…Год 1237 начинался как обычно и ничего особенного не сулил. Произошло, правда, знамение: «летящю по небеси до земли ярко кругу огнену, и остася по следу его знамение в образе змея великого, и стоя по небу с час дневной и разидося». Поговорили о нем — к беде, — да и забыли, поглощенные житейской суетой.

Березоль месяц выдался теплым. Снег сходил быстро, обнажая истосковавшуюся по солнечной ласке землю. Радовался люд, поглядывая на поголубевшее небо. Радовались весне и в хоромах князя Черниговского.

Михаила Всеволодовича Чермного потянуло на волю, в клубящиеся испариной поля, где он любил послушать многоголосицу пробуждающейся жизни. Князь приказал седлать коней.

Княгиня, проводив мужа, направилась в опочивальню, где ее ждали девки. Она лениво перевернулась на живот, и две крепкие коренастые служанки, не жалея рук, начали втирать ей заморские мази, предохраняющие, по уверениям негоциантов, от ожирения и делающие кожу упругой и гладкой, как у пятнадцатилетней персиянки.

— Жиреешь — стареешь, — говаривал один ее знакомый.

Она боялась потерять красоту тела, и гривен для сохранения молодости не жалела, как ни боялась порой адских мук.

Девки убрали прилипшие к потной спине княгини черные как смоль волосы и, разделив надвое, уложили вдоль тела.

— Седина не появилась? — не поднимая головы, спросила княгиня. Одна из девок стала прядь за прядью перебирать волосы.

— Нет, матушка княгиня. Разве что один волосочек. — Отделив от остальных, она поднесла его к глазам княгини.

— Да, и вправду бел, — после некоторого раздумья ответила та. — Выдерни его. — Она горестно вздохнула.

Девка дернула волосок. В ответ раздался слабый стон. Ладони снова заскользили по бархатистой смуглой коже — наследство далеких степных предков. А княгиня, довольная и разомлевшая, закрыла глаза и предалась ставшим привычными воспоминаниям… В ее видениях возникли такие желанные смеющиеся серые глаза. За ними вырисовалось и красивое тонкое лицо польского князя Мазовецкого. В ушах княгини зазвучал тихий вкрадчивый голос: «Княгиня, время не властно над тобой! Ты не меняешься и выглядишь как непорочная дева…»

За воспоминаниями княгиня не расслышала, как скрипнула дверь и в опочивальню легкой тенью проскользнула худая как жердь, сгорбленная Агриппина. Неслышно подбежала она к резной кровати и, захлебываясь словами, зашептала в затылок княгине:

— Матушка! Ты слышишь меня, матушка?

— Чего тебе? — недовольно спросила княгиня, медленно открывая глаза.

— Гончик с Козельска, — старуха упала на колени и всплеснула руками. — Беда там! Князь, сказывают, приказал долго жить!

Княгиня поспешно вскочила. Девки в страхе разлетелись в стороны, потом принялись торопливо одевать хозяйку. Нетерпеливым движением та собрала волосы в толстый жгут, несколько раз обернула им голову и заколола позолоченным гребнем. Набросила зеленый с красной каймой платок и резко приказала:

— Зови!

Вошел гонец, с головы до пят весь обрызганный грязью. Заросшее лицо трудно было разглядеть, только глаза смотрели печально и устало.

— Ну, сказывай! — княгиня величественно выпрямилась, лицо словно застыло.

— Великая княгиня! — гонец низко поклонился и продолжал дрогнувшим голосом: — Наш князь… Богу душу отдал. — Чувствовалось, что не перебродила еще в его душе боль от случившегося.

— Когда преставился князь? Помяни, Господи, его душу грешную, — княгиня перекрестилась и вытерла глаза.

— Четвертого дня… Занемог князь, на охоте думал размяться, но Бог по-своему рассудил.

Из короткого сумбурного рассказа княгиня ничего не поняла, но переспрашивать не стала. Только сказала:

— Каждому свой конец. Что на роду написано, того не миновать. В Киев послали за дочерью?

Гонец, переступив с ноги на ногу, ответил:

— Этого, великая княгиня, не ведаю, — и провел по сухим губам рукой.

Поняв, что больше от него ничего не добиться, княгиня приказала:

— Ступай, мил человек. Агриппина, дай ему гривну да накорми с дороги.

Но гонец продолжал стоять.

— Великая княгиня, воевода повелел доложить князю.

Княгиня дернулась, губы скривились в презрительной усмешке.

— Его нет. Будет — сама скажу. Теперь ступай!

Гонец поклонился и вышел, оставив после себя на желтоватом полу грязную лужу.

— Разыщи братца моего Всеволода, — приказала княгиня Агриппине. — Хочу его видеть.

Старуха неслышно исчезла за дверью. Всеволода пришлось искать долго.

— Ты где запропастился? — набросилась на него сестра, не дождавшись, пока он перешагнет порог. — Опять у распутниц пьянствовал?!

Вошедший улыбнулся и напевно ответил:

— Я, сестрица, вольная птица, куда хочу, туда лечу.

От этих слов княгиню передернуло.

— Долетался, без портков остался!

— Михаилу своему благодарствуй! — лицо Всеволода перекосилось в гневе. — Сидел бы я в Глухове — так нет, Симеону, сыночку твоему, отчина понадобилась!

— Что старое ворошить? — сестра строго посмотрела на брата. — Зачем отдал стол свой в Бельзе?

— Будто не знаешь! Не было у меня ратных людишек противу Александра. Гонцов слал к Михаилу, тебя просил…

— Сами тогда на волоске висели. — Княгиня вздохнула. — Вернулся из половецкого плена Владимир. Стал Рюрикович войско готовить против нас…

Князь прищурился:

— Кругом одна ложь! Как мне пособить, так отговорка всегда найдется. Не верю больше никому! Намыкался вдоволь, а ты еще коришь…

— Бедный ты мой, — княгиня потянула брата за рукав и, обняв, прижалась к его груди, — некому пожалеть. А насчет Глухова ты неправ. Отец мне отказал, когда под венец с Михаилом пошла.

— Не помню! — Всеволод высвободился из ее объятий. — Грамоты не видел. Люди другое сказывали.

— Не слушай ты людей… Мне верь!

Князь фыркнул. Вдруг лицо его расцвело:

— О, какие пташки!

Он подступил к девкам и принялся щипать их за бока. Те завизжали.

— А ну, пошли вон! — набросилась на них княгиня. Девки, натыкаясь друг на друга, бросились к двери. — А ты хорош гусь! За каждым сарафаном цепляешься, грешная твоя душа! — зло визжала сестра.

Братец, глуповато ухмыляясь, покачал головой.

— Ой, сестрица, и твоя душа не светла… И сейчас по тому пану сохнешь! Вот шепну Михаилу…

— Тьфу, дурак безмозглый! Слушай, только что явился гончик с Козельска. Князь скончался.

— Ну и что? Опять хочешь послать меня на похороны?

— Дурень! Место ведь для тебя освободилось!

— Там же свой князь есть, — с сомнением возразил брат.

— Князь совсем ребенок! Возьмешь все в свои руки, потом посмотришь — юнца куда-нибудь денешь. Печенеги до княжеских кровей охочи, а с сестрой его, Всеславной — она сейчас в Киеве, — коли чего, обвенчаешься. Это тебя закрепит! — победно закончила княгиня.

— Э-э-э, сестрица… Старик воевода там — его и боюсь. Тогда хитростью удалось мне отправить его в руки кипчаков, что ж ты с князем ничего не сделала? Вернулся от тебя, еще и старика выкупил!

— Ладно, не время сейчас распри затевать! Старик опасен, посмотрим, как от него избавиться, коли в тот раз не удалось. А у тебя другого такого случая не будет. Упустишь его. Закрепнет молодой князь — ничего не поделаешь. Денег я тебе дам, немного. Бояр на свою сторону тяни, почаще в гости зови. На дармовщину они горазды.

Брат слушал ее внимательно, а когда она закончила, сказал:

— Дружина моя уж больно мала.

— А зачем тебе большая? В уме ли ты, братец? Старик на полдороге неладное почует, ворота от тебя запрет. Хитростью надо действовать, хитростью. Видишь недовольного — к себе тяни. Попался обиженный — на самолюбии играй. Прутик за прутиком — веник и получится. А уж его сломать трудно. Ну, ступай с Богом.

Когда Всеволод выходил из ворот княжеского двора, к нему тенью метнулся человек. Князь отпрянул в сторону и схватился за рукоять меча.

— Чего тебе?

— Не узнал, князь? — Это был преданный ему до мозга костей тиун. — Зачем срочно кликала княгиня? — Он выжидающе смотрел на Всеволода.

— В Козельск на княжение поедем! — Князь торжествующе хихикнул и пересказал слуге суть дела.

Тиун сразу сник.

— Что, не по сердцу весть? — спросил князь. — Признаться, мне тоже. Но выбирать не приходится. Вели готовить дружину — через день выступаем.

В Киев весть о кончине Козельского князя пришла чуть позже. Гонец, доставивший горестное известие, едва держался на ногах от усталости. И двое суток проспал, не шевелясь.

Узнав о случившемся, первой заголосила княгиня киевская, тетка княжны козельской Всеславны. Бездетная родственница безумно любила свою племянницу, которая подолгу жила у нее из-за постоянной опасности, угрожающей Козельску. Может быть, длительные разлуки сделали сердце юной княжны таким нежным, добрым и отзывчивым. Она страстно любила родителей. Сильно переживала весть о кончине матери, но не смогла приехать на похороны — черниговский князь Михаил угрожал Киеву. Тетка тогда, несмотря на все мольбы Всеславны, не отпустила ее, боясь, что девушка станет легкой добычей ненавистного князя.

И вот опять страшная весть! Как выдержит сердце княжны?

Всеславна, разгоряченная ездой, на взмыленном коне возвращалась домой. Въезжая в ворота княжеского терема, она сразу услышала горестный вой, заполнивший княжеские хоромы:

— Ой, бедное ты мое дитятко! Горе-то, горюшко какое упало на твою головушку… да кто же теперь бедное дитя приголубит, кто пожалеет!.. — причитала тетка, ей вторили бабки.

У девушки подкосились ноги. Она без чувств повалилась на пол. Придя в себя, только и произнесла:

— Я еду.

Сказано это было хоть и тихим голосом, но так решительно, что возразить ей никто не посмел.

Город еще был погружен в предрассветную мглу, когда его улицы огласило цоканье копыт, и группа вооруженных людей, пугая собак, вырвалась из крепостных ворот. Вот так горе заставило два небольших отряда почти одновременно с разных мест двинуться к Козельску.

Всеволод остановил коня. С пригорка открывался чудесный вид: слева подступал дремучий бор, впереди серебрилась речушка. Причудливо изгибаясь среди невысоких холмов, она манила блеском, скрываясь порой за густой растительностью. Здесь и решил князь сделать привал, тем более что время подходило к обеду.

Ели молча, сосредоточенно. Вдруг тиун закрутился на месте, словно угодил на гвоздь.

— Ты чего? — спросил князь.

Тот не ответил, только приподнялся и стал по-заячьи водить головой в разные стороны. Дружинники с любопытством поглядывали на него, не забывая о еде.

— Князь, кто-то идет за нами, — сказал наконец тиун. — Пойду погляжу.

Он осторожно поднялся на бугор и, приставив ладонь козырьком ко лбу, внимательно оглядел окрестности. Слух его не подвел. С противоположного холма спускался вооруженный отряд. Тиун упал на землю и, извиваясь ужом, пополз в сторону густого кустарника. Едва он успел туда забиться, отряд уже был рядом. И кони, и люди были покрыты толстым слоем грязи. Тиун сразу же отбросил мысль о погоне — всадники вели себя спокойно и открыто, лица у всех были грустные, сосредоточенные. Дождавшись, пока отряд скроется за рощицей, тиун бегом, отряхиваясь на ходу, вернулся к своим. Его тут же обступили.

— Князь, — хрипло зашептал он, — вооруженный отряд…

— Много? — озабоченно спросил князь.

— Десятка два наберется. Вооружены хорошо. Едут в нашу сторону, но сильно торопятся.

Людей у Всеволода было не больше. Попусту проливать кровь не хотелось. Да и дружинники вряд ли поддержали бы его — это было ясно по выражению их лиц.

— Ну, раз им с нами по пути, будем держать их на виду, — заключил князь.

Тонконогий вороной жеребец, казалось, не чувствовал усталости. Легко и грациозно он вознес своего всадника на очередной холм.

— Княжна! — донеслось снизу.

Девушка остановила коня и оглянулась. Ее пытался догнать сотский, широкоплечий детина с рыжей окладистой бородой. Вскоре его конь остановился рядом.

— Княжна, смилуйся, ради Бога! Скотинка, бедная, еле на ногах держится. Да и у людей с рассвета макового зернышка во рту не было! — воскликнул он умоляюще.

— Давайте сделаем остановку, — покорно сказала Всеславна, печально вздохнув.

Сотскому стало не по себе.

— А може, того, княжна… продолжим путь?

Но та, странно оживившись, запротестовала:

— Что вы! Мне самой пора было догадаться, что нужен привал. И люди голодны, и лошади не кормлены… Простите меня, неразумную! — она отвернулась.

— Да ты что, княжна, да мы… — забормотал было сотский, но Всеславна уже легко соскочила с коня, набросила узорчатую уздечку на крутую конскую шею. Вскоре с ними поравнялись и остальные.

— Что, передых? — спросили они хором.

— Передых, — утвердительно ответил сотский.

— Так може, тогда до ручья доберемся? Вон, впереди тальник на ветру качается. Там и вода должна быть. Коней бы напоить, — предложил Емельян, молодой дружинник с открытым добрым лицом. Его поддержали.

Первое, чем занялись после остановки, — повели на водопой коней. Вода в ручье оказалась прозрачной и холодной до ломоты. Кони пили не торопясь, часто поднимали головы и, мотая косматыми гривами, наполняли округу радостным ржанием. Напившись, они устремились на ближайший луг. Сотский выбрал сухое место и разостлал холстину.

— Вали, — скомандовал он дружинникам.

Всеславна отказалась от еды и уселась в стороне на упавшем дереве со служанкой Малушей, с которой никогда не расставалась, а та, в свою очередь, платила ей преданностью.

С едой дружина управилась быстро. Собирая остатки и пряча их в торбу, сотский посмотрел в сторону княжны. Глаза их встретились. Всеславна, промолчав, отвернулась.

— Понимает, — пробормотал себе под нос сотский. — Дрыхни, хлопцы!

Дружинники полезли на пригорок, выбирая место посуше. Вскоре раздался богатырский храп.

Спустя пару часов первым проснулся сотский. Растолкав одного из дружинников, Демьяна, отправил его собирать коней. Тот вернулся быстро и, тяжело дыша от быстрого бега, доложил:

— Кони ведут себя тревожно — сбились в табун, дрожат… Может, волки?

— Может, и волки, — сотский расправил ремень, подтянул меч. — Не были бы двуногими. — Он нагнулся и поднял шлем. — Буди дружину!

— Эй, други! — зычно гаркнул Демьян.

— Чего орешь, потише не можешь? — сотский укоризненно покачал головой, поглядев на прикорнувшую княжну.

Табун действительно вел себя тревожно.

— Волки бы не стали так долго ховаться, — предположил кто-то.

— Пойду проверю, — сотский, вытащив меч, решительно направился к ближайшей рощице. Вернулся он нескоро. По заросшему щетиной лицу ничего нельзя было понять, только в глазах горел холодный огонек.

— Там вооруженный отряд, — он махнул рукой в сторону леса. — Чего-то выжидают. Похоже, за нами следят.

— Много их?

Сотский неопреденно пожал плечами:

— Да вроде силы равны.

У охраны вырвался вздох облегчения.

— Тогда все меняется! Коли чего, за себя постоим, — оживленно заговорили они.

— Что, сотский, может, дашь мне несколько воев? — Демьян энергично провел рукой по волосам. — Я им такого жару задам, мать родную позабудут!

— Нам княжну велено доставить до места целой и невредимой, — назидательно сказал сотский и почесал затылок. — Я вот что думаю, други: хотели бы они напасть на нас, давно бы напали. Мы ведь даже охраны не выставили, — он укоризненно крякнул. — Но ехать, не узнав, кто у тебя за спиной, негоже. Седлай коней, други! — Он решительно надел шлем.

Первым приближающихся киевлян заметил тиун.

— Князь, смотри! — он указал рукоятью плетки в сторону леса. — Вроде к нам путь держат. Неужели напасть думают?

— Непохоже, — возразил князь. — Оружие, вишь, не вынуто. Да и сил у них маловато, чтоб на нас нападать… Сейчас узнаем, чего они хотят.

И, словно в подтверждение этих слов, донеслось:

— Эй, кто будете?!

— А вы? — взвизгнул тиун.

— Мы люди князя киевского!

— А мы… князя черниговского! Далеко ли путь держите? — тиун от крика закашлялся.

Киевляне молчали, собравшись в кучу, — явно советовались. Затем кто-то выкрикнул:

— Мы на похороны князя Козельского!

— И мы туда же! — обрадовался тиун.

Оба отряда двинулись навстречу друг другу. Не доехав несколько шагов, остановились. Из киевлян вперед вышел здоровенный воин, закрывая собой хрупкого юношу.

— Эй, вы что, не русские? — завопил он. — Отчего за мечи держитесь? Мы к вам зла не имеем, да и вам повода не давали!

— Мы тоже, — загалдели черниговцы, снимая с нагретых рукоятей ладони.

От черниговцев отделился всадник.

— Князь Всеволод! — представился он. Некоторые кивеляне его сразу узнали: он когда-то вел с ними переговоры.

Здоровяк оглянулся и кивнул на всадника, следовавшего за ним:

— Княжна Всеславна, дочь покойного князя козельского!

Всеволод с любопытством взглянул на княжну — и обомлел, утопая в бездонной синеве чудесных, несмотря на глубокую печаль, глаз юной княжны. Их особую прелесть и выразительность подчеркивали тонкие стрельчатые брови и густые, как опахало, ресницы. Весь ее облик был мил и прекрасен.

Всеславна не выдержала долгого восхищенного взгляда и, зардевшись, опустила глаза. Воспользовавшись этим, Всеволод принялся разглядывать ее фигурку, которую весьма подчеркивал походный наряд. Княжна любила так одеваться, несмотря на пересуды и злобные взгляды, какими провожали ее женщины. Он словно возвышал ее в собственных глазах, делал сильной, способной постоять за себя. Может быть, то положение, которое она занимала, позволило ей воспитать в себе независимость и гордость. Ее и побаивались, зная, что дядя научил свою племянницу великолепно владеть любым оружием.

Князь скользнул взглядом по округлым девичьим плечам, тонкой талии. В глазах его загорелся похотливый огонь. Сотский понял это и предупредительно кашлянул в здоровенный кулак. Всеволод опомнился, соскочил с коня и бросился к девушке.

— Прими, дорогая княжна, мое сочувствие постигшему тебя горю! Я не очень хорошо знавал твоего батюшку, но премного наслышан о его великих деяниях. Как-никак, мы родственники, хоть и дальние. Хочу разделить с тобой тяжесть невосполнимой утраты. Я буду с тобой рядом! — он низко поклонился.

— Спасибо, князь, я очень признательна тебе за хорошую память о моем отце и за ту помощь, которую ты хочешь мне оказать, — Всеславна с благодарностью посмотрела на новоявленного родственника. Она успела отметить его приятную внешность — удлиненный овал лица, темную, аккуратно постриженную бороду, небольшие изящные усики, прямой нос с четко очерченными ноздрями. Бледные, слегка впалые щеки придавали ему болезненное выражение, которое всегда вызывает в глубине души сострадание. Но ее неприятно поразили глаза, прикрытые припухшими веками, — они бегали, словно потревоженные мыши.

Княжна быстро отвела взор и сказала посуровевшим голосом:

— Не будем терять времени. В путь! — и, пришпорив вороного, рванулась вперед.

Князь поспешил за ней, догнал и поехал рядом. Их молчание нарушалось лишь монотонным плеском жижи под конскими копытами — ехали низиной, где талые воды размывали почву.

— Смотри, княжна! — воскликнул вдруг Всеволод, показывая в сторону леса. На опушке расположилась медведица с двумя медвежатами, которые резвились на солнце, как малые дети.

— Ой, чудо-то какое! — всплеснула руками девушка.

— Хочешь, я подарю их тебе? — рука князя потянулась за луком.

— Умоляю, не делай этого!

— Как скажешь, — Всеволод склонил голову.

Медведица, заметив всадников, громко заворчала и вместе с медвежатами исчезла в зарослях.

Широки, раздольны поля над Жиздрой! Хороши они в любое время года, но летом… Смотришь и дивишься, и не налюбуешься! Какими только красками не расцвечена земля! Там чаруют голубизной отмытого неба кукушкины слезы, плывут над ними белые облака. А может, это стая лебедей, высматривающая место для отдыха? Скатертью-самобранкой рассыпалась впереди белоснежная ромашка, в самой ее середине возвышается перевернутой изумрудной вазой молоденькая лиственница. Слева кто-то небрежно обронил на лиловый стол золотистую лисью шапку распустившихся одуванчиков. Травы кое-где уже вымахали по пояс, их серебристую поверхность колышет легкий ветерок. Тянет к себе земля теплой лаской. Как славно лежать на шелковистой нежной траве, закинув руки за голову, и смотреть в бездонную синеву неба. Безмятежность нарушает лишь переливчатый голос жаворонка. Но вот песня внезапно обрывается, и ее невидимый след тянет душу вдаль, словно на поиски продолжения…

Такие минуты были самыми любимыми в жизни Всеславны. Дом не притягивал ее — напротив, напоминал о тяжелых днях, свидетелем которых он был. Брат единственный связывал ее с этим миром. Но девушка чувствовала, что не может он пока пустить ее в свое сердце. И ждала терпеливо, надеясь услышать однажды: «Сестра…» Такие уединения на природе придавали ей сил, успокаивали душу. Всеславна любила их и берегла от постороннего глаза. Но не укрылось уединение княжны от глаза черного, недоброго…

…Князь Всеволод внимательно слушал тиуна.

— Одна? — голос его холоден.

— Да, князь, одна, — приглушенным голосом отвечал слуга.

— Далеко отсюда?

— Верст двадцать будет.

— Проводишь меня, — мысли князя уже скачут вдаль.

Всеславна была крайне удивлена этой встрече. Ей не хотелось видеть Всеволода, и на то были причины. Первое время после знакомства он попал в число тех немногих, кто хоть как-то скрашивал ее тяжкие дни, унылой цепочкой потянувшиеся по козельской земле. Девушка не признавалась себе, но князь стал ей небезразличен. Трудно сказать, как развивались бы дальше их отношения, если бы не одно событие, оттолкнувшее ее от Всеволода.

Вскоре после того как князь вторично обосновался в городе, он вызвал из Чернигова своих людей. Малуша близко сошлась с одной из его новых служанок Деборой, тоже чужой в этом городе. Девушки поверяли друг другу сердечные тайны, мечтали о том времени, когда их хозяева соединятся. Однажды Дебора прибежала к Малуше вся в слезах, и, упав перед ней на колени, стала умолять подругу спасти жизнь братишки. Заливаясь слезами, девушка поведала о случившемся. Брат был еще мал, но князь, чтобы даром не ел хлеб, заставил мальчика пасти скотину. Однажды волчья стая, напав на стадо, отбила жеребенка. Несмотря на отчаянные попытки, пастушку́ не удалось его спасти. Узнав о гибели жеребенка, князь рассвирепел и приказал сечь мальчика до смерти.

Услышав о жестоком решении, сердобольная княжна приняла в заступничестве самое горячее участие. Она хотела тотчас бежать к Всеволоду, но увидела подъезжающего князя в окно. Обрадовавшись, девушка поспешила ему навстречу.

— Что случилось, княжна? — встревоженно спросил Всеволод.

— Только ты можешь успокоить мою душу!

— Буду счастлив услужить тебе!

— Князь, помилуй того мальчика… он ведь старался спасти жеребенка!

Князь сразу преобразился, выражение лица стало жестоким. Неприязненно взглянув на Всеславну, он сказал:

— Понимаю, княжна, твое девичье сердце. Оно и должно быть мягким. Но я хозяин, и мой холоп будет наказан.

Понимая, что ей отказано в просьбе, девушка сделала еще одну попытку:

— Но это бесчеловечно! Как можно менять жизнь человека на какого-то жеребенка? Я подарю тебе любого! — голос ее дрожал от негодования.

— Не девичьего это ума дело! — отрезал князь. — Я волен распоряжаться своими людьми по своему разумению.

— Ты не человек! — Всеславна в гневе отвернулась и пошла к себе.

Малуша и Дебора встретили ее горючими слезами. Они слышали весь разговор.

— Успокойся, Дебора, не надо так убиваться, — твердо сказала княжна. — Я пойду сейчас к брату. Князь поможет.

Рассказ Всеславны взволновал Василия. При сестре он всегда старался казаться старше своих лет, но навернувшиеся на глаза слезы сделали его похожим на мальчика. Он растерялся и явно не знал, что предпринять. Обняв его, Всеславна разрыдалась.

Все, наверное, закончилось бы трагически, если бы не воевода, случайно оказавшийся на княжеском дворе. Услышав за окном плач, он бросился в хоромы. Всеславна и Василий сбивчиво, сквозь слезы, рассказали ему о случившемся.

— Успокойтесь, что-нибудь придумаю, — коротко сказал воевода и пошел к выходу.

Всеволод с жадной ненасытностью смотрел, как здоровый холоп сечет мальчика. Пастушок распластался на полу посреди пустой конюшни. Кто-то из сострадания бросил ему охапку соломы, на которую теперь капала кровь из многочисленных ран. Его худенькое тельце дергалось каждый раз, когда кнут со свистом рассекал воздух. Мальчик уже не плакал, а тяжело, с перерывами, стонал.

Увлекшись процессом, князь не заметил, как в конюшню вошли. Тяжелая рука легла ему на плечо. Из-под косматых бровей укоризненно смотрели строгие глаза.

— Воевода?! — воскликнул Всеволод, безуспешно пытаясь сбросить его руку.

Холоп, услышав возглас князя, застыл с поднятой рукой.

— У нас своих не убивают, — Сеча убрал руку.

Всеволод постарался переместиться как можно дальше от непрошеного гостя.

— Ты не смеешь тут командовать, — взвизгнул он с безопасного расстояния, затем обрушился на холопа:

— Чего стоишь?

Тот взмахнул было рукой, но опустить не успел: воевода вырвал кнут и так огрел им слугу, что тот, заскулив, бросился в темный угол. Всеволод схватился за рукоять меча. Воевода стоял спокойно. В конюшне внезапно потемнело — весь дверной проем загородила могучая фигура. Вошедший оказался богатырем с копной вьющихся светлых волос и добродушным доверчивым взглядом.

— Добрыня, забери мальчонку, — распорядился воевода и, не оглядываясь, вышел…

С тех пор на все предложения князя Всеволода встретиться девушка отвечала решительным отказом. Двери закрывались перед ним вежливо, но надежно. И Всеславне, к ее радости, стало казаться, что князь, оскорбленный отпором, оставил попытки к сближению. Но ее надеждам не суждено было сбыться…

— Вот так встреча! — донесся сверху знакомый голос.

Всеславна открыла глаза и увидела князя, гарцующего на вороном жеребце.

— Какими судьбами… — холодно ответила она, молча ругая себя, что вовремя не заметила его приближения.

— Будет тебе сердиться, княжна! Из-за чего сыр-бор? Из-за холопа? Да коли их не пороть, они ничего делать не будут, — он собрался спешиться.

— Нет, князь, — остановила его княжна. — Прошу, оставьте меня! Иначе… — она угрожающе положила изящную ручку на рукоять меча.

Видя, что она непреклонна, Всеволод в сердцах стегнул коня и исчез.

— Что так быстро, князь? — из-за кустов у дороги выросла фигура тиуна.

— У, сука! — князь грязно выругался. — Дрянной холоп ей дороже, чем мое расположение! Ну, гляди, поплачешь у меня!..

— Что собираешься делать?

— Еще не знаю. Это ты думай.

Прошло несколько дней. Однажды под вечер, когда Всеволод любовался, как конюшие выгуливают лошадей, к нему неслышно подкрался тиун.

— Князь! — позвал он, просунув худое лисье лицо сквозь ограду. — Прослушал я, что князь Василий замышляет пир…

— Ну и что?

— А то, князь, — тиун по привычке оглянулся, — прикажи, чтобы княжну напоили, — и она твоя!

— Так, так! — на лице князя заиграла улыбка. — Ух, и бестия же ты! — он шутливо погрозил пальцем.

Хороши княжеские пиры! Чего только не увидишь на широченных столах! Одной только дичи не перечесть! Тут тебе и гусь, и утка, и целое блюдо куликов. В центре красуется глухарь с лосиную голову. Вот темное дымящееся мясо кабанов, рядом медвежатина, тут, посветлее, лосятина. Дурманящий дух идет от запеченного барана. Огромный, как колесо телеги, византийский серебряный поднос с затейливой росписью полон огурцов, моченых яблок, луку. Отдельно — соленые кочаны капусты. Рыба — от пескаря до бескостной стерляди. Питье льется рекой. Меды разные, на травах настоянные, с клюквой наведенные. Холопы с ног сбиваются, чтобы угодить князю и гостям дорогим — боярам да дружинникам.

Давно в козельских теремах не звенели кубки серебряные, давно не спевали песен да не тешили душу музыканты. Рядом с воеводой сидят князь Василий и Всеславна. Радостно гудит гридница. Уже на нетвердых ногах подходит, слащаво улыбаясь, боярин Авдей. Лицо красное, с лысины струится пот.

— Не побрезгуй, красавица наша! — и подает ей полный кубок заморского вина. Гости смотрят, глаз не спускают. Встала Всеславна, приняла кубок с поклоном, обратилась к дружине:

— Отваги всем желаю, коль за Русь вступиться придется; пусть души ваши будут чисты, а помыслы светлы, оружие остро, рука тверда, а глаз точен! — Княжна пригубила питье и поставила чашу на стол.

— Нет, нет! Други! Не наших, не русских кровей княжна! Не держит русского обычая!

Стол согласно зашумел. Девушке опять подали вино.

— Не обижай, княжна! Эй, други! За княжну! — боярин Долгий схватил первый попавшийся кубок и начал пить, не сводя с нее глаз. Вино текло по его жирным щекам. Всеславна пила маленькими глотками. Дождавшись, пока все отвлекутся, плеснула из чаши под стол и громко стукнула пустым кубком.

— Вот так! Это по-нашему! — загудели довольные голоса.

Вслед за Долгим к княжне подходило еще несколько человек. Все требовали одного: выпить. Под разными предлогами девушке удавалось избавиться от их назойливого приставания. Гости, часто провозглашавшие тосты, быстро пьянели.

Когда стол загудел откровенным пьяным содомом, Всеславна потихоньку удалилась к себе. Но не успела она закрыть дверь, как ее с силой дернули. На пороге стоял князь Всеволод. По-пьяному глупо улыбаясь, он пошел на обомлевшую княжну, широко расставив руки. Не успела девушка опомниться, как оказалась в его объятиях. Князь попытался повалить ее на кровать. Всеславна впилась зубами в его плечо. Вскрикнув от боли, князь выпустил жертву. Княжна бросилась к сундуку и, схватив меч, плашмя обрушила его на голову обидчика. Тот взвыл и вновь попытался напасть. Но, увидев угрожающе сверкнувшее лезвие, испуганно попятился назад и ретировался за дверь. Всеславна ничего не стала рассказывать о случившемся даже Малуше, но больше ее от себя не отпускала.

Пока в Козельске происходили эти события, в Чернигове с нетерпением ждали вестей. Наконец, они дошли.

Старенький высохший монах, стоя у окна, читал письмо княгине по складам, беспрерывно шевеля губами.

— «До-ро-гая сес-тра, я не на-хо-жу вза-им-ности, серд-це мое бо-лит. Я все сде-лал, что ты го-во-ри-ла, но бес-по-лез-но. На-до де-нег».

— Ишь, мало ему, — перебила княжна. — Читай дальше.

— «Хо-чу про-сить ха-на…» — послушно продолжил монах.

Выслушав послание до конца, княгиня задумалась.

— Что ж, решил он правильно. Денег придется дать, — заключила наконец она.

Вскоре одинокий всадник, провожаемый удивленными взглядами черниговской стражи, нещадно нахлестывая коня, поскакал на восток.

Козельск проснулся рано, с рассветом. Охрана, с высоты крепостных стен убедившись, что городу ничего не угрожает, подала сигнал, ворота медленно распахнулись, и началась обычная жизнь: кто-то спешил выехать из города, кто-то гнал на пастбище скот, кто-то въезжал в город.

Стража обратила внимание на одинокого путника: его усталый, измученный конь еле брел, сам всадник почти клевал носом. Сразу видно, прибыл издалека. Пока рядили, окликнуть или нет, незнакомец миновал ворота и растворился в толпе.

— А, пусть едет, — махнул рукой один из стражников и стал наблюдать, как баба тянет упирающуюся нетель. Животное мотало головой, брыкалось задними ногами и никак не хотело выходить за ворота.

— Сильней, сильней тяни, — хохотали стражники, поудобнее усаживаясь на сходнях.

Тем временем у ворот князева двора раздался конский топот. Кто-то постучал негромко, но настойчиво. Спешившегося всадника отвели прямо в хоромы Всеволода.

— Ну, привез?

— Привез, — гонец устало достал из рукава свернутую в трубку бумагу.

Князь, не разворачивая, швырнул ее на стол.

— Деньги, деньги привез? — почти завизжал он.

Гонец полез за пазуху и достал небольшой, туго набитый мешочек, подал князю. Тот прикинул на руке богатство, развязал и заглянул внутрь.

— Пойдет, — довольно пробурчал он. — Теперь можно и за дело. — Князь кликнул тиуна. — Готов гонца к Котяну, да чтоб толковый был!

Гонец вернулся через несколько дней, под вечер. Тиун провел его в княжеские покои, тихонько поскребся у двери и, услышав приглашающий голос Всеволода, провел путника в комнаты. Тот, стянув с головы маску, надвинутую почти до самых глаз, поклонился:

— Все исполнил, княже, как ты приказал. — И выпрямился, теребя свой малахай.

— Никто тебя не видел? — испытующе поглядел на него Всеволод.

— Упаси Бог… немного не рассчитал, пораньше прибыл. Пришлось в ивняке комаров кормить. Люди повалили в город, и я с ними… — без запинки ответил человек.

Всеволод понял, что тот говорит правду.

— Рассказывай, как съездил, — указал он гонцу на стоявшую рядом скамью. — Хана застал?

Человек осторожно присел и начал рассказ:

— Котян уехал в Сурож, там ожидается большая торговля. Сказывают, понаехало много разных заморских гостей…

— С кем же довелось видеться? — перебил князь.

— Старший сын Котяна принял. Он княжну знает. Видел ее в Киеве. Князь! Как загорелись его глаза, когда я стал о ней рассказывать!..

Эти слова явно пришлись князю не по душе. Он нахмурился, сник, но быстро взял себя в руки. Гонец тем временем продолжал:

— Обещал помочь. Сказывал, что князю понадобятся воины, пусть даст знать.

Человек покопался за пазухой, извлек оттуда кожаную суму и протянул князю:

— Прими ханский подарок…

Всеволод развязал шнурок и высыпал содержимое на стол. Засверкали аквамарины цвета морской волны, вспыхнул, словно раскаленный уголек, красный алабандин[4]. Немного помолчав, Всеволод кивнул, показывая, что встреча окончена.

Оставшись вдвоем с тиуном, князь радостно заулыбался.

— Узнает красавица, где раки зимуют. Спесь-то посбивается… А этот хорош! Ишь, обзарился… Образина узкоглазая!

— А вдруг не получим ее назад? — осторожно спросил тиун.

Князь растерянно молчал. Такой оборот дела не входил в его планы.

— Не получим? Ну что ж, — он погладил голову, — пусть знает, гадина, как против моей воли идти. Вишь ты, холопа не пожалел — и не мил стал. И братец у ней тоже хорош. Намекнул я ему давесь, а он мне: «Не по своей воле хуже неволи», — передразнил он Василия.

— Что с ним? То вроде сестру и не замечал вовсе, а сейчас поди ж ты… — тиун пожал плечами.

— И его придет черед! Место-то он точно указал? — князь подошел к столу.

— Точно, князь, — тиун тенью двинулся за Всеволодом. — Старый дуб с отломанной верхушкой на берегу. От него прямо вверх мимо леса за четвертым холмом.

— Надо правее леса, — поправил князь. — Да у того поспрошай, так ли он говорил. — Он отпил из кружки и облизал губы. — Когда гостей ждать будем?

— Считай, дней через пять пожалуют.

— Погода бы не подвела. Если замысел удастся, кого воевода в погоню пошлет?

— Сам он староват. Аскольда, сына своего, послать может. Уж кто-кто, а этот расстарается.

— Пожалуй, ты прав. Надо его в этот день заманить куда-нибудь…

— А что думать, — тиун нагнулся, задрал подол рубахи и высморкался. — Надо пригласить его на охоту. Места ему известны. А мы люди пришлые…

— Только бы погода не подвела, — повторил князь.

Погода не подвела. Все эти дни солнце испускало живительные лучи. Даже ветер куда-то исчез. Ни один листочек не шевелился на деревьях. Казалось, жизнь остановилась.

Княжна с утра была весела. Трудно сказать, что больше радовало ее — то ли что Василий стал тянуться к ней, то ли стоявшая на дворе чудесная погода, то ли просто пела сама молодая душа. На сердце было легко и радостно, и радость ее передавалась людям.

Старая аска[5] Анна принесла ароматный, только что испеченный пышный каравай, поставила перед девушкой горнец[6] свежего молока и деревянное блюдо с золотистым пахучим медом. Заглянула Малуша.

— Вели выводить Сокола, — весело попросила княжна.

— Ой, Всеславна, боюсь я тебя отпускать. Ты все одна да одна. Неровен час… — выражение девичьего лица стало горестным.

— Да кого мне здесь бояться? Время сейчас тихое. Да и постоять за себя смогу, ты знаешь.

— Ой, княжна, страшно мне! — Малуша покачала головой. — Пойду к князю Василию, пусть дружинников даст. — Она взялась за ручку двери.

— Не смей, Малуша, брата тревожить! — остановил ее требовательный голос хозяйки. Потом голос ее изменился. — Ты ведь знаешь, как я люблю быть одна. А тут будут мужики маячить, глаз не сводить. Душе не отдохнуть…

Но служанка уперлась.

— Нет, что хочешь со мной делай. Боюсь! — она умоляюще посмотрела на княжну.

— Малуша, последний разок! Обещаю, одна больше не поеду!

— Хорошо, так и быть…

Когда Всеславна появилась на крыльце, конюший Ириней уже держал Сокола за узду. Конь встряхивал головой и нетерпеливо бил копытом.

— Заждался тебя, княжна, — ласково заговорил Ириней, — ишь, как на волю просится. Приучила ты его, красавица, к воле. Но нельзя одной так далеко от людей хорониться, — в его голосе появились нотки строгости, — всяких злодеев в мире полно. А ты хоть и княжна, а девка. Всяк на тебя позариться может. Возьми меня, старого, с собой. Жизни за тебя не пожалею!

— И ты туда же, Ириней! — воскликнула Всеславна. — Заладили сегодня одно и то же, как сговорились, накаркаете всякой напасти, словно вороны, — девушка обидчиво надула губы.

— Славушка ты моя, поглядь на себя! — начал оправдываться Ириней. — Да за тобой… Да что говорить! — конюший махнул рукой. — Берегись, девка… Стой, чего ты! — крикнул он на коня, заплясавшего на месте. — Ну, садись.

Всеславна положила на крыльцо принесенный с собой колчан, туго набитый стрелами, лук, поправила широкий ремень, бисер которого прямо горел в солнечном свете, а особенно ярко сверкала бирюза на пряжке, перекликаясь с бездонной синевой ее прекрасных глаз. Проверила в ножнах меч, подарок князя киевского, специально для нее заказанный заморским купцам. Далекие дамасские кузнецы сделали его легким, под женскую руку, и острым — так что рассекал в полете шелковую ткань. Сам клинок отличался сложностью муарово-волнистого узора на темном фоне. Рукоять, отделанная дорогими каменьями, являла собой песнь в металле — так изящно были отлиты головы сказочных животных, служивших защитой для руки.

Девушка легко, словно серна, взметнулась в седло. Конь заплясал под ней, готовый сорваться. Натянув узду, она осадила его, Ириней подал оружие. По-мальчишески озорно крутанула над головой уздечкой, и Сокол стремительно и грациозно понес свою наездницу.

Город остался позади, дорога ушла вправо. Конь словно летел. Вот наконец любимое место Всеславны. Как сказочно изменилось оно за одну ночь! Земля горела сплошным бездымным костром. Страшно было ступить на нее — казалось, обожжет огнем, и запылаешь ярким факелом. И некуда двигаться дальше — огонь, как река в разлив, заполнил все пространство.

Долго еще любовалась бы девушка открывшейся перед ней картиной, если бы Сокол жалобным ржанием не напомнил о своем существовании. Соскочив с коня, княжна принялась собирать буйствующее пламя, пока не набрала целую охапку. Она зарылась в нее лицом, а потом, разбрасывая капли огня, радостно закружилась на месте, пока без сил не упала на землю. Затаив дыхание, она прислушалась. Кричали, будто призывая ко сну, короткохвостые перепела. Несогласный кузнечик трещал что было мочи, перелетая с места на место. Где-то вдали крякала утка. Над горизонтом появилась темная точка. Она быстро приближалась, превращаясь в царя голубых просторов. Огромный орел, распластав крылья, величаво парил, осматривая владения. Так же спокойно, как и появился, он исчез за горизонтом. И тотчас рядом кто-то быстро и громко забил крыльями, радуясь избавлению от опасности. Дунул ветерок. Зашелестела трава. Еще громче затрещал потревоженный кузнечик. Нарвав цветов, Всеславна сплела яркий тяжелый венок. Надев его, поднялась с земли и закружилась в диком, немыслимом танце, пока длинная трава, спутав девушке ноги, не свалила ее на землю. Всеславна засмеялась, всем телом прижимаясь к теплой, наполненной радостью земле.

Так, не шевелясь, она лежала, наслаждаясь голубизной безоблачного неба, ароматом трав. Но это чудесное мгновение прервал неведомо откуда пришедший звук. Княжна припала ухом к земле, как учил ее когда-то дядя, и услышала конский топот. Вскочив на ноги, она увидела, как несется ее Сокол, а за ним скачет небольшой отряд. На душе похолодело.

— Сокол! — что было сил закричала Всеславна.

Конь, радостно заржав, устремился на голос хозяйки. Подхватив меч, на ходу метнулась в седло. Понятливое животное без понуканий помчало ее вперед. Княжна оглянулась и, к ужасу своему, обнаружила, что преследователи уже близко и расстояние медленно, но верно сокращается. Здоровенный половец скакал почти рядом, глаза его горели алчным огнем, в руках он держал, готовясь к броску, аркан.

Княжна выдернула из-за спины лук, выхватила из колчана стрелу и, резко обернувшись, спустила тетиву. Стрела, сверкнув, ударила преследователя в грудь. Половец, неловко взмахнув руками, рухнул под копыта коня. Это чуть охладило пыл преследователей. Всеславна уже торжествовала победу, как вдруг увидела, что от леса наперерез ей скачет другой отряд. Она повернула коня влево, но и там с холма спускались всадники. Ужас обуял княжну.

— Спасите!!.. — понеслось над полями, словно застывшими от ужаса приближающейся драмы.

Накануне этого события, сытно отрыгнув после ужина, князь Всеволод задержал тиуна.

— Не сорвется?

— Не думаю, — тиун переминался с ноги на ногу.

— Смотри у меня! — князь погрозил пальцем. — А воевода, ответь мне, еще долго будет носить ноги?

Услышав эти слова, тиун испуганно посмотрел на дверь. Князь засмеялся:

— Здорово же ты его боишься, если даже в моем доме так себя ведешь.

— Это не человек, а черт, — сказал тиун, втянув голову в плечи. — Он будто видит людей насквозь. Мне с ним даже встречаться страшно. А люди в городе настолько его уважают, что боязно кому-либо говорить. Посылал я было своего, да… пустое дело. Надо ждать, князь. Вот сына его привлечь бы на нашу сторону. А за ним, глядишь, и отец потянется. Один он у него, как-никак.

Князь поднялся, медленно обошел стол, поглядел в окно.

— Да-а… — протянул он задумчиво. — Думаю, ты прав. Давай сделаем его сыну дорогой подарок.

— Точно! — лицо тиуна светилось торжеством. — Подари ему кречета!

— Кречета? Ты в своем уме? Кречета — и кому? Сыну какого-то воеводишки… — Князь в гневе забегал по комнате. — У меня их два. И оба «красные». Уж не прикажешь ли мне отдать одного из них? — он остановился напротив слуги, пылая гневом.

— Князь, — начал тиун тихим вкрадчивым голосом, — завтра же надо пригласить Аскольда на охоту, ибо гости к нам должны пожаловать…

— Какие гости?

— Да те, которые тебе недавно акморина отвалили.

— Аквамарина, балда! — Князь замолчал. Лицо его осветилось злорадством. — Пусть помучается, пусть!.. Будет знать, как по голове… — Он осекся и посмотрел на тиуна. Тот стоял с безразличным выражением лица, словно ничего не понимая. — То есть будет знать, как голову не слушать, — докончил князь.

Слуга дернул щекой и произнес:

— Перед охотой сам и подаришь Аскольду кречета. А если все удастся, как мы и задумали, птичка к нам еще вернется.

Ночь пролетела быстро. С самого утра княжьи людишки забегали, готовясь ехать с хозяином на соколиную охоту.

Несмотря на утренний час, Аскольда дома не оказалось. Стоя на безлюдном дворе, тиун вертел головой.

— Эй, Славуч! — крикнул он, завидев, как двор, прихрамывая, пересекает какой-то человек. — Князь мой приказал найти Аскольда, а его дома нет. Не подскажешь, где он?

— Поищи у кузнеца, — ответил тот, подумав. — Он там часто бывает, у дружка своего, — и заковылял дальше.

Славуч сказал правду. Многие знали, какая крепкая дружба связывает этих разных людей. А началась она довольно странно несколько лет назад.

Однажды, в один из жарких июльских дней, отец послал Аскольда проверить поставленные с вечера сети. Знал воевода один омуток, стерлядка там водилась добрая. Туда-то и примчался Аскольд на коне. Сбросил легкую одежку и хотел было броситься в воду, да заметил на берегу чужого человека. Остановился, настороженно глядя на незнакомца. Тот спокойно чистил рыбу. Поплавки сети трепетали на поверхности воды. Но с берега к реке тянулся еще не просохший след. «Проверил», — догадался Аскольд.

— Зачем не свои сети трогал? — со злостью спросил юноша, жалея, что не взял оружие.

Человек оторвался от работы. Спокойно воткнул длинный нож в пенек и поднялся. Был он выше среднего роста, суховат. Голову украшала копна черных вьющихся волос, из-под которых сверкали такие же черные глаза. Орлиный нос придавал лицу грозное выражение. Но стоило ему улыбнуться, как сразу стало ясно, что душа этого человека открыта для добрых дел.

— Там всем хватит, — махнул чернявый рукой по направлению к реке. — Я взял несколько штук. Второй день крошки во рту не было. Извини, если что, хозяин. Если против, могу вернуть. И за работу ничего не возьму, — он снова улыбнулся.

— Да чего там… — Услышав такие слова, Аскольд подобрел. — Надо — бери еще.

Раздевшись, юноша скользнул в воду. Она приятно обожгла прохладой. Подплыв к сети, Аскольд отвязал от куста дальний конец и потянул ее к берегу. Проплыв немного, почувствовал: что-то держит сеть. Дернул, та не поддавалась. «Видать, зацепилась», — подумал он, и бросив веревку, нырнул глубже. Бредя по дну в поисках зацепившегося места, он вдруг почувствовал, что ноги в чем-то запутались. Аскольд попытался вырваться, но безуспешно. Воздух кончался, а петля с каждым рывком затягивалась еще туже. Сознание покинуло его…

Когда Аскольд открыл глаза, незнакомец стоял перед кустом и развешивал свою одежду. С прилизанных волос стекала вода.

— Ну что, отошел? — весело спросил он, почувствовав на себе взгляд. — В следующий раз нырять будешь — осторожнее. Ногой в сеть попал. Пришлось ее резать. Отец, наверное, ругать будет. Улов-то богат, ничего не скажешь! — Чернявый кивнул на сеть, белую от набившейся в нее рыбы.

Воевода, узнав о случившемся, тотчас велел Аскольду привести спасителя. Сыроватая одежда плотно облегала тело незнакомца, при каждом движении было видно, как под ней играют мускулы.

— Проси что хошь, — сказал воевода. — Все отдам.

Человек усмехнулся.

— Ничего мне не нужно. За доброе дело меня Господь отблагодарит. Да и сам я виноват. Торопился, видать, вот и запутал ее, проклятую. За сеть, что порвал, прости, хозяин, — он склонил голову.

— Пустое. Далеко ли путь держишь? Може, коня надо — скажи, — воевода не сводил с чернявого глаз.

— Не надо. А путь мой я и сам не знаю какой.

Сеча оживился:

— Что натворил? От кого бежишь? Говори смело, в обиду тебя не дам. Вот крест, — он перекрестился.

Незнакомец покачал головой.

— Я и без креста вижу, что справедливый ты человек. Зря не обидишь. А бегу я от своего князя. Попытался он меня, вольную птицу, сделать своим холопом. Умелец я, кузнец. Вот и захотел он, чтобы я только на него работал. Ушел я. Бреду теперь по белу свету, долю лучшую ищу. Да вижу, везде одинаково. Многие норовят зауздать, воли лишить. Князья нынче пошли алчные, только о себе и думают.

Воевода испытующе посмотрел на кузнеца. Тот не отвел взгляда. «Честен», — решил про себя воевода и спросил:

— Звать-то тебя как?

— Еловат.

— Тут ты, Еловат, прав. А кузнец нам надобен, оставайся. Не понравится — воля твоя, держать не будем. А сейчас — к обеду. Отведай, что Бог послал.

Воевода не мог не заметить, что голод терзал незнакомца крепко. Но ел он без жадности, спокойно, только немного торопливо глотал куски.

Кузню Еловат хотел ставить на берегу Жиздры, да Сеча не разрешил.

— А ну враг подойдет? Как быть? Ты Козельск не знаешь. Наш город на всех ветрах. Ставь кузню в детинце.

Строить помогал и Аскольд, днями не отходил от своего спасителя. Вскоре благодаря общим усилиям задымила кузня. И потянулся туда разный люд. Первым на огонек пришел воевода, застав там своего сына. Аскольд неотрывно смотрел, как полоса железа преображалась на глазах в великолепный меч. Когда Еловат сунул его в топленое сало, запахло жареным. Не удержался воевода — схватил его в руки, жадными глазами стал рассматривать еще теплое оружие. Кузнец взял воеводин заморский меч, поставил его острием на наковальню и, размахнувшись, изо всех сил ударил по нему своим. Потом поднес оба воеводе. На мече кузнеца зазубрины не было. Сеча только крякнул.

Но не только мечи умел делать кузнец. Лил он и бусы для местных красавиц. Ох и падки они были до этих блестящих вещиц! Сколько раз мужики по ночам собирались намять кузнецу бока, да не выходило. Ловок был, бестия. И силен. Правда, наутро мужики, как ни в чем не бывало приходили в кузню делать заказы. Кому удила ковать, кому ножи, плуги, кольчуги, мечи, топоры. Просили и замки разные делать. Все нужно было в хозяйстве. Люди радовались, что появился такой умелец. Все делал он с любовью.

Вот к этому-то другу Аскольда и направился княжеский посланник. Войдя в кузницу, тиун закашлялся от едкого дыма. Кузнец, стоя к нему боком, держал в одной руке клещи с длинными рукоятками, а в другой — небольшую кувалдочку, которой бил маленький кусок раскаленного железа. Рядом, не отрывая глаз от волшебного зрелища, стоял Аскольд.

— Дорого достается каждая стрела, — прокричал Еловату в ухо Аскольд.

Увидев тиуна, кузнец остановился, отер тыльной стороной ладони вспотевший лоб.

— Зачем пожаловал, высокий гость? — он с интересом поглядел на вошедшего.

— Князь просит Аскольда к себе.

— Зачем я понадобился князю в такую рань? — спросил Аскольд, переглянувшись с кузнецом.

— Не сказал. Просил передать, что очень хочет тебя видеть.

— Давай, Аскольд, — подмигнул ему Еловат. — Мы душой Божьи, а телом княжьи. Приходи, буду рад.

Аскольд застал Всеволода во дворе. Он восседал на своем жеребце. Одет был по-походному, в серый кафтан. Позади толпились люди с нехитрыми охотничьими снастями в руках — луками, колчанами со стрелами, пиками. Вокруг крутились собаки. Подойдя к князю, юноша склонил голову:

— Слушаю, князь, — безразличным голосом сказал он.

Это не смутило Всеволода.

— Вот, хочу пригласить тебя на охоту. Места здешние я знаю плохо. Сколько раз ездил, а по-настоящему охотиться не довелось. Чуть не с пустыми руками возвращаемся. Если не откажешь, буду рад. — Князь выжидательно посмотрел на юношу.

— Показать места можно, — к радости Всеволода, сразу согласился юноша.

— А есть ли где с кречетом побаловаться? Бывал ты на таких охотах?

— Как не бывать, — не задумываясь, ответил Аскольд. — Сколько раз с князем ездили.

Всеволод улыбнулся: все шло как по маслу.

— Вот и хорошо. Покажешь, где эти места. А за труды хочу тебя отблагодарить, сделать подарок. Воин, знаю, растешь ты добрый. Да и отец для нашего княжеского рода старается. Правда, в последнее время избегает меня, но это его воля. А моя воля — подарить тебе молодого кречета. Будь же добрым охотником.

Аскольд с удивлением глянул на князя. После некоторого замешательства ответил:

— Подарки глаза запорашивают.

— Дерзок, отрок! — Князь повысил голос. — От подарка княжеского грех отказываться.

Юноша смутился. Приняв смущение за согласие, Всеволод продолжал:

— Так вот, на охоте подарок и опробуем!

— Пеший конному… — неопределенно начал Аскольд, пожав плечами. Но князь не дал ему договорить.

— Коня воеводиному сыну!

— Князь, я на чужих не езжу.

— Хорошо, — не стал перечить тот, — бери своего коня и догоняй нас. Встретимся у трех дубов.

Князь кивнул своим людям, и все тронулись в путь. Какое-то время Аскольд стоял в задумчивости. Он знал, что после освобождения из плена отец очень неприязненно относился к Всеволоду. Но и заиметь собственного кречета было здорово… «Посоветуюсь с отцом», — решил он.

Нашел его в опочивальне, тот обсуждал что-то с Акимом. Увидев сына, воевода вопросительно поднял брови. Аскольд коротко поведал о предложении Всеволода. Отец молча выслушал, подумал и, вздохнув, вымолвил:

— Там, где лиса пройдет, от курей яиц не жди. Берегись его. Но делать нечего — как-никак князь. Поезжай, только смотри в оба. Может, за старые грехи откупиться хочет, а может, что и задумал. Своих предупреди.

Друзей у Аскольда было много. Они составляли костяк младшей дружины. Юношам уже не раз приходилось встречаться с врагами. Прыгая через ступени, Аскольд стрелой выскочил во двор. Двое мальчишек яростно бились на деревянных мечах.

— Юшка, — позвал Аскольд. — Ребят моих покличь.

— А на коне прокатишь?

— Прокачу, — на ходу бросил юноша. Юшка помчался выполнять поручение.

Пока Аскольд готовил коня, двор заполнился его сверстниками.

— Князь Всеволод на охоту позвал, — объяснил он. — Кто со мной?

Все дружно побежали седлать коней.

Князя отыскали быстро. Оглядев многочисленное Аскольдово сопровождение, он подозвал сокольничего. На его приподнятой и полусогнутой руке, пониже локтя, сидел кречет — крупная, белая с серыми отметинами птица. Он вцепился в кожаный нарукавник, изредка поводя длинным хвостом. На голове у него был надет колпак, из-под которого торчал острый крючковатый клюв.

Осторожно сжав крылья, князь снял кречета. Тот попытался высвободиться и угрожающе выпустил когти. Сокльничий надел Аскольду нарукавник. На руке юноши затрепетала птица.

— Знаешь, как обучают этих птиц? — спросил князь, трогая коня.

Юноша мотнул головой и покраснел.

— Это трудная, долгая работа. Уряжают место, где стены гладкие, а на полу вода, и птица не может нигде сесть. Вот она и приучается сидеть на руке сокольничего. А кормят, только когда принесет добычу.

Юноше явно нравился подарок. Он глаз не сводил с кречета.

— Пускать ее надо, — продолжал князь, — когда увидишь птицу в небе. Снимешь колпак, она и полетит.

На пути встретилось заросшее ивняком да корявыми березами болотце. Сквозь ветви тускло поблескивала зацветающая вода. Пришлось объехать. Не успел отряд миновать болото, как вдруг какая-то птица, спугнутая лошадиным топотом, стала набирать высоту.

— Селезень, пускай! — азартно крикнул князь.

Юноша замешкался, неумело стягивая колпак. Получив свободу, кречет, к удивлению юноши, не взлетел, а только вздыбил крылья и угрожающе защелкал клювом.

Князь прогнулся в седле и, перехватив руку Аскольда, затряс ею. Птица лениво взмахнула крыльями. Аскольд испугался, что она упадет на землю, но кречет наконец встрепенулся, взлетел и стал стремительно уходить вверх. Набрав высоту, он описал большой круг и только тогда повернул к цели. Селезень ринулся вниз и стал уходить за горизонт. Кречет рванулся за ним, начиная свой коронный заход сзади. Еще миг — и острый коготь прошьет под крылом бок своей жертвы. Аскольд, затаив дыхание, ожидал развязки.

— Смотри, смотри! — закричал князь. — Сейчас он ему задаст!

И в этот миг Аскольд услышал чей-то зов о помощи. Повернувшись, Аскольд увидел, как одинокого всадника с трех сторон окружают преследователи. Он сразу понял, что это за люди. Раздумывать было некогда.

— Половцы напали на русского, — воскликнул юноша. — Князь, на помощь!

Всеволод побледнел.

— Ты что делаешь? — он схватил за узду Аскольдова коня. — Смотри, их сколько! А мы одни. Уходим, скорей!

Не дослушав, юноша пылко воскликнул:

— Нет, князь, я лучше погибну, но не брошу единоверца в беде. Смотри, как смело он бьется!

Действительно, всадник, выхватив меч, наотмашь ударил врага, который попытался на скаку схватить за узду его коня. Половец, громко завопив, остановился, держась за раненое плечо. На смену ему подскочил второй. Его встретил такой же удар. Но силы были неравны.

Аскольд издал боевой клич, вырвал из рук Всеволода узду, и, пришпорив коня, помчался на врага.

Помощь оказалась кстати. Оторопевшие половцы, не ожидавшие нападения, осадили коней. Но бросать добычу не собирались. Здоровенный детина успел схватить всадника и попытался вырвать его из седла, отчего тот закричал — отчаянно, по-женски. Аскольд, прежде чем броситься на половца, скользнул взглядом по лицу русского и на мгновение оторопел: на него с мольбой и надеждой глянули расширенные от ужаса голубые девичьи глаза.

Воспряв духом, девушка рубилась наравне с нежданным защитником. Но половцы все тесней сжимали кольцо. Аскольд уже внутренне прощался с жизнью, как вдруг издалека донесся раскатистый крик — на помощь шли его друзья. Почувствовав опасность, враг стал разворачивать коней. Но один из половцев, взбешенный неудачей, бросил поводья, выхватил лук и, торжествующе ухмыляясь, прицелился в княжну. Аскольд, в последний момент заметив угрозу, успел прикрыть собой отважную соплеменницу. Стрела вонзилась ему в бок. В глазах у него потемнело, земля закачалась, и юноша медленно повалился с коня. Друзья подхватили бездыханное тело и, нахлестывая коней, понеслись в город.

Сеча только что отобедал и собирался по обычаю немного вздремнуть, как вдруг в открытое окно донесся тревожный конский топот. Сердце кольнуло в предчувствии беды. Повернувшись к иконам, воевода широко перекрестился, накинул подвернувшееся корзно и в одном исподнем бросился на крыльцо.

Спешившиеся всадники уже снимали с коня чье-то тело. Одни держали его на руках, другие освобождали ногу из стремени. Отцовское сердце поняло: в дом пришла беда. Сеча упал перед сыном на колени, поднял его голову.

— Сынок, очнись! Сынок! — это был вопль убитого горем человека.

На его крики выскочил Аким. Бывалый воин сразу оценил обстановку.

— Пусти, воевода, — властно скомандовал он. Сеча отпрянул. — Перенесите его на крыльцо. Да подстелите что-нибудь.

Аким припал ухом к груди юноши и поднял вверх руку. Все замолкли.

— Жив! — сказал он радостно и принялся осматривать кровоточащую рану. Внутри на ощупь определялся осколок стрелы.

— По всему видно, рана глубокая. Это опасно. Не была бы еще стрела отравлена. — Аким задумался. — Слышь, воевода, тут не обойтись без твоей колдуньи…

Воевода уже успел совладать с собой. Лицо приняло решительное выражение.

— Да, его срочно нужно везти в Глушиный бор. Дорогу туда помнишь?

Аким утвердительно кивнул.

— Поедешь, Аким, без меня. Передашь колдунье от меня нижайший поклон, но не говори, что это мой сын. Не знаю, успокоилась ли старая. Я ей благодарен за мое спасение, но за внучку она, наверное, все еще гневается. Скажи ей, что она была мне дорогой женой. И память о ней я храню свято.

Лицо Акима просветлело.

— Да она уже, наверное, все забыла. С той поры, почитай, два десятка лет прошло. Сколько воды утекло! Что-то не слышал о ней в последнее время…

Воевода приказал трогаться, не теряя времени. Аким шел первым, поминутно оглядываясь на раненого и одновременно зорко поглядывая по сторонам. Он торопился. Надо было скорее миновать открытую местность, и вообще надо было спешить. Дорога́ была каждая минута.

— Слышь, Аким, — окликнули его сзади. — Кто-то скачет.

Аким оглянулся. От городских ворот скакал какой-то всадник. Аким хотел было остановиться, но, взглянув на Аскольда, решил этого не делать, и пришпорил коня.

Всадник медленно приближался. Когда расстояние между ним и отрядом значительно сократилось, он замедлил ход. Так, повиснув на хвосте, и шел за отрядом. Он был одет в легкую военную одежду и хорошо вооружен. Низко надвинутый шлем и ворот кольчуги скрывали его лицо. Аким так ни разу и не остановился, хотя непонятный всадник вызывал у него недоумение.

Когда вошли в лес, шаги незнакомца послышались ближе. «Боится отстать», — догадался Аким. Он тихо подозвал ближайшего дружинника и велел вести отряд в прежнем направлении. Сам притаился за густым черемуховым кустом, пропуская своих, и стал ждать, держа оружие наготове. Топот приближался. Аким уже мог разглядеть его. Оружие незнакомца покоилось в ножнах. Едва всадник поравнялся с кустом, Аким выскочил и с криком: «Стой!» наставил меч. От неожиданности всадник ахнул, дернул головой, шлем слетел, и на плечи его упали толстые девичьи косы.

— Княжна?! — пришел черед удивляться Акиму, который узнал Всеславну. — Какими судьбами?

— Не прогоняй меня, — взмолилась девушка, прижав руки к груди. — Не прогоняй… — повторила она и опустила голову. По лицу ее струились слезы. — Это он спас меня. Я обязана ему жизнью. Ему сейчас плохо. Я буду с ним… — последние слова она произнесла и просительно, и требовательно, и решительно.

Они быстро догнали отряд. Когда все стало сливаться в сплошную черную мглу и уже трудно было различить очертания деревьев, Аким приказал остановиться. Дружинники набрали сушняка, и веселый огонек запрыгал под могучими кронами деревьев. Люди потянулись к огню. Наскоро перекусив, устроились на ночлег.

Аким поднял всех, едва начало светать. Люди, ежась, быстро оседлали лошадей и продолжили путь. Несмотря на густой туман, окутавший лес, Аким каким-то особым, собачьим, нюхом находил дорогу.

Они прибыли на место, когда солнце поднялось высоко над головами. Здесь густой лес расступался, образуя небольшую полянку. Она напоминала турецкий мохнатый ковер, главным украшением которого были разноцветные яркие цветы. Воздух был наполнен их ароматом, перемешанным с птичьим гомоном. На краю этого чуда, почти у самого леса, стояла огромная развесистая береза, в тени которой прятался небольшой деревянный домик. Был он весь перекошен и почернел от времени.

— Эй, есть кто живой? — громко позвал Аким.

Дверь дрогнула и медленно, издав жуткий скрип, поползла в сторону. В открывшемся узком просвете появилось странное человеческое существо. Тело женщины словно когда-то согнули вдвое, да так оставили. К тому же, она была необыкновенно худа. Кожа, потемневшая не то от времени, не то от солнца, казалось, была натянута прямо на кости. Острые скулы выпирали, как углы сундука. Челюсть словно только и держалась за счет морщинистой кожи, напоминавшей поверхность муравейника. Единственное, что не вязалось со всем ее древним и дряхлым обликом, — глаза. Они смотрели живо и внимательно, светясь глубоким умом и неукротимым духом.

Аким соскочил с коня и пошел навстречу. Залаяла собака.

— А ну, пшел! — зашипела старуха, махнув рукой.

Собака поджала хвост и, недоверчиво поглядывая на хозяйку и гостей, поспешила спрятаться за угол. Старуха, приложив ко лбу руку козырьком, пристально разглядывала пришедших.

— Что, узнала? — Аким остановился в нескольких шагах.

Старуха, повертев головой, проскрипела:

— Грид княжий, что ли? Как тебя… Аким? — Лицо старухи озарилось.

— Прости, мать, — Аким встал перед ней на колени, — что потревожил тебя, но беда привела нас к тебе.

— Слава Перуну! Вы все вспоминаете меня, когда приходит беда. Говори, что?

Аким поднялся.

— Воин молодой ранен. Спаси! Век тебя не забуду, — грид умоляюще посмотрел на старуху.

— Молодой, говоришь? — зачем-то переспросила она. — Стрела-то чья?

— Кипчакская, — ответил Аким, удивляясь, что старуха знает, чем ранен Аскольд.

— Ишь, ироды… Ну, несите! — приказала она.

Дружинники поставили носилки у ее ног. Она, кряхтя, нагнулась и, отбросив с лица раненого покрывало, впилась в его лицо сверлящим взглядом, тревожно закачала головой. Ей явно не понравился его землисто-серый цвет. Подняв поочередно веки, она взяла обессиленную руку и, повернув ее к свету, внимательно рассмотрела ладонь. Опять покачала головой и выпрямилась — внезапно, как-то по-молодому. Такой прыти Аким от нее не ожидал. Улала вдруг вообще вся изменилась: в облике появилась живость, движения стали суетливыми. Опустившись на одно колено, она принялась внимательно осматривать рану. След от стрелы превратился в маленькое овальное пятно с кусочком запекшейся крови. Старуха осторожно поводила вокруг него пальцем, затем слегка надавила на край. Аскольд застонал. Не говоря ни слова, старуха поднялась и ушла в дом. Вскоре из трубы повалил густой черный дым. Улалы не было долго. Аким уже начал нервничать, когда хозяйка появилась в дверях с дымящейся чашей в руках. Он подскочил и принял чашу с темной, пахнущей мякиной жидкостью из рук старухи. Она вынесла из дома нож с тонким блестящим лезвием, деревянную ложку и плотно набитый мешочек. Через руку был перекинут лоскут серой материи. Все это старуха сложила на траву возле Аскольда.

Обдув ложку, Улала зачерпнула варево и попыталась разжать Аскольду челюсти. Сил не хватило.

— Пособи, — попросила она Акима.

Вдвоем они справились быстро, влив юноше в рот несколько ложек пахучего зелья. Затем старуха взялась за рану. Еще раз тщательно ощупав кругом, она взяла нож и надрезала кожу. Обильно потекла кровь. Не обращая на это внимания, старуха погрузила в рану пальцы и ловко выдернула наконечник стрелы. Затем ребром ладони стала гладить вокруг, выгоняя кровь наружу.

Как только кровотечение уменьшилось, Улала, обтерев руки подолом, развязала мешочек и взяла из него большую щепотку зеленовато-серой толченой массы, которой обильно посыпала рану. Кряхтя, поднялась, сорвала широкий лист, положила его на рану и придерживая рукой, попросила Акима поднять юношу. Туго забинтовала рану. Аскольд тяжело застонал.

— Потерпи, милый, потерпи…

Вновь уложив раненого, старуха принесла из дома большую деревянную порожнюю чашу, поставила ее на землю и пошла за угол дома. Там на солнышке, под охраной матери, грелись несколько щенят. Завидев хозяйку, собака поднялась, услужливо виляя хвостом. Старуха выбрала самого большого и толстого щенка, взяла его за шиворот. Щенок тихонько заскулил. Собака вскочила и бросилась за детенышем, но ее остановил строгий окрик.

— Принеси колодину, — обратилась старуха к Акиму, указывая на обрубок дерева, лежавший недалеко от двери. Аким послушно выполнил приказ. Улала растянула щенка на колодине.

— А ну, руби! — повернулась она к Акиму.

Тот с недоумением посмотрел на старуху.

— Чего зенки пялишь? — набросилась она. — Руби, говорю, коли хочешь, чтобы он жив был! Отрава сидит в нем. А ты, девка, уйди, — прикрикнула она на Всеславну.

Акима больше не надо было уговаривать. Взмах меча — и лобастая голова покатилась на траву. Старуха ловко подхватила тельце и наклонила его над чашей. Слив кровь, она с помощью Акима напоила ею Аскольда. Отогнав Акима, некоторое время заунывно читала какие-то заклинания, потом снова напоила юношу своим зельем.

Вскоре он перестал стонать и погрузился в спокойный сон. Все облегченно вздохнули и засобирались в обратную дорогу.

— Всеславна, ты с нами? — спросил Аким, набрасывая на плечи корзно.

— Нет, пока он не встанет на ноги, я от него не отойду. — Всеславна подошла к старухе, перебиравшей травы, и спросила с надеждой: — Улала, ты позволишь мне остаться?

Та исподлобья испытующе посмотрела на девушку. Но, увидев глубокую печаль на ее лице, подобрела и изобразила что-то вроде улыбки.

— Девка ты, вижу, добрая. А помощница мне нужна, — и старуха опять уткнулась в свою работу.

— Награди тебя Бог, бабушка! Не знаю, как мне тебя благодарить, — Всеславна порывисто обняла ее за плечи.

— Благодари своего Бога.

— Да, я буду неустанно молиться, чтобы Господь вернул Аскольду силы!

Аким, уже было собравшийся выходить, вдруг спросил:

— Улала, скажи, как он… не опасно это? Что мне отцу передать?

— Жить будет, — чуть помедлив, ответила старуха. — Это мое слово. Под сердцем он у меня лежит. Нет ничего и для меня дороже него. Так что ступай, — она махнула рукой.

Аким снова поклонился и попросил:

— Всеславну побереги, убивается девка. Это он ее спасал и рану получил.

— Бабья доля завсегда о мужах мучиться.

— Ну, прощевай. Вертаться-то когда?

В ответ старуха три раза разжала пальцы правой руки.

Ни днем ни ночью Всеславна не оставляла Аскольда. Старалась в каждом движении юноши разгадать его желание, чтобы тотчас исполнить. Четыре раза в день Улала поила больного своим отваром, сыпала серо-зеленый порошок на ранку, и девушка всегда охотно ей помогала.

Расторопная, отзывчивая и самоотверженная Всеславна все больше нравилась старухе — она охотно делилась с добровольной помощницей множеством лесных тайн врачевания. Женщины вместе ходили в лес, где Улала чувствовала себя как дома. Она учила Всеславну находить и различать нужные травы.

— Ой, девка, не проходи мимо! — показала она на небольшой желтый цветок. — Горицвет, от душевной боли помогает. Рви у середины стебля, коренья не повреди. Перун даст, на другой год снова вырастет. А это, — она наклонилась к другому растению, с только что начавшими распускаться мелкими желтыми цветочками, — зверобой. Лечит раны, помогает внутре. Но смотри, не спутай их с этой травой, — она подошла к ярко-зеленому кустику. — Совсем схож, только листья крупнее. Его не тронь, не поможет. А вот икотная травка, — Улала сорвала стебелек, опушенный пепельно-зелеными волосками с легкими белыми цветками, — для него, — она кивнула в сторону дома, — очень пользительно…

Старания лесной колдуньи и ее помощницы не проходили даром. Силы, хотя и медленно, возвращались к Аскольду. И вот настал долгожданный день, когда юноша впервые открыл глаза и увидел над собой чье-то склонившееся лицо. Оно светилось таким неподдельным счастьем, такой теплотой и мягкостью веяло от него, что у Аскольда заколотилось сердце. Он улыбнулся. Девушка, зардевшись от смущения, выглядела еще прекраснее.

— Бабушка, бабушка! — крикнула она. Старуха, возившаяся у очага, бросилась к постели. Увидев, что ничего страшного нет, заворчала:

— Напугала ты меня, девка! Чего так кричать…

— Смотри, бабушка, он улыбается, — от радости не замечая ворчания, воскликнула девушка.

— Пришел, ну и что? Теперь жив будет, — спокойно сказала старуха. — Молись, дочка, своему Богу, а я вот Перуну помолюсь.

— Всем буду молиться за то, что даровали ему жизнь!

Теперь Аскольд быстро шел на поправку. Всеславна от радости летала над землей. Оттаивало зачерствевшее от времени и невзгод сердце старухи — словно подарок Всеславны, вселялись в нее новые силы. Теплело у нее на душе, и она с печалью думала, что настанет скоро минута расставания.

Набираясь сил, Аскольд спал много. Всеславна любила сидеть рядом, наблюдая за его лицом. Ей все больше нравились эти черты: прямой, с чуть широкими ноздрями, нос, небольшой упрямо сжатый рот, густые брови. Один из таких идиллических моментов был внезапно нарушен яростным лаем собак, чьими-то голосами.

— Встречайте гостей! — в этом радостном оклике Всеславна узнала Акима и сердце ее больно защемило от осознания того, что время грез закончилось. Пришла пора возвращаться домой.

На высокой крутой излучине, где дорога тесно жмется к реке, растет могучая корявая береза. Ее изогнутый ствол покрыт темной шершавой корой, а исхлестанные ветрами ветви склонились к задумчивой тихой Жиздре. На вершине березы, обхватив руками ствол и болтая босыми ногами, примостился отрок. Он неотрывно следил за убегающей вдаль дорогой. Стреноженный конь пощипывал травку, лениво отгоняя хвостом надоевших мух. Перевалило за полдень, а дорога все еще был пуста.

Наконец вдали показались всадники. Мальчишка кубарем скатился вниз, вскочил на коня, и перепуганное животное, подгоняемое ударами пяток и нахлестываемое уздечкой, понеслось навстречу отряду.

— Воевода! Князь просит тебя срочно к нему! — торопливо выпалил мальчишка, подскакав к отряду.

Ничего не спросив, Сеча хлестнул коня и помчался в город.

По просторной гриднице нервно ходил гонец из Чернигова, то и дело посматривая в окно.

— Ну, где же воевода, князь? — в который раз обращался он к князю Василию. Тот перебирал астрагалы[7], недавно принесенные Иринеем, и в ответ лишь сопел. Козельского князя начинал раздражать нахальный боярский сынок, чувствовавший себя здесь как дома.

Наконец за окном послышался конский топот, затем лай собак. Загремели засовы, заскрипели ворота, и во двор на коне въехал воевода.

— С благополучным возвращением, — поздравил князь прибывшего. — А где Аскольд? — спросил он, поглядев на ворота.

— Я поспешил по твоему зову, князь. Отряд отстал. Что случилось?

— Великий князь просит тебя и четыреста мужей на совет.

— На совет? — воевода удивленно поднял брови. — Знаю я этот совет… Раз князь просит мужей, значит, хочет кого-то воевать. Но дать четыреста человек мы вряд ли можем. У нас самих тут неспокойно. Наши недруги того и гляди в гости пожалуют. — Сеча посмотрел на незнакомца, который с любопытством прислушивался к их разговору.

— Княжий гонец, — пояснил Василий, — боярский сын.

— Вижу. Велика честь прислать гонцом такого сына! Дела, знать, важные ожидаются, — воевода снова выразительно глянул на стройного симпатичного юношу. — Когда быть?

— Князь ждет в четверг, — ответил посланец.

— Ну что, князь, выступать надо немедля. Приказ есть приказ. Пойду, дам распоряжение. — Сеча направился было к двери, но его остановил Василий.

— Не волнуйся, я уже попросил князя Всеволода, чтобы он распорядился.

— Всеволода? — Сеча нахмурился.

— Да, все это время он часто бывал у меня. Как моя сестра? — Василий впервые вспомнил о ней.

— С ней все хорошо, скоро будет.

— Хотел я спросить, воевода… — Василий замялся. — Разное говорят…

— Говори, а гонец пусть идет отдыхать.

Дождавшись, пока черниговский посланец выйдет, воевода усмехнулся:

— Пустое, князь. Ты знаешь Аскольда. Он добрый воин и честный муж. Княжна же лишь исполнила свой долг. А кто тебе это говорит, сам и пальцем не пошевелил ради ее спасения, хотя был рядом. И как там появились неверные, надо еще разобраться. Нечистое дело… — воевода еще суровее сдвинул брови.

— Прости, не хотел тебя обидеть, — вспыхнул Василий.

Воеводе стало жаль мальчика.

— Ты молод еще, князь. Многое тебе непонятно. Но запомни на всю жизнь: честного, преданного делу — береги. Прочь гони от себя языкастых лизоблюдов. Ничего, кроме беды, от них не жди. Случись что, первые тебя и предадут.

Мальчик вдруг бросился к воеводе и порывисто обнял его.

— За Аскольда не волнуйся. Я велю, чтобы за ним приглядывали.

— Князь, Аскольд окреп достаточно. Я беру его с собой. Не к лицу воину нежиться в постели, когда другие готовятся пролить кровь, — он ласково потрепал Василия по волосам. — Ну, пора мне.

Сеча ходил по двору широкими шагами, заложив руки за спину, и о чем-то сосредоточенно размышлял.

— После обеда выступаем! — объявил он подъехавшему Акиму. — Вели готовить коней. Да проверь все сам.

Воевода взглянул на стоявшего поодаль сына. Вид у того был уставший, измученный. Старуха сделала все, чтобы вернуть ему силы, но даже она не властна была восстановить их полностью за такое короткое время.

— Отец, о каком походе речь? Ты уже четверо суток в седле, пожалей себя!

— Эх, сынок, сынок… Скоро призовет к себе Господь, там и наотдыхаюсь. Чует мое сердце, опять воевать будем. Може, за Данилу, може, против. Бесятся князья наши, остановить их некому. А вражина тем временем куски от нас рвет…

Воевода очень торопился. В Брянске отряд долго не задерживался, пополнил припасы и ходом двинулся на Росусу, а потом прямо на Ропеск.

Город, завидев большой отряд, запер ворота. На стены высыпали вооруженные горожане. Узнав, кто такие, ворота все же открывать не стали, только спустили со стены овес, предварительно забрав деньгу. Переночевав на берегу, отряд поднялся на ранней зорьке и снова отправился в путь. А к вечеру в лучах заходящего солнца перед их взором предстали золотистые маковки Спасо-Преображенского собора. Пятиглавый храм величественно вырисовывался на голубом небосклоне. Лучи солнца горели на нем, слепя глаза. Воевода, а за ним и весь отряд, осенив себя крестным знамением, повернули к реке.

На исходе была среда. В город входить не стали, князь ждал их в четверг. Отыскав удобное место в излучине Десны, козельцы расположились на ночлег. Перед сном воевода загнал всех в теплую ласковую воду.

Утром отдохнувшая за ночь дружина выглядела бодро и внушительно. Довольный Сеча поскакал в город. Княжеские ворота были распахнуты настежь, и он без помех въехал во двор. Спрыгнув с коня, поправил одежду и торопливо вошел в гридницу. Там уже собрались бояре и именитые дружинники и вели оживленный разговор. Наконец появился князь Михаил. Вместе с ним вошел худощавый и стройный человек. Его гордо посаженную голову украшали вьющиеся седые волосы. Аккуратно постриженная бородка придавала тонким чертам строгое и щеголеватое выражение. Он был одет в синий приталенный бархатный кафтан, богато расшитый серебром.

Князь заговорил, голос его звучал хрипловато.

— Хочу представить вам, мужи мои доблестные, нашего лучшего друга князя Конрада Мазовецкого.

Незнакомец поклонился.

— Другове, — голос его прозвучал твердо, что указывало на привычку повелевать. — Судьба соединяет наши княжества: у нас появился общий враг — пруссы и литовцы. Они грабят Польшу.

Гридница зашумела. Трудно было разобрать, одобряет ли она его слова или осуждает. А тот продолжал, потрясая руками:

— Враги не дают нам покоя. Они беспощадны и кровожадны. Довели нас до того, что я вынужден отбирать лошадей, платье у своих панов знатнейших, чтобы одарить этих собак. И если вы не поможете, они захватят нас и придут к вам. Против таких врагов надо биться вместе.

Воевода слушал князя Мазовецкого внимательно, стараясь не пропустить ни одного слова. Эта простая ясная речь пришлась по душе козельскому воеводе.

— Дело говорит, — вполголоса сказал он.

Конрад уселся со спокойным выражением лица и стал ждать вердикта.

— Князь, — поднялся воевода черниговский, — как нам известно, вы приютили у себя слуг господних, отдав им земли кульмские. Так почему не помогают вам эти благородные рыцари?

Конрад, внимательно выслушав речь воеводы, ответил:

— Да, это верно. Император Фридрих Второй дал на то согласие, и Великий магистр ордена Герман фон Зальц занял эту землю. Он оказывает мне большую помощь. Но сил не хватает, и я прошу, други, — помогите! Эти варвары грозятся уничтожить нашу веру, веру Христа! — последние слова он произнес с пафосом. Глаза его блестели.

— Веру уничтожить не позволим! — раздались громкие голоса.

Князь Михаил поднятием руки успокоил не в меру разгорячившихся дружинников.

— Давайте все обсудим, — медленно сказал он. Все насторожились. Князь Мазовецкий переменился в лице. — Други, князь мазовецкий прибыл сюда тайно, потому что для нас всех не уменьшилась и Даниилова угроза. Вам всем памятны наши меры против этого вероломного князя, нарушившего свои обещания, и я опасаюсь, как бы наш предстоящий поход не послужил поводом для новых Данииловых притязаний.

Воевода слушал своего князя и, признаться, не все понимал. Князь Михаил упомянул о возникшей угрозе польскому князю со стороны Даниила. Но Сече было хорошо известно, что в свое время Лешка Казимирович, брат князя Мазовецкого, погиб от руки Одонича. Не кто иной, как Даниил откликнулся тогда на зов князя Мазовецкого, пожелавшего наказать виновника гибели Казимировича. Это он, Даниил, уговорил и брата своего Василиска совместно выступить в поход на стороне князя Конрада. Что потом произошло между ними, воеводе было неведомо.

— …Но мы, — продолжал тем временем Михаил, — не можем оставить в беде нашего друга… Тем более что пруссы опасны и для нас…

Все согласно закивали. Было ясно, что вопрос решен и можно расходиться. Уже кое-кто стал подниматься, как вдруг раздался резкий голос козельского воеводы:

— Князь, дозволь вопрос, — обратился он к Михаилу. — Как пойдем? Впереди земли Данииловы.

Насторожившийся было Михаил облегченно вздохнул.

— Пусть тебя это не беспокоит, — ответил князь Мазовецкий, — проведем такими путями, что не только князь Даниил, сам Васаам не узнает.

Выступление назначили на завтра.

Вечером князь Михаил устроил пир в честь своего друга. Воевода, сославшись на усталость, от застолья отказался.

Зато князь Конрад с совета пришел довольный. Чувствовал он, что Михаил не очень-то хотел идти на помощь. «Боится. Правильно я сделал, что прибыл сам и не послушал магистра», — думал Конрад, стоя у раскрытого окна, из которого взгляд упирался лишь в высокую деревянную стену. Поверх ее виднелся кусочек голубого неба да вершины могучих деревьев, росших на пустыре за княжеским двором. Но Конрада это не смущало. Ведь отсюда он в любое время мог попасть к той, которая оказала ему столько услуг. Совет советом, но не встань она на его сторону, вряд ли черниговец решился бы на этот поход…

Княжеское застолье набирало силу. В помещении стоял пьяный гул. Некоторые гости уже хватили лишнего и, навалившись на стол, спали непробудным сном. Перед тем как покинуть пир, княгиня выразительно взглянула на князя Конрада. Тот понял намек, но уйти прежде Михаила не мог. Дождавшись, когда вконец опьяневшего хозяина слуги под руки увели в спальню, князь Мазовецкий поднялся. Презрительно взглянув на пьяную оргию, он легко и трезво заспешил к выходу.

На другой день князь Михаил проснулся поздно. Болела голова. Он долго пил спасительную водицу, пока в голове не стало проясняться. Михаил откинулся на мягкие изголовники и страдальческим голосом кликнул слугу. В дверь просунулась голова отрока.

— Ступай посмотри, пан проснулся или нет.

Отрок крутанулся на голых пятках и бойко зашлепал по полу.

— Нет, еще спит, — доложил он вскоре.

— Поднабрался, видать, чертов лях. А матушка встала?

— Нет, и княгиня почивает.

— Слава тебе, — перекрестился князь, поворачиваясь и жалобно кряхтя, — никак и она того… лишку хватила? Ну, чего уставился?! — вдруг заорал он на отрока. — Ступай к тиуну, пусть холодного медку нальет. Да проворней беги!

Воевода уже был на ногах, не успело еще солнце оторваться от горизонта, и поднял своих людей. Но в этот день похода не получилось. Выступили только на следующее утро.

Князь отдал строгий приказ хранить поход в глубокой тайне. Еще не пропели петухи, как подняли отряды и глухие дороги поглотили черниговскую дружину. Проводник князя Мазовецкого знал свое дело и вел отряд уверенно. Безо всяких затруднений прошли Данииловы земли и вступили в Мазовию.

Внезапное нападение объединенных сил на врага сыграло свою роль. Конрад радовался, что задуманное так легко осуществляется. Пруссы сдавались без боя. Не встречая сопротивления, отряды, ведомые Мазовецким, устремились на север. Обозы победителей разрастались на глазах. Особенно усердствовали хозяева похода. Обрадованные наконец, что с лихвой могут возместить свою недавнюю беспомощность, они не стеснялись. Воевода своих сдерживал.

— Не грузи коня чужим добром, сложишь голову под их топором, — говаривал он своим дружинникам, глядя, как ляхи кидают в повозки прусский скарб.

Когда накатывалась зга[8], утомленные походом дружинники останавливались на привал. Перед сном воевода всегда делал обход. Издали завидя высокую сухую фигуру своего предводителя, воины раздвигались, давая место у весело потрескивающего костра. Сеча, опершись на плечо какого-нибудь молодчика, присаживался на минутку, перебрасывался с дружинниками парой шуток и шел дальше.

У очередного костра встретил Аскольда в кругу друзей. Тот смеялся вместе со всеми какой-то байке, но взор его был грустен. Вздохнул воевода, понимая, чем терзается его сын, но промолчал. Ведь как хотел уберечь его от тоски, в поход забрал, думал — забудется. Да ошибся, видать — слишком крепкое чувство вошло в сердце юноши…

А утром опять бешеная скачка. И снова вражьи города открывают свои ворота. Бегут старшины прусские. Но где их дружина? Уж очень подозрительны эта легкость побед и кажущаяся покорность врага. Дальше двигаться опасно — может быть западня. Сеча решил идти к князю.

Михаил встретил воеводу радостно, дохнув крепким винным запахом и нетвердо покачиваясь на ногах. Обсуждать с ним что-либо было бесполезно. Оставался только Конрад.

Свой шатер князь Мазовецкий разбил на холме, к которому со всех сторон подступал лес. Войдя в шатер, воевода прищурился от яркого света, исходившего от свечей, густо натыканных в подсвечник. Внутренность шатра была обставлена со вкусом. В большом зеркале Сеча увидел старика с окладистой белой бородой и осунувшимся лицом. Не поверил изображению, ибо вовсе не таким себя чувствовал.

Князь сидел за столом и что-то писал. Услышав шаги, резко обернулся, но тут же расплылся в улыбке и широким жестом указал на стул.

— Чем могу служить?

— Князь, дальше двигаться нельзя, — с ходу начал воевода. — Враги часто пользуются такой хитростью — заманят в удобное для них место, где ни встать, ни мечом махнуть. Зажмут со всех сторон и давай тешиться. Прежде чем дальше идти, надо все разузнать. Где их воины? Почему они не оказывают сопротивление? И еще хотел бы я знать… только не серчай на меня, старика… Где обещанные тобой немцы? — Сеча резко выпрямился и казался теперь огромным и устрашающим.

— А, рыцари… — Конрад покосился на собеседника. — Должны быть. Вчера я получил весть, что фон Зальц выступил и вот-вот с нами соединится. А что касается твоих опасений, думаю, они напрасны. Я уже не раз говорил: просто враги не ждали нашего прихода и бросились спасать свои шкуры, ища защиты у паршивой Латвии. Будут просить у ней помощи. Пока те соберутся, мы успеем прибрать к рукам не один город. Тогда пойдем на мировую.

Воевода поморщился. Ему не понравились ни смысл слов, ни легкость, с какой они были произнесены.

— Если они соберут силы, то уже не будут думать о мире, — заметил он.

— Э, воевода, время ты не учитываешь. Дело к осени пойдет. Урожай собирать надо. Согласятся они на мировую, поверь моему слову.

Воевода промолчал. Громким шлепком убил впившегося в щеку комара.

— Спать не дает эта живность, — пожаловался Конрад, ища понимания в глазах воеводы.

— Место ветреное выбирать надо, — посоветовал тот. — А на твои слова скажу: боюсь, князь, пронадеешься. Кому охота на своих плечах чужую ношу нести, каждый норовит ее сбросить. — Сеча поднялся. — Предлагаю подождать здесь.

— Военный поход всегда опасен. Если боишься его, не надо и начинать.

— Князь, я все сказал, — тихо ответил воевода. — Подумай. Не забывай, что и Ростислав, оставив Галич, думал кое-что приобрести у Литвы. Потерял же все. — Он направился к выходу.

Конрад быстро вышел из-за стола, преграждая Сече дорогу.

— Что заторопился, пан? Откушай со мной. Хочу угостить тебя заморскими винами.

— У нас панов нет, — усмехнулся воевода, — а за приглашение премного благодарен, но в походах не пью. Дал зарок. Нарушать не буду, — твердо закончил он.

Князь понял, что уговоры бесполезны, и проводил гостя до выхода.

— Останемся друзьями, воевода! — сказал вдогонку.

— От настоящих друзей, князь, никогда не отказываюсь. — И воевода стал быстро спускаться с холма, придерживаясь за высокую поросль. Поляк долго смотрел вслед, пока тот не скрылся за ближайшим лесом.

Время клонилось к вечеру. Яркое солнце уже касалось верхушек деревьев своим раскаленным ободом. Вокруг горели костры, и воздух был густо напоен запахом дыма, жареного мяса вперемешку с болотной гнилью и душистым липовым ароматом. В русском становище готовились ко сну, и мало кто заметил, как двое верховых исчезли в черной пасти леса.

А утром растревожил всех яростный лай приблудных собак да громкий топот мчавшейся во весь опор лошади. Дозорные, узнав во всаднике своего, пропустили. Он не стал отвечать на все их расспросы, а сразу поскакал к стоянке воеводы.

Сеча уже проснулся и лежал, наблюдая, как серая пичужка кормит свое потомство. Она прыгала с ветки на ветку, держа добычу в маленьком клюве и тревожно чирикая. Дальше понаблюдать за ней не удалось. Микула, сдерживая разгоряченную лошадь, на одном дыхании выпалил:

— Воевода, до пруссов два перехода. У них много воинства собралось. От их костров светло, как днем. А люди к ним идут и идут. Я Добрыню оставил, чтобы он все разглядел. Завтра к рассвету он должен вернуться, — Микула замолчал, тяжело дыша.

— Видишь, князь, — вслух сказал воевода, будто Конрад стоял где-то рядом, — кто прав? Отдыхай! — приказал он Микуле, вскочил и решительно зашагал к стоянке польского князя.

У входа в шатер, сидя прямо на земле, спали два воина, сжимая в руках тяжелые алебарды. Сеча осторожно проскользнул внутрь. Слабый огонь лампады, мерцавшей в углу, слабо освещал помещение. Князь Мазовецкий крепко спал. Воевода потряс его за плечо. Тот проснулся и, потягиваясь, спросил:

— Что привело тебя в такую рань?

— Пруссы в двух переходах отсюда, — коротко ответил воевода.

— Ну и что? — к удивлению его, князь ответил довольно спокойно. — Стоило из-за этого будить. Мы их сами ищем.

— Их очень много. И люди прибывают. Срочно надо посылать гонцов к немцам и укреплять лагерь. А может, и уходить…

— Что? — поляк приподнялся, лицо его стало жестким. — Уходить? Сейчас? Ты спятил, старик! Фон Зальц на подходе. Я сейчас же велю послать к нему гонца с повелением самого скорейшего прибытия. Уходить! — нижняя губа Конрада презрительно оттопырилась. — Что скажет Великий князь Михаил?

— Я сам ему доложу. Думаю, он со мной согласится. Хотя… на все его воля, — с этими словами Сеча вышел.

Немцы подошли на четвертый день. Об их появлении загодя возвестили громкие напевы труб и воинственный барабанный бой. Русскую дружину раздирало любопытство: никто из них до сих пор не видел этого диковинного воинства. И вот они показались. Впереди на вороных конях — несколько трубадуров с длинными, поднятыми вверх трубами. За ними — барабанщики. Затем закованный в железо воин на высоком белом коне. Стяг у него в руках бился на ветру. За ним шел отряд рыцарей впечатляющего и внушительного вида — в туниках и белых плащах. Каждого воина украшал большой черный крест на левом плече. В руках они держали огромные щиты с различными изображениями. Длинные с крестообразными рукоятками мечи бились о лошадиные бока в такт шагам. Все ряды были ровные, четкие. От них веяло грозной силой, смешанной с пренебрежением и явным чувством превосходства перед встречающими.

— Ишь, гордецы какие! Не подойдешь! — возмутился стоявший рядом с Аскольдом дружинник. — Посмотрим, какие они в бою.

Сразу же состоялся совет. Узнав о враге, магистр ордена Герман фон Зальц презрительно бросил что-то по-немецки.

— «Пойдем вперед, там и утопим их в собственной крови», — перевел Конрад воеводе. На том и порешили.

Объединенное войско встретило врага на второй день пути. Оба князя и великий магистр в сопровождении небольшого отряда рыцарей выехали для осмотра противника. На дальнем конце огромного поля возвышался пологий холм. С его вершины в обе стороны спускались ряды прусского воинства. За их спинами, прикрывая, как щитом, красовалась громада дремучего леса. Слева, извиваясь по-ужиному, проползал древний овраг. Справа уходило вдаль, упираясь в небесную синеву, озеро.

Великий князь и воевода стояли рядом. Сеча долго и внимательно изучал место предстоящего боя. Михаил, несколько раз пробежав глазами по горизонту, нетерпеливо заерзал в седле. Воевода молчал. Наконец князь не выдержал и спросил:

— Ну как?

— Враг выбрал неплохую позицию. Смотри, слева атаковать их ряды помешает этот овраг. Справа — озеро. Боюсь, что в том лесочке может оказаться засада.

— Да, — согласился князь. — Но может быть, воспользоваться и нам лесом, ударить с тыла?

— Для начала надо подойти туда незаметно, — с улыбкой, стараясь не обидеть собеседника, ответил воевода.

Договорить им не дали: подъехали поляк с немцем и сообщили, что будет совет.

Длинные тени вековых деревьев, сиротливо возвышающихся посреди поля, растворялись в надвигающихся со стороны леса вечерних сумерках. Скоро солнце нырнуло в озеро. На поляне то тут, то там вспыхивали огоньки костров.

После совета, глядя вслед уходящему фон Зальцу, воевода обратился к Мазовецкому:

— Расскажи, что это за люди, князь.

— Хорошо, дай только горло промочить.

Отпив несколько глотков воды, стал рассказывать:

— Тяжело было Мазовии — племена пруссов в союзе с Литвой опустошали наши земли. Казна выдыхалась. Начались внутренние раздоры. Пруссы, не встречая сопротивления, наглели с каждым днем. В это время в Ливонии рыцари меча успешно действовали против племен. И я решил переманить их на нашу сторону — отдал им замок Добрынь. Но надежды не оправдались. Пруссы, хоть и не смогли взять замок, но нагнали на рыцарей страху своим числом, и те прекратили боевые действия. А Европа все громче говорила о подвигах доблестных рыцарей Тевтонского ордена, вернувшихся из далекой Палестины. Они спали на твердых ложах, ели скудную пищу. Каждого нового брата встречали словами: «Наш устав: когда хочешь есть — должен поститься, когда хочешь поститься — должен есть. Для ордена ты должен отречься от отца, от матери, от брата и сестры, и в награду орден даст тебе хлеб, воду и рубище…»

Воевода перебил князя:

— Жестокие требования, но мне они нравятся.

— Вот к ним-то я и обратился за помощью, — закончил князь.

Только-только заголубел восток, как заревели трубы, забили барабаны. Зычно закричали сотские, поднимая войско. Светало быстро. Можно было увидеть, что и враг готовится к бою — его лагерь напоминал потревоженный муравейник.

Постепенно все стихло и наступил момент, когда, казалось, слышен был стук тревожно бьющихся сердец. Отъехав вперед, воевода придирчиво оглядел своих и остался доволен — на него смотрели спокойные, уверенные в себе люди. Поднявшись на холм, он взглянул на строй союзников и невольно залюбовался картиной. В центре грозно выделялись закованные в железо доблестные рыцари фон Зальца. Полуовальные шлемы с забралами, украшенные сзади разноцветными перьями, скрывали лица. Тщательно натертые латы сверкали из-под белых плащей, развевавшихся на свежем утреннем ветру. Длинные копья были подняты вверх. Впереди жидкой цепью растянулись лучники. На груди их поблескивали металлические пластинки. За рыцарями стояли польские воины — подтянутые, собранные, готовые к предстоящей битве.

Но любоваться картиной воеводе помешал какой-то всадник, мчавшийся во весь опор с правого фланга. Воевода узнал в нем сына. Аскольд на всем скаку резко осадил лошадь.

— Отец, тут наступать нельзя! Мы проверили, не поставили ли пруссы сбоку засаду. До самого озера все обшарили. Стали лес щупать, да так увлеклись, что позади пруссов оказались. Хотели ближе подойти, но, выйдя из лесу, утопли, — прерывисто дыша, выпалил Аскольд.

— Ну и что? Скинем их туда, и делу конец. — Сеча испытующе посмотрел на сына.

— Нет, отец, как бы они ловушку не устроили. Рыцари тяжелы. Железа на них — на наших троих хватит. Враг рассчитывает, что мы пойдем за ними и увязнем в болоте…

— Молодец, сын, я и не подумал об этом. Пойдем, князьям доложим.

В ответ на предостережение фон Зальц лишь недовольно поморщился.

— Ерунда, мои рыцари загонят врага в его же ловушку. — Он махнул рукой. — Давайте начинать.

Все пришло в движение. Воеводе и князю Михаилу ничего не оставалось, как подчиниться. Воевода решил вести козельцев, князь — дружину.

За спиной гремели трубы: сводная дружина Мазовецкого пошла на врага. Пруссы стояли молча, сосредоточенные, решительные. Наступавшие набирали скорость. Польские воины, вырвавшись вперед, первыми достигли пруссов. Началась рубка. Вся масса наступающих обрушилась на противника, который стоял непоколебимо. Казалось, силы сошлись равные. Бой кипел, и ни одна из сторон не имела перевеса. Но неожиданно центр пруссов дрогнул и стал стремительно отступать. Рыцари бросились преследовать противника. Движение передалось на фланги. Пруссы запаниковали по всему фронту и, слившись в несколько потоков, вдруг открыли фронт.

— Победа! — торжествующе завопил князь Мазовецкий.

Магистр снисходительно улыбнулся. Только у Сечи, зорко следившего за битвой, вырвалось:

— Заманивают, хитрецы!

В это время от русской дружины отделились несколько человек. Узнав в одном из них князя Михаила, Сеча бросился навстречу. Из-под кольчуги правой руки князя капала кровь.

— Зацепило копьем, — поморщился он в ответ на обеспокоенный взгляд воеводы. — Дружину доверяю тебе.

Отправив князя в обоз, воевода вновь стал наблюдать за сражением. Рыцари, уже торжествуя победу, на полном скаку неслись в образовавшиеся бреши, стремясь окружить и уничтожить врага. В этот водоворот преследования втягивались и русские.

— Что они делают?! — воскликнул Сеча. — Это же смерть! Аким, останови дружину!

Грид и несколько всадников бросились к воинам. Заиграли рожки. Разгоряченные черниговцы с трудом сдерживали боевой пыл, но спустя некоторое время все же остановились. Это заметил фон Зальц.

— Что такое? Предательство! — Он подскочил к воеводе и стал кричать что-то на своем языке, брызгая слюной и тыча рукой в сторону русской дружины. Сеча невозмутимо поглаживал шею коня. Аскольд стоял невдалеке, с любопытством наблюдая за происходящим. Сообразив, что собеседник ничего не понимает, магистр в сердцах ударил коня и поскакал искать Конрада.

Вскоре оба на взмыленных конях появились перед воеводой.

— Переведите этому старому ослу: почему его люди остановились? Пусть немедленно продолжат наступление! Или убираются к чертовой матери! Где его князь?

— Великий князь ранен и доверил дружину мне. И я не поведу ее на верную гибель. Мы будем наступать, когда придет наш час.

Всегда выдержанный князь Мазовецкий словно взбесился.

— Час пришел! Магистр прав, такие помощники не нужны. Мы справимся сами. — Резко развернув коня, он поскакал к своим в сопровождении магистра.

— Посмотрим… — негромко сказал им вслед Сеча.

Бой, скорее похожий на преследование, продолжался. Внезапно передние всадники остановились. Их кони, завязнув по щиколотку, не могли продвигаться вперед, а задние напирали. Все смешалось. Пруссы только этого и ждали. С ходу перестроившись, они начали наступление. Увидев это, магистр соскочил с коня и, упав на колени, начал неистово молиться. Князь Конрад нервно ходил взад-вперед, зло поглядывая на фон Зальца и кляня себя, что не послушал воеводу.

Тем временем пруссы все теснее сжимали кольцо. Сеча подозвал Микулу.

— Нужно подсобить, пропадут… мать их! Скачи до Акима, пусть вдарит.

И вот внезапный многоголосый боевой клич остановил пруссов — из оврага неожиданно появился отряд противника. Первыми не выдержали удара свежих сил поляки. Их линия нарушилась, кое-кто из воинов, бросая оружие, устремился к лесу.

Аскольд махнул остальным козельцам, которые по приказу воеводы хоронились в ложке. Завязалась невиданная доселе рубка. Возликовавший было Конрад с ужасом смотрел, как победа вновь ускользает из рук. Требовались свежие силы. Но где, где их взять?

Сеча, на ходу выхватывая меч, подскочил к группе рыцарей из личной охраны магистра:

— За мной, братцы!

Заразившись его отвагой, они бросились в наступление. Удар этого отряда был тем недостающим грузом, который окончательно потянул чашу весов в сторону победы русских, хотя до нее было еще далеко… Но вот погасли последние всплески сражения, и если бы не стоны раненых да не усыпанное телами поле, ничего не говорило бы о недавнем кровавом побоище. Литовцы и пруссы бежали. Победители ликовали.

Сечу, не успевшего еще отъехать, нагнали фон Зальц и князь Конрад. Магистр заговорил громким лающим голосом, точно отдавал команды. Конраду ничего не осталось, как переводить.

— Дорогой воевода, ты спас нам жизнь, отстоял нашу честь. Клянусь, орден никогда не забудет деяний русских! Еще хочу отметить и заслуги твоего сына. Я помню, что он предупреждал нас об опасности. Он будет великим полководцем. Он дрался как лев! Вот такие люди и нужны нашему ордену, посвятившему себя великой цели: освобождение Гроба Господня и сохранение чистоты его веры. Я хотел бы вопреки традициям посвятить его в рыцари нашего ордена. Пусть он целует наш крест, и ему обеспечено прекрасное будущее. Перед ним откроется Европа! И он может стать ее Великим мужем! — последние слова магистра прозвучали патетически. Он поднял левую руку в железной перчатке, подчеркивая важность произнесенного. Конрад от себя тоже поблагодарил русских и добавил:

— Дорогой друг, душа моя торжествует от предложения великого магистра! Это большая честь для тебя и для твоего сына.

Воевода смущенно крякнул и, кашлянув по привычке в кулак, ответил:

— Я тронут твоими словами, магистр. Но не могу не отметить отвагу и твоих рыцарей. А стойкость воинов князя поразительна! Мы все, выступая дружно, сделали свое дело. Про сына скажу одно: он воин, пусть сам выбирает свой путь. Но я знаю, на чужбине хлеб горек.

— О, магистр, вот и наш герой! — Конрад указал на Аскольда, чья лошадь скакала бок о бок с лошадью другого всадника.

— Да это же мой племянник! — воскликнул магистр. — Позвольте представить, друзья, — Рудольф фон Зальц.

Юноша поклонился.

— Дядя, это мой спаситель! Если бы не он, лежать мне сейчас на поле…

Растроганный магистр повернулся к Аскольду.

— Юноша, ты спас не только моего племянника, ты спас человека, которого нет мне ближе и дороже. Тебе обязаны жизнью и сотни других рыцарей. И я властью, вверенной мне Господом Богом хочу немедля посвятить тебя, русского воина, в рыцари Тевтонского ордена. Ты будешь волен занять или не занять место в наших рядах, но с достоинством носи это высокое титло. Преклони колено!

Аскольд, сбитый с толку торжественной речью, с недоумением посмотрел на отца. Воевода, успокоенный последними словами магистра, слегка кивнул головой. После короткой процедуры посвящения и двукратного касания мечом левого плеча юноши фон Зальц снял висевшую у него на шее тяжелую золотую цепь и надел ее на Аскольда. Вслед за магистром князь Мазовецкий отстегнул свой кинжал.

— Возьми и от меня на память. Для настоящего воина нет лучшего подарка, чем конь да отличное оружие. Этот кинжал не раз спасал мне жизнь. Пусть и тебе послужит он верой и правдой. Знаю, в твоих руках он будет грозным оружием!

Чудна ночь на Иванов день. Ждут ее на Руси. Разные причины у людей отметить Ярилин день. Одни, кому не хватает силы, хотят взять ее из воды, которую своим волшебством щедро снабжает Ярило. Других давит тяжесть грехов — яркая пламень костров испепелит их, очистит душу. Третьих терзают тайные желания — и они умилостят духов, отдав дань торжеству, чтобы те помогли заполучить ключи к сокровищам. Дорога́ эта ночь и тем пылким сердцам, которые не видят иного способа соединиться с любимой, кроме как умыкнуть ее.

Праздник начинается с ночи. В Козельске к нему готовились исподволь, остерегаясь преподобного отца Нифонта. Знали его крутой нрав и беспощадность в борьбе с остатками язычества. Но зов предков непреодолим. И люди тайно уходили в укромные места на Жиздре, чтобы там, в глуши, воскрешать обычаи далеких дней.

Нет в городе лучшей знахарки, чем старая Ярина. Разве что уступит лесной колдунье с Глухого урочища, поднимающей мертвых. Но до нее далеко, и не каждый отважится в такой путь. Сам отец Нифонт частенько пользовался Яриниными услугами. Будто и не знал, что ранним утром на Иванов день уходила Ярина в козельские поля и леса брать там травы разные, а потом лечить больных. Никто не знал, сколько лет старой избавительнице, а выглядит она всегда здоровой, готовой услужить людям.

По-разному готовились к ночи, у каждого свои надежды.

Ох и хороша же у Всеславны служанка Малуша! Лицо — кровь с молоком, румянец так и играет во всю щеку, пухленькие губы так и просят поцелуя. Русая коса до пят. На праздниках парни не сводили глаз с юной плясуньи. Заглядывался на нее Брачислав — молодой здоровый плечистый воин из дружины князя Всеволода. Да и Малуша при виде его вся загоралась, тупила взор. А что разжигает сердце юноши больше, чем неприступность и таинственность?

Но хотя и вознаграждены оказались упорство и терпение Брачислава, хотя и удалось ему сорвать поцелуй с девственных уст красавицы, сердце ее принадлежало прежде всего хозяйке. Трудно предположить, что сплотило девушек больше — юность или чужбина, только делились они всеми девичьими секретами, и не было у них друг от друга тайн. Княжне выбор Малуши пришелся по душе. Когда служанка задерживалась, Всеславна встречала ее смеющимися глазами, а та, рдея, рассказывала о крепких объятьях, жарких поцелуях возлюбленного. Но постепенно Малуша стала замечать, что Всеславна слушает ее рассеянно. В светлых глазах хозяйки все ярче проступала трудно скрываемая печаль. Малуша не спрашивала, ждала. Накануне Ивана Купалы как бы невзначай спросила, пойдет ли Всеславна на праздник. В ответ та неожиданно расплакалась и выплеснула наконец наружу свою тоску.

— Мало мы с ним встречались… Больной был, в беспамятстве, а когда пришел в себя, не позволял мне за собой ухаживать. А сам все пытался сделать что-нибудь приятное. Первое, что сделал, когда, слабенький еще, беспомощный, вышел из дома — нарвал мне букетик цветов. До сих пор их берегу. После того взгляда не осталось в моем сердце места ни для кого больше. А теперь вот не знаю, может, забыл он про меня. А может… — девушка на миг застыла, глядя в окно, — может, и в живых его уже нету. Но что бы с ним ни случилось — век его не забуду! — отчаянно закончила она.

— Всеславна, милая, что ты! — Малуша обняла хозяйку. — Будем надеяться, что Бог не допустит этого. Вернется твой суженый, а наше бабье дело — переживать за них. Но я вижу, — добавила она после небольшой паузы, — князь Всеволод вздыхает по тебе…

— Не хочу и слышать об этом прыще! — со злостью выкрикнула княжна, покраснев от волнения.

— Но он же князь! — У Малуши округлились глаза.

— Ну и что? А я — княжна! — с вызовом ответила девушка.

— Ох и трудно же тебе будет, Всеславна! Уж больно он коварен…

Время катило к обеду, а князь Всеволод все нежился на пуховых подушках. Рядом на приземистом табурете сидел его верный тиун. Они тихими голосами вели беседу.

— Так ты говоришь, все в порядке?

— Да, князь, я проверил. В домике уже все готово принять дорогую гостью. — Он захихикал.

— Ребят-то надежных подобрал?

— Брачислав, Росволод…

— Мало. Еще человека три нужно. А кони как?

— Лошадей сам отбирал. Ласточки! Вмиг домчат, не изволь сомневаться, — тиун приподнялся и добавил елейным голоском: — Главное, ты не подкачай, а мы свое дело знаем. Только смущает… как без договору-то? Княжна все-таки. Грех. — Он вздохнул.

— Княжна тоже девка, — отрезал Всеволод. — Сейчас не хочет, потом сама рада-радешенька будет, что в женки берут. А про грехи твои скажу отцу Нифонту, он простит. Ступай. Я еще вздремну. Ночка будет жаркая.

Тиун мялся.

— А по женской части… кто ей там прислуживать будет?

— Возьми кого-нибудь.

— Да кого, князь, брать? Кроме Деборы и некого. — Тиун беспомощно развел руками.

— Дебора, Дебора… Помнишь, братца я тогда… Жаль. Воевода помешал. Как она… не забыла? — Князь с надеждой посмотрел на слугу.

— Да что на ее, холопку, смотреть. Ты господин.

— Да, да. Забирай. — Всеволод повернулся к стене.

В это время Брачислав крутился около дома князя Василия, высматривая свою Малушу. Стоило ей зайти в курятник, как туда неслышно проскользнул и юноша. Жарко обняв, шепнул:

— Вечером, как договорились? Ответь!

— Да. — Ловко вывернувшись из его объятий, девушка подхватила лукошко и легко побежала к дому.

Когда солнце, обколесив за день полнеба, готовилось опуститься в свое ложе, люди толпами и в одиночку потекли на берега Жиздры. И понеслась над разбуженной рекой песня:

Все поет, движется, пляшет. Веселье бьет ключом. Но что за странное видение появилось в разгар праздника? Люди замолкли. Да это же несут огромное и страшное чучело Мары! Под улюлюканье толпы его торжественно утопили в реке, приговаривая:

— Несите, волны, смерть, холод подальше отсюда. Пусть оно достанется другим, пусть у нас будет все хорошо!

Несет река, веселятся люди, еще громче звучит смех, радостнее льется песня. Вместе со всеми радовалась празднику и Всеславна. Куда-то ушли темные думы. Играет, смеется, забавляется княжна и не замечает чей-то пристальный внимательный взгляд. Как назло, рядом нет верной служанки, у которой свое свидание.

Да только не состоялась ее встреча. Малуша вся извелась — нет Брачислава. А ведь клятву давал. Не знала она, что Брачислав мечется, как тигр в клетке, но ничего поделать не может. Как на привязь посадил чертов тиун их с Росвольдом на княжеском дворе. А когда начало смеркаться, повел их на Жиздру окольными путями, и затаились они в густом кустарнике. Не нравилась Брачиславу эта затея, но одно утешало — вдруг Малушу свою встретит. Только бы в глаза любимой заглянуть, она все поймет. Но нет, летает где-то птичка, чай, уже другой хоровод водит.

Огляделись. Хорош отсюда обзор. В свете костров видно плавное движение хоровода. Девушки, взявшись за руки, что-то поют.

— А вот и она! — воскликнул вдруг тиун. — Княжну видите?

— Кто ж такую не увидит! Танцует-то как — словно над землей плывет… Ай да княжна, ай да лебедушка!

— Вот эту лебедушку и надо споймать.

— Да ты в своем уме? — отступил Брачислав.

— Тише ты, плеток захотел? А то и больше… князь цацкаться не будет. Любовь у них, понятно? — грозно зашипел тиун. — Как начнут через огнища прыгать, так и будем хватать. В Сыром бору князь ждет… свою возлюбленную. — Он мерзко захихикал.

Брачислав помолчал, собираясь с духом, и выпалил:

— Но ведь княжна и видеть не хочет нашего князя!

— Это так, цену набить. Говорю же: любовь у них, она просто вид делает… Ты что, девок не знаешь? Семь пятниц на неделе. Вы, молодцы, глаз с нее не спускайте, а я коней незаметно подведу. И смотрите, чтобы никто вас не заметил! А то не сносить вам своих голов.

Дождавшись, когда шаги тиуна смолкли, Брачислав кинулся к Росвольду:

— Выручи, друг! В жизнь не забуду! Один посмотри — я мигом.

— Что, зазнобу потерял? — ощерился дружинник. — Ну давай. Только смотри, времени в обрез.

Обежав все поляны, Брачислав нашел Малушу на том месте, где собирались встретиться. Та уж надула губки — пришлось объясняться. И так и этак пытался Брачислав выкрутиться, но пришлось рассказать все как есть.

— Только смотри, никому ни слова. Князь княжну хочет твою умыкнуть. Говорят, они вроде того… любят. Но не решаются или княжне неудобно…

— Любит? — вскинулась девушка. — Поверь, она его ненавидит! Прыщ, говорит. Это он давно за ней охотится, да все не выходит. Вот, значит, как решил!

— Ну, не знаю. Приказ князя, ослушаться не могу. Ты подожди меня, это быстро: только до избенки в Сыром бору — и назад.

— Так, значит, там решил сотворить свое пакостное дело? Хорошо, ступай, только знай: больше мы не встретимся. Прощай!

Опомнился Брачислав, кинулся к девушке:

— Прости, прости меня, Малуша! Жить без тебя не могу! Пропадай моя голова, не буду князю в этом деле помощник. Бежим спасать княжну!

Но хороводы уже сломались. Толпы людей бросились за чучелом. В кутерьме ничего нельзя было разобрать. Пары откалывались и исчезали в темноте. Кругом кричали, визжали, хохотали. Любой звук тонул в этом гаме.

Скрылась в хрустальных водах Жиздры ненавистная Мара, люди вновь ринулись на поляны. То тут, то там вспыхивали костры, и первые смельчаки начали прыгать через забор, поощряемые громкими криками. Стало светло как днем, но Всеславны нигде не было видно.

Брачислав с Малушей бросились к коням. На месте стоял только гнедой юноши.

— Ушли! Взяли ее! Что делать? — заметался Брачислав.

— Помощи просить надо, — не растерялась Малуша. — Вон у костра Еловат, пойду к нему…

— Подожди. — Брачислав насторожился. — Нашла помощника! Он сам смотрит, кого бы умыкнуть.

Но девушка, не дослушав, уже подходила к кузнецу. Тот, завидев ее, приветливо заулыбался. Но когда Малуша сбивчиво рассказала о происшедшем, улыбка сошла с его лица.

— Умыкнуть княжну, значит, решил?! — возмущенно воскликнул он. — Ах, ирод проклятый! Аскольд там кровь проливает, а этот решил у него девку отбить? Я ему покажу, не посмотрю, что князь! Людей позову!..

— Да не здесь он. В Сыром бору избушка, там и хочет он совершить свое бесчестное дело.

Они подошли к Брачиславу. Мужчины коротко поздоровались и без лишних слов вскочили на коня. От тяжести двух седоков гнедой присел, закрутился, фыркая, на месте. Но, заметив в руках хозяина ивовый прут, рванул с места.

Проводив их, Малуша не находила себе места. «Успеют ли? Спасут ли?» — билось у нее в голове.

Ночь, устав от мирской суеты, засобиралась в обратный путь. А праздник приближался к кульминации. Все с трепетом ожидали появления старого Волха. Никто не знал, где он живет, но каждый год, точно из-под земли, он являлся, чтобы исполнить священный обряд — задобрить Сварожича. Костры все прогорели, кроме одного, вокруг которого и собралась вся толпа. Увидев приближающегося Волха, она расступилась, и он, невесомый и загадочный, прошел к костру, держа перед собой на вытянутых руках большого белого петуха. Тот сидел спокойно, только все силился втянуть в себя голову. Его большой свисающий гребень казался в свете костра темной накидкой. Старец высоко поднял над головой встрепенувшуюся птицу. Доселе благоговейно молчавшая толпа охнула, когда тот с силой бросил жертву в пышущий жаром костер.

Тем временем кузнец с Брачиславом, погоняя взмыленного коня, спешили на помощь княжне. Дружинник хорошо знал дорогу, поэтому до места добрались быстро. Избушка издали светилась единственным окном. Не доезжая, мужчины спешились, привязав гнедого к дереву, потихоньку подобрались к окну. Сквозь крохотную щель в занавесках было трудно разглядеть происходящее, но изнутри доносились отчетливо слышные голоса.

— Я скорее жизни себя лишу, чем позволю надругаться над собой!

Тень закрыла щель — кто-то подошел к окну. Но через секунду лучик света вновь прорезал темноту, и вслед за этим раздался громкий крик:

— Не смей! Помогите!

Друзья по несчастью, не сговариваясь, бросились к крыльцу, но, увидев там несколько человек, остановились.

— За мной, — шепнул Еловат.

Дружинник нехотя повиновался. Дойдя до ближайшего куста, кузнец достал что-то круглое из мешка, с которым не расставался с самого праздника, вручил его Брачиславу и принялся высекать огонь.

— Заметят, — испуганно зашипел юноша.

— Тихо! Давай, — кузнец протянул руку, и огромная страшная маска с горящими глазами глянула на шарахнувшегося дружинника. Схватив Брачислава за руку, кузнец повлек его за собой.

Подойдя к углу дома, Еловат заставил спутника присесть, а сам заскулил по-собачьи.

— Сходи посмотри, кто там воет, — послышался голос тиуна, — а то вдруг помешает, — он мерзко хихикнул.

Кузнец замолк. Слышно было, как кто-то нехотя поднялся и осторожно приближается к ним. Едва его голова показалась из-за угла, Еловат выставил ему навстречу горящее чудовище.

— Княжна, дьявол! Чур! Чур! — заорал человек благим матом и бросился назад.

Еловат выскочил, держа маску перед собой. Все, кто был на крыльце, в ужасе помчались к лесу. Путь был свободен.

Спасители бросились ломать дверь, но она не поддавалась. Окно было настолько мало, что пролезть в него не представлялось возможным.

Всеславна, поняв, что кто-то пришел на помощь, рванулась к двери. Князь догнал ее, схватил в объятья и потащил к кровати. Девушка билась, кусалась, царапалась, но обезумевшему князю все было нипочем. Он видел только одно: цель близка. Внезапно княжна почувствовала, что натиск ослаб и руки, так крепко вцепившиеся в нее, разжались. Собрав последние силы, она оттолкнула Всеволода, который тут же рухнул на пол, и вскочила на ноги. Перед ней стояла девушка, держа в руках старое изработанное топорище.

Еловат с Брачиславом, бессильно метавшиеся снаружи, с изумлением увидели, как дверь открылась сама и на пороге появились две девушки. Раздумывать было некогда. Кузнец схватил за руку одну, Брачислав — другую, и все бросились к коням похитителей.

— Сюда, ко мне! — вопил очнувшийся князь. — Коней берут!

Но было уже поздно. Раздался топот, и всадников поглотила ночная мгла. Бег коней умерили, лишь когда почувствовали себя в безопасности. Кузнец подъехал к Всеславне.

— Освобождали одну, а получили двух, — заметил он.

— Это Дебора. Она помогла мне. Как ты там очутилась? — обратилась княжна к девушке.

— Князь взял с собой, — охотно пояснила та. — Посадил за перегородку, велел, чтоб не дышала. Я должна была прислуживать княжне, когда он уедет. Но как услышала ее крик, не знаю, что со мной случилось… Бог теперь меня накажет, — плаксиво закончила она.

— Нет, Дебора, за добрые дела Бог не наказывает. И я попрошу батюшку, чтобы он за тебя помолился, — успокоила ее княжна. — А князя не бойся. Приедем домой, напишу письмо тете и отправлю тебя в Киев.

— Ой, спасибо, княжна, век за тебя буду молиться!

— А ты кто будешь, мил человек? — обратилась Всеславна к дружиннику.

— Брачислав я, — смущаясь, ответил парень.

— А, знаю. Я тебе тоже благодарна за помощь.

— Малушу благодари. Она у меня все выпытала, заставила спасать… Как бы головы теперь не потерять — хозяин у меня строгий…

— Мы недалеко уехали, — вмешался кузнец. — Скачи назад, будто дорогу потерял, а сам ничего не знаешь. Они не догадаются.

Дружинник обрадованно кивнул головой и повернул коня.

Когда Еловат с девушками добрались до поляны, праздник подходил к концу.

— Омоемся, дети мои! — торжественно провозгласил Волх.

Многие раздевались, некоторые бросались в реку прямо в одежде. Только группа девчат отделилась от остальных и уходила вверх по реке за кусты.

— Прокуда, — вихрастый паренек подтолкнул своего друга, высокого худого подростка, — вишь, девки куда бегут? Разденутся сейчас, купаться будут. Побежали глянем. Только смотри, чтоб не увидели нас, пригнись, верста!

Девчата, побросав платья, с визгом кидались в воду.

Накупавшись, горожане медленно расходились. И вскоре только остатки кострищ да примятая трава напоминали о прошедшем празднике. Город заснул безмятежно и крепко.

Для свежих восточных ветров Рязань — город первый. Хоть крепки его стены, да боязно стало и за ними. Все оттого, что люди пришлые объявились под боком, взяли город Великий в свою руку, и соседям болгарам пришлось бежать с родимых мест. Пришлый люд дальше пока не лезет. Но какие у него мысли — один Бог ведает. Поэтому далеко от Рязани велением князя установили дозор. А то случится что и, ворота закрыть не успеешь.

Под утро пришла очередь дежурить вою Долбне. Он спал на боку, подтянув колени к подбородку и спрятав между ними ладони. Отдежуривший долго толкал его в бок, чтобы разбудить.

— Очередь подошла, давай сторожи, — сменщик начал поудобнее устраиваться ко сну.

Долбня ничего не ответил, набросил свой кожух на плечи и стал ходить по кругу около спящих, старательно вглядываясь в темную мглу поля. Все было спокойно. Юноша устал ходить, присел, опершись спиной на опору одной из вышек. Долго таращил глаза, пока веки, налившись тяжестью, не сомкнулись. Проснулся, когда ночная темень почти рассеялась. Долбня боязливо взглянул на своих, сплюнул и вскочил, стараясь разогнать остатки сна. И замер. Совсем рядом, не торопясь, ехали четыре всадника, погоняя перед собой небольшое овечье стадо.

— Иван, смотри, кто это? — Долбня толкнул напарника в бок.

Тот приподнял голову, покрутил ей по сторонам и безразлично махнул рукой:

— Не узнал, что ли? Половцы это, по шапкам видать — вишь, какие островерхие. Баранов на базар гоняют. Ты что, со страху будить меня начал? Храбрец… Может, воевать их будем?

— Пусть базарят, — успокоился Долбня.

— То-то! Сон перебил, — последние слова Иван произнес, засыпая.

Всадники неторопливо удалялись, оставляя за собой пыльный хвост. Долбня перевел взгляд на восток, откуда они появились. Горизонт светлел чистой полосой. Лучи восходящего солнца зажигали на траве росинки — словно кто-то рассыпал по полю бисер. Вой сел на старое место. Поплыли его мысли домой, на базарную площадь, где сегодня с утра должен состояться очередной торг…

И знатные же в Рязани базары! Народу — взглядом не окинешь. Еще накануне из близлежащих деревень повалил люд в город. Гонят, несут, везут, катят — и коров, и овец, и гусей, и утей, и разную прочую живность. На возах бочки с брагой да медком. Вот купчины едут — сундуки под ними кованые, расписные. А в сундуках всячины заморской полным-полно: атласы персидские, поволоки греческие, убрусы[9] разноцветные. А ковры — глаз не оторвать! Здесь же и корзны, и луды[10] разные, на любой вкус. Сапоги, мехом подбитые и мягкие, особой выделки. В укромных местах припрятаны аквамарины и аметисты, а бисера — море! Найдется и алабандин, только гривны готовь.

Вот показались и четверо путников, из-за которых Долбня поднял переполох. Никто не обращал внимания на их поношенные кипчакские одежды и низкорослых лошадок. Овцы, которых они гнали перед собой, все норовили сорвать что-нибудь у дороги. Худющие, нестриженые, шерсть забита репейником — кто их брать будет? Видать, очень уж бедные люди, коли гонят на продажу такой плохой товар. Да они и сами, похоже, это понимают. Уж больно нерешительно входят в город, долго топчутся в воротах, удерживая разбегающийся скот. Первым ехал толстый, как бочонок, старик, у которого видны только маленькие бегающие глазки. Его спутники, молодые здоровые парни, мешкали, пока он не кивнул. Въехали боязливо, зорко оглядываясь по сторонам. Смешавшись с толпой, вскоре скрылись на одной из улиц, бросив на произвол судьбы своих тощих овец. Да кто на них позарится?

Болгарин Аскар тоже полюбил эти базары урусов. С тех пор, как пришлось ему бежать из родного града Великого, захваченного дикими племенами, и найти приют здесь, он редко бывал сытым. Никто не брал на работу: своих рук было хоть отбавляй. Деньги давно кончились. Помогали сородичи, пристроившиеся при княжеском дворе, перебивался случайными услугами. Базары были самым удобным местом. В базарные дни болгарин вставал рано, приходил одним из первых и высматривал, кому что помочь.

Вот гончар прикатил целый воз своих изделий. Аскар тут как тут. Одарив хозяина подкупающей улыбкой, бережно снимал крынку за крынкой, горшок за горшком. Ставил не абы как, а со вкусом, с хитрецой. Наиболее красивые изделия — наперед. Чуть коряв бок — прятал вовнутрь, подальше от покупателей. Хозяин сначала удивленно, а потом одобрительно взирал на добровольного помощника. А когда тот на ломаном языке вел торговлю, совсем сердце гончара оттаивало. Умел болгарин вести дело. В награду — грош.

Вот какой-то купчина сгружает свое добро. Полны бочки браги, сундуки — товаров. Хоть и рад купчина помощи, да не рад расплате. Употеешь у него что надо, а платить — подумает. Ладно, если нальет доброй браги кружку, а то только поклоном отделается. Познал Аскар нехитрую истину: чем богаче, тем жаднее. Редко прибегал к таким, все больше держался простолюдинов, готовых отдать последнюю рубашку, если кто по душе придется.

Старая квашня Фекла, обливаясь потом, тащит две шайки густого, как осенний мед, варенца. Добрый у нее товар. Своим умением по этой части славится она на всю округу. Аскар подскакивает, легко подхватив ношу, несет ее так быстро, что хозяйка еле за ним поспевает, переваливаясь, как утка, на своих толстых коротких ножках. В награду — хороший жбан прохладного, с пенкой, варенца. Пьешь, и душа радуется. Так и проходит в труде да еде этот день.

Базар гудит, как растревоженный улей. Весело, призывно играющая дуда возвестила прибытие скоморохов. Впереди на руках, смешно болтая босыми ногами, идет молодой хлопец, рубашка задралась, обнажив худенькое загорелое тело. Следом бородач величественно ведет на кожаном поводу медведя. Мишка важно переваливается, беспокойно посматривая по сторонам. Замыкает шествие кудлатый старичок, старательно играющий на дудке. Он беспрерывно кланяется по сторонам, заговорщицки подмигивает. Увидев лесного хозяина, странные торговцы, успевшие вернуться к своим овцам, боязливо ежатся, прячась за лошадок, тревожно постукивающих копытами.

Толпа взрывается радостным криком, смехом. Не смолкли еще звуки веселья, как на базарную площадь въехали всадники. Впереди на высоком вороном жеребце наездник в дорогом, шитом серебром корзне. Он в возрасте. Об этом говорит его густая борода с проседью. За ним гарцуют двое — ладный парень и молодая красавица, не спускающие глаз друг с друга. Им нет никакого дела до таинственной четверки. Зато у одного из пришельцев при виде пары глаза вспыхивают, словно угольки в темноте. А по всему базару неслось: «Князь! Князь!»

Да, это был князь рязанский Юрий Игоревич со своим сыном Федором и снохой.

Болгарин Аскар, проводив взглядом шествие, стал подыскивать очередного торговца, у которого можно было подработать. Завидев четверых торговцев, нерешительно жмущихся у своего стада, решил помочь. На душе было весело, крепкая бражка слегка кружила голову.

— Эй, хозяин, — дружелюбно окликнул болгарин. Но те сделали вид, что не расслышали. Подойдя поближе, Аскар еще раз обратился к торговцам. Один из них, старик, повернулся к нему со слащавой улыбкой на лице. Лицо его казалось знакомым. Болгарин перевел взгляд на других: широкие скулы, приплюснутые носы, редкие бороденки. Где же он мог их увидеть? И вдруг Аскар в ужасе попятился. Они! Выпитая за гончарные гроши бражка мигом выветрилась из головы. «Надо сказать, чтоб задержали!» — билось в голове. Пошарив глазами, углядел стражника в тени густой березы. Торопливо заговорил, путая русские и болгарские слова. Тот, решив, что нерусский выпил лишка, хотел было от него отделаться, но настойчивые просьбы заставили его подняться. Поругиваясь сквозь зубы, он поплелся за болгарином. Когда пришли на место, кроме баранов там никого не было.

— Они были здесь! Их бараны! — в отчаянии тыкал Аскар пальцем.

— Кто они?

— Вараг… ууу, большой вараг!

Рядом крутился вороватый мужичонка со слезящимися глазами.

— Чьи овцы? — строго спросил страж.

Мужик дернул носом, глянул по сторонам. Никого.

— Мои, отдам не торгуясь, — просипел он. — Бери.

— Этот? — спросил стражник у Аскара.

Болгарин отрицательно затряс головой.

— Ясно! Проспись, милай! — И страж пошел обратно на свое излюбленное место под березой.

Хан Батый четвертую неделю не слезал с коня. Болела спина. Тянуло к женам. Но Субудай-багатур был непреклонен. И гнал, гнал коней.

— Мы должны выполнить волю Великого потрясателя Вселенной! — восклицал он, до боли сжимая кулак и потрясая им в воздухе. — Мир должен принадлежать нам! Надо собрать все силы!

От его узких, заплывших жиром глаз ничего не ускользало: плохо кормленные лошади, неметкая стрельба, слабое вооружение. И темникам доставалось — некоторых из них тут же хватали тургауды[11] и уводили в степь. Назначив нового начальника, неслись дальше. Останавливались, когда солнце покидало землю. Не дожидаясь, пока поставят юрту, Батый валился на мягкий, набравший дневную теплоту войлок и мгновенно погружался в сон.

Вот и сегодня, кажется, только заснул, но чьи-то безжалостные руки настойчиво трясут неотдохнувшее тело. С трудом открыв глаза, он увидел, что Субудай уже сидит у костра и внимательно следит, как пляшут языки пламени. Было прохладно, Батый ежился, подходя к костру. Слуги торопливо набросили ему на плечи богато расшитый мягкий чапан[12]. По телу приятно растеклось тепло. Поймав себя на желании продлить наслаждение этим покоем, Батый раздраженно сбросил чапан и приказал подавать лошадей. Субудай усмехнулся.

И снова скачка. К вечеру потянуло прохладой и вскоре уставшие кони вынесли путников на высокий берег. Перед ними расстилалась безбрежная водная гладь.

Хан с отвращением взирал на реку. Памятна была ему недавняя переправа. Как и все степняки, Батый не любил воду.

— Итиль, — сказал Субудай-багатур и начал спускаться вниз. Ожидавшие их там слуги, увидев хана со спутниками, попа́дали на колени.

— Готово?

— Да, Джихангир.

На отмели покачивались большие надутые кожаные мешки, привязанные тонкими ремнями к гибкому тальнику. Расторопные слуги заводили в воду упирающихся лошадей. Успокоив животных, они начали привязывать мешки к их хвостам.

Забив тут же на берегу жеребенка и пустив в воду кровь, полезли в реку. Здоровенные нукеры[13] подхватили хана и посадили на мешок. Его окружили тургауды с запасными мешками, и колонна тронулась в объятья величественной неукротимой реки.

Плыли молча, долго. Слышно было, как под ногами журчит вода, как бьют небольшие волны о кожаные бока. Тяжело дышали кони. Берег приближался медленно. Но вот животные почувствовали землю, заторопились и устремились вверх по крутым откосам берегов.

Сменив намокшую одежду, хан и его путники поскакали вдоль реки вниз по течению. Вскоре в поле показался горт[14]. Это был аил бека Кучержи. Гостей ждали. Навстречу прибывшим с поклоном вышел бек — невысокий круглый седовласый человек. Он подхватил хана под руки и повел его к юрте. Там уже красовался богатый дастархан[15]. Батый давно не видел такого обилия пищи. Был, как всегда, голоден и сразу накинулся на еду. С наслаждением пил прохладный острый кумыс. Насытившись, почувствовал, как потянуло ко сну. Это была первая ночь, когда его никто не будил. Спал долго. Когда проснулся, солнце стояло высоко. Сегодня они никуда не торопились, можно было оглядеться. Величавый Итиль, распростертый у его ног, спокойно катил свои воды. По бескрайней волнистой степи бродили табуны коней и верблюдов.

По велению хана в этом месте, одобренном шаманом, должен был собраться курултай[16]. Река течет на небо и расскажет об их замыслах всевышнему. Главный шаман, стоявший ближе всех к богу, потребовал, чтобы Совет собрался во время большого солнцестояния — в этом он видел благоприятное предзнаменование выполнения задуманного.

Солнце коснулась горизонта. Приближался час великого решения. Все взоры были прикованы к ханской юрте, над которой бился бунчук Батыя, трепеща на ветру девятью широкими лентами. По кругу на расстоянии девяти шагов от подножия холма сплошной стеной стояли тургауды. Еще в девяти шагах от них были разложены дрова для костров, рядом с которыми стояли полуобнаженные воины с горящими факелами в руках. У самого подножия расположились царевичи. Недалеко от них — их жены, ближе к юрте — шаманы. По сдержанному гулу было понятно, что нетерпение растет.

Вот затрепетал полог. Страж торопливо отдернул его — и показался главный шаман. Он был немощен и стар, как сама мудрость. Сделав несколько шагов, он прищурил близорукие глаза: взор еле различал стоявших впереди воинов, а дальше все расплывалось в сплошную голубоватую пелену. Шаман застыл как изваяние. Все затаили дыхание: он слушает бога!

Постояв так немного, старец поднял вверх иссохшие восковые руки с тонкими крючковатыми пальцами. Его бескровные губы затрепетали — это он обращался к всевышнему. Закончив молитву, он прикрыл уставшие веки и побрел к толпе. За ним двинулись молодые шаманы. Все расступались с благоговейным ужасом. Вдруг старец, словно подбитый на лету кречет, упал на землю, широко разбросав руки. Крепко прижавшись правым ухом, слушал, что скажет нутро матери-земли. И через мгновение, подброшенный ее силой, торжествующе вскочил на ноги. Его вопль, ударивший дрожью даже бывалых воинов, был сигналом. Божественный перст выбрал девять шаманов, которые со всех ног бросились исполнять его волю. Промчавшись сквозь обомлевшую толпу, они привели девять боевых коней девяти разных мастей — какая будет угодна небу.

Шаман поворачивается к шатру. И — о боги! Полог открывается и выходит Батый. Как можно сомневаться в его божественном происхождении — ведь он услышал безгласный зов шамана! Из-за шатра выбегают нукеры, и от входа до главного шамана выстраивается цепочка людей, мимо которых и идет Великий хан. Сегодня каждому из них выпало счастье: они могут коснуться Великого! Перед шаманом хан останавливается. Тот обходит его кругом, отгоняя злых духов. Теперь пора отдать дань Луне.

Старец согнулся в низком поклоне. Бессвязными кажутся его слова. Все ниже склоняется шаман, все горячее, настойчивее его просьбы. Луна не отвечает на его мольбу — она прячется за тучу. Но шаман настойчив. Вот появляется кусочек Луны. Шаман просит! И Луна смилостивилась — она выходит вся, и на ее бледном лике появляется улыбка. Светило довольно!

Дошла очередь до воды. Шаман подходит к реке. Это в ее воды опускается ночное светило, далеко отсюда, куда нет хода смертному человеку. Пусть она знает о задуманном великом походе и пусть поможет в этом деле.

И вот бог готов объявить свою волю. Шаман выбирает девять новых помощников. Им нужно принести девять разных шкур, но чтобы никто не знал, у кого какая масть. Для этого они, не глядя, прячут шкуру у себя на груди. Их появление знаменует кульминацию великого гадания.

Девять молодых шаманов ложатся на землю, лицом на восток. На серебряном блюдце старцу подносится шелковая повязка. Хан лично завязывает ему глаза. Все замерли. Что приготовил бог? Будет или нет великий поход, зависит от того, что сейчас покажут народу. Шаман девять раз поворачивается через левое плечо, делает несколько шагов… и натыкается на одного из лежащих. Бог сказал!

Старец снимает повязку. Лежащий, не поднимая головы, достает из-за пазухи кожу, скатанную трубочкой. Шаман высоко поднимает ее вверх. В это же мгновение все девять костров вспыхивают ярким пламенем. Старец медленно, по-прежнему держа руки над головой, разворачивает кожу.

— О бог! Ты услышал нас! Ты благословил великий поход!

Все видят — выпала саврасая масть, любимая масть Великого потрясателя вселенной. Яшасын[17]!

Но бог еще не принял большую жертву. Из девяти красавцев коней выводят саврасого. Шаман ласково треплет коня по его длинной морде. Потом дает сигнал, и саврасого ведут вокруг костров. Он должен очиститься, прежде чем предстанет перед Великим потрясателем вселенной.

Коня вновь останавливают перед главным шаманом, в руках которого небольшой деревянный молоток. Он бьет лошадь по морде, и она падает на колени. Подскакивает здоровенный монгол. Он почти голый, его смуглая кожа, натертая маслами, поблескивает в зареве костров. В руках его длинный широкий меч. Взмах — и голова бедного животного у ног шамана. Бог принял жертву. Теперь можно идти на большой курултай.

По крутому склону холма, сквозь живую изгородь тургаудов, поднимаются хан Батый, старшая жена хана, царевичи, в полном сборе юртужи[18], темники[19]. Выпала доля принять участие в великом курултае некоторым тысячникам, сотникам, десятникам и простому воину Ахмылу. Ахмыл помнит еще походы Чингиза. Это ему тогда в битве с урусами удалось одолеть отчаянного козельского князя. За это повелитель даровал ему свой личный золотой кинжал. Ахмыл гордится им. Многие предлагали ему дорогую цену за подарок, но нет дороже цены, чем доверие человека.

Просторный ханский шатер освещался серебряными светильниками, полными жидкого сала. Они слегка коптили, придавая воздуху особенный привкус.

Батый сразу прошел в эндерун[20]. Остальные расселись по своим местам. В шатре воцарилась тишина. Через некоторое время вошел Батый. Все поднялись, приветствуя его глубоким поклоном. Хан с тревогой глянул на пустующее золотое кресло, на царевичей, расположившихся рядом на круглых сафьяновых подушках. Хотел было что-то спросить, но тут в шатер вошел человек. Был он толст и довольно стар. Переваливался на кривых ногах неторопливой походкой человека, знающего себе цену. Это был великий полководец Великого потрясателя вселенной, знаменитый непобедимый Субудай-багатур. Склонив перед ханом большую белую голову, он бухнулся в кресло, которое жалобно пискнуло.

Хан поднял руку. Ярким блеском вспыхнул крупный алмаз.

— Дойти до края Вселенной — воля Великого правителя. Решение всевышнего вам известно. Каково ваше желание?

Приглашенные заговорили не сразу. Они сидели, погруженные в свои думы. Многие бывалые мужи могли вспомнить, что всевышний порой менял свою волю. Некоторых, особенно царевичей, мысль о предстоящих походах приводила в содрогание. Не изгладился из памяти прошедший месяц, когда без сна и еды с утра до ночи была одна бешеная скачка, нарушаемая только проверками готовности воинов. Зачем уходить отсюда? Тучные поля сытно кормят скот. Много дикого зверя. Чего не хватает Батыю? Но разве скажешь! Нукеры хана знают свое дело. Эх, неплохо бы пропустить арзы[21]. Хан так помешался на своем походе, что забыл про дастархан… Неужели опять сутками не слезать с коней даже в дождь, в стужу? Разве не пугает незнакомое племя урусов? Их города обнесены высокими крепкими стенами, они хорошие воины…

Молчание нарушил Менгу:

— Ослепительный, мы все были свидетелями, как главный шаман узнал веление всевышнего. Дух священного правителя повелевает идти на урусов. Мое мнение — идти.

— Но у урусов большие города. Их стены неприступны, — возражает толстый неповоротливый Хайдар. — Говорят, они отчаянные воины, а край их бесконечен.

— Мы знаем урусов, — не сдается Менгу. — Священный Правитель бил их несколько лет назад.

Вскочил Бури — один из самых молодых царевичей. Стройный, в глазах боевой блеск. Он заговорил быстро, словно боясь, что ему не дадут высказаться до конца:

— Надо идти, идти вперед. Что нам урусы! Нет воинов сильнее монголов. Все походы Священного правителя говорят об этом!

— Думаю, — вступает в разговор Кадан, — что нам пока урусов воевать рано. Давайте закрепимся. Лучше подготовим воинов. Я слышал, что урусские тайджи[22] живут друг с другом плохо. Их ослабляет внутренняя вражда. Пусть они дерутся между собой. Мы будем слабому помогать одолеть сильного, потом обоих подчиним себе. Так все государство урусов станет нашим. Мы будем привлекать на сторону таких тайджи, как Глеб. Возьмем урусов их руками!

— Правильно, правильно! — послышались голоса.

Хан насторожился. Он и раньше знал, что не все царевичи поддерживают его стремление. Одни из зависти, другие из гордости. Храбрый Кюлькан стремился к новым землям, большому богатству. Но как мог он, сын Священного потрясателя вселенной, повиноваться и создавать славу Батыю, всего лишь внуку его великого отца!

Глаза Батыя вспыхнули яростным огнем, но он подавил в себе приступ. Повелитель знал, что в таких делах гнев — плохой советчик. На его лице расплылась улыбка, которая обескуражила, но не обезоружила выступавших. Опасность оставалась, опять воцарилась тишина. И чем дольше затягивалось молчание, тем сильнее чувствовал Батый, что над осуществлением его долгожданной мечты нависла угроза.

Батый поглядел на ханшу, ища у нее поддержки. Эта умная женщина много раз помогала ему в трудную минуту. Но она сидела, понурив голову. Ей надоели разлуки, слезы близких. Хан почувствовал, что так блестяще начатая затея рушится.

Тогда Батый перевел взгляд на свою последнюю надежду, Субудай-багатура. Полководец всегда был верен ему и даже больше — это он зажег в юном сердце хана неукротимый огонь жажды славы, жажды повторения подвига великого предка.

Субудай-багатур сидел молча, он как будто не видел и не слышал происходящего. Его единственный глаз вперился в колеблющийся огонек светильника, словно в нем полководец хотел прочитать нечто важное. Из-за большого нагара фитиль стал сильно дымить. Тогда старик, кряхтя, поднялся и подошел к светильнику. Громко плюнул на пальцы и снял нагар. Также неторопливо вернулся на место. Тяжелым взглядом обвел присутствующих. Единственный глаз пронзал насквозь, и многие не выдерживали, опускали головы. Субудай снова уставился на весело играющий огонек и заговорил:

— Чтобы ярче гореть, надо убрать лишнее. Кто трусит, пусть остается. Если останетесь все, пойду один. Такова воля наших богов, такова воля Великого потрясателя вселенной. Я ему поклялся, я выполню эту клятву. Эту клятву выполнит и ваш джихангир[23]. Я склоняю перед ним голову. Веди нас! Воины с тобой! Уррагх!!!

Вскочил и подбежал к хану Ахмыл. Глаза горят.

— Веди, хан!

Повскакивали и другие:

— Веди, хан!!

Лицо Батыя осветилось счастьем. Приговор урусам был вынесен. Решил, как только установятся дороги, идти воевать Русь. Ко всем, кто высказался против похода, были прикреплены верные темники, которым тайно наказали не спускать с царевичей глаз. За малейшую попытку выдать тайну их ждала смерть.

Князь Всеволод, неслышно ступая, ходил из угла в угол и диктовал тиуну:

— «Всемилостивейшая княгиня, дорогая сестра! Прозябаю я здесь совсем одиноким и несчастным человеком. Зачем тут живу, не ведаю. Надеяться на то, о чем мы говорили, не приходится».

Тиун поднял голову и вопросительно посмотрел на князя.

— Да, да, не приходится, — повторил тот и продолжал диктовать: — «Княжна сущая ведьма. Готов целовать крест. Она может вызывать дьявола. Я слышал, что она собирается снова в Киев. Надо встречать ее где-то около Зуевского лога, под нажимом заставить изменить путь, чтобы наш высокочтимый отец смог молитвами выгнать из нее дьявольскую суть. Сестра, все дела крутит выживший из ума воевода. Он хочет через своего сына прибрать к рукам княжну. Желаю столетнего здравия. Всеволод». Так, написал? — князь остановился напротив тиуна. — А теперь давай еще одно напишем.

Тиун взял из стопки желтоватый пергаментный лист, подарок княгини. Всеволод снова начал диктовать:

— «Дорогая Всеславна! Как ты поживаешь? У нас беда, сильно заболел князь, зовет тебя к себе…»

На этом месте тиун ударил себя по лбу:

— Как я сразу не уразумел! Значит, ведьмой займется игумен. А князь… Так ей!

— Пиши! «… и надеется, что ты откликнешься на его просьбу. Это поможет ему встать на ноги. Ждем. Целую. Твоя тетя».

Дописав письмо, тиун спросил у князя:

— Кто повезет?

— Кроме тебя, доверить это я не могу никому.

Лицо тиуна исказилось в недовольной гримасе.

— А в Киев кто?

— Тоже ты. — Князь насмешливо посмотрел на тиуна. — А чтоб веселее было — держи!

Он бросил кожаный мешочек, который тяжело упал на стол перед тиуном. Глаза того заблестели. Он жадно схватил подарок князя, опустил его за пазуху и остался доволен.

Когда все было готово, тиун тщательно зашил оба письма в кафтан. Князь давал последние указания:

— Сначала отправишься в Чернигов. Послание отдашь лично в руки княгине да скажи: «Белые кони над днепровской кручей». Она тебя поймет и лучше примет.

— А что было?

— Я ей тогда жизнь спас.

— О, князь, у тебя есть и добрые поступки!

Не обращая внимания на слова тиуна, князь продолжал:

— На словах расскажешь ей про эту ведьму, еще скажи, что люба она мне. Потом поедешь в Киев. Найдешь Чупрыню, отдашь ему, — князь достал из кармана мешочек, подбросил два раза на ладони и вручил тиуну, — вот это.

Тиун покачал мешочек на раскрытой руке и опустил в карман.

— Пусть он скачет сюда и вручит княжне вот это письмо. Он состоит при княжем дворе, и Всеславна должна его знать. Если так, то она ему поверит наверняка. Выезжай завтра после обеда. Самое незаметное время. Скажешь Чупрыне, чтоб в Киев с княжной ехал через Нежин. Да не забудь!

— Можешь не сомневаться, все исполню.

— Да, чуть не забыл. Дебору нашли?

— Нет, князь, исчезла куда-то с братом.

— Ишь… Из-под земли гадюку достань. А с Брачиславом разборался?

— Разобрался. Хоть не велел ему отлучаться, да зазноба у него там была, ну и… прогулял.

— Вели бить батогами.

— Будет исполнено.

— Теперь все. Ступай с Богом.

В этом походе князь Михаил очень редко присылал о себе вести. Признаться, княгиня не очень по нему скучала. Тревожилась она совсем по другому поводу: здесь, в Чернигове, были люди, которые поддерживали князя Ярослава. Она боялась. Боялась за себя, за детей. И ее мысли все чаще возвращались к супругу, надежной защите и опоре.

Сегодня она решила посетить Спасо-Преображенский собор. Там она долго и старательно молилась. И молилась бы еще, если бы рядом с ней не возникла тень худощавого, тщедушного человечка. Княгиня похолодела, вспомнив, что видела, как он вертелся у ворот, когда направлялась в церковь. Хорошо, неподалеку самозабвенно молился какой-то священник. Взяв себя в руки, княгиня украдкой торопливо оглядела подозрительного незнакомца. Одежда, покрытая толстым слоем пыли, красноречиво свидетельствовала о том, что он издалека. Женщина вздрогнула от недоброго предчувствия.

Человек старательно молился. Наконец он обернулся, оглядел ее невыразительными бегающими глазками и сказал тихим заговорщицким голосом:

— Белые кони над днепровской кручей.

— Какие кони? — не поняла княгиня, испуганно дернувшись.

— Князь Всеволод…

Этого было достаточно, чтобы трагедия далекой юности предстала перед ее глазами. «Не от Михаила, — с облегчением подумала она, — от Всеволода».

— С братом что-то случилось?

— Слава Богу, пока нет, — человек стал неистово бить поклоны. Княгиня что-то зашептала, крестясь. Поднявшись с колен и кивком головы дав знать незнакомцу, чтобы следовал за ней, величественно поплыла к выходу.

Дома княгиня приняла его в своей светелке. Когда узнала, что это княжеский тиун, лицо ее посветлело. Тиун неторопливо, в ярких красках, обрисовал ночь на Ивана Купалу. Княгиня слушала, с ужасом вытаращив глаза.

— Господи, в дьявола, говоришь, обернулась?

— Вот те истинный крест. — Мужчина крестился так неистово, глядя на княгиню таким открытым взглядом, что не поверить ему было просто невозможно.

— Что же брат хочет?

— Вот, тут все написал. — Тиун, отпоров подкладку, достал письмо.

Княгиня развернула, повертела бумагу и протянула назад.

— Читай, если можешь, а то кликну монаха.

Читая, тиун отрывался и вставлял свои дополнения, ужесточая написанное. Княгиня сразу хотела послать несколько дружинников, чтобы схватить это «исчадие ада», но тиун возразил:

— Князь Всеволод просил этого не делать — все узнают. Лучше поступить хитрее. Князь предлагает вызвать ее в Киев и по дороге схватить. Место для этого князь указал.

— Когда людей-то посылать?

— Думаю, дней через пятнадцать. Я сообщу.

Княгиня подумала.

— А князь вернется — как на это посмотрит?

— Ну, если князь и вернется к тому времени, соскучившись по жене, он на все согласится.

— А ты, однако, бестия, — заулыбалась княгиня. — Велю тебя накормить да уложить с дороги. Завтра дадут коня. Ступай.

Довольный тиун, низко поклонившись, выскользнул из светелки.

Князь Михаил возвращался домой. Еще накануне в город примчался гонец, возвестивший о скором его прибытии. Под восторженные крики горожан княгиня с многочисленной челядью двинулась навстречу.

Стоял прекрасный осенний день. Солнце щедро дарило людям остатки тепла. Теряли юный вид колосья, одеваясь в золото. Казалось, этому благодатному времени не будет конца, и только смётанные стога сена, стоявшие вдоль дороги, напоминали о скором приходе суровой зимы.

Вот показался дружинник с княжеским стягом, за ним — сам князь Михаил. Он ехал, гордо восседая на тонконогом чубаром жеребце. При виде своего владыки толпа дружно расступилась, давая дорогу, и он величественно вплыл в волнующееся людское море. Ударил колокол Спасо-Преображенского собора. Его могучее эхо подхватила Ильинская церковь, чтобы слиться затем с радостными звонами Борисоглебских, Успенских и Благовещенских колоколов…

Отдохнувший с дороги князь приказал собрать родню в гриднице, повелев принести туда добытое. Княгине досталась пара прекрасных базилик[24] филигранной работы с огромными алабандинами. Она не удержалась и тут же надела их на запястье. И, наслаждаясь, таинственным блеском камней, игравших при каждом повороте руки, не заметила, как сзади подошел князь и надел ей на шею ожерелье с точно такими же каменьями. Гридница ахнула. Княгиня была на седьмом небе.

После того как князь раздал подарки и родственники, выразив свои верноподданические чувства, убрались из комнаты, княгиня, ахнув, произнесла:

— Михаил, мы получили сообщение из Рима.

Она достала из сундука письмо, свернутое в плотную трубочку и обвязанное двумя кожаными ремешками, концы которых были приклеены к бумаге, и протянула князю. Он торопливо сорвал шнурки и развернул послание, но, увидев латинские буквы, с огорчением вздохнул и собрался было послать за монахом.

— Зачем спешить? — остановила его княгиня. — Утро вечера мудренее, завтра и прочтем. — Легко вынув из рук мужа письма, положила его на место. А потом, слегка запинаясь, рассказала все, что узнала от тиуна.

— Колдунья? — удивился князь. — Не верю. Она, как-никак, княжеских кровей.

— Родной жене не веришь! — На глазах княгини выступили слезы. — Брат мой тоже князь, врать не будет.

— Князь без княжества, — звонко расхохотался Михаил. — Не будем ссориться. Хочешь, завтра же велю схватить ее?

— Нет, доверь это дело мне.

Утром, когда князь еще нежился в постели, привели монаха.

— Вот письмо. Прочти, если сможешь, — попросил князь.

Монах начал читать, сразу переводя на русский. Его преосвященство рассказывал о европейских новостях, малозначимых и неинтересных Михаилу. Но его внимание привлекли слова о монголах. «По сведениям некоторых восточных владык, — сообщал папа, — эти дикие племена что-то замышляют».

Князь рассмеялся.

— Мы тут рядом живем и не ведаем о каких-то монголах. Пусть только попробуют сунуться.

Монах закончил читать и, набравшись смелости, спросил:

— Может, поспрошать болгарских купцов?

— Пустое, — князь, махнув рукой, отпустил монаха.

Но письмо все-таки поселило беспокойство у него в душе. За завтраком от княгини не ускользнуло, что муж встревожен. «Прочитал письмо», — догадалась она, а вслух спросила как можно ласковей:

— Что пишут из Рима?

— Верховный понтифик пугает нас монголами…

— Делать нечего понтифику. Свои-то враги опаснее будут. Да что о пустом думать, князь. Вели-ка лучше пир готовить.

Засуетились, забегали люди. Ожил княжеский двор, дремавший доселе несколько месяцев. Отовсюду слышались визг забиваемых свиней, блеяние овец, предсмертный рев молодых быков.

Воевода подгадал на пир. Посадили его далеко от князя. Аскольд недоуменно посмотрел на отца, тот усмехнулся:

— Ничего, сынок, воля княжья что ветер — не усмотришь, с какой стороны дует.

Козельцы на пиру пробыли недолго, да их никто и не держал. Утром на рысях отряд двинул домой.

Как долго течет время, когда приходится ждать! Но еще нестерпимее тянется оно, когда ждешь любимого. Вести с запада в Козельске были редки и скудны. Шли они окольными путями: то через Чернигов, то попутным ветром из Киева. Поругивали воеводу: забывчив стал старик, поэтому и не шлет вестового. Того не знали земляки, что не мог Сеча вопреки воле великого князя послать гонца домой. Тот считал, что достаточно их скачет в Чернигов, а оттуда вести и сами дойдут. Вот и мучилась Всеславна, ловя каждое словцо, любое веяние с запада. Но о походе ничего не было слышно. Она же и тому радовалась, что не было худых сообщений. Худые вести — они всегда быстро бегут.

Но однажды привычная череда дней была прервана важным событием.

Как-то после обеда, когда на улице лил дождь, княжна прилегла и не успела погрузиться в сладостные мечты, как в светлицу вбежала Малуша. По ее испуганному лицу Всеславна поняла: что-то произошло, и сердце ее тревожно забилось. «Неужели?»

— Малуша, милая, что с ним?..

— Нет-нет, — поспешно успокоила та княжну, — но тебя спрашивает какой-то гонец с Киева.

— Проси, — княжна набросила широкую, черного бархата, накидку.

В комнату вошел высокий мужчина. Он был в длинном чапане. Глубокий капюшон скрывал лицо, так что видны были только большие серые глаза — бесстрастные и чуть нагловатые. С мокрой одежды тут же натекла лужа. Мужчина отбросил капюшон, и перед княжной предстало лицо немолодого человека, густо, до самых глаз, заросшее рыжей бородой. Что-то знакомое показалось Всеславне в его облике.

— Что, не признала, княжна? — Голос звучал чуть насмешливо. — Постарел, видать… А ты хороша, ой, хороша! Невеста… Чупрыня я, помнишь такого? Кто тебе первую земляничку носил?

— Дядя Чупрыня! — просияв, девушка бросилась ему на шею.

— Осторожно, дочка, измокнешь. Вишь, я какой, сколь налил. Ты уж прости меня…

— Да уберут сейчас, а ты ступай в горницу. Сними мокрое, найдем, во что тебя переодеть.

— Да нет, идти мне надо. Вот бумагу тебе доставил. От тетки, тьфу ты, от княгини, — виновато поправился он.

Неторопливо расстегнув пуговицы, Чупрыня долго копался за пазухой и наконец достал измятое свернутое трубкой послание. Всеславна приняла его с трепетом. Еще не читая, почувствовала, что оно повлияет на ее дальнейшую судьбу, что оно рушит ее сокровенные думы. Читать при госте не хотела, а выпроводить его просто так не могла. Девушка положила письмо на столик и, взяв Чупрыню за руку, попробовала повести за собой. Гонец уперся.

— Спасибо за хлеб-соль, но не могу, — мотнул Чупрыня головой так, что длинные волосы закрыли лицо. — Дружка давнего встретил, обещал ему вернуться быстро. Другой раз… Да свидимся еще, мне велено тебя дождаться… Когда велите ехать?

— Куда ехать?

— Дак велено без тебя не вертаться.

— Случилось что? — с испугом спросила княжна.

— Да не знаю. Велено тебе передать бумагу и ждать тебя. Ну, бувайте. Пойду я…

Не успели его шаги стихнуть за дверью, Всеславна бросилась к письму. Тон письма и само написание букв поразили ее. Тетка так не писала — она любила выводить вензеля. Это же была какая-то грубая, жесткая рука. Если бы не Чупрыня, княжна вернула бы послание. Но появившееся было сомнение сменилось тревогой, когда девушка прочитала, что здоровье дяди в опасности. Эта весть поразила ее нежное сердце. Всеславна тут же приняла решение ехать.

Погода налаживалась. Дождь прекратился. Князь Василий ее поездке не возражал.

— Я дам тебе охрану, — сказал он серьезно. — Когда поедешь?

Для девушки это был самый больной вопрос. Сердце разрывалось — жаль было тетю, у которой сильно заболел муж, но как можно было уехать, не повидав того, кому обязана жизнью, кто намертво приковал ее сердце?

— Не знаю, — тихо ответила она и смахнула выступившие слезы концом наброшенного на плечи платочка. Всеславна не посвящала брата в свои сердечные тайны, считая его еще маленьким. Но суровые будни сделали из мальчика не по годам созревшего мужчину.

— Я ему все скажу, — так же тихо проговорил Василий, глядя сестре прямо в глаза.

— Спасибо, Василек! — порывисто обняв его, девушка побежала в дом. Отъезд был назначен через четыре дня.

Оставив недоброжелательный стольный град, Сеча повел отряд домой одному ему знакомой ближней дорогой, хотя и трудной. Она пролегала лесом, зато когда вырвалась на открытые места, воинам предстала мирная чарующая картина. Хлеба поспели, тяжелый колос гнул стебли к земле. Урожай был добрый. Вовсю шла уборка — любо было смотреть, как орудовали смерды серпами. Воевода невольно залюбовался этой картиной.

— Знаешь, — обратился он к гриду, — в душе я хлебороб. Дед мой землю пахал, да и отец начинал хлебопашцем. А вот тяжкая наша жизнь сделала меня воином. Зато здесь, — он приложил руку к сердцу, — до сих пор сохранилась тяга к земле. Порой так хочется взять в руки косу или серп и, как эти смерды, работать, работать…

Сердце Аскольда неудержимо рвалось вперед, к родным местам. Несмотря на то что отряд двигался ходко, порой не жалея коней, ему казалось, что едут медленно, и юноша все стремился вырваться вперед. Только осуждающий взгляд отца заставлял сдерживать коня. На одном из привалов отец сказал:

— Дойдем до «скифского князя», оттуда дорога тебе известна, и ступай с Богом.

К заветному месту вышли внезапно. Лес расступился — и вот оно предстало перед отрядом. На холме возвышалось каменное изваяние вровень человеческому росту. Немигающими глазами оно смотрело на восток — туда, где остались родные степные просторы. Кроткий сиротливый взгляд вечно печалился о покинутой навсегда земле…

За холмом начиналась знакомая дорога. Аскольд махнул отцу рукой, стегнул коня и понесся, обгоняя ветер. За ним бросились несколько всадников, в основном его друзья, такие же нетерпеливые, как сын воеводы.

Всеславна не находила себе места, уже дважды откладывала отъезд и понимала, что больше этого делать нельзя. Ее и так мучили угрызения совести перед тетей, но девушка ничего не могла с собой поделать.

Чупрыня бывал в доме часто. Каждый его приход для княжны был сущим наказанием. Мужчина стоял молча, топчась на месте, и только серые глаза смотрели с укоризной, когда Всеславна очередной раз говорила:

— Завтра.

Киевлянин, кряхтя в ответ, разворачивался неловко, как ладья с неумелым кормчим, и вразвалку спускался по скрипучим ступеням. После его посещения девушка бросалась в спальню, и горькие слезы текли по ее лицу. В эти минуты она чувствовала себя глубоко несчастной.

Все же день отъезда наступил. Всеславна твердо приняла решение: ехать завтра. Теперь она корила себя, что попусту потратила столько времени, и хотела ехать как можно скорее, чтобы скорее вернуться. Оставшийся день и часть ночи прошли в сборах. Утомленная суетой, девушка прилегла далеко за полночь.

Когда проснулась, уже светало и за окном вовсю кипела жизнь. У повозки, запряженной цугом, хлопотали два мужика. Верховые кони у привязи подбирали с земли остатки просыпанного овса. Невдалеке стояла группа собранных по-походному воинов. В растерянности девушка заметалась по светлице: реальность отъезда стояла за порогом.

Утренняя трапеза долго не задержала, и вскоре княжна со служанкой стояли во дворе. Пришел брат, собрались дворовые люди. Всеславна расцеловалась с Василием, поклонилась провожавшим, которые хором пожелали ей доброго пути. Женщины украдкой смахивали слезы. Но время было спокойное — в Киев часто ездили горожане, дорога была безопасной.

Всеславне подали коня. Брат выдал ей в сопровождение шесть воинов во главе с Зубом — плотным, видавшим виды бойцом. Не успел отряд съехать со двора, как к нему присоединился Чупрыня. Зуб недоверчиво поглядел на него из-под лохматых бровей и оглянулся на княжну.

— Это наш. Он из Киева и поведет нас туда. Его прислала моя тетя, — объяснила девушка.

Зуб промолчал, но решение княжны явно пришлось ему не по душе. Чупрыня пристроился в хвосте, и отряд продолжил движение. Узкие кривые улочки вскоре остались позади, и отряд, миновав ворота верхнего города, спустился к Другусне. Прогрохотав копытами по бревенчатому мосту, переброшенному через речушку, кони вспугнули дремавших на солнце собак, которые подняли им вслед незлобный быстро затихший лай. Густой ивняк, росший по берегам, скрыл дорогу, выведшую их на улицу нижнего города. Все жители — и стар, и млад — еще до восхода солнца были на полях, отчего все вокруг казалось вымершим. Но если бы всадники оглянулись, они увидели бы, как вслед за ними, крадучись, едет одинокий верховой. Укрывшись за прибрежным ивняком, он провожал их долгим недобрым взглядом.

Кони весело тянули повозку, где восседала Малуша, с горечью глядевшая на полюбившиеся ей места. Как только остались позади последние домики, Чупрыня, подхлестнув коня, вырвался вперед и возглавил отряд. Зуб неохотно уступил ему место, но, помня слова Всеславны, промолчал и на этот раз. Благополучно переправившись через ручьи, набухшие от последних дождей, Чупрыня резко изменил направление, и отряд стал подниматься вверх.

Таинственный всадник, провожавший их в городе, успел переместиться на окраину, где, вновь обнаружив отряд, продолжал внимательно следить за его передвижением. Как только тот скрылся за гребнем, всадник, отбросив всякую осторожность и нахлестывая коня, во весь опор поскакал на запад.

Аскольд вел своих людей, не чувствуя усталости. Не многие могли выдержать его бешеную скачку. Отряд потихоньку таял. По одному, по двое отставали его друзья. Обессиленные лошади буквально валились с ног. Наконец последний из сопровождавших, верный Добрыня, взмолился:

— Аскольд, Христом Богом прошу, остановись. Смотри, коняга подо мной вот-вот рухнет!

Он остановил коня и спрыгнул на землю. Потные бока лошади тяжело и часто поднимались, сама она дрожала крупной болезненной дрожью. Добрыня провел по крупу рукой.

— Смотри, что делается! — и отер мокрую руку о штанину.

— Добрыня, милый, совсем немного осталось…

— Аскольд, я готов бежать за тобой. Но твой конь несет тебя, как на крыльях! Мне за ним не угнаться. Так что не теряй времени, скачи один. Тебя ведь ждут…

— Ждут ли?

— Ждут! Ступай!

Конь, казалось, чувствовал кипящую душу Аскольда и, собирая последние силы, нес седока вперед. Сторониться было некого — края были свои, родные. И юноша, не таясь, скакал посреди дороги. Все мысли его были о предстоящей встрече. Он не заметил, как впереди кто-то юркнул в кусты вместе со своим конем. Аскольд проезжал в двух шагах от человека, который, затаив дыхание, настороженно глядел сквозь ветки. Он узнал юношу, и на губах заиграла тонкая ехидная улыбка. Рука медленно потянулась к висевшему на поясе кинжалу. Хищный огонек заплясал в глазах. Еще мгновение, верный выпад — и все может быть кончено! Князь по такому случаю отвалит хорошую награду. Но что-то остановило человека. Аскольд пронесся мимо.

Всеславна бросила прощальный взгляд на покинутый город, на пустынную дорогу, вьющуюся узкой серой лентой у подошвы скалы. Только одинокий всадник, торопливо скачущий к городу, нарушал спокойную картину милого ей края. Горькие слезы застлали горизонт…

Преодолев крутой подъем, отряд оказался на ровном месте и пошел быстрее, обходя болотца, лесные околки. Чупрыня вел отряд молча. Поначалу складывалось впечатление, что он хорошо знает дорогу. Но вскоре Зуб заволновался, закрутил головой по сторонам и наконец окликнул Чупрыню:

— Эй, там же впереди лог!

Но тот словно не слышал.

— Глухой, что ли? Ладно, — махнул рукой Зуб, видя, что его никто не поддерживает. — Куда уж выведет…

И действительно, вскоре вышли к большому густо заросшему логу, преграждавшему дорогу. Чупрыня хотел было прямо спуститься и пересечь его поперек, но Зуб решительно воспротивился.

— Там, внизу, болото. С повозкой не пройти.

Его поддержали дружинники. Решили идти в объезд. Придерживаясь некрутого склона, начали огибать преграду. Но крутизна постепенно увеличивалась. Повозка накренилась, Малуша вскрикнула. По сигналу Зуба двоим парням пришлось соскочить с коней и придержать телегу плечами, чтобы не дать опрокинуться. Все было бы хорошо, во́зник уже начал выбираться наверх, как вдруг левое переднее колесо провались в барсучью нору. Раздался громкий щелчок кнута, лошади дернули, послышался хруст. Нескольких спиц как не бывало. Пришлось спешиваться всем. Подбадривая криками себя и коней, возок вытащили наверх, но продолжать путь было немыслимо.

— Приехали… — Зуб почесал затылок. — Ну что, княжна, не отчаивайся. Задержка малость вышла. Слава Богу, недалеко от дома. Эй, Спиря, — обратился он к высокому худощавому парню, — живо скачи к Еловату, пусть заменит колесо.

Всеславну остановка обрадовала. Представилась возможность вновь побывать в дорогом изнывающему сердцу месте. Ее вновь неудержимо потянуло туда, где она встретила человека, который, не задумавшись ни на мгновение, готов был отдать свою жизнь во имя ее спасения. Бросив на ходу: «Я скоро!» — она хлестнула коня и помчалась.

И вот оно, то место. Но как изменилось все! От былой привлекательности ничего не осталось. Поле напоминало старый вытертый ковер. Отцветшие травы пожухли. В стеблях, звеневших от порывов ветра, трепыхались запутавшиеся шары перекати-поля, силясь вырваться из плена. Но мощи ветра не хватало, чтобы вырвать их из цепких объятий, и они, терпеливо прижавшись к земле, ждали освобождения. Всеславна слезла с коня и опустилась на землю, безвозвратно растерявшую летние краски.

Аскольд, проскакав по пустынным улицам города, еще издали приметил знакомые княжеские хоромы. Сердце его забилось. Как дать Всеславне весточку о своем возвращении? Решил заехать на княжеский двор и спросить Василия. Если он дома — доложит ему о возвращении козельцев. А князь, наверное, не удержится и сообщит эту весть сестре.

Ворота были закрыты. Аскольд громко, торопливо, как будто мгновение решало его судьбу, постучал. Открыла одна из служанок княжны.

— Аскольд? — удивилась она.

— Где князь? — вместо ответа выпалил юноша.

— Сестру, наверное, провожает. Она в Киев поехала… Дядька, сказывали, у ней там заболел, — охотно пояснила девушка.

— А давно уехала?

— Да нет, утром.

Это короткое «да нет» ударило набатом надежды. Нещадно нахлестывая усталого коня, Аскольд домчался до дома, легко, словно и не было долгого изматывающего пути, бросился к конюшне. На счастье кони были. Юноша накинул уздечку на вороного жеребца, бегом вывел его во двор, взметнулся в седло и, чуть пригнувшись в воротах, вырвался на улицу.

Уже спускаясь к Другусне, столкнулся со Спирей, который вез в город злосчастное колесо. Обнялись, не слезая с коней.

— Княжну вот сопровождаем, только отъехали, колесо возьми и… — ответил Спиря на немой вопрос Аскольда. — Заменить надо, к Еловату спешу.

— А где отряд?

— Да сидит в Медвежьем логу.

На душе стало легко и радостно. Подъезжая к дружинникам, юноша издалека заметил, что княжны с ними нет. Он знал, где она. И поприветствовав на ходу воинов, помчался дальше.

Всеславна вспоминала минувшие события. Вот тут она прилегла, чтобы вскоре услышать конский топот… Но что это? Ей мерещится или все повторяется? Девушка в испуге вскочила. В ее направлении во весь опор мчался всадник. Она вскочила в седло и хотела уже пуститься вскачь, но сердце обмерло. Он!

Подняв коня на дыбы, Аскольд остановился прямо перед девушкой как вкопанный.

— Всеславна… — прошептал он, и щеки его зажглись спелой вишней.

Они молча стояли какое-то время, а потом тронули нетерпеливо топтавшихся коней, которые пошли рядом. Молодые люди почти не разговаривали, только смотрели друг на друга. Первой опомнилась княжна.

— Аскольд, я в Киев еду… дядя болен.

— Знаю.

— Вон и мои спутники. Я напишу тебе. И постараюсь скорее вернуться. — И, сжав на прощание его руку и закусив губу, поскакала прочь. Юноша остался стоять, пока отряд не растаял вдали. Только теперь Аскольд почувствовал, насколько устал. Тело постепенно наливалось тяжестью, словно его обмотали железными цепями.

Подъезжая к думной площади, Аскольд увидел толпу горожан и восседающего на необъятной колоде Добрыню. В одной руке тот держал крынку с молоком, в другой — свежеиспеченный каравай, а прямо на траве перед ним была навалена гора всяческой снеди. Зрители терпеливо ждали, пока он утолит голод и начнет рассказ о произошедших событиях.

— Домой уйти не дают, — пояснил Добрыня. — Узнали, что голодный, вишь, натащили сколь. — Затем вдруг зычно крикнул: — Эй, люди! — Поперхнулся крошкой. Прокашлялся и крикнул снова: — Эй, люди, вот наш герой, он вам все и расскажет.

Аскольд растерялся, когда глаза всей толпы обратились к нему.

— Что, други, рассказывать? Повоевали малость Литву с поляками да рыцарями…

Андрей Сеча добрался до Козельска на второй день после приезда сына. Встречали его и дружину радостно и торжественно. Молодой князь с отцом Нифонтом ждали у березняка. Когда показались всадники, Нифонт, высоко подняв крест, вышел вперед и запел сильным голосом «За здравие!» Остальные встречающие подхватили молитву. Дружинники спешились. Сеча подошел к Нифонту и, встав на колени, поцеловал крест.

В этот день поля пустовали — никто не хотел пропустить встречу с дорогим и уважаемым человеком. Горожане любили Сечу за человечность, справедливость и заботу.

После трудных военных дорог воеводе всегда первым делом хотелось сбросить накопленную усталость. Для этого в большой бочке, стоявшей в избенке без окон, крутым кипятком заваривались разные травы и коренья. Под плотной крышкой вода настаивалась, пока температура не становилась терпимой для тела. Тогда воевода опускался в бочку почти с головой, оставляя снаружи лишь большой нос.

Вот и сейчас долго блаженствовал в ароматной воде, вдыхая густой пар. Захотелось пить — рядом уже стояла кружка с его любимым смородичным настоем. Чуть кисловатая вода прекрасно утоляла жажду. Наконец Сеча выбрался из бочки, набросил шубу и, слегка пошатываясь, пошел в дом. Выпил малинового настоя и завалился спать.

Утром воеводу было не узнать — бодрый, помолодевший, куда только девалась усталость? Позвал прислуживавшего ему паренька:

— Сбегай спроси князя, когда мне быть…

Отряд, сопровождавший Всеславну, выбившись из сил, остановился у подножья большого холма под могучей раскидистой березой. Пока готовились к обеду, Чупрыня куда-то исчез. В последнее время он вел себя как-то странно, если не сказать — подозрительно. Подолгу задерживал отряд, находя разные причины: то дорогу искал, то люди якобы притомились. Его взволнованность бросалась в глаза, но дружинники пока молчали.

На этот раз его долго не было. Когда вернулся, голос вдруг зазвучал ласково, и сам он стал вроде как мягче.

— Отыскал дорогу, княгинюшка, думал, враз заплутал. Ан нет, скоро… на месте будем.

Однако, отобедав, Чупрыня не торопился поднимать отряд. Отойдя на несколько шагов в сторону, что-то внимательно разглядывал.

— Ты что столбом встал? — резко спросил Зуб.

— А ты иди сюда, полюбуйся! Вишь, березка, красавица какая. Жаль, одинокая, бедная. Красота-то запрочь пропадает. Лучше бы тебе в лесу расти, милая, с подругами говорить. А могуча, что дуб!

— Будет тебе, — прервал его Зуб, — пора и двигаться. Чего время терять. Видишь, княжна изнывает, поторопился бы. А то невидаль нашел! Да на нашей дороге их…

— Я сейчас, сейчас, — заторопился Чупрыня, но с места не сдвинулся. Зуб и его люди начали тревожно переглядываться. Вероятно, это могло продолжаться долго, если бы из леса не раздался то ли свист, то ли крик какой-то птицы.

Чупрыня словно того и ждал. Он вдруг решительно вскочил в седло и приказал трогаться. Зуб на всякий случай проверил меч и подмигнул своим.

Дорога шла вдоль опушки, и Зуб отвел отряд подальше от леса, испытующе поглядывая на Чупрыню. Тот делал вид, что его это не касается — охотно подчинился, и Зуб успокоился. Но вскоре дорога вильнула в лес. Ехали молча, в полнейшей тишине. Лишь иногда от легкого ветерка шумели верхушки деревьев да кони чавкали копытами, наступая в грязные лужи.

Но вот вдали ослепительно сверкнул солнечный луч, за ним другой. Вскоре среди деревьев показалась поляна. Дохнуло теплом. Деревья здесь росли реже, но были более мощными, их ветви спускались к самой земле. Зуб облегченно вздохнул и убрал руку с меча. Оглянулся, поджидая отставших… И не заметил, как в воздухе мелькнула, пробиваясь сквозь листву, волосяная петля. Метнувшая ее рука была точна. Аркан сдавил шею и, прежде чем Зуб успел схватить его, кто-то сильно и резко дернул веревку. Зуб вылетел из седла. Такая же участь ждала и стоявшего рядом. На них навалились выскочившие из кустов люди. Зуб боролся сразу с двумя, которые пытались повалить его, и, собравшись с силами, успел прохрипеть:

— Княжна, беги!

Голос его смолк после удара по голове тяжелой рукоятью меча. Зуб свалился, и нападавшие начали вязать ему руки.

Но княжна и дружинники услышали этот крик. Завязалась схватка.

— Беги, княжна, мы догоним! — крикнул Спиря, рубившийся рядом с Всеславной. И девушка решилась…

Но дорогу ей преградил могучий бородач. Он со смехом отбил первый удар. Княжна снова взмахнула мечом — и с тем же нахальным смешком ее выпад был отбит. Но не зря обучали Всеславну лучшие мастера. Рубить она не стала. Сделала ложный взмах, переменила направление клинка и уколом проткнула нападавшему глотку. Он бросил меч и схватился руками за горло, судорожно глотая воздух. Последний дикий взгляд — и бородач повалился под копыта лошади. Путь был свободен.

Княжна бросилась прочь. И в этот момент позади раздался отчаянный крик Малуши. Не раздумывая, Всеславна повернула коня.

На повозке какой-то здоровенный мужик пытался вязать отчаянно сопротивлявшуюся Малушу. Княжна на ходу рубанула его по беззащитной толстой шее, и, соскочив с коня, принялась резать веревки. Но поблизости уже слышались крики и топот. Оглянувшись, Всеславна увидела, как к ним бегут несколько человек. Решив дорого отдать свою жизнь, она повернулась спиной к толстому стволу дерева и приготовилась к бою. Неизвестные, окружив ее, не стали нападать. Один из них просто схватил Малушу и, подведя к княжне, крикнул:

— Бросай меч, или я… — И, достав кинжал, приставил к горлу девушки. Та вскрикнула. Княжна бросила меч и упала без сознания…

Очнулась Всеславна от сильной тряски. Происшедшее тотчас всплыло в ее сознании. Она боялась открыть глаза, надеясь, что все окажется дурным сном. Но действительность дала о себе знать. Княжна почувствовала, что рядом кто-то лежит, и, повернув голову, узнала Малушу. Та не подавала признаков жизни. Руки у Всеславны были связаны, и она толкнула служанку плечом — в ответ девушка пошевелилась и застонала.

Их возню заметили сопровождавшие повозку всадники.

— Ишь, ожила ведьма! — грубо заметил один. — Она ж порубала наших, у, гадина! — и всадник стегнул Всеславну плеткой.

Она только дернулась, но не издала ни звука, а глаза сверкнули гневом. Всадник снова поднял плеть, но спутник перехватил его руку:

— Князь велел и пальцем не трогать. Смотри, она ведь тоже княжьих кровей.

— А ты откуда знаешь?

— Сказывали. Ведьмой она стала опосля, как позналась со злым духом.

— А княгиня другое говорила: «Если что, души ее как бешеную собаку!»

— А ну их! Князь правит, княгиня управляет… И вообще, если бы она была тово… ведьмой, да разве лежала б сейчас вот так? Люди говорят, ведьма взовьется — только ее и видели, а энта лежит, ничего.

— Ой, Меченый, смотри, узнает княгиня, горя не оберешся.

— Ну, ты… язык прикуси, а девок не обижай. Пусть там сами рассудят, нам сказано доставить — вот и доставим.

Услышав их разговор, Всеславна внутренне охнула. Значит, приказали князь или княгиня. Но какие? И почему ее схватили? Почему зовут ведьмой? Неужели оклеветал кто…

Во рту все пересохло.

— Пить… — попросила девушка слабым голосом.

Кони остановились. Меченый пошарил в повозке и вытащил деревянный бочонок с водой.

— Слышь, может, руки ослобоним-то? — предложил он напарникам.

Второй всадник пожал плечами. Возница, до сих пор не вступавший в разговор, поддержал Меченого:

— Неужто мы, трое мужиков, девок испужались? Да куды они уйдут со связанными ногами!

Меченый осторожно освободил девушкам руки и помог Всеславне напиться. Снова тронулись в путь, некоторое время ехали молча. Когда начало смеркаться, возница взмахнул кнутом, лошади прибавили шагу. На одном из ухабов повозку сильно тряхнуло. Княжне на ногу накатился бочонок с вином, больно ударил. Она застонала. Меченый схватил бочонок и швырнул его в кусты.

— Да ты что! — завопил второй. — Что за воин, коли ради баб добро переводить готов!

— А то и воин! Намеднись с князем в поход ходили, с нами козельские были. Ихнюю девчонку кто-то обидел, так, говорят, сын воеводы на бой того гада вызвал!

— Кто вызвал? — переспросил возница.

— Аскольд, говорю, сын воеводы козельского.

От этих слов сердце Всеславны забилось.

— Ты знаешь Аскольда? — не выдержала она.

Меченый удивленно повернулся к ней.

— Да, знаю. Добрый вояка. Меня выручил, а то бы давно вороны склевали.

Теперь княжна не сомневалась: ее везут в Чернигов.

Танцовщица была прекрасна. Много их прошло уже перед глазами хана, но такую он видел впервые. Стройна, изящна, легка как перышко. Изгибаясь по-змеиному, девушка поражала пластичностью и грацией. Вот она опустилась на ковер и замерла, а затем медленно, так что едва улавливал взгляд, начала подниматься, словно ее тянули вверх невидимые нити. Батыю даже захотелось сойти с подушек и посмотреть, не обман ли это, но он сдержался, теребя жидкую бороденку. Он еще долго любовался бы танцем, наслаждаясь прохладой великолепного шатра, если бы не вошедший Субудай-багатур.

Старик никогда не спрашивал разрешения, входя к хану как в свой шатер, лишь слегка склонял голову. Такая фамильярность давно беспокоила хана и ущемляла его самолюбие. Батый не терпел Субудая, сознавая его превосходство. Но его очень ценил Покоритель вселенной и неизвестно еще, кто больше сделал — великий хан или этот небольшой толстый человечек, острый ум и зоркий глаз которого видели все. С ним следовало держать ухо востро, жить дружно, тем более сейчас, когда затевался великий поход. Без такого полководца любое начинание обречено на провал.

Поэтому Батый улыбнулся вошедшему, а тот, кряхтя, опустился на подушки, вытирая струйки пота на жирном лице. Хан махнул рукой, что означало конец представлению, и танцовщица растаяла в глубине шатра.

— Они ждут, почтенный, — глуховато сказал Субудай.

Хан хлопнул в ладоши, и в шатер вошли его самые приближенные люди. Все молча расселись. Слуги стали подавать еду. Хан за последнее время очень пристрастился к узбекскому плову. И на этот раз высокий худенький узбек торжественно внес большое золотое блюдо, на котором горкой возвышалось его творение.

Засучив широкие рукава богато расшитого халата, Батый принялся за еду. По пальцам, капая на пол, потек жир. Перед каждым из гостей поставили по серебряному блюду с пловом и поднесли глубокие пиалы с прохладным кумысом. Хан взял одну пиалу и принялся запивать тяжелый плов.

Субудай оттолкнул предложенное блюдо. Хан сделал вид, что не заметил, хотя другие в испуге глянули на Батыя.

— Баранину, — ни на кого не глядя, пробурчал полководец.

Ему тотчас подали его любимые отварные ребрышки.

Насытившись, хан довольно рыгнул, отер руки о полы халата и отвалился на подушки. Его примеру последовали остальные. Так они лежали долго, кое-кто даже погрузился в сон. Субудай сладко посапывал.

Когда хан очнулся, многие уже сидели, терпеливо дожидаясь его пробуждения. Субудая будить не решались. Наконец он сам зашевелился и открыл глаза. Некоторое время сидел молча, ковыряя ногтем в зубах. Батый не выдержал:

— Ты сопровождал Великого из великих в его последний поход. У него были огромные богатства. Говорят, он велел закопать их где-то далеко отсюда. Ведом тебе тот путь? — спросил он.

Субудай долго молчал, потом ответил:

— Ведом.

— Что это за место?

— Хан, ты хочешь богатство своего деда. Я тебе укажу путь к нему. Оно на острие твоего копья, которое смотрит на запад. Великий не дошел до тех земель, а богатства там больше, чем было до сих пор. У урусов столько городов! Один Киев чего стоит! Время великих дел настает. Урусские князья по-прежнему грызут друг другу глотки. Другого такого времени не будет! Неужели у хана появились сомнения? Сегодня у нас сила, которая в несколько раз больше, чем у Великого покорителя вселенной. Наши люди рвутся в бой, их приходится сдерживать. Я приказал отвести людей дальше в степи, запретить набеги на презренных половцев — пусть думают, что мы ушли в неведомое, как несколько лет назад.

Хан величественно кивнул.

— Субудай, ты все сделал правильно. А что касается похода, он решен. Где тот китаец, который придумал машины для проламывания стен?

— Недалеко. Машины мы опробовали. Урусы бессильны против них!

От приятного известия Батый удовлетворенно затеребил бородку.

— Ты прав, Субудай, богатство на острие моего копья. Готовьтесь. Тайну берегите. Каждый, кто вздумает ее разгласить, будет заживо сожжен на костре вместе со своей родней. Но нам надо найти урусов, которые укажут путь к их городам.

— Достопочнтенный хан, такие уже есть.

— Покажите.

— Великий хан не будет осквернять эти святые стены присутствием презренных, — предложил один из царевичей.

Все начали тяжело подниматься, с сожалением покидая насиженные места и прохладу этих стен. Снаружи немилосердно жгло солнце. Выходящих уже ждали приготовленные сиденья. Батый разместился недалеко от входа, и над ним тут же воздвигли голубое опахало, создающее живительную тень, которая, впрочем, мало спасала от дыхания раскаленной земли.

Вскоре тургауды привели урусов. Их было несколько человек. Близко к хану их не подпустили. Первым стоял высокий плечистый парень, одетый в потрепанный монгольский чапан. Сделав несколько шагов, он упал на четвереньки и распростерся ниц.

— Кто будешь? — спросил хан.

Толмач, черный худощавый половец, перевел.

— Я сын боярина Василия, великий хан, — последние слова парень сказал по-монгольски.

Хан довольно улыбнулся.

— Откуда родом?

— Из Владимира.

— Сам пришел к нам, — пояснил начальник стражи.

— И чего же ты хочешь? — обратился хан к валявшемуся на земле урусу.

— Служить самому достопочтенному из великих.

Когда хану перевели эти слова, он удивленно поднял брови.

— Почему?

— Князь Владимирский притесняет наш род. Не знаю, живы ли мои батюшка и братья. Пусть он кровью ответит за свое зло!

— Ну, а если бы мы захотели помочь тебе посчитаться с ненавистным недругом, проводил бы ты нас до своего града? — Хан не мигая смотрел на боярина.

— Достопочтенный, я готов хоть сейчас вести твоих людей.

Сзади, в толпе русских, зашумели. Хан поднял голову, тургауды угрожающе схватились за сабли. Все смолкли.

— Достойная награда ждет тебя. — Хан сказал тихо, но половец перевел громко, даже торжественно.

— Самая достойная — служить тебе, Великий хан, — и парень пополз задом, не поднимая головы.

— А эти? — указал хан на стоявших позади людей.

— Купцы да смерды, — пояснил начальник стражи. — Взяты за Итилем. Русь знают. В разговор вступают неохотно, но мы заставим их служить тебе, Великий!

В это время боярский сын поравнялся с купцами и поднялся на ноги. Вдруг из толпы выскочил высокий мужик — глаза его гневно горели, грудь ходила ходуном.

— Предатель! Землю родную татарской собаке продаешь!

Боярин в испуге попятился, глазами ища защиты у тургаудов. Но те, не получив команду, молча взирали на разыгрывающуюся драму. Русский бросился на отступника, схватил его за горло и начал душить. Боярин тщетно пытался высвободиться. Оба упали и клубком покатились по земле. Первым завизжал хан:

— Схватите его!

Стража бросилась исполнять команду. Но непросто было оторвать нападающего. Когда это наконец удалось, боярин не шевелился, а мужик еще пытался вырваться. Но могучие стражники крепко держали уруса.

Хан взмахом руки приказал подвести его к себе. Стоявшие сзади нукеры вытащили сабли и окружили хана полукольцом. Уруса с трудом поставили на колени, продолжая удерживать за вывернутые руки.

— Кто будешь? — зло спросил хан. Толмач перевел.

— Я — русский! — Мужик глянул на хана презрительным уничтожающим взглядом.

— Мы наградим тебя, если будешь служить нам. Если нет — страшная смерть ожидает тебя.

— Ишь чего захотел! Кровушки нашей русской попить! Землицы нашей захотелось! Смертью пугаешь? Накося, выкуси, татарская падаль! — Он плюнул в сторону Батыя.

Толмач перевел только первые слова, дальше, поперхнувшись, замолчал. Но хан и сам все понял.

— Сдерите с него кожу, — завизжал Батый, — свейте веревку и повесьте как шакала!

Тотчас тургауды повалили уруса на землю. Монгол, вышедший из-за нукеров, молча вонзил нож в дергающееся в бессильной ярости тело. Полилась русская кровь.

Лука лежал на пригорке, бросив под себя старую потрепанную овчину. Забросив ногу на ногу, почесывая черные в рубцах пятки, он любовался осенней картиной, которую уже начал писать неведомый художник. Вначале он вывел золотистое ожерелье на берегах реки Жиздры, которая лениво текла внизу, обросшая густым тальником. Затем блеклой желтизной, напоминающей сиротливое поле только что убранного хлеба, выкрасил примыкавшую к реке долину, некогда буйную от зелени, а ныне притихшую. В лесу то тут, то там вспыхивали яркие стяги осины или рябины. Золотистые кудри берез подчеркивали особую успокаивающую прелесть уходящих дней. Природа, словно стареющая любовница, рядилась из последних сил, чтобы однажды, разочаровавшись, враз сбросить постылый наряд и предстать во всей своей старушечьей наготе. И, кинув в бессилии руки-плети, ждать в безмолвном спокойствии, когда свирепые ветры, кружа вихри, омоют холодными струями бренное тело…

«Да-а, интересная штука жизнь», — размышлял Лука, не забывая посматривать на своих подопечных. Коровы меланхолично жевали жвачку и изредка помахивали хвостами, отпугивая надоедливых мух. Телята, свернувшись поуютнее, смотрели сны. Овцы прислушивались, по-собачьи вытянув головы.

Но особенно выделялся глава стада — пестрый бык. Имя у него было ласковое — Пеструнька. Но эта нежная кличка совершенно не отвечала его буйному нраву. Сила была в нем необыкновенная. Широко расставленные толстые и короткие передние ноги несли мощную грудь, переходящую в такую же мощную шею, которая венчалась крупной головой с вытянутой мордой и огромными гнутыми рогами. Сейчас он лежал в стороне, всем своим видом показывая, что не хочет ни с кем знаться, и, пуская длинную тягучую слюну, неторопливо и с достоинством шевелил челюстями.

Пеструнька безропотно слушался Луку. Не без улыбки вспоминал пастух боязливые встречи горожан с этой животиной. Но особенно Пеструнька признавал Николку, добровольного помощника Луки. Мальчик любил забавляться, часто взбираясь на широкую спину быка и шутливо дергая за хвост. Пеструнька стойко переносил все его проказы. За это шалун, разломив доставшийся ему кусок хлеба, половину отдавал Пеструньке, ласково потрепав его по довольной морде. Любил кормить его сочными, специально сорванными травами. И когда пастушок подходил к быку, тот еще издалека встречал его мычанием.

Сейчас Николка, завалившись на островок сухой травы, спал, подтянув колени к животу и положив голову на верного Дружка. Пес, словно сознавая величие своего положения, терпеливо лежал, только при каждом шорохе чуть приподнимал голову, навострив уши. Опасность не подтверждалась — и он опять опускал морду на лапы.

«Все как-то интересно получается, — продолжал рассуждать Лука. — Вот вчера все было зелено. А сегодня — на тебе, все изменилось, хоть вокруг вроде все остается по-старому…»

Так происходило и с Лукой. Давно ли его пышной шевелюрой любовались девки? Невольно побежали в памяти прожитые годы. Вспомнил себя таким же, как сейчас Николка. Отец и мать были смердами. Любили землю, любили друг друга, своих детей. Род их жил дружно, без особой нужды. Работали сообща, делили по-Божьи. Пока не появился невесть откуда боярин Шига с малой княжьей дружиной. И началась жизнь — что ни день, то горше. Поборы пошли за поборами, наглела и дружина. Подобрали все, что могли. Это был год, когда ели все, что можно было жевать. Вот тогда в семью пришло первое несчастье.

Мужики, видя голодные муки близких, ушли по глубоким снегам в лес на промысел. Секач попался добрый, всем бы хватило, да не оказалось у мужиков княжеской сметки. Когда посадили его на копья, думали — готов. Да не тут-то было. Кабан вдруг вскочил и бросился на своих мучителей. Отец оказался на его пути, огромные клыки, вспоров живот, вывернули нутро наружу. До дому отца не донесли живым. Осталась мать с четырьмя детьми. Но кормились как-то, родичи не забывали.

Одной из декабрьских ночей деревню разбудили крики вперемешку с громким плачем и проклятьями. Когда выскочили на улицу, деревня горела. Хорошо было видно, как мелькают меж домов всадники с блестящими кривыми саблями в руках. Рубили пытавшихся обороняться мужиков. Мать кинулась было в дом, но поздно: к ним несся всадник, весь мохнатый, как медведь, такой одежды они ни у кого не видели. Мать не увидела петлю, которая крепко охватила ее, дернула и потащила за собой. Все случилось так быстро, что никто не успел опомниться. Дети долго ждали мать, но она не пришла. Они вернулись в избу, осиротевшие, еще не понимая и не веря, какое горе постигло их.

И даже сегодня, когда прошло столько лет, Лука не мог без содрогания вспоминать тот день. Наутро, когда рассвело и голод погнал их на улицу, ребятишки не узнали родную деревню. Кругом дымились догорающие головешки да шатались, угрюмо поскуливая, в поисках хозяев собаки. В деревне остались чудом уцелевшие старый хромой Шило да криворотая горластая Уська. Но сегодня она молчала. Поселились у них. Еды было мало, скот угнали. Вскоре заболел младший брат, да так и не встал. За ним ушел Шило.

Когда потеплело, Уська вспомнила, что у нее была родня в далекой деревне, решила искать своих. Дорогу знала плохо, много пришлось плутать. В одном месте, переходя с виду небольшое болотце, Уська попала в трясину, начала орать со всей мочи. Сестра с братом бросились на помощь, да так вместе и ушли. И остался Лука, как перст, один на свете. Помнит: ни страха, ни жалости тогда не испытывал. Навалилась пустота. Пошел от этого места назад, в деревню, да сбился с пути. Судьба вывела его, голодного и ободранного, плутавшего Бог знает сколько времени, на дорогу, по которой проходил обоз. Старший, ехавший верхом впереди, тупо и безразлично глянул на него и проехал мимо. А он стоял, даже не смел ничего сказать, только жадно смотрели на проезжающих усталые воспаленные глазенки.

— Эй, кто будешь? — спросил его с последней повозки рыжий парень, спрыгивая на ходу.

— Лука, — еле слышно ответил мальчик.

— Где живешь?

Что он мог ответить? Только пожал плечами.

— Заблудился?

Он отрицательно покачал головой.

— Родители есть?

— Нет.

— Тогда все понятно. Эх, была не была, Лукашка, садись со мной, не помирать же русскому человеку!

Люди, сидевшие на другом конце повозки, до сих пор не обращали на происходящее внимания. Услышав последние слова, один из них обернулся и бросил:

— Докрутишься же ты, Жереба. Боярин с тебя шкуру снимет. Ишь, нахлебника берешь, своих, что ли, мало?

— Да что вы, мужики? Креста на вас нет! Ну что, дитю в лесу погибать? Ай не христьяне вы?

— А ты христьянин нашелся! Христьяне, да ты же боярина знаешь…

— Ну и что, работник будет. Правда, Лукашка? — и подмигнул.

Он хорошо помнит, как яростно закивал в ответ, а Жереба ласково погладил его по голове огромной шершавой ладонью.

— Жрать ты, поди, хочешь? — не то спросил, не то сказал утвердительно и, не дожидаясь ответа, полез в мешок. Достал огромную краюху хлеба, посмотрел на нее, ухмыльнулся и отдал: «Жуй!» Вкуснее хлеба Лука не едал.

Боярин, вопреки опасениям, ничего не сказал и отправил паренька к шорникам. С утра до ночи не знал Лука отдыха. Скоблил пахнущую до тошноты кожу, кормил скот, греб сено, таскал на себе дрова. Он падал от усталости, но грубые окрики, пинки да подзатыльники гнали его снова в лес, в пропахшую шорню, на скотный двор. Однажды, собирая в лесу хворост, присел у толстой развесистой ели, да и заснул на мягкой душистой траве. Он не знал, сколько проспал, но чувствовал — долго. Сильный голод начал мучить его. Наскоро набрав вязанку, еле дотащил до дому.

— Эй, явился, пропавший! — встретил его один из шорников. — Иди-ка к боярину, объяснись.

Лука боялся хозяина и не пошел. А через несколько дней, как назло, столкнулся с ним в тот момент, когда тащил вязанку, да такую огромную, что из-под нее ничего не было видно. Но боярин увидел. Отбросил хворост, выдернул из вязанки сучковатую палку да так огрел мальчика, что у него несколько дней не поднималась рука.

Жереба наведывался редко. Он часто бывал в разъездах по разным поручениям боярина. На этот раз появился раньше обычного. Узнав о случившемся, сердечно, по-братски, пожалел:

— Ты, дружок, не унывай, всякое бывает. А я, Лука, ухожу. Князь воев собирает. Вот боярин меня и направляет. Не знаю, вернусь ли…

Напрасно ждал Лука — Жереба не вернулся. Так он опять остался один. Когда подрос и набрался сил, решил уйти. Долго скитался по свету, втайне надеясь: может, отыщется мать. Ее он никогда не забывал. Так и стоит она перед глазами до сих пор, широко расставив руки, заслоняя детей от бусурманина…

Конечно, не нашел. Но и лучшей доли тоже. Потом появилась семья. Вроде дело пошло. Жинка попалась добрая, заботливая. Дети подрастали один за другим.

Однажды князю потребовались вои: вздумал пойти войной на своего соседа. Но сила оказалась не на стороне хозяина. Многие, в том числе и Лука, попали в полон. Погнали их, как стадо баранов, к далекому приморскому городу Солдайю. Византийские купцы его забраковали. Видать, за худобу — он и по молодости был такой же сухой, жилистый. Оставил его хан пасти стадо. Хотел Лука сразу уйти к своим, но ханские служки следили зорко. Чуть жизни не лишили, чудом выжил. Все же однажды удалось ускользнуть. Наскитался, пока вернулся на родину. А семьи нет, никто не знает, куда делись — то ли князь согнал, то ли сами ушли. Искал Лука долго, но не нашел и следа. На пути встретился Козельск, там и осел. Веселый общительный нрав и умение ухаживать за скотом, которое вынес от половцев, пришлись горожанам по душе. Хозяйку себе подобрал, да недолго прожила, Бог прибрал, земля ей пухом.

Остался опять один. А одному человеку — горше собачьего житья. Особенно худо было зимой. Спасало только одно: чуть свет, а бабенка какая-нибудь уже кричит:

— Лука, посмотри коровенку, брюхо чтой-то вздуло!

Он шел, лечил…

Однажды летом, на Иванов день, гнал, как обычно, ранним утром стадо. Вдруг услышал плач. Подошел к кустикам — а там мальчонка, как туда попал — не знает. До слез стало Луке жалко ребенка, себя таким же вспомнил. Взял к себе, нарек Николкой. Мальчик рос, и все крепче прирастала к нему душа Луки. Все нерастраченные чувства любви, заботы отдавал он найденышу…

…Долго бы, наверное, плавал старый Лука в воспоминаниях, если бы не лай Дружка. Он еще раз почесал ногу о ногу и поднял голову. К нему, поднимая стадо, шел человек. В солнечных лучах, слепящих глаза, трудно было узнать его, и Лука, сделав ладонь козырьком и приглядевшись, узнал Петрилу, княжьего человека. Пастух понял, что какие-то особые обстоятельства заставили Петрилу притащиться сюда, и как-то жалобно посмотрел на светило. Не знал Лука, что в это же мгновение в последний раз глянул на солнце и его собрат, в которого по приказу Батыя слуга вонзил острый нож.

— Лука, князь тебя кличет, — сказал подошедший. — Намедни куман[25] прибежал, чтой-то говорит, никто ни бельмеса… Сказывают, ты знаешь по-ихнему.

— Довелось выучить. А что, до вечера терпеть не можно?

— Этого не скажу. Весть какую-то, видать, принес, вот князь с воеводой и торопют.

За годы, прожитые в городе, Лука в княжеском тереме не бывал, поэтому приглашение князя вызвало у него интерес. Пастух шел быстро, и Петрила, значительно моложе его, едва успевал за шустрым пастухом.

Ворота были открыты. Взгляд Луки чуть задержался на строениях. Построил их отец князя Василия несколько лет назад. Бревна уже потеряли первоначальный яичный цвет, набирая, как старцы, сумрачность, но пока не казались мрачными. Еще отметил про себя Лука — рублены они были мастерски. Бревно к бревну, без единой зазубринки строганые. Углы заделаны — лезвие не просунешь.

Князь принимал его в гриднице. Там уже были воевода и несколько бояр. Пастух поклонился.

— Лука, — обратился к нему воевода, — от хана кипчакского пришел человек, спроси у него, зачем пожаловал.

В это время в гриднице появился еще один человек, ни на кого не глядя, прошел к князю и сел на свободное место. Это был князь Всеволод. С полупрезрительной усмешкой оглядел присутствующих и, опершись о ручку кресла, стал поглаживать аккуратно постриженную бородку.

Лука заговорил. Половец поднял на него блестящие глаза, выслушал и затараторил так быстро, что пастух еле успевал переводить.

— Пусть князь даст слово, что за мою весть мне будет достойная плата.

— Скажи: по вести и плата, — ответил князь.

Лука перевел.

— В этом году я решил переправить свои стада за Итиль. Травы там сочные, раздолье кругом. Понравилось одно место, водопой рядом, выпас тоже. Постоял до новой луны, когда травы стали бледнеть, и решил двинуться дальше. Места — одно лучше другого, а когда хорошего много, всегда труден выбор. Несколько дней выбирал. Однажды перед закатом поднялся на холм и вдруг увидел впереди много людей. Сначала не понял, кто такие, решил подъехать поближе. О, бачка! Это были монголы! Мне приходилось несколько раз с ними встречаться. Они раньше частенько наведывались в наши края, и я их сразу узнал. Перед ними была стена, как у вас в городе, а рядом диковина, которая стену проламывала. Людей у них видимо-невидимо. Меня увидели, страшный шум подняли. Хорошо, конь у меня быстрый, как птица, но и то вряд ли ушел бы — ночь спасла. — Он замолчал, важно посмотрев на князей.

Воцарилась тишина. Первым ее нарушил князь Всеволод.

— Врет он, деньги ему нужны, вот и сочинил все это. Монголов нет уже пятнадцать лет. Тогда еще поняли, как соваться на Русь! Не по зубам! Дорога им сюда заказана, Руси нечего бояться.

— Нет, есть чего, — возразил Сеча. — Есть! Слухи идут с разных сторон. Пока каждый князь себе голова, пока мы воюем друг с другом, нам есть чего бояться. Вороги видят нашу разобщенность и слабость зорче, чем многие русские князья. Готовиться надо, князь, — повернулся воевода к Василию, — а за весть надо платить. Я знаю их обычай.

Князь Василий подошел к сундуку и достал два кожаных мешочка. Поиграл ими, посмотрел на Сечу. Тот кивнул на руку, где мешочек побольше. Князь протянул его гостю. Досталось и Луке — целая гривна. Такого богатства пастух отродясь не видывал. От счастья он, забыв годы, летел к своему стаду, чуть не сбив по дороге задумчиво шагавшего Аскольда.

— Не вишь, что ли? Раздавлю! Ай, чево голову повесил? — приостановил бег Лука. — Али мила сбежала, али бросила?

Было что подумать обоим Сечам. Если старшего тревожили вести и то, что в воздухе пахло брыдом[26], то младшего — отсутствие каких-либо вестей от Всеславны.

Маленький отряд, сопровождавший плененную княжну, продвигался быстро, держась вдали от жилых мест, как было приказано. Всадники торопились. Возница неустанно, не обращая внимания на дорогу, настегивал лошадей, отчего езда становилась невыносимой. Всеславна выглядела подавленной. На одном из подъемов скорость отряда резко снизилась, и Малуша обратилась к вою со шрамом.

— Мил человек, нельзя ли сделать остановку? Княжна очень устала в этой колымаге, так натрясло — того и гляди дух испустит!

Меченый глянул на княжну и сам удивился перемене, которая в ней произошла.

— Стой! — зычно гаркнул он.

Место неожиданного привала было очень красивым. Словно огромный огненный шар спустился с небес, и задержался на верхней кромке леса, и вспыхнул, забушевал неукротимым пламенем рубиновых и золотистых оттенков. У подножья этого «костра» протекала, извиваясь, речушка, отражая густую синеву вечернего неба. Стабунившиеся утки с громкими криками отыскивали себе ночлежище. Но княжна ничего не замечала, медленно прогуливаясь возле повозки.

Меченый, подойдя к ним, присел, поставил на колени мешок и, покопавшись, извлек оттуда большой ломоть хлеба и хороший кусок вяленого мяса.

— Попробуйте, это мой отец делает. Кому доводилось отведать, все благодарили. Наш князь Михаил, когда собирается в поход, всегда велит отцу мясо ему готовить. Так что стол, будем считать, княжеский, — довольно заключил он.

— Меченый! — раздался громкий окрик его напарника, разместившегося поодаль. — Иди сюда. Смотри, это княжеская добыча, голову сымут, коли чево!

— Иду… — Парень виновато посмотрел на девушек.

— Иди, добрый человек, — тихо и ласково попросила княжна. Малуша тяжело вздохнула.

Въезда в Чернигов Всеславна не заметила. Длинная изматывающая дорога, монотонность езды да молодой организм сделали свое дело. Она проснулась от громких голосов, раздававшихся совсем рядом. Темная ночь глядела на нее сверху хрустальными звездами. В свете факелов, освещавших пустынный мощеный двор и кирпичную стену какого-то дома, мелькали фигуры людей. Их длинные тени, скользя по сырым от ночной росы камням, лезли на высокую стену дома, чтобы затем, скрывшись за углом, растаять во мраке.

К девушкам никто не подходил — словно о них забыли. Осмелев, Всеславна, а за ней и Малуша оставили повозку и очутились на холодных скользких камнях. И остановились в нерешительности. У Всеславны родилась отчаянная мысль, но ее прервало появление незнакомого человека, в руках которого горел факел. Крутая грудь и широкие плечи говорили о недюжинной силе. Лицо густо заросло бородой, глаза из-под косматых бровей смотрели безучастно. Весь вид его был сумрачный, отталкивающий. Бесцеремонно осветив пленниц факелом, он поочередно рассмотрел их.

— Ты княжна? — глухо спросил он, ткнув пальцем во Всеславну. Та кивнула. — Идем.

Он повернулся и пошел, не оглядываясь, в полной уверенности, что за ним пойдут. Так оно и получилось. Помявшись, княжна взяла за руку Малушу, и девушки побрели вслед за бородачом. Проводник миновал крыльцо и завернул за угол. Сразу навалилась темнота. Голоса стихли. Стало жутко. Девушки невольно ускорили шаг. Вскоре провожатый остановился. Свет факела выхватил из темноты глухую стену с узкой дверью без ручки. Погремев ключом, бородач открыл дверь. Девушки шагнули за ним и очутились в длинном коридоре. Было тихо, как в подземелье, и от этого стало еще страшнее. Девушки прижались друг к другу, но бородач молча взял за руку Малушу, неожиданно грубо оторвал ее от княжны и оттолкнул в сторону. Всеславна запротестовала, но мужик нагло усмехнулся и, обхватив княжну длинными ручищами, потащил в комнату. Напрасно она билась, его не остановило и нападение Малуши, которая обрушилась сзади, колотя что было сил небольшими, но крепкими кулачками по огромной спине. Не оборачиваясь, бородач ударом ноги отбросил служанку, и та, пролетев несколько шагов, со стоном упала на пол. Сопротивление девушек вызвало злобу: мужик с силой швырнул и княжну. Всеславна ударилась ногой о табурет и тотчас услышала за собой грохот засова. Превозмогая боль, она захромала к двери, но та уже была крепко заперта и не поддавалась никаким усилиям. Горькие слезы хлынули по щекам. Всеславна еле доковыляла до табуретки и, опустившись на нее, в отчаянии закрыла лицо руками. Она поняла, что ничего не остается, кроме как смириться и ждать. С этими мыслями девушка добралась до кровати, прикрытой грубыми шкурами, упала на нее и заснула.

Ее разбудил громкий лай собак. В комнате было темно, только с улицы лучи пробивались сквозь крошечное оконце. Всеславне показалось, что за дверью кто-то шумит. Она с головой забралась под шкуру и замерла. Загремел засов, послышался скрип ржавых петель и в широко распахнутую дверь ввалился человек. Прикрывшись шкурой, девушка с ужасом взирала на приближающегося гостя.

Он шел, вразвалку передвигая короткие, словно подрубленные ноги. Молча поставил на стол глубокую деревянную миску и кружку, рядом положил ломоть хлеба, развернулся и, так же покачивая плечами, ушел, не произнеся ни слова.

Потянуло запахом каши и свежеиспеченного хлеба. Княжна, до того не чувствовавшая голода, вдруг захотела есть. На одной ноге доскакала до стола и отведала принесенное. Еда прибавила сил, в душе зародилась надежда. Она укорила себя, что не задала коротышу простого вопроса: почему ее здесь держат?

Ее размышления нарушил шум сдвигаемого запора. На пороге возник утренний посетитель, заполнив комнату густым басом:

— К князю.

Эти слова всколыхнули в груди пленницы надежду. Ее не ведут — зовут. Значит, о ней вспомнили, и сейчас все недоразумения рассеются.

Князь встретил Всеславну настороженным взглядом, откинувшись на спинку кресла и широко расставив ноги. Бледное, с воспаленными глазами, лицо вошедшей говорило о тяжелых часах, которые ей пришлось пережить. Прихрамывающая походка, измятая одежда, растрепанные волосы придавали девушке жалкий вид. Сердце князя не выдержало, жестокость и настороженность уступили место состраданию.

— Как изволила почивать наша колдунья? — прокашлявшись, спросил он.

— Князь! — Всеславна гордо вскинула голову. — Я — дочь князя Козельского. И если нет в живых моего отца, который не позволил бы так топтать честь его дочери, это не значит, что ты имеешь право издеваться надо мной. Мне всегда казалось, что твой долг — брать беззащитных под свою опеку, а не давать их в обиду. — На ее глазах показались слезы.

Князь, растрогавшись, бросился к девушке.

— Да будет, княжна! — он взял ее за руку.

— Это уже вторая попытка моего похищения! — княжна резко высвободила руку. — Это чьи-то козни…

— Не сомневаюсь — с твоей-то внешностью. Наверняка кто-то сгорает от любви и…

— …И для этого представил меня ведьмой? Полноте, князь! Я такая же ведьма, как ты — черт. — Девушка осенила себя крестным знамением, упала на колени и, превозмогая боль, стала неистово молиться. — Видишь, князь, Бог не отвергает меня и небо не падает на землю! Просто какой-то злой человек причиняет мне столько страданий… Мне нужно вернуться, князь, у меня дядя при смерти! — Слезы побежали по щекам Всеславны.

— Какой дядя? Не князь ли Ярослав? А где он?

— В Киеве. Что ты так смотришь на меня?

— Твоего дяди не может быть там быть. Киев сегодня мой город, — эти слова Михаил произнес с гордостью.

— Но… как же письмо? — Всеславна в растерянности достала из кармана свернутый лист и протянула князю.

Он взял письмо, повертел перед глазами и тяжело вздохнул. Поняв все, княжна быстро пояснила:

— В нем тетя пишет, что болен дядя, и зовет в Киев.

— Где они, не знаю, но в Киеве их нет, — князь вернул письмо. — Ничем не могу помочь.

— Надеюсь, что мы выясним это и другие недоразумения, я смогу вернуться домой.

— Думаю, да… — начал князь, но в этот момент за стеной раздался шум. Михаил вздрогнул и инстинктивно оглянулся. Когда он снова повернулся к Всеславне, она не узнала его. Куда только делась прежняя доброжелательность? Его лицо выражало суровую непреклонность.

— Иди к себе. Сейчас я ничего не могу обещать, — грубовато сказал князь, избегая ее взгляда. — Иди! — прикрикнул он.

Всеславне ничего не оставалось, как, склонив в огорчении голову, выйти. Не успел стихнуть звук ее шагов, как дверь с грохотом распахнулась и ворвалась разъяренная княгиня.

— Это ты так разговаривал с ведьмой?! О Боже! Тряпка, а не князь! Не успел увидеть смазливую морду этой деревенщины — и растаял, как кусок льда на горячей сковороде! — разъярившись, словно выпущенная из клетки тигрица, княгиня наступала на мужа. — Все расскажу преподобному отцу! Пусть знает, как ты борешься с тем, что противоречит нашей вере. Может быть, ты хочешь поклоняться Перуну?

Михаил никогда еще не видел жену такой. Она вся пылала страшным гневом. Князь опасливо шагнул назад.

— Я сделаю все, что ты скажешь! Но обвинять княжну в том, чего на самом деле нет, нам не пристало. Я сам видел, как она молилась перед этими иконами.

— Тогда почему она отвергает моего брата? Нет, она ведьма! — визжала княгиня, не отступая. — Вели бросить ее в темницу!

— Будет, будет, делай что хочешь, — замахал князь руками.

— Эй, покличьте кто-нибудь Путшу! — пронзительно крикнула княгиня. — Быстро! — И когда тот вошел, приказала: — Князь велит бросить ведьму в темницу!

На лице слуги не дрогнул ни один мускул. Выражение его звероподобного лица осталось безразличным, он лишь метнул взгляд на князя. Михаил утвердительно кивнул и отвернулся.

Всеславна шла от князя, и в душе ее теплилась надежда. Возвратясь, она бросилась на кровать, накрылась шкурой и тотчас погрузилась в сон.

Проснулась девушка оттого, что кто-то грубо потряс ее за плечо. Перед ней стоял Путша, верный слуга княгини, тот самый, который так грубо запер ее в этой конуре.

— Идем! — он больно схватил ее за руку.

Княжна поняла, что произошло что-то страшное.

Миновав уже знакомый коридор, они вышли во двор. Встречные испуганно шарахались в стороны, едва завидев Путшу, некоторые испуганно крестились, многие сочувственно смотрели вслед. Пройдя двор наискось, девушка оказалась у зловещего на вид здания без единого окна, с дубовой дверью, окованной потемневшими от времени полосами железа. Погремев у пояса ключами, Путша отыскал нужный и щелкнул замком. Повесив его на толстый ржавый гвоздь, торчавший в стене, потянул на себя дверь. Из темноты на Всеславну дохнуло затхлостью, так что мороз пробежал по коже.

На пороге появился человек, от одного вида которого можно было прийти в ужас. Он напоминал бочку на двух коротеньких бревнышках. Маленькая овечья головка сидела прямо на толстых квадратных плечах. Словно срезанный лоб закрывала густая взлохмаченная растительность. Все безбородое лицо занимал широкий, по-поросячьи приплюснутый нос, под которым помещались толстые мясистые губы. Тусклые рыбьи глазки скрывались под густыми нависшими бровями. При виде Путши уродец оскалился, обнажив мелкие гнилые зубы, издав звук, напоминающий рык дикого кабана, — видимо, приветствуя.

— Князь приказал бросить ее в темницу, — промолвил тот безразличным голосом.

Всеславна, все еще плохо осознавая сказанное, вдруг оказалась в объятиях этого страшного существа. Все попытки сопротивляться были бессмысленными. Дико подвывая, урод потащил ее в глубь здания.

Еще сильнее дохнуло сыростью и прохладой, которые усиливались с каждым шагом. От ужаса девушка лишилась чувств. Когда очнулась, с трудом поняла, что лежит на куче соломы. Падавшие сверху холодные капли вызывали дрожь. Всеславна инстинктивно протянула руку и наткнулась на мягкий комочек, который скользнул под пальцами и исчез. Она в ужасе вскочила на ноги и прижалась спиной к холодной стене.

— Помогите! — в отчаянии закричала она, но крик потонул в толстых стенах темницы. Наступившую тишину нарушал лишь стук ее сердца. Но даже самый губительный страх не может продолжаться бесконечно. Мало-помалу княжна успокоилась. Ничего опасного пока не было, крысы разбежались по щелям. Громко и однообразно стучали, падая, капли. Однако спустя некоторое время этот невинный звук превратился в настоящую пытку. Монотонность падения воды сводила с ума. Чтобы хоть как-то отвлечься, княжна тихонько запела любимую с детства песню. Прекрасный юный голос словно оживил этот каменный мешок, не видавший ничего, кроме горьких слез. Всеславна пела о широких полях, усеянных голубыми васильками и серебристым ковылем, зовущим в неизвестность. Потом вспомнились слова о доброй волшебнице, несущей людям счастье…

Время тянулось медленно. Девушка потеряла счет часам, дням… Дверь открывалась редко, и, кроме знакомого урода, никто не приходил. Наслаждаясь безграничной властью над жертвой, он хохотал, дразня ее куском хлеба, но, видя безучастный взгляд, бросал хлеб к ногам девушки. Вслед летели куски еще какой-то пищи, но не всегда она доставалась Всеславне. Порой крысы успевали раньше. Особенно мучил холод. Чтобы как-то согреться, княжна много ходила. Шесть шагов вперед, шесть назад…

К удивлению Малуши, после исчезновения княжны ее не тронули. Верная служанка нашла приют у кухонных девушек в княжьих хоромах. Первое время она очень боялась, ждала, когда придут и за ней. Но никто не шел, и уверенность стала возвращаться к девушке. Чтобы не быть в тягость новым подружкам, она помогала им на разных работах — умелая и ловкая, она пришлась им по душе.

Но каждый день неведенья о судьбе своей княжны приводил Малушу в отчаяние. И она решилась. Особенно ей симпатизировала голубоглазая Груняша, которая чаще других делилась с новой подругой маленькими сердечными тайнами. Выбрав, когда они остались на кухне вдвоем, Малуша завела разговор о Всеславне и удивилась, заметив, как тут же изменилось лицо Груни.

— Бог с тобой, подружка, — прошептала та, опасливо косясь на дверь. — Если про это прознает княгиня, ты пропала. Берегись, уши у нее длинные. Никто тебе ничего не скажет — кому охота встретиться с уродом? Есть у княгини страшный слуга, зверь, а не человек! Все провинившихся она отправляет к нему… Боже упаси с ним встретиться!

После этого разговора Груняша стала избегать Малушу. Поняв, что с этой стороны помощи ждать нечего, Малуша вспомнила о Меченом. Путем долгих стараний отыскала его в пивной, вызвала на улицу. Отойдя подальше от дверей, они остановились в тени высокого частокола.

— Ты как-то говорил, — с ходу начала девушка, — что Аскольд однажды спас тебе жизнь в бою и ты обязан ему?

— Говорил. Так оно и есть.

— А ведомо ли тебе, что Всеславна ему вроде невесты? Любят они друг друга.

Меченый чуть не присел от удивления.

— Нет, я ничего об этом не знаю.

— Так вот, — продолжала Малуша, воодушевленная поведением дружинника. — Князь Всеволод, родич княгини, страх как любит Всеславну. Он уже раз пробовал ее умыкнуть, пока Аскольд был в походе, да добрые люди вмешались. А сейчас княгиня Всеславну в темницу бросила! — голос девушки дрогнул, и она, не сдержась, заплакала. — Страшные вещи рассказывают про это место. Что делать?

Меченый помолчал, потом сказал деловито:

— Место то действительно страшное. Давай так: я все разведаю, а завтра встретимся на этом же месте.

Когда на следующий день Малуша прибежала в условленное место, Меченый уже ждал.

— Плохо дело, — начал он сразу, — придется тебе срочно возвращаться в Козельск. Дай знать Аскольду. Ум хорошо, а два лучше. Вместе будем думать, тут мне помощников найти трудно. На княжеское решение немногие отважатся поднять руку. Урод на всех такого страху нагнал — одно имя его приводит людей в дрожь. К тому же княгиня приказала усилить охрану и никого к темнице не подпускать. Мой совет — берегись: о тебе вспомнит — туда же загонит. Лучше не попадайся ей на глаза.

— Обо мне ли речь! Милая моя Всеславна, как же ты там! И голодная, и холодная, поди, сидишь, бедная, — вполголоса запричитала Малуша, но тут же взяла себя в руки. — Домой, говоришь, надо? Да вот дорога мне неведома.

— Это поправимо. Я отпрошусь у сотского, скажу: на охоту. А ты с первыми петухами выбирайся из города и жди меня у Большого ручья, у кустов.

Они расстались.

Не доходя до княжьего подворья, Малуша увидела, как навстречу ей бежит Груняша. Лицо ее было бледное как мел.

— Я с ног сбилась, тебя ищу, — тяжело дыша, проговорила Груняша. — Беда, Малуша! Приходил Путша, тебя кликал. Он зря не ходит! Беги, подруженька, вон там ворота, — махнула она рукой, сунула в руки какой-то узелок и поспешила назад.

Делать было нечего. Страх придал силы. Скоро за спиной послышался топот скачущих лошадей. Едва девушка успела спрятаться за толстый ствол дерева, как мимо нее к городским воротам галопом пронеслись всадники. С этого момента надо было таиться каждого встречного. Перебегая от одного дерева к другому, она добралась до ворот, которые, на ее счастье, были открыты. Проскользнув мимо оживленно болтающих в сторонке дружинников, она побежала что было сил к месту, о котором говорил Меченый. Только юркнув в кусты, почувствовала себя в безопасности. В узелке оказалось немного еды и теплая поддевка, которая очень пригодилась ей этой ночью.

Меченый не обманул. Как и обещал, он прибыл с первыми петухами, ведя на поводу второго коня.

На следующий день, узнав о пропаже Малуши, княгиня бушевала.

— Путша, найди тысячника, вели поставить стражу на все дорогах, ведущих к козельской стороне! Пусть хватает всех подозрительных, но девку чтоб мне нашли! Да усильте охрану ворот. Пленницу переведи, где она была до темницы. Скажи, чтоб вернули ей прежний стол. Потом поговорю с ней сама.

Комната, куда возвратили Всеславну, была чисто прибрана. Вместо шкур на кровати лежала мягкая перина со взбитыми подушками, покрытая нежной шелковой тканью. Княжна не могла понять причину такой разительной перемены.

Прошло несколько дней. Под наблюдением Путши регулярно приходили девки, которые приносили отменную еду, убирали комнату. Они наперебой хвалили княгиню, ее доброту, ласку, заботу. Но Путша внимательно следил, чтобы они не вступали в разговоры с пленницей.

Однажды приход Путши затянулся. Княжна с тревогой прислушивалась к каждому шороху, доносившемуся из-за дверей. Неожиданный грохот засова заставил вздрогнуть. Дверь растворилась, и на пороге появилась незнакомая женщина. Она чуть задержалась на пороге, рассматривая девушку холодным враждебным взглядом. Уловив в глазах княжны страх, она едва заметно торжествующе улыбнулась и скорее вплыла, чем вошла, в комнату — величественно и гордо.

Одета она была роскошно: на голове шапочка из алого алтабаса[27], обшитая горностаем, на плечах — такая же накидка, из-под которой выглядывало расшитое платье, а на груди сияло дорогое ожерелье из алабандина. Всеславна поняла — перед ней княгиня. По гордому виду ясно было видно, что она привыкла повелевать. В душе Всеславны вдруг проснулась ненависть. Она поднялась из кресла с независимым видом, спокойно и с достоинством взглянула на гостью. Взгляды их встретились, и княгиня поняла: раскусить этот орешек будет непросто. На ее лице заиграла деланная улыбка, но по-прежнему холодный острый взгляд пробежал по княжне.

— Садись, дорогая, — скорее приказала, чем предложила она, сама присаживаясь в кресло, любезно подставленное Путшей. — Ну, как тебя тут содержат?

Вместо ответа Всеславна возмущенно спросила:

— Почему меня здесь держат?

— Князю Михаилу сообщили, что ты… — княгиня в упор поглядела на девушку.

— …Ведьма? Я уже слыхала, матушка. Говорила князю, скажу и тебе: я такая же ведьма, как ты святая Магдалина. Вот мой крест! — с этими словами Всеславна достала с груди маленький золотой крестик, подарок матери. — Я истинная христианка, и пусть кара падет на тех, кто приносит мне столько горя!

— Охотно верю, что это навет. Но скажи мне, почему ты отвергаешь любовь моего брата Всеволода?

— Он жестокий человек! — с вызовом сказала Всеславна. — Из-за него я чуть не угодила к половцам, из-за него я здесь… Мне такая любовь не нужна!

— Не будь дурой! — с княгини вмиг сошла напускная вежливость. — Радуйся, что князь Всеволод хочет взять тебя в жены! Я знаю, что дорогу ему перешел сын какого-то воеводишки. Этому не бывать. Слушай княжескую волю: быть тебе женой Всеволода, а иначе — вернешься в темницу и сгниешь заживо! — злобно выкрикнула она.

Всеславна живо представила весь ужас темницы: крысы, холод, урод стражник… Она подняла глаза. Хищное выражение лица княгини как нельзя больше напоминало сейчас лицо Всеволода — тот же звериный оскал при виде беззащитной жертвы.

— Нет, — тихо, но твердо ответила княжна.

— Хватай ее, Путша! — в бессильной злобе завизжала потерявшая человеческий облик женщина. — Тащи эту тварь в темницу, пусть она сгниет там! Сгниет!..

Беспокойство стало проявляться и в Козельске. Занервничал князь Всеволод. Вернувшийся тиун доложил, что все получилось, как задумали. Остальное должна доделать сестра. Но прошло уже много времени, а Чернигов молчал, и это вызывало тревогу. Князь боялся, что тайна может стать достоянием других, и приказал установить слежку за всеми въезжающими в город.

В тревоге проводил эти дни и Сеча. Но совсем другие заботы не давали ему покоя — не выходила из головы весть половца. И он твердо решил: сидеть сложа руки нельзя.

Возвращаясь как-то с молодым князем после осмотра табунов, воевода стал придирчиво осматривать укрепления городских стен.

— Низковаты стены-то стали, — посетовал он, — кое-где и дерево подгнило, башни просели.

Василий неопределенно пожал плечами:

— Делай как знаешь, воевода. Вижу, на добрые дела твои мысли направлены.

На другой день были посланы люди готовить лес. Дошла очередь и до кузнеца — Сеча заглянул к нему однажды вечером.

— Вот что, Еловат, — начал он, отведя кузнеца в сторонку, чтобы не слышали подмастерья, — дело важное. С разных концов земли слухи идут нехорошие. Вроде татары на землю Русскую походом собираются. Сила это страшная. Голыми руками не возьмешь. Оружие надо, много.

— Понятно… — задумчиво сказал Еловат. — Значит, завтра и начну.

Лишь поздним вечером закончил кузнец свои дела. Выпрямился, довольно улыбаясь в предвкушении жарких объятий одной боярыни, ждавшей его этой ночью… Но не успел встать во весь рост, как в дверь ворвались несколько человек.

— Еловат, помоги! — раздался испуганный женский голос, в котором он узнал Малушу. Один из незнакомцев, судя по одежде, горожанин, грубо схватил девушку за руку.

— А ну отпусти! — грозно прикрикнул кузнец, и в воздухе мелькнул его прокопченный кулак. Незнакомец был отброшен к стене и осел, застонав и хватаясь за скулу. Другой незваный гость, выхватив нож, бросился на Еловата, но тот успел отскочить за наковальню. Схватив щипцы, он выхватил из горна кусок раскаленного угля. Издав страшный вопль, нападавший бросился к выходу. За ним последовали и другие.

— Спасибо, Еловат, — дрожащим голосом произнесла Малуша.

— Спасибом, красавица, не отделаешься. Ну, что случилось?

— Беда, Еловат. Княжну, — девушка понизила голос, — схватили, отвезли в Чернигов и посадили в темницу. Ведьма, говорят. Хотели и меня схватить, да добрые люди предупредили, успела убежать. Дорогой столько страхов натерпелась. Только в город вошла — невесть откуда эти люди взялись, вроде меня признали. Хорошо, твоя кузня рядом… — Она перевела дух и решительно закончила: — К Аскольду надо идти.

— К Аскольду? — задумчиво переспросил Еловат. — Нет, лучше к воеводе. Пошли, Малуша.

Сеча уже помолился и собирался ложиться, когда вошел кузнец, а за ним Малуша. Сердце старика сжалось.

— Что случилось? — сурово, чтобы не выдать своего волнения, спросил он у девушки. Терпеливо выслушав ее сбивчивый рассказ, неопределенно протянул, почесывая пушистую бороду: — Та-а-ак… Ну, если жива, всегда есть надежда. Ты правильно сделал, Еловат, что пришел ко мне. Молодое пиво бродит сильно, да слабо по ногам бьет. Аскольд молод, горяч. А нам не с руки ругаться с великим князем… Аким, позови-ка Аскольда!

Узнав о том, что его любимая в темнице, юноша хотел тут же седлать коня, но Сеча остановил его.

— Сын мой, ты воин, а воину не пристало терять голову, — мягко сказал он. — Велико несчастье, слов нет. Воистину безмерна подлость человеческая. Ты хочешь, чтобы я дал тебе дружину и ты пошел бы воевать Чернигов? Ответ я читаю в твоих глазах. Но мое мнение таково: только хитростью и умом мы сможем спасти Всеславну. Главная беда — в супруженьке Михаила. Это ее козни да братца. Но мы не докажем и ссорой ничего не добьемся. Бери надежных другов да ступай туда. Но будь осторожен — никто не должен узнать о задуманном. На месте оглядитесь, решите, что делать. Прошу тебя — не рассорь нас с князем.

Еловат вызвался идти с другом. Сеча достал из сундука небольшой кожаный мешочек и протянул его сыну.

— Тут мои сбережения. Эти кругляши открывают не только двери темниц, но и городские врата. Когда думаешь выступать?

— Завтра поутру. Добрыню еще возьму с собой.

— Добро, Бог троицу любит. Но нужно все продумать. Судя по рассказу Малуши, за ней следили…

Воевода позвал одну из дворовых девок и велел ей поменяться с Малушей платьем. Затем отправил девку с Еловатом в кузню, якобы за забытым ножом, а Малуше приказал оставаться у него в доме.

— Аким, ступай к князю Всеволоду, пусть разберется, почему его люди напали на мою служанку.

Грид кивнул головой и исчез.

— Хорошо, что князю Василию ничего не сказали, — пробормотал себе под нос воевода и повернулся к сыну: — Аскольд, если удачным будет поход, Всеславну завези к бабке, которая тебя лечила, там ей пока будет спокойней. Дорогу ты знаешь. Подставу на обратную дорогу я тебе дам. Поезжайте тем путем, которым мы возвращались. А мы завтра с утра уедем на охоту — пусть все думают, что и ты с нами. Князя Всеволода надо пригласить.

Аскольд с Еловатом переглянулись.

— А его-то зачем?

— Пригодится, — Сеча прищурился. — В такую рань вставать он не привык, а была бы честь… Главного, сынок, не забудь: в Чернигове вас никто не должен видеть. Завтра батюшку попрошу, чтобы благословил вас. Ступайте, возьмите лошадей на конюшне.

Когда друзья уже спускались по тропинке, их догнала Малуша.

— Совсем забыла со страху, — запыхавшись, объяснила она, — в Чернигове найдите Меченого — он в корчме у еврея часто бывает. Тебя, Аскольд, помнит и наверняка поможет.

Еще до рассвета во дворе воеводы поднялся такой шум, что соседи повскакивали в испуге. Узнав, что воевода собирается на охоту, недоуменно пожимали плечами и уходили досыпать, чертыхаясь вполголоса:

— Видать, совсем из ума выжил старик…

Послали гонца и к Всеволоду, но тот в ответ на доклад слуги только ругнулся и повернулся на другой бок. Воеводин гонец не стал задерживаться.

Вскоре кавалькада выехала с воеводиного двора и пронеслась по улицам только начинавшего просыпаться Козельска. За городом Сеча с сыном и Добрыней отделился от основной группы и, сопровождаемый недоуменными взглядами дружинников, проводил к условленному месту, где их уже ждал Еловат.

— Держи, — Аскольд протянул ему уздечку. — Коня тебе привел.

Кузнец вскочил в седло и принялся прилаживать мешок, в котором что-то звенело.

— Ты что, полкузни приволок? — улыбнулся воевода.

— На такое дело идем — все пригодится может. Сам говоришь — умом брать надо. А ум без поддержки — ничто.

Вскоре трое всадников скрылись в предрассветной мгле. Они неслись почти без остановок. Недолгий привал, корм и небольшой роздых коням — и снова в путь. Аскольд гнал и гнал. Огонь страсти бушевал в его груди. Хотя он и помнил наказ отца беречься, нетерпеливость молодой натуры и безмятежность окружающей местности притупили бдительность. Решив укоротить путь, друзья выехали на большак и тут же напоролись на группу вооруженных всадников. Скрываться было поздно: их заметили.

— Кто будете? — грозно крикнул передний, гарцуя на рыжем жеребце.

— Вольные люди.

— Путь куда держите?

— До Чернигова… — начал Добрыня и поперхнулся.

— Вольных людей велено туда не пускать. Распоряжение великого князя.

— А мы тоже люди великого князя, — вмешался Еловат.

— А ну, поговори у меня, цыганская морда! Щас стащу с коня да велю выпороть.

— Ну зачем так… — сказал Добрыня, нарочито медленно слезая с коня. Также неторопливо отстегнул меч и положил его на землю. Всадники с любопытством наблюдали за его действиями. Вразвалку подойдя к одному стражнику, Добрыня присел на корточки, подлез под лошадь. Судя по выражению лица, всадник даже на понял вначале, что с ним происходит, и только сообразив, что вместе с лошадью он висит на плечах парня, заорал благим матом. Добрыня же покрутился на месте, словно выбирая место получше, подошел к кустам и без видимых усилий швырнул туда свою ношу.

Стража онемела. Воспользовавшись этим, Добрыня в мгновение ока очутился у своей лошади, подхватил меч, вскочил в седло — и троица понеслась на растерянных врагов. Яростный бой был недолгим. Не ожидавшие нападения противники постыдно бежали. Путь был свободен, и безо всяких приключений Аскольд с друзьями добрались до Десны. Час был поздний, жители соседней деревушки уже спали, не слышно было даже лая собак. На берегу сохло несколько лодок. Едва дав коням остыть, козельцы начали переправу. Пристав к берегу, спрятали лодку в тальник и, обтерев лошадей сухой травой, отправились дальше. Вскоре в ночном мраке перед ними предстала темная громада Чернигова.

Входить в город друзья не стали, свернули с дороги в поредевший осенний лес. Выбрав, насколько позволяла видимость, место посуше, спешились, стреножили лошадей и пустили их пастись, а сами стали держать совет. Появляться в городе в таком виде не годилось: даже ночью на одежде была видна грязь. Выслушав препирательства Аскольда и Добрыни — каждый хотел идти первым, — Еловат сказал:

— Нет, други, пойду я. Кузнецам да купцам дороги везде открыты. Торговый люд в городе меня знает, я у них бывал. Решено, иду я, — твердо повторил он. Остальные возражать не стали. Быстро насобирали валежника, разожгли костер. Споро соорудив вешала, развесили одежду на просушку и, перекусив взятыми еще из дома запасами — салом, хлебом и луком, — улеглись на отдых.

Едва забрезжил рассвет, Еловат был уже на ногах. Выйдя на дорогу, он зашагал в противоположную от города сторону. Светлый диск луны освещал пустынную дорогу. Пройдя несколько верст и никого так и не встретив, кузнец наткнулся на звонко журчавший ручей, через который был переброшен мосток в несколько бревен. Чтобы они не расползлись, кто-то на концах старательно забил колья. Глянув на дорогу, Еловат повыдергивал колья с одной стороны. Подумав, отбросил в сторону одно бревно и, усевшись под раскидистой елью, стал ждать.

Рассвет быстро набирал силу. Наконец вдали показалось несколько повозок. На передней, свесив ноги и небрежно бросив вожжи на колени, сидел мужик в новом зипуне. Перед мостком лошадь встала.

— Но-о! — крикнул мужик, дернув вожжами.

Лошадь, скользя копытами, почти одолела мосток, но тут колеса провалились меж разъехавшихся бревен и телега завалилась набок. Воз остановился. Мужик от толчка полетел в ручей. Остальные, поругиваясь, собрались около застрявшей телеги.

— А ну, поможем! — скомандовал кто-то.

Несколько человек нехотя полезли в холодную воду. Пробовали поднять плечами, но воз не поддавался. Посыпались советы, разгорелся спор.

— Чего, мужики, пригорюнились? — раздался вдруг чей-то голос. На берегу стоял высокий, крепко сбитый чернявый незнакомец.

— Да вот, завалилась…

— Топор-то есть?

Мужики недоверчиво нахмурились, но топор принесли. Еловат выбрал березку, срубил ее, очистил от веток и подтащил к повозке. Потом нашел на берегу большой круглый камень, бросил его под телегу. Отдышавшись, просунул жердину под ось и навалился на камень. Телега поднялась.

— А ну, подкатывай бревна, — скомандовал Еловат. Мужики дружно бросились исполнять его указания. Вскоре повозка оказалась на берегу. Переправились благополучно и остальные. Обоз был готов продолжить путь.

— Далеко ли путь держишь? — поинтересовался мужик в новом зипуне. — Коли в город, садись, подвезу.

Еловат кивнул и вскочил на телегу. Мужик попался словоохотливый, за разговорами незаметно добрались до города.

У ворот стояли несколько стражников.

— Кто будете? — спросил высокий стройный воин.

— Да это ж Коротопол, нашенский купчишка, — воскликнул один из стражников, выглядывая из-за плеча воина. — Проезжайте!

Чуть отъехав от ворот, Еловат поблагодарил купца и соскочил с телеги. Разузнав, где находится корчма еврея, решительно направился к приземистому домику.

Там уже было много посетителей. Кузнец выбрал свободное место в дальнем углу. Не успел он сесть, как к столу подошли трое дружинников и бесцеремонно расположились на свободных местах, презрительно поглядывая на Еловата. Тот, усмехнувшись, достал из кармана дирхем. Серебряная монета сверкнула в слабом свете редких свечей.

Черноволосый дружинник долго не сводил с нее глаз, словно видел впервые и, выбрав момент, когда Еловат отвернулся, схватил деньгу. Еловат спокойно перехватил его руку и сжал, улыбаясь, так, что пальцы незадачливого воришки разжались сами собой.

— Я пошутил… — дружинник затряс рукой. — Ну и силища! Тутошний?

— Мне Меченый нужен, — вместо ответа сказал Еловат.

— Скоро будет, — охотно сообщил воришка. — Эй, Велес, сбегай за ним!

Подошел хозяин.

— Жбан браги на всех, — приказал Еловат, — да хорошую еду, мигом!

Еврей, жадно схватив дирхем, исчез. Минуту спустя стол оказался уставлен яствами. После нескольких кружек дружинники захмелели. Наконец появился Меченый. Выбрав момент, когда остальные увлеклись разговорами, Еловат шепнул ему:

— Аскольд кличет, — и, прижав палец к губам, кивнул на дверь.

Выйдя, Меченый завертел головой.

— Тут его нет, не ищи, — прошептал кузнец. — В лесу ждет, недалече. Беда у него, любимую князь в темницу заточил.

— Знаю, ой, знаю! Душа у меня не на месте: сам ведь ее брал! — дружинник тяжело вздохнул и насупился. — Ведьма, говорили…

— Ведьма? Ишь, придумали… Ладно, не печалься, простит тебя Аскольд, только помочь надо.

— Сложное это дело, силой вряд ли возьмем. Уж больно охрана велика.

— Силой брать и не думаем. Умишком пораскинуть надобно. Можешь сейчас к Аскольду добраться?

Черниговец покачал головой.

— Что ты! День на дворе, стражи кругом полно… Пойдем-ка ко мне. Батька у меня голова, вместе и подумаем.

Хороши леса в любое время года, но лучше осеннего леса не бывает. Какими только красками не разукрасится природа — чем тебе не боярская свадьба! Все разнаряжены, блеск золота и драгоценных камней слепит глаза. Но вот отгремела свадьба. Осыпавшиеся наряды ковром устилают землю, и шорох слышен от любого движения…

Только не до красоты сейчас Аскольду. Как раз от такого шороха он и проснулся. Рука невольно схватила меч. Юноша поднял голову и, сообразив наконец, где находится, облегченно засмеялся. Лучи восходящего солнца прогоняли остатки ночной мглы, цеплявшейся за кроны осеннего леса. Виновницей шороха была белка — в серенькой пушистой шубке она сидела, умильно сложив на груди лапки, как монашенка перед иконой. От шустрого зверька юноша перевел взгляд на корявый ствол дуба, под которым они устроили ночлег. На дереве еще сохранилась пожелтевшая листва, и на фоне других голых деревьев дуб напоминал великана в лисьей шапке. Это место они выбрали по совету Добрыни.

— Дуб сохраняет тепло, — изрек он, бросая нарубленные еловые лапы у ствола.

Теперь в этом убедился и Аскольд: иней красивым кольцом охватил место ночевки, но до людей не добрался. Взгляд побежал дальше. Высокая стройная березка роняла свой наряд на прижавшуюся к ней маленькую пышную елочку — та стояла украшенная, как цыганочка на ярмарочном празднике. На кустах шиповника потемнела листва от ранних заморозков, зато каким яхонтом загорелись ягоды! Долго бы, наверное, любовался этим сказочным миром Аскольд, если бы проснувшийся Добрыня не нарушил тишину внезапным вопросом:

— Ну, что кузнец?

— Не пришел. — Аскольд вскочил на ноги. Было по-утреннему прохладно, и он стал размахивать руками, чтобы согреться. — Пойду посмотрю, где лошади.

Кони отыскались на полянке, рассеченной бьющим из-под земли ключом. Аскольд зачерпнул холодной прозрачной воды, сделал несколько глотков, остальной умылся. Вернувшись, он застал Добрыню за поглощением оставшихся припасов и с удовольствием присоединился к другу. Управились быстро. Бросив крошки порхавшей неподалеку сойке, Аскольд вышел на опушку леса.

Вдали в утренней дымке высилась громада крепостных стен. По пустынной дороге, бегущей от города, ехала повозка, в которой сидели двое. Вскоре они свернули с дороги и направились прямо в сторону юноши. Прячась за деревьями, Аскольд внимательно наблюдал за подъезжавшими.

— Меченый! — вдруг воскликнул он и бросился навстречу.

Приятели обнялись. Второй приезжий оказался отцом Меченого.

— Город находится под охраной, — объяснял Зосим. — Прошлой ночью прискакал сотник и сообщил, что на него напал большой отряд разбойников.

— Большой отряд! — засмеялся Аскольд. — Нас было всего трое.

— У страха глаза велики. Еловат у нас. Отец придумал, как провезти тебя в город. Поедем за дровишками, — подмигнул другу Меченый. — А коней придется оставить. Потом что-нибудь придумаем.

Вчетвером быстро натаскали хвороста. Аскольд и Добрыня улеглись на дно повозки. Их закидали валежником, а воз обвязали веревкой. Отец забрался наверх. Сын взял коня под уздцы и повел в город.

У ворот стража тщательно осматривала всех проезжающих, но, узнав Меченого, сотский махнул рукой:

— Проезжай!

Вскоре были дома. Подогнав воз к самой двери, Зосим столкнул хворост. Добрыня с Аскольдом осторожно проскользнули в дверь.

В горнице уже был накрыт стол. Быстро пообедав, мужчины начали совещаться. Оказалось, что Меченый успел кое-что разузнать: его приятель Руальд и еще четверо дружинников охраняют то самое подземелье, где держат княжну. Было решено, что кузнец вечером снова пойдет в корчму, завяжет с Руальдом беседу и попытается выведать у него, как пробраться в темницу.

План почти удался. Еловату удалось быстро напоить Руальда. Дружинник оказался разговорчивым, охотно подтвердил, что действительно охраняет княжну. Всеми ключами заведует Путша, но дружинники иногда сами запираются изнутри. Кроме входной, в здании есть еще две двери, ведущие, по словам Руальда, к девкам. Но выяснить, что это за девки, Еловат не успел. К их столу подсел еще один дружинник.

— Ты кто будешь? — грубовато обратился он к кузнецу.

— Не видишь — человек, — кузнец ответил внешне спокойно, но внутренне насторожился, незаметно оглядывая помещение. Он успел заметить пристальный взгляд человека за дальним столиком, прежде чем тот отвернулся, и узнал его. Это был княжеский тиун.

«Плохо дело», — подумал Еловат и попытался встать. Дружинник тоже вскочил и неожиданно выхватил нож. Кузнец оттолкнул его руку, схватил со стола кувшин с остатками браги и ударил нападавшего по голове. Тот без звука свалился под стол. Раздался топот. На помощь упавшему бежало еще несколько человек. Толкнув на них тяжелый дубовый стол, Еловат метнулся к выходу. Сзади мелькнула чья-то тень… и на голову ему обрушился удар. Подбежавшие дружинники навалились на кузнеца…

После ухода Еловата Аскольд не находил себе места. Видя его мучения, Меченый не стал удерживать друга. Княжий двор юноша отыскал быстро. Пока высматривал, как бы попасть внутрь, раздались лязгание засова и скрип открываемых ворот. Аскольд нырнул в спасительную тень ограды и, присев за кустами, затаил дыхание.

На улицу, о чем-то тихо переговариваясь, вышли несколько человек. Юноша, крадучись, направился за ними. Ему удалось расслышать несколько обрывочных фраз:

— Посмотрим у еврея… княгиня волнуется… надо искать…

Повернув в конце улицы налево, она вошли в какой-то дом. По доносящимся из него веселым громким голосам Аскольд понял: это и есть дом еврея. Решил подождать.

Через некоторое время на улицу с бранью и угрозами вывалилась группа дружинников. Среди них юноша, к ужасу своему, разглядел Еловата. Два здоровенных парня держали его за руки, еще двое с обнаженными мечами шли сзади.

«Что делать? — лихорадочно размышлял Аскольд. — Ясно, ведут его на княжеский двор. Нужно что-то предпринять!»

Дождавшись, пока все скроются за поворотом, он выскочил из укрытия и бросился к ограде. Выдернул увесистый кол и вдруг услышал за спиной приглушенный вздох. Резко обернувшись, Аскольд различил силуэт человека, который, по-видимому, шел за ним по пятам, но поскользнулся на ветке. Сообразив, что его заметили, неизвестный бросился на Аскольда с ножом. Юноша едва успел увернуться от удара. Разбираться, кто нападавший, было некогда. Взмах дубинкой — и человек рухнул на траву с размозженным черепом.

Аскольд стрелой помчался вслед уходящим дружинникам. Нагнав их, он перевел дух и стал медленно приближаться. Идущие сзади даже не успели сообразить, что случилось: два быстрых удара дубинкой, и оба уже корчились в грязи. Воин, державший Еловата, попытался выхватить меч, но не успел. Его постигла участь остальных. С последним стражником кузнец расправился сам.

Шум этой короткой схватки, стоны раненых не остались незамеченными. Окрестные собаки подняли неистовый лай, где-то по соседству загремели, открываясь, ворота. Друзья со всех ног бросились бежать.

В доме Меченого их ждали с тревогой. Узнав, что все обошлось, Зосим велел всем ложиться спать.

— Утро вечера мудренее, — пояснил он.

Спозаранку, пока гости еще спали, Зосим успел потолкаться по городу и все разузнать. Вернувшись к завтраку, поделился новостями:

— Сказывают, разбойные люди шалят. Княжьего тиуна убили, несколько дружинников покалечили.

Аскольд с Еловатом переглянулись.

— Туда ему и дорога, душегубцу, — продолжал Зосим, подмигнув Аскольду. — А нам надо подумать, как заполучить Путшу.

— Выкрасть его, другого пути нет, — решительно сказал Аскольд.

— Сначала надо узнать, где он живет там. Я все продумал. Пойду к купцу, Путяте, он мне не откажет — должок помнит. Попрошу его с товаром к княгине наведаться, и меня с собой взять. Еловат со мной пойдет — его тут никто не знает, а те, кто встречались, теперь отлеживаются, поди. — Он усмехнулся.

Княгиня приняла их в своей светелке. Вошедшие, потоптавшись, поснимали кафтаны, положили их вдоль стены у порога.

— Проходи, Путятушка, — голос княгини был ласков и добр. — Что принес?

Путята упал в ноги княгине, попа́дали и остальные.

— Да будет тебе, вставай. Товар покажи.

— Премного благодарен, владычица ты наша. — Он встал, обернулся: — Давай товар.

Подошли Зосим и Еловат, держа каждый по плетеной верюге[28], крытой рядном.

Товар купец приготовил что надо: на стол выкладывались алтабасы всех цветов радуги, мягкая искрящаяся бумазея, а украшений-то было, украшений! И аквамарины, в которые смотришься — словно в пучину морскую погружаешься, и кольца золотые с бирюзой, от которой встает перед глазами безграничная даль голубого неба. И пригоршни стеклянных бус, ожерелья из морских раковин.

Более всего княгиню заинтересовал браслет, витый из двух дротови[29] украшенный наподобие перстня. Она долго любовалась им, надев на руку.

— Погода какая прескверная! — вздохнула вдруг княгиня, глянув на окно, по которому струились осенние слезы.

— Да, матушка, — Путята подобострастно заглянул в глаза княгине. — Осенний дождь — бусинец, льет обмочливее, чем весенний — слепец. Но осень еще постоит, побудут теплые денечки. Паутинки много, да гусь-дикарь еще на воде, да скворцы не отлетели.

— Ты смотри, какой приметливый! — Княгиня с удивлением взглянула на купца.

— А как же, матушка, нам без этого нельзя, — заулыбался Путята, довольный похвалой. — Вот, к примеру, надо знать, какая будет зима. Если суровая, надо овчины скупать, шубы шить. А если теплая, торговли не будет, о другом думать надо.

Княгиня засмеялась:

— А какая нынче зима будет?

— Зима, матушка, ожидается суровая — пчелы летку заделывают полностью. Да и белка гнездо строит в нижней части кроны.

— Ну ладно, Путятушка, это я у тебя беру, — княгиня отложила браслет и пару перстней. — Беру и это, — она указала на ярко-зеленый алтабас и голубую, цвета неба после дождя, бумазею.

Остальной товар сложили в корзину и стали откланиваться. Тогда вперед, как будто смущаясь, выступил Зосим.

— Прости меня, матушка княгинюшка, старого дурака, дозволь слово молвить! — и упал на колени.

— Говори.

— Дозволь, княгинюшка, на будущий год у Дальнего бора лужайку покосить.

— И все? — Княгиня крайне удивилась такой незначительной просьбе. — Я скажу Путше, пусть отведет тебя.

— Спасибо тебе, владычица ты наша!

Гости откланялись. Проводить их пошла прислужница княгини. Выйдя из дверей, Еловат коснулся плеча девушки:

— Красавица! — Та обернулась и увидела, что высокий чернявый торговец протягивает ей бирюзовое колечко. — Держи на память.

Служанка так и присела от неожиданной радости.

— Скажи, душенька, а Путша у себя? Ему я тоже подарочек приготовил.

— Нету его сейчас. Но я провожу в его комнату, там и положите свой подарок. — Служанка не знала, чем отблагодарить купца за колечко.

Грозный подручный княгини жил в небольшой комнате с зарешеченным окошком. Стол и кровать грубой работы, несколько табуреток да икона в углу — вот и все убранство.

Кузнец положил сверток с материей на стол и вышел. Закрывая за собой дверь, постарался как следует ее запомнить и посчитал, которой она будет от входа.

— Ну и хитер ты, знаешь, кого подмаслить! — усмехнулся Зосим, когда вернулись домой.

— Пробовать надо сегодня, — единственное, что сказал тот в ответ.

Рим встречал Великого магистра веселым беззаботным карнавалом. Глядя на ликующую толпу, с удивлением расступавшуюся перед небольшим, но грозным отрядом, можно было подумать, что жизнь горожан состоит из одних удовольствий. Что им противостояние европейских государств — мираж, туман, уходящий с первыми лучами солнца! Даже не верилось, что и сегодня праздничный город ведет упорное противоборство с императором Священной Римской империи. По мнению магистра, эта борьба мешала покорению неверных, и судьба далекого, сказочно богатого Востока оставалась покрытой пеленой неизвестности.

Вид прибывших говорил о том, что путь их был неблизким. Изнуренные кони еле передвигали ноги, глухо стучали подковами по булыжным мостовым. Самих всадников, с головы до ног закутанных в черные плащи с надвинутыми на глаза капюшонами, рассмотреть было невозможно. Только по длинным мечам, выглядывающим из-под плащей, можно было понять, что это воины.

Папский нунций, встречавший нежданных гостей, вытаращил глаза, когда узнал, что перед ним сам Великий магистр Тевтонского ордена, и поспешил сообщить эту весть папе.

Григорий Первый читал молитву. Было воскресенье, и папа сам решил отслужить обедню. Церковь была битком набита прихожанами — карнавал карнавалом, а душа душой.

Не дожидаясь окончания службы, нунций пробрался к папе, дождался удобного момента и шепнул ему на ухо о прибытии именитого гостя. От удивления папа даже споткнулся на молитве, чем вызвал недоумение верующих, и торопливо шепнул нунцию, чтобы о приезжем позаботились как следует.

Магистра нунций повел сам. Они долго шли по длинным полутемным коридорам, и священник то и дело вытирал пот со лба. Наконец он остановился перед массивной, окованной железом дверью, отдышался и вошел внутрь. Помещение напоминало монастырскую келью, только чуть большего размера и со вкусом обставленную. В центре располагался овальный стол, инкрустированный золотом, на тонких резных ножках, рядом — кресла с высокими спинками, а в углу — кровать, покрытая цветной переливающейся накидкой.

— Ваша светлость, отдохните с дороги. Сейчас распоряжусь о еде. Его Святейшество скоро примет вас.

Оставшись один, магистр подошел к небольшому полукруглому окошку. Внизу был виден мощенный серым камнем дворик. Стая голубей тщательно склевывала крошки с неприветливых камней. Подняв голову, магистр остановил взгляд на холодных отталкивающих стенах. Он знал, что за ними бьет ключом жизнь, таинственная, порой страшная в своей лживой беспощадности. Что ждал он от этих стен? «Ясности», — ответил магистр сам себе. Как хищник, унюхавший мясо, он предчувствовал, что мир стоит на пороге значительных событий. Предстояла сложная, беспощадная борьба. И магистр желал одного: чтобы на этом ристалище его орден не был обойден.

Мазовецкий не мог дать магистру того, к чему он стремился всю жизнь, перенося лишения и голод. Ошибся магистр и во Фридрихе, который заботился не об Ордене, а о себе.

Больше всего пугали магистра вести с Востока. Что за сила копится там? Куда направит она острие своего копья? Не падет ли Европа под копытами восточных варваров? Что думают об этом папа, Европа? Осознают ли они надвигающуюся опасность?

Задумавшись, магистр не услышал, как вошел монах. За порогом толпились люди.

— Прошу отведать, — тихим суховатым голосом сказал служитель.

Он положил на стол несколько кусочков хлеба, поставил в широкой тарелке нарезанную тонкими ломтиками постную говядину с козлятиной, распаренные зерна пшеницы с оливковым маслом, от которых исходил приятный хлебный запах. Огромная ваза с овощами и фруктами завершила скромное подношение. Папа гостей не баловал — вероятно, этим он хотел подчеркнуть свой аскетизм.

— Да будет милостив к тебе Бог, — ответил магистр, направляясь к столу.

— А это, — монах снял с руки узел, — переодеться с дороги.

Перекусив, магистр с удовольствием сбросил отяжелевшую от пыли одежду и, облачившись в мягкое, нежное белье, блаженно вытянулся на кровати. Он не знал, сколько проспал, когда тот же монах позвал к папе. Судя по дневному светилу, недолго. Припомнилось, что косые солнечные лучи падали тогда на стену у кровати, теперь же они лезли прямо в окно, оставляя большое светлое письмо на каменном полу.

Папа принимал в уединенном кабинете. В углу сидел человек в темной монашеской рясе с гусиным пером в руках. Горящая свеча озаряло его бледное худое лицо. Перед ним лежала стопка бумаг.

Магистр склонился в глубоком почтительном поклоне. Папа встал, перекрестил его.

— Садись, сын мой, — он указал на обитое вишневым бархатом кресло. — Каким ветром занесло великого борца за Гроб Господень? — скрипуче спросил он.

Одет папа был просто, по-домашнему, в теплой шерстяной кофте грубой вязки, поверх ее наброшена потертая алого бархата накидка. Он выглядел старым усталым человеком, но умные темные глаза горели живым юношеским блеском.

— Не мирские заботы, Владыка.

— Очень рад, что находятся такие люди, как ты, брат мой, — подчеркивая этим обращением равенство обоих перед святым престолом, сказал понтифик.

«Хитер», — отметил про себя магистр, внутренне принимая это равенство и даже чувствуя некоторое превосходство, потому что он своей кровью доказал верность делу Христову и по праву должен сидеть здесь, в Риме, а не прозябать в постоянной борьбе с полудикой Литвой. Вслух же сказал:

— Вы правы, Ваше Святейшество, но у меня есть просьба. Мой приезд конфиденциален, его никто не санкционировал. И мне бы хотелось оставить все в тайне.

— Понимаю. — Папа кивнул монаху на дверь, и тот удалился.

— Барон Брейтгаузен рассказал мне о вашем письме к Фридриху, в котором вы извещаете его, главного противника святого престола, что далекие варварские племена хотят напасть на такие же далекие русские княжества. Я рад, что вы правильно оцениваете опасность.

— Да… Рим никогда не забудет угрозы Аттилы.

— Хорошо, но ваше письмо Фридриху…

— Пусть тебя это не удивляет, сын мой. Нам думается, что, узнав об опасности, о которой мы так милостиво соизволили предупредить, он станет покладистей и сговорчивей.

Магистр неопределенно хмыкнул. Папа бросил на него быстрый взгляд, в его глазах появилась тревога.

— Ты думаешь, что император не придаст должного значения моему письму?

Магистр постучал пальцем по столу.

— Думаю так. К нашему несчастью, он не одинок. По дороге в Рим я встретился с венгерским королем. К сожалению, и он не придает этому значения. Его больше занимает, как отторгнуть у Австрии часть ее земли.

— Может быть, их убаюкивает нарастающая мощь русских князей? — как бы вскользь заметил папа.

— Может быть. Но русичи заняты внутренней борьбой и, как слепой ходок, не видят, куда идут. — Магистр замолчал.

Папа устало откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, тихо сказал:

— Говори, я слушаю.

— Вы правы. Меня тоже тревожит опасность, которая готовится в далеких азиатских просторах. Эти дикие племена подобно смерчу пронеслись по некоторым восточным государствам — и от могущества последних остались лишь сказания. Я боюсь, как бы эта сила не смяла нас заодно с русскими.

Папа наклонился вперед. Бледное подобие улыбки заиграло на его тонких губах.

— Не будем преувеличивать их силу. Сегодня мы переживаем гораздо более близкую угрозу — императора Фридриха. Он хочет поднять против нас италийские города. И еще… Набирают силу франки. Так что пусть монголы пускают кровь этим русским варварам, пусть они грызутся между собой. А ты должен продолжать дело предков. Нам нужны новые подданные нашей веры. — И, помолчав, спросил уже другим тоном: — Долго ли, мой друг, решили пробыть в Риме?

Магистр понял, что аудиенция закончена.

— Через несколько дней надо возвращаться.

— Да будет благословен ваш путь. Во имя Отца и Сына и Святого Духа! — папа перекрестил магистра. Тот поднялся, поклонился и вышел.

После обеда день испортился совсем. Низкие тяжелые тучи обложили небо. Шел мелкий назойливый дождь. В такую погоду лучше сидеть где-нибудь под крышей или, если непогода застала в пути, вернуться домой, сбросить тяжелую намокшую одежду, юркнуть на полати протопленной печи в объятия нагретых мягких шкур и наслаждаться. Какие дела могут быть в такую погоду?

Горожане отвечеряли рано и укладывались спать, надежно заперев засовы. Даже стражу — и ту не найдешь в такое время. Но не все в этот вечер радовались домашнему уюту. Четверо человек, закутанных в кафтаны, осторожно крались вдоль плетней. Еще один вывел из конюшни подрагивающую лошаденку, запряг в повозку и, подхлестывая, заспешил со двора, догоняя этих четверых.

У княжеского подворья их пути разошлись. Возница не заметил в темноте ограды и зацепил колесом. По всей улице разнеслись страшные чертыханья. Мужичок пытался вытянуть телегу, но только наделал больше шума. С остервенением залаяли собаки. Услышав лай, один из четверых проговорил:

— Пора, — и, осторожно опустив на землю мешок, достал оттуда моток крепкой льняной веревки, на конце которой была привязана железка с тремя острыми крючьями. Найдя свободный конец, человек зажал его в левой руке, раскрутил и, подойдя вплотную к ограде, бросил железку вверх. Раздался тупой стук, и все стихло. Человек подергал веревку, поплевал на ладони, подпрыгнул и стал подтягиваться на руках, отталкиваясь ногами от ограды. Добравшись до верха, схватился одной рукой за острый конец ограды, подтянулся и лег боком между стойками. Прислушался, жадно всматриваясь в темноту, потом перекинулся через изгородь и, повисев на руках, спрыгнул на землю.

Спустя секунду оставшаяся снаружи троица услышала кошачье мяуканье. Тогда еще двое таким же образом перелезли через ограду и по очереди, перебежками, пробрались к дому. Один поднялся на крыльцо и тихонько проскользнул внутрь. Осторожно ступая, он принялся считать двери. Перед одной помедлил, потом мягко надавил. Дверь была заперта. Тогда человек осторожно постучал.

— Чево надо? — послышался изнутри недовольный голос.

— Сотский кличет, — последовал приглушенный ответ.

Загремел засов, и в приоткрытую дверь выглянул Путша. Увидев перед собой воина, спросил:

— Новенький?

— Да, вместо Руальда.

— Подожди.

Вскоре он показался на крыльце и, постояв под навесом, стал нехотя спускаться по ступенькам. В этот момент сзади бесшумно выросли две фигуры. В спину Путши уперлись холодные лезвия кинжалов.

— Тихо, — скомандовал один незнакомец. — Веди к темнице. Дернешься — вмиг порешим! — И в подтверждение своих слов слегка ткнул острием кинжала под ребра.

Охнув, Путша покорно зашагал вперед. Миновав конюшню — это стало ясно по резкому запаху навоза, — троица словно ступила на другую землю: под ногами зачавкало, и шагать пришлось чуть не по щиколотку в грязи. Наконец поравнялись с каким-то зданием.

— Тут, — сипло сказал Путша, пытаясь рассмотреть незнакомцев. Но лица их были до самых глаз замотаны тряпками, а мохнатые шапки были надвинуты до самых бровей. Видя, что пленный медлит, один для большей убедительности ткнул его кинжалом. Путша громко и зло постучал.

— Ково черти носят? — неприветливо спросили из-за двери.

— Открывай, супостат, — Путша погремел ключом.

Загремели засовы. Тогда один из конвоиров заломил Путше руки за спину и крепко скрутил. Второй, высокий и широкоплечий, ловко забил рот тряпьем, сгреб и оттащил за угол. Когда из приоткрывшейся двери ударил пучок света, широкоплечий с силой рванул дверь на себя и наугад двинул кулаком. Сбитый с ног воин кубарем покатился назад.

Все трое, выхватив из-под накидок мечи, ворвались в темницу. Навстречу им бросилось несколько человек, завязалась кровавая бойня. Аскольда ранили в плечо. Но внезапность, отвага, жажда победы нападавших сделали свое дело — путь был открыт. Выдернув один из торчавших в стене факелов, они бросились вниз по мокрой, скользкой лестнице и в несколько прыжков очутились в помещении с тремя дверьми. Все двери были заперты. За какой княжна?

— Всеславна! — отчаянно крикнул юноша, зажимая кровоточащее плечо.

— Аскольд! — раздался приглушенный счастливый голос из-за средней двери.

Аскольд в возбуждении повернулся к кузнецу:

— Ключи!

— Они у Путши остались! — Еловат ругнулся и бросился назад. Вернулся он быстро. — Беда! Путша сбежал! Нас заперли!

Воцарилось молчание. Аскольд в отчаянии попытался выбить дверь в темницу Всеславны плечом, но безрезультатно. Вдруг Добрыня решительно, словно ему в голову внезапно пришла идея, повернулся и затопал вверх по лестнице. Через несколько минут послышался стук, грохот — и он появился на пороге, таща здоровенную колоду.

— Это я еще давеча приметил, — сияя, пояснил он. — Поберегись! — и, разбежавшись, грохнул колодой по двери. Такого удара никакие запоры не могли выдержать.

Выбежавшая навстречу Аскольду княжна только успела сказать: «Милый!» — и без чувств упала на руки любимого.

Однако с выходной дверью все было не так просто. Дубовые доски, обитые кованым железом, легко снесли все удары колодой. Добрыня растерянно развел руками. Еловат со злостью стукнул по двери кулаком — и напоролся на крючок, больно ссаднив руку. Он пошарил рукой по стене — рядом с дверью обнаружился засов.

— Ага! — торжествующе воскликнул кузнец, защелкивая задвижку. — Теперь вы постучитесь!

Однако надо было решать, что делать дальше. Аскольд не отпускал Всеславну, которая, придя в себя, опиралась на его здоровое плечо — долгое пребывание в темнице подточило ее силы. Наступила тягостная тишина. И в этой тишине вдруг раздался тихий стон. Добрыня заглянул под лестницу и выволок на свет раненого стражника.

— Не убивайте! — взмолился тот. — Выход вам подскажу…

— Говори! — приказал кузнец и для острастки схватился за рукоять меча.

— Дверь… под лестницей… — затрясшись от страха, выдавил черниговец.

Добрыня с Еловатом бросились туда, чуть не столкнувшись лбами. И точно! Дверь была маленькая, почти незаметная на фоне стены.

— Есть ход! Есть надежда! — радостно завопил кузнец.

Он пошел первым. Следом — Аскольд, поддерживая Всеславну. Девушка еле держалась на ногах и без помощи вряд ли смогла бы осилить переход. Добрыня чуть задержался — привязывал раненого стражника к лестнице.

Ход был узким и невысоким, кое-где приходилось ползти на четвереньках. Вскоре уперлись в дверь — она оказалась закрытой. Кузнец достал кинжал, просунул его между косяком и дверью, что есть силы потянул вверх. Снаружи что-то загремело, и дверь подалась. Осторожно выглянув наружу, кузнец радостно прошептал:

— Да это же княжий дом! Вон и дверь Путши…

Двери были открыты. На улице по-прежнему лил надоедливый дождь. Все понимали, что побег могут обнаружить в любую минуту.

— Конюшня! — прошептал Добрыня.

Еловат понимающе кивнул и открыто, с видом человека, выполняющего свою работу, зашагал к конюшне. С замком пришлось повозиться. Сбив его несколькими ударами меча, кузнец вошел в конюшню. Вся сбруя была развешена у двери. У каждой княжеской лошади был свой загон. Еловат толкнул первую попавшуюся дверцу, приласкал шарахнувшуюся лошадь, оседлал ее и привязал уздечку к перегородке. Такую же операцию проделал еще трижды. Когда выводил животных во двор, увидел, как возле темницы толпятся стражники с факелами. Подведя коней к крыльцу, возле которого прятались козельцы, негромко скомандовал:

— Быстро! Впереди никого нет!

Ворота были приоткрыты. Осторожно, стараясь не шуметь, все четверо по очереди выбрались на улицу.

— Ну как? — услышали они взволнованный голос и от неожиданности схватились за мечи. Но, узнав, голос Меченого, обрадовались.

— Порядок!

— А лошадей-то зачем?

— Надо уходить немедленно, пока они не очухались. Прощай, друг! — Аскольд с сердцем пожал ему руку.

Закормленные княжеские кони понесли лихо. Восточные ворота охраняли пятеро воев. Забравшись в самодельный шалаш, четверо дремали у костра. Пятый, молодой нескладный парень, оставленный дежурить, старательно боролся со сном. Услышав топот, он хотел было разбудить своих, но вспомнил наказ сотского: «Особенно смотреть снаружи и никого не впускать в город». А тут из города едут. На всякий случай решил посмотреть.

— Эй, кто там? — крикнул он, выходя на дорогу и преграждая всадникам путь.

— Что, своих не узнаешь? — недовольно пробурчал передний, осаживая коня.

— И вправду свои, — подумал стражник, увидев воинский наряд, и пошел открывать ворота.

Через минуту отряд скрылся во мгле. Быстро уходить было трудно из-за слабости Всеславны. Но когда позади послышались звуки приближающейся погони, страх придал девушке силы. Она стегнула коня и рванулась вперед.

— Держись ближе к реке! — крикнул Аскольд.

Лодку нашли не сразу. Преследователи были почти рядом, когда Добрыня наконец наткнулся на нее и спустил на воду. Козельцы торопливо запрыгнули внутрь, не выпуская конских уздечек из рук. Их спасло то, что черниговцы галопом пронеслись мимо, не предполагая, что беглецы так резко изменят свой маршрут. А когда сообразили, то было уже поздно: отряд благополучно переправился на тот берег. Слышно было, как кони уносят беглецов прочь.

— Ушли! К переправе, скоты! — завопил сотский. Он хорошо помнил грозное предупреждение Путши на случай, если вернется ни с чем. Но еще страшнее был гнев княгини.

Трудно сказать, как видели кони в полнейшей темноте. Но, то ли понимая, что быстрая скачка спасет их седоков, то ли пытаясь согреться, неслись во весь опор. К утру козельцы достигли места, где по договоренности ждала первая подстава. Встретил их грид.

— Два дня жду, — не то осуждающе, не то радостно сказал он вместо приветствия. — Аскольд, воевода велел тебе тотчас возвращаться домой. Княжну к бабке отвезу я.

Узнав от Путши о пропаже Всеславны, княгиня пришла в неистовство. Завизжав на весь дом, она швырнула в угол чашку, из которой пила подогретое молоко — по словам знахарки, оно сохраняло молодость, — и вцепилась Путше в волосы.

На ее вопли в спальню вбежал испуганный Михаил. Такой разгневанной свою супругу он еще никогда не видел. Куда девалась представительность, дородность? Перед ним была разъяренная волчица, готовая зубами перегрызть глотку. Бросив трясти слугу, она подскочила к мужу.

— Дожили, дорогой муженек! Тебя перестали признавать за князя! Из-под носа ведьму похитили! — визжала она, брызгая слюной.

Путша, получив свободу, потихоньку подполз к двери и выскочил из нее, крестясь на ходу.

— Кто похитил? — Михаил неприветливо посмотрел на жену.

— Без твоего воеводы не обошлось! Надо срочно послать нарочных в Козельск, пусть все разузнают.

— Открыто действовать нельзя. Ссориться с воеводой нам не с руки. Лучше применить хитрость. Я пошлю боярина Судислава. Он пригласит юного князя, его сестру, воеводу с сыном к нам на пир.

Княгине ничего не оставалось, как согласиться.

Аскольд понимал, что зря отец торопить не будет. Он с сожалением расстался с Всеславной и обещал вскорости быть. Скачка была бешеная — и не зря. Почти одновременно к городу двигался другой отряд, и если бы не подставы отца, мог успеть раньше Аскольда.

Сеча вернулся с охоты с отменной добычей. Хотя его долго не было, но шкур да мяса привез богато. В этом мог убедиться прибывший внезапно гонец Великого князя. Жаль только, что на охоте зверь малость зацепил плечо сына. Поэтому поездка в Чернигов зависит всецело от здоровья Аскольда. Юный князь Козельский, радостно принявший первое приглашение на пир, знал одно: сестра загостилась в Киеве и скоро будет. Сам воевода почувствовал после охоты недомогание и вынужден был не вылезать из своей бочки с целебным отваром. Боярин втихую расспрашивал козельчан, но они в ответ на любые посулы твердили одно:

— Воевода и сын были на охоте.

Даже князь Всеволод ничего не прояснил. Он, конечно, каялся, что не поехал тогда с воеводой на охоту, но больше ничего не мог сказать определенного. Боярину Судиславу ничего не оставалось делать, как, еще раз напомнив о приглашении, отбыть обратно в Чернигов.

Овсей бил старшего сына неистово, со злостью. Маленький, худенький, но жилистый смерд с горящими от гнева глазами без устали колотил по широкой, здоровенной спине Кулотки обломком жерди, приговаривая:

— Вот тебе свадьба, вот тебе свадьба!

Сын, закрыв руками голову, молча принимал побои, только клонился все ниже, вздрагивая от каждого удара. Жена, здоровая баба с вялым безжизненным лицом и бледными, рано выцветшими глазами, которые сейчас были полны слез, бегала вокруг, причитая:

— Овсей, миленький, не по голове, не по голове…

— Пошла, дура! — орал муж на жену, замахиваясь и на нее, когда та подступала слишком близко.

Она неуклюже поворачивалась, подставляя такую же широкую, как у сына, спину, и отходила на несколько шагов. Вокруг стояло еще семеро ртов, мал мала меньше, и все в рев кричали, напуганные поркой брата. На их крик собрались соседи, но оставались за высоким плетнем, не решаясь войти: знали неукротимый нрав хозяина, когда он под горячую руку мог дать здорового подзатыльника и соседу.

А начиналось все хорошо. Еще в прошлом году заботливый, работящий Овсей присмотрел за Жиздрой полянку, заросшую редковатым леском, и выпросил ее у молодого князя. Василий отдал ее почти даром, не то что Всеволод, содравший с Овсея за семена три шкуры.

Ранней весной, только появились прогалины, Овсей с семьей выехал в поле. Работали от зари до зари: рубили и валили лес, корчевали пни. К началу посевной поле было готово. Опять пришлось бежать к всеволодовскому тиуну. К князю Василию постеснялся: уж больно добр князь и неудобно просить у него еще гроши для покупки плуга. Тиун заломил столько, что пришлось Овсею уйти несолоно хлебавши. Отдать треть урожая за несколько грошей! Покрутился смерд, походил по другим, да те тоже цену ломили немалую. Боярин Вырда вообще половину урожая потребовал. Нечего делать — вернулся Овсей к княжьему злодею, который, усмехнувшись, набросил еще несколько мер. Но ничего, Овсей выбьется, будет работать день и ночь. И урожай будет. Землица там, что песок, так и рассыпается по крупинкам. Такая землица всегда с хлебом оставит, будет что деткам пожевать и чем с долгами расплатиться. Да и старшего женить пора. И девка уже сыскалась хорошая, работящая, только семья такая же: ртов много, хлеба мало. Ничего, справится Кулотка! Парень тоже работящий — под старость лет опора родителям будет.

Какая была радость в семье, когда Овсей молча сбросил с плеч посреди двора тяжелый плуг, который притащил от Еловата, — дай Бог ему здоровья, взял за работу по-Божьи. Осталось несколько тоненьких серебряных монеток для покрытия хозяйственных нужд. Сбежались соседи — посмотреть на черное железное чудо, расспрашивали, сколько заплатил. Овсей отвечал с достоинством, не торопясь, но чувствовалось, что радость его била через край, и он ее еле сдерживал.

Кривой сосед Брага, живший через два дома, бросил:

— Зачем только деньгу забил? Я сохой землю ковыряю — ничего, родит…

— Ну и ковыряй. А смотри, у князя, бояр, которые плугами пашут, какой хлеб родится! Загляденье! Руки-ноги у меня есть, работы не боюсь. Будет у меня хлеб. Кулотку женить надо, осенью свадьбу играть будем. Без грошей никуда.

— Так-то так… — согласился сосед.

Обсмотрев покупку со всех сторон, соседи разошлись по домам.

Овсей не спал всю ночь — все мерещилось, что кто-то хочет украсть приобретение. Не выдержав, затащил плуг в дом, но все равно поминутно просыпался, чтобы убедиться: мечта его жизни стоит рядом.

Задолго до пахоты, отрывая кусок от себя и деток, подкармливал Овсей свою пегую кобылку, которая за долгую зиму так отощала, что видно было каждое ребро. После Авсена дня, пособрав по сусекам все зерно, оставшееся от урожая, отдал лошади. Ребятишки, глотая слюнки, смотрели, как та, покручивая нечесаным хвостом, в котором еще с осени держался репей, с жадностью хрустит золотистыми зернышками. Но тронуть хоть одно не смели: отец был строг и короток на расправу.

И вот долгожданный день настал. Поднялись задолго до рассвета, запрягли в полуразбитую повозку лошаденку, взвалили плуг, мешки с зерном и всей семьей двинули на поле. На телегу никто не садился — берегли лошадь. Мать, проводив их до околицы с малышом на руках, вернулась, чтобы заняться скотиной.

Когда Овсей с помощниками добрался до места, уже рассвело. Он впряг кобылу в плуг, упал на колени и стал яростно молиться, прося помощи, дождика, урожая.

Встав, поплевал на руки и… Неизвестно, кто больше тащил плуг — то ли лошадь, то ли поочередно отец с сыновьями. Они торопились: надо было еще отрабатывать на княжеских землях. К обеду выбились из сил. Прямо тут, на поле, пожевали, не забыв отдать лучшее своей кормилице, чуток вздремнули. И снова, поплевав на мозолистые, шершавые руки, впряглись в работу…

Хлеб уродился на славу. Майский дождик, теплый и спокойный, погнал все кверху, радуя Овсея. Колос набирал силу, ядрился. Все ниже и ниже гнулись стебли к земле. День и ночь дежурил Овсей с семьей у заветного клина. День и ночь гонял птиц, следил, чтобы кабан или лось не вздумали полакомиться его трудом. Незаметно подошло время, когда колос зазолотился, отяжелел. Каждый раз приходя на поле, хозяин потирал руки от счастья, приговаривая:

— Хватит, хватит и долги раздать, и дома хлебец останется.

Наконец решил: пора жать.

С вечера отточил серпы, приготовил молот. Сам лег пораньше и послал старшего сына к себе на смену. Кулотка, чтобы не скучать одному, уговорил пойти и свою зазнобу.

На закате, взявшись за руки, они долго любовались золотистым ковром. Хлеб нес им счастье и, точно приветствуя, склонял свою тяжелую голову… Не заметили, как ночь подкралась. Девушка испугалась идти домой одна. Поартачился Кулотка — отец узнает, спуску не даст, — да как устоишь, когда на тебя с мольбой смотрят нежные глаза любимой?

Схватившись за руки, молодые бегом припустились в деревню. Как ни жаль было расставаться, с прощанием Кулотка не задержался. Поцеловав подругу, помчался обратно в поле.

Но — о Боже! Что он там увидел! Ноги приросли к земле. Яркие звезды отчетливо освещали картину невиданного разбоя. Еще недавно спокойное и ровное поле кипело, словно котел на большом огне. Стонущая земля фонтанами била ввысь, гудела от неуемной дикой силы, уничтожающей все на своем пути. Воздух наполнял стон, рев, визг. Огромное стадо кабанов — и откуда только взялось на его голову?! — словно обрадовавшись возможности отомстить хозяевам за долгое свое терпение, перевернуло все вверх дном.

Не думая о себе, остервеневший, полный отчаяния Кулотка бросился на животных с увесистой дубиной. Огромный кабан, пропахав землю клыками, низко опустил голову, чуть присел, готовясь к рывку, на задние ноги. Но не успел. Кулотка, вложив в удар всю злость, всю ненависть, заставил секача сесть задом. От второго удара животное свалилось на землю — его предсмертный визг спугнул все стадо — и, дернув ногами, замерло. Оставшись один, Кулотка сел на землю и от горя зарыдал.

Рано поутру прибрел он домой, сбросив посреди огромную бездыханную тушу кабана.

Отец, готовившийся выехать на жатву, уже копался во дворе и с удивлением посмотрел на сына, не понимая происходящего. Почему Кулотка бросил поле? Узнав о случившемся, словно семнадцатилетний, понесся на поляну. Вернулся Овсей, трясясь, молча выдернул из плетня жердину и, не говоря ни слова, стиснув зубы, набросился на сына.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы не всадники. Из-за шума и рева, поднятого Овсеевой поркой, никто не заметил, как они подъехали. С коней им отлично было видно происходящее. Один из них, спрыгнув с лошади, чуть поприседал, разминаясь, и решительно и энергично растолкав толпу, вошел во двор.

Овсей, уже окончательно озверев, в этот момент выбирал место, куда бы ударить побольнее, — ему казалось, что сын воспринимает побои шутя. Он особенно старательно размахнулся, но… удара не получилось. Кто-то вырвал обломок жерди и бросил в лопухи. Пустые руки по инерции описали полукруг. От гнева в глазах Овсея помутилось, и он с яростью бросился на врага, не различая, кто это. Смельчак встретил нападение Овсея решительным ударом в грудь, отчего тот сделал несколько неуверенных шагов назад, словно неопытный канатоходец, и свалился рядом с кабаньей тушей. Этот удар привел его в чувство. Овсей поглядел на нападавшего осмысленным взглядом.

— Батюшки, да это же воевода! Прости, Христом Богом прошу! — И он повалился воеводе в ноги.

— Что тут происходит? — строго спросил Сеча.

— Овсей, ирод, чуть сына до смерти не извел, — хором закричали за оградой.

— А вы чего смотрите?

— А поди сунься к бешеному такому! Того и гляди за топор схватится!

— За что? — по-прежнему строго обратился воевода к хозяину.

— Поле кабаны поели. А он… у, ирод! С девкой проблукал!.. — из глаз Овсея потекли слезы.

— Не с девкой, а с невестой, — поправила мать, бережно обтирая полотенцем окровавленную спину сына.

— Понятно… Это он такого красавца уложил? — Сеча кивнул на кабана. — Чем?

— Дубиной.

— Орел он у тебя, если на такого секача один с дубиной пошел. Любому ворогу при встрече с ним не поздоровится. Беру его в свою дружину. А на тебе, Овсей, креста нет — за такую провинность парня жизни лишать.

— Да он, поганец, в кабалу меня загнал! Вишь, сколько ртов голодом оставил? В холопы им идти теперь, воевода, в холопы! К этому князю, пришельцу, в холопы… — Овсей завыл пуще прежнего.

— Ты что, деньги у него брал?

— А то ж! Пахать нечем, — начал Овсей загибать пальцы, — семян нет, сбруи нет. Как жить прикажешь?

— Сколько князю задолжал?

Овсей дважды разжал кулаки.

— Серебра?

Тот кивнул и горько вздохнул.

Воевода полез в глубокий карман, достал кожаный мешочек, развязал и высыпал на ладонь деньги. Отсчитал два раза по десять.

— На, держи.

Овсей, не веря своему счастью, непонимающе посмотрел на воеводу.

— Не… — вдруг покачал он головой.

— Ты мне отработаешь. Этим ты расплатишься с князем, а это, — он отсчитал еще десять, — тебе на хозяйство.

— А что делать-то?

— Лес пилить. Город укреплять.

— А когда работать?

— Остатки хлеба соберешь — не все, поди, кабаны вытоптали. На зиму чего не доберешь, прикупишь — и приходи. Сына приведешь, как спина подживет. А кто из сельчан еще пойдет? — обратился Сеча к присутствующим.

— Да мы все, воевода, иттить готовы. Только скажи, откедова ворога ждешь? — раздалось из толпы.

— Ворог, братцы, невесть откуда придет. Разве он сказывает…

— И то верно. А крепиться надо. Да мы и так споможем, коли что. Доведись, так бежать к вам будем.

— Другам всегда рады! Ну, а насчет свадьбы… не откладывай, коли невеста согласна. Меня зови.

После приглашения воеводы народ повалил валом. Закипела работа, застонал, заохал лес. Поползли вверх крепостные стены.

В Чернигов на пир гости съезжались медленно, вяло. Время было горячее, не все еще с уборкой справились да долги пособирали.

Ходуном ходил княжеский дом. Вот во всю глотку возвестили о приближении польского князя. Народ спешил посмотреть — и не зря. Такой пышности черниговцы давно не видели. Впереди на высоком чубатом жеребце ехал знаменосец. Он гордо держал на тонком черном древке княжеский стяг, который бился под порывами холодного осеннего ветра. За ним на лошадях одинаковой масти, пегих в яблоках, двигалась личная охрана князя. Одеты всадники были в яркие красные жупаны с серебряными позументами. Короткие подбитые мехом накидки оставляли открытыми темно-синие штаны, заправленные в сапоги с высокими желтыми голенищами. Мелодично позванивали серебряные шпоры. Лошадиные сбруи были разукрашены, под стать седокам, начищенными медными бляхами. Позади ехала, мерно покачиваясь на ухабах, невиданная в сих местах изящная коляска на больших тонких колесах со сверкающими спицами. Четверка прекрасных вороных, запряженная цугом, легко катила ее по осенней раскисшей дороге. Поляк сидел, чуть откинувшись на спинку мягкого сиденья и вытянув ноги. Он ослепительно улыбался, помахивая рукой в ответ на приветствия горожан. Замыкала шествие сотня в другой одежде — темно-синих жупанах и красных штанах. Лошади их были редкой чалой масти.

Князь Михаил вышел на расписное крыльцо встречать князя. Они дружески обнялись, расцеловались. Михаил приказал тиуну позаботиться о людях Конрада, а самого его, обняв за плечи, повел в хоромы.

— Ну, как добрались? — на ходу спросил он.

— Дороги пресквернейшие! Все развезло. Не знаю, как коляска осталась цела. Только что перед твоим любезнейшим приглашением приобрел у одного венецианского купца. Дорогая штучка.

Они вошли в освещенную множеством свечей гридницу. Михаил усадил гостя в кресло.

— Сейчас тебя отведут в твои покои. А пока хочу показать тебе одну штуку. — Он взял со столика какой-то предмет и протянул гостю. — Вот скажи, чья работа?

Это была конская фигурка из золота, умещавшаяся на ладони. Мастер изобразил ее скачущей во весь опор. В развевающейся на ветру гриве можно было различить каждый волосок. На крупе выделялся каждый мускул — создавалось ощущение, что конь сейчас сорвется с ладони и поскачет дальше, резвый и неудержимый.

Конрад, тонкий ценитель, долго любовался произведением искусства. Он даже не пытался скрыть восхищенного взгляда.

— Н-да… Ничего не скажешь, великолепная работа. Отличный мастер. Наверное, тоже кто-то из них? — Он махнул рукой, подразумевая далекую Геную или Венецию.

Хозяин рассмеялся.

— Кузнец мой сработал!

Конрад, вдоволь налюбовавшись вещицей, нехотя поднялся с кресла и поставил фигурку на место. Отошел на несколько шагов, продолжая любоваться.

— Хороша… Ну, как жив-здоров, князь? — повернулся он наконец к Михаилу.

— Живем помаленьку. А как поживает наш общий друг? Вы передали ему мое приглашение?

Конрад усмехнулся.

— Было бы кому передавать. Магистр исчез, растворился, как туман, и никто не может сказать, где он. Меня беспокоит — не замыслил ли он чего…

— Полноте, князь. Он же целовал крест на верность.

— Целовал. Но не уподобится ли он волчонку, которого, дрожащего от холода и голода, подобрал пастух, вырастил, а он перерезал потом все стадо?

У князя Михаила застучало в голове. Неужто и в самом деле затевает что-то магистр? А вдруг он ушел до этого проклятого Данилы? Не дай Бог…

Конрад некоторое время шагал по комнате, потом сел, изучающе посмотрел на черниговца. Взгляд Михаила показался ему отчужденным. «Неужели из-за магистра? — размышлял Конрад. — Рад? Боится? В любом случае, рвать с князем нельзя, надо и дальше сохранять добрые отношения. Для этого видимость открытости — самый верный путь». Вслух произнес:

— Я, конечно, не к тому. У нас с магистром отношения пока самые дружеские, и обижаться на него грех, но пути Господни неисповедимы…

Михаил принял игру:

— Неплохо бы, князь, упрочить наш союз.

— Конечно. А как поживает княгиня?

Светская беседа продолжалась.

Никогда еще воеводе не приходилось садиться в седло с таким тяжелым сердцем. Уж больно странным и опасным показалось ему это необычное приглашение Великого князя. Вроде бы ничего особенного в этом не было. По окончании осенних работ князья, как правило, устраивали грандиозные пиршества. Но чтобы Великий князь звал его — такого воевода припомнить не мог. Да и по времени было рановато. К чему такая спешка? Что это — проверка? Совпадение? Воевода решил взять с собой небольшой отряд самых крепких и надежных дружинников. Акиму же поручил по прибытит в Чернигов не спускать с Аскольда глаз.

Князь Василий с воеводой прибыли через два дня после приезда польского гостя. Михаила нельзя было узнать — он словно хотел искупить былую холодность по отношению к Сече. Великий князь был внимателен, предупредителен и учтив.

— Как сын? — первым делом спросил он, обнимаясь с воеводой.

— Слава Богу, живехонек, — Сеча отступил на шаг, все еще недоверчиво глядя на князя.

— Говорят, на охоте его потрепала зверюга?

— Было, — уклончиво сказал Сеча, — сейчас он со мной.

— Как, здесь? — воскликнул князь. — Молодец! Ладно, что я с расспросами… Устал, поди, с дороги. Ну, идем, отведу тебя в твои покои. И сына заберешь, места там хватит.

Сеча был крайне удивлен таким поведением князя. «Пути Господни неисповедимы», — пробормотал он, когда остался один, перекрестился, сел на лавку и начал стаскивать сапоги.

За дверью послышался шум, и вошли князь Василий и Аскольд. Юный князь пребывал в хорошем настроении — все вызывало у него восторг.

— Сеча! — закричал он с порога. — Ты видел, какие здесь церкви? А княжьи хоромы… Хочу и у себя иметь такие!

— Отдохни с дороги сначала, — ласково сказал Сеча.

— Я к другу сбегаю, — обратился Аскольд к Василию. Тот согласно кивнул.

Весть о богатой добыче воеводы надоумила князя Михаила провести охоту у себя, а потом уж отметить сборы неплохого урожая. Предложение князя приняли единогласно. Угодья были богатые, да и засиделись князья за лето, не худо бы и кости размять.

Все уже было готово к охоте, сокольничьи устали ждать. Изнывающие от голода собаки жалобно скулили. Когда Конрад вышел на крыльцо, гости, поеживаясь от ночной прохлады, усаживались на коней. Вскоре кавалькада во главе с хозяином тронулась со двора. Егеря с собаками ехали чуть позади.

На место прибыли, когда рассвело. Остановились на опушке угрюмого утреннего леса, молчаливо взиравшего на людей своей темной громадой. Внизу, над извилистой речушкой, поднимался густой вязкий туман. Он, как пролитый мед, заполнял испещренную узором низину, скрывая от глаз еще не пришедшую в себя землю. Зато верхушки дальних холмов проглядывали в косых лучах, как плешины, блеклыми осенними красками.

Михаил подал сигнал. Цепочка охотников, с нетерпением ожидавшая команды, двинулась с места и стала охватывать лес с двух сторон. Загонщики один за другим скрылись из виду.

Великий князь уже весь был в охоте. Конрад с любопытством посматривал то на хозяина, то на лес, усмехаясь собачьей настороженности Михаила. Наконец, тот дождался одного ему известного момента.

— Пора!

Гости под руководством оставшихся егерей стали разъезжаться вдоль опушки, останавливаясь на расстоянии двадцати-тридцати шагов друг от друга. Многие князья взяли с собой дружинников, которые толпились теперь за спинами своих господ. Князья осмотрели пики, попробовали натяжку луков, проверили ножи. Воевода с Аскольдом не отходили от князя Василия, напоминая ему правила охоты, помогая справиться с оружием.

Расстановка лошадей закончилась. Все замерли, вслушиваясь в утреннюю тишь пробуждающегося леса. Вот где-то вдали раздался звук рожка, а за ним собачий лай, похожий на визг. Его подхватили собачьи своры с противоположных концов. Эти звуки, сливаясь вместе, набирали силу, крепли, заполняли удивленный лес, отвечавший беззлобным шепотом ветвей. По мере приближения звуков стало отчетливо слышно, как кто-то ломится сквозь лесную чащу, не разбирая дороги. Все ближе и ближе стон ломаемого дерева… Вдруг этот звук стих — и на опушке появился огромный лось. Он замер, высоко поднял голову, увенчанную мощными ветвистыми рогами. Словно демонстрируя свое великолепие, он гордо оглядывал взиравших на него людей. Прямо перед ним застыли в растерянности два князя — Михаил и Василий.

Гонимый нарастающим злобным лаем, лесной великан не бросился в просвет между людьми, как рассчитывал Михаил, а вопреки рассудку помчался вдоль опушки, намереваясь, видимо, вернуться в спасительную чащу. Но оттуда навстречу несся лай собак. Сделав несколько скачков, животное быстро развернулось и бросилось между Михаилом и князем Мазовецким, которые как раз сейчас этого не ожидали. Не пошевелились и меньше всего готовые к этому дружинники. И гулять бы еще красавцу по лесным просторам, если бы не старый Сеча с сыном. Зная его повадки, они понеслись зверю наперерез. Придя в себя, за ними устремился князь Василий. Охваченные азартом охотники радостно завопили. Лось мчался, далеко выбрасывая ноги и вытянув вперед чуть задранную кверху голову. Теперь уже и князь Михаил нахлестывал коня, явно торопясь исправить свою ошибку. Вскоре ему удалось вырваться вперед, держа копье наперевес. Почуяв преследователя, лось рванул еще сильнее.

— Уйдет! — завопил воевода.

Аскольд, пришпорив коня, обогнал отца, затем князя.

— Куда? — кричал вслед воевода.

Но юношей уже овладела охотничья страсть. Он ничего не слышал, а видел только уходящего зверя. Все ближе горбатая спина сохатого, все слышнее его тяжелое свистящее дыхание. Однако зверь не думал сдаваться. Он вновь стал уходить.

Тогда Аскольд бросил поводья, выхватил из-за спины лук и натянул тетиву. Стрела вонзилась животному в шею. Словно не чувствуя ранения, лось продолжал бежать. Но пластичность его движений нарушилась, зверь на какое-то мгновение зашатался, движения были уже не так уверенны и быстры. Пряча на ходу лук, Аскольд вытащил нож. В этот миг его обогнал какой-то всадник с копьем наперевес.

«Присвоит», — мелькнула у Аскольда мысль. Все-таки это был первый охотничий трофей в этой охоте. Но, узнав в обогнавшем его всаднике Михаила, юноша придержал коня. Князь настиг свою жертву и с силой вонзил копье под лопатку. Лось, сделав еще несколько шагов, издал предсмертный рев и рухнул под ноги лошади.

— Великий князь, поздравляю с замечательным трофеем! — крикнул юноша, останавливаясь рядом. — Блестящий удар!

— О, я научу тебя ему! Хорош красавец! — радовался князь.

Где-то невдалеке егеря уже звали к очередной жертве.

— Пора, юноша, трубы зовут! Место запомни, — крикнул Михаил и пришпорил коня. Первая жертва только возбудила в нем жажду новых ощущений. За ним направил коня и Аскольд.

Вслед за Михаилом трофеи появились и у других. Первые охотничьи страсти поулеглись, на смену пришла ненасытная бездумная жестокость. Били оленей, косуль. Вот вырвалась на поляну гонимая злобным воем озверевших собак кабанья семья. Секач встал, низко опустив голову, загораживая семейство. Кто-то на всем скаку вонзил копье в его широкую спину. Вожак взвизгнул от боли, но не успел сделать и шага, как его пронзило еще несколько копий. Он рухнул, и вмиг было уничтожено все семейство. Поднимали на копья еще визжащую поросль и со смехом бросали в общую кучу.

Наконец кровавая бойня была закончена. Дружинники оттаскивали добычу. Уставшие, возбужденные князья, усевшись под развесистой елью, наперебой хвастались своими успехами.

На другой день гости отсыпались, но слугам было не до сна. Они готовили большое пиршество. Дым стоял столбом, а запах жареного долетал до самых дальних уголков города. Выкатывали бочки с заморскими винами, сладким выстоянным медком. Ставили расписные блюда, чеканные графины. Несли солонину на любой вкус. Пекли пышные хлеба, варили разные кисели — пшеничные, овсяные, цыжьи[30].

Многие из гостей с жадностью поглядывали на приготовления. За стол собрались живо, чинно рассаживались по местам: князья, бояре, тысяцкие, сотские, дружинники. По правую руку князя восседала княгиня, рядом с ней Конрад. Как всегда, одет со вкусом — черный бархатный камзол с белым кружевным воротничком и такими же обшлагами. Серебряные пуговицы горели тусклым таинственным блеском. На груди золотой крест — энколпион — с распятым Христом. Одна цепь чего стоит! На основную цепочку надеты толстые звенья филигранной работы. Густые волнистые с проседью волосы Конрада были тщательно расчесаны, и локоны по-женски падали на покатые плечи.

Он что-то оживленно рассказывал княгине, та внимательно слушала, не спуская радостного взора с его красивого лица. Их разговор прервало появление старца с гуслями в руках. Полилась заунывная песнь про набеги ворогов, про полон, про то, как продавали в рабство жен да невест…

Замолк песняр, тихо стало в гриднице.

— Чего приуныли, гости дорогие? Время ли сейчас печалиться? А ну, повеселите душу, скоморохи чертовы!

Загудела, зашумела, завыла гридница.

— Ну, будет! Стынут яства отменные, — встал князь, держа в руках золоченый кубок. — Сеча, что голову повесил? Скажи слово доброе.

— Скажу, Великий князь. Задели за сердце меня слова старика, ой как задели. И чужбину свою вспомнил, и жену-любушку, и деток малых. Но не о том думы мои в этот радостный час, другая печаль меня гложет. Опять тянутся князья в разные стороны, а ворог уже стучит в ворота наши!

— О каких ворогах говоришь, воевода? С половцами у нас дружба, на западе один враг — Даниил, на него подниматься надо.

— Время ли счеты между собой сводить, князь? Вы же родственники…

Побелел князь Михаил. Гаркнул что было сил:

— Не о том речь ведешь, воевода! У Даниила думка об одном: как нас по миру пустить!

— Прости, князь, меня, старого, — склонил голову Сеча. — Никого не хотел обидеть. Но слухи ходят, татары в поход собираются. Сила это страшная…

— Ты и на пиру опять за свое, воевода! — воскликнул князь Мстислав. — Не по зубам ворогу земля русская, пусть приходит, коли хочет познать силушку нашу! Так я говорю, князья?

Те зашумели:

— Все пойдем! Не дадим землю в обиду!

— Всем и надо идти, — подхватил воевода.

Трое суток шло пиршество. Спали кто прямо за столом, а кто и под ним. Когда просыпались — головы раскалывались, только крепкий рассол и приводил в чувство. И снова продолжалась потеха…

По дороге домой Сеча сказал, обращаясь к юному князю Василию и к сыну:

— Не доведи Господь так жить, дети мои дорогие. Видели, как знатный человек свинье уподобляется? Берегитесь дел таких. Помните: питие — радость, похмелье — горе. Не раз на Руси бражка людям несчастье приносила, да все неймется бедным. А враг в это время может взять тебя голыми руками…

Впервые Сеча после возвращения изменил своей привычке. Напрасно клокотала в котлах вода да ждали пахучие травы. Не заезжая домой, воевода сразу направился на крепостные стены, где велись работы по их укреплению. Аскольд и князь Василий увязались с ним.

— Как ты думаешь, Аскольд, какой самый слабый участок в обороне города? — спросил Сеча, выжидательно, с хитрецой поглядывая на сына.

— Мне думается — юг. Здесь, с севера, врагу помешает развернуться нижний город. Подъем от него крутоват, да и речушки сдержат. Со стороны Жиздры берег больно крут и высок. Да и с Другусны я бы не стал карабкаться. Остается юг.

Воевода одобрительно хмыкнул и поехал дальше. Он выбрал путь вдоль извилистой, густо заросшей тальником Другусны. Ее берега, теперь голые от листвы, выглядели сиротливо. Скрипуче шелестели пожухлые жесткие травы. Тонкий прозрачный ледок у берегов отсвечивал сединой. От всего этого веяло тоской и унынием. Только звонкоголосая Другусна, не поддавшись общей печали, щебетала, как весенняя ласточка. Загородив глаза от солнца ладонью, воевода посмотрел вверх — на крепостной стене, возвышавшейся над обрывом, копошились люди.

Поднявшись наверх, все спешились и подошли ко рву, который был уже достаточно глубок. Прикидывая высоту, воевода остался доволен. Дальше не поехали, так как ров заканчивался крутым обрывом, спускавшимся к Жиздре. Вернулись той же дорогой в верхний город.

Работа здесь кипела. Группы в несколько человек по ступенчатым лесам таскали на стену длинные ошкуренные бревна, тщательно и плотно подгоняли их, наращивая сруб. Воевода подошел к самому краю. Высота позволяла далеко обозревать местность. От самого рва начиналось ровное, в небольших кочках, поле и убегало далеко, растворяясь в синеве. Белые пятна не растаявшего с ночи снега поблескивали в потускневших лучах солнца. Долго задумчиво и тревожно вглядывался воевода в даль. Но она была невозмутимо спокойна, только от дымчатой непроглядной синевы исходила таинственная устрашающая сила…

От горя, как от дани, никуда не уйдешь, ни за какими запорами не спрячешься. Где оно ходит-бродит, одному Богу известно, но коли доля твоя — найдет тебя, не заблудится…

Ранним заснеженным утром заголосила, завыла, задымила, зарыдала, запричитала, закипела Русь!

А когда докатилась беда до Козельска — двойной болью отозвалась в груди юного Аскольда. Всем сердцем, всем своим разумом тянулся он к любимой, к ней уходили все его помыслы, все мечты… Дни тянулись бесконечно долго, никакие дела не могли их заполнить. Ни бурные княжеские охоты вперемешку с пирами, ни боевые учения дружины, ни чтение древнего писания — ничего не могло оторвать Аскольда от той, которая вынуждена была скрываться на родной земле. Скупые весточки, тайно приносимые верными людьми, скрашивали унылые будни. Юноша уже договорился с отцом вырваться на несколько дней, чтобы повидать Всеславну… И вдруг страшная весть.

Перед юным воином встал выбор: идти по зову сердца или выполнять долг. Долг перед своей застывшей в немом ужасе землей, перед своей совестью. И он выбрал — с легкостью, не колеблясь. Знал, что как бы ни было тяжело, этот выбор будет одобрен. Его поймут.

Отец с сыном обнялись. Аскольд почувствовал на своей щеке холодную, как ранняя росинка, скупую отцовскую слезу. Этот мужественный человек плакал, отрывая от себя самое дорогое, что оставила ему жизнь в награду за все длинные, трудные годы.

— Береги себя, сынок, — голос Сечи дрожал. — Будь осторожен. Они будут высылать передовые посты — не напорись. Держись лесов, днем лучше хорониться. Смотри по месту… — Он, на таясь, отер слезы и протянул тугой кожаный мешочек. — В дороге пригодится, береги, зря не трать. От себя отрываем. Вдруг оружие покупать придется. Сам не хозяйнуй, пусть займется Кузьма. А за это, — Сеча взял со стола письмо, — будь спокоен, передам.

Он трижды перекрестил Аскольда, еще раз крепко прижал к груди.

— Ну, с Богом!

Спутники ожидали юношу у ворот, держа на поводу лошадей. Рядом стояли Добрыня в накинутом на голое тело тулупчике и кузнец, прятавший лицо в высокий лохматый воротник. Они стали упрашивать воеводу позволить им сопровождать Аскольда. Лицо Сечи внезапно посуровело, сделалось каменным.

— Еловат, — голос звучал глухо, чувствовался еле сдерживаемый гнев, — без твоей работы нам не обойтись. Кто тебя заменит?

Кузнец не ответил.

— А ты, Добрыня, знаешь дорогу до Рязани, Владимира, Москвы?

— Нет, воевода, в тех краях не бывал.

— Может, татарский понимаешь?

Добрыня горестно покачал головой.

— Так чего тебе там делать? Силушку, Добрыня, тут побереги, там она не нужна. Щукой хищной придется плыть в воде, лисой хитрой красться по земле, соколом парить в воздухе. А ты хочешь собрать целый отряд…

Молча, без слов, простились. Когда Аскольд сел на коня, Еловат стянул с изумленного юноши сапог, задрал штанину и что-то холодное привязал к ноге. Кинжал, догадался тот.

— Пригодится, всякое бывает. Тут не спохватятся, — тихо сказал кузнец. — В добрый путь!

Друзья обнялись в последний раз, и всадники по заснеженной улице понеслись навстречу неизвестности…

На дворе стояла глубокая ночь. Унылая луна с подтаявшим краем висела в небе. Звезды, отмытые осенними дождями, переливались ярким блеском, словно начищенные бляхи на княжеской сбруе. Белое покрывало горело небесным сиянием. Дорога была хорошо видна. Неглубокий снег, придавленный последними морозцами, поскрипывал под копытами лошадей, не мешая езде.

Каждый думал о своем. Топорок, помимо своей воли, внутренне словно раздвоился. Прошлое нахлынуло с невероятной силой. Всплыли в памяти старая больная мать, старшие братья, которые вместе с отцом и хозяином пошли в поход да так и не вернулись. Владыка после похода дал матери двух или трех коней, но их вскоре кто-то угнал. Топорок остался единственным мужчиной в семье, и, рано уйдя пасти ханские стада, кормил мать и меньшую сестренку. Однажды, выбрав время, приехал к родному очагу и застал мать в слезах. Ханские слуги схватили его сестру и утащили с собой. Топорок бросился к ханской юрте, но злючие нукеры так исполосовали парня плетьми, что тот еле добрался домой. Отлежавшись несколько дней, голодный, вынужден был оставить страдающую от горя мать и вернуться к ханскому стаду. С тех пор юный пастушок лютой ненавистью возненавидел своего хана и при первой возможности перешел на службу к другому хану.

А вскоре начался Великий поход, суливший ему, простому батраку, большие выгоды. Он пошел не задумываясь, с радостью и надеждой, мечтал, вернувшись победителем, найти свою сестру. Но мечты постепенно развеялись. Единственное, что досталось ему, — несколько коней из табуна бухарского эмира, которые погибли потом в суровых заснеженных степях.

Всплыла в памяти и первая злая сеча с урусами, и полученная в том бою тяжелая рана. Топорок знал: попади к ним в плен урус, его сразу бы прикончили. Урусы же не бросили его, а тащили, несмотря на все трудности. Он знал, что, показав как военный трофей, его тотчас прибьют, ждал этого, был готов и даже молился за такой исход, но этого не случилось…

И вот недобрые ветры принесли весть. Раньше он был бы рад ей, а теперь не знал, что делать. Хоть и обещал воеводе во всем помогать Аскольду, искренне обещал, но по мере приближения к своим память все сильнее захлестывала его. Топорок боялся этих воспоминаний, пытался прогнать их, но ничего не мог с собой поделать.

Юный Сеча не думал ни о предстоящих трудностях, ни об опасностях, поджидающих его на каждом шагу. Больше всего его волновало, как лучше исполнить поручение. В его голове рождались идеи одна фантастичнее другой. В мыслях он дошел до того, что стал строить план дерзкого похищения хана, ведь однажды ему уже удалось выкрасть свою любимую…

Кузьме вспомнилось, как жена просила с вечера напоить корову, а он так этого и не сделал. Зная нрав своей кормилицы, чувствовал, что утром она помянет своего муженька недобрым словом и потом выскажет все, когда он вернется. А вернется ли? Кузьма пожалел, что связался с этим делом. Перед глазами вдруг встала внучка, сыновья дочь — первенькая, звонкоголосая, боевая вострушка. Дороже родных детей было это маленькое существо. Внезапно представилась картина: монгол с искаженным лицом хватает ее… Сердце мучительно сжалось. Нет, он постарается сделать все, чтобы такого не случилось!

Ехали молча, зато ходко. Впереди Кузьма, чуть сгорбленная фигура покачивается в такт движения. Топорок, приотстав, держался сбоку. Косматый малахай глубоко надвинут на глаза, руки беспрерывно подергивают уздечку. Аскольд задрал у шапки уши, расстегнул шубейку. Морозец, обрадовавшись, пощипывал за уши, холодил тело. Пришлось опять кутаться.

К вечеру, поочередно меняя аллюр на спокойную езду, достигли небольшой заснеженной деревушки, расположенной на берегу извилистой речки, густо заросшей ивняком. Деревня встретила их громким лаем собак. Кузьма уверенно подъехал к домику, едва видному из-за низкого плетня. На пороге стоял хозяин, босиком, в одной длинной рубашке. Он тщательно всматривался в приезжих.

— Что, Шестак, не узнаешь?

— А, Кузьма! Давненько не виделись. Ну, захаживай в избу.

Путники не сразу пошли в жилище. Расседлали лошадей, насыпали им овса, укрыли шубами и попонами. Когда вошли в избу, в нос ударил густой спертый запах. Пахло всем: и сушеными грибами, и вымачиваемыми шкурами, и соленой капустой. От стоявших у входа шаек несло навозом, а от стен, увешанных пучками трав, едва различимых при слабом огне очага, веяло осенним луговым дыханьем.

После ужина хозяин постелил им у очага. Встали рано, быстро попрощались.

Деревня провожала, как и встречала, лаем собак. Он слышен был, пока не заехали в лес, который встретил их сумрачной тишиной. Между толстыми стволами деревьев вилась узкая лесная дорожка. Порой она терялась — и тогда путники ехали наугад. Сбивались все чаще и чаще. Чем дальше уходили вглубь, тем сильнее надвигалась таежная непроглядь. Тяжелые от снега еловые ветки часто преграждали дорогу. Одно неудачное движение — и горы снега обрушивались на людей. Приходилось спешиваться и, взяв коней под уздцы, пробираться сквозь дикие заросли. Наконец, почти выбившись из сил, козельцы с радостью заметили, что лес редеет, и вскоре вышли на опушку.

— Все, братцы, дальше ни шагу, — сказал Кузьма и повалился прямо на пушистое снежное ложе. От него, как от горячего чугунка, клубами шел пар.

После отдыха и обеда выяснилось, что Кузьма потерял дорогу. Решили забраться на высокий холм и оглядеться. Вершина его оказалась почти лишенной снега, выцветшая желтая трава шелестела от легкой поземки.

— Как бы не надуло, — заметил Аскольд, поглядывая на небо, по которому низко плыли рваные темные облака.

Порывы ветра были настолько сильные, что одежда не спасала от холода, который лез отовсюду, обжигая и студя тело. Снег слепил глаза, таял на лице. Ручейки сбегали за воротник, пробирясь все ниже и ниже.

— Скорее в лес! — прокричал Кузьма. — Там спасение!

Они ехали долго, но леса так и не встретили. Кузьма понял, что заблудились. Сердце тревожно забилось: оставаться посреди поля было опасно. Решили — пусть ведут кони. Топорок повязал их и дернул конец. Лошади всполошились, Аскольд отпустил головную. Кобыла, сразу же поняв, что от нее требуется, двинулась с места, но не пошла в том направлении, которым только что шли козельцы, а резко свернула влево. Вскоре отряд вошел в лес, где порывы ветра были значительно слабее.

Почувствовав себя в безопасности, козельцы остановились. И сразу же навалилась усталость. Торопливо наломав лапник, люди в изнеможении повалились на мягкую ароматную хвою.

В ожидании воеводы Филиппа князь Московский расхаживал по гриднице, нервно поглядывая на дверь. Шитый серебром бешмет был широко распахнут, обнажая волосатую грудь, которую князь беспрерывно чесал короткими толстыми пальцами. Вдоль стен в креслах и на лавках сидели бояре и дружинники — все насупленные, молчаливые. Наконец дверь распахнулась и появился воевода.

— Долго заставляешь ждать, Филипп. — Князь сел за стол, забарабанил пальцами по столу. — Татары взяли Коломну и движутся на нас. Что делать будем? — Князь посмотрел себе под ноги, словно там искал ответ.

— Воев кликать надо, народ собирать, — подумав, ответил воевода.

Князь резко выпрямился.

— Сила, сказывают, татарская немерена. В крепкой сечи пали князь Роман и воевода Еремей. Прими, Господь, их праведные души. — Князь перекрестился, глянув на иконы. — Брат мой Всеволод с малой дружиной ушел во Владимир. Може, и нам туда? — его взгляд скользил по вспотевшим лицам присутствующих.

Бояре враз зашумели. Филипп встал, поклонился князю, боярам.

— Князь, люди добры, дозвольте слово молвить. Сражаться здесь надо и достойно врага встретить. Надеюсь, не оставит нас своими милостями великий князь. От Москвы прямая дорога на Владимир открывается.

Бояре поддержали воеводу. Князь поднялся, обвел всех твердым взглядом. Ударил ладонью по столу.

— Быть посему. Кликайте народ!

И понесся, запел, поднимая над встрепенувшейся землей черные стаи воронья, колокольный звон…

Высокое резное крыльцо княжеского терема было пусто. Внизу бушевало людское море. Но вот вышел князь, за ним знатные бояре. Поднял владыка руку, подождал, пока успокоится растревоженная толпа.

— Люди добрые! — Князь поперхнулся, прокашлялся. — Грозные испытания выпадают на нашу долю. Злой ворог идет на град наш. Велите с поклоном идти или биться будем?

— Биться будем! — громыхнули в один голос горожане.

— Хорошо! Быть по-вашему! Но кто пойдет передовым полком?

Десятки добровольцев рванулись из толпы.

Выехали затемно. Вел отряд боярин Василий Гребенка.

— Коли чего, в бой не ввязывайся. Надо узнать, куда движет орда, — напутствовал его князь.

— Знамо дело! — Гребенка посильнее надвинул лепестковый шлем на глаза. Его тихий спокойный голос внушал уверенность. Махнул огромной рукавицей и взял с места в карьер.

Шли без остановки до тех пор, пока скупые холодные лучи восходящего зимнего солнца не возвестили о начале нового дня. По знаку боярина все остановились.

— Глеб, — обратился он к сотскому, — возьми десяток человек и ступай до Дидского урочища. А ты, Акинф, тоже бери людей и ступай до Сычьего камня, это ближе.

Когда отряды умчались, Гребенка спешился, обошел, поглаживая, коня и отстегнул от седла суму с овсом. Начал кормить коня. Остальные последовали его примеру. Кто-то не поленился, надрал в ближайшей рощице коры, другие принесли сучьев. Прямо у дороги разложили небольшой костер. Стягивая теплые рукавицы из собачьей шерсти, доставали из мешков припасы, угощали друг друга.

Первым вернулся сотский Глеб:

— Ничего.

«Наверное, пронесет», — мелькнуло у многих. И словно наперекор этим спокойным мыслям, послышался быстрый топот копыт.

— Там! — не успев приблизиться, завопил всадник, показывая в сторону, откуда вернулся… По его дико расширенным глазам все поняли: враг близко, совсем рядом. Вмиг вскочили на коней, рысью двинули вперед. Торопливо шедший отряд не заметил, как с соседнего холма за ними следят трое всадников. Один из них был молод, глаза его горели желанием битвы, и весь его облик выражал стремление оказаться с теми, кто шел сейчас на врага. Это почувствовал второй.

— Успокойся. — Он положил руку на плечо юноше. — У нас все впереди. Не забывай, зачем посланы.

Широко посаженные раскосые глаза третьего оставались безучастными.

Немного постояв, они поскакали за отрядом, не выпуская его из виду.

Когда Акинфов посланец привел Гребенку на место, там все было уже кончено. Акинф лежал, не выпустив копья из рук, со стрелой в горле. Рядом — звероподобный, с собачьим оскалом, татарин, пронзенный насквозь. Невдалеке вперемешку лежали русские и татары. Эта картина взывала к мести так, что вскипала кровь. Все готовы были ринуться вперед, но Гребенка оставался спокойным.

— Вечная слава вам, — он снял шлем и помолчал. — Ну что, други, враг близко. Он был здесь, надо узнать, где он сейчас. Ты, Глебушка, ступай вперед со своими. В бой не ввязывайся, дай знать нам…

Долго искать врага не пришлось. Впереди показалась небольшая группа всадников: все в черном, мохнатые шапки надвинуты на глаза, лиц не видно — спрятаны в таких же мохнатых воротниках. Маленькие неказистые лошаденки стояли спокойно, изредка помахивая хвостами. На боку у каждого всадника был приторочен набитый стрелами колчан, за поясами — топоры, как у мужиков, собравшихся в лес за дровами.

— Тьфу, нечисть, — зло сказал кто-то из отряда Гребенки. — Пугнем, что ль?

Но предводитель молчал. Выжидал. Первыми не выдержали татары. Они завопили и бросились на дружину.

Русские спокойно следили за их приближением. Враги остановились на расстоянии полета стрелы, в воздухе засвистели стрелы. Кто-то застонал, схватившись за плечо. Этого было достаточно — несколько русских выскочили вперед и помчались на татар. Те, не дав приблизиться, развернули коней и бросились наутек. Отступление противника вскружило голову — и вот уже весь отряд, не слушая криков Гребенки, устремил в погоню. Подпустив русских ближе, татары рассыпались на небольшие группы и бросились в разные стороны. Отряд тоже разваливался на глазах. Напрасно Гребенка требовал, чтобы остановились. Спина врага всегда вызывает жажду преследовать.

Трое путников, следовавшие за дружиной, выбрали небольшой ложок, густо заросший ельником, спрятали коней. Самый молодой взобрался на высокую, одиноко растущую на холме сосну и наблюдал сверху за происходящим. Он первым увидел, что русские попали в ловушку: в логах прятались большие отряды татар. Уверившись, что враг попал в сети, они бросились на дружинников со всех сторон. Закипела битва.

Низинка становилась все черней от наплывающих монгольских шапок, а блестящие русские шлемы все редели. Разрозненные группки русских исчезали на глазах. Только в одном месте, сплотившись, отбивали противника: это Гребенка, сразу поняв, что угодили в ловушку, успел сгруппировать возле себя часть отряда.

— Надо пробиваться к своим! Надо их предупредить! — кричал он, отражая удары кривых татарских сабель, нанося ответные своим окровавленным мечом.

Но вот коварная татарская стрела нашла слабое место в кольчуге Гребенки. Почувствовав, что силы оставляют его, он крикнул здоровенному парню, бившемуся рядом:

— К своим беги!.. — и испустил дух.

Парень, повернув коня, разорвал круг.

— Давай, Степан, мы задержим! Давай, родимый!.. — раздалось вслед.

И понес конь. Да только не быстрее стрелы. Увязался за ним татарин, и видя, что уходит всадник, натянул лук. Не выдержал тогда сидящий на дереве русич, схватил свой лук, натянул тетиву — и запела стрела. Не думал Аскольд в этот момент, что может выдать себя. Хорош был выстрел, да опоздал малость. Выпустил свою стрелу татарин, ранив Степана в шею, и повалился, насквозь прошитый урусской стрелой.

Несет конь, все ниже склоняется всадник над крупом, но держится, из последних сил держится. С крепостных стен горожане с тревогой наблюдали за дорогами, с болью в сердце ждали замеченного еще издалека всадника. Вот и ворота. Встретили Степана князь и воевода Филипп.

— Идут! — только успел выдохнуть парень — и потухли очи.

Москвичам со стен хорошо было видно, как черные реки текут со всех сторон, кольцом охватывая город. И вот первый приступ. На штурм татары не шли, только осыпали стрелами. Как осенней порой в ясный солнечный день опускаются на луга стаи перелетных птиц, скрывая из виду пожухлую зелень, превращаясь в пестрый живой ковер, так и сейчас почернели белоснежные поля от вражьего воронья, обрушившегося на родную землю.

Но этот вражеский поток не захватил, не смыл тех троих, коим довелось видеть первую битву москвичей. Их оставили, как оставляет большая река застрявшее в затоне бревно. Козельцы были поражены той страшной силой и мощью, которая струилась сейчас перед их глазами, текла, как зерно сквозь пальцы, обходя малейшие преграды. За конными потянулись пешие, которые тащили какие-то машины. Аскольд догадался: эти машины и должны крошить неприступные стены. Вслед за воинами, к удивлению русичей, шли женщины, дети и стада.

Двое суток сидели в своем укрытии козельцы. И все это время ни днем, ни ночью не уменьшался вражеский поток. Почернела земля, оглохла от шума и рева. Все ободрано, поедено…

По-разному встретили происходящее козельцы. В душе Аскольда росла и крепла глубокая ненависть к захватчикам. Креп тот стержень, который не дает согнуться даже в самые суровые минуты, когда человек забывает о себе, когда главной становится надежда на борьбу, растет и ширится жажда схватки, которая придает неисчерпаемые силы.

Совсем другие чувства охватили низкорослого раскосого Топорка. Проснулось то, что много лет он загонял внутрь с таким старанием, искренне желая от этого избавиться. И никуда не деться от знакомого, такого родного с детства шума, рева, запаха костров… Все эти воспоминания неудержимо, властно заставляли забыть обо всем, звали в дорогу.

После встречи с монголами Топорка словно подменили. По ночам он не спал, ворочался или сидел на лапнике, по привычке скрестив под собой ноги, и было непонятно — то ли песню на своем языке поет, то ли молитву читает. Кузьма пробовал отвлечь его от нахлынувших дум, но безрезультатно.

— Иди, Топорок, — сказал однажды Аскольд, положив руку ему на плечо, и отвернулся. Кузьма смахнул слезу. Топорок закружился на месте, как ужаленный. Он вывел коня, сел, натянул удила. Конь поднялся на дыбы, тогда всадник, осадив его, спрыгнул и повалился на землю, завыл, колотя руками и ногами.

— Успокойся, Топорок. Иди, если сердце зовет, — повторил Аскольд.

— Уий, моя уий, уий, мамка уий, — подвывал монгол и вдруг вскочил на лошадь и погнал ее вслед за недавно прошедшим полчищем.

— Предатель! — крикнул вдогонку Кузьма и схватился за лук, но юноша остановил его.

— Смотри, что он делает? — воскликнул вдруг Кузьма, выходя их густого ельника, за ним подался Аскольд.

Было видно, как Топорок остановил коня у одиноко лежавшего татарского воина, подстреленного Аскольдом, спрыгнул и принялся обирать убитого.

— Взыграла родная кровь, — Кузьма плюнул под ноги.

— Нет, — возразил Аскольд, наблюдая, как тот сбрасывает свою одежду. — Он хочет быть незаметным. Стать своим среди своих.

— Надо уходить, — печально сказал Кузьма, — как бы не выдал.

А Топорок скакал, впервые в жизни так нещадно нахлестывая лошадь. Сердце его выскакивало из груди. Еще там, в далеком для него теперь Козельске, защемило в груди от вести, сказанной ему воеводой. Тогда, не осознавая в полной мере силу, сидевшую в нем, Топорок и не мыслил об уходе. Но по мере приближения к тем, кого они искали с таким старанием, в голове все сильней стучало: «Свои!»

Вспоминались и забытый аромат родных весенних степей, и тепло костра холодным зимним днем в темной ободранной юрте, и пьянящий запах кумыса, и буйный топот бесчисленных ханских табунов, их манящее ржание… Но особенно заняло сердце, когда раздалось величественное «Уррагх!» Сколько было связано с этим кличем для тогда начинающего воина! Вмиг вылетела вся глубокая благодарность, которую он испытывал к урусам, спасшим ему жизнь. Теперь у Топорка было одно желание: попасть к своим. Ничего, если для этого пришлось содрать одежду с убитого сородича. Он догадывался, что Аскольд с Кузьмой наблюдают за ним, но его думы были уже далеко. Поспешно сброшена теплая урусская шубейка, и вот на плечах уже холодный чапан, косматая шапка надвинута на глаза — попробуй отличи!

Топорок бросился было к коню, да заметил, как на груди убитого что-то блеснуло. Он нагнулся и сорвал с шеи золотую пластинку с изображением какого-то зверя, висевшую на кожаном шнурке. Внутренний голос заставил надеть ее.

В пылу бешеной скачки Топорок не заметил, как словно из-под земли рядом с ним выросло несколько всадников. Плотно сидя на юрких, вертлявых лошаденках, они пристально разглядывали незнакомца.

— Почему отстал? — спросил немолодой татарин.

Топорка обожгла страшная мысль: «А вдруг обвинят в трусости? Это конец…» Дезертиру грозила жестокая кара. Слова застряли в горле.

— Да это трус! — возбужденно воскликнул молодой татарин.

Эти слова послужили командой. Все дружно набросились на Топорка, заломили руки, сорвали чапан — чего добру пропадать… И вдруг монголов как ветром сдуло с лошадей. Они попадали на колени:

— Прости, о повелитель!

В неярком зимнем солнце на груди Топорка горела золотая пластинка — пайцза! Изображенный на ней тигр смотрел свирепо и грозно. Вернув все, что успели забрать, всадники вскочили на коней и ускакали.

Полузанесенная тропинка, извиваясь в густом ельнике, привела двух промерзших путников к небольшой избушке, притаившейся под густыми раскидистыми ветвями. Судя по всему, в ней давно никто не бывал. Заботливо сложенные у входа дровишки припорошил снег. В очаге были остатки золы, на деревянной полке — несколько берестяных туесков. Кузьма деловито снял их, заглянул в каждый: пшено, ржаная мука, рушеный овес, несколько пригоршней черноватой соли. Под столом нашелся чугунок и несколько закопченных глиняных мисок.

Вскоре веселый огонек заплясал по сухим дровам, наполняя избу уютным теплом. Кузьма, натаяв снегу, засучил рукава и стал замешивать тесто.

— Эх, остаться бы здесь… Катись в тартарары эти чертовы татары! Видел, какая у них силища. Что мы одни сделаем? Тут миром надо подниматься, миром! Отец же твой один хочет противостоять… Раздавит нас враг, и думать нечего! — Он старательно и умело месил тесто.

— А если нет этого мира? Ты же сам видел, как сражался тот маленький отряд. Если бы ему немного помощи… — Аскольд вздохнул. — Но никому до других и дела нет, каждый сам по себе…

Поев, они выехали, когда начала надвигаться холодная зимняя ночь. Кузьма посмотрел на небо, поежился.

— Однако, Москва вроде недалече, — предупредил он. — Татары, наверное, на нее прут. Осторожней надо.

Выбравшись на открытое место, ехали медленно, тщательно вглядываясь в густеющую сумрачную даль. Решили не отрываться далеко от спасительной сини леса и в случае чего ждать друг друга три дня в той избушке.

Последние лучи заходящего солнца скупо гладили затаившуюся землю. Под копытами лошадей сухо похрустывало. Впереди показался высокий лысый холм, похожий на татарскую шапку.

— Кузьма, побудь здесь, я гляну, что впереди, — сказал Аскольд.

С высоты перед ним открылась потрясающая картина. Горящие костры заполнили всю долину. Широкой лентой охватывал этот мигающий коптящий пояс темневшую громаду крепостных стен какого-то города.

«Неужели Москва? — мелькнуло у юноши. — Значит, не ошибся Кузьма. И до нее добрались татары!»

Позади раздался приглушенный крик. Низко пригнувшись, Аскольд осторожно направил коня вниз по косогору, туда, где недавно оставил Кузьму. Остановился и несколько раз условно мяукнул. Ответа не было. Зато впереди юноша разглядел неясные шевелящиеся пятна. Спешившись, Аскольд подкрался ближе.

Татары, уверенные в своей безопасности, так увлеклись делом, что даже не подняли голов. Они боролись с извивающимся Кузьмой, пытаясь связать его. Тот, который сидел в голове, первым поплатился за свою беспечность. Не успев оглянуться, он оказался рассеченным надвое. Второй, увидев Аскольда, завизжал, точно ему подпалили зад, и, выхватив кривую саблю, бросился на юношу. Клинки скрестились, и через мгновение монгол был обезоружен. Он бросился бежать. Аскольд, выхватив нож, метнул его вслед убегавшему врагу. Оружие нашло свою цель.

Кузьма вставал с земли, ощупывая горло.

— Топорка рук дело, это он навел, — Кузьма сплюнул и отер губы рукавом. — Зря я тебя тогда послушал, не ушел бы гад. Попадись он мне теперь — живым не выпущу!

Аскольд помолчал, потом сказал решительно:

— Ступай в избу, отлежись, я один пойду. Если со мной что случится, знаешь, что говорить.

Эта первая скачка и относительно легкая победа прибавила юноше уверенности и решительности.

Топорка разбудил пес — заерзал, зарычал. Открыв глаза и встретив полнейший мрак, монгол сначала не сообразил, где находится. Откуда-то доносились обрывки родной речи. Голоса приблизились, кто-то зашебуршал сеном, и Топорок вспомнил, где он. Накануне вечером он наткнулся на лагерь своих. Побродил вокруг, отыскал стог сена и решил там заночевать. Соседом оказался большой пес — вопреки опасениям лаять не стал, обнюхал и устроился рядом. Так и заснули, греясь друг о друга…

Скрываться дальше не было смысла. Топор решительно полез наружу. Монгол, дергавший сено для своей лошади, отпрянул с ужасом и схватился за саблю. Его товарищи, не успевшие слезть с коней, враз выхватили луки.

— Подождите! — завопил Топорок, широко расставив руки.

Услышав родной язык, монголы опустили оружие.

— Ты кто? — спросил один из них.

Топорок назвал свое имя.

— Псина твоя? Что, пастушил раньше?

Топорок утвердительно закивал.

— Сам откуда?

Топорок назвал место.

— Да мы соседи с тобой! — радостно воскликнул старший. — Твой хозяин — хан Бердибек, а мой Кавгадый. Пойдем в мою десятку, все равно у меня двоих нет. Твоему сотскому пришлю арзы побольше, рад будет. Скажу своим батырам, помогут тебе юрты перетащить.

— Нет у меня их, — Топорок насупился, входя в роль. — Половцы…

— Вот собаки! Мало мы их резали! Сколь наших семей погубили! Не горюй, найдем тебе жену, поможем с юртой…

Они навязали огромные тюки сена, кожаными ремнями приторочили к седлам, вскочили на лошадей. Десятник хлестнул коня, остальные поскакали следом.

Лагерь встречал Топорка знакомой жизнью. Время двигалось к обеду. Со всех сторон доносился запах жареного мяса.

— Наш аил вон там, — десятник показал на группу юрт, стоявших у высокой густой сосны, одиноко растущей на вершине небольшого холма. — Скоро идти на город, наша очередь. Пойдешь с нами.

Топорок понял, что отступать нельзя, и согласно кивнул.

— А теперь поставим тебе юрту. У меня есть немного войлока, хотел сына отселить, да пусть подождет. А возьмем Москву, наберешь все, что надо. Отдашь долю хану — остальное твое. Живи и радуйся, — десятник почесал под мышкой.

Пообедали у десятника, и отряд двинулся к городу.

Москва открылась вскоре, когда они, обогнув холм, выехали на ровное место. Издали ее стены напомнили Топорку далекий Козельск, жену, детей. Ему вдруг отчаянно захотелось все бросить и вернуться…

— Эй, о чем замечтался? — раздался над самым ухом голос десятника. — Слезай с коня, будем тащить в город вон ту машину.

Тащили громадину, постоянно обстреливая урусов. По мере приближения полетели и ответные стрелы. Одна воткнулась рядом, глубоко войдя в дерево, вторая, скользнув, отлетела в снег. Монголы остановились, но откуда ни возьмись на них налетел всадник и, не обращая внимания на свист стрел, начал хлестать их плеткой.

— Собаки ленивые, песьи дети, а ну тащи!..

— Хан, хан Хайдар, — послышалось вокруг.

Досталось и Топорку. Несмотря на овчину, удар жег тело.

Казалось, время застыло, и Топорок уже не чаял добраться живым до своего нового жилища, когда вдруг горловым криком десятский приказал отходить.

Придя к себе, Топорок разложил костер, вытянулся на шкурах и закрыл глаза. Когда проснулся, в юрте было темно, холодно. Костер почти погас, только несколько угольев еще слабо светились в темноте. Долго лежал с открытыми глазами. В голове вертелась одна мысль: «Где Аскольд? Что с ним?»

Аскольд в это время продолжал свой опасный путь. А Кузьма, простившись с ним, поехал к лесу. Сделав несколько шагов, вдруг спрыгнул с коня, побежал к убитым татарам. Вмиг раздел убитого и, вскочив на коня, бросился вслед Аскольду.

«Надумал вместе!» — радостно подумал юноша, услышав приближающиеся позади шаги. — Ну что? — он повернул коня.

— На-ка, держи, — и Кузьма бросил в руки Аскольда тяжелый сверток. — Это одежда тех монголов. Может, сгодится.

— Тьфу, — сплюнул в сердцах юноша. — Не буду ей поганиться, я не Топорок.

— К врагам идешь, об этом думай, — укоризненно сказал Кузьма. — В твоей шубе они тут же схватят тебя. Бери. Ну, с Богом! Авось, свидимся. — И он поехал назад, виновато понурив голову.

Юноша, стиснув зубы, переоделся. Одежда оказалась на удивление удобной и теплой, а малахай с длинными шерстяными прядями, которые постоянно падали на глаза, скрывал лицо. Но Аскольд, не надеясь на это, продвигался осторожно, стараясь придерживаться лесков и низин. Вскоре донесся запах дыма.

Юноша слез с лошади и, подстегнув ее, заставил идти вперед. Сам же, перебегая от куста к кусту, крался следом. В очередной раз подстегнув коня, он присел за кустом, с которого еще не опала листва, и прислушался. Вдалеке послышался конский топот и визг монгольских всадников. Это был патруль. Увидев оседланного коня, враги загалдели — вероятно, пытались решить, кому он будет принадлежать. Воспользовавшись перебранкой, Аскольд обошел их справа, придерживаясь ложка, и оказался перед лагерем противника, освещенным многочисленными кострами.

Из рассказов Топорка юноша знал, что монголы пешком ходить не любят. Пеший мог сразу вызвать подозрение. Но где взять коня? Поблизости табунов не было. Пришлось добираться до стойбища, крадучись, как волк за добычей. Около одного аила у костра грелось несколько человек, невдалеке были привязаны лошади.

С великими предосторожностями подкравшись к коновязи, которой служили кусты, Аскольд отвязал крайнего коня и тихонько повел за собой. К его удивлению и радости, животное шло за ним спокойно. Отойдя на безопасное расстояние, он оседлал коня и уже смелее двинулся в сторону Москвы. Стали попадаться всадники. Увидев, что, обремененные своими тяготами, они не обращают на него никакого внимания, юноша осмелел. Приблизившись к осажденному городу, взобрался на ближайший холм, засел в густых ветвях елей и стал наблюдать с высоты за происходящим.

Высокие крепостные стены были окружены строениями, по которым муравьями лезли полчища татар. Враг изматывал урусов беспрерывным штурмом, бросая все новые и новые силы.

Вскоре характер штурма несколько изменился. Теперь на фоне черного холодного небосвода описывали полукруги бесчисленные огоньки, исчезая за крепостными стенами. Это татарские лучники посылали свои горящие подарки. От этого город внутри пылал все сильнее, словно кто-то подсыпал в гигантский костер сухих дров. Горожане делали отчаянные попытки потушить пожарища — огромные черные клубы дыма порой вырывались кверху, затмевая все вокруг. Невольно вспомнилась крепость магистра — такую не подожжешь, камень не горит. А у них в Козельске крытые соломой крыши, которые легко станут источником пожаров. Прав батька, им надо заново строить оборону города. Только времени нет. Надо хотя бы обложить крыши пластами земли…

Наблюдая за татарской военной силой, Аскольд сделал вывод: враг уверен в своем превосходстве и не ожидает нападения с тыла. Немногочисленные сторожевые посты можно легко устранить, и тогда… Но мысль перекинулась на чудовищную машину, о которой рассказывал половец. С такого расстояния не увидишь ее разрушительную способность. Аскольд решился на риск.

Он спустился с холма, осторожно выглянул из зарослей, окаймляющих подножье горы. Не заметив ничего опасного, отвязал лошадь и вывел ее из лесу. Вскоре он уже скакал по дороге, ведущей в Москву. Она была пустынной, и от этого казалась таинственной и зловещей. Неожиданно откуда-то сбоку раздался гул. Удар кнутом — и юноша смешался с густым придорожным подлеском. На дороге показался отряд. «А что, если прибиться к задним рядам?» — пришла шальная мысль.

Никто не обратил на нового всадника внимания. Волнение, овладевшее было юношей, прошло. Татары скакали отрешенно, не чувствовалось никакого возбуждения от предстоящей схватки. Так они, наверное, гнали на пастбище свою скотину.

Когда до крепостных стен осталось совсем немного, раздалась какая-то команда. Все разом остановились. Аскольд чуть не сбил ехавшего впереди татарина, но тот, даже не взглянув на юношу, соскочил с коня. Аскольд последовал его примеру и на удивление быстро оказался около машины, которую видел издалека. Один человек нажимал на длинный рычаг, и вперед с силой выбрасывалась окованная железом болванка. Она глухо ударяла о стену, земля сотрясалась от сильного удара, и воздух наполнялся громким треском дерева. Машина крошила стену с невероятной силой. Вскоре рухнули последние бревна, открывая дорогу в город.

Татары дружно откатили машину, повыхватывали из-за поясов оружие и с громким воем устремились в пролом. Аскольду было видно, как навстречу бросилось несколько русских дружинников. Они на некоторое время задержали нападавших. Но на помощь татарам уже спешил конный отряд. Никакая сила не могла остановить хлынувший, как весеннее половодье, людской поток, который подхватил и закружил Аскольда. Поток рос, ширился, набирая силу… Русские метались по улицам, пытались сопротивляться. Юноша увидел, как на длинных копьях подняли чье-то трепыхающееся тело, которое тут же исчезло под копытами монгольских коней.

Враги заполняли город, как расплавленный металл заполняет формы. И пошла потеха. С десяток татар, опережая друг друга, ворвались в чей-то дом и вскоре стали вываливаться оттуда, таща на спинах тяжелые узлы с домашней утварью. С факелом в руке скорее подкатился, чем подбежал, низкорослый монгол и поджег крышу, чудом избежавшую каленых татарских стрел. Ярким пламенем вспыхнула сухая солома, высоко в небо поднялся огненный столб. Дети, до этого забившиеся по углам, высыпали на улицу.

Замелькала кривая сабля, нещадно разя обомлевших от ужаса ребятишек. Миг — и оборвались жизни маленьких урусов. Татарин спокойно завернул подол шубы, обтер саблю и опустил ее в ножны. В это мгновение выскочил из дома последний малыш — видать, жара приперла. Пошел, растирая покрасневшими ручонками глаза.

— Ма-а-а… — неслось над переполненной стонами и проклятьями земле.

Татарин молча схватил ребенка и бросил в самую середину безжалостного огня — тот даже крикнуть не успел.

Многое видывал Аскольд на своем коротком веку, еще больше слыхивал длинными вечерами от бывалых людей, но такого!.. Ужас и гнев обуяли его сердце. Оглядевшись, подкрался, пока монгол, осклабясь, выбирал очередную жертву, да так рубанул кривой саблей, что туловище врага развалилось надвое.

А буйство победителей продолжалось. Снег чернел от пролитой крови, небу было жарко от бушующего огня. Горело все, что могло гореть, рушилось все, что могло рушиться…

Безмолвный, но окрепший духом, покидал Аскольд смертоносное пиршество. Бессильным гневом горела душа. Благополучно миновав вражий лагерь, вскоре оказался в руках заботливого Кузьмы, с болью в сердце поведал о случившемся.

Наутро следующего дня оказалось, что татары, опьяненные победой, пошли на Владимир. Козельск получил отсрочку, и ею надо было воспользоваться.

Стоял удивительно ясный день. Аскольд и Кузьма медленно пробирались по глубокому лесному снегу, петляя меж могучих деревьев. Наконец вырвались из их плена — и в глаза им ударило яркое зимнее солнце. На заснеженной поляне, открывшейся взору, уныло бродили загнанные сюда пожарищем лошади. Аскольд выбрал себе неказистого с виду монгольского коня — юноша успел оценить его неутомимость и резвость. Кузьма взял высокого, стройного вороного.

Отдохнувшие кони шли резво. Поначалу козельцы внимательно осматривались по сторонам, но по мере того, как удалялись от страшного места, чувство опасности покидало их.

— Смотри! — завопил вдруг Кузьма, указывая на соседний холм.

Аскольд глянул и обомлел: татары! И справа, и слева — обкладывают. Что делать? Пришпорив коней, русские бросились вперед в надежде проскочить.

Любимым занятием Афони была игра в острагал. Мало кто мог с ним потягаться. Удары его были точны, метки. Особенно он старался, если удавалось кого-нибудь сманить «под интерес». Он не брезговал ничем: ставили булку хлеба, необглоданную кость, старые рваные чувяки — все у Афони шло в дело. Но вот работу он не любил.

Когда наступала пора весенних забот, все пытался отговорить родителей от начала посевной — то заморозками пугал, то грязью, то сушью. Выйдя из терпения, кто-нибудь из старших без стеснения наподдавал великовозрастному дитяте. Его давно уже пора было женить. Родители сватали ему девок, но родственники невест отказывали, зная ленивую натуру будущего зятя.

Вот и сегодня мать трижды толкала сынка, валявшегося без дела на полатях.

— Скоро в хате замерзнем! Отец, вишь, занемог. Ступай в лес, привези дровец! — и била ладошками по широкой спине. Афоня только съеживался, молча перенося удары. Встал только, когда мать, не выдержав, огрела его коромыслом.

Долго собирался, искал сначала шапку, потом топор. Наконец вышел во двор. Пинком отшвырнул бросившуюся было с радостным лаем собачонку, пошел под навес. Выведя небольшого костлявого конька, запряг его в разбитые сани. Бросил в них охапку соломы, завалился на нее и стегнул лошадь. Погода стояла безветренная. Распушенный снег сверкал алмазным блеском. Заиндевелые деревья походили на сказочных богатырей. Тишину нарушал только скрип полозьев. Афоня долго наблюдал за вороной, которая, кружа в безоблачной синеве, выбирала, куда бы приземлиться. Облетев одинокую могучую березу, покрытую словно сверкающей снежной чешуей, она опустилась на длинную ветку. И, словно просыпанный бисер, засверкали на солнце снежинки, плавно опускаясь на землю.

— Ух ты, бисером сыплет! — восхитился Афоня. Раздавшийся внезапно задорный женский голос заставил его обернуться.

— Далеко ли до Козельска?

Афоня продрал глаза: «Боже мой, не сказка ли это?» На него сверху вниз смотрело красивое, разрумяненное морозцем девичье лицо. Афоня оторопел. Девушка звонко рассмеялась. Ей было приятно, что она произвела на парня такое ошеломляющее впечатление. А он, еле собравшись с мыслями, сказал растерянно:

— До Козельска? Нет, недалече.

Девушка поблагодарила тем же чарующим голоском и поскакала в гору.

К вечеру Всеславна была дома. Юный князь так удивился, увидя сестру одну, без сопровождения, что некоторое время не мог найти подходящих слов. Потом еле выдавил:

— Ты откуда?

— Из Киева, дорогой братец.

Княжна переходила из одной комнаты в другую, словно не веря в свое возвращение.

— А кто тебя сопровождал? — не отставал брат от сестры.

— Скажи лучше, где воевода?

— А зачем он тебе? Сейчас, наверное, дома. — Василий говорил быстро, словно боясь, что, не дослушав, Всеславна опять умчится в неизвестность. — Хочешь, позовем?

— Нет, сама к нему пойду.

После отъезда Аскольда Сеча изменил распорядок дня. Спать он теперь ложился позже, много времени проводил на крепостных стенах, в кузне, у купцов. Закончив обход, неизменно шел на учения, где дружинники и вои овладевали военными хитростями. Ездил и по смердам, предупреждая их об опасности.

Но сегодня, на счастье княжны, воевода оказался дома. Сидя за столом, внимательно рассматривал ножны, давний подарок князя Мстислава Святославовича. От частого использования украшения кое-где отстали, требовался ремонт.

Когда скрипнула дверь, воевода оглянулся, но не мог разобрать, кто стоит в затемненном дверном проеме. Подошел к двери — и охнул от неожиданности, а потом прижал дорогую гостью к груди.

— Доченька… — произнес он по-отцовски ласково и нежно.

Это придало девушке уверенности, и, преодолев робость, она спросила:

— Где Аскольд?

Воевода тяжело вздохнул и тихо произнес:

— Не знаю, милая. Да ты проходи!

Они просидели допоздна, рассказывая друг другу в мельчайших подробностях обо всем пережитом после расставания. Княжна с благодарностью отзывалась о старой Улале, которая вы́ходила ее после пребывания в темнице, учила разбирать травы, гадать, общаться с животными, а когда Всеславна окончательно окрепла, собрала ее в дорогу, хоть и тяжело было расставаться с девушкой, которую она полюбила как дочь…

Утром воевода кликнул Добрыню.

— Вот что, Добрынюшка, княжна вернулась. Ты уж присмотри за ней…

— Глаз не спущу! — заверил Добрыня. — Муха не сядет, пока не вернется Аскольд. Вот те крест! — И он усиленно закрестился.

Зная, что парень умрет, а слово сдержит, Сеча успокоился и занялся своими делами.

Добрыня неотступно, как тень, следовал за княжной повсюду. Первое время она испытывала неловкость, но потом привыкла чувствовать себя в безопасности, хотя ужас пережитого в темнице до сих пор жил в ее душе.

Аскольд не сводил глаз с окружавшего их врага. Теперь татары вытянулись в одну с ними линию, а правое крыло, отрезав их от леса, даже ушло вперед. Воинов там было гораздо больше — они явно стремились не дать русским прорваться к спасительным местам. Юноша оглянулся на Кузьму, который еще тащился на своем длинноногом жеребце. Было ясно, что долго тот не продержится. Надо было что-то предпринять. Аскольд снова медленно прошелся взглядом по всей вражеской подкове. С тылу цепочка казалась пореже. Решение было принято моментально.

— Назад, Кузьма, назад! — завопил он, осаживая и поворачивая на месте юркого конька. Лошадь ловко выполнила маневр, зато Кузьма чуть не сбил их с ног.

Татары просчитались. Они почти все были впереди, надеясь там схватить преследуемых. Слабые силенки задних, попытавшихся было преградить путь, оказались мгновенно смяты. Но конь Кузьмы не выдержал — казалось, он вот-вот испустит дух. Аскольд, придержав лошадь, поравнялся с другом.

— Вместе нам не уйти! — прокричал он. — Я тебя прикрою, скачи!

— Нет, Аскольд, ты уходи! — выдохнул Кузьма, бесполезно нахлестывая лошадь.

— Я дольше задержу, а так оба пропадем. Дай стрелы! — Юноша сам выхватил их из колчана. — У тебя дети, расти их. Я тебе все рассказал! Кланяйся отцу! Передай Всеславне, — голос его дрогнул, — что люба, слышишь, люба! Прощай, Кузьма!

И прежде чем тот успел вымолвить хоть слово, Аскольд повернул коня и поскакал навстречу врагу. Но он не пошел на него в лоб, а произвел маневр, позволивший оказаться с фланга передовой цепочки противника, шедшего на сближение с ним. Татарам пришлось разворачиваться. Этим и воспользовался Аскольд. Он сумел поразить стрелами передовых смельчаков и кинулся на другой фланг, заходивший ему в тыл. И там несколько точных выстрелов заставили врага сдержать стремительное приближение. И снова — навстречу другому флангу. Озлившись, татары начали брать юношу в кольцо. Приподнявшись в стременах, он в последний раз глянул через головы нападающих вслед удалявшемуся Кузьме. Хорошо было видно, что до спасительного леса тому оставалось немного, но главным было то, что враги его не преследовали. Прощальный взгляд на своего земляка… Внутри у Аскольда что-то оборвалось, словно отобрали самое дорогое. С уходом Кузьмы рвалась невидимая связь с родным миром…

А враги наседали. Очередные несколько метких выстрелов охладили пыл преследователей, но они подбирались все ближе. Татары не стреляли, видимо, решили взять живым. Все яснее различал Аскольд темные скуластые лица, широко посаженные вишневые глаза…

«Все на Топорка похожи, точно братья», — мелькнуло в голове.

Стрельбу уже нельзя было вести — враги настолько близко, что остро чувствуется запах их пота в морозном воздухе. Аскольд уже выхватил меч, но ловко наброшенный аркан свалил его на землю.

Кузьма отчаянно торопился. Вначале мало верил в свое спасение, хотелось одного: как можно скорее уйти от опасного места. Настегивая и без того взмыленного коня, он так забился в чащу, что еле выбрался оттуда глубокой ночью. Придерживаясь теневой стороны леса, во весь опор помчался на юг. Он боялся всего: татар, разбойников, волков… Все те напасти, которые он так удачно пережил, в любую минуту могли повториться. Поэтому он гнал бедное животное день и ночь, и только когда лошадь сама от бессилия опускалась на мерзлую землю, давал ей отдышаться — и гонка продолжалась снова.

На третий день скачки Кузьме удалось поймать одичавшего коня, который, тоже боясь всего, выбежал прямо на человека. Дело пошло веселей.

Только очутившись в родимых местах, Кузьма почувствовал себя в безопасности. Однако он никак не мог решить: идти сначала домой или к воеводе. Он боялся вопросов об Аскольде, хорошо зная крутой нрав воеводы. Неизвестно, сколько продолжались бы его терзания, если бы его внезапно не окружила группа людей. Ребята попались незнакомые и, не признав в Кузьме своего, решили вести его прямо к воеводе.

Сеча встретил Кузьму в той же знакомой гриднице, только потемневшей, словно посуровевшей за время его отсутствия.

— Где Аскольд? Топорок? — набросился он с вопросами, едва Кузьма снял с головы чужую мохнатую шапку.

— Топорок изменил! Предал! А Аскольда… нет больше, — тихо сказал Кузьма, опустив глаза. — Татары убили. Но я не виноват, вот те крест! Он сам велел: скачи, отцу расскажи о вороге нашем!

— Погиб?! — Сеча схватил Кузьму за плечи, оттолкнул и нервно заходил по комнате. Он ходил долго, не произнося ни слова, потом сел на скамью и, опершись руками на стол, уронил на них седую голову.

— Тяжко мне, ой, тяжко… — глухим от сдерживаемой боли голосом сказал он. — Аскольд был воин, и я знал, что ждет воина. Но так рано… И внуков не оставил, — Сеча отер ладонями повлажневшие глаза.

— Он просил передать Всеславне, что… люба, — последнее слово Кузьма произнес быстро, будто стесняясь его.

— Люба?.. Эх, ступай домой, Кузьма. Завтра с утра приходи…

Наутро, не успело еще подняться зимнее солнце, город облетела страшная весть. С рассветом потянулись к воеводиному дому люди.

Всеславна уже несколько дней томилась тяжелым предчувствием, потеряв покой. И сегодня, проснувшись до рассвета, долго лежала с закрытыми глазами, но сон не шел. Обычно она находила спасение на заднем дворе, помогая ухаживать за скотиной. Задав корма, долго гладила послушных животных. По утрам на дворе всегда было шумно, и это быстро рассеивало тоскливые думы.

Накинув потрепанный уже тулупчик, давний подарок тетки, девушка побежала к коровнику — к своей любимице, молодой, ходившей вторым телком пестрой корове. Угостив животное куском хлеба с солью, принялась за работу. Ей нравился крестьянский труд, напевный звон упругих струек молока. Потом вместе с другими девчатами отнесла удой на кухню, где старая Котьма осторожно разлила его по кринкам, налив девчатам по глиняной кружке парного молока.

— Пейте, молоко щеки красит. Парни совсем с ума сойдут, — толстые щеки Котьмы тряслись в беззвучном смехе.

Поднимаясь к себе, княжна на лестнице столкнулась с Малушей. Поймав тревожный взгляд служанки, спросила:

— Что случилось? На тебе лица нет.

Губы служанки затряслись, слезы рекой хлынули из глаз.

— Беда, княжна, — с трудом выдавила она, — Аскольд погиб. Кузьма вернулся, он сказывал. — И зарыдала пуще прежнего.

Всеславна не помнила, как ноги донесли ее до воеводиных хоромов. Войдя, она без чувств повалилась на пол. Воевода, поняв, что девушке все известно, бережно поднял ее и перенес на кровать.

Князь Всеволод постригал перед зеркалом свою жиденькую бороденку, стремясь придать ей игривый вид, когда к нему вошел новый тиун.

— Добрые вести, князь, Кузьма вернулся, — тиун дернул носом.

— Какой Кузьма? — спросил князь, щупая свои усики.

— Тот, что с Аскольдом ходил. Сказывает, татары его порубали…

— Та-а-к… — Князь вскочил и возбужденно забегал по комнате. — Хорошо! Хорошо! Ступай, пригласи ко мне бояр, — приказал он, потирая виски.

Очнувшись, Всеславна с тревогой оглядела помещение. Рядом с кроватью стоял воевода. Как он изменился за одну ночь! Весь ссутулился, всегда живые глаза потухли, резко обозначились морщины, лицо посерело.

— Нет! Нет! Не верю! Он жив! — Княжна зарыдала.

— Успокойся, дочка. Я горжусь тем, что он отдал свою жизнь за эту землю, за нашу веру. Наберись мужества — идут тяжелые испытания, — он ласково погладил девушку по вздрагивающим плечам.

— Нет! Господи, укажи мне дорогу к нему! — причитала Всеславна, не слушая воеводу. — Я полечу к нему белой лебедью, серой волчицей побегу, поползу желтобрюхой ужицей… Я хочу упасть на его могилу… — ее слова прервались бурными рыданиями.

В дверь постучали. Вошли Добрыня и Еловат. Насупившись, молча встали у двери.

— Мы тебя, воевода, не оставим, — решительно сказал кузнец.

— Я тоже никогда не оставлю тебя! — княжна вскочила с постели.

— Спасибо, княжна, спасибо, други, за верность вашу! — Воевода прослезился. — Но надо заниматься делом. Ох, и тяжелое ждет нас время!..

Душа Всеволода пела. Наконец-то Всеславна свободна, и он может осуществить задуманное! На этот раз он решил не просить руки самому, а послать к юному князю Василию бояр.

Выслушав посланников, Василий ответил:

— Сестра моя вольна сама выбирать себе избранника по сердцу. Волить ее не могу. Ступайте, скажите князю, что я подумаю.

Он направился за советом к Сече.

Воеводу князь нашел у крепостных ворот. Сеча наблюдал за тем, как Еловат укреплял ворота толстыми железными полосами, садя их на мощные штыри с обратной засечкой. Воевода взял из рук помощника кувалду и, широко размахнувшись, ударил по одной из полос. Она даже не пошевелилась.

Заметив озабоченного Василия, Сеча положил инструмент, вскочил на коня и вместе с юношей направился к берегу Другусны, подальше от посторонних ушей.

— Были бояре, предложили, чтобы Всеславна вышла замуж… — Василий замялся.

— …За князя Всеволода, — подсказал воевода и вздохнул. — Ну что ж, надо подумать.

Некоторое время ехали молча, Василий терпеливо ждал. Наконец, воевода заговорил:

— Думаю, сестру твою все же придется отдать за Всеволода, — Сеча устремил взгляд вдаль, где небо сливалось с землей. Видно было, что ему тяжело говорить об этом.

— Но он противен сестре! — воскликнул юноша.

— К сожалению, князь, в жизни часто приходится мириться с тем, чего не желаешь. Сестра у тебя добрая, славная девушка. В любой дом принесет счастье. Мне Всеславну искренне жаль. Но тебе хорошо известно, что наш Великий князь не очень-то нас жалует. Многим там, — воевода кивнул на запад, — вертит его супруга, сестра Всеволода. И если, не дай Господь, татары нападут на нас, княгиня может подсобить — не бросит же она своего родственничка. — Последние слова Сеча произнес с презрением.

— Хорошо, я скажу ей, — грустно согласился Василий и поскакал в город.

Воевода поднялся по склону и очутился на внешней стороне рва, который черной раной зиял на фоне белоснежного поля, переходя на противоположной стороне в грозные высокие стены. Сеча долго любовался этим неприступным видом, как любуется мастер на свое творение…

Василий решил сразу сообщить сестре о разговоре с боярами. Два раза он подходил к ее двери, но все медлил. Изнутри доносились голоса. Наконец пересилил себя и толкнул дверь. Несколько девушек, сидевших за вышивкой, увидев князя, поднялись и, подталкивая друг друга, удалились из светлицы.

— Что случилось, Василек? — рассерженная внезапным вторжением, спросила Всеславна, откладывая рукоделие.

— Тебе надо выходить замуж за Всеволода! — выпалил он одним духом и густо покраснел.

Всеславна выпрямилась.

— А ты, брат, вижу, уже настоящий князь. Ты начинаешь распоряжаться судьбами людей с легкостью восточного властелина. Так знай: я никогда не выйду за него замуж.

— Сестра, успокойся… Подумай, может, будет лучше, если ты…

— Никогда! — перебила его княжна. — Я не изменю памяти того, кто был готов отдать жизнь за меня. И я не верю, что он погиб! Сердце мое говорит, что он жив. И я сделаю все, чтобы его отыскать! — Девушка отвернулась, показывая, что разговор окончен. Ее толстая коса взметнулась над головой, как бич пастуха, поднимающего стадо.

Кузьма купался в лучах славы. Не проходило и дня, чтобы его не пригласили в какой-нибудь дом рассказать о сражении. И все мужественнее и храбрее выставлял себя Кузьма в этих рассказах. Выходило, что от его усилий обратился в бегство огромный отряд татар.

— Умерься, Кузя, — совестила жена, в очередной раз забирая хмельного мужа из гостей. — Скоро договоришься до того, что все татарское войско один прогонишь…

Однажды вечером Кузьма валялся на полатях, ожидая, что кто-нибудь опять пригласит его в гости. Вдруг залаяла дворовая собачонка, и с порога раздался нежный женский голос:

— Можно?

Кузьма натянул штаны, сунул ноги в валенки и подскочил к гостье. Перед ним стояла княжна.

— Ты видел гибель Аскольда? — тихо спросила она, пристально глядя на хозяина.

— Да, да! — Он торопливо закивал головой.

— Тогда собирайся! Едем! Он лежит там один-одинешенек, в холодном чужом поле. Никто не оплакал его на чужбине, никто не предал его бренное тело земле. Я это сделаю! А ты покажешь, где он погиб, где можно найти его останки.

— Что ты, княжна, — Кузьма умоляюще сложил руки, — туда нельзя! Там погибель!

— Презренный трус! Я женщина — и то готова совершить этот путь!

Видя решительность Всеславны и понимая, что она не отстанет, Кузьма еле выдавил:

— Мы не найдем Аскольда, потому что гибели его я не видел!

Княжна ахнула, всплеснув руками.

— Значит, он жив! Жив! — воскликнула она с отчаянной надеждой в голосе.

Мысли Топорка все чаще возвращались к прожитому. Ему стал ненавистен тот день, когда он вернулся к своим. Он не мог одобрить бессмысленной жестокости своих соплеменников. Земля плавала в крови. Мирная и добрая, она застлалась пожарищами, наполнилась криками и стонами людей. Целые села стирались с лица земли.

Шум, пронесшийся по стану, заставил Топорка прислушаться.

— Пленного, пленного ведут! — слышалось отовсюду.

Взглянув на грязного, окровавленного человека со связанными руками и арканом на шее, Топорок задрожал. Глаза пленного, такие знакомые, родные, были полны укора и презрения.

— Что делать? Что делать? — заметался Топорок.

Тем временем юношу привели к шатру, стоявшему в стороне, и втолкнули внутрь. В наступившей тишине острое чувство одиночества охватило Аскольда. Он опустился на мягкий войлочный пол, опершись спиной о гладкий шест, и погрузился в воспоминания…

Под утро к шатру, где находился пленный, прискакал воин. Старший из охраны подозрительно посмотрел на гостя. Тот спокойно выдержал этот взгляд и, не слезая с лошади, распахнул одежду. В свете факела ярко сверкнула на его груди пайцза, да какая! Увидев грозный оскал тигра, страж раболепно склонил голову.

— Прикажи привести пленника, я отвезу его к хану.

— К хану, в такое время? — осмелился возразить страж.

Воин огрел его плетью.

— Ты не выполняешь повеление Всемогущего!

Этого было достаточно, и вскоре пленник оказался перед воином. Толкнув его копьем в плечо, так что юноша покачнулся, всадник показал на дорогу.

«Вот и настал мой черед, — подумал Аскольд. — Это мои последние шаги…»

Отъехав на безопасное расстояние, монгол вдруг спрыгнул с коня и бросился к юноше.

— Аскольда! — услышал тот знакомый голос и сдавленный всхлип. Человек плакал от счастья, обнимая юношу, вытирая слезы о его грудь. — Аскольда…

— Топорок, ты? — еще не веря в происходящее, воскликнул тот.

— Моя, моя. Дай рука.

Острый нож рассек веревки. Друзья горячо обнялись.

— Моя ехать надо. Конька твоя брать надо, — опомнился первым Топорок.

Вскоре предрассветная мгла поглотила двух всадников, потревоживших ее глухим стуком копыт о мерзлую землю.

Весна в этом году пришла ранняя, дружная. Еще недавно деревья гнулись под тяжестью снега, тщетно пытаясь высвободить ветви из пухового покрывала. И вдруг зазвенела капель. Ей вторило веселое чириканье воробьев, которые радовались теплым лучам, собираясь стайками на почерневших заборах. Снег, еще вчера слепивший глаза, потускнел, оголившийся лес потемнел и насупился, словно стыдясь своей наготы. Воздух наполнил запах просыпающейся земли…

Лука, истосковавшись по шелесту трав, по-детски радовался яркому весеннему солнышку. Он поглаживал свою блестящую лысину, подставляя ее живительным лучам. Ежедневно, скинув сапоги, он месил босыми ногами еще холодную землю, мотаясь по заветным местам. Ему не терпелось скорее взять старенький рожок и, по-молодецки лихо щелкнув бичом, гнать стадо.

Этим утром он растолкал Николку, который за зиму разнежился и привык вставать поздно. Дед его баловал, сам управлялся с нехитрым хозяйством: старой коровенкой да пятеркой овец.

— Вставай, сынок, — дед шутливо потрепал мальчика за ухо. — Золотые денечки кончились, пора и за дело.

Николка сладко потянулся и выскочил на улицу, ежась от утренней прохлады. Схватил свой бич, висевший на тыну, и щелкнул им в воздухе. Громкий резкий звук прорезал сонные улицы.

— Чеч! Чеч! Чеч! — понеслось до самой Жиздры, окутанной густым туманом, которая ответила говорливым плеском темно-коричневых волн. Где-то отозвался петух. Его песня потонула в тревожном собачьем лае. Послышались людские голоса. Пробуждалась мирная жизнь…

Субудай-багатур остановил коня, забрызганного грязью по самые уши. Впереди прямо у него на глазах только что ушли под землю несколько воинов. Пораженный полководец долго, не шевелясь, с окаменелым лицом смотрел на адское место. Все ждали. Ждал от него решения и Батый, также пораженный случившимся.

— Что это за место? — спросил хан толмача. Тот склонил голову, повернул коня и ускакал назад, где стояли в окружении татарских всадников бородатые, измазанные грязью урусы. Толмач придержал коня и громко спросил:

— Эй, кто знает это место?

Мужики, угрюмо глянув на всадника, снова вперились в землю. Видя, что ответа не дождаться, татарские воины начали сечь мужиков. Один из них поднял руки, защищая лицо, и подошел ближе.

— Место, что ль, надо знать? Игнат Крест недалече будет.

Когда толмач вернулся, оказалось, что Субудай уже повернул коня. Батый поднял руку, и все с облегчением поняли: назад.

Один Шейбани бросился к брату:

— Зачем назад? До Новгорода рукой подать! Там столько богатства!

Батый остановил коня, устало посмотрел Шейбани в глаза:

— Мы его еще возьмем, — сказал и отвернулся.

Огромное людское море пришло в движение. Батый внутренне был доволен, что так решил, хотя и понимал: не все одобрили его. Некоторые, опьяненные победой, продолжали рваться в бой. Но высшая мудрость заключается в том, чтобы не терять силы напрасно, а сохранить их для решительного удара.

На душе потеплело. Рядом ехали Гуюк и его друг Менгу, не раз доказавший ему свою преданность. Каждый думал о своем. Кони шли тяжело, временами по грудь проваливаясь в черно-желтую грязь, точно в снег — место было очень обводненным.

— Видишь, что? А ты хотел идти еще дальше, Шейбани, — прервал молчание хан, резким движением стряхивая с носка своего сапога кусок грязи.

— Надо крепить боевой дух войска! Его может поднять очередная победа. А это больше похоже на бегство! Что подумают урусы! — Последние слова Шейбани проговорил трагическим голосом.

Хан не успел ответить — заговорил Гуюк.

— Прости, достопочтенный хан, но твой брат прав. Урусы могут посчитать это за нашу трусость. Мы должны держать их в страхе.

— А ты как думаешь, Менгу? — обратился хан к приотставшему всаднику, надеясь на поддержку друга. Тот помолчал, глядя на повелителя долгим немигающим взглядом, и сказал:

— Не гневайся, хан, и прости своего верного раба, но Шейбани прав. Надо поднять боевой дух наших воинов. — Менгу низко поклонился.

Тогда снова заговорил Гуюк. Его глаза горели хищным безжалостным блеском.

— У нас на пути лежит небольшой городок урусов. Мы легко его добудем. Пусть он сияет победной звездой на небосводе нашего хана и воодушевляет на новые боевые подвиги его войско! — Гуюк замолчал и торжественно посмотрел на Батыя.

— Но не надо всем идти, — вмешался Шейбани. — Я возьму своих людей: день-два — и я положу к твоим ногам еще одну победу. Клянусь этой саблей! — Он выхватил из ножен оружие.

Хан молчал. Он не хотел, чтобы победа досталась брату.

— Хорошо! — наконец сказал он. — Но войско поведет Гуюк-хан.

Шейбани в гневе рванулся вперед. Менгу, угрожающе взявшись за рукоять сабли, преградил ему дорогу. Хан сделал вид, что не заметил порыва брата.

— Надеюсь, что не успеем мы поставить аилы, как ты догонишь нас. Возьми пороки[31]. — Подул холодный ветер и хан поглубже надвинул мохнатую шапку.

— Зачем, хан? Город откроет ворота до нашего прихода! — Гуюк громко расхохотался.

— Лучше сказать, что он не успеет закрыть их до нашего прихода, — вызывающе бросил Шейбани.

Хан поднял на него пылающие гневом глаза.

— Значит, ты тоже решил участвовать в этом развлечении?

— С твоего повеления, хан, — Шейбани сделал вид, что не понял угрозы брата.

Батый неопределенно кивнул.

Первая в этом году песня рожка обрадовала хозяев: уменьшались заботы, надвигалось сытное время. Проводив скотину, козельчане еще долго стояли на улице, прислушиваясь к замирающей пастушьей песне.

Лука со своим стадом миновал городские ворота. Остались позади и застройки нижнего города. Пройдя берегом Жиздры, он завернул стадо к холмам — там, на согретых солнцем вершинах, уже показались первые сочные травы. Он шел впереди стада, перекинув бич через плечо. Играть, правда, перестал, спрятал рожок в мешок, болтавшийся теперь за спиной.

Осилив подъем, Лука оглянулся и увидел беспорядок, которого не любил. Пестрая нетель, задрав тонкий хвост, бежала в сторону.

— Николка! — позвал дед. — Глянь, куда это молодуха поперла!

Мальчик бросился корове наперерез, но она еще быстрее устремилась вперед. Николка не стал ее преследовать, а побежал за холм, обходя скотину сбоку. Вскоре он показался на вершине соседнего холма, но вместо того, чтобы спуститься и гнать корову к стаду, застыл как вкопанный. Он пристально вглядывался куда-то вдаль, потом повернулся и со всех ног бросился к пастуху.

— Там… там… — Лицо его было перекошено от ужаса. — Много людей! На конях… — Он захлебывался словами.

Дед, встревожившись, заспешил в сторону, куда указывал Николка. Запыхавшись, он поднялся на холм… О ужас! Вдалеке, придерживаясь леса и почти сливаясь с его темными контурами, двигалось множество всадников. Порой они исчезали в низинах, словно растворяясь в густом весеннем тумане.

— Татары! — ахнул Лука. Помчался обратно — откуда только силы взялись? — Николка, беги, подымай народ! Скорей, миленький! А я задержу! Болото впереди, слева лес — там их встречу… Беги! — Он сдернул с худого плеча бич и закрутил его над головой.

Воздух огласился резким щелканьем. Пастух бегал от одного конца стада к другому. Сбитая в кучу махина пришла в движение. Первым набрал скорость бык, любимец Луки, за ним тронулось все стадо. Вначале оно шло плотно, но по мере приближения к месту встречи с непрошеными гостями Лука намеренно растянул стадо.

Так быстро Николка не бегал никогда в жизни. Бросил по дороге бич, мешок, шубейку.

— Татары! — завопил он, едва достигнув города. Его тревожный крик набатом побежал от дома к дому.

Лука успел. Передовой татарский отряд врезался в невесть откуда взявшееся стадо и увяз в нем, как в трясине. Чтобы очистить путь, татары принялись рубить скотину. Боль от полученных ран, запах крови взбесили животных. Полетели наземь лошади, всадники, их топтали, давили. Поднялся страшный шум. Отряд был вынужден остановиться. Гуюк-хан, видя, как на глазах срывается его блестящая задумка, визжал от злости. Он ринулся было вперед, но куда там! Теперь он наблюдал за побоищем, кусая до крови тонкие обветренные губы. Особенно свирепствовал здоровенный бык. Многих всадников он успел выбить из седла. Какой-то ловкий татарин полоснул его тонкой саблей по широкой спине, но только еще больше разъярил животное.

Поняв, что пройти будет невозможно, Гуюк попытался направить в обход задние ряды. Но там оказалось болото. Не смогли прорваться и лесом: глубокий снег и бурелом сделали дорогу непроходимой. Расчет застать город врасплох провалился окончательно. Тогда Гуюк-хан в бессильной злобе снова принялся кромсать проклятую урусскую скотину. Вдруг он увидел, как поодаль худенький старый урус отбивается длинной плеткой от наседавшего на него воина.

— Вот кто виноват! — и, стиснув зубы, хан бросился к старику.

Увлеченный борьбой, Лука поздно заметил его. Обернувшись, он все же успел полоснуть татарина по исступленному лицу. Оно было последним, что видел пастух в своей жизни. Вложив в свой удар всю накопившуюся ярость, Гуюк-хан рассек беззащитное сухонькое тело старика до пояса…

Расправившись с этим непредвиденным препятствием, Гуюк собрал отряд и снова устремился к цели, но опоздал. Его встречал охвативший всю землю грозный набат. Первую мысль — идти на штурм — пришлось отбросить, уж больно неприступными показались стены при ближайшем рассмотрении.

«Попробую решить миром. А если не пойдут на это…» — Гуюк по-шакальи улыбнулся. — Толмача!

Толмач явился.

— Кричи, чтобы сдавались на милость. Скажи, всем дарую жизнь. Иначе — смерть!

А над землей все плыл тревожный колокольный звон, возвещая о страшной беде, которая внезапно обрушилась на Русскую землю.

В эти утренние часы Всеволод спал сном праведника. И снился ему чудный сон. Будто ведет он свою суженую к алтарю, и люди бросают им под ноги первые луговые цветы. Батюшка встречает их у крыльца, поднимает руки — и звонят колокола. Они звонят, звонят…

Всеволод проснулся оттого, что кто-то настойчиво тряс его за плечо. Князь нехотя открыл глаза. Рядом с постелью стоял тиун, а комнату наполнял тревожный колокольный звон и сквозь стены рвался наружу.

— Князь, что-то случилось! Може, пожар, а може… татары! — испуганно закончил тиун.

— Татары! Да откуда им взяться?

Всеволод сбросил одеяло, стеганное нежным шелком, и спрыгнул на пол. Ноги увязли в густой медвежьей шерсти. Быстро оделся.

По двору метались люди — одни бежали к воротам, другие обратно. Князь поймал за рукав какого-то мужика:

— Что случилось?

— Татары! — Мужик вырвал руку и побежал дальше.

Князь побледнел, заметался и кинулся снова в дом.

— Это конец, надо уходить! — кричал он тиуну, шаря под периной. Вытащил связку ключей, отпер окованный железом сундук и стал выбрасывать прямо на пол многочисленные наряды, большие куски материи, убранную дорогим шитьем зимнюю одежду. Наконец нашел то, что искал: увесистый кожаный мешочек. Всеволод развязал шнурки и высыпал содержимое себе на ладонь. Оно загорелось, заискрилось всеми цветами радуги.

— С этим мы будем нужны везде! — торжествующе сказал князь.

Успокоившись этой мыслью, он сел в кресло, устало опустив руки. Тиун, не получивший указаний, продолжал тихонько стоять.

В голове князя роились мысли. То он планировал побег, то подсчитывал, сколько заплатить татарам, чтобы его не тронули, потом вдруг мысли скакали к прожитой жизни, к ее крутым, непредсказуемым поворотам. Только недавно, казалось, счастье само идет в руки. Всеславна, наконец, могла стать его. Конечно, он не мог не видеть, что будущая жена противится этому, но успокаивал себя мыслью, что со временем она смирится. Уже был назначен день… Всеволод до сих пор не мог простить себе, что не рассмотрел тогда на дороге повнимательнее тех двоих. Но как он мог догадаться, что из двух оборванцев, едва державшихся на ногах, один — его враг, проклятый, воскресший из мертвых Аскольд! Вглядеться бы тогда повнимательнее — и остались бы они лежать в лесу, и ни одна живая душа не узнала бы об этом. А он пролетел мимо на сытой лошади, зло посмеявшись над двумя забытыми Богом людьми…

Он тогда был на седьмом небе от счастья. Поспешно организованная охота должна была обеспечить свадьбу свежим мясом. Всеволод хотел преподнести будущей жене сваренную кабанью голову. Пусть видит, какой у нее храбрый муж!

Когда, нагруженные добычей, они вернулись через два дня, их встретил ликующий город. Люди пели, плясали. Князь принял это в свой адрес, а когда узнал причину веселья, понял: небо жестоко посмеялось над ним…

…После неожиданного возвращения сына Сечу было не узнать. Он весь преобразился, глаза засияли молодым счастливым блеском. Изменилась и походка — из старца он превратился в деятельного мужа, везде успевающего, все знающего. Много всякого выпало на долю воеводы, были дни черные, были дни светлые. Но самым ярким был день возвращения сына, который врезался в память, как врезается плуг в целину.

Сеча хорошо помнил, как проскакала мимо него княжеская кавалькада — это в предвкушении скорой свадьбы Всеволод торопился на охоту. Лицо его светилось самодовольством, князь не удостоил воеводу даже взглядом. Когда толпа умчалась, Сеча скорее по привычке, чем по необходимости выехал за город. Осмотрел еще раз крепостные стены, бросил тоскливый взгляд на дорогу. К городу приближались две странные фигуры. Посетовав, что не взял с собой кого-нибудь из дружины, хотел сам поскакать навстречу. Но резкая боль в пояснице от неловкого движения остановила его. Пока растирал спину, пытаясь разогнуться, путники уже въехали в город.

Боль наконец отступила, и Сеча не спеша двинулся домой. От городских ворот ему навстречу бежал какой-то парень — в одной рубахе, без шапки, несмотря на мороз.

— Аскольд вернулся! — издалека закричал он.

Воевода не поверил ушам.

— Совсем спятил? — взревел он диким голосом.

— Ей-богу, жив, воевода! — парень принялся неистово креститься.

Как добрался до дому — воевода не помнил. Влетел во двор — а с крыльца навстречу уже бежал он, его сын, его Аскольд! Они обнялись прямо во дворе, и впервые за всю долгую жизнь из глаз воеводы брызнули слезы счастья. Он не стеснялся их.

— Сынок… живой… — повторял он и гладил тело сына трясущимися руками, словно только так, на ощупь, мог убедиться, что перед ним настоящий живой Аскольд, правда, осунувшийся и похудевший.

— Застудишь сына-то, воевода, — донеслось жалостливо из толпы.

И Сеча повел сына в дом за руку, как водил в далеком детстве.

Первый вопрос Аскольда был о княжне.

— Жива, сынок, жива, — сказал воевода, отводя глаза.

Аскольд чувствовал: отец что-то не договаривает, но выяснить не успел — в комнату ворвались, застревая в дверях, могучий, как дуб, Добрыня и стройный, суховатый Еловат. Друзья не стеснялись своих чувств. Они ничего не говорили, только смотрели друг на друга и снова кидались в объятья.

— Все, Аскольд, больше и шагу один не сделаешь! — воскликнул, наобнимавшись, Добрыня. — А то поставил меня воевода караулить твою бывшую невесту… — Сказал и осекся, глядя на изменившееся лицо юноши. Воевода в смятении опустил голову.

— Всеславна готовится замуж за Всеволода, — пояснил Еловат. — Но теперь этому не бывать! — Он решительно грохнул кулаком по столу, отчего свернувшаяся калачиком у печи кошка в испуге метнулась к двери.

— Не бывать! — обрадованно поддержал его Добрыня и тоже подкрепил слова кулаком.

— Но уже объявлено… — выдавил Сеча. — Все считали тебя погибшим…

— Не все, Аскольд! Не все! — послышался счастливый женский голос.

В дверях, сияя улыбкой, стояла Всеславна…

Как заметался, как принялся грозить князь Всеволод, узнав о возвращении Аскольда и отказе Всеславны! Спасибо Василию — праведный будет князь! — рассудил по справедливости, встал на сторону сестры.

В этот день воевода по привычке поднялся рано. Он любил провожать в поле скотину, особенно в первый день. Напялив растоптанные чувяки и набросив старую шубейку, Сеча прислушался к спокойному дыханию спящего сына — после его возвращения воевода распорядился поставить ему кровать в своей опочивальне, — потихоньку открыл дверь и вышел на крыльцо.

Утренняя прохлада прогнала остатки сна. Двор уже кипел новой жизнью. Мычали коровы, ржали лошади, блеяли овцы. Покрикивали бабы на шустрых телят, одна вовсю крыла какого-то мужика. В предрассветном сумраке силуэты животных и людей были едва различимы. Из стойла, как обычно, слышался надсадный голос старухи Епифановны:

— Куды, девки, торопитесь? Пошто скотину грязную гоните? От людей стыдно будет. Водой отмывайте, живо. Да теплую, теплую несите! Ту, что с вечера грели!

Как она умудрялась рассмотреть все в полумраке, воевода давно отчаялся понять. Обычно он ленился заходить в стойло, но сегодня решил это сделать. Осторожно обходя животных, смотрел, как старуха руками отрывает прилипшие навозные сосульки, от чего коровы недовольно мычали, хлестко били хвостами. То, что не поддавалось, девки отмывали водой. Воевода довольно усмехнулся: любит старая порядок.

Когда выгнали наконец скотину и рев стих вдалеке, воевода по-хозяйски обошел опустевший двор и собрался возвращаться в дом. И в этот момент воздух прорезал неурочный и от этого еще более тревожный колокольный звон. У Сечи екнуло сердце.

— Господи, неужто…

Воевода торопливо одевался, словно стараясь выиграть лишние мгновения. Аскольда будить не стал: пусть выспится сегодня, может, больше не придется. На крепостной стене Сеча оказался одним из первых. Со всех сторон торопливо стекались люди — в основном пожилые закаленные воины. Многие успели одеться по-боевому, взять оружие.

Вдали по земле расплывалась черная туча, которая быстро приближалась к городу. Сеча почувствовал, как успокаивается забившееся было сердце, как тело наливается решительной силой.

— Закрывайте ворота!

Несколько человек бросились исполнять приказание.

Татары тем временем настолько приблизились, что можно было различить лица передних. Остановившись на расстоянии полета стрелы, воин в богатом убранстве на вертевшемся коне что-то прокричал пронзительным голосом. Другой всадник внимательно выслушал его и поскакал к городу.

— Эй, — завопил он, — слушайте! Открывайте ворота — и хан дарует вам жизнь!

Со стены понеслись ругательства. Когда голоса стихли, всадник завопил снова:

— Хан дает время, пока солнце не дойдет вон до того дерева. Тогда пощады не ждите. Думайте! — Он повернулся и ускакал.

А к крепостным стенам, поднятые страшной вестью, бежали и бежали люди. Появился и князь Всеволод с боярами. Узнав о предложении татар, князь предложил:

— На совет пойдем!

Бояре дружно закивали головами.

— Смотрите, бояре, землю родную не продайте! — донесся из толпы грубоватый голос.

— Так мы им и дозволим! — дружно понеслось со всех сторон. Сеча улыбнулся.

Когда воевода, проверив, как расставлены вдоль стен люди, спускался вниз, к нему навстречу уже бежал князь Василий в сопровождении двух дружинников.

— Где татары? Дайте мне их посмотреть! — в его детском голосе сквозило возбуждение. Пришлось ждать, пока он взбирался на стену и с жадным любопытством разглядывал темневшего вдали врага. После отправились на княжеский двор.

Совет открыл князь Василий.

— Други! — он постарался придать лицу строгое выражение, но чувствовалось, что он радуется, не отдавая себе отчета, первому в своей жизни серьезному событию. — Давайте советоваться…

Но ему не дали договорить. Вскочил боярин Феофан и заговорил торопливо, брызгая слюной.

— А что думать? Рязань взята, Суздаль взят! Москва, Владимир — взяты! Что думать? Владимир взят, а Козельск устоит? Надо сдаваться, пока предлагают. Узнать, какой выкуп, — и сдаваться! — Он сел, нервно теребя кольчугу.

— А если заломят? — осторожно спросил боярин Долгий.

— Купцы помогут!

Послали дружинника за купцами. Страсти в совете разгорались, он разделился надвое. Сеча оставался в стороне, поглаживая длинную пушистую бороду. Василий вертел головой, с интересом прислушиваясь к спору. Князь Всеволод сидел, уставившись в одну точку, словно не замечая происходящего.

С появлением купцов спор, начавший было затухать, разгорелся с новой силой.

— Заплатить можно, — соглашались купцы, — но сколько? Дашь мало — не возьмут. Дашь много — еще захотят. А где нам брать?

— По-моему, выход один, — поднялся дружинник, — сражаться. Татары возьмут деньги, потом город. Нельзя им верить!

— А ну как сдержат слово? — не сдавались бояре. — Мы им живые нужны. Кто им дань платить будет?

— Гнуть горб на лиходеев хотите? Пока они с нашими женами да девками тешиться будут?!

Поднялся шум, спор грозил перейти в рукопашную. Князь Василий вытащил меч и ударил им плашмя по столу. Спорщики нехотя расселись по местам.

— Так что, будем откупаться? — спросил Василий.

— Нет! Будем! — понеслось со всех сторон. «Будем!» давило властно, настойчиво. Большинство готовы были откупаться. Князь Всеволод оживленно шептался о чем-то с боярами.

Василий растерянно посмотрел на воеводу.

— Пусть поговорят, выскажутся, — сказал ему Сеча. — А главное слово скажет тот, кому придется защищать город, — народ.

Солнце подходило к одинокой березе. На переговоры с толмачом отправили боярина Голована. Они долго говорили, часто отрицательно качая головами. Наблюдавшим сверху это время показалось вечностью.

Когда Голован вернулся в город, все бросились к нему. Дождавшись, когда все утихнут, тот важно сказал:

— Поехал к хану советоваться.

Все с облегчением вздохнули. Появилась надежда. Те, кто предлагал мирно сдаться, даже торжествовали. «Вот так, без крови, отстоим город!» — говорили их красноречивые взгляды. Остальные посрамленно молчали.

Толмач обернулся быстро.

— Хан сказал… — Толпа качнулась вперед, грозя повалиться со стен, — только откройте ворота. Он обещает высоким ханским словом сохранить всем жизнь. Всем дарует, — повторил он и хлестнул коня. Раздался дружный вздох.

Татары не внушали пока особого страха. Вели себя милостиво, вступили в переговоры, дали отсрочку. Торгуются и в город не лезут. Не то что проклятые печенеги! Одно странно — почему не берут денег? Дались им эти ворота…

Когда снова собрались на совет, боярин Мороз светился, как начищенная сковорода. Аким зорким оком окинул присутствующих и, наклонившись к воеводе, тихо сказал:

— Мороз со своими дружками ходил народ уговаривать, чтобы их поддержали. Того и гляди, явятся сейчас и начнут требовать, чтобы скорее ворота открыли…

Воевода промолчал. В это время вошли Аскольд с Топорком. Одет Аскольд был, как подобает воину, лицо светилось решимостью и отвагой. Он остановился перед Василием.

— Князь, дозволь Топорку слово молвить.

— Пусть говорит.

Юноша подтолкнул монгола и кивнул ему головой.

— Моя говорит — не верь, — тот отчаянно жестикулировал. — Моя знает. Будет ночка, будет ай-ай…

— Татары обманывают, — перевел Аскольд. — И ночью пойдут на штурм.

Топорок закивал.

— Не верьте ему! — взревел боярин Мороз. — Он врет, он куплен!

— Смерть ему! — поддержали его дружки.

Топорок в испуге попятился. Аскольд, загородив его собой, положил руку на рукоять меча.

— Князь, мы будем готовиться, чтобы достойно встретить врага! — решительно сказал он, и, подталкивая друга, направился к выходу.

— Ишь ты! — загалдели бояре, когда за ними закрылась дверь. — Молодо-зелено, и совета нашего ему не надо, сам уже решил!

Князь Василий постучал по столу:

— Хватит попусту кричать, надо думать.

— А что думать? — Мороз встал, уперся взглядом в стол. — Люди сказывают, кто к Батыю приходил с покорностью, то получал мир. Я хочу мира.

— Это ты сказываешь! — вскочил, не выдержав, Аким. — А люди другое говорят: там, где татары, там кровь и погибель. И лучше я погибну с мечом, чем стану татарским холопом!

— Миром решать! — кричали одни.

— Боем стоять! — вопили другие.

Воевода поднялся и стоял молча до тех пор, пока в гриднице не воцарилась тишина.

— Вот что я скажу, други мои, — начал он ровным голосом. — Сколько нас тут? Горстка. А спасать мы собираемся народ. Так давайте у него и спросим. Что бы мы тут ни решили, последнее слово будет за ним.

На том и порешили.

Снова в этот день запел колокол в неурочный час тревожную песню, созывая народ на вече. Зашумело, забурлило на широкой церковной площади людское море.

В центре площади — широкий пень невесть когда срубленного дуба. За долгие годы кто только не побывал на нем, какие только речи не говорились! Стал он гладким от множества ног.

— В леса надо подаваться, в леса! Там спасемся, туда татарва не сунется! — вещал худосочный мужичок, тряся реденькой бородкой.

— В Чернигов пойдем или в Киев, — с грозным видом призывал какой-то воин. Тяжелый меч на левом боку глухо стучал о голенище сапога. — Стены там толстые да люди добрые!

— Наши стены не уступят киевским! Никуда не пойдем, насмерть стоять будем! — басил высокий мужик. Его русые волос трепал теплый весенний ветер.

Бояре кучкой жались у пня. Неподалеку собралась княжеская дружина, кроме тех, кто дежурил на стенах. Князь Василий в растерянности ждал воеводу. Слишком уж громко кричали в толпе «Миром!»

Но вдруг поплыло над головами:

— Воевода! Сеча идет! Дорогу воеводе! — и людское море, рассекаемое неведомой силой, расступилась, пропуская старика. Он шел с высоко поднятой головой, держа в одной руке заступ, в другой — меч. Остановился, положил их на землю. Выпрямившись, поставил ногу на пень, жестом остановил дружинников, кинувшихся было на помощь, легко поднялся сам. Поклонился на четыре стороны. Поднял обе руки, усмиряя толпу, и заговорил тихим голосом — толпа внимала, затаив дыхание.

— Други мои! Братья, сестры и дети мои! Всю жизнь я верой и правдой служил вам. Защищая вас, никогда не бегал от врага. Верите ли вы мне? — Голос его креп.

— Верим! — дружно выдохнул народ.

— Мать моя похоронена под Киевом. Отец — неизвестно где. Но сложил он голову за Русь. Это, — Сеча топнул ногой, — моя земля! Моя Русская земля, и оставить ее в беде я не могу. Она кормила и поила меня, родила мне детей. Она дарила мне земное счастье. Слышу я, что многие хотят спасать свою жизнь за толстыми стенами стольных городов. Кто-то призывает бежать в леса. Что ж, бегите, спасайтесь! Но знайте, жалкие трусы, что не спасут вас никакие стены! Да будет презрен то, чью спину увидит враг! — Голос воеводы уже звенел, как звенят мечи в яростной битве отважных бойцов. — Я же пусть буду проклят, если брошу то, чего нет на свете дороже, нет священнее! И если вы, презренные трусы, хотите оставить на поруганье кресты на могилах ваших предков, эту церковь, что венчала наши головы, то выройте мне здесь могилу! — Он нагнулся, поднял заступ и потряс им в воздухе. — Лучше лягу в могилу живым, но не увижу такого позора. И клянусь своими годами, на том свете найду вас и спрошу за это бесчестье! А сейчас — ройте! — Он швырнул заступ к ногам впереди стоящих людей.

Толпа замерла, как пришибленная. И вдруг всколыхнулась, словно кто-то толкнул ее, и взорвалась единым воем:

— Отец, не позорь нас!

— Так выбирайте! — Голос Сечи перекрыл толпу. — Меч или заступ?

— Меч! Меч! Меч! — неслось отовсюду.

Воевода легко спрыгнул на землю, глаза его блестели. На пень вскочил Еловат:

— Правду говорит народ: не позорь нас, воевода. Если у кого из бояр или дружинников не хватает духу, если они хотят сохранить свои жизни ценой предательства, пусть уходят! А мы останемся. Не пойдем на поклон, не бросим нашу землю!

Кузнец выхватил из рук воеводы лопату и, переломив ее под радостные крики толпы, бросил обломки на землю. Подняв воеводин меч, Еловат упал на колени и провозгласил:

— Клянусь не щадя своей жизни стоять за эту землю, и пусть буду я проклят, если в моей душе появятся сомнения. Лучше умру, чем отдам ее на поругание!

Следом за кузнецом на пень поднялся Добрыня:

— Знайте, люди, что ни один дружинник, ни один вой не отступит назад. Мы с вами — люди. А эти презренные трусы, — он повернулся к кучке бояр, — пусть убираются. Мы и без них справимся.

— Правильно! — подхватили из толпы. — Долой их! — толпа улюлюкала вслед уходящим боярам.

Однако не все из них бросились наутек — остались Рогович и еще несколько.

— А ты что, боярин? — подступил к нему разгоряченный Добрыня. — Или жизнь не дорога?

Боярин поднял голову и взглянул прямо ему в глаза:

— Мне с ними не по пути. Мы, Роговичи, всегда с народом.

— Тогда, люди добрые, принимайте их в свои ряды, — Добрыня спрыгнул на землю.

На смену ему на пень поднялся здоровенный мужик. Молодецки тряхнул рыжей гривой, поднял огромную лапищу:

— Други! — Он обвел толпу горящим взором. — Хоть князь у нас молод, но положим живот свой за тебя, и здесь славу, а там небесные венцы от Христа-Бога получим!

— Положим! — взревело тысячью голосов.

Вопрос был решен.

В третий раз собрались у князя Василия, чтобы договориться об обороне. Сеча распределял обязанности.

— Тебе, Рогович, отдаю южную стену. Это самый трудный участок.

На лице боярина не дрогнул ни один мускул.

— Стоять буду насмерть, воевода, — ответил он ровным голосом. Все поняли: так и будет. Воевода одобрительно усмехнулся:

— Даю тебе сотских Хоробра, Шубачева да Ивана Черного. Ты, Тимофей, — обратился он к высокому подвижному сотнику, — встанешь на восточную сторону. Даю тебе еще две сотни воев. Ты, Трувор, встанешь на северную стену. Тебе особливо надо смотреть сегодняшнюю ночь. Топорок сказал, напасть могут. На запад поставлю тебя, Драница. Будешь помогать Роговичу.

Аскольд заволновался и выступил вперед:

— Хочу предупредить, отец, татары отменные стрелки. Перед штурмом норовят выбить побольше людей.

— Людей надо беречь, — поддержал воевода сына. Потом замолчал, напряженно размышляя о чем-то. Все терпеливо ждали. Наконец, он заговорил опять: — Князь, вели послать гонцов к хану Котяну и в Чернигов к Великому князю Михаилу. В одиночку нам такое войско не одолеть.

И опять поднялся Аскольд:

— Надо, чтобы береглись. У татар везде заставы, трудно пройти будет.

Воевода тяжело вздохнул.

— Берегитесь, други, на вас вся надежда. Не придет помощь — трудно нам будет. Еловат, дам тебе еще людей, пусть кузня работает день и ночь.

— Все уже сделано, — улыбнулся кузнец. — Люди сами пришли.

— Добре. Тогда за дело.

Козельчане стали расходиться. Когда осталось несколько самых доверенных человек, Аскольд снова подал голос.

— Я все думаю о том, что сказал Топорок. Дозволь, отец, проучить нехристей! Они считают, мы до утра почивать будем, ждать ихнего толмача. А сами в это время ворвутся в город. Надо им встречу по дороге устроить! — юноша торжествующе посмотрел на отца.

— Правильно! Ладом сказал, — поддержал друга Добрыня, до этого сидевший молча.

Воевода ответил не сразу. Хмурил лоб, теребил бороду.

— Быть по-твоему, сынок. — Он поднял глаза. — Но смотри, чтобы сам в ловушку не попал.

Когда густые сумерки окутали землю, с крепостной стены над воротами тихонько спустился на веревке человек. Бесшумно коснувшись земли, он тотчас прилег и стал прислушиваться. Кругом было тихо. Тогда человек поднялся и осторожно двинулся вдоль дороги. Отойдя довольно далеко от города, он огляделся и, не заметив ничего подозрительного, быстро направился обратно.

Вскоре ночную мглу разрезал громкий кошачий крик. Ему ответили сверху. Мяуканье снизу повторилось. Створки ворот тонко скрипнули, приоткрывшись. В образовавшуюся щель стали просачиваться вооруженные воины. Одни занимали позицию вдоль стены, другие, с тяжелыми кожаными мешками за спиной, уходили по дороге. Вскоре все снова стихло.

Через некоторое время со стороны лагеря противников послышались приглушенные голоса и шорох. Из темноты, сбившиеся плотной толпой, приближались люди. Их было много. Не дойдя шагов тридцать до крепостных ворот, они остановились. От толпы отделился человек. Подойдя вплотную к воротам, он приставил к ним ухо и прислушался. Изнутри доносилось едва слышное похрапывание — видимо, безответственный страж заснул на посту. Тогда остальные неслышно двинулись к воротам и без лишней суеты принялись за работу. Вот уже размотаны веревки и «кошки» с легким звяканьем зацепились за крепостные стены. В мгновение ока несколько человек оказалось наверху. Раздался приглушенный крик совы, и на стену полезла очередная партия. Другие толпились у ворот, поблескивая оружием. Еще миг — и они ворвутся в сонный город…

И вдруг наверху вспыхнул факел, другой — и вот уже все крепостные стены усыпаны огнями. Послышались вопли татарских воинов, попавших наверху в ловушку. И одновременно сотни огней замелькали в поле, позади отряда, превратившись в сплошную огненную реку. Татары у стены заметались и, поняв, что это западня, решились на отчаянный шаг. Они бросились к веревкам и стали карабкаться наверх в надежде, что сумеют там одолеть врага. Урусы рубили веревки, и нападающие с громкими криками валились на головы сородичей, которые безуспешно пытались открыть ворота. Ужас обуял татар. Побросав оружие, они повернули назад, становясь легкой добычей. Не успела затихнуть эта битва, как ворота распахнулись, выпуская большой конный отряд. Всадники вели на поводу оседланных лошадей. Воины, которые только что рубились с врагом, вскакивали на коней, и отряд понесся вслед убегающим татарам.

Гуюк-хан молча сидел в шатре у очага, глядя, как огонь пожирает сухие ветки. Вокруг стояли несколько воинов. Все ждали, когда прибудет посланец с вестью о взятии города. Тогда хан отправится туда, чтобы продиктовать урусам свою волю. Он не сразу понял, что происходит, когда в шатер ворвался какой-то человек и, забыв всякие приветствия, дико завопил:

— Беги, хан, урусы!

Из глубины лагеря доносились вопли и звон мечей. Шла отчаянная рубка. Птицей взметнувшись в седло, хан поскакал прочь. За ним бросились остальные.

Урусы не стали долго преследовать врага. Вскоре крики за спинами Гуюк-хана и его свиты стихли, и только мерный топот коней тревожил спящие дубравы…

Несмотря на глубокую ночь, город встречал победителей ликующими криками. Но Аскольд не стал задерживаться. Он тихонько выскользнул из бурлящей толпы и направился к княжескому дому. В окнах мелькали огни, но особенно дорого юноше было крайнее окно на втором этаже. Подобрав с земли камешек, Аскольд встал в седле, схватился за край ограды и, подтянувшись на руках, оседлал остроконечные зубья. Умостившись меж них поудобнее, бросил камешек в заветное окно. Оно отворилось.

— Кто там? — испуганно донеслось оттуда.

— Всеславна, любимая, это я!

— Безумный, иди отдыхай! — музыкой прозвучал в ушах Аскольда нежный девичий голос.

— Хорошо, радость моя! Завтра увидимся! — повиснув на руках, юноша оттолкнулся от ограды и ловко вскочил в седло. Всю дорогу домой повторял про себя последние слова Всеславны: «Осторожнее, милый!..»

Утром по городу пронесся радостный слух: татары ушли. Действительно, ночная вылазка козельчан напугала Гуюк-хана. Он ругал себя, что хотел добыть легкую победу, и не стал дожидаться застрявшего где-то Менгу. Собрав сильно поредевший отряд, он решил отойти к своим.

А Менгу был в ярости. Этот презренный шакал Гуюк решил вырвать победу из его рук и преподнести ее Батыю! Именно поэтому он, точно лиса, снялся с места и ушел, не дождавшись его, Менгу! Военачальники отлично понимали своего хана: из-под носа ушла богатая добыча, а главное — награды, которые ждут победителей. А они теперь вынуждены стоять и ждать неизвестно чего у небольшой речушки, среди голых холмов.

— Приведите уруса! — Хан скрипнул зубами.

Воины приволокли пленного — пожилого седого человека. По его загорелому обветренному лицу стекала тонкой струйкой кровь.

— На колени! — рявкнул толмач.

— Спроси его, — приказал хан, — есть ли поблизости другие города, кроме Козельска?

Толмач перевел. Мужик молчал. Тогда стоявший сзади воин коротким отрывистым взмахом плетки хлестнул смерда. Тот вздрогнул всем телом и наклонился еще ниже. На прилипшей к худому телу рубахе показалась кровь.

— Говори, — сквозь зубы прошипел толмач. Воин снова замахнулся.

Мужик дернулся, ожидая удара.

— Есть Чернигов, Киев, — выдавил он скрипучим голосом. — Других не знаю.

Менгу на своих кривых ногах раздраженно расхаживал по шатру. Это большие города, и далеко отсюда. А как хотелось небрежно бросить: «Хан, Киев взят»!.. Ладно, пусть этому шакалу достанется победа, все равно Батый любит его, Менгу! Придется возвращаться с пустыми руками, но делать нечего…

— Будем уходить! — произнес он вслух, ни на кого не глядя.

Но приказ не успели выполнить. В шатер вошел тургауд и доложил, что прибыл посланец Гуюк-хана. Он был с головы до пят забрызган грязью, а косматая овчинная шапка стала похожа на большой урусский каравай.

— Хан, Гуюк просит помощи! Урусы отбили его атаку, он вынужден отступить и ждет твоего прихода.

«Гуюк просит помощи!» У Менгу радостно защемило сердце.

— Урусов много?

— Много, хан!

— Далеко до них?

— Полдня ходу.

— Накормить и наградить посланца, — приказал хан.

Все ждали, что он тотчас даст команду двигаться на урусов, но Менгу не торопился. «Много, хан!» не выходило у него из головы. Может, не ввязываться, уйти? Но повелитель не простит! И он решился.

— Сейчас кормить людей и готовиться к ночному походу!

Приближенные двинулись к выходу. Менгу задержал тысяцкого Байдеру:

— Пошли своих людей окружить город, чтобы ни одна птица не смогла ни влететь, ни вылететь!

Едва забрезжил рассвет, в воротах Козельска показались несколько всадников. Они стремглав поскакали в разные стороны.

Воевода так намаялся за эти сутки, что едва держался на ногах. Однако он решил дождаться их возвращения и примостился на ступеньках внутренней стены. Сеча не услышал, когда посланцы вернулись, — согретый лучами весеннего солнца, он спал, приоткрыв рот. Всадники стояли перед ним, терпеливо дожидаясь пробуждения. По безмятежным лицам воевода сразу понял: все благополучно, врага поблизости нет. С этой вестью он поспешил к князю, приказав страже зорко глядеть вокруг. Дал и другой наказ: кто захочет выйти из города — пропускать.

Василий еще спал, но бояре и дружинники были в сборе. Хотя весть, что татары ушли, уже разнеслась по городу, всем хотелось услышать это из уст воеводы.

— Вижу, что первая победа принесла вам веру в счастливое избавление от врага, — начал Сеча, опершись руками о стол. — Все ли так думают?

Голоса разделились. Воевода повернулся к Аскольду.

— А что ты скажешь, сын мой?

Аскольд, сидевший, как и полагается молодому дружиннику, в конце стола, поднялся.

— Я думаю, други мои, что это был передовой отряд, и нам нужно готовиться к серьезным битвам. Если будет осада, татары закидают нас огненными стрелами. Надо покрыть солому на крышах пластами земли.

— Верно говорит! — одобрительно загудел совет.

— А еще, — осмелел юноша, — пока есть время, нужно устроить ловушку, чтобы татары не смогли подогнать к стенам свои осадные машины.

Отец не мог сдержать гордой улыбки.

— И это хорошо. Думаю, надо выставить и дозорных. Если это все — совет окончен.

После совета Аскольд с большой группой горожан, вооруженных топорами, лопатами и ведрами, вышел из города и направился к южной стене. Дойдя до рва, он нарезал целую охапку прутьев с ближайшего кустарника, тщательно очистил их и сложил кучкой. Разметил лопатой небольшую площадку и, поплевав на руки, принялся за работу.

Окопав, аккуратно снял с участка дерн. Вырыл яму, землю от которой козельчане относили ведрами к реке и сбрасывали с обрыва, перекрыл ее прутьями, а сверху снова положил дерн. Яма стала незаметной.

— Понятно? — спросил он, любуясь своей работой.

— Понятно! — был дружный ответ. — А где делать?

Аскольд колышками разметил места, люди взялись за работу.

По дороге домой юноша встретил несколько колымаг. Вместо возниц на них восседали бояре. Завидя Аскольда, они отворачивались. Но холопов, сопровождавших их, было очень мало.

«Значит, люди отказались бросать родные стены!» — радостно запело у юноши в груди.

За крепостными стенами кипела жизнь. Люди сновали, как потревоженные муравьи: укрывали крыши дерном, обмазывали стены домов глиной. От этого город приобрел печальный золотисто-осенний цвет.

«Ничего, если отстоим — все вернем», — попытался успокоить себя Аскольд.

К обеду горожане осмелели, многие отправились за город искать свою скотину. Добравшись до места выпаса, застыли как громом пораженные. Весь скот лежал порубанный, вперемешку с потоптанными татарскими всадниками. Неподалеку нашли и Луку — наискось рассеченного от шеи до пояса, сжимающего в сухом кулачке рукоять бича.

— Вот наш спаситель-то где! — загалдели мужики, снимая шапки.

Бабы завыли.

Сняли с убитого татарского коня расшитую золотом попону, уложили на нее Луку. Мужики с суровыми лицами молча подняли пастуха, и под тихое завывание баб процессия двинулась к городу.

Вскоре на церковной площади собралось столько народу, что и ступить было негде. Люди долго стояли, склонив головы перед телом пастуха, отдавшего за них жизнь. Их лица лучше всяких слов говорили о глубокой признательности к человеку, который при жизни был незаметен, а в суровую минуту показал огромную силу и крепость духа. Батюшка отслужил панихиду. Вся площадь рыдала, даже мужики украдкой утирали слезы. Луку похоронили на церковном дворике — первую жертву той беспощадной силы, которая неотвратимо надвигалась на них, как весенняя гроза, сотрясая землю громовыми ударами. Здесь хоронили самых знатных людей города.

Это событие еще раз напомнило о реальности угроз. И Сеча снова забеспокоился. Он приказал усилить дозоры, рубить на дорогах засеки и запереть ворота. Все чаще и чаще его мысли возвращались к посланным им гонцам.

Гуюк-хан окончательно пришел в себя. Собрал остатки войска, выставил дозоры. Дал наказ: к городу близко не подходить, урусов, занятых в поле, не тревожить. Но зорко следить, чтобы никто не попытался добраться к соседям. За поимку посланцев он объявил награду.

— Князь, если не глуп, пошлет за подмогой. Смотри, — погрозил он тысяцкому Абдуле, — чтобы мышь не проскользнула!

Умен был Гуюк, не обманешь. Абдула вскоре убедился сам.

Первым попался Игнат Беск. Опытный воин, он не раз бывал в походах с воеводой. Хорошо знал дороги, и его хорошо знали в Чернигове. Игнат понимал ответственность, которая возлагалась на него. А взяли до смешного обидно и горько: ранним утром, спящего под развесистым дубом. Проведя более полутора суток на коне, он уже считал себя в безопасности и, пожалев лошадь, дал ей возможность подкрепиться свежей травкой. И сам решил немного передохнуть, выбрав под дубом сухое место. Проезжавший мимо татарский дозор, увидев пасущегося на рассвете коня, мигом смекнул, в чем дело. Урус даже не успел открыть глаза, как на него навалились, грубо и крепко связали. Волосяные веревки врезались в тело. Но не эта, другая боль мучила Игната: горесть сознания, что не выполнил поручения воеводы, что родному городу не придется ждать помощи от Великого князя. И глодала обида, что его, опытного воина, повязали как несмышленыша…

Юшку брали долго. Он наверняка ушел бы, если бы не сусличья нора. Юшка никому не доверял, крался, если чуял опасность, как лиса, ведя на поводу лошадь. Придерживался главным образом околотков, прятался в балках. Он первым заметил татарских конников и стал уходить узкой, залесенной балкой. Когда берега ее внезапно выположились и слились с окружающей местностью, он решил там не отсиживаться. И в этот момент его засекли. Конь был надежный, Юшка далеко опережал татар и не сомневался, что ему удастся, сбив погоню со следа, затеряться. Но конь подвернул ногу, попав в сусличью нору, и рухнул на землю, придавив собой всадника. Когда ревущие от торжества татары подскочили к Юшке, готовясь набросить веревки, он вонзил нож себе в сердце.

Тело Юшки к ночи было брошено к ногам хана. Гуюк торжествовал — его предвиденье оправдалось. Это был второй посланец урусского князя. Награды хан не жалел.

Но первый урус молчал, несмотря на все пытки. Гуюк собрал курултай. Монголы расселись на мягких шкурах в наспех поставленном шатре. Перед каждым стояли большие пиалы с арзой. Хан любил этот напиток и всегда возил с собой. Подали жареное мясо. После того как все насытились, Гуюк повел разговор. От Менгу нет никаких вестей. Надо решать, идти ли на город без поддержки или ждать.

Трудно сказать, что пришлось бы отвечать курултаю, если бы не раздавшийся снаружи шум. В шатер вбежал возбужденный воин.

— Хан, принимай пленных! — в почтении склонив голову, торжественно произнес он.

— Пленных? — удивился Гуюк. — Ну что ж, веди сюда.

Воин отрицательно покачал головой.

— Их много, хан, все не войдут.

Перед входом в шатер стояло несколько десятков человек. Внимание Гуюка сразу привлекли женщины. Его взгляд скользил по их лицам, фигурам.

— Кто будете?

Толмач перевел. Вперед вышел полный человечек. Он стянул с головы шапку, обнажив огромную блестящую лысину, низко поклонился.

— Мы будем люди именные, бояре козельские.

— Почему бросили свой город?

— Мы, почтенный хан, решили не вступать с тобой в бой, зная твою силу.

— Всех увести, — распорядился хан, — проучить как следует. Женщин не трогать! Этого, — он показал на худого болезненного старика, — оставьте. Допрашивать буду.

Взглянув на старика, Гуюк поморщился. Он не любил таких людей, их вид напоминал о бренности этого мира. А хан хотел жить, и жить хорошо. Но такие люди легче всего выдавали секреты. Хан отпил арзы из пиалы и спросил сурово:

— Много ли войска в городе?

Когда толмач перевел, боярин посмотрел по сторонам и со вздохом сказал:

— Войска много, — он закашлялся, вытер слезы и продолжал: — Весь город войско, но дружинников мало. Хорошо, если несколько сот наберется.

Он замолчал. Худые руки беспрестанно теребили одежду.

— Кто руководит? — продолжал допытываться хан.

— Воевода Сеча. Князь наш юн… — и опять боярина задавил кашель.

— Приведите мне того уруса, что все молчит.

Воины притащили Игната. Он еле держался на ногах, лицо все было в запекшейся крови. Сквозь изодранную одежду виднелись страшные раны.

— Знаешь этого? — хан указал боярину на Игната. Тот посмотрел, отвернулся.

— Знаю… — тихо сказал он. — Это дружинник Игнат.

— Куда посылали?

Боярин не выдержал и посмотрел на гонца. Игнат с трудом поднял голову и презрительно взглянул в ответ. Боярин опять отвернулся и прошептал:

— В Чернигов. Просить по… — но закончить не успел. Игнат, собрав все силы, так пнул боярина, что тот отлетел к стене. Охрана набросилась на Игната, кто-то ударил его рукоятью меча по голове, и дружинник со стоном рухнул на пушистые ханские шкуры.

Выяснив, чего хотел воевода, Гуюк-хан велел усилить заставы, ни в коем случае не пропускать козельских посланцев.

К ночи подошел хан Менгу.

После похорон Луки к Сече потянулись мужики — с вилами, топорами, рогатинами. Каждый шел не один — вел сына, брата.

— Вот, пришли драться за нашу землю, — сказал за всех худощавый смерд с льняными волосами. — Раз на Русь беда пожаловала, должны стоять вместе. Вас положат, нам не устоять.

К вечеру прискакали дозорные со страшной вестью: татары опять двинулись на город. Все бросились на стены, за которыми безмолвствовала, погружаясь в сон, земля. Далеко в сгустившемся мраке мелькали слабые огоньки. Они росли, сливаясь в поток, который неудержимо, словно весеннее половодье, двигался к городу. А с ночи загорелись вокруг костры, возвестившие о том, что далекий мир остался позади. Это было страшно сознавать, но этого все ждали. Как улитка, забравшаяся в свой панцирь, город приготовился к встрече.

Стояла тихая весенняя ночь. Высоко в небе холодно переливались звезды. Узкий серп луны слабо освещал еще не успевшую прогреться землю. Внезапно костры погасли. Воцарилась темнота.

— Не видать? — поминутно спрашивали козельцы друг у друга. Но мрак до поры надежно скрывал свою тайну. Изредка тяжелую, выжидающую тишину прерывал крик ночной птицы. Люди чувствовали, что враг притаился, как зверь, изготовившийся для прыжка.

Воевода стоял у самого края стены. Рядом с ним Аскольд, оставшиеся бояре, дружинники. Прикорнув у противоположной стены, спал князь Василий. Сеча хотел отправить его домой, но тот наотрез отказался и сейчас, утомленный ожиданием, погрузился в крепкий ребячий сон. Чуть в отдалении стоял князь Всеволод. Все эти дни он не показывался на люди, а сегодня появился на стене в полном вооружении. Он не задавал никаких вопросов, просто стоял сиротливой осинкой, готовый в одиночестве встретить удары судьбы. Сначала его сторонились, потом просто перестали замечать.

И вот началось.

Внезапно совсем рядом с крепостными стенами вспыхнули сотни факелов, и снизу понесся мощный воинственный клич, возвестивший о начале боевых действий. Татары вознамерились устроить в городе пожар. На многих стрелах были навязаны длинные, смоченные в особом растворе, тряпичные кошмы. Татары поджигали их, чтобы и небо испещрилось пылающими росчерками, словно в пору майских полетов жуков-светлячков. Они пролетали высоко над головами защитников, впивались в черные пласты земли на крышах или пробивали засохшую глиняную корку, чтобы догореть подобно метеориту, которому больше не суждено озарить мир.

Но враг не торопился начинать штурм. Обстрел заметно ослабел. Татары ожидали, что в городе вспыхнет пламя, на стенах поднимется паника. Отсутствие пожара повергло войско в растерянность. Тогда Менгу, наблюдавший с высокого холма за происходящим, в ярости приказал наступать. Он гнал и гнал лучников, требуя, чтобы они еще яростнее обстреливали стены. Огромные костры освещали крепость урусов, помогая выбирать цель. Но и осажденные не сидели сложа руки. Ответные выстрелы точно разили монголов.

Подтащили штурмовые лестницы. Их железные клыки с треском вонзались в бревна. Некоторые козельцам удавалось оттолкнуть, но им на смену тут же появлялись новые. Вот уже вся стена оказалась облеплена ими, а снизу лучники продолжала свой губительный обстрел.

Начало светать. Земля вновь огласилась свирепым кличем: враги пошли на приступ. Под прикрытием щитов, в мохнатых шапках с нашитыми поверх пластинами, оскалив зубы, лезли они, обезумев от предстоящей схватки, сжав в руках копья. Но русские в крепких кольчугах смело выходили из-за укреплений, тесня прорвавшихся копейщиков. Редко кому удавалось добраться до верха, подножье стены было усыпано телами татар, а они все лезли и лезли. В минуты затишья козельские женщины перевязывали раненых, бережно разводили по жилищам, где забота и внимание помогут быстрее встать на ноги.

Так прошли первые сутки. К ночи напор татарских штурмовых отрядов уменьшился. Можно было немного расслабиться, и Сеча вдруг ощутил страшную усталость. Передав дежурство сотскому Трувору, он отправился немного поспать.

Глубокой ночью сотский заметил в поле какое-то движение. Чтобы разглядеть получше, приказал привязать к стрелам несколько лент от татарских стрел, которыми те пытались поджечь город. Дружинники враз выстрелили — и пламя осветило огромное количество татар, тащивших по направлению к воротам какой-то тяжелый механизм.

— Будут взламывать ворота, — пояснил, подходя, Аскольд. — Надо отца будить.

Это была реальная угроза прорыва. Сеча долго хмурился, вглядываясь в темноту через узкую бойницу, потом выпрямился и сказал тихо:

— Придется выходить.

Аскольд словно ждал этого решения.

— Дозволь тогда мне, — спокойно, словно речь шла о простой прогулке, сказал он.

— И мне, — Трувор встал рядом с юношей.

Воевода оглядел обоих.

— Ты, Трувор, будешь на своем месте. Насмерть стоять, если придется, — отчеканил он. — Аскольд, подбери себе людей.

Добровольцев нашлось хоть отбавляй. Решили, что Трувор с отрядом сделает вид, что собирается атаковать врага со стены, воспользовавшись его же лестницами, нажмет покрепче. Татары побегут, находящиеся рядом вынуждены будут прийти к ним на помощь. Тогда и откроют ворота. Головной отряд поведет Аскольд, под прикрытием двух других отрядов по тридцать человек. Надо будет успеть уничтожить машину и мост через Другузну.

Порок разобрали быстро: при свете факелов сняли колеса, оси. Остов Аскольд приказал оставить на дороге, как помеху самим же татарам. С легкостью прогнав попытавшийся было атаковать отряд татар, кинулся к мосту. Несколько человек уже выворачивали мечами доски, бросали их в реку. Вода подхватывала добычу и уносила в темноту. Один воин, сняв доспехи и прыгнув в реку, обвязывал сваи веревкой. Пара рывков — и моста как не бывало. Разбираться, все ли на месте, было уже некогда: в воздухе запели татарские стрелы.

— Уходим! — скомандовал Аскольд.

Уже в городе выяснилось, что отряд потерял двух человек.

Менгу-хан крепко спал. Его подняла весть о дерзком нападении урусов. Как ошпаренный, он бросился к выходу. Яростно нахлестывая коня, доскакал до реки. По-кошачьи зоркие глаза разглядели в темноте толпу отступающих воинов. Хан стиснул зубы и, издав бешеный вопль, рубанул первого поравнявшегося с ним воина, бегущего с поля боя. Узнав его рев, отступающие заколебались. Они осаживали и разворачивали коней. Вскоре подошли свежие силы — и татары вновь пошли в атаку.

Огромной неприятностью была для Менгу потеря единственного порока — с ним ушла надежда на быстрое взятие города. Хан долго не мог успокоиться. Никто не решался подойти к нему.

Но гнев, как и радость, не могут длиться вечно. Поостыв, Менгу велел собрать курултай. Увидев на лице Гуюка торжествующее выражение, он снова было вспыхнул, но сдержался — внутренняя ссора могла погубить дело.

— Урусы торжествуют победу. Надо штурмовать сегодня же утром! — предложил он. Глаза его горели, рука крепко сжимала рукоять сабли.

Гуюк возразил:

— После ночного поражения воины не готовы идти на решительный штурм. Я и сам не поведу их — не хочу испытать горечь поражения.

— Ты просто трус! — Менгу повернулся к своим, ища поддержки, но советники угрюмо молчали. Гуюк-хан угрожающе поднялся, сверля Менгу узкими глазками.

— Успокойтесь, досточтимые ханы! — выступил меж ними темник, похожий на Субудая. Он поклонился каждому хану и не торопясь продолжил: — Обороной города руководит опытный, знающий человек. Город хорошо подготовился, взять его непросто. Надо уходить на юг. — Он обвел присутствующих подслеповатыми глазками.

— Но там глубокий ров, — возразил Гуюк.

— Рвы можно зарыть, так же как и выкопать. А здесь крутые склоны и река не дают нам развернуться. Мы хотели дешевой ценой взять город. Но осада показала, что мы просчитались. Я думаю, лучший выход — оставить город.

Горячий Гуюк-хан возмущенно вскочил.

— Я преклоняюсь перед твоими сединами, но последовать твоему совету не могу. Подумай, что говоришь! Уйти, оставить этот городишко! Да что подумают о нас враги! Что мы совсем обессилели, раз не можем справиться с этим огрызком.

Темник поглядел на хана, застывшего в ожидании ответа, поглубже спрятал под себя ноги и отпил из пиалы кумыс.

— Урусы видели свое слабое место, поэтому и пытались его укрепить. И им на руку, что мы стоим здесь, как глупые бараны, пытаясь сломить их. Надо идти к Батыю и просить помощи. Нужны пороки — без них города не видать. И наступать надо с юга. — Он поставил пиалу на кошму.

Заговорил Менгу.

— Урусы надеются, что к ним придет помощь. Давайте пошлем им в подарок головы их посланцев. Пусть убедятся, что ждать нечего. Это поубавит их пыл, а мы предложим им сдаться.

Многие поддержали это предложение. Темник уныло покачал головой, глядя, как оба хана согласно улыбаются друг другу.

Татары внезапно прекратили осаду и отошли от стен. Козельцы с удивлением наблюдали за всадником, который, чертыхаясь, переправлялся через стремительные воды Другузны. Не доезжая городских ворот, он размахнулся и швырнул к стене какой-то мешок.

— Урусы! Сдавайтесь! — прокричал он и, развернув коня, поспешно поскакал назад.

Русские спустили на веревке паренька и, когда он подхватил мешок, дружно втянули его обратно. Когда Трувор развязал мешок и вытряхнул его содержимое на землю, собравшимся предстало страшное зрелище — две человеческие головы, черные от запекшейся крови. Дружинники с трудом узнали в них Юшку и Игната.

— Вечная память вам, други, — тихо и скорбно произнес Трувор. — Не видать нам помощи, братцы…

Еще с вечера Сеча заметил на противоположной стороне Жиздры какое-то движение. Татары таскали лес и что-то сооружали.

Наутро, едва забрезжил рассвет, воевода был на крепостной стене. Густой туман над рекой укрыл берега от посторонних глаз. Когда восходящее солнце прогнало молочную пелену, стало ясно: татары навели переправы. Правда, с высоты они выглядели жидковатыми, река легко ими играла.

— Пороки по ним не протащить, — пробормотал воевода. — Но что они задумали?

Он внимательно разглядывал противоположный берег, не обращая внимания на напевы редких вражеских стрел. Враги повалили на берег, как черви после дождя. Стало ясно, что готовится серьезная атака.

— Ну как тут, воевода? — раздался звонкий голос князя Василия. — А где Аскольд?

— Може, у церкви. Княжна девчат мужскому ремеслу обучает. Ну а Аскольд вроде в помощниках.

— А что татары? — переключился князь на главное.

— Да вот, затихли, окаянные. Думаю, на штурм пойдут…

В это время татары начали переправу. Некоторые не удерживались на скользком мокром настиле и летели в воду. Не всем удавалось добраться до берега — тяжелая намокшая одежда тянула вниз.

Кое-как они все же переправились и затаились под прикрытием крутого берега, что-то выжидая. Вот на мосту показалась еще одна группа людей, судя по одежде — русские. После переправы их построили впереди, и все двинулись к городу.

— Братцы, да это ж наши, бояре! — воскликнули на стене. — Вон, Мороз первый!

Урусы шли медленно, падали. Татары остервенело стегали их плетками, заставляя подняться. Человеческая волна подкатывала все ближе. Когда до города оставалось шагов тридцать, вперед выскочил боярин Вырда. Подняв над головой связанные руки, он пронзительно закричал:

— Други, бейте их, нехристей! Прощайте! — повернулся и пошел грудью на выставленные вперед тонкие татарские копья. Многие последовали его примеру. Завязалась свалка, ряды расстроились. План Менгу рушился.

Хан Батый второй день наслаждался покоем. Ему надоела беспрерывная полугодовая скачка, и, хоть он и не дошел до тех территорий, где, по рассказам очевидцев, был рай для его войска, приказал сейчас разбить лагерь. Ему приглянулось это место — открытое, без лесов. Невысокие зеленеющие холмы разбегались далеко по сторонам. Меж них вилась небольшая речушка.

Хан лежал на вершине холма на толстой кошме. Заботливые слуги застелили ее шкурами, пропахшими дымом костров. Заложив руки за голову, хан Батый смотрел в бездонное голубое небо. Его уже давно беспокоило молчание Гуюка и Менгу. Неужели до сих пор они не одолели ничтожных урусов? Если так, это тревожный знак — значит, враг сильнее, чем они рассчитывали.

Хан вскочил, сбрасывая нагретые своим телом шкуры. Со всех сторон к нему бросились верные тургауды.

— Коня!

Ему привели белого, как зимний снег урусов, жеребца. По словам великого шамана, этот конь должен был принести Батыю счастье. И полетело с холма на холм белое диво. За ханом неслись тургауды, подпрыгивая в седлах. Вот и аил Субудай-багатура. Субудай сидел на шкуре, зажмурившись и подставляя солнцу отекшее жирное лицо.

— А, это ты, достопочтенный хан, — он приоткрыл один глаз. — Что привело тебя к старому человеку?

— От Гуюка нет никаких вестей. Неужели они не могут взять этот маленький городишко?

— Мой хан, Гуюк похвалялся взять его быстро. У хвастуна всегда длинный язык и короткий ум. — Багатур тяжело поднялся и заковылял к хану, который гарцевал на лошади.

— Что ты предлагаешь?

— Не надо было нападать. А коли напали — надо добивать, — последнее слово Субудай сопроводил решительным жестом.

— Вели трубить сбор! — Хан дернул узду.

Лицо старого воина расплылось в радостной улыбке. Все пришло в движение. Затрепетал на свежем весеннем воздухе хвостатый ханский стяг. Орда двинулась на Козельск.

Река запарила еще с вечера. То тут, то там на ее широкой глади появлялись тонкие белые языки. Они быстро таяли в сгущающемся сумраке, чтобы, окрепнув и набрав силу, вспыхнуть вновь и расти, превращаясь в густую белую пелену, которая постепенно поглощала реку, растекалась по глухим оврагам и безмолвным низинам. Туман клубился, словно поверхность закипающего котла, поднимался выше и выше. Вскоре он добрался до подножья крепостной стены и перевалил через нее, окутав город непроглядной мглой. На расстоянии двух шагов ничего нельзя было различить.

Сеча обходил воинов. Говорил он мало, но его тревога сразу передавалась людям — не было слышно ни смеха, ни разговоров. От кисельной белизны веяло безысходностью. Даже птицы смолкли.

Но вот на востоке стало светлеть. Прорвав оборону тумана, заиграли первые, еще слабые, лучи солнца. Осторожно защебетали птицы. Молочная пелена, как гидра, пряталась в свое логово. Постепенно обозначились контуры городских стен, на противоположном берегу Жиздры вырисовались верхушки деревьев, показались макушки далеких холмов. Наконец проявились очертания ближнего берега… Но лучше бы его не видеть! Всюду, куда ни кинь взор, виднелось неисчислимое грозное воинство.

Впереди в лохматых шароварах, голые по пояс, стояли, опираясь на огромные щиты, воины. Их бронзовые мускулистые торсы были прикрыты стальными пластинами на кожаных шнурках, на поясах болтались короткие острые мечи. Головы венчали блестящие остроконечные шлемы. За ними в черных, надвинутых на глаза, мохнатых шапках, виднелись копейщики. На заостренных наконечниках их длинных пик исполняли пляску смерти солнечные зайчики. И дальше, до самого горизонта — люди, люди, люди. Людское море надвигалось на смену сходящему туману.

Воеводе стало не по себе. Он скорее почувствовал, чем понял: не здесь враг пойдет на решительный штурм. Сеча, оставив северную сторону, где столько дней татары безуспешно пытались взять город, заспешил с сыном и князем Василием на юг. Кони быстро домчали нетерпеливых всадников. Прыгая через ступеньки, воевода мгновенно оказался на стене. Когда глянул, защемило в груди — картина была еще страшнее.

Впереди выстроились в ряд машины — гроза городских стен. Сеча понял, что перед ним умный, знающий полководец, который сразу определил слабое место города. От огромной массы вражеского войска к городу струйками стекались люди, держа над головами огромные щиты. Воины останавливались друг перед другом и, прикрываясь сверху щитами, образовывали живой коридор, по которому цепочкой выстроились полуголые люди. Они передавали друг другу небольшие мешки, набитые землей, и бросали их в ров.

— Лучников! — закричал воевода, поняв задумку врага.

Засвистели стрелы. Несмотря на прикрытие, они иногда достигали цели. Татары отталкивали упавших, на их место становились другие, и работа продолжалась. Постепенно козельцы пристрелялись, потери врага возросли, работа застопорилась. Тогда татары выдвинули своих лучников. Вероятно, они берегли их для штурма, но мастерство козельцев нарушило их планы.

Работа у татар закипела с новой силой. Ров медленно, но верно наполнялся мешками. К обеду проходы были готовы, цепочки людей исчезли, поле перед крепостью очистилось от татар, все стихло. Враг изготовился для прыжка.

И вот вдали, на высоком обрывистом берегу Жиздры показался всадник на белоснежном коне, его дорогой чекмень сиял золотом. Подъехав к круче, он остановился и поднял руку. Встрепенулись хвостатые стяги, заиграли трубы, ударили барабаны. Все пришло в движение.

Первыми под прикрытием воинов с большими щитами двинулись пороки. Сверху они напоминали гигантских жуков, медленно приближавшихся к городу. В поле дело застопорилось. Пороки стали заваливаться то на один, то на другой бок — это сработали ямы-ловушки Аскольда. В стане врага произошла заминка, после чего, оставив машины, татарские полчища двинулись на штурм.

Заработали лучники, запели, не давая русским поднять головы, их стрелы. Застучали по стенам лестницы. Оскалив зубы, размахивая кривыми саблями, татары пытались перебраться через стены. Сверху на них лили кипящую смолу, и тогда, бросая оружие, враги с громкими воплями летели вниз, а на смену им шли другие. Однако, несмотря на отчаянный бой, ни одному татарину пока не удалось ступить ногой на козельскую землю. Атака захлебывалась.

Батый, наблюдавший с коня за осадой, начал выходить из себя. Скрепя сердце приказал двинуть на город цвет своего воинства — прославленных тургаудов. Смолкли барабаны. Наступила зловещая тишина. Медленно, сознавая свою силу, двинулось отборное воинство к городу, неудержимо полезло на стены. Впереди — Бектут, любимец Батыя, человек-порок. Со страшной силой рубил он направо и налево козельцев, пытавшихся преградить ему путь. Русские дрогнули и отступили бы от стен, если бы Добрыня не вышел с Бектутом один на один. Они бились на стене, как два исполина, а обе армии завороженно наблюдали за поединком. Звенела сталь, сверкали искры… Но вот глубоко вошел татарский меч в могучую грудь Добрыни. Пошатнулся герой, успел только глянуть на своих ясными глазами. Собрал последние силы, вздохнул и бросился со стены, увлекая с собой в тесных объятиях врага.

Воспряли урусы, снова бросились в атаку. Дрогнули прославленные тургауды, сломились, бросились к спасительным лестницам…

Хан Батый содрогнулся, узнав о гибели своего любимца. Долго оплакивал страшную весть и поклялся отомстить урусам. В Козельске тоже горько переживали гибель Добрыни, переживали и гордились. Решили: будут биться с врагом, пока есть силы.

На следующий день козельцы собрались вечером в гриднице князя Василия.

— Други, не хочу пугать вас, — заговорил Сеча без приветствия, — но нам предстоят большие испытания. Теперь враг стоит против нас всей своей силой. Двое суток он ведет беспрерывную атаку. Воины валятся с ног. Им нужна замена. — Воевода тяжело замолчал.

— Взять-то ее где? — послышались голоса.

— Выход только один — придется по ночам подменять наших воинов… женщинами, — тихо закончил воевода.

— Бабами? — неуверенно переспросил боярин Рогович.

— Да. — Голос Сечи был резок. — Наша княжна Всеславна, многие знают, готовила девушек для этого дела. По ночам, как я заметил, противник не столь яростно ведет штурм, скорее делает вид, что хочет нас измотать. Пусть видит, что численность наша не уменьшается!

После недолгих пререканий большинство поддержало воеводу. Позвали Всеславну.

Княжну трудно было узнать — перед собравшимися предстал стройный молодой воин. Тонкую талию охватывал широкий кожаный ремень, на котором слева висел меч, справа выглядывала рукоять кинжала. Точеные ножки были обуты в простые, но отлично сшитые сапожки. Из-под низко надвинутого шлема блестели радостные глаза.

— Кто желает помериться военной силой с нашей княжной? — улыбнулся воевода.

Желающих не оказалось.

— Далее, — продолжал Сеча, — все запасы надо взять на учет, кормление организовать общее. И я думаю, други… чего бы это ни стоило, но надо вновь послать гонца к нашему Великому князю. Пусть всеми силами идет сюда.

Из нескольких добровольцев воевода выбрал невысокого крепкого Якуна. Решено было, что этой же ночью он по веревке спустится с городской стены и попробует пройти тем же путем, что и предыдущие гонцы.

Аскольд не пошел отдыхать. Он ждал у крепостной стены прихода Всеславны со своим маленьким войском. Кроме него неподалеку маячили еще фигуры парней и молодых мужиков — у многих в женском отряде были подруги.

Не успел сотник Черный расставить девушек на стене — по одному дружиннику на каждую пятерку, — как татары начали очередной штурм. Запели над головами, затюкали по стенам стрелы. Девушки сражались храбро, но неумело, и через некоторое время положение стало угрожающим. Татары понемногу захватывали стену. Защитницы отступали, неуклюже размахивая оружием и не причиняя врагу серьезного вреда. Враг напирал все сильнее, и тогда девушки враз заголосили:

— Мужики!

Ожидавшие внизу словно этого и ждали. Общими усилиями стена была очищена. Девчата, получив боевое крещение, плакали: недосчитались нескольких подруг.

Но упиваться победой и справлять тризну по погибшим было некогда. Началась новая атака, которая казалась уже не такой страшной, как первая. На этот раз женский отряд справился успешнее, врагу не удалось разделить их и заставить отступать.

Незаметно подкралось утро. Внизу уже толпились пришедшие на смену дружинники. Воспользовавшись тем, что татарам тоже понадобилась передышка, женщины покинули стены. Они прошли через строй дружинников, гордо подняв головы.

Аскольд и Всеславна, гонимые голодом, пошли на площадь. Там уже вовсю варили пищу. Огромные котлы клокотали, издавая малоприятный запах. Несмотря на ранний час, было полно народу. Баба, обмыв глиняные чашки водой, плескала в них варево и подавала каждому по ломтю полусырого черного хлеба. Столы еще не сбили, и люди ели, пристроившись кто где мог.

Увлеченные едой, молодые не заметили, как их окружила стайка ребятишек. Сдержанный шепоток заставил Аскольда поднять голову.

— Что, ребята, есть хотите?

— Н-нет, — с заминкой ответил самый маленький, втягивая голову в плечи.

— Нет, — поддержал его мальчик постарше, тоже сглатывая слюну. — Вы ешьте, вам надо силу иметь, чтобы татар одолеть. — Он говорил не по-детски серьезно. — А мы едим, по черпаку похлебки льют каждый день, еще и сами промышляем, траву едим… — Он повернулся, чтобы уйти.

— Подождите! — остановил их нежный голос Всеславны. — Мы уже наелись, а вам расти надо, чтобы тоже татар бить. — Она протянула ребятишкам миску.

Больше уговоров не потребовалось.

Отбив очередную атаку, Овсей примостился на солнышке, набираясь сил. С высоты западной стены в боевой проем ему предстала картина отливающих изумрудом полей.

— Пахать надо, — вздохнул он, вспоминая недавно купленную новую соху. — Самое время…

Его мысли прервало появление в поле татарского всадника. Остановившись на безопасном расстоянии от стены, он размахнулся и зашвырнул на стену небольшой мешок. Тот гулко шлепнулся рядом с Овсеем. Торопливо развязав его, смерд в ужасе отпрянул: перед ним лежала человеческая голова, так густо измазанная кровью, что невозможно было разобрать, кто это. Собравшись с силами, Овсей отер лицо краем мешка и ахнул: Якун!

Известие о гибели третьего посланца с быстротой молнии разнеслось по городу. Вскоре площадь была забита народом. Голова Якуна покоилась на знаменитом пне. В глазах людей ясно читался ужас от осознания беспомощности перед злым роком, обрушившимся на их несчастную землю.

Воевода, удрученный происшедшим, не стал больше собирать дружинников. Его теперь трудно было узнать — потухшие глаза, резко обозначившиеся морщины, загнанное выражение лица. Войско таяли, иссякало продовольствие. Уходила надежда. Ко всем этим бедам добавилась еще одна: татары начали охотиться за воеводой. Стоило ему появиться на стене, как татарские лучники открывали яростную стрельбу.

В очередной штурм татарам удалось захватить часть стены. Завязалась яростная рубка, козельцы медленно отступали. Сеча был в гуще боя, рубил ошалело, вкладывая в удары всю силу своего гнева, накопившегося за это время. Внезапно на него набросились сразу двое татар. Воевода успел отразить удар одного и вогнал меч по рукоять в широкую грудь врага. Но второй, воспользовавшись тем, что оружие воеводы глубоко застряло в теле собрата, замахнулся своей саблей… И вдруг перед ним выскочил невысокий человек, что-то громко крича по-монгольски. Татарин на мгновение оторопел, и этого было достаточно, чтоб Сеча отразил его атаку. Взбешенный враг всю силу вложил в следующий удар, который достался виновнику, сорвавшему его замысел. Истекая кровью, Топорок упал к ногам воеводы. Быстро потухли его глаза. Но и враг торжествовал недолго — через мгновение голова его покатилась по окровавленному настилу…

Весь город со слезами хоронил того, кто спас жизнь воеводы. Каждый мог честно склонить голову в знак памяти. На прощание Сеча сказал:

— Жаль, что твои братья стоят по ту сторону стен. Твоя жизнь показала, что мы могли бы стать с ними такими же друзьями, как и с тобой. Может, когда-нибудь настанет такое время. А сейчас спи спокойно, пусть земля тебе будет пухом…

Тяжелым камнем легла на сердце юного Сечи и Еловата гибель еще одного близкого друга. Они долго сидели в кузнице молча, каждый вспоминал свое.

— И все же я думаю, — вдруг сказал Аскольд, — в Чернигов добираться надо!

— Согласен, — спокойно ответил кузнец. — И я придумал кое-что. Враг ловит наших на суше, а на воде ему нашего брата не поймать. По воде пробираться надо. — Он хлопнул себя по коленям и встал.

— Вода холодная, — возразил юноша. — Вплавь никак. А на лодке вмиг засекут. Да и где сейчас взять ее…

— Можно и без лодки, — хитровато улыбаясь, Еловат рассказал свою задумку.

На совете идею одобрили единогласно. Нужен был исполнитель. И тогда поднялся Аскольд.

— Князь, други мои верные, отец! В Чернигов пойду я!

По гриднице пронесся гул, и юноша, испугавшись, что ему не дадут сказать, заторопился:

— Мало кто из воинов был в стольном граде. Трудно им будет найти дорогу. А там будет еще тяжелее. Не может не знать князь Михаил, что творится у нас. Знает, а молчит. Поэтому разговор с ним будет тяжелый. Нужны слова, чтобы убедить его. Меня он знает и поверит. Решайте, други.

Против этих слов никто не мог возразить. Первым поднялся Еловат. Он крепко пожал Аскольду руку и по-мужски поцеловал. Вслед за ним остальные по очереди жали руку, обнимали юношу и уходили. Последний, с окаменевшим лицом, подошел отец.

Целый день кузнец и старый Еремей, лучший сапожник, славившийся на все княжество, что-то мастерили. Для этого потребовалось зарезать быка, которого так берег воевода в надежде на будущую мирную жизнь. Бычью шкуру хорошенько просушили на весеннем солнце. Затем терли березовыми кругляками, поливая какой-то жидкостью. Потом кроили, подгоняя по Аскольдовой фигуре, для чего несколько раз вызывали его со стены. Наконец Еремей поднял сотворенный костюм перед юношей, любуясь на свою работу. Тот одобрительно крякнул.

Этой же ночью Аскольд надел изделие, Еремей прямо на юноше дошил его жилами. Еловат привязал к поясу тонкий длинный кинжал, потом принес кусок толстого сухого бревна с выдолбленным внутри отверстием, в которое свободно входила голова человека до самых плеч. Снизу выступали две деревянные ручки. Из бревна легко можно было следить за происходящим вокруг через прожженные отверстия.

Аскольд не хотел говорить Всеславне о принятом решении, чтобы не расстроить ее. Но в последний момент не выдержал и попросил Еловата сообщить ей об отъезде. К большой радости юноши, княжна не заплакала, прощаясь, хотя глаза ее блестели. Он видел, чего девушке стоило сдержаться, и был горд за нее.

— Я твоя, что бы ни случилось, — только и сказала Всеславна.

Они обнялись, и Аскольд в необычном костюме двинулся в неизвестный опасный путь.

В тот момент, когда Аскольд должен был выйти из потайного хода, ведущего к реке, по приказу воеводы со стены сбросили горящие бочки со смолой, крепко схваченные обручами. Они покатились, разбрызгивая фонтаны огня. Расчеты воеводы оправдались: изумленные татары, визжа от страха, бросились в разные стороны. Воспользовавшись суматохой, Аскольд проскользнул к реке и осторожно вошел в мощный от избытка весенней силы поток.

Император медленно шел по шуршащей песчаной аллее меж высоких, выстроенных ровными рядами молодых лип. Полураспустившиеся листочки испускали тонкий душистый аромат. Фридрих Второй с удовольствием глубоко вдыхал этот теплый, напоенный ароматами весны воздух. Все было напоено радостью жизни, и совсем не хотелось думать о том, что где-то идут войны, что неведомо откуда взявшиеся черные силы грозят перевернуть этот мир, нарушить чудесную тишину… Эти мрачные мысли преследовали императора в лице угрюмого молчаливого монаха, неслышно, но упорно шагавшего следом.

В последнее время худых вестей было слишком много. Особенно император боялся восточных новостей — тут требовалось сплочение всех сил, а папа по-прежнему вел двойную игру. Даже приближавшаяся с Востока опасность не умерила пыл святого владыки, который хотел воспользоваться этой ситуацией и вернуть утраченное влияние.

Император удивлялся, почему Григорий до сих пор не понимает угрозы, зреющей на далеком загадочном Востоке. Совсем недавно император получил весть, что предводитель этого неизвестного народа ведет свои полчища на Новгород. А что дальше? Не захотят ли степняки продолжить путь на Запад? Кто может их остановить? Пруссы? Но они сами истекают кровью в борьбе с Германом фон Зальцем. Эсты? Им достается не меньше, чем пруссам. Князь Мазовецкий? Да он сам спит и видит, кто бы ему помог, не зря же позвал на помощь крестоносцев. Чем татар встретить Фридриху, если основные силы отвлечены на неутихающую борьбу с Ватиканом?

Фридрих продолжал вышагивать по аллее в сопровождении монаха. Молчание затягивалось до неприличия.

— Слушаю, — император кашлянул, — милый человек.

— Татары повернули от Новгорода, не став штурмовать город, — безразличным усталым голосом произнес монах, смиренно сложив на груди руки.

— Куда ушли? — глаза императора оживленно заблестели.

— Не знаю. Только ведомо мне, что пошли они на юг. Наверное, в степи.

Это меняло дело! Фридрих не мог сдержать счастливой улыбки. Полностью опасность еще не миновала, но было уже легче. Появилась надежда. Надо было срочно обсудить эту радостную весть с бароном… Он решительно прошел в свой кабинет, приказав крикнуть барона фон Брейтгаузена.

Когда тот вошел, Фридрих как раз закончил что-то писать и помахал листком в воздухе для просушки.

— Могу вас порадовать, — начал он торжествующе, — только что получил известие: татары отошли от Новгорода и ушли в степи. Опасность, конечно, отнюдь не уменьшилась. Не исключено, что эти исчадия ада решили подкопить силы. Что у них на уме — сказать трудно. Но мне не дает покоя мысль: почему они ушли? После столь победоносного шествия, когда ни одно княжество не могло оказать им достойного сопротивления, на их пути встретился город, как мне представляется, наполненный золотом, а монголы отказались от штурма! Понимаете, барон, — ушли, даже не изведав новгородской стойкости.

Барон не ответил, только неопределенно пожал плечами.

— Полагаю, — император не стал дожидаться его мнения, — это маневр. Чем он вызван, не могу придумать…

— Комарами! — вдруг выпалил барон. И пояснил в ответ на удивленный взгляд Фридриха: — Там сейчас полно этой твари.

— А что, великолепная мысль! Там ведь много болот, и они непроходимы… Вот почему они ушли! И нам было бы преступно не воспользоваться этой паузой. Думаю, надо призвать всех готовиться к решительному отпору монгольским притязателям. Вот послушайте, барон, мое воззвание.

Император подошел ближе к окну и начал читать:

— «Над Европой нависла смертельная опасность, и время пробудиться ото сна, открыть глаза духовные», — он поднял вверх указательный палец, — это я обращаюсь к Его Святейшеству, хочу, чтобы он понял наконец, что не время сейчас сводить счеты, когда на пороге беда, не все государи прониклись сейчас пониманием ответственности момента для истории народов Европы». — Император ненадолго задумался, потом продолжил: — «Уже секира лежит при дереве, и по всему свету разносится весть о враге, который грозит всему христианству. Уже давно не слышали о нем и считали опасность далекой, потому что между ними и нами находилось столько храбрых народностей и князей. Но теперь, когда одни из них погибли, а другие обращены в рабство, пришла наша очередь встать против свирепого неприятеля!» Ну как, барон? — дочитав, спросил он.

— Великолепно, Ваша светлость!

Император остался доволен.

— Велю немедленно отправлять, — радостно сказал он и позвонил в колокольчик. Серебряный звон наполнил большое светлое помещение.

Одним из первых получил послание императора герцог Нижней Силезии Генрих. Шел бал. Герцог танцевал с молодой графиней, когда запыхавшийся курьер подал послание императора. Герцог, не отпуская тонкую талию юной красавицы и ловко обходя танцующих, прошел в соседнюю комнату. Сгоравшая от любопытства графиня внимательно следила, как он распечатывает послание. Прочитав его, Генрих чертыхнулся и бросил послание на стол.

— Что там? — графиня ласково погладила его по плечу.

— Да пустяки. Нашему императору в каждом нечестивце видится угроза для христианства, — насмешливо ответил герцог. И они вновь растворились в толпе танцующих.

Последние дни князь Всеволод нигде не показывался, ссылаясь на нездоровье: во время очередного боя шальная татарская стрела вонзилась ему в плечо. Дальность полета поглощала убойную силу стрел, и остальные сражающиеся не обращали на подобные раны внимания. Однако князю нужен был предлог, чтобы отсиживаться дома. Он, пойдя на обман, не сдал продовольствие в общее пользование и жил со своими людьми, не испытывая нужды.

Узнав от вездесущего тиуна, что воевода отправил Аскольда гонцом в Чернигов, Всеволод крепко призадумался. Если он, как и предшественники, попадет в руки татарам, это будет прекрасная возможность избавиться от соперника… Но Аскольд умен и ловок, и на судьбу надеяться нечего. Необходимо действовать…

— Изосим! — кликнул он тиуна и, дождавшись, пока тот подойдет поближе, зашептал ему на ухо, едва не касаясь лица: — Отправляйся к хану.

— Куда? — тщедушный человечек присел от неожиданности.

— К хану, — повторил Всеволод. — Не бойся, — успокоил он, заметив, что слуга в страхе затрясся, — он таких не трогает. Ты скажешь ему… что воевода послал в Чернигов очередного гонца. Ждут подмоги. Пусть схватят посланца.

Тиун попытался было возразить, но князь зарычал:

— Прочь с глаз моих, или велю…

Перепуганный тиун покорно отправился выполнять приказ.

К хану Изосима не допустили. Но переводчик сразу же провел его к Субудаю. Он принимал гостя прямо в постели, только набросил толстый чапан на дряблые старческие плечи.

Тиун, понимая, что попал к важному лицу, хотел было повалиться в ноги, но воины, крепко державшие его под руки, не позволили. Сердце Изосима билось, как у загнанной лошади, перед глазами все плыло. Воинам пришлось встряхнуть его, чтобы привести в чувство.

— Я тиун князя Всеволода, вели развязать, — пролепетал он, плохо осознавая, что говорит.

Субудай кивнул. Руки тиуна освободили.

— Говори, зачем пожаловал?

— Князь хочет предупредить вас, что воевода послал своего сына в Чернигов.

— Когда? — Субудай не спускал с тиуна взгляда.

— Несколько дней назад. Точно мне не ведомо, это держится в тайне, — Изосим виновато опустил голову.

— Голодно в городе?

— Голодно…

Старик удовлетворенно крякнул, пожевал по привычке толстые губы.

— Каким путем ушел посланец?

Тиун смешался. Приподняв плечи, выдавил скрипуче:

— Не знаю… — И, сказав это, испугался еще сильнее. Помедлив, добавил: — Мог уйти и водой. Плавает, как утка.

Полководец кивнул, словно отвечая собственным мыслям, а вслух спросил:

— Ну что ж, весть очень важна.

Он кряхтя потянулся к шкатулке, стоявшей на полу у изголовья. Толмач успел перехватить неторопливое движение хозяина и услужливо подал ему шкатулку. Тот выбрал две жемчужины.

— Отдашь князю, — подал он ту, что покрупнее. — А это тебе.

Тиун повалился в ноги щедрого властелина.

— Передавай князю: если сумеет открыть ворота, получит гораздо больше. Ступай.

Через несколько минут после того, как увели тиуна, конский топот разбудил охваченный сном лагерь. Вскоре множество отрядов уже рыскали по всем дорогам, ведущим в стольный град.

Мутные холодные воды радостно приняли Аскольда в свои объятья, подхватили и закружили легко и стремительно. Река, словно вырвавшаяся за околицу тройка, все ускоряла свой бег. Мимо плыли очертания родного города, едва различимые в ночной мгле. Когда за поворотом скрылась колокольня, у юноши екнуло сердце. Это была последняя нить, связывающая его с родными местами.

Пока все шло по плану. Костюм хорошо держал воду. Внутри было тепло, и от этого на душе становилось спокойнее. Единственным неудобством были рогулины. Намокнув, они то и дело грозили выскользнуть из рук — и тогда верная гибель. Необычное Аскольдово облачение тянуло вниз с такой силой, что, окажись он на мгновение без спасительного бревна, топором пошел бы на дно.

Так, придерживаясь середины реки, юноша плыл до рассвета. Когда растаяла белесая пелена тумана, он с огорчением увидел, что весь левый берег плотно облеплен татарскими юртами, а по правому взад-вперед сновали конники. О том, чтобы выйти здесь на сушу, нечего было и мечтать. Пришлось продолжать водное путешествие. Иногда что-то терлось о ноги, словно ластящаяся собака — это рыба интересовалась странным существом, попавшим в ее царство. Мысли о рыбе пробудили чувство голода. Аскольду виделись картины родного дома кувшин холодного молока на столе, краюха свежего ржаного хлеба…

Чем дальше, тем лучше узнавал юноша нрав Жиздры. Река вела себя, как норовистый конь. То, вздыбив по ветру пенистую гриву, неслась вперед, словно подгоняемая невидимой плеткой. То вдруг переходила на спокойный шаг, как уставшая от косьбы баба, и течение становилось величавым, ленивым. Тогда нетерпеливому Аскольду казалось, что она стоит на месте. Он принимался отчаянно работать ногами, подгребая одной рукой. В голове билось одно: «Скорее, скорее! Они ждут помощи!»

Устав от неизвестности, Аскольд развернул бревно поперек течения, чтобы посмотреть, что делается впереди. Его взору представилась водная гладь, в которую клином врезался невысокий обрывистый берег. По мере приближения река ускоряла бег. Вокруг вдруг забурлило, бревно затряслось, как повозка на каменистой дороге. Аскольд попытался развернуть свою плавучую башню. К ужасу своему он видел, как на него надвигается, покачиваясь и ударяя по воде разлапистыми ветвями, словно веслами, огромное, невесть где вывернутое с корнями дерево. Юноша в отчаянии заколотил ногами, чтобы освободить тарану дорогу. С замиранием сердца он чувствовал, как, проплывая мимо, ветви скребут тело бесчувственными ладонями. Но вот дерево почти ушло, и последняя ветвь на прощание потрепала его по плечу. Аскольд вздохнул было с облегчением, как вдруг что-то толкнуло его в бок, и по телу стал медленно разливаться холод. Коварная лесина сыграла с ним злую шутку — когда казалось, что опасность уже миновала, последний сук пропорол кожаную одежду.

Юноша понял, что долго ему не продержаться: намокший костюм уже начал тянуть вниз, тело постепенно леденело. Пока не поздно, надо было прибиваться к одному из берегов и дальше добираться сушей. Аскольд оглядел берега. Правый, крутой и лесистый, казался более надежным. Под густыми кронами можно было спрятаться. На левом, невысоком и обрывистом, гладью уходящем в волнистые просторы, виднелась группка людей. Слабый белесый дымок поднимался над их головами. Внимание Аскольда привлекли пасшиеся рядом кони. Он стал подгребать к левому берегу. Обрыв скрыл его от глаз людей.

Оставив спасительное бревно, юноша вышел на сушу. Костюм, наполненный водой, сковывал движения. Раздумывать было некогда. Аскольд отцепил кинжал и располосовал одежду. И сразу теплое весеннее солнышко начало отогревать посиневшее тело. Юноша, стиснув стучавшие от холода зубы, вскарабкался на крутой склон и сквозь пучки прошлогодней травы бегло осмотрел местность.

Перед ним сидели трое татарских воинов. Вдали, до самого горизонта, лежало, сидело, стояло множество таких же группок. Аскольд в отчаянии прикусил губу и тут же прижался к земле, когда косматая голова повернулась в его сторону. Опасность миновала, и, укрепив получше нож, юноша опять осторожно выглянул. Один из воинов стоял к реке спиной и что-то говорил остальным, показывая на кучку хвороста. По-видимому, он собирался за дровами, поскольку костер догорал. У Аскольда тотчас созрел план.

Стиснув зубы, он снова вошел в ледяную воду, поднырнул под свою спасительницу и несколько раз громко ударил по воде. Надежда оправдалась. Вскоре на берегу показалась косматая шапка, а затем и сам воин. Он заметил бревно и, легко спрыгнув с обрыва, попытался до него дотянуться. Но дерево, словно живое, вдруг медленно отплыло от берега и снова замерло. Татарин попытался подтянуть бревно саблей, но оно не поддавалось. Разозлившись, он рубанул его с торца, сабля глубоко вошла в дерево, и тут оно дернулось, а татарин полетел в воду. Холодное стальное лезвие вошло ему в грудь, теплая алая кровь смешалась с темными талыми водами…

Сидевшие на берегу воины, посмеиваясь, смотрели, как неторопливо, сгибаясь под тяжестью бревна, возвращается их посланец. Они слишком поздно заметили неладное. Не успели татары опомниться, как бревно полетело на них, ломая кости. В один миг все было кончено. Встревоженные кони подняли голову, но вскоре успокоились и, потряхивая гривами, снова принялись за сочную молодую траву.

Прихватив валявшуюся рядом узду, оружие и набитую плотно суму, юноша направился к лошадям. Выбрав хорошо упитанного гнедого, он набросил на него уздечку и, приторочив к седлу суму и оружие, потихоньку повел вдоль берега. Вскоре лес, подступивший близко к дереву, скрыл Аскольда от татарских застав. Тогда, подтянув подпругу, он вскочил на послушного конька и помчался прочь.

Незаметно подкралась ночь — та самая ночь, когда Изосим раскрыл перед Субудаем тайну и надежду Козельска. И поскакали по приказу грозного татарского полководца во все стороны воины с приказом: «Поймать уруса!» Особенно взбесились они, когда на следующее утро обнаружили на берегу трупы своих. Большой отряд, пришпорив коней, устремился вдогонку Аскольду.

Аскольд остановил коня, только когда почувствовал, что бедное животное шатается под ним от беспрерывной скачки. В поле оставаться было опасно. Однако густой и сумрачный лес, куда юноша направился в поисках убежища, встретил его сыростью и холодом не растаявшего до конца снега. Пришлось податься к реке. Отыскав знакомый дуб, под которым он много раз останавливался с друзьями после удачной охоты, юноша стреножил коня, пустив его пастись по молодой траве. Потом нагреб сухих прошлогодних листьев, соорудил из них постель и мгновенно погрузился в сон.

Когда Аскольд открыл глаза, то с ужасом увидел, что солнце успело подняться высоко над голубоватым лесом. Конь отыскался быстро в небольшом ложке. Юноша ласково потрепал его по гриве, вскочил в седло и отправился в путь.

Проехав по склону оврага и объезжая заболоченную низинку, он вдруг насторожился и замедлил ход. Добравшись до гребня, приподнялся в стременах и стал осматриваться. Он не сразу заметил на темном фоне леса отряд в несколько сот человек, который приближался к нему.

— Татары! — сорвалось с побелевших губ. Аскольд оглянулся. Но и там, рассыпавшись по полю, скакали татары.

Юноша лихорадочно соображал, что предпринять. Жидкий кустарник да несколько чахлых березок внизу никак не могли скрыть его от врага. Оставался один выход: лезть в студеную воду. Он решительно хлестнул коня. Враги, улюлюкая, понеслись вслед. Выстроившись дугой, они неумолимо сокращали разрыв. Татары даже не вытащили луки, готовясь взять его живым, и не догадывались о его намерениях, пока Аскольд, сбросив верхнюю одежду, не прыгнул с крутого берега. Через несколько секунд голова его показалась уже почти на середине реки. Вслед полетели стрелы, не причиняя юноши ни малейшего вреда. Некоторые из преследователей попробовали сунуться в воду, но, не вытерпев холода, повернули обратно. Чтобы хоть как-то согреться, Аскольд греб яростно и энергично, и вскоре ноги уперлись в твердое и скользкое дно противоположного берега.

Ивашка, маленький худенький хлопчик лет десяти, добрался до заветной курьи и облегченно сбросил со спины мешок с рыбачьими снастями. Поддернув латаные-перелатаные портки, шмыгнул носом и принялся разбирать снасти. Сюда его послал дедушка Петрило, когда запасы еды стали кончаться. А курья в половодье всегда была забита рыбой. Для Ивашки поставить сети — плевое дело. Дед давно научил внучека этой и еще многим другим премудростям.

Мальчик отыскал в кустах легкую долбленку, корячась, подтащил ее к курье и спустил на воду. Бросил в лодку сети, срезал ножом несколько длинных лоз и сложил их на носу суденышка. Только собрался столкнуть его на воду, как услышал тихий протяжный стон. От неожиданности Ивашка вздрогнул и чуть не свалился в воду. Прислушался. Стон повторился, еще более ясно и жалобно. Мальчик крадучись двинулся в сторону звука. На зеленой постели из лапок ельника метался незнакомый юноша. Нагое мускулистое тело покрывали капельки пота. На вопросы он не отвечал, только продолжал стонать. Поднять юношу Ивашка не смог. Тогда, прикрыв его мешком и сетями, опрометью бросился за дедом.

Приковыляв к месту находки, Петрило осмотрел юношу, бормоча что-то под нос, особенно заинтересовался ладонями.

— Вишь, грязные, — сказал он, обращаясь к внуку. — По реке плыл, бедолага, она его и свалила. И крестик непростой, — дед прищурил глаз, — видать, знатен паренек.

Он велел Ивашке срубить две молоденькие березки и стесать сучья. Вдвоем они перекатили на них больного. Связав концы березок своим поясом, дед впрягся в самодельную волокушу и, кряхтя на весь лес, потащил ношу домой.

Выхаживали Аскольда жаркой баней, отварами целебных трав. На ноги он встал уже на следующее утро, но был так слаб, что пришлось еще несколько дней отлеживаться. Дед наотрез отказался отпускать его в дорогу неокрепшего. Узнав о нападении на Русь татар, дед запричитал, заохал. Татары до этих мест еще не доходили, но дед помнил их прошлое нашествие…

На шестой день втроем переправились на другой берег в старенькой лодке. Запрятав ее в кусты от лихих людей, повели Аскольда только им знакомыми лесными тропами. Когда наступила пора прощаться, Петрило достал из-за пазухи тряпицу, в которой блеснуло несколько гривен.

— Возьми, пригодится. Больше ничем не можем помочь. Пусть они принесут пользу нашему народу… Храни тебя Бог!

Петрило с внуком долго смотрели вслед уходящему юноше, пока густой лес не скрыл его навсегда.

Высоко и грозно высятся над крутым берегом крепостные стены стольного града Чернигова. С утра до вечера они вбирают и выплескивают наружу вереницы людей. Кого только здесь не бывает — и заморских гостей в невиданных пестрых одеждах, и степенных русских купцов с окладистыми бородами и плутоватыми глазками, и азиатов в плоских тюрбанах и цветастых халатах. Со всего света тянутся мастеровые люди, но более всего ищут здесь убежища или суда праведного смерды да холопы всякие. Только не каждому город становится родным домом.

Ныне вдруг опустела дорога. Страшные черные небылицы, невесть кем рожденные и невесть откуда принесенные, словно уничтожили все живое. Куда-то попрятались купцы, завернули экипажи иноземцы, унесли тонконогие кони азиатских всадников, забились по заповедным местам смерды да холопы. Не кажут носа и мастеровые. Что за невидаль? Что за молва людская, которой и княжий гнев не указ?

Бесились люди черниговские, метал громы и молнии князь Михаил. А все одно — пустынна дорога уже который день. Тем более было странно наблюдать, как во весь опор к городу мчался какой-то всадник. Хоть и добротен под ним конь, да убран, как у последнего смерда, и сам одет в рубище. Такой никому не надобен. Но видно, что-то особенно гонит человека, что не дает он своему коняге отдышаться.

«Уж не беду ли несет?» — подумал Меченый, дежуривший в тот день на крепостной стене. Не стал ждать, пока гость сам явится, поскакал навстречу… А через пару минут друзья уже обнимались, счастливо разглядывая друг друга.

— Повезло тебе, я дежурю! — Меченый не выпускал Аскольда из объятий. — А то повязали бы, как смерда… Что случилось-то?

— Беда, город гибнет! Татарва одолевает, помощь нужна.

— Князь тебя сегодня не примет, у него встреча с паном Крыжаком, посланцем князя Мазовецкого. Бесполезно к нему рваться, как бы хуже не сделать. До утра терпи…

В жизни Меченого произошли изменения — он женился. На крыльце друзей встречала круглолицая молодица с большими карими глазами и лучистой улыбкой. Аскольд украдкой взглянул на дружинника и по его улыбке понял, что тот счастлив.

А вечером в избу битком набился народ. Аскольд неторопливо поведал о пережитом и увиденном. Люди ахали, переспрашивали, кипели от возмущения и рвались в бой. Сердце Аскольда ликовало.

Назавтра юноша добился приема у князя. Когда Аскольд вошел в гридницу, князь поднялся из-за стола и, раскинув руки, пошел ему навстречу.

— Вот наш герой! — были его первые слова. — Ну, рассказывай, как у вас там?

В гриднице за столом сидели бояре и дружинники, с любопытством и нетерпением посматривая на вошедшего.

Аскольд поклонился князю, присутствующим.

— Великий князь, премилостивые бояре! Козельцы бьются не на жизнь, а на смерть. Помогите им! Этим вы поможете Руси, поможете себе. Да, враг силен, но не сильнее нас, если мы будем вместе. Да, пали многие русские города. Они пали оттого, что остались одни, что дрогнули их души, склонились спины от страха. Но Козельск стоит. Стоит! И это ли не пример для вас, когда мужество побеждает силу? Мы, козельцы, просим, — Аскольд низко поклонился князю, потом всем остальным, — откликнуться на нашу беду. Гибнут ваши братья. Они ждут! — Глаза юноши горели неукротимым огнем, лицо пылало отвагой и решительностью.

Гридница загудела, как потревоженный улей. Михаил, не ожидавший таких речей от простого сына воеводы, растерянно переглянулся с человеком, сидевшим справа. Он выделялся среди прочих своей одеждой — черный с блестящими медными пуговицами кафтан, белоснежная рубашка. Аскольд догадался: это и есть пан Крыжак. Тонкое, умное лицо пана не осталось безучастным.

— Карашо сказаль, вьюнош. О, если бы тебя услыхать Фридрих! — Он величественно поднялся.

— Значит, ты одобряешь поход? — поспешно спросил Михаил.

— Да, да, — тонкие губы пана растянулись в улыбке.

— А ваш князь, мой друг Конрад, примет участие? — Михаил уставился на Крыжака, навалившись на стол.

— Мой князь уполномочиль меня передать, что осень ми будем готови, если пруссы не будут угрожать моя границ, — он обвел присутствующих взглядом.

— Хорошо, — князь вскочил, — осень так осень. Но что делать козельцам? Ты слышал их просьбу, знаешь, что город сейчас истекает кровью. Помощь ему нужна сейчас!

Крыжак замотал головой.

— Сейчас? Нет.

Михаил побагровел.

— Я немедля ехать в Мазовей, — продолжал Крыжак. — Будет информир князя. — Он поклонился, приложив руку к сердцу.

Тогда Михаил обратился к боярам:

— Ну что будем делать? Поможем козельцам?

Бояре нерешительно молчали.

— А вдруг город пал? — неуверенно спросил кто-то.

— Зачем дразнить татар? Может, уйдут себе стороной… — поддержал другой.

Аскольд вскочил.

— Город стоит! — глухо, но твердо сказал он. — А насчет дразнить… — он зло улыбнулся, — Москва тоже дразнить не хотела. И пала. Как и другие.

Воцарилось молчание. Его нарушил князь. Он подошел к Аскольду.

— Сын мой, мужайся. Я очень хочу помочь козельцам в их беде. Завтра, думаю, совет решит. — Он отвернулся, избегая пытливого взгляда юноши и показывая тем самым, что прием окончен.

На другой половине княжеского терема княгиня с нетерпением ждала окончания совета.

— Ну, что решили? — спросила она, едва Михаил переступил порог.

— Да пока ничего. — Он взял флакон с какой-то мазью, понюхал, фыркнул и поставил на стол. — Но думаю, надо помочь. Свои же…

Княгиня вскипела, вставая против него:

— Ну и дурак же ты, батюшка, хоть и князь! — Ее полнеющая фигура, не затянутая в корсет, выглядела ужасно. Князь отвернулся. — Никто не хочет связываться с татарами! Послушай моего совета: не ходи, не навлекай напрасный гнев этих чудовищ. К тому же… пока этот вестник добирался сюда, город уже, наверное, пал. Не ходи, сердце беду чует. Хочешь, пусть ворожея погадает? — примирительно произнесла княгиня.

Вызванная срочно гадалка задернула шторы, долго бормотала что-то над чашей с водой, потом достала из потайного кармана золотое кольцо. Произнесла над ним еще какие-то заклинания, подула и осторожно опустила в чашу.

— Берегись, князь, уж больно плохо оно упало, — наконец проскрипела она. — Как бы беды не было. — И, прихватив чашу, ушла, не переставая бормотать что-то себе под нос.

На следующий день не успел Аскольд пересечь порог княжьих хоромов, как на него обрушилась гнетущая мрачная тишина.

— Дружина сейчас не готова, — голос князя Михаила звучал глухо. — Вот соберемся… Да и Мазовецкого надо подождать. Одни можем и не осилить. — И, не поднимая глаз, закончил: — Сейчас я ничего не могу сделать.

Аскольд молча поклонился, едва сдерживая бушующие внутри гнев и отчаяние, и вышел из гридницы.

Меченый, ожидавший его на крыльце, понял все сразу.

— Не печалься, друг. — Он похлопал Аскольда по плечу. — Подымем дружину сами.

Добровольцы нашлись. Несмотря на все увещевания и угрозы старших, две сотни черниговцев решили пойти козельцам на выручку.

— Мы не можем бросить братьев в беде, — сказали они. — Пусть падет кара на голову тех, кто забывает своих!

Купечество не пожалело средств на обеспечение отряда.

Прощались тихо. Меченый, когда жена подняла на него умоляющие, полные слез глаза, только и сказал ей:

— Если что… сына Аскольдом назови. — И со всех сил стегнул коня, чтобы не видеть ее слез.

А в Козельске сухими, без слез, глазами плакала Всеславна, глядя с крепостных башен на пустынную дорогу. С каждым днем уменьшалась надежда на помощь, на возвращение любимого человека. И все упорнее был враг, все настойчивее его штурм.

Татарам удалось все-таки подтащить свои адские машины. Затрещали городские стены. А помощи все не было, напрасно взирали козельцы на спасительный запад. И другой враг все крепче брал за горло костлявой рукой — голод. Таяли запасы, которые так берег воевода. Но никто не предложил просить у врага пощады, никто не сказал худого слова, не бросил на воеводу осуждающего взгляда. Бились насмерть, не отступая, стояли твердо. Кончилась смола, кончились камни — пошли в ход жилища. Бревнами били заклятого врага…

В этот день княжна, по обыкновению, устроилась у знакомой бойницы. Ее внимание привлекла необычная суета, царившая в лагере врага. Женщины ловили и седлали лошадей, ребятишки притихли и попрятались в юртах. Татары явно готовились бежать с насиженного места! На горизонте высоко в небо взметнулись столбы черного дыма. Неужели сбылось? Сердце девушки забилось от радости. Хотелось закричать во весь голос: «Идут! Идут!» Она бросилась вниз, чтобы обрадовать земляков, но опоздала. Город уже ликовал.

Громом средь ясного неба обрушился на лагерь врага отряд урусов. Пламень и треск костров, тяжелые клубы дыма, стоны раненых увеличивали смятение и растерянность. Громкий отчаянный крик, словно удар урусского колокола, поднял хана с постели.

— Коловратка пришел! Беги, хан!

Натянув мягкие тупорылые сапожки и накинув на ходу халат, Батый бросился к выходу. Птицей взлетел в седло и понесся к стоянке Субудая. Тот сидел на низеньком табурете, а слуги, пыхтя, натягивали ему на кривые ноги обувку.

Увидев спокойное лицо полководца, хан несколько расслабился.

— Мне сообщили, что появился Коловрат! — сказал Батый, дернув щекой.

— Откуда? — Субудай усмехнулся. — После того как урус ускользнул от нас, я приказал усилить посты на той стороне. Если они не засекли противника, значит, прошел небольшой отряд. Только он и мог ускользнуть от глаз моих соколов.

Батый облегченно вздохнул.

— Что предпринял?

— Я послал «бешеных», их повел отважный Шейбани.

Однако напрасно хан успокоился. «Бешеные» не смогли остановить Аскольда с товарищами. Их отчаяние и дерзость внушали такой страх татарскому воинству, что оно отступало, открывая путь к городу.

Сеча приказал спешно готовить встречный отряд к выходу из города. Вот створки ворот задрожали, двинулись в разные стороны. Давно рвалась русская сила выйти в чистое поле да померяться с врагом силами. И вышла, и ударила! Закачалась земля под ногами захватчиков. Дрогнули прославленные ханские воины, на счету которых побед было, как звезд на небе. Молчаливые решительные урусы так остервенело рубили и кололи врага, что казалось, никакая сила не устоит перед ними. Татары, считавшие, что козельцы измотаны, обессилены от голода и не способны на подвиги, бросили оружие и пустились наутек.

Субудай нервно закусил толстую губу желтыми искрошенными зубами. Хан, видя, что фортуна отвернулась от него, гневно, с издевкой, бросил багатуру:

— Их мало!

Субудай неторопливо повернул голову:

— Радуйся, хан, что их столько.

Батый заскрипел зубами. Конь под ним заплясал.

— Чему радоваться? Позор! Позор!

Все вокруг замерли. Хан осадил лошадь, его рука медленно потянулась к сабле, пальцы с хрустом сжали позолоченный эфес.

— Урррагх! — вдруг завопил он, вырывая из ножен оружие.

От удара апайкиконь[32] взвился на дыбы и понесся вперед, словно стелясь над землей. Следом бросились преданные тургауды. Орлами налетели они на урусов. Дрогнули урусы. Начали ломать свои ряды. Хан самодовольно расхохотался. Пусть знает эта старая кляча, что и без него есть кому вести доблестных воинов к победе!

Русские падали, их место занимали другие. Но никто не сделал и шага назад. Видя, как тяжело их братьям, черниговцы еще сильнее навалились на неприятеля — и татары не выдержали! Соединились вместе русские отряды! Но взыграла русская кровушка. Был забыт приказ воеводы: соединившись, вернуться в город. Как не насытиться удалью, коли враг шаг за шагом сдает позиции?

Козельцы со стен города зорко следили за происходящим. Им было хорошо видно, как соединились силы русских. Ликование охватило защитников.

— Эй, пусти, воевода, подсобить надобно! — неслось со всех сторон.

Но воевода стоял как каменный, всматриваясь вдаль. Все надеялся, что покажутся сейчас главные силы. Но на горизонте было по-прежнему тихо. Ветер развеял столбы черного дыма. Понял Сеча: время ушло, не прислал больше дружинников князь… Сам погибнет из-за своей трусости…

А бой кипел с неослабевающей силой. Подошли свежие татарские воины, но не остудили порыва русских. Смерть на людях красна…

— Орлы! Молодцы! — неслось со стен, и эти крики поощряли сражающихся. Однако силы таяли.

Внезапно дверь башни, громко хлопнув, раскрылась. На пороге стоял воевода.

— Костер! — загремел его голос. Миг — и вздымается в небо зловещий черный дым.

— Назад! Назад! — закричал во всю глотку Аскольд, увидев дым. Поняли и воины — недаром столько сил вложил воевода в учение.

Не ожидавший такого маневра противник дрогнул. А когда опомнились татары и вновь навалились на урусов, было уже поздно. Отряд входил в ворота.

Оказавшись в городе, Аскольд позабыл обо всем. Он не видел ни друзей, бросившихся ему навстречу, ни горожан, радостно приветствующих своего героя. Как во сне, пробирался сквозь толпу к Всеславне… Он последним входил в ворота и считал, что остальные уже в безопасности. Но Меченый не удержался — погрозил врагу кулаком в сужающуюся щель…

Аскольд не добежал до любимой. Его вернули — чтобы обменять радость на горе. Шальной татарской стреле хватило узенького просвета между створками ворот, чтобы найти путь в сердце Меченого.

— Ай, ладно порубились мы, — его слабеющая рука сжала руку Аскольда. — Сына моего… — досказать не хватило сил.

Аскольд бережно положил друга на землю, за которую тот отдал свою жизнь. Склонились головы и потекли потоки горьких слез. Козельцы прощались с отважным воином.

Совет долго молчал после тяжелых, страшных слов Аскольда: «Князь в помощи отказал».

— Мы сразу поняли, — проговорил сотский Хоробр. — Не видно было стягов Михайловых…

Снова воцарилось томительное молчание. Вдруг воевода поднял голову.

— Да, други, положение наше тяжкое. Долго нам не продержаться. Есть два выхода. Мы можем пойти на поклон к врагу, на коленях умолять о пощаде и посрамить память тех, кто отдал жизнь за свою святую землю. Или принять смерть с гордо поднятой головой, чтобы гордились потомки подвигом тех, кто по-настоящему любит свой очаг, свой кров, свою Родину. — Воевода замолчал, пытливо оглядывая земляков.

Гридница безмолвствовала. Воеводе такая картина была знакома. Когда приходится принимать важные решения, смелость порой покидает и храбрых людей. Кому-то нужно сделать первый шаг. И вот поднялся Рогович, гневно сверкнув глазами, поправил на широченных плечах кольчугу.

— Князь, мужи доблестные! Я клялся этой земле, — он ткнул пальцем в пол, — стоять до конца. Видит Бог, я выполню свою клятву!

Эти слова, словно шило, проткнули пузырь нерешительности. Все заговорили разом, и в поднявшемся гвалте можно было разобрать одно: «Стоять насмерть!»

Даже издалека было видно, как сотрясается стена в том месте, где ее долбили пороками. Чувствовалось, что в ней вот-вот разверзнется пробоина, в которую ринутся осаждающие. Дружинники словно оцепенели.

Воевода растолкал стоявших к нему спиной воинов, сразу оценил угрозу.

— Чего стоите? Людей подымать надо! Батюшке скажите, чтобы звонил во все колокола. Пусть народ бежит сюда: новую стену будем возводить.

— Где лес-то брать? — крикнули из толпы.

— Дома разбирайте!

Вскоре понеслось над крышами, убегая в поля и долы, тревожное эхо набата. Сбежались люди, закипела работа. Напротив ожидаемого пролома быстро росла вторая стена. Люди безропотно жертвовали своими жилищами. Первым подал пример Сеча. Прощальным взором он окинул свой дом, который столько лет служил ему надежным пристанищем, и махнул рукой. Загуляли топоры, забегали, как муравьи, люди, и дом начал таять на глазах. Затрещали и другие жилища.

К утру стена была возведена. Пробившиеся сквозь первую татары уперлись, к своему удивлению, в новую мощную преграду. Но это не остановило врагов. Развернув машины, они принялись крошить стены в других местах. Однако воеводу это уже не так тревожило. Сотские без суеты отдавали приказы, и возводились новые укрепления. Сеча был доволен. Теперь можно выполнить другую задумку.

Он велел Акиму собрать плотников. Первым приковылял старый Саврас — седой как лунь, согнутый в три погибели. Он снял шапку, обнажив почти лысую голову, обтер ею лицо. Заскорузлыми пальцами почесал затылок. Спросил осипшим голосом:

— Зачем спонадобился?

— Помню я, ладьи ты мастерил отменные… — скорее сказал, чем спросил Сеча.

Дед поднял на него подслеповатые глаза:

— Что, Андрей, плохи наши делишки? — И, тяжело вздохнув, сам себе ответил: — Плохи…

Вскоре подошли и другие плотники. Идея воеводы пришлась им по душе.

Застучали топоры. Горожане удивленно посматривали на занятых делом работников, не решаясь отвлекать их вопросами. Когда стали понимать, что сооружаются обыкновенные лодки, многие завозмущались:

— Никак, спятил воевода? Для чего ему?

— Раз делает, значит, надобно, — говорили другие.

— Реку сюда думает пропустить, по ней и смотаемся, — острили некоторые.

Воевода посмеивался. Когда лодки были готовы, он тщательно, со знанием дела, осмотрел работу. Одобрительно крякнул:

— Добрая работа, добрая. Мастера, сразу видать, вы знатные. Только надобно их кожей снизу подбить. По камням волочь будем.

Враг неудержимо рвался в город. Хмурилось небо над истекающим кровью Козельском. Приближалось время неумолимой развязки.

Тревожнее обычного запели колокола, созывая народ на площадь. Собравшаяся толпа тревожно и выжидательно гудела. Люди чувствовали, что сейчас будут сказаны самые главные, самые значительные за все эти страшные напряженные дни слова. И самые горькие.

А колокола все звали и звали. Их печальный напев плыл над широким лесным раздольем, перекатывался по изумрудным, застывшим, как большой отряд, холмам, опускался на дно глубоких оврагов, сея повсюду тревогу и беспокойство. Высоко в небо поднялась стая черного воронья. Она долго кружила в поднебесье, сгущая своим могильным криком и без того гнетущую обстановку.

В сопровождении оставшихся в живых бояр и дружинников появились князь Василий и воевода. Толпа замерла, мужественно ожидая своей участи. Поднявшись на знаменитый пень, воевода заговорил:

— Люди добрые, бились вы с лихим ворогом геройски! — чувствовалось, что слова даются ему с трудом. — Врагу не довелось увидеть ваши спины. Много героев породила наша земля, многих уже нет с нами. О доблести и чести, проявленных козельцами, будут слагать песни. Но как бы смело и отчаянно мы ни бились, сила ломит силу. Наши надежды не оправдались, нет нам помощи. Бросил нас Великий князь на поругание, да не будет ему за это прощения. Настал часть решенья. — Воевода смолк, прокашлялся в кулак. Застывшая, как зимнее озеро, толпа напряженно ждала приговора. — Дети мои! Решайте! Какой изберем путь? Или достойно, как подобает верному христианину, примем смерть за веру свою, за землю-матушку, не посрамив своей чести…

Толпа качнулась, не дав договорить.

— Смерть! Смерть! — взорвался бушующий поток.

Когда немного угомонились, зычный голос воеводы снова поплыл над площадью.

— Достойный глас достойного народа! Спасибо вам, козельцы, — за то, что не уподобились жалкому ужу и не поползли на брюхе вымаливать жизнь у клятого врага! Слава вам, русичи! Но, братья верные, сестры родные, — продолжал Сеча, — всем умирать нельзя. Надо открыть дорогу к спасению молодым и детям. Мастера наши сладили отменные ладьи — плавать бы на них да радоваться. Вот пусть и поплывут наши дети на этих лодках назло врагу! Мы поможем отряду пробиться к реке, чтобы по ней он ушел в вольные леса. Там вражина их не достанет. Для этого надо дружно выйти в поле — это будет наш последний бой.

— Покажем антихристам! — неслось из толпы.

Глядя на воеводу, люди поняли: победа не за врагом. Победили они — своей верой, своим поступком. Таких не сломить.

Последняя ночь опустилась на израненный, стонущий, но свободный еще Козельск. Небосвод был густо усеян звездами, словно большая долгожданная ярмарка, забитая народом. Высыпали звезды, чтобы для многих в последний раз вспыхнуть и погаснуть, унося с собой тайну грядущих свершений.

Но вот на востоке показалась первая узкая полоска света. От нее, как от разгоравшейся лучины, исходил пока неясный, но набирающий силу свет. Зарождался новый — последний для Козельска — день.

С утра Аскольд и Всеславна пришли к Сече прощаться. Воевода сидел перед осколком зеркала и внимательно рассматривал свое лицо. И хотя Аскольд видел отца со спины, его приятно поразили изменения, произошедшие в нем. Спина выпрямилась, плечи расправились. Услышав шаги, он быстро повернулся. Первой приветствовал Всеславну. Поцеловав, прижал голову девушки к своей груди.

— Эх, доченька… Сердце мое не находит покоя.

— На все воля Божья, отец, — тихо сказал юноша. — Будем надеяться, что Он не оставит нас своей милостью.

— Будем надеяться, — эхом отозвался Сеча.

Помолчали. Потом воевода собрался и заговорил сухо, деловито:

— Ну, вот что. На прорыв пойдешь, когда мы оттянем на себя вражьи силы. Идти надо ходко, чтобы враг не одумался. Держитесь кучно. В рубку без надобности не вступайте. Ног да стрел не жалейте. С конями тоже не тяните: рубите постромки и быстрее в ладьи. Баб да ребятишек в середину. Берегите друг друга пуще глаз. Не ведаю, каков ваш дальнейший путь, но пусть он будет достойным.

— Когда выступать будем?

— Думаю, когда татары начнут обедать. Я дам знак. Скажи ребятам, пусть споймают белого голубка. Когда он взовьется над нами — твой черед, прорывайся к нижнему спуску. — Он вздохнул. — Ну что, давайте прощаться. На людях смерть красна, да прощанье тяжело.

Все трое поднялись. Воевода поочередно перекрестил молодых, прижал обоих к груди. Они стояли так долго, только стук сердец нарушал тишину. Потом расцеловались.

— Ну, с Богом!

Когда молодые уже дошли до ворот, их догнал воевода.

— Держи, — сунул он Аскольду в руки какой-то сверток.

Тот развернул: это была чистая белая рубаха.

— Да, сын… — как-то жалобно сказал Сеча и пошел, не оглядываясь, к конюшне.

Когда Аскольд и Всеславна появились на площади в полном боевом снаряжении, там уже было много народу. Помолодевший воевода метался между людьми, отдавая последние распоряжения. Привели лошадей, которые выглядели довольно сносно, несмотря на голодные дни.

На площадь выкатили огромную телегу, всю заваленную оружием: колчанами со стрелами, копьями, мечами, топорами, рогатинами. До площади доносились монотонные удары и треск ломающегося дерева.

— Ишь, как в гости рвется, — заметили в толпе. — Попировать захотел.

— Это мы еще посмотрим, — ответили ему.

— Эй, становись! — раздался чей-то зычный голос.

Этот зов послужил толчком. Бабы заголосили, цепляясь за мужиков, те молча обнимали их и торопливо уходили туда, где начали выстраиваться вои.

— Эй, вы, тихо! Воевода говорить будет! — истошно завопил кто-то.

Шум стих. В наступившей тишине воевода заговорил:

— Дети мои, пробил наш час! Попотчуем гостей незваных. Пусть изведают они русскую удаль. Пусть познает вражина клятая, какова любовь наша к вере Христовой да землице нашей матушке!

— На том стоим! — понеслось через растерзанные стены. Когда стихло, воевода продолжил:

— Порешили мы детей спасти. Да жаль — не смогут всех вместить ладьи. Одно осталось — тянуть жребий. Не будем завидовать тем, кому судьба окажет милость, — и их дорога не будет увенчана лаврами. И их ждут тяжкие испытания. Да поможет им Бог, чтобы могучая Жиздра донесла их до лесов раздольных, где найдут они убежище и кров.

— Поможет Бог… — понеслось над усталой землей.

Надежду на жизнь несли красные палочки. Их было шестьдесят шесть. Принесли большой кожаный мешок, голубиной кровью окрасили судьбу. Воевода доверил мешок Акиму. Война и набеги половцев отняли у грида все — он был один, как луна на небе, и никто не заподозрил бы его в предвзятости.

Радостно бросалась мать ему на шею, держа в руках ключик к спасению своего дитятки, с плачем отходили те, кому судьба принесла безликую деревяшку. Тянулась и тянулась к Акиму нескончаемая цепочка.

Поглядывая по сторонам, воевода заметил в стороне бедную вдову Топорка, окруженную своими черноглазыми ребятишками. По ее щекам катились горькие слезы. Женщина с завистью взирала на счастливиц, которые вели своих детей к воротам. Ее бедным детям не дали даже испробовать свою долю.

— Ты куда со своими выкормышами? — зло зашипела толпа, когда она направилась было к Акиму. Ненавидящие взгляды оттолкнули ее в сторону.

Сеча понял все. Крепко сжал зубы. Решительно направился в сторону вдовицы. Поднял на руки мальчика и девочку и понес их к ладьям.

Толпа загудела.

— Ты что, воевода, в уме? Забыл, чья кровь в них течет? О врагах заботишься? Своих оставлять будем?

Воевода не узнавал козельцев — толпа зверела. Он остановился, прижав детей к себе.

— Стойте, — раздался сзади дребезжащий голос, — дайте пройти!

Толпа задвигалась, и вскоре рядом с Сечей очутился старый Сысой. Опершись на клюку, снизу вверх посмотрел на воеводу.

— Ну, держись, Сеча. Старый Сысой никому в зубы не заглядывал.

Все затихли, боясь пропустить хоть слово. Бросив разглядывать воеводу, Сысой повернул пепельную голову к толпе.

— Всего, говорю, насмотрелся! — проскрипел он. — И хочу сказать: прав воевода!

Толпа от неожиданности качнулась, но осталась безмолвной.

— Какой Топорок нам враг? За что он жизнь отдал? За эту вот землю, — старик топнул ногой, — за которую мы сейчас кровь проливаем. Враг нам боярин Мороз, хотя он и русский, — он бросил нас в трудное время, ушел на поклон к татарам. Он — враг. А Топорок — наш, и дети его наши. Вот почему говорю я: прав воевода.

Толпа молчала. Старый Сысой отдышался и продолжал:

— Верю я, что наступит время, когда татары станут нашими друзьями и вспомнят с благодарностью, как спасали русские их детей. — Сысой зашелся сухим беззвучным кашлем, схватившись за впалую грудь тонкими желтоватыми пальцами.

— Правильно! Кто нам воеводу спас! — заревели люди, забыв, что мгновение назад утверждали противоположное.

Опустел мешок, в сердцах бросил его Аким на землю. В последний раз прижали мужики своих жен и, смахивая украдкой слезы, становились в строй. Те, кому выпала доля идти за Аскольдом, вставали по левую сторону. Те, кто шел с воеводой, — по правую. Так и стояли друг против друга, нарядные, словно на Пасху. А сбоку, у ворот, — детей кучка. Не плакали они, взрослыми глазами смотрели на отцов своих и старших братьев. Поодаль — толпа, безмолвная и притихшая. Время перешагнуло в страшный час. И в тишине раздался знакомый и дорогой каждому козельцу голос.

— Люди мои добрые, дозвольте последнее слово молвить.

Сурово стояли воины, только кивнули в ответ на обращение. Сеча повернулся к дружине:

— Други мои боевые, скоро взовьются стяги. Грянет бой. Последний. Назад дорога заказана. Но если у кого-то в сердце затаился страх — покиньте строй. Мы вас не осудим.

Никто даже не шелохнулся. Воевода повернулся к отряду Аскольда.

— Дети мои! Сейчас ваши отцы и старшие братья пойдут в последний бой. Их ждет только смерть. Но они умрут героями, они умрут за святую Русь, за ваше счастье. Они умрут, чтобы жили вы. Ваши матери будут взирать со стен града на битву своих любимых, которые, как ясные соколы, взовьются над стаей хищных воронов. Ни одну спину не должен увидеть враг. Смотрите, дети мои, на них в последний раз! Смотрите на тех, кто будет прокладывать вам дорогу к жизни! И тот, кому доведется выжить, должен донести потомкам память о сегодняшнем дне. Пусть они воспевают славу русичам, сложившим голову за веру, за свою матушку-землю. Умирать страшно всем — и молодым, и старым. Но я умру с радостью, ибо моя смерть во имя жизни. Пусть видят на Руси, что есть дух русского народа, и этот дух непобедим! Я хочу, чтобы вы жили и продолжали наш род — род гордых и прекрасных людей. Я хочу, чтобы на моей могиле стоял крест, поставленный вашими руками. С Богом!

Ударили колокола. Высоко взметнулся крест в руке отца Нифонта, а за ним стяги князя Козельского. Ворота открылись, и полилась река людская в бессмертие.

Молча обрушилась на врага русская дружина. Подобно молниям сверкали в воздухе отточенные мечи. Падали наземь тела иноверцев. Враг оторопел: у издыхающего города — и такая сила! Хан бросил в бой всех, чтобы остановить урусов, даже «бешеных» и нукеров. С кровью давался козельцам каждый шаг, но стоял непоколебимо надо всеми высокий старец с белой, как знамя, как боевой стяг, бородой. А рядом другой держал крест в вытянутой руке.

— Вперед, доблестные сыны!

И сыны шли в бой.

Оглянулся воевода, увидел, как оголяется от вражьих сил город.

— Пора!

И взвился в небо белоснежный голубь. Вторично открылись ворота. Еще сильнее стали рубиться вои. Уже и хан был виден под своим хвостатым стягом. Но… падали урусы. Это был уже не отряд, а кучка героев, которая не могла прикрыть своего воеводу. Вот и ее уж нет.

Сеча оглянулся в последний раз на город, на реку, по которой скользили, уходя от врагов, желтоватые ладьи, полные людей. И засмеялся старик громовым торжествующим смехом. Снова засверкал его меч, разя врага.

Упал батюшка, пронзенный сразу несколькими стрелами. Воевода шел один. Стрелы торчали в его теле — а он все шел. Только ослабел его шаг, и закружилось все вокруг. Прошептали губы последнее:

— Богу нашему слава, и ныне, и присно, и во веки… — и сомкнулись уста.

Стало тихо кругом. И вдруг эту тишину нарушила песнь жаворонка…

Хан, не желая зреть потери, от которых холод не покидал тело, долго не садился на лошадь. Но не вытерпел, сел и поехал по полю битвы. Горькие слезы текли по смуглому скуластому лицу — сколько славных воинов нашло себе здесь могилу!

Рассвирепел хан. Приказал взять город. Пошли на приступ его верные воины. Снова затрещали стены, вдребезги разлетелись ворота. Враг ворвался наконец туда, куда столько дней был прегражден ему путь. Но и здесь не легко было его продвижение. Подстать своим мужьям, братьям, отцам, дрались оставшиеся козельские женщины. Как разъяренные тигрицы, бросались на врага, царапались, рвали зубами. Только смерть останавливала их.

Вот горбатая старуха с крючковатым носом безжалостно льет кипящую смолу на голову врагам — и вскоре ее тело бьется, как стяг, на поднятых копьях. А вот совсем ребенок тянет отцовский лук, и летит стрела, пронзая врага. Но и его пригвоздила меткая татарская стрела к горящей стене его же дома.

Горел город! Пылал буйным пожарищем, лишь бы не достаться врагу. Это последнее, что могли сделать его защитники.

Но вот затихли удары клинков. И всадник поскакал к ханскому шатру с вестью, которую тот ждал столько дней:

— Город пал!

Слаще этих слов хану еще не доводилось слышать.

— Велики ли наши потери?

— Они огромны, джихангир, — всадник повалился в ноги победителя.

До боли сжимает хан побелевшей рукой плеть, скрежещет зубами.

— Ахмат! — рычит хан. — Сейчас же скачи в город! Отрубите всем пленным головы! Пусть знает каждый, как противиться нашей воле!

Долго не было Ахмата. А когда вернулся, низко опущена была его голова.

— Пленных нет, — едва слышно сказал он.

— Как нет? — взъярился хан. — Вели найти ихнего князя!

Долго искали его, да разве найдешь? Земля красна от потоков крови, в кровавой реке, видать, утонул князь…

— Могу-Болгусун[33], — только и сказал Батый, отворачиваясь от подданных.

Снялись татарские полки, поспешили уйти с места страшного побоища. Проезжая мимо дымящегося пепелища — всего, что осталось от города, хан возликовал:

— Ни один урус не ушел отсюда живым! И некому будет оплакивать погибших!

Но нет! Встал, вырос крест! Он и сегодня стоит. Поклонитесь ему, люди! Под ним спят герои.