© Фоминых Д. В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

Лет пять тому назад, где-то через год после смерти матери, я нашел в завалах на антресолях древний чемодан из коричневого кожзама с металлическими уголками. Отпрыгнул, будто все эти годы был наготове, под моими неловкими пальцами железный замочек. Я открыл крышку и замер, как герой «Союзмультфильма» перед сундуком Али-Бабы. Внутри, переложенные свалявшимися комьями желтоватой ваты, лежали советские елочные игрушки: настоящее сокровище. Такие далекие по цвету от современного китайского ширпотреба, они выглядывали нежно-изумрудными, апельсиновыми, пунцовыми хрупкими бочками. Серебристая пыль, призванная некогда изображать новогоднюю изморозь, осыпалась в вату. Некоторые оказались чуть побиты, обнаруживая полое нутро: снегурка на прищепке, разнокалиберные шары, домик под снегом и даже пара кукурузных початков – фисташково-зеленый и золотой. Я аккуратно перебирал их, вспоминая.

Удивительно, как лишенным жизни старым предметам дано отбросить нас в прошлое: я вспомнил, что кроме игрушек елку украшали тонкой мишурой из фольги и похожим на серебристый ершик «дождиком», а под елку ставился пластмассовый дед-мороз – сторож подарков, которые неизменно выкладывали для меня взрослые холодным утром 1 января. Я раскатывал по нашей большой комнате в коммуналке на трехколесном велосипеде, мешаясь у матери под ногами: она сновала из кухни в комнату с тарелками студня, которому еще предстояло застыть, «наполеона», которому еще предстояло пропитаться. Я вспомнил звук сечки, яростно шинкующей капусту в деревянной миске, гром противней. Жар, насыщенный запахами пирогов, – из кухни, холод, тянущий морозным озоном, – из форточки. И, чтобы окончательно добить меня ностальгией по невозвратному, чемодан отдал мне свою последнюю драгоценность: в глубине, под слоем ваты, лежали несколько тетрадей по 48 листов, чуть пожелтевших от времени. На обложке, там, где положено писать фамилию, было старательным почерком выведено: «Дневник». Я сглотнул, их перебирая, – я и не помнил, что вел дневник, да еще и так настойчиво – тетрадей было четыре штуки, и каждая пронумерована тонким карандашом матерью: 1, 2, 3, 4. Не решившись листать их сразу, я положил тетради на тумбочку рядом с кроватью: как вечернее чтиво.

Вечером же выяснилось, что дневник был не настоящий, а лишь разновидность «Читательского дневника», который от нас требовали в школе. Но вел я его по институт включительно: перерабатывая и обобщая полученную из книжек информацию. Последняя, четвертая тетрадь была заполнена едва наполовину, дальше шли чистые листы в линейку с отчеркнутыми полями. В тот день, отложив дневники и выключив свет, я еще долго думал о матери, перебирая воспоминания о ней, как те хрупкие елочные игрушки. Как она, накрасив рот, облизывалась привычной кошачьей гримаской, «делясь» алым жирным глянцем с нижней губой, или желто-белые полосы на ее махровом халате, уже выцветшем, с торчащими нитками, купленном у золотозубой цыганки где-то на полустанке по дороге к морю. Или вот еще: запах земляничного мыла, которым она перекладывала свои вещи. Такой химический и такой родной.

А еще через несколько месяцев и случился наш разговор. И я вдруг взял ту последнюю тетрадь и ручку, всегда лежащую на тумбочке рядом с деловыми бумагами. Открыл на чистой странице, ближе к концу. «Дорогая мама! – написал я и вздрогнул. Почерк, испорченный компьютерной клавиатурой, выглядел совсем чужим. – Я не знаю, как мне поступить, и, к счастью, уже не могу спросить тебя – ты не пережила бы такого вопроса. Мне придется убивать. Я легкомысленно разбросал камни, и вот – пришла горькая пора урожая. Но если я стану убийцей, то не смогу больше обратиться к тебе, даже в мыслях. Поэтому прощай, мама. Теперь уже – навсегда».

Сергей Николаевич коротко нажал на кнопку звонка, чтобы предупредить о своем приходе, и сразу же сам открыл дверь.

– Я дома! – крикнул он в сторону второго этажа, ожидая легких шагов сверху, ее появления в коротком шелковом халате на лестнице. Ликующее всплескивание руками – будто взлетающая птица. Быстрый перебор длинных ног по ковровой дорожке лестницы вниз. Бросок к нему на шею: «Любимый!» Прелесть свежих семейных традиций. Никто никогда не встречал Рудовского с такой радостью, и весь этот пируэт вокруг его прихода был тем, ради чего он и спешил домой. Но сегодня в доме было тихо – очевидно, Алиса задержалась в институте или в театре. Он разочарованно пожал плечами: обидно, но ничего страшного. Зато будет время приготовить для нее сюрприз – ужин. На неделе едой занималась домработница. Но сегодня суббота – у домработницы выходной, значит, ему и кухарничать.

– Никогда не думала, что мужчина может так вкусно готовить! – говорила ему Алиса, отправляя в красиво очерченный рот очередной приготовленный им деликатес.

И он, как всегда, не мог отделаться от желания снять все это в сильном увеличении на камеру, как рекламный ролик. Алису вообще всю можно было снимать в сильном увеличении, не опасаясь изъяна. И все воспринималось как реклама: реклама ее плеч, пальцев, глаз, волос. Любая драгоценность, любая шмотка, которую он ей дарил, не украшала ее, а напротив: украшалась – ею. С ней можно было снимать всякий жанр: от тупой комедии до фильма ужасов. Сюжет не имел значения, когда она появлялась на экране. Ни на кого больше уже не хотелось смотреть. Думать, что подобная женщина любит его, живет рядом, спит с ним – немолодым мужчиной, пусть и с интересной сединой, – казалось Рудовскому ежедневным чудом. Ничего, что она задерживается, – тем приятнее будет самому встретить ее, снять с нее плащ и туфли на каблуках, помассировать утомленную маленькую ступню и – накормить.

Он вынул из пакета кусок вырезки, которую собирался запечь, азербайджанские помидоры, щедрые пучки регана и кинзы, красный сладкий лук, молодую картошку. Удовлетворенно кивнул. Надо б переодеться: в костюме готовить было не с руки. Рудовский сполоснул руки, вытер их наскоро кухонным полотенцем и поднялся наверх.

В комнате, распахнув дверцы гардеробной, он быстро выбрал футболку и джинсы: модные, с молодежными прорехами на коленях – дань молодой жене. Повесил костюм, бросил, не глядя, рубашку в корзину для грязного белья. Заглянув в зеркало, провел крупной рукой по начинающим седеть, но еще густым волосам. И замер – на белоснежном ковре за огромной постелью торчали ступни ног. Те самые «рекламные» маленькие ступни с красным педикюром, которые он так любил ставить на ладонь. «Алиса!» – крикнул он, мгновенно испугавшись до обморока. И, бросившись к ней, запнулся на ковре, рухнул в ногах – ступни были теплые, на секунду ему показалось, что все в порядке, ну, почти всё, и, обхватив их, он нашел силы поднять голову и взглянуть… туда, где на шелковом розовом халате расползлось бордовое пятно.

Тело увезли, и он почувствовал странное облегчение и вместе с тем – острую тоску. Дом опустел навсегда. Он сидел на диване, стараясь не обращать внимания на следы крови на джинсах. Ему вкололи успокоительное, и он был спокоен. Рассеянно глядел, как постепенно темнеет в глубине сада листва, облаком окружающая светлые даже в сумерках березовые стволы. Цветное кино его жизни на глазах превращалось в черно-белое. Напротив него в кресле, которое он занимал обычно сам (а Алиса забиралась с ногами на диван, листая глянцевые журнальные картинки), сидела молодая девушка, по виду лишь на пару лет старше Алисы. Он машинально профессиональным взглядом оценил ее лицо – ненакрашенное, широкоскулое: что-то между Кейт Бланшет и Марией Мироновой. Над ним надо бы поработать – выщипать брови, нанести грим… А Алисе ничего этого было не нужно. Она и так была прекрасна – кольнуло сердце. Похоже, любая его мысль, как коза, привязанная к колышку, сделав круг, всегда возвращалась к ней. Он заметил, что девушка пытается незаметно оглядеться, – и сам себе кивнул. Дом был его удачей, главным трофеем, пока не появилась Алиса. Хорош – всего два этажа, перетекающие одно в другое большие пространства. Стены выкрашены в натуральные цвета: терракота, бежевый, жемчужно-серый. И огромные окна.

– Оля хотела, чтобы дом растворялся в окружающем пейзаже, сливался с ним, – сказал он вслух, а девица замерла. Судя по растерянному выражению на лице, решила, что он спутал имена. – Оля – моя первая жена, – пояснил Рудовский.

– Вы в разводе? – Девица чуть напряглась.

– Я – вдовец, – кратко ответствовал он, и его передернуло от осознания, что он вдовец уже дважды. И быстро продолжил: – Оля попала в аварию в гололед, не справилась с управлением машины. Мы жили с ней в этом доме восемь лет. И полгода – с Алисой.

«Счастливейших полгода», – добавил он про себя.

– Расскажите, пожалуйста, про вашу жену. – Девица явно смущалась своей настойчивости. Она, похоже, ничего не поняла: он хотел говорить про Алису. Просто боялся захлебнуться словами и слезами, но если она настаивает…

– Не знаю, кто мог бы желать ей зла, – начал он с банальности. Но разве банальность не может быть правдива? – Какая-то нелепость. Очевидно, нас хотели обокрасть, вор сумел усыпить ее бдительность. Это несложно – Алиса доверчива, как ребенок. Доброжелательна к миру, хотя из очень проблемной семьи. В девяностых, когда она родилась, едва ли не нищенствовали. – Рудовский сглотнул. Голос дрожал, но не срывался – уже слава богу. – Родители были против того, чтобы она шла в театральный. Но Алиса настояла, и ее, конечно, сразу же взяли. Мы с Потемушкиным, режиссером, присмотрели ее, когда собрались снимать фильм по Тургеневу. Алисе тогда едва исполнилось девятнадцать. От нее нельзя было глаз отвести. Потом… – он вздохнул, – я брал ее на все проекты, которые снимал. В принципе, ей можно было ничего не делать в кадре, но она еще и отличная актриса. И жена… – Он вновь отвернулся к окну, поглядеть на тонкие березовые стволы под светлым июньским небом, выдохнул, сдержал рыдание. Дал себе полминуты, чтобы выровнять голос.

– Вы вот, наверное, думаете, какая избитая по нынешним временам история – юная девушка, муж, старше ее в два раза? – Он усмехнулся, глядя на девицу с Петровки. Она смотрела на него со спокойным вниманием. – А ведь у нас была настоящая любовь, и нежность, и понимание, когда и слов не нужно. Собирались сделать четверых детей – с Олей у меня детей не получилось. Сначала берегла фигуру, а потом… – Он махнул рукой. – А Алисе было наплевать на фигуру. Она хотела отказаться от проектов, которые ей предложили после «Вешних вод», – только бы больше времени проводить со мной. Я был против – не желал казаться Кощеем, чахнущим над своим сокровищем, стареющим ревнивцем… Да и к кому ревновать-то?

– Понимаю, – кивнула девица, будто и правда могла что-то понять. А потом, заглянув в свои записи, спросила: – Алиса ведь еще занималась благотворительностью?

– И как успевала? – Рудовский покачал головой. – Все гонорары свои перечисляла в этот фонд. Вечно бегала туда, что-то выбивала, играла с детьми в больницах…

Рудовский кивнул на фотографию, стоящую на журнальном столике: Алиса, в кружевном платье, обнимала скорчившегося в кресле ребенка. Маленькое сморщенное личико мальчика почти неприлично контрастировало с Алисиным. Он отвернулся. Убогий мальчонка с фотографии был жив, а его Алиса… Девица, слава богу, поняла, что пора откланяться. Встала, забрала сумку:

– Большое спасибо, что уделили мне время.

– Не за что. – Он тяжело поднялся с дивана и добавил, вновь банальное: – Это ваша работа.

Он прошел за ней в прихожую – через открытую дверь кухни был виден натюрморт кулинара: мясо, помидоры, кинза. Еще пару часов назад он хотел приготовить ужин, а сейчас жизнь его закончилась. Рудовский отвернулся, заставив себя смотреть на русую макушку оперативницы: стоит ли ей рассказать про Алисину записную книжку? И решил – не стоит. К убийству те непонятные цифры явно не имеют отношения, а тогда зачем? И он галантно открыл перед ней тяжелую входную дверь. Девица обернулась: брови нахмурены, смотрит с жалостью.

– Вы точно не хотите вызвать кого-нибудь из семьи, чтобы не оставаться одному?

Она так ничего и не поняла.

– Алиса была моей семьей, – сказал он, – и кого ни вызывай, все равно я один. Знаете, – он усмехнулся, – я эгоистично радовался, что она младше меня, потому что был уверен – Алиса меня похоронит, будет в последние дни держать за руку, и мне не придется жить без нее. Простите.

И, не выдержав, он захлопнул тяжелую дверь прямо перед ее носом.

Андрей выслушал Машины речи о большой и чистой любви, посетившей продюсера Рудовского, сорока восьми лет, с некоторым недоверием. Но Маша была непреклонна: от Рудовского шла волна такого отчаяния, что хотелось как можно быстрее уйти из этого дома. Девушку было жаль, но еще жальче оказалось этого большого полуседого мужчину.

– Не знал, что ты так сентиментальна, – поддел ее он, но не сильно. Он сам был сентиментален, когда дело касалось Маши. – Значит, первый подозреваемый – муж – точно не замешан?

– Точно никто не знает, – философски заметила Маша, – но все-таки маловероятно.

– Любовник?

– Муж говорит, что нет, – пожала плечами Маша. И сама же кивнула, мол, знаю-знаю. – Но муж всегда узнает все последний.

– Вот-вот. – Андрей щелкнул ее по носу. – Давай-ка разделимся: я поеду в театр, а ты позвони… – Он глянул в записи: – В благотворительный фонд «Спаси жизнь».

– Хочешь подышать воздухом закулисья? – улыбнулась Маша. – Увидеть актрис в неглиже?

Но Андрей даже не счел нужным отвечать на безусловную провокацию: сгреб Машу в охапку, поцеловал строго так, по-товарищески, в губы (все-таки отлично, что она не красится) и пошел себе в Театр им. Чехова.

Воздух закулисья оказался пыльным, а вид закулисья – тоскливым. Театр, расположенный в одном из арбатских переулков, был явно на последнем издыхании: протертые старые кресла, клубки пыли по углам, рассохшийся паркет.

– Он ге-ни-аль-ный! – объявила ему администратор, дама лет пятидесяти, с объемной грудью, увешанной объемными же янтарными бусами. – Он выведет наш театр на новый уровень!

И она помахала в воздухе рукой в крупных серебряных кольцах с малахитом: то ли виртуальный дым сигарет разгоняла, то ли подозрения пришедшего оперативника насчет медленного умирания российской Мельпомены.

– У него уже две международные премии плюс «Золотая маска» и «Золотой Арлекин»! Знаете, он берет русскую классику, того же Островского, и выворачивает его наизнанку. Зрители выходят потрясенные, взбаламученные искусством…

На «взбаламученных» Андрей не выдержал:

– Значит, режиссер Саркелов пришел в ваш театр совсем недавно и сразу пригласил на главные женские роли Алису Канунникову?

– И тут вы не угадали! – Энтузиазму дамы не было предела. – У Алексея свое, авторское видение. Суть была в том, чтобы дать Алисочке выразиться в нетипичных для нее характерных ролях. Ведь что предлагают такой девушке? – И администратор лукаво улыбнулась.

– Что? – не нашелся что ответить далекий от Мельпомены Андрей.

– Инженю, юную красавицу – Джульетту, к примеру. А у Алеши она играла в тяжелом, уродовавшем ее гриме, а затем постепенно как бы открывала истинное свое лицо. Как душу, понимаете? И душа ее была прекрасна…

– Ясно. – Андрей потер переносицу. – И какие отношения, кроме профессиональных, связывали Алису с Саркеловым?

– Никакие! – возмутилась администратор, даже побледнела. – Вечно гадости какие-то ищете. Талантливые молодые люди, у каждого своя личная жизнь… Алиса, между прочим, замужем! У Алексея тоже… Отношения!

– С кем?

Дама подняла тонко выщипанную бровь на чуть оплывшем лице, сложила большие руки на исцарапанной столешнице:

– Вот этого не могу вам сказать. Он со мной, знаете ли, не панибратствует.

Выйдя от администратора, Андрей ткнулся наобум в первую же приоткрытую дверь. В небольшом помещении пахло нафталином и старой шерстью. Справа на входе стоял шкаф, на нем горой лежали шляпы: фетровые с полями, соломенные с лентами, треуголки – с перьями. Несколькими рядами до самой дальней стены густо шли вешалки с костюмами. В глаза Андрею бросился поблескивающий серебряной нитью кафтан с белоснежным жабо. В глубине спиной к нему сидела девушка в черном свитере-лапше. Золотистые волосы локонами спускались до середины худенькой спины. Когда она обернулась, Андрей хмыкнул: «девушке» было уже к пятидесяти. Девичья прическа, как ни парадоксально, ее скорее старила. Лицо под слоем пудры казалось кукольным, почти неживым, но при вопросе об отношениях главного режиссера театра мгновенно пришло в движение.

– Ха! Тоже мне, секрет Полишинеля! Какая-то баба из Министерства культуры! – Костюмерша дрогнула белокурыми буклями. – Нашу-то богадельню прикрыть хотели: залы пустые, актеры к спектаклю готовятся спустя рукава, слова – и те не учат! Так сначала слух прошел: отдаем помещение под какое-то присутственное место, а потом этот наш кузнечик прискакал – Алешка Саркелов. Тут и разговоры начались, мол, не дадим погибнуть искусству! Возродим театр! Возрождать – это сейчас дело модное, сами знаете. Сначала изничтожили что можно, а теперь оживить пытаемся, тьфу! – И она вполне натурально сплюнула.

«Все-таки в театре даже костюмеры не лишены своеобразного актерского дарования», – усмехнулся про себя Андрей. А костюмерша торжествующе закончила:

– Ну а он с собой эту чертову девицу привел, очевидно, как символ эпохи Возрождения.

Андрей кивнул, а дверь внезапно распахнулась, и на пороге появился высокий худой юноша с длинным лицом.

– Майя Александровна! – начал он и осекся, увидев Андрея.

– А вот и он. Явился, не запылился! – краем рта сообщила костюмерша Андрею и расплылась в медовой улыбке: – Алексей Валерьевич, тут следователь пришел, с Петровки. По поводу убийства нашей Алисочки.

– Старший оперуполномоченный капитан Яковлев, – поправил ее Андрей. – Где мы могли бы с вами побеседовать?

«Все-таки, – думал Ираклий, паркуя машину, – странная история».

Странный звонок. Странный голос – то писклявый, то басовитый. Будто кто-то неумело пытается его, голос, изменить. И то, что этот человек знает про Ираклия, тоже странно. Зря он согласился на встречу. Он замер на секунду, прежде чем открыть дверцу машины, посмотрел на кусочек блеклого, не налившегося еще синевой неба, едва видного из-за небоскребов Москва-Сити. «Да еще и такая рань несусветная…» Ираклий зевнул, вынул себя из низкого спортивного автомобиля, сладко потянулся. На улице было свежо, даже воздух еще не пах, как обычно, бензином. – Да ладно. Встретится он с этим чуваком. Наверное, журналист какой. Выкопал древнюю историю и пытается его шантажировать. Детский сад. Не на того напал. Ираклий прошел быстрым шагом к Бизнес-центру. Кивнул охраннику на входе, вызвал лифт. Огромное зеркало отразило широкоплечую фигуру в сером комбинезоне – нечто среднее между спортивным костюмом и пижамой: голову покрывал капюшон, позволяющий совершать утреннюю пробежку и быть неузнанным, на ногах – кроссовки из мягкой кожи. Стильно и уютно. Ираклий вынул мобильник и сделал селфи – «лифтолук». Пока доехал до нужного, последнего этажа, успел запостить фото в инстаграм с надписью: «В здоровом теле здоровый «Ух!».

Двери открылись, и он снова накинул капюшон.

– Меня ждут, – сообщил он спящему на ходу официанту.

– Еще не подошли, – ответил гарсон, пытаясь сдержать зевок.

Ираклий выбрал столик в дальнем углу. Из панорамного окна, выходящего на террасу, открывался вид на нестерпимо блестящие на утреннем солнце столичные небоскребы.

– Двойной эспрессо, – кинул он официанту и развалился на стуле, поглядывая по сторонам. Ни души. Кафе обслуживало работников бизнес-центра – днем в этом месте будет не протолкнуться. Вечером, где-то с пяти, народ тоже набивался, чтобы пропустить стаканчик, поглядеть футбол или пофлиртовать с коллегой. Но в шесть утра здесь не было никогошеньки, и Ираклий сам себе кивнул. Неизвестный явно не дурак. Тут их точно никто не потревожит.

– Доброе утро, – услышал он за спиной и резко обернулся. Рядом стоял высокий рыжебородый мужчина в кепке и светлом плаще.

Ираклий быстро просканировал его взглядом – от коричневых ботинок до ворота черного свитера, торчащего из-под плаща. Втянул носом воздух: от неизвестного исходил легкий запах нафталина. Официант подошел и поставил перед Ираклием наперсточек эспрессо, а перед долговязым – большую чашку капучино.

– Будьте добры, сделайте так, чтобы нас никто не беспокоил, – сказал неизвестный спокойным голосом заспанному халдею. И тот мгновенно испарился.

«Никакой он не журналист, – понял Ираклий, снова исподтишка оглядывая мужчину напротив. Что-то было не так. Одежда, родом из 80-х, явно вынута ради встречи с ним из глубин платяного шкафа, окладистая рыжая борода, а брови и ресницы – темные. Ираклий вздрогнул. – Что за бред?»

– Зачем вам накладная борода? – спросил он, глядя прямо в карие с зеленью глаза мужчины.

Тот улыбнулся – зубы были свои, кривоватые.

– Ничего себе, как вы меня рассекретили. Это, – он легонько дотронулся до бороды, будто боялся, что она отклеится, – даже не ради меня – ради вас. Вы же личность известная. Зачем… – неизвестный задумался, подыскивая слова, – вас компрометировать?

– Я не девушка, – нахмурился Ираклий и отодвинул от себя пустую чашечку. – Не стоило так утруждаться.

А мужчина ничего не ответил: пил капучино маленькими глотками и внимательно оглядывал Ираклия. Взгляд был странный. Ираклий почему-то вспомнил своего приятеля, что держал в Подмосковье питомник породистых ротвейлеров. Однажды тот был вынужден пристрелить одного из своих лучших производителей – красавца Зигмунда. Зигги, как приятель его называл, заболел бешенством. Прошлой осенью Ираклий наблюдал, как приятель недрогнувшей рукой поднял ружье и… Что за чушь лезет в голову?

– По телефону вы сказали, что у вас есть очень важная информация, – сказал он, почему-то нервничая.

– Не здесь. – Рыжий допил свой капучино и встал.

Ираклий посмотрел на него с сомнением:

– Тут никого нет.

– Тут есть камеры. И есть люди, которые умеют читать по губам, – усмехнулся неизвестный. – Мне все равно. Но если хоть что-нибудь из этого просочится в прессу, вашей карьере конец.

Ираклий встал. Черт с ним! Надо побыстрее с этим покончить. Мужчина толкнул дверь на террасу. Ираклий вышел и вздохнул: красиво все-таки. Горят золотым огнем громады небоскребов. Чуть дальше серебристой лентой сверкает Москва-река. Внизу, совсем крошечные, снуют автомобили – шумит большой город. А здесь, в вышине, тихо. Только очень уж высоко. Ираклий опасливо подошел к ограждению из прозрачного пластика.

– Сюда. – Мужчина подозвал его чуть левее. – Поглядите, с южной стороны отлично виден храм Христа Спасителя!

«Да какая разница?» – подумал Ираклий, но послушно подошел.

А в следующую секунду долговязый мужчина в светлом плаще мгновенным жестом выбил пластиковый лист ограждения и с силой толкнул его вниз. От неожиданности Ираклий коротко вскрикнул, вызвав шок у ранних уборщиц парой этажей ниже, а следующий протяжный крик уже потонул в утреннем московском шуме.

А человек в светлом плаще зашел обратно внутрь кафе, допил последний глоток чуть теплого капучино, слегка одернул коротковатый по нынешней моде рукав и увидел, прямо под большой костяной пуговицей на манжете, крошечное темно-бурое пятнышко. Кровь. Еще с прошлого раза. Он усмехнулся: плащ стал у него почти униформой. А это неправильно. Его придется сжечь, придумав себе на будущее новую экипировку.

Он положил купюру в тысячу рублей под чашку и спокойно отправился к лифту.

Официант, задремавший на стуле за барной стойкой, даже не заметил, как остался один.

…что человеческая ДНК совпадает с ДНК банана на 50 %. Хорошая ли это новость? Не знаю. С другой стороны, нейроны головного мозга соединены меж собой, подобно структуре Вселенной. С одного боку – банан. С противоположного – бесконечность. Пугающая простота рядом с пугающей же сложностью. Вот еще новость: почти половина генетического ДНК-материала, найденного в нашем желудочно-кишечном тракте, пока абсолютно неподвластна классификации. Генетики знают, что это не: не-бактерии, не-грибок, не-вирус. Но что же это тогда, черт возьми?! Они назвали субстанцию «темной биологической материей» по аналогии с той «темной материей», поисками которой заняты астрофизики. Подозревают, что именно там, в этом темном непонятном месте и хранится наша генетическая память – от первых прямоходящих сапиенс. И именно там содержится запас прочности, позволяющий человеку выдерживать экстремальные условия существования и выживать в борьбе с вирусами, не прибегая ни к каким лекарствам. По большому счету, если мы сравним генетику с иностранным языком, где имеется многотомный словарь, – сами гены плюс энное количество грамматических правил, организующих наследственную информацию, приходится признать: несмотря на огромный научный прорыв в генетике в XX веке, мы на этом языке еще не разговариваем. И даже не лепечем. Только мычим.

– Да бога ради, приходите, – раздался хриплый голос в трубке. – Я дома и никуда не собираюсь.

И Томская закашлялась так, что не оставалось никаких сомнений – и правда не собирается. Телефон и адрес ему дал режиссер Саркелов – актриса была единственной конкуренткой покойной Алисы Канунниковой на театральных подмостках. Жила она в десяти минутах пешком от театра, и Андрей с удовольствием прошелся, потому что погода в кои-то веки радовала – ровное тепло, затянутое белесыми полупрозрачными облаками небо, не жарко, не холодно. Мечта, а не погода.

– Нужно быть удачливой, как я, чтобы заболеть в июне, – сказала, открыв ему дверь, гнусаво Томская. Нос у актрисы был красный, халат – ядовито-зеленого цвета, на ногах – шерстяные носки с начесом. А сама она оказалась крошечной, не выше метра шестидесяти. Отодвинув, не глядя, ногой серого дымчатого кота-британца от двери, Лиза впустила Андрея внутрь. От большой прихожей вели двери в комнату и коридорчик – на кухню. Андрей успел заметить на кухонном столе Пизанскую башню из тарелок. По квартире витал слабый запах жареной рыбы.

– Пойдемте в мою комнату, мы эту квартиру на двоих с подругой снимаем. – И она чуть подтолкнула его к двери справа.

Комната Лизы была светлой и в прибранном виде, наверное, достаточно просторной. Но сейчас везде – на полу, на кровати, застеленной претенциозным черным шелковым бельем, на стуле и широком подоконнике – валялись вещи. Колготки, джинсы, юбки, нижнее белье… Андрей смущенно отвел глаза.

– Простите, – сказала Томская у него за спиной все так же в нос. – Болею уже неделю. Не до уборки.

Андрей хотел было сказать, что прийти к такому хаосу всего за неделю невозможно, но промолчал: кто он такой, чтобы давать советы по наведению порядка? Они с Раневской и не в таком бардаке живали – и никто не умер.

– Творческий беспорядок у творческой личности, – вместо этого сказал он.

Томская кокетливо улыбнулась и, сняв кипу вещей со стула, перебросила их на кровать:

– Будьте как дома.

А сама нырнула обратно в постель. Андрей усмехнулся, сел на стул, оглядел батарею лекарств на прикроватном столике.

– Я знаю, зачем вы пришли, – сказала Томская, высморкавшись в бумажный платок и бросив использованный комочек на пол. – Майка-костюмерша уже доложила. Рыдать я перед вами не буду, хоть и могу это сделать профессионально, а нос с глазами и так красные.

– Так чего ж не порыдаете? – поднял бровь Андрей.

– А не хочу. – Томская посмотрела на него с вызовом: – Не любила я вашу Алиску, вот и все!

– Завидовали? – усмехнулся Андрей.

А Лиза кивнула:

– Ага. Завидовала. А кто б ей не завидовал, с такой фигурой и мордашкой? Тем более из актерской братии. Для нас внешность – так сказать, «товар лица». Но дело не в этом.

– А в чем же? – Андрей вытянул ноги – эта кареглазая малютка начала ему импонировать своей искренностью.

– А в том, что с такой внешностью легко казаться ангелом. Не то что мужики – иные бабы ведутся. Возьмем нашего Алешеньку…

– Который собирался дать вам главную роль, а потом передумал? – сощурился Андрей.

Лиза махнула маленькой ручкой с красными коготками:

– А вы меня не провоцируйте, я вам и так все расскажу. Почему, думаете, она в нашу заштатную шарашку пришла? Это с мужем-то – ведущим продюсером на Первом?

– Из любви к искусству? – предположил Андрей.

– Ха! – сказала Лиза и закашлялась. Злобно глянула на Андрея, потянулась к кружке на прикроватном столике, отпила явно уже холодного чая. – Не смешите меня, – продолжила она хриплым шепотом. – Она просто узнала, кто у нашего кузнечика любовница!

– Кто-то из Министерства культуры? – продемонстрировал свою якобы осведомленность Яковлев.

– «Кто-то»! – передразнила его Лиза. – Министерша, на секундочку! Новая Фурцева – так ее, кажется, называют!

– И что? – пожал плечами Андрей. – Ну, новая.

– Вы совсем идиот или прикидываетесь? – Лиза сверкнула карими очами. – Она может все. Может дать нашему театрику такое государственное финансирование – закачаешься. А если Алешке надоест с театром играться, кинет денег на кино – проект века. Снимай – не хочу.

– Хотите сказать, что Алиса только по этой причине и появилась в вашем театре?

Лиза вместо ответа смерила его презрительным взглядом, потом взяла со столика ингалятор для носа и, полная достоинства, пшикнула себе пару раз в каждую ноздрю.

Андрей задумался: министр, приревновавшая молодую актрису к своему фавориту? Почему нет? Он вновь посмотрел на Лизу:

– А что вы сами делали вчера вечером, Елизавета? Ведь соперничество в профессиональных кругах тоже дело обыкновенное.

– Это да, – широко улыбнулась Лиза. – У нас тот еще гадюшник. Только тут вам не повезло – весь вчерашний день моя подруга сидела дома и может подтвердить: кроме как сморкаться, чихать и дышать над кастрюлей с картошкой, я не занималась ничем предосудительным.

Маша на секунду отвлеклась, замерев с трубкой у уха. С ней в последнее время это случалось довольно часто. В последнее – с тех пор, как она вернулась из Лондона. Ситуация должна была разрешиться. Но не разрешилась. А напротив, еще более запуталась. Она осталась рядом с Андреем – там, где и должна была быть. И для всех казалось логичным продолжение цепочки: Маша Каравай вернулась в Москву, вернулась к Андрею, а значит – пришла работать обратно в МВД. На круги своя. Но своя ли?

– Ты не можешь, – сказал ей Петя, заявившийся пару недель назад к ним с матерью на чай, – просто не имеешь права теперь всю жизнь чувствовать себя в долгу.

– Нет? – грустно улыбнулась Маша. – А что бы ты чувствовал на моем месте?

Петя расстегнул – то была уже третья чашка чаю – свой скучнейший адвокатский пиджак, и Маша ахнула – под ним обнаружился разноцветный жилет в оранжевых и фиолетовых райских птицах. Высший шик, тайная британская эксцентричность настоящего денди.

– Не знаю, – честно сознался Петя. – Но ведь это же ловушка. Прямо как в классической английской литературе: между долгом и чувством.

– Нет, – покачала головой Маша. – Не прямо. Долг и чувство у меня в одной корзине. Но ловушка все равно есть. Я должна была понять, что делать дальше, но не успела. Андрей спас мне жизнь, и всё – я уже не способна к размышлениям. Просто хочу быть с ним рядом, и если это значит продолжать работу на Петровке…

– Не знаю, – повторил Петя, упрямо тряхнув головой в темно-рыжем ежике. – Все равно выбор необходим любому человеку…

Выбор… Маша вздохнула. Петя уехал обратно в Вестминстер, так и не дав Маше ответа. По той простой причине, что ответ она должна была дать себе сама.

Маша досадливо положила трубку на место: она выбрала не лучший момент, чтобы предаваться раздумьям.

Вот, например, только что она дозвонилась в благотворительный фонд и выяснила, что покойная Алиса Канунникова почти не появлялась ни в фонде, ни в больнице. Впрочем, Антонина Викторовна, глава фонда, на «Алисочку» все равно молилась. Зачем молоденькой девочке, спрашивала она Машу, смотреть на «такое»? Зато Алисочка рассказывала о фонде во всех своих интервью и даже организовала на прошлогоднем «Кинотавре» гала-ужин, куда пригласила кучу знаменитостей, собрав много, очень много денег… Что ж, вопрос с благотворительностью, похоже, прояснился.

Но ведь где-то Алиса все-таки проводила время, официально отданное умирающим детям в хосписе?

Маша, хмыкнув, взялась за распечатку звонков с телефона Канунниковой. Алиса регулярно звонила мужу, маникюрше, косметичке и парикмахеру. Пару раз – отцу с матерью. Разговоры были короткие. У нее, как признался Маше Рудовский, было немного подруг – все они остались в районе на окраине, где Алиса окончила восьмилетку. В институте девушка тоже мало с кем близко сошлась: во‑первых, месяцами пропадала на съемках. Во-вторых, рано начав делать блестящую карьеру, не пользовалась расположением однокурсников. Маша задумалась: мало кто тянется к откровенно некрасивым людям, если только эта некрасота не оживлена игрой ума, чувством юмора или обаянием. Но, получается, можно стать парией, даже если ты красива? Маша пометила себе побеседовать с маникюршей и парикмахершей – одинокие девушки часто делятся с ними своими секретами.

И открыла распечатку СМС. Там тоже была своя закономерность, но на месте частого номера телефона Рудовского появился совсем другой набор цифр. Она повертела мобильный актрисы в руках: на экране зажглась фотография – Алиса в обнимку с мужем. Телефон был защищен паролем, но Маша, взглянув в свои записи, нашла дату рождения Канунниковой и забила день и номер месяца в открывшееся окошко для пароля – вариант почти беспроигрышный. «Пароль введен успешно». На экране сменилась фотография – теперь это была Алиса крупным планом. Маша нашла иконку СМС и открыла, сверяя каждое из сообщений со своим списком. СМС от маникюрши и парикмахерши остались на месте, но сообщения от того, с кем она переписывалась всего чаще, исчезли, будто их и не было. Алексей Валерьевич Саркелов, 82-го года рождения, прочла она строчку в своих бумагах. Режиссер театра. Маша не знала, насколько принято в театральных кругах переписываться с режиссером, у которого ты занята в основных спектаклях, но факт того, что Алиса стирала сообщения, мог свидетельствовать только об одном.

– Андрей, – сказала она в трубку, продолжая перебирать СМС, – боюсь, тебе придется вновь побеседовать с режиссером. Ты далеко уехал?

– Да нет, – голос Андрея звучал глухо, – только что вышел из гостей. Был, между прочим, у ведущей актрисы. Видел ее, кхм, неглиже.

– Что? – нахмурилась Маша, оторвавшись от Алисиного мобильника.

– Как ты и предполагала. К сожалению, неглиже отдельно, актриса – отдельно. А знаешь, кто любовница у нашего режиссера-кузнечика? Сама министр культуры! Ничего себе, да?

– Кстати, – медленно сказала Маша, – не только она. Похоже, еще и Алиса Канунникова.

– Да ладно! – На другом конце трубки хлопнула дверь парадной. – И как ты это поняла?

– Потом расскажу, – сказала Маша, ей жаль было тратить время на объяснения. – Просто побеседуй с ним с глазу на глаз. Так сказать, прицельно, хорошо?

И, получив заверение Андрея, что прямо сейчас, куда деваться, он отправится обратно к пыльной Мельпомене, она повесила трубку и продолжала читать одно за другим СМС.

«Жанночка, запиши меня на педи в восемь в четверг».

«Алиса, получили пилинги французские, если интересует, звони».

«Как Вы просили, перенесла укладку на шесть, Марина».

«Забрал твои вещи из химчистки. Люблю».

И вдруг:

«Алиса, я знаю, что это сделала ты. Бездушная дрянь, будь ты проклята!»

«Кузнечик – очень правильное прозвище», – подумал Андрей, глядя на сутулую фигуру на подоконнике. Только что он задал ему основной на сегодня вопрос, и капитану даже не потребовался ответ – настолько красноречива была поза режиссера, мгновенно сгорбившегося и по-детски прячущего лицо, делая вид, что его очень интересует двор за окном кабинета. Андрей вздохнул: вот и приехали. Банальная драма. Он был старше ее, она была хороша и нашла себе кого-то помоложе… Но тут Саркелов повернулся к Андрею, и тому стало не по себе – такое откровенное страдание читалось в невыразительных серых глазах молодого дарования.

– Будет лучше, если вы мне сразу все расскажете, Алексей, – мягко сказал Андрей, поскольку Саркелов, так и не произнеся ни слова, вновь отвернулся к окну.

– Вы ничего не поймете, – ответил тот, продолжая смотреть на пейзаж за окном.

– А вы попробуйте, – вздохнул Андрей. – Я, конечно, особа не больно тонко чувствующая, но…

Саркелов вяло слез с подоконника и сел в свое кресло за столом.

– Что вас интересует? Когда это началось?

Андрей кивнул.

– Почти сразу, как только мы начали репетировать. Это было родство душ, если хотите. – Саркелов сделал паузу, взглянул на него вызывающе. Андрею было нечем крыть. Родство душ – понятие эфемерное. – Мы пытались провести вместе каждую свободную минуту…

– Любовь? – спросил Андрей почти без выражения. Он хотя бы понимает, этот режиссер-авангардист с оригинальным подходом, какую пошлость несет?

– Любовь. – Саркелов кивнул, вновь подняв на него взгляд, и Андрею стало неловко от неприкрытого страдания, исказившего лицо режиссера.

– Ясно, – только и мог сказать он. – Так почему же Алиса не бросила своего мужа и не воссоединилась, так сказать, с вами? Детей у нее не было, и…

– Дело не в детях. Рудовский ей был как отец, она чувствовала себя ему обязанной за все, что тот для нее сделал. Кроме того, он был нездоров, и бросать его в такой ситуации было бы просто жестоко. А Алиса… Была какой угодно, но не жестокой.

– То есть вы не ревновали? – откинулся на стуле Андрей.

Саркелов бессмысленно переставлял на столе стаканчик с карандашами и степлер. Пожал плечами:

– Ревновал, конечно. Ну а куда деться-то? Это Алисе решать. И потом – он многое мог ей дать в карьерном плане, а я…

– А у вас есть высокая покровительница, разве нет? – не выдержал Андрей.

– Уже насвистели, – мрачно усмехнулся Саркелов. – Ну, есть. Все равно мне нужно было встать на ноги…

– И при такой сумасшедшей любви никого из вас не смущало, что у обоих есть еще отношения «на стороне»?

Саркелов чуть покраснел:

– Ну хорошо. И что мне было делать? Предложил бы я Людмиле расстаться, думаете, она бы не докопалась до Алисы?

– Докопалась бы?

– За день! – хмыкнул Саркелов, поелозив на стуле. – Полагаете, если она министр, то у нее нет комплексов?! Как считаете, дала бы она потом Алисе сниматься, играть в театре? Да она похоронила бы ее как актрису! И не думаю, чтобы Алиса сказала мне за это спасибо…

– Ясно, – покачал головой Андрей. – А ваша Люда не могла…

Алексей мгновенно вскинулся:

– Да вы что! Во-первых, она ничего не знала о наших отношениях – мы были очень осторожны.

– Ну я же узнал, – пожал плечами Андрей.

– Вы – другое дело, – дернул головой Саркелов. – А Люда бы не стала убивать. Она же не сумасшедшая! Оскорбиться, испортить жизнь мне или Алисе – да, это легко. Но подсылать убийцу?

Андрей был согласен с его аргументами, но сделал вид, что размышляет. И тогда режиссер вынул последнюю карту из рукава:

– Да и не влюблена она так уж, чтобы ради меня на убийство пойти.

– Уверены?

Саркелов поморщился:

– Уж поверьте. У нее каждые полгода пассии меняются. Я не первый и не последний. А вот Алиса… – Голос его дрогнул. – Алиса любила меня по-настоящему.

«Все ж таки какие мы все, мужики, идиоты!» – посмотрел Андрей на него с жалостью и уже хотел было откланяться, как вспомнил, что Маша перезвонила ему с еще одним вопросом.

– «Я знаю, что это сделала ты. Бездушная дрянь, будь ты проклята!» – процитировал он по памяти.

Саркелов вздрогнул:

– Что вы сказали?

– Не ваше СМС?

Режиссер посмотрел на него во все глаза и молча помотал головой.

– Ясно. – Андрей поднялся со стула. – Не знаете, кто мог отправить такое Алисе?

– Не знаю, – сглотнул Саркелов, дернув кадыком, и тоже встал. И Андрей уже открыл дверь, когда тот добавил: – Но догадываюсь.

…и чем больше мы узнаем, тем дальше простирается великая пустыня нашего незнания. Говорят, Клеопатра вскрывала животы своим беременным рабыням, чтобы понять, как развивается человеческий плод. Ведь если задуматься – именно эта лаборатория, создание из ничего – человека, и есть самое главное чудо, сродни тем, еще библейским, прямиком из священных текстов. Единственное чудо, которое даровано наблюдать человеку и дано испытать почти каждой женщине. Сегодня, к счастью, у генетиков появились более гуманные способы заглянуть в лабораторию Жизни.

Один из способов – методология ошибок. Эти сбои в работе природы – еще их зовут мутациями – и являются для ученых ценнейшей нитью Ариадны. Следуя за ней, наблюдая за появлением сиамских близнецов, двухголовых ягнят или шестых пальцев, мы получаем во владение еще один малюсенький кусочек пазла генной грамматики.

Впрочем, даже не видя общей картины, ясно одно: на уровне генетики наше отличие от любого из мутантов – тех же сиамских близнецов – мизерно, почти незаметно. Маленький сдвиг, крошечный узелок в огромном генетическом полотне наших ДНК. Сдвиг столь несущественный, что возвращает нас к вопросу: где норма? От чего отталкиваться ученым, описывая патологию? Ответ на этот вопрос пугающе прост: нормы не существует. Нет в природе понятия «палата мер и весов». Нет, по аналогии с идеальным метром и килограммом, единственно «правильного» человека. Мы все мутанты. Просто некоторые больше, чем другие.

– Он умер, Андрей. Профессор Кононов. – Маша вздохнула.

Они сидели на крыльце на дачке. Воздух был тих, пахло медовой травой и дымом. Из ближайшей канавы концертировали лягушки. Голова Раневской лежала у Маши на коленях. Они отужинали, и пес с Андреем находились в отличном расположении духа: желудок полон, Маша рядом – чего еще желать? Одна Маша все никак не приходила в состояние нирваны.

– Понимаешь, – говорила она, гладя с нажимом лобастую башку Раневской, – у мужа – алиби. Он весь день сидел на съемках на Новоастаповской. У любовника – алиби. Он репетировал новый спектакль в Таллине. Есть еще министр – ее проверим, конечно, но я, честно говоря, доверяю суждению твоего «кузнечика»: не стала бы она рисковать своей карьерой. Будь у них более серьезные отношения, и то не факт. Ну и последний из подозреваемых, профессор, умер пару месяцев назад. Тут тоже алиби – не подкопаешься.

– Как ты вообще поняла, что у нее с профессором был роман? – Андрей с видимым удовольствием вытянул ноги, подвинув разлегшегося Раневскую.

Маша пожала плечами:

– Полгода назад Алиса вышла замуж за своего продюсера. И тогда Кононов посылает ей СМС «будь счастлива» – типичное «как дай Вам Бог любимой быть другим», проходит несколько месяцев, и тут такое – «дрянь, будь проклята!» – в общем, страсть. Разве нет?

Андрей кивнул:

– Наверное. Думаешь, узнал, что Алиса крутит роман с молодым режиссером?

Машина рука на секунду замерла на голове у Раневской, и тот сейчас же распахнул карий и очень наглый глаз. Маша улыбнулась и продолжила сеанс ежевечерней глажки.

– Вряд ли. Подумай: «Я знаю, что это сделала ты!» Если бы речь шла о романе, он бы написал: «Я знаю, что ты делаешь» – в смысле, мне изменяешь. А тут речь скорее о каком-то событии, о котором никто не догадывался, что это вина Алисы, а Кононов узнал и был в ужасе.

– А отчего он умер-то?

Маша усмехнулась:

– Ничего подозрительного. Острая сердечная недостаточность. Профессору было около семидесяти. Слабое сердце. Инфаркт.

– Около семидесяти? – поднял бровь Андрей. – Ничего себе! Девушка не промах: трое любовников, причем заметь – трех возрастных категорий. Может, там еще кто-нибудь имеется, стоит только покопать?

– Может, – задумчиво кивнула Маша. – Но мне все-таки интереснее покопаться в истории с Кононовым.

– Так сходи завтра в театральный да и выясни там на месте. Все равно, похоже, следствие зашло в тупик? – Он взял и поцеловал ее в ладонь, оторвав от жесткой башки Раневской. – Да, я ревную к собаке! – ответил он на ее иронично поднятую бровь и кивнул распахнувшему в возмущении глаза псу. – И кто меня осудит? Ты его гладишь уже час как! Вспомни, когда ты последний раз так гладила меня?

Маша расхохоталась и встала, потянувшись, со стула:

– Ладно, пойдем спать!

И, уходя с террасы, услышала, как Андрей заявляет Раневской:

– Без тебя, дружок, без тебя!

А на следующее утро его ждал сюрприз. Дело о скандальном телеведущем криминальной хроники Ираклии Джорадзе. Андрей мрачно смотрел на лежащую на обширном столе непосредственного начальника, полковника Анютина, тоненькую папку с делом, переданным на Петровку вчера вечером. За тем его и вызвали в кабинет к руководству.

– Значит, так, капитан: актрису оставишь Каравай. А у нас тут нечаянная радость – еще одна знаменитость. Везет тебе, Яковлев, сплошной гламур: подающая надежды актриса, ведущий центрального телеканала. Цветы и поклонники. Покрутишься среди звезд, пообтешешься, чем плохо?

Анютин чуть ли не ворковал, тот еще сказочник. Ему ли не знать: ничего хуже, чем убийство знаменитости, нет. Круг подозреваемых расширяется до бесконечности, включая тысячи полубезумных фанатов, пресса лезет под руку, бывшие жены, друзья и любовницы пользуются кончиной, чтобы порассказать небылиц, – а ты проверяй. Андрей взял папку, поднял мрачный взгляд на Анютина:

– Дело, как я понимаю, на особом контроле?

– Правильно понимаешь, – резко сменил интонацию Анютин. «Вот по кому театр-то плачет!» – подумалось Андрею.

– Тут же криминальная хроника, капитан.

– Ах да! – еще больше помрачнел Андрей. Еще и криминальная хроника. Полный набор. Он встал и, коротко кивнув, вышел.

В кафе на сороковом этаже было шумно – очевидно, никого не смутило недавно произошедшее тут убийство. А может, напротив – именно поэтому все и набежали: офисный планктон решил пощекотать себе нервы. Андрей неприязненно оглядел местную публику: классические серые и темно-синие костюмы, белые и голубые рубашки, гладко выбритые лица, запах дорогих одеколонов. Андрей прикинул, стоит ли выходить на закрытую ныне для посетителей террасу – осматривать подпиленный участок в ограждении? И решил – не стоит. Как свидетельствовали показания директора заведения, на террасе камер не было. И, похоже, преступник это отлично знал. Криминалисты уже высказали предположение: пластик, скорее всего, покромсали специальным ножом для резки оргстекла и пластмассы. Такой можно купить в любом из магазинов для рукастых и хозяйственных мужчин и подготовить территорию заранее – в дождь, к примеру, когда терраса совсем безлюдна.

Андрей приметил нужного ему официанта и сделал знак рукой. Полный, с виду похожий на сонного медвежонка малый неожиданно быстро принес меню. Андрей рассеянно заглянул внутрь: «Домашние сырнички с бабушкиным вареньем». И сразу же с отвращением закрыл. Как он уже понял, меню модных столичных ресторанов характеризовались двумя типами блюд. Первые были непроизносимыми, к примеру: «Глазурированный сибас в конфи из фенхеля и спаржи». Ты смутно представляешь, что заказываешь, платишь втридорога, за эти деньги еще и чувствуя себя провинциальным идиотом. Вторые играли на народности и ностальгии по детству, без конца сюсюкая со своими клиентами: «Нежные котлетки, как у мамы», «Щички, как у бабки» и так далее. И ничего, что бабка померла еще до вашего рождения, а мать была алкоголичкой – кого это волнует? Приторная интонация прилипала к губам, но Андрей еще помнил, что его бабушка никогда не варила варенья, а мама если и делала сырнички, то те вечно разваливались на сковороде и подгорали.

– Кофе, – сказал он официанту. – И какие-нибудь макароны, лучше с мясом.

– Паста Паоло? – Гарсон занес ручку над блокнотом.

– Ее. И еще, – Андрей кивнул на кресло рядом, – присядь.

– Мы с гостями не сади… – начал тот, но Андрей молча показал ему корочки, и парень плюхнулся рядом, подняв на него испуганные глаза: – Да?

– Мне нужно, чтобы ты вспомнил того человека, который пришел вместе с Джорадзе. Как он выглядел?

– Да я ж все уже…

– Еще раз.

– Ну, борода рыжая, высокий, худой вроде, но плащ такой, мешком, не особенно разглядишь. Я вон даже Джорадзе не узнал, он в очках темных был и в капюшоне на голову, а я…

– Подменял друга после ночной смены. Я читал показания. Теперь вспомни, как он говорил, интонации, может быть, акцент?

Парень пожал плечами:

– Да нет. Не было акцента. Но говорил он… – Гарсон задумался, почесал коротко стриженную круглую голову. – Знаете, по-начальницки. Спокойно так. Но не так, как здешние начальники.

– Здешние? – сощурился Андрей.

– Ну, из Бизнес-центра разные менеджера. – Он сделал ударение на последнем слоге, и Андрей понял, что парень тоже недолюбливает тутошнюю публику.

– И в чем разница?

Парень мотнул головой:

– Не знаю, как объяснить. Как будто он настоящий начальник, понимаете? Без нажима так, интеллигентно, но слушаешься – на раз.

Андрей вздохнул, глядя на парня: мол, это все? Парень виновато поморщился:

– Больше ничего не помню. Извините. Кофе-то вам нести с пастой?

– Нет, – Андрей встал, – спасибо.

И покинул заведение. А спускаясь в лифте, приободрился: не зря все ж таки съездил. Если задуматься, много ли интеллигентов среди больших начальников? То-то.

Маша сидела в огромной гулкой аудитории театрального института и ждала Дину Вербову. Ей пришлось звонить Рудовскому, чтобы уточнить имя и фамилию ближайшей Алисиной институтской приятельницы и одногруппницы. Голос продюсера звучал глухо, но имя он назвал без колебаний – Вербова, хоть и не была задушевной подружкой, пару раз ночевала у них дома. Благо место есть, а Дина иногородняя. Маша сама себе кивнула – еще бы, уезжать на ночь глядя из такого особняка да в студенческое общежитие. Они договорились встретиться с Диной в перерыве между занятиями, и вот Маша уже начала рассеянно разглядывать из окна толпу студентов, распивающих пиво в садике вокруг здания, когда дверь в аудиторию распахнулась и на пороге появилась высокая, очень худая девушка с драматически подведенными глазами, в черном.

– Я – Дина, – представилась она, позабыв поздороваться.

– А я – Мария Каравай. Здравствуйте, – исправила ее оплошность Маша, протягивая девице руку. Дина пожала ее с явной опаской. Ногти у нее были фиолетовые с перламутром, квадратные. Маша жестом предложила ей присесть за парту рядом, и Дина, громко втянув носом воздух, опустилась на стул, с некоторым вызовом вытянув длинные ноги: короткая юбка, черные плотные колготки и байкерские ботинки с черепами по бокам. Маша вспомнила тонкое, с бархатистой кожей лицо Алисы – голубоглазой блондинки, короткий шелковый пеньюар цвета нежной зари, в котором ее нашли, – привет из галантного века. Что у этих двоих общего?

– Да не мучайтесь вы! – вдруг сказала Дина и подмигнула Маше: – Я же вижу, о чем вы думаете: что у нас с Алиской общего?

– Семья? – предположила Маша, вспомнив, что Рудовский говорил о детстве Алисы, прошедшем почти в полной нищете.

– Не-а, – накрутила на палец Дина единственную длинную прядь волос за ухом. Вся остальная голова была в коротком ежике. – У меня предки очень положительные – в Сбербанке всю жизнь работают. Служебный роман. Получали хорошо, меня, как могли, баловали. А у Алиски родичи – пьянь подзаборная. Как такую цацу заделали – большой вопрос.

– Были, наверное, другие точки соприкосновения? – вернула ее к цели беседы Маша.

Дина кивнула, улыбнулась, обнажив мелкие острые зубы:

– А то! Взаимовыручка, как и положено у друзей!

Маша смотрела на нее во все глаза: не похожа была эта Вербова на человека, только что потерявшего близкого друга.

– Да не подруга она мне! – вновь будто услышала ее Дина и почесала облаченную в шерстяные колготки коленку.

– Не жарко? – усмехнулась Маша.

– Есть чуть-чуть. – Дина вдруг широко улыбнулась; заиграли аж четыре ямочки – две на щеках и две на маленьком подбородке. – Но имидж – наше всё! А по поводу Алиски, ну, стыдно сказать… Мы не дружили. Мы друг друга использовали. Вот и все.

– Нет, – нахмурилась Маша, – не все. Как использовали?

Дина опять почесала коленку, помрачнела.

– Да как, как! Рудовский ее давал мне пару раз в эпизодах сниматься – не бог весть что, но задел, так сказать, на будущее. А я…

Она замялась.

– А вы ее прикрывали перед мужем, так? – спросила без улыбки Маша.

– Ну да! – с вызовом пожала плечами Дина. – А что такого-то? Сам дурак, раз верил. Кстати, не только перед мужем. И перед Кононовым…

– А вот с этого момента поподробнее, – нахмурилась Маша. – Что за отношения у Алисы были с профессором?

Вербова закатила глаза и продекламировала с надрывом:

– «Пускай скудеет в жилах кровь, но в сердце не скудеет нежность… О ты, последняя любовь! Ты и блаженство, и безнадежность!» – Посмотрела насмешливо на Машу: – Как-то так примерно. Она падала с ним в обморок. Кстати, с Рудовским тоже. Очень эффективный прием. Только надо это делать натурально. – И, увидев, что Маша непонимающе нахмурилась, добавила: – Ага. Вы, значит, не падали. Да еще небось не с «папиком» живете?

– Не с «папиком», – подтвердила растерянная Маша.

Дина кивнула и поерзала, поудобнее устраиваясь на стуле:

– Значит, так. Когда выбрали себе объект – а тема больше работает, понятное дело, с мужиками хорошо за сорок, нужно просто подойти, что-нибудь спросить незначащее и – хлоп! – упасть в обморок. Причем желательно ему на руки, а не затылком о бетонный пол. Уж не знаю, какие это там включает у них механизмы, но, если хорошо выглядеть и натурально хлопнуться, попадание почти сто процентов.

Маша смотрела на нее во все глаза, а Дина явно наслаждалась таким вниманием девицы с Петровки.

– Ну и, значит, ловит он вас, эдакую бездыханную, начинает бить по щекам, приводить в чувство, как Спящую красавицу. Тут вы ме-е-едленно открываете затянутые поволокой глаза и говорите… – Она сделала эффектную паузу и, убедившись, что Маша ее все так же внимательно слушает, закончила: – Ах, это вы?

Маша не выдержала, расхохоталась, и Дина, выйдя из образа проснувшейся красавицы, хохотала вместе с ней.

– Да вы талант! – отсмеявшись, заявила Маша.

– А то! – кивнула важно Дина, но тут же поправилась: – Хотя, честно скажу, у Алиски получалось круче. Поэтому наш «мастер» и запал. Влюбился, страдал: мол, нам не суждено быть вместе, я хочу твоего счастья, зачем я тебе нужен, старая развалина. И как в воду глядел – помер пару месяцев назад.

– Долго длился роман? – Маше было слегка неуютно от Дининого молодого цинизма. Но, может быть, это тоже – имидж?

Дина закатила глаза, вспоминая:

– Ну, с год, наверное, длился.

– И как он отнесся к тому, что Алиса вышла замуж?

– Как, как… Плохо, конечно. Когда Алиска с Рудовским роман на площадке крутили, он был еще не в курсе – я прикрывала. А потом… Посерел, ходить начал, знаете, так – шаркая. Жалко, конечно, старика. Через год вроде отошел, повеселел, а два месяца назад вдруг бряк, и…

– Ясно. – Маша закрыла блокнот и встала. Вскинула глаза на Дину, так и не сменившую позы. – Как вы думаете, почему он написал Алисе такое СМС: «Я знаю, что это сделала ты. Бездушная дрянь, будь ты проклята!»?

– А? – Дина быстро подобрала ноги, испуганно хлопнула густо накрашенными ресницами. – Ни фига себе! Ничего не думаю, но, блин, не похоже на нашего Александра Ивановича!

Маша кивнула: она подозревала, что вряд ли Дина в курсе этой загадочной истории, но решила на всякий случай проверить. Теперь следовало найти родственников профессора, побывать у него дома. Где-то должно найтись объяснение тому странному СМС, после которого профессор получил свой сердечный приступ.

А Дина, сглотнув, добавила:

– Выходит, он, ну, и скопытился из-за этой истории, а?

…и только в одном случае в мировой истории уродство было более востребовано, чем красота, и на нем стоит остановиться подробнее. Представь себе, что ты родился в веке эдак XVI в бедной семье. У тебя множество братьев и сестер – контрацепции не существует, а христианская доктрина «плодитесь и размножайтесь» довлеет над умами твоих родителей, которым никогда – никогда! – не выбраться из нищеты. У твоих братьев – нормальный рост, который позволит им, став крестьянами или солдатами, умереть либо на полях баталий, либо на вполне мирных полях от непосильного труда. Но в твоем черепе, у основания мозга, не функционирует маленький комочек ткани, размером с горошину. Могущественную горошину, отвечающую за выработку молока у кормящих матерей и спермы – у мужчины. Горошину, что влияет на нашу способность справляться со стрессом и на развитие груди у девочек-подростков. Благодаря ему строятся наши кости, а на костях нарастает плоть. Он, гипофиз, – король, что правит балом. Но у тебя эта горошина отказывается делать свою работу, и вот в 15 лет ты едва достигаешь 60 сантиметров, и родители, приглядываясь к тебе, понимают: они породили уродца. И хмурые лица их наконец разглаживаются – похоже, они вытянули счастливый билет.

Андрей поймал себя на том, что до боли сжимает подлокотники кресла, всем телом подавшись к экрану, на котором крутилась одна за другой передача «Криминальный час». «Ну ни фига ж себе! – думал он, забывая дышать. – Понятно, почему программа била все рекорды по рейтингам!» Начавшись на второсортном региональном канале, она обросла поклонниками, выкладывающими каждый из выпусков в Ютюб. Видео мгновенно набирало миллионы просмотров. Это было круче любой другой передачи на тему преступности, которую он когда-либо видел, круче криминального сериала. Да что там! Это было круче самого крутого боевика в кино 3D. Это было – настоящее. Все происходило так быстро, так страшно, так реально… Никаких интервью с представителями порядка, никаких долгих планов на вещдоки. Только преследования – на вертолетах, на автомобилях по ночному городу. Андрей не мог поверить – они снимали убийство, они снимали умирающую жертву, попытки врачей «Скорой помощи» ее спасти и снова гон за преступником… Он выключил видео. Нахмурился. Такое не может быть реальностью, просто не может! Капитан был слишком профессионалом, чтобы этого не понимать. Людей убивали практически перед телекамерами, и это, конечно же, просто срежиссированное действо, а значит, на самом деле все жертвы были профессиональными актерами, так? Но не получалось. Он взял список передач. Какое-то имя зацепило его в одном из самых первых выпусков. Овечкин. Псих, который душил и насиловал девушек. Обычно в зоне зеленых насаждений – парках, скверах. Он еще написал письмо в «Коммерсант», уверяя прессу, что система прогнила и убийство для него лишь способ продемонстрировать… И Андрей резко развернулся на кресле к сидящему рядом Виктору Соловьеву, тщедушному мужчине в слишком большом для него темно-синем костюме. Соловьев был заместителем Ираклия, его доверенным лицом. И сейчас он походил на испуганного мальчика, надевшего отцовский пиджак.

– Первые передачи… – сказал Андрей медленно, стараясь контролировать ярость в своем голосе, – были записаны вживую, верно?

Соловьев вздрогнул, мелко закачал головой:

– Это была его инициатива, Овечкина! Он позвонил Ираклию и сказал, что вместе они сделают супершоу. Они договорились: Овечкин звонит ему, отправляясь «на охоту», а наше дело найти его и заснять.

– И вы, – Андрей сглотнул, – смотрели на то, как он убивает этих девушек. А он, зная, что вы – не полиция, особенно и не торопился, да?

– Понимаете, – голос Соловьева задрожал, на лбу появилась испарина, – это было его условием, чтобы полиция… А девушки уже были мертвыми, мы только преследовали его по лесу, и все…

– Не очень стараясь поймать, так? – кивнул Андрей, кривя губы в улыбке. – Ведь чем дольше он убивает, тем больше у вас рейтинговых программ?

Соловьев замахал руками:

– Нет, нет, только две! В первый раз мы не были уверены, что он не блефует, поэтому не предупредили полицию, а во второй раз полиция уже была на месте, и его обезвредили. Ваши коллеги нас не осуждали, даже вынесли благодарность!

– Даже благодарность, – эхом повторил Андрей. Ярость оставила его, как волна, схлынувшая с берега. В душе стало пусто и гулко: он был уверен – Ираклий и в первый раз знал, на что идет. И пошел бы и в третий, если бы верил в свою безнаказанность.

Он поднялся со стула, отодвинув со своего пути, как мебель, взмокшего Соловьева. А Соловьев смотрел ему вслед глазами побитой собаки.

«Надо рассказать, надо все рассказать», – думал с тоской Соловьев. Но страшно подумать, что сделает с ним этот опер с ледяным взглядом, если узнает правду.

Не сразу, но Маша вышла на брата покойного Кононова – тоже профессора, только в каком-то техническом вузе. Тот долго не мог понять ее просьбу, и Маша, стесняясь, путаясь, объясняла, что убита ученица Александра Ивановича и, похоже, тот что-то про нее знал. Что-то, могущее привести к убийце.

– Но почему именно он? – Обладатель мягкого баса на другом конце трубки не скрывал удивления.

– Потому что… – Маша вздохнула, – у Александра Ивановича были с ней отношения.

– С кем?! – переспросил брат Кононова.

– Со студенткой Канунниковой, – тихо подтвердила Маша.

Профессор помолчал.

– Мне кажется, вы что-то путаете. Мой брат был порядочным и уже пожилым человеком, вряд ли он… Но я, конечно, могу с вами встретиться, передать ключи.

– Жена с дочерью уехали на юг еще в мае – у дочки недолеченный туберкулез, – пояснил он чуть скованно, передавая Маше на следующее утро у метро брелок с ключами. – Все времени не хватает заняться Сашиной квартирой. Мы забрали только ценные вещи: часы, несколько безделушек, портрет матери. Все остальное – в том же виде, в котором было при его жизни.

Маша кивнула. Это была несомненная удача. Она записала адрес и выслушала путаные объяснения, как найти нужный дом.

На самом деле все оказалось не так страшно. Дом стоял посреди двора – четырехэтажный, сталинской постройки. Двор – тихий, зеленый, в тополях по периметру и с детской площадкой – был практически недоступен с улицы: в нем нельзя было даже припарковаться, ворота единственной арки пропускали обитателей, но не их машины.

Профессор жил на втором этаже, и, толкнув единственную на площадке старую, еще обитую дерматином входную дверь, Маша почувствовала запах свежей мастики и отдушки для стирального порошка. В квартире стояла гулкая тишина, но она не казалась необитаемой. Напротив, Маше чудилось, будто квартира дышит, живет своей жизнью. Об этом свидетельствовало множество мелких деталей – обильно политая земля в цветочном горшке, приютившем длиннолистное растение, вроде гусмании. Отсутствие пыли на полках и этот запах, как будто здесь только что стирали. Маша дотронулась до кремовых занавесок на окнах и вздрогнула – они были чуть влажные. Что за чертовщина? Вряд ли брат покойного занимался тут стиркой… Маша оглядела комнату, служившую кабинетом, – небольшую, но уютную. Высокие потолки, светлые обои, трехстворчатое окно. Письменный стол – солидный, тяжелый. Что-то в нем смутило Машу. Ах да! – отсутствие компьютера. Она аккуратно отсмотрела все бумаги из двух нижних ящиков – план занятий, задания студентам, распечатанные мейлы от ректора; значит, компьютер все ж таки имелся. Очевидно, его забрали вместе с прочими «ценными вещами». Маша уже выдвинула последний, верхний ящик, когда услышала тихий щелчок открываемой двери. Она замерла. Из прихожей донеслись шорохи: шелест снимаемого легкого плаща, легкий стук – Маша нахмурилась: неизвестный вынул тапки? Раздались шаги, объемная тень появилась за дверью со вставкой из дымчатого стекла, отделяющей комнату от коридора. В дверь тихо постучали. Похоже, ее обнаружили.

– Войдите, – чуть дрогнув голосом, сказала Маша.

Дверь распахнулась – на пороге стояла крупная женщина лет пятидесяти в красном платье с почти непристойным декольте. Губы у женщины были накрашены яркой помадой в тон наряду, волосы забраны в гладкий пучок на голове. На ногах – действительно тапки, но тоже кокетливые, с вышивкой.

– Ой, – сказала неизвестная, прижав ладошку к округлившемуся рту, – вы кто?

– Я – из угрозыска. А вы?

Женщина потупила глаза, огромная грудь смущенно качнулась.

– Так это. Домработница я. Александра Ивановича.

– Вас нанял брат покойного? – поняла наконец Маша. – Ухаживать за квартирой?

Женщина помотала головой и чуть покраснела:

– Не нанимал меня никто. Сама прихожу. – И на удивленный взгляд Маши добавила: – Время есть, ключи у меня родственники не забрали… А так, приду, Александра Ивановича повспоминаю. Ведь сколько лет вместе! Я у него пятнадцать годков убирала.

Верная домработница. Маша кивнула, улыбнулась:

– Если вы не против, я останусь тут еще на полчаса-час.

– Конечно-конечно! – замахала сдобными руками женщина. – Оставайтесь сколько хотите! – И вдруг осеклась: – Вы из прокуратуры? А что случилось-то?

– Убийство, – любезно пояснила Маша, – студентки Александра Ивановича.

Ей показалось, что домработница враз заледенела: застыло даже вечноволнующееся декольте.

Она облизала рот бантиком – как кошка, добравшаяся до сливок:

– Эту поганку малолетнюю, что ли?

Маша осторожно кивнула. А домработница презрительно скривилась:

– Сколько крови, мерзавка, у Александра Ивановича выпила! А он-то на нее глядел, как на восьмое чудо света, тьфу! Чуть ума не лишился, когда узнал, что та шашни со своим продюсером закрутила! Я обоих с женой продюсерской корвалолом на кухне отпаивала!

– С женой? – нахмурилась Маша. – Какой женой?

– Да уж такой! Настоящей! Первой, видать!

Маша устало вздохнула:

– Ольга Рудовская погибла.

Домработница оскорбленно подбоченилась:

– Погибла-то погибла, а до этого пришла к Александру Ивановичу, кричала, обвиняла в распространении грязных сплетен! А он-то вытаращился на нее: мол, какие сплетни, вы о чем?

Маша ошарашенно смотрела на домработницу, а та попеременно показывала в лицах то возмущенную супругу Рудовского, то ничего не подозревающего профессора.

– А она ему: «Я знаю, тот мейл пришел с вашего компьютера!» А он как раз компьютер перевез в институт – тамошний его сломался. Говорит: «Глупости, никакого мейла я вам не отсылал – ни отсюда, ни с работы!» Тогда жена говорит: «Я вижу, вы мне не врете». Простите, мол, ревнивую дуру. И ушла. А мой Александр Иванович сидел на стуле, глядел в одну точку, закусив губу, а потом за сердце схватился. Я ему снова корвалольчику накапала. Он выпил, встал и пошел прилечь. А мне сказал:

– Это, Лида, должно было когда-нибудь случиться. Съемки, они весь день вместе…

– Когда это было?

Лида пожала полными плечами:

– Осенью. В октябре где-то. А что?

Маша смотрела на дородную Лиду во все глаза: первая жена Рудовского получила мейл с грязными сплетнями, касающимися ее мужа и молодой актрисы. Но профессор не счел роман своей молодой любовницы предательством. Получается, она права: дело было явно в другом.

– Где сейчас этот компьютер? – выпалила она.

– Так это… – пожала плечами Лида, – там же, где и был. В институте ихнем, театральном.

Работа, которой занимался Андрей последние несколько дней, выносилась как бы за скобки расследования, хотя отнимала чертову прорву сил. Это была муторная сверка всех контактов Джорадзе на предмет подозрительных лиц и поиск его связок с криминалом. Сверка ничего дельного не дала. Второй отправной точкой могла бы стать какая-никакая история любовного толка, ибо Джорадзе был романтическим брюнетом со всеми необходимыми для образа составляющими: синими глазами, подбородком с мужественной ямочкой, белоснежной улыбкой. Однако и тут Андрея ждало разочарование: девушка Ираклия, некая Илона, приятная, несколько забитая барышня, рассталась с Джорадзе пару месяцев назад – по его инициативе. Девушка находилась в естественной печали, но надеялась на продолжение и вряд ли бы решила нанять высокого рыжего мужчину для убийства. Кроме того, Андрей был уверен – рыжий бородач «сам с усам»: вряд ли рыжий и вряд ли наемник. Скорее, действовал самостоятельно. Других любовных историй у Джорадзе не было – по словам Соловьева, покойный был трудоголиком. Да и полистав его многочисленные фотографии в Интернете, Андрей убедился в правоте зама – слишком этот павлин был занят собственной особой.

От полного отсутствия зацепок Андрей затосковал, и единственное, что утешало его в течение дня, это факт ежедневной теперь жизни Маши у него на дачке. Они с Раневской заполучили ее в свое безраздельное пользование, поскольку Машина мать укатила с подругой на отдых в Портофино, и Маша – почти официально – переехала из своей квартиры в центре в его пригородную хибару. Хотелось верить, что Андреево присутствие компенсирует любимой девушке нехватку благ цивилизации, а если его одного не хватит, значит, приплюсуем к относительным прелестям загородного бытия наличие на даче наглого, но, надо отдать ему должное, обаятельного пса с трогательно выступающими ребрами (хоть и жрет за троих) и выразительной лохматой мордой. Маша любила животных. И его, Андрея, как он надеялся, – тоже.

Он припарковался на поселковой улице и взглянул на дачку. В летних сумерках окно веранды сияло золостистым уютным светом. Маша двигалась медленно, как рыба в аквариуме: открывала дверцу холодильника, выкладывала еду на стол. Изредка в проемах между буфетом и столом показывалась серая спина – подхалим Раневская ходил за Машей хвостом, надеясь перехватить что-то до ужина. Андрей глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух и улыбнулся: как хорошо будет все, что ожидает его сегодня вечером в Машиной компании. От разговоров за ужином до совместного сна в обнимку. Он прошел по дорожке к дачке и был встречен радостным лаем: дверь распахнулась. Маша встала на пороге с расстроенным лицом: она чуть не плакала. У Андрея все опустилось внутри. Он схватил ее руки в свои:

– Что случилось?

– А… – Она махнула рукой. – Никуда я не гожусь!

Только тут Андрей почувствовал явственный запах горелого. И, выглянув из-за Машиного плеча, увидел древнюю свою чугунную сковородку, на которой лежало нечто. Нечто обугленное.

Маша жалко улыбнулась, кивнув в сторону загадочного содержимого:

– Позволь тебе представить – куриные ножки в медово-лимонном соусе.

Андрей смущенно кашлянул и переглянулся с Раневской. Взгляд пса однозначно выражал: «Ты хозяин, тебе и выкручиваться». Лобастой башкой он прислонился к Машиному бедру. Андрей набрал в легкие воздух:

– Отличные ножки. Медово-лимонный соус я сразу не признал, но уверен, на вкус…

Маша криво усмехнулась:

– На вкус они ближе к углю, чем к курятине. Прости.

Андрей не выдержал – обнял ее и зашептал в ухо:

– Мы их все равно с Раневской попробуем, и я почти уверен – съедим за милую душу.

– Чтобы сделать мне приятное? Или потому, что вам с Раневской решительно наплевать, чем набивать желудок? – подняла Маша ироничную бровь.

– И вовсе нет. – Андрей, успокоившись (гроза явно прошла стороной), вышел на крыльцо помыть руки и вернулся к столу. На его тарелке в торжественном ожидании высилась костью вверх обгоревшая ножка.

– Дерзко так, тебе не кажется? – сказал он светски Маше, которая, положив себе на тарелку такую же страдалицу, смотрела на него выжидательно.

Андрей не без труда отрезал себе кусок бедрышка, положил в рот. Осторожно начал жевать.

– И очень неплохо… – соврал он. Хрустнул на зубах уголек… Маша вскочила как ошпаренная, кинулась к холодильнику, Раневская бросился за ней.

– Я сейчас сделаю яичницу! – Маша уже плеснула масла на сковородку. – Не ешь больше, пожалуйста!

Андрей вздохнул с видимым облегчением.

– Это все соус, – сказал он Маше примирительно. – Знаешь, температура горения у сахара…

– Молчи! – Маша обернулась от плиты. – Больше ни слова о кулинарии на сегодня.

Андрей проснулся глубокой ночью и несколько минут бессмысленно пялился в темный квадрат окна. Рядом нежно сопела Маша. С веранды доносились рулады храпящего Раневской. Андрей попытался сглотнуть – во рту было сухо, сердце билось, будто он только что пробежал стометровку. «А ведь я и бежал, – вспомнил он. – Только что, в своем кошмаре». Да, он несся вперед, а над ним летел, оглушительно стрекоча, вертолет. Стояла густая тьма, и лишь прожектор с вертолета освещал ему дорогу, помогая и одновременно делая из Андрея идеальную мишень для убийства. В какой-то момент, выскочив на пустую улицу, он завернул за угол и увидел в серой витрине свое отражение. Только это был не он. На его месте застыла юная девушка с косами и расширенными от ужаса глазами. И вот тогда, дернувшись всем телом от ужаса, он проснулся. Выровнял дыхание, прижался губами к Машиному горячему плечу, торчащему из-под одеяла. Да, девушка. Кажется, Андрей ее уже видел. И память тут же подсказала капитану, где позаимствовала сюжет для кошмара – «Криминальный час с Ираклием Джорадзе». Но лицо, лицо той девочки он видел еще раньше. Но вот где? И когда? Андрей пытался вспомнить – безрезультатно, и, раздраженно рыча, перевернул подушку прохладной стороной к щеке, надеясь заставить память работать. Но снова заснул.

И вспомнил о сне лишь на следующее утро, уже на Петровке. И правильно, что именно здесь. Местонахождение позволяло залезть в базу данных и отыскать ее в «висяках»: девушка от 20 до 28, брюнетка, карие глаза. Таких оказалось немало, но он сразу узнал свою, из кошмара. Лейла Ханутова. И некоторое время сидел в оцепенении, а потом отыскал в записях номер мобильника и позвонил. Поздоровавшись и представившись, он попросил через час быть на Петровке. Человек на другом конце трубки попытался было отговориться: он, мол, занят и сможет только вечером, на что Андрей ответил страшным, сдавленным голосом:

– Если ты, паскуда, через час не окажешься у меня в кабинете, я сам за тобой приеду и арестую тебя, мразь, за убийство!

…вытянули счастливый билет. Судьба улыбнулась им и их сыну (реже – дочери). О, совсем иное дело, если бы мальчишка вырос верзилой-великаном или родился с лишним пальцем. ТАКИЕ уродцы годны лишь для сельской ярмарки, пейзанских утех. Но нет, их мальчику уготована совсем иная жизнь, его безобразие будет востребовано во дворцах, монархи станут перекупать мальчонку и возить за собою, как нынче светские львицы таскают в сумочках маленьких умильных собачек. Уродство класса люкс – вот что им досталось! Аллилуйя! Теперь важно пристроить его в богатый дом. А там, если он окажется не полным дурачком, крестьянский сынок станет постепенно учиться вместе с барчуками грамоте, игре на скрипочке и иностранным языкам. Он сменит обноски на алый плащ с золотым шитьем и бархатный камзол с манжетами из тончайших брабантских кружев. У него будет мини-шпажка, мини-столовые приборы из чистого золота и даже мини-несессер с мини-расческами и маленьким зеркальцем. Внутри огромных дворцовых покоев ему построят маленький домик. И вот он уже стоит на картинах Веласкеса рядом с наследным принцем или с большой собакой. Карлик. Мутант. Ошибка природы, генетический сбой, модный аксессуар. Столь модный, что сама Екатерина Медичи пыталась воспроизвести породу маленьких людей, поженив своих придворных карлика и карлицу. То-то был бы выгодный бизнес, как бы гонялись европейские дворы за выведенными диковинками! Но ничего не вышло ни у Медичи, ни, позже, у Анны Иоанновны: пары карликов оставались бесплодными, однако желание получить нужный образец…

Маша выжидательно смотрела на Сашу. Саню-программиста, как его все называли, не отделяя имя от профессии. Но тот, похоже, ушел в свою программистскую нирвану, замерев, ссутулившись в одной позе перед огромным экраном. Прыщавый компьютерный гуру.

– Уверена, что это тот комп? – спросил Саня-программист лениво, подсоединив кабель. – А то будем искать…

– Уверена, – кивнула Маша. После беседы с домоуправительницей она вернулась в институт, нашла завхоза и выяснила, к кому переехал компьютер из кабинета профессора. – А мы точно… ну, я имею в виду, мейл, скорее всего, был стерт, нет?

– Я же тебе объяснял. – Пальцы Сани-программиста уже бегали по клавишам – ни дать ни взять пианист-виртуоз. – Эта программка, она и мертвого оживит. Если мейл существовал, то мы его восстановим. Только говори, за какой период искать?

Маша на секунду задумалась: «Сентябрь, октябрь, ноябрь?»

Она сверилась со своими записями. Да, не позже ноября. Второго декабря Ольга Рудовская погибла.

Саня хмыкнул:

– Ладно. Надеюсь, он не страдал обильным словоизвержением, твой профессор. Намучаешься с такими.

На экране стали появляться строчки, даты, и скоро весь он покрылся почти сплошной вязью, текст поплыл вниз. Маша с ужасом смотрела на количество материала, который ей предстояло обработать.

– Мейл-то этой бабы ты знаешь? – повернулся к ней Саня.

Маша помотала головой.

– Сейчас, подожди! – Она набрала номер на мобильнике. – Добрый вечер, – сказала она, услышав глухой голос в трубке. – Это младший оперуполномоченный Мария Каравай. Да. Вы, случайно, не помните адреса почты вашей первой жены? Нет, не ослышались: Ольги. Как?

Маша схватила ручку и записала на полях какого-то документа, лежащего у Сани на столе.

– Эй! – попытался возмутиться Саня. А Маша, попрощавшись, уже повесила трубку.

– Прости. Вот. Это мейл Рудовской: Ольчик70@мейл.ру.

Саня хмыкнул:

– Добивают меня такие мейлы: ольчик, юльчик. Написала бы – Ольга Рудовская и сообщила б, если уж так приперло, свою дату рождения.

– Она умерла, – спокойно возразила Маша. – Учить ее жизни бессмысленно.

– Ладно. – Саня запустил пятерню в волосы на затылке, схваченные чуть ниже резинкой в длинный русый хвост. – Сейчас найдем.

Компьютер пискнул, и количество строчек стало уменьшаться в обратном порядке. Скоро их осталось только три. Самая последняя оказалась пустым мейлом с картинкой. Маша покрутила выплюнутый принтером листок. Детальная карта какого-то места. В левом верхнем углу – красный крестик. Напоминание? Место встречи? Маша, нахмурившись, положила карту с крестиком себе в папку: она разберется с ней позже. И кивнула Сане – мол, продолжай.

Саня кликнул на первый мейл, датируемый пятым октября. Маша нахмурилась: слова были видны не все, некоторые буквы пропущены. «Вы сле я е ли не ви те что Ваш м В изменя го вница бе ме а у на вер сяце. Уда…»

– Можешь определить, сколько букв пропущено? – Маша вынула из принтера лист с распечатанным мейлом.

– Легко. – Саня-программист взял карандаш и стал проставлять точки на месте пропусков.

«Вы сле. я е. ли не ви… те что Ваш м… В… изменя….го … вница бе. ме. а у… на … вер…..сяце. Уда…»

– Ну, – поморщился Саня, – в принципе все ясно, нет?

Маша кивнула: «Вы слепая, если не видите, что Ваш муж Вам изменяет. Его любовница беременна уже на четвертом месяце. Удачи».

Второе письмо было ответом Рудовской. В нем было всего два слова, и они отлично читались.

«Кто Вы?»

Андрей тряс Соловьева так, что думал, вытрясет из администратора всю его хлипкую мутную душонку.

– Я не знал! – смотрел на Андрея расширенными глазами администратор. – Ираклий со мной не делился!

Андрей с отвращением бросил его, как куль с картошкой, на стул.

– Как это произошло? – спросил он, пытаясь отдышаться.

Соловьев нервно облизал тонкие губы:

– Когда взяли маньяка Овечкина и рейтинг взлетел до небес, Ираклий понял – мы опять окажемся на задворках, если не найдем еще одного такого же. Проблема в том, что, кроме него, нам никто не звонил. Мы только что «выстрелили» с нашей передачей, выбрались из безвестности, но успех был не наш, а Овечкина. Это он сделал из программы настоящий голливудский триллер, еще более захватывающий, потому что – документальный. Правда в том, что без него мы снова бы окунулись туда, откуда пришли, – в сетку третьеразрядного канала, далеко от прайм-тайма, где-то между рекламой майонеза и прокладок. Ираклий… – Соловьев вздохнул, виновато посмотрел на Андрея. – Ираклий был очень честолюбив, очень. И через неделю вызвал меня, сказал готовиться – он знал, где совершится убийство… Видите ли, я было сначала подумал, что Овечкин ему передал какие-то контакты…

Андрей посмотрел на него как на идиота. Соловьев потупил взор, и Андрей стиснул зубы.

– Ну да, бред сивой кобылы. Мне просто так не хотелось во все это влезать… Кроме того, это означало ссориться с Ираклием… – Соловьев жалобно втянул носом воздух.

– Как он это делал? – Андрей уже почти успокоился, только пальцы, лежащие на столешнице, чуть дрожали.

– Не знаю. – Соловьев вскинул было на него глаза, но, столкнувшись с Андреевым взглядом, мгновенно опустил их долу. – Это была его кухня. Мы потом передавали все материалы в полицию, но ни одно из убийств…

– Не завершилось раскрытием, – улыбнулся одним твердым ртом Андрей. Конечно, нет. Ибо это была заказуха, совершенно не соответствующая тем, кого, собственно, заказывали. Заказывали бедных иммигрантов, людей абсолютно бесправных, выбирая их в разных диаспорах – чтобы не вызвать массового протеста. А убивали четко, профессионально, давая жертве и камере ираклиевского оператора хорошенько разогнаться. Убийцу нельзя было поймать не только потому, что подобного уровня киллеров почти никогда не ловят. А еще и оттого, что невозможно было выйти на заказчика. В преступлении не было логики, как не было логики в действиях маньяка Овечкина. Но у Овечкина хотя бы был почерк, модус операнди: девушки славянского типа, от двадцати до тридцати, рядом с водоемом. А у заказов Ираклия не имелось и этого. Все, чего он добивался, это яркости картинки и разнообразия зрелища. Поэтому после Лейлы, чьи расширенные от ужаса огромные глаза так здорово смотрелись в кадре, шел старик Дитназаров: еще бодрый, но уже с белоснежной бородой. За Дитназаровым следовал Арслан Ходжаев, спортивный юноша. Он почти убежал, но пуля, как всегда, оказалась быстрее. Андрей просматривал страницы с фотографиями – вот Людмила Бурсук, яркая блондинка, явно взятая для контраста…

– Когда вы поняли? – устало потер он переносицу, не глядя на собеседника.

– Две недели назад. – Голос Соловьева был почти не слышен. – Я спросил у Ираклия, зачем он вынимает такие суммы из нашего бюджета. Куда они идут?

– И что он ответил?

– Он сказал, что мне не нужно знать. Но что деньги идут на развитие шоу.

– Не поспоришь.

– Официальная версия была, что у Ираклия имелись свои источники, они ему звонили и…

– То есть официальная версия была полной чушью, но вы решили не уточнять? – Голос Андрея опять взметнулся, и его собеседник вжался в стул.

– Я боялся, понимаете? Я мог уйти из шоу. Это бы означало крах моей карьеры и спущенные в унитаз годы – время, что мы вместе потратили, делая из «Криминального часа» зрелище, которое смотрела вся страна. Но я мог бы уйти, правда. – Соловьев сглотнул и поднял виноватые глаза от столешницы. – Только когда я догадался, в чем дело, я осознал и еще кое-что: у Ираклия не заржавеет. Он одним ударом избавится от свидетеля и сделает свежий выпуск. «Загадочное убийство продюсера передачи “Криминальный час”» – чем плохо звучит?

Маша подъехала к уже знакомому красивому дому – белый кирпич и стекло – и несколько секунд сидела в машине. То, что она собиралась сообщить Рудовскому, – жестокий, и, возможно, абсолютно бессмысленный акт. Маша доставит ему боль, а этот человек и так многое пережил. Но не рассказать она не могла. Из той давнишней истории сквозило холодом, человеческой подлостью. И просто захлопнуть приоткрытую дверь было бы жестом милосердным, но не профессиональным. Шлейф, тянущийся из прошлого, возможно, что-то прояснит в недавнем убийстве. Маша вздохнула, виновато посмотрела на себя в зеркальце дальнего вида и вышла из машины.

Рудовский ждал ее в той же гостиной: на журнальном столике стоял серебряный поднос с кофейником и две чашки. Маша поблагодарила его и за согласие принять ее, и за кофе; с жалостью взглянула на продюсера – седая щетина, черный свитер, делающий лицо еще более бледным. Круги под глазами. Рудовский спокойно разлил горячий кофе по чашкам, передал одну Маше. Слегка улыбнулся и в ответ на извинения заметил:

– Что вы, я очень хотел вас увидеть, узнать, как продвигается следствие…

Маша смущенно опустила чашку на колени, понимая: он не только интересуется результатами расследования, нет. Он просто-таки жаждет еще раз оживить в беседе воспоминания о погибшей жене, подумалось ей. Знал бы он, о чем она приехала побеседовать.

– Простите, я не сообразил! – встрепенулся Рудовский. – Вы, наверное, пьете с сахаром?

Он уже было вскочил, но Маша отрицательно покачала головой – не надо, все хорошо. Она собралась с силами.

– Сергей Николаевич, я хотела бы поговорить с вами об отношениях, связывавших вашу первую и вторую жену, – начала Маша, а Рудовский поднял на нее удивленный взгляд.

– У них не было отношений, – спокойно сказал он. – Ольга погибла прежде, чем мы с Алисой… стали близки.

Маша нахмурилась. Странно.

– Скажите, – начала она с другого боку, – Алиса когда-нибудь была от вас беременна?

Рудовский нахмурился. «Мои расспросы, – подумала виновато Маша, – должны ему казаться верхом неприличия. Удивительно, как он еще сдерживается». Она могла бы сразу выдать ему всю информацию, но не была уверена, что после нее он сможет отвечать. А Рудовский, после паузы, тихо сказал:

– Нет. Мы собирались сделать детей. Алиса знала, что у нас с Олей не получилось…

– Простите, я, может, задам вам слишком интимный вопрос, но обещаю, он имеет отношение к делу: детей у вас не могло быть из-за Ольги или… – Маша чуть покраснела. И закончила совсем тихо: – Или из-за вас?

Рудовский поставил нетронутую чашку на стол, внимательно посмотрел на Машу:

– Надеюсь, вы действительно знаете, о чем спрашиваете. Много лет назад, еще на первом курсе института, Ольга сделала аборт на четвертом месяце. Она сама приняла такое решение: отец ребенка был готов взять на себя ответственность… Но Оля не хотела портить себе карьеру, хоть и знала, что прекращение беременности на таком сроке крайне опасно. Ей пришлось идти к какой-то акушерке, которая практиковала аборты в полуподвале пригородной больницы в ночное время… В общем, очень неприятная история.

Маша кивнула: четвертый месяц. Ну конечно! И задала последний вопрос:

– А Алиса была в курсе этой «неприятной истории»?

Рудовский пожал плечами:

– Мы справляли день рождения оператора – прямо в павильоне, рядом с декорациями… Вся съемочная группа напилась, я в том числе. Ольга была нервная, сама не своя, сидела на гормонах – все в попытке забеременеть. У нее повсюду кололо и болело плюс чувство вины… Одним словом, я старался появляться дома как можно реже. Алиса мне нравилась, но только на том сабантуе мы впервые поговорили по душам. Она вспоминала своих родителей-алкоголиков. Детство в нищете. Я уж не знаю, видно, сильно принял, рассказал, как мы с Ольгой пытаемся сделать детей, но не выходит. Потом мы целовались под снегом… – Глаза у Рудовского стали мечтательными, а Маша сама себе кивнула: вот оно. Все сходится.

– У Ольги остались родители? Близкие ей люди? – спросила она жестко, вырвав Рудовского из сладких воспоминаний.

– Может быть, вы мне объясните, откуда такие вопросы? – Почувствовав смену ее тона, Рудовский смотрел на нее внимательно и цепко. Он ждал. Маша вздохнула. Придется рассказывать.

– Ваша жена, – начала она тихо, но голос по мере рассказа крепчал – история казалась ей такой банальной и одновременно такой отвратительной, что она вдруг перестала жалеть продюсера, ослепленного своей сумасшедшей любовью, – ваша первая жена, была знакома со второй. Дело в том, что Алиса написала Ольге письмо. В этом письме она сообщала, что беременна от вас и что срок у беременности – ровно четыре месяца. Кроме конкретного отсыла к старой и трагичной для Ольги истории, четыре месяца – это действительно срок, на котором аборт уже запрещен. А это значило, что у вас скоро бы появился долгожданный ребенок. Но с другой женщиной.

Маша не решалась взглянуть на Рудовского. Она вынула из папки распечатку карты с точкой, помеченной крестиком: третье, последнее письмо от Алисы – Ольге. Положила ее на стол перед продюсером.

– Это место. Съезд с поселковой дороги на шоссе. Там, где погибла ваша первая супруга. Я нашла в архивах ГИБДД отчет по аварии. Крутой поворот, не первый смертельный случай… Но, видите ли… Ольга уже шесть лет жила в этом доме и регулярно ездила на машине в город в зимнее время. Она не могла не знать, насколько опасно разгоняться на этом отрезке и как часто подтаявший снег, заледенев вечером…

– Я понял, что вы хотите сказать. – Рудовский смотрел прямо на Машу, но явно ее уже не видел. – Вы не могли бы уйти?

Итак, первыми выводить людей взялась Екатерина Медичи. Хотя что это я? За много лет до моды на карликов и по век двадцатый человечество не оставляло надежд выпестовать подходящий ему экземпляр. Просто параметры были отличны. В Спарте – одни. У Платона – другие. У древних северных народов – третьи.

Занятно, что одно из самых страшных мероприятий XX века выросло из весьма благородного корня – стремления к идеалу. Впрочем, подобные парадоксы – вполне банальная вещь. Видите ли, у Чарлза Дарвина, знаменитого автора «Происхождения видов», имелся кузен, Фрэнсис Гальтон, прекраснейшей души человек. Из тех викторианских джентльменов – «ученых-любителей» XIX века, чей реальный вклад в науку огромен. Изучив теорию эволюции, он пошел дальше Чарлза, решив, что и человеческий вид надобно улучшать, впервые употребив термин «евгеника», от греческого «хорошего рода». Гальтон призывал селекционировать человека подобно домашнему скоту, улучшая его наследственные признаки. Речь шла поначалу о необходимости юношей и девушек из хороших семей жениться исключительно меж собой. Мысль, прямо скажем, не новая и до сих пор весьма практикуемая среди внимательных к своим чадам матерей. Евгеника, по мнению Гальтона, должна была подтвердить право англосаксонской расы на мировое господство, и тут-то звенит у всех в голове первый тревожный звоночек, но вспомним, что во времена Гальтона над Британской империей и так уже не заходило солнце.

Родители Ираклия оказались оперными певцами. Причем, заметим, солистами. Оба еще лет десять назад пели на сцене Большого. Он – Фальстафа, Набукко и Альбериха. Она – Царицу Ночи, Джильду, Людмилу. Он – народный артист. Она – заслуженная. Жили Джорадзе в центре, в большой светлой квартире в сталинском доме. Андрея встретил отец, Гия Давидович, крупный седой старик с одышкой. Он открыл дверь, приложив палец ко рту:

– Давайте потихоньку, Элисо только что заснула на снотворных – всю ночь опять проплакала.

Джорадзе-старший тяжело прошел на кухню. Андрей мельком увидел в полутьме прихожей зеркала, занавешенные черным. Кухня – светлая, с явно сделанной на заказ деревянной мебелью. Роспись на буфете по центру – большая птица, то ли павлин, то ли петух – перекликалась с большими керамическими тарелками на стенах: желто-оранжевыми, как желток, синими в ультрамарин, травянисто-зелеными. Видно, что тут жили люди, которым было наплевать на дизайн и модную эстетику. Здесь царил уют, пахло приправами – чабрецом, майораном. И – свежей выпечкой.

– Чай? – поднял на него карие глаза под тяжелыми веками Гия Давидович. – Я испек печенье.

И на удивленный взгляд Андрея пожал плечами:

– Я люблю печь. Это успокаивает нервы. А Элисо сейчас почти не встает, не то что готовить. Ираклий – наш единственный сын, понимаете?

Андрей кивнул. Он не понимал только одного – как у такого отца мог получиться такой сын? Почему-то Андрей был уверен – если рассказать Джорадзе-старшему, как ради рейтингов его отпрыск заказывал убийства невинных людей, этот крупный сильный человек сразу умрет, упав затылком прямо на идеально чистый пол медового цвета.

– Не откажусь от печенья, – Андрей улыбнулся, – с чаем.

Отец Ираклия спокойно стал заваривать чай в толстостенном коричневом чайнике, нарезать лимон. Вынул печенье ромбиками, усыпанное орехами, и Андрей сглотнул голодную слюну: пообедать он, как всегда, не успел. Звук не ускользнул от хозяина дома. Гия Давидович задумчиво посмотрел на гостя и залез в холодильник – на Андрея пахнуло соленьями. Бывший солист вынул две мисочки, открыл крышки: в одной лежали баклажаны, в другой – куски курицы в соусе, чем-то похожем на сметану.

– Сациви, – пояснил он. – Кушайте, кушайте. Мне сестра принесла. А нам кусок в горло не лезет.

И он поставил перед капитаном тарелку с вилкой. Андрей благодарно кивнул – это был просто какой-то нежданный пир, будто отец хотел загладить недавний приступ ярости и презрения, внушенный его сыном.

Он приступил к еде, задав опустившемуся на стул напротив певцу один вопрос:

– Что вы знаете о жизни Ираклия в последний год?

Гия Давидович повертел рассеянно в руках чашку с чаем:

– Да ничего, наверное. Мы с Элисо мало что понимали в этих его криминальных новостях. Даже смотреть перестали. Одно расстройство. – Он пожал плечами. – Так далеко от того, чем мы всю жизнь занимались. Он ведь был музыкальным мальчиком. Играл на флейте. Мы думали… Но что уж теперь! Он выбрал свое место в жизни. И мы туда не лезли. Элисо очень хотела внуков, все знакомила его с разными девушками – дочерьми знакомых, подруг. – Он усмехнулся. – Грузинками, конечно.

– С результатом?

– Скорее нет, чем да. Он был яркий мальчик, девочкам всегда нравился, но его, похоже, занимала только работа. Илона… Протеже Элисо, скрипачка, продержалась дольше остальных. Но и с ней он расстался. Жена переживала – было неудобно перед подругой: как ей теперь в глаза смотреть? А я был рад, думал, может, хоть это ее отучит от сватовства бесконечного.

– То есть, – отставил тарелку, чувствуя приятную тяжесть в желудке, Андрей, – он у вас бывал редко?

– Почему редко? Пару раз в неделю забегал, ночевал в своей детской комнате. – Старик усмехнулся. – Ему нравилась материнская стряпня. Это он грузинских девушек не жаловал, а грузинскую кухню – очень даже.

Андрей чуть улыбнулся, отмечая шутку, которая явно датировалась еще теми временами, когда Ираклий был жив.

– Вы не могли бы показать мне его комнату?

Гия Давидович кивнул:

– Конечно.

Детская телеведущего оказалась переоборудована в некое подобие музыкального кабинета. Боком к окну стоял белый рояль, занимая добрую половину комнаты и придавая ей почти сюрреалистический вид: так он был огромен и экзотичен для этого небольшого помещения. Стены украшали чуть выцветшие афиши, где Джорадзе-старший был еще совсем молод, а волосы, подстриженные по моде длинным каре, еще иссиня-черными, без единой седой нити. У стены стояла аккуратно застеленная пледом в клетку узкая постель. Напротив – шкаф с книгами. В основном музыкальными словарями. Андрей вздохнул: стоит ли тут копаться? Ведь обыск в съемной квартире Джорадзе ничего не дал.

– Вы позволите мне здесь все осмотреть? – обернулся он к старику.

– Смотрите, – сухо сказал Джорадзе-старший. – Только постарайтесь закончить, пока Элисо не проснулась.

Андрей кивнул. Гия Давидович вышел, тихо прикрыв дверь, а Андрей новым, цепким взглядом оглядел комнату. Может быть, не только за грузинской кухней приходил сюда ведущий криминальной хроники? Он начал с книг: вынимал по пять, заглядывал в нутро шкафа, не торчит ли что, спрятанное между страницами. Ничего. Тогда Андрей простучал стены под афишами, опустился на колени, заглянул под постель. Пусто. Он вздохнул и, на автомате, перед тем как встать, провел ладонью под матрацем. Рука нащупала что-то гладкое и прохладное, вроде небольшой пластмассовой коробочки. Андрей вынул ее на свет божий. И правда – черная коробочка. Прошло несколько секунд, прежде чем память выдала ему название этого, уже анахроничного, аппарата. Пейджер.

Рудовскому было смешно: зачем он пытался все эти дни держать себя в руках? Кому интересно – пьет он или нет? Детей нет, родителей – тоже. Никому не было дела до того, как он переживает свое горе. Это его отвращение к скотскому состоянию, неспособностью владеть собой. «Контрол-фрик – так это, кажется, называется по-англицки. Желание контролировать свою жизнь любой ценой. И что, наконтролировал, контролер?» – спросил он свое отражение в полированном столе. Там же отражалась бутылка коньяка с граненым стаканом. Закуски – даже какого завалящего лимона – у него не было. У Рудовского не хватило ни сил, ни желания красиво оформлять свое пьянство. Он хотел уйти в запой, туда, где ни разу не был, но слыхал от знающих людей – там забвение и пустота. Вот и отлично – туда ему и надо. Зазвонил телефон, и Рудовский досадливо поморщился: ну, кого еще нелегкая? Он налил коньяк в стакан – подходить не будет, обойдутся. На сегодняшний вечер у него другие планы: никаких соболезнований, ложных уверений, что боль утихнет, и дурацких пожеланий держаться. Он с удовольствием сделал первый глоток, прикрыл глаза: отлично. И тут раздался еще один звонок, уже в дверь. Выматерившись, Рудовский поставил наполовину опустошенный стакан на стол и пошел открывать, пообещав себе выпроводить всякого, кто окажется на пороге: сосед ли, приятель, коллега или вот еще – эта правдолюбица с Петровки.

Но не угадал. На пороге стоял совершенно неизвестный ему долговязый вьюноша, лет тридцати максимум, одетый в модный узкий плащ и узкие же ботинки. В руках молодой человек держал бутылку точно такого же коньяка, что стоял сейчас у него на столе.

– Добрый вечер. – Юноша протянул бутыль вперед, как знак мира и дружбы, но Рудовский не сделал жеста навстречу.

– Вы кто? – вместо этого спросил он.

– Я – Саркелов, Алексей, – представился тот. И, не видя узнавания на лице Рудовского, почему-то покраснев, добавил: – Главный режиссер театра, где…

Ах да. Рудовский кивнул, мол, понял. Но не сделал ни малейшей попытки пригласить его в дом.

– Я хотел поговорить об Алисе… – еще больше засмущался Саркелов. – Мне кажется, нам есть о чем…

На лице Рудовского явственно отразилось сомнение – это был второй человек за день, который хотел поговорить с ним об Алисе, но после девицы с Петровки охоты беседовать у него явно поубавилось.

– Пожалуйста, – добавил вдруг этот кузнечик умоляюще. И Рудовский со вздохом посторонился.

Саркелов снял плащ и бросил его на входе, обнаружив под плащом странное сочетание из тренировочных мягких штанов, футболки и пиджака. Рудовский пожал плечами за его спиной: да и бог с ним! Пусть одевается как хочет. В дверях гостиной продюсер обогнал гостя и первый плюхнулся на диван перед бутылкой и неоконченным стаканом – к черту политесы.

– Если хотите выпить, стаканы – там, – махнул он рукой в сторону кухни. Режиссер послушно исчез в указанном направлении и вернулся со вторым стаканом и – смотрите-ка! – с тонко нарезанным лимоном. Рудовский усмехнулся: что ж, лимон так лимон. А Саркелов поставил свою бутылку рядом с коньяком Рудовского: очевидно, чтобы указать тому на схожесть вкусов. Продюсер хмыкнул – наплевать ему было на совпадения. Он плеснул себе и парню хорошую дозу, на пять пальцев. Поднял стакан:

– За Алису?

– За Алису. – Двигая острым кадыком, кузнечик с серьезным лицом выпил в несколько глотков содержимое. Рудовский забросил в рот тоненький едкий ломтик, подвинул блюдце с лимоном незваному гостю.

– Так о чем вы хотели со мной поговорить?

Саркелов на секунду застыл, глядя ему в глаза, а потом вдруг закрыл лицо руками и зарыдал. От неожиданности Рудовский почувствовал, что трезвеет.

Что за…

– Вы ошиблись адресом, – сказал он, наливая себе следующий стакан. – Я не аналитик и не психиатр. Я тут, как видите, просто банально напиваюсь.

– Простите. – Молодой человек совершенно по-детски размазал, вытирая, слезы по лицу. В неярком свете бра над столом Рудовский заметил, что глаза у него красивые – с длинными, как у девушки, и мокрыми сейчас ресницами. А Саркелов повозил бокал туда-сюда по столу. – Понимаете, мне просто некуда было идти. Я вдруг понял, что никто не любил Алису. Все завидовали, интриговали за ее спиной. Для нее это была, конечно, «пена дней», она и внимания не обращала… Но теперь мне тяжело находиться рядом с этими людьми, разговаривать с ними.

Рудовский нахмурился. Все, о чем говорил этот незнакомый молодой человек, было так схоже с тем, что он чувствовал сам, что из глубины души начала подниматься какая-то смутная тревога. Ему стало не по себе, захотелось выпроводить парня из дома прямо сейчас, дав пинка под тощий зад и кинув ему вслед бутылку. Но он замер, будто заледенел тут, на кожаном диване, на котором она так любила листать от скуки разноцветный глянец.

– И я подумал, что уж теперь-то делить, правда? Есть один человек, который чувствует, как я. Которому так же больно и одиноко. Мы могли бы как-то пережить это вместе, верно?

Он поднял на Рудовского взгляд и увидел в глазах напротив пустоту. Наконец левый край губ Алисиного мужа пополз вверх, а второй так и застыл в скорбной гримасе. Это была страшноватая усмешка, схожая с той, что появляется на лицах у разбитых инсультом. А Рудовский и чувствовал себя жертвой внезапного удара судьбы. А ведь был уверен, после того как закрыл дверь за оперативницей с Петровки, что на сегодня уже получил свою дозу роковых новостей. Но вот поди ж ты, ошибся.

– Как много… – беззвучно сказал он, но потом громко прочистил горло и добавил уже почти нормальным тоном: – Как много нового я узнал сегодня про свою жену. За это надо выпить.

Он налил под опасливым взглядом кузнечика еще один стакан коньяка. И выпил – как воду. Уже ничем не закусывая, а тяжело уставившись на тощего режиссера. Тот поежился, пряча глаза, отхлебнул из стакана.

– Что она в тебе нашла? – склонил Рудовский голову на плечо, еще раз, но уже совсем иначе, оглядывая режиссера. Острые коленки, узкие плечики, кадык. – Тебе хоть есть – чем?

– Хватит! – покраснел Саркелов. – Перестаньте, это не смешно. Если хотите знать, думаю, она любила нас обоих. Как Черубина де Габриак…

– Я ничего не хотел знать, – перебил его Рудовский. – Это ты пришел ко мне со своим дешевым бухлом…

– Таким же, какое вы и сами потребляете… – вставил Саркелов.

– Имею право. Я у себя дома, – отрезал Рудовский. – Все для того, чтобы изложить мне свою дебильную теорию? О двойной любви?

Саркелов пожал плечами:

– Такое бывает. Вон, любила же Черубина Волошина и Гумилева одновременно, и…

На этой фразе Рудовский вдруг вспомнил и осклабился: ну конечно!

– Это у тебя, что ли, Черубин, баба влиятельная сидит в любовницах?

– Какое это имеет значение?!

– Так у тебя или нет? Чуть ли не министерша по культуре.

Саркелов выдвинул вперед подбородок, кивнул:

– И что?

– А то, что не стоило тебе приходить ко мне сегодня пить, мой дорогой. Потому что, как бы тебе этого ни хотелось, мы с тобой – не в одной лодке! – Он помотал пальцем перед носом у режиссера. – Помню я, что рассказывала Алиса про ваш замызганный театр и твои бездарные постановки – грим, обнажающаяся душа! Да мы тут вдвоем валялись от хохота вот на этом самом диване, обсуждая твои «блестящие» задумки…

Он увидел, как побледнел Саркелов.

– Что, уже не хочется пить со мной на брудершафт? – пьяно усмехнулся Рудовский. – Меня она любила, меня! Если вообще была способна любить. Она жену мою первую до самоубийства довела, только чтобы жить со мной вместе, вот как… – И он опрокинул в себя еще коньяка. – Знаем ли мы тех, с кем ложимся спать и просыпаемся по утрам, а? Я-то думал, что читаю свою девочку как открытую книгу. Такая юная, смешная, доверчивая. Дурочка, маленькая дурочка. Зачем было это делать? – Он повел рукой со стаканом. – Что я – и так не развелся б? И все бы ей простил, даже тебя б простил, петушка. Знаешь, почему она с тобой закрутила? Не только ведь из-за будущей карьеры, спасибо большое твоей пожилой любовнице. Нет, она все переживала, что у меня было много женщин, а у нее, мелкой, опыт небольшой. Говорю же, дурочка.

– Как удобно, – тихо сказал Саркелов, вставая. – Если девочка без связей хотела попасть в этот дом и быть женой влиятельного продюсера, то это исключительно по большой любви. Даже если она и изменяла, и убивала, то, получается, только чтобы быть ближе к предмету своих чувств.

– Это не удобство, – нетрезво качнул головой Рудовский. – Это правда. Что, глаза режет? Так выпей, чего встал?

На губах у режиссера вспухла, как прыщ, злая улыбка:

– А знаете, что еще делала ваша обожаемая Алиса из большой любви к вам?

Рудовский молчал, и тогда Саркелов продолжил:

– Она записывала все, что вы воруете на своих картинах. Вы же воруете, верно? Вы списываете большие суммы на декор, на съемочное оборудование совсем другого качества, на места проведения съемок, якобы за бешеные деньги, которые арендуете ночами, за треть цены. Вы пишете гонорары актерам в ведомости, а выплачиваете им ровно половину. Алиса все это замечала и все записывала. Что, и тут, думаете, от большой любви? Нет! Она говорила, что, если когда-нибудь у вас с ней будут проблемы, не важно, какие: развод в суде или чисто профессиональные разборки, у нее будет это досье, которое сможет вас окончательно уничтожить как профессионала.

– Это ложь! – Рудовский, замахнувшись, бросил в кузнечика пустым стаканом. Пролетев мимо цели, тяжелый стакан со звоном врезался в окно. Дзинь! – полетели на ковер стекла. Слезы застилали Рудовскому глаза.

– Нет, – сказал неясный за слезами силуэт. – И если бы вы мне не поверили, то вряд ли стали бы бросаться стаканами. А скорее дали б в морду.

– А я и дам… – Рудовский, покачиваясь, встал.

Хлопнула входная дверь. Кузнечик сбежал. Сволочь… Он тяжело опустился обратно. Сволочь. Зачем приходил? Неужели и правда – выпить на брудершафт с мужем? «Какая безвкусица и пошлость», – говорил себе Рудовский, чтобы не думать о словах кузнечика. Значит, вот что скрывалось за записями в блокноте, который он нашел у Алисы в тумбочке за день до ее смерти? Таблички с цифрами. Загадка чисел. Слава богу, он не рассказал о них той оперативнице. Смешно бы он выглядел, просто обхохочешься, после того, что она умудрилась раскопать всего за несколько дней об Ольге. Все его существование обернулось кучкой черепков. Еще сегодня утром, несмотря на муку потери, было то, что привязывало его к жизни, – его воспоминания, его иллюзии. Но вот, огляделся он по сторонам, не узнавая своего дома, и этого не осталось.

– Кто сейчас, в век мобильников и СМС, пользуется пейджером, анахронической игрушкой родом из 90-х? – Андрей задал свой вопрос технику с Петровки.

– Ха. Много кто. – Техник Петя, бледный малый с помятым лицом, пожал плечами. – Если не нужна обратная связь, для вызова аварийных бригад, например, или как средство сообщения с отдыхающими на даче.

– Для этого прекрасно подойдет и мобильный, – проворчал Андрей, крутя в руках аппарат.

– Не скажи. Пейджер дешевле. Автономней – его хватает на месяц работы; уехал и держи при себе, жди новостей. Ну и, главное, безопасность.

– В смысле?

– В пейджере нет передатчика, только приемник, Андрюша. – Петя поковырял заскорузлым пальцем в огромном, как локатор, ухе. – Его нельзя выследить, определив местонахождение.

– Ясно. – Андрей задумался. Зачем бы ни хранил Ираклий под матрацем свой агрегат, это «зачем» явно должно было остаться тайной. – И много сейчас осталось пейджинговых компаний?

Техник пожал тощими плечами:

– Не знаю. Штуки три есть. Но можешь им не звонить – они информацию по звонкам не сохраняют. Дай взгляну на твою игрушку. – Он повертел аппарат в руках. – Сдох. Ладно, найду тебе зарядку и погляжу, что там есть.

Андрей кивнул:

– Ты уж найди что-нибудь, Петрундель. Очень надо.

С целью еще более возвысить англосаксонскую расу, Фрэнсис начал изучать близкую и дальнюю родню гениев, чтобы подсчитать, больше ли среди них одаренных людей? И заключил, что ежели спаривать талантов исключительно с талантами, то на выходе мы получаем намного более качественный материал. Получается, что кузены Дарвин и Гальтон нанесли двойной удар по господствующей религиозной мысли. Теория Дарвина отрицала божественное происхождение человека, а исследования Гальтона, в пику нравоучительным рассказам XVIII–XIX вв., прославляющим воспитание в труде, нравственности и усердии, утверждали: человек наследует способности так же, как рост, вес и цвет волос. Никаким воспитанием и набожностью делу не поможешь.

Так, уничтожив научной мыслью одну веру, они должны были создать собственную религию. И этой религией стала евгеника.

Техник позвонил, когда Андрей уже сворачивал на поселковую дорогу к дачке.

– Есть контакт! – Петя был явно взволнован. Пейджер ожил у него в руках, как только он умудрился обнаружить в завалах у коллеги древнюю зарядку от «моторолы».

– Что там? – Андрей припарковался у обочины.

– Новое сообщение. Цифры, Андрюша.

– Что за цифры?

– Похоже на координаты точного местонахождения плюс время: в 23.00. Записываешь?

Андрей пришел на место встречи заранее – он был уверен: сообщение послал наемный убийца, обеспечивающий Ираклию большие рейтинги. История о смерти Джорадзе попала в печать, но киллер вряд ли знал имя своего заказчика, хоть и предполагал его связь с программой «Криминальный час». Андрей огляделся – место, затерянное между бесконечными рядами гаражей, выстроенных еще в начале 90-х на пустыре перед многоэтажкой, в этот час было не просто пустынным – страшноватым. Вокруг стоял, оглушая тишиной, лес из железа, асфальт под ногами был разбит, как серая бессмысленная мозаика. Андрей прислонился к холодной стене гаража, а потом сполз вниз, на корточки. Он устал. Хотелось курить, но он помнил: Джорадзе был приверженцем здорового образа жизни – запах табака мог отпугнуть убийцу. Откинув голову, капитан смотрел на светлое летнее небо с блеклыми звездами. Возможно, думал он, речь в сообщении шла вовсе не о сегодняшнем дне. Но попробовать все равно стоило. Он в очередной раз машинальным жестом нащупал пачку сигарет в кармане нейлоновой куртки и – замер. Где-то совсем рядом раздались тихие шаги. Яковлев осторожно вынул руку из кармана, медленно встал. Кто-то ровным, пружинистым шагом шел по параллельному ряду вдоль гаражей. И вдруг остановился. Андрею показалось – как раз напротив того места, где стоял он сам. Все дальнейшее произошло очень быстро – что-то прошелестело сверху, Андрей почувствовал сильнейший удар в затылок и упал на чуть влажный после вечернего дождя асфальт.

Очнулся он от звонка в кармане. Тряхнув головой, как Раневская после купания, Андрей встал сначала на четвереньки, а потом сел, прислонившись спиной к гаражу. Голова раскалывалась.

– Где ты? – Машин голос в трубке был почти неузнаваем.

Андрей чуть отстранил трубку от уха – в нем звенело.

– Я же сказал, что задержусь на работе, – сказал он глухо и прокашлялся, одновременно пытаясь подвигать всеми частями тела – вроде ничего не сломано.

– Я звоню тебе уже в пятый раз! У меня какие-то плохие предчувствия, кошмары ночью. – Она вздохнула. – Прости. Веду себя как истеричка.

Андрей не без труда встал на ноги и, сдерживая стон, поднял голову. Ну, конечно. Парень просто залез на крышу и, оглядев его светлый затылок и много более скромный по сравнению с Джорадзе рост, понял: его встречает вовсе не заказчик. Он чуть было опять не застонал, теперь уже – от собственной глупости: что ему стоило взять с собой того же Камышова?

– А мы с Раневской доели все вчерашнее мясо с картошкой! Это у нас от нервов, – виновато добавила Маша, явно стыдясь своего испуга и «проверочных» звонков.

– Это у тебя от нервов, а у Раневской… – Андрей уже окончательно пришел в себя и с любопытством изучал совсем небольшой след от ребристого ботинка прямо на стене гаража – на уровне его лица. Размер не больше сорокового. – А у Раневской – от раздутого желудка.

Пожалуй, он правильно сделал, что не взял Камышова: тут орудовал профи, и высокого класса. Эдакий ниндзя – ходящий по стене, летающий с высоты. С одним уставшим ментом он справился без проблем, а с двумя мог применить оружие, и никому бы мало не показалось. Андрей тихо выругался.

– Что? – переспросила Маша.

– Приготовь мне яичницу с сосисками… – попросил жалобно Андрей.

– И с картошкой, и с помидорами, – пообещала ему Маша, и у Андрея потеплело на душе. «В конце концов, – сказал себе он, садясь в машину, – одно можно сказать точно: наемнику было бы много сподручнее убить тележурналиста здесь же, на традиционном месте встречи – за гаражами. А отсюда – следующий вопрос: полет с небоскреба Москва-Сити был местью за убитых во имя «Криминального часа» или Джорадзе умудрился натворить что-то еще?»

Бронислава не раз ловила себя на том, что вместо того, чтобы читать книжку, пялится в окно, на проплывающие мимо ряды елей и берез. Путь на работу занимал у нее без малого полтора часа, но Броню это не смущало. Ехала она навстречу всему многомиллионному потоку пассажиров: они – в центр из пригородов и окраин, а она из самого что ни на есть центра – в пригород. В метро было битком набито, но постепенно, ближе к конечной, народ рассасывался. А в пригородной электричке – вообще красота: пусто. Бронислава кидала сумку на сиденье напротив, с удовольствием вытягивала ноги и, опустив на колени, прикрытые юбкой в складку, книжку, неизменно, как к магниту, разворачивалась к окну. Эта игра светотени, проблески неба между вертикалями деревьев, дома – то добротные, краснокирпичные, то покосившиеся, в облупившейся краске, «олдскульные» – как называла их Броня. Кусочки чужой жизни – почтальон на старом кривоватом велосипеде, эдакий Печкин; заспанные детки, влекомые в остервенении матерями в детсад; покуривающие близ железнодорожного полотна прогульщики-подростки – все ей было интересно, все вызывало тихую, ровную радость. Ибо она ехала на работу, любимую работу, и впереди ей еще предстоял целый день, «открытий полный». А от платформы и до самого института оставалось пешком максимум минут десять. Можно было, конечно, дождаться смешно пыхтящего львовского автобусика, но за исключением зимних морозных дней Броня предпочитала пройти эти десять минут своим ходом. Во-первых, свежий воздух. Во-вторых, физкультура и – какое-никакое – похудение. Ну а в‑третьих (и, наверное, самых важных – хотя Броня вряд ли бы себе в этом призналась), она чувствовала что-то сродни религиозному экстазу, когда за рядом покосившихся домов и сараев, за почти прозрачной березовой рощей вдруг появлялась футуристическая, будто крыло инопланетного корабля, крыша института. Это появление было таким неожиданным, что вызывало у приезжих изрядный шок, а местные лишь небрежно поводили плечом: чё такого-то? Это ведь этот, ну как его? Генный институт. Уж года два как построили. Япошка какой-то проектировал. Но пока стоит, ага.

Но Броня знала, что и «япошка» – знаменитый на весь мир архитектор, построивший посреди расейского равнинного пейзажа это диво, и все работники института, и его руководитель Борис Шварц, чьей научной ассистенткой она являлась, – все было волшебством. А сам Шварц не талант, а просто гений, и находиться рядом с ним на каждодневной основе являлось для нее, и это Бронислава отлично понимала, огромной жизненной удачей. Самым большим подарком судьбы. Она подошла к высокой ограде, окружающей институт, показала пропуск двум охранникам. Ворота открылись, и Броня, чуть ли не танцуя от переполнявшей ее радости, зашла во внутренний двор: немного правее и ниже – въезд на подземную парковку, а прямо перед ней – ровнехонький газон, как на поле для гольфа, пересеченный лишь дорожкой из желтого кирпича, идя по которой Броня чувствовала себя девочкой Элли, подходящей к своему Изумрудному городу.

– Привет, красавица, – распахнул перед ней галантно дверь Коля: смесь вахтера с секьюрити.

– Доброе утро. – Бронислава на ходу разматывала легкий шелковый шарф, который дед заставил ее надеть сегодня утром.

– Как провела выходные, не скучала? – подмигнул ей Коля глазом-щелочкой. Броня уже давно отметила в генах этого белобрысого голубоглазого верзилы наличие монгольских кровей: высокие скулы, раскосые глаза и ноги… Она опустила глаза вниз и вздохнула: ох… Эти испорченные на десятки поколений вперед после татарского нашествия кривые ноги вечных наездников. Понимает ли он, что его айкью так же отличается от ее, как мозг мушки-дрозофилы от… Она не успела придумать достойного сравнения, как Николай выдал очередной перл: – Зря не согласилась поехать на шашлычки. Отлично посидели.

«Не понимает», – кивнула себе Бронислава, а вслух сказала, вежливо улыбнувшись:

– Как-нибудь в следующий раз.

Она поднялась на третий этаж, прошла по белоснежному, как в научно-фантастических фильмах, коридору со сводчатым потолком, надела белоснежный же халат, ни на секунду не задержавшись у зеркала в раздевалке. Ей пора было готовить кофе для Шварца.

Ровно в 9:30 кофе стоял на столе в его кабинете, где из окна открывался вид на лес и еще дальше – на железнодорожную станцию. Бронислава ждала, когда в ворота въедет джип, привезенный Борисом Леонидовичем еще из Штатов. «Облезлый, но настоящий!» – говорил о нем с гордостью директор института, когда пару раз подбрасывал Броню до станции.

В дверь аккуратно постучали. Броня обернулась и улыбнулась, увидев человека, стоящего на пороге, а у того сердце зашлось от этой улыбки.

– Здравствуйте, Евгений Антонович. – Бронислава не могла не отметить, что верхняя пуговица рубашки замдира висит на одной нитке, да и сама рубашка – даже те пять сантиметров, что торчали из-под воротника халата, явно плохо выглажена. Она вздохнула: ее дед хоть и жил бобылем последние тридцать лет после смерти бабки, а рубашки носил всегда идеально выглаженными. А этот… Просто какая-то пародия на убежденного холостяка. Предложить ему пришить пуговицу или…

– Зря вы Боре уже кофе сварили, – кивнул он на чашку белого фарфора, стоящую на черном идеально чистом столе. – Остынет.

– Не остынет. Борис Леонидович никогда не опаздывает. – «Нет, – решила Бронислава. – Не буду предлагать. Пусть наймет себе домработницу – зарплата позволяет». Впрочем, дело тут было не в зарплате – вон Шварцу тоже зарплата многое позволяла, однако Бронислава без малейших сомнений взялась бы пришивать ему пуговицу. Потому что Шварц был – небожитель. А Калужкин – нет. И, к слову, у Шварца никогда не было проблем с неглажеными рубашками, хотя вряд ли ему их гладит дочь Надя.

– Вот видите, – прервал ее размышления Калужкин, – сегодня, похоже, опаздывает. Может, в Кремль вызвали для демонстрации прорыва в отечественной генетике? А тамошние обитатели, говорят, пунктуальностью не страдают.

Бронислава расстроенно кивнула. Похоже на то. Ей придется провести утро без шефа. Что ж, работа у нее есть. И много. Только заниматься ею без Шварца совсем не так интересно…

– Пойду резать своих мышей, – улыбнулась она мельком. – Если хотите кофе – он ваш. Борису Леонидовичу сварю еще, как приедет.

И вышла. Калужкин вздохнул: почему он не умеет так увлечь собой? Раньше, до Брониславы, ему было наплевать на то преклонение, почти обожание, которое Боря вызывал у всех сотрудников. Он не мог не признать: еще в юные годы, до многочисленных степеней, премий Нассера и Американского научного общества и бесконечных публикаций, Боря создавал вокруг себя невидимую зону притяжения, некое завихрение полей в атмосфере, в которое попадали люди, даже чуждые науке. Попадали, чтобы смотреть на него горящими глазами, копировать, не замечая этого, его повадки: нервные движения музыкальных рук, манеру загребать уже почти седые – а раньше иссиня-черные – кудри на голове… И еще вот этот, казалось бы, абсолютно мужской жест, который теперь вовсю воспроизводила Броня: задумчивое почесывание всей пятерней подбородка, замерев перед микроскопом. Калужкин залпом выпил уже едва теплый кофе и пошел по тому же ультрасовременному коридору за материалами. Для него, человека, проработавшего пятнадцать последних лет в провинциальном НИИ, это здание тоже было источником негасимого восторга, но не от архитектуры и не от хайтековских примочек. Он восхищался элементарной заботой об ученых и результатах их труда.

«Наверное, – думал он, – я на уровне генетической подкорки отравлен воспоминаниями о сталинских шарашках». Потому и расставленные через каждые пять метров «антипожарные» кнопки, и душ, нависающий над входом в каждую лабораторию, на случай попадания едких реактивов на кожу, и холлы, оборудованные сигнальными лампочками, если холодильник с реагентами, не дай бог, открыт и при размораживании ученый рискует потерять тысячи часов неустанного труда, – все вызывало в Калужкине ощущение детского, удивленного счастья. Сегодня ему предстояло провести пару часов в холодной комнате. Температура в ней всегда поддерживалась около четырех градусов, и потому при входе в шкафу висели кофты и свитера работников для «внутреннего использования». У Калужкина на этот случай была предусмотрена лыжная кацавейка, и, надев ее под халат, он зашел внутрь и захлопнул за собой тяжелую дверь.

Ему показалось, что не прошло и получаса, как за прозрачной дверью появилась Бронислава и помахала рукой. Калужкин улыбнулся под маской: зачем бы она ни пришла – все радость, открыл дверь и, не снимая бахил и перчаток, вышел к ней в коридор.

– Простите, что отрываю, – широкие густые Бронины брови были сдвинуты, темно-синие глаза серьезны. – Но Бориса Леонидовича все еще нет на месте. У него в два совещание, а телефоны, ни мобильный, ни домашний, не отвечают…

Калужкин тоже нахмурился:

– Странно. Вряд ли бы он куда-нибудь сорвался, нас не предупредив.

– Я тоже так думаю, – закивала головой чуть ли не со слезами на глазах Бронислава. – Уже без четверти, а он…

Калужкин сорвал маску с лица, быстрым привычным жестом стащил бахилы, сунул все в урну у входа в «холодную комнату», взял Брониславу за мягкий локоть и чуть ли не потащил за собой по коридору.

– У вас же есть запасной ключ от его дома, так?

Бронислава сглотнула:

– Думаете, ему стало плохо? Сердце?

Калужкин ничего не ответил: у Шварца действительно было слабое сердце, он уже многие годы сидел на серьезной терапии и, не доверяя российским аптекам, возил себе тонны лекарств из Штатов.

– Бегите, возьмите ключ. Вы на машине? – спросил он и сразу вспомнил: – Нет. Значит, надо будет попросить съездить с нами охранника. Жду вас внизу.

Когда, запыхавшись, пятью минутами позже Бронислава выбежала во двор, машина стояла уже у выхода из подземной стоянки: новый «Хёндай», собственность института. За рулем сидел Коля, явно довольный неожиданным развлечением посреди рабочего дня. Рядом – озабоченный, так и не снявший халата Калужкин. Броня быстро прыгнула на заднее сиденье. Коля, чтобы произвести впечатление, молодецки газанул, чуть не врезавшись в створку ворот.

– Круто! Ни разу не был у шефа дома, – сказал он, подмигивая Броне в зеркальце заднего вида. – Денег, говорят, ему положили за директорство – мама не горюй! И дом, говорят, закачаешься!

Броня смущенно поглядела на затылок Калужкина. Тот молчал – думал о своем.

– Смотри на дорогу! – только и сказала она Коле.

Жил Шварц в соседней деревне – до работы доезжал за пять минут, и дом, как он сам говорил Броне, был обаятельный – застекленная цветными ромбами веранда, куда легко помещался большой круглый стол, просторные комнаты на первом и втором этажах. Эдакое жилище барствующего дачника начала прошлого века. Впрочем, оснащенное и горячей водой, и Интернетом. Борис перевез туда всю свою мебель из-под Вашингтона, где он с семьей прожил почти пятнадцать лет. Мебель, купленную по разным барахолкам, но очень уютную, – кожаный продавленный диван, покрытый пледом, тяжеловесные «клубные» кресла, плетеные стулья. Ничего шикарного в этой обстановке не было, дорога она лишь воспоминаниями о той жизни, когда Борина жена, Лиза, еще не умерла от рака, а обе дочки, еще маленькие, ладно устраивались на отцовских коленях. Они остановились у высокой ограды с железными воротами. Справа от них находился кодовый замок со звонком. Бронислава, первая выпрыгнувшая из машины, нажала, сначала несильно, интеллигентно, а потом уже не стесняясь, на звонок. Дом, едва видный из-за забора, молчал. Броня растерянно повернулась к Калужкину:

– Евгений Антонович, я не знаю кода.

Калужкин подошел к двери, нахмурился и нажал четыре цифры. Раздалось едва слышное жужжание – дверь приоткрылась.

– День рождения покойной жены Бориса Леонидовича, – ответил он на вопросительный взгляд Брониславы и толкнул ворота. Небольшой садик перед домом тонул в жасминовом цвете. В теплом душистом воздухе гудели шмели.

– Красота, – вдохнула воздух Бронислава, впервые улыбнувшись.

Колян, покручивая на пальце брелок с ключами от машины, хмыкнул. Лачуга какая-то. Краска облупленная, трава не стрижена. Директор Института генетики – кому рассказать! Он огляделся – слева, на островочке гравия, стояла машина директора: джип «вагонер», родом из 80-х, обитый деревянными панелями. «Офигеть!» – усмехнулся Колян. Он правда не понимал, как можно ездить на такой тачке, когда у тебя есть бабло на «Кайен»? Калужкин с Броней тем временем подошли к веранде, поднялись на обвитое лиловым клематисом крыльцо. Бронислава достала из кармана ключ, но не рискнула сразу открыть, а, сложив ладони лодочкой с двух сторон, заглянула на веранду.

Убаюканная мирными звуками сада, она не сразу поняла, что увидела – стол, стоявший посреди веранды, был опрокинут. А на ковре, покрывающем крашеный деревянный пол, лежал с закинутым вверх острым подбородком Борис Шварц. Вокруг – на рассеченном горле, на груди и животе – застыла кровь. Кровь обтекала стол и ножки сломанного стула, покрывала немаркий ковер, скапливалась в щелях плохо пригнанного деревенского пола, впиталась в домашние серые брюки и смешной фартук с торсом Аполлона.

И едва Бронислава, крепкая девочка, настоящий ученый, изрезавшая за свою недолгую научную жизнь уже десятки подопытных мышей, осознала, что увидела, она с тихим стоном осела на нагретое летним солнцем крыльцо, прямо на руки еще ничего не понимающего Калужкина.

Примерно в то же время вышла книга некоего итальянца – Чезаре Ломброзо. Как и Гальтон, тот обмерил немало черепов и сделал вот какой вывод: человеков существует два вида. Один из них – атавизм, человек преступный. У такого индивида имеются аномалии в строении черепа, напоминающие черепа доисторических рас: узкий скошенный лоб, асимметрия глазных впадин и чересчур развитые челюсти. И при всем различии между итальянским тюремным врачом и английским джентльменом, их изыскания сходились в одном. Там, где англичанин искал высшую расу, итальянец доказывал существование преступной подрасы. Перед смертью Гальтон написал роман-антиутопию, которым, впрочем, не заинтересовалось ни одно издательство, где изложил следующее: «То, что природа делала слепо, медленно и жестоко, следует делать прозорливо, быстро и мягко». К несчастью, потомки только частично прислушались к советам благообразного английского джентльмена.

Они стояли перед Анютиным, как два первоклассника, вызванные к директору школы. Пристыженные, глаза в пол. А полковник расхаживал по кабинету и монотонно их ругал. Именно монотонно, без огонька. Два дела, два будущих «висяка». Одно – убийство телеведущего, который, как выяснилось, сам был заказчиком по крайней мере четырех убийств. И второе – смерть молоденькой кинозвезды, чей муж в прошедшие выходные покончил с собой, перерезав себе вены в ванне и оставив записку, мол, сам виноват в ее гибели.

– Это не он, – тихо сказала Маша.

– Что? – Анютин навис над столом, поставив руки на кулаки.

– Это не он убил Алису. Он виноват, но косвенно, в смерти первой жены. В этом и признается.

– Тоже убийство? – нахмурился Анютин.

– Нет. Авария. Возможно, самоубийство.

– Вот видишь, – сел наконец в кресло Анютин. – Актриса, говоришь, погуливала. Плюс свела в могилу первую супругу. Так что был и мотив, и возможность. Выходит, сцена в ванной все объясняет. Алиби надо прошерстить – наверняка найдется дырочка нам на радость. И этот твой, – он кивнул Андрею, – Джорадзе. Связался с профессиональными убийцами, вовремя не заплатил или подставил слегонца, высветив на голубом экране, они же его и…

– Нет, – твердо сказал Андрей.

– Да вы что, сговорились, что ли? – вскочил опять Анютин.

– Убийца из кафе – высокий мужчина среднего возраста. А тот, кто напал на меня у гаражей, был отлично тренирован, скорее всего, молод и – с маленьким размером ноги. То есть небольшого роста. – Андрей проигнорировал возмущенный Машин взгляд: ему таки пришлось признаться в рискованной экспедиции – выдал огромный синяк на плечах.

– Та-а-ак, – протянул Анютин. – Значит, спорить мы не будем. И с сегодняшнего дня, ребятки, ваш приоритет – блестящий ученый, изрубленный в ночь на понедельник у себя дома. Золотые мозги, перекупленные обратно у Штатов за большие деньги, чтобы поднимать целину нашей науки. Я уже пообещал журналистам центральных каналов, что мы бросим на расследование лучшие силы. А лучшие силы у нас это кто?

Маша и Андрей насупленно молчали.

– Это, как я раньше думал, Каравай с Яковлевым в тесной связке. Интеллектуалка и практик. Хотя сейчас мне это уже сомнительно. Поэтому дело Джорадзе передать Камышову. Актрису – закрыли. И всю энергию направили в генетическое русло.

Анютин перевел взгляд с упрямого Машиного лица на такое же – Андреево.

– Мне бы хотелось все-таки… – начала она, но Анютин с такой силой стукнул пухлой ладонью по столешнице, что не то, что Маша Андрей вздрогнул.

– Отставить! – прикрикнул он, но, увидев Машино бледное лицо, добавил уже спокойнее: – Начальство бьет копытом. Мое начальство. Мне по темечку. Так что вперед – и с песней.

– «Профессор Шварц, доктор биологических наук, – читал ей в машине Андрей с планшета, – ученый с мировым именем в области эмбриональной генетики. Родился в семье врачей, русских немцев, член Лондонского королевского общества, Национальной академии наук США, Королевской академии наук Нидерландов, ну, тут еще на пять строчек. Автор статей…» Так, здесь я вообще ничего не понимаю. «Работал в Институте экспериментальной биологии, с 96-го года жил и работал в Стэнфордском университете, в 2011 году по приглашению правительства Российской Федерации возглавил Генный институт им. Вавилова». – Он повернулся к Маше: – Совсем, кстати, недалеко от нашей дачки. Обратно в Москву уже не возвращаемся, учти!

Маша грустно улыбнулась, не отрывая взгляда от дороги. История с Рудовским, то ли признавшимся, то ли нет в преступлении, которого он, скорее всего, не совершал, не отпускала. Дело тут, конечно, было и в чувстве вины: а если бы она не рассказала ему про инцидент с ложной беременностью? Ведь ни одной из женщин уже не было в живых. Могла ли она получить от него нужную информацию, не «сдавая» Алису? И сама себе ответила – вряд ли. История грязная, неприятная. Это уже даже не два любовника, с которыми она совмещала своего мужа, это – опосредованное убийство, если учесть, что девушка знала и про бездетность первой жены, и про ее депрессию.

– Хватит, – произнес над ее ухом Андрей. – Хватит себя шпынять. Я вот тоже – опозорился. И ничего – живу пока. Это опыт, детка, – подмигнул он ей. – Все равно тащим по несколько дел одновременно. Что-то само бежит вперед, что-то надо волоком волочь, что-то…

– Что-то оставить до лучших времен? – хмыкнула она.

– Я не говорю, что оставляю, – нахмурился Андрей. – Я только пытаюсь тебе заметить, что нельзя быть идеальной всюду, и да, иногда смена деятельности помогает. Даже если это смена расследования одного убийства на другое…

Маша ничего не сказала – они подъехали к дому Шварца, вокруг которого уже припарковались штук пять казенных машин. Высокие ворота были отделены от улицы и пришедших полюбопытствовать полосатой лентой.

Тем временем от небольшой группы зевак отделился мужчина лет семидесяти, загорелый, несмотря на начало дачного сезона, лицо в глубоких морщинах, а по виду – типичный дачник: сандалии на серый носок, серые же штаны и хлопчатобумажная рубашка с короткими рукавами. Он бросил взгляд на двоих, выходящих из машины. У русоволосой высокой девушки лицо сосредоточенное и грустное. Парень вылез на секунду позже и не отрывал от девушки глаз – он был чуть пониже ее ростом и с виду попроще. Дачник не сразу понял, что парочка – а по взгляду, которым смотрел парень на девушку, стало ясно, это все ж таки парочка, – тоже из полиции. Они показали корочки полицейскому на входе и прошли внутрь – и дачник вздохнул. Он чувствовал: ему надо заявить о том, что он видел прошлой ночью на дороге, но самому подходить к полицейским было как-то боязно. В конце концов, пожал он мысленно плечами, они здесь не последний день. Вот рассосется толпа, и он, возможно, наберется смелости рассказать то, что знает… И, приняв это решение, мужчина отправился по поселковой дороге на станцию.

В доме еще работали криминалисты. Один из них вышел, снял бахилы и присел курнуть в открытой машине.

– Олежек, привет. – Андрей подошел, пожал руку. – Как там?

Тот поднял на капитана лицо все в капельках пота:

– Да ничего хорошего. На мужике места живого нет. На веранде кровищи море – убийца вытер о ковер ботинки и пошел в кабинет – уничтожил, похоже, весь архив этого Шварца: что не сжег в печке, то покромсал.

– Ученый-конкурент? – не выдержал и тоже закурил Андрей.

– Ну, может, и конкурент. Спокойный такой, хладнокровный парень – после всего вымыл в ванной ножик и свалил.

– Вымыл ножик? – подала голос Маша.

Олег сощурил на нее глаза и с удовольствием выдул дым в сторону.

– Ага. Да еще и вытер бумажным полотенцем. Аккуратист. – Он повернулся обратно к Андрею. – А вообще – странная история. Я вам не завидую: мужик этот, судя по количеству грамот на стенах и фотографий с президентами – замечу, не только с российским, – большая шишка. Шуму подымется, ору. Только держись. Убийцу начальству надо будет подать – срррочно!

Андрей с Машей переглянулись. А Олег вздохнул, загасил сигарету в пепельнице в машине.

– А нам еще работы на час минимум.

Кровь отмыли, и дача наконец опустела. Маша попросила подъехать младшую дочь Шварца, Надю. Наде было едва за двадцать: на бледном лице еще ярче выделялись волшебного цвета зеленые глаза. «Линзы она носит, что ли?» – подумала Маша, невольно залюбовавшись сочетанием зеленых глаз, темно-рыжих волос и молочной кожи. Очевидно, умница Шварц выбрал себе в жены красавицу. Частый случай.

– Прошу вас, – сказала Маша мягко, – не торопитесь и не волнуйтесь. Если вы чего-то не вспомните сейчас, то наверняка сможете вспомнить после и тогда мне позвоните, хорошо?

– О’кей. – Надя кивнула, оглядывая, будто впервые, веранду.

А потом легким шагом прошла на кухню – высокая, спортивные икры, загорелые ноги в кроссовках, светлые шорты, темная футболка. На кисти одной руки тонкий кожаный браслет с какой-то фигуркой: утенок? Маша прищурилась, вглядываясь, – нет, дельфин.

Надя спокойно, с обстоятельной неспешностью, обходила дом – они зашли в комнату Шварца с фотографией жены и дочерей на прикроватном столике: семья на фоне океана – Майами? Флорида? Рядом со столиком – аккуратно застеленная постель, тут же – венский стул, на нем небрежно висит небесно-голубой свитер. Маша содрогнулась, на секунду поставив себя на место этой девушки. Отец, еще живой, теплый, вошел в эту комнату только вчера вечером, снял пиджак, свитер… Надя открыла двери старинного платяного шкафа, провела рукой по пиджакам. Обернувшись к Маше, покачала головой – нет, ничего не пропало. На тумбочке лежали часы – Надя кивнула на них:

– Это швейцарские. Чей-то подарок, очень дорогие.

Маша наклонилась, прочла марку. Да, действительно дорогие: простые, без навороченных хронометров, но массивного золота; тихо, по-швейцарски точно отсчитывающие уходящее время. Надя тем временем прошла вперед, открыла дверь в собственную комнату, втянула носом воздух: запах жасмина с улицы естественно смешивался тут с запахом легких девичьих духов. В этой комнате не было венских стульев и дубовых тумбочек, только новая дизайнерская мебель: кровать и стол, белые жалюзи на окнах. Спокойная функциональность. Никакой ностальгии и, как заметила Маша, никаких фотографий. Надя же открыла створку платяного шкафа, невольно продемонстрировав Маше свой обширный гардероб, и, встав на колени, выдвинула нижний ящик. Нащупала и вынула бордовый замшевый футляр размером с большой очечник. И, встав, протянула его Маше. Дорожный несессер для драгоценностей. Маша подняла вопросительный взгляд на Надю: та пожала плечами.

– Мамин. И драгоценности в основном мамины.

Маша осторожно открыла футляр: в четырех карманчиках лежали кольца – одно старинное, с небольшим бриллиантом, другое – золотое в мелкой, бриллиантовой же, крошке и третье – с изумрудом. Еще один кармашек, чуть большего размера, хранил подвеску с изумрудной каплей. Надя смотрела в окно. Маша вздохнула, протянула ей обратно футляр:

– Ничего не пропало?

Надя отрицательно покачала головой.

– Больше у вас в доме нет ценных вещей?

Надя пожала плечами:

– Насколько я знаю – нет. Самым ценным папа считал архив, но до сегодняшнего дня я, честно говоря, не знала, что он может кому-нибудь понадобиться.

– А почему ваш отец не хранил архив в институте? Там охрана, сейф, наконец?

Надя снова сделала едва заметное движение плечами: смесь вопроса и раздражения.

– Он часто перечитывал свои записи. Искал, что может пригодиться для его нынешних исследований.

– Вы не замечали, Надя, отец в последнее время был чем-то подавлен? Может, меньше улыбался, был раздражен?

Дочь Шварца посмотрела прямо Маше в глаза, и Маша снова загляделась на волшебный цвет – наверное, ей очень шла та подвеска с изумрудом.

– Мой отец был человеком со сложным характером. Он нередко раздражался, кричал. Но быстро отходил. Его молчаливость или, напротив, хорошее настроение чаще всего были связаны с какими-то внутренними процессами. Мы все – ну, то есть я с сестрой, коллеги по работе, друзья – были для профессора Шварца несколько виртуальны, понимаете? Он жил в своей вселенной, среди своих ДНК, РНК, белков, рецепторов, реакций. Иногда он появлялся в нашем мире, чуть виноватый, что о нас забыл, водил меня с сестрой в цирк, покупал маме подарки. Но мы всегда знали, что он… Как бы не совсем с нами.

Маша слушала ее внимательно и не могла не отметить – не прошло и суток со смерти ее отца, а Надя уже свободно, не сбиваясь, говорила о нем в прошедшем времени. Может, его и правда уже давно не было рядом? Просто физическая смерть оказалась еще одним, окончательным, подтверждением этого отсутствия?

Она проводила Надю до машины, записала телефоны и адрес ее московского общежития и некоторое время задумчиво смотрела, как маленькая женская машинка, лавируя с привычной ловкостью, выезжает с дачного двора.

Очевидно, быть дочкой профессора не так просто, как кажется.

Андрей звонил в ворота соседней дачи – что было частью обыденного обхода. Этим должен был заниматься младший состав, но Андрей, обходя дачку, «обгуливая» ее на предмет, кто что видел, не смог не заметить глубокую колею на дороге метрах в трехстах от дома Шварца. Колея шла перпендикулярно двум накатанным в грязи параллельным бороздам. Отсюда, от этого дома, уже становилось очевидным: дальше – тупик. Трансформаторная будка, с одной стороны – молодой лесок, весь пронизанный косым золотистым вечерним светом, с другой – две последние на этой улице дачки. Андрей решил начать с небольшого дома из белого кирпича: забор-сетка позволял наблюдать приусадебное хозяйство – плодовые кусты, клубничные грядки, аккуратно подвязанные малиновые заросли. Андрей снова нажал на звонок. На этот раз дверь на крыльце открылась – в проеме показался мужик в спортивном костюме Андреева возраста.

– Чего? – спросил он без агрессии, но и без «здрасте».

– Полиция, капитан Яковлев. Добрый вечер. – Андрей поднял над калиткой удостоверение. – Уделите мне пять минут своего драгоценного времени?

Мужик громко втянул носом воздух, спустился с крыльца и открыл калитку:

– Да?

– У вас тут на улице произошло убийство. – Андрей не сделал попытки войти.

– Ну? – Дачник был явно немногословен.

– Если мы исключаем, что профессора Шварца убили соседи по даче, – начал Андрей, а мужик чуть напрягся, – наиболее вероятным сценарием является тот, что убийца приехал на машине. Вопрос – видели ли вы кого-нибудь вчера поздно вечером? Улица тупиковая, и если убийца не развернулся сразу, значит…

– Ну, видел. – Мужик вздохнул. Ему явно не нравилась собственная осведомленность.

– Кто-то попытался тут развернуться?

– Застрял он тут. – Мужик почему-то смутился. – Дождь же шел. Стеной. Грязищи по щиколотку.

– И, – не веря своему счастью, спросил Андрей, – вы помогали машине выбраться?

– Не я, – мотнул головой дачник, и Андрей понял причину смущения. – Я только из бани был. Николаич вон. – И он указал рукой на стоящий рядом аккуратненький домик, облицованный сайдингом, – подсобил.

– Во сколько это было? – Андрей достал свои записи.

– Да часов в десять-одиннадцать, – почесал голову дачник. – Тут местные-то не ездют почти – знают, что тупик, все дела. А машину я не разглядел. Вроде наша. Но гроза ж, темно. И дождь еще.

– Кто в ней сидел, не заметили?

– Нет. Только из окна в бане выглянул, и все.

Андрей кивнул:

– Спасибо. Возможно, мои коллеги еще придут снять показания.

Записал номер телефона и имярек дачника и поспешил к домику рядом.

– Так уехал Николаич-то! – крикнул ему вслед мужик уже из-за забора. – В город, с пару часов назад, наверное. – И на вопросительный взгляд Андрея добавил, разведя руками: – Нету у меня его телефона. Мобилу со всеми номерами утопил тут в пруду, по пьяни. Как без рук теперь.

Попивая кофе, поданный ей дрожащей рукой аспиранткой НИИ генетики, Маша с удовольствием смотрела по сторонам. «Вот если бы, – думалось ей, – жизнь повернулась бы иначе. Если б не погиб папа и не нужно было бы посвящать больше десяти лет поиску преступника, поиску, определившему мою теперешнюю профессию, стала бы ученым. Нет, конечно, не большим светилом, выдающим одну блестящую догадку за другой». Но Маша надеялась, что ее мозг обладал достаточной для научной работы способностью к добросовестному анализу, аккуратному сопоставлению и к синтезу. «Тогда, – продолжала мечтать Маша, глядя на футуристические белоснежные стены, – я, как тот добытчик золотой руды, сидела б на краю светлого круга человеческого знания и разрабатывала год за годом свою тему, миллиметр за миллиметром отодвигая темноту людского невежества за этим светящимся кругом. И этого было бы достаточно для того, чтобы придать смысл моей жизни и даже гордиться собой. Никаких трупов и крови, никакого поиска справедливости и божественного промысла». И Маша почти позавидовала заплаканной полной девушке, что сидела рядом с ней на кожаном диване приемной, положив крупные руки без единого украшения на тонкую шерсть строгой юбки в складку. Девушка – Маша уже знала, что ее звали Бронислава, – смахнула с покрасневших глаз еще одну слезу, и Маша вздохнула перед неизбежным, с неприятным подтекстом, вопросом:

– Бронислава Игоревна, какие отношения связывали вас с профессором Шварцем?

Бронислава подняла на нее непонимающие глаза, машинально огладив юбку на коленях.

– Я его научный ассистент. Что-то между секретарем и младшим научным сотрудником, – сказала она глухим голосом.

Маша молчала. Эта плачущая девушка много больше была похожа на члена семьи Шварца, чем его собственная красавица дочка. А Бронислава наконец осознала, что инсинуирует ей девица с Петровки, и возмущенно вспыхнула: лицом и шеей.

– У нас с Борисом Леонидовичем были чисто деловые отношения, – сказала она, пытаясь держаться с достоинством. – Он был моим учителем, примером для подражания как ученый, идеалом… – Голос Брониславы дрогнул, она опустила голову.

– Значит, – мягко улыбнулась Маша, пытаясь сгладить свой вопрос, – все-таки не чисто деловые. Он был еще и вашим наставником.

– Да. Моим научным руководителем.

– Расскажите, что он был за человек? – так же мягко спросила Маша.

Бронислава кивнула:

– Очень честный. И как ученый, и вообще. Шутил постоянно, но мы знали, что наука для него – это святое, тут можно шутить только постфактум, когда найдено решение. Ненавидел дилетантство, расхлябанность. Всегда был очень пунктуален, вот почему… – Она опять на секунду замолчала. – Вот почему вчера утром мы так быстро переполошились, понимаете?

– Понимаю. Как думаете, у него, при таком строгом отношении к себе и другим, могли быть недоброжелатели?

Бронислава высморкалась в бумажный платок, который все это время держала за манжетом белой с кружевом блузки.

– Вы имеете в виду такие, чтобы его убить? – спросила она Машу в лоб. И та кивнула. – Нет. Во-первых, он недавно приехал из Штатов – а здесь у него соперников не было. Поймите, он был как… Солнце. Мне кажется, им можно было только восхищаться, учиться у него.

Маша слегка улыбнулась: спорное мнение.

– А его исследования?

– Что вы имеете в виду?

– Генетика – наука неоднозначная. Вызывает много дискуссий, спекуляций насчет клонирования, использования генетически модифицированных растений, животных, плюс фармацевтика, применяющая сейчас…

Бронислава вдруг рассмеялась: тонко, закинув голову. Маша поняла, что смех этот – истерический, и уже совсем было собралась дать ей пощечину, как та вдруг резко остановилась, будто кончился завод.

– Простите. Но это так… Забавно звучит. Просто теория заговора какая-то. Злые фармацевтические компании, бедная овечка Долли, генно-модифицированная картошка.

– Простите. – Маша чуть покраснела. – Я действительно полный профан в генетике.

– Да нет, это вы меня простите. Просто мы тут занимаемся не прикладными вещами, а чистой наукой. Может быть, это получит свое практическое применение, но если и так, то это произойдет не сегодня и не завтра. А лет через пять. А то и десять.

– Но ведь случаются и исключения? Внезапные прорывы, иногда даже не предусмотренные исследованиями открытия в пограничных областях?

Бронислава пожала плечами:

– Конечно. Но, если бы у Бориса Леонидовича случился бы такой, как вы называете, прорыв, мы бы все об этом знали, понимаете?

– Уверены?

Броня кивнула:

– Ну да.

– Хорошо. Расскажите в общих словах, над чем вы сейчас работаете?

Бронислава вздохнула, на секунду задумалась, а потом выпалила:

– Над калькулятором судьбы! – И на вопросительный взгляд Маши пояснила: – Мы изучаем морфогены – вещества, которые вырабатываются в каком-то участке развивающегося эмбриона и воздействуют на клетки, определяя их путь развития. То есть вначале клетка еще не знает, чем она может стать – будущей костью или, положим, глазом. Если команда, которую дает морфоген, неправильна, то развитие эмбриона дает сбой – появляется мутант. Но мы… Мы специально производим тут мутантов, потому что только сбои дают нам возможность понять, как функционирует сложнейшее построение организма.

Маша склонила голову на плечо:

– Вы говорите, что производите мутантов?

– Ну да. Каждая изуродованная мышка – это как кусочек текста, который встает на место. Кусочек очень большого текста, который нам рассказывает, как мы на самом деле функционируем – на молекулярном уровне. Мои рабочие дни, в общем-то, рутина. Серии долгосрочных микроядерных тестов, метафазный анализ… И если не видеть, для чего мы это делаем, не подниматься над этой каждодневной суетой, то… А Шварц, он, понимаете, никогда не упускал из вида цели, поэтому рядом с ним мы все чувствовали себя, не знаю, какими-то суперменами. Данко, с факелами идущими вперед, чтобы… – Она замолчала.

– Чтобы?

Бронислава пожала плечами:

– Вывести лучшего человека, наверное. И профессор Шварц всегда знал, куда повернуть и что искать. Не понимаю… Не понимаю, как мы будем дальше.

Она опустила голову – и Маша побоялась, что она снова расплачется.

– Бронислава, у профессора были в последнее время какие-то конфликты с коллегами? Может быть, что-то, кажущееся вам совсем незначительным? Какое-нибудь напряжение в отношениях?

Броня подняла на нее глаза и сразу отвела взгляд. Маша вздохнула:

– Бронислава, это убийство. Пожалуйста, я не хочу на вас давить…

– Калужкин, – она вздохнула, – замдиректора. Они с профессором давние друзья. Когда Борис Леонидович согласился вернуться в Россию и взять на себя управление институтом, он в первую очередь пригласил работать Евгения Антоновича. Говорил, что они «старые дворняжки в одной упряжке». – Броня улыбнулась, вспомнив, как Шварц стучал при этих словах тихого Калужкина по плечу. А тот смущенно и польщенно улыбался. Да и кто не захотел бы быть в одной упряжке со Шварцем? Пусть даже и дворняжкой?

– Что между ними произошло?

Бронислава вздохнула:

– Просто поругались. Дня два назад, вечером. Все уже ушли, я задержалась в «холодильнике». Потом вернулась сюда забрать плащ и сумку и услышала. Они кричали. Что-то про долг. Что-то про вырывать посаженное…

– Время вырывать посаженное? – задумчиво уточнила Маша.

– Это что-то религиозное, да?

– Это из Ветхого Завета. Екклесиаст. – Маша улыбнулась, процитировав: «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное; время убивать…» – Маша запнулась, а потом продолжила: – Ну и так далее. Там же «время разбрасывать камни и время собирать камни»; имеется в виду – время пожинать плоды своих действий.

– Ясно. – Бронислава слабо улыбнулась в ответ. – Красиво, как стихи.

– Значит, – вернула ее к прозе Маша, – Шварц сказал, что пора вырывать посаженное, то есть действовать. И что ответил ваш зам?

– Он выскочил из кабинета и крикнул – а он очень спокойный человек, я никогда раньше не слышала, чтобы он так повышал голос. – Бронислава поежилась. – «Я не могу этого сделать, это выше моих сил!»

…впервые определив евгенику как «благородную затею с негодными средствами». Но негодные средства начали применяться куда раньше, и новатором оставался англосаксонский мир. А именно – Новый Свет, претендующий на создание нового, а значит, и лучшего света. Американские наследники викторианских джентльменов.

Любопытнейшая книжица вышла в 1912 году у мистера Годдарда. История, изложенная в ней, проста и нравоучительна. Однако в отличие от традиционных нравоучительных новелл, рекомендующих читателям учиться, трудиться и молиться – и через труд и молитву достичь желаемого, книжка врача детского приюта для психически неуравновешенных детей из Нью-Джерси приводит к совсем иным выводам. Видите ли, одна из обитательниц приюта рассказала доктору об истории своей семьи, она-то и легла в основу книжицы. Генеалогическое древо больной Каллилак в самом истоке своем разделилось на два ствола, достойные внимательного изучения. Итак, предок пациентки, герой Гражданской войны за независимость, Мартин Каллилак, возвращаясь домой, сделал походя ребенка полоумной барменше, а потом женился на хорошей девушке из добропорядочной квакерской семьи. От каждой из дам у Мартина появилось потомство. А от того потомства – еще потомство. И чем дальше в лес, тем яснее становилось доктору: от гнилого корня родились преступные и безумные элементы, а от славной квакерши – напротив, честные и прекрасные люди. Какой же вывод сделал доктор? Нельзя позволять слабоумным размножаться. Иначе мир погрязнет в криминале и безумии. Много раз переизданная брошюрка стала святой книгой для американской евгеники. Вскоре в тюрьмах стали практиковать стерилизацию. Расовая сегрегация, невозможность браков между белыми и черными уже была в порядке вещей. Американские поборники евгеники считали, что мир должен достаться белокурым и голубоглазым, поэтому ни коренное население, ни мексиканцы, ни азиаты не могли претендовать на выживание в Соединенных Штатах. Дефектные генетические древа следовало вырвать с корнем. Изоляция, стерилизация, запрещение на брак и – слово, впервые произнесенное еще в 1912 году, – эвтаназия.

Андрей внимательно просматривал отчет криминалистов по убийству Шварца. Ребятам, можно сказать, в кои-то веки повезло. Место преступления осталось нетронутым. К моменту их приезда никто не заходил в дом, а сам убийца интеллигентно захлопнул за собой дверь. Андрей взялся подчеркивать то, что показалось ему наиболее существенным.

Итак, все двери и окна были заперты. Они не подвергались взлому и не были повреждены. Следовательно, хозяин сам впустил позднего гостя в дом. Труп Шварца лежал посередине веранды, в пяти метрах от входа. Все выглядело так, будто хозяин дома, открыв дверь, прошел внутрь, не опасаясь удара сзади. Смерть наступила в результате причинения Шварцу многочисленных ранений холодным оружием. И далее – уже упомянутая на месте криминалистом, любопытнейшая в плане характеристики преступника деталь: после совершения убийства и уничтожения архива последний прошел в ванную комнату первого этажа, где тщательно вымыл орудие убийства и вытер его бумажным полотенцем, которое тут же и бросил. То есть сперва болезненная чистоплотность по отношению к оружию убийства, а затем – полный пофигизм в сокрытии улик. Хотя нет, преступник все-таки оказался не совсем идиотом – несмотря на обилие кровавых следов, которые тот оставил на полу, стенах, мебели, отпечатков его пальцев получить не удалось: он был в перчатках. Далее – за исключением архива ученого, никаких следов ограбления и обыска на даче не обнаружено. Просматривая фотографии криминалистов – кровяные всполохи на потолке и стенах, лужа на полу и кровь, впитавшаяся и ставшая незаметной на бордовом ковре, Андрей подумал, что убийца должен был выйти весь в крови. А если так, то и в темноте под дождем сосед, помогавший вытащить его застрявшую машину, мог это заметить… И еще, – размышлял он, а пальцы уже стучали по клавиатуре, выискивая координаты человека, живущего в предпоследнем дачном доме на улице Шварца, – этот тип явно не был профи. Профи разворачивают свою машину заранее в направлении движения. Профи оставляют ее на ходу, чтобы избежать сюрпризов. А раз так, автомобиль, застрявший той ночью в размытой колее, принадлежал либо убийце-любителю, либо вовсе не убийце, а случайно оказавшемуся не в том месте и не в то время селянину. Но Андрей решил пока не поддаваться пессимизму.

Занятное размышление, пусть даже пока абстрактного толка, над совершением преступления. Понадобится оружие, а ему всегда казалось, что найти его, не имея связей ни в криминальном мире, ни на черном рынке, не так уж и просто. Однако реальность оказалась много страшнее, а оружие – много доступнее. Достаточно было правильно сформулировать поисковый запрос в Google. На словосочетание «купить пистолет» поисковик выдал массу вариантов: от зажигалок в форме «беретты» и пневматических молотков до вполне функционирующих древних «ТТ» и пистолетов Макарова. Еще некоторое время ушло, чтобы продраться сквозь ненужные ссылки, макеты или холощеные стволы, но в результате он вышел на несколько десятков предложений по продаже боевого оружия с патронами. Самым популярным пистолетом оказался «тульский токарев», легенда советского оружия. Он же «ТТ-33». Любимая игрушка киллеров в 90-е годы, «токарева» было легко купить и трудно отследить. Простой как валенок, он оказался надежен и эффективен при стрельбе по ничего не ожидающей жертве. Нынче «туляк» был давно снят с вооружения и производства: не соответствовал современным стандартам, не говоря уже об отсутствии предохранителя, что делало пистолет опасным не только для противника, но и для владельца. Но в его случае отсутствие предохранителя было скорее плюсом – он просто боялся позабыть про этот самый предохранитель в момент икс. Было у него и еще одно требование к будущему оружию – глушитель. Но и тут Гугл не подкачал, предлагая кустарные варианты, адаптированные для того же «ТТ». Оказалось, что глушитель является аксессуаром еще более незаконным, чем пистолет: ведь даже в тех странах, где ношение короткоствольного оружия разрешено, глушители имеют право применять только представители вооруженных сил и полиции. Но и глушитель – спасибо тебе, Гугл! – он сумел найти без труда.

Списавшись с анонимным продавцом, он получил реквизиты анонимного же счета, на который следовало перевести 10 тысяч рублей. Сумма для него была смешная, деньги он перевел не задумываясь. Следующий мейл появился через три дня в почтовом ящике, созданном специально для этой цели. «ТТ» ждал его в тайнике в самом центре города, в районе Потаповского переулка. Один из особняков стоял на долгосрочном ремонте, и ему предлагали зайти во внутренний двор и, отсчитав третье справа полуподвальное окно, отыскать за фанерой свою покупку.

Он перечитал мейл несколько раз, а потом бросился ходить по квартире – из кухни в комнату и обратно. Ему было ясно: это подстава. Никакого пистолета во дворе особняка наверняка не было. Его просто ловили на живца. Удачный выбор – внутренний двор, где доверчивого покупателя так легко можно поймать, что твою мушку в банку. А потом – разбирательства, суд…

Но на следующее же утро он оказался на Покровке, прогуливаясь ровным шагом и цепко глядя по сторонам, пытаясь высчитать в каждом дворнике и щуплом клерке законспирированного представителя доблестных органов. Но клерки казались клерками, а дворники – дворниками. В особняке на Потаповском жарко кипела работа: что-то визжало, стучало, тарахтело. В лесах на гортанном южном наречии перекликались строители. Он выдохнул и как нырнул, пройдя под сводами классической арки во двор. Третье полуподвальное окно справа оказалось последним перед крыльцом. Он боялся оглядеться по сторонам – сел на корточки и, чуть отогнув фанеру, пошарил руками. Ничего. У него все опустилось внутри – ну конечно! Никакой полиции – да кому он нужен, он и еще тысячи обиженных и оскорбленных, ищущих на просторах Интернета себе опасную игрушку! Его просто накололи, ограбили на 10 тысяч. Нет никакого пистолета, и не было – просто картинка из Интернета. И куда он теперь пойдет жаловаться? Эту незамысловатую торговлю воздухом можно было проигрывать до бесконечности, какой же он ду… И тут его пальцы нащупали коробку. Он еще раз надавил на фанеру, высвободив верхний угол, и, ухватившись за невидимую картонку, почувствовал под пальцами крупинчатую строительную пыль. И наконец вытащил на свет божий страшноватую передачку – коробку из-под обуви «Села», двадцать на тридцать. Он вынул из плаща непрозрачный полиэтиленовый пакет и сунул туда свою добычу.

И только потом огляделся по сторонам. Ничего не изменилось: солнце, плотная взвесь пыли в воздухе, взвизги дрели и отбойного молотка. Он быстро вышел со двора, сел в троллейбус и потихоньку, сквозь густой кисель столичных пробок, доехал до дому, где вытащил наконец из коробки «ТТ», показавшийся ему в тишине его квартирки огромным, тяжелым и угрожающим. Он осторожно положил его в материн еще тайник – зазор между придвинутым к окну кухонным столом и низким подоконником. Теперь каждый раз, когда он накрывал себе немудреный ужин, он вспоминал о черном пистолете, притаившемся в темноте совсем рядом. И ему казалось, что оружие, как кольцо Саурона, начало уже жить своей жизнью.

Оно стучало черной кровью в висках и нашептывало в уши во время гулкого сна, превращая его сновидения в кошмары.

Будто напоминало, что начался отсчет и пора – убивать.

Маша постучала в дверь из непрозрачного стекла, отделяющую кабинет зама Шварца от коридора.

– Войдите, – раздался негромкий голос, и она увидела человека номер два в Институте генетики, который, как она себе тут же заметила, за одну ночь превратился в человека номер один.

Уже почти седой, с редеющим мягким ежиком на голове и мягким овальным лицом. Небольшие глаза за дымчатыми стеклами очков смотрели на Машу со спокойным вопросом.

– Вы из полиции? – Он привстал с кожаного кресла и жестом показал на один из двух стульев, стоящих напротив рабочего стола: – Присаживайтесь.

– Мария Каравай, – кивнула Маша. – Простите, что отвлекаю. Расскажите, пожалуйста, какого рода отношения вас связывали с профессором Шварцем?

Он посмотрел на нее чуть вопросительно:

– Он был моим начальником. Коллегой и другом.

– Именно в этой последовательности?

Калужкин улыбнулся, на секунду задумался:

– Да, вы правы. Последовательность скорее обратная – сначала друг, потом коллега, можно сказать, научный соратник. И только потом уже – начальник.

– Давно вы работали вместе?

– О, еще с аспирантуры. Но с большим перерывом. Боря, как вы знаете, уехал в Штаты и трудился там почти пятнадцать лет.

– Не сложно было снова найти общий язык? – Маша вопросительно склонила голову на плечо. – Мне сказали, что он был непростым в общении человеком.

Калужкин пожал плечами:

– Нет. Напротив. Работа за границей, как мне кажется, научила его некоторой… толерантности. Что касается меня, то я знал о сложностях в его характере еще в 90-е, но кто из нас без греха?

– Однако раньше он был именно вашим коллегой, а потом стал – начальником. Это разве… не повлияло на отношения?

Калужкин усмехнулся:

– Я понял, что вы хотите сказать. Мой ответ – нет. И раньше, когда его статус не был официально закреплен, и сейчас – то есть, – поправился он, – в последнее время, Шварц был лидером в нашей двойке, а я – ведомым. И я спокойно мирился с таким положением дел. Это же наука, не офисная работа. У Бори был талант, большой талант, а еще наитие, напор, трудолюбие. А у меня из этого списка, пожалуй, только трудолюбие.

– Не слишком ли строго вы к себе относитесь? – Маше стал вдруг очень симпатичен этот мягкий, полный спокойного достоинства человек.

Калужкин улыбнулся:

– Может, чуть-чуть строже, чем этого заслуживаю. Но я всегда был очень Боре признателен. Благодаря ему я работал над интереснейшими темами, да вместе с ним это даже и работой нельзя было назвать, а чудной, захватывающей игрой, где ты постепенно выходишь на новый уровень, как в компьютерной «ходилке». А там – еще более волшебный мир, полный приключений. Вы меня понимаете?

Маша кивнула, улыбнувшись в ответ:

– Думаю, да. Даже, если честно, завидую. Но у меня есть последний вопрос: Евгений Антонович, о чем вы повздорили накануне вечером?

И увидела, как на доброжелательное лицо опустилась тень. Калужкин отвел взгляд в сторону, а когда он вновь посмотрел на Машу, голубые глаза стали непроницаемыми.

– Боюсь, Мария, я не могу вам этого сказать.

Маша помолчала:

– Хорошо. Прошу вас в ближайший час спуститься вниз – мы снимаем отпечатки пальцев у работников института.

Он спокойно кивнул – мол, буду – и дождался, пока она, несколько смущенная резкой сменой его тона и манеры вести беседу, выйдет из кабинета. Калужкину было все равно. Правду говорить он не собирался. А ложь ему еще предстояло придумать. Но вместо того чтобы сразу взяться за придумывание, он вспомнил о Броне и почувствовал, как сжалось сердце. Это, конечно, она рассказала оперативнице о ссоре. Но он не сердился на нее – да и как он мог на нее сердиться! Он подумал о том, какой одинокой она себя чувствует без своего героя – Бори. А он даже ни разу не зашел к ней за весь день! Не зря говорят: научный червь! Он решительно встал и направился к двери.

Калужкин нашел ее у кофемашины: Броня стояла, подперев щеку рукой, точно Аленушка. Она была такая красивая и одновременно такая трогательная, что Калужкину захотелось срочно подойти, погладить ее по гладко зачесанной, с вырывающимися из строгой косы мелкими кудряшками, голове, прижать к груди, обтянутой выцветшим старым свитером, и прикрыть полами пиджака, как птица укрывает своего птенца от ветра и холода. Но одновременно хотелось расстегнуть блузку и дотронуться до этой, такой нежной и горячей кожи. Понимал ли Боря, что институтский приятель чувствует к его аспирантке? Калужкин надеялся, что нет: он очень старательно держал себя в руках весь последний год. В его возрасте оказаться смешным тем более унизительно. В его возрасте и влюбляться-то смешно. Сколько вечеров Шварц с покойной Лизой подтрунивали над его холостяцким житьем, а Лиза все знакомила друга мужа со своими подругами: раскованными разведенками или скромницами – серыми мышками. Шварц же после очередной неудачи только и говорил: брось, Лизбет, неужели не понятно? У Женьки на всю жизнь одна любовь – генетика. Не путай его. Но оказалось – нет. Он может, он умеет любить, но только вот такой, почти отеческой, любовью. Поэтому и не способен был раньше ничего испытывать – еще не вошел в нужный возраст. А вот теперь сошлись все звезды, кроме одной – Броня совершенно им не интересовалась. Возможно, она равнодушна к мужчинам старше себя, думал он. А может, ей просто не до мужчин – она делает науку. Он недавно подергал чуть-чуть за паутину сплетен в институтской столовой, чтобы выяснить: у Брониславы нет молодого человека, да и из ухажеров – только дебиловатый охранник. Но к нему Калужкин решил не ревновать – совсем смешно, хотя, правду сказать, не смешнее его самого поклонник. Он вздохнул.

– Броня, сделаешь мне кофе? – сказал он, а она вздрогнула, подняв на него глаза, и покраснела.

– Конечно, Евгений Антонович. – Стараясь на него не смотреть, она нашла капсулу, вставила ее в аппарат, нажала на кнопку. С ровным жужжанием машина выдала порцию кофе. – Вот. – Она передала ему чашечку на блюдце, пальцы их встретились. Броня подняла на него виноватые глаза. – Это я. Я рассказала…

– Тсс… – Калужкин успел за какую-то секунду огладить успокаивающим жестом ее палец под блюдцем. – Ничего страшного. – И добавил, уже поднося чашку к губам: – Все будет хорошо.

Михаил Николаевич Савинков, вот как звали соседа Шварца, помогавшего в тот роковой вечер вытаскивать застрявшую машину. Более того, когда Андрей, предварительно созвонившись с Савинковым, навестил его в серой панельной высотке в Коньково, то узнал старика.

Савинков был в толпе зевак рядом с дачей. Со сгоревшей на первом солнце обширной лысиной, в мятой фланелевой рубашке и все тех же чуть лоснящихся брючатах. Только теперь ноги вместо сандалий украшали войлочные тапки с ярким кантом. Такую же красоту он вынул и для Андрея, но тот отклонил гостеприимный жест, сняв, под благосклонным взглядом хозяина, уличную обувь и оставшись в носках – чистых, спасибо благотворному влиянию Марии Каравай. Савинков проводил Андрея на кухню – малюсенькую, оснащенную ровно гудящим холодильником и угловым диванчиком.

– Чаю? – Михаил Николаевич приподнял с конфорки потемневший чайник. Но Андрей сразу достал свои записи.

– Нет, спасибо. Я буквально на десять минут.

Михаил Николаевич расстроенно поставил чайник на место и сел, вздохнув, напротив Андрея.

– Я вам еще в день убийства хотел рассказать, да постеснялся, – начал он и замолчал.

– Зря постеснялись. – Андрей ободряюще улыбнулся. – Это, наверное, по поводу застрявшей машины? – Савинков опешил, а Андрей улыбнулся: знай наших. – Не стесняйтесь. Рассказывайте!

Савинков все ж таки стушевался, пожал плечами:

– Да что тут рассказывать-то? Темно было хоть глаз выколи. Дождь стеной. Я уж спать лечь собирался, вдруг вижу – фары автомобильные. Машина мимо проехала. Ну, думаю, сейчас разворачиваться будут – у нас же тупик, только в такой темноте разве разберешь? Я, значит, накинул куртку, сапоги… Слышу – застряли: значит, пора выручать. Но они, значит, не идут. Сами пытаются или соседу звонили – а он после бани, нетрезвый. Думаю, ну что, пойду? Открываю дверь, а она ко мне уже по дорожке бежит.

– Она?

– Ну да. Девчоночка, молоденькая совсем.

Андрей поднял на него глаза от записей: залитый кровью дом Шварца не ассоциировался у него с молоденькой девчоночкой.

– Она была одна?

– Нет, конечно. Я, значит, к машине как вышел, его увидел – тоже совсем зеленый, в плаще, стоит, дрожит под дождем, капли с носа падают, в грязи по колено. Помогите, мол, подтолкнуть.

– И вы помогли, – подытожил Андрей.

– А что ж? Поднатужились вдвоем и вытолкали. Я давно соседей подговариваю жалобу написать на наше дачное хозяйство – это ж не дороги, а…

– А какая была машина, заметили?

– Ну. «Жигуль». «Девятка». Белая. Или светло-серая – сложно было разобрать в темноте-то.

– А номера? Не запомнили, конечно?

– Почему ж не запомнил? – оскорбился пенсионер. – Пока толкал, и запомнил. Погодьте.

И он потянулся к подносу на холодильнике, где лежали очки, лекарства и записная книжка.

– Вот. – И он протянул страничку Андрею.

Андрей переписал номер и посмотрел на старика с сомнением:

– Михаил Николаевич, а вы все номера записываете?

– Почему все? – Старик оскорбленно поглядел поверх очков на Андрея. – Только подозрительные.

– Эта пара показалась вам подозрительной? – удивился Андрей. Он-то про себя уже решил, что незадачливые застрявшие влюбленные к его убийству отношения, увы, не имеют – кровавый, застрявший в грязи рядом с местом преступления маньяк – это сюжет для карикатуры или для юмористической зарисовки. Плюс мнительный пенсионер, записывающий номера в свою шпионскую запискую книжку…

– Показалась! – Савинков весомо кивнул, и Андрей внутренне сморщился, как от кислого, – точно, еще один «санитар леса». – Не она, конечно, – эта пигалица просто испугана была сильно. А вот юноша… Понимаете, он был в прорезиненном плаще, ну, это-то понятно – дождь стеной. А вот резиновые перчатки, как, знаете, у уборщиц – зачем, скажите на милость, ему резиновые перчатки? Под дождем рук не намочить?

Андрей задумчиво кивнул. А старик с трудом сдержал торжествующее хмыканье. Он хотел еще кое-что добавить. Кое-что о том, что ему привиделось в леске напротив, когда он помогал вытаскивать «девятку» из грязи. Но решил промолчать: жалко было портить впечатление, произведенное на капитана с Петровки. Зачем выставлять себя старым маразматиком?

Она пришла с Запада, а не с Севера, его Королева. С Запада приходит все плохое, так говорит телевизор, вечно включенный у бабки, с Запада веет ветер-духовей, там песок, там камни, люди-камни, люди с каменными сердцами. Бессмысленно их убивать, затупишь ножи, пульки отскочат, как резиновые. Можно переехать на машине, на большой машине – маленькая не раздавит, нет. Никто их не видит, каменных, а Королева – видит. Она все видит, все замечает, говорит ему – молчи, никто не должен знать, и он молчит. А сам знает. Все боятся Королеву, не подходят, и немудрено – она может взглядом растопить, как мороженое, фруктовое, в шуршащей обертке, растечешься по полу – не собрать. А он подошел, он влюбился, а кто б не влюбился? И она не прогнала, не растопила, не побила, не убила, пожалела, прижала к себе, сказала – будем вместе. Но ты должен помочь мне, ты маленький, а на самом деле – сильный. Потихоньку-полегоньку, шажочек за шажочком, станешь мне королем, не бобром, не бобылем, добром мне ответишь – озолочу, привечу. Только надо уничтожить каменного волшебным мечом-кладенцом, и все, много раз ударить, он проникает в мясо, как в масло, вот и все. И все. Я стану свободна, будем жить-поживать, жить-поживать. Чу! Звонок. Он знает, по кабелю бежит, бежит к нему голос его Королевы, он бросается на телефон, как ястреб, как ящер.

– Алло!

– Привет. Ну как?

– Все хорошо, моя Королева.

– Не называй меня Королевой.

– Ладно, моя Королева.

– О господи… – Помолчала. Он затаил дыхание. По проводам ангел пролетел. – Все получилось?

– Все, как ты хотела.

– И архив?

– И архив. Он очень кричал.

– Я не хочу об этом знать. Больше не звони мне. Я сама тебя наберу. Жди.

– Я жду, моя Королева.

«Пи-пи-пи» в трубке. Он свернулся клубком и приготовился ждать. Ждать хоть вечность, пока она растает.

Калифорния – кузница красивых загорелых тел – лидировала по количеству стерилизованных. Большей частью пострадали женщины. Стерилизации запросто могли подвергнуться дамы, которых считали «сексуально озабоченными». Прекрасный способ мести для обиженных мужчин, не правда ли? А женская судьба ломалась навсегда. Но, конечно, вовсе не Штаты стали образцово-показательной страной по созданию здоровой высшей нации. Колесо истории повернулось, идеи Гальтона упали и дали неожиданные по силе и размаху всходы в одной не совсем здоровой голове. Очередной парадокс в этой полной парадоксов истории в том, что двоюродная сестра этого человека страдала шизофренией, а брак родителей был кровосмесительным – мать, Клара, приходилась отцу племянницей. Да и сам отец нашего героя родился от внебрачной связи. Вдобавок роман родителей начался при живой жене: Клара поначалу была служанкой в доме (привет вам, Каллилаки!). Сам же герой бродяжничал, страдал проблемами социальной адаптации, истероидностью и параноидальной психопатией. По критериям отбора того же Гальтона он никогда бы не смог стать гражданином евгенистического государства. И тем не менее именно он предпринял серьезнейшую попытку такое государство создать.

Броня растерянно разглядывала свои пальцы. Вчера их проверяли на «вшивость». Подозревали в том, что они отпечатались в доме у Шварца. Дорого бы она дала, чтобы там были следы ее пребывания. Она чувствовала отсутствие Шварца в своей жизни, как чувствуют отсутствие света. Было не то что темно, но серо. Холодно в белоснежном, столь любимом ею институте, этой дизайнерской шкатулке для научных прорывов. Больше не хотелось генерировать идеи: не хотелось даже подходить к своим измученным мутируемым мышам-монстрам, не хотелось работать. Раньше она торопилась побыстрее провести опыты, проанализировать результат, чтобы прибежать с этими результатами – к нему, поговорить с ним, услышать, как он задумчиво насвистывает, барабаня тонкими музыкальными пальцами по столешнице, чтобы, наконец, улыбнуться своей особой улыбкой, мгновенно освещающей все некрасивое лицо с резкими чертами: «Молодец, Бронислава, – опора бронесостава!» Она ненавидела, когда он ее так называл, но терпела – куда деться?

В первый же день работы, едва узнав ее имя, он спросил, абсолютно по-мальчишески, любопытствующе сощурясь:

– В школе дразнили небось?

Ошарашенная Броня могла только кивнуть. А он потер торжествующе руками:

– Ну и какое прозвище дали?

Броня, помнится, сглотнула, с трудом удержавшись, чтобы не обвести повторным взглядом шварцевский кабинет – как она вообще туда попала? У нее ведь собеседование? В новом престижном Институте генетики, с научным светилом, чьи статьи она изучала с придыханием с карандашом в руке. Она пришла на встречу с гением, а он спрашивает, как ее обзывали в школе?!

– Бронислава-какава, – сказала она наконец, глядя мимо него, на полированную столешницу. – Бронька-шелупонька.

– Скукота, – откинулся он на спинку кресла. – Ладно, что-нибудь придумаем.

И тут же вскочил, протянув ей узкую сухую ладонь. Она непонимающе на него взглянула.

– Поздравляю, – сказал он. – Вы приняты.

Прозвище он и правда ей придумал, и не одно. Они варьировались в зависимости от его настроения и от их общих успехов. Одно обиднее другого, но Броня держалась. Потому что бывали и удачные дни, когда, вытянув длинные ноги в конце дня и затребовав себе чаю, он мог с серьезным видом рассуждать с присутствующим тут же Калужкиным о том, как она схожа с девицами начала XX века.

– Хильда Прешельт, – говорил с улыбкой Калужкин, осторожно дуя на горячий чай. – Чистый продукт Веймарской школы.

Шварц кивал головой, как китайский болванчик:

– Да-да-да! Читает Рильке, слушает лекции философа Гуссерля, обвешивает стены репродукциями экспрессионистов!

– Носит белую блузу со стоячим воротником и длинную юбку. Совершает длительные прогулки по Шварцвальду…

– А в перерывах режет, режет, режет тритонов… – подхватывал, похохатывая, Шварц, и они оба смотрели на нее с ласковой нежностью, что твои дядюшки. – Ну, Бронислава, хочешь быть Хильдой? Если бы не ее 259 экспериментов по трансплантации в 1921 году, не видать нам в 93-м открытия ингибитов белков апоптоза…

Что такое ингибиты – Бронислава знала. А про Хильду прочитала в тот же вечер. Хильде повезло работать с Гансом Шпеманом – крупнейшим ученым того времени. Но вместо того, чтобы дождаться публикации своих опытов и получить докторскую степень, Хильда вышла замуж за какого-то практиканта, родила сына и погибла – глупо, бессмысленно, разлив керосин в попытке разжечь печь и приготовить обед. Платье ее вспыхнуло, и на следующий день бедняжка скончалась от ожогов. А не выйди Хильда замуж и не ограничь свою жизнь киндер и кюхе, получила бы, как пить дать, Нобелевскую премию со Шпеманом в 1935 году. Бронислава тогда пообещала себе не совершать таких глупых ошибок. А то, что рядом со Шварцем она тоже рано или поздно получит Нобелевку, не сомневалась. И вот теперь… Что ей делать теперь?

В проеме двери она увидела молодого невысокого мужчину, одетого совсем по-летнему, неформально: футболка и джинсы. Но Броня его вспомнила – мужчина был из полиции, в тандеме с допрашивавшей ее вчера девицей. Что им опять здесь понадобилось – ведь ясно же, что директора убил кто-то чужой, какой-то деревенский грабитель, пьяница или наркоман… Ни у кого в институте рука бы не поднялась убить Шварца! Потому что тут, внутри этих стен, все знали, что он – гений. А поднять руку на гения – это то же самое, что поднять руку на вершину Божественного Творения, и ни один генетик… Она не успела додумать свою мысль, потому что услышала голос Калужкина в коридоре:

– Да, я был у профессора за день до убийства.

– Вряд ли за день, – негромко возразил ему мужчина с Петровки. – Утром в день убийства у Шварца была домработница и, конечно же, протерла все поверхности на кухне.

Броня привстала из-за стола, пытаясь расслышать ответ Калужкина; скрипнул стул – она замерла.

– Возможно, она плохо сделала свою работу? – возразил спокойно Калужкин, а Броня, стараясь производить минимум звуков, прокралась к приоткрытой двери.

– Нет. Невозможно. Дочь Шварца навещала его пару дней назад. Если бы домработница некачественно убралась, то остались бы и ее отпечатки.

Бронислава осторожно выглянула в коридор – метрах в десяти стояли оперативник и Калужкин, – и она поняла, что, несмотря на спокойный тон, зам явно напряжен.

– Хорошо, – выдохнул Калужкин. – Я подъехал к нему сразу после работы. Хотел объясниться.

– Что-то, связанное с вашей ссорой накануне?

– Да. Борис настаивал на продолжении серии долгосрочных опытов по теме, которая казалась мне заведомо бесперспективной и, кроме того, очень дорого стоила институту. Несмотря на хорошее госфинансирование, я считал глупым тратить деньги впустую.

«Он врет, – поняла Броня. – Зачем же он врет?»

– В котором часу вы ушли?

Калужкин пожал плечами:

– Где-то в восемь. Может быть, полдевятого.

– То есть за час до прихода неизвестного убийцы?

Бронислава прильнула к двери, чтобы ничего не упустить из разговора, – дверь скрипнула. Калужкин бросил быстрый взгляд в ее сторону и, повернувшись снова к оперативнику, раздраженно ответил:

– Я не знаю, когда пришел убийца, поэтому оценить отрезок времени мне проблематично.

– Тогда, вероятно, вы сможете предоставить нам алиби на тот вечер?

Калужкин вновь поглядел на дверь, за которой пряталась Бронислава.

– Я был… – он замялся, – с женщиной.

– Отлично. – Оперативник несколько демонстративно занес ручку над листом бумаги. – Ее имя, телефон?

Калужкин сглотнул:

– Я не могу вам этого сказать.

Оперативник кивнул, спрятал ручку между страниц в папке с записями.

– Тогда, очевидно, вам придется пройти со мной.

Калужкин кивнул:

– Да, конечно.

Броня едва успела отпрянуть от двери: они прошли мимо нее к выходу и едва успели скрыться за углом коридора, как она последовала за ними, выбежав на проходную минутой позже того, как они вышли во двор. Калужкин, в старом пиджаке и чуть мешковатых брюках, казался таким… потерянным, что у Брони сжалось сердце. Да, он, конечно, не Шварц. Но он тоже был в ее «команде», из своих: близкий друг Бориса Леонидовича, а значит, светящийся шварцевским отраженным светом. И пусть не блистал сам, но Калужкин был для Брони как радиатор или теплая печка, греющая ровным сухим теплом. И вот теперь его уводили, возможно навсегда. Бронислава почувствовала, что у нее защипало в носу, – еще чуть-чуть, и она снова расплачется.

– Куда это его? – Коля-охранник задумчиво почесал небритый подбородок. – В кутузку, что ли?

– Его скоро выпустят, – сказала Броня, стараясь убедить и себя. – У него есть алиби. Он был с женщиной. Наверное, замужней. И не хочет ее выдавать…

Ее прервал квохчущий смех охранника:

– Ну конечно! Ох, насмешила! – Броня возмущенно на него уставилась, а тот все не мог успокоиться: – Замужняя! Видел я, какие у него замужние!

– Что ты имеешь в виду? – холодно спросила она.

– Мимо на машине проезжал, когда он их снимал, рядом с шашлычной! Там и отель есть поблизости – комната на час!

Бронислава молча уставилась на него, не веря: Калужкин? Калужкин и проститутки?

– Ну а чего? – осклабился Коля. – Тоже мужик. Припирает, наверное. Не все ж над микроскопом сидеть! И Шварц ваш, анахорет анахоретом, а небось…

– Не смей, – тихо сказала ему Броня. И он резко замолк, такая ненависть слышалась в ее голосе. – Никогда не смей ничего говорить про Шварца, понял?

– Понял, – сказал опешивший Коля. – Ты, это, не заводись, а?

Броня кивнула и, резко развернувшись, стала подниматься по лестнице.

Екнуло сердце – почему она не рассказала Калужкину о том человеке в кожаной куртке? И о сейфе. Но она все не могла решиться.

Два часа назад Маша подъехала по адресу, указанному в банке данных ГИБДД, – телефон не отвечал, а на звонок в дверь открыла весьма помятая дама в одном нижнем белье.

– Чего? – сказала она, ничуть не смущаясь и зевая во весь рот.

– Добрый день. – Маша представилась. – Я ищу владельца серой «девятки». – Она сверилась с записями и назвала фамилию и номер: – Кен И. В.

– Ну, я. – Баба снова зевнула, показав ряд давно не леченных желтоватых зубов. – Моя машина. Я – Кен Ирина Викторовна.

Она не сделала никаких попыток пропустить Машу внутрь, но, глядя на хозяйку, Маша не стремилась оказаться в квартире. Пожалуй, можно продолжить и на лестнице.

– Два дня назад около двадцати трех часов вы были в поселке Тихнево?

Женщина громко втянула носом воздух:

– Как? Тихнево? Не, не слыхала. – А потом кивнула: – Так это Максимка мой, наверное, катался.

– Муж?

– Не. Сын. Права есть, доверенность. Чего?

– Я могла бы с ним сейчас поговорить? – Маша вновь сделала шаг в сторону квартиры, но женщина даже не попыталась посторониться.

– Так его тут нету. Он с Таськой, подружкой своей, живет. В Бибирево, рядом с прудами.

Подружка Тася действительно жила в панельном доме рядом с прудами. Дверь она открыла сразу: полненькая девочка, россыпь мелких прыщиков по круглому личику, кривоватые зубы, но улыбка – милая, с ямочками.

– Здравствуйте, – пропустила она Машу внутрь небольшой «двушки» – триумфа «Икеи», обставленной от и до дешевой мебелью. В квартире было душно, пахло борщом. – Проходите в нашу комнату. – Она показала Маше на комнату справа, всю увешанную плакатами на тему фантастического Средневековья: какие-то рыцари, лучницы в набедренных повязках, женщины в черных покрывалах, из-под которых таинственно блестели подведенные глаза. И тут же – мягкие игрушки: мишки, собачки, подушка в виде черепахи. Маша улыбнулась про себя. Сколько ей все-таки лет?

– Девятнадцать, – кивнула девочка. – Я знаю, что выгляжу моложе. У меня постоянно паспорт проверяют.

– Значит, вы с Максом здесь живете? – Маша присела на плед, стараясь не нарушить ряд плюшевых зверей.

– Ну да. У меня родители – не тролли. Они бригада – ремонты в квартирах делают. Мать малярит, а отец – плиточник. К Максу хорошо относятся, жалеют. Говорят – что вам по подворотням шататься? Давайте уж как-то нормально, дома.

– Вы учитесь, работаете?

Девочка потупилась:

– Я – нет. Я по дому – убираю, готовлю. А Макс подрабатывает на машине.

– Ясно. Значит, это вы с Максимом приехали в Тихнево и застряли.

Тася осторожно кивнула.

– Как вы там оказались?

Тася облизала губы:

– Ну как? Катались.

– Ночью? Под дождем? – подняла бровь Маша. Она не верила, что эта девочка участвовала в убийстве, но что-то она явно скрывала.

– А что, нельзя? – Тася пожала плечами.

– Нет, Тася, нельзя. Вы куда-то ехали и заблудились? Куда, к кому?

Тася молчала. Маша вздохнула – ну что с ней будешь делать?

– Тася, рядом произошло убийство. Если нужно будет, мы опросим каждого обитателя этого поселка, да и соседних тоже. На нескольких домах стоят камеры наблюдения, – решила соврать она. – Как только наши оперативники отсмотрят весь объем материала, мы сможем быстро выяснить правду. Но я очень прошу вас сэкономить мое время и силы.

Тася подняла на нее испуганные глаза:

– Мы к Надьке поехали.

– К какой Надьке? – не сразу поняла Маша.

– К Наде Шварц.

Маша молча смотрела на маленькую Тасю, и та верно истолковала ее взгляд:

– Не верите? Мы поехали к Надьке, потому что она по четвергам обычно у отца, а не в Москве тусует. Мы приехали, позвонили в дверь, ну, то есть в ворота, никто не ответил. Мы подождали и уехали.

«Господи, что общего может быть у студентки МГУ, дочери выдающегося ученого, с этой девочкой, едва закончившей восьмилетку?» – думала Маша, делая пометки в своих записях.

– Что случилось дальше, Тася?

– Дальше вы знаете – мы застряли. Вот и все. Вернулись домой.

– А перчатки? На Максе были резиновые перчатки?

Тася кивнула:

– Ну да. И плащ. Мы же с игр ехали. А он у нас – воин Вайнхеллы.

Андрей протянул Калужкину показания – на подпись. Ему ужасно хотелось улыбнуться, хоть бы и кривовато, половинкой рта, но он держал себя в руках. Вот, пожалуйста, живейший пример того, с чем им приходится сталкиваться. Нагородил тень на плетень, резко набрав очки как главный подозреваемый. И мотив есть – стать директором. И ревность профессиональная – уничтожение архива. И ссора, причину которой он отказался назвать Маше, и вот теперь – якобы отсутствующее алиби. Однако выяснилось, что история с ссорой чисто научного склада, а алиби – загадочная замужняя дама, которую по рыцарской щепетильности не мог выдать ученый, – вполне славная деваха древнейшей профессии в кожаной куртке, кожаной же юбке и на высоких шпильках. Не сразу, но ее удалось поймать при выходе из отеля под прозрачным названием «Романтик». Алла тотчас узнала смущенного Калужкина и, нахмурив высоко подведенные брови, сразу же согласилась подтвердить его алиби. Да, они с «Женей» регулярно встречаются, да, прямо здесь, и ничего тут такого нет. «Женя» стоял, потупив взор, и Андрею было его почти жаль. А нечего следствию голову дурить. Алла же, когда Калужкин уже сидел в машине, доверительно дотронулась ручкой, унизанной дешевыми тонкими колечками, до Андреева рукава:

– Ты это, не удивляйся. Он же ученый, генетик.

– И? – Андрею уже хотелось как можно быстрее покинуть пахнущий потом и дешевым дезодорантом, больше похожий на притон отель.

– Я его однажды спросила: ты чего не женишься, детишек не заведешь? Так не поверишь, что он мне ответил – говорит, боюсь я вас, женщин. Мы, типа, воплощаем для него все неизвестное, что в генах содержится. Типа – вечная загадка природы. За отдельно, мол, взятую жизнь не разгадать. Говорит – насмотрелся я на генные мутации, не хочу детей. А если не хочу, зачем, мол, так, без денег, с нормальной женщиной, начинать? А с тобой – честный обмен, и все. – Она вздохнула. – Жалко его. Но мне-то чего? Он клиент постоянный, плохо, что ли?

А Андрей внимательно вгляделся в профиль Калужкина за отсвечивающим стеклом машины. Все-таки эти ученые все чуток на голову ударенные. Горе от большого ума. Зазвонил мобильник – Андрей полез в карман джинсов, попрощавшись жестом с Аллой.

– Яковлев.

– Андрюнь, есть результаты экспертизы по оружию. Довольно любопытные. Сказать или по приезде прочтешь?

Андрей замер с рукой на дверце машины.

– Сейчас. – Он увидел, как за стеклом Калужкин повернул к нему голову.

– Помнишь, убийца-чистоплюй вымыл орудие убийства в ванной жертвы и вытер его бумажным полотенцем?

– Ну.

– Так вот, тебе повезло. На мягкой бумаге ясно отпечаталась поверхность клинка плюс по толщине сгиба можно точно определить его ширину и толщину. И это не нож и даже не топор, как мы поначалу предполагали.

– Да говори же!

– А это, Андрюша, рубящее оружие типа кавалерийской сабли с шириной лезвия 35 мм. Вроде тех, что использовались во время Наполеоновских войн.

Говорят, что Гитлер впервые ознакомился с трудами по евгенике, сидя в тюрьме. Что, согласитесь, весьма символично. В результате в «Майн кампф» появился раздел, посвященный генетике человека. И Гитлер сразу превратился, по мнению немецких евгеников, в «единственного в Германии политика, который понимает значение генетики и евгеники». А вскоре национал-социалисты напрямую обратились к ученым с предложением о сотрудничестве в области «гигиены рас». Так книги по евгенике стали учебниками.

Школьные же учебники, как известно, есть неоспоримый документ, влияющий, как никакие иные книги, на неокрепшие детские и юношеские умы. Идея «высшей» и «низшей» рас стала частью школьной программы. Дальше все покатилось будто ком с горы – речи министра внутренних дел, министра продовольствия и официального евгеника Третьего рейха, Ленца. Все они утверждали, что мать-Германия чрезвычайно ослабла из-за обилия «слабоумных и низших» людей. Хорошо бы всех стерилизовать, утверждали государственные мужи. Произвести переоценку «генетической ценности нашего народного тела». Но расходились в цифрах переоценки: от миллиона до десяти. За пылкими речами, как и положено, шла сухая буква закона. Первым, еще в 33-м, был принят «Закон о предохранении от наследственных болезней подрастающего поколения». Теперь любой врач мог стерилизовать своего пациента без согласия последнего. Однако на десятки тысяч (а по другим данным, на сотни тысяч) стерилизованных приходились тысячи смертей: операции были небезопасными для жизни. На врачей, отказавшихся стерилизовать своих больных пациентов, доносили. Их карал закон. Тогда же стали подвергаться стерилизации так называемые рейнландские ублюдки: дети-мулаты, рожденные немками от оккупировавших немецкие территории французских солдат африканского происхождения. Печальные плоды Первой мировой. По мнению Гитлера – гнилые плоды.

Второй закон, подписанный фюрером в 35-м, был «Закон о необходимости прерывания беременностей по причине наследственных болезней». Беременных женщин кромсали, как кроличьи тушки, – это называлось «евгенистическим абортом». Но что делать с теми, кто уже имел несчастье родиться на свет инвалидом? У лидеров Третьего рейха и на это имелся ответ. Эвтаназия. В том же году Гитлер одобрил национальную программу по официально узаконенному убийству больных и увечных, но отложил выполнение задуманного до начала серьезных военных действий. Своему ближайшему окружению он пояснил свое решение так: в ходе большой войны такая программа пройдет как по маслу. Ведь внимание общества и Церкви будет отвлечено более важными событиями, а значит, и сопротивление окажется минимальным. А пока десятки тысяч врачей проходили курсы по «Расовой гигиене» и вся Германия была увешана плакатиками, где за креслом инвалида стоял широкоплечий улыбающийся парень во врачебной куртке: «60 тысяч дойчмарок, – гласила надпись. – Вот сколько стоит содержание такого уродца в год. Эти 60 тысяч берутся из твоего кармана, германский налогоплательщик…»

Фюрер сдержал слово. Осенью 1939 года…

Макс ее, конечно, потом ругал:

– Дура ты, колобочек!

– Не называй меня колобочком! – привычно обиделась она.

– О’кей, просто дура! Они ж тебя на понт взяли, понимаешь? Ну какие в этом поселке камеры, а? Тем более ночь уже была, темно – что там видно-то! Надька тебе по голове-то надает, будь спокойна. Вообще, может, из команды выпрет!

Тася чуть не плакала:

– Вот сам бы с той теткой из полиции и говорил! Посмотрела б я на тебя! Что б ты ей рассказал про этот свой плащ и перчатки?! Она на меня вообще как на идиотку смотрела!

Они уже подъехали к лагерю – за деревьями виднелись палатки игроков. Макс раздраженно нажал на тормоза, и Тася чуть не клюнула носом приборную доску.

– Ты меня не любишь, – обреченно сказала она. – Я для тебя – только квартира чистая и кормежка. От мамашки своей бешеной сбежал, вот и вся любовь. – Давнее подозрение сдавливало горло, грозилось выйти наружу слезами. – Ты, наверное, тоже в Надьку влюблен.

«Конечно, – корчилось все внутри, – кому ты нужна, прыщавая сарделька? И так-то никому не нужна, а уж если поблизости оказывается зеленоглазая Надя Шварц… Да ты сама бы на себя не посмотрела, ничего удивительного, что Макс…»

И тут она почувствовала теплые твердые руки вокруг своих трясущихся, как желе, плеч.

– Ну, колобочек… – Он тихо целовал ее в висок. – Ну что ты опять завелась-то, а? Она, конечно, красивая и все дела, но ты же мой родной, теплый колобочек…

– Я не колобочек, – втянула она носом обиженно, но рук его не скинула. Мириться им было так же сладко, как и ссориться.

– Ладно, – поняв, что буря, не успев разыграться, улеглась, сказал Макс, – пойдем.

Лагерь располагался на большом поле, с трех сторон окруженном лесом, с четвертой – пригородное шоссе. Те, кто приезжал на машинах, парковались на специально отведенной для этого площадке, недалеко от съезда с дороги. Тася вынула костюмы из багажника, и они пошли к месту стоянки: там уже высились палатки – с десяток дворфов, столько же троллей. Орки, рыцари Заморья, наемники Лангана, сестры Зиграна, вся волшебная братия. Их группа послала заявку месяц назад. Раньше они тоже были наемниками, но теперь Королева решила, что они станут эльфами, и проспонсировала костюмы – а это было немаловажным, даже при том, что Макс классно умел делать ремни с железными заклепками, а Таськина мать неплохо шила. Заявку же в этом году они писали сами – у Королевы была сессия. Решили не сдавать Никиту, хотя в анкете на сайте было четко сказано – все противопоказания и болезни. И хоть они с Таськой уже давно начали подозревать неладное, в анкете написали, что ни аллергий, ни хроников в команде нет. Было забавно сочинять командную легенду – Макс над ней две недели сидел, даже работать не ходил: ничего, мол, предки твои меня как-нибудь да прокормят. И придумал классно: обряды, историю их эльфийского рода, артефакты всякие. Таська каждый вечер читала – дивилась: вот откуда у тебя фантазии столько, Максик? А тот самодовольно жмурился – много книжек фэнтезийных читал, багаж есть. Индивидуальную легенду придумал, правда, только для себя и Колобочка. Никитка тогда написал что-то невнятное, а Королева, как всегда, что твой Пушкин. Ясно, по существу. И литературно, образно. Скоро у них начнутся учения: столкновения по легенде между гильдиями, предсказанные Вальхаллами еще тысячу лет назад. Потому они и приехали: Макс знал, что на мечах дерется слабо. Не хотелось выглядеть лошком перед Королевой, вот и решил потренироваться. Макс подошел к орку, из зеленогорской, кажись, команды. Предложил схлестнуться. Вышли уже на полянку возле палаток, встали в позицию. И тут Макс его увидел. Вот черт! Макс опустил деревянный меч.

– Эй, ты чего? – Зеленогорский смотрел на него выжидательно, а тот не мог отвести взгляд от седой головы, то появляющейся, то вновь пропадающей между палатками.

– Подожди, – сказал он орку. И добавил: – Прости, сегодня вряд ли получится.

– Вот чудак! Сам же предложил! – Расстроенный зеленогорский махнул лапищей в тяжелых перчатках и отошел.

А Макс стал искать глазами Тасю: им пора сваливать. И быстро! Макс сам себе не желал признаться, что после той истории реально его боялся. Таську Макс нашел в палатке с тремя девицами, по виду – ведьмачками.

– Привет, – кинул он девицам в черном, потом, дернув Таську за рукав, прошипел: – Он тут. Видно, нас ищет.

– Ой! – Тася прижала ладошку к по-детски округлившемуся рту.

– Сиди здесь, не высовывайся. – Макс оглядел поле через щель входа в палатку. – Я заведу машину и тебе звякну.

Тася испуганно кивнула. Макс вынырнул из палатки и, пригнувшись, побежал к парковке. Завел машину и развернулся, набрал Тасин номер.

– Сейчас! Только посмотри по сторонам, прежде чем вылезать.

Он сам вглядывался в палаточный городок: лес флагштоков с доморощенными флагами под Средневековье, дымок кострищ, лениво, после вчерашней попойки, передвигающиеся странные персонажи. Но больше не видел ни седой как лунь головы, ни бледного тонкого птичьего профиля. Слева, пригнувшись от страха, к машине бежала Тася. Она распахнула дверцу, впрыгнула на сиденье… И тут что-то тяжелое ударило в стекло со стороны Макса. Окно треснуло. Вскрикнув от неожиданности, Макс повернул голову и увидел белое лицо с трясущимися губами, красные воспаленные глаза.

– Пусти! – Брызгала слюна, он разевал рот, кривые зубы будто забирались один на другой: птенец птеродактиля. – Вылезай!

– Хренушки! – Макс резко рванул с места, облив грязью его нежно-голубой эльфийский костюм. Машина быстро набрала скорость, а Тася, задержав дыхание, смотрела в зеркало дальнего вида на уменьшающуюся фигурку сзади. А фигурка размахивала руками, рубила воздух мечом.

– Сволочи! – доносилось до них. – Гады! Сволочи!

Андрей стоял рядом с Пашей над телом Шварца. Великий ученый был тощ, длинен, под два метра, и спокойно-внушителен даже на прозекторском столе.

– Жалко мужика. – Паша кивнул трупу. – Ему б еще работать и работать.

Он снял простыню, и Андрей ахнул – все тело Шварца было в порезах: вертикальных, горизонтальных, идущих наискось.

– М-да, – только и сказал Паша. – Прямо преступление страсти. Теперь смотри – в крови не было найдено ни следов алкоголя, ни каких бы то ни было седативных или стимулирующих препаратов.

– Значит, в момент нападения он был полностью адекватен, – кивнул себе Андрей.

– Да. В желудке – парочка бутербродов с ветчиной. Время ужина – примерно за час до наступления смерти. А сейчас взгляни на его руки. – Паша перевернул кисти профессора ладонями вверх.

Андрей снова кивнул:

– Он сопротивлялся. Пытался поймать клинок – отсюда и многочисленные порезы ладоней и пальцев.

Паша кивнул в ответ:

– И думаю, при таком раскладе шансы на то, что убийца ушел оттуда, не унеся на одежде крови жертвы, равны нулю. Дальше – раны. Их примерно сорок – точно сказать не берусь. При таких повреждениях идет пересечение разнонаправленных разрезов. То есть каждая рана делится еще на несколько.

– Что ж это за ублюдок? – Андрей не мог отвести взгляда от рассеченной ударами белой кожи. – Он здоров?

– Либо болен, либо сильно ненавидит жертву. Причиной смерти явилась острая сердечная недостаточность вследствие большой кровопотери. Ну и болевой шок, понятное дело. Не думаю, что он мог сопротивляться больше двух минут с момента нападения. Так, и последнее – помоги-ка.

Вместе они осторожно перевернули труп на живот.

– Вот. – Паша указал ему на место в районе лопаток.

– Зорро? – Андрей смотрел на подобие буквы Z, сделанное клинком. – Это месть?

– Агрессивный Зорро. – Они снова перевернули Шварца на спину. – То есть получается – ваш профессор упал, уже мертвый. А убийца встал над ним и не поленился – сделал Z-образный надрез.

– Ты заметил? – спросил Андрей. – Его выражение лица?

Паша качнул головой – выражение и правда было нетипичным для жертвы жестокого убийства. Одна бровь у профессора была по-мефистофельски поднята: будто он смотрел на удивительные результаты какого-нибудь генетического опыта. Паша прикрыл тело простыней.

– Покурим? – Яковлев вынул пачку из кармана.

Уже на улице Андрей не выдержал, высказал то, о чем думал во время осмотра тела:

– Он знал его, Паш. Они были знакомы. Шварц его впустил, повернулся к психу спиной, прошел в глубь дома… А потом сильно удивился тому, что произошло. Кто ж это мог быть, черт возьми?

Она впервые сделала это. Сварила кофе и принесла в его кабинет. Он был менее пунктуален, чем Шварц, но задачей Брони не являлось сохранить напиток максимально горячим. Это был жест доброй воли, способ дать понять, что она – с ним, ЗА него. Она заменила яркий солнечный свет на ровное тепло от радиатора. Потому что аналога даже этому теплу вокруг не наблюдалось. Броня понимала, что не выживет без Евгения Антоновича: если и он уйдет – то ничего не останется. Ведь институт – это не здание, пусть тысячу раз дизайнерское. И даже не оснащенные по последнему слову техники лаборатории. Институт – это возможность прикоснуться к другому знанию, обменяться им, как рукопожатием. Вот почему мало кто из ведущих ученых, уехавших в 1990-х и 2000-х, вернулись обратно в Россию, хоть их и прельщали большими деньгами. Чиновники не понимали, что, если бы эти люди хотели денег, они, со своими блестящими мозгами, занялись бы чем угодно, кроме науки. Их же, в большинстве своем, деньги занимали постольку-поскольку. Намного существеннее было оказаться в окружении своей «научной» семьи: в любой момент при необходимости стучаться в соседнюю дверь, чтобы прояснить для себя какой-нибудь вопрос – и пойти дальше. Эту-то научную школу и развалили в новой России во всех областях, и теперь ее приходилось собирать по крупицам, надеясь на время и на новые таланты, которыми, как известно, не оскудевает русская земля, хоть залей ее кровью и выдави всех способных к научной мысли в эмиграцию. Шварц вот вернулся. А Калужкин никуда и не уезжал. Его эмиграция была внутренней. «Интересно, – думала Броня, – почему он решил уехать в глухую провинцию? Ведь он тоже талантлив – только дарование его спокойное, не звездное». Кофе уже почти остыл, и Броня с тоской посмотрела на пейзаж за окном, заштрихованный летним быстрым дождем, – неужели не придет? Но вот за спиной открылась дверь, и Броня так и застыла, не отрывая взгляда от окна. А Калужкин – в проеме двери. Он молча переводил глаза с чашки кофе на Бронину скорбную спину в обрамлении оконной рамы.

– Слава богу, они вас выпустили, – наконец обернулась Броня. – Я очень боялась.

– Спасибо за кофе. – Калужкин снял пиджак, оставшись в вечном своем сером свитере.

– Я сделаю еще, этот совсем остыл. – Броня бросилась к столу, схватила чашку.

– И мне, если не трудно, – раздался вдруг низкий голос. В дверях стояла Надя Шварц. В черном коротком платье с кружевным белым воротником и черных лаковых лодочках, волосы забраны в строгий гладкий хвост.

Броня на секунду замерла, как замирали все в Надином присутствии:

– Мои соболезнования. Я… Я сейчас сварю кофе.

– Спасибо, – сказала Надя. Неясно вот только, в ответ ли на соболезнования или в благодарность за кофе. И подняла огромные глаза на Калужкина. – Дядя Женя, как вы? Держитесь?

И она грациозно опустилась на стул рядом.

– Думаю, как ни тяжело, вам теперь придется взять на себя директорство… – сказала Надя негромко и дотронулась тонкими пальцами до лежащей на столе руки Калужкина.

Броня поняла: она тут лишняя, и тихо выскользнула за дверь. Странно, думала она, делая кофе: ей показалось, что Надя чуть ли не заигрывала с Евгением Антоновичем. Эти мягкие, вкрадчивые интонации, узкая ладонь, накрывающая почти интимным жестом его руку. Но удивительным было даже не это, – Броня задумчиво посмотрела на сахарницу: такая девушка, как Надя, наверное, пьет кофе без сахара? Нет, поразительным было другое. Бронислава поставила все-таки на всякий случай простую, белого фарфора сахарницу на поднос. Поразительной оказалась реакция Калужкина. Точнее, отсутствие какой бы то ни было реакции. Ведь Броня уже привыкла наблюдать мужской безусловный рефлекс на дочку Шварца – этот мгновенный столбняк от встречи с прекрасным. Да что там мужской! Разве сама она не пребывала в том же восторженном оцепенении, заглядевшись в эти глаза? Красота, думала с горечью Броня, сильнее ума, образования, сильнее чувства юмора и всего, чем она сама могла бы похвастаться. Красота безусловна, мгновенно узнаваема, хоть и не всегда легко описываема. Годами, глядя на проходящую мимо нее Надю, Броня сначала замирала, как член некой секты, но стоило той скрыться за дверью отцовского кабинета, накатывала горечь и обида на судьбу. Рядом с Надей все усилия по наведению марафета казались бессмысленными, все ее сомнительные внешние достоинства – смехотворными. Надя была инопланетянкой, или вот – чистопородной борзой рядом с безродными шавками. Причем она, Броня, казалась себе просто помесью бульдога с пекинесом. И вот… размышляла Броня, задумчиво неся поднос с кофе, на кокетство такой девушки невзрачный, немолодой и скучный Калужкин, явно не избалованный женским вниманием, не отреагировал. Совсем. Не взмок, не дернул кадыком иль коленкой, не попытался оправить мятый свитерок… И тут еще одна сцена вспомнилась Броне, и она сбилась с шага. Пару месяцев назад в кабинете Шварца проводилось научное совещание; присутствовали сам Борис Леонидович, Калужкин, Броня и еще человек пятнадцать мелкого и среднего научного звена, в основном мужского пола. Надя постучалась и, извинившись, попросила разрешения быстро переговорить с отцом. И вот что тогда заметила Броня. У всех присутствующих в кабинете было одно выражение лица: восторженное, очарованное, чуть ли не на грани с экстазом. И только у двоих оно совершенно не поменялось. У уже отмеченного сегодня в подобной нечувствительности Калужкина и у отца прекрасного создания – профессора Шварца. Броня и не заметила, что замерла, погрузившись в воспоминания, у двери в кабинет, а дверь вдруг распахнулась, и из нее вылетела с совсем не благостным выражением лица Надежда Шварц. Чуть не сбив Броню с ее подносом с ног, Надя окинула ее злобным взглядом и, не попрощавшись, быстро пошла по коридору. Броня, застыв теперь уже от удивления, молча смотрела ей вслед.

– Броня, думаю, ваш кофе не понадобится. – Рука Калужкина мягко отобрала у нее поднос. – Хотя… То, что не понадобилось Наде, может понадобиться вам?

И он, старомодно взяв Броню под локоть, проводил ее в кабинет и усадил рядом.

– Она, похоже, была в ярости, – помолчав, сказала Броня.

Калужкин придвинул к ней чашку кофе.

– Вы ведь пьете с сахаром? – Не дожидаясь ответа, он положил ей в чашку кусочек сахара.

Броня машинально размешала его в чашке.

– Что случилось? – подняла она недоумевающие глаза на Калужкина.

– Ничего не случилось. Надя просто не получила того, что хотела, а для нее это редкость.

Броня стала пить маленькими глотками кофе – допытываться, отчего так разозлилась дочь покойного профессора, она почему-то не решилась.

Но допив кофе, она стала в задумчивости двигать туда-сюда на столе пустую чашку.

– Евгений Антонович, – решилась она наконец. – Есть кое-что, что я не рассказала полиции. Я не знаю, связано ли это с убийствами, но, мне кажется, это важно.

– Слушаю. – Калужкин склонил голову на плечо и посмотрел на нее с таким спокойным вниманием и добротой, что у Брони защипало в носу: ну почему же ей сразу не пришло в голову с ним поделиться?

– Дело в том, что месяца два назад к Борису Леонидовичу приходил один человек… – начала она, запинаясь, а потом продолжила все быстрее и быстрее, спеша выговориться. – Я обратила на него внимание лишь потому, что уж очень он не вписывался в наше окружение: огромный, лет за сорок, лицо серое, испитое, и одет странно для своего возраста – в какую-то кожаную куртку, явно ему коротковатую. Они с Борисом Леонидовичем поговорили примерно с полчаса, а потом мы пошли с профессором в «холодильник», и мне показалось, что он был какой-то… Рассеянный, что ли. Я его даже спросила, все ли в порядке? А он ответил: все ок, просто старый приятель. Я и забыла. Но за пару недель до его смерти этот человек приходил снова. – Броня замолчала, пожала плечами. – Мы столкнулись в коридоре. От него пахло спиртным, и вид был очень довольный. Он, очевидно, принял меня за банальную секретаршу и потребовал проводить его до шефа. И тогда я попросила его представиться. – Броня вздохнула. – А он усмехнулся так неприятно и сказал: «Я – частный детектив, и больше тебе знать ничего не положено!» Я, знаете, на него уставилась почти неприлично, а он как захохотал, что, мол, нужны мои услуги? Обращайтесь! Но тут Борис Леонидович открыл дверь своего кабинета и прикрикнул на него:

– Перестаньте кривляться, заходите!

Броня повернулась к Калужкину. Тот смотрел в стол, сдвинув брови. Броня вдруг испугалась.

– А если это правда? – скороговоркой сказала она, умоляюще глядя на Калужкина. – Если это и правда не приятель профессора, а частный детектив?! Вдруг профессор чувствовал, что его хотят убить, и нанял этого самого детектива? Думаете, я должна рассказать полиции?! Или, может быть, это что-то очень личное, и если я об этом заговорю, то предам профессора… Ну, то есть предам его память?

Калужкин все так же не отрывал взгляда от стола, а когда заговорил, то медленно, будто взвешивал каждое свое слово:

– Бронислава (Броня вздрогнула, так редко ее величали полным именем), как поступать в данных обстоятельствах, решать только тебе. Но, что бы ты ни решила, знай: я всегда буду на твоей стороне.

Калужкин наконец поднял голову и посмотрел ей в глаза, а Броня почему-то смутилась и даже – вот дура! – покраснела.

Осенью 1939 года немецкие войска оккупировали Польшу. Началась Вторая мировая война. Мало кто помнит, что в это же время вступила в силу крупнейшая евгенистическая программа всех времен и народов: малая война фюрера за «чистую» Германию против своих же сограждан. Повод для начала внутренних военных действий подвернулся еще 23 мая. Некий герр Кнауер из Лейпцига, отец глухонемого, слепого и не владеющего конечностями ребенка, послал фюреру письмо, где умолял безболезненно умертвить сына, освободив тем самым семью от непосильного гнета. В ответ Гитлер направил в Лейпциг своего личного врача Брандта для освидетельствования мальчика и дал высочайшее разрешение на эвтаназию.

Разрешение послужило командой «фас!» в бюрократически подготовленной стране, где уже активно производилась перепись «жизни, недостойной жизни». Первые шаги – мягкие, чтобы не всколыхнуть общественность: приказ всем германским акушеркам в обязательном порядке оповещать инстанции о рождении детей-калек. Затем родители больных детей (поначалу малышей до трех лет, впоследствии возраст был увеличен до 17) должны были зарегистрироваться в Имперском комитете по «Научному исследованию наследственных и приобретенных болезней». О, это движение тьмы, прикрываемое «научными исследованиями…». Тьмы, нарастающей за взметнувшимся уже до небес военным пожаром. Что казалась фоном для пожара и пожаром же оправдывалась…

Комитет располагался по адресу: Берлин, Тиргартенштрассе, дом 4, отсюда и пошло кодовое название программы – «Т-4». Как часто у немцев, организация труда была блестяща: картотеки в идеальном состоянии, даже нечто вроде первой компьютеризированной системы. Ребенок осматривался врачами, потом его забирали у родителей, уверив, что чадо будет содержаться в «специальной секции», где за ним будет «специальный» же уход. Детей-инвалидов увозили в центры эвтаназии, где через пару недель «наблюдения» они умирали. Официально – от пневмонии, а на самом деле – от инъекции яда. Чаще всего – фенола. Вскоре убивать стали не только больных детей, но еще и малолетних преступников и, конечно, еврейских детей – уже просто потому, что те были евреями. Родителям, пытавшимся выяснить, что же все-таки произошло, угрожали принудительными работами и потерей родительских прав на оставшихся детей, однако…

Маша в задумчивости стояла чуть на возвышении на опушке леса, глядя на городок из белых палаток и ярких флагов. Между палатками ходили женщины в ярких длинных одеждах и мужчины – кто в жестяных латах, кто в плащах. Где-то между палатками вился дымок. Пахло тушенкой. Странное место и странные люди. Она пожала плечами и начала спускаться вниз. Девушка в платье из дешевой полупрозрачной ткани с люрексом, выходя из палатки, смерила Машу удивленным взглядом. Ну да. Она одета не как положено – идет себе в банальной футболке и джинсах.

– Простите, – решилась Маша, – где мне найти Королеву?

Девушка нахмурилась и вдруг взяла ее за руку. Ошарашенная Маша не сопротивлялась.

– Я отведу тебя к Королеве, – сказала тихо девушка. – Я ее фрейлина, Андольфина.

– Кхм. Спасибо. – Машина рука чувствовала себя весьма неуютно в чужой, чуть влажной ладони.

А девушка вела ее за собой – мимо мальчика в лохмотьях, просящего милостыню, мимо тощего подростка в костюме шута, мимо полного мужчины с явно накладной широченной бородой и в широкополой соломенной шляпе, отвесившего поклон ее спутнице: «Дражайшая Андольфина, мое почтение!» Андольфина едва склонила маленькую головку, украшенную какой-то замысловатой полоской из бусин. Наконец она отодвинула полог палатки, больше напоминающей шатер, и, чуть согнувшись, зашла внутрь, продолжая тащить Машу за собой. В палатке пахло индийскими благовониями, от которых у Маши мгновенно начала болеть голова. Пол был покрыт протертым до дыр ковром, а в глубине сооружен диван из надувных подушек, облагороженный какой-то блестящей тканью.

– Прошу прощения, моя Королева, – низко поклонилась, сделав что-то вроде реверанса, фрейлина, – это к вам.

На диване лежала молодая женщина лет тридцати в черном бархатном одеянии с длинными, почти по колено, волосами. Даже в полутьме палатки было очевидно: волосы – парик, причем дешевый, но, парадоксально, в странной особе и правда чувствовалось то, что в журналах позапрошлого века называлось «царственной грацией». Благожелательная улыбка на накрашенных темной помадой губах тоже была вполне себе королевской.

– Не смущайся, дитя. Проходи, тебе будут рады.

Маша молча кивнула, вынув свою ладонь из цепкой лапки своей спутницы.

– Ты можешь идти, – даже не повернув голову в сторону своей фрейлины, сказала Королева. И девушка в полупрозрачном люрексе сразу же исчезла. А Королева тем же плавным жестом показала на свои подушки: – А мы присядем.

Маша осторожно опустилась на чуть скрипнувший импровизированный диван.

– Прошу прощения, что побеспокоила, Королева. – Она знала, что «Королеву» зовут Яна Приходько, но решила пока с этим подождать.

– Ничего. Спрашивайте. Вы ж на сайте меня нашли?

– Да, – не стала скрывать Маша. – Я хотела бы задать вам пару вопросов по поводу игроков в вашем…

– Мордхалл. Это город. – Королева вздохнула. – Империя разваливается, и сюда стекаются все племена: орки, эльфы, зеленые люди, наемники Эноса, маги Древнего Леса. Я – последняя Королева Мордхалла, и если я умру…

– Простите. – Маша нахмурилась. – Это ваша легенда, Яна?

При звуке своего имени Королева будто стала меньше ростом:

– Ну да. Мы придумываем правила – без правил нет игры. Общую легенду, историю города и сценарий предстоящего действия. Потом рассылаем список – приблизительный – персонажей. Те, кого вы встретили здесь. – Яна повела головой туда, где, невидимые за стенами палатки, ходили товарищи в жестяных латах и длинных юбках. – Это люди, которые целый год работали над костюмом и над своим героем. Они все про него знают – как он говорит, во что верит, умеет ли управляться с мечом или магическим шаром, понимаете?

Маша кивнула:

– Вживление в роль?

– Ну да. А потом мы собираемся здесь и разыгрываем, что придумали. Как-то так.

– Вы имеете в виду поединки на мечах?

– Нет, – нахмурилась Королева. – Поединки – это для тех, у кого много энергии и слабо с фантазией. А так – все, что угодно, в условиях заданного мира. Интриги, суды, балы, свадьбы, магия…

– Ясно, – сказала Маша, заглядевшись с легким недоумением через приоткрытый полог палатки на снующих эльфов с большими накладными ушами и троллей с жуткими зубами в зеленом гриме.

Яна вздохнула:

– Ничего-то вам не ясно. Думаете, мы какие-то сумасшедшие, ряженые. В детстве не доиграли, да?

Маша помолчала. А Яна дернула плечом:

– Вот. Мои родичи тоже так думают – это у них любимая шутка за праздничным столом.

– Каждый имеет право на хобби, – примирительно сказала Маша. – И мало кто из нас окончательно расстался с детством, так что…

– Нет! Вы не понимаете! – Королева расправила дешевый бархат платья на полных коленках. – Вы, как мои родственники, думаете – давно рожать пора, семью создавать, все дела! – Она замолчала, глубоко дыша. А Маша с тоской подумала: за что ей это? Почему сейчас этот «момент истины» выльется на нее, а не на неизвестных ей Яниных родственников? Потому, что она проникла в этот волшебный мир без должной маскировки? Или лицо у нее – располагающее к откровениям?

– Я бы, – заметила она, пытаясь вернуть Королеву в русло беседы, – хотела узнать про Таисию с Максимом. Они же у вас играют?

Но Королева не дала сбить себя с мысли:

– Таська, дурочка, кроме своей школы на окраине ничего не видела. Для нее все это, – Яна сделала широкий жест рукой, – и путешествия, и приключения – два в одном. Самые волшебные приключения, которые ей грозят. Макс бомбит целыми днями на своей развалюхе, скучает, а подняться ему никак – может, силы воли не хватает, может, трудолюбия, не знаю. А тут – не скучно. Тут – пространство для творчества, понимаете? Когда забываешь, что на ногах у тебя уже пятая пара намокших носков, а в котелке – доставшая до смерти тушенка. И сама я такая же, потому что там я. – Она махнула неопределенно в сторону, но Маша поняла: речь идет о скучном всамделишном мире, – девочка на телефоне, дешевый телемаркетинг. А тут – Королева. Вот так-то.

Маша вздохнула: разница есть, не поспоришь.

– А Надя? – спросила Маша. – Надя чем тут занимается?

Яна пожала плечами:

– Она глава клана эльфов. Костюмы у нее классные – дорогие. Стреляет из лука неплохо. Но вообще… – она замялась, – не совсем ясно, зачем такой девушке, как Надя, сюда ходить.

– Может, тоже тоскует по волшебству? – улыбнулась Маша.

– Может. – Яна произнесла это с явным сомнением. – Но мне кажется, что с ее внешностью можно неплохо организовать себе волшебство и в жизни.

Маша задумчиво кивнула.

– У кого я могла бы узнать в деталях об устройстве ваших ролевых игр?

– У мастера. – Королева встала, с готовностью взяла из расшитой сумки деревянную ручку – не иначе как из магазина русских народных промыслов – и написала на бумаге с вензелем, лежащей тут же, на складной табуретке, номер телефона. – Игорь его зовут. Он вам все расскажет.

Маша чуть улыбнулась, читая вычурный вензель по верху листа: «Из личных бумаг Королевы Мордхалла». Яна и правда долго готовилась к тем шести дням в году, когда она – Королева.

А Королева явно неверно истолковала Машину улыбку, потому как, проводив гостью до выхода, вдруг схватила ее за рукав:

– И еще знаете что? Мы тут живем в безжалостном мире – у нас могут отравить, или заколоть, или – сбросить с престола. Но здесь – здесь! – есть четкие правила. Если мужчина рыцарь – он рыцарь. Если тролль – тролль. Ты понимаешь, чего от кого ждать. Наемники – воруют. Черные маги – обманывают. А в вашем мире что? Чиновники – крадут, полицейские, вместо помощи, шьют дела. Актер – красавчик, играет сплошь благородных героев – избивает до полусмерти свою жену… Везде – серая зона, понимаете?

– Понимаю. – Глядя в горящие глаза Ее Величества, Маша и правда начала понимать, зачем тут собираются эти странные люди.

– Мы – идеалисты. – Королева говорила уже громко, стоя на пороге палатки, а вокруг них стали собираться удивленные тролли и ведьмы. – Здесь есть такие понятия, как честь, совесть и отвага. Пусть мы в них только играем, ясно?

Маша уже почти вышла за пределы палаточного городка искать мастеров – организаторов процесса, что сами всегда находятся вне игрового поля, а Королева все провожала Машу глазами, и взгляд ее постепенно менялся. И в нем уже ничего не оставалось от Яны Приходько, специалиста по телефонному маркетингу.

«Вот уж у кого точно нет идеализма, – рассуждала Королева, – так это у предводительницы лесных эльфов. Играет в свою игру и думает, что сможет меня переиграть. – Королева хмыкнула и отступила в тень палатки. – Посмотрим, кто кого».

Андрей нервничал. От дома Шварца до его дачки было рукой подать, и Маша уже с полчаса как отстучала ему СМС, что триумвират в виде ее самой, Раневской и горячего ужина ждет его с нетерпением дома. И вот теперь он должен был отодвигать встречу с тем, что сердцу мило, тратя время на совершенно бессмысленную беседу. Надя Шварц расслабленно сидела на той самой веранде, где еще несколько дней назад в луже собственной крови лежало тело ее отца. От того металлического запаха, от тех багровых следов, слава богу, ничего не осталось… Хотя нет, принюхался Андрей. Легкий аромат хвои, отдушки сильного моющего средства, все еще витал в доме, несмотря на распахнутые окна в сад. А Надя Шварц, прикрыв глаза, монотонно рассказывала капитану о своем странном увлечении миром фэнтези, привезенном еще из Штатов.

– Видите ли, на Западе для подобных игр слишком много ограничений. Оружие – только из пенопласта или пластика, маленькие площадки для игр – вся земля частная. В этом плане в России много веселее. Никто ничего не боится. Можно на самом деле учиться биться на мечах, фехтовать и стрелять из лука…

«Зачем это ей?» – молча выслушивая ее разглагольствования, думал Андрей. Чем больше она говорила, тем меньше он верил в то, что эта красивая девушка, по праву рождения входящая в самые крутые тусовки Москвы, может с искренним интересом бегать с мечом наперевес по полям и огородам Московской области.

– И как профессор относился к вашему увлечению? – спросил он наконец.

– Папа? Ну, как… Чем бы дитя ни тешилось. Видите ли… – Она совсем закрыла глаза. Стрельчатые ресницы контрастно легли на белоснежную кожу. – Моя мать скончалась от рака, когда мне было шесть лет. Отец много работал. С сестрой отношения не сложились. У меня имелись все предпосылки, чтобы стать избалованной девочкой из богатого предместья, увлечься наркотиками или алкоголем. Поэтому папа был пусть и несколько удивлен, но в целом доволен: лучше уж так, чем… Вы понимаете.

Андрей все равно не понимал, но решил пока оставить эту тему.

– Максим и Таисия – ваши близкие друзья?

Надя вдруг расхохоталась: смех дочери Шварца, как ни парадоксально, ей совсем не шел. Она этого явно еще не знала, уверенная в убойной силе своей внешности. Но в ее смехе – именно смехе, естественном выражении человеческой души – чувствовалось что-то искусственное. Хотя отдельные его элементы – откинутая голова, блестящие глаза, трепещущие крылья тонкого носа, приоткрытый рот, влажные зубы – были прекрасны.

– Близкие друзья?! Тася с Максом? Ну что вы! Это моя команда, мы встречаемся раз в год на играх, остальное время переписываемся – уточняем легенды, костюмы.

– То есть вам кажется странным, что они решили заехать к вам в день убийства вашего отца? Кстати, а почему вас не было дома? Ведь по четвергам вы обычно ночуете тут, а не в городе?

Надя пожала плечами:

– Не знаю. Может, что-то срочное. Все-таки игры уже начались. А у меня параллельно шла сессия, поэтому я решила остаться в городе. Готовилась к экзаменам.

– Ясно. А что вы сами делали в тот вечер?

Надя недобро усмехнулась:

– Я сидела над конспектами в компании еще трех однокурсников. Дать их телефоны для подтверждения алиби?

– Давайте. – Андрей приготовился записывать, когда в кармане джинсов вдруг заиграл мобильник, и он, увидев на экране незнакомый номер, решил ответить: – Яковлев.

– Добрый вечер. – В трубке раздалось смущенное покашливание, а голос показался Андрею смутно знакомым. – Это вас Михаил Николаич Савинков беспокоит. – И, не услышав радостного вопля узнавания, добавил: – Сосед по даче покойного профессора. Не отвлекаю? Я тут кое-что вспомнил, а вы сказали позвонить, если…

– Вы сейчас в городе? – вздохнув, перебил его Андрей.

– Да нет, на даче.

– Хорошо. Я к вам зайду минут через пять, договорились? – И он поднял глаза на внимательно прислушивающуюся к беседе Надю.

Он вышел из дома Шварца и поморщился: следовало поговорить кратенько по телефону, но делать это при шварцевской дочери не хотелось. Да и правильнее было увидеться со стариком. Он снова подумал о Маше и пообещал себе побеседовать с пенсионером как можно быстрее, а то Раневская, того и гляди, расправится с его ужином за милую душу.

– Не подумайте, что я старый маразматик. – Савинков, ожидавший его у калитки, начал с того, что его сильнее всего беспокоило, – с собственного имиджа. – Я специально не сказал вам ничего в Москве, потому что не люблю голословных утверждений.

– Отлично, – устало кивнул Андрей. И чуть покривил душой: – Я вас никогда и не держал за маразматика.

Сосед кивнул: мол, принял к сведению.

– Понимаете, – Савинков почесал чисто выбритую мягкую щеку, – я, когда их толкал, уже подумал, что есть кто-то третий.

– Третий?

– Ну да. Девчонка, парнишка в плаще и еще кто-то, кто смотрел из леса.

«Страшный серый волк?» – хотел спросить Андрей, но сдержался.

– Мне показалось, – продолжил старик, – что там кто-то стоял среди деревьев. Но темно ж, дождь льет как из ведра, разглядеть ничего невозможно… Однако я заметил вот что: когда мы машину уже вытащили и я пошел к дому, они не уехали сразу, а будто ждали кого-то.

– Понятно. – Андрей спрятал свой блокнот для записей. – Спасибо за информацию.

И развернулся уже было в направлении Маши, Раневской и ужина.

– Погодите, – вцепился ему в локоть пенсионер, – скажете, это мои бредни?!

Андрей промолчал.

– Я ведь о чем тогда, еще во время нашей первой беседы, подумал? Предположим, я прав: под дождем, в леске, действительно стоял еще один. Земля тут глинистая – как дождь пройдет, все размякает к едрене фене, оттого они и на дороге застряли. После той грозы дождя больше не было… – Он сделал паузу, удостоверился, что Андрей внимательно его слушает. – В лесок этот из местных никто не ходит: по грибы еще рано, а что так-то прохлаждаться – у всех огород, посадки…

– И? – Андрей нахмурился.

– Я прикинул, – Михаил Николаевич перешел на конспиративный шепот, – следы должны сохраниться! Сегодня, как приехал, сразу сюда. – И он сам себе удовлетворенно кивнул. – И они там были, капитан. Я их, это самое, даже пакетиком полиэтиленовым на всякий случай прикрыл.

Сидя на веранде, Маша резала овощи для салата и отсутствующим взглядом смотрела в окно. За окном была красота: куст на границе с соседним участком оказался розоцветной спиреей и цвел. Некошеная трава (да и кто ее будет косить – не Андрей же?) заполонила все шесть соток, проглядывая рядом с канавой на дальнем конце незабудками, а ближе к дому – кашкой и сине-лиловыми крупными свечами аконита. Пели вечерние птицы на березе, стоящей совсем рядом с крыльцом, перекликаясь с коллегами со старой липы на участке у соседей. Июньский день медленно остывал, растворяясь в мягких сумерках. Раневская благостно разлегся на крыльце, опустив бородатую башку на лапы и поглядывая из-под кустистых бровей. Благостность Раневской объяснялась просто – давненько у него не выдавалось такого удачного – удачного в плане питания – дня. Хозяйка закупилась специально для него костями с мякотью и, дабы полностью сосредоточиться на приготовлении ужина, избавилась от приставучей псины, просто-напросто до краев наполнив его миску.

У Маши тоже душа была спокойна – она около получаса провисела на телефоне с матерью, чтобы в деталях выяснить рецепт рагу с картошкой, и еще часом позже рагу побулькивало на плите, распространяя вполне аппетитные запахи… И Маша надеялась, что хотя бы на этот раз результат выйдет не столь постыдным. А салат она резала, уже мечтая о своем, о девичьем: весь сегодняшний день она провела, пытаясь понять, как функционируют эти самые LARP – ролевые игры живого действия.

Итак, чтобы придумать параллельную нашему миру реальность и хотя бы на несколько часов в нее окунуться, требовались время, силы и организация. Да, думала она, прежде всего – организация. Те связи, которые держали наш настоящий изменчивый мир, не существовали в мире сказочном: у каждого на его счет имелись свои фантазии. Вот почему любые искусственно созданные взаимоотношения должны быть очень жесткими, чтобы не оборваться при первом дуновении ветра реальности. «Такие игры, – размышляла Маша, – подразумевают хорошую организацию. Как внешнюю – мастеров и игротехов, тех, кто следит за соблюдением правил и решает спорные вопросы, так и внутреннюю – самого фантазийного коллектива. Утверждение Яны Приходько, касающееся отваги и чести, имело право на существование. Но есть, Маша была в том уверена, еще кое-что. То средневековое общество, которое они воспроизводили в играх, существовало в рамках жесткой иерархии. Люди, участвующие в подобных играх, явно делились на тех, кто любит подчиняться, и тех, кто любит командовать. И вполне возможно, что человек, изображающий мелкую сошку в королевстве Мордхалла, в реальной жизни, – менеджер крупного звена, так же как в реальной жизни Королева Приходько исключительно выполняет чужие указания. Эта железная табель о рангах казалась чем-то схожей с криминальной структурой. И эта схожесть была, пожалуй, тем единственным, что слегка напрягало Машу в игрищах в плащах и доспехах на свежем воздухе.

Андрей пришел поздно. Маша уже лежала в постели с книжкой, а рагу стояло, закутанное в Андрееву зимнюю куртку, и продолжало источать невозможной аппетитности запахи. Андрей поел, судя по звукам, чуть ли не из кастрюльки, не разогревая; Маша усмехнулась: оголодал. Должен был прийти еще пару часов назад, но пришлось вызвать криминалистов, снять отпечаток следа – да не одного, а нескольких: глубоких, отлично впечатавшихся в глину. Две чашки чая с лимоном Андрей принес в комнату уже для общего чаепития, поцеловал Машу и плюхнулся прямо в джинсах на край постели. Маша посмотрела неодобрительно, но промолчала – было видно, что Андрей устал как собака. Он ничего не говорил, только прихлебывал из чашки чуть осветленный лимоном крепкий чай, машинально перебирая другой рукой ее пальцы. Маша виновато вздохнула: с тех пор, как они живут вместе, ее мужчина, вместо того чтобы наесть жирок и приобрести несколько ухоженный вид, выглядел еще более отощавшим, да к тому же с кругами под глазами.

– Ложись спать, – сказала она. – Завтра опять рано вставать.

– Надо вызвать эту парочку, – не отреагировал на ее призыв Андрей, весь в своих мыслях. – Задержать их на сутки и потрясти. Если они действительно так мало общались с дочкой Шварца, как та говорит, то откуда знают, что по четвергам она ночует у отца? Опять же, кто был этот третий? И почему он не толкал машину вместе с остальными?

– Потому, – Маша подула на свой чай, – что был весь в крови и боялся, что в свете фар это будет заметно?

– Или потому, что его так колбасило, что он даже не мог помочь своим друзьям…

– Это не объясняет, почему Шварц так легко впустил их в дом. – Маша склонила голову на плечо и смотрела в темный квадрат окна. – Если, конечно, это они.

Руки Андрея мягко забрали у нее чашку с чаем.

– Люблю, когда ты думаешь, – сказал ей Андрей, оказавшись рядом уже в трусах и футболке и быстро нырнув к ней под одеяло. – Но не люблю, – обнял он ее и с силой прижал к себе, – когда у тебя появляется такое отсутствующее выражение на лице, будто я не существую. А я, – он провел рукой по ее груди, – между прочим, тут. Вот он я.

Маша тихо рассмеялась и развернулась в его сторону:

– Да, тебя становится трудно игнорировать, милый друг. – И вдруг резко отстранилась, инквизиторски заглянула в глаза: – Тебе понравилось?

– Еще нет… – Маша была горячей под одеялом, и Андрей чувствовал, что и сам постепенно накаляется до нужной температуры. – Но скоро, я уверен, очень понравится…

– Дурак! Я про ирландское рагу!

– А? – Андрей замер. Затуманенные глаза посмотрели на нее так обескураженно, что Маша снова засмеялась.

– Ты заметил, что сегодня ел на ужин?

– Что-то очень вкусное, – закивал он.

– Ты подхалим, – погладила его Маша по давно не стриженным волосам. – Ты подхалим, капитан, понятно, с кого берет пример твой пес. – И она поцеловала Андрея в полуприкрытый глаз, в скулу и в четко прорисованный рот, в который когда-то и влюбилась.

Утром Андрей застал ее за тем, что она зашивала его футболку. В утреннем золотистом свете, льющемся из окна, она была похожа на какую-то святую с полотен старых мастеров: нежный профиль, будто обведенный тихим сиянием.

– Обещай мне, – сказала она, не подымая глаз и пытаясь порвать зубами нитку, – обещай мне пойти со мной за одеждой.

– Тебе стыдно, – вскочил Андрей с постели, – ходить со мной, таким неэлегантным?

Он поцеловал ее в еще сонный висок, забрал футболку и оторвал нитку.

Маша подняла глаза и улыбнулась:

– Конечно, стыдно. – И видно, лицо у него резко изменило свое выражение, потому что Маша поспешила добавить: – За себя. Получается, я за тобой плохо ухаживаю.

– Получается, – усмехнулся Андрей, подняв ее со стула и усадив снова – уже себе на колени, – что я у тебя вроде домашней скотины, за которой можно хорошо или плохо ходить?

– Так оно и есть, – серьезно кивнула Маша. – Можешь поменять скотину на домашнего питомца, суть не в этом. Мужчина, живущий с женщиной, не может быть настолько не стрижен. – Она взлохматила его волосы. – И не ухожен.

– Ладно, – легко согласился он. – Сегодня же подстригусь. А ты давно обещала мне заглянуть в шкафы своей матери и сменить черное на цветное.

– Баш на баш. – Маша была предельно серьезна. – С тебя – поход за новыми джинсами, летним пиджаком, парой свитеров и рубашек.

– Кхм, – нахмурился Андрей, прижимаясь носом к ее шее и вдыхая, как маньяк, ее запах: тепла и уюта, оставшегося со сна. – Это уже перебор.

– Тогда остаюсь в черном. – И Маша, вскочив с Андреевых колен, бросила в него футболкой. – Уже восемь! Мы опаздываем!

Подстричься он, конечно, не успел. Хотя был готов сделать многое, чтобы вынуть наконец Машу из вечных черных брюк и футболок, вечных – еще с гибели отца. Но ведь теперь, думал он, довольно насвистывая и направляясь в комнату, где его уже ожидали Максим и Тася, убийца найден и траур закончен. Грело его еще и то соображение, что мать Маши, вернувшись из Италии, не сможет недооценить Андреев вклад в дело преображения ее дочери. Да! Он сумеет обрадовать еще и будущую тещу, а такие очки легко не зарабатываются! И, на секунду застыв перед закрытой дверью («Будущая теща? Ты что, серьезно?»), он не стал додумывать крамольную мысль, а повернул ручку и вошел.

Максим Переверзин сидел за столом, похожим на школьную парту, и был сам крайне схож с учеником средней школы. Андрей специально не взял Машу с собой на допрос, хотя она и вызывалась. Время доброго полицейского закончилось. Пришло время злого. А уж насколько злого – увидим в процессе.

– Здравствуйте, – сказал он, сев напротив и с легким стуком положив перед собой кожаную папку. – Меня зовут капитан Яковлев. Я старший оперуполномоченный ГУВД России по городу Москве. Убийство профессора Шварца, крупного ученого, поставлено на особый контроль и будет расследоваться с предельной тщательностью. – Он заметил, как парень заерзал на стуле. – Итак, в соответствии с показаниями, данными два дня назад, вы проезжали около десяти вечера мимо дома профессора, чтобы увидеть его дочь, Надежду Шварц, знакомую вам по ролевым играм.

– Да. – Мальчик кивнул головой в легкомысленных, пепельного цвета кудрях. – Но не застали. То есть, – испуганно поправился он, – нам не открыли.

– Вас в машине было двое: вы и Таисия Боженина?

– Ну да. – Макс взглянул на Андрея карими глазами в длинных ресницах – само чистосердечие. Андрею вдруг подумалось, что он похож на Раневскую, ухайдакавшего тайком все котлеты и делающего вид, что только пописать выходил на участок, а мясо схомячил соседский кот.

– Ясно. – Андрей открыл папку – папка была пустовата, но бланки выглядели вполне внушительно. – К сожалению, я вынужден вам напомнить, что наша беседа ведется под запись и за дачу ложных показаний в нашем государстве предусмотрена статья.

Он заметил, что на невысоком лбу юноши выступила испарина.

– Мы не врем, – сказал Максим, но голос его звучал неуверенно, и Андрей обратил внимание, что он сразу прибегнул к множественному числу – будто бы спрятавшись за спину отсутствующей тут Божениной.

– Вы врете, – спокойно возразил Андрей. – Сосед, помогавший вам вытащить машину, видел человека, спрятавшегося на опушке леса. У нас есть отпечатки его обуви, и, я уверен, мы найдем его отпечатки и в машине.

– Не найдете. – Паренек вдруг злобно усмехнулся. – Или найдете, и очень много. Я в день человек двадцать вожу.

– Кто еще является членом вашей группы эльфов? – спросил Андрей, перейдя в комнату для допросов, где сидела девочка Тася. Маленькое лицо сердечком, огромный для такого лица лоб и испуганные глаза чуть навыкате – эльф и есть.

– Надя – наш игровой предводитель, я, Макс…

– И?

– И – все. – Девочка опустила глаза долу, сцепив пальчики на коленях, обтянутых черными легинсами.

– И еще один человек, – будто не услышав последней фразы, продолжил Андрей. – Тот, что стоял в лесу и наблюдал, как пожилой сосед пытается помочь вам вытащить машину. Сам он ничего делать не мог – его всего колотило, правда?

Девочка подняла на него умоляющие глаза:

– Мы с Максом тут ни при чем… Честное слово!

Красный плюс – уничтожить. Синий минус – оставить в живых. Лаконичные обозначения на бланках программы Т-4. Пациенты, расстрелянные в лесах Западной Пруссии, удобные автобусы с надписью «Торговля кофе “Кайзер”», только пахло в них вовсе не кофе. Это были первые передвижные газовые камеры. За ними последуют другие, попросторнее, оборудованные в виде душевых. Больные сами раздевались, упрощая работу палачам, потом пускался газ: карбон моноксид. После оставалось только выломать золотые зубы и – сжечь. Сладкий запах пополз над Германией, запах евгеники, науки об улучшении человека.

Организация предполагала несколько простейших ступеней: раз – учет и контроль всех частных и государственных больниц и приютов. Два – бланки по пациентам отправлялись на «отбор» трем медэкспертам, где ставились те пресловутые плюсы и минусы. Три – к больницам и приютам подъезжали автобусы, увозящие пациентов уже в одно из шести заведений для умерщвления. В замке Хартхайм, блестящем примере ренессансной архитектуры, больных перед умерщвлением еще и фотографировали. Врачам на память. А там оставалось только придумать более-менее уместную причину смерти и написать письмо родственникам – пример бюрократически-сентиментального штиля: «К нашему большому сожалению, мы вынуждены сообщить Вам… скоропостижно скончался… При его тяжелой неизлечимой болезни смерть означает для него избавление».

Впрочем, несмотря на все меры предосторожности, слухи стали просачиваться – жуткие истории, рассказанные медперсоналом, похожие на детские «страшилки», темный густой дым, день и ночь валящий из труб крематориев – центров уничтожения. Сладковатый трупный запах смешивался с туманами Саксонии и Ленца, и обитатели соседних городов и деревень забили тревогу. Гитлер распорядился приостановить программу. Приказ фюрера застал служащих Канцелярии врасплох. Мощная бюрократическая машина тормозила со скрежетом. Но разошедшихся докторов было уже не остановить – они увлеченно продолжали умертвлять своих пациентов уже любительски, на местах: от голода, сажая их на специальную «безжировую диету» (так называемая диета Е), или медикаментозно.

Впрочем, Институт антропологии, наследственности и евгеники кайзера Вильгельма решил не ограничиваться только отрицательной селекцией. Мало было уничтожить негодных – убитые освобождали место для идеального человека. И работники института подошли к его созданию с типично немецкой обстоятельностью.

Никита Торняков жил с бабкой.

– Бабка у него уже в маразме, – доверительно сказала Андрею Тася под конец допроса. – Они живут на ее пенсию, у нее надбавка «Дети войны», а родители квартиру сдали и дауншифтить в Таиланд свалили, на сына вообще положили. – Тася задумалась и добавила: – И я их не осуждаю. Никита… Он неприятный очень.

Маша смотрела на открывшего ей дверь молодого человека лет двадцати, почти полного альбиноса. Белые волосы, бесцветные глаза. Единственным ярким пятном на лице выделялись багровые прыщи, их Никита, как выяснилось из последующей беседы, теребил беспрестанно, как четки – ревностный католик. Торняков был в шортах и майке, позволявших оценить костлявую сутулую фигуру. Войдя вслед за Машей, Андрей смерил юношу оценивающим взглядом, какие-то намеки мышц у него все-таки имелись. И поморщился: парень был не на шутку волосат, но волосы на руках и ногах тоже были белесыми. Однако Маша, похоже, вовсе не разделяла его отвращения.

– Добрый день, Мария Каравай, – сказала она, протянув руку, которую тот, оборвав нервное теребление прыщей, вяло пожал. Рука у Никиты оказалась холодной и влажной.

– Никитка, кто это? – раздался шамкающий голос откуда-то из глубин темного коридора.

– Это ко мне, ба, – гаркнул туда же Никита и криво усмехнулся: – Тут поговорим, если вы не против.

– Никита, мы знаем, – мягко начала Маша, стараясь не смотреть, что он делает со своим лицом, – что вы вместе с Тасей и Максом неделю назад заезжали к Надежде Шварц.

Никита кивнул.

– Вы близко с ней знакомы?

Альбинос еще яростнее стал расчесывать подбородок.

– Нет. То есть да, – высокомерно сказал он. – Она наша Галадриэль.

– Королева эльфов, – понимающе улыбнулась Маша. – Как во «Властелине Колец».

– Нет, – злобно зыркнул на нее Никита. – Как Королева. И все.

Почему она сразу решила, что спорить с ним не следует? Он выглядел… Не очень в себе. То, что Андрей сейчас молча стоял за ее спиной, Машу несколько ободряло.

– Вы так и не ответили на мой вопрос, Никита.

– Мы не могли быть близки. Я – простой эльф.

– Мммм… Ясно. И как часто вы общались? – попыталась подойти с другого бока Маша.

– Перед играми – несколько раз в неделю, – с вызовом сказал Никита.

– Где встречались?

– Тут. Иногда – в кафе.

– Никитка, сволочь! – раздался тот же шамкающий хриплый голос из глубины квартиры. – Иди сюда, я лекарства не могу найти!

– Извините. – Никита опустил бледные руки, похожие на крылья какой-то несуразной птицы. – Я сейчас.

И ушел в темноту коридора.

– По-моему, он болен на всю голову, – тихо сказал Андрей Маше на ухо. А оттуда, куда ушел юноша, донесся грохот, будто железная коробка упала на пол и покатилась, затем хриплый старческий голос начал кричать, и Маша, шокированная, обернулась к Андрею – то был отборнейший мат. Звук стал тише – Никита закрыл дверь. Но его голоса слышно по-прежнему не было. Только бабкин.

Андрей, кивнув, быстро сделал несколько шагов по коридору, толкнул рассохшуюся дверь в комнату – и тихо присвистнул. Оставаясь на пороге, он поманил Машу, и она подошла, стараясь не скрипеть половицами. Первое, что бросилось ей в глаза, – на стене висел ковер: туркменский, практически один в один как тот, что украшал с детства и ее комнату. А так – небольшое пространство казалось абсолютно безликим: пыльная люстрочка на три рожка, тахта, письменный стол…

– Не туда смотришь, – ткнул Андрей пальцем в центр ковра, где, почти незаметная среди ярких сполохов геометрического узора, висела старинная сабля. Узкая, серебряная. С черной рукояткой.

– Вам не следовало заковывать меня в наручники. – Никита, сгорбившись, сидел на том же месте, где еще совсем недавно находился его приятель по ролевым играм.

– Вы, как мне кажется, спутали наручники с кандалами, – с трудом сдержал улыбку Андрей.

– Сути это не меняет. Я и так все расскажу. – Он вскинул бесцветные глаза на Андрея и добавил важно: – Если хотите, сделаю официальное заявление.

– Валяйте. – Андрей вытянул под столом ноги. – Делайте.

– Я убил профессора Шварца, – торжественно объявил альбинос, а Андрей мгновенно подобрал ноги и подался вперед. – Да. Не смотрите на меня так, вы просто ничего не знаете. Шварц не раз пытался убить свою дочь. Отравить. Я решил, что должен остановить его, прежде чем произойдет непоправимое.

– Понятно, – медленно сказал Андрей, боясь спугнуть свою странную дичь. – И как же вы приступили к задуманному?

– Тася и Макс тут ни при чем. Я попросил их подвезти меня к дому профессора и подождать на улице. Позвонил в дверь.

– Вы были знакомы с профессором?

– Нет. Зачем? Он открыл, я сказал, что хочу поговорить о Наде. Он пропустил меня, мы прошли на веранду. Там… – Никита чуть повел плечами, будто сбрасывал невидимый плащ. – Я спросил его, зачем он хочет убить свою дочь?

– Он не удивился? – склонил голову на плечо Андрей.

– Удивился, – кивнул Никита, – что я знаю. Я спросил его – почему? Почему он хочет убить самое нежное и прекрасное создание на свете?

Юноша замолчал, криво усмехнулся.

– И что же ответил профессор?

– Он засмеялся. – Никита опять повел плечами, и Андрей понял, что это что-то вроде нервного тика. – Просто расхохотался мне в лицо! До этого я не был уверен, что негодяя стоит убить… А после понял: это необходимо. Такие, как Шварц, недостойны жизни.

– И что же вы сделали?

– Я хорошо подготовился. – Руки альбиноса в наручниках вновь потянулись к прыщам на лице. – Я знал, что от моей сабли может быть много крови – я тренировался на играх, но оружие всегда было в ножнах, а тут… Поэтому я заранее купил резиновый плащ и перчатки. Когда он так нагло загоготал, я выхватил саблю из-под полы. Тут Шварц перестал смеяться. – Никита облизнул тонкие губы, мелькнул острый язык. Андрей невольно поежился: этот парень был похож на какого-то ящера. – Он велел мне проваливать. Но не испугался. Говорят, он был очень умным, а по мне, так дурак. – Никита хихикнул. – Даже когда увидел саблю, ничего не понял. А когда я начал наносить удары, то поднял ладони, чтобы защититься. Ха! Вот теперь мне было смешно! Сколько у него порезов на руке? Пять?

Андрей вспомнил тело ученого, лежащее в морге. Конечно, несчастный Шварц и представить себе не мог, чем ему грозит визит долговязого парнишки в кратерах юношеских прыщей.

– Что вы сделали дальше?

– Я сжег в печке архив. Вымыл саблю и вышел из дома.

– Зачем вы сожгли архив?

Никита задумался, потом почти легкомысленно пожал плечами:

– Из мести, наверное.

– Ясно. – Андрея начало чуть-чуть подташнивать. – Что потом?

– Я захлопнул дверь, выбежал к машине. Мне… – он, казалось, чуть смутился, – было не по себе. Я в первый раз… В общем, меня колотило. Я сел в машину. Таська, увидев меня всего в кровище, стала икать от страха, а Макс только и твердил, что я ему испорчу салон. Через десяток метров он хотел развернуться и застрял. Мы попытались вытолкнуть машину, но меня всего трясло, и Макс понял, что надо позвать кого-то на помощь. Я спрятался в лесу, и…

Эту часть Андрей уже знал.

– Когда Надежда Шварц вам рассказала, что отец хочет ее отравить? – спросил он.

– А она не мне это рассказывала, – кивнул серьезно Никита. – Она Тасе рассказывала. А однажды Макс с Тасей даже присутствовали…

– Присутствовали при чем? – поднял бровь Андрей.

– Ну как? – и Никита посмотрел на него, как на идиота. – При отравлении, конечно.

Маша слушала Андрея, подперев рукой подбородок.

– Все сходится, – устало потер лицо Андрей. – Это он. Такие детали ни в газетах, ни по телевизору не фигурировали. Это его сабля и его убийство.

– Не все сходится. – Маша пожала плечами. – Во-первых, почему он так близко принял к сердцу историю мало ему знакомой Нади Шварц?

– Переиграл в их чертовы игры, вообразил себя ее рыцарем – он явно по уши в нее влюблен, – быстро нашелся Андрей. – Она – красавица. Он – чудовище. Тут все логично.

– Хорошо. Но почему Шварц впустил неизвестного человека поздно вечером в дом?

– Американская привычка? Потом – приятель дочери, нет?

– Ладно. А как он объяснил не причастным к убийству Максу и Тасе необходимость поехать по пригородному адресу?

– Положим, сказал, что хочет поговорить: они же присутствовали при «отравлении».

– Да. Вот это – про отравление – какая-то совсем бредовая история.

– Согласен. – Андрей задумался. – И еще. Помнишь, дачник говорил о том, что Макс тоже был в плаще и в резиновых перчатках. Тогда что получается? Два молодых человека сидят в одной машине, облаченные в плащи и перчатки супергероев, в которых очень удобно совершать суперубийства. Но один из них признается, а второй, официально, вовсе не при делах?

Маша кивнула:

– Верно. И еще – я прошлась по нашему Никите. Он стоит на учете, Андрей.

– Псих?

– Не просто псих. – Она вздохнула. – Он тяжелый параноидальный шизофреник – у них там вся семья по материнской линии в большей или меньшей степени страдает от шизофрении. Но у Никиты болезнь сопровождается двигательной гиперактивностью и расщеплением личности.

– А это еще что за звери?

– Гиперактивность, насколько я знаю, в основном диагностируется у детей, – нахмурилась Маша. – Невнимательность, неспособность сосредоточиться, неряшливость, шумные выходки… В старшем возрасте выходки становятся уже хулиганскими плюс – употребление наркотиков, беспорядочные половые связи… А вот расщепление личности – вещь намного более редкая.

– Во мне живут Иван Иванович, Иван Никифорович и Ивашка? – усмехнулся Андрей.

– Примерно. Но не все так просто. Я попыталась побеседовать с его бабкой, но без особого успеха – знаешь, такая вязкость мышления, свойственная и пожилому возрасту, и диагнозу. Видишь ли, эти двое живут в одной квартире, но каждый будто в своем аквариуме: бабка вся в телевизоре, воспоминаниях и черно-белых фотографиях. А внук – в своих видениях.

– Где он – эльф, спасающий зеленоглазых красавиц?

– Не только. Как ты заметил, у него может быть несколько личностей. У таких больных случаются приступы головных болей, после которых они не помнят, что совершали в другой ипостаси. Например, кроме как убийцей и эльфом, Никита был внимательным внуком, убирал, как мог, квартиру, даже еду готовил. И ты заметил его комнату…

– Она была скорее нейтральной.

– Да, – кивнула Маша. – Выходит, когда он возвращается в нормальное состояние после «эльфийского» кризиса, то убирает в шкаф все фэнтезийные принадлежности…

– Но я пока видел только эльфа, – упрямо сказал Андрей. – И премерзкого.

Маша вздохнула:

– Ты не на то обращаешь внимание. – И, заметив непонимающий взгляд Андрея, добавила: – Видишь ли, не углубляясь в детали его диагноза, я подумала вот о чем: даже если все доказательства будут у прокурора на столе, то обвинение в смерти профессора Шварца Никите ничем, кроме направления в профильную клинику, не грозит. – Она вздохнула. – Пойми, Андрей, этот парень – просто идеальная кандидатура на роль убийцы.

Анна согласилась на услуги первого же таксиста, прицепившегося к ней у выхода из зоны доставки багажа. Чемодан она взяла небольшой – никогда не была кокеткой: вся в отца. Да и вещей черного цвета в гардеробе оказалось совсем мало – поэтому она собрала с собой все, что имелось темно-серого и темно-синего колора. Даже брюки умудрилась купить прямо перед отлетом – в «Фили», родной Филадельфии, шел дождь. Воздух был жарким и влажным, одежда прилипала к коже. Никто не позарился на черные слаксы, пусть даже с 80 %-ной скидкой. Сидели те плохо – висели на заднице, обтягивая и делая более чем заметными полные икры. Но ей было все равно – она едва взглянула на себя в зеркало в примерочной кабинке. Попросила упаковать в пакет свои шорты, чтобы сразу остаться в траурной обновке. Девушка на кассе срезала бирку, аккуратно сняла пластмассовую нашлепку – защиту от кражи, дежурно улыбнулась, мельком скользнув по ее зареванному лицу. Правду сказать, она сегодня была совсем не в форме. Всю ночь опять проплакала, осознав там, на другом конце земли, что осталась совсем одна. Такое чувство одиночества она испытала только в детстве, когда мама за четыре месяца сгорела от рака. Но отец… Это было так неожиданно и так несправедливо. Как раз тогда, когда впервые за много-много лет она почувствовала, что любима. И (можно ли в этом признаться?) что именно она – любимая дочь.

– В багажник или рядом? – указывая на чемодан, спросил ее в Шереметьеве таксист с легким южным акцентом.

– Рядом, – сказала она и залезла в машину на заднее сиденье.

Таксист равнодушно захлопнул дверь, чуть не защемив ей плащ. Ей исполнилось всего тридцать один, а она была уже абсолютно прозрачна для мужского пола. Впрочем, когда и кто на нее смотрел? Разве что Ричард? В московской школе за ней закрепилось прозвище «Моль». Глаза чуть навыкате, волосы, прикрывающие шторками полное лицо, редкие, прямые и вечно жирные. Нос уточкой. Бесцветная. Будто все заготовленные для нее цвета природа отдала в семье другой девочке, чтобы в ней найти совершенство. Мама очень переживала. Мыла ей голову хлебом и луком – чтобы росли волосы. Водила к косметологу в знаменитый еще с советских времен Институт красоты – бороться с расширенными порами, заставляла делать упражнения для осанки и пресса… Аня все послушно выполняла, а после переезда семьи в Штаты тамошние витамины и пищевые добавки действительно совершили невозможное – прыщи исчезли, волосы стали выглядеть много приличнее, ушла детская пухлость. Аню всегда лучше одевали, чем Надю, – поначалу заработки в семье были небольшими, приходилось выбирать. Официально считалось, что Надя еще маленькая, не понимает, что носит. А вот Аня уже барышня, ей важно и новые джинсы, и серо-голубое пальто купить, под цвет невыразительных глаз. Но правду, правду она однажды подслушала в коридоре, придя чуть пораньше из своей «деревенской», как ее называл папа (после Москвы вся Новая Англия казалась им деревней), школы.

– Ты же видишь, – говорила мама. – Надя, хоть в лохмотья ее обряди, всегда королева бала. – Она вздохнула. – А Анюте на свою внешность рассчитывать не приходится.

Что правда. Проходили годы, и Аня научилась краситься, чтобы подчеркивать свои немногочисленные достоинства, неплохо одеваться, перешла из категории невыразительных шатенок в категорию платиновых блондинок, а главное – стала серьезным ученым. Но всем, и даже папе, как ни горько ей было в том признаться, было глубоко наплевать на эти чудесные перемены. Надя, только Надя была светом его очей. Этому придумывалось, опять же, множество оснований – Надя младшая, очень чувствительная, больше переживает из-за смерти матери… Анна хмыкнула, провожая отсутствующим взглядом бесконечную стройку вдоль дороги от Шереметьева. Она-то знала, что Наде было по барабану на мамину смерть, как потом – на папины нервы. Но Анна всегда прикрывала ее – не из любви к сестре, нет. Просто жалела отца. Одного она не согласилась сделать – переехать вместе с ними обратно в Москву. Отцу сказала, что это из-за работы в Йеле, а на самом деле – устала от вечной роли прокладки между отцом, с его слепой любовью, и Надей, с ее подростковой жестокостью и пофигизмом… Когда же отец начал меняться? Она задумалась, вдыхая через приоткрытое окно выхлопы от огромного грузовика, стоявшего в пробке прямо перед ними. Наверное, – склонила она голову на плечо, – год назад, когда она приехала демонстрировать папе Ричарда. «Ричи Рич» – как сразу прозвал Аниного жениха профессор – действительно был из сынков богачей, что в большинстве своем и заполняют Йель. Он рос в семье крупных нью-йоркских торговцев недвижимостью и привык ездить в школу Леман в Манхэттене на лимузине с шофером. Тем удивительнее было, что он запал на Анну и на биологию и вызвался поехать с ней прошлым летом в Москву, чтобы познакомиться с семьей. Дурочка, какая же она дурочка! Она так гордилась Ричардом, его почти английским выговором, отлично сшитыми пиджаками, шиком – естественным, как дыхание. Она совсем забыла, КТО ее ждет дома. Забыла, а на торжественном ужине в ее честь – вспомнила. Потому что увидела опрокинутое лицо Ричарда при Надином появлении. Еще бы! Серая мышь, бледная моль оказалась сестрой жар-птицы! Вот так игра генов в семье знаменитого генетика! Нет, через пару минут он очнулся и даже умудрился оторвать взгляд от Надиных глаз, волос и губ и вести себя, как подобает джентльмену. Но Анна все поняла – скорей, скорей нужно было увозить Рича из этого дома, где дефилировала в обтягивающих джинсах, в полупрозрачных пеньюарах, в тонком свитере на голое тело эта богиня – ее сестра. Но уехать сразу было бы неприличным, невозможным и стыдным. Поэтому Анна сократила, придумав какую-то срочную работу, визит до семи дней. Следовало продержаться всего-то семь дней. Копейки! И правду сказать, к вящему Аниному облегчению, Надя будто не замечала Ричарда, как не замечала, собственно, и никого другого в башне из слоновой кости своего эгоизма. Вот почему тогда Анна сдалась так быстро. Она ничего не рассказала отцу. Хотя знала, сердцем чувствовала – это важно. Но Надя за один ужин ей продемонстрировала, что все ее планы на счастливое семейное будущее – глупые воздушные замки дурнушки, и стоит Наде подуть в их сторону своим идеально очерченным ртом, они исчезнут, как утренняя дымка над Атлантикой.

– Появились новые факты в расследовании убийства ученого с мировым именем, профессора Шварца. – Таксист сделал погромче радио, и Анна вздрогнула, услышав родное имя. – Полиция получила признание Никиты Торнякова, двадцати двух лет. Больной шизофренией юноша, лишь шапочно знакомый с дочерью профессора, хитростью проник в загородный дом…

– Во дает, а? – повернулся к своей неинтересной пассажирке таксист и замер. Пассажирка сидела, вся подавшись вперед, губы ее по-детски дрожали, но глаза оставались красными и сухими.

– Где расследуется убийство профессора Шварца? – спросила она глухим, прерывающимся голосом.

– Откуда мне знать? – нахмурившись, шофер опять глянул на странную клиентку. Через пять минут, чуть поразмыслив, он ответил: – Думаю, на Петровке. Там обычно все громкие…

– Везите меня на Петровку, – не дав ему договорить, сказала она страшным глухим голосом. И тот не посмел ослушаться.

«Собираемся завтра в магазине «Арлекин». Королева сказала, что оплатит костюмы. Есть и аксессуары – крылья, уши, шляпы».

«Королева предлагает пойти пострелять в Ледовом дворце: там скидка 20 % на стрельбу из арбалетов».

«Машина сломалась. Королева не приедет на ночь, встречаемся на станции, оттуда – пёхом. Ставим палатку на троих».

Андрей просматривал мейлы с жестких дисков Никиты и Макса с Тасей. «Королева» спонсировала их наряды и тренировки по стрельбе из лука. Королева придумывала правила игры. У Королевы были фантазия и деньги. Не сложно было понять, что Королева – Надя Шварц. Королева приказывала – ее «эльфы» радостно подчинялись. В течение года встречались потренироваться, примерить новые костюмы, поужинать вместе в недорогом ресторане. Надежда Шварц организовывала этим ребятам вторую, так не похожую на их каждодневное бытие, жизнь. В той, фэнтезийной, жизни заключался настоящий интерес: там кипели страсти, велась игра, случались приключения. Понятно, что они молились на свою Королеву. Но зачем, черт возьми, это нужно было самой Наде? Зазвонил внутренний телефон.

– Капитан, тут у нас на проходной девушка, говорит, старшая дочь Бориса Шварца. Имеет что сказать. Спустишься?

Спустившись на проходную, Андрей некоторое время крутил головой, пока сидящая на стуле у стены женщина не подошла и сама не представилась. Андрей тщетно пытался не делать удивленное лицо. Разница между сестрами была разительной. Анна – откровенно некрасивая, зареванная, с красным носом и глазами – выглядела, впрочем, весьма решительно.

– Я должна кое-что сообщить. Думаю, это важно. – Она сцепила на столе руки с бесцветным маникюром. – Я услышала по радио, что у вас есть подозреваемый – Никита, так?

Андрей кивнул.

– Я знаю этого юношу. Он, по-моему, абсолютно безумен. Но Надя пару раз приглашала его в гости, когда я приезжала летом.

– Давайте для начала убедимся, что речь идет об одном и том же человеке. – Андрей вынул из папки и пододвинул старшей дочери Шварца фото Никиты Торнякова.

– Это он. – Анна, близоруко щурясь, всмотрелась в фотографию Никиты, но в руки не взяла. – В прошлом году они собирались со своими игрищами где-то неподалеку от дачи. Однажды я даже имела глупость пригласить его на чай. Он размахивал шашкой, по его словам, наполеоновских времен и нес какой-то бред про артефакт непобедимости. Мы еще тогда с папой удивились, что Надя привечает таких друзей.

– Нам тоже кажется это немного странным, – признался Андрей.

– Подождите, – сглотнула Анна, – у Нади все не как у людей, но это не значит, что она такая же безумная, как этот… Торняков.

Она остановилась, явно собираясь с силами. Андрей не торопил ее – даже то, что она только что сообщила по поводу Торнякова, уже многое объясняло: например, почему профессор так легко открыл юноше дверь и впустил в дом.

– Я застала ее за тем, что она читала папин архив, – сказала наконец Анна.

Андрей нахмурился:

– Ну и что? Это же не бог весть какая секретная информация?

– Нет. Но она была сугубо профессиональная. И в некотором роде личная. Это были папины записи, размышления, научный дневник, если хотите. Если бы я, будучи биологом, захотела его почитать, то спросила бы разрешения. Но Надя никогда не интересовалась генетикой. Учится она, как вы, наверное, уже знаете, на экономическом.

– Ну, в любом случае мы не можем счесть это преступлением, – улыбнулся Андрей, внимательно взглянув на заплаканную дурнушку: что это? Месть? Застарелая обида?

Анна вздохнула, явно догадавшись о ходе его мыслей:

– Поймите меня правильно. Как только я вошла в комнату, Надя отбросила тетрадь, которую читала. А когда осознала, что я все видела, поставила мне ультиматум.

Андрей хмыкнул:

– Ого! И какого же свойства?

Анна почему-то покраснела и опустила глаза:

– Она сказала, что я не должна ничего рассказывать отцу. А если я хоть как-то дам ему понять, что она рылась в его бумагах, она… – Анна пожала плечами: – Она соблазнит моего жениха.

– И вы промолчали? – Андрей заметил, как подрагивают на столешнице тонкие пальцы.

– Да, – кивнула она, так и не подняв взгляда. – В тот же вечер она даже продемонстрировала мне, как может это сделать: за ужином надела короткое декольтированное платье, шутила, была очень предупредительна с Ричардом…

– И что же… Ричард?

– Ричард – как и все. Надя же словно атомная бомба – не укрыться. Но поверьте, я все равно рассказала бы папе, если б не заметила кое-чего еще. – Она помолчала, собираясь с мыслями. – С самого раннего детства, еще до маминой смерти, Надя была папиной гордостью. Как будто ее удивительная красота являлась его личным достижением. В общем, папа ею любовался почти неприкрыто. Почти, потому что рядом находилась я и отдавать столь явно предпочтение одной дочери ему казалось неправильным. Плюс к красоте Надя была и умницей… Одним словом, чем старше я становилась, тем больше занимала роль матери, которая смотрит вместе с отцом на свою прелестную дочурку, восхищенно качая головой: и кто у нас на свете всех прекрасней? И если, начиная с какого-то момента, я не готова была играть эту роль постоянно, то на визиты в Москву меня вполне хватало. Но в тот, последний мой приезд все было иначе. – Анна вздохнула, явно пытаясь точнее сформулировать. – Взять хотя бы ужин: когда Надя была так хороша, и мила, и остроумна. Ричард не мог отвести от нее восхищенных глаз, смеялся ее шуткам, подливал вино, забыв о моем присутствии. Но папа… Папа не смеялся. Он даже не улыбался, он сидел, опустив нос в тарелку, и иногда переглядывался со мной. Он вообще в тот раз будто впервые заметил меня, по-настоящему заметил, понимаете? Мы обсуждали мою статью, появившуюся в марте в журнале Nature. Словно вернулись времена детства, когда я еще была единственной дочерью. Надя будто перестала существовать. Это и радовало, и… пугало. Я не понимала, что случилось, не знала, как задать вопрос. Да и как такое спросишь? А тут еще эта история с Ричардом… Одним словом, вот и все, что я хотела вам рассказать. Не знаю, поможет ли это в расследовании.

Андрей вдруг протянул руку этой бледной заплаканной женщине:

– Уже помогло. Спасибо, что приехали.

– Главное – не выжить, не победить больше врагов, а получить максимум фана. Это ведь как… играть в хоккей или смотреть на игру – совсем не то же самое. – Федор Кротов, официально «ассасин-наемник», бодро шагал рядом с Машей через лес. Шел первый час квеста с сокровищами. Маша напросилась пойти с Федей – ей о нем рассказал «Мастер», некий Воронов, организатор всего действа, к которому Машу накануне отправила Яна Приходько. Воронов же и сообщил, что Надя Шварц пару лет назад недолго встречалась с Федей-ассасином, но вот загадка: Федя расстался с красавицей, причем по собственной инициативе. – Та же фигня и здесь, – продолжал разглагольствовать Федя. – Со стороны кажется, что мы тут все головой ударенные. Но когда играешь, ну, по-настоящему захватывает. Даже, знаете, подготовка своего персонажа – это же целая история.

– Вы имеете в виду костюм? – подняла на него глаза Маша. Ассасин был одет во что-то вроде темного обтягивающего комбинезона с капюшоном и массивной а-ля «Рыцарь Золотого Руна» подвеской на груди.

– Не. – Кротов почесал за ухом. – Костюм – это уже в последнюю очередь. Так сказать, финальный штрих. Главное-то – это характер твоего героя. Это работы на несколько месяцев, если правильно подходить к вопросу.

– И как же вы справляетесь? – Маша осторожно ставила ноги, опасаясь зацепиться ногой в кроссовке за торчащие петлями янтарные корни. Они шли по сосновому лесу: душистому, текущему смолой на летнем солнце. Земля под ногами пружинила от сухих иголок.

– Прежде всего – подумать о том, как твой собственный характер соответствует герою. Понимаете, персонаж должен быть и похож, и не похож на своего хозяина.

– Это как же? – усмехнулась Маша. – В смысле единства противоположностей?

– В смысле – если не умеешь петь, не заделывайся менестрелем. А с другой стороны, если трусишь по жизни, здесь, в играх, можно попробовать поиграть в отважного воина. Главное – не увлечься и чтоб всего было в меру.

– Эдакий психоанализ в действии, – кивнула Маша. – Так вы ассасин по склонности к убийству или «за-ради интереса»?

Федя ухмыльнулся:

– Кто ж правду полиции скажет? Но вообще-то я, знаете, по жизни неуклюжий, постоянно кому-нибудь ноги оттаптываю, чашки бью регулярно, мать уже мне керамические такие, знаете, крепкие ставит, и то… Вот я и подумал: заделаюсь ассасином, профессиональным убийцей, который как тать рыщет в ночи. Бесшумно передвигается, взбирается на отвесные стены, все такое…

– И как, сработало? – Маше и правда стал интересен результат. Вот если вдруг она станет играть в звезду поварского искусства, окончившую какую-нибудь высшую кулинарную школу в Париже? Тогда Андрей однажды за ужином просто…

– Ну так, чуть-чуть, – прервал ее мысли несколько смущенный Федя. – Подкрасться, конечно, так, чтоб меня не услышали, не могу. Но посуду стал бить реже, это факт.

И оба задумались – каждый о своем. Маша размышляла, как бы потактичнее выяснить, отчего он расстался с Надей Шварц? До сих пор добиться от Феди, по какой причине произошел разрыв, никому не удалось, и Маше было очень любопытно – как же он нашел в себе силы распрощаться с такой красавицей и, главное, на каком основании? Кроме того, ей было интересно поучаствовать в игре – они уже нашли в корнях деревьев свернутый трубочкой «свиток» – артефакт, дающий подсказку к следующему этапу квеста. Аккуратно развернув прожженное в нескольких местах и старательно состаренное послание, Федя прочел:

– Вот же… – Ассасин расстроенно потер крупный нос картошкой. – Ну, и как это прикажете понимать?

Маша взглянула на листок, на котором, плюс к стиху, был неумело нарисован цветок вроде подсолнуха. Маша улыбнулась, передала «свиток» обратно юноше – он ей был интуитивно симпатичен, несмотря на свое мрачноватое амплуа: высокий, в тщетных попытках вырастить серьезную бороду на лице, – вместо бороды торчала нелепая поросль, с круглыми крыжовенного цвета глазами.

– Предлагаю взаимовыгодный обмен: я расскажу вам, где искать следующий артефакт, а вы мне – про ваши отношения с Надей Шварц.

– Хотите сказать, что вот так, с лету, все поняли? – подозрительно посмотрел он на Машу и еще раз внимательно прочитал стишок. Выражение лица у него осталось таким же озадаченным. – Ладно. Сдаюсь. Да, честно говоря, и рассказывать-то особенно нечего…

– Это акростих, – решила тут же выполнить свою часть сделки Маша и показала ему на первые буквы в каждой строчке. – Видите, получается «ПОЛЕ». Плюс рисунок цветка. У вас тут нет поблизости цветочного питомника?

– Вот же! – Он хлопнул себя по лбу. – Конечно! «Джардино Верде»! Там у них тюльпаны и эти… Забыл, как называются, – ирисы, вот!

– Значит, вам туда, – улыбнулась Маша.

– Совсем в другую сторону, – снова расстроенно почесал за ухом Федя. Они помолчали. Федя вздохнул: – Ладно, пойдемте, расскажу по ходу дела. – Он пнул трухлявый пень башмаком с пряжкой, явно позаимствованной с женских туфель 50-х годов. – Хотя и не знаю, что вам так интересно.

– Как вы стали встречаться? – Федя припустил в обратном направлении, и она едва за ним поспевала.

– Да как? Обычно. То есть мне-то казалось – чудеса. На нее же все глазеют, а она ко мне подошла и спросила, можно ли ей переночевать в нашей палатке? У меня палатка на двоих была с наемником Валхолла – Пашкой Стучковым. Я его, ясное дело, уговорил перекантоваться с ребятами из Тулы, дворфами. Ну, то есть гномами. А она пришла и…

– И?

– Принесла с собой бутылку вина. Мы ее распивали и смотрели на звезды. Август, тепло. В общем, вы понимаете.

– Понимаю, – кивнула Маша. – Это тоже была ее инициатива?

– Ну да, – смущенно сказал Федя. – Я б, если честно, сам подкатить не рискнул.

– А потом?

– А потом – как обычно. Кино, прогулки. Я ей даже жить вместе предложил. Но она отказалась – сказала, что не готова. – Он замолчал, вздохнул. – Я, конечно, по уши втюрился, чего там.

– Но ведь именно вы приняли решение расстаться? – внимательно посмотрела на него Маша.

– Донесли уже? – смутился Федя. – Не хочу об этом говорить.

– Надо, Федя, надо, – улыбнулась Маша. – Таков уговор.

Федя едва улыбнулся в ответ:

– Видите ли, она, по-моему, путала реальность с играми. А это – неправильно. Не всегда, конечно. Вон тут мы весной в полном обмундировании в онкологическую больницу к малышам ходили – праздник устраивали. Знаете, всякие побоища между троллями и дворфами, а я, как ассасин, их щекотал… Но это все равно – вроде костюмированного утренника. А вот когда человек в реальной жизни начинает вести себя как его персонаж… Все, крыша выехала, встречайте.

Маша нахмурилась, вспоминая бледного Никиту и его саблю:

– Вы хотите сказать, что Надя не чувствовала уже, где явь, а где игрища?

– Не знаю, – пожал плечами Федя. – Она просто постоянно говорила мне о моем предназначении как ассасина.

– Убивать? – нахмурилась Маша.

Федя кивнул.

– Я сначала думал, она просто так говорит, от нечего делать. А затем сказала, что я должен кого-нибудь убить на самом деле. Иначе никакой я не ассасин, а дырка от бублика.

– А вы?

– А я сначала отмахивался. Потом мы поскандалили. Я сказал – если тебе нужен убийца, то это не ко мне.

– А ей нужен был убийца? – сказала Маша совсем тихо, но Федя ее услышал.

– Похоже на то, – кивнул он и вновь занес внушительную пятерню, чтобы почесать в коротко стриженном затылке.

Маша вглядывалась в лицо Андрея: уставшее и какое-то задумчивое.

– Ее надо допросить, – сказал он ей, изложив до этого со всеми подробностями свою беседу с сестрой Нади Шварц.

– Андрей, ее надо задержать, – тихо ответила Маша. – Эта барышня вписалась в ролевые игры, чтобы найти людей легковнушаемых и склонных к трансформации действительности. Сначала она опробовала свои чары на этом Феде – добрейшем парне, который и мухи не обидит. А поняв, что промахнулась, стала приручать группу безработных – практически подростков, один из которых откровенно болен, а два других – крайне внушаемы. Она их приручила, возможно, она же и купила им по плащу с перчатками. – Маша подняла на него глаза, горящие праведным огнем. – Это ведь на самом деле она убила своего отца, а не Никита, Андрей!

– Тсс… Не гони лошадей, Марья, – накрыл ее руку своей ладонью Андрей. – Главного-то у нас нет.

– Мотив? – вздохнула Маша, а Андрей кивнул.

Высокий и стройный.

Высота седалища 52–53 % высоты тела.

Позднее половое созревание.

Длинный череп и узкое лицо.

Резко выступающий подбородок.

Бороздка под носом четко выраженная и узкая.

Розовые соски.

Если вы отвечали данному описанию (список, впрочем, был много длиннее), то вас можно было назвать истинным арийцем. Сам термин «ариец» был придуман вовсе не национал-социалистами. Его описал еще в середине XIX века француз де Габино в своем труде «Опыт о неравенстве человеческих рас». Он утверждал, что лучшие представители человечества белокуры и голубоглазы и водятся в Северной Европе. Понятно, что размножение таких чудесных людей нельзя было пустить на самотек. Как говаривал Генрих Гиммлер: «Любое расовое смешение уродует гармоничную картину расы. Нордическая голова, посаженная на восточное туловище, выглядит неэстетично». Итак, нордическая голова должна быть обязательно посажена на нордическое тулово, создавая «расу полубогов», и добиться этого, по мнению того же Гиммлера, можно было лет через 20–30. Что, согласитесь, смешной срок для такой высокой цели.

После издания «нюрнбергских расовых законов» в 35-м году немцы стали подходить к созданию семьи с еще большей серьезностью – фюрер был недоволен своими подданными. Слишком смешивались. Арийцам надлежало жениться только на арийках, но, чтобы не попасть впросак, следовало тщательно, до третьего колена, проверить будущего супруга/супругу. Предусматривались подробные опросники (особенно для чистейших из чистейших – отрядов СС). Впрочем, опрашивать барышень предписывалось в как можно более щадящем их чувства режиме. И только после удачного собеседования разрешалось заниматься главным. Детопроизводством.

– Я ничего им не сказала. – Клиентка с легкой усмешкой смотрела, как адвокат Ерошин аккуратно выкладывает на железный стол СИЗО блокнот и ручки.

– Вот и отлично. – Ерошин раскрыл блокнот. – Сейчас, спасибо американскому кино, все грамотные стали. Я очень рад, что вас представляю, Надежда.

– Верю. – Красавица склонила голову на плечо, будто изучая Дениса Алексеевича – сухого, небольшого росточка человечка с редкими пегими клочками волос на крупном неровном черепе. – Дело у меня громкое, пусть и общественное. Денег вы на мне не заработаете, но репутацию – очень даже.

– Зря вы так, барышня. На репутацию мне работать не надо. – Он продемонстрировал ей ряд фарфоровых коронок. – У меня четырнадцать лет опыта, да и специализация…

– Мне наплевать на ваш опыт, – перебила его клиентка. – Мне важно другое. Вы должны быть согласны с моей линией защиты. Только на этих условиях вы остаетесь моим адвокатом.

– У вас уже есть линия защиты? – осклабился он еще шире – студенточка сама рвется в бой, так что же?

– Да. – Красавица прикрыла опахалом ресниц изумрудные глазищи.

– Отличная новость. – Ерохин занес шариковую ручку над блокнотом. – Но начнем мы все-таки с самого начала.

– Надежда Борисовна Шварц. Двадцать лет.

– Когда вас задержали?

– Два дня назад. Прямо в университете. – Надя повела плечами – воспоминание явно было не из приятных.

– Основание для задержания?

– Подстрекательство к убийству, соучастие, убийство. – Шварц перевела глаза на небольшое окно, забранное решеткой, за которым по яркому летнему небу плыли ватные облачка. – Они нашли чек. Чек на два прорезиненных плаща и две пары резиновых же перчаток из костюмного магазина. Продавец вспомнил меня. Макс и Тася подтвердили, что я давно хотела расправиться со своим отцом. Говорили, что тот хотел меня убить, отравить.

– Это правда? Потому что, если принять эту версию… – Адвокат поднял от бумаг голову в проплешинах.

– Вы меня не слушаете, Денис Алексеевич. Версию я вам изложу сама, и ни о каком покушении на меня там речи не будет.

– Как скажете. – Адвокат хмыкнул про себя – решительная девица. Понятно, почему она кукловодила теми тремя недотепами.

– Важно не это. Убивал Никита, и он, единственный, держится изначальной версии событий. Получалось мое слово против слова Макса с Тасей. – Лицо Шварц замкнулось. – Если бы не вмешалась моя сестра…

– Это как раз не страшно, – покивал адвокат. – Свидетельства родственников – шаткая линия и для защиты, и для обвинения – старые семейные разборки, ревность между сестрами… Хуже то, что ваши друзья, Максим и Таисия, уже договорились с прокуратурой. Им грозит максимум соучастие в убийстве второй степени. Улики, – он заглянул в свои записи, – против них исключительно косвенные: на месте преступления они не появлялись, скрыть следы – к примеру, поставить другие номера на машину – не пытались.

– Что ж, договорились – и отлично. – Надя, откинув голову, тряхнула бронзовой гривой и впервые улыбнулась своему защитнику. – Теперь наша главная цель – чтобы прокуратура разделила два дела – мое и Никитино. Это несложно – им наверняка покажется, что по отдельности нас проще будет засадить за решетку. – Она сделала паузу, в которую адвокат, как и сотни мужчин до него, загляделся на свою подопечную.

– На самом деле, – все так же улыбаясь, продолжила она, – только так мы сможем правильно выстроить линию моей защиты.

Маша стояла перед сейфом и вопросительно смотрела на налившуюся алым, что твой бакинский помидор, Броню. Та нерешительным пальцем нажала на четыре кнопки. Зажужжав, с легким щелчком открылась массивная стальная дверца. Броня перевела на Машу смущенный взгляд.

– Как давно вы знаете про сейф? – Маша отставила в сторону картину, что-то вроде абстрактного экспрессионизма – четыре широких полосы. Оранжевое, синее, белое, зеленое. Экспрессионизм висел в кабинете профессора Шварца, прикрывая встроенный в стену сейф вполне банальной конструкции.

– Пару месяцев. – Броня отвела взгляд.

– Почему же ничего нам не сказали? – Маша пыталась говорить ровно, почти участливо, – видно было, что аспирантка и так сама не своя от замешательства.

– Я… забыла. – Броня смотрела куда-то в угол, как провинившийся ребенок.

– Забыли о сейфе, от которого знали код? – Маша открыла тяжелую дверцу. В узком пространстве, уходящем в глубь стены, лежал всего лишь один лист бумаги.

Броня виновато сморгнула:

– Честно говоря, я только сегодня вспомнила о нем, именно потому, что решила, что, может быть, знаю код…

Маша замерла, уставившись на аспирантку Шварца. А Броня продолжила скороговоркой:

– Евгений Антонович набрал код на воротах дачи профессора в тот день, когда… – Броня запнулась, а Маша кивнула, поняв – когда. – А сегодня я подумала: а что, если Борис Леонидович – он не любил голову загружать лишней информацией – использовал тот же код повсюду? И вспомнила про сейф. Я слышала, как он его открыл после того, как ушел тот человек…

Маша уже внимательно изучала листок бумаги. Пять рядов по две буквы – сокращения, инициалы? Абсолютно бессмысленная находка.

– Какой человек? – рассеянно спросила Маша, вертя листок. Нет, все-таки, скорее всего, инициалы.

– Частный детектив, – прошептала Броня и сглотнула, когда Маша резко развернулась в ее сторону.

– Частный детектив? – Маша, нахмурившись, смотрела на Броню. – Вы нам о нем раньше не говорили, верно?

Броня молча помотала головой.

– Простите. – Она развела руками. – Все хотела вам рассказать, но сначала думала – это личное, Бориса Леонидовича. Потом… – Броня вздохнула. – Решила, поздно уже, вы Надю арестовали.

– Нет, не поздно, – внимательно поглядела на нее Маша. – В самый раз. Рассказывайте.

И Броня, как могла детально, изложила историю про неизвестного в кожаной куртке.

– И вы считаете, этот листок – результат работы детектива?

Броня кивнула:

– Я слышала, как Борис Леонидович открыл сейф тотчас после его ухода.

Маша протянула лист Броне:

– Вам эти буквы ни о чем не говорят?

Девушка, склонившись над списком, несколько секунд его изучала, а потом подняла на Машу все еще виноватые глаза:

– Нет. Простите.

Маша вздохнула: ну, нет так нет. Было бы странно, если бы звезды вдруг внезапно сошлись и загадка разрешилась так же быстро, как и возникла. Надо бы сделать копию с этой бумаги, решила Маша. И оставить ее себе на будущее – «на подумать».

В зале суда было душно. Яблоку негде упасть. Броня тяжело дышала – она надела тесное темно-коричневое платье, схожее со старой школьной формой. Ей почему-то показалось, что именно так и нужно выглядеть в суде. А то, что она обязательно должна здесь присутствовать, сомнению не подлежало. Она украдкой огляделась по сторонам – все были тут: Калужкин и прочие, институтские. Заплаканная, с каким-то мученическим выражением лица старшая дочь Шварца, которую Броня видела лишь однажды, – бледная, вся в черном. Даже вахтер Коля, в расстегнутой чуть ли не до пуза несуразной рубашечке в клетку, и тот пришел полюбопытствовать. И оперативники: та парочка, простоватый мальчик со сложноватой девочкой с оригинальной фамилией Каравай, сидели прямо перед ней, внимательно слушая показания Никиты Торнякова, отвратительного типа, блеклой воши с пустыми белесыми глазами. Броня заставила себя снова в него вглядеться – то, что именно этот тщедушный, ни на что не годный генетический мусор убил ее кумира – остроумного, деятельного умницу, перл творения, не поддавалось осмыслению. А юноша на свидетельском месте снова затеребил свои яркие – «единственное, что есть в нем яркого», с ненавистью подумала Броня – прыщи.

– Они существуют, – кивнул он судье, полноватой даме за пятьдесят. – И вампиры, и вурдалаки. Но они очень осторожные, очень. Вот и Шварц – перестал быть человеком. Может, укусил кто? Он же часто ездил на конференции – я узнавал. Один раз – даже в Румынию.

– Что же плохого в Румынии? – с мерзкой улыбочкой в сторону судьи спросил невысокий плешивый человечек – адвокат Надежды Шварц.

– Так это ж родина их… – Удивленный его недогадливостью, Никита на секунду отвлекся от кратеров на своем лице. – Трансильвания, Дракула…

– Понятно. Гнездо порока. – Защитник мельком улыбнулся. – Немудрено и заразиться, как насморком.

Торняков уже было открыл рот, чтобы прокомментировать его сарказм, но адвокат не дал развить тому очередную глубокую мысль.

– И как вы поняли, что профессор болен?

– Это не я понял, – посмурнел Торняков. – Это дочь его поняла – она же с ним жила. А когда все открылось, он и захотел ее убить. Королеве было очень тяжело – каждый день начеку. Отравленная еда, страшные ночи, когда он превращался. Понятно, что рано или поздно, если бы я его не остановил… – Голос у Торнякова стал почти умоляющий: так ему хотелось, чтобы все присутствующие ему поверили.

– Спасибо. Вы можете идти. – Адвокат с торжествующим видом сел на место, а парочка перед Броней мрачновато переглянулась.

– Я же тебя предупреждала, – тихо сказала девушка. – Он угробит нам все обвинение.

А Торняков все топтался на кафедре для дачи показаний.

– Надо было выбирать, понимаете? – добавил Торняков, глядя только на судью в последней попытке перетянуть ту на свою сторону. – Или она, – он выбросил тощую цыплячью ручку в сторону Нади Шварц, с непроницаемым лицом сидящей на скамье подсудимых, – или этот вурдалак!

Судья отвернулась, кивнула приставам – мол, уводите пациента. И Торнякова увели, чуть ли не волоком: ногами, явно ослабевшими в коленках от переживаний, он загребал внутрь, поддерживаемые приставами руки висели плетьми. А глаз – воспаленных и розовых, как у кролика, он не сводил с дочки Шварца. «Господи, – подумала вдруг Броня с каким-то отчаянием, – эта сумасшедшая ее красота – как тот магический парфюм из романа Зюскинда. Действует на всех, никого не щадит!» Ей вспомнилось, как поначалу она хотела «задружиться» с Надей, хоть и понимала, что даже если ее желание и сбудется, то ходить ей в их паре вечной дурнушкой. Но, одернула себя Броня, по крайней мере, ей в этой дружбе интересна была вовсе не Надина краса. Нет, для нее «дружеским афродизиаком» выступал факт родства с гением: Надя была дочкой обожаемого профессора, в ней имелось 50 % того же генетического набора, и только поэтому Броня хотела делиться с ней девичьими секретами и иногда наведываться вечерами на дачу к Шварцу, чтобы сидеть всем втроем под уютным абажуром. «Этого не будет больше, – закрыла она глаза, погрузившись на несколько секунд в темноту, что последнее время играла роль болеутоляющего. – Хватит мечтать о несбыточном. Не будет Шварца, не будет прямой, сверкающей на солнце научной стези. Без профессора институт постепенно станет одним из многих, заштатным заведением, зря только деньги тратили на японского архитектора. Не хватит у Калужкина темперамента и таланта зажечь в них тот же огонь».

– Нет, конкретно об отце она никогда не говорила, – донеслось до Брони, и она снова открыла глаза. На месте Торнякова стоял теперь высокий парень с широко посаженными круглыми глазами.

– Господин Кротов, так что же именно говорила вам обвиняемая? – настаивал адвокат, а неизвестный Кротов потянулся было, чтобы почесать в затылке, но на полпути смущенно опустил ручищу обратно.

– Она говорила, что я должен попробовать себя в настоящем убийстве, – сглотнув, сказал Кротов и почему-то бросил взгляд на Марию Каравай, сидящую прямо перед Броней, а та едва заметно кивнула. – Что это не так сложно, как кажется, если хорошо подготовиться.

– А вам не показалось, что, поскольку в ролевых играх вы исполняли роль убийцы, Надежда Шварц, будучи главой группы, просто объясняла вам ваше задание?

– Нет, – мотнул лобастой башкой свидетель обвинения. – Она это мне говорила в совсем другие моменты. – Тут он почему-то покраснел.

Адвокат взял со своего стола лист и продекламировал:

– Mundus universus exercet histrionem. Скажите, господин Кротов, вам о чем-нибудь говорит это высказывание?

Свидетель кивнул:

– Весь мир лицедействует. Это парафраз из Петрония, автора «Сатирикона». – И добавил зачем-то, наверное, по нервозности: – Есть более распространенный вариант перевода, использованный Шекспиром, цитата из «Венецианского купца».

– «Весь мир – театр, и люди в нем – актеры», не так ли? – вкрадчиво заметил адвокат. А Кротов расстроенно кивнул. – Расскажите, пожалуйста, всем присутствующим, чем для вашей группы являлось это высказывание на латыни?

– Это был наш девиз, – вздохнул Кротов.

– Девиз, – задумчиво повторил адвокат и покачал головой, будто сокрушаясь. – А если так и для вас весь мир – театр, то как вы беретесь разграничивать, где беседы велись об играх, а где – о реальной жизни? Обвинение в убийстве, молодой человек, – очень серьезная вещь.

И он строго посмотрел на свидетеля, который, страдальчески сморщив широкую переносицу, кинул быстрый взгляд на Каравай, а потом и вовсе опустил глаза долу.

– Больше вопросов нет. – Кротов, похоже, сразу перестал интересовать адвоката.

– Объявляю часовой перерыв. – Судья, взмахнув черными рукавами мантии, поднялась со своего места. Сейчас же задвигались, вставая, все в зале. Броня некоторое время наблюдала, как толпа неспешно выходит в коридор.

– Один просто невменяемый, – услышала она тихий голос мужчины-оперативника, сидящего рядом с Марией Каравай. – Второй не видит разницы между игрой и действительностью.

– Они привыкли, – вздохнула та, – что к ним все относятся как к ряженым, шутам гороховым. Что ему теперь, кричать о том, что в обычной жизни он старший программист и весьма хорошо соображает? Не говоря уже о Шварц, более чем адекватной и расчетливой барышне.

«Она думает, что это Надя! – ахнула про себя Броня. – Для них странный бешеный альбинос в прыщах не больше чем орудие. Это именно ее они хотят засудить!» До того как она пришла в зал суда, Бронислава обвиняла Надю в странных знакомствах, в том, что привела в отчий дом опасного сумасшедшего… Но тот, второй парень выглядел совсем нормальным. Потерянным, несколько даже испуганным – а как бы она сама выглядела, давая впервые показания по убийству? – но нормальным! Бронислава и не заметила, как оказалась на улице, на ступеньках здания суда, тяжеловесной коробки, украшенной по четырем сторонам массивными, сталинского ампира, колоннами. Спрятавшись за одной из них, Броня прислонилась спиной к прохладному камню: она не хотела видеть никого из институтских, не хотела обсуждать ни процесс, ни убийство, ни убийцу.

– Здорово, красавица! – Броня вздрогнула и, развернувшись, увидела Николая. – Чего прячешься? Я тебя не обижу!

– Я не прячусь, – сглотнула Броня. Тьфу, дурак, как он ее напугал! – Просто хотела побыть одна.

– Все одна да одна, – хохотнул Колян. – Так скоро совсем закиснешь, старой девой станешь!

Броня подняла на него глаза: а ведь он прав. Именно ею она и станет. Только раньше она готова была себя блюсти ради перспективы Нобелевки и последующего ужина при свечах рядом со шведской королевой. Теперь же ясно, что никакой премии ей не светит. Только кошки. Кошки да вязанье. И будто уловив движение этой мысли в ее зрачках, Коля схватил ее за рукав «школьного» платья, дыхнув дешевым табачищем:

– Поехали ко мне, а? Заедем, вина купим или, хочешь, шампусика…

– Перерыв окончен, – услышала она голос пристава.

– Господи, да отстань ты от меня наконец! – Броня вырвала свою руку из его цепкой пятерни, смерила презрительным взглядом – от расстегнутой на волосатой груди рубашки до узких джинсов, лишь подчеркивающих кривизну ног. – Отстань навсегда со своими шашлычками и шампусиками, понял?!

И поспешила обратно в зал суда, а Коля лишь кривовато улыбнулся и с независимым видом полез в карман за сигаретами.

Толстой однажды сказал: «Удивительное дело, какая полная бывает иллюзия того, что красота есть добро». И глядя на стоящую на возвышении, будто так и положено ей по статусу, статусу королевы, и дающую показания Надю, Маша не могла с ним не согласиться.

– Прежде всего, – тон адвоката обвиняемой был почти извиняющийся, – давайте проясним вопрос с экипировкой. Вами были куплены два прорезиненных плаща и две пары перчаток, идеальных для совершения кровавого убийства. Вы готовили членов своей игровой группы к преступлению?

Надя грустно улыбнулась, мягко обвела взглядом зал:

– Я готовила – как и всегда – членов своей группы к ролевым играм. Дело в том, что я единственная из всех могла себе позволить потратиться на хорошие костюмы. А мне не хотелось краснеть за своих игроков.

– Прошу присяжных принять к сведению информацию из переписки членов игровой группы. – И адвокат передал приставу несколько скрепленных листков.

Маша вздохнула: она помнила, что они нашли в компьютерах Таси, Никиты и Максима. Надя действительно субсидировала их фэнтезийные платья. Случайность, помогающая теперь защите выстроить логическую цепочку, где экипировка для убийства казалась нелепым совпадением? Она еще раз взглянула на спокойную красавицу за кафедрой. Черта с два! Ничего не было случайного во всей этой истории для Надежды Шварц.

– Ваш отец, – повернулся к своей подзащитной адвокат, – действительно пытался вас убить?

– Нет! – Зеленый всполох в огромных глазах взметнулся, чтобы быть мгновенно приглушенным опущенными веками. Маша нахмурилась – это было первое проявление чувств за все то недолгое время, что они с Надей были знакомы. – Он никогда не пытался меня убить. Он… – Она замялась. – Он пытался меня совратить.

По залу пронеслось дружное «ах!». Это было что-то новенькое: великий ученый норовит изнасиловать собственную дочь, возможный инцест… Андрей посмотрел на Машу со значением – вот и истинный мотив, как тебе? Маша кивнула: да, это было больше похоже на правду, чем история с отравлением, которую им выдал Никита.

– Ложь! – раздался вдруг женский голос из глубины зала. Обернувшись, Маша увидела бледную, дрожащую всем телом женщину лет тридцати. Опираясь на спинку стула, та с ненавистью смотрела на Надежду Шварц. – Отец… Никогда бы так не поступил!

– Порядок в зале! – прикрикнула судья и повернулась к Наде: – Продолжайте.

Надя вздрогнула, оборвав взгляд-связку с женщиной в черном.

– Моя сестра, – пояснила она присутствующим. – Последние годы живет далеко от нас, в Америке, и я не хотела ее расстраивать. – Она кивнула, будто подтверждая эту немудреную мысль, а затем, совсем уже было оправившись от замешательства, продолжила: – Но иногда так сложно все держать в себе. И я как-то не выдержала, рассказала обо всем ребятам из моей группы. Подозреваю, в голове Никиты все перемешалось. – Надя пожала плечами. – Он помнил только, что отец поступил со мной плохо, и перенес действие игр на реальность. Это, как вы сами видите, частый случай у участников ролевых игр.

– Подбивали ли вы Никиту Торнякова на совершение преступления?

– Если бы я искала себе соучастников, – спокойно сказала Надя, глядя только на присяжных, – то точно бы не выбрала человека, верящего в вурдалаков и говорящего с духами. Человека с официальным психиатрическим диагнозом. Я уже год жила отдельно от отца, и, если бы он снова начал ко мне… приставать, я бы просто пошла прямиком в полицию. Поверьте, единственное, в чем меня можно упрекнуть, это в неосторожных высказываниях в присутствии параноидального шизофреника. В свое оправдание скажу – о том, что Никита так тяжело болен, я узнала только после…

Надя опустила глаза, будто не в силах больше справляться со своими чувствами, а Маша отметила на автомате – тонкие руки дочери Шварца, сжимающие носовой платок, не дрожали. Да и сам платок был скорее данью мелодраме, слез дочь Шварца пока не лила.

– Крейцерова соната, – сказала Маша тихо, но Андрей ее услышал.

Но не понял:

– Чего соната?

Маша, продолжая смотреть на Надю, прошептала:

– Красивая женщина… делает гадости, а ты видишь что-то милое. Когда же она не говорит ни глупостей, ни гадостей, а красива, то сейчас уверяешься, что она чудо как умна и нравственна.

Андрей вздохнул, усмехнувшись:

– Цитата?

Маша кивнула:

– Прости, просто очень уж в тему.

А тем временем заключительное слово взял адвокат; прогуливаясь перед присяжными, он говорил ровным, скучным голосом. Но Маша понимала расчет – его речь была рассчитана не на сочувствие или сопереживание обвиняемой. Нет. Он говорил так же монотонно, как учителя в школе талдычат азы грамматики.

– Заключение психиатра о диагнозе Торнякова является полностью оправдательным для Надежды Шварц. Надежда Борисовна – здоровая, рассудительная девушка, а ни один разумный человек не стал бы вступать в преступный сговор с глубоко больным человеком. Сам характер тяжелого недуга Торнякова делает бессмысленным обвинение в преднамеренности или обдуманности совершенного им убийства. А именно наличие этих элементов образует состав преступления «убийства первой степени».

«Да, – думала Маша, – можно не проникнуться страстными речами, не обладать должным эмоциональным фоном, чтобы проявить сочувствие, но кто будет спорить с прописными истинами? Кто будет спорить, если перед ними стоит зеленоглазая и медноволосая Надежда Шварц?»

Для арийского младенца тоже существовал свой образец – большеглазый ангел, девочка в чепчике, растиражированная на открытках и плакатах. Геббельс лично выбрал ее из сотен прочих фотокарточек как пример для подражания немецким матерям – вот каких детей ждала от них Дойчланд. Мать же девочки, опознав свою дочь на плакате, перестала выходить на улицу: она носила фамилию Левинзон, и ее девочка была чистокровным еврейским ребенком. Узнай нацисты, кого они рекламируют в качестве арийского идеала, – и семья Левинзон отправилась бы в лагерь смерти за одно невольное издевательство над немецкой расовой политикой…

К несчастью, детей, созданных в естественных условиях, не хватало на создание новой нации. И тогда Гиммлер затеял еще одну евгеническую инициативу: программу «Лебенсборн» – «Источник жизни». Изначально «Источник» был просто сетью приютов, куда девушки Германии могли, прикрыв грех, сдать своих незаконнорожденных младенцев. В тяжелый экономический период меж двух войн мужчин не хватало, и немки, опасаясь остаться в одиночестве с ребенком на руках, делали аборты. Сотни тысяч абортов. А в «Лебенсборн» они могли приехать под предлогом каникул или поправки здоровья. Родить в комфортных условиях, а потом вернуться со спокойным сердцем обратно домой, зная, что за их младенцем будут хорошо присматривать: смертность в приютах «Лебенсборн» была вдвое ниже, чем в среднем по Германии.

Впрочем, хоть и незаконнорожденный, ребенок должен был быть «расово гигиеничен»: от обоих родителей требовались справки о расовой чистоте, отсутствии хронических болезней и судимости. «Лебенсборн» рассматривался как «фабрика арийцев», которым предстояло заселить территории Чехии, Польши и СССР. Однако и тут вышла недостача: немецкие девушки недостаточно грешили… И тогда в «Источники» стали свозиться дети с оккупированных территорий. Бывало, нацисты просто выкрадывали белокурых детишек на улице, а если родители пытались сопротивляться, их расстреливали на глазах у ребенка. А иногда, при зачистке деревни, среди десятка-двух детей попадалось несколько, подходящих под расовое описание. Тогда светлоголовых и голубоглазых отвозили в приюты, а темноголовых – в концлагеря. Славянских детей искали больше в северных областях – близ Пскова и Новгорода – и, привезя в «Лебенсборн», давали им новые имена, торжественное «новое арийское крещение» под нацистским знаменем, нарекая бывших Вань и Маш – Зигфридами и Гудрун. Некоторых усыновляли потом в немецких бездетных семьях. О судьбе других ничего не известно по сию пору…

Он должен найти ее. Калужкин видел, как она выскользнула из зала где-то за час до окончания заседания. Ему показалось или она действительно плакала? Конечно, плакала. Эта история, отвратительная, абсурдная, должна была произвести на нее эффект внезапного удара хлыстом. Мобильник не отвечал. Дома ее тоже не оказалось, он дозвонился до Брониного деда, судя по голосу и правильному, классически московскому выговору, из старой интеллигенции – впрочем, чего другого он ожидал? Бронислава, со своим внезапным румянцем, черной косой и юбками в складку, закрывающими колени, и была похожа на дореволюционную гимназистку. Калужкин на секунду замешкался на ступеньках суда: где еще она могла быть? Шварц, чертов выпендрежник, вскруживший девочке голову своими блестящими идеями! Он почти ненавидел сейчас старого друга, хотя как, боги, боги мои, можно было предположить, что… Калужкин оборвал свою мысль: нет, он не будет об этом думать. Итак, научный руководитель, свет в окошке, сначала убит, а потом, как выяснилось, убит не зря, тот еще извращенец. Куда же побежала скрыться от обломков идеалов его трепетная аспирантка? Конечно, в свой второй дом, в институт. Там после восьми легко отыскать кучу пустых кабинетов, где можно всласть выплакаться, не рискуя быть потревоженной заботливым дедом. Она явно хотела, чтобы все оставили ее в покое. Но ему нужно, необходимо было с ней поговорить, объясниться, наконец! Он взял такси до института и доехал почти мигом, без пробок.

Вечер, мягкий летний вечер вступал в свои права, когда он, показав пропуск, прошел проходную и вступил под своды института. Здесь было тихо, прохладно и – непривычно безлюдно. Мигали лампочки холодильников, пепельный сумеречный свет лился сквозь большие окна. Ни звука – и никого вокруг. Но она была здесь. Он знал это, чувствовал, заглядывая в пустые кабинеты один за другим. Где-то тут, за одной из бесконечных дверей, горько плакала его дорогая девочка, и у него дрожали пальцы от желания обнять, приголубить, прошептать в ритме колыбельной на ухо, что жизнь только начинается, ничего не кончилось, морок развеется, у нее еще все получится… Он открыл очередную дверь и замер.

Что-то происходило прямо перед ним на лабораторном столе: чья-то черная фигура ритмично двигалась между сметанно-белыми ногами, темная коса разметалась на светлой столешнице, руки то рвали на себя, то отпускали клетчатую рубашку. Калужкин узнал сначала босоножку, повисшую на одной из ступней, а потом услышал голос, хотя в этом нечленораздельном вопле-вздохе не было, не могло быть для него ничего знакомого.

Ему показалось, что он забыл – как дышать. Так, вытаращив глаза и открыв рот в судорожной попытке сделать вдох, он тихо прикрыл дверь.

– Тебе хорошо было? – Он заправлял рубашку в джинсы, и вид у него был крайне довольный.

Броня ничего не ответила – сдула с лица прядь и соскользнула со стола. Надо уходить отсюда – то, что произошло, было отвратительным и постыдным, но, как ни парадоксально, ей действительно стало легче. Она нащупала под столом вторую, соскользнувшую во время действа босоножку.

– Эй, куда? А поцелуй? – схватил он ее за руку. Ладонь у него была горячая и влажная, и Броня с отвращением отстранилась.

– Обойдешься! – Она на ощупь вынула оставшиеся шпильки, которыми закрутила сегодня волосы в пучок, и попыталась вновь заколоть их кверху, высвободив шею. – Не ходи за мной.

– Завтра? – Голос охранника звучал почти умоляюще, и эти новые для Брони интонации были ей – вот ведь удивительно! – приятны.

– Посмотрим, – повела она плечом и толкнула дверь.

Легким шагом, легким – впервые с тех пор, как она обнаружила труп Шварца, Броня шла по коридору, всматриваясь в темноте за огромным окном в огоньки пригородной станции. Коля, конечно, мог бы подвезти ее до дому, но садиться с ним в машину и терпеть поток пошлостей, который изрыгает его рот, было сейчас выше ее сил. Лучше уж спокойно добраться на электричке и… Она запнулась: в кабинете Шварца горел свет. На какую-то долю секунды Брониславе почудилось, что стоит толкнуть дверь, как за ней окажется долговязая фигура, склонившаяся над записями: «О-па! Ведь это ж Бронислава, опора бронесостава! Приветствую! А я вот тут решил на досуге…»

Но нет. Броня даже тряхнула головой, чтобы отогнать глупые мысли, – волосы, сдерживаемые лишь парой уцелевших после жаркой баталии с охранником шпилек, рассыпались по плечам. Она толкнула дверь и замерла на пороге. В кабинете, освещаемом лишь мягким кругом от настольной лампы, развернувшись лицом к ночному окну, сидел Калужкин. В руках он держал толстостенный хрустальный стакан из подарочного набора, который профессор называл «торжествопраздничным» и использовал исключительно в те моменты, когда кто-то из институтских совершал пусть небольшой, но прорыв. Тогда же вынималась и эта серьезная дорогущая бутыль – какого-то «Наполеона». Броня нахмурилась – бутылка, которую она помнила почти полной (не так уж часто случались у них прорывы), была теперь скорбно пуста, а Калужкин – она пригляделась повнимательнее – столь же скорбно пьян. Это было так неожиданно и так не сочеталось в ее голове с замом Шварца, что единственный вопрос, который она сумела задать, был:

– Евгений Антонович, что вы тут делаете?

Калужкин вскинул на нее маленькие глазки за стеклами с сильной диоптрией:

– Как что? Напиваюсь, Бронюшка. В зюзю. Будешь?

Он пододвинул к ней свой стакан, где на донышке плескались остатки коньяка. Броня не двинулась с места и только смотрела на него во все глаза.

– Ты такая красивая, – сказал он, сам себе кивнув. – Садись. У меня к тебе есть разговор.

Броня медленно отодвинула стул напротив стола, села. Калужкин подпер подбородок рукой, внимательно посмотрел на нее, и Броня вдруг засмущалась: быстро оглядела свое платье: мятое, но не так, чтобы сразу было ясно, чем она только что занималась. Единственное, что ее выдавало, – выпущенные на волю волосы, покрывающие сейчас плечи и спину: она еще ни разу не заявлялась в институт без гладкой прически.

– Тебе очень идут распущенные волосы, – сказал он ласково и попытался улыбнуться – улыбки не получилось. – Но говорить мы будем не об этом. Я хочу, чтобы ты знала: все, что сказано было сегодня в суде, ложь.

Бронислава сглотнула, тоскливо поглядев в окно, куда недавно пялился сам замдиректора. Сосны. Высокие шафранные стволы в сухой золотистой шкурке, сочащиеся янтарем: вот что обычно видел Шварц из своего окна, но теперь уже мало что можно было разглядеть. Зачем он снова об этом говорит?

– Что конкретно, Евгений Антонович? – тихо сказала она. – Что Бориса Леонидовича на самом деле убила его собственная дочь или что она убила его, потому что он к ней приставал?

Она отвернулась от окна, подняв на него тяжелый взгляд. Но он своего не отвел.

– Первое, я думаю, правда. А второе – наглая ложь.

– Я вам не верю. – Броня провела пальцем по кромке стакана. – Если верно одно, то верно и другое. Зачем бы тогда она его убила? А так все встает на свои места.

– Встает на свои места, говоришь? – усмехнулся Калужкин. – Просто ты не знаешь всех мест. Не видишь полной картины.

Бронислава криво усмехнулась, продолжая манипуляции со стаканом:

– Конечно, нет. Бедная маленькая Броня. Бедная маленькая Хильда Прешельт, пусть режет своих тритонов и не суется в настоящую науку. Она все равно не видит полной картины, верно?

– Это не так! – Калужкин запнулся. – Ты не можешь, не должна все валить в одну кучу! – Калужкин явно разволновался – на щеках загорелся лихорадочный румянец, нос, тоже покрасневший от выпитого, придавал ему уморительный вид. – Ты не должна разочаровываться в Шварце! Не должна разочаровываться в науке, слышишь?!

– Я не глухая, Евгений Антонович, – улыбнулась мягко Броня, не подозревая, как от этой улыбки в мягком свете настольной лампы зашлось сердце у сидящего напротив мужчины. – И ничего вам не должна.

– Шварц, – Калужкин вдруг стал серьезен, – погиб за науку, ты это понимаешь?

– Почему же тогда вы его предали, Евгений Антонович? – с той же мягкой улыбкой спросила она его.

– Предал? – растерянно переспросил Калужкин, а Бронислава кивнула.

– Он так просил вас о чем-то в последний вечер. Умолял. Я никогда не слышала, чтобы он так кого-то умолял. А вы ему – от-ка-за-ли. Уж не знаю, что вы там рассказали в полиции, но точно – не правду. – Она подняла стакан и, взглянув на Калужкина сквозь толстое стекло, вдруг выпила залпом оставшийся коньяк.

И закашлялась, вытирая слезы. И пока обеспокоенный Калужкин, вскочив из-за стола, подбежал к маленькой раковине в глубине кабинета, где Шварц всегда мыл руки, налил в опустевший стакан воды и вернулся с ним к Броне, она не выдержала: вся напускная легкость вышла из нее, как из воздушного шарика. Она закрыла лицо руками и беззвучно заплакала. Сквозь неплотно сомкнутые пальцы она видела потертые ботинки стоявшего в явном замешательстве рядом с ней Калужкина, а потом он вдруг опустился перед ней на колени и медленно отвел ее мокрые ладони от лица, сжал в своих.

– Бронечка, голубушка, я не мог. Я вынужден был отказаться, пойми…

Она покачала головой, шмыгнула совсем по-детски носом:

– Господи! Да как я могу что-нибудь понять, если вы мне ничего не рассказываете?!

Это был профессиональный провал. Если брать в расчет историю с актрисой Алисой и тележурналистом, уже третий по счету. Бог, конечно, любит троицу, но конкретно в его карьере такое было впервые. А уж про Машу и говорить нечего. После того как Надежду Шварц отпустили под аплодисменты публики прямо в зале суда, Маша ходила как заторможенная, беспрестанно прокручивая в голове все имевшиеся у них улики. И если Андрею было свойственно в беседах с собой, любимым, постепенно себя успокаивать, базируясь на банальном «бывает» и «в следующий раз такого не допущу», то для Маши фиаско было внове, и ела она себя поедом, по кругу, упрекая даже в том, в чем и виноватой-то быть не могла. Впрочем, надо сказать, даже Андрей не мог избавиться от отвратного послевкусия – по поводу и без повода вспоминая, как Надежда Шварц в сопровождении торжествующего адвоката проходила мимо них к выходу. Тот самый миг, когда, усердно глядя в пол и скорбно сжав губы, она вдруг улыбнулась уголком безупречно очерченного рта. Улыбнулась специально для них, двух олухов. Она выиграла эту партию, Черная Королева.

– Она – убийца. – Маша перебирала выложенные на прилавке вещи: целью их визита в магазин было обновить его пообтрепавшийся гардероб. Впрочем, кого он обманывал? У него никогда и гардероба-то не было. – Как тебе это?

– А? – Переход был внезапным: Маша держала перед ним футболку с воротничком. Белую, с синей и красной полосой. Он пригляделся – футболка выглядела неопасной. Но на всякий случай спросил:

– А тебе нравится?

– Мне – да. – Маша смотрела на него выжидательно. – Берем?

Андрей выудил ценник, болтающийся снизу. Брови его поползли вверх:

– Сколько? Вот за такую футболочку?

– Это поло, а не футболка, – сказала наставительно Маша и, глядя на его непонимающее лицо, рассмеялась. – Неважно. Мне кажется, тебе пойдет.

Андрей покорно кивнул.

– Надо еще джинсы. – Она подошла к стене, к которой, как коллаж в каком-нибудь музее современного искусства, были прикноплены разнообразные штанцы: от светло-голубых до индиго. Маша повернулась, оглядывая зал в поисках продавца, и тот мгновенно появился, как черт из табакерки: высокомерный глистообразный парень лет двадцати. – Вы не покажете мне модели на этого молодого человека? – спросила Маша.

– Широкие, узкие? – с готовностью кивнул глист, а Андрей с легким раздражением подумал, что вот такие, модные, с зализанными волосами хлыщи на него обычно вообще внимания не обращают в магазинах, тогда как на Машу…

– Узкие. – Маша с полминуты разглядывала модели, выложенные перед ней услужливым юношей, а потом выбрала три штуки и сунула их в руки Андрею: – Вот. Иди примерь, – сказала она.

А продавец кинулся вперед:

– Пойдемте, я вам покажу, где кабинки.

Футболку Андрей надел сразу, первые же джинсы забраковал.

– Они с дырками, – вышел он под Машины критические очи и сунул палец в дырку на коленке для наглядности.

– Они – модные, – строго заметила Маша.

– Плевать. Дырки я смогу себе сделать сам. С помощью Раневской. Или просто – упаду.

– С чего это вдруг ты упадешь? – подозрительно посмотрела на него Маша.

– Ну как? – подмигнул ей Андрей. – Паду перед тобой на одно колено и…

– Ладно, – сдалась она. – Иди примерь другую пару.

Вернувшись в примерочную, Андрей в глубокой задумчивости взглянул на себя в зеркало и вздохнул: «Она не хочет за тебя замуж. Да и кто бы захотел?»

Он влез в следующие джинсы и снова вышел продемонстрировать результат. Рядом с Машей теперь стоял давешний продавец. Взглянув на Андрея, они переглянулись со смыслом.

– М-да, а говорят, не одежда красит человека, – меланхолично заметил глист.

– Мы берем, – ответила ему Маша. – Пойдем прямо так. Запакуете нам старые вещи?

А в очереди в кассу она повернулась к нему с таким озабоченным видом, будто забыла кошелек:

– Зачем, скажи на милость, параноидальному шизофренику уничтожать архив ученого-генетика?

Андрей, не удивившись вопросу, пожал плечами:

– Потому, что об этом просила «его Королева»?

– Хорошо, – кивнула Маша. – Но зачем это было Наде? Согласна, она много умнее своего верного паладина, но в генетике тоже ничего не смыслит.

Андрей дал кассирше карточку, с тоской посмотрел на сумму, высветившуюся в окошечке картоприемника:

– Мне точно идет?

Маша кивнула, явно уже вся в своих мыслях. Андрей покорно нажал код:

– Может, просто хотела уничтожить дело его жизни? Чистая ненависть?

– Может, – согласилась Маша, выходя на улицу. – Но все равно в расследовании торчит этот хвост с детективом, которого нанял Шварц. Зачем ему детектив? Что за инициалы? – Маша возмущенно нахмурила брови. – Вся эта история с особым контролем, журналистами, рвущимися внутрь Петровки, вся эта спешка, только бы побыстрее доставить и начальству, и прессе пойманного убийцу. И что в результате? – И, не дождавшись ответа, наконец подняла на него глаза. Андрей стоял посреди тротуара и ждал: не зря же он так мучился и так потратился?

– Дорогие вещи тебе к лицу. Ты очень красивый, – сказала ему Маша, улыбнувшись. – Просто даже неожиданно.

– Последнюю фразу могла бы и опустить. – Андрей взял ее за руку и притянул к себе.

Странное место для шутинга. Вот что подумал Елисей, когда получил СМС от Толика. Да еще с нового телефона. Хотя, уже в машине, прикинул – логично. Сейчас все поголовно тащатся от вампиров, оборотней и всякой потусторонней мрачной фигни. Тетка одна, гримерша, ему однажды объяснила: всем нужны красивые любовные истории. А из счастливой любви таких не слепишь – чего там описывать? Он любит, она любит – тут и сказке конец. Нет, перед героями надо ставить непреодолимые препятствия, чтобы медленно, но верно – под вздохи сентиментальных дурочек – они воссоединились в конце романа на пятьсот страниц. Однако в современном мире осталось слишком мало препятствий, объясняла гримерша, накладывая ему светлый тон на лицо и обводя глаза черным. Пропасти между сословиями уже не существует. Разный цвет кожи или, напротив, один пол тоже особенно никого не смущают – любитесь себе на здоровье. Вон у Анны Карениной проблема – нелюбимый муж не дает развода – растянулась на толстенный том. А сейчас? Да за секунду разведут, а не разведут – живи со своим Вронским, никто не осудит. И тут, в этом обществе вседозволенности, где, казалось, уже не осталось амур эмпосибль, появились странные существа – красивые, бледные, с черными кругами под глазами и ярким ртом. Вампиры. Вот с ними-то девушки из американской глубинки и стали играть в невозможную любовь.

За размышлениями он чуть не проехал свой поворот, но вовремя притормозил и, резко дав вправо, благо за ним никого не было, выехал на улочку, ведущую прямо к кладбищу. Вокруг стояли рядками хрущевки, и Елисей поморщился: ненавидел эту убогую эстетику для бедных, все эти полные хлама застекленные балконы, зарешеченные окна на первых этажах, выкрашенные зеленым вонючие помойки во дворах рядом с детскими площадками – и те и другие засижены больными городскими голубями. Но само кладбище, одобрительно глянул он на кирпичную часовенку, возвышающуюся над темной массой деревьев, было очень стильное. Старинное, восемнадцатого века – его основали во время эпидемии чумы и последние захоронения делали вплоть до пятидесятых. А потом места уже совсем не осталось, и старый погост для нынешних обитателей превратился в излюбленное место для прогулок: для кого романтических, для кого – прикладного значения: с целью опохмелиться в тени надгробий. Он брезгливо поморщился, наступив на осколки пивной бутылки, оставленные одним из таких любителей. Достал из кармана и перечитал СМС: «В старой части кладбища», – написал Толя-фотограф; и, ориентируясь по часовенке, он повернул с главной аллеи в сторону. И вскоре понял, что не ошибся – надгробия со звездами остались позади, а вокруг поднимались склепы и внушительные камни из черного и желтого от времени мрамора. «Под сим камнем погребено тело раба Божия, Московскаго 1-й гильдии купца, Коммерции Советника, Дворянина и Кавалера…» – прочел он на одном из надгробий и хмыкнул: хорошего небось мнения был о себе чувачок, и вот – поглядите: служит местом распития горячительного для всех районных бухашечек. И все же, всмотрелся он вперед, странно – в глубине аллеи не виднелось ни огонечка, прозрачный вечер не нарушался никаким иным шумом, кроме пронзительного пения кладбищенских птиц и ровного гула от близлежащего проспекта. И пахло, пахло здесь совсем как за городом – свежо и чуть горьковато, хотя по нынешним временам ведь не окраина даже, почти центр. Да где они все? – вновь огляделся он по сторонам. В окружении темной разросшейся травы могильные плиты, казалось, светились нездешним светом: раба божия Евдокия Диомидьевна, раб божий Аполлинарий Никифорович. Кресты, стелы, урны… И ни одного осветителя, визажиста иль ассистентки. Он еще раз проверил время, указанное в СМС, и вдруг нахмурился – ряда за два от того места, где он стоял, за серым ангелом с причудливо изогнутыми над головой крылами, он увидел огонек и кивнул. Все здесь. Видно, какая-то засада с электричеством. А не надо было выпендриваться – сняли бы все чинно-благородно в павильоне, подставили потом на задник кладбищенский декор, и… Огонек двинулся вправо, и он машинально повернулся за ним, не заметил камня под ногой и ушиб ступню в легких эспадрильях.

– Эй! – крикнул он блуждающему, как на болоте, огоньку. – Оля?! Настя?! Да елки!

Огонек спрятался за черную стелу, он поднял глаза: «Род Морозовых» – гласила надпись поблекшего золота. И ниже – «Афанасий Федорович». За стелой послышалось шуршание, и он взъярился: что за идиотские прятки? Мальчик он им, что ли?! Разорву, к черту, контракт! Нет, попрошу неустойку, надо позвонить адвокату, узнать, сколько можно из них выжать за это идиотское блуждание на погосте, и…

Но не успел додумать, потому как нога в изгаженной уже жирной кладбищенской землей эспадрилье вдруг не почувствовала опоры и он полетел куда-то вниз, в темноту и глухо ударился головой о старый камень морозовского склепа. Он лежал на дне склепа без сознания и не услышал фатального для себя выстрела.

А огонек, будто высвобожденный этим падением, поплыл мимо старинных могил, то прячась за высокими памятниками, то появляясь вновь и вскоре совсем растворился в теплой летней ночи за вольными кладбищенскими деревьями.

Андрей читал про Елисея Антонова и только диву давался – какой мир обходит его стороной, просто-таки вселенная! Оказывается, манекенщики очень мало получают – меньше миллиона в год, скажите об этом Жизель, она обхохочется (Андрею, впрочем, было не до смеха). Представьте себе, Елисей был единственным, чьи годовые гонорары заходили за эту смешную, все тот же миллион долларов, сумму: парень подписывал контракты с ведущими люксовыми брендами, не чурался и ширпотреба, вроде Гэп. Выяснилось, что это Елисей смотрел на него со всех билбордов и рекламных страниц журналов. А Андрей, серый валенок, так и не признал его в фотографии постмортем, да и на Пашином столе не узнал. Хотя Маша на секунду загляделась – ему сказала, что «где-то видела», но Андрей был уверен, глянец Маша просматривает примерно с той же частотой, что и он сам. Нет, ревниво поморщился Андрей, ее заинтересовал сам покойник. Эдакий Давид Микеланджело – да на прозекторском столе. Про Давида это уже Паша заметил Маше, а она кивнула. Андрей бы и Давида не признал, куда уж там лично Елисея. Одним словом, мужик зарабатывал больше миллиона в год только на своем сходстве с ренессансными идеалами красоты. И за последние сутки Андрей нагляделся на его фотографии на всю оставшуюся жизнь – и в труселях от Кляйна, и в очочках от Гуччи, и в плащах от Бербериз. А еще он встретился с несколькими барышнями под два метра, каждая из которых имела с Елисеем большую и чистую любовь и беседовала с капитаном так, будто давала интервью в модный журнал: читая расшифровки записей, Маша то и дело кривила рот в усмешке, нападая на перлы:

– Когда мы встретились с Елисеем, на мне был узкий синий пиджак, и он сказал, что цвет моего пиджака идеально сочетается с цветом его глаз…

– Когда мы отдыхали на Барбадосе, Елисей, играя в гольф, рассек себе скулу, и с тех пор этот сексуальный шрам стал его визитной карточкой…

– Когда он приходил домой уставший, он кидал в меня вещи, любые, которые попадутся под руку. Я укрывалась, но вскоре это стало его любимой игрой, для расслабления после тяжелых съемок или от скуки. Он целился в меня предметами – я пряталась за мебелью. Он огибал мебель и снова целился. Иногда после таких игр я ложилась в больницу. Он всегда платил, и щедро, да и разъезжал без конца по всему свету, работы у меня было мало. Я оставалась, терпела. Но однажды он чуть не выбил мне глаз, и тогда я решила подать на него в суд…

– Что это? – подняла ошарашенный взгляд от показаний Маша.

– Понравилось? – мрачно кивнул Андрей. – И мне. Это его домработница. Последняя. Но привычку кидаться вещами он взял давно. Его мать умерла от кровоизлияния в мозг, по ее уверениям – упала. Однако существует заключение больничного врача, где говорится о явных расхождениях между рассказом елисеевской мамаши и характером тяжелой черепно-мозговой травмы, от которой она в результате и скончалась. Впрочем, поскольку мать в присутствии нескольких свидетелей уверяла, что «сама-сама», а Елисей еще был несовершеннолетним, дело возбуждать не стали. Далее – предыдущая девушка-домработница вернулась на Украину с солидным чеком и говорить со мной по телефону отказывается. Можно, конечно, и ее отыскать, но…

– Но ты сомневаешься, что ноги оттуда растут? Просто характеристика персонажа? – поняла его Маша.

– Не то что сомневаюсь. Открыть этот старый колодец и пустить ему пулю в лоб могла и девушка, но бывшая домработница явно далеко и утешилась деньгами, а последняя…

– А последняя подала на него в суд, а значит, выбрала другой способ защиты и мести…

– Да, как-то так. Хотя я, если честно, понял бы и колодец. Ты не представляешь, что он с ней вытворял. Однажды щипцами для завивки – он еще и завивался, не хило, да? – схватил ее за ухо. В другой раз – бросил в нее чашку с чаем, попал в голову и обварил кипятком. Она рассказывала, что, к счастью, пострадало не лицо, а только затылок, который потом облысел…

– Зачем она все это терпела? – Маша смотрела на него, нахмурившись. – Ведь точно не ради денег.

– Не ради? – Андрей с сомнением потер переносицу. – Она сказала…

– Андрей, не будь ребенком. Сейчас не эпоха крепостничества, а Елисей – не Салтычиха. Он – красивый, даже слишком красивый, молодой мужчина. – Маша запнулась. – Ну, конечно… – И она вернулась к чтению.

– Что – конечно? – потянул он ее за рукав, требуя объяснений.

Маша подняла глаза и поглядела на него, как на идиота:

– Очевидно, она в него была влюблена, вот и все.

– «Очевидно», – раздраженно заметил Андрей. – Ей около пятидесяти. А ему – двадцать.

– И? – Маша продолжала на него смотреть со спокойным ожиданием.

– Хочешь сказать, что любви все возрасты покорны?

Маша улыбнулась:

– Примерно так, милый. Примерно так.

– Все равно, – упрямо мотнул он головой. – Какие бы там у них ни были извращенные страсти – надоело мне это все! Не находишь, что у нас в последнее время перебор с гламуром? Все эти актрисульки, телеведущие, манекенщики, тьфу!

– Я нахожу, что у нас перебор с висяками, – посерьезнела Маша. – И мне это ужасно не нравится.

В Норвегии, родине белокурых и голубоглазых женщин, особенно подходящих под идеальный арийский типаж, романы между немецкими офицерами и норвежками особенно поощрялись. С 1940-го – даты вторжения полумиллиона фашистских войск на территорию страны – эти связи дали внушительное «чистокровное» потомство. Тысячи младенцев воспитывались в норвежских «Лебенсборн». После войны эти женщины сделались париями, впрочем, как и их дети, разом превратившиеся из идеальных арийцев в «немецкое отродье»: их преследовали в школе и на улице, издевались и избивали. Взрослые видели это, но молчали. Или участвовали. Главврач крупнейшей психиатрической клиники Норвегии объявил женщин, согласившихся на связь с немецкими офицерами, «умственно отсталыми». Соответственно, и дети их считались неполноценными. Вначале детей хотели отправить скопом в Дойчланд – мол, нам вашего не надобно, но послевоенная Германия лежала в руинах. Какое-то время серьезно подумывали о массовом переселении «ублюдков» в Австралию. В результате – все они отправились в интернаты, психические лечебницы. Здоровые дети росли рядом с тяжелыми шизофрениками, детьми, страдающими недержанием… Одной из tyskeungar – немецких детей оказалась будущая солистка группы АВВА Анни-Фрид Лингстад. Ее 19-летняя мать покончила с собой, когда отец-сержант покинул Норвегию и вернулся к законной жене. Женщины, родившие детей от «бошей», везде подвергались публичным оскорблениям, будь то Франция, Бельгия или Польша. Но нигде больше характер этих преследований не был таким массовым, и…

Давно у Нади не было такой удачной недели. Все у нее спорилось, все удавалось. Нельзя сказать, что раньше судьба поворачивалась к ней попой – эта сторона в принципе зарезервирована не для девушек ее внешности… Но та мрачная туча, что стояла, набухая чернильно-черным на горизонте, рискуя в любой момент излиться на нее серой, пеплом и пламенем, ушла, будто ее и не было. Рассосалась. И Надя поняла, что дышит наконец полной грудью и живет, не ожидая от жизни никакой подлянки. Конечно, она мгновенно выкинула из шкафов то уродливое и убогое обмундирование, что использовалось ею на ролевых играх. Вбила номер придурков в черный список, чтобы больше никогда-никогда не слышать их ужасную неграмотную речь, не видеть ублюдочных лиц. Она прямо светилась от радости, никакой траур не мог скрыть сияния глаз, никакая воля не могла удержать опущенными уголки губ. Но надо было делать вид. Хотя бы чуть-чуть, пока не уляжется шумиха, пока еще не утихли эти заламывания рук от разнообразных чиновников и ученых всея мира – мол, бедняжка, какая невосполнимая потеря! Под предлогом траура она попросила в деканате пару недель. Пару недель, чтобы прийти в себя, объяснила она секретарше декана, похожей на городскую замызганную птичку вроде галки. И та услужливо поскакала к начальству, а декан не поленился, вышел сам, чтобы выразить ей, та-та-та, свои соболезнования. На самом деле ей необходимо было выиграть время, чтобы расслабиться, не притворяться, когда «горе особенно остро» – как сказал декан. А когда «оно станет менее острым», она уже сможет вернуться в универ, и никто не будет удивлен странным поведением профессорской дочки. И вот эта-то неделя, прожитая на воле, без смутной угрозы сверху, и была самой сладкой. Вчера ночью она даже отправилась в одиночестве в ночной клуб, где отшивала всех желающих угостить ее мохито и виски с колой. Нет, в мелькании огней, в дрожании ушных перепонок, в бешеном дикарском танце она давала волю своей долгожданной свободе. Даже, усмехнувшись, вспомнила она поутру, орала что-то, пытаясь перекричать музыку. Надя потянулась – утро, правда, оказалось весьма относительным – полдень? Свесившись с постели, нащупала мобильник; зарядки осталось совсем ничего, но время он ей показал – час дня. Завтракать поздно. Пора сразу обедать. От отца ей остались деньги, и немаленькие: папаша не любил тратить. Даже не то чтобы жадничал, просто не особенно понимал, на что ему эти шуршащие бумажки. Гениальный дурачок. Надя же не выдержала и, несмотря на необходимость соблюдать комильфо, что на поверку означало не срываться в безудержный шопинг, все же за эту неделю слегка изменила своим привычкам – она обожала хорошо поесть. А хорошо поесть в Москве и поесть дешево были, как ни крути, два взаимоисключающих понятия. Она замерла, прислушиваясь к своим желаниям – чего бы ей хотелось? И кивнула себе же, поняв, что хочется ей, как обычно, – лобстера. Лобстера и какое-нибудь немудреное белое вино к нему. Главное, похолоднее. Да, так она и сделает. Конечно, эдаких лобстеров, каких она едала в Новой Англии, тут не подают. Но зато здесь не издеваются над бедным животным, запекая его в сухарях и чесноке. В этом месте он слишком дорог, чтобы с ним экспериментировать, полностью испортив его нежнейший вкус. Нет, облизнулась, влезая в узенькую замшевую юбку и застегивая темно-зеленую блузку, Надя, – только лимон. На худой конец – крепко взбитый домашний майонез. Взглянув на себя в зеркало, углядела круги под глазами – немудрено после такой-то ночи. Но решила не замазывать – во‑первых, если вдруг встретит знакомых, полное попадание в образ безутешной дочери. Во-вторых – и в-главных – темные круги, как ни парадоксально, только оттеняли глаза, делали их больше, выразительнее. Да и вообще – наплевать, так сойдет.

Ресторан рыбной кухни располагал террасой на воздухе с видом на пруды. Все столики оказались заняты, несмотря на цены: место отличное, да и морепродукты тут всегда наисвежайшие. Лобстера Надя себе выбрала сразу у входа, в аквариуме, и прикончила его раньше всех. И теперь, заказав легкий десерт – малиновый шербет, без особенного любопытства осматривала здешнюю публику, чуть заметно морща нос, – крупные чиновники, молодые зубастые бизнесмены. Скукота. Те тоже бросали на одинокую красотку заинтересованные взгляды, но подходить стеснялись. Не время, да и не место.

Один из них так загляделся на Надин столик, что забыл забрать с мраморной столешницы свою газету, открытую на первой странице. Надя сощурилась, вглядываясь в набранный крупным заголовок. «Таинственная гибель знаменитого манекенщика». Она вдруг почувствовала, как мороженое застряло ледяным комом в горле. «Этого не может быть, – сказала себе она, медленно положив на блюдце, чтобы не выронить из дрожащих рук, ложечку, которой ела шербет. – Это просто совпадение, пожалуйста, пусть это будет просто совпа…» Она не могла отвести взгляда от лица крупным планом на передовице, но знала, будто видела периферийным зрением, как где-то над головой, погромыхивая, медленно и неумолимо вновь собирается темная туча – еще тяжелее, еще страшней, чем раньше.

«Все было зря, – сказала она себе, похолодев. – Все-все было зря». Ее кошмар начинается сначала.

Шопинг Андрея явно утомил, хотя продолжался от силы час. Маша испытывала чувство легкого удовлетворения. Во-первых, потому, что уговорила-таки парня на обновки. Во-вторых, поскольку сегодняшний день доказал – ни с одной среднестатистической девушкой Андрей совместной жизни бы не выдержал. У меня, рассуждала Маша, пропасть своих недостатков. Я плохая хозяйка, отвратительно готовлю, и… Маша задумалась над продолжением списка, но решила, что хватит и первых двух пунктов. Зато, сказала она вовсю храпящему рядом Андрею, я собираюсь за две минуты и тебе не надо ждать по часу, пока я накрашусь. А на этот самый шопинг меня уговорить еще сложнее, чем того же Андрея, хотя он – видит бог – далеко не кокетлив. Вот! Она оглядела комнату в свете ночника: окно напротив казалось экраном в другой мир – молочная ночь. Туман. Маша вздохнула, сложила газету, положила ее на стул рядом с кроватью и закрыла глаза. Сон не шел. Дело тут было и в уютно храпящем рядом Андрее, которому вторил с веранды повизгивающий во сне Раневская, но главная проблема заключалась в том, что она не могла избавиться от отвратительной манеры прокручивать в голове свой незавершенный гештальт – нераскрытые дела. Алиса Канунникова, Ираклий Джорадзе, Надя Шварц, столь элегантно обошедшая их на суде, – и поделом! Странная бумажка с инициалами, спаленный архив великого ученого… Веки потихоньку тяжелели, храп Андрея становился все глуше, и вдруг Маша распахнула глаза, уставившись прямо перед собой, на стул со сложенной газетой. На сгибе как раз помещались две буквы: Е. А. Маша схватила газету, раскрыла – какой-то депутат законодательного собрания, Е. А. Лукьянов, говорил о необходимости поддержания ипотечных программ. Депутат был здесь совершенно ни при чем, но его инициалы совпадали с инициалами сломавшего себе шею на кладбище Антонова Елисея, которому, для пущей уверенности в результате, еще и пустили пулю в голову. Ну и что? – спросила себя Маша, раздраженная тем, что вынырнула из сладкого сна. Какая-то мысль, столь важная, что заставила ее тотчас же проснуться, промелькнула в голове и исчезла. Но мозг успел дать команду уставшему телу: просыпайся! Ты только что прошла мимо чего-то существенного. Маша снова уставилась в окно: о чем она только что думала? О погибшей Алисе, увлекшей за собой, похоже, минимум троих. Отвратительный журналист Джорадзе. Надя. Странный список… О господи! Маша вскочила и пошлепала голыми пятками в сторону веранды. Рулады Раневской оборвались на высокой ноте, он тут же вскочил и прошел за ней к столу. Машинально проведя рукой по жесткой собачьей спине, Маша нащупала выключатель: зажегся пыльный желтый абажур, доставшийся Андрею от прежних обитателей. На спинке стула висела Машина сумка, она схватила ее, вынула папку с материалами – там были только те документы, которые Маша сама оставила себе «на подумать»: свидетельства охраны в поселке Рудовского – вечером в день смерти к нему заходил некий молодой мужчина. Мужчина ушел до того, как продюсер скончался, да и на следы насильственной смерти труп проверяли очень тщательно – она настояла. Но вот кто он был и почему Рудовский после его ухода решил перерезать себе вены? В папке лежали и фотографии всех убитых во имя рейтинга передачи Джорадзе, и вот – копия того одинокого листка, пылившегося в сейфе у Бориса Шварца. Листка, переданного ему загадочным детективом. Шесть инициалов: А. К., И. Д., Е. А., Н. Ш., С. В., М. В. Маша некоторое время тупо смотрела на них, а потом нащупала в сумке ручку и стала писать напротив каждого:

А. К. – Алиса Канунникова.

И. Д. – Ираклий Джорадзе.

Е. А. – Елисей Антонов.

И закончила, сама не веря тому, что пишет: Н. Ш. – Надежда Шварц.

– Ведь бред же, бред! – Андрей бил яйца о край сковороды для утренней яичницы.

Маша с готовностью кивнула – бред. Только что она, накрывая на стол, изложила ему свои ночные догадки и сейчас уже сидела за столом в одной его футболке, спрятав голые ноги под стул и повернув к нему нежное лицо с еще не полностью исчезнувшим со скулы следом от подушки. Андрей злился, но долго злиться, глядя на нее, не мог.

– Это все еще больше запутывает. – Он снял сковороду с огня. – Это чертовски все запутывает. Где Шварц, где манекенщики, телеведущие и актрисульки? Где логика?! Вряд ли они друзья семьи, верно? Так что между ними общего?

– Они все внешне очень привлекательны, – пожала плечами Маша. – Но это-то как раз нормально – с их профессиями было бы странно обратное: ни в манекенщики, ни в актрисы уродов не берут. Но… – И Маша осторожно отделила кусочек еще не полностью схватившегося белка. – Но кое-что встает на свои места.

– Ого! – Андрей аж поперхнулся своим кофе. – Даже так? Это что же?

– Это серия, Андрей. Все эти убийства, где мы так и не могли найти концов, связаны. Шварц узнал о серии и…

– Узнал о серии, где одной из жертв должна была стать его дочь. И тут она его убивает?

Маша вздохнула, опять взялась за вилку и отправила в рот кусочек желтка:

– Шварц расследовал своими силами это дело с помощью частного детектива. Ну не просто же так они оказались в одном списке! Какая-то история стоит за всем этим, Андрей. История такая темная, что Надя предпочла убить своего отца, единственного человека, который мог ее защитить, только бы она не вышла на свет божий.

Анютин покачал головой, глядя на них с отеческой лаской. Взгляд этот, по опыту Андрея, ничего хорошего не предвещал. Но у Маши, увы, еще не было Андреева опыта.

– Значит, серия? – спросил он, склонив голову набок и переводя взгляд с нее на Андрея.

– Понимаете, возможность совпадения по четырем инициалам, я имею в виду математическая, ничтожна. Я подсчитала, она примерно равна…

– Понятно, – сказал полковник уже совсем иным тоном, и Маша обескураженно осеклась. Анютин остановил взгляд на Андрее, и взгляд этот, казалось, на глазах тяжелел, став чугунным даже, не свинцовым. – Ну ладно она! Девчонка! Мозги золотые, но опыта – без году неделя! Но ты-то? Ты каким местом думал, а? Знаю я, каким местом! – рявкнул он, а Андрей покраснел. – Пока любовь крутишь, соображать уже не нужно? Квалификацию выбросил за ненадобностью, раз рядом с тобой Каравай извилинами работает?

– Это не так, – выдохнула возмущенно Маша, тоже покраснев. – Это была полностью моя идея, Андрей…

Анютин повернул голову к Маше, и та вся сжалась – шеф впервые демонстрировал ей свой нрав – раньше стеснялся и боялся, что такой редкий, но хрупкий элемент возьмет да и уйдет с Петровки. Но сегодня, видно, у полковника оказалось плохое настроение, и тут, понимаешь, держись! Андрею вот именно что хотелось держать Машу за руку во время краткого, но сшибающего с ног неподготовленных начальницкого гнева, он даже шаг сделал в ее сторону… Но вдруг заметил, что выражение лица у Маши резко изменилось: брови нахмурены, подбородок выдвинут вперед… И усмехнулся про себя: это Анютин еще не представляет, с кем связался!

– А вот в этом я ни на секунду, касатики мои, не сомневался, – продолжил, не заметив смены Машиного «выраженья на лице», Анютин. – Твоя, Каравай, кого ж еще! Ты же у нас самая умная. Такая умная, что и слово «фрустрация» в своем МГУ слышала, верно?!

Андрей не выдержал:

– Полковник, давайте не будем…

Но Анютин не обратил на попытку мирного договора никакого внимания, а продолжил, тыкая пальцем в Машу:

– Вот она у тебя и есть! Продули вы, прошляпили дело и о телеведущем, и об актрисульке застреленной! Но как же, принять это – невозможно, немыслимо! И вот пожалуйте, как удачно – в сейфе ученого с мировым именем, убитого, как мы теперь это знаем доподлинно, шизофреником, которого подуськивала дочь этого самого ученого, найден волшебный листок с инициалами! Как же тут не вышить гладью, не выжать все из чудесного совпадения меж загадочными буковками и нераскрытыми убийствами? А заодно и избавить себя от чувства вины, что хреновую вы доказательную базу предоставили обвинению по Шварцу, коль скоро обвинение было с такой легкостью развалено!

Анютин остановил тираду, налившись краской и с трудом переводя дух. А Маша, выдержав паузу, заполненную лишь полковничьим тяжелым дыханием, сказала четким, спокойным голосом:

– Я от своей вины не открещиваюсь, полковник. А убийства – серия, у меня в этом нет никаких сомнений.

И, развернувшись, быстро вышла из кабинета. Оставив полковника в одышке и полной растерянности глядеть на одиноко теперь стоящего перед ним Андрея.

– Нет, ну какова, а? Нет у нее, видите ли, никаких сомнений! – беспомощно развел руками Анютин.

А Андрей улыбнулся, пожал плечами и вышел вслед за Машей.

Она стояла перед Надей Шварц, несмотря на любезное предложение присесть. Надя выглядела бледной и подавленной – даже бледнее и подавленнее, чем на суде, и Маша не совсем понимала – почему? Ее оправдали, смерть отца постепенно отходит в прошлое, откуда этот затравленный взгляд и круги под глазами? Никто не давал Маше права сюда приходить: дело закрыто, Шварц оправдана, они – опозорены. И ни один из оперативников никогда не стал бы общаться с бывшей обвиняемой без железных на то оснований. У Маши таких оснований, прямо скажем, не было, и ехала она на дачу к Шварцу с тяжелым сердцем. Последняя надежда Маши зиждилась на баллистической экспертизе по убийству Елисея Антонова, которая запаздывала. Хотя надежда эта, она и сама понимала, была весьма эфемерна. И все же Маша приехала сюда, в старый дачный дом с верандой, и теперь с удивлением изучала девушку напротив. Надя сидела в кресле-качалке в гостиной и смотрела не на Машу, а в окно. Траур, который она носила по отцу, оттенял белоснежную кожу и зеленые глаза. «Лилейная» – вспомнила Маша определение откуда-то из XIX века. Все такая же красивая. Но что-то изменилось. Маша ожидала торжествующей усмешки – откровенной сестры той, что расцвела на Надиных губах в суде. Но перед ней сидело существо, будто лишенное всей жизненной энергии: руки с облупившимся маникюром спрятаны между коленей, давно не мытые темно-рыжие пряди висят вдоль лица. Может быть, запоздалый шок? – спросила себя Маша. Очевидно, она только сейчас, после судебных треволнений, поняла, что на самом деле сотворила со своим отцом?

– У вас еще остались вопросы? – спросила Надя, переведя наконец взгляд с картинки, видной из окна, – крыльцо, флоксы, гудящие шмели – на Машу.

– Да. – Маша раскрыла блокнот. – Вы были знакомы с актрисой Алисой Канунниковой?

– Нет, – вздрогнув, ответила Надя.

– Уверены? – Маша достала из папки фотографию улыбающейся Алисы, переданную ей два месяца назад убитым горем продюсером. Надя скользнула по фотографии взглядом и тут же отвела глаза. Маша решила не настаивать, а вынула и положила на столешницу еще два снимка:

– Посмотрите, пожалуйста: а вот эти два человека?

Надя, будто с трудом, повернула голову. С журнального столика, стоящего между ними, на нее смотрели Алиса и ниже – двое мужчин: Джорадзе и Антонов. Брюнет и блондин. Маша моргнула – ей показалось, она увидела что-то общее во всех лицах? Но нет: один яркий мужественный брюнет. Второй – изысканный блондин с высокими скулами, которого легко можно было бы загримировать под девушку. Маша перевела глаза на Надю и нахмурилась: Надя застыла, жадно вглядываясь в лица.

– Вы их знаете, Надя? – тихо спросила Маша, и та будто проснулась, посмотрела на нее отсутствующим взглядом и вновь повернулась к окну.

– Нет, – ответила она.

«Вы лжете, – хотела сказать ей Маша. – Вам знаком каждый из этой тройки. Неизвестно, как ваши пути могли пересечься, неизвестно, как вы сами оказались в том списке в сейфе. Но ясно одно: я ошиблась, вы не скорбите, пусть и с опозданием, по своему отцу. Борис Шварц тут, похоже, вообще ни при чем. Вы боитесь, смертельно боитесь кого-то. Интересно, кого?»

Телефон завибрировал у Маши в кармане плаща, она нащупала его, другой рукой собирая со стола фотографии в папку.

– Маша? – услышала она голос Андрея. – Есть новости. Можешь говорить?

– Подожди, – сказала в трубку Маша и кивнула Наде: – Спасибо, что уделили мне время. До свидания.

Надя даже не повернулась в ее сторону. Маша быстрым шагом пересекла веранду, толкнула дверь, ведущую на крыльцо.

– Что? – спросила она, почти бегом направляясь к машине, припаркованной во дворе.

– Пришли результаты от баллистов. – Андрей сделал паузу, и Маша услышала, как тот усмехнулся: – Пуля, извлеченная из сердца Алисы Канунниковой, и та, что застряла в голове у Елисея Антонова, выпущены из одного оружия.

– Не может быть… – Маша повернула ключ зажигания и медленно, задним ходом стала выбираться со двора.

– Это отчего ж не может?! – хмыкнул Андрей. – Разве не об этом ты с таким апломбом заявила нашему Анютину?

Перед тем как развернуться на поселковую дорогу, Маша бросила последний взгляд на дачу. В окне, темном на фоне жаркого летнего дня, виднелся неподвижный силуэт Нади Шварц.

– Андрей, – сказала она, глядя, как медленно закрываются за ней ворота, – значит, это правда – она действительно в списке. И теперь смертельно боится, что ее убьют.

Очередной парадокс – я же предупреждал, их будет много. Ведь парадоксы – это дьявольская игра, а евгеника, уж если на то пошло, должна быть его любимой игрушкой. Итак, парадокс – Америка, опередившая в предвоенные годы все государства Европы в продвинутости своей евгенистической политики, но осудившая преступления нацистских врачей – я, кстати, все вглядывался в их фотографии с Нюрнбергского процесса – такие хорошие, нор-маль-ны-е лица, – продолжала увлекаться «золотым сном человечества». «Закон об уродах» отменили в Чикаго только в 1972 году. А действовать он начал в 1867-м. То есть был принят всего двумя годами позже окончания Гражданской войны в США и действовал до года, когда «Маринер» прислал землянам первые фотографии с поверхности Марса. Согласно этому закону «искалеченным, изуродованным, больным и другим людям, чей внешний вид вызывает отвращение, запрещено появляться в публичных местах под угрозой штрафа от 1 до 50 долларов за каждый подобный проступок». Но не появляться было недостаточно. Уроды не должны были плодиться. В этом, как всегда, виноваты были женщины. Более прицельно – женщины из бедных слоев населения и цветные. В том же 1972-м стало известно о принудительной или тайной стерилизации по крайней мере двух тысяч черных женщин. Индейские скво тоже подвергались этой процедуре – им, уже во время родов, отказывались предоставлять медицинскую помощь, пока не согласятся на стерилизацию. Часто бедняги давали свое согласие просто потому, что не понимали языка, говоря только на наречии своего племени. Впрочем, американцы были далеко не единственными…

На Петровку Маша приехала уже в отличном расположении духа.

– Как думаешь, он извинится? – спросила она, садясь напротив.

– Анютин-то? – хмыкнул Андрей. – Не знаешь ты нашего полковника. Но некоторое время будет чувствовать себя виноватым.

– Думаю, нам следует это использовать, – нахмурилась Маша. – Смотри: с перерывом от двух недель до месяца погибают несколько человек. Все они крутятся в области, которую приблизительно можно обозначить шоу-бизнесом в крайне общем его понимании, охватывающем и телевидение, и кино, и модные показы. Мы еще не знаем, были ли эти люди знакомы меж собой, но я почти уверена, Надя Шварц знает их всех, а ее отец, как ты помнишь, хранил список с инициалами трех из погибших. Значит, у нас есть два возможных пути.

– Первый: выяснить связь между тремя жертвами и Надей.

Маша кивнула:

– Второй – копать сугубо в направлении Бориса Шварца, единственного человека, объединявшего всех известных жертв. И еще, – Маша помолчала, – надо попытаться найти этого частного детектива, Андрей.

Андрей скривился: легко сказать – найти! Сколько их в многомиллионном городе: работающих под прикрытием контор мелких и покрупнее, официальных и «серых», а сколько тех, кто трудится вообще «вчерную», никому не давая отчета и уж точно не платя налогов? Маша умоляюще на него посмотрела, и он сдался, кивнул:

– Хорошо, попробую. А как ты планируешь приступить к истории со Шварцем? – Андрей улыбнулся: – Рассчитываешь выбить себе командировку в Америку? Предупреждаю – не такое уж у Анютина бешеное чувство вины, чтобы раскошелиться…

Маша покачала головой:

– Не хочу в Америку. Пока, по крайней мере. Не было у нас никаких зацепок ни по одной из жертв, связанной со Штатами. Поищем сначала здесь – прошерстим всех знакомых, знакомых знакомых. – Она задумалась. – Хотя один звонок за океан я все же сделаю.

И на вопросительный взгляд Андрея добавила:

– Я поговорила с одной дочерью. Но ведь есть еще старшая, Анна.

Андрей кивнул: это была хорошая идея. Тем более что у него и телефончик имелся. Он залез в рабочую записную книжку и переписал его на листочек для Маши, вспомнив бледное невыразительное лицо с красными веками, искривленные в гримасе отвращения тонкие губы в тот момент, когда она говорила о своей сестре. Интересная семейка, ничего не скажешь! И порадовался, что говорить с Анной придется не ему, а Маше.

Маша взглянула на экран мобильника. Времени – шесть вечера. Минус разница с Бостоном – десять утра. Не самый лучший час для официального звонка, но, по крайней мере, вполне приличный. Она набрала номер и слушала, задумавшись, с полминуты длинные гудки, а очнувшись, уже хотела отсоединиться. Но тут в трубке раздался щелчок и глухой голос произнес:

– Хеллоу.

– Доброе утро. – Маша почувствовала себя виноватой: может, она неправильно высчитала время и побеспокоила человека посреди ночи? – Простите, вас беспокоят из Главного управления МВД по Москве, Мария Каравай. Я вас, наверное, разбудила?

– Да. – Маша услышала, как Анна жадно пьет. – Простите. Дело не в вас, а в таблетках. Меня от них все время тянет в сон.

– Антидепрессанты? – выпалила Маша первое, что ей пришло в голову.

– Знакомо? – На другом конце трубки щелкнула зажигалка. Анна затянулась.

А Маша на секунду замешкалась, прежде чем ответить:

– Да. Как и убийство отца.

– Ого! Сколько совпадений. Однако не думаю, что предательство сестры входит и в ваш список, верно?

– Нет. – Маша вспомнила девушку, сидящую на подмосковной даче и бессмысленно таращащуюся в окно. Может, у той тоже – депрессия?

– Как она? Вы не в курсе? – будто услышав Машины мысли, спросила Анна.

– Подавлена, – честно ответила Маша.

– Интересно, чем же? – Анна хихикнула. – Маленькая склизкая дрянь!

Маша сглотнула – переход был разительный.

– Вы не верите в то, что ваш отец… – Она запнулась.

– Тянул грязные руки к нашей красотке? – Анна засмеялась, смех перешел в кашель, сухой, надрывный. – А вы? Конечно, верите! Такая отличная история для помойной желтой прессы, правда? А я вот, представьте, не верю! – выкрикнула она. – И еще я не верю, что виноват тот деревенский дурачок! Она, Надька, убила папу, и это так же верно, как если бы она сама исполосовала его насмерть – чем там? Мечом? Шпагой?

– Саблей, – тихо сказала Маша. – И я с вами абсолютно согласна.

Они помолчали. Маша слышала, как на том конце трубки тяжело дышала, медленно остывая после своей тирады, старшая дочь Шварца.

– Так что вы хотели спросить, простите, как вас…

– Мария. Я хотела узнать, во‑первых, знакомы ли вам имена Алисы Канунниковой, Ираклия Джорадзе и Елисея Антонова?

– Впервые слышу. – Голос Анны был ровным, пауза – как раз достаточной для того, чтобы попытаться вспомнить и увериться в том, что память не хранит ни одну из трех фамилий. Маша вздохнула: старшая Шварц явно говорила правду. В отличие от своей сестры. – А во‑вторых? – спросила ее Анна, и Маша встрепенулась.

– А еще не могли бы вы дать мне список людей, друзей семьи, хорошо знакомых с вашим отцом?

– Зачем вам, теперь-то? – Анна помолчала. – Впрочем, следствию виднее. Папа, честно говоря, был не очень общительным: для него существовала работа и еще раз работа и только потом, в немногое оставшееся время, семья.

Маша кивнула:

– Да, Надя говорила про профессора примерно то же самое.

– Поэтому, – продолжила Анна, отказавшись вновь реагировать на имя «Надя», – все его дружеские связи тоже в основном крутились вокруг науки. Ну, с Калужкиным, думаю, вы знакомы. Еще пара профессоров здесь, в Штатах, но они не общались, особенно с тех пор, как папа вернулся в Россию. Еще академик Лебедев, знаете, знаменитый генетик, еще до папиной эмиграции они были дружны домами. Но жив ли он? Ему должно быть уже хорошо за восемьдесят. У Лебедева еще был ассистент – Носов, по-моему, папа считал, что у того большое будущее, и его опекал. Вот и все, пожалуй.

Маша записала фамилии и произнесла уже навязшую на зубах фразу:

– Спасибо, вы нам очень помогли.

Анна скептично хмыкнула:

– Да? Не думаю. Но – обращайтесь.

Маша хотела было попрощаться, но вместо этого вдруг спросила:

– Анна, как вы думаете, кого может бояться ваша сестра?

На том конце трубки Анна молчала, и Маша, решив, что проблема со связью, открыла рот, чтобы повторить вопрос, когда та медленно произнесла:

– Уже никого.

– Уже? – переспросила Маша.

– Единственный человек, которого она боялась, был папа. Поймите меня правильно – он ни разу не поднял на нас руку и даже голос повышал крайне редко. Но папа был, а для меня так и остался, кем-то вроде папы римского…

– Как? – не поняла Маша.

– Наместником Бога на земле, махиной, громадой. Источником всего. – Анна вздохнула. – Не знаю, как вам объяснить. С того момента, как его убили, я, ученый, агностик, осталась в полном, тотальном одиночестве. Бог для меня умер: и тот, кому молятся в церквях и мечетях, и мой, личный. Надя же, – голос Анны при имени сестры будто заиндевел, – смелая девочка, как вы смогли убедиться. И отец был единственный, кто… – Маша услышала судорожный вздох, схожий с рыданием, и поспешила наконец попрощаться.

А положив трубку, задумчиво уставилась в стол. Вряд ли смелая девочка Надя боялась отцовского привидения. Но тогда кого же, кого?!

Ни-че-го. Намываешь тоннами серую, бессмысленную руду. Тратишь время, которое мог бы провести с много большим толком, гуляя с Машей по городу или поедая ее несъедобные – да и черт с ними! – ужины, или валяясь в обнимку в постели. В Останкино он намывал ее относительно спокойно, хоть и безрезультатно: никто из команды Ираклия Джорадзе не знал о существовании Алисы Канунниковой и Елисея Антонова. Он даже позвонил Гие Давидовичу и попросил узнать у матери, не слышала ли она эти имена. Нет. Никакого проблеска. Глухая стена.

Дальше – хуже: Андрей с головой окунулся в мир гламура, и ему там совсем не приглянулось. Жеманные манекенщики, каждый из которых мнит себя пупом земли, армия из парикмахеров и визажистов, модные фотографы: да, детка, да, а теперь посмотри чуть-чуть левее и подбородок повыше, вы как сюда попали, что, с Петровки, какие вопросы? Бегающие глазки и мгновенная вальяжность, как только они понимали, что он не собирается копаться в их грязном бельишке – вроде наркотиков и секса с семнадцатилетними. Их переглядывания после сканирования Андреева гардероба: «Боже, кто этот неандерталец? Таких еще пускают внутрь Садового кольца?» Взгляд, ошарашенный, Андрея, в ответ: что это за мужские майки с вырезом до пупа, шорты, похожие на юбку в складку, обнажающие до колена волосатые ноги? А сочетания цветов – вырви глаз: оранжевый и ядовито-зеленый, и все это – с фиолетовыми ботинками. Модные мальчики, как, впрочем, и девочки, казались ему инопланетянами с каких-то недружественных планет. Елисей Антонов, избивающий свою домработницу, просто так, для улучшения настроя или чтобы избавиться от стресса перед показом очередной коллекции, вполне себе вписывался в общую картину.

В мире кино оказалось немногим лучше: вальяжности, даже показной, не наблюдалось. Все носились, как подстегнутые, по съемочной площадке: орали, матерились, потом наступала тишина – снимался эпизод, и снова: истерика у актрисы, которую заставляют учить слишком сложный текст, истерика у продюсера, у которого из-за истерики актрисы пропадает съемочный день, истерика режиссера, что его заставляют снимать такое… (дальше непечатно). Помощники оператора, кабельщики и осветители, буднично попивающие в это время за декорациями, реквизиторы и костюмеры, что летали с вытаращенными глазами туда-сюда по съемочной площадке, груженные кипой костюмов и странными предметами вроде напольных ваз, жестяных коробочек и громоздких кальянов. Андрей крутил головой, выискивая тех, кто работал с Алисой Канунниковой, заглядывал в полубезумные лица и спрашивал, спрашивал, спрашивал…

Он угробил на вопросы две недели, потратил бездну сил на перемещения по вечно стоящему в пробках городу, устал, ужасно устал общаться с такими странными людьми, держать лицо и стараться не смеяться истерически и не скатиться в оскорбления. Но каждодневно возвращался к Маше с совершенно четким пониманием того, что ее версия – ошибочна, что этих людей ничего не связывает, никаких общих знакомых, даже странно – Москва, господи прости, такая большая деревня.

Он вздохнул, встав в очередной пробке, и от нечего делать глядел по сторонам. Девушка, ростом и цветом волос схожая с его Машей, торопилась куда-то по своим делам и вдруг замерла, прилипнув к витрине. Андрей вытянул голову, чтобы полюбопытствовать, и замер сам. В витрине он увидел платье. И то ли общение с модной тусовкой так его взбодрило, но он впервые залюбовался тряпкой отдельно от женского тела. Впрочем, сказал он себе, выворачивая к обочине и даже не отдавая себе в том отчета, это ж разве тряпка? Это как раз то, что нужно его Маше. Белое, шелковое, в алых цветах – а он, за исключением одного случая, никогда не видел Машу ни в чем, кроме черного. «Она такое никогда не наденет, – сказал себе Андрей, припарковавшись и открыв дверь машины. – Она тебя засмеет, и правильно сделает!»

И он, как загипнотизированный, подошел к витрине. Девушка, привлекшая его внимание к платью, уже отошла, и он понял почему. Внизу, рядом со скромной надписью «Начало летних распродаж», стоял ценник. А на ценнике – две суммы: одна перечеркнутая, другая, чуть поменьше, как бы зазывала – купи меня, смотри, как я подешевело! Андрей крякнул. Даже вторая, призывная цена была ему не по карману. Но почему-то именно тот факт, что платье – дорогое, окончательно убедил Андрея в том, что «надо брать». «Одолжу у Хмельченко с получки», – сказал себе он, решительным гладиаторским жестом толкнув дверь бутика. И сразу оробел. В магазине было пусто. Пахло сладковатыми духами, и играло радио – из романтичных. Из глубины к Андрею, как к родному, бросилась девушка, столь же нежная, как и весь тутошний декор.

– Хотите преподнести что-нибудь в подарок? – восторженно спросила она, ни единым взглядом не выдав своего удивления, что такой, как он, способен отовариваться в их заведении для небожителей. Видно, он не первый, эдакий безумный Пьеро, мечтающий приодеть если не себя, то хоть свою Коломбину.

– Мне нравится платье у вас на витрине, – не стал ходить Андрей вокруг да около.

– О! Оно прелестное, правда? – лукаво улыбнулась продавщица. – У вас отличный вкус!

Андрей хмыкнул: комплимент был явно в счет будущей покупки.

– Только я точно не знаю размеров э… своей девушки, – сказал он.

– Очень отличается от меня? – спросила деловито барышня, и Андрей хотел было брякнуть «очень!», но тут она добавила: – Я имею в виду, по комплекции?

Андрей смерил ее оценивающим взглядом:

– Нет, повыше только. Но, кхм, такая же худая.

– Тогда вам точно подойдет платье в витрине. – Девушка подвела его со спины к манекену. И Андрей понял, что спина у Маши в платье будет голой. Голой, но красивой. Он вздохнул:

– Ну, упакуйте мне его, что ли…

Парой часов позже он уже разворачивал шелковистую бумагу перед Раневской.

– Как тебе?

Раневская, подняв бровки домиком, вперил в него непонимающий взгляд: зачем тебе платье, хозяин?

– Думаешь, она его будет носить? – Теперь, когда дело было сделано и карточка опустошена, Андрееву душу терзали смутные сомнения вкупе с тяжелыми предчувствиями. И что на него вдруг напало, а?

Раневская, по-деловому сунув лохматую морду под восковую бумагу, вдохнул парфюм и от неожиданности громко чихнул.

– Эй! – Андрей выдернул коробку из-под собачьего носа. – Вот только твоих слюней и шерсти мне тут не хватало!

– Что это вы там не поделили, мальчики? – Маша, улыбаясь, стояла в дверях веранды.

– Э… – Андрей вскочил, почувствовав, как краснеет. – Мы тут с Раневской решили преподнести тебе, кхм, сюрприз.

– Ого! Приятный, я надеюсь? – Сбросив босоножки, Маша голыми ступнями прошла по деревянному крашеному полу и остановилась перед «мальчиками».

Андрей быстро спрятал коробку за спину, как двоечник – дневник, исчирканный красным. Маша, почесывая Раневскую за ухом, явно с трудом сдерживала смех.

– Вы съели все продовольственные запасы? – предположила она. – Или спалили единственную сковородку, или…

– Вот. – Андрей вздохнул, тяжко, как Раневская: была не была! И вынул из-за спины белую коробку. – Это тебе.

– О, – осеклась, чуть нахмурившись, Маша. – Спасибо.

Она открыла крышку, развернула шуршащую бумагу и, увидев белый крепдешин в ярких цветах, молча подняла глаза на Андрея.

– Это, – прокашлялся он, – ммм… Платье. Примеришь? Ну, или, если тебе не нравится, не примеряй, я…

– Сейчас. – Маша быстрым шагом пересекла веранду и исчезла за дверью комнаты. Андрей растерянно переглянулся с Раневской и, вздохнув, опустился на стул, уставившись в пол в мрачноватом ожидании.

Скрипнула дверь – он поднял глаза. Маша, явно стесняясь, стояла на пороге: казалось, от нее, как от волшебной феи из детской сказки, шло легкое свечение. Андрей молчал. Маша смотрела на него, закусив губу.

– Мне не идет? – наконец спросила она.

Андрей сглотнул:

– Тебе очень идет. Тебе так идет, что хочется его сразу снять и спрятать!

– Правда? – Маша с облегчением улыбнулась. – Мне тоже так кажется. – Тут она смутилась. – Это я о том, что идет! Ну и вообще. – Она подошла к нему и села на колени, прислонившись к нему обнаженным плечом и спиной с чуть выступающей, как ангельское крыло, лопаткой. – Я считаю, что у вас с Раневской отличный вкус!

Маша в явной растерянности глядела на несколько пар обуви, перевезенной ею из дома к Андрею на дачу. Черной обуви. Имеющийся выбор не предполагал появления в ее гардеробе дорогущего, она сразу это поняла, белого платья в красных цветах. Но она знала, что платье необходимо надеть сегодня, сейчас же. Во-первых, потому, что потом она может просто не рискнуть это сделать, а сегодня ей не нужно появляться на Петровке. Во-вторых, она понимала, что, если опять выйдет к завтраку в привычной черной футболке и брюках, для Андрея это станет тяжелым ударом.

«Нельзя давить мужские порывы!» – процитировала она шепотом свою бабку. «Второго шанса может и не представиться», – говорила в свое время та Маше, подмигивая. И Маша решила не пренебрегать уроком и со вздохом выбрала единственную пару обуви, подходящую по цвету к наряду: белые спортивные тапочки.

Однако результат, как ни странно, – это Маша обнаружила уже в метро, отправившись к академику Лебедеву общественным транспортом, дабы избежать пробок, – оказался не так плох. Кедики придавали ее облику некую стильную легкомысленность и много больше соответствовали Машиному характеру, чем если бы вдруг она встала, к примеру, на элегантные каблуки.

Академик Лебедев жил в сталинском доме на Большой Полянке, столь густо увешанном по периметру мемориальными досками, что сразу же становилось ясно – простые люди в этот дом не попадали. Из двух имен, названных Анной Шварц, найти очень пожилого академика в добром здравии казалось наименее реальным. Но жизнь распорядилась так, что аспирант Лебедева, Носов, умер от лейкемии во Франции еще в начале двухтысячных. А Лебедев, судя по телефонной с ним беседе, был жив и вполне бодр. Дверь, лаковую, дорогую, но совсем не современную, открыла перед Машей приятная женщина с круглым лицом и косой, сложенной бубликом на затылке.

– Это вы с Петровки? – спросила она чуть удивленно. И Маша вспомнила – ах да, платье! Ее легкомысленный облик! И полезла за удостоверением, но женщина остановила ее плавным движением руки: – Проходите, пожалуйста.

Она провела Машу в круглый холл, от которого отходили пять дверей. Одна из них оказалась приоткрыта – за ней был виден кухонный стол с нежно-зеленым капустным кочаном. Морковка, лук. А дальше – большое окно и густая тополиная листва старого московского двора.

– Щи готовлю свежие, – угадав направление ее взгляда, сказала – жена ли? домработница?

И толкнула противоположную дверь, за которой было темно и пахло лекарствами. Маша моргнула, пытаясь привыкнуть к смене освещения: пещера, подземелье какое-то.

– У академика больные глаза, – пояснила шепотом женщина и громко сказала: – Иван Ильич, это к вам!

Едва привыкнув к полутьме, Маша разглядела широкую кровать, окно, занавешенное плотными шторами: сквозь тончайшую щель светило солнце, пыльный луч падал на столик на колесиках, уставленный разнокалиберными коробочками с лекарствами.

– Сейчас. – Женщина щелкнула выключателем, и на тумбочке у кровати зажглась старорежимная лампа под зеленым абажуром. Странный, кажущийся призрачным по сравнению с дневным свет осветил лицо старика в пижамной куртке, лежащего на постели. Старик пошевелил кистью: раздалось тихое жужжание – изголовье кровати вдруг приподнялось: постель медленно, но верно стала превращаться в кресло.

– Добрый день, – произнес хриплый старческий голос.

– Здравствуйте, – ответила Маша, вглядываясь в морщинистое лицо с мощным носом и надбровными дугами.

А женщина придвинула ей стул:

– Присаживайтесь, – и вышла из комнаты.

– Простите, что беспокою вас, Иван Ильич, – начала Маша, но старик поднял вверх крупную полную кисть.

– Не извиняйтесь. – Он улыбнулся, обнажив отлично сделанные искусственные зубы. – Юная девушка в белом платье приходит поговорить со мной о делах давно минувших дней. Это я должен благодарить вас, а не вы – извиняться.

Маша улыбнулась в ответ:

– Я хотела побеседовать о профессоре Шварце.

– О Боре? Но я думал, убийца найден?

– Да, найден. Но… Мне все равно необходимо прояснить для себя некоторые вопросы. – Маша почувствовала себя неловко.

Лебедев сдвинул кустистые брови:

– Что ж, барышня, проясняйте. Чем смогу – помогу.

– Видите ли, вы один из тех немногих, кто тесно общался с профессором до его отъезда в Америку. И мне важно узнать, чем вы тогда занимались…

Академик кивнул:

– К несчастью, мы с Борей никогда не работали над совместными статьями или одной проблематикой. Скорее, шли некоторое время в научной карьере параллельными путями. – Старик поерзал на кресле-кровати, устраиваясь поудобнее. – Боря, знаете, из молодого поколения генетиков, уже избавившихся от гнета лысенковщины. Но в его характере присутствовало и нечто, отличавшее старую школу… – Лебедев пожевал губами. – Он был не мастер говорить какие-то высокие слова. Но то, что исследовательская наука – самое высокое в жизни, разумелось само собой.

– Много работал? – улыбнулась Маша.

– О да! Еще будучи моим аспирантом, бил все рекорды упорства, сидел в лаборатории по шестнадцать часов.

Лебедев вздохнул.

– Мне радостно было видеть это, потому что мое поколение ученых еще высылали в конце 50-х за наши убеждения в лагеря. Вы вот верите в существование естественного отбора у человека?

Маша осторожно кивнула:

– Конечно.

– Вот видите. Вам это кажется очевидным. А по тем временам такая тематика считалась чуть ли не криминальной.

– Социал-дарвинизм? – улыбнулась Маша. – Евгеника – служанка фашизма?

Лебедев вдруг заквохтал, задыхаясь, как старая курица, и, испугавшись в первую секунду, Маша поняла, что старик смеется. Приподняв подрагивавшей рукой тяжелые очки, он вытер слезу и благосклонно воззрился на Машу:

– Приятно иметь с вами дело. Я ведь, знаете, за свою позицию еще успел погулять в лагерях: помню, как решал вопрос, почему элементарно, по законам Менделя, наследуется иммунитет у растений к самым различным грибковым заболеваниям, нагружая тачку, которую затем отвозил к растворному узлу… Понятно, что, вернувшись в Москву, я стал осторожнее высказываться. Вот этого, осторожности, оглядки, у Бори не было совсем. Он был свободен. Даже слишком.

– Что вы имеете в виду?

Лебедев вздохнул:

– Для вас, барышня, явление мутационного процесса, концентрация деталей, андрогенез, корреляционные связи – бессмысленный набор слов, но вы должны понять одно: любая эмпирическая, экспериментальная генетика должна быть осторожной, аккуратнейшей. Мы по локти засовываем руки в Божественное творение, и делать это надо… очень бережно. – Лебедев опять пожевал губами и кинул на Машу тяжелый взгляд исподлобья.

– Вы чего-то недоговариваете. – Маша улыбнулась. Она не была уверена, что правильно поняла возвышенную тираду.

Но академик не улыбнулся в ответ, а громко вздохнув, некоторое время, казалось, разглядывал выступающие на старческих руках крупные вены.

– Хорошо, – сказал он наконец. – В конце концов, Борю уже не воротишь, да и знаю я немного. – Он повернулся к Маше и пошевелил седыми бровями: – Да и просто-напросто не могу отказать женщине в таком платье!

– Спасибо. – Маша оправила крепдешин на коленях: знал бы Андрей, что его подарок так помогает в делах следствия!

– Девяностые годы, годы хаоса и разбазаривания советской науки, пришлись на конец моей карьеры и на расцвет Бориной. Он, как я говорил, работал как бешеный, сидя в лаборатории почти безвылазно, и почти никуда не выходил, разве что в военную столовку метрах в трехстах, где обедал и ужинал, забирая продукты на завтрак, если не ночевал дома. Вскоре институт наш сдали в аренду каким-то кооперативам – наплодившиеся в годы лысенковщины непрофессионалы, ставшие к началу 90-х большим начальством, не стеснялись заработать. Вот тогда Боря и ушел в частный сектор.

Маша нахмурилась:

– В какой частный сектор? Он же работал над эмбриональной генетикой, где могли понадобиться… – и вдруг осеклась. А Лебедев вновь перевел взгляд на свои руки и вздохнул.

– Дальше все, что я вам говорю, следует делить на десять. Говорят, он проводил опыты на человеческих эмбрионах. Опыты были запрещены во всем мире, но в тот конкретный период «лихих 90-х», как бы вам сказать… Сместились понятия того, что может и не может себе позволить ученый, общая вседозволенность лишала ориентиров самых стойких. А дальше…

– А дальше? – Маша, замерев, во все глаза смотрела на старого ученого.

– Дальше случился скандал. Деталей я не знаю, слышал только слухи от общих коллег о погибшем при рождении младенце. Но ясно одно: именно поэтому Шварц был вынужден срочно принять приглашение Гарвардского университета и уехать из России. Честно говоря, я был очень удивлен, что он решил вернуться. Впрочем, старых связей, в том числе и со мной, Боря не поддерживал. – И Лебедев посмотрел на Машу грустно и чуть виновато. – Иногда так случается, что ученый чувствует себя демиургом. Всесильным Творцом, которому подвластна материя. И это всегда ведет к последствиям. Трагическим последствиям, Мария.

1992. 1993. 1995. 1995.

Маша попросила у него выяснить годы рождения Алисы, Ираклия, Елисея и Надежды Шварц. Она ничего не объяснила, но голос у нее был глухой и какой-то потерянный. Еще она сказала, что нужно найти клинику, где они все появились на свет. – Она так и сказала: «клинику», в единственном числе, и Андрей, думая, что ослышался, все-таки сделал необходимые звонки. И теперь сидел, озадаченно хмурясь в экран. Маша не оговорилась: все четверо родились в роддоме в Люберцах. Причем родители Алисы, запойные пьяницы, помнили только факт «люберецкого» местонахождения, а Элисо Вахтанговна, после некоторой паузы, сообщила точный адрес. Узнав у отца Елисея Антонова, что его жена рожала сына в том же заведении, он рискнул перезвонить Джорадзе и попал в этот раз на Гию Давидовича.

– Почему? – спросил Андрей, глядя в экран компьютера на только что найденную через поисковик фотографию неказистого здания роддома. – Почему вы, будучи солистами Большого театра и живя в центре, обратились в люберецкий роддом?

В трубке воцарилось молчание. Наконец глубокий голос с грузинским акцентом произнес:

– Я надеюсь, капитан, что у вас есть основания задавать мне такие странные вопросы. У нас с Элисо не получалось сделать детей. В этом роддоме делали уникальные по тем временам операции по эмбриональной подсадке.

– Ясно, – ответил Андрей и попрощался. Ничего ему было не ясно, и он набрал Машин номер.

– Так я и думала, – ответила спокойно Маша.

А Андрей чуть зубами не заскрежетал от раздражения.

– Было бы неплохо, – сказал он вкрадчиво, почти нежно, – если бы ты хоть иногда держала меня в курсе получаемой информации и своих умозаключений на ее основе.

– Прости. – Маша испугалась нежного голоса – и правильно сделала. – Давай встретимся в Люберцах, прямо в роддоме?

Серое кирпичное здание буквой П, крыльцо выкрашено почему-то грязно-желтой краской. На встречу с Машей он опоздал, застряв в очередной пробке почти на час, и теперь, получив СМС: «Жди меня, я в архиве, буду через 15 мин.», рассеянно курил, глядя на широкие окна роддома и размышляя, как себя чувствует среднестатистический отец семейства, когда там, за этими суровыми серыми стенами, рожает в муках его половина. «Нет», – он передернул плечами и выкинул сигарету в замызганную урну у входа. Он был не готов даже к отвлеченным мыслям на этот счет. Из здания между тем вышли, щебеча на ходу, две девицы, по виду медсестры, кинувшие на Андрея незаинтересованный взгляд, за ними – огромный мрачный мужик в черной мятой футболке. Мужик повернулся, чтобы придержать кому-то дверь, и только Андрей приятно удивился его галантности, как увидел, что дверь двухметровый боров держит перед его Машей в белом платье. Ну еще бы! А та, благодарно кивнув, уже увидела Андрея и широко улыбнулась. Так радостно, что тот сразу понял – она что-то накопала и торопится поделиться новостями.

– Ни одной из медкарточек я не нашла, Андрей, но это и не удивительно! – сказала она ему, когда, уже сидя в машине, они двигались по Кольцевой в сторону дачки. – Директор роддома и главный врач пришли сюда лет пять назад и ничего не знают, но мне повезло наткнуться на болтливую пенсионерку-регистраторшу, она-то и рассказала, что в начале 90-х роддом сдавал в аренду половину первого этажа какому-то научно-медицинскому кооперативу. Эти люди предлагали эмбриональную подсадку отчаявшимся забеременеть женщинам. В начале 90-х такие операции казались продолжением научно-фантастических фильмов, волшебством. Я показала фотографии Шварца и Калужкина – Андрей, регистраторша их узнала!

– Значит, – Андрей мельком глянул на Машин сосредоточенный профиль, – они проводили эксперименты над эмбрионами и, чтобы обеспечить себя «рабочим генетическим материалом», создали этот самый кооператив на основе роддома в Люберцах… Все жертвы и второй ребенок Шварца родились благодаря этой инновационной в то время методике. Но кому это интересно двадцать лет спустя? До такой степени, чтобы их убивать?

Маша вздохнула:

– Не знаю. Но думаю, есть один человек, который может нам помочь.

Человек, который мог им помочь, смотрел в окно. Он занял кабинет и должность Шварца, но новый пост никак не отразился на его облике: все тот же растянутый свитер, мятый воротничок рубашки, залысина. Нет, ничего директорского в облике Калужкина не появилось.

– Вы, Маша, в силу своей молодости не помните этого времени, – медленно начал он, когда та задала ему свой сакраментальный вопрос. – Наука разваливалась как карточный домик, наши натренированные талантливые мозги были никому не нужны. Зарплату – даже те копейки, которые нам полагались, задерживали по полгода. Востребованы были лавочники. Лавочники и бандиты. Но мы с Борей не умели торговать ширпотребом. И гордо носить кожаные куртки и спортивные костюмы марки «Адидас» с оттягивающими карман пистолетами тоже. А семья у Бори уже имелась, и ее надо было худо-бедно кормить. И мы сделали то, что делали тогда сотни ученых по всей стране – медиков, физиков, математиков: попытались использовать наши знания в каких-то смежных областях. Наверное, даже точно, исходя из того, чем это закончилось, мы поступили неправильно. Но нам банально нужно было что-то есть.

– И чем это закончилось? – тихо спросила Маша, и Калужкин наконец оторвал глаза от пейзажа за окном.

– Лебедев вам не рассказал? Это закончилось смертью одного из малышей. Поднялся страшный скандал. Нас обоих уволили из института. Конечно, много было и тех, кто просто завидовал нашему успеху и внезапно свалившимся деньгам. Но мы с Борей сами были в таком шоке от случившегося, что предпочли свернуть свою деятельность.

– Вы сбежали, – кивнула Маша.

– Да. Можно и так сказать, – с мягкой улыбкой качнул головой Калужкин. – Боря – в Штаты, куда его, ученого с уже мировым именем, давно звали. А я – в глухую провинцию.

– Евгений Антонович, – Маша вынула из папки на коленях и положила на стол новому директору листок, – кто эти двое? Последние инициалы в списке?

Калужкин на секунду склонился над бумагой.

– Понятия не имею, – поднял он на Машу близорукие глаза за стеклами с большими диоптриями.

– И вы также не в курсе, что за частный детектив приходил к профессору за месяц до смерти?

– Это, очевидно, личные Борины дела. Я не имел обыкновения ими интересоваться, – пожал плечами Калужкин.

– Да нет. – Маша аккуратно положила листок обратно в папку. – Не совсем. Первые инициалы принадлежат выросшим у вас в пробирке детям. Сказать, что это личные дела Бориса Леонидовича, было бы неправильно. Это ваши общие дела. Они родились с вашей помощью, и теперь все трое – убиты. Я не говорю, что вы как-то связаны с их смертью, но то, что этот листочек оказался в сейфе покойного Шварца, случайностью быть не может.

В дверь тихо постучали.

– Войдите. – Калужкин поднял глаза, и лицо его вдруг неуловимо изменилось, став мягче и – спокойнее.

В дверях стояла Бронислава с чашкой кофе.

– Здравствуйте, простите, что помешала, – произнесла она, едва взглянув на Машу, и, пройдя, поставила чашку горячего кофе на стол перед Калужкиным. Маша переводила взгляд с одного на другого. Броня едва заметно кивнула, будто выполнила одной ей знакомый ритуал. Калужкин в ответ улыбнулся, но спасибо не сказал, а лишь молча проводил ее глазами. «Странно, она не предложила мне кофе, – подумала Маша. – И еще – я, похоже, ошиблась. Что-то поменялось. И очень серьезно. Только вот – что?»

Впрочем, вряд ли ей расскажет об этом Калужкин. Маша попрощалась и уже направилась было к выходу… Но на пороге не выдержала, обернулась: ей было неприятно, что этот взрослый, умный и добрый человек так себя с ней ведет.

– Очень жаль, что вы не хотите сказать мне правды, – сказала она, держась за ручку двери. – Я уверена, что вы знаете о той давней истории много больше, чем говорите. Если все так, как я думаю, то в списке Шварца, среди неопознанных инициалов, фигурируют еще две будущие жертвы. И в этом случае ваше молчание сейчас, здесь, является преступлением.

Но Калужкин лишь молча смотрел на нее, и Маша не могла увидеть – слишком отсвечивали очки – выражения его глаз. И, сама себе кивнув, она вышла и тихо прикрыла за собой дверь.

Социальная инженерия – вот был наш «ответ Чемберлену», сиречь евгенике. Помните – «инженеры человеческих душ»? В отличие от евгеники, проросшей из теории видов и параллелящей выведение идеального человека с выведением лучшей породы скота, тут сравнением выступали машины. С человеком можно разобраться так же, как с неорганическим материалом, будь то станок или любой другой механизм. В 20-х годах в Стране Советов это было основной идеей – создание нового советского человека. На это работали книги для детей и юношества, кино («для нас важнейшим искусством…»), пламенные ораторы на митингах и даже – новая архитектурная мысль, с общими кухнями, красными уголками, библиотеками-читальнями. В некотором роде они преуспели – таких людей, как в 20-е, больше действительно «не делают». Но ошибочно думать, что мы были одиноки – социальная инженерия процветала во многих авторитарных режимах: в Китае эпохи «культурной революции», у «красных кхмеров» в Камбодже. Но особенно любопытно, как причудливо сплетаются меж собой евгеника и социнженерия в современном обществе. И где бы вы думали? В Сингапуре.

За последнее время она отлично усвоила манеру бессмысленно таращиться в телевизор. Что бы в нем ни мелькало и ни суетилось: романтическое кино, ток-шоу или новости. Звонок раздался около половины двенадцатого ночи, и Надя, вздрогнув, нащупала на одеяле мобильник. Номер, высвечивающийся на экране, был ей незнаком.

– Да? – Любопытно, кто может ей звонить в такое время?

– Вы – дочь Бориса Шварца? – спросил мужской голос.

«Журналист, – подумала она. – Из какого-нибудь желтого листка. Обнаглевшие стервятники». И хотела уже было повесить трубку, как…

– Имена Елисея Антонова, Алисы Канунниковой и Ираклия Джорадзе вам о чем-нибудь говорят? – вдруг с растяжечкой, с ленцой, проговорил голос.

– Кто вы? – произнесла она после паузы.

– Имя мое вам вряд ли что-нибудь скажет, но не бойтесь – мы из одной команды, – хохотнул неизвестный. – Давайте-ка лучше встретимся и побеседуем. Так сказать, с глазу на глаз.

Надя помолчала.

– В людном месте, – наконец сказала она.

– Без проблем. Только прямо сейчас. Я человек занятой, и весь день у меня плотное расписание. Как вы относитесь к «Макдоналдсу»? Я не имею в виду кухню, – Надя услышала, как он усмехнулся, – а в качестве безопасности места называйте любой, я подъеду.

– Арбат, – сказала она, уже садясь на кровати. – Я там буду через час. Как мне вас узнать?

– Вам не надо меня узнавать, – снова усмехнулся неизвестный. – Я сам вас узнаю.

Наде потребовалось меньше пяти минут, чтобы надеть все то, что кучей было свалено рядом с постелью. Мятое, но наплевать. Вряд ли кто-то станет ее рассматривать в круглосуточном «Макдоналдсе».

Еще через сорок минут она оказалась на месте. Оглядев зал и не увидев среди немногочисленных посетителей никого, кто мог бы соответствовать голосу уверенного в себе молодого мужчины, явно не привыкшего ходить по забегаловкам, Надя вздохнула – что ж, подождем. Нелепо просто сидеть за пустым столом, и она встала, рассматривая предложения гамбургеров на экранах над кассой. И вдруг поняла, что не на шутку проголодалась – к черту снобизм и воспоминания о лобстерах!

– Я хочу бигмак, – сказала она молоденькому рыжему продавцу в красной кепке набекрень. – И картошку. И кока-колу.

И вскоре оказалась с подносом, нагруженным фаст-фудом, за столиком, с которого открывался отличный вид на входную дверь. Сладострастно развернув вощеную бумагу и выдавив внутрь целый пакетик кетчупа, она открыла пошире рот и откусила от гамбургера почти треть. И тут увидела его – высокого человека в кепке – только не красной с золотым логотипом, как тут было принято, а черной. И абсолютно не подходящей к дорогому костюму, в который мужчина был одет. Надя, продолжая жевать, усмехнулась про себя: конспиратор хренов! А тот, быстро оглядев зал, направился к ней.

– Это я вам звонил. – Он сел на стул напротив, с недоверием оглядев содержимое ее подноса. Надя кивнула – рот был забит гамбургером.

Незнакомец оказался похож на мультяшного героя русских сказок, как их любят теперь рисовать, взяв кальку с диснеевских принцев и добавив славянского колорита.

– Я вас знаю, – наконец смогла произнести Надя. – Что-то, связанное с политикой, нет?

– «Единая Россия», – кивнул мужчина. – Молодые кадры – надежа нашей родины. Но мы сейчас не об этом.

– Не об этом, – согласилась Надя и, выудив из бумажного пакетика картофель фри, отправила в рот. – Откуда вы знаете о…

– Об остальных? – Он скорчил гримасу. – Моя мать работала с вашим отцом. Акушеркой в том роддоме. Золотые, так сказать, руки. Вынимала вас, кстати, из материнской утробы.

– Что? – Надя смотрела на него во все глаза.

– И вас, и Ираклия, и Елисея, и Алису. Насколько я понял, у нас есть еще одна сестра по несчастью.

– Сестра?

– А вы что, не в курсе? Мать, знаете, всю юность была ужасной дурнушкой и безумно переживала по этому поводу. В нашей стране и красивые-то женщины не больно кому нужны, а страшненькие – это уж почти стопроцентный билет в старые девы. Но ваш отец очаровал ее не на шутку – и сам, как интересный мужчина, и его эксперименты по выведению «идеального малыша». Мама очень хотела ребенка, но не желала ему такой, как у себя, судьбы, а ваш папа…

– Что мой папа? – не отрывала глаз от него Надя.

– Он, в некотором роде, давал гарантию, нет?

– Наверное.

– Ну так вот. Мать, даром что почти в маразме, с придыханием следит за судьбой «шварцевских малюток», и когда их начали отстреливать, ей, видите ли, это показалось странным. А я, честно говоря, все отмахивался… – Он сделал паузу, приглядываясь к Наде. – Пока не увидел в прессе статью об убийстве вашего отца и о суде над вами.

Надя усмехнулась:

– И вы пришли ко мне, потому что решили, что я знаю, кто убийца? Так сказать, кто же, как не дочь, владеет после смерти гениального ученого всеми тайнами?

Он сощурился:

– А что, не так?

Надя покачала головой и засунула остаток гамбургера в рот, не заботясь о подтеках кетчупа и горчицы на подбородке. Кто знает, может, это последний гамбургер в ее жизни?

А мужчина продолжил:

– Я предлагаю вам помощь. Помощь и защиту. Предупрежден – значит вооружен. А я не какая-нибудь там актрисулька или манекенщик. Я – депутат Госдумы. Я смогу защитить и себя, и вас. А главное – у меня есть возможность первым обезвредить убийцу!

Он был очень убедителен, этот идеальный малыш, выросший в идеального политика: серый костюм, внимательные глаза, волевой подбородок. И такая профессиональная манера вести переговоры. Как он сказал? Первым обезвредить убийцу? Надя вдруг запрокинула голову и засмеялась. Она хохотала, откинув копну волос, выгнув белоснежную шею и обнажая зубы в следах кетчупа. Давно ей не было так весело!

– А я, – икая от смеха, сказала Надя, – уже попыталась – обезвредить! Только, представь себе, это оказался не он! Не он!

Маша лежала у него на груди, глядя в потолок и перебирая в темноте его пальцы, как четки: чтобы лучше думалось.

– Я, когда выкладывала эти фотографии перед Надей Шварц, все понять не могла, что в них общего.

– Кроме принадлежности к огням шоу-биза? – Андрей, в благостном состоянии духа, был готов служить одновременно и четками, и доктором Ватсоном, задающим туповатые вопросы своему Холмсу.

– О нет. Тут нельзя путать причинно-следственную связь. Мы думали, что это нормально, что в подобных областях работают такие красавцы. А на самом деле все наоборот. Шоу-бизнес – это логичное развитие тех данных, которые подарила им природа. А вернее сказать, профессор Шварц. Он занимался евгеникой, Андрей. Выведением идеального человека. Вот что у них было общее, оно бросалось в глаза, а мы проморгали это сходство, даже не заметили!

– Они идеальны? – усмехнулся Андрей.

– Они красивы. Вспомни, как они все красивы. Каждый по-своему, но бесспорно, безусловно красивы. Вот почему они оказались в тех областях, где внешние данные наиболее востребованы: кино, телевидение, модный бизнес.

Она повернула лицо к Андрею:

– Нам надо срочно искать этого детектива.

– Что значит – срочно? – меланхолически заметил Андрей. – Я уже две недели как использую любую минуту, чтобы обзванивать все частные конторы.

– Правда? – Она приподнялась на локте, ненароком проведя волосами ему по груди. – И как результат?

– Если бы было чем похвастаться, – притянул он ее к себе, – я бы уже это сделал.

– Знаешь, – сказала она ему, закрывая глаза, в самое ухо, – надо бы приставить наружку к Калужкину. Не нравится он мне в последнее время.

Весь следующий день Андрей решил посвятить загадочному детективу. Испитой детина лет сорока – так охарактеризовала его Бронислава, и он дал задание всем в отделе переговорить со своими знакомыми, ушедшими в частный сектор, пообещав лично от себя бутылку коньяка за нужную информацию. А сам плотно сел на телефон, чтобы звонить, звонить и вновь задавать один и тот же вопрос. Под конец дня, не на шутку притомившись и привычно остервенев из-за бессмысленно потраченного времени, он остался «при своих». При своих – никаких. Однако оказалось, что приз в виде бутылки коньяка не на шутку мобилизует мужицкие умы. Андрей уже снял с вешалки вечную свою джинсовую куртку, когда в кабинет, задыхаясь, влетел Хмельченко и с порога заявил, что бутылок должно быть три: ему, майору Григорьеву и собственно пропитому мужчине, которого нанял профессор Шварц.

– Будет тебе с Григорьевым коньяк. И мужику твоему будет. Где он?

– В Кунцево снимает что-то типа офиса. Вот. – Лейтенант передал ему бумажку с адресом. – Он тебя ждет. Сразу с коньяком, учти. Иначе вежливой беседы не получится.

– Спасибо, брателло! – Выхватив бумажку из рук Хмельченко, Андрей скатился вниз по лестнице и запрыгнул в машину.

Мирзоев Анатолий, вот как звали детектива. И «что-то типа офиса» оказалось убогой, провонявшей табаком комнатенкой на первом этаже, с по-тюремному забранными решеткой окнами. Когда Андрей, постучавшись, открыл дверь, хозяин кабинета в кожаной куртке и тяжело вооруженных байкерских ботинках сидел прямо на рабочем столе – будто ждал. Впрочем, рабочим этот стол можно было назвать с большой оговоркой: поцарапанная пыльная столешница завалена папками, заставлена грязными чашками из-под кофе. Посередке, будто ваза с цветами, красовалась пепельница в виде стилизованной железной банки «завтрак туриста», доверху набитая окурками.

– Принес? – спросил Мирзоев вместо «здравствуй», и Андрей жестом заправского Деда Мороза вынул из-за спины бутылку дешевого коньяка. – Отлично, – засуетился Мирзоев, разгребая завалы на столе. Андрей, взглянув на большие часы на стене с надписью по кругу «Время – деньги», кивнул: ну конечно, уже шесть вечера, пора, мой друг, пора! Судя по персонажу, время тут особенно не ценили, и, следуя указанному на часах банальному изречению, с деньгами тоже было негусто.

– Молодец, что пришел! – Доброжелательность детектива била через край, он сполоснул в маленькой раковине в углу стаканы. – Я как считаю: профессиональная корректность, она для живых, да? А если клиент помер, а тем более его убили, то…

– То надо бы сразу прийти и рассказать, что знаешь. – Андрей смахнул крошки со стула и присел за стол.

– Так это, – смущенно отвел глаза Анатолий, быстро протерев стаканы бумажной салфеткой. – Я тогда, кхм, ушел и не вернулся.

– Запой? – спросил, хмыкнув, Андрей, а Толик уже сдернул нетерпеливой дланью пробку с бутылки.

– Ну да, – признался он, разливая по мутным стаканам напиток. – Ну что, за знакомство?

– Андрей, – поднял стакан Андрей.

– Да я знаю, – ласково посмотрел на него Толик и, подмигнув, отправил в рот все содержимое. – Фу! Хорошо. Прости, закусить нечем.

– Ничего, – поставил обратно стакан на стол Андрей. – Рассказывай.

Толик подпер огромной лапищей седеющую, давно не стриженную голову, взглянул в пыльное окно, явно ища в городском пейзаже вдохновения. Андрей терпеливо ждал.

– Странный мужик. – Толик повертел в руках пустой стакан, кинул исподлобья взгляд на Андрея: налить ли еще? Но понял – еще рано. – Дал мне список имен и фамилий и задание – выяснить всю подноготную про молодняк. Как он с ними был связан – вопрос. И еще страннее, что ребята эти, на вид все в шоколаде, красавчики, все дела, оказались…

– Сволочами? – подтолкнул рассказ Андрей.

Детектив покачал головой:

– Если бы так. Убийцами, капитан.

Человек, которого Маша поставила следить за Калужкиным, маялся от безделья, кружа по сосновому леску рядом с институтом и пытаясь заглянуть в футуристические окна.

– Хоть бы грибы пошли, – жаловался он Маше. – А Калужкин ваш просто трудяга – в восемь утра в институт, в восемь вечера – из института. Потом пешочком до пригородной станции, потом в метро…

– Он читает? – спросила Маша.

– А? Нет. Так сидит, смотрит перед собой. Что в метро, что в электричке.

– Это плохо. – Маша нахмурилась. – Такой, как Калужкин, должен читать в общественном транспорте, а если не читает, значит, обдумывает что-то серьезное.

– Научное? – хихикнул парень, ведущий наружку.

– Хорошо бы.

– Да ладно, Маш, не грузись ты! Может, у него зрение плохое и он его бережет?

– Ну да. – Маша кивнула. – А что вечером?

– Приходит, ужинает – я тут точку обзора нашел отличную с лестничной площадки соседнего дома. Вижу даже, что он на бутерброд себе кладет. Аж слюнки текут. Ну вот, значит, чайком запивает и вперед и с песней – в люльку.

– Никаких визитов?

– Нет. Честно говоря, я даже ни разу не видел его с телефонной трубкой у уха.

– Ясно, – вздохнула Маша. – Продолжай.

Отключив телефон, она взглянула на часы – времени уже полдевятого, пора возвращаться домой, заехав по пути в какой-нибудь супермаркет: давно она не изображала из себя женщину серьезных кулинарных достоинств. Хорошо б еще заранее придумать, что приготовить Андрею с Раневской, и, украдкой оглянувшись по сторонам – не смотрит ли кто? – Маша села искать рецепты в Интернете, желательно под шапкой: просто и быстро. Через полчаса она ни на йоту не продвинулась в принятии решения – картинки и видео завораживали, Маше казалось, что она сможет приготовить все, вплоть до бешбармака, и ложное чувство собственного поварского могущества оказалось столь приятным, что, как загипнотизированная, она переходила от страниц с быстрыми маринадами к страницам теста за пять минут… Внезапно волшебный полет оказался прерван телефонным звонком.

– Маша, он вышел из дома!

– Кто? – не сразу поняла она.

– Калужкин. Он вышел из дома, взял такси и едет, судя по всему, в сторону центра. Я за ним.

– Ладно, держи меня в курсе. – Маша, нахмурившись, уже свертывала одну за другой красочные картинки разнообразного съестного. Шансы, что Андрей именно сегодня испробует свежую сдобу и малосольные огурцы, стремительно уменьшались…

– Все? – ошарашенно спросил Андрей.

– Ну, кроме его дочки, по ней я ничего не копал, но, судя по всему, об этой красотке Шварц все и так знал. Теперь смотри – парень, телеведущий, поставил убийство на поток ради рейтингов своей программки. Я это понял почти сразу, когда проследил за ним на одной из съемок. Скорешился с оператором, того, как выяснилось, наняли только на одну передачу. Так вот – парень был в шоке, но, поскольку кино он крутил с вертолета, Ираклий его убедил, что, мол, постановочный момент.

– Ясно, – кивнул Андрей. Примерную схему с Джорадзе он уже понял. – С Алисой я тоже в курсе.

– Бывшая жена. Ну, и младшая сестра, похоже. Попала под машину, имелся свидетель – какой-то местный бомж, но ему никто не поверил – Канунниковой было 13 лет, и уже тогда была красоткой – закачаешься.

– Елисей? – поморщился, как от кислого, Андрей и пригубил-таки из стакана.

– Мать. И одна из домработниц. Елисей заплатил огромную неустойку родне в деревне под Киевом. Очень ловко попал девушке в висок тяжеленной пепельницей с острыми углами. Давно уже, лет шесть назад. Он тогда еще совсем был мальчишка, только начал зарабатывать свое несусветное бабло.

– Хорошо, – кивнул Андрей и вынул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги: – Вот, еще двое – кто они?

– Пятый – Сергей Веселов, молодая гвардия, так сказать, «Единой России». Взращенный Селигером. Депутатец.

И детектив, явно решив, что заслужил второй тур, вновь разлив Андреев коньяк по стаканам, сделал большой глоток – уже с чувством, с расстановкой.

– И что с ним не так? – Андрей склонил голову, предчувствуя недоброе.

– Он вообще душка. Связан с чеченским бандитьем. Сам рук не марает, дает другим ковать свое счастье. Молодой да ранний, баллотировался в Мосгордуму. Ну и дама одна, из «Демократического выбора», Ходунская фамилия, сильно начала выступать: мол, молоко на губах не обсохло, кто за ним стоит, пусть сначала поработает, прежде чем заседать начнет, и все в таком духе.

– И где теперь дама? – меланхолично спросил Андрей.

– На кладбище, понятное дело. Сначала в больницу попала, сильно ее избили в собственном подъезде – еще год поездила в коляске, а потом ее в этой самой коляске спустили с лестницы в том же подъезде. Якобы испортились тормоза. И это не единственная подобная история разрешения Веселовым политических споров, так сказать.

Андрей записал: Сергей Веселов. Ходунская. И поднял глаза на очевидно повеселевшего от второго стакана детектива.

– Тебя интересуют последние инициалы? Марианна Владимирова-Ленская.

– Ого! – усмехнулся Андрей. – Тоже актриса?

– Певица! – хмыкнул Анатолий. – Хорошенькая, сил нет! Сначала училась в консерватории, у очень престижного педагога – Ветицкой, слыхал?

Андрей отрицательно покачал головой. А Мирзоев кивнул:

– Я тоже не слыхал, пока не начал в грязном белье Марианны копаться. Одним словом, старуха Ветицкая ею занималась-занималась, всю душу, по словам консерваторских, вкладывала. А потом поругались они, профессорша со скандалом нашу девочку выкинула и назад сказала не возвращаться. В чем суть конфликта – никто не знает. Марианна молчит, ясное дело.

– А у профессорши ты не спрашивал?

– А… Тут-то и зарыта собака. – Мирзоев нацедил себе еще коньяка. – Ветицкая умерла. Передозировка снотворного – есть такой транквилизатор: феназепам. Она давно уже его принимала от бессонницы, об этом все знали, старуха часто жаловалась, что дозу приходится увеличивать. Но не до такой же степени! Одним словом, подозревали самоубийство и историю быстро замяли. Но я, конечно, не поверил в это дело: такие старухи за жизнь держатся цепко. Чего ей было помирать-то? Обласкана учениками и начальством, денег от частных уроков немерено, видел бы ты ее квартирку на Покровке…

– Давай к делу. – Андрею уже все было ясно и хотелось поскорее из этой замызганной комнатенки на свежий воздух.

– За день до смерти приходила Марианночка к преподавательнице – типа мириться. Опознали ее соседи. Только что докажешь-то? Ничего не докажешь. – Анатолий грустно сморгнул и опрокинул в себя остатки коньяка: – Твое здоровье.

А Андрей встал и протянул ему руку:

– Спасибо. Очень помог.

– Тебе спасибо, – кивнул на почти пустую бутылку Анатолий. – И да, знаешь, что он мне сказал, ну, Шварц то есть, когда я ему по очереди рассказал обо всех пятерых – минус его собственная дочь, что были в списке?

– И что?

– Заявил эдаким начальницким тоном: «Спасибо, я этим займусь».

Маша позвонила ему, когда он уже сидел в машине:

– Он пропал!

– Кто пропал? – не сразу понял выруливавший на Алтуфьевское шоссе Андрей.

– Калужкин. Ты где сейчас?

– А может, и бог с ним? Все еще в Кунцево. Только что вышел от нашего Пинкертона.

– Есть новое?

– Есть, и существенное. – Он коротко изложил Маше содержание беседы и закончил: – Главное, у нас теперь имеются все имена. Плюс к уже знакомым – один политик и одна певичка.

– Надо поехать, поговорить с Надей, – тихо сказала Маша. – Она – ключ ко всему, я уверена.

– Давай подождем до завтра, а? – попросил Андрей. – Поздно. Я устал.

– Помнишь, – медленно сказала Маша, – на суде случилась некая странность? Приятели по ролевым играм Нади Шварц говорили о том, что отец пытался Надю отравить?

– Ну. – Андрей вздохнул: как же осточертела ему вся эта шварцевская семейка!

– Я тогда еще заметила, как она отреагировала: все время сидела эдакой Снежной королевой, а тут резко встрепенулась и стала страстно доказывать, что папа не хотел ее убивать. Он хотел ее совратить. – Маша помолчала. – Думаю, что эта часть свидетельских показаний была единственной правдой в той горе лжи, которую наворотила для своих приятелей Надежда Шварц.

– Борис Шварц хотел убить свою дочь?

– Да. Борис Шварц хотел убить свою дочь. И она об этом каким-то образом узнала. И убила его первой.

– Отличная версия, – сказал Андрей, а красный светофор уже сменился зеленым, и за его спиной заклаксонили наиболее нетерпеливые автолюбители. – Но даже если Шварц хотел убить свою дочь, всех остальных уничтожил явно не он. Потому что с его смертью убийства не прекратились.

– Да. И еще потому, что Надя Шварц все еще кого-то очень сильно боится.

«Два – вполне достаточно».

«Второй может подождать».

«Маленькие семьи – ярче будущее».

«Стерилизация – лучший метод».

Лишенный европейского послевоенного послевкусия, Сингапур, бывшая британская колония (привет вам, английские джентльмены!), взялся за создание нового общества с усердием неофита. Программа была названа «позитивная евгеника» – очевидно, в пику фашистской «негативной», и началась еще в конце 60-х. Беби-бум привел к легализации абортов и стерилизации. Более того, на них настаивали. Никаких отпусков по уходу за третьим ребенком, больницы брали двойную плату за пациентку, если она рожала третьего, цена на квартиру мгновенно поднималась, как только в семье появлялось третье дитя. Лучшие школы – только тем детям, чьи родители согласились на стерилизацию до сорока. Такая политика – противоположная нынешней европейской, дала результаты. Однако ближе к 80-м выяснилось: женщины и правда стали рожать много меньше. Но умные, с университетским образованием, перестали рожать совсем: ибо существует обратная зависимость между количеством лет, проведенных в высших учебных заведениях, и количеством детей. Получалось – умные образованные мужчины, вместо того чтобы найти себе подобных, женились на малайках и индианках, и ценный генетический материал уходил в песок. Обозначив эту «серьезную социальную проблему», правительство приступило к делу. Теперь образованные матери получали преимущества в получении жилья и образования для детей плюс налоговые льготы.

Но и этого оказалось недостаточно – необходимо было переключить внимание сингапурских мужчин на умных женщин. И потому правительство выступило как гигантское брачное агентство, создав Подразделение Социального Развития (SDU в английской транскрипции). Встреченное поначалу дружным смехом (SDU расшифровывали как «одинокие, отчаявшиеся, уродливые») и возмущением: барышни с университетским дипломом чувствовали, что их унизили, а барышни без оного печалились, потому как у них отнимали единственную надежду на социальный лифт. Однако подразделение усердно гнуло свою линию: для молодежи с высоким ай-кью организовывались совместные океанские круизы по странам Азии и веселые вечеринки с французским шампанским, была создана сеть тренажерных залов и кинотеатров. Госработникам даже предоставлялись выходные – специально для романтических встреч, проходящих под эгидой Эс Де Ю. Заключив брак, подобные пары сразу получали от государства кредит на квартиру и внушительную денежную премию. Их поощряли к рождению трех и более детей. Тогда как необразованным продолжали предлагать добровольную стерилизацию в обмен на решение их жилищных проблем.

И дело сдвинулось с мертвой точки – в первый год среди участников программы было зарегистрировано только два брака. Но машина набирала обороты. За два десятилетия, прошедших с начала госинициативы, переженились уже 33 тысячи человек. Они и дадут потомство, которому суждено стать будущим Сингапура.

Занятно, как социум на протяжении истории движется от закрытости и запретов к полному разрушению границ и смешиванию. Только если в викторианской Англии «входным билетом» в высшее общество служила родовитость, в современном Сингапуре это интеллект. Однако что делать тем, кого природа не одарила ни умом, ни красой? Боюсь, что у них остается один выход, новейшая евгеника – пластическая хирургия.

Она решилась. В конце концов, идти ей было уже некуда и защищать ее – некому. Он ей не нравился, этот политик. Она ему не доверяла. Но, прощаясь с ней тогда, в «Макдоналдсе», он произнес верную фразу:

– Нам надо объединяться в прайд, моя дикая кошечка, чтобы самим вычислить охотника. Две головы лучше одной. – И добавил, поиграв ключами от спортивного «БМВ», призывно пикнувшего совсем рядом: – А потом, когда с этой историей будет покончено, можем и на свидание сходить.

– Еще чего! – ответила, поведя плечом, Надя. Ее чуть-чуть отпустило. То ли гамбургер помог, то ли просто осознание того, что она не одна. – Не рассчитывайте на свидание, и еще, на будущее, я вам не «дикая кошечка».

– Ты – девушка с двойным дном, и я – парень непростой, – усмехнулся он. – Мне уже пора обзаводиться семьей, политик-холостяк вряд ли сможет со знанием дела говорить о вечных ценностях вроде крепкой семьи и воспитания детей. А ты как-никак дочь профессора, и что ты там заканчиваешь сейчас в своем МГУ? Экономику? Вот и славно. Представь, как мы будем отлично смотреться на общих снимках. – Он приобнял ее, и они на секунду отразились в зеркалах забегаловки. Надя против воли загляделась: да, их красота, помноженная на два, производила убойное впечатление. Но главный аргумент он добавил, уже галантно распахивая перед ней дверь: – Рядом со мной тебе не нужно будет притворяться, радость моя. А это, согласись, огромный плюс в семейной жизни.

Да. Это было большим плюсом. Она так устала притворяться: сначала перед мамой, потом перед папой и старшей сестрой. Папой, который с раннего детства вглядывался в нее так, будто она была мушкой-дрозофилой, навеки застрявшей на стекле его микроскопа. Всматривался сначала с восторгом, потом – со все возрастающим ужасом. В какой момент он все понял? Возможно, когда увидел ту девицу, из женской хоккейной команды, которой Надя «случайно» перерезала сухожилие. Ей нужно было войти в основной состав: не то чтобы прямо необходимо, но хотелось. Возможно, этот лощеный тип в дорогом костюме прав – в России жизнь больше улыбается чиновникам, а не бизнесменам. Она поразмыслит о его предложении, но потом. «Сначала надо банально спасти свою шкуру», – думала Надя, подъезжая к высотному дому, где жил Сергей Веселов. Ничего вызывающего – качественная планировка, панорамный вид, подземный гараж, крепкий консьерж.

– Меня зовут Надежда Шварц, – представилась она. – Я к господину Веселову.

– Проходите, – кивнул охранник.

Надя взлетела на бесшумном лифте на последний этаж. Квартира на лестничной прощадке была всего одна. Надя хмыкнула: недурно для двадцати-то с небольшим лет. К парню определенно стоит присмотреться поближе. Дверь не заперта – похоже, охранник уже позвонил, предупредил о ее приходе. Играла тихая джазовая музыка. Через приоткрытую дверь в просторной прихожей был виден низкий столик, на нем – запотевшее ведерко с шампанским. «Что он там себе напридумывал? – нахмурилась Надя. – Хочет заодно к спасению уложить меня к себе в постель?»

И решительно прошла в гостиную. Никого. В прятки вздумал играть? Все более раздражаясь, Надя пересекла огромную, в холодных тонах гостиную, чтобы оказаться в столовой с одной яркой, красной стеной и распахнутой дверью в красную же ультра-современную кухню. Именно оттуда, из кухни, она услышала сквозь вязь джазовых аккордов тихий журчащий звук. И пошла на него – через арку в коридор, где дубовые двери вели – куда? Надя, продолжая хмуриться, толкнула первую:

– Сергей?

Он стоял на коленях в ванной. Низкое джакузи, встроенное в пол, и его голова – под водой. Ягодицы в модных джинсах смотрелись комично, да и вся поза выглядела странной – будто он решил помыть голову, но забыл ее вынуть. Картинку портил тот факт, что вода в джакузи была красной, а на бирюзовом кафеле и зеркалах застыли кровавые в желеподобных ошметках подтеки. Веселов получил пулю в затылок. Надя глянула в запятнанные алым зеркала вокруг – они отражались в них – оба. Мертвый и живая. Живая ли? Ужас сковал ее, мистический страх. Ей показалось, что где-то в глубине этих бесконечных зеркал она видит, как, неясно улыбаясь, как он всегда улыбался, когда думал о чем-то своем, и чуть покачиваясь с пятки на носок, стоит ее покойный отец. «Папа?» – тихо сказала она. Так тихо, что голос ее почти слился с едва слышным журчанием джакузи. Надя выдохнула, тряхнула головой: нет и нет! Он умер, она сама целовала его в покрытый тональным кремом холодный лоб – спасибо заботливым работникам ритуальных услуг. Надя содрогнулась от отвращения, будто заново почувствовав чуть влажную, словно резиновую, кожу и отдушку дешевого тональника, отпечатавшегося на губах. И, как ни странно, именно это отвращение помогло ей вынырнуть из безумия, в которое она секунду назад окунулась с головой. С головой – как молодой политик в своем джакузи. «Кто это?! – спросила она себя с нарастающей, как девятый вал, паникой. – Кто, черт возьми, знает о них? Кто делает это все с ними?!» Она резко развернулась и, потеряв равновесие, упала на гладком мокром полу, больно ударив коленку. Надо бежать. Скрыться, уйти на дно. «На дно, – эхом отозвалась в голове мысль. – На дно, на дно…»

Звонок в полицию поступил десять минут спустя. Консьерж увидел мокрую, испуганную девушку. Он обратил на нее внимание, когда та зашла в дом: к молодому политику Веселову нередко приходили провести время хорошенькие и часто нетрезвые девушки, но эта шла с большим отрывом – она была не просто хорошенькой, а очень красивой. И, входя, выглядела вполне адекватной. Но, выбежав меньше чем через полчаса и с визгом тормозов сорвав свою маленькую красную машинку с места для гостей на парковке, уже совсем такой не казалась. Дрожащие губы, глаза, расширенные от испуга, запятнанные чем-то розовым светлые джинсы. Крякнув, консьерж решил проверить, все ли в порядке. На звонок никто не ответил, пришлось подниматься в пентхаус. Оттуда он вылетел пулей, чтобы сразу набрать номер полиции.

Маша почувствовала, как ей стало физически нехорошо: они опять не успели! Как давно узнал Андрей нужные имена? Час, два часа назад? Было ли у них время упредить убийцу? Она набрала номер Нади Шварц – телефон был отключен.

– Андрей, срочно поезжай по двум адресам – университетское общежитие и дача Шварца. Нам нужно найти Надю.

– Уже еду, – хмуро отозвался он. – А что с певичкой? Марианной Владимировой-Ленской?

– У нее сегодня концерт – в Астра-Молле. Я с группой отправляюсь туда. Андрей… – Маша выдохнула: – Будь осторожней.

– Ты тоже. Группа группой, а…

– Аккуратность не помешает. Знаю. Надеюсь, через пару часов будем дома.

Но через пару часов дома они не оказались. Впрочем, все по порядку. У Астра-Молла, расположенного на отшибе огромного коммерческого центра с претензией на элитность, имелась своя концертная площадка. Тоже, как объяснил Маше администратор, весьма элитная: небольшая, с потрясающей акустикой.

– Это такой зал-трансформер, – размахивал руками маленький человечек с лоснящейся желтоватой кожей. – Может принять и шесть тысяч гостей, а может, если поставить столики, как сегодня, для эксклюзивного мероприятия, превратиться в уютное место с мягким освещением.

– А сегодня? Сколько человек будет в зале? – Лицо у Маши стало сосредоточенным, жестким.

Администратор на секунду задумался:

– Где-то около пятисот, но приглашения именные, поэтому…

– Прекрасно, – прервала его Маша. – Передайте, пожалуйста, список моим коллегам. А я бы хотела переговорить с госпожой Владимировой-Ленской.

– Это, – прокашлялся администратор, – не самая лучшая идея. Видите ли, для Марианночки, после победы на «Голосе», этот концерт – самое ответственное мероприятие.

– Вот как? – Маша, казалось, не слушала, внимательно оглядывая план зала, висящий на стене рядом с лифтом.

– Да. Ведь сегодня придут не только ее поклонники, но и музыкальные продюсеры. Она, если хотите, будет себя продавать как певица. Гастроли планируются и на территории России, и в странах бывшего Союза плюс Германия, Израиль…

Маша кивнула:

– Проводите меня к ней.

А на попытку администратора что-то добавить просто подняла на него глаза – администратор сглотнул готовые уже вырваться слова и покорно повел ее длинным коридором к гримуборной. Перед дверью они остановились.

– Здесь я вас оставлю, если позволите. – Маленький человечек вынул из кармана носовой платок и вытер пот со лба. – Марианночка, знаете ли, перед концертом настраивается и не любит… Впрочем, вы сами все поймете.

Маша усмехнулась. Очевидно, «Марианночка», как и Елисей, имела манеру бросаться тяжелыми предметами. И, подождав, пока администратор отойдет, тихо постучала. И ни слова не услышала в ответ. На секунду задумавшись, она все-таки решила войти без приглашения, толкнула дверь светлого дерева. И остолбенела.

На полу извивалось и хрипело нечто абсолютно кафкианское: блестящие черные волосы, бьющиеся в судороге ноги в старых ботинках и рядом нелепо изогнутые в сочленениях конечности в ярко-алых туфлях. Маше потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что перед ней не одно фантасмагорическое насекомое, а два сцепившихся в мертвой хватке человека.

– Марианна! – крикнула она, и черная грива метнулась назад, обнажив перекошенное яростью лицо с оскаленными зубами. – Полиция!

Чуть покачиваясь на высоких каблуках и тяжело дыша, девушка с трудом встала с карачек. Выпала с тихим звоном из ладоней окровавленная пилка для ногтей. Человек, лежащий на полу, хрипел, зажимая рану в шее, и Маша бросилась к нему.

– Дайте что-нибудь его перевязать! – крикнула она. – И наберите «Скорую»!

Марианна, казалось, застыла, задумчиво глядя на Машу и распластанное на полу, все влажное от теплой крови тело.

– Ну же! – приказала Маша, и та будто проснулась, медленно взяла с гримировочного столика перед зеркалом мобильный, набрала номер.

Маша, в ярости на нее взглянув, уже стягивала с себя футболку – единственное, что годилось для перевязки, плотно прижала к яремной вене.

– Дайте сюда! – приказала она. Певичка кинула ей телефон. – Колотая рана, попадание в яремную вену, он потерял много крови. Мужчина, около пятидесяти. Быстрее! – И, отключившись, набрала номер Камышова: – Зовите администратора, у них тут должен быть медпункт, пусть пришлют врача, медсестру, кого угодно!

– Он пытался меня убить, – тихо произнес низкий голос у Маши за спиной.

Маша, продолжая крепко держать футболку, кивнула, не оборачиваясь.

– Я знаю, – сказала она.

– Я просто оборонялась. – Марианна обошла ее и встала, возвышаясь, перед Машей: в певичке было около двух метров. Маша склонила голову набок: еще одна идеальная детка. На этот раз – брюнетка с чуть раскосыми голубыми глазами. Такие волшебные дети иногда рождаются где-нибудь в Калмыкии от пересечения противоположных генов – южных и северных кровей. «Да. И еще – от кропотливой работы над генами же профессора Шварца», – подумала Маша.

– В дверь постучали, я открыла – человека было не видать за огромным букетом. – Марианна кивнула на громадного монстра из синих роз, валяющегося рядом. Машу передернуло – синие розы. Она где-то читала, что цветоводы столетиями мечтали их вывести. А получилось это только недавно – у ботаников-генетиков. – Я думала – кто-то из поклонников хочет меня поддержать перед началом концерта… – дрожащим голосом продолжила Марианна. – А он как на меня набросился! Зачем, как вы думаете, он это сделал?

Маша внимательно всмотрелась в лицо мужчины, умирающего перед ней на полу – неужели уже поздно? Она снова не успела?

– Это долгая история, – наконец сказала она певичке.

В коридоре раздался стук ног. Дверь распахнулась перед двумя дюжими санитарами под предводительством администратора. Человек в белом халате положил ладонь на ее кисть, все так же судорожно прижимающую футболку к шее распростертого на полу мужчины. Маша разжала пальцы, медленно встала с колен. Только сейчас она поняла, что выглядит странно: полуголая, в одном лифчике, с окровавленными руками.

– Вот, возьмите. – Администратор накинул ей на плечи махровый халат. Маша закуталась в него – она дрожала. Кровь на руках уже подсохла, отчего пальцы казались ей слипшимися, неповоротливыми. А тем временем, перевязав и подключив к капельнице, мужчину водрузили на носилки.

– Я поеду с ним, – беззвучно сказала Маша. Никто не обратил на нее внимания. – Я, – повторила она хрипло, – поеду с ним в больницу.

Камышов, появившийся тут вместе с администратором, повернулся к ней с молчаливым вопросом: мол, уверена? И Маша, молча же, кивнула: да. Она почти бежала рядом, когда носилки везли по коридору, вместе с санитарами спустилась по лестнице, запрыгнула в машину «Скорой помощи».

– Пробок нет уже, довезем за пять минут, – сказал ей один из санитаров, чье лицо казалось ей мутным, будто в тумане. Зато она четко, как в увеличительном стекле, видела бледное лицо человека, лежащего перед ней на каталке, костяшки небольшой руки, выглядывающие из-под белой простыни. Повинуясь какому-то порыву, она взяла эту руку в свои.

– Что же вы наделали, Евгений Антонович, – тихо прошептала она, чувствуя, как в глазах закипают слезы. – Неужели не было иного способа?

В общежитии ее не оказалось. Не появлялась уже две недели как – пояснили товарки. Андрей вздохнул. Надо было ехать за город, и единственное, что его утешало, – близость дома Шварцев к собственной дачке. В дороге он прикидывал ситуацию так и эдак: значит, существовало шесть выживших после эксперимента 90-х детей – шестеро красавцев и умниц. После пятнадцати лет за океаном в Россию с большой помпой возвращается их Создатель, Шварц. И вскоре начинаются убийства. Возможно ли, что Надежда Шварц, по каким-то только ей известным мотивам, решила избавиться от остальных чудо-киндеров? А заодно и от организатора всего этого балагана генетических фриков – своего папаши? Использовать чужие руки, убивая, она умеет: альбинос-шизофреник Никита тому пример. Кто знает, может, и рыжий бородач, столкнувший с небоскреба Джорадзе, – тоже из этой серии? Легко внушаемый и влюбленный в свою Королеву поклонник. Еще болтается где-то на свободе, и ему обещана награда – когда все утихнет. Андрей потер переносицу. Да, все сходится: Надя хочет стереть любой генетический след, ведущий в прошлое. Поэтому и потребовала от альбиноса уничтожить архив своего отца. Есть только один довод, вздохнул Андрей, что не вписывается в его теорию о дочери Шварца – манипулирующем маньяке-убийце. Это тот страх, который увидела Маша в ее глазах при последней встрече. Но, может быть, Маша ошиблась, приняв подавленность, неизбежную после стольких смертей вокруг, за испуг?

Андрей припарковался прямо на тупиковой улице. Нечего гадать – он сам сейчас на нее посмотрит. И, возможно, даже арестует – снова. Он позвонил. В домофоне что-то прошептало, раздался щелчок, и ворота медленно начали открываться. Андрей зашел во двор и огляделся: перед домом не было Надиной машины. Да и вообще, как ни странно, дача казалась необитаемой. Несмотря на теплый вечер, все окна закрыты. Ни в одном не горит свет. Однако дверь ему все-таки открыли, а значит, и молодая хозяйка была на месте. Он поднялся по ступеням на крыльцо, занес руку, чтобы постучать. И дверь сама чуть дрогнула под костяшками его пальцев.

– Добрый вечер! Есть кто-нибудь? – спросил он сумрачную тишину веранды. Прямо над его головой раздались легкие шаги. Андрей нахмурился: что за…

– Располагайтесь, я сейчас спущусь, – услышал он высокий голос.

Молодая хозяйка, заключил он, переодевается наверху – возможно, меняет окровавленную одежду на легкое платье? Как бы то ни было, врываться к ней в ванную у него не было никакого желания. Да и права. Впрочем, если они и имелись, эти одеяния со следами ДНК убитого политика, криминалисты их все равно найдут. Он сделал несколько шагов и подошел к окну: залетевшая пчела билась об стекло. Билась вяло – явно давно. И Андрей вдруг пожалел ее, отделенную невидимой преградой от остро пахнущего душистым табаком сада и от громко поющих вечерних птиц. Не без труда распахнул створку окна и, взяв пчелу в горсть, выпустил ее наружу. Именно в эту секунду нечто тяжелое приземлилось ему на темечко, и Андрей как подкошенный рухнул на деревянный пол.

Туда, где еще совсем недавно в луже собственной крови лежал профессор Шварц.

Маша положила трубку – телефон Андрея был отключен. Не отвечал и номер мобильника Надежды Шварц. Впрочем, вздохнула она с облегчением, теперь оба из оставшихся в живых «идеальных детей» уже в безопасности. Она сидела, откинув голову на холодную, выкрашенную желтой масляной краской стену больницы, и ждала. Ждала новостей от медиков. Наконец дверь распахнулась, в коридор вышел молодой врач. Маша вскочила, заглядывая ему в глаза.

– Вы родственница? – нахмурился тот.

– Нет, я из уголовного розыска. – Маша полезла в карман за удостоверением.

Тот покачал головой: мол, я вам верю, не надо, и холодно добавил:

– Он потерял много крови. А группа у него редкая, четвертая отрицательная. Пока найдем донорскую кровь…

– У меня четвертая отрицательная, – тихо сказала Маша. – Я могу быть донором.

– Правда? Мне сказали, он убийца?

– Нетипичный, – улыбнулась Маша невесело. – А вообще-то он ученый.

– А вас, значит, мучает чувство вины? – улыбнулся ей доктор в ответ, сразу став как-то человечнее.

Маша кивнула:

– Да. Мучает. Так что, берете меня в доноры?

Калужкин очнулся только через десять часов: все время после сдачи крови она провела в смежной, для родственников, комнатке-чулане при палате. Обессиленная, Маша спала прямо в одежде, отослав СМС Андрею и отключив телефон. Разбудил ее звон стаканов и тарелок – по больнице развозили завтрак. Запах, типичный столовский, расплывался по коридору. Пройдя из комнатушки в палату и мельком глянув на спящего, по подбородок укрытого одеялом Калужкина, Маша выглянула в коридор. На завтрак давали кашу, похожую на манную. В каждой из толстых глубоких тарелок, украшенных зеленым узором, лежал, кроме белой массы, превратившийся в мини-озерцо, кусок расплавленного сливочного масла. Маша сглотнула – есть хотелось зверски, но манную кашу она отказывалась есть даже в детстве, даже в «царском» варианте от папы – с вареньем и изюмом. Маша тихонько прикрыла дверь.

– Не перекусите? – услышала она шепот за спиной и повернула голову. Глаза Калужкина были раскрыты. В безжалостно-ярком утреннем свете он казался очень бледным. И старым.

– Неаппетитно, – призналась Маша, делая пару шагов к постели. – Подожду, поем в городе.

– Это вы дали мне свою кровь, – кивнул Калужкин, и, проследив за его взглядом, она увидела, что так и не одернула рукав выданного ей вчера администратором халата. – Зря. Не могу сказать, что я очень стремлюсь жить. – И, заметив расстроенное Машино лицо, добавил: – Но спасибо. У нас с вами редкая группа. Вы пили чай? Желательно с сахаром? Вам нужно пить. Попросите медсестру.

Маша послушно нажала кнопку вызова медсестры над кроватью и села на обитый дерматином стул рядом. Через минуту появилась немолодая женщина с усталым лицом, кивнула на ее просьбу и вскоре снова зашла уже с белой чашкой в руках: чай казался черным.

– Сахар уже есть, – сказала она, не отреагировав на Машино «спасибо», и вышла.

– Пейте. Пейте, пока горячий, – проскрипел Калужкин. Маша послушно стала пить теплое пойло. Сахара действительно было много. – Четвертая группа – знаете, что про нее говорят? – усмехнулся Калужкин.

– Что лучше обладать на всякий случай более распространенной, первой, – улыбнулась Маша.

– И еще, что она самая загадочная – появилась в результате слияния двух совершенно разных типов – А и В. Это самая молодая группа, но самая сложная с биологической точки зрения. Считается, что четвертая группа возникла всего тысячу лет назад в результате смешивания монголоидов и индоевропейцев.

– Евгений Антонович, расскажите мне о том, что случилось, – перебила его Маша. У нее кружилась голова, и она хотела есть. Есть и лечь под теплый бок Андрея. Все уже кончено, но она ответственная девочка, и ей нужно было поставить точку.

– Что конкретно вас интересует, Мария? – Без очков маленькие голубые глаза Калужкина казались совсем детскими и беззащитными.

– Все. Ваш эксперимент. Что на самом деле произошло тогда, в 90-х?

Калужкин грустно улыбнулся:

– Лихие 90-е, навязшее на зубах определение, да? Но для нас, Маша, они действительно оказались лихими. Мы с Борей были молоды, легкомысленны, в головокружении от успехов. Нам чудилось, что мы раскрыли тайну, как активировать сразу две группы генов: тех, которые отвечают за красоту и за ум. «Святой Грааль», золотое дно. Тысячи женщин страдали, не имея возможности родить. А мы могли доставить им двойную радость – не только подарить материнство, но и сделать так, чтобы все самое лучшее, что тысячелетиями накапливалось в их генетическом коде, расцвело в родившемся ребенке…

– Но вам не давали субсидий на эксперименты, – тихо сказала Маша.

Калужкин покачал головой:

– Нет, конечно. И дело тут было не только в том, что наука, советская генетика, разваливалась у нас на глазах. Просто все, что мы делали, оказалось настолько ново, что не существовало никакой законодательной базы. Все было незаконно – так думал я.

– А Шварц думал, что, напротив, все дозволено, – кивнула Маша.

– Да. Боря всегда был лидером. Он убеждал меня, играя то на моем честолюбии, обещая, что нам сразу дадут Нобелевку, то на человеколюбии: ведь мы действительно многих могли сделать счастливыми.

– Эта активация генов, – Маша смотрела не на Калужкина, а на капельницу, медленно подававшую физраствор, – срабатывала в ста процентах случаев?

– О нет. Но когда срабатывала, ошибиться было невозможно…

– Слишком красивыми получались младенцы?

– Да. Но мы так и не могли понять, почему в одном случае рождается обычный ребенок, а в другом – наш «идеальный малыш». Мы экспериментировали, варьируя сроки, на которых производилось воздействие на эмбрион, но оно, это воздействие, в любом случае должно было осуществляться на очень раннем этапе.

– А Надя?

– Надя… Видите ли, Лиза, покойная супруга Бориса, очень хотела второго. А возраст был уже… Пограничный, около сорока. Боря, полностью уверенный в своей программе, решил, что тоже хочет посмотреть, как выглядят их с женой общие «лучшие гены». – Калужкин грустно улыбнулся. – Говорил: что ж я, сапожник без сапог? Ну и еще, конечно, как ученого его очень интересовала возможность наблюдения за результатом эксперимента, так сказать, в динамике.

– И как оказался результат?

– О, сначала все было отлично – Надя действительно опережала всех сверстников по развитию, что никого не удивляло, с таким-то отцом. Внешность ее, да, вызывала много шуток – ведь ни Борис, ни покойная Лиза красавцами не были, но… Шутки шутками, без подозрений. Лиза обожала Надю – поздний ребенок. А Шварц хоть тоже в ней души не чаял, но никогда не спускал с нее цепкого взгляда ученого – вел дневник, брал анализы. Все данные хранились в его архиве.

– Ясно, – кивнула Маша. – Погибшем архиве.

– Лиза, к счастью, не дожила до открытия, которое сделал Шварц. Видите ли, профессор первый догадался, что… – Калужкин замолчал.

– Что вы породили монстров, – тихо сказала Маша.

– Суть дела в том, что, очевидно, каждый вид по-своему приспосабливается к отбору – будь он естественный или искусственный. Эволюция идет очень направленно. Так, при влиянии на одни признаки совершенно обязательно изменяются и другие. Понимаете, сработал некий компенсаторный механизм. Наши идеальные, красивые и умные дети были полностью лишены этических норм. Они оказались нравственными уродами. – Калужкин сглотнул. Маша протянула стоящий рядом на тумбочке поильник. Калужкин сделал несколько жадных глотков.

– Убийцами, – сказала Маша, кивнув.

– Да. По Москве ходили бомбы замедленного действия в идеально красивой оболочке и с высоким ай-кью. Каждый из них мог в любой момент лишить жизни другого человека. Проблема в том, Мария…

– Что при наличии таких внешних и умственных данных они быстро пошли вверх. И несмотря на свой юный возраст, уже достигли больших высот, – прошептала Маша.

Калужкин закрыл на секунду глаза:

– Да. И могли бы достичь еще больших. А в этом случае подобраться к ним стало бы много сложнее. Видите ли, Боря был в ужасе от того, что натворил. Он нанял детектива, чтобы убедиться в правильности своего вывода. Поверьте, Маша, я призывал его все рассказать…

– Но он не хотел разрушить свою карьеру?

– И это тоже. Но не карьера была самым важным. Он боялся другого. Он понимал: никто нам не поверит – слишком уж фантастично звучала наша версия. Боря был уверен – эти шесть человек должны умереть, и начинать следовало с Нади. – Калужкин вздохнул. – Но…

– Но это было выше его сил.

– Да.

– И тогда он попросил вас о помощи. – Маша смотрела в окно, на больничный двор – сплошь заасфальтированный, с двумя чахлыми тополями. Ей казалось, что она видит эту сцену: Шварц умоляет старого друга прийти на подмогу. Он, всегда такой волевой, привыкший нести ответственность за свои действия. Тем более за действия, связанные с научной работой. – Вот откуда цитата из Екклесиаста.

– Что? – переспросил ее Калужкин. Оказывается, последнюю фразу она произнесла вслух.

– Когда вы с профессором ссорились, он процитировал Екклесиаста: «время вырывать посаженное».

– Бронислава? – устало улыбнулся Калужкин. И кивнул: – Да, мол, пора собирать камни. Вообще-то Боря не был претенциозен, но тут его можно понять. Собственное дитя. Тоже библейский сюжет: Авраам, приносящий в жертву сына своего, Исаака. Только Авраам приносил его в жертву Богу и вере, а Боря готов был принести свое дитя…

– Как жертву своего безверия, – продолжила Маша.

– Нет, – твердо сказал Калужкин. – Тоже вере, которую Боря исповедовал истово. Много более, чем я. Вере в науку.

– Вы поссорились? – Маша уже знала ответ, но хотела дослушать историю до конца.

– Да. Мы сильно поссорились. Наверное, впервые за нашу дружбу. Я сказал: не могу убивать. Он сказал, что тоже ни разу не пробовал, но мы рискуем куда большим количеством жизней. А если этот обаятельный мальчик-политик станет однажды президентом и отправит на войну тысячи людей? Или еще хуже – нажмет на атомную кнопку? «Как ты будешь жить с ТАКОЙ виной?! – спрашивал меня Боря. – Хотя нет, что это я, – поправлялся он. – Нас с тобой и в живых-то уже не будет. Как и еще десятка миллионов человек…» Но я не мог, Маша, и представить себе такого – поднять руку на Надю, которую знаю с младенчества. А с другой стороны – моя вина в том, что произошло, тоже была. Это ведь я проявил слабость, согласившись на те эксперименты, значит, мне теперь и помогать Боре расхлебывать весь этот кошмар. – И Калужкин грустно усмехнулся. – Не по-товарищески как-то получается. Мучился-мучился… Даже, не поверите, пистолет купил. Через Интернет, знаете, можно все…

– Он остался где-то в гримерке? – сразу вскинулась Маша.

Калужкин нахмурился, а потом вдруг засмеялся каким-то совсем женским, уютным смехом.

– Вы думаете, я пришел к ней, чтобы пристрелить?

Маша, нахмурившись, медленно кивнула.

– Да бог с вами, Машенька. Я не убийца. Я пришел ее предупредить…

Вот уж никогда не знаешь, что может пригодиться. Она думала, играя с придурками в их идиотские ролевые игры, что работает с «человеческим материалом», который потом использует по назначению. А оказалось, эти игрища, пробежки по темным чердакам и подвалам и по вот этим параллельным мирам метрополитена ей сейчас ох как пригодились. Как загнанный зверь, она не доверяла друзьям – да и какие у нее были друзья? Не сунулась и к дальней родне: тот, кто по одному выдавливал их, идеальных детей, из этой жизни, был близок, странно и страшно близок. И ей в голову не могло прийти – кто?! Неужели Калужкин? – в сотый раз спрашивала себя она. И в сотый раз отвечала: нет, невозможно, немыслимо! Никогда этот безвольный червяк не смог бы выстрелить в голову манекенщика, той актрисульки и Веселова или сбросить Джорадзе вниз с небоскреба. Вот папа, опять же в сотый раз уверяла себя она, папа мог бы, но…

Она стояла на эскалаторе – почти безлюдном в этот час, и мысль крутилась назойливой мухой по кругу, по кругу, по кругу. Она не понимала, не могла понять… Пройдя до края платформы, Надя быстро огляделась по сторонам: так и есть – угловая камера освобождала сантиметров тридцать для бесконтрольного проникновения. На платформе никого не было, никто не ждал последнего поезда: она мягко спрыгнула, сделала пару шагов в глубь туннеля. Где-то тут, за плотно прикрытой дверью, опечатанной внушительным замком, и находился вход в параллельное царство. Она вспомнила, как ранней зимой они ходили сюда всей компанией, человек десять, на экскурсию. Гидом был парень лет тридцати, совершенно безумного вида: патлатый, в грязном дырявом пуховике, в круглых железных очочках. Желая впечатлить Надю, как самую привлекательную из присутствовавших там дам, он без остановки, брызгая слюной, рассказывал про метро-2. Сталинские бункеры, секретные военные объекты, командный пост под Кремлем – Надя особенно не слушала, все это казалось ей бредом сивой кобылы, страшилками, чтобы пощекотать нервы особенно восприимчивым игрокам. Из не восприимчивых, а так, откровенно скучающих, была только Надя, но и она с любопытством огляделась по сторонам, когда патлатый привел их в это неожиданное ответвление от основных путей. Нечто вроде метро-аппендикса: рельсов не было, внутри даже зимой царила духота. Метров через двадцать туннель обрывался заложенной кирпичами глухой стеной. За ней, по уверению патлатого, царила мистическая жизнь подземелья: линия 3 параллельного метрополитена, уходящая на Лубянку. Лубянка не Лубянка, но место казалось идеальным лежбищем, и пока прочие участники экскурсии разочарованно щелкали языками и вздыхали, ощупывая стену, Надя прикидывала, можно ли здесь сделать тайник с какой-нибудь едой и одеялом. Но конечно, о планах своих быстро позабыла: да и как она могла серьезно обдумывать перспективу, подобную нынешней? Как могла представить, что она, профессорская дочка, студентка престижнейшего вуза, балованная умница и красавица, вынуждена будет скрываться тут, под землей, в духоте и пыли? В любое другое время она просто поглядела бы долгим внимательным взглядом на первого попавшегося из проходящих мимо мужчин и вскоре оказалась бы у него дома… Но теперь она боялась и незнакомцев: какого угодно, самого невероятного случайного попадания. Ведь убийца, который – она была в том уверена – следил за ней, мог оказаться человеком с любым лицом. Она закрыла за собой дверь и осмотрелась: да, все было так, как и во время их визита полгода назад. Бетонный пол, покрытый серой пылью. Духота – впрочем, дышать можно. Глухая стена из серого же кирпича в подтеках раствора. Надя дошла до нее, освещая себе путь мобильником. Скинула летнюю куртку и аккуратно разложила на полу. Она проведет здесь ночь. А потом посмотрит.

Маша растерянно огляделась по сторонам. Андрея не было и, судя по восторженному поведению Раневской, мгновенно вырвавшегося на улицу справлять свои дела, пес оставался некормленым и невыгулянным со вчерашнего дня. Где он может быть? Маша поставила кастрюлю на огонь. Раз уж дома никто не ждет от нее разносолов, надо сварить себе хоть макарон. Есть после больницы хотелось зверски. Последний раз они созванивались перед ее отъездом, значит… Значит, Андрей поехал общаться с Надей Шварц, после чего внезапно исчез. Надин телефон – Маша быстро набрала номер – тоже не отвечал. Это и понятно. После смерти Веселова Шварц должна себя чувствовать загнанным зверем. А если это все-таки она? – подумала Маша. Возможность-то была, да и мотив придумать несложно. И сама же помотала головой, отгоняя здравую мысль. Здравую, но противоречащую ее абсолютной уверенности, что единственный человек, которого убила Надя, был ее несчастный отец. Это профессора и профессорский архив она хотела уничтожить. Значит, либо в общежитии, либо на пустой нынче даче шварцевскую дочку караулил убийца… Маша поднесла руку с вилкой, на которой покачивались спагетти, ко рту – и замерла. Андрей, очевидно, поначалу поехал в университетское общежитие, оставив дачу напоследок. О господи! Маша с грохотом отодвинула стул от стола, где так аппетитно исходили паром присыпанные горкой тертого сыра макароны, и выбежала с дачки. Что-то случилось! – стучало у нее в висках. Что-то случилось еще вчера, когда она в больнице делилась кровью с Калужкиным… Маша кубарем скатилась с крыльца, запрыгнула в машину, дрожащими пальцами вставила ключ зажигания. И вздрогнула от громкого лая: Раневская, возмущенный ее внезапным уходом, скакал вокруг машины. Маша сглотнула, перегнувшись через сиденье, открыла заднюю дверцу.

– Это исключительный случай, понял? – сказала она Раневской со всей Андреевой строгостью, и сердце ее сжалось.

Маша остановила машину на такой знакомой уже улице. Приказав Раневской сидеть смирно, захлопнула дверцу и приблизилась к воротам шварцевской дачи. Так и есть – приоткрыты. Она зашла в пустой двор, поднялась на крыльцо – скрипнула под ногой половица. Маша вздрогнула: надо бы позвонить Камышову. Позвать кого-то с пистолетом наперевес. Кого-то, кто лучше знает, как проводить активные разыскные мероприятия. Почему-то сейчас, когда дело касалось Андрея, она чувствовала свою полную беспомощность. И все-таки, толкнув дверь, оказалась на веранде – залитой дневным солнцем и очень уютной – если, конечно, стереть из памяти недавнее убийство хозяина дома.

– Надя? – крикнула она в обаятельную тишину, нарушаемую только стуком ходиков и пересвистом птиц за окном. – Андрей?

Нет ответа. Медленно, по нагретому солнцем полу, Маша пересекла веранду и оказалась на кухне светлого дерева, тоже – в идеальном порядке. Ходики висели здесь: тик-так, услышала она и вдруг вздрогнула от тихого скрежета: из окошечка высунулась на пружине кукушка. «Ку-ку, ку-ку, ку-ку!» – оглушительно пропела механическая птица, а Маша застыла. Кукушка спряталась, мягко захлопнулась расписная дверца. Маша выдохнула, нервно улыбнувшись себе же, и продолжила обход, вверх по лестнице и далее – на второй этаж. Комната Шварца, комната Нади – Маша приоткрыла дверцы шкафа: на первый взгляд ничего не пропало. Потом гостевая – самая веселая: одеяло с печворком в мелкий цветочек, чуть более крупный цветочек на ситцевых занавесках… Маша заглянула в ванную с туалетом, в кладовку – пусто. Никого. Ни Андрея, ни убийцы. Надо звонить ребятам: бить тревогу, искать уже организованно. Она сбежала по ступенькам вниз, пересекла сад, толкнула ворота. Раневская, с высунутым языком, ожидал ее, выставив морду из окна, что твоя старушка-сплетница. Маша улыбнулась, достала мобильный, чтобы набрать Камышова, и тут увидела ее. Чуть подальше, в тени роскошной липы, притулился старый пыльный «Форд». Из-за яркого солнца тень казалась еще гуще – вот почему Маша не заметила «Форд» по приезде. Машина Андрея. Машина Андрея без хозяина. Маша медленно опустила телефон.

Она позвонила ей сама. Усмехнувшись, Бронислава подумала, что это впервые, когда дочка Шварца набрала ее первая. И конечно, ей что-то понадобилось. Срочно.

– Почему я должна тебе помогать? – спросила Бронислава, думая, что та начнет говорить о не случившейся между ними дружбе.

Но Надя – умная все-таки стерва! – нашла правильную аргументацию:

– Потому что ты любила и уважала моего отца.

– Которого ты – убила! – подхватила Броня.

– Суд меня оправдал, – прошипела Надя. – А у нас в стране пока еще презумпция невиновности. Так ты поможешь или мне звонить кому-нибудь другому?

«Нет у тебя никого другого, – хотела сказать Броня. – Ты – хищная, холодная тварь. И, видно, тебя приперло, если ты решила опуститься до толстого синего чулка вроде меня».

– Ладно. Говори, что нужно привезти, – после паузы, которую Броня выдержала не без внутреннего торжества, сказала она.

– Фонарик, – начала диктовать Надя. – Спальный мешок. Термос. Еды какой-нибудь, не скоропортящейся: консервов, овощей, копченой колбасы, минеральной воды…

Список был длинным. Броня послушно кивала: и когда она изживет это в себе?

– Где ты? – спросила она, когда список закончился.

– Этого тебе пока знать не надо, – сказала Надя. – Встретимся около одиннадцати вечера, на станции метро. – И она назвала станцию.

– Как ловко у тебя получается всех использовать, – усмехнулась Броня. А Надя промолчала. – Я приду, – сказала Броня. – Постараюсь все принести.

И она постаралась: консервы у нее имелись. Дед, еще с послевоенных времен, привык закупать по парочке банок в месяц – чтобы были. Термос, фонарик, спальный мешок – все это тоже нашлось у нее на антресолях. Броня на секунду замерла, с усмешкой поглядев на результат своих сборов: она что, и правда собирается ей помогать? Этой гадине, убившей собственного отца? Убившей ЕЕ Шварца?

В кармане вновь завибрировал телефон – номер был ей незнаком, и она взяла трубку.

– Бронислава, – услышала она тихий голос, который сразу узнала.

– Где вы? – она медленно опустилась на диван.

– Не важно. – Голос звучал глухо, как из подземелья. – Я прошу тебя, не ищи Надю Шварц. Не надо.

– А я и не ищу. – Бронислава кинула взгляд туда, где лежал сложенный спальный мешок, термос и банки с тушенкой. – Она сама меня нашла.

И тихо нажала кнопку отбоя.

Маша перевела взгляд со старого Андреева «Форда» на свой автомобиль, где бился, заливаясь обиженным лаем, Раневская. Кивнула. Попробовать стоит. Рассеянно посмотрела на мобильник в своих руках, будто уже забыла, кому собиралась звонить, и спрятала его в карман. А потом подошла к машине и выпустила Раневскую. Пес заплясал вокруг. Открыв багажник, Маша, как и надеялась, обнаружила там кучу барахла: кроссовки Андрея – когда он хотел было заняться спортом на выезде, пару своих кофт – она вечно мерзла и предпочитала на всякий случай подстраховаться, какие-то полиэтиленовые пакеты… Взяв в руки одну кроссовку, она поманила пса и снова вошла в очарованный дачный сад: жужжание пчел, порхание бабочек. Золотистая пыльца будто стояла в воздухе, дрожащем и переливающемся на солнце. На крыльце Маша, толкнув дверь, обернулась к Раневской – тот вопросительно склонил голову набок: можно? Нельзя? Маша кивнула, улыбнувшись: можно, можно! И довольный Раневская, с легким балетным перестуком когтей по крашенным охрой половицам, вбежал на веранду. Где сейчас же сел и стал совсем неинтеллигентно чесаться. Маша переждала приступ чесотки и протянула Раневской Андрееву кроссовку: «Андрей, – сказала она, глядя в желто-крыжовенные глаза. – Ищи, пожалуйста!» Она не была уверена, что именно так надо давать команду псу-нюхачу, да и вообще не была уверена, что Раневская способен взять след, если дело не касается чего-нибудь вкусного мясного. Но попробовать стоило. И Раневская, с независимой мордой: мол, в чем проблема-то, хозяйка, рванул с места в карьер – и, добежав до конца коридора, стал, истошно лая, бросаться лапами на стену напротив лестницы. Маша на всякий случай заглянула вновь в гостевую – никого. Нет, Раневская настаивал на стенке, оставляя на ребристых, крытых лаком деревянных панелях следы когтей. «Пора бы ему их подстричь», – совсем не к месту подумала Маша и вдруг, как Раневская, склонила голову на плечо, всматриваясь в серую полоску, лежащую на полу. Она присела и дотронулась пальцем до дорожки густой пыли. К Борису Шварцу ходила домработница, вспомнила Маша. Да и после убийства дом был тщательно вымыт. С того момента на светлых половицах уже успела осесть легкая патина пыли, но… Маша сощурилась: как раз перед дверью пол был девственно чист. Будто кто-то вымыл половицы, но так… Избирательно, будто создавал невидимый проход к той самой, так заинтересовавшей пса, стенке. Маша рассеянно потрепала башку Раневской и вновь повернулась, вглядываясь в узкие панели – типично дачное «украшательство». Она провела рукой по едва заметному стыку, поднимающемуся как раз над пыльной стежкой, – так и есть. Дверца – невысокая, явно для хозяйственной надобности. Кладовая? Маша обернулась – ей бы сейчас очень пригодилась пилочка для ногтей или железная линейка – словом, хоть что-то, чем можно было отжать элементарный, она была уверена, замок-собачку. Ну конечно! Маша быстро спустилась на кухню – Раневская остался сидеть под дверью – и это был хороший знак, а она, быстро оглядевшись, выдвинула верхний ящик буфета – там лежали деревянные ложки для салата и несколько столовых ножей. Маша взяла парочку – на всякий случай. Для обороны в том числе. И, вернувшись к двери, аккуратно просунула лезвие в почти незаметную средь ребристых панелей щель. Когда-то, вспомнила она, еще в другой жизни, мама неудачно закрылась в туалете где-то в привокзальном ресторане, и папа, попросив у повара нож, пошел ее спасать, когда-то… Раздался тихий щелчок, и дверь, поддавшись, открылась.

Первое, что увидела Маша, были подошвы ботинок. Чуть дальше – искусно состаренная джинса, которую она тотчас же узнала. Джинсы – те самые, недавно купленные вместе с Андреем. Насквозь мокрые от крови.

Она не подозревала, что это так тяжело – быть в бегах. Самым трудным оказалось не просто скрываться, но не выходить на поверхность. Стать подземным жителем, накручивающим бесконечные круги в царстве Мордора. Все эти люди – дурно пахнущие, потные, пытающиеся выбить себе место – нет, не под солнцем даже, а под холодным искусственным светом в мраморных переходах метрополитена в мозаике и бронзе. Построенных для трудящихся, но будто в насмешку над ними.

Наде, пережидающей в «слепом» для камер углу на платформе, иногда казалось, что эти подземные дворцы принадлежали каким-то древним патрициям, но патриции уже давно умерли, и прах их развеян в теплом душном ветре туннелей. А на их место пришли потомки тех, кто в свое время прислуживал хозяевам. Рабы, собравшиеся со всех концов необъятной империи. И Надя брезгливо смешивалась с этой толпой, поглубже натянув капюшон на голову и замерев среди прочих тел в переполненном вагоне, впадала в некий анабиоз, как водоросль чуть колыхаясь в ритме, заданном поездом. И как ни странно, чувствовала себя почти защищенной. Она не знала, откуда может прийти удар, но понимала – тут, среди вечных толп, менее опасно. Кто бы он ни был, тот убийца «идеальных детей», он не из этого царства. Он дышит полной грудью на поверхности. И ждет. Ждет, пока она не выдержит и выйдет из своего подземного лабиринта, чтобы вонзить в нее свое жало.

Надя долго не могла решиться позвать к себе Броню. А вдруг за ней кто-нибудь следит, думая, что она может вывести на дочь Шварца? Надя хмыкнула: Бронислава никогда не была ее подругой, вряд ли кому-нибудь может прийти в голову, что она обратится именно к ней, а не к своим университетским приятельницам. Или вот еще – к придуркам, занятым ролевыми играми. С другой стороны, рассуждала Надя, береженого бог бережет, никто не мешает ей самой проследить за отцовской аспиранткой. Назначить ей встречу уже тогда, когда метро относительно опустеет, и пару раз поменять место для рандеву, внимательно сканируя всех, кто окажется поблизости. Да, именно так она и поступит. И, приняв решение, Надя Шварц села на Кольцевую и приготовилась чуть-чуть поспать, ткнувшись головой в мягкое плечо какой-то толстухи – уже не до брезгливости, надо хоть немного отдохнуть перед встречей.

Маша тихо прикрыла дверь палаты. Андрей, бледный, с темными кругами под глазами, лежал под капельницей. Но дышал. «Скорая» приехала мгновенно, и Маша, держа громко лающего Раневскую за шкирятник, потерянно смотрела, как Андрея аккуратно перекладывают на носилки, делают внутривенную инъекцию, накладывают на голову повязку… Какое-то дежавю. Она отвезла пса домой, заехала в больницу, где, бессмысленно подержав Андрея за вялую холодную ладонь, выслушала туманные прогнозы лечащего врача: «Черепно-мозговая, сами понимаете. Последствия могут быть разными…» Маша кивала, опустив глаза и судорожно размышляя.

Кто-то охотится за младшей Шварц: кто-то, оказавшийся на даче у профессора, кто-то, кого спугнул Андрей. Ей надо найти Надю. Найдет Надю, а на нее, как на живца, сможет поймать убийцу. Не слишком гуманная мысль по отношению к рыжеволосой красавице, но Маша ничего не могла с собой поделать – она чувствовала к ней стойкую неприязнь. Человеческая жизнь, несомненно, священна. Но трогать Андрея – ЕЕ Андрея! – она никому не позволит.

Итак, думала она, выйдя на шумную улицу из ворот больницы, Надя Шварц знает, что ее ищут, чтобы убить. Возможно, даже знает – кто. Ей нужно найти заимку: к сестре она обратиться за помощью не может, к приятелям по ролевым играм – тоже, остаются лишь подружки по университетскому общежитию… Стоп. – Маша поморщилась. Что-то она упустила, что-то только что дернулось, как больной зуб, в памяти. Федя-ассасин. Добродушный убийца, неудавшийся Надин выбор в возлюбленные и сообщники. Они шли по сосновому лесу и беседовали о сути игр. Он сказал ей тогда, что зима – тоскливое время года. Встречаются игроки только в одном кафе, оформленном под Средневековье, да еще экскурсии организуют иногда в разные интересные места… Маша уже вынимала мобильник из кармана.

– Федя, здравствуйте! Вас беспокоит Мария Каравай. Мне нужна ваша помощь…

И почти увидела, как тот почесал, по привычке, затылок.

– Конечно. Что делать-то надо?

Они встретились прямо на станции метро. К этому моменту Маше удалось получить от оператора Надиной мобильной связи информацию – она в Москве. Перемещается с одного места на другое бодро, что в условиях столичных пробок можно делать только с помощью метрополитена. Таким образом, все возможные версии о десанте Шварц куда-нибудь за город в подвал заброшенной церкви или пещеры отметались, и, напротив, шансы на то, что Надя прячется именно в «потайном метровском месте», как его назвал Федя, увеличивались.

– Но там и дышать-то особенно нечем, – объяснял ей Федя, пока они спускались на эскалаторе.

– Поэтому днем она, очевидно, выходит на более свежий воздух, – кивнула Маша своим мыслям. – Тут все-таки вентиляторы. А на поверхность – боится.

– Бедолага, – жалостливо поморщился Федя. – Она ж ненавидела метро. Всегда на такси ездила. А тут – прямо как загнанная… Крыса.

– Будем надеяться, что в вашем «потайном месте» крыс как раз таки нет, – ободряюще улыбнулась ему Маша, думая явно о своем. А именно – о лице Андрея на больничной подушке с зеленоватой наволочкой, придающей ему еще большую, совсем уж неживую, бледность. Маша тряхнула головой. Нельзя сейчас думать об Андрее, надо сосредоточиться, найти Надю, найти убийцу, а потом уже садиться рядом с Андреевой кроватью – держать его за руку. Анютин сказал, что предупредил мать Андрея, но той требовалось время, чтобы доехать до московской больницы, да и близки они, похоже, не были. Маша вздохнула – про Андрееву мать она почти ничего не знала. Ни фотографиями, ни детскими воспоминаниями тот с ней не делился.

– Вы – Мария Каравай? – Маша вздрогнула. Внизу у эскалатора их уже ждал полицейский. Рядом стояла полная дама лет пятидесяти в форме работника метрополитена.

– Я, – кивнула Маша.

– Дежурный по станции старший лейтенант Протопенко. Это вы со мной разго…

– Я электричку задержу, но максимум на пять минут, – хмуро перебила его дама в форме. Электричка она произносила как «електричка».

Маша извиняюще улыбнулась:

– Думаю, пяти минут нам должно хватить. Верно, Федор?

Федя, замерев от официального обращения, мог только кивнуть. Дама отошла, всей полной спиной выражая явное неудовольствие. А они втроем быстро пошли к дальнему краю открытой платформы.

«Не подходите к краю, электричка задерживается на пять минут!» – объявил знакомый голос по громкоговорителю. Пассажиры на платформе хором помрачнели – но не сильно. Пять минут – не тридцать. Да и до часа пик оставалось еще немало времени. Некоторые с любопытством проводили их странную троицу глазами.

– Нет, это черт знает что такое! – Возмущение старлея не знало предела. Только что, толкнув тяжелую, плотно пригнанную дверь, они вдохнули пыльного, душного воздуха. Темная дыра.

– Он глубокий? – спросила Маша, вглядываясь в темноту.

– Туннель-то? Не. – Федя вынул из кармана фонарик, – да и не туннель это вовсе. Был да и сплыл – заложили.

Луч фонарика пробежал вдоль округлых стен, перекинулся на потолок – серый.

– Надя? – крикнула Маша в глубину. Тишина.

Они медленно обошли на самом деле небольшое помещение.

– Она тут вообще была? – спросил почему-то шепотом Федя.

– Да. – Маша кивнула вниз, на пол, где только что гулял кругляшок света. Федя вновь полоснул лучом по низу стены. Темное пятно. Маша присела, дотронулась ладонью и почувствовала под рукой плотную ткань. – Посветите, пожалуйста, Федя…

Луч уперся в мятую джинсу, блеснули медные пуговицы.

– Это ее куртка, – прошептал Федя и, прочистив горло, добавил уже нормальным голосом: – Я ее узнал.

– Так, и что делать будем? – Лейтенант, оставшийся стоять на пороге, явно заскучал.

Маша подошла и как можно обаятельнее улыбнулась:

– Мне нужно, чтобы вы ее ко мне пропустили.

– Сюда? – лейтенант посмотрел на Машу с сомнением: она вообще как, здорова?

– Да, – твердо сказала Маша. – Я останусь тут, а молодой человек уйдет с вами.

– Я могу и… – начал Федя, но Маша легко дотронулась до его руки, прерывая.

– Не надо, Федя. Нам с Надей необходимо поговорить по душам, а при вас, боюсь, не получится. – Маша повернулась обратно к лейтенанту: – Ни в коем случае нельзя дать ей заподозрить, что я тут.

– А если она будет не одна? – Лейтенант задумчиво смерил взглядом Машину фигуру – не с точки зрения мужского интереса, а исключительно прикидывая: потянет – не потянет?

Маша усмехнулась:

– Если за Надеждой Шварц будет идти преступник с пистолетом, то, наверное, стоит меня предупредить.

Старлей кивнул, Федя нерешительно замер на пороге.

– Идите, Федя, – улыбнулась Маша. – Сами видите: Надя сейчас уже не убийца, а жертва.

– Фонарик, – сказал Федя и протянул ей фонарь. Маша благодарно кивнула. Из туннеля дыхнуло теплым воздухом, раздался приближающийся гул. Задержанная электричка.

– Вам пора. Спасибо, Федя. Я отдам. – Маша взяла фонарик и дала возможность мужчинам закрыть дверь снаружи.

Еще через несколько минут она услышала за железной дверью рев поезда и скрежет тормозных колодок. Маша вздрогнула и, повернувшись в полной темноте, сделала несколько шагов вперед. Затем, вспомнив про фонарик, посветила себе – совсем недолго, только чтобы добраться до оставленной Надей куртки. Села, прислонившись к единственной тут прямой, заложенной кирпичом стене. Камень казался приятно прохладным. Но вот воздуха, свежего воздуха, решительно не хватало. Она поймала себя на том, что пытается вдыхать его, душного и пыльного, совсем понемногу, будто экономит. Как Надя умудряется проводить здесь целую ночь? Маша выключила фонарик, осторожно положила его рядом – неизвестно, насколько в нем хватит батарейки, лучше не рисковать. И приготовилась ждать.

Бронислава была похожа на корову, покорно ждущую на лугу хозяина. Тяжелая, с каким-то уставшим, но смешно-решительным некрасивым лицом. То и дело смотрит на маленькие часики на тонком черном ремешке, выглядящие нелепо на ее крупном запястье. Теперь такие никто не носит. Впрочем, она вся была эдакая… винтажная, – определила про себя Надя. Эти косы и шерстяные юбки даже летом. Юбки, закрывающие колени, – тут, впрочем, правильно. Коленки у Брони – округлые, с ямочками, и локти такие же, как у купчих на картинах Кустодиева. На это, видать, и запал Шаромыжкин, сиречь Калужкин. Интересно, эта дура хоть знает, что очаровала нынешнего директора Института генетики? И то, нечего сказать, – видный поклонник. Надя хихикнула под капюшоном спортивной кофты. Но некая досада осталась – Калужкин, престарелый, скучный, был по сию пору единственным мужчиной, никак не отреагировавшим на ее писаную красу. Что ж, пусть будут счастливы. Надя состроила было обиженную гримаску, но мысль оборвалась – повернувшись, Бронислава явила взору огромный рюкзак за спиной. Судя по всему, серьезно отнеслась к Надиной просьбе. Ассистенточка. Не зря ее отец нанял, старательна. Тень отца, а точнее, отсвет гения, позволял дочери пользоваться Брониной лояльностью и после его смерти. Очевидно, до сих пор не верит, что кто-то из семьи Шварца способен на убийство. Клеймит Никитку-шизофреника. Надю вдруг охватило безудержное веселье: убить, что ли, эту дурочку? Можно задушить прямо в подземелье, и кто ее потом обнаружит? Понять бы только, когда она сама оттуда выйдет? Будет глуповато спать рядом с разлагающимся трупом – место-то для ночевки и так не ах! Да и пригодиться может эта – как ее папа называл? Бронислава – основа бронесостава? Надя быстро набрала еще одно СМС: это было уже третье место, куда она вызвала бывшую отцовскую аспирантку, и теперь Надя полностью уверилась: никто не шел темным татем за доблестной Броней, не привела она за собой никаких «хвостов». Чиста от подозрений.

Бронислава вздрогнула, получив ее сообщение, – вынула мобильник, явно поставленный на виброрежим, из кармана летней куртки. Нахмурив соболиные брови, прочла сообщение, подтянула лямку рюкзака чуть повыше и послушно потопала к эскалатору, ведущему вниз – к следующему переходу. Надя, усмехнувшись, испытала к дурочке даже нечто вроде жалостливой нежности. Время уже позднее – она так подгадала – несколько последних электричек, Броня передаст ей рюкзак на платформе и уедет на одной из них.

– Привет, – тихо сказала она в спину с рюкзаком, не выходя из не охваченной камерой «темной зоны».

Рюкзак застыл, Броня медленно повернулась, вглядываясь в лицо под капюшоном. Надя поморщилась – да, она выглядит не бог весть как хорошо, но и не так уж чтобы совсем ее не узнать.

– Привет, – растерянно улыбнулась Бронислава и подошла поближе.

– Спасибо, – Надя кивнула на рюкзак, – ты меня очень выручила.

Броня пожала плечами, одновременно высвобождая их от рюкзачных лямок:

– Да ничего. Ты бы поступила так же на моем месте.

Надя неопределенно улыбнулась. Ну, конечно.

– Но я не просто принесла тебе провизию со спальным мешком, – сказала негромко Бронислава.

– Нет? – продолжала вежливо улыбаться Надя.

Бронислава помотала головой.

– Я знаю, кто вас убивает.

– «Вас»? – Надя нахмурилась, сохраняя на губах легкую улыбку.

– Ты понимаешь меня. Детей Шварца.

– Калужкин донес? – усмехнулась Надя.

Броня кивнула.

– И кто же? – Надя не отрывала взгляда от широкого Брониного лица: кровь с молоком, нежнейшая россыпь веснушек и глаза – синие. Раньше Надя их цвета не замечала.

– Я не могу тебе тут объяснять. – Броня обернулась, нашла взглядом парочку подростков и старика, ожидающих на платформе. – У меня есть возможность все это прекратить, раз и навсегда.

Надя вздохнула. Бред институтки? Не похоже. Черт ее знает, в чем ей мог там признаться влюбленный Калужкин? Возможно, есть что-то, что она упустила? А если так, то существует только одно место, где можно поговорить без свидетелей.

Маша вздрогнула, услышав, как в душной темноте впереди открылась дверь. На секунду она увидела на фоне параллельно бегущих кабелей в фантомном галогенном свете туннеля два силуэта. Одна из фигур была явно Надина. Второго человека Маша сразу не опознала.

– Доставай фонарик, – услышала она голос Нади.

– Сейчас, – ответил шепот. Что-то тяжелое упало на пол. Послышался звук открываемой молнии. – Вот.

Крупный луч от явно большего, чем у Маши, фонарика заметался по стене. Маша встала, подобравшись: прежде чем объявить о своем присутствии, ей хотелось понять, с кем она имеет дело.

– Поставь его на пол, вертикально. – В голосе Нади послышалось легкое раздражение. – И можешь не шептать, тебя тут, кроме меня, все равно никто не услышит.

– Сейчас-сейчас. – Голос, набрав силу, оказался женским и смутно знакомым.

Луч, чуть дернувшись, уперся в сводчатый потолок, освещая краем рюкзак цвета хаки и чьи-то колени, покрытые темной юбкой. Рюкзак задвигался.

– Вот. – Голос аккомпанировал движению рук. – Это спальный мешок. Еще моего деда. Он обожал в походы ходить на байдарках – тогда было модно среди ученых. Он у меня математик, не биолог. Тут – тушенка, я еще яблок купила…

Маша, так и оставшаяся стоять, вжавшись, в стену, выдохнула: «Господи, да это же Бронислава! Достало же наглости у Нади Шварц обратиться к ней за помощью! Впрочем…»

– Хватит. – Это Надя, войдя в зону света, подошла к рюкзаку почти вплотную. – Ты обещала мне сказать, кто убийца?

– О, тут очень интересно. Ты же думала на своего папу? – Броня, двинувшись чуть в сторону, наконец тоже стала видна: привычная коса перекинута через плечо. Крупные губы морщатся в смущенной улыбке.

– Думала. – Надя сделала еще шаг вперед, и Маша нахмурилась: лицо дочери Шварца в вертикальном луче казалось странным, совсем незнакомым – тень и свет распределялись на нем абсолютно иначе. Оно стало пугающим и… некрасивым. – Но ошиблась.

– Не совсем. – Бронина полная рука продолжала деловито опустошать рюкзак. – Вот еще: я кофту тебе взяла свою старую. Но она очень теплая.

– Здесь не холодно. Так в чем я ошиблась? – Надя сжала губы: раздражена? Злится?

– Надя. – Руки Брони аккуратно положили кофту сверху на спальный мешок. – Ты не ошиблась. Твой папа и правда убил. Два раза. Первый раз – Алису Канунникову в ее особняке. Второй – Ираклия Джорадзе. Скинул с небоскреба. Ну, ты знаешь.

– А потом? – Голос Нади звучал напряженно, а Броня все продолжала освобождать рюкзак – бездонный он у нее, что ли?

– А потом ты его убила, – продолжая копаться в рюкзаке, сказала спокойно, как о чем-то будничном, Броня.

– В том-то все и дело. – Маша увидела, как Надины губы изогнулись в болезненной усмешке. – А убийства не прекратились.

– Правильно. – Броня встала, отряхнув ладонью юбку.

– Сначала был тот манекенщик. Потом – политик.

– Да. – Броня сделала шаг вперед. – Я нашла пистолет в сейфе у твоего отца. Но не отдала полиции – видишь ли, не хотела его… компрометировать. Я ж понимала, он никогда бы не стал использовать оружие без крайней нужды. А потом Евгений Антонович все мне рассказал. Но Евгений Антонович человек мягкий. Слишком мягкий. – Она помолчала. – Знаешь, тот склеп на кладбище, куда упал Елисей, он же наш, моего прапрадеда. Я там часто гуляю…

Нет… Маша сделала шаг от стены. Не может быть…

– Кто-то же должен был закончить дело Бориса Леонидовича. Быть настоящим ученым – это ведь еще и уметь брать на себя ответственность за неправильные научные выводы. Ты согласна?

– Я не понимаю. – Надя отступила, выйдя из столба света. Она и правда все еще не понимала.

А Бронислава сделала еще один спокойный шаг вперед.

– «Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать…» – процитировала Бронислава будничным голосом, будто продолжала перечислять собранные в рюкзаке вещи.

Лицо девушки, теперь оказавшееся на свету, приобрело какую-то торжественность и эпическую монументальность немецких скульптур эпохи ар-деко. Из тех, что олицетворяли великие реки Германии: Рейн и Эльбу. Мощные лбы и массивные подбородки, прямой нос, глаза под тяжелыми веками… Не Бронислава – Брунгильда. Вагнеровская валькирия в деле.

– Нет! – вскрикнула, поняв наконец, что происходит, Надежда Шварц. – Не подходи ко мне!

– Не буду, – так же спокойно пообещала Бронислава и подняла руку. Маша не видела, что в ней, но не сомневалась – тот самый шварцевский пистолет.

Выстрел, раздавшийся секундой позже, отразился десятикратным эхом от бетонных стен. Но Броня промахнулась. Надя упала на пол, стала невидимой. Бронислава склонилась, чтобы взять фонарик. Бам! Тяжелая железная банка – запас из Брониного рюкзака – просвистела снарядом, попала ей точно в скулу. Броня ахнула, на секунду прижав руку с пистолетом к кровоточащему лицу. И Надя воспользовалась этой секундой, с визгом бросившись на отцовскую ассистентку и сбив ее с ног. Они катались по полу, глухо рыча, пытаясь одновременно выдрать клок волос, сжать горло, выдавить глаза. Никто из этих двоих не обратил внимания на то, что фонарик уже поднят. Луч, побродив по пыльному бетонному полу, нащупал пистолет – в двух шагах от сцепившихся тел.

– Отбой, барышни, – сказала Маша громко, чтобы они услышали ее в пылу баталии. – Полиция.

Дорогая Маша, надеюсь, вы позволите мне Вас так называть? Не знаю, почему пишу Вам – какие такие надежды лелею. Хотя нет, про надежды все знаю. Просто не понимаю, почему я назначил именно Вас своим душеприказчиком. Видите ли, после истории с политиком я понял, КТО убивает. Но выдать ее не мог. Во-первых, потому как я сам ей доверился. А мог бы и предположить, старый болван, что она, со своим юношеским максимализмом, верой в науку и почти религиозным преклонением перед Шварцем, решит закончить то, что он закончить не успел. А во‑вторых, я считаю, что если кто и должен сидеть в тюрьме за совершенные ошибки, то это я, а не она.

Надеюсь, Вы понимаете, что произошло, и сможете ее защитить. Это одна моя нижайшая просьба. Другая покажется Вам абсурдной, но я все-таки ее озвучу. Видите ли, начиная беседу с госпожой Владимировой-Ленской, я действительно пытался предупредить ее об опасности и тем самым – спасти. Но в тот краткий миг, когда она, набросившись на меня, проткнула дамской пилочкой мне горло… Понимаете, Маша, она смотрела мне в глаза так близко. Всего несколько секунд, но ведь иногда и их достаточно, чтобы изменить свое мнение. Я понял, что Борис был, как всегда, прав. Человек уникального интеллекта, он обладал даром предвидения. Как ни постыдно убивать другое человеческое существо, но невозможно, немыслимо и, наконец, безответственно оставлять такое ходить по земле… Маша, Вы – человек системы. Той системы, что поставлена защищать людей от зла. Марианна – это Зло в чистом виде. Просто Зло, которое еще не расправило крылья. Ее надо уничтожить, Маша. Уничтожить до того, как она станет это делать с другими, испытывая при этом те же чувства, что испытываем мы сами, прихлопнув на руке насекомое.

Умоляю Вас – с той же твердостью, с которой Вы поделились со мной, человеком, которого Вы подозревали в убийстве, своей кровью, этим нашим общим кровообращением, умоляю…

Маша прикрыла глаза. Она тряслась в пропахшем дешевым куревом и бомжами «уазике», который вызвал для нее метрополитеновский старлей, без конца извиняющийся, – кто ж знал, что из двух вполне дружески себя ведущих девиц одна как раз и окажется убийцей с пистолетом?

Кто ж знал? Кто ж знал, что в тот момент, когда она – о! – почти расслабленно держащая тех двух девиц на мушке шварцевского пистолета, уже шла по платформе, радуясь, что успела выйти из тайника до прибытия последней электрички… Кто ж знал, что именно в эту секунду тело Брониславы метнется, как смертоносное ядро, пущенное метательной машиной, а голова в прилежных девичьих косах ударит в бок Наде Шварц. Наде – тоже уже размякшей от облегчения: убийца пойман и скоро будет посажен, история закончена, она сумела, смогла выжить, одна из последних! Эти секунды, как в рапиде, медленно прокручивались у Маши перед глазами – она сидела, глядя в окно, а видела все то же: вот Надя, с вытаращенными глазами, хватая широко открытым ртом воздух, делает два шага назад, пытаясь удержать равновесие… Вот Броня, обхватив ее полными белыми руками, сбивает Надю с ног, и они летят, летят вниз: рыжие волосы, взметнувшаяся колоколом от теплого воздуха шерстяная юбка, прямо на дрожащие от несущейся вперед махины электрички, рельсы. Крик, вырвавшийся из Машиного ли, чужого горла? Скрежет, страшный, бессмысленный, непереносимый для уха и еще тот звук, кажущийся тихим на фоне истошного гудка и визга тормозных колодок, но Маша уверена, что она его слышала: дробящиеся под безжалостной сталью кости, смятая, ставшая бессмысленным кровавым месивом плоть, слипшиеся от щедро-багряного волосы. Темные ли косы? Медные ли локоны?

Маша сморгнула, вновь переведя глаза на письмо в зеленой тетради: тетрадь передал бледный как смерть Хмельченко вместе с известием – Калужкин покончил с собой. Сегодня в десять вечера, прямо в больнице. Маша не спросила его – как. Не хотела знать – лимит смертей на сегодня был исчерпан. Она пробежала глазами письмо, опустившись прямо на гранитные ступени выхода из метрополитена. Ее трясло. Надо бы выпить алкоголя или горячего чая или позволить врачам уже бессмысленной тут «Скорой помощи» вколоть себе успокоительного… Но для того, чтобы выбрать из имеющихся возможностей, необходимо было минимальное напряжение воли. Маша заметила, что буквы в письме Калужкина расплываются, и дотронулась до глаз: она плачет? Нет, глаза были сухими.

– Дождь пошел. – У «уазика» стоял курил молодой полицейский. – Простудитесь. Может, вас домой отвезти?

– Не надо домой. – Маша тяжело поднялась со ступенек. – Отвезите меня в больницу.

И вот теперь «уазик» затормозил перед темным – утро, такая рань – зданием больницы, и Маша, едва продемонстрировав свое удостоверение сонной дежурной сестре, поднялась на последний, пятый этаж. Толкнула дверь палаты. Внутри ее ждала тишина, большое окно отражало светлеющее небо, верхушки тополей. Андрей лежал на больничной койке, и в сером свете едва зарождающегося утра было неясно: живой он, мертвый ли? Маша прислонилась к его щеке с отросшей щетиной. Щека оказалась теплой. Маша опустилась на пол, почувствовав спиной железный каркас кровати, и откинула голову на больничный матрац. Прикрыла глаза. И почувствовала совсем рядом со своим затылком легкое движение. Рука. Это под тонким одеялом чуть шевельнулись Андреевы пальцы. Маша едва заметно улыбнулась и провалилась в сон.

– Марианна?

Марианна оборачивается: лицо над огромным букетом чуть светится: тут и трудовой пот отработавшего на сцене артиста, и ухищрения косметики – светоотражающие фильтры. Маша улыбается в ответ, доброжелательно, но, очевидно, совсем не так, как улыбаются новой звезде ее фанаты.

– Кто вы? – Марианна хмурится, суживает глаза.

– Вы меня не помните? – Маша продолжает улыбаться – ждет. И дожидается.

– Вы – из полиции, – кивает сама себе Марианна. – Вы спасли меня, когда тот сумасшедший напал…

– Он не нападал на вас, Марианна, – перебивает ее Маша, но голос остается ровным, прохладным. Отстраненным. – Это вы напали на него. И чуть не убили.

– Я не понимаю, – говорит Марианна и оглядывает в растерянности коридор рядом с гримеркой. Но там, как назло, никого нет.

– Вы напали на него, когда он спросил вас, правда ли, что вы убили вашего преподавателя консерватории, ведь так?

– Но я не убивала…

– Не стоит оправдываться. Я здесь не для того, чтобы задать вам тот же вопрос.

Марианна хмыкает, чуть увереннее поводит идеально вылепленным плечом в декольтированном концертном платье:

– Тогда для чего?

– Чтобы предупредить: я буду следить за вами. Я знаю, что вы убийца. Но и вы должны знать следующее: если рядом с вами кто-то умрет, будет ли то несчастный случай или смерть от сердечного приступа – смерть эту станут расследовать с особой тщательностью…

Марианна слушает, склонив голову, облизывает острым язычком яркий рот. Молчит. Маша замечает, что при взгляде на это красивое лицо ее передергивает от отвращения.

– Вы у нас на крючке, Марианна. Помните это. И никогда не переступайте черту. Когда вам в следующий раз захочется таким образом избавиться от проблемы – дважды подумайте. В целях вашей же безопасности.

Они смотрят друг другу в глаза: Машины сейчас кажутся почти прозрачными, холодными и далекими.

– Мы поняли друг друга? – повторяет она все с той же неясной улыбкой.

Глаза напротив медленно закрываются – да.

Маша молча же кивает – вот и славно, и, развернувшись, быстро идет по коридору, удаляясь как можно быстрее от существа с внешностью волшебной феи, генетического чуда, последнего «идеального младенца» Шварца.

«Задали вы мне работы», – говорит она – кому? Убитому Шварцу? Его покончившему с собой заму? Отважной ассистентке, маленькой Хильде Прешельт, совсем не так видевшей финал своей жизни?

Но они молчат. Да и что сказать? Отрицательный результат в науке – тоже результат? Так двигается человеческая мысль: от отваги – к преодолению рисков?

«Идеального человека нет, – говорит Маша, выходя на темную улицу, уже вкусно пахнущую осенью – влага, прелая листва, отражения уличных фонарей и фар машин множатся в лужах и мокром асфальте. – Хватит его искать».

Но Маша знает, что все бессмысленно. Что столетие за столетием люди будут пытаться вывести лучший образец себя же, и в конце концов, возможно, именно этот поиск идеала и движет человечество вперед.