные очки со сложенной пополам газетой поджидали ее снаружи, у входа. Тут же, прислонившись к массивной арке, стоял широкоплечий итальянец.
Чувствуя, что еще немного и она закричит от страха, Марта прошла мимо них. После полумрака, царящего в соборе, яркий солнечный свет улицы показался неестественным. На противоположной стороне из подъехавшего такси выскочила оживленная парочка. Марта бросилась через дорогу. Справа взвизгнул тормозами черный «мерседес». Водитель смотрел ей вслед и осуждающе качал головой. Ох, уж эти женщины…
Добежав до такси, Марта рухнула на заднее сиденье. С трудом разжимая дрожащие губы, попросила:
— Отель «Шератон», пожалуйста!
Водитель выехал на набережную Цюрихского озера, рядом с массивным зданием Национального банка, повернул направо и выскочил на оживленную Банхофштрассе.
Марта понемногу стала успокаиваться. Рядом сидел таксист. Вокруг тоже были люди.
Вытащив из сумочки платочек, Марта отерла лоб. Оглядела себя в зеркальце пудреницы. Лицо было все еще белым, как мел.
Через несколько минут такси остановилось у подъезда «Шератона». Расплатившись с шофером, Марта вышла из машины и вошла в вестибюль.
Портье с любезной улыбкой вручил ей ключ. Несколько американских бизнесменов, развалившись в глубоких кожаных креслах, курили сигары. Их секретарши сидели поодаль, оживленно разглядывая свежие журналы мод.
По вестибюлю сновали носильщики, волоча за собой дорогие чемоданы с монограммами владельцев.
Когда Марта подошла к лифтам, мимо нее прошмыгнула стайка смуглых детей в ярких курточках и платьицах. Сыновья и дочери кувейтского шейха, снявшего целый этаж для своих многочисленных жен и детей, чувствовали себя здесь как дома.
«Все будет хорошо, — шептала Марта, поднимаясь в лифте на свой этаж. — Все будет хорошо…» Выйдя из кабины, она осмотрелась по сторонам. Рядом никого не было. Облегченно вздохнув, Марта достала из сумочки ключ и по украшенному золотистым узором синему ковру пошла по коридору. Ей предстояло еще свернуть направо, а там каких-то десять метров — и она в своем номере.
Повернув за угол, Марта от неожиданности остановилась. Перед ней стоял широкоплечий итальянец. Хотя взгляд его был устремлен куда-то в сторону, а лицо выражало полнейшую индифферентность, ей стало дурно. В глазах потемнело, все предметы стали двоиться, она почувствовала, что за ее спиной тоже кто-то стоял. Нервы Марты напряглись до предела, и она, не помня себя, закричала.
— Почему вы кричите? — услышала она недовольный голос.
Марта судорожно повернулась. «Может быть, этот человек защитит меня от итальянца?» — мелькнула в голове отчаянная мысль.
Но, повернувшись лицом к мужчине, на которого она наткнулась спиной, Марта снова закричала. Она увидела знакомую шляпу, надвинутую на лоб, темные очки и свернутую газету. В отеле днем, видимо, экономили электроэнергию, в полумраке темные стекла очков блестели как-то особенно зловеще.
— Почему вы кричите, мадам? — снова спросил человек в темных очках.
Говорил он тихо, отчетливо произнося слова, и Марта неожиданно для себя успокоилась.
Путь назад был отрезан. «Если они решили убить меня, то могли это сделать в лифте, — хладнокровно размышляла она. — Застрелить в кабине, остановить ее между этажами. И смыться».
Стиснув зубы, Марта шагнула вперед. «Будь что будет», — подумала она, сжимая в руке ключ от номера. Однако итальянец вместо того, чтобы наброситься на нее и начать душить или резать, вдруг вежливо отступил в сторону, освобождая путь. Медленно переступая ватными ногами, она подошла к двери своего номера и вставила ключ в скважину. Дважды повернула его в замке. Толкнула рукой дверь. Вошла.
В этот момент чья-то рука легла Марте на плечо. Она вскрикнула и без чувств опустилась на пушистый ворс гостиничного ковра.
Олег приказал шоферу такси остановиться за два квартала до отеля «Александрия». Выйдя из машины, он подошел к ближайшему киоску, в котором продавались сладости, сигареты и газеты.
Купив свежий номер бейрутской газеты на арабском языке, Олег неторопливо направился к отелю. Подойдя к зданию «Александрии», остановился, развернул газету и, делая вид, будто внимательно вчитывается в ее содержание, стал присматриваться к окружающей обстановке.
«Так. Эти семеро молодчиков в пиджаках и спортивных куртках с пистолетами под мышкой — явно телохранители Ауна, — подвел он итоги своих наблюдений. — Без сомнения, и три белых бронированных „мерседеса“ перед входом в отель принадлежат им. Две синие „тойоты“, в которых расположились решительные бородачи, — тоже из их компании».
Кроме «мерседесов» и «тойот», других машин перед «Александрией» не было. Лидер «Аль-Джихада» явно заботился о своей безопасности. «Излюбленное оружие в Бейруте — начиненная динамитом машина, которую взрывают по радио или другим хитроумным способом, — размышлял Олег. — Потому Аун и приказал удалить все посторонние машины…»
Скомкав газету, Смирнов швырнул ее в урну и вошел в вестибюль отеля.
Перед стойкой расположилось несколько молодых людей. У всех на груди болтались автоматы — короткоствольные израильские «узи», американские «М‑16», советские «Калашниковы». Волосы молодых людей были стянуты зелеными лентами с белой арабской вязью. Олег не знал арабского, но предполагал, что это цитаты из Корана или изречения самого Ауна.
Карманы боевиков были набиты гранатами и автоматными рожками. Внешне они казались апатичными и равнодушными ко всему окружающему. Однако Олег не сомневался, что попытайся он — или любой другой — сделать какое-то резкое подозрительное движение, и эта апатия мгновенно исчезнет. Боевики Ауна хладнокровно прикончат его — или любого другого — и снова с равнодушным видом станут у стойки.
Когда Олег проходил мимо нее, один из боевиков, видимо, старший из охраны, подошел к нему и полушепотом спросил:
— Вы Смирнов?
Олег кивнул. Парень сделал выразительный жест, и от стойки тут же отделились трое молодцов.
— Отведите его к Самому! — приказал старший.
Они поднялись на лифте на пятый этаж отеля. У дверей их встретили еще пять боевиков. Как видно, их предупредили снизу по радио.
В конце длинного коридора они подошли к многочисленной группе вооруженных охранников, стоявших у дверей одного из номеров. Олег машинально взглянул на часы. Было пять минут десятого.
Очевидно, именно в этом номере его ждал Аун. Олега заставили поднять руки и обыскали. Обнаружив небольшой остро заточенный нож в кармане пиджака, боевик укоризненно предъявил его Олегу.
— Для фруктов, — улыбнулся Смирнов.
Покачав головой, охранник спрятал нож в карман и, критически осмотрев Олега, кивнул своему начальнику.
Дверь распахнулась. В окружении четырех боевиков Олег был введен в номер Ауна. Телохранители лидера «Аль-Джихада» так плотно окружили его, что Олег не мог шевельнуть руками.
«Общение с израильтянами приучило его к осторожности, мелькнуло в мозгу Смирнова. — Что ж… с волками жить — и сам волком станешь…»
Аун, развалившись на широком диване, обитом зеленым плюшем, наблюдал за Олегом из-под полуопущенных век. На пальцах его рук сверкали перстни и кольца. У Олега даже заболели глаза, когда лучи заглянувшего в комнату солнца засверкали на брильянтах, изумрудах, рубинах и бирюзе.
На смуглой шее Ауна сверкала массивная золотая цепь. Толстые губы кривились в насмешливой улыбке. Олег не сомневался, что эти губы так же легко произносят приказы, отправляя на верную гибель людей, как и сладострастно целуют нежные щеки многочисленных жен и наложниц.
— Что же вы стоите? Садитесь, — проговорил наконец Аун, указывая на пустое пространство перед собой. Олег побледнел. Неужели этот негодяй предлагает ему сесть на пол?!
— Садитесь! — с ноткой нетерпения повторил Аун.
Не сводя глаз с Ауна, Олег начал медленно опускаться. «Взялся за гуж — не говори, что не дюж», — мелькнула невеселая мысль. Его никто не принуждал ввязываться в эту темную историю с похищением израильских боеголовок!
Неожиданно Олег почувствовал, что под ним очутилось мягкое сиденье. Оказывается, подчиненные Ауна, выждав момент, когда он начнет садиться, ловко подставили небольшой пуфик.
Морщины на лбу Смирнова разгладились. Все было совсем не так ужасно, как показалось ему вначале.
Аун знаком приказал телохранителям удалиться. В небольшом однокомнатном номере они теперь были одни.
— Наша организация — самая последовательная и непримиримая среди всех палестинских групп, борющихся за освобождение родины, — напыщенно проговорил Аун. — Главное для нас — идеи и принципы. Мы гордимся своей идейной убежденностью и последовательностью!
Он замолчал. Ему хотелось знать, какое впечатление произвели его слова на Олега.
Смирнов промолчал. Он не любил лозунгов и деклараций.
— Справедливую борьбу народа Палестины за свою свободу поддерживает все прогрессивное человечество! — продолжал в том же духе Аун. — Ощущая этот груз ответственности, мы никогда не изменим своему делу, никогда не поступимся принципами.
— Извините, твердость в принципах определяется той суммой, которая нужна, чтобы заставить человека отказаться от них и перейти на другую сторону, — тихо проговорил Смирнов. — Сколько хотите вы за возврат боеголовок?
Аун был похож на норовистую лошадь, которую неожиданно вытянули по крупу хлыстом. Его глаза зловеще блеснули, а чувственные ноздри нервно зашевелились. В номере повисла напряженная тишина.
Ловко преодолев невысокую кирпичную стенку, Энвер Хальшик направил своего Акбара к препятствию из жердей. Когда до них оставалось не больше пятнадцати метров, жеребец неожиданно потянул в сторону.
Крепко сжав его бока сильными ногами, обутыми в начищенные черные сапоги для верховой езды, Энвер ожег непокорного жеребца двухвостой плеткой. Акбар резко тряхнул головой, покосился налитым кровью глазом на всадника, но подчинился его воле. Шаг был немного сбит, но жеребец все же взял барьер, лишь слегка задев верхнюю жердь задними копытами.
«Главное, я заставил его подчиниться, — удовлетворенно подумал Энвер, пуская коня неторопливой рысью. — А техническое совершенство обязательно придет».
Под раскидистым апельсиновым деревом стоял одетый в черный камзол с серебряными блестками и погончиками берейтор. Он протягивал Энверу радиотелефон.
Энвер направил коня в сторону берейтора. Поравнявшись с ним, взял из его рук аппарат.
— Да, я сделал все, чтобы Смирнов понял, будто я против его встречи с Ауном и согласился на нее лишь под мощным прессингом, — ответил ливанец на вопрос своего собеседника. — Да, конечно, Смирнов поверил, что я отчаянно противился его встрече с Ауном и лишь блеск израильского золота заставил меня уступить…
Кинув радиотелефон берейтору, Энвер тронул черные бока жеребца шпорами и погнал его к невысоким зарослям жасмина. Сегодня ему хотелось основательно погонять Акбара. Он еще неважно преодолевал яму с водой.
Молчание затянулось. Олег нетерпеливо шевельнул плечами: «Раз мы столько времени сидим без толку, не лучше ли признать, что мой визит становится бессмысленным, и разойтись?»
Неожиданно лидер «Аль-Джихада» улыбнулся:
— Я люблю откровенность, мистер Смирнов. Вы правы: принципы — принципами, но ведь главное не эмоции, а результат. Десять миллиардов долларов и освобождение нашего человека — Аббасида Латафи — из иерусалимской тюрьмы. Мне кажется, это немного за двенадцать боеголовок.
— Я передам ваше предложение генералу Пинхусу Эбуху.
— Мы оставляем за собой право клеймить Израиль за обладание ядерным оружием, которое направлено против нас и соседних арабских государств и будет использовано в случае нарастания напряженности нашего противоборства с евреями. Важно соблюсти наши условия выплаты выкупа. Десять миллиардов должны быть переведены в люксембургский «Банк Кредита и Коммерции», на счет…
Аун вдруг согнулся пополам, словно у него нестерпимо заболел живот. Его широко открытые глаза неотрывно смотрели на Олега, медленно стекленея. В правом углу рта показалась кровь. Капля ее сползла с подбородка и капнула на ковер.
Олег подбежал к Ауну. Подхватив палестинца под мышки, стащил на пол. Похлопал по щекам, сделал искусственное дыхание. Все было бесполезно. Лидер «Аль-Джихада» мертв. Жесткая самоуверенность на его лице сменилась выражением мягкости и умиротворенности.
Олег поднялся на ноги и огляделся. В любом случае следует закрыть номер. Он прокрался к двери и задвинул засов. Номера «Александрии», как и многих других бейрутских отелей, были снабжены массивными медными засовами, чтобы постояльцы чувствовали себя спокойнее.
Заперев дверь, Олег приложил к ней ухо и прислушался. В коридоре царила тишина. Через несколько минут боевики Ауна опомнятся и начнут ломиться в номер. Аун наверняка рассчитывал закончить разговор с Олегом за десять минут и предупредил об этом охранников.
Стараясь шагать бесшумно, Олег вернулся к трупу. Перевернул его на живот и стал сантиметр за сантиметром исследовать одежду лидера «Аль-Джихада».
Костюм Ауна был цел. Ни дырочки, ни вмятинки, ни прорези — ничего.
Смирнов задумался. Потом перевернул труп на спину, быстро раздел догола и снова опрокинул на живот.
На левой ягодице Ауна он увидел то, что искал. Заметную припухлость. По всем признакам, палестинцу ввели яд иглой.
Подойдя к дивану, на котором сидел Аун, Олег достал из кармана авторучку «Монблан». Отвинтив колпачок, легко нажал на поршень. С золотого пера ручки капнули синие чернила, раздался легкий щелчок, и рядом с пером выскочило узкое стальное лезвие. Олег провел им по руке, срезал несколько волосков и удовлетворенно улыбнулся. Лезвие было заточено на славу.
Наклонившись над диваном, Олег вырезал квадратный кусок обивки в том месте, где сидел Аун. Осторожно отогнув его, он принялся ворошить слой ваты лезвием.
Наконец, Смирнов наткнулся на что-то твердое. Это была небольшая плоская коробочка. Не сомневаясь в том, что смоченная сильным ядом игла по-прежнему смертоносна, Олег постарался вытащить коробочку с величайшей осторожностью. Внимательно осмотрел ее.
Стальная игла, выполнив свою миссию, спряталась в глубине коробочки. Ее жало сверкало в темном отверстии, из которого она вырвалась, как межконтинентальная баллистическая ракета из бетонированной шахты.
В этот момент в дверь номера постучали. Стук был настойчивый. Горничная так стучать не могла. Это забеспокоились телохранители Ауна. Как видно, время, отпущенное лидером «Аль-Джихада» на разговор с Олегом, истекло.
Олег отбросил коробочку в сторону и огляделся. Кроме ручки с остро заточенным лезвием, у него никакого оружия не было. Но что значило оно против гранат и автоматов?
В номере не было балкона, с которого можно было бы спуститься вниз или перебраться на другой балкон. Не было занавесок, простыней, одеял, которые годились бы на то, чтобы разорвать их на полосы, связать и по этой веревке спуститься на землю. Не было даже мебели, чтобы забаррикадировать ею дверь.
Олег кружил по комнате, пытаясь найти выход из положения. Стук в дверь усиливался. «Еще немного — и они начнут ломать ее», — мрачно подумал он. Смирнову оставалось лишь молить Бога о чуде и безропотно покориться судьбе.
Миловидная девушка расставила перед членами Совета национальной безопасности кофе и чай — всем по желанию — и бронированная дверь, неслышно опустившись, отрезала их от внешнего мира.
Бункер в подвале Белого дома, в котором происходило заседание СНБ, был спроектирован так, что, даже если бы на резиденцию президента США упало несколько ядерных боеголовок, работа Совета не прервалась бы ни на минуту. Лишь зазвенели бы кофейные и чайные чашечки на столах зала заседаний.
Обсудив спектр американо-германских отношений, члены СНБ сосредоточили свое внимание на проблемах Центральной Америки. Левые повстанцы все более вызывающе вели себя в Гондурасе. По мнению госсекретаря Говарда Тайсона, если Соединенные Штаты не возьмут ситуацию под контроль, там начнется кровопролитная гражданская война.
Президент посмотрел на Джима Коэна.
— Мы уже обратились к Кубе и Никарагуа, — сообщил собравшимся помощник по вопросам национальной безопасности. — Мы хотим знать, могут ли они отстаивать в Гондурасе интересы США. Все-таки нам самим прямо вмешиваться в дела региона не слишком удобно. К следующему заседанию у меня будет список мер, которые Куба и Никарагуа сочтут возможным проводить в Гондурасе. Тогда, думаю, можно будет выработать конкретный план действий.
Предложение Джима не вызвало возражений. Оно было вполне разумным. К тому же каждый член СНБ понимал, что вариант, высказанный Коэном, был предварительно одобрен президентом.
Много времени ушло на обсуждение проблем модернизации порядком устаревшего десантного флота Соединенных Штатов, американских военных баз в Корее, отношений с Тайванем.
Наконец пришла пора решать текущие вопросы.
Джон Пенн зачитал проект распоряжения о выделении высокопоставленным сотрудникам аппарата Белого дома специального особняка, в котором они могли бы в конфиденциальной обстановке встречаться с нужными людьми — как иностранцами, так и американскими гражданами.
При обсуждении предыдущих вопросов повестки дня члены Совета национальной безопасности словно разыгрывали благопристойную светскую пьесу, много раз ставившуюся на сцене, причем каждый знал свою роль назубок. Но тут их словно подменили.
Первым встал на дыбы директор ЦРУ Ричард Скаукрофт.
— Конгресс и так упрекает администрацию в том, что мы живем не по средствам. Члены комитетов Сената и Палаты представителей по разведке знают, что у ЦРУ, ФБР, Агентства национальной безопасности, разведок всех видов Вооруженных сил имеются соответствующие помещения для конспиративных встреч. Нас не поймут, если решим потратить деньги налогоплательщиков на еще один такой же дом свиданий!
— Но ведь мы не станем обнародовать это решение, — деловито заметил глава аппарата сотрудников Белого дома Джон Сигрэм. — Мы проведем его точно так же, как любое другое секретное решение СНБ. А финансироваться проект будет из специальных президентских фондов, которые неподотчетны людям с Капитолийского холма.
— Чушь, — пренебрежительно заметил директор ЦРУ. — Вашингтон — большая деревня. Да что там деревня — просто улица, на которой все прекрасно знают, что творится у соседей. Мы сядем в лужу, только и всего.
Директор Федерального бюро расследований Эдвард Маски поднял вверх руку, привлекая к себе внимание.
— Мистер Скаукрофт правильно заметил, что Вашингтон — большая деревня. Действительно, нравы у нас в столице просты и патриархальны. Даже чересчур. Никто не считает зазорным играть в карты, встречаться с девчонками в служебных офисах, распивать там же виски.
Директор ФБР многозначительно прокашлялся.
Члены СНБ с усмешкой переглянулись. У всех на памяти был недавний скандал, в котором оказался замешан спикер Палаты представителей республиканец Тим О’Брайен. Случайно задержавшаяся в его офисе на Капитолии уборщица стала невольной свидетельницей оргии, в которой главными действующими лицами были сам О’Брайен, две его секретарши и друг О’Брайена со времен учебы в колледже, крупный торговец недвижимостью из Техаса. Расшалившиеся спикер и его друг попытались сорвать одежду с уборщицы, однако она вырвалась и убежала. Это происшествие стоило уборщице разорванных чулок и свитера, а О’Брайену — его поста.
Директор продолжал:
— Поэтому меня беспокоит вопрос: а не смогут ли использоваться запрашиваемые помещения для аморальных мероприятий сотрудников аппарата президента и их секретарш, любовниц и подруг?
Маски внимательно смотрел на Коэна, но по лицу помощника по национальной безопасности, невозмутимому и равнодушному, нельзя было угадать, как он смотрит на все это.
Остальные члены СНБ недоуменно переглядывались между собой. Намеки Маски были слишком дерзкими. Если он действительно что-то пронюхал, снова будет скандал и крупные разоблачения. Ну, а если его подозрения лишены основания? Тогда ему придется поплатиться своим постом. Джон Пенн не из тех, кто забывает о выпадах в свой адрес. Его аппаратчики должны быть безупречны, как жена Цезаря.
Председатель Комитета начальников штабов генерал Джим Глэвин постучал по столу остро заточенным карандашом:
— Я считаю, что выделение сотрудникам аппарата администрации специального помещения вызовет трения между всеми разведывательными органами США. Не спорю, — многозначительно поднял вверх указательный палец правой руки генерал, — может быть, распоряжение президента и оправдано, но… пользы от его принятия будет куда меньше, нежели вреда.
Все взоры устремились на президента. За ним было решающее слово.
Джон Пенн всю жизнь исповедовал правило: «Твердый тон — самый верный». Он считал, что во многом благодаря неуклонному следованию этому принципу стал президентом США. Все попытки давления он смело отметал.
— Я утверждаю данное распоряжение, — проговорил он.
Каждое слово Пенн произносил энергично, словно вбивая гвозди в полированную поверхность тяжелого дубового стола. Стол этот был вывезен из замка наследственного пэра Англии Вильяма Суффлока. «Дубовый период», времена короля Якова.
Словно очнувшись, Олег кинулся к дивану, на котором был убит Аун, и начал резать его обивку на длинные ленты.
Всего у него вышло восемь лент. Он связал их. Получился достаточно длинный прочный жгут.
Взяв его в руки, Смирнов подбежал к окну. Он хотел выбить его ударом ноги, но сообразил, что, услышав звон вылетающего стекла, боевики «Аль-Джихада» догадаются, каким образом он решил спасти свою жизнь, и осторожно раскрыл окно.
Под подоконником Олег обнаружил небольшой металлический кронштейн, на котором крепилась мраморная плита. Он быстро просунул конец жгута под кронштейн и обвязал его двойным узлом.
После этого Смирнов выкинул жгут в окно и перекинул ногу через подоконник.
В ту же секунду в дверь неистово заколотили. Телохранители Ауна били в нее прикладами автоматов. Дверь трещала, но пока не поддавалась.
Свободный конец жгута доставал до подоконника окна в номер, находившийся этажом ниже. Энергично работая руками, Олег спустился на два с половиной метра и начал раскачиваться на жгуте.
Оттолкнувшись от стены, он выставил вперед обе ноги и, пробив стекло, влетел в окно. Запутавшись ногами в задернутых занавесках, Олег не смог удержать равновесия и упал на пол, рассыпая вокруг блестящие осколки.
В номере царил полумрак. Когда глаза Смирнова привыкли к нему, он рассмотрел сидевшего на кровати мужчину. По лицу его вполне можно было принять за араба. К нему приникла обнаженная девушка, почти девочка, с маленькими грудями и чрезвычайно изящным овальным лицом. При виде непрошеного гостя, она с испугом отпрянула от своего партнера.
В правой руке мужчины переливался вороненой сталью американский «кольт». Олег замер, сидя на полу. Он не шевелился, зная, что одного выстрела «кольта» достаточно, чтобы голова его разлетелась, как арбуз при падении на асфальт с высоты десятиэтажного дома.
После заседания Совета национальной безопасности Джон Пенн попросил остаться Коэна и Сигрэма.
Поднявшись, чтобы выпустить членов СНБ, тяжеленные бронированные двери снова надежно отрезали помещение от внешнего мира.
— Я хотел бы обсудить с вами те кадровые перемещения в составе аппарата Совета национальной безопасности, которые должны произойти в ближайшее время, — сказал президент.
Джон Сигрэм с готовностью положил перед ним тонкую папку. Речь шла о замене стареющих сотрудников аппарата и тех, кто не прошел очередной квалификационный экзамен, более молодыми и талантливыми.
— Хорошо, что среди кандидатов на эти должности много выпускников Принстона, Йельского университета и Калифорнийского института технологии, — одобрил выбор Сигрэма президент. — Их приход должен встряхнуть аппарат Совета, заставить остальных работать с двойной отдачей.
Сигрэм почтительно наклонил голову. Директива президента отпечаталась в его мозгу. Он немедленно начнет добиваться ее претворения в жизнь.
Достав длинную сигарету и аккуратно размяв ее, президент отклонил попытку Коэна поднести огонь и сам прикурил от зажигалки, подаренной лидером компартии Китая. На черной лаковой поверхности прилежный художник золотом изобразил сценки из средневековой истории Китая. Выписанные тончайшими кисточками из куньих и рысьих волосков, рисунки получились на диво четкими и изящными.
— А что вы думаете по поводу… — президент помедлил, подыскивая слово, — по поводу выходки Маски?
Коэн пожал плечами. Стоит ли обращать внимание на эту чепуху? Характер работы директора ФБР таков, что он рано или поздно начинает видеть вокруг преступников, мошенников и убийц. Ему кажется, что именно они, а не честные и законопослушные граждане составляют большинство населения страны.
— Вы знаете, господин президент, я с самого начала был против назначения Маски на пост директора ФБР, — заявил Сигрэм. Он смотрел прямо в глаза Пенну. — Разумеется, луизианского сенатора Говарда Мосбакера, обеспечившего вам голоса южных штатов во время выборов, следовало щедро отблагодарить. Но мне кажется, что мы все же просчитались, назначив на пост директора ФБР его земляка и закадычного друга.
— Меня интересует ваше отношение к сегодняшним выпадам и намекам Маски, — с ноткой нетерпения отозвался Пенн.
— Я не удивлюсь, если узнаю, что Маски сам выпивает и забавляется с женщинами у себя в кабинете. Но убедиться в этом практически невозможно. А наличие бдительных помощников и охраны исключает любую возможность вынести сор из избы.
Сигрэм доверительно наклонился к самому уху Пенна и зашептал:
— Помню, увидев Маски впервые, я сразу заметил в его лице что-то предательское, хитрое. Согласитесь, мошенник смеется не так, как честный человек, лицемер плачет не теми слезами, какими плачет человек искренний. Всякая фальшь — это маска, и как бы хорошо она ни была сделана, ее всегда можно отличить от истинного лица. Если присмотреться внимательно.
Джон Пенн поморщился:
— Ты всегда любил нагнетать страсти. Этот грешок водился за тобой еще в те годы, когда мы были студентами Йельского университета.
— Да, меня даже дразнили, называя «Увеличительным стеклом», подразумевая мою склонность к преувеличениям, — с готовностью согласился Сигрэм. — Дай Бог, чтобы мои опасения в отношении Маски не оправдались. Я сам мечтаю об этом!
Президент посмотрел на Коэна.
— А что думаешь ты?
— Маски повел себя не лояльно по отношению к вам, — нахмурился помощник. — Разумеется, он совсем не обязан смотреть вам в рот. Но зачем предложение, исходящее от президента, встречать сразу в штыки! Мне кажется, вам следует при случае обратить внимание директора ФБР на необходимость вести себя более сдержанно.
Патрульный «кадиллак» не спеша ехал по вашингтонскому Джорджтауну. Солнце уже село, в ярком свете уличных фонарей были хорошо видны белые виллы в викторианском стиле, ровные газоны, площадки для гольфа.
— Я уже несколько тысяч долларов вложил в то, чтобы лужайка перед моим домом выглядела так же, как здесь, но что толку! — завистливо вздохнул сержант Мерфи. — Как ни бились планировщики и озеленители, она ни в какое сравнение не идет со здешними!
— Чего же ты хочешь! — с видом человека, знающего, где зарыта собака, усмехнулся сидевший за рулем сержант Соренсен. — Для того, чтобы получился отличный газон, в него не требуется вкладывать денег. Его нужно лишь регулярно подстригать — как минимум две сотни лет подряд.
Полицейские замолчали. В их задачу входило обеспечивать спокойствие и безопасность жителей Джорджтауна. Дело это было очень ответственное, потому что жили здесь сплошь богачи и влиятельные политики. Случись ограбление, драка, поджог или другой инцидент — и обоим сержантам придется навсегда распрощаться со службой в полиции.
Соренсен в основном поглядывал по сторонам, а Мерфи время от времени бросал взгляд на экран специального радара. После того как большинство тюрем в Америке было ликвидировано и заключенные стали отбывать свои сроки по месту жительства, приходилось особенно пристально следить, чтобы ни один из них не забрел в район богатых вилл. У каждого такого заключенного на щиколотку надевался особый магнитный браслет. Если человек с таким браслетом попадает в поле зрения радара, установленного на патрульном «кадиллаке», на экране замигает зеленый сигнал.
…Повернув направо у большого особняка, принадлежавшего наследникам Малькольма Форбса, полицейские покатили по длинной аллее, обсаженной буками.
Слева проплыл величественный силуэт средневекового замка. Круглые башенки с островерхими крышами торчали над зубцами красноватых стен. Через ров, окружающий замок, был перекинут дубовый подъемный мост. Казалось, вот-вот затрубят трубы, и из замка выступит кавалькада рыцарей в боевом облачении. Или выйдет герольд в мантии, подбитой соболями, и, подбоченясь, зачитает окрестным поселянам указ владельца замка.
— Ничего себе домишко отгрохал Майкл Робсон, — покачал головой сержант Мерфи. — Да копи я всю жизнь, денег и на одну башенку его замка не хватит.
— Робсон талант в своем роде, — ухмыльнулся Соренсен.
— Все догадываются, что свое богатство он нажил не совсем чистыми руками, но поди докажи. А этот замок он закупил во Франции. Его разобрали по кирпичику, погрузили на корабль, привезли сюда и снова собрали.
— У него там, наверное, целый гарем, — мечтательно вздохнул Мерфи.
— Зря так считаешь, — передернул плечами сержант. — Робсон однолюб. Его женщина — тоже из Доминиканской Республики. Ослепительная красавица. По уму, говорят, переплюнет любой компьютер. Но лично меня на такую ЭВМ не тянет.
Соренсен прибавил газу, и вскоре французский замок Майкла Робсона пропал из виду.
Майкл Робсон удобно расположился в венецианском кресле эпохи Возрождения и поднес к пухлым губам бокал с ромом. Сначала он поднял его до уровня глаз, посмотрел, как отражается в нем свет роскошной люстры, сработанной итальянцем Месонье, придворным мастером Людовика XV. Эта люстра стоила Майклу больше, чем несколько «роллс-ройсов». Понюхал, пригубил, медленно смакуя терпкую ароматную влагу, и спросил секретаря:
— Почему задерживается Дик?
Секретарь медлил с ответом. Робсон поднял на него тяжелый взгляд. Тот вздохнул:
— Этого идиота задержала полиция. Превышение скорости.
Робсон раздраженно поставил бокал с ромом на мраморный столик шестнадцатого века, расплескав напиток:
— Это будет последнее задание Дика. Больше я никогда не стану прибегать к его услугам.
— Он начал пить, — пожал плечами секретарь. — Теряет контроль над собой.
— С чего бы это? — удивился Робсон. — Сотрудничая со мной, Дик стал богатым человеком. Чего ему не хватает?
— Именно потому и стал пить, что разбогател, — усмехнулся секретарь. — Волнуется, боится разоблачения. Не дай Бог, у него сдадут нервы, — многозначительно закончил он.
Робсон потянулся к бутылке, плеснул в бокал немного рома. Это был специальный сорт, не имеющий названия. Сахарный тростник для него выращивали на принадлежащей Робсону небольшой плантации на склонах горы Дуарте в Доминиканской Республике. Высокогорье, близость к солнцу, особый микроклимат и роза ветров делали ром потрясающим. В год его выпускалось не больше ста бутылок. Этого вполне хватало как для самого Робсона, так и для тех его гостей, которых он принимал на высшем уровне.
Пригубив из бокала, Робсон мрачно проговорил:
— Пусть с Диком поговорит Джо! Нет, убивать его не надо, — пробурчал он, заметив, как секретарь выразительно провел ребром ладони по горлу. — Достаточно будет устного внушения!
Робсон кивнул, и секретарь исчез, словно провалившись под персидский ковер. Несмотря на потертости и в целом непрезентабельный вид, ковру на самом деле не было цены. Это был так называемый «охотничий ковер» из Ирана. Мастера, работавшие по заказам членов правившей тогда династии Тимуридов, изобразили на нем охоту на льва.
Известно, что Коран запрещает мусульманину изображать живые существа. Нарушив это вето, древние художники достигли поразительного правдоподобия. Робсон нисколько не жалел, что выкинул за ковер несколько миллионов. Когда он ступал по нему, ему иногда казалось, что львы и нападающие на них всадники шевелятся, словно живые. Современным художникам недоступно подобное мастерство. Поэтому они предпочитают абстрактное искусство.
Джим уже убирал со стола в сейф бумаги, когда зазвонил телефон. Прежде чем взять трубку, он взглянул на дисплей аппарата. На нем горело: «Межправительственная связь. Звонок из-за рубежа».
Коэн снял трубку и услышал знакомый голос телефонистки Белого дома:
— Звонит премьер-министр Польши Тадеуш Пясецкий, сэр!
— Помощник президента США по вопросам национальной безопасности Джим Коэн слушает.
Джим знал, что польский премьер-министр получил экономическое образование в Гарварде, и не замедлял темп речи, стараясь лишь сделать ее более отчетливой.
С первых же слов польского премьера Джим понял: речь пойдет о западных землях Польши. Отторгнутые в свое время Германией, они были присоединены к Польше в результате второй мировой войны по требованию Сталина. После того как к власти в Польше пришла «Солидарность», Западная Германия была объединена с Восточной, а коммунистическая система распалась, вопрос о западных землях стал преследовать польских лидеров неотвязным кошмаром. Кое-кто в руководстве Германии не скрывал, что собирается добиваться реконструкции довоенных границ. Поляки всеми силами противились этому. При этом и те, и другие искали поддержки у Соединенных Штатов. Правда, поляки делали это куда более настырно, чем немцы. В частности, минимум раз в неделю премьер-министр или президент Польши звонили в Вашингтон и беседовали с Джимом, вице-президентом или даже самим Пенном. Звонок сегодня был из этой серии.
Джим Коэн несколько опешил от такого предложения. Неужели положение стало настолько критическим, что поляки готовы поступиться частью суверенитета над западными землями в пользу США, лишь бы они не достались Германии. Будь на месте Джима другой человек, он тут же сообщил бы о предложении Пясецкого президенту США, потребовал бы созыва Совета национальной безопасности, и Вашингтон превратился бы во взбудораженный улей.
Но у Джима Коэна был свой собственный взгляд на польскую проблему. Поэтому он ограничился лишь тем, что пожелал Пясецкому приятно провести остаток ночи (польский премьер позвонил в Вашингтон в два часа ночи по варшавскому времени) и пообещал немедленно сообщить о его предложении руководству Соединенных Штатов.
Положив трубку, Джим пересчитал папки с секретными документами, положил их в сейф и захлопнул бронированную дверцу. После этого торопливо накинул пиджак и быстрым шагом направился к служебному выходу.
Пока Коэн шел, охранники успели предупредить его личного шофера. В этот момент над Вашингтоном разразилась короткая, но яростная летняя гроза. Стоявший у входа агент секретной службы раскрыл большой черно-белый зонтик и довел Коэна до его черного «кадиллака».
Шофер вопросительно посмотрел на Джима. Тот молча кивнул. Это означало: ехать домой.
Миновав контрольно-пропускной пункт Белого дома, шофер резко увеличил скорость.
Джим рассеянно наблюдал за тем, как на мгновение появился справа и тут же исчез «Карандаш» — памятник Вашингтону, проплыли массивное здание Национального музея естественной истории, белый купол Капитолия.
В этот момент зазвонил телефон.
— Коэн, — произнес Джим в прохладную трубку радиотелефона.
— Хелло, Джим! — услышал он голос президента. — Что там происходит в Польше?
«Все понятно, — подумал Коэн. — Агентство национальной безопасности, как обычно, записало мой разговор с Пясецким на магнитофон, а генерал Смит не преминул отослать эту ленту президенту».
Между Джимом и главой АНБ генералом Смитом с самого начала сложились крайне напряженные отношения. Помощник президента откровенно третировал генерала, добиваясь, чтобы все его функции сводились лишь к прослушиванию и записи телефонных и телеграфных переговоров, и не более того. «Политику, — любил подчеркнуть Коэн в присутствии Смита, — должны делать политики». Генерал бесился и мстил помощнику президента тем, что время от времени пытался выставить его перед главой Белого дома в невыгодном свете. Возможности для этого у Смита были большие, недаром его ведомство могло подслушать любой разговор на территории Соединенных Штатов и за ее пределами.
Коэн кратко изложил Пенну суть предложения Пясецкого, при этом добавил:
— Считаю, не стоит тратить время для обсуждения этой проблемы.
— Почему? — спросил президент.
Черный «кадиллак» помощника по вопросам национальной безопасности вырвался из застроенного правительственными зданиями Даунтауна — «Нижнего Города» — на просторы авеню Джорджия.
— Потому что по конституции вы не можете решить этот вопрос. Его все равно придется ставить на обсуждение в Конгрессе. И как бы вы ни давили на конгрессменов, большинство из них все равно выскажутся против принятия польского предложения. Изоляционизм силен сейчас в Америке, как никогда. У Соединенных Штатов хватает своих проблем, чтобы взваливать на плечи еще и часть польских. Рано иди поздно западные земли Польши все равно отойдут к Германии. На войну же с немцами не согласится в Америке никто!
Некоторое время президент молчал. Коэну даже показалось, что он попросту прервал связь.
— Нам надо в любом случае встретиться и обсудить эту проблему, — заявил, наконец, Джон Пенн.
— Вы только что услышали мою точку зрения на польский вопрос, — довольно сухо отозвался Джим. — Она полностью совпадает с мнением большинства Конгресса. В течение года или даже раньше западная Польша будет воссоединена с Германией. Помешать этому может только война. К тому же, — сердито передернул плечами Коэн, — когда вы брали меня на работу, я поставил одно-единственное условие: вечера я должен проводить дома, в кругу семьи. Сейчас я как раз еду домой, к детям. У вас есть ко мне еще вопросы, господин президент?!
— Кто ты такой? — четко разделяя слова, проговорил мужчина, резко оттолкнув от себя любовницу. Она всплеснула руками и повалилась на спину.
Черный зрачок «кольта» по-прежнему зловеще глядел Олегу в лоб. Смирнов чувствовал себя скверно.
— Меня зовут Олег Смирнов. Я частный детектив. Сюда пришел на беседу с лидером «Аль-Джихада» Ауном. Пока мы беседовали наедине, его отравили.
Наверху раздались беспорядочные автоматные очереди. Боевики Ауна ворвались, наконец, в номер и увидели, что их шеф мертв.
— Поэтому мне пришлось спуститься вниз, — спокойно продолжил Олег. — Кроме нас с Ауном никого больше в комнате не было, и его люди могут подумать, что это я отравил их лидера.
— Одевайся! — приказал мужчина своей любовнице. — И включи свет.
В номере стало светло. Олег с удивлением увидел, что перед ним вовсе не араб. Крупный нос с горбинкой, черные проницательные зрачки, выбритые до синевы щеки. «Ассириец, наверное», — подумал Олег.
— Смерть Ауна выгодна Израилю. Ты работаешь на Израиль? — сверлил Олега взглядом усатый.
— По поручению генерала Пинхуса Эбуха, председателя Разведывательного комитета Израиля, я приехал в Бейрут договориться с Ауном о возвращении двенадцати ядерных боеголовок, похищенных его людьми неделю назад, — сознался Олег. Собственно, другого выхода у него не было. — Он уже назвал свою цену — десять миллиардов. Но вдруг из обивки дивана, на котором Аун сидел, выскочила отравленная игла, и лидер «Аль-Джихада» через несколько секунд скончался.
— Выходит, яд был сильный?
Олег не успел ответить. Охранники Ауна обнаружили привязанную к кронштейну подоконника самодельную веревку Смирнова, и один из них уже раскачивался перед окном номера, в котором находился сейчас Олег. Боевик пропустил веревку между ног, схватился за нее левой рукой, а правой навел на Олега портативный «узи».
Грохот «кольта» был так силен, что Смирнов невольно вздрогнул. Усатый оказался метким стрелком. Выпущенная им пуля пробила грудь боевика. Тот даже не вскрикнул. Пальцы разжались сами собой, и он полетел вниз. Несколько мгновений спустя послышался гулкий удар.
— Ты… благодарный человек? — задал неожиданный вопрос усатый Олегу.
— Да.
— Если я сейчас помогу тебе, ты выполнишь впоследствии несколько моих просьб?
— Конечно! Ложись! — крикнул Олег, заметив, что по веревке спускается еще один боевик «Аль-Джихада». На этот раз у него в руке была граната.
Боевик успел выдернуть зубами чеку, но пуля собеседника Олега прервала его жизнь в тот самый момент, когда боевик готовился превратить номер в подобие ада. Пуля разбила боевику челюсть и вышла из затылка. Он рухнул вниз вместе с гранатой. На этот раз Олег услышал не удар человеческого тела об асфальт, а громкий разрыв гранаты, выпавшей из ослабевших пальцев боевика «Аль-Джихада».
— Ты умеешь стрелять? — деловито осведомился усатый у Смирнова и, не дождавшись ответа, вручил ему новенький, сверкающий «АК‑47».
Оглянувшись, Олег увидел, что девушка уже оделась и стоит, сжимая в руках «узи», а за поясом у нее заткнуты рожки двух магазинов.
— Даже когда идешь на свидание, приходится прихватывать целый арсенал, — кивнул на спортивный баул «Адидас», из которого и были извлечены автоматы для Олега и девушки, усатый незнакомец.
— А гранат там случайно нет? — деловито осведомился Олег.
В этот момент в дверь принялись настойчиво стучать.
Смирнов передернул затвор автомата, досылая первый патрон подушечкой большого пальца правой руки, поставил переводчик огня на автоматическую стрельбу и надавил на спусковой крючок.
Дверь каким-то чудом удержалась на петлях. А за ней раздались стоны и истошные вопли.
— Их все равно пришлось бы перестрелять, если бы они ворвались в номер, — объяснил Олег своему спасителю. — Так есть у нас гранаты или нет?
Усатый молча кивнул на спортивный баул. Олег кинулся к нему и извлек три разрывные гранаты.
Хозяин номера достал портативный радиотелефон и стал что-то горячо говорить в микрофон. Олегу язык был не известен. Прислушиваясь к его словам, Смирнов подкрался к окну и осторожно выглянул из него.
Едва его голова показалась в оконном проеме, как сверху застрочили из автоматов. Олег едва успел отпрянуть. Его с ног до головы обдало кусочками известняковых плит, которыми был облицован отель.
«Странно, что они до сих пор не забросали наш номер гранатами, — пронеслось в голове. — Очевидно, боевикам приказано взять меня живым…»
— Через три минуты прибудет помощь, — удовлетворенно произнес усатый, закончив разговор по телефону. — Нам надо продержаться эти минуты! Кстати, меня зовут Вартан Акопян. Коммерсант, — добавил он с усмешкой.
«Значит, он армянин, — подумал Олег. — Вот почему его речь была мне незнакома».
— Очень приятно, — откликнулся он.
Чтобы продержаться хотя бы минуту, необходимо было уничтожить боевиков «Аль-Джихада», засевших наверху, и не дать им проникнуть в номер.
Подкинув на руке гранату, Олег глубоко вздохнул. Многое, если не все, зависело от его глазомера и меткости.
Он подкрался к окну и вытащил чеку. Разжав пальцы правой руки, подержал гранату на ладони полторы секунды. Размахнулся и бросил ее вверх.
На замах и бросок ушло еще полторы секунды. Когда граната оказалась в номере, где сгрудились телохранители Ауна, запалу оставалось тлеть меньше трети секунды. Впрочем, самый решительный боевик с зеленой повязкой на лбу, на которой было написано изречение Ауна: «Аллах любит смельчаков», все-таки бросился к гранате и попытался выкинуть ее из номера. Остальные члены «Аль-Джихада», оцепенев, взирали на него.
Граната разорвалась у смельчака в руке, когда он поднимал ее с пола. Всех, кто находился в тот момент в номере, изрешетило осколками.
Немного подождав, Олег снова выглянул в окно. И едва не поплатился за это жизнью. Боевики «Аль-Джихада», сгрудившись вокруг своих «мерседесов» и «тойот», открыли по нему снизу беглый огонь из автоматов. Он едва успел отшатнуться в глубь комнаты.
В эту секунду за его спиной раздались выстрелы и длинная очередь. Обернувшись, Олег увидел любовницу Акопяна, нервно сжимавшую в руках «узи». Около ее ног валялась горка расстрелянных гильз. Несколько боевиков Ауна попытались ворваться в комнату, но она хладнокровно уложила их всех.
— Проклятый полицейский затаился со своим приборчиком в тени деревьев, чтоб ему пусто было! — изрыгал проклятия Дик. — Я и понятия не имел, что…
— Ты принес карту? — оборвал его Робсон.
— Вот она…
Дик протянул Робсону запечатанный конверт. Доминиканец отдал его секретарю, а сам взял с серебряного подноса другой небольшой конверт и кинул его Дику. Сотрудник Департамента транспорта ловко поймал его и спрятал во внутренний карман пиджака.
Надрезав ножичком конверт, секретарь развернул карту перед глазами Робсона. Она стоила ему пятнадцать тысяч долларов. Тем людям, которым придется охранять трейлер с картинами Лувра по пути его следования из аэропорта Даллеса в Национальную портретную галерею, она будет стоить жизни.
Удовлетворенно кивнув, Робсон вернул карту секретарю и приказал:
— Отнеси ее Джо. Пусть собирает своих ребят на последний инструктаж.
Дождавшись, когда секретарь выйдет, Робсон дружелюбно предложил:
— Джин? Виски? Коньяк?
— Виски…
Робсон снял трубку внутреннего телефона и бросил одно-единственное слово: «Виски!»
Себе он налил ром.
Они подняли бокалы, пожелав друг другу здоровья и процветания.
Робсон внимательно наблюдал за тем, как освобождался стакан Дика.
— Ты стал слишком много пить, Дик, — неожиданно сказал он. — Особенно в последнее время. Это настораживает!
— Пустяки! — махнул было рукой Дик, но под взглядом Робсона осекся. Язык прилип к гортани. А Робсон наслаждался эффектом, который произвел на начальника отдела Департамента транспорта США взгляд его черных немигающих глаз.
— Кто много пьет, тот много болтает, — продолжал доминиканец, — и может разболтать такие вещи, которые не предназначены для посторонних ушей.
— Я… я… — лепетал Дик, чувствуя, как по спине между лопаток стекает пот, — я никогда…
Начальник отдела знал, что достаточно одного движения бровей Робсона — и он отправится на тот свет. Сейчас Дик чувствовал себя, как человек, поставленный к стене перед шеренгой солдат с автоматами в руках. Полное бессилие, абсолютная беспомощность и всепоглощающий панический страх.
— Они подкатили джип с крупнокалиберным пулеметом и грузовик с 35‑миллиметровой швейцарской пушкой, — сообщил Олег, выглянув в окно. — Если они застрочат, мы превратимся в атомы…
— Не ной! — рявкнул армянин. — Не трави душу!
— Мне просто хочется, чтобы ты имел ясное представление о происходящем, — пожал плечами Олег.
Потоптавшись на месте, он подкрался к двери и прислушался. В коридоре «Александрии» было тихо. Видно, понеся большие потери, боевики «Аль-Джихада» поняли, что расправиться со Смирновым можно, лишь пустив в ход тяжелое оружие. Вроде крупнокалиберных пулеметов и автоматической пушки. Эта швейцарская пушка выстреливала дюжину 35‑миллиметровых снарядов с такими короткими интервалами, что они взрывались почти одновременно. И мощность слитного разрыва давала эффект приличной авиабомбы.
«Им достаточно тщательно прицелиться, и через мгновение нас уже не будет», — подумал Олег.
Он вставил в свой «Калашников» полный магазин, передернул затвор и направился к двери.
— Куда ты? — окликнул его Акопян.
— Куда угодно, — отрезал Олег. — Через пятнадцать секунд от этого номера останется горсточка пыли!
Марта проснулась. В левый глаз било солнце. Пронзительный солнечный луч пробился сквозь щель в жалюзи. Она отодвинулась, и луч затанцевал на белоснежной подушке.
Марта с интересом подняла голову и осмотрелась. «Где я?» — недоумевала она.
Комната, где стояла кровать, на которой она лежала, была большой и просторной, с высоким потолком. На длинной позолоченной цепи свешивалась красивая бронзовая люстра. На стенах висели репродукции картин импрессионистов — Мане, Моризо, Писарро. Рядом с кроватью стояла тумбочка красного дерева, а на ней скопированный с телефона начала века современный аппарат.
Неожиданно Марта вспомнила все. Это был ее номер в цюрихском «Шератоне». И проснулась она в собственной постели.
«Как я в нее попала? — недоумевала женщина. — Кто раздел меня и заботливо развесил одежду на спинках стульев? Кто натянул на меня ночную рубашку? Кто, наконец, поставил в изголовье вазу с целым букетом дивных красных роз?»
Марта помнила, как, смертельно испугавшись прикосновения руки одного из молодчиков, что ходили за ней по пятам все утро, упала без сознания на пороге номера.
«Наверное, меня заметил кто-то из служащих отеля, — решила она. — Позвали горничную, и она раздела и уложила меня. А администрация „Шератона“ купила розы. Но… куда в таком случае делись молодчики? Неужели они просто бросили меня? Или их кто-то спугнул? Но они не похожи на людей, которые легко тушуются…»
Марта нахмурилась. Закончив университет Санкт-Галлена, она получила диплом учительницы математики. Марта любила предмет, который преподавала детям в школе. В математике было все так просто и ясно. Она терпеть не могла запутанных ситуаций в собственной жизни. Между тем именно в такой она сейчас и оказалась.
«Я не знаю даже, как позвонить Олегу, — с тоской подумала молодая женщина. — И не у кого узнать, где он сейчас…»
Преодолевая слабость, Марта кое-как добралась до ванной. Прохладные струи душа взбодрили ее. Вернувшись в комнату, женщина подняла жалюзи. В помещение хлынул солнечный свет. Почувствовав прилив сил, она стала одеваться.
Спустившись в вестибюль, Марта подошла к столику, за которым сидел портье. «Если работники отеля обнаружили меня лежащей без сознания на пороге номера и уложили в постель, портье должен сказать об этом. Или хотя бы намекнуть», — решила она.
— Добрый день, мадам Циммерман! — расплылся портье в широкой улыбке. — Сегодня прекрасный денек, не правда ли?
Марта нетерпеливо взмахнула рукой:
— Вы… ничего не хотите мне сказать?
Портье удивленно взглянул на нее:
— Извините, я не совсем понимаю вас.
Марта решила, что дальнейший разговор бесполезен. Круто повернувшись, она зашагала обратно к лифтам.
Добравшись до номера, Марта сначала закрыла дверь на засов и уже потом попросила по телефону принести завтрак в номер. Опустившись в кресло, положила руки на колени, задумалась. «Меня раздели, уложили и подарили цветы те самые люди, из-за которых я лишилась сознания, — размышляла она. — Это ясно, как Божий день. Почему они не убили меня? Либо им сразу было велено только попугать меня, заставить нервничать, одним словом, выбить из колеи, либо в последний момент они получили приказ: „не трогать!“»
Размышления Марты прервал стук в дверь. Она подошла к двери и подозрительно спросила:
— Кто там?
— Ваш завтрак, мадам, — послышалось из-за двери.
Сначала Марта хотела распорядиться оставить тележку с завтраком у двери, но потом решила, что это будет выглядеть смешно, и открыла.
Улыбчивый официант вкатил никелированную тележку, расставил еду на столе и удалился.
Омлет был хорош. Осторожно разжевав первый кусочек, Марта принялась с аппетитом завтракать.
Когда очередь дошла до «рокфора», зазвонил телефон.
«Неужели Олег?» — с бьющимся сердцем подумала Марта, протягивая руку к трубке.
— Хелло, — нетерпеливо проговорила она.
— Как вы себя чувствуете? Понравились ли вам цветы? Я надеюсь, вы простили нас за небольшое беспокойство, которое мы вам доставили? — услышала женщина мужской голос.
Картина вчерашнего дня отчетливо всплыла у Марты перед глазами. Вот она пятится от итальянца и натыкается на человека в темных очках. «Что же вы кричите?» — недовольно спрашивает он, услышав ее истошный крик. Сейчас она слышала голос именно того человека…
Марта судорожным движением отбросила трубку, словно это был не кусок пластмассы, а ядовитая змея. Стремительно выскочив из кресла, опрокинула столик. Горячий кофе брызнул на ковер. Маслом вниз упали два бутерброда.
«Бежать. Бежать куда глаза глядят. Спрятаться, отсидеться. И связаться с Олегом!» — билась в голове неотступная мысль.
Марта побежала к платяному шкафу, набросила на плечи легкий жакет. Сгребла в сумочку разбросанные бумажки, документы, косметику. Последним взглядом окинула комнату и кинулась к двери.
Уже поворачивая дверную ручку, она неожиданно остановилась. «Что-то я забыла. Но что?» Нахмурившись, Марта лихорадочно припоминала. Взглянув на пальцы правой руки, вспомнила: «кольцо!»
Женщина принялась лихорадочно рыться в сумочке, но кольца там не оказалось. «Ах, да, оно же в сейфе!» Она подбежала к вделанному в стенку сейфу, распахнула стальную дверцу. Он был пуст. У Марты подогнулись ноги. «Когда я выходила вчера погулять, у меня на пальце было кольцо. Совершенно точно!»
Итак, изумрудное кольцо, подарок Олега, украли. Но куда делась коробочка из-под кольца?
Марта вновь перерыла содержимое сумочки, разворошила одежду, которую собиралась бросить в номере. Коробочки от кольца не было.
«Молодчики не убили меня, но похитили кольцо. Зачем?»
Марта не могла найти ответа на этот вопрос. Скорее всего им нужна была не она, а Олег. Они искали его? Этого Марта не знала. Но одно ей было ясно: оставаться в «Шератоне» опасно. Надо бежать.
Она схватила сумочку и кинулась прочь.
Олег легонько ткнул в дверь стволом автомата, и она свалилась на пол. Автоматные очереди, прошившие ее, превратили прочный ливанский кедр в щепки.
Не выходя из номера, Олег осторожно выглянул. В коридоре было пусто.
Нужно добраться до пожарной лестницы и перебраться на крышу соседнего дома. Но для этого следовало найти выход на чердак «Александрии».
Он в последний раз оглянулся на Акопяна. Армянин, казалось, потерял к нему всякий интерес.
Пожарная лестница находилась рядом с лифтами. Сначала Олег хотел добежать до нее, но раздумал. Сжимая в правой руке автомат, он упал на живот и осторожно выполз из номера. Прополз десять метров и прислушался. Вокруг было тихо. Осмелев, Олег начал подниматься на ноги. Ползком он доберется до пожарной лестницы самое меньшее за полминуты. А добежать здесь можно всего за несколько секунд. Может, рискнуть?
Олег успел лишь оторвать от пола руку с зажатым в ней автоматом, как раздались короткие резкие очереди. Да, он недооценил терпеливости и упорства боевиков из «Аль-Джихада». У Олега не было времени обдумать свои действия. Он снова приник к полу, перекатился через себя, вильнул в сторону, снял автомат с предохранителя и выстрелил в том направлении, откуда раздались очереди. Теперь он оказался у порога того номера, из которого бежал. Не оставалось ничего другого, как снова вернуться к Акопяну и его любовнице.
Армянин без удивления взглянул на Олега.
— Сейчас нас заберет вертолет.
— А пушка? — воскликнул Смирнов.
— Я предупредил своих людей, — коротко ответил Акопян.
Олег подошел к окну и выглянул вниз.
Над отелем уже рокотал вертолет. Его появление вызвало смятение в рядах нападающих. Они явно растерялись и не знали, кого расстреливать в первую очередь — убийцу своего лидера или неведомо откуда взявшийся геликоптер, который прилетел спасти его.
Пока боевики «Аль-Джихада» раздумывали, вертолет завис на уровне шестого этажа «Александрии». Он покачивался из стороны в сторону, но с места не двигался. «Прицеливаются», — догадался Олег.
Внезапно Смирнов почувствовал, что не слышит ни звука. Хотя он и был готов к тому, что вертолет применит оружие, но не успел заткнуть уши. С подвесок геликоптера сорвались три ракеты и разорвались под ногами боевиков. Олег почувствовал, как отель сотрясается и вибрирует.
Вертолет, не меняя положения, выпустил еще две ракеты, и нижние этажи «Александрии» окутал густой белый дым. Скорее всего это была дымовая завеса. Олег подивился четкости действий вертолетчиков: в ситуации, когда необходимо было лишить боевиков «Аль-Джихада» возможности вести прицельный огонь, они сделали именно то, что требовалось.
Обезопасив себя и Акопяна с друзьями от атак снизу, вертолет опустился до уровня четвертого этажа и завис перед зияющим проемом окна. Вертолетчики кинули в номер матерчатый желоб наподобие того, по которому пассажиры покидают самолеты в случае заклинивания дверей. Олег помог Акопяну закрепить желоб на подоконнике. Затем вертолетчики кинули три веревки — красную, белую и черную. Акопян сделал приглашающий жест, и Олег первым схватился за веревку. В его руках оказалась красная. Вертолетчики энергично заработали руками. Через несколько мгновений Олег был уже на борту.
Следующего вызволили Акопяна. За ним последовала его любовница. Однако, когда женщину от борта вертолета отделяли считанные метры, она вдруг дернулась, и Олег увидел, как белая блузка на ее груди окрасилась кровью.
Он вскинул автомат, но кто-то из людей Акопяна опередил его. Из номера донеслись вопли раненого боевика. Вертолетчик выстрелил снова и добил его.
На Акопяна было страшно смотреть. Он склонился над замершей женщиной, которую все же дотянули до вертолета, и молча смотрел в ее остановившиеся глаза. Мягко закрыв их, он что-то сказал одному из своих людей. Олег не понимал по-армянски, но смысл его слов был ясен. Вертолетчик почему-то колебался. Акопян повторил приказ. Пожав плечами, тот кивнул своим людям.
Вертолет прошел над крышей отеля и сбросил бомбы. Потом он круто развернулся и взял курс на север Бейрута.
Акопян сидел, откинувшись в кресле, с удовлетворенным видом человека, добившегося справедливости.
Олег молчал. Разговор с Ауном привел к всплеску кровопролития. Буквально за несколько минут была взорвана гостиница, погибли сотни людей.
Армянин прочитал мысли Олега. Его губы скривила язвительная усмешка.
— Таков Бейрут. Здесь действуют совсем другие законы, чем в остальном мире. Привыкай…
Подъезжая к дому, Джим Коэн предупредил жену, что будет через несколько минут. Когда он вошел, его ждал накрытый стол, а в магнитофон была вставлена кассета с излюбленными произведениями Баха.
Джим, повинуясь давно заведенному ритуалу, поцеловал жену и, сняв пиджак, прошел в ванную. Через несколько минут он вышел посвежевший, благоухающий французским мылом и одеколоном «Лакост».
— Все уже на столе, — с ноткой нетерпения в голосе предупредила жена.
— Спасибо, дорогая. Иду! — откликнулся помощник президента. Но в столовую сразу не пошел, а сначала заглянул в детскую.
Четверо его детей сосредоточенно играли на полу. Игры имели практический смысл: пластмассовый конструктор учил семилетнего Джорджа профессии строителя, солдатики преподавали его пятилетнему брату Майклу полководческую науку, а куклы и кукольные домики воспитывали в трехлетних сестрах-двойняшках Мэри и Барбаре материнские чувства.
Дети были увлечены своим делом и не обратили внимания на появление отца. Прислонившись плечом к косяку двери, Джим умиленно наблюдал за ними. Его обычно плотно сжатые или, наоборот, растянутые в вежливой улыбке губы смягчала умиротворенность. Что-то подобное можно увидеть на лицах индонезийских Будд…
Наконец, Майкл, проведя рекогносцировку своих игрушечных войск, поднял глаза и первым заметил отца. Бросив солдатиков и игрушечную боевую технику, мальчик с радостным воплем кинулся к нему. Джим поднял сына высоко вверх и дважды подбросил. Крепко поцеловав, он осторожно опустил его на землю. Довольный Майкл громко визжал от восторга.
Джордж, на два года старше брата, вел себя более степенно. Но и на его лице, усыпанном мелкими веснушками, появилось счастливое выражение после того, как отец, поцеловав его, помог достроить арочный мост через реку из папье-маше. Наметанный глаз помощника президента, приученный замечать тончайшие нюансы в выходящих из недр вашингтонских министерств документах, мгновенно разглядел, какой детали не хватает для завершения строительства. А чуткие худые пальцы безошибочно поставили ее на место — в основание нижнего пролета моста.
После этого Джим Коэн посадил на левую руку Мэри, а на правую — Барбару, и устроил подобие воздушных качелей. Двойняшки млели от восторга, когда отец подкидывал их слишком высоко.
Подошедшая Синтия с улыбкой наблюдала за расшалившимися членами своей семьи. Наконец, Джим заметил ее и опустил двойняшек на пол. Они сразу надулись — уж очень хорошо было качаться в воздухе.
Обняв жену, Джим, не смущаясь присутствием детей, страстно поцеловал ее. «Иметь детей и быть вместе — это и есть счастье!» — прошептал он ей на ухо. В мочках Синтии покачивались и переливались в огнях люстры крупные бриллианты. Эти сережки были подарены ей мужем по случаю двадцатилетия их свадьбы.
— Иди в столовую, милый, — преувеличенно громко посоветовала Синтия. — А то ужин остынет. — Приблизившись так, что накрашенные яркой малиновой помадой губы слегка касались ушей мужа, она еле слышно произнесла: — Я пойду приму ванну. Сегодня я купила новые простыни. Горничная только что застелила кровать…
Дуглас склонился к порозовевшей щеке жены, которая и в свои тридцать восемь сохранила молодость, красоту и обаяние:
— Ах ты моя озорница!
Робсон наслаждался унижением и страхом Дика. «Куда президенту до меня, — размышлял он. — Разве он может вот так, как я, заставлять людей ползать у ног, униженно вымаливать прощение, казнить и миловать. А между тем меня не избрали на этот пост. Мне помогали собственные силы, сноровка и умение».
— Я знаю, Дик, ты практик, слова в твоих глазах — понятие малоценное. Мне же от тебя надо только одно. Чтобы ты и в будущем работал на меня так же эффективно, как и в прошлом. Чтобы ты бросил пить и держал язык за зубами. Впрочем, не зря говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.
С неожиданным проворством покинув кресло, он подбежал к Дику и стиснул его запястье стальной хваткой.
— Пошли!
Скоростной лифт спустил их в цокольный этаж замка. Они прошли запутанными переходами, в которых Робсон, казалось, ориентировался с закрытыми глазами, и очутились в просторном зале. По его стенам было развешано старинное рыцарское оружие и доспехи. Рядом с огромным камином стоял худощавый юноша. Его короткие светлые волосы были тщательно приглажены и зачесаны на пробор. Он нервно оправил пиджак при приближении Робсона и уже открыл рот, желая, очевидно, о чем-то сообщить, но доминиканец весело оборвал его:
— Насколько успешно ты продал последнюю партию товара?
— За героин, спрятанный в конвертах от грампластинок и лазерных дисков, я выручил двенадцать миллионов. С учетом побочных расходов и моего гонорара вы получаете десять.
Юноша полез во внутренний карман пиджака, готовясь достать чеки.
— Ты действительно получил за героин двенадцать миллионов? — тихо переспросил Робсон.
Юноша побледнел.
— Я… никогда не обманывал… вас.
— Хватит болтать о честности, — резко оборвал его доминиканец. — Ты получил за героин ровно тридцать пять миллионов. С учетом побочных затрат, — скривил он губы в язвительной усмешке, — это двадцать два миллиона чистой прибыли. Ты аккуратно уложил купюры в чемоданы и отвез их в Нассау.
На юношу было жалко смотреть. Он дрожал, как осиновый лист.
Робсон взял радиотелефон, сказал одно короткое слово, и тут же рядом с парнем оказались два телохранителя. Они крепко схватили его за руки и, преданно вылупив глаза на хозяина, ждали дальнейших приказаний.
— Пошли к бассейну, — спокойно растягивая слова, сказал Робсон.
Бассейн находился в том же цокольном этаже. Это было просторное помещение, облицованное разными сортами мрамора, среди которых особенно выделялся белоснежный каррарский. «Одна доставка этого мрамора из Италии обошлась Робсону в несколько миллионов», — с уважением подумал Дик.
По краям бассейна стояли античные статуи — бог моря Нептун с трезубцем в окружении нереид; Аполлон; Диана с луком в руках; Юпитер; Афина. Широкие беломраморные ступеньки плавно спускались под воду.
Робсон дал знак рукой. Один из телохранителей, отойдя от юноши, зажег подводные прожекторы и вернулся к своим обязанностям конвоира. Яркий свет, отразившись от поверхности воды, разбился на мириады маленьких огоньков.
— Ты… здоров? — неожиданно спросил Робсон юношу.
— Совершенно здоров, разве только левую ногу ломит после ранения, — хрипло ответил юноша.
В его покрасневших глазах затеплилась надежда.
— Отпустите его, — приказал Робсон телохранителям. Они отошли в сторону. — Спустись к воде, — обратился он к торговцу наркотиками.
Юноша сделал несколько неуверенных шагов по широкой мраморной лестнице. Вода бассейна, колеблемая потоками воздуха, принудительно подгоняемого огромными вентиляторами, лизала носки его начищенных штиблет.
— Когда клал деньги на свой счет в «Кредит Свисс» в Нассау, ты купался в море?
— Да… — неуверенно произнес юноша.
Он никак не мог взять в толк, к чему клонит Робсон.
— Значит, ты хорошо плаваешь? — не унимался доминиканец.
— В колледже я был чемпионом по плаванию на полторы тысячи метров вольным стилем, — впервые за все время улыбнулся юноша. — Послушайте, мистер Робсон! Я готов отдать вам не только двадцать два миллиона, но и продать дом, машины, коллекцию картин и французской скульптуры, продать все, что я имею, занять денег у друзей и родственников, только не убивайте меня!
Он упал на колени и протянул руки к доминиканцу.
Тот стоял в позе Наполеона, скрестив руки на груди и устремив взгляд куда-то вдаль.
— Ты сам перестанешь уважать себя, если я разрешу тебе жить, — проговорил наконец Робсон. — Ты же не собака, чтобы кидаться за требухой, которую бросает хозяин. — Он помолчал, потом резко бросил: — Впустить в бассейн пираний!
Через полторы минуты зловещие рыбы деловито засновали по воде в поисках пищи. Одна вынырнула на поверхность и злобно покосилась на людей. Дика поразило сходство головы пираньи с мордой бульдога.
Робсон щелкнул в воздухе пальцами. Один из телохранителей, улыбаясь, побежал на кухню. Через несколько минут он вернулся, волоча за хвост тощую кошку. Она отчаянно мяукала и пыталась царапнуть или укусить охранника, но он предусмотрительно надел кожаные перчатки.
Робсон мотнул головой, и кошка была брошена в воду. Она отчаянно забила лапками, стараясь удержать голову над поверхностью и не захлебнуться. Вода под ней бурлила. Через мгновение она забурлила еще сильнее. Это подплывали пираньи. Очевидно, их несколько дней держали на голодном пайке. Кошка успела лишь дважды пронзительно мяукнуть, после чего была обглодана до косточек.
— Твое спасение зависит от твоей смелости и умения плавать, — усмехаясь проговорил доминиканец. — Если ты доплывешь до противоположного края бассейна, я отпущу тебя целым и невредимым. Даже не потребую двадцати двух миллионов. Это будет платой за зрелище. В конце концов плачу же я миллионы какой-нибудь мастерице стриптиза… Дерзай!
Юноше предстояло проплыть ровно пятьдесят метров. В подсвеченной прожекторами голубой толще воды тенями сновали пираньи. Кошка лишь раздразнила их аппетит. Они жаждали крови и мяса.
Заметив, что юноша колеблется, Робсон свеликодушничал:
— Можешь даже не раздеваться и не снимать ботинок. Это увеличит твои шансы.
Олег был наслышан об удивительной способности армян приспосабливаться к жизненным ситуациям. Однако не мог не удивиться перемене, произошедшей с Акопяном, когда их вертолет приземлился на крыше тридцатипятиэтажного небоскреба в армянском квартале Бейрута. Казалось, не было погибшей любовницы, взрыва «Александрии» со всеми находившимися там боевиками «Аль-Джихада». Здесь, тремя этажами ниже, в роскошно обставленной квартире, где его ждали жена и дети, это был примерный семьянин и нежный отец.
Расцеловав жену Кармен, Акопян представил Олегу своих шестерых детей — Амаяка, Кеворка, Ашота, Ованеса, Генриха и дочь Элеонору. Он целовал их так страстно, что Олег невольно усомнился: а не привиделась ли ему обнаженная любовница Акопяна в зашторенном номере «Александрии»?
— А теперь будем обедать. Дела подождут… — весело объявил Акопян, отпустив детей играть. Они побежали в огромную залу, набитую всевозможными игрушками и уставленную разнообразнейшими спортивными снарядами. — Какую кухню ты предпочитаешь: ливанскую или армянскую?
— Вообще-то я поклонник французской.
— Нет проблем! — Акопян что-то сказал повару. — До обеда в нашем распоряжении полчаса, — объявил он через несколько минут. — Не будем терять зря время. Пошли, я покажу тебе коллекцию русского серебра!
Они опустились на лифте на два этажа ниже и очутились в офисе компании Акопяна «Мидл-Ист Трейдинг». Офис был обставлен с чисто восточной роскошью, и Олег понял, что в нем Акопян принимает самых важных клиентов и партнеров своей фирмы. Там и была выставлена на всеобщее обозрение его коллекция.
В застекленных витринах тускло переливался и заманчиво мерцал серебряный ковш шестнадцатого века, которым какой-нибудь думный дьяк Ивана Грозного черпал из бочонка хмельной мед или пиво; горделиво возвышался массивный потир с четко вырезанной надписью по канту: «Спаси и сохрани мя, Господи»; заманчиво белели на фоне черного бархата сахарницы, солонки, молочники, блюда, кружки, стаканы, массивные церковные кресты.
— А вот это гордость моей коллекции! — торжественно объявил Акопян.
Он подвел Олега к массивному письменному столу и нажал какую-то кнопку. В центре столешницы образовался квадратный провал. В нем показался и вышел наверх небольшой куб из зеленоватого пуленепробиваемого стекла. Акопян снова на что-то надавил, и куб осветился изнутри. В призрачном свете люминесцентной лампы Олег разглядел яйцо, выточенное из темно-зеленого гелиотропа с красными вкраплениями. Оно было усыпано бриллиантами. Верхушка яйца была полуоткрыта, и внутри на нежно-голубой аквамариновой пластинке, имитирующей воду, мерцала золотая модель военного корабля.
Смирнов наклонился, стараясь прочитать название. «Память Азова», — удивительно четкими платиновыми буковками было написано на борту модели.
— Пасхальное яйцо фирмы Фаберже! — с гордостью сообщил армянин. — Работа мастера-самоучки Михаила Перхина. Он из крестьян. Его предки не знали никакого другого занятия, кроме обработки земли, но… сколько вкуса, виртуозности, мастерства у этого крестьянского сына! А ведь находятся люди, — покачал головой Акопян, — которые всерьез утверждают, что русский народ бесталанен и ленив. Какая чепуха!
В эту секунду зазвенел вмонтированный в брелок для часов миниатюрный радиопередатчик. Акопян поднес его к уху, затем улыбнулся Олегу:
— Зовут обедать.
…С хрустом разгрызая крылышко куропатки, политой изысканно-нежным провансальским соусом, Олег заметил:
— Ваша коллекция действительно потрясает. Но откуда у вас все это — пасхальное яйцо Фаберже, братины, кресты, которым место разве что в Грановитой палате московского Кремля?
— Из России, — пожал плечами Акопян. — Советую, кстати, попробовать «рокфор». Доставлен сегодня утром на самолете, совсем свежий… Мой дед покинул Армению сразу после победы большевиков во главе с Лениным в 1917 году. Пришлось бросить все нажитое. Но в конечном счете он не просчитался, а, наоборот, выиграл. Открыл в Бейруте несколько маленьких магазинчиков и стал ссужать деньги соседям и знакомым под небольшие проценты.
— Что-то вроде семейного банка?
Акопян кивнул:
— Да, это позволило деду без особых проблем получить в свое распоряжение значительные финансовые средства. И когда большевики стали продавать за границу сокровища царской фамилии и дворян, собственность которых экспроприировали для них рабочие и матросы, мой дед мог, не скупясь, платить за них звонкой монетой!
Акопян нажал кнопку звонка. Перед ним вырос слуга. Армянин сказал ему несколько слов, и тот вскоре вернулся с большим кожаным альбомом. Акопян полистал его и протянул Олегу:
— Вот смотрите! Большевики и особенно, конечно, их жены хотели отлично одеваться и вкусно кушать. Считайте, что это благодаря им мой дед смог открыть огромный антикварный магазин. Чего в нем только не было!
Всмотревшись в старую, слегка пожелтевшую фотографию, Олег разглядел диваны из красного дерева, великолепные ореховые секретеры времен Александра I и Освободительного похода русских войск в Европу 1812—1815 годов, массивные серебряные шандалы, зеркала елизаветинских времен в вычурных рамах, инкрустированные перламутром и жемчугом, шахматные доски, ширмы.
— К сожалению, из мебели мало что осталось, — вздохнул армянин, захлопнув альбом. — Во время второй мировой войны многое пришлось распродать по дешевке. Но вот серебряные и золотые вещи отец сохранил. А после того как в СССР началась перестройка и люди получили право выезжать за границу, они стали тащить туда ВСЕ, что попадалось под руку. Неконвертируемость советского рубля сыграла роль гигантского насоса: советские люди были готовы продать все, что угодно, за твердую валюту. Многие привлекательные девушки, кстати, стали валютными проститутками. А я получил возможность относительно недорого скупать серебряную утварь и почему-то особенно часто — церковные кресты!
Олег отпил «Шато Лафит-Ротшильд», вытер губы салфеткой и попытался заглянуть армянину в глаза:
— Когда я был обложен боевиками «Аль-Джихада», вы согласились выручить меня при условии, что впоследствии я отплачу вам услугой за услугу. Речь идет о вывозе из России антикварных вещей. Я не ошибаюсь?
— Возможно.
— Если так, то я в этом деле не участник. С моей помощью ни один предмет старины или искусства не покинет Россию. Грабить сотворенную народом красоту и продавать ее за доллары не соглашусь никогда! — отчеканил Олег.
Глаза торговца наркотиками заметались по сторонам. Его ноги задрожали. Пересиливая себя, он начал спускаться по мраморным ступенькам в воду. Вот он уже по колено в воде, вот — по бедра. Дик испуганно следил за юношей. Он спрашивал себя, смог бы сам принять предложение Робсона и поставить на кон собственную жизнь, бросив вызов хищным пираньям. Глаза начальника отдела Департамента транспорта потемнели. «Я бы предпочел скорую смерть, — подумал он. — Пуля в лоб — и баста».
Неожиданно торговец испустил пронзительный крик и пулей выскочил из бассейна. Его левая штанина была разодрана сверху донизу. Сквозь лохмотья сочилась кровь.
Шатаясь, он подбежал к Робсону и прохрипел:
— Я… не могу… плыть!
Доминиканец с сожалением посмотрел на парня:
— Тогда тебе придется умереть.
Он щелкнул в воздухе пальцами, и к торговцу подскочил один из телохранителей. Грубо схватив парня за волосы, приставил к его затылку пистолет. Доминиканец поморщился:
— Оттащи его поближе к воде. Пусть труп сразу сожрут пираньи.
Проговорив это, он повернулся к Дику. Тот не выдержал его тяжелого пристального взгляда и опустил глаза.
— Я… понял все, — глухо проговорил начальник отдела Департамента транспорта. — Клянусь, не совершу никаких глупостей…
Не отводя глаз от экрана телевизора, по которому шла вторая серия «Унесенных ветром», Гертруда Циммерман спросила:
— Куда ты?
— Хочу прогуляться.
Марта вертелась перед зеркалом, примеряя шляпку. Отложив зеленую в сторону, надела красную с черной лентой. «Пожалуй, так лучше, — подумала она. — Красное сочетается с желтой кофтой и зеленой юбкой и создает праздничную гамму».
У дверей она, чуть помедлив, бросила:
— А пирог был великолепен. Я давно не ела такого, мама!
Гертруда Циммерман благодарно улыбнулась. Что-что, а клубничный пирог ей удавался всегда.
Поправив шляпку легким движением руки, Марта вышла из дома. С окрестных гор дул свежий ветерок. Он, словно расшалившийся ребенок, играл локонами женщины.
Пройдя несколько десятков метров, Марта оказалась на Хауптгассе, сплошь застроенной деревянными домами XV и XVI веков. Фасады домов имели четкий энергичный рисунок за счет выходящих наружу дубовых балок, темных от времени. Между ними оставались пятна светлой штукатурки, на которых местные умельцы с любовью и старанием изобразили гербы полукантона Аппенцелль и соседних кантонов, сценки из городской и сельской жизни, альпийские пейзажи.
По Хауптгассе деловито сновали туристы из Японии и Сингапура с фотоаппаратами, видеокамерами и диктофонами, стремясь с помощью технических приспособлений удержать и сохранить обрушившийся на них поток информации и впечатлений.
Повернув направо у церкви Хейлигкрейцкапелле, в которую она в детстве ходила причащаться, Марта вышла к ратуше. Поравнявшись с ней, она невольно замедлила шаг. Красочные фрески на фасаде и фронтоне, изображавшие историю полукантона Аппенцелль, сейчас волновали ее так же, как когда-то в детстве. Марта рассматривала фрески, живописующие полную лишений жизнь аппенцелльцев под властной рукой принца-аббата соседнего Санкт-Галлена; их восстание, которое вошло в историю под названием Аппенцелльских войн за независимость 1401—1408 годов; конфедерацию вместе с другими швейцарскими кантонами в 1513 году.
Наткнувшись взглядом на ряд фресок, повествующих о борьбе феодально-клерикального Конкордата Семи — «Зибенбунда», в который входили кантоны Ааргау, Берн, Золотурн, Люцерн, Санкт-Галлен, Тургау и Цюрих, готовые пожертвовать частью своего суверенитета ради укрепления единства и целостности всей Швейцарской конфедерации, и «Зондербунда» — объединения также семи кантонов — Ури, Швиц, Унтервальден, Цуг, Люцерн, Фрибург, Вале, яростно выступавших против демократических преобразований и цеплявшихся за политическую раздробленность страны, Марта почувствовала, как в глазах закипают слезы. В детстве она всегда останавливалась в этом месте с отцом. Гюнтер Циммерман подробно рассказывал дочери, почему было крайне важно сохранить единство страны и укрепить целостность Швейцарской конфедерации. Объяснив причины поражения «Зондербунда» к 1848 году, он отводил Марту в ближайшую пивную на первом этаже отеля «Три Короля». Марта, которой отец брал лимонад — «спрайт», «севенап», «фанту» или «кока-колу», любила смотреть, как Гюнтер Циммерман пил пиво. Он делал это не торопясь, с удовольствием, очень основательно. Смешно раздувая щеки, отгонял пену с края кружки и делал несколько скупых глотков. Эта процедура повторялась раз за разом, покуда кружка не была опорожнена до дна. Обычно Гюнтер Циммерман не ограничивался одной кружкой — за первой следовала вторая, третья, иногда дело доходило до седьмой и даже девятой, но Марте никогда не надоедало смотреть, как отец пьет пиво.
«Если бы не эта нелепая смерть, отец был бы жив. Мы бы могли поесть мамин клубничный пирог и пройтись по Хауптгассе, свернув к Ратуше и вернувшись домой по мосту через Зиттер, — как в детстве», — склонила голову Марта. Когда случилось короткое замыкание, отец прилаживал рамы на втором этаже деревянного шале, который он строил с двумя помощниками в горах, в трех километрах к северу от Аппенцелля. Он самоотверженно боролся с огнем, стремясь не дать пожару уничтожить все. В результате получил тяжелые ожоги. Врачи кантонального госпиталя оказались не в силах спасти его…
После всех этих неожиданно нахлынувших воспоминаний у Марты не нашлось сил возвращаться домой по знакомому с детских лет мосту.
Она выбрала другую дорогу и вскоре оказалась в районе развалин замка, выстроенного в начале XIII века принцем-аббатом санкт-галленским Ульрихом VI. В 1402 году доведенные до отчаяния поборами и притеснениями жадных санкт-галленских святош аппенцелльские крестьяне штурмом взяли гору и ворвались в замок. Этот стихийный порыв стал началом Аппенцелльских войн за независимость.
Несколько раз Марта натыкалась на деловитых людей, у которых на ногах были шерстяные носки и прочные кожаные ботинки на толстой каучуковой подошве. В руках эти люди сжимали альпенштоки. Стальные их кончики хищно сверкали в ярких лучах солнца.
На плечах у горных туристов болтались набитые снедью рюкзаки, из карманов торчали краешки карт окрестностей Аппенцелля. «Хорошо бы и нам с Олегом вот так сходить в горы: найти уединенную лужайку, разложить на траве съестные припасы, расстелить плед», — подумала женщина. Она посчитала свои желания чересчур смелыми и даже зарделась. Разумеется, пикник в горах не ограничился бы лишь завтраком на зеленой траве.
Неожиданно в лицо ей ударил острый солнечный лучик, пробившийся из-за развалин замка Ульриха VI. Марта недовольно поднесла к глазам ладонь. «Господи, как ярко светит солнце!» — подумала она. Ее взгляд скользнул к часам. Она гуляет уже два с половиной часа. «Скоро обед, — подумала Марта, — пора возвращаться».
Она пропустила торопившегося к развалинам замка туриста в ботинках и с новеньким альпенштоком — и зашагала назад.
Итальянец Никколо Кальяри, которого с американцем Джоном наняла «Аль-Джихад», чтобы найти Смирнова, снова приставил к глазам бинокль. «Мы уже выполнили задание наполовину. Нашли любовницу, теперь и до агента недалеко. Но впредь надо быть осторожнее, — дал он себе клятву. — Женщина неопытна, она не понимает, что солнечный луч ни с того ни с сего не попадает в глаза человеку. Ее более искушенный дружок смог бы без труда растолковать ей, что к чему».
От нагретых солнцем рододендронов, примул, черники, которыми поросли источенные временем и природой камни замка, исходил пьянящий аромат. Мягкий плед, на котором разлегся Никколо, нагонял на итальянца дремоту.
Задание нравилось Кальяри. Он давно мечтал о поездке в Швейцарию, но все время что-нибудь мешало. В альпийскую республику посылали кого угодно, но только не его. А ему приходилось мчаться то в Панаму, то в Колумбию, то в Индию. Один раз он находился в Милане и был готов махнуть в Лугано на машине, но в самый последний момент было приказано лететь в Браззавиль.
Наконец судьба повернулась к нему лицом. Они с Джоном провели несколько прекрасных дней в Цюрихе, а потом перебрались в чудесное тихое местечко с романтическим названием Аппенцелль.
Никколо особенно понравился местный сыр «Аппенцеллер». Твердый и светлый, он буквально таял во рту. Итальянец рассчитывал полакомиться им еще дней десять. Полученная накануне телеграмма Центра укрепила его в этих надеждах.
«Не забыть взять адрес какого-нибудь местного оптовика, — подумал Кальяри, покусывая травку, — чтобы он присылал сыр прямо в Нью-Йорк».
В мощный бинокль ему была хорошо видна малиновая шляпка, желтая кофта и зеленая юбка Марты. Женщина огибала трехэтажный дом. На первом его этаже располагалась табачная лавка, в тени которой прикрылся местной газетой Джон. К нему должна была перейти эстафета наблюдения от Никколо.
— Дай ему шанс! — услышал Дик бархатный женский голос.
Заметив, что телохранитель, приставивший пистолет к затылку торговца наркотиками, немедленно опустил руку, он удивленно обернулся. «Кто эта женщина, одна фраза которой заставляет людей Робсона забыть о приказании шефа?» — подумал он и впился глазами в гибкую фигуру мулатки, неторопливо подходившей к ним.
Пышную грудь женщины туго обтягивал черный шелк платья, накрашенные губы, похожие на кровоточащую рану, придавали лицу что-то звериное, жгучее, неестественное и вместе с тем возбуждающее.
«Да это же Лукреция, — внезапно понял Дик, — знаменитая пассия Робсона!»
Он впервые видел своими глазами женщину, о которой был много наслышан. Весь Вашингтон знал, что она необыкновенно красива и сексуальна. Но лишь некоторые из вашингтонцев видели Лукрецию воочию. Уроженка той же доминиканской деревеньки, что и сам Майкл Робсон, она была подобна знаменитой жемчужине, которую надежно укрывали от нескромных взоров толстые стенки раковины — вывезенного Робсоном из Франции старинного замка.
— Мне нравится этот юноша, — без обиняков заявила Лукреция. — Я не хочу, чтобы он погиб, не получив шанс спасти свою жизнь!
Робсон добродушно посмотрел на любовницу:
— Я сам предлагал ему, но он отказался!
— Я не смогу переплыть бассейн с пираньями, — хрипло пробормотал юноша, пожирая глазами Лукрецию, — но… нет ли у вас какого-нибудь другого испытания для меня?
Женщина задумчиво приложила пальцы ко лбу. Робсон с иронией посмотрел на Дика — мол, чего не сделаешь ради женщины. Дик еле сдержался, чтобы не ответить резко: «Мне надоели эти игры в кошки-мышки. Особенно, когда у кошки — слишком острые стальные коготки!»
— Ты готов пройти по доске с завязанными глазами? — спросила Лукреция незадачливого торговца наркотиками.
«Он давно проклял тот день и час, когда решился утаить от Робсона эти миллионы, — подумал Дик. — Идиот! Неужели не понимал, с кем имеет дело?!»
— Над бассейном с пираньями? — горько усмехнулся юноша.
— Почему же? — мягко возразила женщина. — Можно… можно установить ее между одной из башен и краешком стены замка…
Юноша опустил голову. Он лихорадочно соображал.
— Это твой единственный шанс! — закричал Робсон. Он уже терял терпение. — Или решайся, или дай себя пристрелить. Мне надоело возиться с тобой!
Юноша печально развел руками:
— Вы не оставляете мне выбора…
Робсон оглянулся на Дика и быстро зашагал к ближайшей башне замка. Один телохранитель конвоировал юношу, другого не было видно. «Побежал за доской», — решил начальник отдела Департамента транспорта. Он смертельно устал за эти минуты. Все тело ломило, голова раскалывалась. Дик давно понял, что Робсон решил преподать ему урок повиновения. Хорошо, он усвоил этот урок. Зачем же доминиканец продолжает мучить его, доводя до полного изнеможения?!
Дик чувствовал себя пленником в доме Робсона. Таким же, как молодой торговец наркотиками, осмелившийся надуть доминиканца. Он смотрел и молчал — ничего другого ему не оставалось.
…Телохранитель, позвав на помощь еще одного человека, перекинул шириной в три ладони сосновую доску над внутренним двориком замка. Протянувшись от угла одной из башен до края прилегающей стены, она представляла собой гипотенузу неравнобедренного треугольника. Геометрическая задача, которую предстояло решить юноше, имела ставкой жизнь.
Торговцу завязали глаза плотной белой лентой. Робсон подтолкнул его в спину. Юноша ступил на доску и медленно пошел вперед. Укрепленные на стенах здания прожекторы хорошо освещали его. Все молчали. Лишь свист и завывание ветра, налетевшего со стороны Скалистых гор, нарушали тишину.
Внезапно доминиканец широко и шумно зевнул. Его голос показался Дику особенно резким:
— Мне это надоело! Я буду у себя в кабинете. Кончайте без меня!
— Олег, еще стаканчик «смирновской»?
— Да, водка превосходна, — не отказался Смирнов.
Акопян наполнил стаканы, пододвинул тарелку с солеными огурцами и черный хлеб.
— Специально выписал из России…
— Правильно сделал.
Олег с наслаждением поглощал выставленные Акопяном деликатесы. Живя за границей, он привык видеть на своем столе плоды киви, свежие ананасы, манго, миндаль. И тем не менее ему остро не хватало чисто русских продуктов: квашеной капусты, соленых — а не маринованных, как принято во всем остальном мире! — огурцов, черного хлеба, кваса. Когда ему удавалось — вот как сейчас — снова вспомнить их вкус и запах, он был в восторге.
Акопян заговорил. Его руки энергично двигались среди тарелок с яствами. Тренькали хрустальные стаканчики:
— Ты нарушаешь конвенцию! Тебе что, трудно похитить одну-единственную картину Коровина из Русского музея?
— Хочу, чтобы ты меня понял наконец. Независимо от режима, который сейчас в России, эта картина — достояние русского народа. Украсть ее, значит предать мой народ, — ответил Олег.
— Знаешь, это напоминает мне старый анекдот: «Заключенный получает письмо от жены. „Что пишут?“ — спрашивает его сосед по камере. „Сын остался в школе на второй год. Какой позор для семьи!“» Акопян недоуменно вздернул плечи. — Ты случайно не спятил? В России с 1917 года взорвано в сотни раз больше храмов и уничтожено больше произведений искусства, чем во время татаро-монгольского ига или нашествия армии Гитлера. А ты твердишь мне про национальные русские сокровища. Да эта картина наверняка валялась в запасниках, по ней ходили люди в кирзовых сапогах и бегали разжиревшие крысы. Она была едва не уничтожена поборниками так называемой «пролетарской культуры», пока на Западе не возникла мода на русское искусство начала XX века. Вот тогда ее извлекли из мрака и запустения и торжественно выставили на всеобщее обозрение. Неужели ты не усматриваешь в этом лицемерия властей?!
— И тем не менее участвовать в разграблении русской культуры я не буду! — ударил ладонью по столу Олег. — Что угодно, но только не это.
Акопян молчал. Он свирепо буравил Олега глазами. Потом неожиданно спокойно заявил:
— Хорошо! Тогда ты украдешь для меня кое-какую мелочь из собрания Медичи из Флоренции!
В темном небе над Вашингтоном ярко светила луна. В душе Дика все кипело. Содрогаясь, он следил за тем, как торговец наркотиками приближался к противоположному концу доски. Ветер нещадно трепал и раскачивал его, но юноша сумел пройти уже три четверти пути. «Должно же у него сработать шестое чувство, — думая Дик. — Недаром ведь женщины, спасаясь от разъяренных быков и бешеных собак, перепрыгивают через высоченные заборы, а пианисты вытаскивают на себе тяжеленные рояли из горящего дома…»
Юноше оставалось сделать последние шаги. По уговору с Робсоном, он будет спасен, если благополучно доберется до конца доски. Дик страстно желал ему успеха. «Давай, давай, давай!» — беззвучно молил он про себя. Победа юноши в какой-то степени могла стать и его победой. Безраздельному могуществу Робсона был бы брошен вызов. Пусть символический, но все же…
Однако с каждым мгновением усиливавшиеся порывы ветра делали задачу торговца наркотиками все более и более трудной. Он осторожно нащупывал подошвой поверхность доски, боясь сделать неверный шаг, и не двигался с места.
Стоявшая неподвижно Лукреция неожиданно сорвалась с места и кинулась к концу доски. «Она хочет помочь ему, — догадался Дик. На сердце у него полегчало: — Значит, даже в окружении злодеев встречаются порядочные люди!»
В этот момент юноша решился и сделал два шага вперед. Теперь его отделяло от цели не более метра. «Ну же, ну же!» — твердил про себя начальник отдела Департамента транспорта. Лукреция протянула юноше руку. Черное платье четко обрисовывало ее талию и грудь. «Она прекрасна, как тысяча ангелов! — подумал Дик. — И, в отличие от своего повелителя, добра…»
Вдруг жестокая улыбка исказила лицо Лукреции. Когда юноша занес ногу, уже готовясь ступить с доски на выступ стены, она резко ударила его кулаком в грудь.
Юноша сдавленно вскрикнул и всплеснул руками, отчаянно пытаясь удержаться на качающейся доске.
Дик закрыл глаза. Мозг его отказывался поверить в увиденное. Через несколько мгновений он раскрыл веки. «Может, все же удержался?»
То, что он увидел, было ужасно. Поняв, что его просто обманули, юноша сорвал с головы повязку. Но это не помогло ему сохранить равновесие. Он бешено махал в воздухе руками, но тело его неумолимо выгибалось дугой, и центр тяжести перемещался в сторону.
Юноша, словно очарованный, неотрывно смотрел в глаза Лукреции. Он был похож на кролика, танцевавшего пляску смерти перед невозмутимым питоном.
Отчаянная борьба за спасение не могла продолжаться вечно. Мулатка отвернулась.
Дик снова закрыл глаза. Раздался истошный крик, тут же следом — глухой удар, тело юноши распласталось на плитах внутреннего дворика замка. Наступила тишина.
Дик открыл глаза, почувствовав легкое прикосновение к плечу.
Перед ним стояла Лукреция.
— Не надо его жалеть, — произнесла она своим бархатным голосом. — Наркотики, которые он распространял в Вашингтоне и Филадельфии, унесут жизнь многих…
Энвер Хальшик не дал своей младшей жене Фатиме жадно припасть к нему всем телом:
— Погоди… Я жду важного звонка.
Фатима надула губки и ушла. Хальшик поплотнее прикрыл дверь кабинета и, усевшись за письменный стол, закурил сигару.
Обычно эта неспешная процедура — выбор сигары в деревянном ящичке, надрезание кончика, поиски зажигалки, первые клубы дыма, приятно щекочущие горло, — помогала ему успокоиться. Но сейчас Энвер чувствовал, что его сердце бьется все так же тревожно и часто, как и до той минуты, когда он достал кубинскую сигару из ящичка с эмблемой «Давидофф».
Наконец раздался долгожданный телефонный звонок. Ливанец схватил трубку, обменялся словами приветствия и затараторил:
— Я сумел устроить все так, что лидер «Аль-Джихада» Аун был отравлен, и его люди решили, что это сделал Олег Смирнов по заданию израильского генерала Пинхуса Эбуха. Разъяренные боевики «Аль-Джихада» чуть не прикончили Олега, но ему помог спастись случайно оказавшийся поблизости Вартан Акопян. Это крупный коммерсант, торговец наркотиками, оружием, антиквариатом, цитрусовыми и табаком. Армянин по происхождению. Естественно, Акопян потребовал от Олега оказать ему какую-то ответную услугу. Сейчас Смирнов в Италии. Думаю, речь идет об ограблении какого-нибудь музея, частной коллекции, церкви или замка.
Ливанцу задали еще один вопрос. Он несколько мгновений подумал и сказал:
— Хорошо, в таком случае, помимо людей Акопяна, за Смирновым будут присматривать и двое моих парней.
Упреждая вопрос президента, Коэн сообщил:
— К сожалению, след похищенных двенадцати ядерных боеголовок потерян, организация «Аль-Джихад», которая взяла на себя ответственность за кражу, прервала переговоры об их возвращении. Хотя уже была обговорена в предварительном порядке цена — десять миллиардов и освобождение из израильской тюрьмы одного боевика «Аль-Джихада».
— Почему переговоры прервали? — удивился президент.
— Их вел известный вам частный детектив Олег Смирнов. Он раньше уже работал на нас. Аун, глава «Аль-Джихада», назначил ему встречу в номере отеля «Александрия». Убийство Ауна произошло на глазах Смирнова в тот момент, когда они беседовали в номере с глазу на глаз. Увидя, что Аун мертв, Смирнов сбежал из отеля.
— Израильтяне причастны к убийству? — живо поинтересовался президент.
— Во всяком случае, они это отрицают… Честно говоря, я верю им… в данном конкретном случае, разумеется. Убийство Ауна было им невыгодно. Этот человек спрятал те двенадцать ядерных боеголовок, которые Израиль страстно желает вернуть. Как ни велика ненависть израильтян к арабским террористам, они не позволяют эмоциям захлестнуть разум. Я предполагал следующий сценарий: израильтяне выкупают боеголовки, а затем казнят Ауна и нескольких других членов «Аль-Джихада» в назидание другим террористам, которые вознамерятся похитить израильские ядерные боеприпасы!
Президент поднялся из-за стола и зашагал по Овальному кабинету упругой походкой человека, не забывающего теннисный корт и площадку для гольфа.
— Вообще-то мы зря впутались в это дело, — вдруг хмыкнул он. — Боеголовки — чисто внутренняя проблема Израиля. Израильтяне их сами проворонили, а теперь выходит, что Америка несет за это ответственность…
Коэн благоразумно промолчал. Конечно, он мог бы напомнить президенту, что тот приложил немало усилий, чтобы заставить разведывательные организации США принять самое активное участие в поисках боеголовок. Но помощник президента, хорошо зная, с каким упорством Пенн отказывается признавать собственные ошибки, держал язык за зубами. В тот раз президент поддался влиянию премьер-министра Израиля Ицхака Рабина. Рабин в свое время защитил в Оксфорде диссертацию бакалавра искусств, он употребил все свое недюжинное красноречие, чтобы убедить Пенна. В результате ЦРУ и другие органы американской разведки примкнули к поискам боеголовок. А получился конфуз.
— Кстати, — продолжал Пенн, — политика не такая уж сложная штука, как о ней принято думать. Главное — учитывать настроение людей. — Он выдержал многозначительную паузу и сообщил насторожившемуся Коэну: — Поэтому я отдал строжайший приказ всем американским официальным лицам воздерживаться от каких бы то ни было намеков на то, что Соединенные Штаты займут сторону Польши во время ее надвигающегося спора с Германией по поводу западных польских земель. Германия все равно получит их обратно. Вмешательство Америки на стороне Польши ничего, кроме вреда, нам не принесет. К тому же против этого выступает большинство американского населения…
Коэн лишь склонил голову в знак восхищения. Он действительно не уставал удивляться феноменальной способности Пенна впитывать чужие здравые суждения и выдавать их за свои.
Затем они молча выпили кофе.
Поставив пустую чашечку на поднос, Коэн открыл свой рабочий блокнот. Все темы, которые он намеревался обсудить с президентом во время утренней встречи, были рассмотрены. И теперь он аккуратно зачеркнул свои вопросы.
Закончив обсуждение дел с помощником, Пенн отпустил его. Когда Коэн был уже на пороге Овального кабинета, президент на несколько секунд задержал его:
— Не забудь, в шесть вечера встречаемся на корте Белого дома.
— Разбиваемся на пары как обычно — вы и Джон Сингрэм, а я вместе с директором ЦРУ?
— Естественно, — улыбнулся президент.
У него было хорошее настроение. Когда дверь за Коэном захлопнулась, он откинулся на спинку кресла, не глядя, нащупал клавишу магнитофона. Из нескольких динамиков, размещенных в разных местах Овального кабинета, — чтобы создавался эффект стереофонического звучания — полилась грустная симфония Антонио Вивальди.
«Хорошо, что люди в аппарате умные, лояльные, преданные, — размышлял президент. Он подошел к окну, окинул взглядом лужайку перед Белым домом. — У нас полное взаимопонимание, все основано на взаимном доверии. Сотрудники аппарата компетентны, энергичны. Каждая моя мысль ловится с ходу. Каждый вопрос рассматривается со всех сторон. В итоге предлагаются наилучшие способы разрешения возникающих проблем. Ну, а я сохраняю хорошее здоровье и отличное настроение, имею прекрасные шансы прожить до ста лет…»
Просыпаясь, Олег какое-то время находился в двух мирах: облачную мглу сновидений не сразу развеяла земная четкость бодрствующего разума. Он потянулся — ни с чем не сравнимое ощущение бодрости!
Спрыгнув с кровати, Олег побежал в ванную и долго плескался и фыркал под струями холодного душа. Тщательно побрившись, протер лицо одеколоном и пригладил щеткой выбивавшиеся вихры. «Надо будет сходить к парикмахеру», — решил он.
Однако для посещения парикмахера, да и для сотни других дел Олегу нужно было освободиться из-под бдительной опеки людей Акопяна. Они привезли его во Флоренцию и поселили на окраине города в дешевой гостинице под названием «Лузитания».
Смирнов уже решил для себя, что не будет возмещать свой долг Акопяну кражей драгоценностей из коллекции Медичи. «Идти на преступление только для того, чтобы проявить благодарность к человеку, спасшему мне жизнь, нет уж, увольте! — думал он. — Это значит встать на одну доску с убийцами из „Аль-Джихада“. И уж если на то пошло, то платить за мое спасение должны те, кто послал меня в пасть ко льву, — израильские разведчики».
Он выжидал момент для побега. «Я уже второй день во Флоренции, — рассуждал Олег, — хожу по улицам, изучаю планировку музея, в котором размещена коллекция драгоценных камней и старинных камей Медичи. В общем-то, предоставлен самому себе…» А это означало, что судьбу свою он должен был определять сам, раз ему дали время.
Олег натянул джинсы, набросил на плечи легкую куртку спортивного покроя, перекинул через плечо небольшую сумку, в которой лежали свернутый плащ и бритвенные принадлежности, и спустился вниз.
В ресторане отеля его уже поджидал Гайзаг Демирчян — доверенное лицо Акопяна, которому босс поручил опекать Олега. Они сели за столик, заказали одинаковые блюда — пиццу, по ломтику бекона и по куску сладкого пирога.
На широкой тарелке лежали апельсины, яблоки, груши, гранаты.
Единственное отличие между рационом Олега и Гайзага заключалось в том, что Смирнов заказал пива, а армянин выбрал апельсиновый сок.
— Боишься опьянеть? — не смог удержаться от колкого замечания Олег.
— Боюсь, — коротко ответил армянин.
Смирнов не обратил внимания на многозначительность, с которой тот произнес это слово. С первого дня их знакомства Гайзаг претендовал, чтобы его принимали за человека, которому известно все. Олег понимал, что все знать невозможно, и не обращал на это внимания.
После завтрака Смирнов поднялся в номер и четверть часа валялся на диване с газетой в руках, стараясь сохранить приятное состояние расслабленной сытости, разливавшейся по телу.
Затем он потянулся к телефону, набрал номер Гайзага. Тот почти мгновенно снял трубку.
— Сегодня я провожу последнюю рекогносцировку. Завтра приступаю к делу.
— Понял. Спускаюсь, — лаконично отозвался армянин.
Когда над ними навис ослепительный купол Санта-Мария-дель-Фьоре, Гайзаг нарушил затянувшееся молчание:
— У тебя есть план действия?
— Есть, — усмехнулся Олег и покосился на другого сопровождающего — Кеворка, который присоединился к ним у выхода из «Лузитании».
Гайзаг истолковал его движение как требование полной конфиденциальности. Он махнул рукой, и Кеворк отошел в сторону.
— Расскажи, что за план, — посланец Акопяна не мог скрыть нетерпения.
— Не слишком ли много ты хочешь знать, дружище? — ласково потрепал его по плечу Олег.
Гайзаг понял, что расспросы продолжать бесполезно. По его лицу пробежала тень. Он снова махнул рукой, и Кеворк, вынырнув из тени рядом с лавкой с сувенирами, опять присоединился к ним.
Остаток пути они прошли, сохраняя гробовое молчание. Олег был доволен. Тишина позволяла ему сосредоточиться и обдумать план бегства.
Хранилище коллекции драгоценных камней и старинных камей, начало которой положил Козимо Медичи, располагалось в старинном палаццо. В буклете, купленном во время первого посещения музея, Олег вычитал, что в этом палаццо родилась знаменитая Екатерина Медичи, ставшая французской королевой, и последний из Медичи герцог Фердинандо.
Олег и его спутники воспользовались льготным абонементом, который давал право на десятикратное посещение музея по сниженной цене. Смирнов, который понимал, что использует его в последний раз, невольно улыбнулся. Контролер пробил компостером дырочку и перевел равнодушный взгляд на следующих посетителей.
Они разошлись по залам. Еще в Бейруте Акопян проинструктировал своих людей, запрещая им находиться рядом с Олегом в общественных местах. Гайзаг и Кеворк были обязаны не спускать глаз с Олега, пресекая его попытки к бегству. Но при этом никто не должен был догадаться, что они из одной команды.
Наклонившись над витриной, Олег еще раз взглянул на хорошо знакомые камеи. Тонкие профили Юноны, Зевса, Меркурия, Овидия, Калигулы, Нерона дрожали в свете маленьких ламп, искусно замаскированных по краям черной бархатной подкладки. «Умели же мастера работать», — тихо вздохнул Олег. Впрочем, следующий раздел экспозиции, представленный работами Бенвенуто Челлини, был ничуть не хуже выставки произведений древнегреческих и древнеримских мастеров.
Однако для Смирнова все это уже не имело значения. Он отошел от витрины, под бронированным стеклом которой творения Челлини были надежно защищены, и остановился рядом с Демирчяном.
Гайзаг делал вид, что любуется золотой короной, в которую вправлены огромные изумруды и рубины. Сработанная по заказу султана Сулеймана II Великолепного специально для подарка одному из Медичи, корона находилась в фамильной сокровищнице Медичи с XVII века.
— Я хочу сходить в туалет, а ты? — прошептал Олег.
Он обещал Акопяну, что будет держать его мальчиков в курсе своих желаний и потребностей. Охране было приказано неотступно следовать за Олегом даже в ватерклозеты.
— Это все пиво! — не удержался от негодующей реплики Гайзаг, направляясь к выходу из музея. Там располагались туалеты.
По пути он сложил щепотью пальцы, и Кеворк, немного помедлив, присоединился к ним.
«А с эскортом жить даже интереснее, — неожиданно подумал Олег и улыбнулся. — Это делает меня похожим на монарха. Если бы армяне присутствовали на церемонии утреннего одевания и вечернего раздевания, умывания и обмывания, иллюзия того, что я что-то вроде средневекового феодала, стала бы полной. Поистине, нет худа без добра…»
— Чего ты улыбаешься? — настороженно посмотрел на него Демирчян.
— Мне кажется, я разработал очень удачный план, — весело ответил Олег. Он не уточнил — кражи или побега.
Туалет был платным. Олег сунул в прорезь кассового аппарата карточку «Дайнерз Клаб», а Гайзаг ссыпал мелочь.
Олег быстро прошел к свободной кабинке. Уже берясь за ручку дверцы, услышал, как в помещение вошел Кеворк. Он с достоинством захлопнул за собой дверь и тихо опустил крышку унитаза на стульчак. Осторожно встав на нее, поддел носком ботинка пластмассовый шарик, укрепленный на стержне рычага слива.
Под ногами Олега заклокотала вода. Ухватившись за две ручки, запиравшие раму окна, он повернул их до упора вправо. Затем рванул раму на себя.
Окно подалось не сразу. Очевидно, его открывали лишь в дни генеральных уборок. А окна в итальянских туалетах моют реже, чем в туалетах других стран.
В кабинку ворвался свежий воздух. Олег глубоко вздохнул и стал ждать, когда резервуар туалета вновь наполнится водой.
Затем он снова заставил воду с шумом политься из бачка. Уцепился за края оконной рамы. Подтянувшись, оторвал ноги от крышки унитаза и заболтал ими в воздухе. Еще несколько движений — и Олег наполовину высунулся из окна.
Внизу, на расстоянии примерно пяти метров, находилась зеленая железная крыша соседнего здания. Прыгать с такой высоты Олег не решился. К счастью, совсем рядом проходила водосточная труба. После двух попыток он дотянулся до нее правой рукой и вскоре повис на ней.
Быстро перебирая руками и ногами, Олег опустился на зеленую железную крышу. Пригибаясь и ступая как можно тише и осторожнее, он подошел к ее краю.
До земли было чуть больше двух с половиной метров. Соседнее с музеем здание оказалось удивительно низким.
Олег прыгнул вниз. Слегка подогнутые ноги самортизировали при приземлении. Он огляделся. Узкая улочка была вымощена грубым булыжником. С обеих сторон ее обрамляли двухэтажные серые дома. На двух-трех из них были вывески — велосипедная мастерская, склад, какая-то контора. Остальные дома были жилыми.
«Наверное, здесь живут бедняки, — подумал Олег. — Впрочем, для Италии такой контраст характерен. Это только в Америке и Бразилии в богатых кварталах живут одни богачи. А здесь близость к палаццо Медичи, к Санта-Мария-дель-Фьоре не играет никакой роли…»
Но то были праздные размышления. Сейчас главной задачей Олега было как можно быстрее скрыться из Флоренции, оторваться от людей Акопяна.
Он вновь осмотрелся, ища глазами какую-нибудь машину. Перед отлетом из Вашингтона Брюс Локкарт вручил ему новейшее изобретение специальных мастерских ЦРУ — электронно-механическую отмычку, отпиравшую 95 процентов всех существующих в мире замков. Отмычка годилась и для замков зажигания автомобилей.
Автомашин поблизости не было. Олег нахмурился и заспешил к видневшемуся невдалеке куполу Санта-Мария-дель-Фьоре. Рядом с собором, вспомнил он, обычно много машин. Конечно, когда армяне увидят, что он исчез из туалета, они побегут в том же направлении, но иного выхода не было.
За спиной раздался шум мотора. Он усиливался, эхом отражаясь от стен домов. Мимо Олега пронесся мощный мотоцикл, на котором сидела девушка. Из-под шлема выбивались светлые волосы.
Олег восхищенно покачал головой. Черные кожаные брюки и красная кожаная куртка подчеркивали одну из самых грациозных фигурок в мире!
Мотоцикл скрылся за углом. На повороте мотоциклистка чудом не врезалась в стену дома. Олег покачал головой. Жаль, если девушка разобьется из-за своего лихачества…
Неожиданно треск мотоцикла снова стал нарастать. Олег с удивлением увидел, что девушка возвращается. Подъехав к нему, она на полной скорости затормозила. Заднее колесо занесло так, что Олег едва успел отскочить в сторону. Мощный «БМВ» замер.
Сорвав с головы черный с позолотой шлем, девушка тряхнула головой, собирая разметавшиеся волосы. Олег невольно залюбовался ее красотой. Она была северного, скандинавского типа — крупные кольца волос цвета спелой пшеницы, широко открытые голубые глаза, тонкого рисунка крутые брови. Ровные белые зубы и немного припухлые алые губы могли свести с ума любого мужчину.
Девушка внимательно разглядывала Олега. Казалось, она о чем-то размышляла. Смирнов почему-то смутился. Впрочем, тут же одернул себя: «Люди Акопяна уже пронюхали о моем исчезновении. Может быть, они уже на крыше, с которой я соскочил на эту улицу…»
Он сделал нетерпеливое движение, показывая, что хочет уйти. «Эта красавица наверняка из местной „золотой молодежи“, которая изнывает от безделья и ищет любых способов развлечься. Мотоцикл, постель, может быть, наркотики. А сейчас она для развлечения решила пристать к одинокому прохожему».
— Хочешь прокатиться на мотоцикле? — неожиданно предложила девушка.
— Но у меня нет шлема… да и костюм мой — не как у вас… — замялся Смирнов.
— Пустяки, — девушка нетерпеливо передернула плечами. — Все это мы найдем мигом…
Она спрыгнула, раскрыла пластмассовые дорожные ящики, укрепленные над задним колесом мотоцикла, вынула шлем, брюки и куртку.
Олега не надо было уговаривать. «Недаром я всю жизнь считал, что мне везет больше, чем другим, — размышлял он, проворно облачаясь в кожаные доспехи мотогонщика. — В таком виде меня сам черт не узнает. Можно будет легко выбраться из Флоренции. Акопян останется с носом!»
Он даже улыбнулся. Девушка не могла увидеть его улыбки под затемненным стеклом модного шлема.
Олег уселся поудобнее на заднее сиденье, и мощный мотор, словно порывом ветра, сорвал тяжелый «БМВ» с места.
У дорожного знака, обозначавшего границу города Флоренция, девушка затормозила. Обернувшись к Олегу, она сквозь спущенное забрало шлема проговорила:
— Пора представиться. Меня зовут Лючия.
— Очень приятно. Майкл.
Пожимая руку Лючии, Олег даже сквозь толстую ткань мотоциклетной перчатки ощутил, какая она тонкая и нежная.
— Мой дом в двадцати километрах отсюда. Через четверть часа будем там.
Олег хотел было сказать, что спешит покинуть Италию, но промолчал. Он был не в том положении, чтобы диктовать правила игры.
Счет в третьем сете был 6:5, и Коэн со Скаукрофтом получили право на подачу. Директор ЦРУ занял место у задней линии. Обслуживавший игру агент секретной службы выбрал и кинул ему три зеленых мяча «данлоп». Подумав, директор ЦРУ отбросил один. Скаукрофт считал, что лишний мяч будет мешать ему передвигаться по корту.
Он высоко занес ракетку и одновременно выпустил мяч из пальцев левой руки. Туго натянутые струны встретили мяч в намеченной точке. Скаукрофт вложил в удар всю мощь своего тела — и попал в сетку. Возьми он повыше на какие-то два с половиной сантиметра, мяч перелетел бы через сетку, и удар был бы неотразим.
Второй удар Скаукрофт выполнил более тщательно и уже не стал бить изо всех сил. Но все равно получилось классно. Президент дернулся влево, однако лишь с сожалением проводил взглядом уходящий с корта мяч. Скаукрофт и Коэн вели 15:0. Если они выиграют этот гейм, счет в третьем сете станет 7:5. А это означает, что они выйдут победителями в поединке!
Директор ЦРУ ободряюще посмотрел на Коэна, который, сосредоточенно глядя себе под ноги, брел к задней линии.
Постучав мячиком о покрытие, Коэн сжал его пальцами и высоко подкинул. А затем, словно срезая кожуру с яблока, «прогладил» ракеткой.
Удар вышел отменный, но Пенн был готов к нему. Он вовремя замахнулся и сумел отразить мяч.
Скаукрофт с колоссальной силой закрутил мяч, и игравший в паре с президентом глава аппарата сотрудников Белого дома Джон Сигрэм сумел лишь отбить его вверх.
Мяч завис высоко над кортом. Коэн размеренно бежал к нему. Он готовился вбить мяч в землю неотразимым ударом и выиграть еще одно очко. Тогда счет в решающем гейме станет уже 30:0. Мастер психологических операций, Скаукрофт знал, что это деморализует соперников и их сопротивление будет сломлено. Разгромить Пенна и Сигрэма станет только делом техники.
Коэн замахнулся и с силой послал мяч вниз. Сигрэм лишь проводил его обреченным взглядом. Нечего было и думать пытаться отразить такой удар.
Но уже в следующее мгновение на его лице появилось радостное выражение. Коэн промахнулся. Мяч ушел за линию. Ему не хватило каких-то трех сантиметров. Но правила тенниса неумолимы. Счет сравнялся — 15:15.
Скаукрофт не подавал виду, что огорчен. «В теннисе всякое бывает, — утешал он себя. — Все-таки Коэн не профессионал, чтобы бить по мячу с точностью отлаженного автомата».
Его подача, как и в первый раз, была безупречна. Правда, Сигрэм сумел отразить ее, но Коэн приготовился, готовый принять мяч и завоевать долгожданное очко.
Мяч от Сигрэма летел к нему тихо, на самой удобной высоте — на уровне живота. Дождавшись, когда он отскочит от земли, помощник президента резко ударил. Словно выпущенный из пращи, мяч пролетел мимо Пенна.
Это был бы замечательный обводный удар, если бы… мяч не приземлился за пределами площадки. Счет на подаче Скаукрофта и Коэна стал 15:30.
Затем Коэн в простейшей ситуации отбил мяч в аут, дважды пробил в сетку при подаче, и гейм выиграли Пенн и Сигрэм. Удача воодушевила их, они добились перелома в игре, дело было сделано. Скаукрофт и Коэн ушли с корта побежденными.
Вымывшись и переодевшись в чистое, все четверо снова собрались вместе. Официанты принесли прохладительные напитки и легкие закуски. Президент принялся вышагивать вместе с Сигрэмом поперек летнего павильона, и Коэн остался с директором ЦРУ.
— Ну как, обживаете потихоньку свое помещение для тайных встреч? — спросил Скаукрофт и сделал большой глоток «Будвайзера».
Глядя на запотевший стакан Скаукрофта, Джим пожалел, что взял себе апельсинового сока. Он поднял вверх правую руку, щелкнул пальцами. Появившийся тут же официант Белого дома исправил ошибку помощника президента.
— Да, потихонечку обживаем…
— Вам, наверное, удалось отлично обставить его? — не унимался Скаукрофт.
Неискушенный человек уловил бы в его голосе лишь естественное любопытство. Но у Коэна был большой опыт, и его тонкий слух различал в голосе директора ЦРУ до десятка разных полутонов и оттенков.
— Да, получилось ничего. Много старинной массивной мебели и хрупкого фарфора. Обстановка располагает к неторопливому откровенному обмену мнениями, разговору по душам.
— Ну, ясно, — хмыкнул Скаукрофт, — ведь вы пользовались деньгами из неподотчетных Конгрессу фондов. Ваши расходы никто не считал…
«Мы брали пример с вас», — хотел ответить Коэн, но сдержался. Умение держать себя в руках и не давать выхода ярости или сарказму было одной из сильных его сторон.
— Надо как-нибудь нанести визит, посмотреть ваши апартаменты, — весело хлопнул Джима по спине директор ЦРУ. — Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать!
— Милости просим, — улыбнулся в ответ Джим. — Наш адрес: Нью-Йорк авеню, 124. Запомните?
— Куда там! — замахал руками Скаукрофт, вытаскивая записную книжечку в переплете из тисненой красной кожи. — Память моя ни на что не годится. Если чего не запишу, то, считай, пропало.
Он что-то чиркнул в своем блокноте и щелканьем пальцев подозвал официанта.
— Еще по кружке «Будвайзера»? — вопросительно взглянул он на Коэна.
— Могли бы и не спрашивать, — укоризненно заметил Джим.
— Ну, конечно!
Сдувая пену к противоположному краю кружки, он украдкой наблюдал за собеседником и про себя думал: «Какой лицемер! Его люди накануне провели в нашем доме битых шесть часов, все облазили, сфотографировали, измерили и доложили ему, а он прикидывается, что не может запомнить адрес!»
Тем не менее Коэн не очень сердился на Скаукрофта. Он предвидел, что ЦРУ непременно сунет свой любопытный нос в их новый дом. Его персонал по плану Сигрэма и Джима «проявил беспечность» и позволил агентам Скаукрофта хозяйничать сколько им влезет. Но главный секрет дома составляли несколько комнат. Они превращались в спальни наподобие опочивален персидских царей. Оттуда можно было поддерживать прямые контакты со всеми точками планеты и даже с находящимися на околоземной орбите астронавтами. Однако эти комнаты были замаскированы так тщательно, что сотрудникам ЦРУ найти их не удалось.
Выходило, что Скаукрофт знал все и в то же время не знал ничего. Этого и добивались Коэн с Сигрэмом.
К двери с надписью «Таможенная служба» подошли трое крепких мужчин в одинаковых синих брюках и куртках. Один из них по-хозяйски постучал в дверь.
Над дверью зажглась зеленая лампочка, и он вошел в комнату.
Перед экраном компьютера сидел лысеющий мужчина с «кольтом» на боку. Широкую грудь обтягивала форменная синяя рубаха с блестящей медной бляхой: «Таможенная служба аэропорта Даллеса».
Мужчина вытащил из кармана служебное удостоверение и протянул таможеннику. Тот мельком взглянул на него и нетерпеливо взмахнул рукой. Посетитель недоуменно поднял брови, но потом сообразил, что таможенник привык больше полагаться на электронику, и протянул ему дубликат удостоверения на магнитной карточке.
Тот ловко вставил его в прорезь специального устройства и через несколько мгновений спросил:
— Уильям Фергюсон? Инспектор спецотдела Департамента транспорта?
— Так точно, — по-военному отрапортовал мужчина в синей униформе. — Мы приехали за грузом из Парижа. Рейс Париж — Вашингтон авиакомпании «Эль-Франс» номер 0270.
Таможенник кивнул, оторвал глаза от компьютерного дисплея, поднял их на мужчину и сказал:
— Принимайте груз. Терминал 7А.
Джо и двое его парней сидели в ресторанчике «Джорджия» и медленными глотками тянули из кружек холодное пиво. Джо решил, что ввиду важности задания по одной кружке на человека вполне достаточно. Ждать еще по меньшей мере полчаса, поэтому волей-неволей приходилось растягивать и время, и пиво.
Опустив руку, Джо незаметно провел ею по карману куртки. Карта была на месте. Он посмотрел на часы. Так, если быть точным, то до полной боевой готовности еще тридцать пять минут.
— Как мы узнаем машину с товаром? — спросил Боб, бывший сержант военно-воздушных сил США. На авиабазе близ Мюнхена в Западной Германии он обслуживал штурмовики Ф‑111, способные нести ядерное оружие. После объединения Германии, сокращения вооружений и вооруженных сил в Европе в связи с заключением договоренностей между Западом и Востоком, которые вошли в историю как «Хельсинки‑II», он остался без работы. Но тут вскоре старый друг порекомендовал его, как вояку с опытом, вербовщикам Робсона. Это было весьма кстати. Перспектива вкалывать на заводе техником или рабочим по ремонту электронного оборудования его совершенно не устраивала: «Получить мизерный оклад и угодничать перед каким-нибудь поганым начальником — нет, это не для меня, — подумал Боб. — Так жить, как я живу сейчас, куда интереснее».
— Это трейлер. На борту надпись «Апельсины из Марокко», — сказал Джо. — Впереди машина охраны. Либо «БМВ», либо «тойота». Камилла предупредит. От нее до нас трейлеру хода полминуты. Успеем приготовиться.
У массивных стальных дверей терминала 7А инспектора спецотдела Департамента транспорта окликнули:
— Уильям Фергюсон?
Инспектор и его люди замедлили шаг. Уильям скосил глаза. К ним приблизился средних лет мужчина с тщательно зачесанными на пробор чернявыми волосами. Стандартная улыбка была словно приклеена к его губам. Улыбался он как-то механически, буквально ощупывая собеседника холодным взглядом. Еще до того, как мужчина вынул удостоверение агента ЦРУ, Фергюсон догадался, что он из этой организации. Люди, проработавшие в «конторе» более десяти лет, становились похожими как близнецы.
— Да, я Фергюсон! — довольно резко бросил он. — В чем дело?
— Вы пригнали сюда трейлер, не так ли? — все так же удерживая улыбочку на губах, спросил агент.
— Да, ну и что? Извините, у нас совсем нет времени…
— Нам нужен ваш трейлер! Проводится важная операция. За ее ходом следит сам директор. Думаю, со стороны вашего руководства возражений не будет.
Фергюсон собрался послать собеседника куда подальше. Только этого ему еще не хватало! Терять пост в спецотделе Департамента транспорта только потому, что какому-то цэрэушнику показалось сподручнее выполнять свое задание на их трейлере.
Однако рыцарь плаща и кинжала заставил Уильяма отказаться от своего намерения.
«Смена трейлера — еще одна форма конспирации, — размышлял Фергюсон. — Это поможет запутать злоумышленников, если в Вашингтоне действительно кто-нибудь позарился на картины из луврских собраний».
Фергюсон махнул одному из своих людей:
— Пойдешь сменишь трейлеры…
В воскресенье на Аппенцелль словно спустился полог умиротворенности и спокойствия. Улицы опустели, почти все магазины позакрывали ставни и жалюзи. В воздухе носился запах дыма — это жарили мясо, индеек и «барбекю» на лужайках и в садиках возле своих домов аппенцелльцы.
В одиннадцать часов Гертруда Циммерман смущенно сказала Марте:
— Знаешь, в это время я обычно хожу в церковь…
Марта подняла на мать глаза и улыбнулась. Годы не изменили ее привычек. Как и двадцать лет назад, она оставалась примерной христианкой, по-прежнему стеснялась этого, но в то же время с твердостью следовала всем церковным канонам.
— А что если… я пойду вместе с тобой? — тихо спросила она.
Гертруда Циммерман растроганно обняла Марту:
— Это было бы прекрасно, доченька!
…В знакомой с детства церкви Хейлигкрейцкапелла Марта какое-то время сидела на темной старинной дубовой скамье, разглядывая раскрашенные деревянные статуи святых, покрытые серебряной и золотой чеканкой и драгоценными камнями раки с мощами, цветные витражи в окнах с картинами, повествующими о деяниях Святого Луки, Святого Павла и Святой Екатерины.
Вскоре это ей наскучило, и она опустила глаза. Проповедник-евангелист говорил монотонно, без души. Марту стало клонить ко сну.
Мать, напротив, находилась в приподнятом настроении. Она внимательно слушала проповедника и время от времени покачивала головой, принимая или не соглашаясь с тем, что он провозглашал с кафедры.
Марта с трудом досидела до конца службы. Впрочем, главные испытания ждали ее впереди. В церкви у матери оказалась масса знакомых. Они помнили Марту еще девочкой. Ей пришлось полчаса улыбаться, притворяться, будто она помнит всех этих тетушек и дядюшек, которые, как выяснилось, сами отлично помнили и ее голубой бант, и красные туфельки, и белое с черными полосками платьице.
Наконец с тягостной церемонией было покончено. Марта взяла под руку мать, и они не спеша пошли по направлению к дому.
— Я слушала твой разговор со старыми друзьями и соседями и словно помолодела на двадцать лет, — растроганно проговорила Гертруда Циммерман.
Марта выдавила улыбку. Ей не хотелось портить матери праздничного настроения. «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким же будете судимы», — пронеслись в голове крылатые строчки из Библии. «Да, древние были правы, — подумала Марта, — каждый человек представляет себе счастье по-своему…»
Погруженные в благочестивые размышления, женщины молча шли по улицам родного города. Они не заметили Кальяри, стоявшего неподалеку от входа в церковь. Он был замаскирован под туриста, собравшегося покорить один из окрестных пиков.
Он был и среди тех, кто остановил Марту около церкви. Пользуясь вмонтированными в набалдашник альпенштока миниатюрным фотоаппаратом, Кальяри незаметно заснял всех беседовавших.
Кальяри понимал, что их с Джоном пребывание в Аппенцелле будет расценено в штаб-квартире как возможность отдохнуть от дел. Но фотографии покажут, что зря они времени не теряли. «Увидят и оценят наше усердие, черт их подери!» — думал Кальяри. Он твердо верил в то, что каждому в этом мире воздается по делам его.
Снятый с самолета контейнер с луврскими полотнищами был быстро перегружен в трейлер, на борту которого красовалась надпись «Эквадорские бананы — лучшие в мире. Покупайте эквадорские бананы!»
Сам Фергюсон во время погрузки стоял поодаль. Со стороны могло показаться, что человек мается от безделья, прогуливаясь с перекинутым через правую руку легким серым плащом. На самом же деле Фергюсон был похож на туго сжатую пружину. Бесполезный в жару плащ прикрывал короткоствольный автомат «узи». Хотя со службой безопасности аэропорта и договорились о содействии при охране картин, начальник спецотдела Департамента транспорта счел необходимым лично проконтролировать выполнение ответственного поручения.
Погрузка прошла гладко. Двери трейлера, слегка переоборудованного техниками из ЦРУ, наглухо захлопнулись. Благодаря их усилиям корпус с надписью «Эквадорские бананы» был оплетен разветвленной сетью датчиков и сигнализаторов. Первая же попытка покуситься на содержимое трейлера была бы немедленно замечена.
Фергюсон быстро сел в синюю «тойоту», скромно стоявшую у обочины. Из-под фар машины спереди и сзади в случае необходимости выдвигались пулеметы, а в багажнике была спрятана небольшая ракетная установка. Стремительно развернувшись, колонна двинулась в путь.
Фергюсон не был новичком в своем деле. Он знал, что залог успеха в скорости. Чем меньше времени они проведут в дороге, тем меньше шансов на успех у тех, кто замыслил бы похитить картины. Поэтому он гнал «тойоту» на предельной скорости, заставляя попутные машины испуганно жаться к обочинам. Трейлер с двигателем, заранее замененным на более мощный, не отставал.
Дом Лючии оказался уютной виллой, облицованной красным и белым мрамором. Тут же, в двух шагах от ведущей к входу лестницы, был оборудован прекрасный плавательный бассейн, разбиты два теннисных корта. Искусно подстриженные деревья окружали виллу. Пространство вокруг было наполнено тонким ароматом лаванды.
Девушка оставила мотоцикл перед воротами. Олег понял, что на вилле есть кому о нем позаботиться. Поднимаясь вслед за Лючией по слегка стертым мраморным ступеням, Смирнов услышал звучное лошадиное ржание. Конюшня находилась где-то рядом.
— Да, я держу трех скакунов, — сказала Лючия, заметив интерес в глазах Олега. — Завела их недавно, всего два года назад. Верховая езда до того мне понравилась, что теперь не понимаю, как это я могла столько лет жить вообще без лошадей?
Убранство виллы было под стать ее внешнему виду: дорогие ковры на стенах, старинная массивная мебель красного и черного дерева, большие картины в позолоченных рамах.
— Твои предки? — поинтересовался Олег, кивая в сторону длинного ряда портретов. С холстов на него смотрели солидные мужчины в париках, женщины в кринолинах и с бриллиантами, дети в бархатных костюмчиках.
— Да нет, — усмехнулась Лючия, — мои предки были простыми рыбаками, мастеровыми, хлебопашцами.
Она усадила Олега на диван, обитый великолепным глазетом, подошла к буфету и распахнула его створки. На полках, обтянутых старинным толстым сукном, стояли вполне современные бутылки — коньяки «Хеннесси», «Реми Мартен», «Камю», виски «Белая лошадь», «Оулд Парр», «Джек Дэниэлс».
— Я предпочел бы виски, — опередил вопрос Лючии Олег.
Лючия протянула бокал. Они чокнулись.
— Ваше здоровье, прекрасная спасительница, — произнес Олег и поднес бокал к губам.
«Похоже, я перехитрил людей Акопяна. Они уверены, что я рвусь из Италии, и наверняка установили дежурство на вокзалах, в аэропортах и морских портах. А я преспокойно отсиживаюсь рядом с Флоренцией! Надо лишь позвонить Брюсу Локкарту, рассказать ему о событиях последних дней», — подумал Смирнов.
— Здесь есть телефон? — спросил он Лючию.
Девушка привстала и передала Олегу аппарат. Смирнов набрал номер. Один гудок, второй, третий. На десятом он положил трубку. «Странно. До сих пор всегда, если Брюса не было на месте, он включал автоответчик».
Олег подумал, что, может быть, его неправильно соединили, и повторил попытку. Тот же результат.
— Я… нравлюсь тебе? — неожиданно спросила Лючия.
Олег поставил пустой бокал на столик, украшенный резьбой, и улыбнулся:
— Разве есть в мире мужчина, которому ты можешь не нравиться, Лючия?!
Эти слова подействовали на девушку, как сигнал военной трубы к атаке. Она порывисто бросилась к Олегу, обвила руками, припала к его губам.
Не без борьбы Смирнов освободился из объятий девушки и удивленно посмотрел на нее:
— Считай, что я сдался без боя. Но побежденный хочет знать, когда же это победительница полюбила его?
— Как только увидела, с первого взгляда! Никогда не верила, что способна на это… — ответила Лючия.
Через восемь минут после того как трейлер с картинами выехал на автостраду, ведущую из аэропорта Даллеса, на взлетной полосе остановился небольшой двухмоторный самолетик с броской надписью на борту: «Туристическое бюро штата Флорида. Воздушные экскурсии».
Не дождавшись, когда перестанут вращаться лопасти винтов, к самолетику кинулись двое агентов ЦРУ. Тут же подъехал электрокар. Откинув кабину, пилот внимательно посмотрел на встречающих.
Подбежав к самолетику, они помахали летчику. Электрокар подсунул лапы подъемника под днище, пилот нажал на кнопку рядом с датчиком высоты. Алюминиевая обшивка днища разъехалась в стороны, и на подъемник соскользнул массивный стальной ящик. Электрокар круто развернулся и помчался к трейлеру, взятому сотрудниками Лэнгли напрокат у Уильяма Фергюсона. Ящик исчез за дверями трейлера.
Водитель, глядя на экран телекамеры, установленной в кабине, подождал, пока ящик намертво закрепят внутри специальные присоски, и рванул трейлер с места.
Полковник ЦРУ Роберт Бонд направил свой черный «мерседес» за ним. Справа от него на переднем сиденье пристроился капитан ЦРУ Джозеф Кронски.
Бонд был недоволен. Ему всегда казалось, что он непохож на сотрудника ЦРУ. Однако этот тип Фергюсон из спецотдела Департамента транспорта легко раскусил его. Даже удостоверения можно было не вынимать. И это произошло при свидетелях!
Обгоняя трейлер, Бонд покосился на Кронски. Тот крутил головой из стороны в сторону, ощупывая глазами дорогу. Два месяца назад Кронски окончил курсы переподготовки офицеров ЦРУ в Новом Орлеане и сейчас готовился к поездке в Италию. Там его ждала работа под «крышей» атташе по вопросам культуры посольства США в Риме.
Когда Бонд носил еще погоны лейтенанта, Кронски проходил у него стажировку как соискатель должности сотрудника ЦРУ. Тогда Кронски получил от него положительную характеристику. Однако расстались они с ощущением взаимной антипатии. Бонд терпеть не мог карьеристов и выскочек. Кронски относился к работе как фанатик и был неспособен закрывать глаза на слабости и ошибки других.
Все работавшие с Кронски испытали на себе прелести его характера. Он скрупулезно подмечал промахи партнера, сообщая о них начальству. Его коллеги бесились, а кадровики поощряли Кронски новыми званиями и медалями. Впрочем, их можно понять. Такие типы, — с неприязнью подумал полковник, не спуская глаз с трейлера, идущего впереди, — в их большой конторе редкость. А теперь, когда его ждет назначение в Италию, где через два года он станет как минимум полковником, Кронски станет совсем невозможным, — растравлял себя Бонд. — Черт, как не повезло!
Давая выход чувствам, полковник нажал на акселератор. Черный «мерседес» без видимых усилий обогнал идущий впереди трейлер и как в гонке за лидером принял на себя удары встречного ветра. Идеально гладкая автострада скрадывала ощущение огромной скорости. Ни Бонд, ни Кронски не знали, что их ждет впереди…
Роберто Гонсалес плотно прижал к уху трубку радиотелефона:
— Говори громче, крошка! Плохо слышу. Помехи!
— Трейлер выехал из аэропорта двенадцать минут назад. Перед ним следует синяя «тойота».
— Ты уверена?! Не «мерседес»?! — от волнения Гонсалес перешел на крик.
— Я не слепая! — огрызнулась Кармен. — И люди в трейлере и в «тойоте» совсем другие.
— Их по-прежнему четверо?
— Да. Они едут туда, куда вы и предполагали.
— Спасибо, Кармен! Связь прекращаю.
Оглянувшись на сидевшего за рулем Освальдо, Роберто скорчил гримасу:
— Они заменили людей. Главу меделинского картеля Эскобара встретили одни, а везут в Лэнгли другие.
— Плохой признак, — проговорил Освальдо.
— Наоборот! — с улыбкой возразил сидевший на заднем сиденье Хуан Фонсека. Он вогнал в автомат магазин, передернул затвор, загоняя в ствол патрон, и защелкнул предохранитель. — Это лишь доказывает, что проклятые цэрэушники не доверяют друг другу. Считают, что кто-то из них может быть в сговоре с нами. Поэтому у нас преимущество перед ними. Мы ведь полностью доверяем друг другу!
Роберто растянул губы в слабое подобие улыбки:
— Ну, конечно…
Все сидевшие в машине прекрасно помнили, как месяц назад по приказу главаря одной из ветвей меделинского картеля Мануэля Эскобара была проведена тотальная чистка среди тех агентов наркомафии, которые работали на него в государственных структурах США. Это стоило жизни каждому восьмому боевику.
Джо кивнул Бобу:
— Сходи в машину, позвони Камилле!
Боб неуверенно привстал, удивленно таращась на Джо. По инструкции, данной им Лукрецией, которая лично контролировала ход операции, их группе категорически воспрещалось вызывать на связь Камиллу. Девушка должна была сама связаться с ними и сообщить о прохождении трейлера с картинами мимо контрольного пункта, рядом с которым она сидела, вооружившись мощной подзорной трубой.
Но Джо так посмотрел на Боба, что тот не осмелился ослушаться. Лукреция была далеко, а Джо рядом. Боб видел, что случалось с теми, кто осмеливался противоречить Джо.
Рысью подбежав к «шевроле», он плюхнулся на переднее сиденье и достал из перчаточного ящика радиотелефон.
Звонок удивил Камиллу. Взяв себя в руки, она отрезала:
— Трейлер не проезжал. Поэтому я и не звонила.
Боб выключил радиотелефон и затрусил обратно в «Джорджию».
— Она еще не видела трейлера, — доложил он Джо.
Тот хотел было стукнуть кулаком по столу, но в последнее мгновение сообразил, как это будет выглядеть со стороны, и остановился. «Черт!» — тихо выругался он. Несколько секунд помолчал и уже спокойно сказал:
— Нам остается ждать. Либо сигнала к началу операции, либо отбоя.
Он обвел пристальным взглядом свою группу.
— Возьмите еще по кружке пива! — разрешил Джо.
Когда перед диспетчером отдела оформления грузовых перевозок, Кармен Мурильо, выросла фигура ее шефа Дэвида Копленда в сопровождении незнакомого мужчины в серой куртке, она и бровью не повела. Делая вид, что не замечает ничего вокруг себя, девушка продолжала сосредоточенно стучать на клавиатуре своего компьютера.
Копленд кашлянул. Кармен подняла глаза.
— Кармен, — облизывая пересохшие от волнения губы, медленно заговорил побледневший Копленд, — этот господин…
— Я Джон Стивенс из службы безопасности аэропорта, — закончил за него фразу человек в серой куртке.
Он вытащил из внутреннего кармана удостоверение и положил его рядом с левой рукой Кармен. Белый прямоугольник удостоверения резко контрастировал с красным лаком ее ногтей.
— Я не совсем понимаю… — начала было женщина, но Стивенс энергично оборвал ее:
— Несколько минут назад из вашего сектора в эфир ушло закодированное сообщение. Кроме вас никого здесь не было. Я имею основания подозревать, что это вы связались с кем-то, используя радиоаппаратуру с устройством автоматического шифрования переговоров. — Он посмотрел на Кармен и почти ласково добавил: — Если вы честно признаетесь во всем, это…
— Я не понимаю, о чем вы говорите, мистер Стивенс! — ледяным тоном ответила Кармен.
— Тогда вам придется выйти. Я обыщу помещение! — глаза Стивенса потемнели, лицо помрачнело.
Лукреция, сильно оттолкнувшись от трамплина и дважды перевернувшись в воздухе, легко вошла в голубую гладь бассейна. Поверхность воды даже не поколебалась. Если бы этот прыжок оценивали профессиональные судьи, она получила бы наивысший балл.
Она была еще под водой, когда услышала крик слуги: «Миссис, вас к телефону! Срочный звонок!»
Лукреция подплыла к стенке бассейна, ухватилась за край, подтянулась и, подхватив правой рукой телефон, встала в полный рост.
Сообщение Камиллы взволновало Лукрецию. Отлаженный механизм операции, продуманный во всех деталях, дал неожиданную осечку.
Поразмыслив немного, она подняла в воздух два принадлежащих Робсону вертолета. Пилотам был дан приказ во что бы то ни стало отыскать трейлер с надписью «Марокканские апельсины» на борту.
Роберто Гонсалес взглянул на часы и развел руками:
— Ничего не понимаю! По времени машины давно должны быть здесь…
— Чего тут думать! — раздраженно откликнулся Хуан Фонсека. — Поганые цэрэушники поехали другим маршрутом!
— Надо срочно объявить всеобщую тревогу, — нахмурился Освальдо Торрихос. — Поднять на ноги всех наших. Пусть выйдут на улицы и разыщут проклятый трейлер. Еще несколько минут промедления — и нам уже не вырвать шефа из лап ЦРУ!
Олег проснулся, когда часы показывали три часа ночи. Он и Лючия, утомившись от бурных ласк, провалились в сон под шум начавшегося дождя. Сейчас дождя уже не было.
Олег подошел у окну, распахнул его и стал с наслаждением вдыхать ночной воздух. Очищенный ливнем, он был тих и прозрачен. Отовсюду доносились веселые звуки падающих капель. Небо прояснилось. На Олега смотрела луна, круглая и блестящая, как серебряное блюдо.
«Теперь я знаю, что человек не всегда может отвечать за свои поступки. Обстоятельства бывают сильнее. А наши инстинкты таинственны и непредсказуемы. Они толкают нас на ошибки. И нужно быть снисходительным к ним, ведь совершаются они без злого умысла», — вздохнул он. Мысль об измене Марте злила его.
Смирнов быстро оделся, выскользнул из спальни, где разметалась во сне прекрасная Лючия, прокрался мимо комнат прислуги и вышел на крыльцо.
Мотоцикл стоял на том же месте, где его оставила вчера Лючия. Слуги лишь накрыли его брезентом от дождя.
Стараясь не шуметь, Олег стянул мокрое отяжелевшее покрывало. На блестящем бензобаке «БМВ» отразились луна и редкие звезды, мерцавшие вокруг нее. Ухватившись за ручки, он налег на мотоцикл всем телом и покатил к воротам.
Под колесами тихо хрустел мелкий гравий. Им были усыпаны здесь все дорожки. Олег вдохнул прохладный воздух. «Итак, на этом „коне“ я через несколько часов в Генуе, а там восемь часов полета — и в Вашингтоне», — размышлял он. Олег решил вылететь из Италии через Геную. Перекрывая возможные пути его отхода, люди Акопяна будут ждать его в аэропортах Болоньи, Милана, Рима, самых близких к Флоренции. «Им и в голову не придет, что я сунусь в шумную портовую Геную, — считал Олег. — До нее, правда, далековато, но чего не сделаешь ради безопасности. Вперед, к берегам Лигурийского моря!»
Массивные кованые ворота были заперты на простой засов. Мокрый от дождя, он легко скользил в пазах. Олег без труда сдвинул его и потянул на себя левую створку. Поставив мотоцикл за воротами, он вернул ее на прежнее место и снаружи закрыл засовом ворота.
Еще раз осмотрелся, прислушался. Все было тихо. Олег завел мотор. Рокот сильного двигателя не позволил ему заметить, что одиночество его нарушено. Черными призраками выскользнув из-за обступивших дорогу пиний, какие-то люди окружили его с двух сторон.
Смирнов увидел их, когда надевал взятый из пластмассового ящичка на боку мотоцикла черный шлем. Он хотел вскочить в седло и стремительно умчаться, но мужчины, разгадав его намерения, выхватили пистолеты и навели их на Олега.
— Кто вы такие? Что вам от меня надо? Сразу предупреждаю — денег у меня кот наплакал, — не теряя присутствия духа, проговорил Олег.
Нападавшие сбросили черные шляпы с широкими полями, сняли темные очки, закрывавшие их лица. Олег пригляделся и узнал старых знакомых — Гайзага и Кеворка. От неожиданности он онемел. Меньше всего на свете он мог предположить, что его разыщут именно здесь.
— Оставь мотоцикл девушке, с которой ты приятно провел время, — голосом, осипшим от ночной сырости, произнес Гайзаг. — Садись-ка в наш «мерседес». Но не вздумай больше с нами шутить.
Услышав писк радиотелефона, Джо дрожащими от волнения пальцами поднес его к уху.
— Трейлер движется по улице Литтл Ривер. Скорость — сто семьдесят километров. Перед ним — черный «мерседес». Прием!
— Вас понял, — прохрипел Джо вертолетчику. — Сеанс окончен. — У него даже сел голос. — По коням! — рявкнул он.
Боба и Клауса словно ветром сдуло со стульев. На столиках остались сиротливо стоять недопитые кружки с пивом.
Роберто Гонсалес хлопнул рукой по колену:
— Наконец-то! Мы нашли их!
Освальдо завел мотор. Машина, набирая скорость, помчалась по улице.
— Куда? — покосился он на Роберто.
— Только что их заметили у госпиталя в Беседе. Между госпиталем и Национальным институтом здоровья. Дуй им навстречу по Висконсин-авеню!
— Сожалею, мадам, но я вынужден ознакомиться с содержимым вашей сумочки.
— Я позволю сделать это только полицейскому! — отрезала Кармен.
Джон Стивенс не стал настаивать. Он позвонил дежурному спецотдела Департамента транспорта.
— С грузом все нормально? — спросил он первым делом.
Услышав ответ, облегченно вздохнул. — Пришлите сюда двух своих следователей. Тут кое-что интересное для вас. Да, это связано с вашим трейлером.
Получив заверения в том, что следователи прибудут через десять минут, Стивенс повернулся к Кармен и бесстрастно сообщил ей об этом.
Женщина нахмурилась.
Стивенс приказал принести себе кофе. Он размешал два кусочка сахара и, прихлебывая бодрящий напиток, еще раз поинтересовался:
— Может быть, все-таки начнете говорить? Уверяю вас: это целиком в ваших интересах.
Кармен презрительно хмыкнула:
— Сколько раз можно повторять. Я буду разговаривать только с полицейскими!
— Ну-ну, — пробормотал Стивенс и сделал еще несколько глотков. Кофе в пластмассовом стаканчике быстро остывал. Нужно было спешить.
— Придется лечь спать вместе с вами, — усмехнулся Гайзаг Демирчян, закрывая дверь номера «Лузитании». Олег не ответил. Армянин поднял трубку, набрал номер портье и передал ему просьбу поставить в номере дополнительную кровать. Ему пришлось несколько раз повторить эти слова. Спросонья портье соображал с трудом.
Когда Гайзаг, взбешенный бестолковостью портье, опускал трубку на рычаг, Олег сбросил наигранное безучастие. Подскочив к Гайзагу, он рубанул ребром ладони по его шее. Армянин повалился на пол.
Не раздумывая, Смирнов рванулся к двери. Но раскрыв ее, отшатнулся. Прямо в лицо ему смотрел черный зрачок пистолета. Кеворк молча оглядел его.
Олег попятился назад, мельком глянув на распростертого на полу Гайзага.
— Имейте в виду, мистер Смирнов, — холодно заговорил Кеворк, — наш шеф приказал беречь вас как зеницу ока. Но… мы тоже люди. У нас есть свои маленькие слабости. Я уж не говорю про достоинство. Если повторится нечто подобное, — кивнул он на Гайзага, — застрелим вас, как злобного пса. И пусть тогда босс делает с нами все, что захочет…
Олег хмуро выслушал армянина. Вторая попытка побега тоже провалилась. Может, повезет в третий раз?!
За несколько километров до места встречи с трейлером Освальдо развернул машину и встал на обочину. Хуан Фонсека выскочил из салона. Освальдо открыл капот, а Фонсека сделал вид, что ковыряется в моторе.
Гонсалес, закрыв глаза, проигрывал сценарий перестрелки с агентами ЦРУ. Стычка обещала быть скоротечной, и они должны взять в ней верх. Ситуацию осложняло то, что в трейлере находился живой человек, который не должен был пострадать. Какая польза от того, что они привезут в Вашингтон труп Эскобара?
Наконец зоркий Фонсека крикнул:
— Едут!
Когда он ввалился в машину, Освальдо уже заводил мотор. Захлопывая дверцу, Фонсека боком упал на заднее сиденье. Сделав крутой вираж, машина вырвалась на автостраду.
Движение в этот час не было напряженным. Расстояние между машинами на полосе доходило до двухсот метров. Поэтому синяя «тойота» Уильяма Фергюсона скоро поравнялась с красным «шевроле» агента меделинского картеля и легко обогнала его.
Но когда следовавший за «тойотой» трейлер с надписью «Эквадорские бананы» на борту стал обходить колумбийцев, Освальдо нажал на газ. На скорости сто семьдесят километров в час его «шевроле» словно застыл вровень с кабиной трейлера.
Гонсалес нажал на кнопку, и вдоль левого борта «шевроле» неожиданно открылись четыре амбразуры: одна — в районе мотора, по одной — на каждой из двух дверей и последняя — над задним левым колесом. Затем «шевроле» слегка вздрогнул: из отверстий вырвались стальные гарпуны с зазубренными наконечниками. Они тащили за собой легкие, но исключительно прочные цепи.
Вонзившиеся в обшивку трейлера гарпуны распрямили свои зазубренные наконечники, застряв намертво. Тут же завертелись барабаны портативных электромоторов, на которые были намотаны цепи. В мгновение ока «шевроле» слился с трейлером в одно целое.
Ехавший впереди Фергюсон все это видел, лихорадочно прикидывая, какую тактику избрать. Он не мог уничтожить «шевроле» залпом ракетной установки в багажнике. Так можно ликвидировать не только «шевроле», но и бесценные луврские картины.
В этот момент Гонсалес снова нажал на кнопку, опуская стекло левой передней дверцы машины и поднимая находящуюся над сиденьем водителя секцию крыши.
Освальдо бросил руль — их «шевроле» и так уже прочно связан с трейлером — достал «узи» и короткой очередью разбил стекло и замок правой дверцы кабины трейлера. После этого зажал в зубах кинжал и полез на абордаж.
Прикрепляя к поясу гранаты, Гонсалес кивнул Фонсеке. Хуан должен был прикрывать их с Освальдо и разделаться с идущей впереди «тойотой». Гонсалес знал, что оперативные машины сотрудников ЦРУ, на которых они ездили по Вашингтону и совершали вояжи в столичные аэропорты, не имели дополнительного вооружения, и был уверен, что Хуан с помощью крупнокалиберного пулемета и двух гранатометов спокойно справится с сидевшим в «тойоте» единственным водителем.
«Соотношение сил — трое на трое, — лихорадочно думал Гонсалес, карабкаясь на крышу трейлера. — Но наше преимущество — эффект неожиданности. Мы должны одолеть их обязательно!»
Он заметил, что Торрихос уже убил одного и серьезно ранил другого агента ЦРУ. Распластавшись на прохладной крыше трейлера, он медленно пополз к задней двери. Порывы ветра сталкивали его с крыши, удержаться было трудно. Остальной мир перестал существовать для Гонсалеса. У него была одна цель: добраться до задней двери трейлера.
Джо и двое его парней встретили трейлер с надписью «Марокканские апельсины» и идущую впереди него легковую машину у поворота с улицы Литтл Ривер на шоссе Ширли Мемориал.
Шоссе тянулось широкой лентой мимо поросших лесом и кустарником холмиков, полей и лужаек. Вокруг не было видно ни одного дома, кроме красноватой приземистой громады мемориального госпиталя имени Джефферсона.
Поравнявшись с трейлером, машина Джо с боевиками несколько мгновений шла колесо в колесо с ним. Резко вырвавшись вперед, она неожиданно вклинилась между трейлером и черным «мерседесом», прокладывавшим ему путь.
Водитель трейлера переключением ближнего и дальнего света давал понять Джо, что их машине лучше подобру-поздорову перебраться на соседнюю полосу. Джо кивнул, и Боб надавил на небольшую красную кнопку на правой дверце их автомобиля.
На затененном ветровом стекле затрепетали силуэты трейлера и «мерседеса». Система обнаружения целей была устроена так, что видеть их мог только Боб. Для Джо, сидевшего за рулем, ветровое стекло оставалось абсолютно чистым и прозрачным.
Боб принялся крутить ручки прицельного устройства. Нужно было совместить перекрестья прицела с центрами ветровых стекол трейлера и «мерседеса».
Здесь-то и пригодились Бобу навыки, наработанные за годы службы в Западной Германии. В считанные секунды кабины оказались в перекрестьях прицелов.
Джо заметил, что взбешенный неповиновением сотрудник спецотдела Департамента транспорта опустил стекло «мерседеса» и замахал пистолетом.
Он кивнул Бобу, и тот снова надавил на небольшую красную кнопку на правой дверце.
Два пиропатрона выстрелили из отверстий, открывшихся в левой задней и передней правой части машины Джо. Передним пробило заднее стекло «мерседеса», задним — лобовое трейлера. Салоны машин заполнились бесцветным газом. Он приводил человека в бессознательное состояние по меньшей мере на два часа.
Джо снял ногу с педали газа, и трейлер, по инерции сохранявший скорость, ткнул их в зад своим бампером, некоторое время тащил вперед и остановился. Теперь можно было не бояться, что он сойдет с дороги, потеряв управление.
Постепенно Джо погасил скорость своей машины. Теперь и она и трейлер стояли метрах в двухстах от места, где вылетевший с дороги «мерседес» с отравленными цэрэушниками замер, попав в глубокую яму. Ее выкопал местный фермер, собираясь зарыть отходы свинарника.
Боб и Клаус кинулись открывать дверцу трейлера. А Джо бросился проветривать кабину. Им предстояло везти контейнер с картинами до места перегрузки на другой вид транспорта.
Осторожно открыв дверцы трейлера, Джо тут же отскочил. Его вовсе не прельщала перспектива наглотаться ядовитого газа. В этот момент раздалась автоматная очередь.
Джо бросился на землю. Перекатившись через себя, он вытянул вперед руку с пистолетом.
Но стрелять было не в кого. Никто не нападал ни на него, ни на Боба.
«Что за чертовщина?! — покрылся холодным потом Джо. — Кто стрелял в Клауса?!»
Приняв решение не стрелять ракетами ни по бандитам, ни по трейлеру, Фергюсон приготовил к бою пулеметы, установленные по обеим сторонам багажника.
Фергюсон понимал, что убей он водителей обеих машин, и последствия для картин могут быть непредсказуемыми. Но ему казалось, что трейлер и «шевроле», представляя собой довольно тяжелую и неповоротливую массу, будут катиться еще долго, пока не остановятся. «Чтобы заставить эту махину сойти с дороги, — размышлял Фергюсон, — необходим мощный взрыв — либо артиллерийского снаряда крупного калибра, либо авиабомбы».
Он нажал на гашетку пулеметов в тот самый момент, когда Хуан Фонсека готовился выстрелить из гранатомета, рассчитывая превратить синюю «тойоту» с сжавшимся на переднем сиденье Уильямом Фергюсоном в пылающий ад. Пулеметная очередь на какую-то долю секунды опередила пальцы Фонсеки. Он успел нажать на крючок гранатомета, но его холодеющие руки (изрешеченный пулеметной очередью, Фонсека умер мгновенно) не удержали гранатомет в прицельном положении. В результате граната ушла вверх и разорвалась далеко в небе.
Очередью из второго пулемета Фергюсон достал боевика, добравшегося до руля трейлера. Тот, добив сидевшего за рулем человека Фергюсона, давил на акселератор, стремясь увести трейлер как можно дальше от опасного места. Но нога боевика соскользнула с педали газа, он уткнулся лицом в рулевое колесо и, уже начав набирать скорость, трейлер стал быстро ее терять.
Фергюсон тоже снял ногу с педали газа и резко затормозил. Он задумал совершить дерзкий маневр, который до сих пор отрабатывал лишь на полигоне, во время тренировок личного состава их спецотдела. Надо было прямо на ходу перебраться из «тойоты» в кабину трейлера. Быстро перекрестившись, он пошел на сближение.
Пересилив страх, Джо вскочит на ноги и подбежал к раскрытой задней дверце трейлера.
Перед ней на асфальте лежал Клаус. Его грудь была прострелена в нескольких местах, а на Джо из глубины трейлера насмешливо посматривал ствол пулемета.
Перед тем как трейлер покинул грузовой терминал аэропорта Даллеса, капитан Кронски с помощью второго агента — лейтенанта Вильямса извлек из багажника черного «мерседеса», на котором все трое прибыли в аэропорт, пулемет. К спусковому крючку пулемета был прикреплен стальной тросик, пропущенный через портативное натяжное устройство. Другой конец тросика Кронски закрепил на задней стенке трейлера. Затем дверцу захлопнули, и трейлер умчался из аэропорта.
В пути пружины натяжного, устройства туго натянули провисавший до пола тросик. Достаточно было потянуть на себя дверцу трейлера с надписью «Апельсины из Марокко», чтобы получить содержимое 40‑патронного пулеметного магазина в грудь или в живот.
Перед тем как Освальдо застрелил его, Кронски в последний раз проверил, сработает ли это устройство.
Боб, подбежав вслед за Джо к трупу Клауса, заорал:
— Закрывай эту чертову дверь и садись за руль автомобиля! А трейлер поведу я!
Трейлер с рекламой «Эквадорских бананов» и прицепленным к нему «шевроле» налетчиков катился со скоростью тридцать километров в час. Фергюсон распахнул правую дверцу «тойоты». Продолжая удерживать руль левой рукой, схватился правой за дверцу кабины трейлера.
Ладонь пронзила острая боль. Край дверцы был усыпан осколками стекла, и они изрезали ему кожу. Превозмогая боль, инспектор оттолкнулся ногами и, подтягиваясь на руках, повис на дверце кабины трейлера.
«Тойота» без водителя начала сразу отставать.
Барахтаясь в воздухе, Фергюсон после нескольких отчаянных попыток вполз наконец в кабину трейлера. Надо было сначала освободить ее от трупов.
Справившись с этой задачей, инспектор ухватился за руль и нажал на акселератор. Мотор взревел, и трейлер стал набирать скорость.
Немного расслабившись, Фергюсон включил радиотелефон. Сообщив в диспетчерскую о происшествии и определив свое местонахождение, он попросил запеленговать его, выслать помощь и охрану.
Послышался какой-то скрип. Фергюсону показалось, что кто-то ползет по крыше кабины, причем старается делать это как можно тише. Прогибаясь под весом тела, металлическая крыша чуть слышно поскрипывала.
Фергюсон почувствовал, как волосы у него на голове встали дыбом. Он был уверен, что перестрелял всех гангстеров. «Либо кто-то из них воскрес, либо я сошел с ума», — пришла в голову дикая мысль. Фергюсон молил Бога об одном: чтобы поскорее примчалась подмога.
Джо остановил трейлер, не доехав одного квартала до гостиницы «Шератон Нейшнл», рядом с низким деревянным забором, окружившим стройку. Большой красочный щит сообщал, что здесь строится новая закусочная фирмы «Макдональдс».
Со строительной площадки быстро выехал автокран. Двое рабочих споро зацепили тросами контейнер. Моторы крана взревели, стрела начала подниматься, и контейнер закачался рядом с трейлером.
К этому моменту к трейлеру уже подогнали грузовик для перевозки зерна. Контейнер опустили в его кузов. Туда же упал конец гибкого трубопровода. Из неожиданно затормозившего зерновоза в кузов грузовика потекли золотистые зерна канадской пшеницы.
В считанные минуты контейнер был засыпан. Попрыгав в кузов, рабочие аккуратно разровняли зерно и закрыли его сверху несколькими слоями пластика. Грузовик выехал на шоссе Ширли Мемориал и не спеша поехал в Джоржтаун. В квитанции, прикрепленной к ветровому стеклу со стороны кабины, значилось, что грузовик везет зерно для конюшни мистера Робсона.
Строительная компания, возводившая здание новой закусочной «Макдональдс», тоже принадлежала доминиканцу.
Стряхнув оцепенение, Фергюсон достал из кобуры пистолет. Поставив предохранитель в положение «огонь», он изрешетил потолок кабины, расстреляв всю обойму. Уже на восьмом выстреле Фергюсон услышал стон, затем чье-то тело тяжело скатилось с крыши и упало на дорогу.
Он остановил тяжелый трейлер. Хотелось взглянуть на того, кто минуту назад полз по крыше. Впереди послышалось завывание сирен автомашин спецотдела Департамента транспорта. Фергюсон включил задний ход. Трейлер с бандитским «шевроле» у борта медленно пополз назад.
К телу убитого Фергюсон и Патрик Тайсон, дежурный диспетчер спецотдела, подошли одновременно. Лежавший навзничь человек с запекшейся кровью на сжатых губах был один из той троицы, которая напала на трейлер с «картинами».
Тайсон профессиональным цепким взглядом ощупал лицо и фигуру убитого, покосился на Фергюсона:
— Ну и денек у вас выдался сегодня…
Фергюсон стоял, сгорбившись и заложив руки в карманы брюк. Вдруг он отвернулся и, медленно волоча ноги, побрел прочь. Он впервые в жизни стрелял в людей. И убил сразу троих.
— Вот она, — показал Стивенс на Кармен Мурильо.
Дик Кобург, наклонив голову, пытливо рассматривал девушку.
«Очевидно, связана с Робсоном, — пронеслось в голове у шефа спецотдела Департамента транспорта. — Сообщала о выезде трейлера с картинами с территории аэропорта».
По спине Дика поползли мурашки. Заговорив, эта женщина подставит под удар Робсона. Тот, чтобы отвести удар, не задумываясь, выдаст его, Дика Кобурга. «Впрочем, меня подставлять он не будет, — неожиданно подумал Кобург. — Робсон постарается ликвидировать свидетелей, имеющих хоть какое-то отношение к этой операции. Только так он сможет гарантировать собственную безопасность. А самый опасный свидетель — это я».
— Но теперь-то ты позволишь нам осмотреть сумочку? — обратился к Кармен Стивенс.
Он медленно протянул руку, но женщина не шелохнулась. Однако не успел Стивенс взять сумочку в руки, как Кармен вцепилась в нее мертвой хваткой. Стивенсу пришлось вырвать ее из рук женщины.
Раскрыв молнию, он высыпал содержимое на стол. Из-под патрончика помады, квадратной пудреницы, маленького зеркала и записной книжки тускло поблескивал иссиня-черными гранями радиотелефон «Панасоник». Это была новейшая модель со встроенным механизмом автоматического шифрования радиопереговоров.
— По этому радиотелефону можно общаться только с тем, у кого парный аппарат, — произнес Стивенс. — Для всех остальных разговор будет похож на хрюканье свиней и лай собак. С кем ты разговаривала?
Кармен молча отвернулась. Выведенный из себя, Стивенс подскочил к ней, схватил за шиворот:
— Мы все равно узнаем имя этих людей, тогда тебе несдобровать! Тогда ты…
— Оставьте женщину в покое! — резко бросил Дик. — Вы же знаете, что добытые путем угроз и насилия показания суд не примет во внимание.
В диспетчерскую ворвался помощник начальника спецотдела.
— Господин Кобург! Только что получено сообщение. Все закончилось благополучно. Груз следует к месту назначения, три гангстера убиты.
— Убиты? — воскликнули одновременно Стивенс и Кобург.
— Да, — сокрушенно наклонил голову помощник, — врачи пытались спасти одного, но он умер, не приходя в сознание…
— Значит… значит, эта девчонка — единственный свидетель! — азартно воскликнул Стивенс. Он уже представил, как к нему кинутся газетчики, начнут выпытывать подробности, интересоваться его личным мнением. — Словом, ниточка есть! Остается лишь аккуратно размотать весь клубок! — торжествующе закончил он.
Взоры всех устремились на Кармен Мурильо. Сегодня утром, собираясь на работу, она напудрила и подмазала щеки — по последней косметической моде — в ярко-красный цвет. Но сейчас ее лицо было похоже на неумело раскрашенную маску клоуна, перечеркнутую гримасой страха. Пальцы рук начали мелко подрагивать. Чтобы унять дрожь, она стиснула их изо всех сил. Ее глаза сейчас были словно у самки оленя, обложенной охотниками и собаками. Работник спецотдела, приехавший в аэропорт вместе с шефом, подошел к Кармен с блестящими наручниками.
— Руки! — властно потребовал он.
Кармен со злостью посмотрела на него. Казалось, она была не в себе. «Неужели сошла с ума? — ужаснулся Кобург. — Неужели провалить задание Робсона такой страшный проступок, что можно потерять разум?» Он почувствовал себя человеком, пытающимся остановить бульдозер зонтиком.
Неожиданно Кармен схватила мусорную корзину со скомканными квитанциями и испорченными бланками и швырнула ему в лицо.
Кобург совсем не ожидал этого. Корзинка звучно шлепнула его прямо в лоб. Бумажки запорхали по комнате.
Воспользовавшись всеобщим замешательством, Кармен перескочила через стол, на котором стояли компьютер и принтер, и бросилась бежать.
Стивенс ринулся вслед за ней. Кармен убегала, а вместе с ней и его мечты о национальной славе, о газетных и телевизионных интервью!
Вместе со Стивенсом в погоню бросился сотрудник спецотдела с наручниками в руках. Несколько мгновений спустя к ним присоединились еще три человека.
Обернувшись, Кармен увидела, что ее преследуют уже пятеро. Ее это не испугало. Она была уверена, что ей удастся убежать.
Из какой-то двери спиной вперед вышел официант аэропорта. Кармен узнала его по белой униформе. Он вывез на дорожку тележку с кофе и бутербродами. Кармен бросилась к нему, опрокинула тележку. Вместе с заоравшим от неожиданности официантом она оказалась под ногами преследователей. В результате Кармен получила фору около тридцати метров.
Дик Кобург наблюдал за погоней с таким же чувством, какое он испытывал, когда смотрел на расправу, учиненную Робсоном над торговцем наркотиками. Он желал удачи женщине, которая была не только привлекательна, но и весьма находчива и смела. Кармен не смогли запугать ни жестокий Стивенс, ни сотрудник с наручниками. Кобург хотел, чтобы преследователи проиграли в этой гонке. Но при этом у него не было возможности вмешаться. События происходили независимо от его воли и желания. От сознания собственной беспомощности Дику хотелось кричать.
Кармен убегала, как лань, вырвавшаяся из кольца свирепых собак. Впереди была стоянка машин. На любой из них можно было уйти от преследователей.
До стоянки оставалось каких-то двадцать метров. Напрягая все силы, Кармен стремительно приближалась к ней.
Неожиданно она словно налетела на невидимую преграду. По звону стекла Дик догадался, что беглянка не заметила прозрачной стеклянной стенки служебного здания. Смерть наступила мгновенно.
Запыхавшиеся преследователи молча смотрели на труп женщины, пытаясь понять, что заставило ее совершить этот отчаянный поступок.
Дик Кобург подошел и встал сзади.
— Представляете, она на бегу пробила стеклянную стенку! — хрипло объяснил Стивенс. — Может, она и ушла бы, но кусок тяжелого стекла при падении отсек ей голову. Как гильотиной во времена Великой французской революции!..
— В наше время еще не научились пришивать головы к телу, — задумчиво проговорил Кобург. — Руки, ноги, уши, носы — пришивают, а головы — нет…
Неожиданно он поймал себя на мысли, что радуется смерти Кармен. Она была выгодна и Робсону, и тем гангстерам, которые безуспешно пытались похитить луврские шедевры, и не в последнюю очередь ему, Дику Кобургу. И налетчики, и Кармен — словом, все свидетели нападения и лица, причастные к нему, были мертвы. А значит, Стивенс радовался зря! Размотать клубок этого преступления невозможно!
«Возможно! — поправил себя Дик. — Ведь в живых остался главный свидетель — я». И его снова охватил неприятный холодок. Почему-то вспомнился полный пираний бассейн…
— Оставайтесь здесь, соберите материалы для краткого меморандума о случившемся! — приказал он своим людям. — А я поеду в департамент. К трем, — бросил он взгляд на часы, — жду вас с докладом.
Олег проснулся от возникшего чувства опасности. Он раскрыл глаза и с тревогой осмотрелся. В серой от запоздавшего рассвета комнате перед ним на стуле с пистолетом в руках, посапывая, дремал Гайзаг. Олег успокоился. Этот пистолет был ему не страшен.
— Ау! — окликнул его Олег, соскочил с кровати и прошел в ванную. Только промыв заспанные глаза и почистив зубы, он почувствовал себя человеком.
Задремавший Гайзаг шевельнулся, сжал пальцы, отчего пистолет в его руке слегка подпрыгнул, снова расслабил их. Желания пугать Олега или угрожать ему у него не было. Единственное, чего он добивался, это убедить Смирнова в том, что противоречить бесполезно. Будет лучше, если он быстрее и тщательнее исполнит волю Акопяна.
Из ванны Олег вышел посвежевшим, распространяя вокруг аромат мужского одеколона «Кристиан Диор». Он благодушно посмотрел на Демирчяна, сел в кресло и хлопнул себя по коленям:
— Пора браться за дело!
— Давно пора, — пробурчал Демирчян.
— Ну-ну, не надо сердиться, мой хмурый друг, — рассмеялся Олег. — Вы же сами выбрали эту опасную профессию. Никто вас не принуждал. А она, естественно, чревата неприятными издержками… Но не будем отвлекаться! Во-первых, мне нужны деньги. Около двадцати тысяч долларов в пересчете на итальянские лиры.
Заметив, что Демирчян полез в карман за кредитной карточкой банка «Америкэн Экспресс», Олег досадливо пожал плечами:
— Двадцать тысяч мне нужны наличными. И лучше — не крупными купюрами. Еще мне понадобится грузовой фургончик.
— Это все? — вздохнул Гайзаг.
— Нужно время, несколько часов. И помощник, который смог бы таскать тяжести.
— Когда операция?
— Сегодня вечером!
Демирчян хотел что-то сказать, но по зрелому размышлению решил этого не делать. Этот Смирнов уже доказал, что когда надо, умеет действовать быстро и решительно. Если бы не звонок анонимного доброжелателя, который проинформировал Кеворка, что Смирнов находится на вилле Лючии, и дал ее адрес, они не напали бы на его след.
Получив сообщение, что контейнер с луврскими полотнами, предназначенными для экспозиции в Национальной портретной галерее, заперт в конюшне, Робсон приказал позвать Лукрецию и принести шампанского.
Лукреция и бутылка охлажденного «Дом Периньон‑1990» появились одновременно.
Доминиканец взял в руки запотевшую бутылку, снял с горлышка проволочную оплетку, сорвал фольгу. Пробка выстрелила в потолок. Лукреция подставила два высоких хрустальных бокала, из которых, как уверял Робсона аукционер из фирмы «Сотби», пили мадам де Помпадур и король Людовик XV.
— Ты гений! — восхищенно посмотрел на Лукрецию Робсон. — Операция с луврскими полотнами — твое детище. Если бы не твои решительность и находчивость, мы упустили бы трейлер.
Лукреция раздраженно махнула рукой:
— Картины добыли воспитанные тобой люди — Джо и его команда. Моя заслуга лишь в успешной координации их действий. Не более. — Она подождала, пока Робсон вновь наполнит бокалы. — Теперь главное — выяснить, почему трейлер поехал не по тому маршруту, который тебе продал Кобург. Сколько ты ему заплатил?
— Много, — уклончиво ответил доминиканец. — Не беспокойся, Дик Кобург будет вынужден ответить на мои вопросы. Никуда не денется!
— Я тоже хочу кое о чем спросить его! — нахмурилась Лукреция. — Ведь операцию координировала я…
Робсон поставил пустой бокал на серебряный поднос, который держал в руках официант, и обнял Лукрецию:
— А теперь пойдем посмотрим на картины…
Насвистывая, Олег вслед за Гайзагом спустился на залитую ярким солнечным светом улицу. Торопливо сунув руку в карман брюк, вытащил и надел солнцезащитные очки.
Гайзаг распахнул дверцу вместительного фургона, сел за руль, указав Олегу на место рядом. Смирнов уселся, громко хлопнул дверью. Гайзаг ждал инструкций.
— В ближайшую аптеку! — приказал Смирнов.
Аптека находилась в четырехстах метрах от «Лузитании». Через минуту Олег вышел оттуда с пустыми руками.
— Здесь нет того, что мне надо. Но они любезно дали адрес другой аптеки…
Вскоре фургон затормозил перед унылым четырехэтажным зданием. Серые выщербленные стены навевали тоску. Соседство этого убогого сооружения с собором Санта-Мария-дель-Фьоре, Палаццо Синьория, церковью XIII века Санта-Мария-Новелла с фресками Доменико Гирландайо, учителя Микеланджело, дворцами Питти и Ручеллаи невольно заставляло усомниться в истинности вкуса современных флорентийцев.
Олег открыл дверь, над которой тускло блестела бронзовая табличка: «Аптечный оптовый склад». Следом за ним вошел и Гайзаг.
Через несколько минут Олег, все так же беззаботно насвистывая, вышел из здания и с довольным видом откинулся на переднем сиденье. Он, скрывая улыбку, наблюдал, как пыхтящий от тяжести и усердий Гайзаг притащил и аккуратно уложил в фургон несколько стеклянных канистр с медицинским эфиром, механический распылитель жидкости, пластмассовые трубки и шланги.
Следующий визит был нанесен в магазин для инвалидов. Олег выложил крупную сумму в итальянских лирах за инвалидное кресло. Гайзагу удалось установить его в грузовом отсеке фургона лишь с помощью трех подсобных рабочих из магазина. Кресло было с широкими шинами, его колеса приводились в движение электромотором. Массивный аккумулятор был закреплен под мягким кожаным сиденьем.
Из магазина для инвалидов Олег приказал Демирчяну ехать в салон, торговавший продукцией для карнавалов и устройства фейерверков. Там они закупили несколько дымовых шашек.
После этого они остановились у магазина хозяйственных товаров. Придирчиво осмотрев выставленные образцы, Олег выбрал небольшую, но очень мощную электропилу «Блэк энд Деккер». К ней он купил набор алмазных дисков, которые с одинаковым успехом могли резать и металл, и стекло.
Едва они успели отъехать от магазина, как Олег попросил Гайзага остановиться у телефонной будки. Полистав справочник, сделал несколько звонков.
Поджидая Олега в машине, Гайзаг блаженно курил. При этом он внимательно слушал, о чем разговаривает по телефону Олег. В левом ухе армянина белел миниатюрный микрофон. Благодаря приемнику телефонных сигналов, установленному в машине вместо автомобильного магнитофона и коротковолнового радио, он мог прослушивать все разговоры Смирнова. Олег звонил на фирмы, имеющие отношение к производству самолетного и космического оборудования, и осведомлялся насчет портативных реактивных двигателей. Через некоторое время ему удалось разыскать фирму, продукция которой, видимо, его удовлетворяла. Он сел в машину, назвал адрес, и Гайзаг рванул с места.
На часах было уже десять. Демирчян недоумевал, как можно было всерьез говорить об ограблении коллекции Медичи именно сегодня. Музей закрывался в четыре часа дня. «На что рассчитывает этот прыткий парень?» — разглядывал Олега в зеркальце Демирчян. Задумчивое лицо Смирнова оставалось непроницаемым.
Фирма, куда они приехали, представляла собой огромный неряшливый склад под куполом из гофрированного алюминиевого листа. Но этот склад, как оказалось, был просто набит сокровищами. Менее чем через пять минут Олег нашел, что ему требовалось, — шесть портативных реактивных двигателей производства «Пратт энд Уитни».
Поговорив с хозяином, низеньким толстячком, на лоснящейся физиономии которого была наклеена угодливая улыбочка, Олег приказал Гайзагу принести из фургона инвалидное кресло.
Кресло было внесено в небольшую мастерскую, расположенную тут же, на складе. К нему подошли трое рабочих. Засверкали синие огоньки электросварки. В нос ударил едкий запах горящего металла.
Пока рабочие колдовали над креслом, хозяин фирмы угостил Олега и Демирчяна кофе. На небольшой веранде, с которой открывался дивный вид на протекавшую через город реку Арно и на Тоскано-Эмилианские Апеннины, они лениво переговаривались о погоде и о ходе итальянского чемпионата по футболу.
Наконец хозяину сообщили, что работа над креслом закончена. Олег и Гайзаг поспешили в мастерскую.
Когда Демирчян в первый раз посмотрел на кресло, ему показалось, что внешне оно совсем не изменилось. Лишь внимательно приглядевшись, он заметил, что оно стало еще более массивным. Ножки утолщились. Аккумулятор стал больше в полтора раза.
— В кресло вмонтированы четыре реактивных двигателя для вертикального подъема и два — для перемещения в горизонтальном направлении, — погладил мягкое сиденье Олег. — А в правый подлокотник вделана пила с алмазным диском. Ею я разрежу пуленепробиваемое стекло витрины. Ну как?
Гайзаг пожал плечами. Похищение камней и драгоценностей Медичи было делом этого русского. Его мнение по этому поводу все равно ничего не значило.
Олег заплатил хозяину фирмы обусловленную сумму, передав довольно толстую пачку засаленных десятитысячных купюр. Рабочие погрузили в фургон переоборудованное кресло, и Гайзаг направил машину к центру города.
— Не спеши, — похлопал его по плечу Олег. — Времени у нас еще много. Сейчас надо найти приличный ресторан и вкусно пообедать.
Часы Демирчяна показывали десять минут первого. Солнце приближалось к зениту.
Когда двери захлопнулись, в конюшне остались лишь Робсон с Лукрецией, Джо и Боб. Доминиканец любил превращать конюшню в место для деловых встреч, переговоров и разработки особо тонких операций. Никто не подозревал, что по желанию Робсона некоторые стойла в мгновение ока перевоплощались в элегантные будуары, гостиные или спальни, обставленные в стиле деда, сына и внука — Людовиков XIV, XV и XVI. Это обеспечивало безопасность и конфиденциальность свиданиям, придавая им особую пикантность.
Еще раз убедившись, что посторонних в конюшне нет и что никто не сможет проникнуть сюда, Робсон дал знак Джо и Бобу открыть контейнер с картинами.
Замки дверцы контейнера оказались с шифром. Это вызвало некоторую заминку. Джо понадобилось время, чтобы раздобыть газорезку. Когда они стали резать железную обшивку контейнера, выяснилось, что она гораздо толще, чем думали Джо и Боб. Джо выключил газорезку и подошел к Робсону.
— Шеф, на вскрытие уйдет не меньше получаса. Вряд ли вам имеет смысл томиться здесь, пока мы будем открывать его…
— Хорошо, позовешь меня за две-три минуты, — решил Робсон.
Он обнял Лукрецию и вошел в одно из стойл. Нащупав в стене замаскированную ореховой плашкой кнопку, нажал на нее.
Стойло стало на глазах преображаться. Коновязь и кормушки со свежим овсом и зерном внезапно опустились ниже уровня пола. Туда же ушли и обшитые буком и дубом стены. На их месте возникли новые — обитые старинными обоями. Вместо простого дощатого потолка появился совсем другой — роскошный, с выразительными кессонами и великолепной хрустальной люстрой посередине.
Затем в стойле сменился пол. Он стал паркетным. Наборный паркет имел рисунок в виде звезды, лучи которой расходились к углам… стойла?.. комнаты? Под стать полу была и мебель: секретер, стулья, канапе, диван и три кресла в излюбленном Робсоном стиле «рококо».
Робсон уселся в глубокое кресло, блаженно вытянув ноги.
— Эта конюшня словно по мановению волшебной палочки превращается в сказочный замок! Самая лучшая твоя выдумка, — с чувством произнесла Лукреция.
Робсон подошел к буфету, достал бутылку шампанского, привычным жестом откупорил ее:
— Как ты относишься к «Луи Редерер»? Я хотел внести струю некоторого разнообразия после «Дом Периньон»…
— Точно так же, как и ко всему остальному, что исходит от тебя: с радостью!
Увлеченные разговором, Робсон и Лукреция не заметили, как пролетели полчаса. Когда Джо позвал их, обоим показалось, что прошло совсем мало времени.
Доминиканец уже подходил к почти распечатанному контейнеру, когда в кармане его пиджака ожил телефон внутренней радиосвязи. Робсон недовольно поднес динамик к уху. Он строго-настрого приказал не беспокоить его в течение ближайших полутора часов.
— Сообщение подождет! — огрызнулся Робсон. — И больше меня не беспокой. Понятно?!
В момент, когда он кончил говорить, Джо и Боб открывали заднюю дверцу контейнера. От пламени газорезки она набухла и деформировалась. Боевикам пришлось воспользоваться стальными ломами, чтобы заставить ее повернуться на огромных мощных петлях.
Когда дверь наконец распахнулась, Джо направил в глубь контейнера приготовленный заблаговременно электрический фонарь.
Контейнер был вызывающе, насмешливо пуст.
Робсон подскочил к Джо и железной хваткой стиснул ему горло.
— Где картины, сучий сын? Отвечай, а не то я скручу тебе шею!
В эту секунду из контейнера, пошатываясь, вышел… мужчина. Он недоуменно переводил взгляд с посиневшего Джо на Робсона и Лукрецию, обшарил глазами помещение, в котором очутился.
Это был Мануэль Эскобар.
Убедившись, что полицейскими, во всяком случае, здесь не пахнет, он подскочил к Бобу и стиснул его в объятиях, решив, что он здесь — самый главный.
Ошарашенный появлением незнакомца, Робсон разжал пальцы, Джо, хрипя, повалился на пол. Даже не взглянув на него, доминиканец подошел к Эскобару и в полном недоумении спросил:
— Кто вы?
Колумбиец с не меньшим недоумением уставился на Робсона. О чем он болтает, этот мулат? Разве ему не шепнули при погрузке на борт военного самолета США, летевшего спецрейсом Меделин — Майами, что его люди обязательно попытаются спасти его? Тогда какого черта этот мулат разыгрывает из себя незнайку?
— Как вас зовут? — посуровев, спросил Робсон.
У него не было времени разбираться с этим неизвестным, почему-то оказавшимся в контейнере вместо луврских полотен. Если он хочет молчать — это его личное дело. Проблему с молчунами доминиканец решал быстро и бесповоротно — стрелял их, как бешеных собак, из револьвера.
По выражению его лица незнакомец догадался, что изумление Робсона неподдельно и что, кажется, миндальничать с ним не собираются. Исполненный достоинства, колумбиец произнес:
— Я Пабло Эскобар! Глава одной из ветвей меделинского картеля…
— Пабло Эскобара ЦРУ несколько дней назад похитило прямо из закрытого публичного дома для суперпривилегированных и богатых в Меделине, — шепнула на ухо Робсону, сверкая глазами, Лукреция.
— К сожалению, это правда, — вздохнул Эскобар. — Погрузив в Меделине на свой истребитель, американцы отвезли меня в Майами. Там посадили в этот железный ящик. А сейчас, надо полагать, я нахожусь где-то вблизи от Вашингтона? — пытливо посмотрел он на Робсона.
Доминиканец проигнорировал вопрос Эскобара. Вытащив из кармана радиотелефон, приказал секретарю доставить ему письмо Дика Кобурга. — Мне кажется, вы не ожидали, что в этом контейнере окажусь я, — облизнув губы, догадался колумбиец. — Как бы то ни было, я в любом случае щедро вознагражу вас, моих спасителей…
И снова его реплику Робсон оставил без внимания. Он подошел к Джо, по-прежнему лежавшему на полу. Тот не хотел подниматься, боясь, что, как только он сделает это, хозяин опять примется душить его.
Робсон задумчиво ткнул Джо в бок носком лакированного ботинка:
— Ты даешь голову на отсечение, что не прикасался к картинам?
Джо рванул воротник рубашки и рубанул себя по шее ребром ладони:
— Клянусь!
В этот момент секретарь, преодолев сложную систему запоров и решеток, обеспечивавших недоступность Робсона, вручил доминиканцу конверт с письмом от Кобурга. Гангстер нетерпеливо надорвал его и впился глазами в текст.
Дочитав до конца, он неожиданно рассмеялся.
Лукреция переводила недоуменный взгляд с письма на лицо Робсона, ничего не понимая. А доминиканец просто корчился от смеха, как будто кто-то изнутри щекотал ему внутренности.
Наконец он прекратил смеяться, отдышался и объяснил:
— Кобург пишет, что произошла случайность. В аэропорт Даллеса одновременно приехали за грузом люди из Департамента транспорта и из ЦРУ. Транспортникам требовались картины из Лувра, а цэрэушникам — этот гражданин Колумбии, — он кивнул в сторону Эскобара. — Очевидно, парни из Лэнгли предчувствовали, что его попытаются отбить. Поэтому они предложили агентам Департамента транспорта поменяться трейлерами. Так Эскобар оказался в нашем трейлере — с надписью «Марокканские апельсины», а луврские картины — в трейлере, подготовленном для перевозки Эскобара в Лэнгли. На нем была надпись «Эквадорские бананы». Ехал он маршрутом, копию которого продал нам Дик, но, естественно, наши люди не обратили на него внимания.
— Но, стало быть, люди Эскобара захватили трейлер с картинами? — воскликнула Лукреция. — В таком случае мы можем совершить обмен! Отдадим их главаря, а взамен потребуем картины.
— К сожалению, это невозможно. — Сказал Робсон. — Как сообщает Кобург, люди, нападавшие на трейлер с картинами, перебиты все до одного. Картины из Лувра сейчас находятся в Национальной портретной галерее.
— Великолепный обед, не правда ли, — непринужденно похлопал по плечу Демирчяна Олег. — Всегда слушайся старого Олега, особенно когда дело касается гастрономии.
Армянин нервно взглянул на часы. Два часа дня. А музей закрывается в четыре. Сегодня — пятница, и дорога уже сейчас загружена автомобилями заканчивающих рабочий день людей. До крови закусив губу, Гайзаг решительно бросил тяжелый «форд» в гущу «фиатов» и подвижных «альфа-ромео». Возмущенные водители отозвались пронзительными гудками клаксонов, но Демирчян не обращал на них внимания. Не набравшись наглости, лучше вообще не ездить по итальянским дорогам.
Наконец, они добрались до «Лузитании». Олег приказал Гайзагу взять спортивную сумку, в которую он сложил остатки оборудования, и отнести в их номер. Армянин недовольно покосился на него, протестующе раздув ноздри. Он вынужден подчиняться Олегу, ничего не поделаешь. Даже если Смирнов прикажет ему превратиться на время в своего слугу…
«Ну, русский, если ты задумал еще какой-нибудь фортель, я пристрелю тебя, как и обещал! — размышлял Демирчян, сверля широкую спину Олега ненавидящим взглядом. — Попробуй сделать хоть одну попытку к бегству! Тогда ты поймешь, что, когда надо, я могу быть решительным!»
Олег, казалось, не замечал чувств, красноречиво написанных на лице Гайзага. По привычке беззаботно насвистывая, он толкнул дверь номера и направился в ванную комнату, на ходу бросив Демирчяну:
— Распакуй все оборудование, пока я буду мыть руки!
Чертыхаясь про себя, Демирчян разложил на полу банки с эфиром, механический распылитель жидкости, побросал еще какие-то железки.
Благоухая мылом и одеколоном, Олег вышел из ванной. Он сел на корточки и принялся возиться с металлическими и пластмассовыми деталями, соединяя их в одно целое.
«Черт его знает, что он выкинет с помощью этих штук!» — боязливо подумал Гайзаг и вызвал по телефону Кеворка. Тот незамедлительно пришел в номер и, сев в глубокое кресло, стал пристально наблюдать за действиями Смирнова.
А Олег спокойно насвистывал себе под нос. Под его руками вырастала замысловатая конструкция. Он перелил эфир в пластмассовый резервуар, прикрепленный к раструбу распылителя, и вставил в розетку вилку с проводом.
Брезгливо рассматривая запачканные машинным маслом и смазкой, применяемой в Италии для консервирования металлических деталей, пальцы, Олег проговорил:
— Я пойду вымою руки. Но вы не трогайте здесь ничего! А то может взорваться…
Когда за Олегом захлопнулась дверь ванной и оттуда послышался шум воды, Гайзаг немедленно бросился на колени перед сооруженной Смирновым конструкцией и стал пытливо рассматривать ее. К нему присоединился и Кеворк.
— Не нравится мне все это, — прошептал Демирчян.
Кеворк не сказал ничего. Он слабо разбирался в технике и не мог вынести собственного суждения.
Гайзаг жалел, что не запасся лупой. Сейчас она бы ему здорово пригодилась.
Пустив воду, Олег подскочил к двери ванной, прижался к ней ухом и прислушался.
Выждав несколько секунд, он высвободил наручные часы из-под скрывавшего их рукава рубашки и нажал левую верхнюю кнопку.
Переданный им сигнал включил в номере механический распылитель. В считанные минуты помещение наполнилось эфиром.
Расчет Олега на то, что мучимые любопытством армяне окажутся у раструба распылителя, оказался верным. Поэтому не понадобилось много эфира, чтобы заставить стоявших на коленях Гайзага и Кеворка повалиться на пол без сознания.
Олег смочил водой полотенце и, плотно прижимая его к носу, выглянул из ванной. Заметив, что Гайзаг и Кеворк лежат на полу без всяких признаков жизни, выскочил из номера.
Глотнув в гостиничном коридоре свежего воздуха, Олег бросился к лифтам. Спустившись на первый этаж, подошел к телефону-автомату.
На этот раз соединение с Брюсом Локкартом произошло мгновенно. Олег не стал тратить время на объяснение, «куда он как сквозь землю провалился в течение всех этих дней», и сразу же ввел Локкарта в курс дела. Потом он попросил:
— Брюс, преступником я становиться не хочу. Придумай что-нибудь, чтобы я и прихоть Акопяна выполнил, и своего чистого имени противоправным действием не замарал.
— Чтобы сделать это, мне придется для начала суметь усесться между двух стульев, — мрачно пошутил Брюс, но обещал «что-нибудь придумать».
Смирнов с легким сердцем положил трубку. Он привык к тому, что Локкарт держит свои обещания.
Пощупав карман пиджака, Олег обнаружил, что у него осталась еще довольно толстая пачка из тех денег, что вручил ему Гайзаг.
Он зашел в ресторан отеля и заказал «Мартель». За рюмкой «Мартеля» последовала «Хеннесси», за ней такая же порция «Камю». Когда Гайзаг и Кеворк с вытаращенными глазами ворвались в ресторан «Лузитании», Олег был уже навеселе.
— Вы сильно припозднились! — недовольно взглянул он на часы. — До закрытия музея всего двадцать пять минут. Если опоздаем, вам не поздоровится. Других попыток я делать уже не буду!
Кеворк и Гайзаг ошеломленно переглядывались. Ответить Олегу было нечего. Если Акопян узнает, почему было сорвано его задание, он оторвет им голову. «И ничего не докажешь», — уныло подумал Гайзаг, бросаясь к «форду».
Олег неторопливо шел к машине, наслаждаясь страхом и унижением агентов Акопяна. Он уселся на переднее сиденье. Гайзаг рванул машину. Но не успели они проехать и трехсот метров, как Смирнов приказал остановиться.
«Форд» затормозил у табачного киоска. Гайзаг в отчаянии заколотил кулаками по рулевому колесу, наблюдая за тем, как Смирнов неторопливо приглядывается к выставленным в киоске пачкам, советуется с продавцом. В конце концов он так и не купил сигарет. Олег нарочито размеренным шагом возвращался к машине, Гайзаг проклинал тот час, когда Акопян приказал ему участвовать в этой операции.
— Не оказалось тех сигарет, к которым я привык! — вздохнул Олег. — Попытаем счастья в другом киоске.
— Послушай, — взорвался Демирчян, — музей закроется через несколько минут! Нельзя ли обойтись без сигарет?!
Смирнов холодно взглянул на Гайзага и надменно промолчал. Перед поворотом на улицу, на которой располагался музей, он увидел большую лавку, в которой, кроме табака, продавались лотерейные билеты, сладости, конфеты, прохладительные напитки, и велел остановиться.
Гайзаг лишь обреченно переглянулся с Кеворком и заглушил мотор. Если бы это было в его власти, он бы с удовольствием разорвал Олега на части своими собственными руками.
Через несколько минут Олег вышел из лавки со стаканчиком клубничного мороженого. Гайзаг нервно сглотнул слюну. Вот-вот музей закроется!
Едва Олег уселся на свое сиденье, как Демирчян дал полный газ. Смирнов удивленно посмотрел на армянина:
— Разве я приказывал тебе трогаться?
— Но мы опоздаем!!!
— Послушай, друг! — еле сдерживая себя, проговорил Олег, — эта операция поручена мне. Мне, а не тебе! Понятно? Если я еще услышу хотя бы слово возражения или протеста, я немедленно свяжусь с твоим шефом и расскажу ему,
Гайзаг против своей воли жалко замотал головой. Гнев Акопяна был ему хорошо знаком.
Проснувшись после обеда, Марта вошла в гостиную и с удивлением увидела богато сервированный стол, бутылки с коньяком, вином и виски.
В эту минуту с подсвечником в руке в гостиную вошла мать. В другой она держала три белые высокие свечи. Поймав вопросительный взгляд дочери, рассмеялась:
— Сегодня у нас гость! Пожалуйста, поставь света.
— Кто?
— Мужчина, — кокетливо повела плечами Гертруда Циммерман.
Марта, покачав головой, присмотрелась к матери. На ней была белая шелковая юбка и черная блузка с красным бантом. Пока Марта сладко спала, мать успела не только приготовить стол, но и наведаться к своему парикмахеру на Ландесгемайндеплатц. Ее палевые волосы легким ореолом вились вокруг высокого лба.
«А ведь она просто здорово выглядит! — неожиданно подумала Марта. — Не свататься ли придут к ней сегодня?»
Подумав об этом, Марта сначала нашла свою мысль дикой. Но потом поняла, что это не так. «В нашем Аппенцелле полно вдовцов, еще крепких и относительно здоровых мужчин в возрасте шестидесяти — шестидесяти пяти лет, которым снова хочется обрести уют и жену-хлопотунью, — размышляла она. — Да и сама мать, похоже, не против мужчины в доме. Почему бы и нет!»
Вставив света, Марта положила рядом спички и уселась с детективом в руках. Но ее мысли были далеки от захватывающего сюжета. Усилием воли Марта возвращала свое внимание к началу страницы, но строчки снова расплывались, как в тумане, и из него выплывало лицо будущего жениха матери. Он почему-то представлялся Марте высоким, толстым и добродушным, чуточку неуклюжим и неповоротливым, как все сильные добрые люди.
Сгорая от любопытства, Марта заглянула на кухню. Мать сосредоточенно следила за показаниями датчиков микроволновой печи, в которой подрумянивался гусь с яблоками. Она мельком взглянула на дочь. Момент был ответственный. За гусем надо было следить так же, как за молоком, когда оно кипятится на плите: упустишь мгновение — и весь труд может пойти насмарку.
Дождавшись, когда мать, надев специальные кулинарные рукавицы, готовилась вытащить горячее блюдо с гусем, Марта выпалила:
— Как его зовут?
— Кого?
Мать явно прятала лицо. И это нельзя было объяснить тем, что она занята гусем!
— Мужчину, который пожалует к нам на ужин.
— Мне хотелось, чтобы это было для тебя сюрпризом, — пробормотала Гертруда Циммерман. — Подожди немного. Не надо настаивать, а то сюрприза не получится!
«Все понятно, — утвердилась Марта в своих подозрениях. — Мать давно собиралась замуж, но без меня сделать это не решалась. А сегодня она, наконец, решила показать мне своего жениха».
В душе Марты боролись противоречивые чувства. Дочерний эгоизм настаивал на том, чтобы воспрепятствовать новому замужеству матери. Марта ревновала к тому мужчине, с которым мать будет вынуждена делить свою любовь к ней. Но вместе с тем дочь не могла не понимать мотивов матери, которыми та руководствовалась, решаясь на этот брак. Женщина без мужчины — женщина лишь наполовину…
«Главное, чтобы он был добрым человеком и хорошо относился к матери, — решила в конце концов Марта. — Если уж на то пошло, с ним жить не мне, а ей». И стала с нетерпением ждать гостя.
Звонок над входной дверью прозвенел ровно в шесть. «Он пунктуален», — одобрительно подумала Марта и поспешила к двери. Но ее уже открывала мать.
Увидев на пороге Дитриха Штромбергера, Марта не смогла спрятать невольную улыбку. Ничего себе сюрприз приготовила ей мать! Этого человека она знала с детства. Владелец нескольких магазинов в Аппенцелле, среди которых особенно выделялся универмаг «сделай сам», дружил еще с отцом Марты. Они часто собирались вместе за кружкой пива или рюмкой водки. Тем для разговора всегда было предостаточно: в основном они касались вопросов строительства, в которых и Гюнтер Циммерман, и герр Штромбергер были большими специалистами.
Штромбергер повесил шляпу на бронзовый крючок вешалки и галантно склонился над рукой матери. Затем он так же церемонно поцеловал пальцы Марты.
— Очень приятно, — слегка улыбаясь, произнесла она.
— А я помню вас еще девочкой, — задержал ее руку в своей большой теплой ладони Дитрих Штромбергер. — С тех пор вы сильно изменились. Стали настоящей красавицей!
— А вы, признаться, изменились не очень, — рассмеялась Марта. — Такой же здоровый и жизнерадостный!
— Мне очень приятно, что вы это заметили, — с неожиданной серьезностью заявил Штромбергер и вручил Марте огромный букет роз.
К ним подбежала Гертруда, всплеснула руками:
— Что это вы все стоите в прихожей? А ну марш в гостиную!
На столе источал дразнящий аромат гусь, приготовленный по высшим меркам кулинарного искусства. Гертруда Циммерман поручила Штромбергеру разлить вино, и он наполнил старинные тяжелые бокалы красным чилийским «1971 Антигуас-Резервас».
Все чокнулись и накинулись на гуся. Устоять перед ним было невозможно.
За гусем последовала форель, а завершился ужин традиционным для дома Циммерманов клубничным пирогом. Гертруда заварила душистый вишневый чай, и Дитрих с чашечкой в руках пересел в глубокое кресло, обитое голубой материей. В этом кресле обычно сидел глава семьи Циммерманов — Гюнтер.
«Все понятно, — с легкой грустью подумала Марта, — новый хозяин занимает по праву место старого…»
Заметив, что выражение лица дочери неуловимо переменилось, Гертруда обеспокоенно осведомилась:
— Что-нибудь случилось, доченька?
— Да нет, ничего, — успокоительно откликнулась Марта.
Дитрих, движимый желанием рассеять возникшую неловкость, затеял оживленный разговор. Он подробно рассказывал Марте о своих делах, сообщил, что год назад довел сеть своих магазинов до пяти и даже купил акции крупного универмага в близлежащем Галлене.
— Вы решили проучить санкт-галленцев за то, что в средние века они пытались подчинить себе наш город? — усмехнулась Марта. — А как поживает ваша семья?
Она смутно припоминала, что у Дитриха Штромбергера должна быть жена — болезненная и чрезвычайно некрасивая, но, как любили добавлять, «очень умная», и двое детей.
Штромбергер почему-то смущенно кашлянул и покосился на Гертруду, словно просил у нее помощи.
— К сожалению, доченька, — откашлявшись, сообщила мать, — жена герра Дитриха умерла. Два года назад. Он остался вдовцом…
— Рак, — пробормотал Штромбергер. — Кристину лечили лучшие врачи Лозанны — денег я не жалел, но ее случай оказался безнадежным. Так что я остался после ее смерти совсем один…
— Дети герра Дитриха давно выросли. Дочь уже родила внука, а сын работает в Африке. Кинооператором, — внесла полную ясность мать.
Марта оценивающим взглядом посмотрела на Штромбергера. Ну да, ведь он был на пять лет старше отца. Сейчас ему шестьдесят два года. А выглядит Дитрих всего на пятьдесят с небольшим. Наверняка это заслуга его личного врача и следствие того, что он живет не в крупном городе, переполненном автомобилями с их выхлопными газами, а в чистом маленьком Аппенцелле.
— Наверное, вы занимаетесь спортом? — спросила она, чтобы найти подтверждение своей догадки.
— Да, — радостно подтвердил владелец магазинов, — я завел лошадей. Купил двух на аукционе в Дублине. Говорят, эта порода, полученная от скрещивания арабских скакунов с английскими рысаками, — самая перспективная. Так что теперь каждый день растрясываю жирок на лугу.
Затем разговор переместился на дела самой Марты. Дитрих дотошно расспрашивал о ее работе в школе, служебных перспективах и жизненных планах.
Марта больше отшучивалась. Ее жизнь протекала довольно скучно и однообразно. До встречи с Олегом она была так бедна событиями, что, вздумай кто-нибудь попытаться написать биографию Марты Циммерман, вышло бы самое большее две странички текста.
«Наверное, присматривается к будущей падчерице, — подумала Марта. — Что ж, Дитрих поступает правильно. Если он хочет наладить хорошую совместную жизнь с матерью, то должен как можно больше узнать обо мне…»
Дитрих снова наполнил бокалы вином. Поскольку он был единственным мужчиной на этой вечеринке, ему автоматически предоставили право придумывать и произносить тосты.
Неожиданно Штромбергер опустил глаза и, немного краснея, произнес:
— Я хочу предложить тост за вас, Марта! Не спрашивайте, почему. Ответ ясен. Вы самая красивая!
«Форд» затормозил у широких ступенек старинного палаццо, когда до закрытия музея оставалось три минуты.
Смирнов уселся в инвалидное кресло и съежился в нем.
— Чего застыли? — прикрикнул он на Гайзага с Кеворком. — Несите меня в музей!
Армяне подхватили увесистое кресло и поспешили вверх по сточенным временем ступенькам. Теперь Гайзаг оглядывал вжавшегося в инвалидное кресло Олега с невольным уважением. Еще несколько минут назад он был уверен, что на самом деле у Олега и в мыслях не было грабить музей драгоценностей и старинных камей Медичи.
«Никогда нельзя судить о людях поспешно», — подумал Гайзаг, опуская кресло на небольшую площадку перед входной дверью.
Олег ловко пробежался пальцами по клавиатуре управления и самостоятельно въехал в музей.
Продававший билеты служитель в синей форме недовольно покосился на Олега, но, поскольку правительство христианских демократов объявило, что итальянские инвалиды больше всех нуждаются во всеобщем внимании и заботе, лишь вздохнул:
— Не забудьте, музей закрывается через три минуты, синьор.
Олег ожег его ненавидящим взглядом. Служитель даже вздрогнул. «Черт бы побрал этих инвалидов! — с неожиданным ожесточением подумал он. — На вид они самые обездоленные и несчастные в мире. Но дай им волю — и они превратят всех здоровых людей в рабов!»
Гайзаг и Кеворк, проводив удалявшегося Смирнова взглядами, тихо вышли из музея. Они свою миссию выполнили. Теперь все зависело от их строптивого подопечного.
— Послушай, стоит говорить Акопяну, что русского мы поймали на вилле у Лючии Кальяри лишь благодаря сообщению каких-то незнакомых людей? — шепотом спросил Кеворк. Этот вопрос мучил его уже несколько часов.
— Не стоит, — покачал головой Демирчян.
— А если Лючия и эти незнакомцы были присланы в Италию для того, чтобы подстраховать нас?!
— Чепуха! Просто Смирнов связан и с «Моссадом», и «Аль-Джихад» на него зуб имеет. Вполне возможно, что кто-нибудь из них был заинтересован в том, чтобы русскому не удалось убежать от нас. Вот они и навели нас на его след.
— Дай Бог, чтобы это было так! — с чувством произнес Кеворк и стиснул зубы. Теперь им оставалось только ждать, чем закончится визит Олега в музей Медичи — удачей или провалом.
Выпив за то, что «она самая красивая», Марта недоуменно уставилась на Дитриха Штромбергера. Что означают его слова, если он пришел свататься к ее матери?
Но владелец сети магазинов не дал дочке Гюнтера Циммермана времени на раздумья.
— Вы знаете, Марта, — напористо начал он, — я человек деловой и энергичный. После того, как в прошлом году дело мое значительно расширилось, я стал стоить, как говорят американцы, двадцать миллионов франков. У меня три дома: два здесь и один в Галлене, который я сдаю сейчас внаем. Если мы поженимся, то можем поселиться в любом из них.
Изумление Марты было так велико, что она не смогла произнести ни слова. Дитрих же принял ее молчание за согласие, воодушевился и продолжил с еще большим напором:
— Но я предлагаю вам поселиться здесь, в Аппенцелле. Здесь у нас будет конюшня с лошадьми — их число можно, разумеется, увеличить, поле для игры в гольф, здесь мы будем дышать свежим воздухом и есть экологически чистые продукты. Я понимаю, — переглянулся он с Гертрудой, — вас не могут не беспокоить финансовые вопросы. Что ж, мои дети уже взрослые, и дал я им немало. Они должны быть вполне довольны тем, что я сумел для них сделать. Так что все мое имущество, за исключением небольших, чисто символических сумм, перейдет после моей смерти к жене. То есть к вам!
Гертруда Циммерман опасливо наблюдала за дочерью. Уж ей-то был известен строптивый характер Марты. Она всегда была с виду тихоня, посторонние люди даже считали ее апатичной. Но если что-то делалось вопреки ее воле, Марта становилась беспощадной.
— Одним словом, я предлагаю вам и руку, и сердце, и все, что имею! — торжественно объявил Дитрих Штромбергер.
Марта молчала. В школе она преподавала детям самый логичный, самый ясный предмет — математику. В учебнике, из которого она выбирала задачки для своих учеников, не встречалось ничего и отдаленно похожего на ту задачу, которую Дитрих Штромбергер и ее собственная мать предлагали решить ей здесь же, сейчас!
Владелец магазинов снова ошибся, расценив молчание Марты как готовность принять его предложение. Опустившись на колено, он схватил правую руку Марты и принялся осыпать ее поцелуями.
Марте с большим трудом удалось высвободить руку из цепких пальцев Дитриха.
— Герр Штромбергер, — процедила Марта, — ваше предложение, я вижу, кажется вам самому очень выгодным, вы уверены, что любая женщина почтет за счастье принять его, но… почему вы думаете, что я соглашусь стать вашей женой? — громко выкрикнула она, переводя гневный взгляд с вытянувшейся физиономии Штромбергера на испуганное лицо матери.
Кинув на них еще один испепеляющий взгляд, Марта подняла подбородок и величественно выплыла из гостиной.
Вбежав к себе в комнату, она первым делом заперла дверь на ключ и бросилась к зеркалу. Несколько секунд пытливо вглядывалась в свое отражение, пытаясь отыскать на лице следы пережитых волнений. Тщетно. Оно по-прежнему оставалось лицом двадцатилетней девушки, таким же миловидным, нежным и румяным, каким было утром. Марта постепенно успокаивалась. Злость на мать и на Штромбергера проходила.
«Надо было сразу признаться матери в том, что у меня есть жених, — подумала она, досадуя в душе на недавнюю вспышку гнева. — Ведь она наверняка до сих пор убеждена — и абсолютно искренне, — что после той неудачи с Вольфгангом у меня нет никого. И от души желает помочь мне создать семейный очаг».
Вольфганг Шустер работал инженером на военном заводе компании «Эрликон», производившем скорострельные вертолетные и самолетные пушки. Он три года встречался с Мартой, фактически жил с ней, но вдруг раздумал жениться, порвал все отношения, а через месяц ошарашенная Марта прочитала в «Нойе Цюрхер Цайтунг» объявление о торжествах по случаю бракосочетания мадемуазель Сабины Шрайбер и герра Вольфганга Шустера. Учительница математики не поленилась навести справки и узнала: до свадьбы мадемуазель Сабина и герр Вольфганг были знакомы меньше двух недель.
Естественно, ни Вольфганг, ни тем более Дитрих Штромбергер не шли ни в какое сравнение с Олегом Смирновым. Даже если бы Олег разочаровал Марту, объявив ей, что не имеет намерения связать с ней жизнь брачными узами, она бы его ни на кого не променяла.
«Надо рассказать матери про Олега, — твердо решила Марта. — Я сделаю это после того, как уйдет герр Штромбергер. Ну и вдовец, однако!»
Через полчаса после того, как Дитрих Штромбергер покинул дом Циммерманов, в комнату Марты постучалась мать.
Марта отбросила книгу, на которой все равно не могла сосредоточиться, и открыла дверь.
Когда она увидела смущенную и жалкую Гертруду, необъяснимый порыв бросил ее в объятия матери.
— Я… я не знала, что ты так… — рыдания душили Гертруду Циммерман, и она не смогла закончить фразу.
Марта заставила мать сесть в кресло и рассказала ей о своей встрече с Олегом Смирновым, о том, как он спас ее от верной гибели. Единственное, о чем она не упомянула, — о причинах, заставивших ее спешно покинуть Цюрих и спрятаться в Аппенцелле.
Но вопреки ожиданиям Марты ее восторженный рассказ не вызвал у матери прилива радостных чувств.
— Боюсь, тебе не удастся создать семью с этим молодым человеком, — скорбно заметила Гертруда Циммерман.
— Если уж говорить о семье, то наиболее подходящий партнер в этом деле для герра Дитриха — ты! — не смогла сдержаться Марта.
— Я больше никогда не выйду замуж, — нахмурилась мать. — Подобного Гюнтеру другого мужчины в мире не существует. Но… позволь сказать, доченька, что я думаю. Я знаю тебя на протяжении двадцати шести лет. Успела изучить достаточно хорошо. Единственный мужчина, который тебе подходит, — это тот, кто старше тебя не меньше, чем на пятнадцать лет. Такая уж ты женщина, Марта!
Марта прикусила губу, еле сдерживаясь. Ей хотелось выставить мать за дверь. «Да она совершенно выжила из ума! — негодовала про себя дочь. — Несет всякую чепуху и еще смеет думать, что желает мне добра!»
Гертруда Циммерман не умела читать мысли, тем не менее она поняла, какие чувства овладели ее дочерью. Не дожидаясь скандала, она выскользнула из комнаты Марты.
«Идиотка! Идиотка! Идиотка! — приговаривала Марта, слушая, как торопливо простучали по витой деревянной лестнице легкие шажки матери. — Я буду последней в мире дурой, если послушаюсь ее советов!»
Когда Олег въехал на своем кресле в зал, где были выставлены камеи и драгоценности, там оставались всего два посетителя. В углу на обитом красным бархатом стуле неподвижно, словно сфинкс, сидел привратник. Его правая рука свободно свисала вниз, указательный ее палец находился прямо против кнопки сигнализации. Сигнал поступал в подразделение полиции по охране флорентийских музеев, расположенное в двух километрах от музея. Случись что — и специально обученные полицейские будут в музее через четыре минуты после тревоги.
Олег задумчиво покружил вокруг стендов с древнегреческими камеями, полюбовался на самую красивую из них, изображавшую голову Афины, и нажал на маленькую черную кнопку, вмонтированную в подлокотник кресла.
Таким путем он поджог восемь дымовых шашек, установленных под сиденьем и замаскированных серой крышкой аккумулятора.
Увидев густой белый дым, который стал быстро заполнять помещение, привратник нажал кнопку сигнализации, которая извещала не полицию, а пожарную часть. Это была его первая ошибка.
Не обращая внимания на истошные вопли: «Пожар!», «Горим!», которые раздавались по всему музею, Олег подъехал к стенду с изумрудными и рубиновыми перстнями и приставил к пуленепробиваемому стеклу алмазную электропилу. Питание к ней шло от массивного аккумулятора инвалидного кресла.
Уже через минуту, сбросив на пол четырехугольный кусок зеленоватого стекла, Олег просунул руку в образовавшееся отверстие. Сверкающие на стенде перстни быстро перекочевали в припасенный Гайзагом мешочек из толстого холста.
Затем он подогнал коляску к стенду, на котором видел камею с изображением Афины, и так же в два счета управился со стеклом. Стараясь не повредить камеи, Олег осторожно сложил две их дюжины в холщовый мешочек и взглянул на часы.
Вся операция заняла ровно две минуты. А привратник, находившийся в зале, убежал, боясь задохнуться в безвредном дыму шашек. Это было его второй ошибкой.
Олег подкинул мешочек на ладони. Неожиданно подумал: «Одного такого мешочка хватит, чтобы обеспечить несколько десятков людей до конца их жизни».
Но пока что под угрозой находилась его собственная жизнь. Нужно было как можно быстрее уходить из музея.
Олег уселся поудобнее в кресле, пристегнул привязные ремни. Теперь ему не грозит опасность свалиться с него даже при сильнейшей тряске. Но если кресло разобьется в лепешку, ему тоже несдобровать…
В нескольких метрах слева тускло светился оконный проем. Задыхаясь от заполнявшего зал бутафорского дыма, Олег подъехал к окну. В него было вставлено двойное пуленепробиваемое стекло, опутанное проводками и присосками полицейской сигнализации. Само окно прикрывала массивная металлическая решетка.
Олег решительно надавил кнопку на подлокотнике кресла. В наборный паркет пола забила раскаленная струя. Это заработали реактивные двигатели под сиденьем. Они приподняли кресло примерно на полтора метра над полом. Оно неподвижно застыло в воздухе.
К дыму от шашек присоединился дым тлеющего паркета. «Надо думать, у ЦРУ хватит средств заплатить за прожженный мной паркет», — подумал Олег, увеличивая тягу двигателя и переводя его в режим горизонтального перемещения. Кресло медленно подплыло к окну. Действуя алмазной электропилой, Смирнов стал резать стекла. Через несколько секунд оба они рухнули. Подошвы ботинок Олега, разогретые небывалым жаром от двигателей, начали плавиться, шерсть костюма потрескивала, волосы на лбу стали скручиваться. Дым лез в нос и глаза, не давая дышать и смотреть. Снизу уже слышалось завывание сирен пожарных машин. Появления в зале полицейских можно было ожидать с минуты на минуту.
Стиснув зубы, Олег увеличил тягу двигателей. Время приходилось отсчитывать в уме. Через тридцать секунд кончится топливо. Если ему не удастся покинуть музей, то вместе с креслом он рухнет на обугленный паркет.
Наконец, металлическая решетка дернулась и полетела вниз. Олег направил кресло в образовавшийся проем. Остатки верхней рамы зацепили его волосы, царапнули по коже головы, но уже мгновение спустя Олег был на свободе.
Инвалидное кресло медленно опускалось. Олег включил тормозную установку и через несколько секунд очутился в переулке перед зданием музея. Как только кресло коснулось земли, запас топлива иссяк, двигатель чихнул и замер.
Ориентируясь на колокольню рядом с собором Санта-Мария-дель-Фьоре, строительство которой было начато знаменитым Джотто в 1334 году, Смирнов бросился бежать в сторону тихой улочки, на которой недавно столкнулся с Лючией.
Еще из окна музея он успел разглядеть, что небольшая площадь перед входом в него сплошь запружена народом и машинами. Над приземистыми бело-черными полицейскими «альфа-ромео» возвышались громады красных пожарных машин.
Смирнов бежал что было сил. На секунду ему показалось, что он потерял свой мешочек, и он нервно хлопнул себя по боку. Нет, все в порядке. Драгоценности и камеи были на месте.
Олег тыльной стороной ладони отер пот со лба. Задержись он в музее хотя бы на одну секунду — и его полет закончился бы падением с внушительной высоты на булыжную мостовую. Смирнов с наслаждением вдохнул чистый воздух.
Внезапно послышался нарастающий гул автомобильных моторов. Олег улыбнулся: «Брюс, как всегда, не подвел». Когда в метре от него затормозили две черно-белых полицейских «альфа-ромео», он с улыбкой протянул холщовый мешочек выпрыгнувшему первым из машины майору итальянских карабинеров:
— Вот ваши камушки, извините, что пришлось побеспокоить!
Однако майор смотрел на Олега совсем не так дружелюбно, как тот на него. Он рявкнул что-то нечленораздельное. Подскочил сержант, и на запястьях Смирнова лязгнули полукольца наручников.
— Мерзавец, — заорал майор. — Гангстер!
— Неужели мистер Локкарт не сказал вам, что это только розыгрыш? — побледнел Смирнов.
Упоминание о Локкарте почему-то привело майора карабинеров в совершеннейшую ярость. Брызгая слюной, он заорал:
— Из-за таких, как ты, Италия нищает, подонок! Вам бы только грабить национальное достояние страны! Но ничего, мы тебе покажем!
Майор подскочил к Олегу и ударил его в лицо. Этого Смирнов стерпеть не смог. Скованными руками он что было сил двинул майора в живот. Тот охнул и согнулся пополам.
Сержант, надевший на Олега наручники, что-то крикнул и ударил его прикладом автомата по голове. Теряя сознание, Смирнов опустился на мостовую, уткнувшись лицом в кучу побуревших оберток от жевательной резинки. Последней его мыслью было: «произошла какая-то ошибка».
Олег пришел в себя от треска раздающихся прямо над его ухом автоматных очередей. Приподнявшись на локте, Смирнов увидел, что избившие его карабинеры, укрываясь за корпусами своих машин, отстреливаются от… других карабинеров, которые заперли улицу с двух сторон.
Олег даже замотал от изумления головой. Что бы это могло значить?!
Карабинеры, блокировавшие улицу, неожиданно прекратили огонь. Через несколько секунд перестали палить и полицейские, задержавшие Смирнова. Воцарилась напряженная тишина. Чувствовалось, что в любое мгновение стрельба может вспыхнуть снова.
Пользуясь неожиданным затишьем, Олег подполз к стене ближайшего дома и устало прислонился к ней спиной. Так он хоть чуть-чуть обезопасил себя от встречи с шальной пулей.
В тишине послышался шум мощных моторов. Олег напряг слух. Было похоже, что скоро появятся бронетранспортеры.
И действительно, по улице через пару минут промчались два бронетранспортера, окрашенных в признанное специалистами по маскировке самое удачное сочетание цветов — грязно-зеленого и коричневого. Бронетранспортеры грозно ощетинились пушками и пулеметами. Автоматные очереди засевших за тремя изрешеченными пулями «альфа-ромео» карабинеров не могли причинить им абсолютно никакого вреда.
Тем не менее захватившие Олега карабинеры дали несколько очередей по машинам, но пули со звоном отлетали от их стен, как горох.
Сразу с двух сторон послышался усиленный мегафоном голос:
— Сдавайтесь! На раздумья даем пятнадцать секунд! Не сдадитесь — передавим как кроликов!
Олег улыбнулся. Наконец-то он разгадал, в чем дело. Акопян применил старый трюк мафиози. Полицейские, которые забрали мешочек с драгоценностями из рук Олега, на самом деле не были итальянскими карабинерами. В их форму переоделись боевики Акопяна, такие же, как Демирчян и Кеворк. Очевидно бейрутский мафиози подозревал, что Олег намерен вернуть все украденные сокровища полиции, и решил перехватить их.
«А может, он сообразил, что так будет безопаснее всего вывезти эти сокровища за пределы Флоренции, — размышлял Олег. — Ведь как только в полицию поступил сигнал об ограблении музея, квартал оцепили непроницаемым кордоном. А лжекарабинеров Акопяна вряд ли кому-нибудь пришло бы в голову обыскивать, и они беспрепятственно вывезли бы мешочек с камеями и драгоценностями на своих псевдополицейских машинах».
В эту секунду, ловко перепрыгнув через одну из «альфа-ромео», к стоявшему слева бронетранспортеру заспешил один из боевиков Акопяна. В руке у него был обломок палки с грязновато-белой тряпкой на конце.
Он остановился возле переднего люка. Через несколько секунд для беседы с ним вышел какой-то полицейский чин. Со своего места у стены дома Олег не мог разглядеть знаков различия на кителе офицера, но ему показалось, что это по меньшей мере комиссар области.
Беседа представителя гангстеров и полицейского чина продолжалась недолго. Трижды помахав палкой, бандит вернулся к своим товарищам.
«Очевидно, полицейским предъявлен ультиматум: если они атакуют гангстеров, драгоценности будут уничтожены», — предположил Олег.
Больше никто не стрелял. Водители бронетранспортеров заглушили моторы, давая понять, что не собираются давить бандитов.
Олег искал глазами какой-нибудь металлический прут, с помощью которого можно было бы попытаться перекрутить цепочку наручников и освободить руки.
Наконец, он увидел короткий железный стержень и пополз к нему. Но едва он протянул к стержню руку, как на него наступила подошва тяжелого полицейского ботинка. Олег поднял голову и увидел того самого «сержанта», который ударил его по голове.
— Вставай! — прошипел «сержант», приставив к Олегу пистолет. — Пошел со мной!
Спорить было бесполезно. На сопротивление у Олега не было ни сил, ни средств. Пришлось подчиниться.
Смирнов неловко поднялся и проследовал к «альфа-ромео». Поддерживая его под скованный локоть, «сержант» помог Олегу пробраться в коридор, образованный корпусами двух машин и стенами домов.
Олег огляделся. Лжеполицейских было пятеро. Точнее, уже четверо — одного, в форме лейтенанта, убили. Пуля попала ему прямо в лоб.
«Смерть этого парня была мгновенной», — подумал Олег, глядя на убитого. Но в это время его внимание привлек «майор», ударивший его по лицу. Кажется, он где-то его видел. Олег чуть не хлопнул себя по лбу, но помешали наручники. Этого человека он встречал в штаб-квартире Акопяна в Бейруте! Но тогда на «майоре» была форма капитана ливанской армии…
Гангстеры равнодушно скользнули по Олегу усталыми взглядами и промолчали. Они напряженно ждали, чем ответят власти на их ультиматум.
Через пятнадцать минут после того, как Олег стал заложником боевиков, полицейские прокричали в громкоговоритель:
— Деньги прибыли!
Тот самый высокий чин, который вел переговоры с представителем бандитов, вынес увесистый мешок из-за бронетранспортера.
«Майор» кивнул «сержанту», тот сорвался с места, и скрылся за машиной. Через две минуты он прибежал с мешком в руках. По лицу «сержанта» лился пот. Задыхаясь, он спросил:
— Будем считать?
— У нас нет времени, — нахмурился «майор». Сорвав сургучные банковские печати, он заглянул в мешок. — Будем надеяться, что нас не обманули, и здесь действительно тридцать миллионов долларов!
«Сержант» спешно завязал мешок и бросил его в машину. «Майор» втащил Олега в салон, усадил его на мешок с деньгами. Сам сел на переднее сиденье.
Два других боевика заняли вторую «альфа-ромео».
— Поехали! — нетерпеливо проговорил «майор».
«Сержант» медленно подъехал к бронетранспортеру, стоявшему справа.
— Освободите проход! — гаркнул «майор», заметив, что дорога забита вооруженными карабинерами и их автомобилями.
Ему пришлось повторить свое требование по меньшей мере дважды, прежде чем карабинеры неохотно расступились, отогнали на несколько метров свои машины и образовали довольно узкий проход.
Не поднимая стекла, «майор» потряс холщовым мешочком и сделал знак «сержанту» продвинуться еще дальше. Стоило «альфа-ромео» оказаться в середине живого коридора, как он быстро опустил стекло и бросил в руки ближайшему стражу правопорядка мешочек.
Сразу после этого «майор» что есть силы заколотил кулаком по плечу «сержанта».
— Вперед! Быстрей!
«Сержант» и так изо всех сил давил на акселератор. Чудом не сбив нескольких нерасторопных полицейских, машина вылетела с запруженной улицы и понеслась прочь от здания музея и Санта-Мария-дель-Фьоре.
Вторая «альфа-ромео» немного замешкалась. Это стоило сидевшим в ней боевикам свободы. Полицейские немедленно открыли по ней беглый огонь и, прострелив все колеса, заставили остановиться.
Когда машина, в которой был Олег, на бешеной скорости поворачивала на улицу, спускавшуюся к Арно, Смирнов оглянулся. Он увидел, как полицейские окружили вторую «альфа-ромео» плотным кольцом. Выбор у сидевших в ней бандитов был невелик: либо сдаться, либо покончить жизнь самоубийством.
А «сержант» и «майор» вели себя до крайности безучастно. Казалось, их совсем не волновало то, что их товарищи оказались в лапах полиции. Складывалось впечатление, что это входило в планы «майора».
Загадка разрешилась, когда «альфа-ромео» подъезжала к реке. «Майор» достал откуда-то из-под ног… холщовый мешочек. Теперь Олег не сомневался, что полицейские в обмен на тридцать миллионов долларов получили… простые камешки. Настоящие же драгоценности «майор» приберег для Акопяна. Вот почему полицейские так яростно стреляли в отставших бандитов!
В двадцати метрах от места, где остановилась «альфа-ромео», покачивался на воде изящный гидроплан.
«Сержант» подбежал к деревянному причалу, нагнулся, что-то нажал, и через несколько мгновений на гидроплане уже ловили конец ярко-красного пластмассового мостика. Мостик слегка раскачивался на спокойной глади Арно: снизу его поддерживали поплавки-понтоны.
«Майор» насмешливо смерил Олега взглядом и приказал:
— Пойдешь в середине. Вздумаешь шутить — отправишься кормить рыб!
Послышалось завывание сирен. Видимо, полицейские, преодолев столбняк, бросились в погоню за похитителями сокровищ музея Медичи.
«Майор» подождал, пока «сержант» с мешком денег на плечах первым ступит на пластмассовый мостик, и ткнул Олега пистолетом в спину:
— Пошевеливайся!
Пистолет он сжимал в левой руке. В правой был зажат мешочек с драгоценностями. «Акопян прав, — неожиданно подумал Олег, вступая на хлипкий мостик вслед за „сержантом“, — на тридцать миллионов он может купить три десятка „кадиллаков“, но и только. Таких камей и перстней он не купит ни за какие деньги!»
Гидроплан начал прогревать турбины. Их нарастающий гул заглушал вой сирен, который становился все громче.
Когда «сержант» подошел к дверце гидроплана, а идущие за ним следом Олег и «майор» миновали середину пути, Смирнов повернулся и, прежде чем «майор» успел навести на него пистолет и выстрелить, ударил его сцепленными в «замок» руками по носу.
От острейшей боли «майор» потерял равновесие. Олег, руки которого были скованы, также не смог удержаться на мостике. Оба полетели в воду.
Оказавшись в прохладной воде Арно, Олег первым делом попытался сцепиться с «майором». Это быта его гарантия на случай, если «сержант» вздумает стрелять в него. Тогда он неизбежно попадет и в «майора» — а значит, прощай, мешочек!
«Майор» довольно слабо отбивался от объятий Олега. С одной стороны, он не хотел выпустить из рук мешочка, с другой — пытался выстрелить в Олега из пистолета. В результате его руки были заняты, как и руки Смирнова, скованные наручниками. Бросив взгляд на мостик, Смирнов увидел, что растерявшийся «сержант» беспомощно водит стволом пистолета, опасаясь одним и тем же выстрелом разделаться как с Олегом, так и со своим шефом.
Смирнов снова больно ткнул «майора» сцепленными руками в живот, и они оба скрылись под водой. Теперь даже здесь был слышен визг полицейских сирен.
Под водой «майор» навел на Олега пистолет и попытался выстрелить. Но револьвер заклинило, и он не сработал. Смирнов с утроенными силами набросился на «майора». Тот отбивался слабо: боялся потерять драгоценный мешочек.
Высунув голову из воды и жадно глотая воздух, Олег увидел, что на мостике никого нет. «Сержант» залез в гидроплан и плотно задраил за собой дверь. А на маленькой пристани уже лихо тормозили полицейские машины.
Теперь главной задачей Смирнова было задержать армянина, не дать ему уплыть с мешочком в руках.
Однако «майор» вслед за Смирновым тоже успел вынырнуть и, осмотревшись, оценить обстановку. Когда Олег взглянул в его сторону, кровь застыла у него в жилах: «майор», выпустив из рук мешочек и пистолет, размашистым кролем поплыл прочь от пристани.
На что он рассчитывал, было непонятно. Полицейские прекрасно видели его и были готовы в любой момент арестовать. Очевидно, «майором» двигало отчаяние.
Олег набрал в легкие побольше воздуха и, отчаянно работая ногами, устремился ко дну, вслед за мешочком. Мутноватая пелена воды уже скрыла его из глаз.
Течение в Арно было довольно сильным и могло унести мешочек за считанные секунды на много метров в сторону. Как не составляло труда для реки попросту накрыть мешочек с драгоценностями плотным слоем речного песка. Ищи-свищи его потом. Реки Италии, как ни грустно об этом напоминать, часто являются продолжением городских свалок. Арно не была в этом смысле исключением. Если бы полицейские вооружились самыми современными электронными металлодетекторами, им пришлось бы сначала извлечь со дна реки миллионы пустых консервных банок, алюминиевых бидонов из-под молока, болтов, гаек, обрезков железных листов и иного металлического мусора. И неизвестно еще, каким был бы результат…
Напрягая силы, Олег погружался все глубже и глубже в том направлении, где исчез отпущенный «майором» мешочек. На мгновение ему показалось, что он видит его, но потом Смирнов понял, что это всего лишь вызванный перенапряжением обман зрения.
Он увидел мешочек, лишь ткнувшись головой в песок. Тот почти слился с дном. Немудрено, что Олег сразу не заметил его.
Чувствуя, как разрывается грудь от недостатка кислорода, Олег схватил ладонью правой руки мешочек и ринулся на поверхность.
Первый глоток воздуха, который он жадно вобрал в себя, показался Смирнову самым сладким за всю его жизнь. Он с трудом держался на воде, наблюдая за погоней, которую полиция организовала за «майором». Полицейские спустили на воду находящуюся поблизости лодку. Двое карабинеров уселись на весла. В считанные минуты они догнали «майора», который так устал, что даже не сопротивлялся, когда его вытащили из воды и поместили в лодку.
— Вы Олег Смирнов, — козырнул Олегу тот самый полковник, который вел переговоры с делегатом гангстеров.
— Да. А вас предупредил обо мне Брюс Локкарт?
— Брюс Локкарт? — удивился офицер. — Ах, да! Вы же связаны с американцами… Просто лично мне приказы отдавало уже римское начальство…
— Они не уйдут? — кивнул Олег в сторону гидроплана, который едва виднелся на самом краешке горизонта.
— Нет, — покачал головой полковник, — мы уже предупредили ближайшие базы ВВС и ПВО. Они поднимут в воздух истребители и заставят бандитов сесть.
Только сейчас Олег осознал, что полковник все время стоит перед ним с протянутой рукой.
— Ах, да!.. — он вручил полковнику мокрый холщовый мешочек. Тот с трудом зубами развязал бечевку, перетягивавшую горловину мешочка, заглянул внутрь.
— Здесь все?
— Все. Я закладывал собственноручно, — усмехнулся Смирнов. Полковник передал мешочек подоспевшему адъютанту, обнял Олега за мокрые плечи и повлек к своей машине:
— Прежде всего надо освободить вас от наручников. А потом — горячая ванна. Переоденетесь, отдохнете. А вечером я поведу вас в лучший ресторан Флоренции!
Смирнов понимал, почему полковник карабинеров так заискивает перед ним: по плану операции именно он, а не люди Акопяна, должен был первым встретить Олега, когда тот покинул здание музея с драгоценностями в руках. В жизни же получилось наоборот, и ужин в ресторане за счет полковника был ничтожной платой за допущенный им прокол.
«Я-то, может быть, удовольствуюсь и компенсацией в виде ужина, — подумал Олег, — но сможешь ли ты достойно держать ответ перед своим римским начальством?»
Генерал Пинхус Эбух, тяжело дыша, расхаживал по кабинету. Только что он получил по телефону страшный нагоняй от премьер-министра Ицхака Рабина. К концу беседы Ицхак совсем распалился и завопил, что сгноит генерала в пустыне Негев, если боеголовки не отыщутся в течение ближайших двух недель. Оправдания и ссылки на объективные обстоятельства не помогли. Эбух чувствовал, что Рабин намерен твердо сдержать свое слово. «А что скажет Ицхак, за ним повторит весь кабинет», — уныло подумал председатель Разведывательного комитета Израиля.
Он схватил со стола меморандум, в котором излагались причины неудач операции по возвращению боеголовок, яростно скомкал его и запустил в стену. Она была окрашена в успокоительный для глаз салатовый цвет. Операция провалена не из-за «объективных» причин, а по вине людей, которым генерал Эбух поручил ее осуществление. Именно они направили по ложному пути Смирнова, не раскусив, что боеголовки похищала не «Аль-Джихад». В результате потеряно несколько драгоценных дней!
Генерал Эбух с самого начала подозревал, что дело здесь нечисто. Идиоту было ясно, что малочисленной организации исламских фанатиков, какой являлась «Аль-Джихад», не под силу осуществить такую крупномасштабную операцию, как похищение двенадцати боеголовок и их вывоз за пределы территориальных вод Израиля. Основным вооружением боевиков «Аль-Джихада» были автоматы, гранаты и базуки. В их арсенале никогда не было подводных лодок, тем более столь совершенной конструкции.
И вот теперь, после того, как агенты «Моссада» выкрали в Бейруте первого заместителя покойного Ауна, начальника «штаба» «Аль-Джихада» Мавхуза Велайати, все стало на свои места. После трех дней не прекращавшихся ни днем, ни ночью допросов в тель-авивской тюрьме, Велайати наконец «раскололся» и показал: на самом деле боеголовки похищены совсем другими людьми. Их представители обратились к Ауну с предложением взять на себя ответственность за похищение.
Аун, не долго думая, согласился. Акция, в которую он не вложил ни доллара, неожиданно придала ему колоссальный вес и влияние в исламском мире. С его малочисленной и не слишком сильной организацией теперь будут считаться все остальные. Если бы не неожиданная смерть Ауна, он стал бы одним из самых могущественных людей на Ближнем Востоке.
Генерал Эбух не сомневался, что убийство лидера «Аль-Джихада» — дело рук похитителей боеголовок. Очевидно им понадобилось запутать какие-то следы, внести сумятицу в чьи-то ряды и умы…
То, что подводная лодка, на которой ушли с боеголовками похитители, не была зафиксирована ни одним израильским разведывательным спутником, пытавшимся обнаружить ее следы и по радиационному фону от боеголовок, и по магнитному следу от металлической обшивки лодки, и пользуясь множеством других приемов — доказывало: налетчики имели доступ к самой высокой в мире технологии.
Он подбежал к столу, сорвал трубку телефонного аппарата и приказал срочно готовить большую группу агентов. Это должны были быть специалисты по подводным лодкам, разбирающиеся в приоритетных научных направлениях. Им предстояла командировка в Южную Корею, центр мировой научно-технической мысли и высоких технологий.
Вартан Акопян сидел за столом, обхватив голову руками, и переживал свои потери. Он потерял пятерых боевиков — двое были убиты, трое получили по двадцать пять лет тюремного заключения. Он лишился двух катеров и кучи денег, израсходованных на проведение операции. Наконец, он потерял надежду когда-либо включить в свою коллекцию драгоценностей камеи из собрания Медичи. Что могло быть хуже, Акопян не знал. Все одинаково плохо.
«Вот и верь после этого людям, — заключил он с горькой покорностью судьбе, подымая мутные глаза на висевшую напротив картину ван Донгена — маленький шедевр в розово-лиловых тонах. — Я спас Смирнова от гибели. А он отплатил мне сплошным предательством».
Акопян не сомневался, что Олег с самого начала вел двойную игру — делал вид, что готовит план ограбления музея, и в то же время сообщал обо всем итальянской полиции.
— Но ты ответишь мне за это! — грозно прорычал Акопян, стискивая кулаки. — Ты узнаешь, что я умею быть страшным в гневе. Особенно когда речь идет о наказании за предательство!
Олег позвонил Марте прямо с борта аэробуса компании «Аль-Италия», который нес его из Флоренции в Цюрих.
Даже через бесчувственную телефонную трубку он ощутил смятение, смешанное со страстным ожиданием встречи и горячей радостью.
— Я буду в Цюрихе через сорок минут, — бросил взгляд на табло авиалайнера Смирнов. — Сразу возьму машину и приеду к тебе.
— Приезжай! — крикнула Марта. — А я попрошу маму испечь для тебя клубничный пирог.
Как только Олег Смирнов прибыл в Аппенцелль, Никколо Кальяри и Джон Хофман установили за ним самое пристальное наблюдение. Все произошло так, как и ожидали их хозяева — Смирнов приехал к Марте. Забот у двух боевиков прибавилось. Олег был куда опытнее Марты, и следить за ним приходилось с особой осторожностью. Но Кальяри все равно не покидало ощущение, что Смирнову известно: за ним наблюдают, и он соответственно ведет себя.
Поэтому, когда раздался звонок и знакомый голос, поздравив их с выполнением задания, приказал завершить работу в Аппенцелле и перебраться в Анкару, где в отеле «Мажестик» ждать дальнейших инструкций, Кальяри и Джон Хофман почувствовали громадное облегчение. Они мгновенно собрали свои вещи и сели в такси. Мощный «мерседес» помчался в сторону Цюриха — с его международным аэропортом.
— Если честно, мне здесь в последнее время все осточертело, — поделился Джон с приятелем, с видимой брезгливостью поглядывая в затененное окно «мерседеса» на альпийские пейзажи, казалось, сошедшие с видовых открыток, — изумрудно-зеленые пастбища, игрушечные фигурки пятнистых коров с большими колокольчиками на шее, белоснежные шапки горных пиков, изящные деревянные шале. — Все-таки я привык жить в крупных городах, здешняя патриархальщина мне не по душе…
Кальяри отвернулся и промолчал. Он тоже вырос в большом городе, одном из самых крупных в мире — Нью-Йорке. Однако чувствовал себя в Аппенцелле так хорошо, как никогда в жизни. Но из собственного опыта и из разговоров с людьми, которым доверял, он знал: хорошее в жизни достается понемножку. Лучше не перебарщивать с удовольствиями. Поэтому он и стремился в Анкару без сожаления.
Гертруда Циммерман приняла Олега внешне очень приветливо, но Марта чувствовала, что мать переживает ее отказ выйти замуж за Штромбергера. Она пробовала наедине говорить с матерью, доказывала, что на денежных мешках было модно жениться или выходить за них замуж в девятнадцатом или в первой половине двадцатого века, но та ее не слушала.
Наконец Марте это надоело. В один прекрасный день она подошла к Олегу, растормошила его (он дремал после обеда) и потребовала:
— Давай уедем отсюда!
— Зачем? — удивился Смирнов. — Здесь так хорошо…
Марте пришлось рассказать о Дитрихе Штромбергере и его неудачном жениховстве. О насупленной матери.
Олег сразу согласился: да, надо ехать. Но только куда?
— Хотелось бы куда-нибудь на море, — мечтательно вздохнула Марта.
— А что если махнуть в Монако? Честно говоря, в рулетку я играл всего дважды и то лишь потому, что это диктовалось планом операции. Играл на деньги работодателей и весь выигрыш, естественно, был вынужден вернуть им. А теперь я могу поиграть в свое удовольствие! Словом, проведем недельку в Монако, и, если уж нам там наскучит, прошвырнемся по Лазурному Берегу.
Сев в такси у здания аэровокзала в Ницце, Марта принялась вертеть головой, стремясь не пропустить тот момент, когда машина пересечет незримую границу, разделяющую Францию и княжество Монако. Тщетно! Поинтересовавшись у водителя, когда же они прибудут в Монако, ошеломленно услышала: они уже на триста метров углубились на его территорию.
Марта вздохнула и стала рассматривать высокую скалу, сплошь облепленную многоэтажными башнями, похожими на слоеные пирожки из стекла и цветного железобетона.
Городу давно не хватало места, и у подножия скалы на сорока отвоеванных у моря гектарах разрастался новый квартал Фонвьей.
— Как много здесь парков и садов! — удовлетворенно воскликнула Марта. — А ведь квадратный метр земли здесь стоит, наверное, миллионы франков!
— Старику, князю Ренье, пришлось выдержать нелегкую битву, чтобы доказать, что без зелени город погибнет, — усмехнулся в усы пожилой водитель. Было видно, что он знал Монако как свои пять пальцев. — Теперь зеленые насаждения объявлены неприкосновенными. Даже на астрономически дорогих участках, отвоеванных у моря, разбиваются парки и прокладываются тенистые бульвары. Ну, вот мы и приехали…
Таксист лихо затормозил у подъезда отеля «Ритц». Пока Олег расплачивался с водителем, к машине подскочил швейцар. Он распахнул дверцу, помог выйти Марте, а затем потянулся к багажу — двум большим баулам с одеждой.
Олег не стал бронировать номер, поскольку «Ритц» был дорогим монакским отелем, то есть дороже любого самого лучшего отеля всех остальных городов мира, и высокая плата за номер отпугивала лишних посетителей в любой сезон.
У стойки администратора выяснилось, что он прав. Ему была предоставлена возможность выбирать. Олег взял трехкомнатный номер с двумя ваннами на пятом этаже.
Пока горничная под присмотром Марты развешивала одежду, Олег заказал шампанского и «Кампари». С удовольствием чокнувшись с Мартой, он впервые за последние дни почувствовал, что по-настоящему отдыхает.
Поставив пустой бокал на стол, Марта посмотрела на Олега со знакомым манящим выражением в глазах. Их неудержимо потянуло друг к другу.
После первого, самого продолжительного поцелуя, осторожный Олег почти насильно отстранил от себя Марту и неслышно подошел к двери. Резко распахнув ее, с удовлетворением убедился, что в коридоре никого нет. Тщательно заперев дверь, он вернулся. Упав на кровать, на которой могли бы поместиться сразу несколько любовных пар, они предались безумствам страсти.
Трехчасовая партия игры в гольф порядком измотала Робсона. Соперник — вашингтонский адвокат Дуайт Картер, традиционный консультант Робсона по запутанным юридическим проблемам, прежде всего в области уплаты налогов — оказался на редкость твердолобым. Исход встречи был неясен до последнего удара.
«Наверное, он специально промазал, ударив по мячу в последний раз, — подумал Робсон. Прикрыв глаза, он развалился на скамье, вытянув ноги, потягивая через трубочку ледяной апельсиновый сок. — С такой позиции в лунку попал бы даже младенец. Но миллионы, которые он зарабатывает благодаря моим заказам, кажутся куда привлекательнее победы надо мной на площадке для гольфа…»
Доминиканец усмехнулся. Насколько же велико его могущество, если даже имеющие обширную клиентуру и устойчивые доходы, исчисляющиеся сотнями тысяч долларов в год, вашингтонские юристы боятся выиграть у него в гольф, не хотят потерять его благосклонность.
В огромном зеркале, оправленном в характерную для эпохи барокко вычурную золоченую раму с ангелочками, раковинами, тритонами и нереидами, Робсон увидел Лукрецию. Она подошла к нему, мягко коснулась плеча узкой ладонью.
— Эксперт ждет уже двадцать минут…
— Да-да, — откликнулся Робсон, с трудом поднимаясь на ноги, — я помню…
После напряженной игры мускулы ног сильно болели. По телу разлилась непривычная тяжесть. Лукреция с тревогой посмотрела на любовника.
— Тебе бы надо принять таблетку, — предложила она.
Доминиканец кивнул головой. Лукреция исчезла из комнаты и через несколько секунд вернулась с коричневой стеклянной баночкой. Робсон вытряхнул оттуда две таблетки «тоноглутала», положил их в рот, запил ледяным соком. Оперся на руку Лукреции и спустился в конюшню.
Там их уже ждал профессор Майкл Ван Гроот. Длинные волосы ученого были небрежно всклокочены, рубашку он явно позабыл отдать погладить, галстук он купил, наверное, лет пятнадцать назад. Сейчас в моде были совсем другие. Но, несмотря на неряшливый внешний вид, Ван Гроот был великолепным специалистом. Робсон всегда доверял ему экспертизу картин, которые он собирался купить, и ни разу не разочаровался в своем выборе.
Сейчас профессору предстояло определить подлинность картин, присланных младшим братом Мануэля Эскобара. По совету Лукреции Робсон решил держать у себя Эскобара до тех пор, пока его люди не компенсируют упущенную возможность завладеть трейлером с картинами из Лувра.
Эскобара поместили в роскошную комнату в восточной башне замка. Однако у дверей ее стояли бессменно пять сторожей. Снаружи окна комнаты были защищены многочисленными электронными датчиками. Любые попытки освободить Эскобара, дать ему возможность спуститься по веревке или подняться в воздух с помощью вертолета, были бы непременно замечены.
Эскобару не потребовалось много времени, чтобы понять: возможность побега исключена. Он покорно попросил дать ему телефон. Через несколько часов беспрерывных звонков Мануэль Эскобар связался, наконец, со своим младшим братом.
Сначала брат предложил выкупить Мануэля за мешочек колумбийских изумрудов. Робсон хотел было согласиться, но Лукреция решительно воспротивилась этому. «Изумруды может купить любой, у кого есть деньги, — резонно заметила она. — Но трейлер, который наши люди упустили, был набит не банкнотами, а картинами! Пускай колумбийцы расплачиваются за своего главаря тоже картинами!»
На счастье Эскобара, он в свое время успел вложить нажитые за счет поставок кокаина в США деньги не только в антикварные «роллс-ройсы», редкостные бриллианты и меха, но и в картины западноевропейских импрессионистов.
— Клод Моне — настоящий, Ренуар тоже, — уверенно шел мимо прислоненных к лошадиным стойлам полотен Майкл Ван Гроот, — Берта Моризо истинный, хотя и довольно слабая работа, а здесь… здесь начался целый ряд подделок! Фальшивый Писсарро, Дега, Сезанн. Нет, так дело не пойдет! Здесь одни фальшивки, в которые затесался единственно подлинный ранний Гоген!
— Итак, — холодно взглянула на посланца Пабло Эскобара Лукреция и начала загибать пальцы, — один Клод Моне, два Ренуара, по одному Эдуарду Мане и Гогену. Маловато!
Колумбиец пожал плечами. Он лишь сопровождал картины в США. А отбирали их другие.
— Сколько стоят эти картины? — повернулась Лукреция к эксперту.
Ван Гроот наморщил лоб:
— Примерно, пятнадцать миллионов…
— В трейлере, который вез шедевры из Лувра, было картин на миллиарды долларов! — живо обернулась к Робсону Лукреция. Доминиканец пожал плечами. Пятнадцать миллионов тоже на дороге не валяются. Тем более, если они заключены в полотнах, как-никак, мирового класса!
— Если вы еще добавите изумрудов миллионов на десять, получите своего главаря! — испытующе посмотрела на колумбийца любовница Робсона.
Посланец Пабло Эскобара с готовностью полез во внутренний карман пиджака и извлек оттуда на вид весьма увесистый кожаный мешочек. Как видно, перед отлетом из Меделина его уполномочили доплатить разницу изумрудами.
— У вас есть электронные весы?
Робсон щелкнул пальцами. Один из боевиков, стоявших у него за спиной, сорвался с места и бросился искать весы.
Лукреция пожалела, что не запросила больше.
Пока боевик бегал за весами, Робсон связался по телефону с нью-йоркской биржей и узнал мировые цены на изумруды. Он назвал колумбийцу примерный вес камней, которые стоили бы десять миллионов долларов. Тот согласно кивнул головой.
Через три минуты они ударили по рукам. Робсон вручил колумбийцу электронный ключ от комнаты, в которой томился Мануэль Эскобар.
— Если вам понадобится машина, — бросил на прощанье колумбийцу Робсон, — не стесняйтесь, обращайтесь к моим людям.
Перед тем, как посетить казино, Олег и Марта нанесли визит в магазин готового платья. Правда, для этого им пришлось пройти всего несколько десятков метров — княжество Монако совсем невелико.
Олег долго выбирал фрак и белую манишку, прикладывал к ним бабочку. Ему хотелось выглядеть безукоризненно.
Марта тем временем волновалась, покупая себе вечернее платье. Едва она отдавала предпочтение одному, как ей тут же казалось, что другое не хуже. Хорошо, Олег пришел на помощь. Присмотревшись к длинному ряду платьев, он ткнул пальцем в шелковую модель Нины Риччи и уверенно изрек: «Вот это!»
Марта зашла в примерочную кабинку. Служащий магазина восхищенно заметил:
— У вас идеальная фигура, мадам! Вы, случайно, не манекенщица?
— Наверное, я стою тебе кучу денег, — доверчиво прижалась Марта к Смирнову, когда они вышли на оживленную рю Пигаль.
Вместо ответа Олег поцеловал ее в губы.
Они пообедали в ресторане «Ритца». Затем Смирнов проконсультировался у портье, в какое казино лучше всего сходить.
— Многие предпочитают «Льва», месье, но я лично от него не в восторге. Туда вторглись игорные автоматы, и настоящим игрокам приходится продираться через толпы американских туристов в шортах и майках, воображающих, что они попали в Лас-Вегас. Лучше вам сходить в «Парижское кафе», — портье оценивающе оглядел Олега с ног до головы. — Это казино недавно реконструировали, и оно теперь выглядит точно так же, как в начале века.
«Парижское кафе» и впрямь выглядело шикарно. Реставраторы порядком потрудились, восстанавливая его колонны с прихотливыми капителями в стиле «модерн», оригинальные лепные украшения и чугунные решетки на окнах.
У входа в казино на Олега и Марту холодно посмотрел лиловый зрачок ультрасовременной видеокамеры «Панасоник». Олег знал: отснятая информация немедленно попадет в банк данных казино, где ее проверяют и процеживают мощные компьютеры. Все казино мира были связаны между собой компьютерными линиями связи. С их помощью они обменивались информацией о нечистоплотных и некредитоспособных игроках, обо всех темных личностях, визиты которых в эти заведения были бы крайне нежелательны.
Раньше можно было сфальшивить, допустим, в казино в Маниле и после этого свободно появиться в казино в Мадриде. Теперь такая возможность была исключена. Мошенники автоматически становились изгоями во всех казино мира.
Олег и Марта, как и следовало ожидать, беспрепятственно прошли в дверь «Парижского кафе». В просторном зале казино, богато украшенном позолотой — в соответствии с теми вкусами, которые диктовала мода начала двадцатого века, — у Марты просто разбегались глаза. Она не знала, на что ставить и с чего начать.
—Начнем с рулетки, — шепнул Олег.
Они подошли к вертящемуся кругу с цветными делениями. В нем кувыркался костяной шарик. Он должен быть идеально сферической формы. За этим следит специальная комиссия во главе с хозяином казино. Рано или поздно во время своих забегов по кругу шарик начинает терять микроскопические частицы, его сферическая поверхность перестает соответствовать идеалу, и его тут же изымают. А на круг кидают новый.
Олег подошел к крупье, выложил пачку только что полученных из денежного автомата кредиток и тихо проговорил:
— Ставлю на двадцать девять.
Следя за тем, как раскручивается рулетка, Олег старался сохранить безучастный вид. Но Марта заметила, что это ему удается с трудом. В уголках его глаз затаился лихорадочный блеск. Было ясно: Олег воспринимает игру всерьез.
Первая ставка обернулась неудачей. Но Смирнов вытащил новую пачку денег. И снова поставил на двадцать девять.
На этот раз он получил ничтожный выигрыш — что-то около полусотни франков. Нетерпеливым жестом Олег сунул их в карман и снова сделал ставку на двадцать девять. Марта заметила, что с каждым разом сумма денег, которые он бросал на кон, возрастала, и хотела попросить Олега играть осторожнее, но он, следя за скачками шарика, даже не пытался скрыть азарта. Смирнов раскраснелся, то и дело вытирал с лица пот, хотя в зале было прохладно, неслышные вентиляторы постоянно прокачивали воздух. Марта, например, здесь откровенно мерзла…
Когда очередная попытка Олега сорвать куш провалилась, Марта решительно взяла его за локоть и горячо зашептала на ухо:
— Я не прошу тебя прекратить игру, но… остановись, вдумайся в то, что происходит!
Смирнов посмотрел на нее невидящим взглядом и выгреб из кармана последнюю пачку кредиток. Снова на двадцать девять — и снова жалкий триумф, примерно сто французских франков.
Марта взмолилась:
— Да образумься же ты, наконец!
Но Смирнов легонько отстранил ее рукой и проследовал к телефонам.
Набрав номер Брюса Локкарта, Олег попросил перевести на его счет гонорар, который должен быть выплачен ему за работу на израильтян.
Локкарт заверил Олега, что немедленно распорядится о перечислении денег, и Смирнов вернулся в зал.
Правилами казино разрешалось брать деньги в долг. Олег взял тридцать тысяч франков и снова подошел к рулетке. На Марту он даже не взглянул. Казалось, весь мир для Олега сосредоточился на миниатюрном круге.
На этот раз он решил переменить тактику.
— Ставлю на двадцать семь, — сказал он банкомету.
Тот заученным жестом закрутил рулетку. Двадцать семь так двадцать семь. Какая ему разница?
«Двадцать семь — это трижды по девять, — кусал губы Олег. — И тройка, и девятка считаются счастливыми цифрами. На востоке они неизменно приносят удачу. Должно повезти и мне!»
Но и этот заход был неудачным. Оставалось ждать, когда деньги будут переведены из Лэнгли на его кредитную карточку.
Олег прошел в бар, заказал рюмку водки. Но едва пригубил ее. Перед глазами все время плясал шарик. Страстно хотелось, чтобы он остановился на цифре двадцать семь.
Смирнов не заметил, как подошла Марта. Ее губы были плотно сжаты, лицо — бледное и строгое.
— Будешь играть? — спросила она.
Смирнов кивнул. Марта круто повернулась и ушла. Больше он в казино ее не видел.
Вернувшись к рулетке, Олег вновь поставил на двадцать семь. Рулетка раскручена, шарик скачет, но попадает не туда… Озлобленный до предела Смирнов снова начинает игру. Ставки растут. Деньги тают…
Олег вернулся в отель под утро. Ночная тьма уже растворилась в легком тумане, наползавшем на Монако со стороны моря. Осторожно прошел в гостиную, позвонил в ресторан отеля, потребовал бутылку джина. Плеснув джин в стакан, бросил туда дольку лимона и кубик льда. Машинально потирая запотевший стакан пальцами, приложил его к щеке. Стакан приятно холодил разгоряченную кожу. Только теперь можно было подвести итог его визита в казино.
Он спустил все, что имел. Деньги за участие в расследовании обстоятельств похищения израильских боеголовок. Всю наличность, которую имел на своем счету в «Америкэн Экспресс». Все сбережения, накопленные на счетах в «Кредит Свисс» и в «Объединении швейцарских банков».
Из правого кармана брюк Олег выгреб свой выигрыш. Это были в основном пятидесятифранковые купюры. Их едва хватит на оплату двухдневного пребывания в этом номере.
Больше денег у Олега вообще не было. «Слава Богу, — криво усмехнулся он, — что я не подумал заложить свой дом в Швейцарии и играть на эти денежки».
Олег взял стакан, подошел к окну, из которого открывался изумительный вид на квартал Фонвьей и Океанографический музей.
«А ведь мы даже не побывали в музее, — почувствовал Смирнов угрызения совести. — Теперь же, — он взглянул на тоненькую пачку кредиток, — у нас просто не хватит денег, чтобы пойти туда».
Сморщившись, он выпил джин, подошел к кровати. Марта спала. Дыхание ее было ровным и чистым, как у ребенка. На лице застыло обиженное выражение.
Смирнов наклонился над женщиной и коснулся губами ее щеки. Марта слегка вздрогнула, нахмурилась. Но уже в следующее мгновение легкие морщинки на ее высоком чистом лбу разгладились, и лицо приняло умиротворенное выражение.
Смирнов быстро разделся, аккуратно повесил фрак и манишку на спинку стула, машинально разгладил пальцами стрелку брюк и без сил повалился на постель. Усталость, словно обручем, сковала голову. Он не заметил, как заснул.
Олег и Марта завтракали в гробовом молчании, стараясь не смотреть друг на друга. Наконец Олег решительным жестом хлопнул ладонями по белоснежной скатерти и впервые за все утро посмотрел прямо в глаза Марте:
— Вынужден сообщить тебе правду. Вчера я проиграл все свои сбережения. У меня осталось всего 400 франков…
— Как, ты и дом проиграл? — побледнела Марта.
— Нет, — поспешил успокоить ее Смирнов, — дом я не тронул. Не знаю, что на меня нашло. Но денег у меня теперь нет. Поэтому, — вздохнул он, — отдых придется прервать…
— А на что ты собираешься жить?!
— Придется просить работу. Раньше они сами за мной бегали, — усмехнулся Олег, — но теперь стану поскромнее.
Марта теребила пальцами скатерть. Олег коснулся ее запястья своей ладонью:
— Извини, что все так глупо получилось…
Марта ответила не сразу. Она что-то напряженно обдумывала. Наконец, робко проговорила:
— Олег, может быть, мы просто переедем из Монако… скажем, в Ниццу, или в Канны, или в Ментону, где все подешевле. Моих личных сбережений хватит на то, чтобы провести там недели три!
Олег перегнулся через стол и порывисто обнял Марту:
— Спасибо!
— Ну, что ты, что ты, — бормотала она, высвобождаясь из его объятий, — ведь ты спас меня. Я теперь перед тобой до конца жизни в долгу!
Робсон с головой ушел в просмотр отчетов, полученных от своих людей. В комнату вошла Лукреция. Через несколько мгновений он ощутил ее дыхание над правым ухом.
— Не мешай! — дернул плечом Робсон. Его пальцы быстро застучали по клавиатуре персонального компьютера. Переведя всю финансовую и прочую отчетность в память компьютера, Робсон получил колоссальный выигрыш. Во-первых, компьютер давал ему точную картину действительного положения вещей в его обширной империи. Во-вторых, ему не надо было нанимать экономиста и бухгалтера. Он экономил на зарплате и одновременно резко сужал круг лиц, допущенных к своим секретам. В-третьих, он сберегал кучу времени. Теперь достаточно было ввести в компьютер исходные данные, а умная машина делала все остальное.
Лукреция грациозной походкой отошла от Робсона и уселась на изящном рекамье. На ней было трико из шелка в виде шкуры леопарда, на шее сверкало массивное бриллиантовое колье — подарок доминиканца на Рождество, на пальцах — бриллиантовые перстни, а волосы Лукреции стягивала узкая красная лента. Выглядела она прекрасно. Робсон почувствовал, что его пальцы начинают вздрагивать от нетерпения. Торопясь, он закончил работу, выключил компьютер, вытащил из гнезда ключ, автоматически включая систему блокировки компьютера от постороннего вторжения, и повернулся к Лукреции.
Мулатка соскочила с рекамье, бросилась к Робсону, обвила руками и поцеловала. Она вся затрепетала, прильнув к нему.
— Я люблю тебя, только тебя! — прошептала она, задыхаясь и глядя на Робсона опьяненными глазами. Доминиканец подхватил Лукрецию на руки и бережно опустил на бархатную обивку рекамье. Невесомое трико соскользнуло само собой. Робсон, словно впервые увидев роскошное тело Лукреции, стал жадно ласкать его…
После бурных наслаждений, усталые и довольные, Робсон и Лукреция умиротворенно лежали на рекамье.
Лукреция больше всего ценила именно эти минуты — минуты покоя и нежных поглаживаний после мгновений испепеляющего экстаза.
Генерал Эбух раскладывал, как пасьянс, лаконичные донесения посланных в Корею агентов. По его приказу они развернули бурную деятельность, не жалея ни сил, ни денег.
Уже была найдена судоверфь, на которой собрали подводную лодку. Сегодня майор Иосиф Шекель проберется под вечер в дом владельца верфи и под дулом пистолета выпытает у него имя заказчика.
Генерал Эбух не сомневался, как только им станет известно это имя, они без особого труда выйдут на тех, кто задумал и осуществил операцию по похищению двенадцати ядерных боеголовок.
Неожиданный порыв ветра распахнул настежь неплотно закрытое окно и ворвался в комнату. Он сдул часть донесений со стола. В воздухе завертелась бумажная карусель.
Генерал тихо выругался. Пришлось соскочить со стула и гоняться за летающими бумагами.
За этим занятием и застал Эбуха незаметно вошедший в кабинет премьер-министр Рабин.
Генерал судорожно подхватил ускользавшие донесения и замер в напряженной позе.
— Хороший же в вашем кабинете порядок! — скривился премьер.
— Это все ветер, — глухо отозвался Эбух.
Дверь снова приоткрылась, и в кабинет протиснулся полковник Соломон Гурион. Эбух познакомился с ним лет десять назад. Тогда лейтенант Гурион выполнял мелкие поручения по линии военной разведки Израиля. Но ровно полтора года назад Соломон резко пошел в гору. Его возвышение совпало с поручением Ицхаку Рабину сформировать свой кабинет министров…
— Передайте дела новому председателю Разведывательного комитета! — словно плетью, хлестнули его слова Рабина.
Генерал Эбух дернул плечами. Его губы беспомощно шевелились, он никак не мог выговорить того, что хотел. Наконец, с трудом произнес:
— Что… это… значит?
— Это значит, милейший Эбух, что решением премьер-министра Израиля вы смещены с должности председателя Разведывательного комитета. На эту должность назначен полковник Гурион. Который, разумеется, станет, как и вы, полным генералом!
Генерал Эбух был вынужден прислониться к стене, чтобы не упасть. Он задыхался. У него с самого начала не сложились отношения с главой израильского кабинета. Рабин сразу невзлюбил Эбуха.
— Могу я все-таки узнать, чем вызвано решение о моем смещении? — с трудом разжал он губы.
— Конечно! Вашей неспособностью расследовать дело о похищении боеголовок.
— Но ведь мои люди уже вышли на их след! — простонал генерал.
Рабин сухо рассмеялся:
— Твои люди нашли фирму, на которой была изготовлена подводная лодка. Они поехали в Корею через неделю после того, как я догадался попросить президента Кореи о помощи. Я-то сразу понял, что искать следы похитителей надо в стране, технологический уровень которой позволяет строить такие совершенные подводные лодки! И пока ты колупался со своей гнилой версией об ответственности «Аль-Джихада» за похищение, корейская служба безопасности провела расследование. Доложи-ка бывшему начальнику израильской разведки, что раскопали его корейские коллеги! — нажимая на слово «бывшему», предложил Рабин Гуриону.
Соломон вздохнул и пробубнил:
— Подводная лодка изготовлена на верфи фирмы «Модерн шипбилдинг». Узлы и детали изготовлялись в восьмидесяти странах мира, но сборку и контроль производила именно эта фирма. Ее президент господин Ли показал, что заказ на изготовление ему дал представитель американского правительства.
— Как?! — опешил генерал Эбух. — Американцы действуют против нас?!
Эта новость была в миллион раз чудовищней известия о его собственном смещении. Генерал чувствовал, как в висках упруго пульсировала и билась о стенки сосудов кровь. Ему вдруг стало душно, и он рванул ворот рубашки. На пол полетели пуговицы.
— Я склонен думать, что речь идет о предательстве, — заявил Рабин.
«Какая неустойчивая у генерала психика! — с неудовольствием думал он. — Его чуть не хватил инсульт. Он неспособен переваривать простейшую новость, если она выходит за рамки привычных стереотипов. Поистине вовремя я принял решение сместить его».
— Вы проинформировали американцев об этом инциденте? — хрипло спросил Эбух.
— Конечно, нет! — спокойно ответил новый председатель Разведывательного комитета.
— Я… я ничего не понимаю! — простонал Эбух.
— Жаль! — кинул на него исполненный презрения взгляд Рабин. — Информировать американцев и требовать от них принять меры мы можем только в том случае, если будем располагать бесспорными доказательствами и уликами. Но господин Ли, президент «Мо билдинг», сегодня исчез. Пока мы его не разыщем, говорить что-либо американцам мы не сможем!
— А если он… убит? — прошептал Эбух.
— Милейший генерал! — Рабин был не на шутку рассержен. — Вас попросили возглавить расследование более двух недель назад. Ли убили или украли только сегодня. Чем вы занимались две недели?
Пинхус Эбух подавленно молчал. Рабин был прав. Если бы на его месте сидел молодой неопытный разведчик в чине лейтенанта, его ошибка была бы простительной. Но он был генералом и принадлежал к числу опытнейших израильских «рыцарей плаща и кинжала», и тем не менее именно он направил следствие по ложному «аль-джихадскому» пути!
— Идите и молите Бога, чтобы он спас вас от трибунала! — сурово напутствовал генерала Рабин. — Точнее, молите этого молодого человека, — кивнул он на Гуриона. — Только в том случае, если он сумеет отыскать боеголовки, вы сможете избежать позорища!
Ли включил компьютер, быстрыми ударами по клавишам напечатал слово «ЕДА».
«Заказывайте», — ответил компьютер.
«Собайги кимчи», «кичанг», «бульгоги», «синсунло», — напечатал Ли. Наморщив лоб, начал размышлять о напитках и добавил: «Паем-соол».
Нажав на соответствующую клавишу, он дал понять, что перечень окончен. Экран компьютера погас.
Ли поднялся с вертящегося стула, упруго прошелся по комнате. Она была обставлена на редкость экзотично: стены из грубо отесанного камня затянуты барсовыми и леопардовыми шкурами, на которых развесили старинное оружие — двуручные мечи, секиры, арбалеты. На полу расстелили персидский ковер. Ли ухмыльнулся. Он был не прочь жить в такой комнате, но только не как пленник. В неволе все эти прекрасные сами по себе вещи — ковер, оружие, шкуры — казались постылыми и не вызывали ничего, кроме раздражения.
Впрочем, он не мог пожаловаться на отсутствие заботы о себе. Ему не только доставляли пищу из корейского ресторана, но и поставили в комнате низкий лакированный столик для еды, к которому Ли привык на родине, положили возле видеомагнитофона серию корейских видеокассет, принесли целый ящик магнитофонных записей народных и современных корейских песен.
В дверь постучали. Ли бросил взгляд на часы. Еда прибыла через пятнадцать минут после того, как он сделал заказ.
«Завидная оперативность», — подумал кореец, открывая дверь.
В комнату вошли двое молодых негров с судками, бидонами и тарелками в руках. По их комплекции можно было догадаться, что они каждый день проводят по несколько часов в борцовском зале и на боксерском ринге.
Они начали споро расставлять еду на столике и на полу. Следя за ловкими, уверенными движениями негров, Ли подумал: «Очевидно, с ними провели несколько занятий, обучая основным премудростям нашего корейского этикета и ритуалам».
Когда негры собрались уходить, Ли задал им один-единственный вопрос:
— Когда меня отсюда выпустят?
Негры переглянулись. Ли показалось, что они почувствовали к нему простую человеческую симпатию. И действительно, один из негров прошептал в ухо корейца:
— Извините, босс, но мы не знаем. Правда!
Ли вздохнул и проводил негров печальным взглядом. Когда они ушли, он задвинул на двери засов. Этот засов — и возможность самостоятельно то задвигать, то отпирать его — был единственным символом свободы, доступным Ли в его комнате в угловой башне замка Робсона в Вашингтоне.
…Все случилось удивительно обыденно. Он задержался на работе, проверяя, как продвигаются работы по постройке танкера для одной малайзийской фирмы. Во всем здании «Модерн шипбилдинг» оставались только он сам, секретарша и сторож.
Сторожа, как и секретаршу, очевидно, усыпили близкой по составу к хлороформу аэрозолью. А когда Ли, чуткое ухо которого встрепенулось из-за подозрительного шума, выглянул из кабинета, ему направили в лицо струю этого же вещества. Он свалился, потерял сознание. Очнулся уже на борту самолета, летевшего над Тихим океаном. С самолета его и охранника сбросили на парашютах. Они опустились в воду рядом со скоростным катером на подводных крыльях, который подобрал их и доставил до частного аэродрома неподалеку от Сан-Франциско. От Ли не стали скрывать, что его приводнение и посадка на скоростной катер произошли неподалеку от атолла Куре — двойника острова Мидуэй, лежавшего в 150 километрах к северу.
На прибрежном частном аэродроме под Сан-Франциско их ждал проворный турбовинтовой «Хавилланд». Приземлившись в середине маршрута для дозаправки, он доставил Ли в Вашингтон. Вся операция была проведена американцами. Но хитрый доминиканец, получив информацию от Дика, подменил катер, и Ли оказался у него.
Кореец вздохнул, взял изящные белые палочки дня еды и прикоснулся к «собайги кимчи» — капусте, нафаршированной устрицами.
— Гм, — пробормотал он несколько мгновений спустя, — приготовлено не хуже, чем в Корее.
За «собайги кимчи» последовала миниатюрная плошка с «кичангом» — сырыми крабьими ножками, залитыми огненным соусом из красностручкового перца. «Кичанг», по корейским понятиям, считается закуской перед двумя основными блюдами — «бульгоги» и «собайги кимчи». «Бульгоги» представляет собой вершину корейского кулинарного искусства в области приготовления мяса. Ли любил сам готовить «бульгоги» и оценил поваров корейского ресторана в Вашингтоне. Они проделали все требуемые традицией операции: опустили тонко нарезанные куски говяжьей вырезки в смесь соевого соуса, сахара и специй и уложили затем на металлические прутья жаровни. Мясо пропиталось дымком березового угля и таяло на зубах. Оно даже не успело остыть за то время, что везли его из ресторана в дом Робсона.
Трапеза Ли завершилась «синсунло». Он пододвинул к себе большой бронзовый горшок с крышкой, похожий на русский самовар. Внизу горшка устроена небольшая жаровня, а через середину его проходит труба. Из нее вился легкий сизый дымок. Куски говядины, смешанные с кусочками репчатого лука и ароматическими травами, кладут на дно горшка. Сверху их засыпают мелко рубленными вареными яйцами, дольками огурца и моркови, говяжьей печенью, грецкими орехами и слегка поджаренными орехами гинкго. Сразу же после этого горшок закрывается тяжелой крышкой, а в жаровне раздувают угли. Через двадцать минут «синсунло» готово.
Вытерев жирные пальцы о вышитое полотенце, Ли налил в низкую глиняную плошку «Паем-соол» — тонизирующий ликер, который получают, помещая целую змею, гадюку, в 95‑процентный спирт, полученный из риса. Зажмурившись, сделал несколько глотков.
По телу стала разливаться блаженная теплота. Но Ли не почувствовал себя умиротворенным. Наоборот, чем сильнее он пьянел, тем больше ненависти испытывал к Робсону. «Негодяй! — задыхаясь, прошептал кореец. — Обещал заплатить за лодку полтора миллиона долларов. Деньги должен был перевести на мой счет сегодня. Разумеется, этот мошенник не перевел их!»
Негодование Ли было так велико, что он с размаху швырнул глиняную плошку в стену. Плотная шкура леопарда, в которую попала плошка, самортизировала удар. Взвыв от ярости, он бросился на пол и вцепился в край ковра, пытаясь сорвать его с места.
Когда край ковра отогнулся, Ли заметил под ним маленький клочок бумаги. Глядя на него, он почему-то устыдился своего внезапного порыва, превратившего его в дикого зверя. Схватив бумажку, Ли медленно распрямился.
«Боже, накажи проклятого Робсона!» — было начертано на бумажке. Чуть ниже шла торопливая подпись: «Мануэль Эскобар».
— Выходит, я не первый узник этой башни! — с горечью заключил Ли. Он достал из пачки «Филипп Моррис» длинную тонкую сигарету и закурил.
Голова неожиданно сделалась тяжелой. «Наверное, слишком много выпил», — подумал Ли и прилег на кровать. Веки быстро налились свинцом, и кореец провалился в беспамятство.
Через несколько минут в комнату заглянул секретарь Робсона. Он прижимал к носу платок, пропитанный одеколоном. Внимательно присмотревшись к спящему Ли, секретарь снова затворил дверь.
Его нетерпеливо поджидала Лукреция.
«Ну и как он?» — спросили ее глаза.
— Спит, — пожал плечами секретарь доминиканца. — Как ребенок… нет, скорее как наркоман. — Он замялся, потом прямо взглянул в глаза любовницы босса:
— Наркотик, помещенный в сигареты, которые курит кореец, при многократном употреблении превращает человека в животное. Точнее, в человекоподобное существо, лишенное разума. Робсон хочет этого.
Лукреция залился смехом — серебряным, как колокольчик:
— Чего хочет Робсон, хочет Бог…
Перепрыгивая через ступеньки, она легко и быстро сбежала вниз по винтовой лестнице. Ее старинные ступени были стерты. Робсон специально распорядился не заменять их на новые. В его замке аромат старины должен был чувствоваться во всем.
— Когда начнешь операцию? — Лукреция оторвалась от русской черной икры, которую доставала из хрустальной вазочки золотой ложечкой.
Робсон откинулся на спинку стула и ничего не сказал. Поглощенный процессом переваривания пищи, он сыто зевнул.
— Давно пора браться за дело! — топнула ножкой, обутой в лакированную красную туфельку от «Тиффани», мулатка. — Каждая минута промедления смертельно опасна для всего предприятия. Сколько можно хранить боеголовки в подземной пещере?! А вдруг кто-нибудь обнаружил их по следам радиоактивности, используя космические спутники?!
— Если бы их обнаружили, то честь этого открытия принадлежала бы израильтянам, — буркнул Робсон. — Ведь самые совершенные в мире разведывательные спутники — у них. Но если бы это случилось, я бы не сидел так спокойно, поверь мне!
Мулатка кусала губы.
— Так когда же начнется операция? — рискнула в третий раз спросить она.
— Ты становишься надоедливой, — пожаловался Робсон. — Я не знаю. Пока говорить об операции преждевременно.
— Я пойду к себе! — встала из-за стола Лукреция. Она не скрывала, что рассержена, но в то же время настаивать не стала. Шутить с Робсоном было опасно даже ей, которой кровожадный доминиканец доверял многие свои тайны.
Робсон проводил Лукрецию ленивым взглядом человека, отдыхающего после обильного обеда.
Как только за женщиной закрылась дверь, от апатии доминиканца не осталось и следа. Отбросив в сторону стул, он быстро прошел в угол столовой и закрылся оконной портьерой. Убедившись, что его не видно, достал радиотелефон, который носил с собой днем и ночью, и набрал известный только ему номер. Дождавшись ответа, Робсон властно проговорил:
— Операция «Нуук». Приступайте!
Увидев на дисплее телефона, что сообщение принято и понято, Робсон отключил связь. Он выскользнул из-за портьеры и оглядел столовую. Все было спокойно. Пока он отдавал приказ начинать операцию, никто сюда не входил.
Робсон подошел к старинному французскому шкафу с запасами прекрасного доминиканского рома и достал оттуда пузатую бутылку.
Он плеснул немного рома в бокал, блаженно принюхался. Ни с чем не сравнимый запах! Запах его победы, его триумфа. Доминиканец не сомневался, что именно так закончится начатая им операция «Нуук».
Израильский посол в Вашингтоне Амос Коротич спросонья не хотел брать трубку. Однако прислушался и понял, что звонок — правительственный.
— Коротич у телефона, — отозвался он хриплым со сна голосом и прокашлялся, чтобы говорить более внятно.
— Говорит Рабин! Немедленно свяжитесь с президентом США и сообщите ему следующее. Его помощник по вопросам национальной безопасности Джим Коэн и человек, сделавший заказ корейской фирме «Модерн шипбилдинг» на подводную лодку, на которой похищены двенадцать наших боеголовок, — одно и то же лицо. Пусть немедленно принимают меры!
Сначала посол Израиля подумал, что это шутка, кто-то каким-то образом сумел со стороны подключиться к секретной правительственной линии и дурит ему голову. Потом ему пришла мысль, что Рабин просто не в себе. Ибо нести чепуху про причастность помощника президента США по вопросам национальной безопасности к похищению ядерных боеголовок — помощника, которого Амос Коротич прекрасно знал, с которым он выпил не один коктейль и провел не один час в приватных беседах и за шахматной доской, мог лишь не совсем нормальный человек.
Поэтому Коротич попросил Рабина повторить свои слова.
Премьер-министр взорвался:
— Вы что там, решили, что раз вас послали в Вашингтон, то вы теперь более важная фигура, чем мы, оставшиеся здесь, в Израиле?! Немедленно выполняйте то, что я сказал!
— Но… в Вашингтоне уже три часа ночи, — растерялся посол.
— Знаю! — рявкнул Рабин. — Выполняйте!
— А президент вместе с вице-президентом вообще уехали на охоту в Канаду, связаться с ними невозможно…
— Хорошо! — скрипя зубами, перебил его премьер. — Кто третий по значению человек в Вашингтоне после президента и вице-президента?
Подумав, посол ответил:
— Глава аппарата сотрудников Белого дома Джон Сигрэм.
— Свяжитесь с ним! И передайте то, что я сказал!
В трубке раздались гудки отбоя. Коротич взглянул на часы.
— Сигрэм убьет меня, если я позвоню ему сейчас! — прошептал он.
В то же время он прекрасно знал, что, если ослушается распоряжения своего премьер-министра, его отзовут из Вашингтона в двадцать четыре часа. Такое уже бывало.
Он зажег настольную лампу, нашел в столе телефонный справочник высших членов администрации Пенна и набрал номер домашнего телефона Джона Сигрэма.
Подойдя к огромному от пола до потолка окну, Джим Коэн посмотрел на подернутую легким утренним туманом Женеву.
Город как всегда был прекрасен. От него веяло неувядающей молодостью. С пятнадцатого этажа отеля «Президент» был хорошо виден парк «Жарден Ботаник». Его деревья и кустарники утопали в цвету. Через искусно выложенные камнем ручьи переброшены мостки. По ним гуляли матери с маленькими детьми, влюбленные и пенсионеры.
Помощник президента вздохнул и отошел от окна. На столе рядом с кроватью стояли пустой стакан и наполовину заполненная бутылка виски «Мигрэмс».
Коэн плеснул в стакан немного виски и выпил. Он нервничал. Его состояние было вполне объяснимо. Начиная с пяти часов утра по всем каналам информации стали передавать сногсшибательное сообщение о том, что украденные у Израиля ядерные боеголовки размещены в укромных местах в Гренландии. Те, кто совершил эту беспримерно дерзкую операцию, не называли себя. Они оставили лишь номер телефона, по которому с ними можно было связаться.
Ультиматум заговорщиков гласил: «Когда боеголовки будут взорваны, растопятся гренландские льды. Это поднимет уровень Мирового океана на пятьдесят сантиметров. Если правительство Голландии не выплатит десяти миллиардов долларов, Дании — восьми миллиардов, Бангладеш — трех миллиардов, Австралии — двух миллиардов, Аргентины — десяти, Бразилии — пятнадцати и Соединенных Штатов — пятидесяти миллиардов долларов, прибрежные области этих государств скроются под водой».
Огромная сумма выкупа, которую требовали с США — пятьдесят миллиардов, — не удивляла. Поднятие уровня Мирового океана на полметра означало, что под водой окажутся Флорида, часть Техаса, Луизиана с Новым Орлеаном, будет нанесен ущерб всем без исключения государствам атлантического побережья — от штата Мэн до Джорджии. Под непосредственной угрозой затопления окажутся Нью-Йорк, Бостон, Балтимор, Филадельфия, Норфолк.
Операция «Нуук» началась!
Коэн посмотрел на свои ручные часы, хотя на стене напротив висели старинные, с медным маятником, издававшем при каждом взмахе легкий щелчок.
Из внутреннего кармана висевшего на спинке стула пиджака неожиданно раздался слабый писк. Помощник президента бросился к стулу, вытащил радиотелефон.
Голос Джона Сигрэма был глух и неясен.
— Мне только что звонил израильский посол в Вашингтоне Амос Коротич, — сказал он. — Израильтяне располагают доказательствами того, что именно ты заказал на корейской верфи «Модерн шипбилдинг» подводную лодку, на которой были вывезены израильские ядерные боеголовки. Он потребовал расследования от имени правительства своей страны.
Джим напряженно размышлял. Действительно, он был посредником в какой-то сделке, касающейся подводных лодок, но и сам толком не знал, в какой. Единственным доказательством его участия в этой операции могли быть показания Ли. Но он был вовремя найден и доставлен в укромное место, куда не добраться агентам «Моссада». Значит, израильским обвинениям грош цена…
— Израильтяне могут доказать свои обвинения, лишь опираясь на показания единственного знающего об этом свидетеля — владельца «Модерн шипбилдинга» Ли. Но это невозможно!
— Вы уверены, что «Моссад» не сможет отыскать Ли?
— Уверен! — ответил Коэн. — По моим данным, мы уже перехватили его. Поэтому смело отметайте израильские обвинения. Они могут говорить что угодно. Но они ничего не смогут доказать…
Сигрэм тяжело дышал в трубку. Наконец хмуро спросит:
— Мы влипли в какую-то историю, Джим?
— Ерунда, — усмехнулся помощник президента. — Чем все закончится — еще не знаю. Но о себе не беспокойтесь! Если вы не будете вредить мне, с вами ничего не случится.
Перед отлетом из Женевы Джим Коэн задержался в зале ожидания аэропорта «Куантрен». Настроение у помощника президента несмотря ни на что было приподнятое.
Коэн медленно прошелся вдоль витрин ювелирных магазинов аэропорта. Названия — «Картье», «Корум», «Пьяже», «Баум и Мерсье» — отдавались бы сладкой музыкой в ушах любой женщины.
Джим щелкнул пальцами и зашел в магазин «Пьяже». Приказчик, шестым чувством распознавший, что этот человек сделает покупку, немедленно разложил перед Коэном образцы на подушечках из темно-синего сафьяна.
Помощнику президента приглянулось золотое кольцо с крупным бриллиантом в обрамлении изумрудов помельче. Цена — тридцать пять тысяч франков — не смущала его.
Он выписал чек на бланке «Объединения Швейцарских банков», и приказчик с поклоном упаковал кольцо в шкатулку из красного дерева, обмотал ее красивой бумагой и изящно завязал розовую ленточку.
«Ну, вот и хорошо, — подумал Коэн, пряча покупку в кейс. — Теперь можно со спокойной душой возвращаться к Синтии, а то за последнее время в нашей семье что-то творится неладное».
Олег и Марта сидели на террасе небольшого ресторанчика и любовались видом на «Альпийский Трофей» — установленную на купол ротонды, поддерживаемой двумя дюжинами изящных дорических колонн, колоссальную статую императора Августа. «Альпийский Трофей» был заложен Цезарем в честь завоевания Римом альпийских народов. Начатое Цезарем строительство завершил его преемник Октавиан Август. Вот почему его, а не Гая Юлия статуя появилась на куполе ротонды.
Олег уже покончил с «о писту» — овощным супом, для густоты сдобренным «помадой» из рубленой петрушки, чеснока и оливкового масла. Марта опорожнила тарелку лишь до половины. Но Олег все равно попросил официанта принести «пан-банья», — принятую в Ницце и ее окрестностях разновидность сандвичей. Ницца была до 1860 года частью Италии, и ее исконно провансальская кухня подверглась значительной трансформации. Ярким образчиком является, в частности, «пан-банья» — кусок французского хлеба, политый оливковым маслом и уснащенный мелко нарезанными анчоусами, дольками помидоров, лука и перца.
— Я сыт, — весело проговорил Олег, когда с «пан-банья» было покончено.
— Я тоже, — отозвалась Марта.
За время, проведенное на Лазурном Берегу, она сумела здорово загореть. Темная кожа в сочетании со светлыми волосами и голубыми глазами — все это производило на Олега волнующее впечатление, вызывало желание.
Изучив карту вин, Олег заказал «Белле», которое изготовлялось в местечке неподалеку от Ниццы. Вино отличалось тонким букетом.
— Ниццу основали легионеры Цезаря? — поглядывая на «Альпийский Трофей», спросила Марта.
— Напротив, как и большинство городов Лазурного Берега, она была основана греками. Если быть точным, то греками из Фокеи в 600 году до нашей эры. Тогда она называлась Никея. Римляне пришли позже…
Казалось, «Белле» можно пить, как воду. Но на самом деле это розовое вино было очень коварно. Оно ударяло в голову позднее.
Олег пришел в игривое настроение и погладил Марту по загорелой коленке. Кроме них, на террасе сидела лишь одна пожилая пара. Стесняться было некого.
Марта перегнулась через столик, и они поцеловались. Поцелуй был долгий. Они оторвались друг от друга только для того, чтобы отпить еще по глотку розового «Белле».
«Это воистину вино любви, — подумал Олег. — Перед отъездом не забыть бы купить несколько бутылок».
— Олег, — наморщила лоб Марта, — ты обещал рассказать мне, почему в Ницце чувствуется такое сильное итальянское влияние.
— С удовольствием! После падения Западной Римской Империи Ницца стала небольшим независимым городом — одним из сотен. Географически она была очень удачно расположена, через нее проходили дороги купеческих караванов. К началу XII века город разбогател и разросся. Графы Прованские, естественно, захотели присоединить богатых налогоплательщиков к своим владениям. Жители Ниццы, разумеется, были против и, чтобы избежать кабалы графов, заключили оборонительный союз с Пизой.
— Графам Прованским так и не удалось завладеть Ниццей?
— Нет! Жители Ниццы, разочарованные союзом с Пизой, которая быстро слабела, решили выбрать из двух зол меньшее и перешли под власть графов Савойских. В середине XVI века провансальцы даже позвали на помощь турок, пытаясь овладеть городом. Но смелые жители Ниццы выстояли. А в 1720 году граф Савойский стал королем Сардинии. Ницца вошла в его королевство. После Великой французской революции присоединилась к Франции.
— Ох уж эти революции! — перебила его учительница. — Сколько зла, горя и страданий принесли они людям.
Смирнов поморщился. Споры о революции, о различных общественных укладах, о неисповедимых путях развития истории были хорошо знакомы ему по советскому прошлому.
— В любой стране, в любое время найдется кучка людей, жаждущих безграничной власти над себе подобными. Если они оказываются достаточно сильными и твердыми в достижении цели, не останавливающимися ни перед чем — словом, настоящими революционерами, — в стране проливается потоками кровь… Но вернемся к Ницце. Как видно, ее присоединение к Франции было и в самом деле вызвано угрозами Марата и Робеспьера, потому что в 1814 году она вновь вошла в состав королевства Сардиния. Окончательно французской она стала лишь после плебисцита 1860 года.
Олег снова притянул к себе Марту. Поцеловавшись, они направились к машине. Им захотелось вернуться в прохладный гостиничный номер.
— Славу Ницце принесли проводившие здесь зиму в прошлом веке английские туристы. В благодарность за рекламу курорта набережная города названа «Променад дез Англе». Но мы, я думаю, самые счастливые из туристов, которые когда-либо побывали в Ницце, — сказал уже за рулем Олег, обгоняя длинный бензовоз, похожий на колбасу на колесах.
Синтия Коэн бездумно сидела перед телевизором, когда в комнату вошла служанка с серебряным подносом в руках. На нем белел конверт.
Синтия взяла его. Служанка с поклоном удалилась. На конверте был выдавлен герб Соединенных Штатов Америки — орел, зажавший в одной лапе пучок стрел с острыми наконечниками, а в другой — зеленую ветвь.
Из конверта выпал листок плотного белого картона с текстом, написанным от руки.
Это было приглашение «миссис и мистера Коэнов на торжественный прием в Белом доме по случаю визита в Соединенные Штаты президента Италии Сильвио Карлуччи».
Таких приглашений набиралась за месяц обычно целая стопка. Коэну по долгу службы приходилось бывать на подобных мероприятиях, но Синтия обычно игнорировала их. Дом, дети, сад, наряды казались ей более важными вещами.
За последнее время у супруги Коэна не ладились отношения с мужем. Она механически выполняла обязанности матери четверых детей и хозяйки дома.
Синтия без всякого выражения смотрела на экран телевизора. По частному кабельному телеканалу шел фильм о Мата Хари. Как раз в данный момент показывали прием в немецком посольстве в Париже. Прием проходил за несколько дней до официального объявления войны между Францией и Германией. Пока светловолосые тевтонские красавцы беззаботно распивали искрящееся шампанское в обществе лощеных парижских дипломатов, жены последних напропалую кокетничали с германскими советниками и атташе, разведчиками и экономическими шпионами. Блистали бриллианты, драгоценные запонки, рекой лилось вино, а надо всем этим разливалась музыка Баха.
«А ведь… все это увижу и я, если пойду на прием», — пронеслось в голове Синтии. Она представила себя в новом роскошном белом платье, которое стоило ей пятнадцать тысяч долларов; она слышала комплименты, которые шептали ей итальянские дипломаты свиты президента Карлуччи; она кружилась в вальсе с одним из таких черноусых соблазнителей…
Словно подброшенная током, Синтия выпрыгнула из кресла и подбежала к корзине для бумаг. Выброшенный ею конверт и приглашение лежали сверху. Синтия прижала кусочек картона к сердцу и замерла, углубившись в собственные мысли. Она твердо решила присутствовать на приеме в честь Карлуччи.
— Здесь был центр Ниццы в то время, когда римляне построили на этой горе укрепленный форт, — обвел широким жестом древнеримские мраморные развалины Олег. — В ту пору оно называлось Кеменелум. Сейчас — Кимье…
Перед ними возвышались остатки амфитеатра III века, руины роскошных мраморных бань с отдельными помещениями для женщин и для мужчин. В середине радовала глаз «Вилла дез Арене» — постройка XVII века. На первом этаже виллы располагался археологический музей, в котором были собраны экспонаты, найденные во время ведущихся уже в течение двух веков раскопок Кеменелума. Второй этаж был отдан музею Анри Матисса.
— Зайдем? — кивнул на музей Олег.
Марта доверчиво прижалась к его сильному плечу.
В музее Матисса царила приятная прохлада. На стенах, обтянутых строгой светлой материей, висели искрометные полотна великого художника. Казалось, что только под синим небом Прованса, под его безжалостным солнцем могли родиться такие полотна с яростной симфонией красок, властно подчиняющей своему ритму души зрителей.
Выйдя из музея, Марта шепнула Олегу:
— Знаешь, на меня как будто повеяло свежим ветерком. Какой талант! Какие краски!
Олег сдержал невольную улыбку. До встречи с ним Марта не разбиралась в искусстве и даже не стремилась к этому. Мир живописи был для нее в прямом смысле слова «терра инкогнита». В первый раз он предложил ей побывать в картинной галерее, когда в женевском «Музее де л’Атене» была развернута выставка Сальвадора Дали и Марка Шагала. Тогда Марта посмотрела на Олега так, что ему захотелось взять свое предложение обратно.
Увидев впереди ресторанчик, Олег потянул Марту туда:
— У меня совершенно пересохло в горле…
Они взяли по кружке холодного пива. После одуряющей жары улицы оно показалось им волшебной амброзией, которую, если верить Гомеру, распивали на Олимпе боги.
Марта коснулась руки Олега — сильной, мозолистой от занятий теннисом:
— Как ты себя чувствуешь… распрощавшись со всем своим состоянием?
— Великолепно! — чистосердечно ответил Олег. — Как после бани. Свобода от каких бы то ни было оков — великое дело!
— Ты не боишься остаться… в бедности на всю жизнь?
— Я? — рассмеялся Олег. — Да стоит мне только предложить свои услуги, и для меня немедленно найдется миллионное дело!
Марта допила пиво и подняла глаза на Олега. Смирнов вновь прочитал в них призыв. Поспешно расплатившись с официантом, он повел женщину к стоянке такси.
— В «Империал»! — бросил он таксисту.
«Империал» был отель, расположенный в старом баронском замке. Хозяева постарались восстановить роскошную обстановку, в которой проводили свою жизнь дворяне. На рекламных фотографиях «Империала» можно было увидеть роскошно убранные спальни — кровати из красного дерева со свисающими бархатными пологами, массивные мраморные камины, позолоченные люстры и шандалы, ковры, приглушающие шаги.
Олегу хотелось любить Марту в романтической обстановке.
На приеме в честь Карлуччи Синтии больше всего запомнился директор ЦРУ Ричард Скаукрофт. Грузноватый, самоуверенный, с лицом боксера, он говорил быстро, короткими фразами, напоминающими пулеметные очереди, и был душой небольших компаний по три человека, которые образовались сразу, как только отзвучали официальные речи.
Внезапно он заметил Синтию. «Почему бы не приударить за хорошенькой женой Джима? А ведь она, пожалуй, будет не прочь!» — подумал он и, покинув одну из компаний, подошел к Синтии, которая одиноко пила шампанское. Название превосходного шампанского «Вдова Клико-Понсарден» — довольно точно соответствовало типично вдовьему настроению Синтии.
— Ричард Скаукрофт, — без церемоний протянул ей руку директор ЦРУ. — Кажется, мы с вами виделись? — пытливо заглянул он ей в глаза. — Ведь вы жена Джима Коэна, не правда ли?
— Да. Мое имя — Синтия, — пожала она руку директора ЦРУ.
Скаукрофт был одет в хорошо скроенный костюм с подчеркнутыми плечами. Туфли с каблуками выше обычных увеличивали его рост.
— У вас подавленное настроение, — прищурился директор. — Знаете, какой лучший способ от него избавиться? — продолжал он, не дав времени Синтии вставить хотя бы слово. А ей ради сохранения своего лица хотелось переубедить Скаукрофта, сказать ему, что с ней все в порядке. — Финская сауна! Бьюсь об заклад, вы никогда там не были. Тем более это будет вам интересно.
Президенты и премьер-министры США, Голландии, Дании, Бразилии, Австралии и Аргентины договорились провести экстренную конференцию в Нассау — столице Багамских островов.
Правительство Бангладеш отказалось прислать своего представителя. «Даже если угроза смерти от затопления нависнет над половиной бангладешцев — то есть над ста миллионами человек, — мы все равно не сможем собрать три миллиарда выкупа», — сообщил президент Бангладеш генерал ВВС Чарма.
Президент только скрипнул зубами. Дело было не в сумме выкупа. Просто бангладешцы здраво рассудили, что США, Голландия, Бразилия, Аргентина и другие страны, входящие в десятку самых развитых в мире, и так сделают все возможное, чтобы предотвратить осуществление угрозы террористов. И решили на этом сэкономить.
Зато изъявила желание принять участие в конференции Италия. Угроза затопления нависла над Венецией и Апулией, поэтому итальянский президент Карлуччи стал едва ли не самым заинтересованным участником конференции.
Премьер-министр опоздал на заседание своего кабинета на двадцать минут. Не успев сесть в кресло председательствующего, он бросил взгляд на часы и объявил:
— Господа! Через тридцать минут мне придется покинуть вас. Я улетаю на Багамские острова, на межправительственную конференцию.
Члены израильского кабинета опустили головы. Как раз сейчас накопилось немало нерешенных проблем. К тому же они хотели услышать от Рабина, как происходит расследование в связи с похищением двенадцати боеголовок.
— Время подгоняет нас! — прервал их размышления премьер-министр. — Давайте решать все по порядку.
В обстановке цейтнота заседание израильского кабинета проходило на удивление быстро и деловито. Сразу был решен наболевший вопрос о выделении дополнительных двадцати миллиардов шекелей для строительства в пустыне Негев второго реактора. Он должен поставлять плутоний для новых израильских ядерных ракет. Договорились о привлечении к программе модернизации морского порта Хайфы норвежских и французских фирм, давно добивавшихся этого подряда. Согласились, что на очередном заседании кнессета следует поставить вопрос об уменьшении отчислений с прибыли предприятий на нужды гражданской обороны.
Хаим Гангус, депутат от небольшой партии «Шолом», в которую входили крестьяне из горных киббуцей Галилеи, мечтавшие жить по изложенным в Талмуде принципам, как обычно, добивался включения в каждое решение кабинета требований своей партии. Но на него сразу шикнули — на мелочи не оставалось времени.
Наконец повестка дня была исчерпана. Рабин с облегчением взглянул на часы. Через полторы минуты он будет сидеть в машине, которая увезет его в международный аэропорт Бен-Гуриона.
Неожиданно взгляд премьера натолкнулся на настороженные глаза лидера официального профсоюза «Гистадрут» Шимона Переца. Лоб Рабина сразу покрылся испариной. Перец был известен как человек, не признававший никаких авторитетов. Еще он был известен тем, что умел вести себя как слон в посудной лавке. Когда это было нужно, сам Рабин охотно использовал Переца в таком качестве. Но сейчас ему показалось, что лидер «Гистадрута» готовится растоптать его самого.
— Вы летите на Багамские острова на конференцию глав государств и правительств стран, которым угрожают террористы, захватившие наши ядерные боеголовки? — спросил Перец.
Рабин нервно сглотнул слюну:
— Да!
— Так, значит, вы сможете порадовать их известием о том, что наша доблестная разведка напала на след террористов и фактически держит их за горло? — живо продолжал Перец.
Остальные члены кабинета напряженно ждали ответа Рабина. Вопрос, который задал ему Перец, вертелся на губах почти у всех.
Рабин кусал губы. Он назначил заседание кабинета на такое время и опоздал на него с расчетом срочно покинуть под предлогом необходимости лететь в Нассау. Все это Рабин проделал для того, чтобы избежать ответа на вопрос, который задал Перец.
Но теперь волей-неволей приходилось отвечать.
— К сожалению, нет, — тихо проговорил премьер. — Я не смогу порадовать участников конференции таким известием.
— Но ведь вы два дня назад сказали, что наша разведка готова захлопнуть ловушку, в которую попадут похитители боеголовок! — возмутился лидер «Гистадрута».
Рабин был готов грызть полированную столешницу зубами. Он действительно сообщил с триумфальным видом членам кабинета, что ловушка готова захлопнуться. Был уверен, что в нее попадет и помощник президента США Джим Коэн. Но американцы с неожиданным хладнокровием отвергли требование израильского посла разобраться с этим инцидентом. Глава аппарата сотрудников Белого дома, замещавший президента и вице-президента США во время их отлучки на охоту, заявил послу Коротичу, что, прежде чем США начнут расследование этого инцидента, им необходимы неоспоримые доказательства виновности Джима Коэна.
Американец словно знал, что единственным свидетелем обвинения был владелец фирмы «Модерн шипбилдинг» кореец Ли. Но его-то и похитили…
Агенты израильской разведки буквально перевернули вверх дном всю Южную Корею, но ничего так и не раскопали. Расследование застыло на мертвой точке.
Положение было поистине драматическим потому, что теперь во главе Разведывательного комитета стоял сторонник Рабина генерал Соломон Гурион. Неудача Гуриона была неудачей самого Рабина.
— Господин премьер-министр! — Голос Переца был сух и официален. Он словно железной щеткой скреб по голой спине Ицхака Рабина. — Я думаю, что выражу общее мнение, если скажу: коль скоро наша разведка окажется неспособной найти похитителей боеголовок в ближайшее время, надо будет вернуться к вопросу о назначении главой Разведывательного комитета Соломона Гуриона.
Рабин подавлено молчал. Перец безжалостно лупил его по самому больному месту.
«Не надо терять головы, — внезапно осенило Рабина. — Что бы ни говорил Перец, большинство членов кабинета не разделяют его мнения. Большинство — на моей стороне!»
Теперь Рабину было даже стыдно за то, что он позволил запугать себя — и кому? Ничтожному, в сущности, Шимону Перецу.
Премьер-министр окинул взглядом членов кабинета. Десять твердых сторонников, которые никогда, ни при каких обстоятельствах не выступят против него. Противник один — Перец. Остальных четырех можно причислить к колеблющимся. А чтобы свалить его, необходимо завоевать хотя бы простое большинство. То есть перетянуть на свою сторону восемь членов кабинета из пятнадцати. Задача совершенно нереальная…
Дверь кабинета, где заседало израильское правительство, приоткрылась, оттуда высунулась голова помощника Ицхака Рабина Моисея Янова:
— Господин премьер-министр… вы опаздываете на самолет!
Рабин резко встал. Слегка вздернув подбородок, оглядел членов своего кабинета. «Нет, на улице Переца никогда не будет праздника!» — твердо подумал он. И для ясности повторил про себя по слогам: «Ни-ког-да!»
— До встречи. Я скоро вернусь! — надменно бросил он и вышел через услужливо распахнутую преданным помощником дверь. На верхней филенке двери было вырезано изречение из Талмуда: «Лучше не обещать, нежели обещать и не исполнить».
Международная конференция в Нассау проходила в обстановке строжайшей секретности. Над двухэтажной виллой в викторианском силе, утопавшей в зелени и цветах буйно разросшихся магнолий, непрерывно барражировали два вертолета. Почти за каждой магнолией стоял секретный агент с пистолетом или автоматом. Все пространство вокруг виллы в радиусе трех километров прощупывалось радарами и электронными средствами предупреждения.
Боялись вылазки террористов. Но не меньше боялись и прессы. Никому не хотелось, чтобы сверхсекретные меры, которые собирались принять здесь, стали ей известны.
Поэтому, как ни велик был интерес журналистов к этому событию, самые старые и опытные из них начали паковать чемоданы. Сидеть на Багамских островах не имело смысла. Те крохи информации, которыми соизволят поделиться с общественностью, можно будет прочитать и дома — в сводках информационных агентств «Рейтер» и «Ассошиэйтед Пресс».
Более молодым и менее талантливым коллегам пришлась по душе атмосфера курортного города, его бесчисленные дешевые бары, доверчивые и щедрые на ласки местные женщины, и они остались. Все равно их пребывание в Нассау оплачивалось редакциями газет и студий телевидения…
Конференцию открыл президент США. Никто не оспаривал его первенства. Соединенные Штаты были самым сильным государством мира, и им же предстояло выплатить разбойникам самую большую контрибуцию — пятьдесят миллиардов.
Джон Пенн был настроен по-боевому.
— В этом зале собрались представители самых разных стран мира, — провозгласил он, обводя взглядом присутствующих. — Каждая страна располагает эффективной службой государственной безопасности. Думаю, если мы объединим усилия, то отыскать ядерных террористов будет нетрудно.
— Вы предлагаете скоординировать действия наших разведок и захватить боеголовки прежде, чем они будут пущены в ход? — пожелал уточнить президент Аргентины Хулио Хиларди.
— Да. Только в США разведкой и безопасностью заняты три миллиона человек. Они оснащены наисовременнейшими техническими средствами. С помощью спутников мы можем держать под наблюдением любой сантиметр земного пространства. В докладе директора ЦРУ, — расправил президент небольшой листок плотной бумаги, — подчеркивается, что в наше время злоумышленники бессильны что-либо предпринять, если против них действует государство. Борьба с государством заранее обречена на провал.
— Однако террористы сумели перехитрить израильскую службу безопасности, которая считается лучшей в мире, — заметил премьер-министр Дании Мортен Гамсун.
— Активность наших служб безопасности в определенной степени сдерживало то, что мы официально не признаем наличия у Израиля ядерного оружия, — вздохнул Ицхак Рабин. — К тому же наша разведка пошла по неверному пути. Мы полагали, что боеголовки похищены палестинскими террористами, и потеряли много времени. Но наши разведчики нашли верфь, на которой была построена подводная лодка, использованная террористами для похищения и вывоза боеголовок. «Модерн шипбилдинг» находится в Корее…
Премьер-министр не стал говорить о том, что, по их сведениям, лодка была заказана помощником президента США по вопросам национальной безопасности Джимом Коэном. Единственный свидетель этого обвинения — Ли — был недосягаем для израильских сыщиков. А президент «Моссада» в Женеве доктор Вейцман только что сообщил, что Коэн находится в Швейцарии с чрезвычайно деликатной миссией. Это означало, что он в фаворе не только у американского президента, но и спецслужб США. Если бы Рабин обвинил сейчас Коэна в причастности к похищению боеголовок, отношениям США и Израиля был бы причинен большой ущерб.
— А я в принципе не согласен с предложением господина президента США! — нервно воскликнул премьер-министр Голландии Рууд ван Бастен. — Разве есть стопроцентная гарантия того, что наши спецслужбы сумеют обезвредить ядерных террористов прежде, чем те осуществят свои угрозы? От имени своей страны я заявляю: Голландия рисковать не намерена. Мы заплатим выкуп, который с нас потребовали, потому что не хотим, чтобы на наши поля и города хлынули потоки морской воды и территория нашего государства оказалась затопленной. Вам-то хорошо, — обидчиво обратился он к Пенну, — большая часть территории США не пострадает, даже если уровень воды поднимется на целый метр. У вас есть Скалистые горы, Аппалачи, Кордильеры. А сорок процентов территории Голландии и так находятся ниже уровня моря…
За огромным круглым столом воцарилось напряженное молчание. Наконец Пенн решился нарушить его.
— Таким образом, Голландия отказывается участвовать в коллективных мероприятиях по обезвреживанию террористов?
— Да! — Рууд ван Бастен медленно оглядел присутствующих. — Я знаю, что с нашей маленькой страной никто не хочет считаться. Поэтому на тайном заседании голландского правительства перед моим отъездом сюда были согласованы меры, которые заставят обратить внимание на нашу позицию. Если другие государства, участвующие в данной конференции, не поддержат Голландию и будут следовать безрассудному курсу Вашингтона, Голландия выйдет из НАТО, разорвет с такими государствами торговые и экономические отношения и не предоставит им никаких кредитов.
Заявление ван Бастена вызвало легкий стресс у президента Бразилии Фернандо ди Меллора и аргентинского руководителя Хулио Хиларди. Делегации этих стран находились сейчас в Гааге, согласовывая последние детали договоренностей, по которым Голландия, должна была предоставить обеим странам пятьдесят миллиардов гульденов на нужды экономического развития.
— Я хочу сделать официальное заявление, — раздался голос Мортена Гамсуна. — Дания присоединяется к Голландии. И мы прибегнем к тем же мерам, что и она.
— Италия — тоже, — тяжело выдохнул Карлуччи.
Пенн посмотрел на него с удивлением, смешанным с ненавистью. Они провели столь плодотворные переговоры в Вашингтоне, что Пенн был уверен в Карлуччи, как ни в ком другом…
Блок НАТО разваливался на глазах. Фернандо ди Меллор и Хулио Хиларди избегали смотреть на Пенна. Несмотря на то, что их государства занимали места в первой десятке промышленно развитых стран мира, зависимость Аргентины и Бразилии от внешних кредитов и финансирования была очень велика. Ни один крупный проект — будь то строительство гидроэлектростанции, морского порта, современного нефтеперерабатывающего завода — не мыслился без иностранных кредитов.
«Сейчас эти двое присоединятся к слабонервным европейцам и придется признать свое поражение», — нахмурился Пенн.
Но удар последовал совсем с другой стороны.
— Пора признать очевидное! — громко провозгласил премьер-министр Австралии Роберт Строук. — Большинство присутствующих здесь склоняется к идее выкупа. Я тоже присоединяюсь к ней. Так будет безопаснее и надежнее во всех отношениях. Глупо рисковать жизнью, здоровьем и счастьем тысяч людей из-за глупых амбиций. Я призываю Соединенные Штаты, — Строук посмотрел в глаза Пенну, — присоединиться к большинству и изменить свою позицию!
Пенн бросил взгляд на Рабина. Израильский премьер был его последней надеждой. Пенн знал авантюристичный характер израильтян, их пиетет по отношению к своим спецслужбам, которые они считали всесильными.
Но его надежды были обмануты.
— С учетом сложившейся обстановки, — поднял на него воспаленные глаза Рабин, — надо действовать так, как предложил в самом начале господин Рууд ван Бастен.
Соглашаясь с предложением голландского премьера, Рабин выводил из-под удара Гуриона и себя.
Журналисты, не пожелавшие раньше времени уехать из Нассау, были вознаграждены. Никто не ожидал, что ведущие страны мира во главе с США поднимут руки вверх перед ультиматумом ядерных террористов. Поэтому журналисты, увидев, что дело принимает иной оборот, гонялись за любыми подробностями. Они знали, что все, связанное с неожиданной уступкой, пройдет на «ура».
Самым жгучим был вопрос «почему?». Лучше всех на него ответил госсекретарь Соединенных Штатов Говард Тайсон.
— Пятьдесят миллиардов долларов для Америки — не такая уж большая сумма, — заявил он. — Но если террористы взорвут боеголовки, причиненный нашей промышленности и населению ущерб будет составлять уже сотни миллиардов. Поэтому из двух зол решено выбрать меньшее — заплатить.
Специально прилетевший в Нассау для участия в заключительной пресс-конференции Ричард Скаукрофт веско дополнил слова госсекретаря:
— Да, мы решили заплатить на этот раз, но одновременно делается все, чтобы исключить подобные случаи в будущем.
Журналисты хотели узнать, вступили ли представители государств, собирающих выкуп, в переговоры с террористами об определении сроков, места и формы выплаты. Оказалось — нет.
— Ждем ответа террористов на наше согласие откупиться от них, — объяснил Скаукрофт. — Очевидно, они предпочтут обратиться в редакцию какой-либо газеты или позвонить на телестудию. А в прямые переговоры с властями вступать побоятся…
После конференции на Багамских островах президент Пенн проводил совещание за совещанием в Совете национальной безопасности и консультировался с крупнейшими банкирами Америки. Но все происходило при закрытых дверях, журналисты были лишены какой-либо информации. Затем неожиданно объявили, что президент поедет отдыхать на Гавайские острова, и созвали предотлетную пресс-конференцию.
Для нее было выделено тридцать минут в специальном журналистском зале на авиабазе «Эндрюс».
Вопросы задавались разные. Несмотря на нетерпение и желание узнать как можно больше подробностей, работники средств массовой информации соблюдали очередь и вели себя корректно.
Выпад последовал, когда время пресс-конференции уже заканчивалось.
— Господин президент! Боюсь, страна вас не поймет. Американцы в страхе, что их жилища зальет водой, а вы преспокойно уезжаете в тропический рай отдыхать! — неожиданно ошеломил всех корреспондент «Вашингтон Пост» Патрик Сулливан.
В зале повисла напряженная тишина. Охранники придвинулись к президенту. То ли они испугались, что после злой реплики разъяренные американцы набросятся на Пенна, то ли просто хотели продемонстрировать свою бдительность.
На Сулливана с укоризной посматривали коллеги. Те, кто сидел слева, справа и сзади от него, невольно отодвинулись от Патрика. За такие слова можно было запросто поплатиться лишением аккредитации при Белом доме. Несмотря на всю свободу и независимость прессы, провозглашенные Конституцией США, пресс-секретарь Белого дома Марлин Татуайлер ревностно изгонял из своей епархии нелояльных журналистов.
Однако реакция самого президента Пенна на реплику Патрика Сулливана оказалась неожиданно мягкой.
— Если бы вы оказались на моем месте, то поняли бы: на такой работе сломаться можно в любую минуту, — грустно заявил он. — Принятие ультиматума повергло меня в глубочайшую депрессию. Если я не отойду от дел хотя бы на два дня, может произойти срыв или инфаркт. Разве вам нужен мертвый президент?!
Ответ Пенна реабилитировал Сулливана. Теперь многие завидовали корреспонденту «Вашингтон Пост»: его острый вопрос и неожиданный ответ президента, не постеснявшегося подчеркнуть, что он такой же точно человек, как и все, сделали Сулливана героем.
Когда президент уже направлялся к своему авиалайнеру, стоящему на взлетной полосе, некоторые журналисты остались в баре. Работавший здесь за стойкой Том Клэнси бесподобно готовил коктейли с джином и ромом.
На высоком кожаном табурете сидел Патрик Сулливан. Перед ним стоял стакан с коктейлем «Дос Торрес Хаус».
Оператор «Си-Би-Эс» Николас Упхофф взгромоздил на стойку рядом с Патриком свою портативную камеру, пригляделся к коктейлю Сулливана, увенчанному аппетитно выглядывавшей долькой апельсина, и сказал Тому Клэнси:
— Мне такой же!
Бармен стал немедленно смешивать ром, шампанское, ананасовый и апельсиновый сок, готовить кубики льда.
— Когда старина Хи выдаст тебе премию за сегодняшний вопрос, пригласишь на пирушку? — на правах старого друга ткнул Сулливана в правый бок локтем Упхофф.
Пак Чжон Хи, богатый кореец, владел контрольным пакетом акций «Вашингтон Пост». Хотя газета в целом не окупала себя, он привык баловать щедрыми премиями за удачные репортажи. «Скоро газеты вообще отомрут. Их заменят электронные новости, которые будут передаваться по экранам телевизоров или дисплеям, — любил повторять кореец. — Пусть уж мои ребята проведут эти последние годы хорошо…
— Позову, — рассеянно пробормотал Сулливан.
Мимо них с озабоченным видом проходил Марлин Татуайлер. Даже когда у пресс-атташе Белого дома не было ровным счетом никаких дел, он все равно делал вид, что куда-то спешит и при этом озабочен делами национальной важности.
Неожиданно для Упхоффа Сулливан заговорщицки подмигнул Татуайлеру. Оператор «Си-Би-Эс» мгновенно насторожился. Татуайлер всегда ходил в белой рубашке и строгом галстуке и не позволял фамильярности.
Но — странное дело — Татуайлер не только не ожег Сулливана взглядом, полным холодной желчи и безграничного презрения, но даже подмигнул ему в ответ!
В густых зарослях сахарного тростника, спускавшихся почти к самой кромке берега, людей в пятнистой серо-зелено-коричневой форме с автоматами в руках — агентов секретной службы — не было видно совсем.
Сверху прикрытием агентам служили деревья. По указанию шефа секретной службы генерала Фрэнка Ричардса агенты надели на головы стальные каски, оплетенные свежими листьями и стеблями, и совсем слились с окружающим фоном.
Джон Пенн поднялся с кресла-качалки, в котором без особого интереса листал «Портрет леди» Генри Джеймса, и прошел к «иму» — подземной жаровне. Оттуда доносился дразнящий ноздри запах «пуаа» — поросенка, зажариваемого на разогретых пламенем комках лавы. «Пуаа» был обложен овощами, пряностями и сырыми листьями. Возле «иму» сидел на корточках повар ресторана «Сямисен» из главного города острова Ланаи — Ланаи-Сити и внимательно следил за приготовлением «пуаа».
Президент США успел проголодаться за время перелета из Вашингтона в Гонолулу, откуда его доставили на Ланаи вертолетом.
— Когда ты управишься? — нетерпеливо спросил он.
Полинезиец улыбнулся во все лицо:
— Дайте мне еще несколько секунд, господин президент! Когда будет готово, я крикну!
Из бунгало местного фермера, превращенного во временное обиталище президента США, вышел Роберт Строук. Австралийский премьер уже переоделся в шорты и рубашку с короткими рукавами. Рубашка была разрисована типично гавайскими узорами — пальмы, тропические деревья, орхидеи.
— Бьюсь об заклад, что вы и в Австралии ходите в таком же виде! — подавил завистливый вздох Пенн.
— Да нет, — улыбнулся Строук, — большую часть года все-таки приходится надевать костюм и галстук. Но вы правы — в Австралии к одежде относятся намного проще.
— Пау! (Готов!) — воскликнул полинезийский повар.
Пенн и Строук поспешили занять места за небольшим столиком, покрытым белой скатертью.
Из бунгало вышли Скаукрофт и шеф австралийской службы безопасности Ричард Оруэлл. Очевидно, он только что рассказал директору ЦРУ какой-то забористый анекдот, потому что Скаукрофт смеялся, запрокинув голову.
Они уселись за тем же столиком. Повар искусно разрезал и разложил на серебряных блюдах куски «пуаа». Сбегав в бунгало, вернулся оттуда с хрустальным блюдом тропических фруктов — ананасов, авокадо, киви, бананов — и двумя бутылками чилийского вина «Санта Рита 1983».
Прожевав первый кусок, Строук восхитился:
— Да этот повар может сотворить кулинарное чудо даже из глины!
— Счастливчики те, кто живет здесь, — проронил Скаукрофт. — Когда выйду на пенсию, обязательно куплю себе ранчо на одном из Гавайских островов.
— Не забудь также завести несколько полинезийских жен, и тогда ты будешь так же счастлив, как Гоген! — подхватил Оруэлл.
В ответ раздался дружный смех присутствующих. Все знали слабую сторону Скаукрофта — он не пропускал ни одной женщины.
— После такого обеда предлагаю пойти и вздремнуть, как полагается хорошим детям, — подмигнул сотрапезникам Пенн.
— Удивительно свежая мысль! — рассмеялся Строук. — И как только она пришла к вам в голову?!
— Иногда меня осеняет, — скромно потупился президент. Вытерев руки о полотенце, смоченное в ароматической жидкости, он кивнул Скаукрофту и Оруэллу и скрылся в глубине бунгало.
У дверей тут же встали двое телохранителей одинакового роста в серых пиджаках свободного покроя. Под мышками у них были спрятаны пистолеты.
Премьер-министр Австралии выкурил сигарету и последовал примеру Пенна.
Едва он пересек порог бунгало, как к двум агентам секретной службы США присоединился их австралийский коллега. В отличие от американцев, одет он был более демократично. На нем были такие же шорты и такая же рубашка с короткими рукавами и открытым воротом, как и на Строуке.
А Скаукрофт и Оруэлл остались пить принесенное поваром итальянское вино «Бароло».
Время от времени непринужденная беседа двух высокопоставленных разведчиков перемежалась раскатистыми взрывами смеха.
Попивая «Бароло», Оруэлл и Скаукрофт говорили о том, о чем обычно рассуждают здоровые, сытые и в меру подвыпившие мужчины: о женщинах.
После сиесты Пенн и Строук присоединились к Скаукрофту и Оруэллу.
Скаукрофт, не мешкая, разложил перед собой бумаги.
— За Гренландией вот уже два дня ведется круглосуточное наблюдение, — сообщил он. — Задействованы все американские и австралийские спутники. Большие поисковые группы на самолетах, вертолетах, собаках и на лыжах прочесывают территорию острова. Но не заметили ничего! — сообщил директор ЦРУ.
Строук почесал за ухом:
— Пока я засыпал, мне пришла в голову мысль, что все это может быть… просто блефом! Боеголовки выброшены в укромном месте, и террористы требуют выкуп ни за что!
— Не исключено, — быстро отреагировал директор ЦРУ. — Чтобы в этом убедиться, мы и ведем наблюдение в Гренландии. Но главные усилия направлены на выявление тех, кто организовал похищение. Выяви мы этих лиц, не страшно выплатить им выкуп. Денежки все равно бы вернулись к нам.
Скаукрофт кашлянул и выразительно посмотрел на Оруэлла.
— Мы пришли к выводу, что эта операция по замыслу и размаху могла быть осуществлена только мощнейшими мафиозными группировками, — начал австралиец. — Поэтому под наблюдение взяты все так называемые «семьи» мафии во всем мире. Сейчас идет интенсивнейшая проверка. К настоящему времени, — взглянул он на листок, заботливо подсунутый ему директором ЦРУ, — круг подозреваемых сузился до четырех наиболее вероятных кандидатов. Это «семья» китайского происхождения Минг в Малайзии, колумбийская группа Освальдо Торрихоса, некий Майкл Робсон, натурализовавшийся в Америке доминиканец, и итальянская «семья» из Сан-Франциско Берлускони.
— Каждой из этих мафиозных групп под силу задумать и осуществить операцию по ядерному шантажу, — добавил Скаукрофт. — И косвенные доказательства убеждают нас, что одна из них это и сделала.
Пенн и Строук переглянулись.
— Самое важное для нас — не осрамиться перед союзниками. Перед теми, кто поддержал позицию Рууда ван Бастена, — медленно проговорил Пенн. — Если они узнают, что мы внешне согласились безропотно выплатить выкуп, а на самом деле добиваемся своих целей, наши отношения с этими странами могут не просто испортиться. Они станут враждебными…
— Органы разведки будут действовать осторожно и аккуратно, — заверил его и австралийского премьера Скаукрофт. — К нашей операции привлечены лучшие профессионалы со всего мира. В том числе опытный русский детектив Олег Смирнов…
Ночь была бурной. Марта и Олег отпустили друг друга только в четыре утра и заснули на восходе солнца.
В семь часов Марту разбудил телефон. Олег взял трубку. Он о чем-то спорил со своим собеседником, голос которого звучал так громко, что Марта слышала каждое слово.
— Пятьсот долларов в день. Это очень хорошо!
— Десять тысяч! — стоял на своем Смирнов. — И десять раз по десять тысяч, если дело будет успешно расследовано!
— Хорошо, — сник обладатель незнакомого Марте голоса, — давайте договоримся о тысяче в день.
— Десять тысяч! — Смирнов был неумолим.
После этого разговор прервался. Затем незнакомец заговорил снова. Его речь была весьма странной: «Фирма хочет грузить по десять тысяч ящиков в день, а во время авралов — сто тысяч. Жду ваших инструкций…»
Как видно, инструкцией предписывалось во всем согласиться со Смирновым. Потому что незнакомец сказал кислым тоном:
— Ваша взяла. Десять тысяч в день. По завершении, в случае успеха — сто. Сейчас составим договор…
Наступила тишина. Затем Олег осторожно вошел в спальню. Он слегка вздрогнул, увидев, что Марта не спит.
— Снова в поход? — грустно спросила женщина.
— Да, — после некоторой паузы ответил Олег. — Предлагают возместить мои финансовые потери, — неловко улыбнулся он.
— Жалко, — протянула Марта, — нам ведь было так хорошо здесь…
— Да. Я никогда не забуду этих дней.
Олег поцеловал Марту, а она нежно обвила руками загоревшую шею Смирнова и с тихим смехом притянула его к себе.
— Давай проведем эти последние минуты так, чтобы потом долго помнить о них!
И прежде чем Олег успел что-либо ответить, снова затянула его поцелуем в омут страсти.
На двери соседнего с кабинетом Скаукрофта помещения прикрепили пластмассовую табличку. На ней черными буквами было написано: «Специальный штаб». Связисты быстро установили линии шифрованной связи с Белым домом, Агентством национальной безопасности, Пентагоном. В Специальном штабе стал собираться «мозговой центр» — группа специалистов, экспертов, оперативных работников, привлеченных к операции по обезвреживанию террористов под кодовым названием «Большой шлем».
Покров секретности окутывал эту операцию так плотно, что даже расставленные повсюду на этаже охранники не знали, что, собственно, они охраняют. Помимо Скаукрофта, Пенна, премьер-министра Австралии и Оруэлла, а также непосредственно занятых в «Большом шлеме» специалистов, никто не догадывался о ее существовании.
Проинструктированные Марлином Татуайлером журналисты настойчиво проводили мысль о неотвратимости пятидесятимиллиардного выкупа. Возникло даже стихийное движение, члены которого собирали деньги и агитировали других делать то же самое. Они хотели помочь правительству набрать выкуп.
Ричард Скаукрофт приказал соединить его кабинет небольшим коридорчиком с помещением Специального штаба, и занятые в «Большом шлеме» люди могли входить к нему без доклада.
Сейчас Ричард проводил рабочее совещание представителей разных групп.
— После тщательной проверки из круга подозреваемых пришлось исключить группу колумбийца Торрихоса и малайзийско-китайскую семью Минг, — докладывал руководитель оперативных сотрудников ЦРУ Брюс Локкарт. — Таким образом, среди подозреваемых теперь остались Берлускони, гангстер из Сан-Франциско, и вашингтонец Майкл Робсон…
— Великолепно! — вскричал Скаукрофт. — Еще немного, и мы у цели!
В эту минуту на столе директора ЦРУ зазвонил телефон.
— Да, — осторожно проронил он.
По мере того как он слушал, выражение лица Скаукрофта менялось от настороженного к восторженному. Наконец он бросил трубку и радостно воскликнул:
— Одну боеголовку нашли!
— Где? Как? Что с ней? — посыпались вопросы.
— Слушайте! — улыбнулся директор ЦРУ и набрал номер президента. — Господин президент, — торжественным тоном начал он, когда их соединили. — Хочу вас поздравить. Одна боеголовка из двенадцати уже найдена. На севере Гренландии, в районе ледника. Если точно, то поблизости от города с причудливым названием Инуарфигссуак. В общем, это там, где проходит пролив, отделяющий Гренландию от самой северной части Канады — островов Королевы Елизаветы. Нет, трогать боеголовку мы не стали, — сказал он после небольшой паузы. — Зачем спугивать террористов? Мои агенты незаметно подползли к ней и вывинтили дистанционный взрыватель, который управляется по радио. Боеголовку уже невозможно взорвать. — Скаукрофт обвел присутствующих взглядом, в котором явно читалось ликование, и заверил Пенна: — Теперь-то мы утроим, удесятерим наши усилия по поиску боеголовок!
Как только он повесил трубку, раздались аплодисменты.
Телефон на столе Скаукрофта зазвонил снова. Все притихли. Директор ЦРУ бросил в трубку несколько отдельных фраз, а затем жестом попросил собравшихся в его кабинете выйти и закрыть за собой дверь.
«Наверное, президент хочет выяснить подробности», — подумал Локкарт. Он уходил из кабинета последним.
Через три минуты после этого Скаукрофт появился в Специальном штабе. На нем был уже костюм, в руках он держал кейс.
— Я вернусь через три часа, — предупредил он и вышел.
На пороге помещения Специального штаба директора ЦРУ ждали четверо охранников. С тех пор как Скаукрофт возглавил операцию «Большой шлем», его охрану было решено усилить в четыре раза…
Робсон понимал, что операция «Нуук» — самая важная в его жизни. От волнения и беспокойства он похудел на несколько килограммов. Лицо его осунулось и побледнело. Пришлось даже перешивать одежду. У доминиканца стало дергаться правое веко. Но самое главное, Робсон перестал доверять кому бы то ни было. Даже Лукреции.
Уединившись от всех, он жил затворником в северной башне своего дворца. У дверей комнаты всегда стояли трое охранников. Войти к Робсону можно было только с его согласия. Лукреция несколько раз добивалась его, но доминиканец угрюмо отказывал.
Доверенные люди докладывали, что в последнее время замок взят «под колпак» агентами ФБР и ЦРУ. Агенты дотошно проверяли также деятельность принадлежащих доминиканцу многочисленных компаний, фирм и обществ.
Робсон не знал, были ли эти проверки и пристальное наблюдение связаны с операцией «Нуук», или же это просто рутинное прочесывание. Но он, не колеблясь, отдал приказ временно заморозить все виды незаконной деятельности. Отныне функционировали лишь легальные заведения его преступной империи. Торговля наркотиками, оружием, печатание фальшивых денег, создание публичных домов были полностью прекращены.
Майкл Робсон играл по-крупному. Счет ставок шел на десятки миллиардов. Он не хотел поскользнуться на грошовой банановой шкурке.
Зазвонил телефон. Скаукрофт спрыгнул с постели и взял трубку. Дверь была плотно прикрыта — ее сконструировали так, чтобы в соседние комнаты не донеслось ни звука.
Через пять минут выяснилось, что продолжается интенсивный поиск боеголовок в Гренландии. Получив утром известие о найденной боеголовке, президент в прекрасном настроении. А его, Скаукрофта, влияние в Вашингтоне как никогда велико.
Директор ЦРУ улыбнулся. Он был очень доволен. Вот что значит правильно уловить настроение президента! После недавнего объединения Западной и Восточной Германии Пенн был подавлен и угрюм. Его тяготило, что США, будучи великой державой, перестали влиять на судьбу Европы, что вопрос о польско-германских границах решался без них. Президенту хотелось во что бы то ни стало продемонстрировать силу и мощь своего государства. Поэтому он пришел в неописуемую ярость, когда выяснилось, что даже в вопросе с ядерными террористами США вынуждены подчиниться своим союзникам.
Но Скаукрофт, верно угадав, чего хочет президент, предложил решение, которое устраивало Пенна со всех сторон: официально согласиться на наглые требования террористов, а на самом деле продолжить усилия к тому, чтобы их обезвредить.
Настороженность в этом чрезвычайно тонком деле могла на десятилетия рассорить США с Голландией, Данией, Аргентиной, Бразилией. Но в случае успеха вес США в глазах народов этих стран возрос бы неизмеримо, а Джон Пенн вошел бы в историю.
Сотрудница почтового отдела Белого дома заученными движениями надрезала конверты и раскладывала письма на две стопки. В левой — лежали депеши, адресованные непосредственно президенту США, в правой — написанные на адрес Белого дома или кого-либо из администрации.
Когда писем накопилось достаточно, к сотруднице подошла курьерша, которая отнесла корреспонденцию в комнату на цокольном этаже Белого дома. За длинным столом сидели четверо сортировщиц. Перед ними высились горкой телефонные и служебные справочники. Курьерша разложила взятые в первой комнате пачки на равные доли перед каждой из женщин. Сортировщицы приступили к работе.
Каждое письмо требовало не более десяти секунд. Время не позволяло возиться с ними дольше. Большинство писем тут же летело в большие пластиковые пакеты. Вместе с другим бумажным мусором, который в изобилии поставлял Белый дом, такие письма отправлялись каждый день на специальную бумажную фабрику. Там день и ночь работали установки, превращавшие бумажный мусор в прочные картонные пакеты и упаковочные обертки.
Некоторые письма откладывались в специальные ящички. В конце рабочего дня, когда обработка корреспонденции прекращалась, сортировщицы должны были аккуратно занести имя и адрес людей, пославших эти отложенные письма, в свои персональные компьютеры. Нескольким адресатам рассылались стандартные открытки. На лицевой стороне была приклеена глянцевая фотография Белого дома с зеленеющей лужайкой, а сзади шел текст-клише: «Президент Соединенных Штатов Джон Пенн и его администрация благодарят Вас, Дорогой Друг, за Ваше обращение. Надеемся использовать Ваши ценные мысли в своей практической работе. Искренне Ваши…», а дальше шла размноженная подпись Пенна, Джона Сигрэма и других высокопоставленных сотрудников администрации.
Какие-то письма отсылались после того, как на них был проставлен штамп «почтовой службы Белого дома», в отдельные департаменты и министерства. И лишь малая часть корреспонденции удостаивалась чести быть доложенной если не самому президенту, то людям из аппарата Сигрэма.
Одно такое письмо оказалось в стопке, которую разбирала Патриция Медисон. Это был листок плохой желтоватой бумаги. Наверху фломастером крупно-размашистым почерком было написано: «Президенту». Ниже шел длинный ряд цифр. А в самом низу были наклеены кусочки титульного листа книги «Сатанинские стихи» Салмана Рушди, издательство «Альфред Кнопф», Нью-Йорк, 1991 год.
«Шифр», — сразу поняла Патриция. Она сняла трубку телефона и позвонила в аппарат Сигрэма. Коротко объяснила, что за письмо получила.
Через минуту письмо было отправлено по телефаксу в Специальный штаб при Ричарде Скаукрофте.
Олег внимательно разглядывал большую карту Гренландии. Его губы беззвучно шевелились — он произносил никогда не знакомые доселе экзотические названия: «Нуук, Кангерлуссуак, Тингмиармиут, Инуарфигссуак…»
— Никогда не думал, что на старости лет придется заниматься Гренландией! — кисло заметил Брюс Локкарт.
— Значит, нашли лишь одну боеголовку? — задумчиво спросил Олег.
— Да. Хотя поиски ведутся с применением самых совершенных средств. Специалисты говорят, что с такими силами и средствами можно и иголку в стоге сена отыскать…
— Значит, в Гренландии была спрятана лишь одна боеголовка, — уверенно заявил Смирнов. — А остальные преступники или выбросили, или захоронили, или, наоборот, до поры до времени держат в надежном месте.
— Почему ты так решил?
— Потому что на их месте я поступил бы точно так же! Они не дети и понимают, что при наличии упрямства и соответствующей техники ядерные боеголовки, спрятанные на территории Гренландии, неизбежно будут найдены. Зачем же им лишаться своего главного средства давления? Они прячут одну-единственную боеголовку, мы ее находим, и террористы потирают руки. Они сумели убедить американцев в том, что их угрозы — не пустой звук, внушили им надежду на то, что боеголовки можно найти и тем самым не платить выкупа, — а значит, вхолостую расходуются время, деньги, люди на бесполезные розыски в Гренландии.
Брюс Локкарт закурил и молчал до тех пор, пока сигарета не была выкурена наполовину. Сбив пепел, он проронил:
— Я и сам подозревал что-то в этом роде. Ты помог облечь мои подозрения в четкую форму. Я немедленно доложу об этом Скаукрофту.
В комнате вновь воцарилась тишина. Наконец Олег со смехом сказал:
— Мне уже начислили деньги за двое суток работы, а сегодня истекают третьи. Но пока я лишь вникаю в дело…
Брюс Локкарт ободряюще взглянул на Смирнова:
— Как раз сейчас от тебя потребуется участие в оперативных мероприятиях.
Он окончательно затушил сигарету и подошел к большому сейфу. Его электронный замок был закодирован на отпечатки пальцев Локкарта и ряда других сотрудников Специального штаба. Локкарту было достаточно взяться за массивную бронзовую ручку сейфа, изображающего орла, терзающего свою добычу-змею, и дверца распахнулась.
— Опасно, — заметил Олег, кивая в сторону сейфа. — Кто-то может завладеть твоими отпечатками, наклеить на подушечки пальцев их пластиковые копии и открыть сейф.
— Во-первых, случайные люди в наше здание не пройдут, — пробурчал Локкарт, — во-вторых, если бы ты присмотрелся ко мне повнимательнее, то заметил, что, прежде чем взяться за ручку сейфа, я несколько мгновений внимательно гляжу в глаза изображенного на ней орла. В этих глазах — чувствительный фотоэлемент. Он сравнивает цвет и форму моих глаз с заложенными в память электронного замка и в зависимости от этого принимает решение…
Вытащив из сейфа тонкую папку, Локкарт протянул ее Смирнову:
— Специальный штаб пришел к выводу, что потенциальными преступниками являются две гангстерские группы. Одна, в Сан-Франциско, возглавляется итальянскими эмигрантами братьями Берлускони. Другая базируется в Вашингтоне. Ее босс — доминиканец Майкл Робсон. Тебе, по-видимому, предстоит работать именно с ним…
На ходу сдирая с папки бумажную ленту с печатью «Строго секретно», Олег зашагал к двери кабинета Локкарта. На пороге его задержал голос сотрудника ЦРУ:
— Олег! Вся операция «Большой шлем» — самая большая на сегодняшний день государственная тайна Соединенных Штатов! Помни об этом!
Президент, проводивший совещание по вопросу об оказании американской финансовой помощи Ливану и государствам Центральной Америки, страдавшим от вылазок промарксистски настроенных партизан, был отвлечен телефонным звонком.
Перед началом совещания с госсекретарем Говардом Тайсоном и Джоном Сигрэмом президент Пенн распорядился, чтобы все телефонные звонки к нему откладывались на час.
«Случилось что-то экстраординарное, — подумал Пенн, хватая трубку. — Наверное, это Скаукрофт».
Он не ошибся. Это был Скаукрофт. Он находился у входа в Овальный кабинет и просил личной аудиенции.
— Извините, — нахмурился Пенн, обращаясь к Тайсону и Сигрэму. — Давайте снова соберемся через полчаса.
Через тридцать секунд после того, как госсекретарь и шеф аппарата сотрудников Белого дома покинули кабинет его хозяина, туда вошел директор ЦРУ.
Он молча положил перед Пенном расшифрованный текст послания к нему.
«Американский выкуп и выкупы других государств в виде золотых слитков должны быть положены в стальной контейнер. Контейнер следует сбросить в Гудзон в районе между Статуей Свободы и Говернорс-Айлендом в двенадцать часов дня по нью-йоркскому времени 3 августа. Ждем золота!»
Пенн со страдальческой гримасой взглянул на директора ЦРУ:
— Придется собирать выкуп?
Скаукрофт потер подбородок. Опустив голову, выдавил из себя:
— Надежды я пока не теряю…
В полночь охранник, стоявший на восточной башне замка Робсона, с помощью прибора ночного видения заметил, как к высокой чугунной ограде замка подъехал большой автомобиль. Это была пожарная машина.
Он тут же связался с внутренними постами наблюдения, которые следили за территорией замка и подступами к нему с помощью телекамер.
Тут же была объявлена общая тревога. К остановившейся у ограды машине послали трех вооруженных автоматами, гранатами и базуками охранников.
Когда до машины оставалось тридцать метров, по рации охранникам был передан приказ: залечь и укрыться. Злоумышленники сумели вывести из строя телекамеры, установленные на участке стены как раз в том месте, где остановилась пожарная машина. Охранявшие замок Робсона люди поняли, что намерения у нападающих — самые серьезные. Надо было подтягивать подкрепления.
К трем охранникам, залегшим возле кустов, присоединились еще пятнадцать человек. Такими силами идти в атаку было уже нестрашно.
Старший группы — долговязый верзила Джо, выходец из той же доминиканской деревни, где родились сам Робсон и Лукреция, поднялся во весь рост и гаркнул в мегафон:
— Немедленно отойдите от ограждения! Не подчинитесь — откроем огонь!
Последние слова Джо были перекрыты громкими разрывами гранат, которые, не долго думая, метнули в них «пожарные». Охранники залегли и открыли беглый огонь. Но автоматные пули отскакивали от бортов автомобиля, не причиняя ему вреда.
Вскоре взревел мощный мотор, и автомобиль гостей стал отъезжать от ограждения. Джо вытер пот, заливавший глаза, и послал вдогонку длинную очередь.
Но пожарная машина, сделав круг, уже повернулась к ограде кабиной.
Джо хрипло прокричал:
— Огонь!
Пули оборонявшихся отлетали от лобовых стекол пожарного автомобиля.
Внезапно из пожарной машины вырвалась огненная струя, опалив ограду, землю перед ней и сзади нее. Один за другим забили три мощных огнемета.
Жар был так силен, что на головах у охранников стали скручиваться волосы, а пятнистое полевое обмундирование начало тлеть. Джо махнул рукой, и цепь отползла назад на пятнадцать метров.
Вновь громко взревел мотор, и пожарная машина двинулась на ограду, быстро набирая скорость.
Многотонная стальная громада была помощнее окованных железом дубовых таранов, которыми в средние века сокрушали каменные стены замков. Чугунная ажурная ограда, каждый метр которой обошелся Робсону не в одну тысячу долларов, разлетелась на куски и, завывая мотором, машина оказалась на территории замка.
Джо и его люди рассыпались в стороны, как мыши при приближении грозного усатого кота. Никому не хотелось умирать героем. На том свете долларов от Робсона все равно не получишь…
Проехав двадцать метров по лужайке и смяв не один куст сирени, пожарный автомобиль внезапно остановился. Охранники, подстегиваемые злобными взглядами и хриплыми выкриками разъяренного Джо, снова начали строчить по автомобилю из автоматов. Самые смелые даже привставали на одно колено и метали в него гранаты.
В горячке никто из них не услышал появившегося над замком небольшого спортивного самолета. Из его брюха вывалился какой-то крупный предмет, напоминающий конус. Падая, он медленно крутился вокруг своей оси. Из вершины конуса вылетело облачко, при этом он стал быстро снижаться — прямо на территорию замка. В тот момент, когда охранники, предводительствуемые Джо, уже совсем близко подползли к пожарной машине и закидывали ее гранатами, конус незаметно опустился рядом с большим кустом жасмина у восточной стены замка.
Пока люди Джо решетили пожарный автомобиль, еще не зная, что он в последние минуты управлялся по радио, парашют мгновенно втянулся во внутренность конуса. А сам конус стал распухать. Еще несколько мгновений — и он превратился в куст жасмина, наподобие тех, что росли у стены слева и справа от него.
К одиннадцати часам весь Гудзон от бухты Лауэр-Бей до моста Вашингтона был очищен от судов, катеров и прогулочных лодок. Любые плавательные средства безжалостно выволакивались полицейскими на берег и свозились в особые сборные пункты.
В четырех местах бухты поставили по звену военных кораблей. Каждое звено состояло из противолодочного корабля и крейсера. Они стояли там, где Ист-Ривер вливалась в Гудзон, на траверсе острова Эллис, у мыса Констабл в устье Килл-Ван-Калл и в проливе Нарроус.
Бухта Аппер-Бей, таким образом, была загорожена со всех четырех сторон.
По ее берегам были расставлены двести пятьдесят снайперов, вооруженных дальнобойными винтовками с оптическими прицелами. На середину бухты были наведены ракеты двенадцати реактивных систем залпового огня, способные в мгновение ока превратить все в кипящий ад. На улицах замерло четыре десятка вертолетов. К ним были подвешены противолодочные ракеты и глубинные бомбы.
Двадцатикилометровый участок Гудзона, бухта Аппер-Бей, бухта Лауэр-Бей и подступы к ней со стороны Атлантического океана были взяты под контроль мощных радарных установок.
«Даже утка не проплывет незамеченной!» — заверил президента США Ричард Скаукрофт. Вместе с председателем комитета начальников штабов генералом Гэлвином он отвечал за заключительную фазу операции «Большой шлем».
Во всех газетах было напечатано, а радио и телевидение повторило: выкуп террористам будет заплачен только тогда, когда американцы и их друзья по несчастью получат одиннадцать боеголовок. «Если мы не получим боеголовок, террористам не достанется ни грамма золота, — объявил Джон Пенн. — Обмануть себя мы не позволим!»
В одиннадцать десять Олег включил магнитофон. Музыка Генделя замерла на последнем аккорде «Первого лондонского концерта». Смирнов отодвинул недоеденный шоколад и недопитую бутылку аргентинского «Трапиче Шардоне». Выбрался через узкий лаз из конуса и залег под маскировавшим его искусственным кустом жасмина. Пластмассовые листья и цветочки были изготовлены так искусно, что у охранников, не раз проходивших мимо, не мелькнуло и мысли о том, что куст поддельный.
От разогретой травы приятно пахло. Олег сделал глубокий вдох и ощупал себя. Он был в тонком сером трико. В чехлах к поясу привешены три гранаты и пистолет «Сиг-Зауэр P226». На бедре в чехле нож. Им можно резать, колоть и поражать противника с хода.
Трико было сшито из специальной ткани, способной менять свой цвет. На запястье Смирнова болтался на ремешке миниатюрный переключатель, с помощью которого он мог подбирать требующиеся цветовые комбинации.
Сейчас ему нужна была зеленая — под цвет травы. Но с учетом проступающих сквозь зелень коричневых веток кустов и деревьев сада зеленую окраску следовало дополнить потеками коричневого, бурого и серого.
Через пять секунд его одежда приобрела нужный цвет. Олег выскользнул из укрытия и быстро пополз к стене замка.
Вокруг не было никого. Олег встал и, пригнувшись, двинулся вдоль стены.
Накануне он досконально изучил план замка. В двадцати метрах впереди, за углом должна была находиться небольшая дверца. Она вела на кухню.
Дойдя до угла, Олег осторожно повернул голову вправо, осмотрелся. Где-то вдалеке маячила фигура охранника. После нападения накануне ночью все они разгуливали с автоматами на плечах.
От желанной двери Смирнова отделяло всего семь метров. «Охранник все равно не заметит», — подумал он и ринулся к ней. Добежал, дернул на себя. И замер. Потому что за дверью на расстоянии двадцати пяти — тридцати сантиметров от порога была опущена стальная плита.
Олег ощупал пространство между плитой и деревянной дверью в поисках кнопки, клавиши, рычажка, которыми приводилась бы в движение плита. Все было тщетно.
«После ночного нападения они приняли меры предосторожности, — подумал Олег. — К тому же сегодня — главный этап их операции с боеголовками…»
Он кое-как втиснулся в пространство между дверью и стальной плитой, плотно прикрыл наружную дверь и стал ждать своего шанса.
На его счастье, этот шанс появился. Входная дверь открылась, и Олег увидел охранника с пистолетом в одной руке и инфракрасным переключателем в другой.
Смирнов выгодно использовал эффект неожиданности. Охранник никак не ожидал увидеть в узком пространстве между дверьми, где впору было поместиться лишь юной гимнастке-школьнице, незнакомца в серо-буро-зеленом трико. Олег ударил охранника кулаком в подбородок. Тот стал медленно оседать на землю.
Смирнов успел вырвать у него из рук инфракрасный переключатель и, нажав на кнопку — «открыть», навел его на стальную плиту.
Она легко, будто была не из стали, а из алюминия, отошла в сторону. Затаскивая охранника внутрь, Олег успел бросить взгляд на боковую поверхность плиты и разобрался в чем дело. Она была лишь снаружи обшита стальным листом. А основу составлял стекловолокнистый пластик, который по твердости, впрочем, не уступал равной ему по толщине литой стали.
Плита автоматически закрылась, а Олег уже полосовал ножом брюки охранника, еще не пришедшего в себя. Часть ткани он забил ему в рот, а длинными полосами связал ноги и руки.
Пистолет охранника Смирнов бросил в бачок с надписью «Мусор» и стал продвигаться вперед. Слева и справа блестели огромные никелированные котлы для варки пищи, центрифуги для взбивания яиц и молока, необходимых для гигантских омлетов, высились огромные микроволновые печи.
Неожиданно что-то большое и блестящее со свистом рассекло воздух над головой Олега. Он едва успел присесть, увернувшись от пущенного с огромной силой черпака. А заметивший его повар уже приготовился метнуть в Олега большой кухонный нож для рубки мяса.
Инструкциями предусматривалось, что Олег может допросить Майкла Робсона под дулом пистолета. Но его людей убивать можно было лишь в порядке самообороны. Во всех остальных случаях требовалось обходиться без жертв.
Поэтому, увидев, что повар занес руку с ножом, Олег подхватил большую никелированную крышку от котла для варки каш и овощей и бросился навстречу.
Нож был пущен метко, но Смирнов успел подставить круглую крышку. Она, как щит, отразила нож. Пока повар лихорадочно соображал, чем бы еще бросить в Олега, тот был уже рядом. Смирнов ударил повара ногой в грудь и опустил на его голову большую крышку. Тот упал, оглушенный.
Олег скользнул к стене, ведущей в глубь замка, и быстро пошел вдоль нее. Задерживаться в одном месте было безрассудно. Его могло спасти и привести к успеху лишь движение вперед.
Коридор, по которому шел Олег, выводил к лифтам. Там стоял вооруженный автоматом охранник. Затаив дыхание, Смирнов шел вдоль стены. Ни один шорох, ни один вздох не должны были выдать его приближения.
До охранника оставалось пять метров, когда Олег рванулся к нему и, прежде чем тот успел снять с плеча автомат, схватил его за горло.
Пальцы Смирнова все сильнее и сильнее стискивали горло охранника. Тот захрипел и был вынужден выпустить из рук автомат, который с лязгом грохнулся на пол.
Олег чуть разжал пальцы и выдохнул:
— Где Робсон?
Охранник в испуге хлопал глазами, будучи не в состоянии произнести ни слова. Смирнов сильнее сжал ему горло. Капли слюны, скатившись по подбородку боевика, упали на руку Смирнова.
— Говори! — рявкнул Олег.
— Робсон… он… в восточной башне, — прохрипел наконец охранник.
— Веди меня туда!
— Не могу, — прошептал боевик. — Меня убьют.
Олег выхватил пистолет, щелкнул предохранителем. Уперев дуло в висок охранника, прошипел:
— Если ты не отведешь меня к Робсону, то я убью тебя! Выбирай!
Он вдавил пистолет посильнее. Лицо боевика исказилось от страха за свою жизнь. Веки задергались.
— Ну! — крикнул Смирнов.
— Хорошо, — проглотил слюну охранник. — Пошли…
Он вызвал лифт. Когда створки двери растворились, Олег втолкнул его в кабину и увидел, что боевик нажал кнопку десятого этажа. Лифт поехал.
Лукреция примерилась и положила на губы последний слой помады. Осмотрев лицо в зеркало, довольно улыбнулась. Хоть сейчас — на бал.
Положив помаду в сумочку из крокодиловой кожи, она перевела взгляд на миниатюрный экран лежавшего рядом с зеркалом карманного телевизора. На экране было хорошо видно напряженное лицо Олега и перепуганное — охранника.
Лукреция побарабанила пальцами по столу и, когда лифт находился между седьмым и восьмым этажом, нажала одну из кнопок пульта управления.
Лифт дернулся и завис между этажами. Яркий свет, заливавший оборудованную тремя зеркалами кабину, погас. Зажглись аварийные лампочки — вполнакала.
Лукреция набрала на электронном таймере время — пять минут. В последний раз оглядела себя в зеркало. Подхватила ставшую увесистой от набитых туда документов сумочку и вышла из комнаты.
Майкл Робсон сидел перед несколькими расставленными в ряд цветными мониторами и мрачно грыз ногти. Пока судно со слитками золота стояло у моста Вашингтона. Через полчаса, очевидно, оно пустится в плавание.
Тишину комнаты прорезало мелодичное треньканье звонка. Робсон бросил взгляд на один из мониторов. Перед дверью стояла Лукреция.
«Одета так, как будто собирается куда-то уезжать… а сумочка явно набита или деньгами, или чековыми книжками, — с подозрением подумал Робсон. — Что это значит?»
— Что ты хочешь? — высокомерно прозвучал в динамике его голос.
— Поговорить с тобой, — усмехнулась женщина.
Эта усмешка не понравилась доминиканцу даже больше, чем странное одеяние любовницы.
— Почему ты так… одета? — спросил Робсон. — Куда-то собралась?
— Я пришла попрощаться с тобой, Майкл Робсон. — На лице Лукреции, как всегда свежем и привлекательном, то появлялась, то исчезала легкая усмешка.
Робсон неожиданно почувствовал, как задрожали его пальцы. Ему вдруг показалось, что по безупречно гладкому фасаду его империи зазмеилась безобразная трещина.
Злобно ухмыльнувшись, доминиканец вытащил из правого ящика стола пистолет, передернул затвор, положил справа от себя и накрыл газетой.
После этого он нажал кнопку, блокировавшую дверь, и прохрипел в микрофон:
— Входи!
Уверенным шагом Лукреция вошла в комнату и опустилась на изящный французский стул красного дерева. Это был стул из гарнитура Марии-Антуанетты, которым она пользовалась в то время, когда была еще женой дофина и жила в том крыле Версальского дворца, которое ей отвела всесильная фаворитка свекра мадам Дюбарри.
— Я пришла попрощаться с тобой, Майкл, — повторила она. — Но прежде мне хочется сказать тебе несколько слов.
Робсон откинулся на спинку стула и попытался придать своему лицу непринужденное выражение. Однако в каждом его жесте сквозили напряжение и неуверенность.
— Правда может быть жестокой, Майкл, — задумчиво проговорила женщина, — но она в любом случае лучше лжи. Знай, последние два года я за твоей спиной прибирала к своим рукам все нити управления твоей империей. Я вербовала себе сторонников из лучших людей. Создавала тайные денежные фонды, из которых одаряла людей, ставших верными мне. Копила деньги и драгоценности, которые могли бы пригодиться мне на случай побега.
Лукреция полюбовалась на свои безупречно наманикюренные и покрашенные нежно-розовым лаком ногти и продолжала:
— Но мне не хотелось собирать свое богатство по крохам. Поэтому, когда у тебя зародилась мысль о ядерном шантаже Соединенных Штатов, я развила ее. Намекнула, что лучше всего разместить ядерные устройства в Гренландии, — чтобы выкуп платили не только США, но и другие страны. Те, которые пострадали бы в результате поднятия уровня Мирового океана. Стала любовницей твоего лучшего друга Симона Тейлора, и он помог тебе осуществить начальную фазу операции «Нуук».
— Как?.. — задохнулся Робсон. — Ты спала с этим подонком?
— Я спала с подонком — с тобой! — прошипела Лукреция. Она подалась вперед на стуле: — Думаешь, я любила тебя хотя бы минуту?! Я постоянно испытывала к тебе самую жгучую ненависть!
— Но почему?! — Даже в эту минуту Робсон не мог скрыть удивления. — Ведь я поднял тебя из грязи, из нищеты, сделал королевой… ты ни в чем не знала отказа!
— Именно поэтому я тебя и ненавидела! — отрезала Лукреция. — Я была на всю жизнь унижена твоими благодеяниями. А унижение переросло в ненависть.
Она замолчала. Робсон нервно постукивал по столу пальцами. Лукреция усмехнулась:
— Чего теперь говорить! Ты отстранен от проведения операции «Нуук». Завершать операцию буду я!
Робсон сбросил на пол газету, прикрывавшую револьвер, и навел ствол на Лукрецию:
— Сейчас ты умрешь, грязная потаскушка!
Он опасался, что у женщины в сумочке может оказаться маленький дамский пистолетик, и поспешил нажать на спусковой крючок.
Однако выстрела почему-то не последовало. Робсон, который начинал как гангстер-бессеребренник, грабивший прохожих за пачку сигарет, мгновенно передернул затвор. Негодный патрон вылетел из пистолета, на его место встал новый, и доминиканец вновь нажал на спусковой крючок.
— Можешь стрелять в меня сколько угодно, — раздался спокойный голос Лукреции. — Только имей в виду: все патроны в твоем пистолете — без капсюля. Просто пули в пустых гильзах.
Не веря ей, Робсон дергал затвор до тех пор, пока из магазина не выскочили все девять патронов.
Лукреция говорила правду. Этими патронами было невозможно убить даже комара!
— Я же сказала тебе, что все твои люди переметнулись на мою сторону, — заметила Лукреция. Она вновь замолчала. Затем, не скрывая торжества в голосе, проговорила: — Знаешь, почему я убедила их в конце концов? Я сказала им, что ты — известный в мире преступник. Тебя хорошо знают ФБР, ЦРУ и Интерпол. Даже если тебе посчастливится взять выкуп, тебя отыщут с ним на дне моря. Золото отнимут, а тебя и всех тех, кто пойдет за тобой, — посадят. Хорошо, если в тюрьму, а не на электрический стул. А я — темная лошадка! Никому и в голову не придет считать меня повелительницей сотен мафиози, которые поднимут для меня золото со дна Гудзона! Поэтому-то твои люди, трезво взвесив мои шансы, предпочли меня…
Звериный вопль вырвался из груди Робсона. Не помня себя от ярости, доминиканец подскочил к стене. Там, на барсовой шкуре, висел тяжелый кинжал. Италия — эпоха кондотьеров. Больше всего на свете — даже больше американского золота — Робсон хотел всадить широкое лезвие по самую крестообразную рукоять в грудь вероломной Лукреции.
Но женщина даже не шелохнулась, когда Робсон схватился за рукоятку кинжала, готовясь выдернуть его из ножен. Она сохраняла ледяное спокойствие.
Казалось, кинжал был заговоренный. Робсон дергал, дергал за его рукоять, но он упорно не хотел вылезать из ножен. Странное дело! Застряло не только лезвие, но и сами ножны не отдирались от стены!
— Не трудись понапрасну! — с презрением бросила Лукреция. — Нож из ножен не вытащит даже Геракл. Да ты и не отдерешь кинжал от стены. Я все предусмотрела…
И, не обращая уже больше никакого внимания на Робсона, она бросила взгляд на часы.
Олег уже хотел ломать крышу лифта и выбираться из шахты по тросу, который опускал и поднимал кабину, когда в кабине внезапно зажегся в полную силу свет и она, как ни в чем не бывало, поехала вверх.
Охранник перевел дух. Все это время, пока они висели между седьмым и восьмым этажами замка, дуло пистолета Олега было плотно прижато к его спине. Каждое мгновение охранник опасался, что пальцы Смирнова, дрогнув, оборвут его жизнь до срока.
Лифт остановился на десятом этаже. Створки разошлись. Смирнов толкнул боевика ладонью в плечо:
— Показывай, где Робсон!
Охранник покорно поплелся по коридору.
— Быстрей! — прикрикнул Смирнов.
Боевик ускорил шаг и привел Олега к большой железной двери. Олег несколько раз сильно ударил в нее. Железо отозвалось глухим металлическим гулом. Но никто не открывал дверь с той стороны.
Смирнов придирчиво исследовал правую сторону двери. Четыре замка, по их конфигурации ясно, что у всех — мощные засовы.
— Отойди на пятнадцать метров и ложись на пол лицом вниз! — приказал Олег охраннику.
Тот безропотно повиновался. Кинув две гранаты под дверь, Олег бросился прочь.
Ему чуть не разорвало барабанные перепонки. Но дело было сделано. Искореженная дверь повисла на одних петлях.
— Лежать! — приказал Смирнов охраннику.
Впрочем, тот был так изранен осколками, что едва мог шевелиться.
Сжимая пистолет, Олег ворвался в комнату Робсона и бросился на пол. Если бы доминиканец встретил его градом пуль, они поразили бы пустое пространство.
Но в Олега никто не стрелял. Приподнявшись, он удивленно смотрел на Робсона. Доминиканец развалился в кресле с сигаретой в тонких нервных пальцах. Глаза его были полузакрыты. Он что-то монотонно напевал себе под нос.
Олег принюхался. Воздух пропах марихуаной. Так, значит, Робсон — наркоман?
«Вполне правдоподобное объяснение, — подумал Олег, бесстрашно подходя к доминиканцу и властно приподнимая его подбородок. — Только наркоману могла прийти в голову бредовая, в сущности, мысль шантажировать Америку и другие государства израильскими ядерными боеголовками…»
Веки доминиканца были полузакрыты, а Олегу хотелось заглянуть Робсону в глаза. Но когда он взялся за края век, почувствовал что-то неладное. Смирнов дернул посильнее, и в руках у него осталась пластиковая маска. А под ней — типично восточное лицо.
«Наверное, это и есть Ли — хозяин судоверфи „Модерн шипбилдинг“, похищенный людьми Робсона у американцев», — догадался Смирнов.
Кореец либо с самого начала был наркоманом, либо его превратили в полуживотное по приказанию Робсона. Более вероятным был второй вариант.
Смирнов стиснул зубы. Он напрасно потерял столько времени и сил. Как элегантно обвели его вокруг пальца, направив по ложному следу!
Несомненно, встреченный им у лифта внизу охранник был специально поставлен там и надлежащим образом проинструктирован. Либо Робсон ждал, что к нему в замок нагрянут люди из ЦРУ, либо за Смирновым следили с того самого момента, когда на луг перед домом доминиканца опустился «куст жасмина».
Смирнов выскочил из комнаты и бросился к охраннику.
Но на том месте, где он оставил истекающего кровью человека, никого не было. Идя по кровавому следу, Олег дошел до лифтов. Ему ничего не оставалось, как только беспомощно развести руками. Боевик ушел. А найти его в хитросплетениях ходов и переходов средневекового замка нечего было и думать.
«Американский агент, сообразив, что его надули, уже рыскает по всему замку», — подумала Лукреция и встала со стула:
— Прощай, Майкл Робсон! Твоя карта бита… Ты уже никому не нужен.
— Лукреция!.. — Голос Робсона дрожал. — Лукреция!.. Ведь я любил тебя. Не бросай меня в беде.
— Ты — человек вне закона, — скривилась мулатка. — ФБР и ЦРУ будут преследовать тебя по всему миру, как дикого зверя. Мой тебе совет — покончить жизнь самоубийством. Так будет достойнее.
— Неужели тебе не жалко меня? — с горечью произнес Робсон.
— Чушь! Жалость всегда была для тебя пустым звуком. Ты прекрасно знаешь правила игры, которую вел большую часть жизни. Я оказалась в этой игре хитрее, сильнее, удачливее тебя. Ты проиграл — и должен умереть.
Лукреция повернулась и заспешила к двери.
Робсон схватил ручку и, когда Лукреция открывала дверь, резко повернул колпачок по часовой стрелке. По этому сигналу она должна была выстрелить отравленной пулей.
Но ручка и не подумала выстрелить. Лукреция в очередной раз смерила Робсона презрительным взглядом и захлопнула за собой дверь.
Доминиканец схватил радиотелефон и начал лихорадочно набирать номера своих людей. Пытался связаться с теми, кто буквально несколько минут назад исправно докладывал ему о развитии операции «Нуук». Бесполезно. Ни один телефон не отвечал. Как только Лукреция покинула его кабинет, сменились все номера. Он оказался без власти, без людей, один на один с законом.
А то, что закон будет беспощаден к нему, Робсон знал наверняка.
У него не было даже оружия, чтобы попытаться отомстить коварной Лукреции. А догнать женщину и наброситься на нее с голыми руками Робсон не решался. Он знал, что Лукреция сумеет постоять за себя. В сумочке у нее пистолет и нож, и, наверное, граната. К тому же Лукреция слишком хорошо знала его. Это было бы самоубийством, если бы Робсон вздумал бороться с ней.
Доминиканец почувствовал себя загнанной в угол крысой. Напротив стоят люди с ломами и топорами в руках, а улизнуть некуда. Исход предрешен. Это смерть.
Робсон упал на бесценный персидский «звериный» ковер, в бешенстве грызя его и терзая ногтями. Обессилевший, с забитым пыльной шерстью ртом, вымазанный в слюне и крови, он наконец затих.
Лукреция в последний раз вошла в свою комнату. Она выдернула из ящичка тайного телеграфа расшифрованную ленту Тейлора: «Лечу в Вашингтон. Затем — на виллу. Отлет через час после начала операции».
Лукреция злобно усмехнулась. Она предала уже несколько десятков человек. Не остановится и перед тем, чтобы предать еще одного. «Главное — это я», — таков всегда был лозунг мулатки.
Она схватила радиотелефон, набрала известный только ей номер и шепнула в трубку: «Давай!» После этого, раскрыв холодильник с косметикой, начала изменять свою внешность. Наклеив на лицо маску, Лукреция из смуглой мулатки превратилась в светлокожую женщину. Одновременно она постарела на двадцать лет — маска была с морщинами на лбу и кругами под глазами.
Затем Лукреция обесцветила с помощью пульверизатора свои черные слегка вьющиеся волосы и гладко расчесала их.
Несколько мазков помадой и тушью довершили дело. Вместо молодой мулатки в зеркало смотрела пятидесятилетняя худощавая дама. Она выглядела как дочь от смешанного брака англичанина со скандинавкой. Круги под глазами и морщины придавали ей строгий деловой вид. К этому и стремилась Лукреция. Она хотела, чтобы ее принимали за заместителя директора фирмы, акции которой котируются на бирже.
Вздохнув, она взглянула на руки. Заместителю директора не положено иметь ногти такой длины. Смыла с них изысканный бледно-розовый лак, покрасила бесцветным. Входя в образ, надела серые контактные линзы. Еще раз оглядела себя в зеркало. Смотрела придирчиво, как смотрел бы на нее пограничник при проверке паспорта.
Теперь она — худощавая деловая женщина. Строгий костюм — серая юбка, серый жакет, белая блузка. На лице — явная печать забот и усталости. Из украшений — лишь нитка некрупного жемчуга на шее да обручальное кольцо на пальце. Для всех по паспорту она теперь Сьюзен Паркинсон, разведенная мать двоих детей, заместитель директора фирмы «Войтек», занимающейся производством электродвигателей и автомобильных стартеров.
Лукреция-Сьюзен улыбнулась своему отражению, подхватила сумочку и вышла из комнаты.
Олег метался по замку, который казался вымершим. Еще утром здесь было полно людей — охранников, поваров, слуг, лакеев, официантов. Теперь все словно вымерло. Смирнов ничего не понимал и упорно искал человека, который сказал бы ему, где прячется Робсон.
Олег вернул своему трико серый цвет, поскольку он был основным в замке. Но вокруг не было ни души.
Наконец Олегу повезло: навстречу шла высокая, довольно худая женщина. Олицетворение деловитости и неприступности. Олег ожидал встретить здесь каких угодно женщин — порочных наложниц доминиканца, развязных официанток, при случае не брезгующих залезть в постель к Робсону или его заместителям. Наконец, легендарную красавицу-мулатку Лукрецию, про которую сообщалось в секретных сводках Локкарта. Но женщина, шедшая ему навстречу, казалась нереальной в этом мире — мире мафии, больших денег, насилия и животных инстинктов.
Однако Олег все же остановился и спросил у нее: «Где я могу найти Робсона?» Незнакомка ответила:
— Двенадцатый этаж. Восточная башня. Дверь с медной табличкой «Босс».
И строгой походкой деловой женщины — никакого покачивания бедрами, никаких легкомысленных взглядов — незнакомка направилась к лифтам.
Туда же пошел и Олег. Он поднялся на двенадцатый этаж, Лукреция спустилась на первый.
И только перед дверью кабинета Робсона Олег вдруг остановился и задумался. Незнакомка видела, что он одет в трико защитного цвета, что к его поясу пристегнута граната, а на бедре явно угадывался пистолет. И тем не менее она охотно объяснила ему как найти Робсона.
Но долго размышлять об этом не было времени. Он подошел к двери и толкнул ее. Смирнов ожидал, что дверь, как и в случае с Ли, окажется запертой, но она неожиданно подалась — и он очутился в логове доминиканца.
Робсон пристально смотрел на Олега.
— Меня зовут Олег Смирнов. Я работаю на ЦРУ США, — поспешил внести определенность в их отношения Олег.
— Пришел арестовывать меня? — хрипло рассмеялся Робсон.
— Это вы придумали и осуществили операцию по захвату израильских ядерных боеголовок и их доставке в Гренландию с целью ядерного шантажа?
Робсон промолчал. Он подошел к окну и вцепился пальцами в край портьеры. Как могущественен он был еще вчера! И как жалка его участь сегодня.
Впрочем, винить он мог только себя. Передоверил многие дела компьютеру, слишком откровенничал с Лукрецией, перестал встречаться с рядовыми боевиками и общался в основном с верхушкой — управляющими, командирами. Лукреция сумела переманить их на свою сторону, его глаза и уши словно заволокло пеленой. Теперь она сбежала, оставив его один на один со своими грехами. Даже если американцы простят ему ядерный шантаж, то израильтяне отомстят за похищение своих боеголовок. Не простят и раскрытого секрета: ведь они до сих пор отрицают наличие у них ядерных бомб.
Робсон отошел от окна и улыбнулся Олегу:
— Да, это я придумал операцию. Я один!
Неожиданно он повернулся и подскочил к окну. Олег спохватился слишком поздно.
Бросившись вслед за Робсоном, он успел коснуться пальцами подошв его ботинок, но ухватиться за ноги доминиканца не сумел. Остановить падение Робсона было уже невозможно.
Доехав до конца полуострова Рокавей, желтый «шевроле» притормозил и свернул с асфальтового полотна неширокой дороги на усыпанный галькой и песком пляж.
В сотне метров высился конус маяка. Над его куполом с криками проносились чайки. Они спорили из-за добычи, пытались выхватить выдернутых из воды маленьких рыбешек друг у друга.
Лукреция обошла машину и открыла багажник. Скинув юбку, в одних чулках и трусах влезла в резиновый костюм для подводного плавания. Засунула сумочку в водонепроницаемый резиновый мешок, пристегнула его к поясу. Надела маску, портативный акваланг, проверила подачу воздуха. Натянула широкие ласты и, неловко ступая по гальке, зашлепала к воде.
Берег в этом месте был довольно крутой, и несколько секунд спустя Лукреция скрылась из виду.
Без пяти минут двенадцать минный тральщик «ЮСС‑2031», на который в конце концов было решено погрузить золото, остановился между Статуей Свободы и Говернорс-Айлендом. С тральщика бросили два якоря, и он неподвижно встал в середине течения Гудзона.
Береговые и воздушные наблюдатели, снайперы, ракетчики, разведчики замерли в ожидании. Кульминация приближалась.
На командном пункте атмосфера была столь напряженной, что, казалось, попади в его воздух искра — и все бы взорвалось к черту.
Президент то сидел, то вскакивал и начинал метаться из угла в угол. Скаукрофт курил одну сигарету за другой. Военные и люди из ЦРУ нервничали.
В двенадцать часов дня в хозяйственный двор ООН въехал трейлер. Он привез продукты в столовую для чиновников-иностранцев и обслуживающего персонала ООН из числа американских граждан. Водитель подогнал машину к дверям грузового лифта и ушел, чтобы отдать документы и накладные помощнику управляющего столовой.
В двенадцать часов три минуты на командном пункте возникла суматоха. Передавая из рук в руки плоский черный предмет, его положили перед президентом, Скаукрофтом и генералом Гэлвином.
— Сэр! — обратился к президенту дежурный офицер командного пункта. — Это радиопередатчик, с помощью которого похитители боеголовок намереваются связаться с вами. Мы тщательно проверили его. В нем нет взрывного устройства, бактерий или баллончиков с отравляющим газом.
— Кто передал радиопередатчик? — вскричал Скаукрофт.
— Мы получили его по почте, — ответил офицер.
В двенадцать часов пятнадцать минут Лукреция, не успев даже стянуть с лица белокожую маску, поднесла к губам микрофон.
Президент и другие услышали:
— Ваши условия выполнены! Одиннадцать боеголовок находятся в трейлере в хозяйственном дворе здания ООН в Манхеттене. Сбрасывайте золото в воду! — голос Лукреции звучал отрывисто и зло. Казалось, что говорит не женщина, а мужчина. — Но если хоть один ваш корабль стронется с места, когда мы заберем выкуп и будем уплывать из Нью-Йорка, боеголовки взорвутся! Система подрыва сработает и в том случае, если вы расстреляете нашу подводную лодку ракетами. Нам нужно три часа спокойствия после того, как мы заберем выкуп. Вы согласны?
Президент облизнул пересохшие губы. Покосился на Скаукрофта. Перевел взгляд на Гэлвина.
Скаукрофт поднес к губам радиопередатчик и сказал:
— Забирайте золото. А мы подумаем над вашими условиями.
— Подводная лодка подошла под минный тральщик с выкупом, — доложил президенту и окружающим его людям дежурный.
— Значит, никакой возможности обезвредить боеголовки нет? — президент с тоской посмотрел на Скаукрофта.
— Взрыватели снабжены такими хитроумными электронными устройствами, что разрушить их или разгадать секрет управления нет никакой надежды, — покачал головой директор ЦРУ. Он только что прослушал доклад технических экспертов, осматривавших боеголовки, и старался выбрать из лавины подробностей, которыми они засыпали его, самое существенное. — А любая попытка разрушить сами взрыватели лазером, целенаправленным электромагнитным лучом или тепловым излучением неизбежно вызовет все тот же подрыв боеголовок. Будем ли мы разбирать взрыватели руками, пытаться уничтожить их кислотой — они все равно взорвут ядерные заряды.
— Так что же, нет никакой надежды? — стукнул по столу президент. Но удар получился слабый и жалкий.
— Мы зависим от милости террористов, — стиснул зубы Скаукрофт. — Они могут взорвать боеголовки в любой момент, когда захотят. Смилостивятся — пошлют радиосигнал, который блокирует работу взрывателя. Тогда мы сможем передать боеголовки израильтянам.
— А террористы сказали, что блокируют взрыватели только в том случае, если мы на три часа оставим их подводную лодку с золотом в покое, — напомнил генерал Гэлвин.
Президент протянул руку, и Гэлвин вложил в нее фляжку с коньяком.
— Мы уже везем боеголовки в аэропорт Кеннеди, откуда они будут переброшены самолетом в Неваду. Но прежде чем удастся опустить их в глубокую шахту в Неваде, как раз пройдет три часа. Террористы, как видно, все предварительно рассчитали.
Президент задумался. Конечно, решение предстояло принимать ему. Колоссальная ответственность тяжелым грузом легла на плечи Джона Пенна.
— Если мы выполним требования террористов и дадим им свободно уплыть из Нью-Йорка, наши космические спутники смогут проследить за движением лодки? — воскликнул он.
— К сожалению, это невозможно, — вздохнул генерал Гэлвин. — Конструкция их лодки слишком совершенна. Достаточно сказать, что ее с боеголовками на борту смогли беспрепятственно провести от Хайфы до Нью-Йорка, и она месяц спокойно стояла на траверсе мыса Рокавей. И это — несмотря на то, что все подступы к Нью-Йорку находятся под постоянным наблюдением…
— Словом, если мы позволим террористам уйти с золотом, то денежки наши и наших партнеров пропали, — подытожил Скаукрофт.
— Здоровье и безопасность людей дороже всего, — промолвил после тяжких раздумий президент. — Я согласен с требованиями террористов. Дайте им свободный проход!
После конференции в Нассау Ицхак Рабин нанес визит в Канаду, благо она была недалеко. Он встречался с премьер-министром страны Брайаном Лакостом, представителями деловых кругов. Заходил в синагоги, общался с канадскими членами Всемирной организации сионистов. И каждый день звонил в Иерусалим или Тель-Авив своему помощнику Янову, справлялся о настроениях членов кабинета. «Все нормально», — отвечал Янов. Ответ никогда не менялся…
Прибыв в Израиль, Ицхак Рабин первым делом захотел отдохнуть. Длительный перелет через несколько часовых поясов порядком измотал его. Прямо из аэропорта он уехал на государственную виллу вблизи Акки.
Рабин приехал туда рано утром в субботу. Обычай запрещал делать что-либо в этот день, даже разводить огонь и готовить пищу. Поэтому израильского премьера ждал «чолент» — набор пищи, уложенный в корзинку перед заходом солнца в пятницу и поставленный в холодильник.
Рабин с аппетитом съел пирог с рыбой, крылышко гуся, «икру сельди» — вошедшую в употребление первоначально среди румынских евреев.
Все это Рабин запивал легким вином «Кремизан».
После завтрака премьер в сопровождении двух охранников пошел на пляж. Несмотря на то, что весь участок побережья перед государственной виллой тщательно охранялся специальными подразделениями израильских «коммандос», нельзя было забывать о возможности неожиданной вылазки мусульманских террористов. Бывшего председателя Разведывательного комитета и генерала Пинхуса Эбуха едва не утащил под воду дельфин, который оказался переодетым в дельфинью шкуру боевиком «ФАТХ»…
В воскресенье на виллу неожиданно позвонили из канцелярии премьер-министра и сообщили, что весь кабинет собрался в Иерусалиме и ждет его.
— В чем дело? — резко бросил Рабин. Ему не хотелось так неожиданно прерывать отдых. Он только вошел во вкус неспешного курортного режима — легкий завтрак, пляж, сон и чтение после обеда, просмотр одного-двух видеофильмов вечером.
— «Аль-Джихад» передала ультиматум израильскому правительству, — вздохнул чиновник.
Рабин положил трубку, посидел в задумчивости и позвонил Соломону Гуриону.
— Что ты знаешь об ультиматуме «Аль-Джихада»? — с ходу выпалил он.
— О каком ультиматуме? — Соломон был страшно удивлен. — Я слыхом не слыхивал ни о каком ультиматуме…
— Так. Понятно, — мрачно проговорил Рабин и бросил трубку. Он встал, заложил руки за спину и прошелся взад-вперед по просторной комнате. Брови израильского премьера хмурились, на щеках играли желваки.
Резко остановившись около телефона, он позвонил в канцелярию:
— Откуда у кабинета информация об ультиматуме «Аль-Джихада»?
— От Шимона Переца.
— Но он-то здесь причем?!
— Ультиматум был передан ему. Господин Гурион также вызван на заседание кабинета. Если вы не сможете приехать, господин Рабин, — голос чиновника сделался подозрительно сух и официален, — заседание придется проводить без вас.
Ицхак брезгливо бросил трубку, словно она была вымазана грязью, и сжал голову руками. Несомненно, ультиматум «Аль-Джихада» — если он действительно существовал! — был лишь предлогом. В его отсутствие Шимон Перец как всегда интриговал и сейчас готов дать бой на заседании кабинета.
— Ну, ничего! — сжал кулаки премьер. — Посмотрим, кто кого. Как бы эта вылазка Переца не стала его последним выступлением в качестве члена кабинета…
Войдя в зал заседаний, Рабин по привычке властно приветствовал его членов.
Однако в ответ не раздалось дружного и чуть подобострастного приветствия. Голоса членов кабинета звучали приглушенно, в них не чувствовалось энтузиазма. Еще Рабина неприятно поразило то, что трое министров, прежде чем ответить ему, посмотрели на Переца. Так, словно они просили разрешения у лидера «Гистадрута»…
Рабин уселся на свое председательское место, деловито бросил: «Начнем!» и раскрыл блокнот. На каждом листке было отпечатано: «Ицхак Рабин. Премьер-министр Государства Израиль».
— Подождем председателя Разведывательного комитета, — сказал Перец.
Услышав это, остальные словно окаменели. Рабин передернул плечами. Что позволяет себе этот Перец? Кто здесь премьер-министр в конце концов? Кто определяет повестку дня и порядок ведения заседаний кабинета?!
— Так что за ультиматум прислала «Аль-Джихад»? — громко спросил Рабин.
— Подождем председателя Разведывательного комитета, — односложно повторил Перец.
Рабин был готов взорваться от ярости, накричать на Переца, но в эту секунду дверь отворилась, и в зал вошел Соломон Гурион. Всегда жизнерадостный и краснощекий, он выглядел сейчас необычно бледно и потерянно.
Как только Гурион поравнялся с длинным столом, за которым восседали члены израильского руководства, Перец вскочил со своего места так, как будто его подбросило пружиной.
— Вы пришли сюда, чтобы выслушать не ультиматум «Аль-Джихада» Израилю, а ультиматум кабинету Ицхака Рабина! —звонко выкрикнул Перец.
Рабин молчал. Слова ответа застыли у него в горле.
— Дела в государстве идут все хуже. — Перец не давал даже слова сказать премьеру. — Экономика крайне неэффективна, жизнь дорожает, арабы наглеют, наши вооруженные силы и разведка мало на что пригодны…
Перец обвел взглядом членов кабинета. Некоторые согласно кивали.
— Одним словом, — продолжал Перец, — члены правительства решили освободить вас от должности премьер-министра.
— И… кого же вы рекомендовали на этот пост? — В голосе Рабина сквозил неприкрытый сарказм. Но лидер «Гистадрута» ничуть не смутился:
— Меня! До новых выборов, которые решено провести через… год. Пересядьте на место рядового министра, Рабин!
Ицхак Рабин словно лунатик обошел вокруг стола и сел на место Шимона Переца. Шимон с удовольствием поерзал на председательском кресле и сказал:
— Нам надо решить еще один кадровый вопрос! Соломона Гуриона, как не оправдавшего наших надежд, предлагается освободить от обязанностей председателя Разведывательного комитета. На смену ему, — он сделал вид, будто копается в бумагах, — мы предлагаем бывшего помощника бывшего премьера Моисея Янова.
Как и следовало ожидать, за Янова проголосовали единогласно. Особенно рьяно тянул руку лидер партии горных крестьян Галилеи «Шолом» Хаим Гангнус. Он думал, что при новом председателе правительство будет с ним больше считаться. Хаим Гангнус верил, что теперь-то он добьется включения в каждое правительственное постановление положений, которые вытекали из предвыборной программы партии «Шолом».
Ицхак Рабин… тоже проголосовал за Моисея Янова. «Если он был моими „глазами и ушами“, пока меня не было в стране, и так ловко обманул меня, значит, он хороший разведчик», — с осадком горечи в душе подумал бывший премьер.
Спасаясь от полуденного зноя, Олег и Марта вошли под прохладную сень реформистской церкви Святой Марии. Церковь была невелика — нужды Понтрезины и не требовали большей, но фрески XIII века, украшавшие арку хоров, поражали своей выразительностью и были исполнены в так называемом «суровом» романском стиле безвестными мастерами. На фресках были изображены Благовещение, Мадонна, Мария Магдалина.
— Смотри, как похожа на Марию Магдалину та женщина, что перед алтарем! — прошептала Марта.
Там стояла грациозная мулатка с волосами цвета спелой пшеницы. Высокая грудь, способная свести с ума любого мужчину, бесподобная талия, лебединая шея. Женщина кончила молиться и повернулась к ним лицом. И тут Олег испытал знакомое ощущение — его дернуло током. Это бывало всегда, когда он узнавал людей, с которыми встречался при необычных обстоятельствах.
Помимо своей воли, Смирнов стал пристально вглядываться в физиономию мулатки. Скользнул взглядом по ее ногам. Похоже, что это была та самая женщина, которую он видел в замке Робсона. Только тогда ее лицо было намного бледнее.
«Да это же Лукреция, любовница Робсона, — внезапно осенило Олега. — Конечно, сейчас у нее наверняка паспорт совсем на другое имя, своим новым знакомым она рассказывает вымышленную биографию, но это — Лукреция!»
Взгляды Олега и мулатки скрестились. Смирнову показалось, что она тоже узнала его.
Он схватил Марту и потащил ее вон из церкви. Та ничего не поняла, но покорно последовала за Смирновым.
Выскочив на площадь перед церковью, Олег увидел уютный ресторанчик и завел туда Марту. Усадил за стол, бросил:
— Закажи себе пива или лимонада. Я вернусь через пятнадцать минут.
— Куда ты идешь?
— В полицию, — тихо ответил Смирнов. Хлопнула дверь.
Лукреция выскочила из церкви Святой Марии через две минуты после того, как ее поспешно покинули Олег с Мартой. Обежав церковь, она села в красную «феррари» и погнала обратно к вилле.
— Идиотка! — воскликнула мулатка и ударила руками по рулевому колесу. Больше она не произнесла ни слова.
В сумочке у нее лежали билеты на самолет Цюрих — Буэнос-Айрес. До отлета оставалось два часа. Но «феррари» летела по автобану так быстро, что у Лукреции мелькнула соблазнительная мысль остановиться в маленьком городке с милым названием Понтрезина и помолиться перед тем, как улететь в южное полушарие. Выросшая в Доминиканской Республике, Лукреция была, как и большинство женщин этой страны, суеверна. Годы, проведенные в Соединенных Штатах, не смогли поколебать ее веры.
А теперь приходилось мчаться обратно на ненавистную виллу, с которой, как думала Лукреция, сегодня утром она распрощалась навсегда, и думать, как спастись от Олега Смирнова.
Бросив «феррари» прямо перед оградой, она отомкнула хитроумные электронные замки и вбежала в гостиную.
На каминной полке лежала нераспечатанная пачка «Ротманс». Лукреция нервно сунула в рот сигарету, на ходу прикурила от зажигалки и упала в кресло.
Из сумочки она извлекла туго набитый пластиковый пакет. Покопавшись в нем, мулатка вытащила коричневый конверт с надписью «Смирнов». Это было досье на Олега. Робсон завел его, когда Смирнов подключился к расследованию обстоятельств похищения двенадцати израильских ядерных боеголовок.
Через двадцать минут, когда пепельница была полностью набита окурками, Лукреция взяла в руку радиотелефон и позвонила.
Лидер «Аль-Джихад» Мохаммед Арбаа, расстелив на столе карту Израиля, хищно вглядывался в нее. Крупномасштабная карта была испещрена многочисленными разноцветными пометками и условными значками.
«Когда мы по утвержденному графику начнем осуществлять заранее подготовленные операции, под ногами израильтян загорится земля, — сурово подумал Арбаа. — Им придется отвести несколько сот квадратных километров под палестинское государство…»
На столе зазвонил телефон. Арбаа с трудом оторвался от карты и схватил трубку. Незнакомый женский голос произнес:
— Мохаммед Арбаа? Любимый боевик Хамзы Ауна, а ныне лидер доблестной «Аль-Джихад», сменивший Ауна на боевом героическом посту?
Женщина говорила уверенно, без внутреннего напряжения. Ее интонации разительно отличались от покорных или просительных, характерных для ближневосточных женщин, к голосам которых привык Мохаммед Арбаа.
— Да, это я, — осторожно ответил он.
Дисплей телефона высветил номер, по которому звонили.
— С вами говорит женщина, которая имеет основания ненавидеть Олега Смирнова.
Это было лучшей рекомендацией. Арбаа сразу оживился:
— Где он? Мы искали его, но потеряли след.
— Сейчас он находится в городе Понтрезина, это в Швейцарии. Собирается жениться на Марте Циммерман. На всякий случай: ее дом — в Аппенцелле.
Подключенный к телефонному аппарату диктофон аккуратно записывал все сказанное.
— Желаю удачи!
Арбаа встал, развел руки в стороны. «Давно я не занимался в спортивном зале, — вздохнул он. — Годы идут, надо беречь себя».
Он подошел к деревянному шкафу с картотекой боевиков «Аль-Джихад». Мохаммед Арбаа не доверял компьютерам и все наиболее важные сведения по-старинке держал на картонных карточках.
Сейчас ему надо было выбрать из своих людей человека решительного, бесстрашного, готового выполнить любой его приказ и к тому же не известного швейцарской полиции. Агента, способного на святое, богоугодное дело — отмщение убийце Ауна.
Неожиданный телефонный звонок заставил Вартана Акопяна отодвинуться от любовницы и схватить телефонную трубку. После случая с Олегом Смирновым и Хамзой Ауном Акопян перестал встречаться с любовницами в номерах отелей и перенес свидания в их дома. Так было безопаснее.
— С вами говорит женщина, желающая знакомому вам Олегу Смирнову одного: смерти, — услышал Акопян.
Ладони, державшие телефонную трубку, сразу вспотели. Сердце бешено забилось.
— Слушаю вас!
Акопян хотел сказать, что он тоже смертельно ненавидит этого человека, фактически ограбившего его на несколько десятков миллионов долларов, нанесшего его делу такой ущерб, от которого он не может прийти в себя до сих пор, отплатившего ему черной неблагодарностью за то, что он спас его от смерти. Но усилием воли сдержался.
— Олег Смирнов сейчас на мели. Он проиграл все свои деньги в казино в Монако, — продолжал женский голос. — Поэтому он решил шантажировать вас в надежде вытянуть несколько миллионов. — Незнакомка помолчала. — У Смирнова есть фотографии, где засняты вы и Шейла. Он готов показать их вашей жене и лидерам армянской общины Бейрута.
Акопян потерянно смотрел на белокурую красавицу Шейлу, разметавшуюся на постели. Если бы он взял в любовницы армянку, это было бы полбеды… Но американку столпы армянского бейрутского истеблишмента ему не простят. От него все отвернутся, он с позором будет изгнан из армянского клуба. А дома жена не даст ему жить…
«Все ясно, — подумал Акопян, — с этим Смирновым надо кончать. Как можно быстрее».
— Где он сейчас?
Акопяну сообщили то же, что и Мохаммеду Арбаа.
Лошадь неожиданно проявила норов, и Дитрих Штромбергер взмок, прежде чем подчинил ее своей воле. Когда он с помощью конюха слез на землю, тело болело так, словно он перетаскал целый вагон тяжеленных мешков.
Секретарь, поджидавший Штромбергера в машине, выскочил оттуда и крикнул:
— Вас просят к телефону. Срочно…
«Ага, — радостно подумал Штромбергер, — господин Хольберг все-таки согласился продать свой убыточный магазин. Господи! Как я намучился с этим несносным упрямцем!»
Однако на другом конце провода оказался не владелец убыточного санкт-галенского магазина по торговле электротоварами, а женщина, причем, судя по голосу, молодая:
— Марта Циммерман выходит замуж за Олега Смирнова, — быстро заговорила она. — Свадьба состоится, по всей видимости, в Понтрезине, в кантоне Граубюнден. Они решили отъехать подальше от Аппенцелля, забрались в самый глухой уголок Конфедерации, чтобы вы и мать Марты их не нашли.
Дитрих Штромбергер сжал телефонную трубку так, что костяшки пальцев побелели, а темный целлулоид жалобно захрустел. Штромбергер был готов отдать все свои магазины за одно ласковое слово Марты, за один ее поцелуй. Нет, он никогда не простит этому мерзавцу Смирнову того, что тот отбил у него девушку, которую Дитрих считал своей будущей женой!
— Если вы хотите точно узнать, где произойдет бракосочетание Марты и Смирнова, можете позвонить в Кур, в соответствующее кантональное управление. — Тут возникла короткая пауза. — А сегодня вечером вам доставят небольшую посылку. Надеюсь, она пригодится!
Штромбергер положил телефонную трубку и сжал руками хлыст, которым только что стегал непокорную лошадь. Рукоятка хлыста треснула — и не переломилась.
Секретарь Штромбергера невольно отступил от своего шефа на два шага. Ему еще не приходилось видеть в глазах босса такой ненависти.
После неожиданного смещения с поста председателя Разведывательного комитета Израиля новоиспеченный генерал Соломон Гурион впал в глубокую депрессию. Ведь он забрался на такую высоту, что падение с нее оказалось чрезвычайно болезненным.
В конце концов он получил двухнедельный отпуск и уехал в Гамбург. Прямо из аэропорта Фульсбюттель Соломон отправился в Реепербан.
Семь лет назад Соломону поручили слежку за одним деятелем Организации Освобождения Палестины. В круг обязанностей этого человека входили покупка акций солидных немецких предприятий и компаний, вложение свободных средств ООП в доходный бизнес, главным образом в недвижимость.
Но львиную долю своего времени этот палестинец проводил не в офисе, крутясь, как заведенный, между телефоном, телефаксом и компьютером, а в объятиях своей подружки, двадцатипятилетней рыжеватой и веснушчатой Катарины в доме номер 47 на улице Реппер бан.
Следя за палестинцем, Соломон Гурион тоже невольно завел приятельские отношения со многими жрицами продажной любви. С несколькими из них эти отношения переросли в длительную привязанность.
Поэтому когда Соломон появился на пороге квартиры одной из таких женщин — двадцативосьмилетней блондинки Урсулы, широкобедрая немка не выразила удивления. Она лишь стиснула Соломона своими сильными руками и перед тем, как раздеться, поставила кусок мяса в микроволновую печь. Она помнила: после любовных утех у израильтянина просыпался волчий аппетит.
Положив голову на необъятную грудь Урсулы, Соломон отдыхал и телом, и душой. С тех пор, как впервые в тринадцать лет Соломон ощутил себя мужчиной, его неизменно влекло к крупным высоким женщинам. Но жениться ему пришлось на межой и худощавой. Рахиль, даже родив ему сына и дочь, оставалась похожа на девочку-подростка. Сходство еще больше увеличивали джинсы и клетчатые рубашки, которые она привыкла носить.
«Женщина моей мечты», — с горечью подумал Гурион, нежно погладив упругий живот Урсулы. Мысль о том, что меньше чем через неделю придется возвращаться на опостылевшее супружеское ложе к законной жене, приводила Гуриона в отчаяние.
Тишину гамбургской ночи прорезал телефонный звонок.
Дремавшая до сих пор Урсула с неожиданным проворством перегнулась через Соломона и схватила трубку.
Гурион нахмурился. Он догадывался, что у женщины есть сутенер. Такой же большой и сильный, как и сама Урсула. Ему было неприятно, что тот не смог дождаться его отъезда и трезвонит среди ночи.
Однако Урсула с удивленным видом передала трубку Соломону:
— Спрашивают тебя…
Заслышав в трубке женский голос, Гурион отшатнулся и чуть не выронил ее. «Неужели Рахиль обнаружила, где я прячусь?» — пронеслась паническая мысль.
Однако последующие слова женщины убедили Соломона в том, что его страхи напрасны.
— Я хочу открыть вам глаза на то, что произошло с вами и с вашей карьерой, — заявила незнакомка. — Вы потеряли свой пост потому, что Шимон Перец заплатил работавшему по контракту с ЦРУ бывшему русскому разведчику Олегу Смирнову миллион шекелей, он завалил расследование обстоятельств похищения ядерных боеголовок и в докладе президенту США и членам израильского кабинета изобразил дело так, как будто в этом виноваты непосредственно вы.
Соломон Гурион отодвинул трубку от уха на несколько сантиметров и стал лихорадочно соображать. Просчитав все возможные варианты, решил — слова незнакомки похожи на правду.
— А сейчас на полученные от Переца денежки Олег Смирнов собирается устроить роскошную свадьбу в Швейцарии, в городке Понтрезина.
Судя по голосу, собеседница Гуриона испытывала к Смирнову самую жгучую ненависть.
— Или вы считаете, что Талмуд запрещает месть?
Соломон хотел ответить, но в трубке послышались гудки отбоя. То ли прервалась связь, то ли его неведомая собеседница поспешила прервать разговор.
Генерал Гурион бросил трубку на рычаг и быстро юркнул обратно на большую теплую грудь Урсулы. Его почему-то стало знобить.
Олег не хотел вместе с Мартой ехать в Кур за подвенечным платьем. «Я вполне доверяю твоему вкусу, — сказал он. — Выбери то, что тебе по душе».
После некоторых логических сопоставлений и консультаций с ЦРУ, Интерполом и швейцарской Федеральной полицией он уже не сомневался в том, что в церкви Святой Марии была Лукреция, любовница Майкла Робсона.
Олег разгадал несложный ребус, сообразив, что Лукреция за спиной Робсона прибрала к рукам ниточки, с помощью которых осуществлялось управление его преступной империей. В результате все золото выкупа оказалось у нее в руках.
Олег оповестил швейцарскую полицию о том, что Лукреция находится в стране. Через Интерпол о преступнице были предупреждены таможенники и пограничники всех стран мира. Ее фотографии были разосланы по глобальной системе связи Интерпола. Их вызубрили все те, кто мог столкнуться с Лукрецией в аэропортах, морских портах, на вокзалах.
Но пока ее никто не видел. Из чего Олег и швейцарские полицейские сделали вывод, что если мулатка жива, то она не пересекла еще границы страны.
Во всех кантонах начались усиленные поиски Лукреции. Пока они не увенчались успехом. Но полицейские обнаружили ее следы на вилле в глухом местечке кантона Граубюнден, в подвале которой находился застенок.
Впрочем, женщина словно сквозь землю провалилась. Олег все время ощущал беспокойство. Он чувствовал, что от Лукреции можно ждать любых неприятностей.
Когда Марта вернулась в гостиницу, выяснилось, что она успела не только купить подвенечное платье, но и переговорить со священником. Отец Вильгельм, которому предстояло совершить обряд венчания, посоветовал Марте отложить его на семь часов вечера.
— Он сказал, что в это время в Понтрезине начнется традиционный ежегодный фестиваль, — ворковала Марта, прижимаясь щекой к щеке Олега. Смирнов не захотел побриться в это утро, и его щеки были колючими. — Устроят грандиозный фейерверк и иллюминацию, будут пускать в небо ракеты. Отец Вильгельм сказал, что если мы приурочим начало венчания к карнавалу, то у всех создастся впечатление, будто весь этот фейерверк, иллюминация и ракеты — в честь нашей свадьбы.
Олег рассмеялся. Наивность Марты развеселила его.
А Марта, увидев это, обиженно надула губы и отодвинулась.
Смирнов ласково погладил невесту по спине:
— Мы все сделаем так, как предлагает отец Вильгельм…
Дитрих Штромбергер прошмыгнул в подъезд, огляделся и стал быстро взбираться по винтовой каменной лестнице.
Когда он вышел на площадку шестого этажа, сердце его билось в два раза быстрее обычного. Лицо было мокрым от пота. Дыхание замирало. Годы все-таки сказывались.
Штромбергер несколько минут переводил дыхание. Воровато оглянувшись, он пригнулся и быстро одолел последний пролет. Теперь он стоял перед дверью, ведущей на чердак.
Она была закрыта на обыкновенную щеколду. Штромбергер открыл ее, вздрагивая от скрипа старинных проржавевших петель, и ступил под своды пропахшего пылью чердака. Обернувшись, он осторожно стал подтягивать к себе дверь до тех пор, пока она не закрылась. Для страховки слегка подергал ее взад-вперед. Дверь прочно стояла на месте.
Балансируя руками, на цыпочках он осторожно прокрался к слуховому окошку. Старые створки раскрылись на удивление легко. Столяры прошлого века любили свое дело. Сделанные ими рамы были как новенькие.
Штромбергер стал осторожно вылезать на крышу. Наступал самый ответственный момент. Если сейчас под его ногой обломится и полетит вниз хотя бы одна черепица или жильцы верхних этажей всполошатся, услышав подозрительные звуки, то тщательно продуманный им план мести полетит к черту.
А самого Дитриха могут притянуть к суду. Разве станет честный человек залезать на крышу с обтянутым материей цилиндрическим предметом, похожим на обрезок толстой трубы, в котором спрятаны охотничье ружье и несколько патронов. Все это он нашел в доставленной к нему накануне каким-то неизвестным посылке.
Но никто не заметил Дитриха. Ни один кусок черепицы не отвалился.
Через несколько минут он увидел всю небольшую площадь перед фасадом церкви Святой Марии.
Отодрав кусок материи в основании трубы, Дитрих выбил дно и вытащил ружье. Вставил в стволы по патрону. Они были предназначены для охоты на медведя. Если он сможет попасть точно в цель, выстрелив дважды, жертва будет убита наповал.
Дитрих поудобнее устроился на животе и навел на вход в церковь портативный бинокль. Теперь он видел все до мельчайших деталей. Даже окурок на крыльце рядом с высокими дверьми лежал словно в полутора метрах от него.
Если бы церемония бракосочетания затянулась, Дитрих включил бы вмонтированное в бинокль устройство ночного видения.
Впрочем, он слишком хорошо знал свою цель, чтобы не увидеть ее.
Коричневая кожаная куртка и такие же брюки делали Дитриха неразличимым на фоне красночерепичной крыши. К семи часам над Понтрезиной начнут сгущаться сумерки, и его не сможет заметить даже самый зоркий наблюдатель.
Вартан Акопян сидел у телефона и ждал звонка. Офисы его компании давно опустели. Кроме него, в помещении остались лишь два охранника и шофер.
Шофер взбодрил себя уже не одной чашечкой кофе, но бессмысленное ожидание все равно давало о себе знать. Он клевал носом, а в глазах застыло выражение безграничной скуки.
Наконец телефон зазвонил.
Акопян мгновенно сорвал трубку.
— Все в порядке, босс, — услышал он.
Но эти три коротких слова значили для Вартана куда больше, чем пространные речи. «Все в порядке» означало, что в черный «мерседес», на котором Олег и Марта поедут из церкви в отель, заложено несколько мощных зарядов взрывчатки. Когда они покинут машину и войдут в церковь, взрыватель будет приведен по радио в боевое положение.
Он сработает, когда нагрузка на оси «мерседеса» возрастет на сто сорок килограммов. Восемьдесят килограммов весил Олег, шестьдесят — Марта Циммерман. «Мерседес» должен был взлететь на воздух, как только новобрачные сядут в него.
— Поехали домой, — растолкал задремавшего шофера Акопян. — Пошевеливайся!
Он рассчитывал, что известие об удачном завершении операции придет в тот самый момент, когда он откупорит за праздничным столом бутылку шампанского. Сегодня вечером Акопян собирался праздновать не только день рождения своего среднего сына Ашо, но и удачную месть Олегу Смирнову.
Хуссейн недовольно потрогал фальшивую накладную бородку и нервно затушил в пепельнице только что начатую сигарету. В костюме и при галстуке он чувствовал себя неуютно. Дешевые забористые ливанские сигареты были ему милее этих длинных изысканных «Сен-Лоран». Пистолет в подмышечной кобуре больно врезался в ребро. Хуссейн куда комфортнее чувствовал себя с израильским «узи», который можно было удобно повесить на ремне на шею.
Он взглянул на часы и потребовал счет. Официант мгновенно подал ему листочек. Кружка пива и бутерброд стоили восемь франков. Хуссейн подал официанту десятифранковую банкноту, отказавшись от сдачи.
Еще раз посмотрев на часы, ливанец поднялся и пружинистым шагом вышел из кафе. Не спеша двинулся вдоль Виа Кастельори. С любопытством поглядывал на витрины. Несмотря на то, что Понтрезина была маленьким городком, в витринах ее магазинов были выставлены точно такие же товары, как в Цюрихе и Милане.
В конце Виа Кастельори был газетный киоск. Там Хуссейна должны были поджидать Хафез и Хосни.
Поравнявшись с киоском, Хуссейн включил зажигалку и поднес ее пламя к кончику сигареты. Огонек неожиданно погас. Он вторично зажег газ и закурил. Это был условный знак, означавший, что слежки нет.
Хосни и Хафез тоже закурили. Следовательно, ничего подозрительного они не заметили.
Да это было и неудивительно. Посылая своих агентов в Швейцарию, Арбаа отобрал наиболее похожих на европейцев чертами лица и цветом волос боевиков. Людей одели в европейские костюмы, наклеили светлые бородки или усы. К тому же Понтрезина была занята предфестивальной горячкой, и никому никакого дела не было до трех случайно заехавших в город мужчин.
Держась на расстоянии примерно десяти метров друг от друга, ливанцы направились к церкви Святой Марии.
Соломон Гурион придирчиво провел по щеке ладонью. Она была девственно гладкой. Он поработал бритвой на славу.
Смыв остатки мыльной пены, Соломон насухо вытер лицо мохнатым гостиничным полотенцем и растер на щеках несколько капель одеколона. Посмотрел на себя в зеркало, повертел головой.
— Чудесно, — вполголоса пробормотал Гурион и вышел из ванной.
Распаковав легкий чемодан, он одел черный костюм, белую рубашку, красный галстук. «Вид у меня как на похоронах, — подумал Соломон. — Выходит, я полностью соответствую своей роли…»
Пистолет — итальянскую «беретту» — он сунул в правый карман брюк. В церкви Святой Марии все равно будет суета и столпотворение. Никто не обратит внимания на оттопыривающийся карман одного из гостей.
«Главное — решительность и внезапность», — предупредил напоследок своих людей Хуссейн. После чего сам уверенным шагом направился к арендованному Олегом для свадьбы черному «мерседесу».
Поравнявшись с дверцей водителя, Хуссейн схватился за ручку и резким жестом распахнул ее. Не давая шоферу опомниться, ткнул ему в грудь дуло пистолета:
— Вылезай!
Трясущийся от страха шофер вылез из машины и покорно позволил себя связать. Хосни и Хафез стянули ему руки и ноги, забили в рот заранее припасенный кляп и отволокли за разместившийся на площади перед церковью Святой Марии балаганчик с аттракционами.
Хуссейн уже сидел на водительском месте. По плану операции Хосни и Хафез должны были спрятаться на полу перед задним сиденьем. Стоило Олегу и Марте открыть дверцу «мерседеса», как они мгновенно втолкнули бы их в салон и зажали в тиски. А Хуссейн вдавил бы до отказа педаль газа.
В четырех километрах от центра Понтрезины ливанцы облюбовали небольшой сосновый бор. Там, на возвышенном месте, Хуссейн должен был на глазах у Марты отрезать кривым ятаганом голову ее мужа.
Затем предстояло оставить там связанную Марту с кляпом во рту. И пока ее будут искать, они выехали бы за пределы Швейцарии. Билеты на самолет Цюрих — Бейрут были у налетчиков в карманах.
Соломон решил застрелить Олега, когда тот вместе с Мартой будет выходить из церкви.
Звуки шипящих и распадающихся на разноцветные огоньки ракет фейерверка над Понтрезиной, разрывы хлопушек, треск бенгальских огней проникали в церковь даже сквозь ее толстые каменные стены. Соломон догадывался, что на улице царит подлинное безумие и одинокий выстрел, звук которого будет скраден глушителем, никто не заметит. И пока вокруг убитого станут в панике метаться приглашенные на свадьбу гости, он незаметно растворится в толпе.
В двух десятках метров от церкви Соломон запарковал свою взятую напрокат в отделении «АВИС» при цюрихском аэропорте Клотен машину. Он рассчитывал добраться на ней за сорок минут до Цюриха, немного потолкаться в здании аэровокзала и пройти к стойке регистрации компании «Свиссэр». Билет на авиалайнер Цюрих — Тель-Авив был куплен Гурионом еще в Гамбурге.
Отец Вильгельм начал произносить обрядовые слова ритуала венчания, но Олег не слушал священника. Он то и дело посматривал на Марту. В белом подвенечном платье, с алмазной диадемкой в волосах, она была поразительно красива.
Смирнов с нетерпением ждал окончания церемонии. Им предстояло провести еще не меньше получаса в ресторане «Альбо Нуово», где был накрыт стол на шестьдесят персон. Олег рассчитывал быстро поднять там положенное количество бокалов шампанского, выслушать приличествующие случаю речи и после этого уединиться с Мартой в уютном номере отеля «Каравелла», где они жили всю последнюю неделю.
— Возлюбите, дети мои, друг друга, — нараспев читал отец Вильгельм. — Поступайте так, как…
Громкий взрыв оборвал его на полуслове. Несколько витражей не выдержали и разлетелись на отдельные стекла. Посыпались штукатурка и каменная крошка.
Олег бросился к выходу из церкви. Гости побежали вслед за ним.
На месте черного «мерседеса» осталось лишь большое пятно. По краям его можно было различить обломки корпуса и мотора автомобиля, останки растерзанных взрывом человеческих тел.
Когда Хуссейн сел на место шофера, а перед задним сиденьем «мерседеса» залегли на пол автомобиля Хафез и Хосни, нагрузка на оси превысила 140 килограммов. Сработал взрыватель подложенной агентами Вартана Акопяна взрывчатки.
По счастливой случайности рядом с автомобилем не оказалось людей, и других жертв не было.
Соломон, вместе с Мартой выбежавший из церкви вслед за Олегом, начал вытаскивать из кармана пистолет. Более удачного момента для убийства нельзя было и придумать.
Олег, оценив обстановку, стал продираться назад, к дверям церкви. Он понял, что на них с Мартой хотели совершить покушение. Но что-то в отлаженном механизме убийства не сработало, и в воздух взлетел пустой автомобиль.
«Надо срочно забаррикадироваться в церкви и вызвать полицию», — думал Смирнов, ища глазами Марту. Увидев ее, кинулся навстречу.
Рука Гуриона, сжимавшая пистолет, напряглась. Наступал решающий момент.
Дитрих Штромбергер видел, как взорвался черный «мерседес». На миг у него мелькнула в голове мысль, что кто-то, пожалуй, вместе с ним охотится за Олегом.
Он изготовился к стрельбе и стал внимательно наблюдать за входом в церковь. Штромбергер не сомневался, что после взрыва оттуда сразу повалит перепуганный народ.
Его прогнозы оправдались. Он взял на мушку Смирнова, но тот двигался так быстро, что Штромбергер не мог точно прицелиться.
Дитрих решил подождать, пока Смирнова обступят люди и он перестанет метаться.
Вскоре так и случилось. Штромбергер вжал приклад ружья в плечо, затаил дыхание и стал медленно нажимать на спусковой крючок. Ему хотелось убить Олега наповал.
Но в это мгновение Смирнов снова дернулся, подбегая к Марте.
Дитрих досадливо поморщился и снял палец со спускового крючка. Он рассчитывал, что после торжественной церемонии бракосочетания Олег и Марта, крепко держась за руки, выйдут на ступени церкви и несколько секунд постоят неподвижно, пока их будут фотографировать на память. Тогда бы он мог спокойно, не торопясь, произвести точный, прицельный выстрел.
Наконец Олег обнял Марту за плечи и повел обратно в церковь. Дитрих прижался щекой к прикладу. Он целился Олегу меж лопаток.
До выстрела оставались доли секунды, но тут Марта вдруг споткнулась и отстала от Смирнова на полшага.
Когда Дитрих понял, что происходит, было уже поздно. Грянул выстрел, и предназначавшаяся Олегу пуля поразила Марту. Женщина невольно прикрыла мужа своим телом.
Штромбергер скрипнул зубами и мгновенно перезарядил ружье.
Соломон Гурион уже успел вытащить из кармана брюк пистолет и навести его на Олега, когда неожиданно грянул выстрел. Марта, подвенечное платье которой мгновенно окрасилось в алый цвет, упала бездыханная на каменные ступеньки церкви. А Соломона, стоящего в полуметре от нее, осенило: стреляли по нему.
«Палестинские террористы!» — догадался Гурион, лихорадочно обшаривая взглядом окна и крышу дома, стоявшего напротив. Именно оттуда, по его расчетам, последовал роковой выстрел.
В ярко вспыхнувших огоньках фейерверка — фестиваль Понтрезины продолжался! — Соломону показалось, что он увидел, как блеснул автоматный ствол на краю крыши стоявшего перед церковью дома. Он поднял руку и выстрелил в направлении проблеска.
Пуля чиркнула по цевью ружья в тот самый момент, когда Дитрих стрелял второй раз. От неожиданного удара ружье отклонилось влево, и Штромбергер снова промахнулся. А выщербленная из приклада пулей щепка больно вонзилась ему в щеку.
Чертыхаясь, он вытащил занозу и стал поспешно засовывать ружье в обтянутый материей цилиндр.
«Это судьба», — суеверно твердил Штромбергер, пробираясь к слуховому окошку чердака. Он выстрелил дважды, но тот, кому предназначались его пули, уцелел. А самому Штромбергеру сейчас надо было спасать шкуру. Неожиданный выстрел свидетельствовал о том, что, несмотря ни на какую маскировку, его все же заметили снизу.
Олег, склонив голову, стоял у изголовья носилок, которые выкатили из морозильной камеры морга. Над белым, как мел, лицом Марты вился легкий белый дымок.
Олег почувствовал, как ресницы стали мокрыми, и поспешил нагнуться к Марте. Легким прикосновением губ он поцеловал ее в бескровный лоб. Промокнул глаза платком и почти выбежал из морга.
Два дня назад он был уверен, что нет на свете человека счастливее его. Жизнь доказала Олегу, что судьба играет людьми.
На пороге морга его окликнул помощник комиссара полиции кантона Граубюнден:
— Герр Тирпиц ждет вас. Садитесь в машину.
«Фольксваген» сразу набрал большую скорость и понесся по улицам Кура. Местные автомобилисты безропотно очищали дорогу.
Ганс Тирпиц встал из-за стола, подошел к Олегу и крепко сжал его плечи своими мощными руками. Смирнов сразу почувствовал, что перед ним или бывший борец, или штангист.
Ганс не произнес ни слова, Олег был благодарен ему за это. Любые слова сочувствия не смогли бы выразить глубину утраты, переживаемую Смирновым, и прозвучали бы фальшиво.
— Мы нашли убийцу Марты, — негромко произнес Тирпиц. Отпустив Олега, он вытащил из папки несколько фотографий и веером разложил их на столе. — Его зовут Дитрих Штромбергер.
— А… — непроизвольно вырвалось у Олега.
— Мне нет необходимости рассказывать о мотивах убийства? — проницательно посмотрел на Олега комиссар полиции. — Ружье, из которого Штромбергер застрелил вашу жену, нашли в протекающей через Аппенцелль речке Зиттер. Он сознался, что бросил его проезжая утром вдоль берега на своей лошади. Судя по всему, присяжные приговорят его к пожизненному заключению…
— Он раскаивается в том, что сделал? Подавлен? Несчастен? — быстро спросил Смирнов.
Тирпиц отвел глаза:
— К сожалению, этого сказать нельзя. Он бодр, иногда бывает даже остроумен. Более того, горит желанием использовать уединение, которое предоставляют тюремные стены, для написания книги. Не конкретно о своем преступлении, а, как он выразился, «некую притчу для всех мужчин преклонного возраста, которые теряют голову из-за красивых молоденьких девушек». Вот и судите после этого, — удрученно развел руками комиссар, — раскаивается, подавлен и несчастен ли Штромбергер…
Они помолчали. Затем Тирпиц сказал:
— При взрыве «мерседеса» погибли трое мужчин. На основании показаний шофера, которого они связали и оттащили в сторону, мы пришли к выводу: эта троица — ливанцы, приехавшие в страну позавчера из Италии.
«Ливанцы… это люди „Аль-Джихад“ или Вартана Акопяна», — подумал Смирнов и улыбнулся. Но не стал говорить комиссару Тирпицу о своих догадках.
— Вы что-то знаете об этих ливанцах? — подозрительно посмотрел на него комиссар и уже приготовил блокнот и ручку, чтобы записать показания Смирнова.
Но Олег отрицательно покачал головой:
— Можете называть меня расистом, но мне кажется, что рано или поздно каждый ливанец берет в руки автомат и становится либо террористом, либо вооруженным боевиком. — Олег наморщил лоб. — А что за человек с пистолетом в руках оказался рядом на ступеньках церкви после того, как Марта была застрелена?
Комиссар явно смутился. Он попытался выиграть время, доставая пачку сигарет, вытаскивая одну из них, разыскивая пепельницу и закуривая. Олег не торопил его.
— Запутанная история, — произнес наконец Ганс Тирпиц. — Этот мужчина — Соломон Гурион. Израильский военный разведчик. Он утверждает, что очутился на свадьбе чисто случайно. Когда рядом с ним убили Марту, решил, что это стреляют в него. Подумал, что за ним охотятся палестинские террористы. Отстреливаясь, он попал в цевье ружья Штромбергера. А Штромбергер в эту минуту как раз собирался произвести второй выстрел. В результате пуля полетела совсем не туда и убила ни в чем не повинную негритянку — продавщицу воздушных шаров. Бедняжка, очевидно, была больна. Выдавала себя за старуху. На лице был старушечий грим, а поверх своих волос она надела седой парик. Обычно бывает наоборот, — усмехнулся Тирпиц. — Сумасшедшие старухи выдают себя за молодых.
— А какие-нибудь личные вещи были у этой продавщицы воздушных шаров?
— Сейчас посмотрю… Довольно большая сумма денег — тридцать тысяч франков, электронная записная книжка, сумочка, два карандаша… — стал зачитывать рапорт дежурного по моргу Ганс Тирпиц.
— Скажите-ка, герр Тирпиц, — оборвал его Олег, — вы не допускаете мысли, что эта негритянка — не шизофреничка, а… Лукреция, любовница Майкла Робсона? Разве личина бродячей торговки воздушными шарами — не самая лучшая для того, чтобы незаметно выбраться из страны?
Тирпиц сначала заколебался, но потом выложил перед Олегом фотографии и недоверчиво спросил:
— Разве они похожи?
Первая фотокарточка была официальной розыскной фотографией Интерпола. На ней была изображена улыбающаяся Лукреция. Веселая, красивая, довольная жизнью.
Фотография, сделанная в морге, невольно отталкивала. На лице трупа не застыло обычного для мертвецов умиротворенного и всепрощающего выражения. Затвердевшие на холоде морозильной камеры черты лица сохранили жестокую усмешку. Левый глаз был сведен в нервном тике, лицо до неузнаваемости исказилось. Оно стало походить на физиономию демона в женском обличье, сфотографированного в тот момент, когда его застал смертный час. И все же Олег был уверен — это Лукреция.
— Я бы на вашем месте проверил эту версию, — веско заметил Смирнов. — Свяжитесь с Берном, пусть они вызовут сюда представителей ЦРУ и ФБР. И обязательно сохраните все вещи покойной «торговки»!
Смирнов вздохнул, полез в карман за платком, вытер неожиданно повлажневшие глаза. До того как Дитрих Штромбергер застрелил Марту, он думал, что не способен плакать.
— Поеду устраивать похороны, — глухо проговорил он и направился к выходу.
— Герр Смирнов, — задержал Олега на пороге прерывающийся голос Тирпица. — Можно вас попросить об одном одолжении?
— Я слушаю.
— Не надо афишировать, что рядом с вами на ступеньках церкви Святой Марии оказался Соломон Гурион. Мы ведь хотели привлечь его к ответственности за незаконное ношение оружия, но тут же вмешалось израильское посольство. Мне звонил сам председатель федерального совета, — развел руками граубюнденский комиссар. — Приказал замять все это дело. Так, как будто Гуриона в тот день перед церковью вообще не было…
— Швейцарское правительство боится лишиться контрактов на поставку оборудования для ядерной промышленности Израиля? — усмехнулся Олег.
— И контракты на поставку ядерного оборудования, и произраильское лобби в Швейцарии, и предстоящий визит премьер-министра Израиля Шимона Переца в нашу страну, — все свалилось в одну кучу, — раздраженно махнул рукой комиссар.
Подождав несколько секунд, он выжидательно посмотрел на Олега. «Договорились?» — спрашивал его взгляд.
— Я понимаю: вы полицейский чиновник, то есть вы голова. А голова поворачивается туда, куда хочет шея — начальство, — вздохнул Олег. — Можете спать спокойно. Я буду молчать.
— Моя машина в полном вашем распоряжении, — с облегчением проговорил Тирпиц. — Если захотите, на похоронах Марты будет играть оркестр кантонального полицейского управления. С венками в любом случае приеду я и все мои заместители.
Он подошел и снова крепко сдавил его плечи. Олег дважды прерывисто вздохнул и ушел из кабинета Ганса Тирпица.
Включив телевизор в семь часов вечера, Олег увидел начало всемирной программы новостей «Си-Эн-Эн». Диктор, похожий на профессора из Гарварда, взволнованно рассказывал, что сотрудники ЦРУ, ФБР, министерства обороны и нескольких других ведомств заняты сейчас подъемом на поверхность подводной лодки, на борту которой находится золотой выкуп Соединенных Штатов, Голландии, Аргентины, Бразилии, Дании, Австралии. Всего более пяти тысяч тонн. Лодка была затоплена в районе Бермудских островов, на глубине четырех километров.
«Значит, американцы все-таки разгадали ключ к электронной записной книжке Лукреции», — догадался Олег и выключил телевизор. Он был уверен, что раз место, где затоплена лодка, найдено, то вопрос ее подъема на поверхность — дело времени.
Смирнов прошел в гостиную, где тлел камин. Получив от американцев плату за участие в антитеррористической операции, он смог вновь завести банковские счета, обставить дом мебелью, даже купить несколько хороших картин. Снова можно было попытать счастья в рулетке.
Но без Марты все это теряло смысл. Олег чувствовал, что его существование — бесцельно. Он злился, негодовал, но ничего не мог с собой поделать.
На каминной полке лежала Библия. Красивое издание конца восемнадцатого века — выделанная кожа, золотые буквы, массивные медные застежки.
Перелистав Библию, Смирнов наткнулся на Книгу Екклесиаста. «Видел я все дела, которые делаются под солнцем, и вот, все — суета и томление духа!»
«Как это верно! — угрюмо подумал Смирнов. — Будто сказано не две тысячи лет назад, а сейчас!»
Словно в подтверждение его мысли глаза Олега наткнулись на другую строчку Екклесиаста: «Бывает нечто, о чем говорят: „Смотри, вот это новое“; но это было уже в веках, бывших прежде нас».
— Суета сует, — повторил Смирнов, — суета сует, — все суета! — И заплакал.