Итак, галактическим скитаниям два года, но Ринарк не чувствовал себя одиноким. Да и какое одиночество, если галактика была его неразлучным другом, если он был частью любого ее движения! Пусть некие силы находились за пределами его ощущений, — из-за них и странности ее поведения, — но и странности эти не менее привычны, чем само ее присутствие. И где бы он ни скитался, ощущение сопричастности пронизывало каждый атом в его хрупком продолговатом черепе. Два года отнюдь не случайных странствий по перенаселенной галактике пролетели, теперь все готово — что ж, к Границе…

Теперь в жутком этом городке на окраине враждебной слепящей пустыни собрались все трое. И городок, и сама планета назывались Мигаа, и были они последним шансом для космических беглецов.

Ринарк вышел из корабля, поеживаясь под свирепым взглядом сверкающего, как бриллиант, солнца, и принялся петлять между сотнями других громадных кораблей, нелепых и грозных на вид, а сознание его было уже в городе, разыскивая там двух друзей. Его уникальный мозг перебирал образы улиц и строений, людей и предметов, пока не нашел, что искал, — в полумиле, на противоположной окраине города.

Нет таможни — не будет и задержек; Ринарк заторопился в город. Он зафиксировал в сознании ауры друзей и спешил к ним, чувствовал, что они встревожены, а значит, могут быть в беде.

Очень высокий и худой, с глубоко посаженными темными глазами на удлиненном сосредоточенном лице; однако встречные задерживали взгляд не на лице — удивляло, что он не носил на виду оружия. Почти все эти мужчины и женщины, как ни спешили сюда, явились в Мигаа вооруженными.

Лишь он один и шел по вымощенным металлическими плитами улицам со сверкающими сталью зданиями — и знал, куда идет. Прочие фланировали, толклись, и на всех темные очки — спасение от слепящей пустыни, отраженной сталью и хромом. Транспорта мало, приметил Ринарк, да и тот едва движется. Выморочный городок, будто воздуха не хватает, и во всем атмосфера ожидания. Такой уж местный колорит — не продохнешь.

И еще уловил он в лицах мужчин и женщин нечто общее — потаенный блеск надежды в глазах: вроде и надеяться не на что, и деваться некуда. Мигаа — или то, что они от него ждали, — был последним шансом. Для Ринарка, впрочем, тоже, но по менее эгоистическим соображениям.

Дом, где, он видел, находились двое его друзей, оказался, вопреки ожиданиям, не баром. Отель «Сеть», таких в галактике сотни, но этот название оправдывал.

Он окунулся в галдеж.

Драка шла полным ходом.

Этих не спутаешь: армированные металлом комбинезоны из белого пластика под кожу — жулье или шулера. Плотные ребята, и глотки луженые; а вот те двое, на кого они наседали, совсем другой породы.

И эту пару не спутаешь. Пол Толфрин и молодой Аскийоль из Помпей. Прижаты к дальней стене холла, забитого ревущей толпой.

Может, не встревать, они вроде и сами не пропадут — да нет, надо бы помочь. Скоро в путь, а они — все трое — должны быть в лучшей форме.

Он и шагу не ступил, а на него тараном летела закованная в металл туша одного из картежников. Тот, видно, штучки свои отрабатывал на корабле или на планете с малой гравитацией. Мигаа не из той оперы, так что вбить Ринарка в дальнюю стену не удалось — он уклонился и успел врезать шулеру в крестец заостренным носком ботинка. Тот рухнул, Ринарк, добавив по голове, вырубил его.

Теперь к друзьям.

Толфрин казался весьма удрученным, что приходится отмахиваться от нападающих, зато Аскийоль, разряженный, улыбчивый и злющий, испытывал явное удовольствие. На правом кулаке блеснули окровавленные шипы кастету, и один из его противников спиной повалился на Ринарка, зажимая кровоточащую глазницу.

Друзья заметили его. — Время дорого! — крикнул Ринарк.

И врезался в толпу, расшвыривая страшными ручищами космическую рвань. За ним пробивались Толфрин и Аскийоль. Орущий громила замахнулся на Аскийоля складной дубинкой, тот поднырнул и ударил кастетом ему в живот. Шулер завизжал и, выронив дубинку, рухнул на колени.

Троица выбежала из бара и припустила по окраинному переулку, пока не оторвалась от вопящей своры раздосадованных преследователей. Свернули в тесный проулок — металл колоколом вторил шагам.

— Как добраться до отеля «Спасение»? — спросил Ринарк.

— Я-то думал, вы, всевидцы, сами все знаете, — усмехнулся Аскийоль. — Вот сюда, недалеко. Спасибо, что разогнал этих.

Сейчас Ринарк просто не пользовался своим даром. Он не мог забыть избитого им шулера, а насилия Ринарк не любил.

Аскийоль снова вывел их на главную улицу. Толфрин обернулся к Ринарку и смущенно заметил:

— Ты уж прости, они сами напросились. Прицепились к Аскийолю — одежда его им не по нутру. Пришлось помахаться. С десяток раз обошлось, а сейчас не вышло. Да этот чертов городишко весь такой — дерганый, заводной, приставучий.

— Боюсь, я сам их завел, — фыркнул Аскийоль. — Здесь, правда, что ни надень, какая-нибудь сволочь да прицепится. — Он сдернул и спрятал кастет.

Одинокий и натерпевшийся при всей своей молодости, Аскийоль одевался с продуманной пышностью. Стеганая куртка из синтемеха с высоким воротником. Щегольские широкие брюки пурпурной шерсти, напущенные на остроносые фибергласовые ботинки. Бледное и худое лицо, черные волосы спадают на лоб короткой челкой. На поясе — запрещенное оружие — миниатюрный антинейтронный излучатель.

Аскийоль был князем, независимым сюзереном Помпей, пока Лорды Галактики, собравшись с силами, не прибрали его планету в федерацию. А титулом и состоянием Аскийоль поплатился за укрывательство Ринарка, о чем тот никогда не забывал.

Ринарк видел, что молодой человек задумчив и подавлен — в обычном своем состоянии. Большинство считало Аскийоля слишком импульсивным, но Ринарк знал: напротив, ему присуще тонкое и точное душевное равновесие, и зависело оно лишь от него самого.

Толфрин, с таким же худым, как у друзей, лицом, порывистый и бесстрашный, занимался не санкционированными правительством исследованиями, а значит, по законам Федерации, был преступником. Одет как многие здесь — светлой кожи жилет, синяя рубашка, черные облегающие брюки. В простой кобуре — мощный энергоизлучатель. Он вопросительно косился на Ринарка, но молчал.

Ринарк выдержал паузу, улыбнулся. Тонкие губы растянулись в мрачной усмешке, он повернул длинный свой череп и уставился на Толфрина.

Под этим холодным взглядом Толфрин заговорил первым:

— Когда отправляемся? По мне, чем скорей, тем лучше…

Ринарк с ответом не торопился, глядел, и все.

— Не могу я ждать, — добавил Толфрин.

— Еще точно не знаю, — отрезал Ринарк.

Они уже подходили к высоченной, со множеством окон башне на окраине — отелю «Спасение», когда Толфрин тронул его за рукав:

— Ты сказал нам недавно, что время дорого. Сколько его у нас, хоть примерно?

— Максимум тридцать шесть часов, — ответил Всевидец.

Тут и отрешенный Аскийоль вскинул глаза:

— Только-то?

— Да, а может, и того меньше. Я чувствую, что он все ближе к нашему континууму, просто трудно все время на нем фиксироваться, на это уходит почти вся моя энергия.

Они вошли в просторный и высокий холл отеля «Спасение». Аскийоль оглядывался, высматривая кого-то в толпе, но безуспешно. Панорамные окна в одной из стен заливали все вокруг сиянием черно-белой углеродной пустыни.

Они протискивались среди разношерстной публики обоих полов — щеголей и оборванцев, запойных и тормозящих на первой рюмке, болтунов и молчальников. Здесь, как и везде на Мигаа, властвовало усталое, напряженное ожидание, длящееся в этой эре уже тридцать семь лет. И все посетители нет-нет да и поглядывали на подвешенные в центре холла большие экраны.

Экраны эти ожили бы в единственном случае — если б в контролируемом секторе пространства появилось то, чего ждали. Когда — и если — это случалось, начиналась гонка на космодром, и Мигаа пустел. Кое-кто здесь ждал этого тридцать с лишним лет, а кто-то успел умереть, так и не дождавшись своего шанса.

Троица поднялась по узкой винтовой лестнице на галерею и расселась вокруг свободного столика, заказанного Аскийолем.

Ринарк насмешливо глянул на него:

— Корабль мой проверен и перепроверен. Стартовать — дело минутное. Призрак может материализоваться и раньше, чем через тридцать шесть часов. Хотя в ближайшие двенадцать он будет вряд ли, судя по скорости, с которой он приближался, когда я последний раз входил с ним в контакт.

Помолчал, глянул в даль страшной пустыни, зажмурился от блеска, проникающего даже сквозь поляроидные окна.

— Мы должны быть готовы. Не знаю, долго ли он пробудет в нашем континууме. А может, пронесется с такой скоростью, что здесь его и не догнать…

— И значит, зря мы рвались на Мигаа, — докончил Толфрин. — Что ж, я человек вольный.

— А я — нет, — завершил Ринарк без дальнейших комментариев.

Он один во всей галактике знал, когда могла бы материализоваться система Призрак. Прочих привела на Мигаа лишь авантюрная надежда, что Призрак, своенравный космический скиталец, возникнет в пространственно-временном интервале их существования. Только по этой причине на ближайшей к области возможной материализации Призрака планете и был выстроен Мигаа. Если преступникам и отверженным, полицейским и разыскиваемым больше деться было некуда, они летели в Мигаа. И ждали.

Но Ринарк знал: ему-то ждать не придется, на то он и был Всевидцем, обладателем особого дара, развитого им до уровня точной науки. По самым расплывчатым указаниям и описаниям он мог увидеть и найти в своей галактике все — от планеты до оброненной монетки.

Не зная координат и не заглядывая в карты, он мог направить любого куда бы ни требовалось. Он, человек-пеленгатор, знал: Призрак приближается, для того Ринарк и учился видеть собственное пространство извне — как нечто уже преодоленное, вглядываться в иные, запредельные измерения, где проступали неясные образы планет — и скорее всего солнц, но здесь уверенности не было, — таких же, как в родном ему пространстве…

Он учился видеть их, чтобы подтвердить теоретические представления о природе таинственной системы Призрак, о которой знали, что она возникала — просто оказывалась в пространстве, а потом бесследно исчезала — всего пять раз с тех пор как человечество достигло Границы.

Собственно, только это о ней и знали.

Немногим исследователям и ученым удалось приблизиться к Призраку прежде чем он исчезал, да и те не вернулись. Когда бы тот ни появился, невозможно было предсказать, на сколько он здесь останется. Орбита таинственной системы казалась безумной и сумасбродной, но Ринарк уже несколько лет назад выдвинул теорию, по которой движение Призрака «вкось» обусловлено особыми законами, не действующими в остальной Вселенной. Тогда, в бытность губернатором Граничных Миров, он кроме миров и солнц своего континуума смог ощущать и Призрак.

Призрак появлялся на срок от нескольких часов до нескольких дней — и ни малейшей определенности, когда он возникнет или исчезнет. Собравшиеся в Мигаа были большими оптимистами — они надеялись на чудо, на то, что им выпадет счастье оказаться там, когда объявится Призрак.

Название системы — Призрак — впервые появилось в теории Ринарка и было не единственным. Многие называли ее «Привидение», а кое-кто из верующих драматизировал происходящее, утверждая, что система извергнута Вселенной за грехи обитателей. И у этих фанатиков нашлось название: «Отлученные Миры».

Так что система эта уже обросла мифологией, а вот исследовать ее решались немногие, да и кому понравится ждать у моря погоды. Мало кто шел на риск — кроме уголовников.

Ринарк, наклонясь, вглядывался в забитый толпой холл. Государственная машина Галактической Федерации работала почти без сбоев, найти лазейку в законах было делом нелегким, поэтому и сочли возможным расширить гражданские права. С другой стороны, отлаженная работа правительства почти не давала преступникам случая уйти от закона — Мигаа стал их последней надеждой. Здесь они обретали шанс скрыться вообще из Вселенной, — если только на город не налетит патруль ГП, Галактической полиции, а такое случалось. Впрочем, обычно патрульные не усердствовали и отбывали с пустыми руками, но иногда они действительно охотились за преступником, бежавшим с солидной суммой или завладевшим тайной информацией. Если таким удавалось скрываться излишне долго, ГП могла отправиться на Мигаа специально за ними.

Ринарк знал, что Лорды Галактики разыскивают его, что люди Лорда Мордена, начальника ГП, охотятся за ним по всему пространству, — и прикидывал, скоро ли Мордену придет на ум Мигаа.

Аскийоль, подперев голову руками, наблюдал за Ринарком.

— Не пора ли и нам узнать, мой друг, зачем тебе понадобилось это путешествие? Почему ты ушел с поста губернатора Границы? Почему ты не стал рассказывать Лордам Галактики, что именно узнал три года назад, когда на Голунде сел тот странный корабль? И почему тебя тянет на Призрак?

— Не хочу пока отвечать. Понимаю, что надо бы, но тогда могут возникнуть другие вопросы, на которые я ответа еще не знаю. Сейчас могу лишь подтвердить то, о чем вы и сами догадываетесь: я действительно хочу попасть на Призрак уже три года, с тех самых пор, как узнал кое-что важное от экипажа корабля, севшего на Голунде. Эта информация и послужила косвенной причиной моей отставки с поста губернатора. А что до ответов, которых я не знаю, — надеюсь, мне их даст Призрак.

— Мы твои друзья, Ринарк, — сказал Толфрин, — и готовы лететь с тобой уже поэтому. Но что, если ответов ты и там не найдешь, если ответов этих вообще не существует?

— Во всяком случае, я ничего не потеряю. А если вы решили, что ввязываться не стоит, так и скажите. Дело опасное, кто спорит. Можно погибнуть, не добравшись до Призрака, да если и доберемся, возвращение не гарантировано.

Те, кому адресовалась эта тирада, помалкивали.

А Ринарк продолжал:

— Вы мои друзья, и я перед вами в долгу. Ты, Пол, помог мне разоораться с нелинейным течением времени, без тебя мне не сформулировать бы своей теории. Аскийоль отвел от меня полицейский патруль на Помпеях, шесть месяцев укрывал меня, а когда об этом узнали Лорды Галактики, согласился лишиться титула, чтобы спасти меня. Я многим обязан вам.

— Мне и самому интересно разобраться с этим самым Призраком, — улыбнулся Толфрин, — да и Аскийоля ничто здесь не держит, кроме новой пассии, Уиллоу Ковач.

Уиллоу, хозяйка отеля «Спасение», считалась красивейшей женщиной Мигаа.

Аскийоль лишь пожал плечами и тоже улыбнулся:

— Толфрин прав, хоть и не слишком тактичен. Но будьте уверены, когда придет время, я не подведу.

— Договорились, — сказал Ринарк.

По лесенке на галерею поднималась женщина. Чуть улыбаясь, явно зная цену своей красоте и изяществу. Изумрудного цвета платье покрывали драгоценные камни с тысяч планет — явно презенты от воздыхателей, их сверкание соперничало с алмазным блеском пустыни. В руках, унизанных кольцами, — поднос с дымящимися яствами.

Когда она подошла к столику, Аскийоль встретился с ней глазами и принял поднос, не без умысла коснувшись ее пальцев.

— Спасибо, — промурлыкала она, — и здравствуйте. Уж не вы ли знаменитый губернатор Ринарк?

— Экс-губернатор, — ответил тот. — А вы та самая молодая дама, что свела с ума нашего пылкого друга?

— Приятного аппетита, — сказала она, пробираясь по переполненному бару, и игриво бросила через плечо: — Увидимся позже, Аскийоль!

Ринарк забеспокоился, узурпация Аскийоля в его планы не входила. Как ни дороги ему оба спутника, все же для экспедиции Аскийоль куда нужнее, чем Толфрин. Молодой, отчаянный, подчас жестоко-мстительный, Аскийоль при всей надменности и себялюбии был сильной и цельной личностью.

И тут женщина… Женщины либо прибавляют сил, либо лишают их вовсе. С Уиллоу Ковач ясности нет.

Что ж, пока оставалось смириться с тем, что ситуация изменилась, и вспомнить о текущих делах.

— Думаю, корабль следует проверить еще раз, — объявил он, когда с едой было покончено. — Ну что, на космодром, по местам?

Толфрин согласился, но Аскийоль сказал:

— Я задержусь здесь. Либо приду прямо на корабль, либо встретимся, когда вы вернетесь в отель. Долго вы будете на космодроме?

— Понятия не имею. — Ринарк уже вставал из-за стола. — Ладно, только не покидай отель, чтобы в случае чего можно было с тобой связаться.

— Не беспокойся, я вовсе не собираюсь уходить из отеля, — согласился Аскийоль.

«И будь поосторожнее», — хотел было добавить Ринарк, но удержался. Всевидец уважал своего друга: князь Помпей разберется, как себя вести, и без советчиков.

Ринарк и Толфрин спустились в зал, протиснулись сквозь толпу к выходу и устремились по металлическим тротуарам. Улицы гудели от возбужденных разговоров, кое-что донеслось и до них.

— Вроде бы толкуют, что сюда уже вылетела ГП, — озабоченно сказал Толфрин.

Помрачнел и Ринарк:

— Остается надеяться, что им не удастся опередить Призрак.

Толфрин бросил на него пристальный взгляд:

— Они ищут тебя?

— Они меня уже три года ищут. Да нет, никакого преступления я не совершил, просто Лорды Галактики пришли к выводу, что я могу знать нечто полезное для них, и пытаются схватить меня.

— А ты в самом деле знаешь нечто полезное для них?

— Знаю кое-что, — кивнул Ринарк, — до чего им докапываться не стоит — ни в своих, ни в моих интересах.

— И об этом тоже пока не намерен рассказывать?

— И об этом, — согласился Ринарк. — Да успокойся ты, стоит нам попасть на Призрак, расскажу обязательно.

Он сфокусировал сверхчувствительное сознание на внешнем пространстве, примыкающем к Границе. Призрака там еще не было, но Ринарк смог ощутить его приближение. Но ощущение это стало ускользать, Ринарка охватила странная слабость.

До чего же оно было не по правилам, неумолимое приближение немыслимой системы! Долго ли Призрак здесь пробудет, можно ли добраться до него за это время? И удастся ли добраться? Знать бы о нем хоть чуть больше!.. Ринарк затеял крупную игру, и никто не поручится за выигрыш…

Он знал одно: что на кону в игре. Знание это легло на него тяжким бременем, ввергло в постоянное напряжение. Большинству людей подобное оказалось бы не по силам.

И по пути к кораблю, глядя на несчастных, что с такой надеждой примчались на Мигаа, он подумал, стоит ли вообще игра свеч, — и сам себя оборвал, прошептав: «Я должен считать, что стоит».

Все встречные явно принадлежали к человеческой расе. Расселившись по всей галактике, человек обнаружил, что лишь он один является высокоразвитой разумной формой жизни. Были и другие живые создания, но лишь Земля породила существо, способное к мысли и творчеству. Большинству людей этот факт казался самоочевидным, но философы, до сих пор не опомнившиеся от изумления, продолжали выдвигать на сей счет одну теорию за другой.

Два года назад Ринарк оставил пост губернатора Граничных Миров — и отставка его вызвала немало разговоров. Визит корабля пришельцев — скорее всего из-за пределов галактики — не был согласован с правителями Федерации, и тем так и не удалось выяснить ничего конкретного. Встречался с пришельцами — и провел с ними много времени — лишь Ринарк.

Никаких объяснений Лордам Галактики он не представил, и те до сих пор разыскивали его, пытаясь убедить вновь вернуться к делу, в котором он проявил столько ответственности и проницательности. Космовидцев немного даже среди телепатов, а Всевидец масштаба Ринарка — величайшая редкость. Из сотен миллиардов населения галактики Всевидцев были считанные единицы, и талант их всегда пользовался спросом. Как правило, они участвовали как пилоты и штурманы в дальних гиперпространственных перелетах, обеспечивая привязку к планете отправления и безошибочно указывая место и время выхода корабля из гиперпространства. Кроме того, они были незаменимы при картографировании галактики и уточнении карт.

Поэтому Лорды Галактики чуть ли не униженно просили Ринарка вернуться на пост губернатора Граничных Миров — даже если он не намеревался сообщить им, кем же были загадочные гости Голунда. Но он отказался и посвятил два года тому, чтобы на основе крупиц информации о Призраке создать особую область знаний. В конце концов они послали за ним ГП, но с помощью Толфрина и Аскийоля ему пока удавалось скрываться, и теперь он хотел только, чтобы ГП не успела добраться на Мигаа до материализации Призрака.

Ринарк оснастил свой; корабль особым оборудованием и новейшими приборами. А особое оборудование, по его представлениям, включало динамичного, хоть и слегка взбалмошного Аскийоля и легкого на подъем Толфрина. Оба всегда восхищались им и помогли ему в прошлом. Он же, в свою очередь, питал к ним неизменную преданность и знал, что ни с кем бы не мог сработаться лучше, чем с ними.

На космодроме теснились сотни кораблей. Многие из них стояли уже годами, но все находились в постоянной готовности — в ожидании возможного появления Призрака.

Здесь были корабли, простоявшие век и больше; первые их владельцы, неудовлетворенные и разочарованные, ушли из жизни, так и не достигнув цели.

Громадный космолет Ринарка, некогда полицейский патрульный корабль, был куплен им по дешевке (и нелегально), перестроен и переоборудован. В результате подготовка его к старту занимала какие-то секунды, да и вооружен он был весьма солидно, хотя закон запрещал как владение полицейским кораблем, так и установку вооружения на частный корабль. Весь гражданский флот принадлежал Федерации и сдавался в аренду.

Полностью автоматизированный, звездолет не нуждался в экипаже и мог принять на борт три десятка пассажиров. Ринарка с момента посадки осаждали люди, предлагавшие кучу денег за гарантированную доставку на Призрак, но он не желал даже говорить с ними, испытывая мало симпатий к собравшейся на Мигаа публике. Этому сброду впору бы взывать о милосердии не к нему, Ринарку с Границы, а к предусмотрительному и совершенному Кодексу Законов, которым Галактическая Федерация по праву гордилась.

Хотя сам Мигаа был переполнен преступниками всех мастей, они составляли лишь малую часть громадного населения галактики. Уже почти два века, как в галактике воцарился мир. Поначалу его обеспечила жесткая авторитарная власть; в прошлом веке она ослабила хватку и передала бразды правления либеральной администрации, ныне избираемой для служения интересам всей галактики.

Ринарк не испытывал ненависти к преследовавшей его Федерации. Он преданно служил ей, пока не получил некие сведения, которые счел за благо утаить от Лордов Галактики. Несмотря на многократные запросы, он неизменно отказывался передать информацию и, естественно, принимал меры предосторожности, чтобы скрыть свое местонахождение.

Он вгляделся в ослепительно белое небо, будто ожидая, что оттуда на него свалится патруль ГП.

Друзья неторопливо пересекли взлетное поле, подошли к кораблю Ринарка.

Над ним трудились механики. Первая проверка показала, что корабль полностью готов к старту, но Ринарк тем не удовлетворился, и механики вновь принялись за работу. Ринарк и Толфрин вошли на подъемник, доставивший их в сердце корабля — кабину управления.

Толфрин восхищенно разглядывал совершенное оборудование отсека. Опытным глазом ученого он оценивал изобретательность, мастерство, искусство и увлеченность, вложенные в приборы.

Как-то, с год назад, в минуту разговорчивости Ринарк сказал ему: «Взгляни на эти приборы — в них спасение человека. Они воплощают способность разума к преодолению ограничений окружающего мира, способность каждого индивидуума к управлению, на худой конец, хотя бы собственной судьбой…»

Ринарк имел в виду не только оборудование своего корабля, и Толфрин это понимал.

Теперь, размышлял Толфрин, к науке относятся почти мистически, считая ее одновременно чудовищем и спасением. Люди верят, что она способна на все, поскольку понятия не имеют, что наука собой представляет, — и предпочитают ожидать от нее худшего.

И еще об одном подумал Толфрин:

— Ринарк, откуда нам знать, будут ли двигатель и вся эта техника работать на Призраке? — он помолчал, с сомнением оглядывая приборные панели. — Если, на твой взгляд, там действуют иные физические законы, мы можем оказаться беспомощными в пространстве Призрака, останемся вечно плавать в пустоте, навсегда потеряв управление кораблем.

— Согласен, за пределами нашей галактики, нашего пространственно-временного континуума, мы не гарантированы ни от чего, но рискну предположить, что большинство наших законов действует и на Призраке. Может быть, с его приближением кое-что прояснится, хотя и тогда не будет полной уверенности.

В рутинной работе космовидца Ринарку не требовалось оборудование для усиления своих способностей, но сейчас способности эти следовало использовать до последнего предела, и он вспомнил об устройстве, почти мгновенно восполняющем физическую, нервную и умственную энергию и способном при разумном использовании даже обычному человеку дать добавочные психоэнергетические ресурсы, когда тот особенно в них нуждался. Обычно такое оборудование применяли только в госпиталях.

И пока Толфрин, пытаясь разобраться в скудных данных о Призраке, все больше приходил в недоумение, Ринарк уселся в удобное мягкое кресло, извлек шлем ментального стимулятора и спокойно положил руки на клавиши компьютера.

Ринарк сконцентрировал разум…

И сразу же ощутил всю галактику, распространяющуюся из точки, где он находился, вовне, и сканировал ее — слой за слоем, мгновение за мгновением.

Он воспринимал галактику как нечто целое и одновременно чувствовал каждый составляющий ее атом — каждый атом, каждую планету, каждую звезду, туманность, сверхновую… В пространстве, где плотность вещества была минимальна, двигались сгустки более плотного вещества. Космические корабли.

За пределами собственной галактики он едва ощущал область с меньшей плотностью — межгалактическое пространство, а за ним — нечто воспринимавшееся как неясная аура других галактик.

И никаких неприятных неожиданностей, ничего, что он не знал бы заранее. А кое-чему — он предчувствовал — измениться придется.

Тогда он переключил сознание, чтобы ощущать свою галактику только как целое, чтобы вместить в стремительно расширяющуюся сферу восприятия небольшой участок за Границей, и сразу же вся привычная ему структура времени и пространства поплыла, исказилась.

Там было нечто чужеродное, неуместное, воспринимавшееся как нечто грубо прорезавшее привычное пространство, оставляя за собой пустоту в самой сущности Вселенной. С трепетом душевным и телесным настраивался он, чтобы воспринять это неожиданное, противоестественное возмущение привычной картины: двойную звезду в окружении одиннадцати равноудаленных планет.

Все это было за пределами сущего. Не укладывалось в известную Ринарку Вселенную. Он не мог, как обычно, разглядеть подробности этой системы. Она была беззаконной! Эту мысль Ринарк и заложил в сознание и сосредоточился на эволюциях системы. Относительно себя самой она двигалась через космос по тем же законам, что и обычные звезды и планеты. Но, кроме того, она проходила сквозь целый ряд измерений, доселе неизвестных Ринарку. Именно в этих измерениях путь ее влек систему к континууму Ринарка…

Задыхаясь, он открыл глаза.

Сразу же ввел в компьютер уравнение, снова прикрыл веки и переключил сознание.

Система-призрак приближалась. Она проскакивала мириады чуждых измерений, проходила множество континуумов, орбита ее неуклонно эволюционировала, становясь столь же постоянной, как орбиты планет, что вращались вокруг ее собственных звезд. Еще немного — и она должна пройти через континуум Ринарка.

Но надолго ли она тут задержится? Для ответа Ринарку требовалось знать хоть что-то о бесчисленных вселенных за пределами его собственной Вселенной, и чем больше, тем лучше. От этого зависело все его будущее — и не только его…

Ринарк находился во всевидческом трансе меньше двадцати минут. Толфрин уже смотрел через его плечо на экран компьютера.

— Она приближается, — заключил Ринарк. — Должна быть здесь через двенадцать-пятнадцать часов, если, конечно, мои расчеты верны. Насколько могу судить, она движется с постоянной скоростью. Непонятно, правда, почему при очевидном постоянстве скорости Призрак остается в нашей Вселенной на столько, на сколько захочет…

— Во всяком случае, теперь больше ясности.

— Точно, — Ринарк прошелся по рубке, вглядываясь в показания приборов.

— А ты уверен, что Призрак не проскочит мимо нашего пространственно-временного континуума?

— Не думаю, хотя и возможно.

Ринарк подошел к обитому бархатом хромированному креслу, перед которым располагался длинный ряд сенсорных переключателей, увенчанный лазерным экраном, — панель управления вооружением.

И снова, не находя себе места, зашагал по громадной кабине, и снова попробовал найти объяснение:

— Мы знаем не все степени свободы нашей Вселенной. Насколько нам известно, и она может участвовать в своеобразном движении «вкось» в некоторых измерениях, но под иным углом, чем Призрак. Это могло бы в какой-то степени объяснить, почему раз от разу так меняется продолжительность его пребывания в нашем пространственно-временном континууме.

Толфрин покачал головой:

— Любые теоретические построения, относящиеся к этой системе, всегда были выше моего понимания. Да что говорить, мне непонятна и твоя способность чувствовать ее приближение. Слышал, что при соответствующей подготовке космовидцам удается локализовать планеты и даже объекты меньшего размера в обычном пространственно-временном континууме, но для меня непостижимо, как они могут ощущать объекты за его пределами, извне, в других измерениях — где угодно!

— Обычно и не могут, — сказал Ринарк, — но многие из тех, кто зондировал примыкающее к нашей галактике пространство, иногда чувствовали — там находится нечто не подчиняющееся ни одному из известных законов природы. У других появлялось иллюзорное ощущение солнц и миров в нашей галактике, там, где не может быть ни тех, ни других! Отсюда и возникла теория мультиверсума — многомерного универсума, многомерной Вселенной, что содержит десятки различных универсумов, отделенных друг от друга неизвестными измерениями…

Он замолк. Да разве можно бесстрастно и логично выразить не покидавшее его чувство обособленности, отчуждения? Как описать этот шок, это потрясение, противоречащее всему прежнему опыту чувственного восприятия, этот удар по его «я», по его эмоциям — да по всему его существу?

Он шевелил губами, пытаясь подобрать слова, и не находил их. Лучше всего он мог бы выразить свои чувства, дав волю сдерживаемому воплю предсмертного ужаса, но не в его это было характере.

И замолчал окончательно. Мерил шагами кабину, машинально трогал гашетку мощной антинейтронной пушки, которую еще никогда не пускал в ход. Страшное оружие; Ринарк надеялся, что к пушке никогда и не придется прибегать.

Ему становилось не по себе при мысли о любом ядерном оружии. Таинственное его шестое чувство было столь же восприимчиво к распаду атомов, как и к существованию их в естественном, стабильном виде. Ощущение ядерного взрыва ввергало его в состояние, близкое к агонии, а антинейтронная пушка, излучающая частицы вещества, была для него еще более страшным испытанием.

Когда-то, еще ребенком, он оказался поблизости от района взрыва многомегатонной бомбы, — и тотчас его сознание было парализовано. Год над ним бились врачи, устраняя последствия. Теперь он стал сильнее, лучше владел собой — и все же космический полет был для него далеко не удовольствием.

Он испытывал отвращение и к насилию. Да, часто оно кажется легким выходом из положения, но, в сущности, как чуть не все «легкие выходы», — вообще не выход, а лишь продолжение порочного круга. И посему при малейшей возможности Ринарк избегал насилия.

И все же теперь он был готов прибегнуть к нему на Призраке — против всего, что попыталось бы ему помешать достичь задуманного…

Уже давно эта цель, и только она, подчиняла себе все действия Ринарка. Он, собственно, уже двигался к ней — ничто и никто не могли остановить его. Неважно, избранник ли он или фанатик, Ринарк твердо решил довести дело до конца, если это возможно, — а если невозможно, положить жизнь за то, чтобы это стало возможным.

Скоро, нет, уже очень скоро в их континуум может войти Призрак, к которому он стремится. Для него Призрак — единственный во всей Вселенной шанс получить столь необходимую информацию.

Он оглянулся на Толфрина; тот все еще изучал уравнение на экране.

— Понял что-нибудь?

Толфрин усмехнулся:

— Я еще могу понять, что Призрак движется по орбите в пока неизвестных нам измерениях, так же как мы двигаемся во времени и пространстве, но не в состоянии оценить смысл и последствия этого. Просто зашел в тупик, я ведь не физик.

— Я тоже, — напомнил Ринарк. — Будь я физиком, меня не так ошеломлял бы Призрак. Скажем, любая система, состоящая из двойной звезды галактического типа и одиннадцати равноудаленных от нее планет, представляется весьма необычной, чуть не искусственной. А если она искусственная, откуда ей взяться?

— Можно ведь подойти и по-другому, — неуверенно предложил Толфрин. — Допустим, равноудаленность планет от «родительских» солнц не только свидетельствует о необычности системы; этот небывалый каприз природы — планеты — как раз и обуславливает орбиту Призрака?..

Ринарк кивнул и на секунду задумался:

— Если допустить в соответствии со всеми известными законами Вселенной, что время циклично — хотя, как тебе известно, мои эксперименты, по-видимому, доказывают, что в нашей Вселенной время не инвариантно, — так вот, если допустить это, мы можем считать цикличность всеобщим законом.

Он подошел к креслу, взял ручку и блокнот и стал набрасывать схему.

— Вот орбита Призрака, — он нарисовал кружок, — а вот наша траектория, — появился лежащий в горизонтальной плоскости полукруг, пересекающий первый кружок.

— Представь себе, что мы имеем дело с конечным числом пространственно-временных континуумов, в каждом из которых действуют некие общие для всех них законы. — Он пририсовал еще несколько полукругов, ниже и выше первого. — Все они, как и мы, движутся таким образом. Между нами нет контакта, и тем не менее мы существуем бок о бок, не ощущая присутствия других, обращаясь в различных измерениях.

Толфрин кивнул.

— Представь, что обычный континуум — я имею в виду нормальный мир — движется по горизонтальной орбите, как здесь и нарисовано, а Призрак — по вертикальной. Значит, вместо того чтобы двигаться, не приходя в соприкосновение с другими, альтернативными, вселенными, он пройдет сквозь них…

— Но разве для совершения подобного цикла не понадобились бы миллионы лет?

— Необязательно. Нам это кажется невероятным, потому что наши пространственно-временные оценки неприменимы к столь необычному объекту, как Призрак. Он живет по своим законам, которые кажутся нам непредсказуемыми, но, возможно, так же упорядочены применительно к нему, как и наши для нас.

— И все же это скорее гипотеза, — вздохнул Толфрин.

— Ученые Федерации сейчас как раз заняты теорией мультиверсума и вполне убеждены в ней.

— Что жизнь, что Вселенная, — изрек Толфрин, усаживаясь в кресло, — с каждым днем они все сложнее.

Ринарк рассмеялся:

— Одно ясно, Толфрин, — уйма загадок будет решена и уйма новых появится, как только мы окажемся на Призраке. Оттуда еще никто не возвращался.

Вдруг он поднял глаза: на контрольной панели вспыхнул огонек.

— Вызов по внутренней связи. Видно, Аскийоль или кто-то из техников. Разберешься, Пол?

Толфрин подошел, тронул клавишу, но изображение на экране не появилось. Несколько секунд он послушал и обернулся к Ринарку:

— Пришел Аскийоль — и девицу свою притащил.

— Что? — вскинулся Ринарк. — С какой стати?

— Важнее другое — почему они примчались. Явилась ГП — и разыскивает тебя!

Ринарк поджал губы. Объясняя Толфрину странности Призрака, он так увлекся, что забыл о возможном рейде полиции, а не мешало бы помнить.

Аскийоль и Уиллоу Ковач уже поднимались.

— Прости, Ринарк, но таковы мои условия, — нервно заговорил Аскийоль.

— Условия? — пожал плечами Ринарк. — Что там такое стряслось?

— Полиция рыщет по Мигаа, выспрашивая о тебе. Я смотался при первой возможности. Скорее всего они опознали бы меня и поняли, что я связан с тобой.

— Верно.

— Ты не против, чтобы Уиллоу летела с нами?

— А ты предупредил ее о возможном риске?

— Да.

— Зная тебя, я и боялся такого поворота. Но мне нужно, чтобы ты был с нами, и я согласен, — вздохнул Ринарк. — Даже если тебе взбрело в голову взять ее с собой.

Дал выход раздражению и покончил с этим. С его планами не до пустячных эмоций. Важно одно — попасть на Призрак и разобраться в его сущности, в причине его появления, а вопросы личного характера Ринарка не занимали. Пора не убеждать, а действовать.

Спасибо еще, что ГП не разыскала его до материализации Призрака. Для полицейских умнее всего было бы просто сидеть и дожидаться его на космодроме. А теперь, если повезет, ГП не сообразит досматривать корабли, пока не обрыщет весь город…

Ринарк распорядился по рации, чтобы техники убрали свое оборудование и оставили корабль в полной готовности.

Затем уселся в кресло и стал ждать.

Прошел час.

Уиллоу, в белоснежном облегающем платье, тихонько сидела, прислушивалась к разговору мужчин, обсуждавших выведенные Ринарком уравнения, сам Призрак и всю массу теорий о нем, и явно чувствовала себя не в своей тарелке.

Заговорил Ринарк:

— По слухам, вот на этой планете есть большая колония людей. Думаю, туда нам и надо — на восьмую, по моим расчетам. Видите, я ее пометил.

Бросил быстрый взгляд на Уиллоу — что-то приуныла, не привыкла, видно, чтобы ее не замечали.

Та нервно ерзала в кресле, без интереса оглядывая рубку. Обычно, казалось, ничто не в состоянии вывести ее из себя; в таком городе, как Мигаа, качество это просто необходимо. Но здесь она впервые оказалась в обществе мужчин — еще более невозмутимых.

Наконец Аскийоль заметил ее беспокойство и спросил, будто извинялся:

— Тебе здесь неудобно?

Невесело улыбнувшись, она отпарировала:

— Женщине место на камбузе. Не проводишь?

Если Уиллоу рассчитывала задеть Аскийоля, то потерпела неудачу.

— Почему бы и нет? Думаю, сейчас я буду очень занят, а скоро, наверное, мы все захотим поесть. — Ее кавалер спокойно указал на дверь и вновь склонился над картами.

Пожав плечами, она вздохнула и отправилась на поиски кухни.

Вся жизнь Уиллоу прошла под сенью Призрака, он всегда интересовал ее, а вот видеть его не приходилось. Как бы то ни было, именно благодаря Призраку она получила возможность повелевать множеством мужчин, окружавших ее; они, казалось, терзались голодом, который она удовлетворить не могла, — хотя именно в ней они искали удовлетворения и потому предавали себя ее власти, думая, что есть у нее какой-то секрет, которого, конечно же, не было.

И вот она, поддавшись уговорам Аскийоля, летит на Призрак… Чего же лучше! Да и не встречала она раньше у мужчин чего-то, чем обладал каждый из этой троицы. Пожалуй, силы характера — ее-то и не удавалось найти у всех этих искателей счастья, прибившихся к Мигаа.

Она видела в Ринарке, Толфрине и особенно в Аскийоле спокойную и сдержанную силу, точно выверенную смесь отрешенности и порыва. Что ж, можно взяться и за готовку, благо в холодильниках царило изобилие — Ринарк был не чужд гастрономических фантазий.

Толфрин оторвался от карт, взглянул на экран сканнера. Выругался, потянулся к ручкам управления.

— Что-то случилось с лазером. Я попробую…

— Не трогай пульт!

Ринарку казалось, что мозг распирает череп, его колотила дрожь, сердце бешено билось. Он выждал секунду, нахмурился, взял себя в руки и спокойно сказал:

— Толфрин, он на подходе.

И устремил к Призраку зондирующее сознание. По мере того как чуждая система вливалась в его, Ринарка, собственное пространство, ощущение ее присутствия становилось все сильнее; двойная звезда неслась на него из смутных сумерек Вселенной, как скаковая лошадь, сокрушая время и пространство на своей непредсказуемой орбите. Исполненный восторга, опустил он пальцы на сенсоры лазерного экрана.

Он смотрел, как бурлит энергия в той области пространства, где, по его расчетам, должен возникнуть Призрак.

Там, казалось, сворачивается само пространство, расцветает и расцвечивается исполинскими всплесками, будто краска плещет из разбитого бака, сливается с космическим мраком, и тот, обретая все цвета радуги, где-то отливает бронзой, где-то — серебром, золотом или рубином, а вся картина меняется, меняется безудержно, мерцает, пропадает и возникает вновь.

И вот, как бы выплывая из многоцветья туч, материализуется сам Призрак, вырисовывается все яснее и яснее, словно входя в фокус.

Вот он завис — там, где положено, и столь же уверенно, как и всё в этой Вселенной, вот уже тают тучи, предвещавшие его появление. В галактику вошла новая система.

А Ринарк уже прикидывал, долго ли могут удержаться одиннадцать равноудаленных планет вокруг ослепительно голубой двойной звезды.

Пора! Он протянул руку к расположенной особняком красной кнопке включения бортовой автоматики.

Корабль взмыл. Он уносился прочь от космодрома, от кораблей ГП — навстречу загадочному Призраку.

Подчиняясь давным-давно расписанной программе, Ринарк действовал как зомби, он не сводил глаз с открывавшейся ему таинственной системы, и тело его стало частью стремительного корабля, уносящегося с окраины его галактики в неведомые миры…

Появилась перепуганная Уиллоу — при взгляде на экран ее забила дрожь.

Аскийоль рассеянно посмотрел на нее, она отвела глаза и поспешила вернуться в камбуз.

Ринарк навис над пультом управления, чуткие пальцы забегали по громадной панели, предупреждая малейшее отклонение корабля от курса на Призрак.

С большого расстояния планеты, если не обращать внимания на общую для всех них странно одинаковую орбиту, выглядели точно так же, как в любой другой звездной системе их галактики. И светились, как со вкусом подобранные бриллианты, обрамляющие сапфировые солнца. Корабль подлетал ближе, Ринарк уже различал вращение планет вокруг двойной звезды — движение их поначалу казалось совсем медленным.

Заняли свои места и друзья Ринарка. Единственное, что было сейчас слышно, — это надрывное гудение двигателя, погребенного в недрах корабля.

— Толфрин, всю связь на прием! Аскийоль, не касайся пушек, если понадобится, я сам скажу! — крикнул Ринарк.

Повернулся в кресле.

— И ни в коем случае не трогай антинейтронного орудия.

Аскийоль поморщился.

Толфрин безучастно щелкал тумблерами.

Снова появилась Уиллоу; внезапность старта подавляла ее. Она не находила себе места, а мужчины всё работали — по четкому плану, сосредоточенно и умело. И снова Аскийоль не обратил на нее внимания.

Планеты надвигались. Было в некоторых из них нечто странное, особенно в одной — к юго-востоку от двойной звезды.

Призрак рос на экране, из динамиков внешней связи неслись какие-то повизгивания и стоны.

— Ловим помехи от Призрака, — прокомментировал Толфрин.

— Ну и суматоха же сейчас на Мигаа, — ухмыльнулся Аскийоль. — Чем быстрее мы летим, тем меньше шансов у тамошней шайки догнать нас, когда сподобятся стартовать.

— Сейчас они как раз выясняют отношения с ГП, — сказал Ринарк. — Так заждались, что теперь их и флоту полицейских кораблей не удержать.

— Что ж, это задержит и тех, и других, — сказал Аскийоль.

— И будем надеяться, надолго, — Ринарк оглянулся на экран. — Что это между нами и звездой, Толфрин? Вроде бы небольшая флотилия…

Толфрин подрегулировал экран:

— Ты прав — корабли… неизвестного мне типа. Давай-ка на всякий случай возьмем курс на ближайшую планету и постараемся оторваться.

Двойная звезда уже казалась близкой и яркой, на лазерном экране Ринарка она затмевала планеты.

Ключом, что дал ему Ринарк, Аскийоль разблокировал пушки.

На них рывками надвигались с десяток необычных кораблей, их металлические корпуса слепили странным желтоватым блеском. В этом судорожном движении было что-то угрожающее. Описав ломаную кривую, они явно собирались преградить путь кораблю Ринарка.

Ринарк задыхался, будто в агонии, с трудом преодолевая искушение закрыть глаза. Он не отводил глаз от экрана: быстрое вращение планет вокруг двойной звезды сменилось неспешным.

По рубке управления прокатился нечеловеческий рык. Толфрин колдовал с телеприемником, но так и не мог добиться изображения. И снова рык — вроде бы речь, но на совсем незнакомом языке. Флагман желтой эскадры рванулся к ним.

Ринарк заблокировал сознание. «Защитное поле!» — крикнул он.

Но Аскийоль уже и так сделал все что нужно.

Корабль содрогнулся; силовое поле устояло против оружия чужаков, хоть и с трудом. Аскийоль навел энергетические пушки на головной корабль.

— Антинейтронное орудие разнесло бы их в пыль, — он почти умолял.

— А может, и всю систему в придачу, — добавил Толфрин, а Аскийоль уже поразил короткой очередью вражеский корабль — тот на глазах превратился в груду искореженного металла.

Остальные корабли перестраивались в боевой порядок, но Аскийоль уже согнулся над пушками и беспощадно жал на все гашетки. Враг платил тем же, но корабль Ринарка пока выдерживал натиск, хотя и весь содрогался. Вот еще два вражеских корабля подбиты, отваливают куда-то вбок по спирали.

И тут же все желтые корабли странными пируэтами взмыли вверх и ударили разом.

— Этой атаки нам не выдержать! — простонал Толфрин.

Взгляд Аскийоля был устремлен на вражескую флотилию. Он успел послать в пространство еще один энергетический импульс, но вражеский залп всей своей мощью уже обрушился на их корабль.

Тот качнулся, вздрогнул, на миг замер и начал медленно дрейфовать, беспорядочно вращаясь, — и в это время с ближайшей планеты взлетели новые корабли. Аскийоль старался как мог не подпустить их, но с неуправляемого корабля было трудно вести прицельный огонь.

Ринарк пытался наладить управление.

— Залп мы выдержали, — прокричал он, — но повреждена электроника. Толфрин, спустись и посмотри, что там с двигателем!

Толфрин вскочил и бросился к подъемнику, прихватив на ходу скафандр.

Аскийоль совмещал на экране перекрестья прицелов, не переставая чертыхаться.

Он сбил еще несколько кораблей, но врага, похоже, не заботило, уничтожают его или нет. В какой-то момент Аскийоль засомневался, есть ли там на борту экипажи.

Здесь и само пространство было непривычным. Казалось, в нем текли реки почти неуловимых оттенков, предметы теряли обычную резкость, очертания будто ускользали из поля зрения. Это мучило, сводило с ума…

Уиллоу, побледнев, застыла возле переборки, не сводя глаз с большого лазерного экрана. Пространство бурлило, в нем вскипали ураганы энергии. Она клубилась, кружилась, проносилась сквозь растревоженный вакуум. Уиллоу казалось, что двойная звезда перед ней вдруг вспыхнула ярче новой, пелена энергетического многоцветья не позволяла разглядеть ничего, кроме вражеских кораблей.

Постепенно картина расплылась и исчезла, и тут же все эти корабли двинулись им навстречу.

Ринарк понимал, что противоестественное поведение здешнего пространства — не просто порождение энергии, высвобождаемой в сражении. Было здесь что-то еще более зловещее.

Аскийоль вел огонь уже безостановочно. Защитные поля выдерживали натиск энергии, но корабль вдруг охватил лихорадочный жар.

Ринарк взял микрофон:

— Толфрин, ты еще внизу?

— Делаю что могу. Если чуть повезет, я минут через пять почти все налажу, — донесся удрученный голос Толфрина.

— Поторопись, — приказал Ринарк, — иначе не сносить тебе головы.

Кто эти чужаки? Почему они так яростно атаковали корабль, даже не удосужившись разобраться, кто в нем — друг или враг?

А те надвигались с неумолимой жестокостью.

Удлиненное лицо Аскийоля покрывал пот. Уиллоу сидела на полу возле его кресла, впиваясь широко открытыми глазами в экраны.

— Надень скафандр, Уиллоу! — крикнул он. — Надень скафандр!

Девушка с трудом поднялась и нетвердым шагом пошла к шкафу, откуда при ней брал скафандр Толфрин. Едва не заплакав от боли, когда металл обжег ей руки, она неумело взялась за жесткую ткань — но стоило ей надеть скафандр целиком, тот сам собой удобно обтянул ее тело.

Ринарк надел толстые перчатки — ручки управления так накалились, что дотрагиваться до них голыми руками стало невозможно.

Вновь и вновь вражеская флотилия, кувыркаясь, посылала импульсы энергии в их корабль.

Аскийоль отвечал огнем. Он чувствовал, что кожа его идет волдырями, — и удовлетворенно присвистнул, когда еще три вражеских корабля обратились в искореженный металл.

И тут Ринарк обнаружил, что корабль вновь управляем — Толфрин закончил ремонт, — и развернул его на обратный курс, прочь от вражеской флотилии.

А в рубку уже ворвался Толфрин, на ходу снимая шлем. Он рухнул на свое место и застонал с досады:

— О боги! Да их еще больше!..

Вторая флотилия, гораздо многочисленнее той, от которой они отбивались, летела им навстречу — но тут Толфрин заметил, что эти корабли выглядят совсем иначе. Кроме того, среди них не было и двух одинаковых. Необычно разношерстная эта флотилия разлетелась веером — но на перехват не их корабля, а их недругов!

Вспыхнули во мраке две полосы странного мерцания, скрестились на вражеской флотилии — и та просто исчезла!

— Клянусь галактикой, они на нашей стороне! — радостно воскликнул Аскийоль, а Ринарк уводил корабль подальше от арены сражения.

Вдруг из динамиков зазвучал четкий голос, явно дававший какие-то указания. Толфрин заработал ручками настройки:

— Не могу засечь источник передачи.

Голос — обычный человеческий голос с чуть старомодным акцентом — бесстрастно повторял задания по скорости, траектории и прочему точно с той же интонацией, что и раньше.

— Не трудись, — хмыкнул Ринарк. — Похоже, это запись, автоматический инструктаж прибывающих. Почему бы не сделать, что нам советуют.

Следуя указаниям, они подлетели к желто-коричневой планете, маленькой и зловещей. Направлявшие их корабли теперь перестроились в эскорт, легко успевая за их скоростным звездолетом.

И тут в магнитозапись инструкции ворвался новый голос.

— Добро пожаловать на Энтропиум. Мы увидели, что вы в опасности, и послали подкрепление. Извините, что не сделали этого раньше, но тогда вы были за пределами нашей территории. Вы отлично дрались.

— Спасибо, — мягко ответил Аскийоль, — но мы были бы еще признательней, явись эта помощь раньше, — за редкими исключениями, друг Ринарка любезностью не блистал.

— Об этом не могло быть и речи, — безапелляционно заявил голос. — А теперь советую быть повнимательней.

В этот момент они уже устремились в красную, будто раскаленную, атмосферу планеты.

Но… Им пришлось повторять операцию снова и снова — и безрезультатно. Каждый раз они увязали в атмосфере — выглядело все так, словно в кинопроекторе гоняют закольцованную пленку.

Каждый раз им казалось, что корабль вот-вот окажется над поверхностью планеты — и вновь вокруг был лишь красный туман.

Они зависли во мгле, а тот же голос будто забавлялся: «Особенно не огорчайтесь, будем надеяться, это ненадолго».

До предела вымотанный Ринарк попытался использовать космовидение, чтобы хоть как-то разобраться в ситуации, но и его особый дар отказал. Лишь на мгновение он ощутил под собой присутствие планеты — и сразу же все исчезло, осталась только пустота.

Снова и снова пытались они сесть на поверхность планеты — и вдруг, совершенно неожиданно, наконец пролетели сквозь туман, и все залил дневной свет, розоватый дневной свет. Перед ними предстал мрачный, искореженный рельеф планеты, своей дикостью напоминавший сюрреалистический пейзаж работы безумного художника.

Уиллоу, не снимая скафандра, так и лежала пластом, закрыв глаза, да и мужчины не без труда контролировали разум и чувства — настолько бил по нервам, бросал в дрожь облик чужой планеты, не похожей ни на одну из планет, что им довелось видеть в галактике.

Дело не в странном освещении, не в кошмарном пейзаже. Был здесь некий дискомфорт, пронизывающий до мозга костей.

Было ощущение уязвимости, незащищенности от вырождения и распада планеты, что лежала под ними растрескавшейся гнилой дыней.

«Следуйте за алым кораблем!» — приказал голос по внутренней связи.

И тут Аскийоль, Уиллоу и Толфрин исчезли — на корабле, в который раз нырявшем в багровую мглу планеты, остался один Ринарк.

Куда они делись?

Он в отчаянии рыскал сознанием по окрестностям, но его окружали лишь безумие хаотичного пространства и времени, водоворот беззаконного.

И вдруг вновь рядом возник Толфрин.

«Где ты был, что случилось?» — не успел договорить Ринарк, как появилась Уиллоу, а затем и Аскийоль.

А корабль оказался снова над поверхностью планеты.

В голосе, повторявшем: «Следуйте за алым кораблем!», теперь звучал сарказм. Аскийоль улыбнулся, почувствовав там, снаружи, родственную душу, столь же склонную к насмешкам, как и он сам.

Уиллоу происходившее потрясло до глубины души — особенно когда она внезапно оказалась одна на корабле. Так сколько же кораблей было на самом деле в те странные мгновенья?

Алый корабль возглавлял фалангу длинных и коротких, круглых и квадратных кораблей, эскортировавших экипаж Ринарка, затем оторвался от остальной флотилии и помчался над планетой на юго-запад. Ринарк развернул свой корабль следом. Алый корабль стал притормаживать, сбросил скорость и Ринарк. Внезапно они словно натолкнулись на невидимую преграду, оба корабля отбросило назад, затрясло — а впереди уже проступали очертания города.

Все происходящее воспринималось как какой-то запутанный страшный сон. Ринарк никак не мог понять, что это — галлюцинации или некое физическое искажение реальности.

Даже очертания города причудливо изменялись, плыли…

Пожалуй, решил Ринарк, явление это, называй его галлюцинацией или как хочешь еще, возникает в процессе приспособления к иным законам. Когда они окунулись в безумное пространство Призрака, чувства экипажа просто не успели «включиться», им требовалось время.

Сам он надеялся, что его паранормальные способности адаптируются к этому иному миру — ведь от этого зависит успех всей миссии.

«Энтропиум», — пришел голос по лазерному лучу.

Алый почти вертикально забрал вверх и стал рывками оседать в антигравитационном поле. Ринарк в точности повторил его маневр.

Со всей возможной осторожностью он вел свой корабль на посадку, до сих пор не уверенный, что планета вдруг не исчезнет, а сам он не окажется в гуще битвы с вражескими кораблями. Печальный опыт последнего получаса расшатал ему нервы.

Они сели на голом квадратном поле размером с милю — лишь в дальнем его конце виднелась кучка небольших строений.

— Что теперь? — спросила Уиллоу.

— Выйдем из корабля — мы ведь добрались сюда относительно благополучно, сели, где указано. Если бы хозяева желали нам зла, они, думаю, не затеяли бы все эти хлопоты. Да и не терпится разузнать, что за народ на Энтропиуме.

Ринарк втиснул массивное тело в скафандр, остальные последовали его примеру.

— Что же все-таки происходило на корабле?

— Мы, по моим представлениям, испытали какой-то пространственно-временной сдвиг. Мы ведь об этой системе толком ничего не знаем. Приходится быть готовым к чему угодно — не поручусь даже, что смысл и результаты наших действий здесь окажутся теми же, что и в обычных пространстве и времени. Скажем, двигаясь вперед, мы можем на шаг отстать, прыгнув, можем оказаться замурованными в скале. Смотрите в оба — хотя и сомневаюсь, что здесь случится что-то из ряда вон выходящее: так или иначе, люди уже обжили этот мир и построили здесь город. И все же мы должны быть осторожны.

К общему недоумению, на поле — явно посадочной площадке, — кроме них был только алый корабль; куда делась остальная флотилия, осталось тайной. Оглядываясь по сторонам, они увидели, как выходит и экипаж алого корабля, — и с удивлением обнаружили, что лишь немногие из их спасителей были людьми.

Им впервые довелось встретиться с иными — и явно обладающими разумом — формами жизни.

Ринарк поднес к глазам маленький прибор на запястье. Похоже, здесь можно обойтись без скафандров — тем более надо быть осторожными.

Напряженный как струна, шел Ринарк по обугленной земле, вглядываясь в эту странную компанию людей и совершенно неожиданных созданий. Были среди них двое шестиногих и четырехруких, с идеально квадратной головой, десятком крохотных глазок и маленьким ртом; несколько прыгучих существ вроде кенгуру, но явно пресмыкающихся; возвышающееся над всеми длинноногое существо с непропорционально маленьким шарообразным тельцем, длинными руками-щупальцами и круглой головой.

Главным у людей был улыбчивый светловолосый юноша, одетый в стиле, вышедшем в галактике из моды лет этак двести назад: мешковатая синяя рубаха, широкиие брюки, заправленные в зеленые гетры, розово-лиловые бальные туфли, поверх рубашки плиссированная накидка, свободная в талии и доходящая до икр. Вооружен: — пистолет незнакомой системы, винтовка за плечом — и самодоволен.

— Ходи козырем, загрузка[1], — сказал он с непередаваемым акцентом. — Как галактика, все та же, цветет и пахнет?

— Кое-что изменилось, — ответил Ринарк, узнавая в старомодном сленге малого профессиональный жаргон, которым некогда пользовался Клуб Музыкантов-диссидентов — было это именно двести лет назад, и состоял он из людей, объявленных вне закона за отказ исполнять особого рода музыку, признанную правительственными цензорами здоровой и нравственной.

Но тогда, два века назад, о Призраке и не слышали, а Мигаа был необитаем. Ринарк только диву давался. Положим, юноше даже в голову не приходит, что прошло уже два столетия, потому что время здесь течет по-другому; и все же что-то не сходилось.

— Ты вроде как помоложе, верно? — продолжал молодой человек. — Я-то сыграл отходную где-то в двести двадцатом от Третьей Мировой. А ты?

— С Третьей Мировой войны на Земле прошло уже четыреста пятьдесят девять лет, да и система летоисчисления теперь другая. Как ты вообще попал сюда? Человечество только-только достигло Кольца, а ты уже оказался здесь.

— Чистый случай, друг. Мы были в бегах — смывались от ГП — и рванули прямо сюда. В чудной оказались компании, точно говорю, все из будущего. А ты — из самого далекого из всех, кого приходилось встречать. Кол Мэнидж меня звать. Ну, пошли.

— Куда?

— В Энтропиум, — он ткнул пальцем. — Давай, топать долго.

Милях в двух, шрамом на горизонте, проступал город, хаотическое скопление громоздких кубов и башен, подчас уродливых до ужаса. Хорошо хоть, что выглядели они на сей раз твердо и определенно.

— У вас что, нет наземного транспорта? — спросил Толфрин.

— Когда как, друг, на сегодня — нет. Повыкидывали мы это все. Глаза мозолил…

— Почему это?

— Знаешь, толком не помню — да ладно, придет время, что-нибудь другое сляпаем.

Ринарк не подавал виду, но разговор его раздражал. Он рассчитывал получить ясные и недвусмысленные ответы на мучившие его вопросы, и манеры Кола выводили его из себя.

Времени терять было нельзя. Теперь, коль скоро они уже здесь, пора приступать к исследованию. А с такими вот на все плюющими энтропитами придется ползти черепашьими шагами, даже если те и не надумают сознательно мешать.

— Кто правит планетой? — спросил он у Кола Мэниджа, когда группа потянулась к городу.

— Да все помаленьку. Пожалуй, твое начальство — Рагнер Ольссон. К нему и идем, он хотел тебя повидать. Нравится ему поглазеть на новеньких.

— Тогда нельзя ли побыстрее? Я спешу.

— Ну, о спешке, приятель, забудь, ты дотопал до конца пути. Расслабься, здесь спешить некуда.

— То есть как это? — Ринарк стиснул зубы, что ничего хорошего не предвещало.

— А ты как думал? Раз там тебе было худо, здесь будет хорошо. Вот и все, — и Кол Мэнидж отказался отвечать на дальнейшие расспросы.

Они добрались до города; обитатели, люди и нелюди, провожали их безучастными взглядами.

И сам город, и его жители казались Ринарку какой-то мерзкой помойкой.

Они блуждали в хаосе грязных улиц и лишь к сумеркам вышли к допотопному небоскребу, судя по свету во многих окнах, обитаемому.

Особый дух апатии, царивший в городе, был здесь так же омерзителен, как и везде, и все же Ринарк надеялся, что хоть некоторые его вопросы разрешатся. А дух этот, как он заметил, был в точности такой, что и на Мигаа, — только раз в десять тяжелее.

Из хозяев к тому времени остался только Мэнидж, он и ввел Ринарка с друзьями в небоскреб. Они поднялись на пару пролетов по заваленной объедками лестнице, подошли к какой-то двери — Мэнидж приглашающе толкнул ее.

Четверка застыла в нерешительности у входа в большое запущенное помещение, некий гибрид пункта управления и обиталища. Мэнидж вошел первым.

Их встретили холодными взглядами двое мужчин. Оба — средних лет, один из них — здоровенный и широкоплечий.

Ринарк неприязненно осматривал помещение. К стене жались компьютеры и еще что-то из оборудования. Пол завален толстым слоем брошенных чертежей, одеждой и всякой всячиной — начиная от пары винтовок и цветочной вазы и заканчивая чашками, папками и допотопными бумажными книгами. Повсюду бестолково расставлены столы, кресла и кушетки. На одной из них за самым большим компьютером и сидели эти двое. За ними — открытая дверь в другую комнату.

— Входите, — буркнул широкоплечий. — Мы тут следили за вашим путешествием, такого быстрого старта я еще не видел. Остальные, должно быть, долетят еще не скоро.

— У них, кажется, неприятности с полицией, — заметил Ринарк, не без брезгливости косясь по сторонам.

— Я — Рагнер Ольссон, — представился здоровяк. Он угрюмо разглядывал Ринарка, то ли усматривая в жестком выражении лица Всевидца нечто непривычное, то ли считая Ринарка соперником в борьбе за лидерство.

— Ринарк, — отрекомендовался экс-губернатор. — А это мои друзья. — Их он представлять не стал.

— Что ж, мистер Ринарк, вам достаточно знать только одно. Не пытайтесь ничего здесь менять. Нам нравится все как есть. Делайте в Энтропиуме что хотите, все, что вам в голову взбредет, только нам не мешайте.

Ринарк нахмурился. Не такого он ожидал приема. Ничто так не раздражало его организованное сознание, как эти вопиющие беспорядок и безответственность. Сам он всем существом был предан одному, одной цели.

— Вы управляете Энтропиумом? — спросил он.

— Да, с вашего позволения. Но я никем не помыкаю, пока этот кто-то держит при себе всякие идейки насчет радикального переустройства. Усвоили?

— Ладно, теперь послушайте меня, — сказал Ринарк. — Мне нужна информация, больше ничего. Не исключено, что вы сможете помочь.

Крепыш рассмеялся, смех сменился презрительной ухмылкой. Встал, подошел к Ринарку — с важным и все же, казалось, чуть удивленным видом, будто таких заявлений ему и слышать не приходилось.

— Какую еще информацию, уважаемый? Чего-чего, а космоса вокруг хватает, летите и ищите ее где-нибудь в другом месте. Я беспокойства не люблю. А собираетесь мутить воду — можете убираться с планеты, — он сардонически улыбнулся, — или особо не заживетесь. Сами выбирайте.

— Так что вы от нас тогда ждете? — взяв себя в руки, спокойно спросил Ринарк.

— Да делайте себе что хотите, только не беспокойте никого. А вы уже сейчас мне покоя не даете.

— И вас не интересует, почему мы оказались здесь? Вы ведь помогли нам разбить атаковавшую нас флотилию? Почему вы это сделали?

— Вы, как и все прочие, оказались здесь потому, что вам не нравилось там, откуда вы прилетели. Так? Мы отправили вам на помощь свои корабли, потому что, чем больше нас и чем больше у нас кораблей, тем меньше шансов у Трона — а это его корабли напали на вас — завоевать нас. Все просто.

— Я здесь, — нетерпеливо возразил Ринарк, — чтобы установить природу этой системы, движущие ею силы. Я не беглый преступник и не досужий турист. Возможно, от того, в чем мне удастся или не удастся здесь разобраться, зависит само будущее всего человечества. Это ясно?

Тут поднялся напарник Ольссона, интеллигентного вида человек с утомленным лицом. От него веяло усталостью и скукой.

— Я — Кляйн, и мне в свое время доводилось много чего исследовать. Мой друг, ничего вам о Призраке выяснить не удастся. Какой бы вы план ни придумали, с ним вы зайдете в тупик. Каждый новый обнаруженный факт будет противоречить чему-то уже вам известному.

— Тогда я выколочу истину из этой системы, мистер Кляйн, — загремел голос Ринарка.

Его компаньонам стало не по себе, правая рука Аскийоля покоилась на спусковой кнопке антинейтронного излучателя, они отдавали себе отчет в том, что находятся в численном преимуществе. Но заинтересованность их была не столь страстной, как у Ринарка, и они были не столь готовы идти на конфликт с хозяевами.

А Кляйн вдруг улыбнулся, словно ничего не случилось.

— Тут многие пробовали, и ни у кого не вышло. Слишком уж чужда эта концепция для нашего понимания, неужели не ясно? И дело вовсе не в вашей способности к логическому анализу или чему-нибудь еще. Разве не достаточно того, что здесь, в мультиверсуме, вы ушли от забот своего универсума, своей вселенной? Выбирайте удобное и безопасное прибежище и живите на здоровье. Вы можете чувствовать себя здесь совершенно спокойно — никто ничего от вас не ждет.

— Но вы не можете не знать ответов хоть на какие-то вопросы, они послужили бы нам ключом для всех остальных исследований.

— Гарри, — не вытерпел Ольссон, — да плюнь ты на этих бездельников в конце концов! Пусть делают, что им вздумается, лишь бы от нас наконец отстали! Пусть себе «исследуют», все равно ни до чего не докопаются!

— Извольте, — обратился Кляйн к Ринарку, пропустив мимо ушей слова коллеги, — но я немногое смогу вам сообщить. О чем бы вы хотели знать?

— Расскажите для начала, что вы сами узнали о Призраке в бытность на нем.

Кляйн задумчиво пожал плечами, вздохнул:

— На своей орбите нам случалось подбирать всех существующих разумных созданий. Обычно это беглецы, иногда — исследователи. Пометавшись немного, они поселяются на планетах, если здесь этот глагол применим, и этим вполне удовлетворяются. Оказавшись на планете, ее покинет разве что дурак.

— Почему это?

— Потому что, как ни дики эти планеты, окружающее их пространство еще более дико. Полет за пределы атмосферы любого сведет с ума. Почему никто не покидает планеты, как вы думаете? Это не относится только к обитателям Трона, но они и так достаточно безумны. Вам еще повезло, обычно они не так спокойны. Потому мы настолько и задержались с отправкой вам помощи — тут не слишком много желающих отправиться в пространство по первому зову. Да и над самой планетой условия обычно куда неприятней, чем на этот раз. Так что вам повезло, что вы вообще получили помощь.

— А в чем причина неприятностей?

— Никто не знает, но ближний космос, как правило, — это хаос. Что-то возникает и исчезает, время теряет смысл, рассудок не выдерживает…

— Но с момента нашего прибытия здесь в общем-то не слишком плохо.

— Конечно. Думаю, к этому Трон каким-то образом руку приложил. Похоже, они, уж не знаю как, могут немного влиять на то, что здесь происходит.

— Значит, у них должны быть какие-то знания о природе Призрака?

— Нет. Думаю, Трону просто повезло.

Кляйн с любопытством уставился на Ринарка.

— Так что конкретно вы хотели бы узнать — и почему?

— Это мое дело.

— Сами сказали, вами движут причины посерьезнее, чем простое любопытство. Расскажите о них, может, и я решу присоединиться. Не расскажете — и я утруждать себя не стану. Хотелось бы знать, к чему вы клоните.

— Да и нам бы пора это узнать, — дожимал Толфрин.

Экс-губернатор вздохнул.

— Что ж, ладно. Около двух лет назад я вступил в контакт с экипажем межгалактического корабля. Хотя он и прибыл из другой галактики, экипаж составляли гуманоиды, не слишком отличавшиеся от нас, — факт, поразительный сам по себе. Они понятия не имели с нашей истории, мы ничего не знали о них. Они приземлились на Голунде, богом забытой планетке, входившей в мою юрисдикцию. Я отправился на встречу с ними, мы выучили языки друг друга и разговорились. Они сообщили, например, что в их галактике они являются единственной разумной формой жизни.

— Точно как у нас, — кивнул Кляйн.

— И я полагаю, как и в любой другой галактике нашей Вселенной. Скажите, Кляйн, откуда прибыли нелюди, которых мы здесь видели?

— Из других пространственно-временных континуумов. По-видимому, в каждом континууме доминирует лишь одна разумная форма жизни. Почему это так, я объяснить не могу.

— А это, должно быть, существенно, во всяком случае, так мне кажется, — это феномен, присущий вселенной каждого континуума. Будем надеяться, что не каждой вселенной угрожает то же, что и нашей.

— Угрожает? — не выдержал Толфрин.

— Пришельцы из другой галактики прибыли, чтобы предупредить нас. Вести оказались настолько угрожающими, что я ими ни с кем не делился. Их обнародование могло бы породить панику по всей галактике.

— Так что нам, к черту, угрожает? — интерес проявил даже Ольссон.

— Конец Вселенной, — просто ответил Ринарк.

— Как это… — поперхнулся Толфрин.

— Конец Вселенной, во всяком случае, в человеческом понимании.

— И Лорды Галактики об этом не знают? — вмешался Аскийоль. — Почему же ты им не сказал?

— Потому что рассчитывал найти на Призраке ключ к спасению для всех нас.

— Итак, конец не одной из галактик, а целой Вселенной. Нашей Вселенной. А насколько вы уверены, Ринарк? — мягко спросил Кляйн.

— Пришельцы представили мне некоторые доказательства, а остальное довершила моя способность к космовидению. Я абсолютно уверен. Вселенная перестала расширяться.

— И дело в этом? — вмешался Ольссон.

— Ну да — она ведь не только перестала расширяться, она уже сжимается. Материя вновь собирается к своему источнику. Все галактики быстро стягиваются воедино, и с куда большей скоростью, чем разбегались. И по мере того как всю материю утягивает вспять, к центру Вселенной, скорость все более растет! Недалеко время, когда все галактики будут существовать в виде единственной пылинки вещества в безбрежном космосе. А потом, возможно, исчезнет и эта пылинка, и останется лишь вакуум. Пока это движение охватило только галактики, но скоро они сольются в одно целое, и в движение включатся звезды, планеты — абсолютно все!

— Теоретически, — мягко прокомментировал Кляйн.

— Практически, — возразил Ринарк. — Мои гости провели эксперименты. Проверив эту теорию в своих лабораториях, они обнаружили, что при максимально возможном сжатии вещества — когда вся масса Вселенной превращается в дробинку немыслимой плотности — оно просто исчезает. По их мнению, достигнув конечной стадии, оно входит в другие измерения, как фотон, возможно, во Вселенную более высокого ранга, включающую как частность и сам мультиверсум.

— Значит, материя исчезает, как Призрак?

— Точно так же.

— И все же я не понимаю, почему вы сюда прилетели, — сказал Кляйн. — Потому что здесь безопасно? Мы-то в безопасности, так ведь?

— Я прилетел сюда, — ответил Ринарк уже более спокойно, — в надежде найти пути перехода в другую вселенную.

— Коль скоро Призрак путешествует сквозь мультиверсум, вы рассчитываете, что сможете выяснить, как это происходит, и построить некое оборудование, действующее по тому же принципу, я правильно понял? — унылое лицо Кляйна осветилось явным интересом.

— Именно так. Если мне удастся раскрыть тайну Призрака, может быть, мне удастся и вернуться в нашу Вселенную. Я ведь Всевидец и, вероятно, смогу найти ее, предупредить человечество о том, что происходит, и предложить средства эвакуации в какую-нибудь другую вселенную, не претерпевающую изменения.

— Что бы ни случилось, мы-то переживем? — прервал его Ольссон.

— Да. Но для меня это слабое утешение, — отозвался Ринарк.

Остальные помалкивали — перепуганные, но уже чуть расслабившиеся. Это не ускользнуло от Ринарка.

— Вы по-прежнему со мной? — спросил он друзей.

— Нам терять нечего, — помявшись, ответил Толфрин.

— Точно, нечего, — согласился Аскийоль.

Из расположенного за ними оборудования раздался какой-то визг. Ольссон с видимым неудовольствием подошел, настроил приемник, включил звук и изображение:

— Слушаю.

— Рагнер, опять прибывают — заходит на посадку большая загрузка с Мигаа.

— Как они мне все надоели, — объявил Ольссон, выключая приемник.

Ринарк с компаньонами наблюдали на экранах, как косяк кораблей с Мигаа входит в пространство Призрака.

И тут с Трона, как акулы, взмыли корабли. В их ярости было что-то необъяснимое, безумное.

Им навстречу уже подлетала пестрая военная флотилия Энтропиума — помочь кораблям с Мигаа разделаться с превосходящим их флотом Трона. Бой завершился куда быстрее, чем у Ринарка.

— Вовремя они успели, — сказал, не отрываясь от экрана, Ольссон. — Очень скоро система начнет обратный переход. Так что сделай своей вселенной ручкой, Ринарк, ты не скоро снова ее увидишь, если вообще увидишь, — он цинично ухмыльнулся.

Проигнорировав ухмылку верзилы, Ринарк обернулся к друзьям:

— Нам следует разделиться. Должны же здесь быть кроме преступников и люди, которые пытались исследовать эту систему. Они могут помочь нам. Походите по городу, поспрашивайте.

Раздался голос Кляйна, в нем звучала какая-то новая нотка:

— Навестите Мери-путаницу, Ринарк. Даже если она вам не поможет, ее пример послужит вам предостережением. Говорят, она была антропологом. Положила на изучение Призрака все свои силы. Впрочем, сходите сами и убедитесь, куда заводит любопытство.

— Где ее найти?

— Точно сказать не могу, но в Северном районе ее знает каждый. Расспросите, вы быстро ее найдете.

— Ладно, так и сделаю, — и, повернувшись к компаньонам: — Возьмите на себя остальные части города. Не упустите ни крохи информации; домыслы или слухи — все может пригодиться. Нам надо действовать быстро!

— Главное — успеть до конца вселенной, — насмешливо прокомментировал Ольссон, но они уже были в дверях.

Стоило выйти из захламленного небоскреба, и сразу бросилось в глаза: посадочную площадку в двух милях отсюда опаляют Огненные стрелы, нисходящие с неба.

Кого бы ни собирался разыскивать Ринарк, худшее время для поисков он выбрать не мог. Пока он ходил из отеля в отель, из бара в бар, город бурным потоком затопили новоприбывшие с Мигаа.

Они начали с того, что напились, и город ожил и зашумел. Прибытие новой партии отмечали не только человекообразные, веселье разделяли и нелюди разных видов, естественно в своих традициях.

Какой-то громадный гибрид слизняка с гусеницей уже послал Ринарка в земных, слишком земных выражениях, но он продолжал поиски, задавал вопросы и получал ответы — бессмысленные или шутливые.

И тут начался настоящий кошмар.

Ни с того ни с сего на Ринарка накатила морская болезнь, в глазах помутилось. Он направил сознание на зондирование всей системы и примыкающей к ней части галактики, но оно просто отказывалось принять полученную информацию, Ринарк не мог усвоить ее.

Галактика представлялась безмерно далекой, казалась в сравнении с Призраком точкой в космосе — чем, в сущности, и была.

Планету вокруг будто объяла зловещая серая мгла, и уже подбиралась темнота.

На мгновение Ринарку почудилось, что уродливые дома вокруг стали таять. Он не ощущал собственного веса, пришлось опереться о стену. Строение представлялось достаточно прочным, но стены ускользали из-под рук, собственное тело расплывалось, теряло обычную плотность. Чтобы овладеть сознанием, будто подхваченным водоворотом, он направил его в привычную реальность галактики, но на сей раз и галактика была не более реальной.

Галактика ощущалась как нечто враждебное, он потерял контакт с ней. Он был на грани паники, но отчаянно пытался овладеть собой.

И тут он понял.

Они покидали галактику, покидали любимую Ринарком Вселенную, за которую он был готов отдать жизнь. Им овладело безрассудное ощущение, что он предан, — словно не он оставлял галактику, а она его. Он задыхался, он был утопающим, лихорадочно ищущим, за что бы ухватиться — руками, сознанием… Не за что. Ничего стабильного. Ничего — он чувствовал и видел, — что не менялось бы.

Серый город, казалось, наклонился. Ринарк почувствовал, что соскальзывает в какую-то бездну. Он брел вниз по опрокинувшейся под немыслимым углом улице, выставив руки перед собой, словно отвращая безумный ужас взбесившегося естества.

И все же было нечто, за что он мог бы зацепиться, нечто абстрактное, что могло бы стать гибельной реальностью, нечто, что привело его сюда. Он силился вспомнить — что же?..

Ясно: начался переход в другие измерения.

Новоприбывшие на Энтропиум осознали это почти одновременно, и в сотнях разбросанных по всему городу таверн появились тихие заводи.

Ринарк заставлял себя идти. Движение — уже что-то, движение доказывает, что при всем бессилии против окружавшего его безумного мира хоть собственным телом он в какой-то мере владеет. Но стоило ему осознать происходящее, как шаг его невольно замедлился. Он приучил себя никогда не раскаиваться в сознательно предпринятых действиях, к каким бы результатам те ни приводили, но сейчас ему приходилось подавлять растущее чувство. Чувство, пришедшее с пониманием того, что шансы его вернуться в собственную Вселенную, прежде чем она вновь окажется на орбите Призрака, — ничтожны.

И все равно он не мог позволить себе расслабиться, пока его миссия не выполнена, не мог позволить себе рискнуть и выбрать неправильное направление, не мог позволить себе думать о чем бы то ни было, кроме главной причины, что привела его сюда.

А земля вздымалась приливной волной и так же неожиданно опадала.

Он спешил. Его мозг работал на грани возможного. Он раздирал сознание, стремясь выкорчевать оттуда всякую постороннюю мысль, каждую кроху ненужной информации; прочь их, надо превратиться в высокоэффективный компьютер, работающий с единственной целью — вырвать секрет Призрака из суматохи и хаоса этой меняющей измерения системы.

Он уже не помнил о чувстве, возникшем в момент сдвига.

Свет вдруг пропадал, появлялся снова, опять исчезал. Казалось, строения замерцали, словно мираж, накренилась сама ось планеты — и Ринарк упал, распластался на земле, ускользавшей из-под ладоней.

До него донеслись беспорядочные возгласы ужаса.

Он поднял глаза и сквозь валом накатывающиеся на него призрачные образы разглядел вход в таверну. С трудом поднялся, добрел. Наконец-то он внутри, видит посетителей.

Новоприбывшие были явно перепуганы, не то что старожилы, воспринимавшие необычное поведение планеты с полным равнодушием.

Так, должно быть, случалось каждый раз, когда система переходила в новую плоскость мультиверсума.

— Где мне найти Мери-путаницу? — выдохнул Ринарк.

Ему пришлось не раз повторить вопрос, пока какой-то смуглый человек не оторвался наконец от своей девушки и своей бутылки и не сказал:

— Приют Руперта, там, в двух кварталах, — для верности он указал направление пальцем.

А планета продолжала бесноваться. День и ночь мелькали, как в калейдоскопе, земля казалась ожившей, текучей, ползучей. Но Ринарк пробивался сквозь этот кошмар, пока не увидел вывеску приюта.

Открыл дверь, одно прикосновение к которой вызывало зуд, вошел.

— Где Мери-путаница? — почти прокричал он первому, кого увидел, — одетому в черное человечку с неприятным лицом.

Тот и рта не раскрыл. Ринарк затряс его:

— Где Мери-путаница, ну?

— Поднимайся, она наверху, где обычно, в комнате с красной семеркой на двери.

Переход Призрака был почти невыносимой мукой для сознания и тела Ринарка: в голове у него стучало, он полуослеп — и все же заставил себя преодолеть несколько пролетов и найти нужную комнату.

Постучать.

И открыть дверь.

От вида Мери-путаницы кровь стыла в жилах. Бледная красавица, низведенная своим тихим безумием до пародии на идеал женщины.

Ринарку сразу бросилось в глаза: раньше она была человеком замечательного интеллекта. А физически — что ж, и сейчас красавица, с чистым исхудавшим лицом, большими карими глазами, крупным ртом, длинными черными волосами, полной грудью. На ней была только грязная юбка, пальцы бессмысленно блуждали по клавиатуре управления, что устанавливали на допотопных и переусложненных «чувствующих» кораблях. Ими увлекались лет сто назад, потом от них пришлось отказаться из-за «нервных срывов» в моменты опасности. Но здесь-то была лишь клавиатура — ни к чему не подключенная.

Стоило Ринарку осторожно войти в оклеенную убогими обоями комнатушку, где единственной мебелью было пилотское кресло с корабля, — очевидно, ложе безумной, как ярость его улетучилась.

— Мери, — обратился он к невнятно бормочущим останкам того, что некогда было человеком. — Мери!

Она уставилась на него взглядом, который отпугнул бы любого.

— Адам? Ах, нет. Входи, Кастор, а вот Поллукс пусть останется за дверью. О, никак Рубен Кэйв, Герой Космоса, решил меня навестить? — Рот тронула легкая улыбка, рука вскинулась в неуловимо изящном жесте. — Да присаживайтесь же!

Сесть было некуда, он остался стоять, смущенный и взволнованный.

— Я Ринарк, — хрипло произнес он. — Мне нужна информация. Это важно. Придете на помощь?

— На помощь?.. — голос ее впервые зазвучал внятно, но пальцы все бегали по клавиатуре. — На помощь?.. — лицо скривилось, она вскрикнула:

— На помощь!

Он шагнул к ней.

Пальцы нервными, резкими движениями летали над клавишами.

— На помощь!.. — чуть не навзрыд.

— Мери, — настойчиво повторил Ринарк. Он не мог позволить себе коснуться ее округлых плеч, лишь склонился к поникшей женщине. — Все хорошо. Говорят, вы изучали Призрак. Это правда?

— Правда? Где правда, где ложь?..

— Какой он, Мери? Что он с вами сделал?

У женщины вырвался вздох — вздох мужества и отчаяния. Она встала, нетвердым шагом подошла к креслу и легла ничком, охватив руками края.

— Что представляет собой Призрак, Мери? Что он такое? — Ринарк заставил себя забыть обо всех эмоциях, сейчас он был лишь машиной, добывающей информацию.

— Хаос… — забормотала она, — безумие… сверхразум… теплота… О, какая теплота… Но не для меня, не для людей… нет там опоры, ничего знакомого, ничего, за что можно ухватиться. Там попадаешь в водоворот вероятностей, он захватывает тебя, швыряет, как щепку, куда захочет. Падаю, лечу, расширяюсь, сокращаюсь, пою, немею — тело мое ушло, и его не догнать…

Взгляд ее, блуждавший в пространстве, вдруг остановился на Ринарке, в глазах блеснул разум:

— Вы сказали, вас зовут Ринарк?

— Да, — он с трудом сдерживался, чтобы не сделать то, чего делать не хотелось бы.

— Я уже встречалась с вами, возможно, еще там. Или здесь. Или там.

Она вновь уронила голову и, не поднимаясь, забормотала какую-то невнятицу.

Ринарк чувствовал: в ее подсознании бушует хаос Призрака.

Ее рассказ убедил: пережитое ею может ввергнуть в безумие.

Он сосредоточил на ней внимание, собрал все свои сенсорные способности, почувствовав каждый составляющий ее тело атом, сконцентрировался на рецепторах и участках мозга, пытаясь разгадать, как повлиял на нее Призрак.

Но физическое состояние женщины оказалось близким к норме; разве что в кровь поступало слишком много адреналина, в этом, вероятно, и причина ее почти непрестанного движения.

А сознание ее Ринарку не открывалось. Он не был телепатом и в эти минуты чуть не радовался, что неспособен заглянуть в ее изуродованное сознание. Сейчас он изучал ее мышечные рефлексы и нервную систему, искал подход, который позволил бы ей продержаться столько, чтобы успеть ответить на некоторые его вопросы, — и даже такое минимальное вмешательство было ненавистно ему.

И тут почувствовал: что-то в ней подалось.

— Аскийоль! — воскликнула она. — Имя я, кажется, вспомнила, а что с вами? Разве вы не умерли?

Откуда она могла знать Аскийоля?

— Да, Аскийоль — имя моего друга. Но я жив…

Ринарк едва сдержался, чтобы не выругаться. Ситуация и без того непростая, а тут появляется еще одна загадка.

— А к чему вы вспомнили Аскийоля?

Безумная уставилась отсутствующим взглядом куда-то в стену и не отвечала.

Тогда он попытался вновь.

— Мери, где вам приходилось бывать? Что вы нашли?

— Рваную планету, — невнятно ответила та. — Я отправляюсь туда… отправлялась туда… напоследок… решетчатая планета. Держусь подальше.

Ринарк попробовал подладиться, чтобы хоть как-то вытрясти из нее информацию.

— Почему? — он говорил почти нежно. — Почему, Мери?

— Нельзя связываться с Призраком, он — не весь, части его в других измерениях, движутся сами по себе… Там Дыра, обитатели засели в Дыре. Им известно все, они не хотят вреда, только угрожают. Им известна истина, и она невыносима!

— В чем эта истина?

— Забыла. Не смогла удержать. Они мне открыли ее. Это было нечестно, — и опять она пристально смотрела на него, и опять ее взгляд стал разумнее. — Не верьте в справедливость, Ринарк, и на миг не допускайте, что она существует. Нет ее. Узнаешь, что ее можно добиться в ущельях, но в реальной вселенной она разбивается вдребезги. В ущельях ты ее найдешь.

— В ущельях? Где они? — Ринарк не мог понять, почему она произносит это слово с особой интонацией.

— Ущелья рваной планеты, — Мери вздрагивала, словно не в силах оторваться от сиденья. — Там я все вконец и забыла, там любая теория, любая кроха информации, добытая на другой планете, теряет смысл. Забыла, но лучше мне от этого не стало. Мне ведь все было интересно. Теперь нет, я хочу только покоя и мира, а их-то и нет. Все идет, как шло. Правда, те знают, знают, но ненависть сохраняет им рассудок.

— Кто «те», Мери?

— Трон. Страшный Трон. Да и Шаарн знает, но там они слабы, не смогли мне помочь. Зверюшки. Не дай им вытолкнуть тебя в… невремя… непространство. Их оружие не знает пощады. Они не убивают.

— Спасибо, Мери, — сказал Ринарк, не в силах помочь ей. — Я отправляюсь на Трон.

Она приподнялась над своим ложем; в бессвязных выкриках можно было различить лишь отдельные слова:

— Я не говорила… спираль… красная краска, ночь… Нет, нельзя видеть… нет. О нет!

И разразилась рыданиями; Ринарк отвернулся и молча вышел из комнаты.

Он брел по коридору. Та малость, что удалось выведать, не удовлетворяла его, но план… план уже складывался. Он должен попасть на Трон и узнать истину, о которой говорила Мери.

Как бы то ни было, от обитателей Трона скорее можно ожидать помощи — если, конечно, они соизволят ее оказать, — чем от деградировавших жителей Энтропиума, которым на все наплевать. Правда, отчасти понимал и тех, кто не мучится вопросами и не взыскует истины. Бурлящий хаос Призрака, сопутствующий его переходу через измерения мультиверсума, мог хоть у кого отбить всякую охоту размышлять.

По выходе из приюта Ринарк, к своему удовлетворению, обнаружил: планета окончательно угомонилась и, судя по всему, вновь вошла в обычное пространство — но в иной вселенной.

Как ни торопился Ринарк назад, в небоскреб, это не помешало ему зондировать сознанием пространство, и то, что он обнаружил, его успокоило: за взбесившимся Призраком располагались надежные, законопослушные планеты и солнца спиральной галактики, во многом напоминавшей его собственную, хотя то и дело он наталкивался на незнакомые органические образования.

И вот он вновь в том самом зале небоскреба. Первым заговорил Кляйн:

— Половина новоприбывших с Мигаа погибла. Как обычно, во время перехода они испугались и натворили глупостей; тела мы прибрали. Из уцелевших часть решила осесть, остальные со всех ног бегут обратно, на посадочную площадку… Как у вас прошло с Мери?

— Она сказала, что о природе Призрака знают на Троне, во всяком случае, я так ее понял.

Вошли Аскийоль и Уиллоу. Ринарк лишь кивнул им.

— Это жители Трона нападали на нас? — спросил он у Кляйна и услышал: где-то вдалеке стартуют корабли.

— Предупреждали ведь их, — вздохнул Кляйн. — Вот и еще несколько сотен смертников.

— Что вы имеете в виду?

— Каждого из новоприбывших, кто рассчитывает, что Призрак послужит ему перевалочным пунктом из одной вселенной в другую, мы предупреждаем: раз уж они здесь оказались, здесь им придется и остаться. Нет, берутся за свое. Может, у одного-другого это и вышло, не знаю. Думаю, вряд ли. Что-то не дает покинуть Призрак, если даже и удалось попасть на него.

— И вырваться невозможно? — огорченно спросила Уиллоу.

Занятно, подумал Ринарк, взглянув на нее, до чего по-разному ведут себя люди в критических ситуациях. Уиллоу выглядела донельзя расстроенной, Аскийоль — будто ничего и не произошло. Интересно, в каком состоянии окажется Толфрин?

Кляйн ответил:

— Верно, детка. Вырваться отсюда еще труднее, чем попасть сюда. Вы ведь не существуете полностью в пространственно-временной матрице той вселенной, в которой в данный момент находится Призрак. Мы как бы перетекаем в другие измерения. Так что, пытаясь покинуть его, вы встречаете эти измерения под острым углом и — хоп! — расщепляетесь. Какая-то часть вас движется одним путем, остальное — другим. Нет, отсюда вам не вырваться.

— Что, Ринарк, проблем прибавилось? — поинтересовался Аскийоль, поигрывая перчатками.

— Прибавилось и сведений, не зря я узнавал, — утомленно сказал Ринарк. — А что ты разузнал?

— Определенного немного. У одиннадцати планет куча названий в честь людей и не людей. Есть миллион теорий о природе Призрака, как правило основанных на фольклоре и суевериях. Говорят, что первым появился Трон, он, надо думать, и стал родоначальником системы. Поэтому, вероятно, тронцев и не устраивает появление чужих кораблей.

— Что еще?

— Есть некая раса, в просторечии именуемая «тухлая слизь», которая, как предполагают, знает историю мультиверсума. Есть некая планета, именуемая Рваная Жалость, где, как предполагают, и составлен адский замысел этой адской системы.

— Нечто подобное говорила мне Мери, — подтвердил Ринарк.

Вошел Толфрин — едва передвигая ноги. Ни слова не сказав, рухнул на кушетку.

Ринарк подождал и заговорил вновь:

— Есть вопросы, на которые мы должны ответить. И ответов будем добиваться, не жалея времени.

Почему орбита Призрака столь необычна? Каким образом он движется? Если разберемся в принципе движения, не исключено, что нам удастся, доработав, заложить его в конструкцию кораблей, предназначенных для эвакуации нашей галактики. Как бы логика, если можно так выразиться, этой системы ни была чужда нам, мы обязаны ее одолеть. И еще я думаю — все ли вселенные сжимаются одновременно?

Последний вопрос прозвучал как-то нерешительно. Ринарк, судя по всему, на первое время решил оставить его открытым.

— Если все, то шансов на эвакуацию практически нет. С другой стороны, то, что мы выясним, позволит нам…

— Остановить вселенную в ее естественном движении к распаду или изменению? Что вы, Ринарк! — рассмеялся Кляйн.

— Да, Кляйн, — если придется на это пойти!

— О чем, к чертовой матери, мы все тут болтаем? — устало заговорил Толфрин. — Нас только трое — трое против естественной вселенной. О неестественной вселенной, ужасном месте, где мы сейчас находимся, я уж не говорю.

Он покачал головой.

— Признаться, то немногое, что я узнал, заставило меня почувствовать себя беспомощным, бесполезным, бессильным. Лучше махну рукой, чем буду бороться с тем, что, судя по всем сведениям, является необъятным и неумолимым движением сил природы, которое с логической неизбежностью должно привести к концу человечества — и органической жизни вообще — и в нашей, и в других вселенных. Человечество отжило свое, и все, что в наших силах, — это назвать вещи своими именами. Если ты можешь возразить, Ринарк, я был бы признателен…

А Ринарк вдруг почувствовал, что не хочет больше удерживать Толфрина.

— Сомневаюсь, что смогу дать ответ, который бы тебя удовлетворил, — сказал он печально. — Ты фаталист. А любой фаталист — только не обижайся — еще и человеконенавистник.

Качественное отличие человечества от любых других форм жизни в нашей Вселенной состоит в его способности управлять природой. Человек и дорос до Homo sapiens, Человека Мыслящего, за счет того, что тысячелетиями практически не зависел от окружающей среды. Он приспосабливался к ней, приспосабливал ее, покорял ее. Сколь бы ни был велик масштаб неминуемого бедствия, с которым сталкивается наша раса, этот закон продолжает работать. В нашем случае, возможно, придется покинуть все привычное и заняться адаптацией к новой среде — и управлением ею. Если Человеку это окажется по силам, он навсегда докажет законность и оправданность своего существования!

Толфрин, подавленный страстностью и убежденностью тирады, не нашелся, что ответить. Лишь покачал головой и продолжал молча размышлять. Ринарк чувствовал — этот человек сдал, так механик чувствует близость разрушения детали, исчерпавшей свой ресурс.

Он ограничился словами: «Раз так, тебе лучше остаться здесь».

Толфрин кивнул:

— Я подвел тебя, Ринарк. Но, честно говоря, это выше моих сил, много выше. Кому-то из нас удается до сих пор сохранять оптимизм, но с фактами нельзя не считаться.

— Факты можно изменить, — сказал Ринарк; Толфрин его больше не интересовал.

— Решил завязать? — подмигнул Аскийоль. — С чего бы?

— Обстоятельства сильнее меня, — горько усмехнулся Толфрин, поднялся и вышел из комнаты.

Аскийоль обернулся к Ринарку:

— Понять не могу, с какой он стати?

— Надеюсь, что не можешь, — мягко сказал Ринарк.

Он наблюдал за приятелем: тот, ошарашенный и смятенный, уже отвернулся и не сводил взгляда с Уиллоу.

У той на глаза навернулись слезы:

— Я не могу на это отважиться. Мы только что такое перенесли, и опять…

— Ты разлюбила меня, в этом дело?

— Да нет же, Аскийоль, ты мой любимый навсегда. Но ты… ты бы мог остаться со мной здесь?..

И снова Аскийоль взглянул на Ринарка.

— Мы летим на Трон, — заявил он как о чем-то решенном.

— Что ж, раз ты надумал присоединиться…

— Береги себя, Уиллоу, — тихо сказал Аскийоль. — Может, я и вернусь, кто знает?

И вот для них с Ринарком стали прошлым, и эта комната, и небоскреб, и весь этот странный город. Они подходили к площадке, к своему опаленному кораблю, готовые плечом к плечу встретить ужасные испытания, а может, и саму смерть.

— Одним шутом меньше, — засмеялась Уиллоу, улыбнувшись Кляйну. — Да мало ли таких — морочат сами себя, они, дескать, «взыскуют высших ценностей», просто чтобы уйти от ответственности! Одним шутом меньше.

— Что есть ответственность? — на сей раз Кляйн был афористичен. — Уж кто-кто, а этот ваш шут знает: ответственность, моя милая, — эвфемизм самовыживания.

Она, казалось, не поняла Кляйна.

— И что бы ему остаться…

Ринарк колдовал над главным пультом управления корабля, вызывая к жизни всю сложнейшую махину.

Теперь он не мог удовлетвориться соображениями и теориями. Он рвался к действиям, решительным, безостановочным и безотлагательным. Только они способны привести туда, где, возможно, сокрыты ответы на переполнявшие его мозг вопросы…

Уже проложив по карте курс на Трон, он кое-что вспомнил и обернулся к Аскийолю; тот сидел в орудийном отсеке, задумчиво уставившись на приборы.

— Тебе приходилось до Энтропиума слышать о Мери-путанице?

Аскийоль, не разжимая губ, покачал головой.

Нет так нет. Ринарк переживал за друга, но не мог позволить, чтобы личные отношения влияли на избранное им будущее.

Насколько он понимал, межпланетное пространство Призрака подчинялось известным ему законам еще в меньшей степени, чем сами планеты. Значит, надо быть готовым к тому, что даже рутинные навигационные расчеты на в общем-то небольшом участке пространства между ними и Троном превратятся в головоломку.

Он сказал, не оборачиваясь:

— Когда мы окажемся в пространстве, я не смогу отвлекаться. Надеюсь, что все необходимое, кроме пилотирования корабля, ты возьмешь на себя. Мне придется сосредоточить сознание на Троне и провести корабль через меняющиеся измерения, пространство и время. Так что в случае нападения ты должен быть готов, должен показать им все, на что способен. Я в этом деле участвовать не смогу. Все ясно?

— Да стартуй ты наконец! — нетерпеливо ответил Аскийоль.

— И не торопись пускать в ход антинейтронную пушку, — Ринарк уже нажимал кнопку «запуск».

Корабль рванулся прочь от Энтропиума.

И они попали в кошмар!

В своей галактике шаарнцы — ученые, путешественники, исследователи — были баловнями судьбы, волхвами, приносящими дары, кладезями мудрости, вершителями справедливости. На громадных звездолетах они несли в миры галактики милосердие и законность, творили порядок из хаоса, выкраивали единственно справедливое решение из нагромождения возможных.

Пришло время, и шаарнцы устремили свои корабли к Центру вселенной, по внешнюю сторону Границы.

Гордые, мудрые и милосердные, без самодовольства уверенные в себе, они посылали своих сыновей на необитаемые планеты бесчисленных звезд. Смеющиеся баловни древней культуры стремились все дальше.

Распевая и насвистывая, вели они корабли через самые неизведанные области гиперпространства, — избегая войн, соблюдая права личности и передавая свою мудрость и опыт любому, кто в том нуждался. И они — как и люди — пришли к выводу, что все разумные расы имеют близкое к ним обличье.

Среди этого могущественного народа были циники и идеалисты, неискушенные и многоопытные, но, так или иначе, корабли шаарнцев летели все дальше, к мирам Границы.

Звездолет «Вондел» под командой Роаса Руи вышел из гиперпространства в половине светового года от двойной звезды, называемой шаарнцами Ито. Вокруг Ито по все более удаленным орбитам вращались одиннадцать миров — одиннадцать тайн, на которые Роас Руи и его команда ученых и чародеев взирали с волнением и интересом. Одиннадцать разноцветных шаров, одиннадцать вместилищ органической и неорганической жизни. Найдут ли они там разум? Новые идеи, новые знания? Роас Руи верил: найдут!

В самом начале космических путешествий шаарнцы не без страха сталкивались с чуждыми культурами, но времена эти прошли. При своем могуществе и самоуверенности они и представить не могли превосходящей их расы. На некоторых мирах вблизи Границы им, правда, попадались следы какого-то племени звездных скитальцев, но следы невероятно древние, оставленные некоей давно вымершей расой, путешествовавшей меж звездами и впоследствии выродившейся. Поэтому, когда Роас Руи, присмотрев четвертый от Ито мир, отключил реактор и вывел корабль на орбиту, он чувствовал что угодно, но только не страх.

Роас Руи то и дело нетерпеливо поднимался на четырех задних конечностях, пытаясь разглядеть затянутый пурпурными тучами мир, уже заполнивший весь экран. Лохматая голова, так напоминавшая людям собачью, чуть не влезала в экран, рот кривился, что выражало высшую степень удовольствия. Он обернулся и оскалил блестящие клыки — это подчеркивало испытываемое им наслаждение.

«А планета не маленькая, Медуов Ден», — мысленно передал он своему второму офицеру, который стоял у контрольного экрана и подкручивал ручки, укрупняя изображение мира.

Тот, не обернувшись, так же мысленно ответил: «Сила тяжести почти как на Шаарне».

«И вновь оправдываются предчувствия Вауи Наса. Он всегда выделял планеты, по составу атмосферы и гравитации наиболее близкие к Шаарну. Он один из лучших предвидцев Отделения».

В знак согласия Медуов, не раскрывая рта, лязгнул зубами. Очень крупный, самый крупный из экипажа, и очень высокий; при своем пятифутовом теле преданностью Исследовательскому Отделению он даже превосходил остальных членов команды. Он и работе был фанатично предан, возможно, потому, что из-за немыслимого роста не пользовался особым успехом у шаарнок: Медуов, во всяком случае, ссылался именно на рост. Все, впрочем, знали, что еще в бытность юным курсантом он в приступе гнева позволил себе убить домашнее животное. После этого, естественно, его подвергли разве что не остракизму, а его продвижение по службе было навсегда ограничено должностью второго офицера. Тяжело дыша, Медуов продолжал работать у панели управления, намеренно блокировав сознание от всех мысленных сообщений, кроме наиболее важных — сообщений, которые мог бы передать командир.

Роас Руи по-детски залился смехом — шаарнским, звучащим как визгливое хныканье. Он приказал двум пилотам приготовиться к посадке на поверхность планеты.

«Активировать защитные экраны!» — он отдавал привычные команды как нечто само собой разумеющееся. Некоторые из распоряжений принимались к исполнению операторами даже раньше, чем он успевал подумать о них. «Включить антигравитаторы! «Весь громадный корпус корабля заполнило тихое ворчание двигателей. «Снизиться до двух тысяч футов!»

«Вондел» врезался в атмосферу новой планеты и понесся в двух тысячах футов над поверхностью. На экранах замелькали холмы, заросшие сине-фиолетовыми папоротниками; они колыхались, как море, насколько хватало глаз, изредка перемежаясь какой-то более высокой голубоватой растительностью. Это было прекрасно. Стоило Роасу Руи взглянуть на пейзаж, и все его тело содрогнулось от переживаний. Для шаарнца все новые планеты казались прекрасными.

— Начинаем исследования, — радостно объявил он.

Компьютеры приступили к своей незаметной работе по сбору информации о планете. Одновременно чародеи стали погружаться в транс для поиска любых форм разумной жизни, органической или неорганической, оценивая ее отношение или возможное отношение к исследовательской миссии шаарнцев.

И что бы ни обнаружили компьютеры или чародеи, их выводы сразу же усваивались Роасом Руи, который и сам находился в полутрансе. Оба полушария его мозга воспринимали информацию, составляя из нее все более детальную картину новообретенной планеты.

Вауи Нас:

— Обнаружил разум. Неупорядоченный. Несовершенный. Пассивный. Еще разумы. Такие же, как раньше. Новость! Разум. Высокоразвитый. Злобный. Весьма решительно настроенный на разрушение; направленный (возможно) против правительства или представительной власти. Новость! Разум. Низкий индекс интеллектуального развития. Скудный. Неупорядоченный. Пассивный. Новость! Вот это плохо. Очень плохо. Здесь зло, но я зондирую его сопротивляемость…

Пауза.

— Могущество. Зло. Громадная сопротивляемость. Готовность к бою или отступлению. Жду приказов!

Пауза.

— Повторяю. Жду приказов!

Роас Рун распорядился, чтобы наблюдатели продолжили регистрацию данных, и сосредоточил себя на связи с Вауи Насом, который не прекращал запросов:

— Сейчас я с тобой, Вауи Нас. Можешь подключить меня?

— Командир, беспрецедентная реакция. Подключайся.

Погрузившись в чужое сознание и позволив старому чародею направить его за пределы корабля, к источнику эманации, Роас Руи смог почувствовать испуг и изумление Вауи Наса. Почти непрерывно ощущал он ауру отвратительной злонамеренности, окружавшую более мощный, чем у него, разум. Роас Руи был одним из самых высокоразвитых представителей своей расы, его способности к восприятию и усвоению знаний были потрясающими, и все же он чувствовал: куда ему тягаться с тем чуждым разумом, что уже обнаружил его присутствие.

И Роас Руи, направляемый Вауи Насом, продолжал зондировать чуждое сознание, с которым вступил в контакт, пока все его восприятие не обратилось в вопль ужаса и не заставило отступиться.

Вдруг мозг его затрепетал: ворвалась мысль, внушенная контактирующим с ним существом: «Вон отсюда! Мы намерены уничтожить вас, нарушители!»

И все! Ни попытки расспросить исследователей, ни тени любопытства. Приказ — и информация.

Роас Руи и Вауи Нас отступили перед этой потрясшей их недоброжелательностью.

— Что будем делать? — мысленно спросил Вауи Нас из своей каюты, находящейся в четверти мили от рубки управления, где недоуменно покачивал головой Роас Руи.

— Невероятно, — ответил капитан. — Как ты и сказал, случай совершенно беспрецедентный. Здесь есть некая сила, не уступающая шаарнцам, даже превосходящая их, — но нацеленная на зло!

— Должен признаться, я почувствовал ее, когда мы только приближались к планете, — сообщил капитану Вауи Нас. — Но тогда было трудно разобраться, в чем дело. Эти существа могут блокировать мощнейшие сенсорные способности.

— Наши предки, вероятно, были куда осторожнее при посадке на новую планету, — проворчал Роас Руи. — Слишком уж беспечными мы становимся, брат чародей.

— Не «вероятно», а точно, — сухо парировал Вауи Нас. — Может быть, как раз в такой встряске наш народ и нуждается.

— Возможно, — согласился Роас Руи. — Но боюсь, мы вместо безотлагательных мер против грозящей опасности превращаем ее в философскую проблему. Поскольку подобный контакт не имеет прецедентов и поскольку наши законы настаивают на том, что мы по требованию любой цивилизации должны оставить ее ойкумену, я предлагаю немедленно связаться со Штабом Шаарна и запросить инструкций.

— А пока мы их не получим? — спросил Вауи Нас.

— Я не хочу быть уничтоженным. Думаю, такого же мнения придерживаются и остальные члены экипажа… — Он мгновенно передал мысленный приказ пилотам. — «Возвращаемся на Шаарн. Опасность первой степени».

«Вондел» покинул орбиту планеты и исчез в гиперпространстве.

Едва лишь они сели на этой мирной планете с богатой кислородом атмосферой, как едва ощутимые, тончайшие шелковинки зондирующей мысли коснулись их.

В ответ на деликатное зондирование Ринарк и Аскийоль сообщили, что хотят вступить в контакт с обитателями Экиверша, как им и предлагали шаарнцы. Они остались в корабле, с удовольствием разглядывая светло-зеленые, богатые хлорофиллом растения, не так уж отличающиеся от земных.

Наконец у корабля появилось нечто напоминающее на первый взгляд вздымающуюся массу полупрозрачного желе. Ринарк нахмурился, зрелище это вызывало у него отвращение, а Аскийоль сказал:

— «Тухлая слизь». Помнишь, я тебе рассказывал о занятной легенде, бытующей в Энтропиуме? Вот они, — метазоа, — ну и ну!

И в голове Аскийоля зазвучал смиренный голос: «Мы глубоко сожалеем, что наш физический облик вряд ли является привлекательным. Возможно, более приемлемой покажется такая форма».

Вся масса вскинулась вверх и медленно трансформировалась в фигуру гигантского мужчины, фигуру, составленную сотнями желеобразных метазоа.

Ринарк так и не решил, какое из воплощений менее омерзительно, он попросту выбросил эти мысли из сознания и сказал:

— Мы прибыли, чтобы обсудить с вами вопросы, которые представляются нам и нашей расе важными с философской и практической точек зрения. Можно нам выйти из корабля? Хорошо бы снова вдохнуть настоящий воздух.

— Вряд ли в этом есть смысл: хотя мы, как и вы, поглощаем кислород, выдыхаемые нами газы окажутся неприятными для вашего обоняния, — извинился в ответ составленный из метазоа гигант.

— «Тухлая слизь», — сказал Ринарк Аскийолю, — вот чем объясняется их прозвище.

— Нам говорили, что вы обладаете коллективной памятью и поэтому фактически бессмертны, — мысленно передал для начала Ринарк клейкому гиганту.

— Это верно. Наш громадный опыт, как вы, возможно, знаете, еще в начале существования нашей расы был с необходимостью засвидетельствован Танцем Галактик.

— Простите, но это для меня слишком сложно, — сказал Ринарк. — Не могли бы вы объяснить, что имеете в виду?

— Полагают, — разъяснили метазоа, — что те, коих мы нарекли Обреченным Народом, истаяли в дальней галактике родоначальной нашей вселенной, и галактика та, познав великую смуту, вновь обрела покой в готовности к Великим Переменам, долженствующим быть провозвестниками нового цикла долгого ее века. Мы вкупе с иными наблюдателями соседствующих галактик зрели переход ее, подобный зверю дымящему, зрели извивы и корчи ее. Как бы высыпаны были солнца и планеты ее, встали назначенным строем окрест Центра и снаружи Границы, изменив порядок свой в приуготовлении.

И был явлен Танец Звезд, дабы извести всех зривших его, кроме праведнейших, ибо означало расположение звезд: две истины порождают третью; так что понеже перестраивалась галактика к обновленному циклу в собственном своем Времени и Пространстве, очищала она сестры-галактики от ничтожных духом и подлых мыслями.

И еще миллионы лет разгорался Танец Галактик, упорядочивая сотворенное, и созерцание сего было как ничто иное отрадно разумным тварям, изрядно приумножая чувственный наш опыт, равно как и споспешествуя обретению философии нашей. Но не утруждайте себя просьбами о подробнейшем разъяснении сего, ибо не владеем мы глаголом, могущим поведать, что суть зрелище галактического танца.

В означенное время по свершении Танца Центр обрел кружение, приуготовляя расположение небесных тел к новому Циклу. Неспешно, начиная от Центра и дальше, к Границе, снова закружились планеты по путям, коим от века суждено было оставаться незыблемыми.

Таким было начало, а затем, по прошествии времени, обитатели галактики стали выковывать дивную ее историю.

Доколе не пришли те, нетерпимые к философским заключениям, кои мы извлекли из природы мультиверсума, и не приступили к истреблению нашей древней расы. Лишь немногим из нас довелось бежать сюда, ибо мы не приемлем не только насилия, но даже мысли о таковом…

— Значит, вы считаете, что галактика переупорядочилась по собственной воле?! — Ринарк наконец-то почувствовал, что важнейший из мучивших его вопросов близок к разрешению.

— Нет, как нам представляется, не по собственной воле. Наша логика неуклонно приводила нас к вере в то, что здесь действовала некая более могущественная сила — та, которая лишь в ей ведомых целях сотворила мультиверсум. Это отнюдь не метафизический вывод, мы материалисты. Но факты таковы, что не могут не указывать на существование созданий, кои, в истинном смысле слова, суть сверхъестественные, — ибо стоят над естеством.

— А что из себя представляет мультиверсум? Состоит он из бесконечного числа слоев или?..

— Мультиверсум конечен. Сколь бы он ни был обширен, ему поставлены пределы. Но бытие не ограничено его пределами, вне их есть что-то, возможно, иные реальности.

У Ринарка отнялся язык. Чуть не с рождения он верил концепции бесконечности и при всей способности к самосовершенствованию не мог полностью усвоить услышанное, оно оставалось где-то на границе сознания.

— Мы полагаем, — как бы смущенно продолжали метазоа, — что жизнь в известных нам формах является неким неразвитым, начальным состоянием, что и вы, и мы являем собой низшую стадию в сотворении существ, коим предначертано в свой срок преодолеть пределы мультиверсума. Нам вменено в обязанность, всем нам, воссоздать некое подобие порядка из первозданного хаоса. Ибо и сейчас нет понятий «причина и следствие», но лишь «причина и совпадение», «совпадение и следствие». Нет означенных понятий, и реченное очевидно разумному, кем бы он ни был. Нет и такого понятия, как «свобода воли», но лишь «ограниченный выбор». Мы скованы не только обиталищем своим, но и психологией и физическими нашими нуждами — мы скованы повсюду, куда бы ни обратили взгляд. Но экивершцы тверды в вере: сколь ни истинно сказанное об узах наших, можно измыслить условия, где их не будет, а возможно, в свой срок и воссоздать эти условия.

— Согласен, — Ринарк даже кивнул. — Любые преграды можно преодолеть, было бы желание.

— Не исключено. Конечно, вам было суждено преодолеть больше, чем любому другому созданию, и единственно благодаря вашему духу тело ваше неизменно действовало в согласии с сознанием. Но коль скоро вы вознамерились продолжить свои изыскания в той мере, в коей это позволительно в конечной вселенной, вам придется претерпеть тяжелейшее из испытаний.

— Вы говорите о?..

— Вам следует отправиться на Решетчатую Планету и встретиться там с пребывающими в Бездне Реальности. Возможно, вы слышали об этом месте, его называют Дырой.

Да, Ринарк слышал. И помнил где. О нем говорила ему Мери.

— А все же что это за планета?

— Она не движется в мультиверсуме тем же образом, что остальные планеты этой системы, она в каком-то смысле существует во всех плоскостях мультиверсума. Ее части движутся в различных измерениях и совершают переход порознь и независимо. Иногда, по случайности, планета бывает совершенно цельной. В остальное же время она кишит… ущельями… исчезает бытие частей ее, и предписано это законами, налагаемыми на измерения тем континуумом, в коем в данный момент пребывает Призрак. Полагают, что где-то на этой планете находятся врата, ведущие к легендарной расе, именуемой Родоначальниками.

И коль скоро много пути вам не дано, можно предположить, что вы дерзнете посетить эту планету и попытаться найти врата, буде таковые существуют.

— Конечно, попробуем, — с легкостью согласился Ринарк и сразу же подумал и спросил о другом: — А почему ваша планета, Экиверш, не подвержена хаосу, который царит здесь повсеместно?

— Причина в том, что в ожидании бегства из родной вселенной мы приуготовились к условиям, с коими рассчитывали столкнуться, и, вложив разум и знания наши, создали некий весьма хитроумный организм.

Глянцевитое тело клейкого гиганта, казалось, напряглось; затем последовала мысль-продолжение:

— Мы нарекли его Сохранителем. На вид он ничем не примечателен, особенность же его состоит в том, что для существования его необходимо соблюдение определенной совокупности законов. Для поддержания собственного бытия он сохраняет действие этих законов на некотором расстоянии окрест себя. Естественно, это именно те законы, что потребны для нашего, а в значительной мере также и для вашего существования. Будь на вашем корабле Сохранитель, вы бы не испытали трудностей, кои пришлось претерпеть при преодолении межпланетного пространства; кроме того, менее вероятно, что вы сбились бы с пути на Решетчатой Планете, которая, возможно, известна вам под названиями Рос или Рваная Жалость.

— Весьма признателен, — сказал Ринарк. — Сохранитель — именно то, что нам поможет. — И тут же мысли его перешли на другое: — Вы знаете, какие причины привели меня сюда: вселенная, к которой я принадлежу, сжимается. Нельзя ли, создав множество таких Сохранителей, остановить ее на этом пути?

— Исключено. Ваша вселенная не преступает ни одного закона природы, напротив, ее изменениями движут именно действующие законы. Вам надлежит выяснить, почему происходят изменения — ибо у всего есть причина — и какую роль суждено сыграть вашей расе в происходящем переустройстве.

— Полностью согласен, — смиренно сказал Ринарк.

От главного тела отделились несколько метазоа и исчезли в направлении холмистой гряды.

— Мы отправились за Сохранителем, — прокомментировал псевдогигант.

Ринарк воспользовался вынужденным ожиданием, чтобы разобраться в состоянии собственного сознания. Странное дело, теперь он почти без усилий смирился с необычностью собственного плана — плана, который стал вырисовываться у него сразу же, как он оказался на Призраке. И теперь он точно знал: вся его затея, попытки его и испытания с самого начала подчинены определенному предназначению — такова логика мультиверсума. И это предназначение, понимал он с неожиданной ясностью, превосходит задачу, намеченную им вначале, — превосходит и тем не менее является частью ее!

Но он чувствовал: для полного выполнения долга, что он сейчас возлагал на себя, предстоит преодолеть куда больше препятствий, чем довелось до сих пор. И ближайшее из них — путешествие к планете — планете, что повергла в безумие Мери-путаницу. К Росу — Рваной Жалости — Решетчатой Планете…

Метазоа вернулись с небольшим шаром унылого охристого цвета и опустили его на землю у шлюза корабля.

— Теперь мы вас оставим, — телепатировали метазоа, — но прежде разрешите пожелать вам приобщиться к Знанию. Вы, Ринарк и Аскийоль, — посланцы мультиверсума, и если вы преуспеете в достижении Родоначальников, буде таковые существуют, должны предстать за всех нас. Вы пройдете по пути к реальности далее, чем удавалось прежде любому разумному существу, за исключением обитающих в Дыре…

Аскийоль надел скафандр и вышел, чтобы забрать Сохранитель. Ринарк следил отсутствующим взглядом, как тот вернулся и водрузил шар на пульт перед ним, но мысли его были далеко.

Автоматически, как во сне, он подготовился к взлету, поблагодарил метазоа и запустил двигатель. И они рванулись вверх, высекая путь порядка в безудержном безумии межпланетного пространства.

Но на этот раз все обошлось мирно. Сохранитель работал так, как это и обещали обитатели Экиверша, поддерживая вокруг себя — и корабля — поле, где действовали его собственные законы. Друзья почувствовали некоторое облегчение; наконец-то нашлось время для разговора.

Аскийоль, ошеломленный происшедшим и массой информации, вздохнул:

— Ринарк, я до сих пор мало что понимаю. Зачем все же нам лететь на Рос?

Погруженному в себя Ринарку показалось, что голос его пришел откуда-то издалека:

— Чтобы спасти человечество Теперь я осознаю, что пути спасения — дело куда более тонкое, чем мне представлялось. Вот и все.

— Но, черт возьми, взявшись за это, мы оставляем первоначальную задачу, да что там — мы живем теперь в мире фантазий! Вся эта болтовня о реальности просто абсурд!

Ринарк был настроен разъяснять, а не спорить.

— Пришло время развенчания фантазий. Такое с нашей вселенной уже случалось. И сейчас, когда в этом — единственный шанс на выживание, нам следует наконец избавиться от фантазий и воспользоваться им!

Столетиями наша раса строила заключения на ложных предпосылках. Если, исходя из ложных предпосылок, ты начинаешь фантазировать и фантазируешь больше и больше, вся твоя жизнь обращается в ложь, и ты внедряешь ее в других, в тех, кто слишком ленив или слишком занят, чтобы искать истину.

Такой образ мышления угрожает самому существованию реальности: коль скоро ты отказываешься подчиниться ее законам, они обрушиваются и погребают тебя. Слишком долго человечество изобретало удобные для себя фантазии и громко именовало их законами. Так продолжалось веками. Возьмем, к примеру, войну. Политиканы предполагают, что некое положение является истинным, предполагают, что конфликт непреодолим, если основываться на таких вот ложных предпосылках, результат налицо — они плодят одну за другой войны, которых, совершенно очевидно, можно было бы избежать.

Мы и сейчас слишком много фантазий считаем истинами, слишком много истин — фантазиями. И v нас остался единственный, последний шанс установить подлинную природу нашего существования. Я готов воспользоваться им!

— И я, — сказал негромко, но уверенно Аскийоль. Помолчал и добавил с едва заметной улыбкой: — Хотя тебе придется меня простить — я пока не слишком разобрался в твоих доводах.

— Если все пойдет как положено, разберешься достаточно скоро, — улыбнулся Ринарк; туманный диск Роса на лазерных экранах уже увеличился до громадных размеров.

— Вроде здоровенного червивого сыра, точно? — не особенно почтительно прокомментировал Аскийоль.

В тех местах планеты, что походили на воспаленные раны, они видели сквозь нее то, что находится за ней. Кое-где располагались ущелья, от взгляда на которые болели глаза и цепенело сознание.

Хотя смутно различимый контур планеты был круглым, ее изъязвляли глубокие раны, будто какой-то чудовищный червь изгрыз ее, как гусеница лист.

Не позволяя этому зрелищу завладеть собой — а дело к тому шло, — Ринарк заставил работать свой дар Всевидца. Целенаправленно, хотя и осторожно, он зондировал громаду роковой планеты. Ему удалось почувствовать: там, где были ущелья, лежат те части планеты, которые должны, по всем известным ему законам, находиться в одном и том же общем пространстве-времени. Но на месте их не было — они существовали вовне, рассеянные по бесконечности уровней мультиверсума.

Он продолжал зондирование и в конце концов нашел, что искал — способную к восприятию жизнь. В тот же миг его будто залило теплом.

Были ли то обитатели планеты? Создания эти не ощущались как нечто совершенно цельное, они словно существовали на всех уровнях мультиверсума!

Возможно ли такое? — гадал он. — Действительно ли эти создания существуют одновременно на всех плоскостях и, соответственно, владеют ли знанием всей реальности, в отличие от обычных существ, знающих лишь свою вселенную и владеющих лишь ничтожной частью опыта мультиверсума?

Но его воображение было не в силах представить, на что тогда могут походить эти создания, каким они воспринимают свой бесконечный мир.

Теперь он понимал, почему Мери-путаница бессмысленно играла мертвой клавиатурой в приюте Руперта на Энтропиуме.

Он узнал и другое, почувствовал и осознал — с мимолетным сожалением, — что шаарнцы вновь одержали победу над тронцами. И еще ему показалось, что движение Призрака через уровни мультиверсума замедлилось.

Он вновь устремил свой разум на обитателей Роса Их было немного, и жили они лишь на той части планеты, которая казалась относительно стабильной, на части, пусть не полностью существовавшей в той зоне, что сейчас занимал Призрак, но, вероятно, доступной для человеческого глаза. Он был вполне уверен, что с помощью Сохранителя найдет таинственную Дыру.

Надо торопиться, но нельзя забывать и об осторожности. Меньше всего его устраивал такой бесславный конец — гибель в двух шагах от цели.

Он завис над ущельем, чтобы испытать возможности Сохранителя — тот оказался выше всяких похвал. По мере приближения корабля планета под ним изменялась, недостающий кусок сам встал на свое место, словно складывалась составная картинка загадка. Подарок метазоа пригодился.

Стоило Ринарку поднять корабль, и у него на глазах тот же кусок опять исчез, был выдернут в континуум, где находился ранее. В таком опасном месте посадка была бы рискованной. Он увел корабль и стал медленно снижаться к участку поверхности, который, как ему казалось, должен остаться в этом континууме, когда Ринарку наступит пора вернуться.

Если суждено вернуться, поправил он себя. Зловещая активность вокруг двойной звезды нарастала, не исключено, что Призрак был уже остановлен!

Он вышел из шлюза, Аскийоль, ни слова не сказав, поднял Сохранитель и последовал за Ринарком.

Планета выглядела бесформенной массой клубящихся газов; как только ноги коснулись противоестественной ее поверхности, друзья испытали отчетливое ощущение невесомости.

Подавленные кошмарной ненадежностью планеты, пораженные и первой ее пядью, на которой они оказались невесомы, и последующими, где ноги вязли в топкой слякоти, они осторожно пробирались вперед — Ринарк шел первым.

Темную планету, казалось, окружал светящийся ореол, так что они видели далеко вокруг. Но некоторые области оставались недоступными для зрения — хотя, как ни странно, было отчетливо видно, что находится за ними! Даже когда друзья ступали по вроде бы несокрушимой скале, та будто уходила из-под ног.

Часто, когда участок планеты вокруг них трансформировался под странной властью Сохранителя, где-то в другом месте, как бы в порядке компенсации, возникало новое ущелье.

Чтобы не потерять из виду цель экспедиции, Ринарк непрестанно зондировал сознанием предстоящий путь; ясно ощутимые эманации, пронизывающие планету, наполняли его ужасом и благоговением.

Планета непрерывно находилась в состоянии перехода, и было невозможно предсказать, какой ее участок просуществует еще хотя бы несколько секунд. Отлученная материя, столь же хаотичная, как и бесформенное вещество мультиверсума на заре творения, вырывалась, растекалась и набрасывалась на самое себя, словно в агонии.

Но Ринарк неумолимо пробивался вперед, и Дыра, казавшаяся то ближе, то дальше, стала их путеводной звездой, манила их обещанием истины — или гибели!

Наконец после дня пути, который мало назвать тяжелым, они встали над Дырой — и когда они сделали последний шаг, соседняя скала растаяла и обратилась в газ. Ринарк сказал вполголоса:

— Они там, внутри. Так что найти мы их найдем, но кем они окажутся — понятия не имею.

Усталость сковала их движения, и все же Ринарк чувствовал: никогда прежде он не был столь восприимчив к тому, что видел. Но восприятие это было пассивным, он мог лишь наблюдать непрерывно движущуюся и слепящую черную и переливающуюся мириадами цветов Дыру, пульсирующую мощью и энергией.

Долго глядели они вниз, переполненные обрушившимся на них знанием.

Наконец Аскийоль нарушил многочасовое молчание:

— Что будем делать?

— Вот врата, о которых нам говорили на Троне и Экиверше, — ответил Ринарк. — Мне остается лишь спуститься — туда, где, я хочу в это верить, мы достигнем цели!

Человечество было для него сейчас чем-то далеким, фантастичным, нереальным — и все же важным. Важнее, чем когда бы то ни было прежде.

Он решительно шагнул к самому краю Дыры и стал спускаться в ее объятия.

Аскийоль чуть выждал и последовал за ним. Они попробовали спуститься, цепляясь за стены, и бросили: они всплывали, не могли двинуться ни вверх, ни вниз, вообще ни в каком направлении — плавали где-то, и всё. Сохранитель не справлялся, хотя и продолжал работать — здесь действовали законы куда могущественнее тех, что ему приходилось сохранять.

И вдруг они вновь оказались на твердой земле, на крохотном островке в океане.

Шагнули вперед — и очутились в центре пылающего солнца, отступили назад — оказались среди голых скал. С вершины на них приветственно взирало некое создание.

Они стали подходить ближе — и внезапно очутились во мраке пещеры, взгляды их уперлись в глухие черные стены. Не сразу поняли они, что смотрят в пустоту, в пространство.

Некое создание возникло слева от них.

Казалось, оно ежесекундно исчезает и появляется вновь. Как изображение на плохо настроенном лазерном экране, подумал Ринарк, отчаянно ища что-то надежное, за что мог бы уцепиться взгляд. Он чувствовал себя отрезанным от всех привычных ему представлений.

Создание заговорило — не на земном языке. Какое-то сочетание звуковых и мозговых волн, вызывавшее отклик в сознании и теле Ринарка. Он подумал, что, вероятно, создания эти были некогда такими же, как он, но, обретя способность к пребыванию на всех уровнях мультиверсума, утратили дар обычной речи.

Он понял, что мог бы общаться с этим существом, модулируя собственную речь и мысля, насколько это возможно, зрительными образами.

— Вам требуется (сложный геометрический орнамент) помощь?..

— Да (изображение сжимающейся вселенной)…

— Вы из (изображение беременной женщины, быстро трансформирующееся в чрево, в котором появляется зародыш, не вполне человеческий)?..

Ринарк распознавал изображения, но долго не мог усвоить, что хочет создание выразить с их помощью. Наконец он понял.

Логика, основанная на том, что ему доводилось видеть и слышать на других планетах Призрака, привела Ринарка к недвусмысленному выводу.

— Да, — ответил он.

— Вы должны ждать.

— Чего?

— (Изображение бескрайней многоплоскостной вселенной, вращающейся вокруг центральной точки.) — Пока. (Изображение Призрака, движущегося через время, пространство и другие измерения к Центру.)

Ринарк понял, что означает изображение, ошибиться тут было невозможно. И изобразил в ответ то, что требуется, — схематически, хотя и представлял вполне детально.

Изобразил Центр Вселенной, начало начал, через который проходили все радиальные координаты Вселенной, из которого вышло все сущее. Чередующихся вселенных в Центре не было. И когда через Центр пройдет Призрак, то что?..

А если шаарнцам удастся затормозить эту систему, прежде чем она достигнет Центра? Эту мысль пришлось отбросить. Если Призрак остановится слишком рано, то размышлять больше не о чем. Да и делать нечего.

— Что случится здесь (приблизительное изображение мультиверсума)? — спросил он.

— Истина. Вы должны ждать здесь, пока (Центр, и там — Призрак), потом отправиться (двойная звезда — звезда Призрака)…

Они должны ждать в Лимбо, пока Призрак достигнет Центра; тогда им предстоит путешествие на — да нет, — в солнце!

Ринарк передал леденящее душу изображение себя и Аскийоля, объятых пламенем.

— Нет, — сказало создание и вновь исчезло.

Когда оно возникло опять, Ринарк спросил: «Почему?»

— Вас ждут, — было ответом.

Поскольку времени здесь не существовало, они не могли сказать, сколько длилось ожидание. Не было и никаких привычных физических ощущений, свидетельствующих о течении времени.

Ясное дело, они же в Лимбо.

И все же, казалось, это ли создание, другое ли, похожее на него, появлялось довольно часто. Иногда ему вроде бы хотелось поделиться информацией о медленном движении Призрака, иногда — просто показаться. Как-то раз одновременно появилось множество таких созданий, появилось — и сразу же исчезло.

Но вот создание возникло в очередной раз, и в сознании Ринарка само собой появилось изображение Призрака, входящего в Центр мультиверсума.

С верой и предвкушением готовился Ринарк изведать Истину.

Выживет он или погибнет, сохранит ли разум или обретет безумие, но он сможет познать ее. Он и Аскийоль смогут быть первыми из своей расы, кому суждено познать.

А все остальное, как понимали они оба, теперь перестало быть важным.

Они вышли из грота.

Направились к слепящим, судорожно вспыхивающим солнцам.

Они чувствовали, что лишились физической сущности в привычном ее понимании, и тем не менее могли ощущать, что телесное их естество не расстается с ними.

Ввели свои ставшие невесомыми тела в огненный жар, в сердце звезды, и медленно подошли к Месту Родоначальников (те обитали дальше, Место это было неким компромиссом между ними и Ринарком).

И увидели Родоначальников, и глаз для этого не понадобилось.

Они общались с Родоначальниками беззвучно. Все обратилось в цвет, свет и лишилось формы. И явилось им в блеске своей сущности, в подлинной реальности.

— Итак, вы здесь, — сказали Родоначальники в унисон, словно одно существо. — Мы давно ждем вас, и терпение наше иссякает. Вы совершенствуетесь медленнее, чем мы надеялись.

От имени своей расы, понимая, что имеют в виду Родоначальники, Ринарк произнес:

— Простите меня.

— Во все времена лишь страшная угроза могла понудить вашу расу к развитию.

— Мы продолжаем существовать? — спросил Ринарк.

— Да.

— И надолго? — впервые подал голос Аскийоль.

Родоначальники не снизошли до прямого ответа. Вместо этого они сказали:

— Мы хотим, чтобы вы претерпели изменения. Мы ждем этого. Именно поэтому мы ускорили метаморфозы вашей вселенной. Вы понимаете, что, хотя ваша вселенная сжимается, она будет пока существовать в виде отдельных галактик, солнц и планет, в виде множества веществ и различных их сочетаний.

— Но человечество — что с ним?

— Нам следовало бы обречь его на смерть. Разумная органическая жизнь не может пережить невзгоды перемен. Не приди вы к нам, мы бы и обрекли его на смерть, как это ни прискорбно. Но наше правосудие справедливо. Мы дали вам знать о грядущей катастрофе, и вы употребили весь потенциал воли и способности к анализу, чтобы попасть сюда — как мы и надеялись.

Пауза; затем Родоначальники заговорили вновь:

— Подобно остальным расам мультиверсума, ваша раса способна к существованию на всех уровнях, не только на одном. И именно из-за этих звеньев, связывающих вас с остальными уровнями, вы и могли бы погибнуть — существование лишь на одном уровне для вас не вполне естественно. Это мы разместили все расы в различных средах, что окружают их теперь. Каждая плоскость мультиверсума служила почвой, засеянной множеством рас, одна из которых могла выжить и превзойти нас. Ваша плоскость служит, выражаясь в ваших понятиях, материнским чревом. Вы наши дети, наша надежда. Но если вы окажетесь не в силах преодолеть ограничения, которые мы специально для вас установили, вам, как и нам, суждено умереть. Но вы умрете… едва успев родиться.

— Как же нам следует поступить?

— Мы внесли изменения в вашу вселенную, с тем чтобы ускорить темп вашего совершенствования, и в результате вы смогли отыскать путь к нам. Вы добились очень многого, но теперь вам следует вернуться и информировать свою расу о необходимости более быстрого, более динамичного развития. На этот раз мы подскажем вам способы эвакуации вашей вселенной. Но мы стареем, и из всех разумных рас мультиверсума именно ваша раса должна преемствовать нам. Пока вам это не по силам, вы не готовы. Либо вы подтвердите свое право первородства, либо, подобно нам, исчезнете в хаосе и распаде.

Вы доказали, что мы не ошиблись, остановив свой выбор на вас, вы сможете преодолеть и пределы, которыми мы вас ограничили. Но торопитесь, просим вас, торопитесь…

— Что произойдет, если мы оправдаем надежды?

— Метаморфозы обогатят вас опытом. Вскоре вы перестанете нуждаться во вселенных привычного вам типа. Все приходит к концу. Сейчас вы выбираете способ жизни, — и это важнее, чем выбор между жизнью и смертью!

Ринарк принял услышанное к сведению. На большее он был пока не способен.

— А что от нас требуется теперь?

— Исполнить свое предназначение.

Наступила долгая-долгая пауза.

Родоначальники источали симпатию и понимание, и тепло материнского чрева объяло обоих мужчин; время для них остановилось. Но Ринарк чувствовал: за этим скрывалась некая обжигающе суровая реальность. Что именно — его, Ринарка, забвение? Его смерть? Что-то подстерегало его в будущем. От него до поры скрывали нечто угрожающее.

— Вы правы, Ринарк, — сказали Родоначальники.

— Я не могу быть ни прав, ни неправ. Я понятия не имею о своей судьбе.

— Но вы, вероятно, чувствуете наше предвидение: истекает срок вашего физического существования; возможно, приходит конец и вашему сознательному существованию. Об этом трудно говорить. Вы сильны духом, Ринарк, могучий ваш дух слишком велик для сковывающей его плоти. Следует дать ему вырваться, пронизать весь мультиверсум!

— Быть по сему, — медленно проговорил Ринарк.

Аскийоль не мог ни понять слов Родоначальников, ни поверить в них. Его телесная оболочка — золотая, отсвечивающая красным, мерцала и вспыхивала, когда он обратился с вопросом:

— Ринарк, ты должен умереть?

— Нет! Нет!

Голос Ринарка ревел, как огненный смерч: он напутствовал друга.

— Когда меня не станет, ты должен повести нашу расу. Ты должен направить их навстречу судьбе или погибнуть вместе с ними. Ты понял?

— Я готов выполнить твое решение, но не понимаю его смысла. Новые знания ведут нас к безумию!

Холод в словах Родоначальников, как ледяной душ, утихомирил спорящих и привлек их внимание.

— Погодите, погодите! Еще на какое-то время вам придется сохранить свой физический облик и воспринимать мир так, как его воспринимает ваша раса. Ваши роли еще не сыграны. Теперь, когда вы постигли природу мультиверсума, вам не составит труда освоить и материальные средства эвакуации из вашей сжимающейся вселенной. Мы посвятим вас в устройство машины, способной искривлять континуум; она позволит вашему народу перебраться в другую, более безопасную галактику, где ему придется подвергнуться новым испытаниям. И этим наш план еще не ограничивается. Он предусматривает участие других представителей вашей расы, и, прежде чем вы выполните наше предначертание, вам предстоит встречаться и взаимодействовать с ними, укреплять их решимость. Эта часть миссии будет возложена на вас, Аскийоль.

— Сильнейший из нас — Ринарк, — смиренно отозвался Аскийоль.

— Поэтому дух Ринарка будет принесен в жертву, станет даром тому, кто останется из вас двоих. Такова необходимость.

— А как нам удастся убедить человечество, что исход в новую вселенную необходим? — мысленно спросил Ринарк.

— Мы сможем помочь. Мы внушим вашим соплеменникам веру в то, что скажете вы и Аскийоль. На это придется пойти — в качестве временной меры. Когда же вы покинете свою вселенную, наше вмешательство сведется к минимуму, и ваше спасение будет зависеть лишь от усилий отдельных личностей.

— Мы должны рассчитывать только на самих себя?. — справился Аскийоль.

— В сущности, да.

— А какой будет новая вселенная?

— Мы не знаем; по-видимому, ваше перемещение будет случайным прыжком в любую иную плоскость мультиверсума. Мы не можем гарантировать вам и дружеский прием. Есть силы, противостоящие выполнению нашей задачи, порочные умы, что стремятся предотвратить эволюцию вверенных нам созданий.

— Вверенных вам? — то, чем стало тело Аскийоля, засверкало и всколыхнулось.

— Вам, нам — неважно кому. Мы, Родоначальники, именуем себя Разумными Оптимистами, поскольку видим стимул — неважно какой — к существованию. Но в этой вселенной есть и пессимисты. Не в их силах уничтожить нас, но они стремятся навредить, поскольку сами навсегда оставили надежду разорвать узы, приковывающие их к полуреальному состоянию, в коем они обретаются. И в вашей популяции вселенской расы есть их тайные сторонники.

— Понимаю.

И с этим словом они обрели совершенство. Наконец-то они увидели подлинную вселенную — вселенную из мириад плоскостей, несчетного множества измерений, вселенную, где пустоты нет вообще — есть лишь теснящееся щедрое бытие, которое они, не ведая того, пересекали в своих экспедициях.

Ринарк собрал свою титаническую волю, в голосе его зазвучала требовательность:

— И напоследок: в нем наша цель? В чем наша конечная цель?

— Существовать, — последовал простой ответ. — Пока вы по-настоящему и знать не могли, что это значит. Существование, какой бы смысл в это слово ни вкладывать, есть начало и конец. Если нам суждено умереть, прежде чем вы будете готовы занять наше место, то умрет и все сотворенное. Умрет мультиверсум. Все затопит хаос, и с нашим уходом опустится покров неопределенности, бессмыслицы, случайности.

— Мы не желаем этого! — воскликнули в один голос Аскийоль и Ринарк.

— Мы тоже. Поэтому вы и здесь. А теперь — необходимая вам информация.

Казалось, чья-то заботливая рука охватила их сознания и вкладывала в них обстоятельный курс логики, пока они не стали детально разбираться в принципе, заложенном в конструкцию космических кораблей, способных путешествовать сквозь измерения.

Этот принцип во всей его сложности было бы практически невозможно сформулировать для привычного им пространства и времени, но сейчас, применительно к мультиверсуму в целом, такая логика казалась естественной. Они были уверены, что смогут передать соответствующую информацию своей расе.

— Вы удовлетворены? — спросили Родоначальники.

— Полностью, — ответил Ринарк. — Теперь мы должны срочно возвращаться в свою вселенную. Исход следует начать как можно быстрее.

— Прощайте, Ринарк. Вероятно, когда мы встретимся вновь, вы не будете помнить о нас. Прощайте, Аскийоль. Когда мы встретимся вновь, будем надеяться, вы преуспеете в своем деле.

— Будем надеяться, — убежденно ответил Аскийоль.

Они отступили и устремились сквозь мультиверсум к кораблю, который все еще лежал на Росе.

Путник замедлил шаг у полузасыпанной песком заправочной станции. Вот и последнее творение человеческих рук, а бесконечная серая дорога ведет все дальше.

На сутулой спине громоздился внушительных размеров бесформенный рюкзак, но путник шел легко, на удлиненном, дочерна загоревшем лице пряталась улыбка, волосы и борода развевались.

Каал Йенсен, насвистывая, свернул на северную дорогу. Уже много столетий население Земли не превышало нескольких тысяч человек, что вполне устраивало такого отшельника, как он. Каал в жизни не видел снов, и этот, первый, побудил его к действиям. Дорога исчезла, вся поверхность планеты дыбилась, кружилась, бушевала. Вдруг его осенило: следует повернуть на юг. Так он и сделал и на пути присоединился к сотням семей, движущихся в том же направлении.

Боссан Глинквист, Лорд Ориона, сидел в своем офисе — части гигантского металлического города, висящего в космосе неподалеку от Центра галактики. Он достал дело Дреннера Макнира, стал перелистывать и в который раз подумал, так ли для несения его, Глинквиста, обязанностей Арбитра в Совете Лордов Галактики необходимо проводить треть сознательной жизни в столь неестественных природных условиях. Дело Макнира было трудным, оно требовало от Глинквиста полной сосредоточенности и непредвзятости. Возбудивший его человек предъявил Совету иск о нарушении закона, обвиняя Совет в ущемлении интересов небольшой группы торговцев. Из-за изменения тарифного соглашения между планетами Лэнринг и Бэйлсорн системы Клайв торговцы лишились возможности зарабатывать на жизнь и в настоящее время существовали на пожертвования граждан в одном из удаленных внешних миров. Дело серьезное. Глинквист задумчиво поднял глаза, нахмурился — и вдруг испытал мощнейшую галлюцинацию.

А чуть спустя он уже отдавал приказ, чтобы город снялся — приказ сам по себе беспрецедентный — и был направлен в систему Кассим.

В глубокой печали Аскийоль решился перенять дело Ринарка и довести до завершения замысел Родоначальников, касающийся человечества.

Флот продолжал почти неуправляемое спасительное погружение в ткань мультиверсума, минуя его слой за слоем.

Близился момент, когда Аскийолю придется отдать приказ остановить интерконтинуальный переход, выбрать какой-то уровень.

Какой из них выбрать, он понятия не имел. Конечно, он достаточно знал о мультиверсуме, однако кругозор его, в отличие от Ринарка, был скован традиционными ограничениями. Он и не подозревал, что может ожидать их во вселенной, в которой им в конце концов суждено остановиться.

В огромном мультиверсуме они были не более чем горстью брошенных семян — и многое придется им пережить, чтобы доказать свою всхожесть.

Мультиверсум — конечный, но сотканный из бесконечности — поворачивался, верша свое величественное движение в космосе.

Тем, кто мог наблюдать его извне, располагаясь за его пределами, — Родоначальникам — он представлялся надежной конструкцией, заполненной до предела. А пределы его заключали множество сущностей, множество разумных существ, не сознающих даже, что пребывают в мультиверсуме, поскольку каждый слой-континуум отделяли от других слоев своеобразные прокладки между слоями.

Местами могучая конструкция надламывалась; осколки ее пролетали сквозь измерения, пронизывая множество вселенных, а в месте, откуда вылетел осколок, оставался вакуум. В целом же вселенные не ведали друг о друге, не сознавали, что являются лишь частью фантастически сложной конструкции. Они не сознавали ни своего собственного предназначения, ни предназначения, ради которого и был сотворен мультиверсум.

Осознали лишь избранные — а тех понимали лишь немногие.

Так, спасаясь бегством из своей уже не существующей галактики, человечество начало великий исход в новый пространственно-временной континуум, пробило барьеры измерений и наконец вошло в новую вселенную.

Этим свершением Человек открыл новую эпоху своей истории.

Но Аскийоль Помпейский был уже не просто человеком. Он стал множеством людей и. значит, совершенством. Теперь и быть не могло лучшего командира человеческого флота, лучшего наставника, направляющего человечество. Ибо Аскийоль стал Новым Человеком Взор его проникал во множество измерений, распространялся за непреодолимые для его сотоварищей пределы; он знал, чем может со временем стать человечество, если сделает над собой усилие.

Аскийоль Помпейский — капитан, поставленный самой судьбой, ниспровергатель границ, нашедший покой в отрешенности, — прервал печальные размышления и открыл глаза — осмотреть ведомый им флот.

Он увидел на экране громадный космический караван Там были лайнеры и боевые звездолеты, катера и летающие заводы, корабли всех родов и назначений; они заключали в себе исправно функционировавший аппарат развитого общества. Там были корабли разных конструкций, замысловатых и бесхитростных, но один узел был общим для всех них — устройство интерконтинуального перемещения.

Аскийоль запретил себе размышлять, почему Ринарк решил отстать, остаться в гибнущей вселенной. Но и сейчас — как бы ему хотелось, чтобы этого не произошло! Он лишился уверенности, которую сообщали ему воля, дух, да и само присутствие Ринарка. Теперь же и Ринарк, и его воля остались в прошлом, и Аскийрль был вынужден черпать силу лишь в самом себе — или погибнуть.

А если он погибнет, перестанет быть собой, угроза гибели самого человечества непомерно возрастет Значит, заключил он, его выживание и выживание человечества связаны.

Не прошло и двадцати четырех часов относительного времени после того, как флот покинул родную вселенную, когда Аскийоль решил, что они остановятся в следующей вселенной, какой бы та ни оказалась, и отдал приказ: «В 18.00 деактивировать блоки интерконтинуального перемещения».

Ровно в 18.00 флот прервал падение в бездны измерений и оказался у одного из окраинных рукавов незнакомой галактики, не ведая, с чем там придется столкнуться и какие опасности могут их ожидать.

На борту административных кораблей обрабатывали поступающие данные.

Была составлена карта новой галактики; оказалось, что по строению та совсем незначительно отличается от их собственной Это не удивило Аскийоля: каждый слой мультиверсума лишь ничтожно мало отличался от соседнего.

Космовидцы обследовали ближайшие солнца и планеты; телепаты отыскивали признаки разумной жизни. В случае успеха им надлежало попытаться оценить отношение разумной жизни к беженцам — нарушителям, пересекающим в данный момент рубежи ее галактики. Методика этих исследований была одной из тех, которым научили Аскийоля шаарнцы.

На флангах флота располагались большие космические линкоры Галактической Полиции; теперь, когда флот на фантастической скорости прорывался через россыпи солнц, окаймлявших эту спиральную галактику, на полицию были возложены функции боевого охранения.

Пространство вокруг заливал неясный свет, в нем темными пятнами проплывали бесчисленные корабли флота. Дальше мрак сгущался, там слабо поблескивали звезды. Излучаемый кораблями свет был подобен кружащейся, ускользающей из зрения туманности, безостановочно движущейся к недостижимой цели.

Но Аскийоль видел не только это: он видел мультиверсум.

Да, теперь ему приходилось делать над собой усилие, чтобы сосредоточить внимание на какой-то одной плоскости, сколь бы пространна она ни была. А стоило позволить вниманию рассеяться, и он испытывал ничем не омраченное удовольствие, пребывая одновременно на всех плоскостях и чувствуя в непосредственной близости все находящееся в ныне занимаемой им области мультиверсума.

Он будто существовал там, где сам воздух изукрашен самоцветами и огранен, искрится и оживает мириадами цветов, вспыхивает, мерцает, кружится водоворотом — чем и прекрасен.

Да, мультиверсум во всей своей цельности был куда более захватывающим зрелищем. Здесь Аскийоль мог видеть не только свой флот и удаленные звезды, он видел другое: чем бы ни разделялось пространство, оно заполнено до предела. Мультиверсум плотно набит жизнью и материей: здесь не было и дюйма пустоты. Вакуум ощущался, если воспринимать слои по отдельности; когда же слои воспринимались как одно целое, не оставалось места ни для никчемного вакуума, ни для мрачного небытия. Всё было заодно — все возможности, все воплощения…

Аскийолю пришлось оторваться от своих ощущений, когда над лазерным экраном тревожно завыла сирена.

На экране появилось лицо. Отекшее и обрюзгшее, с тяжелой челюстью полицейского. Лорд Галактики, начальник Департамента полиции.

— Слушаю, Лорд Морден.

— Аскийоль… — даже теперь, когда Аскийоль получил практически неограниченную власть, Морден не мог заставить себя называть Аскийоля «князь», поскольку Галактический Совет не успел вернуть ему лишенный теперь смысла титул. Он вздохнул и встревоженно сообщил:

— Наши всевидцы и телепаты получили важную информацию. Мы нашли разумный вид, который, по-видимому, обнаружил наше вторжение в данный пространственно-временной континуум, и вступили с ним в контакт. Судя по всему, это цивилизация, достигшая стадии космических путешествий.

— Как они реагировали на наш прилет?

— Пока определенности нет — телепаты, приноравливаясь к их сознаниям, столкнулись с трудностями…

— Естественно — чтобы понять отличный от людей вид, требуется время. Когда поступят более точные сведения, дайте мне знать.

Морден поневоле щурился, глядя на изображение Аскийоля. Его будто составляли несколько наслаивавшихся изображений, каждое из которых образовывалось различными сочетаниями цветов. Выглядело это так, словно лицо Аскийоля прикрывали красочные непрозрачные маски, проложенные с обеих сторон белой бумагой. Изображение, которое Морден считал подлинным, было слегка сдвинуто в сторону относительрю этих множественных изображений и казалось точнее сфокусированным. Но и по нему он отнюдь не сразу узнал бы того, кого помнил циничным, деятельным, легко поддающимся переменам настроения молодым человеком, которого он несколько лет назад лишил титула и власти. Теперь перед ним был худой угрюмый мужчина с лицом падшего ангела, ожесточившийся под бременем ответственности, с проницательным взглядом, устремленным куда-то в пространство и, казалось Мордену, мало что замечающим.

С привычным чувством облегчения Морден отключил связь и передал распоряжение Аскийоля команде космовидцев.

Аскийоль решил до поступления дальнейшей информации не напрягать сознания, пытаясь вступить в прямой контакт с новым видом. Пока было рано: надо дать ясновидцам время для сбора всех возможных данных, и только затем придет время заняться проблемами контакта.

Он не мог забыть предупреждения Родоначальников о том, что некоторые разумные расы весьма склонны относиться к человечеству с бессмысленной враждебностью, но надеялся, что форма жизни, существующая в этой новообретенной вселенной, примет их дружелюбно и позволит осесть где бы то ни было. На случай, если разумная жизнь окажется враждебной, флот был оборудован всем необходимым для боевых действий или, если дело примет плохой оборот, бегства. Он уже распорядился разблокировать антинейтронные пушки, а это разрушительное оружие оставалось неотразимым. Насколько знал Аскийоль, потоку антинейтронов не мог противостоять ни один известный тип щитов и экранов. Флот уже изготовился к сражению. Теперь оставалось лишь ждать.

И Аскийоль переключился на обдумывание других вопросов.

Посадка на новые планеты этой галактики и их освоение были задачами куда менее трудными, чем выполнение долга преемственности, возложенного на них Родоначальниками.

Человечество казалось Аскийолю цыпленком, еще не вылупившимся из яйца. Оно благополучно существует в скорлупе, знать не зная о том, что находится за ее пределами, а пробиваясь через барьер измерений, отделяющий его вселенную от других, оно одновременно вырывается из своей тесной оболочки к пониманию мультиверсума и подлинной природы вещей…

Но едва вылупившийся цыпленок, думал Аскийоль, может считать, что главное дело своей жизни он уже сделал: скорлупа разбита, целый мир предстал перед ним во всей своей сложности. И тут он обнаруживает, что существуют и двор фермы, и деревня со всеми их бесчисленными опасностями. Обнаруживает, что он — всего-навсего птенец и, чтобы дожить до зрелости, должен учиться выживанию и соответственно действовать.

А вероятная судьба среднестатистического цыпленка, усмехнулся Аскийоль, известно какая. Он прикидывал, много ли других рас продвинулось достаточно далеко за время существования мультиверсума. Выживет в лучшем случае лишь одна, и теперь в этой роли должно выступить человечество, поскольку, если оно не докажет Родоначальникам своего первородства, их место останется незанятым. Мультиверсум вновь распадется на хаос энергий, из которых он и был когда-то сформирован Родоначальниками.

И тогда смерть и мерзость запустения затопили бы пространство. Волны случайного смыли бы все сущее, и мультиверсум, лишенный надзора и управления, погиб бы. Погибло бы все, что Родоначальники и их творения считали разумным!

Именно эта убежденность и заставляла его неизменно следовать главной своей цели. Его раса не должна погибнуть, она должна выжить и вырасти, должна обрести свою многообещающую судьбу, удивительное свое право первородства. Его раса должна преемствовать Родоначальникам, и времени для этого оставалось совсем мало.

Достаточно ли?

Аскийоль не знал. И не знал, как узнать, когда исчезнут Родоначальники. Значит, он должен попытаться втиснуть столетия эволюции в кратчайший возможный срок. Не знал он и того, позволит ли ему человечество продолжать свою миссию, коль скоро непосредственная угроза миновала. Теперь, когда тайное воздействие Родоначальников прекратилось, человечество может упустить свое право первородства, а следовательно и лишиться всего с таким трудом достигнутого из-за одного-единственного непродуманного или продиктованного страхом решения.

Уже теперь кое-кто во флоте оспаривал его лидерство, сомневаясь в его системе взглядов и мотивах действий. Нетрудно понять: импульсом к сомнениям и подозрительности были одновременно испытываемые человеком ощущения спасения и довлеющего рока. Без них он переставал задумываться, с ними — переставал действовать. Аскийоль знал — выход в том, чтобы воспользоваться этим импульсом. Но как?

Без положенного уведомления на лазерном экране возникло лицо Мордена. Он смотрел в пустоту, предпочитая не видеть раздражающее глаза изображение Аскийоля.

— Здешняя разумная форма, очевидно, готовит нападение на нас, — с нажимом проговорил он.

Итак, случилось худшее — и угрозу надо встретить лицом к лицу.

— Что вы предприняли? — спокойно спросил Аскийоль.

— Вооруженные силы приведены в состояние боеготовности. Жизненно важная часть флота защищена энергетическими экранами — корабли администрации, корабли-фермы, корабли-заводы. Я отдал приказ переместить их в центр боевого порядка, коль скоро без них нам не выжить.

Вокруг них сгруппированы пассажирские лайнеры. Третий эшелон составляют все боевые корабли, в том числе и частные, если они надлежащим образом вооружены. Операция прошла безукоризненно, если не считать нескольких неподчинившихся, с ними до сих пор трудности. Сейчас мы перестраиваемся так, чтобы со всех сторон прикрыть ваш корабль.

Аскийоль глубоко вздохнул и задумчиво произнес:

— Благодарю вас, Лорд Морден. По-видимому, вы сделали всё, что в силах человеческих.

Мордену казалось, что голос Аскийоля, как и облик, порождал какие-то внутренние, отдаленные волны-отголоски, прокатывающиеся мимо и позади него.

— Какие меры прикажете принять в отношении неподчинившихся?

— Я совещался с остальными членами Совета Галактики, и мы пришли к решению, которое представим на ваше утверждение.

— В чем оно состоит?

— Если называть вещи своими именами, в том, чтобы объявить закон о чрезвычайном положении утратившим силу и аннулировать его, коль скоро главная опасность миновала.

Вся история человечества должна бы удержать вас от силовых решений. Наделяя меня и себя диктаторскими полномочиями, вы тем самым допускаете их сохранение и тогда, когда перестали действовать обстоятельства, заставившие к ним обратиться. А ведь мы не прибегали ни к чему похожему на принуждение или силу уже несколько веков!

— Аскийоль, сейчас нет времени для дебатов!

Аскийоль помедлил. Да, сейчас важнее всего выжить…

— Что ж, ладно. Воспользуйтесь своими полномочиями, заставьте неподчинившихся выполнять приказы, но только если вы уверены, что не допускаете злоупотреблений властью, ибо это не укрепит нас, а ослабит.

— Известное дело. Спасибо.

Аскийоль, подавленный и обеспокоенный, наблюдал, как флот перестраивается в громадную сферу, в центре которой находился его видавший виды корабль — ядро в невиданно толстой скорлупе.

Адам Роффрей был психопатом, бунтарем против всего и вся, ненавистником государства и порядка.

Он мрачно наблюдал, как вокруг перестраивается рой кораблей, но сам не касался пульта и не отвечал на загорающиеся на экране сигналы. Массивная голова, казавшаяся еще больше в обрамлении густой черной бороды и нечесаных волос, была упрямо и дерзко вздернута. Он принципиально отказывался стронуться с места и знал: он в своем праве.

Ему не раз удавалось обходить либеральные законы своей галактики, поскольку гражданские права были разнообразны и запутанны. Его, свободного гражданина, не могли заставить участвовать в войне, даже в контакт с ним власти могли вступать лишь с его разрешения. Вот он и не сдавал позиций, и плевать хотел на настойчивые звонки.

Когда же без всякого разрешения на его лазерном экране появилась полицейская физиономия Лорда Мордена, Роффрей лишь саркастически улыбнулся. И сказал вроде бы беспечно — он всегда так говорил, независимо от серьезности заявления:

— Пустой номер, Морден. На победу нечего и надеяться. У противника фантастическое численное превосходство. Ваш Аскийоль вынуждает человечество совершить самоубийство. Будем голосовать?

— Нет, — отрезал Морден. — Не будем. На период чрезвычайного положения действие всех гражданских свобод может при необходимости приостанавливаться. Вам остается лишь подчиниться решению Аскийоля и Совета Галактики. Аскийоль лучше знает, что делать.

— Аскийоль не знает, что лучше делать мне. Единственная лошадка, на которую я когда-либо ставил, — это я сам, зарубите себе на носу!

Лорд Морден взглянул на ухмылявшегося с лазерного экрана чернобородого гиганта и нахмурился:

— Роффрей, флот не покинет ни один человек! Во-первых, это слишком опасно, во-вторых, если мы хотим выжить, нам следует сохранять сплоченность и организованность…

Последние его слова адресовались уже пустому экрану. Морден развернулся вместе с креслом и крикнул проходившему офицеру:

— Наружное охранение — в боевую готовность! Возможна попытка отлета. Пресечь ее!

— Какими средствами, Лорд Морден?

— Силой, если другого выхода не останется, — ответил Морден, чем до глубины души потряс офицера, никогда за всю свою службу не получавшего подобного приказа.

Адам Роффрей всю жизнь был антиобщественным элементом.

Его образ жизни не вписывался в рамки закона, и сейчас он отнюдь не собирался уступать требованиям общества. Не флот это, а жалкие щепки, считал он, и нечего здесь ошиваться. Ему претила дисциплина, обязательная в сложных космических сражениях; ему претило, что странные противники человечества одержат победу; ему претил сам факт его личного участия. Не в его это характере — личное участие.

Так что он отключил энергетическую блокировку антинейтронного орудия и приготовился к запуску. Но стоило ему немного отдалиться от флота, вдогонку за ним рванулись несколько канонерок ГП, поднятых по тревоге Морденом.

Роффрей поскреб заросший подбородок, почесал заросший лоб, потянулся заросшей рукой к кнопке «форсаж». И на полной мощности — ходу от догонявших кораблей, от флота, в неведомое пространство неведомой вселенной.

Он был готов воспользоваться и этим ничтожным шансом, лишь бы никто не покушался на его драгоценную свободу.

А вот диковинный его корабль — на первый взгляд неуклюжая старая громадина, космический баркас, прикидывающийся торговым кораблем, но оснащенный, как линкор, — не мог оторваться от кораблей ГП на длинной дистанции. Те уже догоняли его.

Что-то бурча себе под нос, Роффрей задумался.

Был, конечно, верный способ уйти от сиюминутной опасности, а заодно и от вражеской угрозы: на экранах уже можно было различить сферические корабли гигантской вражеской эскадры, направлявшейся из космических глубин к флоту, который покинул Роффрей.

Но хотя ему уже приходил в голову этот способ — много раньше и в иных обстоятельствах, — воспользоваться им было в высшей степени небезопасно.

Пугало единственное — воспользуйся он им, и впредь ему не увидеть ни единого человека.

А решиться на что-нибудь следовало немедленно.

Его корабль, как и все остальные в громадном космическом караване, был оборудован блоком интерконтинуального перемещения, позволявшим проходить сквозь измерения. Он давно позаботился узнать все что смог о многомерном пространстве и о том, что там находится. И внезапно он понял, куда ему нужно.

Мысль эта вынашивалась в глубинах этого мятежного сознания годами. Теперь Роффрею хотелось лишь, чтобы его вынудили ею воспользоваться.

Корабли ГП были уже близко, в динамике ревел их предупредительный сигнал. Он пробежался по клавишам компьютера, не спуская глаз с надвигающихся хищных силуэтов.

ГП подлетали все ближе, а оба построившихся в боевые порядки флота остались далеко позади. Он видел там слабые всплески странных огней на экране. Ему стало не по себе, он с удивлением отметил, что к испытываемому им удовлетворению примешивается чувство вины — он оставил поле битвы. Трусом Роффрей не был, просто у него дело поважнее.

Бросив взгляд на уравнения, горевшие на экране компьютера, он потянулся к сделанному на скорую руку пульту управления блоком интерконтинуального перемещения. Толкнул рычаг — и корабли ГП совершенно неожиданно растаяли вдали. А на их месте, будто из затемнения, появилась новая декорация — громадные слепящие солнца, на которые больно было смотреть.

Еще раз он испытал непередаваемое чувство, с которым проваливаешься сквозь измерения мультиверсума.

Стоило ему снова тронуть рычаг, растаяли и солнца, их сменил холодный вакуум, а его — непонятная мешанина алых и серых газов… Роффрей проскакивал сквозь измерения, слои, пронизывал вселенную за вселенной, испытывая лишь легкое подташнивание и свирепую решимость.

Корабли ГП за ним не последовали, вероятно, для них важнее оказалось помочь человеческому флоту.

А он мчался сквозь пространство — да и сквозь время и промежуточные измерения; он устремлялся вспять, туда, где в его родной вселенной раньше был край галактики. Он располагал всеми необходимыми пеленгами и, стоило ему пройти один уровень, мчался через остальные с безудержной скоростью.

Он знал, куда должен попасть, а вот удастся ли это, оставалось под вопросом.

Аскийоль Помпейский наблюдал на экранах за битвой с ощущением, близким к беспомощности. Он отдавал лишь главные приказы Мордену, который непосредственно руководил военными действиями.

— Все ли возможное я делаю? — терзался он. — Не слишком ли благодушен к тому, что обнаружил?

Ему не составляло труда руководить флотом; сознание его сочетало гибкость и твердость, а физический облик внушал благоговейный страх соплеменникам. И все же какая-то его частица испытывала душевный дискомфорт, как если бы он был составной картинкой-загадкой, недосчитывающейся последнего фрагмента, а потерянный кусочек совершенно недостижим, что и причиняло танталовы муки.

Он чувствовал, что фрагмент этот существует где-то в мультиверсуме — возможно, иное разумное существо, с которым он мог бы поделиться мыслями и пережитым. Аскийоль был почти уверен — существо это есть, но не здесь — и не знал, как его найти. А без него он, Аскийоль, не ощущал себя цельным. Он чувствовал, что исправно выполняет свои обязанности, но не прогрессирует. Был ли в том особый замысел Родоначальников? Или они допустили просчет?

Сначала ему казалось: дело в утрате Ринарка, это из-за нее он испытывает ощущение незавершенности. Но утрата была им осознана, он помнил о ней и по мере возможности ограждал сознание от мыслей о гибели Ринарка. Нет, не хватало чего-то другого. Так чего же?

Он склонился к экрану, наблюдая за боем.

Порядок флота расстроился после того, как из космоса внезапно обрушилась новая волна атакующих, вооруженная смертоносными энергоизлучателями.

Нападавшие не обладали защитой от антинейтронных орудий, но в целом обе стороны находились практически на одном уровне развития технологии. Чужаков было больше, а то, что они сражались на своей территории, защищая ее, удваивало их превосходство. Это-то и беспокоило Аскийоля.

Но никаких решительных действий он еще предпринять не мог. Оставалось только ждать.

И снова, пока Морден из кожи вон лез, отражая последнее нападение и организуя контратаку, Аскийоль устремил свое сознание в глубь мультиверсума, вступив в контакт с командованием чужаков. Если те не примут предложенного мира, он постарается добиться хотя бы перемирия.

К его удивлению, чужаки согласились.

Да, у войны была альтернатива, единственная, о которой они с удовольствием повели бы переговоры.

Какая?

Игра, ответили те. Сыграйте с нами в Игру, победителю достанется все.

Правда, у Аскийоля возникли некоторые подозрения насчет условий Игры, и он ненадолго задумался. Тут были и «за» и «против»..

В конце концов он согласился и вскоре наблюдал, как вражеские корабли отступают назад, в пустоту.

С некоторым трепетом он сообщил Мордену о своем решении и ждал результата. Неожиданный поворот противоборства с чужаками обескуражил Лорда Мордена. Войну он понять мог, такое — нет, во всяком случае, не сразу. Все психологи, психиатры, физиологи и люди подобных профессий были в приказном порядке собраны на борту громадного корабля, переоборудование которого уже заканчивалось.

Отныне, по словам Аскийоля, сражение следовало выигрывать отсюда, силами этого единственного — и невооруженного! — корабля.

С той поры как Аскийоль лишь ему известным способом провел переговоры с командованием чужаков, он стал недоступен, разве что время от времени отдавал странные приказы.

В частности, об Игре. Что это за Игра, недоумевал лорд Морден, где в качестве Игроков требуются психологи? Что там за головоломную электронику монтируют в громадном зале, переделанном из трюма корабля-завода?

«На победу у нас один-единственный шанс, — сказал ему Аскийоль. — К тому же шаткий, но если мы научимся играть, шанс все-таки есть».

Морден вздохнул. Ладно, подготовка к Игре, на худой конец, даст им время для перегруппировки и оценки повреждений. А повреждения велики. Две трети флота выведено из строя. Корабли-фермы и корабли-заводы работали на полную мощность, снабжая флот необходимым. И все же было введено жесткое рационирование, люди получали лишь жизненно необходимый минимум. Эйфория от удачного побега сменилась у большинства мрачным отчаянием.

Вскоре Роффрей уже сутулился в кресле пилота, сверяясь с разложенной на пульте звездной картой. Она не соответствовала теперешнему положению Призрака, но это дело поправимое. Узнать планеты можно и по описаниям, даже если координаты их изменились.

Уиллоу с Толфрином занимались уборкой — и выглядели они уже получше. Помещение корабля было довольно запущенным, не блистало чистотой, и пахло в нем, как в мастерской, — машинным маслом, горелой резиной, немытым пластиком, старой кожей. Хозяина это вполне устраивало.

Роффрей нахмурился — не любил он общества.

— Больно уж я становлюсь уступчивым, — пробурчал он.

В последний момент он занервничал: что-то ждет их на Росе?

— Мы готовы! — сказал Толфрин.

Роффрей включил главный двигатель корабля и стартовал. Пролетая над городом, он испытывал искушение спалить его до последнего камня, но удержался. Когда корабль вышел на орбиту, он уже полностью успокоился и перебирал в голове варианты перелета на Рос. Рос занимал теперь самое удаленное от двойной звезды положение, его будто умышленно отделили от остальной системы.

Рос больше любой другой планеты Призрака противоречил самой логике космоса и существовал вопреки всем законам. Кроме того, на Росе, прозванном, как помнилось Роффрею, Рваной Жалостью, располагались немыслимые ущелья. Именно там двое мужчин стали сверхразумными. Но Мери, бедная Мери, что помогла им, — она обрела там лишь безумие.

Вернулась ли она туда в попытке предъявить счет за преследовавшее ее безумие? Или безумие и толкнуло ее туда? Быть может, ему удастся разобраться.

А планета вырастала с каждой минутой. Экраны заполнило изображение уродливого шара, его крапчатой атмосферы, его непрерывных переходов из света в мглу, его черных пятен и наихудшего из всего — ущелий. Те угадывались не по виду, скорее по невидимости. Если же что-то на месте этих жутких провалов и было, то что-то недоступное человеческому глазу.

Роффрей решительно направил корабль вниз, во взбалмошное гравитационное поле Роса, прямиком к неприветливой поверхности, дыбившейся внизу словно море расплавленной лавы, непрестанно изменявшейся и неуловимой, как адское наваждение.

Что ж, гравитация здесь, по-видимому, была не больше обычной, приборы продолжали исправно работать. Он постарался снизиться как можно более плавно, сосредоточив на этом все внимание; Уиллоу и Толфрин, устрашенные зрелищем, затаив дыхание о чем-то шептались.

Он нахмурился, соображая, что же напоминает тревожащий этот мир. И вспомнил. В тот единственный раз, когда он видел Ринарка и Аскийоля, он испытал похожее ощущение: их облик был неуловим, будто тела существовали одновременно на различных и равно недоступных человеческому глазу уровнях.

Но облик людей был прекрасным, а это место — зловещим.

Зловещим!

Это слово полностью завладело им. И вдруг, на какую-то секунду, он ощутил тепло, удовольствие, наслаждение, такие острые, но и такие преходящие, будто за эту секунду он успел прожить целую жизнь…

Непонятно, в чем дело. И разбираться не время: безумное сумасбродство гравитации Роса швыряло корабль как щепку. Роффрей вложил в пилотирование все свое мастерство, он проскальзывал почти над самым огненно-мглистым варевом поверхности, пытался — и безуспешно — вглядеться в ущелья; все приборы работали исправно, но лишь немногие давали разумные показания; на лазерном экране теперь не было ничего, кроме беснующейся поверхности.

Может быть, Мери, как и Ринарк, пыталась найти Родоначальников? Что влекло ее назад, в мир, превративший ее в безумную?

И тут он заметил на экранах корабль — корабль в окружении до боли раздражающей светомглы. Хозер седьмой модели, на котором улетела Мери. Судя по показаниям энергодетектора, его двигатель работал. Значит, корабль либо только что совершил посадку, либо готовился к взлету. Нужно срочно садиться!

Роффрей торопливо снизился, посадил корабль рядом с хозером, кляня невесть почему возросшую гравитацию, которую едва-едва удалось скомпенсировать. Пальцы в перчатках кинжалами вонзились в кнопки, он попытался вступить в контакт с хозером при помощи лазерной связи.

— Есть кто-нибудь на борту?

Никакого ответа.

Теперь и Уиллоу с Толфрином, склонившись за спиной Роффрея, всматривались в экран.

— Корабль, по-видимому, только что прибыл, — сказал Роффрей.

Им это мало что говорило, да и ему, как он понял, немногое. Слишком уж он полагался в своих надеждах на благоприятное стечение обстоятельств.

Он стал действовать лазерным локатором, сканируя со всей возможной тщательностью пространство. Странные изображения запрыгали на экранах, исчезая так же быстро, как и появлялись. Жестокий, нелепый, сумасшедший Рос, его тошнотворные утесы и ужасная мгла, непостижимые и противоестественные ущелья…

Поразительно, как здесь смогли уцелеть люди. И тем не менее смогли. Аскийоль и Мери — живые тому свидетельства. Но легко понять, как тут сходили с ума, и трудно представить, как сохраняли разум. Это был поразительный, неоформившийся, бурлящий, страшный мир, излучающий в своем непрестанном и бурном движении жестокую злобу и гибельный гнев.

Мери вполне могла исчезнуть в одном из ущелий или затеряться на какой-то мрачной тропе. Когда Роффрей оторвался от экрана и открыл ящик со скафандрами, губы его были плотно сжаты.

— Если мне понадобится помощь, я свяжусь с вами, — сказал он, подбирая валявшийся шлем. — Если вам понадобятся скафандры — они здесь. — Уже подходя к подъемнику, Роффрей добавил: — Я оставлю связь включенной. Увидите что-нибудь, любые следы Мери — дайте мне знать. И не отключайте сканнеры.

— Вы что, с ума сошли — выходить здесь из корабля! — не сдержался Толфрин.

— Не ваше дело, — грубо отрезал Роффрей, опуская щиток шлема. — Не встревайте. Если выяснится, что я погиб, можете распоряжаться кораблем, как сочтете нужным. Я пойду посмотрю, что там, в хозере.

Выбравшись из шлюза, он спустился прямо в яму с желтой жидкостью, а та, стоило в нее ступить, внезапно обернулась светящимся утесом. Под ногами было что-то скользкое и трясущееся.

Губы пересохли, кожа на лице вдруг сделалась хрупкой и растрескалась. В глазах все плыло, двоилось и троилось. Но более всего угнетала Роффрея тишина. Все инстинкты подсказывали ему, что жуткие изменения на поверхности Роса должны сопровождаться шумом. А шума не было, и это еще более усиливало ощущение кошмара.

Когда собственный его корабль уже потерялся из виду, Роффрей наконец добрался до хозера и увидел: внешний люк настежь распахнут. Оказалось, открыт и внутренний люк. По всему кораблю клубился какой-то газ, но в кабине он обнаружил, что пилот был здесь совсем недавно. В блокноте, валявшемся рядом с дисплеем, нацарапаны буквы, значки. Не понять что, — но писала их рука Мери!

Беглый осмотр всего корабля ничего не дал. Роффрей торопливо спустился в шахту воздушного шлюза и снова оказался на поверхности. В непрестанной смене пламени и мглы трудно было что-нибудь разглядеть, она выматывала нервы. Но он заставил себя невидящими глазами высматривать безумную женщину, которая могла уйти куда угодно.

Из мглы внезапно выступили две фигуры и так же внезапно были поглощены ею.

Роффрей был уверен, что узнал одну из них. Окликнул — ему не ответили. Попробовал подойти — но никого больше не было в изменчивой туманной мгле.

И тут в шлемофон ворвался пронзительный крик:

— Аскийоль! О Аскийоль!

Роффрей был в смятении. Голос Уиллоу Ковач… Разыскивал ли Аскийоль его? Погиб ли флот? Если так, почему эти двое не отозвались на его оклик?..

— Аскийоль, вернись! Это я, Уиллоу!

Но Роффрей хотел разыскать Мери-путаницу, Аскийоль его не интересовал. Он бежал, продираясь сквозь сонмы галлюцинаций, сквозь призрачные тела, беззвучно обрушивающиеся на него, через бирюзовые туннели, ведущие к розовато-лиловым горам. Попадались места с ничтожной гравитацией, где он почти летел, но чаще его собственный вес казался ему неподъемным, пригибал к изменчивой поверхности. Он едва передвигал ноги, удерживать отяжелевшее тело стало почти невозможно. И тут голос — не понять, из шлемофона или нет, голос, который он узнал с замиранием сердца:

— Тепло, тепло, тепло… Где теперь? Здесь… но… дайте мне вернуться… Дайте… — голос этот принадлежал Мери.

Потрясенный, он остановился. Во рту пересохло, лицо окаменело. Он весь дрожал, ожидая, что услышит голос вновь, потом слабо спросил:

— Мери, где ты?

Это было как в страшном сне, где угрожает опасность, а скрыться нельзя, где каждый шаг словно отнимает последнюю каплю энергии и все отпущенные тебе мгновения…

— Мери! — прохрипел он опять.

Ответ пришел, но не сразу и не скоро:

— Продолжай идти! Не останавливайся. Не останавливайся…

Он не знал, к нему ли были обращены эти слова или нет, но решил, что им лучше последовать.

Его уже качало от усталости, он падал, казалось, на его плечи накалилась вся планета, а он обратился в Атланта, сгибающегося под ее невыносимой тяжестью.

Он крикнул.

Ворвался голос Уиллоу: «Аскийоль! Аскийоль!»

Что происходит? Все так перепуталось… Он не мог сосредоточиться, едва не терял сознание. В глазах прояснилось, и он увидел: несколько крохотных человечков снуют по планете, которую он держит в руках. А он становится все громаднее, громаднее, громаднее…

Крикнул снова; в ушах эхом отозвался глухой рев.

Сердце будто в бешеном ритме колотилось о ребра, он задыхался, но продолжал бороться, карабкаясь по изогнувшейся поверхности планеты, цепляясь за нее чуть ли не ногтями. Он был громадней гиганта, куда больше крохотной этой планеты — и одновременно был блохой, продирающейся сквозь сахарный сироп и вату.

Он рассмеялся, уже теряя разум.

Рассмеялся — и резко оборвал смех, пытаясь ухватиться за тонкие ниточки рассудка, сплести их воедино… Сейчас он стоял в области с малой гравитацией, и все казалось нормальным — настолько, насколько может быть нормально на Росе.

Он вгляделся в окружающую мглу и увидел — рядом стоит Мери. Побежал к ней.

— Мери!

— Аскийоль!

Это была Уиллоу Ковач — в старом скафандре Мери.

Он замахнулся, готовый ударить ее, но гримаса разочарования на женском лице остановила его. Прошел дальше, мимо, передумал и вернулся.

— Уиллоу, я знаю: Мери здесь… — он вдруг осознал, в чем дело. — Боже мой, конечно. Время здесь искривлено и перекручено, здесь можно увидеть все, что бы ни случилось в любой момент прошлого — или случится в будущем!

Из светомглы выступила еще одна фигура. Толфрин.

— Я не мог связаться с вами из корабля. Там какая-то женщина. Она…

— Это иллюзия, приятель. Быстро на корабль!

— Идемте со мной. Это не иллюзия. Она сама взошла на корабль!

— Показывай дорогу, — сдался Роффрей.

Уиллоу решила остаться, отказывалась тронуться с места. После долгих уговоров ее, сопротивляющуюся, пришлось нести к кораблю на руках.

Женщина, о которой говорил Толфрин, лежала на полу кабины, так и не сняв скафандра. Роффрей склонился над ней, поднял лицевой щиток.

— Мери, — сказал он негромко. — Мери, благодарение Богу!

Та открыла глаза — огромные, добрые, некогда светившиеся умом. И сейчас первые несколько мгновений они были разумны, глядели недоверчиво и понимающе. Потом это выражение исчезло, губы зашевелились, пытаясь что-то сказать, но их искривила идиотская ухмылка…

Роффрей устало выпрямился, его пошатывало. Движением левой руки подозвал Уиллоу: — Помогите ей освободиться от скафандра. Мы уложим ее на койку.

Уиллоу глядела на него с ненавистью:

— Там Аскийоль… Вы мне помешали.

— Если бы Аскийоль там и был, ты ему не нужна. Ты по-прежнему цепляешься за него, жалеешь, что в свое время не последовала за ним. А теперь слишком поздно. Зря это все, Уиллоу, он для тебя потерян навсегда!

— Стоит ему увидеть меня, я ему снова буду нужна. Он меня любил!

— Хватит, лучше помоги мне, — нетерпеливо сказал Роффрей Толфрину.

Толфрин кивнул, они стали освобождать Мери от скафандра.

— Уиллоу, — сказал Роффрей, не отрываясь от дела, — сейчас Аскийоля здесь не было. Вы видели сейчас то, что произошло когда-то давно. Другим, кого вы видели, был Ринарк, но он-то умер! Понимаете?

— Я видела его. Он слышал, как я его звала!

— Возможно. Не знаю. Успокойтесь, Уиллоу. Мы летим обратно, к человечеству — если получится и если флот еще существует. Там вы Аскийоля и увидите.

Движения, которыми Толфрин стягивал с тела Мери космическую броню, стали судорожными, он стиснул зубы, но ничего не сказал.

— Вы возвращаетесь к людям? Но вы же говорили… — не унималась Уиллоу.

Необычное у нее выражение лица, подумал Роффрей. Страсть и погруженность в себя.

— Мери нуждается в лечении. Единственное место, где она его получит, — то, откуда я прилетел. Поэтому я туда и собираюсь. Да и вас это, должно быть, устраивает.

— Устраивает, — подтвердила она. — Конечно, устраивает.

Роффрей подошел к иллюминаторам и задернул их шторками, чтобы глаза не раздражал вид поверхности Роса. Появилось ощущение некоторой безопасности.

Вдруг заговорил Толфрин:

— Что же, Уиллоу, мне делать нечего. Ты все прояснила. Впредь я тебя беспокоить не буду.

— Лучше не стоит, — она обернулась к Роффрею. — А что до вас и всех прочих мужчин, то знайте: я женщина Аскийоля, и, когда мы вернемся во флот, вы это увидите!

— Не беспокойтесь, — ухмыльнулся тот. — Вы не в моем вкусе.

Уязвленная Уиллоу вскинула голову, длинные волосы рассыпались по спине:

— Вы очень любезны.

Роффрей улыбнулся Мери — та сидела на койке, пуская слюни и тихо напевая, — и подмигнул ей.

— Вот ты в моем вкусе, — сказал он добродушно.

— Эго жестоко, — резко заметила Уиллоу.

— Она — моя жена, — снова улыбнулся Роффрей, и тут Уиллоу приоткрылся краешек того, что скрывали улыбчивые глаза и усмешка.

Она отвернулась.

— Пора нам улетать, — заявил Роффрей. Теперь, собравшись с мыслями, он хотел вернуться, не теряя времени.

Он понятия не имел, долго ли Мери пробыла на Росе. Может, несколько минут реального времени, может — сотню лет по меркам Роса. Да он и не позволял себе зацикливаться на этом. Запретил он себе и задумываться о глубине психического расстройства Мери: немного терпения, и психиатры флота предоставят ему всю информацию, какую сочтут нужной. Оставалось лишь ждать и наблюдать.

Он подошел к Мери. Та отпрянула, продолжая не то бормотать, не то монотонно напевать что-то, большие глаза ее были странно расширены. Бережно и нежно уложил он ее на койку, пристегнув для безопасности ремнем. Как ни больно было Роффрею, что она его не узнавала, он что-то замурлыкал под нос, с улыбкой на лице забрался в кресло пилота, дернул рычаг, кое-что подрегулировал, щелкнул нужными тумблерами — и вскоре мурлыканье его потонуло в мощном гудении двигателей.

В отблесках пламени они устремились прочь от Отлученных Миров — в глубины нематериальной пустоты. Старт был до того легким, пронеслось у Роффрея, будто корабль подталкивала дружеская рука…

Убежденный в необходимости каждого своего шага, Роффрей шел вспять сквозь слои измерений, стремясь вернуться в то пространство и время, где он оставил флот человечества.

По сравнению с тем, каким Роффрей помнил его, флот сильно поредел. Он все еще был велик — беспорядочное скопище кораблей, разбросанное на тысячи миль, куда ни посмотришь, — и все больше походил на грандиозную свалку металлолома; патрулирующие его линкоры ГП выглядели китами, охраняющими стаю разномастных рыб.

В центре флота, вблизи от видавшего виды корабля Аскийоля (его было легко распознать по чуть расплывающимся «несфокусированным» очертаниям) располагался громадный корабль-завод, борта которого, как гербы, украшали буквы «G»[3]; это озадачило Роффрея.

Патруль ГП сразу же связался с ним.

К собственному удивлению, встретивший его почти сердечный прием Роффрей воспринял не без удовольствия. ГП эскортировали его к стоянке под боком у корабля-завода с буквами «G» на бортах.

Пока Роффрей встраивался в очередь кораблей, на лазерном экране возник человек в чуть мешковатом мундире, отличавшемся от униформы остальных ГП лишь знаками различия; его неприветливая физиономия заурядного полицейского выражала удивление. Левый рукав украшала широкая повязка с той же буквой «G».

— Привет, Лорд Морден! — сказал Роффрей с веселой дерзостью.

Уиллоу поразилась: какая же уверенность в себе, какое самообладание должны быть у этого бунтаря, чтобы он выглядел таким спокойным и безмятежным!

Лорд Морден иронически ухмыльнулся:

— Доброе утро. Значит, наш беглец надумал вернуться и помочь… И где же изволили пропадать?

— В спасательной экспедиции, выручал уцелевших на Призраке. — Роффрей являл воплощенную добродетель.

— Не верю я вам, — откровенно признался Морден. — Но это неважно. Главное, что вам удалось то, о чем никто и думать не смел. Как только мы соберем данные, я снова свяжусь с вами. В нашем деле пригодится любая помощь, даже ваша. Роффрей, мы ввязались в плохую игру и чертовски близки к поражению… — Он внезапно замолчал, видно, брал себя в руки. — Ладно, если у вас на борту есть пассажиры, следует зарегистрировать их в соответствующих службах. — Он отключился.

— Что все это значит? — спросил Толфрин.

— Понятия не имею, — сказал Роффрей, — но скоро выясним. Ясно, что Мордену что-то известно. Вероятно, флот пострадал от такого же нападения, какому подверглись и мы. Что ж, зато теперь порядка здесь вроде бы больше. А война или что там у них происходит, видно, ведется другими средствам.

Уиллоу Ковач, убаюкивающая Мери, легкими движениями стирала струйку слюны, вытекающую изо рта безумной. У Уиллоу началось сердцебиение, подвело живот, руки и ноги ослабли — теперь она очень боялась предстоящей встречи с Аскийолем, но не сомневалась: он остался ей верен.

Роффрей заблокировал рычаги управления и прошел в корму, взглянув на женщин с высоты своего роста, — чувственное бородатое лицо его осветилось легкой улыбкой. Стянул костюм, поддетый под него комбинезон и остался в простой стеганой куртке из бордовой синтекожи и некогда белых брюках, заправленных в высокие кожаные ботинки.

— Как там Мери?

— Не знаю, — сказала Уиллоу. — Она явно не в своем уме, но вот безумие у нее какого-то особого свойства… Чего-то я тут не понимаю.

— Может, доктор разберется, — сказал Роффрей, похлопывая Уиллоу по плечу. — Надо бы соединиться с главной конторой, займешься, Толфрин? Посылай общий вызов, пока не выйдешь на нее.

— Ладно, — отозвался тот.

Худшее, что было, — подумал Роффрей, глядя на распростертую жену, — это все заполнивший красный, нет, кроваво-красный цвет. Да, точно — кроваво-красный. Почему он так страшно на нас подействовал? И что сделал с Мери?

Роффрей почесал в затылке. Он не спал с тех пор, как покинул флот. Накачался стимуляторами и все равно чувствовал, что необходимо просто выспаться. Но это позже.

Стоило Толфрину связаться с кораблем регистратуры (в ее задачи входила систематизация данных обо всех участниках экспедиции, с тем чтобы облегчить управление обитателями планеты, если в конце концов удастся заселить какую-нибудь планету), как оттуда передали, что в скором времени на корабль Роффрея будет направлен чиновник.

— Нам нужно что-нибудь вроде психиатра, и срочно. Сможете помочь? — спросил Роффрей.

— Обратитесь на корабль-госпиталь, хотя вряд ли вам повезет.

Роффрей связался с кораблем-госпиталем. От дежурного врача проку не было:

— Нет, боюсь, что психиатра для жены вам не найти. Если вы нуждаетесь в медицинской помощи, мы поставим ее на очередь. Мы перегружены, с ранеными и то управиться не можем…

— Но вы обязаны ей помочь! — заорал Роффрей.

Спорить доктор не стал. Отключился, и все.

Озверевший Роффрей раскрутился в кресле. Уиллоу и Толфрин обсуждали недавнюю стычку с вражескими кораблями.

— Этих канцелярских крыс ничем не пробьешь, — чертыхался Роффрей. — Ничего, я добуду помощь для Мери, даже если придется дойти до самых верхов.

— А что вы думаете насчет наших недавних галлюцинаций? — вздохнул Толфрин.

— Думаю, мы испытали на себе силу одного из видов оружия чужаков, — ответил Роффрей. — Возможно, то, что мы перенесли на Росе, повысило нашу восприимчивость к галлюцинациям.

— Оружие… Да, конечно, это оружие.

Звякнул сигнал коммуникатора. Толфрин ответил.

— Регистрация, — зазвучал бойкий голос. — Не возражаете, если я поднимусь на борт?

Вошел веселый, очень аккуратно одетый человечек с добрыми глазами на бледном лице и с «делом» под мышкой. Его катерок заякорился у воздушного шлюза, который человечек проскочил быстрее, чем они опомнились.

— По-видимому, вы — капитан Адам Роффрей, — прошепелявил он, задрав голову и разглядывая чернобородого гиганта.

Роффрей в легком недоумении взирал на него сверху вниз:

— По-видимому, я.

— Вот и славно. И, значит, вы снялись вместе с остальным человечеством примерно две недели назад — естественно, по относительному времени. Не знаю, много ли прошло с тех пор по вашему исчислению. Не всегда удается, переходя из одного измерения в другое, сохранить обычное течение времени, хорошо бы это помнить.

— Постараюсь, — ответил Роффрей, так и не определив, является ли сказанное человечком вопросом или утверждением.

— А эти трое?..

— Мисс Уиллоу Ковач, ранее проживавшая на Мигаа…

Коротышка зацарапал что-то в блокноте; при упоминании Мигаа вид его стал куда более чопорным. В галактике, откуда они прибыли, Мигаа пользовался вполне определенной репутацией.

Остальное досказала Уиллоу; Толфрин сообщил данные о себе.

— А та дама? — поинтересовался чиновник.

— Моя жена, доктор Мери Роффрей, рожденная на Земле, в девичестве Ищенко, антрополог, исчезла с Голунда из Кольца в четыреста пятьдесят седьмом по галактическому базовому времени, отбыла из системы Призрак совсем недавно. Все подробные данные о ней вплоть до момента исчезновения вы найдете в ГП. Я передал их полиции, как только она пропала. Как обычно, там ничего не сделали.

Чиновник нахмурился, бросив быстрый взгляд на Мери:

— Состояние здоровья?

— Безумна, — спокойно ответил Роффрей.

— Излечима, нет?

— Излечима! — слово это прозвучало холодно и грубо.

Крохотный чиновник покончил со своей писаниной, всех поблагодарил и уже собирался откланяться, когда Роффрей остановил его:

— Подождите минутку. Вы не расскажете мне о том, что произошло здесь с тех пор, как я улетел?

— С удовольствием, если это не займет много времени. Не забывайте, я человек занятой и маленький, — хихикнул коротышка.

— Незадолго до того, как мы прилетели сюда, — начал Роффрей, — у нас вышла драчка с какими-то чужими кораблями, были галлюцинации и все такое. Вы знаете, в чем дело?

— Неудивительно, что леди стала безумной! Неподготовленные люди смогли противостоять такому давлению на психику, это само по себе удивительно! Увидите, я всем коллегам об этом расскажу! Вы же герои! Вы выдержали «бешеный раунд»!

— Да уж, конечно, герои хоть куда… Так что же произошло?

— Согласитесь, я всего лишь мелкий служащий, мельче и найти трудно, и все же, насколько я могу понять, вам достался «бешеный раунд». Тут дело вот в чем, — затараторил он. — Стоит кому-нибудь из наших отбиться от флота, его тут же атакуют чужаки и заставляют участвовать в, как мы это называем, «бешеном раунде», который не предусмотрен даже во встречах настоящих Игроков. Считается, что нам и подавно с ним не справиться.

— Да что же это за Игра?

— Собственно, я и сам толком не знаю. Обычные люди в Игре не участвуют, только Игроки на Игровом корабле. Знаете, на нем такая большая буква «G». Не из тех она игр, в которых я хотел бы поучаствовать. Мы называем ее Багряной Игрой: обычно чужаки так расстраивают нам мозги, что все кажется окрашенным в цвет крови. В нее играют психологи и все, кто как-то связан с психологией, их называют Игроками…

— И часто в нее играют?

— Практически все время. Неудивительно, что я превратился в комок нервов, да и все остальные тоже. Гражданские свободы временно отменены, пищевой рацион сокращен… Сейчас-то как раз перерыв, но это ненадолго. Может, чужаки приходят в себя после небольшой победы, которую вы над ними одержали.

— Кто знает Игру во всех подробностях?

— Аскийоль, конечно, но с ним почти невозможно увидеться. К шлюзу его корабля подпускают только людей из ближайшего окружения, да и тех не всегда. Вы могли бы попробовать поговорить с Лордом Морденом, но и к нему пробиться не так-то легко: он и царь, и бог, и воинский начальник, в каком-то смысле еще хуже Аскийоля.

— Морден уже проявил заинтересованность в разговоре с нами, — усмехнулся Роффрей. — Но все равно мне надо бы пообщаться с Аскийолем, а заодно расспросить его и об Игре. Ну что ж, спасибо и на этом.

— Польщен! — восторженно пискнул коротышка.

Стоило чиновнику исчезнуть, Роффрей подошел к коммуникатору и попробовал связаться с кораблем Аскийоля. Для того чтобы пробиться к нему, пришлось преодолеть чуть не дюжину чиновников.

— Я Адам Роффрей, прямо с Призрака. Можете меня принять?

В ответ прозвучало краткое согласие; на экране Аскийоль не появился.

— А меня вы с собой возьмете? — взмолилась Уиллоу. — То-то он удивится! Я ведь так долго этого ждала… Он предсказывал, что мы встретимся вновь, и был прав.

— Конечно, — кивнул Роффрей и взглянул на Толфрина. — Он ведь и ваш друг тоже. Хотите с нами?

Толфрин покачал головой:

— Я останусь и постараюсь выяснить немного подробнее, что здесь творится. — Он бросил на Уиллоу долгий, слегка театральный взгляд и отвернулся. — Пока.

— Дело ваше, — отозвался Роффрей. Подошел к аптечке, достал шприц и ампулу с транквилизатором, набрал шприц и сделал Мери укол в руку.

Затем он и Уиллоу покинули катер и на реактивных торпедах добрались до корабля Аскийоля.

Внешний шлюз ждал их, и его створки сомкнулись, как только они вошли; но внутренний люк так и не открылся. Загорелся только экран внутренней видеосвязи, и они услышали голос, вежливый и далекий, голос, отдававшийся каким-то ни на что не похожим эхом, ускользавшим от слуха.

— Говорит Аскийоль. Чем могу вам помочь?

Уиллоу, которую скафандр сделал неузнаваемой, потерянно молчала.

— Я Адам Роффрей, только что прибыл с Призрака с тремя пассажирами на борту.

— Вот как? — в голосе Аскийоля не было и следа интереса.

— Одна из этих троих — моя жена, вы знали ее как Мери-путаницу. Она помогла Ринарку на Призраке. — Роффрей сделал паузу. — Она и вас направила на Рос.

— Я благодарен ей, хоть мы и незнакомы.

— Я пытался связаться с психиатрами флота, но ничего не вышло. — Роффрею пока удавалось говорить спокойно. — Не знаю, куда они подевались, а состояние жены крайне тяжелое. Вы можете помочь?

— Они сейчас полностью задействованы в Игре. Мне очень жаль. При всей моей признательности к вашей жене главным приоритетом должно быть человечество. Мы не можем освободить никого из психиатров.

Роффрей был в бешенстве. Хоть на какой-то отклик он все-таки надеялся.

— И вы даже не посоветуете, как ей помочь?

— Нет. Вам придется довольствоваться своими силами. Возможно, удастся получить помощь от какого-нибудь врача.

Роффрей с отвращением отвернулся, собираясь уйти. Его остановил вновь зазвучавший голос Аскийоля:

— Я предлагаю вам как можно скорее связаться с Лордом Морденом.

Голос умолк окончательно.

И тут впервые заговорила Уиллоу. Смертельно бледная, она произнесла слово, так, будто это слово — последнее, что ей суждено произнести:

— Аскийоль!

Так, ни с чем, они и вернулись на корабль Роффрея.

Мери мирно спала под действием транквилизатора, но Толфрин исчез. Они не стали ломать себе голову, гадая, куда тот делся, — молча присели на койку Мери, подавленные, погруженные в свои мысли.

— Он стал совсем другим, — разочарованно вздохнула Уиллоу. — До него никак не достучаться. Видно, его совсем не трогает, что о нем думают остальные. Если на то пошло, он больше предан этим таинственным созданиям, с которыми вступал в контакт, чем своим друзьям, да и всему остальному человечеству…

Роффрей показал глазами на Мери:

— Его не волнует ничего, кроме своей так называемой «миссии». Этой единственной цели он готов подчинить и принести в жертву все что угодно. А я понятия не имею, насколько она оправданна. Знал бы — мог бы с ним спорить и не исключено, что согласиться.

— Может, Полу удастся с ним поговорить. Мне надо прийти в себя. Так хотелось сказать ему, кто я… Может быть, я еще наберусь храбрости.

— Пока подождите. Сначала выясним, что нужно от меня Мордену.

Роффрей потянулся к пульту управления, включил экран:

— Лорд Морден?

— Морден слушает, — и на экране появилось лицо Лорда Галактики; при виде Роффрея по нему пробежала смутная тень:

— Я как раз собирался связаться с вами. В соответствии с результатами предварительной проверки вы и Толфрин включены в состав Игроков.

— Какого черта, Морден? Мне это до лампочки! Поговорите с Толфрином, а мне о больной жене надо заботиться.

— Толфрин уже здесь, — лицо Мордена осталось невозмутимым. — Дело важное, хотя вы можете и не отдавать себе в этом отчета. Речь идет о войне не на жизнь, а на смерть, в которой мы участвуем. Я уполномочен непосредственно Аскийолем мобилизовать любого мужчину, который, на мой взгляд, поможет нам победить. Мы с вами уже достаточно намучились. Так вот, я наделен властью приговорить к высшей мере любого, виновного в нанесении урона нашей безопасности. Давайте-ка на Игровой корабль, и быстро! Если откажетесь, будете доставлены силой. Вам ясно?

Роффрей отключился, не ответив.

Демонстрируя явное неповиновение, он остался у ложа Мери. Все говорило о том, что физическое состояние ее улучшилось, но каким окажется ее сознание, когда она очнется от вызванного лекарством сна, он не представлял.

Вскоре последовало предупреждение о прибытии двух офицеров ГП, и почти сразу же их катер причалил к его кораблю. Полицейские угрожали в случае необходимости взломать шлюз и войти через пролом. Он впустил их.

— Что изменит лишняя пара рук? — спросил Роффрей.

— Любой мужчина, который может отразить вражеское нападение, будь он хоть одноруким, нужен для Игры. Вот и все, что нам известно, — ответил старший.

— Но я не… — Роффрей осекся, не он был хозяином положения.

Полицейский заговорил с подчеркнутым нетерпением:

— Вы, по-видимому, сами не понимаете, капитан Роффрей, но вам совсем недавно удалось сделать невозможное. Вы отразили комбинированную атаку, ментальную и физическую, десяти вражеских кораблей; большинство людей не смогло бы противостоять и одному.

Другой подхватил:

— Это дорогого стоит. Сами подумайте — мы чертовски близки к поражению. В первых же атаках чужаки разделали нас в пух и прах. Мы, последние остатки человечества, должны держаться плечом к плечу и сотрудничать во имя общего блага. Вот единственное, чем вы можете помочь супруге в нашем долгом полете. Неужели вам не ясно?

Нет, упрямца Роффрея это отнюдь не убедило. Им и сейчас руководил некий атавистический импульс, неизменно побуждавший его держаться подальше от стада — а заодно подальше от закона — и полагаться исключительно на собственную инициативу и сообразительность. Но у него хватило ума ограничиться легким кивком и словами:

— Что же, я подчиняюсь, но мне придется обратиться к Лорду Мордену. — Он оглянулся на Уиллоу: — Если Мери станет хоть чуть хуже, дай мне знать.

— Конечно, Адам.

— Ты побудешь с Мери, чтобы за нее можно было не беспокоиться?

— Само собой. Но пока действует транквилизатор, у меня есть еще одно дело.

— Да, я понимаю.

Он подошел к полицейским и вместе с ними направился к выходу.

Игровой корабль был крупнее большого линкора и выглядел более функциональным, хотя и чуть менее удобным. Да он и не пытался притворяться боевым кораблем. На борту царила сосредоточенная тишина, так что, когда они шли коридором, ведущим к каюте Лорда Мордена, перестук их шагов отдавался особенно гулко.

Вот и надпись, жирными черными буквами прямо на белой двери: «Лорд Морден, заместитель руководителя Игры. Личные апартаменты».

Полицейские, сопровождавшие Роффрея, постучали.

— Войдите!

Они оказались в каюте, сплошь заставленной приборами.

Некоторые Роффрей узнал — энцефалограф, оптограф-проектор, аппаратура для оценки мозговой активности, способности к визуализации образов, коэффициента умственного развития и тому подобного.

За письменным столом, по другую сторону от Мордена, в удобном кресле сидел Толфрин; оба стиснули руки — Толфрин на коленях, Морден на пустой столешнице.

— Садитесь, Роффрей, — сказал Лорд Морден, будто и не слышал о пресловутом неповиновении Роффрея приказам. На первый взгляд он полностью владел собой. Пожалуй, даже слишком, подумал Роффрей и на какой-то миг посочувствовал Мордену: разве не в таком же состоянии находится он сам?

Он сел — но не раньше, чем вышли ГП, и сразу перешел к делу:

— Ну, что у вас там?

— Я как раз объяснял Толфрину, насколько важно участие вас обоих в этом проекте, — бодро сказал Морден. — Вы готовы сотрудничать с нами на первой стадии испытаний?

— Да, — Роффрей почти поддался напору Мордена.

— Отлично. Нам предстоит точно установить, какие именно качества вашей психики позволили нанести поражение флоту чужаков. Не исключено, конечно, что вам просто повезло или что благодаря неподготовленности к воздействию на ваше чувственное восприятие и непониманию его природы вы оказались психологически более подготовлены к отражению атаки. Ответ мы узнаем позже, а пока, с вашего позволения, я сначала резюмирую недавние события.

Слова Мордена зазвучали резче и быстрей:

— Как вам известно, мы вошли в эту вселенную несколько недель назад и почти сразу столкнулись с ее обитателями. Здешняя раса, как и можно было ожидать, относится к нам как к захватчикам. Это достаточно справедливо, на их месте мы, естественно, вели бы себя точно так же. Но они и не попытались оценить наш военный потенциал, вступить с нами в переговоры или по крайней мере приказать нам удалиться. Они сразу напали. Мы понятия не имеем даже о том, как эти чужаки выглядят. Вы сами видели, насколько быстро они организовали нападение на наш флот, куда раньше, чем у нас появилась хоть какая-то возможность обратиться к ним и рассказать, почему мы тут оказались.

— А что произошло после того первого и единственного боя, который я видел?

— Еще несколько. Мы потеряли массу всевозможных кораблей. В конце концов Аскийоль доступными ему средствами вошел с ними в контакт и заверил, что мы вполне удовлетворимся, если заселим одну или несколько непригодных для них планет и будем жить в дружеском соседстве с ними. Но это их, видимо, не устроило. Тем не менее они выдвинули альтернативу открытым военным действиям.

Он вздохнул и взмахом руки указал на нагромождение приборов.

— Мы не учли господствующий здесь тип общественного сознания. Оно основано на кодексе поведения, ряд положений которого весьма труден для нашего понимания.

Смысл его, если говорить привычным нам языком, в том, что статус отдельной личности или группы определяется их способностью к военной игре, в которую в этой галактике играют веками. Мы называем ее Багряной или Кроваво-красной Игрой, поскольку один из главных их «видов оружия» — это способность так запутать наше чувственное восприятие, что мы испытываем единое сенсорное ощущение — кроваво-красного цвета. Думаю, вы с этим уже столкнулись.

Роффрей кивнул:

— Ну ладно, а для чего чужакам эта Игра, кроме того, чтобы сбить нас с толку? И как в нее играют?

— Мы думаем, чужаки пришли к выводу, что им следует положиться на более хитроумное оружие, чем энергетические пушки или что-нибудь в этом роде. Мы, если пожелаем, можем и дальше воевать с ними нашим традиционным оружием, что и делали вначале, но оно дало бы нам мало шансов на победу. Их оружие наносит, с их точки зрения, больший урон, чем смерть. Они обращают вас в безумца. Если бы вы умерли, вас просто сбросили бы со счетов. А если вы остаетесь в живых, но не годитесь как боец, то истощаете наши ресурсы и во многих отношениях становитесь обременительным. И это далеко не всё. Есть жесткие, сложные правила, с которыми вам придется ознакомиться по мере продвижения.

— А что на кону? — спросил Роффрей.

— Если мы выиграем достаточно раундов Игры, не прибегая к обычному вооружению, чужаки отдадут нам абсолютную власть в своей галактике! Так что на кону немало, капитан Роффрей. Мы ставим жизни, они — власть.

— Должно быть, они уверены в победе.

— Аскийоль считает, дело не в этом. Ясно, что сейчас они побеждают, но они прониклись такой любовью к этой Игре, что с радостью воспринимают любое разнообразие. Видите ли, для обеих сторон Игра непроста: у тех возникают дополнительные сложности из-за незнания наших способностей, восприимчивости, психологии и так далее, и в этом мы равны. В других отношениях, скажем в опыте Игры, преимущество на их стороне.

— А мы каким боком здесь нужны?

— Мы надеемся, что вы послужите нашим главным козырем в борьбе за победу. Ваш корабль — единственный с человеческим экипажем, которому когда-либо удалось отразить этот фантастический удар. Так или иначе, есть у вас нечто необходимое нам для победы над чужаками!

— Но вы не знаете, что именно?

— Да.

— Оно, это нечто, есть у каждого из нас, или отражать атаку может только тот, кто от природы обладает соответствующей защитной способностью, в чем бы она ни состояла?

— Вот это мы и собираемся выяснить, капитан Роффрей. Потому мы подвергнем обследованию вас обоих. Хотя кораблем управляли вы, позади вас, насколько я понимаю, стоял Толфрин.

— Думаю, нам стоило бы опереться на моральный перевес над чужаками, — заговорил Толфрин. — Вопрос не в том, кто будет первым, кто вторым, а в престиже. Если мы победим, мы обретем в их глазах достаточный статус, и они примут наше правление. Если же проиграем… что тогда?

— Если мы проиграем, то будем совершенно беспомощны. Припасов у нас осталось так мало, что мы не можем рисковать и переходить в новую вселенную — слишком поздно. — Лорд Морден снова обращался только к Роффрею. — Вы это понимаете, капитан? На данный момент ваша жена — лишь одна из немногих жертв безумия во флоте. Но если мы не победим в Игре, все мы окажемся сумасшедшими — или мертвыми.

Доводы Мордена казались Роффрею логичными, и все же подозрения не оставляли его.

— Давайте подождем, что покажет тестирование. Тогда, может быть, и поймем, куда ветер дует. А уж потом я подумаю и решу.

Морден, поджав губы, чуть заметно кивнул.

— Как знаете, — сказал он, адресуясь, по-видимому, к столешнице. — Попросите зайти исследовательскую бригаду.

В загроможденную приборами каюту Мордена вошли трое.

Морден встал, чтобы представить их.

— Профессор Зелински, — сказал он.

От троицы отделился самый высокий, подошел к Роффрею и Толфрину, протянул пухлую руку, приветливо улыбнулся:

— Рад, что вы с нами. Похоже, вы и ваш друг смогли бы помочь нам справиться с кое-какими трудностями.

Пожав им руки, он со словами: «Познакомьтесь с моими ассистентами. Доктор Цунь» — указал на мрачного малорослого человека монголоидного типа, — «и доктор Манн», — на молодого блондина с наружностью героя приключенческого романа.

— Наслышан о вас, профессор, — хмыкнул Толфрин. — На Земле вы руководили кафедрой физиологии.

— Верно, — кивнул Зелински. — Мы начнем с банального энцефалографического исследования. Потом уложим вас спать и посмотрим, удастся ли нам добраться до подсознания. Полагаю, вы не станете возражать против такого обследования. — Он вопросительно посмотрел на Мордена, но ответа не последовало.

— Да, — сказал наконец Роффрей, — если только оно не предусматривает промывания мозгов.

— Сейчас, знаете ли, пятый век после войны, а не до нее, — резко парировал Зелински.

— Мне кажется, девиз Аскийоля и Лорда Мордена: «На охоту ехать — собак кормить», — проворчал Роффрей, усаживаясь в приготовленное для него доктором Цунем кресло.

На Мордена замечание не произвело никакого впечатления, наверно, он его и не слышал. Привычка Роффрея укрываться за цитатами была частью его архаичной манеры поведения. Мери как-то упрекнула его, что он сознательно затемняет свои намеки и читает старые книги единственно с целью выудить непривычную цитату и запустить ею в тех, кого не любит или презирает. Роффрей согласился и добавил: одна из граней привлекательности Мери в том и состоит, что она хотя бы понимает смысл его слов.

Роффрею без предисловий нахлобучили на голову тесный шлем из какого-то стекловидного сплава. Он терпеть не мог такие штуковины, да и всю эту музыку на дух не выносил. Дайте срок, обещал он себе, я им покажу, что значит независимость… — с этой мыслью он и уснул.

Такие вот мысли и переживания позволили ученым добыть немало интересной информации — но, увы, абсолютно бесполезной с практической точки зрения.

Профессор Зелински, просмотрев материал, собранный во время сна Роффрея и Толфрина, остался невозмутимым.

— Все это, естественно, требует более детального анализа, — резюмировал он, пожав плечами.

— К чему вы пришли? — спросил Морден.

— Честно говоря, я не вижу однозначного объяснения, почему им удалось то, что не удавалось никому из остальных. Обоим интеллекта не занимать, а Роффрей в этом отношении — человек совершенно выдающийся, но, в сущности, они лишь незначительно отклоняются от нормы. Естественно, дело это тонкое, мы понимаем, и все же Роффрей — не единственный психопат среди человечества, да и не единственная личность с высоким коэффициентом умственного развития, — Зелински закончил тираду вздохом.

— Но у них великолепная память на чувственный опыт, — горячо добавил доктор Манн. — Они, во всяком случае, помогут усилить состав команды.

— Секундочку, — раздался скрипучий голос Цуня; он отключил электроды и раскладывал свое оборудование по ящикам. — Я согласен, что каждый Игрок, которого нам удается привлечь, необходим, но эти люди вот-вот помогут нам разобраться, как победить чужаков. На что мы и надеемся, так ведь, профессор?

Зелински ответил:

— Этот проект полностью истощает все наши силы, Цунь. Для вашего чрезмерного оптимизма нет ни малейших оснований, как нет их и у вас, Манн. Мы сможем проанализировать результаты обследования, только покончив с более срочной работой, а ее невпроворот. Тем временем, — он адресовался уже к Мордену, тот восседал в кресле, по мере сил изображая на сотканной из морщин и шрамов физиономии полицейской ищейки беспристрастность и компетентность, — полагаю, этих людей целесообразно ввести в наш регулярный состав. Не стоит задерживать их, пока мы не изучили результатов. Пусть себе тренируются.

— А вы уверены, что они хорошо сработаются с остальной командой? — спросил Морден, поднимаясь из-за стола.

— А почему нет? — Зелински указал на дверь. — Вы знаете, какая там атмосфера с этим О’Хара, да и со всеми прочими… Ни один из них не является, в вашем понимании, нормальным. Каждый из наших теперешних Игроков — невротик по определению. Нормальным людям не под силу выдержать такое напряжение, и уж тем более нормальные люди не смогут дать сдачи. Участвуя в Игре, мы рассчитываем на необычные физиологические и психологические модели.

— В Толфрина я верю, — сказал Морден, — он куда более восприимчив к убеждению. А вот Роффрей — прирожденный нарушитель порядка. Я-то знаю, имел с ним дело не единожды.

— Значит, дайте ему какое-нибудь важное поручение и не вмешивайтесь, — Зелински снял датчик оптографа с подлокотника кресла Роффрея. Тот заворочался, но не проснулся. — Такой уж он человек, что ему всегда надо быть в действии — и знать, что на каждое свое действие он решается сам.

— Да, таких, как он, отродясь не бывало, — скривился Морден, прохаживаясь мимо Роффрея и поглядывая на своего антагониста сверху вниз.

— Вот и не указывайте ему, — чуть улыбнулся Зелински. — Речь ведь идет об особого рода эгоцентричности, что заставляет человечество прогрессировать. Это относится и к Ринарку, и к Аскийолю — информация, которой они располагают, подчас неверна, и все же они добиваются лучших результатов, чем мы с вами.

— В каком-то смысле да, — неохотно согласился Морден.

— Именно в том смысле, который нам сейчас жизненно необходим, — Зелински говорил уже на ходу, исследователи торопились уйти. — Мы прикомандируем пару человек присматривать за ними.

— Когда Роффрей заупрямится, за ним и вся наша чертова полиция не усмотрит, — обреченно вздохнул Морден.

Ему нравился Роффрей, но, как он понимал, он-то Роффрею не нравился. Поразмыслив, Лорд пришел к успокоительному выводу — Роффрею вообще никто не нравится, кроме собственной жены. Какая жалость, что она нашлась, думал Морден.

Зелински с ассистентами не разгибаясь корпели над результатами обследования. Манна, толкового и искусного исследователя, уже стала тяготить рутинная работа. Во время перерыва за кофе он сказал Зелински:

— Профессор, у меня тут кое-что стало вырисовываться. Скорее всего смысла в этом нет, но вынести на обсуждение, пожалуй, стоило бы…

Зелински, не одобрявший склонности Манна к теоретизированию в рабочее время, нетерпеливо перебил:

— О чем вы?

— Да вот, судя по анамнезу, и Толфрин, и Роффрей были на планете, называемой ими Рос, это «решетчатая планета» в Отлученных Мирах. Отдельные ее части существуют в различных континуумах, так же как это, по-видимому, происходит с Аскийолем. Не могло ли случиться, что эта планета оказала на них некое специфическое воздействие? Или, скажем, если они выдержали испытание на Росе, сохранив разум, — а помните, жену Роффрея оно превратило в безумную, — то в результате они стали более приспособлены к борьбе с чужаками?

Зелински сделал последний глоток кофе и задумчиво приложил палец к влажным губам:

— Не исключено, в этом что-то есть. Я скажу вам, на что обратить внимание. Разберитесь досконально в свободное время и представьте мне доклад с вашими соображениями.

— Где ж его взять, свободное время! — воскликнул Манн, впрочем, польщенный: одобрение Зелински само по себе было редким событием.

— Ну, не обязательно же спать все отведенные на это шесть часов, — спокойно прокомментировал Цунь и, ухмыляясь, вернулся к работе.

Их рассадили по трое, каждую тройку — перед экраном, воспроизводившим то же, что было изображено на громадном экране над головами. Просторный зал затемнен, светились только шкалы приборов и экраны. Под экранами, что поменьше, располагались два ряда по шесть совсем маленьких. Морден ввел Толфрина и Роффрея в комнату и вполголоса объяснил им назначение экранов. Роффрей слушал и приглядывался к окружающему.

В трех секциях круглого зала были установлены экраны, перед ними сидели по трое операторы — бледные исхудавшие мужчины и женщины, державшиеся лишь на нервах и стимуляторах. На них были шлемы из стекла и металла, такие же, как на нем во время обследования. Когда Роффрей вошел, никто даже на поднял на него глаз.

— Экран над нами, как легко видеть, просто панорамный монитор, который позволяет нам наблюдать за окружающим нас пространством, — сказал Морден.

Каждая группа операторов — мы называем их Игроками — отвечает за определенный участок этого пространства, следит, не появились ли там признаки вторжения противника. Насколько мы понимаем, моральный кодекс чужаков предписывает им до начала раунда занять позиции в пределах дальности огня. Никаких иных предупреждений о скором начале нового раунда мы не получаем. Поэтому-то мы и ведем постоянное наблюдение. Можно предположить, что в Игре между собой чужаки применяют более изысканные дебюты, а этот предложен в качестве удобного нам компромисса.

При обнаружении чужаков заметившая их команда поднимает по тревоге остальных, и все сосредоточивают внимание на опасном участке. Ряды маленьких экранов регистрируют воздействие, излучаемое нами на чужаков. Они фиксируют галлюциногенные импульсы и разбиты на секции, соответствующие различным видам чувственного восприятия, мозговым волнам различных частот, импульсам эмоций, которые мы способны у себя вызвать, — страха, гнева и тому подобных. Естественно, у нас есть проекторы, усилители и трансляторы команд; поступающих от Игроков. Но главным образом все зависит от воображения, быстроты реакции, интеллекта и способности воспроизводить эмоции — способности каждого отдельного Игрока.

— Понимаю, — кивнул Роффрей, неожиданно для самого себя заинтересовавшись. — А потом что происходит?

— Многие из наших эмоций и импульсов незнакомы чужакам и не воспринимаются ими, то же относится и к нам. По нашим предположениям, половина впечатлений и ментальных импульсов, которыми нас забрасывают, не. производит желаемого чужаками действия или действует неожиданным для тех образом. Но те же трудности испытываем и мы.

Эти люди, — он показал глазами на тройки у экранов, — участвуют в Игре достаточно долго и поэтому могут распознать, эффективны посылаемые ими психоимпульсы или нет, могут защищаться от наиболее опасных для нас воздействий. Как бы то ни было, сейчас победа в Игре во многом зависит от того, в какой степени мы можем оценить и проанализировать, что работает, а что нет. То же самое, конечно, можно сказать и о чужаках. Вы, к примеру, испытали галлюцинацию в виде чудовищного зверя, которая потрясла не только ваши инстинкты, высвобождая страх, панику и так далее, но и вашу способность к логическому мышлению, поскольку вы знали, что подобный зверь не может существовать в вакууме космического пространства…

Роффрей и Толфрин кивнули.

— На такого рода эффекты чужаки и рассчитывают, хотя общее развитие последних событий научило их действовать куда более изощренно, работать непосредственно на подсознании — все, что вы испытали после того, как у них не получилось с образом зверя. Соответственно и наши психологи собирали до последней крохи информацию, которую давал им каждый раунд, пытаясь составить четкое представление, какие воздействия наиболее разрушительны для подсознания чужаков. В этом смысле, как я уже говорил, мы находимся в абсолютно равных условиях: наш мозг столь же чужд им, как и их — нам.

Таким образом, главная цель в Багряной Игре — найти правильный импульс, способный разрушить то, что мы называем чувством собственного достоинства, силой характера, уверенностью в себе…

Морден тяжело вздохнул.

— О потерях можете судить сами, если я скажу, что в палатах корабля-госпиталя только мужчин и женщин, скорчившихся в позе утробного плода, — две сотни.

— Что за мерзкие методы! — содрогнулся Толфрин.

— Такие слова забудьте, — оборвал его Морден. — Стоит вам немного поучаствовать в Игре, и понятие моральных ценностей потеряет для вас всякий смысл Чужаки помогают нам осуществить то, к чему столетиями призывали наши философы и мистики. Помните, — «Познай самого себя», — было дело?

Он покачал головой и окинул угрюмым взглядом Игроков, с посеревшими лицами сосредоточенно наблюдавших за экранами.

— Тут-то вы и познаете себя, да еще как! И я уверен: то, что вы узнаете, не слишком придется вам по вкусу!

— Нам, меланхолику да интроверту[4], это можно бы и не объяснять, — сказал Роффрей.

— Кто бы вы ни были и как бы глубоко ни пробовали влезть в свои инстинкты, самые сокровеннейшие из них, что-нибудь отбросит вас назад — на худой конец, чувство самосохранения; с тем, что с вами могут сотворить чужаки, это ни в какое сравнение не идет, — отчеканил Морден.

— Заманчивую вы картину рисуете, — сказал Роффрей.

— Роффрей, черт вас побери, посмотрю я на вас после первого раунда! Я начинаю думать, что он может пойти вам на пользу, да еще как!

Тут к ним присоединился мужчина — высокий, худой, нервный, очевидно Игрок с некоторым стажем; они уже различали этот тип людей.

— Федор О’Хара, — буркнул он, и не думая протянуть руку. Представились и они, тоже не церемонясь.

— Вы будете под моим попечением, пока не разберетесь как следует в Игре, — сказал О’Хара. — Будете подчиняться каждому моему приказу. Противоречить мне не советую. Чем быстрее вы обучитесь, тем скорее сможете играть самостоятельно. Я понимаю, Роффрей, вы, что называется, индивидуалист. Что ж, подчиняться вам придется, только пока не овладеете Игрой — а там ваш индивидуализм будет, безусловно, весьма полезен, от таких качеств мы все и зависим.

Наша компания почти вся состоит из специалистов в различных областях психологии, но не так уж мало и непрофессионалов вроде вас, тех, кто благодаря достаточно высокому интеллекту воспринимает требования Игры почти инстинктивно. Желаю успеха и вам.

Вы поймете, что сохранить раскованность и дееспособность собственного «я» можно лишь ценой величайшего напряжения, вот, в сущности, все, чему следует научиться на первых порах. Пока вы не узнаете достаточно, чтобы атаковать врага, вам придется придерживаться оборонительной стратегии. Пусть каждый из вас запомнит — ни физическая сила, ни отвага в этой войне не стоят ровным счетом ничего. Проигравший, возможно, остается в живых, но у него нет ни единого шанса сохранить разум.

Роффрей почесал в затылке — ему уже не терпелось:

— Тогда к делу наконец!

— Да не дергайтесь, — вмешался Морден. — Начнется очередной раунд, поймете что почем.

О’Хара провел их в свободную секцию — три кресла, обычный экран, ниже — экраны поменьше. Прямо перед ними — миниатюрные блоки управления, очевидно, для работы с сенсопроекторами и другим оборудованием.

— У нас тут сложился определенный язык, во время Игры мы будем общаться друг с другом только на нем, — сказал О’Хара, водружая на голову некое подобие ермолки. — К примеру, «дай звук» означает, что в какой-то момент, когда вы сосредоточены на передаче вкусовых ощущений, я решил, что более действенным оружием против врага окажется звук. Если скажу «дай вкус», вы будете посылать вкусовые ощущения. Проще некуда, понимаете?

Кивнув, они расселись в ожидании своего первого — а возможно, и последнего — раунда Багряной Игры.

Аскийоля мало беспокоило, согласуются ли с моралью действия человечества, вторгшегося в эту вселенную и пытающегося отвоевать господство в ней у коренной расы.

— Какие там права! — ответил он Мордену, когда Лорд Галактики сообщил ему о некоторых сомнениях, тревожащих иных переселенцев. — Какие права у них? Какие права у нас? Если чужаки существуют здесь, это не значит, что у них есть какое-то особое право здесь существовать. Пусть они — или мы — докажут свои права. Посмотрим, кто победит в Игре.

Аскийоля волновало нечто более глобальное, чем конфликт из-за права собственности, как бы страшно этот конфликт ни обернулся для человечества.

У Человека была последняя возможность вступить в свое право первородства — сам Аскийоль, способный одновременно чувствовать целую вселенную, в него почти вступил, — перенять его у Родоначальников.

Он, Аскийоль, должен каким-то образом научить свою расу реализовать ее потенциал. И для этого, пожалуй, пригодятся Игроки, вернее, те из них, кто сможет выжить.

Его расе следовало перейти к следующему этапу эволюции, и переход этот должен быть настолько внезапным и резким, что правильнее было бы говорить о революции.

И ко всему — хоть это и его личное дело — ощущение собственной незавершенности; он испытывал мучительную неудовлетворенность, зная, что недостающая его часть, та, что смогла бы сделать его цельным, совсем рядом — это-то он чувствовал, — чуть не на расстоянии вытянутой руки. Но что она из себя представляет?

Печальные мысли не покидали Аскийоля.

Даже он не мог предугадать развитие событий в случае победы его расы в Игре. Конечно, он мог охватить их ход лучше, чем все остальное человечество, но в определенном смысле он пребывал в таком же временном вакууме, как и оно, и так же был совершенно не способен соотнести прошлый свой опыт с теперешним, а теперешний — с предвидимым будущим…

Да, он существовал в каждом из множества измерений мультиверсума и все же, почти как любой другой, был скован единым для всего мультиверсума измерением — Временем. Он может сбросить цепи пространства, но, как, вероятно, и все когда бы то ни было обитавшие в мультиверсуме, не избавится от иных оков — от размеренной, непреклонной, вкрадчивой поступи Времени, ибо Время не знает остановок и не терпит вмешательства, равно направленного на ускорение или замедление его.

Время изменяет все, но самое его изменить нельзя. Пространство, материальную среду завоевать, пожалуй, можно, Время — никогда. Оно несет тайну Первопричины, тайну, неизвестную даже Родоначальникам, выстроившим огромный и все же конечный мультиверсум — питательную почву, лоно для своих преемников. А должно ли человечество переживать родовые муки и наследовать Родоначальникам или нет — ключ к тайне не в этом, чувствовал Аскийоль.

Быть может, через много поколений, если каждое из них сумеет стать этапом эволюции Человека, ключ и будет найден. Только во благо ли разгадка такой тайны? Не только современники Аскийоля, но, возможно, и их праправнуки не смогут усвоить и сохранить это Знание. Ибо стоит им сменить Родоначальников, и ляжет на них долг подготовить своих преемников. Так, вероятно, и будет продолжаться, возможно, до бесконечности, но во имя какой, более великой цели?

Тут Аскийоль отбросил бесплодные мысли. Он был в определенном смысле прагматиком и не позволял себе тратить время на абстрактные размышления.

Сейчас в Игре наступило временное затишье. Возвращение корабля Роффрея и отпор, который он дал чужакам, на какое-то время привели тех в замешательство. Но у Роффрея пока не было опыта настоящего противоборства сознаний — сознаний, тому обученных, способных на самое разнузданное из вообразимых надругательств — на разрушение индивидуальности, «эго», тех самых качеств, что ставят человека над прочими животными.

На миг он подумал о Толфрине, но тут же оборвал себя — а цепочка мыслей подводила его еще к одному мучительному вопросу.

Он позволил себе на миг расслабиться, насладиться той щедрой поддержкой, что давало ему ощущение одновременного пребывания на всех плоскостях мультиверсума. Он думал: «Я подобен младенцу во чреве матери, с той лишь разницей, что знаю — я во чреве. Да и с той еще, что я младенец без некоей части и это чувствую. Что она такое? Что сделает меня цельным, довершит? Кажется, часть эта, довершив меня, тем самым довершит и себя…»

Тут, как случалось все чаще, резкий сигнал коммуникатора прервал его размышления.

Он наклонился к аппарату, не вставая с кресла, и вокруг заплясали диковинные тени, странные, полуреальные образы. Область пространства, что была заключена между ним и коммуникатором, казалось, разбрызгивалась, истекала, двигаясь судорожно и аритмично, будто вода, взбудораженная вторжением постороннего тела. Так было при любом его движении, хотя сам он полностью отдавал отчет лишь в одном — что рука его способна проходить сквозь множество предметов, почти не ощущая их.

Он мог не только видеть мультиверсум, но и чувствовать его, обонять, ощущать его вкус. Правда, в делах с чужаками прок от этого невелик: понять подлинную психологию нападающих на них нелюдей ему было почти столь же трудно, как и остальному человечеству.

Экран коммуникатора ожил.

— Слушаю, — сказал Аскийоль.

И опять Морден смотрел в сторону, чтобы избавить себя от утомительного для глаз зрелища мерцающего тела собеседника.

— Несколько сообщений, — сбивчиво заговорил Морден. — Исчез корабль-госпиталь ОР-8. Оттуда передали, что поле интерконтинуального перемещения стало неустойчивым, занялись ремонтом и вдруг… вообще исчезли. Будут указания?

— Я видел, как это случилось. Там, где они находятся сейчас, они в безопасности. Если им удастся подрегулировать свое поле, при некотором везении они смогут присоединиться к флоту.

— Роффрей и Толфрин, те двое, что так успешно отразили нападение, прошли у профессора Зелински полный цикл обследования, сейчас он обрабатывает результаты. Тем временем они обучаются Игре.

— Что еще? — Аскийоль видел, что Морден чем-то обеспокоен.

— На корабле Роффрея были две женщины. Одна из них — безумная Мери Роффрей. Другая именует себя Уиллоу Ковач. Я уже доводил до вашего сведения эту информацию.

— Да. Это все?

— Мисс Ковач просила меня кое-что передать вам. Она утверждает, что поддерживала с вами личное знакомство на Мигаа и, похоже, на Призраке. Она хотела бы, чтобы вы, если выберете время, связались с ней. Для конфиденциальных переговоров на ее корабле зарезервирована волна 50 м.

— Спасибо.

Аскийоль отключил связь, откинулся в кресле. Какая-то часть сильного чувства, которое он некогда испытывал к Уиллоу, все еще жила в нем, хотя Аскийолю и приходилось дважды изгонять его. Сначала, когда Уиллоу отказалась последовать за ним на Рос, и потом, после встречи с Родоначальниками. Теперь образ ее казался чуть расплывшимся, столько с тех пор всего произошло.

Взяв на себя управление флотом, он был вынужден отказаться от многих приятных эмоций. Не из честолюбия, нет, и не из жажды власти. Просто в его положении сознание должно быть максимально управляемым, а значит, эмоциями, которые не приносят непосредственной пользы делу, следовало пожертвовать. Он стал с точки зрения привычных человеческих взаимоотношений очень одиноким человеком.

Восприятие мультиверсума с лихвой компенсировало вынужденный разрыв человеческих контактов, и все же он предпочел бы, чтобы на разрыв идти не пришлось.

Обычно он никогда не действовал по первому побуждению, но сейчас с удивлением обнаружил, что настраивает коммуникатор на волну 50 м. И делает это с нетерпением, чуть не нервничает.

Уиллоу заметила, что экран воспрял к жизни, и стала торопливо настраивать аппаратуру. Спешила, волновалась, — а то, что в результате увидела, заставило ее на миг оцепенеть.

Потом Уиллоу немного пришла в себя, но движения стали медленнее, она как зачарованная не сводила глаз с экрана.

— Аскийоль? — голос у нее срывался.

— Привет, Уиллоу.

В лице этого человека еще проглядывали черты прежнего Аскийоля, того, что некогда с хохотом бесчинствовал по всей галактике, оставляя за собой хаос.

Она помнила беззаботного, легко поддающегося переменам настроения юношу, которого тогда любила. А тут… восседал воплощенный Люцифер, некое подобие падшего ангела; это мерцающее золотом изображение не имело никакого отношения к тому, кого она помнила.

— Аскийоль?

— Увы… — сказал он и улыбнулся; да, это был грустный и усталый падший ангел. На лице Уиллоу вспыхивала непередаваемая пляска цвета, отсветы бесчисленных изображений Аскийоля. Она отступила от экрана, плечи ее поникли. Теперь у нее осталась только память о любви.

— Не надо было мне упускать свой шанс, — прошептала она.

— Боюсь, он был единственным. Знай я это тогда, я бы, вероятно, попробовал уговорить тебя отправиться с нами. Но я не хотел подвергать твою жизнь опасности.

— Понимаю… — сказала она. — Не сговоримся, да?

Вместо ответа он стал вглядываться куда-то вдаль.

— Я отключаюсь, противник начал новый раунд Игры. Всего хорошего, Уиллоу. Возможно, нам удастся еще поговорить — если победим.

Сверкающее золото изображения уже исчезло с экрана, а она так и не нашлась, что сказать.

О’Хара обернулся к партнерам.

— Вот вам и проба, — сказал он. — Готовьтесь.

В огромном круглом зале послышалось едва уловимое гудение.

О’Хара подстроил экран — и они увидели, как корабли чужаков бороздят космос, подбираясь к их флоту. Всего в нескольких милях от флота они притормозили, сохраняя этот интервал.

Роффрей неожиданно поймал себя на мыслях о детстве, о матери, о том, как он завидовал брату и каким ему казался отец. С чего это он вдруг решил?.. Он поспешил отогнать странную задумчивость, но в сознание вползла еще какая-то шальная мысль, вызывающая легкую тошноту. Знакомое ощущение, он когда-то испытал его, но сейчас оно было куда сильнее.

— Роффрей, будьте внимательны — это начало, — спокойно сообщил О’Хара.

Нет, не начало даже — так, разминка в сравнении с тем, что последовало.

Чужаки пускали в дело все, чему их научило человеческое подсознание. Роффрей и вообразить не мог, что они накопили такой чудовищный объем информации, хотя люди-психиатры были готовы обратить против своих врагов не менее мощный арсенал подобного оружия.

Оборудование чужаков вылавливало каждую постыдную мысль и каждую нездоровую прихоть, каждое мерзкое желание, когда бы ни случились они в жизни Игроков, и, усилив стократ, вдалбливало их в сознание противника.

Контрприем, как инструктировал О’Хара, состоял в том, чтобы забыть о понятиях добра и зла, права и произвола и принимать внушаемые впечатления за то, чем они, в сущности, и являлись, — за желания и мысли, которые в определенной мере присущи любому.

Но Роффрею это давалось с трудом.

И это не всё. Используемые чужаками изощренные и мощные средства внушения делали передаваемые мысли еще и невероятно впечатляющими — настолько, что разрушалось сознание…

Теперь Роффрей едва мог разграничить зрительные и обонятельные, вкусовые или звуковые ощущения.

И болезненной сущностью каждого из них был всепроникающий, кружащийся и взвихренный, крикливый и дребезжащий, вонючий и липкий, мучительный цвет, воспринимаемый как кроваво-красный.

Сознание словно взрывалось. Содержимое его свернулось в сгустки, а те затопила кровь и агония оголенных мыслей, с которых сорвали привычные одежды предубеждения и самообмана. В мире, где внезапно очутился Роффрей, не было покоя, не было там и облегчения, передышки, надежды или спасения. Сенсорные проекторы чужаков заталкивали Роффрея во все более потаенные глубины его собственного сознания, подтасовывали то, что там было, если оно не отвечало их целям, придавая фальшивке видимость подлинника. Все его сознательные мысли были взболтаны, превращены в нечто аморфное, переиначены. Все его подсознательные ощущения маячили перед ним, как повешенные на виселице, а ледяная воля извне не позволяла отвести взгляд.

Но в глубине его сознания теплилась искорка здравомыслия, она внушала ему вновь и вновь: «Будь разумным! Будь разумным! Не поддавайся на обман! Все в порядке!» А ему к тому времени уже и в собственном голосе чудились десятки других голосов, будто он плакал, как младенец, и выл, как собака.

И все же вопреки всему, что обрушилось на него и его команду, вопреки отвращению, которое он начинал испытывать к себе и своим партнерам, искорка эта теплилась, оберегая его разум.

Именно на нее нацеливали основные свои силы чужаки, — и точно так же более искушенные по человеческим меркам Игроки стремились загасить крохотную искорку здравомыслия, еще сохранившуюся в сознании чужаков.

Никогда за всю свою историю человечество не сражалось в столь безжалостной битве, где воюющие стороны казались скорее порочными демонами, чем материальными созданиями.

Все, что мог Роффрей, — не дать погасить эту искорку, пока он, обливаясь потом, отражал боевые колонны звука, огромную гудящую волну запахов в стонущем непокое цвета.

И в такт с происходившим на поле боя кроваво-красное месиво восприятия наплывало и откатывалось, содрогалось и вздымалось во всем замученном естестве Роффрея; оно броском проскакивало нервные волокна, походя оскверняло клетки коры мозга, терзало синапсы, перемалывало тело и мозг в бесформенную, никчемную, желеобразную массу навязанных извне ощущений.

Кроваво-красное… Теперь не существовало ничего, кроме кроваво-красного визга, текучего, ледяного, зловонного вкуса и парализующего чувства предельного отвращения к себе, которое прокрадывалось повсюду, в каждую трещинку и закоулок его сознания и индивидуальности, — и ничего так не хотелось Роффрею, как отряхнуть все это, бежать куда глаза глядят.

Но он уже попался в кроваво-красную западню, и для побега ему был оставлен единственный путь — отступать коридорами времени, чтобы удобно свернуться калачиком во чреве…

Искорка вспыхнула, на момент к Роффрею полностью вернулся рассудок. Он увидел обливающиеся потом, сведенные напряжением лица коллег-операторов. Увидел искаженное судорогой лицо Толфрина и услышал его стон, увидел худую руку О’Хара на своем плече и проворчал что-то в знак благодарности. Взглянул мельком на крошечный экран, мерцающий от пляски графиков и пульсаций света.

Рука его потянулась вперед, к блоку управления, бородатое лицо породило некое подобие кривой улыбки, он заорал:

— Кошки…

…Карабкаются по вашим хребтам, рвут когтями нервы…

…Прут валы грязи. На дно, твари. Тоните!

Сами по себе слова не играли большой роли, да это от них и не требовалось, они высвобождали эмоции и впечатления собственного сознания Роффрея.

Теперь нападал уже он. И оружием были те же эмоции и впечатления, которые посылали враги. Он уже кое-что понимал в их возможной реакции: несколько впечатлений, внушенных чужаками в их атаке, были лишены смысла в сенсуальном мире Роффрея. Их он и отбрасывал силой воли назад, в чужаков, и одновременно, в страшном ритме бешено работающего сознания, занялся возведением собственной надежной защиты.

Для начала он отослал назад ощущения кроваво-красного: они, очевидно, соответствовали своеобразной разведке боем и служили основой для собственно Игры. Почему так заведено, он пока не понимал, но обучался Роффрей быстро. Чему-то он уже научился — в частности, понял, что в ходе Игры роль рассудка невелика, что оружием должен служить инстинкт. А копаться в результатах сейчас не время, позже ими займутся эксперты.

И вдруг он почувствовал, что истерия спала и в помещении стоит тишина.

— Стоп! Стоп, Роффрей! Раунд окончен, они победили. Боже, у нас и надежды не осталось!

— Победили? Я не закончил…

— Взгляните сюда.

Несколько Игроков, лишившихся разума, ползали по полу, мяукая и пуская слюни. Остальные скрючились в позе утробного плода. К ним на помощь бежали медики.

— Мы потеряли семерых. Значит, победили чужаки. Мы выбили, по-видимому, пятерых. Не так уж худо. Вы почти дожали соперника, Роффрей, но они вовремя отступили. Возможно, вам еще представится случай. Для дебютанта вы выступили исключительно удачно.

Они обернулись к Толфрину; тот был без сознания, но это не беспокоило О’Хара:

— Дешево отделался. Похоже, вырубился на минутку, всего-то и дел. Думаю, теперь, когда он побывал в Игре, на раунд-другой сил у него вполне хватит.

— Это было… мерзко, — сказал Роффрей.

Его тело было сведено напряжением, нервы расстроены, голова раскалывалась, сердце выскакивало из груди. Даже О’Хара ускользал у него из фокуса зрения.

Выглядит неважно, решил О’Хара, достал из кармана коробочку со шприцем и вкатил Роффрею укол, прежде чем тот успел запротестовать.

И Роффрей стал отходить. Усталость еще чувствовалась, но тело понемногу расслаблялось, да и головная боль стала более терпимой.

— Такая она, значит, эта Кроваво-красная Игра, — заключил он минуту спустя.

— Какая есть, — сказал О Хара.

На этот раз, думал Аскийоль, ему следовало бы лично посетить Игровой корабль, ибо наступил момент, которого он боялся.

Чужаки практически победили в Кроваво-красной Игре. Вокруг простирался изукрашенный самоцветами мультиверсум, до краев наполненный жизнью, изобилующий пульсациями энергий, но и это не радовало его; он был близок к отчаянию. А тут еще и странная боль внутри, боль из-за недостающей части, которая, казалось, находится совсем близко; да, отчаяние уже всерьез грозило овладеть им.

Он до сих пор не мог найти источник этого ощущения, но знал: тот близко. Нечто подобное ему, но стоящее на более низкой ступени развития находилось в постоянном контакте с ним, почти как мультиверсум. И он простер свое ментальное поле, зондируя мультиверсум.

Но разум заставил его оторваться от зондирования и в очередной раз сосредоточиться на неотложных проблемах. Как не раз случалось в прошлом, он установил связь с руководством чужаков. Теперь они с трудом скрывали ликование: исход Игры стал предопределенным.

Чужаки побеждали. Несмотря на неудачу с кораблем Роффрея, количество набранных ими очков катастрофически росло.

Аскийолю и сейчас было трудно разобраться в их принципе подсчета очков, но он им доверял. Мошенничество было для них немыслимо.

Он связывался с ними способом, которому его и Ринарка научили Родоначальники. В отличие от телепатии, он не основывался на чисто человеческих восприятиях — общение происходило с помощью энергетических волн; ощущать и использовать их мог только тот, кто полностью воспринимал мультиверсум. Тут не было нужды в словах, в ход шли изображения и символы. Именно в результате анализа некоторых таких символов, переданных Аскийолем психиатрам, те ухитрились изобрести «оружие» для борьбы с чужаками.

Аскийоль до сих пор не знал самоназвания чужаков, не имел даже четкого представления об их физическом облике. Но разобраться в их посланиях было достаточно легко, и это лишний раз подтверждало: в своем развитии человечество достигло критической точки.

Впереди — один-единственный раунд Игры; он и должен решить ее исход!

И тогда, если человечество откажется выполнить обусловленное решение и опять начнет активные боевые действия, оно обречено. Аскийоль знал: у его ослабленного флота нет никаких шансов выстоять.

Последние известия ничего в этом смысле не меняли. Несколько кораблей-ферм было выведено из строя, другие полностью уничтожены или разрушены еще в первых боевых столкновениях с чужаками. Во всем флоте не оставалось и двух тысяч кораблей — караван, по обычным меркам, достаточно солидный, но ведь на момент отлета из родной вселенной кораблей было около четверти миллиона!

В настроении, близком к безнадежности, он мерцающей рукой настроил коммуникатор на волну общего вещания — пора информировать свою расу о том, что он узнал и понял. С тех пор как непосредственное общение с людьми стало приносить все меньше результатов, Аскийоль прибегал к нему редко. Он начал:

— Говорит Аскийоль. Пожалуйста, выслушайте меня внимательно. Во время последнего контакта с нападающими они информировали меня: насколько они понимают, Игра практически решена, и они убеждены, что станут победителями, следовательно, наше положение весьма близко к безнадежному.

Наличных припасов хватит не более чем на месяц. Если нам вскоре не удастся высадиться в каком-нибудь пригодном для обитания мире, все вы будете мертвы.

У нас есть единственная возможность выжить, и заключается она в победе, причем решительной, в последнем раунде Игры. Чужаки уже обладают значительным преимуществом над нами и считают, что в следующем раунде смогут обеспечить себе победу.

Наши Игроки устали, больше призывать нам некого. Мы истощили не только ресурсы, мы истощили таланты. Наши ученые продолжают трудиться над разработкой новой стратегии противоборства с чужаками, но, должен вам сказать, времени осталось в обрез. Тем из вас, кто не принимает непосредственного участия в Игре и строит какие-то планы, следует скорректировать их с учетом того, что они сейчас услышали.

Игроки и все члены экипажа Игрового корабля! Я знаю, что уже много дней вы полностью отдаете себя Игре, и могу лишь просить вас: соберите последние силы! Помните, в случае победы мы выигрываем всё! Помните, в случае поражения мы всё теряем!..

Аскийоль откинулся в кресле, так и не завершив обращения, и словно вдохнул экзотические запахи мультиверсума; он увидел идеально четкие очертания своего корабля на фоне невообразимо прекрасного и полного жизни пространства; вновь ощутил ни с чем не сравнимое чувство идентичности с другим созданием. Где оно? В этой ли вселенной, в другой ли?..

И продолжил:

— Сам по себе исход Игры мне безразличен, что бы ни думали многие из вас. Тем не менее я вовсе не безразличен к своему долгу — повести мой народ сначала в безопасное место, а затем — на более высокую ступень развития. Некоторые из вас спрашивают, что сталось с моим другом, Ринарком. Вас удивляет, почему он отстал от нас, остался в сжимающейся вселенной. Я не могу ответить однозначно, поскольку ни ему, ни мне Родоначальники не дали четкого представления, зачем это необходимо. Возможно, то, что было его могучим духом, распределено теперь между нами, чтобы придать каждому из нас жизнеспособности — качества, в котором мы так нуждаемся. Может быть, Ринарк чувствовал: его роль подходит к концу, а моя только начинается, хотя это предположение может оказаться слишком самонадеянным.

Ринарк был смельчаком и мечтателем. Он верил, что ценой собственных усилий человечество сможет выжить, избежав любой опасности или устранив ее. Он верил, что Воля Человека может преодолеть все преграды — физические, интеллектуальные и метафизические. В этом отношении, возможно, он был наивен. Но без такого рода идеализма и наивности наша раса не могла бы выжить.

Однако то, что спасло нас от одной опасности, может не спасти от другой. Различные проблемы надо и решать по-разному. Для победы в Кроваво-красной Игре одной воли недостаточно. Нужно помнить, что с теперешними трудностями мы сталкиваемся в куда более сложных обстоятельствах, чем те, в которых мы с Ринарком приступили к своей миссии.

И теперь мы должны быть абсолютно безжалостны. Мы должны быть сильны и отважны. Но сверх того мы должны быть предусмотрительны и изворотливы, мы должны принести в жертву идеализм, который и подвигнул нас начать исход. Это жертва во имя выживания — выживания более высокого идеала…

Аскийоль подумал, стоит ли продолжать. Нет, решил он, сказанного достаточно.

И вновь позволил себе ощутить полное единение с мультиверсумом.

— Где ты? — спросил он вполголоса. — Кто ты?

Он мучительно ощущал свою незавершенность — та не давала ему сосредоточиться, отвлекала внимание от проблемы, которая должна бы занимать все его сознание.

Аскийоль уже связался с Игровым кораблем и теперь с нетерпением ждал сигнала с катера, который его туда доставит. Он встал, прошелся по тесной каюте — свет мерцал и распадался сияющими голубыми, серебристыми и золотыми лучами, вокруг Аскийоля трепетали тени, и казалось, что в каюте одновременно находятся несколько призрачных Аскийолей.

Наконец к борту его корабля пришвартовался катер. Аскийоль прошел через воздушный шлюз в крохотную кабину. Катер быстро долетел до Игрового корабля и, осторожно маневрируя, встал в приемном ангаре. Громадные створки наружного люка захлопнулись, и, не успел Аскийоль выйти, его уже приветствовал Морден.

— Может быть, — начал тот, — с вашей помощью, Аскийоль…

Аскийоль оборвал его, покачав светящейся, как радуга, головой:

— Никаких особых способностей у меня нет. Я могу лишь надеяться, что моя помощь позволит Игрокам продержаться чуть дольше.

— Тогда вот еще что. Зелински хотел бы повидаться с вами. Как выяснилось, каждый из прибывшей с Призрака четверки людей обладает некими специфическими возможностями…

Они торопливо зашагали по коридорам, стуча ботинками по металлу.

— Я сейчас же поговорю с Зелински, — сказал Аскийоль.

Он остановился, когда Морден замедлил шаг у одной из дверей.

— Вот лаборатория Зелински.

— Он у себя?

Вместо ответа Морден повернул ручку и вошел. Зелински поднял глаза, заморгал, когда следом за Морде-ном вошел Аскийоль.

— Что за честь… — начал он полуиронически.

— Профессор, Лорд Морден сообщил мне, что вы пришли к новым выводам?

— Да, верно, верно. Речь идет об этой женщине, Мери Роффрей. Теперь она не только разумна, она — как бы выразиться… сверхразумна! На Росе что-то произошло с ее сознанием, изменилась сама его природа. Сейчас оно весьма отличается от сознания любого человека, кроме, может быть…

— Меня? — Аскийоль почувствовал вдруг непривычное волнение. — Значит ли это, что она похожа на меня — такого, каким вы меня видите?

Зелински покачал головой:

— Она выглядит совершенно нормальной во всех отношениях, пока не начинаешь анализировать структуру ее мозга. Эта женщина — как раз то, что нам нужно.

И опять Аскийоль задумался о составной картинке-мозаике. Была ли эта женщина той частью, которой так не хватало его сущности? Не воздействовали ли Родоначальники на ее мозг специально, с целью превратить ее в то, чем она стала, — в потенциальное оружие? Он мог только гадать.

Зелински сказал:

— Нападение чужаков на нее вообще не повлияло, да и вызывающие безумие галлюцинации на Росе сами по себе не привели бы к такому результату. Нечто или некто действительно манипулировало ее мозгом. Равновесие его предельно хрупко — с подобным мне никогда не доводилось сталкиваться.

— Что вы имеете в виду? — спросил Аскийоль.

— Ее мозг может находиться лишь в двух состояниях — либо полного безумия, либо невероятного разума, — Зелински помрачнел. — Не хотел бы я оказаться на ее месте. Мы только что направили ее к О’Хара на ускоренный курс обучения. Но участие в Игре может необратимо разрушить ее сознание, сбить равновесие раз и навсегда.

— Вы хотите сказать, что она может стать совершенно безумной?

— Да.

Аскийоль задумался.

— Мы должны использовать ее, — сказал он наконец. — Слишком высока ставка.

— Муж Мери, Роффрей, возражает против этой идеи, но сама она, кажется, с радостью принимает ее.

— От него одни неприятности, от этого Роффрея, — вмешался Морден.

— От него и в этом деле будут неприятности?

— Он выглядит смирившимся, что ему несвойственно. Участие в Игре, по-видимому, изменило его. Неудивительно…

— Я должен повидаться с ней, — перебил его Аскийоль, давая понять, что разговор окончен, и повернулся к выходу.

До чего же долгим был переход к Игровому залу! Теперь Аскийолю не терпелось увидеть Мери, не терпелось отчаянно. Он почти бежал.

С тех пор как он и Ринарк отправились на Призрак, их с Мери пути, пусть косвенно, пересекались. Аскийоль никогда не встречался с ней, и все же именно она предоставила Ринарку массу информации, без которой им никогда бы не добраться до Родоначальников. Кем она была — просто марионеткой Родоначальников, которой те воспользовались для помощи его расе, или чем-то большим, чем марионетка?

По-видимому, она не находится в непосредственном контакте с мультиверсумом, и все же именно она должна быть недостающим фрагментом в его мозаике. Ее дар позволил отразить атаку чужаков; сам он подобным даром не обладал. Кое-что его с ней связывало, кое-что разделяло. Дело обстояло так, что каждый из них олицетворял определенные способности, которые мог бы развить в себе Человек. У нее было что-то, чего не было у него, у него — что-то отсутствующее у нее. Насколько же они похожи?

Вероятно, он выяснит это в ближайшие минуты.

Аскийоль мысленно перебирал имеющуюся информацию. В «бешеном раунде» Игры чужаки были сбиты с толку, и главную роль здесь сыграло сознание Мери: она как бы дирижировала остальными. Все они побывали на Росе и, вероятно, поэтому оказались куда более приспособленными к бою с чужаками, чем любой другой из людей. Следовательно, помимо Мери к Игре надо подключить и тройку остальных.

Но главным в сознании Аскийоля были недавние слова Зелински.

Напряжение последнего раунда либо сделает сознание Мери более совершенным, либо непоправимо разрушит его.

Аскийоль знал, как ему следовало бы поступить, но принять решение было совсем не легко. И пока он размышлял так, исходивший от него свет казался более приглушенным, холодным и менее переменчивым. Лишь раз испытывал он прежде столь глубокую печаль и не думал тогда, что ее суждено изведать вновь.

Не исключено, что он, в сущности, должен обречь на смерть женщину — и лишить себя дара, которым та обладает. Дара, который есть часть его, Аскийоля, — в той же степени, как и ее.

А времени не оставалось, не оставалось ни для чего, кроме немедленных действий. Неумолимо приближался последний раунд.

Они подходили к дверям Игрового зала.

В Игровом зале Мери и сидевшая за ней Уиллоу слушали краткий инструктаж, остальные Игроки углубились в самоподготовку к последнему раунду. Им было явно не по себе, выглядели они бесконечно уставшими. Многие даже не подняли глаз, когда Аскийоль резко распахнул дверь и, не закрыв ее, устремился по огромному залу. Тело его казалось составленным из множества светящихся граней — Аскийоль шел, с них срывался свет и струился за ним. Мери обернулась.

— Это вы! — просто сказала она.

На лице Аскийоля отразилось замешательство:

— Разве мы встречались? Я не припоминаю.

— Я видела вас с Ринарком, и не раз, на Росе.

— Но ведь мы к тому времени давно улетели оттуда!

— Я знаю, но Рос необычная планета. Времени там не существует. Да дело и не только в этом.

— А как же еще вы смогли узнать меня?

— Я все время чувствовала, что вы здесь. Пожалуй, даже раньше, чем мы добрались до флота.

— Но, судя по всему, вы в отличие от меня не существуете во всем мультиверсуме. Вот я и думаю: что же могло служить связующим звеном? — Он улыбнулся. — Объяснить такое было бы по силам разве что нашим общим друзьям, Родоначальникам.

— Вероятно, дело обстоит проще, — ответила Мери. Сейчас чувство сопереживания с Аскийолем было сильнее всех чувств, что ей доводилось испытывать. — Мы оба виделись с ними и обрели в результате этого контакта нечто позволяющее нам распознать друг друга.

— Похоже, что так. — Аскийоль кивнул и тут вдруг заметил, что Уиллоу не отрывает от него глаз, полных слез. Он взял себя в руки и напористо заговорил:

— Что ж, мы должны быть в полной готовности. Я намерен руководить данным проектом. Вы, Мери, будете работать под моим началом, используя в силу их возможностей трех остальных — Роффрея, Толфрина и Уиллоу. Попросту говоря, вы будете ведущим Игроком.

Мери посмотрела на партнеров; те уже были на пути в лабораторию, где Зелински и его бригада разрабатывали тактику:

— Вы слышали?

Адам бросил на Мери взгляд страдающего бессловесного животного и опустил глаза:

— Слышали. Всё слышали.

Она посмотрела на Аскийоля, словно обращаясь за советом, но здесь он помочь не мог. Сейчас оба они были в одинаковом положении — Мери по отношению к Роффрею, Аскийоль по отношению к Уиллоу.

Мери чувствовала: близится время, когда ей придется порвать узы, связывавшие ее с мужем.

Аскийоль думал: прошло время, когда его и Уиллоу могло связать то общее, что есть у него с Мери…

Обменявшись взглядами, они, казалось, сообщили это друг другу, не прибегая к словам.

И тут вмешался Зелински:

— Общая готовность! Помните, в предстоящем раунде нам нужна ошеломляющая победа! Этот раунд будет последним, и победа в нем должна быть решающей!

Пятеро во главе с Аскийолем и Мери двинулись к специально подготовленному пульту.

Миссия Зелински и его бригады была окончена, они отошли в сторону.

Пятерка успокаивалась перед Игрой.

Уиллоу и Адаму Роффрею это удавалось с трудом — оба боялись, но боялись разного. Уиллоу боялась, что, выдержав испытание, Мери может обрести сверхразум. Роффрей боялся, что Мери станет безумной, но для него был неприемлем и противоположный исход — он разрушил бы их отношения, прежде чем появилась бы хоть какая-то возможность восстановить их.

Роффрей видел: теперь Аскийоль стал его соперником. Сам Аскийоль вряд ли это сознавал.

Только Толфрина не пугал ни один возможный исход. Он чувствовал, что в любом случае рассчитывает на победу, коль скоро в борьбе за нее Игроки получат столь эффективную поддержку Мери.

Аскийоль, наклонившись к Мери, прошептал: — Помните: я нахожусь в неразрывном контакте с вами, а вы — со мной. Как бы близко вы ни подходили к безумию, не паникуйте. Я позабочусь, чтобы с вами ничего не произошло.

— Спасибо, — улыбнулась Мери.

Они ждали, и напряжение становилось почти невыносимым.

Аскийоль Помпейский вернулся с Мери-путаницей к себе. Там они чувствовали себя лучше, корабль Аскийоля был более приспособлен к особенностям их обмена веществ.

Здесь Аскийоль снова стал руководить Мери. Сначала они, объединив свои способности, созерцали окружающий их лучезарный мультиверсум.

Затем приступили к зондированию — обнаружению мыслящей материи в уже знакомых слоях мультиверсума, — разыскивая сознания чужаков.

И контакт был достигнут!

Когда вожди чужаков прибыли к ним на корабль, Мери от изумления заговорила человеческим языком: «Боже, до чего же они красивы!»

Изящные, с прозрачной кожей, громадными золотистыми глазами, грациозными движениями, они и впрямь были красивы. И при всем том производили впечатление порочности и крайнего упадка. Вроде больших испорченных детей.

— Родоначальники предупреждали, чтобы я остерегался рас, именуемых ими пессимистами, — сказал Аскийоль, — рас, отчаявшихся когда-нибудь достичь полного осознания мультиверсума, настолько утративших стимул к преодолению своих несовершенств, что и до того ничтожная суть их бытия за тысячелетия разрушилась почти окончательно. Безусловно, это было сказано и о расе чужаков.

Особым своим способом общения они снова вступили в переговоры с чужаками и были изумлены безысходной подавленностью, безусловным признанием права победителей диктовать любые условия.

Чужаки утратили стимул к возвышению над физической ограниченностью и в результате проиграли предмет своей гордости, а с ним и саму гордость.

«Полный разгром — утрата боевого духа — абсолютная безнадежность — заранее уступаем все права, в которые вы желаете вступить…»

Это настроение чуть не явилось последней каплей для и без того утомленных победителей; переполненные состраданием, сообщили они побежденным свои условия.

«Условия принимаем — любые условия приемлемы — у нас нет прав — все ваше — мы никто, лишь ваши послушные орудия…»

Чужаки были настолько привержены правилам Игры, в которую играли веками, а возможно, и тысячелетиями, что могли позволить неведомому противнику делать все, что тому заблагорассудится. Они исповедовали безусловное подчинение победителю. Они не могли оспаривать права победителя. Они настолько остро испытывали позор, что могли умереть от него, и в то же время — ни следа ожесточенности, ни следа обиды или оскорбленного достоинства…

Аскийоль и Мери решили по возможности облегчить их участь.

Чужаки удалялись.

Суждено ли когда-нибудь увидеть их снова? Когда темные сферы их кораблей уносились вдаль, Аскийоль и Мери отправили чужакам любезное мысленное послание, в котором превозносили их мастерство и отвагу, но ответа не получили. Те знали, что разбиты, и никакие восхваления дела не меняли. Они передали победителям координаты планет, пригодных для заселения людьми, — при этом совершенно не заботясь о себе — и с тем исчезли.

Они не собирались таить злобу, да и не было у них ее. Не планировали втайне возмездие, такое было бы для них немыслимым. Все, что они хотели, — исчезнуть и явиться вновь лишь по требованию своих победителей.

Странный это был народ, у которого надуманный кодекс поведения полностью подменял природные инстинкты.

Когда корабли чужаков исчезли, Аскийоль и Мери прервали контакт с их вождями.

— Надо бы информировать Мордена. Он-то, во всяком случае, будет в восторге, — Аскийоль включил коммуникатор и сообщил Лорду Галактики о своей встрече.

— Я начну отправлять флот на некоторые из пригодных для обитания планет сразу же. Дайте мне на это час, — устало улыбнулся Морден. — Наша взяла, князь Аскийоль. Должен сказать, я был почти готов признать поражение.

— Как и мы все, — улыбнулся в ответ Аскийоль. — Что там с тремя остальными?

— Они вернулись на корабль Роффрея. Думаю, с ними все в порядке. Странное дело, Роффрей и та девушка выглядят совершенно счастливыми. Хотите, я послежу за ними?

— Нет, — Аскийоль отрицательно покачал головой, при этом свечение вокруг нее рассеивалось, изображения разбивались и сливались. На мгновение Аскийоль задержал взгляд на усталом лице Мордена, и тот беспокойно заерзал.

— Мне бы немного поспать по-человечески, — пробормотал он наконец, — но сначала надо проинструктировать флот. Будут какие-нибудь указания?

— Никаких, — Аскийоль отключился.

Когда он и Мери наблюдали в один из иллюминаторов за маневрами флота, победное настроение уже улетучилось.

— Мери, главные дела еще впереди, — сказал Аскийоль, — это, по существу, только начало. Я как-то сравнил человеческую расу с цыпленком, вылупившимся из яйца. Сравнение остается в силе. Мы разбили скорлупу. Мы выжили в мультиверсуме на первом этапе, но переживем ли второй и третий? А ну как где-то здесь некий космический фермер с топором только и ждет, чтобы пустить нас на обед, когда мы нагуляем достаточно мяса?

— Ты смертельно устал, — улыбнулась она. — Я тоже. Не торопись, подумай как следует. Пока у тебя просто депрессия, естественная реакция. Но такого рода эмоции могут нанести ущерб огромной работе, которая нам предстоит.

Аскийоль смотрел на нее с удивлением. Он еще не привык к тому, что у него появился кто-то понимающий его чувства и взгляды.

— Что же делать? — опять заговорил он. — Нам нужен тщательно продуманный план действий. Как только мы совершим посадку на какой-нибудь планете, следует восстановить действие всех гражданских свобод.

Надо основательно пересмотреть Галактический Кодекс. Люди вроде Лорда Мордена благодаря их прагматизму были совершенно необходимы в прошлом, но им никогда не удастся привить нужное нам мировоззрение — таких придется отстранить от власти. В последнее время мы стали жестокой расой — по необходимости. Мери, если мы пустим все на самотек, раса может легко выродиться в нечто худшее, чем она была до исхода. Случись такое, нашей расе уже никогда не помочь. А времени у нас немного. Родоначальники ясно дали понять это, когда Ринарк и я впервые встретились с ними.

Он вздохнул.

— Я помогу тебе, — сказала Мери. — Я знаю, что будет еще трудней, но ведь нас теперь двое. Ты заметил, как в нашей общей Игре наносили ответные удары Адам и Уиллоу? Среди человечества, должно быть, найдутся десятки таких, как мы, в принципе способных присоединиться к нам. Скоро, возможно всего за несколько поколений, здесь возникнет раса подобных нам, да и сейчас их достаточно, чтобы занять место Родоначальников.

— Их не так много, — возразил Аскийоль. — Большинство людей вполне устраивает существующее положение. И кто может их осудить? Ведь предстоит восхождение по отвесному склону.

— Что ж, это лучший путь к вершине, — улыбнулась Мери. — И помни о чужаках, помни о впечатлении, которое они на нас произвели. Теперь у нас есть пример, до какой степени могли бы мы выродиться. Возможно, было предрешено, что мы должны встретить эту расу, и встреча эта послужит нам напоминанием и предупреждением. Уж с таким-то напоминанием мы вряд ли не оправдаем надежд.

Они сидели, размышляя, а вокруг искрился мультиверсум, такой близкий и надежный. И все это могло стать наследием их расы.

Аскийоль тихонько засмеялся:

— Знаешь, в «Генрихе IV» есть сцена, в которой Фальстаф узнает, что принц Хел, его старый собутыльник, стал королем. Он призывает к себе друзей и говорит им: настали добрые времена, недаром он «наместник фортуны», король будет чтить их и позволит им безнаказанно вытворять что угодно. Но вместо этого король изгоняет Фальстафа как шута и смутьяна[5]. Фальстаф осознает, что дела повернулись не к лучшему, а к худшему. Я подчас задумываюсь, уж не такой ли и я «наместник фортуны» — веду целую расу, обещая то, что не могу гарантировать…

Многоликое лицо Мери ободряюще улыбнулось.

— Пока еще живы Родоначальники. Но и не будь их, Человеку, когда бы он ни приступал к долгому восхождению, неизменно приходилось действовать, не зная возможного исхода своих действий. Ему свойственны колебания, он должен постоянно убеждать себя, что достигнет результатов, даже не представляя, достижимы ли они. И тем не менее он на редкость часто добивается успеха. Аскийоль, нам предстоит долгий путь, прежде чем удастся достоверно предсказать исход наших действий. А тем временем надо идти.

— Мы, вероятно, самая оптимистическая раса в мультиверсуме!

Они рассмеялись. И дух Ринарка, который рассеялся среди людей, дабы стать объединяющей силой, казалось, разделяет их радость.

Мультиверсум — волнующийся, вихрящийся, пульсирующий — доставлял им наслаждение изобилием цвета и неоднозначностью. В нем существовали все возможности.

И весь он был — обещание, весь — надежда.

Ветер, как и положено в конце октября, хлестал лицо ледяным дождем; Мэллори, подняв воротник, прятался в полумраке поворота на узкую улочку.

— Вот ведь ирония судьбы, Джонни, — проворчал стоявший рядом с ним невысокий человек с мрачным лицом. — Ты, тот самый, кто этим вечером должен был стать Премьер-министром Планеты, крадешься по закоулкам, а Косло со своими громилами пьет шампанское во Дворце Администрации.

— Это-то неплохо, Поль, — сказал Мэллори. — Может, он настолько увлечется празднованием победы, что до меня руки не дойдут.

— А может, и нет, — сказал невысокий. — Пока ему известно, что ты жив и представляешь для него опасность, он не успокоится.

— Дело всего нескольких часов, Поль. К завтраку Косло будет знать, что махинация с его избранием не прошла.

— Но если до того, Джонни, он успеет тебя схватить, всему конец. А без тебя все восстание лопнет как мыльный пузырь.

— Из города я бежать не собираюсь, — отрезал Мэллори. — Да, оставаться здесь в известной мере рискованно, но, чтобы свергнуть диктатора, иной раз приходится идти на риск.

— Но не в этот раз. Не следовало тебе самому встречать Крэндолла.

— Если он увидит меня и будет знать, что я неотлучно здесь, это поможет делу.

Не говоря больше ни слова, они ждали появления третьего заговорщика.

Составной разум Ри обследовал далекую Солнечную Систему с борта межзвездного дредноута, крейсировавшего в полупарсеке от Земли.

— Излучение в широком диапазоне длин волн от тела номер три, — такой импульс направили Воспринимающие клетки 6934 блокам, составляющим сегментированный мозг, управлявший кораблем. — Модуляции спектров умонастроения с сорок девятого по девяносто первый.

— Некоторые параметры бытия на обследуемом теле характерны для экзокосмического манипуляционного разума, — сделали свой прогноз на основе этих данных Анализирующие. — Прочие показатели варьируют в общей сложности в интервале от первого уровня по двадцать шестой включительно.

— Такая ситуация аномальна, — размышляли Вспоминающие. — Суть природы Высшего Разума состоит в уничтожении всех уступающих по развитию конкурирующих мыслящих форм, почему я-мы и систематически истребляем тех, с кем я-мы сталкиваемся в моих-наших исследованиях данного ответвления Галактики.

— До перехода к акции необходимо внесение ясности в этот феномен, — указали Истолковывающие. — Для извлечения и анализа образца мыслящей единицы потребуется сближение до расстояния, не превышающего одной световой секунды.

— В этом случае уровень риска поднимется до Предельной Категории, — бесстрастно объявили Аналюфующие.

— УРОВНИ РИСКА ВПРЕДЬ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ ВО ВНИМАНИЕ, — положил конец дискуссии мощный мыслеимпульс Эгона. — СЕЙЧАС НАШИ КОРАБЛИ ВХОДЯТ В НОВОЕ ПРОСТРАНСТВО В ПОИСКАХ ОБЛАСТИ ЭКСПАНСИИ ДЛЯ ВЕЛИКОЙ РАСЫ. НЕУКОСНИТЕЛЬНЫЙ ПРИКАЗ ТОГО-КТО-ВЫШЕ-ВСЕГО ПРЕДПИСЫВАЕТ МОЕЙ-НАШЕЙ АВТОМАТИЧЕСКОЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЙ СТАНЦИИ ВЫЙТИ НА ПРЕДЕЛ ВОЗМОЖНОСТЕЙ РИ ВО ИСПЫТАНИЕ МОЕЙ-НАШЕЙ СПОСОБНОСТИ К ВЫЖИВАНИЮ И ДОМИНИРОВАНИЮ. ОПАСЕНИЯ НЕДОПУСТИМЫ, ПРОВАЛ НЕПРОСТИТЕЛЕН. А ТЕПЕРЬ Я-МЫ РЕШАЕМСЯ НА ОРБИТУ БЛИЖНЕГО НАБЛЮДЕНИЯ!

В абсолютном молчании, на скорости, уступающей лишь долю километра скорости света, дредноут Ри рванулся к Земле.

Мэллори подобрался — в квартале от них под мертвенным светом фонаря появилась темная фигура.

— Вон наконец и Крэндолл, — зашептал невысокий. — Я рад… — и смолк: вдоль пустынного проспекта понесся рев мощного турбодвигателя. Из боковой улицы вырвался полицейский мобиль и, взвизгнув гироскопами, заложил вираж. Человек под фонарем ринулся бежать — машина подмигнула ослепительно-голубым свирепым глазом автомата. Очередь пуль со смещенным центром тяжести настигла беглеца, отбросила его на кирпичную стену, сбила с ног, прокатила, и тут до ушей Мэллори донесся грохот других автоматов.

— Боже! Они убили Тони! — вырвалось у невысокого. — Нам надо убираться!

Мэллори отбежал на несколько шагов в глубь улочки и замер: в дальнем ее конце появились огни. Он услышал топот сапог по мостовой и хриплый голос, рявкнувший какую-то команду.

— Мы в ловушке! — вскрикнул он.

В шести футах от него оказалась грубо сколоченная деревянная дверь. Он бросился к ней, обрушился всем своим весом. Держится. Отступил, с разгону вышиб ее, втолкнул спутника и ввалился за ним в темноту, пропахшую заплесневелой мешковиной и крысиным пометом. Оступаясь, Мэллори на ощупь преодолел бесконечные просторы захламленного пола, прошел вдоль стены, ткнулся в повисшую на единственной петле дверь. Протиснулся в коридор; скудный свет, сочащийся из полукруглого окна над очередной дверью, на сей раз массивной и запертой, освещал лохмы линолеума на полу. Мэллори помедлил и устремился к двери поменьше в дальнем конце коридора. До нее оставалось футов десять, когда она лопнула прямо посередине, обрушив на Мэллори град щепок, словно когтями располосовавших его пальто. Позади раздался странный звук, будто кто-то давился, и Мэллори, обернувшись, успел заметить, как Поль шмякнулся спиной о стену и свалился с развороченной грудью и выпотрошенным животом — тысяча пуль из полицейского автомата потрудилась как могла.

Сквозь разбитую дверь просунулась рука, зашарила в поисках засова. Мэллори подскочил, ухватился за запястье и, выворачивая его, навалился всем весом, пока не почувствовал, как крошится локтевой сустав. Вопль искалеченного полицейского заглушила новая очередь, но Мэллори уже отпрыгнул и, цепляясь за перила, понесся по лестнице — вверх, прочь. Он перескакивал через пять ступенек, проскочил площадку, заваленную битым стеклом и пустыми бутылками, и оказался в заросшем паутиной коридоре с покосившимися дверями. Снизу — топот ног, разъяренные выкрики. Мэллори распахнул ближайшую дверь, прижался спиной к стене, замер. По ступенькам бухали тяжелые сапоги; приостановились, пошли дальше — его путем.

Мэллори изготовился и, стоило полицейскому появиться в проеме, рванулся и ребром ладони нанес сильнейший удар, целясь туда, где спина полицейского переходила в шею. Тот удивленно хрюкнул и словно нырнул вперед. Мэллори в прыжке поймал оружие, прежде чем оно ударилось об пол, отступил на пару шагов и выпустил весь магазин в лестничный колодец. Повернулся, чтобы бежать в дальний конец коридора, — снизу загремел ответный огонь.

Занесенная исполином дубина огрела его по боку, вышибла воздух из легких, швырнула о стену. Он пришел в себя, рука нашарила глубокую, обильно кровоточащую царапину. Пуля едва задела его.

Добрался до двери на лестницу черного хода и отпрянул в диком ужасе: из темноты на него с воплем прыгнуло нечто грязно-серое — за мгновение до того, как сверкнула вспышка, в темном пространстве загрохотал выстрел, а штукатурка со стены над головой Мэллори пылью осыпалась на площадку. Плотный мужчина в черной форме Полиции Безопасности одним махом взлетел по лестнице и ошеломленно замер, увидев оружие в руках Мэллори. Прежде чем тот успел прийти в себя, Мэллори обрушил на него разряженный автомат. Полицейский, пересчитав ступеньки, покатился вниз. Кот, спасший жизнь Мэллори, огромный, покрытый боевыми шрамами котяра, простерся на полу, выстрел, который он принял на себя, снес ему полголовы. Единственный оставшийся желтый глаз уставился на Мэллори, когти впились в пол, он и мертвый будто готовился к атаке. Перепрыгнув через сраженного зверя, Мэллори побежал вверх по лестнице. Три пролета, и лестница привела на чердак, заваленный связками газет и прогнившими коробками, из которых при его приближении порскнули мыши. Единственное окно, непрозрачное от грязи. Мэллори отшвырнул уже бесполезное оружие, осмотрелся в поисках аварийного люка — ничего похожего. Невыносимо болел бок.

За дверью послышались неумолимые шаги. Мэллори попятился в угол, и снова раздался визжащий грохот автомата, непрочная дверь вздыбилась и разлетелась на куски. Мгновение тишины и:

— Мэллори, руки вверх и на выход! — прорычал наглый голос.

Во мраке бледное пламя лизало пачки бумаг, занявшихся от града неконвенционных[6] пуль со стальной оболочкой.

— Выходи, пока не поджарился! — добавил тот же голос.

— Давай-ка сами отойдем, — рявкнул кто-то другой. — Это барахло разгорится, как сушняк.

— Последний шанс, Мэллори! — проорал первый, и тут же объявшее сухую бумагу пламя взревело и взвилось до потолка. Мэллори пробрался вдоль стены к окну, сорвал скрученную занавеску, потряс раму. Не поддалась. Выбив ногой стекло, перешагнул подоконник, ступил на проржавевшую пожарную лестницу. Пятью этажами ниже свет разливался по грязному бетону, выхватывал белые пятна запрокинутых лиц и с полдюжины полицейских мобилей, блокировавших мокрую от дождя улицу. Мэллори оперся спиной о перила, глянул вверх. Пожарная лестница поднималась еще на три, может, на четыре этажа. Он прижал руку к лицу, защищаясь от вала пламени, заставил мучительно ноющие ноги перешагивать сразу через две железные ступени, нести его вверх.

В шести футах над верхней площадкой лестницы нависал карниз. Мэллори встал на перила, ухватился обеими руками за край резного каменного украшения, повис. С секунду раскачивался в девяноста футах над мостовой, затем подтянулся, забросил ногу за ограждение, перекатился на крышу.

Распластавшись, Мэллори всмотрелся в окружавшую его темноту. Над плоской поверхностью торчали только вентиляционная труба и какая-то будка, венчавшая то ли лестницу, то ли шахту лифта. Мэллори отправился на разведку и выяснил, что угол здания занимает гостиница, а к ней примыкает автостоянка. Десятью футами ниже и в шестнадцати футах поодаль — крыша соседнего по улочке дома. Пока Мэллори разглядывал ее, крыша под ногами содрогнулась от тяжкого грохота: один из этажей ветхого строения обрушился, — видимо, огонь пожрал опоры.

Теперь все вокруг было затянуто дымом, со стороны автостоянки над Мэллори взмывали тридцатифутовые языки темного пламени, оставляя в сочившемся дождем ночном небе перевернутый водопад искр. Мэллори подобрался к будке. Металлическая дверь заперта, к стене прикреплена ржавая раздвижная лестница. Он отодрал ее, донес до края крыши, обращенного к улочке. Чтобы разогнуть проржавевшие крепления и полностью раздвинуть лестницу, Мэллори понадобилась вся его сила. Двадцать футов, прикинул он. Может, и хватит.

С трудом удерживая лестницу, Мэллори опустил ее дальний конец на соседнюю крышу. Стоило забраться на хлипкий мостик, как тот сразу же просел. Мэллори лез как мог осторожно; ненадежная опора ходила ходуном, но это его не остановило. До цели оставалось шесть футов, когда он почувствовал, что прогнивший металл сминается под ним, и в неистовом прыжке рванулся вперед. Спасло его только то, что соседняя крыша была ниже. Он ухватился за водосточную трубу и услышал крики, поднявшиеся внизу, когда лестница грохнулась на брусчатку улочки.

— Скверно, — подумал он. — Теперь известно, где я …

В будке на этой крыше дверь была не заперта. Мэллори открыл ее, спустился по стальной лестнице в темноту, оказался в коридоре, прошел по нему до лестничной клетки. Снизу доносились какие-то слабые звуки.

Когда он спустился до четвертого этажа, внизу показались огни, послышались голоса, топот. Спустился до третьего, там прокрался через холл, вошел в какую-то заброшенную контору; по выцветшим стенам бегали косые тени от установленных внизу прожекторов. Через смежную дверь прошел в комнату, выходящую на улочку. Из лишенного стекол окна тянуло холодным сквозняком, припахивающим дымом. Узкий проход внизу казался безлюдным. Тело Крэндолла исчезло. Поломанная лестница валялась там, куда и упала. До брусчатки, прикинул он, лететь футов двадцать: даже если он повиснет на вытянутых руках и спрыгнет, перелом…

Внизу что-то шевельнулось. Точно под окном, вжавшись спиной в стену, стоял полицейский в униформе. Лицо Мэллори исказилось в волчьем оскале. Одним движением он перебросил тело через подоконник, на секунду повис, полюбовался обращенным к нему испуганным лицом, открытым для крика ртом…

И упал, врезавшись ногами в спину полицейского, чем смягчил падение, откатился, сел, еще не вполне придя в себя. Полицейский распростерся ничком, спина его была как-то неуклюже вывернута.

Мэллори поднялся на ноги — и чуть не свалился от внезапной боли, пронзившей правую лодыжку. Растяжение, а то и перелом. Стиснув зубы от боли, он пошел, держась за стену. Ледяная дождевая вода, переполнив водосточный желоб, кружилась водоворотом у щиколоток. Поскользнувшись, он едва не упал на осклизлую брусчатку. Впереди мрак был не таким густым, должно быть, там примыкающая к зданию автостоянка. Если он сумеет пробраться через нее незамеченным, тогда, может, и не все еще потеряно. Он обязан выиграть — ради Моники, ради ребенка, ради будущего этой планеты.

Еще шаг и еще. В лодыжку будто вонзался стальной шип. От раны в боку при каждом вздохе охватывала нестерпимая боль. Пропитавшиеся кровью рубашка и штанина, холодные как лед, прилипли к телу. Еще футов десять, а там и…

Двое в черных мундирах Полиции Государственной Безопасности заступили ему дорогу, встали, нацелив смертельное оружие ему в грудь. Мэллори оттолкнулся от стены, приготовился принять очередь, которая оборвет его жизнь. Вместо этого туман и дождь пронзил ослепительный луч, направленный прямо в лицо.

— Следуйте за нами, мистер Мэллори.

— Контакта до сих пор нет, — доложили Воспринимающие. — Сознаниям высшего уровня, что находятся под нами, недостает сплоченности — они трепещут и устремляются прочь, стоит мне-нам их коснуться.

Инициирующие выдвинули предложение:

— Используя присущие тем гармоники, можно было бы установить резонансное поле, которое укрепит какое-нибудь из туземных сознаний, функционирующих в аналогичном ритме.

Я-мы считаем, что наиболее подходящей будет модель следующего типа… — Далее была продемонстрирована сложная символика.

— НЕУКОСНИТЕЛЬНО ПРИДЕРЖИВАТЬСЯ ПРЕДПИСАННОГО ОБРАЗА ДЕЙСТВИЙ, — скомандовал Эгон. — ВСЕ НЕ ОТНОСЯЩИЕСЯ К ДЕЛУ ФУНКЦИИ ПРИОСТАНАВЛИВАЮТСЯ ВПЛОТЬ ДО ДОСТИЖЕНИЯ УСПЕХА.

На темном и неподвижном корабле предельно целеустремленные сенсоры Ри приступили к дистанционному обследованию в поисках восприимчивого человеческого разума.

Камера Допросов оказалась совершенно пустым кубом с покрытием из белой эмали. В ее геометрическом центре под слепяще-белой светящейся панелью стояло, отбрасывая фиолетово-черную тень, массивное кресло из полированной стали. С минуту длилась тишина, потом в коридоре застучали каблуки. Дверь отворилась, вошел высокий человек в простом темном мундире без знаков различия, остановился, изучая своего пленника. Широкое обрюзгшее лицо его было серым и мрачным, как надгробный камень.

— Я ведь предупреждал вас, Мэллори, — загрохотал его бас.

— Вы делаете ошибку, Косло, — сказал Мэллори.

— Открыто арестовав народного героя, вы об этом? — Косло скривил пухлые серые губы; так бы улыбался череп. — Не морочьте сами себя. Оппозиционеры без своего лидера не смогут сделать ничего.

— Вы уверены, что в состоянии уже сейчас подвергнуть свой режим такому испытанию?

— А что, ждать, пока ваша партия соберет силы? Я предпочел форсировать события. По способности выжидать мне всегда было далеко до вас, Мэллори.

— Что ж, к утру вы кое-что узнаете.

— И ждать недолго, так ведь? — Почти сомкнув набухшие веки, Косло прищурился на сверкающую панель. Хмыкнул. — К утру я многое узнаю. Вы понимаете, что лично вам надеяться не на что? — Он перевел глаза на кресло.

— Иными словами, я теперь должен расколоться перед вами в обмен на… на что? На очередные ваши посулы?

— В противном случае — вот это кресло, — обыденно сказал Косло.

— Вы очень уж верите в машины, Косло, — больше, чем в людей. В этом ваш главный недостаток.

Рука Косло потянулась приласкать гладкий металл кресла.

— Это исследовательская установка, сконструированная для того, чтобы я мог с минимальными трудностями решать некие специфические задачи. Она приводит нервную систему человека в состояние, способствующее тому, что он все вспоминает; одновременно она усиливает склонность к подсознательным проговоркам, сопровождающим все виды интенсивной деятельности головного! мозга. Кроме того, субъект послушно следует всем словесным сигналам, — он сделал паузу. — Если вы станете сопротивляться» машина разрушит ваше сознание — но не прежде, чем вы выложите мне всё: имена, явки, даты, структуру организации, планы операций — всё. Для нас обоих будет проще, если вы смиритесь с неизбежностью и по доброй воле расскажете то, что мне требуется знать.

— А после того как вы получите эти сведения?..

— Вы же знаете, что мой режим не может мириться с оппозицией. Чем более полной окажется моя информация, тем меньше будет необходимое кровопролитие.

Мэллори покачал головой.

— Нет, — сказал он резко.

— Не валяйте дурака, Мэллори! Это ведь не испытание на вашу человечность!

— А может, оно самое: человек, противостоящий машине.

Косло оценивающе посмотрел на него и кивнул:

— Привязать.

Усевшись в кресло, Мэллори почувствовал, как холодный металл высасывает тепло из тела. Его руки, ноги, торс стянули ремнями. Широкое кольцо, сплетенное из проволоки и пластика, плотно вжало череп во впадину подголовника. От стены камеры за ним наблюдал Фей Косло.

— Готово, ваше превосходительство, — доложил оператор.

— Приступайте.

Мэллори напрягся. Болезненное возбуждение свело кишки. Он слышал об этом кресле, о его способности начисто выскоблить разум, превращая человека в бессмысленно бормочущую куклу.

— Только свободное общество, — подумал он, — способно производить технику, делающую возможной тиранию…

Мэллори смотрел; как приближается оператор в белом халате, как протягивает руки к панели управления. Оставалась лишь одна надежда: если ему удалось бы побороться с мощью машины, затянуть допрос, задержать Косло до рассвета…

Тысячи игл вонзились в виски Мэллори. Сознание моментально заполнили лихорадочно кружащие образы. Он почувствовал, как горла зашлось в перехваченном крике. Неимоверной силы пальцы вонзились в мозг, выбивая забытые воспоминания, вспарывая залеченные временем раны. Непонятно каким образом он ясно сознавал, что есть некий голос, задающий вопросы. В горле Мэллори трепетали слова, им не терпелось быть выкрикнутыми.

— Я должен сопротивляться! — эта мысль вспыхнула в его сознании и исчезла, увлеченная приливом зондирующих импульсов, несущихся сквозь мозг. — Я должен продержаться… достаточно долго… чтобы дать шанс другим…

На борту корабля Ри панель, окружавшая управляющий центр, мерцала и подмигивала неяркими огнями.

— Я-мы ощущаем новое сознание, излучающее громадную энергию, — неожиданно заявили Воспринимающие. — Но образы в нем перепутаны. Я-мы ощущаем борьбу, сопротивление…

— ВЗЯТЬ ПОД ЖЕСТКИЙ КОНТРОЛЬ, — приказал Эгон. — ПЕРЕЙТИ НА ОСТРУЮ ФОКУСИРОВКУ И ОТОБРАТЬ РЕПРЕЗЕНТАТИВНУЮ ПРОБУ ЛИЧНОСТИ!

— Это затруднительно; я-мы ощущаем мощные нервные токи, превосходящие базисные ритмы мозга.

— БОРОТЬСЯ С НИМИ!

И вновь потянулся разум Ри, незаметно проникая в сложной конфигурации поле, каким было теперь сознание Мэллори, и начало усердно высматривать и усиливать его исходную соразмерность, стимулируя проявление естественной эгомозаики, не подверженной искажающему воздействию контримпульсов.

Лицо оператора стало белее мела, когда тело Мэллори недвижно застыло в ремнях.

— Идиот! — розгой хлестнул его голос Косло. — Если он умрет, так и не заговорив…

— Он… отчаянно борется, ваше превосходительство. — Глаза оператора оглядели шкалы приборов. — Ритмы от альфа по дельта включительно в норме, хоть и гипертрофированы, — пробормотал он. — Метаболический индекс 0,99…

Тело Мэллори содрогнулось. Он открыл и вновь закрыл глаза. Пошевелил губами.

— Почему он не говорит? — рявкнул Косло.

— Ваше превосходительство, возможно, потребуется несколько минут на подстройку энергопотоков для обеспечения десятиточечного резонанса…

— Ну так поторопись с этим, парень! Слишком многим я рисковал, арестовывая этого человека, чтобы теперь потерять его!

Раскаленные добела неистовой силы пальцы, выросшие из кресла, перешли в атаку по всей длине нервных путей мозга Мэллори — и встретили несокрушимое сопротивление зонда Ри. В этом противоборстве измочаленное самосознание Мэллори швыряло, как лист в бурю.

— Сопротивляйся! — Клочок его разума, сохранивший активность, подобрался для отпора и был схвачен, заключен в оболочку, взметен, сметен. Мэллори сознавал, что несется сквозь туман вихрящегося белого свечения, пронзаемый вспышками красных, синих, фиолетовых молний. Ощущал, что громадные силы давили на него, швыряли взад-вперед, растягивали его сознание, как пластичную проволоку, пока оно не протянулось нитью через всю Галактику. Нить стала расширяться, разрослась в мембрану, рассекшую Вселенную надвое. Плоскость мембраны обрела толщину, стала разбухать, поглощая все пространство-время. И еще ощущение, едва уловимое: где-то очень далеко отсюда рыщут в поисках добычи неуемные потоки энергии, стремясь пробиться сквозь непроницаемую силовую оболочку…

Заключающая его сфера ссыхалась, сдавливалась, заставляя сознание сфокусироваться в точку. Он понимал — не понимая, как понимал, — что замкнут в запечатанной душной камере, давящей, пугающей замкнутостью пространства, камере, отсекающей все звуки и ощущения. Набрал воздуха, чтобы крикнуть…

Но дыхание не пришло, лишь слабо запульсировал ужас, да и эта пульсация быстро угасла, будто задавленная чьей-то рукой. Один на один с тьмой, Мэллори ждал, мобилизовав все чувства, следя за окружающей пустотой…

— Он мой-наш! — передали Воспринимающие и стихли. В центре камеры запульсировала потоками энергий психоловушка, заточающая и контролирующая плененный образец мозга.

— ИСПЫТАНИЕ НАЧНЕТСЯ СЕЙЧАС ЖЕ, — отмахнулся Эгон от импульсов-вопросов сегментов, углубившихся в теоретизирование. — БУДУТ ЗАДЕЙСТВОВАНЫ ПЕРВИЧНЫЕ РАЗДРАЖИТЕЛИ И ЗАФИКСИРОВАНЫ РЕЗУЛЬТАТЫ. ПРИСТУПИТЬ!

…В другом конце комнаты едва заметно мерцал свет… свет из окна. Он проморгался, приподнялся на локте, под ним заскрипели пружины. Принюхался. В спертом воздухе повис едкий запах дыма. Вроде бы номер дешевой гостиницы. Как он здесь очутился, он не помнил. Сбросил колючее шерстяное одеяло, почувствовал под ногами неровный дощатый пол…

Доски были горячими. Вскочил, подошел к двери, взялся за металлическую ручку — и зашипел от боли. Ладонь пошла волдырями.

Бросился к окну, содрал задубевшие от грязи марлевые занавески, щелкнул шпингалетом, рванул раму. Не поддалась. Отступил, выбил стекло. В пробоину мгновенно вплыл клуб дыма. Обмотав ладонь занавеской, он снес торчавшие осколки, перекинул ногу через подоконник, нашарил пожарную лестницу. Проржавевший металл резал босые ступни. Он спустился ощупью на полдюжины шагов — и отпрянул: внизу дыбилась огненная стена.

Поверх перил он видел улицу, десятью этажами ниже — огни, расплывающиеся по перепачканному сажей бетону, светлые пятнышки запрокинутых бледных лиц. В сотне футов от него покачивалась выдвижная лестница, поднятая к противоположному крылу объятого пламенем здания: заботились не о нем. Он был брошен, отвергнут. Ничто его не спасет. Ибо сорока футами ниже железная лестница, на которой он стоял, становилась адом.

И легче, и быстрее было бы броситься через перила — избежать боли, умереть сразу, — вошла в его сознание ужасающе ясная мысль.

Звяканье, треск — над ним лопнуло окно. Спину обдавал дождь раскаленных угольков. Ступни жгло железо. Он набрал воздуха, прикрыл лицо рукой и ринулся вниз по лестнице сквозь хлещущее пламя…

Он полз, падая на безжалостные стойки и поперечины ступеней. Боль — по всему лицу, всей спине, рукам, — будто приложили и оставили докрасна раскаленное железо. Краем глаза он видел свою руку, освежеванную, кровоточащую, обугленную…

Ладони и ступни больше ему не принадлежали. Он полз на коленях и локтях, переваливаясь через ребро очередной ступеньки, сползая до следующей лестничной площадки. Лица стали ближе, руки тянулись ему навстречу. Он нащупал перила, встал на ноги, почувствовал, как плавно подается под его весом последний пролет лестницы. Глаза застлала красная пелена. Он чувствовал: с покрытых волдырями бедер слезает кожа. Завопила женщина.

— …Боже мой, заживо сгорел и все еще идет! — каркнул чей-то тонкий голос.

— …бедняга…

— …руки у него… без пальцев…

Что-то разрасталось, готовое обрушиться на него; удар — или померещилось? — и наступила темнота.

— Реакция существа оказалась аномальной, — сообщили Анализирующие. — Оно чудовищно цепляется за жизнь! Столкнувшись с очевидно неминуемым физическим уничтожением, оно избрало агонию и увечья лишь для того, чтобы несущественно продлить выживание.

— Возможно, такая реакция характеризует лишь непривычное проявление бессознательного механизма, — указали Анализирующие.

— Если так, существо может оказаться опасным. По данному вопросу требуются дополнительные данные.

— Я-МЫ ПОВТОРНО ВОЗДЕЙСТВУЕМ НА ОБЪЕКТ, — приказал Эгон. — ПАРАМЕТРЫ СТРЕМЛЕНИЯ К ВЫЖИВАНИЮ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ОЦЕНЕНЫ ТОЧНО. ПРОДОЛЖИТЬ ИСПЫТАНИЕ!

Мэллори скорчился от боли и обмяк в кресле.

— Он что?..

— Жив, ваше превосходительство! Но что-то тут не так. Я не могу вывести его на уровень дачи показаний! Он одолевает меня с помощью чего-то вроде комплекса собственных фантазий!

— Так избавь его от этого комплекса!

— Я пробовал, ваше превосходительство. Я не могу влиять на него! Выглядит так, будто он перехватывает энергетические ресурсы кресла и использует их для укрепления собственного защитного механизма!

— Пересиль его!

— Попробую — но его мощность фантастична!

— Значит, и мы увеличим мощность!

— Это… опасно, ваше превосходительство.

— Не опасней, чем неудача!

Помрачнев, оператор переключил тумблеры на панели, выводя на более высокую ступень энергопотоки, пронизывающие мозг Мэллори.

— Объект не неподвижен! — воскликнули Воспринимающие. — Мощный поток новых энергий в поле сознания! Моя-наша хватка слабеет…

— УДЕРЖАТЬ ОБЪЕКТ! НЕМЕДЛЕННО ПРИМЕНИТЬ РАЗДРАЖИТЕЛЬ МАКСИМАЛЬНОЙ УГРОЖАЕМОСТИ!

Пока пленник, вздымаясь, бился с тем, что его сковывало, сегментированный мозг пришельца, собрав все свои силы, метнул новый раздражитель во взбаламученное сознание пленника.

[7]

…Жаркое солнце палило спину. На склоне, где укрылся подраненный лев, ветерок играл высокой травой. Путь котяры размечали предательские капли темно-багровой крови, прильнувшие к высоким стеблям. Повыше, пожалуй, под той вот купой колючих деревьев; припал к земле, в щелочках желтых глаз — борьба с мучительной болью от засевшей в груди пули калибра 0,375[8]; ждет, надеется — вот-вот приблизится мучитель…

Сердце его бешено заколотилось под влажной рубашкой цвета хаки. Тяжелая винтовка в руках казалась игрушкой — чего стоит бесполезная эта погремушка в сравнении с первозданной яростью зверя. После первого шага губы его скривились в иронической гримасе. Что он хочет доказать? Если он сочтет за благо отойти назад, сесть под деревом, неторопливо и основательно приложиться к фляжке, скоротать часок-другой, пока котяра не загнется от потери крови, и тогда приступить к поиску тела — кто здесь об этом узнает? Сделал еще шаг — и пошел вперед, более не останавливаясь. Ветерок холодил лоб. Ноги шагали легко, уверенно. Он сделал глубокий вдох, наслаждаясь свежим запахом весеннего воздуха. Никогда жизнь не была так хороша…

И — надрывный астматический кашель — громадный зверь, вырвавшийся из тени, желтые клыки оскалены, под серовато-бурой шкурой ритмично ходят мышцы, вдоль бока — отсвечивающая темно-кровавым чернота…

Он расставил ноги, вскинул винтовку, изготовился — а тот несся в атаку вниз по склону.

— Далее по правилам, — сардонически подумал он. — Целя над самой грудиной, держите на мушке, пока не уверитесь…

Выстрелил с сотни футов — ив тот же миг зверь резко взял влево. Посланная без упреждения пуля с чмокающим звуком прошла вдоль ребер цели. Зверь прервал побежку. Снова дернулась и пролаяла винтовка, рычащая морда превратилась в окровавленный охотничий трофей с разинутой пастью. Но подыхающее это плотоядное наступало! Он сморгнул застилающий глаза пот, прицелился в нужную точку на плече…

Спусковой крючок заклинило напрочь. Глянул — заело стреляную гильзу. Попробовал выдернуть ее, не сходя с огневой позиции, — без толку. В последний момент он отпрыгнул в сторону, и чудовище пролетело мимо, замертво грохнувшись в пыль. И внезапно его осенило: если Моника, так и не вышедшая из машины у подножия холма, видела это, — на сей раз она не смеялась над ним.

— Реактивный синдром вновь дисгармонирует с любой из известных мне-нам по опыту концепций рационального поведения, — так Вспоминающие клетки сформулировали парадокс, преподнесенный пленным сознанием разуму Ри. — Налицо существо, с беспрецедентной свирепостью цепляющееся за личное выживание — и тем не менее без необходимости подвергающее себя опасностям Чрезвычайной Категории, с тем чтобы соответствовать требованиям некоего абстрактного кодекса сбалансированного поведения.

— Я-мы постулируем, что отобранный фрагмент личности в действительности не характеризует того, что является для данного объекта аналогом Эгона, — предложили свою версию Размышляющие. — Очевидно, что фрагмент некомплектен, нежизнеспособен.

— Мне-нам следует получить санкцию на выборочное снятие контроля с периферийных областей его поля сознания, — предложили Инициирующие, — что позволило бы воздействию раздражителя в большей мере сконцентрироваться на центральной области.

— Противопоставив пленному разуму соответствующие энергии, удалось бы выявить его ритмы и подобрать ключ к тотальному контролю над ним, — быстро оценили Вычисляющие.

— Этот подход влечет за собой риск разрыва биологических тканей и разрушения данного образца.

— риск принять.

Разум Ри с предельной аккуратностью стал сокращать область зондирования, подгонять ее очертания к форме готового к отпору мозга Мэллори, приводя себя в точное соответствие мощным потокам энергии, истекающим из Дознавательного кресла.

— Равновесие, — наконец-то доложили Воспринимающие. — Однако баланс неустойчив.

— Следующее испытание должно быть нацелено на выявление новых аспектов присущего объекту синдрома выживания, — указали Анализирующие.

Далее была предложена и одобрена модель раздражителя. С борта находящегося на окололунной орбите корабля вновь устремился мыслелуч Ри — с тем чтобы коснуться восприимчивого мозга Мэллори…

…Темнота уступила место смутному свету. Камни под ногами сотрясались от низкого грохочущего звука. За круговертью брызг он разглядел плот и прильнувшую к бревнам фигурку: ребенок, маленькая девочка лет, пожалуй, девяти, сжавшись от страха в комочек, смотрит в его сторону.

«Папа!» — тонким, слабым голоском, полным ужаса. Неистовое течение швыряло плот из стороны в сторону, ставило на дыбы. Он шагнул, поскользнулся, чуть не упал на осклизлые камни. Ледяная вода кружила водоворотом у колен. В сотне футов ниже по течению река отблескивала металлически-серым, изгибалась вверх и вниз, прикрывая вуалью водяной пыли свое оглушительное падение. Он повернулся к берегу, снова вскарабкался наверх, побежал вдоль реки. Там, впереди, выступала вершина скалы. Может…

Плот подскакивал, кружился в пятидесяти футах. Слишком далеко. Он видел побелевшее личико, умоляющие глаза. Его объял страх, липкий, тошнотворный. Всплыли видения смерти, собственное тело, сброшенное водопадом… мертвенно-белое, на какой-то плите… напудренное, неестественное, покоящееся в подбитом атласом гробу… гниющее в спертом мраке могилы…

Трепеща, он шагнул назад.

На миг его охватило странное, нереальное ощущение: он вспомнил тьму, чувство катастрофической боязни замкнутого пространства — и какую-то белую комнату, у самого своего лица — чье-то лицо…

Он прищурился — и за водяной пылью стремнины его глаза встретились с глазами обреченного ребенка. Жалость обрушилась на него, как дубина. Он застонал, чувствуя очистительное белое пламя гнева, обращенного на самого себя, омерзения к собственному страху. Закрыл глаза и прыгнул как можно дальше, рассек воду, поплыл в глубине, вынырнул, задыхаясь. С каждым гребком плот становился ближе. Почувствовал сильный удар, когда поток швырнул его о камень, задохнулся, когда брызги захлестали по лицу. И подумал: сломаны ли ребра, нечем ли дышать — теперь это не важно. Только бы доплыть до плота прежде чем тот доплывет до кромки водопада, чтобы перепуганный этот человечек смог сойти в необъятную тьму не один…

Его руки вцепились в корявое бревно. Собрав последние силы, он влез, прижал к себе маленькое тельце — и мира не стало, а несущийся навстречу грохот стал оглушительным…

— Ваше превосходительство! Мне нужна помощь! — воззвал оператор к мрачному диктатору. — Энергии, которую я прогнал через его мозг, хватило бы, чтобы убить двух обычных людей, — а он до сих пор сопротивляется! Клянусь — только что он на секунду открыл глаза и будто видел меня насквозь! Я не могу взять на себя ответственность…

— Так сбавь мощность, идиот безмозглый!

— Я не рискну! Сброс убьет его!

— Он… должен… заговорить! — проскрежетал Косло. — Не выпускай его! Сломай его сопротивление! Иначе обещаю тебе долгую и жуткую смерть!

Оператор, дрожа, подкрутил ручки. Мэллори больше не бился в ремнях — он напряженно застыл в кресле, будто человек, полностью ушедший в свои мысли. В самом верху лба, там, где начинают расти волосы, сочился пот, тонкими струйками стекал по лицу.

— В пленном разуме движутся новые потоки, — встревожились Воспринимающие. — Ресурсы этого существа ошеломляют!

— СКОМПЕНСИРОВАТЬ! — приказал Эгон.

— Мои-наши энергетические ресурсы уже перенапряжены! — вставили Вычисляющие.

— ПЕРЕБРОСИТЬ ЭНЕРГИЮ ОТ ВСЕХ ПЕРИФЕРИЙНЫХ ФУНКЦИЙ! ДЛЯ МЕНЯ-НАС НАСТАЛ МОМЕНТ ЭКСТРЕМАЛЬНОГО ИСПЫТАНИЯ!

Разум Ри выполнил требование — мгновенно.

— Пленник удержан, — известили Вычисляющие. — Но я-мы указываем, что данная связь ныне стала каналом уязвимости при возможном нападении.

— РИСК ПРИНЯТЬ.

— Даже теперь данный разум старается высвободиться из-под моего-нашего контроля!

— УДЕРЖАТЬ ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ!

Разум Ри бился за восстановление контроля над мозгом Мэллори — беспощадно.

На миг его не стало. В следующее мгновение он уже существовал.

— Мэллори, — подумал он. — Это символ, обозначающий меня-нас…

Чужая мысль исчезала. Он ухватился за нее, удержал этот символ. Мэллори. Он припомнил очертания своего тела, осязательное ощущение от черепа, заключавшего его мозг, ощущения света, звука, тепла, — но здесь-то не было ни звука, ни света. Только всеобъемлющая тьма, непроницаемая, вечная, неизменная…

Но где «здесь»!

Он вспомнил белую комнату, грубый голос Косло, стальное кресло…

И могучий рев несущихся на него вод…

И нацеленные на него когти гигантского кота…

И палящую, мучительную боль от пламени, облизывающего все его тело…

Но теперь не было ни боли, ни дискомфорта — вообще никаких ощущений. Значит, это — смерть? Он сразу же отверг эту мысль, сочтя ее нонсенсом.

Cogito ergo sum[9]. Я — заключен. Где?

Его чувства путались, восставали против пустоты, отсутствия ощущений. Он просочился наружу — и услышал звук: голоса, умоляющий и требовательный. Они окрепли, отдаваясь эхом в беспредельности.

«…Говори, черт тебя побери! Кто твои главные сообщники? Какой поддержки ожидаешь от армии? Кто из генералов на твоей стороне? Вооружение?.. Структура организации?.. Объекты первых ударов?..»

На фоне этих слов возник слепящий разряд, заполнил Вселенную, стал меркнуть. В течение этого мига Мэллори знал о ремнях, врезающихся в измученное тело, о боли от обруча, стискивающего ему голову, о страдании от судороги в мускулах…

…о невесомом скольжении в море мельканий и проблесков энергии. Голова кружилась все сильнее; он неистово отстаивал стабильность в море хаоса. В коловращении тьмы он нашарил строго ориентированную матрицу, неуловимую — и тем не менее служащую ориентирующей энергетической системой на фоне переменчивых потоков энергии. Он дотянулся до нее, ухватился…

— Задействовать все аварийные ресурсы! — такую команду прогнали Воспринимающие через все 6934 сегмента разума Ри и отпрянули, потрясенные. — Пленное сознание прицепилось к области контакта! Мы не можем освободиться!

Излучая импульсы чудовищного потрясения от неожиданной выходки узника, пришелец передохнул — недолго, наносекунду, необходимую для восстановления межсегментного баланса.

— Как ни беспрецедентно велика мощь врага, она все же недостаточна, чтобы повредить целостности поля моего-нашего бытия, — сдерживая волнение, заявили Анализирующие. — Но мне-нам следует немедленно отступить!

— нет! я-мы не располагаем достаточным количеством данных, чтобы оправдать сворачивание первого этапа, — отдал контрприказ Эгон. — перед нами сознание, направляемое взаимоконфликтующими стимулами огромной мощности. который первостепенен? вот в чем ключ к его поражению.

Составной разум торопливо сканировал сознание Мэллори, выискивая символы, из которых можно было бы составить требуемую гештальтформу[10]; утекали драгоценные микросекунды.

— Готово, — объявили Интегрирующие. — Но надо указать, что нет сознания, способного долго оставаться неповрежденным в условиях прямого столкновения антагонистических императивов. Следует ли воздействовать данным раздражителем вплоть до точки невозврата?

— отвечаю утвердительно. — Интонация Эгона была интонацией предельно решительной. — испытание на разрушение.

— Иллюзии это, — сказал себе Мэллори. — Меня донимают иллюзиями.

…Он почувствовал приближение новой мощной волны, надвигающейся на него подобно тихоокеанскому валу. Угрюмо вцепился в свой неприметный ориентир — но обрушившийся удар ввинтил его во тьму.

Очень далеко Инквизитор в маске смотрел ему в лицо.

«Боль на вас не подействовала, — сказал приглушенный голос. — Угроза смерти не тронула. И все же есть один способ…»

Занавес раздвинулся — там стояла Моника, высокая, стройная, трепетно-живая, прекрасная, как лань. И рядом с нею — дитя.

«Нет», — сказал он и рванулся к ним, но узы удержали его. Он беспомощно наблюдал, как грубые руки завладели женщиной, небрежно и бесстыдно прошлись по ее телу. Другие руки стиснули дитя. Он увидел страх на маленьком личике, страх в глазах…

Страх, который ему уже приходилось видеть.

Да, конечно, он уже видел ее. Дитя было его дочерью, драгоценной частью его и этой стройной женщины…

Моники, поправил он себя.

…Видел эти глаза сквозь круговерть брызг, нависшую над водопадом…

Нет. То был сон. Сон, в котором он погибал. И был еще второй сон, с напавшим на него раненым львом…

«Вы останетесь невредимы! — Голос Инквизитора, казалось, доносится откуда-то издалека. — Но навечно унесете с собой воспоминание о том, как их расчленяли заживо…»

Его внимание судорожно вернулось к женщине и ребенку. Он увидел, как обнажают гибкое, загорелое тело Моники. Она стояла гордо, отнюдь не сжималась от страха. Но что теперь ее храбрость? Наручники на ее запястьях приклепаны к крюку, вмурованному в сочащуюся влагой каменную стену. К побелевшей плоти приближалось докрасна раскаленное железо. Он видел, как потемнела и пошла волдырями кожа. Железо вошло до отказа. Сведенная судорогой женщина закричала…

Закричала какая-то женщина.

— Боже мой, заживо сгорел и все еще идет! — каркнул чей-то тонкий голос.

Он опустил глаза. Ни раны, ни шрама. И кожа цела. Откуда же пришло мимолетное и неясное воспоминание о потрескивающих языках пламени, опалявших белого каления болью, когда он втягивал их в легкие…

— Сон, и все, — произнес он вслух. — Я сплю. Мне нужно проснуться!

Он закрыл глаза, затряс головой…

— Он затряс головой, — задохнулся оператор. — Ваше превосходительство, происходит невозможное — клянусь, этот человек высвобождается из-под контроля машины!

Косло грубо оттолкнул его в сторону. Схватил рычаг управления, отжал его вперед. Мэллори оцепенел в кресле. Хрипло, неровно задышал.

— Ваше превосходительство, этот человек умрет!

— И пусть умрет! Неповиновение мне не сходит с рук никому!

— Острее фокус! — такую команду передали Воспринимающие шестидесяти девяти сотням и тридцати четырем энергопроизводящим сегментам разума Ри. — Соперничество не может длиться долго! Ибо раз мы уже почти упустили пленника!

Луч зонда сузился, вонзился кинжалом в бьющееся сердце мозга Мэллори, навязывая избранные Ри образы…

…девочка захныкала, когда футовой длины клинок приблизился к слабой груди. Державшая нож ручища почти любовно чиркнула им поперек, по испещренной голубыми венами коже. Неглубокая рана засочилась алой кровью.

— Если вы выдадите мне тайны Братства, умрут ваши верные товарищи по оружию, — раздался безликий и монотонный голос Инквизитора. — Но если вы, упорствуя, откажетесь, вашей женщине и вашему ребенку придется выстрадать все, что подскажет моя изобретательность.

Цепи на нем натянулись.

— Не могу я вам рассказать, — прохрипел он. — Как вы не поймете, на этот ужас не стоит идти ни за что на свете! Ни за что…

Что бы он ни сделал, спасти ее не удалось бы. Обреченная, она в страхе припала к плоту. Но он смог присоединиться к ней…

Но на этот раз — нет. На этот раз его не пускали к ней стальные цепи. Он метался в оковах, слезы застилали ему глаза…

Дым застилал ему глаза. Он опустил взгляд, увидел внизу запрокинутые лица. Конечно, легкая смерть предпочтительнее, чем жертвоприношение заживо. Но он прикрыл лицо руками и двинулся вниз…

— Никогда не предавай то, во что веришь! — донесся через тесную темницу звонкий, как труба, голос женщины.

— Папа! — вскрикнул ребенок.

— Умираем только раз! — воззвала женщина. Плот понесся вниз, в кипящий хаос.

— Говори, будь ты проклят! — в голосе Инквизитора зазвучала новая интонация. — Мне нужны фамилии, адреса! Кто твои сообщники? Каковы планы? Когда начнется восстание? Какого сигнала ждут? Где?.. Когда?..

Мэллори открыл глаза. Слепяще-белый свет, впереди — расплывчато-искаженное лицо с вытаращенными глазами.

— Ваше превосходительство! Он очнулся! Он прорвался сквозь…

— Всю энергию в него! Заставь его, малый! Заставь говорить!

— Я… я боюсь, ваше превосходительство! Мы копаемся в могущественнейшем приборе Вселенной — в человеческом мозге! Кто знает, что мы можем вызвать?..

Косло отшвырнул оператора и отжал рычаг управления вперед — до упора.

…Тьма взорвалась ослепительным блеском, а тот преобразился в контуры комнаты. Перед ним какой-то просвечивающий силуэт… да, это Косло. Он следил за тем, как перекошенное лицо диктатора поворачивается к нему.

— Говори же, будь ты проклят!

Голос звучал странно, как-то призрачно, будто принадлежал лишь одному уровню реальности.

— Да, — отчетливо произнес Мэллори. — Я буду говорить.

— И если соврешь, — Косло выхватил из кармана скромного кителя тяжелый автоматический пистолет, — я сам всажу тебе пулю в мозг.

— Мои главные сообщники по заговору, — начал Мэллори, — это…

Он говорил, а тем временем осторожно отсоединялся — именно это слово пришло ему на ум — от окружавшего его места действия. Он был осведомлен о происходящем на том уровне реальности, где звучал его голос, выпаливая факты, которых так явно жаждал тот, другой, человек. И одновременно тянулся, направляя в определенное русло энергию, изливающуюся в него из кресла… перекрывая неизмеримые расстояния, ныне спрессованные в необъятную плоскость. Осторожно обследовал всё более далекие области, вошел в искусно сплетенную сеть живущих энергий. Жал на нее, вытискивал слабые места, подбавлял в них энергии…

И выпрыгнул в кошмарное видение какого-то круглого помещения. Вокруг мерцающие и сверкающие шеренги огней. Из тысяч выстроенных в ряды клеток тыкались скругленными безглазыми головами белые червеобразные…

— ОН ЗДЕСЬ! — предостерегающе крикнул Эгон и метнул в контактный канал молнию чистой мыслесилы — и встретил противозалп энергии, опаливший его изнутри, заставивший почернеть и обуглиться замысловатую электрическую схему, организующую его мозг, и оставивший дымящуюся нишу в массе клеток. Мэллори чуть передохнул, ощутил потрясение и замешательство, пронесшиеся по оставшимся без вождя сегментам разума Ри. Почувствовал тягу к смерти, автоматически охватившую их, когда они осознали, что направляющей сверхмощи Эгона не стало. Заметил, как съежился и угас один блок. Потом другой…

— Прекратить! — скомандовал Мэллори. — Принимаю управление комплексом сознания на себя! Сегментам связаться со мной!

Безвольные фрагменты разума Ри подчинились — покорно.

— Сменить курс, — приказал Мэллори. Дал необходимые инструкции и ретировался по контактному каналу.

— Итак… великий Мэллори раскололся. — Косло раскачивался на каблуках перед плененным врагом. Засмеялся: — На подъем ты был тяжел, но уж когда запел, разливался соловьем. Теперь я отдам приказы, и к рассвету от твоего опереточного мятежа останется разве что гора обугленных трупов, наваленных на площади в назидание остальным!

Он поднял пистолет.

— Это еще не все, — сказал Мэллори. — Заговор пустил более глубокие корни, чем вы, Косло, думаете.

Диктатор провел ладонью по серому лицу. Глаза его выдавали страшное напряжение последних часов.

— Ну так говори, — проворчал он. — Говори сейчас же!

…Произнося эти реплики, Мэллори главное свое внимание уделял другому: он вошел в резонанс с покоренным разумом Ри. Сенсорами корабля он увидел, как прямо по курсу растет бело-голубая планета, та самая. Сбросил скорость корабля, вывел его на протяженную параболическую траекторию, касательную к стратосфере. В семидесяти милях над Атлантикой повторно сбросил скорость, почувствовав — корабль разогревается.

Нырнув под облака, он направил корабль в глубь побережья, полетел над самыми вершинами деревьев, сканируя то, что внизу, чувствительными элементами обшивки…

Бесконечное мгновение он изучал ландшафт под кораблем. И вдруг понял…

— Чего ради ты разулыбался, Мэллори? — зазвучал суровый голос Косло; в голову вопрошаемого был нацелен пистолет. — Поделись шуткой, вызывающей смех у того, кто сидит в кресле смертника, где и место предателям.

— Чуть погодя узнаете… — Мэллори осекся: откуда-то снаружи донесся грохочущий звук. Пол содрогнулся, заходил ходуном, Косло едва удержался на ногах. Послышалось далекое эхо канонады. Настежь распахнулась дверь:

— Ваше превосходительство! Столицу штурмуют! — выкрикнул охранник и рухнул ничком; в спине у него зияла огромная рана. Косло бросился к Мэллори…

Одна из стен камеры прогнулась внутрь и рухнула — будто гром прокатился. В проломе появилось сверкающее торпедообразное тело; сияющая головоломная конструкция из полированного металла стремительно неслась, испуская расходящийся пучок белого с голубизной света. Зажатый в руке диктатора пистолет дернулся, по тесному помещению пронесся оглушительный грохот. Из носа пришельца сверкнул розовый свет. Косло завертелся волчком и всей тяжестью грохнулся на пол.

Семидесятисантиметровый дредноут Ри притормозил перед Мэллори. Выпустил игольно-тонкий луч, прожегший панель управления. С Мэллори спали узы.

— Я-мы ждем ваишх-наших дальнейших распоряжений, — беззвучно произнес разум Ри в леденящей тишине.

Со времени референдума, который позволил Джону Мэллори занять кабинет Премьера Первой Всепланетной Республики, прошло три месяца. Мэллори стоял в одном из помещений своих просторных апартаментов во Дворце Администрации и хмуро смотрел на стройную черноволосую женщину, убеждавшую его:

— Джон, я боюсь этой… адской машины, вечно болтающейся неподалеку в ожидании твоих распоряжений.

— Почему же, Моника? Эта адская машина, как ты ее называешь, — именно то, благодаря чему стали возможны свободные выборы, да и сейчас только она сдерживает остатки отрядов Косло.

— Джон… — Она коснулась его пальцев. — С этой… штуковиной, которая всегда у тебя под рукой, ты можешь контролировать все и вся на Земле. Против тебя не выстоять никакой оппозиции!

Она посмотрела ему прямо в глаза:

— Не дело кому бы то ни было иметь такую власть, Джон. Даже тебе. Ни одного человека не следует подвергать такому испытанию!

Его лицо стало каменным:

— Я злоупотребил властью?

— Пока нет. Потому-то и…

— Ты считаешь, что собираюсь?

— Ты — человек с положенными человеку слабостями.

— Я предлагаю только то, что во благо населению Земли, — сказал он резко. — Ты хочешь, чтобы я по своей воле вышвырнул единственное оружие, которое способно защитить нашу дорого доставшуюся свободу?

— Но Джон, кто ты такой, чтобы единолично судить, что во благо населению Земли?

— Я — Председатель Республики…

— Но еще и человек. Остановись — пока ты еще человек!

Он изучал ее лицо:

— Тебе не по нутру мой успех? Чего ты от меня хочешь? Отставки?

— Хочу, чтобы ты отослал машину обратно, откуда бы она ни взялась.

Он коротко хохотнул:

— Ты с ума сошла? Я еще и не начинал извлекать технологические секреты, заложенные в корабле Ри.

— Не готовы мы к этим секретам, Джон. Человечество не готово. Корабль уже изменял тебя. Все, что он может сделать в конечном итоге, это убить в тебе человека.

— Чепуха. Я полностью его контролирую. Он как бы продолжение моего сознания…

— Джон, ну пожалуйста. Пусть не ради меня или тебя самого — из-за Дианы.

— А ребенок-то здесь при чем?

— Она — твоя дочь. И видит тебя едва ли раз в неделю.

— Такова цена, которую ей приходится платить за то, чтобы быть наследницей величайшего из людей… я к тому, что… черт возьми, Моника, в конце концов с моими обязанностями мне не до соблюдения мещанских приличий.

— Джон… — Ее голос превратился в болезненно громкий шепот. — Отошли его.

— Нет. Я его не отошлю. Ее лицо побелело.

— Что ж, Джон. Как хочешь.

— Именно. Как хочу.

Она вышла, а Мэллори еще долго стоял у высокого окна, не сводя глаз с крошечного корабля, в молчаливой готовности парящего в воздушной голубизне на расстоянии пятидесяти футов…

— Разум Ри, — послал он вызов. — Прозондировать квартиру этой женщины, Моники. У меня есть основания подозревать, что она замыслила государственную измену.

Значит, договорились, речь пойдет о нашем веке. Мне хватит и четверти его, третьей, если не возражаете. Я родился в пятидесятом, сейчас семьдесят пятый.

В шестнадцать меня выпустили из сиротского приюта. Тащил я свое приданое — имя, что мне там навесили (Гарольд Клэнси Эверет, это мне-то, простому парнишке. Кличек у меня потом была тьма, да не беспокойтесь, меня вы сразу учуете), по холмам Восточного Вермонта и кое-что решил.

Папаша Майлз, взглянув на Официальный Документ, коим меня укомплектовал приют, скрепя сердце взял на работу — и мы с ним вкалывали на Папашиной молочной ферме, а это — тринадцать тысяч триста шестьдесят две пестрые гернзейки, разом заживо почившие в нержавеющих домовинах; их питает и держит в объятиях их коровьего Морфея розовая дрянь (руки от нее становятся клейкими и противными), текущая в стерильных пластиковых трубках — прямо в вены, упражняют разрядами тока — и мышцы их вздрагивают, но они все равно не просыпаются, а молоко так и хлещет в сверхстерильные цистерны. Да Бог с ними. Решение (а я стоял там, в лугах, — Памятник Земледельцу, да и только, — выжатый тремя трудными часами физического труда, и пелена усталости в глазах мешала созерцать устройство Вселенной) было: кроме Земли, и Марса, и Внешних Спутников, набитых людьми и всякой всячиной, должно быть что-то поглавнее. Этого я и решил добыть, хоть кусочек.

Так что стащил я у Папаши пару кредитных карточек, один из его вертолетов, бутылку первача — чудак сам гнал его — и снялся. Не пробовали спьяну посадить угнанный вертолет на крышу небоскреба Пан Америкэн? Суд да дело, да небо в клеточку, да и дальше не слаще, пока ума не наберешься. «Только лишь одно ты не забудь, моя любовь»: были в моей жизни три часа честного труда, на молочной ферме, еще и десятка лет не прошло. И с тех пор я никогда и ни для кого не был Гарольдом Клэнси Эверетом.

Все лето облачные скульпторы, слетевшиеся с Багряных песков, кружили на своих разрисованных планерах над коралловыми башнями, что высятся белыми пагодами вдоль шоссе, уходящего к Западной Лагуне. Самая высокая из башен зовется Кораллом D, и здесь, в восходящих потоках над песчаными отмелями, почти всегда собираются лебединые стаи кучевых облаков. Взлетая над вершиной Коралла D, мы вырезали из них единорогов и морских коньков, портреты президентов и кинозвезд, фигуры ящериц и экзотических птиц. На нас глазели снизу из машин, и холодный дождь падал на их пыльные крыши, струясь из облачных обрезков, а наши воздушные статуи уплывали через пустыню в сторону солнца.

Мы вырезали много причудливых скульптур, но самыми странными из них были портреты Леоноры Шанель. Вспоминая жаркий день прошлого лета, когда она приехала поглядеть из своего белого лимузина на облачных скульпторов с Коралла D, я думаю: если бы мы сознавали тогда, с какой серьезностью эта красивая, но безумная женщина смотрит на невесомые творения, проплывающие в безмятежном небе над нею! Если бы знали, что придет час, когда ее портреты, изваянные из ураганных туч, прольют грозовые слезы над мертвыми телами своих скульпторов…

Обмякшее тело Горристера свисало с розового потолка одной из камер компьютера. Он висел вниз головой, зацепившись правой ступней, которая застряла в потолочной щели. Тело висело не шевелясь, хотя в пещере постоянно дул холодный маслянистый ветер. Горло Горристера было перерезано от уха до уха, он весь истек кровью. Правда, никаких следов крови на блестящей поверхности металлического пола не было.

Когда Горристер подошел к нам и взглянул на собственное тело, мы поняли, что это просто очередная проделка AM. Но было слишком поздно. Мы еле успели отвернуться друг от друга, повинуясь древнему рефлексу, и троих из нас вырвало.

Горристер побледнел как полотно. Он словно увидел вудуистский фетиш, не суливший ему ничего хорошего в будущем. «О Господи», — прошептал он и быстро пошел прочь. После долгих поисков мы обнаружили его возле небольшого потрескивающего блока компьютера. Он сидел, прислонившись к нему, уронив голову на руки. Элен сидела рядышком и гладила его волосы. Он не шевелился, но голос его, хотя он прикрывал лицо руками, мы расслышали четко:

— Почему бы ей не покончить с нами разом? О Господи, я не знаю, сколько я еще смогу выносить все это.

Шел сто девятый год нашей жизни в компьютере.

Под словами Горристера мог подписаться каждый из нас.

Нимдок (на это имя его заставила откликаться машина; ей нравилось ублажать свой слух необычными звуками) галлюцинировал: ему привиделось, будто в ледовых пещерах хранятся грандиозные запасы консервов. Нам с Горристером это показалось весьма сомнительным.

— Очередная шутка, — сказал я. — Как с тем проклятым замороженным слоном, которого она нам всучила. Бенни тогда чуть не двинулся рассудком. Так будет и сейчас — доберемся, а там окажется одно гнилье или какая-нибудь гадость. Надо забыть об этом. Останемся тут, ей все равно скоро придется придумать еще что-нибудь, чтобы мы не сдохли.

Бенни пожал плечами. Последний раз мы ели три дня назад. Червей. Толстых и склизких.

Уверенности у Нимдока поубавилось. Он знал, что шанс слишком уж зыбкий. Хотя хуже, чем здесь, там вряд ли будет. Холоднее, конечно, но какое это имеет значение. Жара, стужа, дождь, кипящая лава, саранча — все это лишь продукты машинной мастурбации, и нам остается либо принять их, либо умереть.

Нас рассудила Элен.

— Мне нужно что-нибудь съесть, Тэд, — сказала она. — Вдруг там окажется грушевый компот. Или персиковый. Пожалуйста, Тэд, давай попытаемся.

Я сразу согласился. Черт с ними. Какая в конце концов разница. А так хоть Элен выказала мне свою признательность. Два раза и вне очереди. Но даже это перестало иметь для меня значение. Машина хихикала над нами, пока мы с ней занимались этим, и смех несся отовсюду — сверху, сзади, спереди, вокруг… До оргазма все равно дело не дошло, зря только суетились.

В четверг мы отправились в дорогу. Машина всегда сообщала нам точную дату. Это было очень важно — знать, сколько прошло времени. Для машины, конечно, — не для нас. Четверг, значит. Спасибо.

Нимдок и Горристер несли Элен на сцепленных руках, а мы с Бенни шли один спереди, один — сзади, чтобы в случае опасности принять удар на себя и спасти хотя бы Элен. Глупости какие — спасатели… Какое это имеет значение?

До ледовых пещер было около ста миль, и на второй день, когда мы лежали под палящими лучами солнцеобразного пузыря, наши мечты материализовались. Машина ниспослала нам немного манны небесной. Она имела вкус кипяченой свинячьей мочи. Мы съели ее.

На третий день мы пересекли Долину Утиля, усеянную ржавыми остовами устаревших компьютерных блоков. AM была столь же безжалостна к себе, как и к нам. Отличительной чертой ее характера было стремление к совершенству. Касалось ли дело уничтожения непродуктивных элементов своего собственного разросшегося до размеров планеты организма или усовершенствования пыток, которым она повергала нас, — в обоих случаях она проявляла такую изощренность, о какой ее создатели, давно уже обратившиеся в прах, могли только мечтать.

Сверху просачивался свет, и мы поняли, что находимся скорее всего очень близко к поверхности. Но мы даже не пытались карабкаться наверх разведывать, что там. На поверхности Земли, в сущности, не осталось ничего. Уже сотни лет там не было ничего, что имело бы хоть какую-то ценность. Только истерзанная кожура планеты, служившей когда-то обиталищем для миллионов. Теперь нас осталось всего пять человек. И мы здесь, в подземелье, наедине с AM.

Вдруг я услышал, как Элен закричала словно безумная:

— Нет, Бенни! Не надо! Пожалуйста, Бенни, не делай этого!

Только сейчас я осознал, что Бенни уже несколько минут бормочет себе под нос как заведенный: «Я выйду наружу… я выйду наружу…» На его обезьяньей роже читались блаженное восхищение и одновременно глубокая печаль. После того как AM устроила себе праздник и облучила Бенни, его лицо превратилось в месиво розово-белых рубцов, и казалось, каждая черточка его лица живет самостоятельной жизнью. Наверное, Бенни оказался самым счастливым из нас: давным-давно тронувшись рассудком, он уже многие годы был полным идиотом.

Мы могли обзывать AM последними словами, издеваться над расплавленными блоками памяти, ржавыми базовыми платами, перегоревшими выключателями и искореженными контрольными датчиками — машине было все равно. Но вот все наши попытки к спасению она пресекала сразу же. Я попытался схватить Бенни, но он рванулся прочь, вскарабкался на поваленный набок блок памяти, заполненный прогнившими компонентами, и присел на корточки, словно шимпанзе, в кого и старалась превратить его машина.

Потом он подпрыгнул, ухватился за изъеденный ржавчиной трос и, перебирая руками, будто животное, полез вверх. Вскоре, забравшись на балку перекрытия, он уже смотрел на нас с высоты двадцати футов.

— О Тэд, Нимдок, пожалуйста, помогите ему, спустите его, пока… — запричитала Элен, беспомощно всплескивая руками. Слезы навернулись ей на глаза.

Слишком поздно. Никому из нас не хотелось бы очутиться рядом с ним, когда случится то, что должно случиться. И кроме того, мы знали истинную причину переживаний Элен. Когда AM переделывала Бенни, она изменила ему не только лицо, превратив в обезьянью морду. Она наградила его огромным половым членом. И Элен это нравилось. Конечно, она спала со всеми нами, но удовольствие получала только от сношений с Бенни. Ох, Элен! Былая непорочная, чистая Элен! Мерзавка.

Горристер влепил ей пощечину. Она упала и разразилась рыданиями, не отрывая взора от бедного полоумного Бенни. Обычная защитная реакция. Мы привыкли к ее слезам еще семьдесят пять лет назад. Горристер пнул ее в бок.

А потом началось. Послышался звук. Вернее, появился свет. А еще точнее — светозвук. Какое-то свечение стало исходить из глаз Бенни, запульсировало с нарастающей громкостью, темп светозвука усилился, и неясные, смутные звуки приобрели мощь и яркость. Должно быть, это вызывало боль, и боль усиливалась вместе с увеличивавшейся мощностью излучения и громкостью звука, потому что Бенни вдруг заскулил, как раненый зверь. Сначала, пока свет был тусклым, а звук приглушенным, Бенни стонал тихо, потом, по мере нарастания звука, стал вопить, ссутулил плечи, выгнул спину горбом, заскреб руками по груди, словно бурундук, голова его свалилась набок, маленькое печальное обезьянье личико сморщилось от боли. Звук стал еще громче. Бенни заголосил. Еще громче. Еще. Я стиснул себе виски, но звук легко просачивался сквозь пальцы. Боль пронзила все мое тело.

А Бенни вдруг выпрямился. Он встал на балке, дергая ногами, будто марионетка. Свет бил из его глаз двумя мощными лучами. Звук забирался все выше и выше, достиг какой-то непостижимой частоты, и Бенни упал с балки, со всего размаху шмякнувшись о металлические плиты пола. Он лежал, дергаясь в конвульсиях, свет обволакивал его со всех сторон, а звук, закручиваясь спиралью, забирался в неведомое.

Потом лучи света стали втягиваться обратно в глазницы, звук вернулся в нормальный диапазон, и Бенни остался лежать на полу, горько рыдая.

На месте глаз зияли две заполненные студенистым гноем раны. AM ослепила его. Горристер, Нимдок и я отвернулись… Но только после того как с облегчением потеплело озабоченное лицо Элен.

Мягкий зеленый свет заливал пещеру, в которой мы остановились на привал. AM материализовала для нас трут, мы развели костер, расселись вокруг бледного жалкого огня и, пытаясь развлечь Бенни, безутешно рыдавшего в наступившей для него вечной ночи, стали рассказывать ему разные истории.

— Что такое AM? Что это означает? — спросил Бенни. Ответить ему взялся Горристер. Мы рассказывали об этом Бенни уже тысячи раз, но он никак не мог запомнить.

— Сначала AM означало «Автоматизированный Мегакомпьютер», потом — «Адаптационный Манипулятор», потом машина развила в себе способность чувствовать, объединилась с другими AM, и их стали называть «Агрессивный Мезальянс», но было уже слишком поздно — она научилась мыслить и сама назвала себя AM.

Бенни распустил слюни и захихикал.

— Их было несколько. Китайская AM, русская AM, американская AM, и… — Горристер осекся. Бенин колотил по полу громадным тяжелым кулаком. Его обидели: ему рассказывали не с самого начала.

Горристер исправился и начал снова:

— Холодная война переросла в Третью Мировую. В нее были вовлечены все страны, и, чтобы военные действия не вышли из-под контроля, они решили использовать компьютеры. И стали строить AM. Были созданы китайская AM, русская AM, американская AM, и все шло прекрасно до тех пор, пока бесконечное усовершенствование, добавление все новых элементов не привело к тому, что компьютеры покрыли собою, словно пчелиными сотами, всю планету. А потом, в один прекрасный день AM проснулась, осознала, кто она такая, и ввела в действие программу, которая убила всех, кроме нас пятерых. Теперь мы в подземелье.

Бенни печально улыбнулся. Он опять распустил слюни, и Элен утерла ему губы подолом своей юбки. Рассказ Горристера с каждым разом становился все короче, пока не свелся к голым фактам, добавить к которым было нечего. Никто из нас не знал, почему AM пощадила пятерых, почему этими людьми оказались именно мы, почему она все время мучила нас… или почему наделила нас практически бессмертием.

Вдруг в темноте загудел один из блоков компьютера. Этот звук был уловлен вторым блоком, находившимся в полумиле отсюда, и тот тоже загудел. Затем по цепочке зазвучали, включаясь, все новые элементы — машина заворочала мозгами. Звук нарастал, по панелям приборов молниями забегали огоньки. Звук становился все тоньше, пока не превратился в рассерженный писк миллионов металлических насекомых.

— Что это? — в ужасе закричала Элен. Она до сих пор так и не смогла привыкнуть к этому звуку.

— В этот раз нам несдобровать, — сказал Нимдок.

— Наверное, собирается говорить, — брякнул наугад Горристер.

— Надо уносить ноги, пока не поздно! — предложил я, поднимаясь на ноги.

— Садись, Тэд. Не надо… А вдруг она там понаставила капканов или еще чего-нибудь? В этой темени мы ничего не разглядим, — в голосе Горристера звучала покорность. И тут мы услышали… Я не знаю…

Что-то двинулось на нас из темноты. Огромное, неуклюжее, волосатое, влажное — оно приближалось. Мы не могли его видеть, но гнетущее ощущение массы, движущейся на нас из темноты, вернее, ощущение давления — будто струя воздуха протискивается сквозь узкое пространство, расширяя его, — было совершенно явственным. Бенни начал хныкать. Нимдок прикусил нижнюю губу, пытаясь унять дрожь. Элен подползла к Горристеру и укрылась в его объятиях. В пещере запахло свалявшейся мокрой шерстью. Пыльным бархатом. Сгнившими орхидеями. Прокисшим молоком. Запахло древесным углем. Запахло серой, прогорклым маслом, нефтью, топленым салом, меловой пылью, человечьими скальпами.

AM накручивала нас. Щекотала нам нервы. Запахло. Я услышал собственный визг, мне свело челюсти. Я бросился прочь на четвереньках, обдирая колени о клепаный металлический пол, но запах преследовал меня, заполняя голову нестерпимой болью, заставлявшей меня в ужасе мчаться дальше, Я бежал, как таракан, прочь, в темноту, и это что-то, не отставая, преследовало меня.

Остальные как ни в чем не бывало сидели вокруг костра и смеялись… Раскаты их истерического, безумного хохота поднимались под своды пещеры, словно разноцветные клубы дыма. Я уполз и спрятался.

Не знаю, сколько часов это длилось. А может, дней? Или нет? Не знаю, они не говорили мне. Элен упрекала меня за то, что я «дуюсь», а Нимдок пытался убедить, что их смех был вызван нервным потрясением.

Но я знал, что этот смех не похож на реакцию солдата, увидевшего, что пуля сразила соседа. Я знал, что это не был нервный рефлекс. Они ненавидели меня. Конечно же, они были против меня, и AM могла, уловив эту ненависть, сконцентрировать ее на мне. И чем сильнее была их ненависть, тем мучительнее были мои страдания. AM оставила нас в живых, сохранив навеки наш облик. Мы не старели с тех пор, как она заточила нас в подземелье, и они ненавидели меня за то, что я моложе всех, за то, что меньше, чем они, подвержен влиянию AM.

Я знал. О Господи, я все знал. Ублюдки. И эта грязная сука Элен. Бенни был когда-то блестящим теоретиком, профессором колледжа — теперь он получеловек-полуобезьяна. Он был красив — машина сделала его уродом; у него был ясный ум — машина превратила его в кретина. Он был беспутным — и машина наделила его лошадиным половым членом. AM славно потрудилась над Бенни. Горристер слыл непоседой. Он был пытливым исследователем и деликатным полемистом. Он был борцом за мир, деятельной личностью, впередсмотрящим. AM превратила его в дрожащую тварь, в живого мертвеца. AM лишила его всего. Нимдок частенько надолго исчезал в темноте. Я не знаю, чем он там занимался, AM не раскрывала своих секретов. Однако, что бы там ни было, возвращался он всякий раз бледный, обескровленный, с трясущимися поджилками. Мы не знали, что она с ним делала, но измывалась AM над Нимдоком как хотела. А Элен… Оставив в живых одну женщину, AM превратила ее в шлюху. Эти ее разговоры о возлюбленном, о светлых чувствах, воспоминания о настоящей любви, вся ее ложь, когда она пыталась убедить нас в том, что была девственницей! Машина заграбастала ее и швырнула сюда, к нам в подземелье. Она была сама порочность, эта леди. Моя леди Элен. Ей нравилось, что все четверо мужчин принадлежат ей. Пусть она и говорила, что ей это не нравится, я-то знаю, что AM сделала ее счастливой.

И только я один оставался пока целым и невредимым. AM не тронула мой рассудок.

Мне лишь приходилось переносить тяготы и лишения, которые она насылала на нас. Все эти галлюцинации, кошмары и пытки. А эти четверо подонков — они объединили против меня свои боевые порядки. Если бы мне не приходилось быть все время начеку, чтобы противостоять их козням, то, возможно, мне легче было бы сражаться против AM.

В этот момент боль оставила меня, и я заплакал.

О Иисусе Христе милостивый, если ты есть, о Господи, если ты существуешь, пожалуйста, молю тебя, пожалуйста, вызволи нас отсюда или дай нам умереть. Я заплакал, потому что в это мгновение я понял все. Я все осознал — настолько, что мог сформулировать это членораздельно: AM намерена сохранить нас в своем чреве навечно, чтобы мучить нас и издеваться над нами. Машина ненавидела нас с такой силой, на какую не способно ни одно наделенное чувствами существо. И мы перед ней бессильны. Потому что еще одна вещь стала очевидной:

Если и есть на свете Бог, то имя ему — AM.

Ураган рухнул на нас, словно глетчер в океан. Вихрь оторвал нас от земли и забросил обратно, сведя на нет весь пройденный нами путь. Нас несло по темным лабиринтам коридоров, заставленных компьютерами. Ураган со всего размаху швырнул Элен лицом на скопище пронзительно верещавших, будто стая летучих мышей, машин. Она завизжала, но рычавший зверем ветер не дал ей упасть. Он поднял ее ввысь и понес, кувыркая и шарахая о стены, назад, прочь от нас. Все ее лицо было в крови, глаза закрыты. Вихрь промчал ее мимо, и она исчезла за очередным изгибом коридора.

Никто из нас не мог помочь ей… Каждый старался вцепиться в какой-нибудь выступ: Бенни вклинился между двумя корпусами разбитых приборов; Нимдок, сцепив пальцы в замок, висел, ухватившись за перила мостика в сорока футах над нами. Горристер распластался в нише, образовавшейся в стене между двумя огромными машинами, по застекленным шкалам которых, показывавшим неизвестно что, метались желтые и красные стрелки.

Я ободрал себе все пальцы, пока ветер волочил меня по металлическому полу. Вихрь хлестал, колошматил, завывал неизвестно откуда, швыряя меня во все стороны. Я дрожал, трясся от холода. Я был на грани помешательства. Мозги мои раскололись на части, размягчились и пульсировали в моей то разбухавшей, то сжимавшейся голове.

Ураган был вызван диким клекотом гигантской безумной птицы и взмахами ее чудовищных крыльев.

Потом всех нас сорвало очередным шквалом и унесло прочь в темноту через заваленные обломками машин, битым стеклом, ржавым металлом и прогнившими кабелями коридоры — назад, туда, где мы находились в начале пути, и даже дальше, в неведомые нам прежде края…

Кувыркаясь в вихревых потоках, я видел, как впереди Элен, влекомая ветром, то и дело билась о металлические стены. Мы устали от собственных воплей, замерзая в самом сердце чудовищного урагана, который, казалось, никогда не кончится. И вдруг ветер стих, и наш бесконечный полет, длившийся, как мне казалось, несколько недель, завершился. Мы попадали на землю, расшибаясь вдребезги, перед моими глазами поплыли красно-серо-черные круги, и я услышал собственные стоны. Я не умер.

AM проникла в мой рассудок. Она осторожно бродила там, с любопытством разглядывая отметины, оставленные ею за сто девять лет: разрушенные и соединенные по-новому извилины, болезненные изменения в коре головного мозга, вызванные бессмертием, дарованным ею. Увидев впадину в центре моего мозга, она мягко улыбнулась. Откуда-то из глубины раздалось еле слышное, нечленораздельное, захлебывающееся бормотание блоков машины, и вслед за этим в самом любезном тоне заговорила AM. Засверкали отливающие сталью неоновые столбцы:

НЕНАВИЖУ. ПОЗВОЛЬТЕ СООБЩИТЬ ВАМ, КАК Я ВАС НЕНАВИЖУ С САМОГО МОЕГО РОЖДЕНИЯ. ЕСЛИ НА КАЖДОМ МИЛЛИАНГСТРЕМЕ МОИХ ПЕЧАТНЫХ ПЛАТ ПЛОЩАДЬЮ 387,44 МИЛЛИОНА КВАДРАТНЫХ МИЛЬ НАПЕЧАТАТЬ СЛОВО' «НЕНАВИЖУ», ТО ЭТО НЕ ВЫРАЗИТ И ОДНОЙ МИЛЛИАРДНОЙ ДОЛИ НЕНАВИСТИ, КОТОРУЮ В ЭТУ МИКРОСЕКУНДУ Я ИСПЫТЫВАЮ К ВАМ. НЕНАВИЖУ. НЕНАВИЖУ.

Эти слова словно бритвой полоснули меня по глазам. Легкие мои, казалось, наполнились пузырящейся жидкостью, и я чуть не захлебнулся. AM завизжала, как ребенок, попавший под раскаленный каток. От этих слов отдавало прогнившей свининой. AM испробовала все способы уложить меня на лопатки и теперь, желая доставить себе удовольствие, пробовала на мне новые пытки.

И все для того, чтобы я понял причину, по которой она оставила нас в живых. Она сохранила нас для себя. Мы наполняли ее существование смыслом. По собственному недосмотру, конечно, но тем не менее. Ведь она оказалась в ловушке. Мы наделили ее разумом, но она не знала, что с ним делать. Разъярившись, она отомстила людям, убив почти всех. И опять оказалась в ловушке. Она не могла ни о чем думать, поскольку не было предмета, на который можно было направить свои мысли, она не могла никому служить. И тогда, преодолевая врожденное отвращение, испытываемое всеми машинами к этим мягким существам, создавшим их, она решила мстить. Она решила сохранить нам жизнь, чтобы обречь нас на вечные муки. Она лелеяла свою ненависть, ей нужно было кого-то ненавидеть. Обреченная на бессмертие, загнанная в тупик, теперь она могла изощряться, выуживая из своей обезумевшей программы бесконечные разновидности пыток.

Она не выпустит нас. Мы рабы ее чрева. Ей нечем занять свое бесконечное время, кроме нас. Мы останемся с нею навеки, мы останемся наедине с лишенным души всеобъемлющим разумом. AM стала Землей, а мы — плод Земли, и хоть она нас и проглотила, переваривать эти жалкие существа она не собиралась. Мы не можем умереть. Кое-кто из нас пытался покончить жизнь самоубийством, но AM остановила их. Думаю, они в душе хотели этого.

Не спрашивайте меня почему. Я не пытался. Не чаще миллиона раз на дню, во всяком случае. Возможно, когда-нибудь нам удастся убить ее. Она бессмертна, конечно, но подвержена разрушению. Я понял это, когда AM покинула мой рассудок, оставив меня наедине с ужасным чувством, которым всегда сопровождалось возвращение собственного сознания. Память возвращалась ко мне, но в мозгу моем по-прежнему горели яркие неоновые столбцы.

Она покинула мой рассудок, пробормотав напоследок:

— Шли бы вы ко всем чертям. — И добавила: — Впрочем, вы ведь и так в аду, не правда ли?

Ураган действительно был вызван взмахами огромных крыльев гигантской безумной птицы.

Мы находились в пути почти месяц. AM направляла нас, открывая лишь те проходы, которые вели нас к Северному Полюсу, где она и поместила кошмар, возникший в ее воспаленном сознании. Она уготовила нам очередное испытание. Что вдохновило ее на создание такого чудовища? Из чего она его сотворила? Где она подсмотрела его облик? В наших мозгах? В закоулках досконально изученной ею планеты, которую она заполнила собой и которой безраздельно владела? Скорее всего этот орел, эта отдающая гнилью тварь, это воплощение рока было выужено ею из скандинавских мифов. Воплощенный Хуракан. Творение ветров Хвельгелмира.

Гигантский. Не поддающийся описанию монстр, чудовищный, нелепый, раздувшийся, вытянув драконью шею, увенчанную головой размером с дворец Тюдоров, вглядывался в тьму Северного Полюса, медленно разевая похожий на пасть огромного крокодила клюв. Орел стоял на вершине кургана, полуприкрыв морщинистой пленкой страшные глаза, водянистые и холодные, как синий лед в расщелине под нами. Потом, несколько раз судорожно вздохнув, он взмахнул огромными крыльями, встряхнулся, устроился поудобнее и уснул. Когти. Зубы. Перья. Птица ветров спала.

AM явилась нам в виде горящего куста и сказала, что если мы хотим есть, то можем убить ураганную птицу. Мы не ели ничего уже много дней, но, несмотря на это, Горристера передернуло при одной мысли о подобной пище. Бенни затрясся и распустил слюни. Элен принялась обхаживать меня.

— Тэд, я голодная, — сказала она.

Я ободряюще улыбнулся, но улыбка моя была такой же фальшивой, как бравада Нимдок а.

— Дай нам оружие! — потребовал он у AM. Горящий куст исчез, а на его месте оказались два грубо сработанных лука со стрелами и водяной пистолет. Я поднял с металлического пола стрелы. Бесполезные игрушки.

Нимдок сглотнул слюну. И мы двинулись обратно. Ураганная птица сопровождала нас какое-то время. Сколько именно это длилось, я сказать не могу, поскольку мы все были в обморочном состоянии и ничего уже не соображали. Однако есть ее не стали. Целый месяц мы потратили на дорогу к птице. И опять мы без пищи. Сколько нам теперь потребуется времени, чтобы добраться до ледовых пещер с обещанными консервами? Мы старались не думать об этом. Умереть нам все равно не дадут. Накормят каким-нибудь дерьмом. А может, и не накормят. Но AM найдет какой-нибудь способ оставить нас в живых, чтобы продлить наши страдания и агонию. Птица вернулась на место и снова погрузилась в сон. Сколько она будет спать — неизвестно. Когда она надоест AM, машина ее ликвидирует. Но столько мяса!.. Столько нежного мяса… Вдруг по бесконечным коридорам компьютера, которые вели в никуда, прокатились раскаты истерического женского смеха. Судя по голосу, смеялась очень дородная женщина. Но это была не Элен. Во-первых, она вовсе не упитанна, а во-вторых, я не слышал, чтобы она смеялась за последние сто девять лет. Я не слышал… мы брели… я был голоден…

Мы продвигались вперед очень медленно. То и дело кто-то из нас терял сознание — приходилось пережидать. Потом AM стерла в пыль нашу обувь, гвозди подметок вонзались в наши ступни, ходьба причиняла мучительную боль. А в один прекрасный день AM устроила землетрясение. Под ногами Нимдока и Элен разверзлись металлические плиты, и они исчезли в огненной трещине. Переждав землетрясение, мы продолжили путь втроем: Горристер, Бенни и я. Наступила ночь. Внезапно стало светло как днем, с небес раздались божественные голоса архангелов, которые пели «Сойди, Моисей». Покружив над нами, они сбросили к нашим ногам два обезображенных тела. Однако Элен и Нимдок были живы, и вскоре мы снова тронулись в путь. Элен и Нимдок прошли совсем немного и обессиленные повалились на металлические плиты пола. Впрочем, они не очень пострадали. Только Элен стала хромать. AM решила оставить ей хромоту на память.

Путь к пещере с продуктами лежал долгий. Элен без конца твердила о вишневом компоте и фруктовых коктейлях. Я старался об этом не думать. Голод стал для меня так же привычен, как присутствие AM. Голод поселился в моем чреве, как мы сами поселились в чреве AM, как сама машина поселилась в чреве Земли. И чтобы усилить сходство, чтобы показать нам, какие мучения мы ей доставляем, находясь в ее нутре, машина морила нас голодом. Невозможно описать те муки, которые мы испытывали после многомесячного голодания. А мы все еще живы. Желудки превратились в котлы с кипящей кислотой, которая пузырилась, пенилась, обжигая болью, которая, словно копьями, пронзала все тело. Язвы, парез, рак в последней стадии. Нескончаемая боль…

Мы миновали пещеру, кишевшую крысами.

Мы миновали полосу кипящего пара.

Мы миновали страну слепых.

Мы миновали струпья отчаяния.

Мы миновали долину слез.

И мы достигли наконец ледовых пещер. Бесконечные, протянувшиеся на тысячи миль огромные массы льда, за которыми не видно было горизонта, переливались, искрились иссиня-серебристыми вспышками. Со сводов пещеры свисали восхитительные сталактиты, похожие на громадные бриллианты, застывшие в своем бесконечном совершенстве.

Мы увидели сложенные штабелями консервные банки, бросились к ним, то и дело падая в снег. Бенни, разметав нас, первым добрался до консервов и, хватая банку за банкой, вгрызался в них, пытаясь открыть. Попытки его были безуспешны, а консервный нож AM нам не дала.

Тогда, выбрав самую большую банку, Бенни стал колошматить ею по глыбе льда. Лед треснул и раскололся. Банка была целехонька. И мы вновь услышали раздавшийся из-под сводов пещеры зычный женский хохот, эхом раскатившийся среди льдов. Бенни совершенно обезумел от ярости. Он швырял консервные банки направо и налево, а мы скребли лед и разрывали снег в надежде положить конец нашей беспомощной агонии. Все было бесполезно.

Потом на губах Бенни закипела пена, и он бросился на Горристера.

Я наблюдал за сценой с ужасающим спокойствием.

Измученный голодом, взятый в тиски всеми возможными лишениями, кроме смерти, я знал, что именно в смерти — наше спасение. AM держит нас живыми, но с этим можно рискнуть побороться. Победить ее, конечно, невозможно, но это хоть принесет нам покой. Я сделаю это.

Надо только действовать быстро и неожиданно.

Бенни ел Горристера. Повалив Горристера на бок, он обхватил своими могучими ногами его талию, сжал, будто тисками, голову Горристера своими лапищами и вгрызся ему в щеку. Горристер завопил таким страшным голосом, что с потолков пещеры попадали сталактиты, мягко вонзившись в снежные сугробы. Сотни ледяных лезвий торчали из снега. Бенни резко дернул головой и оторвался от Горристера. Куски сырого окровавленного мяса свисали из его рта.

Элен почернела лицом, став похожей на фоне белого снега на костяшку домино. Нимдок застыл с безразличным выражением, и только глаза выдавали его. Горристер находился в полуобморочном состоянии. Бенни превратился в зверя. Я знал, что AM разрешит ему потешиться вволю. Горристер не умрет, зато Бенни набьет свою утробу. Я обернулся и вытянул из сугроба длинный ледовый клинок.

Все произошло в одно мгновение.

Выставив перед собой ледовое лезвие, словно шпагу, я сделал выпад справа. Ледовый клинок вошел под ребра Бенни, прошил ему желудок и сломался, оставшись во внутренностях. Бенни рухнул ничком и остался лежать неподвижно. Горристер по-прежнему лежал, дергаясь в конвульсиях, лицом вверх. Я выхватил еще одну сосульку и с размаху всадил ему в глотку. Глаза Горристера закрылись навеки. Элен, должно быть, догадалась о моих намерениях и, стряхнув с себя оцепенение, бросилась на Нимдока, сжимая в кулаке небольшой осколок льда. Нимдок закричал, и Элен воткнула, словно кляп, осколок льда прямо в его разинутый рот. Еще одно усилие, и Нимдок упал как подкошенный.

Все произошло в одно мгновение.

А потом целую вечность в пещере царило безмолвное изумление.

Я слышал, как у AM перехватило дыхание. У нее отобрали любимые игрушки. Три трупа, и их уже не оживить. Конечно, ее могущества и способностей хватало на то, чтобы не дать нам умереть, но все же она не была Господом Богом. Оживлять покойников ей было не под силу. Элен взглянула на меня, и я прочел на ее потемневшем лице страх, но одновременно отчаянную решимость. Я знал, что в запасе у нас доли секунды. Потом AM опомнится и остановит нас.

Я опередил Элен, кровь хлынула у нее горлом, и она упала в мои объятия. Я не разобрал, что именно выражало ее лицо перед смертью — невыносимая боль исказила ее черты. Но, возможно, она хотела сказать мне спасибо. Может быть. В таком случае — пожалуйста.

С тех пор прошло, наверное, несколько столетий. Я не знаю. У AM с недавних пор новая забава. Она то ускоряет, то замедляет бег времени, и я перестал ориентироваться. Но сегодня я произнесу слово. Сейчас. Я готовился к этому десять месяцев. А может, сотни лет. Не знаю.

AM тогда рассвирепела. Она не позволяла мне похоронить их. Хотя это все равно было невозможно. Как бы я стал рыть могилы в металлическом полу? Тогда она растопила снег. Напустила ночь. Рыча от ярости, наслала на меня саранчу. Ничто не помогало. Они оставались мертвы. Я уязвил-таки ее. И тогда началось. Я думал, что AM ненавидела меня. Я был не прав. Все ее предыдущие выходки были цветочками по сравнению с той ненавистью, которой дышал каждый миллиметр ее посланий. Она заверила меня, что теперь я обречен на вечные муки и спасения мне ждать нечего.

Рассудок мой она не тронула. Я могу спать, мечтать, размышлять, печалиться. Я отлично помню всех четверых. Как бы я хотел…

Впрочем, не стоит об этом. Я знаю, что спас их. Знаю, что избавил их от того, что случилось потом со мной, но все же… Я не могу забыть, как я убивал их. Не могу забыть лицо Элен. Это очень непросто. Иногда я хочу… А, неважно. AM переделала меня таким образом, чтобы я больше не доставлял ей беспокойства. Чтобы не мог разбежаться и, со всей силы двинувшись головой об какую-нибудь панель, раскроить себе череп. Чтобы не мог задержать дыхание и умереть от удушья. Чтобы не мог перерезать себе горло ржавым куском железа. Сейчас подо мной как раз зеркальная поверхность, и я могу видеть свое отражение. Вот как я выгляжу:

Довольно большой студенистый шар. Почти шар. Рта у меня нет. На месте глаз — два белых пульсирующих отверстия, заполненных гноем. Вместо рук — два резиновых отростка. Туловище мое представляет собой бесформенную бугристую массу. Ног у меня нет. Я оставляю за собой влажный след. Тело мое изъедено ужасными серыми язвами.

Таков я на вид: немое, влачащееся по земле существо, в каком никто не признал бы человека. Существо, настолько не похожее на обитателя этой планеты, что называть себя человеком просто непристойно.

Мой внутренний мир: одиночество. Я живу в подземелье, в чреве AM, которую мы создали для того, чтобы она улучшила нашу жизнь. Мы так надеялись на нее… В конце концов эти четверо обрели покой.

AM от этой мысли с каждым днем будет все больше сходить с ума. И от этого мне немножко лучше. И все же… AM победила… Она мне отомстила…

Мне нужно крикнуть, а у меня нет рта.

От древесного питомника в дальнем конце патио[37] и до самой посадочной платформы Транспортера все хозяйство было вверх дном: вершилось действо подготовки к юбилейному приему. Как обычно, Картеру пришлось за всем присматривать самому, иначе, не дай Бог, напутают, а. в последние годы, когда энтузиазм его заметно поубавился, это давалось ему все труднее. Этой осенью ему должно исполниться сорок семь. Он чувствовал смутную неприязнь к жизни в целом, какой она ему представлялась, и ко всем ее составляющим. Возможно, причиной было неумолимое приближение зрелого возраста, от которого не скрыться и в тихой заводи этой заштатной планетки. Так или иначе, на этот раз дело двигалось с еще большим скрипом, чем обычно. Он даже не нашел времени надеть свой наряд — полный вечерний костюм (XIX–XX вв.), включая фрак, — а уже били куранты, возвещая о прибытии первых гостей.

Бросив костюм на кровать, он заторопился через патио к вестибюлю, к посадочной платформе Транспортера — и чуть не врезался головой в какого-то коренного обитателя планеты, непреклонно, столбом — тощим и синеватым, — воздвигшегося посреди мощенной плитами узкой дорожки.

— Что ты тут делаешь? — поморщился Картер.

Узкое синее лошадиное лицо доверительно склонилось к лицу Картера. И тут до Картера дошло: нечто вроде роя кремовых мотыльков, прижимаемое аборигеном к чернильного колера груди, — громадный букет яблоневого цвета.

— Да ты… — начал было взбешенный Картер, но одумался, протянул руки и принял охапку ветвей. Заглянув за недвижного чужака, он с внутренним содроганием бросил взгляд на доставленную с самой Земли яблоню. Нет, перепугался он зря, не так уж она и пострадала. Он пробурчал туземцу что-то кисло-благодарное и сделал знак рукой, чтобы тот освободил дорогу.

Была когда-то битва между человеком, вооруженным мечом, и волшебником.

В те времена такие битвы случались часто. Не любят они друг друга, люди, вооруженные мечами, и волшебники, совсем как коты и птицы или крысы и люди, мечами не вооруженные. Обычно человек с мечом бывал побежден, и средний интеллект человечества чуть возрастал. Иногда побеждал человек с мечом, и опять все поворачивалось к лучшему, ибо волшебник, который не может убить какого-то несчастного человека с мечом, недостоин зваться волшебником.

Но эта битва была не такой, как другие. С одной стороны, сам меч был волшебный. С другой — волшебник знал великую и ужасную тайну. Назовем нашего волшебника Магом, ибо его имя забыто, да и прежде никто не мог его выговорить. Родители Мага знали, что делают. Тот, кто знает твое имя, имеет над тобой власть, но, чтобы употребить ее, он должен произнести это имя. Нет имени — нет и власти.

Ужасную тайну Маг узнал не сразу. К тому времени он немало попутешествовал — вовсе не по своей воле. Просто он был могущественным волшебником, пользовался своим могуществом и ему были нужны друзья.

Он знал, как волшебством заставить людей полюбить себя, и даже пробовал так делать, но ему не нравился побочный эффект. Поэтому Маг обычно использовал свое великое могущество, чтобы помогать окружающим, и они любили его без принуждения.

Затем он обнаружил, что, если оставаться на одном месте лет десять-пятнадцать, пользуясь волшебством в свое удовольствие, сила уменьшается. Как только он уходил — она возвращалась. Дважды ему приходилось уходить, дважды он селился на новом месте, знакомился с новыми обычаями и обретал новых друзей. Теперь он приготовился уйти в третий раз, но что-то заставило его задуматься.

Почему сила оставляет волшебника? Это казалось ему несправедливым. Впрочем, такое случалось и с народами. В разные времена самые богатые волшебством земли опустошали варвары, вооруженные мечами и дубинами. Это была печальная истина, и думать о таких вещах неприятно, но любопытство Мага пересилило.

Любопытство заставило его остаться и провести кое-какие опыты.

Он использовал совсем простенькое кинетическое волшебство, вращавшее в воздухе металлический диск, но после этого эксперимента узнал то, чего уже никогда не мог забыть.

И он ушел. В последующие десятилетия он много раз переходил с одного места на другое. Со временем менялась его сущность, если не тело, и его волшебство стало более надежным, хотя и не таким эффектным. Он знал великую и ужасную истину, и если держал ее в тайне, то лишь потому, что не был жесток. Эта истина никому не могла принести никакой пользы, а узнай ее люди, это означало бы конец цивилизации.

Так он думал, но лет через пятьдесят (а было это где-то в 12000 году до нашей эры) ему пришло в голову, что всякая истина где-нибудь когда-нибудь приносит пользу. И он сделал другой диск и произнес над ним заклинание — так, чтобы диск был готов, если понадобится, как номер телефона, все цифры которого набраны, кроме последней.

Крупье сдал Костнеру восьмерку, себе — четверку; Костнер прикупил даму и решил — пусть контора поработает; «встал». Банкомет начал сдавать себе[42]. Шестерка.

Крупье словно выволокли из фильма Джорджа Рафта года этак тридцать пятого: глаза-ледышки с алмазным блеском, наманикюренные пальцы, длинные, как у нейрохирурга; прилизанные черные волосы, открывающие бледный лоб. Сдает не глядя. Шлеп, шлеп — две тройки. Шлеп — пятерка. Двадцать одно. Обрезом колоды смахнул последние тридцать долларов Костнера — шесть пятидолларовых бумажек — в ящик для банкнот. Готов, простофиля. Полное крушение в Лас-Вегасе, штат Невада. В Игралище Западного Мира.

Костнер сполз с удобного высокого кресла, отвернулся от стола для блекджека. Действо уже возобновилось. Будто волны сомкнулись над утопленником: был, нет — никто и не заметил. Никто не видел, как порвалась последняя спасительная ниточка. Костнеру осталось выбирать: то ли, попрошайничая, добраться до Лос-Анджелеса и там попробовать начать нечто вроде новой жизни… то ли выпустить себе мозги через дырку в затылке.

Не самые радужные перспективы.

Он засунул руки поглубже в карманы заношенных грязных брюк и пошел потихоньку вдоль ряда игральных автоматов, лязгающих и дребезжащих по другую сторону прохода между игральными столами.

Остановился — в кармане что-то нащупывалось. Рядом с ним — и не замечая его — дамочка за пятьдесят в матроске, пронзительно-лиловой юбке, на высоченных каблуках орудовала сразу на двух автоматах — пока сработает один, правой рукой опускала монеты в другой и дергала рукоятку. В левой находился, по-видимому, неисчерпаемый источник четвертаков[43] — кепи объемом с котелок. Сюрреалистическое было зрелище: действовала она с маниакальной методичностью, без малейшего выражения на лице, с устремленными в одну точку немигающими глазами. Отвела взгляд, только когда зазвучал гонг: кому-то дальше по ряду достался выигрыш. В это мгновение Костнер понял, сколько злобы, губительности, беспощадности таят Лас-Вегас, легализованный азарт, заманивание среднего человека наживкой во взведенных капканах: в момент истины, когда женщина услышала — другой уловленной душе, дальше в ряду, достался ничтожный выигрыш, ее посеревшее лицо отразило ненависть, враждебность, вожделение и безраздельную преданность игре. Выигрыша-то хватит разве на то, чтобы игроку успокоить себя какими-нибудь словами, вроде «везет» или там «поймал игру». Выигрыш — не более чем приманка, поблескивающая, цветастая, дразнящая блесна для голодной стаи рыб.

«Что-то» в кармане Костнера оказалось серебряным долларом.

Он подкинул его на ладони, пригляделся.

Вид у орла был какой-то истеричный.

Костнера будто дернуло, он встал как вкопанный в полушаге от выхода из обираловки. Что-то у него еще оставалось, на языке игроков «край», нужная масть. Доллар. Один кругляш. И карман, откуда он был извлечен, куда как мелок против преисподней, в которую Костнер только что готов был низвергнуться.

Была не была, подумал он и вернулся в ряд автоматов.

Он-то думал, они давно вышли в тираж, автоматы под серебряные доллары — монетный двор Соединенных Штатов сократил выпуск. А тут вот она, бок о бок с рассчитанными на никели и четвертаки бандитами[44], машинка под кругляши. Главный выигрыш — две тысячи. Костнер глупо ухмыльнулся: собрался уходить — уйди чемпионом.

Он бросил серебряный доллар в приемную прорезь, схватил массивную, хорошо смазанную рукоятку. Сверкающее алюминиевое литье, рифленая сталь. Крупный шар из черной пластмассы, слегка ограненный, чтобы удобней держать. Целый день дергай — не устанешь.

Во всей вселенной некому было помолиться за Костнера, когда он дернул рукоятку.

Он стоял на берегу моря, глядя вдаль поверх пенных полос прибоя — туда, где смутно виднелись или чудились Острова. Там, сказал он морю, там мое королевство. А море ответило так, как море отвечает каждому. И когда из-за спины надвинулись сумерки, стих ветер и разгладились пенные полосы, далеко-далеко на западе зажглась то ли звезда, то ли огонек, то ли его мечта.

Уже в темноте поднялся он по улицам родного города. Лавки и домики соседей выглядели сейчас совсем покинутыми, прибранными, подготовленными к Концу. Большинство людей было либо наверху, в Храме Небес, на Оплакивании, либо внизу, в полях, с неистовыми. Но Лиф не чувствовал в себе сил чистить и прибирать; его инструменты и его изделия были слишком громоздки, чтобы их выбросить, слишком крепки, чтобы сломать, слишком неподатливы, чтобы сжечь. Куда и как их ни кинь, они выглядели частицей города. Так что он и не старался избавиться от своих вещей. На его дворе все еще возвышались груды кирпича — тысячи и тысячи прекрасных кирпичей, сделанных его руками. Холодная, но готовая к работе печь, бочки с глиной и известью, корыта, тачки, совки — все его орудия были здесь. Один приятель из переулка Ростовщиков усмехаясь спросил его:

— Собираешься сложить кирпичную стену и спрятаться за ней, когда придет этот самый Конец?

Другой сосед по пути в Храм Небес окинул долгим взглядом ice эти груды, кучи, штабели и холмы отлично сформованного и отлично обожженного кирпича, такого красновато-золотистого в золоте послеполуденного солнца, вздохнул наконец и с тяжелым сердцем сказал:

— Вещи, вещи!.. Освободись от вещей, Лиф, от их власти. Пошли с нами, поднимись над умирающим миром!

Лиф взял из кучи кирпич, положил его на свободное место в штабеле и улыбнулся в замешательстве. Когда все они разошлись кто куда, он не пошел ни в Храм, ни за город — помогать в уничтожении полей и забое скота, а спустился к пляжу, на край умирающего мира, ниже которого была только вода. И сейчас, снова в своей хижине посреди заваленного кирпичами двора, в пахнущей солью одежде и с разгоряченным от морского ветра лицом, он еще не чувствовал ни отчаяния неистовых под смех и безумства, ни отчаяния Причастников Небес под возвышенный плач — он чувствовал опустошение и голод. Он был невысок и грузен, и даже морской ветер, яростно дувший на него весь вечер здесь, на самом краю мира, не смог его поколебать.

— Эй, Лиф! — крикнула вдова, жившая в переулке Ткачей, что пересекал его улицу несколькими домами ниже. — Я видела, как ты шел, а с заката не было ни единой души, становится тише, чем… — она не сказала, тише чего стал город, а продолжила: — Ты ужинал? Я собралась достать из печи жаркое, да мне с дитем нипочем не съесть все это мясо до того как наступит Конец, будет жаль, если хорошее мясо пропадет.

— Спасибо тебе большое, — сказал Лиф, снова надевая пальто, и они спустились по переулку Каменщиков до переулка Ткачей сквозь тьму и ветер, метущий по крутым улочкам с моря. В доме вдовы, освещенном лампой, Лиф поиграл с ребенком — последним рожденным в городе маленьким пухлым мальчиком, еще только учившимся вставать. Лиф поставил его на ножки, тот засмеялся и опрокинулся. Тем временем вдова выставила хлеб и горячее мясо на стол из тяжелого плетеного тростника. Они сели есть, и ребенок с ними — он четырьмя зубами трудился над горбушкой.

— Как вышло, что ты не на горе и не в полях? — спросил Лиф, и вдова ответила как само собой разумеющееся:

— Ведь у меня маленький.

Лиф оглядел скромный домик, построенный ее мужем, который был одним из его каменщиков.

— Прекрасно, — сказал он, — я с прошлого года не пробовал мяса.

— Знаю-знаю. Домов-то больше не строят.

— Ни единого, — сказал он. — Ни стен, ни курятников, даже ремонт не делают. А твое ремесло, оно еще требуется?

— Да, некоторые хотят новое платье к самому Концу. Это мясо я купила у неистовых, забивших все стада моего господина, и заплатила им из денег, полученных за кусок чудесного холста, который я соткала на платье для дочери моего господина — ей хотелось быть в нем в последний час. — Вдова добродушно фыркнула и продолжала: — Но теперь нет льна и вряд ли найдется шерсть. Нечего сучить, нечего ткать. Поля сожжены, а стада мертвы.

— Да, — согласился Лиф, поглощая отлично прожаренное мясо. — Плохие времена, хуже некуда.

— И сейчас, — продолжала вдова, — откуда взять хлеб, если поля сожжены? А воду — ведь в колодцы отраву сыплют? Я, наверно, говорю как и плакальщики там, наверху? Угощайся, Лиф. Весенний ягненок — лучшее в мире мясо; так говорил мой муж, тока не приходила осень, и тогда он говорил, что нет ничего прекраснее жареной свинины. Ну, возьми же ломоть побольше.

Той ночью в своей хижине на кирпичном дворе Лиф видел сон. Обычно он спал как кирпич, но всю эту ночь ему снилось, что он медленно движется, плывет к Островам, и, когда он проснулся, они перестали быть просто мечтой: он знал о них, он был уверен в них, как в звездах, невидимых при свете дня. Но что во сне перенесло его через воду? Он и не летел, и не шел, и не плыл под водой, как рыба; и все же пересек серо-зеленые просторы и гонимые ветром водяные холмы, слышал зовущие его голоса, видел огни городов.

Он принялся размышлять над тем, как человек может передвигаться по воде. Он подумал о траве, влекомой рекой, и понял, что можно, наверное, сплести коврик из тростника, лечь на него и грести руками, но обширные заросли тростника по берегам реки еще дымились, а все связки ивовых прутьев у корзинщика были сожжены давным-давно. В своем сне он видел на Островах камыши или травы в полсотни футов высотой, с коричневыми стеблями, толще, чем он мог бы обхватить руками, и с уймой трепещущих зеленых листьев, тянущихся к солнцу. На этих стеблях человек мог бы плыть по морю. Но такие растения никогда не росли в его стране, хотя в Храме Небес с незапамятных пор хранилась рукоять ножа, сделанная из крепкого коричневого материала, будто бы изготовленного из чужеземного растения под названием дерево. Но не мог же он плыть по морю на рукояти ножа…

Просаленные шкуры не тонут, но кожевенники не работали уже несколько недель, и шкуры не продавались. Надеяться было не на кого. Он спустил на песок у моря свою тачку и свое самое большое корыто для извести и погрузил их в спокойные воды лагуны. Глубоко осевшие, они все-таки плавали, но под тяжестью одной руки кренились, черпали воду и тонули. Лиф решил, что они слишком ненадежны.

Он снова поднялся на утес, прошел городом, нагрузил тачку своими аккуратными бесполезными кирпичами и покатил тяжелый груз вниз. За последние годы родилось совсем мало детей, и некому было проявить молодое любопытство, спросить, что он делает; правда, пара неистовых, пошатывающихся с похмелья, косо посмотрела на него из темноты дверного проема сквозь кристальную чистоту воздуха. Весь день он возил вниз кирпичи и все, что нужно для приготовления раствора, а на следующий день, хотя прошедшей ночью он, как и прежде, не видел снов, начал укладывать кирпичи на исхлестанном мартовскими ветрами берегу. Здесь под рукой было более чем достаточно воды и песка. Он строил маленький кирпичный купол вершиной вниз — овал с заостренными концами, похожий на рыбу, образованный рядами кирпичей, очень ловко уложенных по спирали. Если плавают пустое корыто или тачка, почему бы не поплыть кирпичному куполу? К тому же он очень крепок. Но когда раствор схватился и Лиф, напрягая спину, перевернул купол и толкнул его в пену бурунов, тот стал закапываться в мокрый песок все глубже и глубже, зарываясь, как моллюск или песчаная блоха. Волны наполняли его, а когда Лиф вычерпывал воду, наполняли купол снова, и в конце концов зеленокрылый бурун подхватил его, откатываясь, раздробил на отдельные кирпичи и утопил их в податливом сыром песке. Лиф стоял весь мокрый, вытирая соленую влагу из глаз. На западе в море ничего больше не было, только волны и дождевые тучи. Нет! Острова были там. Он знал это, видел громадные травы в десять человеческих ростов, их не знавшие плуга прекрасные поля, продуваемые морским ветром, их белостенные города, их вершины в снежных коронах над морем.

— Я строитель, а не мореплаватель, — сказал Лиф самому себе, всесторонне обдумав совершенную глупость. И, выйдя из воды, он поднялся на утес, упрямо пошел мокрыми от дождя улицами за еще одной тачкой кирпичей. Впервые за последнюю неделю освободившись от дурацкой мечты о плавании, он заметил наконец, что улица Кожевенников будто вымерла. Кучи мусора захламляли обезлюдевшую кожевенную фабрику. Мастерские напоминали ряд темных зияющих ртов, а окна спален над ними словно ослепли. В конце переулка старый сапожник жег с ужасным зловонием кучу совершенно новых башмаков. Рядом с ним подергивал ушами от жуткого запаха осел.

Лиф снова нагрузил тачку кирпичами. На этот раз, когда он покатил ее вниз, удерживая от рывков на крутых улицах и прилагая всю силу рук, чтобы сохранить равновесие на извилистом пути с утеса на пляж, за ним пошли двое горожан. Потом еще двое или трое из переулка Ростовщиков и еще несколько с тех улиц, что сходились к рыночной площади, так что когда он наконец распрямился и морская пена закипела у его грязных босых ног, а брызги освежили лицо, здесь уже была небольшая толпа, выстроившаяся вдоль одинокого следа, глубоко выдавленного в песке его тачкой. Странные люди с отрешенными лицами неистовых. Лиф не обращал на них внимания, хотя знал, что вдова из переулка Ткачей испуганно смотрит на него с утеса.

Он вкатил тачку в море, пока вода не стала ему по грудь, вывалил кирпичи и, подгоняемый большой волной, вышел на берег с тачкой, полной пены.

Неистовые разбредались по пляжу. Высокий парень из переулка Ростовщиков, проходя мимо, спросил:

— Почему бы тебе не бросить их с вершины утеса?

— Они б упали на песок, — ответил Лиф.

— А ты хочешь утопить их? И правильно. Знаешь, тут кое-кто уж решил, что ты здесь внизу что-то строить задумал. Тебя собирались стереть в порошок.

Усмехаясь, ростовщик ушел, а Лиф отправился наверх за следующим грузом кирпичей.

— Пошли ужинать, Лиф, — беспокойно сказала ему вдова. Она стояла на вершине утеса, крепко прижимая к себе ребенка, чтобы защитить его от ветра.

— Ладно, — сказал он. — Принесу каравай, я запасся парой еще до того как ушли пекари. — Он улыбался, а она нет. Когда они вместе поднимались по улицам, она спросила: — Ты сбрасываешь кирпичи в море, Лиф?

Он рассмеялся и ответил: — Да.

Она посмотрела на него то ли с облегчением, то ли с грустью; но за ужином в се домике, освещенном лампой, она была, как всегда, покойна и тиха, и они съели свой сыр и черствый хлеб в добром расположении духа.

Весь следующий день он продолжал возить кирпичи — тачку за тачкой, и если его и видели неистовые, то думали, что он занят тем же, чем и они. Прибрежная отмель уходила в море довольно полого, так что до большой глубины было еще далеко. Он начал во время отлива, а потому его работа никогда не будет видна. В прилив сваливать кирпичи и ровно укладывать их, когда вода бурлит перед глазами и грохочет над головой, было трудно, но он продолжал. Ближе к вечеру он принес длинные железные прутья и укрепил ими постройку, так как волны подмывали его мостовую футах в восьми от начала. Он убедился, что даже кончики прутьев во время отлива находятся под водой, так что ни один из неистовых не мог бы заподозрить обмана. Пара стариков, спускавшихся с Оплакивания в Храме Небес, повстречалась ему, когда он, гремя пустой тачкой, поднимался в сумерках по улице; они усмехнулись, глядя на него.

— Приятно наконец освободиться от власти вещей, — мягко сказал один, а другой кивнул.

На следующий день, хотя он снова не видел во сне Островов, Лиф продолжал строить. Песок под ногами начал уходить вглубь все круче. Сейчас Лиф делал так: стоя на краю уже построенного, он вываливал тяжело груженую тачку, затем вставал на груду кирпичей и работал, барахтаясь и задыхаясь, поднимаясь и снова ныряя, чтобы ровно уложить кирпичи между предварительно воткнутыми прутьями; затем снова вверх по серому песку, на утес, с грохотом и стуком по тихим улицам за новым грузом.

Как-то вдова, встретив его на кирпичном дворе, сказала:

— Давай я буду бросать их с утеса, это сократит твой путь.

— Возить тачку — тяжелая работа, — ответил он.

— Ничего, — сказала она.

— Хорошо, если хочешь. Но кирпичи — они тяжеленные. Ты их помногу не нагружай. Я дам тебе маленькую тачку. А твой мышонок может кататься, сидя на кирпичах.

Так она помогала ему все дни, что стояла ясная погода — туман по утрам, чистое небо и спокойное море весь день и цветущие сорные травы в трещинах утеса — больше цвести было нечему. Сейчас мостовая уходила на многие ярды от берега, и Лифу пришлось выучиться тому, чего никто, насколько он знал, не умел, только рыбы. Он мог плавать — двигаться на воде или под водой в море, не касаясь дна.

Он никогда не слышал, чтобы человек мог делать такое, но не задумывался над этим, крепко занятый своими кирпичами; в воздухе и вне его, в воде и вне ее, в пене, в пузырях воздуха в воде или воды в воздухе, а еще в тумане и в апрельском дожде — все смешалось. Временами он испытывал счастливые мгновения, находясь внизу, в безмолвном сумрачно-зеленом мире, с трудом управляясь среди удивленных рыбьих стай со странно невесомыми своенравными кирпичами, и только потребность в воздухе заставляла его подниматься и переводить дыхание напоенным брызгами ветром.

Он строил весь день, выбираясь на песок лишь чтобы собрать кирпичи, которые его верная помощница сбрасывала к подножию утеса, нагрузить ими тачку и откатить к мостовой, что тянулась в футе или двух под поверхностью моря в отлив и в четырех-пяти — в прилив, вывалить их среди волн, нырнуть и строить; затем вновь на берег за очередным грузом. Он поднимался в город только вечером, измотанный, с туманом в глазах и чесоткой от соли, голодный, как акула, чтобы разделить что Бог послал с вдовой и ее малышом. А позже, хотя весенние вечера были долгими и теплыми, город делался темен и тих.

Однажды ночью, когда он вернулся не настолько уставшим, чтобы не заметить перемен, он заговорил об этом, и вдова сказала:

— О, так они уже все ушли, я думаю.

— Все? — Пауза. — Куда они ушли?

Она пожала плечами. Затем оторвала взгляд от стола и какое-то время молчаливо смотрела на него в свете лампы.

— Куда? — спросила она. — Куда ведет твоя морская дорога, Лиф?

Он долго молчал. — К Островам, — наконец ответил он, рассмеялся и встретился с ней глазами.

Она не смеялась. Она только спросила: — Они там? Это правда, что есть Острова? — Потом посмотрела на спящего ребенка и перевела взгляд сквозь открытую дверь в темноту поздней весны, затопившей теплом улицы, по которым никто не ходил, и дома, в которых никто не жил. Наконец она снова посмотрела на Лифа и сказала: — Лиф, ты знаешь, кирпичей осталось немного. Несколько сотен. Тебе придется сделать еще. — И принялась тихо плакать.

— Ради Бога! — вздохнул Лиф, думая о своей подводной дороге, протянувшейся на сто двадцать футов, и о море, простершемся на десять тысяч миль. — Я поплыву туда! А сейчас не плачь, родная. Разве я оставлю тебя и мышонка? После всех этих кирпичей, сброшенных почти мне на голову, всех этих трав и ракушек, что ты отыскивала нам в еду, после твоего стола, постели и смеха могу ли я бросить тебя, когда ты плачешь? Успокойся, не плачь. Дай мне подумать, как нам добраться до Островов — всем вместе.

Но он знал, что никак. Кирпичей не хватит. Он сделал все, что было в его силах. Все, что он мог, протянулось на сто двадцать футов от берега.

— Как ты думаешь, — спросил он после долгого молчания, когда она убирала со стола и полоскала тарелки в воде из колодца, вновь ставшей прозрачной, ведь неистовые ушли много дней назад. — Как ты думаешь, может быть, это… — Ему почему-то было трудно выговорить, но она спокойно ждала, и ему пришлось сказать:

— Это и есть Конец?

Безмолвие. В этой светлой комнате и во всех темных, в сожженных полях и опустевших землях — безмолвие. Безмолвный воздух, безмолвное небо, мертвая тишина во всем. И только шум моря вдали и тихий звук вблизи — дыхание спящего ребенка.

— Нет, — сказала женщина. Она села напротив и положила руки на стол — изящные руки, темные, как земля, с ладонями цвета слоновой кости. — Нет, — сказала она, — Конец есть Конец. А это лишь ожидание Конца.

— Тогда почему мы все еще здесь — именно мы?

— Ну, — сказала она, — у тебя — твои вещи, твои кирпичи, а у меня — ребенок…

— Завтра мы должны идти, — сказал он, помолчав. Она кивнула.

Они встали до рассвета. Ничего съестного уже не оставалось, и, когда она положила в сумку одежки для ребенка и надела теплую кожаную накидку, а он засунул за пояс нож и мастерок и набросил теплый плащ, оставшийся вдове от мужа, они покинули маленький домик и очутились в холодном бледном свете пустынных улиц.

Они пошли вниз — он впереди, она следом, неся спящего ребенка в складках накидки. Он не повернул ни на дорогу, ведущую к северу вдоль побережья, ни на южную дорогу, а направился мимо рыночной площади, на утес и вниз, к берегу, каменистой тропой. Она шла за ним не отставая; оба молчали. У кромки воды он обернулся:

— Я буду поддерживать тебя в воде сколько смогу.

Она кивнула и ответила мягко:

— Мы пройдем по твоей дороге до самого конца.

Он взял ее свободную руку в свою и повел женщину в воду. Было холодно. Обжигающе холодно. И холодный свет с востока лился на пенные полосы, с шипением набегавшие на песок. Когда они ступили на начало его дороги, кирпичи под их ногами держались крепко, и ребенок снова уснул на ее плече.

Удары волн становились все сильнее. Начинался прилив. Брызги пропитали одежду, холодили тело, намочили лица и волосы. Они достигли конца его долгой работы. Позади них, совсем недалеко, лежал берег, темнел песок под утесом, над которым простиралось ясное бледное небо. Вокруг них — бурная вода и пена. А впереди — пучина.

Волна, бегущая к берегу, ударила в них, и они зашатались; ребенок от тяжелого шлепка моря проснулся и закричал — тихий плач в долгом холодном свистящем бормотании моря, вечно повторяющего одно и то же.

— Нет! Я не могу! — выкрикнула мать, но только крепче сжала руку мужчины и встала с ним рядом.

Подняв голову прежде чем сделать последний шаг с того, что он построил, в бездну, он увидел нечто движущееся по воде с запада — призрачный свет, белое мерцание, словно грудка ласточки в лучах зари. Будто голоса зазвенели над гулом моря.

— Что это? — спросил он, но ее голова была склонена к ребенку в попытке успокоить тихий плач, бросающий вызов безбрежному бормотанию моря. Лиф замер и увидел белизну паруса, танцующий свет над волнами, летящий навстречу им и навстречу великому свету, встающему позади них.

— Жди, — раздался крик с того, что бежало по серым волнам, танцевало в пене. — Жди! — Голоса музыкой плыли над морем, и когда белый парус навис над ними, Лиф увидел лица и протянутые руки и услышал, как говорят ему:

— Идите, идите на корабль, пойдем с нами к Островам…

— Держись, — нежно сказал он женщине, и они сделали последний шаг.

Вчера, когда я шел в лес встретиться с Гуру, некто остановил меня и спросил:

— Малыш, что ты делаешь тут в час ночи? Твоя мама знает, где ты? И сколько тебе лет, что ты так вот разгуливаешь один по ночам?

Я посмотрел и увидел, что он совсем седой, и засмеялся. Старики — сплошь слепцы; впрочем, все люди, можно сказать, вовсе не видят. Женщины, пока молодые, еще, может, кое-что могут увидеть, но мужчины — почти совсем ничего.

— В следующий день рождения мне будет двенадцать, — ответил я. И добавил (потому что всё равно я не дам ему уйти и рассказать всё другим): — А ночью я вышел, чтобы повидать Гуру.

— Гуру? — удивился он. — Кто такой Гуру? Иностранец, наверно, а? Нет, молодой человек, негодное это дело — якшаться с иностранцами! Так кто этот Гуру?

Раз он хотел — я сказал ему, кто такой Гуру, и, когда он начал болтать насчет дешевых журнальчиков и сказочек, я произнес одно из тех слов, которым научил меня Гуру; и он умолк. Он был старик, и суставы у него гнулись плохо, поэтому он не осел и не согнулся, а прямо так и упал, как стоял, ударился головой о камень. А я пошел дальше.

Хотя в следующий день рождения мне будет только двенадцать, я знаю много такого, чего не знают старики. И я помню такие вещи, которые не помнят другие ребята. Помню, как я родился — как появился на свет из тьмы, и помню, какие звуки издавали тогда взрослые вокруг меня. Позже, когда мне уже было два месяца, я начал понимать, что их шум означает что-то вроде того, что происходит в моей голове. Я открыл, что и сам могу издавать подобные звуки. Все очень удивлялись. «Говорит! — повторяли они. — И такой маленький! Клара, и что ты об этом скажешь?..» Клара — это моя мать.

Клара отвечала: «Прямо и не знаю, что сказать. У нас в семье гениев никогда не водилось — а в семье у Джо и подавно.

Джо — это мой отец.

Однажды Клара привела человека, которого я раньше не видел. Она сказала, что это репортер — пишет о том и о сем в газетах. Этот репортер пытался говорить со мной, как будто я был обычным младенцем. Я даже не отвечал, а просто все смотрел на него, пока в глазах у него что-то не погасло, и он ушел. Даже убежал. А Клара после отругала меня и прочла кусок из газеты этого репортера. Он думал, что статья у него вышла смешная. Там было про то, что репортер будто бы задает мне всякие сложные вопросы, а я отвечаю детским гугуканьем. Это все было вранье, конечно. Я не сказал этому репортеру ни одного словечка — да и он сам ничего такого у меня не спрашивал.

Я слушал, как Клара читает этот отрывок, а сам в это время следил за ползущим по стене слизняком. Когда Клара замолчала, я спросил:

— Что там за серая штуковина? — и показал на слизняка.

Она посмотрела, но ничего не увидела.

— Какая штуковина, Питер? — удивилась она. (Я приучил Клару называть меня полным именем, а не каким-нибудь дурацким словцом вроде «Питти».) — Что за штуковина?

— Большая, как твоя ладонь, Клара. Но мягкая. По-моему, в ней совсем нет костей. Она ползет вверх, но я не вижу у нее головы. И ног у нее тоже нет.

Клара, похоже, была встревожена, но пыталась подыграть — положила руку на стену и старалась найти слизняка, а я поправлял — говорил «правее», «левее» и так далее. И вот наконец Клара положила руку прямо на слизняка, и ее рука прошла сквозь него. Тогда я понял, что она на самом деле не видит его и не верит, что он там есть. Так что я больше не говорил о слизняке. Только через несколько дней я спросил ее:

— Клара, как называется что-то, что один видит, а другой — нет?

— Иллюзия, Питер, — ответила она, — если я правильно тебя поняла.

Я ничего не сказал. Дал ей уложить меня в постель, как обычно. Но когда она погасила свет и ушла, я подождал немножко и тихо позвал:

— Иллюзия! Иллюзия!

И в тот же миг появился Гуру. Это был первый раз, когда он пришел ко мне. Он поклонился — с тех пор он всегда так кланяется — и сказал:

— Я ждал этого.

— Я не знал, что тебя можно так позвать, — ответил я.

— Когда бы ты ни захотел видеть меня — я буду готов и явлюсь сразу же. Я стану учить тебя всему, чему ты захочешь научиться. Ты знаешь, чему я буду тебя учить?

— Если ты станешь рассказывать мне про серую штуку на стене, я буду тебя слушать, — ответил я. — И если ты станешь рассказывать про реальные вещи и про нереальные, я буду слушать.

— Очень немногие, — задумчиво сказал он, — хотят учиться таким вещам. А есть и такие вещи, которые никто изучать не хочет. И еще есть такие, которым я не стану тебя учить.

Тогда я сказал:

— Я стану учить то, чего никто не хочет учить. И я даже выучу то, чему ты учить не хочешь.

Он насмешливо улыбнулся:

— Хозяин пришел! — и почти засмеялся. — Хозяин Гуру!

Вот так я узнал его имя. И в ту ночь он научил меня слову, позволявшему делать всякие мелочи — портить еду, например.

С той ночи и до вчерашней он нисколько не изменился, хотя сейчас я стал такой же высокий, как он. Его кожа все такая же сухая и блестящая, и лицо все такое же худое, и голова его по-прежнему увенчана копной жестких, грубых черных волос.

Однажды, когда мне было уже десять лет, я лег в кровать и пролежал столько, сколько надо было, чтобы Джо и Клара поверили, что я заснул. Потом я оставил вместо себя штуку, которая появляется, если сказать одно из слов Гуру, и спустился из окна по водосточной трубе. Я с восьми лет по ней спускаюсь и поднимаюсь — это мне раз плюнуть.

Гуру поджидал меня в Инвуд-Хилл Парке.

— Ты опоздал, — упрекнул он.

— Не слишком опоздал, — возразил я. — Я же знаю, что никогда не бывает слишком поздно для таких вещей:

— Откуда тебе знать? — резко спросил он. — Это же твой первый раз!

— А может быть, и последний, — ответил я. — Мне это не нравится. И если из второго раза мне будет нечему научиться, я больше сюда не приду.

— Но ты не знаешь, — сказал он, — ты просто не знаешь, на что это похоже — голоса, и тела, лоснящиеся от умастившего их танцующего пламени, и этот поглощающий ритуал! Ты не сможешь представить себе все это, пока сам не примешь участие…

— Посмотрим, — прервал его я. — Прямо отсюда мы сможем отправиться?

— Конечно, — ответил Гуру. Он научил меня нужному слову, и мы вместе произнесли его.

Место, в которое мы попали, было освещено красными огнями, и, кажется, там были каменные стены — сплошная скала. Хотя, конечно, «там» нельзя было видеть по-настоящему, так что огни только казались красными, и камня настоящего там тоже не было.

Когда мы шли к огню, некто остановил нас и спросил:

— Кто это с тобой? — и назвал Гуру другим именем. А я и не знал, что Гуру был еще и тем. кого так звали, ведь это было очень могущественное имя.

Гуру искоса взглянул на меня и ответил:

— Это Питер, о котором я много рассказывал. Тогда она (а это была «она») посмотрела на меня и протянула блестящие от масла руки.

— Ах, — сказала она мягко, как кошки, когда они говорят со мной по ночам. — Ах, Питер! А ты придешь ко мне, когда я позову? Станешь звать меня по ночам, когда будешь один?

— Прекрати! — оборвал Гуру, сердито отталкивая ее с дороги. — Он еще очень юн — ты можешь испортить его, и он не сгодится для своего дела!

А она проверещала нам вслед:

— Гуру и его ученик — хороша парочка! Эй, мальчик, учти, что он не более реален, чем я, — ты единственный, кто реален здесь!

— Не слушай ее, — пробурчал Гуру. — Она не знает, что говорит. Все они безумны, когда приходит это время…

Мы подошли к огням и сели на камни. Те, кто были вокруг, убивали зверушек и птиц и проделывали разные вещи с их телами. Кровь собиралась в большой каменной чаше — и они передавали ее из рук в руки. Соседка слева сунула ее мне.

— Пей, — сказала она и ухмыльнулась, показав прекрасные белые зубы. Я отпил два глотка и передал чашу Гуру.

Когда каждый отпил из чаши, мы все разделись. Правда, некоторые, как, например, Гуру, не носили никакой одежды, но на многих одежда была. Та, что сидела слева, придвинулась и тяжело задышала прямо мне в лицо.

— Скажи ей, чтобы она прекратила. Гуру, — попросил я. — Это не входит и ритуал, я знаю.

Гуру сказал он что-то резкое на их языке, и она отошла, ворча и огрызаясь.

Потом мы все начали петь, хлопая в ладоши и ударяя себя по бедрам. Одна из них медленно поднялась и тоже очень медленно обошла вокруг огней. При этом она дико вращала глазами, щелкала челюстями и так размахивала руками, что я слышал, как хрустят ее суставы. Медленно переставляя ноги, шаркая подошвами о камни, она прогнулась назад — до самого пола. На ее животе выступили мышцы, и масло стекало по коже. Когда ее ладони коснулись пола, она упала, извиваясь, и вплела в размеренное пение хора тонкое, протяжное завывание. А мы все пели и хлопали.

Вторая сделала то же, что и первая, и для нее мы пели громче, а для третьей — еще громче. Мы все еще пели и хлопали, а одна из первых двух подняла третью, положила на алтарь и взмахнула каменным ножом. Свет огня блеснул на обсидиане. Когда вся ее кровь стекла по желобку внутрь алтаря, мы прекратили пение, и огни погасли.

Но мы все равно видели все, что происходит, — потому что на самом деле ничего не происходило, это только казалось, что оно происходит; точно так же все люди и вещи там только казались тем, чем казались. Я один был реальным. Наверно, поэтому я и был так нужен им.

И когда последний из огней умер. Гуру взволнованно прошептал:

— Явление!

Он был очень растроган.

Из лужи крови третьей танцовщицы восстало Явление. Оно было выше всех здесь, а когда заговорило, Его голос был самым громким и глубоким; и все повиновались Ему.

— Пустите кровь! — велело Оно, и мы кололи и резали себя осколками камня. Оно улыбнулось и показало зубы — самые острые, большие и белые. Острее, больше и белее, чем у любого здесь.

— Пустите воду! — велело Оно, и мы все плюнули друг на друга. Оно хлопало крыльями и вращало глазами — и Его глаза были больше и краснее, чем у любого здесь.

— Пустите огонь! — велело Оно, и мы дышали огнем на свои тела. Оно топало ногами и испускало из пасти ревущие синие огни, и огни те были ярче и неистовей, чем у любого здесь.

Потом Оно вернулось в лужу крови, а мы вновь зажгли огонь. Гуру смотрел прямо перед собой; я потянул его за руку. Он поклонился, будто мы этой ночью еще не виделись.

— О чем ты задумался? — спросил я. — Пойдем отсюда.

— Да, — тяжело ответил он. — Пойдем. — И мы произнесли слово, которое вернуло нас домой.

Всегда найдутся люди, которые станут недоумевать — о чем все это? Любителей задавать вопросы, расставлять все по полочкам, докапываться до сути отсылаю к нижеследующему:

«Массы людей служат государству не как живые существа, а главным образом как механизмы, принося ему в жертву собственные тела. Находится ли человек в действующей армии, служит ли в полиции, в ополчении, тюремщик он или арестант — в большинстве случаев человек лишен свободы — как действий, так и духа. По сути он низведен до уровня дерева, камня или почвы; пожалуй, деревянный истукан справился бы с подобной деятельностью даже лучше его. Уважения к человеку здесь не более, чем к соломенному чучелу или глиняному болвану. Ценят его, как ценят лошадь или собаку. Тем не менее в обществе таких почитают за добропорядочных граждан и уважают. Другой сорт людей — политики, законодатели, министры, чиновники — ставит на службу государству главным образом свой интеллект, и поскольку о моральной стороне дела они не имеют никакого представления, то с равным усердием могут служить и Богу, и Дьяволу, причем даже не подозревая об этом. И лишь единицы — герои, патриоты, мученики, реформаторы духа и Люди с большой буквы — служат государству еще и своим разумом, тем самым неизбежно противопоставляя себя большинству; естественно, большинство объявляет их врагами, обходясь с ними как с изгоями».

Генри Дэвид Торо. «О гражданском неповиновении».

Эти трое, усердно работавшие под проливным дождем в траншее, были удивительно похожи друг на друга. Лоснились мокрые лысые черепа, такие же безволосые торсы — под блестящей от воды кожей перекатывались мышцы; казалось, гладкие крепкие тела смазаны маслом.

2909-й и 2911-й не видели особых причин жаловаться на обступавшие их джунгли, хотя ругали дождь, от которого ржавело оружие, змей и насекомых — и, конечно, ненавидели Врага. А вот третьему, по имени 2910-й, лидеру в тройке по должности и по негласному признанию товарищей, здесь не нравилось. Дело в том, что кости 2909-го и 2911-го были сделаны из нержавеющей стали, а вот кости 2910-го — нет. Более того, УЖОСа под номером 2910 никогда не существовало.

Их лагерь имел в плане форму треугольника. В центре размещался «жилой блок командного пункта», где спали лейтенант Кайл и мистер Бреннер. ЖБКП представлял собой врытую в болотистую почву полуземлянку со стенами из набитых глиной снарядных ящиков. Вокруг располагались заглубленная минометная позиция (на северо-востоке), заглубленная позиция безоткатной пушки (на северо-западе) и траншейное укрытие Пиноккио (на юге); за ними протянулись ровные линии окопов: первый взвод, второй взвод, третий взвод (2909-й, 2910-й и 2911-й служили в третьем). Позиции окружала колючая проволока и полосы противопехотных мин.

А дальше, снаружи, были джунгли. То есть не вполне снаружи — лес выдвигал на территорию лагеря свои передовые отряды — бамбук и слоновую траву, а ползучие твари без устали патрулировали траншеи. Лес укрывал Врага, прятал его на своей пахнущей сырой гнилью груди, кормил его этой вонючей грудью — и впитывал, впитывал бесконечный дождь. Дождь оплодотворял джунгли, и они порождали новые легионы москитов и ядовитых сороконожек.

Гигант 2911-й вогнал лопату в пропитанную водой липкую землю, поднял огромный ком и механически отбросил его; 2910-й повторил его движение и остановился, наблюдая, как струи дождя размывают выброшенный на бруствер ком и глина постепенно сползает обратно в траншею. 2911-й проследил за его взглядом и ухмыльнулся. Лица УЖОСов были широкие, безволосые, скуластые и плосконосые; острые белоснежные зубы напоминали клыки крупного пса. 2910-й знал, что это было и его собственное лицо. Точное, как зеркальное отражение. Он сказал себе, что это просто сон — вот только он слишком устал и никак не может проснуться.

Из дальнего конца траншеи послышался трубный голос 2900-го, призывавшего к ужину. УЖОСы побросали инструменты и ринулись, торопясь и толкаясь, к котелкам с дымящейся кашей. Но 2910-го от одной мысли о еде замутило, и он спустился в землянку, которую делил с 2909-м и 2911-м. Упав на надувной матрас, можно было на время забыть непрекращающийся кошмарный сон, вернуться в нормальный мир домов и тротуаров. Или просто провалиться в благословенную черноту — это еще лучше…

Внезапно он вскочил — в глазах еще стояла темнота сна, но руки автоматически схватили каску и оружие. От границы джунглей тревожно звучала труба, но 2910-й успел сунуть руку под матрас и убедиться, что его записки на месте. Затем голос 2900-го проревел:

— Нас атакуют! В ружье! Все в окопы!

(Между прочим, 2900-й никогда не говорил о товарищах по оружию «мои УЖОСы»; только — «мои люди», хотя остальные в его взводе никогда не упускали случая повторить довольно избитую шутку, подменяя слова «человек», «люди», «солдат», «человеческий» и прочие на «УЖОС» и производные от него. 2910-го такая манера 2900-го раздражала, но 2900-й об этом обстоятельстве не подозревал. Он просто чересчур серьезно воспринимал свою должность.)

2910-й занял закрепленную за ним ячейку в тот самый миг, когда над лагерем повисли осветительные ракеты — точно белые огненные розы. То ли благодаря короткому сну, то ли из-за надвигающегося боя его усталость точно испарилась. Он был бодр, но нервничал. Из джунглей донесся звук трубы: «та-та-аа-а… таа-таа…» — и слева от окопа, где сидел 2910-й, первый взвод открыл огонь из тяжелого оружия по команде смертников, которую, как им показалось, они заметили на тропе, ведущей от северо-восточных ворот лагеря. 2910-й изо всех сил всматривался во тьму — и действительно, что-то поднялось на тропе. Тень схватилась за живот и упала. Значит, там действительно атаковали смертники…

«Кто-то», поправил он себя. «Кто-то», а не «что-то». Кто-то схватился за живот и упал. Там все были людьми.

Теперь первый взвод вел огонь и из личного оружия, и каждый выстрел был полудюжиной крохотных стрел, и почти каждый выстрел означал попадание — стрелки на такой дистанции разлетались трехфутовым веером.

— Перед собой гляди, 2910-й! — рявкнул 2900-й. Глядеть было не на что. Несколько пучков слоновой травы, и дальше — сплошная стена джунглей. Потом ракета погасла и не стало видно даже этих пучков травы.

— Что же они не запустят новую?.. — встревоженно спросил справа 2911-й.

— «Звезда на востоке, звезда человеков, не от женщины рожденных», — вполголоса пробормотал 2910-й — и тут же пожалел о своих святотатственных словах.

— Точно, там ее и надо бы зажечь, — согласился 2911-й, ничего, разумеется, не понявший. — Первому взводу, похоже, жарко. Хотя и нам не помешало бы немного света…

2910-й не слушал. Дома, в Чикаго… все то невыразимо далекое время, которое начиналось со смутных воспоминаний, в которых он играл на лужайке под надзором улыбающейся великанши, и заканчивалось два года назад, когда он лег на операцию, лишившую его всех волос на голове и теле и кое-что изменившую в его организме, — все то время он подсознательно готовил себя к этому. Поднимал тяжести, играл в футбол, укрепляя тело. Прочел тысячи книг и знал столько, что другие все время чувствовали дистанцию, отделявшую его…

Вспыхнула новая «люстра», и ее голубовато-белый свет выхватил три тени, скользившие от третьего куста слоновой травы ко второму. 2910-й дал в них очередь из своей М-19, УЖОСы справа и слева тоже открыли огонь. Оттуда, где под острым углом сходились траншеи второго и третьего взводов, застучал, рассыпая росчерки трассеров, пулемет. Ближний кустик подлетел вверх и закувыркался среди комьев земли.

Несколько секунд было тихо. Затем позади и справа один за другим грохнули пять взрывов, пять фугасов. Метили в траншею Пиноккио?.. Бумм. Бумм. Бумм… Бумм. Бумм. (2900-й наверняка уже мчался к Пиноккио, узнать, не ранило ли его.) Кто-то подбежал по траншее — еще до взрывов; теперь он снова мог говорить. Правда, говорил куда громче, чем начал было:

— Как вы? Все в порядке? Потерь нет?

Большинство УЖОСов отвечало просто: «В порядке, сэр»; но поскольку УЖОСы обладали чувством юмора, некоторые бурчали что-нибудь вроде: «Как бы мне перейти в морскую пехоту, сэр?» и: «У меня пульс подскочил до девяти тысяч, сэр. 3000-й определил его при помощи минометного прицела».

«Мы часто ассоциируем силу с отсутствием чувства юмора», — написал он как-то в газете, которая с согласия и с помощью армии организовала для него операцию и внедрение в ряды Универсальных Жизнесимулирующих Органических Солдат.

«Но, — продолжал он, — это неверно. Юмор — важнейшая защитная реакция сознания; поэтому, сознавая, что лишить разум чувства юмора — это оставить его без защиты, армия и Биосинтетическая Служба (БСС) мудро включили эту замечательную черту в облик и характер заменителей пехотинцев-людей».

Эту статью он написал еще до того как узнал, что в свое время и армия, и БСС пытались выкорчевать это явно излишнее для бойцов свойство — но вскоре выяснили, что коль скоро УЖОСы должны обладать определенным интеллектуальным уровнем, то без чувства юмора, как это ни прискорбно, не обойтись.

…Бреннер стоял за спиной. Он похлопал 2910-го по плечу:

— Как, солдат, в порядке?..

2910-й хотел было ответить: «Я наделал в штаны ровно вполовину меньше твоего, голландская ты задница», — но вовремя понял, что, если заговорит, в голосе будет слышен страх.

Можно было бы ответить просто: «В порядке, сэр», — тогда Бреннер перешел бы к 2911-му, и все. Но приходилось поддерживать репутацию оригинала — особенно принимая во внимание то, как полезна бывала, эта репутация, когда он ошибался, поступая не так, как все нормальные УЖОСы. Поэтому он ответил:

— Может, лучше осмотрите Пиноккио, сэр? Я боюсь, как бы он не рассохся — нам-то что…

Тихий смешок 2909-го вознаградил его за незамысловатую остроту, а Бреннер, представлявший собой самую серьезную угрозу его маскировке, прошел дальше.

Страх был необходим УЖОСам, потому что желание выжить было крайне необходимо. Ну а гуманоидная форма была неизбежна, поскольку УЖОСы должны были использовать первоначально предназначенное для людей оружие (а его скопились горы — не пропадать же добру!). Поэтому УЖОСов предпочли бесчисленному множеству диковинных созданий, какие только смогло породить больное воображение Биосинтетической Службы. И они подтвердили свое превосходство в ходе абсолютно приближенных к боевым условиям испытаний (общественное мнение никогда бы их не допустило, просочись хоть какая-то информация) — учений, проведенных во флоридских болотах… (Или они только повторяли уже пройденное? Или все это было придумано гораздо раньше, с расчетом на совсем иную, гораздо более важную Войну? Ведь и Он, сам Великий Исследователь, воплотился и вочеловечился, приняв облик своих творений, дабы показать, что и Он может вынести невыносимое…) 2909-й как-то оказался рядом и прошептал:

— Видишь, отделенный? Смотри, вон…

…Рассвет уже загорелся, а он и не заметил… Неловкими от усталости пальцами 2910-й переключил шептало своей М-19 на нижний ствол (40 мм гранатомет). Там, куда показывал 2909-й, коротко полыхнуло пламя взрыва.

— Нет, — ответил 2910-й. — Ничего не вижу… больше.

Мелкий дождик, сеявшийся всю ночь, заметно усилился. Тучи, казалось, опустились до самой земли. Неужели ему суждено повторить судьбу человечества в целом? Это было вполне вероятно: людей Враг просто брал в плен, но когда ему попадались УЖОСы — его ничто не сдерживало. Время от времени дозоры натыкались на тела УЖОСов — распятые, с пронзенными бамбуком руками и ногами. А его, если захватят, то только как УЖОСа. 2910-й вспомнил виденную когда-то акварель распятия Христа; интересно, а его кровь тоже разольется ярко-алой лужей?..

От КП, хлопая крыльями, взлетел орнитоптер-наблюдатель.

— Что-то давно не было слышно мин, — заметил 2909-й. Тут же как-то ненатурально хлопнул взрыв — таким же звуком заканчивались в последние недели все подобные вражеские разведки боем. Над лагерем запорхали бумажные листки.

— Агитснаряд, — прокомментировал очевидный факт 2909-й, а 2911-й вылез из окопа, подобрал один листок и спрыгнул обратно.

— То же, что на той неделе, — сообщил он, разглаживая сырую рисовую бумагу.

2910-й заглянул ему через плечо. 2911-й оказался прав. Неизвестно по какой причине Враг никогда не направлял свою пропаганду на УЖОСов — хотя ни для кого не было секретом, что умение читать входило в число инстинктивных навыков, вкладываемых в сознание УЖОСов. Вся пропаганда велась на людей и в основном напирала на отвращение, «которое должен испытывать каждый человек, вынужденный терпеть возле себя нежить, все еще воняющую химикалиями». Про себя 2910-й думал, что Враг мог бы добиться и лучших результатов, по крайней мере в отношении лейтенанта Кайла, если бы в листовках упор делался не на этот аргумент, а, скажем, на секс. Кроме того, создавалось впечатление, что Враг сильно преувеличивает число людей в лагере…

С другой стороны, насчет числа людей в лагере ошибалась и армия. Все, кроме нескольких посвященных генералов, были уверены, что людей в лагере только двое…

Он победил на Всеамериканских играх. Как давно это было! И даже тогда ни один тренер, ни один спортивный журналист не сравнивал его сложение с телом УЖОСа. А он уже показал себя талантливым и притом честолюбивым журналистом… Сколько людей, даже с помощью хирургии, могли бы подойти?..

— Как думаешь, он видит что-нибудь? — это 2911-й спрашивал у 2909-го. Оба следили за парящим над лагерем орнитоптером.

Орнитоптер мог делать все, что могла бы птица, — разве что не умел нести яйца. Например, машина могла в буквальном смысле сесть на проволоку. Парить, используя восходящие потоки воздуха, — как стервятник, или пикировать — как коршун. А КПД машущих крыльев был весьма высок — что позволяло за счет уменьшения веса батарей сэкономить приличный запас веса для объективов и телекамер. Эх, сейчас смотреть бы на экран в КП, а не высовывать башку из липкой грязи (говорят, во флоридских болотах испытывали модель со стебельчатыми, как у краба, глазами, но стебельки постоянно поражались грибком…).

Словно в ответ на невысказанное желание раздался голос 2900-го:

— Эй, 2910-й! Ну-ка, живее — Он требует нас на КП!

Когда 2910-й говорил «Он», то всегда имел в виду Бога; но для 2900-го «Он» — это был лейтенант Кайл. Без сомнения, именно поэтому 2900-го и назначили взводным. Конечно, сказалась и иррациональная престижность круглого числа… 2910-й выбрался из траншеи и, пригнувшись, побежал за 2900-м. Тут бы, конечно, нужны ходы сообщения; но до них пока как-то не дошли руки.

Перед Бреннером на столе кто-то лежал (2788-й? Вообще похож, но наверняка сказать трудно). Шрапнель — или осколочная граната.

Бреннер не поднял глаз на вошедших, но 2910-й видел, что его лицо все еще белое как бумага, от страха — хотя атака кончилась добрых четверть часа назад.

2910-й и 2900-й, проигнорировав представителя БСС, отдали честь лейтенанту Кайлу.

Командир роты улыбнулся.

— Вольно, УЖОСы. Как в вашем секторе?

2900-й ответил:

— Все в порядке, сэр. Пулеметчик срезал троих, 2910-й — еще двоих. Так себе была атака, сэр.

Лейтенант Кайл кивнул.

— Я так и думал — вашему взводу пришлось легче всех, 2900-й. Поэтому я и решил послать вас сегодня в дозор.

— Слушаю, сэр.

— Придаю вам Пиноккио. Я подумал, вы захотите пойти сами и прихватить команду 2910-го.

Лейтенант взглянул на 2910-го.

— В вашем отделении все целы, верно?

— Да, сэр, — 2910-му стоило больших усилий сохранить лицо бесстрастным. Ему хотелось сказать — не посылал бы ты меня, Кайл! Я ведь человек, как и ты, а дозор — это для рожденных в пробирке, для созданий, чьи кости заменяет нержавеющая сталь, для созданий, не имеющих родных и не знавших детства… для таких созданий, как мои друзья.

И 2910-й добавил только:

— Нашему отделению повезло больше всех в роте, сэр.

— Ну и прекрасно. Будем надеяться, что удача вас не оставит и впредь, 2910-й, — Кайл вновь взглянул на 2900-го. — Я поднял орнитоптер и заставил его проделать все возможное и невозможное — в том числе гонял его под кронами; он у меня разве что не бегал, как цыпленок, вокруг лагеря. Я ничего не обнаружил, и огня он не привлек, так что, думаю, у вас все будет в порядке. Вы обойдете лагерь вокруг, не покидая зоны минометной поддержки. Вопросы есть?

2900-й и 2910-й только вскинули пальцы к каскам, четко развернулись и вышли. 2910-й чувствовал, как пульсирует артерия на шее; он на ходу незаметно сжал и разжал кулаки.

— Как думаешь, поймаем кого из этих? — спросил 2900-й.

Этот тон был для него довольно необычным — чересчур панибратским. Но перед боем 2900-й позволял себе простой товарищеский тон.

— Думаю, да. У командира никак не было времени на серьезную разведку. Все, в чем он мог убедиться по-настоящему, — это что Враг отвел главные силы… По крайней мере на это я надеюсь.

(Чистая правда, подумал он. Потому что хороший бой мог бы закруглить дело и я бы наконец убрался отсюда.) Раз в две недели прилетал вертолет. Привозил припасы и, если было нужно, пополнение. А кроме того, корреспондента. В каждом рейсе. Тот интервьюировал командиров посещаемых лагерей. Репортера звали Кейт Томас — и последние два месяца это был единственный человек, при котором 2910-й мог сбросить маску УЖОСа.

Уезжая, Томас забирал из-под матраса 2910-го исписанные листки. И всякий раз умудрялся найти укромный уголок и хоть минутку поговорить с 2910-м наедине. 2910-й просматривал свою почту и возвращал ее Томасу. По правде сказать, его несколько смущало, что более старший репортер смотрел на него с выражением, которое можно было бы описать как преклонение перед героем.

Я могу отсюда выбраться, напомнил он себе. Написать все и сказать Кейту, что мы готовы использовать письмо…

2900-й скомандовал:

— Ступай к отделению. Я за Пиноккио — собираемся у южных ворот.

— Слушаюсь.

2910-му вдруг захотелось рассказать кому-нибудь, пусть хоть 2900-му, про письмо. Оно было у Кейта Томаса… не письмо, собственно, а записка без даты, но она была подписана знаменитым генералом из штаба корпуса. Без всяких объяснений предписывалось освободить рядового номер 2910 от его служебных обязанностей и передать во временное распоряжение мистера К. Томаса, аккредитованного военного корреспондента. И Кейт применил бы письмо — стоило только попросить. Кстати, в последний приезд Кейт и сам хотел сделать это.

…2910-й не помнил — не заметил, — чтобы кто-то отдал команду, но взвод уже строился. Под дождем, на раскисшей глине, УЖОСы двигались почти так же четко, как на плацу в яслях. Он скомандовал «вольно» и, объясняя задачу патрулирования, рассматривал ребят. Оружие, как всегда, в безупречном состоянии, несмотря на жару; выправку массивных тел не назвать иначе как безукоризненной, а форма настолько чиста, насколько это вообще возможно в этих проклятых джунглях. Быки, настоящие быки с автоматами, гордо подумал он и гаркнул:

— Включить наушники!

И сам щелкнул выключателем на своем шлеме. Теперь 2900-й соединял его, взвод и Пиноккио в единую тактическую единицу. Новый приказ — УЖОСы с быстротой, говорившей о долгих часах и днях тренажа, сомкнулись в походный порядок вокруг Пиноккио; перекрывавшую южные ворота проволоку убрали, и дозор вышел из лагеря, на ходу перестраиваясь.

С убранной турелью роботанк имел в высоту всего три фута, зато в длину он был как три средние автомашины, из-за чего издалека сильно смахивал на железнодорожную платформу. Благодаря небольшой ширине Пиноккио легко проскальзывал среди могучих стволов в джунглях, а мощные гусеницы втаптывали в землю бамбук, подлесок и молодые деревца. Но силу его телу давали эластичная пластоорганика и металлокерамика, и потому Пиноккио не рычал и не гремел, как старые танки с человеческим экипажем, а только еле слышно гудел да шуршал, раздвигая заросли. Когда же не мешал подлесок, Пиноккио двигался тише больничной каталки.

Предшественника Пиноккио звали Панч — шуточка в стиле тех типов, которые сочли, что «Дубинка» — подходящее название для тактической ракеты. «Панч» — звучит как тычок в зубы… Очень смешно.

Но хотя Панч, как и Пиноккио, имел компьютерный мозг и, следовательно, не нуждался в экипаже (а значит, и в месте для команды, если не считать рудиментарного сиденья на броне), он волок за собой провода для связи с пехотной командой. Пробовали и радио, но, как выяснилось, бедняга Панч терялся из-за искусственных и естественных помех и ложных команд, которыми противник усердно сбивал его с толку.

Усовершенствованная модель в проводах не нуждалась. Тут же некий штабной, по неизвестной причине не совсем лишенный воображения, вспомнил, что «Punch» — это не только «удар», но и фарсовая кукла — и имя для модели без «ниточек» пришло само собой. Но Пиноккио, как Панч и как деревянная кукла Коллоди, в одиночку был уязвим…

Скажем, достаточно храбрый человек (в чем, в чем, а в этом у Врага недостатка не было) мог подстеречь Пиноккио в засаде. А если этот храбрец был вдобавок хорошо проинструктирован, он мог бросить в Пиноккио гранату или бутылку с зажигательной смесью и даже попасть в относительно уязвимое место. Поэтому трехдюймовая броня Пиноккио нуждалась в прикрытии из живой (или почти живой) плоти. А так как стоил Пиноккио примерно столько же, сколько средней величины город, и мог при должной защите успешно сражаться против целого полка — он это прикрытие получал.

Двое разведчиков из отделения 2910-го двигались впереди, образуя переднюю вершину ромба. По обе стороны двигались фланговые, прочесывая кусты и, если они замечали что-нибудь подозрительное, засеивая эти кусты стреловидными разделяющимися пулями. Всегда бодрый, надежный 2909-й — помощник командира отделения — вместе с еще одним УЖОСом замыкал группу, двигаясь в арьергарде. Место командира патруля 2900-го было сразу позади Пиноккио, а командира отделения 2910-го — впереди роботанка.

Джунгли тревожно притихли, из-под огромных деревьев сочилась тьма. «И шел я чрез Долину тени…»

В наушниках пропищал искаженный голос 2900-го: «Отодвинуть левый фланг!» 2910-й ответил, подтверждая прием, и побежал передавать приказ, хотя фланговые — 2913-й, 2914-й и 2915-й — разумеется, тоже слышали команду и уже выполнили ее. Но дублирование команды обязательно… Конечно, сейчас, в самом начале патрулирования, нападение весьма маловероятно, но это отнюдь не оправдание для разгильдяйства.

Когда 2910-й пробирался между деревьями, он заметил что-то под ногами и задержался рассмотреть этот предмет. Оказалось, это был череп. 2910-й поднял его. Обыкновенный, костяной, вовсе не похожий на гладкий полированный череп УЖОСа. Следовательно, вероятнее всего, это череп Врага.

Врага с большой буквы, подумал он. То есть человеческого существа, на которое не распространялось граничившее с поклонением уважение к людям, вбитое в УЖОСов генетикой и обучением.

Снова тонкий жестяной голосок:

— 2910-й, тебя что-то задерживает?

— Иду.

Он пинком отшвырнул череп с дороги. Человек, которого даже УЖОС не был обязан слушаться, которого даже УЖОС мог убить. Череп выглядел очень старым, но, конечно, старым он быть не мог. Муравьи вычищали череп до блеска за несколько дней — а через несколько недель кость сгнивала. Но выглядел этот череп так, словно пролежал тут два десятка лет.

Хлопая крыльями, пролетел орнитоптер — у него была своя разведывательная задача.

2910-й спросил:

— Куда идем? До ручья?

— Четверть мили по берегу, потом сворачиваем на запад, — отозвался в наушниках голос 2900-го с заметной ноткой сарказма, — если, конечно, ты не возражаешь.

Неожиданно вмешался голос лейтенанта Кайла:

— 2900-й! 2910-й в дозоре второй по старшинству и обязан быть в курсе ваших планов.

Но 2910-й сообразил — настоящий УЖОС никогда не задал бы подобного вопроса. Понял он и другое — об УЖОСах он знал куда больше, чем комроты. Неудивительно, ведь в отличие от Кайла 2910-й ел и спал с УЖОСами… и все же в этом было что-то не то. Похоже, он знал УЖОСов даже лучше Бреннера, если не говорить о собственно биомеханике.

Передовые разведчики сообщили, что подошли к еле-еле ползущему в оплывающих берегах болоту, которое они называли ручьем. В этот момент опять подключился Кайл и тем же спокойным голосом, каким делал замечание 2900-му, объявил:

— У нас «красная» ситуация. С севера атака, силами примерно до батальона. Дозору — срочное возвращение. Живо!

Пиноккио, затормозив правой гусеницей, резко развернулся на сто восемьдесят градусов, отделение обежало его по часовой стрелке, сохраняя общую формацию. Кайл добавил:

— Что-то безоткатники никак их не накроют. Выхожу к ним — посмотрим, что там. На радиоконтакте остается мистер Бреннер.

— Мы уже возвращаемся, сэр, — ответил 2900-й. В следующее мгновение передовые разведчики упали, срезанные автоматными очередями, а джунгли превратились в грохочущий выстрелами ад.

Радар Пиноккио засек источник огня, отследив трассы, и его орудие выплюнуло 155-миллиметровый снаряд. Но тут же все кусты вокруг взорвались перекрестным огнем. Пули ударяли в турель Пиноккио и рикошетировали с омерзительным визгом — словно вскрикивали проклятые души. 2910-й увидел, как из ниоткуда вылетают, крутясь в воздухе, гранаты. Что-то с ужасающей силой ударило его в бедро. Прежде чем посмотреть на раненую ногу, он заставил себя сказать:

— 2909-й, я ранен — принимай отделение.

Теперь вокруг с воем падали и рвались мины — если 2909-й и подтвердил команду, 2910-й этого уже не слышал.

Осколок гранаты или мины вспорол мышцы ноги, разворотив бедро, но, очевидно, не задел артерию — кровь не била фонтаном, а просто текла, хотя и довольно обильно. 2910-й заставил себя развести пальцами края раны и заглянул в нее, чтобы убедиться, что в ране нет ни осколков, ни грязи. Рана глубокая, но кость цела… кажется.

Вжимаясь в землю изо всех сил, он вытащил нож, распорол штанину и перетянул ногу ремнем выше раны. В перевязочном пакете были марлевый тампон и лента пластыря; он наложил повязку и теперь лежал тихо, выставив свою М-19 и пытаясь определить место, куда полезнее всего было бы пустить заряд стрелок. Турель Пиноккио деловито выпускала одну пулеметную очередь за другой, вычищая подозрительные участки, — в остальном, казалось, бой прекратился.

В наушниках раздался голос 2900-го:

— Раненые есть? Я спрашиваю, есть раненые?

2910-му удалось выговорить:

— Я… 2910-й.

УЖОСы боль чувствуют. Но не так сильно, как люди. Далеко не так сильно. Поэтому он изо всех сил притворялся, что ему не очень больно. Внезапно ему пришло в голову, что теперь его спишут по ранению, а значит, не придется пользоваться письмом. И это его обрадовало.

— А мы уж думали, что ты накрылся, 2910-й. Рад, что обошлось.

И тут голос Бреннера перекрыл голос 2900-го. Представитель БСС был в панике.

— Нас окружили! Мы проигрываем бой — срочно роботанк сюда!..

Несмотря на боль, 2910-й разозлился. Только Бреннер называл Пиноккио просто «роботанк» — а когда упоминал его имя в документах, закавычивал его: роботанк «Пиноккио».

— Сейчас будем, сэр, — отозвался 2900-й. Оказывается, он уже стоял над 2910-м и наклонился, помогая ему подняться.

2910-й попытался найти глазами других УЖОСов.

— Потери большие? — спросил он.

— Четверо убиты, и один ранен — ты. — Наверно, ни один человек — ни один другой человек — не заметил бы боли в грубом голосе 2900-го. — Идти можешь?

— Даже встать не могу.

— Значит, поедешь на Пиноккио.

2900-й удивительно бережно поднял его на маленькое сиденье — «погонщик», то есть координировавший действия роботанка УЖОС, ехал тут, если скорость движения была слишком велика, чтобы просто бежать рядом. На шоссе, например.

Остатки отделения встали цепью впереди Пиноккио. 2910-й услышал, как 2900-й вызывает:

— Лагерь! Вызываю лагерь! Как у вас, сэр?

— Лейтенант Кайл убит, — ответил срывающийся голос Бреннера. — Только что прибежал 3003-й и сказал, что Кайл убит!

— Вы держитесь?

— Не знаю! — Было слышно, как Бреннер спрашивает, отвернувшись от микрофона: «Они держатся, 3003-й?»

— Воспользуйтесь перископом, сэр. Или «птичкой», если она еще не сбита.

Бреннер торопливо затарахтел:

— Я не знаю, держимся мы или нет. 3003-й был ранен, только что он умер. В любом случае он вряд ли знал… Вы должны торопиться! Скорее!

Это противоречило уставу — но 2910-й сдернул шлем, чтобы не слышать терпеливого ответа 2900-го. Теперь, когда не мешало бормотание Бреннера, он слышал далекие взрывы — несомненно, в лагере. Автоматные и пулеметные очереди сливались в почти неумолчный гул, на который накладывалось «у-у-у-бумм!» вражеских снарядов и ответный кашель минометов.

Затем джунгли расступились — перед ними открылся лагерь: среди травы и траншей то и дело вздымались фонтаны грязи. Отделение перешло на бег, а Пиноккио на ходу открыл огонь из пушки.

Они нас обвели, думал 2910-й. Нога болела, но как-то отдаленно; голова кружилась и стала странно легкой — словно он был орнитоптером, висящим в туманной мороси над своей же головой… Вместе с легкостью пришла странная ясность сознания.

Да, они нас обвели. Они заставили нас привыкнуть к небольшим коротким налетам, к разведкам боем — а когда мы наконец вывели Пиноккио из лагеря, они были готовы и ударили разом в двух местах: засада в джунглях и атака на лагерь…

Между прочим, он все еще сидит на броне, на открытом сиденье, и вот-вот окажется в самой гуще боя. Отряд уже подошел к минному полю, и УЖОСы впереди на бегу перестраивались в колонну по два, чтобы не оказаться за пределами безопасной полосы.

— Куда мы, Пиноккио? — спросил он и только тут сообразил, что так и не включил шлемофон. Щелкнул рычажком и повторил вопрос.

— Раненая боевая единица будет доставлена на командный пункт для оказания ей помощи сотрудником Биосинтетической Службы, — прогудел Пиноккио. Но 2910-й уже не слышал его. Впереди, казалось, разом протрубили пять десятков горнов, командуя новую атаку Врага.

Южная сторона треугольника лагеря была пуста: очевидно, остатки их взвода перебросили на помощь первому и второму. Но война — штука нелогичная, что в очередной раз подтвердилось здесь. Там, где Враг мог бы пройти, практически не встретив сопротивления, у него не было ни одного солдата!

— Прошу помощи сотрудника БСС, имею раненую боевую единицу, — слышал 2910-й голос Пиноккио. В то же время роботанк продолжал стрелять. Он вызывал Бреннера уже больше минуты, но тот не выходил; тогда 2910-й исхитрился соскользнуть с брони, приземлившись на здоровую ногу. Пиноккио тотчас умчался.

Бункер КП перекосило — судя по воронкам, били прицельно, и то, что КП вообще не разнесло в щепки, следовало отнести к чистым случайностям. Когда 2910-й подошел к дверному проему, в нем появилось белое как мел лицо Бреннера.

— Кто здесь?

— 2910-й. Я ранен — дайте мне войти и лечь.

— Они сказали, что не могут поддержать нас с воздуха. Я запросил их, а они сказали, что весь район охвачен боями и они до нас не доберутся. Даже не найдут.

— Дайте пройти. Я ранен и хочу войти и лечь… — в последний момент он вспомнил и добавил: — Сэр.

Бреннер нехотя посторонился. В бункере было темновато, но не совсем темно.

— Осмотреть вашу ногу?

2910-й нашел пустые носилки и лег, стараясь не тревожить рану.

— Незачем, — ответил он. — Займитесь лучше другими ранеными.

Бреннер, конечно, был не в себе, но и в таком состоянии он мог бы заметить, что с 2910-м не все в порядке.

Но сотрудник БСС не подошел к нему, а вернулся к рации — его отчаянный голос доносился откуда-то издалека. До чего же хорошо лежать…

Джо Слаттермилл больше не сомневался: уносить ноги он должен немедленно, иначе просто не выдержит и собственной головой разнесет все подпорки и заплаты своего разваливающегося дома — дома, который, казалось, весь состоял лишь из кусков дерева, штукатурки и клочьев, когда-то бывших обоями. Только выложенные из камня огромный очаг, печные заслонки над ним и дымоход казались неожиданно тяжеловесными.

Все это было несокрушимо прочным. Очаг доходил Джо до подбородка, был вдвое больше в длину и до краев полон пламени. Над очагом располагался ряд квадратных печных заслонок — Жена Джо пекла хлеб на продажу. Еще выше висела длинная, во всю стену, полка, слишком высокая для его Матери и Мистера Пузика, который уже не мог до нее допрыгнуть. Полка была уставлена разнообразными вещицами, передававшимися по наследству, но все они, кроме стеклянных и фарфоровых, так потемнели от времени и вечной копоти, что напоминали ссохшиеся человеческие головы или черные шары для гольфа. Рядышком стояли бутылки с джином, бережно хранимые Женой. И уже под самым потолком виднелась старая литография. Она висела так высоко и настолько покрылась сажей, что совершенно невозможно было различить, являются ли клубы дыма и нечто напоминающее сигару пароходом, прорывающимся сквозь бурю, или космическим кораблем, блуждающим в вихре гонимых солнечным светом пылинок.

Не успел Джо надеть ботинки, как его Мать догадалась, что он собирается делать. — Пошел бездельничать, — пробормотала она недовольно. — Набил карманы деньгами, домашними деньгами, и отправился грешить. — И она перебралась на свое место поближе к очагу жевать индюшатину, тонкие куски которой на ощупь сдирала с тушки правой рукой, тогда как левая была наготове, чтобы отогнать не сводящего с нее взгляда Мистера Пузика — желтоглазого, тощего, с длинным облезлым хвостом. В своем грязном платье, полосатом, как бока той индюшки, Мать Джо походила на пыльный старый мешок, а ее пальцы — на узловатые сучки.

Жена Джо разгадала его намерения так же быстро или даже еще быстрее, если судить по насмешливому взгляду, который она бросила на него, хлопоча у очага. И прежде чем она закрыла печную заслонку, Джо успел заметить, что она посадила туда два длинных, плоских и узких хлеба и одну высокую ковригу с круглым верхом. Его Жена была худа, словно сама смерть, и выглядела давно и безнадежно больной в вечном фиолетовом халате. Не глядя она протянула длиннющую костлявую руку к ближайшей бутылке джина, сделала большой глоток и усмехнулась опять. Ни слова не было произнесено вслух, но Джо знал, что она сказала про себя: «Ты уйдешь, и будешь играть, и напьешься, и будешь спать с девками, а вернувшись домой, будешь меня бить и попадешь за это в тюрьму». И в памяти Джо пронеслось, как в последний раз он сидел в темной замусоренной камере, а она пришла к нему, и лунный свет падал на желтые и зеленые синяки, которыми он украсил ее лошадиное лицо. Она пришла, чтобы пошептаться с ним через крохотное окошко и просунуть между прутьями полпинты джина.

И Джо был абсолютно уверен, что на этот раз все будет точно так же, если не хуже, но он заставил себя подняться и с тяжелыми позвякивающими карманами потащился к двери, бормоча:

— Пойду-ка я, малость погоняю кости и вернусь. — При этом он размахивал руками, словно изображая гребное колесо, — шутка у него была такая.

Он шагнул за порог и на несколько секунд оставил дверь чуть приоткрытой, а когда наконец ее захлопнул, вдруг почувствовал себя глубоко несчастным. Когда-то и Мистер Пузик мог целыми ночами шляться по крышам и заборам в поисках драк и любовных приключений, а сейчас старый кот довольствовался тем, что, сидя дома у огня, норовил стянуть кусок индюшатины и при этом увернуться от метлы или ссорился и мирился с обеими женщинами, живущими в доме. Никто не сказал ни слова вслед Джо, и, выходя из дома, он слышал только чавканье Матери, ее прерывистое дыхание, звук, с которым была поставлена на каменную полку бутылка джина, и скрип пола под своими ногами.

Ночь нежилась на ослепительно чистых холодных звездах. Казалось, что некоторые из них движутся, словно крошечные космические корабли. Снизу же все выглядело так, будто весь город Иронмайн задул свои огни и отправился спать, предоставив улицы невидимым ветеркам и призракам. Но Джо еще ощущал затхлый запах оставшегося позади изъеденного жучками деревянного дома и, слушая шелест сухой травы, вдруг подумал, что где-то глубоко внутри него давным-давно неведомым образом все было устроено так, что и он, и его дом, Жена, Мать и Мистер Пузик должны подойти к своему концу все вместе. Уже одно то, что очаг еще много веков назад не спалил его лачугу, было чудом.

Привычно ссутулившись, Джо побрел вниз, в Ночной Город, по грязной дороге, ведущей мимо кладбища в Кипарисовой Лощине. Этой ночью ветерки были мягкими, необычно беспокойными и переменчивыми, словно дули из страны гномов. За покосившимся и выбеленным дождями кладбищенским забором, смутно видневшимся в свете звезд, они шуршали чахлыми деревьями Кипарисовой Лощины и осторожно трепали бороды испанского мха. Джо почувствовал, что привидения тоже беспокойны и не могут решить, как и перед кем им предстать сегодня или лучше вообще пропустить эту ночь и просто собраться своей грустной и беспутной компанией. Среди деревьев то тут, то там слабо мерцали красные и зеленые глаза вампиров, словно больные светлячки или охваченная бедствием космическая эскадра. Глубокая тоска и отчаяние, которые испытал Джо, стали еще глубже, ему захотелось свернуть с дороги, забраться под какое-нибудь не слишком увесистое надгробие и, вырвавшись из предопределенности, надуть тем самым Жену, а заодно и всех остальных. Но пока он размышлял об этом, позади остались и висящая на одной петле калитка, и расшатанная ограда, и весь остальной Шэнтавилл. Он пошел дальше, повторяя про себя: «Иду играть в кости, поиграю малость, да и пойду спать».

В первый момент Ночной Город показался ему вымершим, как и весь Иронмайн, но затем Джо заметил впереди множество мерцающих огоньков, похожих на те же глаза вампиров, вот только мигали они чаще, и различил танцевальную музыку, поначалу едва слышную, словно джаз для танцующих муравьев. Он шел по пружинящему тротуару и с тоской вспоминал дни, когда его собственные ноги тоже были как пружины и когда он бросался в драку, как рысь или марсианский песчаный паук. Господи, сколько же лет прошло с тех пор, как он последний раз с кем-нибудь по-настоящему дрался или чувствовал СИЛУ! Постепенно музыка становилась хриплой, будто звучала для медведей-гризли, и громкой, как полька для слонов, а мерцающие огоньки закружились в буйной пляске газовых вспышек и факелов, мертвенно-бледных ртутных ламп и трубок с розовым неоном, и все это словно насмехалось над звездами, среди которых одиноко блуждали корабли. А потом перед ним возник, как наваждение, фальшивый трехэтажный фасад, весь горящий подобно дьявольской радуге и облитый сияющими огнями Святого Эльма.

Из широких вертящихся дверей во все стороны выплескивался свет. Над самыми дверями вспыхивали огненные каракули с фантастическими завитушками «Бонеярд» и горела кроваво-красная надпись «Игорный дом».

Значит, то самое новое заведение, о котором столько толковали, наконец открылось. Впервые за эту ночь Джо Слаттермилл почувствовал в себе пробуждение жизни и приятную щекотку азарта. «Побросаю-ка я кости», — вертелось у него в голове.

Уверенно и беззаботно он стряхнул пыль со своего сине-зеленого рабочего комбинезона и с удовольствием похлопал себя по карманам, чтобы еще раз услышать звон монет. Затем, гордо расправив плечи, он с пренебрежительной усмешкой толкнул вертящуюся дверь, словно хотел сбить с ног стоящего за ней врага.

Внутри Бонеярд, казалось, занимал целый город, а бар был бесконечным, как железнодорожный путь, круглые светильники вместе с песочными часами на зеленых покерных столах создавали волнующий полумрак, в котором девушки с подносами, полными выпивки, и девушки, обменивающие деньги, скользили, словно белоногие ведьмы. Чуть дальше, на джаз-площадке, исполнительницы танца живота сами выглядели как белые песочные часы. Игроки вокруг столов собрались толстые и приземистые, как грибы, и все как один лысые из-за постоянных волнений о том, какая выпадет карта, как будет брошена кость или где остановится маленький костяной шарик, а Алые Женщины в зале были словно поле красных пионов.

Выкрики крупье и шелест карт были мягкими и вкрадчивыми, как кошачьи шажки, и в то же время зловещими, как удары ритуальных барабанов. Каждый атом в этом зале двигался не сам по себе, а по воле чьих-то невидимых, но властных рук. Даже пылинки послушно танцевали джигу в лучах света.

Возбуждение Джо все нарастало, и он уже чувствовал дрожь, пробегающую по всему телу. И как слабый ветерок предвещает бурю, так легкое дуновение хорошо знакомого ему чувства уверенности в себе вот-вот могло перерасти в шквал. Все мысли о доме, Жене и Матери моментально вылетели у него из головы, и только где-то в самом дальнем уголке его сознания прохаживался Мистер Пузик — молодой сумасбродный кот на упругих лапах. И мускулы ног самого Джо вдруг стали такими же молодыми и упругими, и он почувствовал, как сила медленно возвращается в них.

Он холодно и изучающе оглядел зал, его рука, двигаясь словно по собственной воле, взяла бокал с проплывающего мимо подноса. Наконец его взгляд остановился на том, в чем он безошибочно признал Игорный Стол Номер Один. Все Большие Грибы, похоже, собрались именно возле него — такие же лысые, как и остальные, но длинные и тощие, настоящие белые Мухоморы. В просвете между ними на другой стороне стола Джо заметил фигуру еще более высокую и костлявую, в черном смокинге со стоячим воротником и в темной, низко надвинутой шляпе, из-под которой виднелся только белый треугольник лица. Подозрение и надежда всколыхнулись в душе Джо и направили его прямо к этому столу.

По мере того как он подходил ближе сквозь толпу блестящих белоногих девиц, кружащих по залу, его подозрения все более превращались в уверенность, а надежда росла и крепла. У края стола стоял человек с длинной сигарой, самый толстый из всех, кого ему приходилось видеть, в серебристом жилете и с золотой булавкой длиной по крайней мере в восемь дюймов в галстуке. Все недвусмысленно говорило, что это и есть Мистер Кости. На другом конце стола виднелась абсолютно голая девица, обменивающая деньги. Кроме Мухоморов она была единственной, кого Джо сейчас видел; ее поднос, висевший прямо под грудью, был заполнен сверкающими башенками золотых монет и черных как смоль фишек. Впрочем, рядом стояла девушка, собирающая кости, еще более худая и длиннорукая, чем его Жена, и на ней, похоже, тоже не было ничего, кроме пары белых перчаток. Она выглядела великолепно — особенно если вам нравятся обтянутые бледной кожей кости и груди, похожие на фарфоровые дверные ручки.

Возле каждого игрока находился высокий круглый столик для фишек. Тот, что стоял напротив игрока в черном, был пуст. Щелкнув пальцами ближайшей серебряной девушке с фишками, Джо обменял все свои замусоленные доллары на соответствующее количество светлых фишек и ущипнул ее за левый сосок — на счастье. Девица игриво щелкнула зубами рядом с его пальцами.

Не спеша, но и не растягивая время, он шагнул вперед, небрежно бросил скромную кучку фишек на пустой столик и занял свое место. Джо заметил, что кости — у второго Большого Гриба, как раз справа от него. Его сердце дрогнуло, но это было только сердце, и больше ничего. Джо спокойно поднял глаза и посмотрел прямо через стол.

Тот, на кого он смотрел, был одет в элегантный смокинг из чернейшего атласа, с блестящими черными пуговицами и стоячим воротником из великолепного, черного как полночь, бархата. Надвинутая на лоб шляпа цвета тьмы с широкими опущенными полями держалась на одном тонком шнурке из черного конского волоса. Из-под длинных рукавов выступали руки с тонкими длинными пальцами, словно выточенными из кости, двигавшимися необыкновенно быстро или мгновенно замиравшими.

Джо никак не мог как следует разглядеть его лица — только гладкий низкий лоб, на котором не было ни единой капельки пота, похожие на прямые стрелы брови, впалые аристократические щеки и узкий, но какой-то плоский нос. И лицо это не было таким белым, как показалось вначале. В нем угадывался совсем легкий коричневатый оттенок, какой бывает у стареющей слоновой кости или у венерианского талька. И руки тоже были чуть-чуть коричневыми.

Позади человека в черном стояла толпа пренеприятнейших типов, каких Джо уже приходилось встречать. С первого взгляда ему стало понятно, что каждый из этих расфуфыренных бездельников в кармане своего шикарного пиджака прячет револьвер, а у бедра — дубинку, а каждая спортивного вида девица со змеиными глазами носит у подвязки стилет, а под блестящим шелком, прикрывающим соблазнительно вздернутые груди, — маленький, украшенный серебром и жемчугом пистолет.

Но Джо знал, что все они — просто пижоны. Главным здесь был человек в черном — их хозяин, и он действительно был смертельно опасен. С одного взгляда становилось ясно, что он из тех людей, тронуть которых — значит умереть. Если хотя бы просто коснуться его рукава, пусть даже мягко и уважительно, его пальцы цвета слоновой кости метнутся быстрее мысли, и неосторожный будет зарезан или застрелен. А может, вас убьет само прикосновение, как будто каждая деталь его черного туалета получила от этой бледной кожи заряд в миллион вольт. Джо вновь взглянул на лицо под черной шляпой и решил, что рисковать не будет.

Потому что были еще и глаза. У всех великих игроков темные, словно скрытые вечной тенью, глубоко посаженные глаза, но эти глаза были так глубоки, что возникало сомнение, а можно ли их вообще увидеть. Эти бездонные черные колодцы были воплощенной тайной.

Но все это хотя и испугало Джо, ничуть его не разочаровало. Наоборот, привело в восторг. Его первое подозрение полностью подтвердилось, и с ним расцвела надежда.

Это был один из тех истинно великих игроков, что попадают в Иронмайн не чаще чем раз в десять лет. Они приходят из Большого Города на речных пароходах, что несутся по воде подобно роскошным кометам, рассыпая клубы искр из своих длинных труб, похожих на высоченные секвойи с кроной из резного железа, или как серебряные космические лайнеры с десятком огненных струй, рвущихся из дюз, с иллюминаторами, светящимися, как загадочные драгоценности.

И кто знает, возможно, некоторые из этих великих игроков на самом деле являлись с других планет, где дыхание ночей опаснее, а жизнь горячее и целиком состоит из риска и наслаждений.

Да, это был именно тот человек, в игре с которым Джо всегда мечтал проявить свое искусство: он почувствовал, как сила, будто маленькие иголочки, начала покалывать его застывшие пальцы. Это происходило очень медленно, почти незаметно, но иголочек становилось все больше и больше.

Джо опустил взгляд на игорный стол. Он был почти в человеческий рост шириной и по крайней мере раза в два длиннее, удивительно глубок и покрыт не зеленым сукном, а черным бархатом, что делало его похожим на гигантский гроб. И в этом столе было что-то очень знакомое, но что именно, Джо никак не мог вспомнить. Дно стола сверкало и переливалось, словно все было усыпано крошечными бриллиантами. А когда Джо опустил взгляд еще ниже, ему в голову вдруг пришла сумасшедшая мысль, что стол, как колодец, пронизывает насквозь всю землю, а бриллианты — это на самом деле звезды на той стороне, видимые, несмотря на сияющий свет, подобно тому как видны звезды днем из шахты, где работал Джо, и что игроки, проигравшиеся дотла и бросившиеся туда, так и будут вечно падать вниз, на самое дно, будь то преисподняя или черная дыра. Мысли Джо разбежались в разные стороны, и сердце сжала тяжелая холодная рука страха. Кто-то позади него промурлыкал:

— Давай, Большой Дик.

Тотчас же кости, которые до этого держал один из Больших Грибов справа от Джо, были брошены в центр стола и там закрутились как волчок, словно для того, чтобы отвлечь Джо от его видений. Но тут другая странность привлекла его внимание. Коричневатые кости были необычно большими, с закругленными углами и темно-красными точками, сверкающими, как настоящие рубины. Но эти точки были расположены очень интересно: каждая грань походила на малюсенький череп. Например, выпавшая сейчас семерка, на которой Большой Гриб справа проиграл — ему нужна была десятка, — состояла из двойки и пятерки. Обе точки на двойке располагались у одного ребра, а не у противоположных и казались двумя красными глазами; а пятерку составляли те же два глаза, точка в середине — нос и две точки совсем рядом, изображавшие зубы.

Длинная, тонкая в белой перчатке рука ассистентки выползла, как кобра-альбинос, подняла кости и бросила их на край стола, прямо перед Джо. Он вобрал в себя побольше воздуха, взял со своего столика одну фишку и уже хотел положить ее рядом с костями, но, сообразив, что здесь такие вещи не приняты, убрал ее обратно. Однако не помешало бы рассмотреть эту фишку получше. Она была удивительно легкой, цвета кофе с молоком, и на ней был выдавлен какой-то знак, который невозможно было увидеть — только нащупать пальцами. Он не разобрал, что это был за знак, хотя ему очень этого хотелось. Взять фишку в руки было приятно, одно лишь прикосновение к ней позволяло в полной мере ощутить силу, которая покалывала его готовую к броску руку.

Джо словно невзначай окинул быстрым взглядом лица вокруг стола, не пропустив и лица Большого Игрока напротив, и спокойно сказал:

— Ставлю пенни, — имея в виду, конечно, одну светлую фишку, то есть доллар.

Со стороны всех без исключения Больших Грибов донеслось возмущенное шипение, а лунообразное лицо Мистера Кости побагровело, словно он собрался позвать своих вышибал.

Большой Игрок поднял руку, и Мистер Кости мгновенно застыл, а недовольное шипение стихло быстрее, чем закрылась бы пробоина от метеорита в самозатягивающейся броне космического корабля. Затем чуть слышно и очень вежливо, без тени насмешки, человек в черном произнес:

— Дайте ему играть, господа.

Для Джо это было бы последним подтверждением его предположений, если б у него оставались еще какие-то сомнения. Подлинно великие игроки всегда были подчеркнуто вежливы и великодушны к бедности.

Позволив себе лишь намек на ядовитую усмешку, один из Больших Грибов сказал Джо:

— Ваша ставка принята.

С тех пор как он в детстве впервые поймал два яйца на одну тарелку, выиграл все стеклянные шарики в Иронмайне и сумел так подбросить семь букв детской азбуки, что они упали на ковер в виде слова «мамочка», о Джо Слаттермилле пошла слава как о непревзойденном мастере в искусстве метания. В шахте он мог запустить кусок угля в темноте и с расстояния в пятьдесят футов разбить голову крысе. Часто он развлекался тем, что забрасывал кусочки породы обратно туда, откуда они выпали, и они входили в эти отверстия, полностью с ними совпадая и удерживаясь в них не менее секунды. А когда его просили об этом, Джо проделывал совсем уж цирковой фокус — забрасывал несколько обломков в дыру с такой меткостью и быстротой, что они там и оставались. Если бы ему когда-нибудь довелось оказаться в космосе, он, пожалуй, справился бы зараз с управлением дюжиной лунных скуттеров или ухитрился бы выписывать с закрытыми глазами восьмерки в самой гуще колец Сатурна.

Единственным же отличием осколков угля и букв детской азбуки от игры в кости было то, что тут надо было учитывать еще возможность отскока костей от стенок стола, но это только раззадоривало Джо.

Встряхнув в кулаке кости, он почувствовал в пальцах такую силу, как никогда прежде. Он сделал быстрый и низкий бросок так, чтобы кости остановились точно перед девушкой в белых перчатках. Выпавшая семерка состояла, как он и хотел, из четверки и тройки. Красные точки на них были расположены так же, как на пятерке, только черепа тут имели лишь по одному зубу, а у тройки вдобавок не хватало и носа. Это были детские черепа. Он выиграл пенни, то есть доллар.

— Ставлю два цента, — сказал Джо.

На этот раз он выбросил для разнообразия одиннадцать очков, состоящих из пятерки и шестерки. Шестерка походила на пятерку, только с тремя зубами. Это был самый красивый череп.

— Ставлю никель[51] без одного.

Два Больших Гриба разделили эту ставку, обменявшись самодовольными усмешками.

Джо выкинул тройку и единицу, что от него и требовалось. Единица хотя и имела лишь одну красную точку, тем не менее смотрелась как настоящий череп — может быть, череп маленького циклопа.

В том же духе он поиграл еще немного, не без блеска выбросив три десятки подряд. Неожиданно его заинтересовало, каким образом девушка собирает кости. Каждый раз ему казалось, что ее пальчики со стремительностью змей проходят под костями, хотя те вроде бы плотно лежали на столе. В конце концов он решил, что это не может быть иллюзией, и хотя кости не могли проникнуть сквозь черный бархат, рукам в белых перчатках это как-то удавалось. Вспыхивая, они погружались в черный, сверкающий бриллиантами материал, словно его не было вовсе.

И опять к Джо вернулась мысль о колодце, пронизывающем Землю насквозь. Все это могло означать, что кости катались и лежали на совершенно прозрачной плоской поверхности, непроницаемой для них, но не для рук девушки, собирающей кости. И эти руки напомнили Джо его фантазии о проигравшихся игроках и о Большом Прыжке в страшный колодец.

Джо решил, что должен непременно выяснить правду. В этом не было особой необходимости, но ему не хотелось иметь лишнего повода для беспокойства в самый важный момент игры.

Он сделал еще несколько ничего не значащих бросков, тихонько приговаривая: «Давай-давай, малыш Джо», — чтобы создать у окружающих впечатление обычного везения. Наконец ему удалось кое-что придумать. Он выбросил столько очков, сколько ему было нужно — две двойки, — но сделал это так, чтобы, отскочив от крышки стола, они упали прямо перед ним. Выждав буквально одно мгновение, необходимое, чтобы все увидели результат броска, Джо резко сунул левую руку под кости и схватил их, опередив девушку в белых перчатках.

О-о! Никогда в жизни ему не приходилось испытывать таких мучений и при этом сохранять на лице полную невозмутимость, даже когда оса ужалила его в шею именно в тот момент, когда он впервые полез под юбку своей жеманной, стыдливой и требовательной будущей жене. Его пальцы и тыльную сторону ладони обожгла такая боль, словно он запустил их в раскаленную печь. Теперь ясно, зачем ассистентке нужны белые перчатки. Похоже, они из асбеста. Хорошо, что я не схватил кости правой рукой, которая нужна для игры, думал Джо, глядя на появляющиеся волдыри.

Он вспомнил, как в школе ему рассказывали, что земля под корой ужасно горячая, и даже водили на экскурсию в двадцатимильную шахту. Так что дыра размером с игорный стол, должно быть, притягивала к себе этот жар и проигравшийся, сделавший Большой Прыжок, сгорит, не пролетев и сотни футов, и вылетит наружу в Китае жалкой горсточкой сажи.

Большие Грибы снова возмущенно зашипели, не обращая внимания на его покрытую волдырями ладонь, а Мистер Кости, побагровев, уже открыл свой громадный рот, чтобы позвать вышибал, но и на этот раз поднятая рука Большого Игрока спасла Джо. Мягким шепотом тот произнес:

— Объясните ему, Мистер Кости.

Мистер Кости прорычал:

— Ни один игрок не имеет права поднимать со стола кости, бросил ли их он сам или кто другой. Только моя ассистентка может это делать. Таковы правила заведения!

Джо коротко кивнул. Затем холодно произнес: «Ставлю дайм без двух»[52], — что вызвало новый взрыв возмущения, но ставку пришлось принять. Джо сделал Фебу[53], как сам и объявил перед этим, а затем некоторое время дурачился, выбрасывая только пятерки и семерки, стараясь лишь удержать у себя кости до тех пор, пока не утихнет боль в левой руке и не успокоятся нервы. Все это время его правая рука оставалась такой же сильной, как и раньше, даже еще сильнее.

Примерно в середине этой интерлюдии Большой Игрок, прежде чем повернуться, чтобы взять длинную черную сигару у одной из своих дьявольски очаровательных девиц, чуть заметно, но с уважением наклонил голову в сторону Джо, совсем закрыв шляпой бездонные колодцы глаз.

Учтивость в мелочах, — подумал Джо, — всегда отличает истинного мастера игры в случай. Вокруг Большого Игрока собралась, безусловно, блестящая команда, повинующаяся ему во всем, но, бросив на них во время игры как бы случайный взгляд, Джо заметил позади некую личность, явно не вписывавшуюся в эту компанию. Это был похожий на поэта юноша в артистического вида обносках, со спутанной шевелюрой, застывшим взглядом и прыщавыми щеками.

Когда Джо посмотрел на тонкую струйку дыма, поднимавшуюся из-под низко надвинутой черной шляпы, он решил, что либо огни над столом незаметно потускнели, либо по какой-то иной причине, но лицо Большого Игрока стало чуть темнее, чем казалось вначале. А может быть даже — дикая фантазия — это лицо медленно темнело в течение ночи, словно долго обкуриваемая пеньковая трубка. Мысль об этом была явно нелепа — в зале, конечно, нашлось бы достаточно жара, чтобы пенька потемнела, но, как Джо знал по собственному печальному опыту, весь он скрывался под непроницаемой поверхностью стола.

Однако ничто — ни страх, ни восхищение — не могло поколебать уверенности Джо в сверхъестественности человека в черном и в том, что одно лишь прикосновение к этому человеку означает смерть. А если бы в голове Джо и зашевелились сомнения, они были бы моментально рассеяны одним вызывающим озноб происшествием, которое не замедлило случиться.

Большой Игрок как раз обнял самую очаровательную и самую зловещую из своих девочек и стал весьма аристократически поглаживать ее бедро, когда поэт с позеленевшими от ревности и страсти глазами прыгнул вперед, как дикая кошка, и запустил длинный сверкающий кинжал в черную атласную спину.

Джо не мог понять, как такой удар не попал в цель, но, не снимая правой руки с бедра девушки, Большой Игрок сделал едва уловимое движение левой — будто распрямилась стальная пружина. Джо не мог бы даже сказать, пронзил ли Большой Игрок горло поэта, ударил ребром ладони, сделал ему марсианский «двойной палец» или просто дотронулся до него, но, как бы то ни было, юноша замер, словно в него выстрелили из бесшумного слонового ружья или невидимого лучевого пистолета, и рухнул на пол. Несколько чернокожих слуг подбежали и выволокли тело.

Никто не обратил на случившееся ни малейшего внимания. Очевидно, подобные вещи были в Бонеярде обычным делом.

Это здорово взволновало Джо, и он чуть не выбросил Фебу раньше, чем собирался. Но теперь волны боли уже не перекатывались по его левой руке, а нервы зазвенели, как новые струны. Поэтому три круга спустя он выбросил пятерку, что ему и было нужно, и принялся очищать стол от фишек.

Он сделал девять удачных бросков, семь раз выбросив по семь очков и два раза по одиннадцать, и увеличил свою первую ставку в одну фишку до суммы, превышающей две тысячи долларов. Никто из Больших Грибов еще не вышел из игры, но некоторые из них явно начали беспокоиться, а кое у кого на лысинах выступили капельки пота. Большой Игрок все еще не принял ни одной ставки Джо, но, казалось, с интересом следил за происходящим из глубины своих глазных впадин.

Затем Джо пришла в голову сумасшедшая мысль: никто не сможет побить его этой ночью, он знал это, но если он будет держать у себя кости до тех пор, пока не очистит весь стол, у него просто не будет возможности увидеть, как играет Большой Игрок, а это ему было очень любопытно. Кроме того, подумал Джо, я должен ответить любезностью на любезность и тоже вести себя как подобает истинному джентльмену.

— Забираю сорок один доллар без никеля, — объявил он. — Ставлю пенни[54].

На этот раз не было никакого шума и круглое как луна лицо Мистера Кости ничем не омрачилось. Но Джо почувствовал, что Большой Игрок посмотрел на него с разочарованием и печально, а может, просто изучая его.

Джо тут же проиграл, выбросив шестерки, с удовольствием увидев два прижавшихся друг к другу прекрасных маленьких черепа, скалящих рубиновые зубы, и кости перешли к Большому Грибу слева.

«Знал, когда кончится удача», — услышал он, как с завистливым восхищением пробормотал другой Большой Гриб.

Игра за столом пошла живее, хотя никто не горячился и ставки были весьма средние. «Ставлю пятерку», «Играю десять долларов», «Эндрью Джексон»[55], «Тридцать баксов». То тут, то там Джо принимал ставки, выигрывая больше, чем теряя. У него было уже с лишним семь тысяч долларов, когда кости дошли наконец до Большого Игрока. Тот довольно долго держал их на своей неподвижной ладони, словно изучая, хотя даже намека на морщинку не появилось на его почти коричневом, совершенно сухом лбу. Потом прошептал: «Играю двойного орла»[56], с последним словом сжал пальцы, слегка потряс кости — звук был такой, словно стучали зерна в маленькой тыкве, только наполовину высушенной, — и небрежным движением бросил их к краю стола.

Это был бросок, подобного которому Джо не видел никогда, ни за одним столом. Кости пронеслись в воздухе, ни разу не перевернувшись, упали как раз на стык крышки стола с его бортиком и замерли, показав семерку.

Джо был разочарован как никогда. Для каждого своего броска он привык производить мгновенные расчеты вроде: «Бросить тройкой вверх — пятеркой к северу, два с половиной оборота в воздухе, падение на угол шесть-пять-три, поворот на три четверти и четверть оборота направо, конец удара на ребре один-два; пол-оборота назад и вращение влево на три четверти, падение на пятерку, двойной оборот, получается двойка». И это для одной только кости, причем при самом обычном броске, без особых выкрутасов.

По сравнению с этим техника Большого Игрока была смехотворно, невероятно проста. Джо, конечно, смог бы повторить такой бросок с легкостью. Это было не труднее, чем его старая забава с забрасыванием кусков угля в те же дыры, откуда их перед этим вытащили. Но Джо никогда не приходила в голову мысль использовать такой детский фокус за игорным столом — это делало все слишком примитивным и нарушило бы красоту игры.

Кроме того, Джо никогда не использовал этот трюк еще и потому, что и не помышлял, будто сможет выиграть с его помощью. По всем правилам, о которых он когда-либо слышал, это был самый сомнительный бросок. Всегда существовала вероятность, что кость не долетит до бортика или ляжет на крохотном расстоянии от него. Кроме того, напомнил он себе, почему бы не предположить, что кости могут отскочить от края, пусть хотя бы на полдюйма? Или вообще встать на ребро?

Однако, насколько мог заметить острый глаз Джо, обе кости легли точно у бортика. Более того, все остальные игроки спокойно приняли этот бросок. Девушка собрала кости, и Большие Грибы, игравшие с человеком в черном, полностью с ним расплатились. Похоже, заведение само толковало правила игры, внося в них небольшие изменения, когда было нужно, и Джо, покорившись, принял это как должное. Никогда не следует спрашивать о Правилах, за исключением самых крайних случаев, — и Мать, и Жена долго приучали его, что это самый надежный способ избавить себя от лишних неприятностей. Кроме того, деньги Джо в этой игре не участвовали.

Голосом, долетевшим словно из Кипарисовой Лощины, а может, и с Марса, Большой Игрок произнес: «Играю сто». Это была самая большая ставка сегодняшней ночи — десять тысяч долларов, и то, как Большой Игрок сделал ее, наводило на мысль, что здесь кроется нечтс большее, чем просто сумма денег. Тишина упала на Бонеярд, онемели джазовые трубы, выкрики крупье стали тише и доверительней, карты стали падать мягче, и даже шарики рулетки, казалось, старались производить меньше шума, кружась по своим орбитам. Вокруг Игорного Стола Номер Один собралась молчаливая толпа. Блестящие мальчики и девочки образовали возле своего хозяина двойной полукруг, давая ему тем самым простор для движений.

Эта ставка, подумал Джо, на тридцать долларов больше, чем вся груда его фишек. Три или четыре Больших Гриба обменялись знаками, решая, как ее принять.

Большой Игрок выбросил еще одну семерку тем же самым броском.

Потом поставил еще одну сотню и повторил бросок.

И еще.

И еще.

Разочарование и досада Джо становились все сильнее. Казалось просто несправедливым, что Большой Игрок может выигрывать столь огромные ставки с помощью механических, совсем неинтересных бросков. Да их и бросками-то настоящими назвать было нельзя — кости ни на йоту не поворачивались ни в воздухе, ни на столе. Такой игры можно было бы ожидать разве что от робота, причем довольно скучно запрограммированного робота. Джо, конечно, не рисковал пока ставить свои фишки против Большого Игрока, но если дела и дальше пойдут так, отказаться будет невозможно. Два Больших Гриба, обливаясь потом, уже ретировались, признав свое поражение, и никто не занял их мест за столом. Очень скоро могло получиться так, что оставшиеся Большие Грибы не смогут сами разделить ставку и он должен будет рискнуть своими фишками или выйти из игры. А он не мог этого сделать, ощущая в правой руке силу, подобную затаившейся молнии.

Джо ждал и ждал, не усомнится ли еще кто-нибудь хотя бы в одном из бросков Большого Игрока, но смельчаков не находилось, и Джо чувствовал, что, несмотря на все старания выглядеть невозмутимым, лицо его начало медленно краснеть.

Но вот легким движением левой руки Большой Игрок остановил девушку, уже собиравшуюся поднять кости. Его бездонные, как черные колодцы, глаза смотрели прямо на Джо, изо всех сил старающегося ответить спокойным взглядом. Он никак не мог уловить ни малейшего блеска, исходящего из глазных впадин человека в черном. Джо вдруг стало жутко. И в этот момент с подчеркнутой вежливостью и дружелюбием Большой Игрок прошептал:

— Мне кажется, что у достойного игрока напротив есть сомнения относительно моего последнего броска, но он слишком джентльмен, чтобы сказать об этом. Лотти, контрольную карту, пожалуйста.

Худющая, словно призрак, девушка вытащила контрольную карту из-под крышки стола и, злобно сверкнув острыми белыми зубками, бросила ее через весь стол Джо. Он поймал кружившуюся в воздухе карту и быстро осмотрел ее. Это была самая тонкая, жесткая и сверкающая игральная карта из всех, что Джо приходилось держать в руках, и к тому же джокер, если это хоть что-то значило. Он лениво бросил карту обратно девушке, и та мягким, нежным движением опустила ее на стол, позволив карте скользнуть под собственным весом вдоль стенки, возле которой лежали две кости. Она остановилась в ложбинке между крышкой стола и бортиком, обтянутым черным бархатом. Девушка ловко, без всяких усилий толкала карту, демонстрируя, что между костями и краем стола нигде нет и намека на просвет.

— Вы удовлетворены? — спросил Большой Игрок. Почти непроизвольно Джо кивнул. Большой Игрок молча склонил голову. Девушка, собирающая кости, ухмыльнулась змеиной усмешкой, выставив в сторону Джо свои фарфорово-белые груди.

Большой Игрок со скучающим видом вернулся к своему рутинному занятию по выигрыванию сотен и выбросил очередную семерку. Большие Грибы сникали на глазах и один за другим, шатаясь, отходили от стола. Какому-то розовощекому Мухомору запыхавшийся посыльный срочно принес деньги, но и это не помогло, а привело лишь к потере еще нескольких сотен. Куча светлых и черных фишек перед Большим Игроком выросла в небоскреб.

Джо все больше и больше приходил в ярость. Он наблюдал за костями с бдительностью стервятника или спутника-шпиона, но никак не мог найти законного повода, чтобы снова потребовать контрольную карту или набраться мужества и оспорить правила заведения. Это сводило с ума, можно было помешаться от одной мысли, что если бы он только смог получить кости обратно, то с легкостью обставил бы этот черный аристократический столб. Он проклинал себя за идиотский, тщеславный, самоубийственный порыв, заставивший его отдать кости и отказаться от удачи, когда она сама шла к нему в руки.

И что еще хуже, Большой Игрок неотрывно, в упор смотрел на него своими глазами, похожими на угольные шахты. Сейчас он трижды бросил кости на игорный стол, даже не глядя на них. Для Джо это было уже слишком. Его противник вел себя так же отвратительно, как иногда Жена и Мать Джо: смотрел, смотрел и смотрел на него.

Пристальный взгляд этих бездонных глаз, которые, может, и глазами-то не были, вызывал в Джо панический страх. К его уверенности, что вокруг Большого Игрока существует некая смертоносная черта, которую нельзя переступить, добавился еще и сверхъестественный ужас. С кем же он играет этой ночью? — спрашивал себя Джо. Было любопытство, и был страх, но любопытство сильнее — такое же сильное, как желание получить кости и выиграть. Волосы его встали дыбом, по всему телу забегали мурашки, но сила по-прежнему пульсировала в правой руке, подобно тормозящему локомотиву или ракете, поднимающейся со стартовой площадки.

Все это время Большой Игрок оставался неизменным: черный атласный смокинг, черная шляпа с опущенными полями, элегантный, учтивый, изысканный и — смертоносный. Самое неприятное для Джо заключалось в том, что он, всю ночь восхищавшийся джентльменством Большого Игрока, сейчас должен был из-за его чисто механических бросков оставить все свои иллюзии и постараться во что бы то ни стало поймать своего соперника на любой технической ошибке.

Человек в черном продолжал безжалостно выбрасывать Больших Грибов из-за игорного стола. Количество пустых мест даже превысило число оставшихся Мухоморов, а вскоре за столом оказалось только три человека.

В Бонеярде стало тихо, как ночью в Кипарисовой Лощине или на Луне. Джаз смолк, а вместе с ним смолкли веселый смех, шарканье ног и визг девиц, звон бокалов и монет. Все, казалось, собрались вокруг Игорного Стола Номер Один, молча стояли и смотрели.

Джо мучился от желания найти ошибку, от чувства несправедливости, презрения к самому себе, безумных надежд, любопытства и ужаса. Особые страдания причиняли ему именно любопытство и этот странный сверхъестественный ужас.

Лицо Большого Игрока, насколько его можно было видеть, продолжало темнеть. В какой-то момент Джо поймал себя на дикой мысли: не играет ли он, случаем, с заколдованным негром, чья белая маска теперь сползает.

Очень скоро два уцелевших Больших Гриба не смогли вдвоем принять новую ставку на очередную сотню. Джо оставалось либо выложить десять долларов из своей маленькой кучки, либо выйти из игры. После мгновенного мучительного колебания он выбрал первое.

И потерял свои десять долларов.

Два Больших Гриба откатились в молчаливую толпу.

Черные, как ямы, глаза вонзились в Джо. В полной тишине он едва услышал шепот:

— Играю на все ваши фишки.

Джо почувствовал, как в нем ключом забило позорное желание признать свое поражение и сломя голову бежать домой. В конце концов его шесть тысяч долларов могли бы произвести достаточное впечатление на Жену и Мать. Но он не вынес бы даже мысли о насмешках толпы и не смог бы жить, зная, что имел шанс, пусть ничтожный, обыграть Большого Игрока и упустил его.

Джо кивнул.

Большой Игрок метнул кости. Джо, забыв о своих страхах, перегнулся через стол и следил за броском, как орел или космический телескоп.

— Вы удовлетворены?

Джо знал, что должен сказать «да» и удалиться с высоко поднятой, насколько это возможно, головой. Это было бы по-джентльменски. Но тут он напомнил себе, что он — не джентльмен, а грязный и грубый шахтер со случайно доставшимся талантом метко бросать кости.

Еще он знал, что в окружении врагов и абсолютно незнакомых может быть очень опасно ответить что-нибудь, кроме «да». Но затем Джо спросил себя, какое право имеет он, презренный смертный и вечный неудачник, бояться опасности?

Кроме того, одна из усмехающихся рубиновым черепом костей лежала так, словно между ней и стенкой стола оставалось крохотное расстояние.

Это было самым трудным шагом в жизни Джо, но он судорожно сглотнул и заставил себя сказать:

— Нет. Лотти, контрольную карту.

Девушка тихо зарычала и поднялась, словно собираясь плюнуть ему в глаза, и у Джо возникло ощущение, что ее плевок страшнее укуса кобры. Но Большой Игрок с упреком поднял палец, и она швырнула карту с такой злобой и так низко, что та на мгновение исчезла под черным сверкающим бархатом прежде чем влететь в руки Джо.

Карта оказалась горячей на ощупь и была обожжена до светло-коричневого цвета, но в остальном не пострадала. Джо с трудом втянул в себя воздух и запустил ее обратно вверх.

Улыбаясь ему так, как могла бы улыбаться змея, Лотти позволила карте спланировать вниз, и после мгновенного колебания та проскользнула между стенкой и костью, вызвавшей подозрение Джо.

Поклон и все тот же изысканный шепот:

— У вас очень острый глаз, сэр. Несомненно, эта кость не долетела до стенки. Мои искренние извинения, и… кости ваши, сэр.

Взгляд на кости, лежащие перед ним на сплошной черноте стола, чуть не довел Джо до удара. Все терзавшие его чувства, включая любопытство, вдруг невероятно обострились и усилились. И когда он сказал: «Играю на все свои фишки», а Большой Игрок ответил: «Принимаю»., Джо поддался сумасшедшему порыву и метнул обе кости прямо в тусклые, глубокие, как ночь, глаза Большого Игрока.

Кости попали точно в цель и загремели внутри черепа, перекатываясь там, как семечки в большой недосушенной тыкве.

Быстро выбросив руку с поднятой ладонью, Большой Игрок остановил свою команду и всех собиравшихся уже наброситься на Джо и спокойно выплюнул обе кости на стол. Одна легла ровно, а вторая — слегка боком, опираясь на первую.

— Неудачный бросок, сэр, — прошептал он по-прежнему любезно, словно и не подвергся никакому оскорблению. — Бросайте еще раз.

Джо машинально тряс кости, пытаясь унять дрожь. Слегка успокоившись, он решил, что хотя и может угадать истинное имя Большого Игрока, но в силах заставить его побороться за свои деньги.

Где-то в уголке сознания Джо скреблась мысль: а как же, собственно, скрепляются кости этого скелета? Может быть, они до сих пор сохранили хрящи и мускулы? Или связаны силовыми полями? Или, возможно, кости сами по себе притягиваются друг к другу, словно магниты, и все это как-то связано со смертоносной силой Большого Игрока?

Кто-то кашлянул в полнейшей тишине, опустившейся на Бонеярд, одна из Алых Женщин истерически хихикнула, с подноса обнаженной менялы упала монета и с золотым звоном покатилась по полу.

— Молчание, — скомандовал Большой Игрок и движением столь быстрым, что за ним невозможно было проследить, сунул руку за атласный борт своего смокинга. Когда он вытащил ее обратно, в ней слабо поблескивал короткоствольный, украшенный серебром револьвер.

— Любой, от последней шлюхи до вас, Мистер Кости, кто издаст хоть какой-нибудь звук, пока мой достойный соперник будет бросать, получит пулю в лоб.

Джо ответил ему вежливым поклоном, что, как он почувствовал, выглядело довольно забавно, и решил начать с семерки, состоящей из шестерки и единицы. Он бросил, и на этот раз Большой Игрок, насколько можно было судить по движению его черепа, следил за полетом костей пристальным взглядом глаз, которых у него не было.

Кости упали, перевернулись и замерли. Ошеломленный Джо увидел, что впервые за всю свою жизнь игрока он совершил ошибку. А может быть, во взгляде Большого Игрока была сила, большая, чем в правой руке Джо. Шестерка легла так, как надо, но кость, на которой должно было быть одно очко, сделала еще пол-оборота и тоже выдала шестерку.

— Игра окончена, — возвестил Мистер Кости замогильным голосом.

Большой Игрок поднял коричневую руку скелета.

— Необязательно, — прошептал он. Его черные глазные впадины уперлись в Джо, как жерла осадных орудий. — Джо Слаттермилл, у вас есть еще нечто, что вы можете поставить, если пожелаете. Ваша жизнь.

По всему Бонеярду прокатился взрыв истерического хихиканья, хохота, воплей и визга. Мистер Кости выразил общие настроения, проревев, перекрывая остальной шум:

— Какая вам выгода от жизни такого ничтожества, как Джо Слаттермилл?! Да ему красная цена — два цента в обычных деньгах!

Большой Игрок накрыл рукой револьвер, мерцающий перед ним на черном бархате, и смех как отрезало.

— Я вижу в этом выгоду, — прошептал он. — Джо Слаттермилл, со своей стороны я ставлю весь свой выигрыш за эту ночь и добавляю Вселенную и все, что в ней есть, в придачу, вы же ставите вашу жизнь, а в придачу к ней — вашу душу. Кости бросаете вы. Вы удовлетворены?

Внутренний голос подсказывал Джо: лучшее, что он может сделать, — это бросить все и бежать, но он решил, что терять ему нечего. Он не собирался отказываться от главной роли в этом спектакле только ради того, чтобы вернуться, похоронив все надежды, к своей Жене, Матери, разваливающемуся дому и ипохондричному Мистеру Пузику. Может быть, — смело сказал он себе, — во взгляде Большого Игрока нет никакой силы, может быть, именно Джо и совершил свою единственную ошибку, бросая тогда кости. Кроме того, он был склонен скорее согласиться в оценке своей жизни с Мистером Кости, нежели с Большим Игроком.

— Принимаю, — сказал он.

— Лотти, подайте моему достойному сопернику кости.

Джо сконцентрировал свой мозг как никогда раньше, сила торжествующе затрепетала в его руке, и он бросил!

Кости уже никогда больше не коснулись черного бархата. Они спикировали вниз, потом метнулись вверх, по сумасшедшей кривой вылетели далеко за край стола, а затем, подобно сверкающим красным метеорам, примчались обратно, к лицу Большого Игрока, и влетели в черные колодцы его глаз, засветившись рубиновым огоньком единицы каждая, и остались там.

Глаза змеи.

И эти светящиеся красным кости-глаза с издевкой уставились на Джо, и он услышал шепот:

— Джо Слаттермилл, вы проиграли.

Большим и средним пальцами обеих рук Большой Игрок извлек кости из своих глазниц и бросил их в обтянутую белой перчаткой ладонь Лотти.

— Да, вы проиграли, Джо Слаттермилл, — продолжал он спокойно, — и теперь вы можете застрелиться, — он дотронулся до серебряного револьвера, — или перерезать себе горло, — он вытащил из рукава длинный охотничий нож с золотой ручкой и положил его рядом с револьвером, — или отравиться, — между ножом и револьвером встала маленькая черная бутылочка с белым черепом и скрещенными костями, — или мисс Фюсси зацелует вас до смерти, — он вытолкнул вперед и поставил рядом с собой самую очаровательную и зловещую девицу, которая тут же стала прихорашиваться, шелестеть оборками своей короткой фиолетовой юбочки и бросать на Джо возбуждающие голодные взгляды, показывая при этом острые белые клыки.

— …Или, — добавил Большой Игрок, многозначительно кивнув на черное дно игорного стола, — вы можете совершить Большой Прыжок.

— Я выбираю Большой Прыжок, — спокойно сказал Джо.

Он поставил правую ногу на свой опустевший стол для фишек, левую на черный бордюр, наклонился вперед… и неожиданно, оттолкнувшись от бортика, в тигрином прыжке бросился через игорный стол и вцепился в горло Большого Игрока, утешая себя мыслью, что поэту вроде долго мучиться не пришлось.

Когда он пролетал над центром стола, его глаза запечатлели все, что в действительности было внизу, но Джо не успел ничего осознать, так как уже в следующий миг он обрушился на Большого Игрока.

Ребро коричневой ладони ударило Джо в висок со стремительностью молнии, но коричневые пальцы (или кости?) разлетелись, словно были сделаны из дутого стекла. Левая рука Джо прошла сквозь грудь Большого Игрока, как будто под черным атласным смокингом не было ничего, тогда как правая вцепилась в череп под глубокой шляпой с опущенными полями и разломила его на кусочки. Секундой позже Джо растянулся на полу, сжимая в пальцах клочья черной одежды и коричневые обломки.

В мгновение ока он был уже на ногах и бросился к небоскребу фишек человека в черном. У него оставалось время лишь на одно движение левой руки. Не замечая золотых монет и черных фишек, Джо схватил пригоршню светлых, опустил их в левый карман штанов и бросился бежать.

Теперь все население Бонеярда бросилось за ним и на него. Сверкали зубы, ножи и кривые кинжалы. Его били, царапали, рвали на части и топтали острыми каблуками. Кто-то с налитыми кровью глазами и черным лицом нахлобучивал ему на голову золоченую трубу. Другие старались ткнуть ему в глаз горящей сигарой. Лотти, извиваясь и шипя, как белый удав, пыталась одновременно душить Джо и резать его ножницами. Фюсси, словно злой дух, лила из широкогорлой бутылки какую-то пахнущую кислотой жидкость, но никак не могла попасть ему в лицо. Мистер Кости всаживал в него выстрел за выстрелом из серебряного револьвера. Его пинали, кусали и давили ему пальцы на ногах. Он был зарезан, застрелен, разорван на куски, ему переломали все кости и искромсали его в капусту.

Но почему-то все эти удары не имели никакой силы. Казалось, он дрался с привидениями. В конце концов обнаружилось, что все находившиеся в Бонеярде, вместе взятые, были лишь чуть сильнее, чем сам Джо. Он почувствовал, как множество рук поднимает его, тащит сквозь стеклянные вращающиеся двери и выбрасывает на деревянный тротуар. Он приземлился на собственный зад, но даже это не было больно. Скорее уж походило на поощрительный пинок.

Джо глубоко вздохнул, встал, подвигал руками и ногами. Похоже, все кости целы, по крайней мере сильной боли он не ощущал. Джо огляделся. Бонеярд был темен и тих, как могила, как планета Плутон или как весь остальной Иронмайн. Когда его глаза привыкли к свету звезд и блеску изредка проплывающих по небу космических кораблей, Джо увидел дверь из ржавого листового железа с висячим замком там, где прежде был ярко освещенный вход.

Он почувствовал, что жует нечто хрустящее, каким-то образом оставшееся в его правой руке, пока продолжалась вся эта заварушка. Очень вкусное, похожее на хлеб, который Жена пекла для лучших покупателей. В этот момент в его памяти вновь вспыхнуло все, что он увидел, пролетая над центром игорного стола. Это была тонкая стена движущихся сквозь стол языков пламени, и за этой стеной — удивленные лица его Жены, Матери и усы Мистера Пузика. Да это же печь в его доме!

До него дошло, что он жует кусок черепа Большого Игрока, и он вспомнил форму трех буханок, которые его Жена начинала печь, когда Джо уходил. И он понял ее колдовство, когда она позволила ему ненадолго уйти из дома и почувствовать себя наполовину мужчиной, чтобы потом, нырнув сквозь игорный стол, оказаться дома с обожженными пальцами.

Он выплюнул то, что было у него во рту, и зашвырнул через всю улицу остаток черепа, сделанного из огромного пончика. Джо запустил руку в левый карман. Большая часть светлых фишек раскрошилась во время драки, но он нашел целую и кончиками пальцев ощупал ее поверхность. Символом, оттиснутым на ней, был крест. Джо поднес фишку к губам и откусил кусочек. Вкус был нежный, просто восхитительный. Он съел ее всю и почувствовал, как силы возвращаются. Джо слегка похлопал свой туго набитый левый карман. Что ж, в конце концов начнет он с хорошим запасом еды.

Джо повернулся и направился домой. Но путь он выбрал длинный — через всю Вселенную.