Элегантный психологизм М. Лебрюна, мощь преступной логики к сила страсти в романе П. Квентина, изысканная простота и предельная напряженность повествования Джорджа X. Кокса — все это делает сборник интересным для самого широкого круга читателей.
1.0 pusikalex. Соответствует бумажной книге.
Прежде чем распахнуть двери, проверил, который час. Ровно десять. Все уже работали; слышен был обычный рабочий шум, мелкая дробь пишущих машинок. Когда он появился в дверях, разговоры стихли. Торопливо, не сняв даже шляпы, он пересек зал, кивая в ответ на поклоны сотрудников.
«Каждое утро одно и то же… Они разглядывают меня, как экзотическое животное. Что они думают, чего ждут? Что рухну посреди бюро или пущусь в пляс? Ох уж эти взгляды за спиной! Лучше бы издевались в открытую. Но нет, они дождутся, пока я засяду в свою клетку и запру дверь, — вот тогда и начнутся шуточки!»
Зло пнул стеклянные двери в стеклянной же стене своего кабинета. Те бесшумно захлопнулись за ним. Перевел дух. Тишина в «аквариуме» была абсолютной. Повесив плащ и шляпу, сел за свой роскошный стол, тоже из стекла. Отсюда он мог наблюдать за всеми работниками агентства, которые, к сожалению, тоже наблюдали за ним. Так что ему приходилось выжидать момент, когда большинство отвернется.
Просмотрел почту. Одна ерунда. Всю серьезную корреспонденцию читал его шеф, Шазель. Ему, Малле, приходилось довольствоваться вопросами второстепенными — в основном рекламациями. Короче говоря, безнадежным делом. Пожав плечами, отодвинул бумаги.
Загудел интерком.
— Да, слушаю.
— Это Мишель. Месье Малле, контракт на «Саподент» у вас?
— Да, где-то тут. А в чем дело?
— Вы не помните?
— Минутку…
«Контракт на зубную пасту „Саподент“… Кому он понадобился? Ах, да! Мишель действительно вчера напоминала, а я совсем забыл… Где может быть этот чертов контракт? Ага, уже вспомнил…»
Интерком, первая кнопка.
— Можете передать им, что на этот раз мы согласны, но впредь должны предупреждать нас, по крайней мере, за месяц.
— Понятно.
Взглянув в сторону Мишель, заметил сквозь стекло дверей лишь пятно ее светлых волос. Ведь проще было прийти к нему в кабинет. Но нет! По указанию шефа все должны максимально использовать интерком. Современно и на американский манер. Этим же объяснялось существование его стеклянной клетки, с надписью на дверях черным шрифтом:
«ФРАНСУА МАЛЛЕ ГЛАВНЫЙ ДИЗАЙНЕР»
Стеклянная табличка с такими же буквами на его столе тоже сообщала его имя и должность, как и у всех сотрудников агентства, принимавших клиентов.
В глубине бюро открылись двери и в них появилась какая-то девушка с папкой рисунков.
Настроение у Малле поднялось. Хоть чей-то визит, хоть с кем-то поговорить. Его радовала любая возможность на время забыть о своих проблемах.
Девушка беседовала с секретарем. Малле все видел, но на таком расстоянии не различал лица. Заметил, как секретарша склоняется к интеркому и машинально проделал то же самое.
— Месье Малле, мадемуазель Легран.
— Пусть войдет.
Девушка прошла между столами машинисток и кульманами. Постучав, вошла в его закуток. Привстав, он указал ей на ультрамодное кресло. В Главном рекламном агентстве все было современным и сверхмодным.
— Вы принесли эскизы?
Девушка лет восемнадцати краснела непрестанно. Малле с удовольствием наблюдал за хорошеньким личиком.
— Я сделала четыре эскиза, — начала она.
— Покажите.
Развязав шнурки картонной папки, она подала ему через стол несколько листов бумаги. Малле закурил. Это были проекты рекламных плакатов электробритв. Два из них интереса не представляли. Третий был получше — широкое мужское лицо, щетина — как лесная чащоба, по которой движется электробритва, оставляя за собой чистую просеку.
— Неплохо…
Девушка зарумянилась от удовольствия. Малле взял последний эскиз. Тот ему понравился сразу. Двое факиров, сидя рядом, заклинают змей. Один — заросший и угрюмый. Второй — веселый и симпатичный, а вместо змеи у него — электробритва, танцующая на шнуре.
— Вот это неплохо, — одобрил Малле.
Художница была просто счастлива. И тут в бюро вошел Шазель, сам шеф. И начался ежедневный церемониал: все, от секретарши до последнего мазилы, вскочили с мест. Шазель хозяйским взглядом окинул все кругом, потом сделал величественный жест рукой и все сели. Еще раз с высоты своего роста окинул взглядом все бюро. Проходя мимо «аквариума» Малле, бросил короткий взгляд на него и художницу, нахмурился и заперся в кабинете. Это герметичное и звуконепроницаемое помещение было его настоящей крепостью, из которой он диктовал свою всемогущую волю.
Взглянув еще раз на эскиз, Малле сказал:
— Вот это может пойти. Сейчас я выпишу вам счет в кассу…
И тут из интеркома раздался резкий голос шефа:
— Малле, будьте добры немедленно зайти ко мне.
— Уже иду, месье Шазель.
Извинившись перед девушкой, он встал и поправил галстук. Почему-то сразу ощутил себя провинившимся. Знал, что предстоит что-то неприятное.
Постучав, вошел. Шазель даже не успел снять свой кошмарный плащ из верблюжьей шерсти. Стоял у окна, пряча лицо в тени. И сразу атаковал:
— Дорогой мой, я, кажется, предупреждал вас, что не хочу больше видеть здесь эту нахальную соплячку.
— Кого?
Шеф нетерпеливо взмахнул рукой.
— Девицу, которая в эту минуту сидит в вашем кабинете. Жаклин Легран! Таланта ни на грош, а непрерывно путается под ногами. Прошу указать ей на дверь, вам ясно? И больше я повторять не буду!
Малле попытался бороться, но силы были неравны.
— Я уверяю вас, на этот раз она принесла приличные эскизы… — промямлил он.
Шазель топнул ногой.
— Вы меня поняли? Вышвырните ее отсюда! И чтоб ноги ее тут больше не было! Идите!
Франсуа вышел вне себя от ярости. Сквозь стеклянные двери видна была художница с папкой на коленях. Как объяснить ей?
«Старая свинья! С ним абсолютно невозможно разговаривать. Вечно самое неприятное достается мне! И все только потому, что он хотел с этой соплячкой переспать — а не вышло. Дерьмо. И как я теперь буду выглядеть? Приди он хоть на пару минут позднее!»
Тут он заметил, что стал центром внимания окружающих. Пригладив рукой волосы, шагнул в кабинет. Жаклин Легран одарила его доверчивой улыбкой. Сев, он, краснея от стыда, не решился взглянуть ей в лицо.
— Знаете, все это не пойдет… Я как раз припомнил, что один из наших художников уже предложил нечто подобное, так что… вы понимаете… И кроме того, шеф… он велел мне передать вам… что…
Тут слова застряли у него в горле. Бессильно махнув рукой, он только надеялся, что Жаклин Легран не будет настаивать на продолжении разговора. В самом деле, девушка прекрасно все поняла. Складывая эскизы обратно в папку, только бросила:
— Жаль, столько труда впустую…
И остановила его возражения:
— Все равно благодарю вас, месье Малле. И надеюсь, что в один прекрасный день вы займете место месье Шазеля.
Как она ушла, он не слышал. Мучительно захотелось выпить. Сунув руку в карман, убедился — плоская фляжка там. Встал и под обстрелом иронических взглядов зашагал через зал, направляясь в туалет. Все знали зачем.
В укрытии торопливо отвинтил пробку. Животворное тепло алкоголя! Сразу почувствовал себя гораздо лучше и с высоко поднятой головой вернулся на место, не обращая никакого внимания на ухмылки.
Одиннадцать часов. Все шло нормально. Папаша Шазель в своем кабинете-бункере как обычно считал мух или разглядывал снимки своей последней шлюшки. Старый козел!
Тут секретарша принесла Малле бумаги на подпись.
— Скажите, вы сегодня видели мою жену? — спросил он, отложив ручку.
— Нет, но она, наверное, в студии, — ответила секретарша.
Чиркнув последнюю подпись, он заявил вдруг:
— Я отлучусь на минутку.
В агентстве все было организовано в американском стиле. Все под рукой. Художественная студия, фотостудия и студия рекламных фильмов. Джульетта наверняка была там, но почему не заглянула к мужу?
Нет, нужно разобраться, что случилось. Над дверью горел красный фонарь. Вахтер уважительно привстал.
— Моя жена там?
— Да, только что пришла, месье Малле.
Франсуа пнул двери. И увидел такую картину: в свете рефлекторов Джульетта в красном купальном костюме в объятиях мускулистого парня в плавках на фоне, изображавшем лазурное море.
Хотя он и привык к подобным вещам, но, как всегда, ощутил укол ревности. Никто не обратил внимания на его появление, поэтому он выбрал уголок потемнее и стал внимательно наблюдать.
Джульетта с распущенными волосами, в облегающем купальном костюме выглядела великолепно. Статиста не приходилось уговаривать обнять ее посильнее — он явно получал удовольствие.
— Нет, плохо! Никуда не годится! — выкрикнул Фрэнки, вскочив на подиум. — Карл, ты заслоняешь верх купальника! Сдвинь руки ниже. Да, вот так! Останьтесь в этой позе и, Бога ради, улыбнитесь как следует! Не двигайтесь!
Вернувшись к камере, уткнулся в видоискатель и проворчал:
— Годится. Распылитель!
Подскочил парень с миниатюрным опрыскивателем и оросил нагое тело Джульетты и ее партнера капельками лазурной воды.
— Уйди из кадра. Снимаем!
И улыбающаяся пара, обнимаясь, счастливыми лицами уставилась в объектив! Франсуа в своем углу грыз ногти. Как же ему сейчас хотелось помолодеть на десяток лет и снова покорять свою жену!
— Перерыв! — объявил Фрэнки.
Он сам считал себя настоящим режиссером, и даже носил пластмассовый козырек. Свет выключили. Джульетта вытирала грудь полотенцем. Фрэнки фамильярно погладил ее по плечу. Тут и вынырнул Франсуа с натянутой улыбкой.
— Привет! Как дела?
Фрэнки ловко отодвинулся от Джульетты и пожал Малле руку.
— С такой звездой, как Джульетта, — всегда хорошо. Нужно будет представить ее Жану Ренуару, — рассмеялся он.
Франсуа, поцеловав жену, спросил:
— Почему ты не сказала мне о своем приезде? Знаешь ведь, я люблю смотреть, как ты работаешь.
Джульетта, надевая халат, направилась в каморку, громко именовавшуюся гримерной, двери которой были помечены белой звездочкой.
— Я опаздывала. Проспала…
— Ну, если ты так поздно ложишься…
— Я поступаю, как мне удобно, Франсуа. И ничто не мешает тебе составить мне компанию.
Он прикусил губу. Конечно, она молода, он стар. Когда-то он сопровождал жену, но теперь бессонные ночи его слишком утомляют. Покидая агентство в семь вечера, думает только об отдыхе. Она же каждый вечер встречается с друзьями, ходит в театры и кабаре, возвращаясь нередко под утро.
Сбросив халат, Джульетта подставила мужу спину.
— Помоги расстегнуть. Спасибо.
Купальный костюм «Калифорния» соскользнул с ее стройного тела. Франсуа сунул дрогнувшую руку в карман. В дверь постучали. Фрэнки.
— Малле, Шазель просит вас подняться наверх.
— Ладно, уже иду.
— Обедать будешь дома? — повернулся он к Джульетте.
— Да. До скорого!
Франсуа вышел.
«Не уловка ли это Фрэнки, чтобы остаться с Джульеттой с глазу на глаз? Старику я вряд ли нужен в это время. И Джульетте это не впервой! Она с ним уже спала? Нет, меня это не интересует!»
Пользуясь случаем, в лифте отхлебнул из фляжки коньяку.
Домой он пришел около часа. Миновав столовую, откуда доносился звон посуды, пересек свою комнату и вошел в ванную. Бутылка коньяку была уже пуста, но знал, что-нибудь спиртное найдется в шкафчике с лекарствами. Заметив дрожь в руках, только пожал плечами: знал, что становится алкоголиком. Уже несколько месяцев замечал у себя тревожные симптомы: неудержимое желание выпить, провалы памяти, неудержимые взрывы гнева, вызванные алкогольным отравлением…
«Нет, говоря откровенно, я никогда не бываю пьян. Только те, кто меня близко знает, могут понять, что я выпивши, остальные ничего не замечают».
Вымыл руки.
«Сколько же я выпиваю за день? Посчитаем: фляжку с утра, столько же после обеда (день так нестерпимо тянется!), несколько рюмочек перед сном, пару аперитивов…»
Плюнув на эти подсчеты, вытер руки, прополоскал рот и пошел в столовую. Там уже были — заканчивая закусывать — Джульетта и ее дядюшка, немой и почти недееспособный старец, которого Франсуа принял в дом, чтобы сделать приятное жене. Дядюшка Август, с салфеткой, обвязанной вокруг шеи, как раз наливал бокал вина, стянув на себя всю скатерть. Франсуа, вздохнув, сел напротив Джульетты, рядом со стариком, чтобы его по возможности не видеть.
Вошла служанка, поставила посреди стола дымящееся блюдо с каким-то рагу и удалилась. Готовила она им то же, что и себе.
— Счастье, что мы не каждый день обедаем дома, — заметил Франсуа.
— А я тебе давно говорю, найми кухарку!
Хрустнул сухариком.
— Прекрасно знаешь, это невозможно. Мы не можем позволить себе держать еще прислугу.
— Тогда не жалуйся.
— К тому же каждый вечер мы ужинаем в городе. Кухарке целыми днями нечего было бы делать.
Дядюшка Август дал о себе знать, перевернув хлебницу.
Франсуа поежился.
— Скоро мне придется кормить его с рук!
— Прошу тебя… — взвилась Джульетта.
Слышал ли это старик? Судя по его поведению — нет. Да и супруги давно уже привыкли беседовать, не обращая на него внимания.
Малле налил себе вина. Неловкость старика вкупе с пережитыми утром неприятностями вызвала у него приступ гнева. Глупо, но ему хотелось кричать, обвинять, сорвать злость.
Залпом опорожнил бокал.
— С меня хватит. Твой дядя действует мне на нервы уже два года! Он годен только на то, чтоб есть и пердеть по ночам! Я его в богадельню сдам!
Джульетта побледнела.
— Если уйдет он, то и я с ним. Ты же знаешь, мама…
— Знаю, знаю! Ты у смертного одра поклялась, что никогда не бросишь старика. И что из этого? Я что, тоже клялся? Я в доме хозяин, и я против. И твоему дяде придется убраться!
Грохнул бокалом с такой силой, что тот разбился.
— Жанна; Убрать! — заорал, багровея.
Примчалась служанка, собрала осколки и подала новый бокал, который Малле тут же наполнил и опорожнил. Отшвырнул тарелку. Гнев вздымался в нем все сильнее.
— Хватит с меня этого свинства! Слышишь, Жанна?
Ошеломленная служанка промямлила:
— Да, слушаюсь.
И в этот момент он перехватил взгляд Джульетты: та словно просила служанку не обращать внимания, хозяин не в духе, но это пройдет. Сорвавшись, заорал:
— Убирайся! Ты уволена!
Служанка сникла, пожав плечами.
Дядюшка Август потянулся к бутылке с вином, но Франсуа ее тут же перехватил. Джульетта, сидевшая напротив, закусила губу.
— Ты омерзителен, — прошептала она.
— Я омерзителен? Я? А ты? Думаешь, я не вижу, как ты обнималась с тем мускулистым кретином? Что, удовольствие получала? А Фрэнки, этот жеребец с козырьком, это он тебе расстегивает купальник, когда меня нет, а? Похоже, вы с ним душа в душу.
Джульетта сорвала салфетку, швырнула на стол и встала.
— Ты не просто отвратителен, Франсуа, но и смешон! Надеюсь, до вечера ты придешь в себя. У нас будут гости.
Отвернувшись, вышла из комнаты. Ее новой красной юбки Франсуа еще не видел. Теперь он сидел один на один со стариком, который, недовольно косясь на него, грыз бисквит, запивая вином.
«У нас будут гости! А меня не предупредила. Если эти дураки Фехтеры, не хочу их видеть! Не переношу такие компании. Бридж до полуночи, сплетни, дурацкие шуточки. Ох, не люби я Джульетту, бросил бы все к черту: и дядюшку-маразматика, и рекламное агентство, и Шазеля с его компаньонами…»
Опорожнил бутылку. Старик жалобно заныл.
— У дядюшки жажда? Но вина больше нет, такая жалость!
Старик умоляюще уставился на него.
— Но я человек добрый и вы это знаете. Нужно только как следует попросить.
Встал, открыл бар, достал бутылку без этикетки и сунул ее старику под нос.
— Может, капельку коньячку? Хорошего, старого? Давайте обмоем! Не знаю, правда, что, но обмоем. Согласны?
Налил старику и себе.
«Вот теперь видели бы меня идиоты из агентства! Хорош, должно быть, видок! Рожа красная, глаза блестят, если встану, пойду зигзагами… Вот теперь я пьян. И к чему все это? Лучше бы помириться с Джульеттой».
Он с трудом поднялся.
Джульетта наверняка у себя в комнате, прихорашивается перед очередным свиданием. Дойдя до конца коридора, Франсуа без стука шагнул в спальню жены. Та прикрыла полотенцем наготу.
— Не бойся, — прохрипел он, — кризис миновал.
— Ты пьян!
— Ну и что? Ты никогда не замечала, что я пью? Все в агентстве это знают лучше тебя, только никогда еще не решались сказать в лицо.
Тяжело упав на постель, растянулся на ней, свесив ноги на пол.
— Ты мне не подашь сигарету?
Набросив халат, Джульетта извлекла сигарету из шкатулки, прикурила ее и подала мужу. Ухватив за запястья, тот заставил ее сесть рядом.
— Дорогая моя, нам надо поговорить. Знаю, момент неподходящий, ничего не поделаешь. Именно теперь я решился открыть тебе некоторые вещи…
Затянувшись, следил за вздымавшимся дымом.
— Я люблю тебя, а ты меня едва терпишь…
Джульетта протестующе выпрямилась, халат распахнулся, открывая грудь. Франсуа продолжал:
— Да, ты меня едва терпишь. Мне сорок, я измотан работой, пью и от спиртного мир мне кажется еще безрадостнее. Ты моложе на пятнадцать лет, ты красива, привлекательна и этим пользуешься. И естественно, тебе со мной скучно. То, что тебя развлекает, меня бесит. И наоборот. Я старался идти с тобой в ногу, но теперь с этим кончено. Почему ты не попытаешься хоть немного меня понять?
— Ты с ума сошел!
— Ни в коем случае. Знаю, ты мне изменяешь, но не собираюсь упрекать. Тут моя вина, нужно лучше следить за тобой. Но теперь мне нужна твоя помощь.
Джульетта не глядела на мужа. Казалось, слова падают в пустоту. И хотя с его уст так и рвались горькие упреки, говорил он совсем иное.
— Молю тебя, Джульетта, не покидай меня! Я так завидую твоей молодости и жажде жить! И ненавижу твою профессию, всех окружающих тебя мужчин, которые тебя хотят, которых ты хочешь тоже и сравниваешь меня с ними… Можем начать все сначала и быть счастливы, как прежде. Если ты бросишь свою работу, можем уехать в путешествие, можем завести ребенка…
Джульетта встала и отошла, и Франсуа не сделал попытки задержать ее. Сев возле туалетного столика, следила за ним в зеркале. Лица ее не было видно в полумраке. Долго стояла тишина, потом Джульетта сказала:
— Если я брошу работу, какую жизнь ты сможешь мне обеспечить? Уборку квартиры и штопку носков? Стирку и прогулки по воскресеньям? С твоих доходов в агентстве мы разве что не умрем с голоду!
Он хотел возразить, но Джульетта не дала себя перебить.
— Согласна, должность у тебя неплохая, но без моих доходов будет тяжко. Благодаря моей зарплате мы в состоянии позволить себе служанку, два автомобиля, я могу хорошо одеваться, вести рассеянный образ жизни, выходить в свет…
«Она права — и зарабатывает больше меня. Работать только мне — не лучшая идея. С другой стороны, она могла бы вполне обойтись без своей машины. Да, но не работая она бы стала скучать…»
— А что касается ребенка, — не унималась Джульетта, — я не хочу его. Я еще слишком молода, и ты вообще знаешь мое мнение. Хочу жить и наслаждаться, увидеть мир и все познать. На твой оклад такого не позволишь.
Франсуа резко взмахнул рукой, не обращая внимания на упавшую на ковер сигарету.
— Послушай, дорогая. Мое положение в агентстве сейчас не из лучших, но при определенных обстоятельствах есть шанс занять место Шазеля. Тогда я буду получать вдвое больше и…
— Уже три года ты твердишь об этом, только пока папаша Шазель не собирается уйти и уступить тебе место. Он как богатый дядюшка, который никак не соберется умереть!
— Но не могу же я его убить!
«Да, не могу, но почему же не признать, что его смерть избавила бы меня от проблем! Я стал бы директором агентства. Двойной оклад, больше свободного времени, Джульетта только для меня. Сколько же ему лет? Шестьдесят, шестьдесят два. Но выглядит он так, словно собрался жить до ста. И при его образе жизни, ночных похождениях, двадцатилетних девицах, которых он содержит…»
— Кто говорит об убийстве? — фыркнула Джульетта, энергично расчесывая волосы. — Но пока ты не будешь зарабатывать больше, я не смогу бросить работу. Послушай!
С внезапно пришедшей мыслью она крутнулась на пуфике.
— Во всяком случае, ты мог бы поговорить с ним о прибавке. Давно пора! У меня идея: раз мы сегодня будем принимать Фехтеров, давай пригласим старика и ты за рюмкой коньяку с ним поговоришь. Пожалуй, отказать он не отважится.
«Пригласить Шазеля? Никогда в жизни! После тех предложений, что он делал Джульетте? Этот старый козел еще вообразит, что Джульетта от него без ума!»
— Ты меня слушаешь?
Франсуа вздрогнул.
— Да, разумеется. Об этом можно подумать.
— Ты согласен или нет?
— Почему нет? Согласен. Просить его о прибавке не в агентстве, а здесь… это похоже на подкуп, тебе не кажется?
— Нормально. Так что сними трубку и позвони ему. Или нет, я сама его приглашу.
Франсуа было неуверенно запротестовал, но Джульетта уже взяла трубку. Набрала домашний номер Шазеля. Так она его на память знала! Франсуа снова кольнула ревность.
— Алло? Это месье Шазель? Добрый день, дорогой, это Джульетта Малле. Как дела? У меня такое предложение: нынче вечером у нас соберутся друзья на партию в бридж. Не хотите доставить мне удовольствие и…
«Добрый день, дорогой! Это Джульетта Малле! А почему не „мадам Малле“? Не хотите доставить мне удовольствие… Почему не „нам“? Говорит с ним так, словно готова отдаться тут же…»
Джульетта положила трубку.
— Будет около девяти. И знаешь, он очень доволен приглашением. Так что не забудь поговорить с ним о прибавке, чтобы мне не пришлось заниматься этим самой.
— Не волнуйся.
Встал. Голова кружилась. Вечером придется быть поосторожнее с выпивкой, чтобы сохранить ясность мысли. Наклонившись к жене, обнял ее за плечи, вдыхая запах духов.
— Джульетта, ты не сердишься за то, что я сказал?
Некоторое время они смотрели друг на друга в зеркале.
Наконец Джульетта усмехнулась.
— Ну, ладно уж. Ты наговорил столько глупостей… Но ведь знаешь, я тебя люблю. Говори, знаешь?
Он вздохнул.
— Да, знаю.
Как всегда, ушел побежденный. В этой игре он всегда проигрывал. Вслед ему Джульетта тихо сказала:
— Если бы ты только бросил пить…
«Брошу. Обязательно брошу. Так легко не пить, если ты счастлив… Теперь все пойдет по-другому. Вначале — прибавка к жалованью, потом — повышение и через год-другой — место директора. Шазель-то не вечен. Теперь мы будем счастливы по-настоящему».
И сунул голову под струю холодной воды.
Эмиль и Бриджит Фехтер привели свою знакомую, шведку по имени Улла, у которой знание французского ограничивалось терминами бриджа. Но даже их она умудрялась произносить с чувственным оттенком.
Папаша Шазель прибыл последним, с букетом роскошных алых роз, рассыпаясь в извинениях за столь скромный презент. Поцеловал ручку Джульетте, поздоровался с Фехтерами и шведкой, которая тут же стала предметом его интереса. Пожирая ее взглядом, он пристроился ее партнером против Фехтеров.
Джульетта занималась напитками, Франсуа — проигрывателем. Мысль пригласить шефа на бридж казалась удачной, и Франсуа чувствовал себя веселым и расслабленным. И очень к месту оказалась шведка, завладевшая вниманием Шазеля. Дядюшка Август подремывал себе в уголке, а Жанна ловила приказы на лету.
Франсуа выбрал пластинку. Раздались первые звуки нежной мелодии. Он взглянул на Джульетту, та улыбнулась ему и через миг уже была в его объятиях. Гибкое ее тело, прогибаясь в такт ритму, пульсировало жизненной силой. Франсуа прижался щекой к лицу жены, закрыл глаза, вдыхая запах ее волос. И сразу почувствовал себя молодым, забыв обо всем, кроме их любви.
Джульетта шепнула:
— Как давно мы с тобой не танцевали!
— В самом деле… Помнишь эту мелодию?
Звуки музыки окружили их.
— Да, мы танцевали под нее на нашем первом свидании.
Франсуа крепче прижал Джульетту, благодарный, что она не забыла мелодию их первой встречи. Они танцевали, пока не смолкла музыка и не раздался голос Шазеля:
— Влюбленные!
Сказано это было с симпатией, но у Франсуа тут же пропало настроение. Чего он вмешивается?
Шазель, который только что сдал карты, встал и пытался танцевать в одиночку. Он уже изрядно выпил.
— Бридж меня просто усыпляет! — воскликнул он. — Может, немного потанцуем? Я чувствую себя таким юным!
Погасив окурок в пепельнице, он облапил Джульетту, которая не сопротивлялась. Франсуа поймал ее извиняющийся взгляд, и это его успокоило. Стараясь сохранить лицо, сел в кресло, освобожденное шефом. Началась следующая мелодия, теперь это было танго. Шазель принялся демонстрировать свое искусство танцора.
Тем временем Франсуа, играя в паре со шведкой против Фехтеров, пытался сосредоточиться на игре. Но тем не менее партию они проиграли из-за его ошибки. Он долго оправдывался, а Шазель тем временем после танго пригласил Джульетту на румбу.
«Все танцы знает, старый козел! Честное слово, наверняка убежден, что он лучший танцор в Париже. Прижимает Джульетту, как будто удушить собрался! И все шепчет на ухо, а та смеется! Что он ей мог сказать? Наверняка какую-то мерзость. Не может видеть женщину, чтобы…»
— Франсуа, вы сегодня не в форме, — заметила Бригитта.
— Вот-вот, — подхватила Улла, — играет из рук вон плохо!
Франсуа, жалко усмехнувшись, схватил ближайшую бутылку. Виски. Он не любил его — уж лучше ординарный коньяк, но проглотил изрядную дозу. Заставил себя продолжать игру.
Чуть позже запыхавшиеся Джульетта и Шазель вернулись к столу. Шазель принялся внимательно разглядывать ее руку.
«Теперь занялся хиромантией. Нет, его ничто не остановит. Надеюсь, не зайдет все же настолько далеко, чтобы приняться ее ласкать на глазах у всех! Но если посмеет, я…»
— Может, хватит на сегодня, — заметил Эмиль, — и так уже ясно, что вы проиграли.
— И уже слишком поздно, — согласилась Улла.
Она потянулась, поправила юбку и достала сигарету.
Шазель был тут как тут с зажигалкой, увлекая ее в глубь гостиной под предлогом осмотра панорамы города, открывавшейся из окна. Фамильярно обхватив шведку за обнаженные плечи, стал что-то шептать ей на ухо. Джульетта подошла к Франсуа.
— Ты не сердишься, правда? Знаешь ведь, я не могла иначе.
— Знаю, — протянул он, — чего он там наговорил?
Пожала плечами.
— Да ерунду. Уже не знаю в который раз пришлось выслушать, что он желал бы переспать со мной, только ведь это ничего не значит. То же самое он сейчас наверняка внушает Улле.
Поднялись Фехтеры. Джульетта отошла к ним, занялась коктейлями. Франсуа остался один посреди комнаты.
«Что они обо мне думают? Если Эмиль заметил бы такое поведение своей жены, уверен, учинил бы скандал. Да, но Шазель — не его шеф!»
А Шазель тут как тут, ведя Уллу под руку.
— Как вы насчет идеи закончить эту ночь в приличном заведении? — предложил он.
Фехтеры отделались под предлогом утреннего отъезда. Джульетта, обменявшись с Франсуа взглядами, сказала:
— Прошу, не травите мне душу, мне в восемь утра позировать, так что при всем желании… А для Франсуа это слишком большая нагрузка.
Шведка, ради которой все и затевалось, тоже вдруг заявила, с трудом подбирая слова:
— Я так устала… Мне нужно вернуться в отель.
Шазель аж подпрыгнул от восторга, но тут же насупился.
— О, если б я знал! С превеликим удовольствием отвез бы вас, но я без машины. Ничего, возьмем такси. Где ваш отель?
В разговор вмешался Франсуа.
— Нет проблем, я вас отвезу, а по дороге завезем и гостью.
«Это даст мне шанс, — подумал он, — по дороге поговорить о прибавке. Если не сумею сейчас, завтра в агентстве я уже не отважусь».
— Едешь с нами, дорогая? — спросил он Джульетту.
— Нет, я помогу Жанне с уборкой.
Гости распрощались, оделись и собрались уходить, Джульетта, целуя мужа, шепнула:
— Не забудь поговорить с ним.
Франсуа ей заговорщицки подмигнул.
Улицы были пустынны. Шведка скинула плащ, чтобы охладить разгоряченные плечи, что явно доставило удовольствие Шазелю. Супруги Фехтер, жившие поблизости, пошли пешком. Франсуа, сопровождавший шефа и Уллу, шагнул в сторону своего автомобиля.
Шазель удивился.
— Вы оставляете свою машину во дворе?
— А что? Снять гараж для меня слишком дорого. К тому же угоняют только американские машины. Прошу, садитесь.
Шведка села рядом с Франсуа, оставив замешкавшемуся Шазелю место на заднем сиденье. Франсуа включил зажигание, тронулся с места и спросил:
— Куда вас отвезти?
— В отель «Георг V».
— Ну, это недалеко.
Проехав по Трокадеро, через Пляс д’Этуаль, они остановились на Елисейских полях перед роскошным отелем, где тут же появился портье в ярко-красной униформе и услужливо распахнул дверцу. Шазель еще раз попытался охмурить шведку, но та всего лишь подала ему руку для поцелуя, после чего исчезла в ярко освещенном холле. Старик вернулся в машину.
— Какая чудная девушка, не так ли? — растрогался Шазель.
— Прелестная, — подтвердил Франсуа, который никак не мог найти повода заикнуться о прибавке. — Вас отвезти домой?
— Да… или, пожалуй, нет… Или да…
Никак не мог решиться. Прелестная шведка разбудила в нем желание, и теперь не хотелось ложиться одному.
— Ваша жена просто очаровательна, дружище. Могла бы сделать карьеру в кино, получить приличную роль, если бы захотела.
— Знаю. Ей часто предлагали, только Джульетта слишком ценит свою независимость. Жаждет успеха, это так, но не проблем.
Шазель, усевшись, начал от нечего делать копаться в бардачке. Сунув руку глубже, вдруг вскрикнул:
— Что это? Вы с собой возите оружие?
И начал вертеть в руках револьвер, так что Франсуа пришлось сказать:
— Поосторожнее, он заряжен. Держу его в машине на всякий случай. У меня он уже лет десять, но ни разу так и не пользовался.
— Вообще-то вы правы. Осторожность никогда не мешает. Я, например, вечно подвожу попутчиц, и это становится небезопасным. По воскресеньям их на дорогах десятки…
«Ну разумеется, подбираешь попутчиц и требуешь от них плату за проезд натурой. Надеюсь, в один прекрасный день нарвешься…»
— Пожалуй, я тоже заведу себе револьвер, — тянул разговорившийся шеф. — На такую игрушку нужно разрешение?
— Конечно, нужно.
— Трудно его получить?
— Нет. Только формальностей до черта.
— Какого она калибра?
— 6,35. Но лучше оставьте его в покое, а то еще…
— Ха-ха-ха! Будьте спокойны!
Проехали площадь Клиши. Шазель жил неподалеку, на Монмартре. Франсуа все еще не заикался о надбавке. На повороте Шазель выкрикнул:
— Стоп! Остановитесь! Выйдем и выпьем по рюмочке. Я вас приглашаю, дорогой Малле!
«Подворачивается случай поговорить… Не уйду из бистро, пока все не обсудим. Все складывается хорошо, он в настроении».
Поставив машину, мужчины нырнули в кафе. Там, несмотря на поздний час, было полно, едва нашли места за единственным свободным столиком. Шазель тут чувствовал себя в своей тарелке. Подмигивал направо и налево, кому-то отвечал величественными жестами, словно благословляя…
— Это моя любимая забегаловка, — сказал он. — Я считаю, тут с людей спадают маски. Никто не спрашивает, кто ты такой. Я на дружеской ноге с местными клошарами и проститутками. С барменом на «ты». Хожу сюда каждый вечер, — до меня тут десять минут ходьбы. Знаете, когда стареешь, спишь очень мало… Я сплю часов с девяти до полуночи, а потом прихожу сюда и до утра пью и спорю. И редко когда до закрытия не сниму какую девульку…
«Он мне все отвратительнее. И этот пьяница командует агентством! Как подумаю, что он посмел делать такие предложения Джульетте!..»
— А утром, — продолжал Шазель, — я бодр и свеж и отправляюсь в свое агентство, где все меня уважают как начальника. И ни у кого даже в мыслях нет… Да плевал я на них! В моем возрасте и с моими деньгами ничем не рискую! Но…
Он перешел на шепот.
— Пусть это останется между нами, дорогой Малле. Вы кажетесь мне весьма симпатичным!
Гарсон, брюнет с усиками, пришел за заказом.
— Два виски. И прошу оставить бутылку.
Брюнет слегка усмехнулся. Покосившись на Малле, с иронией спросил:
— Вы что, теперь интересуетесь мужчинами?
Шазель зашелся от смеха. Малле, растерявшись, никак не мог сообразить, с чего начать разговор о надбавке. Он понимал, что решиться нужно сейчас, пока шеф не отключился.
— Месье Шазель, я бы хотел с вами поговорить…
— Зачем же так официально, будем друзьями.
Гарсон принес бутылку скотча и два рюмки. Шазель налил, они чокнулись.
— Уже давно этот вопрос висит в воздухе, поймите, мне ужасно неудобно, но… я был бы вам очень признателен, согласись вы подумать о прибавке для меня…
— Прибавке? — повторил Шазель, налив вторую рюмку. — Прибавке…
К ним, не спросясь, подсела какая-то девица. Улыбнулась старику, и тот под столом сжал ее коленку. Ей было не больше двадцати, вот только лишняя полнота портила. Но было в ней нечто притягательное…
— Взгляни, — шепнул Шазель, поглаживая пухлую руку, — вот моя маленькая кокетка. Правда, Малле, она прелесть? Зовут ее Мерилин. Представляешь?
Он прыснул от смеха в рюмку. Франсуа, тоже повеселевший от спиртного, нашел это забавным. Девица не смеялась, лишь мерила мужчин холодным взглядом. И наконец сказала:
— Что, проведем вечерок вместе?
Директор Шазель вдруг повел себя как-то неуверенно.
— Не знаю… Слушай, ты пока выпей и оставь нас одних. Нам нужно поговорить.
Мерилин встала и присоединилась к толпе у стойки.
— О чем это мы?
— О моей прибавке. Давно уже шли разговоры, что я смогу получить свою долю в прибылях…
— Ах, да! Дружище, нужно было раньше напомнить! Знаешь ведь, у меня столько дел…
— Так что, — не отставал Франсуа, — вы согласны?
— Разумеется! Но только ты выбрал неподходящий момент для таких разговоров. Вернемся к этой теме в агентстве, на свежую голову… А теперь скажи, нет желания побаловаться с какой-нибудь цыпочкой? Я знаю одну, которая придется тебе по вкусу.
— Нет, спасибо, — сказал Франсуа, вставая. — До завтра! Желаю удачной ночи!
В большом зале агентства непрерывно трещали пишущие машинки, художники набрасывали эскизы, текстовики вымучивали слоганы, а мадемуазель Мишель беседовала с каким-то посетителем. Открыли окна, впуская первые лучи весеннего солнца. Франсуа Малле, главный дизайнер агентства, просматривал почту. Шазель еще не показывался, хотя уже была половина двенадцатого.
В интеркоме задребезжал голос секретарши.
— Месье Малле, звонят месье Шазелю. Вы будете говорить?
— Соедините.
Взял трубку. У собеседника был какой-то неопределенный акцент.
— Алло? Это месье Шазель?
— Месье Шазеля нет, у телефона Франсуа Малле. Чем могу служить?
Собеседник как будто колебался.
— А… а месье Шазель сегодня будет?
— Должен быть.
— В таком случае я позвоню позднее… Нельзя ли мне узнать его домашний номер?
— А можно узнать, кто говорит? — Франсуа взял ручку.
Трубку повесили. Малле, пожав плечами, сделал то же самое. Какой-то чудак или приезжий. Инструкции были строгими: ни в коем случае не давать домашних телефонов сотрудников агентства.
Тут кто-то постучал по стеклу. Подняв глаза, увидел одного из художников.
— Входите…
Вошел Мишель Каст, расстелил на столе рулон бумаги. Франсуа поудобнее откинулся в кресле, со знанием дела оценивая рисунок.
— Гм, неплохо, — заметил он, — только, быть может, слишком старательно прописано в деталях. Нужно подать первым планом то, что хочешь подчеркнуть. Например, ногу этой женщины.
Каст внимательно слушал замечания. Лицо его прояснилось.
— Вы правы, сейчас переделаю.
Достав уголек, он несколькими штрихами что-то исправил на листе, тут же показав Малле результаты.
Теперь на первом плане доминировала женская нога, чуть согнутая в колене.
— Отлично, — похвалил Малле, — теперь сделай это в два цвета, и клиент будет в восторге.
Каст вышел, теперь Малле занялся иллюстрированными журналами. Листая их, Франсуа интересовался в основном рекламой. С обложки «ЭЛЛЕ» ему улыбалась Джульетта в облегающем купальном костюме и причудливой шляпе, смахивавшей на абажур. Глядя на фото, Франсуа мечтательно расслабился.
Мелькнувшая тень заставила его поднять глаза. Перед его «аквариумом» торопливо прошел Шазель, в плаще из верблюжьей шерсти и надвинутой на глаза фетровой шляпе.
«Лицо прячет, видно, славно погулял ночью. Удивительно, как еще держится на ногах. У большинства мужчин в его возрасте нет уже такой прыти, но шеф — другое дело. Кончится тем, что когда-нибудь его удар хватит. Но пора с ним повидаться…»
Нажал кнопку интеркома.
— Месье Шазель, я могу зайти к вам?
— Не сейчас, я занят. Я вас приглашу.
Голос шефа звучал резко и агрессивно. Явно с похмелья. Малле погрузился в текущую почту. Еще три фирмы собрались расторгнуть договоры с агентством. Фирмы, правда, мелкие, но три сразу… Это сулило немалые убытки.
Поставив красным карандашом на письмах свою визу, Франсуа взглянул на часы. Без четверти двенадцать. Его внезапно потянуло выпить. Коснувшись пиджака, чтобы, как обычно, ощутить выпуклость фляжки, он пришел в ярость, нащупав пустой карман и вспомнив, что утром счел излишним брать с собой спиртное. Теперь его мучила не жажда, нет, потребность гораздо сильнее, как потребность в наркотике. Закурить! Может быть, это отвлечет!
Но у него не оказалось даже сигарет! Встал, вышел в шумный общий зал и обратился к первому попавшемуся художнику:
— Марсель, закурить не найдется?
— Есть. Берите всю пачку.
— Нет, мне столько не надо.
Кто-то подсунул ему зажигалку.
Вернувшись в «аквариум», он глубоко затянулся, но дым был слишком слабой заменой алкоголя. Время шло к полудню. Чем занят Шазель? Не позабыл ли он их разговор прошлой ночью? Почему не вызывает к себе?
Вконец разволновавшись, сказал в интерком:
— Месье Шазель, вы не могли бы меня принять?
— Если вы настаиваете…
Теперь не оставалось сомнений — шеф был не в настроении. Неудачно, но Франсуа горел желанием обрадовать жену хорошей новостью. Постучав, вошел в роскошный кабинет. Шазель, сонно осевший в кресле, недоуменно уставился на него. Приблизившись, Франсуа подвинул себе кресло и сел. Не зная, с чего начать, с деланной улыбкой спросил:
— Удачно прошел вечер?
— Так себе. Что там у вас?
От агрессивного тона шефа Малле едва не растерялся, но все же выдавил:
— Вы помните наш вчерашний разговор?
— Да, припоминаю…
Больше он ничего не сказал. Настала тишина. Потом Франсуа начал снова.
— Так, значит, вы согласны?
— С чем?
Все шло не так. Франсуа, все более волнуясь, закончил:
— Чтоб я имел долю в прибыли агентства. Давно уже об этом говорилось…
И опять тишина. Франсуа пожалел, что, идя к шефу, не взял сигарет, чтобы держаться увереннее. Чтобы занять чем-то руки, достал ключи от машины и машинально крутил брелок — ониксовый шарик. Видимо, уже наступил полдень: из-за перегородки доносился шум, — это сотрудники покидали помещение, оставляя его с глазу на глаз со стариком, лишая надежды, что кто-то войдет и прервет тягостное молчание. Шазель по-прежнему не говорил ничего, только передвигал бумаги, разложенные на столе.
Франсуа уже выдохся. Добавить было нечего. Теперь слово за шефом, но тот явно не горел желанием вести беседу, только равнодушно взирал на Малле.
Тот, избегая взгляда шефа, стал разглядывать свои ботинки и заметил, что один шнурок развязался. Как он раньше не заметил!
Шазель протянул:
— Вы хотите иметь свою долю в доходах агентства… Ну конечно, речь об этом идет еще с прошлого года. Вы сейчас получаете…
— Сто пятьдесят тысяч франков в месяц.
— Сто пятьдесят тысяч, — медленно повторил Шазель, уставившись в пустоту. — Это совсем неплохо, если хотите знать!
— Да, но я столько получаю уже два года. За это время все так подорожало…
— Избавьте меня от подобных замечаний, месье Малле.
«Нет, он явно плохо выглядит. Что с ним случилось? Или он ночью надо мной насмехался?»
— Малле, — произнес вставая Шазель, — вы уже давно работаете в нашем агентстве. Мои компаньоны и я были весьма довольны вашей работой, но только до прошлого года.
Франсуа пытался протестовать, но шеф решительным жестом прервал его на полуслове. И продолжал:
— Уже несколько месяцев вы много пьете. Не возражайте, в агентстве вы стали посмешищем. С самого утра, едва появившись на работу, вы уже на взводе. За день вы неоднократно прикладываетесь к бутылке в туалетах и тому подобных местах. Одним словом, такое поведение подрывает авторитет, которым должен пользоваться человек с вашим положением. Ваши функции состоят в контактах с солидными фирмами, а их представители слишком хорошо видят состояние, в котором вы, как правило, находитесь, и это не производит хорошего впечатления. Вы считаете, что можно воспринимать всерьез рекламное агентство, главный дизайнер которого под хмельком с утра до вечера?
— Позвольте, я…
— Извольте молчать. Я полагал, что это не отражается на вашей работе, но вот уже три месяца слишком часто дело доходит до аннулирования договоров нашими клиентами. Судя по всему, ценность ваших рекламных идей стремительно падает. В итоге художественный уровень Главного рекламного агентства близок к нулю. И я прекрасно понимаю, почему наши клиенты обращаются к другим. Вы, месье Малле, разоряете нашу фирму. Еще вчера, не помешай я вам, закупили бы эскизы той маленькой интриганки без искры таланта за душой. Вы принимаете любые бездарные рекламные проекты, любые затертые идеи. Нет, вы больше не годитесь для этой работы! Вы человек конченый! Я верю, что у вас могут быть уважительные причины для пьянства, но меня они не интересуют. Не нужны мне пяти оправдания. И когда вы заявляетесь просить повышения, это просто смешно! Доля в прибылях? Какие у агентства прибыли? Хотите знать цифры?
Подскочил к стене, где на планшете виднелись разноцветные столбики диаграмм.
— Подойдите сюда!
Франсуа поднялся и подошел к таблицам. Ему казалось, что все это кошмарный сон.
— Смотрите. Вот прошлый год. Оборот: 53 миллиона в первом квартале. В этом году — 34 миллиона. Цифры не лгут! И это при том, что мы подняли наши расценки на 10 процентов. Второй квартал прошлого года — 77 миллионов, в этом году — только 69 миллионов! И что? Кто за это в ответе? Может быть, я? А может, Моро или Бергман, которые уже восемь месяцев в Америке? Нет, это вы, Малле! Вы, и только вы!
Франсуа сделал неопределенный жест рукой.
— Это все потому, что за это время мы потеряли заказы Вителя, который…
— Вот именно! Витель теперь работает с «Синергией». А почему?
— Потому, что «Синергия» предложила ему лучшие условия. Вы не помните? В прошлом году вы отказали им в оптовых скидках…
Шазель ядовито рассмеялся.
— Я мог ожидать, что вы попытаетесь свалить все на меня! Но как бы там ни было, мы теряем массу денег из-за вашей безответственности. И прошу запомнить — впредь терять не собираемся!
Франсуа, отступив, тяжело опустился в кресло. Шазеля он видел как в тумане. Директор уселся за стол, размахивая пачкой бумаг.
— Видите вы эти письма? АМГ, студия «Астор», «Пресс де ля сите»… Мы теряем нашу лучшую клиентуру. И причина — в другом месте их обслуживают лучше. Эти письма пришли сегодня утром. Вчера были три других. А вы собрались поучаствовать в прибылях! Ха-ха-ха! Это вы — причина убытков! А как вспомню ваши детские маневры вчера вечером! Чего вы хотели добиться? Думали, что за дружеским приглашением тут же последует благодарность? Что я не осмелюсь отказать в вашей просьбе? Вы ошибаетесь, мой дорогой!
Франсуа был не в силах прервать тишину, повисшую после этих слов. Был не в состоянии думать, говорить, защищаться. Шазель в чем-то был прав, но крайне несправедлив…
Директор раскурил сигару, дым которой заклубился вокруг Франсуа Малле.
— Разумеется, — снова начал Шазель, — не в прибавке дело. Вы наверняка думаете занять пост директора, когда я его оставлю! Но уже сейчас можете поставить крест на этих мыслях!
С наслаждением затянулся сигарой. По запаху Франсуа узнал «Корону».
— Вы катитесь под откос, Малле, — с деланным сочувствием продолжал Шазель, — но я дам вам шанс выкарабкаться. Слабый шанс, но попробуйте им воспользоваться, если хотите. Значит, так: через три недели Бергман и Моро возвращаются из США. Сегодня я получил телеграмму. Я должен буду представить им отчет о результатах за время их отсутствия. У вас есть три недели, чтобы доказать им и мне, что вы еще способны работать по-настоящему. Если за три недели ничего не изменится, я даю вам слово, я вас уничтожу, и без всяких сожалений! Вам останется только подыскать себе другое занятие. Но не нужно добавлять, что, когда мы вышвырнем вас из нашего агентства, ни одна другая фирма не захочет иметь с вами дело. Так что…
Зазвонил телефон. Шазель положил сигару в хрустальную пепельницу и снял трубку.
— Алло? Да, это я… Кто говорит? Послушайте, я спрашиваю, кто…
Франсуа стал свидетелем неожиданной сцены. Шазель, слушая собеседника, изменился до неузнаваемости: лицо его, которое благодаря регулярному массажу казалось обманчиво молодым, теперь заблестело от пота, морщины проступили отчетливее, губы дрожали. А когда он заговорил, голос был уже не повелительный, а дрожащий и покорный:
— Нет, вы не посмеете… Но… это невозможно. Я прошу хотя бы подождать… Я не один. Прошу позвонить позднее.
Трубка с грохотом упала на аппарат. Шазель, проведя шелковым платочком по мокрому лбу, повернулся к Малле.
— Вам понятно, что я сказал? Три недели! А теперь я хочу остаться один.
Франсуа встал и направился к выходу. Закрывая дверь, успел еще заметить, как Шазель достает из стола бутылку виски. А через миг он уже был в огромном пустом зале, наедине со своими проблемами.
«Не могу поверить, что такое возможно. Слушая его, так и хотелось броситься и посчитаться с ним. Не знаю, что меня удержало, но готов был прикончить его как собаку. Такая скотина не имеет права на жизнь… Это несправедливо».
Джульетта давно уже присматривалась к мужу. Франсуа ел молча, сидя рядом с дядюшкой Августом, опустив взгляд в тарелку. Стоявшая перед ним бутылка вина уже опустела. Джульетта вытерла рот салфеткой и спросила:
— Что с тобой, Франсуа? Уже две недели ты не в себе. Ну и…
Не договорив, покосилась на бутылку. Франсуа пожал плечами и сказал, все еще не глядя на жену:
— Ничего не случилось. Я уже сотни раз говорил тебе, что попросту устал. Переутомился. И пью, только чтобы хоть как-то держаться. У меня в агентстве масса работы, но, уверяю тебя, все идет хорошо!
«Да уж, можешь мне поверить. Никогда еще так худо не было. Клиенты как сговорились расторгнуть с нами все договоры. Через неделю, когда вернутся компаньоны Шазеля, мне тут же дадут под зад. Ну а это конец!»
И он еще раз повторил:
— Все в порядке.
Джульетта молчала, не переставая украдкой наблюдать за ним. Она была серьезно обеспокоена состоянием мужа, что не мешало ей каждый вечер отправляться куда-нибудь с приятелями. Возвращалась все позднее. Франсуа, который целыми ночами не спал, слышал, как она крадется на цыпочках в свою комнату.
А если она обо всем знала?
Дядюшка Август, беря десерт, уронил вазу. Подошедшая Жанна поправила ему салфетку, сползшую с шеи. Когда служанка ушла, Джульетта сказала:
— После обеда у меня в агентстве съемки, я к тебе загляну.
— Очень мило.
Она сочувственно улыбнулась.
— Ты неважно выглядишь, бедняга, но в следующем месяце наконец получишь прибавку. Все-таки есть правда на свете. Видишь, Шазель не мог тебе отказать. Жаль, что ты не обратился к нему раньше. Он же знает, что именно ты делаешь для агентства больше всех.
— Да, да, — подтвердил он, страдая в душе.
«О Боже, когда же она замолчит! Почему она все говорит и говорит? Она ни в чем не отдает себе отчет. Уже пятнадцать дней я скрываю от нее, как умею, свои проблемы. Нужно было рассказать ей, чем кончился мой разговор с Шазелем, но не отважился. Под конец месяца придется снять деньги в банке, чтобы она могла и впредь верить, что я получил прибавку. Но что потом? Когда я потеряю работу, все попытки скрыть это будут напрасны. Ведь она по-прежнему позирует в агентстве для рекламы. Чтоб ее черти взяли!»
Жанна поставила перед ним новую бутылку вина. Наполнил бокал, выпил и встал из-за стола со словами:
— Все работа и работа… Уже нужно лететь. Так что увидимся вечером.
— Конечно.
На улице ярко светило солнце. Женщины уже надели весенние платья, хотя и было еще холодновато. Франсуа направился к машине, ища по пути в карманах ключи. Перед его машиной стоял 4CV Джульетты. Кисло покосившись на него, Франсуа сел за руль.
В агентство он прибыл первым, но двери уже были открыты. Вначале это его удивило, но, войдя, сразу вспомнил, что до вчерашнего дня там работали сантехники, ремонтируя водопровод.
Пойдя вымыть руки, воспользовался одиночеством, чтобы пропустить пару глотков коньяку.
«Даже сорок восемь часов я не выдержал, когда решил не пить. И подумать только, все из-за Шазеля! Если через восемь дней меня вышвырнут на улицу, что делать? Все рекламные агентства битком забиты!»
Старательно причесавшись, пожевал ментоловую пастилку, чтоб отбить дух спиртного, и покинул туалет. Выходя, споткнулся о груду деталей и труб, брошенных ремонтниками. Машинально поднял с земли кусок свинцовой трубы сантиметров тридцать длиной и задумчиво ударил им себя по ладони. Продолжая эту забаву, пересек пустой зал. Задерживался перед каждым кульманом, оценивая эскизы. Когда очутился в своем «аквариуме», неподвижно уселся, с отвращением глядя на бумаги, которыми был завален стол. Сидел, невидящим взглядом уставившись в пустоту. Через десять минут все соберутся и начнется… Он же будет делать вид, что работает, хотя сам не в состоянии думать ни о чем, кроме того, что вот-вот рухнет вся его предыдущая жизнь. В возрасте сорока лет, когда пора уже иметь стабильное материальное положение, он останется безработным, разве что папаша Шазель сменит гнев на милость.
От такой мысли он даже подпрыгнул, блуждающим взглядом уставившись на стеклянную табличку с выписанным во всю ширину своим именем. И внезапно изо всех сил ударил по ней свинцовой трубой, которую до сих пор сжимал в руке.
В этот момент двери в глубине зала распахнулись и начали входить сотрудники. Заметив, что Малле уже в своей стеклянной клетке, прекращая разговоры, торопливо занимали места. Их явно занимало, почему он так рано вернулся…
Малле попытался поспешно спрятать трубку, вначале попытавшись сунуть ее в карман, потом кое-как спрятав в папке, поставленной у ножки стола. Разбитое стекло как-нибудь объяснит или вообще не будет объяснять. К тому же стекло только треснуло, а не разбилось. Пока же трещину прикрыл листами бумаги.
«Собрались уже почти все. Те, что уже сидят, шепчут входящим: вы видите? Малле уже на месте! Что-то будет! Никто еще не догадывается, что произошло между мной и шефом. Я слышу, слышу: „Малле какой-то не такой… и давно уже“. И хиханьки. Но нет, ничего они не узнают до самого последнего момента. Еще счастье, что та сцена пятнадцать дней назад разыгралась во время обеденного перерыва… Никто ничего не знает. Ни они, ни Джульетта, которая воображает, что я здесь незаменим! Все знаем только я и Шазель, а он еще не говорил даже с компаньонами. Ах, если бы он совершил хоть один добрый поступок и сдох до истечения этой недели! Меня бы назначили директором на его место…»
Словно в ответ на это Виктор Шазель продефилировал перед «аквариумом», даже не глядя на Франсуа, и заперся у себя в кабинете.
«А если мне пойти поговорить с ним? Если признаться откровенно, в какой я нахожусь ситуации? Нет, он бы только рассмеялся мне в лицо, единственное, что имеет для него значение, — это цифры доходов. Он знает только, что после годичного отсутствия возвращаются его компаньоны, и им придется дать отчет. И на заклание отдаст меня! Хоть это по его вине агентство всё теряет позиции. Именно он губит результаты моей работы!»
В этот момент заметил мадемуазель Стено, которая направилась в сторону кабинета директора и, разгладив юбку, постучала в дверь, после чего исчезла за ней. Нет, все были по горло сыты стариком, и уйди он, все агентство вздохнуло бы с облегчением.
Решив кое-какие неотложные вопросы, Шазель покинул кабинет. По дороге всех, кроме Малле, которого демонстративно игнорировал, одаривал взглядом доброго хозяина. Потом исчез — его рабочий день закончился.
Время до пяти часов тянулось немилосердно долго. Франсуа как раз вспомнил обещание Джульетты. Ведь та должна была позировать в студии. Хотел было позвонить, но, поколебавшись, решил, что просто спустится туда. Выходя, предупредил мадемуазель Стандард:
— Я в студии.
— Хорошо, месье Малле.
На лестнице хлебнул немного. Его нервы, постоянно напряженные, требовали добавочной дозы спиртного. Порочный круг. Пожевав ментоловую пастилку, вошел в студию, на дверях которой лампы не светились.
— Есть тут кто?
Студия казалась пустой. Было темно. На голос Франсуа откликнулся Фрэнки-режиссер, державшийся с ним запросто. Тот включил свет и подал Малле руку. Видимо, отдыхал, ибо на этот раз был без своего пластикового козырька. Спросил:
— Что привело вас сюда? Работа кончена, и я как раз проявляю. Хотите взглянуть?
Франсуа шагнул за ним в темноту. Кое-как разглядел какого-то мужчину и женщину в белой блузке, которые развешивали мокрые отпечатки.
— Взгляните как следует, — предложил Фрэнки, — я уверен, что вышло хорошо.
На нескольких снимках Франсуа различил улыбающуюся Джульетту в вечернем платье. Фрэнки пояснил:
— Это для рекламы духов «Кисс».
— Давно отсюда ушла моя жена? — спросил Малле. Фрэнки наморщил лоб.
— Часа два назад. Мы еще не закончили съемки, но пришел шеф, и они ушли вместе. Придется заканчивать завтра утром.
— Шазель? Он ушел с моей женой?
— Ну да. Пришел, когда мы сделали всего три снимка. Понаблюдал немного, потом вступил в какой-то спор с Джульеттой. Если я правильно понял, речь шла о вас. В конце концов ушли вместе. Разговор был довольно острый и касался каких-то денег. Кажется, ваша жена добилась прибавки. Знаете, меня такие разговоры не интересуют, так что…
Через минуту Франсуа опять был на лестнице. Все стало совершенно ясно.
«Конечно же, так и должно было случиться! Пришел старик, начал любезничать с Джульеттой. Ну а она и поблагодарила его за мое повышение. „Какое повышение?“ — удивился Шазель. „То, которое вы пообещали Франсуа“. Старик, должно быть, от души посмеялся. А потом выложил правду. Но почему она ушла с ним?»
И тут же в голову пришло простое объяснение.
«Я словно слышу Шазеля: „Мадам Малле, с хорошенькой женщиной всегда можно договориться… Ведь вы прекрасно знаете, что нравитесь мне и что хватило бы сущей ерунды… Вы меня понимаете? И я готов буду забыть мой разговор с вашим мужем, при условии, разумеется, что это останется между нами. Подумайте как следует. Ведь вы достаточно умны, чтобы понять, что вам выгоднее…“ Джульетте не пришлось долго думать: „Но вы мне обещаете, что муж останется в агентстве?“»
Франсуа сжал кулаки. Время для него остановилось. Перед глазами маячили ужасные картины, казалось, он слышит вздохи и стоны… Замер на ступеньках, не в состоянии двигаться, пока мимо него не потекли смеющейся гурьбой сотрудники, закончившие работу. Для них с концом рабочего дня кончились и все заботы. Франсуа стал в стороне, чтобы пропустить их, потом, когда на лестнице вновь воцарилась тишина, вошел в зал.
Стемнело. Франсуа казалось, что он бесконечно долго тащится к своему «аквариуму». В конце концов, закрыв за собой дверь, сел за стол с треснувшим стеклом. Еще не взявшись за телефон, достал фляжку с коньяком и только потом набрал свой домашний номер.
Два гудка — и трубку сняли. Послышалось чье-то бурчание. Это дядюшка Август, как всегда ужасно довольный, что мог снять трубку. Но тут Франсуа услышал голос Жанны.
— Алло, Жанна, это месье Малле. Жена вернулась?
Жанне всегда было не по себе при разговорах по телефону, поэтому она выкрикивала каждое слово.
— Нет, месье! Хозяйка звонила, что не вернется к ужину.
Трубка упала на стол. На другом конце провода Жанна спросила:
— А вы вернетесь? Я спрашиваю, потому что не люблю накрывать одному дядюшке Августу.
Франсуа, не отвечая, положил трубку. Ну вот, все ясно. Шазель добился своего. Для Джульетты это такая мелочь…
«Но только не для меня! Джульетта и этот облезлый старик! Ее нагое тело в лапах этой скотины! Она не колебалась! Если вечером, когда вернется, я закачу по этому поводу скандал, будет удивлена. Но, дорогой мой, заявит, это все для тебя, чтобы ты мог работать дальше… О нет, нет!»
Выпить! Срочно выпить! Но фляжка была уже пуста. Бросил ее в мусорную корзину. Машинально надел плащ, шляпу и взял папку. Не забыл даже выключить свет.
Поспешно спустившись по лестнице вниз, вошел в кафе напротив, куда никогда еще не заглядывал, чтобы не встретить коллег из агентства.
— Один коньяк.
Порция была до смешного мала.
— Повторить.
Бармен, знающий свое дело, махнул рукой на бутылку поблизости. Франсуа согласно кивнул, и через миг его бокал был снова полон. Пить, чтоб забыть об этой мерзости, напиться вдрызг.
— Еще раз повторить.
— Простите, — повернулся к нему бармен, — я не хочу вмешиваться, но это не лишнее?
— Сколько с меня?
Бармен назвал сумму, Малле положил две бумажки по тысяче франков и вышел, не взяв сдачу. Его охватил свежий ночной воздух, но он вернулся в бар.
— Дайте жетон для телефона.
В подвале, в одной из кабин, парочка целовалась, разговаривая одновременно по телефону. Франсуа заперся в другой кабине, где воняло кошачьей мочой. Руки у него так тряслись, что жетон выпал и закатился в угол. Франсуа пришлось открыть двери, чтобы нагнуться и поднять его. Наконец он набрал домашний телефон Шазеля.
— Алло? — услышал он голос старика.
— Шазель? Это Малле. Вы знаете, почему я…
Щелчок — трубку положили на место.
Франсуа отупело уставился на молчащий аппарат. Шазель над ним издевается! Бросил трубку! Значит, он был с Джульеттой…
Папка с документами неимоверно оттягивала руку. Открыв ее, уставился на свинцовую трубу. Орудие смерти… Истинное орудие смерти.
Свинцовая трубка в папке оттягивала руку все сильнее, словно напоминая Франсуа Малле о своем присутствии. Второй бармен запомнил его уже пьяным, третий — отупевшим.
— Мартини.
— Двойной виски.
— Еще коньяк.
Пить что угодно, лишь бы пить. Пить, чтобы только ощущать, как наполняет его алкоголь, как постепенно овладевает он его телом и душой. Никогда еще выражение «пить, чтобы забыть» не казалось ему таким верным.
Пока он пьет, забудет обо всем. Не будет больше слышать голос Виктора Шазеля: «Вы человек конченый! Если за три недели…» Не будет видеть его рук, ползущих по телу Джульетты… Но почему не приходит забытье? Почему?
— Еще раз то же самое.
— Простите, мы уже закрываем.
Вновь улица, темная и молчаливая. И все та же тяжесть в руке — свинцовая труба. Который может быть час? Под фонарем взглянул на часы, но стрелки прыгали перед глазами. Подняв голову, крикнул:
— Который час?!
Голос его разнесся эхом по опустевшей улице. Чье-то окно распахнулось, и кто-то иронически ответил:
— Час пьяниц.
Он горько рассмеялся. Час пьяниц! Час хулиганов и бродяг.
Ведомый инстинктом, оказался возле своей машины, оставленной напротив агентства. Долго возился, прежде чем открыл дверцу. Брелок — шарик из оникса неритмично ударялся о металл. Наконец сел на сиденье и упал головой на руль.
— Вам нехорошо?
Поднял мутный взгляд на спрашивавшего.
— Нет, ничего, спасибо. Который час?
— Половина двенадцатого.
Человек удалился. Франсуа опустил стекло, полной грудью вдыхая холодный воздух. Постаравшись собраться, тронулся с места.
«Немедленно поеду к Шазелю и скажу ему все, что думаю. Все было только маневром, чтобы переспать с Джульеттой. Я ему морду набью».
Оказавшись вскоре на площади Клиши, проехал вдоль огромного фасада студии Гомон на улице Коленкур. Внизу находилось кладбище, к которому вели длинные, обсаженные деревьями лестницы. Он хорошо знал этот район, когда-то часто здесь бывал, а последний раз сопровождал Шазеля после вечернего бриджа.
Миновал проезд, где металлическая балюстрада виадука сменялась белой каменной стеной. Улица Дамремон. У номера 30 притормозил, подыскивая место, где бы поставить машину. Нашел его только у дома 44. После долгих маневров пристроил наконец машину и поднял взгляд на освещенные окна второго этажа.
Перед его машиной вдруг взревел мотор и зажглись фонари какого-то черного 4CV. Отупевший, застывший, Франсуа беспомощно следил за маленькой машиной, выехавшей из ряда стоящих и быстро удалявшейся. С опозданием сообразил, что это могла быть Джульетта.
«Все сходится. Агентство они покинули около четырех. Теперь почти полночь… Восемь часов вместе! Приехал бы на несколько минут раньше, увидел бы ее, выходящую оттуда, и был бы окончательно уверен… Но это она и была! Черный 4CV… Ее манера рвать с места… Проскочила у меня под носом, а когда я вернусь, будет уже в постели, словно ничего не случилось…»
На втором этаже погас свет.
«Ну конечно, третье окно слева… Его комната. Разумеется, сейчас, когда получил, что хотел, гасит свет. Электричество беречь надо! Скотина! Ну, я до него доберусь…»
Рванул молнию папки. Правая рука сжала свинцовую трубу. Да, попадись ему Шазель, убьет на месте…
«А почему бы и нет? Кто узнает, что я тут был? Улица пуста, консьерж давно спит… Достаточно войти и позвонить в дверь… Прислугу он наверняка отправил, чтобы остаться с глазу на глаз с Джульеттой, значит, сам откроет мне дверь. Стану в тени и…»
Машинально забрал из замка зажигания ключи, зажав их в левой руке. Вышел из машины, не закрыв двери. Надвинул шляпу на лоб. Огляделся по сторонам. Он потел, веко дергалось. Правая рука изо всех сил сжимала свинцовую трубу.
В тот момент, когда уже собрался перейти улицу, двери дома, за которым он наблюдал, распахнулись. Торопливо укрывшись в тени машины, он замер. Ненависть его росла с каждой минутой.
«Это он, я знаю, что это он.
Протер тыльной стороной ладони залитые потом глаза. Алкоголь начинал действовать, он задыхался. Сунул палец за воротник, отрывая пуговицу. Дышал хрипло и неровно.
Человек удалялся довольно быстро, но когда проходил под фонарем, Франсуа распознал знакомую мягкую шляпу и плащ из верблюжьей шерсти. И тогда, оставаясь на своей стороне улицы, так, чтобы расстояние между ними было около двадцати метров, Франсуа двинулся за ним, укрываясь за цепочкой машин. Новый план созрел у него в мозгу, затуманенном алкоголем и ненавистью.
«Через пару минут свернет направо и взойдет на виадук. Если там никого не будет, догоню его без шума. Даже шанса ему не дам. Ударю сзади, потом возьму за ноги и отволоку на кладбище. Там его найдут только утром…»
Ускорил шаги. Мужчина свернул направо, как и предвидел Франсуа. У перекрестка перешел на другую сторону улицы. Проехали два автомобиля.
«Нет, мой план неполон. Перед тем как сбросить его с балюстрады, нужно обыскать карманы, тогда будут думать, что убили при грабеже… В этом районе часто случаются ночные грабежи…»
Внезапно он замер. Идущий в десяти шагах перед ним мужчина остановился, чтобы найти спички. Дым долетел даже до Франсуа. Узнал запах сигары. «Корона». Тихонько приблизился, держа трубу наготове…
«Но что он делает? Господи, переходит дорогу! Неужели заметил меня… Нет, не может быть… О, моя голова! Я слишком много пил, и мысли путаются… Нужно что-то делать, он сейчас перейдет виадук, и будет поздно!»
Почти догнал Шазеля и уже заносил руку, когда какой-то автомобиль ослепил его светом фар. Франсуа растерянно остановился. Когда автомобиль исчез, кинулся почти бегом за мужчиной, уже даже не стараясь соблюдать осторожность, решив покончить с этим как можно скорее.
Шазель, сунув руки в карманы, даже не обернулся. Пыхал сигарой, не догадываясь, что его ждет…
«Если ударю по голове, шляпа ослабит силу удара. Лучше будет целить в висок, в правый висок, изо всех сил…»
С глухим хрустом свинцовая труба ударила в висок мужчины, который пошатнулся и рухнул вперед, Франсуа ощутил что-то вроде огромного облегчения.
«Вот и все. Я должен был это сделать. Даже если меня за это приговорят к смерти, я счастлив. Вот он мертв, он у моих ног. Мертв за все то зло, которое мне причинил, и за то, которое еще мог причинить».
Свинцовая труба, уже ненужная, упала на асфальт. Франсуа нагнулся, ухватил труп под мышки, пытаясь поднять, но ему это не удалось: тело выскользнуло из рук, он опасливо оглянулся вокруг. Кто-то шел.
Вновь наклонился, напряг все силы и на этот раз сумел поставить тело вертикально. Хотя ночь была темная, уличный фонарь находился не настолько далеко, чтобы остаться незамеченным. Что делать? Шаги приближались.
Отчаянно напрягая силы, Малле привалился к железной балюстраде моста и попытался как-то прислонить к ней труп. Казалось, Шазель перегнулся от приступа колик. Шаги были уже совсем близко, и пьяный голос спросил:
— Эй, любовнички, огонька не найдется?
— Не курю, — ответил Франсуа, почти лежа на трупе.
— Нехорошо, — осуждающе протянул незнакомец, — тогда, может быть, найдется с полсотни франков?
Подошел ближе, почти касаясь Франсуа, который ощутил запах дешевого вина. Поспешно обыскав карманы, нашел горсть монет и вручил их клошару. Тот не скрывал радости.
— Слушай, ты отличный парень!
Положил руку на плечо Малле, который вздрогнул и попытался освободиться. Но бродяга держал его крепко и бормотал:
— Послушай, не будь ты со своей девчонкой, я пригласил бы тебя пропустить по стаканчику…
Фары проезжавшей машины неярко осветили плащ и шляпу Шазеля. Пьяница воскликнул:
— Глядите-ка! А это что такое? Вот так красотка!
Удивленно хихикая, удалился в ту же сторону, откуда пришел.
Франсуа, который из последних сил поддерживал труп на балюстраде, освободился от груза, чтобы утереть лицо, покрытое потом. Тело мягко соскользнуло вниз, на тротуар у ног убийцы.
«Это слишком опасно. Еще есть время бежать, к сожалению, придумывать что-то некогда. Этот пьяница меня вряд ли опознает, потому что почти не видел. Но если кто-то проезжающий остановится, я погиб! Нужно уносить ноги! Поздно! Приближаются какие-то люди, путь отрезан. Срочно что-то придумать! Если столкнуть Шазеля через балюстраду, услышат звук падения, заметят меня и окружат, а я в таком состоянии даже не смогу скрыться. Нужно что-то придумать, быстрее, Господи! Лестница! Это мой последний шанс!»
Ухватив труп за ноги, как впряженный в упряжку, устремился вперед, направляясь к каменной лестнице, ведшей на кладбище под виадуком. Та была метрах в десяти, левее, в темном закутке. Нужно добраться туда, прежде чем его заметят люди, смех которых он слышал за спиной.
Наконец успел спуститься на три ступеньки, таща тело за собой, и спрятаться в тень. Его миновала подгулявшая компания, громко голосившая:
— Здорово гульнули!
— И еще гульнем!
— Возьмем по бутылке шампанского…
Опасность миновала. Франсуа перевел дух.
Остается теперь стянуть тело пониже, самому подняться по лестнице — и поминай как звали. Риск уже невелик. Теперь даже есть время завершить план и, чтобы создать иллюзию ограбления, вывернуть его карманы.
— Черт побери! Его шляпа!
Шляпа, видимо, осталась наверху, на тротуаре, когда он тащил труп за ноги. Франсуа не задумываясь кинулся обратно на виадук, по которому как раз проезжал грузовик, сотрясая всю конструкцию. Путь казался Франсуа бесконечно длинным. Наконец он нашарил на ощупь на мостовой шляпу и швырнул ее вниз, на кладбище.
«Теперь надо уходить. Что еще меня удерживает? Чего жду? Кончится тем, что попадусь».
Вернулся к тому же месту на лестнице. Ощупав тело, перевернул его, чтобы забраться в карман плаща убитого. Достал бумажник, и в этот момент рука его нащупала какой-то странный предмет, какой-то сверток, который он торопливо схватил. Прямоугольная пачка, перевязанная шнуром.
Когда уже собирался удалиться, какая-то пара задержалась рядом с ним. Слышал их поцелуи, женские вздохи и щебетание:
— Ты меня любишь?
— Конечно. А ты?
— И я тоже.
— Слушай, пойдем ко мне…
— Нет, не хочу…
Франсуа сориентировался, что, спустившись по лестнице вниз, мог бы выйти оттуда кружным путем и попробовать добраться до своей машины. Но при одной мысли об этом силы его оставили, и он опустился наземь рядом с телом человека, которого убил, прижав руку к сердцу, стучавшему в безумном ритме.
— Ты меня любишь?
— Ты сам прекрасно знаешь.
— Тогда почему не хочешь пойти?
— Не хочу, и все. Мы только сегодня вечером познакомились…
— И что с того?
Коснувшись руки своей жертвы, Франсуа был удивлен ее теплом. Но тут же себе пояснил:
«Все в порядке. Прошло всего несколько минут. Только для меня время так тянется».
Влюбленные еще раз поцеловались и ушли. Перед этим мужчина, однако, закурил, небрежно швырнув спичку на лестницу. Падая, та очертила широкую багряную дугу и оказалась на коленях Франсуа Малле.
Ее угасающий красноватый свет все же позволил убийце на долю секунды увидеть лицо своей жертвы. Лицо совершенно ему незнакомое.
Мгновенно протрезвев, неверной походкой лунатика он поплелся к машине. Упав на сиденье, обхватил голову руками. Его трясло. По ту сторону улицы на втором этаже, словно издеваясь над ним, светились окна Виктора Шазеля.
«Что я наделал? Это невероятно — я был способен убить человека? И вдобавок еще ошибся! Убил кого-то, кого в жизни не видел, и только потому, что тот был одет в плащ из верблюжьей шерсти? Человека, который мог быть отцом семейства, который… Что за идиотизм! Не остается ничего, кроме как…»
Рука Франсуа нырнула в нишу под щитком приборов. Там должен был лежать его револьвер, но рука нащупала пустоту. Оружие исчезло. Франсуа включил свет в салоне, нагнулся и возобновил поиски.
«Странно… Револьвер был на месте еще в прошлом месяце, помню, что я его видел. И был недели две назад, когда я отвозил Шазеля, помню, что мы об этом говорили… Господи, так это он его взял, тот так ему понравился, так жадно его разглядывал. Значит, украл его, прежде чем выйти из машины. Определенно он!»
Почувствовал себя несчастнейшим человеком на свете. Им овладело чувство, которое помнил с детства: сердце наполнилось отчаянием и захотелось плакать. Он стал убийцей, убил человека, которого даже не знал, и теперь не может даже покарать себя.
В окнах второго этажа погас свет. Через минуту-другую щелкнул замок ворот. Сквозь слезы Франсуа на этот раз безошибочно узнал силуэт Виктора Шазеля.
Как и тот, был в плаще под пояс. Как тот, слегка надвинул на глаза шляпу. И точно так же курил «Корону»… Поспешно удалялся. Прошел под фонарем и сразу исчез, словно проглоченный ночной тьмой.
Судьба, как обычно, жестоко подшутила над Франсуа. Убил невинного человека, а виновник продолжает спокойно разгуливать на своих еженощных прогулках. Ему же, убийце, никогда не знать покоя.
«А если отдаться в руки полиции? Нет, я не могу этого сделать из-за Джульетты. Ее жизнь будет разбита. Я должен покончить с собой. Дома. С помощью газа или яда, все равно как».
Протянув руку к замку зажигания, с удивлением убедился, что ключей в нем нет. Потом припомнил, что забрал их с собой, держал в руке. Обстоятельно обыскал карманы. Ключей не было. Попробовал восстановить в памяти все свои действия.
«Трубу я держал в правой руке, ключи в левой. Шел за Шазелем… то есть за тем незнакомцем, потом… потом убил его. Потом привалил тело к балюстраде. Двумя руками. Точно, в этот момент и обронил ключи. Не соображал, что делаю… По этим ключам могут меня найти. На брелоке выгравировано мое имя. Их нужно разыскать».
Нет, он не мог. Не в состоянии был покинуть свое безопасное убежище. Мысль, что придется вернуться туда, где лежал убитый им человек, была непереносима. Он бы умер на месте. Его найдут? Какая разница, его уже не будет на свете.
«Но не могу же я всю ночь оставаться в машине! Должны быть запасные ключи. Но где? В портфеле, разумеется!»
Нашел ключи, завел мотор и тронулся в направлении Трокадеро, мечтая о сладком избавлении, которое принесет ему смерть. Проезжая развязку на Елисейских полях, услышал донесенный ветром бой часов. Один удар. На миг притормозил, чтобы проверить часы. Половина первого. Тронувшись дальше, остановил машину напротив своего дома. Когда открыл дверцу, из дома вышла оживленно переговаривавшаяся группа людей. Пошел навстречу, не узнавая Фехтеров и шведки, даже когда оказался лицом к лицу.
— Привет, Франсуа! — воскликнул Эмиль, протягивая руку.
— Куда вы пропали? — спросила Бриджит.
— Пришлось играть в бридж без вас, — заметила Улла, снова в декольтированном туалете.
Франсуа окинул их ошалевшим взглядом. Потерянный, расстроенный, встревоженный неожиданной встречей, кое-как выдавил:
— Я? Пришлось остаться поработать… Вы были у нас?
Эмиль, прыснув со смеху, похлопал его по плечу.
— Работал? Ну и шутник! Небось пошел по бабам, а? Но ничего, не бойся, Джульетте мы не скажем.
Бриджит добавила укоризненно:
— Мы много раз звонили вам в агентство, и днем, и вечером! Так что не надо нам голову морочить!
— Звонили мне? Так Джульетта была с вами?
— А вы думали где? Я ей звонила сразу после обеда, чтоб вас обоих пригласить на ужин. Договорились с Джульеттой, что около пяти заеду за ней прямо в агентство. И я приехала как раз в тот момент, когда Джульетта выходила из студии с вашим шефом. Естественно, старик стал расспрашивать про Уллу и пробовал тоже напроситься в гости, но Джульетта тут же его осадила. И правильно сделала. Я забрала Джульетту, совсем забыв предупредить вас. Потом звонили, звонили — все впустую, поймать вас было невозможно. Тогда сели ужинать без вас. Короче, только что проводили Джульетту, и предупреждаю, она на вас зла!
«Как бы там ни было, как все забавно вышло! Как не кататься по земле от смеха? Подумать только, я убил кого-то, решив, что Джульетта провела вечер с Шазелем! А она в это время играла в бридж! И тот 4СУ, что видел я у дома Шазеля, не был машиной моей жены, и человек, которого я убил, не был Шазелем! Короче говоря, судьба жестоко посмеялась надо мною!»
Он зашагал в сторону дома, не удостоив словом сбитых с толку Фехтеров, уже не слыша их слов:
— Что за воспитание? Хам!
Франсуа еще спал беспробудным сном, когда раздался звонок. Было только восемь, и на миг ему показалось, что все события последней ночи были кошмарным сном. Но очень быстро он вернулся в кошмарную действительность.
«Что же мне делать? Пойти с повинной или покончить с собой? Нет, не хочу! Так что же, я чудовище? Нет! Но я хочу жить, жить с Джульеттой и быть счастливым, если это еще возможно!»
У него жутко болела голова. С трудом поднявшись, принял холодный душ и сразу почувствовал себя лучше. С ненавистью уставился на свою одежду, в беспорядке разбросанную по всей комнате. Когда поднял пиджак, оттуда выпала пачка, перевязанная шнурком.
Франсуа присел на край постели, вертя пакет.
«Нет, это не сон.
В кармане он нашел бумажник жертвы. Колебался, не решаясь его открыть, словно боясь, что обнаружит там привет с того света. Но в бумажнике оказалось только несколько банкнотов, всего около десяти тысяч франков, какие-то просроченные купоны тотализатора, билеты государственной лотереи и клочок смятой бумаги. Никаких следов, говоривших хоть что-то о личности владельца. Франсуа, все более озабоченный, разровнял скомканный клочок бумаги. На нем был виден написанный карандашом адрес: улица Дамремон, 44. Адрес Виктора Шазеля. И все.
Оставался пакет продолговатой формы, толщиной сантиметра полтора, обернутый в коричневую бумагу. Франсуа развязал шнурок, развернул обертку и ошеломленно уставился на банкноты.
Там было десять пачек, в каждой десять банкнотов по десять тысяч франков. Миллион.
Пальцы его непроизвольно разжались. Видел, как содержимое пакета падает на пол и рассыпается, как карты в пасьянсе. Миллион…
— Франсуа, ты готов? — крикнула Джульетта из своей комнаты. — Опоздаешь!
Собрав деньги, он сложил их вдвое, сделав пакет намного меньше, и вместе с бумажником своей анонимной жертвы сунул в карман.
«Мог это быть вор? Или взломщик? Он явно боялся, что может попасться, отсюда отсутствие каких бы то ни было документов. Но когда я шел за ним, он ни разу не обернулся… Сделай он это, я увидел бы его лицо и никогда…»
— Завтрак готов! — крикнула Жанна.
Франсуа поправил прическу и вошел в столовую. Дядюшка Август, в пижаме, накладывал конфитюр на огромный ломоть хлеба. При виде входящего мужа племянницы промямлил что-то в знак приветствия. Франсуа, наклонившись, поцеловал старика в лоб. Такая необычная ласка безумно обрадовала старца.
Появилась Джульетта в легком неглиже. С волосами, собранными в конский хвост, она выглядела прелестно. В руке держала развернутый номер «Фигаро».
— Привет, Франсуа. Доброе утро, дядюшка.
Поцеловав Франсуа, села на свое обычное место, поставив перед собой стакан с соком. Глядя в газету, заметила:
— Я вчера после обеда беседовала с Шазелем и потому не смогла зайти к тебе. Какой ты неловкий, Франсуа! Смотри, всю меня забрызгал!
Франсуа, извинившись, поднял упавшую ложечку и спрятал лицо за чашкой кофе. Под столом нервно тер колено о колено. Джульетта перевернула лист.
— Ну-ну! Готье разнес очередной спектакль! На этой неделе не написал ни одной положительной рецензии. Не иначе печень мучила… Да, мы говорили с твоим шефом о тебе.
Решительно отложила газету и укоризненно взглянула на мужа.
— Почему ты мне ничего не сказал, Франсуа? Ведь прекрасно знал, что рано или поздно я все равно узнаю правду!
Франсуа, испытывая страшные душевные муки, силился сохранить равнодушную мину. Неужели она обо всем догадалась?
— Видишь, мой дорогой, тебе следовало мне все рассказать, а не ставить в неловкое положение. Шазель мне сказал, что отказал тебе в повышении, потому что упали доходы агентства, но это еще не его последнее слово. Знай он, как всерьез ты все это воспримешь, постарался бы подать это в другой форме. В глубине души он человек чуткий!
— А что… что он, собственно, тебе сказал? — спросил Франсуа.
— Повторил то же, что говорил и тебе, что доходы агентства слишком низкие и в связи с этим не может дать тебе повышения немедленно, но после возвращения компаньонов наверняка будет принято решение в твою пользу. Вот и все. И не было причин две недели ходить как в воду опущенный, мой милый!
«Да, папаша Шазель разыграл все как по нотам! Кто бы мог подумать? Какая деликатность с его стороны! Значит, все, что он тогда мне наговорил, было только уловкой, чтобы запугать меня и заставить лучше работать… Дерьмо!»
— Заверял меня в своем к тебе уважении, — продолжала Джульетта, поднося к губам стакан с соком. — Потом ко мне пришла Бриджит, я закрутилась и совсем забыла предупредить тебя. Но что ты мог делать весь вчерашний вечер? Мы искали повсюду, где только можно!
Франсуа, очень бледный, ответил:
— Я звонил домой, чтобы договориться с тобой. Жанна сказала, что ты ужинать дома не будешь, вот я и затеял небольшой холостяцкий вечерок — ресторан, кино…
— Ах так? А какой фильм смотрел?
Дядюшка Август выручил его, перевернув молочник. Старик явно не заметил благодарного взгляда Франсуа, поспешившего подняться со словами:
— Я спешу в агентство.
Не решился попросить у Джульетты газету, хотя был уверен, что в «Фигаро» еще не будет сообщений о событиях прошедшей ночи.
В баре на площади Трокадеро торопливо развернул «Аврору». Ничего. Выпил кофе, порцию коньяку и отправился в агентство, так и не решив, что делать.
В общем, все шло как обычно, но хотя еще не было десяти, шеф уже был у себя. Мишель, заведующая канцелярией, шепнула Франсуа:
— Месье Шазель хотел вас видеть.
Франсуа натянуто ей улыбнулся. В своем «аквариуме» снял плащ, шляпу, потом постучал в дверь шефа.
— Войдите.
Войдя, сел напротив бюро, из-за которого с каким-то зловещим добродушием взирал на него Шазель.
— Рад вас видеть, мой дорогой Малле. Сигару?
Франсуа не осмеливался взглянуть в глаза старику.
Казалось, тот сможет прочитать по его глазам всю вчерашнюю драму. Все еще не отойдя от ощущения, что убил он именно этого человека, не мог смотреть на него иначе, как на привидение. Приняв сигару, разорвал целлофановую упаковку.
— Благодарю.
Шазель атаковал сразу.
— Вчера я разговаривал с вашей женой. Вы утаили от нее наш последний разговор. Понимаю вас, тем более что за две последних недели ваша оперативность сошла на нет. Еще восемь фирм отказались от наших услуг!
На губах его появилась приторная ухмылка. Барабаня пальцами по столу, продолжал:
— Разумеется, я не проговорился. Не хотел излишне расстраивать Джульетту, которая вас любит и которая не меньше любит деньги. Не раскрыл ей истинных мотивов моего решения. А решение это окончательное — после возвращения Бергмана и Моро, в следующий понедельник, можете получить в кассе расчет и выходное пособие. В этой фирме нет места заурядным мазилам вроде вас, месье Малле. И вы сами убедитесь, что его не будет нигде! Завтра я начну поиск нового главного дизайнера, художника по-настоящему талантливого.
Разговор-монолог был окончен. Шазель откинулся на спинку кресла и попыхивал сигарой. Малле, до тех пор сидевший неподвижно, спросил:
— Это вы взяли мой револьвер?
Шеф вначале, похоже, смешался, но потом с усмешкой подтвердил.
— Для чего? — допытывался Франсуа.
— Мало ли что, — пояснил Шазель, — временами мне кажется, что вы готовы меня убить!
В вечерней прессе об убийстве не было ни слова. На следующее утро газеты по-прежнему молчали, как и вечерние. Было четыре пополудни, и Франсуа Малле, сидя за столом у себя в комнате, гадал, что же случилось.
«Быть может, труп еще не обнаружили… Нет, это невозможно в том месте, где я его оставил! Да сотни человек проходят каждый день по этой лестнице, не говоря о кладбищенских сторожах! Его наверняка нашли, а потом наткнулись на ключи от машины с моим выгравированным именем и адресом, ну а в газетах молчат, чтоб легче было меня сцапать… Прийти могут в любую минуту, хоть сейчас, прийти в агентство, направиться прямо в мой закуток и сказать…»
В этот момент входные двери распахнулись. Франсуа впился в поручни кресла и весь сжался. Потом облегченно вздохнул — какая-то женщина… Еще не различал ее черты, лишь стройную фигуру и волосы как лен, что-то казавшееся ему знакомым. Когда, обменявшись несколькими словами с Мишель, гостья приблизилась, Франсуа с удивлением узнал шведку Уллу.
У дверей его закутка Улла сделала вопросительный жест.
— Входите.
Франсуа встал, они обменялись рукопожатием. Улла очень спокойно пояснила:
— У меня свидание с вашим шефом. Обещал пригласить меня в качестве модели для рекламных съемок.
Франсуа неизвестно почему охватила ярость. Неужели этот старый козел никогда не угомонится? Не подавая виду, постарался улыбнуться:
— Надеюсь, Джульетта предупредила вас… он будет делать предложения…
Улла, доставая из сумочки позолоченный портсигар, сказала:
— Меня интересует только, как заработать на жизнь…
Подал ей огня, она поблагодарила улыбкой. Уже положив руку на ручку двери, сказала:
— Вы сегодня такой милый…
«Милый! Ей я кажусь милым! Знала бы она! Значит, скоро и она отправится в кровать с этим старым кобелем!
Как Мишель, как Анни, как все девушки из агентства! Он силен, ибо денег куры не клюют. Покупает и мужчин, и женщин. Но есть вещи, которые никогда не сможет купить за деньги! Любовь и дружбу! У него нет друзей и никогда не будет. И если есть на свете справедливость, то…»
Двери в другом конце зала распахнулись. Это портье принес вечернюю почту. Заведующая канцелярией забрала письма и пакеты, потом стала распределять почту. Франсуа следил за ней краем глаза.
«Но почему она идет в мою сторону? Я никогда не получаю писем на агентство. Похоже, что она все же идет ко мне. И что это за пакет?»
— Слушаю.
— Какой-то пакет для вас, месье Малле.
— Благодарю.
Ушла. Сквозь стеклянную стену он видел, как она склонилась над работой художника, сидевшего рядом с «аквариумом». Сам он с недоумением и тревогой разглядывал пакет. Искал имя отправителя: Мартин, улица Ришелье, 8. Не знал он никакого Мартина. Почтовый штемпель указывал, что пакет отправлен был с Сен-Лазара сегодня утром.
«Это идиотизм. Теперь меня будут подводить нервы каждый раз, как случится что-то необычное. Этот пакет — просто чья-то шутка. Нечего мне бояться. Это как секунду назад, когда открылись двери. Никто не придет сюда меня арестовывать! Не арестуют меня ни с того ни с сего!»
Перерезав шнурок, Франсуа развернул бумагу, в которую была упакована небольшая продолговатая коробка. Приподняв крышку, почувствовал, что бледнеет.
В коробке покоился кусок свинцовой трубы со следами засохшей крови на конце.
«Почему они меня так злорадно разглядывают? Что себе думают? Что завою или упаду в обморок? Знают, все знают, что я убийца! Были свидетелями и прислали мне эту улику, чтоб я себя выдал! Но я не доставлю им этого удовольствия! Я не слабее их!»
Заставил себя сохранять спокойствие. Медленно досчитал до двадцати. Чувствовал, как кровь снова приливает ему к лицу. Потом начал неторопливо заворачивать коробку обратно в бумагу, обвязал ее шнурком и сунул в папку. Погрузился в размышления о новой ситуации.
«Меня видели, в этом нет сомнений. Видели и опознали, раз пакет попал по нужному адресу. Кто-то был свидетелем убийства, но не донес. Почему? Почему тот, кто был свидетелем, позволил мне это сделать?»
Открыл ящик стола. Внутри была припрятана маленькая бутылочка коньяку с металлическим стаканчиком. Под прикрытием стола наполнил стаканчик, косясь исподлобья на сотрудников. В его сторону никто не смотрел, и он торопливо опрокинул стаканчик в рот.
«Но что могло произойти с трупом? Что с ним сделали? Ведь если кто-то нашел трубку, наверняка обнаружил тело… И решил его спрятать? Почему? Кто мог меня видеть? И для чего мне прислали эту трубку, вместо того чтобы использовать ее как улику?»
Задвинул коленом ящик. Двери кабинета Шазеля открылись и вышла шведка, показывая в улыбке все зубы, которые — нужно признать — были безупречны. За ней, тоже смеясь, шел Шазель. Проходя через зал, фамильярно держал молодую женщину под руку. Минуя «аквариум» Малле, Шазель иронично на него покосился.
«Боже мой! Ведь это некто иной, как он, прислал пакет! Теперь я понимаю, почему вчера утром он сказал: временами мне кажется, что вы хотите меня убить — и глядел при этом так проницательно! Значит, он знает! Знает… но откуда?»
— Месье Малле…
Он даже подпрыгнул в кресле.
— Слушаю.
Это вошла Мишель, блондинка из канцелярии. Вид у нее был озабоченный и усталый.
— В чем дело?
— Я… мне нехорошо. Не могла бы я уйти…
«Пожалуй, это правда. С какого-то времени она неважно выглядит, но я не обращал внимания. Ну что ж, у всех свои проблемы…»
— Разумеется, идите и отдохните. Если до завтра не почувствуете себя лучше, можете не приходить и не звонить. Я сам сообщу Шазелю.
— Спасибо вам.
Мишель специально ждала ухода Шазеля, чтобы отпроситься у Малле. Она тоже побаивалась Шазеля, хотя в свое время, как и другие, не отказывала ему.
«Это Шазель, я уверен. В тот вечер, должно быть, скрывался за шторами и узнал мою машину. Гадал, что делаю я перед его домом, и следил за мной. Видел, как я пошел за незнакомцем. Видно, следил за мной издали. Присутствовал при убийстве. Понял, что удар был предназначен ему, и теперь мстит мне столь садистским способом. Хочет, чтобы я умирал от страха, пока не донесет в полицию. Хочет моей шкуры, чтобы спасти свою. И не просчитался. Он ее получит! Долго я не выдержу, целыми днями пью, ночами глаз не смыкаю… Если бы узнать что-то конкретное, хоть бы газеты что-то сообщили!»
Склонившись, взял в руки телефонную книгу и стал ее листать. Найдя нужный номер, взялся за телефон.
— Алло? Это комиссариат восемнадцатого округа?
— Да.
— Я хотел бы получить кое-какую информацию. Вы фиксируете у себя все происшествия?
— По нашему округу — да.
— Можете мне сказать, не было ли в ночь со вторника на среду несчастного случая с неким мужчиной?
— Как его имя?
Франсуа заглянул в книгу и назвал первое попавшееся имя из колонки.
— Пулен, Марсель Пулен… Это мой брат.
— Не кладите трубку.
«Могут проверить, кто звонит, и найти меня. Нет, из комиссариата, пожалуй, нет».
— Алло? Нет, в ночь со вторника на среду Пулен не значится. Можете дать нам приметы брата?
Франсуа отер пот со лба. Так хотелось повесить трубку, но любопытство было сильнее.
— Около тридцати, среднего роста и сложения, светлые волосы, бороду не носит.
Дежурный записывал. Франсуа слышал, как повторяет его слова.
— Среднего роста и сложения, волосы светлые…
Вдруг воцарилась тишина, тревожная тишина. Человек в комиссариате, видимо, что-то заподозрил, поскольку тон его изменился.
— Какой, вы сказали, цвет волос?
— Блондин, — повторил Франсуа.
«Попался! Данные мною приметы соответствуют тем, что у него. И он уже знает, что это именно я — убийца. Дал знак своим… один уже у карты… Нужно прервать разговор, пока не определили номер моего телефона…»
— Прошу вас сообщить фамилию и адрес.
«А может быть, он ни о чем не догадывается? Может быть, пауза совершенно случайна? Тогда отключиться нельзя, это покажется подозрительным. Хочет записать имя и адрес?»
Заглянув во все еще развернутую на той же странице телефонную книгу, Франсуа продиктовал адрес человека, фамилией которого воспользовался:
— Пулен, улица Шерше-Миди, номер 34.
— Вашему брату случалось убегать из дому?
«Спрашивает, чтобы выиграть время, чтобы специалисты успели определить мой номер».
Торопливо ответил:
— Пожалуй, лучше мне самому к вам приехать. Дам вам его фотографию.
Повесив трубку, вытер вспотевший лоб, достал из ящика фляжку и отхлебнул как следует, не обращая внимания, видят его или нет.
«Теперь, по крайней мере, я что-то знаю, тело найдено, но по какой-то причине не стали сообщать в газеты. Будь я смелее, пошел бы в комиссариат с первой попавшейся фотографией и разузнал бы что-то конкретное. Но ведь они потребуют документы и тут же меня разоблачат… Нет, все это дилетантство. Нужно ждать развития событий или поговорить с Шазелем, разрубить узел, избавиться от постоянной угрозы».
Шестой час. Под оживленные разговоры агентство пустело. Франсуа Малле вышел последним, медленно шагая по лестнице. У выхода чья-то рука ухватила его за плечо.
Эмиль Фехтер широко и многозначительно улыбался.
— Признавайся, старик, что ты делал в тот вечер?
Франсуа буркнул, что ничего особенного. Но Эмиля это не убедило.
— Везет тебе! Но знаешь что, Бриджит пригласила Уллу на ужин, потом они идут в оперу, и Джульетта с ними! Представляешь? Мы соломенные вдовцы, Франсуа!
Затянул Малле в ближайший бар. Там возбужденно выложил всю свою головокружительную программу:
— Сейчас отправимся ужинать в маленький ресторанчик. Пока ничего больше тебе не скажу. А потом… догадайся сам…
— Гм…
Эмиль вытащил из портфеля желтые бумажки.
— Два билета в Майоль! Ну что, не ожидал, старина? Два места в партере. Пьем на посошок и пошли. Я угощаю.
«Да, все это затеяла Джульетта. Достала билеты в оперу и предложила Эмилю заняться мной, развлечь меня. Все потому, что видит мое угнетенное состояние. Но разве убийцы ходят смотреть на нагих женщин? Хотя лучше уж это, чем ужин с глазу на глаз с дядюшкой Августом!»
— Предложение кажется мне многообещающим, — сказал он Эмилю.
«Маленький ресторанчик» — как назвал его Эмиль — именовался «Под абажуром» и находился неподалеку от монмартрского кладбища. Убийца возвращался на место преступления.
Но вскоре настроение у Франсуа стало под стать Эмилю, и ужин они закончили в компании двух девиц, постоянных посетительниц этого заведения.
Эмиль был в такой отличной форме, что позабыл бы про билеты в Майоль, не напомни о них Франсуа. После спектакля вновь встретились с двумя девицами…
Франсуа вернулся домой в третьем часу утра, сбежав с безумной оргии. Идя по лестнице, едва стоял на ногах. Вначале перепутал этажи, потом уронил ключи и никак не мог их найти, потом не мог открыть дверь.
Войдя наконец в квартиру, застал в прихожей дядюшку Августа, в пижаме, переступавшего с ноги на ногу и указывавшего пальцем на какую-то бумагу, лежавшую на полу у дверей.
— Что это? — хриплым голосом спросил Франсуа, забыв, что старец не может ему ответить.
Сделав огромное усилие, нагнулся и поднял листок.
Письмо было без марки, значит, его просто подсунули под дверь. Письмо, отпечатанное на машинке, адресовано было ему.
Дядюшка Август потопал в сторону двери, чтобы, как обычно борясь с бессонницей, подкрепиться. Потрясенный Франсуа не мог решиться и открыть конверт.
Наконец, запершись в своей комнате, не входя к жене, которая наверняка давно уже спала, присел на край постели и распечатал письмо.
На листке бумаги увидел рисунок, неуклюжий, но страшный. Мужчина, раненный в голову, лежал навзничь на лестнице.
Франсуа провел бессонную ночь, ломая голову: кто мог там его видеть? И чем дольше он над этим думал, тем сильнее утверждался во мнении, что речь идет не о Шазеле. Тот таким бы образом не забавлялся. Видя, что его жизнь в опасности, тут же сообщил бы в полицию, которая быстро избавила бы его от Франсуа. Но тогда кто? Кто-то другой. Может, пьяница, который просил огня, может быть, невидимый пассажир стоявшего неподалеку автомобиля. Этот неизвестный нашел орудие преступления и ключи с именем и адресом Франсуа. Убийство словно было подписано.
Потом этот свидетель собирал информацию, поджидал Франсуа у дверей его дома, шел за ним до агентства, разузнал, чем Франсуа там занимается, и прислал пакет.
Но чего он добивался? Вначале напугать убийцу, довести его до паники, а потом этим воспользоваться. Но каким образом? Не иначе с целью шантажа… Значит, Франсуа не оставят в покое. Всю жизнь дрожать от страха, что его преступление будет раскрыто…
Как автомат, поднялся по звонку будильника, побрился, умылся и оделся, съел завтрак в обществе дядюшки-молчуна и равнодушной Джульетты, после чего отправился в агентство.
Поставив машину в обычном месте, на улице Прованс, пешком направился в сторону улицы Лафайет. Несколько раз оглядывался, подозревая, что за ним следят. Но ничего не добился. Если за ним и следили, то делали это весьма осторожно.
Толкнул дверь агентства. Мишель в канцелярии не было. На ее кресле восседала Эдит — девица с внешностью вампира.
— Месье Малле, вам только что звонили, — сообщила она Франсуа.
— Кто?
— Месье Мартин. Сказал, что хотел о чем-то вам напомнить.
«Ну вот неприятности и начались. Пакеты, письма, а теперь телефонные звонки. Полный комплект! В конце концов я сам виноват. Получаю по заслугам!»
В его «аквариуме» стеклянный стол был заменен металлическим. Франсуа сел. Почта, письма, текущие дела, эскизы и макеты, рекламные лозунги — все это, может быть, в последний раз.
Отложив все это на потом, открыл газету. Просмотрел объявления. Вдруг его внимание привлекли несколько строк: рекламное агентство приглашает главного дизайнера. С рекомендациями обращаться в Главное рекламное агентство…
Франсуа горько усмехнулся.
«Шазель времени не теряет. Еще несколько дней — и истечет последний срок. Придется подыскивать себе новое место. В моем возрасте в этом радости мало. Высиживать в приемных, демонстрировать рекомендации, отвечать на бестактные вопросы, возвращаться домой вечером ни с чем, с убеждением, что ничего не найдешь… Нет, я не в состоянии, я не смогу».
В этот момент вошел Виктор Шазель в шерстяном плаще и фетровой шляпе. Уважительная тишина воцарилась в агентстве.
Малле с ненавистью покосился в его сторону. Шазель ответил ему взглядом, полным иронии, и заперся в кабинете.
«А ведь я еще даже не задумывался, кем, собственно, был человек, которого я убил. Почему у него не было документов? Для чего носил при себе миллион? Я уже три дня таскаю эти деньги в кармане. Но… Вышел-то он из дома Шазеля. Значит, мог там жить. Быть может, один из его соседей».
Убрав газету, разложил перед собой несколько рисунков.
«Нет, пожалуй, он там не жил. На прогулку не ходят в полночь, разве что кто-то тронутый — вроде Шазеля. Нет, этот человек там не жил. Был у кого-то в гостях, может быть, играл в бридж и возвращался к себе… А миллион? Неужели выигрыш в бридж? Нет, я точно идиот! Что он мог натворить? Ограбить квартиру?»
В интеркоме заскрежетало.
— Месье Малле, фирма «Херман», насчет своего каталога.
— Соедините.
Покопавшись в бумагах, нашел свой эскиз каталога. Не споря с ювелирами, Франсуа согласился на запрошенную ими скидку. Ведь он-то все равно покидает агентство! И если их прибыли будут чуть меньше, его это уже не касается.
Вызвал машинистку.
— Прошу перепечатать проект контракта в двух экземплярах.
Девушка, улыбаясь, взяла бумаги. Производила впечатление безоблачно счастливого существа и, вполне возможно, была им, поскольку никогда не требовала от жизни больше того, что та могла дать.
«И я был счастлив пять лет назад, когда мы с Джульеттой поженились. Всего пять лет назад, а кажется, что пятьдесят. Пять лет назад я считал себя молодым, а сегодня чувствую стариком. Мы любили друг друга, нам нечего было скрывать, мы строили планы на будущее. Хотели детей… Потом начались проблемы. Джульетта стала моделью и начала зарабатывать наравне со мной. Постоянно появлялась в свете, знала множество видных личностей, а мне приходилось делать хорошую мину при плохой игре. Да, я струсил. Вместо того чтобы энергично отреагировать и удержать Джульетту при себе — стал позволять ей все, сам же забивался в угол и молча переживал поражение. Начав пить, еще ухудшил дело. А теперь я всего-навсего пьяница и преступник. Ни на что я не способен, даже на убийство. И как последний глупец, жду, пока полицейские придут за мной с наручниками».
Заметил открывшиеся двери и входящего в агентство человека. Высокий худой мужчина в габардиновом плаще и зеленой шляпе, которую он, сняв, держал в руке. Склонился над столом секретаря. Девушка, заменявшая Мишель, начала манипулировать с интеркомом, Франсуа закрыл глаза и стиснул вспотевшие руки.
Но посетитель пришел не к нему. Эдит после короткого разговора указала пришельцу на кабинет директора. Человек миновал деревянный барьер, лавируя между столами, постучал в дверь кабинета Шазеля и исчез за ней.
Проходя, бросил взгляд на Франсуа. Ледяной взгляд, от которого Малле содрогнулся. Встал, взял со стола эскизы и перешел в зал. Разговаривая с художниками, заметил, как Эдит, переходя от стола к столу, что-то с таинственным видом шептала коллегам. Как бы ему хотелось услышать хоть что-то из ее слов…
Но, узнав, тут же горько пожалел.
— Это инспектор полиции…
На обмякших ногах Франсуа дотащился до своей клетушки и упал в кресло.
«Вот и случилось. Нашли мой след и теперь собирают информацию. Еще чуть-чуть — и меня разоблачат».
Сунул руку в левый карман, где находилась пачка банкнот. Если его обыщут, ему нечего будет объяснить. Да и хватило бы ему духа?
А тем временем инспектор задает вопросы Виктору Шазелю в его кабинете. И тщательно записывает ответы.
«Говорите, он пьет?
— Ах, инспектор, он пьян с самого утра.
— Очень интересно. Вы в этом уверены?
— Разумеется, скоро он уже не будет у нас работать. Нам пришлось отказаться от его услуг. Останется без гроша.
— Полагаете, он способен убить человека?
— Не хотелось бы говорить о нем плохо, но…»
Франсуа сжал кулаки и заткнул ими уши, словно в надежде, что перестанет слышать эти воображаемые голоса. И тут же пришел в себя, услышав из репродуктора голос Шазеля:
— Малле, зайдите немедленно.
— Слушаюсь.
«Вот сейчас мне придется рассказать полицейскому все, что я знаю. Спросит, что я делал той ночью, в момент совершения убийства. Алиби у меня нет, напротив, я шлялся где попало, заходил в десяток разных баров, объяснялся с пьяницей, патрульный полицейский обратил на меня внимание…
Постучав, вошел. В кресле расположился полицейский, держа на коленях зеленую шляпу. Шазель стоял у окна.
— Малле, — сказал он, — этот месье — инспектор полиции.
— Инспектор Туссен, — представился гость.
Франсуа невнятно пробормотал «добрый день», доковылял к креслу и сел.
— Месье инспектор, — продолжал Шазель, — хотел видеть вас, чтобы задать один вопрос.
Франсуа закрыл глаза. Сопротивление бесполезно.
Инспектор Туссен встал, подошел к нему и коротко спросил:
— Знаете вы этого человека?
Франсуа, взглянув на снимок, узнал человека, которого убил. Ответил:
— Нет. Никогда его не видел.
Инспектор продолжал держать перед ним фото.
— Посмотрите хорошенько, — повторил он. — Вы уверены?
«К чему это коварство с его стороны, этот садизм? Прекрасно знает, что я виноват, зачем же эти вопросы? Не могу больше, сейчас все расскажу».
Сунул руку в карман, достал бумажник своей жертвы и положил его на колени. Но очень удивился, увидев, что инспектор удаляется от него и прячет снимок. Молча слушал, как Туссен поясняет:
— Этот человек пал жертвой… несчастного случая. При нем не было никаких документов. В одном из его карманов нашли только это.
Показал билет метро, на обороте которого были нацарапаны какие-то цифры.
— На билете — номер телефона вашего рекламного агентства. И этот номер — единственный след, который мог бы помочь идентификации этого человека. Я приехал сюда в надежде найти кого-то, кто его знает.
Убрал билет в карман. Шазель развел руками и сказал:
— К сожалению, инспектор, как я вам уже сказал, никогда не видел этого лица. И это не один из наших клиентов. Полагал, что, может быть, месье Малле нам поможет, но и он, как видите, бессилен. Полагаю, что наши сотрудники также ничего не смогут вам сказать…
— Несмотря на это, если вы позволите, месье Шазель, — заметил Туссен, — каждому из них я задам один вопрос. Это не займет более пяти минут. Так что я еще немного задержусь и заранее извиняюсь за беспокойство.
— Ну что вы, пожалуйста.
Шазель проводил гостя до дверей кабинета. Прошел мимо Малле, который до сих пор сидел не шевелясь, но инспектор Туссен, показывая на черный бумажник, лежавший на коленях Франсуа, заметил:
— Можете его спрятать, я не собирался требовать от вас документы.
Очнувшись, Франсуа убрал бумажник в карман и удалился к себе. Сквозь стеклянную стену мог видеть, что делает полицейский. Инспектор останавливался у каждого стола и задавал сотрудникам какой-то вопрос. От всех по очереди получал отрицательный ответ. Никто из Главного рекламного агентства не знал и не видел человека, которого убил Франсуа Малле.
Когда инспектор ушел, Франсуа, не скрываясь, присосался к горлышку бутылки. Шазель, весь багровый от ярости, ворвался в «аквариум», оставив двери открытыми. Все сотрудники должны были слышать, как, охваченный яростью, он вопил:
— Это уже слишком, Малле! Это вам не бар. Черт возьми! Мало вам того, что напиваетесь где попало, вы еще пьете и здесь, на работе! Я вам запрещаю, вы слышите! Категорически запрещаю здесь пить! Там можете делать, что угодно, но не на работе! Что должны думать о вас сотрудники!
Все смешалось в отупевшей голове Франсуа. Он пожал плечами, и этот жест переполнил чашу терпения директора. Налетев на Франсуа, схватил того за лацканы и тряхнул, крича:
— И вдобавок вы еще надо мной насмехаетесь! Пьяница! Вы просто алкоголик! Перегаром от вас так и несет!
Все сотрудники слышали очень спокойный ответ Франсуа Малле:
— А я на вас плевал, месье Шазель.
Физиономия директора стала фиолетовой. Резко отвернувшись, так грохнул за собой дверьми, что стены содрогнулись, и влетел в свой кабинет, как разъяренный бык.
Двадцать пар глаз уставились на Франсуа, который приветствовал их, подняв полупустую бутылку.
— За ваше здоровье! — воскликнул он.
Через несколько минут преемница Мишель, холодно соблюдая дистанцию, пришла уведомить, что месье Шазель просит его незамедлительно к себе. Франсуа отправился в кабинет шефа. Тот, постепенно приходя в себя, заявил:
— После этого скандала вы не можете у нас больше оставаться. Это вполне достаточное основание, чтобы вас уволить. Доработаете только до конца недели!
Сделал неопределенный жест.
— Разве что, — продолжал он, — разве что вы извинитесь передо мной публично. В таком случае я оставил бы вас еще на месяц-другой, пока не найдем вам замену.
Он умолк, достал сигару и закурил. Дым клубился вокруг Франсуа Малле, который как в тумане неожиданно вызвал в памяти сцену, предшествовавшую убийству. Человек, который шел перед ним, курил точно такие же сигары… Откуда он вышел? От Шазеля, очевидно, который угостил его своей сигарой. Адрес, который был у него на листке бумаги, был адресом Шазеля, номер телефона на билете метро — номером агентства. Миллион в пакете? Это Шазель дал ему деньги. Для чего? Он это узнает, если останется еще несколько дней в агентстве. А когда узнает, почему он дал миллион тому типу, которого — как утверждает — никогда не видел, ситуация изменится!
Почесав затылок, сказал:
— Хорошо, месье Шазель. Я готов принести вам извинения.
Около полудня Франсуа вновь вошел в кабинет Шазеля с папкой, набитой бумагами.
— Что там? — буркнул шеф.
— Проекты, которые я хотел бы вам представить.
— Ладно, положите их куда-нибудь.
В этот момент в интеркоме прозвучал женский голос:
— Месье Шазель, какая-то дама просит вас спуститься.
— Уже иду.
Старик вскочил, вначале шагнул за плащом, но, взглянув в окно, решил идти в костюме. Через миг он уже был в дверях. Тем временем Франсуа, помня о намерении следить за Шазелем, приблизился к оставленному плащу. Часы как раз пробили полдень, и сотрудники заспешили на обеденный перерыв. Франсуа был спокоен.
В кармане плаща не было ничего, кроме пары перчаток и связки ключей.
Его ключи! Сейчас полдень, и он только что отправился на свидание с Уллой. Наверняка пойдут обедать, а потом прогуляются в парке. Времени предостаточно.
Кладя бумаги на стол, Франсуа сунул ключи в карман и вышел на улицу — знал, что поблизости есть слесарь…
Тот, дымя огромной трубкой, как раз закрывал мастерскую. Но согласился вновь открыть двери и выслушать просьбу Малле.
— Сделать дубликаты этих двух ключей? Можно. Когда они вам нужны?
— Как можно скорее. Вы могли бы сделать это сейчас же?
Слесарь почесал затылок.
— Вам так спешно? Прямо сразу! Может быть, я что-нибудь подберу… Подождите, посмотрим!
Через несколько секунд вернулся с длинной связкой самых разных ключей, поясняя:
— Знаете, это ключи, которыми я пользуюсь, когда кто-то захлопнет дверь. Думаю, найдется парочка подходящих… Я их вам продам. Это будет стоить чуть дороже, поскольку… сами понимаете…
Отыскал два ключа, почти таких, как нужно.
— Почищу их наждаком — и все в порядке.
Он долго копался, долго искал кусок наждака, наконец надел очки.
— Нет, не получается, нужен напильник.
Церемония тянулась с полчаса, после чего Франсуа, положив ключи в карман, спросил:
— Сколько я вам должен?
— Сейчас посчитаем: два ключа, за срочность — тысяча франков.
Франсуа подал ему банкноту и поспешил к выходу, но мастер задержал его окриком:
— Эй, месье, вы еще должны мне дать свою фамилию и адрес. Понимаете, месье, мне это ни к чему, но полиция всегда требует, на случай, если…
— Прошу, вот мои документы.
— Да не утруждайте себя, не нужно. Прошу только написать разборчиво ваше имя и адрес.
С облегчением Франсуа записал вымышленные имя и адрес и ушел. Пообедал в ресторане, просматривая вечернюю прессу, в которой по-прежнему не было ничего про убийство.
«Все не так плохо. Полицейский мной не интересовался, Мартин вроде отстал, Шазель согласился меня пока оставить… Моро и Бергман с возвращением запаздывают. Ключи от квартиры Шазеля у меня есть. Как-нибудь вечером, в его отсутствие, пойду туда и просмотрю все бумаги. В конце концов найду доказательства, что он знал того типа…»
Вздрогнул. Кто-то, не спрашивая разрешения, уселся за его столик. Удивленно запротестовал:
— Но послушайте!
— Извините, — заявил пришелец, — но мне нравится именно этот столик. А вы можете сменить место.
Франсуа уже открыл рот, собираясь отчитать грубияна, но застыл, увидев, что человек держит между пальцами. Цепочку с двумя ключиками от автомобиля. На другом конце цепочки висел шарик из оникса.
Франсуа перевел дух, разглядывая своего визави. Этого человека он никогда не видел.
Мужчине было около сорока. Волосы очень светлые, лоб высокий, крупный рот с отвисшей нижней губой. Глаза были скрыты большими дымчатыми очками. Помахивая перед Франсуа ониксовым шариком, он злорадно ухмылялся.
— Вы меня никогда не видели, но я знаю вас очень хорошо, — заметил он.
Говорил незнакомец плохо, сильно шепелявил. Франсуа, склонившись над столом, внимательно его разглядывал.
— Мы поддерживали письменный контакт, месье Малле, — продолжал незнакомец. — Меня зовут Мартин.
Вел он себя весьма непринужденно, несмотря на потертый костюм, сомнительной свежести белье, потрепанный воротничок рубашки и грязь под ногтями. Только суетливость пальцев выдавала неуверенность и настороженность. Франсуа старался разглядеть выражение его глаз, закрытых очками, но напрасно.
— Вы не слишком разговорчивы, месье Малле. Но ведь мы в кафе! Не возражаете, я закажу вам средство облегчить беседу? Гарсон!
Мартин заказал два коньяка. Потом продолжал, не переставая играть с ониксовым шариком.
— Я впервые встретил вас восемь дней назад, около полуночи, на кладбище Монмартр. Не припоминаете? Правда, вы были весьма заняты, так что могли и не обратить на меня внимания…
— Чего вы хотите? — спросил Франсуа, не в состоянии оторвать взгляд от качающегося шарика.
— Что это вы вдруг заторопились? Выпьем!
Мартин сунул ключи в карман пиджака. Взял бокал, принюхался и выпил залпом. Потом перевел дух и спросил:
— Сигареты у вас есть?
Первый страх прошел. Франсуа даже немного расслабился. Решив поскорее со всем покончить и опередить противника, сказал:
— Сигареты есть, но для меня.
— Ладно, ладно. В таком случае я закурю свои, мой дорогой друг.
— Я вам не друг.
Незнакомец криво ухмыльнулся.
— Немного у вас друзей, правда? Единственные, с кем вы поддерживаете контакт, — это Фехтеры.
— Давайте с этим покончим. Чего вы хотите? Предупреждаю, что шантаж уголовно наказуем.
Мартин оглянулся и прошипел, понизив голос:
— Вы с ума сошли! Нас могут услышать!
Ухмыльнулся и, еще понизив голос, добавил:
— Да, шантаж наказуем. А убийство тем более.
Франсуа вытер вспотевшие руки салфеткой. Вокруг них кипела нормальная жизнь. Метрдотель накрывал соседний столик, чтобы усадить за него двух солидных клиентов. Чуть дальше две женщины в шляпках, смахивавших на зонтики, чему-то громко смеялись.
Один из официантов пересек зал, громко восклицая:
— Счет на третий столик!
Окружение было банальным, атмосфера совершенно заурядной. Присутствие человека в черных очках ничьего внимания не привлекало.
— Закончим этот разговор, — сказал Франсуа. — У меня нет времени. Чего вы от меня хотите?
Мартин потер руки, вероятно собираясь растянуть удовольствие как можно дольше.
— В ту ночь, месье Малле, вы убили человека, чтоб его ограбить. Я все видел. Находился тогда в десяти шагах от вас, в своей машине. Разумеется, не знал, кто вы такой, и рисковал, что мое любопытство никогда не будет удовлетворено, если бы вы не оставили множества следов своего пребывания: металлическую трубу с отпечатками ваших пальцев, ключи от машины с выгравированными именем и адресом… Дилетантская работа, мой дорогой друг. Не люблю хвастаться, но не будь там меня, не убери я после вашего отъезда все улики, не пришлось бы долго ждать вашего ареста.
Франсуа пожал плечами. Выпитое спиртное взбодрило его мозг. Он почувствовал себя в состоянии противостоять Мартину.
— Вы рассказываете мне очень интересную историю, — начал он, — только выдуманную от начала до конца. Я никогда никого не грабил, моих заработков мне вполне хватает. Правда, мои ключи от машины где-то потерялись, но вы их могли найти где угодно. Вы рассчитываете запугать меня и выжать из меня деньги. Но нет, не на такого напали, месье Мартин. Так что — до свидания!
— Очень хорошо. Просто отлично. А свинцовая труба с вашими отпечатками и засохшей кровью вашей жертвы — разве это не улика?
— И что дальше? Где она у вас, эта труба? Сможете предъявить ее полиции?
Мартин вновь залился каким-то лошадиным ржанием и со сладкой миной повернулся к Малле.
— Вы невероятно спокойны, правда? Думаете: этот идиот отослал мне единственную убедительную улику, вместо того чтобы пойти и все рассказать полиции. И ошибаетесь. Вам я отправил точно такой же кусок трубы, вымазанный кровью. Но не тот, мой дорогой друг. Совсем другой, и кровь на нем куриная. Признаю, что шутка вышла глупая, но нужно же было подготовить вас к разговору. Вот для того и пакет, письмо и звонок во время вашего отсутствия.
Больше Франсуа и не думал выкручиваться. Бледный, тяжело дыша, он ненавидяще уставился на Мартина.
«Я у этого мерзавца в руках. Он может делать все, что угодно. Он единственный свидетель, и у него все улики… Я должен их забрать. Должен, любой ценой!»
А тот продолжал:
— Месье Малле, если вы попытаетесь предпринять против меня какие-то действия, в случае если со мной случится несчастье, орудие преступления вместе с соответствующим письмом будет доставлено в полицию в течение двадцати четырех часов. Я человек осторожный.
— Ну так что? — выдавил Франсуа.
— Ничего особенного. Я сказал вам все, что хотел. Могу засадить вас за решетку. Полагаю, вы сумеете верно оценить стоимость того, что я о вас знаю…
«Он блефует. Наверняка безумец. Невозможно быть свидетелем убийства и не сообщить в полицию. Нет, он определенно ненормальный».
Наступила долгая пауза. Мартин, закончив свою речь, достал очередную сигарету, облизнул фильтр и закурил.
— Сколько вы хотите?
— Я простой человек, у меня скромные запросы. Небольшой дом в деревне, садик, где можно разводить цветы…
— Так сколько?
— Пять лимонов.
— Что?
Пять миллионов, разумеется, наличными.
Франсуа схватился за горло, словно его душили.
«Пять миллионов? Да где же их взять? Допустим, заложу наш дом в Шато, продам машину и украшения жены. Пусть заплачу, но у меня же ничего больше не останется. Ничего, и в следующем месяце останусь без работы. Это невозможно. Но если откажусь платить, он выполнит свои угрозы — выдаст меня полиции. Нет, все отрицать — и ничего они не докажут… Но отпечатки пальцев, проклятые отпечатки…»
— Нет у меня таких денег! Вы с ума сошли!
— Имей я пять миллионов — смогу и вылечиться! Это мое последнее слово. Подумайте как следует, месье Малле. Только недолго. Я позвоню вам послезавтра утром. И вы мне скажете — да или нет, но предупреждаю: в том случае, если вы не цените свою свободу в эту сумму и если рискнете отвергнуть мое предложение, я могу ближе заинтересоваться вашей женой. Вы слышите меня? Я займусь ею вплотную. У вас красивая жена, месье Малле. Наверняка вы ее очень любите, и если что-нибудь случится, уверен, вы почувствуете себя в ответе за это. Гарсон, сколько я должен за два коньяка?
Когда Франсуа поднял глаза, Мартина уже не было.
«Я знаю принципы шантажа. Если начать платить, перестать просто невозможно. Придет день, когда останусь без гроша. Но он убьет Джульетту… Нет, так рисковать я не могу. А может быть, лучше отдаться в руки правосудия? Какой будет скандал… И Джульетта мне этого никогда не простит, я это знаю. Бросит меня, а это даже хуже, чем если бы умерла. Тем хуже. Я должен рискнуть и любым способом отобрать у него улики. Даже если придется еще раз совершить убийство».
— Гарсон, еще коньяк и счет.
Из ресторана он вышел, немало удивленный, что никто в толпе на него не смотрит. У дверей агентства заметил выходящего из машины Шазеля в компании шведки. Шеф направлялся в сторону агентства. Ускорил шаги, чтобы успеть войти раньше, оказаться поскорее в его кабинете и сунуть ключи Шазеля в карман плаща из верблюжьей шерсти.
«Странно, но после разговора с Мартином я чувствую себя куда спокойнее. Наверняка потому, что неизвестность кончилась. До сих пор я опасался самого худшего. Теперь знаю, что у полиции на меня ничего нет. Знаю, что Шазель даже не догадывается, что я намеревался его убить. Только один человек — Мартин — знает о моем преступлении. Но он не опасен. Я найду способ его обезвредить. Буду делать вид, что согласен на его предложение, предложу встречу, при которой должен произойти обмен — пять миллионов за орудие преступления. Разумеется, у меня пяти миллионов не будет, но зато у него будет та свинцовая труба и я ее отберу. И тогда он окончательно успокоится. Навсегда. Я должен ее заполучить… Нужно забрать у Шазеля мой револьвер. Ведь дубликаты ключей у меня…»
Джульетта разговаривала по телефону в соседней комнате. Франсуа хорошо ее слышал. Договаривалась о встрече.
— Хорошо, до завтра. Пока.
Вернулась в гостиную. На ней было желтое платье, туфли на очень высоких каблуках, волосы свободно падали на плечи. Села рядом с Франсуа. Была весела и довольна. Франсуа обратил на это внимание.
— Утром я иду к Эдиане. Она представит меня одному господину из Южной Америки, который хочет организовать разъездной показ моделей. Представляешь, шестимесячная поездка по Южной Америке!
Ее радость раздражала его. Думала только о поездке, а не о нем. Ведь он останется совсем один. С трудом справляясь с голосом, спросил:
— И ты бы поехала? Оставив меня?
Джульетта пожала плечами:
— Ты тоже можешь ехать, не возражаю. Но кто заменит тебя в агентстве?
Он кисло усмехнулся. Последних десять дней он то и дело словно попадал под холодный душ. Мгновение покоя — потом удар, и так без перерыва. Как только расслабишься — дурные вести тут как тут. Но на этот раз он не сдастся, нет, он будет бороться.
— Поездка наверняка не состоится, — заявил он. — По крайней мере, не с твоим участием. Ты не поедешь.
Джульетта удивленно повернулась к нему.
— Но почему? Не вижу, что мне может помешать.
— Я. Я запрещаю тебе ехать.
— Ты? По какому праву?
— По праву, которое ты мне сама дала, выходя за меня замуж. Должна остаться со мной, иначе…
— Что иначе?
Гнев уступил вдруг место глубокому унынию. Нет, не способен он ни с кем бороться, он просто несчастный глупец, влюбленный без взаимности в собственную жену. Сделал какой-то неопределенный жест и, уронив голову на грудь, умолк. Джульетта не отставала:
— Нет, продолжай. Ты уже сказал и слишком много, и слишком мало.
Молчал. Джульетта встала и ушла.
«И снова то же самое, я все испортил. Не могу я так больше, не могу. Куда ни повернусь, повсюду встречу или ненависть, или равнодушие. И не у кого спросить совета…»
Отправился за Джульеттой в ее комнату. Встретила она его более чем холодно. Закурив, он беспокойно зашагал взад-вперед.
— Джульетта, ты не можешь оставить меня одного. Сейчас я все объясню…
Искал в ее глазах хоть искру интереса, но она занялась маникюром. Слова он подбирал с трудом.
— Я убил человека.
Флакончик с лаком выпал у Джульетты из рук, оставив на туалетном столике красное пятно. Она потрясенно уставилась на Франсуа.
— Убил человека, — с нажимом повторил он.
— Но… Как это может быть? Ты не пьян?
— Нет. Я говорю правду.
— Кого?
— Не знаю.
— Когда?
— Неделю назад. В тот вечер, когда ты поехала к Фехтерам на бридж.
— Но почему?
Смотрела на него как на совершенно чужого человека, с явным страхом во взгляде. Франсуа раздавил в пепельнице окурок, присел на край кровати и обхватил голову руками.
— Шазель решил меня уволить. Это было три недели назад. Сказал, что больше не хочет меня видеть. Ненавидит меня из-за тебя.
— Из-за меня?
— Да, поскольку ему так и не удалось тебя заполучить. Скоро найдет кого-нибудь на мое место и вышвырнет меня на улицу.
— Почему ты мне раньше не сказал?
— Вот, говорю сейчас. До последнего момента была надежда, что все как-то устроится. Ну вот, и я решил убить Шазеля.
Он горько рассмеялся.
— Вел себя как последний идиот. Поджидал его у дома, увидел, как выходит. Пошел во тьме за ним, решив убить его свинцовой трубой. Был пьян, ничего толком не видел и потому перепутал его с другим. Убил человека, которого никогда в глаза не видел.
Джульетта с исказившимся лицом прижала руку ко лбу и прошептала:
— Ты убил… Ты хотел убить Шазеля… Но почему?
— Он никому ни слова не сказал, что меня увольняет. Умри он до возвращения компаньонов, никто бы ничего не знал, а я мог стать директором вместо него. Вот только я убил не того.
Джульетта по-прежнему ничего не понимала.
— Убил лишь только для того, чтобы сохранить свое положение?
Он заставил себя усмехнуться.
— Сохранить положение — это прежде всего сохранить тебя. Я не хотел терять тебя, Джульетта, хотел удержать любой ценой. Жизнь моя стала бы ничем, лишись я тебя. В тот вечер я решил, что ты была у него. Ну и пришел в ярость. Если бы не муки ревности, и не подумал бы об убийстве. Вот видишь, что будет, если ты уедешь.
Подняв глаза, взглянул на нее с надеждой, но Джульетта, нахмурившись, думала о чем-то другом. И наконец, спросила:
— Ты не оставил там следов? Тебя не допрашивали?
Он рассказал ей все: о кладбище, ключах, свинцовой трубке, о шляпе незнакомца, о странном молчании прессы, своих бессонных ночах, о постоянном страхе. И наконец о пакете, письме, встрече с Мартином и угрозах шантажиста. Подавленно закончил:
— Вот во что я влип, Джульетта. И только ты виновата в моем поступке. Ты должна мне помочь…
Джульетта, встав, заходила по комнате. Нервно сплетая пальцы, что-то бормотала про себя. Внезапно застыла перед ним.
— Его деньги все еще у тебя с собой?
Он порылся в карманах, положил перед ней пачку денег и бумажник.
— Деньги, — сказала Джульетта, — не улика. Их можно спрятать. Что же касается бумажника, давно пора его уничтожить.
И, вооружившись ножницами, старательно изрезала бумажник в клочья, которые спустила в туалет. Потом повернулась к мужу:
— Тот человек, которого ты… Ты уверен, что он вышел от Шазеля?
— Полагаю, что так, но не уверен.
— Ладно. Он вышел с миллионом, который только что дал ему Шазель. В крупных банкнотах. И более того, у человека не было при себе документов. Скорее всего, он держал Шазеля на крючке, и это объясняет, почему Шазель не опознал его на снимке, который показывал полицейский. Нужно избавиться от Шазеля любой ценой.
— Что ты хочешь сделать?
— Позвонить в полицию, инспектору Туссену. Сказать, что видела, как этот человек выходил от Шазеля. Все очень просто. Полиция решит, что Шазель убил его, чтобы вернуть деньги. Прежде чем старый хрыч докажет свою невиновность, ты сядешь в кресло директора, а не за решетку.
Джульетта реагировала иначе, чем ожидал Франсуа, и это было прискорбно. Казалось, что поступок мужа сочла достойным сожаления — и только, и слишком не переживала. Ну, как будто была разбита ваза. И Франсуа чувствовал себя все более встревоженным таким спокойствием жены, ее холодным расчетом и логикой.
Рискнул спросить:
— А Мартин, этот шантажист? У него в руках улики…
Джульетта прикусила губу.
— Мы им займемся…
Франсуа испугался. Теперь он уже жалел, что все рассказал Джульетте.
— Но мы не можем обвинять Шазеля…
— Предпочитаешь, чтобы обвинили тебя?
Он опустил голову, но все же добавил:
— Так нельзя. Ты не должна…
Пожала плечами. Она была готова на все, но Франсуа не знал, боролась ли она за его спасение или спасала прежде всего себя. Чувствовал себя ужасно несчастным. Хотел, чтобы Джульетта посоветовала ему, как все исправить… А она думала только о том, как разработать план защиты.
— Алло? — уже говорила Джульетта в трубку — Это следственный отдел? Могу я поговорить с инспектором… — вопросительно повернулась к Франсуа, забыв фамилию.
— Туссен, — подсказал он.
— Туссеном, — закончила она. Потянулись минуты ожидания. Потом Джульетта сказала:
— Инспектор Туссен? Я, собственно, по поводу убийства, которое имело место на прошлой неделе на кладбище Монмартр. Советую вам допросить некоего Виктора Шазеля, живущего на улице Дамремон, 44. Убитый его шантажировал…
Поспешно повесила трубку. Франсуа утер пот со лба, вытер руки. Джульетта вновь взяла в руки флакончик с лаком, который не весь вылился, обмакнула кисточку и вновь занялась ногтями с таким спокойствием, словно только что вышла из парикмахерской. Чуть погодя сказала:
— Возможно, это ничего не даст, но стоит попробовать. Если не получится, сразу увидим.
«Никто не знает толком людей, с которыми живет. Ведь я воображал себе Джульетту натурой чуть фривольной, немного снобистской, немного пустоватой. Никогда и подумать не мог, что она так холодна, так расчетлива и бесчеловечна… Но, может быть, такая ее реакция вызвана только обстоятельствами? Любит меня и не хочет видеть за решеткой?..»
— Не иначе ты с ума сошел, если решился на убийство, — сказала между тем Джульетта. — И так тебе еще повезло. Но нужно было раньше мне обо всем рассказать! Я полагала, что у тебя проблемы в агентстве, и потому ты в таком понуром настроении. Никогда бы не поверила, что ты… Надеюсь, что еще не поздно.
— А Мартин? — вновь повторил Франсуа.
— Мартин, Мартин! Только от тебя и слышу. И Мартин твой тоже окажется за решеткой, вот увидишь! Нужно узнать его настоящее имя, где живет, чем занимается и что он делал в вечер убийства. Ох, какую же ты сделал глупость!
«Скажи я ей раньше, что хочу убить Шазеля, велела бы мне надеть перчатки, чтоб не оставить отпечатков пальцев, или посоветовала воспользоваться револьвером. Она меня пугает. Не отдает себе отчета в омерзительности самого преступления, того, что значит смерть любого человека. Для нее это только слова. Нужно увидеть убитого, чтобы понять, что это в действительности значит. Это ужасно — лишить кого-то жизни. Это ужасно — присвоить право на убийство. Никогда больше мне не быть прежним! И Джульетте никогда этого не понять!»
Джульетта растопырила пальцы со свежим маникюром и, помахивая ими, сказала с тяжелым вздохом:
— Нужно отмыть туалетный столик, а ацетона больше нет!
«Для нее все уже кончено! Все кончено тем телефонным звонком. Анонимный донос, фальшивый к тому же! И ничего».
— Уже второй час. Сейчас ты пойдешь в агентство и постарайся вести себя совершенно естественно.
Он встал, с трудом держась на ногах. Поцеловать Джульетту? Нет, на это он не способен. Взял плащ и шляпу, Джульетта крикнула через комнату:
— Сегодня вечером у нас гости, Бриджит и Эмилия. Постарайся вернуться пораньше.
«Вернись пораньше! Джульетте хоть бы что! Весь вечер будет веселиться, как будто ничего не случилось. Знай я, как она себя поведет, молчал бы».
Дядюшка Август топтался рядом с ним, жалобно вздыхая, давая понять, что хочет закурить, Франсуа обыскал карманы, нашел сигареты, угостил старика и закурил сам.
Старик жадно затянулся дымом. Глядя на него вблизи, Франсуа прочитал во взгляде калеки что-то такое, отчего едва не заплакал. Похлопал дядюшку по плечу и вышел. В коридоре наткнулся на консьержку, которая сообщила, переводя дух:
— Вам принесли письмо. Знай я, что вы спускаетесь, не шла бы наверх.
Пока женщина тяжело топала по ступенькам, Франсуа вскрыл конверт.
«Я передумал. Это будет стоить шесть миллионов».
Пожав плечами, сунул листок в карман.
Встречу он назначил на семь часов вечера на перроне станции метро «Сталинград». Мартин принял все меры предосторожности. Франсуа пытался узнать, где тот живет, но напрасно. Ничего не сказал, ни в чем не проговорился. Только сообщил:
— Завтра, в семь часов, станция «Сталинград», в сторону Порт де ла Виллет, на перроне, на уровне первого класса. Деньги должны быть наличными, завернуты в пакет.
— Вы дадите мне взамен…
— Увидите сами. Но предупреждаю, не пытайтесь чего-нибудь затевать, иначе…
И повесил трубку.
Франсуа после совещания с Джульеттой сложил в пачки чистые листки бумаги, нарезанные по формату десятитысячных банкнотов. В целом получилась пачка размером с Малый Лярусс. Франсуа не верил, что Мартин попадется на столь примитивную уловку, но идея Джульетты не была лишена смысла.
— Он недоверчив и придет с пустыми руками. Дашь ему пакет, тут же примется рвать упаковку. Увидев, что там только бумага, придет в ярость, будет тебе угрожать, но в конце концов назначит новый срок. Я пойду с тобой. Правда, он меня уже видел, но издали, так что не обратит внимания. Тем более он понятия не имеет, что ты мне все рассказал. Стану держаться в стороне. Когда вы расстанетесь, буду двигаться за ним и прослежу до самого дома. А потом посмотрим.
— Джульетта, я не хочу, чтобы ты вмешивалась в это дело.
— Разве меня это не касается?
— Это слишком опасно.
— Что он может мне сделать? Застрелить меня на людной улице в семь часов вечера? Я пойду с тобой, узнаем, где этот человек живет, как на самом деле его зовут, есть ли у него сообщники и куда он спрятал ту несчастную свинцовую трубу… Только тогда сможем покончить с этим делом.
Франсуа уже не пытался сопротивляться. Безвольно позволял собой руководить, как пудель на поводке.
— Я буду стоять на перроне напротив вас, — продолжала Джульетта. — Дождусь его появления и тогда перейду на другую платформу. Таким образом, буду готова сесть в поезд или выйти со станции следом за ним.
— Он узнает тебя…
— Надену черный плащ и шляпу. И внимания на меня не обратит, можешь быть спокоен.
Но Франсуа спокоен не был, стоя на перроне метро со своим Ляруссом под мышкой. Не мог удержаться, чтобы то и дело не бросить неспокойный взгляд на Джульетту, которую видел напротив, по ту сторону путей. Выпил, чтоб добавить себе отваги, однако это не принесло желаемого эффекта. Взглянул на часы: семь ноль пять.
«Мартин что-то заподозрил и не придет. Или пришлет вместо себя кого-то, кто велит идти с ним… Так и есть! Нет, это не он. Сколько же тут народу…»
С глухим грохотом на станцию въехал поезд и остановился, завизжав тормозами. Выходившая толпа втиснулась в собравшихся на перроне людей, собиравшихся входить. Постояв с минуту, поезд покинул станцию. Потом турникеты впустили новую волну мужчин и женщин.
Поезда подходили к перрону один за другим с минутными или двухминутными интервалами.
Франсуа, пользуясь мгновениями перерыва, искал взглядом Джульетту. Сидя на скамье под цветной афишей, та совсем затерялась в толпе пассажиров.
Семь двадцать. Мартин уже не придет.
— Я давно за вами наблюдаю, — услышал он вдруг голос рядом. Поднял глаза. Плащ Мартина, его темные очки, поношенная шляпа. И руки — пустые.
— Вы меня обманули. Ничего не принесли, — возмутился Франсуа.
Их миновала группа рабочих, направлявшихся к последним вагонам. Молодежь вела себя шумно. Франсуа взглянул на Джульетту, видел, как она встала и торопливо направилась к переходу. Через минуту будет там.
Мартин сел рядом с Франсуа.
— Я должен был принять определенные меры предосторожности, мой дорогой друг, — пробормотал он. — Я веду опасную игру и не имею никаких гарантий вашей порядочности. Принес предмет, который вам так хочется получить, но оставил его, обернув в старые газеты, в одной из корзин, куда бросают использованные билеты. Только вот стоит она не на этой станции, а на которой — этого я вам не скажу.
Тут он снял вдруг темные очки, и Франсуа наконец понял, почему он их носит. Глаза у Мартина были страшные, с суженными зрачками, с белками, покрытыми густой сетью красных прожилок. Достав из кармана платок, утер слезы, которые уже потекли по щекам. Грустно пояснил:
— Конъюнктивит. Электрический свет вызывает постоянное раздражение.
Франсуа почувствовал к нему жалость, но ненадолго, потому что Мартин сразу пошел в атаку:
— А теперь покажите, что там у вас в пакете, проверим на всякий случай, а потом я пойду за своим пакетом и вручу его вам в обмен на ваш. Согласны?
Франсуа побледнел. Это был конец. В такой ситуации у него не было шансов добыть проклятую трубу. Постарался потянуть время.
— Вы хотите доказательств с моей стороны, но не представляете их со своей. Вы с тем же успехом можете еще раз повторить свой фокус с трубой, как и раньше. У меня нет никакой уверенности…
Смех Мартина был заглушен грохотом, вызванным прибывшим к перрону очередным поездом. Их опять окружила толпа, и Мартин ответил:
— Дорогой друг, я понимаю ситуацию. Вы думаете, что свинцовая труба вполне могла бы остаться в своем укрытии, ну, например, в результате несчастного случая, из-за которого я лишился бы жизни. Но я это предвидел. Один из моих друзей стоит там на страже и, если я не вернусь максимум через час, достанет сверток и отправит его в полицию вместе с письмом, которое у него в кармане. Так что не советую толкать меня под колеса.
«Он просто читает мои мысли! Невероятно. Я-то как раз хотел ему предложить пройтись немного. И в тот момент, когда придет очередной поезд, столкнуть его на рельсы. Но не меньше сотни свидетелей увидят, что я сделал, и, кроме того, я больше не хочу убивать. Я не убийца!»
— А вот пожалуйста, — продолжал Мартин, — я готов отдать вам то, что для меня уже бесполезно.
В руке Франсуа очутились его ключи от машины с брелоком из оникса. Машинально он накрутил цепочку на палец. Мартин стал терять терпение.
— Ну что? Вы отдадите мне пакет? А может быть, там внутри ничего нет?
Взяв пакет, достал из кармана пилочку для ногтей, перерезал шнурок, проковырял в бумаге окошко и заглянул внутрь. И тут же содрогнулся от ярости.
— Какое свинство! А я-то вам доверял.
Франсуа сдержался, чтобы не выказать никакой реакции. Он тоже вздрогнул, но от страха. Через плечо шантажиста заметил силуэт Джульетты, которая делала вид, что смотрит расписание.
«Вот и случилось то, чего я боялся. Дай мы ему аванс, история бы затянулась, а потом? По крайней мере, он мог бы согласиться на отсрочку. Потом бы видно было».
— Я… Я не мог собрать столько денег. Это невозможно. Я…
Автоматические турникеты закрылись: на станцию прибыл поезд. В толпе спешивших пассажиров Мартин стал беспокойно озираться вокруг. Когда толпа рассеялась, со злостью бросил:
— Решил перехитрить меня? Ошибаешься! Я поступлю с тобой покруче, чем ты с ним. Мне уже случалось рисковать, но меня ни разу не взяли. И я тебе устрою, сволочь! Убил Генриха, а ведь ты его никогда даже не видел!
В голове Франсуа все смешалось.
— Генриха? Какого Генриха?!
— Моего коллегу, дерьмо ты этакое! Человека, которого ты убил и у которого украл миллион!
«Так это был его сообщник. Все ясно или почти все. Они были вполне подходящей парой, которая шантажировала Шазеля. И Мартин в ту ночь поджидал своего компаньона, который должен был принести миллион, полученный от старика. Должны были встретиться на площади Клиши. Мартин, не дождавшись Генриха, начал что-то подозревать. Поехал ему навстречу, нашел труп, свинцовую трубу и мои ключи от автомобиля. Остальное домыслил. И решил теперь шантажировать меня…»
Ониксовый шарик так и скользил между пальцами Франсуа Малле. Мысли его тоже неслись с безумной скоростью. Торопливо сказал:
— Послушайте, этот миллион у меня. Миллион, который я нашел у вашего приятеля. Я отдам вам его сейчас, немедленно, если вы придете ко мне. Через два дня дам еще миллион. А через неделю — остальное, все остальное. Но шесть миллионов сразу не могу! Нужно продать машину, мой дом в деревне…
— Это твои проблемы. Ты должен добыть эту сумму, а я должен ее получить. Согласен, миллион сейчас, а лучше утром, остальное позднее. О встрече договоримся по телефону. Но без фокусов. Разумеется, орудие преступления я пока оставлю у себя.
Малле видел свое отражение в стеклах очков Мартина. Видел свое лицо, искаженное страхом и тревогой. Чувствовал, что за ним следит жена. Не хотел, чтобы она была свидетелем его страха, поэтому отвернулся, крутя в руках цепочку с брелоком. Какой-то ком стоял у него в горле, огромный ком, а в голове грохот метро отзывался глухим и страшным гулом, предвестником безумия.
«Еще немного, и я не выдержу, начну кричать, что я преступник и ничтожество. А если я это сделаю, значит, я безумец, я действительно сошел с ума. А я не хочу быть безумцем…»
— Ну что, дерьмо, о чем задумался? — не выдержал Мартин. — Убийца! Зачем ты убил Генриха, а? Для чего? Он тебя никогда в глаза не видел! Или ты сделал это по приказу своего шефа? Это Шазель велел тебе: «Уберите его и получите миллион»? Но ты ему не поможешь, я до Шазеля и так доберусь. Вначале заполучу его деньги, а потом и его самого.
«Господи, лишь бы он наконец замолчал. Лишь бы этот проклятый шар перестал вертеться у меня в голове… Лишь бы все наконец кончилось, лишь бы Джульетта ушла и все исчезло…»
С тихим треском цепочка лопнула и в руке Франсуа остался зеленый шарик. Он пристально уставился на него. Да, брелок лопнул, как и вся его жизнь. Шарик из оникса ничего не скажет, ничему больше не послужит. Он сыграл свою роль. И теперь был только зеленым шариком, предметом абсолютно ненужным.
— Вот и мой поезд. Я исчезаю. Вы еще останетесь тут, и не пробуйте за мной следить… До скорого свидания, мой дорогой друг.
Франсуа ничего не слышал. Тем временем Мартин еще что-то сказал, встал и направился к краю перрона. Поезд был еще в туннеле. Люди поднимались с мест. Джульетта тоже двинулась вперед. Франсуа по-прежнему ничего не слышал.
Он не отрывал глаз от маленького зеленого шарика, все еще сжимая его в ладони. Потом рука его выпустила этот маленький шарик, и тот покатился по перрону. Проводил его взглядом. Куда он докатится? Тот уже почти достиг края перрона. И вот какой-то человек, поднявший на ходу ногу, сейчас поставит ее на этот шарик, такой незаметный!
Грохот поезда все усиливался. Стопа опустилась на шарик. Правая стопа шантажиста Мартина. Франсуа вскочил. Хотел крикнуть, предупредить Мартина, чтоб тот не поскользнулся. Но ни единого звука не вылетело из его уст.
Вдруг пронзительно закричала женщина. Мартин, теряя равновесие, замахал руками, закачался и, казалось, в последний момент сумел удержаться, замерев на краю перрона. И вдруг рухнул под колеса локомотива.
Раздался страшный крик, визг, скрип тормозов. Разнесся запах паленого мяса. Слышны были женские крики и возбужденные голоса мужчин. Все бегали и метались вокруг неподвижного Франсуа Малле.
Потом кто-то положил ему руку на плечо. Над ухом он услыхал голос Джульетты:
— Пойдем…
Как автомат, он машинально отреагировал на звук знакомого голоса. Послушно двигаясь за женой, поднялся по лестнице, потом прошел длинным коридором, потом опять по лестнице, чтобы наконец оказаться посреди холодной и враждебной ночи.
Джульетта слабым голосом сказала:
— Значит, теперь нет уже никакой возможности отыскать свинцовую трубу.
— Никакой.
Джульетта перевела его через улицу в кафе напротив. Вокруг шум, суета. Франсуа выпил два бокала чего-то, не зная, что пьет.
Джульетта спросила:
— Что теперь будешь делать?
Ответил вопросом на вопрос:
— Что мне теперь делать?
Выпил еще два или три бокала. Джульетта потянула его за рукав:
— Пойдем. Нам пора.
— Нет.
— Пойдем, на тебя смотрят.
— Нет.
«Почему даже она действует мне на нервы? Разве для нее имеет какое-то значение, вернусь я или нет? Не хочу домой. Не хочу туда возвращаться. Мне что-то нужно сделать. Что-то весьма срочное».
Тем не менее пошел за ней. Добрались до стоянки такси. В конце поездки Джульетта спросила про деньги — у нее в кошельке оказались только две банкноты по тысяче, а у водителя не было сдачи. Достал свой бумажник. Джульетта взяла, сколько надо.
— Пойдем.
— Нет.
Но сам послушно шел за ней. Поднялись по лестнице, Джульетта позвонила. Открыла Жанна и сразу спросила:
— Вы не заболели?
— Нет. Я только очень устал и немедленно ложусь спать.
Франсуа лег, не слишком представляя, что делает. Успел услышать только, как служанка сказала:
— Около шести тут приходил какой-то месье. Некий инспектор Туссен. Сказал, что еще зайдет.
Судя по тому, что все утро он слышал колокольный звон, было воскресенье. Правда, он не мог сообразить, в самом деле это бьет колокол или звенит у него в голове. Долго слушал этот воскресный перезвон, а потом зарылся в подушку. Через несколько минут вынырнул, как раз вовремя, чтобы услышать обрывок разговора:
— Вы полагаете, доктор, что ему нужно пройти курс лечения?
— Не думаю, что это неизбежно. Нужно просто…
Снова впал в полусон. И снова звон, звон, звон…
— Пей, пей, это тебе поможет.
Выпил и снова впал в дрему. Зазвонил телефон. Трубку взяла Джульетта.
— Да, это я. Он болен. Мне нужно с вами встретиться. Все, что захотите. Немедленно, если желаете. Я готова.
Сон. Кошмар.
Ночь. Идет Франсуа Малле. Это убийца, это я… Он… Я… идет за своей жертвой. Он смеется, он доволен. Поднимает руку — и наносит удар в висок. Трещит кость. Он мертв. Но вот поворачивается к Малле и спрашивает: «Что, теперь доволен?» Это Джульетта. Я убил Джульетту, хотя не хотел этого. Джульетта навсегда меня покинет, раз я ее убил. Не уходи, Джульетта, останься со мной… Ей звонит Шазель: «Джульетта, я хочу с вами переспать, приезжайте немедленно». И она спокойно отвечает: «Разумеется, если вам угодно, я готова».
Стряхнул оцепенение. Тихо позвал:
— Джульетта!
Пришла Жанна.
— Мадам вышла. Что вам угодно?
— Куда она пошла?
— Ничего не сказала. Хотите пить?
— Нет. Когда вернется?
— Не знаю. У вас горячка…
«Да, у меня горячка, но я должен что-то сделать, должен быть в форме. В хорошей форме».
— Принеси мне аспирин и приготовь ванну.
— Но…
— Жанна, делайте, что вам говорят.
Жанна вернулась со стаканом воды и таблетками аспирина. Франсуа проглотил четыре сразу и встал. Комната закружилась перед глазами, но через несколько секунд все прошло. Поплелся в ванную.
Развернул душ над ванной, вошел в теплую воду и погрузился в нее. Потом направил на себя струи ледяной воды. Дрожа от холода, погрузился вновь в теплую и повторил это действие еще три раза, пока не почувствовал себя достаточно бодрым.
Вытерся мохнатой рукавичкой. Душ успокаивающе подействовал на его нервы. Чувствовал себя почти нормально и, во всяком случае, полностью пришел в себя.
Оказавшись в столовой, налил полный бокал коньяку и выпил. Проверил часы. Была половина седьмого. Стал одеваться. Выбрал белую рубашку, серый костюм, галстук соответствующего цвета, черные полуботинки. Не забыл взять бумажник, как и пачки банкнот того самого краденого миллиона, что хранился у него в столе. Положил в карман два письма, полученных от Мартина. Пригодятся. Еще взял ключи, с помощью которых собирался попасть в квартиру Шазеля.
«Телефонный донос Джульетты не дал эффекта. Видимо, Шазеля попросту допросили и он решительно отрицал, что знаком с жертвой. С этим делом пора кончать. И плевать мне на последствия, плевать на все, потому что я уже убил двоих, потому что Джульетта сейчас с Шазелем. Мне нечего терять, только свою жизнь. А она мне уже осточертела».
Выглянул в окно. Смеркалось, скоро наступит ночь. Взял плащ, шляпу и направился к дверям. Жанна и дядюшка Август поджидали его в прихожей. Жанна сказала:
— Вы больны, нельзя вам выходить из дому.
— Позвольте пройти!
Служанка с недовольной миной удалилась. Старичок, хватая Франсуа за плечо, пытался о чем-то спросить.
— Позвольте пройти! — повторил Франсуа.
На лестнице встретил незнакомца, осторожно несшего что-то стеклянное. Автомобиль Франсуа стоял на обычном месте. Сев за руль, поехал в сторону площади Клиши.
«В воскресенье он дает прислуге выходной. Чтоб спокойно приводить к себе женщин. И сейчас Джульетта, несомненно, с ним, в его спальне. Войду тихо, без шума, раз у меня есть ключи. Ничего не услышат. Вначале разыщу мой револьвер. Где он может его держать? Вероятно, в одном из ящиков стола. Значит, возьму револьвер и открою дверь в спальню. Все будет очень легко. Пристрелю их обоих. Отвечать за убийство все равно только раз, а я совершил уже два. Уж на этот раз не ошибусь. Когда сделаю это, спокойно напишу письмо инспектору полиции, в котором поясню всю историю, потом застрелюсь сам и все наконец-то будет кончено».
Погруженный в такие мысли, лишь в последнюю секунду заметил старуху, переходившую улицу всего в нескольких шагах впереди. Буквально в последний момент сумел резко затормозить. Бледный, весь дрожа, приложил ладонь к вспотевшему лбу.
«Ясно, смерть идет за мной по пятам. Не могу приблизиться к человеку, чтобы не принести ему несчастья. Я несу зло, только долго это уже не продлится. Близится конец моей истории».
На мосту Коленкур остановил машину в неположенном месте.
«Штрафная квитанция опоздает. Мне машина никогда уже не понадобится».
Сунув руки в карманы, направился вверх по улице Дамремон. Миновал лестницу, по которой в ту ночь тащил первый свой труп. В свете неоновых вывесок и зажигавшихся уже уличных фонарей проверял номера домов. Перед номером 44 задержался. Даже не стал переходить на другую сторону улицы, чтоб взглянуть на окна второго этажа, а сразу вошел в подъезд.
Консьержки не было. Лифт стоял на верхнем этаже.
«На этот раз никто не увидит, как я совершу новое убийство, хоть теперь мне ни к чему таиться».
На лестнице вдруг погас свет. Осторожно пошел по коридору, нащупывая выключатель. Потом остановился перед дверьми Шазеля. Из кармана плаща достал ключи. Двери открылись бесшумно. Торопливо вошел, запер их за собой и убрал ключи обратно в карман. В квартире было темно, пахло сигарами и духами. Франсуа нашел выключатель и зажег свет. Огляделся вокруг. Он уже когда-то был в квартире патрона, но давно, так что мало что помнил.
Спартанский вид прихожей его удивил. Плащ из верблюжьей шерсти висел на вешалке. Двойные застекленные двери вели в гостиную, где Франсуа и начал поиски. Повсюду там были расставлены безделушки из бронзы, причем все статуэтки изображали обнаженных женщин. А на стенах висели другие ню, неизвестных мастеров.
Из гостиной в кабинет Шазеля вели тоже двойные застекленные двери. Малле, все время стараясь двигаться потише, толкнул их и направился к письменному столу в стиле Людовика XV, который стоял посреди комнаты.
«Мой револьвер должен быть там, внутри, я уверен. Как только его заполучу, чтобы все закончить, понадобится только пара минут, не больше. Достаточно будет только распахнуть дверь, за которой они, и нажать на курок. Выстрелы могут встревожить соседей, но все уже будет кончено. Найдут три трупа».
Склонившись над столом, вытащил первый ящик, который едва поддался. Второй был заперт на ключ, и ключа в замке не было. Франсуа заметил огромный стальной нож для разрезания бумаг, единственный предмет, лежавший на столе. Острие ножа просунул в щель, поднажал, и старый замок уступил со скрипом, который показался Франсуа просто оглушительным. Сердце его торопливо забилось, некоторое время он прислушивался, но нигде ни звука. Значит, слишком они заняты собой.
В ящике нашел только документы и какие-то бумаги. Торопливо заперев его, попытался открыть следующий. И там револьвера не было. На миг Франсуа ощутил какую-то пустоту в голове и полную беспомощность.
«Что же делать? Что делать? Ничего не остается, как убраться отсюда, так же как и вошел. Но нет, с этим пора кончать».
Оглядел нож. Вполне подходящее оружие. Тяжелая рукоять с успехом заменит револьвер.
Подойдя к дверям, рванул их и распахнул настежь.
Комната была погружена в темноту. В ней стояла мертвая тишина.
Фигура стоявшего в дверях Франсуа, освещенная сзади потоком света, падающего из гостиной, бросала длинную тень на ковер. Левой рукой пошарив по стене, нашел выключатель.
Посреди комнаты возвышалось, как катафалк, огромное пустое ложе.
«Где они? Поехали в гостиницу? Долго ли мне искать Шазеля, чтобы его убить?»
На улице громко хлопнули дверки автомобиля.
«Вот они и возвращаются. Войдут, увидят меня, я же забыл выключить свет… Живее! Поймать их, я должен их поймать!»
Торопливо погасил везде свет, потом на ощупь снова прошел в спальню. Споткнувшись о кресло, яростно выругался. Колену изрядно досталось. Закрыв за собой двери, оставил щелочку, сквозь которую мог все видеть и слышать. Сжал было в руке нож для бумаг, но тот изрядно мешал, так что он положил его на пол, у правой ноги. Прислушался.
В пустой темной квартире звуки с улицы и изнутри дома разносились весьма отчетливо. Где-то наверху кто-то кричал на ребенка, который в ответ отчаянно ревел. На лестнице сплетничали две женщины, с тротуара долетали шаги прохожих. Кто-то опустил металлическую штору. Но все еще никто не входил в квартиру Виктора Шазеля.
Время шло. Франсуа, измученный ожиданием и неподвижностью, присел на ковер у самой двери, опершись плечами о холодную стену.
Вдруг он услышал звук ключа, поворачивавшегося в замке. Потом, одновременно с вспыхнувшим светом, долетел чей-то голос, но слова были неразличимы.
Луч света проник в спальню через щель в дверях. Они вошли в гостиную. Они смеялись! Франсуа узнал хриплый голос Шазеля.
— Тебе понравилось? Что касается меня, то я не терплю такого рода зрелищ, но признаю, что это может быть занятно для…
Конца фразы Франсуа не расслышал. Потом женщина что-то ответила и долетел звон бокалов.
— Пойдем, — сказал Шазель, — сейчас я покажу тебе те книги. Они у меня в кабинете.
Зажегся новый, ослепительный свет. Пара вошла в кабинет, и Шазель начал искать что-то на полках. Франсуа прижал глаз к щели. Тут его ждал сюрприз.
Женщиной, которой Шазель с пошлой ухмылкой демонстрировал какую-то богато иллюстрированную книгу, была Улла-шведка в весьма декольтированном туалете.
«А где тогда моя жена? С другим мужчиной? Вот и еще раз я оказался в ситуации столь же неожиданной, как и бессмысленной. Хорошо же я буду выглядеть, если покажусь им! Шазель тут же спросит, что делаю я в его квартире и как сюда попал… Мое единственное спасение — это бегство. И как можно быстрее. Господи Боже! Ну почему я постоянно влипаю в такие ситуации? Для чего сам себе создаю проблему за проблемой, и совершенно зря?»
— Когда пойдем ужинать? — спросила Улла.
— Да хоть сейчас, если хочешь. Ты проголодалась?
— Да.
— Ладно, пойдем. Книги посмотрим потом. Хочешь причесаться? Включи свет в спальне.
— Нет, я только вымою руки, — сказала Улла, проходя всею в нескольких сантиметрах от Малле и закрывая дверь в ванную.
«Может заметить меня при выходе. Нужно куда-то спрятаться».
Тем временем Шазель расселся в кабинете. Листая книги, что-то мурлыкал. Франсуа присел за кроватью. Слышал, как в ванной льется вода. Длилось это недолго. Шведка прошла через спальню и вошла в кабинет, не закрыв двери. Франсуа вынужден был оставаться в своем укрытии на случай, если и Шазель захотел бы воспользоваться ванной.
— Мы идем? — вновь спросила Улла.
— Да, разумеется, но сначала…
Долетел приглушенный смех и звук поцелуев. Неожиданно у двери раздался звонок.
— Я никого не жду, — удивленно протянул Шазель. — Оставайся здесь. Я посмотрю, кто это.
Пошел открыть. Вскоре вернулся в обществе мужчины, которого представил:
— Инспектор Туссен из криминальной полиции, а это моя приятельница Улла Йенсен. Что вам угодно, инспектор?
— Я хотел бы поговорить с вами, месье Шазель, если не возражаете, с глазу на глаз.
— Я подожду тебя в ресторане, — сказала Улла. — Думаю, долго это не продлится.
Франсуа из своего укрытия отметил, что ее знание французского намного улучшилось.
Потихоньку подкравшись к двери, Франсуа Малле приложил глаза к щели. Он мог все видеть и все слышать. Видел лицо инспектора, который занял место в кресле и положил на колени свою зеленую шляпу. Шазель уселся за стол, спиной к Франсуа. При движениях головы на затылке шефа образовывались то одна, то три складки. Он как раз обратился с вопросом к инспектору, и таким изменившимся голосом, что Франсуа с трудом его узнал.
— Я считал, что после наступления темноты полицейские не имеют права беспокоить граждан.
Туссен усмехнулся и поднял руку.
— Мы не имеем права производить арестов от захода до восхода солнца, разумеется, за исключением лиц, пойманных с поличным. Но другие наши действия не подлежат столь жестким ограничениям. А я вовсе не собираюсь вас арестовать, месье Шазель. После службы я зашел к вам, просто чтобы задать несколько вопросов. И вообще как частное лицо. Вы вовсе не обязаны отвечать на них, а я еще раз извиняюсь за доставленные вам неудобства.
Видно было, что инспектор, говоря это, чувствует себя неловко. Он не привык вдаваться в подобные объяснения. Шазель сказал:
— Я вас слушаю.
Инспектор соединил кончики пальцев рук, словно при молитве. Казалось, он поколебался, прежде чем начать:
— Вы знаете, что у нас в управлении был получен анонимный телефонный звонок с информацией, что в тот вечер, когда было совершено преступление, жертву видели выходящей от вас.
— Вы уже вызывали меня в связи с этим звонком.
— Верно. Мы вообще-то игнорируем такого рода доносы, но порой… Видимо, это был ваш личный враг. Как вы думаете, кто бы мог звонить?
— Я об этом думал и на самом деле никого не нахожу, разве что… наш главный дизайнер, Франсуа Малле.
— Франсуа Малле… Это тот человек, которого я видел в агентстве и с которым разговаривал в вашем кабинете?
— Да. Я как раз решил уволить его с работы, так что, может быть, он хотел отомстить.
— По каким причинам вы решили его уволить?
— Пьет, забросил работу, не пользуется авторитетом у сотрудников.
— Понимаю. Только вряд ли это мотив, чтоб склонить его к доносу на вас.
Шазель отмахнулся.
— Никого другого, не подозреваю.
— Хорошо. Я был у Малле вчера вечером, но его не застал.
Инспектор склонился над своим блокнотом в переплете из черной кожи. Чуть помедлив, спокойным тоном заметил:
— Сегодня утром ситуация изменилась, месье Шазель. Вы знаете, что мы нашли того человека, Генриха Сентена, с пробитой головой на лестнице, ведущей с улицы Коленкур в аллею Рашель. При нем не было никаких документов. В карманах обнаружили только билет метро, на котором был записан номер телефона вашего агентства. До этого я утаил от вас один факт, а почему, я поясню вам позднее. Так вот, когда мы нашли Сентена, он еще был жив.
Сердце Франсуа Малле забилось быстро и неровно, словно пытаясь вырваться из груди. Он не убил! Он не убийца!
— Сентену в госпитале оказали первую помощь и поместили в реанимацию. Определили перелом основания черепа, если не ошибаюсь.
Инспектор полистал блокнот в поисках нужных записей.
— Перелом основания черепа и кровоизлияние в мозг. Понадобилась трепанация. И как мне сообщили, после трепанации необходимо выждать не менее восьми дней, чтобы быть уверенным, удалась ли операция. В том случае, который нас интересует, операция прошла успешно и сегодня утром мы уже смогли произвести предварительный допрос.
Франсуа, дрожа всем телом, с трудом сдержал глубокий вздох облегчения. Инспектор спросил разрешения закурить, Шазель дрожащими руками последовал его примеру. Затылок его налился кирпично-красным цветом. Инспектор, выпустив клуб дыма от своих «Галуа», заметил:
— Если мы утаили от журналистов этот случай и никого не информировали, что Сентен может выжить, то потому, что не видели в этом особого интереса. Не имея документов, идентифицировали его по отпечаткам пальцев. Это рецидивист, уже судившийся за шантаж, и несколько месяцев он в розыске, поскольку нарушил запрет на выезд. Сентен работал с сообщником, неким фотографом по фамилии Мартин. Эти имена ничего вам не говорят, месье Шазель?
— Первый раз слышу.
— Мы не хотели разглашать эти сведения, чтобы не вспугнуть сообщника Сентена, и если удастся, задержать его.
Туссен поискал взглядом пепельницу. Видя, что хозяин не склонен ее дать, стряхнул пепел на пол.
— Быть может, — продолжал он, — вы знаете правила, касающиеся запретов на выезд? Нет? Селиться в больших городах таким людям запрещено. Все осужденные условно должны оставаться в определенном округе, где на них ведутся регистрационные карты и с регулярными интервалами должно отмечаться их присутствие. Таким образом они постоянно под надзором. Когда Сентен перестал являться на регистрацию, мы узнали, что он добыл новое удостоверение личности и вернулся к своим занятиям. Вы, вероятно, знаете, как трудно определить местопребывание такого преступника, учитывая нежелание жертв шантажа подавать жалобы. А возвращаясь к интересующему нас делу, мы нашли его изувеченного и ограбленного. Его пытались убить. И этот человек, месье Шазель, за несколько минут до нападения на него вышел от вас.
Шазель возразил возбужденным, дрожащим голосом:
— Это бессовестная ложь! Вы подвергаете сомнению мои слова, но я не обязан этого слушать!
— Прошу меня все же выслушать. Мы разговаривали с консьержкой в вашем доме, которая, к счастью, еще не спала, когда Сентен входил к вам. Вначале не вспомнила, но потом, как часто случается, память к ней вернулась. Сентен был в шляпе и плаще, весьма похожих на ваши. Видя его со спины, консьержка была убеждена, что это вы, и даже сказала: «Добрый вечер!» Тут человек обернулся, и она обнаружила свою ошибку.
Шазель решил отрицать все до конца.
— Это может свидетельствовать только об одном: человек пришел к кому-то, живущему в нашем доме, но почему обязательно ко мне?
— А билет метро в его кармане с номером телефона вашего агентства? Сегодня днем я провел небольшое расследование. Накануне этого… покушения вы сняли в банке крупную сумму денег. Ровно миллион.
— Это ничего не доказывает! — возмущенно воскликнул Шазель.
— Конечно, — подтвердил инспектор, — если бы это что-то доказывало, я приехал бы к вам на шесть часов раньше с ордером на арест. Но мы провели обстоятельные расчеты, принимая во внимание все ваши расходы. И убедились, что этот миллион был снят с вашего дополнительного счета. В предыдущем месяце вы сняли восемьсот тысяч франков. Еще месяцем раньше — пятьсот тысяч, а до этого — двести тысяч. Двести, пятьсот, восемьсот, миллион — как росли аппетиты шантажистов!
— Вы к чему все это ведете? Предупреждаю, что ваши вопросы и заявления я считаю клеветой и мой адвокат…
— Пока наша беседа неофициальна, месье Шазель. Если желаете провести ее в следственном отделе и в присутствии свидетелей, пожалуйста. Я полагал, вы скорее будете довольны, что…
— Ну ладно. Значит, тот человек сказал, что собирался зайти ко мне?
— Ничего подобного я не говорил. Напротив, он утверждал, что спокойно прогуливался, и не хотел отвечать ни на какие вопросы. Но у меня есть своя версия нападения.
Туссен откашлялся, казалось, он несколько смущен. Франсуа в своем укрытии облегченно вздохнул, совершенно успокоившись.
«Я не убил его, а что касается Мартина — это всего лишь несчастный случай. Эти двое — преступники, так что ни к чему угрызения совести. Я спасен, меня никто не подозревает. Дело нужно считать законченным… Остается, правда, та чертова труба, но раз человек жив, меня не в чем обвинить. Господи Боже, спасибо тебе! Спасибо, что освободил мою душу от такого бремени!»
— Вот как я представляю себе происшествие, — начал инспектор. — Разумеется, все это только предположения с моей стороны, это понятно. Сентен — по какой-то, несомненно, важной причине — шантажировал вас уже несколько месяцев. Причину эту пока оставим в стороне, но, разумеется, ее тоже придется выяснить. Вначале в игре участвовали суммы поменьше, потом они постепенно возросли до миллиона. Вы заплатили этот миллион, хотя прекрасно понимали, что конца этому не будет. И вы решили раз навсегда убрать шантажиста с вашего пути. В тот вечер он явился к вам, получил то, что требовал, и ушел. Вы же последовали за ним и в подходящий момент, оказавшись на пустынном месте, ударили его по голове свинцовой трубой, намереваясь убить.
Франсуа почувствовал, как кольнуло в сердце. Нервы напряглись до предела, весь он обратился в слух.
Шазель потрясенно воскликнул:
— Свинцовой трубой? Это безумие!
— Нет. Наши специалисты обнаружили следы свинца на черепе Сентена. Остались они там, скорее всего, от свинцовой водопроводной трубы. И установлено, что в тот самый день утром сантехники меняли трубы в доме, где размещается ваше рекламное агентство. Мы это проверили. Рабочие, разумеется, не обратили внимания, что куска трубы недостает. Подчеркиваю, это только гипотеза.
— Ну что же, продолжайте, по крайней мере, я смогу посмеяться.
Туссен развел руками, неожиданно улыбнулся и заявил:
— Даже если бы вы не избавились от этой трубы, месье Шазель, она не могла бы послужить уликой, поскольку на свинце не остается отпечатков пальцев.
«Спасен! Я окончательно спасен! Ничем больше не рискую! Даже если труба уже находится в руках полиции, на ней нет моих отпечатков! Ах, почему я не знал об этом раньше! Отпечатки остаются только на гладких поверхностях и полированных металлах!»
Держась обеими руками за сердце, Франсуа отодвинулся от щели в дверях. Ему ни к чему уже было видеть дальнейшее. Ощущал огромное облегчение, его распирала безграничная радость. После многих ночей и дней адских мук нависавшая опасность исчезла навсегда. И уже спокойнее слушал он голос инспектора Туссена:
— На счастье, у Сентена на голове была шляпа, которая несколько ослабила удар и спасла вашу жертву. Шляпа свалилась у него с головы, и вы от нее избавились, выбросив на кладбище, где ее и нашли. Вы забрали из кармана Сентена свои деньги, его бумажник и документы, чтобы затруднить опознание трупа, после чего вернулись к себе. Никто не видел ни как вы вышли, ни как вошли. И вам осталось только избавиться от бумажника и импровизированного орудия преступления, ну и на случай следствия упорно отрицать, что вы знакомы с Сентеном. К несчастью, консьержка видела его выходящим от вас.
— У вас нет никаких доказательств в подтверждение столь абсурдной теории, — взвизгнул Шазель, припертый к стене.
— Мы их найдем, месье Шазель, — спокойно заявил Туссен.
Инспектор вырвал из блокнота листок и торопливо заполнил какой-то бланк.
— Вот вам повестка на завтра, на десять часов, в следственном отделе комиссариата полиции мы устроим вам ставку с Генрихом Сентеном. И поверьте мне, Сентен стопроцентно уверен, что это вы хотели его убить. Возможно, он расскажет все, даже объяснит нам, что же за причина позволяла ему держать вас за горло.
Полицейский встал, надел свою смешную тирольскую шляпу и, заложив руки за спину, на чуть расставленных ногах покачивался перед библиотечными стеллажами с книгами. С видом знатока изучив роскошные переплеты, заметил:
— У вас прекрасная коллекция, месье Шазель. Плутарх, Цицерон, Спиноза… Вы позволите?
Достал одну из книг, открыл ее, перевернул несколько страниц и заметил:
— Ну-ну, какие иллюстрации! Немало есть любителей таких картинок, не правда ли, месье Шазель? Ваша эротическая коллекция просто бесценна. Знаю, что вы каждый вечер любите захаживать в некое кафе, где знакомитесь с красивыми женщинами не лучшей репутации. Вы любите острые ощущения, месье Шазель. А может быть, вы слышали об убийстве одной проститутки, которое имело место шесть месяцев назад? Эта девица некоторое время состояла в интимных отношениях с Генрихом Сентеном и содержала его на свои доходы. Нет? Вы об этом не слышали? Ваша коллекция мне решительно нравится. Могли бы вы мне одолжить кое-какие книги?
Инспектор вернулся на середину гостиной, Франсуа в своем углу снова прилип глазом к щели. То, что он только что услышал, весьма его удивило. Хоть он и знал Шазеля, но ощутил еще большее отвращение к человеку, чей неподвижный затылок видел перед собой. Так вот каков был Шазель! Он, директор агентства?!
— Да, чуть не забыл, — продолжал Туссен. — У Сентена был сообщник, некий Мартин, который мог заняться шантажом на свой страх и риск. Он не входил пока с вами в контакт? Вы будете возражать, поскольку никто не может заставить вас говорить. Собственно, это и не имеет большого значения. Его нет в живых. Несчастный случай — или самоубийство — в метро. Но подробнее поговорим обо всем этом утром. Простите, что отнял у вас столько времени.
«Инспектор сейчас уйдет, а Шазель отправится в ресторан, где ждет его Улла. И я исчезну незамеченным. Впервые за Бог весть какой срок мне привалило невероятное счастье. Шазелю придется изрядно попотеть, чтобы избавиться от неприятностей, а я останусь в агентстве. Навсегда брошу пить. Счастье, что Мартин мертв и что я все рассказал Джульетте. Моей Джульетте…»
Инспектор, будучи уже у дверей, вдруг обернулся и сказал:
— Я вот о чем забыл. Настоятельно прошу вас отменить встречу с той молодой дамой, которая ушла отсюда. Я прибыл сюда с коллегой, который в это время стоит у вашей двери и будет сторожить вас до утра. Таким образом, мы избавим вас от любых неприятностей перед завтрашней очной ставкой.
Шазель, подавшись вперед, медленно набрал номер телефона. Соединившись с рестораном, попросил подозвать Уллу Йенсен. После нескольких секунд ожидания надломленным голосом произнес:
— Дорогая, не жди меня. Я не смогу прийти… Нет, и не надо приходить ко мне, меня не будет дома. Да, я позвоню тебе завтра утром. Прости…
Повесил трубку. Туссен сказал:
— Не надо меня провожать, я сам. Спокойной ночи, месье Шазель.
Хлопнула входная дверь. Шазель, остановившись перед столом в стиле Людовика XV, тяжело вздохнул.
Но не тяжелее, чем Франсуа Малле, запертый в своем укрытии.
«Я загнан в угол, как крыса. Если соберусь избавиться от общества старика, нарвусь под дверьми на полицейского и начнутся неприятности. А Шазель сейчас меня обнаружит… Нет, я же могу перейти в ванную, а оттуда в прихожую… Но все равно не смогу покинуть квартиру! Я тут заблокирован до завтрашнего утра. Заблокирован до ухода полицейского…»
Рука Франсуа стиснула нож для бумаг. И тогда ему в голову пришла безумная мысль.
«Когда Шазель войдет в спальню, я его оглушу. Потом наделаю шума и появится полицейский. Когда он войдет в квартиру, я смогу бежать. Это лучший способ. В любом случае единственный, ибо я никак не могу оставаться здесь до утра. И кто знает, не устроит ли полиция завтра после ухода Шазеля тут обыска… Что он сейчас делает?»
Шазель был явно шокирован разговором с инспектором, потому что, казалось, не замечал, что ящики стола остались открытыми. Заглянув в них, достал какие-то документы, которые тут же сложил с другими бумагами.
Франсуа жалел, что не мог заглянуть в них: Шазель разорвал все на мелкие кусочки и бросил в корзину для мусора.
Колокола пробили девять. На улице было тихо, только время от времени проезжали машины.
Шазель, который все еще сидел, вдруг резко встал, подошел к стеллажам и открыл панель, за которой спрятан был миниатюрный бар. Достал какую-то бутылку, бокал и вернулся на место.
«Его размышления могут тянуться часами. А что, если попытаться выйти? Нет, может услышать и поднять крик. Хорошо же я буду выглядеть. Подожду, пока ляжет спать. Хотел бы я знать, что он может сказать полиции… Наверняка сейчас начнет звонить адвокату…»
Шазель поднял трубку, начал набирать какой-то номер, но остановился. Трубка с лязгом упала. Налил себе еще. Снова встал, сунув руки в карманы пиджака, и повернулся к полкам с книгами.
«Он совершенно спокоен, явно с легкостью нашел алиби на тот вечер, когда произошло покушение. Завтра сможет доказать, что был с друзьями».
От пронзительного звонка телефона оба мужчины вздрогнули. Шазель снял трубку, хотя не без колебаний.
— Алло? Да, это я. Кто у телефона? Мадам Малле? Добрый вечер. Нет, я его не видел. Нет, у меня его не было. Нет, ничего, спокойной ночи.
Положил трубку.
«Это была Джульетта. Вернулась, беспокоится… Обзванивает всех, чтобы найти меня. Нужно поскорее возвращаться домой, пока она не сообщила в полицию о моем исчезновении. Чего же тянет Шазель, разве он не собирается спать?»
Шазель пил. Уже пятый бокал. Вдруг поднялся и исчез из поля зрения Франсуа.
«Что делать? Не будет же он расхаживать по квартире всю ночь…»
Потом кое о чем вспомнил.
«Я позабыл о деньгах. Не вернул его миллион. Положу его куда-нибудь, хотя бы под матрас».
Достав пачку банкнот, тихонько подполз к кровати, поднял угол матраца и сунул туда пачку. Потом снова занял предыдущую позицию, держа нож для бумаг в правой руке. И тут ноги под ним подогнулись и кровь прихлынула к лицу.
Стоя посреди комнаты с закрытыми глазами, Виктор Шазель приставил револьвер к виску. Пальцы его нажали курок.
Франсуа вскочил как безумный, забыв об осторожности и крича:
— Вы с ума сошли! Не делайте этого!
Шазель повернул к нему изумленное лицо, но было поздно. Франсуа замер, оглушенный грохотом выстрела, и потрясенно уставился на черную дыру в виске Шазеля, который медленно падал вниз, казалось, все еще глядя перед собой гаснущим взором, отмеченным печатью смерти. Хлынул поток крови, револьвер упал на ковер, и его скрыло осевшее тело самоубийцы.
В двери позвонили, потом нетерпеливо застучали. Франсуа был не в состоянии сделать ни шагу, хотя прекрасно понимал, что должен спрятаться, исчезнуть. Не был способен ни на что, стоя над телом Шазеля, только повторял как заведенный:
— Сейчас войдут, меня арестуют и обвинят в его убийстве.
Звонки прекратились. Теперь в дверь грубо колотили. Франсуа вынул из кармана платок и вытер вспотевший лоб. Температура поднялась снова.
С треском вылетели входные двери. В дверях гостиной остановился какой-то человек, окаменев при виде этой сцены. Франсуа еще успел пробормотать:
— Было бы слишком…
И потерял сознание.
Инспектор Туссен сказал:
— Он здорово все рассчитал. Конечно, револьвер принадлежит ему. Застрелил Шазеля в упор, обернув оружие платком. Потом успел еще сжать пальцы жертвы на рукоятке револьвера до появления Дампьера.
— Ну а мотив? — спросил чей-то голос.
— Шазель собирался вышвырнуть его с работы. Три дня назад вынудил Малле принести извинения в присутствии сотрудников за некий инцидент, после которого Шазель счел себя оскорбленным. Кроме того, старик, который был весьма сластолюбив, крутился вокруг его жены. Так что… так что все сходится. Выехал из дому около семи и прибыл к Шазелю четвертью часа позднее. Поставил машину на мосту Коленкур, где запрещена стоянка. Шазеля дома не было. Малле попал в его квартиру с помощью подделанных ключей, которые заказал одному слесарю с улицы Лафайет. Тот опознал его. Войдя в квартиру Шазеля, укрылся в комнате, ожидая его возвращения. Шазель вернулся, но не один. Малле пришлось вновь ждать подходящего момента. Потом явился я, и он слышал весь наш разговор. Решил, что появилась возможность свалить все на самоубийство. Ведь я хотел доказать, что Шазель хотел убить шантажиста, так почему ему не совершить эффектное самоубийство?
— Да, — заметил другой голос, — но он же слышал, как вы предупреждали Шазеля, что ваш человек стоит снаружи под дверью. Как же он собирался выбраться?
— После убийства Шазеля намеревался укрыться где-нибудь в коридоре, потом бежать, воспользовавшись суматохой. Только вот после убийства его подвели нервы. Разве не так, месье Малле?
— Это неправда. Он застрелился сам.
Что в таком случае вы делали в его квартире?
— Я… Он украл мой револьвер, и я хотел забрать ею.
Туссен с сочувственной улыбкой призвал коллег в свидетели столь абсурдного ответа.
— Вы хотите, чтобы мы поверили, что Шазель украл у вас этот револьвер? Зачем бы ему это делать?
Не знаю. Может быть, ему нравилось иметь револьвер.
— А вам зачем так срочно он понадобился?
Франсуа с трехдневной щетиной выглядел весьма неважно. Он чувствовал, что не в силах выкручиваться, и неуверенно сказал:
— Думал, что жена изменяет мне с Шазелем. Может, это вас удивит, но я собирался убить их обоих, а потом застрелиться.
— Вы много пьете, месье Малле?
Франсуа не ответил. Все смотрели на него с отвращением. Жалобным тоном он спросил:
— Можно мне увидеться с женой?
— Позже. Она тоже хочет вас видеть, но нельзя, пока мы не получим вашего признания.
«Значит, я погиб, и по собственной вине. И все из-за абсурдной ревности и любви к Джульетте. Не страдай я так каждый раз, когда она разговаривает с любым мужчиной, не начал бы пить и ничего бы не произошло. А ведь у меня не было причин утверждать, что она меня обманывала. Да, я заслужил то, что со мной произошло. Я последний дурак и должен за это заплатить. Но не за убийство, которого не совершал. Нет, не за него. В такой ситуации мой последний шанс — рассказать им все. Мне должны поверить».
— Я хочу рассказать вам все.
Заметил легкий жест инспектора, следом за которым стенографист взял ручку.
— Все началось пятнадцать дней назад…
Как это было легко! Давно таимые слова сами приходили так быстро, что стенографист с трудом поспевал за ним. Франсуа говорил, говорил и говорил, не заботясь, звучит это убедительно или нет.
— Итак, — сказал Туссен, — вы хотите, чтобы я поверил, что вы убили Сентена, приняв его за Шазеля?
— Да, я убил его, взял его бумажник и тот миллион, который был в пакете. Шляпу выбросил на кладбище.
— Вы надо мной смеетесь. Я рассказал эту историю Шазелю, пока вы подслушивали, и теперь вы повторяете ее мне, приписывая себе поступок Шазеля. На что вы рассчитываете?
Франсуа бессильно вздохнул, но упрямо повторил еще раз свой рассказ о самоубийстве. Говорил о своем испуге, о присланном ему пакете со свинцовой трубой и письме и рисунке, о встрече с Мартином, телефонном разговоре, наконец, о встрече на станции метро и смерти Мартина.
— К чему вы клоните? Ваш рассказ довольно логичен, но нет никаких доказательств, его подтверждающих. У вас нет бумажника Сентена, как и того миллиона, который вы якобы забрали. У вас есть письма, которые вы якобы получили от Мартина, но вы могли их написать и сами.
Малле пришел в голову еще один отчаянный аргумент.
— А свинцовая труба со следами крови Сентена, которую вы получили вместе с письмом Мартина, указывающим на меня, как на виновника?
Инспектор добродушно усмехнулся, ударил рукой по столу и сказал:
— Ничего подобного мы не получали.
Франсуа был убит. Полицейские не давали себя убедить, что он совершил покушение на Сентена, не хотели верить, что Мартин его шантажировал, зато любой ценой силились внушить ему, что он, Франсуа, этого не делал. В принципе это было даже забавно!
«Значит, не скажу ничего больше. Зачем защищаться, если они заранее уверены, что я лгу? Сдаюсь».
— Уведите его, — бросил инспектор. —
На счастье, на него не надели наручников. Две ночи, проведенные в камере, в обществе грязных оборванцев и подозрительных типов, не прошли бесследно. Когда он вошел в кабинет инспектора Туссена и когда увидел Джульетту в голубом платьице, на глазах навернулись слезы.
— Садитесь, — предложил инспектор.
Полицейский, сопровождавший Франсуа, удалился.
Туссен закурил и начал разговор:
— Малле, вы влезли в такое болото, из которого бы никогда не выбрались, не займись вами жена. В результате моей встречи с ней я нашел на станции метро «Сталинград» шарик из оникса от ваших ключей. Лежал он на путях среди всякого мусора, и нам очень повезло, что его нашли. Это доказывает, что вся история была правдой: ошибка, шантаж Мартина, который не знал, что его сообщник жив, подорвали вашу нервную систему и так ослабленную алкоголем. Это в известной мере поясняет и ваш тайный визит к Шазелю. Но ваша жена рассказала мне еще о некоторых деталях, куда более важных, о которых вы, видимо, забыли, поскольку было это довольно давно. Небольшая деталь, которая с вами случилась в необычных обстоятельствах. Ничего не припоминаете?
Тут вмешалась Джульетта. Умоляющим тоном сказала:
— Но послушай, Франсуа! Разве ты не помнишь, как мы отвозили моего дядю в Рамбуйе к врачу на консультацию?
Франсуа, совершенно растерявшись, старался что-то понять, припомнить, только память его подводила. А Джульетта настаивала:
— Ты наверняка помнишь. Дядюшка сидел рядом с тобой и как-то достал револьвер из ящика для перчаток.
Франсуа напряг память. Его искаженное лицо вдруг прояснилось. Прошептал:
— И тогда ты, из опасения, как бы он себя не ранил, вынула из револьвера все патроны и выбросила их в ближайший пруд… И с тех пор револьвер не был заряжен.
— Совершенно верно, — подтвердил Туссен. — И когда ваша жена сообщила мне об этом происшествии, я велел проверить оружейников. Один из них хорошо помнил, что на той неделе продал коробку патронов калибра 6,35 Шазелю. Вы забыли об этой мелочи, которая уже наполовину вас оправдывает, и к тому же лаборатория только что выдала мне результаты анализа, которые таковы: отпечатки пальцев Шазеля на револьвере подлинные. И на гильзах патронов тоже его отпечатки. Это доказывает, что вы не убивали вашего шефа.
Франсуа облегченно вздохнул. Благодарно взглянул на Джульетту, глаза которой были полны слез.
Туссен продолжал:
— Остается дело о нападении на Сентена. Но, по счастью, удар не был смертелен, и к тому же у него на совести немало преступлений… Что касается смерти Мартина, вы за нее не в ответе. Из всего, вместе взятого, я вижу единственного виновника: Виктора Шазеля, которого нет в живых. Так что вы свободны.
Инспектор встал, старательно погасив в пепельнице окурок, и похлопал Франсуа по плечу.
— Вы должны благодарить свою жену, месье Малле.
И если позволите, дам вам дружеский совет: перестаньте пить. И вам нужно отдохнуть месяц-другой, сменить окружение, уехать куда-нибудь…
Весна все больше давала знать о себе. На бульварах появились пестрые лотки букинистов. Франсуа шагал медленно, словно выздоравливающий, держась за руку жены.
— Знаешь, Франсуа, то турне по Южной Америке… Я согласилась.
Он уставился на нее.
— Да, — продолжала она, — нашему импресарио нужен был специалист по рекламе. Хороший шеф рекламы — это очень важно. Так что я предложила тебя и полагаю, ты подпишешь контракт. Твой оклад составит…
Поцелуем он заставил ее умолкнуть.
Посыльный, проезжавший на велосипеде, бросил:
— Везет тем, кому не о чем беспокоиться!
Удивительно, но именно в ту минуту я думал об Анжелике. В тот вечер мы — моя жена, я, Поль и Сандра Фаулеры — были в театре. После спектакля мы зашли к нам пропустить по стаканчику, и потом я отвез Фаулеров домой, в Гринвич Вилледж. Не знаю, с чего я вдруг вспомнил об Анжелике — ведь прошли уже месяцы и даже годы, как я излечился от своих чувств, и в тот вечер далеко-далеко были те романтические, опасные и недобрые времена в Европе, когда Анжелика была моей женой и — как мне казалось — моей единственной любовью. Поль и Сандра Фаулеры тогда тоже знали ее, и в Поле, несмотря на все его сегодняшнее спокойное благодушие, я все еще видел что-то общее с присущей Анжелике непрактичностью и безалаберностью. Но с Полем я никогда не прерывал контактов. Так что это вряд ли из-за него. Скорее, весь этот богемный квартал, да, именно он напомнил о ней мне снова. Хотя в Гринвич Вилледж мы с Анжеликой никогда не жили, это место подходило к ней, как никакое другое. Именно потому ее образ встал вдруг перед глазами, как живой, словно только вчера она бросила меня и нашего сына в итальянском Портофино, чтобы сбежать с Чарльзом Мэйтлендом.
И тут вдруг, как невероятное болезненное видение, я заметил ее — заметил в окне машины, как она рассчитывалась с таксистом перед запущенным жилым домом из бурого песчаника на Десятой западной улице.
Только изумление — ничего более — заставило меня затормозить и выскочить к ней. Такси тем временем уехало, была холодная мартовская ночь. Растрепанная, она стояла перед домом, копаясь в сумочке.
— Привет, Анжелика, — сказал я.
Анжелика никогда ничему не удивлялась. Это было главной чертой ее характера. Она только уставилась на меня своими огромными, загадочными синими глазами и произнесла:
— Билл! Билл Хардинг.
Сразу после развода, да еще и в первые месяцы моего нового супружества я несчетное число раз представлял эту встречу и всегда видел ее как событие, полное драматического напряжения, отмщения и даже горького покаяния моей бывшей жены. Но ее явное нежелание придавать ему хоть какое-то значение меня охладило, так что я уже не испытывал ничего, кроме некоторого любопытства.
— Не знал, что ты в Нью-Йорке, — начал я.
— Мы тут только пару недель.
Я не стал спрашивать, имеет ли она в виду под этим «мы» и Чарльза Мэйтленда.
— Ты снова замужем?
— Нет.
Она шагнула в сторону, и в свете уличного фонаря я впервые как следует рассмотрел ее. Все так же красива, как когда-то — я всегда считал Анжелику самой красивой из известных мне женщин, — но от происшедшей в ней перемены перехватило дыхание. Самое главное в ней — легкость и убежденность, что она знает, что хочет, куда-то исчезли. На ней был поношенный плащ, вокруг шеи завязана красная шаль. Казалась нездоровой и усталой.
— Тебе, кажется, нехорошо? — спросил я.
— Да так, у меня был грипп. Не стоило выходить из дому, но пришлось. — Она достала из сумочки ключи.
— Ты живешь здесь?
— Квартира принадлежит одному из приятелей Джимми, который уехал в Мексику. Он мне ее уступил.
— И ты живешь одна?
— Да. У Джимми квартира в восточной части города. Так я чувствую себя свободнее. — Она избегала моего испытующего взгляда. — Джимми пишет. Пока у него не получается. Но когда-нибудь он еще удивит всех.
Она нисколько не изменилась, пришло мне в голову. Неужели она никогда не избавится от своей привычки открывать неизвестных гениев? Разве опыт со мной ее ничему не научил? Не хватило урока, полученного от Чарльза Мэйтленда? Меня охватила ужасная, бессмысленная ярость на неизвестного Джимми, до которого мне не было никакого дела. Анжелика так и стояла с ключами в руке. К себе она не приглашала, но не похоже было, что она ждет моего ухода.
Равнодушным, светским тоном, обычно предназначенным для нудных собеседников, спросила:
— А ты теперь ничего не пишешь?
— Нет. До меня наконец дошло, что писателя из меня не вышло.
Она звякнула ключами, и только тут я заметил гранатовый перстень в форме дельфина у нее на пальце: он когда-то принадлежал моей матери, и я подарил его Анжелике шесть лет назад, незадолго до того, как мы отправились под венец из дома ее отца в университетском городке Клакстона. Вид перстня и тот невероятный факт, что она его еще носит, вывел меня из равновесия.
Все тем же равнодушным тоном она продолжала:
— Ты ведь женился на Бетси Кэллингем, да? Это было в газетах.
— Да.
— Тогда тебе хватит дел в изданиях ее отца.
— Я занимаюсь рекламой.
— О чем это я…
Она переступила с ноги на ногу, и я с опаской подумал, не пьяна ли она. В мое время она совсем не пила, даже на тех невероятных вечеринках, максимум рюмку-другую.
— Но ты счастлив, да? — спросила она. — Это главное. Я хочу сказать…
Тут она покачнулась. Я успел ее подхватить в тот миг, когда у нее подломились колени. Бессильно повисшее на моих руках тело было невероятно горячим.
— Тебе в самом деле нехорошо, — сказал я.
— Ничего, это грипп. Я сейчас соберусь. Извини. — Она теснее прижалась ко мне. Но возбуждение, которое я всегда чувствовал при каждом прикосновении к ней, во мне не ожило. Я подхватил ключи.
— Тебе нужно лечь. Я провожу тебя наверх, в квартиру.
— Нет, нет, я…
Я помог ей подняться по лестнице и открыл застекленные входные двери. Жила она на третьем этаже. Мы вошли в тесную гостиную, выкрашенную в темно-розовый цвет. В комнате не было другой мебели, кроме расшатанного стола и ужасного псевдовикторианского кресла с отделкой оленьим рогом. Сквозь открытую дверь была видна спальня, где на голом полу валялись потертые ночные туфли.
Она упала в кресло. Я зашел в спальню и принес пижаму.
— Сама раздеться сумеешь?
— Конечно. Не беспокойся, Билл. Серьезно…
Я прошел в кухню, которая одновременно служила ванной. На столе стояли в беспорядке тарелки и какие-то горшки. Когда мы разводились, она демонстративно отказалась от каких-либо претензий, но ведь тогда же она унаследовала кое-что от дядюшки. Неужели она снова на мели?
Анжелика лежала в постели, пижама застегнута до самой шеи. Казалась беспомощной, как усталое дитя, и — я даже похолодел — была похожа на нашего сына Рикки.
— Может быть, вызвать врача?
— Нет, все уже в порядке. Ничего страшного. — Она попыталась улыбнуться. — Иди уже, Билл, пожалуйста. Что бы ни случилось, все уже прошло. Нет смысла возобновлять дипломатические отношения.
Когда она снова зарылась в подушки, верхняя пуговка пижамы расстегнулась. Кожа на горле казалась странно темной, словно ободранной. Подушки беспорядочно громоздились друг на друга. Приподняв ее голову, я хотел их поправить. И тут мои пальцы наткнулись на металлический предмет. Я его вытащил.
Это был старый, ободранный автоматический кольт 45-го калибра. Я не мог поверить своим глазам. Найти нечто подобное у Анжелики, которая всегда избегала любой театральности, было столь же неправдоподобно, как и встретить ее с леопардом на поводке.
— Зачем тебе это? — спросил я.
Она еще не заметила моей находки, но когда я заговорил, обернулась и вяло протянула за оружием руку, руку с моим перстнем.
— Дай мне…
— Я хочу знать, зачем это тебе.
— Не твое дело. Нужно. И все.
Я снова взглянул на ее горло. Заметив мой взгляд, попыталась застегнуть пуговку. Отодвинув ее руку, я отогнул воротник, безжалостно обнажив багровые пятна. В их происхождении не могло быть сомнений.
— Тебя кто-то хотел задушить, — ужаснулся я.
— Прошу тебя, Билл…
— Когда это произошло?
— Когда… несколько дней назад. И ничего не было. Просто он напился. Он…
— Это Джимми?
— Да.
— И ты не пошла в полицию?
— Разумеется, я не пошла.
Задребезжал звонок. Лицо ее вдруг помертвело. Звонок не прекращался.
— Теперь так и будет целую ночь, — устало сказала она.
— Джимми?
Она кивнула.
— Я не хотела, чтобы он приходил сюда. Потому и вышла на улицу. Мы должны были встретиться в баре. Но он не пришел. Я должна была знать, что заявится сюда. Нужно было остаться и подождать.
— Я его спроважу.
Хоть она и пыталась держать себя в руках, сейчас от ее самообладания не осталось и следа. Гордость, отвращение, все те сложные чувства, которые она испытывала ко мне, перестали иметь значение.
— Прошу тебя, Билл. Объясни ему. Скажи, что я ждала в баре. Скажи ему, что я больна. Что я не могу его принять. Не сегодня.
Действующий на нервы звонок на миг затих, но потом забренчал снова. Положив кольт на постель, я вернулся в гостиную. Ее дрожащий голос сопровождал меня.
— Но не обижай его, умоляю. Он не виноват. Ему вернули роман. Он работал над ним два года. Ну и что, если он выпил, все равно я ему нужна. Кроме меня, у него никого нет. Он по-своему меня любит…
«По-своему любит!» Дальше слушать не было сил. Просто с души воротило. Я спустился вниз. Сквозь стеклянные двери был виден мужчина, навалившийся на кнопку звонка. Я открыл, подошел и оттолкнул его. Покачнувшись, он едва не потерял равновесие. Потом обернулся и уставился на меня.
Стройный молодой парень. При слабом свете мне показалось, что ему нет и двадцати, и, несмотря на пьяный вид, он был красив, один из самых красивых парней, каких я видел. Черные как смоль волосы. Почти такие же глаза. Я вдруг мысленно представил их вместе и поймал себя на бессмысленной ревности.
— Убирайтесь отсюда, — бросил я.
Он что-то проворчал и замахал руками, как гротескная карикатура на боксера. Потом снова уткнул свой палец в кнопку звонка. Я оттолкнул его. Он бросился на меня, наугад молотя кулаками, пинаясь, пытаясь ударить коленом. Все это было до смешного беспомощно, но безумная ярость его пугала. Мне достаточно было уклониться в сторону. Когда, продолжая молотить пустоту, он летел мимо, я крепко врезал ему в висок. Джимми тяжело рухнул на пол холла.
При виде этого сердце у меня вдруг забилось в каком-то странном восторге, буквально физическом наслаждении. Разумеется, нельзя было оставлять его там лежать. Придя в себя, он бы снова начал звонить. Я вышел на крыльцо. Какая-то женщина как раз выходила из такси. Дав знак таксисту, чтобы подождал, я вернулся к Джимми, все еще беспомощно валявшемуся на полу. Проверив его карманы, я нашел бумажник, а в нем три доллара. Забрав их, засунул пустой бумажник обратно в карман.
В это время в холл вошла женщина, приехавшая на такси, — высокая блондинка с большими циничными глазами и выступавшими вперед верхними зубами.
— Ребята, ребята, — заметила она, — ну сколько можно!
Достав ключ, прошла дальше по коридору. Я кое-как поставил Джимми на ноги. Он уже пришел в себя, но был безнадежно пьян. Я засунул его в такси, дал водителю десять долларов и сказал первый попавшийся адрес в Бруклине.
— Не выпускайте его из машины, пока не приедете, — попросил я. — Бедная мамочка ждет его не дождется.
Вернулся назад в квартиру. Анжелика, похоже, не покидала постель. Пистолета уже нигде не было видно.
— Ты его не обидел? — спросила она.
Мне захотелось заорать: «Он ведь пытался тебя задушить! Так напугал, что ты на всякий случай купила оружие! А теперь переживаешь, не обидел ли я его!»
— Нет, — сказал я, — ничего с ним не случилось.
Пришлось придумать что-то в том смысле, что я уговорил его ехать домой. Не знаю, поверила она мне или нет. Мне это было безразлично.
— Я не хотела, чтобы ты с ним связывался. Честное слово, не хотела. Но если бы ты его знал! На самом деле он неплохой. Но все, что делает… Он просто невезучий. Он…
Она вдруг расплакалась. Лицо, закрытое блестящей волной черных волос, пыталась спрятать в подушку. Рыдала глубоко, отчаянно и безутешно. Мое тело, вопреки всем доводам разума, вдруг вспомнило о ее теле и страдало вместе с ним. Казалось, она так же неотделима от меня, как Бетси или Рикки.
— Анжелика, — начал я.
— Уйди прочь, — она поднялась на локтях. Боль исказила ее лицо — теперь это было лицо совершенно чужой женщины. — Возвращайся к своим Кэллингемам, к их яхтам и виллам! Они тебя ждут не дождутся!
Волшебство исчезло. Нечего мне было там делать. Не оглядываясь, я вышел в гостиную, бросил на стол ключи и поспешил прочь.
Мне почему-то казалось, что я был на волосок от катастрофы.
Домой на Бикмен Плейс я добрался около часа. Бетси читала в постели. Когда я вошел, отложила очки и приветствовала меня своей теплой, так украшавшей ее улыбкой. Она всегда думала, что некрасива и что жениться на ней можно только ради ее денег. Думала она так, пока не вышла за меня.
«Старшая дочь Кэллингема. Нет, не Дафна. Та, другая, некрасивая, что подалась в благотворительность».
При виде ее, ее улыбки, так убеждавшей меня, что в ее мире теперь все в порядке, меня затопило чувство нежности и благодарности за все, что нам обоим принесло наше супружество.
Не стала спрашивать, почему я так поздно, и даже не спросила, не зашел ли я к Фаулерам пропустить по стаканчику. Бетси всегда до предела блюла мою независимость — видимо, потому, что Кэллингемы были так богаты, а я работал у ее отца. Ей явно не хотелось быть дочерью шефа.
— Рикки еще не спал, когда я пришла, — сказала она. — Эллен ничего не могла поделать. Пришлось мне ему петь. Тоже придумал! И целый час я каркала, как простуженная ворона, но он просто млел от удовольствия.
По дороге я считал само собой разумеющимся, что скажу ей об Анжелике. Никогда до того ничего от нее не утаивал. Но теперь все это показалось мне гораздо сложнее. Знал, что мои прошлые отношения с Анжеликой и ее красота всегда сильно беспокоили Бетси, вызывая в ней неуверенность в себе. И к тому же я знал о ее скрытых опасениях, что Анжелика, будучи матерью Рикки, может когда-нибудь попытаться его отобрать. Бетси не могла иметь детей и любила Рикки не меньше, чем меня. И тут я решил: к чему ей рассказывать? Только даром пугать, а Анжелику я и так никогда уже не увижу.
Мы лежали в постели, разговаривая о встрече завтра вечером с ее отцом — его называли Старик — и о Фонде Бетси Кэллингем, финансировавшем борьбу с лейкемией, который Бетси основала тогда, когда мать ее умерла от лейкемии, а отец перенес всю любовь на младшую дочь — Дафну.
До того, как мы поженились, этот фонд играл главную роль в ее жизни, а теперь отошел на второе место, после меня и Рикки. Как раз начиналась ежегодная кампания, и наш ужин с тестем был для нее очень важен, поскольку и Бетси, и Поль Фаулер, работавший у нее менеджером, рассчитывали, что кампания успешно стартует с внушительного чека от Старика. Бетси знала, что с ним будет нелегко, ибо Старик в своей пресловутой надменности был не только деспотичен, но и скользок, как угорь. Но рассчитывала, что сумеет вытянуть чек, и эта уверенность наполняла ее блаженством.
Ее настроение передалось и мне, и я быстро выбросил из головы Десятую западную. Я был дома, с женой, которую любил; все было нормально, все было хорошо и прекрасно. И в этом настроении я уснул.
Снилась мне Анжелика. Смятенный, призрачный сон, и я проснулся в испуге. Слышал рядом тихое дыхание Бетси. Но сон оставался перед глазами, и мне вдруг показался несправедливым контраст между моим счастьем и падением Анжелики. Во мне вдруг проснулось чувство вины, и прожитые вместе годы, которые я упорно пытался забыть, против воли открылись передо мною, как страницы загадочной рукописи, извлеченной со дна сундука.
Все началось так банально: как отставной морской пехотинец, я, болезненно честолюбивый студент, за казенный счет заканчивал Клакетонский колледж, где училась и Анжелика, прекрасная и темпераментная дочь овдовевшего профессора английского языка. Перелом в наших отношениях произвела, разумеется, моя книга «Зной юга». В творческом запале, подзадориваемый очаровательной Анжеликой, я меньше чем за шесть месяцев написал свой первый роман. Когда издатель, к моему немалому изумлению, «Зной юга» принял, мы поженились, а когда книгу, к еще большему удивлению, похвалили критики и купил Голливуд, мы сказали Клакстону «прощай» и отправились через океан в Европу. После пол у года романтических странствий по Испании, Италии и Франции мы сняли домик в Провансе. Там должна была начаться наша новая богатая жизнь.
Уже годы я не вспоминал наш дом в Провансе, но теперь, когда я его представил, какая-то неведомая сила превратила мою постель в наше ложе в Провансе, и возле меня спокойно спала Анжелика. В мою ладонь скользнула женская рука. И долю секунды я думал, что это рука Анжелики.
— Ты не спишь, милый, — сказала Бетси.
— Да.
— Но тебе не плохо?
— Нет, девочка моя.
Рука моей жены, такая доверчивая, не ведающая измены, сжала мне пальцы, потом погладила бедро. В отчаянной решимости наказать себя я заставил память вести меня дальше, в позднейшие, мрачные времена. В первый же год нашей жизни в Провансе Анжелика родила Рикки, а я — половину второго романа, которую разорвал. За два следующих года я выжал из себя и забросил еще несколько неудачных попыток и в результате стал нетерпим, невозможен, снедаемый надеждой и тоской. Наконец, под предлогом поисков «нового вдохновения», мы оставили дом и начались скитания по курортным местам, где я ночь за ночью слонялся по кабакам в сопровождении терпеливой Анжелики, а за Рикки приглядывала в номере горничная. В то лето за Анжеликой поочередно волочился целый хвост ухажеров из светских кругов, в том числе Чарльз Мэйтленд, молодой автор, подверженный еще большему самомнению и самоуничижению, чем я. Но всех она отвергала. Казалось, я — единственный смысл ее жизни, и когда, наконец, нам осталась одна лишь любовь, Анжелика стала мне необходима, как воздух.
Потом все это внезапно кончилось. Мы как раз отдыхали в Портофино (был там и Чарльз Мэйтленд), когда там объявился мой сослуживец по морской пехоте Поль Фаулер; он приплыл на яхте Кэллингема, молодожен, окруженный ослепительной аурой благополучия. Никогда раньше я не встречался с настоящими богачами, и очаровательная кэллингемовская снисходительность к подвластному им миру меня приводила в отчаяние, усиливая сознание собственной никчемности.
После недели их пребывания в Портофино я ужинал с ними на яхте — без Анжелики, которой пришлось остаться с Рикки. Как оказалось, Старик уже прочитал мой «Зной юга», и он с поверхностным апломбом весьма состоятельных людей, даже не отдавая отчета, что говорит с автором, книгу немилосердно разнес. Это оказалось последней каплей.
Возвращаясь с яхты, я напился в маленькой остерии на молу и приплелся домой в самом ужасном настроении. Поднимаясь по лестнице к себе, я твердил: если Анжелики не будет, я покончу с собой.
Включив свет в нашей голой комнатке, я увидел, что Рикки лежит в кроватке, но Анжелики нигде не было. Вместо нее я нашел записку.
И теперь, когда я лежал рядом с Бетси в темноте спальни, горечь той давней измены на миг так припомнилась мне, словно я до сих пор был в душной каморке на набережной. Миг ночной тоски миновал. Было абсурдно мучиться угрызениями совести из-за Анжелики. Она сознательно, с открытыми глазами избрала свой путь, и я тоже пошел своим путем. Мой, к счастью, совпал с путем Кэллингемов и их окружения, в основном благодаря Бетси, с чем я себя и поздравил еще раз.
Придвинулся ближе к жене, так что наши тела соприкоснулись. Бетси спала. Я обнял ее, поцеловал и опять уснул, на этот раз безмятежным сном…
В то время мое положение в издательстве Кэллингема было еще деликатнее, чем обычно. Должно было освободиться место вице-президента, и Старик по своей извращенной привычке стравливать подчиненных обещал эту должность и мне, и Дэвиду Мэннерсу, который работал в фирме намного дольше и, разумеется, терпеть не мог меня — «шефова любимчика».
Но, похоже, я не был таким уж любимчиком. Быть супругом Бетси представляло, скорее, неудобство, потому что Старика возмущала ее независимость и ее успехи в фонде и в замужестве. Я с самого начала был уверен, что он будет рад любой моей неудаче, чтобы иметь возможность с деланным огорчением сказать Бетси: «Видишь? Вот что бывает, когда берешь на работу несостоявшегося писателя только потому, что он твой муж».
В то утро атмосфера была напряженной. Вначале на аудиенцию был вызван Дэйв Мэннерс, а потом дважды подряд я. И оба раза я был совершенно уверен, что Старик что-то скажет о вице-президентстве, но тот оба раза промолчал. В первый раз разговор был вообще ни о чем. Во второй — только скалился на меня через свой огромный письменный стол, своими широкими плечами, широким ртом и широко расставленными бесцветными глазами более чем когда-нибудь напоминая мне хитрую и весьма опасную жабу, а потом выдал:
— Мне тут пришло в голову — Бетси не собирается сегодня вечером приставать ко мне со своей чертовой благотворительностью?
Прекрасно знал, как на меня действуют такие вещи. Старик всегда знал, что на кого действует, и выработал изощренную методику пытать людей — умел их буквально завести. Если бы я его так хорошо не знал, если бы он меня в определенном смысле не привлекал как сложная фигура, достойная воплощения в романе, я бы с удовольствием убил его на месте.
— Думаю, вы тоже придете, — продолжал он. — Мне понадобится моральная поддержка. Знаете, эти упрямые женщины! Они на меня страх наводят!
— Приду, — пообещал я.
— Отлично. И ради всего святого, скажи своей жене, чтобы подождала со своими речами, пока не закончится ужин. Она мне дурно влияет на пищеварение. Значит, ровно в семь.
И ровно в семь мы были на Ольстер Бэй, оба в вечерних туалетах; добрались вовремя, хотя по дороге нам пришлось забрать Поля и Сандру Фаулеров, чья машина была в ремонте.
Я был рад, что Поль с нами. Бетси, хотя это казалось абсурдным, в присутствии отца всегда была скована и напряжена, возможно, именно потому, что нуждалась в его любви и сочувствии, а тяжелая роскошь поместья Кэллингемов, давно уже меня не ослеплявшая, тем не менее действовала давяще.
Здоровый цинизм Поля вместе с его мальчишеским задором, — то, что так привлекало меня в нем во время службы в морской пехоте — к счастью, скрашивал мое пребывание в родовом гнезде Кэллингемов. Поль был из калифорнийской семьи, ставшей богатой и почтенной задолго до того, как мир вообще услышал о каком-то Кэллингеме, и он был единственным, кто отваживался задирать Старика; тому это, похоже, даже нравилось. У него, тем более, была слабость к Сандре, прелестной жене Поля, которой он любовался многоопытным взглядом вдовца. Впрочем, Поль именовал ее обычно «Поли» — по причине, которую однажды мне открыл.
— Тебе, Билл, как старому бывалому товарищу, я могу по секрету открыть эту тайну: Поли не женщина из плоти и крови. Она изготовлена из лучших сортов полиэстра. А знаешь, кто ее сконструировал? Те мерзавцы, что помещают рекламу в ваших гнусных журнальчиках. И знаешь, для чего? Чтобы сделать из нее прелестный манекен, способный демонстрировать бриллианты, кадиллаки и норковые шубки. А я, несчастный, осужден вовек ей все это обеспечивать. Хороша ситуация? Представь себе, как это давит на мой характер, мораль и кошелек. Фонд Бетси Кэллингем против лейкемии! Уж лучше бы это был Фонд Сандры Фаулер на драгоценности, меха и автомобили!
Тот вечер не слишком отличался от других ужинов у Старика: всего было слишком — слуг, еды, напитков, а младшей доченьки Дафны — просто чересчур.
Дафна Кэллингем в свои девятнадцать лет была самой испорченной штучкой, какую я когда-либо знал. Заслуга в этом была, разумеется, папочки. Если бы он не обожал ее так слепо, если бы не внушал, что любой мужчина от природы ее раб, могла бы быть вполне милой девушкой. Ведь она была хороша собой: голубые глаза, курносый нос и густая грива русых волос. И она была в своем роде добра и бескорыстна, если это ее не слишком обременяло.
За ужином сидела рядом со мной и кокетничала напропалую. Она всегда пыталась обольстить меня своим шармом, хотя я знал, что делает это, только чтобы досадить Бетси. И поэтому душа у меня к ней не лежала. Сколько я знал Кэллингемов, что-то все время заставляло ее доказывать, что она красавица, а Бетси — «мышка». Меня это злило, потому что Бетси была все еще настолько чувствительна, что на это обижалась.
Старик, когда не делал комплименты Поли, прямо таял при взгляде на Дафну. Поль, как искушенный дипломат, то и дело отпускал шуточки. Все это оставляло Бетси в стороне, и обстановка за столом вызывала у нее ощущение, что она нудная, скованная и портит все дело. Я ободряюще улыбался ей поверх роскошной подставки с серебряным блюдом, занимавших середину стола, и она ответила мне улыбкой. Но я-то знал, что она несчастна.
И никто и не вспоминал о ее фонде.
Очередь до него дошла только потом, когда мы, мужчины, как принято в высшем свете, посидели немного с бутылочкой портвейна и снова присоединились к дамам. Полю удалось блокировать Дафну в углу огромной гостиной. Я подсел к Поли на причудливую кушетку в стиле Людовика XV и отвлек ее тем самым от Старика. Теперь Бетси могла относительно спокойно поговорить с отцом. Но тот делал все, чтобы усложнить эту задачу. Тем не менее она, наконец, осмелилась изложить свою скромную, многократно отрепетированную просьбу. Старик перебил ее уже после первых слов.
— Моя дорогая Бетси, не трать время на уговоры. Я знаю, почему ты сегодня здесь, и не думаю, что твое красноречие сможет хоть как-то повлиять на мое решение.
Старик, родившийся в бедняцких кварталах Цинциннати, с невероятным упорством взявшийся за самообразование, с тем же упорством потом сколачивавший состояние, обожал грубоватые откровения. Растянув свой лягушачий рот, покрутил пузатый бокал с бренди и потом с привычным высокомерием разразился поучением о том, как похвально стоять на собственных ногах. С момента основания фонда именно он был его главной опорой. Будь у Бетси хоть капля уважения к себе, относись она всерьез к своей деятельности в фонде, давно бы уже поняла, что не может бесконечно сидеть у отца на шее.
Я слушал его с нараставшим недовольством. Это было не просто грубо, а незаслуженно, несправедливо. Бетси создала фонд из денег, унаследованных от матери; всем она занималась сама; единственным, чего она хотела от отца, был его ежегодный взнос и умеренная реклама в его журналах. Знал он это не хуже меня. Но тем не менее продолжал вещать.
Я видел, как в углу Поль наклонился к Дафне и что-то шепчет ей на ухо. Потом они оба присоединились к нам. Старик тем временем перешел к заключению.
— И таким образом, моя милая Бетси, по зрелому размышлений я решил, что будет лучше, если теперь ты получишь возможность доказать самой себе, что прекрасно можешь обойтись без какой-либо помощи с моей стороны.
Бетси старалась не подавать виду, но я знал, как ей было больно, как оскорбил ее этим Старик. Я был настолько взбешен, что начал вдруг бормотать что-то в ее защиту. И тут, путаясь в словах, перехватил отчаянный взгляд Поля, понял, как невозможно глупо я выгляжу, и замолчал. Наступила долгая, давящая тишина.
Потом заговорила Дафна.
— Так ты, папочка, отказываешься пожертвовать Бетси свой ежегодный взнос?
— Да, милочка. Должна же она наконец позаботиться о себе сама.
— Ах, эти милые несчастные неудачники! — Дафна захихикала, как девочка из пансиона благородных девиц, плюхнулась Старику на колени и обхватила своими холеными голыми руками его за шею. — Но, в самом деле, меня это так расстраивает! Бедняжка Бетси! Ведь у нее одна радость на свете — этот несчастный фонд! И ты же прекрасно знаешь, что без тебя она тут же обанкротится. Как ты можешь быть таким жестоким?
Стрельнув глазами в Бетси, она начала таскать отца за уши. На эти наивные шалости ее толкало не только желание похвастаться, какова ее власть над ним, но и инстинктивное желание помочь сестре. Все это было крайне неприятно. И еще неприятнее мне стало, когда я заметил, что Старик поддается. Лицо у него обмякло и порозовело, губы расслабились и в конце концов он даже начал вторить хихиканью дочери.
За неполные четверть часа у него из головы уже выветрилась идея о том, что дочери нужно стоять на своих ногах, словно ничего подобного и не говорил, и он уже подписывал чек, ворча: «Последний раз, только чтобы угодить Дафне».
Но когда он подавал чек Бетси, я увидел в его глазах коварное злорадство, и до меня дошло, впрочем, не впервые, что я попался на удочку. Его напыщенная речь, как и маска снисходительного папаши, были только игрой, частью какого-то темного, извращенного юмора богачей. В своей безмерной гордыне он с самого начала решил дать Бетси деньги, но ему захотелось вначале ее унизить, и Дафна послужила ему в этом идеальным инструментом.
В такие моменты все кэллингемовское общество подавляло и раздражало меня, и остаток вечера я провел в никудышном настроении. Но Старик, видимо, от души наслаждался. К счастью, он рано ложился спать. В половине одиннадцатого мы освободились.
Когда я пошел за плащом, Дафна отвела меня в сторону и с триумфальной улыбкой похвасталась монеткой в двадцать пять центов.
— Поль поспорил со мной на четвертак, что я не уломаю Старика. А я прекрасно справилась, тебе не кажется? — Она многозначительно прищурила свои огромные глаза. — Завтра днем я поеду в город. Раз уж я спасла для Бетси ее несчастный фонд, думаю, взамен ты мог бы угостить меня обедом.
Обедать с Дафной было делом долгим и утомительным. Но я знал, что отказываться нельзя, чтобы не обострить для Бетси ее семейные отношения.
— Ну конечно, разумеется, — ответил я.
По дороге домой Бетси держалась молодцом. Не упомянула о моей неудачной попытке встать на ее защиту и не подала виду, что отец ее обидел.
Слишком велика была фамильная гордость. И Поль был великолепен. Об эпизоде с четвертаком он умолчал. Все это он воспринимал как обычную коммерческую операцию, причем удачную.
Фаулеры собирались заехать к нам на стаканчик, но когда мы почти доехали до Бикман Плейс, Поли вдруг обнаружила, что у нее болит голова. Почти каждый раз, когда не она оказывалась в центре внимания, у нее начиналась головная боль. Другого способа добиться своего она так и не придумала. Поль, как обычно, был с ней сама нежность.
— Бедная малютка, что же делать, серое вещество — вещь капризная.
— Нет, Поль, не в том дело. Просто Старик меня утомляет…
Высадив Бетси перед домом, я отвез Фаулеров. Когда один возвращался домой, заметил вдруг, что хандра меня не покинула. После трех лет счастливого супружества бывали минуты, когда я чувствовал себя в ловушке, когда я чувствовал, что Бетси и я, при всей нашей кажущейся независимости, ничем не лучше остальных рабов в бескрайней империи старого Кэллингема. Тот день был особенно неудачным. Мне опротивели интриги вокруг места вицепрезидента; потом мне пришлось бессильно наблюдать, как Старик тиранит мою жену, и в довершение всего я позволил капризной девятнадцатилетней девчонке навязаться на обед со мной. И невольно мне захотелось, как перед этим Поли, немного покапризничать.
Я взглянул в окно. Был почти перед домом, где жила Анжелика.
Знал, что поступаю неразумно, но все-таки остановился. Не уговаривал себя, что загляну к ней из вежливости. Мне даже не слишком хотелось ее видеть. Это был просто такой неожиданный вздорный импульс сделать хоть что-то, что бы не имело ничего общего с Кэллингемами, — нечто такое, что явно бы не понравилось Старику. Ибо в минуты, когда тот взывал к спасению американской морали, он все еще возмущался «той вульгарной женщиной, от которой — и вообще от всего этого вырождающегося европейского сборища — мы тебя спасли».
Поставив машину перед домом, я нажал кнопку звонка, и когда двери подались, унылым коридором направился внутрь.
Честно говоря, я ждал, что мне откроет бледная больная женщина, как накануне вечером, но увидел я Анжелику, изменившуюся до неузнаваемости. На ней было черное платье с желтым шарфиком вокруг шеи. В платье не было ничего необычного, но шик, с которым она его носила, вместе с ненавязчивым, простым обаянием, превращали Поли в манекен из витрины, а Дафну — в сопливую девчонку. И тут я почувствовал, что счастлив.
— Я ехал мимо, и пришло в голову зайти узнать, как ты. Выглядишь ты гораздо лучше.
В ее серых глазах, мельком окинувших мой вечерний костюм, я не заметил ни удивления, ни удовольствия при виде меня.
— Хочешь зайти?
Я последовал за ней в заботливо убранную розовато-бежевую гостиную. Двери в спальню стояли открытыми, но и там все было убрано. Впечатление крайней бедности оставалось, но зато все блистало чистотой. После подавлявшей кэллингемовской роскоши, против которой все восставало у меня внутри, эта строгая обстановка производила даже приятное впечатление.
Анжелика взяла из распечатанной пачки сигарету и прикурила от кухонной спички. Вела себя со мной формально, как со случайным знакомым, решительно не воспринимая меня как бывшего мужа.
— Вчера я вела себя как глупая истеричка, — сказала она. — У тебя, видно, сложилось совершенно неверное представление.
— Тебе было плохо, — заметил я.
— Я думаю о Джимми. Я все ужасно преувеличила, сделала из этого просто трагедию. Это не так. Чтобы все было ясно — мне никакая помощь не нужна. Я со своими проблемами справлюсь.
— Сама?
— Разумеется, с ним нелегко, особенно когда выпьет, а он пьянствовал почти неделю. Но теперь все в порядке. Он был здесь сегодня. Он хороший. И все хорошо.
Ее жалкая попытка оправдать Джимми и очевидное желание захлопнуть перед моим носом дверь в свою личную жизнь меня не смутили.
— Это звучит как невероятно романтическая история. Как давно это тянется? Не параллельно ли с Чарльзом Мэйтлендом?
На эту грубоватую шутку она отреагировала скорее удивленно, чем сердито.
— О Чарльзе я уже почти забыла. С Джимми мы познакомились два года назад в Плимуте.
— Так, может быть, пора уже сделать из него настоящего мужчину, а?
— То есть, чтобы я вышла за него? Джимми на мне никогда не женится. Ни за что. Он помешан на богатой наследнице с яхтой и полным сейфом бриллиантов. Это что, обычай такой у всех авторов, и бывших тоже?
Я понимал, что злиться с трехлетним опозданием глупо, но тем не менее разозлился. Ведь тогда в Портофино я был лишен возможности сыграть финальную сцену, и теперь она предоставлялась, хотя и с опозданием.
— И тебя устраивают такие отношения?
— Абсолютно.
— А я тебя не устраивал.
— Билл…
— Теперь я вижу почему. Разумеется, я был подходящим типом. Болтаться по Европе и корчить из себя великого американского романиста — вот это да! Но я не пал достаточно низко для тебя, да? Чарльз Мэйтленд меня в этом убедил, а Джимми переплюнул нас всех. Я же не пытался тебя задушить. К тому же я делал все возможное, чтобы ты ни в чем не нуждалась, и совершил самый тяжкий, отвратительно мещанский грех — взял тебя в жены.
Лицо ее побледнело и осунулось. Я весь дрожал от желания обидеть ее, отомстить — теперь, годы спустя, когда это было уже ни к чему.
— Поздравляю! Прекрасная у тебя жизнь! Неудивительно, что ты наплевала на своего ребенка, неудивительно, что и не спросила о Рикки. Неудивительно…
Увидел, что рука ее летит к моему лицу. Перехватил ее. На миг мы замерли, уставившись в упор друг на друга. И тут мой гнев вдруг спал, как проколотый мяч.
— Прости, — сказал я. — Это не мое дело. Лучше я пойду.
— Да, тебе лучше уйти.
Я взглянул на нее, такую красивую, такую упрямую, такую убежденную в том, что беда ее обойдет. Неизвестно почему я вдруг почувствовал себя обязанным ее защитить.
— Если я тебе когда-нибудь понадоблюсь…
— Не понадобишься. Ни ты, никто…
— Но если вдруг… позвони. Обещаешь?
— Ладно, — сдалась она. — Обещаю.
Наклонившись, я поцеловал ее в губы. Это должен был быть символический поцелуй, символизирующий «последнее прости», но ее губы неожиданно прижались к моим. Это прекрасно знакомое мне прикосновение ударило меня словно током. Обняв за талию, я привлек ее к себе, и мы слились в долгих, безумных объятиях.
Разжали их мы одновременно. Я знал, что это ничего не значит, просто случайный минутный возврат в прошлое. Но сердце у меня колотилось, ноги подкашивались. И неожиданно я с ужасом осознал, что за три года нашего брака с Бетси ничего подобного не было.
Замерев, она уставилась на меня своими бездонными серыми глазами. Даже фон жуткой розовой стены не мог повредить ее красоте. Физическое опьянение постепенно проходило, сменяясь чем-то, похожим на ненависть. И я хотел, чтобы она позвала меня, а я бы мог гордо отказаться. Но она только медленно начала закрывать дверь.
— Прощай, Билл.
— Прощай, Анжелика.
Когда я пришел домой, Бетси уже спала.
На другой день около половины первого, когда я уже ожидал появления Дафны, секретарша сообщила мне о визите некоего Джеймса Лэмба. Я никогда о нем не слышал, но он очень настаивал и просил. И вот через несколько секунд в кабинет вошел Джимми. Я его сразу узнал.
Он был совершенно трезв. С напомаженными, прилизанными черными волосами, в безукоризненно отглаженном, дорогом костюме выглядел он великолепно — как на картинке, как свежеоткрытая всеми любимая кинозвезда в турне, ослепляющая зрителей своим обаянием. Точнее, он бы так выглядел, будь его смоляно-черные глаза менее интеллигентны, а его фокусы с мужским обаянием менее очевидными.
С известным неудовольствием я отметил, что на нем не заметно ни малейшего синяка от моего вчерашнего удара.
Под мышкой он нес папку. Без приглашения сел, назвал меня по имени, пошутил насчет нашего поединка, потом вынул из папки свой роман и заявил, что я, конечно, горю желанием его прочесть. Анжелика ведь ему много обо мне рассказывала. Он даже прочитал мой «Полуденный жар». Удачная вещь. Очень жаль, что я перестал писать.
С невероятным нахальством он положил мне на стол свою рукопись и взглянул на пейзаж Дюфи на противоположной стене.
— Но, с другой стороны, возможно, вы и правы. Найти такое теплое местечко намного приятнее, чем обивать пороги редакций.
Дружелюбная улыбка обнажила ряд безупречно белых зубов.
— Расскажите мне о Кэллингемах. Старик, должно быть, силен. Я слышал, его дом на Ольстер Бэй — нечто фантастическое…
Именно в этот момент в кабинет в вихре сверкающей норки с шаловливым смехом влетела Дафна.
Сколько я ее знал, она всегда была жадна до удовольствий. Но когда я ее представил Джимми, ненасытность в ее глазах показалась мне пронзительнее, чем когда-либо раньше. Она пожирала его, словно уникальный браслет в витрине ювелирного магазина Картье. Мой взгляд скользнул к Джимми. И у него я увидел желание, но гораздо лучше скрытое. Сидя за письменным столом, я следил, как они пытаются очаровать друг друга. Меня они вовсе не замечали, но потом Дафна все же обернулась ко мне с прелестной улыбкой.
— Ну, ты мне и удружил, Билл, собрался на совещание, когда я ехала в такую даль, чтобы пообедать с тобой.
Еще никогда столь примитивная наживка не была так простодушно проглочена.
— Ах, мисс Кэллингем, если вы не возражаете, для меня большая честь пригласить вас на обед…
— Мистер Лэмб, вы просто ангел. — Дафна с деланным огорчением взглянула, покачивая головой. — Видишь, Билл, миленький, вот ты от меня и избавился, и не нужно извиняться.
— С романом можете не спешить, Билли, — снисходительно бросил Джимми, — это не к спеху.
И они моментально испарились. Я следил за этой комедией благодушно и с известной долей злорадства. Не мое было дело приглядывать за невесткой. И еще меньше было моей заботой укрощать порывы темпераментного любовника моей бывшей жены.
Обедал я с коллегой — заодно поговорили о растущих расходах наших журналов.
За две следующие недели я успел забыть и о Джимми, и о Дафне, и даже об Анжелике. У нас было множество работы: Бетси с Полем готовили «весенний базар», а у меня хватало дел на работе, где Старик все продолжал играть в кошки-мышки со мной и Дэйвом Мэннерсом.
И меня очень удивило, когда однажды вечером Бетси спросила:
— А кто этот Джимми Лэмб? Дафна была утром у нас в правлении фонда и только о нем и говорила. Утверждает, что вы приятели.
Я попытался выкрутиться.
— Это один из авторов. Я его едва знаю. Был у меня в кабинете, где и встретился с Дафной.
— Ну, это может перейти в нечто большее. В прошлый уик-энд она привела его на Ольстер Бэй, и он произвел огромное впечатление на отца. Настаивает, чтобы мы познакомились. Так что я сказала, пусть приходят к нам в четверг. Позвала и Фаулеров. Надеюсь, ты не возражаешь?
— Разумеется. Почему бы и нет?
Бетси наблюдала за мной с задумчивой складкой на лбу.
— Ты против него ничего не имеешь?
Я представил себе Джимми, пьяного, с жаждой убийства в глазах, на Западной десятой улице, и вдруг я снова почувствовал прикосновение рта Анжелики к моим губам.
— Нет, — сказал я, — ничего существенного.
В четверг первыми пришли Поль и Поли. До прихода Джимми с Дафной все шло гладко, да и вообще вечер прошел спокойно. Джимми оказался даже приятнее, чем я ожидал. Вырос в том же калифорнийском городишке, что и Поли, и его шутливые воспоминания привели ее в хорошее настроение, а понемногу он завоевал и симпатии Поля. Даже Бетси, моя сдержанная, но проницательная жена, была им очарована. Ну, а Дафна была сама не своя от восторга.
Но после ужина это ложное очарование быстро рассеялось. Дафна отвела меня в сторону.
— Ну, разве он не божественен? Знаешь что, Билл, душечка? Он будет моим.
— Как это?
— Он еще не знает, но уже попался, бедняжка. Билл, дорогуша, ты ведь всегда был моим союзником. Знаешь, у него за душой ни гроша. Из-за этого и папа, и Бетси будут ужасно ворчать. Поможешь мне, правда?
Потом и Джимми отвел меня в сторону. Ухмылялся своей белозубой, приятельской улыбкой.
— Слушайте, Билл, я хотел попросить вас об одной услуге. Анжелика здесь, судя по всему, не показывается. Я хочу сказать, что ваша вторая жена с ней отношений не поддерживает, не так ли? Вы с Бетси, — в уголках его рта появились прелестные ямочки, — об Анжелике, вероятно, не говорите?
— Нет, — признал я.
— Будьте тогда так любезны, не говорите и Анжелике о Дафне. Не хотелось бы ее обижать. Я хочу ей сказать сам и в нужный момент. Понимаете?
Все было сказано очень деликатно, короче, мы заключили с ним такой небольшой пактик о невмешательстве. Я бы с удовольствием набил ему морду.
Когда все ушли, Бетси сказала:
— Может быть, я и заблуждаюсь, милый, но мне он показался очень милым. Я пригласила их заходить в любое время.
На следующей неделе они навестили нас дважды. Во второй раз мы как раз затевали поздний ужин в честь известной актрисы Хелен Рид, которая должна была помочь кампании фонда Бетси в Филадельфии. В тот вечер они официально сообщили о помолвке. Старику пока не говорили. Вначале зашли к нам — заручиться нашей моральной поддержкой.
Я в душе, разумеется, был против. Но тем не менее тихо согласился (я и сам виноват, да и что тут поделаешь), к тому же для меня было слишком неосмотрительно первому вылезать с возражениями. И еще я рассчитывал на здравый ум Бетси, который остановит это безумие. Не учел, однако, способности Джимми очаровывать дам и еще нежелания Бетси быть похожей на завистливую старшую сестру. Она их благословила.
Они ушли, когда начали собираться гости, и только в третьем часу ночи, когда Хелен Рид и ее свита окончательно распрощались, мы с Бетси наконец остались одни.
— Отец будет в ярости, — заметила Бетси. — Он воображает, что для Дафны может быть хорош только какой-нибудь лорд, не меньше.
— Я же не был лордом.
— Но и я не была Дафной. Он уже не мог терпеть меня рядом. Не мог дождаться, когда избавится от меня.
Уже несколько месяцев я не слышал от нее этот тон, все еще живой отзвук застарелого всхлипа «никому-то я не нужна».
— Ты же знаешь, дорогая, что это неправда.
— Нет, правда. Я напоминала ему маму, а он ее ненавидел. Женился раньше, чем разбогател. И всегда видел в ней только помеху. Но она-то его любила. Мама верила в любовь. — Стремительно обернулась ко мне:
— Билл, ведь мы поженились, потому что любили друг друга, правда?
Я заключил ее в объятия и поцеловал.
— Ну что ты, глупенькая, нашла в чем сомневаться!
Она на миг прижалась ко мне и тут же взяла себя в руки.
— Ну что ж, Дафна любит этого парня. Она даже вся переменилась. Это видно сразу, так же как любому видно, что она пропала, если еще долго останется с отцом. Поэтому мы должны им помочь.
Она помолчала.
— И тебе достанется больше всех. Ведь у тебя они познакомились, значит, отец свалит всю вину на тебя.
Понятно, что всю вину свалят на меня — ведь в конце концов только я и виноват. Теперь до меня дошло, в какое двойственное положение я себя поставил. И мой абсурдный эпизод с Анжеликой, раз я его так долго скрывал, выглядит теперь много хуже и обидит Бетси гораздо сильнее, чем если бы я выложил все сразу. Нет, нужно было сказать…
Но только я собрался с силами это сделать, меня — как боксера гонг — остановил звонок. За дверью стояла Дафна.
В первый момент я ее не узнал. Правый глаз заплыл, лицо смертельно бледное, вечерний туалет под норковым манто разорван на груди. Увидев меня, она истерически разрыдалась и упала мне на руки. От нее несло спиртным.
Мы с Бетси уложили ее в комнате для гостей и выслушали ее бессвязный рассказ. Уйдя от нас, Джимми завел ее в какую-то забегаловку. Там они Бог весть сколько выпили и поехали к нему, где он в пьяном безумии вдруг накинулся на нее, пытаясь задушить. Ей удалось вырваться и выбежать из квартиры. Кто-то, попавшийся на лестнице, нашел ей такси. Старик держал в городе еще одну квартиру, но, опасаясь прислуги, она поехала прямо к нам. Была совершенно не в себе, но настоящий ужас нагоняла на нее реакция Старика. И подумать боялась о возвращении на Ойстер Бей, хотя и обещала вернуться домой поскорее.
— Если папа узнает, он меня убьет. Бетси, ты должна с ним поговорить.
Бетси воспряла. Хоть Дафна временами и донимала ее, клан Кэллингемов был для нее святыней и интересы семьи она защищала, как львица. Позвонив отцу, который еще не ложился и дошел до грани кипения, она сумела придумать убедительную причину, чтобы Дафна осталась у нас.
Спать мы легли уже под утро.
— Счастье еще, что это случилось сейчас, — заметила Бетси. — Теперь хоть знаем, что он за тип. А я еще так сентиментально обрадовалась, что они поженятся! Ну, как бы там ни было, с Джимми Лэмбом покончено!
— Ага, — с облегчением поддакнул я.
Бетси устроила все так, что Дафна смогла остаться у нас на три дня. Убедившись, что мы ее покрываем, стала воспринимать происшедшее как «безумно волнующий эпизод». Прощаясь, пощупала еще запухший глаз и захныкала.
— Скажу папуле, что стукнулась об дверь. Мне он всегда поверит.
Казалось, все кончилось…
Через три дня я наткнулся на Дафну с Джимми, весело беседовавших за угловым столиком в кафе «Твенти Уан». Я тут же позвонил Бетси.
Она не могла поверить, но все же уверила меня, что что-то предпримет. В тот вечер она рассказала, что имела крупный разговор с Дафной, та призналась, что потеряла голову и вновь безумно влюблена в Джимми. А вел он себя так ужасно, потому что сгорал от страсти. Вот именно так она и сказала. Бетси заставила Дафну пообещать, что она порвет с Джимми, только пригрозив, что все расскажет отцу.
На другой день Бетси уехала с Хелен Рид на благотворительную кампанию в Филадельфию, оставив меня дома с Рикки и его гувернанткой. Элен, строгая, надменная блондинка, выписанная из Англии, с самого начала действовала мне на нервы. Платила ей Бетси, и это обстоятельство имело для нее такое значение, что она стала обожествлять всех Кэллингемов и презирать меня как последнего лакея. Бетси, честно говоря, любила ее не больше, чем я, но Элен была необычайно работоспособна и, кроме того, Бетси, чувствуя зыбкость своего положения мачехи, предпочитала воспитательницу, не собиравшуюся соперничать с ней за симпатии Рикки.
Дом с Элен во главе был для меня обстановкой достаточно необычной. Второй после отъезда Бетси вечер я сидел дома. Рикки в тот день вырвали зуб, и это мне дало повод почитать ему перед сном. У кухарки был выходной, и ужин мне подала Элен. Перед тем мне позвонил Поль и предложил провести вечер с ними, но мне не хотелось выходить из дому. После ужина я еще почитал и около полуночи собрался лечь спать.
Уже раздевался, когда зазвонил телефон. Я сразу узнал голос Анжелики. Я был не готов, поражен, сердце бешено забилось.
— Прости, Билл. Я знаю, что уже поздно. Но ты ведь дома один. То есть… я прочла в газетах, что Бетси в Филадельфии.
Я подумал: «Не будь дураком, не купись на это. Она для тебя ничего не значит. Нет, еще хуже. Она тебя погубит».
— Да, я один.
— Я на вашей улице, недалеко от вас. Случилось… Билл, могу я зайти к тебе на минутку?
— Разумеется, — сказал я. — Заходи. Третий этаж.
И, говоря это, я понимал, что предаю и себя и Бетси, но тут же начал искать оправдания. Как я мог отказать своей бывшей жене, если у той неприятности? И вообще, ничего не случится. Элен спит в другой части дома, ночной привратник и лифтер будут молчать.
От возбуждения я суетился, как пьяный. Накинул на пижаму халат и вернулся в гостиную. Поправил дрова в камине, заметил на столике у дивана очки Бетси. Видно, она их забыла. Только несколько месяцев как она стала пользоваться ими при чтении и все еще несколько стыдилась надевать их при мне.
При взгляде на очки возбуждение мое тут же прошло и вдруг я увидел себя в истинном свете: всего-навсего заурядный гуляка, который собрался обмануть любящую жену с женщиной, которой совершенно безразлично, жив я или умер.
Раздался звонок. Подойдя к дверям, я впустил Анжелику.
Она была в старом черном плаще, без шляпки, с чемоданчиком в руке. Бледная, усталая, выглядела она ужасно. Я сразу подумал, что что-то случилось.
— Я поднималась пешком, — сказала она. — Лифтер не должен знать о моем визите.
Забрав чемоданчик и плащ, я провел ее в гостиную. Сев перед камином, Анжелика открыла сумочку, пытаясь найти в ней сигарету. Я принес ей одну. Рука моя с зажигалкой коснулась ее руки. Та была холодна и дрожала.
Сдавленным, надломленным голосом она произнесла:
— Мне очень жаль, но надолго я тебя не задержу. Хотела только спросить, не можешь ли ты одолжить мне денег. Немного, долларов двадцать. Только на гостиницу. — Она усмехнулась в знак того, что осознает комичность ситуации. — Сегодня ночью явился Джимми и выгнал меня из дому. Его друг неожиданно решил вернуться из Мексики и вот-вот будет здесь.
— Посреди ночи?
— Вот именно.
Вообще-то меня уже не должно было удивлять то, что вытворяет с ней Джимми. Но меня удивило и разозлило, что она так покорно восприняла это унижение.
— Ты хочешь сказать, что оказалась совсем на мели?
— Последние десять центов я истратила на телефон. По городу шла пешком. Но, правда, я жду перевода. Конец месяца, а чек из дядюшкиного наследства обычно приходит в среду.
— А Джимми об этом знает?
— Джимми прекрасно знает, как у нас с деньгами, знает все до цента. Это один из его многочисленных талантов. Ну и что с того?
Никаких чувств, ни лучших, ни худших, между нами уже не осталось. Все перегорело, то ли в пламени страсти, то ли еще от чего. Все кончено.
— Все?
— Послушай, Билл, не надо изображать удивление. Я слышала, что для него и Дафны вы как-то устроили прелестную вечеринку.
В ее тоне не было ни малейшего упрека. Под маской деланной иронии я почувствовал какое-то тупое отчаяние. Меня угнетало сознание, что в известном смысле я виноват во всем, что произошло.
Прекрасно понимая, что это бесполезно, я не слишком убедительно произнес:
— Ему никто не позволит жениться на Дафне.
— Это предоставь Дафне. Если Джимми чего захочет, то добьется. Хотел найти богатую наследницу — и нашел ее. А моя миссия окончена. Я бы уехала из Нью-Йорка сразу, как только он сообщил мне эту новость. Осталась только из-за чека, чтобы могла купить билет домой.
Она затушила сигарету.
— Наверняка он все выдумал насчет приятеля, чтобы был повод меня выгнать. Обожает подобные шуточки. Но какое теперь это имеет значение? — Она вскочила. — Если бы ты смог дать мне денег, я бы ушла.
Значит, она возвращается домой. Мы совсем чужие друг другу. Никогда, собственно, настоящей связи между нами и не было. И вообще для нее будет лучше покинуть Нью-Йорк. Когда я видел, как она стоит у камина, из последних сил стараясь выглядеть невозмутимой, меня охватила ярость и отчаянное, неожиданное, мучительное чувство утраты.
— Так ты едешь обратно в Клакстон? — Это название разбудило во мне бездну воспоминаний.
— На той неделе пришло письмо от отца. У него умерла экономка. Он остался один и совсем растерян. Я, по крайней мере, умею мыть полы.
— И долго?
— До самой смерти. А почему бы и нет? — У нее задрожал уголок рта. — Я ведь ни на что не гожусь, не так ли? Загубила свою жизнь. Едва не погубила твою. Теперь я не нужна даже последнему бродяге в Нью-Йорке. — Она деланно засмеялась. — Может, мне и не стоит возвращаться в Клакстон. Вдруг я там развращу весь колледж?
Она упала в кресло. Профиль ее вдруг похож стал на профиль покойника. И ее крах, ее отвращение к себе наполнили комнату чем-то неживым. Мне невыносимо было глядеть на нее, невыносимо терзать ее взглядом. В попытке найти какой-нибудь предлог я спросил, не голодна ли она, и, прежде чем она собралась ответить, сбежал в кухню.
Пока я готовил сэндвичи и наливал стакан молока, меня мучило представление, как Анжелика тащится по бесконечным улицам Манхеттена, с чемоданом в руке, с последней монетой в кармане. Опять вернулся в прошлое, увидев ее рядом с собой в постели в Провансе, у окна, в которое стучала ветка мимозы, наполнявшая воздух сладким ароматом.
Я задержался в кухне, боясь вернуться в комнату. Потом все же вернулся, и все обошлось. Она уже взяла себя в руки. И даже мило и непринужденно улыбнулась мне, принимая поднос.
Не знаю, кто из нас начал вспоминать Клакстон, но вышло это совершенно непроизвольно. Вспомнили всякие мелочи, милые пустячки, и временами она даже смеялась! И я смеялся. Когда поела, я налил ей немного выпить. Щеки ее слегка порозовели.
Часть моего сознания твердила мне, что это крайне опасно. Но я не слушал. Мы вернулись назад во времени, словно ничего не изменилось, в пору задолго до Портофино, задолго до наступления того ужасного дня.
Анжелика непрерывно курила, но о пачке с сигаретами словно забыла. Каждый раз, когда я подавал сигарету и когда давал прикурить, ее теплая, живая рука задевала мою, и я чувствовал легкое возбуждение. Когда это произошло последний раз, мы рассмеялись. Моя рука легла на ее, но вдруг она ее убрала.
— Здесь уютно, — сказала она. — Заслуга Бетси?
— Скорее всего.
— Вы прекрасно подходите друг другу, не думаешь?
Я знал, что она дает мне знак — пора перестать, но какой-то телепатией я улавливал, что дает его вопреки своей воле. Незаметно придвинулся к ней. Голова закружилась.
— Да, — выдавил я. — Разумеется, она чудная женщина.
— А как Рикки?
— Отлично.
— Слушай, — она встала, ускользнув от меня. — Я могу его увидеть?
Глаза ее приказывали мне продолжать играть роль другой женщины. Потому и спросила, можно ли ей увидеть Рикки. Я знал это.
Ей нужно было встать, другого повода просто не нашлось. Рассуждай она здраво, сумела бы понять, что вид Рикки будет для нее еще большей мукой. Рассуждай я здраво, сообразил бы, что отвести ее к нему — наихудшее предательство в отношении Бетси. Но здраво мыслить мы уже не могли. Это было какое-то наваждение.
— Конечно, — ответил я. — Пойдем.
В детской горел ночник. Рикки лежал на спине, палец во рту, растрепанные черные волосы закрывали лицо. Мы остановились над ним. Вдруг открыв свои огромные черные глаза, он взглянул на меня и с невинным любопытством уставился на Анжелику.
В этот миг из часов высунулась кукушка и дважды прокуковала. Рикки перевел взгляд на нее.
— Два часа! Это же очень поздно, папа!
— Ужасно поздно, — сказал я.
Взгляд его снова вернулся к Анжелике.
— Кто это?
— Наша знакомая.
— Сегодня мне вырвали зуб, — сообщил он.
Вдруг Анжелика шепнула:
— Уйдем отсюда… — И зашагала к выходу.
Я поцеловал Рикки, велел ему поскорее засыпать и направился следом. Анжелика стояла в холле у двери.
— Дай мне наконец денег, Билл, — сказала она. — Мне нужно идти.
Мысль о том, что она уйдет, казалось мне непереносимой.
— Выпей еще.
— Нет, Билл.
— Ну капельку. Ведь мы как-никак расстаемся.
Приготовил в гостиной для нас две порции и принес их в холл. Она взяла стакан, и я так обрадовался, словно выиграл Бог весть что.
— Уже третий час, — сказал я, — а найти в это время номер в отеле весьма маловероятно.
— Это ничего не меняет.
— У нас вполне приличная, удобная комната для гостей.
— Нет, Билл.
— Почему? Что случится, если ты здесь переночуешь?
В ее стакане задинькал лед. Я посмотрел. Рука ее дрожала. Взяв стакан, я поставил его на стол.
Анжелика была в моих объятиях; это казалось неизбежным; я не чувствовал ни страха, ни угрызений совести. Впившись в ее губы, я шагнул к дивану. Она не сопротивлялась. Когда мы упали на диван, чуть застонала и прижалась ко мне, словно я был единственным спасением в этом ужасном мире. Ее глубокий стон дал мне понять, что тело вновь взяло верх над разумом, и сразу Бетси, и новая жизнь, которую я строил без Анжелики, мне показались жалким карточным домиком, которым я пытался заполнить свою опустошенную душу.
И тут я услышал кашель. Не сильный, но его мерный ледяной тон заставил меня похолодеть. И вот он раздался снова, уже громче. Я тут же отшатнулся от Анжелики.
Прямо над нами стояла гувернантка Рикки. На ней был махровый купальный халат. Русые волосы, заплетенные в косу, переброшены через плечо. Лицо порозовело.
— Простите, сэр, — сказала она, — я не думала…
Анжелика села. Я жалко прокудахтал:
— А, Элен…
— Рикки не мог заснуть. Звал меня. Я шла в кухню за теплым молоком. Не знала…
Отвернувшись от нас, опрометью кинулась по коридору.
Мы долго сидели молча. Потом Анжелика, встав, схватила плащ, выдернув его из-под меня, и начала одеваться. Севшим голосом прошептала:
— Дай мне денег, Билл.
Я пошел в спальню. Мой бумажник лежал на комоде. В нем оказалось тридцать долларов. Придя в себя от минутного помрачения, я испытал и отвращение и страх. Оставив несколько долларов, все остальные отдал Анжелике. Знал, как несправедливо было бы обвинять ее. Во всем был виноват лишь я, я, который мог потерять так много, и ведь я действительно готов был бездумно утратить все.
Но мне нужно было ощутить себя жертвой, и иначе, как жертву, видеть себя не собирался. Теперь Анжелика казалась мне врагом, она коварно вторглась в мою жизнь, чтобы еще раз ее уничтожить.
Положив деньги в сумочку, спросила:
— Думаешь, она скажет Бетси?
— Не знаю. Пожалуй, да.
— Мне очень жаль.
Подняв чемодан, она распахнула дверь. Мне, охваченному страхом за свое благополучие, она вдруг показалась маленькой, нескладной, совсем невзрачной. Непостижимо было, как вообще она могла разжечь желание. Теперь я не хотел ничего, только избавиться от нее.
— Прощай, Анжелика.
В дверях она остановилась.
— Не мог бы ты посоветовать мне какой-нибудь отель? Я плохо знаю Нью-Йорк.
— Попробуй «Уилтон». Это в паре кварталов отсюда, прямо на Мэдисон-авеню.
— «Уилтон»… Спасибо, и прощай.
Двери за ней закрылись.
Два стакана все еще стояли на столе в холле. Я залпом выпил один. Уход Анжелики не принес облегчения. Я продолжал терзать себя из-за Бетси, которая построила всю свою жизнь на доверии ко мне, которая избавилась от неуверенности только потому, что поверила — моя любовь к ней так же честна, глубока и прочна, как ее любовь ко мне. Ужасное будущее предстало передо мною: лишен жены, лишен работы, влачу пустое и нудное существование. Я даже едва не помчался за Элен, чтобы умолять ее не губить нашу с Бетси семью.
Но все это время я сознавал, что драматизирую ситуацию, чтобы воскресить пропавшую уверенность в себе. То, что я совершил, было только лишь дешевым жестом, почти фарсом. Безумно романтизировав свой сексуальный порыв, на который, как оказалось, я еще способен, в результате я стал смешон, поглупел и по-дурацки попался. Вот и все. Бетси это поймет.
Конечно, поймет.
Наутро я проснулся со светлой головой и ясным сознанием, что нужно исправлять последствия того, что я наделал, и прежде всего поговорить с Элен. Нашел их в детской. Рикки уплетал овсянку. Элен в своей накрахмаленной белой форме (иначе она одеваться не хотела) сидела рядом и вязала очередной бесформенный свитер своему очередному английскому родственнику. На меня она взглянула с ледяной сдержанностью.
— Насчет прошлой ночи, Элен, — начал я, — я хотел бы объяснить…
— Извините, сэр, но мое положение решительно не позволяет требовать каких-то объяснений.
— Это была давняя приятельница. У нее неприятности…
— Прошу вас. — Вскочив, Элен театрально прикрыла Рикки своей накрахмаленной белизной. — Не при ребенке!
Все было безнадежно. Тем не менее я начал снова:
— Жене, то есть миссис Хардинг, я, разумеется, расскажу все как было.
Тут зазвонил телефон. Обрадовавшись предлогу, я кинулся в спальню и снял трубку. Звонил Старик. Я знал, что прошлой ночью он был на пресс-конференции в Бостоне и, видимо, только вернулся.
— Билл? Что ты делал вчера ночью?
Голос его звучал сдавленно, словно преодолевая сильное возбуждение. Прежде чем я мог ответить, сорвался на крик:
— Ты был один?
Я вмиг представил, какие последствия могло иметь, узнай Старик об Анжелике.
— Да, — солгал я. — Конечно, один.
— Тогда немедленно приезжай. Я дома. Возьми такси. И пошевеливайся!
— Хорошо, но…
— Знаешь, что случилось? Ты газеты читал?
— Нет, — ответил я, мое смятение нарастало в предчувствии катастрофы.
— Все ваш приятель. Джимми Лэмб. Тот подозрительный писака, которого вы с Бетси так опекали. Прошлой ночью его кто-то убил. Его нашли в квартире — застреленного.
Положив трубку, я невидяще уставился в пустоту. В первый момент мне казалось, что у меня под ногами рушатся устои всего моего мира; нараставшая паника затрясла меня, как от мысли о ползущих по телу пиявках. Джимми мертв. Кто и почему его убил, мне в ту минуту казалось безразличным. В состоянии я был думать только об одном: Анжелика окажется первой, кого будет допрашивать полиция. И Элен они допросят тоже. Та, разумеется, скажет, что она видела. Происшествие вчерашней ночи уже не было лишь унизительным эпизодом, требовавшим объяснения с Бетси. Нет, теперь это бесстыдно раздует пресса. Огромные заголовки возвестят о нем всему свету. И Старик в своем оскорбленном величии отвергнет такого зятя и лишит меня места через пять минут после того, как прочтет газеты.
Тем не менее, испугавшись за себя, прежде всего я думал о Бетси. Бетси это убьет. И как бы я ни старался ей все объяснить, мне никогда не удастся уберечь ее от сплетен. Когда все дело разрастется в публичный скандал, ей будет еще хуже, чем до знакомства со мной. Снова вернется к самоуничижительным представлениям о себе, — уродине, презираемой собственной сестрой, не любимой отцом, жалкой бедняжке, взявшейся за благотворительность. И не только это. Впредь будет видеть себя мишенью насмешек, женой, которая не сумела удержать мужа, богатой старой девой, на которой из-за денег женился авантюрист, чтоб ее использовать, чтобы с ее помощью выбраться из грязи в князи и при первой возможности изменить с кем попало.
Мог себе представить, как она прочла сегодня газеты. В Филадельфии. Наверно, вместе с Хелен Рид. «Ах, какой ужас, дорогая!» Я просто видел, как она замыкается в себе. И теперь это будет происходить, кого бы она ни встретила…
Моя любовь к ней, о которой я так легкомысленно забыл прошлой ночью, теперь терзала меня угрызениями совести. Как я только мог это сделать? Как мог подвергнуть ее такому? Отчаянно проклинал Анжелику с ее сэкономленными десятью центами, с ее фатальной способностью возбуждать во мне сочувствие и ностальгию. Зачем она вообще вернулась в мою жизнь?
Я начал одеваться. Пытался взять себя в руки. Теперь все зависит от Элен. Не застань нас Элен, мы бы выдумали с Анжеликой приличный повод для этой встречи. Можно ли попросить Элен молчать — не ради меня, ради Бетси? Бетси ей нравилась.
Но сердце мое упало, когда я вспомнил, как отчужденно, с холодной вежливостью вела она себя в детской. И тут же вспомнил Старика и его «Немедленно приезжай!» В отчаянии я никак не мог выбрать между двумя одинаково пугающими альтернативами. Предпочел Старика. Тот был опаснее. «Чем ты занимался прошлой ночью?» Умнее будет выяснить, насколько он в курсе.
Едва одевшись, я выбежал из дому и огляделся в поисках такси и тут вспомнил о газетах. Купив их на Первой авеню, помахал такси. В машине начал лихорадочно шуршать листами. Вначале наткнулся на репортаж о речи Старика на банкете прессы. Потом увидел короткую заметку на последней странице. Содержание ограничивалось голыми фактами: человек, в котором опознали двадцатипятилетнего писателя Джеймса Лэмба, был найден застреленным в квартире на Восточной двадцатой улице. Никаких подробностей не было, даже примерного времени смерти. Но пока я глядел в газету, Джимми предстал передо мной, как реальный труп, лежащий где-то в морге, и новые мысли закружились в моей голове, усиливая панику. Что, если его убила Анжелика? Не было бы это довольно логичным концом их гнусной связи, чьей неотъемлемой частью было насилие? Что, если она его и вправду убила? Что, если потом пришла ко мне с придуманной сказочкой, подгоняемая извращенной жаждой уничтожить меня, запутать меня, втянуть и меня в свое преступление! Наверно, полиция уже все знает. Наверно, знает и Старик. Со своими связями в высших сферах он может выяснить все что угодно.
Такси остановилось у резиденции Старика на Парк авеню. Я шел с предчувствием неотвратимого конца.
Прошел роскошный вестибюль и поднялся наверх неторопливым лифтом. Генри, мужская половина супружеской пары, ставшая неотъемлемой частью апартаментов Кэллингемов, открыл мне двери. Вокруг меня он вертелся со старомодной, скованной артритом угодливостью.
— Ах, мистер Хардинг, прошу вас…
Из библиотеки донесся голос Старика:
— Билл? Это ты, Билл?
Прошел по коридору из картин Дюфи, бездарно развешанных в полумраке, что, разумеется, Старик мог себе позволить. Двери в библиотеку были открыты. Я вошел.
И в лучшие времена Старик нагонял на меня страх. Теперь его, крупного и солидного, окруженного красными кожаными креслами и стеллажами книг, большинство которых, как это ни невероятно, он прочел, мой страх и чувство вины превратили в воплощенный символ возмездия.
Весьма туманно представляя, чего можно от него ожидать, не сомневался в том, что это будет нечто ужасное. Когда он кинулся ко мне, я содрогнулся от предчувствия, что близится мой конец.
— Билли! Мальчик мой! Слава Богу, ты здесь. Нельзя терять ни секунды. Звонили из полиции. С минуты на минуту они могут быть здесь.
Он положил мне на плечи руки. Старик практически никогда никого не касался. Этот неожиданный контакт и благосклонное начало: «Билли! Мальчик мой!» смутно намекнули мне, что конец мой откладывается. Меня это настолько успокоило, что я начал его видеть, а не только представлять. Он казался измотанным, перепуганным стариком, гораздо старше, чем я его помнил. Но жабьи его глазки сверкали, как бриллианты, и в них читалась непреклонная решимость. Это выражение я прекрасно знал. Что бы ни случилось, для него это было страшным ударом. Он оказался в роли генерала, которого зажали в угол, но не победили. Вся личная неприязнь, которую он ко мне испытывал, ушла куда-то в сторону. Я оказался вдруг ему нужен, хотя бы для того, чтобы на меня опереться.
— Так послушайте, Билл, изложу вам факты. На прочее нет времени. Вчера я был в Бостоне. Вернулся в половине восьмого утра. В газетах прочел о Лэмбе. Когда пришел, Дафны дома не было. Постель ее осталась не тронута. Пришла она через полчаса. Я заставил ее все рассказать. Часть прошлой ночи она провела с Лэмбом; потом осталась одна. С этим у нее нет ничего общего. Можете мне поверить. Совершенно ничего.
Можно было предположить, что на него не могло подействовать ничего, кроме неприятностей, грозивших Дафне. Только я не думал о Дафне. Не мог думать ни о чем, кроме себя и Анжелики.
— Бедная малышка! — причитал он. — Несчастная девочка, так нарваться! Господи Боже, когда она мне рассказывала, что происходило, когда я из нее вытянул, с какой преступной безответственностью вели себя вы с Бетси…
Он впал было в безумную ярость, которую вдруг подавил. Позднее нам всем достанется, это ясно, но позднее. Старик владел своими настроениями как по заказу. Теперь просто было не время. Теперь нужно было действовать.
Опять настойчиво, почти просительно взглянул на меня.
— Билл, нельзя допустить, чтобы полиция узнала, чем занималась ночью Дафна. Это исключено. Даже и речи быть не может. Вот наша задача. Именно это нам надо устроить.
Теперь он мне даже улыбнулся. Эта слабая тень улыбки должна была только дать мне понять, «как мы близки». Когда Старик пытался одурачить подчиненных, он даже не старался делать это убедительно.
— Это очень просто. Нужно только все продумать. Полиция знает, что Дафна встречалась с Лэмбом. Уже случались какие-то конфликты с соседями, и те полиции все сообщили. Но та ничего не знает о событиях вчерашней ночи. В этом я абсолютно убежден. Порасспросил по телефону. Здесь будет лишь формальный разговор, придут проверить факты.
Не спуская глаз с моего лица, он взял какой-то иллюстрированный журнал и свернул его в трубку.
— Есть идея! Как только я узнал, что прошлую ночь ты провел один, то сразу понял — это сработает! Дафне все нужные указания я уже дал. И информацию для прессы — тоже. Из «Дейли ньюс» позвонили очень вовремя, так все отлично сложилось… Нам нужно первым выдать нашу версию.
Постукивал меня по рукаву свернутым журналом. Идея возбуждала его, он явно ею наслаждался, а заодно и собственным представлением о себе, о человеке, которого ничем не сломить. При взгляде на него мне стало тошно.
— Так что держитесь этого, Билл. Старайтесь быть посдержанней. Позднее сможете добавить кое-какие подробности. Прошлой ночью Дафна осталась тут одна. Она не любит оставаться в этих просторных апартаментах, где нет никого, кроме слуг. А семья Бетси ей как второй дом. Ни с кем на вечер она не договаривалась; знала, что Бетси в отъезде и вы тоже один, позвонила вам и спросила, можно ли ей переночевать в вашей квартире. Приехала к вам около семи, вы мирно поужинали вместе, послушали музыку и перекинулись в картишки. Это важно, должно быть что-то, что заняло бы вас допоздна, ведь мы не знаем, когда он был убит. Не нужно рисковать, давая шанс заявить, что Дафна могла выскользнуть из дому, когда вы ушли спать. Вы не ложились до полтретьего, до трех. Это вы помните. Но говорите сжато. При первой встрече они налегать не будут. За этим я пригляжу.
Снова хлопнул меня своим журналом.
— Ясно, мой мальчик? Это беспроигрышный вариант. У вашей кухарки был выходной. Это я проверил. Значит, там была только Элен. Она подавала вам ужин. Тут нам повезло. Элен приличная, умная девушка. С ней нетрудно договориться. Что-нибудь дайте ей. Сколько хотите — скажем, до тысячи. А может, и больше, если понадобится, — для ее родственников в Англии, о которых она твердит все время. Но за это она должна показать, что Дафна была там. Все зависит от Элен, она главный свидетель. И еще все будет зависеть…
Он умолк на середине фразы, потому что вошел Генри. Пошаркав у двери, тот торжественным тоном объявил:
— Лейтенант Трэнт, сэр, из криминальной полиции, отдел по расследованию убийств, сэр.
В комнату вошел мужчина с объемистым пакетом в руке. Высокий и довольно молодой, он двигался с какой-то непринужденной элегантностью, не соответствовавшей моему представлению о полицейских. И двигался тихо. Все в нем было негромким и неброским. Он словно принес с собой собственную атмосферу. Я находил ее крайне зловещей.
Но в эти минуты мне казалось зловещим все. Сам Старик, эта огромная и вместе с тем тесная комната с красной кожаной мебелью, с длинными рядами книг, с мрачными, тяжелыми шторами, все было таким пугающе нереальным, как обстановка в страшном сне. И вся безнадежная ситуация была словно вырвана из ночных кошмаров. Но я же знал, что она реальна. И с жуткой логикой усиливалась моей ложью по телефону. «Да, — сказал я, — ночью я был один». И разумеется, Старик ухватился за то, что походило на идеальную возможность уберечь Дафну от последствий какого-то безумного, безрассудного поступка, который она снова совершила. Для него я мог быть алиби. Она была для него любимой доченькой, которой угрожала опасность, я — орудием ее спасения. Вот откуда такая любезность.
Скажи я полиции правду, не только скомпрометирую Дафну, но и предстану перед Стариком как развратник и лжец, чьи шашни лишают его возможности защитить дочь.
Но, с другой стороны, если я соглашусь на его игру… «…Элен — приличная, умная девушка. С ней нетрудно договориться… Все зависит от Элен».
Перед глазами предстало лицо Элен, и лицо Анжелики, и Бетси тоже. Я видел все эти лица, как они укоризненно смотрят на меня, но всего четче я видел свою неизбежную гибель. Казалось, что с прошлой ночи я делал все наиболее разумное, что только можно, что вернее всего могло уберечь меня и Бетси от чудовищной катастрофы, но с каждым новым шагом будто глубже и глубже увязал в болоте.
Будь у меня хоть немного времени! Если бы этот тихий, зловещий молодой человек явился на пять, на четыре, на три минуты позднее, возможно, я сумел бы все объяснить Старику и уберечь хоть что-то. Но не получилось. Получилось иначе. «Я уже дал информацию для прессы…»
Старик отправился навстречу детективу. Актер он был превосходный: сплошные улыбки, дружелюбие, гостеприимство, порядочный гражданин, всегда готовый быть полезным представителям закона.
Мне захотелось исчезнуть. Был настолько деморализован, что мне это казалось единственным выходом. Хотелось, как перепуганному ребенку, бежать из этой огромной комнаты, из этой квартиры, — вон!
И я едва этого не сделал. И даже начал придумывать повод, когда Старик, держа детектива под руку, обернулся и произнес:
— Билл, познакомьтесь с лейтенантом Трэнтом. Трэнт, это мой зять Билл Хардинг.
Глаза молодого человека на миг остановились на моем лице. Спокойные, умные, подчеркнуто вежливые. Ничего в них прочитать было нельзя. Мы пожали друг другу руки.
— Вы, конечно, хотите поговорить с моей дочерью, не так ли, лейтенант? — спросил Старик.
Если она сможет уделить мне минутку.
— Для полиции всегда должно найтись время, — Старик шутливо хохотнул. Все это время его неподвижные сверкающие глаза упирались в мое лицо. — Сходите за ней, Билл. Будьте так любезны. Думаю, она в своей комнате.
Я точно знал, что означает этот взгляд. Он говорил мне: «Теперь твоя очередь. Соберись. Убедись, что Дафна знает свою роль; смотри, чтобы никто из вас ни на словечко не отклонился от условленной версии». Это значило: теперь или никогда. В этот миг нужно было решить свою судьбу.
Лейтенант Трэнт, отвернувшись, с вежливым интересом разглядывал один из этюдов Брака, принадлежавших Старику. Тот продолжал пронзать меня своим гипнотическим взглядом.
— Если это сделала Анжелика, — пришло мне в голову, — то мне конец. Все выйдет наружу. И никакая сила на свете не помешает, чтобы случившееся в моей квартире не прогремело на всю Америку. Но если не она его убила, если для полиции она только одна из многих подозреваемых, одна из знакомых убитого, то…
— Билли, — повторил Старик. — Не стоит отнимать у лейтенанта время.
— Конечно, извините, уже иду, мистер Кэллингем.
И кинулся из библиотеки. Ну что же, будь что будет, судьба моя решена.
Я торопился. В огромной гостиной слуга стряхивал пыль с абстрактной скульптуры Бранкузи. Мир, в котором мелькала его пуховка, и мир, в котором двигался я, были разделены безвоздушным пространством. Понимая, что нужно попытаться предпринять хоть немного вразумительную попытку спастись из этого хаоса, я в тот момент был ошеломлен видением чудовищной мощи убийства как такового. Убитый был ничтожным, истеричным неудачником. Я не имел с ним ничего общего. Я был всего лишь заурядным мужчиной, который совершил заурядную супружескую измену, банальную и убогую. И вот теперь этот мелкий грешок — из-за того, что был убит Джимми — угрожал всей моей жизни. Убийство Джимми разрасталось в огромное бесформенное чудовище, одно из щупалец которого уже ухватило меня, обвивало и душило.
Дафну я застал в ее комнате, сидящей на постели. Что бы она ни натворила, ожидал найти ее в разбитом состоянии. Но она спокойно обрабатывала ногти. Как раз покрыла их карминным лаком и с интересом любовалась результатом. Услышав мои шаги, обернулась, тряхнув рыжей гривой.
— Привет, Билл! Как тебе, нравится? Это новый цвет.
Ее легкомысленное спокойствие меня страшно возмутило, и я спросил напрямик:
— Ты его убила?
— Ну послушай, Билл, таких вещей мне никогда еще не говорили. Я не сумела бы убить и мухи.
— Пришла полиция.
— Серьезно?
— Что ты делала прошлой ночью?
— Ах, это долго рассказывать. Видно, я перегнула палку. Когда-нибудь все тебе расскажу. Но теперь, судя по всему, мы должны предстать лицом к лицу со стражами закона, да?
Встав, потрясла руками, чтобы высох лак.
— Тебя папа предупредил, что нужно говорить?
— Да.
Она вздохнула.
— Он ужасно разозлился. Когда показал мне в газете заметку о Джимми, я сорвалась и выложила почти все, что случилось. Ну, не все, разумеется. Такую чуть подправленную версию. И все равно он был вне себя от ярости. Винил тебя и Бетси за то, что бросили меня, бедную малютку, в объятия этого… Почему этот дурачок застрелился, Бог знает. Это ужасно, серьезно.
А как подумаю, что о… ну ладно, оставим это. Бетси знает?
— Понятия не имею.
— Та раскудахтается: именно со мной такое должно было произойти!..
Повиснув на моей руке, она заговорщицки мне подмигнула.
— Тебе я позвонила в семь. Приехала к вам. Элен подала нам ужин. Потом мы слушали пластинки и играли в карты. Часа в три пошли спать. Что мы слушали? Наверно, Баха, как ты полагаешь? Нужно выбрать что-то необычное, чтобы не проверяли. А что мы ели? Тут фантазировать не стоит. А то они полезут в холодильник и будут искать объедки. Что это было, дорогой?
— Жареная курица.
— Скорее всего, с мучным соусом, ведь Элен истая англичанка.
— Боюсь, что да.
— Ну, не слишком же ты меня побаловал, скажу я тебе.
Она потащила меня к дверям. Была для меня так же непостижима, как существо с другой планеты. Но ее подход, исключающий какие бы то ни было предрассудки, меня немного успокоил. Чтобы наша афера удалась, эта женская копия Старика именно то, что нужно.
В библиотеке Старик и лейтенант Трэнт сидели рядышком на красном кожаном диване. Но как бы ни пытался Старик держаться бодро, они так же не подходили друг к другу, как знаменитость и чей-то отпрыск-сопляк, случайно столкнувшиеся на вечеринке.
Лейтенант Трэнт тут же вскочил. Когда Старик представлял его Дафне, вел себя так учтиво, что мне казалось невозможным, чтобы он знал нечто компрометирующее о ней, обо мне и Анжелике.
Впервые у меня затеплилась надежда. Хоть на минуту можно перевести дух.
Дафна неузнаваемо изменилась, теперь это была совсем иная девушка, чем говорившая со мной у себя в комнате. И при этом она не переигрывала. Была спокойна, исключительно сдержанна, изображала довольно робкое недоумение. Впрочем, перед Стариком она играла всегда. Притворство стало ее второй натурой.
Усевшись в кресло, тщательно поправила на коленях юбку. Улыбнулась Старику. Он улыбнулся в ответ. Все выглядело вполне натурально. Папаша Кэллингем и его дочурка Дафна милостиво позволяли заглянуть в свою личную жизнь. Меня это потрясло — нет, скорее взбесило.
Лейтенант Трэнт присел на ручку кресла. Я всегда представлял себе, что полицейские ходят с блокнотом и ручкой и записывают все подряд. Но у него в руках ничего не было. Просто он сидел и смотрел на свои колени.
— Мне не надо, видимо, вам говорить, мисс Кэллингем, что это просто формальность. Знаю, вас это обременяет, но обременять людей — моя профессия. — Он хихикнул, словно уронил на пол скрепку. — Вы же знали Джеймса Лэмба, понимаете.
— Разумеется, я его знала. Последнее время мы с ним часто виделись. Он был забавен. — Дафна оглянулась на меня. — Они с Биллом были приятелями.
— Не так давно он был у нас в гостях на Ойстер Бей. — Старик наклонился вперед и деликатно вмешался в беседу. — Показался вполне приличным молодым человеком. Довольно воспитанным. Произвел отличное впечатление.
— Да, отличное, — подтвердила Дафна. — Все были от него без ума. Бетси и Билл пригласили его на ужин. Бетси он очень нравился, и Фаулерам тоже. Всем.
Лейтенант Трэнт все еще таращился на свое колено, словно что-то в нем его беспокоило.
— Как будто, — сказал он все тем же учтивым тоном, — несколько недель назад в его квартире произошло еще кое-что, мисс Кэллингем. Не знаю точно, что произошло, но между вами и мистером Лэмбом произошла какая-то размолвка. Брауны, живущие по-соседству, мне рассказывали. А вы в тот вечер выбежали из квартиры Лэмба очень испуганная, словно вам нечто угрожало. Брауны как раз поднимались по лестнице. Вы им назвали свое имя, а они вам помогли найти такси.
Я сразу понял, что означает этот небольшой эпизод. Хотя в деликатном изложении лейтенанта Трэнта он и близко не походил на ту ужасную сцену, после которой опухшая, избитая, пьяная Дафна в истерике ввалилась к нам. Я взглянул на нее.
— Ах, я догадываюсь, что вы имеете в виду, — сказала она. Отважилась даже хихикнуть. — Все это было так глупо. Джимми выпил уйму шампанского. И… и стал слишком навязчив. — Повернувшись к Старику, она снова улыбнулась. — Я решила, что лучше будет поскорей удалиться.
— Понимаю. — Трэнт помолчал. — Брауны его вчера ночью и нашли. Ведь это единственные жильцы в том доме. Все нижние этажи занимает контора. Брауны вчера были на вечеринке. Возвращались домой очень поздно — часа в четыре. Проходя мимо квартиры Лэмба, заметили, что из-под двери вытекает кровь. Разумеется, они ее вышибли, и нашли его там, у двери, застреленного тремя выстрелами. Он был уже мертв.
— Ох! — вскрикнула Дафна.
Лейтенант Трэнт, видимо, решил загадку своего колена. Отведя от него взгляд, испытующе взглянул на нас. Простодушно давал понять, как доволен, что так удачно использовал драматическую ситуацию.
Это выглядело не только наивно, но одновременно и виновато и даже услужливо. Неожиданно я вдруг убедил себя в том, чего не решался даже допустить: никакой он не квалифицированный полицейский. Только обстоятельства заставили воспринять его как зловещую фигуру. Это был какой-то сопляк с элегантными манерами, которого сюда послали второпях и для которого главным было произвести впечатление на знаменитых и богатых Кэллингемов, чтобы потом похвастаться этим перед своими товарищами.
И хотя я продолжал полностью ощущать опасность своего положения и угрозу со стороны Старика, но перестал бояться лейтенанта Трэнта. Даже удивительно, насколько это подняло мне настроение. Спросил (раньше или позже я должен был это узнать):
— Когда, собственно, он был убит?
— Между половиной второго и половиной третьего, мистер Хардинг. По крайней мере, так показало вскрытие.
Значит, Анжелика его убить не могла. Уже почти час она находилась в моей квартире. Для полиции она будет лишь одной из знакомых Джимми, которую нужно допросить. Мне сразу полегчало. Мой разум, парализованный виной и страхом, снова заработал, и в голове у меня возник совершенно зрелый, готовый план — вроде тех, что непрерывно осеняют Старика.
Анжелика, разумеется, сможет доказать свое алиби, но почему его должен обеспечивать я? Много лет назад она познакомилась с Полем и Поли в Портофино. Фаулеры прошлой ночью были одни. Поль сказал мне об этом, приглашая к себе. Почему же Анжелика не могла провести вечер у них? Если ей объяснить, разумеется, она согласится, это меньшее, что может сделать. Что касается Поля, тот рад будет мне помочь. В этом я нисколько не сомневался. Поль, с его приветливым, слегка циничным характером, воспримет мои проблемы как забавную путаницу. К тому же он знает Бетси лучше, чем кто бы то ни было. Поймет не хуже меня, как для нее важно, чтобы правда не вышла наружу.
Остается еще Элен. Но и в Элен я в своем неожиданно оптимистическом настроении не видел серьезной угрозы, ибо обнаружил нечто, о чем раньше не подумал, — ее отношение к Старику. Ее снобистская душа буквально преклонялась перед его величием. Если я уговорю Старика поговорить с ней вместо меня, если он с подобающими шуточками предложит ей взятку, тогда Элен с большой охотой подтвердит алиби Дафны и, разумеется, промолчит об Анжелике.
Лейтенант Трэнт; — казавшийся мне теперь наивным и безвредным, вроде обыкновенного рассыльного — смотрел на Дафну.
— Позвольте, мисс Кэллингем, снова напомнить вам, что это только формальность. Но вы же понимаете, что мы должны исследовать все возможности, все, что касается мистера Лэмба…
Дафна тут же его перебила:
— Вы хотите от меня, чтобы я рассказала, что делала вчера ночью, не так ли? Ну, это очень просто. Ночь я провела у Билла. Папа был в Бостоне, а я ужасно не люблю оставаться в квартире одна. У нас есть такой уговор, что если папа в отъезде, перебираюсь к Хардингам. Вчера Бетси — это моя сестра, жена Билла — была в Филадельфии, так что мы остались вдвоем, Билл и я. Поужинали; потом некоторое время слушали пластинки; потом перекинулись в картишки и пошли спать, как мне кажется, около трех.
— Понимаю, — протянул Трэнт и повернулся ко мне. Деликатное поведение так успешно скрывало его личность, что я стал сомневаться, смогу ли узнать его, если вдруг встречу.
— Вы были только вдвоем, мистер Хардинг. Значит, никто больше там не появился, пусть даже случайно…
— Полагаю, там была Элен, если я не ошибаюсь, Билл. — Старик снова наклонился вперед. Вот и случай похвалиться прекрасной памятью. — У вашей кухарки в четверг выходной, не так ли? Разве в четверг вам готовит не Элен?
Еще несколько минут назад я бы этого не выдержал. Теперь для меня ответить ничего не стоило.
— Вы правы. Там была Элен. Это воспитательница моего малыша. Она подавала ужин.
— Понимаю, — повторил Трэнт и умолк. Теперь уставился вниз, на ковер. Возможно, он пытался запомнить его рисунок, чтобы знать, какие ковры сейчас в моде. — Мисс Кэллингем утверждает, что вы были друзьями с мистером Лэмбом, мистер Хардинг.
— Ну нет, — возразил я. — Я его, собственно, едва знал. Так получилось, что они познакомились у меня.
— Так что вы не знаете, даже понятия не имеете, кто хотел его убить?
— Упаси Бог, не знаю.
— А вы, мисс Кэллингем?
— Боюсь, что нет, — сказала Дафна. — Все это так невероятно. Я хочу сказать, что не знала толком человека, которого убили. Но, с другой стороны, он и в самом деле не входил в число моих друзей, понимаете? Хочу сказать, он был… чем-то совершенно новым для меня.
— Разумеется. — Лейтенант встал. И все мы встали, может быть, чуть поспешно.
— Ну, полагаю, что не стоит вас больше отвлекать. Благодарю вас. — Взяв с кресла пакет, он шагнул к дверям. Но обернулся.
— Кстати, мистер Хардинг, вы не могли бы дать мне свой адрес?
Я дал.
— И имя той… ну, вашей гувернантки.
Мне показалось, что в его глазах, под их непроницаемой поверхностью, мелькнула искорка смеха. Но впечатление было мимолетным.
— Элен, — сказал я. — Элен Ходжкине.
— Элен Ходжкине. Мне, разумеется, придется с ней поговорить. Возможно, что при этом нам представится возможность еще раз встретиться с вами.
И он снова направился к дверям, двигаясь тихо и плавно, как кошка.
— До встречи.
— До встречи, лейтенант, — произнесли мы почти в унисон.
Когда за ним закрылась дверь, мы на некоторое время замерли. Потом, как заговорщики, сбились в кучку. Дафна хихикала:
— Вот забавы и кончились.
Старик вдруг выдал:
— Билл, немедленно поезжайте домой. Поговорите с Элен до того, как это сделает он.
Свежеобретенная уверенность в себе не оставляла меня. Я предложил:
— Не безопаснее было бы сразу же позвонить ей?
— Так позвоните.
Шагнув к телефону, я сделал вид, словно и вправду собираюсь звонить. Но, подойдя к нему, обернулся:
— Наверно, лучше, если бы с ней поговорили вы…
Он тут же насупился, как всегда, когда подчиненные предлагали хоть какое-нибудь изменение к его планам. Но годы работы в фирме придали мне опыта. Я сделал мину молодого предприимчивого сотрудника.
— Дело в том, что с Элен могут возникнуть проблемы. Платит ей Бетси, а я, ну, знаете, как это бывает. Не пользуюсь я у нее авторитетом. Зато вас она прямо обожает. Любое предложение, исходящее от вас…
Со Стариком никогда не знаешь, то ли ты его ублажил, то ли, примет это как должное. Но наморщенный лоб вдруг разгладился, и, пожевав губами, он вдруг стал раздувать свои подбородки, словно жаба, которую щекочут соломкой.
— Тогда… ладно, мой мальчик… видимо, ты прав… да, да.
Он махнул рукой в сторону телефона. Это значило, что я должен набрать номер.
Он никогда не набирал номер сам, если кто-то был рядом. Вращая диск, я прекрасно понимал, чем рискую. Отвращение Элен ко мне может оказаться сильнее ее почтения к Старику. В припадке оскорбленного ханжества вдруг может выложить ему всю историю с Анжеликой. Но все же я надеялся, что она не сделает этого.
Услышав ее холодный, бесцветный голос: «Квартира Хардингов», я передал трубку Старику. Тот уже придал своему лицу подобающую мину — бодрое, демократичное, добродушное выражение, заготовленное для официальных банкетов.
— Элен? Это Кэллингем. Доброе утро, Элен. К сожалению, произошла небольшая неприятность, и теперь нам нужна ваша помощь. Мистер Хардинг все объяснит как следует, но поговорить с вами я хотел сам. Одного знакомого мисс Дафны нашли убитым. Полиция, разумеется, занялась расследованием. Мы решили, что будет гораздо лучше, если скажем, что мисс Дафна ужинала вчера вечером с мистером Хардингом и осталась там на ночь. Так что если к вам явится детектив, некий лейтенант Трэнт, просто скажите ему, что подавали им ужин и что мисс Дафна спала в комнате для гостей. Понимаете?
Он произнес все так непринужденно, что это звучало вроде заурядной просьбы к соседке одолжить какую-то мелочь. И еще доверительнее он продолжил:
— Кстати, Элен, как дела у вашей племянницы, я имею в виду ту несчастную больную малютку… В самом деле? Это достойно всяческого сожаления. Послушайте, Элен, я очень рад возможности поговорить с вами. Знаете, последнее время я много об этом думал и мне пришло в голову, не умнее ли переправить девочку сюда, самолетом. Не сомневаюсь, британские врачи превосходны, с ними никто не сравнится. Но будь она тут, с нами, и вам, и вашей сестре полегчает…
На миг он умолк, прислушался, а потом добродушно, как дед-мороз, расхохотался.
— Ах, не чудите, милая девонька! Ваши проблемы — это наши проблемы. Мы все считаем вас членом семьи, вы же знаете. И не вздумайте утверждать, что цена авиабилета может меня разорить… Не надо благодарить, Элен. И не забудьте, Элен, что вы должны сказать, если придет лейтенант Трэнт.
Как только положил трубку, доброжелательное выражение тут же исчезло с его лица.
— Объясните ей все подробно, когда вернетесь домой, Билл. На той неделе я к вам заеду и выпишу чек для племянницы.
Потом хриплым хрюканьем дал понять, что опасность миновала и что нечего утруждать его более этой проблемой. Я невольно им восхитился. И с лейтенантом Трэнтом, и с Элен он все уладил без малейших усилий, без малейших угрызений совести. Они были лишь мелкими препятствиями, которые нужно было преодолеть, чтобы восстановить нужный порядок вещей. Таким сделали его годы господства, годы положения, дававшего ему неограниченные возможности.
Но кроме восхищения им я почувствовал известное уважение к себе. Ведь мне удалось миновать все подводные камни и создать для себя хоть какую-то возможность спасения.
Дафна закурила и удобно развалилась на одной из кушеток.
— Ну что? — спросила она. — Вам не кажется, что я неплохая актриса? Таланта мне не занимать. Разве ты не гордишься мной, папа?
Кокетливо потянувшись, она вызывающе ухмыльнулась отцу, как раз проходившему мимо. Старик замер и вдруг неожиданно отвесил ей звонкую пощечину.
— Горжусь? После твоей вчерашней выходки? — Он трясся от ярости. — Убирайся! Вон с глаз моих!
— Но, папа, — захныкала Дафна.
— Марш в свою комнату!
Дафна на миг замешкалась, словно прикидывая, стоит ли возражать. Потом, бледная и насупленная, вылетела из библиотеки. Старик, обернувшись, взглянул ей вслед. На лице его, кроме ярости, вдруг появилось нечто, чего я раньше еще никогда не видел. Тревога, если не страх. «Так вот как безгранично он ее любит», — сказал я себе. Впервые в жизни я вдруг поймал его на чем-то схожем с нормальным человеческим чувством. Это меня тронуло и растрогало.
Казалось, обо мне он забыл. Просто стоял с поникшими широкими плечами, с неожиданно обабившимся лицом, охваченный этой странной смесью любви и отчаяния.
— Ну, — сказал я, — пожалуй, я пойду.
Мой голос словно разбудил его. Стремительно обернулся. В лице его вдруг осталась лишь бешеная ярость — оно вновь приобрело то самое надутое и убийственное кэллингемовское выражение, которое я так хорошо знал.
— Всё вы! — заорал он. — Вы и Бетси! Вы что, спятили? Поощрять ее глупости, лгать мне, покрывать ее…
Он орал на меня минут пять. Слушая его, я ужаснулся той ловкости, с которой Дафна сумела все переврать так, чтобы вся вина пала на меня и Бетси.
— Вы же знали, что он опасный псих. Это увидел бы и слепой. А вы просто бросили ее в его объятия! Поддерживали ее невероятную влюбленность! А когда он напал на нее, когда как-то ночью набросился на нее, как дикий зверь… что вы тогда сделали? Ничего вы не сделали. Бетси мне лгала. Рассказывала мне по телефону сказки. Господи, если бы вы пришли ко мне, если хотя бы намекнули, что происходит…
Пока он извергал все эти домыслы, я даже не пытался защищаться, частично потому, что с удовлетворением отметил, как много все-таки мне удалось от него утаить, но частично еще и потому, что мне было его жалко, а ему все это явно помогало разрядиться. Потом я заметил, что взрыв гнева понемногу стихает. Но не поток неудержимых слов. К этому я у Старика уже привык. Начав кого-нибудь шпынять, он возбуждался, наслаждаясь собственной речью. Зато я был избавлен от худшего: он быстро перешел к своей излюбленной роли — роли владыки бесконечно милостивого и всепрощающего.
— Ну, Билл, вы и Бетси ведь интеллигентные люди. И раз уж это случилось, должны понимать, как глупо вы себя вели. Не стоит больше об этом. В конце концов, ничего катастрофического не произошло.
— Нет, сэр.
Уголки его губ дрогнули в усмешке.
— Если на то пошло, я ловко все устроил, не так ли? От Элен этот полицейский ничего не добьется.
— Нет, сэр.
— И не думайте, что я не ценю вашу поддержку. Не будь вас, возникли бы большие проблемы.
— Мне тоже так кажется.
Он посмотрел на меня в упор.
— Я рад, что ты женился на Бетси. Всегда боялся, что она останется в девках или, еще хуже, попадет в лапы какому-нибудь охотнику за приданым, который будет водить ее за нос и изменять с какой-нибудь статисточкой из ревю, короче, от кого пришлось бы избавиться. Но дело приняло иной оборот. Вы надежный и порядочный парень, Билл. Я горжусь тем, что у меня такой зять.
На миг я почувствовал, что балансирую на краю пропасти. И тут Старик превратился в делового, требовательного шефа, показывающего пример всем сотрудникам.
— Так, мой мальчик, пора с этим заканчивать. У нас полно работы. Я ухожу к себе. Блендон сегодня летит в Лос-Анжелес, вы в курсе? Нужно заняться им как следует. Приходите, пообедаем вместе. Но вначале закончите все с Элен.
Он шагнул к дверям, но тут же довольно театрально, словно стараясь показать, что только что вспомнил, обернулся.
— Ах да, Билл, вот что еще я вам хотел сказать. Вчера мы получили медицинское заключение бедняги Лэмберта. Ему придется отказаться от поста вице-президента.
Когда он замолчал, откашлявшись, чтоб подчеркнуть важность своего решения, зазвонил телефон. Кивнул, чтобы я снял трубку. Я чувствовал, что он хотел сказать, и, идя к аппарату, испытывал странную смесь возбуждения и обиды. На связи был отель «Бельвью Стратфорд» из Филадельфии. Звонила Бетси. Но, как ни странно, ее голос не вызвал у меня чувства вины, а только внезапное теплое ощущение радости и безопасности.
— Я позвонила домой, и Элен мне сказала, что ты, скорее всего, у отца. Билли, ты видел газеты?
— Да, все мы видели.
— Меня это потрясло. Надеюсь, все в порядке, а? Хочу сказать, с Дафной…
— Да-да, — поспешил уверить я, — все в порядке.
— Правда?
— Конечно. Не беспокойся. Я все расскажу при встрече. Ты вернешься сегодня вечером, как намечала?
— Да. Здесь все идет отлично. Хелен Рид просто великолепна. Ах, Билли, ты даже не знаешь, как мне полегчало. Я так перепугалась. Думала…
Старик похлопал меня по плечу и протянул руку к трубке. Я тут же послушался.
— Доброе утро, Бетси. У меня для тебя есть новость. Я как раз собирался сообщить Биллу, но будет лучше, если послушаешь и ты. Лэмберт уходит на пенсию. Вчера получено заключение врачей. И я пришел к выводу, что только один человек в нашей фирме способен принять у него дела. Моя милая Бетси, отныне ты жена вицепрезидента.
Размашистым жестом он вернул трубку на аппарат. Довольно ухмылялся до ушей.
— Пока не распространяйтесь об этом, Билл. Не хочу, чтобы это разнеслось раньше, чем будет оформлено официально. Но это дело решенное. Можете не сомневаться. Даю вам слово.
Я не питал никаких иллюзий. Сияющая мина была все той же маской, маской для Элен. Элен он купил билетом в Америку. Теперь хочет купить меня. Как бы глубоко ни увяз я во лжи, но гордости еще не утратил, и она вдруг прорвалась вспышкой гнева:
— Когда это вас осенило, мистер Кэллингем? Десять минут назад? Если это так, мне ничего не надо. Если я не заслуживаю этого места за свои собственные качества, — плевать мне на него.
Это было слишком неумно, но зато я сразу ощутил удовлетворение. Парадная улыбка тут же исчезла. На миг по лицу Старика скользнула тень угрозы. Но тут же в глазах мелькнула искорка удовольствия.
— Ну, вам, однако, палец в рот не клади. Прекрасно понимаете, что к чему. Разумеется, Билл. Разумеется, это место вполне заслужили вы сами. И теперь вы это доказали. Дэйв Мэннерс никогда бы не рискнул сказать мне нечто такое в глаза.
Он долго в упор глядел на меня. Потом его взгляд ушел в себя, лицо сразу стало усталым. И тут, словно не видя меня, он вышел из комнаты.
Оставив апартаменты Кэллингема, я поехал домой в такси. Время меня подгоняло. Шел одиннадцатый час; к часу Старик ждал меня на обед с управляющим нашим тихоокеанским филиалом. До этого нужно было переговорить с Элен, ибо Старик непременно поинтересуется, как все прошло. Но если я не свяжусь с Полем и Анжеликой, решающее алиби для нее останется лишь планом у меня в голове, и мое спасение окажется лишь шаткой возможностью.
Входя в квартиру, услышал из гостиной голос Элен. Вначале я решил, что она говорит с Рикки, но потом сообразил, что его еще с час назад Элен должна была отвезти в школу. Вошел в комнату. На подлокотнике кресла сидел лейтенант Трэнт.
При виде его у меня перехватило дыхание. Не ожидал, что он появится так скоро. Увидев меня, Элен тут же вскочила. Считала «неприличным» сидеть в присутствии своего работодателя — кроме, разумеется, детской. Она даже считала, что по положению ей вообще нечего делать в хозяйских комнатах. Эти мелкие знаки уважения должны были меня успокоить. Но атмосферу в гостиной определяла не Элен, а присутствие лейтенанта Трэнта. И он поднялся мне навстречу. Стоял там, улыбаясь мне все с той же ненавязчивостью, как до того у Старика. Но уже не казался мне таким неопытным и совсем не таким наивным.
— А, мистер Хардинг. Мы как раз вспоминали вас с мисс Ходжкине. Мне хотелось бы поскорее разделаться со всем этим. — Повернулся к Элен, которая уставилась в пол, — неприметная гувернантка, пятое колесо в телеге.
— Так, мисс Ходжкине, вашими ответами я полностью удовлетворен. Полагаю, нет нужды вас больше задерживать.
Элен вышла из комнаты. Я был почти уверен, что она до последней мелочи выполнила все указания Старика. Но все же лейтенант Трэнт меня чем-то беспокоил. Я как на иголках ждал, чтобы он наконец ушел и я мог у Элен все выяснить. Но он совсем не спешил. Более того, снова уселся на подлокотник.
— Ну, — сказал он, — еще, разумеется, рано делать выводы. Но пока что мы не слишком продвинулись.
— Это плохо, — согласился я.
— Проблема, главным образом, в том, что я до сих пор не нашел никого, кто его в самом деле бы знал. Только Брауны из того дома, и те его едва знали в лицо. Квартиру ему сдала мать миссис Браун. В Нью-Йорк он приехал только недавно. Мне кажется, из Калифорнии.
— Да, точно.
Разумеется, я предполагал, что полиция мгновенно установит связь между Джимми и Анжеликой. Но тут я вспомнил, что сказала мне Анжелика при второй нашей встрече: что она никогда не была на квартире Джимми, всегда он приходил к ней. Значит, пока единственными свидетелями Трэнта остаются Брауны, об Анжелике он вообще не узнает.
Трэнт, отвернувшись, разглядывал картину над камином.
— Такое мог, конечно, натворить заурядный грабитель, но там нет ни малейших следов взлома. Я весьма разочарован, что никто из вас не смог дать мне ни малейшей зацепки. Говорите, вы его едва знали?
— Да, точно.
— Вы познакомились в Нью-Йорке?
Этот вопрос был произнесен таким же равнодушным, таким же безразличным тоном, как и все остальное. Он даже не глядел на меня. Я был почти убежден, что все это ничего не значит, что он просто выполняет предписание и собирает информацию. Но хотя мне и полегчало в отношении Анжелики, напряжение, которое он у меня вызывал, усиливалось.
Попытался ответить в тон ему:
— Да, мы познакомились с ним в Нью-Йорке. Он был другом одного из моих знакомых по Европе. Притащил мне в контору рукопись своего романа — в надежде, что я помогу его пристроить. Именно там он познакомился с Дафной.
— Вероятно, вы можете назвать имя вашего общего знакомого по Европе, мистер Хардинг.
— Чарльз Мэйтленд, — быстро ответил я. — Но мне ужасно жаль, я понятия не имею, где он сейчас.
— Та-ак, — он снова очаровательно улыбнулся. Встав с подлокотника, подошел поближе к картине над камином, чтобы как следует ее разглядеть.
— Это Бюффе, да?
— Да, — я слегка удивился. Что это за полицейский, который разбирается в современной живописи?
Изучая картину, он продолжал:
— Кое-что мы все-таки знаем. К сожалению, немного. Вчера вечером, около шести, Брауны постучали к Лэмбу и спросили его, не пойдет ли он с ними в гости. Тот ответил, что у него уже назначена встреча. Так что, видите, в ту ночь он точно кого-то ждал, с кем-то должен был встретиться, разве что ему не хотелось никуда идти и это просто была отговорка.
Лейтенант Трэнт перестал разглядывать Бюффе и повернулся ко мне. Полез в карман пиджака.
— Единственное, что мы нашли — и к холостяцкой квартире это не слишком подходит — это вот что, мистер Хардинг. Очень сомневаюсь, что вы сможете это опознать.
Вытащил руку из кармана. На его ладони лежал перстень моей матери, который я перед свадьбой подарил Анжелике.
И тут я понял, что боюсь его. Никакого разумного повода для страха все еще не было. В тоне его не было и следа подозрения, и смотрел он на меня по-дружески, без всякой профессиональной настороженности. Но меня давило неотступное ощущение, что он не верит ни единому слову, не верит с самого начала, и оно вызывало страх, соединенный с удивлением и тоской при взгляде на перстень.
— Это женский перстень, — сказал я.
— Да, — подтвердил Трэнт и добавил: — Ну что ж, видимо, это просто какой-то сувенир. Остался от бабушки, например. Судя по стилю.
Перстень он сунул обратно в карман. Потом со все той же удивительно плавной элегантностью склонился к креслу и выловил из его глубин толстый бурый конверт, который я у него уже видел в квартире Старика. Осторожно его открыв, достал из него предмет, завернутый в носовой платок.
— Вот что у меня есть, мистер Хардинг. — С педантичной деликатностью начал разворачивать платок. — Не знаю даже, почему я с ним так осторожничаю. Отпечатков пальцев там нет. Это мы уже проверили. Нашли его рядом с ним на полу. Думаю, нам нетрудно будет найти владельца. А если это удастся, будет за что зацепиться.
Между тем он, наконец, развернул платок и я увидел, что там было… Кольт 45-го калибра, старый, ободранный автоматический пистолет. И хотя за последние три дня я о нем и не вспоминал, но узнал мгновенно. Это был пистолет, который я видел у Анжелики.
Голос лейтенанта Трэнта показался мне вдруг неестественным, как звучащий с плохой магнитофонной ленты.
— Старый хлам. Куплен, скорее всего, в ломбарде. Конечно, понадобится некоторое время, но все равно мы его выследим. — Он хохотнул. — Только чувствую, заведет он нас в тупик. Или выяснится, что Лэмб купил его сам.
Снова тщательно завернув пистолет в платок, поместил его в пакет, а тот засунул под мышку.
— И еще кое о чем я хотел вас спросить, мистер Хардинг.
Я поднял на него глаза, надеясь, что мне все же удается контролировать выражение лица. Он же опять улыбнулся. Почти нежно.
— Вы, случайно, не тот Уильям Хардинг, который написал «Зной юга»?
Я ожидал чего угодно, только не этого.
— Да, это в самом деле я.
— Надеюсь, простите меня за навязчивость. Знаю, как авторам надоедают. Но я эту книгу прочитал трижды. Думаю, это один из лучших романов о годах войны. — Он похлопал по конверту. — Ну, у меня дел полно, у вас тоже, так что я лучше пойду.
Он шагнул к дверям.
— До свидания, мистер Хардинг.
— До свидания, лейтенант.
Дверь за ним закрылась, но мне казалось, что он не ушел. Все еще чувствовал его приветливый взгляд, все еще слышал его негромкий голос, в котором не было даже и признака обвинения. Перстень Анжелики был найден в квартире Джимми, и пистолет Анжелики служил орудием убийства. Меня вновь охватил панический страх, но я с ним справился. Оба эти обстоятельства можно было объяснить как угодно, и ни одно из них не могло служить обвинением. К тому же расклад времени говорил мне, что с убийством она не имела ничего общего. Но только Трэнт, несомненно, выследит происхождение оружия, а значит, упрется в нее. Так что неприятности не заставят себя ждать.
Но на раздумья времени не было. Стряхнув с себя оцепенение, я отправился за Элен. Та была в детской. С точки зрения ее заботы о социальных условностях, нигде больше она не могла быть. Кухня была так же ниже ее уровня, как Бетси, я и наша гостиная — выше.
И снова вязала. Какой-то бесконечный розовый мешок непонятного назначения. Детское платьице, что ли? Я ожидал ледяного осуждающего приема, вроде того, что был утром. Но, к моему удивлению, на ее лице появилась заговорщицкая, почти кокетливая улыбка. Этого нужно было ожидать. Разумеется, все от щедрот Старика. Я уже не был ужасным, развратным мистером Хардингом, а только зятем милого, дорогого мистера Кэллингема. Меня это приободрило.
— Все прошло гладко, Элен?
— Ах да, сэр. Я сказала все так, как меня просил мистер Кэллингем.
— А как это воспринял Трэнт?
— Я уверена, нормально, сэр.
Поскольку она была любезна, я тоже избрал любезный тон.
— Мистер Кэллингем вам весьма благодарен. Знаете, Дафна сегодня ночью была одна, а до того часто встречалась с тем молодым человеком. Мистер Кэллингем решил, что будет лучше, если представить все таким вот образом.
Она понимающе кивнула.
— Разумеется, сэр. Я все понимаю, сэр. Это был тот симпатичный мистер Лэмб, да?
— Да, — подтвердил я. — И кстати, мистер Кэллингем просил меня вам передать, что заедет сюда на следующей неделе и устроит все, что касается вашей племянницы.
Произнеся эту бестактную фразу о взятке, я испугался, что испортил дело. Но, видно, я недооценил ее корыстолюбия. Бросив вязание, она всплеснула руками. Лицо ее сияло, прямо пылало от восторга.
— Ах, мистер Хардинг, если бы вы знали, какое это будет счастье для моей сестры, не говоря уж о бедняжке Глэдис… Мистер Кэллингем — святой, сэр. Я так считаю, настоящий святой.
Эта новая Элен показалась мне настолько неопасной, что я почти без раздумия рискнул вступить на зыбкую почву.
— Что касается той другой проблемы, Элен, раз уж мистер Кэллингем придает такое значение тому, что мы с Дафной были здесь вчера вечером, полагаю, вы согласитесь, что будет разумнее, если мы оба забудем о том…
— Ах да, сэр. Конечно, разумеется.
Рот ее растянулся в широкой ухмылке, открывая розовые десны. Еще никогда я не видел у нее попытки двусмысленно улыбнуться.
— Такие мелочи порою случаются, не так ли?
— Да, бывает, — сказал я.
— И разумеется, вы не хотели бы сердить миссис Хардинг, конечно, нет, сэр. Она всегда так любезна и заботлива.
Я вдруг представил возвращение Бетси и подумал о ней с чистой радостью, и даже с чувством искренней благодарности.
— Вот именно, — сказал я. — Она милая и заботливая.
Широкая ухмылка не исчезла, но глаза сильнее раскрылись от гордого ощущения, какую она получила надо мной власть.
— Я убеждена, вы полюбите малютку Глэдис, сэр. Она такая миленькая и тихая, как мышка. Когда вылечится и выйдет из больницы, они с тетушкой могли бы тут погостить подольше — они не будут мешать ни вам, ни миссис Хардинг, вы их и не услышите. А у Рикки была бы милая маленькая приятельница.
Нужно было ожидать, что Элен, войдя во вкус, одной взяткой не ограничится. И раз она теперь в открытую объявила свою цену, мне пришло в голову, что потом она захочет большего. Но даже вылеченная, поправляющаяся малютка Глэдис в далеком будущем была всего лишь безвредным бременем, ничтожной платой за молчание, которое так много для меня значило. Ответил я той же улыбкой, словно скрепив наш уговор.
— Разумеется. Малютка Глэдис может оставаться здесь сколько угодно.
Элен, опять взявшись за вязание, защелкала спицами.
— Вы поговорите об этом с миссис Хардинг, когда она вернется, обещаете, мистер Хардинг?
— Разумеется, поговорю.
— Она такая прелесть, наша Глэдис, и всегда думает о других. Мы всегда называли ее «наш ангелочек»…
С шантажом я бороться не собирался, но не собирался и тратить драгоценное время на жизнеописание малютки Глэдис. С улыбкой во весь рот я извинился и покинул детскую. Позвонил Полю Фаулеру в контору фонда и спросил, могу ли я зайти.
— Разумеется, — ответил тот. — Приходи, конечно. И принеси с собой большой, солидный чек. Ты же знаешь, что нужно Фонду Сандры Фаулер по накоплению мехов, бриллиантов и автомобилей — деньги, деньги и деньги.
В четверть двенадцатого я все еще был в пути к правлению фонда на углу Тридцатой и Лексингтон-драйв. Такси едва ползло. Черепаший темп действовал мне на нервы, но зато задержка, по крайней мере, дала возможность подумать, что можно сделать для Анжелики. Хотя мое уважение к Трэнту, как к противнику, сильно возросло, я не опасался, что мой план может не удастся. Поль и Сандра не имели никаких контактов с Джимми. Трэнт и не заподозрит об их существовании, пока я не выставлю их как свидетелей, которые подтвердят алиби Анжелики. Так что у нас будет достаточно времени, чтобы как следует все отрепетировать.
Мне начинало казаться, что этот новый мир борьбы и притворства не так уж и страшен. Ничего особенного, просто в личной жизни нужно пользоваться отработанной тактикой фирмы Кэллингема. И нечего бояться, убеждал я себя. И даже о своем повышении я начал думать с удовлетворением, сменившим прежнюю иронию. Я — вице-президент. А Дэйв Мэннерс — нет. Как бы там ни было, это произошло.
Поля я застал в его кабинете, ноги на столе, в руке телефонная трубка. Как раз кого-то охмурял, жестом поприветствовав меня.
— Ну разумеется, миссис Малле… безусловно, миссис Малле, вся сумма взноса не подлежит налогообложению — если у вас возникло хоть малейшее сомнение, достаточно проконсультироваться с вашим юристом…
Он хитро ухмылялся, строя мне отчаянные гримасы. У Поля были самые голубые и самые хитрые глаза, которые я когда-либо видел. Глаза, которые замечали все и которым все казалось забавным и прелестным. Один взгляд на него, в измятом, немыслимо дорогом костюме, с десятидолларовым галстуком, сбившимся на сторону, и, кашемировых носках, сползших на ботинки, меня успокоил. Я чувствовал, как исчезают последние угрызения совести, которые еще оставались.
— Тысяча долларов, миссис Малле? Прекрасно, миссис Малле, вы просто волшебница… Фонд Бетси Кэллингем считает вас в числе своих главных благодетелей, вы окажете огромную помощь в борьбе с лейкемией. Это… да, миссис Малле, я в восторге, просто не чую под собой ног от радости… Ах, какое это наслаждение — делать людям добро! До свидания, дорогая миссис Малле…
Швырнув трубку на место, он снова развязно ухмыльнулся. Потом смерил меня невообразимо серьезным пронзительным кэллингемовским взглядом и выдал:
— Мистер Хардинг, дорогой, вы, несомненно, слышали, что американская медицинская ассоциация окончательно установила не только причину лейкемии, но и причину всех болезней вообще. Все болезни — все без исключения возникают под действием гнусного вируса под названием «Кэллингемит», который проникает в организм через поры на кончиках пальцев, стоит коснуться любой печатной продукции издательской фирмы Кэллингема. Во имя науки, мистер Хардинг, во имя еще не родившихся поколений наша обязанность — бдить дни и ночи, пока это проклятье рода людского до последнего экземпляра не сгинет с лица земли. Аминь!
Поль еще ничего не знал об убийстве Джимми. Когда я рассказал, снял ноги со стола, выпрямился и взглянул на меня уже серьезно. Тут я начал рассказывать ему всю историю с Анжеликой. Получилось неожиданно легко, и я здорово излил душу. Мне казалось, что я вижу все скорее его, чем собственными глазами, словно я очистил рассказ от всех своих личных переживаний, и он звучал как одна из тех светских шутливых историй, которые в таком ходу на коктейль-парти. Уже в самом начале рассказа Поль начал ухмыляться, а когда я описывал, как Элен застала нас, смеялся уже во весь голос, и совсем уже умирал от смеха, услышав, в какую ловушку загнало меня желание Кэллингема создать Дафне алиби. Но в его смехе не было ничего обидного; с исключительным сочувствием он тут же оценил ситуацию и все ее возможные последствия. Первой, о ком он вспомнил, была Бетси. Прежде всего нужно уберечь Бетси, это само собой разумеется. Но не забыл он и про Анжелику и тут дал мне фору.
— Бедняжка! А как она была хороша! Самая красивая девушка из всех, кого я знал. Да, Билл, прими мои соболезнования. Ты так все запутал, что диву даешься, как такое вообще может случиться. Но тут дело нешуточное. Что ты предлагаешь?
Я изложил ему свой план, по которому он и его жена должны были обеспечить Анжелике алиби. Поль принял его, ни минуты не колеблясь. Но в голубых глазах появилась тень сомнения.
— Поли! Она такая робкая… Думаешь, справится?
— Может быть.
— Ну ладно, в конце концов это неважно. Прежде чем тот полицейский до нас доберется, у нее давно вылетит из головы, чем занималась в тот вечер. А если вдруг что-то и вспомнит, можем ей залепить ротик пластырем и объяснить твоему лейтенанту, что она страдает застарелым психозом — микробофобией.
Наклонившись ко мне через стол, похлопал по плечу.
— Спокойно, дружище. Тебе не о чем беспокоиться. Бывшая миссис Хардинг провела вечер у нас. Это точно. Мы были втроем. Никто к нам не заглядывал. Мы представим самое идеальное алиби в западном полушарии. — Он помолчал. — Кстати, а где вообще Анжелика?
Это может показаться невероятным, но до этой минуты я вообще не думал, где может быть Анжелика. Порекомендовал ей отель «Уилтон» и полагал, она отправилась туда, но что, если… — И я снова занервничал.
— Думаю, что в «Уилтоне».
— Думаешь! Нужно позвонить туда и выяснить. — Он махнул рукой в сторону телефона. — Скажи, пусть немедленно идет сюда. Поли — хочешь верь, хочешь нет, — на сегодня запланировала экскурсию по магазинам. И сейчас ждет, что я поведу ее на какой-нибудь разорительный обед, а после него выбросит наш неприкосновенный запас на очередную безвкусную тряпку. Давайте пообедаем вчетвером; посоветуем Анжелике, как быть, и все уладим.
— Не получится, — сказал я. — У меня встреча со Стариком и одной большой шишкой.
Мельком я взглянул на часы. Половина первого. Моя нервозность возрастала.
— Вначале вы встретитесь с Анжеликой и все ей объясните. А я, как только освобожусь…
Протянул руку к телефону. Тот вдруг зазвонил. Поль поднял трубку и захрипел, как инопланетное чудовище:
— Поль Фаулер у аппарата… Ах, дорогая, привет, где ты?.. Да? Но, девочка моя, ты… Что?
Слушая, он вдруг потемнел лицом.
— Что? И ты ему? Но нет, девочка моя… конечно нет. Да, но, конечно, жаль… Нет, девочка моя, ничего. Нет, нет, выбрось это из головы. Немедленно приезжай… Да, дорогая, ты знаешь, как я тебя люблю, хотя это звучит ужасно неправдоподобно.
Положил трубку. Когда взглянул на меня, лицо его показалось осунувшимся, хоть он и пытался ободряюще мне улыбнуться.
— Не выйдет, — сказал он. — Придется придумать что-то другое.
— Как это — не выйдет?
— Твой детектив знает свое дело. Видимо, Дафна упомянула ему о нас. И он явился к Поли. Только что ушел, потому она и звонила. Помимо всего прочего, спросил ее, чем мы занимались вчера ночью. Разумеется, она ответила, что мы провели вечер вместе — одни.
Я вдруг почувствовал, что лейтенант Трэнт стоит где-то рядом, тихо, скромно, с потупленным взглядом. Тут я вспомнил, что Дафна действительно упомянула фамилию Фаулеров. Только мельком, просто вскользь. Говорила что-то о том, как мы с Бетси устроили вечеринку для Джимми и что Бетси и Фаулеры были от Джимми в восторге. И все. Но лейтенант Трэнт этого не упустил, моментально выяснил, кто такие Фаулеры, и, руководствуясь своей дьявольской интуицией, прямо от меня отправился к Поли.
Этим раз и навсегда обезвредил Фаулеров и отрезал от нас Анжелику: теперь она осталась в стороне, совсем одна, лицом к лицу с противником, угрожающим всем нам.
Мое растущее испуганное уважение к Трэнту снова вызвало прилив былой злобы к Анжелике. Все это ее вина. Она — наше проклятье, она угрожает нам всем, ее вообще не должно быть на свете.
Поль следил за мной, взгляд стал напряженным.
— Ну, Билл, что будем делать?
— Не знаю.
— Во всяком случае, позвони ей. — Вытащив телефонную книгу, он полистал ее, нашел номер и набрал.
— Отель «Уилтон»? Позовите к телефону миссис Анжелику Хардинг.
Я следил за ним, все еще не способный связно мыслить, и с ужасом думал, что буду делать, если Анжелики там не будет, если не найдем ее вообще.
— У вас не зарегистрирована Анжелика Хардинг?
При этих словах сердце у меня ушло в пятки.
— Подождите минутку. — Взглянул на меня. — Как ее звали до замужества?
Это мне и в голову не приходило.
— Робертс, — прошептал я.
Поль сказал в трубку:
— А как насчет Анжелики Робертс? — Напряжение с его лица спало. — Есть? Отлично. — Он ухмыльнулся. — Анжелика? Минутку — передаю трубку.
Я сгорал от желания отомстить ей за то, что, сверх всего прочего, она еще оскорбила меня этим именем.
— Анжелика?
— Привет, Билл.
Голос ее так быстро вернул человеческий облик ее абстрактному призраку, что меня это просто поразило.
— Знаешь, что случилось с Джимми? — спросил я.
— Что с Джимми?
— Ты не читала газет?
— Газеты? Я носа не высовывала из комнаты. А что должно было попасть в газеты?
— Он мертв. Сегодня ночью его нашли в квартире убитого, застреленного.
Слышно было, как у нее перехватило дыхание. Наступила долгая напряженная тишина. Наконец, голосом таким слабым, что я едва слышал, выдохнула:
— Ах, нет. Нет, это невозможно.
— Возможно.
— Кто это сделал? Кто его убил?
— Это не наша забота.
— Билл, где ты? Мне можно приехать к тебе?
— Нет, — сказал я. — У меня назначена встреча с тестем. Но оставайся в отеле.
— Ладно.
— Что бы ни произошло, никуда не выходи. Оставайся в отеле. После обеда, как только смогу, буду там.
— Хорошо.
— И если явится детектив, некий лейтенант Трэнт, ради Бога, как-нибудь увернись от него.
— Детектив? Ну да, конечно. Понимаю.
— Оставайся в отеле. Ничего не предпринимай, ни с кем не говори, пока я за тобой не приеду.
Положил трубку.
— А теперь мне нужно к Старику.
— Чем я могу тебе помочь, Билл?
— Полагаешь, еще что-то можно сделать?
— Ну, ты же что-то придумаешь.
— Я?
— Ну конечно.
Его ласковое, приветливое лицо, пожалуй, единственное на свете, которому я в тот миг мог доверять, озабоченно смотрело на меня.
— Тут еще одно, Билл. Я помню о твоей жене. Я знаю, это все ерунда, что произошло у тебя с Анжеликой. Во всем Манхэттене не найдется мужчины, который не флиртовал бы время от времени. Тут тебя не в чем упрекнуть. Но подумай о Бетси. Женщины воспринимают все иначе, чем мы, особенно женщины вроде Бетси. Узнай она о вчерашней ночи, если вдруг Элен все выложит, для нее это будет ужасным ударом. Разумеется… — Вдруг он запнулся. — Черт побери, что я тебе рассказываю о твоей собственной жене?
Положил руку мне на плечо.
— Не волнуйся, дружище. Что-нибудь придумаешь. Теперь беги себе к Старику и изображай достойного, способного вице-президента.
Проводил меня к лифту. Когда я входил в него, вновь похлопал меня по плечу.
— Заходи. В нашем фонде ты всегда найдешь распростертые материнские объятия и доброжелательное сочувствие.
В кабинет Старика я успел точно к часу, раньше мистера Блендона. Доложил Кэллингему об Элен. Казалось, его это успокоило. Мистер Блендон был весьма важной персоной. При нормальных обстоятельствах вряд ли я мог бы с ним встретиться. Приглашение Старика принять участие в обеде, видимо, должно было предоставить мне первую возможность заявить себя как преемника Ламберта. Я знал, что должен показать себя, и во время этого бесконечного обеда старался подобающим образом улыбаться, подавать подобающие реплики, чтобы убедить, что я не наивный младенец, протеже по родству, но что умею в нужное время сделать именно то, что нужно. По благосклонной мине Старика я мог судить, что произвожу впечатление, но мук, которых я при этом испытывал, это не уменьшало.
Мистер Блендон у себя в Беверли Хилл привык, видно, крепко пить. Мы пропустили четыре «джибсона» как аперитив, за едой пили вино, а после — бренди. Несмотря на напряжение и отупение от спиртного, я все время отчаянно пытался решить проблему Анжелики.
После второй рюмки бренди мистер Блендон впал в сентиментальное настроение. Ему захотелось «поразвлечься», и Старик, к моему ужасу, тут же порекомендовал меня как проводника в небольшой прогулке по городу. Я уже видел, как провожу остаток дня, сопровождая мистера Блендона по дневным барам и ночным клубам. Но тот в последний момент вдруг заявил, что устал и вернется в отель отдохнуть с дороги.
Только в половине четвертого я откланялся. Взял такси до отеля «Уилтон». Никакого плана у меня не было. Я его просто не мог придумать. Мой мозг отупел от усталости и спиртного.
«Уилтон» был довольно дешевым, унылым, но приличным отелем. В пустом вестибюле, который когда-то соорудили в напрасной надежде, что дела пойдут на лад, я спросил у портье об Анжелике.
— Ваше имя, пожалуйста.
— Хардинг.
— Ах да, мистер Хардинг, дама вас ждет. Поднимаясь в лифте, помнившем старомодных дам с еще более старомодными псами, я вдруг впал в панику — просто был убежден, что перед дверью номера Анжелики стоит лейтенант Трэнт.
Разумеется, его там не было. Я нажал кнопку звонка. Анжелика открыла дверь.
— Полиции не было, — сказала она.
Следом за ней я вошел в неуютный гостиничный номер. На комоде стоял радиоприемник, который включался, если опустить в него четвертак. Потертый чемодан Анжелики лежал на складном столике. Во всей атмосфере было что-то жалкое. И сама Анжелика, с ее тяжелыми волнами черных волос, с ее красотой, из-за которой я так часто предавал самого себя, чье существование действовало на меня так угнетающе и мучительно, выглядела как конец всему. Но я ее не жалел. Ничего к ней не испытывал. Она была только помехой на моем пути, препятствием, которое нужно было устранить.
Выглядела она совершенно разбитой, словно вообще не спала. Закурила. Кисло глядя на меня, ждала, что я скажу. Я вспомнил вдруг, что еще прошлой ночью я в каком-то ослеплении видел в ней свое истинное счастье, а жизнь с Бетси и Рикки воспринимал как сплошные обман и ложь. При мысли об этом все во мне сжалось и вспыхнул гнев. Черт возьми, это она втянула в нашу жизнь Джимми, а все ее безумное, тянущееся уже два года увлечение, ее женская слабость, с которой она покорно льнула к нему, несмотря на все унижения, которым он ее подвергал, и почти так же покорно позволила выгнать ее вон. Однажды связалась с ним — так почему не следила за ним? Почему позволила ему войти в жизнь Дафны? Почему покорно собрала чемодан и притащила его ко мне?
В ярости я заорал:
— Ну, надеюсь, теперь ты довольна?
Я знал, что обвинение это незаслуженное. И понимал, что она может ответить мне тем же. Но ничего подобного. Она просто стояла у окна, волосы тяжелой волной падали на плечи, и казалась грустной и спокойной.
— Расскажи мне о Джимми, — попросила она.
— Что еще можно сказать? Кто-то застрелил его. Прошлой ночью. У него дома.
— Но кто?
— Откуда я знаю? Что я знаю о Джимми Лэмбе? Скорее уж это должна знать ты.
Очень-очень тихо она спросила:
— Думаешь, это сделала я?
Мне хотелось швырнуть ей в лицо:
«Почему бы и нет? Ты была от него без ума, а он ни в грош тебя не ставил. Перед тем как он был убит, вычеркнул тебя из своей жизни».
Но она его не убивала. Время смерти подтвердило это. И я был достаточно в своем уме, чтобы понять, что не время устраивать допрос. Убийцей она не была, была только досадной помехой. Нужно было ее обезвредить — ради Бетси, ради Дафны, ради Старика и, прежде всего, ради меня.
— Я знаю, что ты его не убивала, — сказал я. — Полиция утверждает, что он был убит между половиной второго и половиной третьего. В половине второго ты уже час была у меня.
Так ты уже говорил с полицией?
— Разумеется.
— А та женщина, гувернантка, — тоже?
— Да.
— Значит, тебе пришлось сказать им обо мне. Теперь это раздуют газеты и, разумеется, все узнает Бетси. Господи, какую кашу я заварила! Ах, Билл, если бы ты знал, как мне жаль!
Я видел на ее лице только заботу обо мне и отвращение к себе самой. Господи, что за благородство! И вдруг мне опротивела вся та игра, в которую я собирался ее втянуть, та ложь, которая казалась мне такой ловкой, безопасной и даже остроумной.
— Ты должна знать, — начал я, — что я им о тебе не сказал. И Элен тоже.
И я рассказал ей, что сделал. И, рассказывая это, уже не видел себя — шикарного организатора, триумфально занявшего пост вице-президента, но жалкого чиновничка, летящего куда ветер дует, поступившегося всеми принципами в трусливом желании спасти свою шкуру и угодить хозяину. Было бы много легче, не наблюдай она все это время за мной. Но огромные синие глаза, неотрывно глядевшие на меня, хоть и не видел я в них ни малейшего укора, их сосредоточенный, чуть удивленный взгляд словно оценивал меня, словно говорил: — И это человек, которого я когда-то любила!
И хотя знал, что я только приписываю ей эту роль, не мог избавиться от впечатления, что за ней право морально осуждать меня, и ненавидел ее за это. Кем она себя воображает, чтобы судить меня?
Когда я умолк, она все так же продолжала не отрываясь глядеть на меня. Закурив новую сигарету, едва не равнодушно спросила:
— Значит, вот как обстоят дела?
— Да.
— Ты обязан думать о Дафне. Если полиция меня выследит и у меня не будет алиби, придется рассказать правду и тем самым уничтожить тебя в глазах Кэллингема… но если я не скажу правду, они подумают, что это сделала я.
Эта голая констатация фактов звучала для меня как обвинительный приговор. Но ее тон нисколько не изменился и глядела она на меня все с той же виноватой немой покорностью. Так как я не ответил, спросила:
— Что ты хочешь, чтобы я сделала?
«Умерла — подумал я. — Исчезла. Сгинула бесследно. Нет, никуда она не денется. Анжелика — мой крест, мое проклятье, женщина, созданная для того, чтобы меня погубить».
Стоя спиной ко мне, она смотрела из окна на далекую панораму крыш и труб. Теперь вдруг обернулась.
— Я никогда, знай это, не была в квартире Джимми; он бы меня туда и не пустил. В Нью-Йорке мы были всего несколько недель и еще не завели знакомств. Пожалуй, полиция меня не найдет.
— Не беспокойся — найдет. Джимми был убит из твоего пистолета.
— Из моего пистолета?
— Того, что в ту ночь ты прятала под подушкой. Трэнт нашел его возле трупа и показал мне. Разумеется, я его сразу узнал. Ты знала, что он у Джимми?
Она кивнула.
— Знала. Он его отобрал. Три дня назад.
— Почему?
— Это произошло, когда он пришел сообщить, что женится на Дафне. Видимо, ждал, что я устрою ему скандал. Но ничего подобного я не сделала. Это его взбесило и… Короче, мы были в спальне. Мне удалось достать из-под подушки пистолет. Это его охладило. Позднее, уходя, попросил его у меня. Мол, у него нет денег, хотел его заложить. Ну, я и отдала.
Все это говорила она так спокойно, как о совершенно заурядном эпизоде, который может произойти в самых обычных человеческих отношениях. Я представил их двоих, как они упиваются своей душераздирающей драмой, как ругаются, угрожают друг другу оружием и вдруг, совершенно внезапно мирятся и решают заложить пистолет, чтобы Джимми в каком-нибудь шикарном баре мог угостить Дафну парой коктейлей. Я снова полностью осознал все безумие и беспорядок их жизни, и чувство вины, возникшее у меня до того, совершенно исчезло. Что бы она ни значила для меня когда-то, теперь это была моральная развалина — невротичка, погубленная безумной связью, которую я никогда не смогу понять, но за которую я без малейших угрызений совести могу ее презирать. И от этого нового уверенного ощущения во мне снова проснулось желание чем-нибудь ее обидеть.
— Видно, ты дала ему и мой перстень, чтобы заложить заодно? Полиция нашла его у Джимми в квартире.
Медленно начала краснеть. Вначале красное пятно проступило на шее, потом краска стыда постепенно залила лицо.
— Да, я дала ему этот перстень.
— Чтобы он его сдал в залог?
— А почему бы и нет? — Ее покрасневшее лицо казалось моложе и ранимее, но глаза метали молнии. — Ты же не воображаешь, что я берегла его как сувенир любви?
— В ту первую ночь он был у тебя на руке.
— Ну и что из того, что был?
— Ты!.. — Но я овладел собой. Не имело смысла продолжать в том же духе. Спросил наугад:
— Где ты купила тот пистолет?
— В одном ломбарде на Третьей авеню.
— Сообщила им свое имя?
— Конечно.
— Анжелика Хардинг?
— Анжелика Робертс.
Это я сам должен был сообразить. Когда Поль звонил в отель, уже вышло недоразумение с фамилиями. Но я всегда Бог весь почему воспринимал Анжелику только под нашей общей фамилией и привык к этому. Теперь мой разум снова поспешно заработал: может быть, нас спасет хотя бы эта мелочь.
— Какой ты назвала адрес?
— На Западной десятой стрит. Там, где я жила.
И снова мне показалось что в комнате — лейтенант Трэнт, словно стоит он у меня над душой. Но на этот раз он не представлял для меня угрозы. И Анжелика тоже. Я знал, что справлюсь с обоими.
Трэнт по следам дойдет до ломбарда на Третьей авеню. Несомненно, дойдет. И выяснит имя покупателя пистолета. Но что он, собственно говоря, выяснит? Не имя Анжелики Хардинг, фатально указывающее на меня, а только имя какой-то Анжелики Робертс, жившей на Десятой западной стрит. Отправится туда. Выяснит, что некая женщина под этим именем, которую никто толком не знал, несколько недель снимала там квартиру и потом уехала. Видимо, будет ее подозревать. Наверняка заподозрит, хотя бы уже потому, что купила пистолет и к тому же исчезла в ночь убийства. Но и пусть себе подозревает — как он ее найдет?
Там ее не будет. И в Нью-Йорке тоже. Трэнт напрасно будет искать по всем Соединенным Штатам женщину по фамилии Робертс — самой заурядной фамилии в стране. И лейтенант со всей его дьявольской проницательностью никогда не найдет женщину с совсем другой фамилией, скрывающуюся в захудалом университетском городке где-то в Айове.
Ощущение облегчения и возбуждения вызвали у меня излишний оптимизм. Наконец-то я нашел, за что ухватиться — план простой и надежный. И от Анжелики не нужно было требовать ничего сверх того, что она и так собиралась сделать. И ничто серьезное ей не грозит, ибо Трэнт наверняка отыщет какого-нибудь бандита, собутыльника, просто бродягу, который убил Джимми, и об Анжелике Робертс уже никто никогда не вспомнит.
Снова я казался себе таким же мудрым, как Старик.
Анжелика села на постель. С лица ее исчез румянец, а с ним и все следы внезапной вспышки гнева. Теперь на нем виделась только покорность судьбе, словно говорившее: «Зачем я вообще появилась на свет?»
— На Десятой западной тебя, надеюсь, никто не знает?
— Только женщина, что живет напротив.
— Но она не знает, что ты из Клакстона?
— Конечно, нет.
— Тогда слушай.
Охваченный эйфорией, я не сомневался, что она примет мое предложение, и не ошибся. Ни разу не перебив меня, дослушав до конца, она только тихо произнесла севшим голосом:
— Мой поезд уходит в пять тридцать пять. Сегодня утром я звонила на Пенсильванский вокзал.
Я взглянул на часы. Только пять минут пятого.
— Ты там что-нибудь оставила?
— Да. Большинство своих вещей.
— Чемоданы там?
— Да.
— Тогда дай мне ключи. Я заеду за ними. С Трэнтом рисковать нельзя. Пошлю туда Поля. А ты пока начинай укладываться. Успеем на поезд.
Ни слова не говоря, она шагнула к комоду, взяла сумочку и достала оттуда ключи. Тут я вспомнил о деньгах. Ночью отдал ей все, что было в бумажнике, и ехать в банк было уже поздно.
— У тебя хватит денег расплатиться по счету?
— Все, что ты дал, — цело. Заплатить надо только за номер и сэндвич, который я съела на обед.
— Значит, еще останется. Ладно. На билет я одолжу у Поля.
Полю я позвонил, чтобы выяснить, вернулся ли он с обеда. Был на месте. Я положил трубку. Анжелика, открыв чемодан, начала укладывать платья.
— Когда закончишь, — сказал я, — возьми такси до Пенсильванского вокзала. Жди нас у справочного бюро.
Не отвечая, она молча продолжала укладываться. Спустившись вниз, я взял такси. Приехав в фонд, бегло обрисовал Полю ситуацию, но не успел спросить, что он узнал от Поли о встрече с Трэнтом. Одолжив мне из сейфа казенных двести долларов, он поспешил с ключами на Десятую западную.
На вокзал я добрался к пяти. Анжелика в поношенном черном плаще, с наброшенной на плечи шалью, стояла у стойки. Я зашел в кассы, купил билет до Клакстона и несколько журналов. Вернувшись к Анжелике, отдал ей билет и оставшиеся деньги. Она сунула их в кошелек. Потом мы молча стояли, ожидая Поля.
Появился он минут через десять, с двумя чемоданами. Довольно нахально оскалился при виде Анжелики.
— Привет, Анжелика.
— Привет, Поль.
Поставил чемоданы на пол.
— Я собрал все, что, по моим представлениям, могло принадлежать особе женского пола. Даже пену для ванн. Никогда не знаешь… — Он усмехнулся. — Так, мои дорогие, будьте счастливы и так далее. Мне нужно спешить обратно в контору и к одной прекрасной, очень богатой даме, которую я собираюсь обобрать. Позвони мне поскорее, Билл, тебе стоит узнать, что Поли сказала Трэнту.
Помахал и исчез, прежде чем я успел его поблагодарить. Поезд уже стоял у платформы, пассажиры на перроне спешили к вагонам. Мы присоединились к ним. Я нашел место Анжелики, бросил чемоданы на полку, а журналы на кресло. До отхода поезда оставалось десять минут. Выйдя, постояли немного на перроне.
Не знаю, почему она вышла со мной; не знаю, почему я сам сразу не ушел. Часть меня отчаянно пыталась избавиться от нее, но что-то, какая-то странная ностальгия, меня удерживало. В конце концов, это одинокая, несчастная, потерпевшая поражение женщина, пытающаяся спрятаться в том единственном месте на свете, где ее еще могли приютить. Теперь, когда я от нее избавился, когда понял, что повредить мне она уже не может, почувствовал к ней некое сочувствие — да просто пожалел.
— Я должна знать еще что-нибудь? — спросила она.
— Думаю, нет. Напишу тебе, как будут развиваться события.
— Деньги я тебе верну.
— Забудь об этом.
— Нет, — возразила она. — Нет. Это долг.
У меня вдруг мелькнула мысль, как легко Элен сцапала свою взятку, и как я с извращенным удовлетворением принял место вице-президента. Сравнение было неприятным, и я перестал об этом думать. Толпа на перроне стала редеть. Нас миновал человек с тележкой газет.
— Передай привет отцу, — сказал я.
— Хорошо.
Она была так прекрасна и так одинока… Догадывался, о чем она думает, и сам испугался этой мысли. Неловко сказал:
— Надеюсь, ты там будешь счастлива.
— Счастлива? — Она подняла на меня свои огромные глаза. — Ты полагаешь, я буду счастлива?
— Пожалуй, сейчас ты это не можешь себе представить, но тебе будет гораздо лучше без Джимми.
— В самом деле?
Ее безутешное выражение меня раздражало до невозможности.
— Господи, но жизнь-то на этом не кончена?
— Для тебя — нет.
И вдруг я понял все по ее глазам. Она окаменела от отвращения и ненависти.
— Для тебя ничего не кончено, потому что ты сумеешь все шикарно устроить. Кого-то убили? Уладим. Кто-то слишком много знает? Уладим и это. Кто-то мешает? Посадим в поезд — и все. Этому ты научился. — Она вздохнула. — В самом деле, этому ты прекрасно научился. Ты и твои Кэллингемы — такое сходство натур не часто встречается, просто идеальная семейка!
Резко отвернувшись от меня, она направилась в вагон. Я шагнул следом: «Анжелика…»
Она не обернулась. Поднялась по ступенькам и исчезла в вагоне. Я уходил по перрону. Сердце колотилось от злости. «Пошла она к черту, — говорил я себе, — она не просто моральный урод, а наказание Господне». Что, черт побери, я должен был, по ее мнению, делать? Лишиться места, лишиться жены, все бросить ради какого-то абсурдного принципа, какой-то абсурдной правды?
Но злости моей надолго не хватило. Смешавшись с толпой в вокзальном вестибюле, я говорил себе: «Домой я доберусь после шести; возможно, Бетси уже там». Мысль о Бетси принесла мне блаженное чувство облегчения.
Анжелика была где-то в прошлом. Свою Немезиду я видел в последний раз — и никогда больше.
С вокзала я позвонил Полю. Тот как раз вернулся к себе.
— Поли я пока не сказал ни слова, — сообщил он. — Решил, что не стоит слишком перегружать ее бедную головку.
— Отлично.
— А твой детектив, похоже, ничего не добился. Говорили они всего несколько минут. Она даже не сказала, что знала Джимми еще по Калифорнии. Я похвалил ее за такой умный ход, но бедняжка созналась, что не рассказала только потому, что просто забыла. У тебя все прошло гладко?
— Похоже, да.
— Я рад. Позвони, когда я тебе снова понадоблюсь. Наш фонд к вашим услугам все двадцать четыре часа в сутки.
— Спасибо, Поль.
— Да, кстати, моя работодательница уже вернулась. Вернувшись, я нашел записку, что она звонила. Будь с ней поласковее, Билл.
— Конечно, буду.
— Ты прелесть, Билл. Знаешь, в тебе что-то такое есть. Какой-то шарм, что ли.
— Ну, будь здоров, Поль. Утром пришлю тебе чек.
— За это спасибо. Двести долларов? Этого хватит как раз на духи, что Поли выльет на себя за уик-энд.
Поймав такси, я в отличном настроении поехал домой. Открывая двери, услышал долетавшие из одной из гостиных голоса. Вошел. Там были Бетси и Хелен Рид. И с ними — лейтенант Трэнт. Удобно усевшийся на подлокотник кресла, с коктейлем в руке.
Неотвратимость его появления вдруг вызвала у меня впечатление, что он — только призрачный плод моей нечистой совести. К сожалению, это было не так.
— Билл, — сказала мне Бетси, — ты уже знаком с лейтенантом Трэнтом, не так ли? Он заглянул к нам, чтобы узнать, не могу ли я ему чем-то помочь по делу Джимми.
Трэнт кивнул.
— Дамы уговорили меня выпить с ними, мистер Хардинг. Но, к сожалению, мне уже пора.
— Ну надо же! — воскликнула Хелен Рид. — Убийство в кругах Кэллингемов! Случится же такое!
Я пытался убедить себя, что присутствие Трэнта вполне в порядке вещей. Ему же нужно выслушать Бетси — одну из тех немногих, кто знал Джимми. И опять, как обычно, он опередил меня. Но на этот раз меня это не пугало. Не было ничего, что бы он мог узнать от Бетси.
Жена выглядела устало, но ее счастливая, так шедшая ей улыбка согревала меня и заглушала страх перед Трэнтом. Подойдя, я поцеловал ее.
— Билл, дорогуша, — взмолилась Хелен, — прошу вас, заставьте вашу жену хоть на минутку прилечь! Я сейчас, наверно, год могла бы не вставать. Знали бы вы, как мы все провернули! Столько разговоров, столько суеты… так что вчера в десять вечера мы совсем без сил рухнули в постели. Господи, сколько минералки мы выдули! Сколько перекормленных младенцев осчастливили своими неподражаемыми улыбками! Если еще раз увижу свой черный вечерний туалет с жемчугами, меня стошнит.
— Хелен была великолепна, Билл, — сказала Бетси.
— Великолепна? — переспросила Хелен. — Куда там, божественна, вот! Но что мы делаем, разве так празднуют успех? Билл, Бетси сообщила мне потрясающую новость. Поздравляю! Понятия не имею, что значит быть вице-президентом рекламной фирмы, но не сомневаюсь, что это здорово. Так давайте выпьем!
Бетси ласково окинула меня гордым взглядом.
— Да, Билл, выпьем за это.
Все, включая Трэнта, выпили за меня.
Детектив вскоре ушел, а еще через несколько минут откланялась и Хелен. Я проводил ее вниз, а вернувшись, спросил:
— О чем расспрашивал Трэнт, Бетси?
— Да ни о чем. Только о Джимми. Я не многим смогла ему помочь.
— Надеюсь, не сказала, что Джимми избил Дафну?
— Разумеется, нет. Дафна его вообще не интересовала. Ведь вчера ночью Дафна была здесь с тобой.
Я, разумеется, тут же решил рассказать ей, что мы придумали насчет Дафны.
— Не было ее тут… — начал я.
— Не было? Но лейтенант сказал…
— Так мы условились с твоим отцом.
— Но, Билл, ведь это…
Тут ее перебила кухарка, пришедшая сообщить, что ужин подан.
Когда та ушла, я продолжал:
— Послушай, мы наконец вместе, давай поедим спокойно. Потом я тебе все расскажу. Не волнуйся, бояться нечего.
Она с сомнением взглянула на меня. Я обнял ее и поцеловал, и Бетси прижалась ко мне так, словно была в отъезде много месяцев.
— Я очень скучала по тебе, Билл. Думаешь, когда-нибудь это пройдет?
— Надеюсь, нет.
Целуя ее, наслаждаясь тишиной, покоем и надежностью наших объятий, я не удержался, чтобы через ее плечо не взглянуть на кушетку, где прошлой ночью целовал Анжелику. К моему ужасу, мне это ничуть не мешало. Анжелика была чем-то совершенно нереальным.
После ужина я объяснил, какое алиби для Дафны придумал Старик. Знал, что эта ложь будет ей неприятна. Для дочери Кэллингема у нее было удивительно развито чувство порядочности. Но еще я знал, что, в отличие от Анжелики, она поймет — так было нужно. Все-таки она была дочерью своего отца. Помня, о чем я умалчивал, вся эта часть истории казалась безвредной, поэтому так удивило меня ее беспокойство.
— Но что, собственно, делала Дафна вчера ночью?
— Не знаю.
— Но ты же говоришь, она виделась с Джимми.
— Так говорит твой отец. Часть ночи была с ним, часть — одна.
— Но отец знает, что она делала?
— Пожалуй, да. Дафна говорила что-то в том смысле, что пришлось ему в известной степени выложить правду.
— Значит, открыла ему только то, что сочла нужным. Это ясно. — Бетси встала. — Как же ты и отец можете воспринимать это так спокойно? Создать алиби — это одно, но если Дафна была с Джимми, если их кто-то видел вместе… Ты же ее знаешь. Может преподнести любую неожиданность, и мы не знаем, что произошло…
Ее опасения передались и мне. Разумеется, она была права. У меня еще не было времени подумать о Дафне. Но теперь-то я понял, что такое алиби Трэнт мог играючи опровергнуть.
— Нужно заставить ее рассказать, что произошло, — сказала Бетси.
— Я тоже так думаю.
— Прошу тебя, Билл, позвони ей. Знаешь, как она реагирует на меня. Попроси ее приехать сюда — или мы заглянем к ней.
— Ладно, — кивнул я.
Набрал номер Старика. Трубку снял Генри.
— Да, сэр, мисс Дафна у себя. Сейчас соединю.
Потом я услышал голос Дафны:
— Билл? Как здорово, что ты позвонил. Я под домашним арестом. Папа разгневан — нет слов. Никогда еще я так не скучала.
— Бетси вернулась, — сказал я.
— Тоже мне новость! Небось пышет праведным гневом, да?
— Она полагает, нам стоит поговорить о прошлой ночи — и я тоже.
— А, черт, — выругалась она, — ведь это же надо! — Но потом продолжала:
— Ну что ж, почему бы и нет? Все лучше, чем так сидеть.
— Так что, мы приедем?
— Не можешь оставить ее дома, да?
— Не хотелось бы.
— Ну ладно. Привози ее. Пусть выговорится. Но Билл, дорогуша…
— Слушаю.
— Ради Бога, держитесь подальше от библиотеки. Папа там, и он… просто рассвирепел. Если кого увидит — все равно кого — разорвет его как… как… Ну, как называются эти псы?..
— Овчарки?
— Нет, Билл, не смейся, пожалуйста. Я имею в виду тех, ну, с кривыми ногами, клыками и…
— Бульдоги, — подсказал я.
— Ну конечно, бульдоги. Ты прелесть. — Она повесила трубку.
Я тоже. Бетси спросила:
— Поедем туда?
— Да. Старик запретил ей выходить из ее комнаты. Говорит, он агрессивно настроен и будет лучше не попадаться ему под руку.
— Как она тебе показалась?
— Ну как — Дафна есть Дафна.
— Тебе не показалось… — Бетси внимательно взглянула на меня, и ее беспокойство теперь уже перешло в страх. Это меня испугало.
— Что мне должно было показаться?
— Что, если это она убила его? — вдруг выкрикнула Бетси.
Эта мысль, несомненно, уже приходила мне в голову, но как-то не задержалась. Слишком много других вещей заботило меня тогда куда больше. Но теперь она была высказана и с ней нужно было как-то справиться.
Дафна могла его убить, это точно. Вряд ли нашлось бы что-то, на что она оказалась бы неспособна в припадке фамильного кэллингемовского бешенства.
Вспомнил выражение лица Старика сегодня утром, в котором любовь мешалась с отчаянием, и словно увидел, как он мечется сейчас в сумрачных стенах библиотеки. Но поскольку Бетси выглядела такой расстроенной, а для меня важнее всего была она, то попытался все как-то сгладить.
— Я ее спрашивал. Говорит, она этого не делала. — Заключив Бетси в объятия, поцеловал ее. — Такие мысли и допускать не стоит. Все будет хорошо. Обещаю. Пойди накинь плащ. Уже пора.
Она на миг задержалась в моих объятиях. Заметив, как успокаивается ее лицо, я снова почувствовал угрызения совести. Совершенно обоснованно она боялась, что Дафна могла убить Джимми, и только от того, что я отверг ее предположения, страх ее вдруг исчез. Вот насколько она мне верила.
Пока она ходила в спальню за плащом, я надел свой и ждал ее в холле. Нужно было предвидеть, что мало избавиться от Анжелики. Снова и снова будут всплывать всякие мелочи, чтобы напомнить, какой я обманщик. «Для тебя ничего не кончено, ты все прекрасно сумеешь устроить». Голос Анжелики, дрожащий от отвращения, снова звучал в моих ушах. Я вдруг представил себе ее в поезде. Что она сейчас делает? Читает журналы? Или просто сидит, проклиная в душе такое ничтожество, как я?
Заставил себя думать о другом — о Дафне. От нее тоже исходила опасность, но не для меня лично. Ничто, касающееся Дафны, не могло меня скомпрометировать.
И вот, когда я уже услышал шаги Бетси, направлявшейся ко мне через холл, меня как обухом по голове ударило. Что, если Дафна знала об Анжелике? В одиннадцать Джимми явился к Анжелике и вышвырнул ее из квартиры. Что, если Дафна еще была с ним и он сказал ей, что собирается сделать? «Ты знаешь Анжелику — бывшую жену Билла? Разве он не говорил, что она в Нью-Йорке? Они все еще встречаются».
Обернулся к Бетси. Весь ужас был в том, что хотя я любил ее и нуждался в ней как никогда прежде, она уже не была моей надежной опорой; как и Анжелика, стала теперь угрозой — стала женщиной, которую нужно обмануть, женщиной, которой малейшая реплика Дафны могла открыть всю мою ложь.
Я начал, испытывая отвращение к собственной изворотливости:
— Ты выглядишь очень усталой, дорогая. Помни, что говорила Хелен. Не хочешь ли лечь — я обо всем позабочусь сам.
— Ах нет, со мной все в порядке.
— Но… знаешь, как настроена против тебя Дафна. Может, будет лучше разобраться с ней без тебя?
Она улыбнулась мне, но чувство долга победило.
— Ни в коем случае, дорогой. Я действую ей на нервы, это верно. Но когда она разойдется, я единственный член семьи, кто может с ней справиться. — Взяла меня под руку. — Пойдем.
Машина Бетси, в которой они с Хелен вернулись из Филадельфии, еще стояла внизу. Сев в нее, мы отправились к Дафне. Бетси сидела очень прямо, о чем-то напряженно размышляя.
— Нельзя позволить ей морочить нам голову. Нужно заставить рассказать всю правду.
— Разумеется, — сказал я. Бетси положила руку мне на колено.
— Дорогой, ты молодец. Для отца это должно было быть ужасным ударом. Не знаю, что бы он без тебя делал…
Открывший нам Генри проводил нас прямо к Дафне. Та возлежала на розовой софе. Обернувшись, надменно окинула нас взглядом из-под ресниц.
— Надеюсь, вы принесли мне пилку в буханке хлеба. Папа просто чудовище. За мной приехал Ларри Мортон, хотел пригласить на вечеринку к Ленсдонам. Папа знает, как я хотела пойти, но заставил меня прикинуться больной. Больной! Скоро я в самом деле заболею — какой-нибудь неизлечимой тюремной болезнью. Чтоб ему пусто было!
Она продолжала лежать. Бетси, подсев, поцеловала ее. Дафна взглянула испытующе.
— Ты ужасно выглядишь, милочка. Господи, чем ты занималась в Филадельфии?
Губы Бетси сурово сжались, но я видел по ней, что она решила не поддаваться.
— Нам нужно знать, что произошло вчера ночью. На это достаточно причин. Ты должна это признать.
Дафна еще миг смотрела на нее, потом перевела свои прелестные зеленые глазки на меня. Но я уже чувствовал себя более уверенно. В машине вспомнил разговор, который произошел у меня с Джимми на вечеринке. Джимми просил меня не говорить Анжелике про Дафну — дал ясно понять, что каждая женщина занимает в его жизни строго ограниченное место. Теперь я мог уверенно рассчитывать на то, что Дафна не может знать ничего опасного для меня. Но все равно я был начеку. Улыбнувшись ей, я присоединился к словам Бетси.
— Вот именно. Расскажи нам. Нам нужно быть уверенными, что Трэнт не сможет опровергнуть наше алиби.
— А, этот лейтенант, — Дафна пожала плечами. — Сомневаюсь, что он хоть что-то может опровергнуть. — Скинув с софы одну ногу, она попыталась нащупать туфли. — А впрочем, какая разница? Раз вам так хочется, почему не рассказать? Но одно пообещайте мне: никаких нравоучений! После того, что мне пришлось выслушать от папы, я уже больше не могу.
— Не будет никаких нравоучений, дорогая, — сказала Бетси. — Так что давай рассказывай.
Забыв о туфлях, Дафна поджала ноги под себя.
— Во всем виноваты только вы. Не будь вас, ничего бы не случилось. Джимми бы надоел мне, как человеку со временем надоедает что угодно. Но куда там, вам нужно было вмешаться: вы на меня орали как резаные только за то, что он как-то по пьяному делу пытался меня потрахать, вы меня едва не линчевали, когда я решила с христианским милосердием ему это простить, категорически запрещали мне с ним видеться, угрожали, что расскажете папе… — Покрутила своей рыжей гривой. — Если я чего и не переношу, то это людей, которые лезут не в свое дело. — Косо взглянула на Бетси. — А твоя воспитательная сестринская беседа перед отъездом в Филадельфию — она меня добила, дорогуша. Понаслушавшись всех этих слащавых и добрейших мамочкиных советов от своей любящей сестрички Бетси, я себе сказала: да идите вы все в черту! Вы мне выйти за Джимми не советуете? Так я за него выйду. Понятно вам, да? Так отреагировала бы любая девушка, будь у нее хоть капля уважения к себе.
Во всяком случае, такой реакции следовало ожидать от Дафны Кэллингем. Моя жена удивленно наморщила брови.
— Так ты в самом деле была в него влюблена?
— Влюблена? Этого никогда не знаешь. Он был хорош, и я его хотела. И очаровательные светские красавицы из лучшего общества могут из-за кого-то потерять голову, ты понимаешь? Даже если я не была влюблена, что-то меня влекло и провоцировало.
Исподлобья поглядывая на Бетси, она явно рассчитывала ее ошеломить.
— Теперь все это кажется абсурдным, но тогда выглядело совершенно иначе, серьезно. Он вдруг стал моей судьбой. Когда ты уехала в Филадельфию, я все время была с ним. Сказала ему, что хочу за него замуж, и что действительно за него выйду, и что нам с этим что-то нужно делать. Как мне теперь кажется, он был страшно глуп. Поэтому и ужасно самолюбив. Сказал, чтобы я не волновалась, все будет хорошо. Через пару недель он добьется, что вы все прибежите за ним, и что ты будешь от него без ума, и папа тоже, и что все вы на свадьбу приползете на коленях с миртовыми ветвями в зубах в знак примирения. Тщеславие, мои дорогие. Не что иное, как безумное тщеславие. Этот парень думал, что очаровал бы и льва.
Повернувшись ко мне, повелительно протянула руку. Это была ее фамильная кэллингемовская манера требовать сигарету. Я подал ей одну и дал огня. Выпустив облако дыма, она продолжила:
— Разумеется, я ему сказала, что он наивен. Сказала, что не знает вас и не знает папу. Особенно папу. Если бы я хоть заикнулась папе, что он меня избил, тот не только бы разорвал помолвку, или что там делают, когда запрещают свадьбу, но и собственноручно вышиб бы его лбом двери и прогнал бы его к чертям собачьим, как последнего бродягу. Но он в ответ только улыбнулся, красиво так, просто прелестно улыбнулся. Ну просто хотелось его съесть. И так обстояли дела до вчерашней ночи.
Она взглянула на сигарету.
— Фу, опять эта дрянь с фильтром. Дай мне порядочную сигарету. Я уже взрослая девочка.
Других сигарет у меня не было. Бетси полезла в сумочку и достала пачку. Я повторил обряд прикуривания.
— Вчера вечером, — продолжала Дафна, — я была дома. Папа, к счастью, уехал в Бостон. Свидание с Джимми у меня не было. Я перепутала дату вечеринки у Ленсдонов и ждала, что за мной заедет Ларри. Разумеется, он не заехал, потому что был не тот день, но меня это ужасно расстроило. Ну, я пропустила пару рюмашек. С выпивкой я устроилась просто шикарно чтобы Генри не ябедничал на меня папе, я припрятала бутылку джина и бутылку вермута за книгами в библиотеке, и всегда прошу Генри принести только лед и кока-колу. Нет, видно, я с ума сошла, раз рассказываю вам свои самые интимные тайны! Ну, да Бог с ним, короче, я потягивала свое и была ужасно зла на Ларри, что так меня подвел, разумеется, была зла на вас двоих и еще больше на Джимми, что он такой неудачник. И тут у меня вдруг родился план. Все из-за отцовского характера. Вы же знаете, какой он. Черт, ну не будем же мы среди ночи обсуждать папу. Он самый прожженный интриган еще со времен юконских казино, но ведет себя как королева Виктория. Было ясно: все можно было устроить, если взяться с умом. Говорю же, меня вдруг осенило. Что могло бы быть для папаши хуже, чем нежелательный зять? На это был только один ответ. Даром что ли, я терпела в детстве такие муки, вынужденная слушать, как он мне вслух читает Диккенса? Так вот, еще невыносимее для папочки, чем нежеланный зять, была бы, — она драматически поклонилась, сверкнув мелкими снежно-белыми зубками, — обесчещенная дочь.
И снова захихикала.
— Это была отличная мысль, нужно признать. Величайшая идея двадцатого века. Брошусь Джимми в объятия, проведу ночь у него, безнадежно «скомпрометирую» себя и поставлю папу перед свершившимся фактом. «Теперь послушай, — сказала бы я ему. — Можешь выбирать. Или разрешишь мне выйти за Джимми, или я расскажу репортерам всех конкурирующих изданий — знаешь же, как они тебя любят, — что обожаемая доченька старика Кэллингема провела вчера ночь с мужчиной в однокомнатной квартире в Нижнем Манхэттене». Вот была бы сенсация! Как цитата из «Дэвида Копперфильда», и, ручаюсь, это бы подействовало.
В комичном воодушевлении она даже захлопала.
— Я-то знаю, подействовало бы. Уже только видеть, как он это воспримет, и то счастье!
«Когда фривольность переходит определенную границу, — пришло мне в голову, — то может быть почти великолепна».
Бетси озабоченно взглянула на нее.
— Так ты поехала к Джимми домой?
— Ну конечно. Зашла в гараж за машиной, дала по газам и тут же была у него. И можете представить, чем он занимался? Был в кухне — в такой ужасной тесной клетушке! Видели бы вы! Он варил на ужин спагетти. Представляете? Был полностью на мели. Дошел до ручки, в кармане ни цента. И к тому же был полуголый. В такой кухне нужно раздеться, если хочешь остаться в живых. Как будущий муж лакомее выглядеть просто не мог! И, кроме того, попивал мартини. Так я его вытащила из той кухни и тоже пропустила стаканчик, и притом изложила ему свой план.
— Когда это было? — спросил я.
— Ну, думаю, туда я добралась около семи, но потом все тянулось часами. Я имею в виду мартини и разговоры.
Она смяла сигарету в пепельнице.
— Ну, он был и недотепа! Вы все орали про Джимми, что он мерзавец, просто воплощение зла, а он был сама деликатность, корректнее вас двоих, если такое возможно. Вначале перепугался. Сделать нечто такое ужасное? И кому — великому мистеру Кэллингему? Я бы его просто убила… но я не убила его. Только я капала и капала ему на мозги, — ну, как та капля, что камень точит. И подействовало. Около десяти он уже был готов. Прелесть! Нужно было нас видеть: я как злодей-соблазнитель с черными усиками и бедняка Джимми, полураздетый, все стыдливо хлопает своими длинными ресницами и вздыхает:
— Ах, нет, ах, нет…
Бетси ее перебила:
— Но он согласился с твоим планом?
— Ну разумеется, наконец согласился. Только наделал ужасных сложностей. Из-за соседей. Те были на какой-то вечеринке, а он их до этого пригласил выпить, когда вернулся домой. Наплевать на них он не мог, потому что их мать даром сдавала ему квартиру. Так он заявил, что, если они увидят там меня, будет страшный скандал. Мол, они этого не допустят, вышвырнут нас на улицу и так далее. Он столько наговорил, словно наступил конец света. Я подумала, что сама с удовольствием убралась бы из такой квартиры. Но это так, кстати. А вот другое — некстати. Мол, у него есть приятель. И к нему в квартиру мы можем спокойно перебраться, и все. Я должна посидеть спокойно, а он поедет обговорить все с приятелем. Сделал мне еще один коктейль и исчез, оставив меня одну.
Я насторожился, ибо ее история начала опасно сближаться с моей. Приятелем, к которому отправился Джимми, чтобы решить вопрос с квартирой, была не кто иная, как Анжелика. Сказочка о неожиданно вернувшемся хозяине, с которой он явился к Анжелике, была, разумеется, вымышленной.
Дафна протянула руку к сумочке Бетси и начала копаться в ней в поисках сигарет. Найдя одну, опять заставила меня дать ей прикурить.
— Я в это время уже изрядно набралась, — продолжала она. — И все казалось мне безумно смешным. Что Джимми ведет себя как старая дева. Мне даже пришло в голову, что я его так напугала своими бесстыжими предложениями, что он, как раненый олень, исчез в ночи. Но он не сбежал. Довольно быстро вернулся. Все о’кей — сказал он. Приятель перебрался к другому приятелю, освободив квартиру. Можем идти. Так что мы сели в машину и поехали.
— Где была та, другая квартира? — спросила Бетси.
— Ну, я не знаю. Где-то в трущобах Гринвич Вилледж. Машину вел Джимми. Но там, моя милая, зрелище было еще то. Ты даже представить себе не можешь. Такая грязно-розовая краска на стенах, еще там было кресло — ты не поверишь, но это правда. По крайней мере, я думаю, что правда, разве что это были галлюцинации от всего выпитого, но оно все-все было составлено из оленьих рогов, представляешь? А Джимми, как только доставил меня туда, снова завел о своих соседях. Но к тому времени это меня уже не занимало.
В голове моей зароились самые худшие сомнения. Какого черта я тут торчу? Ведь до сих пор он всегда казался мне таким мужественным, когда хватал меня за горло, вытряхивал из меня душу и делал прочие ужасные вещи. А тут вдруг метался вокруг, как испуганный скаут, и я подумала: «И этого я хотела, и так я ошиблась? Не бросаюсь ли я безумно замуж всего лишь за очередного образцового порядочного американского парня — за очередного Билла Хардинга?»
Она улыбнулась мне.
— Дорогой Билл, я же всерьез так не думала. Это я так тебя подкалываю. Но он до омерзения твердил о соседях, что вот-вот вернутся с вечеринки и что ему нужно быть там, чтобы встретить их, когда зайдут на огонек. Так что он вернется туда. Отделается от них в течение получаса, потом приедет и начнется наша прекрасная ночь любви.
Ну вот, так он и сделал. Оставил меня там. Думаю, было около половины двенадцатого. И я осталась там торчать без капли мартини и с этим ужасным рогатым креслом. И тут, дорогие мои, произошло самое унизительное. Сказалось эмоциональное разочарование, да еще спрыснутое джином. На минутку прилегла на постель, чтобы отдохнуть — хотелось просто вытянуться. И первое, что я увидела, открыв глаза, — это бледный утренний свет, лившийся в окно. Была половина седьмого утра, и я лежала там — не совращенная, но помятая, зачуханная, без зубной щетки, в ужасном похмелье — и совершенно одна.
Мои опасения, что Дафна могла знать об Анжелике, теперь развеялись, но все-таки я оставался настороже. Может быть, она говорила правду, а может быть, и нет. Умела прекрасно лгать, что и доказала утром с Трэнтом. Отчасти ее рассказ, разумеется, был правдив. Действительно, была на той квартире. Кресло из оленьих рогов выдумать она не могла. Но в самом деле уснула? Что, если, взбеленившись в ожидании возвращения Джимми, поехала назад к нему на квартиру, с пьяных глаз поругались и ей под руку вдруг попался пистолет? Эту мысль я предпочел выбросить из головы. Было много удобнее принять ее версию за чистую монету.
Некоторые детали не совпадали. Брауны сказали Трэнту, что Джимми отказался от приглашения, сославшись на какую-то встречу. С Дафной у него никакой договоренности не было, та заявилась незваной. К тому же Брауны не говорили, что собирались после вечеринки зайти к Джимми на огонек. Да они и не вернулись до полуночи, пришли часа в четыре утра. А выдумка Джимми, что Брауны возражают против женских визитов, была явной импровизацией. Если он действительно сказал это Дафне, значит, наверняка ждал чьего-то визита, которому помешала Дафна со своей безумной затеей. Раз не мог от нее избавиться иным образом, придумал эту глупую причину и даже пошел на то, чтобы выгнать Анжелику, чтобы было куда деть Дафну. Если Дафна говорит правду, Джимми вернулся к себе, чтобы там дождаться встречи — или что там у него было — и был убит. Но если Дафна лжет…
Искоса взглянул на Бетси. Мне показалось, ей полегчало.
— И это все, что произошло?
Дафна кивнула.
— Ну да, ведь я же тебе сказала, что не было ничего заслуживающего внимания. Я ехала на своей машине. Так что ни таксист, никто другой не мог меня видеть. Не думаешь, что у меня хватит ума самой все обдумать? Больше абсолютно ничего не случилось. Ну, конечно, я была зла на Джимми и тряслась от страха, что папа уже вернулся из Бостона. Помчалась домой, но, разумеется, опоздала, и папа уже ждал меня с газетами в руке. Напустился на меня, едва я вошла. И, кроме того, я была настолько разбита, а он так ужасно взбешен, что вытряхнул из меня буквально все.
— Абсолютно все? — спросила Бетси.
Дафна захихикала.
— Ну, конечно, не все, дорогуша. Не совсем же я сошла с ума. О своем плане я не сказала ни слова. Сказала только, что я была с Джимми, немного перебрала, боялась ехать домой и Джимми уложил меня в квартире своего друга. Но уже и это довело его до бешенства. Знаешь, что наш папа думает о влиянии спиртного на «созревающих девушек», ну, он мне и припомнил все старые грехи. Разумеется, я отчаянно пыталась свалить всю вину на тебя и на Билла, но все равно…
Поднявшись с кресла, она потянулась и театрально зевнула.
— Ах, нет смысла перебирать все снова. Ничего не случилось, нечего бояться. Папа сейчас в ярости, но это пройдет. Завтра прибежит: «Доченька, девочка моя, я был с тобой слишком груб, правда, доченька…»
Она резко обернулась к Бетси.
— Теперь ты все слышала и постарайся оставить при себе все эти твои речи на тему «семья, честь и американский образ жизни». Так что можете спокойно убираться отсюда — оба. Мне все еще плохо. Я должна лечь.
Бетси встала. Я шагнул к ней. Мы оба молча смотрели на Дафну. Вдруг она улыбнулась — широкой сердечной улыбкой.
— Ах вы, бедняги! Что вы так расстроились? Сами себя загоняете в гроб! Неужели вы ко мне еще не привыкли? Еще не смирились с фактом, что я Дафна Кэллингем — величайшая скандалистка Манхэттена?
Подойдя к Бетси, обняла ее и целовала.
— Бетси, ты моя прекрасная, ужасная старшая сестричка, и я тебя обожаю.
Потом повернулась ко мне, и долго и сочно целовала меня в губы.
— А ты золотце. Про скаута это я просто так. Скаут бы из тебя не вышел — ты вообще не умеешь ползать. Просто прелесть.
Отцепившись от меня, замахала руками.
— Так, а теперь исчезните. Торопитесь по своим делишкам. Великая скандалистка должна расстелить свой молитвенный коврик.
Она могла быть бесподобной, если хотела, и хорошо это знала. К Старику мы заходить не стали. Бетси до смерти устала; я тоже был не в форме. По дороге домой Бетси спросила:
— Ты ей поверил?
— Поверил, пожалуй. А ты?
— Могло так и быть, тебе не кажется?
— Пожалуй.
Чуть передернула плечами, как от озноба.
— Слава Богу, что вы с отцом так быстро сориентировались. Только подумай, что было бы, узнай все это полиция и газетчики!
Я все это мог весьма живо представить и, оглядываясь назад, содрогнулся при мысли, что бы случилось, если бы я не справился с нервами и отверг идею Старика с алиби.
Жена мельком взглянула на меня.
— Дафна ужасна, да?
— Это от страха.
— Разумеется, это вина отца. Хотя мне его и жалко. Как думаешь, он боится, что она это сделала?
— Вполне возможно. Но этого мы все равно никогда не узнаем. Она никогда не сознается.
— Пожалуй, нам стоило зайти к нему. Хотя это ничего бы и не дало.
— Абсолютно ничего.
Она помолчала, потом спросила:
— Как думаешь, что на самом деле случилось?
— Если Дафна говорит правду, у Джимми была с кем-то встреча. Потому он и увез ее на другую квартиру, а сам вернулся.
— И тот его убил.
— И кто-то его убил.
— Надеюсь, все так и было. — Жена придвинулась ближе и положила голову мне на плечо. — Слава Богу, пока что мы с этим справились.
— А почему бы и нет, — сказал я и в самом деле так думал. Ужасный день прекрасно кончился, и я сумел уцелеть. Всегда, когда голова жены спокойно лежала у меня на плече, я испытывал чувство полной безопасности. Дафна об Анжелике не знала. Анжелика не стояла больше на пути. Если повезет, Трэнт превратится в заурядного сыщика, которого мы никогда больше не увидим. И прежде всего — Бетси уже вернулась. Бетси ни о чем не подозревает. Бетси никогда ни о чем не должна узнать.
«Для тебя ничего не кончается, потому что ты всегда все сумеешь устроить».
Я снова вспомнил язвительную реплику Анжелики при расставании, но теперь мог воспринять все это с самоуверенной улыбкой.
Сравнивал в душе ее жизнь со своей, которую я успешно спас, потому что сумел кое-что устроить. Бедняжка Анжелика, ей бы не помешало устроить хоть кое-что в своей жизни.
Когда мы входили в квартиру, из коридора, ведущего в кухню, появилась Элен. Увидев нас, остановилась. И, как обычно, потупилась. В соответствии с ее сложным этикетом случайная встреча между работодателем и персоналом была чем-то нежелательным. Но на этот раз я был убежден, что встреча была разыграна. Элен широко улыбалась, ее холодные расчетливые глаза светились.
— Вас не было дома, мадам.
— Мы ездили к Дафне, — сказала Бетси.
Элен устремила свою улыбку ко мне.
— Я хотела спросить, сэр. Можно ли мне уже сказать мадам о малышке Глэдис?
Ответила Бетси:
— Мистер Хардинг мне сообщил, что отец собирается переправить ее сюда самолетом на операцию.
— Ах, это не все, — ворковала Элен, — мистер Хардинг мне предложил, чтобы после операции она могла на время остаться здесь. Мне это будет так приятно, и маленькому мистеру Рикки тоже. У него будет маленькая подружка.
С этими словами исчезла в конце коридора. Бетси долго молча смотрела ей вслед. Я ждал, что она скажет, но не дождался. Мы ушли в спальню. Бетси пошла в ванную, я стал раздеваться. Выйдя, она остановилась в дверях, глядя на меня.
— Билл, ты правда сказал Элен, что этот ребенок может жить тут с нами?
Не знаю, сколько лет назад я краснел в последний раз, но теперь почувствовал, как горит лицо.
— Я только думал, раз уж отец ее сюда пригласил, мы тоже могли бы сделать красивый жест…
Уже произнося эти слова, я понял, что нашел не то объяснение. Ведь я же знал, что Бетси, как любящая приемная мать, будет поражена и обижена, что я с ней не посоветовался, прежде чем принять такое решение, обрекающее Рикки на неизвестно какое влияние.
— Но мы, мы же о Гледис ничего не знаем. — Бетси подошла к постели и откинула покрывало. — Может быть, она ужасна. Если хоть чуть похожа на Элен, это весьма вероятно. Я чего-то не понимаю, Билл. Зачем ты это сделал?
— Просто поддался моменту. Не сердись. Не знаю, как теперь быть.
Она улеглась в постель с облегченным вздохом и улыбнулась мне.
— Но, может быть, во всем, что касается Рикки, я слишком пристрастна. Глэдис, скорее всего, окажется вредной, но, возможно, Рикки именно это и надо.
Я мог догадаться, что она уступит. Бетси никогда зря не спорила. Мои угрызения совести заслужили благодарность. Я ушел в ванную. Когда вернулся, Бетси уже погасила свет. Я влез в постель, она придвинулась ближе. Мы обнялись.
— Ах, милый, как чудесно быть дома.
Я гладил ее, касался знакомых уголков ее тела, поражаясь тому, что вот она лежит возле меня, и ничего не изменилось.
— Бетси, — начал я.
— В Филадельфии был кошмар — даже с Хелен.
— Я знаю.
На миг она расслабилась. Потом сказала:
— Я так рада, что ты сказал мне правду.
— Правду?
— Ты ведь легко мог сделать вид, что Дафна действительно была здесь.
— Зачем бы мне это делать?
— Это было бы так похоже на тебя — всегда стараешься уберечь меня от неприятных вещей. Но этого не надо. Знаешь, я выносливая, как горная коза. И очень рада, что сейчас ты этого не сделал. Теперь и я замешана во все это, как ты и отец. Этого я хотела всегда.
Снова во мне шевельнулась совесть и все испортила. Она придвинулась ближе.
— Билл.
— Да, девочка моя.
— Что ты, собственно, делал прошлой ночью? Все время был здесь один?
Чуть отодвинувшись, добавила тонким, хрипловатым шепотом:
— Ты скучал по мне?
Совесть была как тень, лежавшая на постели между нами, — как Анжелика. Все мое тело ныло от чувства стыда и позора. Но вечно я так страдать не буду, — сказал я себе. Нет уж. Все прошло. Скоро все забудется. И я искуплю свою вину. Лежа там и сжимая ее в объятиях, клялся, что я все искуплю.
— Да, девочка моя, — сказал я. — Я очень скучал по тебе.
Она вдруг меня крепко поцеловала.
— У меня есть ты, — сказала она. — Мне не нужно быть такой, как Дафна. У меня есть муж, который меня любит. Мне хорошо. У меня есть ты…
Насчет того, что все забудется, я был прав. Через несколько дней я себя чувствовал так, словно ничего не произошло. Или, скорее, словно все случилось к лучшему. Мое назначение на пост вице-президента рекламного отделения было официально объявлено издательством Кэллингема. Все сотрудники фирмы восприняли это спокойно, в том числе и Дэйв Мэннерс. Старик был воплощенное дружелюбие. У меня было полно работы, и Бетси с Полем вовсю раскрутили свою кампанию, и все равно у нас оставалось время вместе поужинать и даже удалось провести с Рикки неожиданно теплый и солнечный уик-энд в Ольстер Бэй. Там были и Поль с Поли, приехала и Дафна с Ларри Мортоном, своим самым богатым и самым изголодавшимся поклонником. Жизнь шла легко и роскошно, вокруг царил истинно кэллингемовский дух.
Порой — весьма редко — я вспоминал Анжелику, но каждый раз удивлялся, что мог забивать себе голову такой ерундой. В конце концов мне начало казаться, что вся эта история пошла на пользу моим отношениям с Бетси.
Началась подготовка к приезду Глэдис в Штаты, и Элен постаралась, чтобы мы не забыли. Но больше ничто не напоминало мне о Джимми.
И вот однажды после ужина, где-то дней через десять, зазвонил телефон. Взяв трубку, Бетси сказала:
— Это тебя, дорогой. Лейтенант… лейтенант Трэнт.
Передав мне трубку, осталась рядом — из любопытства. Меня снова охватило предчувствие, от которого я уже отвык, и я тут же с испугом понял, что Бетси, стоящая возле меня, услышит каждое слово, произнесенное Трэнтом. Так равнодушно, как только мог, я попросил ее:
— Милая, ты не принесешь мне выпить?
Когда она направилась к бару, я сказал в трубку:
— Здравствуйте, Трэнт.
— Добрый вечер, мистер Хардинг. — Голос его звучал так же мирно и приветливо, как и раньше. — В деле Лэмба наметился определенный прогресс. Я подумал, что вас это может заинтересовать.
— Конечно, — сказал я.
— Мы выследили особу, которой принадлежит пистолет. За три недели до убийства его купила в ломбарде на Третьей авеню какая-то женщина, которая представилась Анжеликой Робертс. Указала адрес на Десятой западной стрит.
С самого начала я ждал, что это произойдет. Был готов ко всему. Нет причин для беспокойства, уверял я себя. Но неожиданно услышать из его уст имя Анжелики было подобно шоку, а когда я сообразил, что если бы не моя предусмотрительность, все услышала бы Бетси, рука с трубкой сразу вспотела. Я оглянулся. Бетси все еще смешивала коктейль у бара.
Трэнт продолжал:
— Я как раз вернулся с Десятой улицы. Никакая Анжелика Робертс у них не числится. Большинство жильцов не было дома, а те, с которыми я говорил, никогда не слышали о женщине с таким именем. Скорее всего, назвала ложный адрес.
— Наверное, — сказал я.
— Но завтра я поеду туда и попробую снова. — Он помолчал. — Вы о ней, конечно, никогда не слышали, да? Анжелика Робертс.
Бетси возвращалась ко мне с бокалом.
— Нет, — сказал я. — Думаю, нет.
— Не могли бы вы при случае спросить мисс Кэллингем, если ее увидите? Мне не хотелось бы зря ее беспокоить. Но если она вдруг что-то знает, попросите ее, пожалуйста, связаться со мной.
— Разумеется.
Бетси втиснула бокал мне в руку.
— Я только потому звоню, — продолжал Трэнт, — что знаю, как вас и Кэллингемов это интересует. Хотел сообщить вам свежайшую информацию.
— Разумеется, — повторил я. — Спасибо, лейтенант.
Повесив трубку, я заслонил телефон спиной, чтобы Бетси не заметила влажных отпечатков пальцев.
— Чего он хотел?
— Всего лишь сообщить, что выследили хозяина пистолета, из которого был застрелен Джимми. Какая-то женщина купила его в ломбарде.
— Какая-то женщина? Что за женщина?
— Не знаю. Такого имени я никогда не слышал.
На миг как будто все вокруг меня изменилось — комната, Бетси, чей взгляд меня уверял, что ее любопытство было полностью удовлетворено. Предыдущая спокойная атмосфера исчезла, или, точнее, мне показалось, что я стоял перед фальшивым фасадом, прикрывавшим таившуюся за ним опасность.
Ведь ничего не случилось. Совершенно случайно все сошло с рук. Но Трэнт мог и не звать меня к телефону, мог с тем же успехом попросить Бетси передать это мне. Или мог позвонить прямо Дафне, вместо того чтобы звонить мне. А если бы Бетси или Дафна услышали об Анжелике…
Весь остаток вечера меня не покидали мысли о неприятностях, которые могли произойти и не произошли. И снова я понимал, что план добиться безопасности совсем не обеспечивает безопасность. Если эта угроза меня миновала, в любые день и ночь могут явиться новые.
Краткое ослепление уверенностью в себе кончилось. С этой минуты я буду настороже.
Назавтра в пять часов, когда я уже собрался уходить с работы, вошла Молли Макклинток, с гримасой деланного испуга на лице.
— Дожили, дорогой вице-президент! — сказала она. — Полиция! Некий лейтенант Трэнт.
В самом деле, кто еще это мог быть, кроме него: незаметный, тихий, без малейших претензий. Именно эта изощренная «трэнтовская» манера действовала на меня сильнее всего и еще сознание, что это враг.
Я предложил ему кресло, но он продолжал стоять по ту сторону стола, улыбаясь мне.
— Я опять к вам, как видите, — сказал он. — Только что я снова заезжал на Десятую западную улицу. Рад вам сообщить, что на этот раз мне повезло чуть больше.
Его непроницаемые глаза — серые или голубые? — перешли с моего лица на стену комнаты, словно там нашли что-то интересное. Ничего интересного там не было. Я перебрался в кабинет Ламберта и еще не нашел времени что-то изменить. Единственное, что тут висело, — голова лося, которого Ламберт когда-то застрелил в Канаде. Трэнт сосредоточенно ее изучал.
Казалось, он ждет, что я скажу. Я постарался спросить так равнодушно, как только мог:
— Это значит, вы выследили ту женщину?
Взгляд его от головы лося вернулся ко мне.
— Нет, пока нет, мистер Хардинг — пока. Но зато выяснили кое-что интересное для вас, весьма интересное.
— Интересное?
Вот тут лейтенант Трэнт сел. Сел в кресло напротив меня, достал сигарету и закурил. До сих пор я курящим его не видел. Все это выглядело как некий ритуал.
— Когда я на этот раз пришел на Десятую западную, на втором этаже застал одну женщину — некую миссис Шварц.
Поднеся к глазам сигарету, он внимательно рассмотрел столбик пепла на ее конце, потом нерешительно оглядел письменный стол. Я придвинул ему пепельницу. Положив в нее сигарету, он, казалось, забыл о ней.
— Миссис Шварц оказалась нам очень полезна.
Я говорил себе, что его многозначительные жесты, его намеки, его привычка произносить простые вещи так, словно они имели Бог весть какое значение, — все это обычные полицейские штучки, которыми он пользуется просто машинально. Не было повода полагать, что хоть что-то из этого относится ко мне. Просто — поскольку я и так чувствовал себя виноватым — они меня нервировали.
— Как я уже сказал, — тем временем продолжал он, — миссис Шварц живет на втором этаже. Там только две квартиры. Вторая принадлежит мужчине, который сейчас в Мексике. Несколько месяцев назад, сказала мне миссис Шварц, а если точнее, то два месяца, в квартиру въехала женщина по имени Анжелика Робертс. У нее, как утверждает миссис Шварц, был один постоянный посетитель. Я спросил, не знает ли она, как его звали. «Ну, конечно, — ответила она, — его звали Джимми Лэмб».
Взяв из пепельницы сигарету, он оглядел ее и положил обратно. От его слов меня вновь охватил прежний страх, а с ним и прежнее зло на Анжелику. Неужели она обязательно должна все испортить? Говорила же, что соседка напротив ничего о ней не знает! Хорошенькое «ничего», если миссис Шварц даже знает, как звали Джимми.
— Миссис Шварц, — продолжал Трэнт, — вдова, и, как многие вдовы, которым нечем заняться, интересуется соседями. Мисс Робертс для нее была загадкой. С одной стороны, она была весьма привлекательна, с другой — их отношения с Лэмбом носили необычайно бурный характер. Они все время скандалили. Нет, миссис Шварц не жаловалась. Напротив, все происходящее скорее скрашивало ее жизнь, внося разнообразие. И вот ей предоставилась возможность сыграть роль доброй самаритянки. Мисс Робертс через месяц после переезда подцепила где-то вирусный грипп. О ней некому было позаботиться, и тогда миссис Шварц охотно взяла на себя роль ангела-хранителя. Приносила еду, стелила постель, короче, помогала, чем могла. И чтобы мисс Робертс не приходилось вставать, впуская ее, они условились, что миссис Шварц закажет еще один ключ от квартиры.
Однажды вечером миссис Шварц, вернувшись из кино, хотела зайти к мисс Робертс — узнать, не нужно ли чего. Но, войдя внутрь, наткнулась прямо на мистера Лэмба, пьяного и взбешенного, который в спальне пытался задушить мисс Робертс.
Этот сочный, непривычный для полицейского стиль рассказа был чем-то новым, и уже в его многословии таилось что-то недоброе. Слушая его, я нервно глотал слюну, проклиная Анжелику и ее безответственность. Почему она мне не сказала, что соседка полностью в курсе дела?
Трэнт, облокотившись на стол, приветливо улыбался, якобы ничего не замечая.
— Неожиданное появление миссис Шварц Лэмба отрезвило, и он исчез.
Придя назавтра, на шее мисс Робертс она заметила ряды багровых пятен, но мисс Робертс об этом промолчала. Но сделала вот что: хотя была еще совсем больна, встала и почти на два часа ушла из дому. А когда позднее миссис Шварц поправляла подушки, нашла под ними пистолет. Спросила: «Так вы за этим выходили?»
И мисс Робертс ответила: «Да».
Уголки рта Трэнта жалостливо опустились.
— Извините за мелодраматическую историю, мистер Хардинг. Она, безусловно, бесконечно далека от мира, в котором вращаетесь вы и семья Кэллингемов. Но, оказывается, история на этом не кончилась. Через несколько дней мистер Лэмб вернулся, словно ничего не случилось, и ссоры, скандалы и примирения начались снова.
Теперь он разглядывал свои пальцы, словно прикидывая, не пора ли делать маникюр.
— Миссис Шварц еще не знала, что Лэмб был убит. Когда я сообщил ей об этом и назвал дату, ее информация многое объяснила. Она точно помнила, когда видела в доме Лэмба последний раз. Это было за три дня до убийства. В ту ночь Лэмб устроил большую сцену, свидетелем которой отчасти оказалась миссис Шварц. Речь шла о том, что Лэмб влюбился в другую женщину и собирался на ней жениться, и он дал понять мисс Робертс, что пришел сказать ей последнее «прости». Та, другая женщина, я полагаю, да и вы, наверное, тоже, была Дафна Кэллингем. Наш приятель явно собирался поправить свои дела.
Откинувшись назад, так что передние ножки его кресла поднялись над полом, совершенно расслабившись, он, казалось, убежден был, что его история из закулисной жизни Манхэттена может интересовать меня, как и его, — чисто профессионально.
— В ночь убийства миссис Шварц не было дома. Гостила у сестры. Но на следующий день вернулась, и хотя, как утверждает, до ее отъезда мисс Робертс там еще жила, теперь квартира была пуста и все вещи мисс Робертс исчезли. Позднее она меня туда провела. И оказалась права. В квартире не осталось ничего, за что мы могли бы зацепиться.
Ножки кресла снова стали на пол.
— Теперь мы можем сделать следующие выводы, мистер Хардинг: у мисс Робертс был пистолет; мисс Робертс — женщина, мягко говоря, привыкшая к насилию; мисс Робертс осталась с носом — и мисс Робертс исчезла в ту ночь, когда произошло убийство. Похоже, что убийцу нам не следует искать где-то еще, вам не кажется?
Внешне я держал себя в руках, но у меня внутри все дрожало. Такого я не ожидал. Предполагал, что Трэнт разыщет имя и адрес, отправится на Десятую западную, там ничего не найдет и воздержится от каких-то выводов. Теперь, благодаря миссис Шварц, он мог их сделать. Неизбежно должен полагать, что преступница — Анжелика. Господи Боже, почему мне Анжелика ничего не сказала о миссис Шварц, почему не предупредила? Теперь она превратилась в главную подозреваемую. И Трэнт будет землю рыть, чтобы ее найти.
Сидя за столом, я старался выглядеть безучастным; ждал, когда начнется допрос. Не имел понятия, о чем будет речь, но, не сомневаясь во всеведении Трэнта, был готов ко всему — только не к тому, что произошло.
Вдруг, ни с того ни с сего, он встал и подал мне руку.
— Это пока все, мистер Хардинг. Мне уже пора.
Я нерешительно подал ему руку; не хотелось верить, что все так может кончиться.
— Надеюсь, вы не имеете ничего против моего визита. Я уж лучше зашел к вам, чем к мистеру Кэллингему, потому что, — он улыбнулся, впрочем, скорее ухмыльнулся, — ну, мне казалось, для тестя вы захотите эту историю немного подработать. Не думаю, что им слишком понравилось бы услышать, что Лэмб не был тем культурным, воспитанным юношей, которым они его считали.
Но, по крайней мере, вы можете им сказать, что опасаться нечего. Думаю, эту задачку мы почти решили. Нужно только найти эту Анжелику Робертс. Похоже, она исчезла бесследно. Но мы ее найдем. Скажите им это. Скажите им, пусть не беспокоятся.
Зашагал к дверям. Потом обернулся и еще раз взглянул на меня.
— А кстати, вы спросили у мисс Кэллингем, не слышала ли она об Анжелике Робертс?
«Уходи!! Уйди, наконец!» — в душе взмолился я. А вслух солгал:
— Да, конечно. Боюсь, это имя ей ничего не говорит.
— Что меня, честно говоря, не удивляет. Ладно, мистер Хардинг. Большое спасибо. — Взгляд его скользнул по голове лося на стене. — Кто это? Один из бывших вице-президентов?
С легкой улыбкой выйдя из кабинета, он хлопнул дверью. Его сигарета, длинный столбик пепла с тлеющим алым кончиком, медленно остывала в пепельнице.
Он уже ушел, а я остался сидеть за столом, стараясь не поддаваться панике. Твердил себе: «Ничего он не найдет. Не найдет ее, не сумеет. Даже Трэнт не сумеет выследить ее в каком-то Клакстоне». Заставляя себя реально взглянуть на вещи, ломал голову догадками, как и где он мог бы напасть на ее след. Когда-нибудь, обходя один отель за другим, мог, конечно, найти ее имя в списке постояльцев «Уилтона». Но что бы это ему дало? Потом я сообразил: доберись он до «Уилтона», портье мог бы вспомнить, что к Анжелике Робертс приходил какой-то мистер Хардинг. Это было как в безумном сне, когда вы бродите по дому и обнаруживаете один скелет за другим… И я вдруг увидел, что план, казалось, так здорово придуманный для моей защиты, вдруг оказался паутиной, которую я соткал и сам в ней безнадежно запутался.
«Единственное, что может помочь, — подумал я, — это разговор с Полем». Я позвонил; он был еще в конторе фонда. Была там и Бетси. Под предлогом, что я заеду за ней, отправился туда и сумел на минутку остаться с Полем наедине. И хорошо, что сделал это. Услышав о том, как развиваются события, он принял все с олимпийским спокойствием. «Трэнт никогда, хоть лопни, не найдет Анжелику», — уверял он меня. Что касается портье в «Уилтоне», я сошел с ума, если вижу в этом повод для беспокойства. Подозреваю, спокойствие его было наигранным, чтобы утешить меня, но все равно подействовало.
Бетси вошла, когда мы еще разговаривали.
— Привет, — бросила она, — что это вы там затеваете?
— Заговор против тебя, — сказал Поль. — Хотим заказать тебе памятник — что-то вроде богини с золотым сердцем, — но мы еще не решили, куда его поместить. Билл считает, что место ему где-нибудь в варьете. Ну а я водрузил бы его на факел статуи Свободы.
Проводил нас к дверям, дружески обняв за плечи.
— Доброй ночи, вы, двое прекрасных, нормальных, обычных, любящих свой дом американцев.
Он мне очень помог. По крайней мере, я не стал паниковать. Но все еще был настороже, все еще начеку. Поэтому, когда через два дня Трэнт позвонил мне на службу, голова моя сразу заработала, как следует. Тон его, как всегда, был весьма приветлив. Я уже начинал ненавидеть эту его неизменную слащавую приветливость.
— Добрый день, мистер Хардинг. Вы могли бы приехать — желательно прямо сейчас — к нам в управление?
Я едва не сказал, что занят, но тут же решил, что, как ни откладывай, это меня все равно не минует.
— Почему бы и нет, — сказал я, добавив: — Что-то случилось?
— Да, кое-что случилось, мистер Хардинг. Я вас жду через полчаса, хорошо?
— Ладно.
В такси меня вновь охватила паника. Я боролся с ней, как мог. «Кое-что случилось», — сказал он. Не больше. Это еще не самое страшное. Могло означать что угодно.
Я еще никогда не был в Управлении полиции. Унылая серость здания меня угнетала. Дежурный послал меня наверх, в большую пустую комнату, где восседала компания детективов. Одни писали рапорты, другие читали газеты или слушали потихоньку радио. Мною они совершенно не интересовались. Один из них провел меня в кабинет Трэнта. Того там не было. Меня просили подождать.
Кабинет трудно было назвать кабинетом; скорее, закуток, выгороженный из главного зала. Походил он на строгую монашескую келью. К своему удивлению, на столе я заметил экземпляр своего романа. Уже давно я не считал себя писателем. Вид книги вызвал у меня сложные чувства, но все же с известным удовольствием я подумал: «Он что, хочет попросить меня ее надписать?»
Трэнт появился очень скоро, приветствуя меня с тем же неизменным дружелюбием. Вел себя так, словно мы с ним бог весть сколько лет ходили в приятелях. Это дружелюбие пугало меня больше всего.
Усевшись за стол, он некоторое время молча смотрел на меня. Потом небрежно взял в руки мой роман, повернул его задней стороной обложки вверх и подал мне через стол. Когда я брал его, сказал:
— Я часто слышал, что авторы никогда не читают, что о них пишут на обложках, мистер Хардинг. Видимо, это правда.
Если бы меня кто-то еще минуту назад спросил, что написано на обложке «Зноя юга», я не смог бы процитировать ни одного слова. Но в тот миг, когда я брал книгу из его рук, я вдруг вспомнил и с чувством ужаса, слишком сильным, чтобы хоть что-то придумать, подумал: «Это конец».
Уставился на обложку. Почему именно это мне сломало хребет? Почему из всего, что могло меня выдать, этим должен был оказаться именно мой роман?
На задней стороне обложки, разумеется, была фотография, на которой Анжелика и я, молодые и полные сознания своей важности, стоим под ильмом в университетском кампусе в Клакстоне. Я вдруг вспомнил, как это было, словно все происходило пять минут назад. Это я настоял на том, что на снимке должна быть и Анжелика. Так я ею был горд. Теперь этот снимок передо мной. На пальце Анжелики даже отчетливо виден перстень с дельфином. А ниже рекламный текст, который когда-то я читал с наивным удовлетворением, а потом забыл на многие годы:
«Уильям Хардинг, способный молодой автор „Зноя юга“ — бывший солдат морской пехоты, ему только двадцать четыре года. „Зной юга“ он писал, поступив как армейский стипендиат в университет в Клакстоне, штат Айова.
Недавно он женился на Анжелике Робертс, дочери клакстонского профессора английского языка, они собираются провести вместе год в Италии и во Франции…»
Голос лейтенанта Трэнта ко мне долетал как в тумане. И сквозь мутные видения своего погибшего будущего я замечал, что его голос звучал все мягче, так дружелюбно, как никогда раньше.
— Эта книга мне здорово помогла, мистер Хардинг. Совершенно случайно я взял ее как-то вечером после визита к вам. И мне на глаза попалось это фото — и это имя. Не могу сказать, что я это нашел. Мне просто повезло, и все.
Я заставил себя поднять голову и взглянуть на него.
— Значит, вы ее выследили?
— Не было ничего проще позвонить в полицию Клакстона, — к моему безмерному удивлению, он улыбнулся. — Честно говоря, мистер Хардинг, я немало поломал с вами голову. Приходилось слышать о всяких случаях амнезии. Но с таким специфическим — надо же, забыть имя собственной жены — еще не встречался. Подозревал вас во всем, в чем можно. И несколько увлекся. Такого полицейскому допускать не следует, не так ли? Всегда твержу это, но не помогает. Приношу свои извинения.
Наклонившись вперед через стол, взял у меня из рук книгу и положил ее на ровную стопку бумаг.
— Вы, разумеется, знали, что вашу первую жену звали Анжелика Робертс. Но точно так же, разумеется, вам и в голову не пришло совместить ее с этой историей. Вы три года ее не видели, верно? Думали, что она Бог весть где, в Европе, бесконечно далеко и не может иметь вообще ничего общего с Джимми Лэмбом.
Я ошеломленно уставился на него, не зная, что ответить. Верно ли я слышу? Как он может так говорить?
Неужели он настолько глуп, как мне показалось вначале? Или это только новый жестокий коварный трюк, на который я могу попасться?
Отчаянно ища выход, я как можно нейтральнее повторил:
— Так вы ее выследили?
— Ну, конечно, не было ничего проще. Она была в Клакстоне, у отца. Полиция ее навестила, а после разговора позвонили мне. И тогда ваша загадка разрешилась, мистер Хардинг. Ее заявление в том, что касается вас, все поставило на свои места. Знала, что вы в Нью-Йорке, и не возражала, чтобы Лэмб отнес вам свой роман, но взяла с него слово, что упоминать о ней не будет. И позднее, когда он проник в круг семьи Кэллингемов, требовала от него соблюдать обещание. Утверждает, что вас никогда не видела и других контактов не поддерживала. И вообще решительно от вас отмежевалась. Предпочла бы вычеркнуть вас из своего прошлого.
Анжелика! Я почувствовал ее вдруг так близко, словно оказалась рядом со мной в тесном кабинете Трэнта. Я знал, разумеется, я знал, что она сделала, но безумие этого поступка, донкихотство и безмерное великодушие превышали границы моего понимания. Когда в Клакстоне ее задержала полиция, понимала, что в руках ее вся моя жизнь. И дала показания в мою пользу. Вопреки всем доводам здравого рассудка, вопреки отвращению, возникшему при нашей последней встрече, решила сохранить для меня Бетси, сохранить Старика Кэллингема… «Анжелика!» — потрясенно восклицал я в душе. И чувство ужасной утраты все усиливалось во мне.
Снова я взглянул в умные глаза Трэнта, и ощущение невероятной удачи на этот раз смешивалось с другим, гораздо более серьезным — чувством страха за Анжелику.
— Так это была она — ваша Анжелика Робертс.
— Да, она. Призналась во всем. Призналась, что купила этот пистолет; призналась, что поругалась с Лэмбом; призналась, что он ее выгнал; призналась, что уехала из города после убийства. Признала все.
Смертельный страх за Анжелику отступил перед победным облегчением.
— Но не в убийстве.
— Нет. Вы слишком много хотите, мистер Хардинг.
Она утверждает, что, явившись к ней в ту ночь часов в одиннадцать, Лэмб приказал ей убираться: мол, возвратившемуся хозяину понадобилась квартира. Она собрала чемодан и, раз ей некуда было идти, пошла в кино, потом в какой-то отель. На следующий день вернулась за вещами и поездом уехала в Клакстон.
Держался он серьезно и невыносимо участливо.
— Мне очень жаль, мистер Хардинг. Для вас, конечно, это потрясение. Но нам пришлось ее задержать. Это не составило никаких проблем, претензий с ее стороны не было. Сейчас ее везут сюда поездом, прибудут где-нибудь к вечеру. Если хотите ее видеть, вам, разумеется, будет разрешено свидание.
— Значит, она арестована?
— Она задержана, для дальнейшего расследования.
Встав, подал мне руку. Как всегда, сделал это в самый неподходящий момент. Как-то сразу мне опротивел своим упорным отказом вести себя как полицейский. Опротивел своим непонятным сочувствием, своей извращенной привычкой никогда не подчеркивать преимущество, своей непонятной манерой становиться на сторону другого. По моей реакции он тысячу раз мог понять, как глубоко я во всем этом запутался. Любой другой полицейский на свете немедленно начал бы допрос. Но не Трэнт. Тот, разумеется, не мог вести себя так примитивно.
— Дам вам знать сразу, как ее привезут, мистер Хардинг. Я позвоню. Будете дома?
Мы с Бетси собирались на ужин к Старику. Придется что-то придумать.
— Да, — сказал я. — Буду дома.
Он опять улыбнулся.
— Не расстраивайтесь раньше времени, мистер Хардинг. Ведь бывает, что люди в одиночку ходят в кино. Возможно, она говорит правду. А если сумеет представить алиби, ее немедленно отпустят.
Если докажет алиби! Это что, намеренный вызов? Знает ли этот человек все, что было? Пока я его не понимал. Но постепенно начинал осознавать ужас своего положения, до меня начало доходить, что это хуже, чем просто крах. Ибо Анжелика спасала меня, принося себя в жертву. Единственное, что могло ее спасти, — это алиби; и оно же было единственным, что могло меня уничтожить.
Лейтенант Трэнт все еще стоял с протянутой рукой. Я взглянул на него и подумал: «Нужно все ему рассказать. Нельзя допустить, чтобы Анжелика так безумно рисковала. Если не скажу, буду ненавидеть себя до самой смерти».
Я уже открыл рот, чтобы заговорить, но не успел: меня опередил Трэнт.
— Так я вам позвоню, мистер Хардинг. Где-то около десяти.
И он меня отпустил.
Итак, я ничего не сказал. Хотел, но Трэнт не дал мне шанса. Когда я в тоске возвращался домой, нашел вот эту зацепку, уговаривая себя, что это снимает с меня ответственность. Я даже начал придумывать доводы, которые оправдали бы мое дальнейшее молчание. В конце концов, это была идея Анжелики, не моя. Насколько я мог судить, она решила использовать в качестве алиби свой визит в кино, а я тут ни при чем. С моей стороны было бы просто глупо выложить все, прежде чем поговорю с ней. Как бы там ни было, она невиновна, а людей не осуждают за преступления, которых они не совершали. Трэнт может за пару дней найти убийцу, и ее отпустят. Раз уж она решила спасти меня и если ставка так высока, почему мне не быть достаточно умным, чтобы не воспользоваться такой возможностью и не предоставить ей все остальное.
Это почти удалось. Входя в квартиру, я чувствовал себя спокойно. В будущем — в каком-то туманном будущем — мне придется что-то предпринять, но пока лучше выждать. Конечно, придется сказать Бетси, что Анжелику арестовали, — это все равно будет в газетах. Но и только. И ничего не случится, пока у меня не сдадут нервы, как едва не случилось в кабинете Трэнта.
Бетси была дома. Я застал ее в спальне — она как раз одевалась на ужин к Старику. Когда я сказал ей об Анжелике, окаменела от ужаса. Я вел себя так естественно, что Бетси понадобилось несколько секунд, пока до нее дошло, что я действительно имею в виду Анжелику, ту Анжелику, которая должна была оставаться где-то в Европе.
— Но если Джимми знал Анжелику, если она была здесь, в Нью-Йорке, почему он не сказал нам о ней?
— Судя по всему, он пообещал ей это. Бэтси, сегодня вечером ее должны привезти в Нью-Йорк. Трэнт спросил меня, не хочу ли я ее видеть. Полагаю, нужно с ней встретиться. Ничего, если к отцу ты поедешь одна?
— Конечно, нет. Будет лучше, если расскажу ему прежде, чем он прочитает в газетах. Будет в ярости, когда узнают, что она была замужем за тобой и вообще. — Огорченно взглянула на меня: — Это она сделала?
— Меня не спрашивай.
— Ах, какой ужас — так возвращаться! Как так можно загубить всю жизнь? Почему, Господи, не… Прости, Билл. Она несчастная женщина. Ты, разумеется, должен сделать для нее все, что сможешь.
Сев на постель, стала надевать чулки.
— Для тебя это страшно. — Она трагически сжала губы. — И для Рикки тоже. Что бы ни происходило, нельзя допустить, чтобы хоть что-то дошло до Рикки. Рикки никогда не должен об этом узнать — никогда.
Я сокрушенно расхаживал по комнате, пока она завершала свой туалет. Когда собралась, зашла в кухню сказать кухарке, что приготовить мне на ужин. Я проводил ее до дверей. На прощанье она меня поцеловала.
— Не волнуйся, милый, действуй.
Обняв ее, я заметил мелкие беспокойные морщинки на ее переносице.
— Ты сказал, что Анжелика купила этот пистолет?
— Да.
— Значит, когда Трэнт рассказал тебе, ты не знал, что речь идет об Анжелике?
— Она назвала другое имя.
— Ах, так? — Она улыбнулась мне, явно успокоившись. — С Богом, милый. Постараюсь все уладить с отцом. И скажи от меня Анжелике: я надеюсь, все обойдется.
Трэнт позвонил в половине одиннадцатого.
— Она здесь. Отвезли ее на Центр стрит. Хочет с вами встретиться.
— Ладно. Я сейчас приеду.
— И не нужно излишне беспокоиться, мистер Хардинг. Мы обеспечим ей адвоката. Сделаем все, что в наших силах.
Здание на Центр-стрит производило то же унылое, угнетающее впечатление, что и районное управление, только в гораздо большем масштабе. Я ждал, что найду там Трэнта; его не было. Но обо мне знали. Один из полицейских провел меня в маленькую пустую комнату и удалился. В сопровождении охранника вскоре появилась Анжелика. Охранник оставил нас одних. Но я знал, что он ждет за дверью, что Анжелика пришла из камеры, что между мною и ею стоит закон в лице лейтенанта Трэнта. И еще я ощущал свое отчаяние.
Анжелика была все в том же старом черном платье; мне вдруг пришло в голову, что случившееся любого бы изменило. Мне же показалась она бледной и усталой, но все той же, прежней. И очень красивой. Все той же неподдельной, вызывающей красотой.
Не поздоровалась, настроена была вздорно. Я слишком хорошо знал эту ее манеру еще с давних времен, словно говорящую: я лучше знаю, что хорошо, а что плохо.
— Ничего я им не сказала, — начала она. — Ты в курсе?
— Догадываюсь.
— Дело будет недолгим. Хочу, чтобы все стало ясно. Ты тут ни при чем. Я много об этом думала и все для себя решила. Тебя это не касается. Это мое дело. Не позвони я тебе в ту ночь, у тебя не было бы с ним ничего общего. Нет смысла втягивать тебя в разбирательство. И нечего бояться. Я невиновна, пока не докажут, что я это сделала. Никогда не докажут, что я не была в кино. И, кроме того, я этого не делала. Ты это знаешь. Меня могут задержать на несколько дней, и все.
У нее с собой была сумочка. Потянувшись к ней, вдруг остановилась.
— Сигарета найдется?
Я достал пачку, подал ей сигарету и довольно бестактно брякнул:
— Оставь себе.
Она сунула пачку в сумочку и окинула меня сдержанным, но решительным взглядом.
— Надеюсь, ты меня понимаешь. В ближайшие дни, очевидно, разыщут преступника, и все закончится. Если я сейчас все скажу или скажешь ты, то потом возненавидишь меня и себя тоже до конца жизни. Так обстоят дела. Что ты еще хочешь услышать? Иди домой. Предоставь все мне.
Говорила она только то, что уже давно я твердил себе сам. Приводила те же аргументы. И хотя я так отчаянно хотел, чтобы она убедила меня, из ее уст они звучали еще сомнительнее. Чувствовал, как мной постепенно овладевает искушение. И одновременно презирал себя за эту слабость.
Словно прочтя мои мысли, она добавила:
— И не думай, что я это делаю для тебя. Вовсе нет. Только для себя.
— Для себя?
— Неужели это трудно понять? Что я делала все эти годы? Чарльз Мэйтленд! Джимми Лэмб! А я все уговаривала себя, что могу спасти кого-то своей любовью! И не понимала, что это всего лишь глупое тщеславие и прекрасный повод, чтобы самой болтаться в этом дерьме! Уже самое время ради разнообразия взглянуть в лицо действительности. Я выбрала Джимми. И мне ничего не остается, как взять все на себя. Уже давно мне нужно было как следует получить под зад. Вот оно и случилось.
Неожиданно улыбнулась.
— Так что не вздумай страдать от угрызений совести, Билл. Все в порядке. Я так хочу. Если ты понадобишься, скажу. Но ты мне не понадобишься. Так что прощай.
Торопливо покинув комнату, она лишила меня возможности на что-то решиться. Я остался стоять в немой растерянности. Она сделала все так ловко и тактично, что я сам стал склоняться к ее решению. В конце концов, разве не права была она, говоря о себе? Жизнь ее состояла из сплошных неудач. Арест, несомненно, так потряс ее, что избавил от иллюзий о себе, и, возможно, ценой относительных неприятностей она хотела пережить что-то вроде нравственного очищения. А готова ли она на нечто большее, чем некоторые неудобства?
Но не стоило обольщаться. Ее мотивы я понимал лучше, чем она сама. Несмотря на разговоры о переменах, она нисколько не изменилась. Просто перенесла свою материнскую заботу с неудачников вроде Чарльза Мэйтленда и Джимми Лэмба на меня. Теперь я был ей нужен, теперь я был объектом ее благородной страсти.
Итак, она нашла новый способ укорить меня. Но мне это было ни к чему. Я не хотел быть ей обязанным, не мог перенести мысль, что за само существование нашего брака с Бетси я должен быть благодарен благородному поступку Анжелики. Поступи я по первому движению души, бросился бы за ней в коридор, притащил ее назад и сказал охраннику всю правду. Но я этого не сделал. Просто взял такси и поехал домой.
Бетси еще не было. Я смешал коктейль. В сотый раз твердил себе, что все в порядке, что так в моем положении поступил бы каждый. Не помогало.
Бетси вернулась около полуночи. Не снимая плаща, влетела в гостиную.
— Как успехи, Билли?
— Никак. Я ее видел. Это все.
Стоя в дверях, она уставилась на меня.
— Но разве она ничего тебе не сказала?
— Абсолютно ничего.
Сняв плащ, бросила его в кресло.
— Я рассказала отцу. Вначале он подпрыгнул до потолка. Потом успокоился. Позвонил комиссару, тот его приятель. Попросил как-нибудь скрыть от журналистов, что она была твоей первой женой. Комиссар обещал сделать все, что в его силах.
Подойдя ближе, села на подлокотник кресла, с осунувшимся от тревоги лицом.
— Милый Билл, не расстраивайся так. Ты сделал для нее все, что мог. Знаю, тебе тяжело. Но это не значит, что она…
Она запнулась.
— Не значит что? — спросил я.
— Я хочу сказать, что она тебя особенно интересует. Разумеется, она тебя интересует, но… ах, Билл…
Она прижалась ко мне. В этот миг я понял, что весь вечер страдаю от мысли, что моя прежняя любовь к Анжелике вдруг проснется из-за того, что случилось. Господи, неужели я все-таки сделаю ее несчастной?
Я не хотел прикасаться к ней, я не хотел ни к кому прикасаться — и с этой мыслью я обнял ее и посадил на колени.
— Бетси, девочка моя, ты же знаешь, что между нами все по-прежнему.
Она меня ласково поцеловала.
— Мне жаль ее. Правда. Но дело в тебе и Рикки. Я о вас думаю.
Мы спали вместе, но и тут что-то стояло между нами. Еще долго после того, как Бетси уснула, я думал о ней, о Рикки и об Анжелике в камере на Центр-стрит. Пытался думать о ней с благодарностью. Но не мог. Мог ее только ненавидеть. Проклинать. Господи, зачем она вообще появилась на свет?
Наконец я тоже уснул, но, проснувшись, не чувствовал себя лучше. Днем я изнывал на фирме. Перенес даже разговор со Стариком, который информировал меня о своем разговоре с комиссаром и великодушно заверил, что не ставит мне в вину мои прошлые отношения с Анжеликой. Но чувствовал я себя так, словно всю неделю был болен. Встреча с Бетси была для меня мукой. И последовавшая ночь тоже. И еще два дня.
Об аресте Анжелики писали в газетах, но именовали ее Анжеликой Робертс и особого шума не было. Анжелика была заурядной особой, задержанной для допроса по заурядному делу об убийстве. Вне связей с семейством Кэллингемов прессу она не интересовала.
Трэнт тоже не отзывался. Поскольку я был уверен, что он меня подозревает и тянет только с каким-то умыслом, его молчание действовало мне на нервы не меньше, чем прямая атака. Не знаю, в который уже раз я говорил себе, что это неестественное состояние невыносимо, и думал позвонить ему и во всем сознаться. Но каждый раз меня останавливали остатки самоуважения и мысль о Бетси.
На третий день, когда я собирался обедать, Трэнт позвонил мне в кабинет. При звуках его голоса мне стало легче.
— Мне очень жаль, мистер Хардинг. У меня для вас плохие новости. Адвокат мисс Робертс всячески старался доказать ее алиби. И мы пытались тоже. Но ничего не нашли. Сегодня утром прокурор вынес обвинение.
— Хотите сказать, что она пойдет под суд?
— Вот именно. К сожалению, она отказалась от всякого сотрудничества. Прокурор не сомневается в ее вине. И убежден, что сумеет это доказать.
Все кончилось, прежде чем я пришел к какому-то решению. И еще раньше, чем я понял, что делаю, сказал:
— Мне нужно с вами немедленно поговорить.
— Пожалуйста, мистер Хардинг. Я здесь, на Центр-стрит. Приходите. Помолчав, он добавил:
— Я рад, что вы наконец решились. Так будет лучше для всех.
На Центр-стрит я поехал в такси. Никогда мне и в голову не приходило, что я могу сделать это, не посоветовавшись с Бетси, не предупредив Старика. Но все это было уже неважно, я только ощущал чисто физическую потребность ослабить нажим. И даже не пытался понять загадочный намек Трэнта. Речь шла об одном — отдать Анжелике долг, раз навсегда избавиться от этой обузы.
В здании на Центр-стрит охранник отвел меня в ту же комнату, в которой я уже был, или точно такую же. Скоро пришел Трэнт, со своей обычной приветливой, но теперь пугавшей меня улыбкой.
— Надеюсь, вы не раздумали, мистер Хардинг?
— Нет.
В комнате стояли простой деревянный стол и стул. Усевшись, он взглянул на меня.
— Чтобы вы были в этом уверены, думаю, будет лучше, если я вначале познакомлю вас с некоторыми фактами. Боюсь, я был с вами не совсем откровенен. К сожалению, полицейские не всегда могут придерживаться правил. По большей части я все знал с самого начала. Знаете, как только мистер Кэллингем назвал мне по телефону ваше имя, я подумал, не тот ли вы Уильям Хардинг, который написал «Зной юга». Прежде чем ехать к вам, просто так, по привычке, посмотрел фотографию на обложке книги. Я только что вернулся из квартиры Лэмба и в кармане еще лежал перстень с дельфином. Разумеется, я тут же узнал в нем перстень, который был на пальце вашей бывшей жены. Так что я уже тогда знал, что она в этом замешана и что вам тоже есть что скрывать. Раз вы отрицали, что перстень вам знаком, я понял, вы что-то скрываете. А когда я, еще позднее, показал вашу фотографию миссис Шварц, она опознала в вас человека, который дрался с Лэмбом в коридоре дома, где жила мисс Робертс, мне стало ясно, что вы скрываете.
С каким-то болезненным интересом, словно все это не имело ко мне отношения, я подумал: «Значит, женщина, которая вышла в ту ночь из такси, была миссис Шварц».
Лейтенант Трэнт наклонился ко мне через стол, все такой же бесконечно терпеливый, как всегда.
— С самого начала я мог пригласить вас на допрос. Но мне казалось, что я вас хорошо понимаю, хотя только по «Зною юга». Сказал бы, что вы романтик, мистер Хардинг, но в то же время человек ответственный. Не любите, когда на вас давят, когда вам угрожают, но всегда сделаете то, что сочтете правильным. Если я буду на вас давить, решил я, ничего не добьюсь. Если, наоборот, оставлю вас в покое и только время от времени буду вас беспокоить, вы, несомненно, когда придет время, решите что ваш гражданский долг для вас важнее, чем некие химеры романтической галантности.
Я едва его слушал; превозмогая усталость, тупо внимал его словам. Умные глаза, словно любующиеся своим умом, упорно изучали мое лицо.
— И, как видите, все так и вышло. Несколько позднее, чем я ожидал, но получилось. Когда до вас дошло, что ей все равно будет предъявлено обвинение, когда вы поняли, что уже ничем не можете ей помочь, решились сказать правду. Уверяю вас, прокурор оценит ваши показания. Все пройдет без сучка, без задоринки.
Я все еще усиленно пытался понять смысл его слов. Удивительно тихий для полицейского голос доносился как сквозь туман.
— Вы, конечно, встречались с вашей бывшей женой после ее возвращения в Нью-Йорк, правда? И даже пытались ей как-то помочь, когда возникли проблемы с ее навязчивым, опасным и непредсказуемым любовником. Когда его застрелили, вы знали — это она. Из этого не следует, что у вас были какие-то доказательства, что вы в юридическом смысле стали соучастником преступления. Но вам настолько хорошо известны были обстоятельства, что вы не сомневались, кто это сделал. А ваше отношение к убитому — что он ничего иного и не заслужил — определило ваше дальнейшее поведение. Решили защищать ее, помочь ей скрыться.
Не мигая, глядел я ему в лицо, словно не в силах оторваться от этой уверенной, ободряющей улыбки.
— Я даже знаю, что в день после убийства вы были в отеле «Уилтон». Наверняка дали ей денег. И проводили на поезд. Насколько я вас знаю, вы не колеблясь подтвердили бы ее алиби, будь вы в ту ночь один, а не с мисс Дафной.
Душа моя настолько отупела, что только теперь, когда он мне все выложил, я понял, что это все меняет. И это так меня ошеломило, что я вначале испытал лишь ужас от того, как ловко он все раскрыл, и от того, как неверно, как абсурдно все интерпретировал.
— Вы думаете, я пришел дать показания против Анжелики?
— А вы пришли не из-за этого, мистер Хардинг?
— Господи, а я-то думал, что вы невероятно умны. Ведь я пришел сказать, что она невиновна. В два часа, в то время, когда был убит Джимми, она была у меня — в нашей квартире.
И я все рассказал ему: как нас застала Элен, как я солгал Старику, как безнадежно запутался в ложном алиби Дафны; подробно объяснил ему характер отношений между Дафной и Джимми, ее версию о том, как она провела ночь; изложил и свое мнение, что Джимми убил тот, с кем была заранее назначена встреча. Рассказывая, испытывал горькое удовлетворение от того, что он ошибся. Я прекрасно знал, что лишаюсь всего, и должности, и принадлежности к клану Кэллингемов, и даже Бетси, но самоуважение, вернувшееся ко мне, того стоило. В этом и была ирония судьбы — в том, что, отклонив жертву, предложенную Анжеликой, я сам приношу все в жертву, чтобы ее спасти.
Рассказывая, я не пытался взглянуть на Трэнта. Он перестал для меня существовать. Стал просто безликим слушателем в исповедальне.
— Вот как все было, — закончил я. — И было просто глупо не рассказать вам это с самого начала.
— Значит, вот как все было, мистер Хардинг. — Трэнт заговорил впервые с начала моей исповеди. Звук его голоса заставил меня поднять глаза. По нему не видно было, как он ее воспринял. И что думал обо мне — тоже. Лицо стало непроницаемым и невыразительным.
— Значит, мисс Кэллингем лгала?
— И мисс Робертс лгала, хотя рисковала, что будет обвинена в убийстве?
— Конечно, лгала. У нее навязчивое представление, что она должна меня оберегать. Знала, что все это могло значить, как воспримет это мистер Кэллингем и… и моя жена.
— Понимаю.
Трэнт посидел немного, сложив руки на столе. Потом встал.
— Простите, я на минутку. Скоро вернусь.
Оставшись в одиночестве, я не стал думать о том, куда он. В голове вертелась только одна мысль: все кончено. Я знал, что произойдет позднее, когда предстану перед Стариком и Бетси. Но теперь мне было все равно. Теперь я чувствовал, что чист, впервые за последнее время почувствовал мир в душе.
Трэнт вернулся.
— Я был у мисс Робертс. Ей нужно с вами поговорить. Я попросил привести ее сюда.
Этого я не ожидал, и снова во мне поднялась давно ушедшая злость. Я сделал все, что нужно. Вытащил ее из ловушки. Зачем мне еще ее видеть? Нет, это уж слишком!
— Можете оставаться с ней здесь, сколько хотите, мистер Хардинг. И не бойтесь, никто вас не будет подслушивать. Вы останетесь одни.
Тут открылась дверь и вошла Анжелика в сопровождении охранника. Трэнт с полицейским ушли. Как только за ними закрылась дверь, Анжелика кинулась ко мне.
— Билл, ты же не сказал им этого, конечно, нет! Трэнт только попытался меня поймать, да?
— Я все сказал.
Недоверчиво взглянула на меня.
— Но почему?
— Тебя обвиняют в убийстве.
— Я знаю. Но это ничего не значит. Даже если будут меня судить, ничего доказать не смогут. Сколько можно твердить тебе это?
Она умолкла. Лицо ее выражало одно упрямство.
— Я сказала Трэнту, что если ты в самом деле такого наговорил, то ты лжешь. Сказала ему, что у тебя, видимо, какой-то абсурдный комплекс вины передо мной и что ты пытаешься стать мучеником.
Глядя на нее, я чувствовал, как мое ошеломление сменяется яростью.
— Ты с ума сошла?
— Что тут безумного? Ты ведь не хочешь в жизни ничего иного, как крепко держаться за Кэллингемов, правда? Ты же сделал все для этого. И не собирался ты ни в чем сознаваться. Когда услышал, что мне предъявлено обвинение, тебя просто замучила совесть. Спасибо, Билл. Но не нужны мне такие жесты.
Ну вот, опять! Она в своем репертуаре! Нет, она никому не даст стать мучеником — только сама! Зачем она портит единственный порядочный поступок, на который я наконец решился? Неожиданно я перестал ее ненавидеть, — теперь она ничем не могла меня поколебать, эту власть надо мной она утратила. И поскольку я от нее наконец освободился, то смотрел на нее как на любую другую женщину — на одинокую, растерянную женщину с не лучшим характером, которая доставляет мне уйму хлопот, не больше.
— Нет смысла спорить, — сказал я. — И не о чем. Я иду к Трэнту и приведу его сюда. Можешь забыть свое дурацкое заявление о моем комплексе вины и сказать правду.
Она долго смотрела на меня, словно никогда раньше не видела.
— Ты это что, всерьез?
— Разумеется, всерьез.
— Но… но я не понимаю почему.
«Чтобы раз и навсегда вычеркнуть тебя из своей жизни». Нет, этого я сказать не мог. Спросил только:
— Для тебя это важно?
— Ты хочешь…
Лицо ее сморщилось. Все упрямство и своеволие куда-то пропали. Едва слышно выдохнула:
— Билл!
Пока я смятенно глядел на нее, торопливо шагнула ко мне.
— Ах, Билл, я так боялась. Теперь могу признаться. Когда я сидела там в камере, так боялась… Была просто убеждена, что ты никогда не посмеешь рискнуть, только чтобы мне помочь. И зареклась просить тебя о чем бы то ни было, пока ты сам ничего не сделаешь. Даже теперь, когда Трэнт мне сказал, что ты ему все… ах, как я могла так ошибаться?..
— Ошибаться? — севшим вдруг голосом переспросил я.
Сияющая улыбка полностью изменила ее лицо.
— Три года я ошибалась. Знал бы ты, что я думала, когда бросила тебя в Портофино, когда видела тебя в обществе Кэллингемов, склонявшегося в поклоне этому восходящему солнцу. Я думала… господи, как я была глупа… Думала, что наконец раскусила тебя. Нет, ты не хочешь писать — говорила себе. И старалась мысленно унизить тебя изо всех сил. Нет, тебя не устраивают ни я, ни образ жизни, который ты вел со мной. Ты не хочешь вообще ничего, кроме жалкого безопасного местечка под надежной защитой и в придачу еще безопасную и послушную жену. Наблюдая за тобой, думала, что все понимаю, и тогда сказала: «Тут мне нечего делать. Даже Чарльз Мэйтленд лучше, чем это…»
Вновь шагнула ко мне, и руки ее оказались у меня на плечах.
— Но ведь я ошибалась, правда? Ведь не зря же я любила тебя. Ты ведь только думал, что хочешь жить такой жизнью. Только по ошибке мы разошлись в разные стороны. Но теперь мы оба поняли свои ошибки. Когда в ту ночь ты меня поцеловал, я старалась ни о чем не думать. Твердила себе: «Это ничего не значит. Это сентиментальное эхо прошлого». Но тогда, в ту ночь, когда убили Джимми… Ах, Билл, я этого не хотела. Клянусь, я хотела, чтобы между тобой и Бетси все осталось, как было, пока ты сам не захочешь все изменить. Поклялась себе, что не буду вмешиваться. Но раз до тебя дошло, что все было фальшью, раз решил все бросить…
На своих плечах я чувствовал прикосновение ее рук, когда-то имевших надо мной такую власть и до сих пор меня волновавших, но во мне нарастала злость.
— Господи Боже, — сказал я, — ты, надеюсь, не думаешь, что я все это делаю из любви к тебе!
Отскочила от меня, словно я ее ударил, и улыбка сменилась гримасой отчаяния.
— Но я думала… Когда ты сказал, что… Почему… зачем тогда ты сказал Трэнту?
— Чтобы не стыдиться самого себя, — отрезал я. — Чтобы смотреть Бетси в глаза, не чувствуя себя последним негодяем.
Знал, что говорить так — жестоко. И знал, что я должен быть жестоким, если хочу спастись от новой безумной ошибки, грозящей поглотить меня.
Но как только я сказал это, чувство удовлетворения, что я сбросил маску, сразу исчезло. То, что мне оставалось урегулировать с Трэнтом, было только нудной рутиной без капли радости.
Анжелика, стоявшая передо мной, ссутулила плечи, вдруг показалась мне увядшей и старой. Тихо, почти шепотом, произнесла:
— А я-то, сидя там, в камере, полагала, что пала на дно. На самое дно! Оказывается, я только начинаю падать…
Теперь она смотрела на меня.
— Ладно. Иди за Трэнтом. Я скажу ему что угодно. Не думала я, что нечто подобное люди могут совершить только ради каких-то абстрактных принципов. Да, ты меня потряс, снимаю шляпу. Ты затмил благородством всех мучеников на свете!
Я вышел из комнаты. Охранник стоял на лестнице, и я попросил его привести Трэнта. Он удалился, я остался один. Мысль остаться наедине с Анжеликой была непереносима. Трэнт скоро появился. Мы вместе вошли внутрь, и я сказал ему, что Анжелика готова подтвердить мои показания. По лицу его ничего не было заметно. Сказал только, что показания надо зафиксировать.
Вошел детектив с машинкой для стенографирования. Трэнт предложил мне подождать снаружи, пока Анжелика не даст показаний. Потом вызвал охранника, который увел Анжелику. Проходя мимо, она даже не взглянула на меня. И я на нее тоже. Войдя потом в комнату, повторил свои предыдущие показания, которые на этот раз застенографировали. Все это заняло не слишком много времени, но мне это показалось вечностью.
Когда стенографист ушел, я спросил Трэнта:
— Теперь вы ее отпустите?
— Это не так просто, мистер Хардинг. Вначале нужно выполнить некоторые формальности. Мисс Ходжкине, разумеется, подтвердит все, что вы рассказали. Я должен с ней поговорить.
Конечно, должен. Я живо представил себе физиономию Элен, сияющую от тайного злорадства, когда ей придется, «разумеется, против ее воли», разоблачить этого заурядного аморального мистера Хардинга. С Элен начнутся мои крестные муки. Но я спросил:
— Мне ей позвонить?
— Нет, не надо. Но, если хотите, можете поехать со мной.
Мы ехали в полицейской машине. Трэнт держался замкнуто. Меня это устраивало. Бетси, слава Богу, была еще на работе. Элен мы застали в детской. Тут же вскочив, она потупила глаза и приняла деланно учтивую позу наемной служащей, готовой отвечать на вопросы.
Начал Трэнт:
— Как вы уже знаете, мисс Ходжкине, в связи с убийством мистера Лэмба была арестована некая Анжелика Робертс. Мистер Хардинг только что сделал заявление. Утверждает, что он с мистером Кэллингемом уговорили вас не говорить правду о том, свидетелем чего вы были в ночь, когда произошло убийство.
Элен подняла глаза, голубые, недобрые, они вонзились сначала в Трэнта, потом в меня.
— Я говорила неправду, сэр?
— Мистер Хардинг утверждает, что мисс Кэллингем вообще тогда здесь не было и что приблизительно во время убийства здесь с ним находилась мисс Робертс. Точнее говоря, он утверждает, что они целовались, когда вы им помешали. Разумеется, вы понимаете, как все это важно для мисс Робертс, так что не нужно бояться, что у вас будут неприятности. Вы должны сказать правду, вот и все.
Элен — как и следовало ожидать — покраснела. Теперь я хотя и равнодушно, но все же ждал блеска злорадства в ее глазах. Но не дождался. Прочитал только в них странную смесь ошеломления и растерянности.
— Простите, сэр, но я вас не понимаю. Мистер Хардинг утверждает…
Не договорив, растерянно стала мять руки.
Трэнт терпеливо повторил свои слова. Когда договорил, Элен стрельнула в меня испуганно-непонимающим взглядом, показавшимся мне довольно убедительным.
— Простите, лейтенант. Но я в самом деле не знаю, что имеет в виду мистер Хардинг. Разумеется, мисс Дафна здесь была. Я сама подавала ей ужин. Что касается другой женщины и… других обстоятельств… если она и была здесь, сэр, то я ее, извините, не видела.
В первый миг я не мог этому поверить, но только на миг. Потом осознал, что к этому нужно было быть готовым заранее. Взбешенный, обратился к Трэнту:
— Элен лжет. Это очевидно. Мистер Кэллингем подкупил ее — обещал пригласить сюда ее племянницу из Англии. Теперь она не решается сказать правду, чтобы Кэллингем не отказался от обещаний.
Элен покраснела еще больше. На лице Трэнта не дрогнул ни один мускул.
— Это правда, мисс Ходжкине?
И тут ее прорвало:
— Разумеется, мистер Кэллингем хочет привезти сюда мою маленькую племянницу для операции. Не отрицаю. Мистер Кэллингем всегда был очень добр и заботлив.
Относится ко мне, словно к члену семьи. И все остальные — тоже: миссис Хардинг, мисс Дафна, все. Относятся ко мне чудесно. Но… но намекать, что меня подкупили, чтобы я сказала неправду? Мистер Кэллингем никогда бы не пошел на это!
Повернулась ко мне, глаза ее горели праведным гневом.
— Нечего сказать, красиво, мистер Хардинг! А я всегда старалась во всем угодить вам, вы же знаете. Всегда старалась всем угодить. Но теперь…
Ее слова закончились беспомощным всхлипом.
— Так по-вашему, — спросил Трэнт, — в утверждениях мистера Хардинга нет ни слова правды?
— Конечно, нет. Никогда, никогда в жизни меня так не обижали. Не будь миссис Хардинг и малыша, я бы…
Заломив белые тонкие пальцы, прикрыла лицо.
— Хорошо, мисс Ходжкине, — сказала Трэнт, — пока достаточно.
— Но, лейтенант… — начал я.
— Этого достаточно.
Он вышел из детской. Я поспешил за ним в гостиную, разъяренный и растерянный.
— Вы же ей не верите. Это невозможно, вы же не так глупы…
Присев на ручку кресла, он совершенно безучастно заметил:
— Дело не в том, верю я ей или не верю, мистер Хардинг. Важно, что она не подтвердила ваши показания. Если хотите, чтобы я принимал их в расчет, лучше будет позаботиться о других свидетелях.
— Но все подтвердила Анжелика.
— Ее показания не слишком убедительны. Вначале мисс Робертс все ваши утверждения полностью отрицала. Подтвердила только после того, как вы с ней остались наедине и было достаточно времени научить ее, что говорить. И к тому же, это ведь показания в ее пользу, вам не кажется?
Абсурд! Как только можно все так вывернуть? Мне казалось, все происходит в каком-то кошмарном сне.
— Полагаю, — продолжал Трэнт, — вы об этом ничего не сказали своей жене?
— Разумеется, нет.
— Тогда вам нужно найти кого-то еще. — Он спокойно сидел, наблюдая за мной. На лице ничего, кроме легкого любопытства. — Как насчет лифтера? Мисс Робертс поднялась сюда с чемоданом. Это третий этаж. Она, конечно, воспользовалась лифтом.
Я вспомнил, что сказала тогда Анжелика, входя в квартиру.
«Поднималась пешком. Лифтеру ни к чему знать о моем визите».
— Нет, — сказал я. — Она шла пешком.
— На третий этаж? Почему?
— Думала, будет лучше, если ее никто не увидит так поздно.
— Понимаю, — протянул Трэнт.
Только теперь, изнемогая от бессилия, я вспомнил о Поле. И мне сразу стало все ясно. Поль все знал.
— Обо всем, что случилось, я после убийства рассказал Полю Фаулеру.
— В самом деле?
— Если он придет и расскажет вам то же самое, без всякой моей подсказки, этого будет достаточно, чтобы подтвердить мои показания?
Трэнт поморгал.
— Позвоните ему.
Позвонив, я попросил Поля немедленно приехать. Тот, как всегда, согласился:
— Уже лечу, дружище. Надеюсь, ничего не случилось?
— Приезжай, увидишь.
Через двадцать минут он был у меня, веселый, сияющий, полный энергии. Преувеличенная радость, с которой я его приветствовал, только углубила ощущение фантастической перемены в моем положении: теперь мне приходилось бороться не за то, чтобы спасти свою жизнь, а за то, чтобы ее окончательно уничтожить.
— Поль, это лейтенант Трэнт. Анжелику обвиняют в убийстве. Она предстанет перед судом и…
— Подождите, — перебил меня спокойный голос Трэнта. — Садитесь, мистер Фаулер.
— Спасибо, лейтенант.
— Мистер Фаулер, мистер Хардинг сделал некое заявление, касающееся той ночи, когда был убит Джимми Лэмб. Утверждает, что то же самое рассказал вам на следующий день после происшествия. Мне хотелось бы, чтобы вы повторили мне содержание его слов.
Поль мельком окинул меня взглядом.
— Все в порядке, — сказал я. — Расскажи ему все.
— Все? — Он снова повернулся к Трэнту и сделал какой-то извиняющийся жест. — Я бы с удовольствием рассказал все, что знаю, лейтенант. Это у меня просто слабость такая. Но о чем?
— Разве мистер Хардинг не приехал к вам в день после убийства?
— Может быть. Он часто заходит к нам в контору.
— И он не говорил вам ничего о себе и мисс Робертс?
— Держите меня! — Поль с обезьяньей гримасой почесал макушку. — Я и в самом деле такой болван, каким кажусь? Билл и Анжелика? Билл встречался с Анжеликой после ее возвращения в Нью-Йорк?
Предательство Элен я принял. Когда она отрицала, что видела, я понял, что и не мог ожидать ничего иного, при ее-то благолепном и почтительном уважении к Старику. Но вот этого понять я не мог. В ужасном смятении я уставился в чистое, недоумевающее лицо Поля.
— Поль, ради всего святого, скажи правду. Разве ты не видишь, что это единственная возможность спасти Анжелику?
Синие, хитрые, ласковые глаза заглянули в мои.
— Черт, Билл, почему ты меня не предупредил? Разумеется, я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь. Ты это знаешь. Но не могу читать мысли, а хрустальный шар я забыл дома. Я…
Трэнт перебил его:
— Вы что, не имеете понятия, о чем говорит мистер Хардинг?
— Ну, черт… может, он что мне и говорил, лейтенант. Не знаю. Люди много чего мне рассказывают, только большая часть в одно ухо влетает, в другое вылетает. — С серьезной миной он подался вперед. — Но тут он прав, когда говорит, что Анжелика этого не сделала. Разумеется, нет. Она последний человек на свете, кто может допустить такое. Вы, полицейские, меня всегда поражаете. Почему вы всегда за все беретесь не с того конца? Лэмб был мерзавец, правда? Паразитировал на Анжелике; собирался паразитировать на Кэллингемах. Вокруг таких типов всегда полно людей, с удовольствием отправивших бы их на тот свет. Судя по всему, он кого-то шантажировал, наверняка не одного. А вы не находите ничего лучшего, чем…
— Поль, — перебил я его, — скажи ему все!
Запнувшись, он виновато взглянул на меня и отвернулся. Повисла долгая, глухая тишина. Наконец Трэнт поднялся с подлокотника.
— Все в порядке, мистер Фаулер. Извините, что побеспокоили. Этого достаточно.
Поль тоже поднялся. Выглядел он расстроенным и несчастным. Никогда я не видел человека столь откровенно бесстыдного, кроме Элен, разумеется. Все глубже я погружался в кошмарный сон.
— Не уходи, Поль, — сказал я. — Останься, прошу тебя, и объясни ему…
— Если мистер Хардинг настаивает, чтобы вы остались, я не имею ничего против. Но рад бы с ним поговорить с глазу на глаз. Вы можете подождать где-нибудь еще.
— Разумеется, Билл, я останусь, если ты хочешь. — Поль шагнул к дверям, но обернулся: — Черт возьми, мне очень жаль. И Анжелику мне жаль не меньше тебя. Но что человек может?..
Дверь за ним закрылась.
Я повернулся к Трэнту.
— Дайте мне с ним поговорить — только пару минут. Я заставлю его все рассказать.
— Верно. Он, конечно, хороший друг. Я убежден, подтвердит все, что захотите, — стоит только объяснить, что именно.
— Но он лжет.
— Так говорите вы. Мисс Ходжкине лгала, потому что ее подкупил Кэллингем. Почему лжет Фаулер?
— Наверно… наверно, он вбил себе в голову, что нужно меня спасти. Знает, что все это для меня значит, учитывая Кэллингема и мою жену. Видимо, он решил, что для меня будет лучше, если свалить все на Анжелику. Если бы вы оставили меня с ним…
— Ваши приятели, как мне кажется, очень дружно вас охраняют, мистер Хардинг.
В голосе его не было ни малейшей иронии. Только сдержанная констатация фактов. Эта его манера не принимать в расчет ничего, кроме фактов, меня ужасно раздражала. Мне пришлось признать неизбежное:
— Вы мне не верите, да?
— Этого я не говорил, мистер Хардинг. Знаете, я не сомневаюсь в том, что вы говорите правду об истинном отношении мисс Кэллингем к Лэмбу, и я даже готов поверить вам, что в ночь, когда был убит Лэмб, ее у вас не было, хотя бы потому, что не представляю, как бы вы хотели опровергнуть ее алиби, будь оно настоящим. Вполне возможно, что мисс Ходжкине была подкуплена именно с этой целью. Но что касается мисс Робертс…
Я перебил его:
— Но скажите мне одно. Зачем, черт возьми, мне лгать? К чему мне приводить к вам свидетелей, знай я наперед, что они будут все отрицать? Зачем мне напрасно подвергать сомнению алиби Дафны и признаваться в такой гадости, как попытка адюльтера, если…
— Как только в Манхэттене происходит убийство, знаете, мистер Хардинг, сколько приходит к нам невинных людей с признанием, что это сделали они? В среднем по четыре признания на каждый случай. Как раз на прошлой неделе в Бронксвилле убили девушку. Управляющий одного банка на Мэдисон-авеню сознался, что это сделал он. А сам ее никогда в жизни не видел.
Глаза его терпеливо изучали меня — спокойные, понимающие, без малейших признаков неприязни.
— Но, Господи Боже, это же ненормальные.
— Не сказал бы, что все они психи, мистер Хардинг. И кстати, вы-то не сознаетесь в убийстве.
— Да зачем же мне…
— Зачем вам лгать? — закончил он за меня. — Есть очень простая причина.
— Какая причина?
— Вы ее любите.
Ничего глупее он сказать не мог. Хоть я и понимал, что происходит, несмотря на кошмарный опыт с Элен и Полем, я до этой минуты все же не верил, что это безумное недоразумение будет продолжаться.
Я знал правду, и поскольку я знал правду, мне казалось естественным, что она будет очевидна кому угодно, если высказать ее вслух. Но теперь, посмотрев на Трэнта и заметив в глазах его самоуверенность человека, который «все понимает», я сумел увидеть все с его точки зрения. До сих пор мне казалось, что он наивен, до смешного наивен. Но, разумеется, наивным он не был. У него был даже слишком рафинированный, слишком утонченный интеллект. В этом была его проблема. Он отказывался принять мою версию, потому что его собственная была гораздо изобретательнее. А зачем ее принимать, если все и так указывало на вину Анжелики, если я опомнился только теперь, хотя мог сделать это уже давно, и если он — и это вернее всего — точно как Анжелика уперся в этот до ужаса очевидный и совершенно бесспорный довод моего поведения, который все прекрасно объясняет. Люблю ее — и все!
Нужно было что-то делать. Здание лжи, которое я построил, было настолько прочным, что теперь я не в силах был его разрушить и своим благородным жестом добился только того, что поколебал доверие к вымышленному алиби Дафны. Анжелике же это ничем не помогло.
Я в ярости уставился на него, но гнев мой смиряло новое, потрясающее ощущение полного бессилия.
— Вы полагаете, что она виновна, да?
— Так полагает окружной прокурор. Думает так и наш комиссар. И несмотря на ваши слова о мисс Кэллингем, говорят об этом все доказательства, кроме ваших запоздалых признаний, разумеется.
Тут я не смог сдержать раздражения.
— Почему у вас, полицейских, такие тупые мозги? Почему запоздалое признание обязательно должно быть фальшивым? Почему вам так нужно поправить его этой дурацкой идеей, что я влюблен в Анжелику? Я люблю свою жену. Анжелика для меня всего лишь обуза. Говорю вам правду не потому, что мне так захотелось, а потому, что это правда, и говорю так поздно, потому что раньше не мог решиться, трусил. Почему вы не пытаетесь мне хоть немного поверить, моя история так неправдоподобна? Займитесь Дафной. Не думаю, что она это сделала, но хоть что-то из нее сможете вытянуть. Анжелика невиновна. Обвинить невиновную женщину, неужели это может вам нравиться — или все же нравится?
Он продолжал изучать меня так же терпеливо, как и всегда. Если бы он хоть раз вышел из себя!
— Не слишком ли многого вы хотите от меня, мистер Хардинг? Говорите — займитесь мисс Кэллингем. И притом не помогли мне ни одним доказательством против нее или вообще против кого угодно. К тому же вы сами говорите, что она невиновна; да и не вижу я никаких мотивов. Просто она наделала глупостей и ее отец, вполне естественно, старается уладить все это втихую. Я, как вы знаете, отнюдь не супердетектив. У меня только мое дело и мой шеф — как и у вас. Так получилось, что мой шеф — комиссар, а он приятель мистера Кэллингема. Комиссар мне уже звонил. Требует, чтобы я во что бы то ни стало постарался утаить от прессы, что мисс Робертс когда-то имела что-то общее с семейством Кэллингемов. Так что можете судить, насколько ваш тесть заинтересован избежать скандала и каково его влияние. Как полагаете, что бы было, если бы я наугад, без единого доказательства, кроме вашего заявления, которое опровергли бы и мисс Кэллингем, и мисс Ходжкине, стал бы обвинять мистера Кэллингема в подкупе свидетелей и дал журналистам повод к дюймовым заголовкам: «КЭЛЛИНГЕМ ПОКРЫВАЕТ ДОЧЬ, ОБВИНЯЕМУЮ В УБИЙСТВЕ — УТВЕРЖДАЕТ ЕГО ЗЯТЬ». Вы всерьез представляете, что я сделаю все это только потому, что поверю вам: якобы некая женщина, хоть все доказательства против нее, все-таки невиновна?
Трэнт пожал плечами.
— Мне очень жаль, мистер Хардинг. Я стараюсь относиться к людям, замешанным в убийстве, по-человечески. У нас в криминалке надо мной за это посмеиваются. Но мой запас терпения неисчерпаем. Попытаюсь как можно подробнее и, насколько смогу, негласно, проверить все, что касается мисс Кэллингем. Разумеется, я это сделаю. Я всегда веду расследование до тех пор, пока есть что расследовать. И мой мозг — вы будете удивлены — достаточно гибок. Но хотелось бы вам кое-что посоветовать. Если вы говорите правду — это одно. Ваше право. Но если у вас просто приступ галантности и вы решили разыгрывать великого спасителя, постарайтесь протрезветь и взяться за ум до того, как вы начнете кого-то обременять и угодите в серьезные неприятности. Знаете, я человек доверчивый, мне можете наговорить что угодно. Но прокурору и комиссару — нет. Если соберетесь продолжать в том же духе, то выйдет наружу, что вы знали о перстне и отрицали это, что укрывали подозреваемую и к тому же помогли ей бежать из города, и если ваш тесть за вас не вступится — в чем я сильно сомневаюсь — можем вас спокойно посадить как соучастника. Так вот если вы решите продолжать в том же духе, немного подумайте и вспомните о своем сыне и о своей прелестной милой жене.
Он поучал меня, как умудренный седовласый старец. Ей-Богу, я готов был его убить.
— И еще вот что, мистер Хардинг. Теперь вам ясно, что я могу и что не могу сделать. Если вы говорите правду, помните, прошу вас, что бесполезно ходить за мной, если у вас нет доказательств. Но если добудете доказательства, всегда рад вас видеть, потому что — вы удивитесь — я всегда рад видеть, как побеждает справедливость.
Подал мне руку. Его дружеская улыбка одними уголками губ мне показалась немного увядшей.
— Ну вот пока и все.
Бесполезно было сердиться на лейтенанта Трэнта. Это ничего не давало. Но был еще Поль, на которого можно было излить всю накопившуюся ярость. Выскочив из гостиной, я нашел Поля в спальне, сидящим на постели. Увидев меня, он вскочил, приняв вид воплощенного смирения.
Я снова слушал все эти старые, избитые, до боли знакомые аргументы, которые мусолил вначале я, потом Анжелика, аргументы, которые тогда казались такими весомыми и которые, как я хорошо знал, аргументами вообще не были.
— А с какой стати ты решил, — спросил я, — что имеешь право наводить порядок в моей жизни?
Он оскалился в своей широкой обезоруживающей улыбке.
— Потому что я тебя люблю, глупец. Думаешь, я буду просто сидеть и смотреть, как ты перерезаешь себе горло, и еще помогу тебе держать бритву? — Замолчав, огорченно взглянул на меня. — Да и о себе я должен подумать, правда? Я завишу от Бетси и Старика не меньше тебя, а Кэллингемы — Бог им прости — слишком злопамятная семейка. Если бы я присоединился к твоему крестовому походу и побежал по улицам Манхэттена с криком «Старик Кэллингем — подлый лжец», как долго, по-твоему, усидел бы я на своем месте? Ты хочешь, чтобы Поли отправилась торговать яблоками куда-нибудь на угол Тридцать второй стрит?
— Но не может быть, чтобы ты так дорожил этим местом?!
Хоть он мне впрямую никогда не говорил, я всегда считал, что Поль как последний Фаулер из клана Фаулеров располагает вполне приличным состоянием. Но Поль взглянул на меня с неподдельным ужасом.
— И ты, наивный, думаешь, что состояние Фаулеров до сих пор существует? Эта маленькая хорошенькая кучка золота давно уже переплавлена в норковые шубки. С Фондом Бетси меня связывает бескорыстная радость от золотого дождика, который подкапывает и мне. Кроме этого, у меня на счету нет ни цента.
Мотивы его поведения теперь были мне ясны. Речь шла ни о чем ином, как о спасении своей шкуры. Как и Элен, он был всего лишь бесправным рабом империи Кэллингемов. Гнев мой постепенно сменялся презрением, хотя я понимал, что нет у меня права презирать Поля. Давно ли я сам сбросил ярмо?
На Поля было просто жалко смотреть. Я почувствовал, что отнесся к нему не только грубо, но и несправедливо. Ведь он-то никогда не корчил из себя героя. И он в самом деле хорошо ко мне относится.
— Билл, — промямлил он, — не сердись. До меня не доходило, что это все для тебя значит.
— Ладно, все в порядке.
— Я забыл, что человек чувствует, когда его взяли за горло. Ну а ты забудь мои слова. Позвони детективу, Билл. Скажи, мы сейчас приедем. Лучше решить все сразу. Я за тебя, Билл.
Зная, что он говорил всерьез, снова почувствовал к нему прежнюю симпатию, но еще раз осознал иронию своей судьбы.
— Уже поздно, — отверг я его идею. — Что касается Трэнта, ты для него как свидетель отпал. Даже если слово в слово повторишь мои слова, не поверит. Просто сочтет тебя сентиментальным слабаком, который пытается выручить приятеля. А это нам ни к чему. Придется искать какое-то иное решение.
По лицу его промелькнуло выражение неописуемого облегчения.
— Ну, в таком случае… — виновато усмехнулся. — Тогда я помчался назад на свою каторгу.
— Беги.
— Привет, Билл. Счастливого самоубийства!
Он вышел. Слышно было, как удалялся по коридору.
Сев на постель, я закурил. И не сердился ни на Поля, ни на Трэнта, ни даже на себя. Невероятное развитие событий, к которым я волей-неволей привык, отрезвило меня. В ослепительно ясном свете предо мной предстала жизнь, какую вел, жизнь, которую вел Поль, и Дэйв Мэннерс, и любой, оказавшийся под деспотичной властью Кэллингема, и я понял, что не хочу иметь с этим ничего общего.
Было время — и совсем недавно, — когда я воспринял бы такой поворот событий как дар Божий. Сделал благородный жест, и не вышло. Теперь даже полиция мне советует, чтобы я уносил ноги в свою безопасную норку. Да, было время, когда я с радостью бы ухватился за эту возможность. Но не теперь. И это не из-за Анжелики, хотя я все еще видел в ней невиновную женщину, которая по несчастному стечению обстоятельств оказалась в беде. Об Анжелике я просто забыл. Не мог это сделать из-за себя самого. (Мне смутно помнилось, что Анжелика тоже говорила что-то в этом смысле, и я ее высмеял и выбросил это из головы.) Жизнь учит человека. И мне казалось, что за последние тревожные дни я кое-чему научился. Понял, что не собираюсь быть вице-президентом только потому, что Старик решил вознаградить меня за величайшую ложь года. Не хотел любви Бетси в награду за бесстыдное притворство. Не нужен был мне и Рикки дом, в котором бы так дурно пахло. Мне не хотелось стать таким, как Дэйв Мэннерс; превращаться в Элен Ходжкине; уподобляться Полю Фаулеру.
Когда я решился как следует взглянуть на себя, мне стало ясно, что для меня спасения нет, что я и дальше, что бы ни случилось, буду уничтожать все вокруг себя, все разрушать, выкрикивая правду, пока мне, наконец, хоть как-то не поверят. И еще мне было абсолютно ясно, что нужно прежде всего сделать. Прежде всего — отказаться от всего, на что теперь я не имею права и что мне все равно не нужно. Отправлюсь к Старику. Сообщу, что лгал ему и что публично опровергну его ложь, и подам в отставку. Потом все расскажу Бетси. Если она бросит меня… что ж, ничего не поделаешь, пусть бросит. Но теперь, когда я начал смотреть правде в глаза, был уверен, что не бросит. Если она такова, как я представляю, то поймет, что только спасая Анжелику — неважно, какой ценой — я снова в полном смысле слова смогу стать ее мужем. И когда я это сделаю, мы снова сможем сблизиться как порядочные, равные друг другу люди. Найдется и место где-нибудь подальше от растлевающих благодеяний Старика. Сможем начать жизнь сначала, на этот раз — настоящую жизнь.
Если я и грезил, то не сознавал этого. Во всяком случае, комической фигурой драмы я себя не ощущал. Чувствовал себя решительно и уверенно — как в управлении на Центр-стрит.
Взглянул на часы. Только половина четвертого. Старик еще на работе. Если уж делать, то не откладывая. И я отправился в издательство Кэллингема.
У Старика я провел около часа. Он уже все знал — позвонила Элен. Можно было догадаться, что кинется к телефону, как только я выйду, чтобы раз и навсегда доказать — она самая преданная из всех его невольников.
Удивительно, как пугавшие нас проблемы разрешаются, если встретить их лицом к лицу. Старик был гораздо яростнее, намного злее и куда мстительнее, чем я когда-либо представлял. Бушевал, орал, угрожал вовсю. Чьи слова перевесят? Мои или его и Дафны? Я что, мол, думаю, что комиссар полиции, его старый и близкий друг, поверит хоть чему-нибудь из моих слов? И кто я вообще, если не жалкий парвеню, которого он по доброте своей вытащил из сточной канавы? Если думаю, что найду где-то другое место, то ошибаюсь. Уж он-то пеня выследит и сумеет изолировать. Вот именно, изолировать. Если я отважусь хоть словечко пискнуть репортерам, у него есть знакомые психиатры… А что касается капитала Бетси, если я рассчитываю на него, то скоро смогу убедиться, что адвокаты аннулируют завещание ее матери. Наконец, когда эти все более бессмысленные угрозы не помогли, вдруг полностью переменил тон и заговорил как любящий тесть с набедокурившим зятем. Как же я могу так поступать с бедняжкой Дафной?
— Послушай, Билл, ты же умный парень, и я тоже. Если ты считаешь, что мы мало платим, постараемся все это решить. Давай я позвоню лейтенанту и скажу ему, что у тебя произошел нервный срыв, и только потому, что ты когда-то был женат на этой…
Все это было и грустно и смешно. Но для меня, вооруженного сознанием цели, не было ничего нового. Казалось, я слушал голос человека иной цивилизации — вождя каннибалов или малайского охотника за черепами.
Когда я уходил, он снова разорался. Секретарша его взглянула на меня с испугом — с тем самым выражением всех работников его империи, которое я так хорошо знал и надеялся никогда больше не увидеть.
— Господи Боже, мистер Хардинг, что вы ему сказали?
— Ничего, только «прощай», — ответил я.
Прощай! Как чудесно звучало это слово! Всю дорогу я наслаждался его ароматом. Больше я уже не был вице-президентом рекламного агентства. Не был больше никем, просто независимым человеком. Чувствовал себя помолодевшим лет на десять. Все чудесно изменилось. После разговора со Стариком меня не пугала даже перспектива обязательного объяснения с Бетси. Это невероятно, но даже ждал его. Невидимая преграда лжи между нами наконец-то падет. В эту ночь мы снова будем достойны друг друга.
Войдя в квартиру, я встретил в холле Элен и Рикки. Элен как раз привела его с прогулки. Увидев меня, сразу побагровела и потащила Рикки по коридору в детскую. Но он заверещал: «Папа, папа!» — вырвался, подбежал ко мне и запрыгал вокруг. Я схватил его в объятия. Элен остановилась, смерила меня взглядом и с кислым видом удалилась. Рикки обхватил меня за шею. Глядя на его сияющую мордашку, я взволнованно твердил себе: «Слава Богу, скоро уже не будет никаких Элен, никаких роскошных квартир с роскошными детскими; будем только мы, моя жена и мой сын». И вдруг я вспомнил Элен в ее белой ночной сорочке, с переброшенной через плечо толстой косой, как она смотрела на меня и Анжелику, лежавших в объятиях на кушетке. «Что-то разбудило Рикки», — вспомнил я ее слова. Машинально спросил его:
— Ты помнишь ту женщину, которую я привел к тебе однажды ночью, когда ты лежал в постели?
— Это в тот раз, когда мне вырвали зуб и я проснулся среди ночи?
— Да, тогда. Ты ее помнишь?
— Ну да. — Рикки сосредоточенно закрутил мой чуб тугим узлом. — Ты же знаешь, конечно, помню. Это была моя другая мама, да? Та, что у меня была, пока мы не переехали сюда.
Как все было просто — словно сама судьба помогла мне, когда я взывал о помощи. Мне казалось невероятным, что Рикки узнал Анжелику, хотя не видел ее почти три года. Но это произошло. Он ее помнил. И не только ее: помнил время, когда ее видел, по часам с боем, и даже день, день, когда он был у зубного врача… что легко проверить по картотеке… День и час…
Теперь у меня был свидетель. У меня в руках. Наконец-то я посмеюсь над Трэнтом.
Меня залила волна возбуждения. За спиной я услышал скрежет ключа. Обернулся, продолжая прижимать к себе Рикки.
Вошла Бетси. Лицо ее осветилось нежной улыбкой.
— Привет, — сказала она. — Вся семья меня встречает!
— Сейчас, — решил я. — Сейчас я ей все скажу.
Рикки вырвался у меня из рук и помчался к Бетси, которая, нагнувшись, принялась целовать его — она всегда его целовала с каким-то отчаянным порывом, словно он в любой миг мог исчезнуть.
— Будь добр, Билл, сделай мне что-нибудь выпить. У меня был ужасный день, все как с ума посходили. Я пойду переоденусь и сразу вернусь.
Она удалилась за руку с Рикки. Я приготовил в гостиной два мартини. В ожидании Бетси напряжение и нервозность мои возросли до предела, но это было, скорее, счастливое напряжение актера, ожидающего, когда на премьере раздвинется занавес, я сознавал, что больше прятать голову в песок невозможно.
Бетси вернулась улыбающаяся. Переодевшись в зеленое платье, выглядела молодо и свежо.
— Так! — сказала она. — Где там мой мартини?
Подойдя ко мне, забрала коктейль, не забыв о благодарном поцелуе.
— Милый, ты не знаешь, что происходит с Элен? Когда я вошла в детскую, вылетела оттуда как ошпаренная. Не случилось ли чего с ее племянницей в Англии?
— Нет, — ответил я, — дело не в этом.
Сев на диван, взглянула на меня поверх стакана.
— Так ты знаешь…
— Да, знаю.
Меня вдруг начала мучить мысль, вовсе не приходившая в голову, пока я сосредоточился на своем «великом моральном возрождении». Старик ведь больше никогда не даст ни цента на ее благотворительный фонд. Может вообще попробовать его ликвидировать. Для Бетси это будет страшным ударом — еще одним. И тут я вдруг представил, что я ей должен сказать, и чувство ужаса от того, что я наделал, затмило радость от попытки самоочищения.
Между ее бровями собрались морщинки.
— Что-то случилось, Билл?
— Помнишь, однажды ты мне сказала, что ты не хочешь, чтобы я скрывал от тебя неприятные вещи?
— Разумеется, помню. Что случилось, Билл? Что-то из-за Анжелики?
То, что именно опасность, исходившая от Анжелики, прежде всего пришла ей в голову, вдруг показало мне, как глубоко в ней укоренилась неуверенность по отношению к Анжелике. Меня снова стала мучить совесть, злость на себя, а любовь и сочувствие к Бетси затопили меня.
— Да, — сказал я, — из-за Анжелики.
— Значит, ее ждет суд?
— Да. Но не в этом дело. Бетси, прежде чем я все расскажу, одно тебе должно быть ясно. Знаю, о чем ты думаешь, и скажу прямо. Я к Анжелике вообще ничего не испытываю. Что бы я ни сделал, как бы все это ни выглядело, ты должна мне поверить. Я люблю тебя, дорогая.
Поставив стакан на столик, она встала, побелев как мел.
— Ты веришь мне, веришь? Скажи!
— Расскажи мне, Билл. Расскажи все. В чем дело?
— Сегодня вечером я был у твоего отца. И подал в отставку.
— В отставку? Но… но при чем тут Анжелика?
— Я подал в отставку, потому что вынужден был заявить Старику, что не могу больше обеспечивать Дафне ложное алиби. Анжелику все-таки обвинили в убийстве, и ее наверняка осудят, поскольку она алиби не представила. Но алиби у нее есть. В два часа ночи, то есть в то время, когда был убит Джимми, она была здесь, со мной. Сегодня утром я отправился на Центр-стрит и все рассказал Трэнту.
На нее было страшно смотреть, не потому, что она сломалась, а потому, как отчаянно пыталась справиться с собой. Голосом, натянутым, как струна, сказала:
— Но ты же с нею не встречался, ты даже не знал, что она в Нью-Йорке. Джимми пришлось обещать ей… ты же мне говорил…
Подойдя, я взял ее за бессильно упавшие руки.
— Я не сказал тебе. Хотел, готовился, никак не мог решиться. Откладывал все снова и снова… но видишь, девочка моя, если я теперь скажу правду, ты же поверишь, что это правда, ведь так? И если я тебе клянусь, что она для меня ничего не значит, что мне и в голову не приходило…
— Прошу тебя, — сказала она, отстраняясь. — Пожалуйста… расскажи мне все. Просто расскажи. И все.
Я рассказал все, что произошло от первой моей встречи с Анжеликой перед ее домом, и до той критической ночи, когда она заявилась ко мне. Не умолчал ни о чем. Поскольку я уже все понимал и мог на все взглянуть как бы со стороны, спокойно смог признаться Бетси, что чувствовал я к Анжелике, признаться в своем ложном, сентиментальном порыве из воскресшего прошлого, и даже в последней унизительной любовной попытке, прерванной появлением Элен. Я знал, что все должно выйти на свет. Это решающий миг нашего супружества.
Пока я говорил, Бетси стояла неподвижно, глядя на меня. Не села. Во мне боролись два чувства — облегчения и напряжения; облегчения оттого, что срываю обветшалую паутину лжи, и мучительное напряжение от ожидания, как все воспримет Бетси. По ней ничего понять было нельзя. Лицо стало каменным, непроницаемым, спартанским — лицо нелюбимой дочери Кэллингема, которая с колыбели привыкла, что все на свете против нее и что все нужно перетерпеть. Лицо ее безжалостно давало мне понять, что я, который должен был быть исключением, теперь оказался вместе со всем этим враждебным миром против нее. И я ненавидел себя за это еще сильнее, чем если бы изменил ей на самом деле.
— Я собирался все рассказать тебе. После истории с Элен стал сам себе противен и решил все тебе открыть, как только вернешься из Филадельфии. Но тут произошло убийство, и позвонил мне твой отец, и, не успев опомниться, я влип в историю с алиби Дафны. Понимаешь, девочка моя? Понимаешь, как это до банальности просто?..
Мне показалось, она чуть успокоилась. И вдруг улыбнулась, отчею меня затопила волна неуверенной благодарности.
— Бедняжка! — сказала она.
— Я не бедняжка. Я болван и ничтожество.
Хотелось подойти, обнять ее. Но было слишком стыдно, и к тому же при всем счастливом опьянении я понимал, что стоит соблюдать приличия. Я этого не мог сделать «ибо чувствовал себя недостойным…».
Улыбка вдруг исчезла. Взглянула на меня с неожиданной грустью.
— Как это воспринял отец?
— Угрожал мне всеми возможными карами.
— Но ты сам подал в отставку? Не дал ему тебя выгнать?
— Нет, я ушел сам.
— Хоть этому я рада. Ты никогда не стал бы своим среди людей, которых любит мой отец. Всегда мне было жаль тебя, я чувствовала свою вину за это.
— Но твой отец никогда уже не будет помогать фонду.
— Полагаешь, мне это так важно, если приходилось вымаливать у него каждый цент? Мне отец не нужен. И тебе тоже.
Разумеется, отец ей был нужен. Всю свою жизнь она отчаянно пыталась добиться его любви. Но теперь ради меня была готова отречься. И, глядя на нее с невольным уважением, я вдруг подумал: «Да есть ли у кого еще такая жена?»
— А что касается Анжелики, — спросил я, — ты меня поняла?
Коктейль стоял на столике возле нее. Взяв стакан, машинально отхлебнула и тут же поставила на место.
— Да. Понимаю. Раз женщина так хороша собой…
Голос ее дрогнул. Для меня прозвучал сигнал тревоги.
Шагнув к ней, я заключил ее в объятия.
— Не в этом дело. Вообще неважно, как она выглядит. Был просто приступ глупой ностальгии по всему, что прошло. Мне стало жаль, что она так живет…
— Прошу тебя, Билл, — прервала она, — не надо об этом.
Пристально взглянув мне в глаза, она отвернулась. Я притянул ее к себе и начал целовать. Сжавшись на миг, она вдруг поддалась. Все стало как раньше, я просто не мог быть счастливее и благодарнее.
Медленно-медленно отстранилась.
— Есть тут одно, чего я не понимаю. Когда Анжелику арестовали, она им ничего не сказала?
— Нет. Не хотела доставлять мне неприятностей.
— Не хотела причинять тебе неприятности? Но… но теперь ее отпустили?
— Еще нет. Когда я утром все рассказал Трэнту, он мне не поверил.
— Но почему?
— Знаю, что все это звучит безумно. Но Анжелика все отрицала. И потом, когда я привез его к Элен, та отрицала тоже. Разумеется, она боялась Старика, он бы не позволил привезти Глэдис. И Поль тоже. Ведь я ему все рассказал. Но когда его вызвал Трэнт, отрицал и он.
Обернувшись, Бетси взглянула на меня в упор.
— Поль отрицал тоже?
— Ты же знаешь, какой он? Попытался спасти меня, и к тому же боялся Старика. Думал, что, став на мою сторону, настроит твоего отца против себя. Трэнт был настроен скептически с самого начала. Но тут его не в чем упрекнуть. Он пришел к выводу, что я затеял безумную попытку спасти ее, потому что люблю. В результате он не собирается ничего предпринимать, будет ждать, пока я не предъявлю доказательств.
Не упивайся я своим новым ощущением, что все кончилось хорошо, мог заметить, что происходит. Но не видел ничего. Упорно гнал дальше.
— Но все будет в порядке. Это я только что понял, как раз когда ты вошла, а я забавлялся с Рикки. У меня есть свидетель. Тогда ночью я привел Анжелику к Рикки. Это было в тот день, когда он ходил к зубному врачу, и когда мы были у него, часы пробили два. Он это помнит и Анжелику тоже. Называет ее своей другой мамой, той, которая была у него до того…
— Билл! — Это взорвалось как бомба. Взглянув на нее, я разом избавился от своей эйфории. Лицо ее утратило всякий цвет, вместо губ была тонкая прямая линия.
— Ты же не собираешься втягивать в это Рикки?
— Но, милая…
— Ты сошел с ума! Такого маленького! Ему только шесть. Тащить его в полицию с такой невозможной, заученной историей! До смерти его напугать, манипулировать им…
— Но, Бетси, это же единственная возможность спасти Анжелику.
— Спасти Анжелику! Только это тебя и интересует! И нет дела до Рикки. Тебе все равно, что с ним будет, что до конца жизни он не избавится от мысли, что его мать была осуждена как убийца. Если ты втянешь его и если ему придется предстать перед судом, он же никогда, до самой смерти этого не забудет.
Бетси была вне себя. Но не гнев ее напугал меня и сломал. Нет, ее взгляд, полный бессилия и сознания своего поражения. Почему же я не понял, что, втягивая Рикки, я посягаю на основу ее существования? Как я мог быть таким тупицей и ожидать, что она сможет справиться с чем угодно, что выдержит все?
Хотел было приласкать ее, но, резко вырвавшись, она села на кушетку.
— Пожалуйста, — сказала она. — Как тебе будет угодно. Я запретить не могу. Это твой и ее сын. Не мой.
Будь это кто-то другой, не Бетси, какая-нибудь заурядная, простая, эмоционально неразвитая женщина, ее истерический тон так не испугал бы меня. Но в том, что касалось Рикки и суда, разумеется, она была права. Тут я недодумал.
Сквозь севшее горло я еле выдавил:
— Прости, Бетси. Мне очень не хочется этого делать. Но если это единственная возможность спасти невиновную женщину…
— Невиновную? Откуда ты знаешь, что она невиновна?
— Но, милая, я же тебе говорил. Я… Господи, ты же не думаешь, что я все выдумал, — или думаешь?
Она подняла на меня глаза. Полностью взяла себя в руки. Лицо ее стало холодной каменной маской.
— Не знаю, выдумываешь ты или нет. Не думаю, что это вообще имеет значение. Но ты не должен был лгать мне.
— Лгать?
— Не надо было говорить, что ты меня любишь. А я на миг в это поверила.
Снова взяв в руку свой стакан с мартини, в упор взглянула на меня.
— Может быть, она невиновна. Может быть — нет. Но одно теперь ясно. Впрочем, я всегда это знала. Хоть и уговаривала себя, и временами это даже получалось. Ну да, ты же восхищаешься мной. Считаешь идеальной женой и матерью и все такое подобное, но женщина, которую ты любишь, — это Анжелика.
Подняв стакан, она жестом поздравила меня с этим.
То, что она сказала, было достаточно плохо, только кое-что еще ухудшило значение ее слов, ибо раз уж мы зашли так далеко, какая-то темная сторона моей натуры, о существовании которой я и не предполагал, вдруг вылезла с вопросом: а не правда ли хоть отчасти то, что она сказала?
Конечно, я ею восхищался; конечно, считал прекрасной женой и матерью. Полагался на ее верность, использовал в своих интересах и, раз уж подвел, страдал угрызениями совести, отвращением к себе и тому подобными чувствами порядочных людей. Но любил ли я ее? Мог ли хоть иногда, хоть на миг отдавать ей себя всего, как отчаянно и безоглядно отдавал себя Анжелике? Слушая свой внутренний голос, я сознавал, что он говорит правду. Сколько же всего потерял я в тот день! Теперь еще и иллюзию, что был настоящим мужем своей жены. Не был я им. Только делал вид.
И вот, глядя на жену, я вспомнил, что сказала Анжелика утром: «Думала, я пала на самое дно, а на самом деле только начинаю туда падать». То же самое можно сказать и обо мне. Битье в грудь с криком «Моя вина» не спасает, как я простодушно поверил. Исповедь не означает искупления. Это только начало познания самого себя. «Пройдут годы, — подумал я, — прежде чем я искуплю свой грех перед Бетси».
Совершенно потерянный, опустился рядом с ней.
— Милая…
— Все в порядке, — торопливо перебила она. — Ты не виноват. Не думай, что я тебя в чем-то виню. Я привыкну.
— Но, Бетси…
Вошедшая кухарка объявила:
— Ужин на столе!
Бетси заслонилась вежливой светской улыбкой.
— Спасибо, Мэри.
Поднялась, взяла стакан с мартини и с той же вежливой светской улыбкой повернулась ко мне.
— Возьмем коктейли с собой, не возражаешь?
Пока нам подавали ужин, Бетси ни на миг не забыла о своих светских манерах. Никогда не забывала о надлежащем декоруме. Гордость была одним из многих качеств, которыми я восхищался, но в тот вечер меня все сильнее мучила мысль, как страдает моя жена.
После ужина я снова попытался объяснить свое поведение, но она категорически отказалась говорить об Анжелике. В остальном вела себя совершенно разумно. Ни в чем меня не упрекала, не угрожала уйти. Сама согласилась, что Рикки нужно отвести к Трэнту. Это мой долг. Но говорила о Рикки, как о ком-то постороннем, а когда я, подавая чашку кофе, коснулся ее руки, поспешила ее отдернуть. Отдалилась от меня, вмерзла в ледяную глыбу.
Это делалось не для того, чтобы наказать меня. Это я знал. Замкнулась в себе, потому что, как она думала, случилось то, чего она всегда боялась. Бетси Кэллингем, — ну та, страшненькая, та, что занялась благотворительностью, — снова проиграла. Я чувствовал себя столь же виноватым, как и бессильным ее утешить.
Как только допила кофе, тут же встала со словами:
— Мне очень жаль, но ужасно разболелась голова. Пойду-ка лучше лягу.
Она даже заставила себя улыбнуться.
— Может быть, стоит позвонить Трэнту и спросить, готов ли он завтра выслушать Рикки? О школе не беспокойся. Утром я позвоню и скажу, что Рикки не придет.
Ушла. Мне так хотелось пойти за ней, взять ее в объятия и сказать: «Что нам до Анжелики? Не будем трогать Рикки. Оставим все как есть». Но, разумеется, я знал, что не смогу этого сделать. И знал еще, что Бетси первой бы отвергла это. Решившись, отступать я не мог.
Позвонил на Центр-стрит. Трэнта не застал, посоветовали искать его в участке. Не было его и там. Но когда я назвал свое имя, дали его домашний телефон. Мне казалось невероятным, что у Трэнта есть семья, дом и личная жизнь, как у всякого другого. Трубку снял он сам. Я рассказал о Рикки. Трэнт не перебивал. Когда я умолк, спросил только:
— Вы понимаете, что делаете, мистер Хардинг? Если окружной прокурор решит поддержать обвинение, вашему сыну придется давать показания перед судом.
— Конечно, я все понимаю.
Он помолчал. Я думал, хочет спросить еще о чем-то. Но он только устало сказал:
— Ладно. Приведите его завтра утром на Центр-стрит. В половине десятого подойдет?
— Конечно.
— Спокойной ночи, мистер Хардинг.
Вначале я расхаживал по комнате, спать совсем не хотелось. Но мне быстро опротивело бесцельно топтаться на месте, и я направился в спальню. Свет на моей половине кровати Бетси оставила. Сама она лежала с закрытыми глазами, но я-то знал, что не спит. При взгляде на ее бледное, осунувшееся лицо меня бросило в дрожь. Раздевшись в ванной и погасив свет, лег в постель. Напряжение, охватившее ее, стеной лежало между нами. Машинально, прекрасно понимая, что пропасть между нами непреодолима, я протянул к ней руку. Она лишь вздрогнула.
— Нет, Билл. Нет.
Голос звучал резко, рука судорожно оттолкнула мою. Я лежал рядом с ней почти в таком же напряжении и отчаянии, как и она. Не выдержав, встал и ушел в комнату для гостей. Долго не мог заснуть. Старался убедить себя, что все постепенно образуется. Как только кончится история с Рикки и все поймут, что действовал я правильно, у меня еще будет возможность сделать Бетси счастливой. Найду себе новую работу. Элен уволим. Переберемся в меньшую квартиру. И там начнем новую жизнь, в которой отдавать и брать мы с Бетси будем поровну. Пока же нужно потерпеть.
Вот только меня пугала мысль о Рикки, слабой фигурке на скамье подсудимых. А когда я уснул, снилась Анжелика. Шла ко мне с сияющим лицом, раскрыв объятия: «Значит, я была не совсем сумасшедшая, что любила тебя!» Но когда она меня обняла, руки медленно превратились в скользкие мерзко-зеленые щупальца, потащившие меня во тьму.
Проснулся я в восемь часов и в какой-то нелепой попытке сделать вид, что ничего не случилось, первым делом убрал постель. Бетси не было. Одевшись, направился в детскую. Собирался потребовать от Элен, чтобы оставила нас с Рикки одних. Но этого не понадобилось. Исчезла, как только я открыл дверь. Рикки уже позавтракал и сидел за столом, болтая ногами. Я почувствовал себя палачом.
— Привет, — начал я. — Сейчас мы вместе пойдем к одному знакомому, и ты ему расскажешь о своей другой мамочке.
— Почему?
— Потому, что он хочет это знать.
— Когда пойдем?
— Прямо сейчас.
— Но мне нужно в школу.
— Не сегодня. Разве не здорово разок пропустить школу, а? Что скажешь?
— Нет, — сказал он.
Но с чисто детской легкостью принял все спокойно. Я помог ему надеть пальто. Когда мы подошли к выходу, спросил:
— Мама тоже пойдет?
— Нет, только ты и я.
— Почему?
— У нее другие дела.
— У меня тоже. Мне нужно было в школу. Но я иду с тобой. Можно мне взять ламу?
— Конечно, можно.
Помчавшись обратно в детскую, принес свою игрушку.
Когда мы ехали в такси на Центр-стрит, я снова спросил его об Анжелике, и он весь эпизод повторил слово в слово, как накануне вечером. Сообразил, что кто-то будет задавать ему вопросы. Но его совершенно не интересовало почему, и когда мы наконец подъехали к управлению полиции, даже не полюбопытствовал, где мы.
— Сколько тут полицейских, папа!
— Да.
— Здесь ничего не может случиться?
— Конечно.
Полицейский опять провел нас по коридорам в такую же унылую комнату. Рикки, прижав к себе ламу, сел на деревянную скамью. Трэнт пришел быстро, спокойный, с серьезным и необычайно живым лицом. Мне показалось, что Рикки его озадачил, как будто он не знал, как вести себя с детьми. А я-то думал, что не существует ничего, с чем бы он не справился.
— Отец сказал, почему тебя попросили сюда прийти?
— Да, — ответил Рикки.
— Нужно, чтобы ты ответил мне на несколько вопросов.
— Да, я знаю.
— Однажды ночью, когда ты был в постели, отец привел к тебе одну женщину?
— Ага, привел. Это была моя другая мама, та, что была у меня раньше.
— Ты спал, когда они вошли?
— Спал, точно. Но я проснулся, правда, папа?
— Да, — сказал я.
— Точно знаешь? Тебе это не приснилось?
— Приснилось? — повторил Рикки. — Да нет, мне такие вещи не снятся. Мне снятся слоны и ламы и еще иногда ящерицы.
Трэнт выглядел как-то странно.
— И знаешь, который был час, когда папа и та мисс вошли в комнату?
— Было два часа. Еще никогда я не спал в два часа ночи. Такого вообще не бывает с детьми. И было два, потому что кукушка прокуковала — два раза выглянула наружу. Она красная, а часы зеленые, и еще там окна и двери, правда, папа?
— Ну… — протянул я, уставившись на Трэнта.
— Что был за день, когда это произошло?
— А тот самый день, когда мне вырвали зуб. — Рикки сосредоточенно уставился на Трэнта поверх головы своей ламы. — Такой огромный зубище, и я сказал о нем моей другой мамочке. Я ей сказал: «Сегодня мне вырвали зуб», но она не обратила внимания. И тут же ушла, правда, папа?
— Да, — сказал я и повернулся к Трэнту: — Можете позвонить дантисту и проверить дату визита. Она совпадает.
Трэнт не двинулся с места, наблюдая за Рикки.
— Ты об этом кому-нибудь рассказывал?
— Ну, конечно, рассказывал, — сказал Рикки. — Элен я рассказывал. Я ее спрашивал, почему моя мама, которая была раньше, теперь не моя мама и почему она не живет с нами. А Элен сказала, что у меня другая мама, гораздо лучше, а человеку нужна всего одна мама.
Значит, он рассказал Элен. Этого я не знал. Что ж, дело сделано, Элен заклеймена как лжесвидетельница. Я покосился на Трэнта. Но, как всегда, ничего не увидел. Он только спросил:
— Если бы ты ее еще раз увидел, узнал бы?
— Конечно, узнал бы, — заявил Рикки. — А вы нет?
Вдруг Трэнт вскочил и снял Рикки со стула.
— Пойдем со мной.
Даже не взглянув на меня, добавил:
— Можете идти с нами, если хотите, мистер Хардинг.
Мы вошли в другую, большую комнату. Там тоже был полицейский. Трэнт сказал ему: «Приведите ее немедленно», — и тот удалился. Вернулся быстро, приведя четырех каких-то женщин и Анжелику.
Да, Трэнт ловко все устроил. Все женщины были темноволосыми, примерно такого же роста, как Анжелика, примерно того же возраста и приблизительно так же одеты. Их выстроили вдоль стены. Анжелика ни на меня, ни на Рикки не смотрела.
— Ну как, Рикки, — сказал Трэнт, — ты узнаешь ее?
Рикки без колебаний направился прямо к Анжелике.
— Привет, — сказал он.
Анжелика взяла его на руки.
— Привет, Рикки.
Малыш ей показал игрушку.
— Это лама. Она из Перу. Плюет людям прямо в глаза. Не эта, а настоящая лама.
Я повернулся к Трэнту, испытывая всю горечь победы.
— Пожалуй, хватит, — сказал я.
Трэнт молча кивнул полицейскому и женщины гуськом двинулись к дверям. Анжелика поставила Рикки на пол.
— Уходишь? — спросил он ее.
— Да.
— Ну тогда до свидания.
Анжелика ушла с остальными женщинами. Трэнт, Рикки и я прошли по коридору в большой зал, где за столами сидело множество детективов. Трэнт сказал Рикки:
— Ты подожди тут несколько минут. Нам с отцом нужно еще поговорить.
Увел меня в прежнюю комнату и усадил за голый деревянный стол. Все прошло гораздо лучше, чем я ожидал, так что я снова начал надеяться. Опознание прошло при свидетелях, и прошло уверенно. Несомненно, теперь Анжелику отпустят. И участие Рикки в процессе, за которое так боялась Бетси и которое было одной из причин нашего отчуждения, будет просто не нужно.
Трэнт с минуту смотрел на меня, а потом с легкой улыбкой сказал:
— Ну, мистер Хардинг, примите мои извинения.
— Теперь вы мне верите?
— Верю, что мисс Робертс была у вас дома в два часа ночи, той ночи, когда произошло убийство, — да, в это я верю.
— И со слов Рикки можете доказать, что Элен лгала, да?
— Да, мистер Хардинг, думаю, что можем.
— Но ведь все дело в этом, так? И Анжелику можно выпустить?
Улыбка исчезла с его лица.
— Сегодня утром мне позвонил окружной прокурор. Назначил дату слушания — через две недели.
Я в ужасе уставился на него.
— Но ведь теперь у вас есть доказательства, они все меняют. Мой Бог, вы их и вправду так боитесь? Старик Кэллингем и тут командует?
— Мистер Кэллингем десятки раз звонил комиссару. И прокурору тоже. Сказал им, что вы опасный психопат, охваченный жаждой мести за то, что он вас за бездарность выгнал из фирмы. Он собирается нанять психиатров, которые подтвердят под присягой, что нельзя верить ничему, что вы будете утверждать. Ну, разумеется, мистер Кэллингем в своем репертуаре. Но… — он помолчал, — не в этом дело. То, что я колеблюсь, ничего общего с мистером Кэллингемом не имеет. Кое-что пришло мне в голову вчера ночью, сразу после вашего звонка.
В лице его не дрогнула ни одна жилка.
— Медицинский эксперт заключил, что смерть наступила между половиной второго и половиной третьего. При этом он исходил из того, что тело лежало у радиатора центрального отопления в холле и что радиатор был горячим. При нашем вчерашнем разговоре я сказал, что ваш рассказ может обеспечить мисс Робертс алиби на два часа ночи. Но потом мне показалось странным, что в таком доме топят вовсю в четыре утра.
Он снова помолчал.
— Решил проверить и выяснил, что никому не пришло в голову выслушать управляющего. Я решил это упущение исправить. И не зря. В ту ночь, когда это случилось, он был в гостях у дочери. Там здорово набрался и ушел уже в третьем часу. Когда вернулся домой, была половина четвертого и котел давно погас. В отличие от многих других управляющих он, видно, человек добросовестный и сразу затопил. Потому-то отопление и раскочегарилось вовсю, когда полиция нашла труп. Но радиатор грел всего полчаса, до этого и он, и вся квартира были совершенно выстужены, что целиком меняет ситуацию. Когда я сообщил об этом эксперту, тот передвинул время убийства на час, а то и на два назад. Лэмб, оказывается, погиб не ранее половины двенадцатого и не позднее часа ночи. Прокурор, разумеется, читал показания, как ваши, так и мисс Робертс. В свете нового медицинского заключения сделал вывод вполне естественный: что ваши показания, даже если они правдивы, не влияют на суть дела. Алиби на два часа ночи уже не алиби на время убийства.
Пока я слушал его, мне казалось, что рушится все вокруг.
— Но Анжелика мне звонила в полночь из бара неподалеку от нас. Перед этим шла пешком от самого своего дома. Она просто не могла в половине двенадцатого быть возле дома Джимми.
— Так говорите вы, мистер Хардинг. Возможно, что именно так сказала вам мисс Робертс. Но откуда вы знаете, что она, например, не взяла такси? Вам же ясно, что эти доказательства ничего не стоят. Мне очень жаль. Вы, сделали, что могли, но…
Он снова уставился на свои руки с той удивительной сосредоточенностью, которую я заметил за ним еще при нашей первой встрече.
— Есть еще кое-что, что нам нужно обсудить. Поручили мне это прокурор и комиссар, и мне лестно такое доверие. Судя по всему, весь ход процесса зависит от вас и вы можете выбрать одно из двух. Выбирать — вам.
Взгляд его, скользнувший по моему лицу, был тверд как сталь.
— Разумеется, можете продолжать свои усилия спасти мисс Робертс. Этого вам никто запретить не может. Но я должен предупредить, что из этого вытекает. Мы должны будем разоблачать все попытки покрывать мисс Кэллингем. Вся ее история выйдет на свет, невзирая на то, кто будет замешан, — газеты устроят великолепное родео. Процесс начнется, как и запланировано. Вы и ваш сын будете основными свидетелями защиты. Могу представить, как губительно может подействовать на ребенка в возрасте вашего сына участие в процессе, на котором его мать обвиняют в убийстве, но он ведь единственный ваш бесспорный свидетель — хотя и недостаточный для алиби — и вам придется рассчитывать на его показания. Конечно, вы тоже будете давать показания. Вы будете утверждать, что мисс Робертс пришла к вам сразу после двенадцати, а до этого тащилась пешком с чемоданом в руках с самой Десятой западной улицы. Кроме ваших слов, не будет никаких доказательств. Сомневаюсь, что только своим красноречием вы убедите присяжных.
Снова он уставился на свои руки.
— Честно говоря, мистер Хардинг, не думаю, что это вам удастся. Ведь против вас настроил прокурора сам мистер Кэллингем, который сделает все, на что способны деньги и мстительный характер, чтобы вас дискредитировать.
Но на этом он не успокоится. Как только алиби мисс Кэллингем будет официально отвергнуто, у вашей гувернантки не останется причины лгать. А если вы воспользуетесь показаниями Рикки, ваш тесть добьется, чтобы она заговорила, и она заявит, что через несколько часов после убийства застала вас с мисс Робертс. Вас заклеймят как коварного изменника, и все ваше поведение после убийства, что бы вы ни делали, будет только подтверждать мнение, что вы безумно любите свою первую жену и стараетесь спасти ее любой ценой. Прокурор к тому же может убедить присяжных, что вы ее соучастник и что вы нарочно так условились, чтобы ради алиби она заявилась к вам как можно скорее после совершенного преступления. Несомненно, он их убедит, что вас, ослепленного страстью, мисс Робертс могла использовать как угодно. И если вы решите все же идти до конца, мистер Хардинг, ваш шанс хоть как-то ей помочь будет, по-моему, один на миллион, а то и меньше. И учтите, как это повредит вашему сыну. Не нужно напоминать, какому публичному позору подвергнется ваша жена. А что касается вас, скандал в суде, скорее всего, приведет к тому, что вам долго потом придется искать хоть какое-то приличное место.
Голос его был настолько тих, что я едва различал слова.
— Примерно так все произойдет, если вы пойдете таким путем, мистер Хардинг. Второй же выход прост. Признайтесь, что проиграли. Пусть процесс идет своим чередом, без вас и вашего сына. Приключения мисс Кэллингем не выйдут на свет Божий. Против вас не выдвинут никаких обвинений. А мистер Кэллингем, как было мне сказано, в таком случае готов принять вас на прежнее место или, если вам это больше подойдет, обеспечить подобное положение в другом месте.
Снова взглянул на меня.
— Вот что я должен был предложить вам по поручению прокурора и комиссара. У нас и в мыслях нет повлиять на ваше решение. Мы только хотим его знать. Между прочим, оба они ждут в кабинете прокурора вашего ответа.
Хотя я выслушал его до конца, никакой нужды в этом не было. Как только он сообщил мне новое время убийства, я понял, что Анжелика не сказала мне правды. Да, она могла взять такси. После позвонить мне только для того, чтобы использовать как подставную фигуру в вымышленном алиби. Значит, все мои усилия были напрасны? Я загубил карьеру и мучил жену только для того, чтобы выставить себя смешным, доверчивым болваном, который дал себя провести убийце? Я впал в депрессию, а вместе с ней пришло и сильнейшее искушение. Все еще есть возможность, хотя и мучительно трудная, выбраться из этого. Старик все еще ждет с рекордным призом. Если смириться с мнением, что Анжелика виновна, часы можно отвести назад, словно ничего не случилось. А чтобы это не было так мучительно, могу не возвращаться в издательство Кэллингема, но занять такой же пост где угодно.
Но было нечто, чего я не учел, — ярость. Пока я сидел вот так с Трэнтом, сильнее всего мной овладела отчаянная злость на всех — на Старика за его самоуверенное предположение, что меня все еще можно купить, на тактичную, но подчеркнутую нейтральность Трэнта, даже и на Бэтси за ее отчаяние, которое так давило на меня. У меня уже не было сил переносить тычки и угрозы. Сыт был ими по горло. Чтобы я впредь ни делал, делать это буду я сам. Плевать мне на их доказательства! Плевать на апокалиптические предсказания моего будущего, сделанные Трэнтом. Мне что, вместе с ними усомниться в Анжелике? И как бы я ни отказывался, разве я с первых минут ее ареста не знал, что она будет стараться защитить меня? Если бы в ту ночь она пришла ко мне только ради алиби, с убийством на совести, почему же она о нем не заикнулась? Почему правда всегда должна быть мучительно сложна? Почему бы хоть раз ей не стать простой? А если это так…
— Можно поговорить с ней? — спросил я Трэнта.
— Конечно. — Он встал. — Я предполагал, что вы захотите с ней встретиться. Она вас ждет.
Подойдя к дверям и открыв их, сказал полицейскому:
— Отведите мистера Хардинга к мисс Робертс.
Тот отвел меня к соседним дверям в нескольких ярдах по коридору. Открыв их, отступил в сторону, пропуская меня. Анжелика была одна. Охранник закрыл за мной двери.
Анжелика встала. Выглядела она устало и… заурядно. Никогда бы не подумал, что она может выглядеть заурядно.
— Тебе сказали о новом времени убийства?
— Сказали, — ответил я.
— Значит, теперь ничего не поделаешь. Ничем не сможешь мне помочь. Думаю, ты это понял. Ты просто с ума сошел, когда вздумал давать показания в суде.
Мне хотелось остаться к ней равнодушным; так было бы гораздо легче. Но не получалось. В конце концов я понял, что то, что из-за нее случилось со мной, — ничто по сравнению с тем, что случилось с ней. Скажи она обо мне правду полиции в Клакстоне, не была бы здесь. До известной степени я виноват в том, что теперь она томится в камере и день изо дня одна, под растущей угрозой смерти, следит, как затягивается сеть вокруг нее. Но даже теперь, в эти мучительные часы, она способна была думать не о себе, а обо мне. Ну ладно: любит она меня или только думает, что любит, или думает, что я ее люблю. Разве в этом дело? Только чудовище могло бы не испытывать чувства благодарности.
— Ты не убивала его, правда?
— Нет, Билл.
— И шла пешком всю дорогу с Десятой западной до нашего дома, да?
— Ну да. Ведь у меня не было денег. Оставалось всего десять центов.
Взглянув на нее, я подумал:
«Что это со мной было? Ведь ее я знаю лучше, чем Бетси. И хотя теперь мы бесконечно далеки, ведь когда-то мы были так близки, как только могут быть близки люди. Знаю ее слабости. Она безответственна, сентиментальна, романтична и непрактична, как и ее отец. Но ведь знаю и ее лучшие качества. Никогда в ней не было ни капли мстительности, ни за что бы она не смогла убить человека за то, что ему надоела. Была слишком скромна и порядочна. И лицом к лицу с реальностью ее натуры мне вдруг все доказательства окружного прокурора и иезуитские хитросплетения лейтенанта Трэнта представились полной ерундой.»
— Я дам показания — и Рикки тоже, — сказал я.
— Но, Билл…
— Раз уж они такие тупицы, что хотят судить невиновную женщину, я не могу стоять в стороне. Что мне до них? Я всем им докажу… — И тут сквозь пелену гнева пробилась иная мысль: — Нет, есть идея получше. Найду преступника. Кто-то же это сделал. Никто почему-то не вспомнил об этом маленьком и существенном факте. Если выясню, кто это сделал, мне ни к чему выступать в суде. И тебе тоже. Никакого суда не будет.
Она стояла вялая, словно вся жизнь покинула ее. Потерянное, беспомощное выражение ее лица невольно напомнило мне Рикки, и гнев мой вспыхнул с новой силой. Все кричат о том, что нужно оберегать Рикки, что этот несчастный, нервный ребенок не выдержит такого испытания, как выступление перед судом. А как насчет его матери?
И я сказал:
— Да, я это сделаю. Выясню, кто преступник. И мы выиграем.
Вернулся к Трэнту. Когда я заявил ему, что решил дать показания, отговаривать меня он не стал. Только улыбнулся своей безучастной улыбкой.
— Ну, я примерно так и предполагал. Позвоню прокурору и дам ему знать. Теперь мы не часто будем встречаться. Разумеется, свяжитесь с адвокатом мисс Робертс. Зовут его Макгайр. Отличный юрист. — Достав из кармана визитку, подал ее мне.
— Здесь его адрес. Советую вам отправиться к нему немедленно. Вам дорога теперь каждая минута.
Он поднялся.
— Где ваш сын, знаете. Можете забрать его по дороге.
Я его уже почти не слушал. Думал о Бетси, как она себя поведет, когда узнает, в какую темную бездну я ее вверг. И тут заметил, что, как обычно, Трэнт подает мне руку. Машинально я ее пожал.
— До свидания, лейтенант.
— Счастливо. — Он снял вдруг маску профессионала и на какой-то миг стал похож на живого человека, и даже улыбка стала живой человеческой улыбкой.
— Прокурор взвился, как петух, — сказал он вдруг. — Я кое-что вам скажу, мистер Хардинг. Вы мне нравитесь.
Решимость самому распутать дело зародилась у меня внезапно, в приступе гнева. Но когда я возвращался домой с Рикки, страшась неизбежного объяснения с Бетси, успел прийти к выводу, что единственное спасение для всех нас — найти настоящего убийцу. И неужели это так невозможно? У меня была своя версия относительно предстоявшей Джимми встрече, только Трэнт ее презрительно отверг. Хотя Брауны могли кое-что знать. Трэнт их, конечно, расспрашивал, но при своем ортодоксальном подходе мог проглядеть какую-то мелочь, за которую можно ухватиться. И еще Дафна. Если еще захочет говорить со мной — после того, что я устроил ей и ее отцу, — могла бы дать хоть какую-то зацепку. Поскольку больше рассчитывать было не на что, я решил с этого и начать. Будь что будет, но я выясню, кто убил Джимми. Сорву процесс. Уберегу Бетси хоть от этого унижения.
Когда мы вернулись, жены дома не было. Я думал, она не пойдет на службу, но ее не было. Значит, мучительное объяснение откладывалось. Позвонив Макгайру, я отправился к нему. Провел там целый час. Он был человек молодой, приветливый и, несомненно, умный. Держался бодро, хотя с некоторым недоверием к моей решимости выступить на суде свидетелем защиты. Но его усмешка стала откровенно скептической, когда я заявил, что найду убийцу, и призвал его мне помочь.
— Разумеется, я делаю все, что в моих силах, мистер Хардинг, и буду продолжать свои усилия. Нет причин и вам не попытаться что-то сделать. Но, боюсь, удачливый детектив-любитель — это, скорее, выдумка беллетристов. Если взглянуть на дело всерьез, поиски убийц и полиции не всегда под силу. Не надо недооценивать Трэнта. Что бы ни решало его начальство, он умеет сохранять ясную голову и идет до конца по любому следу. Он там самый толковый парень. Мы с ним вместе учились в Принстоне. На него можно положиться.
Положиться на Трэнта, потому что они с Макгайром в Принстоне были приятелями! Надо было догадаться, что Трэнт закончил шикарный университет! Где еще бы он научился делать хорошую мину при плохой игре? Заглянув в профессионально любезные глазки адвоката, я списал его со счетов. Попросил адрес Браунов и отправился к ним.
Брауна дома не было, меня приняла жена, маленькая, хорошенькая и простуженная блондинка. Узнав, что я бывший муж Анжелики, стала просто воплощенным участием. Рассказала мне все, но только то, что Трэнт давно уже рассказал мне и Кэллингемам.
— А ничего еще вам не припоминается? — спросил я.
— Да, собственно, нет. Но мы с мужем непрерывно обсуждали все это и теперь убеждены — Джимми кого-то ждал, и еще мы думаем — встреча касалась денег.
— Денег?
— Чтобы вы знали, он не платил нашей матери ни гроша за квартиру, причем с самого первого дня. Ну, в конце концов, не такие большие это были деньги, а так как нам с мужем он нравился, вспоминали мы о них, скорее, в шутку. В тот вечер, когда мы пригласили его с собой в гости, а он отказался из-за назначенной встречи, так вот в тот вечер он сказал: «Лучше не соблазняйте меня, а то ваша мать этого не простит». Мы с мужем думаем, намекал на свой долг, а раз вспомнил о нем в связи с предстоявшей встречей, видимо, ждал денег.
Немного же я узнал. Почти ничего. Но больше она ничем не могла мне помочь. Шмыгая носом, проводила до дверей и пожелала удачи.
Ничего лучшего не придумав, я позвонил Дафне. Трубку взял Генри и, кажется, испугался, услышав, кто говорит. Как ни удивительно, Дафна подошла к телефону.
— Ну, Билл, ты даешь! Не знаешь, что ли, что здесь ты числишься прокаженным?
— Мне очень жаль, Дафна. Я не хотел губить твое алиби.
— Но взял и угробил его, да? Донесения из полиции засыпают папашу прямо пулеметными очередями. Судя по последним, ты собираешься выступить в суде и вывалить все наше грязное белье — и свое, и папашино, и мое тоже — на первые страницы газет. Сделаешь мне рекламу от Атлантики до Тихого океана. — Она захихикала. — Нет, серьезно, раз уж ты за что-то возьмешься, то меры не знаешь!
Были времена, когда ее легкомыслие меня жутко раздражало. Но теперь я даже обрадовался. Я сказал:
— Слушай, нам надо поговорить. Не могла бы ты сбежать и где-нибудь со мной встретиться?
— Разумеется, могу, дорогуша. Ты мне все больше нравишься. Не могу понять, чего ты женился на Бетси, а не на мне. Куда ты меня пригласишь? Лучше в какое-нибудь уютное местечко, где я могла бы упиться шампанским.
Пришлось предложить роскошный коктейль-бар, который она любила и который был неподалеку от их дома. Я был там первым, но почти тут же приплыла и она, ослепительно улыбающаяся, в ослепительной норковой шубке. Подали ей шампанское. Она подняла бокал.
— Да здравствует единственный человек, который посмел возражать отцу! И да здравствует скандал! Я просто не могу дождаться, когда мной займутся газеты. Но не могу ли чем-то тебе помочь? Поверь мне, я твой союзник, дорогуша. Настоящая женщина, упорно хранящая верность отвергнутому герою, оставленному всеми…
Сквозь ее улыбку проглядывала нескрываемая симпатия. Я был удивлен и тронут. Сказал ей о своем решении заняться следствием самому и поделился своей идеей, что Джимми перевез ее в квартиру Анжелики, поскольку ждал у себя гостя. Внимательно все выслушав, она согласилась, что так все, видимо, и было.
— Я к этому моменту была в таком состоянии, что все казалось мне вполне нормальным. Но ты, пожалуй, прав, все так и было.
— Ты, конечно, понятия не имеешь, с кем он должен был встретиться, правда?
— Конечно, не имею. Этот страшный лгун все время мне твердил, что у него в Нью-Йорке знакомых ни души. Не считая Поли, разумеется.
— Как это — Поли?
— Ну ты же знаешь, они оба выросли в Калифорнии. Как он с ней встретился тогда у вас, так это и пошло.
— Но почему?
— Не знаю. Однажды мне сказал, что попытается через нее кое-что себе устроить.
— Как это — кое-что?
— Ну, не то чтобы работу, но что-то в этом роде… — Она усмехнулась. — Эй, ты не о том подумал. У них ничего не было. Это я знаю совершенно точно.
В ее глазах что-то подозрительно блеснуло, и я спросил:
— А ты как можешь быть уверена?
— Как? Просто знаю, и все.
Она внимательно взглянула на меня, все с тем же странным, подозрительным блеском в глазах. Потом сказала:
— В конце концов, почему бы и не сказать тебе? Раз папа так гнусно повел себя… И раз уж он собрался с тобой разделаться! А как ты будешь защищаться? Голыми руками?
Перегнувшись через стол, она похлопала меня по щеке.
— Но если я тебе все выложу, пообещай, что не узнает Бетси — ну, только в крайнем случае! Она на папочку всегда Богу молилась. Не знаю с чего. Узнай она… нет, не переживет.
— Ладно, — растерянно сказал я, — обещаю.
— Я-то давно рвалась раскрыть эту жуткую тайну, но так и не решилась. — Она снова подняла бокал с шампанским, отсалютовав мне. — Знаю, что у Джимми не было связи с Поли, потому что с ней это невозможно. Она недосягаема. Поли занята обслуживанием папашиной сексуальной жизни.
Я ошеломленно уставился на нее, а Дафна продолжала:
— Узнала я об этом совсем девчонкой. На яхте. Еще до того, как мы приплыли в Портофино и встретились с тобой. Застала их в каюте. Тогда я была еще нежной, наивной глупышкой и краснела с головы до пят. Но недолго. — Она весело ухмыльнулась. — Быстро сообразила, что с этого мне может кое-что перепасть. И с тех пор я стала папочкиной любимицей. Играючи творю с ним, что хочу.
Вначале я воспринял все это как типичную кэллингемовскую причуду, сенсационный оборот, совсем иначе представляющий Старика, Поли, Поля и Дафну. Но возбужденный мозг мой вдруг осенило — ведь это может иметь самое непосредственное и решающее отношение к убийству.
— Это все еще продолжается? — спросил я.
— Ну, конечно. Регулярно, дважды в неделю, днем, пока Поль на работе. Как ритуал. Отец знает, что я знаю, но не подает виду. Мы никогда об этом не говорили. Время от времени я получаю машину, гоночный катер или еще какую-нибудь мелочь и сознаю, что его мучает совесть. Для него я стала ее воплощением. С чего и живу.
Возбуждение во мне нарастало. Ведь, дожидаясь встречи, Джимми рассчитывал разжиться деньгами!
— Когда ты явилась к Джимми со своей безумной идеей, он разве не уверял тебя, что не стоит волноваться, что со свадьбой все будет в порядке, что через неделю отец будет как шелковый? А что, если был против твоего плана только потому, что боялся — ты могла испортить его собственный, гораздо лучший план?
Дафна вдруг переменилась, даже, кажется, испугалась.
— Думаешь… он мог узнать от Поли? И хотел шантажом заставить отца… добиться разрешения жениться на мне? Но что же тогда получается, Билли?..
— Вот именно — что?
— Но мне это и в голову не приходило… Что ты собираешься делать?
— Позвонить Поли.
Выйдя из-за стола, отправился в телефонную будку. Поли была дома.
— Разумеется, Билл, приезжай, — сказала она. — Мне так скучно… Это телевидение… неужели не могут придумать что-нибудь новенькое?
Я вернулся к Дафне.
— Пожалуй, то, что ты мне рассказала, — правда.
— Да, правда.
— Но ты не возражаешь, если я этим займусь?
Дафна покачала головой.
— Нет. Ты обязан. Я понимаю. Но советую тебе: будь осторожен.
— Поеду поговорю с Поли. — Я помахал официанту, но Дафна меня остановила:
— Все уже сделано, дорогой. Я заплатила, пока ты звонил.
Выглядела она все еще растерянно, но все же робко улыбнулась.
— В конце концов, ведь ты же безработный. Нечего швырять деньги на шампанское. И за меня не волнуйся. Я еще немного тут побуду. Надраться шампанским на глазах почтенной публики — лучший способ начать новую светскую карьеру в качестве «прекрасной и испорченной мисс Кэллингем», как ты полагаешь?
Я вдруг задумался, что еще нового мне предстоит узнать о Дафне Кэллингем и как же я раньше не попытался догадаться, что скрывается за фасадом ее души. Потом нагнулся и поцеловал ее.
— Ты ангел.
— Ну, вот это нет. Я чудовище, и знаю это. Испорченная насквозь. И дай мне знать о всех новых скандалах, которые мне предстоят. Теперь я собираю скандалы, как собирают табакерки или пресс-папье.
Фаулеры обитали неподалеку от Вашингтон-плейс. Район не слишком престижный, зато квартира — как голливудский сон о Парк-авеню. Открыла мне горничная. По-моему, там всегда была горничная и всегда она что-то стирала или гладила для Поли. Приветливая и сдержанная, она проводила меня в гостиную. Поли в пижаме лежала на диване, лениво глядя в телевизор. Увидев меня, поднялась. Была единственной из знакомых мне женщин, которая умела так встать с дивана, чтобы в ее туалете ничто никуда не заехало и ничего не сбилось в прическе. До недавнего времени волосы у нее были рыжими, теперь — платиновыми. Столь же не походили на настоящую платину, как и предыдущие — на что-то рыжее от природы. И сама она казалась ненастоящей. Как говаривал Поль, она смахивала не на особу из плоти и крови, а на цветную рекламу, вырезанную из журнала.
Выключив телевизор, подошла чмокнуть меня в щеку. Как всегда, была ласкова и обаятельна. Пахла неуловимо легкими духами и была вся увешана аметистами. Аметисты она обожала. То, что рассказала мне Дафна, мозг мой переварить еще не успел, и я видел в ней все ту же Поли, кроткую, ограниченную женщину, самое волнующее переживание для которой — перекрасить ногти в другой цвет.
Разумеется, она знала, что Анжелика арестована, но и только. Я объяснил ей как можно проще свое положение, и ее прелестное пустое личико, оставаясь без единой морщинки, сумело изобразить сочувствие.
— Но, Боже, какой же скандал будет в суде! Для тебя, золотце, и для Бетси это же просто погибель! И еще Бетси будет страшно переживать за Рикки. Знаешь ведь, какая она.
— Послушай, Поли, — сказал я, — есть только один способ разделаться с этим — обойтись без суда. А единственный способ обойтись без суда — выяснить, кто убил Джимми. Понимаешь?
— Ну, конечно, понимаю. Но как ты это собираешься сделать? Ведь никто же не придет и не заявит: «Это я сделал!» Люди не таковы.
— К тебе заезжал Трэнт? Я имею в виду, еще раз?
— Пару дней назад.
— Ты ему сказала о том, что знала Джимми по Калифорнии?
— Господи, а нужно было? Не сказала. Вообще я мало что смогла ему рассказать. Поль все твердит, чтобы я не болтала с полицией лишнего. Рано или поздно что-то случится и можно пожалеть…
— Но ты знала Джимми еще по Калифорнии, правда?
— Разумеется. Он работал в одном заведении — оно называлось «Пигли-Уигли», — где подавали обеды прямо в машины. Знала его давно, уже не помню сколько. А потом в него влюбилась какая-то богатая старая вдова и увезла его в Европу.
Так вот каков был пролог к попытке Анжелики «спасти его облагораживающей силой своей любви».
— Но, — заметил я, — раз уж ты с ним у нас встретилась, с тех пор виделась с ним чаще?
— Ну, конечно, иногда он сюда днем заглядывал. Мне Джимми всегда нравился. Конечно, он был пустышка, но славный, и с ним чудесно можно было поболтать о чем угодно.
— Например?
— Ну абсолютно обо всем.
Мне не хотелось на нее давить. Это было как мучить ребенка. Но другого выхода не было.
— Рассказывала ты ему о себе и Старике? — спросил я.
Поли отреагировала не сразу, но достойно и без театральности. Долго сидела молча, и только ресницы больших голубых глаз слегка подрагивали. Потом спросила:
— Как ты узнал? Ведь этого не знал никто.
— Послушай, Сандра, я очень не люблю совать свой нос в подобные вещи. Но, может быть, тут все завязано, так что мне нужно знать.
— Ты имеешь в виду — правда ли это? Конечно, правда. Но не могу понять, как ты узнал. Неужели сказал Старик?
— Нет.
— Но ты считаешь, это поможет, если я расскажу?
— Да.
— Ну, тут особо рассказывать нечего. Хотя все тянется так долго. Все началось, когда я приехала в Нью-Йорк и подрабатывала моделью, а фирма Кэллингема сделала рекламу, где я читала их журнал, как типичная домохозяйка, что ли. И вот Старик, увидев ту рекламу, предложил мне встретиться. Ну, так вот все и началось. И продолжается до сих пор. Жениться он не захотел. Все объяснял, что занимает слишком видное положение и тому подобное, но мне вот кажется, что его покойная жена не представляла ничего особенного, скорей, тянула его вниз, так что он, видимо, боялся залететь еще раз… или что-то вроде. Он странный тип. Ужасно старомодный. Помешанный на том, чтобы нас нигде не видели вместе. Так что приходит сюда. Ну, конечно, раньше мы встречались не здесь, а в квартире, где я жила, пока не вышла за Поля.
После всех наших мук — моих, и Бетси, и Анжелики — прямота Поли казалась просто неправдоподобной. У меня даже голова закружилась.
— И все эти годы ты сумела скрывать это от Поля?
— Да что ты! Поль все знает.
— Поль знает?
— Понимаешь, Поль и я поженились, в общем-то, из-за Старика. Это было как раз когда он обзавелся яхтой и собрался плыть в Европу. Хотел взять меня с собой, но из-за дочерей и всяких условностей и приличий это было невозможно. И как раз Поль был в меня влюблен, и Старик об этом узнал. Поль был без места, без гроша и вообще на мели. А Старик все устроил. То есть уговорил Бетси взять Поля на работу в Фонд, и мы смогли пожениться, и все мы смогли погрузиться на яхту и отправиться в чудное путешествие.
Не знай я так хорошо Поли, не поверил бы. Скорее, заподозрил бы, что морочит мне голову дикой выдумкой, чтобы отыграться за мою бесцеремонность. Но я знал Поли, знал, что на такое она не способна. Просто рассказала, что случилось и как.
Как ни невероятно это звучало, но уже годы Поль работал на Бетси и встречался со Стариком на этих условиях. На миг мои мысли занял исключительно Поль и его извращенная мораль, но только на миг, потому что я сообразил — догадка, осенившая нас с Дафной в баре, могла быть правильной. Справившись с возбуждением, я спросил:
— И все это ты рассказала Джимми?
Она покачала головой.
— Нет, но он догадался. Однажды днем, заявившись сюда, увидел Старика, выходившего из лифта. А Джимми был тертая штучка. Так что, не знаю как, но все из меня вытянул.
Вот, значит, как все было. Взволнованный и притом немного напуганный возможными последствиями, я сказал:
— Но ты понимаешь, Поли? Джимми хотел любой ценой жениться на Дафне. С тем, что он представлял, у него не было шансов одолеть клан Кэллингемов. Но как только сообразил, что у тебя со Стариком, получил в руки козыри. Вполне мог принудить Кэллингема прийти к нему и поставить перед выбором: или Старик позволит жениться на Дафне, или он, Джимми, раздует в прессе жуткий скандал.
Поли медленно наклонилась ко мне, коснувшись пальцем сережки, словно проверяя, крепко ли она держится.
— Ты хочешь сказать, что это Старик, придя на встречу, убил его?
— А ты не допускаешь такой возможности? Можешь представить, чтобы Старик позволил такому ничтожеству безнаказанно ему угрожать? Можешь…
— Но, Билли, дорогой, Старик ведь в ту ночь был в Бостоне, выступал на банкете прессы. Я читала об этом в газетах. И речь тоже. Я читаю все его речи. Он прекрасный оратор. Мог стать политиком. Ты это знаешь? Он и так фигура. Но мог бы достичь самой вершины. Даже стать президентом.
Простодушная гордость в ее тоне была столь же невероятна, как и все остальное, с ней связанное, но слышал я ее как в тумане, совершенно убитый, что моя версия лопнула как мыльный пузырь. Я же тоже читал в газетах отчет о банкете, и задумайся хоть немного, понял бы, что Старика следует исключить из числа подозреваемых. Только мне это и в голову не пришло, и не кто иной, как Поль, избавил меня от заблуждения. Сокрушенно озирая роскошный интерьер, я с отчаянием думал, что совершенно напрасно вторгся в личные дела моего лучшего друга и что снова оказался там, откуда начал.
— Значит, все, что я здесь вижу, — это от Старика?
— Ну что ты, как можно! Ты имеешь в виду квартиру и все такое? Это было бы ужасно — я ведь не содержанка какая! Это не по нему.
Уставившись на нее, я после паузы спросил:
— Хочешь сказать, он тебе вообще ничего не дает?
— Ну, конечно, дает. Подарки. Личные подарки. Знаешь, там шубку, или браслет, или колье… ну, все время понемногу. Иногда мне хочется, чтобы он перестал, потому что Поль…
— Что — Поль?
— У Поля свой бзик. Знаешь, мы с ним не разговариваем о Старике. Думаю, не вспомнили ни разу с того момента, как в самом начале обо всем договорились. Но мне кажется, Поль о нем непрерывно думает и вбил себе в голову, что как только Старик мне что-то подарит, должен перебить его чем-нибудь большим и лучшим. Наверно, хочет доказать, что тоже что-то значит, и заставить меня больше любить его. Глупенький. Должен бы знать, что я его и так люблю. Одно дело — он, и совсем другое — Старик. Просто все так сложилось, и все. Иногда мне так хочется ему сказать, что не нужно выбрасывать такие деньги, только я не сильна в объяснениях, и Поль — ну, он таков, каков есть.
Меня снова охватило давешнее возбуждение.
— У Поля ведь нет своего состояния, правда? По крайней мере, он мне так говорил.
— Где бы он его взял? Сколько я его знаю, не имел ни цента. Когда-то давно — может быть. Но не сейчас.
— Как же он тогда, черт возьми, может себе все это позволить?
Поли явно была в недоумении.
— Вот именно. Именно об этом и Джимми спрашивал. Ну, я не знаю. Ведь у него есть работа, правда? Платит из тех денег, что зарабатывает в фонде.
Я не знал, что у Поля за оклад. Никогда об этом Бетси не спрашивал. Но когда теперь я над этим задумался, голову готов был дать на отсечение, что никакой оклад бы не перекрыл одних его подарков — доказательств любви. «Именно об этом и Джимми спрашивал». И вдруг все стало для меня настолько очевидным, что я поразился, почему же не сообразил этого раньше. «Фонд Поли Фаулер по накоплению мехов, драгоценностей и автомобилей» — так снова и снова Поль именовал фонд Бетси, и все подшучивал над тем, что из фонда кое-что перепадает и ему. В этом был весь Поль — небрежно и цинично маскировать то, что было слишком похоже на правду. Звенья цепочки сомкнулись вдруг там, где я меньше всего ожидал. Встреча, после которой у Джимми появятся деньги? Нет, Джимми шантажировал не Старика. Для такого крупного зверя он был слишком слаб. Но Поль, растратчик, на след которого он напал так же легко, как я, — это совсем другое дело. Для шантажиста мелкого калибра, каким был Джимми, Поль при правильном подходе мог стать источником процветания на многие годы.
— Поли, ты помнишь тот вечер, когда произошло убийство? — спросил я.
— Конечно, помню. Это было в четверг, когда я крашу волосы.
— Волосы?
— Жуткое дело! Это так сложно. Одна девица с Беверли Хиллз меня научила, как это делается, но не могу найти никого, кто бы умел как следует. Серьезно, где я не спрашивала! Так что всегда приходится самой. Поль этого терпеть не может. То есть я ему никогда не позволяю смотреть на это. Так что я все приготовлю в ванной, а потом запрусь в спальне. И занимает это четыре часа, все эти процедуры и так далее. Потому Поль так и злится. Ты же знаешь, какой он. Не выносит просто сидеть и в одиночку смотреть телевизор. Никак не может понять, почему я не делаю это днем, но у меня то то, то это, никак не успеть…
Вот оно, алиби Поля! Вечер, проведенный дома с женой, — это был вечер, когда Поли, запершись на четыре часа в спальне, красила волосы! Все прояснялось с невероятной легкостью. Я встал, колени у меня подрагивали.
— Большое спасибо, Поли. Мне очень жаль, поверь. Нужно бежать.
— Да ничего, Билл, я рада была тебе помочь.
Проводила меня к дверям. Во время нашего разговора я замечал в ее глазах какое-то странное любопытство, но теперь оно исчезло. Лицо Поли осветила широкая довольная улыбка.
— Я вдруг сообразила, как ты узнал про меня и Старика. Дафна, правда?
— Точно.
— Однажды на яхте застала нас в каюте. Давным-давно. Я почти забыла. Ну, вот мне и полегчало, а то все ломала голову…
Она поцеловала меня.
— Но Бетси я бы не говорила. Знаешь, она так же старомодна, как и ее отец, а раз Поль работает в фонде и тому подобное… Ну, ты понимаешь?
— Само собой. И ты не говори Полю, что я был здесь. Ни к чему ему знать.
— Конечно, — сказала Поли. — Полю я бы и так не сказала. Прощай, золотце. До встречи.
Решение найдено. В этом я был уверен. Реальных доказательств пока еще не было, но то, что Поль сорит деньгами, прямо било в глаза, а нужные доказательства этого, скорее всего, найдутся в учетных книгах фонда. Джордж Дарт, бухгалтер издательства Кэллингема, — мой хороший приятель. Хотя на этой фирме меня теперь считают ненормальным, Джордж — я в этом уверен — сделает для меня проверку. А доступ к книгам мне обеспечит Бетси. Шестой час. Должна уже быть дома.
Я взял такси. Вначале чувствовал только наслаждение от неожиданного триумфа над Трэнтом и Макгайром и что-то вроде шока насчет Поля. Но по мере приближения к дому меня начала мучить мысль, как подействует это на Бетси. Правда, я избавлю Рикки от выступления в суде и наш брак — от распада, это так, но ценой жертвы другого, составляющего смысл ее жизни, — ее фонда. Что бы ни случилось, именно Бетси придется хуже всего. Бедняжка Бетси, единственная из нас, кто не грешен ни в чем. Открывая дверь в квартиру, услышал ее голос: «Билл!» — и ее шаги, направлявшиеся ко мне, и второй раз сегодня ощутил себя палачом.
Она появилась в холле. Я ждал холодную, непроницаемую маску, как прошлой ночью, но, потрясенный и благодарный, увидел нежное, улыбающееся лицо.
— Ах, Билл, — поцеловала она меня, — мне так стыдно за вчерашнее. Можешь ли ты простить меня?
— Я тебя?
— Целый день я провела у отца — он сказал мне, что ты вместе с Рикки решил выступить в суде. Бушевал, безумствовал, угрожал мне самыми ужасными карами, чтобы заставить отговорить тебя. И пока я его слушала, до меня дошло: вчера ночью я была так же ужасна, как он. Ты веришь, что она невиновна, и больше ничто на свете не имеет значения. Ты не смеешь дать себя отговорить, ты должен продолжать наперекор всему. Как же я могла быть такой невозможной, такой ограниченной, такой тупой?
Бетси удивляла меня снова и снова. Неужели я до сих пор не понял, что она идеал — идеал жены и матери? Я поцеловал ее в губы, и в глаза, и в ушко. Почувствовал стыд за то, что боялся встречи с ней, и исчезли все опасения сказать ей все в открытую.
— Возможно, — начал я, — что выступать в суде мне не придется. И до суда над Анжеликой дело вообще не дойдет. Полагаю, я узнал, кто убил Джимми.
Обняв одной рукой за плечи, отвел ее в гостиную, подальше от кушетки в холле, напоминании о порывах моего второго «я», с которыми я справился. Рассказал ей все. Вначале собирался умолчать об отношениях между ее отцом и Поли, но потом рассказал и об этом, ибо понял, что, скорее, обидел бы ее этим, чем защитил. Когда поделился с ней, в чем подозреваю Поля, для нее это был ужасный удар. Видно было по лицу. Но внешне приняла это так, как я и ожидал. Только грустно пожала плечами.
— Если это правда, ничего не поделаешь. Не могу поверить, но…
— Поль ведет всю отчетность, да?
— Конечно. На нем все коммерческие вопросы. Так мы условились с самого начала.
— Знаешь, как живут Фаулеры. На его заработки вряд ли могли себе это позволить, тебе не кажется?
— Да уж. Поль получает, скорее, символическое вознаграждение. Я всегда считала, что у него свое состояние.
— А кто проверяет все бухгалтерские книги?
— У Поля есть друг — профессиональный ревизор. Что он за человек — не знаю. Но Поль всегда поручал ему эту работу. Говорит, старому другу нужно дать подработать.
— Надеюсь, у тебя есть доступ к этим книгам?
— Разумеется. Они в конторе, заперты в сейфе.
— Я убежден, что Джордж Дарт согласится на них взглянуть. Он, конечно, заметит, есть ли в них что-то не то. И хотя я не знаю, каким образом действовал Поль, но… — Тут кое-что пришло мне в голову. — Ты знаешь некую миссис Малле?
— Френсис Малле? Да, знаю. И ты, кстати, тоже. Это сестра миссис Годфри.
— Она что-нибудь пожертвовала фонду?
— Да.
— Сколько?
— У меня нет списков, они у Поля. Но, насколько я помню, внесла пятьсот долларов.
— Я заходил в контору фонда, когда ты была в Филадельфии, — возбужденно перебил я. — Поль как раз говорил с ней по телефону и благодарил за тысячу долларов.
— Ты сказал тысячу? Ты в этом уверен?
— Он так говорил.
— Может быть, она передумала. Так часто бывает.
— Позвони ей.
— Но я буду выглядеть ненормальной. Я… — она жалобно улыбнулась. — Хотя разве не все равно?
Подойдя к телефону, позвонила миссис Малле. Тактично сказала, что произошла путаница в учетных книгах и что она хотела бы проверить размер взноса, чтобы отблагодарить должным образом. Положив трубку, обернулась ко мне.
— Тысяча долларов. И надулась, когда я сказала о благодарности, — взнос должен был быть анонимным. Богачи часто предпочитают действовать анонимно. Популярность им ни к чему — посылается множество писем с просьбами о помощи. Так — и что мы имеем?
— Вот как выглядит дело. Это явно один из его трюков. И ловких, надо сказать. Баланс он подобьет в полном объеме, но ревизор у него свой, и если десять человек внесут анонимно по тысяче долларов, а будет указан всего один такой вклад, все будут довольны, если вдруг решат убедиться. Каждый будет этот дар считать своим. И даже если все они знают друг друга и тебя тоже, Поль может спать спокойно, потому что эти люди считают ниже своего достоинства упоминать о суммах своих взносов на благотворительность.
Стоя у телефона, сжав губы, она пыталась понять значение случившегося.
— Это конец фонда — жалкий уход так болевшей за общее благо Бетси Кэллингем со сцены. Флоренс Найтингейл из меня не вышло. Я была всего лишь прикрытием мерзавцу, причем мерзавцу особого рода — согласному мужу отцовской любовницы. Что будем делать, Билл?
— Пожалуй, позвоню Макгайру. Теперь этим пора заняться ему.
Смотрел на нее, и сердце кровью обливалось. Подойдя, я заключил ее в объятия.
— Ах, милая, знала бы ты, как мне жаль…
— Не надо меня жалеть, дорогой. Это просто судьба или что-то еще столь же неизбежное. Стараешься, делаешь все, что можешь, но ничего не выходит. Я просто родилась под несчастливой звездой и приношу одни несчастья.
Она попыталась улыбнуться. Коснулась моего лица.
— Звони Макгайру. Хоть это с плеч долой…
Достав из кармана визитку, которую дал мне Трэнт, я набрал номер Макгайра. Жену я обнял за талию. Макгайр еще был в конторе. Я подробно изложил все, что выяснил, злорадно наслаждаясь его непрофессиональной реакцией. Это, мол, потрясающе. Это, мол, изумительно. Это полностью меняет ситуацию. Он немедленно позвонит Трэнту.
— Можете раздобыть учетные книги фонда?
— Могу.
— Тогда привезите. А как насчет Фаулера? Можете пригласить его к себе?
— Конечно.
— Так позвоните ему. Я тоже приеду. Да, тут мы уже сумеем справиться. Через полчаса буду у вас. Попросите его прийти в половине седьмого. Он не должен ничего заподозрить. Говорите как можно непринужденней. Пригласите выпить.
— Ладно.
— Ну, вам повезло. Поздравляю, мистер Хардинг. Повезло же вам.
Я положил трубку. Бетси сказала:
— Поеду за книгами, да?
— Пожалуйста.
— Но вначале позвони Полю. Чтобы знать наверняка, что он придет.
Я позвонил Полю. Тот сам взял трубку. Когда я услышал его веселый, дружеский, так хорошо знакомый мне голос, все вдруг показалось мне каким-то нереальным. Сказав, что нам нужно поговорить, я попросил его подъехать к половине седьмого. Он сможет?
— Ты же знаешь, что смогу, дружище. А что касается вчерашнего, Билл…
Столько всего произошло, что «вчера» мне уже ни о чем не говорило.
— Вчера?
— Ну, как я тебя подвел с тем полицейским. Серьезно, Билл, если хочешь, я зайду к нему и…
— Лучше приезжай сюда, Поль.
— Слушаюсь, сэр.
Бетси, ни слова не говоря, вышла из комнаты. И тут же вернулась, уже в плаще. Взглянув на нее, я с уважением подумал: «Вот этого бы я никогда не смог. Ни за что. В ней больше мужества, чем у целой армии со знаменами и барабанами».
— Я привезу книги, Билл. Скоро вернусь.
Подойдя к ней, я снова ее обнял.
— Девочка моя, ты изумительна.
— Изумительна, — горько повторила она. — Что это значит — изумительна? Это ужасное определение, которым именуют что угодно в семействе Кэллингемов. Отец изумителен или нет? Создал гигантское предприятие; воспитал двух замечательных дочерей; содержит самую надежную любовницу в Манхэттене; подсунул мне ее муженька. И тот…
Я ее поцеловал.
— Нет, девочка моя, не надо.
— Как думаешь, Билл, он сделал это нарочно? Думаешь, подсунул Поля в мой фонд, потому что знал, что произойдет? Только чтобы меня высмеять? Только чтобы меня унизить?
Могло быть и так, разумеется. Старик в своей безмерной извращенности вполне был способен и на это.
— Ненавижу его, — сказала она почти спокойно. — Это еще одно, на что у меня открылись глаза. Я ненавижу своего отца.
Смотреть на ее расстроенное лицо было мучительно, но при этом я сознавал, что как бы ни ужасно все это было, но все пойдет ей на пользу, даже конец ее фонда. Бетси — единственная из нас, кого Старик не сумел подкупить, которая чудом перенесла его вечное пренебрежение и собственное отчаянное желание завоевать его уважение. Да, было гораздо лучше, что теперь наконец она могла его ненавидеть. Оба мы теперь были свободны, свободны от Старика.
— Не бойся, девочка, — сказал я. — Не бойся его ненавидеть. А теперь забудь о нем и о фонде тоже забудь. Ничего этого тебе не надо.
Собирался добавить: ведь у тебя есть я. Но тут я вспомнил про Анжелику и благоразумно промолчал. Нет, не годится повторять это до тех пор, пока не докажу ей, что думаю так всерьез.
Замерев на миг, она долгим, нескрываемо испытующим взглядом оглядела меня.
— Я всегда хотела быть достойной своего отца. Теперь же полагаю, это было не самое возвышенное желание, как ты думаешь?
Я улыбнулся ей, подумав: «Это хорошо. С ней все обойдется».
— Беги, моя девочка, — сказал я, — и принеси те книги. Постарайся вернуться, когда попадется птичка.
Проводив ее, я вернулся в гостиную и налил себе стаканчик. Дрожал всем телом, но это состояние не могло погасить ни моего нового, сильного чувства уверенности в себе и Бетси, ни убежденности, что с помощью Макгайра сумею справиться с положением. Подумал об Анжелике. Может быть, ее отпустят еще сегодня вечером… она будет свободна… Как приятно думать о ней спокойно и по-дружески. Наконец-то на свой первый брак и наши отношения после него я мог смотреть непредвзято, спокойно, без горечи. Понял, почему она ушла от меня, и осознал, что в ослеплении богатством Кэллингемов я был точно так же глуп и наивен, как Анжелика в ее жалости к таким человеческим отбросам, какими были Чарльз Мэйтленд и Джимми Лэмб. Теперь я мог бы признаться, что меня потянуло к ней, когда она вдруг снова объявилась; мог бы даже признаться, что для меня — для какой-то части меня — она всегда будет желанной. После всего, что произошло, я легко мог справиться с мыслью о том, что она и в самом деле прекрасный человек. Эти прискорбные события испытали ее. Испытали и меня. Оба мы испытание выдержали. Теперь можем спокойно идти дальше. Каждый своим путем.
Вскоре пришел Макгайр. Притащил громадный портфель. Даже смешно было видеть, как он пышет задором и строит планы.
С Полем объясняться я буду сам, а он в соседней комнате засядет с магнитофоном. Тут он извлек его из портфеля. Все это казалось мне слишком похожим на кино, но тем не менее мы так и сделали. Я разместил его в столовой, примыкавшей к гостиной. Только запрятали в стену микрофон, как раздался звонок.
— Сделайте вид, что уже изучили учетные книги, мистер Хардинг. Держитесь решительно, с превосходством. Он должен быть просто раздавлен.
Макгайр был взволнован гораздо сильнее меня. Я пошел открывать. Мне было несколько не по себе, смутно ощущая, что предаю нашу дружбу, я впустил Поля.
Он улыбался мне своей широкой открытой улыбкой. Сбросил плащ на ту самую кушетку Анжелики.
— Бетси дома?
— Нет, но вот-вот вернется.
— О чем будем говорить? Об Анжелике?
— Более-менее.
В гостиной он, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на кушетку под самой стеной, отделявшей нас от столовой. Возясь у бара с коктейлями, я старался набраться решимости. Не было смысла именно в этот момент напоминать себе, что он был моим лучшим другом. Не было смысла убеждать себя в том, что Джимми Лэмб всего лишь грязный мелкий шантажист, которого некому жалеть. То, что я собираюсь сделать, вызвано отнюдь не сознательным желанием послужить справедливости. Все гораздо проще. Я должен сделать это, чтобы спасти Бетси, и Анжелику, и себя. И поддаться движению сердца — теперь то же, что сойти с ума.
Я принес ему коктейль. Голубые глаза его внимательно следили за мной.
— Значит, прокурор хочет все-таки раскрутить процесс?
— Назначил его на следующую неделю.
— Боже! И ты продолжаешь настаивать на своих показаниях? Будешь выступать в суде?
Сидя напротив него, чувствовал я себя ужасно: непрерывно представлял, как Макгайр за стеной жадно навострил уши и уже включил магнитофон.
— Я готов дать показания, если это понадобится. Только, скорее всего, суда не будет. Я этого добьюсь.
— Добьешься? Но как?
— Я выяснил, кто убил Джимми.
Он был потрясен — так нескрываемо потрясен, что я просто отказывался верить своим глазам. Почему-то я всегда думал, что способность решиться на убийство предполагает немалое хладнокровие и крепкие нервы.
— Ты выяснил… ты… — только и повторял он. — Господи Боже… но как?
— С помощью Дафны. Дафна знает о Старике и Поли. Давно уже знает. Сегодня утром рассказала мне.
Жилка у него на горле забилась сильнее и порозовела — страшное зрелище на фоне побледневшей до синевы кожи.
— От Дафны я отправился к Поли, — продолжал я. — Ты же ее знаешь. Она мне все о вас и выложила. Нетрудно было догадаться, что на все те побрякушки, которыми ты ее осыпаешь, твоих заработков не хватит.
Как только до меня это дошло, не было ничего проще проверить отчетность фонда. И не только ее; ценную информацию предоставила миссис Малле. Я был у тебя в кабинете, когда ты рассыпался в благодарностях за ее взнос. В списке дарителей указаны пятьсот долларов. Миссис Малле послала чек на тысячу.
Замолчав, я с трудом заставил себя смотреть ему в лицо — слишком мучительно было видеть его искаженные черты.
— Этого достаточно, я думаю? Дафна. Поли. Учетные книги. Миссис Малле. Фонд Поли Фаулер по накоплению мехов, бриллиантов и автомобилей.
Поль замер с бокалом в руке, потом вздохнул и тихо сказал:
— Все верно.
— Значит, ты признаешь, что я прав?
— Разумеется, признаю. Это была самая дилетантская афера в истории. Я все время поражался, что она так долго тянется.
В глазах его вдруг мелькнула привычная саркастическая усмешка.
— Надеюсь, тебе не нужен обширный экскурс в психологические мотивы. Ты и сам побывал в рабах у Кэллингемов. Хотя и не до такой степени. По крайней мере, великий Кэллингем не посещал твой дом дважды в неделю, всегда в одно и то же время, год за годом, регулярно, как какая-нибудь провинциальная старая дева — концерты в филармонии.
Он пожал плечами.
— Черт побери, я ведь не собираюсь оправдываться! Не настолько я глуп. Шел я на это с открытыми глазами. Полагал, что заполучить Поли на любых условиях все же лучше, чем не заполучить вообще. Но попробуй выдержать это целых шесть лет, попробуй выдержать с этой невозможной, безумной, ненасытной женщиной, которая верит, что старый Кэллингем — нечто среднее между Наполеоном и Господом Богом, которая тебе за завтраком зачитывает из газет его речи…
«Ой, милый, Старик вчера произнес такую речь перед уорчестерскими скаутами из Массачусетса. Свобода, — сказал он, — это главное достояние Америки».
Прикрыл рукою глаза.
— Не возникло бы и у тебя чувство, что ты заслужил каждый грязный цент, который удается выжать из этой семейки? Фонд Поли Фаулер… Да если бы я мог, выдоил бы последний грош из этой патологически самонадеянной и эгоистической семейки.
Опустив руку, взглянул на меня с ехидной, но виноватой ухмылкой.
— Прости, друг… Продолжай. Пусть это останется позади. Нет ничего лучше покаяния!
Мое возбуждение одолело сомнительное участие к нему. Думал я только о безжалостном магнитофоне Макгайра.
— Ладно, — сказал я. — С этим ясно. Но все остальное мне стало ясно, когда я услышал от Поли, что Джимми узнал о шалостях Старика и догадался о растрате. Разумеется, она не понимала значения своих слов, но я-то понял. Ведь ты был первым, кто назвал Джимми шантажистом. И был прав, не так ли? Он понял, что может на тебе заработать. Попытался и так и этак… Поли, сама того не зная, связала все нити, сказав, что в ту ночь, когда ты якобы сидел с ней дома, она четыре часа не покидала спальни.
Пока я говорил все это, лицо его постепенно менялось, и наконец им овладело выражение неподдельного ужаса и глубокого отчаяния.
— Господи, но ты же не хочешь сказать, что всерьез думаешь, что… я убил его?
Да, ясно было, что даже признавшись в растрате, в убийстве он, разумеется, так легко не сознается. Нужно было быть полным идиотом, ожидая, что все пойдет так гладко. Но его пораженный, ошеломленный взгляд меня неприятно нервировал.
— Ах ты, несчастный дурачок! — воскликнул он. — Ведь ты, бедняга, так ничего и не понял!
— Чего я не понял?
— Разумеется, Джимми принялся за меня и за наш фонд. Разумеется, он явился прямо ко мне и выложил все напрямую. Но я его не интересовал. Что я для него? Мелкий жулик, который копошится в своей норке, это гораздо ниже его уровня. Джимми Лэмба интересовало только одно — как жениться на Дафне.
Я попытался справиться с внезапной тревогой.
— Ты хочешь сказать, он занялся Стариком? Джимми собирался прижать его к стене?
— Что — Старика? Господи, ему достало ума не связываться с Кэллингемом. И вообще, зачем ему было это? Он так умел угодить и польстить, что Старик был от него без ума. Тот же понятия не имел, что Джимми избил Дафну, что он пил и все такое… Вы же все это утаили. Старик для него вовсе не представлял проблемы. Только две помехи стояли на пути его гениального плана — ты и Бетси.
Залпом проглотив остаток коктейля, грохнул стаканом о столик перед собой, не спуская при этом глаз с моего лица.
— А я ведь раньше думал, что ты обо всем догадался и потому втравил в это дело Анжелику. Разумеется, точно я ничего не знал. Да мне было и безразлично. Нужно мне было одно — чтобы полиция продолжала заниматься Анжеликой. Все равно ее никогда бы не осудили, а пока она оставалась под подозрением, та, другая история — и вместе с ней мои скромные шалости с фондом — оставалась бы вне их внимания. — Он помолчал. — Только тебя, видно, так и не осенило. Ты до сих пор так ничего и не понял. Когда ты только что заявил, что знаешь, кто его убил, я было подумал, что ты и вправду знаешь.
У меня в голове все окончательно перепуталось, и его голос все гудел в ушах.
— Я знал это с самого начала. Знал еще раньше, чем это произошло. Передо мной Джимми не нужно было ломать комедию. Меня он загнал в угол и знал это, и, кроме того, нуждался во мне. Меня он посвятил во все свои замыслы. Тебя он не опасался. Всегда мог унять тебя угрозой, что сообщит Старику о Бетси и Анжелике. Проблема была с Бетси. Ты же знаешь, что Бетси устроила ужасную сцену Дафне и в качестве матери семейства Кэллингемов приказала ей немедленно расстаться с Джимми. Но ты не знаешь, что еще более ужасная сцена у нее была с Джимми перед самым отъездом в Филадельфию. Джимми был настороже. Он понимал, что эта женщина тверда как сталь. И было ясно, что, если Бетси будет против него, не видать ему Дафны, как своих ушей. Вот в чем была его проблема — как устранить Бетси. И вот из-за чертовою везения он встретил Кэллингема, выходящего из моей квартиры, а из-за наивности бедняжки Поли наткнулся на идеальное средство посчитаться с нею. Пожалуйста: или она благословляет его брак с Дафной, или он, Джимми, разнесет по первым страницам всех газет, что этот сказочный, праведный, отдающий себя служению человечеству Фонд Бетси Кэллингем против лейкемии — не что иное, как ширма, за которой скрываются заурядные мошенники.
Я чувствовал, как стучит у меня сердце. Замерев неподвижно, сжимая стакан, я в ужасе уставился на него.
— Таков был его план. Нанести ей удар по самому больному месту — уязвить ее гордость, ранить достоинство. Представить ее глупой гусыней, под носом которой годами творилось вульгарное воровство. Все это он выложил мне. И что мне было делать? Ведь он предупредил: если все раскроется, мне придется гораздо хуже, чем ему. И если у меня есть хоть капля разума, я стану на его сторону и обеспечу успех всего дела, и вот тогда Бетси придется уступить. Ну а поскольку я смотрю на вещи реально, то стал его невольным союзником и даже подал ему пару идей, как взяться за дело. Сказал ему: хорошо, делай по-своему. Но кое-что в твоем плане можно гораздо улучшить. Скажи, что сообщишь прессе не только о ее ротозействе, но и о соучастии. Скажи, что сообщишь: она не только знала о злоупотреблениях с самого начала, но ничего не предпринимала, поскольку влюблена в меня и уже давно стала моей любовницей.
Я знал, что это сделает с героической воительницей против лейкемии, с идеальной женой и матерью. Ее безупречная репутация будет публично осквернена. И идеальный партнер ее идеального брака ее покинет.
— Ты что, с ума сошел? — я перебил его. — Как тебе в голову могло прийти, что она поверит в такую ерунду?
— Ну, разумеется, поверила бы. Поверила бы чему угодно. Для Кэллингемов каждый виноват, пока не докажет свою невиновность. Это их родовой девиз. Они же не люди, хотя и прикидываются. Веры в людей и понимания у них не больше миллионной доли одного процента нормы. Разумеется, она бы решила, что ты во все поверишь. И разумеется, ждала бы, что ты ее бросишь. Она бы живо представила, как исчезает ее семья, ее муж, ее доброе имя. И сердце ее разорвалось бы на части.
Когда я слушал его рассуждения, сплетавшие одно к другому во вполне правдоподобную картину, во мне поднялась было паника, но вот теперь ее пересилила ярость. Меня вдруг осенило, что делает мой добрый друг Поль Фаулер. В безумном страхе за свою шкуру он валит на меня все мерзости, которых свет не видывал, лишь бы отвлечь мое внимание и оттянуть разоблачение. Я еле сдерживал себя, чтоб не вскочить и не ударить его по роже. Но вовремя вспомнил о Макгайре и его магнитофоне. Нет, нужно продолжать. Это наша единственная надежда. Придется все стерпеть, придется вынести всю эту грязь, но выждать момент, когда он зарвется, и тут добить его. А его голубые глаза, неотрывно следящие за мной, теперь вдруг приобрели почти сострадательное выражение.
— Знаешь, дружище, я никогда не думал, что буду говорить с тобой об этом. Но ведь и тебе в голову не приходило, что сможешь обвинить меня в убийстве. Я сильно подозреваю, что правда может быть куда фантастичнее любого вымысла. Ты так никогда ее и не понял. И я не мог понять почему. Ты ведь не маленький мальчик и давно женат. Должен бы понимать, что она за человек. Но и понятия не имеешь. А ей того и надо было. С того момента, как заполучила тебя, бессознательное желание быть непревзойденной во всем сделало ее безупречной актрисой. Для тебя она стала безупречной женой и безупречной матерью, и у нее это получалось не хуже, чем роль безупречного ангела благотворительности перед публикой. Она такая чуткая, такая безупречная, такая скромная. Она права во всем, что бы ни сделала, и всем остальным внушает чувство вины за то, какие они вульгарные, корыстные и вообще недостойные ее. Один Бог знает, какой безумный комплекс неполноценности скрывается за всем этим и кто тому причиной. Думаю, что Старик. Впрочем, если подумать, все, что случается дурного с любым из нас, без него последнее время не обходится. Но не о нем речь. Будь начеку с этим ангелом милосердия, который на самом деле, скорее, нечистая сила. Рабовладелица. Господи, да поручи ей построить пирамиду, та выросла бы за двадцать четыре часа, и пустыня вокруг покрылась бы мертвыми телами, но зато это была бы ее пирамида, почетная пирамида Бетси Кэллингем. Это…
— Замолчи!!!
Слушая всю эту безумно убедительную клевету на Бетси, я вдруг утратил контроль над собой. Ярость залила мне глаза кровавой пеленой. Вскочив, опрокинул кофейный столик. Но прежде чем я достал Поля, он тоже вскочил и увернулся от меня.
— Но Билл… ах ты, бедняга… не надо…
Кинувшись на него, я увяз в придержавших меня руках.
— Билл, дружище. Придется тебе смириться с этим. Так уж получилось. Джимми дал ей три дня на размышления. Убийство произошло на третий день. Она приехала из Филадельфии. Она…
И тут я уже не выдержал. Вырвавшись, двинул его в челюсть. Он отлетел назад и рухнул на кушетку. Макгайр, выскочивший из столовой, кинулся к нам, и тут прозвенел звонок.
— Бетси! — решил я. Ни о ком другом подумать был не в состоянии. Ничто иное меня не интересовало. Помчался к дверям, открыл их…
Вошел лейтенант Трэнт.
— Мистер Хардинг…
Как ни был я расстроен и разъярен, его лицо меня потрясло. Неживое и неподвижное, оно было как каменное.
— Макгайр здесь, да?
Не дожидаясь ответа, прошел мимо меня в гостиную. Я пошел следом. Поль и Макгайр замерли, уставившись на нас и не замечая друг друга.
— Это для вас, Трэнт, — сказал Макгайр, — на пленке признание в растрате и разгадка убийства.
Я кинулся к нему.
— Господи, вы же не можете верить этой абсурдной лжи! Вы…
— Простите, мистер Хардинг, — Трэнт положил мне руку на плечо. И слова, и прикосновение были весьма деликатными, но на меня подействовали не хуже окрика. — Какую ложь вы имеете в виду?
— Да никакую. Я просто…
— Это касается миссис Хардинг, — сказал Макгайр. — Мистер Фаулер утверждает, что Лэмб пытался угрозами заставить ее дать согласие на брак с ее сестрой и что она его убила.
Поль, старательно избегая моего взгляда, сказал:
— Это в определенном смысле моя вина, лейтенант. Я ее знал. Должен был знать, что она не стерпит — как не стерпел бы и сам Кэллингем, — чтобы ей угрожали. Она — просто Старик в женской шкуре. Всемогущество — вот божеский дар любого Кэллингема. Нужно было предупредить Билли, чем все кончится. Но я этого не сделал, вот и все.
В глубине души у меня заворочались ужасные сомнения. Рука Трэнта все еще лежала у меня на плече. Теперь он повернулся ко мне.
— Знаете, куда направилась ваша жена, уйдя отсюда?
— Да. Поехала в контору фонда за учетными книгами.
— Вы сказали ей, что разоблачили растрату и что вы и Макгайр хотите изобличить Фаулера?
— Разумеется.
Глаза его словно погрузились в мои.
— Вы были так убеждены, что миссис Робертс невиновна. Вы так настаивали, чтобы я исследовал и другие возможности. Пожалуй, мне стоило последовать вашему совету. Но близко к сердцу я его принял только сегодня утром — после вашего ухода.
И в его глазах, как прежде у Поля, я заметил участие и что-то похожее на жалость.
— Только тогда я занялся тем, чем нужно было с самого начала. А ведь слова эти прозвучали здесь, в этой комнате, в день после убийства, и мы оба их слышали. Хелен Рид тогда вам сказала: «Вам бы надо дать жене отдохнуть. Вчера мы так уходились, что в десять вечера без сил рухнули в постель». «Вчера вечером», мистер Хардинг. То есть в день, когда произошло убийство. Эта мысль просто сама шла в руки. В десять вечера, в ночь убийства, ваша жена посреди напряженной агиткампании вдруг все бросает, возвращается в отель и ложится в постель.
Он облизнул пересохшие губы.
— Сегодня утром я позвонил в полицию Филадельфии. Все еще считал это только контрольной проверкой. Сделал это главным образом потому, что решил — видя, как вы пытаетесь помочь миссис Робертс — проверить все, что удастся, а это было проще всего. Сегодня вечером, минут за пять до того, как Макгайр позвонил мне насчет растраты, мне сообщили результаты из Филадельфии. До моего запроса они и не думали связывать убийство с семейством Кэллингемов. Натиск мистера Кэллингема был так силен, что мы предпочитали не распространяться. Не следили они и за миссис Хардинг. Но порасспросили в гостинице. Миссис Хардинг действительно ушла к себе в номер в десять вечера, дав персоналу указание не беспокоить. Но один из парней в гараже видел, как в половине одиннадцатого она берет машину; узнал он ее по снимку в газете. А ночная дежурная с ее этажа божится, что видела ее, возвращавшуюся в номер в четверть шестого утра.
Я ухватился за кресло. Трэнт продолжал, тихо, спокойно и нестерпимо сухо, словно читая рапорт:
— Я поспешил к вам. Не успев выйти из машины, увидел, что миссис Хардинг выходит из дому. Взяла такси, я поехал за ней. Она вошла в здание, где размещается фонд. Подождав, пока она поднимется, я последовал за ней.
Он вдруг умолк. В наступившей глухой тишине я снова почувствовал его руку на своем плече.
— Мне очень жаль, мистер Хардинг, — снова заговорил он. — Поверьте, мне очень жаль. Нет ничего хуже, чем такой итог следствия. Но, может быть, если учесть, сколько невиновных, но известных людей предстало бы перед судом…
Он опять запнулся. Я едва нашел в себе силы поднять на него взгляд.
Заговорил Поль:
— Вы что, хотите сказать…
— Скорее всего, она знала, что вы, Фаулер, молчите, только рассчитывая сохранить свою шкуру. Если бы вас заставили сознаться в растрате, знала, что выложите все, всю правду. Надеяться ей было не на что. Когда я вошел в контору, окно было открыто. Она бросилась вниз. Мне очень жаль, мистер Хардинг. Жаль, что мне пришлось сообщить вам об этом. Жаль, что я все испортил.
— Да, вот это в ее стиле, — как сквозь туман донесся до меня хриплый голос Поля. — Теперь все можно замять. Героическая хранительница интересов клана Кэллингемов…
Дальше я уже не слушал. Стоял, держась за кресло, и твердил себе: в это я никогда не смогу поверить.
И тут же — сквозь шок, испуг, смятение — к своему ужасу, понял, что уже поверил.
Она всегда была права и всем способна внушить ощущение, что они вульгарны, в чем-то виновны и вообще недостойны ее. Идеальная жена. До самого конца, звоня миссис Малле, помогая мне, держа себя в руках — она играла роль, хотя и знала, что притворяться бесполезно. И потом, в заключение, произнесла как свою эпитафию: «Я всегда хотела быть достойной своего отца. Не правда ли, не самое возвышенное желание, а?»
Мучительно прозревая, я понял, что это не Бетси меня обманывала, что это я обманывал сам себя. Но разве я не сознался в этом прошлой ночью, говоря себе: конечно, я ее обожал и, изменив однажды, страдал от отвращения к самому себе. Но любил ли я ее?
Вот в чем было дело. Я не мог сделать ее счастливой, потому что не любил ее. Только думал, что это так. В наших отношениях притворялась не только идеальная жена.
Раздался голос Трэнта, все тот же невыносимо участливый:
— Разумеется, у нас уже нет причин задерживать мисс Робертс. Я прослежу, чтобы ее немедленно выпустили. За это, мистер Хардинг, она должна быть благодарна вам. Если бы не вы…
Я пытался представить, что должна была перенести Бетси за последние дни, думал о ее страхах, растерянности, отчаянных усилиях сделать вид, что ничего не случилось, — усилиях куда более отчаянных, чем мои. Но ничто во мне не шевельнулось. И сильнее всего меня поразило, что величайшая драма моей жизни отозвалась не более чем туманной жалостью — жалостью за кого-то едва знакомого, за несчастную рабыню Старика Кэллингема, женщину, которая предпочла убить человека, но не упасть в глазах общества.
Тут я вспомнил об Анжелике, которой было совершенно безразлично, что о ней думают в обществе, и вообразил ее спешащую ко мне, с сияющим лицом и распростертыми объятиями.
«Я ведь не напрасно любила тебя, правда? Только по ошибке мы разошлись в разные стороны. Но теперь, когда мы поняли свои ошибки…
— Господи, не воображаешь ли ты, что я делаю это из любви к тебе?..»
Да, я сказал ей это.
Да, это я, муж другой женщины, страдающий угрызениями совести, погрязший в заблуждении, что любовь и долг любить — одно и то же, да, я так думал.
Неужели я тоже только притворялся?
Вначале Джеф Лейн посчитал это чистой случайностью. Он и думать не мог, что тут скрывается какой-то умысел. Не думал потому, что ему не приходилось сталкиваться с подобными вещами, и еще потому, что его несколько чопорная и сдержанная натура с легкой пуританской жилкой, типичная для уроженца Новой Англии, была слишком далека от таких мыслей. Довольно часто в баре и на улице ему приходилось общаться с женщинами по самым разным поводам, но тут его ввели в заблуждение отнюдь не сопутствующие обстоятельства, а сама девушка.
Тому же способствовал и тот факт, что рейс Нью-Йорк — Майами заполнен был лишь наполовину. Джеф занял свое место у прохода. Сосед его, тучный краснолицый здоровяк, расположился весьма вольготно. И потому, когда погасло красное табло «Пожалуйста, пристегнитесь! Не курите!» над дверью кабины пилотов, Джеф предпочел пересесть на несколько рядов вперед в свободное кресло у окна.
Там он включил вентилятор, закурил, раскрыл журнал и стал его лениво перелистывать, поглядывая в окно. Самолет уже набрал высоту, и земля под ним казалась совсем маленькой. Через некоторое время — он еще не успел углубиться в чтение — мимо него к носовому туалету прошла девушка. Хотя он видел ее только сзади, но убежден был, что стоял перед ней в кассу авиакомпании.
Как ни был он занят своими проблемами — предстояла пересадка в Майами, чтобы лететь в Каракас, заботы о багаже и всем прочем, — от него не ускользнул нежный запах гардений, и первое впечатление только усилилось. Да, девушка была изящна и привлекательна. Довольно рослая, шагала она, несмотря на высокие каблуки, весьма грациозно. Идеально ровные швы на чулках, хорошо скроенный серый костюм и красная фетровая шляпка на каштановых волосах… Под мышкой — кожаная сумочка в тон.
Через несколько минут она прошла обратно, и он имел возможность еще раз взглянуть, как она идет по проходу. Выглядела она превосходно, и, встретив его взгляд, улыбнулась такой приветливой и милой улыбкой, что он даже растерялся, тем более почувствовав вдруг, что она ему нравится. Он был польщен и смущен одновременно, когда она остановилась перед ним, опершись на спинку соседнего кресла. У нее была очень нежная кожа, темно-синие глаза, а на лацкане ее жакета красовалась гардения.
— Привет, — сказала она. — Вы в Нью-Йорке стояли передо мной в кассу.
— Да, я помню, — смутился Джеф.
— Я слышала, вы говорили о Каракасе и спрашивали… — она запнулась и улыбнулась снова. — Не возражаете, если я…
Джеф вскочил, отбросив ремень безопасности.
— Пожалуйста, садитесь к окну…
— Да что вы, сидите, я только хотела немного поговорить с вами. Если вы заняты чтением…
— Нет-нет, напротив, — заверил Джеф.
Девушка села у окна, поставив сумочку на колени.
— Если я стану вам мешать, то тихо и незаметно исчезну, — заверила она. — Я никогда не была в Каракасе, и вообще почти не говорю по-испански. Возможно, вы могли бы просветить меня. Надеюсь, вы знаете Венесуэлу?
— Практически нет, — с сожалением ответил Джеф. — Я был там только раз, всего двадцать четыре часа, пока наш пароход стоял в Ла-Гвайре. Но это было пять лет назад, и город с тех пор должен был сильно измениться.
— Вы говорите по-испански?
— С десяток слов.
— О… И полагаете, что без языка там можно справиться с делами?
Джеф подтвердил, что это так, по крайней мере в Каракасе.
— А вы решили провести отпуск в Южной Америке? — спросил он.
— Да, две недели. Мой брат работает там в нефтяной компании. В Караните. Впрочем, по-моему, из Бостона в Нью-Йорк мы тоже с вами прибыли одним самолетом… — отвлеклась она. — Вы там живете?
— Да, — подтвердил Джеф и представился: — Меня зовут Джеф Лейн.
— Карен Холмс, — и она улыбнулась. — У вас тоже отпуск?
Джеф покачал головой: всего лишь короткая деловая поездка, и он навряд ли пробудет в Каракасе дольше двух-трех дней.
— Лейн? — вдруг переспросила девушка, словно фамилия показалась ей знакомой. — Вы как-то связаны с «Лейн мэнифэкчуринг компани» в Кембридже?
Джеф ответил утвердительно, и был изрядно удивлен, что она слышала об их предприятии. Затем он осведомился о ее занятиях в Бостоне, узнал, что она работает секретаршей в страховой компании. Попытка отыскать общих знакомых не удалась.
Пока они таким образом беседовали, Джеф со странным удовлетворением отметил, что кольца девушка не носит. Кроме того, он разглядел, что на свету ее волосы отливают медью, что ее длинные темные ресницы не нуждаются в туши, а мягким губкам удается произносить остроумные реплики. Общество ее было ему приятно, и Джеф принялся рассказывать о себе: что он учился в Корнеллском университете и Гарвардской школе бизнеса, два года прослужил в Корее. Еще мальчиком за время школьных каникул приобрел некоторые познания по специальности и после окончания учебы окончательно связал свою жизнь с фирмой. Он не упомянул, что в 29 лет стал одним из трех ее управляющих, и теперь, когда его отец умер, занял место генерального директора, рассчитывая, что Джордж Тейлор из «Тейлор Техас корпорейшен» не сможет захватить контроль над фирмой. Вот что занимало последнее время все его мысли, но сейчас он рад был обществу своей соседки, рад этой легкой болтовне и выбросил из головы все заботы.
Мартовское солнце уже склонилось к западу, и Джеф подумал, что пришло время коктейлей.
— Что будете пить? — спросил он.
— Право, не знаю, — она взглянула на часы. — Я предпочла бы подождать до Майами. Давайте выпьем там. Но вы из-за меня не воздерживайтесь.
Он улыбнулся ей, решив, что тоже может подождать, тем более в аэропорту был симпатичный бар, что делало ее идею еще привлекательнее.
— Я даже не заметил, что мы почти у цели, — сказал он, и тут же стюардесса попросила внимания, сообщив, что через двадцать минут они приземляются в Майами и посоветовав не забывать багаж.
— Для пассажиров, следующих дальше в Кюрасао и Каракас, — время стоянки около часа. О вылете будет объявлено в зале транзита. Мы просим вас не покидать здание аэропорта, чтобы не отстать от рейса. Заранее благодарю.
В международном аэропорту в этот час царило оживление. Автозаправщики, багажные машины, передвижные радиостанции разных компаний хлопотливо сновали от самолета к самолету. Толпы прибывших и отбывающих пассажиров, рев реактивных двигателей «Каравеллы», только что приземлившейся и выруливавшей с полосы, в то время как еще один самолет делал круги над аэродромом в ожидании разрешения на посадку…
Джеф с девушкой направились к выходу для транзитных пассажиров. Дул влажный бриз, и Джеф неважно себя чувствовал в тяжелой зимней одежде. Как только они с Карен Холмс вошли в здание аэропорта, он тут же зашагал к бару у противоположной стены. На полпути спутница придержала его за руку, указав на две большие дорожные сумки, которые он нес.
— Позвольте, я возьму свою, — сказала она. — Я хочу немного освежиться и встречусь с вами через пять минут у входа в ресторан.
Джеф кивнул и сам направился к мужскому туалету. Там он повесил на крючок свой плащ, снял пиджак и засучил рукава рубашки. Вымыл лицо и руки и причесал коротко стриженные волосы. Он был стройным мужчиной спортивного типа. Темно-карие глаза под прямыми бровями, так же как и полные губы, выдавали несомненное чувство юмора. Лицо было слишком худощавым и резко очерченным, чтобы назвать его красивым, но глаза выдавали доброту. Сейчас, когда он думал о Карен Холмс и продолжении полета с ней в Каракас, в уголках рта играла довольная улыбка.
Он вытер руки, вновь надел пиджак и вернулся в зал ожидания. Заглянув сквозь стеклянные двери ресторана, увидел, что пришел раньше. Окинул взглядом здание, надеясь разглядеть в транзитном зале темно-красную фетровую шляпку, и заметил ее хозяйку в компании двух мужчин. Но тут перед ним остановилась группа увлеченных разговором пассажиров и заслонила их. Он уже стоял у дверей ресторана, когда девушка внезапно появилась рядом и, не поднимая глаз, пробормотала, что надеется, ему не пришлось слишком долго ждать. Тем временем они вошли в бар и сели за маленький столик лицом друг к другу.
— Пожалуй, виски, — ответила она на его вопрос, что будет пить. — Может быть, даже двойное, если его подадут в большом бокале. Вы полагаете, мы будем ужинать в самолете?
Только сейчас Джеф заметил, что день склоняется к вечеру и уже почти семь часов. Заказывая официантке выпивку, он спрашивал себя, на самом деле поведение девушки изменилось или ему это только кажется? Та до сих пор не смотрела ему в глаза, а ее руки ни минуты не лежали спокойно. Она то открывала и закрывала сумочку, то комкала бумажную салфетку, то двигала туда-сюда пепельницу. Уже дважды нервно теребила челку, а сейчас блуждала взглядом по залу, словно испытывая внутреннее напряжение, которого в самолете заметно не было. Когда принесли напитки, Джеф на минуту переключил внимание на официантку, с которой тут же расплатился. Карен Холмс все шарила в сумочке, и он спросил, не хочет ли она сигарету.
— Спасибо, у меня где-то были, — сказала она, извлекая немного мелочи. — Но не могли бы вы принести мне из автомата несколько пачек? Должно быть, в Каракасе они ужасно дороги…
— Конечно, — согласился Джеф.
— «Честерфилд», пожалуйста, — она высыпала монеты ему в руку. — Это так мило с вашей стороны.
Джеф сходил к автомату с сигаретами у дверей, вернулся с желанными пачками, отдал их девушке и снова сел.
— За удачный полет, — поднял он рюмку. Ему ужасно хотелось выпить.
— И безопасный, — подхватила она, принужденно улыбаясь. В ее глазах мелькнула тень скорее страха, чем нервозности. Потом она перевела взгляд на рюмку и выпила ее маленькими глотками, в то время как Джеф опорожнил свою единым махом, довольный, что ей пришла идея заказать двойные порции.
— Неплохо, — заметил он, когда она отставила рюмку и взяла сигарету. Дав прикурить, Джеф огляделся, отгоняя мысли о причинах перемены поведения спутницы.
Услышав ее вопрос об отелях Каракаса, ответил, что хочет поселиться в «Тукане». Будет ли ее встречать брат?
— Нет, — ответила она. — Он сможет приехать в город только на денек, не больше. Я… впрочем, я тоже буду жить в «Тукане».
Допив, Джеф поставил бокал на стол. Плотный костюм тяжело лежал на плечах. Шум в помещении — гул голосов, звон посуды — давил на уши. Лицо горело. Он вдохнул поглубже, но, взглянув на девушку, обнаружил, что та расплывается и мерцает, как в неисправном телевизоре. Лишь глаза ее оставались настороже. Она заметила:
— Здесь душно, не правда ли? Или мне только кажется?
— Нет, в самом деле душно, — ответил он, спрашивая себя, как это может быть при работающем кондиционере. — Очень душно!
— Тогда пойдемте отсюда, на свежий воздух.
Она отодвинула стул. Джеф взялся за сумки и едва не рухнул, но сумел выпрямиться, сделав несколько шагов, прежде чем восстановил равновесие.
«Забавно, — подумал он, — не могло же меня так развезти с двойного виски!»
— Извините, пожалуйста, — услышал он свой собственный голос. — Сейчас все пройдет.
Кое-как ему удалось миновать стеклянные двери в зал ожидания аэропорта. Пол качался под его ногами, он почувствовал чью-то руку на своем плече.
— Позвольте пройти! — услышал он и заметил, что загораживает проход. Когда они остановились, ему почему-то показалось, что стоят они на пыльной автостоянке.
По горячему асфальту завизжали шины, захлопнулась крышка багажника, скрипнули тормоза. Сзади донеслись голоса, но слов он разобрать не мог. Его охватило непреодолимое желание на минутку присесть отдохнуть, и вдруг он почувствовал, как удерживают его чьи-то сильные руки. Совсем близко над ухом он услышал мужские голоса — и потерял сознание. Даже закрыв глаза, Джеф услышал еще, как кто-то советует ему не двигаться, сесть и расслабиться. И последнее, что осталось в памяти, — где-то вдали захлопнулась дверь автомобиля.
На следующее утро Джеф проснулся довольно рано, увидев в окно, что день едва начался. Понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Он лежал в постели, вероятно, в гостиничном номере, и был прикрыт одеялом. Тяжелая голова и ужасный вкус во рту заставляли думать о похмелье, только Джеф не мог вспомнить, с чего бы. Он знал, что должен быть в Каракасе, но ни о полете, ни о приезде в отель никаких воспоминаний не осталось. Он поднял голову и огляделся. На стуле перед письменным столом висела его одежда, рядом стояла синяя дорожная сумка. Сам он был в нижней рубашке и кальсонах. Плащ его лежал на другом стуле, но обоих чемоданов, которые он сдал в багаж в Бостоне, видно не было.
Внезапно его пронзила тревожная мысль, Джеф вскочил с кровати и подбежал к окну.
По светлеющему небу он понял, что восходит солнце. Уже были видны силуэты роскошных отелей на горизонте; противоположный берег залива, от которого шли мостики к нескольким искусственным островам, окаймлен был пальмами. Тут до него дошло, что улица под окнами — это Бейшор Драйв, а смотрит он на Ки Бискейн и Майами Бич. Вот теперь он вспомнил приступ в аэропорту. Взглянул на часы. Двадцать минут седьмого. В растерянности вернувшись к кровати, снял телефонную трубку.
— Портье, — бросил он телефонистке. — Алло? Говорит Лейн, номер… — он взглянул на табличку на аппарате. — Номер 1604. Вы дежурили, когда я прибыл вчера вечером?
— Минутку, пожалуйста.
Пауза, потом другой голос:
— Алло, мистер Лейн, вчера вечером на приеме был я.
— Когда я прибыл?
— Около половины девятого. Я могу сказать точнее, если вы…
— Нет, не нужно, — прервал Лейн. — Я зарегистрировался?
— Что?
— Я сам заполнял формуляр? Я прибыл один?
— О, нет. Вас привели двое ваших друзей, мистер Лейн. Вы были… Я полагаю, вы были не в состоянии зарегистрироваться без посторонней помощи. Вы едва могли стоять на ногах. Ваш друг сказал, что вы праздновали, и… ну, я и поверил ему.
— И один из них оформил регистрацию за меня?
— Да, и заплатил за номер вперед.
— Они провели меня в номер?
— Да, кто-то должен был вам все-таки помочь… Когда они снова спустились, то сказали, чтобы вас не беспокоили и что вам к утру наверняка станет лучше. Они очень беспокоились о вашем здоровье.
— Так-так, — не без горечи протянул Джеф и положил трубку. Сев на край постели, мрачно глядя перед собой, он стал размышлять о причине своей досады — о Карен Холмс. Вспомнил ее милый облик, нежные руки, темно-синие глаза, смотревшие на него так приветливо и доверчиво. Теперь каждая деталь вставала в памяти: отказ выпить в самолете, предложение заказать двойную порцию виски, чтобы снотворное, которое она всыпала, не так чувствовалось, и, наконец, уловка с сигаретным автоматом… Здесь, в Майами, она только помогала — Джеф вспомнил двух мужчин, которых он видел рядом с темно-красной фетровой шляпкой, — но до этого всю нужную работу проделала сама.
Теперь он знал, что никакой случайности тут не было.
Джеф оглядел свою одежду. Бумажник — на месте, деньги не тронуты. Свидетельство о рождении, три копии его туристской карты, все документы, включая фото Джефа для паспорта, — ничего не пропало. И телеграмма, которая побудила его лететь.
Телеграмма была отправлена из Каракаса человеком по имени Гарри Бейкер. Мистер Бейкер был частным детективом и два месяца работал для «Лейн мэнифэкчуринг компани», разыскивая сводного брата Джефа, четыре года назад пропавшего из поля зрения семьи. Джеф развернул телеграмму и перечитал ее еще раз.
«Ваш сводный брат живет в Каракасе. В телефонной книге значится как Грейсон. Фамилия отца. Объяснил ситуацию и предложил вернуться в Бостон. Но Грейсон медлит с ответом. Предлагаю вам срочно прибыть для личной встречи. Считаю мою миссию законченной этим сообщением, гонорар за вами. У меня еще небольшое дело в Каракасе, придется задержаться, можем встретиться в „Тукане“, где для вас забронирован номер. Сообщите дату вашего прибытия.
Хотя телеграмма была отправлена в прошлую пятницу, пришла она только утром в субботу. Срочно созванное совещание руководства фирмы приняло предложение Бейкера. Но вот оформление туристской карты заняло весь понедельник, и когда наконец все бумаги были в порядке, отменили рейс из Нью-Йорка в Каракас. Джеф не хотел ждать следующего прямого рейса в среду и решил лететь с пересадкой.
Он положил телеграмму в нагрудный карман. Теперь было абсолютно ясно, что Карен Холмс получила задание задержать его прибытие в Каракас, чтобы первой переговорить с его сводным братом. Значит, она наверняка работала на «Тейлор Техас корпорейшен», и сторонники Лейна могут очень скоро потерять контроль над фирмой, если Арнольд Грейсон как владелец пакета акций решит голосовать за компанию Тейлора.
Но откуда Карен Холмс могла знать о телеграмме? Как она могла узнать, каким рейсом он летит в Южную Америку? Кто те двое мужчин, что «помогли» ему в аэропорту Майами? Как все это возможно?
Джеф решительно прервал размышления, которые были пустой потерей времени, ничего не меняли в его положении и не уменьшали его гнева. Терять время было нельзя, и он взялся за телефонную книгу. Найдя номер авиакомпании, попросил соединить с диспетчерской и объяснил ситуацию, сообщив, что накануне с ним в аэропорту случился приступ и он опоздал на рейс в Каракас.
— Что с моим багажом, который я сдавал в Бостоне? — спросил Джеф. — И когда я смогу улететь?
Служащий авиакомпании дослушал Джефа до конца, прежде чем ответить.
— Я обо всем позабочусь, мистер Лейн, — заверил он. — По какому номеру мне перезвонить вам минут через пять?
Назвав номер, Джеф положил трубку. Подойдя к дорожной сумке, проверил ее содержимое. Все было на месте, ничего не пропало. Он достал несессер и чистую рубашку и отправился в ванную. Уже успел привести себя в порядок, когда раздался телефонный звонок.
— Я все выяснил, мистер Лейн, — сообщил служащий авиакомпании. — Можете не беспокоиться насчет своего багажа. Он будет ждать вас в Майкетии, аэропорту Каракаса.
— Хорошо, — сказал Джеф, — а когда я смогу вылететь?
— Сегодня утром у нас есть рейсы в семь сорок и в одиннадцать тридцать.
Джеф поинтересовался, какой из них удобнее, и ему посоветовали более поздний, с посадками только в Порто-Пренсе, Сьюдад-Трухильо и Кюрасао, в то время как первый проходил через Камагуэй, Кингстон, Барранкилью и Маракайбо.
— Меня не интересует география Центральной Америки, — сказал Джеф и спросил, есть ли еще места на одиннадцатичасовой самолет.
— Да, сэр, — последовал вежливый ответ. — Будьте, пожалуйста, в 10.45 в аэропорту или в 10.15 в нашем городском бюро.
Едва разъединившись, Джеф тут же попросил телефонистку прислать официанта. Ему он заказал томатный сок, тосты и двойную порцию кофе. В ожидании завтрака успел побриться и принять душ. Хотя холодная вода до некоторой степени сняла усталость, она мало помогла против внутренней слабости. Получив чаевые, официант удалился, а Джеф осторожно отхлебнул кофе, чтобы посмотреть, как отреагирует его желудок. Когда ничего не случилось, попробовал сок и нашел тот вполне приличным. Теперь решился приступить к тостам. Аппетита не было, но что-то нужно съесть… Когда после второй чашки кофе пришло желание закурить, Джеф понял, что все в порядке.
ДС-6 летел на юг в чистом полуденном небе, но настроение у Джефа было не то, чтобы любоваться перспективой, открывавшейся с его места у окна. Карибское море было таким же голубым, как на туристских проспектах. Горы Гаити и Доминиканской республики были не чем иным, как густо заросшими тропической растительностью холмами, на которые он уже насмотрелся в других местах, а живописный пейзаж Порт-о-Пренса означал для него лишь тридцать минут вынужденной задержки в ресторане, пока самолет не заправят снова. Затем еще двадцать минут ожидания в Сьюдад-Трухильо, а потом только облака, и вода под крыльями самолета, и буря в душе Джефа, когда он думал о Карен Холмс, о «Тейлор Техас корпорейшен» и о человеке, который вырос рядом с ним как Арнольд Лейн, а теперь именовался Арнольдом Грейсоном.
Ему, Джефу, было четыре, а сестре его шесть, когда отец их женился на вдове по фамилии Грейсон. У той был сын одиннадцати лет. Воспоминания Джефа о первых годах жизни со сводным братом были весьма расплывчатыми. Сейчас, однако, он вспоминал, что тот был крепким, злым мальчишкой, который так искусно подвергал мучениям младших сестру и брата, что никогда не попадался.
Позднее Джеф из разговоров родителей за столом узнал, что его старший брат переходил из одного интерната в другой, пока не пришло время выпускных экзаменов. Затем последовало два года скитаний по различным университетам и перемена целого ряда занятий — частично в родительской фирме, частично вне ее. Для отца Джефа весьма затруднительным обстоятельством была страстная любовь жены, матери Арнольда, к своему сыну и снисходительное ее отношение к вызывавшему тревогу поведению. Только после ее смерти, когда Арнольд достиг того возраста, когда нельзя больше говорить о юношеских шалостях, мистер Лейн-старший понял безнадежность своих усилий.
Но, несмотря на это, он не сдался окончательно. Джеф в те годы дома почти не бывал — университет и два года в Корее, — но знал о двух случаях, когда только помощь отчима спасла Арнольда от тюрьмы. В одном случае — драка в баре, когда Арнольд жестоко отделал человека разбитой бутылкой. Благодаря связям и 20 тысячам долларов отступного раненому Арнольд избежал заключения. В другом случае речь шла о растрате в маклерской фирме, которую его отчим создал и финансировал специально для Арнольда с партнером. И вновь долги были покрыты, но одновременно выставлен ультиматум: отныне Арнольд может делать, что хочет; ни денег, ни пособий он больше не получит; на долю наследства пусть не рассчитывает.
Этот ультиматум был отправлен заказным письмом по адресу в Лос-Анджелесе, где Арнольд жил уже четыре года. С тех пор Джеф его не видел, хотя и слышал, что его сводный брат некоторое время подвизался в Лас-Вегасе и двое приезжали оттуда в Бостон, чтобы его разыскать. Почему, он не знал.
Но отец Джефа наконец все же смягчился. Может быть, его мучила совесть, когда он узнал, что жить осталось недолго; может быть, он слишком любил мать Арнольда и чувствовал обязательства перед ее сыном. Как бы там ни было, он призвал к себе Джефа и сообщил, что изменил завещание. Теперь Арнольд должен был унаследовать столько же, сколько и его сводные брат с сестрой, — если он отыщется за девяносто дней после оглашения завещания. Речь шла о пятнадцати процентах акционерного капитала фирмы.
Джеф обещал сделать все возможное, чтобы найти Арнольда. И собирался это обещание выполнить, несмотря на свою антипатию к сводному брату. Ради этого был нанят Гарри Бейкер, чтобы через четыре года обнаружить след Грейсона, след, который петлял по западному побережью в Лас-Вегас и назад в Лос-Анджелес, в Панаму и, наконец, за месяц до истечения назначенного срока, привел в Каракас.
Чтобы получить свою долю наследства, Арнольд Грейсон должен был вернуться в Бостон, но, вступив во владение им, он со своими пятнадцатью процентами акций получал решающий голос в правлении фирмы. Джордж Тейлор мог проведать о поручении Джефа и теперь у Карен Холмс было двенадцать часов преимущества, чтобы попытаться убедить Арнольда передать свой голос сопернику.
Голос стюардессы, просившей внимания, оторвал Джефа от невеселых мыслей. Через тридцать минут — посадка в Кюрасао, транзитные пассажиры до Каракаса могли на время стоянки оставить свою ручную кладь на борту.
Пока это сообщение повторялось по-испански, машина начала снижение.
Рейс номер 433 на двадцать минут раньше расчетного времени приземлился на современном аэродроме Маркетия, вблизи Ла-Гвайры. Здесь было два отдельных корпуса: один для внутренних линий, другой — крупнее и внушительнее — для международных.
Как только пассажиры, покинув самолет, собрались на летном поле, их под контролем полицейских отвели в небольшой зал ожидания с кондиционированным воздухом, на выходе из которого выполнялись все въездные формальности. Джеф не хотел терять времени зря и сумел оказаться в очереди вторым. Через несколько минут он уже стоял перед двумя служащими, которые начали заполнять какие-то бумаги. Джеф ждал свой паспорт, машинально отвечая на вопросы. В конце концов его отправили к другому столу в конце зала.
Здесь он предстал перед редкобородым темноглазым типом, который проверил его туристскую карту и метрику, оценивающе взглянул на него и в заключение раскрыл две толстые книги в черных переплетах. Очевидно, это был список преступников, где сообщалось, имеет ли закон что-то против мистера Джефа Лейна, что делает его пребывание в стране нежелательным. Джеф полагал, что проверка эта имеет, скорее, политический характер, и спокойно ждал, пока чиновник не передал его бумаги на соседний стол. Там очередной чиновник их проштемпелевал, подписал и вернул Джефу, отложив копии туристской карты в сторону.
— Туда, — он указал на соседнее помещение, где сидели таможенники.
Джеф разыскал свои два чемодана, которые уже стояли здесь на скамье. Открыв их, почти тут же получил знак закрывать, наблюдая, как таможенник поставил знаки мелком, и вот уже носильщик потащил багаж наружу. Было влажно, душно, и хотя слабый отблеск вечерней зари еще отражался в небе, уличное освещение уже было включено.
Джеф взял такси и, переведя дух, откинулся на спинку сиденья.
— Отель «Тукан».
Шофер кивнул.
Они выехали на новое шоссе, ведущее в Каракас. Где-то левее, где темнота уже спустилась на горы, должна была находиться старая дорога, по которой Джеф много лет назад проезжал с замиранием сердца на опасных поворотах. Зато сегодня он наслаждался прекрасной связью аэропорта с городом — дорога была не только безопасной, но и многорядной, что позволяло гнать во весь опор.
Несмотря на двенадцать часов опоздания, Джефу казалось, что время еще не упущено, но даже полчаса могли иметь значение для успеха или провала его замысла. Он попытался не думать о Карен Холмс и ловушке, которую та устроила в Майами. Не было смысла гадать, смогла она добиться своего или нет.
Поговорив с Гарри Бейкером, он будет знать, как ему быть и что предпринять. До вылета из Майами он успел отправить телеграмму, поставив Бейкера в известность о задержке. И напряженно взвешивая все это, едва ли Джеф замечал широкое шоссе, виадуки, переброшенные через пропасти, и многомильный туннель прямо в город. На окраинах залитые электрическим светом холмы напомнили Джефу Южную Калифорнию, пышную растительность которой довелось ему видеть на обратном пути из Кореи. Широкая улица, которую он не помнил по своему прошлому визиту, вела прямо к центру, и через некоторое время такси свернуло налево, въехало на пригорок, свернуло в мощеный проезд и остановилось на полукруглой площадке перед отелем.
Носильщик кинулся к машине, шофер открыл багажник и выставил чемоданы на мостовую.
— Gracias, — сказал Джеф. — Cuanto vale?
— Veinti. Veinti bolivar.
Джеф покачал головой.
— Нет боливар, — сказал он. — Доллар.
Проходивший мужчина, видимо остановившийся по соседству в длинном ряду, понял ситуацию и задержался. Он был высокий, худощавый и смуглый, с орлиным носом и резкими чертами лица. Заговорив по-испански с шофером и получив ответ, перевел его на английский:
— Он говорит, пять долларов его устроят.
Джеф поблагодарил и расплатился, потом последовал за носильщиком. У стойки слева назвал портье свою фамилию и сказал, что для него забронирован номер. Часы на стене показывали восемь часов восемь минут.
Джеф заполнил обычный формуляр и сдал паспорт, который обещали вернуть позднее. И тут Джеф спросил, живет ли еще в отеле Гарри Бейкер.
— Да, в номере 312, — ответил портье. — А вам я дал номер 314.
Поменяв двадцать долларов на боливары, Джеф пошел за носильщиком к лифту. Через застекленную стену вестибюля виден был ряд столов, накрытых для банкета. Группа людей стояла вокруг, оживленно беседуя с бокалами в руках. Джеф спросил лифтера, что там происходит, и после долгих напряженных размышлений лицо парня прояснилось.
— Панамериканская нефтяная компания, они раз в месяц устраивают у нас деловой ужин.
Номер 314 оказался одноместным, со стеной из стекла от пола до потолка. Носильщик повесил плащ Джефа на крючок, водрузил большой чемодан на подставку, проверил, есть ли вода в графине на ночном столике. С благодарностью приняв от Джефа чаевые и поклонившись, направился к двери. Джеф подошел к трем огромным окнам, из которых открывалось только среднее, снабженное защитной сеткой.
За окном был узкий балкон с двойным ограждением. Джеф вышел и взглянул вниз, на бассейн с подсвеченной водой. Над соседней террасой с баром мигали электрические лампочки. Но у Джефа не было времени любоваться окрестностями. Видя проблеск света во тьме, он, кажется, знал, что ему делать. Не став ничего распаковывать, взял ключ от номера, вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь.
В номере горел свет, так что он решил, что Гарри Бейкер просто не слышит, и, постучав еще раз и не получив ответа, повернул ручку и вошел.
Верхний свет действительно был включен, но комната казалась пустой.
— Гарри? — окликнул он, делая еще шаг вперед. И тут же увидел тело, лежавшее на полу за кроватью.
Остановившись как вкопанный, Джеф уставился на торчавшие ноги с вывернутыми ступнями. Преодолев шок, обошел кровать и опустился на колени рядом с телом. Это был Гарри Бейкер.
— Гарри! — позвал он еще раз севшим голосом.
Возле вытянутой руки детектива на полу лежали разбитый телефонный аппарат и опрокинутая пепельница. Джеф тряхнул Бейкера за вялое плечо, пощупал руку, которая была так же тепла, как его собственная. Но попытавшись нащупать пульс, увидел темное мокрое пятно на белой рубашке.
Дрожащими пальцами сжимая обмякшую руку Бейкера, Джеф не сразу понял, что пульса нет.
Бейкер был мертв.
Джеф не знал, сколько он простоял на коленях у тела детектива. Время словно остановилось. Лейн был ошеломлен, к горлу подступала неудержимая тошнота.
Он осторожно отпустил руку трупа, достал из кармана платок и вытер влажные пальцы. Медленно стал собираться с мыслями. Он меньше думал о причине смерти Бейкера, чем о самом человеке — тот нравился ему, хотя знакомы они были не слишком близко. С тех пор как Бейкер взялся за это дело, они встречались несколько раз, дважды даже пропустили в баре по рюмочке. Он помнил, что детектив служил когда-то в контрразведке, потом был офицером полиции в Калифорнии, работал в Лас-Вегасе, в службе безопасности шикарных отелей, пока не переехал в Бостон, где определился в одно сыскное агентство. Все в Бейкере говорило о том, что он был детективом способным и честным.
Казалось, в том задании, что привело его в Каракас, не было повода для насилия. Бейкер искал человека — и нашел его. Он даже телеграфировал, что на этом считает свою миссию законченной…
Тут Джеф запнулся, вспомнив текст телеграммы. «Небольшое дело в Каракасе, придется задержаться…» О каком деле шла речь? На кого он работал? Что, если именно это дело стало причиной убийства?
Сейчас на этот вопрос не было ответа. Джеф заметил телефон и понял, что ему делать. Все еще стоя на коленях, окинул взглядом комнату и краем глаза уловил какое-то движение. Джеф затаил дыхание, по спине пробежал холодок. Нервы напряглись до предела.
Он повернул голову, взглянув на шторы позади себя. Окно было приоткрыто, и легкий бриз шевелил шелковую ткань. Конечно, сзади никого не было, и взгляд его двинулся дальше, пока не остановился на маленькой квадратной прихожей.
Дверь в ванную была открыта, свет там не горел. Напротив — стенной шкаф с прикрытыми дверцами. Как раз в той стороне он и заметил движение. Сам не зная, чего он хочет, Лейн медленно и бесшумно поднялся. Он должен удостовериться! На цыпочках прокрался по ковру, увидев, что ванная пуста, молниеносно повернулся и распахнул дверь стенного шкафа. Он действовал совершенно инстинктивно, не думая о последствиях. В данных обстоятельствах такой отчаянный поступок мог оказаться роковым, но Джеф совершенно не осознавал своей ошибки и возможной опасности.
Он знал, что Гарри Бейкера застрелили, но оружия не нашел. Теперь стало ясно почему. Легкий запах духов в прихожей он почувствовал, лишь увидев направленный на него револьвер.
Невольно сделав шаг назад, Джеф уставился на Карен Холмс, которая сменила серый костюм на темно-синюю летнюю юбку и белый фланелевый жакет. Левой рукой она судорожно сжимала сумочку, правой — оружие.
Джеф перевел дух. Девушка напряженно и неподвижно застыла перед ним. Ее юное лицо было мертвенно-бледным. У Джефа пересохло в горле, он напрасно пытался сглотнуть. Отступив на шаг, прислонился к двери ванной комнаты.
— Итак, — сказал он как можно спокойнее, — вы появились!
— Я… Я не знаю, кто это был, — слабым голосом наконец выговорила она.
Джеф ждал. Он заметил, что девушка чуть расслабилась. Сделав пару шагов вперед, вышла в прихожую. Темно-синие глаза были широко раскрыты и полны страха.
Револьвер дрожал в ее руке, она медленно его опустила. Джеф перехватил руку и отобрал у Карен Холмс оружие. Та не оказала ни малейшего сопротивления.
Переведя дух, Джеф вернулся в комнату. Его руки тоже дрожали, когда он повернул барабан и увидел пять патронов и пустую гильзу, которую можно было отличить по четкому следу бойка.
— Сделан один выстрел, не так ли? — спросил он.
Лейн помедлил, но копившаяся весь день ярость и пережитое потрясение заставили в конце концов сорваться.
— Мне, видимо, еще повезло? — спросил он.
— Что?
— Мне вы дали снотворное.
Она глотнула воздух.
— Нет, — голос сорвался, и девушка в отчаянии начала снова: — Нет, вы не поверите…
— Чему?
— Но это не мой револьвер. У меня никогда не было оружия. Он лежал на полу.
— Конечно…
— Но это действительно так, я клянусь вам!
— Что вам здесь было нужно?
— Мы договорились поужинать вместе.
— О! — Джеф приподнял бровь. — С места в карьер?
— Но я его знала раньше. По Бостону. Через моего отца. — Она наконец проглотила комок в горле, и слова полились потоком: — Мы собирались вначале выпить. Я ждала на террасе, но он не шел. Мне стало холодно, и я поднялась наверх, чтобы надеть жакет. Мой номер на этом же этаже, но в другом конце коридора. По пути к лифту я решила, что Бейкер может быть в номере, и постучала. Дверь была не заперта, горел свет.
Карен запнулась, а когда продолжила, голос ее совсем увял.
— Он лежал на полу, точно как сейчас. Я не могла понять, что случилось, пока не увидела кровь и револьвер. Не знаю, почему я подобрала оружие. Сама не понимала, что делаю. Потом раздался стук… Я испугалась, вы это можете понять? Я до смерти перепугалась. Я… Я не знала, что мне делать, что меня ждет… И когда увидела стенной шкаф…
Она не договорила, устало уронив руки. Джеф положил оружие на стол, подошел к ней и забрал сумочку. То, что она рассказала и как, звучало убедительно. Но он не мог забыть, как убедительна она была во время перелета из Нью-Йорка в Майами, и потому не хотел рисковать.
Открыв сумочку, Джеф увидел бумажные носовые платки, пудру, губную помаду, сигареты, спички и кошелек. Однако заинтересовал его лишь кожаный бумажник. Открыв, Джеф недоверчиво уставился на удостоверение, которое свидетельствовало, что Карен Холмс имеет лицензию частного детектива, выданную штатом Массачусетс.
— Вы — частный детектив? — удивленно переспросил он.
Краска залила ее лицо, подбородок упрямо выпятился, глаза сверкнули.
— А почему бы и нет? — вызывающе спросила она.
— И вы работаете на «Тейлор Техас»?
— Я работаю на агентство «Акме».
— Ладно, значит, это «Акме» работает на «Тейлор Техас». Откуда вы взяли снотворное, приготовили сами?
Она поколебалась.
— Я… Я должна была это сделать.
— Конечно, — саркастическим тоном согласился Джеф. — Полагаю, у вас все было оговорено.
Он ждал ответа, и она собиралась заговорить, когда вдруг что-то случилось с ее лицом. Она заморгала, словно стараясь не расплакаться, губы сжались, лоб прорезали упрямые морщинки. Джеф понял, что сейчас неподходящий момент для упреков. Он не думал, что она застрелила Гарри Бейкера, а то, что случилось вчера, больше не имело значения.
Вернув сумочку, он поднял с пола телефонный аппарат, попросил телефонистку прислать в номер 312 управляющего и вызвать полицию.
Наряд полиции на патрульной машине с радиотелефоном прибыл почти одновременно с управляющим отелем. Поскольку говорили они только по-испански, Джефу не оставалось ничего другого, как стоять в ожидании рядом с Карен Холмс.
После первых бурных объяснений один из полицейских подошел к телефону и несколько секунд что-то очень быстро говорил в трубку. Его коллега опустился на колени у трупа. Тем временем полицейский у телефона осматривал револьвер, стараясь не дотрагиваться до него. Потом молча, со свирепым выражением лица, уставился на Джефа с девушкой. Его форма цвета хаки сидела безукоризненно. Кожаная портупея перекрещивалась на груди, удерживая кобуру на правом бедре.
Управляющий отелем по фамилии Андреас был рыхлым толстяком с багровым лицом, редкими остатками шевелюры и синеватыми губами. Он не скрывал, что считает виновными в случившемся Карен Холмс или Джефа и, судя по тону, готов был привлечь их к ответственности за подрыв репутации отеля.
— Вы его нашли? — спросил он. — Кто из вас?
— Оба, — ответил Джеф.
— А могу я вас спросить, каким образом? Что вы вообще искали в этом номере? Когда вы прибыли в отель, мистер Лейн?
Джеф хотел было ответить, но тут же решил, что с него хватит.
— Послушайте, — сказал он раздраженно, — поскольку здесь полиция, то если они говорят по-английски, мы им все и расскажем. Не вижу основания делать это дважды. Если вы захотите подождать, то скоро все услышите.
Андреас что-то сердито буркнул про себя, но его любопытство недолго подвергалось испытанию; дверь тут же распахнулась и вошли двое. При виде их полицейские вытянулись по стойке «смирно», выслушивая приказания. Отвечая, один из полицейских показал на револьвер. Потом они откозыряли, развернулись кругом и покинули номер.
Младший из двоих прибывших снял свою фетровую шляпу и бросил ее на кровать. У него была довольно светлая кожа, широкие скулы и очень темные глаза под густыми бровями. Не двигаясь с места, непроницаемым взглядом он окинул труп, потом посмотрел на Карен Холмс и Джефа, наконец, на Андреаса.
Венесуэльцы обменялись несколькими фразами по-испански, при этом лицо управляющего побагровело еще сильнее, он пожал плечами и вышел. Когда за ним закрылась дверь, человек повернулся к Джефу.
— Я сказал мистеру Андреасу, что мы за ним пошлем, если понадобится, — начал он по-английски почти без акцента. — Меня зовут Рамон Цумета. Я начальник отдела по расследованию убийств.
— Джеффри Лейн, — представился Джеф. — А это мисс Карен Холмс.
— А это кто? — Цумета взглянул на труп.
— Его звали Гарри Бейкер, — ответил Джеф. — Частный детектив из Штатов.
— Так… И вы его знали?
— Он работал на меня.
Цумета кивнул и бросил что-то по-испански своему спутнику, который тем временем обыскал карманы Бейкера и теперь нес к окну узкий стул с прямой спинкой. Он сделал девушке знак сесть. Та поблагодарила, и Цумета продолжил:
— Кто нашел его?
— Я, — ответила Карен и повторила историю, которую рассказывала Джефу, только чуть подробнее.
— А вы, мистер Лейн?
Джеф начал с прибытия в аэропорт и рассказал все, что знал, не пропуская ничего. Цумета время от времени кивал, его внимательный взгляд давал понять, что все услышанное будет тщательно проверено и взвешено. Потом он подошел к столу и осмотрел револьвер.
— Вы нашли оружие на полу, мисс Холмс? — повернулся он к Карен. — Вы машинально подняли его и взяли с собой в стенной шкаф? А вы, мистер Лейн, отобрали револьвер у мисс Холмс? — Он пожал плечами и взял оружие в руки. — Да, отпечатки пальцев можно не снимать…
Цумета быстро осмотрел оружие со всех сторон и сунул в карман куртки; затем повернулся к двери, в которую только что постучали. На его «Си!» вошел человек с медицинской сумкой, за ним двое со скатанными носилками.
— Привет, Рамон, — поздоровался врач и тут же опустился на колени рядом с трупом. Приложил к груди стетоскоп, потом обследовал небольшую рану с посиневшими краями в груди Бейкера. Врач комментировал свою работу какими-то пояснениями, которые остались тайной для Джефа и Карен, и, наконец, указал на темное пятно на пиджаке. Когда в дело включились двое с носилками, Джеф отвернулся к окну и раздвинул шторы. Карен уже стояла там, глядя во мрак, а он смотрел поверх ее плеча на плавательный бассейн и освещенную террасу и дальше — на двор отеля, на кривые улицы, вившиеся по соседним холмам. Так он стоял, пытаясь ни о чем не думать. Горло сжимали спазмы. Потом он услышал, что дверь номера закрылась.
Вскоре опять постучали, и, открыв, Джеф обнаружил Цумету, беседующего с тремя бедно одетыми людьми. Когда те ушли, Цумета вернулся в номер, чтобы закончить допрос.
— Вы можете сказать, по какому делу Бейкер на вас работал?
— Он пытался разыскать моего сводного брата.
— Будьте добры назвать его имя.
— Здесь он известен как Арнольд Грейсон.
— Ах, так? Я о нем слышал. Это не настоящая его фамилия?
— Нет, он с ней родился. А когда его мать вышла за моего отца, он стал Лейном.
— И давно он исчез?
— Я его не видел четыре года.
— А для чего вы так хотели его разыскать?
— Отец умер два месяца назад, — пояснил Джеф. — Он завещал Арнольду крупный пакет акций нашей фирмы при условии, что тот объявится в течение трех месяцев и вернется в Бостон, чтобы получить наследство. Я обещал сделать все возможное, чтобы найти его.
Достав телеграмму Бейкера, он протянул ее Цумете. Тот прочитал, вернул бумагу Джефу и обратился к девушке.
— Вы договорились выпить и поужинать с мистером Бейкером, — начал он. — Вы хорошо его знали?
— Нельзя сказать, что хорошо… Я видела его несколько раз еще в Бостоне. Он был знакомым моего отца.
— Но вы здесь не просто на отдыхе?
Карен замялась, но только на мгновение.
— Нет, я здесь в отпуске, хотя хочу поговорить с Арнольдом Грейсоном.
Она открыла сумочку и извлекла удостоверение.
Впервые Цумета выказал откровенное удивление.
— Да, такого я еще не встречал, — вежливо заметил он. — Хотя я слышал, что у вас в стране есть полицейские-женщины. Но женщины — частные детективы…
Дальнейшие соображения он предпочел оставить при себе.
— Наше агентство, — пояснила Карен, — представляет интересы холдинговой компании, которая хотела бы купить пакет акций, наследуемых Арнольдом Грейсоном в случае его возвращения. И я здесь для того, чтобы сделать ему такое предложение.
Цумета явно был несколько удивлен, что стало заметно по его тону.
— Но мистер Бейкер работал не на вас. Откуда вы узнали, что Арнольд Грейсон в Каракасе?
Вопрос заставил Карен оглянуться на Джефа. Она помедлила, словно предлагая ему изложить свою версию. Но он молчал, и девушка опустила глаза.
— В агентстве мне не сообщили, как они получили информацию, — глухим голосом сказала она. — Я только узнала, где его найти, и получила задание сделать ему это предложение.
— А вы об этом знали, мистер Лейн?
— До сегодняшнего дня не знал, — ответил Джеф.
— Ага, — протянул Цумета, нахмурился и выпятил нижнюю губу. — Вы прибыли в Майкветию сегодня утром, мисс Холмс. Вы уже говорили с мистером Грейсоном?
— Да, днем.
— Он принял ваше предложение?
— Он… Он хотел сообщить свое решение позднее.
Эта новость прозвучала для Джефа как надежда на спасение. Он предвидел этот вопрос и со страхом ждал на него ответа. Теперь словно камень с души свалился, даже дышать стало легче. Карен Холмс намеренно сблизилась с ним, завлекла его в ловушку и смогла первой начать переговоры; но все же у него оставался свой шанс. То, что ощущал Джеф, было не злорадством, а только облегчением.
— И с тех пор вы не видели мистера Грейсона? — продолжал Цумета.
— Почему же, — последовал ответ Карен, — сегодня вечером.
— Вот как? — Цумета склонил голову к плечу. — И когда же?
— Около половины восьмого.
— Не могли бы вы сообщить мне подробности?
— Я сидела в салоне и как раз надписывала последнюю открытку. Мистер Бейкер, который пришел за несколько минут до того, стоял рядом. Мы уже условились об ужине и хотели встретиться на террасе в восемь.
— Да, да, — нетерпеливо поторопил Цумета.
— Так вот, там из окон можно видеть подъем к отелю и ближнюю террасу. И я увидела входящего Грейсона. Мистер Бейкер тоже видел его.
— И что же дальше?
— Мистер Бейкер сказал: «А, это ко мне», — и взглянул на часы.
— Вы не поняли, что он имел в виду?
— Нет, он мне только сказал, что мы встретимся в восемь, и ушел. Полагаю, на встречу с Грейсоном, но не могу утверждать определенно.
Цумета молча прошелся по комнате, потом остановился у стола, рассматривая содержимое карманов Бейкера.
— Долго вы еще оставались в салоне? — спросил он и тут же поднял руку, словно ему пришло в голову нечто более важное. — Расскажите мне обо всем, что вы делали после этого. По возможности с учетом времени, будьте добры!
— Я поднялась в номер, приняла душ и покрыла лаком ногти. Когда переоделась и привела себя в порядок, спустилась вниз. Это было в восемь. Может быть, минуту спустя.
— Вы ничего не слышали, проходя мимо этого номера?
— Нет, — она запнулась, глаза ее расширились. — Нет, теперь я вспомнила. Когда я проходила мимо, звонил телефон. Он все звонил, когда я уже свернула за угол, потому я и подумала, что мистер Бейкер уже должен ждать меня внизу в баре. И очень удивилась, когда осмотрелась там и его не обнаружила.
— Вы сидели в баре?
— Нет, я была одна и решила, что лучше подождать на террасе.
— Ага, и там стало прохладно, и вы снова поднялись наверх, чтобы взять жакет. Когда примерно это было?
— Я не знаю точно… Минут в пять-шесть девятого.
Джеф удивился, как точно она указывает время. Сам он вспомнил, что в восемь говорил с портье и потратил не больше двух-трех минут на оформление. На террасе перед отелем он Карен Холмс не видел…
Прежде чем он успел развить свою мысль, в дверь опять постучали. Когда спутник Цуметы открыл, раздался возглас: «Рамон!» — и худой неопрятный тип, ворвавшись в номер, ухмыльнулся Цумете.
— А, — буркнул тот, — что-то быстро «Бюллетень» на этот раз!
— Да нет, — ответил человек с несомненным американским акцентом, — мне просто повезло. Я был внизу на ежемесячном ужине Панамериканской нефтяной компании и вдруг вижу, один из ваших парней что-то вынюхивает. Пришлось и мне заняться охотой. Кем был убитый?
— Американский частный детектив. Гарри Бейкер.
— Что? — человек уставился на Цумету, кадык его запрыгал.
— Вы его знали?
— Конечно. Он заходил к нам в «Бюллетень» сразу после прибытия в Каракас, ведь мы единственная тут английская газета, а он едва владел испанским.
Тут он заметил Джефа и девушку и, обойдя кровать, протянул руку.
— Дэн Спенсер. А вы Джеф Лейн?
— Да, — Джеф пожал костлявую кисть.
— Гарри говорил, что ждет вас, — сказал Спенсер и с любопытством посмотрел на девушку.
Джеф представил ее, и Спенсер слегка поклонился.
— Очень приятно, мисс Холмс. Не знаю, что здесь, собственно, случилось, но если я…
— Вам рановато все знать, — прервал его Цумета. — Сейчас мы отправляемся в управление полиции — в «Сегурналь».
— Надеюсь, я могу поехать с вами? — спросил Спенсер.
— Ладно, не возражаю. Но теперь будьте добры сесть и не мешать мне.
Спенсер присел на край кровати рядом с Джефом и принялся набивать трубку. На вид ему было лет тридцать, сильно сутулые плечи, впалая грудь, желтоватая нездоровая кожа, мышино-серого цвета растрепанные волосы. Легкий летний костюм измят, белая спортивная рубашка не застегнута, открывая свалявшиеся на груди волосы. Весь вид очень неопрятен, однако манеры вполне приветливы и дружелюбны.
Когда трубка наконец задымила, Дэн извлек из кармана карандаш и записную книжку.
— Что вы мне можете рассказать? — обратился он к Джефу.
— Немного. Мисс Холмс договорилась с ним о встрече и пришла сюда взглянуть, готов ли он. Она нашла его на полу мертвым.
Джеф умолк, когда открылась дверь и вошел с докладом один из людей Цуметы. Последовал короткий разговор по-испански, Джеф не понял, о чем там шла речь, но Спенсер, явно заинтересованный, время от времени делал заметки, как, впрочем, и Цумета. Потом тот заглянул в стенной шкаф и обыскал висевшие там костюмы.
Когда вернулся в комнату, в руках держал бумажник свиной кожи. Сказав что-то сотруднику, пришедшему с докладом, открыл бумажник, пересчитал деньги, достал что-то похожее на два телеграфных бланка, прочитал их и проверил остальные бумаги. Когда затем явился эксперт с чемоданчиком для снятия отпечатков пальцев, Цумета обратился по-английски к Джефу и Карен Холмс.
— Теперь мы с вами должны отправиться в «Сегурналь», — сказал он. — Мистер Грейсон уже ждет нас там.
Главное управление «Сегурналь» — сокращение от «Сегуридад Насиональ», то есть службы безопасности — оказалось современным бетонным зданием на углу Авенида Мехико. С Цуметой во главе они вошли в вестибюль, миновали справочное окно и поднялись на несколько ступеней в большой зал с кондиционером, который был разделен стеклянными перегородками на небольшие бюро.
С полдюжины хорошо одетых людей сидело там, читая или беседуя; Цумета повел свою маленькую процессию по длинному коридору, затем они снова спустились на несколько ступеней в другой зал, вход в который был перегорожен цепью. Группе пришлось остановиться, пока сотрудник, сидевший за столом у входа, разговаривал по телефону. Стоявший рядом смуглый человек в потертом костюме и потрепанной фетровой шляпе молча разглядывал вновь прибывших.
Получив разрешение, Цумета провел группу по лестнице этажом выше, где вход в приемную тоже был перегорожен цепью.
Телефонная процедура повторилась, затем цепь сняли, и, миновав приемную, все оказались в помещении без окон, зато с прохладным кондиционированным воздухом. Стены там были обшиты панелями, кресла обтянуты темно-коричневой кожей.
Цумета остановился и жестом предложил спутникам садиться.
— Прошу вас подождать здесь! — сказал он и исчез.
Джеф сел на диване рядом с Карен. Он был подавлен и сказал об этом Спенсеру.
— Нам явно дают понять, что здесь кто-то имеет отношение к убийству.
— Может быть, он просто понадобился.
— Кому?
— Педро Видалю. Он тут главный. Кроме того, это организация национального значения, — Спенсер усмехнулся. — Они должны внушать к себе уважение. Так просто тут ничего не делается.
Спенсер снова раскурил трубку. Джеф достал пачку сигарет и предложил Карен. Та поколебалась, но все-таки взяла, поблагодарила и подалась вперед, чтобы прикурить. Лицо ее было все еще бледным, но уже спокойным, смягчился и взгляд темно-синих глаз. Когда же Карен снова откинулась назад, в позе ее было что-то такое беззащитное и беспомощное, что Джеф подумал: надо бы сказать ей несколько ободряющих слов. Но прежде чем они пришли ему на ум, подходящий момент был упущен. Взглянув на Спенсера, он спросил себя, может ли этот человек ответить на вопрос, занимавший его с того момента, когда он обнаружил Бейкера и вспомнил содержание телеграммы.
— Бейкер мне сообщил, что у него возникло небольшое дело, — начал он. — Вы случайно не знаете, что это было?
— Я знаю только, что в субботу он летал на Барбадос и вернулся только вчера утром, — сказал Спенсер. — Зачем — он не говорил. — Дэн покачал головой. — Он был порядочным парнем. Мы познакомились в Лас-Вегасе, я там работал в газете. Если дело было нечисто, он за него не брался. Поэтому для меня тут все загадка.
Спенсер вытянул ноги, с наслаждением затянулся, наморщил лоб и поскреб большим пальцем волосатую грудь. Не произнес больше ни слова, пока Джеф не нарушил молчание.
— Может быть, вы знали в Лас-Вегасе моего брата, Арнольда Лейна…
— Лейна? — Спенсер поднял глаза. — Конечно. По крайней мере, я знаю, кем он был. Впрочем, он сейчас в Каракасе, полагаю, вы знаете, что здесь он именует себя Грейсоном.
Пожалуй, он мог рассказать больше, но тут не вовремя открылась дверь и вошел человек, о котором они говорили.
Арнольд Грейсон огляделся вокруг, и Джеф встал. Это было чисто эмоциональным порывом человека, получившего хорошее воспитание, — пожать руку человеку, которого давно не видел. И этот чисто формальный жест, к удивлению Джефа, его сводный брат просто игнорировал.
— Привет, малыш, — свысока бросил Грейсон.
Господи, как хорошо с детских лет помнил Джеф эту наглую надменность!
— Как я слышал, твой старик наконец-то решился оставить и мне немного. Что с ним только случилось? Совесть замучила?
Джеф отступил назад, стиснул зубы, так что вздулись желваки на скулах, глаза потемнели от гнева. Но он не терял самообладания, потому что помнил о поручении, которое должен выполнить. Ради него он прибыл издалека и сознавал, что глупо было бы с первых минут схватиться со своим сводным братом. Он снова сел, отметив про себя, как сильно изменился за четыре года Арнольд Грейсон.
Будучи в юности крупнее и сильнее Джефа, он оставался все еще хорошо сложенным человеком, а нежелательную полноту умело скрывал под прекрасно сшитым на заказ двубортным костюмом. Лицо казалось несколько опухшим, каштановые кудри изрядно поредели, но были тщательно причесаны, а новое приобретение — тоненькие усики — помогали маскировать узкий рот, который, как помнил Джеф, мог от души смеяться и через мгновение сжаться в холодной гримасе. На первый взгляд тем не менее Арнольд производил впечатление человека значительного, а тот, кто был знаком с ним ближе, знал, что Арнольд всего превыше ценит собственную персону.
Без всякой радости Джеф улыбнулся ему.
— Сначала сядь, Арни, — устало бросил он.
Но Грейсон не обратил внимания на слова сводного брата.
— Привет, мисс Холмс! — он слегка поклонился Карен. — Привет, Спенсер! Что случилось с Бейкером?
— Его кто-то застрелил.
— Как?
— Этого мне не сказали.
— Я имел в виду, где это произошло? — нетерпеливо переспросил Грейсон.
— В его номере. Мисс Холмс условилась с ним поужинать и заглянула узнать, готов ли он. — Спенсер махнул трубкой. — Он лежал на полу.
— А когда это было?
— Откуда мне знать?
Грейсон взглянул на Джефа с тревогой в светло-серых глазах. Перемена в его поведении не ускользнула от внимания Джефа, и тот спросил себя о причине. Но прежде чем смог найти ответ, распахнулась дверь, за которой исчез Цумета, и темнокожий седой человек с индейским профилем, став в дверях, сделал приглашающий жест.
Следом за ним, возглавляемые Спенсером, они миновали еще одно помещение без окон, где за письменным столом восседала весьма ухоженная и эффектная секретарша. Оттуда дверь вела в третью комнату, большую, чем другие, с обшитыми до потолка деревом стенами, но тоже без окон.
Цумета, опершись, стоял у письменного стола, за которым восседал сам Педро Видаль. Того же роста, что и Цумета, но стройнее, он был элегантно одет, в глаза бросались ухоженные руки и тщательно уложенные густые черные волосы. Слегка поклонился, когда Цумета представил вошедших. Спокойным голосом, на отличном английском предложил присесть.
Очевидно, Цумета хорошо его проинформировал, раз Педро Видаль сразу обратился к Джефу:
— Как я слышал, вы дали поручение мистеру Бейкеру разыскать вашего брата…
— Сводного брата, — перебил Джеф.
— …чтобы решить вопрос о его доле наследства, — продолжал Видаль, игнорируя замечание. — Сколько прошло времени с тех пор, как вы не виделись?
— Примерно четыре года.
Видаль перевел взгляд с одного на другого.
— Вы испытываете взаимную антипатию? Вы в плохих отношениях?
— Что-что? — переспросил Грейсон.
— Вы не виделись четыре года и тем не менее не сочли нужным даже пожать друг другу руки при встрече.
— Откуда, черт возьми, вы это знаете? — удивился Грейсон.
Видаль не выказал никакого смущения, а только повернулся и нажал кнопку. Позади его письменного стола засветился четырехугольник темного стекла, на нем — уменьшенное изображение комнаты ожидания, и притом сверху.
— Что это? — спросил Грейсон. — Телевизор?
— Нет, зеркало, — ответил Видаль, и экран опять погас. — Своего рода перископ. — Он позволил себе слабо улыбнуться. — Иногда полезно знать, кто как себя ведет.
— И что говорит, да? — добавил Грейсон.
— Если это необходимо. — Видаль облокотился на письменный стол. — Теперь вы понимаете, почему я задал этот вопрос.
Джеф откашлялся.
— Нет, это не антипатия, — сказал он. — У нас слишком мало общего. Арнольд на семь лет старше меня.
— Скажи лучше, что мы не переносим друг друга, — со злостью вмешался Грейсон. — И никогда не переносили. Джеф всегда считал меня недоумком. И его отец тоже.
Видаль задумчиво смотрел на него.
— И, несмотря на это, он позаботился о вас в своем завещании, — заметил он и снова повернулся к Джефу.
— Скажите, мистер Лейн, что бы произошло, если бы вы не смогли разыскать брата? Что будет, если с ним что-то случится?
— Долю Арнольда получим мы с сестрой.
— Ага… Теперь об этом вечере. — Он бросил взгляд на Цумету. — Мы хотим составить временной график — обычно это очень помогает, — но прежде чем займемся этим, я должен вам сказать, что мы исследовали револьвер, из которого был убит Бейкер. Он его собственный.
Это привело нас к мысли — конечно, могут быть и другие возможности, — что тот, кто вошел в номер, был с оружием и, угрожая им, отнял у Бейкера револьвер. И позднее, когда пришлось прибегнуть к оружию — возможно, Бейкер допустил ошибку, оказав сопротивление — он застрелил его из его собственного револьвера.
Видаль сделал паузу и испытующе взглянул каждому в лицо. Прежде чем он смог продолжить, вмешался Грейсон.
— Это все очень интересно, — заметил он, — но я прежде всего хотел бы знать, зачем сюда вызвали меня.
— Возможно, вы были последним, — ответил Видаль, — кто видел Бейкера живым.
Грейсон подался вперед. В его светлых глазах появилось неприязненное выражение.
— Кто это утверждает?
— Мисс Холмс, — пояснил Цумета и повторил ее слова о встрече с Грейсоном. К всеобщему удивлению, это свидетельство было подтверждено Дэном Спенсером.
— Она права, — кивнул тот.
— Да? — брови Видаля поднялись. — Откуда вы знаете?
— Я был в отеле, в банкетном зале, — вынув изо рта трубку, Дэн рассказал о приглашении на ежемесячный ужин нефтяной компании. — На этот раз должен был присутствовать гость из Соединенных Штатов, — продолжал он, — и произнести речь. Знаете, я, собственно, хотел сэкономить время — там каждый раз одно и то же — и раз для «Бюллетеня» нужна была только речь, надеялся перехватить этого человека еще до ужина и попытаться получить копию текста выступления… Так вот, я видел разговаривавшего с Бейкером Грейсона. Они вместе шли к лифту.
— А вы сами? — хотел знать Видаль.
— Когда мне сказали, что американский гость прибудет не раньше четверти девятого, я отправился в бар.
Как будто для того, чтобы поставить точку в этой фразе, прозвучал негромкий звонок. Видаль снял трубку, потом, держа ее в руке, хмуро спросил Грейсона:
— Вы посылали за Луисом Мирандой? Почему?
Спенсер, сидевший рядом с Джефом, наклонился и шепнул краем рта:
— Он адвокат. И причем из лучших.
Грейсон пожал плечами:
— Я не знал, что вам от меня нужно, а я терпеть не могу один общаться с полицейскими. Недавно меня задержали за превышение скорости, а в результате ночь продержали под арестом и содрали триста боливаров.
— Что же, это обычный штраф за нарушения такого рода, — Видаль улыбнулся. — Хороший способ снизить количество аварий… Кроме того, там была городская полиция, а не мы.
— Но ведь у вас в стране есть абсурдный закон, — возразил Грейсон, — по которому вы можете любого держать тридцать дней под арестом без предъявления обвинений.
— Правильно, — подтвердил Видаль, — тридцать дней, в течение которых вы должны предстать перед судьей, который решит, могу ли я вас и дольше держать под арестом без предъявления обвинений. Но я хотел бы обратить ваше внимание на то, что если я решу арестовать вас на тридцать дней, от адвоката вам будет мало пользы. Ни консул, ни даже ваш посол ничего добиться не смогут. Однако… — он бросил что-то в трубку и положил ее.
Человек, который вошел через мгновение, имел вид благородный и честный. Его темный костюм отливал шелковистым блеском, волосы с проседью лежали красивой волной, лицо с тонкими чертами покрывал загар. Чем-то он показался Джефу знакомым, но вспомнить откуда никак не удавалось.
Пока Джеф ломал голову, Луис Миранда и Грейсон поздоровались. Потом последовала продолжительная дискуссия по-испански, пока наконец адвокат не уселся и не взял слово Цумета.
— Мы допросили часть персонала «Тукана», — начал он по-английски, — и таким образом, можем установить некоторые факты. Вы, мистер Грейсон, пришли в отель около семи тридцати. Мистер Бейкер встретил вас в холле. Не могли бы вы нам сообщить, что вы делали потом?
— Почему бы и нет? — Грейсон закинул ногу на ногу, провел рукой по волосам. — Я поднялся с ним в номер, около минуты находился там и снова спустился вниз. Потом отправился домой. Можете спросить мою прислугу.
— Примерно без десяти восемь, — продолжал Цумета, — мистер Бейкер зашел к портье и спросил, не приходила ли ему почта. Оттуда он прошел в бар и заказал мартини. Когда напиток подали, он сунул руку во внутренний карман пиджака и заявил бармену, что забыл бумажник в номере. Бармен все в точности запомнил, поскольку ответил Бейкеру, что может записать на его счет, но тот ответил, что предпочитает расплачиваться наличными, и попросил сохранить его порцию несколько минут. Обратно он не вернулся.
Цумета воздел глаза к потолку, помедлил, потом заглянул в свои записи.
— Примерно без пяти восемь Бейкер подошел к стойке и попросил свой ключ. Портье не смог его найти и дал запасной, поскольку решил, что свой Бейкер забыл в номере. Он видел, как Бейкер пошел к лифту, но не мог припомнить, поднялся детектив наверх или нет.
Он взглянул на девушку.
— Ваши слова о телефонных звонках соответствуют истине. В восемь часов одну минуту кто-то звонил в отель и просил соединить с номером 312. Телефонистка позвонила трижды — безрезультатно. В восемь часов семь минут на коммутаторе зажглась лампочка номера 312. Когда телефонистка ответила, раздался голос: «Пожалуйста, город». Связь состоялась. Телефонистка считает, что разговаривали секунд пятнадцать — двадцать, не более. К сожалению, мы не знаем, куда был звонок — по городу набор идет из номера. Если Бейкер не был убит на месте, в чем я лично сомневаюсь, он мог стащить аппарат на пол и сделать этот звонок. Вы что-нибудь знаете об этом телефонном разговоре, мистер Грейсон?
— Я? Нет, ведь я только незадолго до этого полчаса с ним беседовал.
— О чем?
— О личных делах.
Грейсон вжался в кресло, резкие складки пролегли от крыльев носа ко рту. Взгляд его стал пронзительным.
— Что вы нашли в его номере? — спросил он.
— Кроме обычных вещей — револьвер, — ответил Цумета. — Его чемодан не был заперт, ключ торчал в замке.
— Но, я полагаю, там больше ничего не было?
— Одежда, мистер Грейсон, его бумажник, документы… Там должно было быть еще что-то?
Грейсон с Луисом Мирандой переглянулись. Грейсон откашлялся.
— Насколько я знаю, нет. Я спросил только, не нашли вы какую-нибудь зацепку, которая может навести на след.
При данных обстоятельствах такой ответ звучал неубедительно. Грейсон откинулся в кресле, лицо его помрачнело.
— Может кто-то из вас, — обратился Цумета к остальным, — еще чем-то дополнить эту информацию?
Поднялась Карен Холмс.
— Не знаю, важно ли это, — сказал она, — но мистер Миранда тоже был в отеле. Он пришел вскоре после мистера Грейсона. Я вспомнила, что видела его из салона.
Теперь и Джеф вспомнил. Он был абсолютно уверен, что именно Миранда помог ему объясниться с шофером такси. «Но это было куда позже, — подумал он, — чем видела его Карен».
— Это верно, — подчеркнуто сухо признал Миранда. — Как вы знаете, я являюсь адвокатом Панамериканской нефтяной компании. И я был в числе приглашенных на банкет сегодня вечером. Мне позвонили туда из дому и передали, что мистер Грейсон просил меня прибыть сюда.
— Вы видели в отеле мистера Грейсона? — спросил Видаль.
— Нет, в этом я уверен.
— Или мистера Бейкера?
— Нет.
— Мистер Спенсер, — взгляд Видаля обратился к репортеру, — вы сказали, что отправились в бар после того, как увидели мистера Грейсона и мистера Бейкера. Как долго вы там оставались?
— Довольно долго. Пока не почувствовал, что там что-то неладно.
— Вы видели мистера Бейкера?
— Второй раз — нет.
— Но…
Спенсер хмыкнул и почесал за ухом.
— Я был не в баре, шеф. Я репортер и не могу себе позволить платить три боливара за виски с содовой. И это вовсе ни к чему, если в банкетном зале для гостей оборудован бар и выпивки хоть залейся.
Миранда встал и обратился по-испански к Видалю. Затем кивнул и обратился к Грейсону.
— Мне кажется, мое присутствие здесь не обязательно, — натянуто произнес он. — Мистер Видаль меня заверил, что он сегодня вечером не собирается никого задерживать. Мое время ограничено, есть еще и другие дела.
— Подождите минуту, — Грейсон вскочил, глаза его загорелись, в голосе звенела злость.
— Прошу меня простить, — Миранда его словно не слышал.
— Но вы не можете так просто взять и уйти, без…
Он осекся, когда дверь за адвокатом захлопнулась.
Губы Арнольда Грейсона исказились в свирепой гримасе. Джеф удивленно наблюдал за ним. Хотя и было очевидно, что отношения между Грейсоном и Мирандой не из лучших, он не понимал причины этого взрыва. Все еще багровый от ярости, Арнольд обращался теперь к Видалю.
— Как долго все это будет продолжаться? — раздраженно прошипел он.
Видаль смотрел на него, прищурившись, но голос оставался спокойным.
— Недолго. Еще только один вопрос. Из наших донесений следует, что мистер Бейкер в субботу летал на Барбадос и вернулся вчера утром. Мы полагаем, ездил он по вашему поручению.
— Но и что?
— Вы не будете любезны объяснить нам причину поездки? Зачем ему нужно было ехать на Барбадос?
— Нет, этой любезности я вам не окажу, — буркнул Грейсон язвительно. — Не скажу, потому что вас это не касается.
Видаль безразлично пожал плечами, но лицо его стало строгим, когда он взял бумаги, лежавшие на письменном столе. Джеф смог заметить, что это телеграммы.
— Это найдено в бумажнике Бейкера, — сказал Видаль. — Я прочту.
Он назвал дату первой телеграммы и продолжал:
— Адрес: Гарри Бейкеру, отель «Морской», Барбадос. Текст:
Подпись: Вествинд. Адрес отправителя: Лас-Вегас, Невада.
Видаль поднял глаза.
— Меня заинтересовала фамилия Лейн.
Он внимательно посмотрел на Джефа.
— Что вы на это скажете?
Джеф покачал головой. Услышав, что он никогда не бывал в Лас-Вегасе, Видаль повернулся к безмолствовавшему Грейсону.
— А вы, мистер Грейсон? В Штатах вы проживали под именем Арнольда Лейна?
— А если и так?
Видаль помедлил. Затем взял в руки вторую телеграмму.
— Эта направлена тому же получателю и по тому же адресу, — пояснил он. — Текст:
Отложив телеграмму, он обратился к Спенсеру:
— Вы некогда работали в Лас-Вегасе. Что такое «Вествинд»?
— Отель.
— Говорят вам о чем-то эти телеграммы?
— Ровно ни о чем.
Взгляд Видаля вновь обратился к Грейсону.
— Кажется очевидным, что Бейкера на Барбадос послали вы, чтобы от вашего имени кому-то сделать предложение. Не могли бы вы сказать нам, кто такой Карл Уэбб?
— Никогда о нем не слышал.
— А вы не хотите нам сказать, что это за предложение?
— Сейчас нет.
Видаль опустил ладонь на стол.
— Как хотите. Однако завтра утром мы потребуем от вас объяснений, мистер Грейсон. Рамон Цумета согласует с вами время… Спокойной ночи, сеньор.
Когда Грейсон вышел, он обратился к Карен:
— Если вы не возражаете, мисс Холмс, один из моих людей отвезет вас в отель.
Он нажал кнопку и дал команду человеку, заглянувшему в дверь.
— А как насчет меня? — спросил Спенсер. — Я хотел бы опубликовать эту историю в газете. Что можно будет рассказать?
— Только сам факт убийства, мистер Спенсер. Его обстоятельства, но никаких предположений или даже подозрений. Вы можете написать, что полиция нашла несколько отправных пунктов и ведет следствие.
Видаль взял телефонную трубку. Джеф не слышал гудка и удивился, когда он начал говорить.
— Вы можете поехать с мисс Холмс, — сказал он затем Спенсеру. — Машина ждет у главного входа… — О, мистер Лейн, пожалуйста, еще минутку, — добавил он.
Джеф выжидательно остановился перед Видалем, который откинулся в кресле.
— Если я правильно понял, — начал он, — мисс Карен борется с вами за акции, которые недавно унаследовал ваш брат. Если это так, я понимаю, почему вы находитесь здесь, даже после того, как Бейкер сделал свое дело. Чего я не понимаю, так это откуда мисс Холмс могла узнать, что ваш брат живет здесь, в Каракасе.
— Я тоже не понимаю, — ответил Джеф.
Видаль нахмурился.
— Вы прибыли в страну из одного города. Знали вы мисс Холмс раньше?
— До недавнего времени я ее никогда не видел. — Джеф поколебался, и тон его стал ироничным, когда он все вспомнил: — До тех пор пока не встретил ее в самолете по пути в Южную Америку.
— Тогда, пожалуй, вы могли бы поделиться своим мнением. Считаете ли вы возможным — с учетом всех известных обстоятельств, — что у мисс Холмс был мотив для убийства мистера Бейкера?
— Нет.
— Вы сами верите в свою историю?
Джеф точно знал, что он ответит, но все же взял минуту на обдумывание, чтобы исключить подозрения. Когда заговорил, на лице его играла легкая ухмылка.
— Если вы имеете в виду то, что произошло сегодня вечером, — да.
— Благодарю! — Видаль встал. — Мы здесь охотно принимаем американцев. Ваши деловые люди немало сделали для нашей страны, и то, что ваш земляк убит, будет плохой рекламой. Мы приложим все усилия, чтобы найти виновных… Подробные показания понадобятся завтра утром. Вы не говорите по-испански? Тогда вам сможет помочь Рамон.
— Где вы учились английскому? — спросил Джеф не в силах сдержать свое любопытство.
— В Штатах. Рамон и я провели некоторое время в Вашингтоне. В вашей академии ФБР.
Человек в потертом костюме и мятой фетровой шляпе, которого Джеф видел у подножия лестницы, ожидал в холле. Жестом он предложил Джефу следовать за ним и повел его вниз по лестнице, через зал к главному входу. Прежде чем они вышли на улицу, он все так же жестом дал понять, что теперь Джеф предоставлен самому себе.
На улице было еще довольно оживленно, воздух сух и прохладен. Не зная точно, где он находится, Джеф пошел налево, но через несколько шагов остановился, чтобы закурить и подождать такси. Вдруг рядом он услышал голос:
— Сеньор Лейн?
Джеф достал спички и обернулся. Перед ним стоял стройный невысокий человек в темном костюме. Окинув его взглядом, Джеф попытался в темноте рассмотреть черты лица. Ему опять подстроили ловушку? Хотя и было любопытно, откуда человек знает его имя, Джеф счел за лучшее дождаться, что будет дальше. Однако следующая фраза заставила его всерьез насторожиться.
— Я слышал, что случилось с сеньором Бейкером.
— Откуда вы знаете, кто я?
— У меня есть друзья в «Сегурналь». Я поджидал вас.
— Почему?
— Сеньор Бейкер мне о вас рассказывал. Я выполнял для него кое-какие небольшие поручения. Сегодня вечером, когда вы прибыли, я был перед «Туканом». Правда, тогда я еще не знал, кто вы и что произошло. Узнал я все только гораздо позднее.
Джеф уже готов был задать массу вопросов, но тут он почувствовал, что этот человек, пожалуй, может оказаться ему весьма полезен. То, что он предлагает помощь, казалось Джефу достаточно очевидным, и потому он пригласил его выпить где-нибудь пива, с тем чтобы спокойно поговорить.
Незнакомец с удовольствием принял предложение и, перейдя с Джефом на другую сторону улицы, направился к заведению на углу — ресторану с табачным киоском у входа. Они заняли столик у стены и сделали заказ. Здесь, при свете, Джеф разглядел, что человек был опрятно одет, тщательно выбрит, с ухоженными руками. По волосам с проседью его можно было счесть человеком в годах, но когда тот улыбнулся, Джеф решил, что он гораздо моложе, чем показалось вначале.
— Я Хулио Кордовес, — просто сказал он и улыбнулся, когда Джеф пожал ему руку. — У меня одна профессия с сеньором Бейкером. Он обратился ко мне, потому что не знал города и нашего языка. Ему нужна была помощь.
— И вы ее ему оказали?
— Кажется, он был доволен моей работой.
— Так вы считаете, что я тоже буду нуждаться в помощи? Вы это имеете в виду?
— Я счел уместным поговорить с вами.
Джеф кивнул.
— Может быть, вы и правы, Хулио. Каковы ваши запросы?
Кордовес побарабанил пальцами по столу, голос его звучал почти застенчиво.
— Вы, наверное, знаете, — заметил он, — что жизнь у нас в городе безумно дорогая. Мой ежедневный гонорар составлял восемьдесят боливаров, причем я пользовался своим собственным автомобилем. Я как раз собирался предложить вам свои услуги, если вы, конечно, пожелаете.
— За ту же цену?
— Нет, только за возмещение расходов. Не знаю, почему кому-то понадобилось убивать сеньора Бейкера… Я любил его. Он был хорошим другом. Если я смогу помочь найти того, кто совершил эту подлость, то буду только рад. Но одному работать тяжело. Это вызовет только новые проблемы, а люди из «Сегурналь» захотят знать, по чьему поручению я работаю.
Джеф улыбнулся. Маленький человек был симпатичен ему своей прямотой.
— Другими словами, — сказал он, — вам нужен клиент.
— Так мне будет легче.
— Ладно, — кивнул Джеф, — у вас он есть. И с тем же гонораром.
— В этом нет необходимости, — Кордовес пожал плечами, улыбка озарила его лицо. — Но если вы настаиваете, я весьма признателен.
Джеф промолчал, но у него сложилось впечатление, что признателен должен быть он сам. Он знал язык и город ничуть не лучше Бейкера и нуждался в помощи, весьма нуждался. Отхлебнув пива, которое поставил перед ним официант, он рассказал о двух телеграммах, которые были обнаружены в бумажнике Бейкера, и спросил, знал ли Кордовес, что по поручению Грейсона Бейкер летал на Барбадос.
— Да, конечно.
— Но вы не знаете зачем?
— Бейкер мне говорил о поездке, но употребил выражение, которого я не понял. Или, точнее, не совсем понял. Он сказал, что получил шанс сорвать изрядный куш всего за пару дней. Это означает — получить много денег?
— Да, примерно так.
— Кроме того, я знаю еще вот что. Бейкер знал Грейсона в Штатах, в Лас-Вегасе, но под другой фамилией. По слухам, Грейсон не мог вернуться в США, не покрыв свои долги. Для этого ему понадобилась помощь Бейкера. Я думаю, он кого-то боялся.
Джеф кивнул, вспомнив, как Грейсон растратил деньги фирмы, созданной для него отчимом. Он спрашивал себя, не произошло ли нечто подобное в Лас-Вегасе. Когда Джеф молча опустошил свой бокал вина, Кордовес захотел узнать, будут ли для него поручения на этот вечер.
— Мне бы хотелось еще раз осмотреть номер Бейкера, — ответил Джеф. — Как вы считаете, мы сможем туда попасть?
Кордовес полагал, что это вполне возможно, и не хвастал. Когда через пятнадцать минут они вошли в холл третьего этажа «Тукана», он достал из кармана связку с целым набором ключей, и потребовалось только три попытки, чтобы открыть дверь.
Джеф первым шагнул внутрь и включил свет. Кордовес запер за собой дверь.
— Иностранцы часто не разбираются в таких замках, — сказал он. — Они считают, что дверь заперта, если они ее захлопнули. Но тут не тот случай — нужно запереть изнутри.
— Вот как, — протянул Джеф, понимая теперь, почему Карен Холмс смогла запросто открыть дверь и найти убитого. Ведь ему самому достаточно было только повернуть дверную ручку…
— Вы думаете, полиция могла что-то пропустить? — спросил Кордовес.
— Видимо, нет. Но не помешает взглянуть еще раз.
Джеф огляделся. Окно было открыто, и шторы колебал вечерний бриз. Он подошел к комоду, выдвинул ящик и вдруг остановился: позади он услышал шорох.
— Не двигаться!
Джеф раньше никогда не слышал этого голоса. Кордовес замер как вкопанный, взгляд его был устремлен на человека, который прежде прятался за шторой. Крепкого сложения, с темно-коричневым от загара лицом, тонкогубым широким ртом и светло-каштановыми, коротко остриженными волосами, он был хорошо одет и на первый взгляд производил впечатление преуспевающего бизнесмена, которое нарушал револьвер в его руке.
— Где Гарри Бейкер? — спросил он.
Джеф почувствовал, как напряжение спадает и уступает место удивлению и ярости.
— Умер, — сказал он.
Глаза человека сначала недоверчиво застыли, потом в них мелькнул страх.
— Не надо так шутить!
Джеф кивком указал на ночной столик.
— Вот телефон. Позвоните в полицию и убедитесь…
Видимо, что-то в тоне Джефа придало вес его словам, и человек заметно заколебался, взгляд его скользнул к Кордовесу и обратно.
— Когда? — спросил он.
— Сегодня вечером, — ответил Джеф и объяснил вкратце, что случилось. Он видел, что его слова убедили незнакомца. Сомнение, которое вначале заметно было на лице чужака, перешло в беспокойство, почти смущение. Он опустил револьвер и приблизился на пару шагов.
— А вы кто? — спросил он наконец.
Джеф объяснил.
— Сводный брат Арнольда Лейна? — переспросил человек, и лоб его покрылся глубокими морщинами.
— Он здесь именовался иначе, — возразил Джеф.
— Не двигайтесь, сеньор.
Эти слова были произнесены явно угрожающим тоном. Джеф понял, что исходили они от Кордовеса, но предпочел замереть, незнакомец тоже. В руках у маленького детектива теперь был револьвер, в светлых глазах вспыхивали опасные искорки.
— Не двигаться! — повторил он.
У незнакомца шансов не было, и он это понял. Застыв как вкопанный, он опустил револьвер. Кордовес зашел сзади, забрал оружие и отступил на несколько шагов, не спуская с чужака глаз. Потом открыл барабан, высыпал патроны на стол, положил рядом револьвер, а рядом с ним свой собственный.
— Так будет лучше, — сказал он. — Меня всегда нервирует вид оружия в руках незнакомца. Теперь мы можем побеседовать. Ваше имя, сеньор?
— Карл Уэбб, — ответил мужчина и громко вздохнул. — Из Лас-Вегаса. Мы с Бейкером условились о встрече, но самолет опоздал на два часа.
— Садитесь! — предложил Кордовес. — И расскажите нам, что это была за договоренность.
Уэбб опустился в кресло. Джеф сел на край кровати, в то время как Кордовес, скрестив руки на груди, остался стоять, опершись на письменный стол. Уэбб перевел взгляд с одного на другого.
— Вы были тут сегодня вечером во время обыска? — спросил он. — Деньги нашли?
— Я ничего об этом не знаю, — ответил Джеф.
Уэбб опять глубоко вздохнул и сунул руку во внутренний карман. Оттуда он достал четыре телеграммы: две адресованных ему, две — копии ответов. Джеф быстро пробежал их, чтобы узнать, нет ли чего нового. Но ответы были идентичны телеграммам, которые Педро Видаль зачитал в «Сегурналь».
— Вы работаете в отеле «Вествинд»? — спросил он. — Кем?
— Я — менеджер.
— Вы знали моего брата в Лас-Вегасе?
— Он у нас работал, — пояснил Уэбб, и уголки его рта опустились, как будто даже воспоминание об этом было для него мучительно. — Я знал его, пожалуй, даже слишком хорошо. Равно как и Бейкер, который несколько лет проработал у нас в отеле детективом.
Джеф прочитал первую телеграмму. Она была отправлена с Барбадоса в субботу и гласила:
Указанная сумма поразила Джефа, и он еще раз прочитал телеграмму, которую нашли у Бейкера, где говорилось, что предложение принимается.
В третьей телеграмме, которая была адресована в отель «Вествинд», говорилось:
Четвертая телеграмма была той самой, которая сообщила о прибытии Карла Уэбба этим вечером.
Джеф вернул Уэббу телеграммы.
— И что все это значит? — спросил он. — Арнольд растратил сто двадцать тысяч долларов и удрал?
— Точнее — сто тысяч, — ответил Уэбб. — Это было три года назад.
— Но как он мог заполучить такую крупную сумму?
— Потому что мы свои операции производили наличными. — Уэбб достал из кармана портсигар и закурил. — Мы были вынуждены это делать, так как всегда приходилось учитывать, что кто-то может проиграться вдрызг и лишиться всех своих денег.
Арнольд Лейн начал у нас работать четыре года назад. Он был высоким, представительным мужчиной, при желании способным на многое. Он был опытен и приносил пользу нашей фирме. Ему оказывали все большее и большее доверие и в конце концов поручили распоряжаться выручкой и жалованьем персонала. Спустя примерно год он сбежал с женщиной, которая только что получила развод. Мы сумели проследить его только до Лос-Анджелеса и там потеряли все следы.
— Вы посылали своих людей в Бостон, не так ли? — спросил Джеф.
— Понятное дело.
Кордовес откашлялся.
— Вы хотели задержать Грейсона и отправить в тюрьму? — спросил он.
— Грейсона? — Уэбб минуту помолчал, и слабая улыбка скользнула по его лицу. — Значит, вот под какой фамилией он известен здесь… Нет, — повернулся он к Кордовесу, — это не так просто. В казино работают с наличными. Ими занимаются служащие, которым вы можете доверять, ибо искушение велико. Хорошо, если вы схватите за руку крупье, он будет передан полиции, но если служащий все же утаит десяток тысяч, это не имеет смысла.
Он стряхнул пепел сигареты на пол.
— Возьмите, к примеру, Лейна — или Грейсона. Он похитил сто тысяч долларов. Предположим, полиция его ловит. Ладно… Он нанимает адвоката и отделывается несколькими годами тюрьмы. А если он уже истратил большую часть суммы? Как мы вернем наши деньги? Нет, нет! — он покачал головой. — Мы сами улаживаем дела такого рода. Если парень окажется прожженным мошенником, ему не будет пощады. Мы умеем это делать, и потому такое случается не слишком часто. Суровое наказание всегда служит хорошим средством устрашения. Вы понимаете, что я имею в виду?
— Полагаю, да, — Кордовес кивнул. — Вы губите жизнь человека, который вас обманул.
— Правильно, — подтвердил Уэбб. — Мы прежде всего заботимся о том, чтобы предать дело огласке. Тем самым нам обеспечено содействие всего города, потому что каждый знает, что с ним может случиться то же самое. Все очень просто. Я не знаю деталей, но одно мне ясно. Грейсон хотел вернуться в Штаты. Понимая, что это небезопасно, он был готов вернуть свои долги с процентами, но, несмотря на это, все равно боялся. Не знал, примем ли мы его предложение, и не отваживался взять дело в свои руки. Поэтому он использовал Бейкера в качестве посредника и для маскировки послал его на Барбадос.
Он потушил сигарету.
— Ладно. Мы согласились пойти на сделку. Мы получаем деньги и говорим везде: мол, Грейсон осознал, что против нашей системы не устоять, и расплатился, чтобы спасти свою голову. В этой стране такое нетрудно — никто тут не интересуется, сколько денег уходит за границу, так что не нужно заниматься контрабандой, можно просто положить пакет с деньгами в портфель и улететь. А нам безразлично — мы можем взять даже чек и согласны на оплату в боливарах. Это твердая валюта.
Он помедлил, потом встал. Теперь Джеф видел все совершенно ясно. Видимо, его сводный брат вполне успешно и честно работал с тех пор, как прибыл в Каракас, и не думал возвращаться в Штаты. Потом приехал Бейкер и привез известие о наследстве. Чтобы получить его, нужно было вернуться в Бостон, и раз это было выгоднее, чем торчать в Южной Америке, он раздобыл наличные, вел переговоры через Бейкера, и совершенно ясно, что у того сегодня вечером были в номере эти деньги.
— Это хороший мотив для убийства, — сказал он больше самому себе.
— Что? — переспросил Уэбб.
— Деньги. Куча наличных.
Усмешка Уэбба была вымученной и горькой. Он подошел к столу, забрал свой револьвер и патроны. Но когда собрался зарядить, Кордовес его остановил.
— Пожалуйста, — вежливо сказал он, — не делайте этого, пока не покинете номер.
Уэбб кивнул и положил оружие в один карман пиджака, а патроны в другой.
— Большое спасибо, — с легким поклоном сказал Кордовес, — вы знаете, у меня большой опыт с заряженным и незаряженным оружием, я много лет был сотрудником «Сегурналь». А что вы собираетесь теперь предпринять?
— Первым делом я собираюсь выспаться, — ответил Уэбб. — Я прибыл черт знает откуда, чтобы получить кругленькую сумму, и, если на то пошло, не собираюсь возвращаться с пустыми руками. Бейкер приготовил для меня деньги, и кто-то должен был их украсть.
Он подошел к двери и повернул ручку.
— Я буду искать деньги. И наш друг Грейсон поступит правильно, если займется тем же самым. Он еще не избавился от неприятностей. Он это знает, и я знаю тоже. До скорого… — с этими словами он вышел.
Кордовес застегнул пиджак.
— Целеустремленный молодой человек, — заметил он. — И, по-видимому, опасный. Вам не кажется?
Джеф кивнул. Он оглядел номер, не испытывая больше ни малейшего желания его обыскивать. Он устал, был подавлен и обескуражен. Наутро, или, по крайней мере, при первой возможности, ему придется выступить против своего сводного брата; при этой мысли его недовольство только усиливалось.
— Ну что, Хулио, — сказал он, — на сегодня, пожалуй, хватит. Вы сможете прибыть сюда утром?
— Я буду ждать на террасе, когда вы спуститесь к завтраку. — Детектив слегка поклонился. — Доброй ночи! — И направился к лифту.
Джеф посмотрел ему вслед и достал из кармана ключ. Открыв дверь своего номера, он остановился, заметив что-то на полу. Записку явно подсунули под дверь. Пришлось шагнуть назад, к свету, чтобы ее прочитать.
Там была только одна фраза. Без обращения:
Карен Холмс была в светло-сером фланелевом халате, застегнутом под горло.
— Большое спасибо, что вы пришли! — обрадовалась она. — Я не знала, как поздно вы освободитесь, поэтому прилегла. — Она указала на диван. — Мне нужно как следует выспаться.
Предложив ему садиться, она опустилась на диван. Щеки ее порозовели от сна, каштановые волосы рассыпались по плечам, и Джеф нашел, что она выглядит еще привлекательнее, чем вчера в самолете. Несмотря на это, он все еще не мог забыть происшествие в Майами и с растущим любопытством ждал, что будет дальше.
— Мне нужно с вами поговорить, — наконец решилась она. — Я… я надеюсь, что вы все поймете.
Карен откашлялась и покосилась на него. Когда он не ответил, сложила руки, опустив их на колени.
— Я не собираюсь извиняться за то, что прибыла сюда, — продолжала она. — Мне поручили добиться передачи акций, которые унаследовал ваш сводный брат. И я буду продолжать свои попытки.
— Что же тогда объяснять? — спросил Джеф. — Вы заговорили со мной, затащили меня в Майами в бар и подсыпали снотворное. Вы выполняли задание — и выполнили его. Безразлично, какими средствами. Я полагаю, что ваши сообщники на аэродроме избили бы меня, откажись я от вашего зелья.
— Именно этим они мне пригрозили, и потому я вынуждена была воспользоваться порошком.
— О! — иронически протянул Джеф. — Тогда, может быть, они сами его и подсыпали?
Карен Холмс покраснела, неприступно выпрямилась, глаза ее вспыхнули.
— Ну хорошо, — вспыльчиво бросила она, — если вы не хотите знать правду, тогда вам лучше уйти. Могу вас заверить, что я не нахожу в этом ничего смешного.
Он с минуту смотрел на нее очень внимательно и понял, что говорит она откровенно. Он чувствовал также, что важно услышать то, что она хотела сказать.
— Я знаю, у вас есть все основания для недовольства, — продолжала она. — Если вам будет приятно узнать, что мне стыдно, могу заверить вас, что, видит Бог, — это так. Но если…
Она не закончила фразу, только вздохнула. Впечатление красотки-секретарши, которое она производила в самолете, улетучилось. Она опустила голову, отвела взгляд и выглядела такой женственной, такой желанной, что гнев и горечь Джефа несколько улеглись.
— Ну хорошо, — сказал он, — рассказывайте. Начнем с того, что вы работаете в агентстве «Акме».
— Боюсь, начать придется еще раньше. Это займет некоторое время и будет для меня нелегко. — Она снова вздохнула и подняла глаза. — Я полагаю, вас удивляет, что я — частный детектив?
— Если быть откровенным — да. Насчет секретарши из страховой компании я попал впросак. Но на это было похоже.
— То, что я вам рассказывала о своей школе и коммерческом колледже, — правда, — сказала она. — Но это не отвечало моим девичьим мечтам. Мой отец — отставной инспектор полиции. У меня был брат, который тоже пошел бы в полицию, если бы не погиб в 1945 году на Тихом океане. Мальчики мечтают стать ковбоями, баскетболистами или инженерами, правда? А я хотела именно в полицию.
Закинув ногу на ногу, Карен продолжала рассказ:
— Вначале отец не возражал, считая это ребячеством. Потом, когда мы получили известие о смерти моего брата Эдварда — мне было тогда двенадцать, — я еще больше укрепилась в своем желании, и у меня не было ни малейшего сомнения в том, что я хотела и должна была унаследовать профессию отца. Я терпела его насмешки — он никогда этого не принимал всерьез — и поступила в колледж, как и было задумано раньше. Только после экзаменов мы поговорили об этом всерьез.
Отец мечтал, что я буду учиться в коммерческом колледже. Он приводил всевозможные аргументы, стараясь удержать меня от поступления в полицию. Но когда ему стало ясно, что я решила твердо, он предложил компромисс. Я должна была попробовать стать частным детективом. Это его идея. Некоторые из его друзей кормились этой профессией, и бывали случаи, когда женщина могла быть полезной. Хорошо. Но он поставил одно условие. Если я продержусь год в коммерческом колледже, он разрешит мне год стажироваться на частного детектива. Он думал, что этот год вполне излечит меня от моей мечты.
Легкая улыбка тронула уголки ее рта.
— Я думаю, теперь это звучит по-детски, — мягко улыбнулась она. — Пожалуй, это и есть ребячество, но когда растешь с мечтой, которая кажется единственно верной и важной, не так легко от нее отделаться. Ну ладно. Я поступила на стажировку к одному частному детективу, возможно, здесь сыграли свою роль связи моего отца. Во всяком случае, я получила лицензию и стала работать. Не могло быть более безотрадного занятия. Иногда я вела слежку за какими-то людьми, но мне никогда не говорили, для чего. Я моталась за ними или, по меньшей мере, пыталась это делать, пока у меня не начинали гореть ступни и гудеть ноги. Потом вечером я сочиняла отчет — и на этом все кончалось. Я работала за прилавками в магазинах, за стойками в барах, чтобы следить за персоналом. Я чувствовала себя шпионом и ненавидела это. За десять месяцев — ни одного волнующего момента, вообще ничего интересного. Ну и потом мне сказали, что нужно лететь в Каракас.
— Откуда стало известно, что я направлюсь сюда? — спросил Джеф. — И о моем сводном брате?
— От одного из ваших служащих.
— Когда вы об этом узнали?
— В субботу.
— Черт возьми! Информацию добыли люди из «Тейлор Техас»?
— Да. Но я не знаю подробностей. Я знаю только, что сказал мне шеф, — у него было для меня задание, которое должно было доставить мне удовольствие. Он знал, каким рейсом вы должны вылететь из Бостона, мне же предстояло лететь предыдущим рейсом. Но пока я оформляла туристскую карту и все бумаги, ушла масса времени и вместе с ним — возможность вылететь раньше вас. Мы оказались на одном рейсе, и уже в аэропорту мне показали вас, чтобы я хотя бы знала, кто вы такой.
— И вам велели завязать со мной знакомство?
— Да. Мне сказали, что для меня единственный шанс достичь соглашения с вашим сводным братом — прибыть раньше вас в Каракас. Все, что мне предстояло делать, — добиться, чтобы в Майами вы меня пригласили выпить. На вопрос зачем, было сказано: чем меньше я буду знать, тем лучше. Кроме того, в аэропорту Майами мне нужно было встретиться с коллегами и получить дальнейшие указания. Для этого мне нужно было носить красную шляпку и гардению — опознавательные знаки.
— И какие последовали предписания?
Она вытянула ноги и, облокотясь, наклонилась вперед, понизив голос до шепота.
— Мне сказали, что, пройдя в здание аэропорта, я должна извиниться и сказать, что мне хочется освежиться. Там у двери меня будут ждать два человека, которые все и решат.
Облизнув губы, она продолжала:
— Мне было слишком мало известно о деле, и я хотела узнать, что эти двое собираются делать, но мне сказали, что беспокоиться не нужно, ничего страшного не случится. Будет устроено так, что вы опоздаете на рейс и я полечу дальше одна… А я… я не знала, что и сказать. Это звучало так волнующе и…
Она искала подходящее слово, и Джеф подсказал его:
— Романтично?
— Может быть, — согласилась она и покраснела. — Кроме того, для этого были и другие причины. Я так долго боролась за эту профессию, что не могла теперь пойти к отцу и сказать, мол, испугалась и отступилась. Это было мне не по душе, для этого я слишком горда.
Джеф понимал девушку. Его даже тронуло, что гордость, которая заставила ее не отказываться от поручения, не помешала ей признаться в своих чувствах.
— Итак, вы встретили в Майами двух мужчин, — подсказал он.
— Да, и один из них дал мне маленький пакетик. Он потребовал, чтобы я отослала вас к автомату с сигаретами и всыпала порошок в ваш бокал. Он утверждал, что вы ничего не заметите и ничего плохого не случится. Когда порошок начнет действовать, я должна вывести вас на улицу, а они сделают остальное.
Снова лицо ее покраснело, а голос совсем затих.
— Я им сказала, что не смогу этого сделать. Мне вдруг стало ясно, что все это было спланировано еще до того, как мы покинули Бостон. А теперь, в Майами, мне приказали это сделать — нет-нет, очень вежливо. Я точно помню все сказанное.
«Или ты сделаешь это, сестренка, или твоему дружку придется плохо! Нам поручено выполнить работу, и она будет выполнена. Не важно, каким образом».
Она помедлила. Глаза расширились и застыли, когда она переживала неприятную сцену второй раз.
— Это было сказано всерьез, — сказала она.
— Несомненно, — кивнул Джеф.
— Они сказали, если я все сделаю, как приказано, они доставят вас в отель на такси, там вы проспитесь. Если нет, они исполнят это по-своему… Я была вынуждена, — с отчаянием повторила она. — Я побоялась отказать. Я не жду, что вы меня простите, но надеюсь, что вы мне верите. Это для меня очень важно.
Джеф встал. Весь гнев его улетучился, он находился под глубоким впечатлением от рассказа девушки.
— Я верю вам, — сказал он и заколебался, глядя на нее сверху вниз, — ему так хотелось сказать ей что-нибудь приятное. Но так как нужные слова не приходили в голову, он только улыбнулся.
— Возможно, — сказал он, — в данных обстоятельствах снотворное было меньшим злом, чем сломанные кости. Я очень благодарен, что вы все рассказали.
Остановившись у двери, он еще раз обернулся.
— Но, несмотря на это, вы все же попытаетесь заполучить акции моего сводного брата?
— Да, я должна, — ответила она, окончательно ставя точку. — Я должна попытаться.
Он улыбнулся и сказал, уходя, что, к сожалению, не может пожелать ей удачи.
Джеф поймал себя на том, что на ходу подводит итоги дня, но не замечал, что на лице его играет довольная улыбка. Открыв свою дверь, он включил свет и запер ее за собой. Но тут, взглянув на свой багаж, остановился. Тот стоял не на прежнем месте.
После таможни Джеф свои чемоданы не закрывал. Теперь, заглянув внутрь, заметил, что в вещах рылись. Улыбка сразу исчезла, взгляд помрачнел. В его багаже ничего ценного не было, и ничего, похоже, не пропало. Но уже сам факт, что кто-то им интересуется, подтверждал, что он попал в отвратительную ситуацию, которой не понимал.
Когда на следующее утро Джеф спустился вниз, Хулио Кордовес уже ждал его на скамейке перед главным входом. Он выглядел весьма прилично в своем коричневом костюме, белой рубашке и безупречно начищенных ботинках. Детектив встал, чуть поклонился и улыбнулся, подав руку.
— Хорошо спали? — спросил он.
— Очень хорошо, — кивнул Джеф, что вполне соответствовало истине. — Как насчет завтрака?
— Я уже завтракал.
— Может быть, кофе?
— С удовольствием.
Они пересекли холл и вошли в обеденный зал, освещенный утренним солнцем. Метрдотель провел их к столику у окна, и впервые перед глазами Джефа предстал город, раскинувшийся вдали; необычная панорама с современными зданиями простиралась по холмам и долинам. Дождей долго не было, все казалось коричневым и засохшим. Гигантские небоскребы в центре говорили о стремительном развитии города, коробки жилых кварталов позволяли сделать вывод о политике страны, стремившейся обеспечить приемлемый уровень жизни низшим классам.
Нахваливая панораму, Джеф упомянул о своем прошлом посещении Каракаса и замеченных им с тех пор изменениях. Кордовес кивнул.
— И это только начало, — заметил он. — Строить просто не успевают. Всюду полно деловых людей из Штатов, Англии, Германии и Италии.
Он помолчал, Джеф тем временем управился с ветчиной, выпил кофе и в заключение закурил сигарету. Когда он налил вторую чашку, Кордовес спросил:
— Есть ли у вас планы на сегодняшнее утро?
— Вы знаете, где живет мой сводный брат?
— В районе Валле Арриба.
— Это далеко отсюда?
— Пожалуй, минут двадцать езды.
— Лучше я позвоню ему заранее.
— Я уже нашел номер в телефонной книге. — Кордовес достал из кармана записку и пояснил: — Там и домашний адрес, и контора.
Когда Джеф позвонил, женский голос ответил по-испански. Обратившись: «Сеньор!» — и не добившись результата, он попробовал иначе: «Сеньора!» — после чего услышал другой женский голос.
— Ах да, — протянул тот, когда Джеф представился. — Арнольд говорил, что вы должны приехать… К сожалению, его нет дома. Минут десять назад он уехал в контору. У вас есть его номер?
Джеф поблагодарил, положил трубку и набрал другой номер. На этот раз он сразу назвал себя, и, хотя ответили ему по-английски, это также не дало результата. Грейсон дважды звонил и сказал, что задерживается.
Джеф сообщил Кордовесу о своих неудачах, когда они вышли на улицу.
— Возможно, это из-за сеньора Уэбба, — заметил маленький детектив.
— Что-что?
— Поскольку ваш сводный брат еще не расплатился со своими долгами, он, несомненно, боится сеньора Уэбба и потому его нигде не найти.
— Вполне возможно, — согласился Джеф, и тут ему внезапно пришла в голову новая мысль. — Вы знаете Луиса Миранду?
— Адвоката? Да, знаю.
— А что вы о нем знаете?
— Очень известная семья, — начал Кордовес. — Когда-то у них было много земель, но не всегда они оказывались на нужной стороне — я имею в виду политику — и теперь уже не так богаты. Но все еще достаточно. Большое имение на реке Гуарица, дом на побережье в Макуто, роскошная вилла неподалеку от «Кантри-клуба».
— Вы хотите сказать, что Луис — человек зажиточный?
— Совершенно верно.
— Достаточно зажиточный, чтобы устоять перед искушением в сто двадцать тысяч долларов наличными?
— Ну, это куча денег, — Кордовес пожал плечами, — но я не думаю, что Луис решился бы на такое только ради денег.
— Он женат?
— Даже дважды. У него двое взрослых детей. Сын управляет имением, дочь живет в Штатах. Его вторая жена — ваша соотечественница. Она очень красива.
— Вы знаете, где его контора?
— Конечно.
— Тогда давайте отправимся туда.
Джеф последовал за Кордовесом к «форду», выпущенному года три назад, который стоял перед отелем. Они проехали по широкой аллее, на углу свернули налево и спустились с холма в город. Новая, современная архитектура Каракаса произвела на Джефа большое впечатление. Ему бросилось в глаза, что все окна первых этажей были снабжены решетками. Когда он заметил об этом Кордовесу, тот улыбнулся.
— Это не украшение, а насущная необходимость. — Как только стемнеет, тут появляется масса бродяг. Тогда это лучшее средство безопасности.
Движение стало более интенсивным, когда спустились вниз, и они стали попадать в пробки. Но, казалось, никого это особенно не беспокоило. Ни разу не прозвучал гудок. Впрочем, Джеф тут же получил пояснение.
— Кто сигналит, — заметил Кордовес, — угодит за решетку или заплатит штраф. Это запрещено.
— Но разве в результате это не приводит к еще худшим остановкам движения?
— О да! Когда это становится невыносимым, мы, чтобы выразить свое негодование, делаем вот так, — он просунул левую руку в открытое окно и стукнул кулаком по дверце автомобиля. — В центре иногда от таких ударов кажется, будто гремит гром. — Он рассмеялся.
Здание, в котором находилась контора Миранды, было огромным, современным и напоминало формой коробку. Кордовес нашел место для стоянки прямо перед входом и спросил, нужно ли ему ждать.
— Я не представляю, сколько это может продлиться, — ответил Джеф. — Почему бы вам тем временем не прощупать обстановку в «Сегурналь», раз у вас там еще остались друзья? Может быть, удастся что-то разнюхать…
— Хорошо, — Кордовес вырвал листок из записной книжки и записал два телефонных номера. — Мой домашний, — пояснил он, — и моей конторы. Я буду каждый час звонить по обоим номерам и спрашивать, нет ли от вас известий.
Контора Луиса Миранды помещалась на втором этаже, и когда Джеф вошел в облицованную панелями прихожую и ощутил приятную прохладу, ему вспомнились здания аэропорта и «Сегурналь», прежде всего потому, что для хорошей постановки дела здесь, в Каракасе, без кондиционера было не обойтись. Красивая темноволосая девушка за письменным столом, спросив его фамилию, сняла телефонную трубку.
— Мистер Миранда через пять минут будет в вашем распоряжении.
Джеф подошел к окну и посмотрел через долину на холм, по которому ползали экскаваторы и бульдозеры. Коричневой дымкой поднималась вверх пыль и с утренним бризом двигалась на город. Там явно строился новый жилой квартал.
Джеф еще стоял там, когда стук каблучков заставил его повернуть голову. Блондинка весьма светского вида в облегающем платье шла ему навстречу. У нее была пышная, но подтянутая фигура, чуть грубоватое, очень загорелое лицо с широкими скулами. Длинные волосы цвета спелой соломы оттеняли голубые глаза, которые смотрели несколько вызывающе.
— Привет, — улыбнулась она. — Вы Джеф Лейн, не так ли?
— Да, — ответил Джеф, одновременно приходя к выводу, что цвет волос у нее естественный. Она была приблизительно его возраста.
— Я — миссис Миранда, — сказала она. — Арнольд уже много нам о вас рассказывал.
— Вот как?
— Я бы охотно с вами побеседовала, если время вам позволяет… Буду ждать вас в машине, — продолжала она, словно все уже было решено. — Это голубой «бьюик» напротив, на другой стороне улицы, к сожалению, очень неудачно припаркованный. — Она улыбнулась. — Вы не сможете его не заметить.
Когда она вышла, секретарша на вопросительный взгляд Джефа указала на приемную.
— Последняя дверь, — подсказала она.
Кабинет Луиса Миранды был столь же впечатляющим, как и он сам. Угловая комната была полностью облицована темным деревом, за исключением огромной книжной стенки, и обставлена тяжелой дорогой мебелью. Адвокат оставался стоять, пока Джеф усаживался, улыбнулся и сложил на столе загорелые холеные руки. На мизинце его левой руки сверкал крупный сапфир.
— Что я могу для вас сделать, мистер Лейн?
— Дать мне кое-какие справки, если это позволяет ваше положение адвоката моего брата, — ответил Джеф.
Он закурил и начал с вопроса, знает ли Миранда, почему он находится в Каракасе. После утвердительного ответа Лейн стал объяснять положение в «Лейн мэнифэкчуринг компани», и Миранда терпеливо дослушал его до конца. Потом адвокат задал несколько вопросов, чтобы удостовериться, правильно ли он представляет себе общую картину.
— До сих пор компания оставалась семейным предприятием?
— Да.
— А что вы производите?
— Последние годы мы почти полностью специализируемся на муфтах сцепления.
— Для автомобилей?
— Нет, для любого типа двигателей, независимо от размеров и мощности. Мы используем новый принцип передачи. В основном наши муфты применяются для посудомоечных, стиральных машин, центрифуг, смесителей, станков. В результате меньше изнашиваются моторы, ходовая часть и подшипники и снижаются расходы на эксплуатацию.
— Ага, — протянул Миранда. — И по причине налогов, а также чтобы погасить банковский кредит, вы четыре года назад решили часть акций пустить в свободную продажу. Исходная тысяча акций, принадлежавших вашей семье, была разделена на двести частей каждая, что дало в совокупности двести тысяч акций. Ваша семья сохранила пакет в девяносто тысяч акций и тем самым — контроль над фирмой. И теперь вы хотите избежать такого варианта, когда холдинговая компания «Тейлор Техас», которая тем временем успела скупить большую часть акций, находившихся на рынке, может одержать верх?
— Да, — кивнул Джеф. — Как вы совершенно верно сказали, они скупили все доступные акции, и если получат большинство — пятьдесят пять процентов — они либо произведут обмен пакета акций, либо воспользуются наличными деньгами, чтобы повысить дивиденды, поднимут цены и потом все продадут. Если Арнольд на их стороне, мы проиграли.
Он погасил сигарету и перевел разговор на Карен Холмс.
— Она говорила с Арнольдом вчера, — сказал он. — Я хотел бы знать, говорил ли он вам, как относится к делу и что за предложение получил от мисс Холмс.
— Он сказал, что мисс Холмс предлагала премию.
Джеф задумался. То, что он услышал, ему совершенно не нравилось. Нахмурив брови, он бессознательно закусил нижнюю губу. Но поскольку в данный момент ничего предпринять он не мог, Джеф заговорил о Карле Уэббе и порученном тому задании в Каракасе.
И снова Миранда внимательно слушал. Лицо его оставалось невозмутимым и не выражало ни малейшего удивления.
— Что мне хотелось бы теперь знать, — закончил Джеф, — так это мог ли Арнольд достать такую крупную сумму наличными. С одной стороны, я полагаю, вряд ли он бы отважился вызывать сюда Карла Уэбба, если бы денег не было, но с другой стороны…
— Он мог ее достать и сделал это.
Миранда откинулся назад и положил руки на подлокотники кресла. Голос его стал слегка насмешливым.
— Сдержанность не относится к числу достоинств вашего сводного брата. Он был и остается слишком много о себе воображающим человеком и склонен к хвастовству.
Адвокат перевел взгляд на окно.
— С тех пор как он поселился в Каракасе, дела у него идут неплохо. Он является генеральным представителем нескольких иностранных фирм и довольно прилично на этом зарабатывает. Кроме того, он иногда балуется спекуляциями. Не всегда успешно. Но недавно он провернул одно хитрое дело. Два года назад он купил пять или шесть гектаров земли в районе Валле Арриба, вблизи гольф-клуба. Он проложил дорогу, построил дом и поделил остаток земли на участки. Насколько мне известно, дом и все остальное обошлось ему в сто тысяч боливаров. Сейчас ему предлагают за них триста тысяч.
— Черт побери! — воскликнул Джеф. За один боливар давали тридцать центов, и Джеф перевел в уме стоимость имущества в доллары. — Девяносто тысяч долларов из тридцати! Неплохо, — заметил он вслух.
— Оставшиеся одиннадцать участков, по пол-акра в каждом, он сохранил на продажу, и каждый стоит сегодня пятнадцать тысяч долларов. В понедельник он продал все одиннадцать примерно за сто тридцать пять тысяч долларов — четыреста пятьдесят тысяч боливаров. Мне это известно потому, что я составлял договор.
— Он сказал вам, зачем продает?
— Говорил о каких-то неприятностях в Штатах и что ему необходимы сто двадцать тысяч наличными, чтобы иметь возможность вернуться.
— Он мог получить такую сумму наличными?
— У нас в Венесуэле валюта твердая, — пояснил Миранда. — Она принимается во всем мире. И каждый может здесь в банке получить доллары в обмен на боливары. Но так как боливары можно без проблем обменять в любой стране, спрос на доллары в венесуэльских банках невелик.
Конечно, без предварительного заказа обменять такую крупную сумму нелегко. Однако Грейсону было сделано предложение погасить свои долги в боливарах. Я почти уверен, что у него вчера были наличные, и после того, что вы мне рассказали, я склонен считать, что Бейкер должен был служить посредником.
— У вас сложилось впечатление, что Грейсон действительно собрался вернуться в Штаты?
— Я убежден, он собирался это сделать.
Миранда подался вперед и взял стопку документов, лежавших на письменном столе.
— Я ответил на ваши вопросы, мистер Лейн? — спросил он.
Джеф поблагодарил и встал. Однако, прежде чем распрощаться с этим человеком с тонким породистым лицом, он, повинуясь непонятному импульсу, задал еще один вопрос:
— А как здесь относятся к Грейсону? Его любят?
— Некоторые — возможно. Он может быть обворожительным, когда захочет или когда это ему нужно.
— А вы, мистер Миранда?
— Что касается меня, — ответил Миранда, — я испытываю к нему глубокую антипатию. Для меня он был и остается плохим человеком.
Джеф сразу же увидел «бьюик». Он был того же цвета, что и глаза миссис Миранды. Она улыбнулась ему и открыла дверцу — Джеф понял, что должен сесть. Когда он разместился рядом с ней на кожаном сиденье, она спросила:
— Куда? Я с удовольствием доставлю вас куда угодно, а тем временем мы побеседуем.
— Пожалуйста, к отелю.
— К «Тукану»? Хорошо!
Она сидела за рулем очень прямо, и это дало Джефу возможность как следует рассмотреть ее профиль. Брови ее были тонко подведены, рот со слишком тонкой верхней губой говорил о страстях и бурном темпераменте. Ее руки были еще более загорелыми, чем лицо. Голос звучал оживленно, но с некоторым холодком.
— Арнольд нам рассказывал о своем наследстве, — начала она. — Это действительно так?
— Если он в ближайшие тридцать дней вернется и потребует его — да.
— Он сказал, что оно состоит из акций вашей фирмы.
— Верно, — согласился Джеф; его начало удивлять, почему ее это так интересует.
Он следил, как она управляла автомобилем в интенсивном потоке, и вдруг резко затормозила, когда грузовик вывернул из переулка прямо перед их радиатором. Она что-то процедила сквозь зубы, похожее на проклятие, и со всей силой жала на сигнал, пока не пришла в себя.
— Он будет богат? — вдруг спросила она, словно ничего не случилось.
Джеф улыбнулся.
— Едва ли.
— О? Разве он получит мало акций?
— Очень много; но фирма наша небольшая.
— Сколько?
— Тридцать тысяч. — Тут он вдруг решил, что стоит все ей сказать, пожалев ее старания выпытать все по частям. — На бирже они сейчас идут по пятнадцать тысяч.
Наморщив лоб, она прикинула в уме сумму.
— Четыреста пятьдесят тысяч? — протянула она и добавила: — Неплохо…
Судя по тону, сообщением она была довольна.
Джеф с удивлением смотрел на женщину. Она носила слишком много драгоценностей. На одной руке изумруд не менее четырех-пяти карат, на другой — кольцо с аквамаринами и бриллиантами. И наручные часы, золотой браслет которых был богато украшен бриллиантами. Он спросил себя, почему она так настойчиво интересуется деньгами. На губах ее теперь играла тихая улыбка; лицо приняло мечтательное, но замкнутое выражение — она узнала теперь все, что хотела.
— Вы знакомы с его женой? — спросил он.
— Простите? — Она взглянула на него, но, казалось, не могла сразу оторваться от своих мыслей. — О да! Я ее знаю!
— Что она из себя представляет?
— Что? — женщина пренебрежительно рассмеялась. — По-моему, — с оскорбительной откровенностью заявила она, — она холодна как рыба.
— Вы думаете, она хочет вернуться в Штаты?
Не скрывая, что ей это совершенно безразлично, женщина ответила:
— Не имею ни малейшего понятия.
Она остановила машину перед отелем, и самодовольная улыбка исчезла с лица. Теперь оно выглядело озабоченным. Когда Джеф благодарил ее за любезность, отвечала равнодушно, и чувствовалось, что вопрос Джефа испортил ей настроение.
Проследив, как она отъезжала, Джеф вошел внутрь. Он хотел попытаться еще раз отыскать Грейсона, но человек за стойкой портье нарушил его планы. Через служащего отеля, который исполнил обязанности переводчика, Джеф узнал, что это сотрудник полиции с поручением от Рамона Цуметы доставить его в «Сегурналь».
Хулио Кордовес ждал у справочного бюро «Сегурналь», пока Джеф закончит разговор с Цуметой. Джеф излагал для протокола события вчерашнего дня. Поскольку была уже половина второго, он охотно принял предложение Кордовеса пообедать вместе.
— Ресторан «Нормандия» очень неплох, — посоветовал маленький детектив. — Полагаю, у них уже время обеда. Чуть дальше к центру есть еще «Париж». Очень старый, но очень хороший. Или, может быть, вам приятнее познакомиться с «Американским клубом»?
— Это далеко?
— Нет, — заверил Кордовес и зашагал впереди к своей машине. Казалось, он был горд тем, что может показать Джефу «Американский клуб», который когда-то был простым отелем. Кордовес вел Джефа мимо отдельных кабинетов, через дворик, который, видимо, должен был в особых случаях по-праздничному освещаться, и бар, где пятеро американских бизнесменов, потягивая мартини, играли в покер.
Джеф заказал омлет, салат и чай со льдом, в то время как Кордовес остановился на курице с рисом. Не дожидаясь расспросов Джефа, он рассказал последние новости.
— Я узнал результаты вскрытия. Пуля вошла сюда, — он указал на груди место примерно на три пальца ниже сердца, — и застряла в позвоночнике.
Джеф пил чай и вертел в пальцах сигарету, пока ему вдруг не стало ясно значение услышанного.
Уставившись в потолок, он прищурился.
— В позвоночнике? — спросил он задумчиво. — А как тогда с телефонным звонком в семь минут девятого?
— Бейкер не звонил. Нельзя с уверенностью утверждать, что он умер сразу, но если нет, то все равно был парализован. Значит, не мог набрать номер. Врач считает, что он не мог даже снять телефонную трубку.
— Но кто-то ведь звонил!
— Да, — ответил Кордовес и некоторое время помолчал. — Вы говорили с Грейсоном? — спросил он затем.
— Еще нет. Вы знаете, где он живет?
— Да.
— Тогда поехали к нему. Если его нет дома, попытаюсь поговорить с женой.
— У Грейсонов живет еще один человек, — сообщил Кордовес, когда Джеф получил счет.
— Вот как?
— Сеньор Фиск. Дадли Фиск.
— И почему он там живет, как вы полагаете?
— Говорят, он старый друг Грейсона. Прибыл сюда он полтора года назад и стал кем-то вроде ассистента у вашего сводного брата. Грейсон ведь мнит себя очень важной персоной, так что у Фиска должна быть масса всяких мелких обязанностей. Впрочем, — он придвинулся ближе и понизил голос, — он тоже был вчера вечером в отеле, вместе с мистером Грейсоном.
Карие глаза Джефа насторожились.
— Откуда вы это знаете?
— Я их видел. Я подвез сеньора Бейкера к отелю и спросил, будут ли у него для меня поручения. Сначала он сказал, что нет, но потом решил, что мне, пожалуй, лучше подождать. Автомобиль я поставил на стоянку такси. Там я заметил и ваше появление, хотя тогда еще не знал, кто вы такой. Потом появился и Грейсон, а вслед за ним — машина с миссис Грейсон за рулем.
Он сделал извиняющийся жест.
— Естественно, я ничего тогда не заподозрил. Зато сегодня утром, вспомнив это, спросил себя, зачем они, собственно, могли приехать.
— Это происходило около половины восьмого? — уточнил Джеф.
— Да, приблизительно.
— И что произошло дальше?
— Женщина осталась в машине, а Фиск пошел к отелю, не к главному входу, а налево за угол, где бассейн и кабинки. С той стороны, где ваш номер. Оттуда тоже можно войти в отель.
— И долго он там пробыл?
Кордовес вздохнул.
— Этого я вам сказать не могу. Понимаете, вчера я просто не счел это достойным особого внимания. Когда вы прибыли, их не было всего лишь несколько минут.
— То есть это было около восьми?
— Возможно.
Поскольку больше нечего было добавить, тема оказалась исчерпанной. Они пошли обратно к машине, и по пути Кордовес показал себя отличным гидом. Он, казалось, действительно был рад показать американцу признаки прогресса своего родного города. Однако Джеф слушал только вполуха.
Парк «Лос Кобос» раньше с наступлением темноты становился опасным местом, рассказывал маленький детектив, но сейчас, по его уверениям, стал весьма ухоженным и даже освещался с наступлением темноты. Каждый раз, сворачивая в новую улицу, он объявлял ее название. Они проехали мимо современного стадиона — «Бейсбол-парк», а неподалеку от него возвышался «Эстадио олимпико».
— Для футбола, — пояснил Кордовес, а через несколько сот метров показал налево, на отдельно стоящий новехонький небоскреб.
— «Креол Петролеум», — сообщил он. — Вы о них уже слышали?
Джеф хмыкнул.
— Пять лет назад я купил несколько сот акций этой компании. Три года назад прикупил еще.
— Эта фирма принесла стране уйму денег, — заметил Кордовес, поворачивая на широкую асфальтированную улицу, по которой поток машин двигался организованно и быстро.
— Наш хайвей, — пояснил Кордовес с гордостью, — Авенида де ла Мерседес, — добавил он, свернув направо, где, преодолев подъем, они наконец остановились перед прекрасно расположенным домом, который в Штатах отнесли бы к категории «резиденций».
— Я подожду, — сказал он, — вам здесь трудно будет найти такси.
Темнокожая горничная приняла у Джефа визитную карточку и оставила его ждать в холле. Женщина, которая вскоре вышла навстречу, выглядела стройной, хорошо сложенной и интеллигентной. Волосы цвета платины очень шли к ее внешности. Но ее улыбка была скорее вежливой, чем сердечной, когда, поздоровавшись, она представилась как Диана Грейсон.
Крепко пожав его руку, она провела гостя в большую прохладную гостиную. Там одна стена состояла целиком из стекла и выходила на огромный, ухоженный газон, обнесенный оградой. Сев на диван, хозяйка достала из серебряной коробки сигарету и нервно постукивала ей по крышке, пока Джеф не подал огня. Потом глубоко затянулась и закинула ногу на ногу.
— Арнольд говорил, что вы, возможно, зайдете. К сожалению, его нет дома. И я не могу вам сказать, где он.
— Но вы знаете, зачем я приехал?
— О, да. Он мне рассказывал.
— А вы не знаете, намеревался он…
Она подняла руку, прерывая. Теперь ее улыбка стала принужденной, голос — высокомерным. В ее прямой, откровенной манере было что-то дикарское, словно у нее пропало желание скрывать давно гложущую ее досаду.
— Полагаю, мы оба сэкономим время, если я скажу, что с некоторых пор я не знаю больше, что Арнольд делает или какие строит планы. Три года, как я замужем за ним, и, откровенно говоря, сыта этим по горло.
Джеф не представлял, что он должен ответить. Ситуация была крайне неприятной.
— Вы… Вы не ладите друг с другом? — выдавил он наконец.
— Можно сказать и так.
— Вы поженились в Лас-Вегасе?
— Это было просто заблуждением, — ответила она сухо. — Мой первый муж был славным парнем, но пьяницей и человеком слабовольным. Арнольд казался совершенно другим.
— Но вы все-таки остались с ним, — возразил пораженный Джеф.
— О да, — она подалась вперед и со злостью вдавила сигарету в пепельницу. — Да, я осталась с ним. Я могла вернуться в Штаты, но осталась бы при этом с пустыми руками. Я могла бы там оформить развод, но весьма сомневаюсь, что смогла бы добиться от него пособия.
От первого мужа я получила некоторую компенсацию. Когда в поисках счастья мы прибыли сюда, я все еще была влюблена или, по крайней мере, мне так казалось. Тут Арнольд затеял множество сделок. Он рассказывал мне обо всех своих делах, а я подписывала чеки. Неприятность состояла в том, что все неудачи приходились на меня, а успехи — на него. Теперь у меня больше нет ни гроша, не считая кое-каких драгоценностей — подарков первого мужа. Я и думать не хочу, чтобы просто уйти и тем самым облегчить ему жизнь, нужно сделать так, чтобы он дал мне приличное возмещение.
Она не стала объяснять, что подразумевает под словами «облегчить жизнь». Отвела взгляд, и постепенно на лицо вернулось прежнее выражение и улыбка стала естественной и приветливой.
— Входите, Дадли, — бросила она.
Лейн оглянулся. Увидев входящего мужчину, встал.
— Это мистер Лейн, — представила хозяйка. — Дадли Фиск.
— Добрый день, мистер Лейн, — сказал Фиск, подавая руку. Он был круглолицым и толстощеким, с белокурыми волосами. Носил очки. На вид был спокоен и приятен в общении, и хотя показался Джефу личностью бесцветной, улыбался весьма непринужденно.
— Садитесь, Дадли, — предложила женщина. — Мистер Лейн спрашивал о планах Арнольда, и я вынуждена была сказать, что не имею о них ни малейшего представления.
— Вам известно о деньгах, которые он присвоил в отеле «Вествинд»? — спросил Джеф, которому просто захотелось сменить тему разговора. И заметил, что улыбка ее вновь исчезла, губы крепко сжались.
— Ничего не знала до последних дней, — отрезала она. — Если бы я хоть о чем-то догадывалась!.. Нет, я только обратила внимание, что он после нашей свадьбы безумно спешил покинуть Штаты. Я тогда задавала себе вопрос, почему он стал таким нервным и неуравновешенным… А его наследство велико?
— Не могу сказать наверняка, — ответил Джеф. — Все зависит от общего курса акций. Вероятно, от четырехсот до пятисот тысяч.
— Долларов?
Джеф кивнул.
— Полагаю, вы знаете, что он продал здесь часть своего имущества?
Она бросила короткий взгляд на Фиска.
— Часть? Все — за исключением этого дома, — горько бросила она.
Джеф помедлил, пытаясь составить собственное мнение и определить роль Дадли Фиска, на которого женщина смотрела с доброжелательной улыбкой и от которого, как он заметил, очевидно, очень зависела.
— Вы прибыли в Венесуэлу в качестве помощника Арнольда, мистер Фиск? — спросил Джеф.
— Я вначале тоже так думал, — ответил Фиск. — Нет, это моя судьба, — с удивительной откровенностью продолжал он, — стать жертвой скверной мальчишеской влюбленности, от которой я долго зависел. Познакомился я с Арнольдом в последний год его учебы. В нем было все, чего недоставало мне. Высокий, красивый, хороший спортсмен… У него водились карманные деньги, и он был готов поделиться ими с каждым, кто играл при нем роль шута или мальчика на побегушках. В то время я был чрезвычайно горд, что он выбрал меня, так как я жил на стипендию и должен был сам зарабатывать на карманные расходы. Однажды Арнольд даже отбил у меня девушку — особого труда ему не стоило, — но и это не открыло мне глаза. Он был для меня колоссальным парнем, а я его приятелем. Все, что бы он ни делал, никогда не казалось мне дурным.
Когда полтора года назад он мне написал, я был агентом по сбыту печатной продукции в Нью-Йорке и, видит Бог, рекордов не ставил. Арнольд расписал здешнюю жизнь в самых ярких тонах, рассказал о бешеных деньгах, которые тут будет зарабатывать. Ему нужен был помощник, и это якобы могло стать главным шансом в моей жизни.
Он махнул рукой.
— Может быть, я все еще находился под впечатлением давних обстоятельств, или просто надоела мне моя работа… Как бы там ни было, я приехал — и стал «прислугой за все». Я — так называемый «ассистент» в его конторе. Я получаю жалованье, хотя и не такое, как было обещано, но при этом у меня бесплатное питание и жилье. Что еще нужно козлу отпущения, если у него нет дома?
Фиск еще некоторое время продолжал в том же духе, но Джеф почти не слушал. Его мысли были о другом, но он чувствовал, что Фиск говорил правду. Этот человек, вероятно, стыдился своего безволия и покорности, но виной тому была слабость характера. У Джефа создалось впечатление, что, в сущности, Фиск был славным парнем, может быть даже симпатичным, но не обладавшим достаточными целеустремленностью и честолюбием. Неудачи явно исчерпали запас его энергии, и потому он привычно списывал всю вину на собственные ошибки.
Несмотря на это, лишь одно его присутствие преображало Диану Грейсон. При взгляде на него исчезала ее чопорность и, казалось, расцветали все женственность и нежность, на которые она была способна. Хотя, доверяясь ему, она снова могла совершить ту же ошибку, это явно было для нее утешением и необходимостью.
— Знали вы, зачем Арнольду понадобились наличные, миссис Грейсон? — спросил Джеф, когда Фиск умолк.
— Я не совсем понимаю, о чем вы!
Джефу пришлось рассказать о Карле Уэббе и о том, что Гарри Бейкер должен был выступить в качестве посредника.
— Вы знали, что Арнольд вчера вечером с наличными отправился в «Тукан»? — спросил он.
— В самом деле?
— Вы этого не знали? Однако вы следили за ним, или это не так?
— Что вы сказали?
— Вы и мистер Фиск вслед за вашим мужем подъехали к отелю «Тукан». — Он взглянул на Фиска. — Вы вошли в отель через боковой вход. Как долго вы там пробыли?
Фиск покосился на женщину, как бы ожидая от нее помощи, которую она тотчас и оказала протестующим и убедительным тоном.
— Я не знаю, откуда у вас такая информация, — заявила она. — Но могу сказать вам следующее. Мы не следили за Арнольдом и не ездили в отель.
— Вы знали о деньгах? — Джеф не отступал. — Луису Миранде это было известно. Кто еще мог знать?
Пожав узкими плечами, она встала. Взгляд ее стал холодным, тон — резким.
— Сожалею, — заявила она, — может быть, вам лучше спросить Арнольда. Возможно, он сейчас в конторе.
Джеф встал. Он понял — пришло время уходить. Кажется, он немного разобрался в характерах этой пары, и женщина оказалась сильнее. Безотрадность существования изранила ее чувства, но она не сдавалась. То, что она презирала своего мужа, казалось очевидным, но одновременно Джефу было ясно, что она хладнокровно рассчитывает заставить его заплатить по-крупному за все причиненные ей страдания.
— Когда был обнаружен труп Бейкера, — сказал он, — денег в номере не было. Я твердо убежден, что Арнольд собирался заплатить — он все еще испытывал слишком большой страх перед хозяевами отеля «Вест-винд». Тот, у кого сейчас эти деньги, должен нести ответственность за убийство.
Теперь она смотрела ему прямо в лицо. В улыбке ее было столько самодовольства, что Джеф едва не вышел из себя. Если она и была хоть в малейшей степени обеспокоена, на лице это никак не отражалось.
— Я охотно получила бы их, — сказала она. — Учитывая, что по праву большая их часть все равно принадлежит мне.
Как только покидаешь Авениду Урданета — широкую магистраль, рассекающую город — улицы становятся узкими и переполненными транспортом, а дома вокруг — прижатыми друг к другу, старыми и ветхими. На крутых улицах в основном однорядное движение, и потому Хулио Кордовес, который направлялся в «Сегурналь», вынужден был высадить Джефа на углу.
К этому часу узкая улица уже оказалась в тени. Машины были припаркованы на тротуаре, чтобы освободить хотя бы середину проезжей части. Джеф миновал облупленный фасад магазина с радиоприемниками и проигрывателями в витрине, потом ворота гаража, через которые был виден двор с бензоколонкой, и наконец подошел ко входу в здание, справа от которого красовались две потускневшие бронзовые таблички. На одной из них стояло:
«ГРЕЙСОН ИНКОРПОРЕЙТЕД»
Внутри было темно, узкая лестница вела в холл на втором этаже. Джеф поднимался, спрашивая себя, почему Грейсон обосновался именно здесь, но, распахнув тяжелую деревянную дверь в контору, с удивлением констатировал, что его сводный брат устроился тут весьма удобно. Он оказался в первом из трех помещений, которые все выходили на одну сторону — во внутренний двор, где росли большие старые деревья. Толстые каменные стены сохраняли приятную прохладу, снаружи не проникало ни звука. Старинный паркет был покрыт ковром, кресла и диван обиты зеленой кожей. У большого окна стоял письменный стол секретарши, с которой Грейсон в этот момент прощался самым нежным и сердечным образом.
Темноволосая, элегантно одетая девушка держала в руках сумочку и перевязанный пакет, смеялась во все горло и что-то возражала по-испански. Грейсон, без пиджака, обняв сотрудницу за плечи, хотя и заметил Джефа, продолжал целовать ее в обе щеки. Потом проводил до дверей, распахнул их и на прощание отвесил хороший шлепок по выпуклой попке. Секретарша взвизгнула и, хихикая, удалилась.
Но едва Грейсон снова закрыл дверь, его поведение тут же изменилось. Рот под тоненьким усиками сжался, загорелое лицо искривила гримаса, блеклые глаза стали надменно-враждебными. Голос прозвучал холодно, нетерпеливо, укоризненно.
— Какого черта тебе здесь нужно? — прошипел он.
— Ты прекрасно знаешь, что я хочу, — ответил Джеф, попытавшись подавить в себе антипатию к сводному брату.
— Не сегодня, — бросил Грейсон, повернулся на каблуках и вышел в коридор, который вел из приемной в большое элегантное помещение с тяжелой массивной мебелью. — Некогда, мой дорогой, я занят более важными делами.
Джеф увидел огромных размеров письменный стол и гигантский диван. Сквозь открытую дверь видна была ванная комната, в нише — обогреватель, шкафчик с бутылками и холодильник. По-видимому, Грейсон придавал большое значение поддержанию в своем офисе приятной атмосферы, но сейчас ему не хватало его обычной самоуверенности. Он поправил бумаги в коробке на письменном столе, причем руки были при этом неспокойными и неуверенными. Казалось, он находится во власти нервного напряжения, с которым не мог справиться. Но когда Джеф вспомнил о Карле Уэббе и его здешнем задании, причина такого поведения стала ему ясна.
— Ты нашел деньги?
Грейсон обернулся.
— Какие деньги?
— Деньги, которые ты вчера вечером принес в «Тукан»?
Грейсон провел языком по усикам.
— Что ты об этом знаешь?
— Только то, что кто-то их похитил, прежде чем Бейкер успел передать их человеку из «Вествинда».
Джеф стал рассказывать о своем разговоре с Карлом Уэббом, но потом остановился, так как отдавал себе отчет, что это его в конце концов не касается и он должен заниматься собственными делами.
— Смотри, Арни! — начал он.
— Это ты смотри! — Грейсон не только не дал ему возможности продолжать, но и двинулся на него. Лицо его побледнело, глаза угрожающе пылали. — Я сказал тебе — уходи! Я не шучу.
Джеф не отступил.
— Я только хочу получить твое слово, что ты не доверишь свою долю людям из «Тейлор Техас». В конце концов, я вообще мог не приезжать сюда.
— Ха! — язвительно выкрикнул Грейсон. — Только это у тебя не выйдет. У тебя совесть нечиста. Ты обещал своему старику меня найти. И не смог бы спать ночами, если бы не попытался этого сделать. Нет, что делает тебе честь, так это то, что ты — простак! А теперь будь ты проклят — и убирайся!
Он схватил Джефа за руку и попытался подтащить его к двери. Джеф напрягся и не двинулся с места. Нечто, копившееся в нем долгое время, требовало выхода. Слишком долго его жизнь была связана со сводным братом, и ни разу он не пытался покончить с этим. Зато теперь ему доставляло почти дикое удовольствие сопротивляться.
Он не собирался затевать драку, он просто бросал вызов. Молниеносно повернувшись кругом, освободил руку из хватки Арнольда и оттолкнул сводного брата от себя. Тот или не понял, что Джеф просто отказывается от схватки, то ли ему все было безразлично, но он тотчас атаковал Джефа, и причем совершенно необычным манером.
Позже Джеф себя спрашивал, где Грейсон мог перенять такую тактику, но тогда он только ощутил, что ногу пронзила невероятная боль, когда Грейсон нанес удар по голени. Вздрогнув, он машинально схватился за ногу, и в этот миг Грейсон нанес ему удар в челюсть.
Голова Джефа дернулась, боль в ноге была забыта. Сейчас у него было только одно желание: поставить на место человека, причинившего ему так много зла.
Его несколько удивило, как легко удалось ударить головой Грейсона в солнечное сплетение, а затем, когда тот согнулся и готов был упасть, ударом в подбородок снова привести его в вертикальное положение. Потом тот рухнул на колени, и Джеф отошел.
Грейсон упал на бок, протянул руку, чтобы опереться, застонал и потряс головой, как собака, вышедшая из воды.
— Вставай! — скомандовал Джеф.
Грейсон оставался в том же положении. Лицо его было искажено от ярости, щека начала опухать.
— У меня в столе револьвер, — произнес он дрожащим от ярости голосом. — Если я встану, я убью тебя!
Джеф хотел ответить откровенно и вынудить Грейсона все же попытаться это сделать, когда его стала бить внутренняя дрожь и ему стало ясно, что он не сможет больше сдерживать свою ярость и лучше уйти, пока не случилось худшего. Лейн медленно повернулся и покинул контору.
Только когда он вышел на улицу, наступила реакция. Джеф тяжело дышал, колени его дрожали, и странное чувство слабости охватило его. Джеф пересек улицу и оглянулся на здание, которое только что покинул. Ему хотелось забыть обо всем окружающем, когда знакомый голос вывел его из удрученного состояния.
— Привет!
Джефу нужно было встряхнуться и вспомнить, где он находится, прежде чем он узнал фигуру с покатыми плечами, волосами серо-мышиного цвета и волосатой грудью под распахнутой спортивной рубашкой — Дэн Спенсер.
— Я как раз выскочил выпить пивка, — сообщил он.
— Выскочил? — переспросил Джеф, не поняв.
— Ну да, «Бюллетень» вон там, наискосок на той стороне.
Он схватил Джефа за руку и одним махом повернул к себе.
— Ну как, — благодушно спросил он, — вы со мной?
Джеф сделал отрицательный жест, пытаясь вежливо отказаться. Если в этот момент он чего-то и хотел, то не чужого общества. Он должен был уйти отсюда, должен был как следует подумать. Он извинится, если нужно, и уйдет.
— Нет, большое спасибо, — сказал он. — Не сейчас. Я… Я договорился о встрече. — Он взглянул на часы. — К тому же слишком поздно.
Он заметил, что Спенсер с любопытством его разглядывает, но ничего не мог поделать. Ему хотелось избавиться от испытующих глаз, и он просто повернулся и торопливо зашагал прочь. Но, не доходя до угла, замедлил шаг. Рядом была Авенида Урланета.
У светофора он свернул направо, дошел до ближайшего перекрестка и пересек там улицу. Он не знал ни куда направляется, ни что собирается делать. Шагал он медленно, но дрожь в коленях прошла, дыхание успокоилось. Резкий свисток полицейского заставил его вздрогнуть, и Джеф осознал, что бесцельно блуждает по улицам.
Правая сторона рта горела. Он провел языком по больному месту и почувствовал что-то влажное и соленое. Достал носовой платок, приложил — тот пропитался кровью. Скрипя зубами и тихо чертыхаясь, Джеф заметил бар.
Первую порцию виски он выпил не разбавляя. Это сразу помогло, приведя в норму желудок. Во вторую порцию он добавил ледяной содовой воды, которую подал официант, и стал пить не спеша. Он не знал, как долго там сидел, так как снова погрузился в невеселые мысли. Ссадины на правой руке напомнили все подробности невеселой встречи. Нет, он не раскаивался, Грейсону нужно было дать отпор, но его стали одолевать сомнения, когда он попытался понять, почему Грейсон так вспыльчив и непримирим.
Очевидно, Грейсон кого-то ждал и находился в напряженно-возбужденном состоянии, не имевшем отношения к его наследству. Но чего же он так опасался, что спешил отделаться от Джефа? Боялся нежелательной встречи? С кем? С Уэббом? С Карен Холмс? Предположим, Грейсон разузнал, где находятся исчезнувшие деньги. Предположим…
Джеф оставил свои гипотезы и опорожнил стакан. Он внезапно понял, что с его стороны глупо было уходить. Нужно было ждать у входа, чтобы выведать, кого ждал его сводный брат. Он спросил себя, имеет ли смысл вернуться назад и тем самым, может быть, разгадать причину агрессивности Грейсона.
Он не представлял, как долго пробыл в баре, но хотел, по крайней мере, попытаться. Была слабая надежда, что он еще успеет вернуться в контору брата, прежде чем будет слишком поздно. Торопливо покинув бар, Джеф постарался сориентироваться по названиям улиц и не терять времени. Вскоре он добрался до переулка, где помещалась контора. Запыхавшись, остановился перед входом и, только поднимаясь по темной лестнице, поверил, что сумел не заблудиться.
Входить или нет? Он не знал, что ждет его за тяжелой деревянной дверью. Положив руку на ручку, тихо повернул ее, чуть приоткрыл дверь и прислушался. Ничего не было слышно. Кровь шумно стучала в висках. Он еще приоткрыл дверь. Ничего…
Джеф боком проскользнул в дверь и обнаружил, что он один. В приемной было пусто, все двери открыты. Опасаясь, что пришел слишком поздно, он закрыл за собой дверь. Напряжение спало. Переведя дух, он выглянул через окно во двор. Потом медленно прошел к кабинету, не представляя себе, что он там, собственно, ищет.
Когда он подошел к двери, первый взгляд упал на коробку для бумаг, все еще стоявшую на прежнем месте на письменном столе. Недоуменно нахмурившись, Джеф шагнул в комнату. И увидел Арнольда Грейсона.
Тот лежал почти на том же месте, где оставил его Джеф. Изменились только две вещи: тогда он опирался на руку, а теперь лежал навзничь. Да куртка, которая висела на спинке стула, теперь валялась на полу, словно кто-то обыскал ее и отшвырнул. И даже не приближаясь к Грейсону, Джеф заметил и другое: вместо единственного синяка на челюсти его прежде загорелое лицо было посиневшим и обезображенным отвратительными кровоподтеками.
В первый момент, когда Джеф, вытаращив глаза, уставился на безжизненное тело у своих ног, ему не приходило в голову, что Арнольд Грейсон мертв. Он видел, что того жестоко били по голове каким-то предметом, оставившим эти кровоподтеки. Одно ухо было сильно повреждено, и волосы над ним спеклись в засохшей крови. Руки лежали на полу, раскинутые над головой, и под ногтями тоже заметны были следы крови.
Это ужасное зрелище вызвало у Джефа тошноту. Он опустился на колени рядом со своим сводным братом, позвал его по имени, потряс за плечи. Затем попытался его усадить и снова звал по имени.
Никакого ответа. Голова Арнольда упала на плечо, и к тошноте у Джефа прибавился неприкрытый страх. Он приложил ухо к груди брата, и когда понял, что слышит лишь стук собственного сердца, панически стал сжимать запястье Грейсона. Затаил дыхание…
Пульса не было.
Поднявшись, Джеф тяжело вздохнул. Он не способен был трезво рассуждать и отвернулся от убитого, чтобы снова овладеть своими нервами и разумом. Лейн вытер потные руки о штаны, и пальцы свело судорогой. Тут в памяти всплыло, что Грейсон говорил о револьвере. Лейн подошел к письменному столу и выдвинул все ящики один за другим. Все они были пусты. Револьвера и в помине не было. Только коробка для бумаг осталась на месте. Крышка ее была не заперта.
Лейн открыл ее, совсем не ожидая, что обнаружит там пропавшие деньги. Но, перебрав бумаги и конверты, в самом низу наткнулся на чековую книжку.
Джеф просмотрел последние записи и понял, что Грейсон действительно добыл необходимую сумму. Это подтверждалось написанным словом «наличные» и рядом — цифрами: 400 000 боливаров. Эквивалент 120 000 долларов. В графе «приход» рядом с указанием числа и месяца значилась сумма в 450 000 боливаров; именно ее упоминал Луис Миранда.
Взглянув на нужные ему цифры, Джеф просто из любопытства скользнул взглядом по другим записям, но задержался на слове «авиакомпания».
Прочтя его вслух, Джеф наморщил лоб. Авиакомпания? Он перевернул страницу, и здесь тоже кое-что привлекло его внимание. Расход в 300 боливаров сопровождался пометкой «Спенсер».
Еще через две страницы Джеф нашел такую же запись. Теперь он просмотрел всю чековую книжку и установил, что первая запись такого рода была сделана четыре месяца назад.
Убрав чековую книжку обратно в коробку, Джеф вынул конверт с красно-синей эмблемой известной авиакомпании. В нем лежали два билета в Нью-Йорк на следующий день, с указанием номера рейса и времени вылета. Один билет был выписан на имя Арнольда Грейсона, второй — на М. Миранду. И еще до того, как Джеф смог осмыслить это открытие, он услышал из соседней комнаты металлический лязг.
Джеф вздрогнул, его мышцы напряглись. Кому-то нужно было войти в контору. Не понимая сам, что делает, он сунул авиабилеты в карман и захлопнул коробку для бумаг. Когда он повернулся навстречу близкой опасности, то услышал оклик:
— Алло! Есть тут кто-нибудь?
Внутреннее напряжение Джефа исчезло, но сердце упало, потому что он узнал голос и не представлял, что делать. Не мог же он просто так стоять на месте. Пот выступил у него на лбу, и он осознал всю безнадежность своего положения. Напряженно прислушиваясь, он понял, что через миг его обнаружат.
— Мистер Грейсон!
Медленные, неуверенные шаги приближались, и поскольку ничего уже изменить было нельзя, Джеф шагнул к двери.
— О! — Карен Холмс замерла на месте. — Вы?!
Она была в облегающем белом платье, с черной сумочкой под мышкой.
— Мистер Грейсон просил меня к четырем прийти в его контору, — пояснила она. — Если его нет… — Она запнулась, глядя в бледное лицо Джефа Лейна. — Что случилось? Что-то произошло?
— Да, — ответил Джеф, выходя в приемную. — Возможно, вам лучше оставаться здесь!
Но она уже заметила изувеченное лицо, тело на полу и издала короткий вопль ужаса. Глазами, полными страха, посмотрела она сначала на Грейсона, потом перевела взгляд на Джефа.
— Это вы?..
— Нет, — прервал он, пока она не успела высказать ужасную мысль. — Нет. Когда я пришел, он уже лежал здесь.
— Он тяжело ранен?
— Хуже.
— Он?.. — Голос отказывался ей повиноваться. — Но как… я имею в виду, что… — пролепетала она наконец.
— Судя по тому, как это выглядит, — ответил Джеф, чтобы как можно скорее покончить с жутким известием, — кто-то вошел сюда и избил его до смерти.
Она прислонилась к косяку двери, узкие плечи поникли, голова утомленно склонилась. Джеф понял, что должен объяснить ей, что он тут делает. Колени его дрожали, и он больше не был в состоянии стоять. Он осторожно провел Карен Холмс вокруг письменного стола к дивану, откуда та не могла видеть тело.
— Я пришел минут за пять до вас, — начал Джеф, — и тоже не знаю, что произошло. Я уже был здесь раньше и вернулся…
Он остановился — она смотрела на него, не слушая. Карен смотрела на руку, которой он опирался на письменный стол, потом перевела взгляд на грудь… Джеф оглядел себя и теперь только заметил темное пятно на своей рубашке — очевидно, оно появилось, когда он приподнимал тело Грейсона. Ссадины на его руке тоже были в крови.
— Карен! — Джеф взял девушку за плечи, пытаясь заставить ее смотреть на него. — Я уже сказал вам, что был здесь раньше. Мы поссорились, и дело дошло до драки. Но когда я после этого ушел, у него была только опухшая щека.
И он рассказал все, что произошло, с самого начала, со всеми подробностями, о которых только мог вспомнить. Он говорил торопливо, почти с отчаянием, едва переводя дыхание, так как ему казалось чрезвычайно важным, чтобы она все поняла и поверила ему.
Она не перебила ни разу. Ее глаза были устремлены на его лицо, и постепенно выражение сомнения исчезало из ее глаз. А закончив, он был во власти впечатления, что она по меньшей мере хотела ему верить.
— Так это было, — безнадежно закончил Джеф. — Я только хотел вам все рассказать, пока еще есть для этого возможность.
— Возможность? Что вы хотите сказать?
— Должен я вызвать полицию или нет?
— С пятном крови на рубашке и ссадинами на руке? Невозможно!
Он смотрел на нее, нахмурив брови, в глазах его застыло отчаяние.
— Что тогда я должен делать? Бежать?
Она задумчиво потерла подбородок.
— Как долго вас тут не было?
— Я не знаю. Может быть, с полчаса.
— Вас кто-нибудь видел?
— Нет, — ответил Джеф и тут же вспомнил и простонал: — Великий Боже!
— Что случилось?
— Спенсер!
— Кто?
— Дэн Спенсер, репортер, которого мы встретили вчера вечером. Его редакция наискосок напротив. Я только что отсюда вышел и стоял на той стороне улицы. Он собирался выпить пива и приглашал меня с собой.
Карен пожала плечами, и на лице ее появилось беспомощное выражение.
— Вот тебе раз! Он определенно сообщит об этом в полицию, а если и не сделает этого, вас будут допрашивать. И увидят вашу руку. Как вы сможете объяснить травму? У вас нет алиби, не так ли? Зато у вас есть мотив!
— Что за мотив?
— Подумайте немного! Вы пришли сюда, чтобы просить вашего брата не передавать противной стороне свой пакет акций. Он согласился?
— Нет, но…
— Разве вы и ваша сестра не унаследуете теперь его долю капитала? Он должен был вернуться в Бостон, чтобы получить наследство, не так ли? Только при этом условии ему могли достаться пятнадцать процентов. Значит, теперь они принадлежат вам, верно?
Некоторое время Джеф мог только смотреть на девушку. Он был удивлен, как ясно и логично она думала и как хорошо смогла изложить свои мысли. Ее слова были совершенно справедливы, и впервые ему пришлось задуматься о том, что говорил накануне в «Сегурналь» Педро Видаль.
Это не Соединенные Штаты. Это Венесуэла, и здесь закон гласит, что подозреваемого могут держать в предварительном заключении до тридцати дней. Джеф находился в ужасной ситуации, и вдруг он понял, что нельзя упускать шанс, который предложила ему девушка. Он должен попытаться доказать свою невиновность, но не сможет этого сделать, сидя в камере. Хулио Кордовес ему поможет. И мысль о маленьком детективе придала ему мужества. Карен Холмс тоже сделает все, что в ее силах. Сейчас он это точно понял, взяв ее руки в свои. Она заглянула ему в лицо.
— Большое спасибо, — он смотрел ей в глаза. — Большое спасибо, Карен. Я сейчас же отправлюсь к Хулио Кордовесу. Если мне кто и может помочь, так это он. Но вы, пожалуйста, постарайтесь сами не попасть в трудное положение.
— Я все сделаю правильно.
— Закон о тридцати днях относится и к вам тоже. Если вы хотите вызвать полицию и сообщить, что пришли на встречу с Грейсоном и нашли его мертвым…
Он запнулся, ему в голову пришла новая мысль.
— Знает кто-нибудь, что у вас была назначена эта встреча?
— Его секретарша.
— Тогда нам ничего не изменить, — сказал Джеф, уронив руки, удрученный тем, что не осталось никаких иных возможностей. Он как-то сразу почувствовал, как устал.
— Теперь я пойду, а вы можете звонить, если хотите. — Он ей безнадежно улыбнулся. — Кажется, мы просто притягиваем к себе убийства. Вчера вечером вы, сегодня — я…
— Подождите! — Она придержала его за руку. — Мне сейчас пришло в голову… Я приехала сюда на такси и просила шофера подождать. Машина стоит прямо перед входом. Он, конечно, вас увидит.
— Итак, — вздохнул Джеф, — у меня не осталось и последнего шанса. Несмотря на это, я благодарен вам, Карен, за добрые намерения!
Ее юное лицо было серьезно, и Джеф видел, что она не собирается сдаваться. Казалось, она напряженно размышляла, и вдруг взгляд ее прояснился.
— Есть! — воскликнула она, просияв. — Вы выходите следом за мной и остаетесь за дверью в подъезде. Я скажу шоферу, что он должен вызвать полицию, и когда он удалится достаточно далеко, вы сможете выскользнуть… Ну? — спросила она, явно довольная своим предложением.
Джеф взглянул на нее и вздохнул. Он был удивлен, как трезво могла мыслить эта обворожительная девушка. Если только на ближайшем углу не стоит полицейский, план мог удасться.
— Ладно, — наконец ответил он, — попытаемся!
Они покинули контору Грейсона и по темной лестнице спустились вниз.
Карен Холмс боялась гораздо больше, чем ей хотелось показать Джефу и самой себе. И все же она была убеждена, что ее план удастся. Джеф чуть пожал ее руку и скрылся за дверью. Карен шагнула на тротуар и подошла к такси.
Шофер привстал и вежливо коснулся пальцами козырька фуражки, но когда она торопливо и сбивчиво заговорила, он вначале улыбнулся, потом стал беспомощно жестикулировать, и только тогда до нее дошло, что он не понимает по-английски.
— О Боже! — вздохнула она и заставила себя мобилизовать остатки своего испанского.
— Полисия! — крикнула она наконец, указывая на подъезд. — Полисия! Пронто, пронто!
Эти слова подействовали как удар грома. Шофер выскочил из машины и захлопнул дверцу, окинув взглядом улицу в обе стороны.
— Пронто! — крикнула ему Карен еще раз, и он припустил к перекрестку.
На бегу он что-то выкрикивал через плечо прохожим. Так как всеобщее внимание в результате было привлечено к нему, Джеф смог незамеченным выскользнуть из подъезда. Только Карен Холмс видела, как он направился в другую сторону. Она облегченно вздохнула и заставила себя вновь подняться по темной лестнице.
Закрыв дверь конторы, Карен сказала себе, что не время радоваться, ей нужно подумать и подготовиться к тому, что сейчас последует. Ей ни в коем случае нельзя терять спокойствия, ибо она была уверена — Джеф сказал ей правду. Она считала, что достаточно узнала, что он за человек. После того, что он сказал вчера вечером в ее номере — хотя имел все основания для недовольства, — ее мнение о нем только укрепилось.
Так или иначе, ее радовало, что она хоть отчасти смогла загладить происшедшее в аэропорту Майами. Но было и нечто большее, и она сознавала это. Он ей настолько нравился, что помочь ему просто хотелось. И сознание этого придавало ей мужества и уверенности в себе.
Подойдя к двери в контору Грейсона, Карен заглянула внутрь. Пытаясь не смотреть на труп, она обшарила каждый квадратный сантиметр помещения и тут заметила какой-то блестящий предмет, лежавший на ковре за письменным столом.
Это был маленький золотой футляр в форме наперстка, может быть, чуть более остроконечный. В тот же момент она услышала, как открылась и снова закрылась входная дверь.
У нее уже не было времени, чтобы убрать футлярчик в сумку, и потому, недолго думая, она сунула его за пазуху. Потом подошла к двери. Вопреки ее ожиданиям вместо полицейского она увидела коренастого загорелого мужчину в бежевом костюме. У него были каштановые, курчавые, коротко подстриженные волосы и квадратное лицо с резкими чертами, с которого недружелюбно смотрели на нее прищуренные глаза.
— Добрый день, — сказал он по-испански.
— Добрый, — буркнула Карен Холмс и вдруг сообразила, что это может быть только Карл Уэбб, человек из Лас-Вегаса.
— О, американка? — Он заглянул мимо нее в контору. — Грейсон там?
— Да, там внутри, — ответила она и кивнула в сторону письменного стола. — Он мертв.
— Что? — Уэбб оттолкнул ее в сторону. В два прыжка он очутился у трупа Грейсона и склонился над ним, тщательно осматривая тело. Поднявшись, взглянул на нее суровым, пристальным взглядом и разразился весьма непристойным ругательством.
Потом он алчно оглядел письменный стол и открыл коробку для бумаг. Перебрав содержимое, занялся ящиками стола, которые оказались пусты.
Едва он покончил с этим, как вновь раздался шум у двери. Карен обернулась и увидела входящего полицейского в форме цвета хаки. Рука его лежала на кобуре пистолета. Из-за спины выглядывал шофер такси.
Проблемы с языком превратили следующие пять минут в урок пантомимы. Как только полицейскому это надоело и он увидел труп, он стал размахивать пистолетом и что-то рычать, пока Уэбб не оборвал его.
— Не понимаю, — крикнул тот по-испански.
Полицейский озадаченно оглядел обоих и, оправившись от удивления, движением пистолета велел им стать к стене за письменным столом. Они подчинились, и полицейский произвел беглый осмотр тела. Потом он быстро и отрывисто заговорил с шофером такси, который так и стоял, разинув рот, а тут закрыл его, покорно кивнул и отправился к телефону. Пока он набирал номер, полицейский выкрикивал ему инструкции, не спуская глаз с пленников.
Карл Уэбб, казалось, совсем забыл про Карен, так как начал вполголоса сыпать проклятиями. Только исчерпав запас ругательств, он поднял глаза и испуганно взглянул на девушку.
— О, мне очень жаль, — сказал он, — как-то сорвалось.
Он показал на ее сумочку.
— Это у вас, случайно, не в ней?
— Что?
— Деньги. Эквивалент ста двадцати тысяч долларов наличными.
Теперь Карен поняла, что угадала верно.
— Вы мистер Уэбб, не так ли? — спросила она.
— Откуда вы знаете?
— Джеф Лейн рассказывал мне о вас вчера вечером… Нет, у меня этих денег нет; хотите посмотреть?
Она протянула ему сумочку, и Уэбб на мгновение усомнился, потом пожал плечами и покачал головой.
— Как оказалась здесь полиция? — поинтересовался он.
— Я послала за ними шофера такси, — объяснила Карен. — Я Карен Холмс. В четыре я должна была встретиться здесь с мистером Грейсоном, но когда пришла…
— О вас я уже слышал, — перебил ее Уэбб и впервые расслабился. Осмотрев Карен с головы до ног, он, казалось, остался доволен. На губах его появилась неприятная ухмылка.
— Теперь сидеть нам здесь обоим. Только с той разницей, что у меня есть надежда. У вас — нет.
— Как так?
— Вы пришли сюда с определенной целью, не так ли? Вы смогли добиться своего?
— Нет.
— Ну вот, видите, а теперь, когда Грейсон мертв, задача отпала, вероятно? Я пришел сюда ради денег. Хотя я их и не получил, где-то же они должны быть. Так что у меня все еще есть шанс.
Он умолк, когда в контору ввалились двое новых полицейских. Как и прошлым вечером, начался возбужденный разговор по-испански, затем прибыл Рамон Цумета с сотрудниками криминальной полиции и врачом. Когда патрульные покинули контору, Цумета подошел к Карен с вопросом, что произошло.
У нее было достаточно времени, чтобы привести в порядок мысли и подготовиться, поэтому теперь она выбирала спокойные, взвешенные слова. Когда она кончила, от себя добавил Уэбб. Цумета кивнул и новых вопросов задавать не стал.
— Подождите, пожалуйста, в приемной, — сказал он, дав знак сотруднику, который их выпроводил. Карен с Уэббом сели на диван, сотрудник остался стоять рядом.
При виде людей с носилками Карен закрыла глаза. Несколько минут она слышала только шаги людей, проходивших туда и обратно. Металлический предмет давил под блузкой, но она не решалась его вытащить. Взяла сигарету, которую предложил Уэбб, и глубоко затянулась. Она так устала…
Тут она услышала голос Цуметы, который придвинул к дивану стул, и открыла глаза. Носилки с их грузом исчезли. Цумета уселся перед ними.
— У вас с мистером Грейсоном была назначена встреча, не так ли? Во сколько?
— В четыре.
— Но полицию вызвали только в четыре тридцать.
— Боже мой… Возможно, я опоздала…
— Шофер такси это отрицает.
Тут она испугалась. Все оказалось не так просто, как представлялось. По спокойным темным глазам Цуметы она могла понять, что провести его нелегко. Она должна думать — и думать быстро.
— О, я понимаю, что вы имеете в виду. — Карен старалась улыбаться, надеясь, что так будет убедительнее. Она задавала себе и безмолвно отвечала на массу вопросов, пытаясь тем самым обрести мужество. Хотела она любой ценой стать частным детективом или нет?
Просила она долгие годы отца об этом? Она жаловалась на тупое однообразие своих заданий, не так ли?
И теперь, когда ей предоставилась возможность проявить и ум и ловкость, нельзя спасовать.
И она заговорила, надеясь, что отец сможет ею гордиться, даже если она выступит против закона и наговорит неправды.
— Я не знала, что он тут лежал, — начала она. — Я думала, что в конторе никого нет.
— И, несмотря на это, ждали?
— Конечно. В конце концов, мне же было назначено на четыре. Так как дверь была не заперта, я решила, что Грейсон только ненадолго вышел. Я сидела здесь, — она похлопала по подушке дивана, — а потом ждала до тех пор, пока не спросила себя, сколько, собственно, это может продолжаться. Терпение мое лопнуло…
— Я вас понимаю.
— Итак, я огляделась и обратила внимание на смежную комнату. — Карен улыбнулась Цумете, судя по голосу, она стыдилась рассказывать, что было дальше. — Пусть это было женское любопытство… — потупилась она. — Ну ладно, зашла я в кабинет и… там лежал он. Не знаю, что я делала потом, — продолжала она тоненьким голоском. — Я даже не знаю, сколько я там оставалась. Вначале я вообще не поняла, что случилось. Я не отваживалась дотронуться до него, но потом поняла, что должна что-то предпринять. Я колебалась, но наконец поняла, что нужно немедленно сообщить в полицию.
Она сжала руки и опустила голову. Нет, Карен была довольна своим рассказом.
Цумета откашлялся и повернулся к Уэббу. Первым делом он захотел взглянуть на туристскую карту американца.
— Карл Уэбб, — прочитал он. — Турист. Из Лас-Вегаса.
Вернув документы, Цумета спросил, слышал ли Уэбб о Гарри Бейкере. Уэбб кивнул.
— Бейкер летал на Барбадос, — продолжал Цумета. — Оттуда он отправил в Лас-Вегас телеграммы. Некоторые есть у нас.
— У меня тоже, — Уэбб выложил на стол четыре бланка.
Цумета погрузился в чтение. Когда он снова поднял глаза, они были задумчивы и внимательны одновременно.
— Вы прибыли, чтобы получить у Бейкера деньги?
— Верно, — кивнул Уэбб. — Может быть, я и получил бы их, не опоздай проклятый самолет.
— А почему вы пришли сегодня сюда?
— Я условился с Грейсоном.
— А до этого вы с ним уже виделись?
— Незадолго до ленча.
— Вы ему угрожали?
— В этом не было необходимости — правила он знал. Он сказал, что я могу зайти за деньгами сегодня к вечеру.
— Так-так… — Цумета задумчиво покивал. — Но вы их не получили… — Он взглянул на Карен. — Вы не нашли здесь денег?
— Нет.
— Понятно, — Цумета сочувственно вздохнул. — Это плохо для вас, мистер Уэбб.
— Что?
— Деньги теперь принадлежат вдове мистера Грейсона. Если эта сумма будет найдена, то она — владелица.
— Как вы сказали? — Уэбб даже подскочил. — Нет уж, если их найду я…
Что-то в голосе Уэбба подсказало Карен, что он заявил это всерьез. Цумета прищурился и отодвинул стул.
— В таком случае я могу вас только предупредить, мистер Уэбб, — сказал он, — будьте осторожны. Тюрьма в Сан Хуан де лос Моррос — самая современная и образцовая, но тем не менее это все же тюрьма… Сейчас мы отправимся к нам в отдел. Я пошлю за миссис Грейсон. Может быть, она нам поможет.
Новейший отель Каракаса — «Таманако» — был построен на холме, несколько в стороне от центра города. Выглядел он очень современно, это была не стандартная стеклянная коробка, а здание в весьма своеобразном стиле, пожалуй, с индейским уклоном. Издали это напоминало архитектуру инков, но вблизи такое впечатление пропадало и перед вами представал дорогой отель, предлагавший роскошные интерьеры и все современные удобства.
Огромные холлы, полные света и воздуха, занимали цокольный и первый этажи. Вид ухоженного парка манил гостей на террасу, где под зонтами предлагали прохладительные напитки. Картину дополняли лужайки для прогулок и необычной формы плавательный бассейн с вышкой для прыжков.
Джеф пересек холл, вышел на балкон, откуда видна была терраса, и заказал себе джин с тоником. Теперь, когда он наконец сел, навалилась давящая усталость; но, по крайней мере, он был укрыт от чужих взглядов.
Путь сюда от конторы Грейсона оказался весьма непрост, так как Джеф сознавал, что он в своих светлых габардиновых брюках и вельветовой куртке выглядел не просто туристом, а, несомненно, американским туристом. Он не знал, как скоро будет установлена его связь с убийством, но когда его начнут искать, его тотчас же опознает любой сотрудник криминальной полиции.
Он не мог вернуться в свой отель и хотел подождать Хулио Кордовеса в одном из баров в городе. Сначала он подумал про «Американский клуб», но там ему тоже показалось небезопасно. Тогда он решил оставить в конторе маленького детектива сообщение, что тот найдет его здесь. Ему нужно было окружение, на фоне которого он не бросался бы в глаза, а так как большинство постояльцев «Таманако» прибыли из Штатов, он мог здесь вести себя относительно свободно.
Джеф еще не допил свою порцию, когда стул рядом отодвинули и на него сел маленький детектив.
— Пиво? — предложил Джеф.
— Благодарю.
Джеф сделал знак официанту, заказал пиво и второй джин с тоником.
— Я влип по уши, — признался он затем Кордовесу. — Понимаете?
— Да.
— Сегодня днем убит мой сводный брат.
Кордовес присвистнул.
— Это плохо, — протянул он. — Что произошло?
Джеф подождал, пока официант поставит стаканы, и рассказал все, что ему было известно и что он сделал сам. Детектив время от времени кивал, прихлебывал пиво и ни разу не перебил Джефа. Его первая реакция удивила Лейна, хотя сам он был того же мнения.
— Эта девушка, — уважительно заметил Кордовес, — очень умна. Без нее вы сейчас уже были бы в «Сегурналь».
— И возможно, надолго.
— Да. Доказательства драки с вашим сводным братом, ссадины на руке, пятно крови у вас на рубашке — как вы смогли бы все это объяснить? — Он отставил стакан в сторону и встал. — Извините, я должен позвонить.
Джеф, наморщив лоб, посмотрел вслед маленькому человечку. Ему было как-то не по себе от этого звонка. Но и волноваться смысла не было: или Кордовес на его стороне, или он сейчас сделал первый шаг на другую сторону. Джеф курил и ждал. Вскоре детектив вернулся и долил оставшееся пиво. Словно в разговоре и не было перерыва, он сказал:
— У вас нет никаких идей насчет того, кто взял деньги?
— Ни малейших.
— Но вы думаете, сеньор Бейкер убит именно из-за них?
— Я не представляю другой причины.
— Но если человек из Невады…
— Уэбб.
— Если он сказал правду, очевидно, вчера вечером деньги для него у Бейкера были. Но когда Уэбб пришел, деньги уже исчезли. Может быть, Грейсон знал, кто их взял.
Он замолк, допил пиво и вытер рот платком.
— Сегодня Грейсон потребовал вернуть деньги, — продолжал он, — но вор не пожелал раскошеливаться. Чтобы быть уверенным, что Грейсон его не выдаст, он убил его.
Джеф не высказал своего отношения к словам маленького детектива — его мысли были уже далеко. Нужно было поговорить, по крайней мере, с двумя людьми, и теперь он спрашивал себя, как же прятаться, пока он этого не сделает.
— Это возможно, хотя и нелегко, — заверил Кордовес. — «Сегурналь» действует повсюду, и никогда вы не узнаете, кто — человек Педро Видаля, а кто — нет.
Когда потребуется, они работают под видом официантов, шоферов такси, портье, за окошком справочного бюро и стойкой бара. У «Сегурналь» повсюду уши и длинные руки.
— Если мне снять номер в небольшом отеле…
— Ни в коем случае, — прервал его Кордовес.
— Почему?
— В приличных потребуют вашу туристскую карту и вам придется ее зарегистрировать. В прочих, — он пожал плечами, — все равно все под контролем.
— Прекрасно! — Джеф опустошил свой стакан и нервно отставил его в сторону. — Что же мне теперь делать? Ночевать в парке?
Кордовес хихикнул.
— Только не волнуйтесь. Все уже улажено. Вы ночуете у меня.
Джеф взглянул на него с облегчением и благодарностью.
— Большое спасибо, Хулио, — сказал он. — Но вы это серьезно?
— Конечно. Я потому и звонил. У моей жены есть сестра, которая живет на другом конце города. Муж у нее побогаче, чем Хулио Кордовес, и дом побольше. Моя жена с двумя детьми уже на пути туда.
Джеф смотрел на него с нараставшим удивлением. Он оценил гостеприимство этого человека, но одновременно ему стало ясно, что он просто не может необдуманно принять это предложение.
— Это ужасно мило с вашей стороны, Хулио, — начал он, — но, полагаю, вам не стоит так рисковать. Если «Сегурналь» так могущественна, как вы сказали, то поймать меня — для них только вопрос времени. И если это случится, влипнете и вы.
— Я уже и так влип по самые уши, как вы это называете, поскольку по долгу детектива я обязан сообщить о вас в «Сегурналь»… Нет уж, делайте то, что советует Хулио Кордовес. И кто знает, может быть, нам удастся решить дело, прежде чем «Сегурналь» вас сцапает. Это единственная возможность. У вас есть идеи, что нам следует делать? — с надеждой спросил он.
— Несколько, — ответил Джеф. — Я думаю, что Дэн Спенсер шантажировал моего сводного брата. Насколько я смог понять из чековой книжки Арнольда, он с некоторых пор еженедельно платил репортеру по триста боливаров.
— Вот как? — Кордовес задумчиво уставился в пустоту. — Вы полагаете, Спенсер знал о долгах вашего брата в Неваде?
— Бейкер в Штатах служил детективом в отеле. В «Вествинде», где работал и мой сводный брат. Он должен был знать об Арнольде все, и, когда разыскивал его здесь, знал и то, почему Грейсон вынужден был скрываться. Тогда Грейсон нанял Бейкера и послал его на Барбадос, чтобы послать оттуда телеграмму. Видимо, Бейкер и должен был произвести расчет с Уэббом.
— В целом мне это тоже ясно.
— Хорошо. Но Дэн Спенсер раньше работал в газете в Лас-Вегасе, он знал Бейкера; он знал моего сводного брата. Видимо, в какой-то момент Арнольд встретил его здесь и, чтобы Спенсер не выдал его местонахождение людям из Лас-Вегаса, решил платить вымогателю.
— Да, — кивнул Кордовес, — и теперь вы хотите доказать это Спенсеру.
— Правильно. Но сначала я хотел бы поговорить с Луисом Мирандой.
— Мирандой? — Кордовес уставился на Джефа, высоко подняв брови. — С Луисом Мирандой? — переспросил он и впервые проявил искреннее удивление. — Но если вы полагаете, что сеньор Бейкер был убит из-за денег, — и Грейсон по той же причине, — тогда Луис Миранда не тот человек. Он в деньгах не нуждается. Даже в такой крупной сумме.
— Вы знаете имя его жены?
Кордовес удивился еще больше.
— Его жены? — Он наморщил лоб. — Нет.
Джеф извлек из кармана два билета на самолет и протянул их через стол. Подождал, пока детектив внимательно их рассмотрит; когда Кордовес билеты вернул, лицо его приобрело задумчивое выражение.
— Я уже слышал разговоры, что ваш брат и эта женщина весьма близки, — сказал он наконец. — А Луис Миранда — человек очень ревнивый. И несмотря на это…
Не договорив, он отодвинул стул.
— Ну ладно. Пошли. Возможно, он еще в конторе. Моя машина стоит у крыльца.
Хулио Кордовес остановил машину прямо перед входом в высокое здание, которое слегка сужалось кверху, походя оттого на обелиск с бесчисленными окнами. С озабоченным видом он заглушил мотор.
— Луис Миранда — человек очень гордый, — сказал он. — Оскорбить его опасно, так как характер у него вспыльчивый. Не представляю, что может произойти, когда вы заговорите о его жене — если таково ваше намерение. Но, во всяком случае, я считаю неразумным то, что вы идете в его контору.
— Почему?
— Чтобы объяснить свое положение и получить его поддержку, вам придется вначале рассказать об этом новом убийстве. Кто знает, как он на это отреагирует.
— Ладно, — согласился Джеф. — Но если я не пойду, как тогда получить информацию? Я просто обязан попробовать.
— Но есть способ получше.
— А именно?
— На каком этаже его контора?
— На четырнадцатом.
— А когда вы закончите свой разговор с ним, что ему помешает снять телефонную трубку и известить полицию? Патрульная машина с радиотелефоном будет тут как тут. Если вам придется хоть немного ждать лифт, вас уже встретят у входа. Так что лучше, я думаю, попробовать по-другому.
Джеф был вынужден согласиться, что маленький детектив прав.
— Как? — спросил он.
— Я поднимусь и посмотрю сначала, там ли он. Если да, я буду ждать внизу, пока он не выйдет. Затем я скажу ему, что вам необходимо поговорить, и если он согласится, приведу сюда. Если же у меня возникнут сомнения, придется придумать что-то другое, но, по крайней мере, тогда ничего не случится. Впрочем, я лучше поставлю машину на противоположной стороне улицы, — добавил он и снова завел мотор.
Прежде чем парой минут позднее маленький детектив покинул машину, он вынул из ящика для перчаток газету на испанском и подал ее Джефу.
— Сделайте вид, что читаете. Тогда не будет видно вашего лица, — сказал он и ушел.
Ровно через двадцать минут Джеф увидел их обоих, пересекающих улицу: Миранда, как всегда элегантный в своем темном костюме и шляпе-панаме, Кордовес на несколько шагов позади. Когда до машины им оставалось лишь несколько шагов, Джеф отложил газету, вышел из машины и стал ждать.
Миранда холодно кивнул, вопросительно глядя на него.
— Не понимаю, почему вы не зашли в контору, — сказал он. — Но если вы хотите говорить здесь — ладно. У меня есть пять минут.
— Вам удобнее сесть сзади, — Кордовес открыл дверь машины. — Я буду ждать поблизости.
Миранда сел первым, Джеф последовал за ним; его былая уверенность довольно быстро улетучилась, но, несмотря на это, он был настроен весьма решительно. Вначале он спросил Миранду, знает ли тот уже об Арнольде Грейсоне.
— Полиция мне сообщила минут пятнадцать назад, — ответил тот. — Вы хотели поговорить со мной, решив, что вам нужен адвокат?
— Не совсем так, — сказал Джеф. — Но вскоре это может случиться, поэтому я хочу рассказать вам все, что знаю.
Джеф изложил факты так, как он их представлял, ни разу не прерываясь. Он указал на несчастливое стечение обстоятельств, которые сделали его подозреваемым, но вовсе не упомянул о том, что Карен Холмс выручила его из этой щекотливой ситуации.
— Так как вы схватились с Грейсоном и Спенсер видел вас выходившим из здания, вы решили сбежать, — заметил Миранда. — И теперь опасаетесь, что вас ищет полиция. Так чего вы хотите?
— Выиграть время, — ответил Джеф. — И возможно, получить кое-какую информацию.
Джеф наклонился вперед, чтобы в случае необходимости быть готовым к действию, так как решил добиться цели, несмотря ни на что. Другой возможности он не видел.
— Как мне представляется это дело, мистер Миранда, — сказал Джеф, — именно у вас имеется достаточно убедительный мотив для этого убийства.
Адвокат даже подскочил, но поскольку ответа сразу не последовало, Джеф тут же задал ему вопрос:
— Как зовут вашу жену?
— Мюриель.
— А что вы скажете, если я заявлю, что ваша жена собиралась завтра ночью сбежать с Грейсоном?
Смуглое породистое лицо побледнело.
— Я требую, чтобы вы доказали свое обвинение или немедленно извинились, — последовала моментальная и подчеркнуто резкая реакция адвоката.
Джеф уже держал в руке оба авиабилета и молча сунул их Луису Миранде. Он заметил, как сузились темные глаза адвоката, когда тот взял в руки конверт. Несколько секунд Миранда сидел неподвижно, прежде чем решился его открыть. Наконец он достал билеты, быстро просмотрел их и взглянул на Джефа.
— Откуда это у вас?
Джеф объяснил.
— Если вы сомневаетесь, можете справиться в авиакомпании, — добавил он. — Единственное, что меня в этом деле интересует, знали вы об этом или нет.
Вспышки, которой ожидал Джеф, не последовало. Миранда не спорил, вовсе никак не отреагировал. Откинувшись на сиденье, он не смотрел ни на Джефа, ни на билеты. Взгляд адвоката был устремлен в пустоту. А когда он наконец заговорил, голос его звучал необычно, и слова его, казалось, доносились из прошлого.
— Это не могло произойти так просто, — сказал он. — Она не могла жить по обычаям этой страны. Она привыкла к свободе и не могла представить, что здесь женщина вечером не должна выходить без мужа. Днем, с другой женщиной, на чашку чаю — это еще куда ни шло. Но как иначе?
Она работала в «Таманако». Имея большой опыт в гостиничном деле, получила должность референта. В ее обязанности входило устраивать коктейли, приемы, званые обеды — так я с ней и познакомился. И встречался с ней как можно чаще, так как хотел на ней жениться. Я мог ей предложить многое. Думаю, она об этом знала и — несмотря на то, что я на двадцать лет старше — не сомневалась в моей любви к ней. Но в качестве миссис Миранды у нее были определенные обязанности и обязательства. Я пытался ей это объяснить и растолковать, что адвокат здесь, в Венесуэле, занимает несколько иное положение, чем в Штатах.
Она все это принимала за ревность — что в определенной степени было обоснованным — и чрезмерную строгость. Она жаловалась, что ведет безрадостную жизнь и грозилась оставить меня. Но я знал, что без денег она этого никогда не сделает.
Миранда погрузился в молчание, его взгляд все еще был устремлен вдаль. Когда тишина стала казаться невыносимой, Джеф спросил еще раз:
— Вы знали о Грейсоне?
— Да, я знал. Он был моим клиентом. Довольно часто мы встречались в обществе. Но я не знал, как далеко зашла их дружба.
Он снова помолчал, а когда вырвался из круга мрачных мыслей, в голосе его звучала ярость.
— У меня есть дом на побережье в Макуто, вблизи Ла-Гвайры. Мне доносили, что после полудня они не раз ездили туда с Грейсоном.
— Вы говорили ей, что знаете об этом?
— Конечно.
— И она как-то объяснила?
— Нет. Я ей сказал один-единственный раз, чтобы учла на будущее.
— Но вы были ревнивы. — Джеф не отступал, хотя и понял, что из этого человека больше ничего не вытянет.
— Об этом я уже говорил.
— Грейсона жестоко избили. Такое мог совершить ревнивый супруг. У вас был прекрасный мотив для убийства.
Миранда пронзил его взглядом сузившихся глаз и не сказал ни слова, замерев в настороженном ожидании.
— Вы чувствовали, что потеряете жену, — продолжал Джеф, — но ваша гордость не допускала этого. Тогда вы решили по-своему разобраться с Грейсоном. Сегодня во второй половине дня вы пришли в его контору и убили его.
— Признаюсь, я с огромным удовольствием сделал бы это, — искренне ответил Миранда. — Но вошел в номер Гарри Бейкера и пустил ему пулю в грудь тоже я?
В его тоне сквозила ядовитая ирония.
— По меньшей мере, вы там были.
— Где?
— В отеле. Вы были на банкете нефтяной компании, и вам нетрудно было незаметно выйти на минуту. Вы знали, что Грейсон принес деньги, и знали зачем.
Миранда вдруг рассмеялся, однако его улыбка была слабой и безрадостной, а тон неодобрительным.
— Если у вас есть время, мистер Лейн, я вам дам письмо в мой банк. Полагаю, там вас смогут заверить, что сумма, о которой идет речь, едва ли могла ввести меня в искушение.
— Даже богачи при виде кучи денег иногда теряют рассудок, — возразил Джеф, понимая, однако, что в данном случае это замечание излишне.
— Возможно, — хладнокровно заметил Миранда. — Но я нахожу, что у вас тоже отличный мотив для убийства. Вы опасались утратить контроль над своей компанией, не так ли? Вы боялись, что ваш сводный брат со своим пакетом акций отдаст голос конкурентам. Теперь у вас больше нет забот. Вы и ваша сестра унаследуете этот пакет после смерти Грейсона. Думаю, нетрудно будет доказать, что вы его ненавидели. Вы пришли в контору, чтобы пригрозить ему, и…
Улыбка Миранды застыла, он положил руку на ручку двери.
— Но кое-что я для вас сделаю, мистер Лейн. Я презирал вашего брата до глубины души, хотя и был его адвокатом. То, что случилось сегодня, освобождает меня от серьезной проблемы. Итак, я сделаю следующее: если вас схватят, а это не заставит себя долго ждать, я с удовольствием буду безвозмездно вас защищать.
Он открыл дверцу, вышел и чопорно поклонился. Когда, повернувшись, он хотел уходить, Джеф задал еще один вопрос:
— Мой сводный брат оставил завещание?
— Нет, насколько мне известно.
— Тогда наследницей будет его жена?
— Кажется, да.
Миранда поклонился еще раз и пошел вниз по улице.
Хулио Кордовес молча сел за руль, запустил двигатель и тронул с места. Начинали сгущаться сумерки, тут и там включилось электрическое освещение. Когда им пришлось остановиться перед оживленным перекрестком, Хулио повернулся к Джефу.
— Смог помочь вам Луис Миранда?
— Немного, — понуро ответил Джеф.
— Полагаете, он знал о билетах на рейс в Нью-Йорк?
Джефу нужно было вначале самому обдумать этот вопрос. Результаты разговора с Мирандой его только обескуражили. Хотя он сам не представлял толком, чего хотел достичь, но поговорить с адвокатом представлялось хорошей идеей. А в результате он лишь кое-что услышал о семейной жизни адвоката, его чувствах к жене и о том, что Миранда знал о ее связи с Грейсоном. Единственной новостью было то, что жена Грейсона станет наследницей мужа.
— Я не могу сказать, знал он об этом или нет, — наконец сказал Лейн. — Но он должен был догадываться, что нечто подобное может произойти. Мне хотелось бы знать, были ли такие же подозрения у Дианы Грейсон.
— Луис Миранда не позарился бы на деньги, — заметил Кордовес.
— Это вы уже однажды говорили, — оборвал Джеф.
— Сожалею, — смутился Кордовес, — я не хотел…
— Нет, прошу вас! Мне очень жаль! — Джефу стало стыдно за свой срыв. — Не обращайте на мои слова внимания, у меня мерзкое настроение.
— Тут одно лекарство — выпивка, — рассмеялся Кордовес, — и закуска, конечно. Но сначала заедем ко мне домой.
Джеф опять откинулся назад и взглянул в окно. Он совершенно не представлял, где они находятся. Внезапно Кордовес резко свернул в переулок с крутым подъемом и затормозил перед большим жилым домом.
— Вы здесь живете? — спросил Джеф.
— Нет, один мой друг. Подождите минутку. Я сейчас вернусь.
Джеф достал из кармана сигареты и закурил. Удрученно уставившись перед собой, он почувствовал себя слабым и усталым. Когда Кордовес открыл дверь, он этого даже не заметил. Только ощутив, как детектив сел, он повернул голову и увидел, как Кордовес аккуратно положил на сиденье костюм и отглаженную белую рубашку.
— Должно быть впору, — сказал Кордовес, берясь за руль.
— Что?
— Костюм. Он для вас.
— Для меня? Но что…
— Я вам объясню, — перебил его маленький детектив и хихикнул в ответ на недоуменную реакцию Джефа. — Не хочу критиковать, — добавил он, — вы носите очень хорошие вещи, но в них вы выглядите стопроцентным американцем. Днем это не так важно, но вечером преуспевающий венесуэлец носит темный костюм. По меньшей мере, здесь, в Каракасе.
— О! — протянул Джеф, тронутый заботой и предусмотрительностью детектива.
— Вот именно. С вашими темными волосами и карими глазами, да еще в темном костюме, вас примут за южноамериканца. Глазам и ушам Педро Видаля станет труднее. Кроме того, вы будете чувствовать себя в большей безопасности, а это самое важное.
— Я так вам благодарен, Хулио! Что бы я без вас делал!
Кордовес только улыбнулся и полностью сосредоточился на уличном движении.
Трехэтажный многоквартирный дом, к которому они вскоре подъехали, был относительно новым. Кордовес жил на первом этаже справа, в прихожую выходили двери гостиной, столовой, спальни, детской, ванной комнаты и кухни.
Гостиная была обставлена скромно, но безупречно чисто, просто и красиво. На этажерке в углу даже детские игрушки разложены были в образцовом порядке. Дверь в соседнюю комнату стояла открытой, и там видны были узкая кровать и детская кроватка. Пройдя через эту комнату, Кордовес зажег свет в следующей.
— Сегодня вы будете спать здесь, — сказал он, указывая на двуспальную кровать.
— А вы? — спросил Джеф.
— В гостиной.
— Не может быть и речи!
— Нет, нет, — настойчиво возразил Кордовес. — Я вам объясню почему. Для человека ваших габаритов диван просто неудобен. А мне его достаточно. Поверьте мне, я ведь не раз его использовал. Проходите, примерьте костюм.
Пока Джеф раздевался, он расстегнул белую рубашку.
— Мой друг примерно того же роста, что и вы. Вы увидите, что пиджак сшит несколько иначе, чем ваш, но это только к лучшему. Пусть все видят, что костюм местного пошива.
Рубашка пришлась впору. Рукава были немного коротки, но воротник в самый раз. Пояс Джеф оставил свой, так как в талии брюки оказались широки; зато пиджак сидел как влитой, а скромный темно-синий цвет очень кстати был неброским.
— Ну вот! — довольно протянул Кордовес, отступив назад и оглядев Джефа с ног до головы. Кордовес был так горд, как будто сам шил этот костюм. — Так вам гораздо лучше. Как вы себя чувствуете?
— Очень хорошо.
Джеф поблагодарил еще раз, опустошил карманы брюк и пиджака и все переложил в новый костюм.
— Поскольку говорить буду я, — сказал Кордовес, — а вы только стоять рядом, любой вас примет за нашего соотечественника. Если вы готовы, — добавил он, — теперь мы можем пойти поесть.
Когда они опять сели в машину, Кордовес сначала объехал вокруг квартала, потом двинулся вниз по улице. Снова Джефу вспомнилась Южная Калифорния, особенно когда они спустились в котловину, и он увидел сияние тысяч фонарей и неоновых вывесок. У него было впечатление, что он уже видел эту часть города при свете дня, но когда Кордовес остановил машину на треугольной площади, Джеф уже не был так уверен.
— Надеюсь, ресторан вам понравится, — сказал Кордовес, запирая машину. — Можно попробовать три вида блюд: жареное мясо всякого рода, антрекоты, которые тут особенно хороши, и курицу.
— Как здесь готовят курицу?
— Тоже жарят. Да вы сами увидите.
Он первым вошел в небольшое помещение, где было полно народу, накурено и шумно. Трио в составе аккордеона, скрипки и контрабаса играло очень громко, и на первый взгляд казалось, что ни одного свободного столика нет. По пути Кордовес поздоровался с администратором, несколько слов по-испански — и официант уже вытирал только что освободившийся столик.
— Та-ак, — протянул Кордовес и сел. — Итак, вы хотите курочку? С салатом?
— И выпить.
— Хорошо, — кивнул детектив.
Джеф торопливо уточнил:
— Пожалуйста, виски и немного содовой. Скажите официанту — двойной!
Кордовес переговорил с официантом, который разложил столовые приборы и салфетки. Едва Джеф закурил, как уже принесли виски вместе с бутылкой пива для детектива.
— Салют! — Кордовес поднял свой стакан, жадно выпил и отер губы. Потом достал из кармана блокнот, вырвав лист, что-то написал на нем и передал Джефу.
— Мой адрес, — пояснил он. — В случае необходимости вы просто покажите это шоферу такси. И вот еще, — он сунул руку в карман брюк, — специальный ключ. Пожалуйста, чувствуйте себя у меня как дома. Вы можете приходить и уходить, когда хотите.
— Пока меня не поймают ребята Педро Видаля, — сухо заметил Джеф.
— Будем надеяться, что этого не произойдет. Ага! — Темные глаза широко открылись, а лицо просияло при виде принесенных кушаний. Хулио поспешил развернуть свою салфетку.
Хотя Джеф не был голоден, у него потекли слюнки, потому что ничего подобного он никогда не видел. Хотя Кордовес и сказал, что мясо подадут жареное, но не объяснил деталей. И теперь официант принес небольшую жаровню с углями и водрузил ее на стол перед ними. На прутьях решетки лежал цыпленок, разрубленный пополам, с хрустящей золотистой кожицей сверху и маленьким соусником рядом, из которого поднимался легкий пряный запах.
Вместо тарелок каждый получил деревянные дощечки. В отдельной корзиночке был подан жареный картофель, а салат-ассорти — в глиняной миске.
— Вам здесь понравилось? — спросил Кордовес, когда съел свою порцию, облизал пальцы и вытер их салфеткой.
— Отлично. Блюдо просто фантастическое.
Кордовес взял сигарету из пачки Джефа и откинулся назад, довольно отдуваясь. Он оглядел ресторан, но вскоре, казалось, снова вспомнил о трудной проблеме, которую им предстояло решить, и лицо его стало серьезным.
— Что вы теперь собираетесь делать? — спросил он.
Джеф хотел прежде всего поговорить с Дэном Спенсером, но боялся разыскивать того в редакции, а так как «Бюллетень» был газетой утренней, он знал, что Спенсер освободится поздно.
— Может быть, мне пока попытаться поговорить с миссис Грейсон? Как вы думаете, она нас примет? — спросил Джеф.
— Во всяком случае, можно попробовать. Дом их недалеко отсюда, — ответил детектив.
Когда автомобиль на второй скорости преодолел подъем, Джеф дал еще несколько указаний.
— Сначала мы проедем мимо, — сказал он. — Я должен удостовериться, что за нами никто не следит.
Подъехав ближе, они увидели, что в нижнем этаже горит свет. Кордовес опустил окно и высунул наружу голову, как будто пытаясь учуять, не пахнет ли опасностью. Проехав мимо дома, он потом по большой дуге вернулся назад, но уже с выключенными фарами, остановившись метрах в тридцати от входа.
— Я вам там понадоблюсь?
— Нет.
— Я полагаю, опасности нет. Но тем не менее мне лучше подождать здесь. Если вы услышите мой троекратный сигнал, значит, возникли непредвиденные трудности. В этом случае вам, пожалуй, лучше всего попытаться уйти черным ходом.
Джеф вышел и заверил детектива, что тот может быть спокоен. Все будет в порядке.
Дверь открыл Дадли Фиск. При виде Джефа его глаза за стеклами очков неуверенно заморгали.
— О-о, мистер Лейн, — без особого воодушевления протянул он. — Вам не рискованно тут появляться?
— Почему? — спросил Джеф. — Вы что-то имеете против меня?
— Нет-нет. Но, насколько мне известно, вас разыскивает полиция. Они уже были здесь, и меня не удивит, если придут еще раз.
— Мне нужно поговорить с миссис Грейсон, — ответил Джеф, — всего минуту, не больше.
Фиск, казалось, все еще пребывал в нерешительности, но в этот момент из комнаты его окликнул женский голос, и это, очевидно, помогло ему решиться. Посторонившись, он дал войти Джефу и зашагал впереди него.
Если Диана Грейсон и была опечалена смертью мужа, то, по крайней мере, внешне заметно этого не было. Ее платиновые волосы отливали мягким блеском в свете торшера, а облегающее платье цвета электрик больше подходило для ужина в «Таманако», чем для траура. В одной руке она держала сигарету, в другой — рюмку с коньяком и при виде вошедшего Джефа гостеприимно указала на маленький столик с бутылками и стаканами, стоявший перед диваном.
— Входите, мистер Лейн, — сказала она. — Хотите выпить?
— Нет, большое спасибо, — отказался Джеф. Он совершенно не представлял, с чего начать, и, отдавая долг вежливости, стал извиняться, что нагрянул в столь поздний час, но она тут же его перебила:
— Оставьте, я уже потратила немало времени, притворяясь перед другими. Из того, что я вам сказала сегодня утром, вы должны были понять, какие чувства я испытывала к вашему сводному брату. Конечно, меня потрясло то, что случилось сегодня. Каждый счел бы эту историю просто ужасной. Никто не любил жизнь больше, чем Арнольд, и мне его жаль. Но я не могу притворяться, ведь для меня Арнольд давным-давно умер; внутри у меня все перегорело. В нем было что-то злое, и со временем это его сгубило.
Джеф вспомнил замечание Луиса Миранды, что Грейсон злой человек. Он покосился на Фиска, который переминался с ноги на ногу.
— Мистер Лейн хотел поговорить с тобой, Ди, — сказал Фиск и забрал стакан. — Я пока пойду в свою комнату.
—
Фиск не тронулся с места, и Джеф нашел, что с сегодняшнего утра тот явно переменился. Он не улыбался и смотрел на Джефа суровым недружелюбным взглядом.
— Почему? — спросил Фиск.
— Потому, что я не хочу, чтобы вы известили полицию.
Фиск поставил стакан назад. Теперь его взгляд стал откровенно враждебным.
— Вы думаете, что сможете помешать мне в этом?
—
— Без палки?
— При чем тут палка? — удивленно уставился на него Джеф.
— По словам полиции, именно так был убит Арнольд. Палкой или тростью.
— Прекратите!
Диана Грейсон резко поставила свою рюмку на стол. Голос ее звучал нетерпеливо и раздраженно.
— Сядьте, Дадли! Пожалуйста!
Она подождала, пока Дадли выполнил ее требование, потом, подняв брови, обратилась к Джефу:
— Я хорошо понимаю ваше беспокойство. Но вы ошибочно судите о Фиске. Он не хотел мстить Арнольду, и я тоже. Что случилось, то случилось. Это произошло и ничего изменить нельзя, а что касается меня, то я в данный момент испытываю только одно: облегчение.
Джеф верил ей. То, что сказала эта женщина, не шокировало ее, потому что он знал своего сводного брата.
Ее неожиданная откровенность облегчила для него ситуацию, и он решил действовать не так, как думал вначале. Взяв рюмку, налил себе коньяку и сел.
— Миранда того же мнения, — начал он.
— Миранда? — оба взглянули на него с откровенным удивлением. — Луис? Вы его видели?
— Да, вечером, — ответил Джеф. — Не могу точно воспроизвести его слова, но смысл был тот, что ему полегчало с тех пор, как Арнольда не стало. Скажите, — обратился он к Диане Грейсон, — вы знали, что он намеревался завтра вечером лететь в Нью-Йорк и хотел взять с собой Мюриель Миранду?
— Кто намеревался?
— Ваш муж.
Некоторое время она сидела неподвижно, скрестив руки на груди и заложив ногу за ногу. Затем она медленно повернулась к Фиску. Когда она опять взглянула на Джефа, глаза были непроницаемы, голос звучал надменно.
— Я вам не верю, — сказала она.
Джеф достал из кармана авиабилеты и положил их на диван рядом с Дианой, наблюдая, как та внимательно рассматривала сначала один, потом другой.
— Вы об этом не знали? — спросил Джеф.
— Конечно, нет.
— А если бы знали?
— Трудно сказать, — бесцветным тоном произнесла она, — но я не стала бы его удерживать.
Фиск выпрямился в кресле.
— Что все это значит, Лейн? — спросил он раздраженно. — Она ведь вам сказала, что ничего не знала. Вам этого мало?
Не обращая на него внимания, Джеф снова обратился к женщине:
— Миранда мне сказал, что завещания не существует и вы наследуете все, что было у Арнольда. Вы знаете, каков размер наследства?
— Во всяком случае, этот дом, — ответила она. — Это единственное из того, что осталось и записано на нас обоих. Я полагаю, на банковском счете Арнольда еще лежат какие-то деньги. Две машины, мебель. Что до его дел, — не имею представления.
— Но мистер Фиск должен быть в курсе, — заметил Джеф. — Он был помощником Арнольда. — Он покосился на мужчину. — Когда последний раз вы были в конторе?
— Сегодня утром, хотя вас это не касается.
— Тогда вы должны были заметить, что он собирался в дорогу.
— А вы откуда знаете? — недоверчиво спросил Фиск. — Откуда у вас эти билеты?
Джефу приходилось осторожничать с вопросами. Он не хотел открывать, что вечером был в конторе Грейсона и видел стоявшие рядом с письменным столом секретарши громадные картонные коробки с кипами брошенных писем и документов. Это явно указывало, что контора ликвидируется. Невозможно, чтобы Фиск не знал об этом. Вполне возможно, знал он и о билетах. Кто-то лгал, но, не видя смысла углубляться в разбирательства, Джеф сменил тему.
— Сто двадцать тысяч долларов наличными, — продолжал он, — стали бы частью наследства, не так ли? Предположим, вы сможете снова раздобыть их, тогда не будет оснований для передачи их Карлу Уэббу.
Диана Грейсон нетерпеливо кашлянула.
— Ни малейшего, — подтвердила она. — Это была афера Арнольда, а не моя.
— Вы знали, что он достал деньги. Вы знали, что он собирался рассчитаться со своими долгами, чтобы иметь возможность вернуться в Штаты.
— Теперь — да, — неохотно подтвердила она.
— Но вы сами возвращаться не собирались.
— Зато теперь я это сделаю, — она не желала с ним спорить. — Я продам этот дом, оба автомобиля и мебель. Я вернусь в Штаты, как только смогу, и Дадли поедет со мной.
Улыбка озарила ее лицо при взгляде на Фиска.
Джеф не удивился. Диана Грейсон дважды была замужем, и оба раза не нашла в браке счастья. Из-за безразличия Арнольда она обратила внимание на Дадли Фиска и открыла в том несомненную влюбленность и преданность, которых до того никогда не знала.
Как давно они сблизились, было неважно. Но теперь, когда не было больше нужды таиться и ничто не стояло на их пути, Фиск как будто преобразился. С каждым часом росла его уверенность в себе, и теперь он твердо решил защищать свое счастье и счастье этой женщины.
Фиск имел мотив для убийства, если даже иметь в виду только сто двадцать тысяч долларов. Деньги могли подтолкнуть обоих к действию, так как составляли половину состояния Грейсона. Накануне оба были в отеле «Тукан». По свидетельству Кордовеса, Диана Грейсон оставалась в машине — но ведь Дадли Фиск вошел внутрь!
Итак, почему бы не он? У него был мотив, у него была возможность и алиби, которое обеспечила бы ему женщина. Кроме того, Диана Грейсон со странным высокомерием и самодовольством отреагировала на слова Джефа о пропаже ста двадцати тысяч долларов.
Джеф понимал, что не имеет смысла высказывать вслух эти мысли и подозрения. Они могут быть спорными. А доказательств у него нет.
Он встал, подал руку Диане Грейсон и поблагодарил за выпивку. Потом обратился к Фиску.
— Если вы все еще хотите вызвать полицию, — заметил он, — можете спокойно это сделать.
— Я сомневаюсь, что он этого хочет, — ответила Диана Грейсон. — Я вам уже говорила, что никто из нас не испытывает по отношению к вам чувства мести. Доброй ночи, мистер Лейн.
Как только Джеф открыл дверцу машины, Хулио Кордовес тотчас же завел мотор и рванул с места. Джеф немедленно стал пересказывать разговор с миссис Грейсон и Дадли Фиском, причем голос его звучал весьма уныло.
— Та-ак, — протянул маленький детектив, когда Джеф закончил. — Это обескураживает. И все-таки, хорошо, что вы там побывали. Доказательств нет, но есть мотив, о котором мы прежде не знали. Теперь хотите поговорить с Дэном Спенсером?
— Да, — ответил Джеф. — Пожалуй, вам нужно позвонить в «Бюллетень» и разузнать, когда он уходит из редакции.
Кордовес свернул к бензоколонке. Заправив бак, зашел в контору.
— Спенсер освободится около полуночи, — сообщил он, вернувшись. — Сейчас десять минут двенадцатого.
— Тогда к редакции «Бюллетеня», — попросил Джеф.
Когда они оказались в центре города, Джеф оторвался от мрачных мыслей, закурил и уселся поудобнее.
— Я полагаю, что могу один уладить дело со Спенсером, — сказал он.
— Как хотите, — пожал плечами маленький детектив.
— Поезжайте в «Сегурналь» и послушайте разговоры. Может быть, вам удастся разузнать, что там думают о втором убийстве. Кроме того…
— Да? — спросил Кордовес, когда Джеф запнулся.
— Я буду вам весьма признателен, если вы разыщете миссис Холмс и скажете ей, что я поселился у вас. Просто на всякий случай.
— Полагаете, это разумно?
— Если считать, что ей можно доверять, — да. Если нет, тогда я бы не сидел сейчас рядом с вами.
— Это верно.
— Она знает, что я не убивал Грейсона, и думаю, охотно поможет, если сможет. Возможно, она знает что-то, неизвестное нам. Можете ей это объяснить. Я хочу сказать…
Джеф запнулся, так как сам не понимал толком, что имел в виду. Потом все же пояснил:
— Если она не знает ничего нового, ей лучше держаться от меня подальше. Не хочу, чтобы из-за меня у нее были неприятности. Если она что-то знает…
— Я понял.
Кордовес свернул в узкую крутую улицу.
— Я буду стоять на углу, — сказал он, на ходу показывая на большое здание. — Это редакция «Бюллетеня». Если вам придется ждать, не стойте подолгу на одном месте.
— Почему?
— Хотя городские полицейские не так хитры, как люди Педро Видаля, но иногда могут быть весьма наблюдательны.
— Ладно, я буду осторожен, — сказал Джеф, выходя из машины и скрываясь в тени.
Здесь было довольно тихо и безлюдно. Джеф шел мимо темных подъездов вниз по улице. Напротив редакции «Бюллетеня» он остановился, вглядываясь в темноту. Сквозь зарешеченные окна первого этажа можно было заглянуть в служебные помещения, где еще горел свет. Распахнутая дверь вела в своего рода прихожую, заваленную рулонами бумаги.
Джеф закурил и остановился на краю тротуара лицом к улице. Заслышав шум шагов, он повернул голову. Мужчина и женщина, рука об руку, миновали его, тихо беседуя. Потом опять все стихло. Тишина оказывала странное парализующее действие на чувства Джефа, и лишь когда что-то коснулось его плеча, он заметил, что не один. Но прежде чем он осознал, что произошло, донесся спокойный голос, произнесший по-испански:
— Добрый вечер, сеньор.
Джеф остолбенел, горло сдавило спазмой. «Теперь все», — подумал он, глубоко вздохнул и медленно повернул голову.
— Я у вас за спиной, Лейн. Вы должны быть внимательнее.
Джефу понадобилось время, чтобы узнать в темноте лицо, и, когда он наконец понял, кто стоит перед ним, его первой реакцией была, скорее, ярость, чем облегчение.
— Вы что, Уэбб, — воскликнул он, — решили таким образом подшутить? Вы меня до смерти перепугали. Откуда вы взялись?
— Из этих ворот. Я видел, как вы подошли, и решил посмотреть, что вам здесь надо. Вы ждете Спенсера?
— Да.
— Очень хорошо. Тогда подождем вместе. — Пригнувшись, он глянул на часы. — Вот, взгляните, — как бы между прочим он протянул Джефу сложенную газету. — У нас есть еще немного времени. Подойдите к фонарю на углу, чтобы было видно. Я для верности останусь здесь.
Джеф взял газету. Он не знал точно, чего хотел этим добиться Уэбб, но что-то в голосе того подсказывало, что это не шутка. Осмотревшись по сторонам, медленно пошел к уличному фонарю. Но уже в нескольких метрах стоял киоск, торговавший лимонадом и кока-колой. Изнутри на улицу падало достаточно света, и Джеф развернул газету на испанском, недоверчиво уставившись на первую страницу.
На него смотрело его собственное лицо, занимавшее целых два столбца. Откуда могла взяться фотография, он не знал. Испуганно огляделся, но вокруг не было ни души, и Джеф поспешил обратно в тень. Карл Уэбб все еще стоял на прежнем месте. Он забрал газету у Джефа и снова сунул ее под мышку.
— Неплохо, не правда ли? — спросил он.
— Какой текст под фотографией? — спросил Джеф.
— Мой испанский никуда не годится, но я думаю, что это объявление о вашем розыске. Его убили вы?
Это не было обвинением, Уэбб просто полюбопытствовал и принял отрицательный ответ Джефа без комментарий.
— У меня сегодня тоже было свидание с полицией, — сказал он и сообщил, как пришел в контору Грейсона и обнаружил там Карен Холмс и покойника.
— Что думает полиция?
— Этого они мне не сказали, — сухо ответил Уэбб. — Сомневаюсь, что им что-нибудь известно.
— Откуда у них моя фотография?
— Могли у них сохраниться туристские карты со времени вашего прошлого приезда или нет?
— Возможно.
— Карточка для паспорта, верно? А в иммиграционной ведомости остаются две копии. Правильно? Как видите, это совсем просто. Им не составило труда…
Джеф кивнул. Ему следовало помнить, что Кордовес говорил об умелом и быстром стиле работы «Сегурналь», и теперь доказательство этого его обескуражило. После публикации фотографии арест был только вопросом времени. О законе, предусматривавшем тридцатидневное предварительное заключение, он старался даже не думать.
— Почему же ищут именно меня? — спросил он, раздраженно и в то же время удрученно.
— Откуда мне знать? — пожал плечами Уэбб. — Почему вы все-таки скрылись?
— Потому что у меня была стычка с Грейсоном, — Джеф понимал, что все равно терять ему больше нечего и можно рассказать все. — Я получил несколько ссадин и разбитую губу. Мне никогда не поверят, что все обстояло именно так, если не добыть доказательств моей невиновности.
Он умолк и задумался, мозг его лихорадочно работал. Наконец он решил, как заинтересовать Уэбба.
— Вы еще не получили деньги, не так ли? — спросил он.
— Еще нет.
— А могли бы их получить?
— А вы как думаете?
— Грейсон вам давал какие-то обещания?
— Да, черт возьми. Потому я сегодня и приперся в его контору. Утром он сказал мне, что я могу зайти за четырьмя сотнями тысяч боливаров — это то же, что и сто двадцать тысяч долларов — в половине пятого в его контору. В пятисотенных купюрах. Восемь пакетов по сто купюр в каждом. Будь я проклят, если он этого не говорил, если у него не было этих денег. Он никогда бы не рискнул провести меня.
— И теперь вы считаете, что деньги у Спенсера? — спросил Джеф.
— Я хочу лишь убедиться в этом.
— Вы его знали еще по Лас-Вегасу?
— Конечно.
— И что он за человек? Мог бы он убить Бейкера или Грейсона? Или их обоих?
— Дэн Спенсер? — презрительно фыркнул Уэбб. — Жалкий, трусливый червяк! У него не хватит мужества кого-нибудь убить. Он никогда ни на кого не поднимет руку, даже если окажется в таком положении, что ничего другого не останется. Но зато он нечист на руку.
— У него хватило смелости шантажировать Грейсона.
— Кто это сказал? — спросил Уэбб.
Пришлось Джефу рассказать о чековой книжке и своей теории о причине этих платежей.
— Возможно, — признал Уэбб. — Грейсон боялся, а Спенсер хорошо знал его прошлое. Но так как у Спенсера для крупного дела кишка тонка, он попробовал начать с небольшой суммы и, когда дело пошло, превратил ее в своего рода ренту.
— Сегодня во второй половине дня он тоже был поблизости.
— Где?
Джеф махнул вверх по улице и рассказал, как Спенсер приглашал его выпить пива.
— Может быть, кроме меня он видел еще кого-то, — сказал Джеф, — и потому ему нужно было заговорить со мной.
Уэбб задумался на минуту над его словами, закурил, и лицо его на миг озарилось пламенем спички.
— Если он кого-то видел, — сказал он наконец, — он бы наверняка вам не сказал об этом, а попытался бы заполучить деньги. Он из числа тех, кто берется за дела не по силам, пока однажды не получит пулю в лоб!
— Ну и как вы все это представляете? — спросил Джеф. — Вы тоже здесь не ради удовольствия, не так ли?
— Видит Бог, нет.
Уэбб с минуту помолчал и выпустил целое облако дыма.
— Вы когда-нибудь бывали в казино Лас-Вегаса? — затем спросил он.
— Нет.
— И в других местах тоже? Я имею в виду, вы никогда не играли в рулетку?
— Как же, несколько раз.
— Ну хорошо. В казино отеля «Вествинд» напитки для играющих бесплатные. Все равно, сидите вы за столом рулетки или играете в баккара, вам стоит только повернуться — если у вас есть на это время — и перед вами уже стоит официант с полным подносом. Это поднимает играющим настроение, и, кроме того, тут еще и уловка. Несколько раз пропустив по маленькой, некоторые начинают воображать себя куда значительнее, и прежде всего куда состоятельнее, чем в действительности. Если им везет в игре, от спиртного они становятся легкомысленными. Если не везет, спиртное придает решимости попробовать еще раз.
Для нас это не всегда окупается, так как иногда попадаются парни, которые практически не пьянеют — и по большей части им везет. Они пьют, потому что выигрывают, и выигрывают, потому что пьют. Я видел парней, которые уже не могли открыть глаза, не могли подняться с места, потому что их ноги не держали, но они продолжали играть и уезжали домой с недельной выручкой в кармане. Но такое случалось нечасто, большей частью алкоголь делал свое дело.
Но что касается Спенсера, я хочу сказать следующее: он нечистый на руку проныра. Он слонялся у нас по казино и лишь наблюдал. Притом там, где можно поживиться. Терпеливо, часами ждал благоприятного случая. Уловив момент, прихватывал у опьяненного везением выигравшего несколько жетонов и ускользал.
Он проделывал это во всех казино, и по большей части довольно ловко. Но в конце концов все выплыло наружу, его несколько раз поймали на горячем, и в большинство игорных домов его больше не пускали. Об этой истории пошли разговоры, и его выгнали из редакции. В один прекрасный день он исчез.
Дэн Спенсер, — продолжал Уэбб, — как стервятник. Сто двадцать тысяч долларов наличными он учуял бы на любом расстоянии. Если он смог их найти и незаметно ускользнуть с ними, то помчится так, что пятки засверкают. Если только не уделается при одной мысли об этом.
Уэбб презрительно расхохотался.
— Если вы полагаете, что он мог стать убийцей — забудьте об этом! Но деньги все же должны где-то быть, потому я и прибыл в такую даль. Возможно, впустую, но я намерен отправиться на квартиру к Спенсеру и перевернуть там все вверх дном — и он мне в этом поможет. Если хотите — присоединяйтесь, сердечно приглашаю.
Он вдруг умолк, выпрямился и отбросил сигарету.
— Это он, — шепнул Уэбб, — Пошли.
Джеф увидел худую сутулую фигуру, скользнувшую мимо окон редакции. Уэбб двинулся наискосок через улицу, чтобы перехватить Спенсера, который шагал, ничего не подозревая. Джеф на цыпочках крался следом.
Приблизившись к Спенсеру, Уэбб обратился к нему очень спокойно:
— Привет, Дэнни, мальчик мой! Только без шуток!
Щуплая фигура Спенсера напряглась, и, казалось, долю секунды он колебался, однако потом медленно пошел дальше, словно с трудом находя силы, чтобы передвигать ноги. Сначала он повернул голову в одну сторону — и увидел Джефа, потом в другую, где шел Уэбб.
— Давай, мой мальчик, — сказал тот. — Шевели ногами. Ты спиной чувствуешь эту штуку? Отгадай, что это?
— Это… это револьвер… Карл, не делай глупостей, — взмолился тот дрожа, повернувшись к Джефу и моля о помощи: — Скажите ему, пусть прекратит, мистер Лейн… Я даже не знаю, что все это значит!
— Видишь те ворота впереди? — спросил Уэбб. — Мы там на минутку остановимся, и я скажу тебе, что ты называешь глупостью. Я не могу стрелять здесь, посреди улицы, успокойся. Но если ты поднимешь шум, я огрею им тебя по голове. Понял?
Он схватил Спенсера за плечи и повернул к себе.
— Ты знаешь, почему я в Каракасе?
— Нет, — Спенсер в ожидании помощи посмотрел на Джефа. — Что все-таки случилось?
— Это объяснил вам Уэбб, — заметил Джеф.
— Ты лжешь, Дэнни, — сказал Уэбб и приставил револьвер к животу Спенсера. — Ты знал о растрате Грейсона в Лас-Вегасе. Ты взял его за горло. Ты случайно встретил его здесь и пристал к нему с ножом к горлу. И не спорь, мой милый друг, — перебил он, когда Спенсер собрался протестовать. — Мы знаем, что ты его шантажировал. И я уверен, что ты знал и о наличных, которыми он хотел от нас откупиться для того, чтобы иметь возможность вернуться в Штаты.
— Ах, вздор, Карл. Ты разве не веришь…
— Закрой рот! — прервал его Уэбб все еще спокойным голосом. — И не слишком надейся на мистера Лейна, Дэнни. Ибо он считает, что именно ты донес на него полиции. У него ты точно на таком же неважном счету, как и у меня. Где ты живешь?
— Я снимаю квартиру…
— Мы отправимся туда. Пешком или поедем?
— Лучше поедем.
— Ладно. Тогда берем такси. И ты за него заплатишь. Согласен, Дэнни?
— Конечно, Карл, конечно.
— Правильно, Дэнни. Ты весьма любезен.
Многоквартирный дом, в котором жил Дэн Спенсер, был побольше, чем дом Хулио Кордовеса, но в похожем месте и в той же части города. На лестничной клетке с облупившимися стенами пахло застоявшейся едой. Они поднялись по лестнице и на втором этаже прошли по коридору к последней двери.
В соседней квартире гремело радио, где-то плакал ребенок. На третьем этаже открылась дверь и донеслась перебранка мужчины с женщиной. Дверь с грохотом захлопнулась, кто-то спустился вниз по лестнице.
— Давай-давай, Дэнни! — поторопил Уэбб, когда Спенсер не спеша стал искать ключи. — Не можем мы торчать тут всю ночь!
Спенсер что-то буркнул про себя, открыл дверь и включил свет. Джеф, вошедший в квартиру последним, закрыл за собой дверь и огляделся. Они оказались в маленькой прихожей с кухонной нишей справа. Сразу за прихожей находилась запущенная квадратная гостиная со старой уродливой мебелью и грязным ковром.
Уэбб высказал его мысли вслух.
— Великий Боже! — воскликнул он. — Что за лавка старьевщика!
— А ты чего ждал? — обиженно огрызнулся Спенсер. — Квартирная плата в этом городе режет без ножа.
— А как насчет уборки?
Спенсер переминался с ноги на ногу, в то время как Уэбб, качая головой, рассматривал окно, заросшее грязью. Джефу бросилось в глаза, что сам репортер одет был очень тщательно. На нем был отутюженный костюм, а белая рубашка и полосатый галстук смотрелись куда лучше спортивных рубах, в которых Джеф его обычно видел.
— Сколько у тебя комнат, Дэнни? — спросил Уэбб.
— Там спальня, — Спенсер указал на дверь. — А там — ванная.
— Ладно, я начну отсюда. Ты можешь сидеть и смотреть, Дэнни.
— Как насчет выпивки? — спросил Спенсер.
— Я — пас, — ответил Уэбб и повернулся к Джефу: — Хотите чего-нибудь, чтобы оправиться от недавних страхов?
Джеф покачал головой и осторожно сел на стул с прямой спинкой, стоявший рядом с комодом. Спенсер плюхнулся на диван, пружины которого застонали под его тяжестью.
Уэбб обыскивал каждый квадратный сантиметр комнаты. Он начал со стенного шкафа рядом с дверью, который до отказа был забит одеждой, обувью и бельем. Уже через пять минут пот выступил у него на лбу; достав из кармана огромный клетчатый носовой платок, он то и дело утирал лицо.
За шкафом последовали ящики стола. Уэбб перелистал бумаги, конверты и счета. Он заглянул даже под чехол пишущей машинки, чтобы удостовериться, что деньги там не спрятаны. Он снял подушки со стульев и тщательно прощупал их. Он заглянул за шторы и даже открыл окно, чтобы осмотреть рамы снаружи. В ящиках комода тоже ничего не оказалось, и тогда он приказал Спенсеру встать. Пружины снова застонали.
Отодвинув диван от стены, Уэбб наклонился, чтобы заглянуть под него. Затем прощупал все подушки. И в комнате не осталось больше мест, которые бы он не обыскал.
Уэбб кивнул Спенсеру:
— Вставай, Дэнни, теперь займемся спальней!
— Пожалуйста! — ответил тот, но не сделал и попытки встать.
— Нет, друг мой, ты мне поможешь. Кроме того, я хочу, чтобы ты был у меня на виду. А как вы, мистер Лейн?
Джеф поблагодарил и отказался, а когда они скрылись в соседней комнате, подошел к окну. От свежего воздуха ему стало легче, но о красивой перспективе не могло быть и речи — вид открывался лишь на стену соседнего дома. Лейн закурил. Из спальни доносился стук передвигаемой мебели и открывающихся ящиков. Мозг его напряженно работал. Еще оставались вопросы, которые он должен обсудить со Спенсером.
Уэбб был для него загадкой. До сих пор Джеф не был знаком с такими людьми и не знал, были его уверенность и упорство результатом богатого опыта или за этим скрывалось что-то другое. По поведению Спенсера заметно было, что он боялся. Но причиной мог быть и револьвер, приставленный к спине. Джеф понимал, что Уэббу поручено важное задание. Он прибыл издалека, чтобы выполнить его. Если он сказал правду о времени своего прибытия — а это без труда могла проверить полиция, — то он не мог убить Бейкера.
Убийство Грейсона объяснить было несколько легче, — никто ведь не знал, было ли Арнольду известно, где находились похищенные деньги. Допустим, Уэбб мог вздуть его, если понял, что в контору его пригласили зря, но избить до смерти? Уэбб был слишком умен, чтобы уничтожить источник денег, еще ничего не получив. Но если деньги уже были в руках Уэбба, зачем тогда ему лишние хлопоты с обыском квартиры Спенсера?
Джеф отвернулся от окна, услышав шаги. По лицу Уэбба он понял, что обыск результатов не дал.
— Ладно, Дэнни, — человек из Лас-Вегаса еще раз вытер пот со лба. — Здесь все в порядке, но это еще не значит, что я вычеркиваю тебя из своего списка. Есть и другие места, и я должен испытать все средства. Если ты взял или нашел деньги и они прилипли к твоим грязным лапам, тебе будет плохо.
Он помедлил, наморщил лоб и постоял с задумчивым видом.
— Если ты можешь передать мне деньги, получишь вознаграждение. Скажем, пять тысяч долларов — и никаких вопросов, откуда ты их взял. Пять тысяч, Дэнни, плюс твое здоровье. Потому что если я тебя поймаю с деньгами, то позабочусь о нем на свой манер.
Он шагнул к дверям и взглянул на Джефа.
— Мне срочно нужен свежий воздух. Идете со мной?
— Нет. Я останусь еще на пару минут, я ведь притащился сюда не от скуки, — ответил Джеф.
Уэбб кивнул:
— Да, я понимаю, что вы имеете в виду.
Вынув из кармана сложенную газету, бросил ее на диван.
— Возможно, вы захотите это сохранить — как сувенир… До скорой встречи! — и он вышел, закрыв за собой дверь.
Спенсер облегченно вздохнул, напряжение на его лице спало. Он ослабил узел галстука, расстегнул пуговицу воротничка и вытер лоб рукавом.
— Этого парня я уважаю, — сказал он наконец.
— Может быть, он только блефует.
— Не думаю. Я знаю, как работают люди такого типа. Этот человек может доставить неприятности. Если кто-то у них на прицеле, то годятся все средства. Они ничего не боятся.
Спенсер вздохнул еще раз, как будто его пугала одна мысль об этом. Потом повернулся и вышел в прихожую. Минутой позже Джеф услышал шум воды и звяканье посуды, а вслед за тем появился Спенсер с бутылкой виски под мышкой. Он поставил на стол два стакана и графин с водой, налил и торопливо выпил залпом.
— A-а! Хорошо! — крякнул он. — Наливайте себе, мистер Лейн!
Джеф покосился на стакан. Хотя тот только что ополоснули, должно быть, он неделями не видел горячей воды. Джефу совсем не хотелось виски, но, не желая обижать Спенсера, он налил себе, отпил глоток и сел на диван.
— Вы донесли на меня, — начал он.
— Что?
— Вы сообщили полиции, что видели меня сегодня во второй половине дня перед конторой Грейсона. — Он протянул Спенсеру газету. — Вот результат: я на первой полосе. Может быть, вы еще рассказали, что у меня на руке ссадины и рот в крови?
— Я вообще не смотрел на ваши руки, — защищался Спенсер.
— Вы говорили Рамону Цумете, что видели меня, или нет?
— Ну… Но… — Он замолчал, кадык заходил вверх и вниз. — Не я — причина вашего теперешнего положения, — заявил он в конце концов.
— А кто? Как вы узнали про убийство?
— Когда примчались машины полиции. Черт возьми, это невозможно было не услышать. Я выскочил из редакции и пустился за полицейскими, но к Грейсону меня не впустили. Однако я видел выходящих Уэбба с девушкой и побежал следом. Так я добрался до «Сегурналь».
С людьми из городской полиции было бы проще, — пояснил он. — Они охотно контактируют с прессой и даже держат в своем главном управлении специальное бюро, где печатают для нас копии всех поступающих сообщений. У каждой газеты там собственный ящик, куда сообщения и раскладываются. Кого зарезали, кто разбил машину, кто доставлен в больницу — сообщается все. И репортеру не нужно все время быть на ногах, как в Штатах. Репортер уголовной хроники два-три раза заходит в бюро и просто смотрит, что случилось. Но «Сегурналь» — другое дело.
Он налил себе еще виски.
— Эти свои дела скрывают. В большинстве случаев запрещают всякую публикацию. Итак, я попытался туда проникнуть. Я репортер, мистер Лейн, будь я проклят, не забывайте этого, и должен перебить своей статьей всех конкурентов. Итак, я забыл, что видел вас перед конторой Грейсона.
— Но Цумета узнал об этом.
— Да, но не от меня.
Джеф встал, снял пиджак и сел снова. Потом закурил, следя, как Спенсер опустошает свой стакан, почесывая грудь, и наливает опять. Джеф еще немного помолчал, задумавшись.
— Ладно, — сказал он наконец. — Так кто же это был?
— Парень из гаража.
— Какой парень?
— Вы можете не помнить, но, поднимаясь по улице, вы прошли мимо ворот, которые вели во двор с бензоколонкой.
Джеф кивнул.
— По дороге к Грейсону вы миновать ее не могли. Заправщик торчал рядом с бензоколонкой и от нечего делать глазел по сторонам. — Дэн покрутил стакан. И вы запомнились ему из-за своей американской одежды. Он что-то говорил о светлых брюках и белой куртке.
— Куртка была бежевая.
— Для него она была белой. От нечего делать он шатался по улице и следил за вами, пока вы не скрылись в доме, где находится контора Грейсона. Ну вот, а когда вскоре после этого люди Цуметы обошли весь квартал, расспрашивая, не видал ли кто чужого, входящего в здание, заправщик вспомнил о вас. Тогда и я тоже рассказал о нашем разговоре насчет пива, и Цумета обратился к иммиграционным властям, затребовав вашу туристскую карту с фото. Парень вас опознал.
Дальнейших объяснений Джефу не требовалось. В жизни всегда надо принимать в расчет случайности, и то, что показания заправщика и Спенсера повернули ситуацию против него, теперь было не изменить. То, что он скрывался, пытаясь оттянуть допрос, лишь затягивало петлю еще туже.
Джеф внимательно смотрел на репортера, думая о том, что говорил о нем Уэбб. Теперь ему нужно было переключиться на другую тему, в которую он хотел внести ясность.
— Как долго вы получали от Грейсона деньги? — спросил он.
Спенсер удивленно вскинул глаза. На мгновение показалось, что он собирается все отрицать. Но потом он пожал плечами, словно не желая спорить, достал из кармана трубку и продул ее.
— Примерно год.
— Вы знали Грейсона в Лас-Вегасе?
— Да, но я не знал, что он живет здесь, в Каракасе, до тех пор, пока не встретил его в одной компании, куда был направлен от газеты.
Он с минуту помолчал, а то, что сказал потом, подтвердило мнение о нем Уэбба и позволило Джефу составить ясное представление не только о самом Спенсере, но и о его образе мыслей.
— На следующей неделе я отыскал его контору. Успел тем временем кое-что о нем разузнать и выяснил, что дела его идут неплохо. Он купил участок земли, которая день за днем поднималась в цене, и построил прекрасный дом. Кроме того, он был представителем нескольких преуспевавших фирм…
— А Фиск?
— Фиск? — Спенсер ухмыльнулся и поджал губы. — Дадли Фиск был отличным мальчиком на побегушках. Я думаю, единственной причиной, по которой он остался, была Диана Грейсон. Вы ее уже видели, не так ли?
— Ну ладно, — кивнул Джеф. — Итак, вы пришли к Грейсону в контору. И что дальше?
— Я не стал спешить, — Спенсер поболтал виски в своем стакане. — В Лас-Вегасе Грейсон был известен как парень злой, и я не хотел попасть в трудное положение. Я решил, что лучше вначале немного прозондировать почву. После того как мы поболтали о том о сем, я сказал, что мне не помешал бы небольшой побочный заработок, и спросил его, не нужен ли ему случайно рекламный агент.
Я объяснил, что это могло бы оказаться полезным для его бизнеса, если в газете публиковать соответствующие материалы. Кроме того, представляясь новым клиентам, хорошо продемонстрировать по вырезкам из газет свои деловые качества. И я предложил свои услуги. Время от времени небольшая заметка в газете, и ты становишься известным повсюду.
— Он пошел на это?
— Вначале нет. Он отказался. — Спенсер покосился на Джефа и хитро подмигнул. — Очень жаль, — ответил я и подчеркнул, что неплохо было бы поговорить еще раз. У меня остались в Лас-Вегасе друзья, которые рады будут узнать, что я его встретил. Как он понимает, это их явно заинтересует.
Он опять помолчал и не смог сдержать довольной ухмылки. Отхлебнул еще виски.
— Он намек понял, — продолжал Спенсер. — Сначала я подумал, что он пустит в ход кулаки, но, чертыхнувшись пару раз, он явно сообразил, что поставлено на карту. Возможно, мои услуги ему понадобятся, — сказал он, но дал мне понять, что может произойти, если я по забывчивости напишу в Лас-Вегас.
Спенсер хихикнул, словно гордясь своей ловкостью.
— Я его заверил, что не такие уж они близкие мои друзья, и кроме того, я терпеть не могу писать письма.
Джеф не мог не удивляться ухваткам этого человека, прежде всего предусмотрительности, которая заставляла его умерять свои претензии.
— Триста боливаров в неделю, — сказал Джеф.
— Откуда, черт возьми, вы узнали об этом? — покосился на него Спенсер.
— Триста боливаров за то, что вы ничего не напишете, — продолжал Джеф, — это девяносто долларов в неделю.
— Каждый цент из которых я клал в банк, — хвастливо просиял Спенсен. — В «Бюллетене» я получаю довольно приличное жалованье. И город здесь неплохой. Фантастический климат. Почти все время солнце и мало дождей. А по ночам — приятная прохлада из-за высоты. Так что я получаю двойную выгоду. Многие приезжают сюда на несколько лет из-за большого жалованья. Кому это удается, может остаться и обеспечить себе приятную жизнь — хороший дом, прислугу, членство в одном из клубов. Либо парень копит, откладывая деньги и проводя все время на коктейлях и званых обедах. Возвращаясь домой, он увозит порядочную сумму, даже учитывая, что половина уйдет на уплату подоходного налога.
Вот так, дорогой! — Спенсер ударил себя в грудь. — Но я не таков! Здесь я практически не теряю ни гроша на налоги, откладывая ежедневно все деньги, а когда в Нью-Йорке выхожу из самолета, то имею при себе полный бумажник и не думаю о налоговом управлении, пока опять не получу жалованья. А иначе почему, вы думаете, стал бы я жить в таких условиях? Я мог бы устроиться намного лучше, но когда вернусь — а когда-нибудь это придется сделать — как я тогда буду там жить?
Опустошив свой стакан, он все-таки не выпустил его из рук и поудобнее уселся в кресле.
— А теперь один источник иссяк, — продолжил он, пожав плечами. — С рекламой покончено.
— Но так случилось бы, даже не умри Грейсон, — напомнил Джеф. — Он расплатился бы с долгами и вернулся в Штаты.
Джеф наблюдал за Спенсером, который исподлобья поглядывал на него.
— Вы знали Гарри Бейкера, — продолжал он, — и знали, зачем он был здесь. Я полагаю, вы также знали, зачем он летал на Барбадос и что Грейсон достал наличными сто двадцать тысяч долларов, чтобы откупиться.
— Откуда я мог это узнать? — ворчливо буркнул Спенсер.
— От самого Грейсона. Я полагаю, отсчитывая вам еженедельно девяносто долларов, удовольствия он не испытывал и дал понять, что скоро выплатам конец, поскольку он откупится от людей из Лас-Вегаса. Я себе не представляю, что он мог отказаться от такого удовольствия.
Спенсер промолчал.
— Кроме того, я полагаю, — продолжал Джеф, — что вы знали, где именно должен быть передан выкуп. Вечером вы слонялись в «Тукане»…
— Я слонялся? — с хитрым видом перебил его Спенсер. — Я направлен был туда редакцией. Полагаете, я бы рискнул на подобную глупость? Из-за денег? Вы сумасшедший. У меня для этого недостаточно крепкие нервы.
— А что вы думаете делать теперь?
Спенсер поставил стакан на стол и выпрямился. На несколько секунд он задумался, потом поднял серьезные глаза.
— Я немного поразнюхаю, — сказал он, пожав плечами.
— А для этого нервы не нужны?
— Нет, если правильно взяться за дело. Я не питаю иллюзий, что раздобуду деньги, но могу попытаться. Никогда не знаешь, где повезет! И если я нападу на след, то, пожалуй, приду к Диане Грейсон. Может быть, она заплатит. Скажем, процентов десять. Это составит двенадцать тысяч долларов. Приличное вознаграждение за находку!
— А Карл Уэбб?
Спенсер поморщился, словно не желая даже думать об этом.
— Если вы сможете раздобыть деньги, — заметил Джеф, — и Уэбб услышит, что вы их передали Диане Грейсон…
Джеф умышленно выдержал довольно долгую паузу и посмотрел на Спенсера задумчиво и одновременно предостерегающе.
— В этом случае Уэбб наверняка очень рассердится.
Он встал и надел пиджак. Спенсер и не подумал подняться, а сидел с мрачным видом, понурив голову, провожая шедшего к двери Джефа укоризненным взором.
Джефу пришлось пройти три квартала, прежде чем удалось поймать такси. Так как он уже успел усвоить, что нельзя просто сесть и поехать, если не хочешь заплатить бешеные деньги, то пытался объясниться на своем скудном испанском.
— Сколько?
— Пять боливаров, — бросил шофер, показывая тем самым, что, несмотря на костюм, он сразу признал в Джефе американца.
— Многовато!
Шофер пожал плечами.
— Тогда четыре.
Джеф сел и достал из кармана записку, которую получил от Хулио Кордовеса. Но внезапно Лейн заколебался, подчиняясь какому-то предостерегающему импульсу: он вспомнил о длинных руках «Сегурналь», одной из которых вполне мог оказаться шофер. Не желая создавать проблемы маленькому детективу, таксисту он сообщил только название улицы.
Спустя минут пять, когда шофер свернул и, сделав жест рукой, повторил название улицы, Джеф также жестом дал понять: нужно ехать дальше. Миновав ближайший перекресток, Джеф узнал дом, в котором жил Хулио, но только миновав еще две поперечные улицы, попросил шофера остановиться, дал ему серебряную монету в пять боливаров и вышел из машины.
Довольный чаевыми, шофер приложил руку к козырьку и уехал. Лишь когда такси скрылось за углом, Джеф вернулся на два квартала назад, к дому Хулио. Рассчитывая застать маленького детектива дома, он не удивился, что в гостиной горел свет.
Каково же было его изумление, когда он увидел сидящую в кресле Карен Холмс…
— Привет! — сказала она. — Я уже подумала, что вы вообще не придете.
Улыбка расплылась по лицу Джефа. У него появилось ощущение, что он знает эту девушку лет двадцать. Хотя он понять не мог, как она здесь оказалась, но знал, что безумно рад ее видеть.
— Боже праведный, — сказал он наконец, — как же вы здесь оказались?
— Меня привез Хулио.
— Хулио?
— Да. Он пришел в отель и сказал, что вы просили сообщить мне, где скрываетесь. А так как я непременно хотела вас видеть, то сказала, что должна сообщить вам нечто очень важное, — и это до известной степени соответствует истине. Я основательно его запугала, — лукаво рассмеялась она.
— Могу себе представить, — улыбнулся в ответ Джеф.
— Он не смог мне отказать, но и не был слишком доволен, когда мы очутились здесь, — возможно, боялся, что может прийти его жена. — Она на миг умолкла, улыбка сразу исчезла. — Вы что-нибудь выяснили?
Джеф придвинул себе стул и сел.
— Немногое, — ответил он и рассказал для начала о Дэне Спенсере.
— Полиция поверила вашей истории? — спросил он, закончив свой рассказ.
— О том, как я нашла Грейсона? Пожалуй, да.
— А Уэбб?
— Он уверял, что у него тоже была договоренность с Грейсоном.
— Не говорил зачем? Он рассказал Цумете о ста двадцати тысячах долларов?
— Да. Но ему пришлось объяснить это Цумете дважды, пока тот понял, как все взаимосвязано.
Джеф кивнул и вспомнил, что когда он последний раз встречался с сотрудниками «Сегурналь», еще никто ничего не знал ни о Уэббе, ни о деньгах.
— Тогда, по крайней мере, ему есть чем занять свои мысли, кроме моей особы, — заметил Джеф, спросив затем, допрашивали ли в «Сегурналь» Диану Грейсон или Фиска.
— Да, обоих, — кивнула Карен.
— И что от них узнали?
— О чем? — вопросом на вопрос ответила Карен, и по морщинам у нее на лбу Джеф догадался, что ей не все понятно. Пришлось ей рассказать о своем первом визите на виллу Грейсонов и о мыслях, появившихся у них сразу после этого.
— Очень привлекательная женщина, — сказал он, — и создается впечатление, что в молодости она была девушкой веселой. Но затем жизнь не оправдала ее ожиданий. Ее первый муж был пьяницей, и брак с Грейсоном стал отчаянным поступком обманутой в своих ожиданиях женщины. Насколько я могу судить, мой сводный брат дурачил ее до тех пор, пока не прибрал к рукам все ее деньги. Потом жизнь стала для нее совсем безотрадной.
Джеф попытался передать свое первое впечатление от Фиска.
— Если коротко, — объяснил он, — он живет в мире иллюзий. В юности он считал, что Грейсон — самый фантастический парень на свете, а так как сам Фиск звезд с неба не хватает, это тянулось до тех пор, пока у него не открылись глаза. Он потому так долго был в плену своей идеи-фикс, что считал счастьем быть нужным человеку, воплощавшему то, чего недоставало ему самому. Вы понимаете, что я имею в виду?
— Да, вполне, — Карен кивнула.
— Он был простым коммивояжером — не самое лучшее занятие, по его собственным словам, — и приглашение Грейсона стало для него великим днем. Он расценил это как главный шанс в жизни и возможность начать все сначала. А потом ореол вокруг его идола стал исчезать. Они с Дианой объединились в неприязни к Грейсону. И теперь в одном доме оказались вместе два несчастных человека, которые ощущали себя связанными общей проблемой. Полагаю, они, сами того не желая, полюбили друг друга.
Фиск сегодня вечером казался совершенно другим человеком. Казалось, он обрел новую жизненную силу и энергию, не иначе благодаря женщине. Диана сказала, они вместе вернутся в Штаты, и я спросил себя… Впрочем, вы же видели их в «Сегурналь» и как женщина могли составить мнение об их отношении друг к другу…
— Пожалуй, вы правы, — Карен провела языком по губам. Глаза ее смотрели очень серьезно. — Фиск не сводил глаз с миссис Грейсон, а ее лицо при взгляде на него озарялось сияющей улыбкой. У меня сложилось впечатление, что она гордится этим человеком и очень его любит.
Карен вдруг запнулась, голос ее упал до шепота.
— Вы думаете, Фиск…
— Не знаю, — покачал головой Джеф, поняв, что имеет в виду Карен. — Но это вполне возможно. Оба они знали историю с деньгами, и Дадли мог наконец решить, что с него хватит.
Карен положила на колени сумочку, открыла ее, достала маленький золотой цилиндр и протянула его Джефу.
— Вот причина моего прихода сюда, — сказала она. — Я не сказала полиции, что нашла это.
— Что? — спросил Джеф.
— Понятия не имею. Я думала, может быть, вы это знаете.
Карен рассказала, что нашла вещицу на ковре у письменного стола. Джеф повертел металлическую безделицу в пальцах, подозрительно ее разглядывая. Ему вспомнились кровоподтеки на лице сводного брата — и вдруг озарило:
— Это может быть частью трости. Мне кажется…
Он вдруг запнулся, так как из прихожей донесся шум.
Джеф насторожился, но, поняв, что это ключ скрипит в замке, вновь успокоился. Через минуту в комнату вошел Хулио Кордовес и запер за собой дверь. Одним взглядом он оценил ситуацию.
— Все в порядке?
— Пока — да, — кивнул Джеф. — Садитесь и рассказывайте, что нового.
— Лишь одно, — ответил Кордовес. — Вас ищут. Видели, как во второй половине дня вы входили в здание, где находится контора Грейсона.
— Знаю, — кивнул Джеф и пересказал, что узнал от Карла Уэбба.
— Н-да, — задумчиво протянул Кордовес. — Дурацкая ситуация. Мы должны принять решение, и притом быстро.
Джеф протянул ему металлический цилиндр и объяснил, где Карен его нашла.
— Что вы об этом скажете? — спросил он, когда детектив снова поднял глаза.
Кордовес не спешил с ответом. Он в раздумье нахмурил брови и задумчиво взглянул на Джефа.
— Не знаю, не знаю, — протянул он. — У вас есть идеи?
— Полагаю, это могло быть наконечником трости, — сказал Джеф.
— Если вспомнить о ранах на лице Грейсона, это не исключено, — согласился Кордовес.
— У кого могла быть такая трость?
Детектив опять задумался. А когда заговорил, подтвердил мысли Джефа.
— У Луиса Миранды, — сказал он, но было заметно, с какой неохотой он высказал это предположение.
— Как дела со вскрытием?
— Результат еще не известен. Врач не знает, эти ли раны стали причиной смерти. — Кордовес вернул Джефу металлический цилиндр. — Что вы намерены делать?
— Попробую выяснить, не подходит ли этот наконечник к одной из тростей Миранды.
Кордовес с сомнением насупился.
— А как? — спросил он.
— Это зависит от того, захочет ли мне помочь миссис Миранда.
— О?
— Она собиралась бежать с моим сводным братом. Это доказывают билеты на самолет. Причем вряд ли только бежать. Она хотела бы получить деньги, иначе исчезла бы раньше. Нет, я полагаю, ей не хотелось отказываться от того, что она имела, не получив приличного возмещения.
Он подался вперед.
— Мы далеко не продвинемся, если не проверим правильность наших подозрений, а я рискну утверждать, что Мюриель Миранда была влюблена в моего брата или, по меньшей мере, думала, что это так; и то и другое для меня одинаково хорошо.
Он рассказал, как сегодня утром Мюриэль ждала его в машине, и особенно о том, какой интерес она проявила к пакету акций Арнольда Грейсона и их вероятной стоимости.
— Итак, если она была влюблена, — сказал Джеф, — и готова принять предложение Арнольда, то должна быть потрясена его смертью. И теперь опять рассчитывать только на Миранду. Она потеряла любовника, и я должен навести ее на мысль рассчитаться с тем, кто его убил.
— А если это ее собственный муж?
— Тем более. Потому что она его ненавидит. Не нужно даже особой склонности к мести, чтобы желать покарать того, кто убил твоего любимого человека. Естественная реакция. Если мои предположения верны, она сделает все, чтобы наказать того, кто отнял и возлюбленного и будущее.
Джеф взглянул на Карен, и снова ему бросилось в глаза, как та обворожительна, хотя под глазами лежали темные тени. Она чуть заметно кивнула, легкие морщины на лбу надломили линию бровей.
— Да, — сказала она, — думаю, вы правы. Я бы тоже так поступила. Если она любила Грейсона, то должна ненавидеть его убийцу. Но я считаю, вам не следует пытаться встретиться с ней.
— Простите?
— Предоставьте это мне.
Джеф подался вперед, не веря своим ушам.
— Минутку, минутку!
— Я вполне серьезно.
Джеф понял, что это действительно сказано не просто так.
— Но почему? — спросил он.
— Потому что я могу сделать это не хуже вас, и при этом с куда меньшим риском.
— Простите! — перебил Кордовес.
Джеф взглянул на него.
— Я думаю, сеньорита права.
— Большое спасибо, Хулио! — Карен благодарно взглянула на него и повернулась к Джефу. — Я полагаю, лучше мне, чем вам, спросить о том, была влюблена миссис Миранда в Грейсона или нет. Если Луис Миранда ходит с тростью, я это выясню, и даже готова держать пари, что сумею на нее взглянуть. Почему же мне не попробовать это сделать? Я ничем не рискую. Завтра утром, когда муж уйдет в свой офис, я загляну к миссис Миранда и побеседую с ней.
Джеф не во всем был с ней согласен и даже собирался возразить, но потом передумал. Он не знал, почему вдруг девушка решила ему помочь, но почувствовал радость при одной только мысли, что она это делает.
— Будет лучше, мистер Лейн, — сказал Кордовес, — если вы как можно меньше будете показываться при свете дня. С тех пор как в газете появилось ваше фото, все глаза будут обращены на вас.
Прежде чем Джеф смог ответить, Карен подалась вперед, взяла у него из пальцев металлический цилиндр и убрала его в свою сумочку. Когда она снова откинулась на спинку кресла, на лице играла лукавая улыбка.
— В конце концов, я все-таки детектив, — заметила она. — Почему тогда мне немного не поработать по специальности, если это доставляет мне удовольствие? Я нахожусь здесь, живу на командировочные и провалила свое задание.
— Вы его не провалили, — возразил Джеф. — Не ваша вина, что моего сводного брата убили.
— Я причинила вам в Майами массу неприятностей, и это никуда не годится. Не сделай я этого, возможно, ничего бы не случилось. Я не уверена, смогу ли вам помочь, но во всяком случае постараюсь.
Она встала и поправила платье, потом привела в порядок прическу и довольно вызывающе обратилась к нему:
— Кроме того, если вас это интересует, я решила, вернувшись домой, сдать свою лицензию. Пожалуй, мой отец прав. Детектив из меня не вышел, и с меня хватит.
Вслед за Джефом поднялся и Кордовес. Он восхищенно смотрел на девушку.
— Я вижу, вы собираетесь вернуться в отель, — сказал он и повернулся к Джефу. — Я позабочусь, чтобы с мисс Холмс ничего не случилось. Я вам это обещаю. — Он похлопал Джефа по плечу. — Не ждите меня. Отправляйтесь в спальню, заприте дверь и спите спокойно. Вам это необходимо. И если счастье от нас отвернется и вам придется предстать перед Рамоном Цуметой, лучше набраться сил.
Джеф больше не пытался возражать. Он посмотрел на них обоих, и вдруг его положение перестало казаться ему таким безвыходным, — ведь он впервые осознал, какое счастье иметь таких друзей.
На следующее утро Джеф проснулся только в десятом часу. Вскочив с постели, он кинулся в прихожую, чтобы взглянуть, здесь ли еще Кордовес. Квартира была пуста.
Джеф вернулся в спальню и облачился в одолженный костюм. В ванной для него были приготовлены мыло, полотенце, бритвенный прибор и прочие мелочи.
После утреннего туалета Джеф отправился в кухню. Рядом со свежими булочками, маслом и мармеладом на столе лежала для него записка: кофе — на плите, его нужно только подогреть, сок и яйца — в холодильнике.
Яиц Джеф не хотел, но съел булочки до последней крошки и выпил две чашки кофе. Ополоснул посуду под струей горячей воды и вытер ее. Потом снова прошел в спальню и оделся полностью. После этого вновь задумался над событиями прошедшего дня. Нервозность Лейна нарастала. Все газеты в гостиной были, конечно, на испанском, так что он, едва сев в кресло, снова встал и заходил взад-вперед. Закурил последнюю сигарету, порвал пустую пачку на мелкие кусочки и, не в силах выносить неизвестности, подошел в телефону и позвонил в контору Кордовеса. После некоторых языковых проблем с секретаршей, которая сняла трубку, ему удалось наконец объяснить ей, что Кордовес должен позвонить себе домой.
Он подумал о заботах Карен Холмс, но, поскольку ничего изменить уже не мог, начал заново взвешивать все, что пережил вчера. При этом у него выстраивались самые фантастические комбинации и развязки, а в результате он уверен был только в одном: от одной стены гостиной до другой одиннадцать шагов. Когда, наконец, тишину разорвал телефонный звонок, он одним прыжком оказался у аппарата и снял трубку.
— Где Карен Холмс? — спросил он, услышав голос детектива.
— Она, как договорились, отправилась к миссис Миранда.
— Одна? — взволнованно воскликнул Джеф. — Но ведь вы говорили, что поедете вместе с ней.
— Я пытался это сделать, — ответил Кордовес. — Но она не согласилась. Настояла на том, что возьмет такси. Она не хотела, чтобы миссис Миранда видела, что ее кто-то ждет на улице.
— Давно она уехала?
— Вероятно, с полчаса назад.
— Где вы сейчас?
— Напротив «Сегурналь». Жду заключения врача. Оно должно вот-вот поступить. Я думаю, у вас, мой друг, нет оснований для беспокойства. Сеньорита приедет к вам, как только закончит с миссис Мирандой. Наберитесь терпения. Я позвоню, как только будут новости.
Джеф положил трубку и снова стал расхаживать по комнате. Чем больше убеждал он себя, что с Карен ничего случиться не может, тем больше беспокоился. Лишь через полчаса, когда раздался стук и, открыв дверь, он увидел ее перед собой, Джеф мгновенно ощутил облегчение, не в силах вымолвить ни слова.
На ней было узкое желтое льняное платье, черно-белые туфли на высоких каблуках, в руках — белая сумочка. Щеки ее раскраснелись, но улыбка далась с трудом, а в темно-синих глазах застыло обескураженное выражение. Лишь коротко взглянув на него, девушка опустила глаза.
— Все в порядке? — спросил Джеф. — Вы говорили с ней? Неприятностей не было?
Она вздохнула, опустилась в кресло и открыла сумочку.
— Я видела ее, — сказала девушка, доставая пачку сигарет. Когда она два-три раза попыталась ногтями подцепить красную ленточку, Джеф взял у нее из рук пачку и открыл ее сам. Дав сигарету Карен, взял и себе. Давая прикурить, заметил, что глаза ее избегали его взгляда, и все его надежды рухнули.
— Можно, я возьму несколько штук? — спросил он, показав на сигареты.
— Оставьте все, я себе куплю.
Джеф сел и стал смотреть, как девушка пускает дым в окно. Грудь ее взволнованно вздымалась, порой она слегка вздыхала. Достав из сумки металлический цилиндр, положила его Джефу на колени.
— Ваше предположение оказалось верным, — наконец сказала она. — Я думаю, миссис Миранда была влюблена в вашего сводного брата.
— А трость?
— Она сказала, что у ее мужа три трости, и показала их. Все они были с наконечниками, и кроме того, все равно этого, — она указала на предмет на коленях Джефа, — было бы недостаточно.
Джеф скрыл свое разочарование и сунул золотистый цилиндр в карман.
— М-да, пожалуй, ничего не изменилось, — сказал он.
— Мне очень жаль.
— Теперь нам нужно предпринять что-то другое. — Джеф задумчиво уставился на девушку. Снова ему бросились в глаза ее длинные ресницы. — Какого вы мнения о миссис Миранда? — спросил он наконец. — Я полагаю, она потрясена? Как вам показалось, поможет она нам, если сможет?
— Да! Сначала она не хотела разговаривать. Мне пришлось рассказать ей о вас.
— Может быть, она думает, что это сделал я?
— Нет, это не так. Она, должно быть, плакала, но когда я там была, слезы ее уже иссякли. Она прошла через это. Теперь она озлоблена и вне себя. У нее только одна мысль — заставить убийцу заплатить за ее горе. Она в неважном состоянии и трудно сказать, на что она может решиться.
Карен на миг задумалась.
— Я поняла это по ее лицу. Когда до нее дошло, в чем состоит моя просьба, то она стала меня расспрашивать, и весьма живо.
— Что вы ей рассказали?
— Довольно много, я не видела причины что-то скрывать.
— Ей известно об истории с Лас-Вегасом?
— О да!
— А знает она, что деньги исчезли?
— Да.
— Что она говорит о своем муже?
— Очень мало. Ничего, кроме его ненависти к Грейсону. У меня сложилось впечатление, нет, я почти уверена, она считает вполне возможным, что ее муж убил Грейсона. Но когда я поставила этот вопрос прямо, она ответила отрицательно.
— Ладно.
Джеф погасил сигарету и встал. Потом вдруг наклонился, поднял Карен из кресла и притянул к себе. То, что он сделал потом, было для него самого совершенно неожиданным. Поддавшись неодолимому желанию, он наклонился и коротко поцеловал ее в губы.
Карен не шелохнулась, только смотрела на него. Ее темно-синие глаза стали еще больше, на щеках проступил легкий румянец. Джеф не знал, что она подумала, и почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. И чтобы скрыть свое смущение, торопливо заговорил о другом:
— Отправляйтесь в отель, Карен. На сегодня вы сделали достаточно. И большое спасибо за все. Вы чудесная!
— Но вы же не можете сдаться! — она шагнула назад. Щеки ее все еще розовели, глаза вдруг стали тревожными.
— Я не сдаюсь, — ответил Джеф, при взгляде на нее почувствовав себя счастливым. — Но вы теперь отправляйтесь обратно в «Тукан», купайтесь в бассейне, с аппетитом обедайте и ни о чем не беспокойтесь.
Он нежно подтолкнул ее к дверям, но прежде чем открыть их, Карен воспротивилась.
— Я говорю серьезно, — настаивал он. — Вы сядете в ближайший самолет и полетите домой.
Она ему улыбнулась, но беспокойство все еще не покинуло ее глаз.
— А что, если вас задержат? Кто позаботится об адвокате, хорошем защитнике, вообще обо всем?
— Предложение на сей счет у меня уже есть, — он рассказал о разговоре с Луисом Мирандой.
Она продолжала его уговаривать, и ее юное лицо оставалось очень серьезным.
— Поймите, — говорила она, — если не произойдет чуда, вас скоро арестуют. Хоть Хулио и не говорил мне об этом, но знаю, он того же мнения.
— Очень хорошо, — с этими словами Джеф открыл дверь. — Мы же не бездействуем. Кордовес как раз разрабатывает одну версию… — соврал он. — Как только узнаю подробности, я вам позвоню.
Джеф подтолкнул девушку в коридор и запер дверь.
Когда минут через пять в дверь постучали, Джеф обеспокоенно поднял голову. Он подождал и прислушался. В ушах его все еще звучали слова Карен о скором аресте. Но после третьего стука им овладело непреодолимое отвращение. Ему надоело тут прятаться; если за дверью сотрудники «Сегурналь», ему все равно. Лишь бы покончить с этой историей.
Он шагнул к двери и открыл ее. Увидев на пороге белокурую, прекрасно сложенную женщину, он удивленно попятился.
Это была Мюриель Миранда. В черном шелковом костюме с очень коротким жакетом и прямой узкой юбкой, волосы цвета соломы небрежно распущены, загорелое скуластое лицо казалось опечаленным. Глаза смотрели настороженно. Она коротко взглянула на него и молча прошла в комнату.
— Откуда вы узнали, что я здесь? — спросил Джеф, еще не оправившись от удивления.
— Я проследила за вашей подругой.
— Но…
— Я подумала, что если кто-нибудь и знает, где вы скрываетесь, то это она. — Остановившись посреди комнаты, женщина ждала, пока он закроет дверь. — Вы посылали ко мне мисс Холмс, не так ли? Вы думали, что Луис избил вашего сводного брата своей тростью, верно?
— Судя по ранам на лице, его кто-то бил.
— Металлический наконечник еще у вас?
Джеф извлек из кармана золотистый цилиндрик и надел его на свой мизинец. Мюриель Миранда взглянула на наконечник, потом расстегнула жакет.
— После того как девушка ушла, я задумалась, — сказала она. — В доме были только три трости. Но Луис любит ездить верхом, и я решила еще немного поискать.
Она распахнула кофту, показывая Джефу кожаную петлю, свисавшую с корсажа ее юбки. Он изумленно спрашивал себя, что за этим последует, когда женщина вытянула из юбки обтянутый кожей хлыст. Слегка ударив им по левой ладони, она швырнула хлыст Джефу; взгляд Мюриель был внимателен и напряжен.
— Попробуйте, не подойдет ли наконечник, — глухо сказала она.
Джеф взял хлыст. Он был куда тяжелее, чем казалось на вид, и, попробовав его согнуть, Джеф убедился, что тот упруго жесток, как стальная пружина. Золотистый цилиндрик на конец хлыста пришелся точно впору.
Прежде чем положить хлыст на стол, Джеф внимательно его осмотрел. Потом восстановил в памяти впечатление, которое произвел на него Луис Миранда. Да, наказать человека таким хлыстом — вполне в его стиле.
— Ваш муж знал, что вы хотели уйти от него к Грейсону? — спросил он наконец.
— Да. Я полагаю, знал.
— Из-за чего переменилось ваше отношение к мужу?
Она, нахмурившись, взглянула на него.
— Что вы имеете в виду?
— Присядьте на минуту! — Джеф указал на кресло.
Миссис Миранда секунду колебалась, но приняла приглашение.
— Я знал моего сводного брата, — начал Джеф. — Возможно, я немного знаю вашего мужа. Вы, миссис Миранда, достаточно всего повидали, когда вышли за него замуж, правда? Вы не были дамой, которую никто не приглашает на танец. Итак, вы либо могли его полюбить, либо вы собирались этой связью устроить свою жизнь. Возможно, понемногу и того и другого. Я прав?
Она достала из сумки золотой портсигар и взяла сигарету. Джеф дал ей прикурить, она глубоко затянулась, выпустила дым в потолок и вдруг горько расплакалась.
— Да, вы правы. Я многое повидала и знакома со многим, — ответила она. — С тех пор как я окончила школу, я стояла на собственных ногах. Я начинала машинисткой в одном отеле. Это была моя первая работа. Приобретя некоторый опыт, я занималась многими делами. Работала в секретариате, в приемной, в бюро рекламы и, наконец, в одном отеле мне доверили руководство всеми организационными делами. Я прошла отели Нью-Йорка, Флориды и Монтока. Когда я получила приглашение из Каракаса работать в «Таманако», то приняла его с восторгом.
В гостиничном бизнесе занята масса мужчин. Все типы мужчин, с разными образами мышления и восприятия. Я научилась обходиться со всеми, со всеми ладить и, прежде всего, с первого взгляда распознавать разных типов. И я считала, что знаю все, пока не встретила Луиса Миранду и не переменила своего мнения.
Она стряхнула пепел с сигареты и, казалось, на миг погрузилась в прошлое.
— Через какое-то время женщина устает стоять на собственных ногах, — продолжила она. — Мне захотелось выйти замуж. Но если ты всегда окружена мужчинами и их вниманием, брак нужно отложить в долгий ящик. Становишься разборчивее и при этом хочешь получить что-то получше, чем имеется под рукой. Ну ладно, Луис отличался от других. Сначала я на него особого внимания не обращала. Он был намного старше меня и дети у него были уже взрослые. Но это казалось несущественным — ведь он не выглядел старым и был весьма общителен и активен.
Он выглядел великолепно, происходил из первоклассной семьи и был, как я знала, при деньгах, — немалый плюс, не так ли? Он был предупредителен и вежлив, и оказался настойчивым поклонником. И вот, в конце концов, — она махнула рукой, — это со мной и случилось. Я полюбила его больше, чем кого бы то ни было раньше, и была уверена в одном — а это так важно для женщины: он любил меня и все еще любит. И очень.
— Он был ревнив, не так ли? — быстро вставил Джеф.
— О боже, да! Больше, чем вы можете себе представить. Здесь мыслят иначе, чем у нас в Северной Америке. Жена должна оставаться дома в четырех стенах и ждать мужа, не важно, умирает она от скуки или нет. Я думаю, Луису было бы безразлично, если бы я растолстела или от скуки начала пить, — только бы я сидела дома. Когда мы шли куда-нибудь в компанию — а это в силу его профессии случалось часто, — Луис уже не отходил от меня. Стоило мне только заговорить с мужчиной — он злился. Это было ужасно. Я упрекала Луиса, иногда случались даже скандалы, но ничего не добилась. Он никогда не соглашался с моими аргументами. Таковы здешние обычаи — вот и все его доводы. Нужно быть порядочной и безупречной. Жена Луиса Миранды должна быть образцом для остальных.
Я не была создана для такой жизни. Ведь раньше я жила куда свободнее. Что толку от денег, если ими нельзя пользоваться? До недавнего времени мне не разрешалось самой водить машину. Я практически была пленницей. Вся прислуга по указанию Луиса должна была следить за моим поведением и докладывать ему. Будь у меня деньги, я бы уже давно оставила Луиса. Но я не могу себе позволить вернуться в Штаты с пустыми руками. Наличных у меня нет. Расплачиваюсь я только чеками. Может быть, я смогла бы раздобыть денег на авиабилет, но этого недостаточно. Я нахожу, что заслуживаю большего.
— А откуда у вас такой фантастический загар из Макуто? — спросил Джеф, вспомнив о доме на побережье, который упоминал Луис Миранда.
— Макуто? Ха! — Она погасила сигарету и откинулась назад. Взгляд ее горел невеселой насмешкой. — Нет-нет. У нас за домом есть небольшой сад с бассейном, там я сижу, раздевшись, насколько это здесь возможно, и жарюсь на солнце.
— А драгоценности? — Джеф показал на кольцо и украшенные бриллиантами часы с браслетом, которые привлекли его внимание еще вчера.
— Изумруд принадлежит мне, — ответила Мюриель Миранда, — другие вещи — его первой жены, и я могу их брать напрокат, по две-три штуки. Раз в неделю — замена.
— Но если ваш муж так строг, как тогда вам удавалось проводить время с моим сводным братом?
Она удивленно уставилась на Джефа.
— Откуда вы об этом знаете?
— Мне рассказал ваш муж.
Она на миг задумалась, потом пожала плечами.
— Сначала он не знал. Я полагаю, что он решил быть несколько мягче, когда я подняла столько шуму, и ему хотелось посмотреть, как я стану реагировать. Он разрешил мне одной, без шофера, ездить на машине и выходить одной по утрам.
— А вы испытывали симпатию к моему брату, — подхватил Джеф. — Вы были очарованы им — или только видели в нем возможность вернуться в Штаты?
— Может быть, я немножко в него влюбилась, — призналась она, — но никогда не было речи, что я должна уехать с ним, пока тот детектив…
— Гарри Бейкер.
— Не сообщил ему о пакете акций, которые он должен получить, если вернется домой.
— Значит, вы знали об афере в Лас-Вегасе?
— Да, Арнольд рассказал мне все.
— Нет, не все.
— Простите?
Джеф глубоко вздохнул и, сам не понимая, зачем он это делает, рассказал ей о молодости Арнольда Грейсона и о злых и порочных делах, которые тот уже тогда проделывал. Джеф наблюдал, как становились все больше голубые глаза Мюриель. Но, закончив, понял, что она не убеждена, что обманулась в Арнольде.
— Со мной он был другим, — покачала она головой. — Он согласился, что поступил отвратительно, но он переменился. Мужчины могут так меняться… — Она задумчиво смотрела перед собой. — И женщины могут им помочь. Кроме того, человека любят не таким, каким он был, а какой он есть.
— А вы его любили?
— Да. Я… — она помедлила, губы ее дрогнули. Джеф видел, как она пытается взять себя в руки. — Я была готова к тому, чтобы бежать, — овладев собой, продолжила она. — Я не дура. Кто может сказать заранее, будет ли брак удачным? Я хотела уйти к нему. Я хотела получить новый шанс, начать все снова.
Она внезапно встала. Рот плотно сжат, взгляд холоден.
— Его убил Луис. — Она оставила мысль недосказанной, и вопрос, который она задала вместо этого, прозвучал твердо. — Это сделал он, не так ли?
— Не знаю, — покачал головой Джеф. — Результат вскрытия еще неизвестен.
— Он хотел убить Арнольда, — продолжала она, словно не слыша. — Он бы все сделал, чтобы с ним покончить. Не потому, что любил меня, а потому, что его безумная гордость не перенесла оскорбления.
— Но зачем ему нужно было убивать Гарри Бейкера? — вслух подумал Джеф. — Ему ведь деньги не нужны?
— Деньги? — голос ее приобрел жесткий, металлический тон. — Конечно, нет. Но если он забрал деньги, Арнольд не смог бы вернуться в Штаты. Вам это неясно?
Казалось, ожесточение в ней все нарастало, а ее взгляд испугал его.
— Луис знал о деньгах, — продолжала она. — И он знал, для чего они нужны Арнольду, и что должен прибыть человек из Лас-Вегаса, чтобы их получить. Луис понимал, что Арнольда убьют, если он не покроет долги. Полагаю, Луис надеялся на такой исход. Без денег Арнольду не оставалось бы ничего другого, как спасаться бегством или скрываться. А он боялся. Он хотел расплатиться, иначе не мог вернуться в Штаты и забрать меня.
Она перевела дыхание. Лицо вдруг потеряло всю миловидность.
— Но я это выясню, — сказала она, сузив глаза. — В этом вы можете быть уверены.
Джеф был ошеломлен. Он хотел сказать ей, что не стоит торопиться с такой новостью в полицию. Но прежде чем сумел найти нужные слова, она открыла дверь и вышла.
Джеф в раздумье вернулся к столику, на котором остался хлыст. И тут зазвонил телефон.
— Вскрытие закончено, — сказал Кордовес спокойным голосом. — Ваш брат умер не от побоев.
— А…
— Врач использовал термин «асфиксия»!
Джеф тихо повторил про себя это слово и решил, что тут надо подумать. Он знал, что этот термин применяют, к примеру, при отравлении газом. Используют ли его при смерти от удушения?
Его мысли вернулись назад, и тут он вспомнил о куртке, которая лежала на полу рядом с головой покойного. До того как Джеф сбил Арнольда с ног, та висела на спинке стула.
— Вы еще у аппарата? — спросил Кордовес.
— Да, слушаю, — ответил Джеф.
— Еще одна деталь.
— Да?
— Указательный и средний пальцы правой руки были запачканы кровью. Под ногтями нашли клочки кожи и волосы!
— Волосы? — переспросил Джеф. — Волосы с головы?
— Нет, мельче и тоньше. Может быть, с тыльной стороны кисти мужской руки или с тела.
Джеф задумался.
— Попытайтесь выяснить еще одну деталь, — попросил он маленького детектива.
— Что именно?
— На полу, рядом с трупом, лежала куртка. Попробуйте узнать, не обнаружены ли на ней пятна крови.
— Хорошо, — согласился Кордовес. — Вы останетесь дома до моего возвращения?
— Да.
Кордовес заметил, что так будет лучше. Он не знает, как долго еще будет отсутствовать, но когда вернется, принесет пива и сэндвичи.
Вернувшись в отель незадолго до полудня, Карен Холмс последовала совету Джефа. Она чувствовала себя усталой, возбужденной и обескураженной. Из окна был виден плавательный бассейн, и зрелище это было так заманчиво, что она молниеносно скинула одежду, надела купальник, сунула купальную шапочку в плетеную сумку и по лестнице спустилась вниз.
Лишь немногие из обтянутых парусиной шезлонгов были заняты. Она расстелила на шезлонге оба полотенца, положила на них сумку, спрятала волосы под шапочку и прыгнула в воду.
Проплыв бассейн из конца в конец, Карен нашла, что вода приятно прохладная. Проплескавшись так минут пять, она лицом вниз растянулась на шезлонге, а когда минут через двадцать ощутила, что стало припекать, перевернулась.
Искупавшись еще разок, она решила не одеваться к обеду, а перекусить здесь. Присев за один из круглых столиков на краю лужайки, подозвала официантку и заказала салат и чай со льдом. Сидя спиной к бассейну, Карен рассеянно смотрела на лежавшие внизу городские крыши.
Ее мысли рассеянно блуждали. Она думала о Джефе Лейне, неприятном положении, в которое тот попал, и о своей собственной роли в цепи событий, начавшихся еще в Бостоне. Ей было стыдно за то, что она натворила в Майами. И ее щеки загорелись при воспоминании о поцелуе и о том, как он смотрел на нее. Нет, он, наверно, простил ее, иначе не сделал бы этого. И она была рада, так как чувствовала — он ей нужен. Ей всем сердцем хотелось ему помочь. Если бы только знать как!
Карен вернулась в номер, сняла мокрый купальник и оделась. Разобрала постель, хотела прилечь только на минутку; но совершила ошибку, прикрыв глаза — мысли тут же стали расплываться, и она уснула. А когда проснулась и поняла, что произошло, было уже больше трех часов. Как же рассердилась она на себя за такую потерю времени!
Не имея никаких конкретных планов, она все же быстро приняла душ, надела прямое клетчатое платье и взяла под мышку белый фланелевый жакет. Спустившись вниз, остановила первое попавшееся такси и попросила шофера подвезти на Авенида Урданета. У нее не было определенной цели, но Карен помнила, что на этой улице видела целый ряд шикарных магазинов, и решила, оказавшись в покупательском раю, прогуляться вдоль витрин.
На углу она попросила шофера остановиться, рассчиталась и вышла; стоя перед светофором в ожидании зеленого света, она вдруг подумала, что однажды здесь уже была. Взглянув на табличку с названием улицы, тут же поняла — так и есть. Авенида здесь пересекалась с той самой улицей, на которой находилась контора Грейсона — всего в двух кварталах отсюда.
Повинуясь непонятному порыву, она свернула направо и зашагала вверх по улице. Погруженная в свои мысли, Карен едва обращала внимание на людей, проходивших мимо. Ее так и тянуло к месту преступления. Всего двадцать четыре часа назад она проделала тот же путь в такси на переговоры с Арнольдом Грейсоном о пакете акций. Теперь все это было в прошлом. Человек мертв — даже два человека, — а Джеф вынужден скрываться. До сих пор она ничем не может ему помочь и не видит никакого выхода…
Она миновала здание редакции «Бюллетеня». Наискосок на противоположной стороне было хорошо знакомое ей здание конторы, и вдруг, непонятно почему, ее мысли обратились к Дэну Спенсеру.
Как это произошло, она не знала. Но лишь только мысли ее сосредоточились на репортере, Карен замедлила шаг. Тротуар тут был очень узок, людям приходилось, обходя машины, выходить на проезжую часть, поэтому она перешла на другую сторону и оттуда уставилась на вход в редакцию.
Спенсер был одним из двух людей, видевших, как Джеф выходит из конторы. Он работал поблизости. Он же был в «Тукане» в тот вечер, когда убили Бейкера.
Случайные совпадения?
На этот вопрос ответа не было, но Карен не могла отогнать эту мысль. Она попыталась вспомнить, что ей Джеф рассказывал о Спенсере.
До сих пор никто его не заподозрил в совершении убийства — или двух убийств. Он всегда оказывался поблизости от места преступления — и никогда на него не падало подозрение. Его редакция находилась почти рядом с конторой Грейсона. Предположим, ему удалось вчера забрать деньги. Как же просто было бы ему это сделать: взять пакет — или в чем там они были — под мышку, дойти до редакции и спрятать в стол.
Кто-нибудь об этом подумал?
Уэбб обыскал квартиру Спенсера. А в редакции?
«Стоп!» — подумала Карен, пытаясь сдержать разбегавшиеся мысли. Но это оказалось непросто. С тех пор как в мозгу мелькнула эта версия, она непрерывно взвешивала все «за» и «против» и уже почти себя убедила. А потом спросила себя, может ли Спенсер в такой час быть в редакции. Это выяснить нетрудно, и что может случиться, если она просто зайдет переговорить с ним? Можно придумать причину, а там вдруг да обнаружится что-то полезное…
Но пока она собиралась с духом, судьба все решила за нее.
Интуиция привела ее в нужное место и в нужное время. Пусть это была удача или слепой случай, но как бы это ни называть, решение само шло в руки. Потому что, когда она наконец собралась перейти улицу, из дверей редакции вышел Спенсер и зашагал вниз по улице, в том направлении, откуда пришла Карен.
В темном костюме с новым галстуком он выглядел куда импозантнее, чем обычно. Под мышкой он нес объемистый сверток. У Карен от волнения перехватило дыхание; неопределенные подозрения перешли в уверенность, и она не задумываясь последовала за репортером.
Торопливо шагая, она старалась не отставать от Спенсера. Тысячи вопросов теснились в голове. Пакет под мышкой у Спенсера был размером примерно двадцать пять на тридцать, и довольно толстым. Она думала, что в такой конверт могло поместиться много денег, особенно если купюры будут крупными.
Карен нужно было выяснить, куда направлялся Спенсер. Ей нужна была уверенность. Разумеется, вполне возможно, что в пакете рукописи, а сам Спенсер идет за очередным интервью. Если подозрение окажется неверным, она просто посмеется над собой, но вначале нужно убедиться…
Она едва успела остановиться, увидев, что репортер ждет у светофора на Авенида Урданета. Собираясь перейти улицу одновременно с ним, Карен осторожно отошла чуть в сторону на другой тротуар и успела проскочить на зеленый свет в последний момент. Между Спенсером и ней оставалось метров пятнадцать. Но на соседнем перекрестке Спенсер перешел на ее сторону, и ей пришлось отстать.
Через полквартала он вдруг исчез. Карен, забеспокоившись, ускорила шаг, пока не разглядела впереди вывеску известной авиакомпании. Вновь замедлив шаг, она остановилась у больших витрин бюро воздушных сообщений и осторожно заглянула внутрь.
Одного взгляда было достаточно, чтобы заметить Спенсера, разговаривавшего со служащим за письменным столом. В довольно большом помещении с колоннами, кожаными диванами и целым рядом кресел было не меньше десятка столов, за которыми сидели служащие в форме компании. Спенсер стоял спиной к улице, опершись руками на стол, пока служащий на пишущей машинке заполнял бланк. Тем же занимались и его коллеги на своих местах, в креслах не меньше десятка клиентов дожидались очереди.
Увидев на противоположной стороне улицы телефонную будку, Карен поняла, что ей делать.
Перейдя улицу, она торопливо проскользнула в стеклянную дверь, не спуская взгляда со спины Спенсера. Теперь она почувствовала себя несколько увереннее и открыла сумочку в поисках телефона Хулио Кордовеса. Больше не было нужды следить за Спенсером. Что он делал в бюро авиакомпании, можно выяснить и потом. Ей только нужно дождаться, пока он покинет бюро.
Ее голос дрожал от возбуждения, когда Кордовес снял трубку. Назвав себя, Карен попросила Джефа.
— Джеф, — уже кричала она мигом позже, — мне кажется, я нашла. Это Спенсер. Он в бюро авиакомпании. Полагаю, он заказывает билет и…
— Карен!
Строгий тон его голоса заставил ее умолкнуть и понять, что она возбужденно утверждает то, что было лишь гипотезой. Пришлось объяснять сначала, где она была и что видела.
— А теперь расскажите, что со Спенсером.
— Я за ним следила. Видела, как он вышел из редакции с толстым пакетом под мышкой. И последовала за ним.
— Почему? Что вы вообще делали в том районе?
Этот вопрос поставил ее в тупик — слишком трудно было на него ответить. Почему она туда пошла? Как ей объяснить Джефу этот неосознанный порыв, истинной природы которого она и сама не понимала? Его расспросы вдруг стали действовать ей на нервы, и она почувствовала нетерпение.
— Ну какое это имеет значение? — крикнула она раздраженно. — У него под мышкой был большой пакет, может быть, с деньгами.
— Ладно, ладно, — успокоил ее Джеф. — Не кричите об этом. Значит, вы последовали за Спенсером и он оказался в городском бюро авиакомпании. А где сейчас вы?
— В телефонной будке напротив. Я здесь буду ждать, пока он не покинет бюро, а потом зайду и спрошу сотрудника, чего хотел Спенсер и действительно ли он заказывал билет.
Чуть помедлив и не получив ответа, она позвала:
— Джеф?
— Я думаю, — ответил он. — Может быть, вы действительно на что-то наткнулись. Убедитесь, что он на самом деле ушел, прежде чем заходить в бюро. И послушайте меня, не пытайтесь следовать за ним.
— Хорошо.
— Дайте ему уйти. Обещаете?
— Да.
— Ладно. Когда переговорите со служащими авиакомпании, пожалуйста, тотчас позвоните мне! Мы тогда сможем обдумать, что делать. Договорились?
Она отключилась, но продолжала держать трубку у уха на случай, если кто-нибудь заглянет в будку. Потом надела темные очки и, отвернувшись, стала наблюдать за дверью бюро только краем глаза. Спертый воздух в будке, казалось, становился все плотнее, у нее на лбу выступили капельки пота. Когда Спенсер наконец вышел, Карен очень медленно досчитала до пяти, потом повесила трубку и открыла дверь, торопливо перешла улицу и нырнула в бюро. Прошло некоторое время, пока с ней смог переговорить сотрудник, обслуживавший репортера.
— Вы оформили заказ мистера Спенсера? — спросила она.
— Мистера Спенсера?
— Да. Сутулый худощавый мужчина, он только что был здесь.
— Ах, да… Мы забронировали ему место.
— На девятичасовой рейс? — рискнула она наугад.
— Нет, на двадцать два часа. Прямой рейс в Нью-Йорк.
— О-о! — протянула Карен и ослепительно улыбнулась служащему. — Большое вам спасибо!
Возбуждение от полученной информации переполняло ее. Выйдя из бюро, она даже не подумала пересечь улицу и зайти в телефонную будку. Она обещала не преследовать Спенсера и сдержала обещание. Но она была слишком горда своим успехом, чтобы рассказывать о нем по телефону. Зачем? Через несколько минут она может быть в квартире Кордовеса. Как хотелось ей увидеть лицо Джефа при известии, что Спенсер собирается лететь в Нью-Йорк; ей хотелось знать, что Джеф решит предпринять.
Карен торопливо шла вверх по улице, не обращая внимания на окружающих. Через несколько шагов она вдруг почувствовала, как что-то уперлось ей в ребра, и, еще не успев отреагировать, услышала голос:
— Если хочешь остаться в живых, сестренка, иди спокойно.
Толчок в бок заставил ее повиноваться, хотя спину свело, а горло перехватил спазм. Она не могла собраться с мыслями, тяжело дышала, смутно чувствуя, что машинально переставляет ноги, и слыша голос:
— Не открывай рта и не оглядывайся. Шагай себе дальше.
Она двигалась как автомат, ожидая следующего приказа и холодея от страха.
— Видишь желтое такси на той стороне улицы? Мы идем как раз к нему. Ты послушная девочка, продолжай в том же духе. Когда мы окажемся в такси, сиди тихо и предоставь говорить мне, тогда с тобой ничего не случится. Ясно?
Давление под ребра не ослабло и тогда, когда они переходили улицу. Шофер такси, увидев подходящих, перегнулся назад через спинку сиденья, чтобы открыть дверцу. Только усевшись, Карен узнала человека, который ей угрожал.
Джеф Лейн говорил с Карен по телефону в пять минут пятого, а уже в четыре пятнадцать он начал беспокоиться. Пот выступил у него на лбу, он снял пиджак, засучил рукава и расстегнул воротник. Потом провел рукой по волосам.
— Почему же она не звонит? — спросил он и обернулся к Кордовесу, который сидел у окна.
Детектив пожал плечами и попытался его успокоить:
— Прошло только десять минут, друг мой. Не стоит тревожиться прежде времени.
Джеф расхаживал взад-вперед. Следующие десять минут были непереносимо тяжелы. Он снова и снова задавал себе один и тот же вопрос, и им овладевал панический страх. Около половины пятого спокойствие стало исчезать и с лица Кордовеса, теперь было заметно, что он тоже озабочен. Джеф не мог больше терпеть. Он надел пиджак и застегнул воротник рубашки.
— Пошли! — сказал он.
— Куда?
— Откуда я знаю? С ней что-то случилось. Вам нужно начать с бюро авиакомпании, а потом, возможно, заняться Спенсером.
— Но она обещала, что не пойдет за ним.
— Может быть, она не сдержала своего обещания.
— Минутку, пожалуйста, — Кордовес поднял руку. — Возможно, произошло недоразумение. Позвольте мне сначала позвонить в «Тукан».
Он набрал номер и сказал несколько слов. Через полминуты снова сказал что-то по-испански и прикрыл микрофон рукой.
— Ее нет в номере, — сообщил он Джефу. — Я попробую позвонить прямо туда!
Снова прошла минута, потом он наконец что-то пробормотал и положил трубку. Потом молча посмотрел на Джефа. Состояние американца было ему вполне понятно, но теперь нужно было думать по-деловому.
— Позвольте мне пойти одному, — начал он. — Думаю, неумно будет…
— Ерунда, — перебил Джеф. — До «Сегурналь» мне нет дела. У нас достаточно доказательств моей невиновности, если меня схватят. Я беспокоюсь о Карен, как вы не можете понять!
— Ну конечно… Это главное. Я считаю, что кто-то должен остаться дома на случай, если она позвонит или придет сама.
Логика доводов детектива вновь привела Джефа в себя, и он понял, что Кордовес прав. Действительно будет лучше, если кто-нибудь останется здесь, по меньшей мере пока. Кроме того, детектив знает город и поэтому сможет быстрее и лучше чего-то добиться.
Джеф страшился одинокого ожидания в квартире, но в конце концов согласился.
— Ладно, — вздохнул он. — Попытайте счастья вначале в авиакомпании. Потом поезжайте домой к Спенсеру. Если вы ее там не найдете, загляните к нему в редакцию. И после этого сразу возвращайтесь сюда, за мной. Если Карен за это время не объявится, то позже — тем более.
— Это уже лучше, — согласился Кордовес и пошел к выходу. — Я знаю, что ожидание для вас будет мукой, — признал он, — но нам ничего другого не остается. Я вернусь как можно скорее. Выше голову, друг мой.
Ровно в половине шестого Кордовес открыл дверь квартиры. По его мрачному лицу Джеф понял, что известия не из приятных.
— Что случилось? — спросил он.
— Ее не было в бюро авиакомпании, тогда я отправился на квартиру Спенсера. Там никого, я заходил.
— Вы не смогли определить, была ли она там?
— Нет, — Кордовес отвернулся, и в голосе его звучало разочарование. — Я сразу же поехал в «Бюллетень». Мне там сказали, что Спенсер, судя по всему, под вечер должен быть в редакции, но никто не знал, когда он вернется. Полагают, что около семи. Но кое-что я узнал, — сердито добавил он.
— Что именно?
— Что Спенсер заказал билет на десятичасовой рейс в Нью-Йорк.
Джеф, размышляя, расхаживал взад и вперед, глаза его сузились. Это открытие давало большую пищу для догадок, но ни в коей мере не уменьшило его опасений за девушку.
— Ладно, — решил он. — Если понадобится, мы сможем помешать его внезапному отлету в Штаты, хотя у нас и остается чертовски мало времени. Меньше пяти часов… Но где же Карен? Ведь не могла она исчезнуть…
Он умолк, пытаясь привести в порядок свои мысли.
— Должно быть, она что-то обнаружила, — сказал он наконец. — Видимо, наткнулась на что-то, связанное с убийством, и тем поставила кого-то в трудное положение. И потому ее… — Джеф не отважился договорить. — Другой причины ее внезапного исчезновения я не вижу, — со вздохом повторял он. — Если не Спенсер вступил в игру, то, значит, это Фиск, или Диана Грейсон, или Луис Миранда. Они единственные, кто имеет отношение к делу.
Он тяжело вздохнул и застегнул пиджак.
— Я больше не боюсь «Сегурналь». Теперь моя единственная забота — Карен Холмс, и я не могу больше сидеть без дела, когда другие действуют за меня. Итак, Хулио, мы выходим. Находится ли Карен в руках Миранды или Грейсона — это мы чертовски скоро выясним.
Он открыл дверь и спустился по лестнице, Кордовес следовал за ним. Когда они уже сели в машину, Джефу в голову пришло еще вот что:
— А не причастен ли Уэбб к исчезновению Карен?
Кордовес задумчиво покачал головой, но в конце концов ответил:
— Хотя я так не думаю, но все же этого не исключаю.
— Нам остается лишь надеяться, что ее захватил он, — заметил Джеф. — Может быть, он сумел найти деньги, а Карен это узнала.
Кордовес перебил его:
— Это очень просто, мы заглянем в его номер; всего-то дел на несколько минут.
В молчании они подъехали к «Тукану». Кордовес остановил машину в стороне от отеля.
— Я посмотрю, — сказал он. — Останьтесь здесь, пожалуйста.
Джеф промолчал, закурил и стал наблюдать, как маленький детектив шел к отелю. Его страх и нетерпение становились все сильнее.
Через несколько минут Кордовес вернулся, сел за руль и включил зажигание.
— Номер пуст. Портье не помнит, была ли она после обеда… Куда вначале — к дому Грейсона или к Миранде?
— Что ближе?
— Примерно одинаково.
— Тогда начнем с Грейсона.
Диана Грейсон, казалось, была весьма удивлена визитом, но приняла их гостеприимно. Она пригласила обоих войти и терпеливо выслушала Джефа. Потом покачала головой.
— Нет, — вздохнула она, — я не видела мисс Холмс со вчерашнего утра.
Взгляд Джефа бродил по комнате. «Правду ли сказала Диана Грейсон?» — подумалось ему. Он должен был знать это точно.
— Вас не обидит, если мы немного поищем? — спросил он.
Она приподняла бровь, на долю секунды в глазах сверкнул гнев. Но она снова овладела собой, коротко рассмеялась и протянула руку.
— Пожалуйста, — холодно бросила она. — К сожалению, по дому вам придется ходить одним, надеюсь, вы за это на меня не обидитесь.
Нет, Джефу не хотелось отвечать резко. Диана Грейсон села на диван и взялась за журнал, а Джеф покинул помещение. Не зная, откуда следует начать, он был полон решимости обшарить каждую комнату и каждый стенной шкаф. С помощью Кордовеса это было сделано быстро. Прислуга в кухне вначале с любопытством уставилась на них, но Кордовес настойчиво добыл все нужные сведения.
В доме следов Карен Холмс они не обнаружили, Джеф заглянул еще и в гараж. Ничего. Тогда он вернулся в гостиную к Диане Грейсон и спросил о Дадли Фиске.
— Он уехал, чтобы купить немного спиртного, — женщина смотрела на Джефа с легкой саркастической усмешкой. — Должен вернуться с минуты на минуту, если хотите, можете его подождать.
Джеф колебался, однако Кордовес, положив руку ему на плечо, кивнул на дверь. По пути к машине он объяснил, почему не хотел оставаться.
— Я разговаривал с прислугой, — сказал он, — мисс Холмс здесь не было.
Они спустились с холма и свернули на широкую улицу, которая вела к «Кантри-клубу».
— Кроме того, — продолжал он, — я из «Тукана» звонил в приемную Миранды. После обеда он больше там не появлялся.
Они молча ехали дальше, пока не прибыли в район, где дома выглядели дороже и шикарнее, а сады вокруг — обширнее. Архитектура здесь была довольно консервативной. Когда они приблизились к большой, богатой вилле, Кордовес остановил машину.
— Позвольте мне сказать вам кое-что, — повернулся детектив к Джефу. — Я разделяю ваши опасения за мисс Холмс, но, думаю, будет разумнее здесь действовать осторожнее.
Джеф с удивлением уставился на него, не понимая, что тот имеет в виду. В его теперешнем состоянии ему все было безразлично. Он уже долго был осторожен и ничего не добился. Время уходило, и пора было действовать.
— Я понимаю вас, — признал в ответ Кордовес. — Но, несмотря на это, я думаю, что нелегко будет обыскать этот дом, если Миранда здесь. Скорей всего, он не позволит нам это сделать. Хотя бы из гордости. Есть более простой путь, чтобы узнать то, что вам нужно.
— Какой?
— Я зайду через черный ход и переговорю со слугами. Они испытывают почтение к властям. Узнав, что я детектив, они расскажут мне все, что нужно. Не думаю, что девушку могли держать в доме без ведома прислуги.
Снова обреченный на бездействие — так как ему пришлось признать правоту Кордовеса, — Джеф остался в машине, глядя вслед маленькому детективу, скрывшемуся за воротами в сад. Он взглянул на часы. Без десяти семь. Если Карен нет и здесь, где еще она может быть? Что им делать?
Прошло пять минут. Его мысли шли уже по кругу. Он подумал о хлысте и о металлическом наконечнике, и это напомнило ему о Луисе Миранде. Внезапно его осенила, где еще они могут поискать Карен.
Кордовес открыл дверцу. Джеф даже не заметил его возвращения.
— Ее здесь нет, — сообщил он. — И Луиса Миранды тоже нет. Он ушел из дома утром и с тех пор не возвращался.
— Ну ладно, — буркнул Джеф. — Тоща мы сейчас же должны ехать дальше. Вы знаете Макуто?
— Конечно.
— У Миранды там на побережье дом. Вы не знаете случайно, где он расположен? Сможете найти в темноте?
— Полагаю, да.
Кордовес запустил мотор и тронул с места. Он, казалось, погрузился в размышления, и когда минут через пять заговорил с Джефом, в голосе его не было уверенности.
— Вы считаете, что… — Он запнулся и покосился на Джефа.
— Я вообще ничего больше не считаю, — бросил Джеф. — Но, во всяком случае, нам надо быть в аэропорту, или нет? А Макуто в ту же сторону, верно?
— Да, это первый поворот после Ла-Гвайры.
— Лучше взглянуть…
— Пожалуй, это не повредит, — Кордовес сосредоточился на дороге.
Джефу Лейну едва запомнилась дорога в Макуто, он боялся надеяться и заставлял себя ни о чем не думать, уставившись отсутствующим взглядом в окно.
Огни аэропорта Майкетия заставили его на миг поднять голову при звуке гула двигателей на старте. Потом они миновали портовый район Ла-Гвайры с его складами и доками. Ярко освещенный океанский теплоход стоял у причала, на фоне неба чернели силуэты небольших каботажных судов. Потом огней становилось все меньше, и скоро они оказались на пустынном шоссе, ведущем к побережью, по обе стороны которого стояли ряды высоких пальм.
Море поблескивало слева. Они ехали по безлюдной равнине. На берегу заметны были одинокие разбросанные дома; справа вдали Джеф заметил поле для гольфа. Он поинтересовался у Кордовеса, что это.
— Яхт- и гольф-клуб Карабельеды, — последовал ответ. — Мы уже приехали.
Современной архитектуры вилла адвоката располагалась на склоне, спускавшемся прямо к берегу. Большая веранда покоилась на бетонных опорах, подпиравших стены, а задняя сторона примыкала к откосу. Подъездная дорога упиралась в подземный гараж.
Идя за маленьким детективом по гравийной дорожке, Джеф возносил молитвы к небу. Голова его была пуста и словно выжжена. Луч карманного фонаря Кордовеса упал на дорогу, и детектив нагнулся, чтобы разглядеть что-то на земле; Джеф остановился.
— Вполне возможно, что здесь недавно была машина, — сказал Кордовес, пересек газон и подошел к дверям, закрытым металлической решеткой. При свете фонарика видно было, что дверь заперта еще и на цепь. Тогда они пошли к задней стене. До двух окон на той стороне можно было достать с земли. На обоих решетки защищали стекла, но, осветив фонариком второе окно, Кордовес тихо присвистнул и вполголоса выругался.
— Надо открывать, — сказал он. — Запор сломан.
И тут же, отыскав подходящий железный прут, начал с некоторым усилием выламывать его из гнезда. Свет погас, но Джеф услышал, как распахнулось окно, и подошел ближе, чтобы подсадить партнера. Потом и сам залез с его помощью.
Очутились они в кухне. Оттуда Джеф вышел в коридор.
— Карен! — позвал он и затаил дыхание, тщетно напрягая слух.
— Я поищу, — детектив проскользнул мимо него. — У меня же есть фонарик!
Судя по звуку шагов, он открыл дверь с правой стороны и посветил. И тут же отскочил назад, тяжело дыша.
Прежде чем он успел заговорить, Джеф заглянул через его плечо и увидел девушку в белом жакете, лежавшую на кровати. Темные волосы разметались по подушке, рот был завязан полотенцем. Когда Джеф заметил, что глаза, ослепленные светом фонарика, заморгали, нахлынуло такое облегчение, что он не смог двинуться с места. Кордовес же одним прыжком оказался у кровати.
Положив фонарик на пол, он стал торопливо развязывать полотенца, которыми Карен была крепко привязана к кровати. И лишь теперь Джеф нашел силы подойти и склонился над ней. Стянув полотенце с подбородка, увидел, как зашевелились губы, а широко раскрытые глаза с невыразимым облегчением уставились на него.
— Слава Богу, Карен, — вздохнул Джеф, — все хорошо. Еще чуть-чуть, и вы снова будете свободны.
Он развязал полотенца, которыми руки ее были привязаны к спинке, Кордовес тем временем снял путы с ног, и, когда девушка попыталась сесть, Джеф обнял ее за плечи и помог, сам присев рядом. Карен дрожала всем телом и с трудом переводила дыхание. Когда она наконец сделала попытку заговорить, губы издали лишь слабый шелест, и Джеф приложил палец ко рту.
— Не торопитесь. Подождите пока… Хулио, посмотрите, не найдется ли здесь воды!
Хулио исчез из комнаты, а вместе с ним и свет. Джеф почувствовал, как тело девушки постепенно обмякло, а дыхание стало ровнее. Она склонила голову к нему на плечо, и Джеф сидел не шевелясь, пока не наступила запоздалая реакция на пережитое напряжение и его не начало трясти. Не зная, что сказать, как выразить свое облегчение, в конце концов он глупо хихикнул.
— Теперь и у меня дрожат руки-ноги, — сказал он и крикнул: — Хулио!
— Иду!
В коридоре мелькнул свет, и маленький детектив вернулся со стаканами в руках.
— В воде немного коньяка, — сказал он, — буквально одна капля. Это пойдет вам на пользу.
Карен взяла стакан и шепотом поблагодарила. Сначала она только пригубила, потом сделала большой глоток. Облизнув губы, чуть вздрогнула и опустошила весь стакан. Потом перевела дух.
— О, Боже мой, — вздохнула она, — как мне это было необходимо!
Она потянулась, потерла кисти рук. И так как явно чувствовала себя лучше, Джеф не смог больше сдерживать свое любопытство.
— Это был Миранда? — спросил он.
— Миранда? — она уставилась на него и покачала головой. — О нет, Спенсер!
Джеф взглянул на Кордовеса. Ему понадобилось время, чтобы прийти в себя от этой новости. Потом он вдруг почувствовал, как вздымается в нем небывалая ярость. Он слишком долго находился под прессом нервного напряжения, чтобы сейчас суметь сдержаться. И тон его был резок.
— Разве я не говорил вам, чтобы вы оставили его в покое! — рявкнул он на Карен. — И вы мне обещали!
— Но я не шла за ним! — пыталась защищаться Карен.
— Вы обещали позвонить!
— Я и хотела сделать это, но… — она запнулась и взглянула на пустой стакан в руке. Голос ее зазвучал нерешительно, когда она продолжила: — Я… я сама хотела вам сказать. Я не знала, что он меня видел. Как раз хотела взять такси и ехать прямо к мистеру Кордовесу. Я вышла из бюро и только сделала пару шагов по улице, как Спенсер появился вдруг за моей спиной. Но я тогда не знала, что это он! Он ткнул мне в ребра пистолет!
Она продолжала торопливо рассказывать о том, что произошло, и когда ей не хватило дыхания, на миг остановилась и потом усмехнулась.
— Но это даже не был пистолет. Это была его трубка.
— И куда он вас доставил?
— К себе на квартиру. Он меня запер в большом стенном шкафу, потом я слышала, как он звонил, и вскоре после этого пришел мужчина. Не знаю, кто это был. Очень крупный, с суровым лицом. Они доставили меня сюда. Спенсер не думал, что кому-то придет в голову искать меня здесь, и…
Джеф тихо выругался себе под нос. Он уже забыл, как был рассержен на Карен, потому что весь его гнев был теперь направлен против Спенсера.
— Он еще пожалеет об этом, — процедил он сквозь зубы.
— Он мне ничего не сделал, — сказала Карен. — Он даже извинился и сказал, что ему не остается другого выхода.
— Но он связал вас! — возразил Джеф. — И вы могли тут пролежать Бог знает сколько.
— Нет, — запротестовала Карен. — Правда, нет. Он говорил, что мне придется провести здесь ночь, но утром явится полиция. Он обещал оставить анонимное письмо Рамону Цумете, которое передадут, когда он будет уже в Нью-Йорке.
— Теперь уже не будет, — бросил Джеф.
— Я полагаю, нам пора ехать, — напомнил Кордовес. — Будет лучше, если мы окажемся в аэропорту раньше Спенсера.
Когда Кордовес въехал на огромную стоянку перед зданием аэропорта, он объяснил, как нужно действовать.
— Мы оставим машину здесь и будем наблюдать, — сказал он, выходя из автомобиля. — Он, вероятно, приедет на такси, которое остановится где-то поблизости. Мы должны перехватить его прежде, чем он войдет в здание.
Он распахнул пиджак и сунул под полу правую руку.
Хотя Джеф ничего не заметил, он понял, что детектив вооружился.
— Если не возражаете, — сказал Кордовес, — я займусь этим один.
— Идите к черту! — буркнул Джеф.
— Вы позаботьтесь о шофере такси. Заговорите и постарайтесь его отвлечь. Спенсера я беру на себя.
Джеф почувствовал, как рука девушки легла на его руку.
— Может быть, Хулио прав, — сказала она.
— Мне все равно, прав он или нет, — отрезал Джеф. — На этот раз я не стану сидеть без дела.
Он встал рядом с детективом, который в этот миг предостерегающе поднял руку.
— Внимание! Я думаю, это подъехал он. — Кордовес указал на такси, которое только что остановилось в десятке метров от них.
— Да, это он. Пошли! — скомандовал детектив и побежал к машине.
Джеф пустился следом. Шофер только вышел и направился к багажнику. С другой стороны из машины показался мужчина, Джеф подкрался к нему. Это был Дэн Спенсер. В руке он держал парусиновую сумку и как раз повернулся к водителю, застывшему позади машины.
— Привет, Спенсер!
Репортер оглянулся и, пригнувшись, вгляделся во тьму. Джеф, которому до него оставалось еще метров пять, стремительно метнулся вперед, увидев, как рука Спенсера нырнула под пиджак. Через миг она появилась снова, и Джеф заметил металлический блеск револьверного ствола. Именно этого Джеф и хотел, именно этого он ожидал. Одним прыжком он оказался перед Спенсером, схватил ствол оружия и рванул его вниз еще до того, как репортер сообразил, откуда пришла опасность.
Лейн услышал, как Спенсер сдавленно выругался, как упала на землю парусиновая сумка, когда репортер нанес ему удар в грудь. Но бойцом Спенсер оказался никудышным. При метре восемьдесят роста весил он не больше ста тридцати фунтов, и одного удара Джефа в челюсть оказалось достаточно.
Спенсер выронил револьвер и рухнул вперед. Джеф поднял его, развернул и потащил к машине. Чем был занят Кордовес, Джеф не знал. Но маленький детектив, как всегда, детально выполнил свою миссию. Едва Джеф втащил репортера на переднее сиденье, как Кордовес уже появился со всем багажом Спенсера. Через несколько секунд он сел за руль и завел мотор, пока Джеф устраивался рядом с Карен.
Пока они мчались по широкому шоссе к городу, Джеф раскрыл молнию парусиновой сумки. Вытащив оттуда большой коричневый пакет, он прощупал содержимое. Явно деньги — отдельные пачки банкнот. Джеф положил пакет на сиденье рядом с собой и взглянул на Спенсера, неподвижно застывшего на переднем сиденье, уставившись в ветровое стекло.
— Ваше положение весьма незавидно, Спенсер! — сказал Джеф Лейн.
— Почему? — угрюмо спросил репортер.
— Потому что Гарри Бейкер был убит из-за денег, и они у вас.
— Я не брал их у Бейкера.
— Тогда кто?
— Луис Миранда.
— Но вы знали, что они у Миранды?
— Конечно, знал.
— А потом откуда-то узнал Грейсон, — заметил Джеф, — и вчера заставил адвоката их вернуть. И вы это тоже знали, Спенсер.
Так как репортер не отвечал, Джеф продолжил:
— У вас слишком мало времени, мой милый, и лучшее, что вы можете сделать, — это во всем сознаться.
Репортер упорно молчал. Джеф попытался увязать с общей картиной то происшествие, которое до сих пор считал случайным. Вывод, к которому он наконец пришел, был хорошо продуман и оказался верным.
— Значит, это был ваш звонок!
— Что еще за звонок?
— В тот вечер, когда был убит Бейкер, кто-то звонил из его номера в семь минут девятого. Полиция полагала, что это сделал сам Бейкер, пока не установила, что поврежденный пулей позвоночник Бейкера делал такое невозможным. Вы утверждаете, что деньги похитил Миранда?
— Так оно и было.
— Но звонил не он. Я видел его перед отелем, — сказал Джеф. — Он разговаривал с шофером моего такси. Когда я вошел в холл, было восемь минут девятого. Значит, Миранда не мог минутой раньше быть в номере Бейкера.
— Ах, черт! — детектив шлепнул себя ладонью по лбу.
— В чем дело? — спросил Джеф.
— Я, Хулио Кордовес, — идиот! Как только можно быть таким глупцом! Я видел, как Луис Миранда выходил, я еще говорил, что ждал указаний от сеньора Бейкера. Я видел, как приехали вы. Но я заметил, как минутой раньше из отеля вышел Миранда и положил в свою машину пакет. Но я не вспомнил, потому что не мог подумать, что такая сумма была в простом пакете.
— Слышите, Лейн? — спросил Спенсер. — Удовлетворены?
— Миранда забрал деньги — верю, но звонили вы. Значит, вы были в номере Бейкера.
— Ну ладно, — Спенсер пожал плечами, — я вам расскажу… Я был в номере Бейкера. Я знал о платеже, сам Грейсон рассказал мне об этом, сияя от радости. Он говорил, что может рассчитаться с людьми из Лас-Вегаса и собирается послать меня ко всем чертям.
Я добился, чтобы мне поручили репортаж с обеда нефтяной компании, это была возможность проследить за всем на месте. Видел, как Грейсон передал Бейкеру пакет. Я подождал, и, когда Бейкер, спустившись вниз, оставил ключ портье и пошел в бар, изловчился забрать ключ. Поднялся наверх, стал искать пакет, но только принялся за это, как услышал возню у двери. Мне лишь хватило времени спрятаться в стенной шкаф, как вошел Миранда. Хоть я так и не понял, зачем ему деньги, но так все и было.
— Ну хорошо, — Джеф вспомнил о причине, которую назвала Мюриель Миранда. — А дальше?
— Он осмотрел все ящики, держа оружие наготове. Когда хотел открыть чемодан, вернулся Бейкер.
— Он забыл бумажник, — заметил Джеф.
— Возможно. Во всяком случае, Миранда начал что-то лепетать и извиняться. Он, мол, ошибся номером.
Но Бейкера не проведешь. Он принял Миранду за вора, и когда попытался того обезоружить, раздался выстрел. Уже у мертвого Миранда нашел ключ и открыл чемодан. С пакетом под мышкой он ушел из номера, а я, естественно, даже не шевельнулся, не желая получить пулю.
Спенсер выругался сквозь зубы.
— Так я остался без денег и с риском быть замешанным в убийстве. Конечно, я не знал, что с Бейкером, и рискнул позвонить. Набрал домашний номер Грейсона — хоть тут мне повезло, он оказался дома. Я притворился Бейкером, сказал: «Миранда забрал деньги!» — и положил трубку.
Джеф вспомнил допрос в отделе Педро Видаля. Грейсон успел позвонить Миранде, прежде чем ехать в «Сегурналь», и адвокат просто бросил там своего клиента и ушел.
— Вы полагали, Грейсон заставил бы Миранду вернуть деньги?
— Я знал, что он был готов на все. Без денег он не мог, — ведь кровожадный пес из Лас-Вегаса уже дышал ему в затылок. Поскольку у меня не было никаких шансов заполучить пакет, пришлось весь следующий день следить за ними. И к тому же вы испортили все дело.
— Я? — удивился Джеф.
— Да, вы. Вы стояли на другой стороне улицы. Миранда оставил машину за несколько кварталов от конторы Грейсона. Я ехал за ним в такси и, зная цель поездки, опередил его, чтобы оказаться там раньше. Помните, тогда я вас спросил, не выпить ли пивка, вдруг взял вас за плечо и повернул от улицы. Не сделай я этого, вы бы увидели, как Миранда входит в дом. Боже, как я был рад, когда вы отказались от пива…
Как только вы ушли, я пошел к Грейсону, надеясь, что тем временем они поссорились и у меня появится шанс. Так оно и вышло. Я из прихожей наблюдал, что Миранда избивает Грейсона, как собаку. Когда он уходил, я спрятался за дверью, потом увидел Грейсона лежащим на полу мертвым, а пакет — в ящике письменного стола.
— Миранде деньги больше были ни к чему, — заметил Джеф.
— Об этом не мне судить, — ответил Спенсер. — Я знаю только, что они там были. Я забрал их и смылся — помчался в редакцию и спрятал деньги в письменный стол.
Джеф включил в салоне свет и внимательно рассмотрел пакет. В левом нижнем углу стояло: «Грейсон инкорпорейтед» — и адрес. Справа он был заклеен.
Осторожно чуть вскрыв пакет, Джеф обнаружил внутри восемь пачек оранжевых банкнот, аккуратно перехваченных бумажными полосками. Достав одну, он рассмотрел верхнюю банкноту. Пятьсот боливаров. Перевернул пачку — снизу такая же банкнота.
Внимательно перелистал пачку, потом перелистал еще раз и сунул обратно в пакет. Потом негромко выругался про себя — и Карен Холмс, сидевшая рядом, удивленно покосилась на него.
— В чем дело, Джеф? Ведь это деньги?
— Да, это деньги, — протянул он.
— Мы почти на месте, — подал голос Кордовес. — Едем к Миранде?
— Нет, к Диане Грейсон.
Кордовес удивленно оглянулся было на Джефа, но потом молча поехал дальше. Парой минут позднее автомобиль преодолел подъем и остановился перед виллой Грейсонов.
— Я нужен вам? — спросил детектив.
— Мы пойдем все, — ответил Джеф и вышел из машины. С Карен справа и Спенсером впереди он зашагал к дому, даже не оглянувшись на Кордовеса, уверенный, что тот прикрывает тыл. Не заинтересовался Джеф даже каким-то странным шумом, когда Дадли Фиск открыл дверь и удивленно уставился на ночных гостей.
Фиск отступил в сторону, давая Спенсеру войти. За ним последовала Карен, потом Джеф. Фиск сделал несколько шагов назад и смущенно оглянулся на дверь. Пока Джеф оборачивался, чтобы взглянуть, в чем дело, Карл Уэбб уже овладел ситуацией.
— Все в гостиную! — сурово приказал он.
Хулио Кордовес замер на пороге, его челюсть отвисла, а лицо приняло озадаченное выражение. Воздетые вверх руки доказывали, что в его спину упирался револьвер. Потом Карл Уэбб сунул руку под пиджак детектива и извлек оружие. Подтолкнув Кордовеса вперед, плечом прикрыл дверь.
— Давай, малыш, — бросил Уэбб, — садись куда-нибудь и веди себя прилично.
Диана Грейсон замерла на диване. Она растерянно смотрела на поздних посетителей, явившихся при таких странных обстоятельствах, но в конце концов, казалось, поняла, что произошло. Фиск не спускал глаз с Уэбба, который сел рядом с женщиной. Карен выбрала ближайшее кресло, Джеф остался стоять рядом с ней. Только теперь, оправившись от первого испуга, он сообразил, что у него в кармане револьвер, а в руках пакет. Кордовес испепелял взглядом Уэбба, который разрядил его револьвер и бросил тот на стол. Грубое лицо Уэбба растянулось в широкой ухмылке.
— Теперь мы квиты, малыш, — сказал он. — Потом ты сможешь снова собрать свою игрушку.
Кордовес все еще не мог этого пережить.
— Я его не видел, — повернулся он к Джефу. — Должно быть, он прятался в кустах у двери. Я его заметил, когда он уже ткнул своей железкой мне в спину.
— Не переживайте! — отмахнулся Джеф.
— Итак, Лейн, — начал Уэбб, — теперь пора взглянуть на пакет. Может быть, сегодняшний день станет для меня счастливым…
Джеф отдал пакет, и Уэбб, вернувшись к столу, положил его рядом с револьвером и патронами.
— Каким же образом вы оказались здесь за дверью? — спросил Джеф.
— Я никак не мог себе представить, где же деньги, — признался человек из Лас-Вегаса, — и как-то сразу подумал, что нужно поразведать здесь. У кого были деньги?
— У Спенсера, — Джеф кивком указал на репортера, который с несчастной миной сидел на подлокотнике кресла. — Мы перехватили его в аэропорту.
— Очень хорошо. — Уэбб ухмыльнулся, заглянул в пакет и сунул его под мышку с выражением величайшего удовлетворения.
— Вы надеетесь, заполучив это, покинуть Венесуэлу? — поинтересовался Джеф.
— Хочу попытаться. Я ничего не теряю.
— Не лучше ли вам их сначала пересчитать?
— Пересчитать?
Уэбб недоверчиво посмотрел на него, потом перевел взгляд на других. Чтобы удостовериться, что его не обманывают, он наконец взял пакет за углы и высыпал содержимое на стол. Потом взял одну пачку и повертел ее в руке, чтобы рассмотреть верхнюю и нижнюю банкноты. Потом взглянул на число, проставленное на бандероли, охватывавшей пачку.
— Восемь пачек по пятьдесят тысяч боливаров, — удовлетворенно заключил он. — По пятнадцать тысяч долларов в пачке. Восемь по пятнадцать…
— Посмотрите еще раз повнимательнее.
Замешательство Уэбба теперь было очевидным, и он, не долго думая, пропустил деньги через пальцы. Взгляд его насторожился, и вторую банкноту он уже рассмотрел отдельно. Она была зеленой, с цифрой «10». Уэбб тренированными пальцами снова пролистал всю пачку, убедившись наконец, что она состоит из купюр по десять боливаров, и лишь сверху и снизу — пятисотенные. Когда он поднял глаза, рот свело жестокой гримасой.
— Что, черт возьми, это значит?
Он жадно схватил вторую пачку и вынужден был с досадой констатировать, что она такая же, как первая.
— Кто-то здесь сыграл очень подлую шутку, — яростно взревел он. — Кто? Кто, признавайтесь! Кто это сделал?!
Джеф наблюдал за остальными. Кордовес и Карен были явно ошарашены. Спенсер, раскрыв рот, недоверчиво уставился на деньги. Только Фиск и Диана Грейсон хранили железное спокойствие.
— Спросите Фиска, — сказал Джеф. — Похоже, он должен знать.
Уэбб шагнул к Фиску, направив на него дуло револьвера.
— Где остальные?
— В банке. — Фиск скрестил руки. Глаза его за стеклами очков были спокойны, и он вполне владел голосом, демонстрируя смелость перед женщиной, которую любил. — А если вы будете продолжать размахивать своим револьвером, то ничего не добьетесь. Это принадлежит Диане Грейсон.
Уэбб не отвел оружие, взгляд его опасно накалялся. Поскольку Джеф не знал, чего можно было ждать от этого человека, то попытался выиграть время.
— Как же вы это сделали? — спросил он Фиска. — Вы знали, что у Грейсона были деньги. Вы знали, что он хотел покрыть свои долги, но…
— Конечно, мы это знали, — ответил Фиск, взглянув на Диану Грейсон. — Ваш сводный брат был человеком, который мог ничего не оставить после себя. Он раздобыл деньги и с их помощью хотел вернуться. Диана могла сохранить лишь дом, — при этом не следует забывать, что Грейсон все делал на деньги своей жены, — и потому пришлось пойти на это.
Позавчера Грейсон вернулся в контору из банка. При нем были восемь пачек купюр по пятьсот боливаров, по сто штук в каждой. Он хвастливо швырнул деньги на письменный стол, даже не подумав обо мне. Ему никогда не приходила в голову мысль, что у меня тоже есть мозги — и он был прав. Он сунул деньги в фирменный конверт, заклеил его, для страховки облепил бандеролями и убрал в ящик письменного стола. Но он забыл, что ключ от моего стола подходит и к его.
Фиск на мгновенье замолчал. Нет, он не хвастался. Он лишь рассказывал о происшедшем, возможно, сам еще не полностью все осознав.
— Не знаю, как у меня хватило духу, — продолжал Фиск. — Но я подумал о Диане, — он прикрыл ее руку своей, — о том горе, которое причинил ей Арнольд, и решил, что не позволю ему просто так ускользнуть. Когда он ушел, я отослал секретаршу, достал пакет из письменного стола, взял пустой конверт, ролик клейкой ленты и отправился в банк.
Там у меня открыт счет. Я снял нужную сумму и получил ее в купюрах по десять боливаров. Потом с серьезным видом попросил ленту, какой оклеивают пачки денег, зашел в маленькую комнатку рядом с залом личных сейфов и заперся там. Понадобилось минут десять, чтобы скомплектовать новые пачки, где девяносто восемь купюр из ста были по 10 боливаров, и только сверху и снизу — по пятьсот. Новый конверт я заклеил точно так же, как и старый. А остальные пятисотенные запер в свой сейф. Потом вернулся в контору и положил пакет обратно в стол Арнольда.
— А вечером вы поехали к отелю «Тукан», где Грейсон передал пакет Бейкеру, чтобы увидеть, что произойдет, — продолжил Джеф.
— Верно. Я рассчитывал, что так надежно упаковав деньги, Грейсон не станет их еще раз пересчитывать. Хотя я думал, что и Бейкер тоже не станет этим заниматься, я счел за лучшее понаблюдать от плавательного бассейна за номером Бейкера и входом в отель. Случись неудача, я, по крайней мере, был бы в курсе.
— Но вы учитывали, что уж Уэбб-то точно будет пересчитывать деньги? — заметил Джеф.
— Да.
— Конечно, — впервые вмешалась в разговор Диана Грейсон. — Но тогда это уже не имело бы значения. Если бы мистер Уэбб обнаружил, что долг не покрыт, он бы явился снова и потребовал от Арнольда ответа. Мы знали, что Арнольд не смог бы еще раз добыть такую огромную сумму, а Дадли оставался бы ни при чем. И что потом произошло бы между мистером Уэббом и Арнольдом, нам было безразлично.
Джеф нашел, что проблема была изложена слишком упрощенно, и потому решил ее сформулировать иначе.
— Вы имеете в виду, что вас не волновало, если бы Арнольд был найден с пулей в голове?
— Откровенно говоря — нет.
Джеф покачал головой и замолчал. Он думал обо всем, что услышал, и не был слишком удивлен, понимая, как эта женщина натерпелась от его сводного брата. Но он невольно начал чувствовать уважение к новоприобретенной смелости Дадли Фиска.
— Н-да, Уэбб, — протянул он. — На этом, кажется, для вас поездка в Южную Америку закончена!
Человек из Лас-Вегаса опустил револьвер. Лицо его было непривычно смущенным. Видимо, он тем временем считал в уме, так как сказал:
— Примерно три тысячи долларов! Не густо!
— Это покроет ваши расходы, — заметил Фиск, — и компенсирует потраченное здесь время. Почему бы вам не взять эти три тысячи и не поехать с ними домой? С нашей стороны возражений не будет, не так ли, Диана?
Уэбб задумался. А миг спустя доказал, что умеет проигрывать с достоинством.
— Да, вряд ли эту поездку назовешь стоящей, — сказал он. — Но это все же лучше, чем ничего, и из покойника уже ничего не выжмешь. А грабить банки — это не по мне.
Шагая к выходу, через плечо он бросил Кордовесу:
— Бери свой револьвер, малыш. С меня достаточно!
Когда дверь за человеком из Лас-Вегаса закрылась, Джеф взглянул на Спенсера.
— Я полагаю, вы тоже не считали деньги?
Репортер выглядел совершенно убитым.
— Я только сделал дырку в пакете, — пояснил он. — Когда увидел там оранжевые бумажки, мне этого было достаточно. Зачем было считать?
— Пошли! — кивнул Джеф Кордовесу, который заряжал свой револьвер у стола. — Нужно уладить еще одно дело, прежде чем ехать в «Сегурналь».
Луис Миранда открыл им сам. Узнав посетителей, он слегка поклонился, приглашая войти. Закрыв дверь, адвокат провел их в большую, элегантно обставленную комнату. Толстый ковер, тяжелые шторы и старинная мебель придавали салону аристократическую атмосферу.
— Не хотите присесть? — вежливо осведомился адвокат.
Джеф поблагодарил и подвел Карен к дивану, который хотя и выглядел весьма заманчиво, но оказался очень неудобным. Спенсер выбрал мягкое кресло, а Кордовес прислонился к комоду.
— Вы ждали нас? — спросил Джеф.
— Я не был уверен, — ответил Миранда. — Когда позвонили, я подумал, что это может быть кто-то из «Сегурналь». Ведь жена мне рассказала о переданном вам хлысте, и я не знал, что сделаете вы с этой информацией.
— Я бы охотно ознакомил вас с последними событиями, — заметил Джеф, — но на это потребуется время.
— Я весь внимание.
Джеф начал свой рассказ с Дэна Спенсера и похищенного репортером пакета. Потом он объяснил, как Фиску удалось произвести подмену банкнот и как Спенсер отвез Карен в Макуто. Наконец, он перешел к событиям в аэропорту.
Здесь Джеф остановился, но поскольку Миранда никак не реагировал, Джеф продолжал и повторил рассказ Спенсера о том вечере, когда был убит Бейкер. Закончив, Дейн спросил адвоката, может ли тот что-нибудь добавить.
Улыбка Миранды была слабой и неживой. Его темные глаза стали пустыми.
— В данный момент — нет, — ответил он. — Я адвокат, мистер Лейн, и предпочту отчитываться перед судом.
— Но вы не отрицаете, что взяли деньги?
— Как я мог бы это отрицать?
— Вы взяли деньги, чтобы помешать возвращению Грейсона в Штаты. Но Грейсон узнал, где деньги, и пригрозил вам, что обратится в полицию, если вы ему их не вернете. Ему было безразлично, кто убил Бейкера, его единственной заботой были деньги. Вы отнесли ему их вчера во второй половине дня.
— Все так.
— Вы взяли с собой хлыст, — для вас это был единственный способ рассчитаться с Грейсоном. Вам было все равно, выдал бы он вас или нет.
— В этой стране человек имеет право защищать свой дом и свое доброе имя. Если правда выйдет наружу, ни один судья не осудит меня за то, что я сделал с Грейсоном.
— Так вы не собирались убивать его?
— Нет! Я лишь хотел получить удовлетворение и показать моей жене — пусть даже я не смог ее удержать, — какого человека она предпочла.
Он помолчал, голос стал спокойнее.
— Покидая контору, я не знал, что он мертв. Я не хотел избить его до смерти. Я хотел только…
Адвокат оборвал фразу на половине, и, подняв голову, Джеф увидел, что взгляд Миранды устремлен поверх него. Не понимая, в чем дело, он покосился на Кордовеса, но увиденное стало еще более непонятным. Маленький детектив застыл как вкопанный с широко раскрытыми испуганными глазами. Лишь повернув голову, он увидел позади себя Мюриель Миранду. Та держала в руке небольшой револьвер.
Дверь, через которую она вошла в салон, находилась в погруженной во тьму части салона. Давно ли она здесь была и что слышала — никто сказать не мог, так бесшумно она вошла. Лицо ее было бледным и суровым, рот строго сжат.
— Так, значит, ты его убил, — произнесла она голосом, какою Джеф никогда не слышал. — Ты солгал. Ты мне сказал, что только избил его. Не будь он мертв, Спенсер не отважился бы взять деньги.
Миранда смотрел на жену, осанка его оставалась прямой, породистое лицо в свете торшера казалось смуглой маской. Он выглядел невероятно элегантно в своих серых фланелевых брюках и синем пиджаке. Золотые запонки сверкали на шелковых манжетах. Он даже не шелохнулся, голос остался ясен и спокоен.
— Если ты меня слушала, вспомни, я сказал тебе, что не думаю, что он был мертв. Так я считаю и сейчас.
— А я сказала тебе, что я сделаю, Луис.
Она шагнула вперед, и Джеф встал. Его охватил необъяснимый страх, горло сдавило спазмой.
— Подождите минутку, — сказал он. — Это не выход.
— Не вмешивайтесь! — бросила Мюриель.
— Мой сводный брат того не стоит, — упорствовал Джеф. — Он не стоит того, чтобы вас из-за него повесили.
— В этой стране не вешают женщин. И даже мужчин.
Джеф заглянул ей в глаза и тут же понял, что она не в себе. Она долго терпела несправедливость, и охватившая ее жажда мести отняла способность перенести удар, лишивший ее будущего. Она любила не мужчину, а свой последний идеал, и потому его потеря означала для нее крах.
В теперешнем душевном состоянии она была способна на убийство, и Джеф понимал, что в любой момент она может спустить курок, если кто-то ее не удержит. Увидев, как напрягся ее палец, он торопливо заговорил:
— Вы собираетесь стрелять? Да?
— Да!
— Потому что считаете, что ваш муж убил Грейсона?
— Да.
— Это было бы страшной ошибкой.
— Простите?
— Вы убьете не того человека.
Для начала он полностью завладел ее вниманием. Она смотрела теперь на него, и по голубым глазам было видно, что она слушает.
— Что вы сказали?
— Я не верю, что ваш муж убил Грейсона, как не верю, что ваш муж убил Бейкера.
— Кто же тогда это сделал?
— Дэн Спенсер.
Разговаривая с женщиной, Джеф следил за револьвером, надеясь увидеть, что рука ее дрогнет. Он добился, заронив первое сомнение, но пока не убедил.
— Я не верю вам, — хрипло произнесла она.
— Я? — Спенсер вскочил с кресла. — Вы с ума сошли!
— Не думаю, — ответил Джеф и одним прыжком встал между дулом револьвера и репортером.
Долгое время никто не произносил ни слова. Никто даже не шевельнулся. Тишина стала невыносимой. От жуткого нервного напряжения у Джефа онемели ноги, он тяжело дышал. Но он должен был продолжать. Он должен был убедить. Но даже этого могло быть недостаточно. Он это понимал.
В комнате было слишком много оружия. Револьвер, который он забрал у Спенсера, еще лежал у него в кармане, но у него не было ни умения, ни опыта в обращении с ним. Что сделает женщина, когда прояснится истина, никто не мог предвидеть.
Но здесь был еще и Кордовес, пока ничего не сделавший. Он сидел сбоку от Спенсера и больше следил за репортером, чем за женщиной.
— Что все это значит? — испуганно и неуверенно спросил Спенсер. — Я же рассказал вам, что я делал.
— Да, — согласился Джеф, — и отчасти это, видимо, правда. Вы действительно сидели в стенном шкафу в номере Гарри Бейкера, когда Миранда забирал деньги. Но я думаю, вы кое-что исказили.
Джеф взглянул на Миранду, у которого на лице не дрогнул ни один мускул.
— У вас может не оказаться шанса высказаться на суде, — сказал он. — Будет лучше сделать это сейчас. Ответьте на один вопрос, только советую говорить правду. Кто-то звонил по внутреннему телефону и попросил номер Бейкера. Это было в восемь часов одну минуту. Это звонили вы?
— Да, — Миранда глубоко вздохнул.
— Чтобы убедиться, что в номере никого нет?
— Да, точно.
Этого ответа Джеф и ждал. Теперь он повернулся к Спенсеру, продолжая, однако, наблюдать за женщиной.
— Бейкер был уже мертв, когда Миранда вошел в номер. Вы, Спенсер, прятались в шкафу и видели, как он взял деньги. Вы не рискнули сунуться, это означало бы, что вас обвинят в убийстве Бейкера.
— Это ваша версия, Лейн, — ответил Спенсер. — Я повторяю вам еще раз, что Бейкер был мертв, прежде чем я вошел в комнату. Попробуйте доказать обратное.
— Не знаю, что вы подразумеваете под доказательством, — сказал Джеф, — но я могу напомнить вам о некоторых фактах, которые вы, видимо, забыли.
Переведя дыхание, Джеф продолжал:
— Бейкер спустился в холл примерно без десяти восемь, оставив ключ у портье. Он зашел в бар, заказал мартини и вдруг заметил, что забыл в номере бумажник. Вернувшись к портье, он взял запасной ключ. Это было примерно без пяти восемь. И он вернулся в номер.
Я утверждаю, что застал он там не Миранду, а вас. Миранда пришел лишь через минуту после восьми. Вы нашли в письменном столе револьвер Бейкера и держали его наготове. Бейкер попытался выхватить у вас оружие. Вполне возможно, что в ходе схватки револьвер выстрелил. Я не утверждаю, что вы умышленно убили человека, но…
— У вас нет никаких доказательств! — вызывающе перебил его репортер. — И вы ничем не обоснуете свои смехотворные выдумки!
— Я еще не готов, — уверенно кивнул Джеф. — Но одно я знаю точно: у мужчины, который оставил свой мартини в баре, чтобы сходить за бумажником, в голове могло быть только одно: сунуть этот бумажник в карман и вернуться в бар.
Бейкер вернулся в номер, но не смог забрать бумажник — тот лежал во внутреннем кармане другого его костюма, где и нашел его Рамон Цумета. И я утверждаю, что он не смог взять бумажник, потому что что-то ему помешало.
Я утверждаю, что в его номере кто-то был. Не Грейсон, не Уэбб, не я, не Миранда — а вы, Спенсер! Вы были там, и вас застал врасплох Бейкер. И спустя несколько минут, когда вошел Миранда, вы все еще были там.
Джеф взглянул на адвоката.
— Как вы вошли в комнату, мистер Миранда?
— Я взял ключ у горничной, — ответил адвокат. — А потом прилично заплатил ей, чтобы она забыла об этом.
— Бейкер был мертв?
— Да. Я не знал, как и почему.
Он поколебался, глядя в пол. Когда продолжил, голос его звучал непривычно неуверенно:
— Я не убивал Бейкера, но понял, что могу попасть под подозрение. Только в тот момент я вообще думал не об этом, а только о Мюриель, вашем брате и деньгах. Я забрал пакет из чемодана Бейкера, — он тяжело вздохнул. — Это было большой ошибкой. Теперь я это понял.
Тощее лицо Спенсера побледнело. Его оборона рухнула. Глаза сразу забегали, руки задрожали. Ему оставалось только оспаривать все подряд, и он попытался это сделать.
— Это все не доказательство, — раздраженно заявил он. — Одни теории.
— Но весьма правдоподобные, — очень спокойно ответил Джеф. — Но это еще не все.
Он придвинулся к репортеру. Взгляд его был сосредоточен, рот сурово сжат.
— Грейсон умер не от побоев Миранды. В медицинском заключении сказано, что он умер от асфиксии. — Он взглянул на Кордовеса. — Что с курткой?
— Как вы и предполагали, она была в пятнах крови, — ответил маленький детектив.
Джеф рассказал о куртке, которая лежала на полу.
— Думаю, вы задушили его, Спенсер. Вы пробрались в контору Грейсона, чтобы заполучить деньги, думая, что хозяин мертв или без сознания. Но так только казалось. Он пришел в себя, увидел вас и вам пришлось заставить его молчать. Возможно, это тоже было не намеренно — только это ничего не меняет.
— Вскрытие еще кое-что показало, — продолжал Джеф. — Следы крови, кусочки кожи и волосы под ногтями Грейсона. Покажите нам свои руки!
Спенсер секунду колебался, потом медленно вытянул обе руки.
— Пожалуйста, — бросил он вызывающе, — смотрите!
Не заметив никаких следов, Джеф подумал о другой возможности. Переведя дух, он продолжил:
— Ладно, Спенсер! Но когда я вас встретил впервые, вы обожали спортивные рубашки. Даже на банкет нефтяной компании вы пришли в такой. И перед конторой Грейсона я вас видел душа нараспашку. Но сегодня вы надели и воротничок, и галстук. Почему, Спенсер? Потому, что Грейсон схватил вас за горло, прежде чем вы сумели заставить его замолчать!
Сказав это, он схватил репортера за плечо и просунул палец между шеей и воротником. Прежде чем тот успел спохватиться, пуговица отлетела и воротник распахнулся. Теперь Джефу стали видны две длинные ссадины на волосатой груди Спенсера. Тогда Джеф отпустил руку, глядя на бледное лицо репортера. Когда на нем стало проступать выражение покорности судьбы, Лейн отошел. Его работа была сделана, но он чувствовал себя совершенно опустошенным. На мгновенье он забыл об угрозе смерти, все еще витавшей здесь, и то, что произошло, случилось так быстро, что он не успел отреагировать.
Полностью сосредоточившись на Спенсере, он стоял спиной к Мюриель и не заметил, что ушел с линии огня. Лишь услышав ее отчаянный, дикий вопль, Джеф испуганно обернулся. На мгновение время словно остановилось. Он увидел высоко поднятый револьвер и искаженное, безумное лицо Мюриель. А в следующий миг адвокат прыгнул в ее сторону и одним ударом выбил оружие, прежде чем она успела выстрелить в Спенсера.
Револьвер отлетел к ногам Джефа, и женщина закричала с тоской и мукой. Джеф нагнулся, но Спенсер оказался быстрее, и когда он мгновенно выпрямился, его глаза были все еще полны страха, но пылали опасным огнем.
Отступив на шаг, Джеф уставился в черный зев дула. Кордовес не шелохнулся. Карен, мертвенно бледная, замерла на диване. В широко раскрытых глазах таились волнение и страх.
Миранда обнял жену, склонил голову к ее волосам и что-то тихо-тихо шептал. Мюриель потирала кисть руки и хныкала, как ребенок.
— Ты сделал мне больно, — пожаловалась она и без сопротивления позволила отвести себя к дивану.
Когда Джеф преодолел приступ страха, он взглянул на Спенсера. Ему нужно было помнить, что Карл Уэбб говорил о репортере. Трус, который мог ударить, лишь когда его припрут к стенке, но предпочитавший сбежать.
Только револьвер все изменил. Спенсер дважды убил, не намеренно, а потому, что был пойман с поличным. И на этот раз его опять уличили. Он все еще боялся — это выдавали побелевшие глаза, — но это не делало ситуацию менее опасной. И Джефу не оставалось ничего другого, как заговорить снова.
— Зачем вы задушили Грейсона? — спросил он, едва сдерживая дрожь в голосе.
— Он схватил меня, — Спенсер облизал губы и машинально провел рукой по ссадинам. — Я думал, он без сознания. Пакет лежал на письменном столе. Я повернулся к Грейсону спиной, и он схватил меня за ногу.
Спенсер нервно сглотнул.
— Я бросился на него, — продолжал он, — и при этом свалил стул. Грейсон кинулся к револьверу на столе. Я ударил его сзади, и тогда Грейсон стал кричать. Я… Я испугался и схватил куртку. Я пытался заставить его замолчать, а он схватил меня за горло и царапал грудь.
Я прижал пиджак к его лицу и навалился всем телом. Ничего другого мне не оставалось…
— А что вы теперь собираетесь делать? — спросил Джеф, показывая на револьвер в его руке.
— Если кто-нибудь пошевелится, я буду стрелять. Мне нужно уйти отсюда.
— Куда? Ваш единственный шанс — венесуэльская провинция, но и там вас через неделю найдут.
— Я могу вас всех запереть и тем самым выиграть время. Где-нибудь место найдется.
Он еще продолжал говорить, только Джеф его больше не слушал, потому что краем глаза заметил движение. Он заставил себя не смотреть в ту сторону, но знал, что Кордовес незаметно просунул руку под пиджак. Джеф стоял как вкопанный, лишь пот выступил у него на лбу.
Он знал, что Кордовес не промахнется. Если Спенсер попытается применить оружие, ему конец. Но, хотя репортер храбростью не отличался, он мог впасть в панику, и тогда… Не то чтобы Джеф испытывал к нему симпатию, но Спенсер стал жертвой своей алчности и стечения обстоятельств. Он убил, но не преднамеренно и не по злобе. Джеф не мог просто стоять и наблюдать, как репортер обрекает себя на смерть. Но что-то предпринять — значит позволить Спенсеру почуять опасность и сделать жертвой этой кошмарной ситуации Кордовеса… Потому, не видя другого выхода, Джеф попытался снова вовлечь репортера в разговор.
— Поступите хоть раз в жизни умно, Спенсер, — начал он. — Вам с этой ситуацией не справиться. Вы влипли и прекрасно это понимаете. Никто не сможет обвинить вас в преднамеренных убийствах. И мы здесь не в Штатах. В Венесуэле нет смертной казни. Вам придется отбыть наказание, но его определит суд, а до него надо дожить. Мистер Миранда, — обратился он к адвокату, — каковы шансы Спенсера?
Луис Миранда посмотрел на Спенсера серьезно.
— Вы поступите правильно, приняв совет мистера Лейна, — сказал он. — Вы человек молодой, и несколько лет в Сан-Хуан де лос Морос — нашей самой современной тюрьме — не станут для вас непереносимыми. Недавно я сделал предложение мистеру Лейну. Правда, не из человеколюбия, но совершенно искренне. Я сказал ему, что буду безвозмездно защищать его, если его арестуют. Для вас я сделаю то же самое. Потому что вы оказали мне услугу. Вы убрали с дороги Грейсона. Возможно, — он покосился на сидевшую рядом жену, которая, казалось, совсем не слушает, — вы мне дали второй шанс…
Спенсер слушал внимательно, и револьвер в его руке дрогнул. Нет, он не был по натуре убийцей. Он всегда выбирал самый легкий путь и сейчас колебался.
— Сколько мне дадут? — спросил он.
Миранда пожал плечами.
— Я вам ничего не могу обещать, но должен сказать следующее: в этой стране нет присяжных. У нас все решает судья, и часто на него оказывают давление, которое влияет на решение. Самые суровые наказания назначаются чаще всего под давлением родственников, жаждущих мести. Я ничего не могу сказать о Бейкере, но что касается Грейсона, полагаю, давления на судью не будет.
Адвокат покосился на Джефа, не последует ли возражений.
— А если никто не взывает о мщении, — продолжал Миранда, — и никто особенно не заинтересован в деле, я бы сказал, лет пять. Но в одном могу вас заверить: я не стану вас защищать, если вы немедленно не положите револьвер!
Спенсер глубоко вздохнул, губы его дрогнули. Он взглянул на оружие и, словно поняв, что у него нет ни сил, ни возможности продолжать борьбу, положил револьвер на стол.
Джеф почувствовал, как обмякли его колени. В поисках опоры он прислонился к дивану. Теперь он посмотрел на Кордовеса и понял, что не ошибался.
— Вы даже не представляете, как вам повезло, — сказал он дрогнувшим голосом.
— Повезло? — Спенсер наморщил лоб и проследил за взглядом Джефа.
Кордовес стоял совершенно спокойно, слегка наклонившись вперед. В руке он держал револьвер, ствол которого был направлен точно в грудь репортера. Детектив очень медленно опустил руку, и тут репортер понял, что пока он принимал решение, за его спиной таилась смерть.
Может быть, это вызвало реакцию. Может быть, до него наконец дошло, что ничто в жизни ему не удавалось, что даже пакет, добытый такой ценой, не содержал ожидаемой суммы. Может быть, подействовало еще что-то… Только Спенсер впал в невменяемое состояние, рот его перекосился, хриплый стон вырвался из горла, и вдруг он, закрыв лицо руками, стал раскачиваться взад-вперед, полностью утратив самообладание.
Джеф отвернулся. Он не мог больше смотреть на это. Тут он заметил, как Кордовес убрал свой револьвер и взял со стола оружие Спенсера.
— Спасибо, — с чувством поблагодарил маленький детектив. — Я уже не знал, что делать. Когда у человека сдают нервы, никогда не знаешь, на что он способен.
— Да, — протянул Джеф. На мгновение ему показалось, что слов у него больше нет. — Не могли бы вы позвонить в «Сегурналь»? — наконец предложил он. — Они лучше меня умеют беседовать с такими людьми.
Кордовес огляделся в поисках телефона, потом подошел к аппарату и набрал номер. Миранда все еще сидел рядом с женой. Лицо ее было бледным, глаза закрыты. Она не сопротивлялась, когда Миранда взял и погладил ее руку.
— Спенсер не единственный, кому повезло, — заметил он, когда Джеф сел рядом с Карен.
Было множество вещей, о которых Джеф хотел сказать девушке, только он не знал, с чего начать. Ее темно-синие глаза серьезно смотрели на него, но на губах играла улыбка. Неожиданно Джеф решил, что, пожалуй, то, что пришло ему в голову, лучше сказать ей завтра.
Завтра у них будет достаточно времени.
Джеф откинулся назад, напряжение и волнение постепенно спадали. Он рассеянно слушал, как Хулио Кордовес возбужденно говорит по-испански в трубку. Наслаждался тем, что может просто сидеть рядом с девушкой, которая его понимала и не задавала вопросов.
Через пять минут прибыла первая машина «Сегурналь».