Тишина. Густой ночной мрак, цепляясь бархатными капелями за ветви столетних великанов, нехотя растворяется в напоенном предутренней прохладой воздухе. Небольшая, затерявшаяся в дебрях лесного моря поляна неслышно покрывается белоснежной пеленой тумана, ползущего на смену рассеивающейся темени к спящим вповалку людям. Огни догорающих костров освещают усталые, перепачканные золой и кровью лица молодых воинов. Рядом с ними спят дети. Кое-кто из них порой испуганно вскрикивает. Не спят только два воина. Один из них, прислонившись спиной к дереву, бережно держит на своих коленях голову другого и с нежностью гладит вьющиеся локоны. Они ведут тихий разговор.

— Мне думается, в Киев идти опасно. Боюсь, упоенные победой татары могут повернуть своих коней к столичному граду. Я не могу, не хочу рисковать ни тобой, ни детьми, которых нам доверили горожане, — говоривший наклонился и страстно поцеловал алые, зовущие губы.

— Ты что?! — откликнулся стыдливый, но радостный женский голос. — Еще увидят…

— Ну и пусть видят! Я всему миру хочу крикнуть: я люблю! Люблю тебя, мою жену, моего боевого товарища, друга!

Но тотчас его лицо посуровело.

— Что с тобой? — встревожилась она.

— Сердце грызет забота о козельских детях: что с ними будет? Мы должны поскорее найти им безопасное место. Мы дали клятву сберечь их. И в память дорогих козельчан, в память моего отца обязаны выполнить обещание. Помнишь слова воеводы: «Я хочу, чтобы…

— …над моей могилой стоял крест!» — закончил мягкий женский голос.

— И он будет стоять, — воин весь преобразился, глаза засверкали. — Нас не сломить!

— Будет, дорогой! — она нежно погладила его по щеке и тяжело вздохнула.

— Всеславна, родная, что с тобой?

— Я вспомнила отца, Аскольд. Жив ли он?

— Да-а, — невольно вырвалось у Аскольда, — что стало с градом, где отец? Думаю, татары не простили козельцам их дерзновенной смелости. Я видел кровавый пир победителей. Нет ничего ужаснее.

Его брови сурово сдвинулись, а взор устремился туда, где над кромкой леса появилась узкая светлая полоса. Там, на востоке, на высоком берегу стоял его прекрасный город. От нерадостных мыслей его отвлекли журавлиный клекот над головой да грозный рев недовольного чем-то хозяина леса. Жизнь диктовала одно: надо принимать решение.

— И все же Чернигов, — сказал Аскольд, тяжело вздохнув. Потом добавил: — Князь должен нам быть благодарным. Как-никак, мы спасли его.

Всеславна покачала головой:

— Не ты ли мне говорил, что Великий князь предал Козельск, не послав ему помощи? А теперь хочешь, чтобы мы пошли к этому человеку? Прости, Аскольд, но трусость, предательство — что страшнее этого может быть?

Как ему хотелось согласиться с ней! Однако суровая действительность диктовала другое: нельзя прямиком из огня да в полымя!

— К несчастью Руси, не он один такой. На моих глазах татары брали Москву, и я не видел, чтобы кто-то пришел на помощь. Но я надеюсь, что князь Михаил одумался и окажет нам достойный прием и защиту. Я не вижу другого выхода. Он ведь христианин и не возьмет грех на душу, отказав невинным сиротам.

Всеславна промолчала. Она не могла не признать правдивость слов мужа.

Между тем туман густел, поляна превращалась в дивное молочное озеро. Сильней потянуло прохладой.

— Надо подбросить дровишек, а то огонь совсем угаснет, — Аскольд бережно приподнял голову жены со своих колен и поднялся, направляясь в лес.

Время, неумолимый пешеход, шло. «Озерная» пелена стала спадать. То здесь, то там стали подниматься взлохмаченные детские головки. Они с испугом таращили глаза на незнакомое окружение и принимались хныкать, жалобно издавая: «М-а-а-а…»

— Спите, спите! — принялся успокаивать Аскольд.

Услышав голоса детей и мужа, Всеславна поспешила ему на помощь.

— Тут больше оставаться нельзя. Детям нужен кров, и я согласна и на Чернигов. Конечно, в Киеве мои родственники позаботились бы о детях по-родительски, — она вздохнула. — Но никто не знает, куда пошел Батый.

— Ты, пожалуй, права, — согласился Аскольд. — Действительно, кто знает, куда повернул хан? А сейчас пойдем, проверим нашего князя.

Василий спал меж корней могучего дуба, удобно положив голову на одно из корневищ. Он сладко посапывал, причмокивая во сне губами.

— Ну совсем еще дитятко, — тихо прошептала сестра, украдкой смахивая слезу. — Что его ждет?

— Будем молить Господа, чтобы наши горести остались позади, — вздохнул Аскольд.

Да, хан не торопился ни на Киев, ни на Чернигов. Он никак не мог избавиться от пережитого под Козельском ужаса. Горы трупов татарских воинов устилали путь козельских смельчаков. И это мог сделать один маленький городок? А что, если урусы объединятся? Тогда конец всем его замыслам!

Хан скрипнул зубами. Прочь от этого проклятого места! Скорее в привольные степи! Там его душа найдет покой. Нагайка свистнула в воздухе. Конь вихрем сорвался с места. Но внезапно властным движением хан осадил коня.

Толпа молча расступилась, пропуская вперед толстого старого монгола, который решительно направился к повелителю.

— Следуй за мной, Великий хан, — сказал он спокойно и развернул коня.

На высоком холме старик остановился. Там, укрытое белым покрывалом, что-то лежало. Старик, громко отдуваясь, слез с коня и направился к странному предмету. Он сорвал полотнище, и взору изумленного хана предстало чье-то тело.

Батый подъехал ближе. Ему сразу бросилось в глаза, что человек был одет в белую рубашку, которая во многих местах была покрыта пятнами крови. В центре чернело маленькое отверстие.

«Стрелы!» — догадался хан. Затем его взор перекинулся на лицо. Брови строго сжаты, восковые щеки ввалились, а выпирающие скулы придают всему облику грозное выражение. Налетевший порыв ветра вдруг шевельнул белоснежную окладистую бороду человека. Хан от неожиданности вздрогнул и оглянулся.

Старый монгол спокойно и понимающе кивнул, словно сбросил с Батыя невидимые оковы, и он уже без всякого страха взглянул на покойника. Какое-то мгновение хан стоял над ним и вдруг медленно опустился на одно колено.

— Он мой враг, — заговорил Батый властным голосом, — но он доблестно, как герой, выполнил свой долг. Вы все, — он посмотрел на своих приближенных, — должны учиться у него военной мудрости, отваге и преданности своему князю. Похороните его, как хоронят Великих батыров. Но чтобы ни один урус не узнал дороги к его могиле!

Последние слова Батыя утонули в диком реве, хлынувшем на холм откуда-то снизу. Хан осмотрелся. Холм сплошным кольцом окружали воины. Это их вопль всколыхнул округу. Они вопили, потрясая оружием, горячо приветствуя слова своего джихангира. Так герои чествуют героев.

Экзальтация достигла таких размеров, что хану стало ясно: крикни он любое слово, и войско очертя голову бросится выполнять его волю, забыв про изматывающие бои, бессонные походы. И он почувствовал, как в нем рождается желание. Он поведет своих доблестных воинов. Пусть ни у кого не останется сомнений в трусости их хана. Он поведет их. Но… только сперва на этого хитрого, скользкого Котяна.

Прежде чем сесть на лошадь, Батый снял с пальца массивное золотое кольцо со вставленным в него огромным, как глаз лошади, алмазом и бережно положил на грудь воеводы Сечи.

Старый монгол одобрительно крякнул. Врага надо не только уничтожать. Но и… уважать. Этот старик сделал то, чего до него не могли сделать ни в одном городе. Это по его, Субудай-багатура, приказу отыскали тело воеводы. Это он хотел привести к нему хана и научить владыку ценить таких батыров. Но, к чести хана, он сам показал достойный пример. И пусть знают эти шакалы, стаями окружающие повелителя, что и он, старый багатур, гораздо ценнее пустоголовых жеребчиков, которые наговорами пытаются оттеснить старика. Один из них — царевич, утверждавший, что, дескать, именно по вине Субудая так долго не могли взять Козельск. Пусть видят эти щенки, как оценил деяния урусского воеводы сам джихангир. Что они понимают в военных деяниях?! А у него для хана есть еще один сюрприз…

С появлением татар под Козельском половецкий хан потерял покой. Давние стычки с этим народом поистерлись из памяти, стали забываться, казались уже чем-то далеким, мифическим. Но когда на севере запылали русские города, беспокойство овладело всем существом Котяна. Чем громче были успехи пришельцев, тем сильнее они отражались на состоянии половецкого владыки.

Возликовала его душа, когда воевода Сеча приковал к себе татарские силы. Многие советники убеждали хана ударить по невесть откуда появившимся пришельцам. Но Котян ждал действий Черниговского князя Михаила. Сам он не предлагал совместного похода: боялся, наученный горьким опытом, случаев, когда нарушались клятвы, когда предавали друзья. И сейчас хан опасался, что Михаил, вздумав откупиться от победоносного Батыя, выдаст тому его планы. Котян выжидал. Но черниговец молчал.

В последние дни лазутчики приносили тревожные вести: татары подтягивают силы, готовясь, вероятно, к нападению. Есть от чего потерять покой. Собрал тогда Котян знатных людей держать совет. Расхваливая на все лады Сечу, те радовались, что Козельск оказался татарам не по зубам. «Так какая у них сила?» — восклицали многие.

Котян вынужден был напомнить о ранее имевших место стычках:

— Да, Сеча молодец! Но смотрите — пала Рязань, пала Москва. Сдался Владимир! Это о чем-то говорит?

Этот аргумент был, безусловно, в пользу татар. Больше никто не стал сомневаться в их военном превосходстве. Многие склонялись к тому, что надо уходить.

Стали думать, куда. Идти под руку Михаила? Но он сам пока затаился, как заяц. Идти дальше, к Даниилу? Но тот может припомнить совместные походы с черниговским князем в его земли. К полякам? Но ведь и тех они не оставляли в покое. Оставался венгерский король Бела.

— Но идти к нему с пустыми руками нельзя, — заметил немолодой половец с глубоким шрамом через все лицо. — Эх, как бы пригодились сейчас богатства, захваченные козельским воеводой в отместку за свое пленение!

— Этих богатств, кстати, хватило бы, чтобы откупиться от Батыя. Почему же воевода этого не сделал? — раздались голоса.

— Воевода умен, — заметил старый половец. — Он знал: татары коварны, верить им нельзя. Взяв город, захватили бы и богатства, — добавил он.

Нашлись те, что принялись возражать:

— Старик хитер, надежно их спрятал. Только сын Сечи может знать это место.

— Надо выкрасть сына! — выкрикнул кто-то.

— Но как это сделать? — задал вопрос половец со шрамом.

Все пустились наперебой обсуждать план по возвращению утерянных богатств, однако хан гневно приказал замолчать.

Вновь заговорил Котян:

— Да, с пустыми руками идти негоже. Венгерский король тоже любит подарки. Отберем в дар конные табуны. Каждый из вас должен пожертвовать часть своего злата и серебра. Ты, Ахман, — ткнул хан в грудь пожилого половца со шрамом, — соберешь дары и поведешь людей к Беле. Тут останутся только воины.

Взмахом руки хан отпустил совет, затем призвал Курду, своего главного исполнителя самых щекотливых и ответственных поручений. Явился худощавый, с умными, хитроватыми глазками половец. Его бронзовое лицо выражало саму покорность. Котян, не доверяя толстой шатровой кошме, подтянул половца к себе, зашептал:

— Козельск падет не сегодня-завтра. Возьми людей, сына воеводы знаешь?

Курда кивнул.

— Выследи его и приведи ко мне, только живым. Понял? В награду получишь лучшего моего жеребца. Ступай, — и он вытолкнул слугу из шатра.

Вскоре лошадиный топот возвестил хану, что его приказ начал выполняться.

Известие о падении Козельска пришло под утро. Котян, сморенный долгой бессонницей, спал сном праведника, разметав по мягким шкурам могучие руки. Он громко храпел, и его долго пришлось будить.

Слова лазутчика не сразу дошли до сознания. Но, поняв, в чем дело, хан стремительно вскочил, сам облачился в одежды и приказал подать лошадь.

Весть мгновенно облетела стойбище. «Надо уходить! Надо уходить!» — неслось со всех сторон, но Котян твердо сказал:

— Пока не вернется Курда, мы никуда не двинемся.

Но молчала земля. Бесцельно шатались воины в ожидании команды. Не заставил хана стронуться с места и очередной лазутчик, известивший о приближении Батыя. Хан сидел не шевелясь, уставившись в одну точку. И только весть о прибытии гонца от Курды оживила Котяна. Но причин радоваться не было: сын воеводы Сечи с небольшим отрядом вырвался из города и уплыл на ладьях по реке в неизвестном направлении.

— Сыскать и доставить! — заорал в бешенстве хан.

Гонец прыгнул в седло.

— Ищите нас у венгерского короля! — успел крикнуть вдогонку хан, решив в последний момент все же уходить.

Но уйти без боя половцам не удалось. Батыевы полчища замаячили на горизонте. И Котяну ничего не оставалось, как извлечь саблю из ножен.

Татар в бой повел сам Субудай, и это чуть не стоило Котяну пленения. Но Батый вдруг прислал гонца с приказом прекратить преследование и повернуть войска обратно. С тяжелым сердцем выполнил монгол команду. Но осуждать хана не посмел. Он вдруг понял, почему тот так поступил. «Долго будет сидеть у тебя в башке этот воевода», — подумал Субудай о своем хане.

Батый не знал, как отблагодарить своего полководца, доказавшего, что с годами талант его не померк. Старый воин расчувствовался. Когда они остались вдвоем, Субудай-багатур сказал:

— Прости меня, ан-Насир, но настало время раскрыть тебе одну тайну.

Полководец заковылял к выходу, но вскоре вернулся. Рядом с ним шел… русский. Хан с интересом взглянул на уруса и прочитал в его глазах глубоко скрытый страх. «Этот сделает все, что ему прикажешь», — подумал он и уселся поудобнее.

Багатур тяжело опустился невдалеке от своего повелителя.

— Кто это? — спросил у него Батый.

— Он тебе ответит сам, — загадочно произнес полководец.

— Я князь Всеволод, брат Великой черниговской княгини, — произнес пленный.

Ответ не удивил Батыя. В его обозе уже было предостаточно разных русских князей. Он с презрением наблюдал за многими, когда ради личной выгоды они готовы были предать даже отца.

Батый повернулся к Субудаю. Тот медленно, по-черепашьи приблизился к хану и что-то стал шептать на ухо.

— Хорошо! Посмотрим, — сказал тот и милостиво махнул рукой.

Урус сделал шаг вперед и распростерся ниц:

— Дозволь, Великий хан, мне, ничтожному твоему рабу, молвить слово.

— Говори, — приказал хан.

Всеволод в коротких выражениях рассказал о задумке воеводы и исчезновении его сына Аскольда с ребятишками, а с ним — и тайны половецкого богатства. Хан оживился: половецкое богатство должно быть немалым. Он повернулся к полководцу:

— Ты почему сразу не сказал мне об этом человеке?

Субудай, сонно сощурив глаза, заговорил:

— Джихангир, Козельск вошел в твое сердце глубокой болью, и разве услышал бы ты сквозь нее слова об этом урусе? Я видел, что ты пребывал в великом гневе. Но я горжусь тобой, твой ум победил горечь, и ты, как и подобает Великому хану, нашел в себе мужество достойно отметить подвиг своего врага. Только после такого поступка я мог представить твоим очам этого пленника.

Ответом хан остался доволен. «Умен же этот старик, — подумал он, — и никакие наговоры не разлучат нас. Пока он у меня, я спокоен за свое воинство».

А тот, покряхтев, сказал:

— Вели, джихангир, снарядить отряд. Молодой сокол не мог далеко улететь.

Хан кивнул и взмахом руки отпустил пленника.

Когда они остались вдвоем, Батый подошел к полководцу:

— Если нам удастся обрезать крылья этому юному соколу и он согласится быть с нами, я сделаю его темником: пусть ведет моих воинов дорогами побед. Видать, он весь в отца!

Субудай довольно закряхтел:

— Джихангир! Походы забрали моих сыновей. Я готов отдать сердце этому юному урусу.

— Ты хочешь ввести его в свою юрту? — удивился хан.

— Да, ан-Насир.

— А если он окажется волчонком?

Толстое лицо Субудая затряслось:

— И волчонка можно приручить…

Аскольд, дав ребятишкам время для хорошего отдыха, решил в полдень выступать в путь, но неожиданно примчался запыхавшийся Нестерка.

— Татары! — не то со страхом, не то с ненавистью выкрикнул он.

Потом выяснилось, что он ошибся. Это были половцы. Но суть дела от этого не менялась. Аскольд вскочил на ноги:

— Други, уходим!

Все бросились одевать ребятишек, собирать свой скарб.

— Гол, веди ребят, — приказал Аскольд, — мы догоним. Всеславна, уходи с Голом, — приказал он, видя, что жена собирается остаться.

Голос его прозвучал решительно и строго, и Всеславна безропотно подчинилась.

Когда отряд, ведомый Голом, скрылся в лесу, Аскольд приказал Нестерке:

— Веди!

Небольшой отряд козельчан скрытно двинулся навстречу врагу. Они встретили их на поляне. Те, усевшись в кружок и забыв выставить дозорных, устроили себе обед.

Нестерка чертыхнулся вполголоса:

— Фу, да это же половцы!

«Что им здесь нужно? Может, узнав о беглых детях, хотят их захватить, чтобы потом продать в рабство?» — подумал Аскольд, но выяснять ничего не стал. Он дал сигнал на отход.

Назад они шли ходко и Гола догнали быстро. Аскольд решил поскорее покинуть опасное место. Поэтому приказал воинам посадить всех малых детей себе на плечи, и они почти бегом двинулись вглубь леса. По пути им встретилась небольшая речушка, и Аскольд повел по ней отряд, чтобы сбить вражину со следа.

Следующий день тоже прошел спокойно. Аскольд вздохнул: «Ворог остался позади. Теперь встреча с ним навряд ли случится». Он непростительно расслабился, и это чуть не стоило многим жизни, если бы не Василек.

Юный князь во время отдыха заметил птенца щегла. Василий попытался было его схватить, но тот успел перелететь на другой куст. Так и пошло, пока он едва не выскочил на большую поляну, откуда доносилось лошадиное ржание. Мальчик, забыв о птенце, спрятался за куст. И тут он увидел людей. Те молча ехали на своих маленьких лошадках, подставляя солнцу крепкие смуглые тела.

— Татары! — ахнул Василий.

Вернувшись на стоянку, он рассказал обо всем Аскольду. Велев отряду спрятаться в лесу, тот в сопровождении нескольких человек ушел на разведку.

Да, это были татары. Их конные разъезды маячили далеко на юге. Аскольд понял, что путь на Киев отрезан. Оставался Чернигов. Другого выбора не было.

Видя, что с чела мужа не сходит печаль, Всеславна постаралась его успокоить.

— Надо радоваться, — заговорила она, — что Василек первый увидел ворога. Не дай Бог, если бы они заметили весь отряд. А пока мы и от половцев ушли, и от татар спаслись. А в Чернигове, узнав о наших мучениях, воздадут нам должное.

Постепенно ее благостное настроение передалось и другим, но, как оказалось, преждевременно. Курду трудно было перехитрить. Он, как собака, шел по следу отряда. Дойдя до речушки, Курда понял, что преследуемые воспользовались ею, чтобы сбить со следа. Осторожно, осматривая каждый шаг, он повел отряд по течению.

Курда напал неожиданно, когда козельцы остановились на привал. Аскольд успел организовать оборону, и его воины начали даже теснить половцев, однако численное превосходство было на стороне неприятеля.

— Гол, — крикнул Аскольд, отражая атаку очередного половца, — спасай детей! Нестерка, бери князя и уходи. Береги его пуще глаз. Всеславна, уходи с ними! — приказал он.

Но последнюю его команду не выполнили: Всеславна дралась рядом с ним. Увидев, что часть половцев бросилась за Голом, Аскольд с группой воинов кинулся за ними. Битва разбилась на несколько групп.

Нестерка, сразив половца, вскочил на его лошадь, подхватил князя и, настегивая коня, помчался подальше от кипевшей битвы. Он не заметил, как от сражавшихся отделились несколько всадников и устремились за ними.

Битва начала стихать, когда Аскольд со своими воинами отступил в глубь леса. Половцы, как и все степняки, боялись его таинственного чрева. Преследование вскоре прекратилось. Аскольд бросился разыскивать Гола, но наступившие сумерки заставили отложить поиски до утра.

Однако следующий день тоже ничего не дал. Гол вместе с ребятишками как в воду канул. Оставалась надежда, что древлянин, хороший знаток леса, выведет детей к своим, куда не сунутся ни татары, ни половцы. Это успокаивало.

Аскольд еще несколько дней крутился со своим отрядом по лесам, разыскивая беглецов, но, так никого и не обнаружив, вынужден был следовать в Чернигов.

Всеславна очень тревожилась за своего брата, и Аскольд, как мог, старался ее успокоить:

— Гол знает, что мы пойдем на Чернигов. Он придет туда и приведет с собой юного князя.

Она благодарно улыбалась мужу, но сердце не успокаивалось, чувствуя беду.

Слух о падении Козельска, подобно смерчу, понесся по притаившейся земле, приводя всех в трепет и отчаяние.

Хозяину Мазовецкого замка сообщил о случившемся местный пожилой крестьянин.

— Козельск… пал? — недоверчиво переспросил Конрад.

— Да, да, — закивал кудлатой головой смерд, отступая осторожно назад.

Князь резко махнул рукой. Крестьянин тотчас бросился к двери, а Конрад принялся мерить шагами комнату, размышляя вслух:

— Не выдержал старик. А жаль! И я хорош. Чего сижу в своем замке? Давно надо было протянуть ему руку. А все Михаил… Черт его задери. Все отговаривал: устоит, мол, воевода, крепка в нем сила. Крепка-то крепка, да сила силу ломит. Поздно об этом убиваться. Что же теперь? Куда хлынут эти полчища? Господи, а у меня половина воинов разбежались по домам. Чертовы деньги! Где их взять? И магистр грозить начинает… Но что же делать? Неужели угроза грядущей беды не сплотит людей перед общим врагом? А что предпримет Михаил? Куда клонит Даниил? Что думают чехи и венгры? Надо срочно что-то предпринять, — князь ударил кулаком по ладони. — Попробую кое-кого собрать. Только объединенными усилиями мы сможем остановить врага.

Гулко загремели железные ворота, выпуская торопливых всадников.

Первым ответил Даниил. Ответ был кратким и ясным: «Прибыть не могу, в походе буду».

Тотчас в Чернигов полетел другой всадник. Ответ Великого князя был таков: «Если будет в походе мой враг Даниил, я не сдвинусь с места».

Приглашенные собирались медленно, задерживался и магистр. У Мазовецкого давно горел зуб поставить этого горделивого тевтонца на место…

Первым, как ни странно, явился от венгерского короля Власлова чешский воевода Ярослав Штернбергский. Он с первого взгляда производил приятное впечатление. Рослый, плечистый, с внушительной осанкой. Окаймленное густой вьющейся бородкой лицо выглядело мужественно и привлекательно. Чем-то он напоминал русского воеводу Сечу.

Усадив Ярослава, Конрад рассказал ему о русском воеводе и совместных с ним походах, о его сыне Аскольде и о той надежде, которую он возлагал на Козельск. Чех слушал внимательно, не спуская пристальных глаз с хозяина. На его горестные вздохи резонно заметил:

— Князь, этот русский городок своей самоотверженной обороной показал всему миру, что враг не столь уж силен и страшен.

— Так-то оно так, — задумчиво отозвался Конрад.

— Ты еще кого-то ждешь, князь? — спросил чех.

Тот кивнул.

Магистр прибыл не один. С ним был папский легат, лицо которого, обтянутое пергаментной кожей, выглядело изнуренным. Зато глаза, с хитрым прищуром, горели бушующим пламенем. Он тихим, вкрадчивым голосом произнес несколько слов молитвы и скромненько уселся подальше от хозяйских глаз. Но его большие уши на коротко стриженной голове ловили каждое слово беседующих.

Разговор вертелся вокруг восточных событий, когда слуга доложил о прибытии силезского герцога Генриха.

Стремительной походкой в зал вошел моложавый человек. Взгляд быстрых глаз безошибочно определил хозяина. Он легким, как равный с равным, кивком головы поприветствовал князя, затем других присутствующих. Конрад посмотрел на него с любопытством. Его он не приглашал. Надеялся, что Фридрих II пришлет своего личного представителя. И почему-то думал, что им будет барон фон Брейтгаузен, с которым он через магистра был уже знаком. Надо признаться, их взгляды во многом совпадали, и князь втайне наделся, что с бароном он договорится быстрее. Но… придется смиренно принимать этого человека. Он представил гостя присутствующим.

— Мы, Генрих, — пояснил Конрад, усаживая на всякий случай немца поближе к себе, — ведем разговор о падении русского города Козельска и о связанных с этим последствиях.

— Тема очень актуальна, — откликнулся тот, — ее сейчас горячо обсуждает вся Европа. Всех волнует один вопрос: что предпримет дальше этот варвар? Пока он брал русские города, Европа чувствовала себя относительно спокойно. Но с падением Козельска путь для татар остается один — на Запад.

Магистр ревнивым взглядом посмотрел на говорившего и как бы вскользь заметил:

— Есть еще и юг.

Герцог живо оглянулся на Германа фон Зальца.

— После Крестовых походов, оставивших больше пепелищ, чем обращенных в истинную веру заблудших, Батыю там делать нечего. Он, судя по результатам его деяний, далеко не дурак. Молниеносные взятия русских городов говорят о его силе и большом военном таланте.

— Однако военный талант варвара едва не померк, — заметил Ярослав.

— Вы имеете в виду оборону Козельска?

— Да.

— Я согласен с тобой, воевода, — усмехнулся герцог. — Местный князь — жаль, я не знаю его имени — показал непревзойденный военный талант и завидную храбрость. Досель никому не известный город сковал все силы татарского полководца! И каждому из нас понятно, что, окажи мы ему помощь, воинская слава татарской рати померкла бы под стенами этого города навеки.

— Вот поэтому-то мы и собрались, — вставил Конрад.

— Но я не вижу здесь главных заинтересованных лиц, — обвел присутствующих стремительным взглядом герцог.

— Ты имеешь в виду русских князей Михаила и Даниила? — уточнил Ярослав.

— Разумеется! — с пылом воскликнул тот.

Чех повернулся к Конраду. Тот понял, что от него ждут пояснений.

— К сожалению, это два непримиримых врага. Во всяком случае, Михаил заявил, что, если в походе примет участие Даниил, его ноги там не будет.

— Ну и дурак, — заключил темпераментный герцог.

Магистр поморщился.

— Я не понимаю, — не унимался Генрих, — зачем мы здесь собрались? Когда меня сюда направил император, я думал, что речь пойдет о помощи русским князьям. Я готов был это сделать. Мои воины ждут команды.

Молчавший до этого магистр, положив руки на подлокотники кресла, заговорил тягучим голосом:

— Герцог явно поторопился. Сегодня нет никаких сведений о местонахождении татарского воинства. И неизвестно, решится ли варвар на новые штурмы после наглядного урока Сечи.

Генрих с неприязнью посмотрел на говорившего. Его взгляд не ускользнул от Конрада. «Похоже, они ненавидят друг друга. Герман — верный слуга Ватикана, а герцог — императора. Но молитвами татар не остановить. А если они придут сюда? Этому может помешать Фридрих. Он же сам горячий сторонник борьбы с неверными. Именно он провозгласил, что пришел наш черед стать оплотом христианству против свирепого врага».

Мазовецкий приободрился и украдкой глянул на легата. Тот сидел, по-прежнему безучастный ко всему. Конрад расценил это как молчаливую поддержку его начинаниям.

— Дорогой магистр, — обратился князь к фон Зальцу, — ты в какой-то степени прав. Батый, скорее всего, уполз зализывать раны. Но мы обязаны во имя торжества христианства, соединив свои силы, выступить на помощь русским князьям.

Фон Зальц хмыкнул. «О себе печешься, князь», — подумал он.

— Князь, я согласен с тобой, — загорелись глаза у Ярослава, — мы должны выступить вместе и не допустить врага в наши земли. Если мы спасем русских, мы спасем себя.

Герцог с восторгом посмотрел на чешского воеводу.

Фон Зальц оглянулся на легата. Доселе сидевший молча, посланец вдруг заговорил:

— Дети мои, в ваших словах сквозит большая забота о нашей вере. И это очень похвально. Но вы не должны забывать, что, поклоняясь одному Господу Богу, мы идем к его истине разными дорогами. И наша главная цель, чтобы по дороге Ватикана шло как можно больше людей. За кем пойдет непросвещенный: за победителем или побежденным? — надтреснутый голос прелата смолк. Он, пытливо вглядываясь в каждого, сам ответил на свой вопрос: — Не будем делать победителем того, кто может заставить свернуть с истинной дороги вечно колеблющуюся паству. Господь Бог, — легат поднял вверх руку, — не простит таких деяний.

Конрад все понял. Тевтонец с ним не пойдет. Чувствуется, что смешался и чех: хотя сердце честного воина и зовет его на восток, разум вынуждает поступить иначе. «Сильна невидимая власть Ватикана, — подумал Мазовецкий. — И надо же было тебя сюда принести», — посмотрел он в сторону легата.

Тот ответил ему испытующим взглядом, и князь вынужденно улыбнулся.

Нестерка нещадно нахлестывал лошадь. Нагуленный степной конь легко нес двоих всадников. Князь Василий сидел впереди, и Нестерка старался своим телом прикрыть мальчика от возможного обстрела. А в голове стучали слова Аскольда: «…береги его пуще глаз». Нестерка его сбережет. Погибнет сам, но не отдаст князя в руки врагов. Однако всем своим существом молодой воин чувствовал, что враг близко. Козелец оглянулся. Черные мохнатые шапки мелькали сквозь ветви деревьев. Нестерка выдернул из колчана лук и следом услышал сзади чей-то душераздирающий крик. Стало легче: «Одним врагом меньше!»

Но в ответ запели вражьи стрелы. Одна, оцарапав ухо, вонзилась перед ним в ствол дерева, другая звякнула о кольчугу. «Только бы не в князя!» — Нестерка еще ниже склонился над Василием. И опять его выстрел. И опять крики. Это сдерживает врагов, но и озлобляет, они усиливают обстрел. Кольчуга спасает Василия.

— Скоро, скоро, Василек, мы уйдем от них, — шепнул Нестерка на ухо князю.

Но Василий вел себя достойно. Он только изредка благодарно посматривал на своего спасителя, а рука крепко сжимала эфес детского меча.

Лес вдруг развергся глубоким оврагом. Нестерка успел натянуть поводья, и конь застыл над крутым берегом. Всадник метнулся было в сторону, но огромная сосна, неизвестно когда и кем поваленная, преградила дорогу. Рванул в другую, но оттуда навстречу уже неслись крики. Нестерка спрыгнул с лошади, подхватив князя. Стегнув коня, пустил его в лес, а сам с Васильком покатился с обрыва. Этот маневр отвлек преследователей. Те, не разобравшись в случившемся, бросились на лошадиный топот.

Изрядно помятые, козельцы на дне оврага вскочили на ноги и что было сил пустились наутек. Одним духом преодолели крутой склон и углубились в лес. Только там остановились, чтобы отдышаться. Нестерка первым делом осмотрел князя. Тот был целехонек, если не считать изорванной одежонки да пары шишек на голове. Нестерка подмигнул Василию:

— Ничего, до свадьбы заживет.

В лесу было тихо, если не считать птичьего разноголосья. Нестерка огляделся. Лес здесь был редковат, хотя деревья росли необъятной толщины.

— Тут они, пожалуй, нас быстро отыщут, — сказал Нестерка. — Надо идти, но куда?..

Внезапно издалека донесся какой-то гул.

— Бежим! — вскинулся Василий.

— Не-е, — покачал головой Нестерка. — Они верхами, от них не убежишь.

— Тогда давай залезем вон на то дерево, — князь показал на кряжистый дуб, у которого ветви спускались почти до земли.

— А что, место и впрямь подходящее, — согласился Нестерка.

Беглецы вскарабкались на дерево и затаились. Через некоторое время они увидели всадников. Половцы ехали не спеша, вполголоса переговариваясь между собой.

— О чем они говорят? — шепотом спросил князь.

— Ищут место для привала.

Место нашлось под дубом, на котором затаились козельцы.

Попрыгав с коней, половцы бросились на прохладную, мягкую от прошлогодних прелых листьев землю.

Предоставленные сами себе кони разбрелись по лесу в поисках корма. Вскоре могучий храп наполнил дремавший лес.

— А что, если мы, пока они спят, — наклонившись к князю, зашептал Нестерка, — спустимся?..

— Возьмем их коней и отправимся к своим! — закончил за него князь.

Нестерка стал потихоньку спускаться вниз.

— Я тебе дам сигнал, — тихонько сказал он. — Подержи, а то мешает, — воин снял колчан, протянул князю.

Ухватившись за дерево, Нестерка спрыгнул на землю, прислушался. Не обнаружив ничего подозрительного, махнул князю. Но тот, сделав неосторожное движение, нечаянно вскрикнул, и тут же какой-то половец поднял голову. Нестерка, выхватив кинжал, метнул его в половца. Путь был свободен. Они осторожно, на цыпочках, стали удаляться от опасного места.

Нестерке удалось изловить двух справных лошадок, и козельцы, отведя их подальше, заняли места в седлах. Они ехали до самой темноты, а лес все тянулся и тянулся. Нестерка отдал князю чудом сохранившийся у него сухарь. Хлеб был твердый как камень, но мальчик с таким остервенением набросился на него, что казалось, будь тот железным, и это не спасло бы его от крепких зубов парнишки. Расправившись с краюхой и облизав губы, Василий мечтательно сказал:

— Вот вернуся домой, скажу Ефимовне, чтобы каш разных наварила. Еще чтоб мяса нажарила…

— Эх, а я бы молочка с горячим хлебушком сейчас умял.

— Стой, — воскликнул вдруг князь, уставившись вниз, будто обронил гривну.

На земле четко виднелись конские следы. Нестерка соскочил с коня и принялся их разглядывать.

— Двое проехали, — сказал он и задумчиво огляделся.

Вон ствол дерева, похожий на гигантскую рогатину. Но что его так расщепило? Невдалеке — второе. Оно выгнулось, как спина старого побирушки…

«Да мы вроде уже проезжали здесь, — сообразил Нестерка. — Неужто заплутались? Точно, заплутались! Вот те раз! Мы же сейчас недалеко от того места, где повстречались с половцами. Они же могли…»

— Князь, — бросился он к Василию, — надо уходить!

И в этот момент раздалось дикое улюлюканье.

— Беги, князь, — крикнул Нестерка, обнажая меч.

Он с такой яростью набросился на врагов, что те от неожиданности поначалу расступились.

— Беги, князь! — снова душераздирающе прокричал он, понимая, что долго не протянет, и его меч замелькал с удвоенной энергией.

Первого половца, вознамерившегося было преследовать Василия, Нестерка рассек надвое. Тогда те, забыв о парнишке, дружно набросились на бесстрашного уруса. Нестерка краем глаза увидел, как все дальше мелькает средь редких стволов прижавшаяся к седлу маленькая фигурка, и его сердце забилось от радости: «Спасен князь! Аскольд, я выполнил твое поручение!..»

Вруг наступила тишина, и тело его приобрело невесомость. Кажется, он летит куда-то… Вот кто-то его окликает… Да это же Настенька! И Нестерка радостно протягивает к ней руки.

Расставание с Голом и его бесследное исчезновение с детьми вызывало огромное беспокойство, но, с другой стороны, порождало надежду на их спасение. Однако оставаться на месте было опасно, и Аскольд решил идти на Чернигов.

Лес в этих местах был свободен от валежника и мелкого кустарника, что и позволяло двигаться в выбранном направлении довольно ходко.

Внезапно путь отряду преградил глубокий овраг. Спускаться вниз было опасно, и Аскольд решил его обойти. Но не успели его воины проделать и десяти шагов, как наткнулись на странную примету: земля была подозрительно взрыхлена, словно кто-то готовил ее для посадок. Приглядевшись, Аскольд понял: она была взрыта… конскими копытами.

Сердце забилось в тревоге: половцы? О Господи, неужели они преследовали Гола?!

След привел отряд к дубу, под которым лежал мертвый половец. Кинжал по рукоять был вонзен в его грудь. Взгляд Аскольда задержался на этой рукояти. Она показалась ему до боли знакомой. Такая была у Нестерки! Он с силой выдернул кинжал и ахнул: «Точно!» Работу Еловата он всегда мог отличить от любой другой. Аскольд почувствовал, как похолодело в груди: «Только бы не… Господи!»

Неслышно подошла Всеславна.

— Аскольд, кто это сделал? — от нее не ускользнуло изменение в настроении мужа.

Если бы он мог ей ответить!

Аскольд приказал воинам рассыпаться цепочкой, и отряд снова двинулся вперед.

Однако вскоре раздались тревожные крики:

— Аскольд! Аскольд!

Подскакав, он увидел страшную картину. Всюду валялись трупы половцев, а посреди них лежал… Нестерка! Вот и ответ…

— Но где князь? — горестно вырвалось у Всеславны.

Первое, что пришло в голову: Василий попал в лапы врага! Но гора кровавых тел говорила о другом: Нестерка бился до последнего, прикрывая его отход.

— Он где-то здесь! — воскликнул Аскольд. — Он спрятался, и мы его найдем!

Однако тщательное обследование леса дало отрицательный результат: детских следов нигде не обнаружили. Это частично облегчало тяжесть в груди, хотя по-прежнему не давал покоя вопрос: что же случилось с Василием?

И Аскольд решил догнать половцев.

Курда был вне себя. Он впервые возвращался с пустыми руками. Как на это посмотрит хан? А тут еще и Буд исчез! Неужели он поймал мальчишку? Все, как-никак, военная добыча… А он возвращается ни с чем. Ой, не сносить ему головы!..

Вконец расстроенный, Курда забыл отдать приказ выставить на ночь посты.

А Аскольд шел ходко. Отряд в предчувствии предстоящего сражения заметно подобрался, готовый ринуться на врага в любую минуту.

— Они близко, — негромко предупредил Аскольд, вглядываясь в следы. — Конские копыта стали чертить длинные борозды. Верный признак — кони устали! Половцы скоро остановятся на привал.

И он не ошибся. Но прежде чем напасть, Аскольд разделил отряд на две части. Дружное и громкое «А-а-а-а!» подбросило половцев со своих мест.

Урусы рубили их безжалостно. Битва кипела жестокая. Успех переходил то на одну, то на другую сторону. Наконец, не выдержав натиска урусов, половцы бросились наутек. Впереди всех скакал… Курда.

В плен к Аскольду попал раненый половец. Перед смертью он признался, что видел мальчика, которого преследовал Буд.

— Это он! Это Василек! — зарыдала Всеславна. — Аскольд, скорее в дорогу! Мы должны догнать их и спасти брата!

Наверное, каждый воин отряда проникся к ней глубоким состраданием. Несколько дней, забыв об опасности и усталости, отряд рыскал по незнакомой земле. Но все было напрасно.

Всеславна видела, что Аскольд и его друзья еле держатся на конях. Да и бедные животные выглядели такими изможденными, что, казалось, вот-вот рухнут на землю.

— Все, — сказала она в один из дней решительно, — знать, не суждено нам его встретить. Будем держать путь на Чернигов.

Аскольд хотел было возразить, но она ласково остановила его:

— Не надо, милый. Я же вижу, что вы сделали все возможное. Остальное — в руках Господа.

Аскольд пристально посмотрел на жену, потом перевел взгляд на товарищей. Вздохнув, произнес:

— Хорошо, дорогая, будь по-твоему. Но, клянусь тебе, я отыщу этого Буда! Я его из-под земли достану, если он еще жив!..

Измотанный походом, отряд появился под Черниговом к обеду. Аскольд города не узнал: тот выглядел словно вымершим. Даже золотые купола, казалось, поблекли. Наглухо закрытые ворота, темные окна. На опустевших дорогах, колеи вдоль которых начали затягиваться свежей, яркой травой, — никаких признаков жизни. От города веяло страхом и обреченностью.

Аскольд постучал в ворота.

Чужаков долго не впускали, и лишь когда Аскольд назвал свое имя, черниговцы согласились открыть ворота. Но потребовали, чтобы отряд отошел подальше.

Князь Михаил, узнав, что в город прибыл молодой Сеча, тотчас приказал ввести его к себе.

Перед ним стоял знакомый и одновременно незнакомый человек. Первое, что бросилось в глаза князю: Аскольд сильно повзрослел. Это был уже не тот юноша, который с неуемным молодым азартом носился вместе с ним на охоте. Михаил помнит, когда тот гонцом, преодолев все преграды, примчался к нему и горячо умолял помочь его городу. Но сейчас перед ним стоял муж. От всего его облика веяло какой-то непонятной несокрушимой силой. Такая же сила, помнится, исходила от его отца. «Крепкий корень», — с удовольствием подумал князь.

Он подошел к Аскольду и молча обнял его.

— Вот и довелось свидеться. Господь милостив, — сказал он и еще раз крепко прижал гостя к своей груди.

— Князь, — твердо сказал Аскольд, — я не один. Со мной отряд. Это все, что осталось от Козельска. Вели впустить моих людей в город.

— Да, да, разумеется! — заторопился Михаил и тотчас отдал команду.

Чернигов вдруг ожил. Народ высыпал на улицу встречать легендарных козельчан. Изнуренные, но гордые и непокоренные, те шли, устало улыбаясь и не ведая, что они — герои.

Их провожали до самых княжеских хором. У ворот отряд замешкался, и, воспользовавшись этим, Всеславна смешалась с толпой. Во дворе, куда вошли козельцы, Аскольд сразу обнаружил исчезновение жены и догадался, где она может быть.

«Не позволит князь кого-либо из нас обидеть», — решил Аскольд и тут же, во дворе, пока расходились на постой его воины, коротко поведал Михаилу, что стал мужем Всеславны. И попросил князевой защиты.

Михаил от всей души поздравил молодого Сечу с важным событием и дал твердое княжеское слово, что никому не позволит более обижать Всеславну. Потом лично отвел и показал Аскольду отведенные для молодых покои.

— Зови Всеславну, хочу попотчевать ее нашим скромным обедом. Вечером же желаю из твоих уст услышать обо всем, что случилось после нашего последнего расставания.

Ярослав Штернбергский ехал хмурый, в душе у него кошки скребли. Глубокая досада овладела им. С одной стороны, наконец-то нашелся человек, который решил объединить силы Европы, дать отпор наглому врагу. Помогая урусам, они спасли бы себя от страшной беды, которую может принести это дикое племя. Но его злило и приводило в недоумение поведение европейских владык. Сколько раз он обращался к королю, чтобы тот собрал под свои знамена европейское воинство и повел его в крестовый поход против татар. Угроза от них, считал он, для веры Христовой была гораздо опаснее, чем от каких-то далеких сарацин. Но его голос не достигал королевских ушей. И вот раздался глас Мазовецкого. Узнав об этом, он уговорил Власлава отпустить его к полякам, заручившись предварительно королевской поддержкой относительно предстоящего похода.

Так он искренне полагал, отправляясь на встречу, а на деле Мазовецкий оказался безвольным, нерешительным человеком. Ярослав не понимал, зачем он вообще их к себе созвал. «Черт возьми, — ругался он про себя, — я проделал такое расстояние, чтобы еще раз убедиться в пустословии своих господ?! И легат этот тоже хорош! Да как же папа не понимает: угроза сейчас нависла такая, что тут не новых почитателей Христа приобрести, а старых не потерять бы!»

Чувствовалось, что князь всего не рассказал. Ярослав уяснил одно: император и папа живут промеж собой как кошка с собакой… А мысли опять вернулись к Мазовецкому. Припомнилось их прощание. Сухое, колючее.

— Ты не останешься отобедать? — елейным голосом осведомился хозяин.

— Нет, князь. Надо торопиться. Боюсь, могут пожаловать непрошеные гости, — многозначительно ответил Ярослав.

— Я готов прилететь на помощь, — ехидно улыбнулся Конрад.

— Боюсь, она окажется такой же, как сегодняшний разговор.

Как Мазовецкого передернуло! Ничего, пусть знает, как попусту беспокоить людей. Хотя почему попусту? Очень даже не попусту, ведь он рассказал о Сече. Вот это воин! Вот с кем надо было объединить свои силы!..

— Ярослав, — прервали его размышления воины, — нас кто-то догоняет!

Воевода оглянулся. Действительно, на дороге показался небольшой конный отряд. Рука привычно легла на рукоять меча. Ярослав одернул кольчугу и поправил шлем, пристально вглядываясь в приближающихся всадников. Ба, да это герцог!

Он, пожалуй, единственный из присутствующих, кто оставил о себе неплохое впечатление. Генрих показался ему решительным, энергичным человеком, с кем, скорее всего, можно было бы иметь дело.

Герцог тем временем подскакал и, сдерживая горячего рысака, промолвил:

— Извини, воевода, что задерживаю тебя, но вынуждают обстоятельства. Мне по душе пришелся твой разговор с князем. Я понял, что ты на него в обиде за его нерешительность и уступчивость легату. Но я прошу: не суди его строго! Ты, я вижу, не посвящен просто в таинства дворцовых козней. А они порой наносят удары ощутимее, чем Батый.

— Мне, воину, известно одно: если появился враг, я должен его повергнуть, — жестко ответил Ярослав.

— Война идет не только на полях сражений, — гнул свое герцог. — Часто победа куется не на бранном поле, а именно в таких покоях, где мы сегодня встретились. Как думаешь, кто нам нынче испортил обедню?

— Легат!

— Точно. И, я уверен, он остался весьма недоволен твоим разговором с князем. Конрад хитер. Он не хочет вызывать на себя гнев властолюбивого папы.

— Мой король послал меня, чтобы объединить наши силы в борьбе против татар, — произнес воевода сердито.

Герцог хитро сощурил глаза:

— Но… татар нет.

— Они будут, — убедительно сказал воевода.

— Когда?

Чех пожал плечами.

— То-то, — торжествующе подытожил силезец. — А сегодня папа опасается многих вещей. Ведя неослабную борьбу против моего императора, он боится любого союза, который, по его разумению, может быть в итоге направлен против него. Кроме того, он хочет распространить свою власть на восток, а для этого ему не нужны там сильные князья. Папа выжидает, когда в обоюдной борьбе обе стороны измотают себя, и тогда руками прелатов он легко захватит власть.

— Власть, власть, — зло процедил Ярослав. — Мне думается, многие русские владыки гнались за ней, не желая друг другу ее уступить, а в результате потеряли все. Неужели и мы уподобимся им? Неужели их горькая судьба ничему не научит наших правителей?

— Я согласен с тобой, — лицо силезца сделалось серьезным. — Если тебе не напортит этот легат, постарайся внушить своему королю о нашем с ним союзе. Если появится Батый, мы только вместе сможем его отразить.

— Я только и мечтаю о том, чтобы найти своему королю верных союзников, — горячо откликнулся Ярослав. — Сколько возможностей мы упустили! Князь рассказал о русском воеводе, который один почти два месяца отражал под Козельском Батыевы полчища! — и он живописно принялся рассказывать о Сече то, что поведал Конрад.

Герцог выслушал рассказ с неподдельным вниманием. Его красивое лицо стало суровым, а глаза в задумчивости устремились на восток. Где-то там, далеко, свершались героические события. Притихшая Европа, пальцем не пошевелившая для оказания помощи, теперь с восторгом и упоением отдает дань храбрецам, которые в одиночку встали на свою защиту своего города.

— Передай королю, что по первому же его зову я приду на помощь.

Ярослав склонил голову:

— У меня нет своего войска. Если мой король откажет тебе в просьбе, я приду один. Вот тебе моя рука.

Они обнялись. Прежде чем расстаться, воевода сказал:

— Пусть пример Сечи будет нашей путеводной звездой.

Получив заверения от Великого князя, Аскольд со всех ног пустился на розыск Всеславны. Хотя, как он и предполагал, долго искать не пришлось. Семья Меченного встретила гостя с распростертыми объятиями. Отец долго мял его своими сильными руками, а мать, утирая радостные слезы, принялась целовать в обе щеки. В стороне стояла брюхатая сноха. Она тоже смахивала слезинки. Может, приход Аскольда напомнил ей о дорогом ее сердцу муже, который сложил свою буйную головушку под стенами неведомого ей Козельска? Теперь у нее одна забота — родить поскорее сыночка и воспитать его таким же, каким был его отец.

Услышав громкие голоса, проснулась Всеславна. Долгие скачки и бессонные ночи сделали свое дело: пока обрадованные ее появлением хозяева собирали на стол, она, сев у печи на лавку, тотчас заснула.

— Надо же, — всплеснула мать руками, — я-то думала, бедняжка без просыпа до утра продрыхнет. А она, смотри-кось, плывет как пава. Вот что значит голос любимого!

Аскольд зарделся. Ему захотелось поднять Всеславну на руки и нести, прижав к груди, до самого княжеского двора.

Взявшись за руки, влюбленные не отрывали друг от друга взора. Наверное, они так и ушли бы, если бы не голос хозяина:

— Аскольд, Всеславна! Вы куда? Прошу отведать с дороги, что Бог послал.

Первой чаркой помянули сына. На миг показалось, что сейчас откроется низкая дверь и покажется его косматая голова…

Медок брал свое. Зажгло тело. Печаль отступила. Слово набирало силу.

С улицы донесся шум, залаяли собаки. Сноха выскочила наружу и тотчас вернулась.

— Княжеский посланец, — в испуге оповестила она.

Разговор за столом враз оборвался. В дверях появился старый знакомый Руальд. При его виде Всеславна побледнела. Минувшее встало перед глазами, и она что есть силы сжала руку Аскольда.

— Не бойся, я тебя в обиду не дам, — тихо шепнул он и поправил на привязи меч.

Хозяйка тревожно посмотрела на посланца, потом перевела взгляд на мужа. Зосим молчал, исподлобья глядя на княжеского дружинника.

Руальд, наверное, сразу оценил обстановку. Голос его прозвучал миролюбиво:

— Аскольд и Всеславна, князь ждет вас. — И, жадно поглядывая на стол, уставленный закусками, добавил: — К обеду.

Хозяйка встрепенулась:

— Отведай, дорогой гость, моего рукоделия! Зосим, а ты чего стоишь как истукан? Налей доброму дружиннику медка! Ой, и хорош у нас, Руальд, медок!..

После двух кубков Руальд стал не в меру словоохотлив. Он рассказал, как в хоромах готовятся встречать козельцев.

— Говорят, — он многозначительно посмотрел на Всеславну, — князь приказал беречь княж… прости, тебя, как зеницу ока.

Хозяйка вдруг заторопилась:

— Как бы князь не прогневался! Ступайте, дорогие гости!..

Когда они ушли, мать с облегчением вздохнула:

— Я так боялась за княжну! Видать, оттаял князь. Слава Те Господи, — и она перекрестилась на образа.

Действительно, встреча козельцев в княжеских хоромах была обставлена торжественно. Холопы от самого крыльца вели гостей, словно знатных бояр, а в гриднице их встретили князь и княгиня и по очереди расцеловали вошедших. Княжна даже порывисто прижала к себе Всеславну, ревнивым взглядом попутно осматривая. Лицо молодицы выглядело усталым и слегка бледноватым, однако не потерявшим своего былого очарования.

Княгиня не могла не заметить, с какой любовью Всеславна смотрит на своего суженого, и у нее полегчало на душе. Хотя досада все же царапнула: «Каким же дураком был Всеволод, упустив такую красотку, а вместе с ней и город! Впрочем, города уже нет… Но где же, интересно, ее братец, что с ним?»

Князь торжественно приблизился к Всеславне и надел на ее шею ожерелье из берилл-каменьев. Аквамарины в солнечном свете отдавали морской глубиной, притягивая игрой красок. Запястье княжны украсил золотой браслет из витых дротов. Это был подарок княгини. Так черниговские властители откупились за ранее причиненные мучения.

Княжеская чета усадила гостей рядом с собой. Бояре зашептались. Первый вопрос задала хозяйка. Он касался ее брата.

— О нем ничего не знаю, — ответил Аскольд. — Когда покидал город, он был еще жив.

— Что же стало с городом? — спросил князь и отхлебнул хре́нового квасу.

— И тут ничего не могу сказать, — Аскольд посмотрел на жену. — Но мне довелось видеть, что татары сделали с Москвой, когда от нее остались одни головешки. Боюсь, та же участь постигла и мой город, — взор молодого Сечи опечалился.

— В этих дикарях нет ни жалости, ни человечности. Не дай Бог, если они придут сюда, — вздохнул князь.

Аскольд оживился:

— Пока не поздно, надо кликать помощь. Когда нас позвали поляки, мы ведь откликнулись на их зов! Одним тяжело будет отбиваться…

Князь кивнул. Посмотрел на боярина Кобылу, не спускавшего взора со Всеславны. «Ох, хороша твоя женушка, Аскольд», — подумал князь и покосился на княгиню, оживленно о чем-то беседующую со Всеславной. Он невольно залюбовался обеими. И сейчас, несмотря на то, что была значительно старше Всеславны, его супружница выглядела прекрасно. Дворовые девки постарались, румян не пожалели, и она казалась моложе своих лет.

— Ты верно говоришь, Аскольд. Одному всегда тяжело, — согласился князь. — Признаться, Конрад недавно тоже присылал ко мне гонца с предложением объединить наши силы. Догадайся, кого он еще кликал?

— Может, того гордого самовлюбленного тевтона?

Князь рассмеялся.

— Скорее уж надутого, как петух, которого эти самые пруссы чуть не общипали, кабы не твой, светлая ему память, отец. Добрый был воин и лучший из всех воевода! Таких теперь на Руси не осталось. — Князь взял кубок и поднял его над головой. В гриднице все замерли. — Помянем, други мои, лучшего воеводу и доблестного воина Андрея Сечу! Сегодня его нет с нами. Мы не ведаем, где покоится его буйная головушка, но знаем, что он отдал свою жизнь за нашу Русь, за свою, политую кровушкой и потом, землю. Так пусть же она ему будет пухом, а героический подвиг его станет для нас всех мерилом любви к своему родительству.

Князь жадно, большими глотками осушил кубок. Обтер ладонью мокрые губы, обнял Аскольда за шею и звучно поцеловал.

— А ну! — зычно гаркнул Михаил и ударил пустым кубком об стол.

Подскочивший немедленно отрок наполнил кубок вином.

— Други мои, — опять заговорил князь, — воевода оставил нам не только славу своих деяний, он оставил нам еще и самое дорогое — доброго воина, своего сына, ратная жизнь которого только начинается. Так пусть судьба бережет его от вражеской стрелы, острого меча и злого языка! Во здравие нашего гостя и его прекрасной супруги!

Князь осушил очередной кубок. Княгиня осуждающе посмотрела на мужа. Тот только залихватски подмигнул ей и ударил Аскольда по плечу.

— Слушай, друг Сеча! — громко сказал он. — А ведь ты так и не отгадал, кого лях хотел навязать мне в товарищи. — И, не дав больше гостю подумать, ответил сам: — Даниила!

Имя было произнесено с таким остервенением, что даже не искушенному в жизненных передрягах Аскольду стало ясно: миру между этими людьми не бывать. Эта мысль сильно опечалила Аскольда.

— Князь, — проговорил он, — коли ты ценишь память моего отца, я хочу тебе напомнить: он всегда был за мир между вами, князьями. Он мне с детства внушал, что ссорящиеся князья, как бы ни клялись они в верности Руси, своими распрями приносят ей только вред. Поляк был прав, призывая тебя к миру с Даниилом!

Аскольд говорил, волнуясь. По существу, это была его первая речь в столь представительном собрании. Собравшиеся смотрели на него с удивлением, а некоторые — с явным одобрением.

— Мальчишка! Щенок! — взревел князь. — Ты кого учишь?! Сейчас же велю пороть тебя плетьми! Эй, стража!

— Князь, — Всеславна вскочила и умоляюще заломила руки, — не вели этого делать! Аскольд, как и его отец, думает только о Руси и о ее благе. За что же ты велишь сечь его? За то, что он жизни не жалеет ради нее? Или, может, за то, что желает счастья твоему княжескому двору? Лучше уж отпусти нас, и мы уйдем с миром… И пусть позор не покроет твою голову.

Женщина говорила страстно и убедительно, красивые глаза горели неукротимым огнем. Но от дверей, гремя оружием, уже шли дружинники. Аскольд поднялся. Рука легла на меч. В ожидании развязки гридница словно вымерла.

— Милый, — раздался вдруг бархатный, нежный голос. Княгиня подошла к мужу. — Милый, — повторила она и провела ладонью по его щеке, — Аскольд — твой гость. И гость желанный. Усмири свой гнев. Он и вправду не хочет тебе зла. Прости сему еще зеленому мужу его дерзкие слова. Вспомни свою юность. Разве всегда ты был прав? Разве твои родители не гневались на тебя? Но они никогда не унижали твоего достоинства.

Стражники приблизились к столу.

— Прочь! — рявкнул на них внезапно князь. — Пошли вон отсюда!

Те, не понимая, в чем дело, в испуге кинулись прочь.

В гриднице облегченно вздохнули. Никому не хотелось, чтобы молва о поступке князя выплеснулась на улицу. Как бы, интересно, это расценил народ, который и без того чувствовал сильную вину перед козельскими братьями?

Выправил положение боярин Судислав Зима. Взяв со стола пустой кубок, он недвусмысленно громыхнул им и пророкотал:

— Князь, неуж в твоих погребах бочки опустели? Дак ты скажи, я тады велю свою прикатить. Иль, может, жадность обуяла? Ха! Ха! Ха!

Поскольку говорил он весело и добродушно, за столом раздались смешки. Гридница постепенно приходила в себя.

— Ты что, Зима, мелешь? — возмутился князь. — Эй, отроки, живо несите вина!

Когда приказ был выполнен, вновь заговорил Судислав. Теперь голос его звучал чуть жестче, и он приковал тем к себе всеобщее внимание.

— Князь, изволь простить мою шутку. Знамо всем, что забиты твои амбары, полны погреба винами заморскими. Есть и русский медок, который валит с копыт.

Князь улыбнулся, гридница разразилась смехом. Подождав, когда все успокоятся, боярин продолжил:

— Все это купится, все это сварится. Нельзя купить одного — честь! Мой дед так всегда говорил: «Честное здравствование — сердцу на радость». Не с камнем за пазухой пришел к тебе Аскольд. Он принес славу земляков, чтобы с нами ею по чести поделиться. Но жжет, ты уж прости, князь, она наши руки, заставляет наши сердца обливаться кровью. Стоит ведь супостат и у наших стен…

— Ты к чему это, Судислав, клонишь? — перебил князь боярина. — Уж не винить ли меня в чем собрался? Ишь ты, второй Захарий выискался! Забыл, что мы тут гостей чествуем, а не совет держим? И никакой вины я за собой не чувствую! — Михаил грозно зыркнул на боярина.

Однако Зима, не испугавшись, продолжал гнуть свою линию:

— Вина, князь, у нас общая и простыми людьми не прощенная. Великая княгиня просила тебя простить младому Сече его дерзкие слова, но только в чем же их дерзость? От сердца, князь, они идут, от сердца. О нас печется сей юный муж. Поклон ему низкий за это. Беречь тебе надо, князь, таких людей, а не плетьми махаться. Хитрец да льстец — хорошему делу конец. Аскольд, — боярин вышел из-за стола, — дозволь голову склонить пред мужеством и отвагой земляков твоих. Прости нас, грешных, что в трудное время не оказались рядом! — Низко поклонившись, Зима вернулся на свое место и уже оттуда на всю гридню с вызовом бросил: — Да и Захария давно пора бы вернуть в город!

Черниговцы, присутствующие у князя, начали ехидно ухмыляться и переглядываться меж собой: дерзит, мол, боярин. Все знали, за что удален был Захарий. За то, что не заглядывал в рот своему господину. Вот прорывающийся порой буйный нрав князя и сослужил ему во вред.

Боярин Сворыга, громко выкрикивая слова, чтобы слышал Михаил, налетел на Зиму:

— Я тоже своей вины не вижу! Пойди мы на Батыя, все бы там пропали. А разве наши враги не лютей татар? Какая мне разница, кто лишит меня моего добра и живота: злой татарин или коварный князь Галицкий? Прав ты, Михаил, — заключил он, исподволь взглянув на князя.

Михаил же не удостоил его внимания. Он кашлянул в кулак, и все поняли, что князь хочет что-то сказать.

— Трудно мне сегодня говорить, други мои, если честно. Мне хочется соединить свои стяги с любым русским князем. Но я не желаю, чтобы новый Святополк вонзил мне нож в спину. Разве ты не помнишь, — князь в упор посмотрел на Зиму, — как Даниил осадил Чернигов, как бил тараном по стенам города? Разве мало я совал в его ненасытную пасть? Кто дал ему Перемышль? И как он отблагодарил меня? Как обошелся с сыном моим Ростиславом? Это не забывается. Это сидит вот здесь, — князь ударил себя в грудь. — Это Даниил виновен в том, что я не вывел свои полки против татар. Он и сегодня, прикинувшись ягненком, ждет не дождется, как бы лишить меня моих владений. Это он в сговоре с Владимиром пытался отнять у меня Киев. Так как же я, по-вашему, должен был поступить? У нас много врагов — куда ни повернись. И мне действительно нужны преданные, честные воины. Такие, как Аскольд… Я погорячился, сын мой, и надеюсь, ты не затаил на меня обиды. Я рад, что ты пошел в отца. Слава козельцам, показавшим врагу, на что способен русский человек!

Гридня дружно поддержала хозяина. Выпив, все набросились на еду. Ели долго и жадно, отовсюду раздавалось громкое чавканье. Насытившись, боярин Кобыла, довольно рыгнув, отер жирной ладонью усы и попросил:

— Князь, дозволь слово молвить.

Князь, не отрываясь от еды, махнул костью.

— Аскольд, — боярин важно повернулся к Сече, — а хотелось бы знать, где сейчас князь козельский Василий?

Аскольд метнул взгляд на Всеславну. Та опустила голову. Молодой Сеча поведал все как есть и заявил, что намерен немедля ехать на поиск Буда.

— Это не простое дело, сын мой, обсудить надобно, — покачал головой князь.

Михаил поднялся из-за стола. Гости тоже повскакивали с мест. Он кивнул Аскольду и Всеславне и, обняв молодых за плечи, повел их в опочивальню.

Когда Аскольд и Всеславна остались одни, женщина перевела дух.

— Ну и князь, ну и прием! Да за что же он хотел тебя плетьми-то, родной мой?

— Любимая моя, — Аскольд нежно обнял жену, — я очень благодарен тебе, что ты как тигрица бросилась защищать меня, но прошу тебя больше этого не делать. Хорош же я буду муж и воин, если не смогу защитить ни себя, ни свою дорогую и любимую женщину!

Он подхватил ее на руки, словно и не было усталости, и закружил по комнате. Всеславна заахала, умоляя скорее опустить ее, и Аскольд, исполнив ее просьбу и отдышавшись, вернулся к началу разговора.

— Князей трудно понять, дорогая, и я даже не хочу об этом думать. Скажу одно: Михаил сильно переживает, что не оказал нам помощи. Я, наверное, поступил не совсем правильно, взявшись учить князя. Видимо, во мне заговорили отцовские черты. Только он был воевода, а я пока — никто.

— Но ты прав, хотя еще и не воевода, — Всеславна наградила мужа зовущей улыбкой.

И эта ее улыбка сняла все остатки напряжения, пригласив в мир счастья и наслаждения.

Дикий крик русского «Беги, князь!» застрял в голове Буда. Он неплохо знал русский язык и понял, что означают эти слова.

Буд резко обернулся в сторону Курды. Тот продолжал яростно рубиться с русичем. «Не понял Курда, не понял, кого защищает этот урус». Сердце радостно забилось: «Князь… Мальчишка! Я возьму его сам! Меня ждет великая награда!» Еще раз взглянув на своего предводителя и увидев, что тот по-прежнему увлечен сражением, Буд незаметно оторвался от отряда и ринулся вдогонку за мальчиком.

Когда показалось, что добыча уже в руках, мальчишка внезапно развернулся в его сторону. В руках он держал лук.

Стрела пропела над ухом Буда. «Однако у этого змееныша есть зубки! — осадил коня половец. — Ничего, все равно изловлю».

Следующая стрела ударила в кожаную перевязь, на которой висела сабля. Не будь ее, валялся бы Буд сейчас посреди леса…

— Какой злой мальчишка. У-у, урусский змееныш, подожди, ты еще у меня поплачешь! Вот возьму тебя сонным, привяжу к хвосту своей лошади, и будешь бежать за мной, как собачонка. А я доберусь до Орнаса и отдам тебя за два… нет, за три динара, — беззлобно ворчал Буд.

Он решил больше не приближаться к юному всаднику, а просто ехать по следу.

Вскоре половец понял, что урус не знает дороги. Его конь явно брел куда попало. Буд начал опасаться, что мальчишка нечаянно наткнется на русское поселение. Тогда пропала его мечта… Стоп, кажется, впереди кто-то движется. Да это же урусы!

Буд хлестнул коня. Василий, услышав, что его снова преследуют, тоже принялся нахлестывать лошадь. Скачка продолжалась до тех пор, пока изморенная лошадь Буда не начала спотыкаться. Половец остановил коня и на всякий случай спрятался в зарослях. Он видел, что урусы остановились там, где следы раздваивались и вели в разные стороны. Урусы долго что-то обсуждали, а затем, к радости Буда, направились по старому следу мальчишки.

— Васи-и-илий, — кричали они, а лес отвечал им звонким эхом.

Заманчиво было вновь кинуться за мальчишкой в погоню, но некстати оказавшиеся здесь урусы спутали все его намерения.

Василий меж тем измотался вконец. Силы начали постепенно оставлять его. «А этот проклятый половец все не отстает. Что ему от меня надо? Где ты, Аскольд? Что стало с Нестеркой? Последнее, что я видел, это как враги окружили его. Но верный Нестерка дал мне возможность уйти. Он спас мне жизнь. А зачем она такая нужна?» — по лицу мальчика побежали слезы. Уже несколько дней во рту не было ни крошки. Он бы мог, конечно, подстрелить птицу или зверька, но ведь этот проклятый половец так и вертится поблизости…

— Я его убью, — решил Василий.

Поравнявшись с густым кустарником, он спрыгнул с лошади и пустил ее одну.

Половец ехал, пожевывая вяленое конское мясо. Он явно не ожидал кого-либо встретить. Вдруг в его бок словно вонзился сучок. Он глянул и обомлел. В боку торчала стрела! Буд тотчас выдернул ее и кубарем скатился с коня. И… «О Аллах!» — он увидел свою жертву. Мальчишка стоял в нескольких шагах с луком в руках.

— Ах ты, змееныш! — вырвалось у половца. — Сейчас я с тобой рассчитаюсь! — Зажимая рану одной рукой, другою он вырвал из ножен саблю и, петляя, прыжками бросился на мальчишку.

Еще одна стрела пронеслась мимо, слегка задев шею Буды.

— Ах ты, шакал! — взревел Буд. — Да не надо мне за тебя никаких динаров!

Вторую стрелу Василий достать не успел. Отбросив лук, он выхватил свой меч и едва успел отбить удар озверевшего половца. Но отбить второй удар мальчишеских сил не хватило — Василий упал.

Половец издал победный клич, однако с ним, видно, ушли и последние силы. Их хватило лишь на то, чтобы доползти до коня и взобраться на его спину. Буд оглянулся: мальчик лежал на спине, раскинув руки. Рассеченное саблей лицо было залито кровью.

«Надо бы отрубить голову и показать хану», — подумал половец. Но сил уже не было. Сабля валялась на земле, из раны в боку хлестала кровь. «Так сдохнет!» — решил он и тронул коня, уронив голову на его шею.

Батый ехал верхом и наслаждался ровной поступью коня, залихватской песней жаворонка, громкой трескотней кузнечиков. Воистину прав был мудрец, сказавши однажды: «Чем спокойнее путь, тем глубже мысли». Незаметно заполнили они и голову хана.

Пожалуй, он велит, как и его великий дед, построивший Хара-Хорум, заложить свой город. Пусть стоит века. Он прикажет собрать лучших мастеров со всего мира, чтобы украсить его. Но он не будет возводить никаких стен. Ибо и они не смогут спасти, когда придет время. Он знает это место. От крутого берега Итиля тянется ровная, словно разрубленная саблей, земля. Здесь он велит разбить свой шатер с выходом на восток. Он будет часто смотреть в ту сторону, где за прозрачной дымкой далеко-далеко несет свои воды река его детства. Пусть могучий Итиль напоминает ему непокоренный Орхон, а эта степь приносит запах его далекой суровой земли. Привольно здесь табунам. Пусть бродят они, недосягаемые для воеводских слуг. Воевода! Никак не идешь ты, Сеча, из моей головы. Это ты остановил мое войско. Это тебе Котян должен кланяться в ножки. Но кто знает об этом?!

Хан не был далек от истины. Царевичи с жаром обсуждали происшедшее. Им было непонятно внезапное решение хана прекратить преследование этих презренных половцев. Ведь они лишились такой добычи!

Батый ехал и думал: «Какими разными бывают люди! Вот этот воевода. Жизнь отдал, но пощады не попросил. Батырь-человек! А этот жалкий князишка на все готов ради своей подлой жизни, ради власти. Неужели это власть делает человека столь низким? Интересно, а на что буду способен я, если окажусь вдруг на их месте?»

Батый уже встречал в жизни людей, предпочитающих смерть позору. Кто они? Почему они это делают? Как понять таких людей? А поняв, он и сам сможет, доведись, совершить подобный поступок. Но в то же время… «А если бы все были такими, как этот старик? — в дрожь бросило ан-Насира. — Сколько их еще осталось там, в Козельске?» Нет, он правильно поступил, что увел свое войско. Пусть говорят что хотят эти царевичи, пусть осуждают его. Встань на пути еще один такой воевода… Жаль, что не удалось захватить его сына. Как бы, интересно, повел себя отпрыск такого человека? Наверное, как говорил дед Батыя, от хорошего жеребца надо ждать и доброго жеребенка. Доведется ли встретиться с этим «жеребенком»? Если б довелось, он бы его уже не выпустил…

И вот Итиль позади. Запестрела шатрами земля, покрылась табунами изголодавшихся животных, забыты походы, бородатые старцы, предсмертные крики, стоны раненых… Улетучиваются воспоминания. Мирная, казалось, жизнь пришла на эту землю.

Полетели в разные стороны на резвых конях ханские посланцы. «Дани, дани!» — требовали они. Баскак Кочева появился перед вратами Владимира неожиданно, как тать на дороге. Его сопровождали сотни две татарских всадников. Угрюмые, ничего хорошего не предвещающие взгляды. При малейшем подозрении хватаются за сабли или хлещут плетьми.

Кочева нашел Великого князя Ярослава Всеволодовича у церкви. Тот, задрав голову, следил, как мужики крыли обгоревший купол. Татарин рукоятью плети ткнул князя в плечо. Ярослав резко обернулся, готовый достойно ответить нахалу. Но, увидев татарина, усмирил гнев.

— Не могу достойного гостя принять в своих палатах, — щека князя дернулась, — твои сородичи постарались.

Кочева кисло улыбнулся.

— Моя пришел сказать: «Хан, дай дань».

Ярослав усмехнулся:

— Ведомо, что не честить меня приехал. Но должен тебе сказать — что хошь делай, но пока ничего нет. Сам видишь, одна огарь кругом. Передай своему хану, чтоб дал время отстроиться. Людям негде голову приклонить. Все, что было, давно в сумах ваших или погорело.

Сорвался с места Кочева, точно ужаленный, пропела нагайка, и отряд умчался.

С тревогой посмотрел им вслед князь. И не зря. Не прошло и месяца, как пронесся слух, что в землях Владимирских появился большой татарский отряд. Боль сковала княжеское сердце. Ничего не оставалось, как склонить голову.

Сборы Ярослава были недолгими. Пришлось вывернуть карманы. На столе лежали подарки. Хану — золотое яйцо с каменьями. Яйцо не простое. Внутри — цыпленок, а в цыпленке еще и яичко. Все — из чистого золота. Ханшам — браслеты, бусы и ожерелья из раковин да монет. Были монеты и так, россыпью. С тяжким вздохом сгреб князь все это в кожаную кису, перевязал ремнем и подал воину:

— Будешь беречь. Довезем — быть нашим людям в радости. Утратим — не сносить нам голов своих.

— Довезем, — прогудели дружинники, гуськом выходя из княжеской времянки.

Прощаясь, присели перед дорогой. Княгиня постоянно вытирала слезы. Глаза ее выражали такую скорбь, что, казалось, она хоронит мужа живым. Отец Симеон басил:

— Ты смотри, князь, не ерихонься. Меч дубьем не перешибить.

— Так, так, батюшка, так, так, — кивала, соглашаясь, княгиня.

А тот продолжал:

— Смири свою гордыню. Умом татарву надо брать, только умом.

Князь, не мигая, смотрит на свежеструганную дверь.

— Легко сказать: смирись! А где наша русская гордость? Перед кем, скажи, отец, спину гнуть?

— Ярослав, — строго гудит Симеон, — будь осторожен. Завистливых людей развелось, как блох на блудливой собаке. Каждый норовит татарский случай в свою корысть обратить. Коль волен татарин живота лишать и властию оделять, слетятся к нему разные нечестивцы, как мухи на говно. Клеветою да лестью пытаться будут окрутить, чтоб выгоду себе поиметь. Таким, прости меня, Господи, гадам, — поп быстро крестится, — человека жизни лишить, что до ветру сходить. Прости, матушка, за слова окаянные.

По лицу Ярослава скользнула улыбка. Он посмотрел на жену, обливающуюся слезами, взял ее за руку:

— Успокойся, матушка. Ничего со мной не случится. Я не ворог себе. Да и вернуться мне надобно, город на ноги поставить. Андрею, вижу, не по плечу эта ноша, а Александру со шведами бы управиться. Вести от них идут тяжкие. Ярл Биргер силы против Александра собирает. На части рвут иноземцы Русь нашу…

Батюшка крепко сжал крест:

— Дьявол многими крутит. Увидала вражина слабость нашу, вот и задвигалась.

— Прав ты, отец. Смотри, ворогов-то сколько объявилось! Литва — и та под Смоленск пришла. Ну да ничего: вернусь, Бог даст, — посчитаемся.

— Не загадывай, тьфу, тьфу, — сплюнула княгиня.

— Пора, — Ярослав встал. — Благослови, отец, в дорогу.

…По прибытии в ханскую ставку два нукера повели князя Ярослава к хану под руки. Не поймешь басурман: то ли честь оказывают, то ли в полон берут. Всеволодович шел молча, послушно. Нукеры обвели его вокруг куста. Заставили кланяться солнцу, луне. Перед входом в ханский шатер пылали два костра. Сухие дрова горели с треском. Огонь вздымался высоко вверх, унося пепел. От этого казалось, что пламя помечено черными точками. Великий князь прошел меж кострами и склонил перед ханом голову.

— Не похоже, не похоже, — прошептал хан. Сердце возликовало, подобрело лицо. — Будешь старшим между всеми князьями в русском народе, — объявил Батый. — Теперь ханская воля точно на крыльях понесется по Руси.

Улыбнулся про себя князь. Вспомнился батюшка. «Я иду к тебе, отец!»

Аскольд проснулся только к обеду. В опочивальне он был один. Всеславна куда-то ушла. Он потянулся, но вставать не стал. Ему припомнилось вчерашнее происшествие, когда князь чуть не выпорол его плетьми.

— Я бы не дался! — сказал он сам себе.

И тотчас же мысли закрутились вокруг Василия. «Надо найти Буда. Отыскать, если жив, Кыргая. Тот все расскажет. Жаль, нет ни гроша. Половцы на деньги падкие. У князя просить не буду. А с Кыргаем потом расквитаемся. Еду завтра», — решил он.

Когда в опочивальне появилась Всеславна, ее было просто не узнать. Хозяйка — заглаживая, видать, прежнюю вину — нарядов не пожалела. Одарила сарафаном небесного цвета, расшитым серебряной нитью, и выглядывающей из-под него алой рубахой, тоже украшенной дорогим шитьем. На голове у молодицы — сорока с кичкой кумачового цвета. Очелье шито золотом.

Всеславна гляделась столь прекрасно, что Аскольд поначалу не мог выговорить ни слова. Он смотрел на жену, будто видел впервые.

— Ты что молчишь, Аскольдушка? — раздался бархатный голосок.

— Не верится, что ты… моя жена. Я опять в тебя влюбился.

— А ты разве меня разлюбил? — спросила Всеславна кокетливо.

— Ни за что! — горячо воскликнул он и, вскочив с лежанки, прижал жену к груди. — Мы никогда с тобой не расстанемся! — прошептал он. — Никогда!

— Аскольд, ты что-то задумал? — подняла она на него свои прекрасные глаза.

— Завтра я уеду, — тяжело выдохнул Аскольд. — Искать Василия.

На лицо Всеславны легла тень. Она вздохнула.

— Я не знаю, что мне делать, — призналась она. — Мне очень жаль брата, но я не хочу отпускать тебя. Я поеду с тобой.

Аскольд выпустил Всеславну из своих объятий.

— Нет, дорогая, не женское это дело — конские скачки да боевые сраженья. Что обо мне подумает князь, его дружина? Нет. Я поеду один, — голос Аскольда посуровел.

— Хорошо, милый. Но мы столько дней провели вместе в седлах! Разве я не доказала, что женщина может сражаться не хуже мужчин?

— Да, — Аскольд принялся одеваться, — ты и в бою была прекрасна. Но сейчас, дорогая, нет необходимости подвергать тебя опасности. Тут поживешь. Я вижу, — он кивнул на ее наряд, — княгиня изменила свое отношение к тебе. А я скоро вернусь. И может, даст Бог, не один, — он многозначительно посмотрел на Всеславну.

Внезапно дверь отворилась. На пороге стоял отрок.

— Князь зовет в гридницу, — быстро проговорил он.

Когда они вошли, князь не мог оторвать взгляда от прекрасной гостьи, чем вызвал ревность супруги.

— Князь, — едва сдерживая раздражение, сказала она, — налей-ка мне квасу.

Михаил схватил сосуд и, разливая содержимое по столу, наполнил кубок. Княгиня фыркнула и пригубила содержимое.

— Как спалось? — обращаясь к Аскольду, спросил князь.

— Спасибо, князь. Я вновь чувствую в себе силы, чтобы скакать на край земли.

— Есть необходимость?

— Да, князь. Завтра я намерен отправиться к половцам, чтобы найти Кыргая или Буда. Они должны знать, где мальчик, которого сопровождал Нестерка.

Отвечая, гость осмотрел стол. Сразу было видно, что поесть здесь любили. Стол был буквально завален всевозможной снедью. На огромных блюдах красовались дичь, рыба, мясо в виде запеченных ножек… В кувшинах — медок, квасы, разные другие напитки… От нарезанного огромными ломтями хлеба еще исходит печной запах.

— Так ты все же думаешь, что это был Василий? — продолжал князь, энергично двигая челюстями.

— Я надеюсь, что Гол увел всех ребят, в том числе и Василия. Гол скоро должен быть здесь. Но я не могу оставаться в твоем городе, пока не выясню, что с моим князем.

Такая забота о своем господине пришлась Михаилу по душе. Он одобрительно кивнул:

— Вот и подожди его. Ты же сам говоришь, что Гол скоро вернется.

— Сил ждать нет. Да и время сейчас опасное, всякое может случиться. А я не могу найти себе места, как представлю, что князь сидит где-нибудь в половецкой юрте и ждет, когда какой-нибудь Буд продаст его в рабство.

Князь обтер усы, отрок тотчас подскочил к князю и вопросительно уставился на него.

— Воды, — буркнул хозяин.

Взяв поднесенный кубок, он сделал несколько больших глотков. Отдышавшись, откинулся на спинку кресла.

— Если бы мальчонка был у Котяна, тот давно бы прислал гонца и заломил бы такой куш, что не приведи, Господи. Раз его нет, значит, и Василия там нет, — он посмотрел на княгиню, у которой уголки губ задрожали, и закончил, сладко зевнув: — И ехать туда не следует. Пойду-ка я, матушка, прилягу, что-то ко сну потянуло. — Он поднялся, с грохотом отодвигая кресло. — Я потом тебя кликну, — и посмотрел на Аскольда, уходя. — А пока отдыхайте.

Пропустив князя с княгиней, из гридницы вышла и чета Сечей. В проходе они неожиданно столкнулись с человеком, который показался им знакомым. Взгляд его, которым он обшарил козельцев, был страшен: глаза горели, как раскаленные угли, источая ядовитый пламень неостывшей мести. Человек быстро отвернулся и заспешил прочь.

— Путша, — тревожно произнесла Всеславна.

— Не тревожься. Князь не даст нас в обиду, — успокоил Аскольд.

— И все же мне стало страшно, — призналась Всеславна, тесно прижимаясь к супругу.

Да, это был он, Путша, верный слуга княгини. Он вскоре вернулся. Убедившись, что никого нет, заспешил в ее опочивальню.

— Тебе чего? — строго спросила княгиня, подставляя девкам руки, чтобы они стянули с пальцев украшения.

— Да… тут… эти, — залепетал верный Путша.

Княгиня сразу поняла, о ком речь.

— Глаз с них не спускай.

Голос, каким она произнесла эти слова, ободрил Путшу.

Аскольду отдыхать не хотелось, и он решил наведаться к Зосиму, расспросить, не знает ли он, как добраться до половцев. Выходя из ворот, он нос к носу столкнулся… с Зубом.

— Неуж Аскольд? — неуверенно вымолвил тот, от неожиданности отступив на несколько шагов.

— Зуб?! — Сеча бросился к другу, крепко заключая его в объятия.

Они не услышали, как за воротами загремели засовы.

Когда прошли взаимные бурные проявления чувств, Аскольд рассказал о событиях, свидетелем которых был. Козелец, в свою очередь, поведал о своих мытарствах, когда их дорогой повязали, привезли в Чернигов. Там по приказу княгини он был сослан со своими дружинниками в Бабышевский починок. Злодей Путша, приставив к ним злющую собаку Еливферия, не спускал с них глаз.

— От цепей, вишь, руки какие стали? — Зуб оголил запястья, они сплошь были покрыты рубцами. — Как татарва появилась, гонец прискакал, велел в Чернигов вертаться. Сейчас в дружину берут, — хмуро закончил он разговор.

Они помолчали. Скрип приближающегося возка заставил посмотреть на дорогу. Какой-то мужик вез дрова. Аккуратно сложенные поленья горой возвышались над лошадью. Хозяин, бросив вожжи на лошадиный круп, вышагивал степенно рядом. Остановившись перед закрытыми воротами, он вразвалку, окинув незнакомцев испытующим взглядом, подошел к ним и изо всех сил стал наяривать каблуком.

— Эй, отоприте! — орал он.

Но двор молчал.

— Спят, — проговорил мужик, взглянув на небо. Достав из-за пазухи краюху, присел у ворот и жадно принялся ее уписывать. Расправившись, собрал с подола крошки и забросил их в рот.

— Откуда будете? — спросил он безразлично, скорее всего — чтобы скоротать время.

— А мы козельские, — ответил Аскольд. — А сам чей будешь?

— Я тутошний. Извозчик. Я с купчишками, знаешь, сколь исколесил? В Естерхоме бывал, в Мишкольце, Сандомеже, Царьграде… Да разве все упомнишь, — мужик говорил важно, чувствуя свое превосходство. — А Козельск жаль город. Бывал я там. Лютый на вражину был там воевода. Половцы пуще огня его боялись.

Упоминание о половцах надоумило Аскольда расспросить о них мужика:

— Скажи, мил человек, как до половцев добраться?

— Никак туды собрался? Татарва все пути перерезала.

— Шибко большая нужда гонит. Если можешь, подскажи!

Тот увидел интерес козельца, стал было рассказывать, но тут скрипнули ворота. Увидев, что они отворяются, мужик замолк.

— Парень, кобыла у меня не кормлена. Если хочешь дальше послушать, спросишь Ивана Шигу. Всяк знает. Но! — крикнул он и дернул вожжи.

Когда воз въехал в ворота, Зуб спросил:

— Неужто и впрямь в гости собрался? Что за нужда такая?

— В гости, — с болью ответил Аскольд и рассказал о Василии.

— Тогда я с тобой.

В это время на Балтике обычно стоит хорошая погода. Но этот год нарушил все традиции. Уже несколько дней как жесткий северный ветер гнал низкие тучи. Они свинцовой тяжестью нависали над морем. И, кажется, где-то там, у горизонта, навалились на него и пытаются, как злодею, скрутить руки. А оно бунтует, надеется. Угрожает. Тяжелые волны, как кувалдой, остервенело били по песчаному берегу. В такую погоду лучше всего сесть поближе к камину, к печи и наблюдать за бесконечной пляской огня, слушать его незамысловатую музыку.

Однако нашелся человек, который какой уж день стоял у кромки берега и не спускал глаз с горизонта. Он не обращал внимания, когда какая-нибудь волна, разыгравшись, окатывала его ноги. Этим человеком был владыка Кульманской земли Герман фон Зальц. Он явно кого-то ждал.

Наконец над волнами еле различимо заплясала какая-то точка. Она росла, превращаясь в туго натянутый парус. Под ним, ловко карабкаясь с одной волны на другую, двигалась ладья. Вглядевшись, фон Зальц узнал эмблему на парусе и подал сигнал. На берегу тотчас вспыхнул огонь.

Нос ладьи лег на заданный курс. Когда она с громким шелестом врезалась в песчаный берег, на землю спрыгнул человек. Он был с головы до ног закутан в черное одеяние, из-под которого угрожающе выглядывал длинный меч.

Магистр шагнул ему навстречу. Они обнялись. Слуги подали коней, и фон Зальц со своим таинственным гостем понеслись в сторону Тевтонского замка. Правда, перед тем как пришпорить коней, Генрих оглядел местность. Она была пустынна. Лишь какой-то бедняк удил рыбу в устье Вислы.

Достигнув замка, фон Зальц лично провел таинственного гостя в его покои. В замке было тепло, и гость тотчас почувствовал, как нега охватывает его. Однако он усилием воли преодолел соблазн и, сменив мокрое платье на сухое, тотчас дал знать, что готов вести переговоры.

Магистр пригласил его в Малую залу. Это было уютное помещение, отделанное в восточном стиле. В центре находился богато сервированный на две персоны стол. Гость удовлетворенно крякнул.

Утолив с дороги голод, гость первым начал разговор:

— Я получил, магистр, твое приглашение и, как видишь, нахожусь перед твоими глазами.

Фон Зальц поиграл тяжелой цепью на груди, концы которой венчались массивным крестом.

— Да, брат мой, подошло время, когда мы можем осуществить нашу великую миссию, — и он начал пространно говорить о новых крестовых походах.

— Твои мысли, дорогой магистр, созвучны в некоторых моментах с желанием папы. Вот его послание, в нем ты найдешь подтверждение твоим словам.

Фон Зальц неторопливо протянул руку и принял желтоватый плотный лист бумаги, свернутый в трубочку. Неторопливо развязал шелковые концы крученых нитей и развернул послание. Окончив читать, он аккуратно свернул послание и вернул гостю. Тот молча принял, не спуская испытующих глаз со своего собеседника.

Магистр помалкивал, и гость почувствовал себя неловко. Чтобы как-то скрыть это состояние, он взял бокал и отхлебнул несколько глотков. А Герман думал о том, что папа, верный себе, не видел главного — как решать эту проблему. Мечом? Но меч нужен для другого. Где-то на далекой Черниговской земле в смертельной схватке сошелся козельский воевода с несметными Батыевскими полчищами. Что же ему, магистру, надо было делать? Идти, как призывал германский император, в поход на татар и помочь воеводе? Кстати, которому фон Зальц обязан тем, что сидит сейчас и беседует с этим знатным гостем. Но пока не желает возвышения русских князей. Наоборот, его больше бы устраивали их взаимные претензии, междуусобище. Вот под этот скрежет мечей он и хочет прибрать их к рукам. Что ж, вполне резонно, если бы не татары. Не устоял козелец. Кто теперь может остановить это дикое воинство? А он, папа, толкает на другое.

У магистра помимо воли вырвался вздох:

— Выполнить рекомендации папы очень сложно.

— Отчего? — оживился с гость.

— Татары, — одним словом ответил хозяин. — Они заставляют объединяться даже бывших врагов. Недавно князь Мазовецкий, напуганный движением татар, попытался собрать у себя многих своих соседей. Не все откликнулись на его зов. Не все в Европе осознают эту опасность. Но некоторые из тех, кто явился, я не поверил своим глазам, были заклятыми врагами! Сколько раз князь скрещивал мечи с герцогом Силезским из-за своего племянника! Но тут молодой герцог показал пример мужества и благоразумия. Отбросив старые отцовские обиды, явился по первому зову князя. Он, молодой правитель, чувствует смертельную опасность.

— Татары… — каким-то пренебрежительным тоном произнес гость. — А не преувеличивает ли их опасность дорогой хозяин?

Магистр, словно проверяя, хорошо ли выбрит, несколько раз прошелся ладонью по щекам.

— Один за другим пали многие русские города. Не устоял и Козельск.

— Козельск? — переспросил гость. — Что-то не слышал о таком.

— Да, Козельск. Хотя его оборонял один из умнейших воевод, которых мне довелось встречать.

— Но татары, как я понимаю, ушли. Кстати, вам известно что-нибудь об их местонахождении?

Хозяин отрицательно покачал головой.

— Вот видишь, магистр. Батый убежал зализывать раны. А они могут быть и смертельные, — на лице гостя заиграла улыбка. — Лучше нам подумать о своих делах. Скажи мне, остались ли на Руси сильные князья?

— Сильные есть, — фон Зальц сдержанно усмехнулся. — Даниил, князь Галицкий, Михаил — Черниговский князь. Но они боятся друг друга хуже Батыя.

— Прекрасно! — воскликнул гость. — Ничего лучшего и пожелать нельзя для осуществления давних намерений папы, которого я поддерживаю всей душой. Обращаюсь к тебе как к Христовому воину и призываю тебя к крестовому походу на восток. Мы должны осчастливить этих людей, даже если для этого придется обнажить мечи. Ждать нельзя, — голос гостя набирал силу. — Русь раздроблена, разбита. Нам надо подобрать оставшиеся осколки. Вместе, магистр, вместе пойдем на Псков и Новгород! В Новгороде правит мальчишка. Магистр! Всевышний не простит нам, если мы не исполним Его волю. Эти люди, получив нашу веру…

«И землю», — усмехнулся про себя магистр.

— …поймут наконец, какое счастье выпало на их долю. Закрепившись, мы с удвоенной силой сможем начать освобождение их братьев. А если, магистр, выступим вместе, нам будут не страшны никакие татары.

«Русских ты уже преодолел, — не без ехидства подумал Герман. — Плохо ты их знаешь. Вот пойдешь на Новгород, посмотрим, как ты справишься с этим мальчишкой. Но идти придется и мне. Не могу отказать ему в уме. Время выбрал подходящее. Отставать негоже, как бы с носом не остаться».

— Мне думается, — продолжал увлеченно заморский гость, — папа будет очень доволен таким поворотом событий…

«И поддержит твои притязания на трон, — мелькнуло в голове фон Зальца. — Ну и аппетит у тебя… Да-а, дружок, палец в рот тебе не клади…»

— И мы положим к ногам папского престола новые земли, на которых восторжествует истинная вера.

— Прекрасно! — магистр взял в руки кубок. — Я хочу выпить за истинных Христовых воинов. Пусть услышит папа твой звенящий голос и воздаст тебе должное. Да поможет тебе Господь!

Они осушили бокалы. Выдохнув, заморский гость спросил:

— Как я понял, магистр, ты одобряешь мои намерения и готов их поддержать.

— Я всегда готов биться, чтобы нести истинное слово. Но не всегда пути, которыми мы идем, отвечают нашим пожеланиям, — произнес фон Зальц.

Гость ответа не понял: «Идет или не идет тевтонец?» Он хотел было спросить его об этом напрямик, но дверь внезапно отворилась, и вошел юноша. Лицо магистра просветлело.

— Мой племянник Рудольф, — представил прибывшего хозяин. — А это — ярл Швеции Биргер аф Бьельбо Фолькунг.

Биргер и племянник любезно раскланялись.

— Дорогой Рудольф, — продолжал магистр, — Биргер аф Бьельбо хочет совершить прогулку по улицам Новограда. Нет ли у тебя желания составить ему компанию?

Юный рыцарь непонимающе посмотрел на дядю. Зато его хорошо понял швед. «Ясно, магистр отвергает совместный поход. Что ответить папе? Может, словами же Германа: “Не всегда пути отвечают желаниям”? Пусть Иннокентий сам догадывается об истинных намерениях тевтона. Он очень скрытен. Похоже, мое предложение о совместном походе его насторожило. Откуда взялся этот увалень? — он раздраженно взглянул на тяжелое лицо Рудольфа. — Только помешал разговору, не дал побольше выведать о намерениях тевтонца».

— А где твоя сестра? — живо поинтересовался фон Зальц.

— Сейчас будет. Где-то задержалась.

«Отличный повод уйти от разговора. Но я не уеду, пока не добьюсь чего-то конкретного», — отметил про себя ярл.

— Почему быстро вернулись? Что, в Добжине плохо встретили? — продолжал расспрашивать племянника магистр.

Но Рудольф не успел ответить. Дверь с шумом отворилась, и в комнату ворвалась Маргарита. Со свойственной юности энергией она бросилась к своему дяде. Однако, заметив чужого человека, остановилась как вкопанная.

Ярл взглянул на нее. Их взгляды встретились. В груди сурового воина полыхнуло огнем. Девушка в смущении опустила голову.

— Я попозже зайду, — сказала она и легко выпорхнула за дверь.

Лицо гостя порозовело. Пергаментное лицо магистра собралось в складки.

Князь сдержал слово. Отоспавшись, Михаил спустился во двор и велел отроку вылить на спину ушат колодезной воды. Он долго отфыркивался, энергично потрясая головой, а затем, не вытираясь, натянул на мокрое тело рубаху.

— Позови Аскольда, — приказал он юноше, направляясь в гридню.

— Ну, садись, — приказал он вошедшему козельцу, в его голосе звучала доброта. — Сказывай, как ты хочешь отыскать своего половца.

— Есть тут один человек, Иван. Он знает дорогу, — уклончиво ответил Аскольд.

— Ха! Ха! — рассмеялся князь от души. — Иван знает. А знает ли твой Иван, что их давно нет в половецких степях? Батый их прогнал.

Душно было в гриднице. Князь вспотел.

— Эй, — гаркнул князь во все горло.

Появился отрок.

— Принеси хренового квасу! Холодненького, — добавил он пареньку, который опрометью бросился исполнять команду.

Вскоре отрок притащил два кувшина.

— Князь, — сказал он, переведя дух, — здесь водица, зубы ломит, а это квас, как ты велел.

— Налей водицы.

Отпив несколько глотков, Михаил довольно крякнул:

— Хороша-а! Хочешь? — спросил он у Аскольда и показал на кувшин.

Аскольд отказался, хотя жажда и его начала мучить. Князь несколько раз принимался за братину. Напившись, он вернулся к разговору. Голос его посуровел.

— Беда большая, если мы не отыщем мальца. Молодец, что хочешь это сделать. Деньга у тебя есть?

Увидев, что Аскольд горестно покачал головой, князь произнес:

— Не горюй. Я пособлю. К половцу без гроша, как к купцу, ходить нечего. Дам тебе и дружинников.

Аскольд решительно возразил:

— Нет, князь, воины тебе тут нужны. Думаю, лучше идти налегке. Из своих Кулотку возьму да, если позволишь, Зуба.

Михаил посмотрел в открытое окно. Оно выходило во двор. Там уже появился народ. Кто колол к вечеру дрова, кто подметал двор.

— Половцы навроде бежали к венгерскому королю Владиславу, — вернулся к разговору князь.

Аскольд удивился:

— Так что, Батый от нас пошел на половцев?

— Так сказывают. Сам Котян ко мне гонца не посылал. Но я велю написать ему грамоту. Передашь ему. Хочу просить его, чтобы оказал тебе помощь.

— Премного буду благодарен, князь, — склонился Аскольд. — Только как я ему отдам?

Михаил махнул рукой:

— Это дело простое. Подожди, уж не послать ли мне с тобой боярина Зиму? Мужик он тонкий. У хана бывал.

— Просил бы, князь, этого не делать. Если бы точно знать, что это был Василий, другое дело. И боюсь, если хан узнает, что у него наш князь, всякое может сотворить.

У Михаила на переносье сошлись брови, и он как-то по-особенному посмотрел на юношу:

— А что, ты, пожалуй, прав. И Зиму я с тобой не пошлю. Но поедешь ты с купчиной Путятой. Он должен не сегодня завтра отбыть. У него с венграми дружба. От них я просил его привезти оружия. Может, успеет до татар обернуться, — князь вздохнул.

— Может, не пойдут, — предположил, чтобы как-то успокоить, Аскольд.

— Может, и не пойдут, — охотно согласился князь. — Твой отец, слава ему, здорово, видать, намял татарину бока. Да… надо было тогда, когда ты был здесь, и мне ударить по нему. Но былое не вернешь. Господь определил нам нашу участь. Людей у меня бери, кого хошь. Ты говорил о Зубе? Бери его. Думаю, он добрый воин.

От князя Аскольд бросился к Зосиму. Отец Меченного, услышав от Аскольда решение князя, потащил его к купчине.

Тот сидел на крыльце, навалившись на стену плечом. Плоская крыша с козырьком отбрасывала на ступеньки спасительную тень. Он дремал, но, заслышав лай кобелей, открыл глаза. Увидав, как Зосим с каким-то парнем отбиваются от злющих собак, тотчас заорал на них. Кобели разбежались, издавая грозное рычание.

— Ну и псину же ты развел, — Зосим опустился рядом. — Доброму человеку проходу нет.

— Кабы были одни добрые, в кобелях и нужды не было бы. С чем пожаловал, дорогой гость? А это кто с тобой? Постой, не сын ли воеводы?

— Точно! Узнал-таки. Востер еще твой глаз.

Купец довольно фыркнул.

— Не только глаз, ха, ха, — он покосился на Аскольда.

Зосим понял:

— Он тоже мужчиной стал.

— Не на княжне ли?

— Точно.

Купец поднялся. Спустился с крыльца к Аскольду.

— Молодец, парень, — он ударил того по плечу. — Это по-моему. Сказано — сделано. Побился ты за нее изрядно. Чем сильнее борьба, тем глубже любовь. Поверь, молодец, нет ничего дороже. Любое богатство променял бы за свое счастье.

— Полно, купец! — рассмеялся Зосим. — У тебя добра полны короба, вот ты язык и чешешь. А доведись чего — за грош удавишься. Знаю я вашего брата.

Купчина оставил Аскольда, поднялся по ступенькам и остановился напротив Зосима.

— Что ты знаешь? Знаешь ты одно. А заглянул бы сюда, — он ударил ладонью по груди. — Ладно, — махнул он рукой, — зачем пришли? Выкладывайте.

Зосима не пришлось упрашивать:

— Слыхивал, что ты к венграм готовишься?

— Уж не со мной ли собрался? — удивленно посмотрел на него купчина.

— С тобой. Только не я — он. Дело у него неотложное, — Зосим кивнул на Аскольда и добавил: — Расскажи ему.

Рогович слушал внимательно.

— Опасна твоя затея, парень, — заговорил купец, выслушав юношу. — Люди эти коварны. Если половцы почувствуют запах наживы, они ни перед чем не остановятся, чтобы ею завладеть. Они князя тебе за так не отдадут.

Аскольд запротестовал:

— Я не собираюсь им говорить, кто этот мальчик. Мне необходимо узнать, где он, жив ли? А там видно будет.

Путята снисходительно улыбнулся:

— Почему ты думаешь, что малец сам об этом не расскажет?

Купец озадачил Аскольда. Вмешался Зосим:

— Прав Аскольд. Сначала выясним, жив ли Василий, а потом будем решать, что делать.

— Ну что ж, собирайся, — купец потеребил бороду. — Дней через пять выходим. Только уговор: никому ни слова.

— Через пять дней? Я ждать не могу! Пойми меня, Путята, — воскликнул он. — Князь, мальчик, в плену! Он может погибнуть. Ты же отец. Неужели у тебя очерствело сердце? Тогда я пойду один!

Наверное, страсть, с какой были произнесены эти слова, заставила купца как-то по-особенному взглянуть на юношу.

— Эх, была не была — завтра в ночь выступаем. Обозы увязаны, впрягай лошадей да езжай потихоньку. Завтра сходим в церковь, помолимся на дорогу, а ночью тронемся с Богом. Только, чур, никому ни слова.

На прощание купчина напомнил Аскольду:

— Грамоту и деньги ты у князя возьми. Они могут сослужить хорошую службу.

Путята выполнил обещание. На следующую ночь обоз, как только угомонился Чернигов, тронулся в путь. Возглавил движение сам Путята. Рядом с ним ехал уже знакомый Аскольду Иван Шига. Они о чем-то переговаривались, но Аскольд, приотстав, не слушал их разговора. Он погрузился в свои думы: «Где сыскать Буда или Кыргая? Что делать с грамотой князя? Если сразу вручить, он может отправить меня тотчас назад. Просить у хана помощи? Но не навредит ли моя просьба мальчику? Что делать?» Аскольд решил обсудить эту проблему с Путятой.

— А я тоже об этом думаю, — признался тот. — Мне многие знатные половцы знакомы. Можно попросить их. Они не откажут.

— Но не вызовет ли это у них подозрение? — спросил Аскольд.

Купец задумался.

— Ты прав. Все может быть. Этот народец скользкий. А как твой знакомый… Кыргай? Он надежен?

Аскольд пожал плечами и неуверенно произнес:

— Вроде. Но выбирать не приходится. Других я не знаю.

Дорога, если можно было так назвать узкий, меж скал проезд, в этом месте круто пошла вверх. Купец спешился.

— Надо помочь поднять возы, — пояснил он.

Подошли возы. Они поочередно сопровождали их до перевала, изрядно попотев. Когда был поднят последний воз, Аскольд, переводя дух, заметил:

— Ну и дорогу ты избрал, Путята, не доведи Господь.

— А чем она плоха? — купец отер пот. — Зато кому придет в голову, что здесь могут пройти обозы? Так-то, дружок, простая хитрость. Иди я иной дорогой, сколько бы потребовалось дружинников! Князь за них как липку меня ободрал бы. Знаю я их… Да, признаться, и они не всегда спасают. Присядем, переведем дух, — предложил купец, опускаясь на камень.

Рядом с ним скала резко обрывалась. В зияющей пропасти глубоко по дну бежала речушка. Ее журчание, подхваченное эхом, вырывалось наружу, как рык дикого зверя.

— Садись, — показал купец на камень рядом с собой.

Какое-то время он сидел молча, низко опустив крупную косматую голову. Его сильные, мускулистые руки безжизненно повисли на коленях.

— Пора, — сказал Путята и решительно поднялся. — Сейчас будет спуск, а он хуже подъема.

Они догнали обоз, когда дорога начала круто спускаться вниз.

— Эй, Иван, — крикнул купец, — клинь колеса!

— Знаю, — донеслось откуда-то сверху.

Аскольд увидел, что обозники вставляют жерди между спицами.

— А это еще зачем? — полюбопытствовал он.

Купец усмехнулся:

— Бросай свои бранные дела и давай со мной торговлишкой займись. Людей будешь радовать, а я тебя таким премудростям научу, век благодарен будешь.

— Колеса не будут крутиться, и возы легче спускать, так? — козелец сам нашел ключ к разгадке.

— Точно, — подтвердил Путята и пошел вперед, придирчиво оглядывая возы.

Он вернулся к прерванному разговору, когда обоз, после долгих мытарств спуска, очутился наконец на ровной местности, представляющей собой долину, заросшую густым кустарником. Миновав его, обоз вышел на берег небольшого искрящегося озерка. Купец, упав на колени прямо в воду, принялся жадно утолять жажду.

Наконец Путята поднялся. Зачерпнув ладонью воду, брызнул себе на лицо. Заметив, что Аскольд лежит под кустом, подошел к нему и повалился рядом. Он лежал какое-то время молча, потом вдруг сказал:

— Вот что я думаю, Аскольд…

— Ты о чем, Путята? — не понял козелец.

— О тебе. Сделаем так. Ты едешь со мной. В Эндеруме я быстро продаю товар, закупаю оружие, и мы направляемся к хану.

Аскольд живо поднялся:

— Нет, Путята, столько я ждать не могу. Я чувствую, что мы скоро пересечем горы. А там до них рукой подать. Если я у татар не пропал, то и тут как-нибудь постараюсь не угодить им в лапы.

Видя, что козельца не уговорить, Путята спорить не стал.

— Давай так договоримся, — сказал купец, — впереди еще предстоит трудная дорога. Как одолеем, тогда и решим.

Аскольд согласно кивнул.

Боярин спал, повернувшись лицом к стене. Он тяжело, прерывисто дышал. Воздух вырывался из его груди с клекотом и присвистом.

Князь Даниил Романович осторожно опустился на сиделец у изголовья и дал знак служке, чтобы те не беспокоили больного.

Даниил сидел и смотрел на знакомый широкий плешивый затылок. Ему вспомнилось, как боярин Мирослав, нимало не заботясь о себе, пришел ему на помощь, когда он пошел походом на Александра Бельзского. Князь Александр силой захватил у него, Даниила, Перемышль и засел там с группой предавших Романовичей бояр. Пока он вспоминал о бегстве Александра из Перемышля, боярин проснулся. Узнав князя, он удивился и хотел было подняться.

— Лежи, лежи, — заторопился Даниил, положив руку ему на грудь. — Я велю немца-лекаря прислать.

— Э-э, пустое, — отмахнулся боярин. — Слыхивал я от людей, — Мирослав говорил с трудом, — что живет в Дебровском лесу колдун, который… — боярин закашлялся, — который мертвых подымает на ноги.

— Вот к нему и поедем, — обрадованно произнес князь.

Но больной отрицательно помотал головой.

— Сил надо сперва набраться. Я сейчас как бревно: куда бросят, там и лежать буду… А ты давно здесь? — вдруг заволновался он.

— Нет, — нехотя соврал князь, опустив глаза.

Своей горячей рукой боярин взял руку князя.

— Данилушка, — тихим мягким голосом сказал он, — врать-то негоже.

— Не буду больше, дядька.

От этих слов на глазах боярина навернулись слезы.

— Ты так звал меня в детстве, — старик начал всхлипывать. — Уйду я скоро, Данилушка. Кто о тебе позаботится? — старик отвернулся к стене.

— Это ты брось, — Даниил взял его за плечо и осторожно повернул к себе. — Михаил меч не вложил, отпрыск его в Венгрии полки против нас снаряжает. А тут еще новая вражина появилась — татары какие-то.

— Это я слышал, — старик тяжко вздохнул. — Жаль, силов почти не осталось. Какой я тебе сейчас помощник? Молодых поищи, — лицо боярина сделалось печальным.

В это время дверь в опочивальню скрипнула, заставив князя обернуться.

— Вот и матушка пожаловала, — оповестил Даниил, увидев на пороге невысокую полноватую фигуру немолодой женщины.

— Данилушка! — ахнула боярыня. — Гость-то какой!..

Она торопливо засеменила, поскрипывая толстыми половицами. Даниил поднялся и сделал несколько шагов ей навстречу. Подойдя, она заставила того склониться и поцеловала в голову.

— Внучек, Мирослав, как и дед, слег, — печально объяснила она, оправдывая свое отсутствие.

— Как он? — поинтересовался боярин, услышав упоминание о внуке.

— Он-то скоро побежит. А вот ты… — она в отчаянии махнула рукой. — Говорю ему, надо в Дебровский лес ехать, так кочевряжится! — боярыня повернулась к князю. — Сколько раз обещал поехать, а сам, как колода, лежит и лежит… Колдун тебя враз на ноги поставит. Скажи ему, Данилушка.

— Ты что князя тревожишь? — заволновался Мирослав. — У него столько забот! Михаил с сыночком опять что-то замышляют.

— А-а, — махнула рукой боярыня, — сколько лет вы с ними возитесь: то миритесь, то опять расходитесь…

— Ну, ты, — с трудом повысил голос боярин и зашевелился.

— Успокойся, — опять уложил своего дядьку князь. — Сейчас мы тебя вмиг соберем и поедем в Дебровский лес. И не возражать мне! Князь я тебе иль нет? Если князь, изволь слушать. Моя воля такая: ехать тебе в Дебровский лес… Матушка, вели сыскать проводника.

…Дебровский лес встретил их суровым, угрожающим молчанием. Даниил отметил про себя, что, будь он ребенком, наверняка забоялся бы дальше идти. Они долго пробирались сквозь чащу, пугая и пугаясь сами убегающих жителей леса. Часто сквозь листву мелькали ветвистые рога сохатых. Слышалось невдалеке и грозное рычание лохматого хозяина. Кони пугливо шарахались, их била мелкая дрожь. И только грозные окрики наездников заставляли бедных животных продолжать путь. Наконец лес стал редеть, и путники вышли к небольшому озерку. Оно поблескивало меж буйной зелени, словно оброненное кем-то зеркальце.

На берегу стоял домик, рубленный из вековых лиственниц. На крыше топорщился кустарник. Двери были открыты. Даниил спрыгнул с коня и направился к жилью.

— Эй, — крикнул он, заглядывая в двери.

Ему никто не ответил. Он переступил порог.

Внутри было сумрачно. Только отблеск огня в очаге слабо освещал помещение. К своему удивлению, князь заметил, что на столе стоят чаши, наполненные дымящейся пищей. Хозяин ждал гостей? Но где он сам?

— Ты меня кликал? — раздался вдруг сзади чей-то голос.

Даниил оглянулся. В дверях вырисовывалась чья-то фигура.

— Ходи сюда, — хозяин махнул рукой.

Они вышли наружу, и Даниил разглядел человека. Тот был очень странен. Невысокого роста, худощав. На тонкой шее — большая продолговатая голова с редким пушком светло-льняного цвета. Впалые скулы и довольно странная борода. Она напоминала лисий хвост, густо растущий с подбородка. Щеки, как и голова, были покрыты таким же пухом. Поразили глаза. Бледно-голубые и какие-то стеклянные. По ним совершенно невозможно было определить возраст.

— С прибытием, князь, — писклявым голосом произнес хозяин, чем очень удивил Даниила.

Они никогда не встречались, ибо такого человека он бы запомнил.

— Боярин будет жить, — неожиданно произнес тот.

Эти слова вновь удивили Даниила. Действительно колдун!

— Ты когда успел его осмотреть? — не удержался он от вопроса.

Но колдун на него не ответил, а предложил:

— Обед, князь, ждет, а боярина я сейчас приведу.

— Больной не может ходить, — предупредил Даниил.

— Придет, — уверенно сказал колдун и направился к конским подвесным носилкам.

Князь, влекомый простым человеческим любопытством, последовал за ним.

Колдун подошел к больному, откинул с него тулуп. Положил худенькую, почти с детскими пальчиками руку на лоб боярина. Тот открыл глаза. И тут, князь готов был поклясться, произошло чудо. Колдун словно вырос. Глаза его потемнели. С губ стали срываться слова какой-то абракадабры. Он все ближе и ближе наклонялся к больному. На высоком лбу лесного затворника появились капельки пота. Князь с удивлением наблюдал, как прямо на глазах стало оживать лицо дядьки. А колдун продолжал свое дело. Он заставил боярина сесть. Снял с него одежонку, и руки колдуна забегали по телу старика. Колдун потел все сильнее и сильнее. Наконец он в изнеможении опустился на землю. На глаза упали подрагивающие веки. По всему было видно, что он находился в прострации. Но это продолжалось какое-то мгновение. Затем он оглянулся, помотал своей огромной головой и медленно поднялся.

— Пошли, — тихо приказал он.

И чудо свершилось. Мирослав поднялся. Сделал неуверенный шаг. Потом второй…

Ел боярин с аппетитом. То было какое-то странное варево. По вкусу оно напоминало кисель, а по виду — пареную тыкву. Охотно ел и князь. И чувствовал, как силы вливаются в его тело. Когда трапеза была окончена, Даниил сделал открытие. На стол заранее были поставлены пять чашек, по числу прибывших гостей. Неужели хозяин заранее знал об их визите? Князь не удержался и спросил об этом. Баальник лишь усмехнулся.

— Скажи, дебренский человек, а можешь ты предсказать судьбу? — оживился Мирослав.

Вместо ответа колдун поочередно посмотрел на проводника и дружинника, сопровождавших их. Мирослав понял хозяина, и показал слугам глазами на дверь. Те быстро удалились. Когда они остались втроем, колдун повернулся к князю. Он долго, изучающе смотрел ему в лицо. И Даниилу опять показалось, что глаза его, темнея, вновь стекленеют, а лицо теряет живую окраску.

— Князь, смерть твоя далеко, — отчужденным голосом заговорил дебренский баальник. — Ждут тебя великая честь и воинская слава. Многих врагов ты покоришь, но и враг покорит тебя. Ты совершишь поступок, от которого в твоей душе будут посеяны великая смута и мучение. — Он поднялся, принес кожаный мешочек, взял две княжеские ладони, сложил вместе и, заставив растопырить пальцы, положил на стол. По краям ножом поставил точки, по ним очертил круг. Затем, запустив руку в мешочек, извлек горсть желудей. Глаза колдуна вдруг стали закатываться. Он быстро зашептал что-то непонятное. Князь не смог разобрать ни одного слова. Скорее, это был просто набор каких-то звуков. Потом колдун метнул желуди на круг. Часть их вылетела за черту. Он их собрал и спустил в мешочек, а оставшиеся заставил князя считать. Даниил насчитал тридцать. Колдун молча забрал желуди и, подойдя к двери, выбросил их наружу. Вернувшись к князю, продолжил свои предсказания. Даниил не перебивал, слушал внимательно.

— Жить ты будешь в почете и славе тридцать лет. Плакать о тебе будут твои дети. Но не могу от тебя утаить: пустят они по ветру дело рук твоих, — баальник замолчал, закрыл глаза.

Как завороженные, смотрели на него Мирослав и князь. Медленно к лицу колдуна стала приливать кровь. Наконец он ожил и странно, точно впервые видит их, посмотрел на присутствующих.

— Так, так, — неопределенно сказал Мирослав.

— Ну что, собираемся в дорогу? — спросил дядьку Даниил, воздержавшись от замечаний по поводу предсказания.

— Вроде и впрямь пора.

— Какую награду хочешь, старче? — спросил князь, достав из-за пояса кисею с деньгами.

— Убери, — колдун покачал головой, — отдашь сиротам. И не гневайся, коли что не так. Не творю судьбу — только разгадываю.

Что бы ни говорили о дебренском колдуне, чудо он совершил на глазах князя: Мирослав самостоятельно забрался на лошадь.

— Много я повидал волхвов, но такого — впервые, — заметил князь.

…Ночь застала их в лесу. Дружинник развел костер. Даниил и Мирослав лежали рядом.

— Спасибо, князь, — заговорил боярин, — ты спас меня.

— Благодари волхва, я-то что…

— Нет, князь, кабы не ты, я бы не решился.

— А раньше был решительным и твердым, — усмехнулся Даниил.

— Прости, князь, — заволновался вдруг боярин.

— Ты о чем? — князь приподнял голову.

— Все о том же. О том чертовом короле. Никакого мира я с венгром не заключал. Наврал тебе Андрей, что я отдал Александру назад Бельц и Червень.

— Э-э, сколько лет прошло, а ты все о старом… Скажи лучше, слышал ли о козельском воеводе Сече?

— Как не слыхивать! Это ведь он недавно с Михаилом водил полки на помощь Конраду? Знатно, говорят, они покрушили Литву и пруссов…

— Так вот, погиб этот воевода.

— Неуж? — старик поднялся и перекрестился. — Царствие ему небесное. Кто ж посмел пойти на такое черное дело?

— Татары.

— Татары… — протяжно повторил старик и на мгновение замолчал. — Многие города они полонили и, вишь, до Козельска добрались, будь они неладны.

Костер догорал, становилось прохладнее. Боярин натянул на себя тулуп. Князь повернулся на бок, приподнял голову и оперся на руку.

— Воевода, сказывали, поломал им зубы, и убрались пока татары восвояси. Как думаешь, вернутся?

Мирослав задумался, глядя на догоравший костер. Вдруг решительно сбросил тулуп.

— Э-эх, дровец подбросить некому, — закряхтел он и попытался подняться.

— Лежи, лежи, — придержал его Даниил и легко вскочил на ноги. — А я рад, Мирослав, что везу тебя домой здоровым. Боярыня тоже будет рада.

Князь подбросил несколько поленец. Огонь весело затрещал сухими дровами.

— Расстроил, признаюсь, колдун меня своим предсказанием, — поудобнее устраиваясь, проговорил он.

— Это ты насчет детей? Плюнь, — успокоил боярин. — Одни у тебя малы, других пока нет. Встретится на твоем пути другой баальник — иное скажет. Кстати, как твой Шварн? Мне кажется, весьма смышленый парнишка.

— Стареешь ты, дядька, — рассмеялся князь. — Тоже мне, детки малые! Шварну хочу уже Холмск отдать. Воеводу бы ему хорошего.

— Да, — покачал головой Мирослав, — бежит время. Давно ли я носил его на руках? А насчет татар, я думаю, — вернутся, — боярин вздохнул. — Когда первые появились, ты еще отроком был. А ведь вон вновь пришли. И опять придут, — он зябко поежился.

Князь взял длинную ветку и стал подталкивать обгоревшее дерево к огню:

— Я тоже так думаю. Недавно князь Мазовецкий звал меня к себе.

— Зачем? — забеспокоился отчего-то боярин.

— Татары не дают покоя, — ответил Даниил. — Он понимает, что в одиночку ему не устоять.

— Не ожидал такой прыти от ляха. А что венгерский король? — Мирослав пытливо уставился на Даниила.

— Венгерский король молчит. Занят, видать, своими делами.

— Скорее, осторожничает Бела. Мазовецкий видит, что никто не шевелится, вот и стал собирать силы под свои стяги. Многих он кликал?

— Меня да герцога Силезского Генриха. Да еще этого дутого тевтонца. Послал весть венгру, а еще… кому бы ты думал?..

Мирослав сощурился:

— Уж не Михаила ли?

— Его!

— Да он в уме ли?! — воскликнул боярин.

— Нет, боярин, на сей раз лях был в уме. Прав он. Нам давно надлежит объединить силы, чего некоторые русские князья никак не хотят понять, — в свете огня лицо Даниила видится серьезным.

— Понимать-то они понимают, — задумчиво произнес Мирослав, — да вот гордыня не позволяет им этого сделать. Скажи, Даниил, сам-то ты пошел бы под михайловскими стягами против татар?

Князь такого вопроса не ожидал. Брови сошлись на переносице.

— Эгей! Молчишь, Данилушка? То-то же! — торжествующе воскликнул дядька.

— Ну почему же, — князь решительно повернулся к боярину, — я бы… пошел. Не веришь?

— Верить-то, Даниил, верю, но… — боярин безнадежно махнул рукой. — В одной стае двух вожаков не бывает. Плохо, когда много стай и у них сильные вожаки. Тогда они грызут друг другу глотки. Нельзя иметь рядом сильного вожака. Сам вожак должен быть беспощадным.

— Прав ты, Мирослав, — князь уселся поудобнее. — Я в этом убедился, когда, если помнишь, простил своих бояр за измену. И чем они отплатили?

— Как же, помню. Боярин Изяслав залил тебе вином лицо, и ты это ему простил.

Мудр ты, Даниил. Не хотел вновь проливать кровь.

— Не в этом дело. Ты помнишь, каких усилий нам стоило взять Бельз? С чем бы я пошел вновь на своих врагов?

Боярин заерзал. На лице его заиграла лукавая улыбка. От князя не ускользнула эта перемена.

— Эк, ты махнул! А я-то думал, что спасла боярина его… дочь. Слаще медка была у него девка.

Князь смешался:

— Ты чего, дядька?

Мирослав, словно боясь, что его услышат, наклонился к Даниилу.

— Эх, князюшка! Да разве у тебя одного такое случается? Вот вернул мне баальник силушку, а ведь я хоть и старик, но попадись мне такая… — дядька скабрезно захихикал, чем рассмешил Даниила.

— Вижу, этот волхв — отменный лекарь, коль бабы уже полезли тебе в голову.

— Куды ж от них, тварей, денешься?!

Но вдруг боярин прекратил смех и насторожился. Ему показалось, что где-то поблизости хрустнула ветка. Князь насмешливо бросил:

— Прижался ты, Мирослав, к бабьему подолу и что-то трусоват стал.

Неожиданно в нескольких шагах раздался рев, потрясший окружающий лес. Даниил вскочил и выхватил меч. Его глаза были прикованы к кромешной темноте леса, откуда доносился громогласный рык. Не опуская взора, он нагнулся и выхватил из костра пылающую головешку. Она осветила гигантского зверя. Тот стоял перед князем с высоко поднятыми лапами. Пламя осветило его огромную зубастую пасть. Глаза горели, как фосфорические звезды. Все это не могло не внушить страха. И каждый, наверное, бросился бы наутек, спасая свою жизнь. Но только не князь Даниил. Он стоял спокойный, сосредоточенный.

Медведь замер. Зверь всегда хорошо распознает чувство страха у других. Это верный сигнал к нападению. И тогда — берегись, противник!

Но ни один мускул не дрогнул на лице князя.

Мирослав, обнажив свое оружие и готовый в любой момент прийти на помощь своему воспитаннику, невольно залюбовался решительным видом Даниила.

Первым не выдержал медведь. Он внезапно неловко повернулся, передние лапы коснулись земли, и, мягко ступая и урча, словно предупреждая, чтобы его не преследовали, он так же неслышно удалился.

— Фу-у, — выдохнул Мирослав и вытер со лба пот.

Князь спокойно вложил меч в ножны. В это время послышался шум, и к костру выскочили испуганные дружинник и проводник:

— Князь, как ты?..

За него ответил Мирослав:

— Не видите, что ли? Жив-здоров наш князюшка. Слава тебе Господи! Я уж думал, старый дуралей, хана тут нам всем, подерет зверюга. Ан нет! Одолел ты его, князь! Лютый-то убег, как трусливый кобель. А ты тоже хорош, — напустился боярин на дружинника. — Как князя своего сторожишь?!

— Да я… — начал оправдываться было воин, но князь его прервал:

— Ступай к лошадям, ты ни в чем не виноват.

Дружинник с проводником проворно исчезли в непроглядной мгле.

Князь, как ни в чем не бывало, подбросил в костер дров и с наслаждением улегся на шубейку. Рядом опустился боярин.

— Ты чего его не порешил? — спросил дядька. — Еще вернется.

— Не вернется, — уверенно произнес князь. — Пусть бродит. Ведь это мы вторглись в его владения.

— Да, не вышло у Топтыгина, — усмехнулся Мирослав. — Эх, Даниил, вот так разогнать бы некоторых князей — на Руси дышать легче стало бы. Никакой бы татарин не сунулся.

— У нас некоторые князья хуже медведей, — заметил Даниил.

— Это Михаил, что ли? Ты же с ним в поход собрался идти, — в голосе Мирослава прозвучал укор.

— Эх, дядька, как же ты хочешь Русь оборонить? Учил ты меня уму-разуму. Навеки тебе благодарен. Но как ты не поймешь: сгинет ведь Русь от собственных смут да от ударов татарских сабель! Сколачивать ее надо, сколачивать. Тут один меч не поможет. Это ведь медведь убежал, назад не вернется. А князь? Он ведь сразу бежит то к венгру, то к поляку, то к торкам, то к половцам…

— Ведь и ты бегал, — не без ехидства вставил боярин.

— Бегал. В том и беда. Вот и режем друг друга. Так что, дядька, меч тут не поможет. И с Михаилом мира хочу во благо земли нашей.

— Но он же предатель, Козельск выдал! — воскликнул боярин.

— А я думаю по-другому, — князь приумолк, уставившись на огонь. — Мы тоже в этом виноваты. Сидим по своим вежам и нос наружу боимся высунуть. У каждого в маленькой голове думка: а вдруг он уйдет, чего я полезу? Татарин силен, еще одолеет. Если так рассуждать, и я — предатель.

— Эк куда повернул, — дернулся Мирослав. — Это что, твоя разве вотчина?

— Это Русская земля, дядька, и мы все за нее в ответе, — произнес Даниил тихо.

Боярин посмотрел на князя, как будто видел его впервые. Потом вдруг поднялся и низко поклонился Даниилу в ноги:

— Прости меня, старого дуралея, прости. Настал твой, видать, черед учить людей уму-разуму. Правдивы твои слова, князь, сильна твоя башка, ничего не скажешь. За то и поклон от всей земли Русской.

Князь Василий очнулся на рассвете, когда ночной туман непроглядной пеленой окутал землю. Страшная боль жгла лицо, точно к нему кто-то прижал раскаленное железо. Он машинально схватился ручонкой за лицо и вдруг ощутил глубокую рану. Отдернув руку, глянул и обомлел: она вся была в крови. Его затошнило… И мальчик опять потерял сознание.

Вторично очнулся он от ощущения, будто кто-то гладит его по лицу, снимая боль и уменьшая жжение. Он открыл глаза и замер от ужаса. Над ним нависла чья-то огромная страшная морда. Животное отскочило и миролюбиво лайкнуло. Василий хотел было его позвать, но, сделав попытку раскрыть рот, был пронзен страшной болью. Душераздирающий стон вырвался из груди. Он закрыл глаза, боясь пошевелиться. Вскоре он почувствовал, как его лица коснулось что-то влажное и нежное, и боль опять постепенно отступила.

Так продолжалось несколько дней, пока боль не утихла окончательно.

Впервые Василий захотел есть и, превозмогая свой страх, открыл глаза. Перед ним стояла рослая лобастая собака. Она виновато завиляла хвостом и ткнулась мордой в плечо ребенка. Мальчик обнял ее и заплакал. Пока он плакал, собака послушно застыла в его объятиях. Когда же Василий разжал руки, псина, как бы извиняясь, лизнула его несколько раз и исчезла. Но вскоре вернулась, держа в зубах куропатку. Положив птицу напротив мальчика, собака легла, внимательно наблюдая за ним добрыми карими глазами. Василий вначале не понял, зачем она это сделала.

«Да ведь она принесла мне еду!» — догадался он наконец. Мальчик попытался было разорвать птицу, но сил не хватило. Тогда догадливое животное сделало это за него. «Ну, поешь!» — говорили ее глаза.

Василий еле открывал рот, просовывая в него кусочки мяса, и глотал, не жуя. Собака таким образом кормила его несколько дней, таская разную мелкую живность. Наконец он почувствовал, что может встать.

…Василий медленно брел, еле передвигая ноги, не зная куда, а рядом бежала его спасительница. Ночь они провели в обнимку, согревая друг друга, а на другой день животное точно подменили: оно отказывалось идти дальше. Василий хотел было позвать ее, но… не смог произнести ни слова! О Господи, часть языка отрубила половецкая сабля!

Василий сел и горько расплакался. Когда, наконец, высохли слезы, он обнаружил, что собаки рядом нет. Это еще сильнее огорчило его. Теперь он почувствовал себя совершенно одиноким, всеми брошенным, а главное, он совсем не знал, что делать.

…У смерда Комара в доме печаль: несколько дней назад исчезла сука Ласка. Федор с возом шкур ездил в боярское село Мизецкое. Ласка служила надежной охраной: в поединке с волками всегда выходила победительницей. Брала хорошо дичь, зайца. Добычу приносила домой. Федор всегда брал Ласку с собой, и не было случая, чтобы она куда-то сбегала. А на этот раз на обратном пути она внезапно исчезла. Сколько он ее ни кликал, так и не дозвался. Опечаленный вернулся Комар домой. Домочадцы тоже пустили слезу, считая, что собака пропала безвозвратно.

Но вдруг Ласка появилась! Домашние бросились ее обнимать, но собака вела себя странно. Она никому не давалась, а все словно рвалась куда-то. Первой сообразила жена:

— Федь, а Федь, а Ласка тя вроде куда зовет.

Комар молча накинул зипун, дело было к ночи, и пошел за Лаской. Вернулся он под утро, неся что-то на руках. Жена ахнула. Это был еще почти ребенок. Но, Боже… до чего изуродовано лицо! Свежие алые рубцы покрыли почти все лицо.

— Какой-то гад так мальца изуродовал! Смотри, снизу ударил. Хорошо еще, что башка цела, — возмутился Федор.

— Ты зачем его принес, — запричитала баба, — что же мы с таким уродом делать будем?

— Цыц! Человек он! И Бога мне не гневи! Руки есть, ноги есть. Пахать будет. Себя прокормит.

Мальчик что-то попытался сказать, но только промычал.

— О Боже, у него языка нет! — баба всплеснула руками.

Муж, продолжавший держать парнишку на руках, растерянно поглядел на жену. Но потом упрямо произнес:

— Ну и что. Ему не батюшкой быть. Куды ложить?

— Ой, какой он оборванный… Сюда ложи, — показала жена на пол у печи. — Одежонку Ивашкину принеси.

Так Василий остался в доме Комара. Как ни пытались у него добиться, кто он, откуда и что с ним приключилось, ничего бедняга сказать не мог. Взглянуть на странного мальчика приезжал и батюшка Порфирий. Как ни крутил он мальца, но выяснить тоже ничего не смог. Только сказал на прощанье:

— Все в руках Божьих.

Жена Федора оказалась женщиной сердечной, окружила Найденыша, как окрестили Василия в семье Комара, заботой и уходом. Силы постепенно возвращались к мальчику. Кажется, ему не о чем было печалиться. Тем более Ивашка, третий сын в Комаровой семье, был ровесником Найденыша, и они вместе играли в астрагалы. Дружба их крепла. Но грустны были глаза Найденыша, часто затуманивались слезами. Федор тяжело вздыхал:

— Лютое наше время. Всякой нечисти поналезло на Русь. От нее вся погибель. Дай Бог, чтобы мимо пронесло.

С тех пор, как Всеславна вторично поселилась в хоромах князя Михаила, хозяйка потеряла покой. Княгиня с затаенным страхом и плохо скрываемой завистью наблюдала, как хорошела их гостья. Щедрый княжеский стол и спокойная, без внешних тревог жизнь делали свое дело. Всеславна расцветала, как майский цветок. Наверное, она цвела бы еще краше, если бы не тягостные думы об отъехавшем в чужие края муже да о пропавшем брате. Но жизнь брала свое. Лицо, одухотворенное добротой и сердечностью, делало гостью неотразимой. Вот этого и не могла не видеть княгиня.

Она ревниво наблюдала, как князь становился все более любезным, внимательным, встречая Всеславну. Все чаще он стал одаривать ее подарками, что вызывало в душе княгини бурю возмущения. Но она гасила этот готовящийся вырваться наружу огонь. Пока в ее руках не будет хотя бы незначительного фактика супружеской неверности, подступиться к Михаилу невозможно. Ибо в противном случае ее ждал необузданный гнев, который, как смерч, обрушился бы на нее. Поэтому неослабно, делая вид, что ей все безразлично, княгиня зорко наблюдала за происходящим. Ей даже казалось, что Михаил вроде как помолодел. Он старался теперь одеться получше, чего раньше она за ним не замечала.

В доме шептались, двусмысленно поглядывая то на княгиню, то на Михаила. Только далека от всего этого была сама Всеславна. Непосредственность, открытость делали ее неуязвимой. Она ровно относилась ко всем, лишь к подаркам князя — с опаской. И ему стоило большого труда вручить ей браслет из извивающихся дротов, в завязи которых горел аквамарин, а затем — ожерелье из морских раковин вперемешку с бусами.

Однажды княгиня не выдержала и сделала мужу едкое замечание:

— Дорогой, может, настала очередь преподнести нашей гостье сам Чернигов?

Гневом блеснули глаза Михаила:

— Мы в неоплатном долгу перед этим родом! Те безделушки, которыми я одарил нашу гостью, ни в коей мере не искупают ту вину, которую невольно нанесло наше с тобой бездействие.

Княгиня неслыханно удивилась столь продолжительной речи супруга. Он даже напомнил ей чем-то изысканного Мазовецкого.

А Всеславна жила своей жизнью. Ее думы неслись вслед за ее любимым. Часто ей виделось, что полчища дикарей нападают на путятинский обоз. Между ними вспыхивает жесточайшая сеча. Нет победителей, нет побежденных. Разбойники рассеяны, но и от черниговцев никого не осталось. Аскольд, истекающий кровью, лежит посреди поля. Ему хочется пить, у него нет сил подняться. Его иссохшие губы зовут Всеславну. Глоток воды — и силы возвращаются к Аскольду. Она помогает сесть любимому на лошадь, и они едут к Улале…

То ей вдруг кажется, что черниговский купец вовсе не купец, а продавшийся татарам изменник. Он, коварно убив Зуба и Кулотку, связывает ночью сонного Аскольда и везет его в татарский лагерь. Хан очень рад, что козелец попал наконец в его руки… Татары издеваются над ним, жгут железом, бьют плетьми. Хан требует, чтобы русич отказался от веры, предлагает в жены одну из татарских царевен. Но Аскольда не могут сломить никакие пытки, никакие соблазны. Его бросают в темницу… Он зовет ее, Всеславну…

Как хочется ей вскочить на коня и оказаться рядом с ним, разделить его участь. Ей казалось, что вдвоем они преодолеют любые испытания. Вдвоем! Скорее к нему! Но куда? Но как? Эти вопросы жгли ее сердце. Боль усиливали мысли о брате. Что с ним? Где он? Однажды ей даже приснился сон, что Аскольд нашел Василия. И они вместе вернулись домой. Как сладок был этот сон! У нее даже поднялось настроение. Идя на обед, она столкнулась с князем. Увидев ее радостное лицо, Михаил удивился: уж не добрую ли весть получила? Всеславна охотно поделилась своим мимолетным счастьем. Он очень тепло и убежденно стал говорить ей, что так оно и случится. Если Аскольду потребуется помощь, он немедленно окажет ее. Он готов даже послать гонца, например, к Мазовецкому, чтобы тот, если потребуется, оказал Аскольду содействие.

— Не волнуйся, Всеславна, все будет хорошо!

От таких слов на сердце стало еще теплее, и Всеславна вошла в светлицу вся сияющая. О Господи! Да лучше б ей было плакать. Княгиня тигрицей взглянула на нее, потом на мужа. Но князь, сурово сдвинув брови, быстро потрапезничал и удалился.

Воспользовавшись его отсутствием, хозяйка не смогла сдержать бушевавшего в груди гнева и зашипела:

— Не строй князю глазки, гадюка! А не то я тебя сгною в темнице и все расскажу твоему мужу. — Сказав, тотчас поднялась и с величественно поднятой головой удалилась в свои покои.

Это так подействовало на Всеславну, что она даже не нашла слов, чтобы достойно ответить ревнивой супруге. Придя к себе, она горько расплакалась. Ей хотелось броситься к этой заблудшей женщине и сказать, что, кроме Аскольда, у нее в сердце ни для кого нет места. Но какая-то сила удерживала ее от этого шага: княгиня может подумать, что она просто оправдывается.

Тогда ей захотелось уйти из этих постылых хором, чтобы не видеть злые глаза хозяйки, не встречаться с князем.

«Уйду к Зосиму. Буду там дожидаться возвращения любимого, а потом не останемся в этом городе и дня», — она начала было собирать свои вещи, как вдруг на глаза попалась рубашка Василия. И тотчас вспомнились слова князя Михаила: «Если Аскольду потребуется помощь, я немедленно окажу ее».

«Уйду, — крутилось в голове, — а князь разгневается и помощи не пошлет… Ой, что делать, что делать»? — слезы градом потекли из глаз.

Она в бессилии опустилась на пол.

— О Господи, за что Ты меня так наказываешь?! Помоги мне, пошли хоть одного человека, с кем я могла бы поделиться… — так, в слезах, она просидела до глубокой ночи. Не вышла и к ужину.

Князь вечером подозрительно посмотрел на супругу, внезапно насупился и просидел так до конца ужина.

У себя в опочивальне княгиня дала волю своему гневу. Она отпустила звонкую пощечину девице: ей показалось, что та неправильно поставила чувяки. Потом зло отчитала Флориху — за то, что та подала якобы недозревший квас. И наконец приказала позвать к ней Путшу.

Тот как-то боком, исподлобья поглядывая на госпожу, вошел в опочивальню.

— Ты чего такой сумрачный, будто бык на привязи?

— За что, матушка, ругать будешь? — вопросом на вопрос ответил верный слуга.

— Ай не за што? Я тебе говорила, чтобы ты присматривал за этой молодухой. А ты?

— Смотрю, — угрюмо ответил Путша.

— Смотришь? Так насмотрелся, что она, бесстыдница, скоро повесится на шею моему дураку! — взвизгнула княгиня и замахнулась на слугу.

Тот, прикрыв голову руками, подставил ей свою спину. Княгиня ожесточенно заколотила по ней.

— Спинища как чурбан, — жалобно промолвила она и затрясла отбитой ладонью.

Увидев, что гнев повелительницы прошел, Путша осмелел:

— Дозволь, матушка, бросить ее в темницу. Больше оттуда она у меня не вырвется.

— Еще рано, Путятушка, — вздохнула княгиня. — Подожди, близок тот денечек, — она загадочно улыбнулась. — А пока вот что… — и она стала что-то шептать ему на ухо, поглядывая с опаской на дверь.

Он слушал не мигая, стараясь запомнить каждое слово. Иногда кивал головой.

— А теперь ступай, — приказала княгиня. — Сколько раз я тебе говорила не называть меня матушкой!

— Все исполню, матушка… э-э… — Путша махнул рукой. — Не гневись: что тут засело, — он щелкнул себя по лбу, — колом не вышибешь.

Когда и утром за столом не оказалось Всеславны, князь вдруг гневно ударил ложкой по тарелке, та вдребезги разлетелась. Княгиня, сделав невинное лицо, пропела сладеньким голосочком:

— Что-то наша гостья занемогла, пойду погляжу.

Она встала и с видом глубокой тревоги поплыла к двери.

— Что приключилось, голубушка? — вкрадчиво спросила княгиня, войдя в опочивальню.

Всеславна сидела у окна. Глаза ее были красны от слез.

— Что с тобой, милая? Я так забеспокоилась… Не надо так убиваться. Вернется твой соколик. Ведь не на битву ушел. Вот мой путята, — она подчеркнула эти слова, — частенько пропадает в отъездах, но жив-здоров. О встрече думать надо. О встрече!

— Я не о нем, — нехотя выдавила из себя Всеславна.

Княгиня сделала большие глаза:

— Тогда о чем твоя печаль?

Всеславна отвернулась.

— Девонька, — запела хозяйка, — уж не мои ли слова тебя обидели? Выбрось из головы. Я уж и забыла. Разум что-то помутился. Иль другое что?..

Как бы ей хотелось услышать от гостьи успокаивающие слова! Но та по-прежнему упрямо молчала.

— Дорогая, — не отставала она, — мы все встревожены. Ты бы предупредила, что не можешь к нам выйти, и я велела бы доставить блюда к тебе в опочивальню.

— Благодарствую, княгиня, за твою заботу. Но, право, что-то я неважно себя чувствую.

— Я понимаю, — присела рядом княгиня. — Сердце твое разрывается на части. Беспокоишься о супруге, не оставляют мысли о брате. Всегда так у нас, у женщин. Часто и у меня душа болит. Один Ростислав сколько кровушки выпил! А другие? Роман — в Брянске, Юрий — в Тарусе, Симеон — в Глухове, а младшенький, Мстислав, в Карачеве сидит. Давненько их не видела. Как они там? Болит в груди у матери. — Она вздохнула. Глаза ее подозрительно заблестели. Княгиня даже стала вытирать их кончиком цветастой тряпицы.

Какое чуткое сердце не отзовется на материнскую боль! «Бедная княгиня, — подумала Всеславна. — У каждой из нас свои заботы… Тяжело и ей. А вчера она просто погорячилась…»

А та, ощутив перемену в настроении гостьи и поняв, что удалось вызвать у нее сочувствие, продолжала:

— Ростислав-то, горюшко наше, где сейчас скитается, одному Богу известно. Этот изверг Даниил прогнал его из собственной вотчины. Даже к родной матери, — княгиня всхлипнула, — путь заказал. А еще братом зовется.

— Успокойся, княгиня, все наладится. Проси Господа, Он милостив, позаботится о твоем сыне.

— Хоть ты не трави мою душу, — княгиня горестно вздохнула. — Почто заперлась, как сычиха? Мы все в тревоге. Я ведь тебе хотела подарочек сделать.

— Благодарю покорно, но не могу я принимать ваши подарки. Я уже и так не знаю, как отблагодарить вас с князем за вашу щедрость. Век ее не забуду. Так что прости, княгиня, но больше я подарков принимать ни от кого не буду.

Княгиня улыбнулась:

— Мой подарок ты примешь. Я хочу вернуть тебе твою служанку.

Мысль о возвращении Малуши, о которой она так быстро забыла, словно молния пронзила ее. Ей было и радостно, и стыдно. Радостно, что можно вновь увидеть свою ненаглядную подружку. И стыдно, что ни разу не вспомнила о ней. Малушу пришлось отпустить по убедительной просьбе ее жениха Брачислава, который хотел показать свою невесту родителям. Он добился согласия на свой брак от князя Всеслава, хитро увильнув от событий той злосчастной Купаловой ночи.

И вот теперь можно увидеть Малушу! Всеславна готова была забыть все обиды хозяйки.

— Не заставляй себя ждать. Еда стынет, — княгиня поднялась.

— Я сейчас, матушка.

…Путша явился через несколько дней. И не один. С ним была женщина. Она была в том возрасте, когда ее нельзя еще назвать старухой, но которая стоит на пороге этого. У нее было жирное одутловатое лицо. Недобрые раскосые глаза. Черные с отливом волосы кое-где были разбавлены начавшей появляться сединой. Вся она была грузная, неторопливая, с затяжной одышкой. Вот ее-то по приезде Путша сразу и привел к хозяйке. Они долго о чем-то шептались. Потом княгиня велела поселить женщину рядом с опочивальней Всеславны.

Как-то вечером эта странная гостья зашла к Всеславне.

— Слушай, голубка, — заговорила она грубым бесцеремонным голосом, — я видела о тебе плохой сон. Будто ты держишь в руках сокола, а он вылетел, и чья-то стрела пронзила его. К горю это, к горю.

Всеславна оторопела. Эту женщину она видела впервые. Как та могла видеть ее во сне?

— Но ты же меня не знаешь! — пересилив застенчивость, промолвила Всеславна.

— Ой, брось! У меня все сны сбываются. Верь мне. — И она, тяжело дыша, тотчас вышла.

В душе Всеславны приход этой женщины оставил неизгладимый след. Мысли тотчас побежали к Аскольду. Она не находила себе места. Сон отлетел, как октябрьский лист. Лицо ее осунулось.

А через несколько дней незваная гостья явилась вновь, держа в руках солидную братину.

— Сохнешь ты, как сломанная ветка, — заговорила она, плюхнувшись на лежанку. — Не стоит так страдать. С твоей-то красотой! Да тебя любой князь возьмет за себя. Выпей-ка лучше моей настойки. Все горечи как рукой снимет.

Она неожиданно проворно поднялась и почти насильно заставила взять в руки братину.

— Пей, — приказала женщина.

Ее раскосые глаза расширились. Один зрачок стал как-то странно вращаться, а другой, как у совы, смотрел пристально, словно въедаясь.

— Пей, — повторила она и, взяв руку Всеславны, насильно заставила сделать несколько глотков. — Вот так-то, — довольно произнесла странная гостья и удалилась.

Действительно, в эту ночь Всеславна спала как убитая. Утром за столом показала хороший аппетит. Михаил, видя, как княжна уписывает одно блюдо за другим, довольный, улыбнулся своей женушке. Та расцвела.

Но подобное поведение Всеславны встревожило хозяйку. Она заставляла себя улыбаться, а в душе скребли кошки: «Неужели эта чертова ведьма меня обманула?»

Она еле дождалась, когда смогла удалиться к себе в опочивальню, и тотчас приказала кликнуть Путшу. Не успел тот появиться, как она коршунихой налетела на своего слугу.

— Я тебя велю нещадно пороть! Я тебя отправлю в темницу! Я тебя живьем велю закопать! — кипятилась владычица.

— Матушка! — попытался было вставить слово слуга, не зная, в чем дело.

Но это взъярило ее еще сильнее. Она схватила со стола амфору и запустила в Путшу. Он еле увернулся.

— Смилуйся, владычица! — взмолился он.

— Ты кого мне привел? Ты же говорил, что твоя колдунья все может.

— А!.. — Путша понял причину гнева и задом, задом выскользнул наружу. Вскоре он появился вновь. С ним была та женщина, которую он привел несколько дней назад. Та поведала княгине о своем зелье. Хозяйка успокоилась.

К вечеру Всеславна почувствовала какую-то ломоту в теле. Ее подташнивало, аппетит исчез. Начала болеть голова.

— Что с тобой? — полюбопытствовала княгиня, заметив вялость гостьи.

— Плохо себя чувствую, — ответила Всеславна и поднялась из-за стола.

— Пойди, дорогая, к себе, отдохни. Это бывает, — заботливо проговорила княгиня.

Утром Всеславна уже не могла подняться. На немой вопрос мужа княгиня, сделав печальным лицо и горестно вздыхая, рассказала о состоянии Всеславны. Князь встревожился и принялся успокаивать свою жену:

— Не печалься, Бог даст, княжна оправится. Я скажу, чтобы лекарь помог ей.

Осмотр местного знахаря результатов не дал. Всеславне становилось все хуже и хуже. Княгиня часто навещала ее. Она вела себя любезно. Голос звучал сочувственно. Но после посещений запиралась в опочивальне с Путшей, который выходил от княгини с сатанинской улыбкой на устах.

Напрасно бился местный знахарь. Положение больной ухудшалось.

Появление Малуши придало на некоторое время силы Всеславне. Она даже сумела подняться и обнять свою верную служанку. Но радость встречи была омрачена состоянием больной. Малуша до того расстроилась, что забыла рассказать о своих злоключениях, когда по повелению княгини их с Брачиславом отослали в далекую деревушку. Как она там, бедная, узнав о нападении татар, не могла найти себе места. Она уговорила было Брачислава бежать в Козельск, но дружинник вовремя одумался и уговорил свою дорогушу выждать, пока ситуация не прояснится.

— Попадем в лапы татарские, — говорил он. — Никакой помощи Всеславне не окажем, а сами погибнем.

Брачислав все ждал, когда его кликнут для похода на помощь Козельску. Да так и не дождался. Так и жили они в тревожном ожидании, пока, наконец, вдруг не нашлась сама Всеславна. Но видеть такой госпожу… Боже упаси!

Заметалась Малуша. В княжьих хоромах людей как подменили, словно боятся чего-то.

«Старое помнят, — догадалась служанка. — А делать-то что?»

Опять с девок начала. Христом Богом стыдила, совестью корила. Мнутся девки, как на выданье. Вокруг Флорихи бесом кудлатым вертелась, все угодить старалась.

Флориха и намекнула, что козельская гостья занемогла, когда появилась в княжьих хоромах Петшина подружка. Малуша — к ней:

— Что сделала, окаянная?

— Дала ей сон-траву. Вижу, девка мается. Помочь хотела…

Но от Малуши легко не отделаться. Та же твердила свое: «сон-трава», и все. Все пройдет, мол…

— Ну, смотри, — предупредила Малуша, — не дай Бог, что с княжной случится — тебе не жить! Грех на душу возьму, но с тобой рассчитаюсь…

Князь зашел после обеда к Всеславне. Увидев княжну, расстроился Михаил. Приказал сыскать лучшего знахаря. Лекарь, низенький толстенький мужичок с лысой головой и добрыми голубыми глазами, на вопрос князя, что с козельской гостьей, только пожал плечами. Скромно сидевшая в уголке Малуша вскочила и бросилась князю в ноги:

— Спаси, князь, княжну! Богом тебя заклинаю, спаси Всеславну! Не бери грех на душу.

— Ты кто будешь, голубка?

Князь видел эту женщину впервые, хотя всех своих домочадцев знал хорошо.

— Князь, я служанка княжны. Недавно Великая княгиня смилостивилась и вернула меня к моей госпоже. Князь, — опять заголосила она, — спаси ее, спаси… — Она прижалась к его ногам.

— Что я могу сделать? Мой лекарь здесь. Был наш лучший колдун. Они бессильны. Такова воля Господа.

— Или этой колдуньи, — с отчаянием в голосе произнесла верная служанка.

— Какой колдуньи? — живо, с интересом спросил Михаил.

— Да той, что живет в ваших хоромах. Это она дала княжне какое-то снадобье, отчего ей и стало так плохо.

— Снадобье? Кто тебе сказал? — князь нагнулся и поднял Малушу с пола.

— Она сама… Если что случится с княжной, я убью эту ведьму.

Малуша зарыдала. Князь, не привыкший видеть женских слез, растерялся.

— Ты успокойся, — он ласково погладил ее по голове, — я попробую что-нибудь сделать.

— Князь, — служанка обтерла слезы, — я знаю одну старуху. Только она может вылечить Всеславну.

— Кто такая?

— Это Улала. — И Малуша коротко рассказала о старухе то, что ей поведала Всеславна.

— Я велю тотчас послать за ней. Где ее сыскать?

— Я попробую расспросить козельцев, может быть, кто знает к ней дорогу.

Путята решительно остановил обоз и спрыгнул с коня, показывая всем своим видом, что наступило время привала.

— Завтрашний день будет последним, — ответил купец на немой вопрос удивленного Аскольда. — Горы, наконец, останутся позади, и мы спустимся к долу, — пояснил Путята и добавил: — Но предстоящий переход — самый трудный.

Путята распорядился накормить как следует лошадей. Для сопровождавших открыл увесистую торбу. Насытив всех до отрыжки, приказал ложиться спать.

…Заря еще не занялась, а зычный голос купчины поднимал уже людей с нагретых мест.

— Кто до зорьки встает, тому Бог деньгу дает, — ревел он.

Наконец люди подняты, кони впряжены. И тут как раз пробился первый луч. Путята всех подозвал к себе.

— Хочу предуведомить вас, чтобы не шумели без надобности, смотрели в оба. Упаси Господь толкнуть камень. Придется тогда нашему батюшке тризну править. Виновный пусть пощады не ждет. Ну, с Богом! — перекрестился Путята, за ним и остальные.

Дорога круто стала подниматься вверх. Угол подъема был настолько велик, что подталкивающим сзади свои повозки погонщикам казалось, что их лошади висят у них над головами. Крутизна усиливалась. Кони начали скользить, того и гляди, какая-нибудь сорвется и утащит всех за собой.

Путяте пришлось оставить свою лошадь, чтобы помочь возчикам. Его примеру последовали и козельцы.

Купец подставил плечо и, напрягшись, стал толкать вверх повозку. Она медленно двинулась вперед, но вскоре остановилась.

— Надо поклажу сбросить! — в ярости воскликнул Иван.

— Я те сброшу, — Путята напрягся, повозка дернулась, но осталась на месте. — Эй, кто подсобите, — громко позвал купец.

Подскочили Аскольд и Кулотка. Упершись ногами покрепче в землю и выдохнув: «Э! Э! Э!», — так надавили на возок, что чуть не сдернули оглоблями хомут с лошади.

— Давай, давай! — заорал обрадованный купчина.

Вот они на вершине перевала. Довольные, отирали потные лбы. Взоры путников устремились вниз. Туда убегала, словно в гигантский зев, дорога. Но спуск оказался хуже подъема. Возки, поминутно наезжая на лошадей, заставляли последних опасно ускорять движение, что могло привести к катастрофе. На одной из них что-то случилось с погоняльщиком. То ли расслабился, то ли отвлекся на миг, но возок ударил по конским ногам. Лошадь рванулась, колесо возка со всего маху ударилось о камень, выворотив его с места. Тот сорвался и заскользил вниз. Замер, осознав свою оплошность, возница. Но было поздно. Камень набирал скорость. Поняв, какая опасность угрожает его товарищу, он дико заорал. Однако ничего уже нельзя было поправить. Несчастный, оглянувшись на крик, успел только заметить, что на него летит что-то черное, и тут же был пригвожден к своему возку. Своим телом он смягчил удар, повозка уцелела, но была отброшена на край пропасти. Она медленно начала сползать вниз. Надежно увязанная поклажа стягивала повозку вместе с конем в пропасть. Лошадь с дико выпученными глазами, словно чувствуя свою гибель, попыталась изо всех сил вырвать возок. Подскочил купец.

— Держите! — заорал он изо всей мочи. — Братцы, спасите! Там же самый ценный груз! Озолочу!

Возчики нехотя, с опаской, но подскочили. Кто схватился за оглобли, кто — за коня. Скольжение вниз хотя и замедлилось, но все же груз сделал свое дело. Задние копыта лошади сорвались в пропасть. В это время подбежал Кулотка. Схватившись за оглоблю, он рванул повозку вверх. Благо дубовый жердняк выдержал. Лошадь оказалась на дороге. Кулотка попытался было еще раз рвануть, да не вышло. Возок осью уперся в скалу.

— Держи! — крикнул парень.

Подоспели погонщики. Но Кулотка вдруг, к ужасу всех, ухватившись за выступ, спустился вниз. Упершись в уступ, подхватил повозку и… поднял ее над собой.

Показались передние колеса повозки, и вот она уже стоит на дороге. Купец подскочил к парню и крепко прижал его к своей груди.

Погибшего похоронили тут же, обложив камнями, и поставили деревянный крест. Молча кружком постояли над могилой, а потом к виновнику происшедшего подошел купчина.

— Это ты столкнул камень? — глаза Путяты сверлили виновного, косматые брови грозно сдвинуты.

Тот упал на колени:

— Прости меня, Путятушка. Виноват я.

— Ты хотел упредить?

— Я, я, — с надеждой в голосе пролепетал возница.

— Возьми, — Путята кинул ему золотую монету.

Возница жадно схватил ее, не веря своим глазам.

— Да ты что, батюшка, — подполз мужик на коленях к купчине, — век молить буду! — и попытался поймать руку хозяина.

Путята отступил к краю пропасти.

— Храни тебя… — возница не успел договорить.

Купчина вдруг шагнул к нему и пинком сбросил беднягу в пропасть.

— Из-за тебя мы чуть все не погибли!

— А-а-а!.. — донеслось снизу.

Люди содрогнулись от увиденного. Но никто не осудил купчину. Шига бросил:

— Крут ты, купчина. Но суд твой праведный. Другим наука.

Путята скосил глаз на Ивана, но встретил твердый, без лукавства, взгляд Шиги.

Купец подошел к Кулотке, достал из-за пояса увесистый кисет и вложил в руку парня:

— Держи.

Кулотка удивленно посмотрел на мешочек и проговорил:

— Купец, не оскверняй мою душу. Это ты привык все покупать да продавать. Мой отец всегда учил меня делать добро людям. Ты попал в беду, я тебя выручил. Я попаду — твой долг. Возьми назад свою деньгу, — и решительно засунул кисет за купеческий пояс.

— Быть по-твоему, — усмехнулся купец. — Вот они — свидетели, что я твой должник. Спас же ты бесценную кладь. Смотри.

Он мечом отодрал одну из досок ящика и извлек из мелко рубленной соломы греческий сосуд удивительной красоты. Солнечные лучи играли на его боках, а сам он, отливая небесной синевой, казалось, нес шум невидимого моря.

— На эту вещицу, знаете, сколько я оружия обменяю? Батый бы узнал, первым меня повесил, — довольный произведенным эффектом, Путята спрятал сокровище обратно.

Дол встретил обоз изумрудным цветом. На Аскольда повеяло чем-то близким, родным. Он соскучился по этому виду, и ему хотелось кричать во все горло от радости. Тем более что цель его путешествия, казалось, теперь совсем рядом. Думы о Василии снова целиком завладели мыслями Аскольда: «Что с князем? Скорее бы добраться до половцев».

— Ну, считай, мы на месте. Слава те… Вроде и пронесло, — Путята перекрестился.

Не успел он опустить руку, как обшлаг его зипуна пробила… стрела. Она так и осталась торчать между, застывшей от неожиданности рукой и лицом Путяты. Он повернулся к Аскольду.

— Тащи! — заорал купчина, повернувшись к Аскольду.

Теперь над головой самого Аскольда пропела стрела.

— Возы в круг! — крикнул козелец, выхватывая из колчана лук.

На одном из холмов он заметил невесть откуда появившегося всадника. Первым желанием Аскольда было схватиться с ним в боевом поединке. Но Путята, угадав его намерение, покачал головой: ты не один, мол.

Тем временем возницы быстро и ловко исполняли приказ. Вскоре можно было занять круговую оборону.

— Иван, гони коней в горы, — приказал Путята Шиге.

Вскоре над ближайшими холмами замелькали черные шапки.

— Неуж татары? — невольно вырвалось у Аскольда.

Появление их здесь грозило крушением всех надежд. Но по мере приближения всадников становилось очевидным, что это были половцы.

Отряд был сравнительно небольшой, несколько десятков человек. Впереди скакал голый по пояс половец. Его мускулистое тело отливало бронзой. Он что-то кричал, явно призывая своих приспешников к смелым действиям.

Аскольд выбрал его. Он достал стрелу. Тщательно прицелился. Стрела угодила прямо в грудь предводителю, и тот скатился под ноги коню. Потеря, однако, не остановила пыла нападающих. Путята тоже оказался метким стрелком. Все его стрелы достигали цели.

Понеся значительный урон, половцы было отступили, но какая-то сила вновь погнала их вперед. На этот раз дело дошло до рукопашной. Бились прямо на возах. Аскольду не было равных. Чудеса показывал и Кулотка. Ударом кулака он валил коней. Хватал всадников и так швырял их оземь, что бедным уж больше никогда не суждено было подняться. Половцы откатывались, но потом вновь шли в атаку.

Аскольд понял, что пока за боем будет наблюдать тот далекий на холме всадник, схватка не кончится. Воспользовавшись очередной атакой, Аскольд, сбросив всадника, вскочил на его коня. Зуб, заметив действие Аскольда, проделал подобное. Половецкий конь оказался послушным и легким на ногу животным. Расстояние между таинственным всадником и Аскольдом быстро сокращалось. Но неожиданно навстречу выскочили несколько конных воинов. Козелец не раздумывая ринулся на врагов. Прежде чем выхватить меч, Аскольд выпустил несколько стрел. Ряды половцев поредели. Тут подоспел и Зуб. Половцы бросились врассыпную. Всадник, видя, что победа ускользает, тоже пустился наутек и, наверное, ушел бы. Конь у него был как птица. На это, по всей видимости, и надеялся половец. Да просчитался. Однако от Аскольдовых стрел редко кто уходил. Догнала одна и всадника.

Вскоре Аскольд услышал крики. К нему скакал Путята. Он показывал рукой куда-то в сторону. Повернувшись, Аскольд увидел еще одного беглеца, но только махнул рукой. Когда купец подскочил, он матюгом обложил козельца.

— Ты зачем его отпустил?..

— Хватит, Путята, крови.

— Ишь ты… А смотри, это птица! — он указал на убитого всадника. — Судя по богатой одежде, это не простой воин. Боюсь, — сказал купец, — как бы хану не донесли, от чьих рук погиб этот половец. Ты пожалел — тебя не пожалеют. Заклинаю, откажись от поездки!

— Эх, Путята, двум смертям не бывать, одной не миновать. Не отговаривай.

Всем своим существом Аскольд уже был там, среди половецких шатров. Он видит Василия… Купчина понял, что Аскольда не сломить. Настал час прощания. Они крепко, по-мужски обнялись. Перед тем как расстаться, Путята кликнул Шигу:

— Иван, пойдешь вместе с Аскольдом. Отведешь его к половецкому хану. Береги его, как своего господина. Служи ему верой и правдой. Не забывай, что обязан ему жизнью. Не будь его смекалки, лежал бы ты, пронзенный половецкой стрелой, на этом холме.

Шига оскалился:

— Не сумневайся, головы не пожалею.

— Так-то, — и купчина стегнул коня, крикнув напоследок Аскольду, чтобы тот отдал хану Михайлову грамоту.

Половецкие шатры отыскались на берегу Темсы. В этом году она, бурно разлившись, уже успела войти в свои берега. На площадях, где она недавно господствовала, река оставила несчетное количество озер. Теперь они, как разбросанные чьей-то небрежной рукой зеркальца, поблескивали на солнце в окружении изумрудной и нежной травы.

Среди этой красоты и раскинул свой стан половецкий хан Котян. Глазам Аскольда и его спутников предстала безмятежная картина мирного лагеря. Не видно было грозных воинов. Одни только женщины и ребятишки заполняли пространство между шатрами. Женщины хлопотали около костров над огромными котлами, от которых исходил дурманящий запах вареного мяса. В стане путники попытались разузнать что-нибудь о Кыргае или Буде.

Шатер Котяна был виден с большого расстояния. Находясь выше всех, он издали поражал своими размерами. Следуя совету Путяты, к нему-то Аскольд и направил своего коня.

Стража, преградившая было ему путь, враз отступила, узнав, что перед ними посланец Великого князя Черниговского. Хан был уже не молод. На его худощавом удлиненном лице лежала печать усталости. Некогда смоляные волосы были подернуты сединой.

Он принял Аскольда, полулежа на пушистых шкурах. Козельцу никогда не приходилось выполнять посольскую миссию. И поначалу при входе в шатер он оробел. Но, вспомнив вдруг тевтонские ристалища, преклонил одно колено и склонил голову. Котян, уже знакомый с западной манерой приветствия, был крайне удивлен, и на его бесстрастном лице заиграло некое подобие улыбки. Прием был скор. Грамоту принял воин и передал ее хану. Котян, повертев послание в руках, сунул его седоусому старцу с лицом уруса. Тот благоговейно ее взял и поднял глаза на Котяна. Веки повелителя сомкнулись, и слуга озвучил волю своего господина:

— Милостивый хан велит тебе отдохнуть. Свою волю он изъявит через несколько дней.

Аскольд понял, что пора уходить. Он еще раз преклонил колена и, ведомый тем же мускулистым воином, который передавал грамоту, вышел наружу. Половец отвел его в один из пустующих шатров. По той затхлости и сырости, которая дохнула на Аскольда, чувствовалось, что в нем давно никто не жил.

Вскоре появились и его друзья. Они принялись расспрашивать Аскольда о его встрече с ханом. Но ничего радостного сообщить он не мог.

— Ответ будет только через несколько дней, — тяжело вздохнул Аскольд.

— Ты что скис? — толкнул его в плечо Иван. — Пока тебя принимают как княжеского посланника, мы не будем терять времени. Как, ты говорил, звать того нечистого, который мог знать о твоем князе?

— Буд…

— Надо попробовать отыскать и Кыргая — вдруг он жив? Он может помочь.

— Вот и будем их искать.

Шли дни. Но ни о Буде, ни о Кыргае не было никаких сведений. Кыргай куда-то исчез, когда татары штурмовали Козельск. Кое-кто из половцев высказывал мысль, что он мог перебежать к татарам. Бродя по становищу, Аскольд заметил, что встречалось много половцев в полном вооружении. Невольно пришла мысль: уж не татары ли близко?

Но выяснить ничего не удалось, не помог и толстый кошелек. На его вопрос, отчего столько вооруженных людей, половцы только пожимали плечами и поглядывали в сторону ханского шатра. Было ясно: что-то затевается.

В этот день друзья добрались до своего шатра, когда погас последний огонек. А на другое утро их разбудил какой-то шум, смешанный с криками и плачем. Иван почувствовал недоброе.

— Вы, братцы, сидите, а я сбегаю разнюхаю, что к чему, — сказал он и, прихватив свой кисет с деньгами, осторожно выбрался из шатра.

Долго ждать не пришлось. Шига принес нехорошую весть: в становище привезли убитых половцев. Среди них — племянник хана. Аскольд догадался, кем был тот, убитый им, всадник. Дело осложнялось. Шига предложил Аскольду сидеть безвылазно в шатре. Но того невозможно было удержать. Он хотел увидеть, как половцы хоронят своих воинов.

Погибших одели в новые одежды. Далеко от реки выбрали сухое место. Положили их в ряд вместе с оружием, в ногах сложили пищу. Потом закутанный в шкуры человек совершил над воинами какой-то обряд. Затем половцы, выстроившись в бесконечную цепочку, двинулись к месту погребения. Каждый держал пригоршню земли.

Давая клятву отомстить, первым бросил землю хан. Когда цепочка растаяла, над погребенными возвышался холм. А потом начались военные игры. Нетрудно было догадаться, какими храбрыми воинами они были.

Этот день, считай, был потерян. Ничего не принес и следующий. Не приглашали и к хану, видимо, по случаю печальных событий. Аскольд не знал, что делать.

И вдруг радостную весть принес Иван. Отыскался Кыргай. Один половец рассказал, что недавно встретил его, когда гонял ханский табун для продажи в Гевеци. Вроде был жив. Хоть небольшая, но это была зацепка.

Вечером, у костра, Аскольд предложил поехать туда и там искать Кыргая. Иван воспротивился:

— Да разве мы его теперь там отыщем? Ну, допустим, найдем, а дальше что? Он наверняка ничего не знает о Козельском князе. Кроме того, тебя могут в любой момент потребовать к хану.

— Кыргай поможет отыскать Буда. А для встречи с ханом оставлю Зуба.

В этот вечер они так ни к чему и не пришли. А ночью Аскольду приснились Всеславна и Василий. Его жена стояла у кромки поля. Она тянула руки навстречу брату. И он, казалось, стремился в ее объятия, но одновременно удалялся, исчезая в туманной дымке. Его черты таяли и стирались, пока не превратились в расплывчатое темное пятно…

Аскольд проснулся. Тревога легла на сердце. Дни бежали один за другим, не принося никаких результатов. Боль и тоска по жене наполнили его грудь.

«Милая, как ты там? Были бы крылья, понесся бы к тебе соколом. Потерпи, дорогая, и я порадую тебя».

Аскольд, спокойно поразмыслив, пришел к выводу, что Иван прав. Искать половца — искать ветра в поле. Надо во что бы то ни стало пробиться к хану и просить его помощи.

Посоветовавшись с товарищами, он решительно направился к ханским покоям. У входа его задержали, пояснив, что хан занят.

Действительно, в ханских покоях находился Курда. Они заканчивали какой-то важный разговор. Видать, хан хотел сохранить его в тайне, поскольку выслал всех приближенных. А некоторым ой как бы хотелось это знать. Уж больно много хан стал доверять этому Курде. Особенно старался один половец в собольем зипуне. Он незаметно подобрался к пологу, и ему удалось услышать:

— Будешь идти Польскими землями, чтобы ни один волос не упал с паршивого поляка. Уразумел?

— Не сомневайся, о повелитель, все выполнит твой верный слуга.

— Но главное, смотри, чтобы урусы ни о чем не догадались. Сейчас нам нельзя навлекать на себя их гнев.

— Ты достал татарские одежды? — опять доносится ханский голос. — Иди и отомсти этим поганым урусам за кровь наших братьев! Они должны горько поплатиться за содеянное. Да будет зорок твой глаз, каменным — сердце и острой — сабля. Иди! — приказал хан. — Да смотри, без воеводиного сына назад не не возвращайся!

Обрадованный доверием Котяна, Курда прошел мимо ханской челяди, завистливо поглядывающей на него, с высоко поднятой головой. Он никого не хотел замечать. Не заметил и Аскольда, которого хан позвал тотчас к себе.

Выслушав Аскольда, хан поручил седовласому урусу, чтобы тот послал людей на поиски. Побежали дни за днями, даря и теряя надежду.

Нежный южный ветер надувал паруса Биргеровой ладьи. Под его порывами потрескивали шпангоуты, отдаленно напоминая герцогу писк половиц в недавно отстроенном им замке в местечке Стокгольм. Море слегка штормило. И волны порой окатывали палубу, заполняя ее белесыми пузырями, которые тотчас лопались, оставляя после себя быстро сбегающие за борт лужи.

Ярл стоял на носовой палубе, придерживаясь рукой за волнистые локоны русалки, украшающей нос его новой ладьи, и, глядя на эту искрящуюся синеву, думал. Мысли его перебегали то к новому замку, то возвращались в недавно оставленные им за кормой тевтонские владения. Но не беседа с магистром вспоминалась ему, а мимолетная встреча с его прекрасной племянницей. Как нежен ее взгляд, как ласков ее голосок! О Господи, ну почему он не встретил ее несколько лет назад?.. Ярл тяжело вздохнул. Чтобы отогнать греховные мысли, старается думать о доме, где в люльке качался его наследник.

Он давно задумал построить себе надежное убежище. Его старый замок, возведенный еще первыми Фолькунгами вдали от моря, ветшал на глазах. Для этого и облюбовал ярл это местечко. Местные рыбаки называли его Стокгольмом. Постепенно оно обрастало строениями, заполнялось людьми. Обильные травы по берегам позволяли держать скот. Близость моря давала рыбу, открывала путь в немецкие города.

Ярл радовался, что так мудро поступил. Теперь, имея за спиной надежное пристанище, можно подумать и о других делах. Ему импонировало желание папы взять под свое лоно восточных варваров. Прежде всего манили урусские земли. Но начинать поход на восток осторожный ярл в одиночку не хотел. Он плохо знал урусов, представлял их мрачными, забитыми существами. Магистр немного просветил своего гостя. Чего стоит одна его похвальба относительно какого-то козельского воеводы! Со слов Германа, чуть ли не вся Европа следила за этим поединком. Как же обидно мало ярл знает о русских княжествах! Надо будет порасспросить купцов. Этот люд многое знает. Кстати, что-то порешать с ними и насчет денег. Без их помощи казне задуманное не осилить. Узнать побольше о князьях Данииле и Михаиле. Эти могут представлять опасность, если вдруг вздумают вмешаться. Особенно Даниил, деятельный, не без ума владыка. Тут-то и может пригодиться напыщенный немец. Надо думать, Новгородский князь по юности своих лет не опасен. Вот через него ярл и вознесет свою боевую славу. И понесется по Европе Биргер, и услышит она о нем. «О Господи, прости грехи наши тяжкие».

По прибытии домой ярл, как и задумал, тотчас собрал у себя купечество. Торговые людишки входили в зал неторопливо, без суеты и особого внешнего интереса. Хотя многие были здесь впервые.

На многих — заморские одежды, отливающие золотистым блеском китайских шелков. Такая одежда даже ему, ярлу, была малодоступна.

«Богато живут», — отметил Биргер, наблюдая за входящими через потайной глаз из соседней комнаты.

Слуги усаживали купцов за тяжелый, сбитый из толстых лиственных плах и добротно отделанный стол. Перед каждым гостем стоял огромный бокал с легким игристым вином — подарок магистра, из виноградников, снабжающих папскую курию.

Купцы мало обращали внимания на приготовленное питье. Они больше были удивлены приглашением ярла и гадали о причине такого к ним внимания. Большинство из них склонялись к тому, что ярлу потребовались деньги.

— Никак готовится поход? — толковали они вполголоса между собой.

Одни мяли свои бороды, у кого они были, другие чесали затылки. Так и решили, что предстоит поход. Но куда?

— Скорее всего, Европа собирается оказать помощь Руси в освобождении от татар. Этим и себя спасет, — рассуждали одни.

— Да, — соглашались другие, — татары сильно порушили сложившуюся торговую жизнь. На Руси во многих местах и показаться невозможно. Небезопасным стал путь в далекие азиатские страны.

— Недоступны становятся итальянские, греческие города, — поддакивали третьи.

— Мне доводилось быть в Александрии, — степенно проговорил пожилой купчина. — Правда, пришлось откупаться от пиратов, но то, что привез домой, с лихвой окупило все затраты. Мы со старшим сыном в следующем году хотели бы опять сходить туда… Но теперь все разрушено, — он горестно вздохнул.

— Да, — поддержал его тоже немолодой горбатый купец, — татары ощутимо мешают вести торговые дела. Я, если ярл попросит для похода денег, не против их дать.

— Я только что вернулся из Гамбурга и Любека. Там тоже немецкое купечество встревожено слухами о татарских захватах, — говоривший, средних лет сухощавый с бритым лицом купец, пригубил из бокала вино, почмокал губами и отставил его.

Разговор прервался. Вошел Биргер аф Бьельбо, глава могущественного рода Фолькунгов, фактически хозяин Швеции. Этого реального владыку торговый люд приветствовал нестройными настороженными голосами.

Ярл был умен. Он сделал вид, что не замечает их некоторой отчужденности, и поприветствовал гостей с улыбкой.

— Я пригласил вас, достопочтеннейшее купечество, — начал он свою речь мягким, вкрадчивым голосом, — чтобы узнать о вашем житье-бытье. Заодно посоветоваться, как укрепить королевскую казну.

Купцы настороженно слушали. Пока начало разговора им не особенно понятно. Если ярл хочет увеличить подати, то это не будет способствовать развитию торговли, а следовательно, и отчислению в королевскую казну.

А ярл уже говорил о восточных соседях:

— …Эти варвары обретут истинное счастье и спасение лишь тогда, когда они смогут поклоняться истинной вере.

Купцы украдкой переглянулись: «Никак очередной Крестовый поход?»

Биргер вдруг замолк, считая, что и так много сказал. Купцы молчали, взвешивая каждое сказанное слово. Биргер терпеливо ждал.

Первым заговорил горбун:

— Ярл, сейчас все купечество встревожено грозными слухами о появлении татар. Нам известно, что они пожгли многие русские города. Никому не известно, что будет завтра. Многие в Европе считают, что оградить себя от этого воинства можно, лишь объединившись. О какой торговле можно говорить, когда отряды татар всех подряд…

— Это могут быть и другие люди, — перебил ярл. — Которые под личиной татар совершают такие поступки.

Горбун кивнул:

— Я согласен, ярл, но, не будь татар, не было бы и этих разбойников.

Биргеру явно не нравится ход беседы. На его лице написано очевидное неудовольствие.

— Что вы заладили: татары да татары?! Пусть русские сами с ними разбираются. Скажите, кто из вас бывал в Галиции? — Биргер обвел сидящих вопросительным взглядом.

— Я бывал, — признался Стерберг и пристально посмотрел на ярла.

Биргер оживился и попросил купца рассказать об этом княжестве, особенно о Данииле.

— Трудно, досточтимый ярл, подробно говорить мне о княжестве. Так, обрывки воспоминаний… Но живут, насколько помню, не бедно. И жили бы еще лучше, кабы не эти проклятые войны. Русские князья враждуют между собой. Даниил постоянно ссорится с Михаилом. Кроме того…

— Скажи, — перебил ярл, прищурившись, — Даниил — умный князь?

Купец не задумываясь… ответил:

— Умный. Насколько мне известно, стремится объединить Русь, дать этой земле мир и лад.

— Умный, говоришь? Не верю. Был бы умен, не воевал бы со своими же. — Он ненадолго замолчал, а потом неожиданно спросил: — А рать у него сильна?

— Я с тобой, ярл, не согласен, — купец твердо взглянул на Биргера. Он начинал понимать, куда клонит правитель. — Обстоятельства заставляют Даниила обнажать меч. У него много врагов и помимо своих. То венгерский король опустошит его земли, то совершат набег куманы… Мне ведомо, что он стремится править на своей земле справедливо. Поддерживает купечество, обустраивает города. Люд тянется к нему.

— Ты мне не ответил насчет рати, — напомнил ярл.

— Неуж собрался походом на Русь? — после паузы произнес Стерберг. — Не советую, ярл, тебе даже думать об этом. Иль благодаря татарам объявился лакомый кусочек? — он покачал головой. — Вот мы, купечество, как думаем: сговорились бы вы, европейские повелители, собрали бы войско — денег мы нашли бы — да прогнали татар туда, откуда они вылезли. Ведь их появление остановило всю торговую жизнь! А не будет торговли, не будет и в казне денег.

Ярл сдержанно улыбнулся. У него так и вертелось сказать: «Стерберг, ты умный человек, годами мудр, а говоришь, как ребенок». Но сказал другое:

— Мне думается, что татары, как покусанная волчица, уползли зализывать раны. Слава тому русскому воеводе, который проучил неверных. Дальше идти они не осмелятся, а помогать русским… — аф Бьельбо презрительно усмехнулся. — Это же варвары! Их самих надо обращать в истинную веру. Мне думается, чем больше у нас будет земли, тем лучше и вам, купечеству.

— Твоя, ярл, задумка может принести несчастье нашей земле, — Стерберг заговорил повышенным тоном. — Не обманись, ярл, дух русских непостижим. Когда, казалось, вся Русь пала перед татарскими полчищами, нашелся один город, на котором Батый поломал зубы. Ты сам только что говорил об этом.

У Биргера застучало в голове. Он потер виски. Теперь его интересует Михаил. Оказывается, этот Стерберг не промах: ведет торговлю одновременно с двумя заклятыми врагами.

— Михаил по-своему весьма оригинальный человек, — зазвучал басок купца.

Выслушав, ярл ничего более не спросил о черниговце. Зато как бы вскользь задал вопрос о молодом Александре. Оказывается, его тоже знали многие.

— Дельный будет князь, — таково было заключение купцов. — Хоть молод, но хватка уже видна.

«Надо торопиться», — решил про себя ярл. И как бы ему хотелось увидеть лицо прелестной племянницы фон Зальца, когда до ее прекрасных ушей долетит весть о победе ярла Биргера аф Бьельбо над Новгородским князем!

Он невольно улыбнулся, но улыбка тотчас сбежала с его лица, оно стало почти каменным. Ярл понимал, что нужного разговора не получилось. Ему мало удалось узнать о русских. Сам виноват: не провел разговор, как хотел. Напоследок он решил немного поправить дело, чувствуя, что между ним и купцами встает невидимая ледяная стена. Надо было ее разрушить. Был один способ — сказать купчишкам о стремлении папы. Хотя они, скорее всего, и без того уже догадались, что ярл выполняет чужую волю. А это в некоторой степени снимало с него обвинение в стремлении самолично решать подобные вопросы. Видя, что лед немного растаял, ярл подвел итог.

— Я знаю, что некоторым из вас показалось, будто бы я стремлюсь размахивать мечом. Поверьте, это не так. Только обстоятельства и забота об исполнении воли Всевышнего заставляют меня призвать вас принять участие в общем деле. Я думаю, что найду у вас поддержку, — он говорил мягким голосом, но лицо его сделалось жестким. Колючим был и взгляд, которым он наградил присутствующих.

Купцы согласно закивали: куда деваться? Лучше уж отдать добровольно, чем заберет сам. Это было уже кое-что. Ярл, довольный, попрощался с купечеством.

Улала проснулась, когда над верхушками деревьев только-только показалась узкая розовая ниточка рассвета. Проснулась она с больной душой. Ночью приснился ей дурной сон. Будто играют голубь с голубкой. Вдруг голубь улетел, голубка осталась одна. Подползла к ней змея и ужалила птицу. Упала она, бедная, чуть дышит…

Поняла старая, кому грозит беда. Побежала в лес, где молчаливо стоял Перун. Упала она перед ним и стала просить помощи. После мольбы вернулась к себе, отловила белого петуха и вновь вернулась к своему повелителю.

— Смилуйся, о великий Перун, над несчастной жертвой. Возьми лучше душу этой птицы и отпусти душу голубки.

Отрубила она птице голову. Окропила кровью святое место. Старухе почудилось, что как-то ласковей зашумели листочки. Возрадовалось сердце: жертва принята.

Быстро собрала Улала нехитрую поклажу. Взяла в дорогу лишь узелок с травами да кореньями. Крикнула лосиху, позвала волчицу. Лесная зверюга послушно опустилась на колени, подставляя старухе спину. Знала старая колдунья, где искать голубя с голубкой. Много к ней заглядывало козельских дружинников после Батыева разгрома, многим пришлось залечивать раны… И понесла лосиха свою ношу через леса и долы. А рядом верным стражем бежал чуткий волк.

…Такого тягостного, такого жуткого времени Малуше еще не приходилось испытывать. А в душе стояла такая боль, что, казалось, вот-вот разорвется грудь.

Получив согласие князя, она опрометью бросилась разыскивать козельцев. Но, к ее пущему горю, ни один из них не знал дорогу к старухе. Она кляла себя за то, что не последовала за Всеславной, когда та сопровождала к Улале своего будущего мужа.

А между тем Всеславне становилось все хуже и хуже. Она перестала принимать пищу. Очень редко открывала глаза. Порой теряла сознание, а когда приходила в себя, первые ее слова всегда были об Аскольде. Малуша, как могла, успокаивала, после чего Всеславна опять точно проваливалась в какую-то пропасть.

Князь, чувствуя, что не в силах помочь, больше не приходил. Но как-то, встретившись с плачущей Малушей, спросил глухо:

— Может, пора звать священника?

Что могла ответить верная служанка? Все уже было испробовано. Лекари только разводили руками. Малуша пробовала звать местных бабок. Пришла одна, посмотрела, перекрестилась и сказала:

— Не жилица! — И осторожно вышла из комнаты.

Поплакала Малуша, поплакала, да опять за ворота. Вот и столкнулась однажды на дороге со странным, замотанным в какое-то тряпье существом. В нем трудно было признать старуху. Ребенок, да и только, — таким тщедушным было тело странного создания. Старуху в нем выдали лишь согнутая в три погибели фигурка да палка, на которую та опиралась. Малуше жаль стало бабку, и она решила отдать ей сверточек, где лежала разная еда.

— Держи, бабушка, — сказала она, протягивая ей узелок.

Бабка повернула к ней голову. Из-под платка, низко надвинутого на лоб, сверкнули по-молодому живые глаза.

— Ничто мне не надобно, добрая душа. Да хранит тебя Перун от людских злодейств. Скажи лучше, дочка, где княжеские хоромы и нет ли в них больной молодицы?

Малуша аж присела: уж не колдунья ли перед ней?

— Есть, бабушка, есть! Как сорванный цветок, вянет на глазах. Кто только не пробовал исцелить ее! Ничего не помогает. Вот-вот отдаст Господу душу, — Малуша расплакалась.

— Перун велик и могуч. Он послал меня спасти ее. Веди к ней! — голос старухи прозвучал повелительно.

…И вот они у постели Всеславны. Как два буравчика, вонзаются глаза старухи в тело княжны. Костлявые пальцы проворно забегали по нему, губы что-то зашептали…

Открыла глаза Всеславна. Слабо улыбнулась:

— Ты?..

— Я! Я! — И еще быстрее забормотала старуха. Потом вдруг повернулась к Малуше: — Вару принеси.

Сбегала Малуша в приспешную, кипятку принесла целое ведро. Старуха, разложив коренья по чашкам, давай заливать их кипятком.

— Ну-ка выпей-ка, — старуха подняла голову княжны и принялась поить ее каким-то темным отваром.

Через некоторое время Всеславну начало рвать. Носом пошла какая-то странная, темная кровь. Малуша было напугалась, да старуха прикрикнула. Вновь попоив больную, но уже светлым отваром, уложила ту спать.

Всеславна спала долго. Появилось легкое, спокойное дыхание. Когда она проснулась, первые слова ее были:

— Где я? Позовите Аскольда или Василия. Малуша, Малуша!

— Здесь я, здесь! — Малуша упала перед ней на колени.

— И вправду ты, — княжна попыталась было поднять руку, но бессильно уронила ее на лежанку. — Принеси чего-нибудь поесть, — попросила она.

Но старуха сказала:

— Нет.

Малуша готова была возмутиться, однако колдунья продолжала приказывать.

— Выведи меня из города… А пока, голубка, на-ка выпей еще, — и она напоила Всеславну новым отваром.

— Милая У… — только произнесла она, и веки ее закрылись.

— Пусть поспит, а ты, дочка, идем со мной.

Выйдя за город, они дошли до лесочка, где старуха, сложив руки трубочкой, вдруг издала странный звук:

— Уууаа!

Раздался треск сучьев, и перед ними, напугав Малушу, выросла огромная лосиха в сопровождении серой волчицы. Старуха, подоив лосиху, заторопилась обратно.

Когда они вернулись, Всеславна еще спала. Но стоило колдунье несколько раз провести пальцами по ее лицу, как та открыла глаза.

— Выпей, — и старуха напоила ее лосиным молоком.

Всеславна стала меняться просто на глазах. Малуша не знала, чем накормить свою госпожу. А у той аппетит набирал силу. Колдунья почти не отходила от больной.

Вскоре Всеславна уже могла подниматься. Первые шаги… И вот прогулка по переходу. Внезапно она столкнулась с княгиней.

— Всеславна… — княгиня растерялась: не то удивление в голосе, не то огорчение. — Ты уже встала? Как я рада! И как обрадуется князь! — двусмысленно добавила она.

— Да, Великая княгиня. Я благодарна Богу, что он возвращает мне силы. Я смогу встретить Аскольда и своего братца, — она мило, застенчиво улыбнулась.

— Да, да, они скоро должны вернуться. Иди в постель. Я тебе помогу, — предложила княгиня, заметив, что гостья устало оперлась о стену.

Доведя до кровати, она уложила больную.

— А это кто такая? — спросила она у Малуши, показывая на старуху.

— Матушка, — Малуша готова была пасть ей в ноги, — не прогоняйте эту бабушку! Она лечит мою госпожу.

— Да что ты, милая, Бог с тобой. Пусть живет, — княгиня поспешила выйти из опочивальни.

— Злая женщина, — сказала вслед старуха, — ты не верь ей, голубка.

— Ты напрасно так, Улала. Она добрая…

— Улала! Кто тебе сказал, что тяжело слегла моя хозяйка? — наконец осмелилась спросить Малуша.

— Великий Перун послал мне вещий сон. Я просила у него для тебя, — старуха посмотрела на Всеславну, — милости, и он тебе ее дал. А эту женщину, повторяю, бойся, не будь дурафьей.

А княгиня, вернувшись в свои покои, велела кликнуть Путшу. Досталось ему крепко.

— Песье дерьмо твоя колдунья! — ястребом налетела на него хозяйка. — Пусть идет и сама справляется с другой ведьмой!

Как ошпаренный выскочил от нее Путша. Не может понять, о какой ведьме речь.

— На погибель мою эта княжна тут появилась, — озлился он.

Отыскал свою старуху. И ей досталось.

Коршуном влетела та в опочивальню Всеславны. Готова была разорвать свою соперницу. Улала же, завидя непрошеную гостью, поднялась с лежанки и пошла ей навстречу. Она вся преобразилась, глаза засверкали.

— Изыдь, бух, бух, соломенный дух! — ее руки словно отталкивают путшовскую посланницу. — Прийди, Марена, забери дурену, гы, гы, ды, ды. У-у-у… чур, чур…

Взгляд Улалы застыл. Он парализовал пришелицу. Та вдруг почувствовала, что какая-то сила сжимает ей горло.

— А-а-а!.. — завопила она и бросилась вон из опочивальни.

Колдунья, словно ополоумев, пробежала мимо Путши, чем привела его в душевный трепет. Когда он опомнился, колдуньи и след простыл. Путша все рассказал своей повелительнице. Княгиню забила мелкая дрожь. Ей стало не по себе.

— Пусть решает князь, — только и сказала она.

Михаил новости действительно обрадовался. Ему тотчас захотелось видеть выздоравливающую.

Узнав о его прихоти, Всеславна заволновалась. Ей вдруг вспомнились слова княгини. И она постаралась мягко, но твердо сказать, что просит князя пока этого не делать. Она бы хотела его видеть вместе с Аскольдом. Тогда князь захотел увидеть колдунью, сумевшую поставить на ноги такую больную. Но этого не пожелала Улала.

Поутру, когда стража раскрыла ворота, первой вышла из них согбенная чуть не до земли старуха.

— Она скоро носом воткнется в землю, — сострил соцкий.

— Что-то я не видывал у нас таких старух, — заметил молодой стражник.

— Ты ж больше охоч до вдовиц да молодиц, — заржали мужики.

Сотский тем же утром не забыл упомянуть об этом маленьком событии при встрече с князем. Князя вдруг осенило. Он послал узнать, где колдунья, лечившая Всеславну. Ему сообщили, что она поутру оставила город. Князя это взбесило, и он отдал приказ догнать и привести к нему целительницу.

Вскоре посланцы вернулись одни, без старухи. Выглядели они полными дурондаями. Еле добились от них признания.

— Да она ведьма, она истинная колдунья! Мы догнали ее у леса. Стали кричать, чтобы она остановилась, — наперебой рассказывали они. — Старуха, видать, услышала и — шарк в лесок. Мы — за ней. Не успели подъехать, а оттуда… лосиха! А на ней — еще страшнее чудище! Господи! Свят! Свят! А потом выскочил оборотень в виде волчицы. Как бросился на нас! Аж искры из глаз! Кони и понесли. Колдунья, не иначе…

— Чего мелете?! — князь удивленно поднял брови. — Она же древняя старуха. Ей только на лежанке ездить. Спьяну, что ли?

Один из стражников упал на колени:

— Вот те крест, князь, ни капли! Клянусь, росинки во рту не было! Ведьма она, да и только.

Михаил плюнул в сердцах и велел им убираться.

Курда очень хорошо понял своего хозяина. Не дай Бог, как говорят урусы, если кто-то прознает про его поход. Хан опасался, как бы урусы или поляки не предъявили тогда ему своих требований. А ведь они сегодня находятся в мире с венгерским королем, который пригрел его народ на своей земле. Какой хитрый Котян! Он, Курда, зальет кровью Русские земли, а вся вина падет на татар. Ловко!

Да, он сумеет провести свой отряд, чтобы ни поляки, ни урусы ничего не заподозрили. Он ударит от восхода солнца и отомстит этим нечестивцам за кровь братьев. Он не облепленный репьем шакал, чтобы над ним мог каждый насмехаться. Он заткнет пасти тем, кто на брюхе ползает перед ханом, а сам боится ступить ногой дальше становища. Он, Курда, приведет Котяну столько рабов, сколько они давно не видывали. Это ему хан доверит потом отогнать их на рынки Однаса или Солдайя. Крепко набьет он, Курда, ханскую мошну. Оставит про запас и себе. Его шатер будет не хуже ханского! А какие у него будут стада! В свой шатер он приведет эту пугливую, как серна, черноокую Коряну. Глаза Курды лихорадочно блестели. Портили настроение лишь слова хана: «Без сына воеводы не возвращайся». Где же его отыскать? Где? Ничего, он вытряхнет из урусов души, но своего добьется. Заставит сказать, где прячется шакалий сын.

Курда провел свой многочисленный отряд незамеченным. Словно смерч, налетели «татары» на русские села. Высоко к небу взметнулись клубы черного дыма. И понеслось по Руси: татары, татары!

Донеслась эта весть и до Медведянки. Большое село. С боярскими хоромами. Только нет нынче боярской семьи. Вывез ее Зима в Чернигов. Так надежнее.

В этот день Комар явился домой под вечер. Ездил на дальние луга смотреть сенокос. Подошла трава. Налилась силой, вышла из нее лишняя вода. Пора браться и за косы. Приехал в село и… не узнает. Гудит оно… Остановил первого попавшегося сельчанина, а тот ему скороговоркой выдал: татары вблизи объявились.

Пропади все пропадом! Хестнул лошаденку и — домой. Там баба воет, детишки подвывают. Один Найденыш сидит, только глазами зыркает. Видать, хочет что-то сказать, да не может.

— Цыц, баба, — прикрикнул Федор.

— Деток спасать надобно, — не успокаивалась супруга. — Бежим в лес.

Федор молчит. Что сказать? Понимает, что вроде и права баба, но… вдруг пронесет? Тут косить надобно. Просидишь в лесу, а зима длиннючая… Без живности нельзя.

Вышел на улицу. Сосед тоже стоит, затылок чешет. Перекинулись словами. Решили идти к боярским хоромам. Там люди собрались. У всех одно — уходить надо, а не хочется. Пора-то сенокосная. Думали, гадали, решили до утра повременить. Выставили за околицей парней: чуть что, чтобы подняли народ.

Крики раздались средь ночи. Выскочил Федор на улицу: Боже, а там уже всадники мчатся. Рубят людей направо и налево. Вернулся в дом, детей собрал, хотел было огородами в лес уйти. Да поздно. Несколько человек в мохнатых шапках, сверкая саблями, бежали к дому. А в селе уже светло как днем: со всех концов пламя вздымалось ввысь.

Федора долго били плетьми, как и других мужиков, прижигали горящими сучьями, требовали: «Скажи, где воеводин сын».

— Какого воеводы? — не понимали медведянские. — У нас не воевода был, а боярин, да и тот сбег в Чернигов.

Тела стали черными от ожогов и кровоподтеков, пока не догадались, что ищут татары сына козельского воеводы. Да откуда им знать? Однако не поверили вражины. Особенно свирепствовал чернявый, худощавый.

Порешили «татары» мужиков, принялись за баб да детишек. Засверкала сабля и над уродцем. Поднял Курда руку, а малец стоит, не шевелится. Но так смотрит! Опустил половец саблю. Таких уродов он еще не видел. Авось, кто и купит. Для потехи. Схватил пацана, вытащил на улицу. Там уже набралась огромная толпа, на долю которой выпала судьба брести по незнакомым дорогам на чужбину.

Медведянка была последней деревней, на которую напал Курда. Пора было уходить. Сына воеводы он так и не нашел, это сильно угнетало и портило настроение. Не видать ему шатра роскошного, другому достанется черноокая. Где же этот сучий сын? Где?!..

Ни пригнанные табуны, ни многочисленные пленники не смягчили гнева Котяна, когда услышал он из уст Курды, что вернулся тот без воеводиного сына. Не раз ханская плеть прошлась по вздрагивающей спине. Окончательное решение о наказании хан отложил на другой день. Чернее тучи вышел Курда из ханского шатра.

А вот его воины вели себя совсем по-другому. Стан охватило всеобщее ликование. Оно-то и встревожило мудрого уруса. Заспешил он к своему повелителю и предупредил: Михайлов посланец может прознать про тайные дела его воинов. А чтобы этого не случилось, надо немедля отправить того с дарами назад, в Чернигов. Подивился хан мудрости уруса и велел тотчас привести к себе посланца.

Аскольд, не чувствуя ног, летел на зов Котяна. Потому не заметил, как налетел на какого-то половца, который в задумчивости, с опущенной головой брел навстречу. Взгляды их встретились, и Аскольд отметил, как у половца от удивления раскрылись глаза.

Сердце Курды радостно забилось: «Неужели он? Не может быть! Вот так удача! Я искал его по белу свету, а он, этот козелец, здесь!» Пока он размышлял, козелец уже входил в ханский шатер.

Половец вошел следом за Аскольдом и исподтишка стал рассматривать его. Сомнения отпали: «Он! Давненько я его не видел, с тех пор, как ездил к кузнецу покупать оружие. Но все равно узнал. Те же вьющиеся волосы, тот же открытый, смелый взгляд, та же крепкая, коренастая фигура. Кого же он мне напоминает? Ба! Да это же убийца ханского племянника! Молодец, Курда! Ждет тебя верная награда!»

Хан сердечно принял посланца, не пожалел дорогих подарков и даже приказал выдать лучших коней, чтобы тот завтра же отбыл домой. На прощание пообещал: если что-нибудь узнает о князе, немедленно даст знать. Не успел Аскольд выйти из шатра, как в ноги хану бросился Курда и все рассказал. Хан взревел и приказал тотчас схватить козельца. Но Курда остановил:

— Он тут не один! Дождемся ночи, когда все соберутся.

Хан дал согласие.

Урусов повязали в ту же ночь, несмотря на яростное сопротивление. Аскольда бросили одного в глубокую яму, над которой был разбит шатер, откуда охрана денно и нощно следила за пленником.

На первый допрос его привели к елейному ханскому советнику, который давно забыл, каких он кровей, верой и правдой служа своему новому повелителю. Сладким голоском, тяжело вздыхая, он сообщил, что Котян до сих пор переживает потерю своего племянника, но пролитая кровь взывает к возмездию. Поэтому-де хан готовит письмо Великому князю, где просит мира и дружбы, но извещает, что сурово покарал его посланца. А ведь он такой молодой!..

— Они первыми напали на наш обоз, — возмутился Аскольд. — Это тати… Великий князь Михаил, узнав об этом, сурово…

Но советник перебивает:

— Все возможно. Но будет уже поздно. Хан подарит князю красивого скакуна, и тот забудет о своем посланце. А тебе надо жить, жить!

«Что же ему от меня надо? Что?» — Аскольд терялся в догадках.

Советник еще долго блуждал вокруг да около, но, видя, что пленник не собирается спрашивать его об условиях освобождения, решил подвести козельца к этому сам.

— Отрубят тебе голову или разорвут лошадьми. Или хан просто забудет тебя в этой яме. Но всего этого можно избежать. Тебе не надо предавать своего князя, скажи только, где хранится клад?

«А, вот они чего от меня добиваются. Как же они узнали? Неужели сказал Василий? Но он не мог. Тогда кто?» — подумал Аскольд, а вслух спросил:

— Где мои друзья?

— Сидят в яме, как и ты.

— Прикажи отпустить их.

— Клад.

— Я сам покажу, где он зарыт, если их отпустят.

Советник, видать, не готовый к такому обороту, решил держать совет с повелителем.

На другой день Аскольда вытащили из ямы. Ответ был такой:

— Хан согласен выпустить урусов из ямы, но домой не отпустит. Твои товарищи останутся здесь.

Споры были бесполезны. Так ни до чего и не договорились. Аскольд опять оказался в яме. Время тянулось медленно. Мрак, сковавший темницу, кажется, пробирался в душу. Узник не знал, ночь над головой или день. Он сидел в углу, а думы его бежали к стенам далекого Чернигова: «Как там Всеславна?.. Милая, прости, — шептали губы. — Василий, князь ты мой бедный, прости и ты меня. Не знаю, почему на наш дом выпали такие муки. Господи, за что терзаешь меня? Прости и помилуй, Господи. Спас Ты меня от татарской темницы, спаси и от этой!»

Вспомнил тут Аскольд слова своего отца. Тот всегда говорил, что паника — самый страшный враг. Он ведь ничего еще не сделал, чтобы освободить себя и своих товарищей. Прочь, хандра, за дело, Аскольд!

Он принялся обследовать яму. Это оказалась очень глубокая четырехугольная темница в плотном, не ковырнуть, грунте. Чтобы выбраться отсюда, нечего было и думать. И все же он решил потихоньку ковырять в стене приступки. Попробовал ногтями — не вышло: земля была точно обожженная глина. Тогда он стал ощупывать пол. К счастью, наткнулся на небольшой осколок черепушки. Работа пошла быстрее и породила надежду. Вот уже получилось несколько ступенек, но сколько их надо?..

…Иван застонал от боли.

— Ты чего? — услышал он голос Зуба.

— Чуть руки не вывернули, поганцы, — Шига добавил еще несколько крепких слов.

— Меня тоже, гады, так повязали, что лопатки, кажись, повыворачивали.

— За что они так? — спросил Иван.

— Черт их разберет, — Зуб тоже ругнулся. — Можа, кто донес, что мы убили его племянника.

— Пожалуй, ты прав. Не сносить нам теперь, видать, головы.

— Мы свое повидали. Парня жаль. Что-то он молчит. Эй, Кулотка, чего молчишь?

— Тута я.

— Ты тоже повязан? — спросил Зуб.

— Ага.

— Надо думать, как выбираться отсюда будем, — сказал Зуб.

— Дело говоришь. Давайте до кучи соберемся, — предложил Шига. — У меня одна мыслишка появилась.

Связанные по рукам и ногам, они какое-то время, подавая голоса, скатывались, чтобы оказаться рядом.

— Вот что я думаю, — зашептал Шига. — У тебя, Кулотка, зубы молодые, грызи веревки.

— У-у! — одобрительно загудел Зуб. — Давай-ка, паря, начинай!

Вскоре Зуб, поругиваясь, растирал свои оказавшиеся наконец на свободе руки:

— Вот гады, как стянули, ничо не ощущают. — Затем быстро и ловко освободил от пут товарищей.

Почувствовав волю, он хотел было сразу лезть наверх, да осек Иван.

— Дело погубишь, — зашептал тот. — Не изведав броду, не суйся в воду.

Зуб ощупал стены:

— Ишь гады, как ровно сделали. Ни бугринки, ни зазубринки. Зацепиться не за что…

— Во засадили, — промолвил Кулотка, — и не выберешься.

— Выберемся, — произнес Иван таким торжествующим голосом, что его товарищи поверили, будто друг знает некую тайну. — Становись, Кулотка, к стене. Зуб, лезь на него…

Иван дотянулся до края. Земля под руками обсыпалась, и он никак не мог зацепиться.

— Ну, ты чаво? — нетерпеливо прошептал Зуб.

— Тише ты… — ругнулся Иван, стараясь выкарабкаться наверх.

После второй попытки Ивану удалось наконец выбраться. Он ящерицей метнулся от ямы, но уткнулся в какую-то преграду. Ощупав, догадался, что это шатер. Стало ясно, почему в яме царила всегда кромешная темнота. Чтобы найти выход, Иван ощупью стал пробираться вдоль стены. Вдруг его рука наткнулась на связку веревок, с помощью которой охранники вытаскивали пленных на поверхность. Ивану захотелось кричать от радости.

И вот они втроем уже толкаются у полога. Иван осторожно выглянул наружу. Его догадка подтвердилась: действительно, ночь была в самом разгаре. Весь небосвод, точно вспаханное черноземье, был усеян алмазными зернами. Рогатый месяц, щедро одаряя звезды серебряной погудкой, понуждал исполнять их свой таинственный танец. Околдованная земля словно застыла в очаровании. И только размеренный храп спящих вповалку вооруженных половцев нарушал волшебную тишину.

Три тени выскользнули наружу. И тут же разбойничий свист заставил их припасть к земле. Бодрствующий половец, которого пленники в темноте не заметили, обнажив саблю, бросился на них. Шига метнулся навстречу оторопевшему стражнику и ударом головы сбил его на землю. Подоспевший Зуб заставил того замолчать навеки. Однако свист сыграл свою роль. Ничего не понимающая стража вскочила, обнажая по привычке оружие и лупая спросонья глазами по сторонам. Сообразительный Кулотка сдернул шатер и накрыл им воинов. Удар был не столь силен, сколь внезапен, и половцы попадали на землю. Но тотчас под пологом закипела ожесточенная возня, и Кулотке пришлось пустить в ход кулаки, чтобы усмирить незадачливых храпунов. Путь был свободен.

— Аскольд! — негромко воскликнул кто-то из троих, и всем стало ясно, что делать дальше.

Пленники бросились к темным силуэтам шатров. Но, куда ни заглядывали, везде, беспечно раскинувшись на шкурах, спали половцы.

Несмотря на всю осторожность, с какой действовали беглецы, ощущение надвигающейся опасности стало буквально наступать им на пятки. Приблудные собаки подняли лай, и чуткие к опасности половцы начали просыпаться и выглядывать наружу. Да и небо заметно посветлело. Пора было уходить. Уперся Кулотка:

— Без Аскольда не уйду!

— Стой, — крепко схватил Шига парня, — не валяй дурака. Много ты ему поможешь, когда поднимется эта силища? С головой под мышкой ты ему хочешь помогать?

— Как это — под мышкой? — не понял Кулотка.

— Дурень. Отрубят и дадут поносить. Теперь понятно?

Где-то вдали раздались крики. Наверное, стали приходить в себя оглушенные Кулоткой стражники. Лагерь просыпался.

— Пора сматываться, — сказал Зуб, положив тяжелую руку на плечо Кулотки.

— Не отчаивайся, парень, мы сюда еще вернемся! — Шига ткнул Кулотку пальцем под ребро и загадочно улыбнулся.

После отъезда князя Ярослава Всеволодовича из Батыевой ставки хан несколько дней пребывал в приподнятом настроении: сломил-таки он этого уруса. Заставил склонить до земли гордую голову!

Хан часто теперь вспоминал картину, когда рослый урус пал перед ним на колени и стоял так, пока он, хан, не насладился его покорным видом и не приказал ему подняться. За безропотную покорность наградил он князя великим чином. Пусть знают урусы, чего хочет от них хан. Теперь он, хан, будет владеть урусской землей именно через таких вот покорных его воле князей. Но он будет за ними следить. А при малейших признаках измены — лишать жизни. И велит щедро награждать тех, кто будет доносить ему о тайных сговорах покоренных князей. Они будут грызть глотку друг другу, а хан будет править всеми их дурацкими княжествами.

Да разве от таких мыслей не поднимется настроение?! На радостях хан даже соизволил заявиться в Эндерун, чем привел старшую жену в трепет. Дородная, с живыми горящими глазами, женщина встретила своего повелителя с дрожью во всем теле.

Отдохнув, после обеда хан вновь стал принимать разных посланцев. Очень долго говорил с папским легатом. Римлянин охотно рассказывал ему всякие интересные истории. Поведал о рождении и расцвете Рима. О людях, которые обеспечивали ему величие: Гнее Помпее, Марке Крассе, о походах и гибели Цезаря. На что намекал легат, хан мог только догадываться. Особенно нравилось слушать хану о походах Александра Македонского, который достиг рек Оксы и Яксарты. Эх, не был там Батый. Но проходили те места кони джихангира. Как переплетаются судьбы! Оказывается, почти через тысячу лет другой ан-Насир провел по тем местам свое войско!..

— Великий хан, — слышится вкрадчивый голос легата, — ты уже вписал в книгу истории свое имя. Оно стоит рядом с именами других великих полководцев. Непокорная, горделивая и своенравная Русь лежит у твоих ног.

— Не вся еще, не вся, — перебил хан, очнувшись от своих дум.

— Ты сделал великое дело — сокрушил ее оплот. Посчитай сам, сколько ты уже покорил княжеств и сколько осталось. Разве последние смогут устоять перед твоим победоносным войском? Твоя империя будет простираться от Варяжского моря до Понта Эвксинского. Надо просто удержать их в повиновении.

Хан мысленно улыбнулся. Он хорошо знает, какие средства придется для этого пустить в ход, но решил поиграть с чужеземцем:

— Как это сделать?

— У нас есть способ заставить коварных урусов почитать своего повелителя, — живо откликнулся легат.

— Каким же образом? — спросил хан, хотя догадался уже, о чем пойдет речь.

Римлянин уже не раз пытался внушить ему свои мысли. Хан не может не признать, что тому удалось достичь кое-какого успеха. Это он, хан, в беседе с урусским князем Ярославом посоветовал последнему прислушаться к словам папского посланца. Ему доносили, что тот часто встречался с урусским князем. До чего же они, интересно, в конце концов договорились? Батый вопросительно смотрит на легата.

— Великий хан, только переход урусов в истинную веру, молитва и поддержка папы позволят держать этот народ в узде…

— Тебе удалось обратить в свою веру урусов? — на лоснящемся лице Батыя появилась улыбка.

— Да, Великий повелитель. После ваших рекомендаций урус правильно понял наши предложения. Он стоит на пути спасения.

«Хитрый урус! — насторожился хан. — Он перед всеми склоняет голову! Передо мной — чтобы получить власть, перед этим гадким римлянином — чтобы не навлечь на себя чей-то гнев… Что он за человек? Тому ли я доверил власть над этой таинственной землей? Не ударит ли он рано или поздно в спину?»

— За кого будет молиться твой папа, если мои воины пойдут по следам Цезаря? — прямо спросил Батый.

Легат понял, что имеет в виду монгол. Душа его содрогнулась, но он смиренно ответил:

— Папа будет молиться, чтобы Всевышний просветил Великого повелителя и тот направил свои усилия на укрепление и торжество веры, которая принесет ему истинное избавление.

Взгляд Батыя подозрителен, не предвещает ничего хорошего. Легат почувствовал, как по спине побежали мурашки: «Неужели я сказал что-то не так?»

«Боится, — догадался хозяин, — не хочет, чтобы мои воины шли к далекой и сказочной Британии». — Это его развеселило. — «Боится, значит, чувствует силу!»

Есть она у него, есть. Совершив такой поход, он взлетит выше, чем сам Джихангир. И пусть Великий хан Угедей умрет от злости. Он, Батый, тоже будет Великим по праву, которое получит, покорив этот высокомерный, гордый Запад. Они там слишком уж кичатся своими успехами. Что ж, посмотрим. Только сильный может быть гордым. Он поднимется выше Цезаря. Он будет велик, как Александр!

Хороший выдался сегодня вечер. Он благодарен этому римлянину. Короткие сильные пальцы хана ткнулись в ларец. Он достал крупную жемчужину и бросил легату. Тот понял, что пора откланяться.

На следующий день легата к Батыю не пригласили. Хан принимал урусского князя Глеба, брата Александра Всеволодовича Бельзского. Перед очами ан-Насира предстал моложавый стройный человек. Сопровождавший его монгол оповестил, не поднимая головы, что урус достойно прошел все положенные случаю обряды: ходил вокруг куста, кланялся солнцу, луне, земле, предкам ханским и их божествам. Теперь он вправе стоять перед очами Повелителя Вселенной. Хан легко кивнул, князь пал ниц и оставался в таком положении, пока тот не повелел ему подняться. Князь обернулся, и слуги, поняв его взгляд, стали подавать подарки, которые Глеб привез для хана. Низко, по татарскому обычаю, склонив голову, он преподнес ему золотую цепь, пояс золотой на червоном шелку с жемчугами, серебряное блюдо с серебряным кубком. Все это сложенное кучкой богатство он накрыл объяринным золотой нитью кожухом.

Хан остался доволен. Князь на коленях подполз ближе:

— Выслушай, о Повелитель!

— Говори! — тон хана был доброжелателен.

— Прибыл я, о великий, поведать тебе, всемогущему властелину, о бедах своих и несчастьях. Только ты один, ясное солнце наше, можешь рассудить нас и, сотворив правду, свершить богоугодное дело.

Князь замолчал. Лоб его уперся в основание пирамиды, над которой возвышалось золотое кресло повелителя. Хан подал знак, и двое воинов подняли князя и подвели к стоящему поодаль креслу, куда и усадили. Голова князя оказалась вровень с загнутыми носками ханских сапог.

— Слушаю тебя.

— Великий, — начал Глеб, — нет нам покоя от злобного и коварного князя Галицкого Даниила. Из-за его крамолы скудеет земля наша. На ней не сеют, не стучат топоры. Слышно лишь карканье воронья. Приди, хан, рассуди по справедливости. Накажи вражину за слезы матерей и женушек наших. Еще, скажу тебе, хан, носит в себе Даниил мысль лютую. Думает поднять на тебя, спасителя нашего, князей. Говорит им слова черные: «Нечего бояться хана. Возьмем пример с козельчан. Мал городок, да как достойно встретил ворога!»

— Врешь! — Батый вдруг съежился.

— Вот те крест, — князь быстро перекрестился. — Собирался он ехать до князя польского. Да тот, видать, отказал. Боюсь, как бы не перекинулся на Ярослава Владимирского.

У хана заходили желваки, но он быстро взял себя в руки.

— Ладно… Что еще у тебя?

— Брат мой Алексашка…

Князь замолчал. Глаза хана пронзительно смотрят на уруса, словно читая по лицу то, что таится в душе.

— Ты хочешь сказать, что и твой брат обижает тебя, творит неправду?

— Да, — Глеб постарался говорить жалобно, — он нарушил отцов завет. Забрал к себе земли. Да править ими не может. Людишки разбегаются. Чем думает дань платить, не ведаю. Не дай погибнуть землице нашей! Восстанови отцовскую волю. Верой и правдой буду служить тебе! Не хотел говорить. Брат он мне все же. Но как бы недоброе дело не замыслил и он. Что-то слишком мирно стал жить с Даниилкой, — князь замолчал, исподлобья поглядывая на хана.

Но лицо владыки вдруг окаменело. Ничего не прочитать. Глеб поднялся и стал пятиться, склонив до земли голову. Но хан приказал его вернуть. Наградив князя, отпустил его с миром.

Не успела исчезнуть стройная фигура уруса, как Батыем овладела ярость. Он покажет этому Даниилу! Ишь, князей против него поднять захотел! Злым городом, как куском жареного мяса, манит. Перед глазами повелителя возник вдруг старик с белой окладистой бородой…

«Урус урусу рознь. Молодой князь ползает передо мной на коленях, а тот старик предпочел смерть. Старик, ах ты, старик!..»

Хан поднялся и, оттолкнув воина, поспешившего ему на помощь, сбежал по ступенькам. Пнув в сердцах вазу, попавшуюся на пути, Батый заходил взад-вперед.

«Даниил! Хочет поднять князей! Хорош же будет Ярослав, давший мне клятву на верность, если ее нарушит…»

А тем временем Ярослав, перебравшись на правый берег Итиля, торопил своих людей. В минуты, когда уставшие кони требовали отдыха, князя можно было видеть крепко задумавшимся. И если бы кто-то смог проникнуть в его мысли, увидел бы, что они бегут в родную сторонушку. Проносятся над погорелым городом, останавливаются перед алтарем, за которым молится отец Симеон. Старик поворачивает к Ярославу усталое от забот лицо, но тверд и испытующ взгляд его выцветших глаз.

«Как понял меня этот хитрый римлянин? Неужели и впрямь подумал, что я могу изменить свою веру? Надо же, и до самого Батыя добрался… Но никогда не сможет папский слуга добраться до русской души. Это только на вид мы кажемся доверчивыми и покладистыми. Но все лишь ради того, чтобы выжил русский народ, набрался сил. Вот тогда тряхнет он, да так тряхнет!.. Вот во имя чего приходится склонять голову перед этим паршивым Батыем, вести двусмысленные разговоры с людишками, злые языки которых могут причинить ущерб совсем другим задумкам… Нет, не радуйся, подлый римлянин, не сломил ты моего духа. Прими меня, отец Симеон, и прости, что дал легату повод заподозрить меня в вероотступничестве. Прости и за то, что выполнил Батыеву прихоть…»

Воин подвел князю отдохнувшего коня. Пора в путь-дорогу.

Поднялся князь, вскочил в седло и помчался к своему Владимиру, откуда уже слышится стук топоров. Он радует сердце князя. Живи, Русь! Живи в веках! Ликует сердце Ярослава.

Зато у Великого Монгола забилось оно вдруг в тревоге. Не может Батый успокоиться после разговора с князем Глебом. Зачем напомнил он о старике воеводе? Теперь тот так и стоит перед глазами. Никого не принимает Батый. Вхож к нему только Чет, старый ханский слуга. На цыпочках вошел, молча забрал нетронутую еду, чтобы принести новую.

Ханша встревожилась не на шутку. Кого она только не подсылала к мужу: и царевичей, и друга его Менгу, и дервишей… Любил хан иногда послушать их длинные, тягучие песни. Но на этот раз и дервишей встречало мрачное молчание повелителя. И уходили от него все с тяжелым сердцем. Тогда ханша решила испробовать последнее средство.

Субудай-багатур, сбросив меховик, подставил свое обвисшее, в складках тело ласковым лучам солнца. Он сидел на пригорке и наблюдал, как молодой жеребец обхаживает кобылицу. Вдруг конский топот прервал его занятие. То был гонец великой ханши. Она слезно просила, чтобы багатур как можно скорее прибыл в столицу. Субудай, порасспросив гонца, понял, в чем дело. Он давно знал, что за ним приедут, и был готов к этому.

Он вошел к хану молча. Долго кряхтел, прежде чем опуститься на шкуры рядом с повелителем. Тот не выдержал и повернулся к багатуру. Глаз того горел пламенем. Что в нем? Осуждение повелителя? Но молчит Субудай. Не по себе хану. Слава Всевышнему, зашевелился полководец. Поднялся багатур, подал одежду повелителю. И тот, подчинившись неведомой силе, тоже встал.

Они скакали долго, пока, наконец, вдали не показалось какое-то странное видение. На тонкие колышки, воткнутые в землю в два ряда, были надеты круглые белые сосуды, напоминая чьи-то головы. Субудай вытащил из ножен саблю и подал хану. Тот торопливо схватил ее, будто именно в ней было его спасение. Потом хан долго носился меж колышками, рубя направо и налево. Глиняные черепки летели во все стороны. А он все скакал и скакал. Пот заливал лицо, рука устала держать саблю. Но он ни разу не промахнулся. Сохранились в нем еще сила, ловкость и умение.

— Нет, старик, нет… не боюсь я тебя! Вот тебе, вот!..

Когда к усталому хану подъехал Субудай, тот, воткнув саблю в землю, заключил своего полководца в крепкие объятия. Его лицо, с которого еще катился пот, сияло от радости. Улыбался ему и багатур. Он понял: теперь поход состоится.

Маргарита фон Зальц проснулась в хорошем настроении. Еще с вечера она договорилась со своим братом Рудольфом о совместной конной прогулке. Погода, судя по тому, как ласково через узкое стрельчатое окно улыбалось солнце, стояла великолепная.

Мысли понесли девушку в изумрудные поля, разрисованные цветными узорами. Ей представилось, как ее конь, несясь бешеным галопом, подминает под себя эту красоту. Вдруг с нею поравнялся некий всадник. Но это оказался совсем не Рудольф. У всадника было открытое мужественное лицо, на котором сияла печать благородства и достоинства. Маргарите вдруг захотелось, чтобы он, как и в прошлый раз, заключил ее в свои объятия. И никто ей больше не нужен. Лишь он один. Что же заставило его тогда столь поспешно покинуть ристалище? Если б он знал, как заныло тогда ее сердце. Она готова была броситься следом. И только взгляд тысяч надменных, завистливых глаз погасил ее порыв. Но она до сих пор корит себя, что не сделала этого. Позови он Маргариту, и она помчится за ним куда угодно. Ее не остановят ни осуждающий взгляд дяди, ни насмешки презренного Отто Балка. Она понимает, что его насмешки вызваны совсем другим. Он любит ее, как может любить жестокий, бессердечный воин. Она видит, как он страдает, платя ей за свои душевные мучения постоянными насмешками и пылающим от обиды взором. Она знает, что он способен убить любого, кто посмеет притязать на ее руку. Да, Отто богат. Как говорит дядя, для нее он стал бы весьма достойной партией. А многие кульмские красавицы благородных кровей вообще спят и видят, как бы заловить этого отважного рыцаря в свои сети. Но Балк питает полное безразличие к другим женщинам. Зато стоило Маргарите всего лишь милостиво посмотреть в его сторону, как он весь преображался. Куда девались его напускные суровость и неприступность! От его насмешливости не оставалось и следа. Но нет… Не лежит ее сердце к Отто.

Образ доблестного русича все больше и больше завоевывал сердце девушки. Она понимала несбыточность своего желания, но ничего не могла с собой поделать. Вот и предстоящая прогулка с братом вновь воскресила в ее сердце воспоминание о смелом и благородном русском, которому она, благодаря его мужественному поступку, обязана своей жизнью. Может, как говорит ее брат, она просто все преувеличивает?..

Маргарита уносилась от Рудольфа, заливаясь счастливым смехом. Он так и не смог догнать ее. Их лошади поравнялись лишь тогда, когда девушка почувствовала, что ее конь выбивается из сил.

— Ты зачем так рискуешь? — были первые слова брата, когда он догнал ее. — Рядом же нет Аскольда!

О Господи, лучше бы он не упоминал его имени! Маргарита вдруг разом поникла, словно увядший без полива цветок. Ее лицо, разгоряченное быстрой ездой и сияющее торжеством от маленькой победы над братом, стало внезапно таким, будто девушку угостили перебродившим квасом.

— Ты все еще не можешь забыть его? — спросил Рудольф удивленно. — Глупая, прошло столько времени! Он уже забыл и тебя, и всех нас. Наверное, давно женился. Если, конечно, жив.

— Что значит — «если жив»? — испугалась Маргарита.

— Разве ты не знаешь? Мне дядя рассказал, что его город захвачен татарами.

После этих слов в голове бедной девушки вспыхнул каскад всевозможных картинок-предположений.

Вот она увидела Аскольда распростертым на земле и истекающим кровью, из последних сил зовущим кого-нибудь на помощь. А вот уже его, плененного, ведут татары. Израненное, кровоточащее тело Аскольда опутано веревками. Он мучается от боли. Сухие губы просят воды. И еще… шепчут ее имя. Надо его спасать!

Маргарита внезапно развернула коня и, нахлестывая плеткой, понеслась к замку…

Но не только ее сердце страдало. Далеко на севере, на противоположном берегу бурлящего моря, в новом стокгольмском замке не находил себе места Биргер аф Бьельбо. Племянница магистра не выходила из головы. И с каждым днем завоевывала в его сердце все больше и больше места. Стыдно даже признаться, что его, ярла, отца и семьянина, вдруг покорила какая-то далекая, пусть и прекрасная немка. Разве Швеция обеднела прекрасными женщинами?

Первое время Биргер старался избавиться от этого наваждения. И был даже момент, когда ему показалось, что он сумел с ним справиться. Проведение активной подготовки восточного похода целиком и полностью поглотило его существо. Но это только так казалось. Он воображал, как, став победителем, торжественно и смиренно сложит свою победу к ногам прекрасной Маргариты.

Как она была нужна ему! Он торопил людей, сам падал с ног от усталости. А образ Маргариты все больше закреплялся в сознании. Однажды Биргер не выдержал и вызвал к себе шкипера.

— Отвезешь письмо Великому магистру Герману фон Зальцу. Передашь лично в руки. А это, — он подал дорогую шкатулку, — мой подарок его племяннице.

— В это время, ярл, море опасно, — заметил шкипер.

— Я удвою плату, — заверил Биргер.

Магистр, прочитав письмо, понял, что ярл жаждет немедленного похода и его ждать не собирается. Холодное сердце магистра порадовала лишь приписка ярла, где тот смиренно просил вручить его скромный подарок племяннице. Магистр открыл шкатулку и ахнул. Его взору предстал целый набор украшений: ожерелья, браслеты, серьги… Это было целое состояние. «Но ведь без задней мысли такие подарки не делают», — резонно рассудил магистр и усмехнулся:

— Воистину пути Господни неисповедимы. Кто бы мог подумать?!

Союз с ярлом делал орден всемогущим, открывал дорогу в Свейские земли. Сам Бог давал в руки счастье. Оставалось убедить в этом племянницу. Тут Герман трудностей не предвидел.

Магистр поднял колокольчик и приказал служке позвать Маргариту. Но та явилась к нему сама.

«Да, она действительно прекрасна!» — отметил про себя улыбающийся магистр.

Фон Зальц не мог не обратить внимания, что девушка направлялась к нему стремительной и отчасти нервной походкой. «Не иначе, что-то стряслось», — подумал он. И не ошибся.

— Скажи, дядя, это правда, что татары взяли город, в котором жил русский воевода? — взволнованно спросила Маргарита.

Магистр поднял на нее недоуменные глаза:

— Во всех русских городах, захваченных татарами, есть воеводы.

— Я спрашиваю про того, который был твоим гостем в прошлом году.

— А, так ты о Сече, — догадался Зальц. — Да, город действительно взят. А что?

Магистр уже уловил в голосе племянницы тревожные нотки, и это его насторожило. Он никак не мог понять, чем вызвано подобное ее поведение, поэтому испытующе посмотрел на племянницу. Маргарита смутилась, но, собравшись с духом, выпалила:

— У того воеводы был сын. Что с ним?

— Увы, мне ничего не известно об их судьбе, — пожал плечами дядя.

— Но как же так? — с жаром воскликнула племянница. — Он же спас жизнь Рудольфу и мне! Почему мы забыли об этом? Почему мы такие неблагодарные люди? Дядя, умоляю тебя, окажи ему помощь. Надо послать людей…

— Бог с тобой, Маргарита! Куда я должен посылать людей? В татарское пекло? Да ты хоть понимаешь, что говоришь? Послать на верную смерть своих доблестных рыцарей и — за кого?! За какого-то русского, который, по правде сказать, не умеет даже достойно вести себя в обществе! Безусловно, я благодарен ему за все, что он сделал для меня и для ордена. Но я оказал ему такую честь, что любой немец может лишь мечтать об этом. И что же получил в ответ? И разве не задета твоя гордость?

— Дядя, ты поступаешь несправедливо, — упрямо наклонила голову Маргарита. — Вспомни, что говорится в Библии, на страже которой ты стоишь. Почему ты бросаешь в беде ближнего? Кстати, своего рыцаря. Разве ты забыл, что сам посвятил его?

Магистр не успел ответить. В зал вбежал Рудольф.

— Вот ты где, а я ищу тебя повсюду. Что с тобой стряслось, почему ты бросила меня?

— Она просит, — ответил за девушку дядя, — чтобы я послал своих рыцарей спасать… кажется, его зовут…

— Аскольд! — подсказал племянник.

— Я знаю, — магистр не любил, когда его перебивали.

— Но ведь город давно взят, — неуверенно произнес Рудольф.

— Я тоже хочу ей это объяснить. Выбрось из головы этого человека, Маргарита. Посмотри лучше, какой подарок прислал тебе Биргер аф Бьельбо, — и магистр открыл шкатулку.

Рудольф, заглянув, ахнул:

— Сестра, отруби мне руки, но, кажется, у тебя появился очередной поклонник. Он достоин, клянусь, твоего внимания.

Маргарита в ответ развернулась и со слезами на глазах выбежала из зала. Магистр с племянником переглянулись.

— Пойди успокой глупышку, — в сердцах сказал фон Зальц. — Ведь пока никто не ведет речи о замужестве. Ярл, насколько мне известно, женат. Святость брачных уз неприкосновенна. Да простит Господь нам тяжкие грехи наши. Хотя, если бы Бог соединил их узами супружества, я был бы не против…

— Дядя, но ты же сам говоришь, что ярл женат!

Магистр провел по своему сухому лицу тонкими пальцами:

— Господь соединяет, Господь и разъединяет. Если бы Ему было угодно призвать… О, прости, Господи, тогда…

Он замолчал. Но племяннику и без слов все стало ясно.

— Ступай и напомни ей, что женская краса, как цветущая яблоня, быстро облетает. Если сегодня у нее есть выбор, то завтра, возможно, почтет за счастье, если на нее обратит внимание какой-нибудь дударь. Думать о том русском — преступление. В свое время я проявил слабость и позволил ему быть одним из претендентов на благосклонность Маргариты. Но он, дурья голова, предпочел свой занавоженный городок. Так пусть же в нем и сгниет!.. Ступай!

Рудольф нашел Маргариту в ее комнате. Она стояла у окна и задумчиво смотрела куда-то вдаль.

— Сестра, — он обнял ее за плечи, — Аскольд мне тоже дорог, поверь. Но пойми и другое: наши пути разошлись. Он там, мы здесь. Идти туда означает идти на смерть. Ты хочешь моей смерти? Чего молчишь? Хочешь?

— Конечно, нет, — ответила она упавшим голосом.

— Тогда почему ты требуешь, чтобы мы рисковали собой?

— Да потому, что он спас нам с тобой когда-то жизнь! А мы, зная, что он в беде, ничего не делаем, чтобы оказать ему помощь, — по лицу девушки потекли слезы.

— Успокойся, сестра. Если бы я знал, какая ему требуется помощь, я бы не задумываясь оказал ее, поверь. Но куда идти? В Козельск? Мы слишком поздно узнали, что сотворили с городом татары. Где же искать Аскольда?.. Поэтому успокойся, дорогая моя сестрица. Иди к дяде, он очень расстроен твоим поступком. И возьми, кстати, подарок ярла.

— Мне не нужны никакие подарки, — резко повернулась Маргарита к брату. — И убирайтесь от меня все! Если у вас ожесточились сердца, то у меня — нет.

— Я тебя не узнаю. Ты всегда была мудра и объективна, а сегодня… Что с тобой случилось? Сестренка, я бы очень тобой гордился, если б ты стала женой ярла. Ты ведь знаешь: он — повелитель целой страны. Ты стала бы королевой! Ваше величество, полмира у ваших ног, — последние слова Рудольф произнес с пафосом, шутливо перед сестрой раскланявшись. — А ты знаешь, что такое Швеция? Я специально расспрашивал купцов. Там есть такие замечательные города, как Бирка, Лунда, Сигтун… А какие там церкви! А новый город Стокгольм, который строит ярл! Говорят, там спасался когда-то один русский князь… А какая там музыка! Рожки, луры, колокольцы… А что есть у твоего Аскольда?

— И ты еще смеешься?! — Маргарита посмотрела на брата так, что улыбка с его лица мгновенно сбежала. — У твоего ярла наверняка есть дочь. Вот и женись на ней. А меня оставь в покое. Трус!

Об Аскольде, казалось, забыли. Не имея возможности вести счет времени, козелец чувствовал, что прошло уже изрядное количество дней, а его никто никуда не звал и не таскал. Его это радовало. По выдолбленным в стене приступкам он мог подняться уже довольно высоко. Однажды ему показалось, что он вот-вот дотянется рукой до кромки ямы, как вдруг над его головой словно мелькнула молния. Оказалось, кто-то отбросил полог. Сверху тотчас раздался зычный голос:

— Урус, тебя требует хан! — И вслед за этим к его ногам упал конец веревки: — Держи!

Хан встретил козельца подозрительно милостиво. На его суровом лице возникло даже некое подобие улыбки, не сошедшее и после того, как русский посланец, сделав несколько шагов, остановился перед владыкой с гордо поднятой головой. На дерзкий вызов уруса хан не ответил, сделав вид, что ничего не произошло. Хотя косым взором своих острых глаз заметил, как недоуменно переглянулись меж собой знатные кипчаки.

«Ничего, этот тумак у меня еще покается, когда я возьму у него то, что принадлежит мне по праву».

Величественным жестом хан усадил уруса у своих ног. Аскольд нехотя опустился на пышные шкуры, вперив в лицо хана настороженный взгляд.

— Гордость может возвеличить человека, но она никогда не приносит ему пользы, — услышал он чей-то вкрадчивый голос.

Аскольд оглянулся. Рядом сидел уже знакомый толмач. Хан что-то произнес. Толмач, покачивая головой, заговорил:

— Великий и достойный, милостивейший и лучезарный, мудрый и добрейший мой повелитель хочет объявить тебе, принесшему на его землю кровь и слезы, свою волю. — Переводчик выжидающе посмотрел на Котяна, и тот сказал еще несколько слов. — Но прежде чем ты ее услышишь, — продолжил старик, — хан повелевает отвести тебя в один из его шатров и угостить достойно. Как подобает угощать дорогого гостя.

Аскольд неопределенно усмехнулся: «То обвиняют в преступлении, то вдруг величают дорогим гостем. Ох уж эти хитрости степняков! Но склада они у меня не получат! Ишь, чего захотели. Не на того напали — на мякине не проведешь!»

В шатре, куда его препроводил десяток дюжих воинов, гостя, похоже, ждали. Что-то наподобие стола, только на коротких ножках, возвышалось на пестром восточном ковре. Вокруг не было ни скамеек, ни кресел. Только шкуры. Но внимание Аскольда привлекло лишь обилие яств. Голод, загнанный далеко вглубь заботами и переживаниями, вдруг вырвался наружу. В довершение всего неслышно раскрылся шелковый занавес, и прекрасная кипчанка на огромном серебряном подносе водрузила в центр стола дымящегося барашка. Было от чего сойти с ума.

Аскольд закрыл глаза. Мысленному взору предстала Всеславна. Ее нежная улыбка заставила козельца взять себя в руки.

Но искушения продолжались. Кипчанка ласково взяла его за руки и подвела к столу. Не глядя на нее, Аскольд опустился на шкуры. Она преподнесла ему кубки с вином, но он отрицательно покачал головой. Зато барашек начал таять на глазах. Кипчанка, присев рядом, с интересом наблюдала, как урус расправляется с ним, и сдержанно хихикала.

Утолив голод, Аскольд стал искоса посматривать на стражников. В нем заговорила сила, и появилась коварная мысль избавиться от своих надсмотрщиков.

— Эй, налетайте, — крикнул он, приглашая рукой к столу, — тут всем хватит!

Его жест был красноречив, и неизвестно, как развернулись бы события дальше, но в шатер внезапно вошел толмач.

Девушка встала и ушла. Старик налил себе вина и отпил несколько глотков.

— Ты можешь жить так же, — кивнул он на стол. — Стоит лишь…

— …нарушить слово, — закончил за него Аскольд.

Переводчик пожал плечами.

— Ты видел эту девушку? Хороша, не правда ли? Ты знаешь, кто она такая? Это сродственница самого хана, и он готов отдать ее тебе в жены.

— У меня есть жена. Другой не надо, — отрезал Аскольд.

— Молодо-зелено, — изрекает толмач, отправляя в рот крупную виноградину. — Хан одарит тебя табунами. Даст под твою руку много воинов. Ты станешь богатым и знатным. А что ждет тебя на родной земле? Вся она покрыта пожарищами да пеплом. Татарин от нее не отстанет. Котян умен. Он понял, что Русь татар не осилит, и бежал под крепкую руку венгерского короля. Куда ты пойдешь? Русские князья передрались меж собой. Даже общее горе не смогло объединить их. Князь Черниговский сидит, как хорек, в своей норе и боится каждого хруста. За плечами у него — Галицкий князь.

— Откуда тебе это известно? — не удержался от вопроса Аскольд.

Старик усмехнулся:

— Поживешь с мое, узнаешь. Одно я тебе скажу, как кровному брату: хан тебя отсюда миром не выпустит. Он спит и видит, как вернуть свое богатство. Здесь, на чужой земле, оно ему ой как нужно. Вразумись, дурья башка, жизнь дороже!

— Нет. Передай хану, что никакими посулами он меня не купит. Я — посол Великого князя и…

Переводчик перебил:

— Ты — убивец. Твои руки обагрены кровью ханского сородича. Не забывай этого!

— Я уже говорил: его отряд первым напал на нас! Ты что, хотел, чтобы голова посла лежала сейчас перед твоим ханом?

— Я пытался убедить хана в этом, — скривился старик. — Но вместо того чтобы прислушаться, он, думаю, заподозрил меня в сострадании к тебе.

Аскольд расхохотался:

— Ты — верный ханский пес, ты преданно служишь хозяину!

— Я старый человек, — смиренно ответил толмач, — и мне поздно думать о другой доле. Я не хочу с веревкой на шее плестись по дорогам, пропахшим полынной гарью…

— Я презираю таких, как ты. Многие русские предпочитают мучения, а не предательство родной земли! — Аскольд был безжалостен.

Старик горестно опустил голову. Подняв ее, он произнес:

— Не суди меня строго. В твои годы я тоже летал, как орел, не чувствуя под ногами земли. А жизнь заставила опуститься и гнуть спину перед теми, кого и я когда-то презирал.

— Мой отец тоже был в неволе! Но он не сломался!

— Мы с твоим отцом, видать, разные люди, — вздохнул толмач. — Он смог это сделать, а я, грешный, нет. Каюсь. Но вот что я тебе скажу, — он придвинулся и перешел на шепот. — Ты мил моему сердцу. Мне ведомо, как геройски ты сражался с татарами. И я хочу тебе помочь. Ведь здесь, на чужбине, мы с тобой — родные люди.

Аскольд взял старика за плечи и приблизил к себе:

— Тогда скажи, где мои друзья.

Старик осторожно освободился от рук Аскольда и, покосившись на охрану, тихо произнес:

— Они бежали. — И добавил: — Но хан послал людей, и их наверняка скоро схватят.

Но последних слов Аскольд уже не слышал. Душа его возликовала!

Переводчик поднялся:

— Учти, сынок, хан долго ждать не будет. Подумай над моими словами. Поверь, голова дороже…

Когда через несколько дней старик явился за ответом, он услышал все то же:

— Нет!

Аскольда вновь бросили в яму. Хан вызвал к себе Курду и приказал ему вырвать у козельца признание. Курда просиял.

Однако Котян строгим голосом добавил:

— Но смотри у меня: головой за его жизнь отвечаешь. — И из-за того изумления, которое застыло на лице Курды, хан вынужден был пояснить: — Как-никак, он посланец Черниговского князя.

— Он убивец вашего…

— Пошел вон! — вскипел хан, ногой отталкивая не в меру возомнившего о себе слугу.

— Слушаюсь и повинуюсь, — согнувшись в три погибели, Курда постарался поскорее выскользнуть наружу.

Он ехал не торопясь, раздумывая над словами своего повелителя. И решил до поры до времени козельца не трогать, чтобы потом не оказаться виноватым.

«Время покажет, как поступить», — заключил он, оглядываясь на ханский шатер.

Сообщение толмача, что его друзья сбежали, придало Аскольду сил. Он знал, что они его в беде не бросят. Но время бежало, а помощь все не приходила. А тут еще половец-тюремщик, тщательно оглядев однажды яму, заметил на стенах «ступени». Он приблизил факел, и слова торжества вырвались из его груди. Аскольда перевели в другую, более глубокую и сырую яму. Рухнула еще одна надежда. Чувство безысходности навалилось на него.

Но Аскольд справился с минутной слабостью и, трезво поразмыслив, понял: хан прячет его, пытаясь отловить беглецов. Друзьям требуется время, чтобы запутать след и организовать его освобождение. Эта мысль вернула душевное спокойствие.

Аскольд был прав. Хан действительно вскипел от ярости, узнав о побеге урусов, и приказал во что бы то ни стало схватить их. Спасаясь от преследователей, они добрались до какого-то озерка. За ним лежала, куда ни глянь, открытая местность.

— В воду, — приказал Зуб.

Забравшись в тростники, друзья, вставив камышины в рот, залегли на дне. Половецкие следопыты привели воинов к этому озеру. Несколько дней и ночей те стерегли его. Но беглецы так и не дали о себе знать.

— Их здесь нет, — заключил предводитель отряда. — Мы только потеряли время, — зло добавил он и приказал седлать коней. Свой отряд он повел на северо-восток, считая, что урусы могли направиться только в эту сторону.

Ночью Зуб осторожно оглядел берега. Они казались пустынными. Чтобы проверить это, Зуб осторожно доплыл до берега, но не заметил никаких следов преследователей. Он поторопился сообщить эту радостную весть своим друзьям.

— Ну, как вы? — спросил Зуб, когда все они оказались на берегу.

— Ничего, я уже и спать под водой научился, — сострил Шига.

— Жрать охота, — заметил Кулотка, выжимая портки.

— А я там, брат, рыбу жрал, — хохотнул Иван.

— Не ври, — не поверил Кулотка.

— Ну хватит вам зубоскалить, — недовольно пробурчал Зуб, — уходить надо.

— Куды пойдем? — Иван стянул рубашку.

— Как куды? Домой, — безапелляционно заявил Зуб. — Куды ж еще? Пусть князь дает воинов. Аскольда выручать надо.

— Домой, говоришь? — хитро прищурил глаз Шига. — А половец аккурат там нас и ждет. Ты думаешь, он дурак? Нет, брат, он тоже считает, что мы пойдем к себе.

— А куда ж тогда идти? — растерялся Кулотка.

— В Петшу. Надо разыскать купчину.

— Да он, поди, уж дома, — Зуб, прыгая на одной ноге, пытался натянуть сырые штаны.

— Эх вы! Думаете, торговое дело так себе? Да пока покупателя найдешь, знаешь, сколько потов сойдет?

Вдруг Зуб приложил палец к губам:

— Т-с-с! — и, опустившись на землю, ужом пополз от берега.

Вскоре вернулся, и не один. Пригнал коней.

Ночь набирала силу. Небо, утыканное звездами, черным куполом нависло над притихшей землей. Теплый ветерок изредка шалил в камышах, и те отвечали стальным шепотом высоких засохших стеблей.

— Эх ты, горе луковое, — пошутил Иван, — пригнал коней без узды. Того и гляди, умчатся в луга.

— Ну ты, — зло огрызнулся Зуб, не приняв шутки, — можа, тебе бы еще и с упряжью?

— Дак это мы сейчас мигом сообразим, — Иван на мгновение задумался, а затем с треском разорвал свои калуши. — Так, эта пойдет на оглавль, эта — на очелок, а эта на лыску… Жаль, уды нет. Ладно, на этот раз и так обойдусь.

Луна, вырвавшись из объятий залетной тучки, осветила быстрые руки Шиги.

— Ну, вот и готово, — он подошел к одной из лошадей, потрепал по загривку и ловко зауздал.

Зуб, не долго думая, тоже рванул свою штанину.

Почуяв на своих спинах седоков, кони было зауросили, но опытные наездники быстро их успокоили.

— Иван, кажи дорогу домой.

— Туды нельзя, — упрямо мотнул головой Шига. — Я же говорю, что угодим там в лапы половцев.

— Брось, они давно ушли в свои юрты, — отмахнулся Зуб. — Нужны мы им, чтоб за нами по степи мотаться.

— А может, лучше вернемся? Аскольда отыщем, — подал голос Кулотка.

— Ты опять за свое?! — тут уж озлился Шига. — А куды они его спрятали, тебе ведомо? Кабы знать… А так напоремся на узкоглазых: и ему не поможем, и сами головы потеряем.

— Ну-ну! Уймись, милый, — сдерживает Зуб своего жеребчика, тихонько похлопывая по крупу, — подожди, еще наскачешься. — Ну так что? — наклонился он к Шиге. — Поедем Путяту искать?

— В путь, — командным тоном приказал тот и повернул своего коня на запад.

Никто больше не пытался его ослушаться.

Иван, не раз бывавший в этих краях, хорошо ориентировался, и через несколько дней глазам путников предстали далекие и загадочные силуэты замков.

— Буда, — буднично пояснил Шига, заметив, с каким интересом его спутники рассматривают укрепления. — Это — на той стороне, а мы найдем купчину в Пеште, — и он показал рукой на неясные силуэты домов, таявших в мареве июльского дня.

…Но ни в Пеште, ни в Буде Путяты не было. На этот раз, вопреки ожиданиям, товар у Роговича разбирали вяло. Венгерская знать, для которой в основном он был предназначен, изменила своим вкусам. Теперь их больше интересовало оружие. Видать, и венгры стали опасаться далекого восточного пришельца. Оружие подорожало, и нависла угроза вернуться домой с пустыми руками. Да не таков был Путята. Он решил махнуть в Чехию, попытать там торгового счастья. Подробно расспросив местных жителей, как туда добраться, он, продав лошадей вместе с колымагами, нанял лодочников. Поднявшись по Дунаю до реки Моравы, добрался по ней до города Оломбуца. Здесь торговля пошла бойчее. Купец от удовольствия, видя, сколь быстро тают его короба, то и дело поглаживал свою густую бороду. И вот они опустели.

Однако оружия для продажи не было и здесь. Путята решил, хоть и по дорогой цене, купить его в Венгрии или в Польше.

Возвращаться решил по сухому. Купил по дешевке у цыган лошадей. Те, правда, вначале хотели подсунуть ему товарец с «гнильцой», да не на того напали. Он схватил седого вожака за горло и приставил к груди кинжал:

— Лошадей или жизнь?

Пожилой цыган вмиг его понял. Он что-то гортанно крикнул, и вскоре перед ними явился табун.

Путята с придиркой отобрал лошадей. Расплатился несколькими сребрениками, чем цыган остался очень доволен. Расстались они друзьями. Но не успел гостеприимный Оломбуц скрыться за поворотом, как купец услышал чьи-то крики и конский топот. Места были здесь спокойные, но на всякий случай он приготовил меч. Опасения оказались напрасны. Догонял его посланец воеводы Ярослава Штернбергского. Тот, сбиваясь с венгерского на русский, а с русского — на чешский, пояснил, что его хозяин, прослышав, что русский купец находится по соседству, просил ему кланяться. Заодно настоятельно приглашал в гости, пообещав, что тот не раскается, посетив их город. Наверное, эти слова и оказали решающее воздействие.

«А, чем черт не шутит, — подумал Путята, — авось, поможет набить короба».

И, к великой радости посланца, развернул своего коня.

В Ватикане торжествовали. Еще бы: Великий русский князь Ярослав Всеволодович дал согласие оставить Православие и стать католиком. Григорий IX готов был обнять своего легата, но сан заставлял сдерживать чувства. Он расхаживал, по-старчески шаркая ногами, по кабинету, радостно потирая руки: без жертв и насилия целый народ может перейти под сень Вселенской церкви! Да, тут он утрет нос этому надменному тевтону.

Григорий возвратился в кресло и подслеповатыми глазами обежал особо доверенных, допущенных им в свои покои:

— Нужен посланец к русскому князю Даниилу. Мы не можем держать эту радостную весть при себе. Наша обязанность — подтолкнуть скорее русского князя к принятию такого же решения. Если мы этого добьемся, трудно будет устоять и Черниговскому князю. И тогда, считайте, Восток в наших руках.

Отцы святой церкви переглянулись. Ишь, куда замахнулся старец! Стоя одной ногой в могиле, он думает о делах, будто ему отпущена вторая жизнь.

— Сын мой Бенедикт! — голос папы еще тверд и звучит в огромных каменных покоях довольно резко.

Поднялся высокий сутуловатый человек. На его узком и безжизненном, как маска, лице нельзя ничего прочитать. Только глаза горят, как два угля, выдавая бурную, мятущуюся натуру.

— Слушаю, мой верховный понтифик, — он сделал шаг вперед и, приложив руку к груди, склонил голову.

— Ты знаток многих языков и обычаев неверных. Лишь тебе я могу доверить свою буллу к этому русскому князю.

Через два дня папа, лично вручая буллу легату, напутствовал его:

— Скажешь, что если он примет наше предложение, — Бенедикт понял, что речь идет о русском князе, — папский двор пожалует ему королевскую корону. И что он будет первым из русских, получившим такой сан, и встанет на одну ступеньку с великими европейскими правителями.

Легат молча принял в поклоне папский документ и скромно удалился.

Князь Даниил только что вернулся в Галич. Несмотря на усталый вид, настроение у него было хорошее. Бояре, как ищейки, жаждали выведать, где это пропадал столько времени их князь. Невесть откуда просочился слух, что князь-де город новый строит. В лоб спросить — смелости не хватает. Слуги молчат как рыбы, какую бы деньгу им ни сулили. Все напрасно. Отшучиваются, как князь, да помалкивают. Чуть ли не месяц не видели князя, а он знай себе твердит со смехом:

— Леса дремучие, дороги длиннючие, ни конца им ни края, как от жизни до рая.

Так, не солоно хлебавши, и разошлись бояре. А день стоял пригожий. Солнце ласкает землю. Слабый ветерок принес с Днестра запах реки и едва ощутимую прохладу. И вдруг захотелось князю, как в далеком детстве, с разбегу кинуться в свинцовые воды и вынырнуть где-нибудь на середине реки.

Под удивленные взгляды домашних князь резво, будто и не было за плечами сотен верст лесистых дорог, сбежал с кручи и, сбрасывая на ходу одежду, ринулся в воду. Его нашли на берегу. Он лежал, раскинув руки, на раскаленном песке.

— Князь, а князь, — позвал его Мирослав.

Даниил открыл глаза.

— Гость к тебе знатный прибыл. С самого Риму.

Даниил приподнялся:

— С Риму? Опять по мою душу…

— Не пронюхали ли они, что ты город заложил? Может, противу будут?

— Им-то что? Моя земля, Русская, — князь запрыгал на одной ноге, натягивая портки. — Город я там заложил, чтобы в Европу обеими ногами вступать. Из наших лесов да болот, чай, не шибко видно, как мир живет. Они радоваться должны. К ним ближе буду. Торговлю наладим. Такие же кузни, как у них, строить станем. Хочу мастеровых людишек к себе пригласить: голландцев, немцев, евреев. Пусть они и у нас дела налаживают. Оружие пусть делают, кольчуги, латы. Да другую разную мелочь.

Дядька ядрено крякнул:

— Ну, хватил! Хотя… молодец! Правильно. А то косу или вилы жди, когда купчина пожалует. Да еще обдерет, как липку. Дома каменные надо.

— Будут и дома каменные, если татарня не помешает. Мы им, — он шутя погрозил пальцем на запад, — покажем! К нам поедут учиться.

Дядька рассмеялся:

— Ишь, куда твоя мыслишка кинулась. Бояре тебе могут помешать. Они на тебя давно зуб имеют.

Князь был уже одет. Выглядел свежо, помолодевши.

— Знаю. Веры у меня к ним нет после их предательства. Но свой город я им не отдам. Отстрою, и будет Холм княжим градом. От татар подальше и к Польше ближе.

Они шли не торопясь по скрипучему от сухости песку, обходя густые заросли.

— Да-а-а… — неопределенно протянул дядька. И вдруг спросил:

— Скажи, Даниил, как думаешь, татарин придет сюда?

Даниил задумался. Сорвал травинку. Сунул ее в рот. Пожевав, откусил жеваный конец.

— Не знаю, право, Мирослав, что тебе и ответить. Но боюсь, что явятся. Не будь их, я бы этого треклятого римлянина… Я знаю, чего они от меня хотят.

Дядька выжидающе посмотрел на князя. Даниил отвернулся:

— Чтобы я поменял веру.

— Да ты что? — Мирослав аж присел. — Гони ты тогда его в три шеи. Ишь чего захотели!

— И прогнал бы. Да время не то. Вот мы сейчас стоим у реки, речи разные ведем, а Батый, может быть, рать собирает. А я один как перст. От своих, русичей, помощи не дождешься. От Михаила… Да что тебе объяснять, ты лучше моего знаешь. Даже собственных бояр, и то опасаться приходится. Вот тебе и «гони». А прослышат все, что я Рим обидел, духом воспрянут. Поймут, что папа обиды не забудет. Не то венгров, не то еще кого пришлет. Может, того же самого Батыя. Руки у папы длинные. Мы ведь не утки, не уплывем. Ну что, пошли?

— Пошли, — неохотно сказал Мирослав.

Переодевшись, как и полагается, князь принял посла в гриднице. У них был долгий, поначалу настороженный разговор. Но по мере течения беседы и той душевности, которая открылась в русском князе, ледок отчуждения стал таять. Папский легат оказался удивительным человеком. Он хорошо говорил по-русски и умел слушать. На прямой вопрос Даниила, откуда он знает язык, тот, какое-то время поколебавшись, ответил, что он наполовину русский.

Даниил был крайне изумлен.

— Да, моя мать — русская. Хотя я родился под Турином. Слышал про такой город?

Даниил сознался, что нет.

— Но скажи мне, как же твоя мать попала в Турин?

— Мой отец, военный человек, принял участие в Крестовом походе в Иудею. Там, под Лахишем, он и повстречал мою мать. Она была… рабыней. Он купил ее, но вдруг полюбил. Когда возвращался в Италию, забрал с собой, а там добился для нее свободы и женился на ней.

Даниил посмотрел на легата совсем другими глазами.

— Она не сказала тебе, где ее родина?

— Она из этих мест, — тихо ответил Бенедикт. — Она из рода гурят. Жив ли сей род?

Князь покачал головой. Легат тяжело вздохнул.

— Да, грехи наши тяжкие, — промолвил римлянин и о чем-то задумался.

Его молчание нарушил Даниил:

— А все эти войны. Разбрасывают они людей по белу свету. Сколько горя приносят. Несчетное число раз приходили сюда половцы, венгры, поляки, да и свои, русские. И все грабили, жгли. Жителей угоняли в полон. Где-то, видать, осело и потомство гурят. И, может статься, одного корня люди, не зная о том, подымут рано или поздно друг на друга мечи.

До поздней ночи горели свечи в гриднице Даниила, а они все говорили и говорили. Теперь разговор вертелся вокруг татар. Бенедикт все хотел выведать у Даниила, что он думает об их нашествии. Даниил ответил, не кривя душой:

— Думаю, они придут. Правда, татары получили глубокую рану, которую нанесли им козельчане. И где-то далеко в степях сейчас залечивают ее. Но мы знаем, что, когда затягивается рана, проходит и боль. А с ней исчезают из памяти и горестные воспоминания. И человек опять берется за старое.

— Да, верно говоришь, князь, — согласился легат. — Но кто их остановит?.. Думаю, только союз князей.

На что Даниил с печалью в голосе заметил:

— Как бы еще объединить их…

Он сам увел гостя в отведенные покои. А наутро князь повез римлянина показать город. Стоя над высоким обрывом Днестра, легат задумчиво произнес:

— Может, с этого места и мой дед любовался столь прекрасным видом. А моя мать еще ребенком плескалась в сих благословенных водах…

Легат отвернулся и пришпорил коня. Въехав на обширный княжеский двор, римлянин заметил, что несколько молодых парней отчаянно рубятся на деревянных мечах друг с другом. Он усмехнулся:

— И ты готовишься к войне? — Бенедикт кивнул на сражавшихся.

— Что поделаешь. Таков мир.

Расставались они друзьями. На прощание легат сказал:

— Тебе, князь, крепко надо подумать над предложением папы. Знай, он очень старый человек. Каковы будут взгляды нового папы, трудно сказать. Но я хочу привести ему обнадеживающий ответ. Однако попрошу, чтобы события он не торопил.

— Этого я не стал бы делать, — заметил князь. — Папа может обидеться, что ты его учишь.

Легат согласился и протянул руку.

Даниил долго смотрел со стены на удаляющегося римлянина, мысленно пробегая всю встречу, и пришел к выводу, что папу он не оттолкнул, хотя и не приблизил к себе. А насчет королевства… Что ж, заманчивое предложение. Встав вровень с европейскими государствами, он только поднимет авторитет земли Русской. Да и касаемо настойчивого совета римлянина помириться с Михаилом, он готов его принять. Но как это сделать? Михаил и слышать не желает об этом. У них обоих, к сожалению, есть для того основания.

Мирослав, выслушав рассказ Даниила, восхитился умением князя располагать к себе людей.

— Молодец! — воскликнул он, хлопнув князя по плечу.

Легат, удалившись от города, бросил на него издали прощальный взгляд и, усевшись поудобнее, тоже погрузился в размышления. Он был менее доволен собой. Всегда сдержанный, он вдруг открыл здесь свою душу. Если в Риме об этом узнают, конец всем его тайным надеждам. Но, представив себе русского князя, Бенедикт подумал: «Нет, этот не из того сорта людей, которые готовы продать ближнего своего».

На душе стало легче. А в остальном, что ж… он привезет папе положительный ответ. И совесть тут у него чиста. Ему, он чувствовал, удалось склонить князя к такому решению в будущем. Даниил понимает, что, оставшись один, он не выдержит борьбы с татарами. А принятие предложения папы заставит Запад повернуться лицом к русскому княжеству. Но выдержит ли Европа нашествие варваров? Или Батый станет вторым Аттилой?..

С этими мыслями папский легат и въехал в Рим.

После ухода Улалы Всеславна стала поправляться, как на опаре. Малуша не могла нарадоваться, глядя на свою хозяйку. Она часто бегала на кухню, выпрашивая у девок что-нибудь повкуснее. Те давали, но с опаской: как бы не напороться на Флориху. Случай помог избавиться от этого страха. Однажды, пряча еду под одеждой, Малуша пробиралась в светелку к Всеславне и не заметила, как налетела на князя. Руки у нее задрожали, куски пирога полетели на пол. Князь, узнав, в чем дело, вспылил и повелел Флорихе отдавать отныне лучшие куски Малуше. И предупредил, что, ежели та ослушается, прикажет прилюдно пороть ее прутьями. Зная горячую руку князя, управительница скрепя сердце подчинилась. И хотя при встрече с Малушей она по-прежнему вела себя вызывающе, та уже не обращала на нее никакого внимания. Главное, что Всеславна расцветает на глазах! У княжны уже хватало сил ходить по комнате, а вскоре настал и день, когда она впервые вышла во двор.

Князь, случайно выглянув в окно и заприметив Всеславну, несказанно обрадовался и распорядился звать ее к обеду. Внезапное появление за столом княжны повергло княгиню в легкое замешательство. Но, поспешно взяв себя в руки, она милостиво улыбнулась.

— Как я рада видеть тебя, — пропела она елейным голосом, хотя при виде того, как муженек потчует гостью, в душе бушевал огонь. — Тебе надо поправляться. Откушай вот это… Запей-ка молочком томленым… с медком непременно…

Оставшись вдвоем, княгиня набросилась на мужа с упреками:

— Да ты посмотри на себя в зеркало! Седой уже, а она совсем девчонка! Как тебе не стыдно?!

— Ах ты, дура! — взъерошился Михаил. — Да как ты могла такое подумать?! Бог накажет тебя за твои грехи! Тогда, вероломно захватив, бросила Всеславну без причины в темницу, сейчас своими кознями чуть не отправила ее в могилу! И ты думаешь, тебе это простится? Бог все видит! И никакими мольбами ты не отмолишься. Всеславна ведь княжеских кровей. Ее брат, совсем мальчик, с воеводой, царство ему небесное, спасли тебя от верной гибели. Да разве так мы должны к ним относиться? — Князь подошел к жене, грубо взял ее за плечи и встряхнул: — Я запрещаю тебе обижать княжну!

В груди мужа клокотал столь неописуемый гнев, что княгиня не на шутку испугалась.

— Велю тотчас же снарядить посла к Котяну, дабы выяснить, где Аскольд. Вели заготовить грамоту и в ней отписать Дальнюю Березуху во владения молодых. Поняла?! — Михаил разжал пальцы.

Княгиня, однако, пришла в себя и пошла в наступление:

— С чего ты взял, будто я во всем виновата? Наговорил столько гадостей! Мне не ведомо, кто и что делал с этой княжной! — глаза ее заблестели, по щекам поползли слезы.

— Ну ладно, ладно, — князь не выносил женских слез. Он прижал жену к себе: — Прости, коли что не так… Но Всеславне надо помочь поскорее набраться сил, — последние слова прозвучали вполне миролюбиво.

Княгиню после этой сцены точно подменили. Она стала часто бывать у Всеславны. Может, забота княжеской четы, а скорее, энергия молодого организма, но чудо свершалось изо дня в день — Всеславна быстро набиралась сил и расцветала пуще прежнего.

Однажды, когда Всеславна вышла из ее комнаты, княгиня, глядя ей вслед, невольно вздохнула:

— Вот бы кого в жены моему Севке. — Так в порыве нежности она называла своего брата. И тут же упрекнула себя: столько времени о брате ни слуху ни духу, а она ничего не сделала, чтобы выяснить, где он, что с ним… — О Господи! — княгиня повернулась к образам и перекрестилась: — Господи! Прости меня, грешную!

Прошло несколько дней, как вдруг к княгине с перекошенным от страха лицом прибежала Флориха.

— Что случилось? — сердце у княгини дрогнуло.

— Он, он! — таинственным голосом зашептала та. — Вернулся! Пришел! — И стала неопределенно тыкать куда-то пальцем.

— Кто вернулся? — с тревогой спросила хозяйка.

— Дык он… братец!

— Всеволод? — испуганно уточнила княгиня.

Управительница энергично закивала. Княгиня приложила палец к губам:

— Т-с-с! Приведи ко мне, чтоб никто не видел.

Вскоре перед ней — в изодранной одежде, заросшая щетиной до самых глаз, — появилась жалкая худючая фигура.

Княгиня сделала несколько шагов навстречу. И только по глазам, каким-то укоризненным и виноватым одновременно, она признала в нем свою кровинку. В голове лихорадочно заворочались мысли: «Что делать? Да как его встретит князь? Где он был до сих пор? Что с ним за это время случилось?»

Но расспрашивать пока не решилась. Сделав счастливое лицо, она прижала брата к груди.

— Милый мой, жив! Слава Богу! Худющий-то какой! Но ничего. Были бы кости… Я велю… — она запнулась. — Да, я велю отвезти тебя в Кленовку. Там сил наберешься.

Всеволод только устало и безразлично пожал плечами.

— Флориха, вели запрячь лошадей немедля! Да проводи князя. Ну, с Богом… Да смотри, — хозяйка схватила управительницу за руку, — чтоб никто не видел. И сама не проговорись!..

Флориха, ничего не понимая, согласно кивнула.

…Место, куда привезли князя Всеволода, оказалось небольшим, но ладно срубленным домом. Внутри было тепло. Мягкие шкуры устилали пол, а от струганых стен веяло покоем и домовитостью. Сумрачный, неприветливый человек, судя по всему, хранитель этого очага, о чем-то пошептался с Флорихой, после чего лицо его приобрело более мягкие черты.

Княгине бы радоваться возвращению братца, но что-то заставляло ее скрывать его появление. Выбрав время поудобнее, она сама наведалась в Кленовку. Всеволод уже пришел в себя. Вид был не такой изможденный, как накануне. Но от всей фигуры веяло такими одиночеством и неустроенностью, что княгине стало его жалко. Ей захотелось приласкать брата, но он сам, загремев лавкой, приблизился к ней. Она погладила его по голове.

— Бедный ты мой, — вырвалось из ее груди. — Расскажи хоть, как жил все это время.

— Дай сперва приклонить где-нибудь голову. Да муженьку своему, смотри, не проговорись.

Княгиня удивленно посмотрела на брата:

— Ты в чем-то повинен?

Заметив, что сестра встревожилась, Всеволод заторопился ее успокоить:

— Что ты, сестрица, Бог с тобой! Просто я знаю, что он меня недолюбливает. Начнет пытать, где да что… Многие ведь в Козельске погибли, а я вот жив.

— Не ты один, еще… — княгиня прикусила язык. «Не следует пока говорить ему о Всеславне и Аскольде. Это даже хорошо, что он сам не хочет встречаться с Михаилом. Отправлю-ка я его лучше в княжью заимку», — пронеслось в голове. — Братец, — голос княгини стал подозрительно нежен и ласков, — уберегу я тебя до поры до времени от княжеского взгляда. Коль не желаешь с ним повидаться, велю Путше свезти тебя на княжью заимку. Там отдохнешь, сил наберешься. А потом уж как Бог даст…

— Хорошо, — кивнул Всеволод. — Ни о чем лучшем я и не мечтал. Отлежусь, отосплюсь, а там видно будет.

Последние слова его прозвучали загадочно. Но княгине было не до разгадок. Она велела кликнуть Путшу.

…Дни бежали один за другим, а от Аскольда не было ни слуху, ни духу. Однообразие дней нарушил внезапный приезд в Чернигов смоленских купцов. Принесшему эту весть отроку князь Михаил поначалу не поверил. В такое смурое время и… купцы?! Но во дворе и впрямь толпились по-дорожному одетые и явно чужие люди. В любое другое время князь вряд ли бы пожелал с ними встретиться, но с приходом восточных «гостей» все изменилось. Жизнь точно оборвалась. Поэтому неожиданное появление смоленских торговцев показалось глотком свежего воздуха.

— Вели звать их в гридницу, — приказал Михаил.

В разгар беседы зашла княгиня. Гости, сразу признав в ней хозяйку, низко поклонились. Князь, воспользовавшись тем, что купцы примолкли, коротко поведал супруге, о чем шла речь:

— Жалуются вот купчишки, что торговля-де из-за татар замерла.

— Силен нехристь треклятый, — закивали дружно смоляне. — И то сказать, торговое дело — тяжелое дело. Только завистник деньгу нашу считать любит. А вот попробовал бы сам… Наша работенка поопаснее, чем у иного дружинника.

Михаил вскинулся:

— Нет уж, гости дорогие, давайте тогда сравним, сколько гибнет дружинников и сколько — вашего брата?

Купцы смущенно переглянулись.

— То-то! Слышали о козельском воеводе? Как обломал он зубы непрошеному гостю? Не будь его подвига, вряд ли бы мы сейчас здесь сидели.

— Знаем, слыхали, — враз загалдели купцы.

— Да что вы знаете, — отмахнулся князь. — В его шкуре надо было побыть, тогда бы узнали.

— В шкуре его мы не были, — обидчиво заметил пожилой купец, — но тоже кое-что слыхивали. Пристал к нам намедни козельский купец Оницифор. Вернее, мы его подобрали. Весь израненный, не хуже дружинника, — не без ехидства заметил говоривший. — Вот, надеемся, венгерские лекари его подлечат. Здесь у него, говорит, где-то брат давно осел, хочет найти.

Известие о том, что в обозе смолян есть козельский купец, вызвало у князя большой интерес. Он приказал принести раненого в гридницу и вызвать своего лекаря. Плечо у козельца было глубоко разрублено. Рана успела затянуться рубцами, но они кое-где гноились, и купец каждый раз сильно морщился, сдерживая готовые вырваться стоны, когда лекарь сжимал рубец, чтобы выгнать гной. Закончив, лекарь полил рану несчастного каким-то темно-зеленым раствором и перевязал плечо.

— Эка тебя угораздило, — участливо заметил князь.

— Это спасло мне жизнь, — проговорил Оницифор. — Татарин, видать, думал, что я готов, — пояснил он сквозь боль, — и не стал добивать, как они привыкли делать. А я провалялся в беспамятстве не знаю сколько времени. Когда очнулся, кругом одни головешки и… ни одной живой души. Думал, это и есть ад… — Козелец замолчал, пытаясь превозмочь боль.

— Много народу погибло? — спросил князь, заметив, что морщины на лбу раненого разгладились.

— Да, почитай, все.

— А что случилось с воеводой?

— Наш воевода — орел! — козелец через силу улыбнулся. — Вывел и дружину, и всех добровольцев на смертный бой с нехристями. Мы умирали, но шли вперед. Так могут поступать только русские! — голос чудесным образом окреп. — Никто не показал спины противнику! — купец словно забыл о своей ране, глаза его засверкали. — А вел нас вперед наш Сеча. Благодаря ему спаслись многие козельские дети. Я видел, как уходили ладьи с ними. Только вот где они сейчас, одному Богу известно, — купец тяжело вздохнул.

— Скажи, а ты что-нибудь слыхивал о своем князе?

— Наш князь погиб как герой. Я сам видел его тело.

— Юный князь погиб на улицах города? — переспросил Михаил.

— Да, — тяжело вырвалось из груди козельца.

Князь и княгиня какое-то время сидели молча, пораженные услышанным. И все же в душу князя закралось сомнение:

— Ты сказал, что детей отправили на ладьях. Так?

— Так, — подтвердил купец.

— А почему же не отправили князя? Василий ведь был… ребенком.

— Сам в толк не возьму, — расстроенно ответил купец.

— Что-то здесь не вяжется, — задумчиво произнес Михаил. — На воеводу это не похоже… Может, ты ошибся? Просто спутал убитого с князем?

— Не-е-ет. Одежонка точно была княжья.

— А лицо? Лицо? — допытывался князь.

— Лица не видел, честно признаюсь, — и, протяжно застонав, раненый прикрыл глаза.

Выждав, когда купец успокоится, княгиня спросила:

— А слышал ли ты что-нибудь о князе Всеволоде?

Пожилой купчина, с тревогой взглянув на козельца, ответил за него:

— Об этом трусе и предателе лучше не спрашивайте.

— Трусе и предателе? — непроизвольно вырвалось у князя.

— Истинно так, — подал голос раненый. — Когда каждый горожанин почел за честь находиться на стенах города, князь Всеволод отлеживался в своих хоромах, ссылаясь на какие-то неведомые болячки. А молва прошла — из трусости. А еще в народе сказывали, что переметнулся он к татарину…

Князь с княгиней быстро переглянулись.

— Все, хватит разговоры разговаривать, — поднялся пожилой смоленец. — Да и пора нам. Передохнули малость, припас пополнили, пора и честь знать. Спасибочко вам, люди добрые, за хлеб, за соль.

Хозяева гостей не задерживали. Только, оставшись одни, долго гадали, кто прав: раненый купец, поведавший о смерти князя Василия и видевший его труп, или Аскольд с супругой? К однозначному выводу, правда, так и не пришли.

— А давай спросим у Всеславны, — предложила княгиня.

Но Михаил запретил:

— Придет время, все само узнается. А ей сейчас теребить рану не стоит. — Князь решительно хлопнул по столу и поднялся.

Спустя пару дней после отбытия купцов княгиня, сославшись на недомогание, объявила, что едет к игуменье Варваре.

— Да это же у черта на куличках! — воскликнул князь, но отговаривать не стал. Лишь посоветовал взять побольше дружинников.

Но ни к какой Варваре княгиня не поехала. Стоило Чернигову скрыться из виду, как она приказала развернуть лошадей в сторону княжьей заимки.

Всеволод, что называется, успел и отоспаться, и отъесться. Куда только подевалось то жалостливо-униженное выражение лица, которое наблюдала сестра в день их встречи! Выглядел он на удивление свежо и бодро.

— Сестрица?! — воскликнул он, когда та вошла в его опочивальню. — Я уж думал, — затараторил он, — пропадать придется в этом медвежьем углу. Паршивой бабенки — и то не сыскать.

Сестра укоризненно покачала головой:

— У тебя, у дурня, все одно на уме. Лучше б подумал, как дальше жить будешь.

— Стоит нам с тобой встретиться, как ты только это и твердишь: «Как дальше жить будешь?» Тебя что, так волнует моя судьба? — рассмеялся Всеволод. — Ладно, — миролюбиво махнул он рукой, — не вечно же мне быть изгоем. Поверь, настанут времена, когда твой муженек будет ползать у моих ног, — он гордо вскинул голову.

— Уж не клад ли сыскал? — сестрица насмешливо посмотрела на братца. — Иль, может, женился на наследнице славного княжества?.. Ты мне лучше расскажи, как жил последнее время.

Она уселась на кровать, и князь понял, что просто так от нее уже не отделаться. Он присел напротив.

— Знаешь, сестра, мне не очень-то хочется вспоминать об этом. До сих пор стоит перед глазами пылающий город… Всюду кровь, трупы и… татары. Кажется, нет от них нигде спасения. Ведь только благодаря своей отваге и ловкости мне удалось избежать смерти…

— Люди говорят другое, — княгиня недоверчиво посмотрела на брата. — Недавно были в гостях купцы, один из них козелец. Он сказал, что ты трус и изменник.

Всеволод вскочил и нервно заходил по опочивальне. Остановившись напротив сестры, гневно выпалил:

— Я… трус?! Да, я был болен. Пролежал несколько дней дома. Все остальное время был на стене. Как все. Но стоило проболеть несколько дней, как записали в трусы. Это они злятся, что не устояли! Не смогли сбежать!

— Дыма без огня не бывает, — невозмутимо заметила княгиня.

Всеволод точно с цепи сорвался:

— И ты заодно с теми, кто готов меня оболгать?! Я-то, дурак, рассчитывал на твою помощь!..

— Послушай, глупенький, — сказала княгиня мягким голосом, — я хочу тебе только добра. — Она погладила его по голове, как мать в тяжелую для сына минуту. — Доверься мне, расскажи, облегчи душу.

— Я… я все тебе расскажу. Как на духу. Да, я не хотел умирать. Князья — за свои княжества, смерды — за землю. У какого-то паршивого кузнеца — и то есть своя кузня. А я — за что?! Только потому, что я русский? Я должен был сложить свою голову за какой-то ничтожный Козельск? Нет, я не дурак. И я сказался больным.

— Ну а дальше? — княгиня чувствовала, что подошла к главному.

И зазвучало признание:

— Когда ворвались татары… я действительно испугался. Эти нехристи никого не щадили. Что было делать? Но я нашел выход. Я зарылся в кучу навоза.

— Что?.. Зарылся в кучу навоза? — как-то отстраненно переспросила она.

— Да! А что мне оставалось? Умирать?.. Ты молчишь? — Всеволод опустился перед сестрой. От той самоуверенности, что поразила княгиню в первые минуты их сегодняшней встречи, не осталось и следа. Перед ней снова стоял жалкий, ничтожный человечек. Чтобы поскорее уйти от тяжелой темы, она проговорила:

— Князь Василий, сказывают, погиб на улицах города.

— Кто сказал? Опять тот купчишка? Да что он может знать?! — брат презрительно улыбнулся. — А мне, сестра, за хорошую деньгу, разумеется, рассказали о Василии…

— Я ведь тебя деньгой не обижаю, — поняла его намек княгиня. — Но… лишних и у меня нет.

— Я ничего не прошу, — Всеволод подошел к столу, взял кружку с квасом и отпил несколько глотков. Сестра терпеливо ждала. — Так вот что мне рассказали, — он ногой пододвинул табурет и сел. — Князь Василий в городе не погиб. — Сказав это, он выразительно посмотрел на княгиню.

Она покачала головой:

— Боюсь, плакала твоя деньга. Его тело видел тот купчина.

— Нет! То был не князь! В этом вся соль! То был малец в его одежде!

Княгиня молча ждала продолжения.

— Ты помнишь козельского воеводу? — спросил Всеволод. — Сечу?..

— А как же. Такого век не забудешь.

— Так он выкинул вот какую штучку. Заставил сколотить ладьи, посадил в них детишек, а сам с дружиной вышел из города и так вдарил по татарам, что те вынуждены были отступить. Тем самым проход к реке был открыт. Аскольд, его сынок, — последние слова князь произнес не без ехидства, — с малой дружиной и детьми бежали от татар по реке. Признаюсь, сестра, много бед мне принес воевода, но за этот поступок я прощаю ему все его прегрешения.

Глаза сестры расширились от изумления:

— Что ты говоришь?!

— Так вот, — продолжил Всеволод. На его лице еще играла довольная улыбка. — В этих ладьях и уплыл князь Василий.

— А как же его одежда?

— А с одеждой просто. Сеча приказал своей служке, кажется, Ефимовне, обменять одежонку…

— Значит, — княгиня сощурилась, — воевода решил не привлекать к Василию внимания… Хитрец! Так, так…

Всеволод понял, что в голове сестры зреет какой-то план. Вскоре она подтвердила его догадку.

— Ничего, братец, я все же попробую заполучить тебе козельское княжество… И для этого… — она запнулась на мгновение, — у меня есть Путша.

— Не понимаю…

— Тебе пока и нечего понимать, — усмехнулась княгиня. — Запомни только одно: князь Василий погиб. А в его гибели виновен… — она многозначительно взглянула на брата, — Аскольд.

У Всеволода задергалось веко:

— Как… Аскольд?!

И княгине пришлось рассказать о последних событиях, в том числе о возвращении Аскольда и Всеславны.

Похоже, до сознания Всеволода стало что-то доходить. Сестра заметила, что он слушает ее весьма невнимательно. Оживился, лишь когда она упомянула о Всеславне: что та, дескать, расцвела пуще прежнего. Впрочем, она и поведала о том с умыслом: чтобы возродить в брате угасшие, как ей показалось, чувства. Однако по тому, как он отреагировал, засомневалась: уж не переборщила ли? Вдруг он опять что-нибудь выкинет? Сестра пошла взадпятки:

— Ты не очень-то загорайся. Иначе можешь все испортить.

Брат выжидающе взглянул на нее. Взгляды их встретились.

— Успокойся, — потрепала его княгиня по волосам, — я дам тебе знать. Сам не очень-то о нашем разговоре распространяйся. Сегодня и двери имеют уши.

Тот легкомысленно рассмеялся:

— В этой-то берлоге?!

Сестра посмотрела на него укоризненно и строго:

— Предупреждаю: смотри, не испорти! Мне нужно подготовить Михаила. А дальше… — она пригнула голову Всеволода и стала что-то шептать ему на ухо.

Прощаясь, Всеволод обнял сестру:

— Ты вернула меня к жизни! Борьба продолжается!

Весть о том, что воевода Ярослав пригласил русского купца навестить город Штернберг, мгновенно распространилась по всему городу. Каждый знал рассказанную воеводой историю о доблестной борьбе козельцев за свою землю. И вот теперь один из далеких неведомых русичей должен пересечь ворота их града. Всем хотелось хоть одним глазком взглянуть на представителя этого героического и несчастного народа.

Весь Штернберг, казалось, высыпал на улицу, чтобы встретить русского купца. Когда кавалькада всадников показалась в крепостных воротах, враз ударили все городские колокола.

— Что у вас за праздник? — удивленно спросил Путята своего провожатого.

— Так наш воевода приказал встречать тебя, купец.

— Почто такая честь? Я ведь не князь.

— Но ты русский, — ответил штернбергец и, видя на лице Путяты непреходящее удивление, пояснил: — Наш воевода очень чтит русских. Вы наломали шею татарской нечисти.

Штернбергцы ликовали. Стоило Путяте поравняться с первыми рядами встречающих, как раздались восторженные крики, которые не смолкали вплоть до дома воеводы.

Ярослав встречал дорогого гостья у ворот своих хором.

— Штернбергцы! — торжественно обратился воевода к горожанам. — Наш город удостоен великой чести. У нас в гостях русский купец. Он из того же княжества, что и доблестные козельчане, которые крепко всыпали самодовольному татарину. Они показали всему миру, что эта вражина не страшнее других. И ежели и нам доведется встретиться с татарским полчищем, пусть каждый из нас последует доблестному примеру русского воинства. Слава героям!

— Слава! Слава!

— Слава Ярославу! Слава!

Купец от удивления и растерянности не знал, что и делать. Здесь, вдали от родины, чужие по сути люди, и так славят подвиг козельцев?! У себя на Черниговщине он и толики таких добрых слов в честь отважных козельчан не слыхал. Воистину, наверное, только так и можно оценить, если вдуматься, свершившееся. Коль доберется живым назад, непременно расскажет всем, как славят чехи воинскую доблесть соседей-козельчан.

— Передашь своему князю, — заметил Ярослав, наливая пенистое вино в кубки, — сколь сильно чехи любят русских богатырей.

Путята с виноватым выражением лица посмотрел на хозяина:

— Нельзя на всех русских водружать венки победителей…

Ярослав перебил:

— Мне, чеху, трудно отсюда разобраться, кто из вас прав, кто виноват. Но я твердо знаю одно: козельчане — герои! Они выдернули клыки у хищника.

— Ну так я-то ведь не козелец, — упорствовал Путята.

— Ты — русский! И первый, кто наведался с Руси в мой город. Понимаешь? Не будь вас, русичей, что было бы сейчас с нами, одному Богу известно…

Купец покачал головой:

— Еще не известно, чем все закончится.

— Пойми, купец, — пылко произнес Ярослав, — Козельск показал всей Европе путь, по которому должны пойти ее воины, если татары вдруг надумают пожаловать и к нам. Теперь уже враг не так страшен, как раньше, и мы тоже постараемся встретить его достойно. Выпьем за наши будущие успехи!

Когда кубки были осушены, Ярослав подал гостю зажаренную ногу дикого кабана.

— Будь добр, расскажи, что известно о Козельске тебе, — промолвил он, увидя, что гость насытился, отложив обглоданные кости в сторону.

Узнав, что в обозе Путяты был Аскольд Сеча, воевода искренне принялся сокрушаться:

— И ты отпустил этого доблестного витязя в пасть кровожадным половцам? Я слышал о них много недоброго. Король Венгрии позволил им поселиться в его землях. На то монаршая воля. Ай-яй! И сейчас Аскольд скитается где-то среди бессчетных шатров… Если доведется тебе, купец, с ним встретиться, скажи, что я протягиваю ему свою руку и хочу назвать своим братом.

Они еще долго сидели, не заметив за разговорами, что зарождается новый день. Где-то далеко на востоке Божьи слуги начали зажигать свечи…

Ярослав много сделал, чтобы помочь Путяте вернуться не с пустыми руками. Местные купцы, придерживающие свой товар до лучших времен, прознав о желании воеводы, тотчас распаковали свои сундуки.

Купец с воеводой расставались друзьями. Воевода отрядил десяток воинов, чтобы те сопроводили купчину. Когда они обнялись на прощание, Ярослав произнес:

— Вот так же крепко обнимешь Аскольда, моего названого брата. И не забудь передать, что я горю желанием видеть его, а мой меч — его меч.

С чувством глубокой печали покидал гостеприимную землю Путята. Он несколько раз оборачивался, махая рукой всаднику, силуэт которого еще долго маячил на горизонте.

Аскольд очнулся от того, что кто-то усиленно пытался проникнуть ему в рот. Он хотел было отбросить эту гадость, но вдруг почувствовал, что у него нет рук! О Боже! Что случилось? Бешено заколотилось сердце. Нет рук? Но он не чувствует боли. Аскольд силился вспомнить, что с ним произошло.

В голове все перемешалось. Вот он видит какого-то человека, спустившегося к нему в яму. В его руках факел, который высвечивает чье-то злобное, перекосившееся лицо. Да это же половец! Он не раз пытался выведать тайну о кладе. Но он тогда действовал не столь стремительно и жестоко, как сейчас. Что же он ему ответил? Голова гудит. Разбегаются мысли. А тут еще эти твари не оставляют в покое. Ужасно больно лицу. Аскольд замотал головой и почувствовал, как мерзкие твари бросились врассыпную. Неужели крысы? Кажется, тот половец пригрозил, что, если Аскольд не откроет секрет, он бросит его на съедение этим тварям. Нет! Во что бы то ни стало надо подняться.

Пленник напряг все свои силы. Страшная боль пронзила тело. Усилием воли он подавил боль. Ему удалось приподняться. Только тут он понял, что руки и ноги его связаны. А руки затекли так, что он их не чувствует. Он начал отталкиваться от пола пятками, продвигаясь неизвестно куда, пока спина не уперлась во что-то твердое. Стало чуть легче. Непроницаемый мрак царил вокруг. Он закрыл глаза. И перед ним вновь возник половец.

— Говори! — мычит он и тычет в его тело горящей головешкой.

Но Аскольд лишь мотает отрицательно головой. Несколько человек набрасываются на него. Плети свистят в воздухе.

— Говори! — свирепеют каты.

И вот улетучивается куда-то их рев, а он оказывается среди поля. Кругом цветы. Много цветов. И вдруг Аскольда кто-то окликает. Да это Всеславна! Бежит к нему с протянутыми руками. И он бежит ей навстречу… Внезапно все прерывается. Он снова видит незнакомые бородатые лица.

Половцы льют на пленника ключевую, обжигающую как огонь воду из кожаных ведриц. Аскольд поднимается и, как бык, оглушенный кувалдой, трясет головой. Бросается, откуда только силы взялись, на своих палачей. Он даже умудрился вырвать у оторопевшего половца саблю из ножен. Взмах руки — и валится наземь вражина. Еще взмах — и нет еще одного ката.

В ужасе шарахнулись во все стороны половцы. Курда заорал благим матом, пытаясь остановить подручных. Но они боятся приблизиться к пленнику, который, истекая кровью, шел на них со сверкающей саблей в руке. Они пятятся еще дальше.

Чем бы закончился тот поединок, если б не хитрый Курда? Краем глаза Аскольд видел, как он шепнул что-то одному из подручных. Тот подкрался сзади и накинул на Аскольда аркан.

Но коварному Курде этого было мало. Он приказал привязать Аскольда за ноги к двум жеребцам.

— Я княжеский посланец… — прохрипел Аскольд, — отпусти меня. Не то Великий князь с живого спустит с тебя кожу.

— Плевать я хотел на твоего князя, — рассмеялся половец прямо ему в лицо. — Сейчас велю, и кони разорвут тебя надвое. Говори, где клад! В этом твое спасение.

— Нет!

Аскольд внутренне напрягся, мысленно прощаясь со своей любимой, с друзьями, с родным Козельском… Если б знал он, что в голове Курды занозой засело предупреждение хана, не прощался бы с белым светом, не ожидал в напряжении последнего рывка. Не осмелился холуй ослушаться своего господина: взмахнул рукой и — порубили крепкие веревки. Вот тогда-то Курда и пообещал, связав пленника по рукам и ногам, бросить его на съедение крысам.

Сам же, хитрец, решил во что бы то ни стало добиться от хана согласия на смертный приговор непокорному козельцу. Не жалея красок, расписывал он Котяну, как пленник пытался бежать. И как послушные хану слуги не хотели применять оружие, чем и воспользовался бесстыдно козелец.

— Да и никакой тайны он не знает, — убеждал хозяина Курда. — Иначе давно бы выдал. Ведь только слепой или слабоумный может отказаться взять в жены твою племянницу, которая, подобно солнцу, озаряет землю везде, где ступает ее нога. Вели, хан, и я привяжу несговорчивого уруса к самым сильным, откормленным жеребцам…

— Нет! — перебил его Котян. — Негоже учинять такую казнь над посланцем Великого князя. Тем более что ты, ротозей, проворонил его дружков. Но, по обычаю моих предков, я велю отрубить ему голову! За то, что он убил моего племянника. Эй, старик! — крикнул грозно хан.

— Уже иду, мой повелитель, — тотчас откликнулся русский толмач.

А хан продолжал:

— Велю писать русскому князю Михаилу письмо, где известить, что, по обычаю своих предков, казнил его посланца за то, что он поднял меч на безвинного моего родственника. Приказываю немедленно отправить гонца!

Курда вышел от хана довольный. Он добился главного: больше не будет жить на свете этот гордый урус! Пусть знает каждый, как Курда мстит врагам.

С хорошим настроением вошел Курда в свой шатер. Одно лишь не давало ему в полной мере насладиться жизнью: напоминание хана, что это он, Курда, упустил дружков плененного козельца. В любую минуту Котян может принять решение, от которого и ему не поздоровится. По телу противно пробежали мурашки…

А те, о ком вспомнил Курда, сидели на берегу полноводного Дуная и задумчиво глядели в его темные воды. Куда унесли они неуемного купчину? Где теперь искать его следы?

Шига крутился волчком, стараясь выяснить у венгров, что они знают о русском купце. Но те только пожимали плечами. Нашелся, правда, один старик, который будто бы видел, как на нескольких лодках купец стал подниматься вверх по Дунаю. Но куда путь держал, старик не знал.

Зуб не выдержал и обрушился на Ивана:

— Послушал тебя, дурака, и приперся сюда! Вернулись бы на Черниговщину, и князь давно уже послал бы дружину на освобождение Аскольда.

— Надо было не слушать, умник. Давно бы твои кости обглодали волки, а вороны повыклевывали бы твои зенки, — бросая камешки в воду, огрызнулся Шига.

— Хватит тебе играться. Нашел время! — разозлился Зуб. — Надо что-то делать! А мы сидим здесь и забавляемся.

— Я не играю. Я думаю.

— Чего думать, и так все ясно. Не так надо было разговаривать со стариком. Сейчас притащу его сюда, — Зуб вскочил, — и поджарю на костре, тогда, небось, заговорит!

— Давай, иди, — Шига с силой запустил в реку очередной голыш. — Заведи врагов еще и среди венгров. А они соберутся и поджарят нас самих, как баранов. И будут правы.

Наверное, слова друга дошли все-таки до сознания Зуба. Он ругнулся и пнул в сердцах большой булыжник, некстати подвернувшийся под сапог. Пальцам ног, похоже, досталось: Зуб болезненно сморщился. Но, чтобы Шига над ним не посмеялся, поспешил вернуть лицу безразличное выражение.

— Ума не приложу, что делать. Ты чего молчишь? — набросился он на Кулотку, сидевшего в сторонке.

Тот виновато посмотрел на Зуба.

— Пошли домой, — выдавил он осторожно, помятуя, что раньше, когда предлагал вернуться и силой освободить Аскольда, друзья его не поддержали.

Зуб повернулся к Шиге. Тот, словно почувствовав его взгляд, оглянулся.

— Парень дело говорит, — швырнув напоследок в Дунай целую пригоршню камней, Шига поднялся и решительно поддернул портки.

Время, как вешние воды, уносит многое. Унесло оно и хандру Батыеву. После той знаменательной сечи, устроенной Субудаем, хан чудесным образом ожил. Исчез наконец преследовавший его доселе облик белобородого старика с непокорным и гордым выражением лица.

«Нету тебя, нету. Порубил я твою седую голову», — торжествующе твердил хан, и от этого в душе появлялось все больше уверенности, вернулись прежние живость и заинтересованность.

Окружающие взирали на хана с удивлением: одни — с радостным, другие — с затаенно-ненавистным. Но для всех было ясно одно: знаменитый старец приобрел еще бо́льшую власть, чем имел прежде. И если недавно многие смотрели на Субудая как на старую, годную лишь на съедение шакалам лошадь, то теперь они же видели в нем жеребца неимоверной силы, а отсюда — и соответствующей цены. И если еще вчера старались не замечать строптивого полководца, то сегодня наперебой спешили заверить его в своем нижайшем почтении.

Старик же только хитро щурился и, казалось, не слышал их льстивых слов. Во всяком случае выражение его лица неизменно было таким, будто он пересекает пустынное, безлюдное пространство.

В этот день Субудай поднял хана еще до рассвета. Батый, разнежившись за последнее время и попривыкнув к поздним подъемам, хотел было отослать от себя назойливого старца. Но багатур не церемонясь скинул мягкую шкуру, которую хан натянул на голову, на пол. Кувшин холодной воды завершил дело: владыка вскочил как ужаленный. Стража замерла в страхе, ожидая грома и молний. Но повелитель вдруг громко и заразительно расхохотался:

— Вот так же решительно ты, наверно, расправляешься и с врагами!

На лице багатура изобразилось нечто вроде улыбки:

— Джихангир! Наша сегодняшняя поездка — твое решение. А решение должно выполняться свято. Только тогда можно чего-то достичь.

Субудай проговорил эти слова будничным тоном, хан внимательно его выслушал, а затем подошел и обнял старца:

— Что бы я делал без тебя?!

От подобного признания Субудаю стало не по себе. Губы его затряслись, и старый полководец, чтобы не выдать своих чувств до конца, грубовато заключил:

— Поторапливайся, джихангир. Пора.

Батый отлично понял его, сдержанно улыбнулся и крикнул:

— Эй, вы! Подать мою одежду!..

Стоял конец августа. Степь, окрашенная в золотистый цвет, дышала запахом полыни, перемешанным с терпким запахом чабреца. Застоявшиеся кони шли резвой иноходью. Поднятая копытами пыль, как размочаленная веревка, тянулась следом. Всадники, покачиваясь в седлах, порой клевали носами.

— Стой! — раздался хрипловатый голос Субудая. — Приехали.

Хан натянул поводья и, согнав дремоту с посоловевших глаз, осмотрелся.

— Ты куда меня привез, старик? — беззлобно спросил он.

— Куда нужно. Эй, — подозвал багатур одного из нукеров, почтительно стоявших вдали, и рукоятью плети показал направление. Тот, уже зная, очевидно, о чем речь, молчаливо пришпорил коня.

Вскоре он вернулся и кивнул Субудаю. В воздух взвилась полководческая плеть. Кони сорвались и, повинуясь, направились к видневшемуся вдали холму. Когда всадники достигли его вершины, перед ними открылась необычная картина. От горизонта до горизонта черным широким поясом с золотистой поперечной чеканкой протянулись тумены. Отряды стояли каждый в отведенном ему месте. Темники строго оглядывали вверенные им ряды. Под их колючими взглядами воины изо всех сил держали строй, сдерживая самых норовистых лошадей.

Как только на вершине холма замаячили фигуры всадников, по степи понеслось:

— Уррачх! Уррачх!

Земля содрогнулась от этого рева. Батый почувствовал, как радостно забилось у него сердце. Он нетерпеливо стегнул коня. Хан скакал вдоль строя, оглядывая отряд за отрядом. Так вот почему столько дней пропадал багатур! Он собирал войско. А он, хан, чуть не поддался шепотку приближенных, которые пытались внушить ему, что багатур от старости и болезней не может подняться. Пора, дескать, менять Субудая. И тут же называли имена. Одни навязывали ему братьев Танчкута и Урду, другие — царевичей Бури и Герюка. Отважен вроде и сын Чингисхана, вот только голова у него не так сильна, как рука…

Ответ был один: «Нет!» При этом Батый так смотрел на очередного ходока, что тот поскорее старался исчезнуть с его очей. И вот этот старик, в котором он не ошибся, опять радует его душу.

— Нет! Никто сегодня не достоин сменить моего Субудая! — вслух произнес хан.

Батый все скачет и скачет. И, кажется, нет конца этому поясу. Наконец последний тумен остался позади. Хан, осадив лошадь, радостно крикнул подоспевшему багатуру:

— Киев — мой!

Субудай словно не расслышал этих слов, потому что ничего не ответил. Но душа его радовалась: оттаял хан, опять вернулась к нему жажда походов. Он, старый полководец, выиграл сегодня, может быть, самую великую битву.

— Повелитель, — багатур, сдерживая коня, остановился перед Батыем, — пора опробовать барашка, а то у меня в требухе завелась паутина.

Батый рассмеялся:

— Сам виноват, что заставил забыть о жратве. Но я тебе несказанно благодарен за ту радость, которую только что испытал. Не скрою: еще никому не удавалось так потешить меня, как тебе сегодня.

Насытившись, хан тут же растянулся на сухой траве, подложив под голову седло.

— Субудай, ты не ответил мне насчет Киева, — глядя в небо, напомнил он.

Потом перевел взгляд на старика. Тот подозвал двух нукеров и снял с них каски. Под одну из них бросил свой массивный, с огромным бриллиантом перстень.

— Я хочу спросить тебя, повелитель, какой из куреней ты будешь защищать: тот, в котором лежат богатства, — Субудай показал на шлем, под которым находилось кольцо, — или другой?

Хан сел, поудобнее подобрав под себя ноги. Он понял, что в простом вопросе мудрого полководца таится глубокий смысл.

— Какой буду защищать? — раздумчиво повторил хан. — Тот, где богатства, — ответил он и толкнул ногой шлем, под которым лежал перстень. Субудай, как болванчик, закивал головой и задал хану другой вопрос:

— Куда пойдем: на Киев или Чернигов?

«Ага! Вот где прячется его жало», — хан взглянул на шлемы уже по-другому. — Киев богат. Значит, Михаил должен укрепить его сильнее, чем Чернигов. Выходит, надо брать Чернигов. Багатур, видимо, еще не до конца уверен в своих воинах: боится, что после того злого города они подрастеряли решительность. И, как говорят урусы, не дай Бог, если случится срыв. Пропал тогда весь поход, а ему никогда не носить титула ан-Насира. Ай да старик!..»

Рука Батыя скользнула за шею, и он стащил с себя тяжелую золотую цепь, за которую можно было купить треть его туменов. Хан не поленился подняться и, подойдя к багатуру, повесил цепь, еще хранившую тепло его тела, Субудаю на шею.

— Чернигов так Чернигов, — подытожил Батый и добавил: — Я скажу своему китайцу, чтобы он занес сегодняшний день в летопись.

Багатур замычал и отрицательно покачал головой:

— Плохая примета, повелитель.

День этот был 27 августа 1239 года. Хан взглянул почему-то вверх: должно быть, выискивая нечистую силу. Потом повернулся к багатуру:

— Ты не хочешь, чтобы люди знали, когда вновь взошло солнце над нашим каганатом?

Хитрый багатур ушел от прямого ответа:

— Повелитель, мы не в силах повлиять на тучи!

— Что ты этим хочешь сказать? — нетерпеливо спросил хан.

— Только оно знает, как это сделать, — полководец воздел руки к небу. — А здесь, на земле, — он ударил пяткой по шкуре, — не шумным пиром надо добывать славу, а острой саблей да склоненной спиной врага.

— Я тебя не пойму, — Батый начал раздражаться. — Только что ты показал мне силу, которая позволит покорить мир, и, как я понял, сам зовешь меня идти на полночь до самой большой воды.

Субудай по привычке закачал головой:

— Любую силу без ума можно пустить по ветру. Если бы ты вздумал приказать воинам перейти Итиль, когда он бушует, от твоего войска остались бы жалкие остатки.

Узкие глазки хана стали еще уже. И вдруг хан радостно ударил себя по ляжкам:

— Я разгадал тебя, хитрец! Тебе надо было меня расшевелить. Потом ты притворился, что согласен идти на урусов и взять первым град Чернигов. Поверь, огонь войны в моей груди уже полыхает. Теперь же ты хочешь убедиться, что я представляю, какая сила нас ждет впереди. Но, Субудай, вспомни недавнее прошлое, когда мы с тобой въезжали в ворота Рязани. Признаться, сердце у меня тогда дрогнуло: вдруг урусы догадаются о наших истинных намерениях? Но твой спокойный вид придал и мне уверенности. Уж не совершить ли такую же поездку в Чернигов зовешь ты меня?

Субудай молчал. Хан не торопил с ответом, понимая, что полководец что-то обдумывает. Наконец старик заговорил. Тихо, словно опасаясь, что степной ветер развеет смысл его слов.

— Нет, мой повелитель. Теперь нас могут узнать. У них много, мне думается, людей, которые видели нас. На этот раз я думаю сделать это, — Субудай со значением посмотрел на хана, — руками самих же урусов. Главное, мы должны знать, намерены ли Михаил с Даниилом пойти на мировую.

Глаза повелителя заблестели.

Не дождавшись окончания молитвы, Путша выскользнул из храма. Улица была пустынна, и он зашагал по направлению к княжеским хоромам.

Когда до дома оставалось совсем немного, из кустов вдруг выскочил незнакомец, преградив дорогу. Путша схватился было за кинжал, но тот приставил палец к губам. Оглянувшись по сторонам, незнакомец показал Путше золотую гривну.

— Она твоя, — покрутил он монетой, — если скажешь, где разыскать князя Всеволода.

Домой Путша шел радостный, крепко зажав деньгу в кулаке.

…В синем раскаленном небе царило только светило. Оно взгромоздилось в самый зенит и теперь безучастно наблюдало оттуда за происходящим. Такой же день выдался и на Черниговщине. В княжеских хоромах отмечался небольшой праздник по случаю возвращения ссыльного боярина Федора. Чист он был душой, верой и правдой служил Великому князю, но был упрям и строптив, за что и расплачивался не единожды. Стоял на своем, как Сеча против татар. И если Михаил порой уступал боярину, княгиня взирала тогда на муженька с нескрываемым презрением. «Баба ты, а не мужик», — читал он в таких случаях в ее глазах.

Это разжигало князя, и в гневе он выносил опрометчивые решения, отменить которые потом не мог. Княжеское слово должно быть твердым. Так случилось и в тот раз. Речь зашла о направлении в Стародуб епископа. Княгиня предлагала отца Симеона — моложавого, с густым баском и маслеными плутливыми глазками батюшку. Боярин же Федор, знавший о его нечистых делах, весьма горячо выступил супротив предложения княгини. Кстати, опасения боярина в дальнейшем подтвердились, и отца Симеона пришлось отправить в монастырь простым монахом. А тогда подстрекаемый женой Михаил, желая приструнить непокорного боярина, в сердцах приказал отвезти его в Верески, дальнюю деревню, затерявшуюся в синих буйных лесах.

И вот теперь, благодаря ходатайству его верного друга и такого же упрямца боярина Зимы, Федор вернулся из ссылки. Князь радовался в душе возвращению боярина. Чтобы избавиться от зорких глаз княгини, он засобирался вдруг на охоту:

— Захотелось свежей утятины. Не успеешь оглянуться, как птица ляжет на крыло. — И приказал звать Федора, едва тот переступил порог.

Ехали рядом, стремя в стремя. Князь счастливо улыбался. Сдержанная улыбка не сходила и с лица Федора.

— Сердишься? — спросил Михаил, чтобы начать разговор.

— Нет, — ответил боярин, отвернувшись.

— Прости меня, друг, — князь положил ему на плечо руку. — Несправедлив бываю. Бога молю, чтобы избавил меня от этой слабости.

— Это хорошо, — кивнул Федор, — кто просит, того Бог завсегда услышит. Смотри, утка!

Михаил проворно выхватил лук. Запела стрела, и встрепенувшаяся было птица камнем упала на землю.

— Ловко, князь. По-прежнему тверда твоя рука! — похвалил боярин, вскидывая свой лук.

Вскоре на берегу звонкого ручья лежала гора дичи. Невдалеке слуги ощипывали птицу, насаживая потом на прутья или бросая в клокочущий котел. Раздевшись по пояс, охотники растянулись на пригорке. Михаил, забросив руки за голову и глядя вверх, спросил:

— Интересно, кто-нибудь сейчас смотрит на небо?

— Батый! — полушутя ответил боярин.

День был двадцать седьмое августа.

— Вполне возможно. Интересно, о чем он сейчас думает? — усмехнулся Михаил.

— О чем может думать человек, все помыслы которого лишь о захвате Руси?

— Ты считаешь, он придет? — помолчав, спросил князь.

— Обязательно, — уверенно ответил Федор. — Поверь, мое чутье не обманывает, Батый вновь выпестывает свое войско, изрядно потрепанное козельцами, которым ты отказал в помощи.

— Не кори меня, прошу. У меня и так кошки скребут в груди. Кто ж знал, что город столько продержится. Ведь могло быть иначе: мы — туда, а они с победой — оттуда. Погубил бы тогда дружину, и только.

— Не этого ты боялся, князь, — жестко произнес боярин. — Собственную шкуру спасал. Да хватит об этом. Надо думать, куда Батый теперь пожалует, да на подмогу звать.

— Одни мы с тобой, Федор, — печально констатировал Михаил. — Мазовецкий звал меня к себе. Хотел мирить с Даниилом. Да я отказал. Слух до меня дошел, что из Галича он намерен уйти. Где-то на границе с ляхами ставит себе стольный град.

— Неужели? — изумился Федор.

Князь кисло улыбнулся:

— А ты говоришь — мириться. Я до сих пор не могу понять, кто страшнее: Батый али Даниил? Один саблю точит, другой — меч.

— Но Даниил — русский.

— Да, русский, — нервно подтвердил Михаил. — Но разве отрубленной голове не все равно, кто ее отсек? Иль мало русичей погибло от рук своих братьев? Не знаю, за что нас наказывает Бог. Или сами дурные…

— Нельзя под одну гребенку всех грести, — сердито перебил Федор. — Моя душа перед Богом чиста — не поднимал я руки на своего брата. И не подыму!

— Горяч ты, боярин, — вздохнул Михаил. — Думаешь, я хочу?.. Жизнь заставляет. Взять того же Даниила. Чего нам, казалось бы, делить? Так нет — лезет в мои земли! Все ему мало.

— Хоть давно, княже, мы с тобой не виделись, да время такое, что умолчать правду нельзя. Потому скажу: глупость ты сотворил, отвергнув помощь Конрада. Побьет вас Батый по одиночке. И тебя, и Даниила…

Князь сорвал травинку, перекусил ее:

— Поздно об этом.

— Нет, князь, не поздно. Подумай. Хочешь, я съезжу к Даниилу? Как-никак, вы с ним родственники.

— Не знаю никаких родственников! — побагровел Михаил. — Он мой враг!

Боярин понял, что примирения ждать бессмысленно. Но он решил в будущем всеми силами его добиваться. Да и княгиня будет рада. Все-таки Даниил — ее брат. Сейчас же, чтобы не травить Михаилу душу, миролюбиво произнес:

— Ладно, князь. Жил я в глухих лесах. Там, кроме волчьего воя да птичьего щебета, ничего другого не слышно. Позволь мне, слуге твоему верному, во всем самому разобраться. Но, думаю, Даниил тоже должен стать другим человеком. Понять, наконец, что негоже вам друг за другом подобно татям ходить — выжидать, когда можно всадить кинжал в спину. Давай оставим эту больную тему. Смотри, красота-то кругом какая! Аж дух захватывает. Деревья стоят, что девки перед свадьбой. Скоро наряжаться будут. Люблю я смотреть в это время года на землю-матушку. Как все преображается!

Князь потянул носом. От костра несло жареным.

— А потом снег навалит, а за ним татары придут… Интересно, куда сначала пойдут: на Киев или Чернигов?.. Сдается мне, на Киев. Он богаче.

— Боюсь, на тебя пойдет, — возразил Федор. — Тут крепить город надо. Людишек на подмогу звать. Того же Мазовецкого.

— Может, ты и прав. Знать бы… Из Киева забрал бы тысяцкого Дмитрия.

Подошедший слуга, склонив голову, позвал князя с боярином на обед. Пока шли, продолжали разговаривать об этом. Боярин предложил спрятать тысяцкого в лесах, чтобы тот в случае необходимости внезапно ударил татарам в спину.

— А что, дельная мысль. Наверно, так и сделаю, — согласился Михаил.

Они дошли до места, где лежала, издавая умопомрачительный запах, только что испеченная дичь. Князь, опускаясь на волчью шкуру, ткнул пальцем в запеченную утку. Отрок ловко нацепил ее на острие ножа и поднес князю. Тот, разорвав ее пополам, с жадностью вцепился в дышащее костром мясо, запивая прохладным янтарным медком.

— Хорошо! — погладил он себя по животу.

— Много ли человеку надо, — заметил Федор, вытирая о траву жирные руки.

— Знаю, куда гнешь. Хоть и мил ты мне, верный боярин, и светлая у тебя башка, а мириться с Даниилом не буду.

— Тебе решать. Но готов поехать к Даниилу и умолять его Христом Богом не держать ножа за пазухой, а прийти с открытым сердцем и протянуть тебе руку. Русское сердце для добрых дел завсегда должно быть открыто.

— Кому водицы от самой молодицы? — раздался рядом чей-то шутливый голос.

Князь Даниил, замахнувшись топором для удара, остановился. Вонзив топор в бревно, разогнул спину.

— Неси сюда, — приказал он.

Водонос, мужик в годах, перебросив с руки на руку кожаное ведро, подскочил к князю. Даниил, промокнув подолом рубахи потное лицо, схватил ведро и с жадностью припал губами к прохладной жидкости. Напившись, плеснул воду себе на ладонь и обтер ею лицо.

— Не ровно, князь, ты уж прости, у тебя получается, — заметил водонос, разглядывая бревно, которое разделывал Даниил. — Вишь, острие-то у тебя набок пошло. Дозволь попробовать, — он поплевал на руки, выдернул княжий топор. Осмотрел острие, попробовал его пальцем. Потом, пропустив бревно под ноги, несильными, но точными ударами выровнял заостренную часть.

— Молодец, — похвалил князь. — Почто топора не вижу?

Мужик хитровато улыбнулся:

— За каждый удар должен быть навар.

— Чем будешь брать — деньгой или шкурой? — расхохотался князь.

— Деньга надежней, мышь не погрызет.

— Тогда вставай рядом. Места хватит.

Князь взял у него свой топор. Но поработать не довелось. Знакомый надтреснутый голос снова заставил оглянуться. Меж потных, загорелых мужицких спин пробирался Мирослав. Князь поспешил ему навстречу. Когда закончились взаимные приветствия, дядька, поглядывая на копошащихся вокруг людей, не без восторга изрек:

— Ну чистый муравейник! Где ты народу-то столько понабрал? Будет город. Теперь верю. Имел, признаться, поначалу сомнения, когда ты мне о нем поведал.

Даниил вырвал из бревна топор. Поплевал на руки, принялся затесывать бревно:

— Сейчас закончу, пойдем полудничать.

Закончив обделывать бревно, он еще раз его внимательно осмотрел. Потом подозвал недавнего своего хулителя.

— Пойдет, — бросил мужик, придирчиво осмотрев работу.

Князь торжествующе посмотрел на дядьку. Тот все понял.

— Несите, — приказал князь мужикам, орудующим топорами поблизости.

Те, легко подняв бревно, понесли его к прокопу. Через мгновение оно уже стояло рядом с другими, ощетинившимися ежовыми иголками. Крепостная стена росла незаметно, от бревна к бревну.

— Во сколько рядов? — старик кивнул на стену.

— В пять, — ответил князь.

— Не многовато? — спросил дядька.

— Нет. Я слышал, у татар есть стенобитные машины.

— Батыю сюда вряд ли их поднять, — Мирослав кивнул на крутой склон холма.

— Ум человека может подняться и выше орлиного полета, — обронил князь. — Но с чего ты взял, что сюда придут татары? — И вдруг, глянув поверх головы дядьки, заметил, что какой-то человек, шагавший за ними, повел себя как-то странно. Князю даже показалось, что его тонкие черты лица ему явно знакомы. Где же он их видел? Но, сколько ни силился, вспомнить не мог.

А человек, воспользовавшись тем, что мимо них проносили очередное бревно, незаметно исчез.

Даниил остановился у большого, в лапу рубленного дома.

— Вот мои хоромы, — просто сказал он.

Свежеструганные бревна сияли тонким золотистым цветом. На доме не было еще никаких украшений, и от этого он казался простой сельской избой. Вместо широкого крыльца в будущие хоромы вела узкая приставная лестница.

— Не боишься свалиться? — засмеялся Даниил и легко запрыгал по перекладинам. — Смелей, — обернувшись, подбодрил он, протягивая дядьке руку.

Внутри стоял запах дерева, перебиваемый аппетитным ароматом крепкого варева. Не успели они пересечь порог, как перед ними появилась статная молодуха. Глаза ее горели шальным огнем, а певучий нежный голос тревожил душу:

— Ой, князь пожаловал! Да, никак, с гостем?

— С гостем, с гостем. Причем с дорогим.

— Что ж ты, Даниил-батюшка, гонца наперед не послал? — всплеснула девица руками.

— Не волнуйся, милая, это мой дядька. Он не осудит, — голос у князя был ласковый, сердечный, способный покорить любое девичье сердце.

Дядька про себя улыбнулся. Еще раз придирчиво оглядел девицу. И не удержался, одобрительно крякнул.

Девица поднесла им кубки с прохладным душистым медком. Утолив первый голод, дядька, поглядывая в окно, спросил:

— Ежели не ждешь сюда татар, от кого ж тогда хочешь здесь схорониться? От Михаила?

Даниил не ответил, он встряхнул жбанец. Тот был пуст.

— Ольга, — зычно крикнул князь.

На пороге тотчас появилась знакомая девушка.

— Слушаю, княже, — игривым голосом пропела она.

— Налей-ка, — он протянул жбанец и, притянув к себе, чмокнул девицу в щечку. Та зарделась.

— Будет, князь, — схватив сосуд, она поспешно удалилась.

От дядьки не ускользнуло, каким теплым взглядом князь проводил девушку. Он не удержался и вторично крякнул.

— Хороша! Ох, хороша! — произнес князь. — Прямо запала в сердце.

— Признаться, мало кто устоял бы перед такой.

— Эх, грехи наши тяжкие, — вздохнул князь.

— Я, почитай, вторую жизнь живу, а и то не знаю, как устоять от такого греха.

— Ай да дядька, ну молодец! — захохотал Даниил. — И много ли в твоей жизни было таких грехов?

— Со счету сбился, — хмыкнул старик, поглаживая усы.

Они долго еще веселились, подтрунивая друг над другом. Насмеявшись вдоволь, дядька, отхлебнув только что принесенного квасу, спросил, лукаво поглядывая на князя:

— Ты мне, Данилушка, давеча не ответил, от кого же ты тут хорониться собрался: от татар аль от Михаила?

На светлое чело князя набежала тучка.

— Если честно тебе сказать — не о том думка. Пока мы тут друг другу глотки грызем, Европа сильно поднимается. Видел бы ты их города! Все — сплошь камень. Столетия будут стоять, и ни черта им не сделается. А крепостные стены какие! Не чета нашим. Из камня тоже кладут. Высоченные! Шапки с головы валятся, когда наверх смотришь. Мне думается, ближе к ним мы должны жить.

Дядька подозрительно воззрился на Даниила:

— Может, ты и прав, Бог тебе судья, но свое хаять негоже. Камень! Ишь, невидаль какая. Сколь отмаяться надо, чтобы его добыть, да не везде он имеется. Камень! Ишь ты… Веру свою не вздумай продать!

Даниил эту реплику Мирослава оставил без внимания. Вместо этого он, задумчиво глядя вдаль, ответил:

— Почему ты не спросишь, для кого я строю этот город?

Мирослав удивился:

— Как для кого? Для своих, для галичских.

Не отрывая взора от окна, князь покачал головой:

— Галичане будут жить, где живут. Сюда привезу немцев — мастеров. Пусть делают лучшее на Руси оружие да нас уму-разуму учат. Жидов поселю. Пусть торговлю ладят. Они это умеют. Да еще, пожалуй, армян позову. Гроши рекой потекут в мою мошну.

— Держи шире! Народ этот плутоват, — предупредил дядька. — Без выгоды затылок не почешут… А нас, русских, ты сюда, значит, пущать не желаешь?

— Всем места хватит. Смотри, — Даниил кивнул на окно, — какие дали пустуют. Приезжай и живи. Чем больше будет у нас народу, тем легче будет борониться от любого ворога. А уж с тугой мошной нам и сам черт будет не страшен!

Взгляд Мирослава подобрел. Он по-отцовски любовно посмотрел на Даниила.

— Простые слова говоришь, Данилушка, а умные. Я с тобой согласен. Чем крепче князь, тем больше у него друзей.

— И ты верные слова глаголишь. Вот тебе и мой ответ на вопрос, боюсь ли я Михаила. Мириться с ним хочу. Зима скоро подкатит, могут гости незваные объявиться. Надо бы забыть обиды. Вдвоем легче будет устоять перед супостатом.

Он еще хотел что-то сказать, но раздавшийся за окном шум заставил прервать речь. Даниил выглянул в окно и увидел, как от дома быстро удаляется чья-то тонкая, со знакомыми чертами фигура.

— Эй, — крикнул он. — Ты кто?..

Но человек только прибавил шагу.

Неудачи последних дней несколько надломили волю трех друзей. Да и местный народец оказался не очень гостеприимным — куска хлеба не выпросишь. Несколько дней пути не дали никаких результатов. Иван дотошно расспрашивал каждого встречного на корявом венгерском, но в ответ все лишь отрицательно качали головами. Осознав бессмысленность своих расспросов, Шига загрустил и замкнулся.

Не выдержав молчания, Зуб заговорил, с трудом подбирая слова. Это было видно по тому, как напряглись желваки на его загорелом исхудавшем лице.

— Я, други, вижу, что купца мы не найдем. Хоть и тяжко, но придется вертаться домой. Прости нас, Аскольд.

Никто больше не возражал, и друзья молча развернули коней. Лица у всех были суровые.

К вечеру Кулотка вдруг остановил товарищей:

— Тс-с-с!.. Ржут чьи-то кони, — пояснил он.

В этих глухих местах жилья не было, и поэтому ржание чужих лошадей ничего хорошего не сулило.

Укрыв своих скакунов в небольшом леске, друзья выбрались на опушку и стали ждать. Первым появление небольшого отряда заметил остроглазый Кулотка.

В сгущающихся сумерках лиц всадников было не разглядеть, зато хорошо стали слышны голоса. По блеску мечей и щитов, взятых наизготовку, друзья догадались, что приближающиеся воины в любую минуту готовы вступить в бой. Неужели напали на их след? Неужели опять плен?

— Разбойники не могли далеко уйти, — донесся до них чей-то голос. Говорили по-русски.

— Смотрите, следы ведут к околку.

— Окружай! — прозвучал приказ.

Прозвучавший властный голос показался знакомым. Шига первым признал своего хозяина.

— Путята, Путята! — завопил он, выскочив из кустов.

Путята, приглядевшись и узнав своего возницу, отбросил меч и соскочил с коня. Он бросился навстречу Ивану.

— Шига! — радостно вскричал купец, обнимая его. — Как?! Откуда?.. Что случилось?..

Когда удивление от внезапности встречи прошло, Путята заметил подошедших к ним Зуба и Кулотку.

— А где Аскольд? — был его первый тревожный вопрос.

Лицо Шиги мгновенно преобразилось, и следы глубокой печали отразились на нем.

— Убит?! — выдохнул купец.

Иван покачал головой.

Слушая сбивчивый рассказ Шиги, дополняемый изредка замечаниями Зуба, Путята не перебивал. Зато когда Иван закончил, обрушился на троицу с гневными обвинениями:

— Мать вашу!.. Бросили его одного, а свои шкуры спасли?! Убить вас мало!

Эти слова взорвали Зуба:

— Окстись, купчина! Мы не бросали Аскольда! Но сами, одни, ничего не могли сделать. Велика там сила, потому и искали тебя.

— Надо же, они искали меня! И куда ж вы, милые, тогда путь держите? Уж не в родную ли сторонку? Что, на лежак потянуло?..

— Не обижай зазря, Путята, — голос Зуба задрожал. — Много ли навоюешь голыми руками? Сам помозгуй. Давай лучше сообща думать, как Аскольду помочь.

— Зуб дело говорит, — встрял Иван.

А купец и сам, поостыв малость от внезапно нахлынувшего гнева, крутил уже в голове, где взять помощь. Пока на ум ничего путного не приходило.

— А что, если обратиться к Кадре? — вспомнил вдруг Шига одного именитого венгерского купца, пользовавшегося среди сотоварищей авторитетом.

— А, пустое, — махнул рукой Путята. — Этот бздюха только с виду такой важный. Внутри — одна пыль.

Шига и Путята долго еще перечисляли фамилии именитых купцов, да подходящих все не находили. Охотников идти супротив хана полоцкого из знакомых никого не было: кто не хотел рушить завязавшейся дружбы, кто ждал для себя выгоды, а кто и откровенно побаивался. Как ни крутили, ни вертели, а дорога вела только к «бздюхе». Ибо он был вхож в королевский двор, а без такой ощутимой поддержки рассчитывать на освобождение Аскольда не приходилось. Обвинение в убийстве родственника хана выглядело весьма серьезно, хотя племянничек сам был виновен в собственной гибели, первым напав на русских. Но как доказать это венгерскому королю? И захочет ли его королевское величество, даже если удастся убедить его в невиновности Аскольда, шевельнуть хоть пальцем для защиты какого-то уруса?

Был, конечно, проверенный способ — золото, — да где ж его сейчас взять? Правда, в Чернигове у Путяты есть золотишко, но, Бог ты мой, на это же нужно время. А жизнь Аскольда, как понял купец из рассказа недавних половецких пленников, висит на волоске и может вот-вот оборваться. И коль уж времени для возвращения домой нет, остается одно: бздюха.

— Все. Была не была. Вертаем назад! — прозвучал приговор купчины.

Кадра жил в Буде, на склоне горы Варходь. У него был солидный каменный дом, обнесенный такой же оградой. Она могла послужить и крепостной стеной, случись кому-либо штурмовать дом Кадры.

Возвращение Путяты венгерский купец встретил настороженно. Он подсознательно почувствовал, что лишь какие-то особые обстоятельства заставили русского купца вернуться. Они расстались совсем недавно и, по заверению Путяты, надолго.

Кадра весь было преобразился, когда Путята завел разговор о пушнине, сулившей ему прибыль. Но тотчас сник, узнав, что тот прибыл пока не ради этого. Увидев, что хозяин потерял интерес к разговору, Путята хотел встать и уйти. Однако Кадра заговорил вдруг вкрадчивым ласковым голосом:

— Неужели мой друг, не сказав ни слова о цели прихода, хочет уйти? Зачем ты обижаешь хозяина? И разве я не встречаю тебя как самого лучшего друга?

— Я вижу, — хмуро сказал Путята, — как мой приход встревожил тебя. И готов откланяться, чтобы не причинять тебе лишних забот. Ибо просьба моя весьма необычна…

Но Кадра уже полностью овладел собой. Сейчас перед русским сидел собранный, готовый внимательно выслушать собеседника человек. Черниговцу ничего не оставалось, как поведать ему обо всем.

После рассказа Путяты венгерский купец задумался. Отчасти он был даже рад, что русский не обратился к нему за чем-то более существенным: просить кого-то, пусть даже половецкого хана, — это вам не выкладывать наличные. Но в то же время… Купец закряхтел, явно затрудняясь, как поступить.

Тогда Путята подбросил ему идею, о которой думал сам: просить венгерского короля. Кадра опять ответил не сразу. Он даже вспотел, время от времени обтирая рукавом лицо.

— Король, король, — неуверенно заговорил он наконец. — Все, друг мой, живут сейчас в ожидании чего-то страшного. К сожалению, вы у себя на Руси допустили, что татары покорили многие ваши княжества, открыв им путь в наше королевство… Боюсь, король не захочет ссориться с половецким ханом.

Путята поднялся с кресла. Подошел к окну. В голове стучало одно: отказ, отказ!.. До сознания вдруг донеслись слова Кадры:

— Я обращусь к своей гильдии, попробую собрать деньги. И тогда мы выкупим…

«Выкупим, выкупим, — билось в висках у Путяты. — О Господи, да пока они соберут… Что же делать?»

Вдруг громкие звуки барабана заставили черниговца оторваться от невеселых дум. Он выглянул в окно. По дороге шагал пестрый отряд мужиков во главе с барабанщиком. Все были вооружены, чем Бог послал.

— Что это еще за скоморохи? — спросил Путята.

Кадра нехотя подошел к окну.

— А, — махнул он рукой, — это все выдумки нашего воеводы…

Дальше Путята не стал слушать. Он схватил Кадру за плечи и громко чмокнул в лоб.

— Как же я, дурень, раньше об этом не подумал! — ударил он себя кулаком по голове. — Собрат, Бога ради, лодку! — взмолился он.

…Ярослав Штернбергский выслушал сбивчивый рассказ Путяты с огромным вниманием. Из речи купца он понял одно: Аскольду, подвигами которого он восхищался, грозит гибель. И виной тому — половецкий хан.

Не долго думая, воевода приказал собрать дружину. Наутро внушительный отряд, пугая встречных, помчался на юго-восток. По тому, как четко и умело выполнялись команды воеводы, Зуб понял, что в дружине царит крепкая дисциплина, а все воины прошли хорошую боевую подготовку. Одна мысль сверлила мозг: успеют или нет? То же беспокоило и купца. Поэтому, поручив Ивану гнать обоз в Чернигов, сам решил не отставать от воеводы. Ярослав, хмыкнув в усы, с радостью согласился.

После исчезновения друзей жизнь у Аскольда стала совсем невыносимой. Хан, подгоняемый требованием венгерского короля о передаче ему нескольких табунов лошадей или огромной суммы денег, — таков был договор, — не знал, что делать. Отдать столько лошадей означало самому остаться ни с чем. Расставаться с золотом тоже не хотелось. Времена были лютые, и что ждет впереди, никто знать не мог. Оставался один выход: сломить этого проклятого уруса.

Курда старался вовсю:

— Ты у меня заговоришь. Ты мне все скажешь! — И бил, бил связанного по рукам и ногам пленника.

Когда уставал, приказывал бросить его в яму, чтобы вскоре вновь приступить к своим изуверствам. Но все было напрасно. Аскольд молчал, стиснув зубы. Он словно одеревенел и, казалось, совсем уже не ощущал зверств, творимых над ним начинающим приходить в отчаяние половцем.

Наконец хан не выдержал и решил заняться козельцем сам. Когда стражники приволокли Аскольда к хану, Котян, взглянув на него, пришел в ужас. Тело уруса представляло месиво из запекшейся крови, кровоточащих ран и струпьев от ожогов. Оставалось одно: казнить, если и дальше будет упорствовать.

Хан приказал позвать толмача. Старик пришел, глянул… и отвернулся. Голова затряслась частой мелкой дрожью. Задрожали и руки: старцу пришлось спрятать их под мышками.

— Скажи этому змеенышу, что, если он будет играть в молчанку, я завтра же прикажу привязать его к лошадям и разорвать. Слышишь? Разорвать! — он оттолкнул толмача и скрылся за пологом.

Старик встал на четвереньки. Бережно подняв голову Аскольда, положил ее к себе на колени.

— Сынок, что они с тобой сделали?! Палачи! Послушай меня. Хан взбешен. Завтра он прикажет привязать тебя к лошадям. Это ужасная смерть. Я бы не пожелал ее и врагу. Ты еще молод. Найдешь клад и получше. Отдай его этим извергам. Они не оставят тебя в покое.

— Нет! — шепчут спекшиеся губы.

Старик тяжело вздохнул. Подняв глаза кверху, прошептал:

— Господи, не оставь его своими милостями. Спаси невинную душу. Возьми лучше мою, грешную.

…Настало утро, пробил роковой час. Курда отобрал крепких, сильных коней. Проверил крепость волосяного ужища и самодовольно усмехнулся. Теперь никакие силы не помешают ему выполнить ханский приказ.

Народ все прибывал. Весть о предстоящей казни с быстротой звука распространилась среди половцев. Солнце уже поднялось над скрытой в дымке далекой рощей, когда прискакали ханские нукеры. С помощью плетей они разделили толпу надвое, образовав широкий, до самого горизонта, проход. Толпа поняла, что наступает решительный момент. И действительно: появился хан. Человеческое море всколыхнулось и завыло, падая ниц. Хан движением руки поднял подвластный ему народ с земли.

Тем временем ловкие нукеры постелили на холме шкуры и усадили на них своего повелителя. Усевшись поудобнее, владыка хлопнул в ладоши. Тотчас к нему подскакали несколько всадников. Один из них, судя по одежде, и был обреченным урусом. Если бы не дюжие воины, поддерживавшие его с боков, он давно бы свалился с коня. Его молодость, измученный и истерзанный вид не могли не вызвать жалости. В толпе послышался гул негодования. Но он тотчас исчез, стоило хану поднять голову.

Наверное, смысл ропота толпы стал понятен урусу. Нет! Он не должен выглядеть жалким в глазах врагов. Собрав остатки сил, он выпрямился в седле и гордо вскинул голову. Движением плеч отбросил руки стражников. Толпа ахнула. Только что перед ними было слабое, изможденное существо, и вдруг оно преобразилось в гордого, презирающего смерть воина.

Вид Аскольда еще больше взъярил хана. Он грозно глянул на Курду. Тот быстро исчез, но вскоре появился вновь, ведя за собой лошадей, которым и предстояло сейчас исполнить злую волю хана.

Аскольд сам спустился с коня. Его глаза, устремленные в небесное марево, казалось, хотели вобрать в себя всю эту бездонную синь. Он, не отрывая взгляда, смотрел на облака, которые, подобно лебединой стае, уносились в неведомую даль. Может, они плывут над поверженной и испепеленной вражескими ордами землей в сторону родного Козельска? А может, это шлет ему прощальное напутствие дорогая, любимая Всеславна? «Милая… Да пронесутся мимо тебя ветры ненастные. Прости, что уношу с собой нашу любовь. Прости за то, что не выполнил твоего желания, прости, что сдержал слово, данное отцу. Я и на том свете буду любить тебя…»

Грубый толчок прервал его мысли. Воины стали связывать ему за спиной руки. Кто-то ладил к ногам веревки.

Аскольд вдруг почувствовал в теле необъяснимую легкость. Казалось, даже сил прибавилось. Не было страха! Он не думал о предстоящем последнем земном испытании. Зато только сейчас отчетливо вдруг осознал, как сильно ему хочется жить. О Господи! Жить! Как хочется крикнуть на всю вселенную: жи-и-ить!

Аскольд понимал, что еще есть возможность сохранить свою жизнь. Но тотчас перед ним встал образ отца.

— Нет!..

Котян взмахнул рукой. Курда только и ждал этого момента. Он знал, что надо делать: разогнать коней, а потом медленно, медленно начать их разводить. Тогда жертва будет испытывать воистину нечеловеческие муки.

Кони понесли, убыстряя смертельный бег. Они мчались мимо толпы, где одни с жадностью, а другие с замиранием сердца не сводили глаз с подпрыгивающего на кочках тела. Еще мгновение, и…

…Два скачущих во весь опор всадника с обнаженными мечами в руках появились как из-под земли. Стремительный бросок наперерез ханским скакунам, два молниеносных взмаха, и — веревки перерублены!

— Кто послал?! — рассвирепел хан, запоздало вскакивая со шкур. — Взять! — завопил он, тыча пальцем в вероломных нарушителей захватывающего действа.

Нукеры опрометью бросились исполнять приказ, но первые же из них нашли в схватке с незнакомцами мгновенную смерть, и это охладило пыл остальных. Однако свирепый окрик Котяна заставил их вновь сплотить ряды, и самонадеянные смельчаки — Путята и Зуб — были вскоре со всех сторон окружены половцами. Рядом, опираясь на их плечи, стоял ненавистный пленник.

Это окончательно вывело хана из себя:

— Отрубить всем головы!

Но не успели стражники сжать рукояти сабель, как воздух огласился воинственным боем барабанов и громкими звуками рога. Хан не раз слышал этот гул: он извещал, что прибыла чья-то дружина.

«С миром или войной?» — тревожно мелькнуло в его сознании.

Котян поднял руку, приказывая подручным остановиться, и пристально вгляделся вдаль. Тесно сомкнутыми стройными рядами к нему приближалось чье-то войско. Если б сейчас выпал снег или овца окотилась волчонком, он удивился бы меньше.

Возглавлял дружину рослый воин в боевых доспехах. Его рука покоилась на рукояти меча, а весь вид говорил, что он готов к миру, но, в случае чего, не замедлит ответить и мечом. Решительность его намерений подтверждалась и твердыми взглядами воинов. По их одежде и экипировке хан догадался, что перед ним — дружина короля. Котян скрипнул с досады зубами. И вдруг понял, что появление войска связано с его пленником.

Он не ошибся. Приблизившийся к нему предводитель отряда остановил коня и заявил:

— Я, Ярослав, воевода града Штернберга, прибыл к тебе, хан Котян, выразить свое негодование по поводу пленения тобой русского посланца. Я требую его освобождения. А если ты вздумаешь воспрепятствовать моему требованию, я намерен освободить пленника силой. — Он полуобнажил меч, и все воины слаженно повторили его движение.

Решительность воеводы и воинственный вид его дружины заставили хана притворно улыбнуться.

— О, досточтимый воевода, — заговорил Котян льстиво, — я много слышал о тебе и сожалею, что мы так… — он замялся, подбирая слово, — внезапно встретились. Желаю видеть тебя своим дорогим гостем и…

— Пленника! — сурово перебил Ярослав.

— Я отдам тебе пленника, — сдался хан, — но с условием, что ты задержишься у меня хотя бы на день.

— Только с дружиной.

Котян был вынужден принять условия бесстрашного воеводы. На ночь Ярослав приказал дружине занять круговую оборону.

Ночь прошла спокойно. Ярослав не отходил от Аскольда, у которого последние события отняли остатки сил. Увидев его израненное, истерзанное тело, Ярослав пригласил походного лекаря, старого Дианиша, и тот принялся хлопотать над больным.

Хан провел бессонную ночь: ни сломить уруса не удалось, ни его казнь не состоялась. А главное, так и не выяснилось местонахождение клада. Надо было срочно что-то предпринимать, и к утру он отдал приказ гнать многочисленных пленников на продажу в Орнас. Ханские прислужники кинулись исполнять повеление и для численности добавили к толпе будущих рабов маленького немого уродца. Чуть позже, подгоняя пленных плетьми и грозными окриками, они погнали их в неизвестность.

…Лечение старого Дианиша не прошло даром. Когда дружина Ярослава покидала ханское стойбище, Аскольд даже смог держаться в седле самостоятельно: настолько притупилась терзавшая его доселе боль. К нему постепенно возвращалась жизнь. Невольно он подумал, сколь щедро оказалось к нему небо.

— Слава тебе Господи! — с огромной благодарностью в сердце произнес Аскольд.

В душе защемило от радостного предчувствия скорой встречи с любимой. И только мысли о том, что не удалось разыскать Василия, изрядно омрачали душу.

Вскоре путники нагнали длинную вереницу людей, которых половецкие воины гнали куда-то на восток. Пленники были сплошь русичами, и, если б позволили силы, Аскольд непременно бросился бы на их освобождение. Ярослав тоже подумал об этом, но пришел к выводу, что вызволение Аскольда без королевского ведома и без того принесет ему немало неприятностей.

Смотреть на понуро бредущих людей было невыносимо тяжело, и Аскольд отвернулся. В последний момент заметил, что какой-то подросток буквально пожирает его глазами. Что-то в облике и походке парнишки показалось ему знакомым. «Неужели?.. — мелькнуло в голове. — Да нет, не может быть… Лицо очень страшное. Да и окликнул бы меня Василий… Не-е-т… Померещилось…»

Половец замахнулся на приотставшего пленника плетью, заставляя поспешить, и вскоре щуплая фигурка подростка вновь затерялась в караване будущих рабов. Аскольд горестно вздохнул и пришпорил коня.

Зосим проснулся от надрывного плача. То орал во все горло его любимый внучек. После гибели сына под стенами далекого Козельска рождение ребенка, да еще внука, вернуло Зосима к жизни. Он боялся теперь одного: что кто-нибудь положит глаз на ладную, статную его сношеньку, и та уйдет со своим первенцем под чужую крышу. Поэтому Зосим ревниво присматривал за молодой матерью. Но та, похоже, не думала об этом вовсе: сидела все больше дома, хлопоча по хозяйству. Старик какое-то время лежал с закрытыми глазами, надеясь, что крик стихнет, но внучек и не думал успокаиваться.

— Эх ты, полуночник! — с теплотой в сердце проворчал Зосим, поднимаясь с лежака, и зашлепал босыми ногами по холодным скрипящим половицам.

Младенец был мокрый. Дед высек огонь и принялся искать какую-нибудь тряпицу, чтобы перепеленать внука. Тут вскочила и сноха. Виновато улыбаясь, она подхватила сыночка и прижала к груди.

— Аскольдик, миленький, успокойся. Баю, баюшки, баю… — запела она.

Ребенок тотчас замолчал и сладко зачмокал губами. Дед улыбнулся в отвислые усы и, поежившись от холода, подумал: «Зябко становится, вот оттого, видать, и обмочился внучек. Похоже, пришла пора на ночь огонек оставлять». — Он решил немного протопить помещение и, накинув зипун, пошел за дровами.

Небо, усыпанное звездами, переливалось, что тебе платье владычицы, пошитое к Пасхе. Тянул промозглый, пробирающий до костей ветерок. Зосим зябко поежился, прикрыл грудь полой сермяги. Подойдя к поленнице, критически осмотрел запасы.

— Маловато, — крякнул он. — Зима, злодейка, длиннющая, все сожрет.

Под эти грустные мысли он набрал дров и разбитой походкой зашагал к дому. Чтобы не шуметь, осторожно сложил их у очага и раздул огонь. Вскоре сухие дрова, объятые пламенем, заговорили веселым потрескивающим языком.

Горница наполнилась привычным запахом дымка. И от этого у Зосим враз как-то полегчало на душе. Он подошел к внуку. Пляшущие языки пламени осветили безмятежное личико ребенка. Дед склонился над ним. «Вылитый отец, — не без гордости подумал он и поправил одеяльце. — Слава те Господи, хоть внучонка мне жаловал, уподобив моему сыночку. Спи, Аскольдик. Пронеси, Господи, тучи черные. Спаси и помилуй мою отраду». — Зосим еще раз взглянул на мальчонку и на цыпочках отошел от колыбельки.

— Ты чево бродишь, старый? — услышал он шепоток жены.

— Да Аскольдик забушевал было. Обмочился, бесенок, и давай орать. Ночи ноне холодные стали. Пришлось за дровами топать…

Они какое-то время лежали молча, думая каждый о своем.

— Ты об Аскольде думаешь? — первой нарушила молчание жена.

Зосим понял, о каком Аскольде она спрашивает.

— Жаль, ой как жаль парня. Верным был другом нашему сыну, царство ему небесное.

— Не будь они друзьями, жил бы сыночек сейчас с нами, — старуха тихонько всхлипнула.

— Не надо, — Зосим прижал ее голову к своей груди. — Бог дал — Бог взял. Не будь Аскольда, лежали бы его косточки давным-давно в чужой панской сторонке, и не было бы у нас сейчас нашего Аскольдика. Да и как быть русскому человеку, коль у соседа беда? На то мы и русские, чтоб друг за дружку стеной стоять. А иначе как? Пропадем, аки заблудшая коза в волчьей стае… Не вини Аскольда, его и самого уж, поди, давно… — голос Зосима задрожал.

Жена вдруг приподнялась, придерживая на груди полу тулупа:

— А знаешь, вот те крест, Аскольд вернется.

— Думаешь? — недоверчиво спросил Зосим.

— Сон мне давеча приснился. Будто собака откуда-то прибежала и давай ко мне ластиться…

— Эх, кабы еще сны сбывались… — старик повернулся к жене спиной, устроил поудобней голову и закрыл глаза.

Необычная для этого времени ночная прохлада подняла в полночь не только Зосима. По малой нужде вынужден был выбраться из-под теплых шкур и Повелитель Вселенной. И за пологом шатра его встретило то же небо, что увидел над собой Зосим. Но прежде всего хана поразила земля, окутанная низко стелющимся молочным туманом. Она напомнила ему родные заснеженные степи, по которым так легко носились его кони. Батый потеплее укутался в лисью накидку.

Было удивительно тихо. Натруженная за день земля вся без остатка предалась сонной неге. Хан, боясь спугнуть хрупкую тишину, осторожно опустился на сырую землю и принялся смотреть на небо. «Как бы хотелось знать, что меня ждет впереди». Он повернул голову на запад. Черным, зловещим выглядел туманный горизонт. Но именно там его слава, его могущество…

Перед глазами вдруг снова возникла голова старика с белоснежной, как этот туман, бородой. «Только не это! Тьфу!» Да сколько же этот старик будет владеть его мыслями? Нет, он пойдет вперед! Но куда идти? Пока ему, хану, неведомо. Чего-то тянет Субудай. Надо его вызвать. Батый даже хотел сразу отдать приказ страже, да раздумал. Жаль стало будить старика.

Но багатуру тоже не спалось. То, что сообщил урусский князь, встревожило Субудая не на шутку. Он дважды допрашивал урусского князя, и тот каждый раз повторял одно и то же, ссылаясь на подслушанный им разговор галицкого князя и его дядьки. Неужели Даниил и вправду намерен мириться со своим злейшим врагом Михаилом? Если это случится, дорога на Запад им с Батыем закрыта. Что же делать?..

Субудаю надоело ворочаться, и он выполз из своего шатра. Тоже долго смотрел на черный запад, на блеск искрящегося неба. Но небеса молчали, оставляя немой вопрос полководца без ответа. И тогда его большая круглая голова повернулась на юг. И тотчас в мыслях возникли виденья, напомнившие ему еще времена похода Великого хана. Словно стены непреступной крепости, преградили им тогда путь горы снежного Кавказа.

На восток путь заказан. По покоренным землям дважды с мечом не ходят. Оставалась одна дорога. И еще — терпение. Этот безземельный урусский князь, кажется, весьма преданно ему служит. И он должен выполнить его волю — не дать соединиться Даниилу и Михаилу. За это он получит дорогую награду.

…Приказ своего нового хозяина лукавый князь обдумывал всю дорогу. Но так до самой Черниговской земли ничего и не придумал. И только вопрос сопровождавшего его слуги: «Куда поедем: в Чернигов али на деревню?» — натолкнул князя на одну мыслишку.

— Кто в Чернигов, а кто — в деревню! — воскликнул он.

— Стой! — неожиданно радостно воскликнул Путята, подняв руку. Спрыгнул с коня и, ударив шапкой о землю, повалился на колени: — Милая, родная землица! Уж и не чаял я с тобой свидеться. А ты вот она, вновь передо мной. Слава Тебе Господи! Теперь и помирать не страшно, — купец яростно перекрестился, потом припал к земле губами.

Путники с удивлением поглядывали по сторонам. За спиной — глухой лес, который они только что миновали. Перед ними — бескрайнее поле с дубом-исполином посредине. А у дуба — гладкий, как галька, камень. Только величиной с пол-избы. Как он сюда попал? Одному Богу известно.

— Не этот ли камень пометил нашу земельку? — спросил Аскольд поднявшегося с колен Путяту.

— Он, милый, он, — глаза купца блестели, как у молодухи при виде статного дружинника. — Лежит, истукан. Ступай, погляди на него, — показал он пальцем на валун, — чья-то рука там морду выбила — ну истинный идол стал!

Аскольд приблизился к камню. И точно идол. Огромные, с тарелку, глазища. Рот от уха до уха. Разомкнись пасть — даже коняга в ней сгинет как миленький. Но не это удивило Аскольда. Налилось вдруг тело силой небывалой! Откуда?! Преобразился Аскольд.

Когда вернулся, даже Путята его не узнал. Брякнул, не сдержавшись:

— Что с парнем-то нашим случилось? Аж светится весь, точно жених на свадьбе. Богатырь, да и только! Уж не землица ли родная так преобразила тебя?

Но ничего не ответил козелец, только загадочно улыбнулся. Действительно, этот камень вдруг напомнил, что встреча с любимой близка. Ему показалось, что он уже держит в объятиях свою ненаглядную, целует дорогое, милое, такое прекрасное лицо. И вдруг другая мысль, словно ушат холодной воды, оглушила его: «Василий! Как опечалится Всеславна, узнав, что я вернулся один. Василий, где же ты?..» Почему-то вспомнились глаза того уродца. До боли знакомые, наполненные мольбой. Почему он его не позвал?

— Это не князь! Не князь! — невольно вырвалось из его груди.

— Что ты сказал? — спросил Путята, увидев, как сник вдруг Аскольд. — Князь? Ты позвал князя? Какого князя?

Аскольду ничего не оставалось, как рассказать Путяте о своем видении.

Купчина выслушал, потом покачал головой:

— Допускаю, что лицо могли изуродовать. Но куда делся язык? Достаточно было ему крикнуть тебе… Не убивайся. Разве мало ты в жизни встречаешь людей, похожих друг на друга? Думается, жив твой князь. Только не там мы его искали. Вернемся, Бог даст, я торговых людишек многих знаю. Всех повидаю, в этом мое слово. Да развяжу свой кошель. Они и под землей его найдут. Так что не печалься. Был бы жив, и тогда твой князь от нас не уйдет… Как там, кстати, мой поживает?..

Михаил Всеволодович, сын Чермного, пребывал в этот день в хорошем расположении духа. Наконец-то вернулся к нему из ссылки его старый друг и верный товарищ, умный, но языкастый и упористый боярин Федор.

Они в гриднице вдвоем. Маленькими глотками потягивают хмельной медок и говорят, говорят, словно пытаются восполнить потерянные годы. Разговор ведется вокруг княжеских сыновей: Мстислава, Симеона и Юрия, но особенно — вокруг Ростислава, которого Федор первым держал на руках и вложил потом всю душу, чтобы сделать из юноши в будущем достойного владыку.

— Князь, а куда запропастился брательник твоей дорогой женушки? — внезапно спросил Федор.

— Черт его знает, — ответил Михаил, отхлебнув хренового кваску. — Был он в Козельске, это мне ведомо. Видать, сложил, как и многие козельцы, свою непутевую голову в нашу дорогую землицу. Царство ему…

— Рано, князь, ты его хоронишь, — перебил Михаила Федор. — Мне ведомо, что его живехоньким видели надысь в Чернигове.

Глаза князя расширились.

— Живехоньким, говоришь? Почему ж тогда никто мне об этом не доложил? Странно… — лицо его помрачнело.

— Ты прав, князь, странно. Если он честно сражался на стороне козельцев, почему до сих пор не показывается на людях? Чего опасается? Одно скажу тебе, князь: нечисто тут дело.

Брови князя сурово сошлись на переносице. В голове закрутилось страшное слово «предатель».

— Неуж?.. — сорвалось с уст Михаила.

Боярин посмотрел на князя. Взгляды их встретились. В темных, светящихся умом глазах друга князь прочел, что боярина тревожит та же мысль.

— Предательство, как ты знаешь, — проговорил Федор, — на Руси издревле считается самым страшным злом.

Михаил недовольно зыркнул на друга. Тот понял и промолвил:

— Не сердись, князь. Слова эти сами вырвались из моего сердца. Пусть земля горит под ногами у этих облыжных душепродавцев.

— Верно говоришь, Федор, — на высокий княжеский лоб набежали морщины. — Да только как его, гада, узнать? Эти лукавцы так и норовят в душу влезть. Они ведь не ты, поперек горла за правду не пойдут. А гладят-то все по шерстке, по шерстке. Или заберется в нору и ждет, изменник, своего часу.

Боярин вздохнул:

— Пусть в твоем сердце никогда не будет места для жалости к этим вероломным и подлым людям. Болит душа за Русь. Сколько ваши княжьи раздоры принесли ей горя. И забываете ведь, какой тяжкий грех берете на свою душу, когда по вашей милости столько русичей гибнет в кровавой бойне!

Михаил вдруг расхохотался. Федор, не ожидая такой реакции, опешил.

— Ты мой второй Сеча. Тот тоже все пытался нас, дураков, урезонить. Жаль воеводу. Праведный был человек, — голос князя стал печальным. — Я сам себя, Федор, не пойму. Истина, которую ты сейчас глаголил, понятна любому дитятке. А вот поди же ты… Сидит в нас какой-то червь и поедом ест высокие, добрые чувства. И имя ему — гордыня.

— Гордым быть — глупым слыть, — заметил боярин.

Михаил тяжело вздохнул. И по этому вздоху Федор понял: не бражка развязала язык князю. Просто ему было необходимо облегчить перед кем-то душу.

Князь Михаил проснулся с тяжелой головой. Во рту пересохло. Ужасно хотелось пить. Увидев на столе жбан, кряхтя поднялся и зашлепал босыми ногами по янтарному ошкуренному полу. Жбан оказался пуст. Он грохнул им о столешницу.

— Э-э-эй! — раздался его громовой глас.

Тотчас открылась дверь, и на пороге появился отрок с полным жбаном в руках. Слуги хорошо изучили повадки хозяина.

— Налей, — гаркнул князь, подставляя кружку.

Он пил жадно, словно боялся, что кто-то отберет у него питье. Осушив пару кружек, смачно выдохнул: «Ух-х!» Велев юноше убираться, направился к окну. Во дворе толпились несколько воев. Поодаль их ждали оседланные лошади. Михаил вспомнил, что еще с вечера отдал приказ тиуну быть готовым к поездке на рыбалку. Помимо охоты не меньшей слабостью была рыбалка. Любил князь побродить с бредешком в погожий летний денек, охладить перегретое солнцем тело. А какой радостью светились его глаза, когда рыбаки выволакивали улов на берег! Князь знал верные места, поэтому мошна всегда была полной. Он любил наблюдать пляску могучих рыбин, когда те, изгибаясь калачом, пытались улизнуть обратно в реку.

— Бей по башке! — дико орал он, когда добыча подбиралась слишком близко к кромке реки.

Любил похлебать и наваристую ушицу. И это чувство сейчас враз надвинулось на него. Сбросив ферязь из бумазеи, натянул штаны, набросил на плечи опашень и чуть не бегом направился к выходу. Не успел сделать и несколько шагов, как столкнулся с княгиней.

— Ты куда? — удивленно спросила она.

— Ты пошто не сказала мне о своем Всеволоде? — грубо спросил вдруг он, вспомнив слова боярина.

— Не понимаю, о чем ты, — она быстро заморгала глазами, сердце ее екнуло.

— Чево ж тут не понять? Был здесь, сказывают, давеча, а на глаза не показался. Аль боится?

— Да Бог с тобой! — княгиня замахала руками, деланно улыбаясь. — Чево ему бояться? Плох он был, вот и послала я его на заимку. Делов-то!

— Ладно, — обходя супругу, сказал Михаил, — некогда мне. Но вернусь — разберусь, — грозно добавил он.

Михаилу подвели коня. Вставив ногу в стремя, он легко прыгнул в седло. Конь, почувствовав седока, нетерпеливо заплясал на месте. Твердой рукой князь осадил жеребца и оглядел свой небольшой отряд. Оставшись довольным, что не забыли прихватить оружие, он дал коню шпоры и крикнул: «Пошли!» Кони рванули, и отряд помчался по улице, поднимая давно не тронутую пыль.

Десна прекрасна в любое время года. Но особенно бывает хороша, когда ярило, поднявшись над горизонтом, сбрасывает невидимой рукой белое покрывало, обряжая окружающий мир в изумрудную зелень. Тогда земля как бы говорит: «Побудь со мной, человек, насладись моей красотой».

Но не всех она захватывает, пробуждая в сердцах любовь. Одними из таких равнодушных оказались и трое бродяжек, что проводили здесь, у излучины реки, питаясь ее дарами, который уж день.

— Судослав! — воскликнул один из них, видя, как товарищ снимает с костра котелок с ушицей. — Как мне надоела твоя рыба, чтоб ее!..

— Не хочешь, Пандил, не ешь, — спокойно ответил Судослав. — Мы с Диодором и одни управимся. Правда, паря? — Но тот, насупившись, промолчал.

Эти трое — слуги князя Всеволода. Только вот где их князь? Именно это они и хотят узнать. Потому и устроили рядом с дорогой свое стойбище. Но и тут кроется опаска. Боятся они открыто выйти на дорогу. Ибо до недавнего времени были… козельцами. Каждый встречный ведь полюбопытствует: «Откуда вы, братцы?» И что им отвечать, если, по примеру своего господина, они постыдно спасали свои жизни?

— Нет, так больше нельзя, — взрывается Пандил, отбрасывая рыбью голову. — Сколько можно ждать у моря погоды?! Судослав, придумай што-нибудь. Ты же самый умный из нас. Тебя ведь князь в тиуны взял!

Мужик, заросший до самых бровей бородой, обтер рот рукавом, изодранным в клочья, и тихо сказал:

— Я же говорил. Себя надо покалечить.

— А че, — подал голос Диодор, — он прав. Будто от татарвы пострадали. Так, Судослав?

Тот согласно кивнул и добавил:

— Доколе ж можно прятаться от людей?

— Все, — решительно воскликнул Диодор, вскакивая на ноги. Достав из ножен кинжал, он подал его Судославу и, задрав рваный рукав, подставил свое плечо: — Режь!

Судослав резанул. Порвав на ленты исподнее, мужики кое-как перевязали рану. Переведя дух, Диодор подошел к Судославу:

— Давай. Твоя очередь.

Тот подставил руку, и новая кровь побежала ручьем. Тем временем Пандил сбегал к реке и принес огромный голыш.

— На, шарахни! — подал он камень Диодору и подставил голову.

Так на берегу Десны появились трое раненых «героев».

Через пару дней на дороге, у которой они стерегли своего князя, раздался долгожданный конский топот. Спрятавшись в кустах, мужики терпеливо поджидали появления всадников. Но радоваться оказалось нечему: среди тех скакал князь Михаил, показаться которому на глаза друзья не решились. Когда кавалькада скрылась за поворотом, Диодор и Пандил молча воззрились на Судослава.

— Да-а, — протянул тот, почесав затылок. — Думаю, — он подергал бороду, — в Чернигов нам торопиться пока неслед.

Вдруг Пандил приложил ухо к земле:

— Вроде князь возвращается, — сказал он.

Но то был не князь, а довольно странный отряд. Полуконный, полупеший. И поражало обилие детей. Впереди, с огромной дубиной на плече, шагал здоровый парень, ведя за руку малыша.

— Да это же, — удивленно воскликнул Судослав, — Гол! Точно, Гол. Откуда он взялся и где набрал столько детей?

— А что, если..? — Диодор многозначительно взглянул на бывшего тиуна.

— Молодчина! — воскликнул Судослав, на радостях хлопнув «раненого» по плечу, отчего тот взвыл. — Братцы, тихонько пристраиваемся, — подал он команду приятелям.

Поздно вечером колонна вошла в Чернигов. Вместе с ней незаметно проникли и новоявленные «герои». Им повезло.

Вопрос мужа о Всеволоде застал княгиню врасплох. «Откуда он узнал? Что делать? — билось в ее голове. — Надо срочно что-то придумать. Ведь вернется, спросит». Но ничего умного, как назло, в голову не приходило. Рыбалка подвернулась кстати — Михаила несколько дней дома не будет. Этим следовало воспользоваться. И княгиня решила вызвать Всеволода. «Но кого отрядить? Путшу? Это будет слишком заметно. А другим, к сожалению, доверять нельзя…»

Но судьба опять смилостивилась над ней.

Поздно вечером в ее покои кто-то осторожно постучал. Княгиня приоткрыла дверь. Перед ней стоял незнакомый человек. Она уже хотела было захлопнуть дверь перед его носом, однако тот придержал ее и сказал:

— Княгиня-матушка, вы меня помните? Я — Судослав. Тиун князя Всеволода.

— Ой, ты ли?! — обрадованно воскликнула она, узнав в верзиле порученца своего брата.

Княгиня вызвала Путшу и приказала ему срочно снарядить Судослава к князю Всеволоду. Тому же дала строгий наказ, чтобы князь срочно прибыл в Чернигов.

Всеславна, узнав о неожиданном возвращении Гола с детьми, помчалась разыскивать его. Несмотря на поздний час, весть о появлении козельских детей молнией пронеслась по городу, не оставив равнодушным ни одного человека. Горожане высыпали на улицы, запылали костры, факелы. Создавалось ощущение, будто город осадил Батый.

Усталых детей черниговцы начали разбирать по своим домам. Куда определился на постой сам Гол, никто толком сказать не мог. Но Всеславна с Малушей, перевернув весь город, все же нашли его. Встреча была теплой, даже бурной.

— Жаль, но… Василия с нами нет, — опустив голову, произнес Гол в конце своего рассказа о злоключениях в пути.

Он еще раз подтвердил то, что уже неоднократно рассказывал и Аскольд. Юного князя должен был опекать Нестерка, но Гол ничего не знает об их судьбах.

— Я старался спасти тех, кого мне поручил Аскольд. А где сейчас может быть Василий и жив ли он, я не ведаю.

Всеславне стало ясно, что надо ждать возвращения Аскольда. В сердце все сильнее росла тревога. Прошло столько времени, а от мужа не было никаких вестей. Успокаивало одно: ничего не было слышно и о Путяте.

Вернувшись к себе, Всеславна еще долго обсуждала с Малушей сложившуюся ситуацию. В заключение она, тяжело вздохнув, сказала:

— Не хотелось мне о чем-либо просить князя, но надо. Вернется — буду молить, чтоб отпустил меня на поиски Аскольда.

— И я с тобой, хозяюшка, — поддержала ее Малуша.

Как и наказывала княгиня, Судослав вернулся с ее братом в назначенное время. Осадив коня во дворе княжеских хором, Всеволод, легко спрыгнув, бросил поводья подбежавшему слуге.

— Княгиня у себя? — спросил он, широко зашагав к крыльцу.

— Была у себя, — крикнул тот вдогонку.

Взбежав по ступенькам крыльца, Всеволод рывком распахнул дверь и решительно переступил порог. Проход был освещен слабо, но князь хорошо знал дорогу, поэтому шел уверенно, грохоча на весь коридор подбитыми каблуками.

Вдруг дорогу преградила внезапно открывшаяся дверь, и в проеме появилась молодая женщина. Князь взглянул на нее и обмер: таких красивых женщин ему еще не доводилось видеть. Случайная встреча длилась лишь мгновение, ибо красавица тотчас захлопнула дверь. В другое время князь непременно увязался бы за ней, но, чувствуя, что сестрица чем-то встревожена, коль так торопила его с визитом, с сожалением вздохнул и пошел дальше.

Княгини в опочивальне не оказалось, и Всеволод, усевшись поудобнее в кресло, стал осматривать комнату. Она мало изменилась после его последнего посещения. Та же широченная дубовая кровать, накрытая пестрой восточной накидкой, те же ковры, те же занавеси… На столе, правда, появился новый подсвечник с тремя свечами, ярко освещавшими опочивальню.

Дальнейшему осмотру помешало внезапное появление хозяйки.

— А, соколик, ты уже здесь, — вместо приветствия произнесла она.

— Что случилось? — подойдя к сестре, Всеволод чмокнул ее в щеку.

— Михаил все знает! — без обиняков выпалила княгиня.

Всеволод побледнел:

— Что знает?

— Что ты был здесь!

— И все? — он хохотнул.

— Разве этого мало?! — лицо княгини запылало недобрым румянцем.

— Дорогая моя сестрица, прежде чем ты мне все расскажешь, я хочу преподнести тебе подарок, — Всеволод достал из кармана браслет и надел его на руку сестры.

Та ахнула. Вещь была явно очень дорогая. Золотая змейка в три оборота с алмазными глазами. Княгиня любовалась подарком долго, из чего Всеволод заключил: муженек давненько уже не делал ей никаких подарков.

Наконец княгиня величественно взмахнула рукой:

— Садись, — и, обогнув стол и отодвинув подсвечник, села напротив. — Какой-то гад сказал моему благоверному, — она кивнула в сторону опочивальни князя, — что ты был у меня. Причем это ему, похоже, весьма не понравилось. Как думаешь, чем нам это может грозить?

Брат пожал плечами:

— Ничем. В том, что я не оповестил его о своем появлении, преступления, думаю, нет. Так что тебе не из-за чего расстраиваться. — Он замолчал, задумчиво глядя поверх головы сестры.

— О чем ты думаешь? — не выдержала она.

— Скажи, — Всеволод пристально посмотрел на нее, — что за красавица появилась в ваших хоромах? Она хотела выйти из своей комнаты, но, чего-то испугавшись, тут же захлопнула дверь.

Княгиня догадалась, с кем именно произошла у брата случайная встреча.

— А ты ее не узнал?.. Боже мой! — воскликнула она. — Да это же Всеславна!

Всеволод аж подскочил:

— Всеславна?! Она здесь! А где Аскольд?

— Как видишь, княжна у меня. Но Аскольда в Чернигове сейчас нет, — и она рассказала о причинах его отсутствия.

Всеволод, задумавшись, надолго замолчал. Княгиня его не тревожила, понимая, что он обдумывает какой-то ход. И она оказалась права.

— Решено! — вскричал он вдруг и поднялся так резко, что кресло, издав писклявый звук, заскользило по натертым половицам. — Теперь Всеславна будет моей!

Мысль у княгини работала лихорадочно. Слова брата добрым знамением легли на сердце: она не на шутку опасалась, как бы ей не пришлось, если не вернется Аскольд, оставить эти хоромы молодой хозяйке. Вдобавок наконец-то и брат будет пристроен…

— А если Аскольд вернется? — задала княгиня волнующий ее вопрос.

— Пускай возвращается. Вспомни, что ты мне сама говорила! — воскликнул он и добавил: — Что Михаил будет его судить!

— Эх ты, — бросила она в сердцах, — да за что его судить?

— За убийство, сестра, за убийство! Сама же говорила…

— Кого же он убил? — вперила в него взгляд княгиня.

— Василия!.. Забыла?.. Твоя ведь идея: обвинить Аскольда в убийстве мальчишки, чтобы сделать меня Козельским князем.

— А-а, вон ты о чем, — перевела дух женщина. — Только я не придумала еще, братец, как это сделать!

Всеволод встал против нее и с расстановкой заговорил:

— Врагов у Михаила много. Каждый норовит оторвать кусок. А что Аскольд? Сын знаменитого воеводы. К тому же муж княжны, теперь — первой наследницы…

— Но как доказать его вину?

— Как доказать? — насмешливо переспросил он, опершись на спинку кресла и склонившись над сестрой. — Слушай внимательно. Гол, как поведал мне Судослав, сберег всех козельских детей. Значит, что?.. Что ворога впереди не было! А следовательно, некому было и убивать Нестерку с Василием. Вот и получается, что убил их… Аскольд. Он нарочно разделил отряд, чтобы легче было с ними покончить. И мне кажется, — Всеволод хитро прищурился, — это сможет подтвердить тот же… Гол. Пригласи его на завтра…

Наутро княгиня, прихватив с собой Всеволода, сходила в церковь. Затем, откушав, приняла в гриднице Гола. Его привела служанка. Парень так оробел в княжьих хоромах, что еле шевелил ногами. Когда этот огромный, словно медведь, воин появился в гриднице, княгине показалось, что в помещении стало тесно.

— Садись, — она указала на кресло, но гость отрицательно замотал головой, промычав:

— Не-е-е…

Молодое, не обросшее еще щетиной лицо покрылось пятнами. На лбу заблестели капельки пота. Гол уперся глазами в пол и не поднимал головы.

— Гол, ты храбрый воин, — заговорил незаметно вошедший в гридницу Всеволод. — Стольких детей спас! За это княгиня пожелала наградить тебя, — он положил на край стола, чтобы Гол видел, золотую гривну. — Возьми.

— Не-е-е, — снова энергично отказался парень.

— Да что ты все мычишь?! — возмутился князь. — Тебя награждает княгиня, держи! — И, взяв его руку, вложил в нее деньгу.

Гол еще сильнее покрылся пятнами. Пот полил с него ручьем.

— Скажи, Гол, вот когда на вас напал ворог, вы преследовали его?

— Ага…

— И Аскольд преследовал?

— Ага…

— Ну и хорошо. Ступай… Эй! — крикнул Всеволод.

Вошла служанка, которая привела Гола.

— Проводи, — коротко приказал князь.

Парень, облегченно вздохнув, направился к выходу.

— Вот так, — заговорил Всеволод, оставшись наедине с сестрой. — Гол, как ты слышала, подтвердил, что Аскольд покидал дружину. Выбрав удобный момент, он под видом погони бросил дружину и, догнав Нестерку с Василием, поубивал их. Все это ты должна рассказать своему мужу.

И брат с сестрой понимающе улыбнулись другу другу.

Если въехать в город через восточные ворота, то на пути встретится Ильинская церковь. А на противоположном конце улицы располагалась корчма старого жида Елифаза. Слава о ней разнеслась далеко за пределы города. Уж больно отменной была здесь бражка. Хватнешь братину — душа взыграет! Не уступал и медок. И хмелен, и сладок был он. А хмель особая: голова ясная, да ноги не слушаются. Потеха! А еще умел старый жид так приготовить мясо, что аж дух захватывало. Золотистой корочкой покрыт кусок мяса. А запах — слюной захлебнешься! Режешь мясо — нож легко идет, а развалишь — кровинки, как пот, выступают. Ешь и наесться не можешь.

Пропустишь вторую братину — душа еще чего-то захочет. Хорошо знал старый Елифаз человеческие слабости, вот и соорудил потому несколько опочивален. Многие оставляли тут не только кошельки, но и сердца…

Однако купцы любили эту корчму. Въезжая в город, они прежде всего заходили в церковь и клали поклоны Николаю Угоднику, который спас их в пути от разных несчастий. Неистово покрестившись, они потом добирались до корчмы Елифаза, чтобы забыть обо всех своих дорожных тягостях.

И в этот день народу в едальне было полным-полно. Как всегда, собрались купчины со всего бела света. Из Мурома, Коломны, Смоленска, даже из далекой Мордовии…

В этот вечер соцкий Акила в корчму отправился пораньше. Как частый посетитель, он давно усвоил, где, кто и как рассаживается, что пьют и едят. Вои, как правило, у входа. На столе у них брага в жбанах да куски жареного мяса. Дальше — покладники, кличники, конюшие, стольники, мечники, седельники… Народ побогаче, и мясо пожирнее. Десяцкие и соцкие поближе к углу лепились. Стол тоже так себе: бражка, медок, квас, мясо, хлеб. А в другом углу — купечество. Чтобы они — никого и их — никто. Там уж стол ломился. Для них у Елифаза и заморские лакомства находились.

Но пуще всего любил Акила купцов послушать. Он хорошо изучил их повадки. Вначале — знакомство. Разговор о делах. Кто как торгует. На чем прибыль имеет, на чем убытки терпит. Подпив бражки с медком, купчины приступали к следующему этапу. Речь заходила о том, кто на дорогах встречался, кто, как и с кем сражался. Пили за победителя, жалели поверженных. После этого для Акилы наступал самый любимый момент. Доходила очередь до баек о бабах. Какой-нибудь купчина в подпитии начинал смачно описывать свои похождения, и хохот стоял на всю едальню.

Этим вечером, однако, разговор пошел по новому руслу. Все чаще слышалось «татары», «татары»… Навострил соцкий ухо, братину отставил. Какой-то рыжий купец говорит: «…брыд стоит по всей Мордовии… Куда ни сунься, везде татары. Еле ушел от них». В разговор встревает другой купчина. Борода всклочена, лицо потное, кафтан давно под ногами валяется:

— Что ты нам о Морде какой-то? На Русь полезли! Город…

Кто-то хлопнул дверью, и соцкий не разобрал название. Некоторые за столом стали возмущаться:

— Опять, гады, на Русь ползут…

— Сейчас начнется, — вздохнул тяжело седовласый старец.

— Стоп, други именитые, — пробасил представительный купчина, подняв руку.

Чувствуется, что он над сотоварищами какую-то власть имеет. Прежде всего бросается в глаза его высокий, открытый лоб. Удлиненное лицо приобрело строгое выражение, взгляд пристальный, требовательный.

— То, что вы поведали, — он кивнул на словоохотливых купцов, — сегодня уже не так страшно. Проба сил, что называется. Мускулами поиграли. Ждать, значит, нам след гостей незваных. Бражничать да калякать попусту нету времени у нас, други.

Желание сидеть с братиной у Акилы пропало. В голове мелькнула мысль: «Знает ли об этом мой князь? Как жаль, что он сейчас в отъезде. Ну, ничего, я всех постараюсь опередить. Пусть видит, что не зря именно меня назначил соцким».

Бросив деньгу на стол, Акила с испорченным настроением оставил корчму.

Хан вернулся в Орду с сердцем, переполненным радостными чувствами от увиденного. И в то же время из головы не выходил разговор с Субудаем. «А почему не Киев? — вертелось в голове. — Великий Джихангир говорил, что неожиданность — залог победы. Да, осторожен старик, этого у него не отнимешь. Но нельзя же так перегружаться своей осторожностью! Тем более у нас такое войско! Молодец Менгу, вон сколько туркменских воинов привел. Нет, — убеждал себя Батый, — надо идти на Киев!» С этой мыслью он и заснул.

А утром, открыв глаза, прежде всего увидел терпеливо сидящего подле него Субудая. Хан поднялся и, усмехнувшись, произнес:

— Ты пришел сказать, что согласен идти на Киев?

Багатур хитро прищурился.

— Мой лучезарный повелитель, — склонил он голову до земли, — я понимаю, что твое сердце разрывается от счастья видеть такое войско. И ты знаешь, что сегодня в мире нет такого врага, которого бы мы не одолели. Но, о великий и непобедимый, опыт злого города говорит о…

Напоминание о Козельске вывело хана из себя.

— Ты забываешься, богол, — перебил он старика. — Раз так, соберу курултай. Пусть юртджи решат наш спор.

— Яшасын, ан-Насир (Да живет победоносный)! — Субудай сделал несколько поклонов, кряхтя поднялся и, в сопровождении своих тургаудов, удалился.

На совете собрались, помимо Батыя и Субудая, тайджи (царевичи) Шебани, Хайдар, Гуюк, Буджек и Менгу, а также тысяцкие Кучержа, Бердибек, Байдера, Абдула и Бахадур Бектут. Они расселись кружком на мягких шелковистых шкурах. Только под шкурой Батыя лежала специальная подстилка, благодаря которой он казался выше остальных. За его спиной сидел сын Тутукан. И лишь один Субудай устроился за чертой круга, на некотором отдалении.

Обсуждение начал Шебани. Кривые ноги с мощным торсом делали его фигуру излишне приземистой. А голова, покрытая черными смолистыми волосами, с полными щеками и маленьким носом, походила на шар. Его чекмень был расстегнут, и под ним виднелась урусовская поддевка из светло-зеленой бумазеи.

— Ан-Насир, — торжественно проговорил он, повернув голову в сторону Батыя и слегка ее склонив, — уррагх (вперед) на Киев. — Произнеся это, он опустился на шкуру и сел поудобнее, подобрав ноги калачиком и приняв гордую осанку.

Все тайджи согласно закивали. Тысяцкие же сидели как изваяния. Батый каждого удостоил взглядом, но те даже не пошевелились, устремив немигающие очи в стены ханского шатра.

Молчание затягивалось. Наконец поднялся Бектут. Пошевелив могучими плечами, как бы сбрасывая невидимый груз, он сказал:

— Мунке-Сал (Вечный и умный), нухуры (воины) ждут слово Субудая.

Полководец, однако, не повел и глазом, сохраняя полную отрешенность. Батый понял: Субудай не может ему простить, что он назвал его боголом. На мгновение хан представил, что остался без преданного ему старика, лишь с этими шакалами, которые спят и видят, как бы занять его место. Лицо его нервно дернулось.

— Мы ждем, ан-Насир, — обращаясь к Субудаю, произнес Батый.

Царевичи недовольно зашевелились — это имя может носить только один! — но под грозным взглядом повелителя быстро усмирились. Куда денешься — кругом грозные ханские тургауды! Стоит владыке только бровью повести, и любому не сносить головы.

Субудай, кряхтя, поднялся. На этот раз он никак не стал возвеличивать Джихангира.

— У нас десять туменов туркменов. Но кто из вас знает, как они поведут себя в бою? — он обвел присутствующих взглядом единственного своего глаза, но даже этого не каждый смог выдержать. — А я знаю! — торжественно произнес багатур. — Мы их сначала опробуем на слабом вороге. Потом шаманы укажут нам путь.

— Уррачх! — воскликнули дружно вскочившие тысяцкие и выдернули из ножен сабли.

— Да будет так! — подытожил Батый и сделал знак всем удалиться.

Хан что-то шепнул сыну. Тот подошел к Субудаю и положил руку ему на плечо. Старик понял: хан хочет о чем-то спросить. Батый был упрям. Он решил узнать, почему все-таки старик изменил свое первоначальное намерение. Ведь он сам предложил Чернигов, и хан вынужден был согласиться. Все же это один из самых крупных урусских городов. А ведь узнав, что они вышли в боевой поход, противник успеет подготовиться. Все это он высказал багатуру. Тот слушал внимательно, терпеливо.

Когда хан закончил, заговорил, хитро прищурив глаз, Субудай:

— Хорошие воеводы, — старик имел в виду Сечу, — давно готовы. Поэтому нам надо новичков научить видеть врага, схватиться с ним. А за это время, — Субудай вдруг хихикнул, — мы постараемся узнать, где нас ждут, а где — нет.

Хан все понял. Он склонился к сыну и снова что-то шепнул. Тот быстро ушел в эндерун (женская половина), а когда вернулся, подал отцу массивное золотое кольцо с огромным алмазом. Глаз старика засверкал счастливым блеском: он по достоинству оценил подарок. Мир между владыкой и полководцем был полностью восстановлен.

Сообщения купцов были справедливы. Батый взял вначале землю Мордовскую, а затем пошел на Русь. Только пока на Север. Спалил город Гороховец. Весть об этом нагнала ужас на соседей. Люди стали бросать города, села и бежать неведомо куда.

Едким смрадрм потянуло с Востока. Но его запахи еще не доходили до Черниговского князя. Меч его был глубоко в ножнах. А руки его держали другое «оружие» — бредень.

Который день он упрямо процеживал воды Десны, но поймать «штуковину», способную удивить земляков, не мог. В раж вошел князь. Ни себе, ни людям не дает пощады. Все взвинчены, возбуждены.

Пошла подготовка к очередному заходу. Князь сбросил одежду. Красив обнаженный князь! Рослый, широкие плечи клином сбегают к тазу. Длинные, стройные ноги. Живот не выпирает. На теле играет каждый мускул. Густая русая шевелюра закрывает шею. Борода аккуратно подстрижена. Лицо свежо, не морщинисто. Только редкая седина выдает возраст.

— А ну, бери! — полетел окрест зычный голос Михаила. Он взял один конец, а здоровенный, под стать ему, дружинник — другой. — Ниже держи! Поддай, поддай, — заорал князь, стараясь бегом выскочить на берег. Но на скользкой глинистой земле споткнулся, и конец бредня вырвался из рук. Течение тотчас отогнало его от берега.

— А-а-а! — вопит напарник, награждая князя нелестными словами. — Заходка пропала!..

Но вот бредень снова на берегу. Несколько человек подскочили и вытряхнули на землю улов. Увесистые судаки, щуки, ерши да окуни пойдут на уху, а вся мелочь полетела обратно. Есть, конечно, отличные экземпляры, но князь недоволен. Одолела его бредовая идея — поймать сома, да чтоб всему городу на удивление. Давненько когда-то брал он уже такого, трое мужиков еле подняли. Но в этот раз, как на грех, какой уж день все впустую. Всем уже надоела рыбалка до чертиков, однако боятся даже заикнуться об этом.

— Ладно, — сказал князь, — зайдем последний раз.

И зашли.

— Стой! — закричал князь. — Что-то не тянется… — Привязав свой конец за куст, нырнул. Вынырнув, досадливо оповестил: — Бревно какое-то, черт. Подходи, тянуть будем.

Еле вытянули. Сквозь зелень не разглядели, что за деревяга. Когда сбросили часть бредня и скинули с него траву, ахнули: сом! Да не сом, а сомище! Не успели прийти в себя, как спящий гигант вдруг проснулся, махнул хвостищем, и людишки, кто куда, поотлетали. Самого князя до середины поляны отбросило.

— Уйдет! — вскочил и со всех ног бросился к рыбине. Навалился всем телом, но чувствует — не удержит. — Топор! — заорал Михаил.

Кто-то сунул ему в руки топорище. Ловкий удар между головой и туловищем, и рыбина вдруг обмякла, вытянувшись во всю свою длину.

Да, улов оказался отменным. Четверо мужиков еле забросили исполина в телегу. Довольный возвращался князь с рыбалки. И было это в последние мирные солнечные дни зарева (августа) месяца.

Народец заждался возвращения своего правителя. Интересно же взглянуть, что князю Бог послал. Наконец с крепостной стены раздался звонкий мальчишеский голос:

— Едет!

Князь на чубаром коне первым въехал в город. За ним — телега с добычей. Все дивятся, глядя на махину-рыбину, приветствуют великого рыбака, шумно выражая радость.

Людской гул доносится до стен княжеских хором. Княгиня догадалась, что муж вернулся, и с хорошим уловом. Значит, у него отличное настроение. Она распорядилась, чтобы Флориха срочно несла к столу все самое лучшее, а по пути прислала бы к ней князя Всеволода.

За эти дни Всеволод привел себя в порядок. Цирюльник поработал над ним, сразу сбросив несколько годков. Подтянут. Строен и пригож. Чем не жених хоть для той же Всеславны?

— Только бы получилось, — вздохнула княгиня.

— Ты это о чем? — спросил он, прислушиваясь к уличному шуму. — Кажется, едет? — сообразил он. — И, похоже, не пустой.

— Да, тебе повезло, — заметила княгиня, рассматривая в зеркале свое лицо. — Агриппина, — крикнула она.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась юная головка:

— Матушка княгиня, ее нет. Я сбегаю, позову.

— Беги, — приказала княгиня. — Вот что, братец, сейчас я займусь женскими делами, а ты дождись меня. Вместе пойдем к князю. Настроение у него, чую, хорошее, вот мы и расскажем ему об истинной судьбе Козельского князя.

Услада сбежала с лица Всеволода. Этого не могла не заметить сестра.

— Боишься? Или сейчас, или никогда.

Вошла Агриппина:

— Звала, матушка?

— Ступай в гридницу, — приказала княгиня брату. — Но смотри, не дури у меня. А ты, — она обернулась к служанке, — причеши меня, да поскорее.

…Войдя в гридницу и оглядев нарядный стол, князь Михаил расплылся в довольной улыбке. А заметив Всеволода, стоявшего у боковой стены, подошел к нему.

— Будь здрав, князь. Рад тебя видеть. Каков молодец! — легко потрепал его за щеку и пошел к столу.

Эти слова преобразили княгиню, успевшую опередить муженька.

Михаил произнес:

— Богу нашему слава и ныне и присно и вовеки! — и, перекрестившись, сел.

Глаза забегали: с чего начать? И жареный поросенок, и гусь, и перепела запеченные… Взял нож, придвинул блюдо с поросенком и рассек тушку на две части. Подставил кубок, приказал гридню:

— Лей!

Тот налил ему браги. Князь приподнял кубок, и глаза его, пробежав по присутствующим, остановились на Всеславне, только что тихо занявшей свое место. Он слишком явно залюбовался похорошевшей гостьей, и княгиня поспешила сказать:

— С успешным возвращением, князь.

— Да, да, — машинально откликнулся тот и залпом опорожнил кубок.

Не отрываясь, на княжну смотрел и Всеволод. Но она не замечала их взглядов, ее взор был устремлен вниз.

В гриднице появился слуга с большим подносом, на котором лежали куски жареной рыбы. Михаил, схватив одной рукой кубок, другой — нож, выбрал кусок поаппетитнее и, насадив его на острие, подошел к Всеславне.

— Моей… нашей дорогой гостье, — с этими словами он положил рыбу ей на тарелку. — Хочу, — поднял князь кубок, — моя прекрасная… гостья, выпить за тебя и за твоего… героя. Надеюсь, мы все скоро отпразднуем его возвращение. Будь здорова! — нагнувшись, он с удовольствием чмокнул ее в щеку.

Всеславна зарделась. В этот момент неожиданно поднялся Всеволод:

— Я тоже скажу… — Княгиня больно щипнула его за ляжку. — Я хочу сказать, прекрасная…

Всеславна, презрительно посмотрев на него, молча поднялась и вышла из гридницы. Князь Михаил бросил в сторону Всеволода неодобрительный взгляд.

К концу обеда, когда глаза у князя посоловели, а лицо являло собой полное довольство, княгиня подтолкнула Всеволода.

— Проси разговор, — шепнула она.

Он кивнул. Заговорщицкая улыбка сестры придала ему решительности. Он догнал Черниговского князя у дверей его опочивальни.

— Князь, прими для важного разговора, — забежав вперед, попросил Всеволод.

Тот широко распахнул дверь и жестом пригласил в свои покои.

Сбивчивый рассказ Всеволода Михаил слушал вполуха: перед глазами все еще стоял ясный лик Всеславны. Он поймал себя на мысли, что такой тяги не испытывал ни к одной женщине.

— Что ты сказал? — оживился Михаил, когда Всеволод произнес имя Аскольда.

Тот повторно изложил свои домыслы.

— И Гол подтвердит, говоришь?

— Да.

— Если все так и было, — глаза князя налились кровью, — я не посмотрю ни на какие его заслуги! — Он ударил кулаком по столу. — Отрубить голову! — Михаил поднялся и стал нервно ходить взад-вперед. — Действительно, Гол сберег кучу детей, и лишь юного князя почему-то не уберегли… Княжество, говоришь, Аскольд получить захотел?.. Губа не дура… Но я не позволю!.. Ладно, ступай к себе.

Хмель тотчас куда-то улетучился. Какой удобный момент! Неужели небо само посылает Всеславну к нему в руки? Конечно, узнав о таком повороте, она отвернется от мужа. Убить ее родного брата?! Стоп. А мог ли Аскольд так поступить? Можно ли верить скользкому, как налим, Всеволоду? Где он сам пропадал столько времени? Какими делами сейчас занимается? Как повел себя в Козельске? Ох, Козельск… Самое больное место… И о татарах что-то в последнее время ничего не слышно… Может, напрасен страх перед ними?.. Но что же делать с Аскольдом? А вдруг он и впрямь, захотев в князья, поднял руку на ребенка? А жена-то у него какая раскрасавица!.. Нет, пусть сперва приведут Гола.

И Михаил отдал команду.

Сквозь раскрытое окно до княгини донесся торопливый стук копыт. Кто-то куда-то явно спешил.

— Агриппина, — распорядилась она, — ступай, выведай, куда князь послал слугу.

Вернувшись, та быстрым шепотом доложила:

— Приказал доставить к нему Гола.

— Зови ко мне Всеволода!

…Брат с сестрой вошли в опочивальню князя вслед за Голом. Михаил удивленно взглянул на них, но промолчал. Гол же при виде князя совсем растерялся, и Всеволоду пришлось лично комментировать нечленораздельное мычание парня. Он дважды повторил хитрый вопрос: «Мог ли Аскольд отлучаться?» — и оба раза наивный Гол выдавил из себя нужный ему ответ: «Да-а-а…» Это-то «да-а-а» и обыграл умело Всеволод.

Князь задумался. Его так и подмывало спросить свояка: «Ты-то ради чего стараешься? Княжна ж тебя ненавидит!»

Заволновавшись, подала голос княгиня:

— Бедная Всеславна, сколько несчастий выпало на ее долю! Надо же, муж убил брата! — Она горестно вздохнула. — Каким двуличным оказался Аскольд, — смахнула она слезинку.

Этим княгиня окончательно развеяла сомнения мужа.

— Пусть идет, — кивнул князь на Гола.

Когда козелец ушел, Михаил насупился. Увидев большую муху, бегающую по столу, в сердцах прихлопнул ее ладонью.

— Да… темницы ему не миновать, — вполголоса произнес он. — А там мужи доброименитые пусть решают.

Всеволод скривился и, видать, хотел что-то сказать. Но его перебила сестра:

— Правильно ты решил, князь. Зачем брать на себя такое?.. Боюсь только, что подумают о тебе твои именитые! Как бы «бабой» не обозвали…

Хитрила княгиня. Торопилась скорее устроить жизнь своему брату.

Шведский ярл Биргер аф Бьельбо стоял на берегу разъяренного моря. Надвинутая на глаза шляпа скрывала нахмуренный лоб, сошедшие на переносице густые брови. Глаза были устремлены в бушующую темень. За его спиной, отвернув лицо от ветра, стоял капитан. Немолодой, просоленный морской волк терпеливо ждал команды.

С какой радостью ложился вчера в постель Биргер, какие надежды породило приглашение папы посетить его в Магдебурге! Там бы он наконец решил свой семейный вопрос. А главное, снова увидел бы ее — девушку, чей образ манил его, как сказочное видение.

Капитан не выдержал. Перебивая шум моря, прозвучал его грубый голос:

— Ярл, я жду команды. Или… по домам?

— Нет. Выходим, — бросил Биргер, направляясь к помосту, ведущему на борт корабля.

Без энтузиазма встретила эту весть команда. Впрочем, народ здесь собрался опытный, видали и не такое.

— С нами Бог! — произнес капитан, широко перекрестившись. — Поднять паруса!

…Сколько времени занял путь, не знал никто: день слился с ночью. Люди валились с ног от усталости, автоматически выполняя команды капитана. И только чей-то зычный голос: «Огни!» заставил поверить, что не все еще пропало на этом свете.

— Должно быть, Колобжет! — наклонившись к уху ярла, пробасил капитан.

Да, это оказался Колобжет, небольшое поселение на берегу Балтийского моря. Его главной ценностью была уютная бухточка, позволяющая укрыться от бури и раздобыть лошадей.

И вот уже отряд мчится в направлении Щецина. Короткая остановка для смены лошадей, и опять — в путь. Чем дальше удалялись всадники от моря, тем сильнее рассеивался мрак. Вскоре впереди засияли купола Хавельбергского собора, от которого до Магдебурга — рукой подать.

…Папа принял гостя в доме местного епископа. Он сидел в кресле. Руки устало лежали на подлокотниках. Малиновая теплая мантия бережно укрывала тщедушную фигуру. На груди висел большой золотой крест. Голову венчала малиновая, в тон мантии, шапочка, под которой прятались редкие седые волосы, слегка выбиваясь из-под нее только на затылке. Впавшие глаза и щеки, пергаментный цвет лица выдавали его солидный возраст.

Папа вяло протянул руку гостю. Ярл бережно ее взял и, склонившись, поцеловал. В ответ папа сделал какой-то знак, похожий на благословение. Глазами он указал на стоящее рядом кресло.

К удивлению Биргера, папа в процессе беседы весьма оживился. Особенно когда ярл заговорил о желании продвигаться дальше на восток.

— Ты правильно решил, сын мой. Надо нести истинное Божье слово в эти дикие, отсталые племена. И я советую тебе объединить усилия с магистром Тевтонского ордена. Герман фон Зальц сумел объединить два ордена и теперь представляет в Европе внушительную силу. Кстати, аф Бьельбо, у него прекрасная племянница. — При этих словах глаза папы заблестели, но лишь на какое-то мгновение.

— Я ее видел, — смиренно сказал ярл, — и у меня, святой отец, в связи с этим есть к вам просьба. — И он поведал папе о своих желаниях.

Папа ответил не сразу.

— А она… согласна? — наконец спросил он, пристально вглядываясь в лицо собеседника.

— Ваше преосвященство, прежде чем затрагивать эту тему, я хотел бы знать… вашу волю.

Папа в ответ лишь усмехнулся. Биргер не настаивал. Спросил о другом:

— Магистр уведомлен о моем приезде?

— Да. Ступай с Богом, сын мой, — тихим голосом произнес папа и отпустил ему воздушный крест.

Словно на крыльях мчался Биргер в замок тевтонского магистра. Вопрос папы озадачил его. Раньше ему и в голову это не приходило. Считал, что главной преградой может быть только развод. А ее согласие… Да какая женщина откажется стать королевой?.. Ах, какая из Маргариты получится королева! Даже глаза папы, глубокого старца, засверкали при одном лишь воспоминании о ней.

Замок магистра смотрелся издали величественно и неприступно. Высокие темные стены внушали трепет и почтение, а наполненный водой окружающий ров свидетельствовал о том, что хозяева тщательно блюдут свою безопасность.

При приближении Биргера со стены послышались звуки рога. Подъемный мост опустился, и навстречу гостю понеслись несколько всадников.

Магистр предложил ярлу с дороги отдохнуть, но тот отказался, и тогда хозяин любезно пригласил его в свой кабинет. Это была довольно просторная комната с зарешеченными цветными окнами и двумя массивными столами. Один из них, на толстых резных ножках с полками, стоял у задней стены; за ним — кресло с высокой спинкой. На столе лежали лишь толстая книга да лист чистой бумаги. Другой стол, длинный, размещался под окнами и был окружен деревянными креслами. На стенах Биргер заметил портреты каких-то рыцарей. Помимо них стены были увешаны диковинным оружием, украшенным дорогими каменьями. Ярл понял, что это восточные трофеи. На полу, перед столом магистра, лежала шкура зверя с косматой головой и обнаженными клыками.

Они сели за длинный стол друг против друга. В начале разговора хозяин выразил восхищение смелостью гостя, рискнувшего совершить плавание по столь бурному морю. Ярл отделался шуткой и в свою очередь отпустил комплимент по поводу прекрасного содержания замка.

Разговор плавно перешел на восточную тему. Биргер не скрывал, что приехал прямо со встречи с папой.

— Его преосвященство очень интересует восточный вопрос, — сказал он.

Магистр понимающе кивнул:

— Я знаю. Папство давно мечтает простереть свою длань над востоком. Не удалось на юге — наверстать хоть на востоке. Не без их помощи, кстати, — магистр усмехнулся, — меченосцы и мы оказались у их границ.

— Какие возможности вы видите? — спросил Биргер.

— Возможности?.. — магистр встал из-за стола и стал медленно ходить по кабинету. — Сейчас, в связи с монгольским нашествием, наши возможности, полагаю, резко возросли. Если бы не это, русские так и оставались той силой, с которой мы вряд ли когда-нибудь справились бы.

— Вы хорошо знаете русских? — поинтересовался ярл.

— Еще бы! — воскликнул магистр. — Как никто другой.

— О, это интересно! Неужели вместе ходили в походы?

— Представьте себе, приходилось… Пару с небольшим лет тому назад, — начал магистр неторопливо, — Литва просто не давала житья моему союзнику…

— Князю Мазовецкому? — попытался угадать гость.

— Совершенно верно, — по лицу магистра скользнула улыбка. — И он пригласил русских. Прибыл князь Черниговский, а с ним — воевода Сеча с сыном. О князе ничего сказать не могу: он показался мне каким-то вялым, незаинтересованным, что ли… Но вот его вассалы были воистину великолепны! Мало того, что воевода был просто гениальным военным стратегом, так у него и сын оказался весь в отца. Юноша не только бесстрашно рубился с литовцами, но и спас от неминуемой гибели моего племянника. Из-за этого моя племянница буквально голову потеряла от Аскольда, так звали сына воеводы… Кстати, ваш покорный слуга посвятил этого храброго юношу в рыцари. Вот такие они, русские воины. Жаль только, воеводы уже нет с нами… Пусть Бог воздаст ему за то, что дал по зубам монголам…

— А что, ваша племянница до сих пор… гм… помнит этого русского парня? — решился спросить Биргер.

Магистр усмехнулся. Ему и раньше было ясно, почему ярл прислал Маргарите столь дивный подарок.

— Полагаю, что да. Не стану скрывать. Хотя, как мы с вами знаем, юные сердца легки на смену привязанностей.

Биргер расценил ответ Германа как добрый знак.

— Кстати, как она себя чувствует? Здорова ли? По душе ли пришелся ей мой подарок?

— О, Маргарита была чрезвычайно польщена. И чувствует себя прекрасно. Впрочем, вы и сами с ней, думаю, скоро встретитесь… Но, кажется, я заговорил вас. Боюсь, мой гость, — магистр шутливо поклонился, — уже проголодался и в душе потихоньку поругивает хозяина.

Оба рассмеялись.

— Но прежде все-таки закроем наш восточный вопрос, — предложил, не дожидаясь ответа, хозяин.

…Маргарита запаздывала. Но когда вошла, в темную комнату словно ворвался солнечный свет. Голубое платье из заморского шелка плотно облегало ее стан, подчеркивая стройность и изящество фигуры. Темно-каштановые локоны, ниспадающие на плечи, оттеняли нежную белизну и чарующую свежесть юного лица. На груди — ожерелье, увенчанное крупным алмазом. Ярл замер в восхищении.

Остановившись напротив, девушка поприветствовала гостя на западный манер: чуть приподняв края платья, сделала реверанс и слегка склонила голову.

За столом Биргер был разговорчив, остр на язык и весьма отзывчив на любые вопросы юной девы. Обед пролетел незаметно. После трапезы гость попросил срочной личной встречи с магистром.

В ходе полученной аудиенции ярл признался, что поверил свои сердечные тайны папе, и тот вселил надежду, что поможет ему решить столь важную для него жизненную проблему.

Внимательно выслушав гостя, магистр произнес:

— Я был бы счастлив объединить наши дома, аф Бьельбо. Но вы же видите: даже папу заботит, даст ли дева согласие.

— Но помилуйте! Она же будет… королевой!

— Я вас понимаю. Позвольте, я прежде сам ей все объясню, а завтра вы с ней встретитесь.

На том и порешили.

На следующий день магистр выглядел весьма расстроенным. Биргер понял, что возникли какие-то сложности, но все же попросил устроить ему встречу с Маргаритой. Не будучи лично знаком с Аскольдом, он его уже ненавидел! Ему, ярлу, предпочесть какого-то безвестного сына воеводы?! Немыслимо! Что-то дядюшка не то ей сказал. Лучше сделать это самому.

Но встреча с предметом воздыхания, к горести ярла, почти не оставила ему никаких надежд.

При расставании, видя угрюмый вид гостя, магистр сказал:

— Дорогой Биргер аф Бьельбо, мне жаль, что мы не можем пока соединить наши дома. Но не будем отчаиваться. Обязуюсь со своей стороны сделать все для того, чтобы в скором времени наше воссоединение произошло. Советую и вам не сидеть сложа руки. Вы взрослый человек и наверняка знаете, что надо предпринимать в таких случаях. Помните: юные девичьи сердца пьянеют от мужчин-победителей!

Последние слова магистра крепко запали в душу Биргера.

— Батенька, — княгиня, стараясь придать взгляду как можно большую нежность, посмотрела на князя, — что с тобой случилось? Ты сам не свой. Второй день почти ничего не ешь.

— Что-то не хочется, — ответил он, поморщившись и отодвигая нетронутую тарелку.

Михаил встал и, ни на кого не глядя, вышел. Княгиня подметила правильно. После разговора с деверем князь действительно не находил себе места. Сначала он подумал, что Аскольд, стремясь заполучить княжество, и впрямь мог убить наследника. Но потом эта мысль показалась ему дикой. Он ведь знал семейство Сечей: оба — и отец, и сын — доблестные вои. Но гложет червь сомнений: «Разве мало на свете разных иуд, готовых ради выгоды на все? На вид они святее святых, а копни поглубже — те еще душегубы! Что же делать?»

И он решил собрать на совет мужей доброименитых, хотя многие уехали уже в свои вотчины: приближалось время сбора налогов и уборки урожая.

Когда князь Михаил пришел на совет, он увидел лишь бояр Зиму, Сворыгу и Кобылу, воеводу Данилу да нескольких успевших откликнуться на созыв болярцев. «Маловато», — отметил про себя князь, но совет решил проводить. Всеволода посадил рядом с собой, чем вызвал недоуменный шепот бояр. Князь кашлянул, и все стихло.

В гриднице было душно. Стоявшему у кресла отроку он кивнул на окна, тот понял знак и открыл их настежь.

— Ну, — начал Михаил, — собрал я вас, мужи доброименитые, на совет. — Он перевел взгляд на Всеволода: — Рассказывай, князь.

— Достопочтенные мужи, — поднялся Всеволод, — все мы знаем досточтимое семейство Сечей. Доброй славой покрыл себя воевода. Обломал зубы вражине на крепостных стенах своего града… Жаль, сила сломила силу. Славны заслуги и его сына Аскольда. Но эта слава, — сделал он многозначительную паузу, — вскружила ему голову. Пробудилась в нем, видать, жажда власти, затмив сознание, ибо то, что совершил Аскольд, а совершить мог только он, перечеркивает все его заслуги.

Гридница насторожилась. Запахло жареным. Всеволод замолчал, нервно теребя свою черную холеную бородку. Щеки его покрылись красными пятнами.

— Говори, князь, не томи души, — раздался чей-то голос.

— Други мои, — воскликнул он трагически, — страшны будут слова мои, много горечи принесут они вам. Стоит ли смущать души ваши?

— Говори, — гаркнула гридница.

Всеволод посмотрел на Михаила. Тот кивнул, и князь, волнуясь и беспрерывно вздыхая, изложил «страшную правду» об отступлении отряда Аскольда, о нападении на них врага и о том, что произошло далее. Особо же подчеркнул, что Гол вывел всех детей, нигде неприятеля не встретив. А вот для Василия с Нестеркой он нашелся… Не странно ли?

— Кое-кто, други мои, своими глазами видел, как Аскольд во время сражения, под предлогом преследования врага, покидал поле боя, — скорбно произнес Всеволод.

— Кто?! Имя! — потребовали бояре.

— Гол, — последовал ответ.

Всеволод поднял обе руки, призывая гридницу к спокойствию.

— Тише! Я не все еще сказал. Но вы, доброименитые, чувствую, правильно поняли. Да, в погоне за княжеством Козельским совершено было Аскольдом подлое, я бы сказал, злодейское убийство…

Гридница вновь зашумела, не дав ему договорить.

— Аскольда сюда! Смерть душегубу!..

— С мертвых спросить хочешь?..

— Гола допросить…

Князь ударил кулаком по столу:

— Гола я допрашивал. Он подтвердил, что Аскольд отлучался.

Слова Михаила подействовали как ушат ледяной воды. Гридница стихла.

— А зачем это ему? — подал наконец голос воевода, сверля глазами Всеволода.

— Князем захотелось быть, — криво усмехнулся тот.

Доброименитые снова загомонили.

— Не верим! — кричали одни.

— Казнить иуду! — перекрикивали другие.

— А кто бы сделал его князем? — прогорланил, заглушив всех, Сворыга.

— Князь Галицкий, — ответил в наступившей тишине Всеволод, за что был награжден жалящим взглядом Михаила.

— Петлю ему на шею и — на первый сук! — мрачно предложил Кобыла.

— Обождь с виселицей, — поднялся Зима. — Разобраться надобно бы…

— Конечно, убиенных допросим, кто им башки посрубал, — съехидничал Всеволод.

— Зачем же тогда Аскольд поехал искать Василия? — парировал Зима.

— Да затем, чтобы снять с себя подозрения! Как-никак, женушка-то у него — сестрица князя.

— На виселицу, на виселицу! — стоят на своем Сворыга с Кобылой.

— Ясно все, — князь Михаил поднялся. — Ну, мужи доблестные, по домам. А ты, Данила, — повернулся он к воеводе, — скажи, где у тебя сейчас Акила? Каков из него, кстати, сотник?

— Старается, князь. Настоящим воином со временем будет. Послал я его с зажитником в…

Но князь уже понял, поэтому перебил:

— Как вернется, пусть возьмет воев понадежнее да купчину Путяту встретит. Пора бы уже тому вертаться…

— Понятно, князь. Аскольда то бишь взять надо…

— И сразу пущай доставит в мою темницу. Хоть ночью…

Смекалистый Данила сообразил: князь не хочет — а может, боится? — брать козельца на людях.

— Я предупрежу остальных. Если проговорятся, отрублю башку, — заверил воевода.

От той каменной бабы, что обозначала границу родной земли, обоз пошел шибче: родным потянуло.

— Завтра будем, — наклонившись к Аскольду, произнес Путята, — готовьсь! — и подмигнул козельцу.

Но не успел он закончить, как сзади послышался сильный грохот.

— Тудыт-твою!.. Опять колесо, — досадливо сплюнул Путята, осаживая коня.

Купец оказался прав: у передней повозки полетело колесо. Чтобы не задерживаться надолго, один из возниц предложил разложить груз по другим телегам. Но Путята воспротивился:

— Так мы скоро без телег останемся. Они и без того перегружены.

Основным грузом обоза был товар чешских оружейников, приобрести который поспособствовал Ярослав.

— Похоже, Аскольд, мы тут изрядно провозимся. Не жди нас, скачи-ка лучше домой, порадуй свою красавицу. Места тут, думаю, безопасные, так что доберешься… Опосля свидимся!

Козельца не пришлось долго уговаривать.

— Ребят своих вам оставлю, пусть подмогнут, — и он со счастливой улыбкой помчался на встречу с любимой.

…Акила ждал которые уж сутки, а обоза все не было. Акила нервничал: он никак не мог выгадать случая, чтобы пересказать хозяину купеческие вести, подслушанные в корчме.

К вечеру одного из тягомотных дней ожидания молодой вой, прислушавшись, вдруг заволновался:

— Тихо, други добрые! Скачет, кажись, кто-то… — Вскарабкавшись, как обезьяна, на дерево, он скучно доложил: — Одинокий всадник куды-то торопится… — А уже в следующую минуту, кубарем скатившись вниз, возбужденно известил: — Аскольд!

В подлеске, куда убегала дорога, и решили повязать козельца.

Аскольд скакал без отдыха. Все вылетело у него из головы, только Всеславна занимала мысли. Скорее, скорее к ней, к самой дорогой и бесценной!

И вдруг… дорогу ему преградили несколько недружелюбно настроенных всадников. Аскольд схватился за меч. Но конский топот раздался и за спиной. Козелец понял, что окружен, и решил без боя не сдаваться. Понял это и Акила.

— Аскольд, не дури, отдай меч, — обратился он к молодому Сече. — Мы выполняем приказ князя. В случае сопротивления нам велено попросту расстрелять тебя. Лучники, как видишь, наготове. А на тебе нет даже кольчуги.

Аскольд понял, что говоривший не лжет. Только с чего бы такой неразумный приказ князя? Ладно, все объяснится на месте. Он вздохнул и нехотя отдал свой меч.

Нарочно дождавшись сумерек погуще, Акила, как и было велено, доставил козельца в темницу. По приказу воеводы у дверей была выставлена усиленная охрана.

Оказавшись взаперти, Аскольд горестно усмехнулся: стены очередного узилища оказались знакомыми. Жаль только, не было с ним сейчас ни Добрыни, ни Еловата…

После неожиданной встречи со старым своим поклонником Всеславна потеряла покой. Развязно-покровительственный тон Всеволода всегда раздражал ее, а сейчас она всем своим естеством вдруг осознала, что в хоромах князя он оказался неспроста. И в очередной раз остро ощутила, как недостает ей Аскольда. Только он смог бы ее защитить, не позволил бы никому дать в обиду… В душе отчего-то росло предчувствие надвигающегося несчастья.

— Может, с ним что-то случилось? Жив ли? О Господи, помоги! — взывала она все чаще к святым образам.

Время тянулось медленно, вестей от Аскольда по-прежнему не было.

Всеславна старалась реже выходить из опочивальни, лишь бы не встретиться случайно со Всеволодом. Скрашивала ее одиночество только преданная Малуша.

В этот день Малуша где-то задерживалась, и сердце Всеславны стало покалывать: уж не случилось ли чего? Но вот и она наконец, легка на помине! Лицо служанки сияло.

— Хозяюшка, — закричала она с порога, — Путята возвращается!

Тоска по любимому человеку заставила забыть все условности. Быстро принарядившись, они, как две подружки, бросились на улицу.

Народ уже нетерпеливо толпился у ворот. Наконец со стены донеслось:

— Едут!

Сердце у Всеславны забилось так, что, казалось, еще чуть-чуть, и оно выскочит из груди.

Первым показался в воротах Путята. Важный, с напускной суровостью на лице. Однако взгляд Всеславны скользит мимо, бежит дальше. Где же Аскольд? Проехала первая повозка. Его нет. Вторая, третья… Вот уже весь обоз миновал ворота, а любимого все нет. В голове билось: «Где он, где?!» Видя, как Всеславна переживает, Малуша старалась ее успокоить:

— Может, не заметили? Может, он уже дома?

Вернулись. Но и в хоромах Аскольда не оказалось. Всеславна решила идти к Путяте.

Двор купчины уже был забит гостями. Малуша, попросив Всеславну подождать в сторонке, ловко начала пробиваться сквозь толпу. Хозяин уже восседал за столом. Бойкая служанка, расталкивая гостей, с трудом, но все же пробралась к нему. Путята долго не мог взять в толк, кто такая и почто явилась, — такой стоял гомон. Но когда понял, вскочил столь стремительно, что даже напугал Малушу.

— Где княжна?!

Услыхав, что Всеславна ждет во дворе, ринулся туда, бесцеремонно раскидывая толпу. По отчаянному виду козельчанки сразу понял: что-то случилось.

— Что с Аскольдом? — был его первый вопрос.

Княжна подняла на него прекрасные глаза, наполненные слезами:

— Не знаю… Я… хотела узнать у вас.

— Идем в дом, там поговорим.

Они вошли в помещение, забитое лежащими на полках разноцветными отрезами материи и висящими по стенам шубами, азямами, балахонами. Стол был завален книгами, пол — уставлен вазами, чашами, другим всевозможным товаром…

— Здесь будет спокойнее, — сказал Путята, подставляя гостье кресло. Присев напротив, подробно рассказал, как и почему отпустил вчера Аскольда одного.

— Значит, он жив?! — радостно воскликнула Всеславна. — Слава Тебе Господи! — и перекрестилась на единственную икону Николая Чудотворца, висевшую в красном углу.

— Жив-то жив, только вот куда запропал? — задумчиво протянул Путята. — Странно, что до города до сих пор не добрался… — он поднялся и тяжело заходил по узкому проходу, не заставленному товаром.

В голову закралась догадка: произошло нечто страшное. Но что? Главное, был бы жив…

— Сейчас же подниму своих людей, и мы обшарим каждый куст вдоль дороги. Вплоть до того места, где мы расстались, — объявил, поразмыслив, купчина.

— И я с вами! — вскочила Всеславна.

…Поиск, увы, не дал никаких результатов. Только на рассвете, не доехав малость до места прощания с Аскольдом, кто-то обратил внимание, что тележная колея затоптана конскими копытами.

— А ну, посвети! — приказал Путята.

Действительно, от колеи почти не осталось следа.

— Подозрительный факт, — процедил он и многозначительно взглянул на Шигу.

Тот растолковал взгляд хозяина верно: соскочил с коня и, опустившись на колени, принялся тщательно изучать дорогу. Не оставил без внимания и ближайшие кусты, из которых вскоре донесся его голос:

— Хозяин, трава вытоптана. Тута его кто-то дожидался. И не один…

Когда Иван вернулся, купец спросил, указывая на дорогу:

— Куда следы ведут?

— В город, — не задумываясь ответил тот.

Путята подъехал к Всеславне:

— Ты, дева, шибко не расстраивайся. Жив, думаю, наш Аскольд. И мы его, слово даю, найдем.

Вихрем ворвался в мирославские хоромы князь Даниил.

— Боярин, где ты? — разнесся по углам его звонкий голос, переполошив домашних животных.

Навстречу вышла хозяйка.

— Ты чевой-то, Данилушка, разошелся? Отдохнуть не даешь человеку, — урезонила она гостя будничным голосом.

— Эх, тетка, радость у меня! Ворота сегодня навешиваем! Город крепостью стал! Кумекаешь? А-а, по глазам вижу, что нет… Эх! — досадливо махнул он рукой, видя бесполезность своих объяснений. — Пойду дядьку будить.

Мирослав спал на спине, разметав руки и безмятежно похрапывая.

— Дядька, вставай, — затормошил его Даниил.

— А? Чево?.. — тот испуганно вытаращил глаза, но тотчас издал протяжное: — Поди к лешему, окаянный. Дай поспать… — «Окаянный» не отставал, и старик нехотя приподнял голову от подушки: — Ну чево там у тебя стряслось?

— Просыпайся, ворота навешиваем!

— Ворота?! — резво подскочил Мирослав, оценив новость. — Ворота — это хорошо! Брага будет?

— Будет и брага, будет и кабан.

— Так бы сразу и сказал. Где мой кафтан? — засуетился боярин.

Даниил снял одежку со спинки стула и бросил дядьке на колени.

…Еще издали они увидели, что в проеме будущих ворот собралась несметная масса народу. Работягами командовал высокий грузный мужик с копной седых длинных волос.

— Еще малость! Да куды ты суешь?! — орал он на смерда, который не смог попасть петлей на штырь.

— Рыжего ругай, — огрызнулся мужик.

Рыжий был парнем лет двадцати, широкоплеч, грудаст. Чувствовалось, силы играет в нем много, а вот навыка не было. Строителям помогали с десяток человек из числа зевак.

— Князь! Князь! — на все лады загомонила толпа, заметив подъехавших Даниила с Мирославом.

— Как у тебя, Тит? — спросил князь у седого.

— Готовь брагу, князь, — весело отозвался тот. — Вишь, одна ужо висит. Щас и вторую повесим, — кивнул он на лежащую на земле створку.

— Здоровы были, — князь поклонился на обе стороны, приветствуя бурно галдевшую толпу.

— И ты здоров будь, хозяин, — вразночин ответили селяне.

— Кончим сегодня? — весело сверкнул глазами Даниил.

— Кончим, князь-батюшка! — солидно поддакнули мужики.

И вот уже вторая половинка висит на петлях.

— Ур-р-а-а! — понеслось, усугубляемое эхом, далеко окрест.

Ребятишки устремились к створам: цепляются и, отталкиваясь ногами, пробуют кататься.

— Все, князь, — довольно потряс Тит огромным кулачищем. — Пошто обещанной браги не вижу?

— Да вон она, оглянись, — весело ответил Даниил.

Вои уже катили бочки, несли на жердях туши зажаренных кабанчиков.

— Братины, тащи братины! — понеслось над толпой.

Сбили крышку, множество рук потянулось к бочонку.

— Цыц, — рявкнул Тит. Зачерпнул братину, подал князю.

Князь принял подношение и, привстав в стременах, чтоб видели все, поднял ковш над собой.

— Браты дорогие! Я пью за ваши золотые руки и любящие Родину сердца. Добрую вы возвели крепость. Теперь это ваш дом, ваша защита. Вовеки пусть стоит Русь! Будь здрав, народ! За Русь-матушку!

— Будь здрав, князь!

— Тебе спасибо!

— За Русь!..

Князь залпом опорожнил братину.

— Эх, хороша бражка! — засмеялся он, вытирая усы.

— Князь, держи, — протянули ему кусок кабанины.

Гулянье набирает силу.

— Не пора ли нам, дядька? — Даниил кивнул на дорогу.

Лицо Мирослава красно, по щекам течет пот.

— Пошли, князь, а то скоро упаду, — сдался Мирослав.

Слуги подвели лошадей.

Спуск с холма был столь крут, что лошади с трудом удерживали равновесие. Отъехав от крепости на почтительное расстояние, князь внезапно остановился.

— Дядька, ты посмотри только на эту красотищу! — глаза его сияли от счастья.

Над крутым холмистым склоном возвышалась крепостная стена с остро заточенными оконечностями. Высокие башни зоркими стражами стояли по всему периметру. Из их бойниц открывался большой обзор, позволяющий вести прекрасный обстрел. Сколько ворогов способны похоронить выпущенные оттуда стрелы!..

— Хороша крепость вышла, — крякнул дядька. — Ой, хороша! — со смаком повторил он.

— Тяжко придется вражине, — задрав голову, сказал Даниил.

— Ох, тяжко! — охотно согласился Мирослав. — Молодец ты, Данилушка. Истинный молодец. И место выбрал что ни на есть подходящее. Интересно, что бы Сеча, будь жив, сказал о твоей крепости?

— Уже не скажет… Кстати, о Сече. Оказывается, после него остался сын. Я давеча писульку получил от Мазовецкого…

— Что пишет?

— Оказывается, Конрад еще до татар ходил на Литву.

— Эка новость! Да о том любой малец знает, — отмахнулся Мирослав.

— Да ну? — Даниил привстал в стременах. — А знает ли твой малец, что Мазовецкому удалось объединить тевтонцев с Михаилом, который и взял с собой воеводу?

— Ясно дело. Без Сечи Конрад битву бы не выиграл.

— Так вот. Конрад пишет, что у Сечи, светлая ему память, есть сын Аскольд, который сыграл тогда важную роль. Отец заманил литовцев в болота, а сын, скрытно обойдя их, ударил с тылу. Кроме того, этот парень спас жизнь племяннику магистра, за что тот посвятил Аскольда в рыцари. Надо же, первый русский рыцарь!

— Молодец парень. Утер нос этим гордым тевтонцам, — воскликнул Мирослав. — Аскольд, говоришь?.. Хорошее имя. Знатное. Есть, видать, толк в парне. В отца, знамо, пошел… Слышь, Данило? Тебе же… — дядька, еще раз взглянув на крепость, почесал затылок.

— Что-то не так? — насторожился Даниил.

— Дык это… холм-то твой назвать как-то надобно бы.

— А пусть так и будет — Холм, — улыбнулся князь. — Чем плохо? Главное, чтоб кое-кому не по зубам оказался.

— Дык ведь у них, я слыхал, машины какие-то, для стен опасные, есть, — хитро сощурился старик. — А у нас что супротив машин имеется?

— Кулаки, — усмехнулся князь. — Но ты вроде что-то об Аскольде хотел сказать, — сменил он тему.

— А! — хлопнул себя по лбу Мирослав. — Да вот, думаю, не взять ли тебе его в свой Холм воеводой? Ты же, по-моему, ищешь, кого бы туда пооставить.

Лицо Даниила посерьезнело. Мирослав знавал таким князя, когда тот принимал ответственные решения.

— Ну и золотая у тебя башка, дядька!

К полудню уже весь Чернигов знал о таинственном исчезновении Аскольда. Еще несколько групп, по собственной инициативе, прочесали придорожную местность, но все было тщетно: герой как в воду канул.

Пока шли поиски, теплилась и надежда. Однако после нескольких заходов стало ясно: продолжать искать нет смысла. Где же он?! Отчаявшись найти ответ на этот вопрос, Всеславна решила идти завтра к князю. Но он опередил ее.

…С самого утра дул северный ветер, принесший с собой похолодание и мелкий промозглый дождь. Осень вступала в свои права. В хоромах потемнело. Из сундуков извлекалась постепенно теплая одежда. В этот вечер в светлице Всеславны впервые зажгли свечи. Княжна сидела с Малушей за столом и занималась рукоделием.

Вдруг в дверь кто-то постучал. Всеславна сорвалась с места и с гулко забившимся от волнения сердцем бросилась к двери. Открыла и… оторопела. Перед ней стоял князь Михаил. Таким нарядным она его еще не видела. На князе был расшитый золотыми бляхами опашень, схваченный по талии ремнем с золотистой чеканкой и подчеркивающий его не по возрасту стройную фигуру. Тщательно ухоженная бородка заметно молодила князя.

Увидев, что Всеславна не одна, он так зыркнул на служанку, что та моментально исчезла, тенью скользнув за дверь.

— Князь?! — удивилась Всеславна. — Не ожидала… Чем обязана? — И добавила, печально вздохнув: — А я и сама к вам собиралась…

Михаил, чувствуя себя хозяином, прошел к креслу и сел.

Догадавшись, что князь ждет объяснения, она спросила прямо:

— Где мой муж?

— А почему ты меня об этом спрашиваешь? — не выдержав ее взгляда, Михаил отвел глаза, положил руку на стол и начал отбивать пальцами неспокойную дробь.

У Всеславны тотчас возникло ощущение, что он сам причастен к исчезновению Аскольда.

— Князь, Путята мне сказал, что отпустил Аскольда близ города. А на дороге его люди обнаружили многочисленные конские следы, ведут сюда же.

Михаил, по-прежнему избегая ее взгляда, поднялся и начал мерить шагами светлицу.

— Гм… следы! Они могут чьим угодно скакунам принадлежать… хоть татарским, хоть половецким…

— Если б враги настолько приблизились к городу, их давно бы заметили!

«Умная, чертовка!» — то ли с досадой, то ли с восхищением подумал князь.

Он подошел к ней вплотную, взял за руки. Всеславне стало неприятно, но она решила дождаться ответа.

— Скажи мне честно, княжна, — Михаил все-таки нашел в себе силы взглянуть ей прямо в глаза, — а нужен ли тебе муж, который… — Он вдруг осекся, тяжело задышал и поспешно отступил.

Теперь уже Всеславна сама подскочила к нему и в отчаянии вцепилась в дорогой опашень:

— Скажите, где он, что с ним?! — Она почти кричала. — Он жив?!

— Жив, жив, — не выдержал князь, с трудом освобождаясь от ее рук.

Глаза княжны широко распахнулись.

— Так вы… вы все знаете! Знаете и молчите?! — громким стоном вырвалось из ее груди.

— Успокойся, княжна, успокойся, — князь не на шутку испугался, как бы с ней не случилось припадка. Но одновременно понял, что Всеславна столь прочно вошла в его сердце, что вырвать ее оттуда у него не хватит сил. — Да, Аскольд жив, — повторил он. — Но нужен ли тебе муж-убийца?

Всеславна опешила:

— Аскольд — убийца?! И кого же он убил? Если татар проклятых…

— Василия! — перебил ее князь.

— Ва…силия?!

— Да! Твоего брата.

— Это неправда! Неправда! Вы лжете! — зарыдала княжна.

— Успокойся! — прикрикнул князь, не терпящий женских слез. — Успокойся и… выслушай, — повторил он уже мягче, заметив, что его окрик подействовал.

— Это неправда, неправда, — твердила она, тихо всхлипывая. — Я всегда была рядом…

— Плохо, что ты мне не веришь, дорогая… дорогая Всеславна, — еще ласковей произнес Михаил. И вдруг… упал перед ней на колени: — Я люблю тебя, я всегда буду любить тебя! Будь моею!.. — схватив ее руки, он начал осыпать их страстными поцелуями.

— Пустите! — вскричала княжна, пытаясь вырваться.

Михаил вскочил и, сверкая безумным взглядом, прижал ее к себе:

— Ты моя… только моя… никому тебя не отдам!..

Почувствовав его бороду на своем лице, Всеславна собралась с силами, вырвалась из ненавистных объятий и подбежала к кровати, над которой висел меч. Выдернув его из ножен, она приставила острие к груди.

— Еще шаг, и этот меч войдет в мое сердце, — произнесла она голосом, отметающим любые сомнения.

Михаил попятился:

— Не смей! Ты нужна мне! Зачем тебе Аскольд? Он простой вой, а ты — княжна! С ним тебя ждет нищета. А со мной станешь княгиней. Я озолочу тебя. Буду носить на руках. Умоляю, будь моей!..

— Уходите же! Не вынуждайте меня принять смерть прямо сейчас!

— Я ухожу, Всеславна, ухожу, — бормотал в горячке князь, послушно отступая к двери. — Но знай: я все равно никому тебя не отдам…

Дверь за ним наконец-то захлопнулась. Всеславна, в изнеможении опустившись на кровать, зашлась в рыданиях.

…А утром на прием к Михаилу пробился Акила. Узнав от соцкого, что татарское войско пришло в движение, князь почувствовал на горле холодные пальцы неизбежной беды.

Ненадолго вернулись погожие дни. С восходом солнца его лучи, как и раньше, начинали ласкать и согревать остывшую за ночь землю. Небо, чистое, как отмытое стеклышко, сияло синевой, невольно привнося в жизнь спокойное, благостное настроение. И только лес, пребывая в вековой задумчивости и украсив себя пестрым нарядом, напоминал, что осень не за горами.

И та, как всегда, пришла неожиданно и стремительно — в одну ночь. Налетевший невесть откуда ветер нагнал тяжелые свинцовые тучи, яростно накинулся на деревья. Они жалобно стонали, стараясь устоять под его ударами. Но сила ломит силу. И уже наутро, потеряв после неравной битвы весь свой наряд, лес стоял, как побежденный вой с опущенной головой, изменившись до неузнаваемости.

И сразу хандра и уныние завладели землей. Не миновала эта участь и Маргариту. Куда подевалось ее обычно приподнятое настроение, которое не смогло испортить даже дерзкое и наглое предложение ярла. Ишь чего захотел! Забыл, сколько ему лет? Не нужно ей его богатство. Слава Богу, ее родители не были бедны. «Нет, все, — сказала она себе, — больше никаких подарков от него принимать не буду. И дядя тоже хорош! Меня, свою любимую, как он говорит, племянницу, — и захотеть выдать за этого старика?! Ордену его это, видите ли, необходимо! Не желаю! У меня будет своя жизнь. И мне нужен не такой муж, как этот мерзкий ярл. Мне нужен только Аскольд! Смелый, отважный, внимательный. Ну и что, что он беден? Зато я богата. А с его достоинствами он и здесь достигнет многого».

Пытаясь избавиться от хандры, Маргарита по-прежнему совершала с братом конные прогулки. «Интересно, почему в последнее время Рудольф стал так часто заводить разговор о Биргере? Да еще и расхваливает его на все лады! Неужели это дядя настраивает брата?..» Настроение окончательно испортилось.

Отказавшись от ужина, Маргарита заперлась у себя в комнате. И незаметно ее мысли снова побежали на далекий восток, туда, где находился дорогой сердцу Аскольд: «Что у него? Как ему живется? Почему не даст о себе весточки? Как бы, интересно, он себя повел, если б узнал о попытке ярла сделать меня своей невестой? А что… если мне самой поехать к нему? Обрадуется он или нет? А вдруг у него есть жена? Нет, не может быть!..» С этими мыслями она и заснула.

А во сне встретилась со своим любимым. Аскольд с кем-то сражался. Потом упал в глубокий ров. Маргарита протягивает ему руку, а он никак не может ее схватить. Вдруг невесть откуда хлынула вода. Аскольд изо всех сил пытается выбраться, цепляясь за землю, но та рассыпается под его пальцами. Вода поднимается все выше. Вот она уже накрывает его с головой…

Маргарита проснулась в горячечном поту. Она сегодня же поговорит с братом!

…Рудольф выслушал ее серьезно и внимательно. Потом улыбнулся:

— Ну ты и выдумщица! Куда же мы с тобой поедем?! Аскольда давно уж нет в Козельске. Город сожгли татары!

Маргарита в ужасе всплеснула руками:

— Не может быть!.. Не верю!..

— Маргарита, как долго ты еще собираешься его помнить?

Сестра лишь укоризненно на него посмотрела, и он, кажется, понял причину ее несговорчивости. Но и отступать не хотел.

— Маргарита, давай рассуждать здраво. Да, Аскольд очень хороший человек. Он спас мне жизнь. Но разве я на его месте поступил бы по-другому? И, заметь, за свой поступок он был очень весомо награжден!.. Однако вернемся к тебе. Как можно мечтать о том, чтобы связать свою жизнь с человеком из варварской страны?! Ведь он, по сути, тоже варвар! В уме ли ты? У них там, говорят, жилье плетут из кружев и обмазывают навозом! Сестренка, опомнись! Нет, что ни говори, а дядя прав: ты витаешь в облаках. Вот ярл…

— Замолчи, — вскричала девушка и, резко развернувшись, выбежала из комнаты.

Горькие слезы душили ее: «Варвар!.. Как он посмел назвать так Аскольда?.. Он, как говорила моя русская нянька, мой суженый!» И Маргарита опять вернулась к мысли, что ей необходимо ехать в далекую и таинственную Русь. «Но сначала надо забрать свою долю наследства. Конечно, дядя будет упираться, стращать меня, приводя всякие дикие примеры… Но если там живут такие люди, как Аскольд, стоит ли их бояться? Какое счастье, что я говорю по-русски. Итак — к дяде!»

У Всеславны не выходили из головы слова князя: «Он — убийца!» Нет, князь, ты жестоко ошибаешься. Кто только тебе такую чушь напел? Уж не Всеволод ли? Но как ему можно верить, если его не было рядом с нами?.. «Где ты, Аскольд? Как мне тебя найти?»

Идти к князю уже не хотелось. Как и видеть его. Поначалу появилась мысль вообще уйти из княжеских хором. Но куда? Кто приютит бедную женщину? Можно, конечно, к Малуше или Зосиму. Но князь может начать мстить им.

С тяжелым сердцем шла Всеславна к заутрене. С трепетом в душе переступила порог церкви, опасаясь встречи с князем и страшась, что, узнав о случившемся, княгиня может тигрицей на нее наброситься. Но все обошлось. Не было князя и на завтраке. Княгиня же, как всегда, встретила Всеславну наигранно-радушно. На душе чуть полегчало; даже мелькнула мысль самой ей все рассказать. Но внутренний голос подсказал, что лучше этого не делать.

Аппетита не было, и княжна довольно быстро покинула зал. Запершись в комнате, снова стала обдумывать, к кому обратиться, дабы хоть что-нибудь выяснить об Аскольде. Малуше ничего узнать не удалось. Оставалось одно — снова идти к Путяте.

…Купец встретил Всеславну по обыкновению любезно. По измученным глазам княжны понял, сколь тяжело она переживает случившееся. К горлу подкатил комок. Путята достал из сундука дубовый ларец с потайным замком. Открыв, извлек наполненный чем-то кисет. Подбросив на руке, сунул его за пояс.

— Думаю, эти гривны многим языки развяжут. Не убивайся, Всеславна, найдем мы твоего Аскольда!

От добрых слов купца на душе у нее стало спокойнее.

Прошло несколько дней, и однажды вечером под окном княжны появился какой-то шустрый мужичок. Подобрав с песка небольшую гальку, звякнул ею по стеклу. Когда Всеславна выглянула, он вполголоса сказал:

— Это я, Шига. Путята зовет тебя.

У Всеславны от радости забилось сердце: «Значит, что-то удалось узнать!»

Она не ошиблась, но и облегчения весть не принесла:

— Аскольд брошен князем в темницу и усиленно охраняется. К нему не подступиться.

— Что же делать? — княжна с такой надеждой посмотрела на купца, что тот не выдержал ее взгляда.

— Пока весь ум враскоряку, — опустив голову, произнес он. Поняв, сколь тяжело восприняла эти слова Всеславна, он добавил:

— Пойду к князю. Дам золотишка. Авось отпустит.

Но князя, оказывается, уж два дня как не было в городе. Умчался со своей дружиной в Киев. Татары, по слухам, шли именно туда. А на следующий день Чернигов покинул и князь Всеволод. Поговаривали, будто направлялся он куда-то на восток. Новости ошарашили Путяту:

— Опять Русь запылала! Господи, да когда ж это кончится?! Прости нас, грешных, — он перекрестился на кресты Спасо-Преображенского собора. — Ну, поелику князя нет, — он прищурился, — мы поступим по-другому…

…Зуб никогда не забывал, кто его госпожа. Посланный несколько лет тому назад сопровождать Всеславну из Киева в Козельск, он так и остался при ней. Правда, обстоятельства заставляли этого умелого воина то и дело участвовать в боевых сражениях, но он всегда помнил о своих обязанностях. И вот теперь, наблюдая за своей госпожой, он видел, как она, бедная, мучается. И Зуб решил спасти Аскольда. Дело было весьма щекотливым, он мог довериться лишь старым друзьям — Кулотке и Шиге.

Встретившись с каждым по отдельности, Зуб обсудил с ними свой план. Оба поддержали его. Кулотка предложил привлечь еще и Гола, дав за него поручительство.

Вместе они собрались в жидовской корчме, и Зуб изложил план действий. Ему удалось заблаговременно выяснить, что с наступлением ночи вои уходят спать в стражницкую, оставляя для охраны узников всего двух тюремщиков. Поэтому, воспользовавшись темнотой, друзьям-заговорщикам предстояло убрать эту охрану и проникнуть в темницу. Там он, Гол и Кулотка нейтрализуют воев, а Шига выведет на волю Аскольда. В глухом лесу они спрячут заранее лошадей, устроят тайник с продовольствием, необходимой одежонкой и оружием. А там — как Бог даст…

…День выдался прохладным. С вечера начал моросить дождь. Стражники намеревались уже укрыться от него в темнице, как вдруг услышали чьи-то шаги. Приглядевшись, увидели женщину, закутанную с головы до ног, с тяжелой ношей в руках.

— Эй, тебе чево тут надо? — грубо окликнул ее один из стражей. — Стой! Сюды нельзя!

Но женщина, будто не слыша, подошла и опустила свою ношу на землю, облегченно вздохнув.

— Чево тебе, спрашиваю?

— Авдей мне нужен, соколики.

— Какой еще Авдей? Нет тут никаких Авдеев. Проваливай давай, — один из воев слегка толкнул женщину.

— Погодь, родненький, — жалобно проскулила та. — Дык как же это нет? Он же сам велел принести ему сюды бражки да закуски. Друзьям навроде как проспорил…

— Бражка? — подскочил один. Схватил бочонок, поднес к носу и заорал: — Точно, брага!

— А это что? — спросил второй, указывая на узел.

— Дык закуска, соколик.

Страж поднял и тоже понюхал. От узла исходил аппетитный запах жареного.

— Как, говоришь, твоего дружка зовут? Авдей?

— Истинно так, соколик! Авдеюшкой кличут…

— Вспомнил! Так это ж и впрямь наш приятель. Отлучился просто ненадолго…

— Ой, славно-то как, — обрадовалась женщина. — Поди, вернется скоро. Так я оставлю все у вас? А то тяжело взад нести. Да и ругаться Авдей будет, коли унесу. А ждати не могу, и так до исподнего вся промокла…

— Оставляй, голубушка, оставляй, — дружно воскликнули охранники. — Ступай и не сумлевайся: все передадим!..

Не успела женщина отойти, как вои, жадно схватив нежданно свалившиеся дары, прытко устремились в темницу.

В темном переулке женщину ждали.

— Малуша! — радостно воскликнула Всеславна. — Как я за тебя волновалась! Какая же ты у меня умничка! — и она бросилась обнимать свою служанку.

— Тише вы, — зашипел купец, — опосля наговоритесь.

Все замолчали. Ждали долго. Наконец раздался шепоток Путяты:

— Все, охрана наверняка уже набралась. Пора! А вы, — придержал он женщин, — будете ждать здесь.

Зуб и Кулотка должны были снять охрану на подступах к темнице, но… не нашли ее! Дав о том сигнал Голу и Шиге, они осторожно направились к темнице. Впереди шел Зуб, готовый в любое мгновение отразить нападение, но стражей не было и здесь. Зато из-за двери до них донесся какой-то странный звук, похожий на храп.

Дверь, ведущая в темницу, свободно открылась. Охрана, видать, так торопилась расправиться с дармовой брагой, что забыла закрыть дверь на засов. В свете факелов друзья увидели воев. Все они спали мертвым сном. Однако Аскольда, обыскав всю темницу, друзья, к своему ужасу, не обнаружили.

— И все-таки он где-то здесь, — твердо сказал Зуб. — Иначе на кой столько охраны? Наверняка тут есть потайная темничка.

Зуб оказался прав. Нужная дверь скрывалась за старой шкурой.

…Встреча Аскольда и Всеславны была короткой, но бурной. И слепой бы увидел их взаимную нежность и любовь. Но обстоятельства диктовали свои условия. Путята, забрав Аскольда и Всеславну с собой, остальных отпустил, предупредив, что скоро понадобятся. Счастливую пару привел к себе, провел в ярко освещенную комнату. На столе стояла закуска, на скамьях лежали стопки одежды и оружие.

— Угощайся, Аскольд, — Путята показал на стол. — Поди, изголодался там. Но учти, времени у нас нет. Тебе до рассвета надо выбраться из города. Утром, когда Акила узнает о побеге, он закроет ворота и перевернет весь Чернигов. Я этого служаку хорошо знаю. Мои люди тебя проводят. Выбери одежду, возьми оружие. А это тебе, — он нагнулся к ларцу, достал увесистый кисет и положил перед ним, — пока не устроишься. Деньги завсегда нужны. Советую ехать в Чехию, к воеводе Ярославу.

— Нет, — твердо сказал Аскольд, — я поеду в Киев, к Михаилу. Хочу разобраться, почему он обвинил меня в столь диком преступлении.

По тону, каким были произнесены эти слова, купец понял, что спорить бесполезно.

— Я с тобой, Аскольд, — таким же непререкаемым тоном заявила Всеславна.

…Времени до рассвета оставалось мало, и беглецы шли быстро, стремясь поскорее выскользнуть за ворота. Но они беспокоились зря: вся стража крепко спала.

— Им тоже подсыпали сон-траву? — рассмеялся провожавший их Путята. — Спасибо Евфросинихе, закваску она для твоих тюремщиков, Аскольд, сделала знатную.

Не успела троица войти в лес, как подверглась в темноте внезапному нападению. Путята крикнул:

— Аскольд, сзади!

— Аскольд?! — нападавшие остановились.

— Зуб, ты? — узнала Всеславна голос своего воя.

— Госпожа? Вот так встреча! А мы думали, кто-то хочет увести наших коней!

Короткое братание, смех. Седлаются кони. Надо торопиться: вдруг пошлет сотник погоню? Но Зуб, а затем и Гол с Кулоткой заявили, что идут с ними.

Уже сидя верхом на лошади, Аскольд обратился к купцу:

— Путята, я премного благодарен тебе за все. Долг верну. У меня к тебе просьба: пусть твои люди отвезут наших детей в Мазовию или к Ярославу. Боюсь, второй осады они не вынесут.

— Все исполню, — заверил Путята. — Ну, храни вас Бог! Авось встретимся…

Вскоре конский топот растаял в предрассветной мгле.

Батый был доволен. Субудай не стал настаивать на своем решении идти сначала на Чернигов. И, по желанию хана, войско направилось на Киев, только двигалось почему-то чрезвычайно медленно. Часто делались остановки, затевались туркменские учения. Это выводило Батыя из себя, но он сдерживался, не желая в самом начале похода ссориться со своим багатуром. Но однажды хану донесли, что Субудай принимал какого-то уруса, имеющего, к удивлению сторожевиков, пайцзу. Русский исчез так же внезапно, как и появился. Зато Субудай вдруг ожил. Куда подевалась его видимая хандра! Теперь он, как молодой, мотался по степи со своими тургаудами, и нагайка так и свистела в воздухе. Доставалось всем, даже юртджи.

Огромная Орда-махина наконец раскачалась, но двинулась на… Чернигов. Когда, узнав об изменении маршрута, взбешенный хан подскакал к Субудаю, тот объяснил причину несколькими словами:

— Михаил увел дружину в Киев.

Хан все понял. Как ни горько ему было в том сознаться, но правота снова оказалась на стороне Субудая.

Прибытие князя Михаила в стольный град горожане встретили сухо, даже, можно сказать, безразлично: его визиты ничего хорошего не сулили. Люди начали потихоньку покидать стены града. Уходили мастера, все меньше оставалось купцов. Даже вои, кто мог, старались найти себе применение в других вотчинах. То, что увидел князь по прибытии, сильно его расстроило. Крепостные стены в некоторых местах изрядно обветшали. Жидовские ворота тоже надо было срочно чинить. Не доходили руки и до главного — мало что осталось от былой крепкой дружины. Все навалилось разом. Михаил лихорадочно принялся укреплять город. Однако мастеров не хватало, не все дымили кузни…

Князь окончательно убедился в том, какой вред приносит частая смена власти. Каждый очередной владыка приходит с обещанием поднять город, а на деле заботится только о своей мошне. И вот стоит столица, мать городов русских, разута и раздета, и некому прикрыть ее наготу.

В один из дней в городе появился небольшой отряд всадников, с ног до головы забрызганных грязью, обросших, с уставшими, измученными глазами. Все говорило о том, что отряд проделал немалый путь по нелегкой осенней распутице. И только невесть как оказавшаяся в числе всадников женщина, несмотря на очевидную усталость, смотрелась по-царски величественно, поражая зевак своей неземной красотой. Никто из них и помыслить не мог, что это та самая девчонка-тростинка, которая несколько лет назад покинула их город.

А вот Зуб кое-кого узнал. Но, понимая, что момент для общений пока неподходящий, при встречах либо опускал голову, либо отворачивался.

Кавалькада уверенно двигалась к княжеским хоромам. Такое направление было выбрано по настоянию Аскольда, ибо ему не терпелось объясниться со своим обвинителем. Однако князя на месте не оказалось: уехал куда-то на полюдье.

— Поехали на наш двор, — решила Всеславна.

Она первой въехала в полуоткрытые ворота и с нескрываемым интересом стала осматривать родное гнездо. Здесь мало что изменилось. Разве что хоромы покосились еще сильнее. Да крыльцо стало переламываться крышей вперед. Казалось, по двору бродят те же куры, что и несколько лет назад. Стоящие у яслей коровы равнодушно жевали жвачку, поросята копались в навозной куче, что-то, наверно, выискивая.

Из сеней выскочила служанка и, глянув на всадницу, сразу узнала княжну. «Всеславна!» — закричала она. Тотчас из дома высыпала дворня, радостно приветствуя свою госпожу.

Крики внезапно смолкли: на пороге показалась высокая, с властным выражением лица женщина. Она чем-то напоминала Всеславну, и Аскольд догадался, что это ее тетя, о которой жена много рассказывала.

Всеславна соскользнула с лошади и бросилась с объятиями к тетушке. Встреча была теплой, радушной. Правда, по лицу женщины пробежала тень, когда племянница представила своего мужа. От острого взгляда Всеславны это не укрылось, и она заметно опечалилась. Поняв свою оплошность, тетя поспешила ее исправить:

— Дорогой Аскольд и вы, гости дорогие, милости прошу в дом. — Она взяла Аскольда за руку и первым ввела в хоромы.

Потекли однообразные дни. Каждое утро Аскольд наведывался на княжеский двор, но Михаил все не возвращался. Осеннюю унылость скрашивало счастье быть вместе. Супруги не могли наговориться и налюбоваться друг другом. Они молили Бога лишь об одном: чтобы их снова не разлучили.

…А князь Михаил ездил в это время по боярским вотчинам, собирая оброки и ведя умные беседы с хозяевами. И, к сожалению, все больше убеждался, что положиться на них не может. Рассчитывать оставалось только на свой полк, и потому вопрос «Что делать?» стоял все острее. Ясно было одно: надо искать союзников. Но где и кого?.. Котян разбит, скрывается где-то в Венгрии. Даниил?.. Мысль хорошая, да согласится ли тот? Он сам, конечно, виноват в их отношениях: зачем надо было брать Галич под своего сына? Конрад?.. Но этот вообще слабак. Оставался венгерский король, но не поедешь же к нему с пустыми руками. Что же делать? Видя, что от бояр проку мало, Михаил решил испросить совета у митрополита Кирилла.

Митрополит был еще молод. Лицо свежее, с румянцем. Черная как смоль борода сливалась с волосами того же цвета, волнистыми прядями ниспадающими на плечи. Поражали глаза. Они горели каким-то неистребимым внутренним огнем. Взгляд чаще был пронзительным, испытующим. Хотя, по мере беседы, мог меняться — становиться добрым и приветливым. Несмотря на молодость, Кирилл слыл человеком праведным и умным. Все его помыслы были направлены исключительно на объединение князей.

Митрополит слушал князя внимательно, лишь изредка вставляя короткие реплики. Свою долгую речь Михаил закончил словами:

— Вот так, ваше преподобие, обстоят на сей день дела.

— Все в руках Божьих, — вздохнул батюшка. — Жаль только, что, понимая важность объединения, начинаем говорить об этом лишь тогда, когда беда уже на пороге. Что, спрашивается, мешало нам сделать это раньше? — склонив голову, митрополит пристально посмотрел на Михаила.

Тот, не выдержав, отвел глаза.

— А все гордыня одних, — продолжил, не дождавшись ответа, преподобный, — жадность других, глупость — третьих. Что же получаем в итоге? Горем объятый народ, пылающие княжьи терема и боярские дворы. Объединяться надо, сын мой, объединяться… — Митрополит встал, подошел к иконам: — Прости, Господи, грехи наши, — произнес он, осенив себя размашистым крестом. Какое-то время помолчал, немигающе уставившись в одну точку. Потом, явно придя к какому-то решению, поднял голову и раздумчиво произнес: — Да, сегодня Венгрия может стать твоим союзником, князь. Но, чтобы побудить Белу откликнуться на твой призыв… — он сделал паузу, — не женить ли твоего сына на королевской дочке?

— Спасибо, преподобный, — Михаил с чувством приложился к его руке. — Надоумил неразумного!..

Кирилл, резко поднявшись, дал понять, что беседа окончена. Уже в спину уходящему князю он бросил:

— А свои-то князья повернее будут!..

Князь Даниил, как обычно, проснулся на рассвете. Решительно сбросил мягкую шкуру и ступил босыми ногами на холодный пол. Перекрестившись на образа, натянул порты и вышел во двор. Любил он там по утрам развлечься холопской работой: брал топор и до пота рубил дрова. Наработавшись, подставлял отроку широкую спину, и тот выливал на нее шайку ключевой воды. Даниил, задорно поорав, тщательно, до красноты растирал утиральником тело. После такого променада бодрое, игривое настроение не покидало до самого вечера. Молодухам лучше было не попадаться на пути: иль прижмет так, что косточки затрещат, иль такое скажет, что краска потом с лица до обеда не сходит.

После завтрака князь брался за дело: судить-рядить бояр да смердов. В этот день, закончив разборки, он велел кликнуть писца. Еще за колкой дров Даниил вспомнил о дельном совете дядьки и решил не медлить. Хоть и молод Аскольд, но, думается, стоящим помощником будет Шварну Данииловичу. Князь любил сына и оставлял новый град ему на княжение.

Когда писарь появился, Даниил продиктовал ему две бумаги. В одной просил князя Михаила отпустить к нему Аскольда Сечу, а другая представляла собой грамоту на воеводство Аскольда, сына Андрея Сечи, в граде Холм. Теперь встал вопрос, кого послать к Михаилу? Первым на ум пришел Мирослав. Дядька будет рад, решил Даниил.

Однако, к его удивлению, тот отказался. По причине здоровья. Испугался, старый, что не доедет до Чернигова: осень, мол, уже на пороге. «Вот кабы раньше!..» Но дал очередной дельный совет: отправить с бумагами верного тысяцкого Дамьяна. Благо когда-то под Галичем именно он оказал Михаилу услугу, и тот сохранил тогда свое войско. Правда, сдав город.

Посольник, видя нетерпение князя, собрался весьма проворно. Епископ благословил на прощание, и небольшой обоз о двадцати воев тронулся в путь.

…Чернигов встретил их колокольным звоном и толпами местного люда, высыпавшего на улицы. Гостей приняла княгиня, поскольку хозяин, князь Михаил, оказался в отлучке. Вроде как на полюдье отбыл, а когда вернется, мол, одному Богу известно.

Но Дамьян был не лаптем шит. Шепнул своей челяди, чтоб полюбопытствовали. Разорился даже на гривну. Те вскоре выведали, что скорого возвращения князя и впрямь ждать нечего: в Киев он устремился. Ибо прошел слух, что монголы пришли в движение. Засобирался Дамьян в обратный путь. Бумаги княгине оставил.

Та дала твердое обещание передать их мужу, но, видать, плохо знала своего братца. Не успели посланцы выехать за ворота, как вернувшийся накануне откуда-то Всеволод убедил сестру дать прочесть Данииловы бумаги ему. И… больше их княгиня не видела.

Вернувшись в Холм, Дамьян обстоятельно доложил, что увидел и услышал в Чернигове. Даниил взбеленился: сестра — и та врет брату! И Михаил хорош: знать о приближении ворога и не предупредить?!

Позвав дядьку, князь заставил посланца повторить рассказ о своей поездке.

— Ах он поганец! — разошелся и Мирослав. — А мы еще с миром к нему хотели! Неуж шепнуть не мог?! И сестрица твоя хороша, змеюка! Вот в чем причина несчастий земли Русской, — добавил он печально.

Даниил долго вышагивал по гриднице взад-вперед, не в силах успокоиться. Наконец приказал позвать сотника Микулу:

— Скачи немедля в Чернигов и доставь мне оттуда сестру.

Глаза у того едва не выпали из глазниц: она — княгиня, а он кто? Разве осмелится он это сделать?

На помощь пришел Мирослав:

— Скажешь, что смрадом татарским в их краях потянуло. Понятно? А кто ее защитит? Мужа-то дома нет! Вот, дескать, брат и зовет в гости, дабы помочь беды избежать.

— Понял! — обрадованно воскликнул Микула.

— Без нее лучше не возвращайся, — напутствовал князь.

…Однако исполнительный сотник вернулся пустым. Он опоздал всего на день. Накануне в Чернигов неожиданно ворвались дружинники Ярослава Всеволодовича, князя Переяславского и Новгородского, и захватили княгиню. А с нею — и нескольких бояр.

Услышав столь удручающее сообщение посланца, князь заскрипел зубами: похоже, Ярослав ищет ссоры! Первым желанием было собрать дружину и двинуться на выручку сестры, но, поразмыслив, Даниил решил действовать иначе. Он продиктовал писцу совсем короткое послание: «Ярослав, отпусти сестру ко мне, ибо Михаил на нас с ней зло мыслит».

…Ярослав трижды перечитал послание Даниила. Потом, прихватив записку с собой, решительно направился к своей пленнице.

Княгиня сидела перед открытым окном. На плечах лежала бобровая накидка. Красивые густые волосы, ниспадая на спину, сливались с накидкой, создавая видимость единого целого. Пребывая в сильной задумчивости, княгиня ломала голову: зачем Ярослав захватил ее? Что он хочет стребовать с Михаила? Киев? Как тогда, интересно, поведет себя Михаил? Да, ей было известно, что жены порой попадают в руки противника, если муж терпит в сражении поражение. Но здесь что-то новенькое… Неужто опять кровь прольется?.. Княгиня тяжело вздохнула.

В это время за дверью кто-то кашлянул. Княгиня вздрогнула, быстро подобрала волосы и, набросив на голову платок, пошла открывать. На пороге стоял ее похититель. На его красивом лице сияла улыбка.

— Я вас слушаю, князь, — произнесла она сухим нервным голосом и, поджав губы, одарила визитера неодобрительным взглядом.

— Зашел справиться, довольны ли вы приемом? — Ярослав почтительно склонил голову.

— Если не считать того, что не могу переодеться, то вполне.

— К сожалению, — произнес князь, — мы не всегда можем позволить себе делать то, что хочется. — Он подкупающе улыбнулся.

«Кажется, он довольно приятный человек», — отметила про себя княгиня. Но вслух сказала:

— Я думаю, Киев за меня вы не получите.

Ярослав рассмеялся:

— Очень жаль. Но коль уж вы в том уверены и, к тому же, явно не желаете задерживаться у меня в гостях… Я правильно вас понял?

— Правильно! — подтвердила княгиня.

— Раз так… Тогда, к своему сожалению, я имею честь сообщить вам, одной из красивейших женщин Руси, что вы… свободны, — и он сопроводил свои слова соответствующим жестом.

— И когда я могу уехать? — взгляд княгини переменился, в глазах зажегся дерзкий огонек.

— В любое время, — ответил Ярослав. — Стоит ли утруждать себя обществом, которое вам претит?

— Я этого не говорила, — кокетливо улыбнулась она. — Но, увы, бесчисленные домашние обязанности велят мне поскорее вернуться к родному очагу.

— Вы шутите? Какими домашними обязанностями может быть обременена такая женщина, как вы?!

«Какой чарующий у него голос! Пожалуй, мой похититель — весьма милый человек!» — подумала княгиня.

«Хм, и все-таки она прекрасна! Недаром, говорят, этот польский потаскун так и вьется вокруг нее. Боже, какие соблазнительные бедра!..» — подумал Ярослав, подавив тяжелый вздох.

— Отчего вы вздыхаете, князь? — голосом невинной девицы спросила она.

— Сознаюсь, княгиня, — он взял ее руку, — что чем больше смотрю на вас, тем сильнее бьется сердце, а в груди нарастает зависть.

— Зависть? — потупила глазки княгиня.

— Именно так, моя королева, — Ярослав припал к ее руке губами. — Ах, какая кожа! Ну чистый шелк!..

— Полноте, князь, — залилась та счастливым смехом.

— Я весь в вашей власти! — он упал перед ней на колени.

— Ярослав! — раздался за дверью нетерпеливый голос супруги.

Он вскочил:

— Я здесь. Входи, душа моя.

Когда жена вошла, Ярослав с чувством читал гостье послание от ее брата.

— Вот что написал мне князь Даниил, — заключил он. И добавил: — Я весьма чту родственные чувства и посему жду вашего ответа, княгиня. Когда прикажете подготовить все необходимое для вашего отъезда? — он выразительно посмотрел на нее. — Подумайте и сообщите о своем решении. А пока, милые дамы, я вынужден покинуть вас, — и он вышел.

Княгини долго не могли найти тему для беседы, а стоило контакту начать налаживаться, как в светлицу внезапно ворвался Ярослав. Лицо его было белым, губы тряслись. Женщины поняли: случилось что-то страшное.

— Татары осадили Чернигов! — хрипло выдавил князь.

Пройдя между истоками рек Сваны и Оки, татарская орда, оставив севернее Кром, двинулась на Севьское. Здесь Субудай разделил свои силы на три группы. Две, в облегченном составе, двинулись: одна — на Глухов, Путивль, Бахмач и Всеволож, чтобы с юга выйти к стенам Чернигова, а другая, переправившись через Сейм выше Новгород-Северска, — на Ропеск. Однако, не доходя города, перешла реку Снов и внезапно появилась перед его стенами с севера. Каково же было разочарование Субудая, когда он увидел закрытые ворота. «Как такое могло случиться?» — мучил его вопрос. Он же приказал по всему пути движения войск никого не оставлять в живых, и на́ тебе — кто-то все-таки сумел предупредить!

Смерд Павша из Сновска еще до рассвета отправился в ближайший лесок напилить дровишек. Привязав лошаденку, пошел валить сухостой. Успел свалить всего пару стволов, как вдруг до него донесся чей-то голос. Павша прислушался. И, о Господи! Говор-то был не русский. Смерд вышел на опушку и опешил: мимо медленно шествовал конный отряд неизвестных всадников. «Да это же татары! — чуть не вырвалось у него. — К Чернигову крадутся!»

Павша попятился, спешно распряг лошаденку и своими, одному ему известными тропами поскакал к городу. В голове билось только одно: предупредить земляков!

Он опередил вражину. Но то, что увидел, его ужаснуло: город пребывал в полном неведении. Павша бросился к вою, расслабленно привалившемуся к воротам.

— Татары! — что есть мочи заорал он.

— Ты че орешь, ирод? — продрал сонные глаза страж. — Пошел прочь, не то… — и он угрожающе вскинул копье.

— А-а! — в отчаянии махнул рукой смерд и осмотрелся.

Улицы были еще пустынны. При виде колокольни Павшу осенило, и через какое-то время над городом загудел тревожный набат. Прибежал священник. Узнав, в чем дело, послал смерда на княжеский двор, а сам принялся звонить еще энергичнее.

Одним из первых у княжеских ворот появился Акила. Вои подвели к нему смерда. Выслушав его, Акила приказал закрыть ворота и поскакал за тысяцким.

Князь с дружиной давно ускакал защищать Киев, а вражина тут как тут! Беда!..

Тысяцкий спал крепко. Еле добудились. Он долго не мог уразуметь, чего от него хотят.

— Татары? Откуда? Что им тут делать? Кто их звал? — лепетал он спросонья.

В Киеве о событиях в Чернигове ничего пока не знали. Князь Михаил по-прежнему мотался по волости, занимаясь полюдским делом. Обдумывал заодно и предложение Кирилла. Дело было непростым. Михаил знал, что у короля есть дочь, но ведь у него могли быть на нее и другие, более привлекательные виды. А родниться с князем, у которого татары вот-вот отберут последнее, вряд ли кому захочется. «Так что же делать?» — мучительно размышлял князь.

А Аскольд тем временем продолжал разыскивать князя, дабы выяснить у него причину, по которой тот бросил его в темницу. Будучи полностью уверенным, что никаких подлых дел за ним не числится, он с чистой совестью и неослабевающей энергией рыскал по Киеву в поисках встречи с Михаилом. Всеславна отлично понимала мужа и во всех делах была ему верным товарищем.

Киеве меж тем вновь охватила сонная жизнь. Оживление, вызванное появлением князя, угасло. От городских дел его уводили другие заботы. Правда, вяло текущий ремонт стен продолжался, но отсутствие хозяина сказывалось. Нужны были гвозди, скобы, лес, а главное — деньги. Кратковременные наезды князя снимали эти проблемы, но стоило ему удалиться, как появлялись новые, и снова их некому было решать.

Зато своей последней поездкой на полюдье князь Михаил остался чрезвычайно доволен. Хоть и не близко было это место, но результат не мог не радовать: несколько возов медов разных сортов дорогого стоили! Порадовал и дворский, который привел к нему греческого купчину. Столько золота князю и не снилось, но один, особо ценный, браслет он отложил. При виде красивой вещицы улегшаяся было страсть вновь всколыхнулась в сердце князя.

О татарах ничего не было слышно. Пустые, видать, были купцовы вести, пересказанные Акилой. Ни о какой женитьбе сына уже не думалось. Появились мысли о возвращении в Чернигов.

Уставший с дороги князь этим утром наконец-то отлежался. Донесшиеся с кухни запахи приготовляемых кушаний пробудили изрядный аппетит. Обув ноги в теплые растоптанные чувяки, Михаил подошел к окну. На дворе поблескивал выпавший за ночь снег.

— Вот и зима, — произнес он, потягиваясь. Но разве способна она испортить его настроение?

Откушав и несколько небрежно осенив себя крестом, князь хотел уж было идти прочь, как вдруг дверь отворилась и на пороге появился довольно странный человек. Сразу бросилось в глаза, что тот еле держится на ногах.

— Князь, — голос незнакомца был глух, чувствовалось, что ему трудно говорить, — Чернигов пал. Все погибли. — И упал.

В груди князя екнуло. Мелькнула мысль: «Неужели она погибла?» Он схватился за грудь и упал в кресло, своевременно подставленное отроком.

Когда Михаил пришел в себя, гридница была уже полна народу. Сбежались тысяцкий, дворские бояре, дружинники… По той гнетущей тишине, которая царила в помещении, он понял, что весть уже пронеслась по городу.

Отпив несколько глотков поданного лекарем отвара, князь оправил ферязь. Ему стало чуть легче. Он поднялся и подошел к столу.

— Братия и дружина, добрые сыны мои, — сказал он и обвел взглядом присутствующих: у всех сосредоточенные, задумчивые лица. — Грозное время вернулось на Русь. Не до споров и разладов стало. Отбросьте амбиции и черные мысли. Надо крепить оборону. Боюсь, одним нам не выстоять. Надо искать подмогу, пока не поздно, — он замолчал.

Молчали и присутствующие. И это было хуже любого крика. Когда кричат — значит, надеются. Молчат — уже не верят. Набычившись, князь хрипло выдавил:

— Ступайте. Каждый знает, что делать. Тысяцкий, останься.

Когда остались вдвоем, он сказал:

— Ты, брат, тово, вожжи покрепче держи!

Но не зря говорится, что беда одна не приходит. Внезапно поднявшийся на улице гул заставил Михаила подойти к окну. Он увидел ватагу пацанов, которые что-то кричали. Раскрыв окно, услышал: «Послы едут, послы!..»

Это удивило князя. Какие послы? Он никого не ждал.

— Что будем делать? — спросил тысяцкий, держа руку на рукояти меча.

— Послушаем, — хмуро ответил князь.

Принимал он послов в гриднице. Те вошли гордые, кичливые. Особливо выделялся один, более остальных надутый спесью и высокомерием. И именно он, даже не склонив головы, с ноткой презрения во взгляде и голосе что-то сказал. Стоявший рядом с ним толмач перевел:

— Мой повелитель, тысяцкий хана Менгу, сына Великого из Великих ханов Угедея, предлагает тебе сдать город.

Эти надменность и самоуверенность возмутили князя. Он скрипнул зубами:

— Зачем сожгли Чернигов?

Монгол, выслушав толмача, что-то ответил.

— Мой повелитель, тысяцкий Великого хана Менгу Байдера, сказал, что сожжет и Киев, если ты, князь, не сдашь его добром. А тебя с веревкой на шее…

Он не договорил. Загремело кресло, яростно отброшенное князем. Он подскочил к толмачу и схватил его за грудь:

— Предатель!.. Мне, князю, — грозить?! — И, выхватив из-за пояса кинжал, вонзил ему в сердце. Монголы схватились было за сабли, но князь громовым голосом приказал: — Всех!

Команда была принята и понята. Воины порубали ханских послов на месте. Перешагнув через их тела, князь вышел на крыльцо. Толпившийся во дворе народ, догадавшись, что он сделал с послами, поприветствовал его.

— Коня! — приказал Михаил. И помчался к себе в Вышгородок.

За ним последовал и тысяцкий.

…Прибыв на место, он зашел к князю. Тот уже переоделся, лицо его выглядело спокойным.

— Садись, — сказал он, указав тысяцкому на кресло у стола.

Когда тот сел, Михаил подошел к нему и, облокотившись о стол руками, спросил:

— Что будем делать?

— Одним не справиться, — опустив голову, промолвил тот.

Князь походил какое-то время в раздумье по комнате, потом вернулся к столу:

— Завтра в ночь уходим.

— В Венгрию?

Князь ответил вопросом на вопрос:

— А что, кроме венгерского короля еще кто-то может помочь? — И добавил: — Возьмем с собой только казну и черниговцев.

Боярский сын Иван Сорокумов был давно перезрелым отроком. Как лицом, так и статью походил он на своего тятьку, знаменитого московского кулачного бойца. Рослый, грудь колесом, пудовые кулаки.

Тихо жило семейство. Да вдруг сыночек начал фортели выбрасывать: местных девок одну за другой портить. Женить его надобно бы, чтоб остепенился. И стали ему родители невесту подбирать. Да сынок-то с норовом оказался. Эта на морду страшна, та — доска доской… На беду родительскую, еще один грех за ним водился: ленив был не в меру. Каких скандалов стоило, чтобы его хоть на церковную службу выпроводить!

Но с некоторых пор парня словно подменили. Стоило заговорить о службе, как его будто ветром сдувало. Родители поняли: неспроста это. Решили выяснить, в чем дело. Для этого матушка призвала одну из своих приживалок, сметливую и шуструю, и наказала все хорошенько разузнать.

Не успели колокола пробить заутреню, как Иван уже на всех парусах понесся к церкви. За ним — старуха, ругая то свою старость, то его молодость. Но в храме быстро его отыскала. И наметанным глазом тотчас определила, что тот не сводит глаз с одной молодухи. «Губа не дура у нашего боярыча», — покачала головой бабка. Помимо приятных черт лица, от девицы исходили, казалось, благолепие и необыкновенная нежность — подкупающая, манящая. Зимняя накидка не могла скрыть и статной фигуры молодухи.

Старуха решила выследить, кто такая, и проводила красавицу до двора. Чтобы выведать подробности, дождалась первого, кто вышел, вернее, выехал из ворот. То был дровокол.

Дабы его разговорить, бабка развязала тряпицу, в которой хранила деньги. Золотой она пожалела — сунула дровоколу полустертую медную монету. Тот решил, что его хотят обвести вокруг пальца, и сочинил на ходу, будто бы красавица — безродная девка, прибившаяся не так давно к ихнему двору.

Старуха на крыльях полетела к хозяевам. Сорокумовы, узнав эту новость, успокоились: в случае чего — откупятся. Да и кто за беднячку заступаться будет?

Прознал о том их сынок. Это придало ему уверенности. Он настолько осмелел, что стал ходить следом за девицей уже до самого ее двора. Не заметить столь назойливого внимания красавица не могла и вскоре пожаловалась кому следует.

На следующий день за первым же углом от церкви Иван нос к носу столкнулся с каким-то рослым парнем. Боярыч на миг оторопел, но быстро пришел в себя и изготовился к обороне. Однако незнакомец кулаки в ход пускать не стал. Просто довольно грозно предупредил:

— Если не оставишь эту женщину в покое, я достойно проучу тебя.

Тихо, сквозь зубы произнесенные слова произвели на Ивана должное впечатление, но спустя пару-тройку дней он возобновил преследование молодицы. Однако, памятуя об угрозе, стал ходить не один: родители приставили к оболтусу нескольких дюжих воев.

Поэтому не успел муж красавицы приблизиться к возмутителю спокойствия, как тут же появилась его «свита». Силы были не равны.

Оглядев критически свою охрану, Иван неожиданно предложил заступнику:

— Давай биться на кулаках! Победишь — век к ней не подойду. Слово даю.

Мужа это крайне удивило и позабавило. Во всяком случае, это был уже мужской разговор.

И пошла гулять по Киеву молва: будет биться за женщину боярский сын с каким-то незнакомцем. Родители тоже узнали о решении своего чада. Сам боярин, посмотрев на верзилу-сыночка, не выдержал и хмыкнул:

— Ты смотри, до смерти его не забей.

И вот объявленный день настал. Еще стемна на площадь повалил люд. Случалось, на подобных поединках присутствовал и сам князь.

Весть о том, что Киев остался без правителя, долетела до Смоленска. Услыхав об этом, князь Ростислав Мстиславич, владыка Смоленщины, возмутился:

— Столица — и без хозяина?! Да что ж это творится на Руси?!

Однако, поостыв и покумекав малость, поднял свою дружину и устремился в Киев-град. А что делать горожанам? Без князя-то худо. Кто судить-рядить будет? Вот и начали без хозяйского догляду безобразничать. В том числе — открыли ворота.

Докатился слух о Киеве и до Даниила: Михаил-де оставил град, а его место занял Ростислав Смоленский. Не мог этого допустить старший по родовой лестнице четвероюродный брат его Даниил Галицкий! С мощной дружиной он явился в Киев и выгнал своего родственничка.

…Судьей кулачного поединка был назначен воевода Димитрий, которого привез с собой Даниил. Приближался заветный час. Народу собралось — видимо-невидимо! Тем более сам князь изволил пожаловать.

Даниил занял почетное место. Дружина огородила место боя. Зычным голосом воевода потребовал, чтобы бойцы назвали себя.

— Иван, сын Игнатия, боярина Сорокумова, — вышел враскачку могучий здоровяк.

Пора бы и второму участнику объявить себя, однако вместо этого подошел незнакомец к князю. На западный манер преклонил пред ним колено. Знает этот обычай Даниил, видел, но крайне удивлен: «Кто таков? Неспроста, видать, имя скрывает…»

— Дозволь, князь, — попросил боец, — сохранить мне свое имя в тайне. Заверяю: оно ничем не опорочено. Выйду победителем — скажу сам. Буду повержен — назовет жена.

Еще больше удивился князь, но чем-то подкупил его молодой боец. Взгляд честный, открытый, голос уверенный.

— Быть посему! — молвил князь. — Но где же твоя жена?

— Я здесь! — раздался из толпы мелодичный голосок.

Князь повернулся на голос, народ расступился. «До чего ж хороша!» — пронеслоь в мозгу Даниила. Шокирована небывалой красотой девы и публика.

Князь приказал поставить кресло для жены незнакомца рядом со своим. Все наконец успокоились. Димитрий взглянул на князя. Тот кивнул. Воевода дал сигнал к началу боя.

Пошли бойцы кругами: присматриваются, выискивают удобный момент. Иван бросился на противника первым. Кажется, не устоять перед его ударами, ан нет — тот ловко уходит от них. Более того: похоже, что будто бы играет с боярским сыном. Наконец яростный наскок Ивана достиг цели. Мощным ударом отброшен незнакомец на землю! Но что это? Соперник мгновенно вскочил, да еще с каким разъяренным видом! И вот уже боярское дите валяется у его ног. Незнакомец ждет, когда тот поднимется. Толпа одобрительно гудит.

Опять Иван бросается вперед. А боец он умелый: в кровь разбил губу этому выскочке! Но и у того еще слаженней заработали тело и руки. Лихо уворачиваясь от ударов, сам бьет редко, да метко. Слабеть начал боярин. Какой уж раз на земле оказывается. А тут еще незнакомец нанес такой силы очередной удар, что и подняться нет мочи…

Воевода объявил победителем незнакомца. Даниил ждет признания. Интерес его велик: кто он — этот бесстрашный и искусный боец?

— Говори, как обещал, — приказал он.

— Я Аскольд, сын Андрея.

— Уж не Сеча ли?

— Сеча.

Что тут случилось с людьми! Казалось, то ли небо взорвалось, то ли гора рухнула — таким раскатистым и мощным был приветственный рев толпы. Даниил встал и, обняв Аскольда, повел его в свои хоромы.

Радушно угостив дорогого гостя, поинтересовался, что привело того в Киев и заставило покинуть Чернигов. Аскольд рассказал князю все как на духу. Когда он окончил повествование, Даниил объявил козельцу о давнем своем решении: назначить его воеводой града Холм.

— Я от всего сердца благодарен тебе, князь, за столь высокое доверие, — сказал Аскольд, — но, боюсь, не достоин по молодости лет своих такой чести.

— Судят не по молодости, а по делам достойным, — обронил Даниил.

— И за эти слова тебе, Великий князь, сердечная благодарность, — он поклонился в пол, — но не обессудь! Не могу принять я твою милость, пока не сниму тяжкий груз с души. Пока не освобожусь от незаслуженного обвинения. Надобно мне прежде найти князя Михаила.

Даниил понимающе улыбнулся.

— Хорошо, будь по-твоему! — дружески ударил он Аскольда по плечу. — Но где ж ты его сейчас найдешь? Я и сам хотел бы его видеть. Сколько можно пускать друг другу кровь?! А вражина тем временем землю нашу терзает. Хочу с ним о мире договориться… Порешим так! Ты пока останешься здесь: все равно Михаил сюда, скорее всего, вернется… Мой Димитрий — опытный воевода. Думаю, тебе будет полезно побыть при нем. И сам поучишься, и ему поможешь. Твой козельский опыт тут ой как пригодится! События надвигаются, судя по всему, тяжкие. Татары не простят Киеву казни своих послов, тут Михаил погорячился… Ну а если тебе понадобится исполнить свой долг, никто тебя принуждать не будет. На твоем месте и я бы так поступил. Честь — святое дело. У честного человека на душе должно быть чисто. Только учти: я своего решения менять не намерен. Быть тебе у меня воеводой! Сам же я вскоре оставлю вас: дома много дел незавершенных осталось… О судьбе детей козельских обещаю все выяснить. Лишь бы живы были… Козельский корень надо беречь! — с чувством подытожил князь.

Как Даниил и предупредил, вскоре он оставил город. И как в воду глядел — под стенами Киева объявились татары. Нашествие саранчи — сущие цветочки по сравнению с надвигающейся монгольской ордой. Казалось, земля не выдержит такого скопища коней и людей. По ночам горожанам чудилось, что горит земля, — то жгли костры монгольские батыры. Из-за скрипа колес, рева верблюдов и ржания лошадей невозможно было расслышать друг друга, не повысив голоса.

Но, в отличие от Чернигова, на улицах города не было ни паники, ни столпотворения. Все это время Дмитрий и Аскольд зря времени не теряли. Теперь каждый горожанин знал свое место. Все киевляне были сбиты в дружины: ремесленные, торговые. Поддержку им обеспечивали вои.

Не один раз Аскольду пришлось объехать город, чтобы определить, где будут наступать татары. Лядские ворота — вот слабое звено. Место ровное. Неподалеку — лесные дебри, позволяющие скрывать предстоящие действия от посторонних глаз.

Дмитрий поддержал помощника. Установили в этом месте тараны. Нарыли волчьих ям. По совету Аскольда сузили бойницы. На ухватах по дереву набили железные полосы. Отковали новые большие щиты. Неустанно учили горожан владеть мечом, копьем, стрелять из лука, метать каменья. Всех воодушевлял пример Козельска и, как его олицетворения, Аскольда. После знаменательной победы над известным кулачным бойцом, семья которого вскоре покинула город, авторитет молодого Сечи изо дня в день возрастал.

— Ну, Аскольд, — положил Дмитрий руку ему на плечо, — быть тебе когда-нибудь господарем.

Эстергом встретил князя Михаила полным безразличием к судьбе своих восточных соседей. Корчмы были забиты гуляющим народом. Оттуда вырывались наружу дикая брань, забористый женский смех и сальный гогот испитых мужских глоток. Вялыми, безучастными взглядами провожали боевых всадников горожане.

Князь Черниговский Михаил остановился у своего старого боевого товарища князя Обера. За годы, прошедшие с последнего визита, здесь многое изменилось. Неказистые деревянные строения заменил большой каменный дом, окруженный каменной же оградой. Хозяйственные постройки тоже в основном сложены из камня. Двор чист, опрятен. Не видно никакой живности.

Но изменился не только двор князя Обера, изменился и сам город. Появилось очень много каменных зданий, мощеных улиц. Все это не могло не внушать уважения. Князь дал себе слово, как только избавится от татарской угрозы, непременно заняться подобным обустройством своих городов.

Обер встретил Михаила радушно, как может встретить старый человек, у которого вся жизнь осталась уже, по сути, в прошлом. Предоставив в распоряжение гостя аж полдома и обождав, пока тот обустроится, хозяин пригласил его на обед, который продолжался не один день. Вспоминали минувшее…

Когда выговорились, Михаил поведал о нынешних своих «болячках». Лицо у хозяина из веселого, доброго вмиг преобразилось в суровое, отчасти даже черствое.

— Нда-а-а, — невразумительно протянул он, узнав о намерениях русского князя. Поднявшись и заложив руки за спину, Обер зашаркал из угла в угол. Потом остановился у кресла Михаила: — Боюсь, ничего у тебя, друг мой, не выйдет.

— Почему?

— Понимаешь, наш молодой король далеко не Бела. Во-первых, он окружил себя сплошь молодыми людьми. Особым доверием у него, кстати, пользуется князь Само, сын того самого Само, с которым мы вместе ходили когда-то на пруссов.

— А отец-то жив?

— Лет пять уж, как похоронили… Во-вторых, с уходом Белы кончилось и мое влияние при дворе. Представляешь, Андрей дважды уже мне в приеме отказывал! Когда такое было? Этот самовлюбленный малолетка невесть что о себе возомнил! Иной раз так и хочется… Ну да ладно, Бог ему судья, — махнул рукой Обер.

Михаил налил себе полный кубок вина и залпом его опрокинул.

— Неужели твоему королю невдомек, — перевел он дух, — что, только объединившись, мы сможем одолеть вражину? Если он умный человек, то должен понять: лучше драться у соседа, чем бить посуду у себя дома.

— Жаль, но покуда до нашего короля доберешься, вся посуда уж будет разбита, — захихикал Обер.

Михаил понял намек, лицо его скисло.

— Ну, не печалься. Эта рука, — Обер, задрав рукав по локоть, сжал кулак, — крепко еще держит рукоять.

Обер устроил Михаилу встречу с сыном Само. Молодой человек с темными, глубоко запавшими глазами и высоким выпуклым лбом поприветствовал нежданого гостя подчеркнуто сухо. Правда, лицо его заметно оттаяло, когда князь преподнес подарки. При виде золота глаза юноши радостно заблестели, голос несколько потеплел.

Он выслушал князя не перебивая, лишь изредка озабоченно кивая головой. Когда Михаил договорил, хозяин поднялся, давая понять, что аудиенция закончена:

— Хорошо. Я попробую вам помочь. Ждите, я сообщу о результате.

…День проходил за днем, а от Само не было никаких известий. Тогда Михаил, не выдержав, решил действовать самостоятельно. Сына брать пока не захотел. Сам же, облачившись в лучший наряд и выставив княжескую хоругвь напоказ, двинул к дворцу, выслав впереди себя двух разодетых дружинников с трубадурами.

Перед железными воротами королевского дворца последние огласили местность трубными трелями. На звуки вышел дворецкий. Узнав, кто явился к королю, приказал открыть ворота. Такое начало ободрило князя.

Дворец представлял собой приземистое двухэтажное здание из темного камня с узкими зарешеченными окнами. На широком крыльце Михаила встретили служки в расшитых камзолах, они же торжественно ввели в здание. Навстречу попался князь Само. Тот на мгновение остановился и укоризненно покачал головой. Затем исчез так же внезапно, как и появился. По лестнице с узорчатыми перилами Михаил поднялся на второй этаж. Комната, предназначенная для ожидания аудиенции, была довольно вместительной. На потолке красовалась цветная лепнина, стены украшало разнообразное оружие, развешанное между коврами и разбавленное головами трофейного зверья.

Дверь скрипнула, и на пороге появился уже знакомый служка. Он склонил голову и жестом пригласил гостя в зал.

Переступив порог, Михаил увидел того, в чьих руках была сейчас его судьба. Навстречу поднялся моложавый щупловатый человек. Не было ни переводчиков, ни писцов, ни бояр. Вдвоем. Что это? Унижение? Или — доверие? Князь решил, что будущее покажет.

Разговор начался с короткого извинения короля:

— Мне передали, что вы ищете встречи со мной. Но, к сожалению, я не располагал доселе свободным временем. Сегодня, князь, Европа живет не только интересами восточных соседей, — без предисловия перешел он к международным событиям. — Неутихающая борьба императора со своими вассалами заставляет внимательно следить за происходящим. — Король, оказывается, довольно сносно говорил по-русски. — Свою лепту вносит и Ватикан. В первую очередь сам Григорий IX, который никак не может урегулировать свои отношения с Фридрихом…

— Каждый борется за свои интересы, — заметил по-венгерски Михаил.

Король не без удивления посмотрел на князя и перешел на венгерский.

Он долго еще рассуждал о международной обстановке, связях и позициях европейских правителей, и трудно было понять, что выгодно лично ему. Неожиданно он переключился:

— Князь, предлагаю со мной отобедать.

— Но прежде я хотел бы вручить вам свои дары, — Михаил улыбнулся.

Андрей оживился:

— Любому человеку, в том числе королю, приятно подобное внимание.

— Тогда попрошу… э-э… — замялся князь.

— Да величайте просто, — пришел на выручку король, — королевское величество.

— Прикажите, ваше королевское величество, чтобы дары внесли.

Подарки уже были приготовлены и разложены на небольшом столе с тонкими витыми ножками. Михаил почувствовал, что королю они понравились. На душе стало спокойнее, даже пожалел, что не взял с собой сына Ростислава.

Короля и его русского гостя уже ждали. Королева князя не интересовала. Свой взгляд он задержал на дочери. Та была в отца: хрупкого телосложения, с маленькой и симпатичной головкой, венчавшей длинную шею. Почти плоскую грудь украшало дорогое ожерелье. Князю она не понравилась. Не по-русски состряпана.

Король не закрывал рта и за обедом. Поначалу князь добросовестно ему внимал, но почувствовав, что конца словесному потоку не будет, попытался найти лазейку, чтобы вставить хоть слово.

Неожиданно на помощь пришла королева.

— Андрэ, — сказала она, — по-моему, князь хочет что-то сказать.

Не воспользоваться такой возможностью Михаил не мог. Начал он рассказ с нападения татар на Козельск. Обрисовал их силу, ужас творимых дел. Затем перешел к угрозе, готовящейся не только для его княжества, но и для всей Европы, включая Венгрию. Он увидел, как широко раскрылись глаза у королевы и принцессы. Король не выдержал и выразительным жестом дал понять, чтобы гость замолчал.

— Князь, королева и моя дочь чрезвычайно чувствительны. Боюсь, предстоящая ночь станет для них кошмарной, поэтому сей разговор предлагаю продолжить, когда мы с вами останемся одни.

Дамы поспешили откланяться.

— Я догадываюсь о цели вашего приезда, — сказал король, когда дверь за ними затворилась. — Вы хотите, чтобы я вместе с вами выступил против татар.

Михаил согласно кивнул.

— Не стоит думать, что это выгодно только мне, — пояснил он. — Не ровен час, на крыльях своих побед татарское чудище двинет и на вас. А здесь, в Европе, вы тоже, гляжу, грызете глотки друг другу. Так что, боюсь, по одиночке вражину и вам не одолеть.

Король надолго задумался. Наконец промолвил:

— Я рассмотрю сей вопрос на совете.

Князю такой ответ не понравился: король явно колеблется и старается снять с себя всю ответственность.

— Король, — решительно произнес Михаил, — время не терпит. Татары уже сожгли Чернигов.

— Сожгли?.. Чернигов?.. — переспросил тот, вздрогнув.

Князь утвердительно кивнул.

— Гм, это несколько меняет дело, — хмыкнул неопределенно король.

— Я прекрасно понимаю, — продолжил Михаил, спеша закрепить свой маленький успех, — что любой союз должен крепиться доверием. И наилучший способ, я думаю, — породниться домами.

— Что вы предлагаете?

— Ваше величество, я видел вашу дочь и лучшей жены для своего сына теперь не представляю.

Почему этот русский князь столь настойчиво рвался к нему, король понимал. Но Европа жила по своим законам. И она гораздо ближе, чем какое-то Черниговское княжество за Карпатами.

— Интересное предложение, — король оторвал виноградину и сдержанно улыбнулся. — Дозвольте мне, князь, поразмыслить над ним.

Михаил понял, что прием окончен. Откланявшись, степенно удалился.

…Обер выслушал рассказ князя о встрече с королем очень внимательно.

— Так, — крякнул он, покидая кресло. Подошел к Михаилу и, нагнувшись, оперся на стол: — Думаю, друг мой, Андрей хитрил. Не хочет он решать твои вопросы. Взор его обращен сейчас только на запад. И дочь свою, сдается мне, бережет для одного из сыновей Фридриха.

— Что же делать? — расстроился Михаил.

— Что делать?.. — машинально переспросил Обер. — Ждать! Может быть, завтра звезды сойдутся по-другому.

Ждать Михаил Всеволодович не любил. Вернее, не привык. А тут!.. Но… куда денешься?

Однако время шло, а послы от короля все не являлись. Видя страдания князя, Обер решил сам прояснить ситуацию, для чего встретился с молодым Само. Но ничего определенного и тот не сообщил. А выходя из дворца, Обер столкнулся с ханом Котяном, что весьма его озадачило: с какой целью король принимает половца? Вернувшись домой, старик, желая хоть как-то успокоить гостя, обо всем ему рассказал. Михаил задумался.

— А что, если… — и он выложил Оберу свой план.

Обер, одобрив задумку князя, взялся устроить ему встречу с половцем.

Котян принял Черниговского князя в роскошном шатре, раскинутом на высоком холме посреди обширной равнины. Они обнялись, как старые приятели. Не единожды вместе ходили они в поход, немало было порубано ими и русских голов, и половецких. Все случалось. Но сегодня, как понимал Михаил, их могло объединить только одно: общий враг.

Уже прямые солнечные лучи стали врываться в гости к засидевшимся приятелям, а разговор все не кончался. Приятно, конечно, вспоминать прошлое. Но тогда они были победителями…

— Ну, Котян, мне, пожалуй, пора, — заворочался князь, разминая затекшие ноги.

Поднялся и хан.

— Так насчет моей помощи тебе… Юлить не буду, скажу честно: у меня всего сорок тысяч сабель, а у Батыя… — он красноречиво махнул рукой. — Мои для него — что укус комара. Но вот если б пошел и король — совсем другое дело.

— Ну, друже, я в долгу не останусь, — оживился Михаил.

Они уже готовы были расстаться, как вдруг Котян напомнил:

— Князь, я думал, ты спросишь меня о своем посланнике…

Михаил понял: речь идет об Аскольде. Как он мог забыть?!

— Было намерение, — приврал он, — да беседа как-то увела.

— Ты не держи обиды, что я с ним так поступил.

— О чем ты?

— Да пришлось бросить его в яму. Убеждал, просил, но так он мне и не сказал… — Котян осекся: чуть не проговорился.

Князь подозрительно взглянул на собеседника. Он-то знает, что такое половецкая яма! «Вот, оказывается, куда угодил Аскольд, мой посланник. А я-то хорош… Всеволоду поверил! Осел!»

— Чего не сказал? — с нескрываемым интересом спросил князь.

— Да… зачем убил моего родственника, — нашелся Котян.

— Вишь оно как, — раздумчиво проговорил Михаил. — Убил, значит? И за что?

— Поди теперь, разберись, — помрачнел Котян.

— Ладно, бывай! — князь приобнял хана. — Главное — нам быть вместе.

— Убеждай короля, — посоветовал Котян, поняв, что князь не гневается.

Дорогой Михаил мысленно вернулся к сообщению Котяна об Аскольде. И ему стала ясна роль Всеволода. «Гнилой человечек, — подумал он. — Бедный Аскольд. Зря я с ним так… Как он сейчас? И что с Всеславной? Неужели?.. О Господи!» — сокрушался всю дорогу князь.

Трудно порой понять женское сердце. Жила-была, например, красавица. К тому же знатная, богатая. Лучшие рыцари, даже могущественные ярлы мечтали о ней. Дядя баловал и боготворил ее. Будь на его месте другой, более жестокий человек, давно бы уже была она достопочтенной госпожой Балк или аф Бьельбо. Подумывал дядя ввести прелестную племянницу и во дворец самого Фридриха. И кто знает, как повернулась бы ее судьба…

Но у красавицы оказались другие намерения. Взбрело ей в голову ехать спасать своего любимого — далекого русского «варвара», о котором даже родной брат, хотя и был обязан тому своей жизнью, отзывался не очень лестно. Казалось бы, здравый смысл должен был подсказать ей решение выгодное, открывающее дорогу к сказочной, для многих просто недосягаемой жизни. Однако Маргарите фон Зальц подобные суждения были чужды.

Поняв, что уговоры бесполезны, дядя с братом подняли руки кверху и отступились. Начались лихорадочные сборы. Дядя, несмотря на неодобрительное отношение к выбору племянницы, все же выделил ей для охраны в дороге своих рыцарей. Желающих заработать на этом оказалось больше, чем достаточно. Руководить добровольными искателями приключений вызвался Отто Балк, надеясь втайне постепенно завоевать сердце неприступной красавицы.

Герман фон Зальц не стал отговаривать рыцаря. В душе он был даже рад, что племяннице выпала столь надежная охрана.

Поскольку зима была не за горами, пришлось заказать в Магренбурге карету и сани. И вот в один из дней октября под прощальный бой барабанов и вой труб отряд тронулся в путь, выбрав для начала направление в сторону замка польского князя Конрада Мазовецкого.

Поляк, узнав о цели путешествия, пришел в неписанный восторг. Впервые в жизни женщина — да еще какая! — едет спасать… мужчину. Вот это любовь!

Отдав дань восторженным комплиментам, Мазовецкий завел долгий разговор о подстерегающих в пути возможных опасностях. И особенно — о тех, что ждут Маргариту, когда она ступит на землю матушки Руси:

— Татарские полчища согнали тысячи русских людей с их земель. И теперь они, голодные и холодные, объединившись в крупные ватаги, бродят по дорогам в поисках наживы.

Маргарита слушала вполуха — что-то подобное говорил ей и дядя, — поэтому осталась непреклонна. Князь усилил охрану девушки, выделив еще два десятка дружинников. Более того, написал письмо князю Даниилу, по земле которого должны были проследовать путешественники. В нем Конрат просил оказывать Маргарите всяческие услуги. Саму же ее предупредил, что татары вновь подошли к русским границам. Тогда осторожный Балк решил, дабы не привлекать излишнего внимания, двигаться не главными, наезженными дорогами, а обходными, укромными тропами.

Петр Ярославич, младший брат Брянского князя Ярослава, был изгнан собственным братом с родной земли из-за опасения, что тот может захватить княжеское кресло, воспользовавшись его не очень крепким здоровьем. А предшествовало тому, как обычно, пресловутое чужое злословие. Один из бояр, по прозвищу Колено, хотел просто сосватать за знатного и видного княжича свою перезрелую дочь, да только Петр послал его ко всем чертям. Тогда-то боярин, затаив злобу и обиду, и пустил слушок, что младой отпрыск грозится-де занять кресло своего нездорового братца. С подачи того же боярина слух сей дошел до ушей жены старшого. И баба так настроила муженька, что Петр едва спасся бегством. А родня не подумала даже не только вступиться, но хотя бы приютить беглеца.

Петр же по натуре был добрым, отзывчивым человеком. Отличался умом, силой и смелостью. И смерды, которых Колено и подобные ему бояре сильно притесняли, потянулись потихоньку к бедному, бездомному князю.

Поразмыслив, Петр, никогда прежде и не помышлявший о княжеском престоле, возгорелся идеей восстановить справедливость. Но вскоре убедился: путь к этому весьма и весьма труден, тем более без денег. А обездоленные к нему все прибывали и прибывали, и их тоже нужно было кормить и содержать. Вот и пришлось выйти на большую дорогу. И побежала по Руси молва о беглом князе и его ватаге. Не сиделось им на одном месте: мотала их нелегкая, как перекати поле.

И вот однажды, решив передохнуть и набраться сил, набрела ватага в глухом лесу на полузаросшее мхом каменное здание. К всеобщему удивлению, оно оказалось целым. Когда лихие люди вошли в дом, на миг им почудилось, что хозяева где-то рядом: вот-вот скрипнет дверь. Однако обильно опутавшая стены паутина убедила их в обратном: здание пребывает в полной и давней заброшенности.

Так они обрели убежище. После долгих походов ватага возвращалась в «свой» дом и украшала его добытыми в боях трофеями. Петр отличался большой ловкостью во владении мечом, и ему никто не мог противостоять. Это в основном и обеспечивало бесчисленные победы.

В один из глухих осенних дней дозорный донес, что в направлении Чернигова движется какой-то отряд, посреди которого, в карете, следует, по всей видимости, женщина. Сообщение дозорного вызвало у ватамана живейший интерес:

— Если карету охраняет целый отряд, значит, добыча нас ждет изрядная.

Взяв столь зоркого стража с собой, Петр отправился навстречу, дабы убедиться в правдивости его слов собственными глазами. Действительно: отряд выглядел грозно. Имелась и карета. Женщины он, правда, не разглядел, но план у него уже созрел.

По возвращении в свое логово Петр разделил людей на две группы. Одной вменялось напасть на отряд с тыла, другой — обеспечить засаду впереди.

…Рыцарь Балк, как все бывалые воины, носом почувствовал опасность, едва отряд въехал в грозный, таинственный лес. Словно крепостные стены, стояли по краям дороги столетние великаны. Их мощные кроны перекрывали тропу, погружая ее в темень средь бела дня. Сумрачна дружина. Все — в ожидании чего-то непредсказуемого. И вдруг… на них и впрямь обрушились какие-то великаны. Пол-отряда полегло под деревьями. Следом раздались разудалый свист и воинственные кличи.

Балк оглянулся. Карета цела! Впереди дорога свободна! Оставив часть дружинников для прикрытия, он полным галопом повел остатки отряда вперед. «Ура! Мы спасены!» — хотелось кричать ему от радости. Но стоило об этом подумать, как на пути, посреди лесной дороги возник здоровенный мужик, из-под шапки которого выбивалась копна рыжих волос. Чужак был обросшим, как болотная кочка, и оттого казался сущим демоном. В руках он держал топор.

Балк остановил коня и приказал двум своим воинам убрать рыжего детину с дороги. Однако тем это оказалось не под силу. Первому же коню разбойник нанес такой удар обухом, что тот рухнул, подмяв седока. Второй всадник быстро присоединился к товарищу, не успев даже выхватить меч. Разбойник же, играючи перебросив топор с руки на руку, принял боевую стойку. И в тот же момент с обеих сторон дороги на дружину Балка обрушилась очередная лавина разбойников.

Схватка была жестокой. Рыцарь оказался искусным воином: лишь благодаря его яростным атакам и умелой обороне нападавшим никак не удавалось прорваться к карете. Казалось, еще миг, и победа останется за ним. Но неожиданно из-за ближайшего дерева выехал на прекрасном вороном жеребце всадник в странном одеянии: безрукавная овчинная одевка была подпоясана фряжским золотым поясом с жемчугами, а голову украшало немыслимое цветное тряпье. Опущенная рука сжимала длинный, зауженный меч. Балк понял, что перед ним вожак, и ринулся вперед. Ему, закаленному дальними боевыми походами, противники в жизни встречались разные: и слабые, и не в пример мощнее. Лишь однажды Балк потерпел от одного русского поражение, да и то на турнире. Так что сейчас этот нелепый разбойник узнает, что такое тевтонский рыцарь.

Битва закипела беспощадная. К удивлению Балка, русский оказался ловким, умелым бойцом. Более того, с его красивого молодого лица не сходила дразнящая улыбка. Обе стороны не спускали глаз с дерущихся. Вот плечо русского засочилось кровью. Возрадовались дружинники, да рано.

Русский вдруг, как дьявол, стал наседать на рыцаря с небывалой энергией. Конь тевтонца начал пятиться и, попав копытом в чью-то нору, дернулся так, что всадник еле удержался в седле. Этого момента оказалось достаточно: разбойник нанес удар такой силы, что рыцарь не успел моргнуть и глазом, как оказался на земле. Меч отлетел в сторону. Рыцарь поднял голову: противник медленно заносил над ним руку с мечом. Балк закрыл глаза: как нелепо оборвется сейчас его жизнь в каком-то диком, глухом, безвестном лесу…

— Стойте! — прозвенел вдруг в наступившей тишине женский голос.

Разбойник оглянулся. И… о Боже! Неужели сам ангел спустился с небес?! Рука так же медленно начала опускаться. Глаза прекрасной незнакомки сверкали праведным гневом, а хрупкая фигурка источала такую решительность, что не уступить ей было просто невозможно:

— Как вам не стыдно?! Он защищал женщину! Вы варвар!

— Защищал женщину? — разбойник расхохотался. — Выходит, плохо защищал! — приблизившись, он неожиданно впился в ее алые губы.

Поверженный рыцарь дернулся было, но над ним тотчас взметнулось несколько мечей. Главарю же наградой за поцелуй стала звонкая пощечина. Но он лишь еще громче расхохотался.

— Что с этим делать? — разбойники указали ему на распростертого рыцаря.

Главарь взглянул на соперника, потом на незнакомку.

— Верните ему оружие и лошадь. Пусть убирается на все четыре стороны! Ну а вас, барышня, — он склонился перед девушкой в изящном поклоне, — варвар приглашает в гости!

Мысли Маргариты смешались, поэтому она даже не сопротивлялась, когда дерзкий незнакомец усадил ее в седло своего вороного. Сам же, взяв красавца под уздцы, повел его в глубь леса, выбирая наиболее безопасный путь. Когда их догнали сподвижники главаря, он ссадил одного из всадников, оседлал его лошадь, и они поехали рядом.

— Ты чьих же будешь? — не спуская с девушки взгляда, спросил вожак.

— Я — племянница магистра Германа фон Зальца Маргарита фон Зальц, — отчеканила она, гордо вскинув голову.

— Племянница самого фон Зальца? — удивился разбойник.

— Вы знаете магистра? — она слегка придержала вороного.

— Ну еще бы! — воскликнул он. — Кто ж не знает великого борца за христианские ценности?!

Ответ его весьма удивил девушку: «Не слишком ли много известно ему для простого разбойника? Кто же он такой?»

— Так что же, позвольте полюбопытствовать, заставило такую кра… — главарь запнулся, — племянницу магистра посетить в столь суровое время наши края?

— Мне необходимо найти… одного человека.

— У вас здесь есть родственник? — он засомневался.

— Нет, — призналась Маргарита. — Просто этот человек спас мне однажды жизнь. Боюсь, что в связи с напастями, обрушившимися на вашу землю, он сам сейчас попал в беду…

— И кто же сей счастливец? Он молод?

— Да.

Ее лаконичный ответ заставил ватамана загрустить. Какое-то время они ехали молча. Потом Маргарита не выдержала и спросила:

— И как далеко вы собираетесь меня везти?

Разбойник посмотрел на нее и с улыбкой произнес:

— Так далеко, чтобы вы не нашли друг друга.

Под вечер, когда появились первые признаки надвигающихся сумерек, отряд остановился. Уставшая Маргарита надеялась увидеть если не замок, то хотя бы какое-то подобие жилья, где можно было бы отдохнуть с дороги. Но когда пригляделась, ужаснулась в душе: каменное здание оказалось настолько старым и запущенным, что проросло мощными деревьями!

Ватаман подал ей руку, и она, опершись на нее, соскочила с коня. Не выпуская ее руки, он повел Маргариту в это страшное строение. Однако, переступив порог, девушка поняла, что опасалась напрасно. Внутри все было залито светом, горело несчетное количество свечей. Ее внимание привлекло странное каменное изваяние какого-то человека: непропорционально большая голова с темными глазницами, широкий приплюснутый нос, четко очерченные пухлые губы, худые щеки, за которыми виднелись маленькие ушки, и поднятые на уровне плеч руки. Ватаман, заметив ее заинтересованность, пояснил, решительно перейдя на «ты»:

— Ты, наверное, уже обратила внимание на вековую древность этих стен? Я считаю, что сие здание вполне могло быть дворцом короля Эрманика.

Маргарита оторвалась от изваяния и, не в силах скрыть удивления, с интересом взглянула на собеседника: «Кто же он, если знает даже об Эрманике, короле тевтонов?»

— Ты удивлена? — усмехнулся он. — Что ж, твое право… А это, — кивнул он на изваяние, — судя по всему, древнее божество, которому они поклонялись.

— Но… как же все это могло так хорошо сохраниться? — она обвела рукой помещение.

— Ха, мы умеем не только мечом махать! А если без шуток, спас сие великолепие именно этот глухой лес… Теперь позволь мне показать тебе твою опочивальню.

При виде отведенной ей комнаты Маргарита оказалась буквально шокирована. Стены небольшого помещения были задрапированы зеленым восточным шелком. У дальней стены, под балдахином, стояла резная кровать. Имелся еще удивительной работы стол, квадратные ноги которого были такой толщины, что, казалось, продавят своей тяжестью пол. На стол кто-то успел уже поставить тонкий графин и… фрукты. В такой глуши?! Девушка не сдержала благодарной улыбки.

Через какое-то время за дверью раздалось осторожное покашливание. Открыв ее, Маргарита увидела перед собой нового своего знакомца. Рядом стояла собака огромных размеров.

— Зашел узнать, понравилась ли тебе комната…

— Очень! — вырвалось у нее. Она с опаской посмотрела на пса.

— Не бойся, он тебя не тронет. Но… будет охранять.

Предводитель лесных разбойников топтался на пороге столь нерешительно, что это рассмешило девушку.

— Проходи, — пригласила она, перенимая его манеру общения.

От былой уверенности ватамана не осталось и следа. Он робко пересек порог и, осторожно опустившись в предложенное кресло, замолчал, исподволь любуясь своей не то гостьей, не то пленницей.

— А откуда вам известно об Эрманике? — чтобы нарушить молчание, поинтересовалась Маргарита.

— Из книг.

— Кто же вы? — с ноткой изумления спросила она.

Он какое-то мгновение раздумывал, а потом… начал о себе рассказывать. Она вдруг увидела перед собой несчастного человека, которого на лихую дорогу толкнула злая судьба. Но поняла и другое: сердце у него осталось добрым, отзывчивым, не успевшим ожесточиться, несмотря на все выпавшие на его долю невзгоды.

Закончив свое повествование, Петр поднялся, но, сделав несколько шагов к двери, остановился:

— Как его зовут?

Маргарита поняла, о ком речь.

— Аскольд.

— Аскольд? — оживился «варвар». — Мне знакомо это имя. Вся Русская земля знает сына знаменитого воеводы Сечи. Но кто бы знал, как я ему… завидую! — Петр выразительно посмотрел на гостью.

Маргарита поняла намек. Сердце ее затрепетало, но, дабы скрыть внезапно нахлынувшее чувство, она, опустив глаза, тихо сказала:

— Для этого нет никаких оснований…

С этого момента между молодыми людьми установились теплые, доверительные отношения. Петр стал отказываться от многих походов, находя разные причины. Петр боялся своего изо дня в день крепнувшего чувства, но поделать с собой ничего не мог. Многие часы они теперь проводили вместе. Маргарита оказалась довольно любознательной девой. Ее интересовало все: и как Русь приняла христианство, и какие великие события здесь происходили, и чем прославились самые великие из князей… Петр не уставал мысленно радоваться, что местный дьяк обучил его еще в детстве грамоте и привил любовь к книгам. Да и няньку вспоминал с благодарностью: это она рассказывала ему предания старины глубокой.

— Крестил Русь Великий князь Владимир. Но правильно говорят: все в руках Божьих. Собственная судьба его весьма извилиста. Отцом Владимира был Великий князь Святослав, проводивший жизнь в основном в боевых походах. Лишь изредка возвращался он в Киев, дабы проведать мать, княгиню Ольгу. В один из таких визитов Святослав и встретил свою любимую — ключницу матери и писаную красавицу Малку…

— Красивее меня? — перебила полушутя Маргарита.

— Ни в коем разе! — искренне воскликнул Петр.

Оба задорно рассмеялись.

— Так вот, — продолжил он, — стоило князю увидеть ее, как он тотчас влюбился. Обо всем на свете от счастья забыл, но тут явился воевода Свенельд и напомнил ему об очередном походе. А как осталась Малка одна, да к тому же брюхатая, так и житья ей при княжеском дворе не стало. По счастью, нашелся один доброго сердца священник. Забрал он молодицу к себе. Построил ей в лесу домишко, и стала она там жить вдвоем с сыном, подальше от злых людей… Вернулся Святослав из похода, а любимой нет. Куда делась, никто не знает. Раз как-то поехал опечаленный князь на охоту, да заблудился. Стал искать дорогу, а навстречу ему — малец. Настолько пригожий, что князь соскочил с коня и взял его на руки. Стал расспрашивать: кто, мол, да чей. Мальчишка и рассказал, что живет в лесу вдвоем с матушкой. Потом взял князя за руку и повел к себе домой. Подошел Святослав к дому, а навстречу — Малка. Как увидела она князя, так и схватилась за сердце. Подскочил к ней, испугавшись, Святослав. А Малка улыбнулась ласково и одно лишь спросила: «Неужто ты?..» — «Я, я! — обрадованно воскликнул он. — Больше никогда тебя одну не оставлю!» Обняла его за шею Малка и крепко-крепко поцеловала. Потом тихо добавила: «Сей отрок — сын твой. Владимир». Рука ее бессильно упала, она вздохнула горестно и… Сильно горевал князь. Только в боевых походах находил некоторое утешение. Опасаясь за Владимира, отправил того на княжение подальше от Киева, в Новгород. А были, надо сказать, у Святослава еще два сына: Ярополк и Олег. Ярополк правил в Киеве, а Олег — в древлянском городе Искоростени. У воеводы же Свенельда был сын Лют, который однажды решил поохотиться в землях Олеговых. А князь Олег случайно повстречал его и повелел убить. Отец, узнав об этом, уговорил Ярополка пойти на брата. Олег проиграл битву и погиб. Весть об этом дошла до Владимира, княжившего в Новгороде. Он испугался и убежал за море, к варягам. Говорят, в рыбачье село Стокгольм…

Услышав знакомое слово, Маргарита невольно улыбнулась:

— Как тесен, оказывается, мир… — Увидев, что Петр насторожился, успокоила жестом: — Продолжай.

— Когда Владимир, уже повзрослевшим, вернулся в Новгород, он собрал войско и отомстил за смерть Олега Ярополку. Так стал Владимир князем всей земли Русской. А крестил он Русь так… Или ты устала? — спросил вдруг начитанный разбойник, увидев, что девушка, прикрыв губы ладонью, аккуратно зевнула.

— Нет, нет, я слушаю! — живо возразила та. — Мне очень, очень интересно.

— Крестить Русь, одобрив добродетельную жизнь исповедников, хотела еще Ольга, его бабка. Сама же, опасаясь язычников, крестилась в Константинополе. Хотя, говорят, вначале намеревалась принять римскую веру. Отправляла послов к императору Оттону, просила прислать епископа. Тот отрядил святого отца Адальберта, но его изгнали. Княгиня, правда, вздохнула с облегчением: ее все же больше тянуло к грекам. Поэтому, говоря по совести, Владимир просто завершил то, что давно назрело. Перед собственным крещением Владимир почти ничего не видел, но когда во время крещения священник возложил на него руки, произошло чудо: он прозрел! Упав на колени, князь тогда воскликнул: «Только теперь я познал истинного Бога!»

— Надо же, какие с людьми происходят знаменательные события! А в моей жизни не было ничего примечательного, — произнесла Маргарита с легким оттенком горечи.

Петр улыбнулся:

— А разве наша встреча — не чудо?

Девушка ответила ему такой же доброй улыбкой, и Петр в душе воспарил к облакам.

— А ты знаешь, почему Владимир выбрал именно эту веру? — спросил он, желая развеселить собеседницу.

Та покачала головой отрицательно.

— На Руси зело любят выпить да повеселиться от души, не можем мы без этого, а христианством сии радости жизни не возбраняются, — с готовностью ответил он.

Оба рассмеялись. Потом Маргарита с сожалением сказала:

— А в наших землях к христианству особо не тянутся.

— Это потому, — пояснил Петр, — что давным-давно князь Ростислав Моравский обратился к византийскому двору с просьбой прислать ему славянских проповедников. Император Михаил послал ему тогда двух братьев, Кирилла и Мефодия, но немецкий король Людовик, испугавшись, что Моравия отвернется от католичества, помог Семовиту Пясту свергнуть род Попела. Вот с того времени народ и старается не интересоваться христианством.

— Надо же, а я этого и не знала. Как жесток, оказывается, мир… Да, твой рассказ был поистине интересен и познавателен, но на сегодня, пожалуй, хватит. Мне хочется остаться одной и осмыслить услышанное. Надеюсь, завтра ты поведаешь мне что-нибудь еще, не менее увлекательное.

Петр расцвел в довольной улыбке.

Аскольд Сеча новое назначение воспринял с волнением. Груз ответственности, готовый лечь на его неокрепшие плечи, показался ему столь тяжелым, что, ссылаясь на молодость и малый опыт, он даже попытался отказаться от этого лестного предложения. Более того, назвал имена нескольких зрелых дружинников, которые, на его взгляд, более достойны принять командование.

Димитрий расценил его порыв правильно:

— Можно, конечно, и кого-то из них назначить, но кто лучше тебя знает тех, с кем завтра предстоит сражаться? Я верю в тебя и в твою любовь к земле Русской. Ты доказал ее, друже, не отсиживаясь в сторонке и не прячась от врага. Представь, что ты — лучина, которой надобно зажечь свечи. Вот и зажги их, пусть они озаряют нам путь к победе над врагом! По рукам?

Аскольд улыбнулся и подал руку:

— Коль так, Димитрий, дозволь сделать вылазку. Приволоку монгола, попытаем, каковы их замыслы.

— Я бы тоже с тобой пошел, — кивнул воевода, — да обоим покидать город нельзя.

Той же ночью Аскольд с Голом спустились с восточной стены и, пробравшись обрывом поближе к становищу, затаились в придорожном кустарнике. Наблюдая за неприятелем, они убедились, что монголы охраняют свой лагерь на совесть: конные разъезды курсировали взад-вперед один за другим. Казалось, ночь пройдет без толку. Однако помог случай. Совершая очередной разъезд, один монгол решил сбегать до ветру. Спешившись, он засеменил к соседнему кусту, но, не успев даже изготовиться к соответствующему ритуалу, получил по затылку такой удар кулаком, что без звука повалился на землю.

Пока друзья бесцеремонно волокли незадачливого монгола, тот потерял штаны. Обвязав его веревкой, разведчики дали сигнал на подъем. Наверху, вытянув беспортошного пленного, долго смеялись. А пленным, как вскоре выяснилось, оказался шурин самого Батыя Таврул. Оклемавшись, он при виде дюжих урусов изрядно струхнул. Поэтому даже без пыток сообщил, что войском командует старый багатур Субудай. Без него, дескать, Батый и шагу не делает. Поведал также, что сейчас Субудай подбирает группу пластунов, которые должны будут обследовать участок напротив южных (Лядских) ворот, чтобы потом без потерь протащить пороки. Именно там и планируется провести главный штурм.

В монгольском стане об исчезновении шурина Батыя немедленно доложили Субудаю. Тот зашелся в гневе, поняв, что урусам удастся теперь раскрыть его план. Тогда он решил перенести главный штурм на другую, с крутыми склонами сторону. Подготовка пошла еще яростней. По приказу багатура в поле была возведена стена, подобная киевской, и теперь он тренировал на ней туркменов, готовя их к штурму.

В назначенный день, на рассвете, цепи неприятеля бесшумно, ползком двинулись к городской стене. Вдруг громко прокукарекал петух. Но то была маленькая хитрость Субудая, означающая сигнал к атаке.

Старый кожевник Ульян, прикорнувший у бойницы, услышав в неурочный час крик петуха, насторожился.

— С чего бы это кочет заверещал, братцы? — начал будить он товарищей, но те лишь вяло от него отмахнулись.

Однако старик оказался дотошным: снял с себя малахай и выставил его в амбразуру. Одежку тотчас попортили сразу несколько стрел.

— Эй, мужики, подымайсь! — сообразив, в чем дело, Ульян принялся будить дремлющих стражей с удвоенной энергией.

— Враг у града! — пронеслось вскоре по стене от бойницы к бойнице.

Дед Ульян, перехватив мальца, ночевавшего с отцом на стене, послал его за Аскольдом, благо все, от мала до велика, знали, где обосновался козелец. Татары тем временем обрушили на защитников град стрел, не давая возможности отталкивать приставляемые к стене лестницы.

— Приготовить ухваты! — раздался зычный голос подоспевшего Аскольда. — Всем укрыться и без моей команды ничего не предпринимать!

Люди подчинились, хотя и не всё поняли. Аскольд же стал ждать, когда в поле зрения появится первая татарская голова. Наконец в проеме бойницы мелькнула мохнатая шапка.

— А теперь — пошли-и-и! — Аскольд, ловко угодив ухватом в перекладину, первым отбросил одну из лестниц назад.

Дружинники резво повскакивали и, сопровождаемые визгом штурмовиков лестницы, описывая в воздухе дуги, полетели наземь. Опоздали монгольские стрелки! Когда хватились, было уже поздно.

Первая атака была отбита. Киев ликовал. Но тут, как тараканы из-под печи, начали выползать отовсюду пороки. Однако не зря Аскольд самолично тренировал таранщиков.

— Ну, други, — спустился он к ним, — ваша очередь! Готовьтесь.

Ульян, доселе следовавший за предводителем по пятам, шустро вернулся на стену и, подражая Аскольду, лихо скомандовал:

— А ну, накручивай! Швыряй шибче, кидай дальше!

Первый тяжелый булыжник взвился вверх и, перелетев стену, ахнул прямо в середину порока. Громкий треск известил всех о точном попадании метателя. Стенобитный снаряд был переломлен пополам.

По приказу багатура машины поползли назад. Казалось, штурм был отбит. Но не успели осажденные перевести дух, как воздух сотрясся от грохота тулумбасов и воя труб, перекрываемых многотысячным грозным: «Урачх!» Невесть из каких дебрей выдавливалась на город бескрайняя живая масса, прикрытая щитами. Сверху она казалась железным морем, подступающим к подножию крепости. В работу вступили лучники. Не было возможности даже глазом выглянуть из-за укрытия: настолько плотно и прицельно велась стрельба. Земляной вал вмиг облепила татарва. Штурмовые лестницы вновь окружили крепостную стену. Рослые туркмены, подгоняемые монголами, пошли в атаку.

Защитники разили врага каменьями, лили горячую воду, расстреливали из луков. Не выдержали туркмены, отхлынули назад. Но острые монгольские сабли заставили их вернуться. Сражение не останавливалось ни на мгновение. Начал гнуть иноземец русского воина. Но вездесущ Аскольд! Громкий его призывный крик, и яростная рубка возобновилась с новой силой. Не выдержал противник, в панике попятился. На этом участке удалось восстановить положение. Но вот и с другой позиции послышались тревожные крики, и уже туда устремился неутомимый козелец…

Субудай еще на подходе к Киеву понимал, что орешек сей весьма крепок окажется, поэтому на внезапность особо не надеялся. Остановил выбор на своем излюбленном — беспрерывном, круглосуточном — штурме.

Предвидел такой вариант и умудренный козельским опытом Аскольд, поэтому подготовился заранее: поделил дружину на три части, перемешав меж собой бояр, гридьбу и пасынков.

Стоял град, не сдавался. Новые в битве рождались герои. Но таяли постепенно силы защитников, а у татар, казалось, они были неиссякаемыми. От горящей смолы, забрасываемой ими в город, начались пожары. У киевлян одно уже на уме: помогут ли Михаил или Даниил? На них надежда. Хотя в душе понимали: подмоги ждать нечего. Ведь даже если объединятся, не хватит у них, пожалуй, силы сломить ворога.

Какую уже неделю держится город, но все ближе подбирается враг. Удалось все-таки монголам подтянуть пороки. Закрыли их накатником и начали долбить стены.

Однако дух обороняющихся не сломлен. Подобно Аскольду, вдохновляет их своим примером и митрополит Кирилл. Не только, оказывается, молитвы способен читать батюшка: часто при полном своем церковном облачении мелькает и на крепостных стенах, благословляя и отпуская слова поддержки и ободрения. А главное чудо — стрелы вражеские минуют его! Неуязвим и несгибаем Божий посланник!

Весть о нападении татар на Киев дошла наконец и до Михаила. Воспринял он ее, однако, с меньшей печалью, нежели о падении Чернигова. Но сердце все равно сжало, и он предложил Оберу вместе съездить к королю, дабы выяснить: рассчитывать на его помощь или нет?

А король Андрей их даже не принял. К ходокам вышел самодовольный Само и объявил волю короля: союза не будет.

Оскорбленные, князья возвращались назад молча. Сразу по прибытии Михаил нервно приказал своему дворскому готовиться завтра же покинуть негостеприимную столицу.

— Ты и на меня сердишься? — спросил Обер.

— Прости, — подошел к нему Михаил. — Ты мой товарищ, и этим все сказано. Не могу видеть рожи зазнавшихся Само и… Тьфу!

— Не расстраивайся! Всякое в жизни случается, — успокаивающе опустил он руку на плечо Михаила.

— Вот где болит! — Михаил ударил себя в грудь. — Не дай Бог твоему королю мою боль!..

Князь решил обставить свой отъезд пышно. Пусть видят венгры: не дрожащую руку протягивал он их королю, а лишь скрепа хотел, сцепки их сил воедино. Что ж, будущее рассудит.

Возглавлял кавалькаду всадник на чубаром коне. В руках он гордо держал княжеский стяг: волчья голова, а под ней — скрещенные мечи. Далее следовали несколько рядов рослых дружинников на конях игреневой масти. В середине процессии — сам князь. Корзно его отливает золотом, лицо светится важностью, глаза устремлены вдаль. За ним — дворский и еще несколько шеренг дружинников. Замыкали строй сокольничие, псари, ловчие, тиуны, кощеи и прочая челядь.

Жители Эстергома узнали русского князя. Многие сожалели, просили остаться. Но на душе Михаила кошки скребли. Куда ехать? Киеву он теперь не помощник. Без венгерского войска туда и носа совать нечего. Податься дальше на запад — кто ждет? Остается… преклонить голову пред Романовичами. Ой как не хочется! Невольно в памяти всплыла княгиня. Жива ли? Если жива — где обитает? Перед отъездом он советовал ей, в случае прихода поганых, ехать к брату. Но уже тогда князь понимал: захватив один из его городов, татары обязательно пойдут на другой. О Господи! А что ж тогда со Всеславной?!

К нему подъехал дворский:

— Куда, князь, велишь путь держать? Скоро разминка.

Князь посмотрел на дворского, тяжело вздохнул.

— К Конраду поедем. Не могу видеть торжествующего Даниила. Нет! Только к Конраду! Клялся ведь в вечной дружбе. Да и помощи моей, поди, не забыл. Жаль, что Сечи не стало. Он наверняка придумал бы что-нибудь…

Первый привал сделали на берегу безымянной речки. От нее несло сыростью. Поверхность дымила клубами пара, отпугивая прохладой. Но куда без водицы-живицы? Пока одни ладили ночлег для князя, другие, сняв портки, полезли в реку ловить рыбу. От холода согревались криками да шутками, но рыбы наловили. Нашлись и удачливые охотники, приволокли несколько косуль.

Через несколько дней перехода отряд вступил на землю Мазовецкого. Всадники узнали об этом совершенно случайно, когда им встретилась повозка с бедно одетым смердом.

— Чей будешь? — окликнул его дворский.

— Тпр-ру! — тот остановил лошадей, спрыгнул с неказистого тарантаса и, кланяясь, подошел к дворскому. — Дак мазовецкие мы, господарь-батюшка.

— А далеко ли до замка? — спросил Михаил.

— Как сейчас шевелитесь, дня за два доскребетесь, — прикинул в уме смерд.

Князь приказал дворскому скакать с парой дружинников вперед, дабы заранее сообщить Мазовецкому о его, Михаила, прибытии.

…В замке князя Мазовецкого не оказалось: его милость соизволила уехать несколько дней назад на охоту. А без хозяина, как известно, дела не делаются. Уже и Михаил подъехал, а Конрада все не было. Так что когда тот вернулся, встречать хозяина пришлось гостю. Встреча, правда, отнюдь не была радостной. Обнялись сухо, без улыбки. Оба понимали, что наступили времена, когда больше заботятся о выгоде, нежели о дружбе. Кому нужен князь без княжества и войска? Горечью наполнилось сердце Михаила. Как быстро забыл Конрад, что еще совсем недавно, будучи в силе, он пришел к нему на помощь по первому же его зову. И ведь разбили они тогда литовцев! Впрочем, не будь с ним в тот раз воеводы Сечи, еще неизвестно, принял бы его вообще сейчас Конрад.

— Пути Господни неисповедимы, — со значением произнес Михаил.

Конрад намек понял — широким жестом пригласил гостя в замок.

Задымили костры. Поплыл дух жареного. Забулькала уха. Все это живо напомнило князю о том счастливом времени, когда он и сам охотился в своих угодьях. А после охоты вот так же пировали, не скупясь на чарку.

— Эй, дворский! — зычно крикнул князь. — Кати сюда бочонок! За князя! — и вздыбились вверх кубки.

От души пировала сегодня дружина на чужом берегу. Только что-то ждет ее завтра?..

Утром во двор князя Даниила ворвался на взмыленном коне какой-то смерд, вопя на ходу:

— Князь, венгры!

Даниил, приказав запереть ворота, во главе полка выехал навстречу. Каково же было его удивление, когда он увидел своего строптивого родственничка! Подождав, когда Михаил подъедет ближе, он соскочил с коня и пошел к нему.

— Будь здрав, князь, — поприветствовал гостя Даниил, широко раскрыв объятия.

— Будь здрав и ты, — ответил вполне искренне Михаил.

Они обнялись.

Даниил понял, что венгр ничем не помог. А больше помощи ждать неоткуда. Конрад и сам слаб, как древний старец. А тевтоны зело хитры, себе на уме. Впрочем, их силенка для татар — что укус слепня для лошади. Боевой герцог Силезский?.. Нет! Без венгров да чехов и пытаться нечего. Главное, сберечь народ.

Ханская куря была разбита против урусского града Киева. В центре — на высоком, похожем на гигантский стол холме — поставил свой шатер ан-Насир. Сквозь раскрытый полог хорошо видны золоченые купола церквей. Особенно красивы они на восходе солнца, когда оно играет своими лучами на их сводах. Сегодня к солнечным всполохам добавились кроваво-красные языки пожарищ, отчего хану кажется, что боги начали сердиться. А Джихангир не любит, когда боги сердятся. Поэтому он просит шаманов, чтобы те задобрили их.

Раздражен и повелитель. Пошла уже десятая неделя, а город все не желал покориться. Поэтому, по его повелению, сегодня соберется курултай. Придут тайджи, юртджи, верные ему темники. И, конечно, Субудай-багатур. Хан впервые недоволен своим военачальником: столько воинов положил, а проклятые урусы и не думают сдаваться.

Хан лично ездил вчера к стенам города. От стрел не прятался, поэтому пришлось даже сменить коня, в которого угодило несколько стрел. Острый глаз Батыя заметил на стене сына того самого несгибаемого воеводы-козельчанина. Тысяцкий Байдера подтвердил, что хан не ошибся. И повелел Батый взять неуловимого уруса живым.

…Субудай явился на курултай последним. На лице его ничего невозможно прочитать — маска, да и только. Уселся, по привычке, в сторонке. Батый подал знак, и вмиг смолкла музыка, исчезли танцовщицы. За спиной хана заняли свои места нукеры.

По очереди поднимаются Хайдар, Гуюк, Шейбани, Менгу. Все говорят о своих победах, о том, сколько каждый положил урусов. Терпелив хан. Если верить ораторам, защитников в городе уж и не осталось вовсе. Однако хану хорошо виден пылающий город, на стенах которого урусы по-прежнему рубят татарских воинов. Где же победа? Молчит Менгу. Он один не умеет врать, за что и уважает его хан. В упор смотрит Батый на Менгу. Не отводит тот взгляда. Лишь все ниже склоняет голову. Наступила зловещая тишина. Запросто сейчас может взбеситься хан! А для устрашения еще и приказать нукерам сломать при всех спину кому-нибудь из присутствующих.

Поднялся Субудай. Все с облегчением и надеждой смотрят на старика.

— Яшасын Мунке-Сал! Великий и мудрый Джихангир учил нас: «Не жалейте времени, жалейте простого воина». С нами пришли сюда десять туркменских туменов. Осталось их меньше половины. Но иссякает сила урусов. Мы сберегли своих воинов, ибо один монгол стоит десяти туркменов.

Батый съехидничал:

— А один урус — трех монголов?

— Не смейся, хан. Урусы — доблестные воины. Тем сильнее я горд, что монголы побеждают их!

— Когда же, наконец, ты взломаешь стены? — глаза хана налились кровью.

Этот признак очень хорошо знаком Субудаю. Но он знает, как успокоить владыку.

— Сегодня я добавил еще два порока. Я отвожу туркмен. Настала очередь монголов. Пусть их поведет… — старик замолчал, испытующе глядя на хана.

Тот заерзал: «Кого назвать? Хитрый старик хочет сложить с себя ответственность. Не выйдет».

— А кого бы назначил ты, багатур?

Дряблые щеки полководца затряслись то ли от смеха, то ли от начавшего душить его кашля:

— Путь для славы открыт. Пусть войско поведет доброславный Менгу.

Хан посмотрел на своего любимца. Тот оторвал голову от колен, широкое лицо осветилось улыбкой. Кое-кто из тайджи остался недоволен. Например, Гуюк. Это он первым прибыл к стенам города и любовался его красотой! Это его послов убил Михаил, и именно он должен сломать позвоночник вероломному князю! Но… Дерзко смотрят ханские нукеры. Достаточно одного жеста повелителя, и они исполнят любой его приказ.

Хан величественно кивнул головой и вскинул руку:

— Я хочу, Менгу, чтобы ты привел ко мне дерзкого сына козельского воеводы живым! Я видел его на стенах града.

Менгу понял требование хана. Не знал пока только, как его исполнить. Мозг лихорадочно заработал. Известно, что урус — отличный воин. Простому монголу его не одолеть. Но нет, к сожалению, в монгольском войске такого богатыря, как ханский Толдон. И тогда Менгу воскликнул:

— Велика доброта твоя, ан-Насир! Я положу к твоим ногам этот непокорный град! Но хочу разделить эту славу с тобой. Пусть твой богатырь Толдон идет со мной и упрячет этого уруса в грязный мешок!

Батый задумался, но лишь на мгновение: «Если случится беда, жаль будет, конечно, Толдона. Сколько уже таких, как он, полегло под стенами того злого города! Но уж слишком велик соблазн взглянуть в глаза уцелевшему воеводскому сыну. И тем самым… окончательно избавиться от призрака его отца». И веки хана опустились в знак согласия.

На том курултай был закончен, и Батый устроил для присутствующих дастархан.

Эта ночь для киевлян прошла относительно спокойно. Похоже, вражина выдохся, напор атак спал.

Впервые за долгие дни осады Аскольду удалось выспаться. Когда он вернулся на стену, его удивила непривычная тишина, нарушаемая только ритмичными ударами пороков. Дружинники, воспользовавшись выпавшей передышкой, либо спали, завернувшись с головой в шубейки, либо грызли оставшиеся от ужина мослы, либо, собравшись в кружок, слушали какого-нибудь бойкого на язык рассказчика. Аскольд, поглядывая то и дело в сторону противника, невольно прислушался к одному из них, но вдруг над ухом прозвенела стрела. Не задев его, она воткнулась в лежащее поблизости бревно.

Аскольд вздрогнул: стрела подтвердила его догадку, что враг что-то затевает. Он перешел в боковую башню, откуда окрестности просматривались лучше. Сквозь стволы деревьев разглядел вскоре, что в стане врага царит подозрительное оживление: одни бойцы уходили, а на смену им приходили другие, с более знакомым обликом. Да это же монголы! Похоже, вражина готовится к решительному штурму. Вот, значит, почему они добавили пороки, усилили их охрану и усердно долбили стены. Монголов Аскольд знал. Особенно их ударную силу.

— Понятно, — пробормотал он, — близится время главного штурма.

По дороге к Димитрию, желая предупредить воеводу, Аскольд начал обдумывать одну идейку. Отдающую, правда, ребячеством, но другого выхода, увы, не было. Ни Михаил, ни Даниил вестей о себе не подавали, и, значит, помощи ждать бессмысленно. Своих же сил осталось лишь на несколько дней.

Воевода трапезничал. Усадив Аскольда за стол, внимательно его выслушал.

— Что ж, этого надо было ожидать, — сказал он по окончании рассказа. — Их наемники нас изрядно измотали, теперь настал черед самих завоевателей. И в отношении подмоги ты прав: ждать ее напрасно. Если б у Михаила что-нибудь сладилось, он бы давно уж был здесь. Видать, король отказал. Значит, и Даниилу ехать теперь на Запад смысла нет. Татарская сила им, европейцам заносчивым, пока неведома, поэтому проливать кровь за русского человека не будут. Так что, Аскольд, надежда только на себя. — Он разломил кусок хлеба, понюхал: — Ух, как пахнет! — И тяжко вздохнул: — Что ждет нас завтра?.. Ну а насчет твоего последнего предложения… Выкинь из головы. Не дадут и шагу ступить! Охрана у них солидная. А ты хочешь добраться до ханского шатра! Только голову напрасно сложишь. Поэтому — не пущу. И не проси!

По дороге к городской стене Аскольд, сославшись на необходимость кое с кем повидаться, предупредил воеводу, что поднимется на стену позже. Сам же направился к темнице, в коей томился теперь в одиночестве Таврул. Стража, узнав «правую руку» воеводы, беспрепятственно пропустила Аскольда к пленнику. Мысленно поблагодарив Топорка, обучившего его в свое время монгольскому, козелец приступил к беседе с Таврулом. Наконец тот скрепя сердце согласился на его условия.

Когда Аскольд поведал о том Димитрию, воевода горько усмехнулся:

— Убедил, стало быть? Упрям, козелец!..

Аскольд в ответ рассмеялся:

— Надо ведь спасать город!

В это время к ним подошла группа дружинников. Догадавшись, что они хотят о чем-то спросить, Димитрий осведомился:

— Чего, други мои, надобно?

Заговорил мужик с яркой рыжей бородой, приземистый, но с такими широкими плечами, что казался квадратным. Выпуклая грудь дополняла его облик, свидетельствуя о недюжинной силе.

— Воевода, — обратился он к Димитрию, — татары добавили громыхал.

— Кого? — не понял воевода.

— Да энто мы так ихние пороки называем…

— И ты хочешь, чтобы я приказал Батыю их убрать? — отсмеявшись, спросил воевода.

— Да нет. Дозволь нам управиться с ними, — угрюмо ответил рыжий.

— Мужи доблестные, нельзя этого делать! — вмешался в разговор Аскольд. — Вы видели, как татары их охраняют?! Они только и ждут, чтобы нас выманить!

Дружинник почесал рыжий затылок:

— Что верно, то верно, но и смотреть, как они крошат наши стены, невмоготу ужо. И пробьют ведь, не ровен час!

Воевода тяжело вздохнул:

— Ох, пробьют… Может… сдадимся? — Димитрий обвел всех глазами.

— Ты в своем уме, воевода? Да ни в жисть! Помрем, но не сдадимся! — загалдели наперебой дружинники.

— Как тебя кличут? — обратился воевода к рыжему.

— Митяй.

— Умирать, значит, будем, Митяй? А не страшно?

— Страшно, воевода, но… позор страшней, — неожиданно серьезно ответил мужик.

— Ну, тогда держи, Митяй, — воевода протянул ему руку.

— Прощевай, воевода. Пойдем мы…

— Постойте! — раздался голос Аскольда.

Дружинники остановились.

— А пошли бы вы со мной вязать Батыя?

Те застыли в недоумении.

— Как вязать? — Митяй посмотрел на Аскольда с неподдельным интересом.

Козелец усмехнулся. Расстегнул зипун и подставил грудь ветру. Тот подхватил его и стремительно понес прочь от собеседников. С трудом удержавшись на ногах, Аскольд быстро запахнулся и возвратился к стене.

— Смастерим сани, натянем холсты… — начал пояснять он, но дружинники перебили его общим одобрительным гулом: они уже поняли суть замысла.

— Ох и варит у тебя башка, козелец, — восхитился Митяй. — Я согласен, — и он сделал вперед шаг.

Дружинники молча, но решительно подтянулись к Митяю.

— Но прежде, мужи отважные, я сам опробую, — Аскольд зыркнул на воеводу.

Когда они остались вдвоем, Димитрий не удержался от вопроса:

— И как тебе это в голову пришло?

— Детство вспомнил. Жиздру нашу. Любили мы зимой по ней поноситься! Шкуру, бывало, дома стянешь, подморозишь ее как следует… А потом на реку выйдешь, зипун распахнешь, и ветер тебя подхватывает и так прет, что только берега мелькают!..

— А монгола о чем пытал?

— Чтоб к ханскому шатру указал дорогу.

— Как же убедил? Чем?..

— Рассказал про Топорка. Как он помог мне когда-то с освобождением. Согласился. Просил только жизни не лишать. А дома, говорит, ему позвоночник сломают за то, что к ворогу попал.

— Суровые у них порядки… Хорошо, Аскольд, а как ты намерен опробовать это дело? Что, если ветер вдруг стихнет, и ты попадешь прямо к ним в лапы? Это же… смерть.

— Все в руках Божьих.

— В Божьих-то в Божьих, но Он тебе еще и голову дал, не забывай… Не жаль Всеславну оставлять? У тебя такая жена!..

Аскольд подавил вздох. Голос его стал глухим:

— Очень жаль. Она мне дороже жизни. Но мне и мою землю жаль, всех безвинных детей, которые погибнут от рук поганых. Не хочу, чтобы татары осквернили моего Бога. Вот потому и буду с ними драться, пока жив, — последние слова прозвучали так, будто Аскольд давал клятву.

Димитрию стало ясно: помощника уже не отговорить.

— Смотри, как буря разыгралась! — задумчиво проговорил он.

Ветер сносил с ног. Снег слепил глаза. Даже в нескольких шагах от себя ничего уже не было видно.

— Это ты, конечно, неплохо придумал, — продолжил воевода. — Захватить в такую погоду Батыя — это ж всей войне конец! Как сказал бы наш батюшка Кирилл… благословляю! А я на стене буду за двоих стоять, обещаю. Готовьсь, дружище…

— Пришли ко мне Ульяна, — попросил Аскольд.

— Зачем звал? — осведомился явившийся по вызову Ульян. Узнав же о затее Аскольда, он взглянул на козельца так, будто перед ним стоял не человек, а какое-то божество: — Ты и впрямь собрался в эту адскую пасть?

— Собрался, собрался, Ульян. Давай к делу. Думаю, черемушник сгодится…

— Все найду, козелец. И шкуру легкую да крепкую дам, и холста не пожалею. Божье дело задумал, поэтому возьми и меня с собой. Ветер бы токмо не подвел…

Ульян и тут оказался незаменим, много чего нашел у себя. Потом не поленился, спустился зачем-то в овраг. Вскоре весь нужный материал был подобран. Рабочее место Ульяна оказалось в полуподземном помещении. Там стоял такой запах, что не каждому дано выдержать. Когда они спустились туда, Аскольд с непривычки даже зажал пальцами нос. Ульян рассмеялся:

— Впервой, видать? Ничего, быстро пообвыкнешь.

И точно: занявшись делом, Аскольд вскоре забыл обо всем. Работа спорилась. Мастер есть мастер. Ульян многое знал, а многое додумывал на ходу. Время летело на ласточкиных крыльях.

Всеславна начала тревожиться: «Уж не случилось ли чего? Давненько что-то Аскольдушка домой не приходил». Она сидела дома, и ей хотелось хоть раз за несколько последних дней накормить мужа по-человечески. И мясо на углях зажарила, и пшенную кашу в печи натомила, и тыкву запекла, и кисель с медком приготовила… Пир, да и только. А его все нет и нет. Тогда Всеславна решила пойти на стену и силой привести муженька домой. Не забыла подпоясаться ремнем и всунуть за него меч: мало ли? И в городе завсегда можно на какого-нибудь ката наткнуться.

Однако на стене Аскольда не оказалось. Сердце забилось в тревоге: «Где он?» Кого ни спрашивала, никто не знал. Нашелся один, подсказал: «Спроси у Димитрия». Она — к тому. Замялся было воевода. Но, увидев, сколько в глазах Всеславны металось страха, не выдержал и поведал, где Аскольд.

Увлеченные делом, работяги и не заметили, как вошла Всеславна. Она удивилась: какой-то немолодой мужик и ее Аскольд хлопотали возле, по виду, саней. Но зачем снизу приделана шкура?

— Бог в помощь, добрые люди! — громко сказала она.

От неожиданности заговорщики даже вздрогнули.

— Вы хоть ели сегодня? — спросила она, смеясь.

Те лишь переглянулись.

— Живо одевайтесь, и — за мной! — скомандовала Всеславна, поняв, что ее догадка верна.

Ветер дул с такой силой, что идти пришлось, держась друг за друга. Всеславна дорогой попыталась было расспросить Аскольда о последних событиях, но ветер тотчас унес ее слова, не дав ему возможности их расслышать. Когда же голодные муж и гость добрались до стола, расспрашивать их о чем-либо стало уже бесполезно. А вскоре они засобирались назад.

Всеславна догадалась, что муж ее занят каким-то очень важным делом, ведь заставить его уйти со стены могло только что-то чрезвычайно неотложное. Но почему он ее не посвящает?

Аскольд понимал, что обижает жену своим молчанием, но как признаться?.. Он знал, что она не станет его отговаривать, но ведь сама начнет денно и нощно мучиться! А ему не хотелось причинять ей лишней душевной боли.

Взявшись за дверную ручку, Аскольд остановился. Всеславна стояла ни жива ни мертва. Лицо ее было бледным, из глаз вот-вот польются слезы. Не сговариваясь, они бросились друг другу в объятия.

— Милая, у меня в жизни нет ничего дороже тебя, — голос его звучал сдавленно и глухо. — Прости, что не могу посвятить тебя в свою задумку.

— Не казни себя. Не думай, что я мыслю иначе, — еле сдерживая слезы, проговорила Всеславна. — Если с тобой, не дай Бог, что-то случится, жизнь для меня будет кончена. Помни об этом и береги себя.

— Прости, — повторил он и, крепко пожав ее руку, скрылся за дверью.

Еще не стемнело, а агрегат практически был готов. Ульян предложил его немедля опробовать, благо ветер на дворе не стихал. Аскольд упал на шкуру. Ветер подхватил его и понес по широкой улице с бешеной скоростью. Впереди была сплошная снежная пелена. Каким-то необъяснимым чутьем угадав впереди препятствие, Аскольд дернул за ремень, и парус упал. Сани встали. Вскоре сквозь пургу к нему пробился Ульян.

— Ну как? — прокричал он.

Аскольд поднял большой палец. Еще раз проверив узлы, решили звать Димитрия. Штуковина тому очень понравилась. Решили, что этой ночью Аскольд совершит разведку.

— Смотри, сегодня — только разведка! — подчеркнул на всякий случай воевода. — В одиночку ничего не предпринимай!

Когда стемнело, начали спуск. Место выбрали в восточной стороне города. Помогали Гол и Кулотка. Они спустились по стене на земляной вал, где Кулотка вбил в мерзлую землю кол и привязал к нему веревку. Договорились, что один из них будет периодически зажигать факел.

На прощание крепко обнялись. Аскольд поднял парус и — мгновенно исчез из глаз.

Он хорошо помнил приметы, о которых, дабы добраться до ханской стоянки, упоминал Таврул. Однако если с одной стороны ветер был союзником, то с другой — оказался врагом. Взвихренная им снежная пелена надежно укрыла окружающую местность и нещадно слепила глаза. А сани меж тем все неслись и неслись. Временами казалось, что они словно отрываются от земли и парят в воздухе. Внезапно Аскольд почувствовал, что земля под ним начала подниматься. Он понял, что достиг противоположного берега Днепра. Пришлось наклонить парус и сбавить скорость, чтобы не врезаться в какую-нибудь юрту.

Стойбище словно вымерло. Вьюга загнала всех в юрты. Аскольд мчался, ловко лавируя между ними и тщательно вглядываясь вдаль. По словам Таврула, шатер Батыя стоял сравнительно недалеко от берега, и его легко можно было опознать по многочисленным кострам, разведенным вокруг.

Продвижение снежного наездника напоминало спуск ладьи по днепровским порогам. Но вот юрты стали редеть. И наконец Аскольд увидел свою цель во всей красе — настолько ярко та была освещена. Впереди неожиданно выросла конная застава. Слава Всевышнему, проскочил! Еле успел развернуть свою холстину, чтобы промчаться между всадниками незамеченным. Едва перевел дух — очередная цепь! На сей раз — из пеших стражей. Встав на колени, Аскольд прижал шест к груди. Два монгола отлетели от него, как горох от стены.

Пробит и второй ряд. Цель близка! Аскольд сжал рукоять меча. Еще мгновение, и — свершится! Решение принял на ходу: ворваться в шатер прямо на санях. Растерянность врага — его помощник. Один взмах меча, а там будь что будет… «Прости, милая Всеславна! Я сделаю это ради тебя! Не поминай лихом, Димитрий!.. О Господи! Что это?..»

Из шатра внезапно вывалилась большая группа людей. Такую не пробить!

Молниеносно схвачен шест, сани под носом у всех описали дугу на одном полозе, и Аскольд умчался прочь. Первые ряды невольных зрителей замерли, точно вкопанные, не в силах понять, что именно промелькнуло только что перед их глазами. Задние напирали. Им невнятно пытались объяснить причину стопора, но по-прежнему никто ничего не понимал. В итоге все были вынуждены прийти к неутешительному выводу: слишком крепким оказался сегодня кумыс.

Нестихающий снежный ветер надежно укрыл козельца от нежелательных взглядов. Он успешно миновал уже знакомые ряды охраны, после чего, сбросив скорость и выбрав неприметную ложбинку, залег в ней. Должен же хан рано или поздно выйти из своего шатра! Коль уж не удалось достать его мечом, задуманное довершит стрела. Укрывшись холстиной, Аскольд слился с землей. А вскоре над ним уже вырос внушительный сугроб, ибо снег валил не переставая. Лук под рукой, стрелы тоже. Оставалось только ждать. Единственное, о чем молил сейчас козелец Господа, так это чтобы хоть ненадолго стихла метель.

Когда невольно задремавший под завывания вьюги Аскольд открыл глаза, уже рассвело. Похоже, его мольбы были услышаны: ветер стих. Теперь окружающая местность просматривалась на диво отчетливо. Стражники хана по-прежнему дежурили у входа в шатер, и пробраться сквозь них было делом немыслимым. «Только стрела может решить проблему», — еще раз убедился Аскольд. Но вот уже и за полдень перевалило, а хан покидать свой шатер явно не собирался. Зато гонцов всяких-разных принимал беспрерывно.

Наконец, ближе к вечеру, к шатру подскакали несколько всадников, один из которых вел под уздцы свободную оседланную лошадь. Сердце козельца радостно забилось: сейчас, сейчас он совершит то, во имя чего оставил любимую жену, друзей!..

Ему было хорошо видно, как два тургауда подвели коня к выходу, и стража замерла в ожидании своего повелителя. Однако неожиданно все это скопище людей и животных переместилось к противоположной стороне шатра: хан пожелал выйти через эндерун.

Аскольд с горечью наблюдал, как кавалькада, спустившись с холма и оставляя за собой шлейф снежной пыли, помчалась на запад.

Продолжать оставаться в засаде больше не имело смысла. Да и холод давал о себе знать: тело одеревенело, отказываясь подчиняться. Посмотрев на небо и увидев хмурые серые тучи, Аскольд понял, что снова надвигается снежная буря. Он решил возвратиться, чтобы собрать небольшой отряд и уж тогда свершить задуманное. А что это можно осуществить, он теперь ничуть не сомневался. Несколько человек отвлекут охрану, а он прорвется внутрь и молниеносно нападет на Батыя. Лишь бы погода не подкачала.

Судьба улыбнулась Аскольду: поднимался юго-восточный ветер, его верный союзник. Сердце встрепенулось: домой!..

…После внезапного отъезда Аскольда Всеславна потеряла покой. Ночью она долго не могла заснуть, а сморивший-таки к утру сон оказался коротким. Днем это аукнулось ей неважным самочувствием. От более серьезных последствий спасло лишь присутствие в числе обороняющих. Она столь отважно и умело сражалась, что заслужила всеобщее уважение.

В эту ночь, тщетно проворочавшись в постели, Всеславна вновь отправилась на стену. Резня там шла полным ходом и с переменным успехом, однако татары теснили киевлян все больше.

Особенно выделялся среди нападавших воин выше среднего роста, одетый в редкий для монгольского воинства наряд. На светлую кожаную куртку были нашиты чеканные пластины: наплечники, нагрудник, нарукавники. Такая же пластинка поблескивала и на клобуке. Видимо, сей наряд был легок и нисколько не сдерживал движений воина: он вертелся как юла, нанося смертельные удары направо и налево. Узнав в этом монголе самого Менгу, воевода бросился к нему с обнаженным мечом. Обе стороны замерли.

Два противника, не спуская глаз друг с друга, начали ходить кругами, выбирая удобный момент для нанесения удара. Первым сделал выпад Менгу. Его сабля блеснула, как молния, и с размаху обрушилась на Димитрия, но тот в последний миг отбил ее и нанес ответный удар. Менгу спас наплечник.

И опять началось хождение по кругу. На этот раз не выдержал воевода: он пошел в активное наступление, широко размахивая мечом. Друг Батыя, однако, успешно отражал удары. Но, как выяснилось, за сражением двух непримиримых врагов наблюдали и с земли. Увидев, что урус вот-вот одолеет Менгу, один из стрелков хана пустил стрелу. Та впилась в руку воеводы чуть выше локтя.

Превозмогая боль, Димитрий продолжал наступать, но силы — вместе с сочащейся из раны кровью — постепенно покидали его. Вдобавок Менгу, улучив момент, рассек ему предплечье. Казалось, еще миг, и… воевода будет повержен. Но тут русских обуяла невиданная ярость, и они, как львы, набросились на татар. Только поспешное бегство спасло Менгу и его соплеменников от плена. А то и от смерти…

Однако передышка была недолгой. В бой вступили свежие ханские тургауды, которые тотчас начали теснить киевлян. Тогда-то и поднялась на стену Всеславна. Увидев отступающих воев, она выхватила меч и с криком «Вы хуже баб!» бросилась на врагов, первым же ударом сразив одного из них насмерть. Ее пример воодушевил защитников, и рубка завязалась с новой лихостью.

К сожалению, силы были неравны: монголы бросали на стены Киева все новые подкрепления. Один за другим падали русские бойцы, и некому было их заменить. Уцелевшие сплотились подле Всеславны. «Где ты, Кулотка? Где ты, Гол-богатырь?» Но нет рядом героев. Кулотка ждет в условленном месте возвращения Аскольда, а Гол с горсткой бойцов держит оборону у пробитого монголами проема, дабы те не прорвались в город.

Жестокий бой на стене меж тем продолжался. Оказавшийся рядом дружинник успел отбить занесенную над головой Всеславны татарскую саблю, но принял смертельный удар на себя. И осталась она с озверевшей вражьей стаей с глазу на глаз. Спасения нет. Выхватив нож, княжна попыталась вонзить его себе в сердце, но цели не достигла — помешала кольчуга. А второго удара ей попросту не позволили сделать: два здоровенных монгола схватили ее за руки и поволокли к лестнице.

Как ни билась Всеславна, как ни сопротивлялась, но одолели ее нечестивцы и повели в свой стан. Почувствовав, что ослабла вражья хватка, вырвалась княжна. Выхватила у зазевавшегося татарина саблю и пошла полосовать направо и налево. Второй, обозлившись, выхватил лук и прицелился. И вдруг на него коршуном обрушился какой-то всадник.

— Стой, поганая морда! — заорал он, и засвистела пронзительно апайка.

Больно обожгла она стрелка. Оторопел он: кто посмел? Глядь, а перед ним сам Менгу! Упал воин на колени, головой в землю уперся.

Растерялась и Всеславна: кто это?

— Взять! — раздалась команда.

Подскочили два тургауда и потащили ее к хану в шатер. Там будут судить уруса. Любит Менгу, как и его повелитель, отважных и дерзких воинов. Вот и Батыю захотелось взглянуть на смельчака. Когда же тургауды толкнули пленника, дабы заставить пасть пред ханом на колени, упал шлем с головы Всеславны, и рассыпались по плечам роскошные пышные волосы. Обомлели вороги: «Баба!»

Всеславна стояла перед ними, гордо вскинув голову. Глаза ее яростно сверкали, лицо полыхало праведным гневом. «До чего ж прекрасна!» — оценили даже монголы, отступив на миг от своих понятий красоты. Нет, не полетит сегодня ее голова с плеч. И не отдаст ее Менгу на потеху воинам. Хан сам решит, как ему поступить с пленницей. Но позже. А пока… пока прикажет оставить ее в юрте и стеречь, не спуская глаз.

Аскольду везло. Попутный ветер нес его как на крыльях. Снежная завеса скрывала от острых татарских глаз. Зарево над Киевом служило хорошим ориентиром. Наконец он вновь оказался у знакомых стен, ставших уже родными. Не дождавшись условного сигнала, Аскольд решил подняться на стену самостоятельно, благо на этой стороне было по-прежнему тихо. Нашел оставленную загодя веревку. Зарыв поблизости сани в снег, подошел к лестнице. И вдруг увидел сидящего под ней на корточках человека. Прижавшись спиной к башне, тот спал, гулко похрапывая.

— Эй, — окликнул Аскольд, стараясь перекрыть шум ветра.

Человек вскочил и схватился за меч.

— Кулотка! — радостно вскричал Аскольд.

— Аскольд!.. — друг бросился к нему, широко раскинув руки. — Я тово… заснул малость. Первый раз за несколько дней, — начал было он оправдываться.

— Брось. Скажи лучше, как город? — перебил его Аскольд.

— Плохо, — махнул тот рукой. — Татары вот-вот стену пробьют. Воевода ранен… В церковь отнесли.

— Бегом к нему!

Димитрий лежал прямо на полу на шкурах, закрыв глаза. В изголовье горели несколько свечей. Рядом сидел монах и вполголоса читал молитву. Лицо воеводы было бледным и безжизненным.

Аскольд опустился на колени и, приставив ухо к его лицу, уловил слабое дыхание.

— Аскольд? — услышал он тихий голос воеводы.

— Я, я, дружище…

— Жив!.. Слава те Господи! А я… вот, — Димитрий застонал, пытаясь подняться.

— Лежи, лежи. Тебе пока нельзя шевелиться, — нарочито строго произнес Аскольд.

— Как сходил?..

Аскольд коротко рассказал о своей вылазке, горько посетовав, что не удалось, пользуясь случаем, ворваться к хану в шатер.

— Один ты вряд ли справился бы, — заметил воевода и замолчал, собираясь с силами.

Вдруг в церковь ворвался какой-то вой и с порога заголосил:

— Татары! Сюда идут!..

Аскольд вскочил и, крикнув воеводе: «Скоро вернусь!», — бросился вон.

На улице он увидел мчащуюся в его сторону большую группу воинов.

— Стойте! — преградил им дорогу Аскольд, обнажив меч.

— Козелец, — раздался из толпы чей-то голос, — татары прорвали стену!

— За мной!

Защитники послушно устремились за ним.

Ветер бушевал, раздувая пожары еще пуще. Казалось, горел весь Киев. Некоторые горожане безуспешно пытались спасти свои жилища. Стон, слезы и проклятия неслись отовсюду.

Воины, возглавляемые Аскольдом, миновали старый город, и до них тотчас донеслись отголоски продолжающейся битвы. Аскольд остановил дружинников. Его взгляд остановился на молодом здоровом киевлянине, стоявшем рядом.

— Как звать? — обратился к нему Аскольд.

— Данило.

— Слушайте внимательно! — крикнул козелец всем. — Вы, — он рассек в воздухе отряд надвое и указал на правую половину, — пойдете с Данилой. Ты, — он ткнул в парня пальцем, — будешь сотником. Зайдешь слева и схоронишься. Как только увидишь, что я со своей группой начну отходить, ударишь татарам сбоку. Ясно?

Тот кивнул и, махнув рукой, крикнул:

— За мной!

Аскольд повернулся к оставшимся и поднял меч вверх:

— С нами Бог! Пошли и мы, други!

Татары не ожидали этой атаки. Они надеялись, смяв остатки сопротивляющихся, мощным потоком разлиться по всему городу. Ан нет! Ярость невесть откуда выскочивших урусов была столь велика, что враг благоразумно решил отступить. Русичи торжествовали!

Данило тоже оказался толковым сотником. Он сделал все, что велел Аскольд, и даже больше: отсек целый фланг от основной массы наступающих и уничтожил его. Попыток ворваться в город татары в эту ночь больше не предпринимали. У Аскольда и его воинов появилось время перевести дух.

Козелец решил сходить домой, успокоить жену: жив-здоров, мол.

— Аскольд! — окликнул его вдруг знакомый голос.

Он оглянулся. Пламя пожарища отчетливо высветило невысокую фигурку Ульяна. Два прыжка, и Аскольд заключил мастера в объятия.

— О-ох, — застонал тот.

— Ранен? — Аскольд отступил на шаг. — Прости, не знал.

— Да ладно, чево там… Сам-то как? Признаться, не верил, что свидимся…

Аскольд вкратце рассказал о «прогулке» в тыл врага.

— Остается смастерить пару десятков таких саней и… засунуть хана в мешок, — подытожил он.

— Да-а, — протянул неопределенно Ульян, поглаживая ноющий бок. — А тут, вишь, что деется… Ты, никак, домой?

Аскольд кивнул.

— Не ходи, — глухо проговорил Ульян.

— Почему? — с тревогой спросил Аскольд, почувствовав неладное.

— Нет там твоей Славны…

— Как нет?! Где она? — Аскольд схватил старика за грудки.

— Татары, пропади они пропадом, повязали ее, — горестно махнул тот рукой. — Да не убивайся ты раньше времени, — поспешил он успокоить козельца. — Главное, что жива она. А там, Бог даст, и свидитесь еще…

Глаза Аскольда сузились:

— Слушай сюда, Ульян. Найдешь Данилу-сотника. Скажешь, что остается за старшего…

— Ты чево задумал, парень? — перебил кожевник, подступая к козельцу. — Уж не к татарину ли в гости опять собрался?

Аскольд через силу улыбнулся:

— Семи смертям не бывать, а одной — не миновать!

— Ты только не горячись и не торопись, вьюнош! Эх, кабы не татарин проклятый, — старик погладил больной бок, — я бы тоже с тобой пошел. Полюбил я тебя, козелец, как сына родного. Ну, — обнял он Аскольда, — с Богом!..

Церковь была заполнена народом. Аскольд еле пробился к Димитрию. Тот сидел, опираясь спиной о стену. Аскольда встретил болезненной улыбкой.

— Садись, — указал он глазами на место рядом с собой. — Отбился?

— Отбился.

— А чего такой хмурый?

— Всеславну пленили.

— Понимаю твое состояние… Что думаешь делать?

— Освобождать.

Это было сказано столь твердо, что воевода понял: переубеждать бесполезно.

— Как?

— Попробую через Таврула.

— Обмен?

— Нет, — усмехнулся Аскольд. — Думаю, меняться на него они не захотят.

— Суровые люди. Ладно, забирай его и делай с ним, что хочешь.

Они обнялись.

Путь в темницу пролегал мимо двора Всеславны. Аскольду надо было взять одну ценную вещицу, и он свернул с дороги. Когда подошел, увидел не только раскрытые настежь ворота, но и распахнутые входные двери в жилище, чудом уцелевшее от пожара. Войдя в дом, услышал чьи-то шаги. Почуяв недоброе, Аскольд обнажил меч. Дверь в их со Всеславной опочивальню оказалась закрыта. Он ударом ноги отворил ее и на всякий случай отпрянул в сторону. Из покоев неожиданно выскочил какой-то мужик с торбой за спиной. Он попытался проскочить мимо, но Аскольд плашмя ударил его мечом по голове, и тот тут же свалился. Аскольд снял с мужика набитую добром котомку. Вытряхнув содержимое, увидел, что это были в основном вещи Всеславны.

В опочивальне все было перевернуто. При виде столь варварского разгрома Аскольд не на шутку испугался: он хранил здесь семейную драгоценность. По преданию, еще его дед, ходя в «черные» страны, привез оттуда кольцо с большим бриллиантом. И теперь Аскольд собирался отдать его татарам ради освобождения любимой. А испугался из опасения, что лихие людишки успели уже забрать колечко. Он торопливо подошел к столу и сунул руку под крышку. Кольцо было на месте.

…Таврул сидел на полу, свернув ноги калачиком и уставившись в одну точку. Он не изменил позы, даже когда скрипнула дверь и послышались чьи-то шаги.

— А-а, опять ты, — процедил он, лишь когда Аскольд сел с ним рядом.

Аскольд торопился. Поэтому задумку свою поведал Таврулу вкратце. Она сводилась к тому, что Таврулу поручалось узнать, где находится Всеславна, а потом помочь ее освободить. За это Аскольд обещал даровать монголу жизнь.

Однако Таврул неожиданно отказался. Пояснив, что смерть поджидает его в любом случае. Рано или поздно урусы сдадут город, и Батый непременно прикажет его казнить. Выхода он не видит.

Тогда Аскольд показал пленнику кольцо. При виде алмаза тот оживился и тут же дал согласие помочь.

— Когда отправляемся? — спросил он.

— Сейчас, — ответил Аскольд.

— Надо заменить, — подергал монгол козельца за одежонку.

— Этого добра хватает. Пошли.

По дороге к Лядским воротам, возле которых скопилась гора убитых монголов, Аскольд думал, кого бы еще взять с собой. Подвернулся Кулотка.

Оба переоделись и вместе с Таврулом пришли к уже знакомой башне. Порадовались, что не отвязали в прошлый раз веревки. Спускались по очереди. Первым пошел Аскольд. Кулотка тем временем крепко обвязал пленника, после чего аккуратно спустил на земляной вал, где его принял Аскольд. Последним спустился сам Кулотка. Ту же последовательность соблюли и при спуске с земляного вала, а потом и со скалы.

Вскоре троица оказалась в прибрежной полосе. Прежде чем двинуться во вражье стойбище, Аскольд предупредил:

— Таврул, клянусь нашим Богом, что если нам удастся освободить Всеславну, я на этом же самом месте вручу кольцо тебе, и ты будешь волен поступать с ним по своему усмотрению. Но если ты вздумаешь нас предать, наши друзья убьют тебя. Понял?

— Монгол не хуже русского умеет держать слово, — гордо ответил тот. — А сейчас нам надо достать лошадей.

Вражий лагерь напоминал разворошенный муравейник. Отрядами, группами, в одиночку — люди двигались в разных направлениях. Заметив в этом снежном плену небольшой табун лошадей, каждый, хоронясь, увел для себя по коняге. Не успела троица отъехать, как чуть не наткнулась на солидную кавалькаду. Таврул схватил за уздцы Аскольдова коня:

— Стой! Это Субудай! Тот, что побеждает урусов и к чьим советам прислушивается хан.

В отблеске пожарищ козелец успел разглядеть лицо полководца. Оно было ему знакомо.

«Вот кого надо было уничтожить в тот раз», — подумал козелец.

Всадники вихрем пронеслись мимо.

Теперь Таврулу предстояло узнать, где находится пленница: оставили ее здесь, в осадном лагере, или успели отправить в центральное стойбище? Задачка не из легких. У первого встречного не спросишь: любой, опознав Таврула, поспешит выдать его Батыю. Тогда не спасет и родная сестра. И монгол колебался. А время бежало. Недалече уж и до рассвета.

— Таврул, смелее! — шепнул Аскольд.

Тот мрачно зыркнул на козельца и хлестнул коня. Вскоре столкнулись с торопящимся куда-то монголом. Таврул остановил его:

— Шейбани послал меня за русской пленницей, но не сказал, где она находится. Ты что-нибудь знаешь?

— Слышал, — ответил тот. — О ней много разговоров в лагере ходит. Говорят, отважным бойцом оказалась. Менгу за нее даже отхлестал воина. Она сейчас в юрте у восточной границы, — и апайка вновь засвистела в его руке.

Троице пришлось вернуться к восточной границе, где юрт ютилось великое множество. Снежная замять хоть и спасала от чужих взоров, но, с другой стороны, не позволяла правильно сориентироваться. И они шли, что называется, на ощупь.

Сунулись к первой юрте — услышали плач детей. Вторая вообще оказалась пустой. В третьей спали воины. Направляясь к очередной юрте, все трое заметили у входа двух сидящих воинов.

— Здесь, — сказал Таврул.

Он не ошибся. Подойдя к юрте, Таврул, как и подобает высокому чину, грубо пнул дремавшего стражника. Тот вскочил и, ничего не соображая, испуганно вытаращил глаза.

— Здесь уруска? — властным голосом спросил монгол.

— Да, да, — торопливо закивал страж.

— Открывай!

Охранник уж взялся было за полог, чтобы откинуть его, но, ненароком взглянув на Таврула, завопил вдруг что есть мочи:

— Предатель!

Таврул, не успев среагировать, получил сильный удар в грудь и упал навзничь. Монгол прыгнул на него, в руке, занесенной над поверженным ханским шурином, блеснул нож. Совершив воистину тигровый прыжок, Аскольд оказался рядом, и его меч опустился на шею незадачливого стража на мгновение раньше. Тот рухнул на Таврула.

Пока Аскольд с Кулоткой освобождали Таврула, второй страж, воспользовавшись моментом, сиганул, как заяц, за юрту и тут же исчез в ночном мраке. Преследовать его не было времени, и друзья, поддерживая монгола, вошли в юрту.

Слабый огонек лампады тускло освещал пустынное, на первый взгляд, помещение. Приглядевшись, Аскольд заметил, однако, силуэт человека, лежащего лицом к стене и перетянутого веревками. Человек издал слабый стон. Приблизившись и повернув его к себе, Аскольд замер:

— Всеславна!

— Веревки режь, — поторопил Таврул, понимая, что сюда вот-вот явятся воины.

Кулотка справился с путами быстрее. Аскольд подхватил Всеславну на руки, и все вместе они двинулись к выходу. Выглянув наружу, Таврул махнул рукой: можно! Аскольд взгромоздил Всеславну на своего коня, а сам, взявшись за стремя, стегнул его, что было мочи.

К месту подъема они добрались без приключений. Спешившись, подошли к болтающемуся концу веревки.

— Ну, Таврул, держи, как и договаривались, — Аскольд вложил в ладонь монгола обещанное кольцо.

Тот взял его и, полюбовавшись, неожиданно… вернул.

— Я не знал, что среди вас, урусов, встречаются такие замечательные люди. Ты спас мне жизнь. Я вижу, как ты любишь свою жену. Пусть оно, — он подал кольцо Аскольду, — останется у тебя. Мы, монголы, умеем ценить подобные поступки.

Спорить и переубеждать было некогда. Враг мог появиться в любое мгновение.

— Хорошо, — сказал Аскольд. — Тогда ты волен сам выбрать себе дальнейший путь. Что решил?

— Я хочу… — Таврул вдруг как-то странно, боком, стал оседать, а затем рухнул на снег. Из его спины торчала стрела. А до ушей друзей донеслось:

— Предатель!

Аскольд выхватил лук. Тетива запела, и убегающий монгол вдруг остановился и, взмахнув руками, упал.

— Кулотка, быстрее наверх!

Тот, поплевав на руки, в одно мгновение очутился на берме. Аскольд обвязал жену и дернул веревку. Вдруг Всеславна тихо вскрикнула: по берме в их сторону осторожно крались, придерживаясь стены, несколько татар.

— Кулотка, схоронись! — скомандовал Аскольд, а сам, выдернув из ножен меч, двинулся навстречу ворогу.

Противники остановились в паре шагов друг от друга. В руках вышедшего вперед монгола мелькнула сабля, а в глазах — страх: в полуметре находился глубокий обрыв.

Аскольд взмахнул мечом. Монгол подставил под удар саблю. Козелец, не опуская меча, ударил вражину ногой в грудь. Тот отлетел в сторону, сбив с ног стоящих за ним воинов. Татары горохом посыпались вниз.

Только оказавшись на крепостной стене, троица смогла перевести дух. Глазами, полными любви и счастья, взглянул Аскольд на свою любимую. Но нет времени для выражения чувств: приближающиеся крики, проклятия и крепкая мужицкая ругань возвращают к суровой действительности.

— Сюда бегут, подлые трусы, — крикнул Кулотка, рванувшись было навстречу.

— Стой, — остановил его Аскольд. — Уведи Всеславну. Да смотри: береги ее как зеницу ока!

Бросившись наперерез спасающейся бегством толпе, Аскольд увидел, что кто-то уже пытается остановить ее. Ба! Да это же Зуб! Вдвоем друзья быстро справились с паникующими горожанами, уговорив их повернуть назад.

На этот раз противостоять захватчикам оказалось гораздо труднее. Отвоеванный ими клочок земли то и дело пополнялся свежими силами. Аскольду пришлось поднять на защиту города практически всех киевлян — от мала до велика. Бок о бок бились, сжимая зубы от боли, израненные Ульян и Данило, и сотни отчаянных горожан следовали их примеру. Сражение шло с переменным успехом: то татары одерживали верх, заставляя киевлян отступать, то наоборот. Основная беда состояла в том, что защитников града было вдвое меньше.

И вскоре Аскольду стало ясно, что Новый город не удержать. Воспользовавшись кратким затишьем, он подозвал Ульяна и велел, забрав часть людей, крепить Старый город:

— Надо спасать воеводу!

Истекающие кровью, еле держащиеся на ногах киевляне сдаваться не думали. Но все сильнее сжимался татаро-монгольский кулак. Все меньше пространства оставалось у русских. Вот уже ощутили их спины холодный камень Десятинной церкви. А потом наступил и момент, когда остался у защитников один-единственный клочок земли — именно тот, на котором стояла церковь. Храм заполнен народом. Но не видно плачущих женщин. Даже дети, и те не помышляют молить врага о пощаде. Все пропитаны одной, общей мыслью: стоять до последнего!

Не смог враг справиться с крепкими церковными стенами. Надежно укрыли они тех, кто десятилетиями намаливал здесь свою любовь к пышным зеленым дубравам, бескрайним, наполненным птичьими трелями полям и полноводному суровому Днепру. Это была их земля! И если сейчас земля-кормилица потребует их жизней, они без колебаний пойдут на смерть. Только бы не расстаться с родными краями!

Какой-то воин тронул Аскольда за плечо:

— Иди, воевода зовет!

— Я позвал тебя, — сказал Димитрий, взглядом приглашая присесть рядом, — чтобы… поклониться. — Он зашевелился, пытаясь приподняться. — Ты сделал немыслимое. Но используй свои отвагу и воинское умение и для дальнейшей борьбы с вражиной, — последние слова воевода произнес с трудом.

Аскольд понял, куда тот клонит.

— Я отсюда никуда не уйду!

Димитрий поморщился и, превозмогая боль, продолжил:

— Киев, считай, пал… Но остались другие Русские земли. Кто будет их оборонять? Кто поможет вновь оживить этот город? Ты! И такие, как ты. Я пока еще воевода, а посему слушай мою волю: отец Кирилл укажет тебе подземный ход. Уйдешь на волю. Уйдешь, чтобы биться потом с вражиной не на жизнь, а на смерть. Чтоб всегда горело в русской душе пламя свободы!..

— Если уходить, то только вместе! Мы вынесем тебя, Димитрий. На воле окрепнешь, наберешься сил, и потом мы с тобой непременно выдворим вражину с наших земель…

— С таким, как я, — усмехнулся воевода, — далеко не уйдешь. И сам погибнешь, и меня не спасешь… Смерть не пугает меня, Аскольд. Тем более в этих святых стенах. А ты при случае поклонись Даниилу, скажи, что его воевода до конца… — силы оставили раненого, голова безжизненно упала на грудь.

Знакомый уже монах поднялся и тихо сказал:

— Надо идти. Пора…

— Уходи, козелец! — порешили киевляне.

Аскольд упал на колени:

— Видит Бог, как не хочу покидать эти стены! Готов до конца стоять с вами! Но последней воле воеводы перечить не могу — грешно. Что ж, быть посему!.. И простите, коли что…

— Бог простит, и мы прощаем!..

В ту же ночь митрополит Кирилл, благословив на прощанье, проводил Аскольда и вызвавшихся уйти вместе с ним людей к тайному ходу.

Сколько они потом пробирались по этому лазу, местами обваленному, местами — изрядно пережатому, не ведомо, но только вышли в итоге в дремучем лесу. Стоял по-прежнему снежный, ветреный день. С Аскольдом были Всеславна, Зуб, Кулотка, Гол и Софьюшка. Уходить без своей возлюбленной последний не пожелал.

Посудив-порядив, решили идти на север, чтобы не наткнуться невзначай на татар.

Ярл Биргер аф Бьельбо со вчерашнего дня находился в превосходном настроении: очень порадовало приглашение Фридриха по случаю его тезоименин.

«Не забыл, не забыл император далекого ярла! — торжествующе стучало в груди. — Что ж, съезжу. Надо ведь крепить связи с монаршим домом… Интересно, а получил ли приглашение Герман фон Зальц? И если да, то будет ли с ним Маргарита?»

С некоторых пор ярл не забывал о девушке ни на мгновение. Даже сегодня, пока бродил с итальяшкой-строителем по очередному возводящемуся замку, думал только о ней. Вот комната, где она могла бы устроить себе спальню. А здесь, если все сложится, будет принимать гостей. А большой зал приемов вообще создан будто бы лишь для того, чтобы Маргарита блистала в нем своей красотой. Ярл доволен итальянцем: не зря платит ему такие деньги.

Однако неожиданное прибытие тевтонского посланника повергло парящего в облаках ярла в шок. Герман сообщал страшную новость: Маргарита пропала! Магистр не смог удержать племянницу от поездки на Русь. Сопровождать ее вызвались рыцарь Отто Балк и несколько десятков воинов. Но, как недавно выяснилось, на процессию напали русские разбойники, уничтожив отряд почти полностью. Рыцарю Балку удалось отбиться, но спасти Маргариту сил не хватило. И она осталась в руках диких варваров.

Первым порывом Биргера было немедленно выступить со своими воинами в поход с целью освобождения девушки. В воображении даже всплыла захватывающая дух картинка: после яростной схватки с разбойниками он вызволяет красавицу из заточения и уносит на руках к новой жизни. Ах, как она благодарит его!..

Но вскоре пыл поугас. «В конце концов, я не безумный вьюноша, чтобы вот так, с бухты-барахты, ринуться в варварские дебри, — резонно рассудил ярл. — Но делать что-то надо. Недаром ведь этот тевтонец прислал письмо именно мне! Не призывает ли к совместному походу?.. Как же поступить? Написать ответное послание, выразив сочувствие и сожаление, или оповестить о готовности принять участие в освобождении его племянницы? Пожалуй, можно даже предложить часть своих средств для ее выкупа… Ах, бедная девушка!»

«Бедной» девушке тем временем грустить не давали. Русский разбойник окружил пленницу такой заботой, так возвысил ее в глазах своих подопечных, что она теперь повелевала ими, как госпожа. Князь Петр Ярославич оказался изрядно сведущ в древней истории земли Русской, и Маргарите очень нравились его рассказы. Именно от Петра услышала она впервые легенду о зарождении Руси. Вскользь однажды затронув эту тему, он и сам не ожидал, сколь решительно начнет Маргарита настаивать на подробностях.

— Давно это было, — начал он. — Жил у нас святец Феофилакт, седой как лунь. Но память у него цепкая была. Грамоте обучен был. Сам книги писал. Многое он за свои годы повидал. Землю прошел от Ладожья до царства Иудейского.

— Не может быть! — воскликнула девушка.

Ухмыльнулся Петр:

— С ним не ходил, но словам его верю. Праведным человеком был Феофилакт. Так вот что он про Русь сказывал. Жили русичи вначале раздельными племенами. А поскольку пригодных мест для жилья было мало, вскоре из-за этого начались ссоры, доходившие порой до настоящих сражений. Побеждали племена более сильные и многочисленные. Поэтому поневоле они стали со временем объединяться. И тут встал вопрос: а кто будет править? Выбрать князя из одного рода-племени — так он рано или поздно начнет притеснять другой. А это уже не по совести. И порешили русичи звать на княжение чужаков, для которых все они были одинаковы. Так на Ладожье из Варяжского моря пришел Рюрик. Привел, правда, с собой братьев Синеуса и Трувора, а также многочисленных дядьев и других сродственников, среди которых оказались и братья Аскольд с Диром. А пригласили их к себе словяне, жившие на берегу озера Нево. Это потом уж оно получило название Ладога. А тогда именно через Нево и лежал путь их Варяжского моря в Грецию. Много торгового люда следовало этим путем. И всех надо было охранять, ибо соседние племена — кривичи, меря, мурома и другие — давно глаз положили на эти земли. И решил тогда Рюрик город крепкий заложить, чтоб было где укрыться в случае нападения. Так и родилась Ладога.

Жизнь шла своим чередом. Не стало уже родных братьев Рюрика. И надумал он перебраться из Ладоги на юг. Понял, что его Ладога стоит в стороне от выгодного пути. Те же словяне имели на восточном берегу реки Волхов еще одно свое поселение. Рюрику это место понравилось, и заложил он на западном берегу город, который назвал Новгородом.

Из года в год расширял мудрый Рюрик свои владения. Дань начали платить и меря, и кривичи, и мурома… Дядька вскоре предупредил, что у многих молодых их сородичей шибко кровь играть стала. Особливо у братцев Аскольда и Дира. Желание у них появилось большое: до Греции добраться! Хитрый и умный дядька Олег посоветовал Рюрику не держать братьев. Обрадовались те решению князя и стали готовиться к походу. Дружину свою, правда, Рюрик им не дал. Но братья от затеи не отказались. Кликнули смелых людишек и небольшой дружиной двинулись в южные края.

Чем дальше они продвигались, тем яснее понимали, что с такими силами им до Царьграда не добраться. Задумались крепко братья. А мимо пробегали безлюдные неведомые берега. И вдруг углядел Аскольд на высокой горе городок. Приказал направить ладьи к нему. Вышли на берег, спросили у тамошних жителей, кому принадлежит сей городок. Узнали пришлые, что ставили его три брата: Кий, Щек и Хорив. Но все трое уже померли.

— Кто сейчас вами владеет? — спросил Аскольд.

— Козарам дань платим, — был ответ.

Аскольд с Диром решили тут остаться. Пока выгружались, народ разошелся.

— Как город назовем? — обратился Аскольд к брату. И, не дожидаясь ответа, протянул: — Ки-и-ий, Ще-е-ек, Хори-и-ив… Длинно получается. А что, если Кищ?..

— Кие, — предложил Дир.

— Киев! — радостно вскричал Аскольд.

— Киев! — столь же радостно поддержал брата Дир.

Стали они обустраивать новый град, собирать вокруг себя разный люд. Почувствовав силу, варяго-русы двинули на полян. Добрались до древлян и угличей. Разгромили степных варваров. Вроде силенка заиграла. Почему бы и не двинуть на Царьград? Да тут дорогу им преградили дунайские болгары. Крепкая случилась сеча. Причем ударили болгары прямо в сердце Аскольдово: убили его сына.

Сильно опечаленным вернулся Аскольд в свой град, но порадовал его Киев. Издали таким грозным, неприступным смотрится! А радость, как известно, лучше любого лекаря лечит. Зарубцевалась в скором времени рана, вновь Аскольд силы для похода собирает. Теперь-то он твердо знает, что надо делать для покорения Царьграда. Но человек, как говорится, предполагает, а Бог располагает, — Петр испытующе посмотрел на слушательницу: не утомил ли рассказом?

Ан нет: глаза Маргариты светятся, вся она в непритворном внимании.

— А на севере, в Новгороде, беда меж тем случилась: Рюрик умер, — продолжил он. — Перед смертью наказал дядьке: «Коль Бог забирает мою душу, оставляю своего малолетнего сына Игоря на твое попечение. Будь ему вместо меня отцом и поклянись, что исполнишь мою волю».

Встал князь Олег на колени и, глядя умирающему в глаза, произнес: «Клянусь!»

Легко режут днепровскую волну шустрые Олеговы ладьи. Какой уж день держит он путь на юг. Известно ему от купцов, сколь славный город отстроили Аскольд с Диром. Полон тот купцов и оседлых ремесленников. Все соседние племена дань платят. И до Царьграда — рукой подать. Задумал что-то князь. Но совета ни с кем не держит. Наконец чей-то зычный голос раскатился вдоль обросших лесом днепровских берегов:

— Кие-е-ев!

Вскочил на ноги Олег, ладонь к глазам приставил. Да, город на горе и впрямь высился знатный. Но не поплыли дальше его челны. Скрыл князь их, как и свою дружину, от глаз любопытных. Позвал он верного ему мужа Бидульфоста и велел пригласить к себе именитых людей из града. Предупредив, правда, чтоб не прознали о том ни Аскольд, ни Дир.

Ловкий Бидульфост все сделал как надо. К новгородским «купцам» киевские гости явились с охоткой, хотя поначалу и удивились: почему это встреча назначена не в городе? Но обильный стол да медки крепкие быстро сдружили южан и северян. Первые, не таясь, поведали, что с приходом Аскольда и Дира зажили они всем на зависть: князьями братья оказались добрыми и крепкими, горожане их любят.

— Какова же у них дружина? — поинтересовался осторожно Олег.

— Дружина у них большая и сильная, так что заходите в город без боязни. Никто вас не обидит.

— Передайте своим князьям, что их земляки — купцы, идущие в Грецию от Олега и княжича Игоря, — хотят повидаться с ними.

Услышав о приглашении, Аскольд загорелся: уж больно потянуло к тем, с кем ступил когда-то на Русскую землю. Дир, правда, высказал сомнение:

— Не нравится мне, что сами они в город не входят… Почто зовут куда-то за пределы?

— Брат мой! — горячо воскликнул Аскольд. — Как можешь ты подозревать в чем-то этих людей?! Ведь это же наши братья по крови! Наши земляки, которых мы столько лет не видели! Сколько всего у них и у нас накопилось рассказать друг другу!

— Тогда давай прихватим с собой дружину, — упрямился Дир.

— Ты спятил?! Они же оскорбятся, решат, что мы им не доверяем. Давай-ка, брат, седлай лучше коней! Мне не терпится встретиться с земляками!

Олег между тем приказал Бидульфосту самых надежных людей оставить в лагере, а остальных — отвести подальше.

Братья же, ничего не подозревая, приблизились к Олегу и, судя по всему, тотчас его узнали. Спрыгнув с коней, Аскольд и Дир с распростертыми объятиями бросились к князю. Однако вместо радостной встречи их ожидал холодный, недоверчивый, отчасти даже надменный взгляд.

— Кто вы? — властно «осведомился» Олег.

Братья переглянулись. Вперед шагнул Аскольд:

— Я — князь Аскольд, а это…

Не успев договорить, он услышал грозный рык Олега:

— Какие вы князья?! Главный наш князь — Игорь, сын Рюрика! Покажите самозванцам истинного князя!

Какая-то женщина вынесла из походного шатра мальчика. При виде чужих людей тот сморщил личико и расплакался.

— Сами боги отталкивают его от вас, самозванцев! И знайте: на одном кресле двое не сидят! — на этих словах Олег дал рукой сигнал.

Из кустов тотчас выскочили дружинники с обнаженными мечами.

— Прости меня, Дир, — успел крикнуть Аскольд, истекая кровью.

Братьев похоронили тут же, на горе.

Олег приказал дружине строиться и двинул ее к городу. Горожане с восторгом встретили процессию, но напрасно искали они глазами полюбившихся им князей…

Вот так, милая Маргарита, и началась, по рассказу Феофилакта, Киевская Русь.

— С крови началась, — тихо промолвила Маргарита. Лицо ее было задумчиво.

— Я предупреждал, что рассказ будет не для женского уха.

— А знаешь, — бросила она на него быстрый взгляд, — мне кажется, только решительные люди способны вершить историю. — Их взгляды встретились. — Как думаешь, Аскольд мог совершить нечто подобное?

— Кто ж его знает, — пожал Петр плечами. — Что теперь об этом говорить? Но, хочу заметить, люди и по сей день чтут Аскольда за его порядочность.

— Какую волшебную силу имеет это имя! — Маргарита встала. — Прости, но мне хочется немного отдохнуть.

Первой тяжелого похода не выдержала Софья.

— Все, нет больше сил! — упав на землю, произнесла девушка, хватая пересохшими губами снег. Гол попытался было ее поднять, но она воспротивилась: — Оставь меня, Гол! Я не пойду дальше. — По ее щекам потекли слезы.

Действительно, испытания на долю путников выпали серьезные. Боязнь татарской погони заставила их забиться глубоко в лес, в самые дебри. За несколько дней пурги снегу навалило столько, что порой приходилось идти, по пояс проваливаясь в снег. Иссякло и прихваченное с собой продовольствие. Аскольд поручил Голу, как лесному человеку, подобрать место, где можно было бы передохнуть. Тот выбрал огромную раскидистую ель, вычистил под ней с одной стороны снег. Нарубил лапника, из сухостоя разжег костер. Когда тот прогорел, Гол убрал золу и набросал сверху еловых веток. Потом, срубив молодую сосну, повалил ее так, чтобы она прикрыла прогретое место. Накидав поверх сосны лапника, он соорудил относительно теплый шалаш.

Оказавшись в нем, путники почувствовали себя на седьмом небе. Наконец-то появилась возможность сбросить мокрую тяжелую одежду и просушить ее. Насладившись давно забытым комфортом, все невольно вспомнили о еде: пустые желудки все настойчивей требовали хотя бы мало-мальского насыщения.

— Ну что, Гол, попробуем харчами обзавестись? — предложил, поднимаясь, Аскольд.

Из оружия имелись только мечи и ножи у мужчин, да еще лук с колчаном стрел у Кулотки. Их-то и забрал Аскольд.

Идти было тяжело, но козельцы понимали: пустыми возвращаться нельзя. А из живности, как назло, ничего не попадалось. И когда, казалось, иссякла последняя надежда, Аскольд вдруг приставил палец к губам, указав глазами на корни огромного поваленного дерева, из-под которого шел пар:

— Неужели берлога?

Гол понимающе моргнул.

Не сговариваясь, они отошли подальше, чтобы обсудить детали нападения. Гол срубил тонкую березку и сделал из нее рогатину.

Потом они — Аскольд с мечом, а Гол с рогатиной — подошли к берлоге. Гол сунул свое орудие в дыру, и тот уперся во что-то мягкое.

— Точно, медведь! — по-охотничьи азартно воскликнул он и с силой воткнул жердину в невидимого зверя.

Через мгновение зверь был уже наверху, причем с безжизненно повисшей одной лапой. Однако это не помешало ему, встав на задние лапы, угрожающе двинуться на людей. Но не успел косолапый сделать и шага, как Гол ловко воткнул ему рогатину прямо в грудь. Зверь застыл на месте, издал глухой рык, а потом повалился на снег. Гол приблизился и осторожно склонился над ним: медведь был мертв.

— Берегись! — вскричал вдруг Аскольд.

Гол машинально отскочил в сторону, взяв рогатину наизготовку, но воспользоваться ею не успел. Неслышно появившаяся из-за кустов медведица обрушилась на него, словно лавина. Кожаная куртка спасла Гола от острых когтей разъяренной самки, но, если бы не подоспел вовремя Аскольд с мечом, ему бы не поздоровилось. Медведица дернулась и замерла.

Вернулись охотники с добычей, довольные друг другом.

Несколько дней отдыха вернули путникам силы, уверенность и надежду. Природа успокоилась. Тучи разбежались. Выглянуло солнышко. Оно-то и подсказало, что засиживаться больше нельзя. Поэтому, нагрузившись медвежатиной, в один из дней отряд продолжил путь, ориентируясь уже на запад. Дальнейший маршрут тоже выдался трудным. Тяжелее всех приходилось Софье, совершенно не готовой к подобным испытаниям. Не раз молила она спутников бросить ее, ибо видела, что сильно сдерживает продвижение отряда. В такие минуты Гол молча брал ее на руки и подолгу нес одновременно с другой тяжелой ношей.

Бродячая лесная жизнь давала о себе знать. Спустя несколько дней похода люди выбились из сил. Одежонка поизносилась, питаться одним лишь мясом тоже уже порядком всем надоело. Назрела необходимость найти какое-нибудь жилище, чтобы, передохнув в нем и набравшись сил, продолжить движение.

Если раньше изредка попадавшиеся на пути селения путники обходили стороной, дабы не нарваться ненароком на татарский разъезд, то теперь, когда появилась потребность в человеческих жилищах, они, как назло, перестали встречаться вовсе.

Отряд еле плелся. Каждому поневоле приходила время от времени страшная мысль, что вот-вот наступит момент, когда они не смогут сделать и шага. Шедший впереди всех Зуб тоже едва передвигал ногами. Все его помыслы сводились к одному: упасть бы где-нибудь и… забыться. Но вдруг он остановился, не веря своим глазам: на снегу был отпечатан чей-то широкий след, причем явно свежий.

— О Господи! Неужто люди близко? — Зуб истово перекрестился.

Друзья, приблизившись и увидев тот же след, на миг остолбенели, не зная, радоваться им или… После недолгого совета решили все же идти по следу и вскоре уткнулись в здание, на фоне мощных деревьев почти неприметное.

О том, что дом жилой, свидетельствовал едва уловимый запах дыма, пробивающийся сквозь густые древесные кроны. Кулотку, готового ринуться в дом немедля, остановил осторожный Зуб:

— Погодь! Надобно бы сперва разузнать, куды попали.

Друзья схоронились в кустах неподалеку от здания. Время шло утомительно медленно. Голод настойчиво напоминал о себе, но о костре нельзя было и думать. В дремлющем под снежным одеялом лесу стояла гнетущая тишина. Лишь изредка залетная синица, обнаружив затаившихся в этой глуши людей, торопилась оповестить о том подруг. Вдруг тишину взорвали гулкие звуки. Вскоре на лесной тропе показался конный отряд, причем довольно внушительный и хорошо вооруженный. В центре его, в окружении нескольких всадников, восседала на коне молодая девушка.

— Не может быть! — вырвалось невольно у Аскольда. Ему показалось, что это… Маргарита.

Судя по облачению всадников, отряд не был княжеским. Разношерстное воинство напоминало скорее бездомных бродников.

«Похоже, это и впрямь Маргарита… Но как ее сюда занесло? И в качестве кого — гостьи или пленницы?.. Что же делать? Попробовать освободить? Но силы явно не равны. Уйти?.. Но потом всю жизнь придется корить себя за малодушие…»

Аскольд поделился своими размышлениями с товарищами. Ни один из них не выразил желания уйти. Только Всеславна как-то по-особому, пристальнее обыкновенного взглянула на мужа. Однако, увидев честное и открытое лицо, на котором не было и тени лукавства, тотчас поддержала общее решение: изучить обстановку и попытаться вызволить девушку из неволи.

Если б не зима, действовать можно было бы гораздо активнее. Боязнь же обнаружить себя раньше времени заставляла друзей соблюдать предельную осторожность. Свой лагерь они разбили подальше от жилища неведомых воинов и на разведку ходили потаенно, тщательно заметая следы.

Как показало вскоре наблюдение, пленница каждый день выезжала на конную прогулку в сопровождении нескольких человек. Но если состав эскорта то и дело менялся, то некий молодой человек приятной наружности находился при девушке неизменно. Все эти сведения предстояло как следует изучить, дождавшись удобного случая. И вскоре он представился.

Зуб, заступивший на очередное поденное наблюдение, обратил внимание, что истекшей ночью дорога была изрядно вытоптана. Он поспешил сообщить об этом Аскольду. Друзья догадались: бродники отправились на охоту.

Совершить нападение на их кров решили с наступлением темноты. Дождавшись, когда солнце в очередной раз уляжется в свое ночное ложе, Аскольд с мужской частью отряда неслышно приблизился к таинственному дому. Входная кованая дверь оказалась запертой. Оставалось ждать, когда кто-нибудь выскочит по надобности во двор.

Ждали долго. Наконец раздался скрип, и на улицу, в одном исподнем и босиком, вывалился какой-то мужик. Едва он справил нужду, как получил крепкий удар по затылку и ничком упал в снег. Оставив Зуба на улице, Аскольд с Кулоткой и Голом вошли в дом. И… остолбенели. Взорам открылся просторный, ярко освещенный зал. Прямо напротив входа стояло какое-то древнее каменное божество, вокруг которого горело множество свечей. Но обследовать помещение подробнее помешал чей-то голос:

— И чего, злыдни, здесь ищете?

Аскольд поднял голову. На лестнице стоял тот самый парень, который ежедневно сопровождал Маргариту на прогулках. Аскольд выступил вперед, положив руку на рукоять меча.

— Я ищу немецкую девушку, которую вы похитили.

— Убирайтесь подобру-поздорову, иначе… — с этими словами незнакомец обнажил меч, изготовившись к бою.

На звон оружия прибежали несколько бродников. Пришлось вступить в сражение и Голу с Кулоткой. Противник у Аскольда оказался ловким, увертливым. Битва шла с переменным успехом. И все же более закаленный Аскольд начал побеждать. Увидев, что похититель Маргариты слабеет, козелец участил выпады, но вскоре споткнулся о задравшийся кверху ковер. Воспользовавшись этим, противник выбил меч из его рук. Медленно, наслаждаясь своим превосходством, он занес свой меч над головой Аскольда. И вдруг раздался душераздирающий крик, остановивший расправу:

— Аскольд!

— Аскольд? — переспросил Петр, не опуская меча.

Маргарита, вышедшая на шум, неожиданно узнала в одном из участников поединка человека, ради которого решилась на столь самоотверженный поступок. Она стремглав бросилась вниз и встала между мужчинами.

— Да, меня зовут Аскольд, — подтвердил козелец удивленному противнику.

— Уберите ваши мечи! — потребовала властно Маргарита.

Мужчины, все еще недоверчиво глядя друг на друга, молча подчинились.

— Как ты здесь оказалась? — вкладывая меч в ножны, недоуменно спросил Аскольд.

— Как ты? — вопросом на вопрос ответила она, не скрывая радости.

— Киев пал, — печально произнес Аскольд, — и мы с друзьями направляемся к Даниилу.

— Киев… пал? — тревожно переспросил Петр.

Тяжело вздохнув, Аскольд кивнул и опустил голову.

— Ну, все! Теперь дорога на Запад Батыю открыта, — вырвался из груди Петра ответный вздох. — Так куда, ты говоришь, вы решили податься? К Даниилу?

Аскольд снова кивнул. Петр скривился:

— Пока вы по таким дорогам до него доберетесь, от Киева останутся одни головешки.

— Да город и так уже почти дотла выжжен… Но не сидеть же сложа руки. Татарина надо бить, пока он окончательно не уберется с земли Русской!.. Однако ты мне так и не ответила, — Аскольд повернулся к Маргарите, — каким ветром тебя сюда занесло?

— Да я… — замялась девушка.

— Маргарита приехала в наши края, чтобы… — начал было Петр, но она его перебила:

— Я направлялась с письмом… к Михаилу, — вспомнила девушка имя князя, приезжавшего к ним в замок вместе с Аскольдом и его отцом, выразительно посмотрев при этом на Петра. Тот, улыбнувшись, отвернулся. — Я хочу, чтобы вы помирились! — торопливо добавила она.

Мужчины с удовольствием протянули друг другу руки.

— Будьте и вы моими гостями, — произнес Петр, жестом приглашая Аскольда и его друзей.

— Со мной не все мои люди, — пояснил Аскольд. — Там, — он показал на входную дверь, — моя жена и…

Услышав последние слова, Маргарита изменилась в лице: «Женат!» Настроение у нее изрядно испортилось. Зато Петр просиял:

— Так зови всех скорей сюда!

— Да, да, Аскольд, зови, — как можно безразличнее сказала Маргарита, но, как ни старалась, ревнивых ноток скрыть не смогла.

Козелец бегом кинулся к двери, и этот его порыв сказал Маргарите о многом.

Аскольд торопливо рассказал ожидавшим его супруге и Софье о случившемся в доме. Всеславна снова испытующе взглянула на мужа.

Она слышала о Маргарите и раньше. Когда Аскольд вернулся из одного из дальних походов, он поведал, что на чужбине ему пришлось бросить вызов дерзкому немецкому рыцарю, посмевшему оскорбить честь некой девушки. О каких-либо чувствах к той он, понятно, не упоминал. Но что сулит теперь Всеславне их случайная встреча? «А случайная ли? — вертелось в голове княжны. — Что представляет собой эта Маргарита? Красива ли?..»

С трепетом в душе пересекала Всеславна порог этого странного лесного дома. Она еще не видела Маргариту (та стояла позади мужчин), но женским своим чутьем почувствовала вдруг свое превосходство. Мужчины расступились. Взгляды женщин встретились.

«Она прекрасна!» — с болью в сердце подумала Маргарита.

«А она хороша», — отметила про себя Всеславна.

— Маргарита, — представил Аскольд девушку. Немка изобразила легкий реверанс. — А это Всеславна, моя жена.

Гостья сдержанно улыбнулась.

Хозяин дома не мог не отметить великолепие Всеславны. На какое-то время она даже затмила в его глазах Маргариту. Но, видя, с какой любовью муж и жена взирают друг на друга, опомнился. И вновь его мысли вернулись к прелестной пленнице.

Маргарита, поняв, что сердце Аскольда безраздельно принадлежит другой, справилась со своим открытием тоже достойно.

— Я слышала ваш с Петром разговор, — сказала она, глядя на Аскольда, — поэтому, когда, отдохнув и набравшись сил, вы решите продолжить путь, хочу предложить вам, — она перевела взгляд на Всеславну, — посетить Мазовию, наш замок. Мои дядя и брат, я уверена, будут счастливы принять вас.

— Благодарим за приглашение, дорогая Маргарита, и даже готовы принять его. Ибо мне давно уже хотелось снова встретиться с Рудольфом и Германом фон Зальцем. Надеюсь, у них все хорошо?

— Думаю, они сейчас мечтают лишь об одном: чтобы я поскорее вернулась.

…Маргарита была права. После позорного возвращения Отто Балка дядя и брат не находили себе места. Магистр, оставаясь один, ругал себя, железного человека, за непростительную мягкость. Ради освобождения племянницы он готов был на любые шаги, вплоть до военных. Поэтому, собственно, и решил — правда, не без немецкой осторожности, — подключить к делу ярла. В связи с чем и отправил тому надлежащее послание.

Монах, проводив Аскольда со спутниками до тайного хода и вернувшись, не узнал своей церкви. По сути, от нее уже ничего не осталось: стены были порушены татарскими пороками. Воеводу, правда, успели вытащить из-под обломков, и теперь он лежал среди развалин в окружении татарских воинов, ожидая своего часа.

Взглянуть на предводителя защитников города приехал сам Батый. Эх, встать бы да дать нехристям последний бой! Но нет сил подняться. Димитрий с трудом открыл глаза и увидел странного всадника. Лошадь — в дорогом убранстве: в конской сбруе сверкают украшенные чеканкой алмазы, а на нагруднике с пахвой какой-то камень так блестит, что аж слепит. Сам одет в бобровую шубу, на голове — роскошный малахай и тоже с алмазом. Важная, видать, птица. Татары при нем не бесчинствуют: замерли — не дышат. А рядом другой всадник — старикан в длинной медвежьей шубе и надвинутом до глаз малахае. Усы седые, бороденка жидкая. А вот конь под ним хорош, игреневой масти… Важный господин часто к нему обращается, и старик ведет себя с ним запросто, как равный.

«Уж не знаменитый ли это Субудай?» — подумал воевода.

Величественный монгол громко что-то изрек, и перед ним появился какой-то человек, с ходу шмякнувшийся на колени.

— Ты воевода? — спросил он по-русски Димитрия.

«Да это толмач», — догадался воевода. И подтвердил:

— Я.

Опять монгол отрывисто что-то произнес, после чего толмач сообщил Димитрию:

— Хан дарует тебе жизнь. Он говорит, что уважает смелых людей. Он до сих пор сожалеет о таком же храбром воеводе из Козельска, поэтому хочет, чтобы ты жил. Велит тебя забрать и показать лекарю.

— Ну и ну, — усмехнулся воевода. — Я-то думал… Ладно, скажи хану, что русский воевода благодарит великого полководца, но жалеет, что рана не позволила ему сразиться с ним.

Как перевел его слова толмач, неизвестно, но хана, похоже, это рассмешило. Хлестнув коня, Батый развернулся и ускакал прочь. За ним последовал и Субудай.

«Куда же дальше поведет хан свое воинство?» — подумал воевода.

Толмач, видать, не только разные языки знал, но и мысли читать умел.

— На Волынь его путь, — промолвил он, пряча лицо от снежного ветра в воротник, и спешно удалился.

Собравшись с силами, Димитрий позвал монаха. Давно они знакомы: был тот когда-то добрым воем. Но потом что-то заставило Акустия — так его в миру звали — поменять крестовину меча на крест Божий. Наверное, исполнился Духа Святого.

— Слышь, Акустий… Прости, забылся… Скачи, Божий человек Никита, на Волынь, отыщи Даниила и передай, что ироды в его сторону навострились. Еще скажи… помощь нужна… Одним… не осилить… — силы оставили его.

Бродячий монах, что у татар — бродячий дервиш. Кому он нужен?! Бредет бывший Акустий, а в монашестве Никита, по сторонам зорко зырит, на остановки не отвлекается. Отмечает по пути, что татарва к чему-то готовится: юрты разбирает. «Значит, правду сказал Дмитрий. На Волынь подымаются. Теперь бы коня», — только подумал, смотрит: двое татар навстречу едут.

— Господи, прости.

Поравнялись с ним всадники и… наземь полетели. Вскочил Никита, как бывало, на коня, и засвистел ветер в ушах…

Внимательно выслушал Даниил рассказ толкового монаха. И слова Димитрия крепко в душу запали. Но был у него еще один советчик — дядька Мирослав. Мудр был старик. И верен. По первому зову явился.

— Прав воевода, — решительно поддержал его Мирослав, узнав новости. — Путь твой, Даниил, только к Беле. Нет сейчас силы, кроме венгерской, что могла бы остановить вражину. Только пойдет ли на это Бела?

— Но падут ведь без меня города мои.

Мирослав встал. Прошелся по гриднице.

— Будешь ты тут или нет, они все равно падут. Сейчас не об этом думать надо. Спасать дружину надо!

— Ну, дядька! — Даниил подошел и обнял боярина. — В голову мою, что ли, залез?! Я, признаться, о том же подумываю. Да только вот решиться все как-то не сподоблюсь…

— Сам понимаешь, — вздохнул Мирослав, — сила сейчас за ворогом. Но не вечна она у него. Бог даст, и наше время настанет.

— Да-а, — Даниил застучал пальцами по столу. — Куда ни кинь… Что ж, ехать, так ехать.

Аскольд с хозяином сдружились быстро. Петр, узнав, что незваный ночной гость оказался тем самым легендарным защитником Козельска, а потом и Киева, сразу проникся к нему чувством глубокого уважения. В его глазах Аскольд как бы являл собой образ человека, которого уже при жизни следовало причислить к лику святых. Петр старался создать в своем «логове» такую обстановку, чтобы Аскольд и его спутники ни в чем, по возможности, не нуждались.

Но беспечная жизнь не привлекала козельца. Вдоволь навидавшись людского горя, вызванного приходом восточных завоевателей, он рвался в бой, а его сердце кипело от негодования.

За одним из совместных обедов Аскольд объявил Петру, что им пора отправляться в путь. Затем напомнил Маргарите о ее приглашении и спросил, не изменила ли та своего решения и по-прежнему ли готова уехать вместе с ними. Маргарита растерялась. С одной стороны, обстановка, которую создал для нее Петр, была столь захватывающе романтичной, что не во всякой книге о таком прочтешь. Подумать только! Ватаман, молодой, красивый и к тому же князь, глаз с нее не сводит! С другой стороны, рядом тот, кому давно принадлежит ее сердце. Да, конечно, она понимает, что он любит другую… Как, однако, сложна жизнь! Что делать? Дома — заботливый и немолодой дядя, любящий брат… Пожалуй, надо возвращаться. Но как же Петр?.. Девушка повернулась к Петру:

— Я очень довольна твоим приемом. Но мне пора возвращаться домой. Я и тебя приглашаю. Решай.

Петр изменился в лице. Он затравленно посмотрел на Аскольда. Избегая взглядов своих подопечных, замерших в ожидании ответа предводителя, выдавил наконец:

— Маргарита, я… принимаю твое приглашение. — С этими словами Петр встал и, ни на кого не глядя, удалился к себе.

С этой минуты ритм жизни был бесповоротно сломан. Если одни активно готовились к отъезду, то другие не менее энергично шептались о чем-то по углам. Зубу это показалось подозрительным. Выпросив у ключника бражки, он распил ее с одним из ватаганов. Вот тот спьяну и сболтнул, чего не следовало. Узнав о чудовищной задумке ватаги, Зуб поспешил к Аскольду.

— Но нас тут так душевно приняли! — не поверил Аскольд.

— Уход Петра для них просто смерть, — пояснил Зуб. — Такого ватамана им больше не найти. Вот и хотят его задержать.

— Пожалуй, ты прав. Девушку надо спасать. — Аскольд склонился к Зубу: — Но пока об этом — ни одной живой душе! Я сам скажу, когда время придет. Ты же готовь поскорей коней да собери чего-нибудь в дорогу. Завтра в ночь уйдем.

На следующее утро к Маргарите внезапно пожаловали Всеславна и Софья. Барышни мило поболтали, а потом сговорились совершить вечером совместную конную прогулку. Без мужчин. Маргарита, правда, замялась: как пленнице, ей следовало просить разрешения Петра. Но разве мог тот отказать столь прелестной просительнице?!

— Только далеко в лес не заезжайте, — поставил он единственное условие.

К ужину женщины с прогулки не вернулись. Запропали куда-то и новые друзья. Напрасно прождав гостей какое-то время, Петр послал за ними в их покои. Комнаты оказались пусты. Пребывая в полной растерянности, Петр приказал седлать коней и отправляться на поиски. Однако выяснилось, что кто-то забыл закрыть в загоне проход, и лошади разбрелись по лесу. Собрать их удалось только к утру. Запоздалые поиски ни к чему не привели.

Аскольд со своими людьми скакал всю ночь без остановки. Когда же почувствовал, что так можно остаться и без лошадей, объявил привал. Тогда-то и рассказал Маргарите, что замышляли бродники.

— Убить меня? — переспросила она, не в силах поверить услышанному.

— Да, — подтвердил Аскольд. — А виной тому решение Петра присоединиться к нам. Его люди испугались, что просто погибнут без своего ватамана, вот и решили убить тебя, чтобы у него не было причины их покинуть.

Больше Маргарита ни о чем не спрашивала, но весь день провела в глубокой задумчивости.

Через несколько дней пути встретилась им первая деревня. Но радости было мало: побывавшие здесь недавно татары поубивали всех мужиков, забрали все съестные припасы… Отряд взял курс на север.

Незаметно подкрадывалась весна. Окутанные снегом деревья дремали в ожидании часа, когда нежные солнечные лучи обласкают их и разбудят от долгой зимней спячки. Зазвенит капель. Лес заговорит птичьим пересвистом, ревом изголодавшихся самцов. Один из таких, вепрь, преградил вдруг всадникам дорогу. Голова угрожающе наклонена, маленькие глазки злобно поблескивают, определяя главного противника. Но реакция человека оказалась неожиданно быстрой. Гол вырвался вперед, и его копье прошило зверюгу насквозь. Сделав несколько шагов, вепрь завалился набок. Измотанные спутники устроили по случаю удачной добычи праздник.

Свежатина всем пришлась по вкусу, потянуло на разговоры. А тут еще небесный обольститель, дыхнув на путников ранним теплом, заставил их избавиться от одежд, подставив нежным лучам соскучившиеся по свежести тела.

— Весна, други мои, идет! — мечтательно произнес Аскольд. — Хорошо-то как!

— Даже не верится, — заметил Зуб, скидывая зипун, — что где-то рубятся сейчас наши братья с погаными…

— Эх, Зуб, знал бы ты, как изнылась моя душа! Люди сражаются, а мы, как трусливые зайцы, прыгаем по сугробам.

— Ничего, Аскольд, настанет и наш черед. Достанется еще поганым, — погрозил кулаком Зуб.

…А в это самое время Батый штурмовал Ладыжин на Буге. Не зря укреплял Даниил свое княжество. Стоит Ладыжин, не сдается. Рвет и мечет хан. Не пожалел даже сына своего — послал на штурм высоких крепостных стен. Но ничего не может сделать Сартак. Нервно теребит жидкую бороденку Субудай. Если они у каждого города будут по стольку задерживаться да людей по стольку терять, о каком завоевании мира может идти речь?! И Субудай пустился на хитрость. Приказал снять осаду. Послал в город послов с предложением: если вы согласны, урусы, платить дань, то мы, мол, так и быть, оставим вас в покое. Для подтверждения своих «добрых» намерений не пожалел даже двухсот мешков с шерстью и пшеном, которые повелел подвезти к самым воротам. Верхние мешки развязали, чтобы все видели их содержимое.

Открыли доверчивые ладыжинцы ворота, чтобы завезти к себе эти дары. А монголы того и ждали. Не успели горожане опомниться, как из мешков повыскакивали воины, а следом налетела и конница. Жестоко обошелся с непокорными Батый. Не пожалел ни старого, ни малого.

Окрыленный победой, хан один за другим осадил и взял Каменск, Владимир, Галич… И облетела страшная весть всю Европу. Зря бьется Даниил, седея от злости и добиваясь встречи: прячется от него молодой Бела. Не может князь к нему попасть.

Сказавшись больным, тот тайно отправился к императору. Фридрих, кажется, обеспокоился. Разослал даже всем царствующим особам воззвание, в коем призывал «пробудиться от сна». Да напрасны ожидания.

Нервничает и выздоравливающий Димитрий. Не отпустил Батый воеводу. Возит с собой повсюду. Видит пленник, как гибнет на глазах Русь. Чувствует, как тщетно бьется в далекой Венгрии Даниил. Понимает, что не хочет Европа верить в надвигающуюся опасность.

И решился воевода на отчаянный шаг. Батый принял его ласково. Угостил арзой.

— Слушаю тебя, воевода, — милостиво кивнул хан, покосившись на Субудая.

— Джихангир, — начал Димитрий, — покорил ты почти все русские города. Знаю, что хочешь покорить и вселенную. Но, не покорив Венгрии, нельзя тебе идти дальше. Скоро король узнает о твоем победоносном походе и соберет силы. Тогда он тебе не по зубам окажется. Торопись, хан! А идти лучше через горы, где тебя не ждут. И сказал я тебе все это лишь потому, что вижу твою заботу обо мне. Благодарен я тебе за нее, джихангир.

На деле же Димитрий рассчитывал, что татары, воспользовавшись его советом пойти именно этим путем, угодят в ловушку: горы не позволят им быстро развернуться, а венгерский король встретит их при сходе с гор. Воевода надеялся, что разведка сработает, и армия Батыя будет уничтожена.

Переглянулись хан с Субудаем. Опустил, соглашаясь, старик усталые веки. Батый пожевал толстые губы:

— Неплохо бы…

— Проверим, — перебил его Субудай.

В ночь полководец с несколькими всадниками, среди которых был и Димитрий, исчезли во мгле южного направления, не привлекши ничьего внимания. Субудай не только прекрасно разбирался в военных делах, но и был отличным коноводом: знал он толк в этих животных. Подобранные им самолично кони не знали устали. Всадники спали в седлах, питались на ходу. Лошадкам достаточно было сделать несколько щипков травы, чтобы еще полдня скакать без остановки.

На заре третьего дня разведчикам открылась волшебная картина. Изумрудные берега серебристой реки поражали своим первозданным видом. Над бедными избенками поднимались свечками белесые дымки. Все дышало миром и спокойствием. Зоркие глаза всадников не заметили никакой опасности, и отряд начал спускаться вниз.

До полудня Субудай дотошно изучал местность. Остановившись на одной из возвышенностей, он долго обсуждал что-то с Димитрием. Потом по его сигналу разведчики, так и не дав коням насладиться сочной травой в полной мере, направились в горы. Выбор был сделан. И вскоре огромное ханское полчище двинулось в сторону Карпат.

Пока Батый преодолевал Карпаты, Аскольд со товарищи пробивались через дремучие леса. Когда хан миновал наконец горы и спустился в долину, Маргарита уже стучала в ворота тевтонского замка.

Ее возвращение выглядело сродни грому средь ясного неба. Многие, признаться, уже похоронили в мыслях упрямую девушку. Страсти, о которых столь красочно поведал вернувшийся из варварских земель Отто Балк, не оставили никаких надежд на ее спасение. Все порывы дяди организовать освобождение племянницы силой или за выкуп разбивались о глухую стену страха, вселяемого неведомыми чужими дорогами и непроходимыми русскими лесными трущобами.

Маргарита же явилась домой, сияя, точно ясное солнышко. Радость Германа фон Зальца была безгранична. Он не знал, как и благодарить Аскольда:

— Воистину, — восклицал он, воздевая руки, — тебя нам даровало небо!

Маргарита была слегка огорчена лишь тем, что не могла встретиться с любимым братом: дядя послал Рудольфа в качестве своего представителя в Ватикан. Весьма огорчен был отсутствием юноши и Аскольд. Он возлагал надежды на помощь Рудольфа в организации отряда для борьбы с татарами. Успокаивало, правда, что магистр тотчас послал в Рим гонца, заодно снабдив его письмом к папе.

Несколько дней размеренной, безмятежной жизни восстановили утраченные силы. В один из этих дней Аскольд узнал новость, от которой готов был взлететь от счастья на седьмое небо. С утра Всеславна вела себя довольно странно. Смущенная улыбка, так ее украшавшая, буквально не сходила с лица. Аскольд, исподволь наблюдавший за женушкой, не выдержал:

— Всеславна, милая, чему ты все улыбаешься?

Та посмотрела на него лучистыми глазами и опустила голову.

— Аскольд, — прошептала она секундой позже, — у нас… будет ребенок.

— Что ты сказала? — не расслышал он и выразительно посмотрел на жену.

— У нас будет ребенок! — уже громче повторила Всеславна. И добавила неуверенно: — Может, сын, а может, дочка…

Аскольд подхватил ее на руки и закружил по комнате:

— Хочу сына!

— А я — девочку.

— А-а… будь кто будет! Все равно здорово!

С этого мгновения Всеславна почувствовала, что муж начал относиться к ней по-особому: всячески старался оградить от неприятностей, стал меньше говорить о своем желании скорее сразиться с врагом. Однако энергия молодости требовала выхода. И они втроем, приглашая с собой и Маргариту, стали совершать ежедневные конные прогулки, благо в окрестностях было спокойно.

Во время прогулок они вспоминали о времени, проведенном у князя-разбойника. Маргарита поведала, что тот знал на удивление много и рассказчиком был отменным.

Возвращаясь однажды с одной из таких прогулок, они увидели во дворе замка довольно странных всадников. С ног до головы те были забрызганы грязью, что говорило о долгом пути, проделанном ими в столь нелегкую весеннюю распутицу. Дождавшись отбытия незнакомцев, Аскольд поспешил к магистру и застал того сосредоточенно изучающим какую-то бумагу. Увидев вошедшего, фон Зальц отложил свиток и жестом указал на боковое кресло. Когда Аскольд сел, он вопросительно на него воззрился.

— Гонцы были из Рима? — спросил козелец, с нетерпением ожидающий возвращения Рудольфа.

— Нет, — покачал головой магистр, — от венгерского короля. Татары вторглись на его землю. — Из груди тевтонца вырвался тяжелый вздох.

— Ха! Дождался! — не удержался от колкости Аскольд.

— Ты радуешься? — удивился магистр.

— Я просто выразил расхожее мнение: если не хочешь, чтобы горела твоя земля, пусть она горит у твоего врага. Я знаю, что в свое время князь Михаил ездил в Венгрию просить у короля помощи. Окажи тот ее вовремя, Киев не был бы взят татарами.

Магистр поднялся с кресла и вышел из-за стола. На нем было домашнее черное платье свободного покроя. На шее висела тяжелая золотая цепь с крестом. Вьющиеся седеющие волосы ниспадали почти до лопаток.

Пройдясь задумчиво по комнате, он остановился перед Аскольдом.

— Видишь ли, друг мой, — он поправил на груди крест, — в своих решениях владыки порой руководствуются несколько иными принципами, нежели окружающие. И они не всегда вольны предавать огласке свои цели.

— А мне думается, — Аскольд тоже поднялся, — что владыка, не видящий опасности для себя, — плохой владыка. Помоги Бела тогда нам, не пришлось бы ему теперь самому встречать нежданых гостей.

Магистр внимательно посмотрел на Аскольда:

— Я догадываюсь, чем заняты сейчас твои мысли, но тевтонцы и по сей день не готовы оказать кому-либо помощь. Поверь, Аскольд, мы тоже горим желанием сразиться с неверными. Бороться за святую веру — наша цель. Но осуществлять ее надо разумно. Сам посуди: весна в разгаре, вместо дорог — непролазная грязь. Для рыцаря в тяжелых доспехах подобные условия равносильны смерти. К тому же более половины из них сейчас отсутствуют. Рудольф, как тебе известно, в Риме. С ним — примерно с десяток воинов. Небзыизвестный тебе Отто Балк — на Востоке. Кстати, мне искренне жаль, что вы с ним в ссоре. Отто — прекрасный воин, — магистр бросил быстрый взгляд на Аскольда. — Впрочем, тебе, кажется, интереснее знать, когда вернется Рудольф?

— Очень жду, — признался тот. — Хочу увидеть его, прежде чем покину ваш гостеприимный кров. А еще мне необходима встреча с князем Михаилом. — Брови магистра поползли вверх, но Аскольд ответил уклончиво: — Мне надо прояснить с ним один очень личный вопрос. Думаю, страх перед Батыем пригонит и Михаила к вам.

Лицо магистра посуровело.

— Мне кажется, Аскольд, что ты хочешь, дождавшись Рудольфа, подбить его на совместную борьбу с неверными. — Заметив, что козелец улыбнулся, он приблизился почти вплотную. — Дай мне слово, — заговорил он неожиданно тяжелым, грозным голосом, сменив доброжелательное выражение лица на жесткое и непроницаемое, — что до встречи с Рудольфом ты не предпримешь никаких шагов, не посоветовавшись со мной.

От столь разительной перемены магистра Аскольд несколько растерялся. Меж тем фон Зальц продолжал буравить гостя немигающим взглядом. И он добился своего.

— Хорошо. Даю слово рыцаря, — тихо, но внятно произнес Аскольд.

— Вот и договорились, — магистр на глазах преобразился в прежнего душку.

Этот разговор произвел на Аскольда тягостное впечатление. Хотя в душе он вынужден был признать правоту магистра.

Жизнь снова потекла размеренно и спокойно, словно в мире царили порядок и согласие. Некоторое разнообразие вносило лишь получение изредка приходящих в замок вестей. С одним из гонцов пришло письмо и от ярла. Разумеется, с неизменным дорогим подарком для Маргариты. На сей раз это был золотой грифон на чешуйчатой золотой цепи. Маргарита не преминула похвастаться ценной вещицей на первой же прогулке.

— Ах, какое чудное украшение! — всплеснула руками Всеславна, залюбовавшись золотыми переливами восточного творения. — Аскольд, посмотри, какая замечательная вещичка!

— Страшила, — безразлично заметил тот.

— Сам ты страшила, — рассмеялась Всеславна. — Не можешь мне такую безделушку подарить, вот и ворчишь.

— А мне, между прочим, подарил эту красоту один свей. Ярл, — не без гордости добавила Маргарита, искоса взглянув на Аскольда.

— Ярл? — переспросил он машинально.

— Да. Правитель целой страны, — небрежно обронила девушка.

Аскольд внезапно пришпорил лошадь и куда-то ускакал. Вернулся с охапкой подснежников.

— Вот она — красота! — воскликнул он, протягивая обеим женщинам по букету.

— Изумительные цветы! — восхитилась Всеславна.

Но особенно обрадовалась Маргарита. Принимая букет, она стала похожа на счастливого ребенка, на глазах которого только что свершилось чудо. Наградой Аскольду за столь неожиданный подарок стал ее невыразимо нежный взгляд.

— Ну, вперед до нашего дуба! — крикнул спутницам козелец, стегнув коня.

Дорога в этом месте успела просохнуть, кони шли ходко.

Заветный дуб стоял среди поля один-одинешенек. Но то ли от избытка солнца и воздуха, то ли оттого, что землица под ним была какая-то особенная, но выглядел он настоящим гигантом. Чтобы обхватить ствол, потребовалось бы, пожалуй, несколько человеческих рук. Пустив коней пощипать свежей травки, троица расположилась под дубом, прижавшись спинами к его теплому стволу.

Неожиданно Маргарита вскочила и, не сказав спутникам ни слова, побежала в поле. Аскольд посмотрел ей вслед и вдруг увидел стремительно несущееся со стороны леса стадо косуль. Он понял, что животные от кого-то спасаются. Аскольд крикнул девушке, чтобы она вернулась, но та, то ли не услышав его, то ли желая поддразнить, и не подумала подчиниться.

Косули перед глазами Маргариты пронеслись в одно мгновение. Однако на смену им показалась… стая волков. Страх сковал бедную девушку. Выхватив нож, Аскольд, не раздумывая и успев лишь крикнуть Всеславне, чтобы оставалась на месте, ринулся на помощь Маргарите. Добежав, подхватил ее на руки со всех ног бросился назад. Однако не успел сделать и нескольких шагов, как сильный удар сзади сбил его с ног. Падая, Аскольд прикрыл собой Маргариту. В то же мгновение он почувствовал, что один из хищников пытается добраться до его шеи. Спас нечаянно задравшийся кожаный воротник. Аскольд быстро перевернулся и, благо ножа он не выпускал, нанес зверю сильный удар. Животное обмякло. Других волков рядом не оказалось: они продолжили погоню за более, видимо, заманчивой добычей.

Приведя Маргариту в чувство, для чего пришлось несколько раз ударить ее по щекам, Аскольд поднял девушку и понес к дубу.

Домой всадники возвращались медленно. Маргарита сидела позади Аскольда, тесно прижавшись к его спине и обхватив руками за пояс.

Узнав о происшествии, Аскольда посетил сам магистр. С ним был лекарь, который, осмотрев поврежденную в схватке с волком руку, произнес что-то на незнакомом пациенту языке.

— Кость цела, — перевел магистр, — рана через месяц заживет.

Лекарь, смазав рану какой-то мазью, перевязал руку. Перед уходом фон Зальц еще раз поблагодарил Аскольда за спасение племянницы.

— И все-таки я был прав: ты послан нашей семье самим небом! — пафосно заключил он. — Кстати, Маргарита просила навестить ее, — обронил он, уходя.

Аскольд почесал затылок.

«Пожалуй, надо нарвать цветов, — подумал он. — Похоже, она их очень любит».

Вооружившись букетиком сорванных под окном ранних бледных цветочков, он тихонько постучал в дверь и сразу услышал голос Маргариты:

— Входи, входи! — По той торопливости, с которой она произнесла эти слова, нетрудно было понять, что прихода Аскольда она ждала с большим нетерпением.

Девушка лежала под мягкой шелковой накидкой. Разметавшиеся пышные волосы почти полностью скрывали подушку. Узорчатая спинка кровати обрамляла прелестную головку, словно корона.

— Проходи, — произнесла красавица слабым голосом.

Аскольд молча вручил ей разбавленный изумрудной травой букетик. Маргарита искренне обрадовалась.

— Присаживайся, — изящный пальчик указал на кресло. — Как твоя рука? — спросила она, когда он расположился напротив.

— Заживает… Как ты?

— Слабость заставила слечь…

— Это пройдет, — убежденно произнес Аскольд.

— Дай мне свою руку, — попросила она.

Он подчинился.

Маргарита взяла ее и стала нежно гладить:

— Я благодарна тебе, Аскольд. Ты спас мне жизнь.

— Да ничего особенного я не сделал! — искренне воскликнул он. — Пустяки.

— Ты… ты любишь меня? — внезапно спросила девушка.

— Я… люблю Всеславну.

— А я люблю тебя! — ее глаза заблестели. — Знай это, Аскольд! — выпалив признание, она торопливо отвернулась к стене.

Аскольд некоторое время очумело молчал. Потом тихо произнес:

— Не надо… Прости. — И вышел.

…Наконец пришло известие из Рима: Рудольф должен прибыть через десять дней. В замке начали готовиться к встрече и попутно — к чествованию спасителей Маргариты, вызволивших ее из разбойничьего плена. Куда-то поскакали гонцы. Видимо-невидимо вскоре понаехало купцов. Среди них оказался и… Путята.

Встреча была неописуемо радостной. Аскольд и Всеславна провели с черниговцем весь вечер. Он рассказал, с каким трудом спасся от поганых.

— Все добро почти погорело, — добавил он в заключение, горестно вздохнув. — Хорошо, золотишка немного припрятал…

Аскольд, порывшись в своих вещах, достал кольцо, от которого отказался Таврул, и протянул его Путяте:

— Возьми. Авось поможет тебе встать на ноги.

Купчина, разглядев подношение как следует, изрек:

— Да, цены это колечко не имеет. Думаю, за него любой хан целый табун, а может, и не один отдаст… Забери, — он протянул кольцо обратно. — У меня кое-что другое есть. — Достав из-за пояса золотник, Путята подбросил его и ловко поймал. — К тому же други-купцы помогают. Так что не пропаду. А колечко вам и самим еще ой как понадобится!

На прощанье крепко обнялись.

— Бог даст, свидимся, — поклонился купец Всеславне и степенно удалился.

Гулкие шаги по королевскому дворцу проникли даже сквозь толстые двери. Король недовольно поднял голову: кто посмел нарушить его покой? Наконец звуки смолкли, зато на пороге появился слуга.

— Зеремеевич! — доложил он и испуганно отступил в сторону.

Из-за его спины тотчас появился высокий бородатый человек. Но что это?! Дорогая одежда изорвана в клочья. Лицо — в кровавых подтеках. Правая рука подвешена на перевязи…

— Ваше величество! Татары!.. — и визитер рухнул без чувств.

Бела все понял, и его объял ужас. Глаза расширились, лицо побледнело. В таком состоянии и застала его королева, зашедшая, чтобы показать роскошную диадему, которую предложил ей один из заезжих купцов.

— Смотри, какая велико… — при виде супруга она даже не смогла закончить фразу. — Андрэ, что с тобой?

— Со мной? — очнулся король. И вдруг заорал: — Татары! — Он схватил колокольчик и принялся истово трезвонить. — Само! — крик его был ужасен.

— Слушаю, ваше величество, — предстал перед ним запыхавшийся Само.

— Князя Обера ко мне! Нет, постой… Пошли к нему гонца, пусть передаст мое решение: сыскать черниговского князя Михаила и сообщить, что я согласен отдать за его сына свою дочь. Воеводу Берга ко мне!..

Оставшись один, король нервно зашагал по кабинету. «Как же я так просчитался? Думал, что если Батый и решится напасть, то придет с северо-запада. Потому и отправил туда в засаду более половины своего войска… И вот теперь, как снег на голову, весть, что татары перешли горы! А я-то считал их своей крепостной стеной… Как же прав был Михаил! Господи, дай мне силы!»

Король продолжал метаться. Перебрасывать войска в Тисскую долину времени не было. Неожиданно он вспомнил о половецком хане Котяне и решил привлечь его к отражению татарского нашествия. Однако тот, не понаслышке зная о силе противника, отказал. Более того, срочно стал свертывать стойбище, чтобы уйти подальше на запад. Тогда два местных князя, узнав о поступке хана, которому король в свое время предоставил убежище, напали ночью со своими людьми на шатер Котяна и изрубили того на куски.

Как бы то ни было, но пришлось Беле встречать татар лишь с теми силами, что оказались под рукой. Разбил он свое войско на четыре отряда и выпустил против татарского полумесяца. В центре — самый большой отряд: лучники и копейщики. Слева и справа против рогов полумесяца — отряды конников. Четвертый отряд следовал сзади, будучи готовым немедленно прийти на помощь любому. Первую атаку врага отбили. Татары, оставив груду тел, откатились назад, явно провоцируя венгров броситься вдогонку. Однако Бела, наблюдая за битвой с высокого холма, слал гонца за гонцом к полководцам, чтобы те оставались на месте. Пока военный талант венгров перевешивал.

Пошел второй накат. Венгерская пехота стояла как вкопанная. Копейщики бились насмерть, но редели их ряды. Еще накат. И опять успешное отражение. Дрогнула железная венгерская линия: многие расценили столь легкомысленные наскоки татар как слабость и бросились вдогонку. А противник того и ждал. Вмиг зашевелился рог «полумесяца». И уже с ревом «Уррахч!» полетели с холмов конники. Смешались ряды. Ненадолго положение спасает резервный полк венгров. Но пока перестраивались, упустили из виду хана Гуюка. И тот, перейдя со своим туменом вброд реку, ударил сбоку.

Дрогнули, расстроились окончательно венгерские ряды. Бела все понял:

— Коня! — И вовремя. Еле успел он вырваться из оцепления со своим отрядом охраны. Короткая остановка во дворце. Дальше — путь на запад.

Издревле так на земле повелось: у одних на дворе радость, у других — горе. Как загнанный зверь, мечется венгерский король, спасаясь от татарских всадников. А в тевтонском замке к пиру готовятся, любимого племянника магистра встречать. Поскакали вестовые во все концы света: на север — к шведскому королю, на юг — к чешскому, на восток — к Конраду Мазовецкому, на запад — ко всем подряд немецким герцогам и князьям.

А в замке фон Зальца — суета. Как же — ожидается столько гостей! Всех надлежит встретить, разместить. И пошло полным ходом переселение, уплотнение обитателей. Не тронули лишь Аскольда со Всеславной да пожалели приболевшую Софью. Остальных всех переселили в близлежащие деревни. В том числе и Кулотку с Голом. Последний, правда, продолжал частенько навещать свою возлюбленную.

Силы к Маргарите возвращались на удивление медленно, хотя лекарь старался вовсю. Известно же: когда болит душа, лекари бессильны. Аскольд после того памятного разговора с девушкой старался находиться в замке как можно реже, предпочитая теперь усиленную подготовку с боевыми друзьями к предстоящим битвам. Поэтому о прибывающих гостях знал мало, да особо и не интересовался: он ждал только Рудольфа.

Однажды Аскольд, вернувшись поздно вечером с очередного занятия, столкнулся вдруг в дверях замка с… Всеволодом. Удивление козельца было столь сильным, что он даже отшатнулся.

— Что, испугался, убивец? — бросил тот, презрительно посмотрев на козельца.

Оскорбленный Аскольд решительно подскочил к обидчику и, схватив за плечи, крепко встряхнул.

— Отпусти! — панически вскричал Всеволод, ужом выворачиваясь из цепкой хватки.

— Еще раз услышу подобное, буду разговаривать по-другому, — Аскольд подтянул его к себе и гневно выдохнул: — Берегись! — А со словами: — Суд нас рассудит, — брезгливо отшвырнул от себя.

— Рассудит, рассудит! — выкрикнул на ходу убегающий Всеволод. — Князь, кстати, уже здесь! — добавил он не без ехидства.

«Михаил здесь?! — пронеслось в голове Аскольда. — Немедленно к нему!»

Козелец вихрем ворвался в свою комнату, дабы переодеться перед визитом к князю. Узнав новость, Всеславна изменилась в лице.

— Повремени, Аскольдушка! Куда ты торопишься? — она забрала из его рук кафтан, который тот готовился уже надеть. — Посмотри в окно, — улыбаясь, укоризненно сказала она, — там уже темень сплошная. Гости давно спят.

Наутро, прихватив кун, Аскольд подозвал одного из слуг и, сунув ему в руку деньгу, расспросил о гостях. Выяснилось, что князь Мазовецкий и князь Михаил, сопровождаемый Всеволодом, прибыли в замок три дня тому назад. На готовящиеся торжества их пригласил сам магистр.

Этой ночью князь Михаил спал хорошо. Потому и проснулся в приподнятом настроении. Сладко потянувшись, легко соскочил с кровати и подошел к окну. Уперся взглядом в крепостную стену, ища в ней просвет, позволяющий увидеть небо. То оказалось нежно-голубым, без единой тучки. И вдруг он почувствовал себя точно в темнице: вспомнил о грузе забот и нерешенных проблемах. Михаил тяжело вздохнул: «Не хозяин я стал себе, не хозяин».

В дверь осторожно постучали.

— Входи, — неохотно отозвался князь.

Дверь скрипнула, Михаил оглянулся и… обомлел: на пороге стоял Аскольд. А он и не знал, что козелец тоже в замке. Не удосужился магистр предупредить…

— Ну входи, входи, герой! — голос его подобрел. — Дай-ка я на тебя посмотрю. — Обхватив нежданого гостя за плечи, он подвел его к окну. — Возмужал! Молодец, — Михаил легонько ударил козельца по спине. — Ну, садись, рассказывай. Впрочем, погоди, матушку позову. Она рада будет тебя видеть. Эй!

В дверь просунулась голова отрока Ивана.

— Скажи матушке, пусть идет ко мне.

Княгиня вошла, слегка запыхавшись.

— Ой, неужто Аскольд?! — всплеснула она руками и, приблизившись, вдруг поцеловала его в щеку. — Воин ты наш доблестный!

— Присядь, матушка, не мельтеши. А ты, — Михаил повернулся к Аскольду, — рассказывай давай. А то чего мы только о тебе не наслышались! Вплоть до того, что ты за самим Батыем охотился. Это правда?

— Правда, — сухо ответил козелец.

— Смотри-ка, и впрямь герой!

Аскольд поведал о своей жизни начиная со дня освобождения из черниговской темницы. Княжеская чета слушала его рассказ с неослабным вниманием. Услыхав, что и Всеславна здесь, князь загорелся:

— Ее бы позвать!

— Зачем? — выразительно воззрилась на него супруга. — Успеешь повидаться.

— Ладно, уговорила, — сдался князь. — Ну а ты, Аскольд, зачем пожаловал? Только ли свидеться? — он испытующе посмотрел Аскольду прямо в глаза.

— Нет, князь. Я пришел просить суда!

— Суда?! — удивленно переспросил тот.

— Да, именно суда, — твердо повторил Аскольд.

— Да все уже давно забыто! — беспечно махнул князь рукой.

— Я не забыл, князь! Да и не всеми забыто, — и Аскольд рассказал о встрече с Всеволодом.

— Ну, суд, так суд, — уставшим голосом произнес Михаил. Настроение было испорчено окончательно.

К вечеру погода начала портиться. Горизонт затянуло тучами, спрятавшими за собой закатное солнце.

«К дождю», — подумала Всеславна и перевела взгляд на дорогу, по которой должен был вернуться Аскольд. Она даже обрадовалась, что дождь, возможно, заставит его отменить военные занятия и пораньше приехать домой.

Ее надежды оправдались. Отпустив товарищей, Аскольд пришпорил коня и заторопился к замку. Уже на подъезде его обогнал незнакомый отряд воинов. Судя по боевому облачению, не тевтонцы. Скорее, всадники напоминали русских воинов: те же шеломы, те же длинные обоюдоострые мечи. У многих — колчаны с луками. Некоторые — в кольчугах из пластинчатого металла. Возглавлявший кавалькаду всадник показался Аскольду знакомым, но вспомнить, кто это, он не смог.

Наверное, нечто подобное почувствовал и тот, ибо, свернув на обочину и приказав отряду продолжать путь, остановился. При этом всадник зачем-то опустил шлем до самых глаз и поднял ворот кольчуги.

«Неужели опять готовиться к бою?» Он пришпорил коня, положив руку на рукоять меча.

— Никак собрался напасть?! — раздался до боли знакомый голос.

Аскольд возликовал: он узнал Ярослава Штернбергского, своего освободителя.

— Ярослав!

— Аскольд!

Они обнялись. По-мужски крепко, как настоящие друзья, как названые братья.

— Давно здесь? — спросил Аскольд, освободившись из объятий воеводы.

— Второй день. А ты?

— А я… — Аскольд в отчаянии махнул рукой. — Загостился: Герман просил остаться до прибытия Рудольфа. Взял с меня обещание.

— Вот как! Все в бой рвешься?

— Рвусь, — признался Аскольд.

— У нас дела плохи, — заговорил Ярослав о больном. — Татары прошли через Карпаты и обрушились на Белу, откуда он их не ждал.

— Да уж, у татар есть кому победы обеспечивать. Субудай у них воистину великий полководец. А где сейчас татары?

— Думаю, добивают короля, — Ярослав поправил воротник, за который потекли дождевые капли. — Похоже, мы — следующие… Так что схватка неизбежна. Но как сам-то ты?

— Готовлюсь.

— Это хорошо. Вижу, соскучился по настоящему делу.

— Да, — подтвердил Аскольд. — И, как другу, готов предложить тебе свою помощь.

— Что ж, я ее принимаю. Такие воины, как ты, мне пригодятся, — серьезно произнес Ярослав, остановив коня. — Значит, решено?

— Да. Повидаюсь с Рудольфом и — с тобой в бой!

— По рукам?

— По рукам! Только завтра у меня суд.

— Суд?! — изумился воевода.

Аскольд поведал другу суть дела. Возмущению Ярослава не было предела:

— Каких только мерзавцев не рождает земля! Надеюсь, твой Гол скажет правду.

— Вообще-то мы по-другому и не живем…

И вот наступил день суда. Магистр, узнав о деталях, одобрил проведение столь необходимого мероприятия. Вскоре не только жители замка, но и все гости были посвящены в курс дела и теперь проявляли к нему повышенный интерес. Как-никак, речь шла об убийстве ребенка и вдобавок князя, на место которого якобы претендовал Аскольд.

Для проведения судилища магистр выделил главный зал замка. У дальней стены был сооружен помост, на который водрузили несколько кресел. В центре — большое, крытое красным бархатом. Это для князя, главного судьи. Перед помостом установили еще два кресла — для Аскольда и Всеволода.

Войдя в зал, Аскольд обомлел: тот был полон. Большинства из присутствующих он не знал. Вскоре толпа пришла в движение: в зале появились князь Михаил, княгиня и приглашенные бояре. Они солидно, не торопясь, подчеркивая важность предстоящего события, заняли свои места на помосте.

Князь вскинул голову и бросил в зал красноречивый взгляд. Этого оказалось достаточно, чтобы воцарилась тишина. Кивнув Всеволоду, Михаил приказал ему начинать.

— Князь! — торжественно начал Всеволод. — Сегодня ты должен принять суровое, но справедливое решение. Знаю, оно будет нелегким. Тем более что речь пойдет о семье Сечей. Да, да, именно о семье, — повторил он, услышав, что по залу прокатился ропот негодования. — Сегодня я раскрою вам истинное лицо этих людей, и в первую очередь — отца, воеводы Андрея Сечи, которого многие из вас считают таким героем, чуть ли не победителем Батыя.

— Так оно и есть! — раздался зычный голос Ярослава Штернбергского. — Не морочь честному люду голову!

— Князь, — взвизгнул Всеволод, воззрившись на Михаила, — я требую тишины!

— Тихо! — грозно рявкнул Михаил.

— Что такого особенного совершил Сеча-старший? — продолжил, как ни в чем не бывало, оратор. — Татары просто устали от постоянных штурмов, вот и решили, ведя коней в степь на откорм, побаловаться. А когда им надоело, они легко взяли город!

В зале поднялся гвалт.

— Гнать хулителя в шею!

— Вон князишку! Вон!

Князь Михаил еле успокоил возмущенных людей, да и то лишь с помощью дружинников.

— Так вот, знайте: этот никчемный воеводишка, — с наглой самоуверенностью продолжал Всеволод, — всю жизнь главной задачей для себя ставил получение власти и богатства. В свое время, да будет вам известно, он напал на половецкого хана Котяна и ограбил его. Но князю сокровища не отдал — спрятал. Когда к отцу в Козельск приехала княжна, воевода постарался сделать все, чтобы женить на ней своего сына. Чередуя посулы с угрозами, он заставил-таки ее выйти замуж за Сечу-младшего.

— Это неправда! — прозвенел в тишине женский голос.

На середину зала, не стерпев, вышла Всеславна. Лицо ее пылало гневом.

— Это неправда! — с чувством повторила она, прижав руки к груди. — Воевода был мне вторым отцом. Он всегда окружал любовью и заботой как меня, так и моего брата! А за Аскольда я вышла потому, что… люблю его. Люблю больше жизни!.. — княжна неожиданно разрыдалась.

Аскольд подскочил к ней, нежно обнял и хотел увести из зала:

— Милая, зачем ты сюда пришла? Тебе сейчас нельзя волноваться! У нас с тобой все будет хорошо. Поверь. Бог не оставит нас. Иди к себе!

— Не могу, Аскольд… прости. Я хочу быть рядом. Я останусь.

— Какая перед нами разыграна любовь! — с сарказмом воскликнул Всеволод. — Однако о чем это говорит? Бедняжка была так запугана старым воеводой, что боится его до сих пор… Кстати, о Сече-младшем! Он, поверьте, недалеко ушел от своего отца. Заполучив в жены затравленную несчастную девушку, он вознамерился завладеть и Козельским княжеством. Но, увы, на его пути стоял… ребенок. Князь Василий Ольгович! Сие препятствие требовалось убрать, и воеводский отпрыск решил дождаться удобного момента. Тот настал, когда под предлогом спасения нужно было вывести детей из города. Аскольд это с успехом проделал, но лишь для того, чтобы козельцы не смогли помешать его гнусному делу. И вот, доверив жизнь князя неопытному, по сути, мальчишке, он, улучив момент, догнал их и… убил обоих! Это, кстати, может подтвердить и вой Гол, который всех остальных детей не только спас, но и привел впоследствии в Чернигов. Так, князь? — Всеволод в упор посмотрел на Михаила.

Тот кивнул, и свояк-оратор приободрился:

— Требую привести свидетеля! Гол! Гол! Где он, черт побери?.. Нет Гола? Ты, — он ткнул пальцем в сторону Аскольда, — боялся, что вой скажет правду? И поэтому убил его, как и князя Василия?! Ты — убийца! И я клянусь в том своим крестом, — Всеволод дернул на груди рубаху, дабы продемонстрировать нательный крестик всем присутствующим.

Однако выглянувшее в этот момент солнце высветило не только православный крест, но и висящего на другом шнурке золотого тигра. Аскольд узнал вещицу: когда-то подобную штуку ему показывал Топорок. Это была так называемая пайцза — высшая охранная грамота Батыя. Козелец подошел к Всеволоду и сорвал татарский знак вместе с ремешком.

В это время раздался чей-то зычный глас:

— Ты звал, князь? Я здесь!

Толпа расступилась, и в зале появился верзила на голову выше всех. Ширина плеч явно мешала протиснуться в дверной проем, и, чтобы войти, ему пришлось повернуться боком. Голова исполина была обвязана кровавой тряпкой.

— Ты где был? — грозно спросил Михаил, когда Гол подошел к нему.

— В лесу, — односложно ответил Гол, поклонившись.

— Что ты там делал?

Гол отыскал глазами Всеволода и, глядя на него, ответил:

— Ночью, когда спал, меня ударили по голове, связали и увезли в лес. Решили, что убили. Но я все слышал. И имена запомнил.

— Назови, — приказал Михаил.

— Тиун Изосим, Прокуда и Спотыкайло.

— Это неправда! — взревел вдруг князь Всеволод. — Скажи ему, Изосим! Ты же ночью спал!

— Пусть скажет, — Гол угрюмо направился в сторону Тиуна. — Так кто на меня напал?..

Изосим кинулся было бежать, но толпа перед ним сомкнулась. Тогда он упал на колени и завизжал:

— Это не я, не я!

— Не ты?! — над ним склонилась голова в окровавленной повязке.

— Это князь приказал! — пятясь спиной, в страхе выкрикнул тиун. — Князь Всеволод!

Зал ахнул, но через мгновение взревел:

— Смерть, смерть ему!..

— Тихо! — Аскольд поднял рук, в которой блеснул золотой предмет. Толпа затихла. — Князь, — обратился козелец к Михаилу, — тебе известно, что это за штука? — и он показал пайцзу.

— Да, — тихо проговорил тот.

— Поясни! — выдохнул зал.

— Это — охранная грамота Батыя, — громко объявил Аскольд. — Ее владельца никто не имеет права останавливать…

— Предатель! — взревел Ярослав и, раскидывая толпу, пробился к Аскольду. — Князь, — он взял козельца за руку, — этого человека я не так давно вызволил из половецкого плена. Вы бы видели, что эти вороги с ним сделали! Это был не человек, а… а кусок мяса, покрытый гноем! А они уже готовились казнить Аскольда. Они хотели разорвать его лошадьми! А этот мерзавец, — он ткнул пальцем в сторону Всеволода, — смеет утверждать, что мой друг убил князя Василия?! Да Аскольд и после освобождения из плена искал юного князя, чтобы спасти! Пусть даже ценой своей жизни. Зато вот эта охранная грамота, — Ярослав взял у Аскольда пайцзу и поднял ее высоко над головой, — все расставила по местам. Смерть предателю!

— Смерть! — дружно гаркнул зал. — Всеволод и Чернигов предал!

Князь посмотрел направо. Бояре единодушно поддержали:

— Смерть.

Повернулся налево:

— Смерть.

Молчала, опустив голову, лишь княгиня.

Михаил терпеливо ждал.

— Смерть… — еле слышно произнесла она.

— Аскольду слава! — крикнул Ярослав, поднимая руку друга.

— Слава! — грянул за спиной козельца хор голосов.

Аскольд оглянулся. Перед ним стоял, улыбаясь, невесть откуда появившийся Даниил.

— Так когда же мой воевода приступит к своим обязанностям? — шепнул тот, обнимая героя.

— Теперь только когда он отпустит, — кивнул Аскольд на Ярослава. — Сегодня наш враг к его землям подбирается.

— Уже сговорились? — засмеялся Романович, обнимая заодно и чешского воеводу.

Всеволод же, видя, что дело приняло нешуточный оборот, пал тем временем пред Михаилом на колени:

— Смилуйся, князь! Сестра, замолви слово!..

— Пошел прочь, иуда, — оттолкнул его князь ногой. — В темницу христопродавца! — приказал он дружинникам. — А вернемся домой — на плаху пошлю! Прилюдно казнить велю!..

— Прости меня, грешного!.. — воззвал, отбиваясь от стражников, Всеволод к Аскольду.

Но дружинники, подхватив лжесвидетеля под руки, уже потащили его к дверям.

Когда зал почти опустел, Аскольд увидел стоящих в сторонке Всеславну и Маргариту. Он подошел к ним. Всеславна буквально цвела — так счастлива она была за супруга! На лице Маргариты радость перемежалась с легкой печалью. Шепнув женщинам, что ему необходимо вернуться к Ярославу и Даниилу, Аскольд оставил их, не единожды еще оглянувшись по дороге.

— Любишь, гляжу, ты свою женушку, — усмехнулся Даниил.

— Так есть что любить, — вторил ему, подмигнув Аскольду, Ярослав.

Козелец ответил им счастливой улыбкой.

…И вот настал, наконец, день, которого бо́льшая часть Европы, забыв на время о Батые и обращении Фридриха II, ожидала с затаенным интересом, приковав все взоры к тевтонскому замку.

Накануне Аскольда ни свет ни заря разбудил стук в дверь. Открыв ее, он увидел перед собой довольно странного человека: невысокого роста и излишне худого. Впалые щеки еще более подчеркивали его внушительный, с горбинкой нос. Жидкие седые волосы были перевязаны черной широкой лентой. В руках человек держал большой узел.

— Я от князя Даниила, — скрипучим голосом произнес он, опустив приветствие. — Куда можно его поставить? — указал он глазами на узел.

Аскольд ткнул пальцем в сторону стола. Избавившись от ноши, гость, склонив голову, протянул руку и представился:

— Асаф Харим, княжий портняжка. Князь, зная о твоих затруднениях, прислал для предстоящего приема свою одежду. — Развязав узел, достал опашень скорлатный. — Примерь, — приказал Харим.

Аскольд послушно оделся. Опашень оказался слегка тесноват.

— Могуч ты, однако, — сделав какие-то пометки на клочке бумаги, произнес Асаф и накинул на Аскольда соболий бугай с наплечниками, жемчугом и каменьями. Далее последовали порты малиновые и остроносые, зеленого сафьяна сапоги.

— Ну вылитый князь! — восхищенно похлопал портняжка крошечной ладошкой Аскольда по спине.

Затем прямо на козельце подогнал опашень по фигуре, продемонстрировав виртуозное владение иглой.

— Носи на здоровье! А теперь — бывайте, — Харим, поочередно поклонившись хозяевам, удалился.

Всеславна рассмеялась:

— Ну и нарядили тебя! Придется теперь и мне соответствовать, — она показала на ворох одежды, который прислала накануне Маргарита.

С утра здание наполнилось органной музыкой, чередующейся с пением Митуся, обладающего сильным, приятным голосом. Но вот завыли трубы, ударили барабаны. Широкие двери зала растворились, и солидный шталмейстер, трижды ударив посохом в пол, объявил:

— Великий магистр жалует в залу!

Магистр уже сидел в глубине зала в кресле с высокой резной спинкой, венчаемой рыцарским крестом. Рядом — виновник торжества Рудольф фон Зальц. Как и дядя, он был одет в строгую черную тунику и накинутый на нее белый плащ с черным крестом. Сытое красивое лицо юноши несколько располнело, но это нисколько его не портило.

Вновь раздался торжественный голос:

— Еренфид фон Неуенбург, командор Альтенбургский.

В зал вошел высокий важный господин, гордо неся маленькую голову на длинной шее.

— Арнольд фон Неуендорф, командор Негельстадский.

— Герман Бал, магистр Ливонского ордена.

— Вернер фон Брейтгаузен, князь.

— Людвиг фон Оттинген, наместник магистра.

— Конрад Мазовецкий, князь.

— Ярослав Штернбергский, воевода.

— Даниил Романович, князь.

— Михаил Всеволодович с супругой, князь.

— Аскольд Сеча с супругой, рыцарь.

Тихий доселе зал вдруг зашелестел. Аскольд перешагнул порог и остановился, пораженный. Знакомый зал был залит светом и разукрашен до неузнаваемости. Или прежде он просто ни на что здесь не обращал внимания? Как бы то ни было, но сегодня зал показался ему воистину великолепным. Стены украшали дорогие гобелены, а развешенное поверх них оружие добавляло убранству загадочность и солидность. Но долго любоваться открывшимся взору великолепием было некогда, и Аскольд медленно двинулся по проходу, пропустив чуть вперед Всеславну. Взгляды собравшихся устремились на красивую супружескую пару. На лицах многих мужчин засветилось искреннее восхищение спутницей Аскольда. И вдруг в череде восторженных лиц козелец поймал взгляд злобный и желчный. Аскольд тотчас узнал его обладателя: «Ба, да это же мой старый знакомый Балк!»

Когда супруги миновали середину зала, Рудольф, поднявшись с места, пошел им навстречу, вперив взор во Всеславну. Многие, заметив его столь пристальное внимание к женщине, начали перешептываться. Поравнявшись с четой, Рудольф, обнимая Аскольда, по-прежнему не отрывал глаз от его жены.

В этот момент все тот же голос за их спинами оповестил:

— Биргер аф Бьельбо, ярл.

Проигравшего сражение властителя можно впустить и после простого рыцаря.

Рудольф, в знак глубокого уважения к Аскольду, приказал поставить два кресла рядом с собой, исподволь продолжая бросать на княжну восхищенные взгляды. Голубое платье с коротким стоячим воротником весьма шло ей, а небольшой разрез на груди выгодно подчеркивал гордую посадку головы. Открытое же свежее лицо с резко очерченными, слегка припухшими губами и густые локоны, ниспадающие на прямую спину, делали женщину неотразимой.

А представление гостей продолжалось, закончившись на рыцаре Юнгингене фон Монгейме. После этого поднялся магистр и представил высокому собранию своего племянника, особо подчеркнув при этом его новый статус — статус представителя ордена в Ватикане. Затем фон Зальц зачитал послание папы, скрыв от присутствующих несколько строк, касающихся Руси и того, как надлежит поступать в сложившейся ситуации истинным христианам. Затем он пригласил всех к столу. Вновь заиграла музыка, опять зазвучал чарующий голос Митуся.

За обедом Рудольф изловчился сесть так, чтобы оказаться между Аскольдом и его женой. Глаза юноши блестели, он был говорлив, как никогда, и временами даже остроумен. Одним словом, всячески старался понравиться гостье-красавице. Аскольд же, далекий от подобных мужских ухищрений и не имеющий никакого опыта в такого рода делах, ничего не замечал. Он просто искренне радовался долгожданной встрече со старым товарищем.

Когда пиршество достигло своего предела и гости начали свободно перемещаться по залу, к Аскольду подошел Ярослав Штернбергский. Он галантно поцеловал руку Всеславне, отпустил в ее адрес несколько тонких комплиментов, а потом, к большой радости Рудольфа, отвел козельца в сторону и пустился с ним в долгий о чем-то разговор.

Еще во время того памятного судилища Всеславне довелось услышать часть беседы Аскольда с князем Даниилом и воеводой Ярославом. «Аскольд едет с Ярославом сражаться с татарами. Как быть мне? — не отпускала с тех пор тревожная мысль. — Муж обязан Ярославу жизнью, только от воеводы узнала я об истинных муках Аскольда. Что же делать? Ведь скоро у нас… Неужели это произойдет в отсутствие Аскольда? Но и он не вправе отказать Ярославу: кругом льется кровь, ворог, разоривший наше гнездо, никому теперь не дает покоя. Нет, не сможет Аскольд спокойно взирать на творимые татарами бесчинства… Что ж, тогда пусть… едет».

Вечером в их комнату, постучавшись, вошел Гол. Он остановился на пороге, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Чего тебе? — спросил Аскольд.

— Я… не один, — выдавил богатырь, мучительно покраснев. На лбу от напряжения выступили капельки пота.

— Кто с тобой? Кулотка?

— Не… Софья, — Гол опустил голову. — Смилуйся, хозяин…

Аскольд догадался: «Перед расставанием хочет, чтобы я их поженил!» Вслух произнес:

— Я… не могу. Батюшка должен.

— Но его же здесь нет, а ты нам заместо князя.

Помогла услышавшая разговор Всеславна:

— Зови Софьюшку, Гол. Аскольд все сделает.

Обрадованный вой ринулся за дверь.

…Прощание было тягостным. Аскольд и Всеславна долго стояли, обнявшись и не спуская глаз друг с друга, словно опасаясь, что видятся в последний раз. Ярослав терпеливо ждал, понимая и разделяя их чувства.

Наконец Аскольд сделал шаг назад, не выпуская руки любимой. Но нет, не выдержало сердце. Он снова притянул жену к себе и принялся истово целовать… Потом, прижав еще раз к сердцу, разжал объятия и почти бегом, точно боясь передумать, направился к коню. Легко взлетел в седло и, бросив на Всеславну прощальный взгляд, пришпорил скакуна. Ярослав с охранной сотней поскакали следом. Обитатели замка долго еще махали им со стены.

Этот день Биргер фон Бьельбо запомнил надолго. И не потому, что тот выпал солнечным и чрезмерно жарким, а потому, что получил сразу два послания. Первое пришло от Великого магистра тевтонского ордена: Герман фон Зальц приглашал его в гости по случаю возвращения своего племянника из Рима. А второе — от самого папы. Последний писал, что борьба за обращение язычников в христиан является святым долгом каждого, и он готов благословить любого, кто — хоть крестом, хоть мечом — займется этим богоугодным делом. Предостерегал, правда, чтобы обращенных в христианство язычников не подвергали рабству. А в местах, где это уже свершилось, дать рабам послабление и позволить ходить в церковь.

Если первое письмо напомнило ярлу о прекрасной голубоглазой немке, лучистый взгляд которой давно проник глубоко в душу, завладев всеми помыслами, то второе недвусмысленно призывало расширить свои владения. «Надо брать, что осталось», — пришел он к выводу. А осталось, судя по доходящим сообщениям, мало.

Купцы, главные его глаза и уши, исправно доносили о событиях, происходящих на востоке. Татары захватили почти всю Русь. А там, где русичи еще держатся, собственные князья истребляют их, воюя друг с другом. На Руси-матушке, словом, сплошные смуты и разграбление земель. Огромная страна бескровна, унижена и сломлена: приходи и бери! Вот он, ярл, и прибавит себе там, пожалуй, земли и рабов. Конечно же, он разрешит им ходить в церковь, не будет сердить папу. Главное-то в другом! Он явится пред очи своей Валькирии эдаким блистательным Сигурдой! Своей победой он затмит этого варвара-самозванца, русского дракона Фаркиена, и бесповоротно завоюет сердце прекрасной Маргариты! Она выкинет наконец из своего юного сознания отвратительный образ низкородного козельца! «Мы, Фалькунги, наследственные ярлы, всегда будем занимать первые места!»

И сборы в поход начались. Однако не учел самоуверенный потомственный ярл, что купцы посещают не только его. Что и там, куда поставляют они свой товар, при виде туго набитой мошны да хорошего кубка доброго хмельного медка так же развязываются их языки.

На протяжении всего пути, от родных берегов до устья Ижоры, ярл рисовал в воображении радужные картины своего появления в зальцевском замке. Он — победитель! И свою победу с легкостью швырнет к ногам Маргариты. Он увидит, как подобреют ее глаза, услышит, каким мягким и нежным станет голос. Да ради одного этого Биргер готов ехать хоть на край света. «Маргарита, ты будешь моей!» Шелестит уже в руках папское согласие на венчание с немкой. «О жизнь! Как ты прекрасна!»

От сладких грез пробудил его тревожный голос воеводы Стена:

— Ярл! Русские!..

Стоило дойти до Новгорода вести, что в устье Ижоры объявились шведы, жаждущие следовать потом на Ладогу, как юный князь Александр, не став дожидаться ни полков отцовских, ни сбора всех сил Новгородской волости, с небольшой дружиной тотчас выступил супротив неприятеля. Многие русичи отличились в той битве. Гаврило Олексич, например, на раз разметав тяжеловесных шведов, едва не захватил в плен самого Биргера. Успел даже ранить. Но тот вовремя спасся постыдным бегством. Другой новгородец, Сбыслав Якунович, удивил сотоварищей своей беспримерной храбростью, ибо не единожды врывался в неприятельские ряды с одним топором. А княжий отрок Савва пробился прямо к большому златоверхому шатру ярла и подсек у него столб, заставив шатер рухнуть. Его поступок придал новгородцам сил. Княжий же слуга Ратмир долго бился пешим, но был окружен врагами и пал от множества ран…

Победа над шведами принесла князю прозвание Невский. Поэтому новгородцы устроили по окончании сражения «Пир победы над римлянами», ибо прекрасно понимали, кто именно был организатором вторжения европейского воинства.

Предание гласит, что победа в той битве досталась русским не без помощи свыше. Был среди новгородцев некто Пелгусий, крещеный старшина. Накануне сражения, видя, как нервничает молодой князь, успокоил он того своим недавним видением:

— На восходе солнца услышал я вдруг сильный шум на море и увидел, что гребет к берегу насад, посреди которого стоят святые мученики Борис и Глеб в пурпурных одеждах. Гребцы же сидят, будто мглою одеты. А Борис говорит тут Глебу: «Брат Глеб, вели к Новгороду грести, поможем сроднику своему Великому князю Александру Ярославичу».

Александр, выслушав, крепко обнял старшину в знак благодарности.

…Как побитая собака, вернулся ярл на родную землю. Долго раздумывал после всего случившегося, стоит ли ехать теперь к Зальцу. Все же решился: сердце в дорогу позвало. Но зря он его послушался. Тенью пришлось быть в гостях, а не человеком.

…По прибытии в Штернберг Аскольд с Ярославом время зря не теряли. Сразу начали готовить воинов к предстоящим битвам. Объехали многие города. Побывали в Градеце, Пршерове, Усове, Ольмюце, Градеце… Повсюду Аскольд свежим и уже опытным своим глазом отмечал недостатки в укреплении крепостных стен, рвов, в вооружении ратников и их обучении.

Никакого продыха не было у друзей. Лишь изредка Аскольд, оторвавшись ненадолго от боевых занятий, с тоской и завистью провожал взглядом улетающих на север птиц. Путь их лежал туда, где осталась и ждала его Всеславна.

В один из таких дней Аскольд стал отцом. Он часто думал об этом, но изменить ничего не мог. В воздухе все сильнее пахло грозой. Все больше и больше прибывало к ним людей, надеясь обрести защиту.

Однажды, неторопливо возвращаясь домой, уставшие друзья долго ехали молча. Аскольд в тот день выглядел особенно задумчивым и грустным. Желая разговорить друга, Ярослав спросил:

— О чем думаешь? Не иначе, как о своей Всеславне?

— Я о ней думаю всегда, — вздохнул Аскольд. — Но сейчас мысли мои были о другом. Похоже, кроме Ольмюца, нам ни одного другого города не удержать. Воинов не хватает. Ты ведь видел, какие полчища у татар!

— Не понимаю тебя, друг мой. Что ты предлагаешь? Упасть перед вражиной на колени?

— Еще чего! Думаю, половину нашего войска нужно оставить в Ольмюце. Там по крайней мере высокие крепкие стены. Да и расположен он очень удачно.

— А куда бросим другую половину? — поинтересовался заинтригованный Ярослав.

— Организуем из нее засаду. Зато когда монголы выдохнутся в ходе штурма, мы сможем ударить разом с двух сторон.

Задумался воевода. Долго ехал молча. Потом повернулся к козельцу и отрицательно покачал головой.

Через несколько дней после этого разговора у стен Штернберга появились несколько десятков беглых семей из Нижней Силезии. Вот уже куда добрался Батый! «О, Боже! Как там Генрих?» И Ярослав рассказал Аскольду, сколь серьезно склонялся в свое время этот герцог к объединению сил.

— Надо срочно идти к нему на помощь! — воскликнул козелец. — Послезавтра сможем выступить?

— Думаю, да, — поторопился поддержать Ярослав Аскольда. — Впрочем, совсем забыл: скоро ведь должны прибыть купцы с оружием. Как поступим?

— Сделаем вот что, — Аскольд на мгновение задумался. — Дай мне тысячи две бойцов, и мы с ними поджарим этих гадов на костре.

Ярослав рассмеялся и хлопнул Аскольда по плечу:

— Годится!

С утра спешно началась подготовка. Но после обеда пришла другая страшная новость: герцог вышел навстречу монголам и у Лигницы дал им бой. Сражение было упорным, но силы оказались неравны. Герцог, отважно сражаясь наравне со всеми, в той битве пал…

Эта весть чрезвычайно расстроила друзей. Аскольд скрипнул зубами и в ярости ударил кулаком по столу:

— Не успел!

Они долго сидели молча. Наконец Ярослав резко поднялся:

— Но и наших дел никто за нас не сделает… И, знаешь, ты, пожалуй, прав. Выбирай, кто пойдет в засаду.

— Я, конечно, — ответил козелец. — Горожане должны видеть тебя, своего воеводу.

— Что ж, ты и тут прав.

Аскольд улыбнулся:

— Думаю завтра в одно место съездить. Позырить кое-что надо.

Ярослав понимающе кивнул.

— Только возьми с собой кого-нибудь, — сказал он. — А то всякое может случиться.

— Нет. Одному сподручнее. К тому же у меня штуковина одна имеется, — Аскольд извлек из кармана пайцзу Всеволода.

— Надежное прикрытие, — рассмеялся Ярослав. — И все же береги себя, на рожон не лезь.

На следующий день, едва начало светать, Аскольд двинулся в путь. В такую рань, когда земля только пробуждается, а воздух, пропитанный утренней прохладой, вливает поток новых сил, конь под Аскольдом бежал легкой, непринужденной рысью. Где-то кричали петухи. Им вторили собаки. Морава стала покрываться белесым туманцем. Раздались первые птичьи голоса. Земля дышала миром. Она как бы взывала:

«Люди, живите мирно, берегите каждый свой день! Смотрите, как он замечателен!»

А вот думать о мире у Аскольда не получалось. Очень хотелось повернуть коня и скакать, скакать, пока не предстанут перед глазами толстые приземистые стены замка, которые прячут его дорогую! Прижать бы сейчас ее к груди, а потом смотреть, смотреть на нее, не выпуская из рук ее теплые, нежные, шелковистые пальцы…

Путь проходил без каких-либо происшествий. Ничего подозрительного. За целый день не встретилось ни одного человека. Мир словно вымер.

Переночевав возле бойкого безымянного ручейка, Аскольд по утречку решил проехать еще немного вперед, а затем повернуть назад. Миновав ближайший околок, он вдруг увидел невдалеке трех всадников. Отступив назад, к лесу, принялся за ними наблюдать. Один — грузный, боком сидящий на лошади человек, — показался знакомым. «Где же я его видел?» Неожиданно вспомнился Таврул, который, показав в свое время на этого всадника, назвал его главным ханским полководцем. «Неужели Субудай? Хотя… Пускай подъедут поближе… Он! Точно он!..» Сердце бешено заколотилось. Их трое. Он один.

Не знал Аскольд, что одним из главных правил мудрого монгольского полководца было лично осмотреть местность, прилегающую к стенам крепости противника.

Времени на раздумья не было. «Уйдут!»

— Эх, была не была! Где наша не пропадала! — подбодрил себя Аскольд и, стегнув коня, выхватил на ходу колчан.

Стрела вонзилась одному из всадников в спину. Тот взмахнул руками и свалился с лошади. Увидев это, его спутники принялись что есть мочи нахлестывать лошадей, стараясь поскорее покинуть опасное место. Решили, видимо, что напоролись на засаду противника. Аскольд кинулся в погоню. Сопровождавший Субудая воин время от времени стрелял из лука, и, надо признать, порой довольно метко. Одна стрела пропела над ухом козельца, а вторая застряла в рукаве и теперь пощипывала кожу. Выстрел Аскольда достал и этого воина. А вот конь под полководцем оказался хорош. Расстояние между двумя скакунами почти не сокращалось, а стрелять Аскольд не хотел: надо взять Субудая живым, чтобы потом торговаться с Батыем!

Погоня продолжалась, а победой пока и не пахло. Вдобавок возникла опасность наткнуться ненароком на татарский разъезд. Надо было срочно что-то предпринимать. И Аскольд решился. Нещадно загнав лошадь, он взобрался на холм, благодаря чему резко сократил расстояние. Поняв это, беглец мгновенно изменил направление, устремившись к видневшимся невдалеке зарослям кустарника и низкорослых деревьев.

«Решил скрыться там», — догадался Аскольд и принялся еще сильнее нахлестывать бедное животное.

Он ворвался в мелколесье следом за монголом. И сразу увидел, что тот вместе с конем судорожно бьется в трясине. Козелец едва успел поднять на дыбы своего скакуна, чтобы не составить им компанию. Когда он осторожно подъехал к краю болота, Субудай уже погрузился по плечи. Его коня, издавшего предсмертное ржание, трясина поглотила полностью…

Аскольд выхватил меч и начал истово рубить ближайшую осинку. Обрубив сучья, он на животе подполз к монголу и протянул ему один конец.

— Держись! — крикнул козелец и потянул лесину на себя.

Но то ли ослабел монгол, то ли мокрое дерево оказалось скользким, только вырвался спасительный конец из рук Субудая. Старик посмотрел на Аскольда долгим благодарным взглядом, и болото приняло в свои недра очередную жертву. Аскольд в сердцах отбросил лесину и, выбравшись из осинника, тяжело опустился на траву. Жалко ему стало отчего-то человека, столь нелепо погибшего…

Пока козелец занимался подготовкой к будущему сражению с татарами, кое-кто в тевтонском замке вынашивал совсем иные планы. Рудольф после встречи с супругой своего товарища и спасителя буквально не находил себе места. Куда бы он ни шел, о чем бы и с кем бы ни говорил, перед глазами стояла Всеславна. Поначалу он еще старался избавиться от этого наваждения, но настырное чувство, исчезнув ненадолго, возвращалось с новой силой. А возобновившиеся после выздоровления Маргариты совместные конные прогулки еще более тому способствовали.

Рудольф долго думал, как ему поступить, и решил все же признаться гостье в любви. Не объяснив причины, он попросил сестру задержаться на некоторое время дома и присоединиться к ним со Всеславной чуть позже.

Княжна и племянник магистра выехали из замка вдвоем. Занятый мыслями, какие слова лучше подобрать, он не заметил, как изменилось вдруг настроение спутницы. Всеславне не хотелось оставаться наедине с юношей. Ее женское сердце отлично чувствовало его намерения.

Молодым людям встретилась поляна, сплошь покрытая цветами. Рудольф предложил подождать Маргариту здесь и подал Всеславне руку. Женщина охотно согласилась, поскольку обожала цветы. Они напоминали ей те далекие и счастливые дни, когда она жила в Козельске.

Рудольф, зная, что Всеславне нравится плести венки, нарвал ей целую охапку цветов. И она, забыв обо всем, всецело отдалась любимому занятию. Когда первый венок был готов, она, примерив его, шутливо спросила:

— Ну как, похож мой венок на корону?

Рудольф упал перед ней на колени.

— Ты — богиня! — воскликнул он. — Прости меня! Я не знаю, что с собой делать, но я люблю тебя! Я не могу жить без тебя! Я предлагаю тебе руку и сердце. Будь моей! Мы уедем в Рим. Я богат. Мы купим там поместье. А что тебя ждет с Аскольдом?.. Да, конечно, он мой друг, и по отношению к нему я, наверное, поступаю плохо. Но я люблю тебя. Я бы никогда не уехал от тебя, как он! Где его любовь? Да у него ее просто нет!..

Всеславна резко вырвала свою руку из его ладоней и, торопливо поднявшись, быстрой походкой направилась к лошади. Словно какая-то сила подняла ее над землей и бросила в седло. Натянув поводья пляшущего коня, она гневно взглянула сверху на Рудольфа:

— Я запрещаю тебе говорить на эту тему! Я люблю Аскольда. Он честный, порядочный человек. Он любит меня, любит свою землю. Поэтому он — там, лицом к лицу с врагом! И ничто, слышишь, ничто не сможет нас разъединить! Прощай!.. — она стегнула коня.

Возмущению Всеславны не было предела. Увидев скачущую навстречу Маргариту, она гордо проехала мимо. Та заметила, каким гневом пылало лицо гостьи, и догадалась, что случилось. Но девушка не знала, как ей утешить брата. Боль неразделенной любви была знакома и ей.

Слух о неудачном объяснении племянника дошел до магистра. Выбор Рудольфа его не устраивал: что может дать бедная княжна? Но вот как женщина… Здесь фон Зальц вполне понимал юношу. Потому и решил… помочь.

Какой уж день ждет Батый Субудая, а того все нет. Посланные во все концы на поиски полководца воины возвращаются ни с чем. Наступление приостановилось. А ведь до Чешского королевства — рукой подать! Затянувшееся топтание на месте многих начало раздражать. Победа над венграми вселила уверенность в своих силах, а тут…

И однажды под вечер у шатра джихангира собралась целая толпа. Тут были и братья Бату Шейбани, и Урду, и его сын Сартак, и ханы Гуюк, Хайдар, Буржек… Даже любимец хана Менгу — и тот был среди них. Присутствовали и тысяцкие: Кавгаден, Байдера, воин Ахмыл… Считай, весь курултай в сборе.

Услышав громкий разговор, хан отбросил полог. Его появление заставило собравшихся умолкнуть, но не погасило их злобных взглядов. Хан понял все.

— Завтра выступаем! — сказал как отрезал и задернул полог.

С утра завыли трубы, забили барабаны, взметнулись вверх хоругви. Все пришло в движение. Первым, не советуясь ни с кем, повел на запад свои тумены Гуюк. Хорошо стало без напыщенного толстого старика! Субудай заставил бы сейчас каждого занять место, указанное им, полководцем. Послал бы вперед разъезды… А чего ждать? Чего разведывать? Чехия — не Венгрия, и то павшая под их ударами.

Разведка Ярослава вовремя заметила движение врага и успела предупредить воеводу. В ту же ночь половина войска под предводительством Аскольда тайно покинула Ольмюц. Козелец уверенно вел дружину, давно выбрав место, где они будут ожидать своего часа. По бокам его воинство сопровождали разъезды, в обязанности которых входило не пропустить ни одной живой души. Никто не должен был знать об их маршруте.

Первые шаги Гуюка оказались весьма успешными. Он легко взял Пршеров, разграбил Градец. Другие ханы захватили Усов. Совместно завладели столицей Ярослава Штернбергом. На востоке Чехии последним не взятым городом остался только Ольмюц. С трех сторон подошли к нему татары. С болью в сердце взирал на их силищу с высоты стен воевода. А правильно ли он поступил, оголив город?..

Беспечны стали завоеватели. Череда побед вскружила им головы. Не стоит больше над душой нудный старик, требовавший всегда укрепления стойбищ. Высокие, добротные стены города сулили богатую добычу. Предвкушение новых трофеев вселяло нетерпение, подстегивало желание поскорее овладеть очередной территорией.

И пошла ненасытная татарва на приступ, забыв строгое правило старика: прежде — разведать! Казалось бы, давно известно, что любой защитник строит первым делом ловушки для неприятельских порогов. Умный старик посылал вначале на штурм туркменов или других инородцев, чтобы те измотали врага. А потом уж отборные монгольские части заканчивали дело победой.

В этот же раз решили овладеть Ольмюцем с ходу. Потому и бросили на штурм отборные тумены. И… были отбиты. Кровь лилась с обеих сторон рекой, но чехи, похоже, сдаваться не собирались. Это бесило, выбивало из колеи, и монголы совершали ошибку за ошибкой. На седьмой день беспрерывных атак они были вынуждены признать, что выдохлись.

…В эту ночь обессиленный враг безмятежно спал. Не разбудил его и первый петушиный крик. Однако разбудил он осажденных. Разом и повсеместно вспыхнули на стенах Ольмюца костры. Запылали они в то же мгновение и в тылу монгольского лагеря. И вдруг двинулась на захватчиков, словно с небес сошла, неведомая огромная сила. Земля задрожала от конских копыт, а воздух сотрясло мощное и грозное: «А-а-а!»

Как вихрь, ворвались славяне в незащищенное монгольское стойбище. Одна за другой вспыхивают юрты, все дальше катится огонь. Горами рубят всадники растерянно мечущихся чужеземцев. А тут и трубы запели. Открылись по их сигналу крепостные ворота, и вырвались из них отряды конников, и обрушились на врага. Великая завязалась сеча! Впервые за долгие годы побед дрогнуло, побежало «непобедимое» воинство. До вечера преследовали татар чешские отряды. Впервые ощутил страх смерти Батый. Только быстроногий конь спас его от острого меча неугомонного преследователя.

…Хан был вне себя. Ему на глаза боялись показаться все, даже любимый сын. Вывод был один: во что бы то ни стало нужна победа! Не всех порубили чехи. Собраны снова тумены. Заработали шаманы. Осталась еще сила, и немалая! Не хватало одного — военного ума. Не вовремя исчез старик. Ох, не вовремя…

…Несколько дней жители Ольмюца пировали, празднуя победу. Отдали должное и Аскольду. Это ведь он придумал, измотав врага, атаковать его с двух сторон. Да внезапно. Да чтобы сбить с толку, одномоментно зажечь костры… Но горожане не знали еще об одной, может, самой главной услуге Аскольда: его победе над Субудаем. Может быть, врожденная скромность не позволила ему возвеличивать свои заслуги. А может, чехи и не осознали бы значения этого полководца… Как бы ни было Аскольду здесь хорошо, только звал его домой образ любимой жены. Покуда он был занят всеми этими ратными делами, уходили куда-то вглубь его тоска и желание поскорей вернуться к ней. Но стоило сбросить с себя этот груз, как заныло сердце, и неведомая нить потянула его на север.

С большим сожалением расставался с другом Ярослав. Надежную охрану предложил ему. Но Аскольд отказался.

Весь город, от мала до велика, вышел провожать русичей. И подал Ярослав при расставании еще одну идею:

— Надобно бы известить магистра об одержанной победе и твоих, Аскольд, в ней заслугах. Пусть устроит достойную встречу победителю. — И вызвался даже послать к фон Зальцу своего человека.

Но снова отказал ему Аскольд.

— Ярослав, — сказал он, — татары пошли на юг. Будут воевать Австрию. Там сейчас находится твой король. Он нуждается в помощи. Вот для этой цели мы своего и найдем.

Обнялись друзья на дорогу и долго так стояли, словно срослись их сердца. Тяжело садился Ярослав на коня. Прятал лицо. Блестели его глаза. Украдкой утирал слезы.

Прежде чем тронуться в путь, Аскольд обратился к друзьям-козельцам:

— Я обещал воеводе своего послать к магистру. Кого отрядим?

Зуб предложил тянуть жребий. Ему он и выпал. День и ночь скакал посланец; наконец показались зубчатые стены замка. Ворота закрыты наглухо, словно хозяева опасались нежданных гостей. Громкий стук козельца известил обитателей замка о его возвращении.

Зуб сразу же был принят магистром. Выслушал фон Зальц сбивчивый рассказ воина. Не все понял, но главное уяснил: Аскольд возвращается с победой. Ну что ж: коль надо достойно встретить — встретим.

Зашел потом Зуб к Всеславне. Счастливая мать показала ему спящего сына. Как счастлив будет Аскольд!

Но что это за шум во дворе? Выглянул козелец в окно и увидел, что седлают коней вооруженные до зубов люди, возглавляет которых Отто Балк. Наслышан был о нем Зуб, оттого и тревожно стало на душе. Простившись с Всеславной, вышел тайком во двор и понял, что рыцари магистра собираются отнюдь не на добрую встречу. И хоть устал он с дороги, но не поленился оседлать коня, чтобы проследить, куда те сразу после его приезда навострились.

Если б знал Зуб об одном давнем разговоре, состоявшемся после того памятного приема в кабинете магистра, повел бы себя иначе. А в тот вечер фон Зальц собрал у себя нескольких самых доверенных лиц, среди которых были ярл и Отто Балк. Магистр зачитал им ту часть обращения папы, которую утаил от других. В ней говорилось о необходимости активизации работы по продвижению на восток идей праведного христианства. Упоминалось также о разобщенности русских и их тяжелом положении, чем недвусмысленно предлагалось воспользоваться. Для этого разрешалось применение любых средств. Оказывающих сопротивление папа советовал безжалостно уничтожать.

Окончив чтение, магистр выразительно взглянул на ярла. Тот стыдливо опустил голову. Фон Зальц понял, что швед с ними не пойдет, и пожалел, что пригласил его вообще. «Раз так, — злорадно подумал он, — пусть теперь и мечтать не смеет о Маргарите!»

Тогда же магистр задал присутствующим вопрос:

— Что будем делать, если Аскольд вернется из Чешского королевства с победой?

Первым, не задумываясь, ответил Отто Балк, всей душой ненавидевший человека, из-за которого, как он считал, потерял Маргариту.

— Смерть! — желчно выдавил он. — Только смерть!

Магистр перевел взгляд на Рудольфа. Тот вздохнул. У него тоже имелся повод не желать возвращения бывшего спасителя: прекрасная жена! «Неважно, что у нее будет ребенок. Без Всеславны мне и жизнь не мила! А ребенок… Время подскажет, как поступить». И Рудольф виновато отвел глаза, одновременно согласно кивнув.

Уголки губ магистра торжествующе задрожали. Похоже, судьба Аскольда всем была безразлична. Его заслуги?.. Да они только вредят им, европейцам! Приговор был вынесен. Магистр остановил взгляд на Балке. Тот поднялся и склонил голову, выражая готовность привести приговор в исполнение.

И вот, словно демон, долгожданную весть привез земляк ненавистного козельца. Ходко, торопливо скачет отряд навстречу Аскольду…

Скачет следом погруженный в раздумья Зуб. Все никак не может взять в толк: почему воинов так много и для чего они столь обильно вооружены? То ли собираются с кем-то сразиться, то ли у них, у немцев, так принято… Кто их разберет! Однако от присоединения к ним удерживало что-то козельца, заставляло до поры хорониться…

На следующее утро, утомленный скачками, Зуб проспал. Когда поднялся, подозрительного рыцаря с его отрядом и след простыл. Чертыхаясь, кинулся Зуб в погоню.

…Аскольд, ехавший впереди всех, остановил коня:

— Ну, братцы, кажись, до дома — рукой подать. Глядите, — махнул он в сторону холма, на вершине которого росло могучее дерево с обломленной сухой верхушкой. — По ней, этой примете, я и запомнил.

— Ну, раз мы уже в безопасности, давайте сымем кольчуги, — предложил Гол. — Больно уж солнце шибко жарит.

Его примеру последовали остальные.

— Смотри-ка, мой конь побежал гораздо резвее, — загоготал Кулотка.

— Конюшню знакомую почуял, — подхватил Гол.

Поднялось у всадников настроение. А что? Битва выиграна, все живы-здоровы. К тому же и долгожданный кров недалече…

— Смотрите, други! — воскликнул неожиданно Гол. — Кажись, не зря мы Зуба послали: вон магистр какую встречу организовал!

На горизонте и впрямь обозначились силуэты всадников.

— Свои, — сказал, присмотревшись, Аскольд.

Друзья пришпорили было коней, как вдруг Аскольд резко остановился и вскинул руку.

— Что такое? — насторожились спутники.

— Свои, да не свои… — протянул задумчиво Аскольд, узнав в первом всаднике Отто Балка. — Зря мы, похоже, сняли кольчуги. Приготовьтесь-ка к бою на всякий случай…

Опасения Аскольда оправдались. Отряд тевтонца неожиданно раздвоился, явно задумав взять козельцев в кольцо.

— Измена! — крикнул Аскольд. И немедленно скомандовал: — Становись в круг!

А скачущие навстречу всадники уже и не скрывали своих намерений. Выставив вперед пики, несколько рыцарей во главе с Балком ринулись на козельцев.

Первый их наскок был успешно отбит. Потеряв часть воинов, Балк отступил. Кулотка оглянулся на своего предводителя:

— Аскольд, как только мы прорвем их кольцо, уходи. Мы их задержим!

— Верно! Уходи, Аскольд! Христом Богом тебя просим! — взмолился и Гол.

— Нет уж, братья. Вместе уходили, вместе и вернемся. Или — вместе головы сложим… Кулотка, сзади! — вскричал Аскольд, отбивая удар очередного приблизившегося рыцаря.

Битва возобновилась.

— На прорыв! — скомандовал Аскольд, заметив, что рыцари растянулись редкой цепью, а часть отряда вообще сбилась слегка в сторону.

Дерзкий выпад козельцев оказался настолько внезапен, что кольцо от неожиданности расступилось. Путь был открыт!

— Вперед!

Аскольд выпустил первым Гола. Сам оглянулся: конь Кулотки осел, тщетно силясь подняться. Похоже, достала вражья стрела.

— Гол, — крикнул Аскольд, разворачивая коня, — Кулотка отстал!

— Уходи! — заорал вернувшийся Гол. — Тебя сын ждет!

— Нет! — прокричал в ответ Аскольд. — Плохим я буду отцом, коли брошу друзей в беде!

Козельцы, встав треугольником, продолжали слаженно отражать удары тевтонцев. Но что они могли сделать втроем против отряда вооруженных до зубов рыцарей?!

Много тевтонцев обрели на этом клочке земли свой последний приют. Но от многочисленных ран слабели на глазах и обороняющиеся. Первым упал Кулотка. Один из рыцарей торжествующе проткнул его, уже мертвого, копьем. Истекал кровью гигант Гол. Да и на Аскольде живого места не осталось. Слабеет рука. Застилает глаза кровавая пелена. Поплыло сознание… «Всеславна!.. Как ты там без меня? Как наш сын?..»

Горстка оставшихся в живых тевтонцев склонилась над телом Аскольда.

— Добить? — спросил один из рыцарей.

— Сдох уже! — сплюнул злобно Балк.

Победа ему и его подельникам обошлась дорого: все поле было усеяно трупами.

— Хорошо еще, Балк, — заметил стоящий рядом рыцарь, — что ты догадался взять целый отряд. Уж больно здорово эти стервецы дрались… Смотри, сколько наших положили! А их ведь всего трое было. Будь нас меньше, ушли бы они. Как пить дать, ушли бы… А теперь магистр тебя наградит.

— Хватит разглагольствовать! — огрызнулся Балк. — Возвращаться пора! Пока нас тут никто не увидел…

…Опоздал Зуб. Свершили уже свое грязное дело мерзавцы. Да и большая ли была бы от него польза при таком-то их количестве?..

Зато одно теперь Зуб знал точно: тевтонцы — враги. Огнем обожгла мысль: «Что будет с сыном Аскольда?» Он развернул коня и поспешил прочь. По дороге он все обдумал. Решил вывести Всеславну из замка обманом. И лишь потом все ей рассказать. На его возвращение в замок, а он ненамного опередил рыцарей, никто не обратил внимания.

Всеславна встретила его словами:

— Где ты пропадал, Зуб?

— Отсыпался на природе, — со смехом ответил тот. И тотчас предложил поехать встречать Аскольда, который наверняка сгорает от нетерпения увидеть сына.

Княжна было заколебалась:

— Разве можно такого маленького везти на лошади?

Но Зуб уверил, что все устроит, да и ехать, дескать, недалеко. Его слова ее убедили. Она стала быстро собираться. Зуб попросил захватить побольше одежды: мало ли что? Заодно посоветовал взять с собой драгоценности, пояснив:

— Всякое может случиться. Видела, сколько разных людишек в замке бывает? Поди потом, сыщи пропажу…

К его удивлению, их выезду никто не препятствовал. Объяснив дворскому причину отъезда, Зуб попросил еще и третью лошадь. Его просьбу исполнили, и он навьючил лошаденку приготовленным женщиной скарбом. Всеславна при виде коняги рассмеялась:

— Ты прямо как на целый месяц собрался…

— Идешь в лес на день — бери еды на три, — с видом знатока ответил Зуб.

Когда замок исчез из виду, он попросил у Всеславны ребенка, пояснив, что надо ехать быстрей. Бережно приняв бесценную ношу, козелец пришпорил коня. Остановились они, когда стало уже темнеть. И вот тогда-то Зуб рассказал Всеславне обо всем случившемся.

Выслушав, она поначалу набросилась на него тигрицей: почему не помог друзьям и почему сразу не сказал всю правду? Бедняга еле убедил ее, что фон Зальц и Балк не остановятся ни перед чем. Им надо спасаться! Спасать сына Аскольда!

Последние слова несколько образумили княжну. Но теперь она захотела непременно увидеть место, где остался лежать муж.

— Он жив, жив, — словно в беспамятстве, твердила она.

Пришлось Зубу вести ее в ночной темноте к полю боя.

…Они нашли Аскольда с многочисленными ранами и бездыханным. Всеславна упала мужу на грудь и заголосила:

— Милый, дорогой, открой глаза! Это я, твоя Всеславна!

И, о чудо, ресницы его… дрогнули.

— Милая… — прошептал он запекшимися губами, — я знал, что ты рядом… Любимая… Где наш сын?..

— Аскольдушка, вот он, смотри! Видишь, он весь в тебя! Твой сын, сынок…

— Сын… Андрей… Прости меня… Милая, береги сына. Я буду тебя жда…

— Не умира-а-ай!.. — Всеславна потеряла сознание.

Очнулась от плача ребенка. Зуб аккуратно положил младенца ей на колени, а сам молча отошел в сторону.

Долго еще потом убивалась княжна над могилой любимого…

— Пора, — тронул ее за плечо Зуб. — Ироды могут вернуться. А Аскольд просил беречь сына.

Этих слов оказалось достаточно, чтобы Всеславна поднялась и вернулась к лошади.

— Куда мы теперь? — с тяжким вздохом спросила она.

— Домой!..

Отто Балк возвращался в замок магистра, ощущая себя победителем. Вернулась былая наглость, ожила полузабытая самоуверенность. «Теперь уж, Маргарита, ты точно будешь моей! Дерзкого русича нет более в живых, а жалкий швед постыдно проиграл решающую битву. Куда им до меня, тевтонского рыцаря!»

Торжества по случаю победоносного возвращения рыцаря магистр не устроил: зачем привлекать внимание к событию, подвигшему членов ордена на исполнение пожеланий Рима? К тому же в замке полным ходом шла подготовка к грядущим завоеваниям.

А вот исчезновение Всеславны обнаружилось весьма скоро. Более всего отсутствие гостьи встревожило Рудольфа. Он принялся энергично выяснять, куда она могла подеваться, да еще с ребенком. Ситуацию прояснил лишь дворский, да и то как-то туманно. Прождав в ожидании еще несколько дней, Рудольф выпросил у дяди людей и вместе с ними обыскал всю прилегающую к замку местность. Однако беглянка как сквозь землю провалилась.

В замок юноша вернулся совершенно опустошенным. Видя мучения племянника, Герман фон Зальц попробовал его успокоить:

— Наверняка сбежала домой. Но ты не отчаивайся. Наш победоносный поход позволит тебе вернуть эту женщину. Не спорю, она хороша. Но стоит ли так убиваться? Оглянись вокруг: многие девы не менее прекрасны, чем Всеславна! Конечно, ты волен поступать по своему усмотрению, однако советую поучиться у сестры. Кажется, она начала смотреть на Отто более благосклонно, чем прежде.

…Да, Балку и впрямь было уже чем гордиться. Жизнь научила Маргариту терять мужчин, чтобы находить новых. Потеряв Аскольда, нашла Петра. Князь, как-никак. Неглуп, хорош собой… Именитый швед, опять же — долго добивался… Отто, конечно, всего лишь благородный рыцарь, однако ради нее готов на все…

Дабы отвлечься от горестных мыслей, Рудольф принял самое что ни на есть активное участие в подготовке предстоящего похода. Он жаждал реванша, рвался отомстить русичам за утрату своего счастья, одновременно лелея в душе надежду вновь его обрести. Наконец, отслужив должный молебен, полчища тевтонцев двинулись на восток.

С высоты холма взирал фон Зальц на огромное свое войско. Сердце магистра ликовало. Ровные, стройные отряды. До блеска начищенные рыцарские доспехи. Плечом к плечу идут лучники, копейщики, закаленные в боях рыцари. Какая сила способна противостоять им?! Рим будет доволен его деятельностью.

…И запылали русские поселения. Плач и стон опять пошли по Руси. И докатилось эхо беды до ватамана Петра, и взыграла душа его русская.

— Други мои верные! — обратился он к своей ватаге. — Доколе мы будем грабить купцов честных, когда Русь исходит кровью? Постоим же за свою землю-матушку! А коль голову сложим, Бог наградит нас!..

— Гоже!.. — гаркнула дружно ватага.

И двинулся Петр со своими бродниками на север — искать Александра Ярославича, прозванного к тому времени Невским.

И схлестнулся русский народ с тевтонскими завоевателями. Казалось бы, слабый, ограбленный, татарьем битый, ан нет — нашел в себе силы, сломил вышколенных спесивых рыцарей. Многих, очень многих героев породила эта битва. Много имен прославилось и чтится по сей день, но еще больше осталось неизвестных. Одним из них был Петр. Отчаянно рубился князь. Спешил в самую гущу сражения. Увидел вдруг, что какой-то долговязый рыцарь косит, как траву, русских воев направо и налево.

— Эхма! — гикнул Петр, устремляясь к нему. — Берегись!

Показался рыцарь князю смутно знакомым, да разглядывать некогда. Того и гляди, достанет своим длинным мечом. Застыла битва на время: смотрят все, кто — кого. То рыцарь начинает гнуть русича, то он, наоборот, теснит немца. То ли тяжесть доспехов мешает, то ли что другое, но выбивается немец на глазах из сил. Уже не так быстро сверкает в воздухе его острый меч. Все больше промахов допускает он. И отступает, отступает к своему шатру, отстаивая его из последних сил. Не желает, похоже, чтобы руссич проник в святая святых. «Что, интересно, немчура там прячет?» — усмехается мысленно Петр. И вот падает рыцарь с коня, теряет свой шлем. И уж занес было Петр над ним меч, да вдруг застыл: ба, да это же старый знакомый!

— Вяжи гада! — крикнул он своим воям, а сам — к шатру.

Вошел и… глазам не поверил. Сколько он ее искал! Хотел даже замок дядьки ее штурмом брать. А она вот где, красавица, прячется! Прижалась к стене, в глазах испуг пляшет.

— Маргарита! — радостно вскричал Петр.

— Петр! — бросилась к нему на шею дева. — Забери меня, прошу, отсюда!

Подхватил князь свою ненаглядную на руки и вынес из шатра. Но задрожала вдруг Маргарита, увидев Балка. И закричала, указывая перстом в его сторону:

— Он убил Аскольда! Он!

— Это правда?! — вскинулся Петр.

— Да, Петр! Истинная правда!

Так глянул опальный князь на поверженного рыцаря, что тому небо с овчинку показалось и провалиться сквозь землю захотелось. Да не сбылась мечта. Быстрее молнии сверкнул клинок, и упала голова немца к собственным ногам.

А тут и сам Александр подъехал. Видел он издали, как знатно рубился безвестный воин.

— Кто таков? — спросил, лихо спешиваясь.

Петр назвался. Обнял его Александр:

— Молодец, князь! Не забудет Русь твоей храбрости…

«Князем назвал. Значит, слыхал обо мне», — мелькнуло у Петра в голове.

— Люба? — кивнул Александр на Маргариту.

— Да! — ответил Петр смело.

— А ты ей?

— И мне он люб, — взяла Маргарита Петра под руку.

— Что ж, князь Петр, езжай в свою вотчину, готовь свадьбу. Да меня, смотри, не забудь позвать.

— Заранее приглашаем! — поклонились оба в пояс.

По дороге, заросшей травой так, что еле под ней угадывалась, грохоча и поскрипывая, едет телега, запряженная уныло бредущей кобылой. Хорчик с хозяйкой сидят в телеге спиной к солнцу. Пусть косточки прогреет, промерзшие за зиму. Едут молча. Все уж высказано за долгие годы. Да и тихо вокруг. Грешно такую тишину нарушать…

— Слышь, — вынужден был подать голос хозяин, — плачет, что ль, кто-то?

— Нет, кошка мяучит, — прислушавшись, ответила жена.

— Небось не март на дворе, — недовольно буркнул он.

И опять раздался в тишине странный звук.

— Тпр-р-р, — остановил мужик кобылу. — Схожу, пожалуй, гляну…

— И охота тебе тащиться?

Но тот уже слез с телеги и заспешил на звук. Женщина озаботилась: такого тревожно-возбужденного голоса она у своего Пантелеймона никогда раньше не слышала.

— Што там? — крикнула она, подбегая.

— Смотри!

Хозяйка взглянула и обомлела. На земле, лицом вниз, лежала женщина. В спине торчала стрела. Рядом валялся какой-то сверток, который она прикрывала рукой, точно хотела защитить от беды.

— О Господи! — всплеснула руками жена. — Что ж это творится на белом свете?! Она жива?

Муж пожал плечами. Сверток зашевелился, и вновь раздался детский плач.

— Ой! Дак это ж дитя! Пантелеймон, поднимай его скорей с земли!

Пантелеймон склонился и приложил ладонь к щеке женщины.

— Холодная, — испуганно произнес он.

— Выдерни стрелу и переверни несчастную! — скомандовала супруга.

— Татарская, — определил, с опаской вытянув стрелу из тела женщины, Пантелеймон.

Потом перевернул труп, освободив ребенка.

— Ой, какая красивая! — вырвалось у жены.

Пантелеймон бережно поднял младенца и осторожно, точно боясь причинить ему боль, понес к повозке.

— Кричит-то как, бедненький! Ишь, заходится… — причитала жена, семеня следом.

— Жрать хочет, — обернулся муж. — Давай, дуй доить кобылу!

Хозяйка торопливо схватила ковш и кинулась к лошади.

— А я… пойду… — Пантелеймон оглянулся на покойницу, вытаскивая из телеги заступ.

Водрузив лопату на плечо, он приблизился к убитой. Измерив черенком ее рост, сделал отметины на земле и энергично принялся за работу. С помощью топора и пеньки соорудил потом из двух молодых березок крест и вбил его поглубже в землю.

— Царствие тебе небесное, безвинно убиенная раба Божья… — Пантелеймон перекрестился, очистил о траву заступ и вернулся к повозке.

Жинка уже кормила дитя. Ребенок пил молоко жадно, взахлеб, пытаясь даже ухватиться ручонками за ковш.

— Ты смотри-ка! Кроха крохой, а… — расплылся в улыбке Пантелеймон.

— Справный ребенок, — ласково глядя на младенца, откликнулась жена.

— Думаю, парень, — уверенно проговорил муж.

— Это почему же?

— Жрет, как мужик. Хе-хе…

Сзади послышались чьи-то шаги. Пантелеймон обернулся и воскликнул:

— Глянь, коняга!

К ним подошла оседланная лошадь.

— Хозяйку ищет, не иначе, — Пантелеймон взялся за уздечку и повел коня к повозке. — Смотри, мешок какой-то к седлу приторочен, — он снял поклажу и вывалил содержимое в телегу.

В мешке оказалось немало драгоценностей и дорогой одежды. Был также кусок плотной толстой бумаги с какими-то буквами.

— Не бедная была госпожа, — произнес озадаченно Пантелеймон.

— Похоже на то, — вздохнула жена. — Ну, дак ежели ее супружник найдется, все отдадим… Дитенок-то, гляди, уже насытился.

— А чего ж орет опять?

— Обмочился, должно быть…

— Ну дак смени ему одежку, смотри, сколько тут этого добра!..

Женщина распеленала младенца.

— Мальчик! — воскликнула она, сложив руки перед собой.

— Сын… Сы-ы-ын! — заорал Пантелеймон. — Возблагодарим же Бога, мать!

Супруги упали на колени:

— Слава Те, Господи! Слава Те, Господи! Слава Те, Господи!..

В этот момент над их головами появился невесть откуда взявшийся могучий орел. Пернатый царь небес, распустив огромные крылья, медленно парил над удивленной парой. Что это? Предзнаменование? И небо на своем языке предсказывает великое будущее этому младенцу?..

Проехав еще какое-то расстояние, супруги наткнулись на несколько трупов. Один принадлежал явно русскому, остальные — татарам.

— Видать, женушку свою защищал, — кивнул Пантелеймон на русича, — да злая татарская стрела ее догнала… — Он снова взялся за заступ. — Как похороним, — спросил у жены, — всех вместе аль порознь?

— Пущай вместе лежат, — ответила она. — Ежели на этом свете были врагами, то хоть на том, глядишь, примирятся…

Пантелеймон поплевал на руки и, крякнув, вогнал лопату в землю.