Впервые я ее увидел на улочке Найонг Пилипино — реставрированной деревни в предместье Манилы.

Она вышла из Этнографического музея, в котором собраны все известные материалы древней культуры Тасадея. До встречи с ней я считал, что нет никакого смысла снимать фильм о каменном веке. Когда же произошла наша встреча, дай Бог памяти? двадцать второго апреля. А сегодня уже третье июля. Значит, прошло уже почти полтора месяца. И если я все-таки снял фильм о древней культуре, то это случилось исключительно благодаря ей.

Я только что закончил съемку на открытой площадке летнего театра, где происходил фестиваль танцев — конечно же, современных. Возле нас остановилось джипни.

Джипни — это местное коммунальное такси, обычно ярко разукрашенное полосками красного, желтого, голубого и зеленого цветов, орхидеями из пластика, лошадками из алюминия, цыплятами из дешевого стекла, фаллическими символами, фигурками девушек и прочими безделушками. В таком такси пассажиры договариваются между собой о маршруте сами, предварительно согласовав его с водителем. И все это удовольствие обходится в четыре или пять сентаво.

Развалюха, как всегда, была переполнена. В Республике Филипины на каждый квадратный километр территории приходится больше полицейских, чем в любой другой стране мира, поэтому здесь наказывается незамедлительно любое мельчайшее нарушение местных установлений. Вас, например, могут арестовать и посадить на месяц в тюрьму только за то, что вы случайно уронили клочок бумажки на лужайке общественного парка или приняли участие в демонстрации в поддержку оппозиции иного депутата. Возможно, все эти строгости совершенно оправданны. Впрочем, не мне быть судьей местной морали и обычаев чужой страны. Даже не потрудившись повернуть голову в нашу сторону, водитель небрежно бросил:

— Одно место свободно!

Одновременно я и девушка, плечо в плечо, оказались рядом с автомобилем. Я очень спешил, но она была так ослепительно прекрасна, что я на мгновение просто опешил и, вместо того чтобы поскорее вскочить в такси, как идиот уставился на нее.

Было видно, что девушка также торопится. Но и она почему-то замешкалась и не спешила занять единственное место в машине.

Водитель начал было выражать нетерпение. Он негодующе поднял указующий перст, но внезапно смягчился и вежливо спросил:

— Куда вам надо?

Мы ответили в унисон:

— В ИТИЛ.

И изумленно повернулись друг к другу. Затем наше удивление мгновенно испарилось, и мы весело рассмеялись. Жизнь иногда преподносит удивительные совпадения!

— Вы работаете в этом институте? — осведомилась она.

— Да. А вы тоже?

Время для праздной болтовни было явно не самое подходящее, тем не менее, водитель сохранял вежливый тон:

— Я еду как раз туда. Мой автомобиль хоть и старый, но двоих еще выдержит — вы не слишком тяжелые.

— Мы вполне можем уместиться на одном месте, — любезно предложило мне прекрасное создание. Она вскочила на ступеньку машины, бесцеремонно потеснила бедрами преклонных лет бабусю, вольготно занявшую сразу два места, и, согнувшись в три погибели, повернулась ко мне. Я с трудом протиснулся в салон автомобиля и занял освободившееся место, а она устроилась на моих коленях. Вес ее, конечно же, не доставлял мне особых хлопот, но ее изящные ягодицы больно впились в мои бедра, и я чуть было не попросил ее держаться поскромнее. После нескольких километров такой езды мне показалось, что ее тело состоит из одних острых углов, а я весь покрыт синяками. Игра свеч не стоила. Лучше мне было бы дождаться другого такси.

Выдержав небольшую паузу и дав мне, возможность в этой неловкой ситуации, она поинтересовалась:

— Как вас зовут?

— Николас.

— А чем вы занимаетесь в ИТИЛе?

— Тем же, чем занимаются и остальные сотрудники института. Грызу собственную кость. Но в данный момент, простите, меня больше волнуют ваши острые косточки. Они больно впились в мои бедра.

— А вы не отличаетесь крепким телосложением.

Она выделялась среди других броской красотой. У нее очень выразительное лицо, подумал я, но не сказал ей об этом. В отличие от всех этих чистеньких шведок, носивших пастельные панталончики, она, по крайней мере, не надевала вообще никакого нижнего белья.

На ней была рубашка из прозрачной индийской материи, сквозь которую просвечивали торчащие соски изящных грудей. Она не носила лифчика. И это прекрасно: лифчик смотрелся бы на ней, как нечто непристойное. Юбка была довольно длинная, по самые щиколотки, и почти такая же прозрачная, как и блузка. Сквозь одеяние можно было разглядеть все ее прекрасное тело. А еще на ней были широкий пояс и шикарные туфельки на высоких каблучках. Белые, а не кремовые.

Изловчившись, я с трудом освободил кинокамеру из-под ягодиц девушки и приник к глазку видоискателя, выбирая интересный объект для съемки. Моя спутница недовольно пробурчала:

Вы доставляете мне неудобства: мы же с вами в общественном транспорте, а не в туристической поездке.

Я не нашел подходящего объекта для съемки, поэтому снова выпрямился и положил камеру на бедра прекрасной незнакомки. Она благосклонно посмотрела на аппарат. В конце концов, она с пониманием отнеслась к моему увлечению.

— Я не фиксирую на пленку все, что попадается мне на глаза, — объяснил я. — Я снимаю только любовь.

Она рассмеялась.

— В таком случае, у вас не много объектов для съемки.

— Вы полагаете, что любовь встречается в жизни не часто?

Она ничего не ответила. Через пять минут я снова взялся за кинокамеру. И очень своевременно: две прелестные девушки пересекали улицу прямо перед нашим автомобилем. Они нежно смотрели друг на друга, держась за руки. Я ухитрился заснять эту трогательную сценку прежде, чем машина свернула за угол.

— Вас интересуют проститутки? — поинтересовалась моя новая знакомая.

— Нисколько! Меня интересуют влюбленные.

— Тогда почему бы вам не снять меня?

Странно, но это предложение пришлось мне по душе. Ее слова были не просто дежурной фразой, сказанной, между прочим. Я ответил:

— Вы сидите слишком близко. Чтобы снять кого-нибудь, нужно отодвинуться от него на определенную дистанцию.

— Всему свое время, — успокоила она.

Выражение ее лица внезапно изменилось. Вместо недовольства и раздражения, которые недавно отражались на нем, оно выражало странную смесь нежности, шаловливости и подспудного любопытства. И это сделало девушку очень привлекательной.

— А что вы думаете о них? — спросил я, кивнув на двух мужчин, нежно обнимавших юную красотку.

Моя спутница радостно захлопала в ладоши:

— Они мне очень нравятся! Мне по душе эта троица!

В следующую минуту она с таким же темпераментом и с такой же подкупающей непосредственностью, которую я уже оценил, показала на окно, в котором виднелись две обнаженные спины. Были ли это любовники одного пола или обычная парочка, определить было трудно. В любом случае, они не стеснялись прохожих, и смело занимались любовью на виду у всех.

— А у вас острый глаз, — одобрил я.

Она повернулась ко мне с таким видом, будто заметила впервые. Она мне вдруг показалась совершенно непредсказуемой, готовой на самые неожиданные поступки, как маленький ребенок.

Вдруг она представилась:

— Меня зовут Лаура.

Признаюсь, все мое внимание было поглощено ее внешностью, и я совершенно не помню, о чем мы говорили. Такси постепенно опустело, и мы остались одни в салоне. Наконец мы приблизились к массивным железным воротам, всегда гостеприимно распахнутым, над которыми огромными буквами было написано: «Институт тихоокеанских исследований Ланса». Такси въехало на территорию институтского городка. Я уже прожил здесь две недели (хотя, признаться, большую часть времени проводил вне ИТИЛа), и казалось, должен был бы привыкнуть к этим воротам. И, тем не менее, всякий раз, проезжая под их аркой, мне хотелось снять шляпу перед архитекторами, создавшими этот великолепный городок. Строительство его было закончено в этом году. Народность мара, которой была уготована такая же трагическая судьба, как и племени, мара (мои предки-колонизаторы не смогли до конца выполнить это черное дело), всегда поражала меня. У мара были чудесные математики и астрономы.

Лекционные залы, библиотека, лаборатории из полированного металла, аудитории из полистерина, светлые и просторные гимнастические залы, другие помещения, предназначение которых я еще до конца так и не понял; покрытые камышом общежития для преподавателей и штатных сотрудников; внутренние комнаты, изолированные от внешнего мира войлоком или пробковым деревом, кабинеты и студии, гаражи и мастерские, сделанные из различных материалов, ни один из которых не повторяется в расцветке, — все эти помещения имеют одну общую черту: каждое из них представляет сферу или ее часть — половину, треть, четверть и т. д. Эта доминирующая геометрическая форма преобладает во всем институтском городке. Недостаточно сказать, что мне нравится подобная архитектура. Я просто от нее без ума. Я не отношусь свысока, презрительно к современным постройкам, просто отдаю предпочтение искусству будущего. Архитектуру Института тихоокеанских исследований Ланса я предпочитаю всем другим видам современной архитектуры. Даже растения, пересаженные сюда из соседних джунглей, удивительно впечатляюще смотрятся именно в такой архитектурной композиции — значительно лучше, чем в глубине девственных лесов. Ведь их расположение подчинено строгому плану архитектора и разработано электронными машинами. Природа определенно нуждается в участии человека, который еще может привнести в нее целесообразность и красоту. Наконец я оторвался от созерцания этих великолепных зданий и куполов и вернулся в действительность. К нам в такси садились довольно привлекательные юноша и девушка — у юноши грудь была обнажена, у девушки — тоже. За ними в машину повалила еще группа людей, почти все места снова были заняты. Но Лаура уже не пыталась сесть ко мне на колени.

В такси забрался знакомый мне профессор Десмонд Берджер — сравнительно молодой человек с бородой. За ним последовали две женщины, такие разные и одновременно удивительно подходящие друг к другу. Одна из них — высокая, стройная; загорелая и очень привлекательная. У другой — блестящие черные волосы, как лианы, ниспадавшие до самой талии, кожа золотистого оттенка, загорелая, цветом напоминавшая свежеиспеченную буханку хлеба, сексуальный рот, высокие скулы, в глазах вспыхивали огоньки. Эти глаза ее без всяких переходов могли выражать самые различные оттенки чувств — иронию и глубокую страсть, самодовольство и искреннее сочувствие, поэтическую задумчивость и кокетливую чувственность. Хотя по происхождению она была скорее азиаткой, чем филиппинкой, движения, вид и манера разговора придавали ей сходство с европейской женщиной. Парадоксально, но ее подружка-блондинка внешне казалась более азиаткой, чем она.

Обнимая друг друга, они уселись напротив меня. Более юная устроилась на коленях своей подружки, прижавшись к ее груди. Они были одинаково одеты в мини-юбки, на головах — вязаные кевийские шляпки оранжевого и розовато-лилового цвета, очень им подходившие. На одной из них была хлопчатобумажная блузка коричневого с бежевым цвета, а на другой — красно-зеленая, у обеих груди были почти обнажены. Хотя цвет кожи у них был разный, груди были очень похожие — торчащие вперед, с приподнятыми сосками. Казалось, такими они были всегда. Признаться, они возбудили меня.

На первый взгляд я нашел этих женщин более соблазнительными, чем Лаура. Она мгновенно прочла мои мысли с поразительной точностью, наклонилась и прошептала:

— Вам захотелось их трахнуть?

— Да, — искренне признался я.

У этих двух прелестных женщин был верный поклонник. Ему не нашлось места в переполненном такси. Он примостился на подножке автомобиля и громко провозгласил, обращаясь ко всем пассажирам:

Леди и джентльмены, доброе утро! Желаю вам приятной прогулки! Нас ожидает штормовая погода, но острова, куда мы направляемся, находятся недалеко. Он зацепился за автомобиль тросточкой, характерной принадлежностью английских спортсменов или любителей лошадиных бегов. На нем был тренировочный костюм с соответствующими брюками цвета хаки с множеством накладных карманов. На шее висела небольшая цепочка из плоских бронзовых или железных пластин, на которой был укреплен опознавательный диск, какой обычно носят американские солдаты и по которому можно установить их личности в случае смерти. Но опознавательная пластинка у этого человека была абсолютно чистой.

Как же он будет опознан в случае смерти, подумал я, если на пластинке нет его имени?

На левом запястье у него висел плетеный браслет, сделанный, вероятно, из сухой травы. К нему были прикреплены два маленьких ключика и небольшая искусно сделанная из дерева бабочка, на крылышках которой виднелись остатки черных, оранжевых и зеленых самоцветов, а на головке — пустые глазницы, в которьх некогда были драгоценные камешки.

Десмонд Берджер счел своим долгом представить нас:

— Лаура, Николас, разрешите познакомить вас с профессором Галтьером Морганом из Лондона. Его жена Натали и ее подруга Мирта. Мы мало, что знаем о том курсе, который вы читаете, профессор. Никто из нас ничего не знает о народности мара.

При этом Натали рассмеялась — ее смех был удивительно приятен. Она заявила:

— Но никто из нас не читает о них лекций, как профессор Морган, в течение целого года! Одно и то же из года в год!

У нее не было иностранного акцента, в интонации ощущались свежесть и молодость. Я сразу же понял, что Натали никогда не скучает, да и другим не дает скучать.

Мирта тоже была необыкновенной женщиной, так как позволяла своей подруге открыто ласкать себя. И муж Натали был неординарным человеком. Пока я думал об этом, Мирта с энтузиазмом ввязалась в дискуссию. Я услышал, как она рьяно принялась защищать Натали:

— Мара обладают такой короткой памятью и так мало говорят о себе, что трудно вообще поверить в их существование.

Когда мы выходили из такси, я почувствовал прикосновение чьей-то руки.

— Хотите пойти со мной на лекцию моего отца? — предложила Лаура. Она сказала это настойчиво и одновременно смущенно.

— С удовольствием.

Мы оказались в толпе студентов. Морган махнул нам рукой, как старый знакомый, взял Натали за левую руку, а Мирту за правую и направился с ними ко входу в Хижину — шляпу Котелок. Так назвали главную аудиторию института из-за того, что она имела форму чаши зеленоватого цвета, расположенной на плоской сферической площадке. Лаура кивнула в их сторону и показала на кинокамеру, висящую у меня на поясе. Возможно, она намекала, что эту троицу стоило бы запечатлеть на пленке. Как бы то ни было, в этот момент она выглядела сияющей и будто собиралась заключить меня в свои объятия и расцеловать. Но потом просто улыбнулась и сделала знак следовать за ней.

У одного из входов в аудиторию мы наткнулись на целующихся юношу и девушку, преграждавших нам дорогу. Девушка оторвалась от юноши, уставилась на меня, а потом внимательно осмотрела Лауру. Затем снова презрительно оглядела меня и бросила своему дружку:

— Что это за люди?

— По-моему, кто-то из мара, я полагаю, — неопределенно махнул рукой парень.

Они снова слились в самозабвенном поцелуе, не уступив нам дороги. Мы вынуждены были найти другой вход в зал.

Когда мы достигли первого ряда сидений, уходящих вверх полукругом, Лаура внезапно приблизилась ко мне, почти притронувшись острыми сосками к моей груди, и чуть слышно прошептала, едва не касаясь моего лица губами:

— А теперь я вынуждена вас покинуть, прошу прощения. Мне нужно помочь отцу разобраться с проектором и звуковой аппаратурой. Увидимся после лекции.

Внезапно я пожалел, что оказался здесь: у меня не было особого желания присутствовать на этой лекции. Эта юная особа затащила меня сюда и теперь бросила. У меня были собственные дела. Я собирался, было уже повернуться и уйти, как вдруг обнаружил рядом Мирту и Натали, которые мне улыбались, как старые друзья, всем видом показывая, будто они рады моему обществу.

— Садитесь рядом с нами, — пригласила Натали.

Не думаю, чтобы кто-нибудь устоял на моем месте и не принял бы столь любезного приглашения. Я сел, справа от Натали, по левую сторону от меня сидела Мирта.

Какая-то девушка хотела занять свободное место рядом с Миртой, но та сказала, что место занято. Девушка не обиделась и села рядом со мной: я ничего не имел против поверьте, лучшей соседки трудно было желать. Она была приблизительно моего возраста и выглядела, как манекенщица изящная, гибкая, спортивного телосложения. Длинная шея, твердые груди с торчащими сосками, которые легко угадывались сквозь тонкую ткань ее свободной блузки. Ее тонкую талию можно было легко охватить двумя ладонями. Живот был обнажен. Что-то спартанское чувствовалось в ее крепких, мускулистых бедрах и ягодицах. Вероятно, она регулярно занималась спортом, решил я. Соблазнительные ноги были довольно высоко обнажены — на ней была очень короткая модная юбка. Меня так и подмывало погладить дразняще теплую кожу этих великолепных длинных ног. Веснушки, зеленые глаза, вздернутый носик, сверкающие губы, вьющиеся волосы и круглая шляпка дополняли ее портрет.

Она также сверху донизу изучила меня любопытным взглядом, повернув лицо слева направо. Закончив придирчивый осмотр, она скривила милую гримасу и поджала губки, очевидно, одобрив мое телосложение. Потом еще раз выразительно поджала губы и обменялась взглядами с Миртой. Две женщины кивнули друг другу.

Вскоре моя соседка потеряла ко мне всякий интерес, раскрыла сумочку, достала книгу в потрепанном переплёте и, устроившись поудобнее, углубилась в чтение.

Натали наклонилась ко мне и доверительно спросила:

— Вы ее знаете?

Я ответил отрицательно.

Натали мне сообщила:

Она происходит из старинной семьи итальянских дипломатов. В настоящее время — жена посла Франции в Маниле. Зовут Марселла Эгис. Как и я, она любит заниматься любовью втроем.

Марселла подняла голову, посмотрела мне в глаза и довольно доброжелательно улыбнулась. Через минуту она окликнула молодого человека, спортивной фигурой напоминающего выдающегося игрока в баскетбол, с аккуратной стрижкой и светлой бородкой викинга.

Наконец-то ты появился. Меня только что согнали с твоего места, хотя я не очень претендовала на него.

Она с шутливым негодованием уставилась на Натали, чтобы подчеркнуть, что нисколько не обижается, а Натали понимающе рассмеялась. Ничего, не ответив, гигант наклонился над Миртой, крепко обнял ее голову и занял зарезервированное за ним место. У меня было ощущение, что я присутствую на встрече старых друзей.

Я внимательно осмотрел сидящих на трибуне. Морган сидел по правую руку от высокого, широкоплечего парня с высоким лбом и квадратной челюстью, которого я увидел в первый день моего прибытия сюда и которому, кажется, был представлен. Это был не кто иной, как преподобный Эрлинг Олсен, священник Апостольской церкви, директор Института тихоокеанских исследований Ланса. К тому же, как я вскоре узнал, он был отцом той прелестной девушки, которая возбуждала меня своими восхитительными ягодицами, пока мы ехали сюда пятнадцать километров по приморскому шоссе.

Как раз в это время Натали указала на дальний конец кафедры, расположенный от нас так высоко и далеко, что мне и в голову не пришло искать там Лауру. Она находилась за высоким столом и казалась на таком расстоянии миниатюрной. Мне были видны только ее голова и плечи.

Я продолжал изучать тех, кто сидел на возвышении. Рядом с Эрлингом Олсеном сидела удивительная личность — высокий полинезиец, чьи вьющиеся волосы, своеобразный цвет кожи и лицо с выражением дикого кота сводили с ума всех местных кошечек. Он наблюдал за ними полуприкрытыми глазами, сжатыми зубами и поджатыми когтями. Погружен ли он был в размышления о прошлых и будущих своих жертвах? Испытал ли он сладость от роскошных бедер прекрасной Лауры? Или это произойдет сегодня ночью после того, как она удовлетворит себя своим собственным пальчиком и красноречием папочки? Нет ничего сладострастнее, чем иметь проповедником своего собственного отца!

О чем же она беседовала со своим отцом, сидя у него на коленях? О любовниках, которых повстречала на улицах во время поездки из церкви в школу? Основах семейных уз? О его прекрасной коллекции тотемов? И как? Несомненно, не чураясь крепких выражений!

Вскоре я упрекал себя за горячность и невыдержанность. Я же в действительности почти ничего о ней не знаю. По всей вероятности, воспитанная в строгих религиозных канонах, она скорей склонна к целомудренности, чем к распущенности.

Но по неведомому ранее мне странному повороту логики эта предполагаемая ее целомудренность показалась мне более обескураживающей, чем воображаемая ее развращенность. В конце концов, мне гораздо ближе девушка, занимающаяся любовью, чем добродетельная особа, одетая в опрятный цветастый передник, которая на кухне в семейной добропорядочной обстановке печет пирог из патоки.

Черт! Я сам уже не знаю, чего мне хочется! Возможно, мне вообще не следовало быть слишком любопытным и проницательным. Мне показалось, что я слишком далеко зашел в своем воображении насчет этого полинезийца на платформе. На самом деле он обращал меньше внимания на Лауру, чем на сидящую рядом с ним ученую мегеру — последнюю из официальных лиц, сидящих на кафедре перед нами.

— Мара, — вдруг стал вещать голос в громкоговорителе в форме полумесяца, — вероятно, является наиболее старым племенем из эпохи палеолита на архипелаге Сулу.

Это был голос Олсена, который неожиданно зазвучал среди шума голосов присутствующих, которые, казалось, не собирались прекращать болтовню и слушать докладчика. Удивительно, что, тем не менее, его голос доходил до каждого в зале.

Следует заметить, что основатель института Хьюго Ланс не пожалел средств, чтобы оборудовать аудиторию самыми совершенными приспособлениями. Большинство из них должно быть доставлены из научно-исследовательских институтов, занимающихся космическими исследованиями. Миллионы отца, основателя института Ланса, не знали преград и открывали двери ‚ самых секретных учреждений. Сверхсекретные системы контроля, циклорамы, проекторы, видео- и телевизионные экраны, стереозвуковая аппаратура и другие самые новейшие достижения мировой техники были использованы в оборудовании аудиторий и лабораторий института Ланса. Все это поражало воображение, и я тоже не был исключением.

— Исследователи отдают себе отчет в актуальности изучения этого племени, — продолжал вещать из радиорепродуктора голос проповедника. — Нужно отметить, что изучение человеческой этики имеет огромное значение для современного общества. Все, что касается проблем жизни и смерти, имеет для нас живой интерес, вызывает у нас отклик и симпатию. Что касается предмета нашего сегодняшнего разговора, то наше внимание к мара усиливается еще и потому, что эта народность обречена на вымирание. К сожалению, современная технологическая цивилизация оказала разрушающее влияние и на это чудом сохранившееся до наших дней древнее племя. Как бы то ни было, сохранилось только несколько родов этой народности — предположительно, пять или шесть, в каждом из них насчитывается около пятидесяти членов, живущих в практически недоступных горных местностях на одном острове, Эммеле…

— Как всегда, Папа несет благочестивую чушь, — иронично заметил один из студентов вслух, и все услышали эту реплику.

— …и следы их разбросаны и их трудно заметить.

Ученый муж разглагольствовал еще минут пять, затем повернулся к знатоку племени мара и передал ему слово.

Морган не потрудился даже встать. Он начал говорить, и, наконец, болтовня в зале прекратилась и уступила место напряженному молчанию. Все присутствующие внимали лектору.

— Я полагаю, вы все слышали о необычных ритуалах, совершаемых среди мара в начале каждого года — для них это первое утро летнего солнцестояния. Но будем точны: этот природный феномен воздействует не на всех членов этого племени. Для части племени ничего не меняется: старые, трусливые, амбициозные продолжают жить прежней жизнью, идут по проторенному пути. Их называют Мертвыми.

Он сделал паузу, разжег трубку и продолжил:

— Во время рождения Нового Солнца другие, истинные мара, забывают свою прежнюю жизнь. Они уже больше не осознают, кем они являются в настоящий момент, забывают свою собственную деревню и свою профессию, своих родителей — отца и мать. Они уже не помнят ни своего мужа, ни жены. На их языке такие мужчины, женщины и дети, утратившие свою память, зовутся Живыми. И при каждом новом солнцевороте каждый Живой рождается заново. Он получает новое имя. Каждая женщина выходит замуж за нового мужчину. Каждый мужчина женится на новой женщине. Каждый из них учится новому ремеслу, которого он не знал до этого. Каждый придумывает новый способ любить. У каждого из Живых появляются новые мечты.

В этот момент из громкоговорителей раздался хриплый крик, словно исходящий глубоко из горла. Несомненно, кричала женщина, достигшая оргазма. Крик заглушил голос профессора из Лондона и завершился вздохом удовлетворения. Что-то в этом было экзотическое, даже если иметь в виду такую страну, как Филиппины.

Я заметил, как Морган повернулся к Лауре, посмотрел на нее с удивлением, которое сменилось весельем. Казалось, ее охватила паника: ее руки лихорадочно задвигались по огромному, поблескивающему хромированными деталями — кнопками, ручками, циферблатами, выключателями — тамбурину, наклоненному под углом в сорок пять градусов.

Она начала включать и выключать его, не давая себе отчета, в отчаянии дергая тот или другой выключатель. Результат этих манипуляций был ошеломляющий: раздались свистки, громкий треск, обрывки разговоров, кусочки какой-то тарабаращны, джазовой мелодии, звуки торжественного гимна, голоса животных, металлическая вибрация, взрывы бомб, Папа Римский произносит благочестивую речь на нескольких языках, затем снова крик женщины в оргазме и, наконец, повисло молчание.

Аудитория была в восторге. Что касается официальных лиц на возвышении, каждый из них по-своему отреагировал на происшествие. Полинезиец, или кто бы он там ни был, надел маску возвышенного безразличия и метафизического размышления; пожилая ученая дама была в глубоком шоке, как будто ее саму изнасиловали; на лице Моргана отразилось неподдельное изумление.

Наименее предсказуемо отреагировал Олсен. Я ожидал, что он недовольно надует губы или у него пойдет пена изо рта, или он придет в негодование. Ничего подобного, вместо этого он бросил на любимую дочку снисходительный, ободряющий отеческий взгляд, полный понимания и сочувствия и непонятного смущения. Когда наконец-то громкоговорители пришли в норму, он благочестиво и возвышенно кивнул головой, как бы выражая одобрение действиям дочери и одновременно прощая ей грехи.

Позже я выяснил, что же произошло на самом деле. Трое студентов, девушка австралийка по имени Ингрид и два юноши, Оливьер из Эфиопии и филиппинец Еуген, спрятались под столом у Лауры перед началом лекции. Нет необходимости уточнять, ради чего они все это затеяли.

Ингрид, конечно же, клевая девчонка, но можно было найти более подходящее место, чтобы трахать ее. Но этим молодым людям казалось, что лучшее место для этой цели найти трудно, и они решили заняться любовью именно здесь. Они были полностью скрыты от глаз присутствующих. Галтьер заметил их только после того, как они удовлетворили свою похоть.

Я так и не узнал, так как забыл спросить у самой Лауры, знала ли она об их присутствии заранее, или же заметила их, как и ее сосед, в самый последний момент, когда они сами себя выдали. В любом случае, она сохраняла невозмутимость и спокойствие, оставаясь непроницаемой и бесстрастной.

Что касается остальных официальных особ на возвышении, то они совершенно ничего не знали о том, что происходит у них под носом.

Один из студентов воспользовался всеобщим замешательством в самом начале лекции, поднял руку и задал весьма существенный вопрос:

— Если однажды в году они забывали все на свете, то, значит, они не знали больше и своего родного языка. Как же они могли общаться друг с другом?

На этот вопрос Галтьер ответил немедленно:

— для этой цели существовали Мертвые, именно они снова учили языку тех, кто забыл его, то есть всех вновь рождавшихся, несмотря на их возраст. Мертвые также учили Живых, как разжигать огонь, изготавливать ножи, флейты, сосуды и барабаны, строить хижины из листвы, предсказывать погоду и лечить раны.

— Другими словами, они снова начиняли Живых знаниями! — жестко подытожил филиппинец. — Они снова превращали новонарожденных в стариков, делали их похожими на себя, то есть на Мертвых.

Для этого у них не доставало времени, — заверил его Галтьер. — Одного года явно мало, чтобы передать все их знания, привить все предрассудки потомству, внушить ненависть, возбудить у них безразличие и невозмутимость, наполнить их страхом перед будущим, законсервировать дряхлость и старость.

— А если не хватит со временем Мертвых, способных, обучить всему этому Живых, кто занимается этим?

Некоторая часть Живых, рано или поздно, устаёт сердцем во время неоднократного возрождения, и становятся на место ушедших из жизни Мертвых. Мертвые постоянно воспроизводятся из рядов Живых. Но количество тех, кто соглашается на смерть, все время уменьшается. Все более и более Живые выбирают Жизнь. Именно поэтому, полагаю я, в глазах некоторых людей, мара обречены на гибель.

— Какое значение имеет смерть, как мы понимаем ее, для Живых мара? — спросил один из молодых людей.

Никакого.

— Какой у них погребальный ритуал? Какие почести оказывают они тем, кто физически умирает?

Никаких.

Еще один молодой человек поинтересовался, какими правами обладают лица противоположного пола. Возможно, для того, чтобы переменить предмет разговора.

— Мужчины и женщины обладают абсолютно равными правами. Разве не ясно? — заверил его ученый.

Меня всегда раздражают люди, стремящиеся знать все досконально. В этом зале набралось достаточно таких зануд. Одна девушка поинтересовалась, что случается с беременными женщинами. Забывают ли они о том, что забеременели, когда вступают в новый солнечный год? А когда рождается ребенок, принадлежит ли он отцу, зачавшему его, или новому мужу матери? Или только матери? Или приемным родителям? Или всему племени?

— Почему дитя должно кому-то принадлежать? — ответил вопросом на вопрос Галтьер. — дети мара принадлежат только своей собственной свободе в будущей жизни.

— Как может ребенок свободно сделать выбор между жизнью и смертью? — спросила ученая дама из президиума.

— По мере роста и духовного созревания.

— Какая разница в интеллекте существует между Живым ребенком и Живым взрослым?

— Никакой разницы. Впрочем, то же самое, верно, и у нас, обычных людей.

Натали сделала довольную мину и подмигнула мне. На некоторое время зал оживился: некоторые выкрикивали, что дети намного умнее своих родителей, другие же, наоборот, утверждали, что дети без нас, взрослых, стали бы идиотами. Была еще одна небольшая группа людей, которые придерживались точки зрения, что дети на самом деле идиоты, так как родились в ужасном мире, населенном такими недоумками, как мы!

Я действительно начал серьезно размышлять над таким взглядом на мир, но потом спохватился и подумал, на кой черт мне вообще решать подобные идиотские проблемы?

— Мара, насколько мне известно, большую часть времени проводят, занимаясь любовью. Любовные наслаждения они предпочитают философским рассуждениям, — услышал я, как Галтьер вмешался в разгоревшийся спор.

В диспут вступил и священник, высказавший догадку:

— А нельзя ли рассматривать этот ритуал рождения Солнца как священное откровение, как крещение? По-своему мара ждут своего Спасителя, божьей милости. Было бы несомненной ошибкой видеть в их вере, во что бы то ни стало только наслаждение плотскими желаниями. Их презрение к физической реальности в действительности свидетельствует о превосходстве духа.

— Любовь к Богу, — остроумно ответил Морган, — химера, которая вот уже две тысячи лет мешает нам понять величие человеческой любви. Христиане — это пилигримы в невозможное. Мара же, наоборот, сторонники вероятного и достижимого.

— Он абсолютно ничего не понял, — прокомментировал один из студентов замечание Моргана.

— Лучше было бы, если бы он придерживался предмета разговора, а не уводил бы его черт знает куда, — заметил другой студент.

Галтьер постарался смягчить грубость этих замечаний, как будто бы он услышал их реплики:

— Ваш директор, преподобный Эрлинг Олсен, напомнил вам, и я благодарен ему за это, что до сих пор я — единственный ученый-этнограф, проживший некоторое время среди мара. К сожалению, после пребывания у них около десяти месяцев я серьезно заболел и вынужден был покинуть их остров за несколько недель перед летним солнцестоянием. Из-за этого я не смог присутствовать — и никто другой, кроме самих мара, никогда не был свидетелем — на этом празднике, когда лучшие мужчины и женщины этого племени обретают новую счастливую жизнь.

Все огни в зале погасли. Вместо них засветился новый розоватый свет, льющийся откуда-то. Вертикальная часть полусферы засветилась, превратившись в экран. Настало время демонстрации.

Но перед этим мы услышали, как Олсен извинился перед началом демонстрации:

— Слайды, которые покажет вам моя дочь, не высокого качества, они не всегда сняты в фокусе. Наш друг Арава, снимавший их, — добрый христианин, не очень силен в искусстве фотографии, так как только недавно научился снимать фотоаппаратом.

Он простер благословляющую руку к полинезийцу, сидевшему на возвышении:

— Однако никто, кроме мара, — а он из этого племени и остался им после крещения — не смог бы сделать эти драгоценные и уникальные снимки. Даже наш выдающийся профессор Галтьер Морган…

Сидящая рядом со мной Натали неожиданно резко среагировала:

— Не слишком ли грубо обходится этот святоша с моим мужем?

— Напрасно ты так думаешь, он слишком хорошо воспитан, — попыталась Мирта урезонить подругу.

Начался показ слайдов. Я уже говорил, что Лаура была ответственна за аппаратуру. Несколько минут назад она зарядила слайды в проектор, из которого заструился луч света. Я спокойно ожидал, что произойдет какой-нибудь казус с изображением, как уже случилось со звуком.

Три шутника, сидевших под столом Лауры, как я узнал позже, придумали более цивилизованный способ развлечения. Галтьер не пропустил ничего из того, что случилось во время демонстрации слайдов. С его кресла все было отлично видно, и позже он рассказал мне обо всем, что происходило в этой теплой компании.

Забыв о своих прежних шутках, Оливьер, Еуген и Ингрид занялись испытанием их взаимной физической совместимости. Руки юношей мастерски обрабатывали груди Ингрид и ее ягодицы, а она демонстрировала перед ними свои женские прелести и одновременно целовала в уста попеременно то одного, то другого.

Галтьер вскоре понял, что дальше этих невинных занятий трое не смогут пойти, так как условия не позволяли им заняться любовью.

Бесцельность и однообразие ощущений вскоре наскучили Ингрид. Она резко прервала поползновения своих компаньонов и обратила внимание на другую цель. Протянув обе руки к стройным ногам Лауры, она принялась исследовать их снизу вверх. Та от неожиданности слегка подпрыгнула, но молчаливо, без слов, приняла эти ласки.

Экран заполнили картинки из жизни племени мара — неинтересные и банальные, к тому же еще и плохо снятые. Добрая половина слайдов была размыта, расплывалась перед глазами, так, как снята, была не в фокусе. То там, то здесь мелькали рыбацкие сети, хибарки, убого одетые люди — мужчины и женщины, такие же чумазые и убогие ребятишки; среди банановых листьев мелькали свиньи, цыплята, рыбы, — обычные картины из жизни экзотических племен. Я понял только одно из этих плохо снятых картин на экране, что мара не питаются человечиной, не пожирают друг друга, а употребляют в пищу цыплят, свинину и рыбу. Они не пожирают один одного, сделал я вывод, и в этом, по крайней мере, сильно отличаются от нас, цивилизованных людей.

Время от времени на экране появлялся крупный план человеческого лица, довольно симпатичного, морщинистого и веселого. Он принадлежал любому из жителей этого региона. Арава явно не снимал участников конкурса красоты среди мара, так как не сфотографировал ни одного сколько-нибудь красивого человека — мужчину или женщину.

Дьявольский тамтам, который сопровождал показ с самого начала, теперь уже звучал в бешеном темпе.

Ингрид, которая не обращала никакого внимания на экран, так как он находился вне ее видимости, продолжала возиться со складками юбки Лауры. Она вскоре обнаружила, что юбка открывается прямо до талии. Она добралась до тела Лауры и начала его нежно ласкать. Ободренная благосклонным приемом своей жертвы, Ингрид пробиралась дрожащими пальцами все выше и выше до укромного места на теле Лауры. Там она с удовольствием обнаружила, что Лаура не пользуется этими безобразными продуктами текстильной индустрии, которые обезображивают ягодицы женщин. Не нашла она на теле Лауры ни нижнего белья, ни трусиков, ни других атрибутов современной цивилизации.

Галтьер, который все более терял интерес к дилетантским снимкам Аравы, все внимательней следил за руками Ингрид, исследующими прекрасное тело Лауры, и он все более увлекался этим притягательным зрелищем, как он позже признался мне.

К сожалению, он не мог со своего наблюдательного пункта видеть все детали этой любовной игры и следить за всеми передвижениями рук Ингрид, а та в это время перешла к более активным действиям: вместо дружеского поглаживания ног Лауры она стала страстно покрывать их поцелуями.

Она схватила Лауру за ягодицы и исступленно гладила их, все ближе подбираясь к заветной цели. Наконец ее палец осторожно достиг желанного. Затем, не удержавшись, она поддалась страсти и вела палец в сфинктер, погружая его все глубже во влагалище. Начав им двигать, скользя во влагалище взад и вперед, массируя его, она начала мастурбировать Лауру…

Одновременно она погрузила свое лицо в темный треугольник промежности Лауры и начала целовать в нежный лобок. Ее волосы смешались с волосами промежности, она любовно обняла бедра и припала губами к запретному цветку Лауры, приникнув языком к клитору. Ингрид сладострастно вдыхала его запах, заглатывая его влагу. Язычком она ласкала невидимый клитор, гладила его, засасывала, жадно погружаясь лицом между ног Лауры все глубже и глубже, дрожа от страсти…

Бедра, таз и ягодицы Лауры, как рассказывал мне Галтьер, отвечали на страстные ласки Ингрид с соответствующим желанием и охотой. Увидев их качания, подергивания и изгибы, можно было подумать, что они совершают воображаемый коитус. Удивительно, тем не менее, наблюдать, что только нижняя половина ее тела находилась в движении. Верхняя же часть Лауры, которая выступала над столиком, оставалась все это время совершенно неподвижной и безучастной.

Лаура, казалось, состояла из двух независимых друг от друга частей, не связанных между собой ни нервными волокнами, ни мышцами, ни чувствами.

Выше ее ног, ягодиц, живота и влагалища, которые страстно отдавались любви, находилась верхняя, совершенно неподвижная часть тела, в котором трепетно билось только ее девичье сердечко.

Ингрид самозабвенно продолжала соблазнять Лауру, и это заставило меня отвлечься от слайдов. Лаура взяла пару наушников, лежащих перед ней на полке, и укрепила их на голове. Она крепко держала их руками, как бы стараясь получше прижать к ушам. Локти ее были слегка согнуты, голова несколько откинута, словно она страдала от острой головной боли, пытаясь подавить стон. Одновременно ее глаза закрылись, а рот слегка приоткрылся.

Я не мог понять причины такого неожиданного поведения девушки и оглянулся на аудиторию, которая также недоумевала, что же произошло с Лаурой.

Голос Олсена отвлек меня от сомнений.

— Громкие дружные восклицания мара, с которыми они приветствовали рождение Солнца, явно выражали духовную радость. Они умоляли о том, чтобы все совершенные грехи были забыты, призывали грешников обратиться к моральной чистоте и добродетели, которые искупят первородный грех. Эти исходящие из самых душевных глубин крики провозглашали приобщение тела к нисходящей благодати. Это был необычный экстаз, высший взлет бессмертной души, а не песнь смертной плоти!

Его болтовня из громкоговорителей оказала совершенно невероятное колдовское воздействие на всех присутствующих. Сперва наступило всеобщее замешательство, потом оно перешло в нарастающий глухой рокот, волнение, ропот, гул, трепет, настойчивый и взволнованный, поднимающийся выше и выше, как будто происходило землетрясение… Я снова оторвал взгляд от племенного собрания на экране, вызвавшего эту невероятную реакцию в зале, и внимательно вгляделся в Лауру.

Ее руки продолжали сжимать блестящие наушники, придававшие ей вид персонажа из научно-фантастического фильма, веки прикрыты. Рот ее широко открылся, обнажая блестящие мелкие зубы, светящиеся каким-то таинственным светом в золотистоалом сиянии прожекторов.

Я не знал, что оказало на нее такое неожиданное воздействие, не мог понять, что же произошло. Однако клянусь, я видел, слышал, как она преобразилась!

Издала ли она какой-нибудь крик? Если да, то в тот момент ее голос потонул в потоке криков, издаваемых на экране возбужденными до предела мара, звучавших гораздо громче, чем слабый голосок Лауры…

Толпа студентов понесла меня к выходу. Мирта и Натали устремились к помосту, куда у меня не было никакого желания идти.

Во дворе я оказался лицом к лицу с девушкой по имени Пьера. Единственное, что бросилось мне в глаза, — одета она была только в шелковый шарф, опоясывающий ее тело. Это и заставило меня пригласить ее к себе домой. Вышло это без особых церемоний, как будто я делал предложение проститутке. Без особых колебаний и сомнений она, как и подобает проститутке, приняла мое приглашение. Должен ли был я платить ей? Вероятно, платы не потребовалось бы: профессионалы всегда требуют определенную плату вперед. Она же была всего лишь любительницей. Но вскоре обнаружились другие осложнения. Она вежливо осведомилась:

Можно я приведу с собой своего друга Ренато? Мне нравится, когда меня трахают двое мужчин одновременно.

Следует сказать, что в то время тройная любовь мне была так же чужда, как и психология племени мара. И, признаться, в тот день у меня не было ни настроения, ни желания продолжать свое образование в этом направлении, каким бы искусным ни был мой учитель. Я вежливо отказал ей. И как нельзя, кстати, так как чья-то рука ухватила меня за локоть. Это прикосновение я хорошо запомнил. Лаура, очевидно, очень спешила. Она запыхалась:

— Я не заставила тебя ждать слишком долго? Мне нужно было рассортировать слайды, расставить их по местам и сдать в фонотеку. Ты не проводишь меня?

Я сразу не нашелся, что ответить, просто стоял и пялил на нее глаза. Не помню уж почему, но она надоела мне до смерти. Я с трудом сохранял серьезную мину.

Она вложила ладошку в мою руку, и я постарался шагать с ней в ногу: удалось это легко, так как у нее были довольно длинные ноги. Край ее юбки от быстрой ходьбы отошел в сторону, и обнажилось сперва одно, а за ним и другое ее бедро. Я подумал, что она сделала это специально, чтобы доставить мне удовольствие. И эта ее любезность, а не красота и изящество ее тела, тронула меня до глубины души.

— Если хотите, — сказала она, — мы можем пойти поиграть в теннис.

— Я не умею играть в теннис, — ответил я.

— Ну, в таком случае, посмотрите, как я играю.

Солнце все еще стояло высоко над горизонтом, но жара легко переносилась, так как с моря дул прохладный ветерок.

По дороге она вдруг остановилась, перегнулась через парапет небольшого мостика и, приложив пальчик ко рту, сделала мне знак не шуметь.

Мостик был перетянут через небольшой овраг, покрытый роскошной листвой экзотических растений и яркими цветами. Небольшой ручеек бежал внизу среди серых камней. Это было единственное место в городке, сохранившее естественный ландшафт. Возможно, по этой причине оно пользовалось особой популярностью среди обитателей городка.

Любовники, за которыми наблюдала Лаура в настоящий момент, выглядели вполне пристойно. Они сидели треугольником, расположившись в живописных позах отдыхающих, как на известной картине французских импрессионистов «Завтрак под деревом». Это было семейство Морганов. Они оживленно беседовали между собой, и их голоса отчетливо доходили до нашего слуха.

— Я полагаю, что вскоре возьму это дело в свои руки, — говорила Натали.

— Какое дело, любовь моя? — спросил Галтьер.

Я почувствовал себя неловко, как будто пытаюсь узнать чужие тайны, и хотел, было уйти, но Лаура едва заметным взглядом остановила меня и, не прибегая к словам, убедила, что между этими людьми нет особых секретов от друзей. Между тем ответ Натали прояснил дело, ее беспокоившее.

— Племя мара занимает слишком большое место в твоих мыслях…

— А ты должен думать только о нас, — уточнила Мирта.

Определенно, я поступил правильно, послушавшись Лауру: этот разговор заинтересовал меня.

— Надеюсь, вы не вздумали ревновать меня, подозревая в измене? — поддразнил их Галтьер.

А он не выглядит мужчиной, который позволяет вертеть собой, как угодно. Я хотел поделиться своими наблюдениями с Лаурой, но не сумел, как она, сообщать свои мысли только движением глаз; без слов. Пришлось придержать выводы при себе, хотя сделать это было непросто.

— Мы не ревнуем, — ответила Натали. — Однако некоторые твои страсти заставляют нас предостеречь тебя от опасных увлечений.

— Тебе ведом страх, Натали?!

Я готов был расцеловать его! да, его, а не ее… или скорее их, его подружек.

— Я не боюсь реальности, — уточнила Натали. — Но меня пугают мифы.

Лицо Галтьера осталось невозмутимым. Он равнодушно вырвал клочок травы, пожевал ее и ничего не ответил.

Я снова обратил внимание на странную деревянную бабочку, которую заметил еще в джипни, свисающую у него с запястья. Машинально он поправил ее на своем браслете, время от времени небрежно, поигрывая ею. Меня возмутило его пижонство: я больше любил его без слабостей, скрытых мыслей и душевных сложностей.

И откуда он достал этот фетиш, почему украсил себя этим амулетом? Как воспоминание о его жизни среди дикарей? Как простой сувенир? Этот амулет не выглядел по-маорийски!

Он поднялся, не говоря ни слова. И только когда они уже вскарабкались на середину склона, я услышал, как Мирта сделала вывод:

— Натали, пусть Галтьер спокойно изучает обычаи мара. Их идеи не причинят нам зла.

После библиотеки Лаура затащила меня на теннисный корт, а сама пошла в раздевалку.

Там же появились и Мирта с Марселлой. Они вошли туда быстрым, почти военным шагом. Эта строевая походка произвела на меня удивительное впечатление, доставила мне удовольствие, какое-то странное ощущение счастья. Я не мог подыскать нужного слова, чтобы определить, что было такого необычного и прекрасного в их походке. Это качество я определил как эротичность.

Невыразимо эротическими выглядели их короткие белые носочки с тремя трехцветными полосками наверху, над которыми находились их стройные спортивные лодыжки, выглядевшие неотразимо сексуально. По крайней мере, так мне показалось, и я просто не мог оторвать от них взгляда.

Эротическими были и их плоские туфли на низком каблуке, сделанные из толстой мягкой кожи, так как позволяли им двигаться легко, вдохновенно и вызывающе. Уверенная походка подчеркивала стройность их фигур, как бы приглашающих к соитию, к соединению с их телами. Но еще более эротическими выглядели их коротенькие юбки, которые при быстрой спортивной ходьбе еще выше обнажали их ноги и можно было заметить легкие, прозрачные, обтягивающие ягодицы трусики. Они подчеркивали стройность ножек, меж которых хотелось погрузить палец, пенис, воображение. Туго, скульптурно натянутые трусики, полные роскошного секса…

Их лица — самые эротические из всего остального, они с лихвой превосходят все другие части их тела и наряда. И я не ошибусь, если интерпретирую их выражение в следующих словах. На их лицах было написано: «Сейчас ты уставился на наши трусики, но на самом-то деле ты думаешь об их содержимом. То же самое думаем и мы! И мысль об этом вызывает в нас неудержимый зуд! Но больше всего нас волнует то, что мы вскоре покажем содержимое наших трусиков в деле!»

Не логичным ли было с моей стороны предположить, что мысли их, сосредоточены, прежде всего, на предстоящем матче? да, вполне вероятно! Но как раз логики им и не доставало. Мне нравится, если девушка сосредоточена мысленно на своем половом органе. Именно поэтому мне так понравились эти две красотки. И у Лауры — и это я сразу же словил в ней — когда бы она ни посмотрела на юношу, она всегда, прежде всего, думает о своем половом органе, а не о его пенисе: она ощущает, как ее половой член оживает, начинает согреваться, приходит в движение, подобно мужскому члену.

Я возбудился, представляя все это своим мысленным взором. Две женщины действительно выглядели великолепно. Им совершенно не было дела до того, какая часть принадлежала им, а какая — Лауре, возбуждая мою похоть: они не придерживались логики, они просто были чувственными.

Они уселись по обе стороны от меня, прижавшись так тесно, что я почувствовал через свои парусиновые штаны их обнаженные бедра. Я был уверен, что Мирта не имела намерения соблазнить меня, хотя такое намерение, несомненно, было у Марселлы. Почему же я не позволил ей довести дело до конца? Она вполне стоила того, чтобы трахнуться с ней.

В течение всего полудня она, вероятно, изучила все мои слабые стороны, пытаясь преодолеть мое сопротивление, и не теряла времени зря. Ее ноги ритмично и медленно раздвигались и сдвигались, и это были еще цветочки, ягодки были обещаны мне впереди — меня ожидали (и это она мне дала искусно понять!) еще более изысканные Удовольствия, к которым я вскоре буду милостиво допущен.

Ее улыбка, освещенная таинственными отражениями заходящего солнца, выглядывающего через экзотические заросли, как бы приглашала меня тронуть ее прекрасные стройные ноги. Мне очень хотелось воспользоваться этим приглашением, но я не смел. Поэтому Марселла дотрагивалась до них сама. Она чувственно скользила ладонями по их шелковистой коже, высоко задирая короткую юбочку, так что ее пальчики свободно достигали паха. Они проскальзывали под резинку маленьких трусиков там, где бедра переходят в живот. Без стеснения, бесстыдно и откровенно, они продвигались к заветной цели. Правда, этого я не мог видеть, но я чувствовал, как будто сам касался сокровенных частей ее тела. И все это она совершала мимоходом, не прерывая бесконечной болтовни с Миртой.

Что же касается Мирты, то она смотрела мне прямо в глаза, так же улыбаясь, даже, возможно, более сексуально, чем Марселла: ее улыбка возбуждала меня даже больше, чем то, что бесстыдно делала пальцами ее подруга. Трахнуть Мирту? Да, конечно же, это можно было бы сделать немедленно! Она откровенно глядела на мои брюки, как бы пытаясь увидеть немедленный эффект воздействия ее взгляда, которым она со мной обменялась. И взгляд ее действительно вызвал немедленную реакцию моего члена. Мирта дала мне понять, что одобряет меня.

— Ты видел, какие прекрасные груди у Марселлы? — спросила она.

Я кивнул, давая понять, что знаю. Но итальянская красотка, казалось, была разочарована, что я довольствовался только внешней оценкой грудей подруги: она незамедлительно расстегнула пуговицы своей блузки и распахнула ее, так что я смог увидеть ее груди воочию.

— Я люблю их, — провозгласила Мирта. — Так же, как и ее ноги.

Я снова утвердительно кивнул, чтобы не раздражать ее. Но я увидел груди Лауры, полные неотразимого соблазна, и с улыбкой повернулся к Мирте:

— Я покорен. Но я не могу понять, кем тебе приходится Стив?

Она, казалось, была удивлена моей неосведомленностью.

— Он мой любовник. А кем еще он мог бы быть мне?

— Но… а Галтьер?

— И он тоже. Ты разве не позволишь мне иметь нескольких любовников?

Я отвернулся, чтобы не выдать свои истинные чувства. Марселла выглядела разочарованной. Она незаметно взглянула на очень красивую блондинку, которая как можно больше обнажила свои ноги и грудь, чтобы, по всей вероятности, привлечь внимание кого нибудь из нас. Но кого же конкретно?

Не начинает ли мне мерещиться блуд повсюду? До этого я никогда особенно не интересовался, какая девушка — проститутка. Что же заставило меня думать, что все вокруг сосредоточены только на этом?

Скорее всего, мои моральные принципы пошатнулись! Вокруг был слишком большой выбор подобных девушек!

Я вытянул шею, чтобы лучше разглядеть: блондинка мешала мне увидеть Лауру. Четверо игроков только что появились на площадке: двое мужчин и две женщины. Один из них — Марио, в одной из женщин я узнал Лауру. Эта парочка вышла, нежно обнимая друг друга за талию. Марио поцеловал Лауру в губы она встала на цыпочки, чтобы ответить ему. Это был ничего не значащий поцелуй: они просто привыкли так приветствовать друг друга.

Они начали игру парами. Лаура играла прекрасно. Ее движения отличались особенным изяществом. Они учили меня, как нужно играть, как бы давая понять, что в один прекрасный день я смогу так же легко и непринужденно двигаться по корту и обращаться с ракеткой. Но какой из этого был толк? Разве не достаточно уже того, что она делала все это ради меня? Каждый из нас имеет свои собственные увлечения. Слишком много существует в мире развлечений, чтобы одному человеку знать их все, одинаково владеть всеми. Жизнь слишком коротка: разделяя удовольствие с другими, можно продлить ее.

Все время она сохраняла улыбку на своем прекрасном лице. Это доставляло мне истинное наслаждение. Мне неприятны люди, которые относятся к играм слишком серьезно.

Она изящно двигалась по корту, особенной чистотой отличались движения ее плеч и ягодиц. Такое искусство доставляет удовольствие. Теперь, подумал я, передо мной открываются блестящие перспективы! Это нужно обязательно запечатлеть на пленке.

Я достал из футляра камеру, поднялся и перешел на такое место у сетки, где блондинка не мешала мне наблюдать за игрой Лауры. Проверил выдержку, установил дистанцию, навел на фокус. Лаура находилась в центре кадра.

Она прыгнула вперед, почти вертикально распростершись над площадкой, правой рукой отбила высокий мяч и возвратилась в исходную позицию с безукоризненной координацией и грацией, которые через мой видоискатель выглядели так, будто были сняты в замедленном темпе.

Складки ее юбки поднялись почти до талии, закрутившись в изящную спираль. Ее ягодицы, будто у греческой статуи, плоский и твердый живот, шелковистый холмик в промежье предстали перед моим взором гораздо дольше, чем в обычном прыжке. Как разительно отличалась, какой абсолютной и высшей казалась такая нагота в сравнении с обычной скрытой таинственностью! Лаура не утруждала себя, чтобы надевать нижнее белье и трусики, — вновь отметил я — и это не было чувственной аффектацией или безрассудным восстанием против скромности: это было выше всех предрассудков, исполнением долга перед красотой.

Я не видел ее десять дней, другие дела закрутили меня, и я специально не искал случая для встречи. Я узнал, что ей недавно исполнилось двадцать лет, она была, таким образом, на пять лет моложе меня. Но она казалась лет на пять моложе. Хотя я понимал, что она не может быть такой юной, выглядела она свежей, как семнадцатилетняя девушка, даже шестнадцатилетняя, но никак не на двадцать!

Однажды утром, воспользовавшись небольшим перерывом между тропическими ливнями, я отправился на стадион размяться. Я уже давно начал выходить из формы.

Наблюдая со стороны, как я сосредоточенно отмеряю по кругу свою тысячу метров, можно было предположить, что я пытаюсь наверстать упущенное таким напряженным бегом. Возможно. Я не занимался любовью с того знаменательного вечера после лекции о народе мара. Так случилось, что с девушками, которые интересовали меня, не выпадало случая встретиться. А если кто-то и был способен меня соблазнить, так это Натали и Мирта. Однако с Галтьером мы в последнее время настолько сблизились, что мне не хотелось заводить шашни с его женщинами, даже если он и был не против и предоставлял им полную свободу. Кроме того, он так усиленно рекламировал их сексуальные достоинства, что хотелось самому убедиться в их удивительных способностях. Мне никогда еще не доводилось встречать в жизни подобного мужа, который бы так подробно и детально рассказывал сокровенные тайны супружеского ложа и был так бесстыден в своих признаниях.

— Много в моей жизни я видывал женщин, — рассуждал он, — но ни одна из них не идет ни в какое сравнение с Натали в сексуальном отношении. Мой член сосали многие женщины, но никто не делал это так искусно и самозабвенно, как Мирта. И теперь я уже не могу представить себе свою жизнь без той и другой: они мне нужны вместе, как любовницы.

— А разве не достаточно было бы тебе, обойтись одной из них? — не мог удержаться я от вопроса, преодолев некоторую неловкость.

— В каком-то смысле смог бы обойтись и одной. Каждая из них совершенна в своей области. В любом случае, я трахаю Мирту так часто и с не меньшим удовольствием, чем она доставляет мне, делая, минет. Совершенно очевидно, я никогда не женился бы на Натали, если бы она не получала бы такое же удовольствие, глотая мою сперму, как и поглощая ее своим влагалищем, и если бы она не давала мне такое же Удовольствие, какое я даю ей. Ни та, ни другая не ограничиваются только одной специальностью. Хотя при зрелом мышлении взаимное соперничество кончается тем, что различия между ними все более скрадываются, и я не всегда различаю, с кем из них имею дело, когда занимаюсь любовью, закрыв глаза.

Когда я рассказываю тебе об этом, то чувствую: твой одноглазый змей проявляет беспокойство.

— Я все-таки не железный!

— Это я вижу прекрасно! И должен сказать, что я бы сам превратился в железо уже давно, если бы Лаура оказывала мне такие же знаки внимания, какие оказывает тебе, и я бы смог устоять и не поддаться ее искушению. Может, ты объяснишь, почему ты еще не переспал с ней?

Впрочем, Галтьеру вовсе не нужен был мой ответ. Больше всего я боялся, что Лаура сама задаст мне этот вопрос.

После игры в теннис она мне сказала, что собирается переодеться. Извинившись, она уходит в раздевалку и возвращается оттуда, держась за руки с девушкой, против которой играла на площадке и которую я совершенно не знал.

Возможно, они получили взаимное удовлетворение во время приема душа, как это обычно было в ИТИЛе? Или Лаура сумела подцепить кого-нибудь еще, лучше меня? Я не знаю. Как бы то ни было, спустя час я потерял всякое терпение и решил, что Лаура потеряна для меня навсегда.

Спустя неделю после того вечера я не был убежден, что мне следует начать поиски Лауры. В конце концов, инициатива должна принадлежать ей. Если она захочет, то сама найдет меня!

Что она и сделала в тот день, о котором я рассказываю, когда бегал кругами по мокрой дорожке стадиона. Я увидел ее, когда она махала мне рукой с трибуны. Затем она приложила ладони ко рту и что-то прокричала.

Я продолжал бег, не убыстряя и не замедляя темпа, пока не услышал, как она зовет меня по имени, махая руками и стараясь привлечь мое внимание:

— Эй, остановись! Мне нужно кое-что сказать тебе!

Я просто кивнул ей, чтобы не сбить дыхания, и завершил очередной круг. Она сошла на дорожку, с трудом передвигаясь на высоких каблучках и рискуя быть наказанной служителями стадиона за нарушение правил, так как была не в спортивной обуви.

— Где это ты скрывался всю неделю? — прокричала она.

Я виновато улыбнулся. Она настойчиво допытывалась: Чем же это ты занимался — выяснял мой моральный облик?

Я недоумевающе почесал затылок.

— Немедленно следуй за мной, — приказала она. — Я спешу на лекции.

Я согласно кивнул головой и удалился в раздевалку:

По дороге мне в голову пришла странная мысль, я вернулся и сказал:

— На тебе надета та самая юбка, как в тот день, когда мы впервые встретились.

Она рассмеялась, иронично взглянув на меня совершенно без всякого кокетства, скорее дружески и с какой-то нежностью. Ее лицо отражало такие несовместимые чувства, как ирония и нежность.

Потом я нашел ее уже сидящей в моем джипе. Я поинтересовался, как она узнала, что это именно моя машина. Ведь она не единственная в Маниле, покрытая хромированной сталью. И вообще, как она догадалась, что у меня есть машина. Ведь я приобрел ее всего три дня назад.

— По твоему запаху. Ты очень приятно пахнешь, — заметила она, принюхиваясь ко мне. — На этот раз ты не посадишь меня на колени во время езды.

Она казалась разочарованной этим обстоятельством. Я же вспомнил о ее острых косточках. Хотя, честно говоря, мне было бы приятно снова почувствовать их на своих коленях.

— Ты виделась с Галтьером в последнее время? — поинтересовался я.

— С Галтьером? — она вздрогнула.

Таким образом, я узнал, что это не он выдал мое местонахождение.

Мы молча ехали в автомобиле, пока я не припарковал джип возле входа на рынок. Здесь было много народа, и я попросил полицейских присмотреть за джипом, чтобы кто-нибудь не проколол шины. Затем повернулся к Лауре и заявил:

— Теперь все в порядке. Но я вынужден признаться, что мне не очень нравится твоя юбка.

И тут я был абсолютно искренен: юбка была слишком длинной и не подходила к мужской рубашке, концы которой Лаура небрежно завязала поверх нее.

— О? только и сказала она и поднялась во весь рост в джипе. Не спеша она развязала узел рубашки, сняла пояс и положила его на переднее стекло машины. Рубашка соскользнула вдоль тела. Одним движением ягодиц, обнажив при этом груди, она развязала пояс своей длинной юбки. Затем размотала складки, в которых прятались ее ноги, подняла юбку как флаг над собой и небрежным жестом передала проходящей мимо девушке, которая поспешила скрыться с этим неожиданным даром.

После этого Лаура перепоясала широким кожаным ремнем рубашку, отчего та стала значительно короче, а сзади задралась до самой поясницы, обнажив соблазнительные ягодицы. Порыв ветерка — этого всегдашнего озорника! приподнял спереди фалды рубашки, и мне хватило времени убедиться, что Лаура опять без трусиков.

Движением рук она разогнала ребятишек, столпившихся вокруг автомобиля, выпрыгнула на то место, что только что занимали три или четыре десятилетних сатира, пытавшихся дотронуться до ее бедер. Оттеснив их в толпу и дав понять, что не потерпит скандалов, она жестом пригласила меня следовать за собой. Затем, переполненная нахлынувшим на нее безумным весельем, она крикнула мне, перекрывая шум толпы:

— Ты меня любишь?

В любое время дня трудно передвигаться по Мабинистрит особенно в час пик, как сейчас. И не только в автомобиле, но и пешком. К тому же толпа была шокирована видом Лауры, что сделало наше передвижение еще более сложным.

Никто, конечно, специально не приставал к ней, но вид нижней части ее тела привлекал проходящих самцов. Тем не менее, мы ухитрились проделать сто метров в каких-то десять минут.

Внезапно Лаура остановилась перед витриной магазина Минданао, где была выставлена коллекция изделий из бронзы; скульптуры, статуэтки, различные украшения. Перед витриной стоял ксилофон из красного дерева, выполненный в форме колыбели, с клавиатурой из бронзовых дисков невероятных размеров.

Лаура подняла с тротуара небольшие молоточки и начала ударять ими по дискам. Я был удивлен, что она умеет обращаться с этим диковинным инструментом и даже извлекать из него какую-то мелодию. Ритм, который отбивала Лаура, призывал к Танцу.

Вокруг сразу собралась толпа. Ребятишки прыгали и баловались, проходя мимо, другие танцевали с поднятыми руками. Лаура заиграла еще азартнее. Юноши упали перед ней на колени, их лица приблизились к ягодицам, и мне казалось, что они вот-вот дотронутся до нижней части тела девушки или даже укусят ее. Чтобы управиться с молоточками, Лаура согнулась в три погибели, и аудитория воочию смогла убедиться, что сделана она из плоти и крови.

Некоторые от восторга издавали хриплые крики другие молча глазели на меня. В конце концов, они начали мне дружески улыбаться. Улыбнулся им в ответ и я.

Один из тех, кто вопил от восторга, приблизился к Лауре и что-то прошептал на ухо. Она рассмеялась, повернулась и одарила его самой восхитительной улыбкой, какую мне только доводилось видеть. И добавила по-английски:

— Мне никогда не приходилось слушать такого незаслуженного комплимента, тем не менее, я благодарю вас за добрые слова.

Ободренный ее комментарием, другой юноша выступил вперед и таким же способом сообщил ей свои сокровенные желания. Они были более откровенными и непристойными. Он говорил слишком тихо, чтобы я смог разобрать слова, но я видел, что Лауре было приятно и она еще больше распалилась. Ее язычок затрепетал во рту. В порыве страсти она протянула мне руку и сказала:

— Давай войдем в магазин.

Хозяйка магазина поспешила захлопнуть за нами дверь, чтобы отрезать Лауру от толпы поклонников. Их крики и протесты еще были слышны через захлопнутые двери, но уже неясно и неотчетливо. В помещении работали кондиционеры, и воздух был прохладный и свежий. Лаура рассматривала множество различных предметов, выставленных на продажу; но без намерения купить.

По крайней мере, полчаса она разглядывала желтоватую медную птицу, сделанную с большим мастерством, так что выделялось каждое перышко. От необычного блеска этой игрушки становилось не по себе. Особенно выделялись глаза, в каждый из которых был вставлен драгоценный камень, и оттенок был иным в каждом из них. Хвост птицы распускался, как роскошный веер. Время от времени Лаура трогала птицу, издавая при этом неприятный звук, заставлявший меня сжимать зубы и вызывавший — не знаю почему — какое-то неприятное чувство.

— Выглядит, как павлин, — заметил я, чтобы как-то прервать затянувшуюся паузу.

— Да, — согласилась Лаура, — но он не похож на обычных павлинов. Очевидно, какой-то волшебный павлин!

Мы оба рассмеялись, так как это предположение показалось нам забавным. Она придумала другое объяснение необычности этой птицы, чтобы еще больше подразнить меня:

— Или она из другого мира. Эта птица выглядит такой необычно прекрасной!

Она не могла отвести глаз от завораживающих зрачков птицы. И вдруг спросила:

— Ты мне подаришь ее?

Я вздрогнул, услышав, как ответил ей неожиданно громко:

— Нет!

Лаура взглянула на меня со странным выражением, в котором, к моему разочарованию и изумлению, я прочел нечто, похожее на презрение. Я почувствовал внутри неприятный холодок, необъяснимое одиночество, одновременно все происходившее показалось каким-то ирреальным, как во сне. Как будто Лаура собирается покинуть меня, а я сам нахожусь не здесь, а где-то далеко, вместе с Лаурой и одновременно в разлуке с ней… Даже более одинокий, чем я был до встречи с Лаурой. Более одинокий, чем, если бы она унесла меня далеко отсюда и покинула там.

Я попытался увидеть Лауру, но передо мной были только искусственные глаза этой странной птицы, от взгляда которой я не мог оторваться. Я попытался сосредоточиться и вспомнить, что было со мной до встречи с Лаурой: сколько дней, недель, месяцев, лет я прожил, и вот теперь… Но в моей памяти был какой-то необъяснимый провал.

Я уже не понимал, где нахожусь. Все вызывало во мне боль. И я также знал, что существует бесконечное число способов, видов страданий и причин для них и что мое несчастье не исключение.

Я был одинок, но меня не сломило это одиночество. Я сохранял ясность разума, силу воли. Все было тяжелым, отдаленным, безжизненным, но все же возможным. Я мог бы умереть, но не был бы мертвым. Не имелось никакого другого определения жизни…

Я взял себя в руки. Действительно, я не верю в сверхъестественное, в заговоры и волшебство. У павлина не было никакой таинственной силы. Я просто завел сам себя от долгого и пристального смотрения на эту злополучную птицу. Такой же эффект возникает, когда долго смотришь на любой яркий предмет — кольцо, ключ или, маятник. Эта блестящая птица довела меня до сумасшествия. Кроме того, мне было стыдно перед Лаурой за то, что это случилось в ее присутствии. Я хмуро глянул на нее, но она, казалось, ничего не заметила. Теперь она была увлечена каменным ножом.

Я пренебрежительно протянул ей птицу и сказал:

— Ну, вот, можешь ее взять. Я дарю ее тебе.

Она удивленно посмотрела на меня, состроила гримаску и взорвалась неожиданным смехом.

— Большое спасибо, но чего это тебе взбрело в голову делать мне такие подарки? Что мне делать с этой птицей? Если ты действительно хочешь сделать мне подарок, то позволь выбрать его самой.

Меня клонило ко сну, хотелось задремать хотя бы на несколько секунд. Такие вещи случаются с каждым. Вероятно, так воздействует климат… Впрочем, какое это имеет значение. Я не хочу, чтобы этот идиотский случай испортил мне весь день, к тому же, что толку искать смысл в капризах молодой девицы.

Хозяйка магазина, вероятно подумав, что мы поссорились, подошла к нам с преувеличенно любезной улыбкой, которая мне показалась непереносимой. Я перешел в соседнюю комнату, чтобы уйти от встречи с ней. Это была своего рода гостиная.

Лаура и хозяйка магазина последовали за мной. То ли потому, что мое самовольное вторжение в частную квартиру не оставило хозяйке другого выбора, то ли это было традицией в этой стране, торговка предложила нам чаю. Лаура уселась на бело-голубое изящное сиденье, а я расположился в кресле из красного дерева. Хозяйка продолжала стоять.

Так как словарь нашего общения был ограничен, разговор состоял из дежурных любезностей и вскоре истощился. Немного оживило атмосферу появление юной девушки с подносом. Она была очень хорошенькой: кожа смуглая, глаза длиннее и миндалевиднее, чем у филиппинок. Темные волосы были уложены в высокий заостренный узел. Одета она была в голубовато-зеленое платье с оранжевыми манжетами.

В руках она держала круглый поднос из полированной меди с гравировкой и чеканкой. Такие подносы часто встречаются в странах Африки или Азии, в мусульманских домах. На нем стоял огромный глиняный чайник и три фарфоровые чашечки, каждая вместимостью около двадцатой части чайника.

Девушка склонила колени и поставила поднос перед Лаурой. Не мигая, она уставилась на нее внимательным и интригующим взглядом.

Моя подруга наполнила одну из чашек и осторожно держала ее, как того требовали правила этикета, в ладошке, чуть отстранив от себя, чтобы не ошпариться. Сразу же после этого девушка поднялась и подошла ко мне, обслужила, а потом налила чай хозяйке магазина. Затем девушка поставила поднос с чайником на столик из черного дерева в форме бочонка, инкрустированный перламутром. К моему удивлению, она вернулась к Лауре и склонила перед ней колени так близко, будто хотела коснуться ее.

Судя по всему, объектом ее любопытства являлось не лицо гостьи, а нагота, что была видна из-под рубашки Лауры. Девушка находилась в позе наблюдателя довольно долго. Хозяйка магазина, как и я, наблюдала за ней с таким безразличным видом, что мне трудно было определить, чего в ней больше — невозмутимости, спокойствия, удивления, потворства, молчаливого согласия, удовлетворения или безразличия. Этого я никогда так и не узнал.

Лаура медленно пила чай, затем взглянула на девушку, не выдав ни своих истинных чувств, ни мыслей. Эта игра в молчанку, обмен таинственными взглядами продолжались довольно долго.

Наконец, девушка подняла глаза и встретилась взглядом с Лаурой, все еще сохраняя молчание. Затем второй раз за день я погрузился в сон: мне подумалось, что я заметил в лице девушки нечто больше похожее на приказание, чем на просьбу. Как бы там ни было, Лаура все поняла правильно, так как, не отрывая глаз от властного взора девушки, она медленно раздвинула ноги, которые держала плотно сжатыми, подняла выше край рубашки и полностью обнажила свой лобок. Девушка наблюдала за этим и даже проявила некоторое нетерпение…

И на этот раз, лучше, чем я, Лаура поняла, что от нее требовалось. Двумя пальцами она приоткрыла верхние губы влагалища, сперва чуть затем широко. Я наклонился вперед и смог увидеть, также впервые, округлый розоватый вход в ее влагалище, а над ним бугорок клитора… Лаура слегка коснулась его, как бы обращая внимание на эту важную часть своего тела.

Затем ее рука начала играть с клитором: она стала его гладить, ласкать, нажимать на него, возбуждая края и верх этого маленького органа.

Я догадался, что она пыталась сдержать действия, от которых ее тело начало трепетать. Она не могла сдерживать себя слишком долго, закрыла глаза и кончила очень быстро, выдавив из себя слабый стон.

Как только Лаура снова обрела над собой контроль, ее ноги раскрылись еще шире, так широко, как только можно было их раздвинуть. Ее средний палец глубоко погрузился во влагалище, которое слегка поблескивало от влаги в тусклом свете лампы. Потом она вытащила палец и снова погрузила во влагалище, постепенно ускоряя движения. Когда их ритм стал достаточно быстрым, она содрогнулась в наслаждении. Второй оргазм сделал ее лицо еще более прекрасным, и удовольствие от него длилось дольше. Она отдалась ему полностью и самозабвенно, позволял своему пальцу энергично ласкать клитор, и была счастлива еще раз достигнуть оргазма, разделив наслаждение с девушкой, которая, наконец, улыбнулась.

Улыбка девушки не была ни невинной, ни особенно чувственной. Когда Лаура извлекла палец и посмотрела на девушку, все еще удерживая рубашку выше живота, как бы не решаясь опустить, ее без предварительного разрешения, у меня возникло ощущение, что улыбка девушки была молчаливым согласием прикрыть наготу. Но это молчаливое послание было непонятно только мне одному. Встретившись с этим невиданным знаком, которым обменялись члены общества, куда я не был допущен, я моментально вспомнил и еще раз испытал свою прежнюю грусть — и пожалел об этом.

Молчаливое соглашение было заключено, и Лаура опустила рубашку, облизала палец, которым ласкала себя, с царственно высокомерным выражением лица, которое теперь казалось эгоистичным и вызывающим.

Я не захотел смотреть в лицо ее сообщницы, чтобы понять оценку этой новой вольности: мое воображение и так зашло уже слишком далеко.

Я поднялся и сказал хозяйке:

— Ваша дочь действительно прекрасная девушка. Как ее зовут?

Женщина вежливо ответила:

— Нео. Я однажды нашла ее на берегу моря и удочерила.

Я поблагодарил за чай и вышел на улицу с ее обычной дневной жарой и грубыми мужланами, которые ожидали выхода Лауры без излишней романтики и мистики: они наперед знали, как далеко им позволено будет зайти и когда остановиться.

Первое, что бросилось мне в глаза, когда я увидел Хьюго Ланса, была масса белокурых волос и небесно-голубая мантия с золотистой лентой, украшенной орнаментом из каких-то диковинных цветов. Широким шагом он направился к элегантному мужчине со строгим интеллигентным лицом, доброжелательным и чувственным, который шел под руку с Марселлой. Ланс воскликнул по-французски:

— Добро пожаловать, дорогой Посол! Я не виделся с вами целую вечность!

— Вы сами давно здесь не были, мой дорогой Основатель, но Марселла сохраняла контакты с вашими студентами.

Прекрасно. Я желаю вам всего самого лучшего. А кого же вы предпочитаете иметь в качестве любовника в этот вечер?

Марселла безнадежно махнула рукой. Этот жест сопровождался сардоническим замечанием:

— Я полагала, что вы будете моим ухажером в свой день рождения, Хьюго. Но, кажется, вы слишком заняты!

— Не отчаивайтесь, осмотритесь получше… у вас огромный выбор!

При этом Основатель указал на меня и, хотя он не знал меня раньше, вытащил из толпы и подтолкнул к молодой женщине.

— Вот тебе для разнообразия, чтобы хоть немного отдохнула от своих старикашек. Ты должна немного встряхнуться, а не то, в самом деле, уйдешь на пенсию!

Он оставил нас вдвоем, а сам исчез в темноте.

— Принеси мне чего-нибудь выпить, — попросила Марселла. Она знала, как вести себя в подобных ситуациях. Затем повернулась к своему спутнику:

— Джорджи, радость моя, не стой как истукан. Не беспокойся обо мне, последуй за ароматом этой благоуханной травы. Я знаю, тебе не терпится.

Посол отвесил изысканный поклон и также растворился в темноте. Марселла взяла меня за руку и повела к сверкающим огням.

— В этом смысле дом Хьюго очень удобен, — заметила она. — В нем так много закоулков и укромных уголков, он весь так заполнен зеленью, что вряд ли можно в нем встретиться дважды.

Она продолжала лепетать по-французски, совершенно не беспокоясь, понимаю ли я ее. Ее голос слегка разочаровал меня. Я также заметил, что она в этот вечер хотела, чтобы мы с ней были на дружеской ноге: ее поведение было фамильярным, но лишенным каких-либо скрытых мотивов. В ней не чувствовалось даже и намека, что она собирается меня соблазнить.

— Ты совершенно свободна, Марселла? Или твой друг спрятался где-нибудь в темном углу и следит за тобой, просто так, на всякий случай? — поддразнил я, пытаясь вывести ее на чистую воду.

Она ответила с сарказмом, смешанным с легким презрением:

— Ты все еще находишься под чарами настоящей любви, мой дорогой? В твоем поведении я вижу легкий налет ностальгии. Полагаю, ничего серьезного? Где же единственный предмет твоих воздыханий? В награду за то, что ты все еще любишь меня, я попытаюсь оторвать ее от семейных обязанностей. Пойдем же, и мы обязательно отыщем ее где-нибудь возле колонн или у тех пересаженных кустов гвоздики. Нам известно, что она из тех леди, которые всегда окружены поклонниками, поэтому мы обязательно ее найдем среди толпы ее воздыхателей.

Меня вполне устраивало, что я нахожусь в обществе женщины, хорошо знакомой с этим дворцом и его гостями. Меня поражали размеры, сложность и экзотические особенности дома. Слово «дом» не совсем подходило к этому необычному переплетению экстерьеров и интерьеров, которые так Незаметно переходили друг в друга, что трудно было отличить один от другого. Как можно было отличить окруженный стенами сад от открытой комнаты, если они были переполнены растениями, ветвями и цветами, а ствол покрытого листвой и разлапистого дерева возносился кверху в ванной комнате, как будто он рос в углу дворика?

Впечатление беспорядочности, которое произвело на меня это сооружение, было противоположно тому чувству, которое я испытывал от округлых форм самого института, грандиозные размеры которого претендовали на своеобразную интимность. Здесь же, казалось, не только отсутствовали стены, но не было видно и потолка! Свет исходил неизвестно откуда. Из спрятанных ниш или жуков-светляков? И это свечение производило такой странный эффект, что я мог видеть только то, что было внизу, под ногами — глубокие пруды с золотыми рыбками, утрамбованная почва, принесенная из девственных джунглей.

Каменная кладка имитировала античность и распущенность индийских храмов: поверхность стен украшена местами тиграми или богами, а чаще изображениями полных грудей или ягодиц. Что касается произведений искусства, они выполнены были не в каком-то одном стиле, а явно соответствовали хищническому эклектизму их собирателя.

Например, здесь были собраны иконы разных эпох: старинные отшельники и молодые пластиковые святые, одинаково бесстрастно изъятые из монастырей. Подобно богиням или девам предыдущего тысячелетия, они, должно быть, пожимали плечами от скопления статуэток Венеры из глины, кости или рога, большей частью с выпуклыми животами, производящими скорее ритуальный, чем сексуальный эффект. Пристрастие Ланса к круглым формам не ограничивалось только строгими и простыми деталями архитектуры студенческого городка. В оформлении своего жилища он пользовался такими же округлыми формами женского тела.

Сказать по правде, исследуя лабиринты этого, напоминающего джунгли, дома, я все труднее мог определить границы эстетических вкусов Ланса. Одно было несомненно, что никогда он не был просто музейным хранителем! Тысячи ценнейших экспонатов были разбросаны по всему дому, и любой, кто бы ни захотел, мог положить их в карман. Любопытно, что этот беспорядок и его контрасты, в конце концов, придавали определенный стиль всему тому, что на первый взгляд казалось лишь хаотичным набором коллекционных экспонатов.

Мебели было немного: только подушки, очень низкие столы, достаточно длинные, чтобы на них можно было улечься, пледы, коврики; кресла в форме идолов и серебряных Будд, на скрещенных руках которых сидели гости, опираясь на их груди и животы.

Возле полуразрушенных колонн, обвитых колючими цветами, Марселла внезапно призналась:

— Знаете, чем я хочу заниматься целый день? И не только днем! Я провожу ночи напролет, занимаясь этим. Я не понимаю, почему я не должна этого делать, если мне это нравится? Но я ничем не пользуюсь, только своими пальцами. Вы не можете даже представить, насколько привлекательны мои пальцы! Никакой мужчина и никакая женщина, даже самый искусный пенис не могут заменить мне мои пальцы.

Она подняла их на уровень глаз, и в сиянии факела застыла в восхищении, приоткрыв рот. Проходивший мимо молодой слуга, одетый в темно-синюю ливрею с позолоченной отделкой, подумал, что она, проголодалась, и протянул ей корзину с фруктами. Она притронулась к его уху, наклонилась и поцеловала в голову, тихо прошептав:

— Оставь меня наедине с этим джентльменом.

Затем задумчиво спросила:

— Лаура, по крайней мере, умеет мастурбировать?

— Этим она владеет прекрасно, — уверил я ее.

— Отлично. И часто она этим занимается?

— В любое время, когда ей этого хочется.

— Не слишком часто. А долго она этим занимается?

— Столько, сколько ей нужно.

— Что ж, вот и прекрасно.

Время летело незаметно. Пробираясь по лабиринту комнат, мы повстречали Мирту, лежащую на кушетке в окружении цветов.

Слева от нее, поджав ноги, сидел молодой человек по имени Марио и читал книгу. Справа находилась Ингрид, которая плела венок из цветов и небольших зеленых веточек. Вероятно, она собиралась украсить ими свою голову.

Подойдя ближе, я заметил Стива, который, распростершись на полу, касался щекой колен Мирты. Он ласкал ее ноги, задрав оливковую юбку до самого живота. Я был возбужден от открывшегося передо мной зрелища — кудрявого темного треугольника и раздвинутых его пальцами врат рая. Мирта широко раскинула ноги, и я почувствовал, что возбуждаюсь от ее глубокого влагалища, влажного и твердого, которое, вероятно, имело вкус сока манго.

Ингрид вздохнула.

— Завидуешь? — поддразнила ее Мирта.

— Да. Галтьер был твоим любовником вот уже целый месяц. Он больше не собирается быть верным тебе.

— Разве? Он обращался к тебе за помощью?

— Ко мне? Нет. Но он мечтает о Лауре.

— В таком случае, я одобряю его выбор, — заметила Мирта.

Я был горд, что она посчитала Лауру достойной Галтьера. Это, конечно же, слегка беспокоило Ингрид, но куда ей равняться с Лаурой!

Стив становился все настойчивей.

— Ну, давай же! — потребовал он.

— Ой, нет! — возбужденно закричала Мирта.

Она схватила молодого человека за голову, зажала его золотистые кудри между грудей, и страстно поцеловала в губы.

Стив охотно позволил ей делать с ним все, что ей вздумается. Она расстегнула рубашку и начала играть с волосами на его загорелой груди. Потом Стив медленно поднялся.

Его ленивые движения были наполнены грацией балетного танцора, неожиданной в таком гигантском теле. Он взгромоздил свое массивное тело на Мирту с риском раздавить ее. Но она сама притянула его к себе на живот, желая быть раздавленной…

Я видел, как длинные изящные пальчики красавицы расстегнули ремень Стива и завозились с замком на ширинке. Длинные ноги мужчины вытянулись и перекинулись через бедра Марио. Тот захлопнул книгу и уставился на парочку.

Мирта помогла Стиву освободить пенис, любовно погладила его головку и вставила во влагалище. Мне доставляло истинное удовольствие наблюдать эту сцену.

Когда Стив проник в нее, руки Мирты начали поглаживать спину любовника, слегка царапая ее ногтями, потом скользнули к его ягодицам и обхватили их. Некоторое время Стив совершал движения взад и вперед, а она меняла, силу своих захватов, попеременно усиливая или ослабляя их.

Пальцы Ингрид встретились с руками Мирты, и их ладони переплелись. Позже к ним, присоединились и пальцы Марио. Наконец, Стив застонал от наслаждения.

Я закрыл глаза и мысленно увидел перед собой любовников в другой позе. Совершенно обнаженная Мирта распростерлась перед огромным окном, плотно прижимая ладони к стеклу.

С другой стороны окна находился Стив, тоже совершенно голый. Он даже не пытался разбить или открыть стеклянную перегородку, только гладил груди Мирты, облизывал ее черный треугольник. Потом он приложил к стеклу свой пенис. Мирта прижалась к стеклу животом, ее промежность находилась на одном уровне с фаллосом Стива. Все ее тело соблазняюще извивалось, ритмично двигалось, чтобы еще больше возбудить любовника. В глазах Стива сверкало необузданное желание. Затем она опустилась на колени и ее губы оказались на одном уровне с его пенисом. Огромный фаллос пробился через стекло и вошел в ожидающий его рот Мирты. Мирта мастерски сосала его, казалось, что время замерло.

Мне никогда в жизни не доводилось видеть, чтобы чей-нибудь рот так умело смоктал пенис. Моя сперма никогда не выливалась так роскошно, так сказочно в чью-нибудь глотку, никогда не проникала так глубоко в другое тело…

Я услышал, как крик Мирты перекрыл музыку и шум вечеринки, и вновь открыл глаза.

Позже я нашел Лауру, лежащую на софе у стены. Половинки бумажных портьер были раздвинуты, чтобы можно было увидеть ее. Я лег рядом, и она обняла меня за плечи.

— Я хочу тебя, — сказал я ей.

— для этого не совсем подходящее время!

— Ты думаешь, что есть время желать тебя и время, когда я должен забыть о тебе?

— для всего есть свой черед. Есть время для объятий и время воздержания от них. Это из Экклезиаста, — процитировала она.

— Разве то, что ты дочь священника, мешает тебе жить?

— Я верный слуга Господа в доме священника и его шлюха, когда прихожу в храм сладострастия.

— Я предпочитаю видеть тебя почаще в другой твоей роли, — сказал я. — Вернее, я хотел бы тебя видеть в этой роли всегда!

Я склонился над ней и задрал платье так, как сделал Стив с юбкой Мирты, только до самой шеи. Я начал ласкать ее груди и заветный треугольник между ног, говоря при этом:

— Мне хотелось, чтобы твой отец заставил меня сейчас жениться на тебе, чтобы сохранить твою честь.

— И ты бы женился на дочери священника? — поддразнила она.

— Конечно же, нет! Я предпочитаю видеть тебя в другой роли.

— Какой же?

— В той, которую ты играешь в храме сладострастия.

Она добродушно рассмеялась и весело сказала:

— И ты полагаешь, что я действительно существую в такой ипостаси?

— Я верю только в то, что вижу собственными глазами.

— Или в то, что видит твоя кинокамера?

Я внезапно почувствовал угрызения совести — несколько дней я не притрагивался к кинокамере и вынужден был признать ее правоту:

— Видишь, как ты на меня влияешь, — тебе почти удалось сделать из меня предателя.

Она стала серьезной.

— Если это, правда, то, значит, я на тебя дурно влияю. Ты не должен изменять своих привычек ради меня.

Я возразил:

— Не думаешь ли ты, что нужно изменяться, чтобы доставить удовольствие любимому человеку?

— Нет.

Ответ прозвучал столь категорично и жестко, что я почувствовал почти физическую боль.

Я поднялся и увидел, как Галтьер и Натали, выйдя из джунглей, остановились. Они праздно любовались обнаженным телом Лауры.

— Я ревную, — пошутил Галтьер.

Лаура присела, ее платье опустилось, но бедра остались обнаженными. Таким же шутливым тоном она заметила:

— Из-за того, что я отняла у вас Николаса?

Натали живо отреагировала. Блеск одобрения вспыхнул в ее глазах. Она по очереди указала на Галтьера и меня и с надеждой спросила:

— Ага? Значит, вы двое?..

Галтьер громко рассмеялся, притворившись, что тщательно обдумывает ответ, чтобы разрядить создавшуюся ситуацию.

Мы с ним просто добрые друзья, — лицемерно сказал он.

Лаура не могла упустить возможности. Она педантично воспроизвела его профессорский менторский тон:

— Дружба и любовь в сущности одно и то же, — процитировала она его же слова.

Из темноты раздался раздраженный голос:

— И не надоело вам еще спорить на одну и ту же тему?

Это был Олсен собственной персоной, но на этот раз он появился вместе с полинезийцем, которого я не видел после той знаменитой лекции. Арава был облачен в традиционный костюм.

Вскоре к ним присоединился и Ланс. Я не знаю, сколько было в тот вечер праздношатающихся весельчаков — сотня или тысяча, — но они постоянно встречались на моем пути.

Это правда, что павлины почитаются среди мара как священные существа? — с интересом спросил Ланс.

Галтьер раздраженно ответил:

— У мара нет богов.

Эта теологическая тайна возбудила любопытство основателя института.

— И они не имеют даже демонов? — настойчиво спросил он.

Но Галтьер проигнорировал этот вопрос и долго поцеловал в губы свою жену прямо на глазах у Олсена, который был обескуражен таким бесцеремонным поведением.

Когда Натали освободилась, Лаура снова вернулась к разговору:

— Так как же насчет мара?

— Они не знают, что с ними произойдет в ближайший год. Их будущее не вытекает из прошлой жизни, — ответила Натали.

— Я уже как-то говорила, что, возможно, мара просто дикари, — рассуждала Лаура (я и не подозревал, что этот вопрос так волнует ее). — Я говорю об этом без осуждения, даже наоборот.

К Галтьеру внезапно вернулся его добродушный юмор, и он самодовольно произнес очередной афоризм:

— Дикари имеют богов, которые учат их всему.

Было очевидно, кому предназначалась эта остроумная реплика: он бросил на Ланса любопытный взгляд, как бы приглашая основателя института продолжить диспут. Но лицо Ланса изображало недоумение, и этот его лукавый юмор произвел на меня сильное впечатление.

Серьезным тоном Лаура заметила Галтьеру:

— Так как вы не знаете ни того, что происходит в душах у мара при рождении нового Солнца, ни того, что делает их счастливыми, ни того, что происходит с ними впоследствии, профессор Морган, почему бы вам не вернуться в Эммель и не попытаться лично выяснить, как все это происходит?

Галтьер отстранился от Натали, наклонился вперед и пожал плечами:

— Как раз это я и собираюсь сделать. Но мне нужны для этого деньги.

Я с мольбой, внезапно даже для самого себя, обратился к Галтьеру:

Возьмите меня с собой, я сниму на кинопленку всю церемонию и ее участников!

Олсен высокомерно уставился на меня.

— Вам не разрешат снимать там фильм, — предупредил он.

Галтьер усмехнулся и кивнул в сторону полинезийца, который явно прислушивался к разговору, но никак не выразил своего мнения.

— А как насчет Аравы? — недоверчиво. Спросил этнограф. — Как он ухитрился снять свои уникальные фотографии церемоний?

— Что ж, — сказал Ланс, будто этот обмен мнениями подсказал ему решение проблемы. — Я знаю, что нужно делать! Джентльмены, мы должны обратиться за советом к нашим дамам. Как они скажут, так и будет.

Он повернулся к Натали, потом к Лауре и кивнул своей огромной лохматой головой, как бы спрашивая согласия. Но они молчали. Мне показалось, что Ланс потерял нить размышлений, слишком пристально разглядывая голые ноги Лауры. Но он продолжал:

— Итак, мы только что услышали весьма уместное предложение Лауры. А замечание нашего юного коллеги сводится к следующему: «Хватит философствовать, дорогие друзья, давайте вести себя как ученые».

Он осмотрел присутствующих, как бы желая удостовериться, что его внимательно слушают, и был удовлетворен. За одним исключением.

— Эрлинг! — осуждающе сказал он. — Почему ты не хочешь отправиться со своим другом Галтьером на поиски своих любимых мара? Возможно, они помогут тебе избавиться от хандры.

Галтьер довольно холодно воспринял эту идею, спокойно продолжая ласкать жену. На этот раз его рука находилась в нижней части ее тела, а другая, с деревянным талисманом, между грудей Натали. Олсен сквозь зубы пробурчал Лансу:

— Возможно. Но не забывайте, у меня есть обязанности перед моей паствой.

— Прекрасно, — сказал Ланс. — В таком случае, пошлите вместо себя дочь. Она хорошо подготовлена, и ее не так-то просто одурачить. Она проследит за Морганом!

Чопорная, натянутая улыбка Олсена явно подразумевала, что подобное предложение даже не пришло ему в голову. Что касается меня, то я не в силах был сдержать своих чувств, хотя стоило придержать язык. Совершенно непроизвольно я воскликнул:

— Чудесная идея!

Олсен сделал вид, что не изменил своего мнения от моего нетактичного вмешательства. Он посмотрел на меня и будто увидел впервые, в его глазах я прочел интерес. Удивило ли его мое присутствие? Или он воспринял мое вмешательство как невоздержанность? Подумал ли он обо мне как о безответственном человеке, которого вообще не стоило принимать во внимание? Или моя непосредственность понравилась ему? Как бы то ни было, я предложил Натали:

— Вы также могли бы присоединиться к нашей компании.

Казалось, она была больше тронута моей заботой, чем убеждена в осуществимости такого проекта. Но она ошибалась: я увидел, что Ланс воспринял наш план серьезно. У Олсена же презрительное безразличие сменилось беспокойством, и он резко возразил:

— Прошу прощения, но фонды института Ланса на проведение полевых работ в настоящее время исчерпаны. Невозможно за такой короткий отрезок времени обеспечить средствами новый проект.

Если первый его тезис был верным, то второй бессмысленным. Так как денежные средства находились в распоряжении Ланса, то последнее замечание Олсена подрывало его авторитет.

Мы в этот день торжествовали победу! И Хьюго Ланс подтвердил это.

— Деньги — моя забота, — сказал он. — За работу, друзья мои, идея этой экспедиции пришлась мне по душе!

Вскоре мы с Лаурой собрались уходить, но Ланс упросил побыть еще. Теперь, когда он стал нашим другом, мы не могли ему отказать. Олсен с женой, у которых не было таких причин быть благодарными ему, ушли, доверив свою дочь мне. Они даже не соблаговолили сделать общепринятого предупреждения: «Не задерживайте ее слишком долго!» Их безграничный либерализм всегда поражал меня.

Галтьер и Натали отпраздновали неожиданную удачу неумеренным употреблением спиртного, чего я никак от них не ожидал. Лаура и я вовремя удержались, так как нам было не под силу выдержать с ними это соревнование — кто кого перепьет.

Мы сделали все возможное, чтобы обнаружить святая святых этой обители — плавательный бассейн. Он не имел ничего общего с теми сооружениями, покрытыми голубыми плитками, которые так любят миллионеры. Это было по размерам настоящее озеро.

Конечно же, это было искусственное озеро. Но нужен был натренированный и придирчивый взгляд, чтобы заметить гладкий травяной покров вокруг него. Растения, поднимающиеся из его глубин, были тщательно ухоженными, а вокруг горели электрические огни. Хьюго Ланс, чтобы создать такое чудо, соорудил бассейн прямо среди девственной растительности, залив дно цементом. Неудивительно, что вид этого архитектурного сооружения вызвал у нас с Лаурой восхищение. Мне подумалось, что освещение создаст неожиданный эффект в моем цветном фильме.

— Не спеши залезать в бассейн, — попросил я Лауру, — и не снимай пока платье. Я вернусь через несколько минут. Мне нужно кое-что взять из джипа.

— Что именно?

— Увидишь!

Я вернулся к бассейну спустя почти четверть часа, так как заблудился в лабиринтах переходов. Я очень спешил, так как боялся, что Лаура не выполнит моей просьбы, и был весьма тронут, увидев, что она все еще одета. Она негромко что-то напевала и весело танцевала на маленьком мостике, перекинутом через миниатюрный водопад.

Лаура держала над головой две бамбуковые палки, отбивая ими ритм. В такт ударам ее ноги то скользили, то совершали внезапные прыжки. Затем она медленно засеменила и покачивание телом сменилось взрывами стремительных движений.

Мне хватило времени запечатлеть ее танец на пленку, а когда она меня заметила, то протянула ко мне руки, и я нежно поцеловал ее.

— Что за танец ты исполняла?

— Танец мара.

Я рассмеялся, и это расстроило ее.

— Когда мы будем у них, ты увидишь сам, что я в точности воспроизвожу их ритуальный танец.

Затем она сразу же сменила серьезный тон дурашливой игривостью:

— Впрочем, я тебя обманула. Этот танец я придумала только что.

Я ни мгновения в этом не сомневался, но не удержался и в свою очередь тоже пошутил:

— Вся, правда, в том, что этому танцу обучил тебя Арава.

Она скорчила гримасу, изображая Араву в неприглядном виде. Я стал защищать его.

— Он довольно красив.

— Очень.

— Разве ты не танцевала вместе с ним?

Лаура пожала плечами, это выглядело неискренне.

— А разве он не пытался ухаживать за тобой? Право, не знаю. Я не всегда понимаю, чего он хочет.

Это уже было ближе к истине.

— Как большинство мужчин, — предположил я, — он не оригинален в этом отношении.

— Надеюсь, да!

Необходимо было сменить тему разговора.

— Можешь нырять. Я готов.

— Я вижу, у тебя есть приспособление для подводных съемок.

— Точно.

— Ты хорошо видишь под водой?

— Ты полагаешь, что старый Хьюго запретил бы тут такие съемки?

Он бы не одобрил. Если дело касается Ланса, то случай часто играет решающую роль.

— Ты смогла бы жить с человеком, который предвидит будущее?

— Да. Но если только его предвидение не идет дальше одного года.

Мы весело рассмеялись. Одно было, несомненно: мара всегда заставляли нас смеяться.

Она вошла в воду по ступенькам, покрытым морскими растениями, приподняв свое длинное муслиновое платье. Тонкая прозрачная материя обвивалась вокруг талии. Ее ноги обнажились от лодыжек до ягодиц оказавшись сперва в золотом сиянии электрического освещения, потом в голубом ореоле воды. Когда обнажился ее поросший нежной растительностью холмик, более выпуклый и соблазнительный, чем когда-либо прежде, в игре света и тени, Лаура на секунду задержалась, чтобы дать мне возможность снять ее на кинопленку.

Затем она подождала, пока кринолин медленно опустился, образован воздушную подушку между материей и водой, и платье как бы поплыло.

В том месте, где Лаура погрузилась в воду, осталась большая белая лилия, в центре которой ярко сверкал золотистый пестик. Лаура сбросила свое платье и появилась в другом конце бассейна уже обнаженная.

Волнообразные движения, прыжки и извивы, из которых состоял ее танец, как бы вбирали в себя красоту всего окружающего — лилий на длинных стеблях, золотистых рыбок, красных и золотых лент от электрических огней, тянущихся по воде. Но истинным чудом было, тело Лауры и желание, которое оно возбуждало.

Если не хочешь доставить меня домой к маме совершенно голой, — выкрикнула она, — то должен выловить мое платье.

Я немедленно разделся и перед тем, как нырнуть, заметил:

— Все равно ты не сможешь пойти домой в мокром платье.

— Прекрасно. В таком случае, я не пойду домой.

Лаура переменила ко мне отношение! Жизнь показалась мне прекрасной. Я не поднял лауриного платья до тех пор, пока она не приняла все мои условия: она должна заниматься со мной любовью во всех мыслимых позах и любым способом, возможным на твердых скалах, которые по странной фантазии Ланса соорудили вокруг озера. Мы мяли свои шеи, лопатки, копчики, ободрали подбородки, локти, запястья, колени и ягодицы. Потом несколько раз мы рисковали утонуть. Стая красных рыбок вилась вокруг ее ног вместе со мной, и я уверен, никогда и никто до нас не испытывал такого удовольствия, такого наслаждения от любви, как мы той ночью.

Я повесил платье Лауры на ветку и отдал ей свою вышитую рубашку, которая шла ей значительно, лучше, чем мне. Ей ничего больше не требовалось из одежды. Я бы хотел, чтобы она больше никогда ничего не носила, кроме этой рубашки. Я хотел бы всегда видеть ее груди в разрезе сорочки, ее ягодицы, когда она стояла, выпрямившись, и поросль темных волос внизу восхитительного животика. Ее облик, несомненно, возбуждал меня.

Я вспомнил Мабини-стрит и юношей и девушек разного возраста, которые смотрели, как она совершенно открыто ласкает себя. Она стояла, склонившись над ксилофоном, столько, сколько требовалось, чтобы все были удовлетворены: она не хотела лишать их такого удовольствия. И после этого они уже без нее, вспоминая эту сцену, самостоятельно доходили до оргазма. Когда они забудут о ней, я уверен, она обязательно туда вернется, чтобы снова предстать перед ними, чтобы увидеть, как они изнемогают от сладострастия и похоти.

Скольким же мужчинам за свою недолгую еще жизнь Лаура принесла наслаждение, даже не прикасаясь к ним? — Возможно, они бы предпочли прикоснуться к ней? Возможно, но она не смогла бы так полно удовлетворить их желания, показывая себя, выставляя на всеобщее обозрение свою красоту, она удовлетворяла, приносила наслаждение им всем, не обделяя никого, так, чтобы все они были счастливы одинаково. Она умело пользовалась своим прекрасным телом.

Любовь — это долг. Отказывать в любви тем, кто вас любит, — несправедливо. Нельзя быть хорошим любовником, будучи несправедливым. И никто не может быть справедливым, если не доставит равное удовольствие другому. Да, невозможно сделать множество копий одного тела, но можно сделать множество грез и мечтаний. Не позволить кому-либо создать из себя мечту — непростительный грех и несправедливость.

Ее голос ворвался в мои мечты:

— Ты действительно собираешься на поиски марийцев? — спросила она.

— Да. И ты тоже хочешь поехать туда же.

— Откуда тебе известно, что я хочу?

— Потому что ты хочешь познать все. И потому что ты думаешь, что нет ничего невозможного.

— А чего бы тебе хотелось, Николас?

— Я хотел бы увидеть, как ты делаешь невозможное.

С удивлением я заметил в ее глазах внезапную грусть, которую никогда прежде не замечал. Она прошептала:

— До встречи со мной ты видел любовь везде. Теперь же, из-за меня, твое зрение сузилось. Мне это не нравится. Я не хочу, чтобы люди останавливались в любви на ком-то одном, выделяли кого-то одного.

Восхищенно я погладил ее милое лицо и сказал:

— Сегодня вечером я смотрел не только на тебя. Я видел также, как занимается любовью Мирта. Но это правда, я ревновал, так как это была не ты, а я хотел видеть и восхищаться именно тобой. Вот такую ревность испытал я сегодня. Ты ошибаешься, Лаура, я продолжаю видеть любовь повсюду. А теперь именно ты помогаешь мне в этом… тем, что любишь все на свете.

Она долго смотрела мне прямо в глаза, не говоря ни слова. Я не знал, о чем она думала. Думала ли она в тот момент обо мне? Без сомнения, так как она внезапно схватила мою камеру и засунула себе между бедер, прижав объектив к нежно-розовой щели. Она обеспокоено бросила на нее взгляд, который постепенно потеплел, стал более нежным, чувственным. Одной рукой она поглаживала черную металлическую поверхность камеры, будто это была моя щека, мое сердце, мой член. Она ласкала камеру, нежно проводя пальцами по ее поверхности, ощупывая каждый ее изгиб, угол, дойдя, наконец, до длинного, прямого объектива, вершина которого была толще и выдавалась вперед. Пальчики Лауры нежно обхватили сначала основание камеры, потрясли его, затем заскользили вверх до выступающего солнцезащитного щитка, похожего на крайнюю плоть. Ее ласки заставили красноватую кожу стеклянного «пениса» засверкать призывно и нежно. Лаура возбудила его кончиками пальцев, обхватила и уже не выпускала его.

Потом пальцы ее соскользнули с вершины камеры к ее основанию и вернулись назад. Проделывала она эти движения ритмично, но без излишней спешки, в медленном, сознательно выбранном ритме.

Затем Лаура поднесла нацеленный прямо на нее объектив к губам, поцеловала его, облизала, смочила слюной, целуя голубые жилки и вены. Наконец, она поместила его между зубов и начала двигать взад и вперед. Когда она почувствовала, что стальной фаллос близок к оргазму, она нежно вытащила его изо рта, склонилась над моим членом и долгими глотками высосала из него потоки спермы. Когда мой пенис вздрогнул в последнем спазме, она подняла голову и не вынимала его изо рта до тех пор, пока я полностью не успокоился и сам не отодвинулся от нее.

— Теперь ты лучше меня понимаешь? — серьезно спросила она. Я всегда буду хотеть ее, всегда буду хотеть чего-нибудь большего от нее! Я ответил, почувствовав прилив нового желания:

Я только тогда действительно понимаю тебя, когда вижу совершенно обнаженной.

Десмэнд и Марселло внезапно вышли из отдаленного участка густого леса. Они нас не сразу заметили.

Я прошептал Лауре:

— Я вижу тебя лучше, когда другие смотрят на тебя.

— Ты хочешь меня только тогда?

— Нет. Но я люблю тебя еще больше, когда другие любят тебя.

Она задрала рубашку и улыбнулась двум мужчинам, приближающимся к нам. Я знал, что они никогда не видели ее голой. Теперь же они поймут ее по-настоящему, смогут судить о ней без предрассудков.

Я резко поднялся на ноги.

— Пойду, принесу свою одежду, — сказал я Лауре.

— Вы оставляете ее с нами? — спросил Марселло.

— Только на несколько минут, — ответила Лаура, обращаясь ко мне.

Десмонд добродушно улыбнулся:

— Мы воспользуемся ими как следует.

В пять часов утра я чувствовал себя бодрым и не уставшим. Я нес Лауру на руках. Она была легкая, как перышко.

Снова на ней была моя рубашка. На себя я накинул ее белое платье: оно было таким же влажным, как и в четыре часа. Ночь была теплая, и в своей хлопчатобумажной куртке я вспотел. Ведь мне пришлось пронести мою любовницу на руках довольно долго.

Покинув бассейн, мы пересекли покрытую травой и кустарником местность и, наконец, пришли в освещенный светом внутренний дворик — патио. Был ли там кто-нибудь еще, кроме нас? Нет, место было пустынное, кругом никого даже слуги давно отправились спать.

Я миновал одну комнату, другую, пересёк еще один дворик и попал еще в одну комнату, где находился безупречно одетый молодой человек, с жадностью пожирающий огромный кусок пирога.

Я остановился напротив, выставив перед ним ноги Лауры, свешивавшиеся с моей правой руки. Она выпрямилась, подняла голову с моего левого плеча и вместе со мной внимательно посмотрела на единственного обитателя комнаты.

Он повернулся к столу, взял из корзины бутылку шампанского, наполнил широкий бокал и протянул Лауре. Та отрицательно покачала головой. Затем он предложил шампанское мне. Я тоже отказался, поэтому он сам опустошил бокал, медленно, смакуя, вытер губы, поднялся со стула и церемонно представился:

— Меня зовут Артемио Лорка. Я из Макати.

— Николас Элм. А это Лаура Олсен.

Он снова поклонился.

— Я знаю, — сказал он.

Лаура рассмеялась. Мужчина удивился. Он по очереди оглядел нас, приходя в себя. Выглядел он довольно привлекательно. Высокий, стройный, с прекрасными манерами, хорошим вкусом, модно одетый, с приятным голосом и доброжелательным выражением лица — все в нем выглядело соблазнительно. Конечно, это была воспитанная, сознательная соблазнительность и привлекательность.

— У вас есть машина? — осведомился он.

— Джип.

— Вы меня не подбросите?

Я спросил взглядом согласия у Лауры. Глазами она показала, что не против такого спутника. Я ответил молодому человеку:

— Отчего же, если вы не против посадить на колени мою подружку.

— Ради бога, какие могут быть возражения, — заверил он.

Я повернулся, чтобы идти дальше с Лаурой на руках, но она прошептала:

— Я пойду сама.

Я опустил ее на пол и только тут почувствовал, что мои руки онемели.

Лаура встала на цыпочки, чтобы взять свои чулки, обмотанные вокруг моей шеи. Моя рубашка была ей слишком коротка; ноги обнажились до самых ягодиц.

Я даже не взглянул на Дон-Жуана, так как был уверен, что это не прошло мимо его внимания.

Одновременно мое предубеждение против него развеялось, как по мановению волшебной палочки.

Если Лаура считает нужным его соблазнить, и он, по ее мнению, достоин этого, то он не может быть таким пустым и ничтожным, как мне показалось сначала.

В джипе она уселась на коленях у Артемио, спиной ко мне, так что ее ноги свешивались с машины. Лаура устроилась прочно, удобно, закинув руки за шею Артемио, уютно прижавшись к его груди, и скомандовала:

— Можно ехать.

Я тронулся с места, и мы покинули гостеприимный дом Ланса. Студенческий городок сверкал при свете луны.

— Куда вы едете? спросил пассажир, вежливо поддерживая беседу.

— Искать новое солнце, — ответила Лаура.

Он кивнул, как будто не видел в этом ничего необычного. Немного позже он задал еще один вопрос, из вежливости, чтобы беседа не прервалась:

— А куда же конкретно?

— Мы знаем, куда нам нужно, — ответила Лаура. — Но не знаем, где это находится.

Казалось, он был вполне удовлетворен таким ответом. Я доехал до огромных ворот ИТИЛа, открытых настежь ночью и днем и не охраняемых сторожами. За городком дорога стала похуже. Машину начало трясти. Цветок, который Лаура прикрепила на ниточке к зеркальцу водителя в центре лобового стекла, начал подпрыгивать. Филиппинец потянулся и ласково погладил цветок. Затем он обернулся ко мне и спросил:

— Вам нравятся цветы?

— Моей подружке они нравятся.

— Поэтому вы их тоже любите.

Я дружески улыбнулся ему, и он стал более разговорчивым.

— Один мой друг просто без ума от них, — заметил он. — Его зовут Сальвадор Родригес, и он обладает уникальной коллекцией цветов. Если вам интересно, то я могу пригласить вас к нему и показать его коллекцию.

— Прекрасно, — сказала Лаура.

— Как нам туда добраться? — спросил я.

— Езжайте все время прямо.

Через полкилометра мы свернули налево и поехали по маленькой грязной дороге, которая вела вверх по холму, затем круто опустилась вниз к лагуне по другую сторону возвышенности.

Когда джип попадал в рытвины и ямы, которых было много на дороге, мы подскакивали на кожаных сиденьях. Лаура сменила позицию. Артемио широко расставил колени, а она положила ноги на капот машины и легла спиной на него. Машину сильно трясло на ухабах.

— Ради бога, не надо так быстро, — простонала Лаура. — Сбавь скорость, Николас. Ты растрясешь все мои косточки.

Я послушно притормозил, но, вероятно, сделал это неосторожно и резко, и нас бросило вперед на лобовое стекло. Артемио вынужден был удержать Лауру, положив ей на груди обе руки, чтобы она не ударилась. Теперь она находилась под надежной защитой, и я смог прибавить скорость.

Чувствовалось, что Лаура по достоинству оценила преимущество такого своеобразного бюстгальтера, несомненно, это самая подходящая модель из тех, что она привыкла носить. И единственная модель, которую я сам предпочитаю видеть на ней.

На самом деле это было для нее чем-то большим, чем простое удобство. Она наслаждалась этим живым бюстгальтером. Артемио тоже вскоре осознал, что этот его жест сделал из него «соучастника преступления». Мне не было нужды поворачиваться и смотреть на то, как Артемио искусно и осторожно, ладонями и пальцами, начал легко и нежно массировать груди Лауры, что неизбежно должно было довести ее до оргазма.

Эти процедуры закончились с потрясающей быстротой — даже быстрее, чем это получалось у меня. Скорость и сила реакции Лауры на ласки, казалось, совершенно ошеломили нашего пассажира. Как бы ни был он привлекателен, вряд ли когда-нибудь ему доводилось довести девушку до оргазма так быстро, просто поглаживая и лаская ее груди.

Я знал, что Лаура не эгоистична, поэтому нисколько не удивился, когда заметил, как ее зад кругообразно двигается вниз вверх, возбуждая нашего попутчика. Нечто подобное я уже испытал две недели назад, когда она практиковалась на мне.

Мне нравилось, что Артемио, как и я в подобных обстоятельствах, отвечал усилиям Лауры, не пытаясь пойти дальше и не слишком ускоряя события. Я был рад, что он полностью доверился Лауре. Она-то прекрасно знает, как сделать так, чтобы им обоим было хорошо.

Лаура рассказывала мне, что не очень хорошо чувствует себя с любовником, пока не заставит его кончить первый раз. Артемио, очевидно, чувствовал это, полностью предоставив инициативу Лауре, положась на ее чутье и искусство любви.

Я был благодарен ему, так как Лаура нуждалась в том (по крайней мере, как и в других формах сексуального удовлетворения), чтобы почувствовать, что мужчина ничего не может с собой поделать и поддается ей, уступает ее очарованию.

Как она рассказывала мне сама, она обычно физически ощущала, как сперма зарождается в мужчине, наполняет его, а она следит за этим, затаив дыхание, пока мужчина неизбежно доходит до оргазма. И его оргазм воздействует на нее в такой же степени, как и на мужчину. После этого она чувствует себя усталой, удовлетворенной и счастливой.

Я услышал, как Артемио тяжело задышал. Его спазмы длились очень долго, гораздо дольше, чем мои, что было просто невероятно. Так, по крайней мере, чувствовал я. И это было прекрасное ощущение.

Что же касается Лауры, то она, должно быть, чувствовала себя опустошенной и усталой, потому что удовлетворенно замурлыкала и поудобнее устроилась в руках молодого человека. В конце концов, они оба задремали.

К счастью, еще долго не было перекрестка, и мне не пришлось будить их, чтобы спросить дорогу. Никаких признаков жилья или хотя бы сада не было и близко!

Я уже начал беспокоиться, что мы совершенно заблудились в незнакомом месте, когда неожиданно появилась новая цепь холмов, покрытых низкой, однообразной растительностью, выглядевшей очень красиво в свете луны.

Автомобиль взобрался на ближайший холм. Артемио вовремя проснулся и распорядился ехать по этой возвышенности.

— Но здесь же нет никаких дорог, — заметил я.

— Ничего страшного, нужно ехать прямо по полю.

— Мы уже приближаемся?

— Еще нет, но будем на месте через полчаса.

— Не больше?

— Ну, может, чуть больше.

Я все понял. Мне еще предстоит битый час тащиться по этому бездорожью!

Лаура зевнула, как будто лежала в своей собственной постели, поудобнее устроилась, предварительно сделав серию движений на животе у Артемио и положив голову между его шеей и плечом. Она чувствовала себя очень комфортно.

Очевидно, Артемио вновь возбудился, он начал ласкать ее груди. Но на этот раз он гладил их не через материю, а расстегнул все пуговицы на рубашке, в которой была Лаура. Он провел рукой по ее голому телу, наклонился вперед и поцеловал ее бархатистые полушария, потом начал целовать один из сосков, поигрывая с ее покрытым нежной растительностью бугорком, пытаясь добраться до самого чувствительного места. Чтобы помочь ему в этом, Лаура пошире раздвинула ноги. Через мгновение она постанывала от удовольствия.

То, что Лаура так быстро достигла оргазма, еще сильнее возбудило Артемио. Он расстегнул пояс и извлек свое боевое оружие, которое оказалось под стать славе Казановы: его рог действительно был впечатляющим и по размерам, и по степени возбуждения.

Артемио настойчиво попытался вложить это чудовище в святая святых Лауры. Я проникся к ней сочувствием и даже захотел, было остановить эту агрессию, уберечь ее от травмы. Но она подалась вперед, явно намереваясь вобрать в себя этот огромный фаллос, направляя его своим телом к цели. Замедляя его проникновение, поднявшись, она снова вытолкнула член из-под себя… затем сделала еще одну попытку. Но лишь на третий или четвертый раз она, наконец, приняла его в себя целиком. Удовлетворенная Лаура уселась на бедрах у Артемио в той же позе, в которой находилась раньше. Единственное отличие состояло в том, что его огромный и твердый корень находился теперь внутри ее.

Она снова начала двигаться туда-сюда, но на этот раз я чувствовал, что она испытывает огромное удовольствие. У нее уже не было трудностей или боли, когда она поднималась и опускалась. Створки ее божественной устрицы во всю длину туго обхватили корень Артемио, не упустив ни частички.

Внезапно Лаура схватила себя за обе груди, выгнула спину и с развевающимися на легком ветерке волосами начала скакать на своем партнере. Она тщательно скоординировала скорость своей кобылки, так как пришло время выяснить, сможет ли она приспособиться к темпераменту своего мустанга. Сперва Лаура ограничилась легким галопом, слегка приподнявшись над седлом, так что огромный ствол Артемио, захваченный ею в плен, можно было полностью видеть при каждом ее движении вверх. Затем она взобралась на самую вершину и еще более легко и быстро поскакала вскачь, во всю мочь, все, убыстряя и убыстряя движения, чувствуя себя все более счастливой от того, как что-то огромное так глубоко проникает в нее.

Несколько последовательных оргазмов настолько ослабили Лауру, что ей не оставалось ничего другого, как только отдаться воле скакуна, несшего ее. Она полностью доверилась ему, позволив скакать выбранным им аллюром, перешедшим в галоп. Он тряс ее, извивался, подбрасывал вверх и вниз, как будто собирался вывихнуть ей кости, расколоть, бросался на нее: будто собирался растянуть каждые мускул на ее теле, тщательно растирал плоть, чтобы уничтожить малейшую частичку детства в ней, очищая тело от невидимых остатков девственности.

Она могла кричать во весь голос, не боясь скандала в этой пустынной местности. Когда хриплый голос Артемио и ее собственный смолкли, я добрался до верхнего края своего рода залива с поднимающимися вокруг него отвесными скалами, почти утесами, и остановил автомобиль. Их уставшие тела лежали слитые вместе, и, казалось, не были способны снова воскреснуть к жизни.

Первой подала голос Лаура:

— Боже, как я выдохлась!

Артемио будто очнулся от сна. Я видел, как он ворочает головой, с трудом проглатывая слюну, явно охваченный паникой.

Что с ним случилось? Разве мы находимся в опасном месте? Может быть, он услышал предупредительные толчки приближающегося землетрясения? Или испугался, что мы свалимся в пропасть? Нет… он испугался меня.

Он с тревогой посмотрел на меня, прочистил горло и, заикаясь, начал оправдываться:

— Я думал… я… что вы вдвоем?..

Закончил он на высокой ноте, в которой слышалось безграничное отчаяние.

— Ну? И что же? — я попытался помочь ему.

Он решился подобраться ближе к болезненной проблеме, которая его мучила.

— Я думал, что вы собирались вместе поехать куда-то?

Я поморщился от неуместного эвфемизма. Но в устах Артемио в этот момент он прозвучал особенно неуместно.

— Совершенно верно.

Казалось, он еще более смутился. Лаура пробудилась от дремотного состояния, в котором она пребывала с самого начала нашего разговора, и улыбнулась ему, как мне показалось, сардонически. Ее ирония, однако, была смягчена парившим на ее лице крайним удовлетворением, так что, по-моему, нашему гостю особенно жаловаться было не на что. Да он и не жаловался. Он продолжал думать вслух о том, что он совершенно запутался. Он спросил меня:

— А разве вы нисколько не расстроились от того, что я слегка флиртовал с Лаурой?

— Конечно, — ответил я. — Я расстроился.

Он попытался отодвинуться от Лауры, так как было очевидно, что его рог все еще находится в ней. Она, однако, прижала его всем своим весом, стараясь сохранить вполне устраивающее ее положение, и это добавило какой-то элемент акробатики, цирка в эту неопределенную ситуацию. Я понял, что мне пора объясниться с ним откровенно.

— Это доставляет мне удовольствие, — уверил я его.

Дом Сальвадоа Родригеса был совсем не таким, каким я представлял себе. Он был гораздо интереснее и располагался среди ландшафта удивительной красоты.

Светало, но солнце еще не показалось на горизонте: оно должно было пробудиться вместе с Лаурой.

В это утро на небе не было ни одного облачка. Стояла середина мая: сезон дождей должен наступить значительно позже. Было еще не слишком жарко. В воздухе парил утренний туман. Я наблюдал необыкновенные изгибы кромки воды, заполнившей долину почти полностью. Это был приток озера, видневшегося на горизонте. Рядом с водой, блестевшей подобно чистому зеркалу, насколько хватало взгляда, ничего больше не было, кроме зеленой волнистой поверхности растений одинакового размера.

Мне подумалось, вполне естественно, что в этом заброшенном месте расположен огромный заповедник, где любители женских грудей могут спокойно устроить праздник своих грез. Но к ним я добавил бы, честно говоря, пару реальных женских грудей, чтобы иметь возможность смотреть на них, ласкать их, и которые, безусловно, превосходят по красоте все остальные. Я сказал вслух:

— Филиппины — прекрасные острова.

— Я не знаю, — заметил Артемио, — других таких островов.

— Чем вы зарабатываете на жизнь?

— Я художник-дизайнер.

— Женской одежды?

— Да.

В разговор вступила Лаура:

— Но вы же не гомосексуалист?

Он с сожалением вздохнул.

— Вероятно, поэтому я не пользуюсь успехом.

Он скорчил смешную гримасу, и мы все дружно рассмеялись. Но мне не понравилось, что Лаура считает всех дизайнеров женской одежды голубыми. Такой девушке, как она, — не пристало подразделять людей на какие-нибудь группы или классы, даже в шутку.

— А как же мы спустимся туда на машине? — поинтересовался я.

— Специальный проезд для джипов, — успокоил меня Артемио.

Так называемый проезд оказался сделанной из бамбука решеткой, перевязанной лианами и прикрепленной к земле деревянными колышками. Зигзагообразный спуск был узким, как лестничный пролет. Его поверхность была скользкой из-за комков красноватой земли, обрезков растений с толстыми листьями и ветвей карликовых деревьев, из которых проступал сок, похожий на сперму, что сразу же заметила Лаура. Она счастлива, узнать, что у деревьев, как и у мужчин, эякуляция в начале дня самая густая и, как она надеется, самая качественная. Она подчеркнуто выразительно заметила, делая своеобразный комплимент Артемио:

— Именно поэтому ее нужно пить.

Ее голос прозвучал с явным сожалением:

— Как жаль, что я не смогла попробовать ваш сок!

Оказалось, что он вполне разделяет, ее сожаление. Она горячо расцеловала его и пообещала:

— Завтра!

Автомобиль, как своеобразные сани, то и дело скользил в разные стороны, так что наши сердца не раз уходили в пятки. Тем не менее, мы как-то ухитрились благополучно спуститься вниз на всех четырех колесах.

Дом был четырехугольным и маленьким, до пяти-шести метров в длину и четырех в ширину, из пластика, за исключением крыши, которая была свита из растительных волокон. На одной стороне строения находилась терраса, и я с удовольствием отметил, что каждая ее колонна представляла собой фигуру, искусно изображающую ту или иную сексуальную позу — тщательно сделанные детали этих фигур попеременно включали фаллосы в виде копьев и влагалища в форме оврагов или ущелий.

А что касается сада из орхидей Родригеса, то Артемио не обманывал: он украшал края холма, как витражное оконное стекло. Каждое растение отличалось особым цветом и рисунком, усиливая впечатление от сада. Подобных цветов мне никогда еще не приходилось встречать.

Как только я заглушил двигатель джипа, Артемио объявил:

— Кажется, мой друг отсутствует. Но его дом всегда открыт для друзей.

Он пожал плечами и беззаботно улыбнулся:

— Он должен был бы, конечно, расширить свое жилье, но все его деньги уходят на цветы!

— Не будет ли он возражать, если я воспользуюсь его отсутствием и приму ванну? — вежливо осведомилась Лаура.

— Конечно же, нет. Я могу также приготовить кофе, — предложил Артемио. — Я знаю, где что лежит: я часто здесь бываю.

— Смотрите! — сказал я Лауре. — Цвет лепестков меняется под действием солнечного цвета. Это видно даже невооруженным глазом. Как прекрасно, если я сниму этот эффект замедленно! Я думаю, что своей кинокамерой смогу снять здесь настоящие чудеса.

— Твоя камера годится для разных дел, — скромно напомнила Лаура, как она ею пользовалась.

— Но мне для этого понадобится штатив.

Я пошел к автомобилю за приспособлениями к кинокамере и в это время услышал, как Лаура сказала:

— Можно мне войти, Артемио?

Когда я отнял глаз от видоискателя, солнце поднялось выше, чем должно было бы быть в это время дня. Я бросил взгляд на часы и с удивлением обнаружил, что снимаю уже больше часа.

— А этот педераст собирался угостить меня кофе, — пробурчал я.

Я повернулся на каблуке и остановился, как вкопанный, открыв от изумления рот. Возможно, сам того не зная, я получил солнечный удар? Я нигде не увидел дома. Однако я ясно видел джип там, где его припарковал, перед террасой. Ничто не исчезло, кроме самой хибары.

Существовала ли она на самом деле?

Чудо длилось всего лишь секунду, а затем уступило место чему-то действительно таинственному — когда я разглядел маленькую хижину снова, она была на этот раз на добрых двадцать — двадцать пять метров дальше, на половине склона, ведущего к реке. Она стояла, наклонившись фасадом к подножию возвышенности. Я начал нервно смеяться, совершенно ошеломленный увиденным. Как бы то ни было, опасность миновала: склон явно уменьшился. Теперь он не был слишком крутым, и резиденция Родригеса снова обрела устойчивость, как и положено жилищу.

Я тщательно упаковал киносъемочное оборудование, перебросил его через плечо и осторожно направился к этому чудесному феномену. Когда я был на одном уровне с садом, который ранее окружал террасу, я увидел две глубокие колеи, бегущие вниз по склону к месту, где теперь стояла эта хибарка. Сомнений не оставалось — ее туда оттащили!

Почему же она не разрушилась? И почему. Лаура никак не отреагировала на это противоестественное перемещение? Что могло с ней случиться? Охваченный волнением, я двинулся к хижине. Но только я приблизился, здание вздрогнуло и начало двигаться, как бы пытаясь убежать от меня. Так оно прошло два или три метра и остановилось.

Я застыл совершенно потрясенный, с остекленевшими глазами. Одновременно я услышал с обратной стороны здания глубокое дыхание и шаги, какого-то животного.

У меня возникло невероятное подозрение, и я наклонился, чтобы заглянуть под здание — не для того, чтобы обнаружить там спины гигантских черепах, но ради простого любопытства: возможно, оно сооружено на роликах. Оказалось, не на роликах, а на колесах. По толстым бамбуковым шестам дом снова пришел в движение. На этот раз я все понял. Я перешел на другую сторону двигающегося здания. Толпа волосатых, потных дикарей в ярких набедренных повязках и соломенных шляпах напряженно, согнувшись почти пополам, тянула толстые веревки.

Пока я удивленно смотрел на них, один из дикарей бросил свою веревку и подошел поближе, чтобы рассмотреть меня. Я направился к нему и, брызгая слюной, прокричал:

— Что это вы делаете?

Пораженный моей несообразительностью, он прочистил горло и восторженно сказал:

— Дом… вы… скоро в воде! Один час, все будет кончено. Очень, очень хорошо! Прекрасно!

Мне все это пришлось не по душе: если цель этой операции — утопить хижину, то мне нужно подумать о спасении Лауры. Я успел вскочить на террасу в тот момент, когда похитители возобновили свою работу. Бамбуковый пол зашатался у меня под ногами. Ближайшим отверстием оказалось окно. Я ухватился за подоконник и остался стоять, держась за него. Зрелище, представленное его обитателями, по-настоящему потрясло и даже восхитило меня! Оно было гораздо более привлекательное, чем все орхидеи вместе взятые!

Я схватился за кинокамеру и молча приготовился снимать, боясь ненароком прервать действие, увиденное мной. Но вскоре я убедился, что жужжание камеры не более испугает моих героев, чем передвижение дома и тряска их комнаты.

Дом мягко съехал вниз и был установлен на бамбуковый плот на реке. Опоры погрузились в воду, и я думаю, что скорее восторженные крики дикарей, чем движение дома, оторвали Лауру от любовных объятий.

Я занял позицию на берегу реки, чуть продвинувшись вперед, чтобы запечатлеть установку дома на плоту, и был очень доволен отснятым материалом. Рабочие, занятые делом, не обратили на меня никакого внимания, и их лица не выразили никакого удивления по поводу моего присутствия. У меня было такое впечатление, что они считают неприличным обращать на меня внимание.

Лаура выскочила на веранду, обернувшись в саронг, который нашла в комнате. Она восприняла странную ситуацию довольно спокойно, без особого удивления, и даже весело рассмеялась.

— Артемио! — позвала она. — Иди сюда и взгляни, что делается: дикари воруют дом твоего друга!

Она говорила об этом, совершенно не обращая внимания, что сама стоит на веранде этого дома. Артемио появился в проеме окна совершенно голый. Осознав неуместность этого, он мгновенно удалился внутрь комнаты. Плот медленно плыл к середине реки. Краснокожие, казалось, устроились на обеденный перерыв, закрутив веревки вокруг столбов.

Только тогда Лаура заметила меня и весело махнула мне рукой:

— Эй, Николас, где же ты был? Чего ты ждешь? Приходи скорее к нам!

Она подошла ко мне развернула саронг и предстала совершенно голой перед дикарями. Их руки с рисом остановились между корзинами и ртами. Затем она нырнула в желтовато-коричневую воду.

Я сделал еще несколько кадров, снял рубашку, тщательно завернул в нее камеру, положил вместе со штативом в лодку, которая стояла на берегу, и тоже прыгнул в воду.

Я нагнал Лауру в несколько гребков. Мы начали дурачиться, обнимать друг друга. Она попыталась стащить с меня трусы. Здесь была очень грязная вода, и я противился ее попыткам. Я уплыл от нее и закричал:

— Артемио, что вы там делаете?

Его голос долетел до меня из глубины плывущего дома:

— Готовлю кофе!

После отдыха дикари разошлись по берегу реки и сопровождали плот по течению. Наплававшись вдоволь, мы с Лаурой поднялись на борт и устроились там, ожидая, что же произойдет дальше.

Лаура надела свою рубашку на мокрое тело, так что та стала такой же мокрой, как и мои брюки. Но это ее совершенно не волновало.

Артемио, застегнутый на все пуговицы и щегольски одетый, как на демонстрации модной одежды, наконец, принес нам кофе. Он был теплым.

— Я возбужден до предела, мой рог тверд, как камень, — признался я.

— Надеюсь, — довольно бесстрастно сказала Лаура. — Тогда давай займемся любовью.

— Где? — спросил я. — Мы не должны шокировать Артемио.

Мы начали смеяться, как идиоты, — это был один из тех взрывов хохота, совершенно беспричинного, который, казалось, никогда не закончится.

— Я хочу поразить тебя, — решила Лаура.

Она так и сделала. Артемио не появлялся из своей комнаты и ничего не мог видеть. Но краснокожие дикари, чтобы ничего не упустить, шли, повернув головы в нашу сторону и рискуя удариться головой о какое нибудь дерево. Я знал, что их взгляды увеличивают удовольствие, получаемое Лаурой, и это доставляло мне дополнительную радость.

Мы обогнули мыс и приплыли на пляж небольшой косы. Там кто-то стоял.

— Нас встречают, — воскликнула Лаура, чтобы дать знать Артемио, и он наконец-то выбрался из своей берлоги. Вскоре мы все трое выстроились на корме плота, пытаясь угадать, какой прием ожидает нас.

Силуэт принадлежал европейской женщине, и когда мы подплыли ближе, то увидели, что она довольно элегантно одета. Она бы не выделялась среди парада манекенщиц: шелковый, выполненный по заказу плащ, пастельного цвета шарф, белые туфли и перчатки.

Подойдя поближе, мы разглядели драгоценности, со вкусом наложенный макияж и модную прическу. Трудно было судить о ее возрасте. На вид — лет тридцать с небольшим. Ростом выше, чем Артемио или я, выше, чем Лаура. Стройная и изящная, как хороших кровей борзая. Светская женщина. И голос ее звучал, как у великосветской дамы.

— Добро пожаловать в гости к Долли, леди и джентльмены, — сказала она прежде, чем наш дом приплыл к берегу. — Я заплатила Сальвадоре Родригесу за пустой дом, без мебели. Но я вижу, он прекрасно его обставил. Очень любезно с его стороны.

Пока работники завершали маневры, чтобы получше установить дом, странная женщина ходила взад и вперед по грязному песку, в который глубоко погружались ее туфельки на высоких каблуках. Но она не обращала на это никакого внимания: по достоинству и свободе ее походки можно было догадаться, что она привыкла ступать по персидским коврам своей гостиной. Одновременно она говорила хорошо поставленным голосом:

— Да, я недавно приобрела эту землю и подумала, что проще купить дом у Родригеса и передвинуть его сюда, чем строить новый. Я не люблю ждать слишком долго. Не повезло бедняге Родригесу, вероятно, думаете, вы, и я с вами вынуждена согласиться. Но что делать с человеком, который не может правильно распорядиться своими средствами? Он неизбежно терпит поражения!

— Верно, — заметила Лаура. — Потому что он предпочел орхидеи своему, жилищу.

Долли внимательнейшим образом осмотрела ее, как будто она была каким-то необыкновенным экземпляром зоологического мира, появившимся совершенно неожиданно. Когда мы сошли на берег, она продолжала смотреть Лауре прямо в глаза, будто совершая строгую инспекторскую проверку; Затем сказала:

— Вы, безусловно, привлекательны, но в таком виде вам нельзя показываться в большом городе.

В каком еще городе? Мы были в сотнях миль от ближайшего населенного места. Она продолжала:

— Пройдите к моей машине, и я дам вам что-нибудь подходящее.

Она повернулась ко мне и заявила:

— Сожалею, но у меня нет ничего для вас.

— В любом случае, — заметил я, — нам нужно вернуться назад.

— Можно у вас спросить, зачем?

— Я оставил кинокамеру и автомобиль на земле Родригеса, — объяснил я.

Долли повернулась к Артемио с величественной снисходительностью прирожденной графини.

— Мои работники доставят вас к Родригесу, — сказала она. — Вы заберете там вещи джентльмена и привезете сюда. Затем вы доставите автомобиль к его дому. Я сама прослежу, чтобы мои гости благополучно вернулись домой, но немного позже.

Это задело меня, и я довольно холодно вмешался:

— Вероятно, здесь какое-то недоразумение. Мистер Лорка наш друг, а не слуга.

Долли это замечание страшно развеселило. Она недовольно надула губки, но закончила ангельским тоном:

— Он был моим другом прежде, чем стал вашим.

И он должен мне достаточное количество денег, чтобы я могла время от времени попросить его о небольшой услуге.

Артемио улыбнулся со спокойной беспечностью, как будто уже привык к колкостям Долли и склонен прощать ей все. После этого он покорно, как ягненок, пошел к лодке, на которую она указала и где его ожидали два гребца.

Уже находясь в лодке, он сделал прощальный выстрел, информируя нас:

— Это правда, мы с Долли старинные друзья. Мы вместе служили в армии.

Лаура и я обменялись недоуменными взглядами. Какая еще армия?

Пока Артемио выполнял поручение, хозяйка показала нам свое поместье. Когда же она увела Лауру, чтобы переодеть, я спустился на берег реки, переживая, доставит ли Артемио мою кинокамеру. Мое беспокойство возросло еще больше, когда я увидел, что лодка возвращается только с двумя гребцами. Один из них передал мне мои вещи и рубашку, другой записку, написанную красивым аристократическим почерком:

Но он не оставил номера телефона. В любом случае, о чем мы стали бы с ним говорить? Я проверил: моя кинокамера не сломалась и даже не намокла. И это обстоятельство обрадовало меня: можно было продолжать съемки.

Я услышал шум бегущих ног. Лаура подбежала ко мне, крайне взволнованная. На ней была действительно модная рубашка цвета хаки с короткими рукавами, перепоясанная кожаным ремнем, и короткая военная мини-юбка зеленого цвета. На голове красовалась зеленая фуражка с длинным козырьком, которая, вероятно, принадлежала какой-то воинской части. Было ли это, из гардероба Долли, когда она служила в каком-то полку?

— Ну, как я выгляжу? — закричала Лаура, немного запыхавшись.

— Ужасно! — выдохнул я.

— Ты даже не представляешь, какую ты несешь чушь! — не сдавалась она. — Это же форма знаменитого полка!

— Я говорю то, что думаю на самом деле!

Подбежав ко мне, она шутливо пожаловалась:

— Кто потерял мое платье? Спасибо Богу и Долли, что они спасли мою честь. Пойдем же, дорогой, твои прекрасные леди, сразу две, ждут тебя. Обещаю тебе сюрприз!

Хорошо, что я не высказал предположения, какой меня ожидает сюрприз, — я всегда ошибался в этом.

Поднимаясь по склону, мы оказались у полянки, окруженной деревьями. На середине лужайки, медленно вращая лопастями, ревел моторами прекрасный четырехместный вертолет: машина, часто используемая богатыми бизнесменами. Воплощенная роскошь. На черно-желтом фюзеляже огромными красивыми буквами значилось: «Мечта Долли».

Мечтательница была за рулем в кабине вертолета и приглашала нас присоединиться. Я помог Лауре подняться в кабину. Поток воздуха от лопастей поднял ее форменную юбку до подбородка, и я заметил еще кое-что: Долли зашла так далеко, что не дала ей никакого нижнего белья.

Причудливой лентой под нами вилась река. Со своего сиденья я мог наблюдать за ней через ноги Долли и Лауры. Наш пилот обнажила бедра на три четверти, до самого верха чулок. Сделала она это для того чтобы лучше управлять вертолетом, или для того, чтобы показать, что ее ноги ничуть не уступают ногам соседки.

Наш вертолет совершил поворот на сорок пять градусов, резко изменив курс Долли надела, наушники и переговорила с диспетчером. Затем, умело, обращаясь с приборами управления, как опытный вертолетчик; она скорректировала курс. Потом повернулась ко мне:

— Мне нужно совершить посадку, — сообщила она. — Я должна захватить еще одного пассажира.

— Свидание? — спросила Лаура, прокричав так громко, что перекрыла шум моторов и радио.

— Совершенно верно, — подтвердила Долли небрежным шутливым тоном.

Она внимательно посмотрела на Лауру, а затем подвергла и меня такой же проверке. После этого спросила:

— Вы муж и жена?

— Что за бредовая идея? — рассмеялась Лаура.

Вскоре мы уже летели над новым пригородом Манилы, построенным богатыми семействами старой столицы: лес стеклянных и железобетонных башен, пересеченный длинными прямыми авеню, по которым бегали «Мерседесы» и «Кадиллаки». Окружали его виллы с плавательными бассейнами и садами. В контрасте можно было разглядеть первые проржавевшие крыши большинства сооружений среди плохих дорог и мертвых садов. Их скучная монотонность вырастала по мере приближения к земле, бесцветная и безрадостная от самого центра огромного мегаполиса до самого моря, насколько хватает зрения, до темного горизонта джунглей.

Я прижался лбом к стеклу и долго созерцал невероятное пространство города, пораженный величественным зрелищем.

— Вам позволено пролетать над центром города? — поинтересовался я неодобрительно.

— Я бы не делала этого, если бы не имела разрешения, — парировала Долли.

Она понеслась прямо на один из небоскребов, явно стараясь врезаться в одно из его окон. Я не особенно тревожился и правильно делал, так как вертолет вскоре намертво застыл в десяти метрах от боковой стены, а затем начал медленно опускаться параллельно фасаду, состоявшему из длинных квадратных балконов, похожих один на другой добрых пятьдесят этажей, если не больше. На некоторых из них двигались фигуры людей, другие выглядывали через перила на улицу.

— Человек, с которым я вас познакомлю, замужем, — сказала Долли.

Мы в свою очередь отказались от комментариев.

— Ага! — внезапно воскликнула наш пилот, — вот мы и приехали! Я всегда с трудом разбираюсь, над которым этажом нахожусь.

Мы ничего не успели почувствовать, когда она переключила полет вертолета с вертикального на горизонтальный. Ее длинные пальцы ловко, как компьютер, манипулировали кнопками и рычажками приборов.

Через минуту я почувствовал, что повис между небом и землей.

Стараясь сохранить самообладание, я увидел на балконе молодого человека с могучей мускулатурой и устрашающим лицом боксера-тяжеловеса. Рядом с ним стояла очень красивая девушка, также с обнаженной грудью. Увидев, что я смотрю на нее, она быстро убрала со лба необычно длинные волосы, затем повернулась и скрылась в комнате.

Вертолет круто пошел вверх. Я догадался об этом, когда увидел, как балкон и его обитатели резко погрузились вниз.

— Теперь я должна кое-что вам разъяснить, — самодовольно сказала Долли. — Все, что я хочу сделать, это ждать на террасе. Лицо, о котором я говорила, встретит нас там. Нужна осторожность в отношениях с семейными парами. Мужчина, которого вы видели на балконе, очень ревнив. Ревность — его постоянное занятие.

Я не удержался и выпалил:

— Что? Вы, воспитанная, деликатная женщина, как вы можете иметь дело с ревнивыми людьми? Ревность — низменное чувство.

Вертолет достиг вершины небоскреба и парил над ним с легкостью и грациозностью птицы в свободном полете. Долли благополучно направила вертолет к красноватому пятну на крыше, где была расположена терраса с огромной буквой «Н» в центре круга.

С точностью часовщика, вставляющего пружину, она, посадила машину через перила террасы на букву «Н». Я увидел, как открылась дверь квадратного помещения в тридцати или сорока метрах от нас. Девушка на балконе, казалось, собиралась добежать до нас прежде, чем Долли успеет выключить двигатель. Длинное платье, схваченное поясом, при каждом шаге приоткрывало голые ноги до самых ягодиц, мускулистые, золотисто-коричневые бедра. Я был в затруднении; чем восхищаться больше: их чувственностью или силой.

Треугольный шарф, такой легкий и прозрачный, что ей было бы лучше обходиться без него, был, очевидно, предназначен, чтобы скрыть ее грудь от любопытствующих похотливых взоров. Он не выполнял этой миссии, все было видно сквозь него (и чем больше, тем лучше!). Небрежным движением головы она откинула назад свои черные роскошные волосы, на мгновение, обнажив прелестные груди.

Я хорошо сохранил в памяти, несмотря на покрывающий ее грудь шарф, величину, вес и великолепие ее округлых крепких полушарий. И был очень удивлен, что во время бега они почти не колебались. Эти ее сокровища были просто превосходны.

Ее мифическая грива (которая, решил я, принадлежит будущей мифологии) развевалась вокруг ее головы. Ее уста произносили необычное, варварское проклятие. Я бы нисколько не удивился, если бы эти три прекрасные женщины разорвали бы друг друга на куски, откусили бы друг у друга самые чувствительные места, явись они совсем обнаженными… Долли, без сомнения, находилась в таком же игривом состоянии, как и я, погрузившись в такие же неистовые, безумные грезы, так как ее рука застыла на рычаге управления, когда она смотрела на приближение своего противника. На ее губах играла необъяснимая улыбка удовольствия. У меня внезапно возникла мысль, что эта хитрая женщина, возможно, приготовилась обезглавить преступницу ударом острого винта вертолета. Но Долли просто склонилась над коленями Лауры, открыла ближайший к прибывшей девушке дверной люк, а затем входной, расположенный на фюзеляже.

Спотыкаясь, амазонка вскочила в машину. Ее платье поднялось от идущей от лопастей струи воздуха. У меня перехватило дыхание… Как прекрасно было ее обнаженное тело!

— Долли! — выдохнула она. — Долли, дорогая! Лучше, если вы поскорей полетите. Пепито ревнует. Я боюсь за тебя. Не задерживайся!

Долли нежно улыбнулась.

— Не волнуйся, дорогая! Входи. Я собираюсь взять тебя с нами. Мы будем в полной безопасности, когда поднимемся в воздух!

Долли не успела произнести ни слова, когда Лаура молча перебралась через спинку своего сиденья и присоединилась ко мне, уступив место испуганной беглянке. Девушка вспрыгнула на борт машины, я ближе рассмотрел ее, но с меньшей страстью, чем тогда, когда лопасти винта угрожали ее жизни и раздевали ее. Она действительно была очень молода. Слишком молода, чтобы противостоять жестокому темпераменту Пепито.

Долли с неподражаемой элегантностью поднялась в воздух и взяла курс к морю.

— Мне очень приятно представить вам мою подругу Милагрос, — сказала она, когда набрала высоту и взяла правильный курс. Затем представила нас:

— Милагрос, моя милая, это мои друзья Лаура и Николас. Они теперь стали и твоими друзьями.

— Мне страшно, что Пепито придет в ярость, если я опоздаю, — сказала молодая девушка. — Не смогла бы ты вернуться и увидеться со мной как-нибудь в другой раз?

Долли была разочарована, даже оскорблена.

— Ты уже хочешь меня покинуть. Я не видела тебя целый день. Вот как ты меня любишь…

Милагрос бросилась в объятия своей любовницы с такой страстью, что я подумал — вертолет сейчас перевернется. Но умелые руки Долли не дрогнули, и она вела машину устойчиво и уверенно.

— Я знаю один остров, — сказала она. — Мы летим туда. Никто нас там не найдет. Я доставлю тебя как раз вовремя, чтобы ты смогла приготовить ужин своему мужу.

С тихой нежностью она погладила роскошные волосы своей любовницы и добавила:

— …и ты успеешь попасть к нему в постель.

Милагрос развеселила такая перспектива: ей явно было по душе это свидание. Мне подумалось, что для нее пропустить ночь с Пепито было бы таким же неприятным событием, как и отменить ее утренние свидания с Долли. Короче говоря, жизнь женатой женщины не была такой уж безнадежной.

Лаура не могла оторвать глаз от Милагрос, будто все еще не могла до конца поверить, что такая девушка действительно существует в реальной жизни.

— Сколько же лет Милагрос? — поинтересовалась она.

— Совершенно достаточно, — ответила Долли.

— Мы думали, что у Долли свидание с Пепито, — объяснила Лаура.

Глаза странного создания заволокла влага. Она бросила на Лауру многозначительный осуждающий взгляд:

— Вы не такая уж свободная, какой хотите казаться, — заявила она.

— Быть свободной, — пояснила Долли, — значит наслаждаться разнообразием любви.

У меня просто не хватило слов. Я не был знаком с пилотом достаточно близко, чтобы попросить ее повторить то, что она сказала. Поэтому я стал внимательно прислушиваться к разговору.

— Я выбрала для наслаждения свое собственное тело, — продолжала Долли. — Почему мне не выбрать также тела моих партнеров?

— Вполне допустимо, — согласилась Лаура.

Долли решила закрепить свой успех.

— А что вы думаете о любви между женщинами?

— Это самая лучшая любовь, — убежденно заявила Лаура.

Разве Лаура действительно любила женщин? Нужно будет уточнить у нее.

Это могла бы сделать и сама Долли, спросив Лауру. Но, к моему великому разочарованию, Долли вполне была удовлетворена ее поддержкой, тем, что она уже сказала. Долли удовлетворенно кивнула и оставила эту тему.

Лаура решила из вежливости продолжить этот разговор:

— А как ты, Милагрос, тебе нравится заниматься этим, правда?

— Чем именно?

— Заниматься любовью с женщинами, — уточнила Лаура.

— Ты сошла с ума, — с отвращением заявила Милагрос. — О чем ты говоришь? Такие вещи недопустимы!

Мне было жаль, что Лаура не стала даже возражать, она просто не поняла, в чем же ее упрекает Милагрос.

Никаких островов нам больше не попадалось, и никто не произнес больше ни слова. Мне осталось запечатлеть на пленке тишину, так как меня полностью захватил предыдущий разговор, и я совершенно забыл о кинокамере. Я глубже вжался в кресло поставил самый короткий фокус на объективе и скадрировал лица Милагрос и Лауры.

В видоискатель попала правая рука Долли, которой она гладила волосы Милагрос. Я отстранился от кинокамеры чтобы посмотреть, где находится ее левая рука: точно там, где я и предполагал, — в промежности ее любовницы. Две руки у нее, таким образом, были заняты. Кто же управлял вертолетом?

— Я не знал, — заметил я, — что вертолеты тоже оборудованы автопилотом.

Очень любезно, глядя на меня с особым выражением на лице, которое я уже где-то видел, Долли ответила:

— Все возможно.

Я положил камеру к себе на колени, ожидая лучшего ракурса для съемки. Но Долли продолжала внимательно смотреть на меня насмешливым взглядом.

— Чем же это вы там занимаетесь? — наконец поинтересовалась она. — Расскажите мне, какой фильм вы снимаете.

В лучах солнца засверкали округлые формы южной части ИТИЛа. На моих часах было начало первого, когда Долли посадила вертолет в самом центре лужайки Олсенов. Вращающиеся лопасти машины склонили растущие там цветы.

Выйдя из вертолета, мы с Лаурой остановились и помахали руками в знак прощания. Вертолет поднялся, взревев мотором, медленно наклонился, неохотно развернулся и улетел.

— Спасибо, Долли! до свидания, Милагрос!

Мне не нужно было оправдываться за наше опоздание: родители Лауры даже не упрекнули нас, что мы вернулись не вовремя. Я сдержал слово и вернул их дочь домой, да еще в новой одежде. Моя рубашка имела неопровержимые следы наших несчастий. Однако Олсены встретили нас приветливо, как я и ожидал. Они ни словом не обмолвились, что волновались из-за долгого отсутствия дочери. Было очевидно, что она не доставляет им особых огорчений.

— Вы останетесь и пообедаете с нами? — предложила мне Хелен Олсен. — Но сперва вам нужно принять ванну.

Я широко улыбнулся: а почему бы и нет? Мать Лауры продолжала рассыпаться в любезностях:

— Дорогая, покажи Николасу свою ванну. И найди ему чистое белье. Вам нужно обязательно переодеться. Ваш наряд выглядит ужасно.

Она рассмеялась. Я начал понимать, что мне нравятся жены священников.

Позже, когда я сидел на краю ванны, которую Лаура наполнила пеной, я спросил:

Разве твои родители не озабочены тем, что мы можем заняться любовью в их доме?

— Это им не грозит!

— Да? Почему же?

Она пожала плечами:

— Не говори подобных глупостей!

На этом наш разговор оборвался. Она сидела в халатике, и мне не представилось больше возможности выяснить, почему мы не можем заняться любовью в этом доме. Когда я вытирался, она сказала:

— Я положила брюки для тебя и одну из рубашек, подаренных Долли, на стуле в твоей комнате. Поспеши одеться и выйди к родителям. Ты должен с ними поговорить, пока я приведу себя в порядок.

Я вышел из ванны расстроенный, как мальчишка, достигший половой зрелости, которому не удалось подсмотреть за своей старшей сестрой в голом виде.

Внизу, в гостиной, я снова почувствовал себя взрослым среди взрослых. Как и всякий человек легкомысленного поведения, я чувствовал удовлетворение от того, что мое присутствие здесь красноречиво свидетельствует о моих высоких моральных принципах: родители любовницы оценят мою добропорядочность по достоинству, ведь я не воспользовался представившейся возможностью заняться любовью с Лаурой в их доме. Они не подумают ничего плохого обо мне!

Чем больше я думал над этим, тем больше убеждался, что действительно попал бы в глупое положение, если бы родители Лауры застали нас голыми в ванной или спальне. Я действительно не осмелился бы заниматься здесь с Лаурой любовью. Кроме того, я не чувствовал возбуждения…

— Прошу прощения? — внезапно сказал я, не услышав вопроса Хелен Олсен.

— Что вы думаете о Лауре? — повторила она.

Я не был готов к такого рода испытанию! Я смог только принять недоумевающий вид, который, как я понял, был не в пользу их дочери и не делал чести их родительским чувствам. Более того, я выглядел в их глазах форменным дурачком.

— Конечно, — призналась миссис Олсен, — ей еще многое предстоит постичь. Она интересуется всем. У нее нет предрассудков, и она ничего не боится.

— У нее истинно научный склад ума, — добавил отец. — Она признает ценность только того, что испытает на собственном опыте. Она намеревается испытать все. В этом-то и состоит истинная сущность свободы, правда же? Тот, кто абсолютно свободен, должен познать все.

Эта мысль показалась мне такой самоочевидной, что я мгновенно забыл о том, что ее высказал Эрлинг Олсен. Но он продолжал:

— Нужно быть свободным, чтобы быть способным развиваться дальше. А если вы не желаете развиваться, продвигаться вперед, то вам лучше просто умереть молодым.

— Лаура — одна из тех, кто способен развиваться. Более того, она из той породы женщин, которые максимально используют свои возможности, — рассуждала миссис Олсен.

— Она знает, что должна делать, и не остановится на полпути, не свернет в сторону, — продолжал ее муж. — Я не имею в виду то, что она пойдет до конца, так как никакого конца пути нет. Но она всегда найдет то, что нужно.

Хелен Олсен мягко улыбнулась:

— Мне кажется, что обретение чего-то — не так уж важно. Важен сам по себе поиск. Но это тоже очень трудное дело.

— А вы не боитесь потерять ее? — спросил я.

— Конечно же, нет! — возразил Олсен. — Можно потерять только того, кого не понимаешь, кого не любишь. Кроме того, никто не способен кого-либо в этом мире разделить. Даже измена или разлука — узы, связывающие людей.

— Любить, — добавила Хелен Олсен, — значит, не бояться потерять.

— Я все же думаю, — сказал я, — что способен на любовь.

— Мы все способны любить, — сказал Олсен, — но мы не всегда знаем, как извлечь пользу из этой силы.

— Правда, родителям легко любить своих детей, — объяснила Хелен Олсен виновато улыбаясь. — Родителям достаточно знать, что именно позволено детям для любовника все обстоит гораздо сложнее.

Глядя ей прямо в глаза, я спросил:

— должен ли любовник позволять тому, кого он любит, идти собственной дорогой?

Она рассмеялась в ответ, как будто мы обменялись любезностями, ничего не значащими пустяками. И поддразнила меня:

— Какой мужчина способен безумно любить женщину, если он знает, что женщина забудет его через год?

Окончательно подвела черту нашему разговору Лаура:

— Мои дорогие, идите ко мне, если хотите: обед уже готов.

Фотолаборатории, звукозаписывающие студии и монтажные в Институте тихоокеанских исследований Ланса были оборудованы в стиле их создателя: роскошные, хорошо оснащенные, необычные по интерьеру и лучше приспособленные для работы, чем это кажется на первый взгляд.

Студия, которую использовали мы с Лаурой тем ранним утром, когда никто не мог помешать нам, могла бы вызвать зеленую зависть у режиссера Голливуда. Стены были покрыты пробковым деревом. Серебряные экраны спускались с потолка или возникали из пола. Дуговые лампы и цветные светильники различной силы можно было использовать, выдвинув из ниш, направлять в любую сторону, включать полный свет или использовать фильтры, уменьшить до малейшего лучика, ёсли бы это понадобилось. Большинство аппаратов — мечта любого кинематографиста, присутствовали в изобилии. Даже кондиционированный воздух имел изысканный запах слегка подогретого металла или дорогой кожи.

Погода изменилась: огромные облака пришли с океана, дождь промочил землю и окружающие здания. Тайфуну, предсказанному метеорологами, было присвоено женское имя.

Я был слишком погружен в работу за монтажным столом, чтобы думать о чем-нибудь ином или вести праздные разговоры. Предыдущие дни я полностью посвятил черновому монтажу своего фильма, но он еще требовал доработки. Я хотел, чтобы Лаура подсказала, как можно улучшить картину, чтобы она полнее отображала ее внутренний мир.

Часть пленки крутилась вокруг бесчисленных хромированных валиков на большой стальной платформе монтажного стола. Экран был не мизерных размеров, какие обычно имеют подобные машины, а имел более метра в ширину и полметра в длину. Банкет в честь дня рождения Ланса медленно протекал перед нами, отраженный в тусклом свете плавательного бассейна.

Лаура мягко погрузилась в воду, в которой отражалась яркая луна. Ее кожа блестела с экранного полотна. Появилось изображение прелестного, покрытого нежной порослью бугорка. Платья не было видно в радужных отражениях на поверхности бассейна. На краю маленького водопада сидела обнаженная Лаура, по обе стороны находились одетые Десмонд и Марселло. Она обнимала их за шею. Потом она повернулась к Десмонду, поцеловала его в губы, затем сделала то же самое с Марселло. Затем она начала ласкать каждого из них, поворачиваясь попеременно то к одному, то к другому. Они полностью отдали ей инициативу: их руки были неподвижны.

— Вырежи это, — прервала показ Лаура, — все это слишком банально.

— Почему? — запротестовал я. — Нежность и доброта не так уж часто встречаются в жизни.

Тем не менее, я вырезал это место из картины.

Следующие образы были неясными, неотчетливыми, но я знал, что они тусклые не из-за плохой съемки или освещения. Невозможно было распознать тела, изображенные среди плотной, полупрозрачной темно-зеленой субстанции с таинственными белыми пятнами. Было трудно определить, мужские это тела или женские, обнаженные или одетые. Более того, их нельзя было узнать, поскольку съемка велась сквозь пластиковую поверхность большого плавающего матраца. Я прикрепил себя к нему под водой и снимал Лауру и ее партнеров через сменные фильтры, которые добавили свои собственные искажения к преломлению освещенной воды.

В результате получился своеобразный балет горизонтальных фигур, полуводяных, получеловеческих. Эти тени не соприкасались, но иногда проплывали одна над другой, переплетались, расходились, возвращались снова и как будто проходили друг через друга. Короткий план, возникший параллельно этому балету и снятый с поверхности, ясно показал одно из этих тел — Лауру.

Она делает шаг, танцевальное па. Пальцами одной ноги движет вперед, задерживается на мгновение, решается двинуться дальше. Затем то же самое она делает второй ногой. Такое впечатление, что обнаженная Лаура идет по воде.

Резкое движение камеры, смена ракурса: Лаура стоит на гигантском листе лилии. Это необычный экземпляр водного цветка, называемый Виктория Регина (Королевская Виктория), достаточно прочный, чтобы удержать на себе человеческое тело. Она широко расставляет руки, чтобы удержать равновесие. У нее две бамбуковые палки, она машет ими над головой, ударяет одна о другую, затем мгновенно совершает сальто и ныряет в воду…

Вот она снова в кадре: плывущая в молочном море, состоящем из белых лилий. Их стебли переплелись, как причудливые щупальца.

К ней присоединяются другие голые тела. В фокусе отчетливо видны Десмонд и Марселло. Все трое, взявшись за руки, образуют круг, затем разъединяются, становясь в позы, характерные для античных граций.

Внезапно их головы исчезают; они выныривают на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Их обезглавленные торсы переплетаются, напоминая ожившую индийскую смоковницу с тройным стволом.

Но вот один из мужчин отрывается, снова ныряет в воду. Это Марселло, он кусает Лауру за грудь, подобно хищной рыбе, жаждущей оторвать кусочек плоти. Но его зубы делают ее острый сосок еще тверже и крепче.

Затем губы пловца начинают сосать грудь. В замедленно темпе мы наблюдаем это. Ласка кажется настойчивой решительной, цепкой, упорной. Создается впечатление что рот, сосущий грудь Лауры, извлекает из нее воздух, необходимый для дыхания.

Наплывом делается переход к следующей сцене, в которой кажется, что Лаура, в свою очередь, вдыхает воздух из скипетра одного из мужчин — не ясно какого, другой фаллос, также возбужденный, предлагает себя ей, и ее губы отрываются от первого.

Затем она берет в обе руки по возбужденному пенису и соединяет вместе, потом оставляет их, поднимается на поверхность и уплывает из кадра… Некоторое время два мужских копья неподвижно соприкасаются своими наконечниками друг с другом подобно баранам — лоб в лоб, потом трутся друг о друга. Камера отодвигается и средним планом показывает, как мужчины обнимают друг друга. Головы видны наполовину там, где кончается вода, волнистая и тусклая. Их уста смыкаются в поцелуе.

— Почему находят различия между ними и мной? — прошептала мне в ухо Лаура. — Я ничем не отличалась от них.

Я нажал на кнопку: быстро замелькали едва различимые образы. Я остановился в том месте, где двое мужчин оказались в фокусе. Десмонд и Марселло окружили Лауру, стоящую между ними во весь рост.

Они плавают вокруг нее, как будто она отделена от них воображаемой клеткой, и они ищут вход. Один из них приближает лицо к лауриным бедрам, поднимает его выше к бугорку, покрытому шевелящимися в воде волосами. Руками он раздвигает ноги молодой девушки и скользит между них, переворачивает ее вниз головой, припадает устами к ее сокровенному месту и жадно пьет.

Доведенная до экстаза Лаура откидывает голову назад и тянется устами к поверхности воды.

— Воздуха! — стонет Лаура в темноте студии. — Я кончаю, я сейчас просто умру. Я хочу кончить и жить! Я хочу достичь оргазма и жить. Мне нужен глоток воздуха.

Белое от сверкающих лучей солнца небо заполняет экран над поверхностью моря.

Милагрос, чьи груди залиты солнечным светом, лежит спиной на коленях у Долли. Её божественные бедра заполняют жемчужный четырехугольник экрана.

Появляется лицо Долли, сначала не в фокусе, размытое. Губы приближаются к этим бедрам, целуют их, и, наконец, она полностью погружается в тело Милагрос. Всполох солнечного света. Крупный план раскрытого в крике рта Милагрос.

Крик Лауры сливается с криком Милагрос, она задыхается от страсти и их обеих заглушает шум воды. Пузырьки жемчужными колоннами идут из зубов Лауры.

Мужчина, ласкающий языком интимное место Лауры, целует губы Долли, приникшей к божественному месту Милагрос. Затем все соединяются в водовороте сверкающей от солнца воды.

Внезапно их руки переплелись, как морские водоросли: разноцветные, пестрые руки мужчин на грациозном теле Лауры, легкие, изящные руки женщин на стройном теле Милагрос. Воздух и вода слились воедино.

Руки Лауры и Долли ласкают губы Милагрос, касаются врат ее рая. Пальцы Лауры раскрывают их, погружаются в него. Рот Милагрос кусает влажные пальцы Долли. На экране водоросли и солнечные лучи вышили диковинный узор.

Скипетр мужчины пронзает воду и устраивается между грудей Лауры. Милагрос прижимает его к своим полным грудям. Откуда? Откуда он тут взялся?

Водный фаллос теперь входит в рот Лауры. На фоне неба ее губы принимают этот рог, который груди Милагрос не сумели удержать и спрятать.

А в монтажной комнате мой пенис проникает в рот Лауры. Я стараюсь приспособить свои движения в такт тем двум мужским фаллосам, которые видны на экране. Наши три пениса одновременно доходят до экстаза, извергают то же самое удовольствие в один и тот же рот. Сперма пловца вытекает изо та Лауры, расплывается волокнами между водорослями. Десмонд устремляется за ними, ртом ловит сперму и проглатывает ее волокна одно за другим. В студии Лаура смешивает слюну своего поцелуя со спермой, которой заполнен ее рот. На экране рот Лауры ищет уста Милагрос, находит их и делится спермой. Лаура шепчет мне одновременно, целуя в губы:

— Никто не поймет, что этот фильм мы создали вместе, чтобы поведать историю нашей любви, потому что ты никогда не появляешься на экране. Я знаю, что ты присутствуешь в каждом персонаже, в каждой сцене, но никто другой этого не увидит. А люди верят только в то, что видят собственными глазами.

Я крепко прижал ее груди и нежно сказал:

Ты ведь всегда утверждала, что выбор любви начинается с отказа от самого себя. Каждый, кто любит, должен принять этот отказ, это самоотречение.

— Разве когда ты видишь других, которые вместе с тобой занимаются со мной любовью, ты отказываешься от себя?

— Ты же знаешь, что это не так! Я не хочу только обладать тобой. Но я хочу всегда видеть тебя. Я только тогда лишусь тебя, когда не буду тебя видеть, когда ты покинешь меня навсегда.

— Разве ты не будешь верить в меня, когда мы расстанемся навсегда, и ты меня не сможешь видеть?

Я ответил, отдавая себе, отчет в том, какое беру безумное обязательство:

— Если когда-нибудь я осознаю, что ты будешь, счастлива без меня, я найду в себе мужество навсегда уйти, лишиться тебя навсегда.

Монтаж фильма занял у нас несколько дней и ночей.

С образами, запечатленными камерой, которые наша память, конечно, не могла удержать, мы смогли оживить другие наши истории.

В одной из них Артемио и Лаура, не осознавая, что вокруг них происходит, целовали друг друга на тростниковом коврике в движущемся доме сквозь изменяющие цвет орхидеи, чьи розовато-лиловые губы, желтовато-зеленые язычки и полосатую, как у тигра, плоть я наложил двойной экспозицией на их тела.

Они лежали неподвижно, полностью удовлетворенные тем, что их тела соединены. Артемио входил в Лауру все глубже и глубже, подобно фениксу, который, казалось, набирался силы после новых эрекций из того самого семени, которое он извергал из себя. Его сок был источником возрождения, а не началом будущего рождения.

— Тебе нравится это, правда? — спросил я Лауру. — Тебе нравится, как этот мужчина трахает тебя?

— Да, — призналась она. — И мне бы хотелось, чтобы он трахал меня каждый день, как он делал это тогда. Это действительно великолепно! Но я люблю и Долли, так же как и Милагрос. Я люблю их одинаково.

— Они тоже любят тебя. Посмотри!

На песчаном пляже острова три их обнажённых тела, каждое из которых находится в полной гармонии с другими; Как много разнообразных наслаждений!

Долли, чью воистину женскую грудь Лаура целовала в то время, когда ее таинственная пещера приняла в себя, ее воистину мужской пенис.

Милагрос, чьи ноги раскрылись с таким невероятным исступлением восторга и страстью для губ Лауры и для губ Долли — одной за другой, или обеим вместе— в то время как ее собственные губы присосалась к органу Долли, известному ей очень хорошо, или к промежности Лауры, которую она только начинала познавать.

Снова Милагрос, чьи сказочные груди целовали вместе Лаура и Долли, беспокоясь о том, что не могут высосать из них неизвестные флюиды после того, как попробовали в них вкус молока. Милагрос, гордая тем, что хочет забеременеть от Долли и Петито: пусть сами решают, кому из них быть отцом ее ребенка. Сейчас она спрашивает Лауру, хочет ли та сделать ей ребенка? Милагрос, которую ее любовницы пытаются вскормить молоком из своих грудей, сцеживая его ей в рот.

Милагрос, которую Лаура — эта двуполая амазонка — оседлала верхом с обнаженным задом, как она поступала с Артемио. Она терлась промежностью о ее кожу, ее гривастый холмик, ее пупок, снова о ее груди, шею, ее костистый янтарный лоб, спутанные локоны, и, наконец, о ее рот, на который она наваливалась утомленной, разбитой, уверенной в быстром возрождении.

И ненасытная Долли, ее длинный возбужденный пенис, переходящий от скрытой в темных зарослях пещеры Лауры к почти безволосому лобку Милагрос, возвращаясь снова к Лауре, затем опять к Милагрос, озабоченная тем, что не может излить семя в оба влагалища одновременно, отказываясь отдать предпочтение одному из них и в отчаянии от этого извергнувшая сперму на их лица, так что после этого они поделились ею между собой, слизывали ее по очереди со своих бровей и щек, покрытых песком и солью моря.

Долли, женщина и мужчина для этих двух женщин, была такой, как на ступеньках плавательного бассейна Лаура была одновременно парнем и девушкой для Марселло и Десмонда, и скипетры входили в нее по очереди, и каждый в свой черед наслаждался ее податливостью. По очереди вводили они свои фаллосы в ее влагалище, затем меж ее божественных ягодиц, и, разделив ее, проникали в нее спереди и сзади, пока не кончили вместе, находясь в ней, пенис в пенис, разделенные лишь тонкой оболочкой.

— Мне также нравится это, — сказала мне Лаура. — Я так люблю это! Мне хотелось бы, чтобы ты вошел в меня вместе с кем-нибудь другим! Мне нравится, когда ты находишься глубоко во мне, в то время как другие мужчины или женщины берут меня. В самом деле, мне нравится, я счастлива, когда они занимаются со мной любовью. Но когда ты не во мне, я чувствую себя такой одинокой! Я тоскую не просто по твоей физической близости, так как знаю, что в действительности ты никогда еще физически не был во мне, когда внутри меня были другие. И я даже не уверена, хочу ли я, чтобы это произошло. Когда я занимаюсь любовью с другими, мне не нужно, чтобы ты трахал меня, Николас! Мне даже не нужно, чтобы ты смотрел на меня, потому что мне действительно не нужно думать о тебе. Мне нужно, чтобы ты думал обо мне!

— Насколько ты меня любишь, настолько ты мне веришь. Как бы я смогла жить, если бы не верила другим? Зачем мне жить? Ради чего? Ради кого? И какую веру сохранишь ты, Николас, если не будешь верить в меня? Зачем тебе нужна будет жизнь, если ты не будешь жить ради меня? Ты боишься, что я уйду от тебя? Но скорее ты можешь оставить меня! Рядом или далеко от тебя я всегда буду с тобой так долго, сколько ты будешь любить меня.

Быть твоей тревогой! Именно такую любовь я приношу тебе. Твое счастье заключается в том, чтобы ты хотел для меня счастливой жизни, желал этого.

Мы находимся в руках Аравы. Он с нами для того, чтобы найти дорогу и быть нашим проводником. Поэтому пусть сам и принимает решения! Я не собираюсь критиковать его поступки в первый же день. Я приберегу свое вмешательство для более важных случаев, касающихся вопросов жизни и смерти: или счастья и несчастья, которые не менее важны, а по сути дела — то же самое, что жизнь и смерть.

Тем не менее, одна вещь говорит в его пользу: верный знак его скрытого гения — вчера вечером он нашел для нас невероятный бамбуковый отель в деревне, где с трудом можно было найти хоть какое-нибудь пристанище. Я всегда удивляюсь, должна ли я читать справа налево или слева направо, чтобы правильно расшифровать мысли и чувства этой прекрасной тени… Сам он иногда затрудняется найти правильное решение. Что происходит в его голове, когда эти двое Арав спорят друг с другом, одновременно подойдя к перекрестку? Который из них уступает: мара христианину или наоборот?

До сих пор я надеялась, что его реакция на устройство нас на ночлег прошлой ночью прояснит мне хоть что-нибудь, но он никак не прореагировал. Непознаваемы эти непроницаемые люди Востока! Я не узнаю, будет ли радоваться мара, увидев, как семейные пары немедленно забывают свои клятвы, или христианин будет возмущен этим.

Я должна признаться, что мне не следует проявлять такого легкомысленного любопытства и мои известные принципы лучше бы удержали меня от этого, как я и поступаю теперь, располагая людей по строгим категориям и предполагая, что знаю, как они поступят в том или ином случае. Но мои принципы включают также понятие относительности, так как я не испытываю угрызений совести, когда говорю себе? что мара и христианин одновременно предполагают особенно тяжелую наследственность и эти две ипостаси нелегко соединяются в одном человеке.

Как мы можем это, в конце концов, узнать? Без утомительных ограничений не было бы возможности подняться над ними. То есть об этом же я говорила раньше: когда никто не превысит своей власти, никто не захочет восстать. Жизнь становится слишком монотонной.

К счастью, хотя великие завоеватели исчезают, повседневные захватчики и мелкие тираны плодятся повсюду в изобилии. Таким образом, испытывать дух противоречия всегда интересно, и наша оппозиция против чего-нибудь приносит нам яркие мгновения. Возможно, Лаура не приняла бы приглашение моего возлюбленного так быстро и с такой смелостью, если бы оно не подчеркивало ее новый статус семейной женщины.

Я обнаружила, что Лаура — энергичная и решительная женщина, и не только тогда, когда у нее возникает возможность заняться любовью. Когда мы выбрались из этого ужасного джипа перед респектабельно вывеской «Отель Булон Комфортабельный — Горячий Водопровод», именно она казалась меньше всех уставшей. Насвистывая мелодию, она выгрузила из машины свой багаж, затащила звукозаписывающую аппаратуру, даже не согнувшись и не застегнув свой жакет цвета хаки, когда встретила этих негодяев в коридоре отеля. Одновременно она нашла время убедить Араву не ругаться с ними, а затем и Галтьера не тратить попусту сил, чтобы успокоить их на родном языке. Следом за Николасом она взобралась по лестнице полуразрушенного здания, прыгая через четыре ступеньки. Она была уже там, чтобы приветствовать нас веселой усмешкой, которую радостно было видеть, когда Галтьер и я, наконец, пробудились от спячки и пришли в себя от ошеломляющего любопытства местных обитателей. Мы взглянули на нашу обитель с облегчением, как техасцы, впервые увидевшие отель «Хилтон».

Галтьер, демонстрируя прекрасное знание местного языка, спросил, имеются ли три свободные комнаты на одну ночь. Портье, веселый парень, единственный представитель администрации отеля в столь поздний час, ответил на чистом английском языке:

— Мы ожидали вас.

Невероятно? Я внимательно изучала выражение лица Аравы, и, как обычно, мне ничего в нем не удалось прочитать. Но, в конце концов, зачем разгадывать эту тайну. Понятие «бессмысленного вопроса», по-моему, почти единственная вещь, которую я сохранила от своего буддистского воспитания.

Филиппинец протянул свою властную руку, на которую я положила наши четыре паспорта и документ с подписью и печатью Ланса. Арава принял позу человека, с детства свободного от, подобных формальностей.

Портье презрительно фыркнул, посмотрев на обложку моего документа. На ней был изображен позолоченный герб, показавшийся ему подозрительным. Записывая мое иностранное имя в регистрационный журнал, он все еще был слегка раздражен. Ученые степени и звания Галтьера тоже не произвели на него никакого впечатления. Его лицо просветлело только тогда, когда он открыл паспорт Лауры. Он проявил к ее документу большое любопытство: сначала внимательно осмотрел ее фотографию. Нам стало ясно, что она произвела на него потрясающее впечатление. Наконец он прекратил пялить глаза на фотографию и наградил Лауру подозрительным взглядом, сделав недовольную гримасу. Его комментарий был поразителен.

— Печать свежая!

В тоне его замечания не слышалось удивления, а скорее неодобрение и подозрительность: как будто он упрекал свою собеседницу, что она забыла надеть трусики. Лаура изящно парировала его комментарий:

— Вы правы, действительно, я поменяла паспорт, когда вышла замуж.

— Хорошо, очень хорошо, — вынужден был согласиться подозрительный портье.

Затем он стал внимательно всматриваться в каждую Страницу ее документа. Спустя мгновение он бросил в таком же добродушно осуждающем тоне:

— И вы вышли замуж только неделю назад. Лаура терпеливо кивнула, как будто ее свобода зависела от этого спектакля.

Совершенно верно, семь дней тому назад.

— Что ж, хорошо! — пробурчал подозрительный инквизитор, и невозможно было определить, как он отнесся к этому факту: отрицательно или положительно.

Он вздохнул, с сожалением вернул паспорт Лауре и начал просматривать следующие документы. Он поднял голову, внимательно взглянул на Николаса и, указывая на него зажатым в руке паспортом, недоверчивым тоном спросил:

И вы ее муж?

Николас молча подтвердил это обстоятельство. Клерк погрузился на некоторое время в раздумье. Наконец он произнес, пытаясь казаться любезным:

— Это означает, что вы прибыли сюда провести медовый месяц?

— Верно, — согласился Галтьер, хотя спрашивали не его.

Все мы страшно удивились, когда портье на добрые полминуты разразился неудержимым смехом. Затем, быстро обретя былое достоинство, он повернулся к бамбуковому перекрытию за его спиной и закричал, как будто его должны были услышать на огромном расстоянии:

— Джоахим, номера один, два и три!

Круглолицый, пышущий здоровьем парень вышел совсем не оттуда, куда выкрикивал распоряжения его начальник, а с противоположной стороны, и попытался одной рукой забрать все наши вещи. Николас взял футляр с кинокамерой, иначе она рухнула бы с огромной пирамиды чемоданов и сумок. Мы все, за исключением Аравы, взяли у него по одной или две сумки.

Арава и Галтьер последовали за Джоахимом, а за ними стройной шеренгой — Лаура, Николас и я. Замыкал процессию портье. Идти пришлось недалеко, так как единственный в отеле коридор оказался небольшим и вел прямо в три комнаты, двери которых были заблаговременно гостеприимно распахнуты.

По праву главы экспедиции Арава выбрал первую комнату, оставив для нас, вероятно, преднамеренно, комнаты по правую сторону коридора, смежные и гораздо меньшие по размерам. Галтьер остановился перед одной из них, обернулся и спокойно сказал:

— Лаура, ты не разделишь со мной комнату? Невеста преднамеренно задумалась, пока я с Николасом терпеливо ждали ее ответа, затем улыбнулась и заявила:

— Хорошо.

Галтьер бросил на меня сияющий от счастья взгляд. Я ответила ему также счастливым взглядом. Я действительно была счастлива, ведь мой возлюбленный наконец-то добился того, чего страстно желал. Желание это, если не изменяет мне память, возникло во время той памятной лекции в конференц-зале института Ланса, как раз в тот самый день в конце апреля, когда Лаура встретила Николаса. Целая вечность миновала с тех пор! Я также впервые встретила их в тот день. Я помню, как обменивались взглядами Лаура и Николас, и решила, что они любовники уже несколько лет. На самом же деле они впервые виделись в тот день. Он был знаком с ней всего полчаса. Она была для него просто самой лучшей женщиной, и остается такой же и по сию пору.

Я снова увидела то же выражение любви и обожания на его лице, когда Лаура повернулась к нему, спрашивая согласия на то, чтобы принять приглашение Галтьера. Это выражение — поразительного обожания, которое выглядело почти невероятным, — я часто видела на его лице, когда он смотрел на Лауру. Но вчера вечером оно было еще отчетливее, чем обычно, и я почувствовала в нем более чем гордость за свою невесту — глубокое преклонение перед ней как перед божеством. И это чувство придало неожиданную, хотя и сложную, красоту строгим и нежным чертам лица молодого человека, раскрыло всю глубину его бесконечной любви.

Я попросила портье привести нам свежего фруктового сока, а затем последовала за Николасом в комнату.

Арава выскочил на некоторое время из своей комнаты, чтобы, не теряя своего достоинства главы экспедиции, дать инструкции портье, в какую из комнат поставить вещи. У парня был острый взгляд и острый слух.

Комната, которую заняли Галтьер и Лауре, отделялась от той, где поселились мы с Николасом, простой бамбуковой передвижной перегородкой. Оставив Николаса возиться с его драгоценной камерой, я прижалась носом к щели, чтобы посмотреть, где были наши соседи.

Галтьер растянулся, полностью одетый, не сняв даже обуви, на кровати. Он выглядел очень утомленным. Лаура стояла во весь рост перед ним и снимала через голову платье.

Я знала, о чем думает Галтьер в эту минуту, когда смотрит на нее: Лаура вытянулась с поднятыми вверх рукавами; лицо ее было спрятано в складках материи. Эти же мысли пришли в голову и мне. Он воображал перед собой многочисленные торсы Венеры без головы, чьих живых грудей было вполне достаточно, чтобы погрузиться в мир восхитительных грез такое совершенство принадлежит не нашему миру, а божеству.

Сняв с себя платье, она, наконец, освободила руки и отбросила одежду позади себя на пол, не повернув даже головы. Теперь она во все глаза глядела на Галтьера, который лежал и молча любовался ею. Я видела ее в профиль: Лаура задумчиво закусила нижнюю губку, а я пыталась вообразить, что же она предпримет, чтобы еще больше поразить своего любовника, доставить ему еще большее удовольствие.

Она расстегнула пояс своих шаровар и спустила верхнюю их часть, наполовину обнажив живот. Затем внимательно рассмотрела кровать и весело рассмеялась: бесцветное покрывало и подушки из желтоватого материала — больше ничего на постели не было. Все это возбуждало сексуальную раскрепощенность. Галтьер молча разделил ее удивление. Наконец он уселся на краю кровати, его лицо находилось на одном уровне с грудью Лауры.

Видишь, — сказала она, — я сдержала свое слово. Он издал кудахтающий звук, означавший легкое недовольство.

— Спустя неделю! — прокомментировал он.

Мне вспомнилась их подозрительная встреча тет-а-тет на террасе моего дома, когда мы собрались вместе, чтобы попрощаться с беременной Натали. Это было сразу же после банкета в честь свадьбы Лауры. Лаура уютно устроилась в кресле-качалке и играла букетом гардений, который принесла из церкви с торжественной церемонии их бракосочетания с Николасом. Ее длинное подвенечное платье, скромный покрой которого должен был доставить удовольствие ее отцу, было поднято почти до бронзовых, загорелых бедер.

Галтьер подошел к ней, склонился на одно колено и прижался губами к темному треугольнику волос в ее промежности, излучавшему чувственный, плотский запах. Затем он поднял взор и посмотрел прямо в озорные глаза юной невесты.

— Ты хочешь, чтобы я преподнес тебе свадебный подарок сейчас? — спросил он.

Мне кажется, я бы хотела получить его! — пошутила она. — Что же это ты собираешься подарить мне?

— Признание в любви.

Лаура коротко, нервно засмеялась, не отрывая глаз от похотливого взгляда Галтьера. Наконец она кивнула и шутливо сказала:

— Я знаю, что ты имеешь в виду.

Она внезапно прижалась устами к губам Галтьера и поцеловала его долгим поцелуем. Было совершенно ясно, что это не поцелуй сестры, а лобзание любовницы.

Николас облегченно воскликнул, будто это сняло тяжелый груз с его души:

— Наконец-то! Лед тронулся.

Я вспомнила замечание Натали по этому поводу:

— Что в этом удивительного? — спросила она меня. — Разве Лаура не любит Галтьера?

Я успокоила ее:

— Дело не в том, нравится он ей или нет. Она просто его еще не знает…

Это произошло восемь дней тому назад. Узнала ли Лаура получше моего возлюбленного за это время? Я в этом не уверена.

Когда вчера вечером он дал ей понять, что она слишком медлит с выполнением своего обещания, она поняла, что потеряла целую неделю наслаждения и любовных утех. Потерять такую неделю — несправедливо, противоестественно, недопустимо и абсурдно, как будто покинуть своего возлюбленного на год или на всю жизнь.

Вероятно, она сожалела об этом.

Она посмотрела на свой живот, расстегнула молнию шаровар до самых волосков на промежности и начала их поглаживать, будто они не были частью ее собственного тела, а принадлежали какому-нибудь коту или собачке с мягкой шерстью. Внезапно она подняла голову и требовательно спросила:

— Скажи, как я тебе должна отдаться?

Галтьер не колеблясь, менторским, профессорским тоном, к которому он никогда ранее не прибегал, педантично сказал:

— При публике.

Казалось, Лаура не поняла слов Галтьера. Она опустилась на колени, послушная и покорная, как маленькая девочка, которая хочет чему-то научиться, как будто старалась проникнуть в скрытый смысл его слов. Затем задумчиво переспросила:

— При публике?

Она подумала и предложила:

— Ты хочешь, чтобы я пригласила Николаса и Мирту?

Галтьер отрицательно покачал головой.

— Николас и Мирта не являются публикой.

Лаура несколько мгновений вопросительно смотрела на него, пытаясь догадаться, каким образом — словами или действиями — она должна пройти это испытание. Образ послушной ученицы и строгого учителя так ясно встал у меня перед глазами, что я с трудом удержалась, и чуть было не вскрикнула от удивления.

Но Лаура снова встала во весь рост, повернулась спиной к постели и спокойно пошла к двери, ведущей в коридор. Она широко ее распахнула и закрепила в этом положении. Затем сняла обувь, носки и шаровары и совершенно обнаженная вернулась к своему партнеру и уселась на кровати рядом с ним.

— Галтьер, — попросила она, — расскажи мне о мара. Он лежал, опершись спиной о бамбуковую перегородку, и смотрел широко открытыми глазами куда-то вдаль, мимо нее. Возможно, он забыл о ее присутствии. Они оставались в таком положении, неподвижные, не говоря ни слова, долгое время, так что я была просто загипнотизирована до такой степени, что не могла вернуться в постель или пойти в ванную, чего мне хотелось гораздо больше, чем наблюдать за ними.

Первым заговорил Галтьер глубоким, гортанным, мелодичным голосом восточного сказителя:

— В лесах на острове Эммель, куда мы отправимся завтра, чтобы отыскать остатки племени народа мара, скоро настанет время для девственницы с гор раскрыть свое тело мужчине ее племени. Гигантские бабочки, такие большие, как павлины, спустятся с Нового Солнца и начнут ласкать ей грудь своими широкими крыльями. Лаура посмотрела на него и спросила:

— Сколько женщине нужно времени, чтобы больше не быть девственницей?

Он улыбнулся ей, внезапно вспомнив, где находится.

— для этого нужна вся жизнь.

Я слышала, что Николас моется под душем. Я разделась и присоединилась к нему. Подставила под струю голову, потом намылила ее. Мои густые длинные волосы покрывали спину. После этого я вернула ему мыло.

Он был окутан пеной с головы до ног: у меня было подозрение, что он сделал это преднамеренно из скромности, чтобы скрыть свою наготу передо мной. Это заставило меня тоже подшутить над ним.

Я также обильно намылила свое тело, но сладострастно задержалась на своих грудях и промежности, как будто мастурбирую перед ним без всяких комплексов.

Он выглядел смущенным. Внезапно, и не без женской извращенности и упрямства, я почувствовала, что возбуждаюсь на самом деле.

Ну, уж раз я начала, то нужно и закончить! Остановиться на полдороге было бы неразумным и вредным для здоровья. Поэтому я продолжила понравившееся мне занятие, совершенно открыто лаская себя ради собственного наслаждения до самого конца.

Позади меня находилась ванна. Я наклонилась вперед, уперлась в её край и так расставила ноги, чтобы мои пальцы манипулировали самым лучшим способом. Я добралась до клитора и раскрытых губ влагалища:

Мастурбируя стоя всегда доставляет мне наибольшее удовольствие, и я занимаюсь этим довольно часто: всякий раз, когда у меня выпадает свободная минута. Но в большинстве случаев я делаю это в одиночестве, в пустой классной комнате, сидя на туалете или принимая душ после тенниса.

Подумав о теннисе, я вспомнила о нашей встрече на корте, и это добавило мне наслаждения, которое к этому моменту дошло до высшей формы. В полдень того памятного дня я встретила Николаса в институте, а потом случайно на теннисной площадке. Конечно, он все время смотрел на Лауру. Она играла в теннис и выглядела просто великолепно, так что он не мог оторвать от нее глаз. Я сидела рядом с ним вместе с подругой, и он иногда бросал взгляд и на нас. Если быть абсолютно откровенной, его особенно не интересовали наши лица; его больше захватили наши бедра и низ живота, хорошо видные из-под наших коротких спортивных юбочек, и наши опушенные бугорки, выглядели довольно аппетитно…

Позже, когда мы с подругой закончили игру, его уже не было. Мы стояли рядом в раздевалке и всласть поговорили о нем. Во время разговора, естественно, мы мастурбировали, сколько хотели, но не друг друга, а каждая сама по себе. Нам потребовалось довольно много времени, чтобы получить удовлетворение, как будто этим мы занимались с ним. И если бы он вошел в тот момент, когда мы достигли оргазма, я уверена, что мы бы были готовы заняться с ним любовью немедленно!

В тот день я теряла Николаса дважды!

Я вспомнила этот эпизод, пока ласкала себя, стоя перед ним в отеле «Булон». И так ясно я представила его в тот памятный день, что вместо того, чтобы закончить быстро и на этом удовлетвориться, как я первоначально решила, я продлила наслаждение настолько, насколько позволило мне воображение представлять то наше гипотетическое свидание. И я не удовлетворилась одним оргазмом, а лишь двумя или тремя…

Мне нравится заниматься онанизмом, я просто без ума от этого занятия. Оно утомляет меня больше, чем езда в этом проклятом джипе, когда перед тобой все время проходят однообразные и скучные пейзажи, поэтому я заставила Николаса ожидать меня довольно долго. Я не могу вспомнить, это продолжалось полчаса или час, что-то около того. Я не следила за временем.

И в самом деле, когда я открыла глаза, он смотрел на меня по-другому. Я сама не понимала толком что он ожидает от меня. Постепенно его озадаченный взгляд стал виноватым.

— Мирта, — сказал он довольно раздраженным тоном, — ты уверена, что будешь чувствовать себя хорошо, если я не пересплю с тобой сегодня?

— Я не обижусь на тебя, Николас, — уверила я его. — Если бы это было не так, то я не осталась бы с тобой в этой комнате. Галтьер все рассказал мне о тебе. Я знала, на что я шла.

Он проявил некоторое беспокойство и даже слегка разгневался.

— И что же он мог рассказать обо мне?

— То, что ты ведешь себя довольно странно, ты занимаешься любовью только с Лаурой. Другие девушки тебя не прельщают.

— Ты думаешь, что я извращенец какой-то?

— Отнюдь нет! Именно поэтому я тебя так люблю.

Мы смыли пену и вытерлись. Николас надел короткий халат, а я завернулась в парео огромный кусок материи. Я могла бы закрыть свою грудь, но мне не хотелось, чтобы он подумал, что я на него рассердилась или обиделась, поэтому я обмотала материю только вокруг бедер. Сказать по правде, я вообще люблю быть с открытой грудью. Мне отнюдь не неприятно, когда кто-нибудь смотрит на нее. В этом отношении он тоже не составлял исключения.

Николас поднял свою камеру с постели, еще раз проворчав, что подобное путешествие не пошло ей на пользу, и снова начал ее разбирать.

Я вспомнила о фруктовом соке, который заказала, вышла в коридор, чтобы поторопить Джоахима, и столкнулась лицом к лицу с нашим портье. Он с легким презрением взглянул на меня полуобнаженную и снова начал наблюдать за сценой, которая его целиком захватила: он стоял напротив раскрытой двери соседней с нашей комнаты.

В этот момент оттуда раздался сладострастный стон. Он становился все громче и громче и перешел в крик, свидетельствующий об оргазме.

Я посмотрела на филиппинца, который наблюдал, как Лаура и Галтьер занимались любовью. Мне захотелось присоединиться к нему и разделить наслаждение этим захватывающим зрелищем, но такой партнер был слишком импульсивным и не, позволил бы мне спокойно наблюдать за этой сценой. Я удовлетворилась тем, что смотрела эту сцену глазами портье.

К его чести, я должна сказать, что безразличие, которое он старался придать своему взгляду, было достаточно выразительным, чтобы позволить мне мысленно быть на его месте.

Когда Лаура умолкла, я вернулась в свою комнату и села рядом с Николасом. Я взяла в руку одну из линз, которые он извлек из кинокамеры, и начала тщательно протирать ее одной из его тряпочек. Он подозрительно посмотрел на меня, затем выражение его глаз стало спокойным.

— Мне действительно нравится твое молчание, — сказала я ему. — Нам не нужно говорить никаких слов, чтобы было ясно, о чем ты думаешь… И что чувствуешь.

Он кивнул головой, и мы погрузились в молчание. Пока он был целиком погружен в свое занятие, я воспользовалась этим, чтобы внимательно его рассмотреть. Я нашла его привлекательным не только потому, что он был интеллигентным, чувственным и верным: его хорошая и добрая внешность вызвала у меня к нему еще более нежное чувство. Я знаю, что это слабость моего характера, хотя не испытываю особого желания как-то избавиться от нее и могу любить только красивых людей.

Как только мы твердо решили насчет экспедиции, он отпустил бородку. Поэтому сейчас его серьезное лицо обрамляли светлые волосы. Ему это шло. Светлые волосы, молодость и серьезный, сосредоточенный взгляд Николаса развеселили бы Галтьера так же, как неукротимая грива волос Натали не подошла бы к Лауре. Ни один из нас не был похож друг на друга. Мы были очень разные и незаменимые. Каждый из нас был по-своему интересен.

Направление моих мыслей удивило меня. Поразмыслив немного, я поняла, что в действительности не люблю ни Николаса, ни Лауру. Я подумала, что приехала бы сюда только с Галтьером. Я также полагала, что отсутствие среди нас Натали было более важно, чем общество этих двух возлюбленных.

Мне еще многое нужно постигнуть. Научиться любить, вероятно. Эта наука самая трудная на свете.

Внезапно громкий и высокий крик заставил нас вздрогнуть. Мы тревожно переглянулись, но вскоре успокоились: это Лаура достигла второго оргазма.

Мы прислушивались к ее стонам, бессвязным словам, страстным вздохам. Затем снова раздался крик, она громко сказала:

— Я тебя люблю!

Это продолжалось долго, даже дольше, чем мой преднамеренно задержанный оргазм под душем. Но я не ревновала, я была растрогана.

Когда она умолкла, Николас рассмеялся от всего сердца, он был более открытый и оживленный, чем я его привыкла обычно видеть. Его наполнили такое воодушевление, такое веселье, что он откинул полу моего саронга, обнажил мои ноги и слегка похлопал по голому бедру. Смешно, но меня этот жест взволновал и тронул — больше, по-моему, чем смогли бы сделать любовные ласки.

— Такова моя Лаура! — экзальтированно выкрикнул он.

Его бесстыдство очаровало меня, хотя я хотела сохранить справедливость в отношении обоих партнеров.

— Галтьер — тоже неплохой любовник, — возразил я.

И вновь, в какие-то две минуты, Николас искренне и весело рассмеялся.

— Разве ты не знала, что он сексуальный маньяк? — пошутил Николас.

Затем он был уже далеко от меня, снова захваченный любовными наслаждениями Лауры. Я сама почувствовала это Наслаждение, которое проникло через все мое тело, до самого нутра. Теперь уже я была захвачена страстью Галтьера. Я готова была испустить крик…

Я распахнула саронг и полностью обнажилась не для Николаса, а для самой себя, и особенно для Галтьера.

Мне не нужно было мастурбировать: фаллос Галтьера находился уже в моем влагалище, а Лаура, облизав его, сделала более привлекательным и влажным, так что в моем воображении его пенис легко вошел в меня, достигнув самой большой глубины. Они мне приносили большее удовлетворение, чем, если бы меня трахал кто-нибудь один.

Пауза, которую сделали Галтьер и Лаура, позволила мне немного передохнуть.

Николас неожиданно ответил мне на то, что я ему высказала немного раньше и теперь уже совершенно забыла — А чем ты увлечена, Мирта? Логикой? Свободой?

— Ты и Лаура — свободны, — возразила я. — Так же свободны, как я, а возможно, и более.

— Между нами самое важное не свобода сама по себе, а любовь.

— Я всегда с Недоверием относилась к этому слову, — предупредила я его.

Никодас внезапно ухватился за мою руку. Он стал настойчивым, бесстрастным:

— Послушай, Мирта, любовь — это не просто высокое слово, это — вопрос взаимопониманий: то, что приносит наслаждение одному из возлюбленных и предоставляет такое же Наслаждение другому.

Он отпустил меня, повернулся к перегородке и сказал в заключение:

— Это так естественно, так легко! В своем воображении я вхожу в тело женщины, которую люблю, и получаю удовлетворение, независимо от того, кто доставляет радость ей.

Мы улеглись рядом на узкой кровати и проспали до утра.

— Арава! — закричал я. — Итмг арав ба пдайон аи тилад нг арав пг мара?

Парень успокоил меня с неопровержимостью Папы Римского:

— Майроон панагон са лахат са италим пг арав. Меня охватил неудержимый смех, так что Лаура захотела узнать, чем вызвано мое веселье. Я сказал:

— Я спросил нашего товарища, не вызывает ли это солнце у него волнения, предчувствие солнца мара. И ты знаешь, что он мне ответил? «Всему свое время под солнцем»!

Она, хорошо знавшая Библию, оценила по достоинству это мудрое замечание и спросила меня:

— Галтьер, спроси у Аравы, он цитирует мудрые мысли только из Библии?

— Спроси у него сама: он прекрасно владеет английским языком.

По-моему, более подходящим в данном случае было бы спросить его об этом на родном языке.

Я перевел ее вопрос Араве:

— Акииг Втхага! Кинма мо ба анг лазат пд йонг мга сагот са библейя?

Он притворился, что не расслышал моего вопроса. Арава, вероятно, хорошо знал, почему мы должны были дойти до этой последней деревни, чтобы нанять лодку. Я этого не знал. Но я не хотел спорить с компаньоном по такому пустячному вопросу. Я приберегал свое любопытство для того, что нас ожидает во время водного путешествия. По эту сторону страны мне все было хорошо известно.

Мои две женщины и Николас двигались быстрым шагом по деревянному помосту, которым была устлана дорога между хижинами угольщиков, похожими на собачьи конуры. Обитатели хижин вышли наружу понаблюдать за нами, но даже не смотрели в нашу сторону, как будто мы дурно пахли. Чтобы не испортить хорошее впечатление, я принял эффектную позу фальшивой скромности и безразличия астронавта, который собирается лететь в другие миры, а сейчас бросает последний взгляд на то, что остается на его родной земле.

Наконец-то мы на море! Белый пляж, черный причал, корабли всех расцветок. Лодочники призывно машут руками. Свидание состоялось. Браво, Арава!

Носильщики и слуги отеля «Булон», все маленькие ростом, ниже своих клиентов, освободили нас от большей части нашего багажа, а у меня забрали все деньги до последнего песо. Здесь, в джунглях, нам не понадобятся эти проклятые деньги: там нам придется платить другой монетой — воображением, дружбой, юмором. А этого богатства у нас хватало!

Весь наш багаж уместился в маленькой лодке. К счастью, мы отправимся в недалекое путешествие. Нам нужно добраться на лодках до корабля, стоящего на якоре в море.

Мирта вскарабкалась с ловкостью акробата по огромным квадратным балкам, раскрашенным в ярко-красный цвет, свыше двадцати метров длиной, которые поддерживали черно-желтые шлюпки, толстые, как стволы пальм, с носами, загнутыми кверху, как на лыжах. Я видел уже подобную систему крепления шлюпок в других частях мира, но обычно так закрепляли челноки, сделанные из цельного дерева, а не такие большие парусные корабли.

Длина подобных плавучих бревен и огромные поперечины, соединявшие их с корпусом корабля, придавали конструкции грацию водного паука, скользящего на длинных ногах, едва оставляющего след на поверхности воды. Эта легкость и изящество создавали абсурдный и веселый контраст с грубой мощью балок и тяжелым запахом дегтя, шедшего от настила. Вызывающе странная, небрежно выкрашенная в разные цвета массивная дорическая мачта, с которой свешивались веревочные лестницы и бакштаги, и вид огромных запасных весел, положенных вдоль планширов, напоминали не о Востоке, а скорее о легендарных флотилиях в школьных учебниках по античности, которые играли с нами странные шутки, показывая, что и сегодня, в двадцатом столетии, существуют такие чудеса.

Мы неуклюже, как сухопутные жители, продвигались через ярко-красные балки, вытянув руки, чтобы сохранять равновесие. На полпути мы вынуждены были вернуться назад и взойти на борт корабля снова, чтобы забрать с собой наш багаж, так как никто не предложил своих услуг и не подошел к нам. Мы тащили их через балки, нагруженные доверху, как мулы, серьезно озабоченные одним: как бы ненароком не свалиться за борт. Смотрящие со всех сторон матросы ехидно ухмылялись нам вслед.

Матросы-индейцы из команды с нескрываемым любопытством смотрели на Мирту и Лауру. Как знатоки они осматривали их полотняные туфли на толстых резиновых подошвах. Указательными и большими пальцами они ощупывали их грубые полотняные брюки и жакеты, покрытые карманами. По непонятной причине они развеселились, увидев на Лауре зеленую шапочку с черной лентой, им очень понравилось оранжевое трико Мирты, такое трико было и на мне. Вообще-то они считали, что наша одежда совершенно не подходит для путешествия по морю. Я надеялся, что новая бородка Николаса произведет на них благоприятное впечатление, так как она вполне соответствовала их представлениям об истинных мореходах.

Корабль медленно развернулся и вышел в открытое море, бесшумно разрезая морское пространство.

Мы устроились в носовом кубрике. Мы решили, что будем меньше беспокоить команду и нам не придется вдыхать тошнотворный запах гнилой рыбы, которую матросы, свободные от службы, пожирали в огромных количествах.

Лаура устроилась на самом конце носовой части корабля. Она сняла жакет и, стараясь перекричать ветер, громко спросила у меня:

— Сколько мы будем добираться до этого острова?

— Весь день, — ответил я.

— Ты шутишь! Эммель — следующая остановка.

— Все зависит от того, где Арава предполагает нас высадить.

— У тебя есть план? — спросил Николас у марийца.

Он кивнул, как мудрец, которому известно все. Ну что ж, так будет лучше! Сам я не особенно интересовался этой частью его программы. Настоящие проблемы встанут перед нами, когда мы ступим на территорию страны мара. Это будет действительно нелегкое путешествие, со всех точек зрения, — я знал это по своему опыту.

Миновало утро. Лаура и Николас выбрались наружу, уселись рядышком на носу корабля. Они сидели друг против друга и целовались.

— Разве Лаура тебя не соблазняет? — спросил я у Мирты. — Тебе же нравятся красивые женщины.

В присущей ей манере она избежала прямого ответа.

— Ты все еще не рассказал мне о ночи, которую провел с этой юной невестой. Она хорошо занимается любовью?

— Женщина всегда занимается любовью превосходно, когда у нее богатая практика.

— А она тебе не рассказывала о своих прежних любовниках?

— У нее их было слишком много, чтобы помнить каждого.

— Какое знание она себе оставит после того, как Новое Солнце заставит ее обо всем забыть? Она и тебя не запомнит, мой дорогой Галтьер!

— Ты так и не ответила на мой вопрос, Мирта. Тебе нравится Лаура?

— А тебе нравится Николас?

— Совсем не нравится.

— Когда ты с ним познакомишься поближе, я уверена, он тебе понравится.

— Мне вполне хватает тебя, чтобы удовлетворить жажду познания.

— Я тебе не верю: ты всегда ищешь чего-нибудь нового, подобно тем, которые живут в погоне за новыми мечтами.

Наш корабль встал на якорь у берега. Земля Эммеле! Сердце мое сильно билось. Руки с трудом удерживали большой морской бинокль. Густая зелень покрывала береговую линию. Я не мог произнести ни слова!

— Проснись же, наконец! — поддразнила меня Мирта, которая также не могла скрыть свое волнение.

— Мне кажется, я различаю какие-то хижины! — сказал я.

— Чудесно! — воскликнула Лаура. — Мы наконец-то прибыли в эту великолепную страну, в самое ее сердце.

Я вовремя обрел самообладание, чтобы уверить энтузиазм Лауры.

— Ради чего? Ты думаешь, что мара ожидают тебя прямо на берегу?

— Ну и что же в этом неестественного?

— Мара никогда не ведут себя естественно. Они непредсказуемы.

— Хватит разговоров! — взволнованно воскликнул Николас. — Мы спустимся на берег и все увидим!

Мы прошли из одного конца деревни в другой. Казалось, в ней никто давно уже не живет.

— Какой здесь великолепный воздух! — восхищенно произнесла Лаура. — Значительно лучше, чем в Маниле.

— Не так уж и плохо для первого дня, — подвел итог Николас.

— Еще таких же десять дней и священная летняя ночь уйдет от нас прямо из-под носа, — пожаловалась Мирта.

— Терпения! Черт возьми! Наберись немного терпения! — увещевал я ее со смехом.

Я тоже был в приподнятом настроении, ожидая какого-то чуда.

— У нас нет причин для тревоги, — поддержала меня Лаура. — Если будет нужно, то Арава остановит солнце. Он же у нас колдун.

Мы все одновременно посмотрели в ту сторону, куда внезапно Лаура указала пальцем. В гуще кустарника сидел старик, еле видимый из-за ветвей. Его морщинистая кожа гармонировала со старым полусгнившим бревном, на котором он сидел. Мы видели его в профиль: он задумчиво смотрел куда-то вдаль. Он даже не обернулся, чтобы взглянуть на корабль. Лицо его было все время повернуто к открытому морю.

— Великолепное зрелище! — восхищенно воскликнул Николас.

Мы направились к нему, и когда подошли метров на тридцать, он, не глядя в нашу сторону, поднялся, повернулся к нам спиной и исчез в густых зарослях кустарника.

Мы потратили целый час в поисках старика. Он исчез бесследно, как будто провалился сквозь землю.

— Они всегда уходят, — прокомментировал Арава. Неожиданно он стал красноречив как никогда:

— Они всегда уходят куда-то. Никто не знает куда. Тернистый кустарник скрыл его следы, хотя мы тщательно излазили все вокруг. Не желая сдаваться так быстро, я продолжал тщетно тыкать тростью по корням кустарника.

Первым признал бесполезность дальнейших поисков Николас:

— Если он мара, мы увидим его еще раз при рождении Нового Солнца, — утешился он.

Но я чувствовал, что Николас волнуется, не так сильно, как я.

— Мы его не увидим, если он не боится жизни, — заметил я. — Возможно, он из тех мара, которые предпочитают оставаться мертвыми.

Наконец мы решили оставить поиски исчезнувшего мара и вернуться на берег моря.

— В нашем мире люди также рождаются мертвыми, — задумчиво заметила Мирта. — Только немногие ухитряются оставаться живыми.

Естественно, сейчас атмосфера стала более меланхолической, чем тогда, когда мы впервые ступили на эту землю.

— Забыть — это тоже один из способов умирания, — сказал Николас, затронувший один из основополагающих принципов религиозных верований мара.

Лаура встала на сторону живущих:

— Возможно, ты и прав. Но для того, чтобы заслужить право на жизнь, нужно постоянно изменяться.

Я поднял с земли палку, которая была сделана рукой древнего человека много лет назад:

— Нельзя быть вождем, если будешь изменяться. Некоторые мара ценят власть больше, чем жизнь.

Мирта замедлила шаг, чтобы мы смогли догнать ее. Она продолжала разговор:

— В этом они напоминают нас. Везде есть люди, которые предпочитают скорее умереть, чем потерять что нибудь. И общество мара в этом отношении не представляет исключения: везде основная обязанность людей — умереть. Также и у нас: многие должны умереть, чтобы некоторые смогли жить.

Мы снова сели в старое деревянное каноэ, которое доставило нас на берег. Гребцы заставили нас сесть спиной к берегу и медленно начали грести к кораблю, великолепный силуэт которого выделялся на багрово-голубом фоне предзакатного неба. Мирта прижалась спиной к моей груди и начала напевать знакомую песню.

Позже огромный парусный корабль медленно маневрировал вдоль берега, стараясь отыскать бухту. Очень быстро наступила ночь, как это обычно бывает на экваторе. Вскоре мы уже ничего не могли рассмотреть, поэтому перенесли поиски места, где можно причалить корабль и высадиться, на следующий день.

Однако неожиданно стена непроходимых джунглей разорвалась и перешла в узкий проход у самого берега, вероятно, не более ста метров шириной, на котором росли трава и мелкий кустарник. Возможно, именно в этом месте мы сможем отыскать путь внутрь острова? Определить это было невозможно без высадки на берег, а был уже довольно поздний вечер.

Поэтому мы довольствовались тем, что поплыли медленнее, держась ближе к берегу. Вскоре на возвышенном месте мы заметили эффектную группу стоящих людей, смотрящих в море. Около сотни таких фигур стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Они все были закутаны в широкие конусообразные накидки, спускающиеся до самой земли, вероятно, сплетенные из сухой травы или из коры банановых деревьев: каждая из этих фигур напоминала скорее какую-то диковинную хижину, чем человека.

Силуэты голов едва виднелись над ними и были почти невидимы под фантастическими остроконечными головными уборами, сделанными из лиан и листьев, веток и засохших цветов. Они были изощренного покроя. А по высоте и размерам такие же, как сами фигуры, на которые были водружены. Эти рога напоминали, если смотреть на них под определенным углом, наросты и рожки на головах антилоп и оленей в пору случки. На первый взгляд, эти странные фигуры не имели конечностей, но, присмотревшись, я заметил руки, свисавшие в виде черных цилиндров.

Первый силуэт направил что-то правой рукой к костру, горящему перед ним: мгновенно высокое белое пламя зажгло трубку.

Человек с помощью этого пламени поджег второй факел, и так факелы запылали вдоль всей шеренги. Ночная темнота отступила.

— Арава, — тихо прошептала Мирта, как бы боясь развеять это волшебное зрелище. — Это твои люди?

Наш проводник казался загипнотизированным этим зрелищем, и мне подумалось, что он видит такое, как и мы, впервые в жизни. Он ничего не ответил Мирте.

Колонна огней двинулась к морю. В определенный момент она внезапно изменила направление и повернула к лесу. Все это заняло несколько минут. Мерцающие огоньки еще некоторое время виднелись на фоне темного леса, а потом исчезли.

Ни Николас, ни Лаура не произнесли, ни слова.

Я пробурчал, немного раздосадованный:

— Ничего подобного мне не приходилось еще видеть!

— Если это и мара, — заметила Мирта, — то это мертвые мара.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что они все одинаковые. Жить — значит быть разными.

Я заснул на палубе и проснулся только с восходом солнца. Я насквозь промок этой туманной влажной ночью. Мирта нашла более подходящее место для сна: она провела ночь среди матросов, в их кубрике. Я услышал, как плещется вода за бортом и перегнулся посмотреть, что там происходит.

Это была Лаура, которая плавала между берегом и кораблем. Я приветствовал ее свистом, а она помахала мне рукой. Она была живым воплощением здоровья и красоты.

— Пользуйся случаем, пока возможно, — крикнул я. — Последний раз в этом сезоне ты купаешься в море.

— Я особенно не переживаю по этому поводу! — крикнула она в ответ.

Она как бы дала мне знать своим видом, что не прочь переспать со мной прямо сейчас. Но это не лучшее место для любви.

Она ловко взобралась на утлегарь — торчащую балку у борта корабля — и зашагала по ней, будто гуляла в парке. Половина команды неожиданно высыпала на палубу. Рядом с обнаженной девушкой выросла мощная фигура Аравы. У него был такой вид, будто он собирался защитить ее невинность. Никто бы не рискнул испытать его силу. Его впечатляющей мощи оказалось, однако недостаточно, чтобы матросы отвели от девушки похотливые взгляды.

Целью прогулки Лауры был ее саронг бледно-зеленого цвета, который она повесила на конце мачты перед купанием. Она сняла платье и прижала его к себе как бы прикрывая свою наготу, затем шагнула к Араве.

Он сохранял свой обычный загадочный вид. Она вежливо протянула Араве свою одежду, чтобы легче было опереться на поручни, широко раздвинула ноги и держала их в таком положении достаточно долгое время. И ее помощник, державший платье, и я, и все остальные смогли внимательно рассмотреть очаровательную улыбку, в которой раскрылись ее верхние и нижние губы.

Закончив это упражнение, Лаура встала лицом к своему защитнику, довольно близко приблизившись к его обнаженному торсу, так что создавалась иллюзия, будто она трогает руками его соски. Но в действительности она искусно избегала контакта с ним и ограничилась только тем, что одарила его улыбкой, такой соблазнительной, что она могла бы оживить труп.

Если бы я был на его месте, то сгреб бы ее в ту же секунду в объятия, расцеловал так жарко, что она бы растаяла в моих руках и почувствовала слабость под коленками. У меня на мгновение возникло ощущение, что он собирается именно так и поступить.

Но с ловкостью осы девушка ускользнула от него. Отступив на шаг, она взяла из его рук саронг, окуталась им с шеи до ног, затем направилась к спасательной шлюпке, висевшей на борту корабля. Она взобралась на край шлюпки, которая шаталась у нее под ногами, прыгнула в нее, встала на колени и начала кого-то нежно ласкать со всепоглощающей страстью.

Я услышал, как в шлюпке кто-то зевнул, затем увидел, как голова Николаса поднялась над ее краем. Он начал протирать глаза от сна. Лаура принялась сильно и страстно целовать его в губы. Она упорно не смотрела ему в глаза: ее взгляд был сосредоточен на Араве, и глаза сверкали с упоительной страстью. Все это мне не очень нравилось.

Сойдя на берег, мы не обнаружили ни единого следа человека. Прибой слизал даже пепел от костра…

Мы бросили прощальный, благодарный взгляд на огромный черно-красный корабль, который исчезал на горизонте в лучах встающего солнца. Маленькие фигурки матросов суетливо бегали по палубе, взбирались на мачты.

Мы помахали им на прощание руками. Они не ответили, они уже забыли о нашем существовании. Затем мы последовали за Аравой, которому лучше было известно, в каком направлении двигаться. В конце концов, он был нашим проводником, и мы были обязаны ему подчиняться.

Мы пересекли открытое пространство узкой береговой полоски. И попали в густой тропический лес, где было такое огромное количество тропинок, что выбрать, по которой двигаться дальше, было чрезвычайно трудно.

Перед нами тянулись холмы, как капли воды похожие друг на друга. Арава предпочел держаться прямого маршрута, куда бы он нас ни привел.

Когда мы перешли ветхий полуразвалившийся мостик через овраг, Лаура мне сказала:

— Помнишь, что мара, которые любят жизнь и свободу, не задерживаются долго на побережье моря. Мы уже почти семь дней идем от моря: разве ты не чувствуешь себя сейчас более живым? У тебя не возникло ощущение, что мы порвали последние связи с прошлой жизнью?

Я не думал, что следует и дальше продвигаться к центру острова, так как мы еще не встретили ни одной живой души. Однако мы вынуждены были подчиняться нашему проводнику и идти за ним, так как самостоятельно даже не смогли бы выбраться отсюда.

— Арава, — сказал я, — ты уверен, что ведешь нас по правильной дороге?

Он сделал паузу, как бы признавая, что он сам сбился с пути. Но теперь я уже начал понимать его: что-то было у него на уме, в этом нет никакого сомнения. Я пропустил остальных вперед; чтобы они не могли нас подслушать.

— Скажи мне честно, мой друг, что случилось?

Он покачал головой.

— Нужно возвращаться, — сказал он.

Я уставился на него, совершенно сбитый с Толку.

— Куда?

— К профессору Олсену.

В его тоне слышались мольба и раскаяние.

— Что-то тебя напугало?

Он снова упрямо покачал головой.

— Ты в чем-то хочешь признаться отцу Олсену? Ты его обманул в чем-то?

Если бы это было возможно, то он стал бы еще молчаливей.

— Ты не хочешь, — настойчиво продолжал я, — чтобы что-нибудь случилось с его дочерью?

Но, кажется, я избрал ошибочный путь.

— Мара никому никогда не причиняет вреда, — заявил он высокомерно.

Это я хорошо знал. Опасность, если она вообще была, конечно же, исходила не от них. Но что за идиотские предчувствия преследовали этого несчастного после того, как мы пересекли бамбуковый мост? Я заметил, что перемена, происшедшая в нем, началась с того самого момента, когда мы достигли противоположного края ущелья, как будто бы этот геологический излом ясно обозначил загадочную границу между землей детских прогулок в лесу и землей взрослого путешествия и проблем.

— В таком случае, решено! Так как мы также не желаем причинить никому никакого вреда, все, что нам сейчас нужно сделать, — поскорее встретиться с ними. Ты согласен? Итак, идем дальше вперед.

На этом я решил прекратить разговор, отбросив психологические тонкости, в которых не был так силен.

— Какого черта вы там замешкались? — закричал Николас. — Вы бы лучше подошли к нам полюбовались изумительным зрелищем.

Я присоединился к ним. Действительно, зрелище было потрясающее Гористое ущелье образовало прямой угол и расширялось, образуя огромную воронку. Естественная возвышенность, на которой мы стояли, спускалась вниз спиралью и заканчивалась небольшой равниной, своего рода земным раем для безобидных счастливчиков. Почва казалась здесь очень плодородной, богатая фруктами и овощами, совсем не то, что мы имели до сих пор — низкий кустарник, заслоняющий небо и ставящий преграды на нашем пути, из-за которого мы получили столько ушибов и царапин за последние четыре дня. Расстояние оказалось обманчивым: в конце концов, это был короткий переход к деревне мара.

Здесь, после приветливой встречи и удовлетворения нашего любопытства, дружелюбные жители деревни показали Николасу, как плести корзины, более удобные, чем наши заплечные вещевые сумки. Его это занятие очень заинтересовало, и он уселся работать вместе с ними. Мы больше не видели его этим утром.

Лаура и Мирта пошли к реке купаться. Я улегся в тень на прибрежный гравий и наблюдал за ними.

Они намылились, не снимая саронгов, как делали местные женщины. Вода достигала их колен. Каждая из них была по-своему прекрасна. Я был счастлив, что люблю их обеих.

Как раз тогда маленькая девочка вылезла из-под корней индийской смоковницы, растущей возле самой реки дерево было таким огромным, а ствол таким толстым, что казалось, под ним скрываются пещеры, подобные тем, в которых я любил играть ребенком, пытаясь там скрыться.

Лицо этой девочки, казалось, не могло выражать испуга. С первого взгляда я склонен был думать, что она излишне спокойная: холодное спокойствие искателя, которое я также частенько испытывал (знакомое мне по собственному опыту).

Не спеша, она пересекла покрытый галькой берег, отделяющий ее от воды, остановилась в нескольких метрах от двух женщин и серьезно начала разглядывать их, как будто колебалась между любовью и ненавистью. Я оперся на локоть, чтобы лучше разглядеть ее умные глазенки и полюбоваться ее грацией.

На ней было потрепанное короткое зеленое платье западного покроя, поверх которого она натянула черное трико. У нее были длинные загорелые ноги и изящные руки. На вид лет двенадцать или тринадцать.

Небрежным движением грациозной шейки она откинула назад длинные спутанные пряди волос, которые дуновением ветерка упали ей на лицо. Пелена как бы спала с моих глаз. Я внезапно понял, что напомнил мне этот жест, это лицо, даже это тело. Я вспомнил. Они напомнили мне о том, кого я никогда не видел и просто не мог увидеть: маленькую девочку Мирту — именно такой она должна была выглядеть, когда ей было столько же лет, как и этой девочке, то есть семнадцать или восемнадцать лет назад, перед тем как я встретился с ней.

Мирта, реальная Мирта смотрела на неё, как на своего двойника с каким-то невероятным мечтательным выражением на лице.

Порыв ветра приподнял влажные края ее саронга. Мирта не стала мешать ветру: ее живот с треугольником черных шелковых волос, орошенных перлами водных брызг, остались обнаженными перед взором ребенка, каким некогда была она сама. От всего сердца я жаждал, чтобы красота этого зрелища оставалась подольше, каким-то чудом сохранилась навсегда, и я надеялся, что и очаровательная девочка желала того же.

Без всякого сомнения, так оно и случилось: она неподвижно и с серьезным видом смотрела на обнаженный стан женщины — в этом серьезном взгляде было больше одобрения, чем удовольствия.

Когда саронг Мирты запахнулся, она сделала шаг вперед и сказала по-английски:

— Доброе утро, моя маленькая сестричка. Как тебя зовут?

Девочка доверчиво посмотрела на Мирту, но ее губы не пошевелились. Казалось, она чего-то ждала.

— Разве ты еще не выучила язык мара? — пошутила Лаура над Миртой. — Я считала, что ты более способная.

Мирта улыбнулась и обратилась к незнакомке на сиамском языке. Я узнал этот язык, так как она часто пользовалась им, разговаривая со мной, и понял традиционную форму приветствия в ее родной стране:

— Пар наи ма?

Я был совершенно ошеломлен, когда услышал, как ребенок ответил фразой, обозначавшей одно и то же:

— Саан ка галииг? Саан ка пупунта?

Что означало: «Откуда ты пришла? Куда ты идешь?»

В этот момент я услышал другой голос позади меня. Это был Арава. Я был рад, что он присоединился к нам: в течение нескольких предыдущих дней он предпочитал нам общество своих сородичей, что было совершенно естественно, и держался от нас в стороне. Он торжественно заявил, к чему мы уже привыкли:

— Ее зовут Тиео, она дочь Эрака. Она приветствует вас.

Затем он прошел мимо меня и присоединился к группе из трех девушек. Лаура внимательно смотрела на него, одарив очаровательной улыбкой, потом вышла из воды, подняла квадратное полотенце оранжевого цвета и начала вытираться.

Мирта протянула руку девочке.

— Тиео, ты очень хорошенькая, — сказала она.

Девочка взяла ее руку. Какие бы темные мысли не бродили у меня в этот момент, я был очарован этим жестом. Он был необычен для людей ее племени.

— Напакаганда мо. Ано анг ийонг пангалан?

Она сказала: «Ты очень красивая. Как тебя зовут?» Та, которой был задан этот вопрос, не попросила ни меня, ни Араву перевести. Она ответила, нисколько не задумываясь, наугад:

— Меня зовут Мирта.

Она начала прогуливаться по самой кромке берега вместе с девочкой. Потом они уселись рядышком чуть подальше от нас на высокий белый камень и начали играть с маленькими камешками.

Тиео весело смеялась, прищурившись от солнечных бликов, играющих на воде. Она все время ловила взглядом низ живота Мирты, обнажавшийся во время игры.

В какой-то момент она вытянула руку, чтобы собрать локоны своих влажных волос. Она наклонила голову на бок, чтобы увидеть результат, как показалось, удовлетворивший ее, затем молча спросила у Мирты, которая также молча сообщила ей, что она тоже довольна ее прической. Я полагаю, Мирта была счастлива.

Лаура отвлекла мое внимание от этой сцены. Она водила, квадратным куском пористой материи по своим плечам и рукам вяло и томно, поразив меня своей наигранностью. Я понял ее намерения, когда увидел, какие взгляды бросала все это время она на Араву — взгляды, которые означали то же самое, что и ее действия эти усталые манипуляции с полотенцем.

Спустя несколько мгновений она довольно небрежно развязала узел на поясе саронга, и одеяние упало на землю. Затем неотразимая, какой она всегда была в голом виде, спросила:

— Арава, тебе не хотелось бы вытереть меня?

Она протянула полотенце мужчине, одновременно одарив его задабривающей улыбкой.

Арава все это время неподвижно стоял перед ней, пытаясь понять, что же она хочет от него. Он резко повернулся к Мирте, как бы прося ее поддержки, но та была слишком поглощена Тиео, чтобы заметить его.

Он снова взглянул на тело Лауры. Очень осторожно, почти незаметно, она вобрала в себя живот, что еще более выпятило соблазнительную возвышенность ее холмика нежных черных волос. Под темными волосами можно было ясно различить пленительный разрез — высокий, четко очерченный, влажный, готовый принять в себя мужской член. И выражение ее лица красноречиво говорило о том, что было в ее мыслях:

— Посмотри, Арава, на эту щель, очень удобную для мужского скипетра, легко его принимающую. Она уже привыкла к этому, хорошо разработана. Она уже созрела для этого: хорошо всасывает, податливая, подходящая по размеру и форме, чтобы подарить мужчине беспредельное наслаждение, которое он будет помнить всегда, и всегда ему будет хотеться попробовать его снова и снова…

Внезапно Арава решил уступить ее просьбе, безропотно подчиниться. Он взял полотенце и протянул руку к грудям Лауры. Но она едва заметным движением губ удержала его и направила руку сперва к ногам. Ее двусмысленная улыбка могла быть интерпретирована как поощрение для большей смелости Аравы.

Он, должно быть, чувствовал себя чрезвычайно смущенным, так как проявил услужливость, не свойственную его характеру, что я с трудом мог соотнести с его независимостью и чувством мужского достоинства. Он опустился на колени, завернул ногу в материю с нежностью и осторожностью няни и начал мягко ее массировать, потирать. Голень заняла у него много времени, но, наконец, он перешел к икре. Мне показалось, что его движения становятся все более властными и настойчивыми, чем было необходимо. Продвигаясь все выше и выше, его руки становились все нежнее и ласковее.

Лаура наклонилась над ним и наблюдала, как он ее вытирает.

Наконец вид у нее сделался недовольный: возмущение женщины из высшего общества, которая считает, что нынешние слуги совершенно не стоят тех, что служили раньше.

Когда Арава достиг заветного места внизу живота, которое теперь казалось еще более открытым, зовущим и соблазнительным, Лаура откинулась назад, выгнув талию, подняла голову и крикнула, чтобы обратить внимание Мирты. Ее манеры приобрели откровенно снобистские склонности, которые никогда не были ее стилем:

Мирта, дорогая, я боюсь, что у нас будут небольшие проблемы со слугами, когда мы найдем настоящих мара. Мы едва ли сможем рассчитывать, что они смогут помочь нам по хозяйству. Я полагаю, что они такие же гордые и важные, как и обеспокоенные своей свободой и независимостью.

Я заметил, как лицо Мирты помрачнело, она скорчила неодобрительную гримасу. Но Арава на нее не смотрел: казалось, он сжал всю свою волю в кулак, как бы согнувшись под тяжелой ношей лауриной тирады.

Его руки механически продолжали свою работу, но движения становились все медленнее и медленнее. Нетерпеливым кивком Лаура указала на низ своего живота, молчаливо показывая, что он должен протереть его тоже, без всяких эмоций, как будто бы она просила почистить раковину в ванной.

На мгновение Арава стал как парализованный. Он застыл с поднятой рукой, затем спокойно встал спиной к ней, принял независимый вид проводника экспедиций, повернулся и, не выражая больше никаких эмоций, неторопливо двинулся к огромному дереву, из-под корней которого появилась Тиео и за которым он исчез.

Мы собрались вместе вдали от деревни вокруг костра. Эскадроны ночных насекомых вились вокруг нас. Их настойчивый неумолкающий шум сливался с хрюканьем огромных черных кабанов, которых мы прогоняли палками, когда они приближались к огню.

Лаура, Мирта и Николас в полный рост растянулись на опавших листьях кокосовых пальм. Я сидел на бревне и дымом своей трубки отгонял надоедливых комаров.

Тиео оживленно говорила, опершись ногой о бревно и согнув колено, рука ее лежала на бедре. Когда Она закончила, я перевел то, что она сказала:

— Она хочет уехать из этой крестьянской деревни. Она знает то место, где Новое Солнце поднимется на горизонте через пять дней. Она попытается попасть туда до того, как наступит Ночь Забвения.

Девочка внимательно посмотрела по очереди на моих товарищей, тщательно взвесив и объективно оценив реакцию каждого, что выглядело очень впечатляюще. Было ясно, что мы подвергаемся внимательному обследованию.

Собирается ли она забрать с собой своих родителей? — спросил Николас. — Или оставляет их здесь?

Я перевел вопрос, и она ответила весело и беззаботно:

— Новое Солнце даст мне новых родителей, — перевел я ее ответ.

Это вызвало улыбку у Мирты. Тиео бросила на нее понимающий взгляд, но это отнюдь не уменьшило у нее вид превосходства. Затем она сделала заявление, которое окончательно и бесповоротно положило конец всем сомнениям и расспросам:

Она сказала, что хочет быть Живой, — сообщил я. — Она сказала, что этого же хотим мы все.

Повисло молчание. Лаура посмотрела прямо в глаза Тиео и сделала молчаливый знак одобрения. Маленькая девочка приветствовала это величественным кивком головы. Я почувствовал, хотя она старалась тщательно скрыть свои мысли, что она довольна нами.

Она подвинулась к костру и поправила огонь, подчеркивая этим жестом, что не видит необходимости в дальнейших дискуссиях. Затем она перешла к Мирте и села рядом. Та обняла девочку за плечи. Тиео уютно устроилась в ее объятиях, прижалась к груди Мирты и закрыла глаза.

Николас помолчал минуту-другую, а затем спросил:

— А что будет делать Арава?

— Он не пойдет с нами, — ответил я.

Улыбка тронула губы Лауры.

— Он всегда поступает не так, как я, — вздохнула она.

Я посмотрел в лицо Мирте — она собиралась что-то сказать, затем удержалась от комментариев и прижалась щекой к головке Тиео, волосы которой блестели в ночной темноте.

Наши пироги с трудом двигались против течения. Тихая и спокойная река, поднимаясь дальше в горы, стала бурной, заполненной порогами и стремнинами. Небольшие островки корней и колючек, вырванных из берегов, крутились вокруг нас. Когда вымывался ствол дерева, опасность столкновения с ним наших утлых челнов возрастала.

Два мощных гребца, управляющих нашими каноэ, избегали эти препятствия, немыслимым образом вскакивая на выступы скал, острые и выдвинутые вперед, что предохраняло их от водоворотов. Они пятками отталкивали лодки от скал или от узких проходов, которые угрожали разбить лодки. Затем под аккомпанемент наших криков они прыгали снова в наши лодки, которые подпрыгивали от ударов, но не опрокидывались. По крайней мере, пока.

Я делил одну лодку с Миртой и Тиео. Мы промокли с головы до ног, но это мало беспокоило нашего маленького гида. Она не знала, что наши широкие брюки, рубашки и корзины высыхали гораздо дольше, чем ее короткий и очень тонкий саронг и голые ноги.

Одетая таким образом, она стала совершенно другой личностью: наша европейская одежда никогда не подходила ей. Мне было приятно оборачиваться и смотреть на нее, обмениваться с ней улыбками. Я все еще не могу понять точно (но все-таки я это тоже узнаю — впереди еще достаточно времени), что мне больше нравится: её головка, помещенная между грудей Мирты, или ее собственные крепкие и маленькие грудки.

Я до сих пор не обращал внимания на них: серьезное выражение ее лица не давало возможностей любоваться ими. Здесь же ее наполненные солнцем глаза, ее обворожительное и свободное поведение открыли мне их истинную красоту так же ярко, как и ее мокрый саронг, с которого ниспадали сверкающие капли воды.

Наименее запасливая из всех нас Тиео не потрудилась захватить корзину или сумку: ее багаж состоял из маленькой круглой корзиночки, наполненной плодами манго. Ей нужно было всего лишь поднять руку к деревьям, чтобы вновь заполнить корзинку, когда она пустела. На мгновение она зажимала корзиночку между обнаженными бедрами, когда хваталась за ветви деревьев, срывая с них плоды.

Единственное, что меня немного расстраивало, это то, что она заслоняла от меня Мирту. Когда мы отъезжали и Тиео прыгнула в лодку, я с удовольствием вспомнил, что она не отличалась от своих компаньонок ни внешним видом, ни грациозностью. И действительно, трусики на ней смотрелись бы еще хуже, чем на Лауре или Мирте.

Когда я с Натали приехал в институт Ланса, наиболее интересными из первых сведений, полученных нами, были слухи, что дочь директора института никогда не носит нижнего белья. Услышав это, мы с трудом сдержали улыбки тайной радости, как напоминание о наших маленьких радостях, сохраненных памятью: вечер, когда два года назад мы встретились впервые. Если бы в тот день на Натали были трусики, то мы никогда не стали бы любовниками и мужем и женой.

Я занялся любовью с Натали спустя час после того, как впервые увидел ее. Полюбил ли я ее за такой краткий промежуток времени? Да. Один час не так уж и мало, когда ты проводишь его, наблюдая за телом своей подруги, и не обращаешь внимания ни на что другое, а только жаждешь проникнуть в нее.

И Натали полюбила меня так же быстро, как только увидела, с какой страстью я уставился на ее обнаженные до живота бедра. Она сидела на кушетке среди подушек в доме какого-то ирландца или испанца — впрочем, это не так уж важно, он просто пригласил меня к себе. Она перебросила голую ногу через колено своего мужа и флиртовала с ним очень интимно довольно развратно.

На ней была легкая плиссированная шелковая юбка, голубино-серые и небесно-голубые полоски которой очень подходили к ее затуманенным от страсти голубым глазам. Она высоко подняла подол юбки, не обращая никакого внимания на то, что можно было увидеть: на ней вообще отсутствовали трусики.

В то время ей, казалось, было все равно, какие желания вызывает смелая и гордая ее нагота у других мужчин, кроме ее мужа: было очевидно, она и он заняты только самими собой и собираются через несколько минут трахаться.

Конечно, я был ими восхищен, но, если быть до конца честным, мне было абсолютно безразлично, как сложатся их отношения — в ближайшем или далеком будущем. Мои чувства и мысли были взволнованы одним — красотой, свежестью и воображаемой доступностью женских бедер, на которые я неотрывно смотрел.

Спустя час не ее муж, а именно я сам ласкал их, пил из их вершины, вошел в нее.

Хотя ни я, ни она не были влюблены друг в друга в тот вечер, мы все время рыдали от смеха! Никогда в жизни мы не занимались любовью в таких неудобных и неестественных позах. Мы могли только стоять, опускаться на колени или сидеть в крохотной ванной комнатке, куда случайно заскочили. Вероятно, в том доме были и лучше приспособленные для этого места, но мы там никогда не были раньше и даже не знали в лицо наших хозяев, не знали вообще, у кого можно спросить, где можно заняться любовью, не повредив позвоночник.

Наша импровизация и неудобства, без сомнения, заставили нас искать еще один шанс, так как если бы первый опыт был более удачным, мы, возможно, не почувствовали особой необходимости испытать то же самое снова. А после еще одной более удачной попытки мы уже были просто не способны жить друг без друга.

Но я не намеревался отнимать Натали у ее мужа. Так или иначе, ни она, ни ее муж не имели ни малейшего намерения разводиться. Он, она и я проводили дни и ночи напролет, обсуждая одну и ту же проблему — что нам делать дальше. По мнению Натали, такой проблемы вообще не существовало:

— Вы оба любите меня. Вы оба трахаете меня.

Именно этим мы все вместе занимались несколько месяцев, не беспокоясь больше ни о чем.

В конце концов, Соерен захотел развестись с Натали, поэтому мы с ней смогли спокойно оформить свой брак официально, и она поехала со мной на поиски земли народа мара. Эта командировка была предпринята мной по требованию хозяев моего университета.

Как это часто случается, как только мы зарегистрировали свой брак, мы вдруг решили, что Натали было бы лучше не отправляться в такое рискованное путешествие. Поэтому я отослал ее назад к Соерену, который был совсем не против снова заполучить Натали к себе в постель. Ее также это вполне устраивало.

Я отнюдь не уверен, что она оставила бы его даже тогда, когда я вернулся, если бы Соерен, как любовник, не показал себя более эгоистичным, чем когда он был мужем.

Он постоянно твердил своей жене одно и то же, и этот вопрос приводил его в состояние шока:

Почему это Галтьер отдает тебя так легко, а свою курительную трубку не дает никому?

— Потому что, отдавая трубку, он не доставляет ей тем самым никакого удовольствия, — Натали тщетно пыталась разубедить его.

Но эта идея фикс засела в нем так прочно, как будто он бился головой о кирпичную стенку и не мог ее пробить, точно так же он не мог разрешить этой проблемы для себя. Это продолжалось так долго и так тяжело, что она взмолилась, чтобы я вернул ей свободу, а эту свободу она обрела только со мной.

Конечно, на этот раз нам потребовалось гораздо больше времени, чтобы снова насладиться любовью, чем в первый раз. Мы почти не занимались любовью. Я думаю, что завоевал ее назад только благодаря тому, что часто посылал ее трахаться к Соерену.

Истинно великодушная она не смогла больше выдержать этого издевательства со стороны своего стража, который выслеживал каждый ее шаг, ревновал ко всем. Поэтому она вернулась ко мне, продолжая оставаться верной мне сердцем, но она знала, что если захочет, то всегда может поделиться с кем-нибудь своим телом.

Иногда такое случалось, когда мы были с ней вместе она всегда сидела рядом со мной после обеда или кино, или на какой-нибудь конференции, и я начинал понимать, что кто-то, сидящий напротив, смотрит на нее так, как некогда смотрел на нее я в ту первую нашу встречу, когда я влюбился в нее. Иногда в подобных ситуациях я обычно чувствовал, как плечо Натали твердеет, прижимаясь ко мне, и я видел, как ее нога ложится на мою ногу. Я понимал, что она хочет отдать себя этому новому мужчине, и обычно помогал ей в этом.

Однажды она перейдет от меня к подобному мужчине, как перешла от Соерена ко мне. Останется ли после этого она моей женой, как она оставалась женой Соерена уже после нашей с ней связи? Возможно. Но ничего нельзя сказать определенно.

С моей стороны, я был бы счастлив, быть, ее последним мужем. Я думаю, так оно и будет, потому что я не хочу стать ее последним любовником.

Ну и команда! — подумал я с досадой еще раз, когда мы проплыли несколько километров…

— Мирта, почему Тиео предложила четырем красивым цветным парням уединиться с ней?

— Она испытывает на них свои чары, я полагаю.

— Это удивляет меня!

И, тем не менее, что бы мы делали без них? Как ни крути, в том направлении, которое мы избрали, других средств сообщения, кроме реки, нет. Ехать на чем-нибудь другом, кроме лодок, вдоль этих изрезанных скалами берегов, было невозможно. Колыбель Нового Солнца, казалось, действительно в этом году была надежно защищена от постороннего вмешательства!

Позже этим же утром мы подплыли к водопаду, который был намного круче, чем встречавшиеся нам ранее. Казалось, так же рискованно было спуститься вниз на ногах, как и на лодке. Пирога Николаса и Лауры догнала нашу лодку.

— Мы попали в ловушку, — заключил Николас.

Тиео начала давать короткие приказания команде, тон которых привел меня в восхищение. Она затем объяснила, уже более мягким тоном, маневр, который собиралась предпринять, чтобы обойти неожиданное препятствие. Я был изумлен, что так прекрасно понял все, что она сказала. Хотя мое знание языка мара имело границы, и я был очень обеспокоен этим сегодня утром: наши гребцы и я не могли понять друг друга.

— Это потому, что они не знают своего родного языка, — язвительно предположила Мирта.

Должно быть, была доля правды в ее едком замечании. Везде встречаются косноязычные люди.

Багаж был выгружен, скорее, нагружен, на наши плечи. Четверо «косноязычных» с тяжелыми каноэ над головами начали взбираться на крутые скалы. Их шансы были очень невелики, но у нас не было выбора. В конце концов, нам удалось преодолеть это препятствие без новых ран и синяков.

Лодки, наконец, были спущены на воду и привязаны к дереву, растущему у самого берега реки в спокойной заводи.

В этом месте мы перекусили. Пища была более или менее подмочена, а часть нашего снаряжения смыта водой. Затем экспедиция снова тронулась в путь.

Эта часть реки была глубокой, как озеро. Команда работала веслами в бешеном темпе. Я предложил заменить одного гребца, но он в резкой форме отказался уступить мне место другие притворились, что не понимают меня. Я видел, как Николас, не смотря на дружескую жестикуляцию, добился такого же эффекта.

— Отнесись к этому легко, — посоветовала мне Мирта. — Не придавай особого значения.

Она была уже сыта по горло этими гребцами. Спустя некоторое время она спросила:

— Что бы мы делали среди Живых, если бы Лаура умерла?

На этот вопрос у меня не было ответа.

Прошло довольно много времени, мы быстро и тихо скользили по речной глади. Внезапно мне в голову пришел ответ на вопрос Мирты:

— Единственно, кто умирает в этих горах, — это те, кто ничего больше не хочет.

Я, в самом деле, не думал, что эта мысль ее утешит. Поэтому был удивлен, когда ее лицо постепенно прояснилось и она улыбнулась. Без улыбки ее лицо мне казалось лицом другой женщины.

Она наклонилась к Тиео и нежно поцеловала в волосы. Затем заявила:

— Итак, теперь мы все спасены.

Но потом погрустнела, добавив:

— За исключением Николаса. Что ты об этом думаешь?

После небольшого раздумья я ответил:

— У меня такое чувство, что он выдержит это с достоинством.

Совершенно не осознавая почему, я добавил: Хотя и не без труда.

Солнце вертикально висело над каньоном и било прямо в глаза. Гребцы намеренно лениво гребли, и лодки продолжали идти почти по инерции. Я, должно быть, задремал и в полузабытьи провел много времени. Когда я пришел в себя, то повернулся, чтобы взглянуть на своих спутниц.

Мирта склонила голову на плечо Тиео, а та спала на ее груди. Мы оба смотрели меж раздавшихся ног девочки, Мирта сказала мне тем же самым тоном, каким просила не писать моего имени на моем талисмане:

— Возьми ее!

Я отрицательно покачал головой. Но она почти умоляла меня:

— Возьми ее. Скажи мне, когда ты этого захочешь. Внезапно я осознал, что она говорит серьезно, с таким не шутят — это был вопрос жизни и смерти…

Я утвердительно кивнул и громко сказал:

Хорошо. Я люблю тебя и хочу ее.

К полуночи мы подошли к небольшому островку, выглядевшему, как оазис, усыпанный золотым песком. Он был отделен от правого берега тонким ручейком.

На этом берегу уже не было угрожающе нависавших скал, вдоль которых мы пролагали путь днем. Скала, представляющая из себя сплошной массив, без ущелий или проемов, внезапно обрывалась напротив островка, и перед нами предстал широкий пляж, через который можно увидеть бесконечную цепь темных, округлых возвышенностей, взбирающихся асе выше и выше к небу. Пейзаж был не очень привлекательным. Позади нас ущелье тянулось к югу, такое же узкое и непрерывное, как та часть, которую мы только что прошли.

Тиео, как молодой козленок, выпрыгнула из каноэ, держа в одной руке корзиночку, а в другой руку Мирты. Они представляли собой такое забавное зрелище, стоя по колено в воде и помогая выгружать вещи из лодок, что я сразу же отбросил мрачные мысли.

— Великолепное местечко! — с энтузиазмом сказал Николас.

Божественное! согласилась Лаура.

Во мне вдруг заговорил бес противоречия:

— Лично у меня такое впечатление, что вступаю на лунную поверхность и совершенно не знаю, что ждет меня впереди.

Лаура была обескуражена моим замечанием. Она внимательно посмотрела на меня, будто начала сомневаться, заслуживаю ли я их доверия. Ее раздумье закончилось тем, что она решила, будто я повредил голову во время спуска по реке, так как ее недовольное выражение сменилось мягкой сочувственной улыбкой.

Уже за полночь. Небо ясное, звездное. Я все еще не сплю, в отличие от других.

Весь вечер я поддерживал огонь, и продолжаю это делать до сих пор. Пошевелив угли, подбросил еще сучьев, пока костер не запылал ярким пламенем.

Лаура и Николас прижались друг к другу под хлопковой накидкой. Я видел только их головы, лицом к лицу, лоб в лоб: они выглядели очень утомленными.

Мирта спала не накрывшись, в коричневой теплой рубашке. Она сняла только свои широкие брюки и ботинки. Время от времени она потирала свои руки и ноги, спасаясь от надоедливых комаров. Вот она легла на бок, поджав колени и подложив под голову сложенные кисти рук.

Тиео была рядом с ней. Девочка оперлась на один из наших рюкзаков и спала почти в сидячем положении, лицом к огню, свежая, как веточка вербены.

Мои глаза отыскали четверых гребцов. Они свернулись клубками немного поодаль от нас, возле своих лодок.

Только я еще не знал, где лечь спать. Мне посоветовали не мешаться под ногами, так как я ни к чету не пригоден. Бесполезно зря жечь сучья. Никакого толку нет и от моих дум.

Я сделал несколько шагов по направлению к самой узкой части реки, которая отделяла нас с восточной стороны от расщелины в горной гряде. Ночь была слишком темная, и я не видел гор. Мои настойчивые усилия рассмотреть что-нибудь во тьме, должно быть, утомили зрение, так как мне стали мерещиться какие-то призрачные тени: мне показалось, какая-то маленькая лодка неслышно скользит по воде на фоне противоположного берега, затем она остановилась, и человеческая фигура выпрыгнула на берег и скрылась.

Странно! Кто бы это мог быть? Преследователь? Шпион? Но мы ни от кого не убегаем и ничего ни от кого не скрываем…

Не сон ли это? действительно ли я увидел что-то или кого-то? Теперь все снова стало темным и неразличимым, как раньше. Я подошел к своему свертку, чтобы поискать бинокль… Ах, этим утром, вспомнил я, он утонул в реке! Я вернулся и снова стал вглядываться в сторону реки, довольно долго, неподвижно.

Я вздрогнул… чья-то рука легла мне на плечо! Мне стало стыдно за свой страх: рука потянулась к моему затылку, погладила волосы на голове. Ласковая щека Мирты коснулась моей. Я услышал ее голос, о чем-то спрашивающий.

Я вдруг понял, что ее вопросы касаются не настоящего, а относятся ко всей моей жизни, всей жизни… Я почувствовал, как она беспокоится обо мне. Она сказала:

— Чего ты испугался, Галтьер?

Чего это я должен пугаться? Почему я должен пугаться? И кого? После небольшого раздумья я ответил:

— Я не испугался. Я хочу знать, вот и все.

— Почему ты хочешь изменить свою жизнь? Мне не нужно было долго думать над ответом:

— Потому что мир, из которого мы ушли, не стоит того, чтобы жить там.

Она поцеловала меня в лоб, затем в щеки, прошептав таким тоном, будто я маленький ребенок, которого нужно успокоить:

— Но ведь ты принадлежишь этому миру, Галтьер! Я все еще не возьму в толк, что ты собираешься здесь делать. И я не могу понять, почему Николас в этих диких джунглях.

— Ради Лауры. А почему ты здесь со мной?

Я увидел, как вспыхнули ее глаза, а губы раскрылись в озорной улыбке.

— Меня попросила об этом Натали. Разве ты не полагаешь, что это достаточно серьезная причина?

Мне теперь трудно вспомнить, почему я почувствовал в то мгновение мучительную душевную боль. Мне показалось, что нежность и обеспокоенность Мирты проникают в меня, что ее ясный разум становится моим и дает мне устойчивость в этой расплывчатой действительности. Я посмотрел в глаза моей верной подруги с восхищением.

— Ты — кладезь мудрости, Мирта.

— С чего ты это взял! — рассмеялась она. — Я себе не принадлежу. Я живу только интересами тех, кого люблю. И я нахожу, что только они всегда правы. Всегда правы.

Она покрыла мои глаза и губы быстрыми поцелуями. Я почувствовал себя намного лучше и с радостью подумал о Натали. Я освободил себя от нее и сказал:

— Я люблю тебя, Мирта, потому что ты веришь в дружбу.

— А я не должна любить тебя, — ответила она, — потому что ты веришь в мифы.

Она положила обе руки мне на плечи, заставила опуститься на колени и лечь на землю, очень близко к огню. Пламя продолжало подниматься вверх и освещало уголок, который мы освободили от сухих ветвей кустарника. Лаура и Николас не изменили своих поз: они спали мертвым сном.

Мирта развязала саронг, который я спустил ей до ягодиц. Я вытянулся на спине, а она стала рядом на колени. Лицо ее было повернуто к огню: его отблески играли на нем красновато-коричневыми бликами, и это делало ее еще прекраснее, если это вообще возможно.

Губы Мирты приняли, форму, способную в совершенстве удовлетворить мою страсть. Вряд ли мне удастся когда-либо найти еще такое место, где я бы получил наибольшее удовлетворение. В такие моменты, я знаю это… я привык к этому, и у меня нет угрызений совести по поводу этого… я становлюсь чудовищно несправедлив к промежности как Натали, так и Мирты: для меня существует только этот чудесный, потрясающий рот! Эти губы не только округляются, защищая от зубов, могущих причинить мне боль, но и придают пульсации моей крови новый ритм, абсолютное томление. Их давление различное, в нужный момент они усиливают или ослабляют охват, и мое наслаждение удваивается. А позади них находится не знающий усталости язык, лижущий, всасывающий в самое нёбо, чья твердая поверхность и нежная слюна заставляют меня трепетать.

Она улавливает момент, когда я жду новых ощущений, более определенного наслаждения, и изменяет позицию. Она укладывается параллельно моему животу, так что ее рот скользит вдоль моего фаллоса во все увеличивающемся темпе. Одновременно ее рука начинает совершать вращательные движения у основания пениса, увеличивая в одно и тоже время давление, предохраняющее от преждевременного извержения спермы и одновременно стимулируя его.

Теперь Мирта двигает губами взад и вперед в определенном ритме вдоль моего копья. Каждый раз губы на мгновение выпускают его изо рта, а затем жадно, поспешно и чувственно заглатывают, пока он не доведен до последней степени возбуждения. Затем она подводит его прямо к своему влагалищу. Здесь он набухает и становится твердым, как камень. После небольшой паузы губы снова без устали продолжают свою работу.

Я подумал: вот теперь, в это самое мгновение, я должен взорваться! Плотно закрыв глаза, я испытываю головокружение. Две руки Мирты продолжают неустанно трудиться вместе с ее ртом и в этот момент меня охватывает невероятная и Неожиданная дрожь, а она начинает регулировать накатывающиеся друг на друга спазм, от которых я содрогаюсь всем телом.

Рот и руки Мирты доставляют мне более мощное, более продолжительное, более упоительные наслаждение, извлекают из меня больше семени, больше оргазмов, чем любые другие части тела любой другой женщины. Уже потом, когда мне кажется, что силы мои иссякли, мягкие движения этих чудесных нежных пальчиков и ее проворного языка вызывают во мне последний спазм, еще одну экуляцию.

И уже потом, отдыхая своей головкой на моем животе, Мирта жадно слизывает языком последние капли семени, собирает ее с головки члена и проглатывает их, мурлыча и удовлетворенно вздыхая:

— Ах, как это все чудесно!

Возможно, мы немного поспали после этого, я не знаю. Когда я пришел в себя, мы все еще лежали в той же позе. Я начал ласкать ее черные волосы, покрывшие почти половину моего тела, затем, не изменяя позы, подбросил веток в костер, пошевелил огонь.

Через пламя я увидел, что голова Лауры теперь уже лежала на груди Николаса, и оба они все еще крепко спали.

Глаза Тиео были широко открыты, и она улыбалась мне. Я послал ей воздушный поцелуй. Мирта подняла голову и попросила:

— А теперь удовлетвори меня.

Я надолго улегся на нее и, одновременно, — невидимым Мирте языком — ласкал промежность Тиео, чьи прямые губы, пухлые и уступчивые, отчетливо помнил между раскинутыми ногами.

Время от времени Мирта постанывала: «Я кончаю!» И достигала вершины. Я доводил ее до оргазма несколько раз, вознамерившись довести до изнеможения, готовый к тому, чтобы она умерла от удовольствия.

Я надеялся, что в это время Тиео занимается онанизмом, пока наблюдает за нами. В тот момент я не мог видеть ее, но мы были ближе, чем она, к костру, и я был уверен, что она не пропустит ничего из наших занятий: мы делали все это и ради нее.

Мирта знала, что в то время, когда я целую ее, я думаю о девочке. И я чувствовал, что эта мысль возбуждает ее еще больше, приводя к более мощному коллапсу. Это также возбудило меня, и я почувствовал, что мой пенис отвердел.

Когда я не смог уже выдавить из Мирты больше ни одного стона и она, казалось, совершенно обессилела и выдохлась, я трахнул ее. Я трахал ее медленно и нежно, ради своего удовольствия и ради Тиео. Мой член не мог, я в этом был уверен, войти в ее тугую кошечку, но в Мирту я погружался и выходил без малейших угрызений совести, и это было прекрасно. Влагалище Тиео, в которое я мысленно проникал, трахаясь с Миртой, было самым лучшим из всех, какие я когда-либо знал. Самое нежное. Самое чудесное. Самое трудное лишить девственности. Но и самое желанное.

Мирта пришла в себя, ожила и взяла все в свои руки, так как понимала, что если она мне позволит действовать по своему усмотрению, то я снова кончу в нее слишком быстро, и она не получит удовлетворения.

Она отодвинулась от меня, встала рядом на колени, сняла юбку, которая все еще была на ней, отбросила ее в темноту, снова встала во весь рост, прекрасная в своей наготе в отблесках пламени, водрузила себя на мой пенис, взяла свои груди руками и начала свой танец.

Она кончила немедленно, кусая губы, чтобы не закричать, затем оставила в покое свои груди и на этот раз устроилась на моей груди. Эластичность ее бедер позволяла ей подниматься мягко и медленно, пока мой пенис почти полностью не выходил из нее. Затем, мощно и быстро, она возвращалась в прежнее положение, так что мой фаллос проникал в нее снова и достигал самой шейки матки.

Этот толчок заставлял ее вздрагивать от наслаждения. Она оставалась в таком положении на мгновение, совершенно неподвижная, ощущая присутствие в ее теле этого странного предмета, который она любила, и, пытаясь сдержать оргазм, который заставлял терять сознание. Не сумев сдержать удовлетворение, она, наконец, второй рукой начинала возбуждать себя.

В момент оргазма она вздрагивала, задыхалась и, казалось, что вот-вот потеряет сознание. Но затем она снова набиралась сил и продолжала сражение. Она становилась мужчиной, покрывая тело женщины, роль которой в этот момент играл я.

С мужской страстью она проникала в меня, пронзала меня воображаемым фаллосом, вспахивала, бороздила, используя мое влагалище, закалывала меня с безжалостным удовольствием, пока я не начинал кричать и стонать.

Затем, удовлетворенная, она извергалась в меня, уже не в состоянии думать ни о ком, кроме себя…

Но когда она снова пришла в себя, она нашла мой фаллос в себе, он был все еще в боевом положении, гордый тем, что смог выдержать ее натиск, и не уступить. Хриплым голосом она простонала:

— Я не могу больше продолжать, продолжай сам и прикончи меня.

Но именно она, однако, начинала двигать своим тазом, зная, что все, на что она способна в этот момент, это заставить мой член скользить взад и вперед по ее влажному влагалищу, и что я не способен остановиться.

И все же я удержался и сумел укротить свое желание. Она приостановила свои движения, став похотливой и распущенной, и предложила:

— Лиши невинности Тиео!

— Она слишком юна!

— Нет! — настаивала она. — Я знаю. Я сама лишилась девственности в ее возрасте!

Она сильно прижалась ко мне, поднеся мои руки к своей груди и проникая языком в ухо, сладострастно облизывая его. Ее живот стал чуткий, неловкий, открытый и беспомощный, ожидающий, чтобы я научил ее. Ее поясница и ягодицы уже не двигались взад и вперед и не стремились одолеть меня, а упрашивали, чтобы я сказал, что делать дальше…

Я снова перевернул ее, широко раздвинул ноги, намереваясь идти до конца, раздавить собой ее девственное влагалище. Когда, она почувствовала, что я достиг апогея, она позвала:

— Тиео!

Юная девушка пришла сразу же. На ней все еще был саронг, который она без колебаний сняла и обнаженная легла, прижавшись к Мирте, спрятавшись в нее, будто они были единым целым.

Я держал ее в своих руках, прижав теснее к горячей коже Мирты и к своему трепещущему телу.

Мирта прошептала Тиео в губы:

— Отдайся, маленькая бабочка! Отдайся целиком!

Тиео кивнула, давая тем самым знать, что все поняла, что она согласна и отдаст себя. Мирта сказала мне голосом, полным несказанного счастья и радости:

— А теперь войди в нас!

Держа их вместе в своих объятиях, я вошел. Оргазм был сказочным. Я изверг свое семя не в одну из них, а, как того хотела Мирта, излил его в их двойное сердце, в их единое тело.

Все трое мы оставались в таком положении очень долго. Затем мои любимые отпустили меня. Мирта сказала Тиео:

— А теперь пора спать.

Девушка вернулась на прежнее место, но не стала ничего надевать. Обнаженная, она удобно положила голову на мой рюкзак, перекинув саронг через ноги и оставив открытыми свои бедра и живот. Затем она закрыла глаза.

Неохотно я отвел от нее взгляд и стал смотреть на звезды. Луны на небе не было.

— Что ты ищешь? — очень спокойно спросила Мирта. — Разве ты не получил все сегодня ночью? Все, что ты хотел? Все, что ты мог получить?

— Да. Но осталось еще что-то, чего я не получил.

— Почему ты не смеешь хотеть невозможного? — прошептала Мирта. — Это так прекрасно!..

Она была права. Мое сердце было, переполнено чувствами, желанием смеяться и плакать одновременно, духовным и физическим озарением, это бесконечное откровение, которое проходит и остается в памяти, — разве это не счастье?

Оно ли это?

Я не знаю и никогда не узнаю. Что толку обманывать себя? Никакой тайный обряд не научит меня. Никакая чужая мудрость. Никакая легенда. Нет никакого Нового Солнца ни в реальных, ни в воображаемых небесах, которое может подняться над этой землей и возродить меня, сделать меня другим.

Я не научу свою жизнь сначала ни в первый день приближающегося года, ни в какое-то другое время, здесь или где-нибудь еще. У меня есть только одна возможность: продолжать жить этой жизнью, своей собственной жизнью человека, который не знает своего будущего. До последнего дыхания мое горло будет пересыхать от неопределенности. Мои пробы, ошибки и фальшивые начинания никогда не иссякнут.

Разве справедливо не попытаться рискнуть и испытать эту возможность? Это моя собственная судьба… судьба каждого. У людей нет другого выбора — принять ее или не принять, то есть жить или умереть нашими собственными смертями и жизнями. Нам не дано испытать другие желания, понять другое знание, другой вид риска. Нет другой тайны, нет другого чуда. Играть другими смертями или жизнями — бессмысленно. Невозможно забыть даже свои собственные жизнь или смерть.

Прекрасно, что это наш единственный шанс. Но никто не смог бы заставить меня назвать это счастьем. Невозможно быть счастливым без знания.

Я смотрел на звезды, а моя любимая смотрела на меня. Я спросил:

— Ты когда-нибудь мечтаешь, Мирта?

— Да, мечтаю! — ответила она. — Но не жду, что мои мечты осуществятся.

Ее голос вспугнул ночную тишину. Она продолжала:

— У меня нет надежды. Нет страха. Поэтому я свободна, — она прижалась лбом к моему виску, она любила делать это, и это мне нравилось. Она говорила глухим, настойчивым тоном, будто спорила не ради себя, а ради кого-то другого: как будто чья-то безопасность зависела от силы ее убеждения, от того, встретит ли она понимание у меня или у других:

— Я выбрала свою жизнь. Я борюсь со своим телом, использую время, отпущенное мне. Я люблю этот мир, люблю это время и не сдамся вечности.

Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза:

— Любовь моя, если ты тоже перестанешь надеяться, то, возможно, найдешь, что ищешь.

Как обычно, мы проснулись на рассвете, но долго не вставали. Я первым открыл глаза, когда солнце уже было высоко и подумал, что мои друзья очень устали и решил не тревожить их.

Пытаясь не шуметь, я пошел умываться в реку, сожалея, что моя бритва, как и многое другое, утонула, когда мы проходили пороги.

Что-то беспокоило меня, но я не мог понять, что именно. На берегу, эта тревога стала более навязчивой: чего-то не хватало — но чего…

Боже праведный. Я внезапно отбросил от себя одежду, которой вытирался и, как маньяк, побежал на другой конец островка. Наконец я понял, что произошло. Там, где вчера вечером стояли наши два каноэ, не осталось даже следа на песке, ничего.

Я взглянул вверх по реке, глазами обшарил восточный и западный ее берега. Напрасно. Я знал это заранее, и даже не стал доверять, на месте ли наши четыре гребца. Тишина и спокойствие, царившие на островке, свидетельствовали, что их след давно уже простыл. Я проклинал наших исчезнувших гребцов. Но вскоре на меня напал сумасшедший смех, который развеял мое мрачное настроение. Я сказал сам себе:

— Как бы то ни было, всякий знает, что в рай можно попасть только на своих двоих!

Мои друзья еще спали. Я вытащил Мирту из рук Тиео. Она не пошевелилась, но я уже привык к этому! даже в лучшие времена ей нужно было минут десять, чтобы проснуться окончательно. К удивлению, Лауру и Николаса было также трудно поднять. Откуда взялась такая летаргия? даже Тиео с трудом удалось разбудить. Я ее растормошил, чтобы она помогла мне разжечь костер. Заодно мы проверили, что осталось от наших припасов.

На Николаса исчезновение каноэ произвело удручающее впечатление, а Лаура просто указала в проход между скалами:

— А если мы отправимся в этом направлении пешком?

— Это можно, но неизвестно, куда мы придем.

— Итак, ты не знаешь, куда нам идти?

Николас вынужден был признать, что у него нет ни малейшего представления об этом.

— Только Тиео может знать.

И точно. Тиео объяснила, что мы можем попасть на горную площадку, где будет происходить церемония, как по воде, так и по суше. Только пешком более утомительно.

— Спешить некуда, — сказал я. — У нас есть еще четыре дня в запасе.

— Нет причин отчаиваться, — заметила Лаура.

Позавтракав фруктами, мы разделили то, что осталось от наших вещей. Затем перешли реку, которая отделяла нас от холмистого прохода.

Я напрасно пытался выделить какую-то особенность каждой возвышенности, все холмы были абсолютно одинаковые под темными плащами кокосовых пальм, отливающими серебром под светом облачного утреннего неба. Эта однообразная гряда, казалось, вела туда, откуда мы пришли. Где уверенность, что мы не будем ходить кругами по этим возвышенностям, отличить которые одну от другой было невозможно? Я был подавлен, испытывая странную слабость в ногах. Даже если предположить, что Тиео не заблудится на этих склонах, хватит ли у нас сил, чтобы перейти их? Сможем ли мы попасть туда вовремя? И попадем ли вообще?

На третий день на нашем пути встретились водопады, каждый из которых был захватывающей дух высоты и величия. Падающая вода меняла цветовую гамму и принимала все новые оттенки. Шум ее совсем не казался устрашающим, скорее, он звучал, как колыбельная песня. С ним смешивалось пение птиц, разнообразное и веселое.

У подножия нижнего водопада квадратное пространство воды, спокойное и темно-зеленое, как бы приглашало нас побарахтаться в нем. Это было сказочное озеро, о котором рассказывают в детстве.

Мы же были чумазые и запачканные грязью после двух дней и ночей проливных дождей. Последний ливень закончился полчаса назад, и на наши ботинки налипли комья грязи. Мы потеряли еще один рюкзак, проходя над пропастью. Эта непредвиденная передышка была нами встречена с радостью. Но не было сил сразу же окунуться в чистую воду, и мы стояли у края озера, просто любуясь.

Мы исчерпали все возможные темы для разговора, и поэтому просто молчали. Возможно, у нас не было чему учиться друг у друга, но я считаю, что мы стали меньше знать друг о друге. Мы уже начали думать, что было легче общаться с людьми одного и того же происхождения в привычном кругу, чем тащиться по тяжелым переходам с воспаленными ногами, через колючки и болота, на какую-то странную мессу.

Наконец мы решили искупаться. Мирта занялась стиркой. У нас еще сохранилось немного мыла: она выстирала все юбки и рубашки, что еще остались у нас… Затем она прополоскала их в чистой воде, разложила сушить на бревне и улеглась рядом спать.

Тиео оседлала это бревно и сидела там, охраняя ее покой.

Полуденное солнце снова начало нещадно палить. Полностью вымытый и греющийся в его тепле, я постепенно возрождался и даже насвистывал какую-то мелодию.

Лаура снова плавала под водопадом. Николас стоял на, скале, в середине пруда, и следил за ней.

Она вышла из воды и взяла свой саронг. Я увидел, как она пытается забраться на четвереньках на один из откосов, образующих каскад.

— Эй, не спеши! Осторожней! Обожди меня! — крикнул ей Николас.

Она недовольно сморщилась и не очень любезно посмотрела на него. Он сделал вид, что собирается нырнуть и присоединиться к ней, но она резко остановила его тоном, не терпящим противоречия:

— Оставь меня в покое!

И продолжала карабкаться, больше не оборачиваясь.

— Куда ты направилась? — настаивал он.

— Я хочу побыть одна!

Этого желает каждый из нас, подумал я. И пошел без всякой цели по естественной дорожке, что огибала скатывающиеся вниз потоки воды. Я шел, напевая под нос, через заросли, сверкающие дикими орхидеями. Они были гораздо красивее, чем садовые их разновидности — эти вычурные, изнеженные пленники, любимые снобами и эстетами. Моя прогулка привела меня к вершине другого водопада, ниспадающего ниже первого и отделенного от него скоплением скал. Через щель в кустарнике я различал силуэты Мирты и Тиео.

Я тоже видел, что Лаура уже дошла до того места, куда я направлялся. Не собираясь ее беспокоить, я уселся в тени огромного дерева, в уютном уголке, где мог, поразмышлять, и она не могла меня увидеть. Но вскоре она приблизилась. Смирившись с тем, что она обнаружит меня, если подойдет ближе, я с восхищением наблюдал за ней — она была невероятно красива.

Уже целая неделя прошла с тех пор, как мы занимались любовью в ту ночь в отеле «Булон», которая не имела продолжения… Почему такое начало не имело продолжения?

Недостаток воображения, верность, кокетство или просто лень, потому что мы были заняты другими делами, потому что собрались открыть невероятные миры, которые показались нам более важными, чем легко доступные возможности, потому что мы предпочли дразнить друг друга, а не дарить один одному наслаждение.

Итак, даже не замечая этого, мы лениво разошлись парами, не став заниматься любовью вчетвером. Я один, правда, получил возможность облегчить свою участь, переспав с двойной Миртой…

Как-то внезапно мне стала ясна логическая необходимость, возникло справедливое желание объединить моих двух Мирт с Лаурой. Я смог бы это сделать, если бы держал ее в своих объятиях, если бы удержал ее уста на моих достаточно долго, если бы, наконец, я признался себе, что у меня нет большего долга, чем познать ее, нет большей нужды, чем любить ее лучше. Я никогда не преуспел в действительности, любя тех, о ком думал, что я люблю их, если бы не был способен сделать Лауру и себя неразделимой парой. Каждая любовь — необходимое и достаточное условие всех других.

Я взял пенис в руку, чтобы предложить его моей любви. Она прошла в каких-то нескольких шагах, не заметив меня.

Что это означало? Я знал, как надо ждать ее. Ожидание — безупречный способ добиться любви.

Я прислонился к покрытому мхом стволу дерева.

Мой член будет сохранять стоячее положение столько, сколько она будет не замечать моего присутствия. Моя собственная ласка предохранит меня и поможет не забыть ее. И как бы долго она не шла ко мне, никогда не будет поздно для нашей любви.

На расстоянии моего голоса она прыгала с камня на камель, радуясь прогулке слишком сильно, чтобы нуждаться в словах, друзьях или аудитории.

Она продвинулась к самому дальнему краю водопада, вращая своим зеленым саронгом на вытянутой руке для того, чтобы сохранять равновесие. Внезапно она споткнулась, ухватилась за ветку, полоска материи выскользнула из ее руки и упала на пороги, потонув в струях воды…

Очаровательный смех Лауры не успокоил моего волнения. Она наклонилась над водопадом на цыпочках, не боясь головокружения. Я прекратил делать непроизвольные движения, не собираясь показывать, что я такой же беспокойный влюбленный, как и Николас. Она хотела быть свободной, она имела право быть свободной, даже убить себя, если захочет.

Казалось, она преувеличивает свою безопасность, кружась и танцуя на самом краю пропасти. Она наклонилась вперед, зачерпнула воды и встала, вырвав с корнем растение с длинными стеблями. Потом она подняла руки и начала свой медленный танец снова, махая растениями над головой, как дирижерскими палочками. Так мара (настоящие мара, а не те, что изображены на фотографиях у Олсена!) делают в своих ритуальных танцах. Даже ритм ее ног и движения тела напоминают их. Поразительно!

Я слышал, как она поет и смеется от счастья, прерывая свои движения возгласами:

— Трахай меня! Я знаю, как довести себя до любовного исступления.

Она выбросила растения в пропасть и возобновила дикий танец. Но теперь уже не удовлетворяясь символическими жестами. Ее пальцы возбуждали соски ее грудей с удивительной виртуозностью, а затем и клитор, пока ноги скакали на скользком спуске.

Бесконечно повторяемые заклинания сменились импровизациями, которые она произнесла минуту назад:

Я хочу возбудиться! Я хочу возбудиться! Я хочу достичь оргазма!

Это уже было не просто желание — она довела себя до последней степени страсти. Я услышал, как она задыхается, готовая закричать. Ее начинало трясти, шатать от страсти и наслаждения…

Я быстро поднялся. Одновременно меня что-то приковало к месту, я застыл как вкопанный: что-то наполнило меня ужасом, я не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. Какой-то мужчина спрыгнул с высокой ветки, на которой сидел до этого совершенно невидимый. Он был обнаженный, лишь в набедренной повязке. Лаура, стоявшая к нему спиной, не замечала его. Он изготовился к следующему прыжку, широко расставив руки. Я сразу понял, что он собирается сбросить ее в пропасть и что это был Арава.

Раздался оглушительный шум резких, скрипучих криков. Гигантские крылья, украшенные черными и зелеными перьями, начали бить его в тот самый момент, когда его ноги ослабели. Он поднял руки, чтобы защитить себя, поскользнулся, качнулся вперед, потерял равновесие и откинулся назад. Я увидел, как его тело понеслось в вертикально падающую воду, ударяясь о выступы скалы, захватывая с собой корни из крутого обрывистого выступа. Затем оно скрылось в кипении пены у подножья водопада.

Лаура сохранила равновесие крутым движением бедер, когда перевернулась, оглушенная страшным криком диких павлинов. Они летели так близко, что она могла потрогать их. Обернувшись к ним лицом, она стояла с опущенными руками, явно не веря своим глазам.

Вскоре они успокоились и гордо расправили хвосты веером — удовлетворенные, царственные, доброжелательные, великодушные.

Она одарила их соблазнительной улыбкой, затем, вероятно, ради шутки, соединила вместе руки и склонила голову перед ними в традиционном индийском или таиландском приветствии.

Птицы медленно повернулись, сделав несколько шагов, помедлили, будто хотели проводить ее куда-то, а когда она улыбнулась во второй раз, взлетели и направились к невидимому лесу. Она последовала за ними.

Я еще долго просидел в моем тенистом уголке, не веря в то, что произошло. Месть Аравы — и его падение чудовищное появление первого — и едкая ирония второго. Удручающее непонимание как со стороны Лауры, так и его: мог ли я представить что-либо более противоречащее самому духу своей экспедиции или планам, которые были первоначально задуманы мною?

Я вспомнил, как Араа стоял против солнца на одной из боковых балок корабля, прекрасный и возвышенный, окутанный сияющими лучами. Я больше не видел его. Действительно ли настало время для всего под этим солнцем, время жить и время умереть?

Арава был одним из нас. Он должен был остаться в нашей памяти таким, чтобы ради него самого я его запомнил. Другие должны думать, что он жив. Ни Лаура, ни Мирта, ни Николас, ни Тиео не должны знать о том, что я видел. Их печаль, злоба и сожаление только ухудшат дело. Они ничего уже не могут изменить или поправить. Достаточно и того, что один из нас — я, был свидетелем этого несчастья. Я никогда не забуду этого.

Мирта и Тиео сидели возле рюкзаков, но никто, казалось, не спешил отправиться дальше. Мирта еще не надела свою походную одежду, тем более что она еще не высохла, продолжая висеть на бревне. Она обернула бедра своим парео. Я с обожанием смотрел на ее тело. Мне, показалось, что я никогда не захочу увидеть обнаженным тело Лауры.

Николас прошел мимо нас, даже не поздоровавшись. Он выглядел, таким мрачным, что это обеспокоило меня. Моя подруга спросила у него:

— Эй, привет, Николас, почему ты такой мрачный? Боишься, что какой-нибудь мара на тропе Забвения может изнасиловать или ублажить твою возлюбленную?

Мое сердце упало. Николас ответил резко, повернувшись к ней:

— Ты и твои мара доставляют мне боль, Мирта! Сношайся с ними сама! Мне в высшей степени наплевать на них и на их чертовы обычаи. Я просто хотел, чтобы Лаура была немного осторожнее. Куда она ушла? Почему не возвращается до сих пор? Что она делает? Можешь ты мне ответить на эти вопросы?

Мирта не смягчила своего тона:

— Ну и что с того, что она совершенно не заботится о своей безопасности? Или ты изводишься до изнеможения, заботясь о ней? А может, ей уже осточертело то, что ты все время хочешь знать, где она? А что, если она предпочитает быть свободной?

— Мне надоел твой суровый, менторский тон! пожаловался он.

И сел напротив, почти у ее ног. Он отсутствующим взглядом посмотрел на ее груди, не обращая на них никакого внимания: он пытался увидеть нечто другое, что смутно ощущал и что напрасно старалась отрицать.

— Свободная? — переспросил он. — А разве она не свободна? Я не ставлю перед ней никаких границ, никакого выбора.

— Вот и прекрасно, — сказала Мирта. — Но этого недостаточно. Если ты действительно хочешь доказать свою любовь к ней, то знай, когда она хочет побыть одна. Покажи, что ты способен обойтись без нее. Научи ее обходиться без тебя.

Он продолжал отсутствующе смотреть на нее. Она не дала ему возможности для отступления:

— Лаура не будет свободна, пока ты следишь за каждым ее шагом. Свобода не переносит покровительства. Единственное, в чем нуждается свобода, — в еще большей свободе. Жизнь — это всегда опасность, это всегда риск.

Николас, должно быть, все-таки слушал ее, так как спросил:

— Риск, до какой черты? должен ли я позволить Лауре встретиться со смертью? Ты так считаешь?

— Смерть? — сказала Мирта. — Почему ты ее так боишься? Это такой же неопровержимый факт, как и жизнь. Мы осуждены судьбой встретить их двух в два отдельных дня, оба они равные, и не нуждаются в том, чтобы их различали между собой.

Она рассмеялась неожиданно язвительно и едко:

— Ах, я же совершенно забыла, тебе совсем не по душе вся эта чепуха! Тогда собирайся и отправляйся домой!

Она повернулась к девочке, сидящей рядом, внимательно слушавшей этот разговор, и сказала ей с легкой иронией:

— Тиео, никогда не выходи замуж за мужчину, который способен любить только одну женщину. Он ничего не смыслят в любви. Он — эгоист и слепец, и у него нет воображения: с ним ты помрешь со скуки!

Я услышал крик, Тиео, но мои мысли в этот момент блуждали где-то далеко от реальности, и я ничего не разобрал.

Один за другим мы с трудом взбирались по крутому склону, соскальзывая назад на один шаг на каждые два, которые нам удавалось пройти по почве, уходящей из-под ног. Проливной дождь промочил меня до костей.

Впереди меня остановилась Лаура, перенеся рюкзак с одного плеча на другое так кокетливо, будто он ничего не весил, и изумленно произнесла:

— Что с ней случилось?

Тиео плясала от радости и хлопала в ладоши. Затем успокоилась и буквально выдавила из себя:

— Мга анак нг Таонг Арав.

Ошеломленный, я повторил:

— Сын людей Солнца.

Мы все посмотрели в том направлении, куда она показывала. Сперва я ничего не рассмотрел. Внезапно в чаще деревьев возникла колонна людей, идущих перед нами, пересекая наш маршрут.

Их спины были повернуты к свету и силуэты казались черными и бледно-коричневыми на фоне гребня холма. Было их, по крайней мере, около дюжины. Либо у них были очень длинные волосы, либо они носили гривы каких-то животных. Их одежда состояла только из набедренного пояса, на котором были укреплены длинные каменные ножи. В руках у них ничего не было. Каждый тащил на плечах молочного поросенка из породы блестяще черных с розовыми мордочками, характерной для здешних мест. Их ножки были перевязаны на груди этих людей, и время от времени поросята похрюкивали.

Я не сразу разобрал, — что среди этих людей были женщины. Фактически, там было равное количество мужчин и женщин одного и того же возраста. Различие в полах обнаруживалось случайно, когда я увидел у некоторых свободно свисающий и слегка покачивающийся при ходьбе пенис. У всех женщин были маленькие груди.

Группа передвигалась вперед с приличной скоростью и с высоко поднятыми головами. Никто из них не оборачивался, чтобы посмотреть на нас. Вскоре они исчезли из вида на другой стороне холма.

— Люди, — заявил я бесстрастным тоном, — только что вы увидели собственными глазами первых мара.

Мирта стояла возле дерева, которое служило ей зонтом от дождя. Она уложила на землю свою ношу, выпрямилась, размяла плечевые мускулы, села на рюкзак, взглянула на нас и выбрала меня.

— С каких это пор, — спросила она, — мара и реальность идут рука об руку?

— Мара — это не акт веры, — заметил я бесстрастно. — Их царство — это наш мир.

Мирта решила поспорить.

— Утопий не существует, — пошутила она. — Но есть общества, допускающие изменения. Общество мара не принадлежит к таким социальным организмам.

— Почему ты рассуждаешь так уверенно и судишь их, если мы их еще не видели и не жили среди них? Удивленно заметила Лаура. — Это несправедливо: ты их не знаешь и не любишь.

— Я знаю их, — сказала Мирта. — Улицы наших городов полны ими. Наши дискотеки переполнены танцорами мара, которые приходят туда, чтобы забыть о своей жизни и переждать приход солнца следующего дня. Многие из наших лучших друзей — истинные мара, и многие наши возлюбленные также. Мы живем среди них, не подозревая даже об этом, не умея распознать их. Поэтому мы напрасно теряем время и не используем прекрасную возможность облегчить наше бремя, уменьшить наши тревоги: вместо того, чтобы терпеть лишения, разыгрывая из себя храбрых исследователей на полпути к этому холму нам лучше бы остаться дома в тепле и довольстве и там наблюдать настоящих мара.

Я не ожидал, что Николас добавит несколько горячих слов к этому спору.

— Мы не будем помнить, откуда мы пришли, когда Новое Солнце разделит нас, — насмешливо и мрачно улыбнулся он.

— Разве ты думаешь об этом? — лукаво поддразнила его Мирта. — Может быть, ты собираешься забыть свою любовь?

Лаура вмешалась в спор с излишней, на мой взгляд, горячностью:

— Научиться менять привычки, идеи, иллюзии, любовь — всегда полезно, — сказала она. — Не обязательно ожидать следующего года. Если мара нашли какой-то практический способ делать это лучше нас, не причиняя боли себе или другим, мы были бы полными идиотами, если бы не попытались извлечь из этого пользу.

— Предположим, что они действительно существуют, Мирта пожала плечами. — Хочешь знать мое мнение на сей счет, Лаура? Мы не можем доверять тому, чему профессор Морган здесь учит нас. Возможно, он просто ошибочно выдает свои собственные желания за желания мара. Меня бы нисколько не удивило, если бы он придумал всю эту историю о народе мара для того, чтобы забыть своих современников.

Ты противоречишь сама себе, — заметил я. — Только что ты провозгласила, что мара живут везде.

— Везде да, но это не настоящие мара. Все мара, которых я знаю, — обманщики: неверующие, которые надеются поверить. Подобные тем, кто, возможно, здесь.

Неожиданно она подняла свой рюкзак и снова пошла вперед.

— Давайте пойдем и увидим, — сделала вывод Лаура с добродушным юмором.

Макараратинг тайо! — заверила ее Тиео.

— Что, дорогая? — спросила Лаура.

— Она сказала: «Мы попадем туда!» — перевел я.

— Я уверена в этом, — сказала Лаура.

— Натики йак ко! — подтвердила Тиео в унисон.

Вскоре Тиео закричала, что она, кажется, увидела камень бабочки. Лаура предположила, что у Тиео, вероятно, зрение значительно лучше, чем у нас. Мы решили пересечь долину и исследовать этот камень.

— Давай посмотрим твою бабочку, — предложила Лаура.

Я протянул запястье, к которому был подвешен брелок. Крохотную розовато-лиловую бабочку на нем вырезали и покрасили мара, чтобы она стала моим талисманом, который приведет меня в их землю еще раз.

Когда мы подошли поближе, Лаура подтвердила:

— Тиео абсолютно права, это камень бабочки.

— И эта пустяковина тоже имеет какое-то значение? — спросил Николас.

Он указал на какой-то предмет, которого я никогда раньше не видел. Он напоминал паутину огромных размеров. Она полностью покрывала черноватые и желтовато-коричневые огромные Деревья, чем-то схожие с баобабами: их стволы были десять метров в обхвате. В некоторых странах их называют небесными крабами: здесь же просто дождевые деревья.

У них были гигантские корни с мясистыми ветвями, тонкими и толстыми, мускулистые и лапчатые, перекрещенные связками и венами, и сверкающие бугорочками-сосочками, поднимающимися прямо из земли и обвивающими ствол подобно долгим острым язычкам, иногда в три-четыре человеческих роста. Прозрачная сетка из растительности, которая поднималась вокруг, казалась прочной и крепкой, ее невозможно было разорвать или приподнять. Она примыкала к веткам и прилипала к стволу, заключая в плен плоды и листья, которые, тем не менее, хорошо росли. Ее почти белый, металлический блеск приобретал, если смотреть под определенным углом, цвет золы. И чем больше изучаешь эту вуаль, тем больше поражаешься ее странной целесообразности, тем меньше веришь, что ее происхождение находится в некоем отклонившемся от нормы росте растений или в нашествии паразитов.

— Что думает об этом Тиео? — сказал Николас. Обеспокоенный, я задал ей тот же вопрос по марийски.

— Ано анг ибиг сабитан ыито?

Эта маленькая девочка гримасами и жестами, которые легко можно было понять, без слов передала свое полное неведение относительно происхождения этого природного явления.

— Необъяснимое явление, — пробормотал я.

— А разве в этом есть что-то необычное, которое нужно объяснить и понять? — возразила Мирта.

— Эта штука не похожа на создание природы.

Лаура рассмеялась.

— Чем же еще это может быть? — воскликнула она. — Сверхприродное явление? Неземное вторжение? Сюрреалистический фарс? Если это так, то прекрасно, в искусстве все допустимо.

— Работа ли это животного или человека, — устало вмешалась Мирта, — вы собираетесь обсуждать эту проблему стоя, или нам лучше присесть?

Не ожидая ответа, она опустила на землю свою сумку у подножия, опутанного сетью странных растений дерева и начала искать Что-нибудь поесть.

— давайте разобьем здесь лагерь, — предложила Лаура. — Это наша последняя ночь вместе. Следующую ночь мы проведем с нашими новыми Знакомыми.

Это рассуждение внезапно поразило меня. Не знаю почему, но я растерялся.

— Это уродство испортило мне аппетит, — проворчал Николас, который не мог оторвать глаз от сероватого Чудовища.

— Никто не собирается предлагать вам его в качестве пищи, — поддразнила его Мирта.

Мы едва закончили, есть, как Мирта и Тиео уже мирно спали, прижавшись, друг к другу, как обычно, обнаженные, под одним покрывалом. По тому, как Мирта обняла маленькую девочку, я понял, что она больше просто жалеет ее, чем испытывает к ней сексуальное влечение. Это выглядело, будто она боится потерять ее. А может, просто разыгралось мое воображение. Должен признаться, последние приключения перегрузили его.

Лаура и Николас далеко не отошли в поисках интимной обстановки — они просто перешли по другую сторону дерева. Я слышал, как молодой человек предложил:

— Хочешь, я вырежу на нем наши инициалы?

Голос Лауры сохранял уже ставший привычным шутливо добродушный уверенный тон:

— Это не очень мне нравится — мемориал в земле забвения!

— Верно, подмечено! — сказал он.

— Не будь таким мрачным, Николас, — успокаивала она. — Ты действительно боишься, что совсем забудешь свою Лауру?

— Если бы я был уверен, что во всей этой истории есть хоть одно слово правды, я бы увез тебя отсюда немедленно.

— Куда? — полюбопытствовала она.

— Послушать тебя, — рассердился он, — можно подумать, что на земле нет других мест, кроме этих чертовых холмов, этих чертовых шизиков мара!

— Николас, ты так легко расстраиваешься из-за слов, что позволяешь им управлять тобой. Ты действительно прав, слова пугают. Особенно старые. Нам лучше забыть их.

— Иногда мне кажется, что слово «любовь» тоже вышло из моды, по крайней мере, для тебя.

Я не услышал ответа Лауры и сделал вывод, что они, вероятно, уже целуются. Молчание затянулось. Они, должно быть, отошли подальше в поисках более подходящего места, чтобы заняться любовью.

Внезапно кто-то тихо позвал меня:

— Галтьер, ты спишь?

Это была Лаура. Казалось, она осталась стоять на том же месте.

— Да. А что?

— Подойди и взгляни сюда.

Заинтригованный я обошел дерево. Парочка была поглощена разглядыванием одного из гигантских спутанных клубков, которые поддерживали ствол.

— Посмотри на это! — Лаура была взволнована больше обычного.

Когда мои глаза адаптировались к темноте, я увидел на уровне ее груди выступающий округлый нарост, образующий угол в сорок пять градусов со спускающейся большой жилистой структурой, который был поражающе похож на фаллос.

— Все на месте, — указала она. — Изгиб, толщина, длина. Вены, мускулатура, головка, эрекция! Не слишком гладкий и не слишком морщинистый. Кажется, что не кора покрывает его, а живая плоть.

Она продолжала свое исследование более тщательно и даже любовно. И снова воскликнула:

— О, в нем даже есть небольшая щель на головке. Нет сомнения, он может возбуждаться и доходить до оргазма.

— Прекрасный отросток, — оценил я. — Хорошо сделанный!

— Ты не прав, — возмущенно сказала она. — Он был посажен здесь кем-то. Это часть дерева: орган, сформированный корнем, естественно выросший в такой форме. Никто его не делал.

Пораженный я покачал головой. Она шутливо добавила:

— Дотронься до него! Но будь осторожен! Видишь, как он поднимается? Возможно, он давно уже ждал этого. Ты не должен доводить его до апогея слишком быстро: это может повредить ему.

Такая возможность на самом деле меня совершенно не волновала. Впрочем, этот отросток был абсолютно безразличным к моему прикосновению. Лаура была права: это была не просто вырезанная и обработанная полка. Скорее, своего рода бутон или боковой побег. Контакт с ним давал жутковатое ощущение, что этот побег покрыт кожей: это был, вероятно, эпидерм. Скользкий на ощупь, влажный от вечернего тумана или от выделения какой-то внутренней жидкости.

Внезапно у меня возникла мысль, что эта одновременно знакомая и вызывающая недоумение мягкость говорит скорее о графитовой смазке, чем о какой-то масляной субстанции. Не произошел ли он из этой паутины, которая обвила нас везде, изолировав от земли и неба.

Я достал мой карманный фонарь и осветил растение-пенис, чья плоть немедленно покрылась матово-серебряным оттенком, что сделало его еще более красивым — более того, более беспокойным.

— Что с тобой случилось? — возмущенно спросила Лаура. — Не беспокой его! И, пожалуйста, не относись к нему, как к какому-то неодушевленному предмету, или к такому, кто не знает, что ты от него хочешь!

Был ли этот корешок обидчивый или нет, меня не касалось: с риском оскорбить чувства его почитательницы я постарался поцарапать его сперва ногтем, а затем лезвием ножа по серой поверхности. Но он не поддался, не дал себя резать, проткнуть или даже поцарапать. Мой ноготь и лезвие проскользнули над ним, будто он был сделан из бесконечно тонкого, упругого и эластичного материала, явно неизменяющегося и неразрушающегося, даже лучшего, чем пластик или сталь.

— Странно! — произнес я, выключив фонарик и отступив назад.

— Фантастично! — поправила меня Лаура.

Николас издал крик изумления:

— Вот еще один!

— Где?

— Там.

Второй лжефаллос был на семьдесят или восемьдесят сантиметров ниже первого и напоминал его, как брата: старший брат, скажем так.

— Он твоего размера, — польстила мне Лаура.

Я был тронут, что она, по крайней мере, сохранила хоть это воспоминание.

— Ты ничего не замечаешь? — спросила, она.

Я исследовал размер и проверил способность его подниматься. Он казался более возбужденным, чем первый, более упругим и напряженным. Он также был покрыт шелковистой субстанцией, объединяющей таким же непостижимым образом удивительную неразрушимость и видимость хрупкой нежности. Он казался теплее. Это было все.

Улыбка Лауры выражала потворство своим желаниям, которые сохраняются для чего-нибудь действительно исключительного. Как она объяснила:

— Они находятся как раз на нужном расстоянии друг от друга.

— Нужном для чего?

— Сейчас поймешь.

В мгновение ока она сняла брюки.

— Не собираешься же ты заниматься любовью с этим деревом? — встревожено спросил Николас.

— Да.

Она не сняла рубашку, скрывавшую ее ягодицы, а вскарабкалась на корень и широко расставила ноги как раз над нижним фаллосом. Она захватила его руками и начала ласкать его со всем искусством, нежностью и знанием мужчин. И все же, зачем эти предварительные ласки? Он не станет еще тверже. Или она, наоборот, хочет сделать его мягче? Или успокоить, утешить? Нет. Я понял, что она хочет довольно простой вещи дать ему наслаждение.

Она настолько продлила эти ласки, что я подумал, что она остановится на этом. Но она провозгласила:

— Он уже готов. Он хочет меня пронзить.

Николас пожал плечами. То, что последовало за этим, должно было доставить ему еще меньше удовольствия.

— Я не буду принимать пилюль, — сообщила нам Лаура. — Я решила иметь ребенка.

Я пытался все перевести в шутку, чтобы подразнить Николаса:

— Ты думаешь, что сумеешь сделать это с первого раза?

— Мы часто занимались вместе любовью, — объяснила она мне.

— Разве ты не забыла, что вы должны завтра расстаться? — саркастически заметил я.

— О, это не имеет значения! Я вернусь назад. Или он отыщет меня снова.

Казалось, она без особых сложностей вставила округлую головку корня в свое влагалище: я уже не мог больше видеть верхний конец лжефаллоса. Она сделала несколько гибких движений в ту и другую стороны, чтобы он полностью вошел в нее и страстно сказала:

— Вот так, хорошо! Он теперь глубоко! Он действительно длинный!

— Тебе он нравится? — спросил я и к моему изумлению она ответила:

— Ко мне это не имеет никакого отношения: все, что я хочу, — это думать о нем, сделать себя действительно удобной для него. Я хочу быть для него самой лучшей из всех, кого он когда-либо трахал, а у него было много женщин, клянусь тебе. Я чувствую это: трахает он меня великолепно.

Я был изумлен, увидев, как она превосходно контролирует себя, так как знал, что первый оргазм у нее обычно наступает сразу же, как только коснешься пальцем ее промежности.

Она сдерживала себя не очень долго. Я вскоре заметил несколько почти незаметных содроганий, миниатюрных оргазмов, которым (она ведь хотела быть не эгоистичной) она не позволила распространиться и от которых очень быстро избавилась до того, как они ее одолеют.

Эта жертва, которую я находил совершенно напрасной и даже иррациональной (так как не совсем понимал, как ее оргазм может лишить ее любовника), не могла продолжаться вечно. Когда она погрузила лжефаллос в свое влагалище раз десять — двенадцать, волна наслаждения, еще большая, чем вначале, сотрясла ее. Она кусала губы, изо всей силы пытаясь бороться с соблазном, чувствуя, что ее матка вот-вот порвется, и она застонала жалобно и горестно:

— Галтьер!

Я удержался от страстного желания взять ее в руки. Она выглядела шаловливой и проказливой и сказала мне доверчиво:

— Он действительно может великолепно трахаться.

— В таком случае пусть он удовлетворит тебя до конца. Он также сдерживает себя, ждет тебя, хочет достичь оргазма одновременно с тобой.

— Я хочу, чтобы ему и мне было хорошо.

— Ты можешь быть в этом уверена! Вы оба одной и той же породы, он и ты: заставь себя кончить.

— Все время достигать оргазма, — уточнила она, останавливаясь. — Я с самого начала поняла, что мы рождены друг для друга.

Оргазм у нее был короткий. Сокращение ее ягодиц, сжатие матки, спазмы, пробежавшие по ее телу, были так отчетливо видны, что, казалось, легко различить каждую фазу ее ощущений и разделить с ней наслаждение. Когда она истощилась — на это потребовалось некоторое время, — она сказала:

— Ему понравилось, ему это понравилось. Очень.

Я не уверен, шутил ли я на самом деле, когда спросил:

— Он излился в тебя?

Она кивнула, так серьезно и убедительно, что я невольно поверил ей.

Она выглядела далеко не веселой, уже не по-детски шаловливой. И, конечно же, непредсказуемой. Ее озорная и лукавая чувственность постепенно перешла в выражение, которое никто, даже я, не видел на ее лице — сложная смесь гордости, настоящего триумфа и глубокого удовлетворения, а также спокойствия и умиротворения. И, более того (я не способен понять значение этого), искренности и слепой подчиненности.

Отношения, совершенно вне моего понимания, установились между Лаурой и этим деревом. Для нее самым большим затруднением было открытие определенно не просто физического удовлетворения. Но открытие чего — я никогда этого не узнаю. Я понял, что не способен объяснить разные психологические состояния.

Она снова начала улыбаться и сказала:

— Ты представляешь, он — настоящий жеребец. Он снова захотел заняться любовью. И он хочет, чтобы я одновременно целовала его.

Сказав это, она любовно обняла фаллос. До этого она только прислонялась к нему лбом, лаская глазами, щеками, губами. На этот раз она захватила его всего ртом, как Мирта заглатывает мой фаллос.

Она щедро одаривала его ласками со всем искусством обольщения. Та страсть, с которой она расточала свою нежность, исходила не из каких-то особенных достоинств искусственного фаллоса, а исключительно наслаждением, которое Лаура жаждала дать корню. Это было наслаждение исключительно сексуальное, чистое наслаждение, которое мужской член может испытать, когда находится внутри женщины.

Язык Лауры неустанно повторял серию ласк, силу которых она хорошо знала. Она смочила поверхность пениса слюной, лизала его со всех сторон, вершину, основание, всю его длину, затем засунула толстое и блестящее копье еще глубже, втягивая и водя его во рту, куда он сперва скользнул, затем толчками был задвинут поглубже к его самому основанию, до упора, так что рот любовницы уперся в ствол дерева.

Затем, конечно же, она продемонстрировала целую гамму покусываний, всасываний, облизывания, заглатывания до самого горла. Но делала она это более терпеливо, более сосредоточенно, искусно и, по-моему, любовно, чем когда-либо делала ради самого любого мужчины. По крайней мере, мне так показалось.

Затем Лаура, как я уже видел ночью, позволила своему новому возлюбленному насладиться ею в его обычной манере. Она подчинилась его движениям, его ритмам, его капризам. Она одна ощущала и понимала его требования, его вкусы.

Если бы я не сопротивлялся и поверил собственным глазам, я бы поклялся, что она была неподвижной, а этот ложный фаллос двигался самостоятельно.

Через мгновение он проник в нее параллельно с толчками его близнеца. Спустя еще немного времени другой фаллос проник в рот Лауры, в то время как первый распахивал ее влагалище. Затем они поменялись местами — поэтому казалось, что Лаура вертелась на невидимой оси, которая пересекла ее с одной стороны на другую, на уровне ее диафрагмы.

Так или иначе, можно было ясно видеть, как дерево погружалось и выходило из неутомимых органов со все большей уверенностью, что оно познало свою силу до конца, осознав, как можно из нее извлечь максимум наслаждений.

Но каким бы эгоистичным и даже жестоким в своей половой возбудимости не был этот самец, могу ли я быть ему судьей? Его крепость, устойчивость и прочность, его искусство двойного обладания, его сверхъестественный ритм, разнообразие комбинаций во время траханья, должно быть, дарили Лауре невообразимые ощущения. Ее благодарное лицо, радостные гармонические движения, которым она отдавалась со всепоглощающей страстью, свидетельствовали об успехе их соития.

Я не мог удержаться, чтобы не подумать, восхищаясь этим соитием, что после него обычному смертному понадобится нахальство бревна, чтобы предложить Лауре раздельные радости своего скромного одинокого маленького пениса.

Дерево часто доходило до оргазма, но никогда не истощалось. Через определенные промежутки времени, частоте и регулярности которых я завидовал, пенис, который сосала Лаура, извергал в ее рот сок из своих деревянных яичек. Я видел, как щеки его любовницы надувались от клейкой субстанции, которую ее глотка проглатывала длинными глотками.

В это время в ее промежность мощными толчками проникал другой фаллос. Смачивая Лауру так же эффективно и обильно, как и рот, судя по сладострастным спазмам, которые периодически охватывали ягодицы любовницы, он извлекал столько же семени из нее.

Иногда глаза молодой женщины закрывались — это особенно сильный оргазм поглощал ее. Тогда она не произносила ни слова, не испускала крика — та, которая обычно была такая голосистая. Она останавливалась на мгновение, ошеломленная и безвольная, а два деревянных фаллоса в это время отдыхали, глубоко погруженные в ее рот и в чрево. Они никогда не выходили из нее.

Когда Лаура приходила в себя, она радостно принималась ласкать своего любовника с новой, еще более горячей страстью. Она Неустанно выдумывала, как удовлетворить его, доставить еще большее наслаждение, более изощренно удовлетворить его неиссякаемые желания, — которые она не хотела опередить.

Николас и я, не говоря ни слова, не обмениваясь даже взглядами, наблюдали это зрелище. Мы чувствовали, что оно будет продолжаться еще очень долго.

Лаура забыла о нас. Мы оба понимали, что должны оставить ее наедине с ее новой любовью и не беспокоить ее.

Находясь в полусознательном состоянии, предшествующем глубокому сну, я подумал, что Лаура собирается куда-то далеко, оставляет тех, кто любил ее и кого она все еще любит, потому что она впервые встретила кого-то или что-то, которые не обманут ее.

После утомительного подъема сквозь непроходимые заросли мы неожиданно оказались на гребне высокой горы. Это было после солнечного, ясного полудня в последний день весны. Здесь заканчивался лес. Впереди огромная долина образовывала идущие вверх концентрические конуса, напоминая своеобразную раковину с непрерывным рядом террас. Каждый ее уровень был в форме полумесяца, больше, чем ступень, но значительно уже, чем участки возделанной земли, какие обычно бывают на склонах гор. Один нависает над следующим, более низко расположенным уровнем, часто различной высоты, но всегда крутой и отвесный.

Эти конструкции включали в себя водные каналы, берега которых были выложены из камней и земли. Их поверхности — пустынные и покинутые. Только нежная трава тусклого, голубоватого оттенка с бронзовыми прожилками слегка колыхалась под порывами теплого ветерка.

На дне самой низко расположенной ложбины имелся маленький холмик — черно-зеленая полусфера с полосками из серебра, формой напоминающая купол. Тиео указала пальцем на этот холмик. Он напоминал мне изображение указующего перста Создателя в небе, нарисованное рукой человека.

— Накаратинг на тайон са поок сисикатан нг Вагонг Арав.

Я провозгласил то, что другие уже хорошо знали.

— Мы пришли. Здесь будет рождаться Новое Солнце.

Именно тогда мне показалось, что я слышу тихие вибрирующие звуки, постепенно нарастающие, вытесняющие все остальные шумы. Сосредоточившись, я смог различить гулкие удары гонгов, наносимые колотушками сперва нерешительно, но чей ритм был, тем не менее, отчетливый и уверенный. Они соединились с теми звуками, которые я вначале не смог определить: глухие удары барабанов, гул деревянных цилиндров, заполненных шариками, перестук камешков, собранных в какой-то необыкновенный инструмент, неожиданные перезвоны ксилофона, на котором наигрывали деревянными молоточками, дзинькающие звуки маленьких колокольчиков, сделанных из раковин, глухие перестуки высушенных кокосовых орехов, звуки, производимые ударами по плоским и выгнутым поверхностям каких-то диковинных инструментов, пронзительное пение флейт, звуки, издаваемые на трубочках из тростника, резкие свистки, приглушенные перестуки морских раковин и горнов самых разнообразных видов. Основной ритм всем этим звукам задавался звонким перестуком бамбуковых палок и глухим топаньем, напоминавшим мне табун буйволов или легендарный строевой шаг армии Зулу.

Трудно объяснить почему, но этот беспорядочный шум и гам не вызывал в душе атмосферу праздника. Мое сердце не затрепетало от этой эйфории, которую я так жаждал, тем всепокоряющим чувством счастья, которого я ожидал и которое неоднократно уже испытывал в молчаливых и одиноких своих мечтаниях и снах. Напротив, все это наполняло меня мрачными предчувствиями и необъяснимой грустью и печалью. Хотя в звуках и не было ничего зловещего. И все же они странным образом воздействовали на меня, заставляя отделять их друг от друга. Постепенно они становились нереальными, ускользали от меня и исчезали…

Мое ощущение было невероятно болезненным, почти непереносимым до такой степени, что я готов был заплакать. Несмотря на мимолетность этой музыки, я знал, что она не исчезнет, что я буду слышать ее всегда, что ее зон не может исчерпаться и что она никогда не замолкнет во мне.

Тогда почему же мне было так грустно?

— Вперед! — выкрикнула Лаура и устремилась вниз, через стену, которая отделяла гребень нашей горы от следующей секции террасы. Другие присоединились к ней сдержанно, за исключением Тиео, чья молодость не знала сомнений и готова была на самые рискованные шаги.

Я последним взошел на платформу, пытаясь забыть о тех многочисленных опасностях, что ожидают нас.

— Нам потребуется, по крайней мере, два дня, чтобы спуститься вниз, — предположил Николас.

— Два часа, — безапелляционным, не допускающим возражений тоном поправила Лаура. — Разве не так, Тиео?

Девочка ответила ей торжествующей улыбкой, в которой была бесконечная надежда, убеждающая лучше всякой аргументации.

— В таком случае, у нас еще есть время немного подумать, — предложила Мирта и села. Я последовал ее примеру, повернувшись спиной к пропасти.

Николас встал на колени перед своим рюкзаком и достал кинокамеру, к которой он не прикасался со времени нашего отъезда с острова Эммеле.

Он посмотрел на нее со смешанным чувством преданности и вины, погладил любимый предмет и покрутил объектив, повернув золотой глаз линзы в свою сторону. Подержав тяжелую камеру на ладони, он встал, направил ее глазок в основание огромной конусообразной пропасти, на краю которой мы расположились, и отрегулировал выдержку. Я подумал, что он собирается начать съемку, но он лишь посмотрел через глазок видоискателя.

— Это они, — заявил он. — Они там есть.

— Мара? — воскликнула Лаура, радостно всплеснув ладонями.

— Нет, паучьи деревья.

Она выхватила камеру из рук и навела на возвышенность, похожую на женскую грудь, расположенную в самом конце воронки.

— Чудесно! — воскликнула она.

Николас еще больше помрачнел.

— Грустно! — прошептал он.

Отступив назад, Лаура уставилась на него.

— Что ты сказал?

— Эти сети паутины наводят на мысли о разлуке.

— Что?! Ты с ума сошел! Это никакие не паучьи сети, это лианы. Они не причинят тебе никакого вреда. Наоборот. Разве ты уже забыл? Я вчера занималась с ними любовью.

Николасу были не очень приятны эти воспоминания о них, казалось, ему хотелось забыть. Он с трудом взял себя в руки:

— Тебе кажется это разумным?

— Что?

— Что мара выбрали такое место, чтобы обрести свободу? В самом центре паучьей сети? И производят такой адский шум, обходя свой алтарь из паутины?

Она посмотрела на меня с каким-то страхом, казавшимся совершенно реальным:

— О какой музыке ты толкуешь, Галтьер?

Она вплотную подошла ко мне. Я подумал, что она собирается дотронуться до меня, чтобы убедиться в моем существовании. Я сам начал сомневаться, что все это происходит лишь со мной. Она заговорила со мной, будто обращалась к больному человеку:

— Что это вдруг с тобой стряслось? У тебя разболелась голова? Возможно, это солнечный удар. В этих горах нет никакого шума вообще. Не волнуйся, просто вслушайся. Скажи, ты слышишь какие-нибудь звуки, пение птицы или жужжание насекомых? Ничего. И, конечно же, никакой музыки тем более не слышно.

Я повернулся к Мирте. Она вздохнула.

— Молчание всех этих бесконечных пространств может испугать каждого, ничего удивительного.

Это правда? Возможно, меня преследуют галлюцинации? Может, весь этот шум я просто услышал в своем воображении?

Теперь уже я его почти не слышал… Я не мог разобрать звуки инструментов, которые отчетливо слышал ранее. Остались только смутные удары барабанов, удаляющиеся все дальше и дальше, все печальнее и мрачнее… Наконец музыка совсем пропала.

— Ты права, Лаура, — сказал я. — Теперь я понял, что нет никаких барабанов в этой долине, не слышно даже дыхания ветерка. Никаких признаков жизни.

Никто нас здесь не ждет. Мы не обнаружили здесь ничего, кроме камней и пустоты.

Мирта сказала просто так, без всякого интереса:

— Кто знает, может быть, настоящие мара просто выдумки Аравы?

Лаура ухватилась за это замечание с энтузиазмом:

— Ты полагаешь, что те мужчины и женщины с прекрасными маленькими грудями, которых мы видели вчера вместе с черными поросятами и каменными ножами, не существуют?

Мирта ответила Лауре насмешливым тоном:

— Ты действительно уверена, что они настоящие мара? Было бы слишком просто, если бы каждый мог сорвать с себя набедренную повязку и стать другим человеком!

Тиео явно не была озабочена нашим настроением. Она была целиком поглощена тем, что старалась надкусить зубами дыню, которая по размеру была больше, чем ее грудь, и чья кожица ей не поддавалась.

К моему удивлению я заметил, что Николас спустился на следующую террасу, расположенную два или три метра ниже нашей. Он высказал мысль, которая никак не согласовывалась с его действиями:

— В любом случае, мы едва успели познакомиться с истинными мара, как начали забывать о них.

Хорошее настроение Мирты передалось и мне. Я пошутил, чтобы подбодрить Лауру:

— Вообразите, как мы будем завтра выглядеть? Мы даже не будем помнить, зачем сюда пришли. И больше не будем знать, что мы собирались изучать и записывать.

— Записывать для кого? — спросила Лаура. — для цивилизации?

— Бог мой, а для кого еще? Или ради науки, если тебе так хочется.

Озадаченное выражение на лице Лауры сменилось презрительной гримасой. Это обеспокоило меня.

— Не иметь памяти означает не иметь языка, культуры или науки. Короче говоря, разума вообще.

Гримаса Лауры стала еще презрительней:

— Бедный старина Галтьер! — пошутила она. — Что же останется от тебя?

Я встал, неожиданно охваченный гневом. Мои мысли приходили в порядок, мне казалось, что я более реально осознал, что происходит. И я более чем когда либо, верил в то, что говорю:

— Даже если разум у мара умирает только на минуту перед тем, как он возродится под Новым Солнцем, — утверждал я, — эта минута все же довольно продолжительная. У нас же нет ни единой в запасе.

— Одни вещи, — сказала серьезно Мирта, — могут иметь конец и начало, другие нет. Мы принадлежим к миру, в котором жизнь не может начаться с самого начала снова. У нее есть единственный шанс: продолжаться.

Казалось, Лаура на момент потеряла самообладание. Она была просто разочарована.

Я полагаю, Галтьер хотел изменить местопребывание, посмотреть новые страны.

— Да, — согласилась Мирта, нежно и примирительно, — но он всегда был утопистом.

— Жизнь всегда не приемлет утопий, — рассуждал я. — Нам лучше бы поберечь наше воображение для других вещей.

— А как насчет тебя, Мирта? — захотела узнать Лаура.

Мирта снова улыбнулась:

— Мне хорошо в моей собственной шкуре, — ответила она.

Лаура спустилась и присоединилась к мужу на нижней террасе. Они сели рядышком на грязном берегу, опустив ноги в воду. Она заговорила первой:

— Как твое зрение, Николас? Твои глаза способны еще видеть любовь?

— Лаура, — сказал Николас. — Я все время думаю о мара. Они не изобрели новой жизни. Они просто боятся смерти, как и мы. Но чтобы примириться с этим, они привыкают к этой мысли о смерти, разрезав ее на кусочки, распределив эти кусочки по годам, на протяжении всей жизни. Они решили, что легче уходить из жизни по частям, чем уйти из нее внезапно. Смерть кажется им приемлемой, когда оплачиваешь счет в кредит. В этом сама суть их философии: мечта умереть в рассрочку.

— И что же в этом плохого?

— Они проживают жизнь на бешеной скорости. — Совсем нет! — неистово запротестовала Лаура. — Год без страха смерти равен вечной жизни.

Мирта прошептала мне тихо, чтобы не услышала Лаура:

— Существует обман в каждой вере. Даже если вера рождается из мечты.

Николас поднялся на ноги.

— Давайте пойдем, — решил он.

Лаура вскочила, весело воскликнув:

— Ах, наконец-то! Мы потратили не слишком много времени. Мы попадем туда еще до наступления темноты.

Она обхватила руками шею Николаса. Смущенный, он должен был объяснить, что имел в виду:

Я думаю, что нам пора возвращаться домой. Нам нельзя надеяться на другой мир.

Лаура застыла как вкопанная. Она явно не могла поверить в то, что Николас ей сказал. Он осознал ту боль, которую нанес, и протянул руку к ее светлым волосам, в которые вплелись растения. Он стоял перед ней, как робкий школьник.

Но, вероятно, он заметил на лице Лауры нечто такое, что остановило его руку. Он повернулся к возвышенности, отделявшей нас от них, и начал карабкаться по склону вверх.

С механической покорностью Лаура последовала за ним, теперь ей, казалось, все было безразличным.

Пока они добирались до нашей террасы, Мирта прошептала мне с любовным озорством:

— Ты знаешь, о ком я подумала только что, правда?

— А не думаешь ли ты, — ответил я, — что я тоже скучаю по ней?

Я почувствовал, как ее дружеская рука легла на мое колено — рука, которая никогда не покинет меня в беде.

— Понимаешь, любовь моя, — добавила Мирта, — даже в нашем мире может родиться нечто новое.

Я поднялся навстречу нашим двум товарищам.

— Лаура, Николас, послушайте. Мы любим мара, поэтому теперь мы оставляем их в покое. Мы пришли сюда не для того, чтобы добавить свои беды к их несчастьям. Мара не только хотят забыть, они также хотят, чтобы о них забыли. Они хотят оставаться одни. Давайте уважать их мечты.

Мне было стыдно, что мое горло пересохло, и я едва мог произнести слова. Я повернулся к солнцу, чтобы никто не смог увидеть слез, навертывающихся на глаза — необъяснимых слез.

Хотя я не совсем уверен в том, но, по-моему, услышал, как Николас весело говорил Лауре, чтобы поднять ей настроение:

— Перед тем, как оставить мара в мире и покое, давай займемся любовью. Они почувствуют себя менее одинокими и заброшенными: даже далеко от них мы останемся с ними, любя один другого.

Мне показалось, что он протянул руки к Лауре и прижал ее к себе, но она выскользнула из его объятий и, минуя меня, устремилась к Тиео.

Тиео выбросила недоеденную дыню, вскочила на ноги, перевернув корзинку, которая покатилась в воду. Она побежала навстречу Лауре и взяла ее за руку.

— Пойдем же, Тиео! — сказала Лаура. — Давай присоединимся к нашим людям и поиграем с ними. Будь смелой: давай протанцуем нашу жизнь до конца!

Они вернулись и с сожалением посмотрели на меня. Голос Лауры был холоден, но он жег меня:

— Какая жалость, профессор Морган. Когда человеческая память стареет, она забывает свободу.

Она повернулась лицом к Мирте.

— До свидания, Мирта, — сказала она. — Может быть, еще встретимся… в какой-нибудь будущей жизни?

Мирта подавила свои чувства и с улыбкой подмигнула Лауре.

— Счастливого путешествия, Лаура, — сказала она. — Ты найдешь правду, отбросив один из наших страхов. Но остаются другие, которые мы должны испытать. Именно поэтому меня не прельщает вечность.

Ее голос незаметно дрогнул. По-моему, она не смогла закончить то, что хотела сказать, но набралась мужества добавить:

— Тем не менее, часть меня идет с тобой — самая молодая.

Кивком головы Лаура дала знать, что она ее поняла.

Она и Тиео рука об руку отправились к уже невидимой возвышенности внизу, ничего с собой не взяв.

Перед уходом Лаура даже не взглянула на Николаса, а Тиео не попрощалась с Миртой.

Я тоже не смотрел на Мирту, не желая видеть, как она плачет. Но услышал, как она сказала — или нам, или себе, или тем, кто нас покинул:

— Мы родились привязанными друг к другу. Жить — это значит рвать наши привязанности, одну за другой. И все же мы всегда должны спрашивать у себя: что мне теперь делать со своей свободой?

Цветы, появившиеся на свет под покровом первой ночи нового лета, ярко заблестели в своей колыбели на манговых деревьях. Солнце отбрасывало наши длинные неравные тени по левую сторону: впереди нас ждал долгий ясный день, во время которого мы пересечем высокие холмы и направимся на север.

Мирта шла впереди. Когда мы снова встретили паучье дерево, служившее нам укрытием от дождя две ночи назад, я снял свой амулет с запястья, разорвал его волокнистую ленточку и, не глядя, швырнул деревянную бабочку в серую траву рядом с камнем.

Черное море кокосовых пальм поднялось перед нами. Мирта остановилась. Николас догнал ее.

Она вопросительно, грустно посмотрела ему в глаза, обернулась лицом к горам, с которых мы спустились, и спокойно сказала:

— Лаура?

Он еще долго стоял перед ней. Затем повернулся и пошел впереди нас.

Мы догнали его, пока наши тени не слились в одну, общую. Нас не убавилось, Лаура по-прежнему была среди нас. Мертвая память, живая любовь.