Мауи очень любил рыбную ловлю и никогда не расставался с рыболовным крючком, пряча его под набедренной повязкой. Своим крючком Мауи гордился. Он был сделан из челюсти его бабушки, покрыт перламутром и украшен пучком собачьей шерсти. Крючок обладал магической силой, и улов у Мауи всегда был лучше, чем у его братьев. Рыба никогда не срывалась с этого необыкновенного, покрытого острыми зазубринами крючка.

Однажды, узнав, что завистливые братья не собираются поутру брать его на рыбную ловлю, Мауи спрятался на днище их каноэ. Обнаружили они его на борту лодки не сразу, а увидев, рассердились и хотели повернуть назад. Пришлось Мауи пустить в ход свою волшебную силу. Он расширил океан, и берега отодвинулись далеко-далеко.

Мауи сам выбрал место для ловли. И когда братья забросили свои крючки в воду, удочки сразу же задергались. Очень скоро дно каноэ было завалено рыбой.

— Пора и мне порыбачить! — решил Мауи.

Но братья отказались дать ему наживку. Они считали, что наловили уже достаточно рыбы. Тогда Мауи с силой ударил себя кулаком по носу. Брызнула кровь. Он обмазал ею крючок и бросил лесу в море, бормоча заклинания.

Глубоко-глубоко спускался его крючок, пока не зацепился за рыбу-землю, которая принадлежала Тонгануи, сыну морского бога Тангароа. Леса натянулась. Мауи запел магическую песню, которая делает самую тяжелую ношу легкой, и стал потихоньку тащить рыбу-землю из океана. Он пел все громче и громче, и мускулы на его руках выступали, словно корни старого дерева.

Как ни сопротивлялась рыба-земля, а пришлось ей сдаться. Сбросив с себя океан, она всплыла, и братья заохали от удивления, потому что увидели на рыбьей спине деревья, дома и людей.

Мауи оставил братьев в лодке, а сам отправился мириться с морским богом. Но жадные братья не усидели. Они выскочили из каноэ и принялись делить рыбу-землю. А та, проснувшись, задрожала, и ее гладкое тело покрылось складками, которые так и остались до наших дней в виде холмов и горных хребтов.

Люди хорошо помнят эту историю. Вот почему они называют Северный остров Те Ика а Мауи, то есть Рыбой Мауи. А Южный остров Новой Зеландии носит имя Те Вака а Мауи — Лодка Мауи.

Вот ведь какой хороший подарок сделал людям хитрый силач Мауи!

Ну а дальше? Как распорядились братья рыбой-землей? Этого никто не знает. Слишком давно жил полубог Мауи. Зато о событиях, которые произошли сравнительно недавно, известно во всех подробностях. Трудно представить себе человека, который не смог бы рассказать вам о великом полинезийском мореплавателе Купе, тысячу лет тому назад открывшем эту удивительную страну.

Сделал он свое открытие совершенно случайно. Рассердившись на вожака кальмаров, объедавшего приманку с крючков, Купе поклялся убить его. Помочь Купе вызвался его старинный приятель Нгахуэ. Приятели снарядили свои прекрасные лодки, посадили за весла по шестьдесят гребцов и вышли в море.

Но догнать дерзкого вожака было не так-то просто. Много дней и ночей преследовали его охотники, пока на горизонте не показалась странная белая полоска.

— Хе Ао! Облако! — воскликнула Хина Те Апаранги, жена Купе, сопровождавшая его в плавании вместе с пятью смуглокожими ребятишками.

Но женщина ошиблась: светлая полоска вовсе не была облаком. Впереди лежала гористая, закутанная в белые туманы земля. Недолго раздумывая, Купе окрестил ее именем Аотеароа — Длинное белое облако.

Наглый кальмар был настигнут мореходами в узком проливе между Северным и Южным островами. Купе сдержал свое слово: удар его топора пришелся головоногому чудищу между глаз. Вожак кальмаров испустил дух. Покончив с этим делом, отважный Купе вместе со своими спутниками принялся обследовать открытую им страну.

Она им понравилась. Понравилась чрезвычайно, хотя и удивила. Ну, хотя бы потому, что населена она была одними лишь птицами. Ни людей, ни зверюшек — только тысячи, тысячи птиц. И каких! Удачливый Нгахуэ убил, например, бескрылую птицу, до клюва которой не дотянулся бы рукой даже самый долговязый гребец, разве что подпрыгнул бы. Одним ударом исполинской ноги она могла бы уложить охотника. Хорошо, что Нгахуэ оказался проворней. Удивило мореплавателей и обилие драгоценного, изумительно твердого камня — нефрита, который всюду зеленел здесь на берегах торопливых ручьев. Горячие фонтаны били из земли, и огромные деревья, вершины которых терялись в облаках, стояли, будто войска великанов.

Вернувшись на родные острова, Купе не стал делать секрета из открытия.

— В лунные месяцы начала южного лета плывите немного левее заходящего солнца, — сказал он людям своего племени, — и тогда на вашем пути встанет Аотеароа — земля гор, лесов и птиц.

Прошло много веков, и его совет пригодился.

Когда с берегов страны Гаваики поплыли большие лодки.

Когда смелые вожди повели своих людей по пути, указанному Купе.

Когда скалистые кручи Аотеароа увидели те, кому суждено было стать бессмертными. До сих пор живут в преданиях маори их имена.

Алым пламенем цветущих деревьев похутукава встречала их новая родина. И один из вождей, сорвав с головы убор из красных перьев, произнес:

— Цвет вождей Гаваики отброшен ради цвета новой земли, приветствующей нас. — И бросил свое оперение за борт.

Это был великий, великий, великий день. От людей, что сошли тогда на берег Аотеароа, ведут свое происхождение гордые маори. Экипаж каждой лодки положил начало нескольким племенам. Нет большей чести для маори, чем эта: знать, что в твоих жилах течет кровь героев, приплывших сюда на этих славных ладьях.

И снова потекли годы и годы. Теперь сынам Гаваики не надо было совершать долгих морских путешествий: земля Аотеароа была достаточно обширной, чтобы прокормить всех. Правда, здесь было холоднее, чем на оставленной родине, и о вкусе кокоса, банана и хлебного дерева вскоре пришлось навсегда забыть. Зато сладкого картофеля — кумары можно было выращивать так много, что даже одного урожая хватало на целый год. Жена капитана лодки «Аотеа» привезла сюда клубни кумары в двойном поясе, согрев их во время долгого плавания своим телом, и о «поясе Ронгоронго» до сих пор поют маори песни.

Взыскательной и строгой матерью стала для пришельцев страна Аотеароа. Она заставила их научиться многому такому, о чем они не имели понятия, когда жили под жарким солнцем Гаваики, — изготовлять теплую одежду из стеблей местного льна или собачьих шкур, строить амбары для хранения сладкого картофеля, выдумать множество хитроумных орудий для охоты на птиц. Они научились делать из зеленого камня острейшие тесла и валить с их помощью огромные деревья, чтобы делать из лесных исполинов долбленые корпуса лодок и опоры для прочных и теплых хижин.

Но время шло, и потомки тех, кто так дружно привел свои легендарные лодки, перестали считать себя одной семьей. Каждый год, едва на полях заканчивалась уборка кумары, на Аотеароа вспыхивали кровопролитные войны. Кровная месть и горечь несмытой обиды толкали племя на племя из года в год, из века в век. Оттого бесстрашие и доблесть, мужество и выдержка ценились здесь превыше всех иных человеческих достоинств, а сердце врага стало почетнейшим из трофеев.

Шло время, поколения сменялись поколениями, и ничто не предвещало перемен в жизни трудолюбивых и воинственных сынов Аотеароа, пока однажды на горизонте они не увидели белые крылья огромных, невиданных лодок.

13 декабря 1642 года голландский капитан Абель Тасман сделал запись в судовом журнале об открытии неизвестной земли.

В тот черный и знаменательный день взгляд европейца впервые оценил красоту страны остроконечных гор, корабельных лесов и кипящих гейзеров.

Двести лет назад впервые увидели европейцы Аотеароа. А в середине девятнадцатого века по ее цветущему телу шарили уже несколько тысяч жадных, завистливых глаз. С каждым годом сюда прибывает все больше и больше пакеха — английских колонистов, соблазненных недавно родившейся Новозеландской компанией.

Пакеха!

Ох, вся жизнь на Аотеароа перевернулась с их приходом.

У пакеха научились маори выращивать картофель и капусту, кукурузу и пшеницу.

У пакеха учились они плутовству и бессовестному обману в торговле.

Это пакеха завезли сюда свиней, и не было теперь на Северном острове деревни, где люди бы не знали вкуса жареной свинины.

Это пакеха завезли сюда плохие болезни, от которых безлюдными становятся деревни.

От пакеха узнали маори чудесную силу железных орудий. Благодаря им стало так легко и просто побеждать самое прочное дерево и самую твердую почву.

От пакеха узнали маори силу железных пу — ружей. С помощью их стало так легко истреблять друг друга.

Кровавые реки потекли по Аотеароа. Страшную славу снискали себе великие воины Хонги Хики и Те Раупараха, Помаре и Те Вероверо, огнем всесильных, купленных у пакеха ружей обескровившие многочисленные племена.

И только сами пакеха не помышляли о воинской славе. Они охотно меняли порох, патроны и ружья на акры маорийской земли. Поселения колонистов становились все многолюдней, их земельные участки — все обширней. А когда за дело взялась Новозеландская компания, в руках у пакеха оказались целые провинции, миллионы акров плодородной земли.

Такой размах пришелся не по душе английской королеве. Она хотела единолично владеть всеми землями Аотеароа. И чтобы разом положить конец частной землеторговле, она послала на Новую Зеландию капитана Гобсона, назначив его на пост вице-губернатора еще не принадлежавшей Англии страны.

В живописном месте, где река Ваитанги впадает в море, сорок шесть маорийских вождей подписали с Гобсоном 5 февраля 1840 года договор о признании владычества английской короны над страной маори.

— Что в нескольких черных отметках! — воскликнул один из вождей. — Кто придает им какое-нибудь значение?

— Тень земли переходит к королеве Виктории, но сущность остается за нами, — презрительно заметил другой.

Вожди были довольны: каждый из них получил подарки — муку, одеяла, сахар. Хорошо!

Восемь месяцев путешествовала бумага с договором по Новой Зеландии, более пятисот вождей получили теплые одеяла в обмен на черные значки своих подписей.

Но еще больше было тех, кто сказал королеве «Нет!».

— О, губернатор, ты мне не нравишься, — сказал Гобсону вождь племени нгатикава Те Кемара. — Я не соглашусь на то, чтобы ты оставался здесь, в этой стране. Если ты останешься как губернатор, тогда, может быть, Те Кемара будет предан суду и осужден. Да, на самом деле, и, более того, даже повешен. Нет, нет, нет, я никогда не скажу «да» тому, чтобы ты остался. Если бы мы были равными, тогда, может быть, Те Кемара сказал бы «да». Но чтобы губернатор был наверху, а Те Кемара — внизу, губернатор — высоко наверху, наверху, наверху, а Те Кемара — внизу, маленький червяк, извивающийся. Нет, нет, нет!

Но хитрый пакеха Гобсон услышал только те слова, которые ему хотелось услышать. Раньше чем договор уплыл за океан, Новая Зеландия была официально названа колонией Англии.

Теперь все права на покупку земель у маори принадлежали английской королеве, и переселенцы отныне могли приобретать себе участки только у правительственных чиновников. Слуги королевы Виктории не слишком церемонились с несговорчивыми маорийскими вождями: земельные участки закупались у них насильно и за бесценок. Жаловаться было бессмысленно, потому что жалоб на себя королева не принимала. Как раскаленная лава в чреве еще не родившегося вулкана, плескалось и не находило выхода возмущение в сердцах самолюбивых и гордых сынов Аотеароа.

И хотя пакеха и маори все еще продолжали жить в мире, мир этот был слишком зыбок.

Ведь жадность не имеет границ.

А терпение не безгранично.

И кто остановит вулкан, коль придет его время проснуться?

Вот отчего так заторопился возница, когда его видавший виды фургон миновал лощину и приблизился вплотную к поросшему лесом холму. Опасливо поглядывая на стену, нависшую над головой, возница — короткорукий старичок с безволосым, будто осмоленным солнцем личиком — то и дело покрикивал на серых от пыли лошадей.

Его бессмысленные понукания не на шутку сердили светловолосого юношу, который трясся на козлах рядом. Кислая мина, не сходившая с большеротого, еще мальчишеского лица Генри Гривса, выдавала его чувства, и если он помалкивал, так потому лишь, что ссориться с отцом уже в день приезда он не хотел. Отвратительная дорожная тряска, начавшаяся еще до рассвета, успела вымотать из Генри душу, и сейчас, когда солнце уже клонилось к западу, он с сонным безразличием относился к причудам новозеландской природы, над которыми ахал в начале пути. Поскорее приехать, вытянуть затекшие ноги и с облегчением сказать себе: «Баста! Я — дома». Других желаний не было.

Фургон уже удалялся от подножия, когда Генри, подставляя ветру пропотевшую тулью шляпы, случайно взглянул на вершину холма.

— Отец! — крикнул он, хватая Сайруса Гривса за рукав. — Смотрите, дикари!

Печеное лицо старика сморщилось. Он придержал коней и повернулся всем телом.

— Где? Что? — забормотал он, вертя головой.

— Смотрите, — Генри ткнул рукой вверх, — они нас заметили.

Сайрус напряженно щурил выцветшие глазки, задубленная шея медленно втянулась в воротник.

«Как черепаха», — подумал Генри.

— Едем, сынок, едем… — заторопился Сайрус Гривс и резко взмахнул бичом. Лошадки рванулись. Генри, потеряв равновесие, чуть не опрокинулся на спину.

Уцепившись обеими руками за расхлябанное сиденье, он с волнением и любопытством вглядывался в маленькие фигурки, темневшие на скалистой площадке ярдах в ста от дороги. Но скоро желтые клубы пыли заслонили их от него.

Генри разочарованно вздохнул. Лицо его опять стало скучным.

Откуда было ему знать, что люди, оставшиеся позади, говорили о нем?

— Ты неправ, Раупаха. Ты совсем неправ. Убийство без оправдания — это вероломство. Так говорили предки. И ты помнишь это, Раупаха, так же хорошо, как. и я.

Произнеся эти слова, невысокий, ладный юноша в расцвеченном орнаментом плаще самолюбиво дернул подбородком и отвернулся.

Худое лицо Раупахи будто застыло. Небрежно играя серповидной, отливающей зеленью палицей, которая была подвешена к его поясу на ремешке из собачьей кожи, Раупаха молча смотрел на пыльную завесу, скрывшую фургон. Достоинство вождя не позволяло ему продолжать спор с дерзким мальчишкой, тем более теперь, когда удобный момент для нападения был упущен. И все же Раупаха так и не смог совладать с чувствами. Досада и раздражение требовали выхода.

— С каких пор, Тауранги, ты стал называть вероломством убийство врага? — Раупаха насмешливо скривил рот, отчего синие спирали татуировки на щеках исказились и потеряли рисунок. — Старик пакеха — друг проклятых ваикато. Разве этого мало, чтобы снять с него кожу?

— Я знаю наших врагов. Ваикато — да. Нгапухи — да. А пакеха… — Юноша посмотрел через плечо на Раупаху и покачал головой. — Мой отец, великий Те Нгаро, считает глупцом всякого, кто ссорится с ними без нужды. Чтобы изжарить одного попугая, не надо устраивать лесной пожар.

— Обошлось бы и без пожара, — усмехнулся Раупаха. — У холмов нет ушей, у деревьев нет глаз.

— Большую лодку не спрячешь, — парировал поговоркой Тауранги. Подчеркивая, что разговор окончен, он отошел на несколько шагов, снял с плеча ружье и заглянул в ствол.

Пятеро воинов молча стояли поодаль, не желая вмешиваться в пререкания младшего вождя с сыном великого Те Нгаро. Их желто-коричневые, покрытые узорами лица выражали полное безразличие к тому, о чем спорили между собой благородные арики. Конечно же, безразличие деланное: у каждого из пяти была своя собственная точка зрения на белокожих пришельцев. Но… простому воину полагается молчать.

Раупаха сердито тряхнул пучком смоляных волос, схваченных на макушке ремешком, и тоном приказа произнес:

— Возвращаемся.

Повернулся, запахнул на открытой груди красивый плащ с черными кисточками и, ни на кого не глядя, стал спускаться вниз. За ним последовали остальные. На склоне холма замелькали красноватые и желто-черные пятнышки плетеных плащей.

Тауранги начал спуск последним. Прыгая с камня на камень и лишь изредка цепляясь руками за чешуйчатые черные сосенки, которые облепили склон, он с сожалением думал о том, что после сегодняшнего Раупаха, пожалуй, возненавидит его. Правда, ничего хорошего это Раупахе не сулит: враждовать с любимым сыном Те Нгаро — занятие неблагодарное. Но таков уж Раупаха, человек, что не прощает ни врагам, ни друзьям. А к Тауранги у него давняя неприязнь.

«Может, не стоило перечить ему? — думал Тауранги. — Зачем я ранил его гордость на глазах у воинов? От деревянного копья можно уклониться, от словесного — нет. А я оскорбил его из-за каких-то пакеха. Что мне их жизнь?»

«Держись крепко веры своего отца», — вдруг вспомнил он старинное маорийское присловье, и сразу же сомнения угасли. Он поступил правильно, да! Те Нгаро одобрит его, одобрит, одобрит. Еще не наступила пора воевать с пакеха, хоть и все больше наглеют они. Придет час, и бог войны Ту скажет маори: «Прогоните или убейте!» Тогда ни один пакеха не избежит своей участи.

Тауранги с облегчением рассмеялся и погладил оскаленную рожицу талисмана, болтавшегося у него на груди. Это он, как всегда, подсказал ему верное решение, он…

… Так вот, оказывается, кому были обязаны своей жизнью Генри Гривс и его боязливый отец! И кто знает, не он ли, этот безобразный божок из нефрита, подстроил все так, чтобы отныне судьбы двух юношей столь туго и сложно переплелись?

Узловатый коричневый палец качался в раскаленном воздухе. От уха вниз и снова к уху.

— Не упрямься, сынок… Вот уж какой ты упрямец, ну точь-в-точь как мать. Хоть и грех, конечно, покойницу так вот поминать, да что делать — правда есть правда, от нее куда денешься? Упрямая порода ирландцы. Все О'Шины были упрямые — вот и ты тоже… Говорю — надо, стало быть, иди. Как-никак отец велит, не кто другой, а отца не слушать — бога гневить. И чему учили тебя только?..

Генри тоскливо ждал, когда иссякнет поток стариковского красноречия. Медное лицо Сайруса Гривса лучилось добродушием, выцветшие глазки, оплетенные частой паутинкой, смотрели на юношу с ласковой укоризной. А из прорези рта монотонно текли и текли бесцветные слова. За пять лет Генри отвык от отца.

Отшвырнув башмаком треугольный камень с зеленой кромкой, которую он тупо рассматривал в течение нескольких минут, юноша простонал:

— О господи! Да перестаньте же, сэр!.. Эти ваши проповеди… Вы никак не хотите уразуметь, что мне уже семнадцать! Понимаете, сем-над-цать! А не две-над-цать…

Щелка на плоском лице Сайруса Гривса раздвинулась, обнажив крепкие прокуренные зубы.

— Ай-ай-ай, сынок, вот уж научился так научился!.. Вижу теперь, за что тебя святые отцы прогнали. Строптивого и дерзкого, сынок, нигде не уважают, знай это, всегда помни, иначе худо тебе будет, сынок, ты уж отца послушай. А за грубость высечь бы тебя следовало. И надо будет — высеку, не посмотрю, двенадцать тебе или семнадцать. Как миленького выдеру, сэр! Однако некогда мне с тобой препираться, дел-то невпроворот, сам знаешь. Так что иди и не медли — слышишь, не медли. А этому лоботрясу Етики прикажи, чтоб овец стриг, да не всех подряд, а с выбором, с толком. Проследи, как начнет, — не доверяю. я этим диким рожам: как один, лентяи да обжоры. Ступай, а не то рассержусь, ступай!..

Сайрус помахал рукой и захромал по двору. Остановившись у изгороди, он быстро пересчитал обручи для бочек, потом озабоченно обнюхал огромную связку сушеной рыбы, поправил шест и скрылся в приземистом свинарнике.

Подождав еще немного, Генри на цыпочках перебежал двор и, шмыгнув в распахнутую настежь дверь дома, тихонько полез по шаткой лестнице на чердак. Здесь было сумрачно, пыльно и тихо. Устроившись на толстой циновке в самом дальнем от лестницы углу чердака, Генри пошарил в тайнике за выступом балки и выудил оттуда изрядно растрепанную книжку. Раскрыв ее на странице, замеченной травинкой, он тотчас погрузился в чтение. Дневной свет падал на книгу через щель, в которую без усилий могла протиснуться годовалая кошка. Пробить дыру в крыше и замаскировать ее снаружи стоило Генри немалых трудов, зато у него был по-настоящему укромный уголок, где, никем не тревожимый, он мог валяться целыми часами.

Однако сегодня что-то не читалось и умные мысли никак не лезли в голову. Туда их упорно не пускали другие мысли, сугубо домашние, связанные с сегодняшней стычкой. Не надо было, наверное, перечить старику: его ведь не переделаешь. Хорош ли, плох ли, а он отец, хотя, конечно же, ни симпатий, ни уважения к нему нет и в помине. Раньше, до отъезда, Генри не задумывался, любит он или не любит отца, — воспринимал его так же просто, как воздух, сон, траву.

Мать Генри не помнил, она умерла, когда ему не было и двух лет. Так что, покидая Новую Зеландию, он, пожалуй, сожалел только об одном — о шикарной пещере, которую они с Бобби Стейном нашли в полумиле от поселка колонистов, да так и не успели оборудовать, как надо.

Далекая, загадочная Англия дразнила воображение, и все мальчишки поселка Корорарека терзались муками зависти к своему приятелю, которому предстояло не только пересечь полмира на огромном корабле, но и увидеть то, о чем большинство детей колонистов знало от старших понаслышке. Только трое или четверо ребят, чьи отцы переселились сюда в последние годы, помнили кое-что об Англии. Но их рассказы всем давно приелись.

Три с половиной года, прожитые в Манчестере — еще полтора ушло на плавание туда и обратно, — тянулись для него невыносимо долго. Как только поблекла новизна впечатлений, Генри понял, что надо быть идиотом, чтобы оставаться в этой промозглой, унылой стране. Он сделал все, чтобы ускорить свое возвращение домой: трижды за дерзость и непослушание его выгоняли из миссионерской школы, и всякий раз манчестерский сукнодел Филипп Гривс добивался в епископате разрешения вернуть строптивого племянника под крылышко святых отцов. Но наконец, даже дядюшкины деньги не помогли. Мечте отца — увидеть сына ученым миссионером — не суждено было сбыться. Не прошло и месяца после окончательного изгнания Генри из богоугодного заведения, как его уже качало на палубе торгового судна «Элизабет», направлявшегося к скалистым берегам Новой Зеландии. За семь месяцев пути Генри научился не только искусству вязать морские узлы — он всерьез занялся языком маори, благо на «Элизабет» был Те Игате, подручный кока, незаметный, презираемый командой маориец.

В Корорареке, где бросила якорь «Элизабет», Генри ждала новость: отец, купив у туземцев солидный участок земли близ излучины великой реки Ваитанги, переселился в глубь Северного острова. Так и не успев повидаться с приятелями, Генри отправился в путь. Ему повезло: попутный экипаж чиновника Новозеландской компании довез юношу почти до Окленда, новой столицы колонии. Там его и встретил отец.

Сегодня пошел шестой день, как он здесь, на ферме Сайруса Гривса. Шестой день — и уже третья стычка с отцом.

Генри протяжно вздохнул, опрокинулся на спину и принялся от скуки рассматривать свисающую с потолка корзину, сплетенную из побуревших веток папоротника. Идти или не идти? До смерти не хотелось тащиться по жаре на пастбище. Целых три мили! И зачем? Чтобы сказать пастухам то, что они сами хорошо знают. А не пойдешь…

Негромкий возглас, раздавшийся совсем рядом, прервал поединок чувства долга и лени. Генри привстал на локте и прислушался: ему почудилось, что старый Сайрус во дворе не один. И точно, снизу донеслось:

— Заходите, добро пожаловать, я-то жду не дождусь, заходите, уважаемые…

Отцовский голос журчал что-то уж очень медово: с пастухами он разговаривает иначе. Значит, гости… Генри быстро вскочил с подстилки и крадучись приблизился к чердачному люку. Опустившись возле квадратной дыры на четвереньки, он приник грудью к краю люка и, до боли в позвонках вытянув шею, выглянул.

Увидел он немногое: кусок двора у входа в дом и отцовские башмаки из свиной кожи. По тому, как нетерпеливо они переминались, можно было догадаться, что к отцу кто-то приближается. Некто, кого Сайрус Гривс с волнением ждет.

Нет, надо переменить позицию — так ничего не увидишь. Генри торопливо осмотрелся. Ну, разумеется, дыра у основания крыши — вот что ему надо. Снова метнувшись в угол чердака, он отгреб клочья колючей соломы, стал на колени и приник глазом к щели.

— Привет тебе, о вождь! — раздался тонкий голос отца. Теперь он говорил на языке маори.

Четверо дикарей неторопливо направлялись от ворот к дому. Шага на два впереди всех шел высокий человек с сухим, необычайно жестким лицом, расписанным замысловатыми спиралями татуировки. Куцый плащ из льняных волокон с заплетенными в них пушистыми перьями птичек киви, зеленые украшения из нефрита вокруг шеи и пылающий багряным орнаментом передник отличали его от остальных воинов, одетых куда беднее. Рисунок татуировки у них тоже был попроще. И только новенькие, любовно начищенные ружья одинаково ярко сверкали у всех четверых.

Богато одетый маори, остановившись в трех ярдах от Гривса, передал не глядя ружье одному из спутников и только затем приблизился к старому колонисту.

Генри заметил, как робость и беспокойство отразились на лице Сайруса Гривса, когда сухолицый властно взял его за обвислые плечи и притянул к себе. Но вот носы их соприкоснулись, и улыбка стала еще паточнее и учтивей.

Ритуал приветствия, принятый у туземцев Новой Зеландии, был знаком Генри и раньше, еще по Корорареке. И все же ему пришлось укусить кулак, чтоб не фыркнуть, — до того потешной была старательность, с какой они терлись носами — коротышка отец и согнувшийся над ним величавый вождь.

Когда церемония завершилась, отец засуетился.

— Очень, очень рад, — потирая ладошки, быстро заговорил он по-маорийски. — Прошу зайти в мой дом, хочу вас угостить. Там и поговорим, никто не услышит…

Склонив голову по-куриному набок, он ласково заглянул в глаза вождю и плавно повел рукой, указывая на дверь. Но маори не шелохнулись. Равнодушно смотря в сторону, вождь произнес резким голосом:

— Ты заблуждаешься, дружественный пакеха. Ты хочешь, чтобы я, Рапети Ароа, стал подобен древесному жуку — тому, что быстро-быстро ныряет под кору, прячась от солнца. Нет, нет. Вождь племени ваикато не маленький жук, он не любит деревянных ловушек, в которых спят пакеха. Рапети Ароа хочет говорить с тобой там, где свет и простор.

Сайрус, озабоченно морщась, выслушал его тираду и закивал.

— Ну да, Рапети, я и забыл, что ваш брат не любит… — пробормотал он по-английски. Обежал взглядом двор, чуточку поразмыслил и ткнул на штабель толстенных бревен возле изгороди: — Там…

Следом за Гривсом-старшим маори двинулись через изрытый, занавоженный двор. Старый колонист и вождь уселись на край нижнего бревна, бывшего когда-то основанием могучей корабельной сосны — великанши каури. Воины, не выпуская ружей, примостились на корточках напротив них. Вождь заговорил, а Генри оторвался от щели и вытянул затекшие ноги. Он был разочарован: теперь ничего не услышишь. А любопытство грызло. Что могло привести на мирную ферму вождя воинственных ваикато, о которых пастухи говорят не иначе как с ненавистью и страхом? Какие такие секреты могли быть с ними у отца? Ничего в голову не шло. Оставалось просто наблюдать.

Тем временем разговор на бревнах становился все оживленней. От невозмутимости вождя не осталось и следа: он то и дело вскакивал, широко жестикулировал и горячился. Отговорив, он преспокойно усаживался на ствол каури и внимательно слушал ответы отца. Потом опять начинал что-то доказывать. Однажды он даже вырвал из рук воина ружье и потряс им над головой. Генри не мог видеть, участвуют ли в беседе остальные маори — они сидели к нему спиной, но по тому, как возбужденно они дергались и привставали с корточек, можно было судить, что тема волнует их не на шутку. Только однажды наступила пауза: следом за Сайрусом Гривсом гости зашли в свинарник и пробыли там с четверть часа. Затем вернулись и продолжили разговор.

Генри откровенно заскучал. Ноги покалывало, ныла спина. Подложив ладони под затылок, он вытянулся на циновке, зажмурился и попытался еще поразмыслить хорошенько над увиденным. А когда открыл глаза, щель над ним была уже не белой, а светло-синей. Необычные гости ушли, не видно было во дворе и отца. Генри хмуро побрел к чердачному люку.

«Скажу, что лазил по горам, — решил он. — Пусть побурчит. Не привыкать…»

С тем и вошел в дом.

Не в пример сыну, старый Гривс вставал с петухами. Проснувшись, Генри нашел на столе в гостиной клочок бумаги с каракулями отца: «На весь день уехал вешать шерсть. Хозяйствуй. Не забудь дать корму свиньям».

Пожав плечами, Генри скомкал записку и побежал к колодцу. Разделся догола и долго, с наслаждением плескался в старой бочке, на три четверти заполненной остывшей за ночь водой. Небрежно вытерся рубашкой, бросил ее на изгородь и пошел в дом на поиски съестного. Завтрак получился отличный: кус копченой свинины, пресная лепешка и кружка холодного чая с молоком.

Покончив с едой, Генри не медля взялся за исполнение отцовского наказа. Раз уж это было неизбежно, стоило поскорее сбросить с себя малоприятное бремя, чтобы потом со спокойной душой распорядиться оставшимся днем.

Хлопоты по хозяйству отняли у него немного времени. Поскольку в записке, кроме указания о свиньях, ничего другого не было, Генри ограничился тем, что приготовил месиво и налил воды в колоду. Пополнив бочку несколькими ведрами, он счел свою миссию исчерпанной. Возможно, во дворе нашлись бы еще и другие, важные, с точки зрения отца, дела, но размышлять на этот счет Генри не стал. Достаточно было и того, что он сделал.

Сегодня Генри твердо решил вырваться в горы. Раньше никак не удавалось: отец непременно придумывал ему работу. За неделю Генри, в сущности, носу не показывал с фермы — только однажды выбрался на пастбище. А ведь совсем рядом, милях в трех, громоздились заманчивые зеленые хребты, за которыми… Вот именно — что там, за ними? Воображение Генри работало все эти дни так усердно, что терпеть дольше стало невмоготу.

Сборы в дорогу были короткими. Сунув ноги в башмаки и набросив на плечи долгополую отцовскую куртку с множеством прекрасных, почти целых карманов, молодой Гривс исследовал кладовку. Там он обнаружил все, что искал: большой складной нож с рукояткой из бычьего рога и моток веревки. Оставалось взять несколько лепешек и спички. Было бы совсем здорово, если бы отец забыл запереть окованный медными пластинами ящик, где хранились ружья, патроны и порох. Но старый Гривс редко что забывал. Потрогав увесистый замок, Генри вздохнул, запер дом на засов и, шаркая башмаками по гравию, зашагал на северо-восток. Заблудиться он не боялся. От пастуха-маорийца Етики он знал, что где-то внизу у ручья есть тропа. По ней работники отца раз в лунный месяц ходят через горы в каингу — деревню родного племени.

День обещал быть знойным. Трех часов не прошло, как встало солнце, а роса уже исчезла и трава была как сено. Спускаясь с холма, багряного от гроздьев цветущего новозеландского льна, Генри клял себя за отцовский балахон: карманы карманами, а в жару куда умнее было бы взять мешок.

Но не тащиться же снова в гору…

У подножия посевы кончались, началась роща. Огромные, как пальма, папоротники, сомкнув разлапистые зонты, прикрыли тропу надежной крышей, которую лишь кое-где пробивали плоские столбики солнечных лучей. Роща еще хранила влажную свежесть утра, и Генри, с облегчением вздохнув, умерил шаг. Как ни торопился он выйти к ручью, не глазеть на окружающий его странный зеленый мир он не мог. Он не мог не дивиться на обросшие древними лишайниками деревья с пластинами вместо хвои, на широколистые гиганты, скрученные связками скользких лиан, на выступающие из земли узловатые корни, напоминавшие напрягшиеся великаньи жилы, на тонконогие пальмы — султанские опахала, на непроходимые и бесконечно разнообразные кусты, на белесые плети ползучих, угнездившихся в ветвях растений…

Генри то и дело сбивался с тропы, хитро петлявшей в новозеландском лесу. Само ее существование здесь казалось непонятным и вздорным: не верилось, что кто-то когда-то осмелился пропороть ею этот зеленый, буйно расцветший лес.

Только через четверть часа Генри выбрался из столпотворения стволов, лиан и кустарников. И, оглянувшись, понял, что позади остались не зловещие дебри, а всего лишь обыкновенная рощица, какую встречаешь в Новой Зеландии чуть не на каждом шагу.

Теперь он стоял на опушке, ручей шелестел камешками ярдах в десяти, а дальше, на целую милю окрест, стлалась заросшая мохнатым кустарником долина. С трех сторон ее обступали горбатые горы. Генри прошелся немного вдоль ручья, но откуда-то сбоку снова услужливо выползла тропа — на этот раз вполне приличная, утоптанная тропа, не чета прежней.

Стянув с себя постылый балахон, Генри закинул его на плечо и бодро запылил башмаками, держа курс на серо-зеленые нагромождения скал.

Тауранги был смущен. Никогда раньше не испытывал он такого беспокойства. Ни разу за семнадцать лет не усомнился он в непогрешимости своего отца, благородного Те Нгаро, мудрого вождя храбрых нгати и величайшего воина, чье имя наводит ужас на соседние племена. Те Нгаро, с которым никто не сравнится по мощи своей маны — магической силы, что дарит человеку удачу и счастье.

У старого Те Иети тоже была мана, хотя и ничтожная: он ведь был бедняк и простой воин. Вчера он лишился и этой незначительной, дарованной богами силы. После того как лодка рыбачившего Те Иети разбилась о камни, всем стало ясно, что боги отвернулись от подслеповатого старика. Воин, утративший ману, не достоин сочувствия. Он должен подвергнуться наказанию — муру. Сегодня утром Те Нгаро собрал всех жителей деревни, чтобы выделить нескольких мужчин, которым надлежит разграбить до последнего крючка имущество Те Иети.

Провозглашение муру было священным обычаем родного племени Тауранги. Он знал, что и в других племенах, которые ведут свою родословную от лодки «Таинуи», вожди подвергают действию муру дома и огороды воинов, впавших в немилость у богов. Тауранги помнит, как была разграблена хижина тощего Мароро, от которого ушла жена. Как в щепки были разнесены амбары с только что собранным урожаем у Татуа, сломавшего на охоте руку. Как пировала вся деревня, поедая съестные припасы Тапуае и Те Пуники, угодивших в плен к ненавистным нгапухам. Однажды — это было позапрошлой весной — и сам Тауранги был назначен в число исполнителей муру. С не меньшим усердием, чем остальные, он рубил топором стены амбара, разбрасывал рыболовные снасти и мешки с кумарой и стягивал с крыши хижины доски и сухие пальмовые листья. Тогда Тауранги не задумывался, справедливо ли подвергать муру имущество смельчака Те Pay, виноватого лишь в том, что у него заболел и умер сынишка. Больше того, Тауранги ликовал, унеся из дома Те Pay отличное ружье, полмешка пороха и короткую палицу, изукрашенную резьбой.

Что же происходит с ним теперь? Почему так неприятно смотреть на сегодняшнее муру? Неужели из-за нее?

Не поворачивая головы, Тауранги скосил глаза туда, где в сторонке от весело гомонящей толпы стояли двое — лысый, быстро мигающий старик в ветхой набедренной повязке и маленькая круглолицая девушка в белом переднике и узорчатой накидке, в которую были искусно вплетены перышки киви. Это были неудачник Те Иети и Парирау, его дочь. Не отрываясь они смотрели на парней, которые заканчивали свою удалую работу: двое самых дюжих подрывали каменными теслами столбы, подпирающие навес, а четверо вязали в узлы нехитрый скарб семейства Те Иети. Амбар был уже очищен. На земле, в нескольких шагах от изувеченной хижины, были свалены в кучу вязки сушеных корней папоротника арухе, три спелые дыни и несколько мешков кумары. Вечером все эти припасы будут съедены жителями деревни. В общей трапезе примет участие и Те Иети. Ему придется сегодня выслушать немало горьких упреков от тех, кто надеялся полакомиться свининой и сушеной рыбой, которых не оказалось в амбаре старого вдовца.

Тауранги смотрел на Парирау, и, хотя ее темно-оливковое лицо было наполовину скрыто падающими на плечи волосами, он видел, что девушка опечалена. Проявлять на людях чувства — верх неприличия, и, будь на месте Парирау кто-то другой, Тауранги осудил бы постыдную несдержанность. Нельзя показывать свое недовольство решением вождя, даже если дом твой предан разграблению и на завтрак не остается и кусочка папоротника. Во время муру надо радоваться вместе со всеми. Или хотя бы хранить спокойствие, как старый Те Иети. Он безучастно следит за гибелью добра, которое накапливал в течение многих лет. Так ведет себя истинный воин.

И все-таки Тауранги не в силах был не сочувствовать расстроенной девушке. Он готов был простить ей даже слезы, блеснувшие в ресницах, когда она на миг повернулась в сторону возбужденно приплясывающих зевак. Вовсе не желая, чтобы девушка заметила его среди них, Тауранги выбрался из толпы и зашагал в дальний от ворот угол деревни. Там, в самой большой и самой красивой хижине, жил с двумя старшими женами верховный вождь племени нгати, его отец.

Проходя через марае — центральную деревенскую площадь, — Тауранги услышал частые постукивания. Они доносились из-за угла дома собраний. Это трудился Ратауе, один из самых почитаемых людей племени и, как говорили, лучший резчик по дереву на всем Северном острове. Вчера перед заходом солнца Тауранги слышал, как восторженно ахала мать, рассказывая Те Нгаро о новой работе искусного мастера — фигуре великого бога Тане, покровителя всего живого. Ею будет украшен столб в священном месте пророчеств и гаданий. Мать ликовала: теперь благодарный Тане будет еще внимательнее к заклинаниям и просьбам жрецов общины.

Завернув за дом собраний, Тауранги подошел к голому по пояс мужчине, который сидел на корточках перед гладко обструганным обрубком дерева. Пальцами левой руки Ратауе зажимал отточенный каменный резец, а в правой держал молоток из китовой кости.

— Хаэре маи! — почтительно поздоровался Тауранги, приблизившись к мастеру.

— Хаэре маи, — буркнул тот, колыхнув свисающим животом, но даже не взглянув, кто там здоровается с ним.

Юноша присел рядом с резчиком и принялся рассматривать будущую скульптуру. Ратауе не отрывал угрюмо сосредоточенного взгляда от пока что безглазого и безносого лика божества. Но вот он сощурил заплывшие глазки и, действуя одним резцом, прерывистыми мелкими движениями начал наносить контуры орнамента вокруг головы идола. Тонкие извилистые линии хитроумно сплетались, образуя окружности, спирали и неожиданные петли. Их пронзали двойные и тройные стрелы, изогнутые на концах и переходящие в дуги. Мастер работал так быстро, что казалось, он наносит рисунок наобум. Но Тауранги видел, как точно чередовался на бревне сложнейший узор. Недаром слава искусного резчика так далеко разнеслась по Аотеароа.

Но вот Ратауе взял костяной молоток. Началась самая ответственная часть работы — углубление контура. Сдувая щепочки, резчик безошибочно повторял нацарапанный на дереве рисунок. На глазах у Тауранги сочетания выпуклостей и ложбин превращали обыкновенный кусок дерева в священный предмет, полный магической силы.

Поглощенный работой, он так и не посмотрел на юношу. Следуя обычаю, Тауранги не заговаривал с ним первый. Некоторое время он вежливо выжидал, но, убедившись, что мастер не намерен отвлекаться от дела, встал и неторопливо пошел прочь. Видимо, Ратауе все-таки посмотрел ему вслед — на мгновение постукивание смолкло. Но гордость не позволила сыну вождя оглянуться.

Внезапно Тауранги пришло в голову, что идти домой ему незачем. Голода он не ощущал, так как сытно поел, когда солнце было на своем пути вверх. Сейчас оно стояло прямо, как столб, и думать о вареном батате и мясе было рано. До наступления времени огней он мог бы кое-что успеть. Скажем, подбить в лесу парочку хохлатых попугаев. Или спуститься к реке, искупаться, а заодно попробовать крючки, которые он две ночи назад выменял у Вера Вера.

Пока Тауранги размышлял, чем лучше занять время — охотой или рыбалкой, ноги снова привели его к месту, где раньше стояла хижина неудачника Те Иети. Сейчас от ее стен остались лишь разворошенные пласты грязноватой, давно иссохшей соломы. Зеваки разошлись. Только старый воин сутулился, как прежде, возле развалин.

— Где твоя дочь, Те Иети? — строго спросил Тауранги, толкнув старика в костлявое плечо.

Те Иети поднял голову. Его глаза, полузакрытые складками век, смотрели безучастно.

— Где Парирау, отвечай! — стараясь придать голосу властность, повторил сын вождя.

Те Иети вздрогнул, взгляд его стал осмысленным.

— Ушла… — Он с видимым усилием поднял руку с набухшими веревками вен. — Ушла к реке. Так она сказала…

Тауранги кивнул и торопливо зашагал к воротам.

Он нашел ее сразу, стоило лишь обойти болото. Обхватив руками колени, Парирау сидела на гигантском пне каури. Ее свалили много лун назад первой же пилой из железа, вымененной племенем нгати у белокожих пришельцев. От старших молодежь знала, что эта сосна касалась вершиной неба, но сверстники Тауранги с детских лет помнили лишь этот поросший твердыми грибами пень — лучшее место для игры в осаду крепости.

Издалека узнав Парирау по узору накидки, Тауранги осмотрелся. Кроме девушки, вокруг не было никого. Тогда он издал негромкий клич и стремглав помчался к пню. Для воина, тем более сына вождя, это было несолидно. Но ему поскорее хотелось заглянуть в заплаканные и оттого еще более дорогие глаза Парирау.

Однако слезы ее давно высохли, и, когда он с разбега опустился на жухлую траву возле пня, Парирау посмотрела на него со спокойным удивлением — и только. Слова утешения, которые приготовил Тауранги, были сейчас ни к чему.

Некоторое время они сидели, молча поглядывая друг на друга. Наконец Тауранги нерешительно пробормотал:

— Великий вождь добрый. Завтра, когда явятся тени утра, он поможет Те Иети.

Девушка вздохнула.

— Он даст ему много кумары, — набравшись духу, продолжал юноша, — и еще сушеной рыбы, и корней арухе, и… калебасы с птицей.

Произнеся «калебасы», Тауранги запнулся. Вряд ли Те Нгаро расщедрится даже на одну-единственную. Залитые жиром птичьи тушки, хранимые в плетеных сосудах, вождь слишком любил, чтобы угощать ими нищего старика. Но Тауранги хотелось сказать девушке что-нибудь настолько приятное, чтобы она утешилась сразу.

Все понапрасну: Парирау не отзывалась.

— Я решил подарить твоему отцу, — монотонно бубнил Тауранги, — одну палицу вака-ика, и одну палицу котиате, и целую горсть крючков из рыбьей кости, и много железных гвоздей — больше, чем пальцев на руках и ногах…

И умолк: Парирау озорно морщила вздернутый нос, с трудом сдерживая смех.

Тауранги опешил. А она легко спрыгнула с пня, с размаху толкнула его ладонями в грудь и, опрокинув, помчалась по опаленному солнцем лугу. Она бежала не оглядываясь, время от времени нагибаясь, чтобы на бегу сорвать головку цветка, и тогда ее длинные смоляные волосы задевали верхушки желтеющих трав.

Оцепенение прошло скоро. Вскочив на ноги, Тауранги кинулся в погоню. Никто в деревне не мог равняться с ним в беге, и на праздничных состязаниях сыну Те Нгаро вот уже три года подряд достаются нефритовые амулеты. Парирау не удалось добежать до пальмовой рощи, хотя до нее не было и трехсот больших шагов. Тауранги догнал ее и крепко схватил за покатые, подрагивающие от смеха плечи.

Он повернул ее к себе. Парирау запрокинула голову и прикрыла ресницами глаза. Ее маленькая грудь часто-часто вздымалась, накидка, стянутая шнурком у шеи, плащом отлетела за спину.

— Тауранги… — с трудом переводя дыхание, прошептала девушка.

Он отпустил плечо Парирау и осторожно провел ладонью по смуглому девичьему лицу.

Девушка открыла глаза, и он увидел в них знакомый насмешливый огонек. И снова раздался звонкий, обидный смех.

Тауранги нахмурился. Ее непонятная веселость задела его.

— Твой отец Те Иети в горе оплакивает утраченную ману, а ты… — начал он, но Парирау не дала договорить, зажав ему маленькой ладошкой рот. Содрогаясь от смеха, она уткнулась носом в грудь Тауранги. Сердито засопев, он резким движением оттолкнул от себя девушку и прикрикнул: — Не смейся!

Парирау огорченно расширила глаза.

— Я долго плакала сегодня, — сказала она кротко. — Неужели тебе нужны мои слезы?

— Ты смеялась надо мной!

Девушка со вздохом покачала головой:

— Ты был добрый, когда успокаивал меня. Ты готов был для меня, как великий Мауи, поймать в петлю солнце и выудить из океана остров. Целый день мне было плохо, а с тобой стало хорошо. И я засмеялась от радости и побежала, чтобы ты меня догнал.

— Как Мауи догонял кальмара Хеке-а-Муту-ранги? — не выдержав, улыбнулся Тауранги.

— Как догоняет юноша девушку… если он выбрал ее, а не другую, — дрогнув голосом, ответила Парирау и отвернулась.

Тауранги смущенно молчал. Она поправила сбившуюся накидку и, не взглянув на сына Те Нгаро, прямиком через болото направилась к полоске воды, тускло посвечивающей за частоколом пальм.

«Женщины непонятный народ, — огорченно думал Тауранги, следом за Парирау перескакивая с кочки на кочку и по щиколотку увязая в чмокающей гуще. — Опять Парирау права, а я кругом виноват. Она дразнила меня и смеялась надо мной. Потом сама же обиделась, и я должен шагать за ней неизвестно куда и зачем и ждать удобный момент, чтобы извиниться непонятно за что. У женщины мысли кривые, как палица мере… Никогда не угадаешь, чего она хочет…»

Они пересекли болотистую низину в полном молчании, но стоило тени от желто-зеленых пальмовых опахал упасть им на плечи, как Парирау обернулась.

— Я хочу купаться, — сказала она как ни в чем не бывало. — Попробуй поймать меня в воде. Даже тебе не удастся.

Подбоченясь, она важно двинулась дальше. Потом вдруг наклонилась, сорвала крупный розовый цветок и небрежно воткнула в волосы. Еще несколько шагов девушка шла спокойно. Но когда река оказалась рядом, не стерпела, бросилась вперед и с разбегу села на обрывистый берег, свесив ноги и ухватившись за пучок льна, буйно разросшегося близ воды.

«Ты просто глупый, сын мудрого Те Нгаро, — мысленно ругал себя Тауранги. — Нельзя обижаться на Парирау. Ей уже сделали на губах татуировку, но она еще совсем как ребенок».

Он остановился за спиной девушки, внимательно оглядывая кромку воды. Он знал: в этом месте река не слишком удобна для купания. Много камней и затонувших стволов.

Парирау, легкомысленно поболтав ногами, взглянула на Тауранги. Догадавшись, о чем тот раздумывает, с вызовом сказала:

— Я никуда не пойду. Буду купаться здесь!

Она решительно дернула за шнурок и движением плеч сбросила накидку на траву. Встав, небрежно освободилась от плетеного передника и стягивающей волосы ленты и сделала шаг вперед.

— Не смей, Парирау! — строго крикнул Тауранги.

В воздухе сверкнуло гибкое смуглое тело, раздался плеск. Через несколько мгновений голова девушки появилась из воды далеко от берега. Раздумывать было нечего. Тауранги нырнул, не снимая набедренной повязки. У сына вождя нет необходимости беречь одежду.

Они плавали, брызгались и играли довольно долго, и, когда выбрались на берег, у Парирау не попадал зуб на зуб: даже в жару вода в новозеландских горных речках остается холодной. Девушка, кутаясь в накидку, снова было затеяла состязание в беге, но из-за обилия усеянных колючками кустов беготню пришлось оставить. Наступала пора, когда солнце склоняется, и в деревне, вероятно, вовсю шли приготовления к вечернему пиру, который, помимо своей воли, задаст сегодня племени обездоленный отец Парирау.

По дороге домой они оживленно болтали. Тауранги смешил девушку, изображая в лицах, как охотится на попугаев кривоглазый Тенаха и как будет мучиться от обжорства старый Хеуратиаре. Настроение у Парирау было чудесным. Но когда вдалеке показались частоколы деревни, она нахмурилась и умолкла.

У ворот, украшенных резными фигурками богов, двое рабов возились с тяжеленным бревном, тщетно пытаясь взвалить его на плечи. Заметив приближающихся Тауранги и Парирау, они отошли, почтительно освобождая проход.

— Смотри, Тауранги! — с тревогой воскликнула девушка. — Что-то происходит!

Тауранги и без того уже видел, что площадь заполнена народом. Похоже, вся деревня высыпала на марае.

Они прибавили ходу и вскоре подошли к живому кольцу, обрамлявшему площадь. Стоявшие сзади подпрыгивали и становились на цыпочки, чтобы через головы получше рассмотреть то, что происходило в центре круга. Однако никто не говорил в полный голос, не раздалось ни одного выкрика. Только невнятный гул выдавал возбуждение сотен людей.

— Держись за мной! — приказал девушке Тауранги и решительно вклинился в толпу.

На него оглядывались, но ни один из тех, кого он бесцеремонно толкал, не посмел обругать сына вождя. Очень скоро Тауранги и Парирау оказались в переднем ряду.

Посредине марае, скрестив руки на животе, стоял Те Нгаро. Одет он был роскошно — в ярко расшитый передник и два плаща, накинутых один на другой. Особенно хорош был верхний, украшенный десятками шкурок птицы киви и отороченный хвостами двух черных и двух серых собак. На шее у Те Нгаро висело ожерелье из крупных раковин, с ушей свисали длинные серьги из зеленого камня, а в волосах, затянутых на макушке в пучок, торчали перья птицы такахе.

Тяжелая капля разбилась о щеку Генри Гривса.

«Этого еще не хватало», — сердито подумал он и поднял голову. С неба свешивалась набухшая сизая туча. Генри показал ей кулак, накрылся балахоном и, съежившись, присел на мшистый выступ. Саднило плечо, ныли ссадины на голове и руках, но куда сильнее болело правое колено. Он распрямил ногу, однако легче не стало. Когда он его ушиб? Наверное, при падении в расщелину. А может, задел о камень, когда покатился со склона. Впрочем, неважно. Если удастся выбраться из ямы, придется срезать палку, чтоб дохромать до фермы.

Генри еще раз тоскливо осмотрел каменную западню. Без посторонней помощи ему не выбраться. Четыре ярда почти отвесной стены. А над единственным местом, относительно доступным для подъема, торчал каменный козырек толщиною в несколько футов. Он уже трижды пытался ухватиться за него, но руки срывались, и Генри больно шлепался на каменистое дно.

Капли споро застучали по куртке, и скоро их дробь слилась в глухой шум. Грязные водопадики ринулись в расщелину. Не прошло минуты, как на Генри не осталось сухой нитки. Вода плескалась под ногами, струилась по стенам, хлестала из неподвижной, будто зацепившейся за гору, толстой тучи.

Ливень прекратился сразу. Мутные струйки продолжали падать на дно, по стенам по-прежнему лилась вода, но самого дождя вдруг не стало слышно. Генри высунул голову из-под куртки. Узкая прогалина в туче ширилась и светлела на глазах. Расталкиваемая солнцем, мохнатая стена расползалась, открывая бледную летнюю голубизну.

Сейчас только Генри почувствовал, как он продрог. Наверху опять был жаркий ноябрьский день, но здесь, в сырой яме, в мокрой одежде этого не ощущалось. Генри бил озноб.

— Надо что-то делать, — сказал он вслух, чтобы приободрить себя. — Так нельзя, надо что-то придумать… Э-э-эй! — крикнул он. — Сюда-а-а!..

Чтобы хоть чуть согреться, он снял с себя балахон и, держа его на локте, стянул и выжал рубашку. Перебросил влажный жгут через плечо и стал, припадая на ушибленную ногу, по щиколотку в воде кружить по своей западне. Время от времени он снова принимался кричать, но комок подкатывал к горлу, голос звучал сдавленно и жалобно.

Наконец он устал и сел. Отчаяние овладело им. Неужели придется ночевать в этой промозглой могиле? А если и завтра его не найдут, как тогда?

Что-то заставило Генри поднять голову. Он замер. Показалось?! Сердце заколотилось: похоже, человек…

— Эй, помогите!

Наверху было тихо. Чуть слышно поскрипывала где-то неизвестная птица.

Но вот над краем расщелины появилась голова, и гибкий конец лианы плюхнулся в воду у ног Генри. Он схватился руками за скользкий зеленый канат и с усилием стал подниматься по отвесной стене.

Человек наверху сопит от натуги, тянет изо всех сил, но Генри не смотрит на своего спасителя и не думает о нем. Он карабкается, не чувствуя боли в ноге, не замечая, как острые выступы обдирают кисти и плечи.

Он наваливается животом на край ямы, бросает лиану, отползает по траве на ярд. Пытается подняться и… второй раз за день теряет сознание.

… Когда Генри открыл глаза, первым, что он увидел, была бесконечная мягкая голубизна. «Небо», — удовлетворенно подумал он и тотчас вспомнил все: землетрясение, сырую расщелину, дождь, лиану. «Где же тот человек? — испуганно пронеслось в мозгу. — Неужели ушел?»

Он рывком приподнялся на локтях. В двух шагах от него, опершись на руку, сидел на траве молодой маорийский воин.

Взгляды их встретились.

Это был невысокий, плотного сложения юноша лет семнадцати, с типичным для маори овальным лицом, прямым, несколько широковатым носом, начинавшимся почти ото лба, и резко очерченным ртом. Его продолговатые глаза смотрели на Генри с доброжелательным любопытством. На коленях у маорийца лежала короткая палица, похожая на каменную скрипку. Широкий конец ее был украшен мелким резным рисунком, через рукоятку проходил плетеный ремешок, обвивавшийся вокруг запястья.

Довольно долго они молча разглядывали друг друга. Наконец Генри с усилием распрямил руки, сел. Ощутив, как мучительно заныло тело, он не сдержал гримасы боли.

— Что у тебя болит? — негромко спросил молодой воин.

Генри хотел сказать на языке маори «ничего особенного, пустяки», но нужные слова не вспоминались, и он с пренебрежительной улыбкой махнул рукой.

Юноша маори вежливо обнажил белую полоску зубов и кивнул. Опять наступила пауза.

Мало-помалу крупицы маорийского лексикона всплывали в памяти Гривса. Запинаясь, он спросил:

— Кто ты, который меня спас?

— Тауранги, сын Те Нгаро, великого вождя нгати, — последовал немедленно ответ, и Генри заметил, как распрямилась спина маорийского юноши.

«Сын вождя! — удивился и обрадовался Генри. — Здорово…»

— Мое имя Генри. Мой отец разводит свиней и овец… — Слова теперь сами лезли на язык. — Хаэре маи, Тауранги!

— Хаэре маи! — с достоинством ответил маори. — Я уже видел тебя. Ты ехал с отцом пять ночей назад.

Он показал рукой на юг. Перекрутившийся ремешок придал палице вращение, и перед глазами Генри замелькала карусель странных фигурок. Он перевел взгляд на Тауранги и только сейчас заметил, что на шее у него висит амулет: вырезанный из зеленого камня пучеглазый божок с высунутым языком и поджатыми ногами.

Тауранги поднялся с травы и пригладил иссиня-черные волосы. Попытка Генри встать кончилась плачевно: боль так полоснула колено, что он охнул и, наверное, свалился бы на землю, если бы Тауранги не подхватил его.

— Ты болен, Хенаре, — пробормотал он, осторожно усаживая Гривса-младшего на траву. — Твои ноги не хотят спешить. Они берегут своего хозяина.

Он оторвал от колена ладони Генри, снял с больной ноги башмак и закатал штанину. Открылся зловещий синяк. Колено распухло.

Тауранги внимательно осмотрел опухоль.

— Жди меня, Хенаре, — сказал он. — Я накормлю твою боль.

Тауранги встал и медленно пошел вниз по склону. Похоже, он что-то искал в траве. Его фигура скрылась в чаще кустарника.

Вскоре Генри услышал обрадованный возглас. Из кустов вынырнул Тауранги, зажимая в кулаке пучок голубоватой травы.

Подбежав к Генри, он швырнул на землю палицу, опустился на колени и принялся растирать остролистые стебли меж ладонями. Генри уловил незнакомый, едва ощутимый аромат. Размятый руками пучок стал темной бесформенной массой. Сын вождя подбросил на ладони влажный комок, сплющил его в лепешку и наложил на опухоль.

— Матэ грызла ногу, потому что была голодна, — вполголоса забормотал Тауранги. — Теперь матэ будет есть траву. О, какая она вкусная! О, какая она сочная! — Он прищелкнул языком и закатил глаза, изображая высочайшее наслаждение. — А нога плохая, костлявая, она дерет рот матэ. Тьфу-тьфу, какая невкусная нога… Матэ умная, она не хочет ногу.

«Он всерьез уговаривает боль, — догадался Генри, с трудом разбиравший скороговорку своего врачевателя. — Вот уж дикарь…»

Тауранги перестал колдовать над коленом и обратился к Генри:

— Матэ послушает меня, нога скоро будет здоровой. Надо ее перевязать.

Гривс-младший высвободил из-под себя полу отцовской куртки и пошарил в карманах. Вынув складной нож, он, не долго думая, принялся отпарывать влажную подкладку. Тауранги следил за ним с неодобрением, но помалкивал. Когда Генри протянул ему изрядный кусок материи, маориец припечатал прохладную лепешку к колену и запеленал ногу.

— Твой отец живет там, где река убежала от трех холмов? — спросил он, показав рукой в сторону клонящегося к горизонту солнца.

Чтобы не затерять нож в траве, Генри положил его в башмак и, щурясь, посмотрел на закат. «Пожалуй, Тауранги прав, — подумал он. — Река поворачивает недалеко от нас. Но разве там три холма?..»

Он так и не успел ответить. Тауранги стремительно вскочил и метнулся к палице. Схватив ее, он вскинул руку, но под тяжестью повисших на нем тел рухнул. Вопли и вой выбегающих из кустов маорийцев сотрясали воздух. Жесткие пальцы сзади сдавили шею Генри и опрокинули его навзничь.

Трахнувшись о землю затылком, он замер от неожиданности и боли. В нескольких дюймах от его лица пылали темные, чуть скошенные глаза, полные радостной злобы. Рот дикаря был полуоткрыт, дыхание прерывалось, по разрисованным скулам сбегали струйки пота. Навалившись на Генри телом, рослый воин намертво припечатал его руки к земле.

Пронзительный крик Тауранги, прорвавшийся сквозь ликующий гомон, заставил сердце Генри сжаться.

«Пропали, — со страхом подумал он. — Если это нгапухи — пропали…»

Солнце уже заползало за двугорбый хребет, когда впереди блеснула оловянная полоска реки.

Генри брел из последних сил. Мало того, что ныло колено. Ни один из маори, застигших Генри и Тауранги врасплох, не заметил ножа, брошенного юношей в башмак, и теперь рукоятка напоминала о себе при каждом шаге. Но Генри решил терпеть. Их взяли в плен, их вели неизвестно куда, и нож был единственным оружием, на которое при случае можно было бы рассчитывать.

С остальным имуществом, найденным в карманах Генри, маори распорядились весьма практично. Слипшиеся от влаги лепешки были съедены воинами, а веревка пригодилась, чтобы связать пленникам руки.

Палицу Тауранги взял себе пожилой костлявый воин, судя по всему — предводитель.

— Почему они не отняли твоего бога? — показав подбородком на нефритовый амулет, спросил Генри у Тауранги, когда их пинками подняли на ноги и погнали к оврагу. Как рубленая рана с открытыми краями, он наискось пересекал гору до подножия.

Сын Те Нгаро хмуро пояснил:

— Тауранги — благородный арики, сын вождя. Только равный может отобрать его у меня…

Костлявый дал команду, и один из воинов, передав копье товарищу, отправился на поиски безопасного спуска на дно оврага.

— Кто они такие? — шепотом спросил Генри. — Нгапухи?

Тауранги покачал головой.

— Нгапухи — отважный народ, и я съел бы сердце нгапухи, хоть мы всегда враждовали с ними. Это — не нгапухи, это — ваикато. — В голосе Тауранги послышалась ненависть. — Ваикато трусы, их головы годятся лишь для частокола. Жадные облезлые собаки, чьи шкуры не идут даже на плащ для раба… У них соломенные копья, а палицы так же прочны, как гнилая кумара…

Он задохнулся от ярости и, стиснув зубы, умолк.

«Худо дело, — подумал Генри. — Кажется, у них зуб за зуб».

— О-хо-хо! — крикнул предводитель и ткнул палицей в сторону возвращающегося воина, который знаками подзывал их к себе. — Идите быстро! Вперед!

Спускаться по шатким камням было мучительно. Казалось, нож раскалился, он прожигал подошву до кости. Не раз у Генри темнело в глазах, он еле подавлял в себе желание сбросить с ноги башмак, чтобы проклятая железка выпала и перестала, наконец, его мучить.

Вряд ли ваикато не замечали его страданий. Временами он ловил на себе сочувствующие взгляды конвоиров. Но когда Генри поднимал на них глаза, он видел равнодушные, холодные лица.

Чем ближе они подходили к реке, тем гуще и разнообразнее становилась растительность. Особенно много было низкорослых кустов с ярчайшими желтыми цветами. Они росли так плотно, что воинам, шедшим во главе маленькой колонны, не раз приходилось петлять, чтобы пробиться сквозь щетинистую стену. Древовидные папоротники, незнакомые Генри стройные деревья с белыми и розовыми цветами на ветвях, высокие кустарники с блестящими листьями-лопатками, бесчисленные лианы… Сейчас прибрежная чащоба не казалась Генри Гривсу такой загадочной и зловещей, как утром. Лес как лес. Куда сильнее его угнетал вооруженный эскорт ваикато.

Но вот по знаку костлявого отряд остановился. Генри прислушался: где-то рядом шелестела камешками горная река. Предводитель ваикато, прислонив ружье к плечу, поднес к губам ладони, сложенные лодочкой, и издал отрывистый звук, очень похожий на крик попугая. Выдержав паузу, он повторил сигнал дважды.

Со стороны реки раздался ответный крик попугая. Один, потом еще два.

— Вперед! Вперед! — обрадованно скомандовал предводитель.

Когда они вышли на берег, Генри различил темные силуэты людей, четко выделяющиеся на фоне заката. Трое воинов в плащах из собачьих шкур ждали приближения отряда. Они не выказали ни радости, ни удивления при виде пленников. Скользнув взглядом по лицам Тауранги и Генри, они переглянулись с костлявым ваикато, передали свои ружья конвоирам, а сами скрылись в прибрежных зарослях льна. Вскоре оттуда высунулся задранный нос новозеландской пироги, выдолбленной из цельного ствола.

Ощутив бесцеремонный толчок в плечо, Генри покорно потащился к воде…

«Когда они, наконец, умолкнут?» — с раздражением подумал Генри, услышав, что у него под ухом опять возобновляется монотонный диалог.

С полчаса, а может, и больше охраняющие амбар ваикато ведут за стеной нудный спор о родовом старшинстве. Перечисляя предков, они, как правило, на седьмом или восьмом колене спотыкаются, начинают путаться, спорить, переходят на оскорбления и, наконец, умолкают. Сердито сопя, некоторое время молчат, и Генри мысленно представляет, как гневно хмурятся их темные татуированные лица, как раздуваются широкие ноздри и свирепо косят глаза.

Но паузы недолги. И вот уже в четвертый раз за дощатой стеной раздалось протяжное:

— Когда лодку «Таинуи» тащили через песок от залива Манукау, великий вождь Хаовенуа не мог нахвалиться усердием предка моего Те Каипара…

— Он и мой предок, славный Каипара, — отозвался второй голос.

— Оставим младшего… Его старший сын, — уныло продолжал первый воин, — звался Купаруати…

— Это и мой второй предок Купаруати, -словно эхо, повторил его собеседник.

— У Купаруати было два сына. Итак, младшего пошлем прочь, а старшего из них звали…

Генри стиснул зубы и, стараясь не вслушиваться в бормотание стражников, стал энергично сжимать и разжимать одеревеневшие пальцы. Тауранги лежал неподвижно, не делая попыток сбросить с себя путы. Генри все время казалось, что вот-вот узел развяжется сам собой. Силясь освободить руки, стянутые за спиной, он почти до крови растер кожу у кистей.

А что толку, если бы и удалось распустить узел? Все равно отсюда не вырваться. Когда их вели мимо костров, один из воинов опознал в Тауранги сына ненавистного Те Нгаро, заклятого врага ваикато. Юношу тут же не растерзали лишь потому, что Те Реви Акиту, потрясая ружьем, заявил во всеуслышание, что пленного сына арики он предназначает в дар самому Хеухеу-о-Мати, великому вождю.

Разъяренные воины еще долго горланили возле амбара, осыпая угрозами и проклятиями Тауранги и его племя.

Сейчас через щели в досках можно было видеть, как в деревне догорали последние костры. Почти все ваикато уже разбрелись по хижинам, и только изредка тишину нарушал гортанный клич то ли дозорного, то ли просто неугомонного вояки, чей пыл не умерила ночная прохлада.

Из разговоров стражи Генри понял, что Хеухеу-о-Мати уже сообщено о пленных и что, едва кончится военный совет, он пожалует сюда, чтобы взглянуть на них. Но вождь все не шел. Злые спазмы в желудке напоминали Генри, что он ничего не ел с самого утра. Но он знал наверняка, что в присутствии Тауранги, даже умирая от голода, не попросит еды у его врагов.

За время заточения в амбаре Генри даже не пытался заговорить с сыном Те Нгаро, который неподвижно лежал с ним голова к голове на кисло пахнущей соломе. До прихода вождя Генри не хотел посвящать его в свой план, ибо нет ничего хуже несбывшейся надежды. Решение вождя определит их судьбу, и тогда станет ясно, оправдан ли риск, связанный с замыслом, который Генри вынашивал с первых минут заключения в амбаре.

Молча слушая однообразные пререкания глупых стражников, пересчитывающих своих дедов и прапрадедов, они лежали на прелой соломе еще очень долго, пока не услышали, наконец, звуки шагов.

— Что вы можете сказать о двух пленных крысах? — раздался за стеной звучный голос. — Плачут ли они? Просят ли воды и пищи?

Слышно было, как человек, произнесший эти слова, усаживается на землю.

— Нет, Тириапуре, совсем нет, — торопливо отозвался голос одного из стражников. — Трусливые собаки от злости откусили себе языки.

— Хи-хи! — льстиво засмеялся второй. — Я уже начал думать, что они подохли от страха.

— Они непременно подохнут, — с готовностью подхватил первый стражник, — когда увидят сегодня великого Хеухеу-о-Мати.

— Сегодня уже не увидят, — грубо оборвал подошедший. — Вождь не желает отвлекать свой ум от высоких дум. До восхода солнца он не придет сюда.

Некоторое время они значительно молчали. Затем прозвучал властный голос Тириапуре:

— Пеурати, сбегай за огнем. Я хочу взглянуть на пленных псов.

— Хорошо, Тириапуре, хорошо!..

Через полминуты щели в стене осветились: видно, услужливый Пеурати вернулся от костра с головней или горящей веткой. Сильный толчок отворил низенькую дверцу амбара. Сначала просунулась рука с чадящим факелом, вслед за ней показалась голова.

Должно быть, Тириапуре был знатным ваикато: такой замысловатой татуировки Генри еще не видел.

Три крутые спирали, уходящие от каждой глазницы к губам, к вискам и, через щеки, к подбородку, придавали его молодому, чуть скуластому лицу выражение свирепости. Впрочем, глаза воина производили еще большее впечатление: в них светилась воля, жестокость и ум.

Подсвечивая факелом, воин внимательно осмотрел узлы на руках и ногах пленных, погасил несколько упавших на них искр и, презрительно усмехаясь, выбрался наружу.

— Вы будете охранять их всю ночь, — прозвучал его начальственный голос. — Они крепко связаны, это хорошо.

— О, Тириапуре, мы так сильно, сильно устали, — в унынии простонал один из стражников, но знатный маори, видимо, не привык повторять приказания.

Зашуршали шаги: Тириапуре удалился.

Ждать пришлось еще долго: оба охранника никак не могли уснуть, ворочались и недовольно бурчали. И лишь когда к свистящему посапыванию одного стражника присоединился храп другого, Генри осторожно повернулся с живота на бок, вытянул шею и, почти касаясь губами уха Тауранги, прошептал:

— Нож! У меня в башмаке нож…

«Башмак» он произнес по-английски: в языке маори этого слова нет.

Не слишком уверенный, понял ли его Тауранги, Генри торопливо зашептал:

— Лежи спокойно. Я достану нож и освобожу твои руки. Ты сможешь убежать. Я останусь здесь. Моя нога болит. Я не смогу.

Тауранги слушал затаив дыхание. Несколько минут он молчал, думая.

— Нет, Хенаре, нет, нет, нет… — послышался, наконец, его горячий шепот. — Я не брошу тебя, нет. Я унесу тебя на плечах, но не оставлю у этих голодных собак…

— Молчи! — в сердцах перебил Генри. — Не будь глупцом. Я англичанин, пакеха. Они не посмеют меня убить. Сообщи моему отцу, он выкупит меня. Прошу тебя, друг, делай, как я скажу. Лежи тихо!..

Не дожидаясь ответа, Генри согнул ногу в колене и резким движением стопы сбросил башмак. Извиваясь как червяк и стараясь при этом не шуршать соломой, он дотянулся до башмака связанными руками, запустил в него пальцы и ухватил нож.

— Повернись спиной, — тихо приказал он Тауранги.

Тот безропотно повиновался. Генри перевалился на живот, потом на бок. Их спины соприкоснулись лопатками. Повернув нож лезвием от себя, Генри нащупал запястья Тауранги и принялся осторожно, чтобы не порезать руку, перепиливать веревку. Нож был тупой, но уже через несколько секунд верхний виток лопнул. Тауранги напрягся, попробовал высвободить руки. Это ему не удалось. Пришлось перерезать еще виток.

— Дай нож! — услышал Генри шепот Тауранги и ощутил, как сильные пальцы, торопясь, разжимают его ладонь. Еле слышно зашелестела солома: сын вождя сидел на подстилке, лихорадочно срезая путы с ног.

Сопение и храп за стеной раздавались между тем все так же ритмично, как и раньше.

— Беги, — зашептал Генри, — не бойся, они не тронут меня. Нож возьми себе.

Тауранги колебался.

— Если ты убежишь, спасут и меня, — настаивал Генри. — Вдвоем нам не уйти.

Внезапно он ощутил на щеке горячее дыхание.

— Хенаре… Твой брат тебя не оставит…

Скуластое лицо на миг крепко прижалось к его груди. Солома снова зашуршала, и в темноте появилась и стала медленно раздвигаться серая щель. Задержав дыхание, Генри ждал, что вот-вот снаружи послышатся крики, но охрана продолжала храпеть. На фоне щели вырос черный силуэт. Еще миг — и он растворился в ночи. Но Генри оставался в напряжении. Он мысленно следил за каждым шагом пробирающегося через вражеское логово Тауранги. Воображение рисовало ему сонного воина, который случайно вышел из хижины, собаку, которая учует чужака, часового, который заносит палицу над головой друга.

Генри утратил ощущение времени и ждал звуков тревоги, не решаясь поверить, что тишина, по-прежнему царящая в деревне, может означать теперь только одно: спасение Тауранги. Сейчас ему не приходили в голову мысли о собственной судьбе. В тревожном оцепенении забылись и голодная резь в желудке, и расшибленное колено.

Однако молодой организм Генри Гривса все-таки заявил о себе. Сказалась усталость, день был слишком тяжел. Несмотря на волнения и невеселые думы, Генри крепко уснул.

Пробуждение было трудным: отец грубо дергал его за ноги, а батрак Етики неприятно громким голосом что-то орал чуть не в самое ухо.

— Отстаньте! — пробормотал Генри и с неохотой раскрыл веки.

Не было ни отца, ни Етики. Морщинистое лицо, расписанное кривыми узорами, желтые зубы и реденькие клочки бороденки… Генри вспомнил все.

— Пакеха не спит! — визгливо выкрикнул старый маори, который, стоя на четвереньках, разглядывал лицо пленного.

Ему ответил многоголосый вопль. В клетушку амбара торопливо протискивались воины. Теснясь вокруг распластанного на полу тела, они жадно разглядывали молодого англичанина. Из их реплик Генри понял, что его считают сообщником бежавшего нгати и что вот-вот должен прийти кто-то, чтобы отвести проклятого пакеха к вождю.

Только сейчас Генри Гривс начал сознавать всерьез, в какую скверную историю он влип, попав в плен к ваикато вместе с их заклятым врагом. Хотя, по словам отца, уже полгода между маори и англичанами на полуострове Окленд столкновений не было, коренные новозеландцы с прежним недоверием относились к пакеха. Допуская торговлю с белыми и даже позволяя своим людям работать по найму у колонистов, маорийские вожди ревниво следили, чтобы соседние племена не искали с пакеха военных контактов. Тем более сейчас, когда весенние посадки кумары шли к концу и начался месяц Татаууруора — ноябрь, открывавший сезон войны. Европеец, который якшался с противником в эту пору, расценивался как безусловный враг. Не иначе, и Генри был принят за лазутчика нгати.

Размышляя на безрадостные темы, Генри с притворным хладнокровием рассматривал сгрудившихся вокруг ваикато. На душе скребли кошки, зверски хотелось есть, ныли под веревками руки, напоминало о себе колено. «Лучше бы сидел я в своей яме, — думал он с раздражением. — Кто-то воюет, а ты расплачивайся. Разве поверят ваикато хоть одному моему слову? Правда, если они поймали Тауранги…»

Ему стало стыдно своих мыслей. Нет уж, только не такой ценой. Тауранги, конечно, спасся — и слава богу. Только бы поскорей сообщил старику.

Его отвлекли громкие возгласы: «Тириапуре идет, Тириапуре!» Воины, теснившиеся в амбаре, заторопились к выходу. Возле Генри остались лишь двое: редкобородый старик и верзила с перебитой переносицей и косым шрамом через все лицо.

Галдеж за стеной приутих. Давешний знакомец Тириапуре, согнувшись, заглянул в проем двери. В мягком утреннем свете его лицо казалось менее свирепым, чем ночью, при факеле. Лепешка носа и мясистые губы делали его, пожалуй, добродушным. Но глаза, внимательные и холодные, говорили о нем другое.

— Развяжите, — оставаясь в дверях, приказал Тириапуре и бросил на Генри испытующий взгляд, по-видимому пытаясь угадать, понимает ли пакеха язык маори.

— Вернулись ли те, кто гнался? — спросил редкобородый, распутав узел на ногах Генри.

— Да, вернулись, — сдержанно ответил Тириапуре. И, помолчав, добавил: — Наши воины искали на старых тропах. Но разве возвращается к силкам лесная курочка?

«Значит, Тауранги убежал», — догадался Генри, и опять сложное чувство овладело им. Боясь подумать о том, что оно могло означать, резко тряхнул головой. Молодец, Тауранги!..

Сунув ногу в башмак, Генри следом за воином со шрамом выбрался из амбара. Распрямился и вынужден был зажмуриться: в глаза плеснули красноватые лучи солнца, только что оторвавшегося от гор.

«Ничего, выкручусь», — ощутив неожиданный прилив оптимизма, подумал он, но болезненный тычок в спину напомнил, что радоваться пока нечему. Окруженный десятком воинов, Генри Гривс двинулся за Тириапуре, который ушел ярдов на семь вперед, не отдав команды и ни разу не обернувшись, уверенный, что пленный и конвой следуют за ним. Было что-то оскорбительное в этой безразличной надменности дикаря. Но… слишком много было любопытного вокруг. Впервые в жизни Генри Гривс оказался в маорийской деревне, глаза его торопливо ощупывали все необычное, что вставало на пути.

Впрочем, необычным для него тут было слишком многое. Он и не подозревал, например, что поселение маори может иметь такую геометрически четкую планировку. В деревне ваикато было, как на глазок прикинул Генри, не менее шести — восьми десятков домов, и на каждой улице они стояли строго по нитке. Бревенчатые прямоугольные хижины с двускатными крышами, крытыми травой и пальмовыми листьями… Красиво. Правда, света внутри, видимо, в них было маловато — закрытый циновкой вход был мал, а единственное окошко узко, как щель. Генри обратил внимание, что во всех домах окно обращено на восток, но поразмыслить, отчего это так, не успел: внимание все время отвлекалось. Вон, под навесом, рядом с одним из домов, несколько женщин в разноцветных юбках, с яркими повязками на длинных волосах плетут из прутьев пузатые корзины. Возле изгороди старик растягивает на шестах рваную сеть, а неподалеку от него голые мальчишки кидают то ли копья, то ли палки в большую тыкву. Ими руководит взрослый, высокий, сутуловатый мужчина в красном плаще, видимо учитель. Вот он дал шлепок одному из ребят, засмотревшемуся на Генри… Странно, что сегодня даже дети как будто не проявляют интереса к пленному пакеха…

У Генри шея заболела — вертеть головой приходилось на каждом шагу. И прежде всего из-за обилия великолепной резьбы, которая была всюду — на стенах домов, на коньках крыш, на амбарах, на странных, неизвестно зачем врытых столбах.

Причудливые орнаменты из дерева были изящны, но воображение поражали не они, а химерические страшилища, вырезанные на опорных столбах хижин. Проходя мимо, Генри с трудом отрывал взгляд от уродливых рож получеловеков с белыми ракушками вместо глаз. Забывшись, он даже остановился возле одного из домов.

С тем же чувством жадного удивления он взглянул и на многолюдную толпу, собравшуюся на травянистой площади перед очень крупным строением, снизу до верху облепленным резьбой. Появление пленного пакеха было встречено ликованием. Генри подумал, что, должно быть, здесь, на площади, и состоится судилище, которое решит его судьбу. К своей догадке он отнесся почти равнодушно, словно дело шло о постороннем. Взгляд его по инерции перебежал с толпы на затейливое строение, задержался на коньке крыши, соскользнул на деревянную фигуру над входом и снова упал на возбужденные лица.

«Вождя среди них, кажется, нет. Где же он? Наверное, ждет меня в этом храме, — сказал себе Генри, все еще чувствуя себя случайным зрителем, не имеющим касательства к происходящему на сцене. — Надо будет спросить у Тауранги, что значит этот деревянный уродец над дверью…»

И тут мозг юноши обожгла беспощадно ясная мысль. Ничего он больше не спросит, потому что его сейчас убьют. Все поплыло перед глазами Генри, глухими и невнятными стали звуки голосов. Он зажмурился, а когда открыл глаза, все предстало совсем иначе, гораздо отчетливее, раздельнее и острее. Каждая мелочь внезапно приобрела особо значительный, нехороший смысл. Он понял теперь, что уродливый идол, кривлявшийся на стене храма, — это кровожадное божество, которому здесь, на шелковистой траве, ваикато приносят человеческие жертвы. И толпа вдруг перестала быть для него экзотически пестрой, но безликой массой. Теперь в сознании отпечатывалось каждое из множества лиц, и на них, таких непохожих, молодых и красивых, безобразных и старых, на всех лицах Генри с ужасом читал злорадную радость и жажду убийства.

Тириапуре дал знак остановиться, когда Генри пересек уже больше половины площади. Конвой распался: воины, сопровождавшие пленного, разбрелись, слившись с нетерпеливо шевелящейся массой. Сдержанный гул наполнял маленькую площадь, опоясанную, словно четками, цепочками блестящих глаз. У ног взрослых копошилась детвора. Племя ждало появления вождя.

Сейчас Генри хотелось только одного — поскорее бы кончилась мучительная неопределенность. И когда циновка, заменявшая дверь в здании-храме, откинулась и на пороге показалась толстая, пышно разряженная фигура, он облегченно перевел дух. Ждать больше не надо, сейчас все решится. Впившись взглядом в лицо предводителя ваикато, он надеялся найти в нем признаки благородства и доброты.

Но даже самое горячее желание не помогло Генри увидеть в лице Хеухеу-о-Мати того, чего в нем не было и в помине. Тяжелые складки щек, нависшие над подбородком, резкие морщины у поджатого рта, маленькие заплывшие глазки… Это был просто тучный, потрепанный жизнью старик с дурными наклонностями и крутым нравом. Об этом можно было судить по тому, как испуганно жались под его сонным взглядом жители деревни, и еще по тому, с какой угодливостью ответил подбежавший Тириапуре на вопрос, который вполголоса обронил Хеухеу-о-Мати.

Генри догадался, что старый вождь спрашивал о нем, потому что, выслушав Тириапуре, Хеухеу-о-Мати колыхнул щеками и исподлобья посмотрел в лицо пленного пакеха. Юноша выпрямился. Призвав на помощь самообладание, он твердо встретил взгляд вождя и почти физически ощутил его свинцовую тяжесть. Нехотя отвернувшись, Хеухеу пальцем подозвал Тириапуре и что-то пробормотал. Тот обрадованно кивнул и нырнул в толпу. Через некоторое время послышались возмущенные голоса, и цепь распалась, вытолкнув в круг немолодого маори в грязной набедренной повязке. Затравленно озираясь, он сделал несколько шагов к центру площади. Его изможденное лицо выражало покорность и страх.

Хеухеу-о-Мати сделал ему знак подойти. Нерешительно, будто приближаясь к краю пропасти, маориец двинулся к вождю. Когда дистанция между ними сократилась до трех ярдов, Хеухеу-о-Мати поднял руку. Человек остановился.

— Теурекарепа, раб, отвечай: это ты две ночи назад сторожил моих свиней?

Генри поразился голосу вождя, визгливому и тонкому, как у женщины.

Раб молчал, склонив голову. Его худые плечи вздрагивали.

Внезапно Генри понял, что сейчас произойдет нечто отвратительное.

— Ты не уберег мое добро! Лучшая свинья упала в овраг и издохла по твоей вине…

Визг Хеухеу-о-Мати буравом ввинчивался в мозг. Чувствуя странное оцепенение, Генри широко открытыми глазами смотрел на вождя, который принялся быстро вращать над головой коротенькую каменную палицу. И вдруг с необычайной для своей туши легкостью Хеухеу прыгнул вперед и с размаху опустил оружие на опущенную голову. Раздался тупой стук, толпа радостно взревела. Раб, будто кланяясь, ткнулся носом в колени и завалился набок. Темно-красный ручеек, ширясь, пополз к ногам вождя, заставив его отступить на шаг.

Генри закрыл глаза, его тошнило.

— Как зовут тебя, молодой пакеха? Кто ты? — издалека донесся голос Хеухеу-о-Мати.

С усилием разжав веки, Генри увидел, что вождь, поигрывая палицей, в упор смотрит на него. «Надо ответить… Скорей ответить… Иначе будет поздно», — прыгало в мозгу у Генри, но язык не повиновался.

«Боже, какой я трус!» — с ужасом подумал Генри, замечая, что презрительная, понимающая ухмылка покривила губы жирного старика. Глотнув воздух, Генри хрипло выдавил:

— Э-э… Генри… Гривс… — Звук собственного голоса неожиданно придал ему мужества. — Я сын пакеха, который старый… разводит… большой… много… овец, — заговорил он, торопясь и путая маорийские слова. — Я не враг… меня схватили…

— Вычерпай воду из своего рта! — грубо оборвал его Хеухеу-о-Мати. Лицо его стало брюзгливым. — Ты плохой, совсем плохой. Ты помог убежать нашему врагу. Зачем ты перегрыз веревки?

Юноша растерянно молчал, не зная, что ответить.

— Ваикато не воюют с пакеха. Ты сам бросил в нас копье вражды… — повышая голос до визга, продолжал старик.

Генри вздрогнул. Неужели за спиной вождя стоит тот самый?!

— Ты хитрый пакеха-маори. Но Хеухеу хитрей тебя…

Тот! Сомнений не оставалось: это его он видел в отцовском дворе…

— Хеухеу не прощает врагам, нет-нет…

Слова вождя уже не доходили до сознания Генри. У входа в священное здание стоял, равнодушно прислонясь к стене, высокий сухопарый человек в плаще из шкурок киви.

— Вождь! — звонко выкрикнул Генри, указывая рукой на человека в плаще. — Он был у нас дома… Он скажет… что я… не враг.

«Он не может меня знать, — пронеслось в мозгу. — Это я его видел, а не он меня. Как же его зовут? Pane… Pyiae…»

Хеухеу подозрительно прищурился и обернулся.

— Что скажешь, Рапети Ароа?

Худощавый покачал головой.

— Я не встречал этого желтоволосого пакеха, — бесстрастно проговорил он.

— Рапети! Ты приходил к отцу… Его зовут Сайрус Гривс… — срывающимся голосом настаивал Генри. — Были еще три воина… Вы смотрели наших свиней… Вспомни, Рапети!..

— Таирути? Старый пакеха Таирути? — быстро проговорил Хеухеу-о-Мати, настороженно всматриваясь в юношу. — Ты слышал, о чем говорил Рапети Ароа с пакеха Таирути, которого называешь отцом?

— Нет, нет, — Генри замотал головой. — Я не слышал… Я был на… — запнулся он, пытаясь вспомнить, как на языке маори слово «чердак». — Я был наверху, на доме и видел…

Надежда на спасение крепла. От Генри не укрылся интерес главы ваикато к имени его отца.

Старый вождь нахмурился, отчего его глазки скрылись под мохнатым навесом бровей. Подумав, он буркнул:

— Пусть подойдет Те Реви Акиту.

Из толпы вышел костлявый воин — тот, что командовал отрядом, взявшим в плен Гривса и Тауранги. Старик, сердито косясь на окружающих, что-то негромко спросил у него. Тот ответил тоже вполголоса и покачал головой.

Видимо, ответ удовлетворил Хеухеу.

— Давно ли ты стал другом презренного нгати? — спросил он уже менее враждебно.

— Там, в горах, я увидел его в первый раз, — без запинки ответил Генри, чувствуя, что бояться теперь нечего. — Он помог мне выбраться из ямы. И сразу же пришли твои воины, которые схватили нас.

— Зачем ты перегрыз веревки? Зачем ты помог ему бежать? — снова начиная горячиться, закричал Хеухеу-о-Мати и топнул ногой.

Генри осенило. «Болван, — обозвал он себя. — Ты забыл, с кем имеешь дело. Они же суеверные дикари».

— О вождь! — произнес он торжественно, закатывая глаза и поднимая вверх руки. — Я не грыз веревки, зубы мои слишком слабы. Но я видел, как ночью в амбар прилетела большая черная птица с клыками собаки…

Хеухеу-о-Мати вздрогнул и невольно отступил на шаг. Ропот прошел по толпе. Полуоткрыв тонкогубый рот, вождь с опаской смотрел на Генри, будто ожидая, что тот сам сейчас превратится в страшную птицесобаку.

Настроение Генри улучшалось с каждой секундой. Сейчас, глядя на замерших в мистическом страхе ваикато, он готов был рассмеяться им в лицо.

— Гам! — и она перекусила веревку на его руках, — продолжал азартно фантазировать он. — Гам! — она перекусила веревку на его ногах. А потом… а потом… — Надо было срочно придумать, что же было потом, и Генри тотчас придумал: — Она сделала его маленьким-маленьким… схватила зубами за плащ и — ффу! Улетела!

Сейчас Генри от души жалел, что его не видит никто из манчестерских друзей.

Хеухеу с облегчением перевел дух, на его лице появилось подобие улыбки. В толпе взволнованно перешептывались.

— Юный пакеха Хенаре, вот моя речь к тебе, — почти ласково заговорил вождь, поднимая руку вверх, как для клятвы. — Твой отец Таирути — большой друг ваикато. Солнце еще не успеет встать, как столб, а ты уже будешь плыть в большой лодке к отцу. Скажи другу Таирути, что Хеухеу-о-Мати будет верен слову. Передай ему, что всего ночь тому назад в моем доме был долгий совет с младшими вождями. Среди них не оказалось несогласных с Хеухеу-о-Мати. Скажи, что летающая рыба уже пересекла нос лодки и что великий бог Ту уже проснулся и не хочет больше ждать. Ты запомнил, друг Хенаре?

«Вот так-то, — злорадно подумал Генри. — Теперь уже „друг Хенаре“…»

— Да, вождь. Я все запомнил, — сказал он почтительно.

Хеухеу-о-Мати обернулся к младшим вождям.

— Пусть проводят с почетом моего друга Хенаре, — с важностью проговорил он. — Пусть накормят его пищей из моих лучших калебас. Пусть сын пакеха Таирути будет думать о нас хорошо…

Когда Генри вошел во двор, Сайрус Гривс заканчивал приготовления к дороге — приторачивал к седлу косматой кобыленки тюк с полудюжиной шерстяных одеял. Увидев в воротах сына, старый колонист уронил одеяла, всплеснул руками и взволнованно заковылял навстречу. Генри еще не видел отца плачущим, но на этот раз неожиданная радость заставила старика прослезиться. Он долго тискал, мял и щупал сына, то зарываясь в его пропыленную куртку, то заглядывая в лицо юноши бесцветными влажными глазками. Искренний всплеск отцовских чувств смутил и растрогал Генри. Впервые за эту неделю он почувствовал, насколько все-таки близок ему этот хитрый болтливый старикан.

Из восторженного кудахтанья отца Генри понял, что всего час-полтора назад на ферме побывал Тауранги. «Ободранный такой парнишка, на ногах не стоял, а все про тебя, сынок, да про тебя — чтоб выручал, дескать, я тебя поскорей… Хотел покормить я его, да ведь нет, поплелся. Как звать — и то не сказал…» — в таких выражениях рассказал сыну Гривс-старший об этом визите. И добавил, что в общем-то он не слишком боялся за судьбу Генри. С племенем ваикато договориться он всегда сумел бы, но страшно было опоздать: вдруг сынок глупостей нагородит, ведь характерец-то бедовый и всякое может статься…

Но у Генри не было уже сил выслушивать отцовские сентенции. Измученный физически и душевно, он еле дождался, пока отец разберет ему постель. Раздевшись, он упал на массивную, надсадно заскрипевшую кровать и уткнулся в подушку. Сайрус Гривс продолжал что-то монотонно говорить, но, услышав глубокое, ровное дыхание Генри, вздохнул и стал подбирать с пола замызганную одежду. С минуту он постоял около спящего сына, о чем-то сосредоточенно думая и помаргивая воспаленными веками. Еще раз вздохнул, повернулся и тяжело захромал. к выходу.

Он проснулся как от толчка. Гулко барабанило сердце. Подсознательное ощущение тревоги переселилось из сна в явь. Тараща глаза в темноту и инстинктивно напрягая мышцы, Генри несколько мгновений лежал в зверином предчувствии опасности. Но вырвавшийся из забытья мозг напомнил ему: «Ты дома» — и сразу отлегло.

«Наверное, приснилось что-то… — решил он, переворачиваясь на спину. — Интересно, сколько я проспал? Что сейчас, вечер, полночь?»

Генри приподнялся на локте. Сквозь щель меж ставнями видны были звезды — одна очень крупная и несколько еле заметных. До поездки в Англию Генри умел довольно точно определять время по положению созвездий. Можно попробовать вспомнить? Развинтить болты, открыть ставню… Нет, не стоит.

Он опрокинулся на спину, подсунул руку под подушку и закрыл глаза, твердо решив снова уснуть и не просыпаться до утра. Но тут ему почудилось, что он слышит голоса.

Генри напряг слух: да, он не ошибся. За стеной кто-то смеялся, потом раздался неразборчивый возглас и снова смех. Значит, у отца гости. Разговаривают не в соседней комнате, а в гостиной: звуки голосов сильно приглушены. Надо посмотреть.

Генри спрыгнул на пол. Поморщился, потер колено. С удовольствием шлепая по прохладным, оструганным половицам, принялся на ощупь искать одежду. То и дело он натыкался на стол, на лавки, на иные, загадочные в темноте, предметы, пока, наконец, не нащупал у одной стены какое-то тряпье, висящее на гвозде. После некоторых размышлений Генри понял, что это старый отцовский халат.

Что ж, халат так халат. Рукава были Генри по локоть, полы едва прикрывали колени, но колебаться он не стал: запахнулся, прошлепал через столовую и толкнул плечом дверь гостиной.

Грохнула опрокинутая лавка и одновременно раздался тонкий, срывающийся от страха голос:

— Кто это?! Кто?!

Генри невольно отшатнулся к двери. Маленький человечек, похожий на взъерошенного чертенка, смотрел на него, приоткрыв рот и вобрав голову в плечи. В его вытянутой вперед руке плясал пистолет. Старый Сайрус Гривс и еще какой-то тощий джентльмен с медными волосами оставались сидеть за столом. Они ошалело смотрели на дверь, и по тупому изумлению, написанному на лице отца, Генри понял, что старик в полутьме не узнает его.

Резкое движение, сделанное взъерошенным человеком, потревожило огонек маленькой коптилки. Огромные тени прыгнули и закачались по углам, и в колеблющемся свете остро блеснуло металлом колечко ствола.

— Отец, это я! — растерянно проговорил Генри, не сводя глаз с пистолета.

— Фу ты, господи!.. Сыно-о-ок… — с облегчением, но все с той же испуганно-изумленной миной протянул отец.

Человек метнул на него вопрошающий взгляд и опустил руку с оружием. Лицо старшего Гривса оживало, мягкие мешочки щек поползли вверх, растягивая рот в нитку и сжимая в уголках глаз вееры мелких морщин. Рыжеволосый икнул и равнодушно отвернулся.

Генри выступил из тени и нерешительно подошел к столу, заставленному бутылками, кружками и тарелками с объедками. Тени опять шарахнулись по комнате. Сайрус прикрыл желтый язычок пламени ладонью. Маленький человечек быстрым взглядом ощупал лицо и фигуру Генри и стал поднимать упавшую лавку.

— Садись с нами, сынок, чего уж там, садись, — ласково проговорил старший Гривс, указывая Генри место подле себя. — Вот, господин Куртнейс, — обратился он к рыжеволосому, вдумчиво изучавшему дно пустой кружки, — рекомендую вам — Генри Гривс, наследник мой, плоть от плоти, утеха в старости…

Господин Куртнейс поднял на Генри засоловелые глаза, хотел что-то ответить, но опять звонко икнул и ограничился кивком. Зато взъерошенный человечек откликнулся тотчас.

— Очень, очень приятно! — живо заговорил он, улыбаясь и продолжая бегать беспокойными черными глазками по лицу Генри. — Не правда ли, сэр, забавно вышло? Ну, думаю, дикари вломились, беда! А это вы, милый Генри, эдак по-хозяйски, без лишних церемоний… Ай-ай-ай, юноша, юноша, ну а если б рука моя дрогнула? Бабах — и точка. Здесь, дорогой Генри, мы ухо держим востро, попривыкнете — узнаете… Впрочем, давайте знакомиться. Питер Типпот, переводчик и правая рука господина землемера.

«Молчун под стать папаше», — с досадой подумал Генри, пожимая миниатюрную горячую ладонь. Рукопожатие Типпота производило неприятное впечатление: будто ощупал.

Неверной рукой отец принялся разливать по кружкам джин из початой бутылки.

— По случаю вызволения, сынок, и тебе сегодня не грешно… — закурлыкал он, но Генри отодвинул свою кружку.

— Прошу тебя, отец, -тихо сказал он. -Не надо… Пожалуйста.

В Манчестере приятели по духовному училищу иногда угощали его спиртным, но всякий раз Генри испытывал только отвращение.

— И правильно, сынок, дурная привычка привязчива, не пьешь — не пей, спокойнее жизнь будет, — добродушно согласился старый Гривс. — Господин Куртнейс и вы, уважаемый сэр, за сынка драгоценного, думаю, надо бы! Вырвался как-никак мой Генри из лап этих проклятых… Ну, веселей, гости дорогие, уважьте хозяина, да и я с вами — с великим удовольствием…

— М-можно, — хрипло проговорил землемер, берясь обеими руками за кружку. — Молодой человек… прекрасный человек, — неожиданно закончил он и, страдальчески наморщив большеносое лицо, в два глотка опорожнил кружку.

Сайрус Гривс выпил джин неторопливо, прислушиваясь, как огненная жидкость стекает через глотку в желудок. Типпот едва пригубил, но залихватски крякнул и хищно вцепился зубами в кусок холодной свинины.

— Расскажи-ка, сынок, как в плен угодил, — подмигнул Сайрус Гривс, легонько толкая сына локтем.

Типпот, набивший рот мясом, закивал.

Сухо, опуская подробности, Генри рассказал о событиях минувшего дня. Ему были одинаково неприятны и шустроглазый человечек, и раскисший от джина землемер. Слушая его, отец улыбался, качал головой и всплескивал руками. Землемер откровенно дремал, а маленький переводчик продолжал есть, не переставая шнырять глазками по сторонам и не скрывая своего интереса к рассказу.

— Вот и все. А перед тем как отправить меня домой, вождь попросил, чтобы я передал отцу, то есть тебе…

Генри сощурился и медленно произнес на языке маори:

— Хеухеу будет верен своему слову. Был совет, и все вожди согласны. Летающая рыба пересекла нос лодки, а бог Ту проснулся и уже не хочет ждать.

— Что это значит?! — выкрикнул внезапно очнувшийся Куртнейс и мотнул головой. — Пе-ре-вес-ти!

Его мутный, бессмысленный взгляд остановился на Генри.

— Хе-хе! — Сайрус Гривс заерзал на лавке и беззаботно всплеснул пухлыми руками. — Ничего-то я, сынок, не понял, чепуха, право, чушь какая-то. Дикарь и есть дикарь: рыбы, дескать, летают, боги просыпаются и прочая белиберда… Ничегошеньки не понять, хе-хе-хе!..

Генри заметил, что желтое личико господина Типпота напряглось. Однако переводчик не проронил ни слова, продолжая как ни в чем не бывало возиться с полуобглоданной костью.

Рыжий землемер уперся ладонями в стол и с натугой поднялся с лавки. Он был бледен.

— Сэр, я буду благодарен… — нагнувшись, пробормотал он заплетающимся языком. — Спать, сэр… Позвольте, я покину в-ваше общество…

Сайрус Гривс закивал:

— И верно, господин землемер, пора бы вам и того, отдохнуть… Генри, на полке, где инструменты, огарочек есть, возьми-ка, проводи гостя. Уложи на мою кровать, а я потом устроюсь, ничего, как-нибудь…

Держа в левой руке горящую свечку, а правой крепко обняв за пояс пошатывающегося Куртнейса, Генри повел его спать. Растянувшись во всю длину кровати и даже не сделав попытку раздеться, землемер сразу же захрапел. Генри стянул с него пыльные сапоги, брезгливо швырнул их в угол и вернулся в гостиную. Отец и Типпот не взглянули на него, они были увлечены беседой. Не подходя к столу, Генри забрался с ногами на сундук, подсунул под себя кисло пахнущую овчину и от нечего делать стал слушать.

— Не-е-ет, дорогой сэр, туземцы не дураки, — благодушно скрипел старый Сайрус, поглаживая лоснящуюся плешь. — Такие, как я, им в друзьях куда нужнее, чем во врагах. Выгоду свою они знают, оттого и работать ко мне ходят. Месяц отработал, а я ему одеяло, а то и парочку топоров или еще что, кому как… И торговать с нами им не без пользы…

— Э! — личико Типпота сморщилось. — До поры до времени, сэр! Ее величество королева от лакомого кусочка не отступится, верьте моему слову, сэр! Еще лет десять, и с вашими чумазыми друзьями будет то же, что и с вонючими австралийцами. А до того они сами повырежут таких, как вы, одиночек-любителей. Стоит запахнуть порохом, они с колонистов и начнут, ха-ха-ха!

Гривс пожевал бескровными губами.

— Не знаю, не знаю, — проворчал он. — Я все больше рассчитываю, что прежде они друг друга изведут, вон как. А что меня лично касается, так Сайрус Гривс, дорогой сэр, сумеет сговориться с самим господином дьяволом, не беспокойтесь, и еще в барыше будет, да!

— Это еще как сказать, — едко возразил Типпот. — Вчера были мы с Куртнейсом у вас по соседству, у этих, как их… нгати. Хотел бы я посмотреть, как вы договорились бы с Те Нгаро, их вождем!.. Этот тип уже сегодня готов всем белым горло перервать. Ну да ничего. В бумаге господина губернатора…

— Что… в бумаге?!

Генри не мог не заметить волнения отца: вцепившись пальцами в край стола, Сайрус Гривс подался к Типпоту.

Тот подозрительно взглянул на старика и отвел глаза.

— Уж не рассчитываете ли вы, многоуважаемый мистер Гривс, поживиться землей за счет Те Нгаро? — спросил он, тонко улыбаясь. — Я ведь не такой болван, как эта рыжая жердь, мне вы голову не заморочите. Когда ваш чудный сынок…

Типпот оборвал себя и быстро повернул голову в сторону сундука, видимо только сейчас вспомнив о присутствии Генри. Поколебавшись, он вкрадчиво продолжал:

— Уверен, что даже ваш юный отпрыск понял, что имел в виду вождь ваикато. А вы, сэр, хитрый, многоопытный лис, не поняли, да? Ай-ай-ай!.. Не поняли, что рыба, прыгнувшая через лодку, означает встречу с вражеским разведчиком? Ну да, где уж вам! И насчет бога войны Ту, который проснулся, и насчет военного совета — все это вы, конечно, тоже не поняли, сэр?..

Сайрус Гривс тихонько рассмеялся, отчего его лицо стало похоже на печеное яблоко.

— О господи! — Его голос звучал добродушно и очень искренне. — О чем вы говорите, мистер Типпот? Право, не возьму в толк, о чем это вы?.. — Он с укоризной покачал головой. — Выдумщик же вы, сэр, насочиняли столько…

— Прекратите, Сайрус Гривс! — зло зашипел на него Типпот и стукнул кулачком по столу. — Старый пройдоха, не пытайтесь выкручиваться, не удастся!.. Я знаю, какому слову верен ваш Хеухеу. А знаете ли вы, что господин губернатор крут на расправу с вшивыми дипломатами, с доморощенными политиками вроде вас, Гривс! Ишь что придумал!.. Да если вы даже и стравите этих паршивых дикарей, все равно земли вам ни дюйма не достанется, глупец! Ни дюйма!

Генри поразился, насколько точно подметил он сходство Типпота со взъерошенным чертом. Правда, с первого взгляда он показался ему потрепанным бесенком-неудачником, зато сейчас за столом злорадно корчился сам дьявол.

Отец продолжал по инерции улыбаться, молчал, но по тому, как часто он заморгал, Генри понял, что старик здорово растерялся.

— Так вот, любезный мой Гривс, — с сарказмом продолжал маленький человечек, — господин губернатор именем ее величества уже наложил лапу на земли вашего соседа грубияна. И когда ваши приятели ваикато перережут свору Те Нгаро и продадут вам их лужайки, вы останетесь с носом. Да-да, сэр, с носом! У вас их отберут власти, а самого вас, чего доброго, в тюрьму сунут, чтоб не лезли не в свои дела… И стоит мне, Питеру Типпоту, шепнуть кое-кому, ну, хоть моему тощему идиоту, как почтенный колонист Сайрус Гривс… Тю-тю!..

Генри, волнуясь, привстал на локте. Сомнений не оставалось: слова Типпота — не просто пьяная болтовня, отец не на шутку испуган. Значит, все правда: старик решил нажиться на крови племени Тауранги. Вот о чем он сговаривался с четырьмя ваикато, вот зачем показывал им свое добро… Теперь понятно, почему Хеухеу-о-Мати оказался вдруг добряком…

— Мистер Типпот… — послышался умоляющий голос отца. — Не надо… Все не так, сэр… Я не хотел… Не думал…

Но злобствующий дьявол опять превратился в маленького добродушного человечка.

— Ну, ну… Разумеется, не надо, — мягко прервал он старого Гривса, протягивая короткую руку к бутылке. — Давайте-ка лучше выпьем, старина! — И, разливая джин по кружкам, деловито спросил: — Когда они собираются напасть?

Сайрус Гривс помотал головой:

— Не знаю, сэр… Договаривались, чтобы раньше, чем кум ару посадят…

Типпот важно кивнул.

— Отказаться от сделки уже не удастся, это яснее ясного. Обещанное так или иначе придется уплатить, иначе ваикато попросту сдерут с вас, дорогой сэр, вашу собственную шкуру… Ну, а землю у вас отберет губернатор.

— Что же делать? — Сайрус Гривс не сводил жалобного взгляда с желтого личика. — Где же выход, дорогой сэр? Где же выход?..

— Он есть, — внушительно произнес Типпот, многозначительно глядя на Гривса. Пожалуй, впервые за вечер его глазки не метались и не шарили по сторонам. — Потребуйте от ваикато иную плату. Пусть оставят все завоеванное себе. А для вас, дорогой Гривс, приготовят это…

Нырнув рукой под стол, Типпот вытянул оттуда округлый кожаный мешочек, стянутый шнурком. Ловко распустив узел, он протянул мешок Сайрусу.

— Что это? — придушенный голос отца заставил Генри вскочить.

Выпущенный из рук мешок глухо стукнул. Что-то круглое, похожее на маленькую тыкву, выпало из него, покатилось по столу и шлепнулось на пол. Старый Гривс, как ужаленный, вскочил. Дряблые щеки тряслись, он смотрел вниз с нескрываемым ужасом.

Страх отца передался Генри. Он соскочил с сундука.

— Не будьте сентиментальны, мистер лис! — выкрикнул обозленный коротышка. Перескочив через лавку, он обежал стол, наклонился.

— Товар не хуже любого другого. — В голосе Типпота звучала издевка. — Что, разве не чудо? Полюбуйтесь!

Он театральным жестом поднял вверх руку. Сайрус Гривс отшатнулся, Генри вздрогнул. Глаза его расширились от испуга и отвращения.

Короткая ручка Типпота держала за волосы… человеческую голову. Сморщенное личико мертвого маорийца было искажено неестественно веселой гримасой, будто человек этот был убит в момент, когда он, зажмурившись, сдерживал приступ смеха. Мертвая голова чуть раскачивалась, и в неверном свете коптилки казалось, что скулы убитого подергиваются, а растянутые улыбкой губы вот-вот оживут.

Старый Гривс опомнился скоро. Оглянувшись на Генри, он озабоченно повел плечами и пробормотал, стараясь придать голосу строгость:

— Спать, сынок, живо спать! Нечего, знаешь ли, торчать тебе здесь, слушать всякое, иди, иди…

Генри подчинился. Не сводя глаз с мертвой головы и ощущая в желудке противную дрожь, он, как лунатик, приблизился к выходу, нащупал дверь. Шагнув за порог, он привалился к шероховатому косяку.

— Бальзамировать их туземцы умеют отлично, — расслышал он спокойный голос Типпота. — А на нашей с вами родине коллекционеры платят за каждую десятки гиней. Так что, если нам с вами, Сайрус, войти в пай, даже сотня таких игрушек…

— Погодите, Типпот, пойду взгляну, улегся ли мой ненаглядный…

Генри заставил себя оторваться от косяка и шагнуть в темноту, откуда доносился заливистый храп.

Остаток ночи Генри спал и не спал. Пытался осмыслить услышанное, но был слишком взволнован, чтобы сосредоточиться. Незаметно погружался в дремоту и внезапно просыпался оттого, что, как ему чудилось, необычайно важная мысль приходила в голову во сне. Но она ускользала, стоило открыть глаза. Только перед рассветом он ненадолго забылся и сразу увидел сон: мертвая голова с лицом рыжего землемера весело подмигивала ему и что-то говорила, но так тихо, что Генри ничего не смог разобрать. Он знал, как важно понять, что шепчут бескровные губы. Голова лежала на столе, в нескольких ярдах от Генри, но он не в силах был сделать и шагу. Ноги стали ватными, и он чувствовал, что из темного угла за ним напряженно следят чьи-то глаза. Генри догадывался, чьи они, и не боялся, ему хотелось запустить башмаком в угол, но и руки были вялы и бессильны.

Сон длился бесконечно, он словно застыл в мозгу, не меняясь ни в одной подробности. Лишь когда мгла в комнате стала сереть, очертания головы потеряли резкость, потом расплылись в бесформенное пятно, и Генри понял, что он уже не спит и что наступает утро.

Решение, которое он тщетно искал всю ночь, возникло в мозгу, стоило ему открыть глаза. Следовало немедленно предупредить Тауранги об угрозе, нависшей над его племенем, и в то же время скрыть от нгати роль старого Сайруса Гривса. Дорогу к деревне нгати должны знать работники, благо сегодня Етики и Патире ночуют на ферме.

Генри сполз с кровати и прислушался: мистер Куртнейс сладко сопел на отцовской перине. Одевшись и пройдя на цыпочках в гостиную, он убедился, что отец и переводчик спят рядышком на овчинах, постеленных на полу.

Сняв башмаки, Генри прокрался мимо спящих и выскользнул во двор.

Заунывная песня плыла над зеленой долиной. Долине было тесно. С одной стороны ее сдавливали кремнистые отроги уходившего на восток хребта, с другой — более пологое, но достаточно внушительное скопление холмов, обросших от подножия до вершин кустарником. Только кое-где тяжелоголовые пальмы цеплялись за склоны, напоминая усталых путников, карабкающихся вверх. Зато плоские макушки холмов были украшены пышными шапками леса, весь день наполненного птичьим разноголосьем.

Однако в долине не были слышны ни резкие трели желтой вороны, ни гортанная перебранка попугаев, ни хриплый кашель, которым обычно прерывает свое пение пестрая красавица туя. Колючки кустарника не соблазняли прихотливых птиц, и здесь всегда было тихо. Лишь бормотание потоков, пробегавших с гор в пору ливней, ненадолго вспугивало устоявшуюся дремотную тишину.

Сегодня, едва взошло солнце, сонная полоска междугорья услышала человеческие голоса. Сначала они звучали отрывисто, нестройно — люди о чем-то договаривались, спорили. А потом, когда в жирное тело долины разом вонзилась дюжина копалок, все голоса слились в один. Тягучая песня повисла над головами работающих, и в мелодии ее был монотонный ритм, которому охотно подчинились руки людей. Солнце начало вторую половину ежедневного пути, а песни, цепляясь одна за другую, продолжали тревожить долину.

Племя нгати заканчивало весенние посадки кумары. Это был последний незасаженный участок обширных огородов — через три-четыре дня в амбарах деревни не останется и клубня сладкого картофеля, хранимого с осени на семена. И тогда после всеобщего праздника в честь окончания работ мужчины племени начнут готовить оружие к походам. Воинственный танец хака, боевые песни, заклинания жрецов, обсуждения планов грядущих схваток — вот чем будут наполнены их дни…

А пока… Пора кровожадного бога Ту еще не пришла. Пока что правит щедрый Ронго, покровитель урожая. Амбары племени не должны пустовать, кумара не вырастет, если не полить ее потом.

А он струится, заливает глаза, ручейками стекает на грудь. Когда-то, по словам стариков, работать в поле было еще труднее: у копалок не было резной подножки, на которую давит ступня. Великий человек тот, кто первым догадался привязать к остроносому колу поперечину. Теперь тяжелый пласт почти без труда выворачивает даже юноша. Настоящего мужчину эта работа не утомит и за целый день. Только надо петь — размеренно и дружно. Хорошая песня копает вместе с тобой.

Скорбный мотив плывет над полем. Это хорошая песня-о великом герое Мауи, который хотел уничтожить смерть. О том, как, отправившись на поиски великой богини ночи Хина-Нуи-те-По, Мауи нашел ее спящей в пещере. Но когда он решил войти в тело богини, чтобы украсть ее сердце, его подвела птичка мухоловка. Она захихикала, и смех ее разбудил богиню. А та, проснувшись, задушила Мауи.

Уже начали вытягиваться тени и приближалась пора, когда отдохнувшая рыба идет со дна к поверхности, а солнце все не унималось. Разогнав людей по хижинам, оно со злым упорством палило умолкшую деревню. Даже голодные собаки угомонились, прервав извечную грызню.

Тауранги сидел на корточках в тени соломенного навеса и чистил ружье. Он очень любил это занятие. Раньше, мальчишкой, Тауранги с удовольствием чистил отцовские ружья. А теперь, когда стал воином, готов был часами орудовать шомполом и влажной от льняного масла тряпочкой. Прошлой весной Те Нгаро подарил ему старенький мушкет, заплатив за него торговцу-пакеха сорок корзин кумары, шесть взрослых свиней и шесть сосунков. У великого вождя было три новых ружья. Но ими пользоваться мог только он сам, даже для сына они были табу. Вот и пришлось купить.

У Тауранги хорошее ружье, послушное. Не беда, что ствол сверху побит и исцарапан, а через приклад пролегли кривые трещины. Когда лежит, оно кажется старым, а на охоте — совсем молодое. Ни одного лесного голубя не упустит железное пу, уважает хозяина. Наверное, за то, что Тауранги его так часто кормит маслом и чистит. И по-дружески беседует с ним, совсем как равный, хоть он и сын великого арики.

— Плотнее набивай, плотнее! — раздался вдруг где-то за домом гневный женский голос.

Как трудно бывает угодить матери, ох! Конечно, Хапаи — главная из трех жен вождя, она привыкла кричать и командовать. Только зачем же все время сердиться, сердиться, сердиться? Тауранги не припомнит случая, чтобы она обронила ласковое слово, обращаясь к младшим женам, хотя те всегда работают на совесть, приумножают богатства Те Нгаро. Сейчас и Таитеа и Каникани в поле, на посадке кумары, вот мать и отводит душу, покрикивая на рабов, занятых начинкой калебас. Истинно: женщина в доме — что попугай в лесу.

Тауранги раздул ноздри и втянул в себя воздух, пытаясь поймать аромат жареного мяса. Но ничего не учуял. Рабы, удалив кости и жир из птичьих тушек, уже обжарили их на углях и сейчас набивают ими плетеные сумки. Потом они зальют мясо растопленным жиром и, чтобы уберечь от собачьих зубов, повесят калебасы на высоких шестах. Те Нгаро любит заготовленное впрок мясо, оно не переводится у них в доме круглый год. Когда Тауранги станет вождем, он тоже будет есть эту пищу богов. А пока остается только принюхиваться да глотать слюнки. Хотя сыну арики на пищу жаловаться грех. Жареных крыс или копченую свинину он может есть каждый день. Не говоря уж о рыбе, кумаре или сушеных корнях.

И все же… Он отдал бы лучшую свою палицу, только бы попробовать то, что готовят сейчас за домом отцовские рабы.

Мысль о калебасах взволновала Тауранги. Но завидовать вождю нехорошо, ох, как нехорошо!

Тауранги поднял ружье прикладом вверх и, сощуря глаза, заглянул в ствол.

— Те Иети! — крикнул он, не оборачиваясь. — Иди сюда, Те Иети!

Лысый старичок, который дремал под пальмой в нескольких шагах от хижины, вздрогнул и испуганно открыл глаза.

— Иду, иду… — отозвался он, с трудом поднимаясь с земли и почесывая грудь, сдавленную остро выпирающими ребрами.

— Мне скучно, Те Иети, — сказал Тауранги, жестом приглашая старика сесть рядом. — Расскажи мне что-нибудь веселое.

— Веселое?.. — неуверенно Переспросил Те Иети, собирая на лбу гармошку морщин. — Может быть, о том, как поменялись шкурами кит и каури?

— Нет, — поморщился Тауранги. — Другое… Я же сказал тебе — веселое. Я хочу смеяться.

Те Иети покорно кивнул. Его изможденное лицо с почти стертой от времени татуировкой напряженно застыло. Сущее мученье рассказывать что-либо сыну Те Нгаро. Попробуй ошибись! Тауранги хоть и молод, но знает старинные легенды не хуже седоголовых стариков. Он всегда был лучшим учеником в школе фаре-курэ.

Третий день живет Те Иети в нахлебниках у Те Нгаро. Подвергнув хозяйство старика разграблению, вождь милостиво подкармливает Те Иети. Хорошо еще, что Тауранги благоволит к дочке, иначе от сварливой Хапаи житья бы не было. Осенью сын вождя хочет жениться на Парирау. Ох, скорее бы приходила осень! Тогда никто в деревне не посмеет оскорбить утратившего ману Те Иети…

— Почему ты молчишь, старик? — недовольно спросил Тауранги. — Ты опять уснул?

Те Иети затряс головой: нет-нет, он сейчас развеселит сына арики. Он расскажет ему о том, как хитрый Мауи заставил своих братьев долго-долго кричать голосом совиного попугая, а сам в это время слопал весь их улов.

Тауранги одобрительно кивнул. Он любил рассказы о проделках лукавого и смелого Мауи.

— Дай мне шкуру… вон ту, сухую, — сказал он. — Я буду обтирать ружье, а ты говори.

— Однажды, когда была хорошая, теплая погода, — нараспев начал Те Иети, -Мауи и его братья столкнули свое большое каноэ в море и поплыли туда, откуда всегда приходит к нам солнце… — Монотонно шелестит надтреснутый голос, чуть слышно шуршит сухая крысиная шкура, скользя по металлу. — «Посмотрите, наша лодка скоро переполнится рыбой! — воскликнул один из братьев. — Не пора ли нам вернуться на сушу?»

Но Мауи не хотел возвращаться так скоро. Он взял и отодвинул берег подальше. Огорчились братья, всплеснули руками, закричали: «Ox! Ox!» — Те Иети закашлялся, сделал глоток из нагретой солнцем тыквенной бутылки, плечом вытер губы и продолжал: — Тихо-тихо засмеялся Мауи. Он решил дождаться, когда каноэ будет полно рыбой до краев, чтобы потом ему досталось побольше…

«Надо будет завтра отнести другу Хенаре самой лучшей рыбы, — подумал Тауранги. — Теперь уже поздно, солнце склоняется. Выйду сразу же, как только явятся тени утра, чтобы вернуться, когда солнце будет прямо, как столб. Как хорошо, что друг Хенаре жив и здоров. Спасибо Ангануи, добрую весть он принес мне сегодня…»

— Наверно, вода уже теплая, — прервал он бормотание старика. — Принеси-ка похолодней…

Те Иети не успел выполнить приказ. Рука, потянувшаяся к бутылке, замерла в воздухе.

— Раупаха идет сюда! — в испуге шепнул Те Иети.

Тауранги поднял голову и нахмурился: по угрюмому лицу приближавшегося Раупахи можно было судить, что известие он несет не из добрых. Из-за спины младшего вождя выглядывал запыхавшийся курчавый паренек.

Тауранги положил на циновку ружье, встал и пошел навстречу.

— Странные вести, Тауранги, странные вести, — сухо сказал Раупаха, еле коснувшись широким переносьем кончика носа Тауранги.

— Слушаю тебя, — спокойно ответил юноша, почти уверенный, что сейчас непременно услышит от Раупахи неприятность.

— Оказывается, ты стал лучшим другом вероломных пакеха, вот как!

Тауранги смолчал. Заложив большие пальцы за края набедренной повязки, он ждал продолжения.

— Пакеха вмешиваются в наши распри, они уже учат нас воевать, — глумливо воскликнул вождь и закатил глаза. — Зачем, Тауранги, ты выбалтываешь им все?

— Твои слова, Раупаха, скатываются по моим ушам, как дождь по крыше, — еле сдерживая раздражение, процедил сквозь зубы Тауранги. — Они лишены смысла. Я не понимаю тебя, арики.

Метнув на юношу презрительный взгляд, Раупаха вытолкнул курчавого паренька.

— Скажи ему, Каиака! — приказал он.

С робостью поглядывая исподлобья то на Раупаху, то на Тауранги, мальчик пробормотал:

— Желтоволосый пакеха ищет тебя, Тауранги. Он говорит, будто ваикато уже на пути к нашей земле…

Глаза Тауранги радостно блеснули:

— Это Хенаре! Где он?!

— Там, где Зеленый Язык лижет болото… На длинном поле кумары. Китепоки говорил с пакеха и послал меня сюда.

— У пакеха лживый язык, — резко вмешался Раупаха. — Хотел бы я знать, зачем он пугает…

Но Тауранга, забыв о вежливости, не менее резко перебил:

— Хенаре — мой друг, помни! Он спас от смерти сына Те Нгаро. Идем же, я хочу его видеть… — И, обернувшись, крикнул: — Те Иети! Я ухожу!..

Как ни хотелось Генри Гривсу хоть краешком глаза посмотреть на деревню племени нгати, он не стал набиваться в гости, сообразив, что сегодня там будет не до него. Неуместность визита понимал и Тауранги. Он ограничился тем, что предложил проводить Генри до трех холмов, от которых убегает речка, то есть почти до самой фермы. Выслушав вежливые протесты Генри, он положил руку на смуглое плечо Парирау и сказал с улыбкой:

— Не спорь. Она тоже проводит тебя, друг.

Генри смутился. Он увидел, какой радостью блеснули глаза девушки. Не найдя в себе сил возразить, он понимал, что выдает свои симпатии к чужой невесте. О том, что нынешней осенью Парирау станет женой Тауранги, он узнал, когда, навалявшись и набегавшись до изнеможения, они ходили пить к ручью.

«Неужели он настолько благороден, что ради меня готов подавить ревность? — в смятении думал Генри, шагая рядом с Тауранги по тропке, ведущей к подножью лесистой горы. — Как внимательно посмотрел он на меня, когда в игре я нечаянно обнял Парирау. Будь я на его месте, мне было бы сейчас не по себе. Или они просто не знают, что такое ревность?»

Восторженный возглас девушки, ушедшей далеко вперед, помешал ему додумать. Парирау стояла на коленях у старого дерева, похожего на разлапистый тис со срезанной верхушкой, и отчаянно махала им рукой. Увидев, что Тауранги и Генри прибавили шагу, она опять склонилась над торчащим из земли сплетением узловатых корней, стараясь что-то рассмотреть.

Когда друзья приблизились, она подняла голову. Щеки ее горели.

— Киви! — прошептала она, указывая на темнеющее меж корнями отверстие, похожее на нору.

Лицо Тауранги хищно заострилось, глаза блеснули. Он опустился на колени рядом с девушкой и, отложив ружье, принялся осматривать траву у входа в норку. Генри показалось, что юноша обнюхал ее.

— Киви, — пробормотал Тауранги и посмотрел вверх, на густой шатер, шелестящий над головами. Прислонив ружье к стволу, он встал и обошел дерево кругом, внимательно оглядывая его. Затем, цепляясь за еле заметные выступы, полез по стволу, пока не ухватился за нижний, уже засохший сук.

Через несколько секунд он спрыгнул вниз, держа в руке гибкую ветку. Очистив ее ножом — подарком Генри — от сучков и оставив на конце жесткую кисточку, Тауранги лег грудью на траву и начал медленно просовывать ветку в нору. Парирау и Генри, затаив дыхание, наблюдали за его манипуляциями.

И вдруг под землей раздался тихий писк. Тело Тауранги напряглось.

— Аах! — выдохнул Тауранги, молниеносно хватая за ногу киви, выскочившую из-под корней.

Парирау пронзительно взвизгнула и вскочила на ноги.

— Возьми! Это тебе, Хенаре, — сказал Тауранги, обеими руками протягивая странное существо.

Так вот она какая, знаменитая ночная птица киви! Генри бережно принял из рук друга попискивающую от ужаса птичку и с любопытством осмотрел ее со всех сторон.

Поистине остроумна природа, если она смогла придумать настолько смешное, ни на что не похожее существо. Курица без хвоста и без крыльев, птица, у которой перья больше напоминают рыжие волосы, трогательно неуклюжая, с длинным носом, заменяющим ей трость, с трехпалыми голенастыми лапками и длиннющими мохнатыми бровями… Как жалобно смотрят ее круглые глазки, они вымаливают у Генри прощения неизвестно за что, а клюв-то щелкает, да только разве может он кого-нибудь испугать?

Генри стало жалко птичку.

— Тауранги, — тихо сказал он. — Можно я выпущу киви?

Улыбка застыла на лице Тауранги, широкие брови поползли вверх. Парирау даже рот приоткрыла — настолько необъяснимыми казались слова молодого пакеха.

— Киви… вкусное мясо… — пробормотал потрясенный Тауранги.

— Друг, я хочу выпустить эту птицу, — упрямо повторил Генри. — Ты подарил мне киви? Или я ошибся?

— Это твоя киви, Хенаре, — пробормотал Тауранги, отводя глаза.

Генри разжал пальцы. Почувствовав свободу, птица рванулась и, кувырнувшись, упала на траву. По-старушечьи сгорбившись, вытянув шею и далеко выбрасывая свои шероховатые голенастые ноги, она кинулась к гнезду.

Парирау расхохоталась. Тауранги и Генри, сердитые, насупленные, показались ей настолько уморительными, что девушка, как ни старалась, не в силах была совладать с собой: она крутила головой, шлепала себя по бедрам, затыкала ладонями рот — и продолжала давиться смехом.

Успокоившись, она вытерла прядью слезы и жалобно сказала:

— Не надо сердиться. Парирау совсем не хотела смеяться. Это смеялся нехороший дух, он забрался Парирау в рот, но теперь уже все, ушел.

Когда они двинулись дальше, девушка, чувствуя себя виноватой, отстала и плелась сзади, пока Тауранги, остановившись, не позвал ее.

— Парирау, — вполголоса сказал он. — Осмотри эти кусты. Я вижу след.

Генри взглянул, куда указывал палец Тауранги, и ему показалось, что в гуще низкорослого кустарника с листьями, как у акации, прячется что-то живое. Он не ошибся. Парирау не успела сделать и десяти шагов, как верхушки кустов зашевелились, послышалось озабоченное похрюкиванье и на лужайку, прямо перед девушкой, выскочила… самая обыкновенная домашняя свинья с выводком длинноногих поросят.

Тауранги молниеносно вскинул ружье и тотчас опустил его: стрелять было опасно. Парирау поняла это и метнулась в сторону, но было уже поздно: поросячье семейство с истошным визгом ринулось назад. Некоторое время в глубине кустарника был слышен топот и треск, потом стало тихо.

— Много-много мяса, — с сожалением произнес Тауранги. И, подумав, добавил: — Нести на спине было бы тяжело.

Он закинул ремень ружья за плечо и вздохнул.

Деревья, до сих пор лишь изредка встречавшиеся на их пути, на пологом склоне холма попадались все чаще. Не прошло и четверти часа, как они, сами того не заметив, очутились в девственном лесу. С каждым шагом заросли смыкались плотнее, а тропинка делалась уже. Идти по ней можно было лишь гуськом: впереди Тауранги, за ним Генри и последней, все время отставая и порой пропадая из глаз, Парирау.

С восхищением рассматривал Генри гигантские сосны каури. Их ровные, гладкие стволы могучими колоннами уходили ввысь, так что невозможно было разглядеть, кончаются они где-нибудь или нет. Мощные ветви начинались тоже необычайно высоко, ярдах в тридцати от земли, а стволы каури у основания были настолько толсты, что охватить их не смогли бы десять человек. Рядом с каури стройные пальмы никау и даже кряжистые тисы казались карликами.

В лесу настроение у Тауранги заметно улучшилось, горечь, вызванная охотничьими неудачами, мало-помалу рассосалась. Заметив, что друг повеселел, Генри принялся расспрашивать его обо всем, что казалось ему заслуживающим внимания. И прежде всего — о птицах, которых здесь было огромное множество и такое великое разнообразие, что, казалось, среди них нет и двух одинаковых.

Сначала Тауранги отвечал односложно, но потом разговорился и сам стал выискивать в ветвях птиц, которых Генри не замечал. Тауранги говорил о птицах всерьез, как о существах, способных, подобно людям, думать, чувствовать, хитрить, лгать и притворяться.

— Смотри, Хенаре, — говорил он, осторожно отстраняя ружейным стволом узорчатый лист серебристого папоротника. — Ты видишь, вот там, на сломанной ветке сидит длиннохвостый зеленый попугай? А пониже и чуть вправо — другой попугай, с красной грудью. Они очень не любят друг друга и стараются не встречаться. Если Хенаре хочет, я расскажу почему.

Послышались легкие шаги Парирау. Генри обернулся: напевая, девушка на ходу плела венок из ярко-красных глянцевитых цветов.

Тауранги отпустил упруго качнувшийся папоротник.

— Когда-то очень давно, — неторопливо начал Тауранги, — у длиннохвостого Кокарики на груди росли красные перья, а остальная одежда была зеленой. Эх, красив был Кокарики, красив! Очень завидовал ему хитрый Кока — сам-то он был одет в скромное коричневое платье.

«Прячь свою кричащую грудь, — сказал он как-то своему длиннохвостому другу. — И как ты только живешь? То ли дело я: на коричневой земле насекомые не замечают меня. Спасибо за это великому Тане».

«Нет-нет, — запротестовал Кокарики. — Тане одел землю в зеленые одежды, как и меня. А красная грудь… Что ж, она подобна вечернему небу».

«Хи-хи! — засмеялся Кока. — Бедный ты, бедный… За что так невзлюбил тебя Тане, зачем нарядил тебя так крикливо?»

Глуповатому Кокарике стало неловко.

«Ох, — сказал он, — что же мне делать? Как же мне избавиться от красных перьев?»

«Жалко мне тебя, — лицемерно вздохнул Кока, — да уж ладно. Давай спрячу их у себя под крыльями, так и быть».

Но стоило Кокарике сбросить красные перья, как обманщик тотчас схватил их и, радостно захохотав, взлетел над лесом.

Когда простофиля Кокарики увидел, как чудесно горит на солнце алая грудь хитреца, он понял, что подло обманут… Потому-то, — закончил рассказ Тауранги, — Кокарики сплошь зеленый. Иногда он громко плачет, горюя о красных перьях. А иногда вдруг рассмеется, когда подумает, что Тане, возможно, стал любить его больше.

— Забавная история, — улыбнулся Генри. — Скажи, Тауранги, а ты веришь, что все это было на самом деле?

Юноша удивленно уставился на Генри.

— Так все и было, — ответил он несколько растерянно. — Так утверждают старики. А им рассказали их деды…

— Послушай, — мягко сказал Генри, — неужели ты… — И осекся, увидев, что на лицо сына Те Нгаро набежала тень.

Парирау тоже была не на шутку озадачена: ее черные глаза испуганно таращились, губы приоткрылись.

— Нет-нет, — быстро заговорил Генри, поняв, что совершил промах, — я тоже верю, что было именно так. Я думал, ты все это придумал сам…

Тауранги с облегчением рассмеялся. Робко заулыбалась и девушка. Все стало на свои места.

…Ближе к вершине деревья стали редеть. Все чаще попадались огромные валуны, нагромождения камней. Скоро роща кончилась, ее сменили заросли колючек.

— Отсюда, — сказал Тауранги, указывая пальцем на полуразрушенную дождями и ветром скалу, — можно увидеть жилище твоего отца. Если хочешь, я покажу его тебе.

Генри кивнул, и они двинулись к скале, которая одиноко торчала на вершине холма. Подъем занял немного времени, и все же, вскарабкавшись к подножию пика, Генри почувствовал, что устал. Он тяжело опустился на теплый лобастый валун и вытер лицо рукавом. Внизу, у подножия холма, просматривалась плоская равнина, покрытая рыжими пучками тасэки.

«А ему хоть бы что. Так же ровно дышит, так же легок на ногу, — невольно позавидовал он Тауранги, глядя, как тот помогает девушке взобраться на острие скалы. -Что ж, если с младенчества ползать по горам, как они, можно ко всему привыкнуть. И будь я маори…»

Он вдруг увидел себя в одеянии новозеландского вождя, в кругу суровых татуированных воинов, ждущих от него слова Великой Истины. А мудрый вождь глубоко задумался о том, как круто повернет он всю жизнь этих благородных и жестоких храбрецов, этих наивных детей природы, не ведающих, что есть для человека подлинное добро и счастье…

Генри поднял голову и, все еще находясь во власти фантазии, увидел фигуры Парирау и Тауранги, четко рисовавшиеся на фоне бледного неба. Прижавшись смуглыми спинами к выступу, юные маори озабоченно всматривались в даль. Их напрягшиеся тела были сейчас так гармонично красивы, что в Генри снова ворохнулась смешанная с восторженностью зависть.

«А одень их в сюртук и в платье до пят, — и внимания не обратишь», — сказал он себе, силясь подавить невольное восхищение. Но в это время Парирау повернула голову в его сторону, и, при виде ее взволнованно горящих глаз и прилипших ко лбу мокрых колечек, Генри, в который раз за сегодня, ощутил, как сердце болезненно сжалось.

«Как обидно, — подумал он, — что эта удивительная девушка должна стать женой полуголого дикаря и матерью грязных, пузатых ребятишек…»

— Хенаре! Иди сюда! — окликнул его Тауранги.

Генри вскарабкался на узкий выступ, нарочито не заметив руки, протянутой сыном вождя.

— Ты хотел показать, где дом моего отца, — тая одышку, сказал он, стараясь не смотреть на улыбнувшуюся ему девушку.

— Тебе нельзя идти домой, друг, — хмуро ответил Тауранги. -Парирау говорит, что заметила внизу воинов в боевой раскраске. Если это так, они сейчас взбираются на нашу гору.

— Ваикато?! — голос Генри дрогнул.

— Не знаю, Хенаре. Я их не видел.

— Надо возвращаться в деревню! — с тревогой воскликнула девушка, прижимая руки к смуглой груди.

Тауранги поднял глаза на Генри.

— Скажи, Хенаре, — очень серьезно спросил он, — как узнал твой отец о замысле ваикато?

Генри почувствовал, что не сможет солгать.

— Мой отец дружен с врагами твоего племени, он хочет вашей войны, — не задумываясь, выпалил он. И, видя, что лицо Тауранги закаменело, почти с отчаянием добавил: — Ваикато обещали продать ему головы ваших воинов…

Парирау тихо ахнула.

«Что я говорю? — мелькнуло в голове у Генри. — Это же Типпот торгует головами, при чем тут отец?!»

Неожиданно Тауранги рассмеялся и с размаху опустил ладонь на плечо Генри.

— Хенаре, ты настоящий друг, — сказал он ласково. — Не бойся, Хенаре, твой отец получит то, что хотел. Наши воины продадут ему много-много копченых голов… Ваикато не вернутся домой живыми, Хенаре, да-да!..

«Вот так поворот!..» — успел подумать Генри, и в это время пуля, взвизгнув, ударила о скалу.

— Вниз! Скорее! — крикнул Тауранги, срывая с плеча ружье.

Повторять не пришлось: Генри схватил девушку за руку и торопливо спустился на каменистую площадку. Тауранги медлил. Вытянув шею, он смотрел вниз.

Брызнув осколками базальта, вторая пуля расплющилась над его головой. Тауранги удовлетворенно засмеялся: теперь он знал, откуда стреляли. Несколько прыжков — и он присоединился к Парирау и Генри.

— Они близко, — сказал он, безмятежно заглядывая в ружейный ствол. — Но нас им не догнать. Их путь — наверх, наш путь — вниз. Парирау, ты знаешь прямую тропу через расщелины. Вы с Хенаре пойдете вперед. У меня есть ружье, я задержу их. -Заметив, что Генри хочет возразить, он сердито добавил: — Вы должны повиноваться сыну Те Нгаро. Идите же! Я догоню вас.

Оставалось подчиниться. Генри обнял друга. Парирау еле слышно всхлипнула.

Тауранги остался один.

Теперь он весь обратился в зрение и слух. Находясь на вершине холма, он мог не опасаться, что ваикато подкрадутся к нему незамеченными. Заберись Тауранги снова на базальтовый зуб, он мог бы увидеть приближение врага значительно раньше, чем с этой площадки. Но там он снова оказался бы под обстрелом. Здесь же он был в сравнительной безопасности — только бы враги не появились сразу с нескольких сторон.

Присев на корточки за каменным барьером, юноша положил перед собой ружье и принялся ждать, не отводя глаз от склона, откуда стреляли ваикато. Он посидел так всего с минуту, а затем, пригнувшись, перебежал на противоположную сторону площадки и осторожно глянул вниз: никто не появился и здесь.

Тауранги вернулся на основную свою позицию, высунулся из-за камней и вздрогнул. Случилось то, чего он боялся: цепочка воинов ваикато, огибая скалу, быстро двигалась в сторону, куда скрылись Парирау и Хенаре. Прямой путь к деревне нгати им был хорошо знаком.

Тауранги скрипнул зубами. Он ничуть не боялся, что ваикато его убьют. Он был уверен в своем превосходстве над этими медлительными трусами и знал, что ускользнет. Но Парирау? Хенаре?

Он не колебался ни секунды. Грохнул выстрел, и высокий воин, шедший впереди, выпустил из рук ружье и ткнулся лицом в траву.

Цепочка сломалась. Несколько воинов метнулись назад, остальные нырнули в кусты и залегли. Пока Тауранги перезаряжал ружье, с десяток пуль ударили в скалу. Дымок над барьером не остался незамеченным.

Следующим выстрелом юноша уложил наповал ваикато, неосторожно высунувшего из кустов украшенную перьями шевелюру. После этого пришлось срочно менять позицию: враги стали пристреливаться и осколки камня уже оцарапали плечо и лоб.

Тауранги знал, что долго ему не продержаться. По тому, как шевелились верхушки кустов, он догадывался, что ваикато начали обходить скалу. Теперь никто из них не рисковал появляться на открытом месте, и Тауранги вел огонь почти наугад. Когда у него осталось всего три патрона, в стороне, откуда появился остановленный им отряд разведчиков, он различил гул голосов. Похоже, подходило главное войско Хеухеу-о-Мати.

Пора было думать об отступлении. Тауранги, пригнувшись быстро перебежал площадку и выглянул.

Тотчас же над его головой просвистела пуля. Второй кусочек свинца брызнул каменными крошками.

Кольцо замкнулось. Он был окружен.

— Ворота войны открыты, и теперь не до мирной жизни, — с пафосом пропищал тучный старик, и сотни сильных мужчин, отбросив копалки и сети, с нетерпеливой радостью схватились за ружья, копья и палицы. Древняя пословица в устах Хеухеу-о-Мати возвещала начало сезона войны.

Вождь племени ваикато враждовал с соседями всю свою долгую жизнь. На счету его воинов было немало и громких побед и жестоких поражений, бывали и упорные битвы, кончавшиеся ничем, когда обе стороны, обескровив друг друга, с убитыми и ранеными на плечах расходились по своим деревням. Так было, например, в позапрошлом году после неудачного похода старого вождя на земли своего исконного врага Те Нгаро. Войску Хеухеу-о-Мати не удалось застать соседа врасплох, и нгати успели скрыться за неприступными стенами маорийской крепости. Несмотря на огромное преимущество в количестве ружей, войско ваикато проторчало без толку два дня перед крепостными рвами и, потеряв около двух десятков воинов убитыми, вынуждено было убраться восвояси под язвительные насмешки осажденных.

На этот раз Хеухеу-о-Мати рассчитывал на верный успех. Во-первых, в нарушении маорийских традиций, он предпринял свой поход раньше окончания посадки кумары и потому был уверен, что нападения в деревне Те Нгаро никто не ждет. А во-вторых, вернувшиеся ночью разведчики донесли, что сам Те Нгаро третий день гостит где-то в соседнем племени и что мужчины нгати продолжают благодушно ковырять копалками общинные огороды.

Итак, враг к войне не был готов, и мысль об этом не могла не тешить сердце мстительного старика. Сделав ставку на внезапность атаки, он не слишком заботился о предосторожностях — быстрота марша была важнее всего. И когда авангардный отряд обнаружил на перевале какого-то бесстрашного, очень меткого паренька, старый вождь приказал десятку воинов окружить скалу, а двум хокофиту, то есть двум отрядам по сто сорок человек, двигаться вперед с прежней скоростью, чтобы ворваться в деревню нгати до наступления сумерек.

Так вот и получилось, что Тауранги, успешно отстреливаясь со скалы от наседавших ваикато, очень скоро оказался в тылу передовых отрядов войска Хеухеу-о-Мати. Враги теперь были не только сзади, но и впереди, и единственным шансом спастись было бегство через нагроможденные обвалом кучи базальта. Увидев, что юноша карабкается по каменной россыпи, ваикато открыли беспорядочную пальбу. Но то ли стрелки чересчур горячились, то ли виной была предусмотрительность Тауранги, сбивавшего их с прицела неожиданными остановками и прыжками, но ни одна пуля ваикато не достигла цели. Не прошло и четверти часа, как юноша уже был вне досягаемости ружейного выстрела, а чуть позже и вовсе скрылся из глаз, нырнув в папоротниковую поросль, уже успевшую подняться после обвала.

Почувствовав себя вне опасности, Тауранги позволил себе передышку. Он не устал, но очень уж саднило задетое палицей плечо и ныли ободранные ноги.

Он сел на землю и, вслушиваясь в каждый шорох, исследовал свой первый военный трофей.

Ружье ему не понравилось. Оно было слишком новым. Казалось, из него еще не стреляли: ни в стволе, ни в пазах затвора Тауранги не нашел следов пороховой гари. «Придется очень долго учить его стрелять, — огорченно думал Тауранги, укорачивая ремешок. — Как жаль, что приклад моего старого пу разбился об эту глупую голову…»

Внезапно он насторожился: откуда-то донеслись приглушенные расстоянием звуки, похожие на частую пальбу. Тауранги вскочил на ноги, напряг слух. Да, сомнений не было: внизу, у подножия горы, шел бой…

Маорийская военная мудрость гласит: «Ка мате каинга тахи ка ора каинга руа». В переводе это означает примерно следующее: «Имея один план — погибнешь; живым останешься, если у тебя их много».

Хеухеу-о-Мати был достаточно опытным военачальником, чтобы не предусмотреть, что нгати поднимутся по боевой тревоге раньше, чем его воины ворвутся в деревню. Готов был он и к упорному сопротивлению, и, наконец, к трудной осаде крепостных стен. Тем не менее в любом случае войска ваикато оставались бы активной стороной. Старый вождь знал, что паника в стане должна сыграть решающую роль в его операции, и в глубине души надеялся покончить с Те Нгаро одним стремительным ударом.

Возможно, так оно и произошло бы, если б Генри Гривс отложил на сутки свой визит к Тауранги или если бы младший вождь нгати не прислушался к словам сына Те Нгаро. Но Раупаха решил не рисковать. Послав гонца в соседнее племя за верховным вождем, он велел женщинам, старикам и детям покинуть деревню и укрыться в па, а всех мужчин племени разбил на три отряда. Только нескольким воинам и молодым женщинам было приказано, припрятав оружие, продолжать копаться на огородах. Если враг действительно намеревается напасть, пусть уверится, что нгати не помышляют о войне.

Когда вернувшиеся разведчики известили, что на тропе, ведущей через горный перевал, замечены колонны вооруженных воинов, Раупаха ознакомил военачальников со своим планом встречи Хеухеу. Вскоре около полусотни вооруженных ружьями воинов, которых возглавил Китепоки, отправились в засаду. Они расположились по обе стороны лесной дороги, замаскировавшись за стволами каури и в гуще папоротников. Второй, более многочисленный отряд должен был ждать появления ваикато в кустах у подножия горы. Предводительствовал им сам Раупаха. И наконец, третий оставался в резерве. В случае, если сопротивление врага будет ожесточенным, одноглазый Тамарепо незаметно выведет своих воинов в тыл ваикато и нанесет им решающий удар в спину.

План Раупахи давал в руки нгати козырь внезапности, на который так рассчитывал Хеухеу-о-Мати. Только неожиданность атаки могла принести племени Те Нгаро успех в сражении с более многочисленным и лучше оснащенным ружьями войском. Впервые за много лет нгати решили встретиться с полчищами Хеухеу один на один, не опираясь на поддержку зависимых от Те Нгаро племен. Конечно, можно было избрать и другой, жизнью проверенный вариант: забаррикадироваться в па и выдерживать осаду, пока ваикато не уйдут. Но честолюбец Раупаха не захотел упустить заманчивый шанс разделаться, наконец, с давним врагом племени и тем самым прославить свое имя на весь Северный остров.

Звуки выстрелов, которые услышал Тауранги, означали, что замысел Раупахи начал воплощаться. Проявив завидную выдержку, стрелки Китепоки пропустили мимо авангард ваикато и обнаружили себя, лишь когда на узкой тропе растянулась цепочка воинов из второго хокофиту. Ружейные залпы, вдруг раздавшиеся из чащи, ошарашили ваикато. Видя, как их товарищи падают мертвыми, воины Хеухеу стали в беспорядке отступать. Лишь несколько человек, не поддавшись панике, залегли и открыли огонь по невидимому противнику.

Замешательство в стане врагов, а главное, разрыв между авангардом, который уже почти спустился вниз, и основными силами ваикато были как нельзя выгодны Раупахе. Едва передовой отряд Хеухеу появился у подножия горы на открытой поляне, как из кустов с воинственными воплями высыпали нгати. Начался рукопашный бой, бой по-маорийски — кровавый и беспощадный.

В этой схватке не звучали ружейные выстрелы. Огнестрельное оружие, уничтожившее за короткий срок половину населения Новой Зеландии, было сейчас неэффективным. И все же обе стороны несли болезненные потери. В ближнем бою маорийские палицы и копья становились страшным орудием истребления. Длинные веслообразные палицы, вырубленные из самых твердых пород дерева, были универсальны. Держа ее обеими руками за середину, воин мог не только колоть и рубить противника, но и с успехом парировать удары. Не менее грозными в рукопашной были и короткие палицы, искусно выточенные из камня, кости или дерева. В тесноте схватки, когда сражаться длинной палицей и копьем становилось неудобно, воины срывали с поясов серповидные мере или похожие на каменные скрипки котиате, и тогда чуть не каждый удар нес врагу увечье и смерть.

…Тауранги закончил свой спуск по осыпи, когда бой у подножия был в разгаре. Около двухсот воинов передового отряда ваикато и примерно столько же нгати, с яростным воем бросившиеся стена на стену, были охвачены единственным желанием — убивать. Ослепленные ненавистью, пьяные от запаха крови, они дробили друг другу кости, протыкали животы и сокрушали ребра. Будто спицы раскрученного колеса, мелькали над головами заостренные палки, словно тыквы, лопались под ударами пузатых дубинок человеческие черепа. Вопли радости и торжества, крики отчаяния и боли, стоны раненых, завывания, визг, рычание, стук и скрежет ударов дерева о дерево и камня о кость составляли жуткую музыку этого боя.

Но Тауранги был настоящий маори, и война не казалась ему ни отвратительной, ни ужасной. Картина, открывшаяся его взгляду, вызвала в его душе именно те чувства, какие и должна была пробудить. Гневная радость зажглась в его глазах, сердце нетерпеливо заколотилось. Он поднял ружье, разрядил его выстрелом в небо и, подняв приклад над головой, без колебаний бросился в гущу схватки.

Через минуту он уже ничем не отличался от остальных участников побоища. В руке сына вождя мелькала окровавленная палица, лицо искривила свирепая гримаса. Ту, всесильный и злобный бог войны, приказал ему убивать!

Несмотря на внезапность нападения, воинам Раупахи не удалось обратить в бегство передовой отряд ваикато. Замешательство атакованных длилось считанные минуты. Стоило им убедиться, что войско нгати немногочисленно и что кустарник опустел, они немедля перешли в контрнаступление. К тому же к ним на помощь стали подходить люди из второго хокофиту — того, что на лесной тропе был атакован стрелками Китепоки. Ружейные залпы из папоротниковых зарослей не смутили такого опытного военачальника, каким был Хеухеу-о-Мати. Свой приказ — во что бы то ни стало продолжать движение боевых колонн — он оставил в силе. А чтобы уменьшить потери от прицельного огня, вождь отрядил в глубь леса три десятка вооруженных ружьями воинов, которые вступили в перестрелку с людьми Китепоки и тем самым отвлекли их внимание от военной тропы.

Очень скоро против сильно поредевшего отряда Раупахи стали драться уже два хокофиту. Нгати поспешно отступали. Хеухеу, который наблюдал за боем с большого валуна, готов был торжествовать: еще немного — и противник ударится в панику. И тогда на его плечах ваикато ворвутся в деревню и завершат разгром. Но радовался вождь преждевременно: Раупаха перехитрил его. Сотня воинов, которых повел в обход одноглазый Тамарепо, ударила в тыл так дружно, что паника началась в рядах ваикато. Из преследователей они тотчас же превратились в преследуемых, ибо воины Раупахи прекратили отступление и с удесятеренной яростью накинулись на зажатого в тиски врага.

И тут произошло нечто весьма характерное для междоусобных маорийских войн. Когда до победы нгати оставалось полшага, обливаясь кровью, упал Раупаха. Вождь племени, как принято у маори, сражался в передних рядах, его голос, его храбрость и мужество воодушевляли воинов. И стоило Раупахе, не успевшему отразить удар, рухнуть на землю, вопль ужаса и отчаяния — «Убили вождя!» — заставил нгати дрогнуть. Извечно вождь был для маори знаменем, за которым они шли на смерть. Но знамя было повержено, и отряд, как обезглавленное тело, перестал жить. Отряда фактически не стало. Теперь это была растерянная толпа, суеверно убежденная в неминуемой гибели.

К счастью для племени Тауранги, воины, которыми предводительствовал кривой Тамарепо, не могли знать о том, что случилось с Раупахой. Они продолжали наседать на ваикато с прежней энергией, мешая им обрушиться всеми силами на бегущее войско нгати. Отвлекая от себя чуть не половину людей Хеухеу, воины одноглазого не подозревали, насколько безвыходным становится их положение. Они были по-прежнему уверены, что победа близка.

И все-таки, как бы отчаянно ни сражались храбрецы Тамарепо, они были бы истреблены до последнего воина, если бы опять не случилось непредвиденное.

Когда толпа отступавших нгати докатилась до излучины реки, откуда было рукой подать до деревни, из прибрежных камышей показалось несколько человек в мохнатых плащах. Видно было, что люди эти спешат: они не шли, а бежали, хотя бежать по кочковатому лугу было очень трудно.

Увидев, что навстречу бегут охваченные паникой воины, люди в плащах остановились и устроили короткое совещание. Затем один из них вышел на несколько шагов вперед и, воздев руки к небу, замер как изваяние.

— Те Нгаро! — с радостным изумлением закричал щуплый воин, останавливаясь и хватая за руку товарища.

— Те Нгаро!

— Вождь! Он с нами!

— Великий Те Нгаро вернулся!

Часть воинов, ослепленных и оглушенных паникой, по инерции продолжала бежать, но большинство отступающих уже заметили статную фигуру верховного вождя племени. За спиной надвигались ваикато, их вопли раздавались совсем близко, но люди топтались на месте, не решаясь приблизиться к вождю, который, как это легко было понять, о чем-то разговаривал с богами. Сзади подбегали все новые воины, толпа быстро росла.

По-видимому, Те Нгаро понял, что затягивать беседу с божественными покровителями не стоит: из-за кустов вынырнули десятка два ваикато. Сорвав с пояса маленькую палицу, вождь описал ею круг над головой и бросился вперед. Люди в плащах, до сих пор молчаливо стоявшие за спиной Те Нгаро, последовали за ним.

Воздух огласился воинственными криками, десятки копий и палиц взметнулись над головами. Толпа беглецов опять превратилась в войско, готовое драться до последнего вздоха. Авангард ваикато был мгновенно смят. Яростная контратака ошеломила ваикато, перестроить боевые порядки они не успели. Страх охватил воинов, измученных долгим кровопролитием и поверивших в скорую победу. Видя, что нгати не сломлены, они пали духом, и большинство помышляло лишь о спасении.

Моральный перевес нгати сказался скоро: не прошло и четверти часа, как войско Хеухеу-о-Мати обратилось в бегство…

Их преследовали недолго — до тех пор, пока не стало очевидным, что они не повернут. Зная, как опасна бывает затравленная собака, Те Нгаро решил не рисковать людьми: без того их в этот день погибло слишком много.

Только теперь, когда сражение было окончательно выиграно, вождь вспомнил о сыне. Жив ли Тауранги? Этого не знал никто.

Он очнулся от странного ощущения невесомости своего тела, которое легко и плавно парило над землей. Потом Тауранги понял, что его куда-то несут, но не сделал попытки открыть глаза. Невнятные голоса доносились откуда-то издалека, расслышать слова было невозможно из-за непрерывного звона, заполнявшего мозг. Впрочем, ему неважно было, кто говорит и о чем говорит: лишь бы не исчезла эта удивительная легкость полета.

Тауранги почувствовал, что его осторожно опускают на землю. Резкая боль проткнула затылок, и перед глазами промелькнули какая-то свирепая рожа, раздираемый беззвучным криком рот и длинная, до рукояти окровавленная палица…

Он застонал, и сразу же пелена звона распалась, в уши ворвался обрадованный возглас:

— Вождь! Он жив!

Огромным напряжением воли Тауранги заставил себя открыть глаза. Первым, что он увидел, был с детства знакомый узор татуировки на темной щеке, рассеченной шрамом. Те Нгаро сидел на корточках, хмуро вглядываясь в лицо сына, за его спиной почтительно замерли воины. Среди них он заметил и Раупаху. Голова младшего вождя была обвязана окровавленной тряпкой, под глазом темнела ссадина.

Отец и сын пристально смотрели друг другу в глаза, но лица не выражали ни волнения, ни радости. Потом Те Нгаро распрямился и, не повернув головы, приказал:

— Помогите ему встать.

Борясь с головокружением, Тауранги с помощью двух воинов поднялся на ноги.

Вождь положил ему руку на плечо.

Юноша покачнулся, но воины подхватили его под локти, не дав упасть.

— Ты храбрый воин, Тауранги. Я доволен тобой, — негромко сказал Те Нгаро. Помолчав, добавил: — Дочь Те Иети сказала, что ты хочешь поселить пакеха Хенаре в нашей деревне. Правду ли сказала женщина?

Голова соображала туго, и Тауранги с трудом понял, о чем спрашивает отец. Неужели Хенаре решил стать пакеха-маори?.. Хочет ли он, Тауранги, этого? Конечно, хочет, но… Почему Парирау говорит за него самого?

— Да, великий вождь… — тихо проговорил юноша. — Это правда… Я хочу, чтобы он жил с нами… Но где он?

— Мои люди провожают его к трем холмам, к отцу. Я разрешил ему вернуться к нам через четыре дня… Доволен ты?

— Ты великодушен, о великий вождь, — пробормотал Тауранги. — Пакеха Хенаре наш друг.

От него не укрылось, что Раупаха, который внимательно прислушивался к разговору, усмехнулся. Тауранги стиснул зубы. Жгучая боль опалила затылок, все поплыло перед глазами…

— Отнесите его домой, — глухо, как сквозь одеяло, прозвучал голос отца, и стена нестерпимого звона опять отгородила весь мир от Тауранги.

Если бы не провожатые, Генри вряд ли нашел бы отцовскую ферму — настолько быстро все вокруг утонуло в опустившейся на землю тьме. Деревья, кусты, причудливые груды валунов потеряли очертания и на расстоянии пяти шагов стали неразличимы. Луна лишь украдкой проглядывала сквозь плотную завесу, покрывавшую небо, и тогда на мгновение вверху становились видны тяжелые лохмотья туч, а внизу, на земле, проступали обманчивые силуэты.

Гроза настигла Генри, когда колеблющийся огонек в окне отцовской комнаты желтел уже в сорока — пятидесяти шагах. Но последние ярды стоили многого: в несколько секунд Генри промок до нитки.

Перебравшись через забор, он дохромал до дома и забарабанил в дверь руками и ногами. Стук безнадежно тонул в неистовом шуме грозы. Наконец он догадался постучать в окно. Когда послышался скрежет отпираемого замка, Генри стало казаться, что он пропитан водой и снаружи и изнутри.

Старый Гривс встретил молодого без особого восторга. Генри почудилось, что он был даже несколько разочарован, увидев на пороге сына. Похоже, старик ждал кого-то другого. В этой догадке Генри утвердился, когда, сбросив в передней мокрую одежду и натянув попавшееся под руку тряпье, вошел в гостиную. Табуреты были чинно расставлены у стола, с гвоздей, которыми были утыканы стены, снято все, что всегда заполняло гостиную, — поношенная одежда, бракованные овчины, уздечки, давно не стреляющие ружья и прочий ненужный скарб. Выкидывать хлам Сайрусу Гривсу было жалко, но и в кладовых держать его не хотелось: там хранились только добротные вещи. Сегодня все враз исчезло, стены выглядели непривычно голыми. Неспроста это было: отец определенно ждал важных гостей.

Поймав удивленный взгляд сына, Сайрус поспешил первым начать наступление. Подбоченясь, он сел на табурет и закачал головой:

— Это что же такое, сынок, это же беспутство — и только, не так разве, а? Ни в грош отца не ставишь, ни в грош, стыдно! Я терзаюсь, сердце изболелось — все, мол, пропал сыночек мой дорогой, а он, понимаешь ли…

Генри с усмешкой наблюдал за отцом, который то всплескивал руками, то воздевал их к небу, ни на секунду не прекращая лицемерной болтовни. Пора было кончать с этим шутовством.

— Сайрус Гривс, — спокойно произнес Генри, рассекая цепь длинных, как итальянские макароны, отцовских фраз. — А ведь вы просчитались. Оба — и вы, и досточтимый мистер Типпот.

Старик с недоумением уставился на сына.

— Что? Ты о чем говоришь-то? — бормотнул он.

Генри, упиваясь, растянул томительную паузу.

— Я хочу сообщить вам, сэр, — продолжал он, — что ваикато разбиты войском Те Нгаро. Разбиты и бегут.

— Куда… бегут? — тупо переспросил Сайрус Гривс.

Нелепость вопроса развеселила Генри.

— Не все ли равно куда? — фыркнул он. — Важно, что бегут. А сколько их побито — ужас!..

Смысл услышанного наконец дошел до сознания старика. Лицо его стало пепельно-серым, полоска рта жалобно искривилась. Он вскочил с табурета и суетливо заметался по комнате, будто в поисках чрезвычайно нужной ему в эту минуту вещи.

— Ехать… Поздно будет утром, поздно… — шептал он, бессмысленно колеся по комнате и продолжая обшаривать ее испуганно бегающими глазками.

Внезапно он остановился, сжал рукой левую сторону груди и, зажмурившись, медленно опустился на лавку.

— Сынок, — услышал Генри его прерывистый шепот. — Сынок… Я виноват… Ошибся… Надо бежать… Ло… Лошадей…

Генри с испугом и жалостью смотрел на отца. Старый Гривс не притворялся: ему было по-настоящему худо.

Генри, схватив высокую кружку, подбежал к столу и плеснул в нее из бутылки ячменного пива. Старик сделал глоток, вздохнул и жадно допил до дна. Зубы его постукивали о глину.

— Успокойся… — Генри принял кружку из трясущихся пальцев. — Нгати нас нетронут. Сын вождя — мой друг. И сам Те Нгаро звал меня в гости, как друга… Успокойся… Я говорю правду.

Но приступ смертельного страха, только что пережитого Гривсом-старшим, видимо, не мог пройти бесследно: старика продолжало бить как в лихорадке. Поверил ли он сыну или нет — сказать трудно: за вечер он больше не проронил ни слова. Апатия овладела им. Подчиняясь настоянию Генри, он лег в постель и закрыл глаза.

На всякий случай Генри устроился рядом, бросив на лавку вместо матраца широченный отцовский плащ и сунув под голову овчину. Довольно долго он лежал, прислушиваясь в темноте к монотонной скороговорке дождя и перебирая в памяти события бурного дня. Засыпая, подумал о том, что завтра непременнно отыщет Тауранги. Независимо от того, жив он или убит…

Три дня, которые провел в Окленде Сайрус Гривс, оказались для него потерянным временем. К удивлению сына, старый колонист ни разу не вспомнил о больном сердце. Визит к лекарю не состоялся, потому что у Сайруса Гривса в Окленде были дела, на его взгляд, куда более важные, чем разговоры о микстурах и порошках. После неудачной сделки с ваикато Гривс-старший твердо решил продать за приличную цену ферму, свои триста акров земли и перебраться в Окленд. Здесь, под сенью британского флага, он мог бы стать хозяином популярной в городе таверны «Веселый китобой». Хозяин ее, мистер Марчисон, заболев тяжелой формой ностальгии, а может, просто накопив сумму, достаточную для безбедного существования на берегах милой Англии, намеревался с первым же судном отбыть на родину.

Увы, найти охотника переселиться в лесную глушь было не так легко, как могло показаться. Тревожные слухи о вооруженных стычках с маорийскими племенами на севере острова, в районе Корорареки, заставляли горожан поеживаться при мысли о фермерском одиночестве. Хотя в Окленде население не насчитывало и трех тысяч, жить здесь, конечно же, было куда безопасней. Правда, Сайрусу попадались и смельчаки, но они предлагали за ферму сущие гроши либо вообще ничего не могли предложить, разве что долговые расписки.

Оставалось продать земли Новозеландской компании. Это означало, что Сайрус Гривс получил бы за ферму что-нибудь около трети ее стоимости. Но даже страх перед Те Нгаро не мог заставить старого фермера пойти на такую сделку.

Пока отец рыскал в поисках покупателя, Генри убивал время, бесцельно болтаясь по улицам Окленда. По европейским понятиям, молодую столицу Новой Зеландии городом можно было бы назвать только из вежливости. На самом же деле это был грязный поселок, почти сплошь состоявший из бревенчатых одноэтажных домиков и времянок, сколоченных из неотесанных досок. На широких улицах Окленда росла трава, и даже на самой главной паслись козы. Правда, центральная магистраль города отличалась от остальных: ее украшением были пять двухэтажных зданий, тоже деревянных, но построенных с большей старательностью, чем остальные. В трех размещались правительственные учреждения — резиденция губернатора, канцелярии колониального секретаря и генерального прокурора. Четвертый дом занимала Новозеландская компания, а в пятом жили холостые чиновники. В первый же вечер, проходя мимо него, Генри услышал звон разбитого стекла, пьяные крики, брань, а потом и пистолетные выстрелы. Очевидно, слуги ее величества не очень-то скучали.

Впрочем, для Окленда пьяные скандалы были нормой жизни. Народ здесь обитал беспокойный и разношерстный. И если по вечерам дебоширами становились даже чиновники королевы, то многого ли можно было требовать от сброда, который с утра до глубокой ночи бражничал за столиками «Веселого китобоя»? Мистер Марчисон, любезно предоставивший Гривсам комнатку в таверне, сразу же предупредил их о возможности инцидентов с подвыпившими посетителями и посоветовал в случае чего обращаться за помощью к Чайлду-Засоне. Человек, которого звали так, представлял собой огромную, почти бесформенную груду мяса, обладавшую тем не менее достаточным проворством и силой, чтобы схватить за шиворот и выбросить за дверь, как котенка, дюжего гарпунера. Выражение сонного безразличия ко всему на свете, казалось, застыло на его луноподобном лице раз и навсегда, и за все три дня пребывания в таверне Генри так и не удалось уловить проблеск мысли в заплывших глазках телохранителя мистера Марчисона.

«Веселый китобой» не пользовался в Окленде доброй славой. Солидные горожане редко появлялись в нем, предпочитая коротать вечера в более спокойном «Фрегате» или совсем уж респектабельном «Герое Ватерлоо». Но мистера Марчисона не очень огорчало отсутствие почтенной публики. Он знал, что бесшабашные китобои и привычные к постоянному риску спекулянты оружием оставят в его кабаке больше звонких гиней, нежели экономные чиновники или знающие цену каждому шиллингу землевладельцы. Двери «Веселого китобоя» были гостеприимно открыты для любого авантюриста, лишь бы у него звенело в кармане. Оттого по вечерам здесь собиралось общество, которое сделало бы честь и знаменитой Ньюгетской тюрьме.

Прислушиваясь к пьяной болтовне посетителей таверны и наблюдая их оргии, Генри невольно сравнивал своих соотечественников с теми, кого они презрительно называли «грязными туземцами» и «дикарями». Сравнение было слишком невыгодным, и он еще больше утвердился в своем намерении поселиться на время среди маори. Решение это он принял, когда прощался с Парирау, хотя подобные мысли приходили ему и раньше. Еще в Манчестере, задумываясь над своим миссионерским будущим, он осознавал, насколько благородным делом могло бы стать открытие дикарям истины, которая зиждется на человеколюбии и добре. Сейчас, познакомившись с маори ближе, он утверждался в мысли, что свирепые туземцы чисты и наивны, как дети, и что варварские нравы — не вина их, а беда. Идея перевернуть их внутренний мир все сильнее нравилась Генри. Да и честолюбие нашептывало, что среди них он недолго будет в тени.

Но в последний день пребывания Гривсов в столице губернаторства произошло событие, которое чуть было на корню не погубило замыслы Генри. Разгуливая по Окленду и размышляя на излюбленную свою тему, Генри сам того не заметил, как миновал городскую черту и вышел к устью бурливой Ваитематы. Очутившись на берегу чрезвычайно широкой в этих местах реки, вторгшей свои мутные, почти опаловые воды в зеленоватую гладь бухты, Гривс-младший невольно отвлекся от возвышенных материй и, словно прозрев, принялся с восхищением рассматривать великолепную панораму, открывшуюся перед ним. Городишко с его убогими домиками и сиротливыми башнями военных фортов казался безобразным карликом, взятым в окружение войском остроголовых, плечистых великанов. Десятки потухших вулканов, выглядывающих из воды, и других, уходящих головами к тучам, разглядывали жалкий человеческий муравейник, и Генри чудилось, что это сама страна Аотеароа глядит на горстку пришельцев, дерзнувших посягнуть на ее свободу и покой.

Да, это была внушительная картина. И хотя Генри, блуждая по Окленду, и раньше обращал внимание на срезанные вулканические конусы, торчавшие за городом всюду, куда ни взгляни, сейчас они предстали перед ним в ином свете. И даже примелькавшийся в эти дни овальный массив вулкана Рангитото казался отсюда недобрым чудовищем, улегшимся в море, чтобы отрезать чужакам пути к бегству.

Прогулка по окрестностям Окленда тягостно подействовала на Генри. И ничтожным казался он сам себе, когда в сумерках брел по городу, направляясь к «Веселому китобою». И все вокруг — дома, заборы, почтовые фургоны — воспринималось иначе, чем всегда, приземленней и мизерней.

В таверне Генри застал знакомую картину. Почти все столики были заняты, у стойки зычно горланила компания моряков, а у входа, обнявшись, спали на полу двое грязных бродяг. Клубы табачного дыма, растекающиеся у потолка, звон посуды, взрывы хохота вперемежку с проклятиями — все это уже не казалось Генри необычным: за три дня он успел притерпеться к атмосфере безудержного разгула, царящей в «Веселом китобое». Узнав у буфетчика, что отец не вернулся, юноша по-свойски прошел на кухню, взял там кружку пива, миску тушеной баранины, хлеба и сыра и вернулся в зал. Отыскав в углу свободный столик, Генри принялся с усердием уничтожать свой нехитрый ужин. Он успел уже расправиться с мясом и принимался за сыр, когда к нему подсел рыжеволосый парень с открытым, очень привлекательным лицом, которое несколько портил ярко-розовый шрам на подбородке. Поставив на стол четыре глиняные кружки с имбирным пивом, он весело подмигнул Генри:

— Что, малыш, взял овечку на абордаж?

И, медленно запрокидывая голову, одним длинным глотком высосал чуть ли не пинту пива.

Гривс-младший ничуть не обиделся на «малыша». Почему-то он сразу проникся симпатией к этому здоровяку, и, когда тот лихо грохнул дном кружки по столу, Генри, в свою очередь, спросил, улыбнувшись:

— Пожар заливаем?

— Бесполезно, — засмеялся рыжеволосый, и стало видно, что у него не хватает двух передних зубов. — Целое море выпил, а все горит… — Он с удовольствием хлопнул себя по животу ладонью, на тыльной стороне которой был грубо вытатуирован трехмачтовый фрегат, и, поймав любопытный взгляд Генри, пояснил: — «Звезда Уэльса». Не слышал о таком? Жаль. Года три назад лучшего парусника не было во всей Англии. А прошлой весной в рыбье царство нырнул, бедняга. Вместе с командой — вот как! — Грустно покрутив головой, он отхлебнул из второй кружки и сощурился: — Меня зовут Джонни Рэнд. Только я уже не матрос. Ты мне нравишься, малыш, тебе одному и скажу по секрету. Я теперь… — Он сделал страшные глаза и прошептал: — Зо-ло-то-ис-ка-тель… -И расхохотался, чрезвычайно довольный шуткой.

Смех его был настолько заразительный, что, не выдержав, прыснул и Генри.

Джонни быстро осушил вторую кружку и продолжал, озорно поблескивая синими глазами:

— Нет, а правда — почему бы мне и не стать золотоискателем? Знаешь, есть такая Бухта Убийц на Южном острове? Не знаешь? Так знай: там, говорят, столько золота… Копнешь раз-другой — и богач. Не то что матросские гроши — только на пиво и хватает… А заведется у меня золотишко, тогда можно будет…

Как распорядился бы золотом Джонни Рэнд, Генри так и не узнал. Рассуждения разбитного матроса были прерваны ревом, раздавшимся за одним из столиков по соседству. Обернувшись, Генри и Рэнд увидели однорукого, заросшего щетиной верзилу, который бил себя култышкой в грудь и орал в лицо подвыпившему моряку с бакенбардами цвета перца с солью.

— Мне шкура дороже, дьявол тебя побери! — орал калека. — Ты сам поживи, сам!

Моряк что-то буркнул в ответ, отчего однорукий рассвирепел еще сильнее.

— Ты болван, Хоусли, сотню раз болван! — взвизгнул он. — Да они через год перережут всех нас, как паршивых кроликов. Клянусь бренди! Если бы ты знал этих обезьян, как их знаю я, ты бы…

Звон разбитой посуды, которую калека, ораторствуя, сбросил со стола, сбил его с мысли. Он тупо взглянул на пол, залитый пивом и бренди, затем опять поднял налитые кровью глаза на невозмутимого моряка и хотел было продолжать, но в этот момент могучая лапа Чайлда-Засони подняла его в воздух. Встряхнув крикуна так, что воротник засаленной куртки угрожающе затрещал, апатичный великан швырнул однорукого на стул и медленно поплыл к своему месту у двери. Зал взорвался раскатом пьяного хохота.

— Тошно смотреть на этих трусов, — поворачиваясь к Генри, с презрением сказал Джонни. — У таких при виде туземца животы слабеют. На войне помешались, болваны.

— А разве война… не грозит? — осторожно осведомился Генри. — Я слышал, что они недавно устраивали маневры.

— Фу! — Джонни наморщил нос и поболтал в воздухе кистью. — Какие там маневры!.. Я все своими глазами видел — у самого Окленда дело было. Повизжали, помахали ружьями, свою хаку дурацкую с высунутыми языками поплясали — и разошлись. Подумаешь!..

— И много их было?

— Тысячи полторы, не больше… — В голосе Джонни звучало пренебрежение.

Генри кивнул и задумался. Он вспомнил недавнее сражение ваикато с нгати и про себя отметил, что Джонни, пожалуй, недооценивает опасность. Полторы тысячи вооруженных маорийцев вовсе не пустяк. И военные игры в предместьях столицы губернаторства они, видимо, проводили неспроста.

— Проснись, малыш, — раздался над ухом голос Джонни. — Тебя, что ли, зовут? Вон там, у окна…

Генри поднял голову, безучастно скользнул взглядом по залу. И точно от болезненного укола вздрогнул.

За столиком у окна он увидел сморщенное ухмылкой личико. Это был Типпот. Убедившись, что Генри заметил его, маленький переводчик еще энергичнее замахал рукой;

Его жестикуляция была недвусмысленной: Типпот подзывал его к себе.

«Не пойду, — мелькнуло в голове у Генри, но тотчас же он изменил решение: — Нет, надо подойти. Пусть не думает, что боюсь».

— Извините… Я сейчас, — пробормотал Генри и кивнул в сторону окна.

— Ну-ну… Дружок? — понимающе подмигнул Джонни, принимаясь за очередную кружку.

— Так… Один знакомый, — вяло ответил Генри и, отодвинув тяжеленный, будто из железа откованный, табурет, двинулся через зал.

За столиком Типпота сидели еще двое: похожий на торговца толстяк с розовыми щеками и золотистыми колечками бороды и сутулый джентльмен с неподвижными птичьими глазами. В то время как Типпот вертелся и чуть ли не подпрыгивал, не скрывая удовольствия, его соседи смотрели на приближающегося Генри с неприязнью и холодным любопытством.

— Какая встреча! — верещал Типпот, потирая руки и обшаривая глазками Генри с ног до головы. — Вот уж сюрприз так сюрприз! Не ждал я, ей-богу, не ждал, что так скоро мне придется увидеть вас, дорогой мистер Гривс!

Даже не взглянув на стул, услужливо подвинутый маленьким переводчиком, Генри отрывисто спросил:

— Что вам… угодно?

Генри не мог справиться с волнением, которое овладевало им. Он инстинктивно чувствовал, что сейчас должно произойти нечто скверное.

— Присядьте, сэр, — скрипуче произнес сутулый джентльмен. Его немигающие желтые глаза смотрели и на Генри и в то же время куда-то за его спину.

Генри подчинился.

— От мистера Типпота, — ровным, без интонации тоном продолжал сутулый, — мы знаем всю историю ваших с ним взаимоотношений. Ваша вина неоспорима, сэр. Надеюсь, вы и сами понимаете это?

Генри пожал плечами.

— Нет, вы посмотрите! — желчно воскликнул Типпот. — Он еще смеет пожимать плечами! Это же…

— Затихни, Типпот, — грубо оборвал его круглолицый бородач.

Переводчик с возмущением покрутил головой, но послушался. Его маленькие, как у ребенка, пальчики нервно забарабанили по столу.

Гримаса недовольства покривила обтянутое сухой кожей лицо сутулого. Видно, он не привык, чтобы его перебивали. Выдержав паузу, он все так же бесстрастно закончил:

— Вчера мы узнали о разгроме Хеухеу и догадались, что без вас тут не обошлось. И поскольку ваша преступная болтливость нанесла ущерб коммерческим интересам нашего компаньона мистера Типпота, мы вправе требовать от вас компенсации. Не так ли, мистер Этби? Мистер Типпот?

Румяный толстяк важно кивнул, Типпот всплеснул ручками: еще бы!

— Н-не понимаю, — пробормотал Генри. — Чего вы от меня хотите? И кто вы такие?! Я не желаю разговаривать с вами!

Голос его сорвался. Он рывком встал и хотел было повернуться, чтобы уйти, но коротенькие пальцы бородача сдавили его локоть. Пришлось снова опуститься на стул.

— Не кипятись, щенок, — процедил Этби сквозь зубы. — Все равно не отвертишься, не такие мы олухи, чтобы свое упустить. Ты будешь нашим посредником, слышишь?!

— Посредником?

— Да, да, посредником, — забегал глазками Типпот. — Ты договоришься с Те Нгаро… Я знаю, тебе они теперь верят…

— О чем договорюсь? — сердито переспросил юноша, начиная догадываться, что именно скажет сейчас Типпот.

— Не притворяйся, парень, — горячо зашептал Типпот, наклоняясь к самому уху Генри и обнимая юношу за плечи. — Насчет товара, да, да… Ты ведь понимаешь, о каком товаре я говорю? Ты ведь умница, Генри Гривс, ты ведь ужасно смышленый парень…

«О господи!.. — с тоской и отвращением подумал Генри. — Опять эти головы, головы, головы!.. Когда же я смогу забыть о них?!»

Оттолкнув от себя Типпота, он встал.

— Убирайтесь вы все к дьяволу! Черви могильные, вот вы кто!..

— Берегись! — воскликнул Типпот. — Ты в наших руках, Генри Гривс. Предупреждаю, если не согласишься, мы не будем церемо…

Нервы юноши сдали. Схватив пивную кружку, он с наслаждением выплеснул ее содержимое в искаженное злобой лицо переводчика.

— Апп… — Типпот захлебнулся, вытянул вперед обе руки и хотел было кинуться на Генри, но розовощекий бородач Этби удержал его.

— Зачем же своими руками? — холодно проскрипел сутулый джентльмен и поднялся с места. Ноздри его приплюснутого носа раздувались.

— Джентльмены! — громко выкрикнул он, обводя напряженными птичьими глазками зал и указывая на Генри пальцем. — Этот юный прохвост — лазутчик дикарей, врагов короны! Чтобы услужить им, он предал родного отца! Бейте предателя, джентльмены!

Хотя он кричал, чуть не надрывая голос, в таверне мало кто услышал его — слишком уж шумно вела себя многолюдная компания вернувшихся из плавания китобоев. Однако, уловив призыв кого-то бить, из-за соседних столиков охотно поднимались несколько человек.

Генри затравленно озирался. Положение было безвыходным.

Кто-то с силой ударил его по шее. Не устояв, он лицом упал на усеянный объедками стол. Попытку встать пресек второй увесистый удар — нанес его толстый Этби.

Раздался пронзительный, прямо-таки заячий крик Типпота, и что-то мягко шлепнулось под стол. Поднимая голову, Генри увидел, что и Этби вдруг рухнул на спину. Брызнули глиняными осколками пивные кружки, попадали стулья.

— А ну, кто еще хочет тронуть малыша? — услышал Генри знакомый голос.

Джонни Рэнд!

Медноволосый атлет, втянув голову в плечи и сжав пудовые кулаки, стоял в двух шагах от него. Синие глаза Джонни щурились, губы сжались в нитку.

Побледнев, сутулый джентльмен пятился от Рэнд а.

— Он… предатель! — тыча в Генри дрожащей рукой, кричал он. — С маорийцами…

— Защитник нашелся! — недовольно бросил кто-то из толпы, окружившей столик. — Сосунка утопить мало!..

Джонни повернул голову на голос.

— Вранье! — отрезал он. — Я знаю малыша, против своих он не пойдет! Ишь возвели на тебя, малыш!..

Джонни крепко обхватил Генри за плечи и, раздвинув плечом толпу, двинулся вместе с юношей в свой угол. Их провожали молчанием: видно, бицепсы Рэнда произвели должное впечатление.

Они снова уселись друг против друга.

— Сейчас тебе лучше уйти, — поднося кружку к губам, сказал Рэнд. — Не верю я, чтобы эти типы угомонились.

— Спасибо, — тихо проговорил Генри. — Я ухожу…

— Погоди! — Джонни пристально посмотрел на юношу и задумался. — Ведь все это вранье, да? Ты ведь не мог… с дикими?..

Кровь бросилась в лицо Генри Гривсу.

— Конечно… Чтобы я… — выдавил он, стараясь не смотреть на Рэнда.

— Ну, то-то… — с облегчением кивнул Джонни. — Ладно, давай лапу. Фу, черт, как зовут-то тебя? До сих пор не знаю.

— Генри Гривс, — не поднимая глаз, произнес юноша. Сдавив твердую ладонь, он повернулся и пошел к двери, которая вела в жилые комнаты «Веселого китобоя».

Собачья грызня за стеной хижины становилась все яростней, и Генри понял, что спать больше не придется. Желтая полоска, падающая из прорези окна, уже спустилась со стены на глинобитный пол. Это означало, что утро наступило давно и что Генри Гривс опять нарушил свой зарок: вставать, как вся деревня, с первыми лучами солнца.

Сбросив одеяло, Генри вскочил с циновки и поднял валявшийся у бревенчатой стены камень — обломок старого топора. Быстро пересек хижину, перешагнул высокий порог и боком выбрался наружу. Свернув за угол, он с удовольствием запустил камнем в противную остроухую собачонку, которая рвала кость у огрызавшегося пса. Собаки кинулись в стороны, а Генри потянулся и зевнул.

— Хаэре маи, Хенаре!

Генри тряхнул головой и обернулся.

— Хаэре маи, Катау, — с улыбкой отозвался он.

Но молоденькая женщина в пестрой юбочке, на секунду оторвавшаяся от плетения циновки, чтобы поздороваться с маори-пакеха, не смотрела в его сторону. Ее темные, припухшие в суставах пальцы ловко перебирали полоски льна, которые спускались с веревки, натянутой меж двумя жердями. На коленях у женщины сидел голый малыш, трехлетний сын Катау и Те Репо — воина, погибшего полтора месяца назад в битве с ваикато. Хижина Те Репо — ближайшая к той, где живет желтоволосый друг Тауранги, и по ночам Генри иногда слышит приглушенный плач и причитания молодой вдовы.

Пятая неделя пошла с того дня, как Гривс-младший поселился среди нгати. Пятая неделя — уже месяц, а Генри до сих пор не покидает ощущение неправдоподобности всего, что он видит, слышит и, больше того, — что делает сам. Мир маори, казавшийся со стороны таинственным и романтичным, вблизи оказался грубее, скучнее и проще. Но странное дело, эта обыденная проза и была недоступна пониманию.

Например, он никак не мог разобраться в том, были ли маорийцы свободными и равноправными хозяевами своих земель и богатств?

С одной стороны, выходило, что были. Генри своими глазами видел, как все взрослое население, включая и семьи вождей, расчищало под будущие угодья участок, поросший кустарником и старыми соснами. Сотни людей — и Генри был в их числе — валили деревья, рубили и жгли сучья, словом, трудились сообща, в поте лица отвоевывая у леса землю для всего племени. А потом поле было поделено между всеми одиннадцатью фанау — многолюдными группами родственников, которые жили по соседству друг с другом. Осенью члены фанау сообща уберут урожай и справедливо поделят его.

Генри слышал от Тауранги, что после сезона войн все племя будет плести новую общинную сеть. С нею нгати выйдут на морской промысел, ибо рыбы в реке в последние годы стало меньше.

И земля, и большая сеть, и три военные лодки — каждая на шестьдесят гребцов — принадлежали всему племени. И даже всесильный Те Нгаро не смел распоряжаться ими, не спросив согласия у народа.

Поражало и другое: насколько охотно и бескорыстно нгати помогали на тяжелых работах своим родственникам, друзьям и соседям. Это считалось у них делом обычным, ибо каждый маориец знал, что в любую минуту такая же поддержка будет оказана и ему.

Да, как будто очень многое в их жизни было идеальным: свободные люди работали на общей земле, помогали друг другу и на равных пользовались плодами своего труда.

И все же Генри не смог бы, даже с оговорками, назвать маорийскую деревню миром справедливости. И здесь люди жили не одинаково: были и богачи и бедняки, были всесильные и были бесправные. Резные амбары вождей ломились от запасов кумары, рыбы и сушеного папоротника. У них никогда не переводилось свиное и собачье мясо. Только вожди имели право есть консервированную в жиру птицу. Вожди получали от всех семей и всех фанау щедрые подарки — первые плоды урожая, лучшую рыбу из улова, самую вкусную часть свиной тушки.

У вождей — благородных арики — было по нескольку жен, которые исправно работали на участках мужа. Генри подметил, что дружеская взаимопомощь при обработке земли касалась главным образом тех нгати, чьи участки соседствовали с наделами вождей. Взаимопомощь? Генри что-то не видел, чтобы кто-либо из арики помог простому воину посадить хотя бы клубень кумары. Зато на полях вождей всегда бронзовели спины бескорыстных помощников.

Но особенно несправедливой и бесчеловечной казалась Генри Гривсу система многочисленных запретов — табу, или, в произношении маорийцев, тапу.

Генри и раньше слышал о древнем обычае табу, принятом в Океании, но он не представлял, как жестоко калечит людям жизнь этот обычай.

Правда, страдали от священных запретов опять-таки не все. Аристократия племени, благородные арики, должны были, по мнению Генри, считать обычай табу чем-то вроде манны небесной, ниспосланной щедрым богом Тане. Ведь они — и только они — имели право накладывать запреты. Простые люди не имели такой магической силы.

«Табу!» — говорил вождь, указывая на чью-либо красивую циновку или на корзину с рыбой, и с этого мгновения никто из смертных не вправе был прикоснуться к вещам, на которые пал священный запрет. Никто, кроме, разумеется, самого вождя. Табу становилось все, до чего дотрагивалась его божественная рука. Даже чужой дом, куда он ходил, тотчас переставал быть собственностью прежнего хозяина и причислялся к имуществу вождя. Вот отчего великий Те Нгаро никогда не заходил в хижины и старался поменьше соприкасаться со своими приближенными. И если в первые дни Генри объяснял поведение вождя непомерной гордостью, то позже он оценил деликатную осмотрительность Те Нгаро — человека, который сам по себе был настолько священной личностью, что даже пища не должна была касаться его рук. Однажды Генри подсмотрел, как младшая жена Те Нгаро кормила своего властелина с помощью двузубой вилки, причем вождь в это время прятал руки за спиной.

Сталкиваясь с табу на каждом шагу, маорийцы не допускали и мысли о нарушении священного запрета. Они знали, что кара богов будет незамедлительной. И всякий нгати скорее согласился бы разорвать себя на куски, чем умышленно осквернить древний закон.

Вот что рассказал Генри Гривсу старик Те Иети, отец Парирау. Около года назад Те Нгаро охотился с воинами на одичавших свиней неподалеку от деревни. Когда великий вождь проголодался, он приказал рабам накормить его вареной кумарой и сушеной рыбой. Появление отбившейся от стада свиньи прервало завтрак, и несколько клубней сладкого картофеля остались несъеденными. Их обнаружил несколькими часами позже тощий верзила Тикетике, который возвращался из леса с корзиной папоротниковых корней. Увидев на траве кумару, Тикетике, недолго думая, съел ее и только на следующий день узнал, что стал нарушителем строжайшего табу. Потрясенный, он пришел в свою хижину, лег на пол и уже больше не вставал. Через три дня он умер. Сознание неизгладимой вины убило его.

Вот какую страшную силу дали боги благородным арики. И простой народ, постоянно помня об этом, не мог не испытывать чувства неуверенности в себе. Одно слово вождя могло превратить уважаемого воина в последнего нищего, в зависимого от вождя полураба, каким был, например, отец Парирау.

Так что нетрудно понять причины путаницы в мыслях Генри, пытавшегося определить свое отношение к жизненному укладу нгати. Хорошее и дурное переплеталось здесь так туго и причудливо, что правильней всего было воздерживаться от оценок и безоговорочно принимать жизнь маорийцев, какой бы она ни была. Только тогда можно было надеяться стать настоящим пакеха-маори, своим человеком для нгати. Эта цель была вполне достижимой. На протяжении двух последних десятилетий немало европейцев изменило цивилизованному миру и поселилось среди аборигенов Новой Зеландии, приняв образ жизни и обычаи приютившего их племени. Некоторые из них женились на дочерях арики и становились главными советниками вождей, особенно в вопросах торговли с колонистами. У влиятельных пакеха-маори были свои рабы, земельные угодья и большие дома, украшенные резьбой.

В своих мечтах Генри был далек от этих соблазнов. Его не привлекала возможность стать хозяином амбаров с кумарой или мужем трех, а то и четырех знатных девушек племени. Он вовсе не был уверен, что сможет прожить среди маори всю жизнь. Но за время, которое ему суждено провести в деревне Тауранги и Парирау, Генри хотел успеть многое. Чему именно он научит маори, представлялось смутно. Ему казалось, что самое главное — помочь им задуматься над своей жизнью. Тогда они сами поймут, что бесконечные убийства, жестокость, рабство — плохо, а доброта, человечность, равенство — хорошо. Они должны это понять, потому что души их не развращены ни извечной погоней за золотом, ни ханжеством, ни лицемерием — всем, что ненавидел Генри в мире, где он родился и вырос.

Однако месяц, проведенный у нгати, показал, что перевоспитывать маорийцев — занятие не из простых. Купленное в Окленде Евангелие на языке маори и самодельный англо-маорийский словарик помогали мало. Генри сразу же натолкнулся на стену глухого недоумения. Маорийцы вежливо выслушивали все, что им пытался внушить желтоволосый пакеха, и равнодушно расходились, не задав ни одного вопроса.

Как говорится, корм был не в коня. Генри решил изменить тактику и начать с малого. Он предложил Те Нгаро свои услуги в обучении молодежи английскому языку и маорийской грамоте. Вождь согласился. В программу школы для знатных юношей были введены уроки языка пакеха и недавно изобретенной миссионерами маорийской письменности. Отныне Генри. Гривс стал называться тохунга, то есть мастером, и наряду с татуировщиком, главным лодочником, а также строителем домов и резчиками по дереву получил право на особые привилегии, которыми пользовались наиболее искусные ремесленники племени. Тохунга могли не работать на общественных полях, им разрешалось брать двух жен и иметь собственных рабов.

Разумеется, эти льготы были Генри Гривсу ни к чему. Но знаки уважения, которые оказывали ему теперь нгати, были приятны. Генри понимал, что авторитет поможет ему повлиять на этих людей.

Впрочем, уронить авторитет, как известно, гораздо легче, чем завоевать. Генри знал, как придирчиво приглядываются жители деревни к каждому его шагу, и старался во всем педантично следовать обычаям нгати. А сегодня он снова проспал, и это может вызвать кое у кого пренебрежительные усмешки. Правда, сейчас это было не так важно — в деревне остались женщины да старики, воины же во главе с Те Нгаро неделю назад ушли в поход на ваикато. Их возвращения ждали со дня на день, а пока полновластным хозяином был не оправившийся от ран Раупаха. Злопамятный вождь продолжал коситься на желтоволосого пакеха, считая его чужаком.

Настроение Генри было испорчено: просыпать не стоило. Вздохнув, он еще раз посмотрел на склонившуюся над прядями льна женщину и поплелся к ручью.

Умывшись и позавтракав холодной кумарой — по маорийскому обычаю, есть пришлось прямо на улице, — он подвесил корзинку с остатками пищи на сук и с неохотой накинул на плечи мохнатый плащ из шкурок киви. Плащ ему подарил Тауранги, обрадованный возвышением друга. Жаркое утро не располагало к такой одежде, но Генри был тохунга, и выбирать не приходилось. Узелок с рубашкой, брюками и башмаками, а также шляпу и отцовскую куртку Генри держал в хижине подвешенными к потолку, чтобы предохранить от сырости. Раздаривать одежду воинам ему рассоветовал Тауранги. Да и сам Генри при здравом размышлении пришел к выводу, что европейский костюм еще пригодится. Мало ли что может случиться.

Сегодняшний урок не представлял интереса — почти все ученики ушли громить ваикато. Десяток юнцов — ради них вот уже неделю облачается Генри в свой не по погоде теплый плащ. С наступлением весны вечерние занятия в школе закончились; Ее выпускники выдержали обряд посвящения в воины и влились в ряды боевых отрядов Те Нгаро, продолжая тем не менее по утрам заниматься с Хенаре. И хотя после многомесячной зубрежки их головы были туго набиты десятками мифов и легенд, учились они старательно. Генри с нетерпением ждал возвращения войска.

Подойдя к обсаженному резными столбами зданию школы, Генри удивился тишине. Похоже, школа была пуста. Сунув голову под дверную циновку, Генри убедился в этом.

Что-то произошло. Но что?

— Иди сюда! — позвал Генри пожилую женщину, несшую на плече сосуд из тыквы.

Маорийка опасливо взглянула на него и, расплескивая воду, поспешила скрыться за углом.

Генри выругал себя: он забыл, что женщины не смеют приближаться в пору занятий к зданию школы, в это время оно для них — табу. Однако в ее поведении было нечто настораживающее. Очень уж испуганно она метнулась от него.

Он огляделся. Поблизости не было никого, кто мог бы сказать, куда делись школяры. Только на противоположной стороне площади блестели на солнце согбенные спины рабов, принадлежавших вождю Раупахе. Рабы добывали огонь принятым у маори способом трения: один из них стоял на коленях и быстро тер сухой палочкой ложбинку в куске старого пня, а второй держал наготове пучок сухой травы, чтобы подхватить искру.

Генри знал, что в его положении разговаривать с рабом было бы верхом неприличия. Но беспокойство взяло верх над благоразумием. Он быстро перешел через площадь и, подойдя к рабам, негромко спросил:

— Почему пуста школа?

Из ложбинки поднимался голубоватый дымок, через несколько мгновений огонь был бы добыт. Но, услышав голос тохунги, раб бросил палочку и разогнул сутулую спину. Тусклые глаза смотрели на Генри без выражения, капли пота прочертили полоски на исхудалых щеках. Раб тяжело дышал, острые ребра раздували татуированную грудь.

— Где мои ученики? — еще тише спросил Генри, с состраданием глядя на этого когда-то красивого и сильного человека.

Раб закрыл глаза и покачал головой. Его напарник, еще более изможденный голодом, смотрел себе под ноги.

Генри пошел дальше. Вот с чем здесь он никак не мог мириться — с рабством. Оно было пожизненным: ни одно маорийское племя не приняло бы назад воина, побывавшего в плену. Попасть в руки врага было худшей долей, чем смерть. Рабы не были людьми — их не замечали, их приносили в жертву богам, убивали из прихоти. Они выполняли самые грязные работы, питались объедками вместе с собаками. Храбрые и гордые воины превращались в рабстве в придавленные судьбой существа. Они ничему уже не радовались, ничему не удивлялись, ничего не хотели.

Тревожимый подозрениями, Генри миновал частокол, хижину ушедшего воевать Нгахуру — одного из приближенных к Те Нгаро вождей — и вышел на улицу, в конце которой стоял полуразрушенный домик старого Те Иети. На его пути то и дело попадались занятые приготовлением пищи женщины и греющиеся на солнышке старики, но Генри, замечая их настороженные взгляды, решил разузнать все от отца Парирау, с которым у него завязалось что-то похожее на тайную дружбу. На людях они почти не общались: у тохунги не могло быть приятелей из сословия зависимых. Но по вечерам они любили подолгу беседовать в домике Генри. Только появление Парирау могло выдворить оттуда словоохотливого Те Иети.

Как и предполагал Генри, лысый старичок сидел на своем излюбленном месте — в тени широколистой пальмы никау, неподалеку от дома.

— Хаэре маи, — приветливо поздоровался Генри, подсаживаясь.

Запавшие глаза Те Иети метнулись вправо-влево. Он еле слышно пробормотал ответное приветствие.

«Вот как! — отметил Генри. — Кажется, дела и в самом деле плохи».

— Скажи мне, Те Иети, что могло…

Старик вскочил как ужаленный. Так напугала его протянутая к нему рука пакеха-тохунги.

«Взбесились они все, что ли?» — с раздражением подумал Генри.

Прижавшись спиной к волосатому стволу, Те Иети еще раз пугливо осмотрелся.

— Уходи, Хенаре… Твоя школа — табу. И ты сам — табу. Это все Раупаха… Беги к своим пакеха… Беги скорей…

Генри побледнел. Поднявшись с земли, он уставился в морщинистое лицо Те Иети.

Он не видел, что из темного проема двери на него с состраданием смотрели полные слез глаза.

Он не слышал подавленных всхлипываний. Он был слишком поражен тем, что сообщил ему старый Те Иети, чтобы замечать что-либо вокруг.

Раупаха объявил его табу. Это означало одно из двух: изгнание или смерть.

Терзания женщины и волны океана не знают отдыха.

С детства слышит Парирау эту пословицу, но никогда не задумывалась, почему мать так часто повторяла ее.

И вдруг детство кончилось. Смешливой девчонки не стало. И Тауранги был первым, кто заметил, как хороша Парирау.

«Ты похожа на деву-рассвет, и глаза мои светятся, когда глядят на тебя», — шепнул он ей прошлым летом, когда вся молодежь деревни отправилась к устью реки на рыбную ловлю. Течение переплело лески их удочек, и Тауранги, распутывая прозрачные жилки, впервые оказался так близко к ней.

Она рассмеялась и, дернув удилище, оборвала костяной крючок. Но слова юноши тревожно укололи сердце. Всю ночь она проворочалась на циновке, много раз переживая услышанное от сына Те Нгаро. Ее бессонница вызвала опасения у Те Иети. Старик решил, что глаза дочери поражены Матарики — созвездием, от которого слепнут.

С тех пор беспокойство не покидало ее. Тауранги уходил на охоту, сутками пропадал в военных дозорах, а она не находила себе места, думая о нем. Ничто иное не могло взволновать ее. Даже горе отца во время разорительного муру всерьез не тронуло ее. Зато мысль о том, что было бы, если б Тауранги хоть на сутки остался в плену у ваикато, заставила ее проплакать всю ночь. Это счастье, что ее любимый оказался отважным и ловким и сумел избежать позора рабства. Это счастье, что рядом с ним был юный пакеха с волосами цвета соломы и солнца.

Терзания девушки… Как тяжело ей было, когда Тауранги остался на скалистой площадке, чтобы Парирау и друг Хенаре успели скрыться. Или когда сына вождя искали на поле битвы в грудах окровавленных тел. Теперь он снова ушел на войну, и снова тоска поселилась в груди. Но сейчас сама Парирау не может понять, что происходит с нею. Ей так сложно и трудно. Хенаре!.. Желтоволосый пакеха любит ее. Тауранги догадывается об этом, да-да. Только гордость не позволяет ему заговорить. Когда он уходил в поход, Парирау заметила, как угрюмо смотрели на нее и на Хенаре его глаза.

С тех пор как войско Те Нгаро покинуло деревню, чтобы добить Хеухеу, Парирау каждый вечер прокрадывается в хижину пакеха. Она нетерпеливо ждет ухода Те Иети. Старик копается и сетует на дочь, прервавшую увлекательную беседу, но послушно плетется домой. Тогда она садится рядом с Хенаре и приказывает:

— Говори…

И он начинает рассказывать ей о таких необыкновенных вещах, что дрожь пробегает по спине, а во рту становится сухо. Парирау верит ему и не верит, туманные образы рождаются и плывут. Тихий голос затягивает, обволакивает паутиной, и, когда он умолкает, она ласковыми пальцами находит губы Генри и шепчет:

— Говори… Говори…

А он вдруг сбивается, забывает и путает самые простые слова. И тогда он кажется девушке самым дорогим и близким.

— Парирау, — сказал ей однажды Генри. — Хочешь, я расскажу тебе о моей родине, стране пакеха?

Она сказала:

— Да, Хенаре.

И он начал рассказывать, стараясь поточнее подбирать слова и невольно подражая певучей манере маори.

— Моя родина далеко, далеко, далеко. Много лунных месяцев нужно плыть по морю на очень большой лодке, чтобы достичь ее берегов, на которых стоят высокие хижины…

— Такие, как дом собраний? — спросила Парирау, гордившаяся, как и все нгати, самым крупным строением деревни.

— Больше, Парирау, много больше, — засмеялся Генри. — Как десять таких домов, если их поставить друг на Друга.

— Как же… — начала было девушка, но постеснялась спросить, каким образом можно затащить один на другой столько домов. Еще непонятно ей было, зачем вообще нужны людям такие высокие хижины. Может, они держат в них птиц?

— Все эти огромные дома стоят рядом, их много-много, больше, чем деревьев в лесу, — продолжал Генри. — Из крыши каждой хижины поднимается к небу дым.

Парирау поежилась.

— А в самые большие хижины по утрам набиваются люди. В каждую по стольку людей, сколько не наберется во всей твоей деревне. До позднего вечера они работают там. В одной хижине делают одежду, в другой — ружья, в третьей — посуду…

Рассказывать о Манчестере было трудно. Генри не хватало самых необходимых слов, и он вынужден был пускаться в окольные описания, чтобы Парирау смогла хотя бы приблизительно представить себе, о чем идет речь. Объяснить удавалось далеко не все. Например, он так и не смог растолковать девушке, что такое паровой дилижанс и ткацкий станок. Затыкая рот ладошкой, Парирау от души смеялась и никак не хотела поверить в существование существа из железа и дерева, бегающего благодаря никчемному пару. А вот описание коровы ее по-настоящему испугало. Она прониклась уважением к храбрым пакеха, которые не только не боятся этого жуткого зверя с рогатой, как у ящерицы, головой и телом большой свиньи, но и рискуют есть его мясо. А вот собак почему-то не едят.

Не менее странными показались ей отношения между самими пакеха. Частные земельные владения казались ей глупостью: у маори даже ребенок понимает, что всем вместе обрабатывать землю гораздо легче. Но еще поразительней было узнать, что пакеха, сообща работающие в больших хижинах, не пользовались ни красивой одеждой, ни ценной утварью, которую изготовляли своими руками. Они не могли ни поделить эти вещи между собой, ни обменять их на пищу: все забирали себе вожди. Сначала она подумала, что он говорит о военнопленных. Но Генри пояснил, что вел речь не о рабах, а о свободных пакеха. Он стал объяснять ей, что такое деньги, но Парирау, задумавшись, невнимательно слушала его. И вдруг сказала с одобрением:

— Хенаре! Как хорошо, что твой отец убежал оттуда. Там очень плохо, да? Ты ведь никогда не покинешь Аотеароа?

Генри закусил губу. Кажется, Парирау составила об Англии не очень лестное мнение. Он этого вовсе не хотел. Но разве она так уж и не права?

— Парирау, я люблю свою родину, — твердо сказал он. — Хотя и мне не нравится, как там живут люди. Я никогда не вернусь…

— О, Хенаре!.. — прошептала девушка, прижимаясь к нему горячим телом. — Ты хочешь остаться с маори, да?

Генри прошиб пот. Но он нашел в себе силы ответить:

— Не знаю. Мне многое не нравится и у вас, Парирау. Маори слишком легко убивают друг друга. Это нехорошо. Ты думаешь не так, я знаю…

Она не дала договорить.

— Да-да, Хенаре! — жарко зашептала она ему в ухо. — Нгати убивают своих врагов, да-да! Это хорошо, Хенаре, хорошо! Кто же иначе нас будет бояться? Придут нгапухи, чтобы разграбить нашу деревню. Придут ваикато, чтобы сделать нас рабами. Все соседи будут презирать трусливых нгати. Все: и терарава, и аупори, и нгати-таматера, и нгати-ватуа… Неужели ты хочешь этого? Нет-нет, такого не будет никогда!

Жаркая убежденность, звучавшая в голосе девушки, не могла не произвести впечатления на Генри. Парирау поняла его мысль превратно, значит, надо найти слова убедительнее, точнее.

— Зачем вы нападаете друг на друга? Чтобы отомстить? Но потом отомстят вам, так будет без конца. Разве не вкуснее кумара, выращенная своими руками, чем та, которую вы отняли у соседей?

— При женщине и земле воин пропадает, — будто про себя пробормотала Парирау.

— Глупая пословица! — живо возразил Генри. — Человек рождается на свет не затем, чтобы кто-то ему отрезал голову. Убийца высушит ее и будет всюду хвастаться. А для человека исчезло все — и дети, и солнце, и птицы… Вот ты сама — разве ты хочешь умереть? Представь, что завтра тебя схватят ваикато.

— О, Хенаре… — испуганно выдохнула девушка.

— Не хочешь. Никто из вас не хочет. А когда убиваете других, вы говорите: это хорошо! Надо, чтобы вы поняли, как это плохо — убивать. Пусть не будет войн… Никогда! Каждый будет есть только те плоды, которые он вырастил. И носить одежду, которую ему сплела его мать… или жена. Я открою маори великую правду…

— О, Хенаре!..

Она гладит его по лицу, и он снова сбивается с мысли, трудно дышит и забывает слова.

Они разговаривают так до полуночи, а утром, просыпаясь в своей хижине, Парирау вспоминает юношу, ушедшего убивать ваикато, и со стыдом сознает, что мысли о судьбе Тауранги все меньше тревожат ее. На протяжении длинного дня — выкапывая ли папоротниковые корни, теребя ли раковиной лен или запекая кумару — она еще не раз произнесет про себя имя своего жениха. «Неужели произойдет такое, — в смятении подумала как-то Парирау, — что они оба посватают меня в жены?» Она представила, как Хенаре и Тауранги хмуро тянут ее за руки в разные стороны, и этот древний ритуал предсвадебного соперничества показался ей настолько обидным, что на глазах навернулись слезы. Хенаре и Тауранги, они оба дороги ей… Кто бы ни перетянул, она будет жалеть о другом.

Хе коконга фаре э китеа, хе коконга э коре э китеа — можно осмотреть углы дома, но не углы сердца. Поистине, так. Сегодня соседка сказала Парирау, что вождь Раупаха наложил на Хенаре табу, и от отчаяния она долго не могла произнести ни слова. Соседка с сочувствием и любопытством смотрела на нее, не решаясь на расспросы, а потом заторопилась и ушла. Она наверняка решила обсудить с приятельницами странное поведение невесты Тауранги. А Парирау, которая все утро грустила о сыне Те Нгаро, вдруг поняла, что нет ей жизни без Хенаре.

Когда Хенаре, поговорив с ее отцом, остался под пальмой один, Парирау со страхом почувствовала, что сейчас наступит мгновение — и она не совладает с собой, выбежит из хижины и со слезами бросится к нему. Она знала, что не смеет прикасаться к Хенаре. Человек, который нарушает табу, умирает от мучительных болезней. Сколько бы ни сидел он в ледяной воде, ему не унять жара, как бы ни пытался он смыть в ручье красную сыпь — она будет расти. И зарывание по шею в землю, и даже вареная кровь из уха собаки не помогут ему. Нет такой силы, которая могла бы заставить маори нарушить табу — священную волю богов.

Боясь, что случится непоправимое, девушка отпрянула от двери и упала на пол, уткнув лицо в циновку. Зажав ею рот, она беззвучно заплакала. Слезы не принесли ей облегчения: предчувствие несчастья все сильнее сжимало грудь. Но вот что-то подсказало ей, что Хенаре ушел. Она бросилась к двери и, уже не скрываясь, отбросила полог.

Площадка под пальмой была пуста. Зато вдали, там, где улица вливается в зеленое пространство деревенской площади, Парирау увидела удаляющиеся фигуры четверых мужчин. Один из них, одетый для будней слишком нарядно, вышагивал впереди. По обрубку левой руки девушка узнала в нем Матакерепу — любимчика Раупахи. Двое других, одетые в лохмотья, держали Хенаре за локти. Это могли быть только рабы — на них, как на собак, не распространяются законы табу.

Они скрылись за углом, и Парирау побрела в хижину. Там она опустилась на циновку и не вставала с нее и тогда, когда солнце было на своем пути вверх, и тогда, когда оно было прямо, как столб, и тогда, когда оно стало склоняться.

За все это время старый Те Иети так и не заглянул в хижину. Лишь с наступлением поры огней Парирау услышала его шаги. Он еще не переступил порог, а девушка уже поняла, что вести неутешительные.

…Вот что произошло на марае, где провел сегодня полдня Те Иети.

Когда Генри Гривса вывели на площадь, перед домом собраний собралась уже добрая половина деревни. Это были женщины, дети, старики и мужчины, раненные в битве с Хеухеу. Появление пакеха-маори было встречено молчанием. Молча подошли и уселись с ружьями в руках на траву и несколько воинов в боевой раскраске. По приказу Раупахи они покинули свои посты на наблюдательных вышках, чтобы присутствовать на церемонии. Те Иети мысленно осудил легкомыслие вождя, который оставил на страже деревни не больше пяти-шести человек. В смутную пору войн это было рискованно. Те Нгаро столь опрометчиво не поступал.

Но сейчас распоряжался Раупаха. Он появился на площади последним в сопровождении трех пышно разряженных старейшин племени. По приказу Раупахи рабы отпустили локти Хенаре и отошли. Желтоволосый пакеха в одиночестве стоял посередине площади.

Выйдя из круга, Раупаха начал высокопарную речь. Вождь заявил, что табу, которое он наложил на школу и на тохунга Хенаре, вызвано было заботой о благополучии великого племени. Он сказал, что молодой пакеха — опасный лазутчик, засланный в деревню врагами, чтобы изнутри подточить могущество нгати…

— Ты знаешь, дочь, как умеет говорить Раупаха, — вздохнул Те Иети, вспомнив обвинительную тираду вождя. — Ох! У него горло, как у птицы туи. Я весь дрожал, будто не Хенаре, а меня обвинял Раупаха перед народом.

…Вождь вызвал из толпы пятерых подростков, которые учились у Хенаре, и стал задавать им вопросы:

— Скажите! Вы, будущие воины, скажите, не говорил ли вам пакеха, что гнусные рабы такие же люди, как ваши отцы и братья?

— Да, да… Он говорил нам, — хором ответили те.

Возгласы возмущения послышались из толпы. Раупаха поднял руку и продолжал:

— «Эх, эх… — огорченно думаете вы. — Как жаль, что хороший пакеха Хенаре утратил разум». «Эх, как жаль!..» — подумал сначала и я. Но потом я понял, что у него не безумие, нет! У него много тайных мыслей, и наша пословица о вьюнке, что всегда стелется где-то внизу, — о нем. — Раупаха задал второй вопрос оробевшим мальчикам: — Ответьте, не говорил ли вам пакеха Хенаре, что бывают хорошие и плохие ваикато, хорошие и плохие нгапухи, хорошие и плохие терарава, хорошие и плохие нгатипаоа?

— Да, вождь, он говорил нам так, — последовал дружный ответ.

Тогда Раупаха воздел руки к небу и воскликнул:

— О сыны и дочери славных воинов легендарного Хаовенуа! Вдумайтесь в эти слова. Чему учил наших детей сладкоголосый пакеха? Чтобы эти юноши, став воинами, бросались на своих врагов, протыкая копьями животы, дробя палицами черепа? Нет, нет, он хочет иного: пусть они, прежде чем убить ваикато или нгапуха на поле боя, долго-долго заглядывают ему в глаза, ощупывают и похлопывают его по спине, гадая, хороший он или плохой. Пусть враги, смеясь, нанижут наши уши на прутья. Вот чего хочет пакеха Хенаре!

Злой гул заглушил последние слова Раупахи.

Тот снова поднял руку:

— И еще говорил пакеха этим юношам, что нгати не должны больше мстить своим обидчикам. Надо простить их, да, простить и на зло ответить добром.

Он обвел слушателей сверлящим взглядом и, отыскав среди них Катау, соседку Генри, указал на нее пальцем.

— Ты, Катау, вдова бесстрашного Те Репо! Беги же домой, скорее, скорее!.. Собирай свои вещи, вырви кумару из ручонок ребенка и все-все отдай ваикато, убийцам твоего мужа. Торопись, Катау, торопись ответить добром на зло!

Истерический крик молодой женщины разнесся над площадью. Несколько человек вскочили, в гневе потрясая кулаками, и Раупаха не сразу восстановил тишину.

— Слушайте, чутко слушайте меня, люди, чьи предки приплыли на славной ладье «Таинуи». Пусть эти пятеро юношей сами скажут вам, что говорил им желтоволосый тохунга о своих сородичах — пакеха! Говори ты!

Раупаха ткнул пальцем в подростка, стоящего к нему ближе других. Запинаясь, тот стал вспоминать, как тохунга Хенаре внушал им, что нгати ничего не должны перенимать у пакеха — ни вооружения, ни одежды. Он добавил, что учитель говорил им о железе, приносящем только вред.

И тогда Раупаха завершил обвинительную речь:

— О люди племени нгати! По вашим глазам я вижу, что теперь и вы не сомневаетесь, зачем поселился среди нас этот хитрый пакеха. Ему ненавистны меткие ружья в руках наших воинов, он хотел бы, чтобы нгати шли под выстрелы с палками и камнями. Его терзает злость при мысли о теплых шерстяных одеялах, под которыми вы спите. Он с радостью утопил бы в море и бесценные железные топоры, и прочные крючки, и острые лопаты. «Эх, эх! — мечтает он. — Пусть нгати были бы безоружными, и нищими, и самыми слабыми, самыми голодными. Как хорошо!»

Раупаха с ненавистью взглянул на Генри Гривса.

— Разве не говорил ты, что плохо быть богатым?

Генри тряхнул головой.

— Я говорил, что плохо, когда есть богатые и бедные… — крикнул он срывающимся голосом.

Вождь рассмеялся.

— Разве плохо, что мы отнимаем у ваикато их свиней и кумару? — обратился он к площади. И, дождавшись, когда утихнут возгласы одобрения, закончил: — Я знаю, кто подослал к нам червяка, подрывающего корни. Его отец, старый Таирути, друг ваикато, — вот кто!.. Вы скажете: «Ну что может сделать с могуществом нгати один человек?» Отвечу пословицей: клин может быть маленьким, но он расщепляет дерево на много частей. Так не лучше ли будет, если мы сами раздробим этот вражеский клин?

Раупаха приблизился к Генри, скрестил на животе руки и, чеканя слова, произнес:

— Напрасно ты надеялся, что после смерти тебе, как тохунге, будут возданы почести. Нет, мы не поставим на твоей могиле резную лодку. Утром ты умрешь, как собака, проклятый лазутчик!..

К полуночи на спящую деревню внезапно налетел влажный ветер.

Деревья приветствовали его вторжение. За день они устали от знойного оцепенения и теперь с удовольствием расправляли затекшие ветви и перетряхивали пыльные листья. А когда разгулявшийся странник принимался ворошить пальмовую чешую крыш, все вокруг наполнялось дробным потрескиванием, похожим на звуки лопающихся на жаровне семян.

Вслушиваясь в музыку ночных шорохов и с облегчением вдыхая принесенные ветром запахи моря, Генри Гривс мысленно обращался к событиям минувшего дня. Он провел на ногах уже много часов, веревки, которыми его прикрутили к столбу, врезались в тело, но сейчас он готов был мириться с чем угодно, даже с мыслью о том, что станет с ним завтра утром. Странное спокойствие сошло на него.

А ведь еще несколькими часами раньше в груди Генри клокотали страсти. Слушать, как Раупаха извращает его слова, было нестерпимо, поведение вождя казалось верхом человеческой подлости. Потом гнев сменила горечь обиды, еще позже накатило отчаяние. Теперь вот пришло спокойствие, так похожее на христианское смирение и так располагающее к раздумьям. Даже коварство Раупахи перестало казаться коварством. Наверное, на месте Раупахи любой маорийский вождь вел бы себя так же. Он тоже увидел бы в мыслях пакеха Хенаре угрозу всему, чем жил его народ до сих пор.

Мог ли он поверить в добрые намерения Генри Гривса? Всю жизнь свою Раупаха привык мерить одною меркой: добром может быть лишь то, что хорошо для нгати. Рабы корчуют лес для нгати, готовят пищу вождям нгати, носят тяжести нгати, сторожат поля нгати. Разве плохо, что у нгати есть рабы? А ружья? С их помощью можно залить кровью деревни врагов — во славу нгати. Братство племен? Но счет взаимным обидам здесь ведется на столетия, и гордость не позволит маори остаться в долгу.

Что ж, он ошибся. Выходит, прав был отец, когда, прощаясь, вспомнил поговорку насчет договора слепого с глухим. Неужели между пакеха и маори глухая стена? Неужели он, Генри Гривс, не в силах разрушить ее?

Генри слабо усмехнулся. Теперь уж точно — не в силах. Завтра его казнят — и за что? За то, что он хотел им добра. Глупая, несправедливая плата. И не стоит винить ни себя, ни их.

Гортанный крик часового, подхваченный порывом ветра, донесся до слуха Генри. Что это значит? Может, вернулся Те Нгаро? Но нет, тишина. Только шелест ветвей, ни звука больше.

Разочарование, охватившее Генри, изменило направление его мыслей. Ему вдруг подумалось, что он совершил непоправимую ошибку, решив поселиться у нгати. Так ли искренне он озабочен судьбой народа маори? Что ему до их будущего? Привычка красоваться перед собой, идиотское самомнение, а вовсе не симпатии к дикарям толкнули его на опрометчивый шаг. Недаром в «Веселом китобое» он не решился сказать правду Джонни Рэнду о своей дружбе с маори. Что остановило его тогда? Стыд? Неверие в свою правоту? Если так, то не стоило уходить от отца.

Генри вздохнул. Возможно, так оно и есть. Но ведь есть еще и Парирау, и Тауранги. Ради них он готов был на все. Тогда. А сейчас? Разве не окрепло его чувство к этой удивительной девушке? Разве позволит он себе плохо подумать о верном своем друге? Они стали еще дороже ему. Да и нгати не вызывают в нем вражды. Смелые, честные люди, и к тому же необычайно сообразительные. Недаром его так поражала их способность на лету схватывать тонкости чужого языка. А с каким искусством они вырезают из дерева свои орнаменты и фигурки, как мелодичны их песни! Поистине талантливый народ.

Так размышлял Генри Гривс, не замечая течения времени. А со столба, к которому он был накрепко привязан, равнодушно смотрели во тьму страшные лики маорийских богов, именем которых должна свершиться утром несправедливая казнь.

— Почему ты назвал рябого Вирему внуком? — спросил как-то Генри. — Он ведь старше тебя.

— Вирема и есть мой внук, — без тени улыбки ответил Тауранги. — Мы с ним считали.

— Что значит — считали?

— У нас общий предок — Тамарики. Но меня отделяет от славного Тамарики шестнадцать поколений, а Вирему — восемнадцать. Поэтому я ему — дед, а Те Нгаро — прадед.

Генри оставалось только пожать плечами.

Этот разговор произошел у них давно — на второй или третий день жизни Генри в маорийской деревне. А сейчас, спустя почти два месяца, он уже привык к странной системе установления родства, принятой у маори. Не только старики, но и молодые люди знали каждую веточку своего генеалогического древа, помня имена всех предков. Стоило в деревне появиться кому-либо из нгати, живущих от резиденции Те Нгаро в сорока милях, с ним прежде всего сводились «родственные счеты», то есть устанавливалась степень его родства. Происходило это так: два человека, начиная каждый от себя, вслух произносили свою генеалогическую ступеньку, пока дело не доходило до общего предка. Одновременно «родственники» вели подсчет поколений. Потом одно число вычиталось от другого, и сразу становилось ясно, кто пришел в гости — внук, прадед или брат.

Значительно позже Генри уразумел другую тонкость. Оказывается и «внук» может командовать «дедом»: все зависело, от «старшей» или от «младшей» ветви они происходят. Все наиболее знатные люди племени, арики, были потомками старших сыновей легендарных предков, которые приплыли сюда на лодке «Таинуи». Дети младших сыновей и вообще все младшие родственники благородных арики назывались рангатира и были простыми воинами.

Тауранги очень гордился своим происхождением. Он был старшим сыном Те Нгаро, арики чистых кровей. О нем поговаривали в деревне как о преемнике великого Те Нгаро. Правда, чтобы стать вождем племени, нужно отличиться и личными качествами. Но в храбрости Тауранги ни у кого сомнений не было, а в знании мифологии ему могли бы позавидовать и жрецы. Большое будущее было у Тауранги.

Дружба с сыном вождя неизмеримо облегчала жизнь Генри среди маорийцев. Хотя Те Нгаро и отменил табу Раупахи, суд на площади наложил отпечаток на отношение жителей деревни к пакеха. На него стали смотреть с подозрением: мало кто верил, что у молодого англичанина нет тайных замыслов против нгати.

— Те Нгаро был великодушен к Хенаре, — говорили люди. — Он простил его, и мы простили его. Но спать мы должны с разжатыми веками.

Было еще обстоятельство, которое отделяло Генри Гривса от жителей деревни. Он не участвовал в походе на ваикато. Будь он больным или раненым, никто бы не поставил ему это в укор. Но он был здоров и даже не охранял деревню! «Поле битвы — с мужчиной, сосунки — с женщиной» — все знали эту поговорку. Генри не мог объяснить каждому, что он оставался в деревне по воле Те Нгаро. Самолюбие его страдало.

Только однажды — это случилось дней через десять после казни пленных ваикато — Генри сумел взять своеобразный реванш. Приняв участие в состязании молодых воинов, фехтовавших на палках, он крепко отдубасил одного за другим нескольких здоровенных маорийцев. В Манчестере он брал у двоюродного брата — капрала — уроки фехтования. Теперь наука мушкетеров пригодилась ему, чтобы хоть ненадолго сбить спесь с ухмылявшихся парней.

Этот эпизод наделал в деревне много шуму, но мало что изменил. Настороженность оставалась, и даже на занятиях по английской грамматике Генри ловил недоверчивые взгляды. Похоже, ученики брали под сомнение правильность всего, чему учит желтоволосый тохунга.

Возможно, если бы не Тауранги, этот ледок не растаял бы еще долго. Но сын вождя старался ни на шаг не отпускать от себя друга Хенаре, все глубже погружая его в мир маори. Он втягивал Генри в ритуальные песнопения и пляски, заставлял заучивать имена маорийских богов, чьи изображения были вырезаны на столбах. Вместе с ним Генри участвовал во всех любимых развлечениях маорийцев — разгуливал на высоченных ходулях, запускал в небо змея из шелковичной коры, соревновался в метании дротиков и в борьбе. Не проходило дня, чтобы Тауранги не рассказал ему три-четыре сказания или мифа, героями которых были Небо-отец и Земля-мать, хитрый полубог Мауи, легендарные мореплаватели с Гаваики, таинственные силы, горы, животные, чудища, насекомые… Запомнить их все было невозможно, но даже отрывочные знания могли пригодиться Генри в разговорах с маори, речь которых, как правило, уснащалась образами и примерами из фольклора.

Наблюдая изо дня в день, как охотно приобщается пакеха к жизни маори, как не гнушается он вместе с ними топить в речке свиней, ставить силки на птиц и даже таскать камни для земляных печей, люди постепенно смягчались. К концу второго месяца Генри все реже ловил на себе косые взгляды. Считаться близким другом Тауранги было почетно и располагало к доверию. Непонятным для нгати было одно: как может дружить сын вождя с человеком, который в его отсутствие завлекал Парирау? Ни для кого в деревне не было секретом, что Тауранги в недалеком будущем намеревается взять в жены дочь Те Иети. Старик не раз похвалялся этим, но с тех пор, как войско вернулось, замолчал и увиливает от вопросов. Может, Тауранги разлюбил девушку? Так почему бы ему не осчастливить другую, а эту не прогнать от себя? Но нет, он по-прежнему ласков с Парирау, хотя, безусловно, знает о ней все.

Никто в деревне не подозревал о разговоре, который произошел в хижине пакеха наутро после казни пленных.

В ту ночь Генри не мог уснуть, как ни старался. Стоило ему закрыть глаза, как воображение начинало рисовать жуткие подробности пира каннибалов. Он промучился до рассвета, пока через порог не переступил Тауранги.

Юноша честно сдержал слово: подавил разочарование и решительно отказался от участия в людоедском пире. Взяв ружье, он до вечера охотился в окрестностях деревни на лесных курочек. Когда он вернулся в деревню, его увидела толстая Матеваи. Как и все женщины, она не имела права есть вместе с мужчинами и потому жарила для себя и дочери корни папоротника. Она-то и рассказала Тауранги о пылких чувствах, какие питает Парирау к пакеха Хенаре.

Матеваи была известной сплетницей, ей не обязательно было верить. Но когда мать и сестры подтвердили ее слова, сын Те Нгаро почувствовал боль в груди.

Эта ночь была бессонной и для него.

Шагнув через порог, он остановился возле сидящего на циновке Генри Гривса и долго молчал, не зная, как начать тяжелый для обоих разговор.

— Друг Хенаре! Скажи, ты любишь Парирау?

Его вопрос свалил с сердца Генри Гривса камень, который давил на него много дней. Он ждал и хотел этого разговора и потому ответил без тени колебания и так же прямо:

— Друг Тауранги! Да, это так. Я люблю Парирау, и Парирау любит меня.

— Ты хочешь увести ее из племени, друг Хенаре? Скажи, ты думал об этом?

Генри встал с циновки и подошел к Тауранги. Их взгляды встретились и замерли, не уступив.

— Да, я думал об этом, друг Тауранги, — твердо ответил Генри.

Сын вождя опустил голову. Тронув Генри за плечо, он сказал:

— Давай сядем, друг Хенаре.

Они уселись лицом друг к другу.

— Скажи, Хенаре, — задумчиво проговорил Тауранги, поглаживая рукой пушок на подбородке. — Ты уже не хочешь жить с маори, да?

Грустная усмешка тронула губы Генри.

— Я хочу жить с твоим народом, друг Тауранги. Но, наверное, это невозможно. Люди твоего племени не хотят признавать меня своим.

— Это Раупаха!..

— Нет, друг, не только Раупаха, — покачал головой Генри. — Нгати смотрят на меня, как на чужака…

Он опять усмехнулся. Глаза Тауранги сузились.

— Так слушай же, друг Хенаре, — жестко сказал он, и Генри показалось, что он слышит голос Те Нгаро. — Ты хочешь стать маори, и я верю тебе. Ты будешь настоящим нгати, это я говорю, Тауранги. Но, прыгая через ручей, не останавливайся на полпути. Все наше должно стать твоим, друг Хенаре, или ты бесславно погибнешь меж двух скал. Оставайся — и мы украсим тебя почетной татуировкой и дадим тебе в жены красивейшую из девушек, даже если она невеста сына Те Нгаро. Никто из маори не посмеет назвать тебя чужаком. Уходи — и мы не станем удерживать тебя, рожденного среди пакеха. Но уйдешь ты один. Уйдешь навсегда.

Тауранги замолчал. Скулы его напряглись, ноздри подергивались.

Генри не ответил. Перед глазами у него стояла смеющаяся Парирау. И все же он не в силах был сейчас сказать: «Да, остаюсь». Вчерашние кошмары мучали его.

— Друг Хенаре! — Тауранги легко коснулся его колена. — Ты мог бы стать большим вождем у маори. Ты умен, честен и смел. Что ждет тебя у пакеха?

«В самом деле, что ждет меня на ферме отца? И разве лучше было в Манчестере? В Окленде? Неужели прозябать всю жизнь? А ведь хотел помочь им, просветить умы и сердца… — думал Генри. — Он назвал меня честным и смелым. А я… Я просто трус, которого перепугал дикарь Раупаха. Что же, смириться и всю жизнь презирать себя?»

Он поднял голову.

— Я буду с маори, Тауранги. Пусть делают татуировку. Чем скорее, тем лучше.

Вот о чем говорили на рассвете сын Те Нгаро и желтоволосый пакеха.

Месяц прошел с того памятного разговора. Сегодня наступил день, который четко разграничит жизнь Генри Гривса на две части. Сегодня в полдень на площади начался один из самых священных для маори обрядов — обряд татуировки. С утра рабы и женщины принялись готовить пищу в огромных количествах: празднество в честь важного события будет продолжаться больше недели. Варили кумару, запекли в камнях земляных печей дюжину свиней, сняли с шестов самые длинные веревки вяленой рыбы.

Генри стоял в толпе и, поеживаясь, наблюдал за мастерской работой Те Реви Тамура — опытнейшего в деревне татуировщика. Он уже смирился с мыслью, что через несколько часов его лицо и тело покроются синими спиралями. Они навсегда отрежут ему путь назад, в цивилизованный мир. Сейчас Генри занимал сам процесс: его удивляла уверенная точность, с какой мастер наносил витиеватый рисунок на лицо молодого нгати, лежащего перед ним.

Это была лишь подготовка. Отложив мягкий уголек, Те Реви Тамура вытер ладони и протянул руку к разложенным перед ним на циновке острым гребешкам из рыбьих костей. Выбрав нужный, татуировщик приставил его к скуле юноши и примерился. Затем взял веслообразный молоточек из дерева и быстро стукнул им по прижатому к коже резцу. Брызнула кровь. Молодой воин вздрогнул всем телом, но не проронил ни звука. Повторяя нанесенный углем рисунок, тохунга нанес еще один прокол чуть выше, к глазу, стер с лица кровь и, отложив инструменты, принялся осторожно втирать в ранку темную жидкость, похожую на чернила. Генри знал, что эту краску приготовляют из сажи, получаемой при сжигании кусочков каури на листьях кустарника ти.

Но вот тохунга взялся за татуировку носа. Видимо, эта операция была особенно болезненной — воин глухо застонал.

Неожиданно на площади пронеслись глухие удары сигнального гонга.

Боевая тревога!

А на сторожевых вышках во весь голос распевали часовые:

Больше часа заседал военный совет в доме собраний. Разведчики, посланные к подножью холма, заметили среди солдатских мундиров сюртуки правительственных чиновников, и сомнений не осталось: британская королева посягала на земли нгати. Губернатор решил перейти к прямому насилию. Видимо, неудачный визит землемера и Типпота убедили его, что добром о продаже земли с Те Нгаро не сговоришься.

Верховный вождь был уверен, что сегодня чиновники не станут обмерять поля своей жадной деревянной ногой. Пакеха будут ждать вождей племени для переговоров. Они думают, что королевские войска заставят нгати стать уступчивей. Если же переговоры кончатся ничем, они все равно сделают вид, что сделка состоялась. Нацарапав несколько крючков на белом листе, пакеха вобьют свои колышки по углам полей и уйдут. Им все равно, возьмут маори или не возьмут оставленную плату — одеяла, топоры, ящики с гвоздями. С этого дня пакеха из Окленда будут считать землю нгати своей. А всякое посягательство на нее будут рассматривать как объявление войны.

Те Нгаро знал, что в последние годы так уже не раз бывало на Аотеароа — и на Южном, и на Северном островах. Самые плодородные участки скупались у маорийских племен за бесценок, независимо от того, подписывали их вожди договор у реки Ваитанги или были его противниками. Перед ним стоял выбор: стиснуть зубы и торговаться с пакеха, чтобы вырвать у них на десяток топоров больше, или вышвырнуть их со своей территории, что означало войну.

Ни то ни другое не устраивало вождя. Он решил выждать.

Как и все остальные, Генри с нетерпением ждал на площади окончания военного совета. В глубине души он радовался, что очередь к тохунге не дошла до него: не так уж часто человеку приходится принимать столь ответственные решения. Тем более когда ему всего-навсего семнадцать лет.

Когда из священного дома собраний вышел Торетарека, сотни людей, заполнивших площадь, затаили дыхание. Но смуглое лицо было непроницаемым.

— Пусть войдет тохунга Хенаре, — только и сказал Торетарека. Пропустив вперед Генри, он снова завесил полог над входом.

Едва пакеха вошел в дом, послышался голос Те Нгаро:

— Ты можешь сесть, тохунга Хенаре.

Садясь на циновку у самого порога, Генри отметил, с каким напряжением следят за ним глаза участников совета. Здесь было десять или двенадцать человек. Они расположились чуть сзади верховного вождя. В их застывших позах Генри почудилось что-то зловещее.

— Друг Хенаре! — заговорил Те Нгаро. — Сегодня мы дадим тебе возможность доказать, можем ли мы называть тебя так — «друг Хенаре». Мы не знаем намерений незваных пакеха, что с оружием пришли на наши земли. Мы догадываемся, да. Но мы хотим знать все, прежде чем решать судьбу нгати. Помоги нам, друг Хенаре.

Те Нгаро умолк. Никто из присутствующих так и не шевельнулся: все, даже Раупаха, с ожиданием смотрели на Генри.

— Что я должен сделать, вождь? — стараясь сохранять спокойствие, спросил Генри.

— Одежда пакеха висит на шесте в твоем доме, — тотчас последовал ответ. — Сними плащ маори, надень на себя одежду, которую носил до прихода к нам. Мои воины покажут тебе путь. Ты придешь в лагерь пришельцев, не вызвав подозрений. Узнай, с чем пришли эти люди. Пойми, чего они хотят. И вернись до наступления ночи, чтобы помочь нам решить справедливо и мудро.

Только мгновение раздумывал Генри. Чувство, очень похожее на азарт, охватило его. Слишком долго он жил как растение, подчиняясь обстоятельствам, не имея возможности что-либо изменить в мире по своей воле.

— Я согласен, великий вождь, — стараясь не проявить радости, ответил Генри.

Иные чувства пришли к нему позже, когда из-за кустов он увидел рыжеватого солдата в расстегнутом мундире. Солдат сидел на свежем пеньке и прикладом ружья пытался подтянуть к себе ветку, облепленную спелыми ягодами. Это занятие так поглотило его, что при появлении Генри он громко ойкнул и уронил оружие.

Впрочем, он тут же успокоился: белокурый юноша в европейском платье опасений вызвать не мог. Все же он сделал грозную мину, подхватил ружье с земли и крикнул:

— Кто такой?

— Вот здорово-то! — Генри заставил себя рассмеяться. — Английский солдат? Откуда ты?

Солдат еще суровее сдвинул рыжие брови, но не выдержал, расплылся в улыбке.

— Ох, парень, — сказал он, укоризненно качая головой. — Твое счастье. Я бы и пальнуть мог.

— Еще чего не хватало! — отозвался Генри. — Откуда ты взялся? Чуть не целый год вас не видели.

Он подошел к солдату и, сняв башмак, стал деловито выколачивать из него камешки и дорожную пыль.

— Пришлось, — многозначительно сказал солдат, опять усаживаясь на пень. — А ты, видать, местный?

— Ферма у нас, — Генри мотнул головой в сторону и с удовлетворением притопнул обутой ногой. — Третий год живем.

В глазах солдата промелькнул интерес.

— Слушай, паренек, — сказал он раздумчиво. — Если ты здешний, не поленись, заверни к господину Гримшоу.

— К кому? — удивился Генри.

— Земельный комиссар. Мы от самого Окленда за ним шагаем, — с кислой миной пояснил солдат. — Губернаторский приказ, ничего не попишешь… Иди, может, пригодишься ему…

— Эй, Сэнди! — вдруг заорал он во все горло.

— Эгей! — отозвался зычный бас из-за кустов.

— Сэнди, отведи парня к мистеру Гримшоу… Ну, топай, — подмигнул он. — А то я, понимаешь, как-никак на посту.

Угловатый верзила, на котором солдатская форма висела нелепым мешком, высунулся из зарослей орешника и поманил Гривса за собой. Генри двинулся через колючие кусты и вслед за Сэнди вышел на лужайку, сплошь усеянную шапочками желтых цветов. Он узнал ее: он шел здесь, чтобы предупредить Тауранги о набеге ваикато. Да, те самые места — вон, чуть левей, зеленеет поле, где произошла его первая встреча с Парирау.

Солдаты, мимо которых они проходили, с любопытством поглядывали на Генри. По всему было видно, что настроены они не воинственно, скорей, благодушно. Большинство, составив оружие в пирамиды, валялись на траве возле палаток, трое или четверо мелькали среди зеленой щетины орешника, а несколько человек, взяв в кольцо толстого капрала, громко галдели, то и дело покатываясь со смеху. Когда Генри поравнялся с веселящейся группой, краснолицый остряк, видимо, отпустил какую-то шутку в его адрес, потому что солдаты, смеясь, начали оборачиваться и добродушно махать. Но Генри Гривс не смотрел на них: в этот момент он, подходил к мистеру Гримшоу, стройному молодому человеку, элегантному даже в длиннополом сюртуке правительственного чиновника. Господин земельный комиссар склонился над грубо сколоченным столом, на котором был разложен лист бумаги с нанесенными на него цветными линиями и штрихами. Рядом с Гримшоу стояли еще трое — низкорослый офицер в чине капитана, плотный, пожилой чиновник с висячими усами и…

Конечно же, это был он — мистер Куртнейс. Узнать его огненную гриву и лошадиную физиономию, как обычно, ярко-розовую от выпитого вина, на представляло труда.

«Неужели здесь и Типпот? — с испугом подумал Генри, испытующе посматривая на землемера. — Если он здесь — беда…»

— В чем дело, Сэнди? — строго спросил маленький капитан, взглядом указывая на Генри. — Откуда этот человек?

— Не знаю, господин капитан, — пробасил солдат. — Мне приказал Остин…

— Позвольте мне, сэр, — вмешался Генри, радуясь, что Куртнейс, кажется, не узнает его. — Меня задержал часовой, ваша честь. Он сказал, что мистер Гримшоу, возможно, захочет о чем-либо расспросить меня, поскольку я живу здесь поблизости. Мое имя Генри Гривс, сэр.

Темные глаза Гримшоу оживились.

— О, разумеется! — приветливо воскликнул он. — Всегда приятно встретить соотечественника в этих дебрях. Не правда ли, господа?

Офицер коротко поклонился, старый джентльмен тронул прокуренный ус и дружелюбно закивал. А мистер Куртнейс, физиономия которого до сих пор выражала лишь тупое равнодушие, неожиданно сказал нетвердым голосом:

— Пре… красный юноша… Его отец… Я знаю его… Превосходный человек…

Он громко икнул и отошел.

Неодобрительно покосившись на землемера, мистер Гримшоу сказал еще несколько вежливых слов в адрес Генри, а затем, не делая передышки, засыпал его вопросами. Земельного комиссара интересовало все, что слышал Генри о настроениях окрестных племен, о войне Те Нгаро с ваикато и о стычках местных колонистов с туземным населением. Генри отвечал с пятого на десятое, так как и на самом деле знал слишком мало, чтобы удовлетворить любознательность молодого королевского чиновника.

Гримшоу был разочарован.

— Значит, в ваших краях пока мирно, -кисло сказал он. — М-да… Впрочем, до поры до времени…

— А что, где-нибудь неспокойно? — с подчеркнутой тревогой спросил Генри.

Вопрос вызвал у комиссара саркастическую улыбку.

— Еще как! — нехотя ответил он. — Нгапухи… Началось с мелочей, с дрязги, а потом…

Он снова усмехнулся и выхоленными пальцами тронул плечо Генри.

— Война, юноша… Настоящая война. Туземцы начали грабить колонистов. Королева, естественно, не могла оставить своих подданных в беде. Чтоб не повадно было, губернатор решил конфисковать все пустующие земли туземцев. Не купить, а кон-фис-ко-вать. Улавливаете разницу?

— Да-да, сэр, я понимаю, — простодушно закивал Генри. — Но ведь Те Нгаро не воюет. Почему же…

— Потому что терпение наше имеет предел, — оборвал его коротышка офицер, решительно вмешавшись в разговор. — Мы наслышаны об этом упрямце. Те Нгаро только и ждет, чтобы запустить нам в спину копье, дай только повод. Куртнейс мог бы кое-что порассказать…

И он мотнул головой в сторону землемера, который, расстелив на земле сюртук, сладко подремывал.

— Видите ли, — задумчиво добавил Гримшоу, — губернатор решил не делать различий между племенами. На снисхождение могут рассчитывать только наши прямые союзники. Например, ваикато… Один из их вождей, Те Вероверо сейчас воюет рядом с нами против нгапухов. Потому-то, кстати, этому авантюристу Те Нгаро и удалось разгромить Хеухеу. Ваикато не могли воевать на два фронта, и Те Вероверо не успел прийти на помощь соплеменникам… Впрочем, Те Нгаро это так просто не сойдет с рук. Вожди ваикато обещали нам свою поддержку, если, конечно, в ней будет необходимость.

Заметно было, что господина комиссара разговор начинает тяготить. Генри решил воспользоваться этим.

— Что ж… Мне пора. От души желаю вам, сэр… — начал было он, но Гримшоу протестующе замахал рукой.

— Неужели вы думаете, что мы вас просто так вот и отпустим?! — воскликнул он. — Нет, сэр, сегодня вам попасть домой не суждено.

— То есть как? — изумился Генри.

— Увы! — Гримшоу весело рассмеялся и развел руками. — Я отвечаю перед губернатором за жизнь каждого англичанина, который оказался в сфере военных действий. И забота о вашей жизни, мистер… э… э… Гривс, теперь на моих плечах…

— Но мне нужно срочно попасть домой, — упорствовал Генри.

Гримшоу вздохнул и многозначительно посмотрел на низенького капитана. Тот кивнул и поманил пальцем одного из солдат.

— Снайдер, позаботься о молодом джентльмене, — буркнул он. — Скажи, чтоб накормили. Но из расположения — ни на шаг. Ясно?

Капитан отвернулся и заговорил о чем-то с Гримшоу, а солдат тронул Генри за рукав:

— Идите за мной, сэр…

Генри растерянно побрел за ним. Чего-чего, а такого поворота он не ожидал.

«Ладно, там будет видно. Стемнеет, и удеру, — утешал он себя, прекрасно понимая, что без охраны его вряд ли оставят. — А пока, глядишь, еще что-нибудь услышу… Надо будет потолкаться среди солдат».

Почти до сумерек Генри Гривс бродил от одной палатки к другой. Он встревал в солдатские разговоры, охотно прихлебывал из плоских бутылок эль и даже сыграл с веселым капралом партию в кости. Из обрывков фраз, которыми обменивались солдаты ее величества, он понял, что завтра к отряду капитана Наттера присоединится войско союзников — маори, после чего королевские чиновники в течение дня оформят отторжение земель нгати в пользу короны и, в случае неповиновения, арестуют Те Нгаро и его приближенных. Затем отряд двинется дальше, чтобы повторить ту же операцию во владениях соседнего вождя.

…Беспечное поведение Генри усыпило бдительность солдат. Мало кто обращал внимание на общительного паренька, который, судя по всему, чувствовал себя здесь как дома. И потому в лагере не сразу хватились, когда Генри, улучив момент, юркнул в заросли орешника.

К вечеру погода ухудшилась. С гор подул резкий холодный ветер, и за какой-то час все небо до горизонта заволокли тучи.

Те Нгаро перемена погоды обрадовала.

— Когда ночью дождь, утром берут угрей, — с удовлетворением сказал он, и все участники военного совета согласно закивали. Нет удобнее времени для атаки, чем ненастное утро.

Отчет о вылазке в лагерь англичан был выслушан военной элитой племени с огромным вниманием. Хотя решение дать бой пакеха было принято еще до возвращения Генри Гривса в деревню, сведения, которые он принес, были оценены вождями высоко. Прежде всего их обрадовало подтверждение слухов о войне нгапухов с англичанами. Эта война была на руку нгати. Хорошо, если войну проиграет губернатор: тогда пакеха больше не осмелятся протягивать лапы к маорийским землям. Хорошо, если будут разгромлены нгапухи: тогда надолго исчезнет угроза нападения с севера.

Много крови подданных Те Нгаро пролили их воинственные соседи. До сих пор с ужасом вспоминают нгати испепеляющие набеги головорезов Хонги Хики — великого воина, не знавшего неудач. Четверть века назад он не побоялся отправиться за океан, в гости к английскому королю Георгу. Как равный держался с титулованными особами, достоинством и осанкой восхищая лордов. Из Англии он привез много новеньких ружей. Еще больше их у него стало после того, как Хонги Хики без сожаления продал королевские подарки — все-все прекрасные подарки. Он оставил себе лишь стальной панцирь из лондонского Тауэра и поклялся не снимать волшебную броню, пока не утопит всю страну Аотеароа в крови врагов. Ваикато, таранаки, нгати и множество других маорийских племен не могли противостоять огневой мощи свирепых воинов Хонги и терпели сокрушительные поражения. Только смерть грозного полководца, неосмотрительно снявшего панцирь во время боя, остановила победное шествие нгапухов по Северному острову.

Вот отчего обрадовались вожди нгати войне нгапухов с пакеха. Совсем иначе они встретили известие о том, что англичане отнимают у маори свободные от посевов земли. Хижина наполнилась гневными криками. Даже самым почтенным старикам отказала выдержка: вскочив, они свирепо потрясали палицами и призывали Те Нгаро немедленно напасть на пакеха и расправиться с ними.

Верховный вождь сохранял невозмутимость. Когда страсти улеглись, он в пышных выражениях поблагодарил отважного Хенаре и преподнес ему изумрудно-зеленую фигурку из камня, изображающую бога войны Ту. Потом он огласил свое решение. Оно удивило и, признаться, обрадовало Генри своей половинчатостью: назначив атаку на предрассветный час, Те Нгаро заявил, что ее главной целью следует считать изгнание, а не истребление дерзких пакеха. Видимо, он не хотел отрезать себе пути к переговорам.

Всю ночь не спала маорийская деревня. Готовясь к выступлению, воины не жгли, как всегда, боевых костров и не плясали воинственных танцев: на совете было решено обойтись без соблюдения ритуалов. «Воевать мы не будем. Мы просто прогоним невежу», — сказал Те Нгаро, и его слова были в эту ночь у всех на устах.

…Восток еще только начинал бледнеть, когда из-за деревенского частокола вынырнули бесшумные тени. Сто пятьдесят опытных воинов с ружьями в руках начали спускаться с холма, держа курс на лощину, где слабо мерцали огоньки костров. Возглавлял отряд Раупаха: рана его зажила. Не замеченные часовыми, маорийские воины подкрались к спящему лагерю и, охватив его полукольцом, залегли в кустах на расстоянии пятидесяти шагов.

Когда стали проглядывать очертания деревьев и на горизонте родилась светло-серая полоса, Раупаха дал сигнал к атаке. Полторы сотни воинов с яростными воплями выскочили из кустов и открыли по англичанам бешеную стрельбу. В лагере пакеха вспыхнула паника. Не проснувшиеся как следует солдаты метались от палатки к палатке, рвали друг у друга ружья из рук, сталкивались, падали и стреляли куда попало, потому что свирепый вой несся отовсюду, а грохот ружейных выстрелов раздавался из-за каждого куста.

Никто не слушал команд охрипшего капитана. Солдаты в беспорядке отступали туда, откуда не доносился леденящий вой — к дороге, которая привела их в долину желтых цветов. Они не замечали, что пули атакующих пролетали над головами английских солдат, не задевая их, и что ни один из маори так и не вступил в рукопашную схватку, хотя у каждого на руке болталась грозная палица.

Раупаха недолго преследовал растерянных пакеха. Прогнав отряд Наттера с полмили вдоль болота, он приказал воинам прекратить стрельбу и повернуть к оставленному англичанами лагерю. Там они обнаружили своего единственного военнопленного — молоденького солдата, вывихнувшего ногу и теперь с ужасом ожидавшего немедленной смерти.

— Возьмите его на плечи! — приказал Раупаха.

Два рослых воина подняли перепуганного паренька и поволокли его к тисовой роще, которая считалась границей владений племени Те Нгаро. Идти пришлось долго. Легко представить, что пережил за эти минуты несчастный юнец, всего лишь месяц назад надевший мундир королевского солдата. Наверняка он был уверен, что свирепые дикари не пристрелили его на месте лишь потому, что хотят изжарить живьем и съесть.

Но ему повезло значительно больше, чем злополучным героям россказней бывалых служак. Нгати не собирались делать из этого парня жаркое. Посадив пленного на кучу хвороста, наскоро собранного на опушке, воины Раупахи разложили у его ног трофеи бескровной битвы — брошенные англичанами палатки, ружья, шляпы, сумки с боеприпасами и провизией. Трех лошадей — ловить остальных не было времени — привязали к дереву по соседству. И только деревянный инструмент землемера был с остервенением изломан воинами на мелкие куски.

Англичанин непонимающе таращился на маорийцев, которые деловито громоздили возле него груды трофеев. Но еще сильнее он удивился, когда к нему подошел белокожий блондин в одежде дикаря и на чистейшем английском языке произнес:

— Передай слугам губернатора, что нгати не нуждаются в чужом добре. Нгати любят свою землю и дорожат ею больше жизни. Уходите отсюда, с чем пришли. И не возвращайтесь никогда на эту границу.

Прозвучала команда, и потрясенный солдат увидел, что орда кровожадных туземцев удаляется быстрым шагом. Он зажмурился и снова открыл глаза: нет, все так и есть, не сон…

Когда отряд снова проходил по лощине, где часом раньше был сонный солдатский бивуак, Генри почувствовал болезненный укол в сердце. Он вдруг вспомнил запахи имбирного пива и пшеничных лепешек, которыми угощали его беззаботные Чарльзы и Томми, такие же английские парни, как и он сам. Он пробрался в их лагерь как лазутчик, как тайный враг, но, если бы он и открылся, солдаты подняли бы его на смех. Потому что ни одному из этих Томми и Чарльзов не могло бы прийти в голову, что белобрысый Генри, обыгравший в кости капрала и помогавший коноводу вычистить лошадей, есть не кто иной, как тохунга Хенаре из хокофиту нгати. Тьфу! Они и выговорить бы не смогли этих птичьих слов.

Мысли Генри перескочили на пленного солдатика, оставшегося с разинутым ртом возле рощи. Интересно, кем был для него Генри Гривс — переодетым англичанином или белокожим дикарем? Что сказал бы ему этот простоватый парнишка, поговори они в иной обстановке и с глазу на глаз? Скорее всего, он так ничего бы и не понял и посчитал бы Генри либо хитрецом, либо мерзавцем. Потому что он от рождения убежден, что лошади должны таскать фургоны, а кошки — ловить мышей…

В голову полезли совсем уже мрачные мысли, и Генри, чтобы отвлечься, стал припоминать, сколько оружия было захвачено в результате сегодняшней атаки. Странно, что Раупаха не польстился на такое богатство. Ведь в деревне далеко не каждый воин может похвастать ружьем.

— Скажи мне, вождь, — обратился Генри к молча шагавшему рядом с ним Раупахе. — Прав ли ты был, вернув ружья пакеха?

Снисходительная усмешка растянула тонкие губы вождя.

— Ты задал нелепый вопрос, пакеха Хенаре. Зачем мы вернули им ружья? Эх! Но как бы тогда смогли они воевать против нас?

«Вот и пойми их, — с горечью подумал Генри. — Лопнешь, а не поймешь».

Маленький совиный попугай с волнением следил за человеком в широкополой шляпе, который, осторожно разводя руками лианы, выбирался из чащи. Сделай человек еще один шаг в его сторону, попугай тотчас юркнул бы в спасительные заросли папоротника, ведь мягкие перья не позволяли ему летать, надеяться приходилось лишь на проворные ноги. Но человек, судя по всему, был не опасен. Выйдя на поляну, он сразу же опустился на колени и некоторое время ползал, как гусеница, по траве. А сейчас подозрительно замер.

— Странно… Он ведь растет только на Южном острове, — пробормотал человек и, сняв шляпу, вытер загорелый лоб рукавом куртки. Снова склонился над чем-то, что пряталось у подножия гигантского бука, и снова пробурчал себе под нос: — Нет-нет, он самый обыкновенный. Политрихум. Но почему здесь?..

Человек быстро поднялся с земли. В руке он держал кустик очень крупного мха, похожего на игрушечную сосну. Полюбовавшись, он негромко рассмеялся, вздохнул и отбросил растение в сторону.

— Открытия не состоялось, — проговорил он с иронией. И добавил: — А ведь кому-то и везет!..

У доктора Эдвуда не было веских оснований жаловаться на неудачливость: за три дня, проведенные в окрестностях миссионерской станции, он успел собрать уникальный гербарий. И все же, перебирая по вечерам бесценные для музеев образцы новозеландской флоры, он не мог подавить в себе разочарования, ибо каждое из найденных им растений носило уже латинское имя, внесенное в анналы науки. А какой ботаник не мечтатель?

Подняв с земли шляпу, Эдвуд шлепком нахлобучил ее на копну темных, изрядно тронутых сединой волос и устало зашагал к высоченному забору, желтевшему сквозь кружево папоротников. Скоро его могучая фигура уже мелькала между стволами наполовину вырубленной буковой рощи, которая окружала обитель Сэмюэля Бэрча, миссионера англиканской церкви, лет восемь назад приехавшего сюда из Австралии. Обитель нельзя было назвать скромной: в доме Бэрча было одиннадцать комнат. Одну из них сейчас занимал доктор Вильям Эдвуд, заезжий натуралист, вот уже пятый год собирающий океанийские гербарии для музеев Лондона, Парижа и Стокгольма.

Пройдя по мостику через ров, которым в целях пущей безопасности был опоясан двор миссии, доктор Эдвуд прошел около сотни ярдов вдоль глухого забора, потом свернул за угол, сделал по инерции еще несколько шагов и… остановился как вкопанный.

Во двор миссии медленно въезжало тупоносое орудие. Пожилой артиллерист вел под уздцы лошадей, четверо солдат помоложе придерживали тяжелые створки ворот.

Эдвуд озадаченно покачал головой.

— Добрый вечер, сэр! — раздался сверху мальчишеский голос.

Доктор задрал голову: в нескольких ярдах от него верхом на заборе сидел Тэдди Бэрч, двенадцатилетний сын миссионера.

— Добрый вечер, Тэдди. Скажи на милость, что происходит?

— А вы зайдите во двор, — лукаво посоветовал юный Бэрч и спрыгнул с забора.

Они пошли рядом. Дойдя до ворот, Эдвуд присвистнул: двор миссии напоминал растревоженный муравейник, только вместо муравьев здесь были солдаты. Их мундиры мелькали в открытых дверях конюшен, в окнах приземистого строеньица миссионерской школы, даже на крышах сараев.

Эдвуд заметил, что, кроме орудия, которое он видел, у забора стояли два других, чуть поменьше.

— Что, здорово?! — восторженно воскликнул Тэдди. — Такое не каждый день, сэр!..

— А ну выкладывай! — строго сказал доктор Эдвуд, беря мальчугана за плечо и все еще не решаясь войти во двор. Доктор Эдвуд питал инстинктивное отвращение ко всем на свете казармам и плацам.

— Они только на одну ночь, они завтра уйдут, вот жаль, правда? — возбужденно затараторил Тэдди, пожирая глазами маленького офицера, который появился на крыльце дома.

— Вон тот капитан, он отступал, отступал от армии туземцев, потом встретил другого майора, а у того пушки и много-много солдат — сто, или двести, или еще больше. И теперь они вместе нападут на этих… как их… нгати. Они здесь недалеко живут, за болотом, я знаю. Вот бы посмотреть, когда начнется! Правда, господин доктор?.. Я хочу отца попросить…

Но Эдвуд уже не слушал мальчугана. Досточтимый Бэрч, высунувшись по пояс из окна, приветливо манил его пухлой ладонью. Ботаник снял шляпу и помахал ею. Да-да, он сейчас зайдет.

Легкая победа не вскружила голову Те Нгаро. Он прекрасно понимал, что губернатор не простит ему дерзкого налета. Не дожидаясь возвращения отряда Раупахи, верховный вождь велел всем жителям переселиться в па — укрепленное поселение, расположенное на самом гребне холма, в пятистах шагах от деревни. Отослав несколько влиятельных арики для переговоров с соседями о совместной борьбе с пакеха, он приказал укрепить крепость. Генри Гривс не удивился, когда, вернувшись, увидел, что весь склон холма — от седловины, где располагалась деревня, до самой вершины — исчерчен цепочками людей. Согнувшись под тяжестью корзин с продуктами, со связками сетей и прочей житейской утварью, нгати перебирались в па. Генри знал, что все без. исключения маорийские племена в часы опасности покидают свои мирные каинги и укрываются за мощными стенами крепостей.

С возвращением в деревню отряд Раупахи перестал существовать как боевая единица: около сотни воинов сразу же занялись разгрузкой общественных амбаров, а остальные отправились наверх, чтобы принять участие в укреплении крепости. Захватив пожитки, Генри пошел туда же.

Хотя па занимала почти такую же площадь, как и покинутая людьми каинга, она показалась Генри маленькой и тесной. Не верилось, что здесь могли свободно разместиться и долгое время жить полтысячи человек со всем своим имуществом, свиньями и собаками. Позже Генри понял, что впечатление тесноты создавали непривычно высокие частоколы, которые опоясывали крепость, и огромное число священных столбов с фигурами богов и предков нгати. Особенно часто попадались пучеглазые статуи с непропорционально большой головой и высунутым до подбородка языком — знаком презрения к врагу.

Все здесь повторяло планировку каинги: площадь, дом собраний, расположение хижин. Главным же отличием па были знаменитые маорийские укрепления, о которых Генри был много наслышан.

Побывав на боевых рубежах крепости, Генри убедился воочию, что маори не зря гордятся своим военно-инженерным искусством. Па казалась неприступной, и Генри, как ни старался, не смог найти в ее оборонительных редутах уязвимого места. Ему было непонятно, как маорийцам, воюющим меж собой, удавалось, хоть и не часто, брать штурмом подобные твердыни. Ведь прежде чем ворваться в деревню, осаждающим приходилось преодолевать не один, а несколько смертоносных барьеров подряд.

Первым из этих барьеров был толстый палисад из жердей, вкопанных под острым углом к стенам па. Перелезать через него значило подставлять себя прямо под пули. Палисад нависал над глубоким рвом. Выбраться из него было невероятно сложно, ибо на противоположном краю была отвесная насыпь в три человеческих роста. Но даже если участнику штурма удалось бы выкарабкаться из ямы, непонятно было, каким образом он смог бы взобраться на второй высоченный палисад, врытый на верхушке земляного вала. Осажденные, устроившись за частоколом на боевом настиле, по ширине не уступающем средневековой крепостной стене, могли беспрепятственно сбрасывать на головы штурмующих камни, расстреливать их в упор и сталкивать длинными копьями вниз.

У Генри мурашки пробежали по спине, когда он представил себя в шкуре солдата, которому приказано брать штурмом па. И он подивился осторожности Те Нгаро, который заставил чуть не всю деревню углублять ров и утолщать и без того непробиваемый вал новыми пластами земли, перемешанной для прочности с изрубленными ветками папоротника.

Побродив по бревнам боевого настила, Генри спустился по лестнице на территорию па и, отдав свои вещички женщинам, отправился на поиски свободной лопаты, копалки или топора. Найти себе инструмент оказалось непросто: каждый принес из дому свой собственный. Генри хотел было уже обратиться к распорядителям работ, когда его окликнул Тауранги.

— Хаэре маи, Тауранги, — обрадованно крикнул Генри и поспешил к другу.

Они коснулись носами, и Генри бросилось в глаза, что щеки и лоб Тауранги раскрашены ярче, чем обычно. Желтые и белые спирали были нарисованы, видимо, только что: кое-где поблескивали невысохшие мазки. Одет был Тауранги с непривычным для него щегольством: набедренная повязка переливалась многоцветным орнаментом, в волосах торчало четыре пера вместо двух, по кромке плаща вилась алая шелковая ленточка, некогда купленная в Окленде.

Уловив в глазах Генри вопрос, Тауранги поспешил объяснить:

— Я ухожу, друг Хенаре. Это совсем недалеко, я вернусь на рассвете, не позже. Те Нгаро зовет союзников сражаться с пакеха. Четверо наших людей уже ушли, чтобы передать его слово. Ухожу и я. Вожди нгати-ватуа называют отца своим братом. Сегодня я напомню им об этом.

— Ты считаешь, Те Нгаро в одиночку не справится? — без обиняков спросил Генри.

Тауранги пожал плечами:

— Разведчики видели: пакеха приближаются к па. Их вчетверо больше, чем было. Не забудь, что и ваикато уже где-то рядом. Они будут мстить за позор Хеухеу и не поскупятся на войско. Тем хуже для них. Но одним нгати будет трудно справиться со многими собаками, которые вцепятся в бока и спину.

— Так-то оно, конечно, так… — пробормотал по-английски Генри. Ему очень хотелось верить, что па — неприступная крепость и что войска нгати сильнее любого противника, но если даже Тауранги сомневается…

— Друг Хенаре!

Генри поднял глаза.

— Хенаре, я искал тебя, чтобы сказать: друг, сегодня тебе нужно в последний раз оглядеть углы сердца, — волнуясь, заговорил Тауранги. Он взял в руки прислоненное к частоколу ружье. — Вот ружье, я добыл его в бою. Оно хорошее, меткое. Подарю Хенаре, решил я. Но сможет ли Хенаре выстрелить в людей своего племени? Уверен ли он, что белокожие пакеха — его враги?

Генри молчал. Вопрос Тауранги упал как соль на рану. Да, нгати — его друзья, в этом он убежден. Но разве он чувствует себя готовым к убийству незнакомых ему Майклов и Джонов? В лагере англичан он впервые мысленно спросил себя об этом, но увильнул от прямого ответа. Сейчас лукавить было нельзя. Не только перед Тауранги — перед собой.

— Друг, я не знаю… — Генри заставил себя посмотреть в глаза Тауранги. — Мои братья по крови неправы, отбирая у нгати землю. Я осуждаю пакеха. Но вряд ли я буду способен целиться в них из твоего ружья.

Сын вождя спокойно выслушал его и кивнул. Похоже, иного ответа он и не ждал.

— Друг, началась война, — сказал он невесело. — Если ты останешься в па, у тебя не будет выбора. Ты должен будешь воевать, потому что у нгати воюют даже старухи и дети. И я говорю тебе: идем! Я выведу тебя за частоколы, и ты сегодня же вернешься к отцу. Пусть наша война не коснется тебя, друг Хенаре.

Уйти?!

Кровь бросилась в лицо Генри Гривса. Удрать из па, когда опасности еще нет и в помине, не зная толком, как развернутся события, не повидав Парирау… Генри протянул руку.

— Дай мне ружье, Тауранги! — сердито выпалил он. — Я остаюсь. Зачем я поселился у нгати? Чтобы при первом же выстреле покинуть их? Нет!

Тауранги, сдвинув брови, смотрел на него. Его молчание несколько охладило Генри.

— Я жалею, Тауранги, что мне не успели сделать татуировку воина, — продолжал он уже менее запальчиво. — Но ведь я хотел стать настоящим нгати. Прости мою слабость и дай ружье. Оно будет метко стрелять, друг!

Тауранги сжимал вороненый ствол и упорно молчал.

— Возьми, Хенаре… — наконец, проговорил он и с неохотой протянул ружье Гривсу. — Проводи меня, друг. Мне пора…

Так же нерешительно он снял с пояса полный патронташ. Оглядел его со всех сторон, вздохнул…

Генри проводил друга до ворот па. После того как за Тауранги и двумя его спутниками был поднят мост через ров, он вдруг почувствовал облегчение. Все определилось. Воевать так воевать!

С ружьем в руке он отправился искать Парирау и на удивление быстро нашел ее. В окружении женщин она сидела на корточках возле земляной печи. Рядом стояли корзины с печеной кумарой. Она не постеснялась досужих глаз — при виде Генри заулыбалась и подбежала к нему.

— Хаэре маи, Хенаре! Ты настоящий воин! — восхищенно воскликнула она и с боязливым почтением потрогала затвор. — Ты похож на Матакаури…

Генри вспомнил: в поэтичной маорийской легенде юноша Матакаури идет на битву ради спасения Манаты, своей возлюбленной, и, разумеется, побеждает великана.

— В сказках всегда хороший конец, дорогая Маната, — улыбнулся он. — А в жизни?

Парирау, стесняясь, обхватила руками его локоть и уткнулась в плащ.

— Ты возьмешь меня в жены, Хенаре? — еле слышно спросила она. — Тауранги сказал мне: «Люби Хенаре и не думай больше ни о ком».

Бамм! Бамм! Неожиданное буханье гонга заставило их вздрогнуть. Эти сигналы были уже знакомы Генри Гривсу: объявлялась боевая тревога.

— Парирау, — торопливо проговорил он, сжимая округлое плечо девушки. — Когда стемнеет, приходи ко мне… Как тогда, помнишь? Моя хижина — третья от…

— Что ты, Хенаре! — Парирау в испуге прикрыла ему рот ладошкой. — Когда кругом война, боги держат любовь под запретом. Нет, нет, нельзя!.. Смотри, люди бегут к палисаду, они хотят увидеть врагов. Скорее, Хенаре, за мной!..

Любопытство светилось в глазах девушки. Отпрянув от Генри, она призывно махнула ему рукой и со всех ног бросилась к частоколу. Генри, не успев опомниться, почти сразу же потерял Парирау из виду. Он тоже побежал вперед и смешался с толпой, которая поднесла его к одной из лестниц, ведущих на боевой настил. Наверх поднимались только вооруженные воины, все остальные теснились внизу, задрав головы и жадно ловя возгласы наблюдателей.

В руках у Генри было ружье, на плечах — одежда воина. Раздумывать он не стал — решительно поставил ногу на перекладину и полез. Оказавшись на бревнах настила, он осторожно поднял голову над верхушкой частокола и осмотрелся. Склоны холма и долин были по-прежнему безлюдны.

— Где же пакеха? — повернулся он к соседу, совсем еще молодому воину. Припухшее от недавней татуировки лицо юноши взволнованно дергалось.

— Там! Смотри, пакеха там! — закричал он в сильном возбуждении и несколько раз ткнул пальцем в сторону рощи.

Генри взглянул. В самом деле, внизу, вдоль опушки рощи, колонной двигались темно-красные фигурки. Сбоку гарцевали несколько всадников — должно быть, офицеры. А за колонной солдат — опять лошади. И еще… Что это блестит?

Генри сощурился: неужели пушки? Через несколько секунд сомнения отпали: да, самые настоящие орудия. Одно, другое… А вот вынырнуло и третье. Значит, господин губернатор решил грабить всерьез, с артиллерией… Подлецы!..

Отряд англичан держал курс на покинутую людьми каингу. Когда до деревенской изгороди осталось ярдов двести, колонна развернулась в цепь.

«Ну, ну, атакуйте, — злорадно подумал Генри. — Так вас там и ждали…»

Солдаты продвигались по отлогому склону очень медленно, со всеми предосторожностями. Смотреть на них долго было неинтересно. Тем более, что за спиной на площади началась хака — военный танец маорийцев, о котором Генри слышал так много.

Танец был и в самом деле необыкновенным. Несколько десятков ярко раскрашенных воинов, располагаясь то тесными рядами, то группами, с диким воплем мчались вперед, потом на мгновение замирали на месте и вновь кидались — теперь уже в сторону или назад. Они внезапно садились и с криком вскакивали, разом подпрыгивали и били о землю ногами, взмахивали ружьями и потрясали палицами. Чтобы испугать воображаемого врага, они яростно поводили вытаращенными глазами и подрагивали мускулами, а в знак презрения к нему высовывали язык и корчили дикие гримасы. В движения хаки воины вкладывали столько серьезности и страсти, что в какой-то момент танец переставал казаться танцем и напоминал подлинную, а не имитированную битву с невидимым врагом.

Поглощенный зрелищем, Генри забыл об английских солдатах, которые довольно быстро прошли через обезлюдевшую деревню и начали подъем к подножию па. Он вспомнил о них, когда Раупаха положил ему руку на плечо и с силой повернул Генри лицом к наступавшей цепи.

— Ты будешь их убивать, пакеха Хенаре, — сказал он с усмешкой. — Каждый твой промах — измена. Мы проследим за тобой, помни.

Резким движением Генри стряхнул руку арики.

— Почему ты ненавидишь меня, Раупаха? — спросил он со злостью. — Разве мы оба не вышли сражаться за землю нгати? Чем ты отличаешься от меня?

Лицо Раупахи перекосилось.

— У тебя говорят только губы, — тихо сказал он. — Я не верю тебе, пакеха. Твое хитрое сердце — с ними.

Белый дымок поднялся из-за груды камней. Послышался хлопающий звук. Ядро, не долетев шагов на десять до первого палисада, с треском врезалось в сухой валежник.

Началась осада.

Майор Маклеод был не в духе. Опоздание маорийских союзников грозило задержать его отряд у стен крепости Те Нгаро на лишние сутки. Если бы ваикато подошли до полудня, можно было бы попытаться к вечеру взять па, чтобы на рассвете продолжить путь на север. Но сейчас пятый час, а их все нет. Наверняка придется отложить штурм и заночевать в брошенной деревне. Полковник Деспард вряд ли обрадуется такой задержке.

Кто знает, каково там ему сейчас? Нгапухи — это не нгати. Их слишком много, чтобы можно было расправиться с ними одним щелчком.

— Аккуратность воистину варварская, — подходя к майору, с иронией проговорил Гримшоу. Достав серебряное яйцо часов, он щелкнул крышкой. — Однако!.. Вы уверены, что они сдержат слово, майор?

Маклеод шевельнул щетиной бровей и покосился на земельного комиссара.

— Шли бы вы в свою хижину, сэр, — кисло сказал он. — Человек вы штатский и… вообще не стоит вам здесь околачиваться. Берите пример с господ землемеров…

— Благодарю за совет, майор, — усмехнулся Гримшоу. — Умереть от джина страшнее. Взглянули бы вы сейчас на Куртнейса. Так проспиртовался, что рядом спичку зажечь опасно…

— Сэр, я все же провожу вас, — упрямо проговорил майор и, взяв под руку Гримшоу, вместе с ним вышел из-за каменного завала, служившего ему командным пунктом.

Они стали спускаться к деревне, частокол которой желтел в семидесяти ярдах ниже резервной линии английских окопов. Гримшоу по дороге пытался продолжить прерванный утром разговор о снижении пошлины на земли, покупаемые колонистами у маори. Майор отделывался невнятными междометиями, и спора не получилось.

Проводив комиссара до ворот и порекомендовав ему набраться терпения, Маклеод не пошел с ним в каингу, а свернул на утоптанную дорожку, которая огибала изгородь и сворачивала на пологий склон. По ней переселялись нгати из каинги в па, по ней же была продвинута в сторону па артиллерия англичан. Две шестифунтовые пушки и двенадцатифунтовая гаубица могли теперь беспрепятственно разрушать крепостные сооружения Те Нгаро. После первых залпов нгати открыли ружейную пальбу по орудийной прислуге, но скоро убедились, что пакеха находятся вне досягаемости их выстрелов.

Заметив приближающегося майора, навстречу поспешил долговязый лейтенант Херст, начальник артиллеристов. Маклеод с недовольной миной выслушал его доклад и вместе с Херстом поднялся по лестнице на помост наблюдательного пункта, устроенного на разлапистом тисе. Отсюда было хорошо видно, как поработали артиллеристы: в переднем палисаде зияли три бреши, каждая с ярд шириной, а на верхнем палисаде, за которым скрывались нгати, в нескольких местах частокол был раздроблен в щепы.

Маклеод понаблюдал за действиями артиллерии и распорядился заменить у гаубицы ядра на осколочные бомбы, поскольку решил на время перенести огонь в глубину крепости. Потом Маклеод спустился с дерева и, маскируясь за кустами и грудами камней, направился к стрелкам капитана Наттера, которые располагались сотнею ярдов дальше и вели перестрелку с осажденными. Но добраться до маленького капитана Маклеод не успел. На половине пути его догнал запыхавшийся солдат, сообщивший, что войско ваикато появилось в долине и приближается к деревне.

Приятная новость изменила планы майора Маклеода. Прервав осмотр дислокации, он послал солдата за Наттером и Херстом, а сам заторопился в деревню, чтобы с надлежащими почестями встретить союзников.

Через полчаса около пятисот вооруженных воинов толпилось на центральной площади бывшей резиденции Те Нгаро. Их предводитель, жирный криворотый старик, сойдя с носилок, на которых он проделал весь длинный путь, с пафосом приветствовал вождя пакеха. По маорийскому обычаю, он вплел в свою официальную речь массу фольклорных сравнений и цитат, вогнав в испарину переводчика Типпота. Тем не менее Маклеоду удалось разобраться в цветистой мешанине и ухватить главное: вождь ваикато не возражает, чтобы английский майор принял командование над объединенными силами пакеха и маори. Поскольку Маклеод опасался, что вождь союзников будет претендовать на самостоятельность в боевых операциях, заявление это очень обрадовало майора, и он уже с большей симпатией смотрел на разряженного в перья старика.

— Как его зовут? Я не расслышал, — шепнул он Гримшоу.

— Хеухеу-о-Мати… Это его пощипал Те Нгаро, — так же тихо ответил земельный комиссар. — Я думал, что прибудет сам Те Вероверо.

Маклеод усмехнулся и смолчал. Вряд ли самый могущественный вождь ваикато согласился бы воевать под началом майора. Пусть лучше этот толстяк. Тем более что он, безусловно, спит и видит, как отомстит Те Нгаро за поражение.

— Господин майор! -тронул его за руку переводчик. — Ваше ответное слово…

Маклеода передернуло от прикосновения Типпота. Плюгавый, нечистоплотный переводчик с бегающими глазками вызывал в нем брезгливость. Однако Хеухеу в самом деле уже закончил речь и ласково смотрел на него.

Майор откашлялся, пригладил колючие усы и начал говорить. Назвав вождей ваикато верными друзьями британской королевы, он вспомнил недавний эпизод, когда Те Вероверо взял на себя защиту Окленда от полчищ нгапухов и тем самым позволил войскам губернатора Фицроя вернуть Англии поселок Корорареку, захваченный бунтовщиком Хонги Хики. Майор выразил надежду, что воины ваикато помогут губернатору жестоко проучить и другого смутьяна — Те Нгаро, который подло нарушает дружеские договоры о покупке земли, заключенные между пакеха и маори.

Речь Маклеода была, по новозеландским понятиям, неприлично краткой. Но майор никогда не считал себя оратором. К тому же он хотел как можно скорее перейти к делу. До сумерек было еще далеко, и от мысли о сегодняшнем штурме он отказываться не хотел. Речь он закончил предложением подняться на его наблюдательный пункт и наметить план совместных действий против Те Нгаро.

Прихватив с собой Типпота, трое офицеров и Хеухеу-о-Мати двинулись к наблюдательному пункту артиллеристов. По дороге вождь льстиво расхваливал храбрость английских солдат, а когда пришел на место, разразился бурей восторгов по поводу мощности пушек и меткости их попаданий. Но стоило Маклеоду заикнуться о немедленном штурме, как старый воин, который за свою жизнь многократно побывал и в роли осаждающего, и в шкуре осажденного, рассмеялся и что-то пробормотал.

— Друг начальник, твоя шутка рассмешила меня, — перевел Типпот, опасливо поглядывая на майора.

— Скажи ему, что на войне я не шучу, — огрызнулся Маклеод. — Растолкуй ему план штурма…

Майор принялся через переводчика подробно объяснять, каким образом он намеревается покончить с непокорной па. Его слова были выслушаны Хеухеу с огромным вниманием. Несколько раз он даже одобрительно кивнул. Когда майор закончил, вождь еще раз пристально вгляделся в па и спокойно сказал:

— Только крысы смогут проскочить в эти дыры. Я не хочу, чтобы проклятые нгати смеялись надо мной. Нет, нет!

Маклеод переглянулся с офицерами. Наттер возмущенно дернул плечом и отвернулся. Худое лицо лейтенанта Херста не выражало ничего, кроме готовности повиноваться.

Кожа на скулах Маклеода натянулась, кустики бровей сошлись над переносьем.

— Штурм откладывать не будем! — отрубил он. — Мы договорились: командир здесь я. Переводи!

Типпот злорадно осклабился и перевел. Щеки Хеухеу заколыхались. Он произнес несколько слов и опять засмеялся. Глазки Типпота трусливо забегали.

— Переводи! — рявкнул Маклеод.

— Он сказал… э-э… — замялся Типпот и будто в ожидании удара втянул голову в плечи. — Он сказал, что не думал… попасть под начало глупца, сэр…

— Как он смеет! — вскрикнул маленький капитан.

Маклеод побагровел от ярости и стиснул кулаки. Все же он сдержался — раздувать конфликт майор не хотел. Если ваикато повернут домой, с крепостью придется повозиться. Полковнику Деспарду пригодится каждый английский солдат, и жертвовать своими людьми было бы вопиющей глупостью.

— По английским законам, — стараясь выдерживать спокойный тон, проговорил Маклеод, — отказ повиноваться командиру приравнивается к измене… Переводи!

— Если вождь пакеха будет настаивать, Хеухеу подчинится ему, хотя и считает штурм глупостью, — равнодушно ответил старик и зевнул.

На этом спор прекратился. Уязвленное самолюбие майора Маклеода было удовлетворено: взял верх европеец, британский офицер. Приказав лейтенанту усилить бомбардировку палисадов, особенно внешнего, Маклеод и Наттер начали комплектование штурмовых колонн.

Через час все было готово к штурму.

Обидно было смотреть, с какой легкостью ядра дробят прочнейшие крепостные палисады. После каждого попадания врытые в землю колья ломались, как спички, обломки со свистом разлетались в стороны на много шагов, а в частоколе появлялся еще один рваный пролом.

Одна из отлетевших щепок ранила Генри в щеку. Хотя царапина была неглубокой, лицо и шея юноши оказались перемазанными в крови. Его вид привел Парирау в ужас, когда она, пробравшись на боевой настил, принесла ему в корзиночке из коры немного только что сваренной кумары и воды. Есть Генри не стал, но пил долго и с наслаждением, опорожнив чуть не наполовину сосуд из высушенной тыквы. Жажда мучала его давно, с самого начала осады, и появление Парирау было очень кстати. С восхищением понаблюдав за тем, как Генри целится и стреляет в пакеха, девушка вытерла ему концом накидки лицо, промыла ранку и, поворошив на прощание соломенную шевелюру, возвратилась в деревню.

Когда она скрылась из виду, Генри почувствовал облегчение. Четверть часа, которые Парирау провела рядом с ним, дались ему нелегко: несколько раз пули англичан визжали над их головами и дважды ядра где-то совсем рядом сотрясали земляную насыпь. Как нарочно, с уходом девушки обстрел палисадов почти прекратился, зато за спиной, на территории па, стали рваться снаряды гаубицы. Оглянувшись, Генри увидел, что один из них угодил в хижину на окраине площади. Около нее уже суетились люди, растаскивая баграми и мотыгами тлеющие доски. Задело кого осколком или нет, разглядеть было трудно.

Приказ прекратить стрельбу, переданный по цепочке, не удивил Генри. Бесполезная трата патронов давно вызывала у него досаду. За первые два часа осады он успел израсходовать все свои боевые запасы и теперь стрелял с большими паузами, пользуясь содержимым патронташа своего соседа — пожилого воина с лицом, изрытым рябинами оспы. Как бы старательно ни целился Генри, было очевидно, что ни его выстрелы, ни пальба остальных осажденных не причиняли англичанам урона. Пули достигали их каменные укрытия на излете, цели были еле заметны.

Верховный вождь нгати был в эти часы молчалив и сосредоточен. Казалось, он сознательно пренебрег своей традиционной обязанностью вождя и жреца — вдохновлять воинов на ратные подвиги. Ни одного высокопарного слова, ни единой ссылки на историю или мифы не слышали сегодня от первого человека племени. Только скупые, сугубо деловые распоряжения — поставить новую лестницу, заменить раненого стрелка. Когда артиллерия пакеха принялась обстреливать территорию па, Те Нгаро, тотчас приказал копать траншейные ходы. Наверное, было не очень гуманным выгонять людей на работу под визг осколков. Но Те Нгаро знал, что в решающие для крепости часы, когда обстрел будет еще сильнее, эти неглубокие норы спасут множество жизней.

Артиллерийский обстрел деревни продолжался недолго. Выпустив десятка полтора осколочных трубок, гаубица замолчала, прекратили метать ядра по палисадам и обе пушки. Наступила тишина, которую нарушало только резкое щелканье английских пуль по жердям частокола да их комариное пение над головами.

Прижавшись подбородком к нижнему краю бойницы, вырезанной в частоколе, Генри всматривался в позиции англичан. Ему чудилось, что среди стрелков началось движение. Как и все воины, занятые в обороне па, он заметил подошедшее подкрепление и догадывался, что прекращение бомбардировки и оживление в лагере англичан каким-то образом связано с приходом ваикато. По-видимому, заключил Генри, до сих пор англичане выжидали. Теперь надо ждать от них самых энергичных действий.

Он не ошибся. Очень скоро артиллерия противника не только возобновила, но и усилила огонь. Сейчас ядрами стреляли все три орудия, и цель у них была одна: крепостная стена. Опять затрещал и затрясся частокол, замелькали в воздухе обломки жердей, поднялись фонтанчики пыли и каменных брызг. Артиллеристы вели обстрел торопливо, будто стремясь побыстрее исчерпать запасы чугунных шаров. Впервые за весь день Генри стало не по себе: сейчас он каждую секунду ожидал рокового попадания, после которого навсегда исчезнут разногласия между Генри Гривсом и тохунгой Хенаре.

— Они идут на нас! — в сильном волнении выкрикнул рябой воин, хватая с настила ружье, и Генри увидел то, что мгновением раньше разглядел более зоркий нгати: над каменным завалом взвился английский флаг. Солдаты выскакивали из укрытий и, не останавливаясь, продвигались вверх по склону к полуразрушенному участку палисада. Левее, ярдах в пятидесяти от них, к стенам па широким фронтом приближалось многолюдное маорийское войско.

Не ожидая команды, нгати открыли беспорядочную стрельбу. Не выдержал и Генри: почти не целясь, он посылал пулю за пулей и палил так до тех пор, пока не почувствовал резкий толчок в плечо.

Он испуганно оглянулся. В шаге от него стоял Раупаха. В руках он держал таиаху — оружие, похожее на маленькую саблю на длинной рукоятке. Глаза Раупахи были сощурены.

— Что? Что такое? — воскликнул Генри.

Вождь усмехнулся.

— Ты хитрый, пакеха, — холодно сказал он и, не кланяясь пулям, прошел по настилу дальше.

Генри проводил его недоумевающим взглядом и опять прильнул к бойнице. Но когда он снова вскинул ружье, его обожгла догадка: Раупаха убежден, что он намеренно стреляет мимо. Вот почему он так понимающе усмехался.

От обиды и злости у Генри чуть не выступили слезы. Мало того, что он в открытую воюет с людьми своей нации, что он рискует жизнью ради несчастных огородов… Все равно он чужой… Эти подозрения… Да пошли они все к дьяволу!..

Он бросил ружье и уткнулся лицом в пахнущие порохом руки.

— Друг, ты ранен? — прозвучал над ухом взволнованный голос.

Генри поднял голову. Рябой сосед смотрел на него с искренним участием и, похоже, намеревался оказать ему помощь.

— Нет, нет, друг, — ответил Генри. Ему стало стыдно за себя. Нервная мисс! Пора бы уже и привыкнуть к Раупахе.

Он снова взялся за ружье. Конечно, наобум стрелять не следует. Надо выбрать цель, подвести под нее мушку и затем… Затем Джон или Том упадет, обливаясь кровью, на землю. Он будет умирать, проклиная неведомого дикаря, и никогда не узнает, что его убийцей был такой же, как он, английский парень, его сверстник и возможный товарищ. Об этом будет знать и помнить Генри Гривс, взявший его на прицел.

Эти мысли в одно мгновение пронеслись в голове Генри. Но стоило ему приникнуть к бойнице и поднять ствол на уровень глаз, не оказалось ни Джонов, ни Томов, а были только игрушечные фигурки с ружьями наперевес. Фигурки двигались, ложились, перебегали, стреляли, но совсем не казались Генри живыми людьми, стрелять в которых он не должен и не смеет. Ему вдруг вспомнился тир в Манчестере, куда его затащили однажды приятели. Там тоже двигались и подергивались маленькие фигурки, и попадать в них было весело и приятно. Теперь они не из жести, а из плоти и крови, но сознание Генри спокойно отмечало эту разницу. И когда Генри Гривс увидел, как после его выстрела один из игрушечных человечков споткнулся и, выронив ружье, боком повалился на камни, в нем шевельнулось знакомое чувство удовлетворения, и только.

Атака тем временем вступила в новую стадию: около полусотни солдат приблизились к переднему палисаду. До изрешеченного ядрами частокола оставалось не больше сорока шагов, но они-то и были наиболее опасными для штурмующих. Надо было пересечь открытую, абсолютно ровную площадку, которая как на ладони лежала перед защитниками па. Осажденные и раньше имели хорошую позицию для прицельного огня. Но у англичан, пока они двигались вверх, все-таки была возможность маскировки за камнями и редкими клочьями кустарника. Сейчас, с окончанием подъема, передвигаться перебежками или ползком, как раньше, было бессмысленно — это значило стать удобной мишенью для нгати. Оставалось единственное: стремительным броском преодолеть опасную зону, чтобы потом, засев у основания частокола, ручными гранатами и ружейными залпами подавить огонь нгати с боевого настила. Дальше предстояло решить задачки не легче: перебраться через ров, поставить переносные лестницы, по ним вскарабкаться на земляной вал, а затем через бреши во втором палисаде ворваться на территорию па.

Майор Маклеод, не слишком надеясь на мужество подданных Хеухеу, решил использовать армию ваикато для отвлекающего маневра. Он приказал поднять их в атаку на минуту раньше, чем штурмовую колонну капитана Наттера. Многолюдное войско ваикато с воем и улюлюканьем ринулось вперед и почти тотчас под ураганным огнем нгати обратилось в бегство. Тогда прозвучал сигнал, и солдаты Наттера со всех ног бросились к частоколу.

Теперь это были не бесплотные фигурки. Сквозь прорезь бойницы Генри отчетливо различал перекошенные решимостью и страхом лица бегущих солдат. Их смертельный ужас мгновенно передался ему. Торопливо целясь, он послал в англичан пулю, за ней вторую. Все на свете стало вдруг неважным: только бы не подпустить их к стене, только бы остановить этих людей, жаждущих его немедленной смерти. Он видел, как они падают и уже не встают, как, гримасничая от боли, раненые пытаются ползком дотянуть до изгороди, как некоторые в растерянности поворачивают назад — и тоже падают.

Больше десятка трупов валялось на площадке перед палисадом, когда передовой отряд штурмующих во главе с маленьким капитаном достиг полуразрушенного палисада. И тут стало ясно, что в стратегический план майора Маклеода вкрался решающий просчет. Частокол, который под острым углом нависал над канавой, не мог быть надежным укрытием для участников штурма: они по-прежнему оставались на виду у осажденных. Ведя огонь с высоты настила, нгати могли беспрепятственно расстреливать залегших пакеха, в то время как те вынуждены были палить почти наугад. Стоило кому-то из солдат привстать на колено, чтобы прицелиться, как в него впивалось сразу два-три расплавленных кусочка свинца. Спастись от пуль можно было только в канаве. Но когда англичане стали туда прыгать, со стен на них посыпались заготовленные для такого случая камни.

Все же упрямый майор не отказался от своего намерения взять крепость лобовым наскоком. Вторая штурмовая колонна, неся столь же тяжелые потери, преодолела открытое пространство и доставила к частоколу несколько осадных лестниц. Но перейти по ним ров и тем более взобраться на земляной вал оказалось невозможным. Шестеро смельчаков были убиты, едва вступили на первую ступеньку. Гранаты, которые бросали англичане, обратились против них: лишь одна и успела разорваться за крепостной стеной. Остальные были тотчас переправлены осажденными в ров. Видно, фитили гранат оказались длиннее, а нгати — проворнее, чем предполагал самонадеянный майор.

Когда Хеухеу-о-Мати наотрез отказался повторить атакующий маневр союзного войска, Маклеоду стало ясно, что штурм провалился. Сгоряча он наорал на Хеухеу и даже пригрозил ему пистолетом. Но тот равнодушно отвернулся, и майор понял: нет силы, которая заставила бы старого ваикато вторично погнать своих воинов под пули.

Маклеод дал сигнал к отступлению. Но он был спасительным не для всех. Два десятка солдат маленького капитана в отчаянии метались по дну глубокой канавы. Сам Наттер был мертв: огромный булыжник, брошенный с настила, размозжил ему голову.

Услышав сигнал отбоя, солдаты поняли, что надеяться не на что. Лучше умереть от пуль, чем стать добычей людоедов, думал каждый. И когда, поставив лестницы, они стали торопливо покидать ров, вряд ли кто из них рассчитывал остаться в живых.

Ни единого выстрела не раздалось им в спину. Оборвались и яростные вопли. Па безмолвствовала, лишь нестройный ружейный треск отступающих отрядов Маклеода разрывал задымленный воздух.

Волоча ружья, оглядываясь и спотыкаясь о трупы, рысцой бежали от частоколов крепости два десятка окровавленных, грязных, перепуганных насмерть английских солдат. В презрительном молчании смотрели им вслед бойницы непобежденной па. А когда беглецы пересекли злополучную площадку и стали спускаться со склона, над крепостью взмыла песня, довершая их позор:

Когда Тауранги вернулся, деревня еще не спала. Повсюду догорали костры, вокруг которых сидели и лежали воины нгати. Они были опьянены победой и обильной едой, приготовленной для них рабами и женщинами. В голосах воинов уже не было прежнего возбуждения, тепло разморило уставших бойцов. Борясь с дремотой, они снова и снова перебирали эпизоды сегодняшней битвы с пакеха, вспоминали героев сражений минувших лет, подшучивали друг над другом. Отблески костров вырывали из темноты их умиротворенные лица. Казалось, что беседуют после трудового дня земледельцы, и лишь окровавленные головы на частоколе не вязались с идиллией.

Подробности разгрома пакеха Тауранги узнал у первого же костра. Заделав хворостом лаз подземного хода, который начинался в заброшенном амбаре и вел далеко за пределы па, он с бьющимся сердцем отогнул край циновки, закрывающей вход. И понял, что его опасения за судьбу деревни были напрасными. У огня, шагах в десяти от амбара, в покойных позах сидели знакомые воины.

Ни один из сидящих у костра не подал виду, что удивился появлению сына Те Нгаро. Тауранги не стал ждать расспросов. Поздоровавшись, он коротко сказал, что вернулся из селения нгати-ватуа, куда его посылал Те Нгаро. После чего попросил воинов рассказать о событиях дня.

Живописный рассказ о победе нгати привел Тауранги в восторг. Сожалея, что не пришлось участвовать в столь замечательном сражении, он весело двинулся через украшенную огнями деревню. Только перед жилищем верховного вождя Тауранги вспомнил, что весть, которую он принес, не располагает к веселью.

Ночь была по-летнему душной, но в хижине Те Нгаро теплился очаг. Дымок вился из прямоугольной ямы, исчезая в черной дыре, проделанной в крыше. Огонь уже умирал, но когда Тауранги шагнул через порог, кто-то швырнул на раскаленные камни пучок веток. Пламя снова рванулось вверх, осветив красноватыми бликами лицо вошедшего, неподвижные фигуры вождей, сидящих на глиняном возвышении пола, и уродливые лики богов на опорных столбах.

Здесь была вся верхушка племени нгати. По лицам вождей Тауранги понял: его давно ждали.

Те Нгаро пристально посмотрел на сына, словно пытаясь по лицу догадаться, что за весть он принес.

— Мы рады видеть тебя живым, Тауранги, — сказал он устало. — Сообщи нам, не забыв мелочей, чем встретили тебя соседи. Как скоро мы увидим их у стен нашего па?

Тауранги начал рассказ. Он старался не упускать ни одной подробности своего путешествия из крепости к селениям нгати-ватуа, хотя и видел, что арики ждут от него сообщения о главном — о том, ради чего он проделал нелегкий путь. Наконец сын Те Нгаро приблизился к сути дела:

— Там было восемь вождей. Я сказал им твои слова, отец: «Тотара — могучее дерево. Но расщепленная тотара — легкая добыча топора. Если мы, маори, будем держаться вместе, пакеха навсегда уйдут с берегов Аотеароа. И наша земля останется нашей землей».

— Что же ответили тебе вожди нгати-ватуа? — равнодушно спросил Те Нгаро.

Тауранги опустил голову.

— Я слишком молод, чтобы осуждать больших вождей, — с горечью проговорил он. — Но они вели себя, как женщины. Они стали спорить и ссориться между собой. Каждый говорил, что земли, которые пакеха хотят насильно купить у нас, принадлежат ему. Те Поки Нуи сказал: «Мой прадед ловил здесь болотных крыс, эта земля моя». Те Хонгарики сказал: «Эти участки мои, мой предок — ящерица туатара, она и ныне живет в камнях у подножья холма». Те Коро сказал: «Хозяин земли — я, мои предки убили ее первых владельцев…» — Тауранги стиснул зубы. — Отец! Вожди нгати-ватуа озабочены только тем, чтобы деньги пакеха попали к ним. Если мы откажемся в их пользу от части своих земель, нгати-ватуа окажут нам помощь. Какой она будет — не знаю. Вожди обещали подумать. Они ждут твоего ответа, Те Нгаро.

Даже в неверном свете очага стало заметно, как побелел глубокий шрам на щеке Те Нгаро. Глаза вождя застекленели, казалось, он перестал дышать.

Внезапно по лицу его пробежала судорога, и все услышали, как ногти Те Нгаро царапают волокно циновки.

— Я не торгую землей моего племени, — хрипло проговорил он и обвел хижину тяжелым взглядом. — Я говорю: нет! Пусть скажут арики.

Ответ вождей был единодушным: никаких уступок корыстным соседям.

— Забудем о том, что рассказал нам Тауранги, — обретя свое обычное хладнокровие, произнес Те Нгаро. — Мы продолжим военный совет. Останься и ты, сын. Ты еще не окунул копье в кровь пакеха. Но сегодня и ты сможешь показать свою доблесть.

…Тауранги вышел из дома отца, когда было уже за полночь. Как ни хотелось ему повидаться с Хенаре, времени на поиски друга не оставалось. Вылазка на позиции пакеха должна начаться задолго до рассвета. К ней надо было готовиться — и самому Тауранги, и тем четверым, что пойдут под его началом. Их он выберет сам.

Деревня уже уснула. Лишь в центре марае да у стен крепости помаргивали нежаркие костры дозорных. Их тусклые отблески помогли Тауранги сориентироваться, и он безошибочно отыскал хижины, в которых спали его друзья: Ариана, Те Паки и Таева. Вместе с ними он окончил школьный курс, в один и тот же день их татуировали. Сегодня старые приятели должны были стать его соратниками. Пятый участник вылазки — Те Ратимае, самый сильный человек в деревне, — был на четыре года старше. Взять его с собой посоветовал Те Нгаро.

Хижина Те Ратимае оказалась пустой, и Тауранги двинулся вдоль крепостной стены, чтобы поискать его среди дозорных. Он не мог, разумеется, предполагать, что у первого же костра столкнется с Хенаре.

Оба они очень обрадовались встрече. От Тауранги не укрылась перемена, которая произошла в друге. Расставшись в полдень с неуравновешенным юнцом, он увидел сейчас в Генри не только уверенного в себе, но и довольного собой мужчину. По дороге Генри рассказал о своем участии в сражении с пакеха. Оказалось, что в ночной дозор он заступил добровольно, чтобы еще раз проверить себя.

Найдя Те Ратимае и назначив ему место встречи, Тауранги повернул к хижине, где он жил вместе с матерью, грозной Хапаи, старшей женой Те Нгаро. Нужно было готовиться к скорому выходу за пределы па, и прежде всего — поесть.

— Друг, мы договорим с тобой утром, — мягко сказал он Генри. — Тебя ждут у костра, а мне пора уходить.

Генри вздохнул.

— Я так радовался, увидев тебя, друг Тауранги. А ты исчезаешь опять… — не скрывая огорчения, заговорил он и тут только вспомнил, что не спросил у Тауранги о результатах его миссии к нгати-ватуа. У всех костров велись разговоры о помощи соседних племен. Говорили, что она должна подойти либо ночью, либо на рассвете.

На вопрос Тауранги ответил не сразу. Его молчание неприятно задело Генри. Ему казалось, что сын Те Нгаро колеблется, стоит ли раскрывать военную тайну пакеха, даже если пакеха — лучший друг.

— Они не придут, — прозвучал наконец суховатый ответ. — Не один я принес сегодня плохие вести. Нгатихуатуа и нгати-раукава тоже не хотят воевать с пакеха. Никто.

— Друг, что значит — никто?.. — в растерянности пробормотал Генри, чувствуя в груди холодок. — Как же мы одни заставим их снять осаду?

— У нас прочная крепость, Хенаре, штурмом ее не взять, — убежденно сказал Тауранги. — Сегодня нгати убили тридцать пакеха, завтра убьют еще больше. Они уйдут сами.

— А если нет?

— Племя рарава — наши друзья. Те Нгаро верит вождям рарава. Они понимают, что, если погибнут нгати, жадные пакеха сразу примутся за их земли. Да-да! Гонец оттуда еще не вернулся, но я знаю, что он торопится с хорошей новостью. Прощай, друг, мне надо спешить.

Обняв Генри, сын вождя распахнул плетеную калитку и скрылся за изгородью.

Генри угрюмо повернул от дома. Не сделав и двух шагов, он обернулся.

— Подожди, Тауранги! — крикнул он в темноту.

Послышались быстрые шаги, и через несколько секунд Генри снова различил силуэт Тауранги.

— Прости меня, друг, — подходя к нему вплотную, тихо сказал Генри. — Я не могу объяснить себе, как ты уходишь из па и как возвращаешься назад… Я знаю, что никто не открывал крепостных ворот.

Он скорее почувствовал, чем увидел, как улыбается Тауранги.

— Из па к подножию холма есть тайный путь, друг Хенаре. Его вырыли наши деды. Враги не могут знать о нем. Прощай!

Тауранги снова пропал в темноте, а Генри в задумчивости побрел в сторону крепостного палисада. У огня он даже не присел — сразу же взобрался по лестнице на боевой настил, а оттуда — на сторожевую вышку. Воин, которого он сменил, охотно покинул свой пост и с удовольствием растянулся возле костра.

…Глядя на редкие огоньки английского лагеря, мерцающие далеко внизу, Генри думал о том, насколько лучше было бы, если бы он не задал Тауранги свой последний вопрос. Всего полчаса назад Генри знал, что выбора у него нет. А сейчас…

Будь он проклят, этот подземный ход!

Многим поколениям нгати гора Маунгау служила оплотом, который надежно укрывал племя от набегов многочисленных врагов. Три, а может, и четыре столетия назад, вытесненные нгапухами с побережья, пришли к ее подножию предки Тауранги. Издали гора была похожа на ступню, отрубленную вместе с лодыжкой, и странность ее формы показалась переселенцам особенно привлекательной. Они построили на пальцах горы-ноги большую, на сотни людей, каингу, а на верхнем срезе лодыжки заложили неприступную па. Защищать новую крепость было легко: со спины ее обезопасил обрыв, с юга к Маунгау прижималась высоченная скалистая гряда. Только по восточному и северному склонам могли пытаться враги подойти к стенам крепости. Но подъем каменистой ступни был слишком открыт и достаточно крут, чтобы надеяться на успех внезапной атаки. Не страшна была нгати и длительная осада: полные продовольствия амбары и ручей, сбегавший в деревню со скалистых круч, позволяли нгати отсиживаться за рвами и палисадами до тех пор, пока у противника не иссякало терпение и он не уходил.

Никто из нгати в точности не помнит, когда был вырыт подземный ход. Говорить о нем было не принято, и нгати вспоминали о существовании тайного выхода из па крайне редко — только во время серьезных осад. Заброшенный амбар никем не охранялся, но вряд ли кому могло прийти в голову сунуться туда без приказа Те Нгаро. Племя оберегало тайну, и ни один чужак, будь он самым почтенным гостем, не был в нее посвящен. Так что Генри мог гордиться: откровенность Тауранги была выражением того абсолютного доверия, какое может питать маори лишь к человеку одной с ним крови.

…В то время как единственный посвященный в тайну пакеха торчал на сторожевой вышке и щурился на тусклые огоньки, все остальные пакеха, выставив усиленные караулы, безмятежно спали у костров. Тяжелое поражение поубавило самоуверенности у майора Маклеода. С вечера около полусотни воинов Хеухеу чутко следили за стенами и воротами крепости. Шум и движение за палисадом и тем более скрип отворяемых ворот не укрылись бы от их слуха.

Но, видимо, нгати были удовлетворены победой. В па царила сонная тишина. Лишь перекличка дозорных оглашала посвежевший воздух.

Между тем маленький отряд сына Те Нгаро уже заканчивал спуск по извилистой подземной галерее. Потайной ход был достаточно широк, чтобы Тауранги и его друзья могли гуськом проползти по нему, не встречая особых препятствий. Зато двигавшемуся позади всех Те Ратимае пришлось несладко. Когда его могучий торс застревал, Те Паки приходилось снова ползти вверх и работать лопаткой до тех пор, пока великан не протискивался дальше. Камешки и куски сухой глины катились вниз, засоряя проход и царапая потные лица, но никто из друзей не обращал внимания на эти мелочи. Каждый мечтал поскорее выбраться из душного чрева горы Маунгау.

Но вот нога Тауранги уперлась в корявый ствол. Они были у цели.

Здесь было достаточно просторно, чтобы, наконец, развернуться головой вперед и, стоя на коленях, выпрямиться. Уклон еще чувствовался, но Тауранги знал, что спуск окончен и что за поваленным деревом откроется выход.

Перебравшись через трухлявый ствол, Тауранги встал на ноги, раздвинул ветви кустарника и сделал несколько осторожных шагов. Над головой его сверкало звездное небо. Подземный ход кончился.

Когда из кустов показался силуэт богатырской фигуры Те Ратимае, сын вождя негромко сказал:

— Наблюдайте. Потом скажет каждый.

Пять пар внимательных глаз впились в темноту, разорванную далеко внизу красными язычками костров.

Площадка, на которой стояла пятерка нгати, была всего лишь неровностью на отвесном обрыве. Им на западе заканчивалась гора-ступня Маунгау. С этой стороны крепость не была закрыта насыпью и палисадом — врагу понадобились бы крылья, чтобы напасть на па с тыла.

В неуязвимости крепости с запада Маклеод убедился при первой же рекогносцировке. Прикинув, не смогут ли осажденные каким-нибудь образом спуститься отсюда в лощину, он тотчас отбросил эту мысль, и потому с запада позиции англичан практически не охранялись. Только в четверти мили от подошвы горы был оставлен постоянный пикет — не излишняя предосторожность на случай, если на выручку к осажденным подойдет какое-нибудь прибрежное племя.

Выйдя из норы, много лет назад просверленной в теле Маунгау, отряд Тауранги оказался почти на рубеже английских окопов. Вверху и внизу была отвесная стена, но стоило нгати продвинуться вдоль утеса на пятьдесят шагов, как обрыв кончался. За ним открывался пологий травянистый склон, который заняли войска англичан и ваикато. Резкий переход от скалы к лужайке был результатом мгновенного обвала западной части горы, вызванного давним землетрясением. Будто ножом отрезали маорийские боги каменное плечо у Маунгау, усеяв равнину обломками чуть не на целую милю. Время дробило огромные глыбы, но и сейчас на полях нгати валяются изъеденные водой и солнцем валуны.

Тауранги знал, что где-то здесь должна быть тропа, которая приведет их к границе обрыва. Но как в темноте отыскать поясок на теле Маунгау? Он и днем-то не слишком заметен.

Взявшись за руки, они стали тихонько двигаться влево, пока нога Тауранги не ощутила под собой пустоту. Определив на ощупь, что площадка сошла на нет, они вернулись к кустам и попробовали пройти в противоположную сторону. Вокруг была непроницаемая темь, и только костры английских постов, мигавшие в долине, напоминали, что пропасть зияет у самых ног.

Наконец-то тропа!.. Выбравшись по ней на откос, Тауранги внимательнее пригляделся к огням, рассыпанным по склону.

— Апирана! Те Паки! Все-все! Заметьте место, возвращаться будем здесь! — громким шепотом распорядился он.

Ночь собиралась уходить: очертания камней и человеческих фигур уже не сливались с окружающим. Отойдя от обрыва на несколько шагов, нгати улеглись на траву.

— Теперь слушайте и запоминайте, — шепотом сказал Тауранги.

Питеру Типпоту не спалось. Полночи он проворочался у костра, стараясь не слушать, о чем беседуют дневальные артиллеристы. Солдаты вспоминали Англию, Йоркшир, коровьи стада, шорох сухого вереска и запахи полыни. Шепотом проклинали костер, дымок от которого неотвязно лез в глаза. Типпот мысленно издевался над деревенскими слюнтяями, страдающими об оставленном за океаном рае. Нищие остолопы, что они видели там, в своем дорогом Йоркшире? Дерюгу взамен одежды, отбросы вместо пищи?.. Батрачили на чужих полях, выкармливали хозяйских свиней. И вот сейчас, когда судьба дала им в руки шанс круто повернуть жизнь, наконец-то стать на ноги, разбогатеть, они киснут. Через несколько лет в Новой Зеландии англичан будет в двадцать раз больше, и тогда за пирог, который сам сейчас плывет в руки, придется грызть друг другу горло. Преступление — тратить драгоценное время на болтовню. Действовать! Пока другие почесываются, действовать! А как — это уж кто во что горазд.

Возбужденный этими мыслями, Типпот порывисто сел, вцепился в колени темными от грязи и загара пальцами и уставился на огонь. Язычки пламени устало облизывали розовые головни, обросшие нежным пушком пепла, и Типпоту чудилось, что и внутри костра идет своя непростая и напряженная жизнь.

Так он сидел долго. Но вот глазки переводчика беспокойно заметались. Здравая мысль пришла в голову Типпоту: раз уж все равно не уснуть, почему бы сейчас, а не утром, как он намеревался, не поговорить с ваикато? Неизвестно, выкроит ли он еще на это время. Когда ваикато ворвутся в па, будет не до торговых сделок.

— Непременно сейчас, — заволновавшись, прошептал Типпот. — Завтра будет завтрашнее. А пока прощупаем дозорных…

Он вскочил и нахлобучил шляпу на лоб. Артиллеристы удивленно оглянулись. Веки их слипались.

— Я ненадолго, — обронил Типпот.

— А все же куда? — недовольно бормотнул старший дневальный. — Не положено шляться…

— Мистер О'Райли, клянусь вам, я на минутку… — Подобострастие так и сочилось из маленького переводчика. — Вон там, у крайнего костра, я заметил должника… Восемнадцать шиллингов… За одеяло. Совершенно случайно встретил… Если его убьют, то ни денег, ни одеяла… А я не богат… Прошу вас, мистер О'Райли…

Солдат отмахнулся:

— Да уж ладно… Только вы осторожней, мало ли что…

Обрадованно взмахнув шляпой, Типпот поспешил к лагерю ваикато, который располагался тридцатью ярдами выше и полусотней ярдов правее позиций отряда Маклеода. Он шел безо всякой опаски: знал, что и вверху, и внизу подступы к спящему лагерю охраняют усиленные патрули. Чтобы избежать дотошных расспросов, Типпот пошел наискосок, минуя последний костер англичан. Никем не замеченный, он благополучно пересек темный пустырь, разделявший посты союзных войск.

— Хаэре маи! — воскликнул Типпот, подсаживаясь к огню и во весь рот улыбаясь коренастому воину, который настороженно пялился на него. — Друг, я хочу, чтобы у тебя в доме появилось новое ружье и много-много одеял. Выслушай меня…

Маориец бросил в костер сухую ветку. Рой искр взвился над углями, и пламя шустро затрещало жухлыми листьями.

— Говори, пакеха. Мне нужно новое ружье. Говори, — подумав, ответил воин и указал Типпоту место возле себя…

…Шаги становились все отчетливей. Тауранги затаил дыхание.

— Сейчас… — почти беззвучно прошептал он.

Высунув голову из-за бруствера, нгати напрасно сверлили глазами темноту: человек, чьи шаги шуршали совсем рядом, оставался невидимкой. Настроение у него, очевидно, было превосходным: в нескольких шагах от окопа человек замурлыкал песенку. Через несколько мгновений она вдруг оборвалась, послышался шорох камешков, слабо треснула ветка. Над бруствером вырос силуэт огромной человеческой фигуры, держащей в руках продолговатый предмет.

— Все хорошо… Он мертв… — с хрипотцой прошептал Те Ратимае и, осторожно прыгнув в окоп, опустил ношу на землю.

Тауранги и Те Паки принялись торопливо стягивать одежду с трупа. Удушенный пакеха оказался удивительно малорослым, и, когда Тауранги стал напяливать на плечи его куцый сюртучок, послышался треск лопнувшего сукна. Еще труднее было с брюками, они едва достигали щиколоток. Со шляпой он обошелся просто: разорвав зубами жесткий остов, натянул ее на пучок густых волос и тряхнул головой — держится!

Процедура переодевания заняла немного времени, но Тауранги спешил: скоро начнет светать. Слишком долго они подбирались к английским пушкам, да и пакеха-карлик заставил их промедлить. Впрочем, в каждой беде есть крупица добра. Не попадись им этот человечек, шансов на успех у пятерки было бы мало. Их немного и теперь, но все-таки…

Тауранги сунул за пазуху коротенькую палицу и, чувствуя себя скованно в тисках чужеземной одежды, выбрался из окопа.

— Бог Ту поможет мне, — вполголоса пробормотал он.

Поправив шляпу, он неспешно направился к костру, у которого продолжали беседовать два уроженца Йоркшира. Те Паки, Апирана, Таева и Те Ратимае, припав грудью к брустверу, взяли обоих артиллеристов на мушку.

Трава скрыла босые ноги сына Те Нгаро, когда красноватые блики костра коснулись его фигуры, выступившей из темноты.

— Плете-е-ется… — равнодушно протянул О'Райли, скашивая глаза на Тауранги. Он лежал на боку, подперев голову ладонью, и даже не шевельнулся — так одолели его сонливость и лень.

— Кто? Коротышка? — Второй солдат приподнялся на локте и сел.

Он хотел было зевнуть, и челюсть его уже стала отвисать, как вдруг в глазах солдата метнулось изумление.

— Смотри-ка!.. — в испуге выдохнул он. Пальцы его судорожно царапнули ложу ружья, но было поздно. В два прыжка оказавшись возле костра, Тауранги выхватил палицу и с оттяжкой ударил молоденького солдата в лицо. Изо рта рухнувшего навзничь пакеха вместо крика вырвалось бульканье. Еще удар — и уткнулся носом в хворост не успевший ни опомниться, ни пикнуть О'Райли.

Тауранги рванулся к зачехленным орудиям и, упав на колени, пополз между ними. Снова вскочил на ноги, заметался. Где бочонки с порохом?! Где снаряды?! Ничего не видно. Тьма, сплошная тьма…

Рискнуть? А что иначе?!

Он пригнулся и побежал назад, к костру. Выдернув из кучки хвороста несколько веток, он сунул их в раскаленные угли. Со стиснутыми зубами обождал, когда примется огонь, и с искрящим факелом бегом вернулся к орудиям.

Вот они где!

Он отшвырнул пылающие ветки и бросился к ограждению из камней, за которым успел разглядеть округлые силуэты бочонков.

Наконец-то… Тауранги, напружинив мускулы, обхватил бочонок и… без малейшего усилия оторвал его от земли.

Пустой. А этот? Тоже пуст. И этот… И этот…

Руки Тауранги дрожали. Отчаяние сдавило горло: напрасно, все-все напрасно…

Надо найти!

Он перепрыгнул через каменный заборчик и, нагнувшись, стал обшаривать пространство вокруг бочонков. Неожиданно под ногой он почувствовал жесткую ткань. Так и есть — край большого куска парусины. А под ним?..

Неужели нашел?.. Да-да, это пороховые бочки… Тяжелые, хорошо! Скорее содрать покрывало, схватить первую — и к пушкам. Потом еще одну и еще одну… И, наконец, швырнуть головню, броситься в сторону, упасть на землю. И нет больше у пакеха их страшной силы, способной крушить маорийские палисады. Что смогут они без пушек? Эх, только бы успеть…

Тревога в лагере англичан началась в момент, когда Тауранги, задыхаясь от напряжения, нес к орудиям второй пороховой бочонок. Тревогу поднял молоденький солдатик, которому палица сына Те Нгаро лишь разбила лицо, не повредив костей черепа. Придя в сознание, он дотянулся до ружья и выстрелил в воздух, а уже затем поднял истошный крик, разбудивший солдат на сотню ярдов в округе.

Увидев, что пакеха бегут на его вопли, четверка нгати выскочила из окопа и открыла ружейный огонь. Первая же пуля прикончила крикуна, но вспышки выстрелов сразу же выдали их с головой. Но нгати и не хотели больше прятаться. Напротив, они стремились отвлечь внимание пакеха на себя, чтобы дать Тауранги возможность если не взорвать орудия, то хотя бы благополучно уйти.

Все еще плотная тьма и паника, начавшаяся в стане пакеха, способствовали успеху их замысла. Англичанам в голову не приходило, что враг находится чуть ли не в самом сердце лагеря. Нападения ждали сверху, и потому по частоколам крепости вскоре был открыт беглый огонь. Под него попали и сторожевые цепи ваикато, и один из английских патрулей. Друзья Тауранги, перебегая с места на место, редкими выстрелами еще более запутывали солдат. И когда четверка нгати, прекратив огонь, стала отходить к обрыву, треск ружейной пальбы продолжал наполнять воздух. Кто в кого стрелял — понять теперь было невозможно, и голоса охрипших офицеров бесследно тонули в какофонии криков и панической пальбы.

…Треск выстрелов и вопли изувеченного артиллериста сказали Тауранги, что вылазка провалилась. Взорвать орудия не удастся. Однако он лишь прибавил шагу и все-таки успел швырнуть второй бочонок в траву перед пушками.

Никто из пакеха не обратил внимания на странную фигуру в европейской одежде: глаза ошалевших солдат искали полуголых дикарей. Но когда Тауранги бесстрашно выхватил из огня головешку, его разглядели. Толстомордый парень в расстегнутом мундире, ахнув, вскинул ружье. Пуля, пущенная с шести шагов, свистнула мимо уха Тауранги. Опрокинув ударом палицы бросившегося наперерез солдата, он добежал до ближнего орудия и с размаху швырнул головню на бочку. Пышущее жаром полено раскололось, взметнув тысячи искр. Раздался чей-то отчаянный крик.

Отпрыгнув в сторону, Тауранги со всех ног бросился вниз по склону. Спина его напряглась в мучительном ожидании взрыва — сейчас, сейчас, сейчас…

Но пороховые бочки не взорвались. Не потому, что их содержимое отсырело, и не потому, что головня слишком быстро угасла. Тауранги не видел, как ринулся к пушкам рыжеволосый крепыш в новеньком солдатском мундире. Смахнув с бочки ладонью бледно-розовые обломки головешки, он без суеты принялся выбирать их из травы, швыряя угольками в прижавшихся к земле солдат. Тауранги не мог слышать, как еще минуту спустя капрал восторженно выкрикивал рыжеволосому в лицо: «К награде! Джонни Рэнд, непременно к награде!..» — и как весело смеялся при этом рыжеволосый смельчак со шрамом на подбородке.

Украдкой продвигаясь по склону на запад, сын вождя все еще ждал, что вот-вот позади громыхнут громовые раскаты, от которых дрожь побежит по большому телу Маунгау.

Когда он перестал ждать, в его сердце вошла тоска.

Э-хе-хе… Воин погибнет — другой встанет. Лучше бы ты взорвался вместе с пушками, Тауранги…

Э-хе-хе…

Утром два зарева осветили палисады укрепленной деревни.

Первое разлилось с востока, из-за родившихся на горизонте гор. Закрасив розовым половину бледно-серого неба, оно тронуло багрянцем верхушки частоколов, потом мазнуло по пальмовой чешуе крыш и вскоре исчезло, обесцвеченное выглянувшим солнцем.

Блики второго зарева едва достигали подножия крепости. Горела деревня нгати. На рассвете, выполняя приказ Маклеода, ее подожгли солдаты пакеха, и сейчас, когда над Аотеароа вставало солнце, в каинге догорали последние столбы. Дома, навесы, амбары, изгороди — все вспыхнуло, как хворост, все превратилось в дымящиеся черные груды. Деревни не стало.

На всем протяжении боевого настила вплотную стояли люди племени нгати. Сюда взобрались даже дети и старики. Припав к частоколу, маори неотрывно смотрели, как пламя с жадностью дожирает деревню, в которой они родились и выросли, в которой жили и умерли их славные предки. Вспышка воплей, слез и угроз, разразившаяся в па с началом пожара, была кратковременной. Ее сменило всеобщее молчание, в котором ненависти и гнева было больше, чем в самой яростной угрозе. Англичане не запугали нгати, а лишь озлобили их. Каждый будет думать отныне о мести любой ценой.

Маклеоду недосуг было раздумывать. Наглая вылазка нгати, как из-под земли появившихся в английском лагере, взбеленила майора. Мало того, что он потерял переводчика и двух опытных артиллеристов. В ночной неразберихе были подстрелены — и кем, своими же! — еще шестеро солдат. И, как назло, ни один из лазутчиков не попался. Было от чего прийти в бешенство. Вот почему майор Маклеод, едва рассвело, по совету Хеухеу приказал немедленно поджечь деревню. Напрасно убеждали землемеры до обмена парламентерами повременить с крайними мерами. Напрасно возмущался Гримшоу бесцельным варварством. Майор не счел нужным разговаривать с ними. Да, он знал, что переговоры о земле станут теперь бессмысленными, как знал и то, что безлюдная каинга никак не могла влиять на ход военных действий. Но в это утро важнее всего для него было другое: жестоко проучить нахальных дикарей, дать им понять, что в случае сопротивления о пощаде не будет и речи.

Руины еще дымились, когда Маклеод дал команду возобновить обстрел палисадов и территории крепости шрапнельными снарядами. Огонь повели из двух орудий: третье майор задумал использовать более эффективно. Подозвав лейтенанта Херста, он приказал ему любым способом затащить одну из шестифунтовых пушек на уступ соседней с Маунгау горы. На какой уступ? Все равно. Лишь бы он был выше, чем крепость. Прицельный огонь по территории па будет во сто крат эффективнее, чем навесной. Надо сжечь и эту деревню. Не спичкой, так снарядом.

Возобновилась и ружейная перестрелка. На десять выстрелов осажденные отвечали одним. С началом артиллерийского обстрела у палисада осталось не более двадцати человек — лучшие стрелки племени. Все остальное население деревни укрылось в траншеях и ямах, которые были вырыты в каждом дворе. К боевому настилу приставили дополнительные лестницы, чтобы воины в случае атаки пакеха могли быстро прийти на помощь товарищам.

Хотя английские канониры бомбардировали крепость почти наугад, только бы перебросить снаряд через насыпной бастион, в деревне скоро появились первые жертвы. Один из снарядов случайно угодил в яму, где прятались жена и сынишка Торетареки. Отважный военачальник, в знак горя разодрав щеки острой раковиной, долго бродил по забрызганному кровью двору. Нескольких нгати даже в траншее настигла шрапнель, но раны их были легкими. Только один воин потерял боеспособность: визжащий чугунный шарик попал ему в нижнюю челюсть.

Такая война раздражала Те Нгаро. Враг стрелял, ранил и убивал нгати. А храбрейшие из храбрейших сидели, подобно крысам, и покорно ждали, когда снаряд выпустит им кишки. Может, у пакеха этих трубок с огненными хвостами во много раз больше, чем людей в деревне? Тогда они перебьют всех и, ничего не боясь, открыто войдут в па. Нет, нельзя было ждать.

Вождь решил рискнуть.

Стремительно растворились ворота па, еще быстрее лег через ров плетеный мостик, и тридцать воинов во главе с Раупахой на глазах у пакеха покинули крепость. Бегом преодолев открытую площадку перед частоколом, они спустились на сто шагов по склону и залегли. Отсюда их пули могли достать вражескую батарею. Нгати не стали медлить, тотчас открыли по прислуге огонь. Однако Маклеод был достаточно опытным офицером. Нехитрый маневр противника стал ему ясен задолго до того, как воины Раупахи успели прицелиться. Малочисленность отряда маорийцев подсказала ему, что эта вылазка не может быть опасной для английских позиций, а направление броска убедило майора, что целью нгати будет уничтожение орудийный расчетов. Контрмеры последовали незамедлительно: артиллерийский огонь был прекращен, прислуга залегла, а навстречу кучке стрелков двинулись цепи английских солдат со штыками наперевес.

Дерзкий замысел осажденных погиб в зародыше. Воины не успели перезарядить ружья, когда стало ясно: надо немедленно отступать. Иначе вход в па закроется перед ними: Те Нгаро не допустит, чтобы пакеха на их плечах ворвались в ворота.

Раупаха медлил. Самолюбие и воинская гордость не пускали его назад. Никогда не жаждал он так страстно рукопашной, как сейчас. Пусть гибель будет неминуема, пусть. Но только бы услышать, как затрещат под тяжестью палицы рыжие черепа пакеха, только бы ощутить, как вонзается копье в их дряблые тела…

Он пересилил себя. Привстав на колено, взмахнул рукой и хрипло прокричал приказ: «В па!»

Промешкай вождь еще несколько мгновений, воины начали бы отступление и без его команды. Красные мундиры приближались с устрашающей быстротой. Хуже того, наискосок по склону бежали около сотни ваикато — очевидно, чтобы отрезать горстке нгати путь назад.

Пригнувшись, воины Раупахи начали торопливый подъем в гору. Вдогонку громыхнул залп — это, на секунду прекратив движение, стреляли преследователи. Зато из окопов не раздалось ни единого выстрела: пакеха боялись попасть в своих.

Залп, произведенный запыхавшимися солдатами более чем с шестидесяти шагов, пропал впустую — только одна пуля угодила в цель. Сутулый воин, бежавший чуть впереди Раупахи, дернулся и рухнул в траву.

Пока англичане на бегу перезаряжали ружья, отступавшие сумели увеличить разрыв. Когда за спиной раздались выстрелы, самые быстроногие уже бежали к частоколу, а остальным, чтобы преодолеть подъем, нужно было сделать всего несколько шагов. Для Раупахи они оказались самыми трудными: английская пуля, пробив мякоть бедра, заставила вождя выронить ружье и опуститься на колени в траву.

Он сразу же вскочил на ноги и, превозмогая боль, сделал попытку бежать дальше. Это было свыше его сил. Раупаха снова упал на колени и пополз, волоча за собой ружье.

Сейчас пакеха могли шутя добить раненого вождя: распластавшаяся на склоне фигура была прекрасной мишенью. Помешала команда капрала: «Взять живьем!» Солдаты приближались к Раупахе короткими перебежками, несколько ваикато отрезали вождю путь к воротам па.

И тут случилось неожиданное. Когда уцелевшие участники вылазки уже взбегали на мост, в проеме распахнутых ворот появилась фигура Те Нгаро. Покрывая треск выстрелов, он крикнул:

— Назад! Вождь погибает!

Воины покорно повернули вспять. Их ждала верная смерть, они знали это не хуже человека, приносившего их в жертву. Но ослушаться Те Нгаро было немыслимо: хозяином их жизней был он, и только он.

Рукопашная схватка была короткой: тридцати противостояло сто. Побледнев, чуть не плача, смотрел Генри Гривс из-за палисада, как солдаты штыками добивают Раупаху, руками и зубами вцепившегося в ногу толстого капрала, как отчаянно бьются и гибнут в неравном бою воины нгати. Умом он понимал, что спасти их нельзя — к месту боя подтягивалось новое подразделение англичан. Но когда послышался скрежет затворяемых ворот, Генри, не выдержав, застонал.

— Друг… — сипло выдавил Тауранги, сжимая запястья Генри. — Друг… молчи…

Генри обернулся к нему. Глаза его были круглыми от бешенства.

— Зачем?! — брызгая слюной, крикнул он в лицо Тауранги. — Зачем твой отец послал их на убой?! Это же… глупо! Это подло!..

Тауранги медленно обтер ладонью щеку.

— Ты еще многого не понимаешь, Хенаре… — сказал он, хмурясь. — Они оставили своего вождя. Боги им не простили бы, друг.

— У нас так мало воинов, Тауранги… — начал было Генри, но сын Те Нгаро жестом оборвал его:

— Это неважно, друг. Молчи. Я не хочу, чтобы тебя услышали нгати.

Генри отвернулся. Не проронив больше ни слова, они еще долго простояли у дырявого частокола. Убедившись, что англичане штурмовать крепость не намерены, Тауранги скосил глаза на друга и негромко позвал:

— Хенаре, нас ждут. Идем же…

— Что? — встрепенулся задумавшийся Генри.

— Нас ждут Парирау и Те Иети, — напомнил Тауранги. — Я думаю, старик еще жив. Нам он будет рад.

Генри удрученно кивнул. Вряд ли отец Парирау может сейчас обрадоваться чему-либо. Осколок снаряда попал ему в живот — это конец.

Они прошли вдоль частокола к лестнице и начали спускаться с настила.

— Берегись! — раздалось за спиной.

Послышался знакомый свист, и на площади, к счастью безлюдной, блеснул огонь и с грохотом взметнулись комья дерна. Желтоватый дымок проплыл над головами.

Обстрел возобновился. Спрыгнув с лестницы на землю, Тауранги и Генри быстро зашагали к домику Те Иети.

— Смотри, Хенаре… Я рассказывал тебе о нем, — проговорил Тауранги, останавливаясь и указывая пальцем на свежеоструганный кол. — Это его прикончил ночью Те Ратимае.

Генри не без содрогания поднял глаза: он издалека приметил человеческую голову на верхушке шеста. Сейчас таких украшений в па было множество, но привыкнуть к ним было все же трудновато.

— Что-о?!

Он даже присел от изумления: наверху скалилась голова Типпота. Сейчас его узкое лицо еще больше походило на рожицу зловредного чертенка. Глаза были тусклы и неподвижны.

— Ты знаешь его, друг? — Тауранги с интересом смотрел на Генри.

— Знаю? Еще бы… — Генри слабо усмехнулся: — Этот человек хотел купить у ваикато ваши головы. Он был моим врагом…

Тауранги оживился.

— Твой враг? О-о, Хенаре, как жаль, что не я перерезал ему шею. Я скажу Те Ратимае, он закоптит и подарит тебе эту голову…

— Не надо! — испугался Генри. — Я… не люблю… Мне будет неприятно…

Брови Тауранги выразили удивление.

— Убитый враг — большая радость…

— Не надо, друг… Идем скорей к Парирау, — пробормотал Генри и, подавив тайное желание еще раз взглянуть в мертвое лицо, торопливо двинулся дальше.

Они миновали несколько длинных ям, из которых угрюмо выглядывали воины, и повернули от палисада в глубь деревни. Раза три над ними просвистели снаряды, но разорвались они далеко.

«Вот у меня и не стало врагов, — на ходу размышлял Генри. — Сразу и Раупаха, и Типпот, за одни сутки. А радоваться не хочется. Ну, Раупаху понятно отчего жалко: все-таки вместе воевали и погиб он героем. Но Типпота почему жалко? Ведь не человек, а вредное насекомое. Раньше казалось, сам раздавил бы и не поморщился:

А сейчас… невесело что-то. В сущности, несчастный он был человек. Вся жизнь прошла в грызне, в хитростях, ничего светлого. Охотник за головами… Знал бы, что с его собственной…»

— Ложись! — заорал Тауранги, и с силой рванул вниз руку Генри.

Больно ударившись коленом о приклад ружья, Гривс растянулся на земле. И в этот же миг рядом с ними рвануло, протяжно взвизгнула шрапнель. И Генри ощутил, как по его щеке скользнул горячий ветерок.

Когда друзья поднялись на ноги и принялись отряхивать пыль, Тауранги кого-то окликнул по имени. Оглянувшись, Генри увидел, что к ним приближается плечистый воин в коротком плаще из собачьих шкур. По татуировке на скулах можно было определить его принадлежность к местной знати.

Тауранги, недоуменно морща лоб, смотрел на воина.

— Ты ли это, Таиру? — воскликнул он. — Я и не знал, что ты вернулся.

— Да, я вернулся, — просто ответил Таиру, подходя к сыну вождя вплотную и вытягивая шею.

Они коснулись носами и похлопали друг друга по спине. Ту же процедуру воин повторил и с Генри.

— Ты был у наших друзей, Таиру, — с деланным равнодушием проговорил Тауранги. — Как поживает славное племя рарава?

— Да, я был у рарава, — тоже тоном крайнего безразличия отозвался плечистый воин. — Но ты ошибся, они не друзья нгати.

От Генри не укрылось, как вздрогнул Тауранги. Но лицо сына Те Нгаро осталось бесстрастным.

— Не хочешь ли сказать, Таиру, что рарава не помогут нам прогнать пакеха? — спросил он, рассматривая царапину на ружейном стволе.

Генри напряженно прислушивался к разговору. Он понимал его важность и догадывался, что сейчас ответит Таиру: нгати предательски брошены на произвол судьбы.

— Что ты, друг Тауранги, — засмеялся Таиру. — Рарава очень любят губернатора. Они продают пакеха смолу каури, много смолы.

Самообладание изменило Тауранги. Он с размаху трахнул прикладом о землю.

— Глупцы! — задыхаясь от гнева, выкрикнул он. — Все маори должны сражаться рядом! Поодиночке пакеха нас передушат… Глупцы!

— Эти люди покорны, как спящие ракушки, — презрительно обронил Таиру и с улыбкой кивнул: — Прощай, друг, я спешу…

До самой хижины Те Иети друзья не обмолвились ни словом, хотя думали об одном. Перед развалинами ветхой изгороди Генри взял Тауранги за локоть.

— Друг, — тихо проговорил он. — Надежд больше нет. Нам не победить…

Тяжелый взгляд Тауранги заставил Гривса опустить глаза.

— Друг, ты прав. Мы не сможем победить их, да. Но смогут ли они победить нас? Никогда!

В голосе сына Те Нгаро звучала фанатичная вера. Генри не отважился продолжить разговор.

— Слушай! — насторожился Тауранги.

Генри замер.

Из глубины двора донесся звук, похожий на подавленное всхлипывание. Затем послышался тоненький, дрожащий голосок Парирау. Девушка пела:

— Возьми, Хенаре…

Он облизал пересохшие губы и с благодарностью взглянул на девушку. Взяв из ее рук кусок тыквы, заглянул в плетеную корзинку.

— А тебе, Парирау? Это ведь последний.

— Я не хочу, Хенаре. Соседка даст еще.

Генри жадно впивается в оранжевую мякоть, перемалывает ее зубами, высасывает терпкий сок. Глаза Парирау смотрят на него печально. Она подурнела, осунулась. Те Иети скончался четыре дня назад, и за все это время Генри не видел, чтобы девушка прикоснулась к еде.

Кусок сейчас никому не лезет в глотку. Третьи сутки в крепости нет воды. Ручей иссяк внезапно, будто ушел под землю, и все нгати увидели в этом признаки гнева великого Тане — покровителя жизни. Вскоре обнаружилось, что винить бога не стоило: воду у племени отняли англичане. Забравшись на скалистые плечи горы, ближайшей соседки Маунгау, взрывом бочки с порохом они отвели ручей в новое русло. Теперь он стекал с утесов чуть левее, чем прежде, обходя укрепленную деревню стороной. Запасов воды в крепости не было. Уже на следующий день воины, женщины и дети принялись сосать сырые овощи, чтобы унять усиливающуюся жажду. Как нарочно, за всю неделю не выпало ни капли дождя, а солнце палит, как в жарком январе.

Хуже всего приходится детям: силы взрослых питает ненависть и сознание долга, а малышам всего не объяснишь. Они знают одно — хочется пить. Ребячий плач днем и ночью доносится из-под земли, где в крытых траншеях прячутся все, кто не может воевать: дети, пожилые женщины, раненые. На сооружение многослойных крыш пошли жерди изгороди, полусгоревшие обломки домов и амбаров, огромное количество дерна. Работали две ночи, всем племенем, зато теперь воины могли не беспокоиться о семьях: перекрытия выдерживали даже прямое попадание снарядов. С тех пор как солдатам Маклеода удалось затащить на горный уступ одну из пушек, спасаться от обстрела стало нелегко: пакеха били по скоплениям людей прямой наводкой. Сейчас жертв значительно меньше — гибнут только воины, которые посменно дежурят у палисадов. Лишь однажды, когда пакеха решились на повторный штурм, потери от шрапнели, несшейся сверху, были велики. В то утро на боевые настилы поднялся каждый нгати, у кого только было ружье, и пушкари постарались вовсю. Но и пакеха поплатились за атаку бастионов: ни один из солдат, достигших насыпи, не вернулся живым. Не удалась англичанам и попытка с наступлением темноты подобрать убитых и раненых. Проникнув наружу через бреши палисадов, нгати опередили их. Наутро почти две дюжины отрезанных голов украсили дырявый крепостной частокол.

Затянувшаяся осада па серьезно подорвала престиж майора Маклеода. Полковник Деспард, не получив своевременно подкрепления, так и не отважился на решительные акции против нгапухов и отошел со своими войсками в сторону Корорареки. В пакете, доставленном из Окленда связным офицером, губернатор Фицрой с недоумением вопрошал майора о причинах задержки и прозрачно намекал на возможность присылки к Маклеоду «компетентных в военном искусстве лиц». Оскорбленный до глубины души, майор сухо ответил губернатору: никого присылать не стоит, па будет захвачена в ближайшие два дня. Курьер не успел оседлать лошадь, когда отдана была команда готовиться к штурму. И снова атака, снова тяжелые потери… Опять все напрасно.

Поостыв, Маклеод вскоре после штурма созвал военный совет, на который пригласил офицеров, вождя ваикато и даже штатских — Гримшоу и землемеров. На совете решили: подвести к земляному валу крепости траншеи — три для штурмовых отрядов и две для орудий. Иначе всякая попытка взять па лобовой атакой будет заканчиваться так же печально, как и прежние.

Впервые заметив на границе склона земляные работы, Генри решил, что англичане хотят передвинуть линию окопов поближе к открытой площадке, чтобы выиграть во внезапности атак. Не прошло и часу, как ему стало ясно, что здесь пахнет чем-то другим: головы копающих солдат неуклонно приближались к па.

— Смотри, друг, они роют к нам норы, — обратился он к Тауранги, который тоже стоял у частокола и с не меньшим вниманием наблюдал за работой англичан.

Тот кивнул и усмехнулся:

— Пакеха стали крысами. А нгати крыс едят. Норы им не помогут, друг.

Разговор этот они вели позавчера. А сегодня утром, заступив на свой пост, Генри увидел, что за ночь траншеи продвинулись не меньше чем на тридцать шагов. Будто черные щупальца протянулись к па.

Легко было представить, как сложатся дела осажденных, когда траншея подберется к земляному валу. Нгати будут не в силах помешать им пойти на приступ. Патроны у осажденных на исходе, а палицами много не навоюешь. Частоколы, которые некогда показались Генри неприступными, представляли сейчас жалкое зрелище — искореженные, дырявые, они были похожи на поломанный гребень, выброшенный за непригодностью на свалку.

«Скоро конец, — в унынии думал Генри, следя за фонтанчиками глины, вылетающими из траншей. — Конец закономерный. Сильный пожирает слабого-так было, так будет. Пройдет столетие, и ни один из маори не вспомнит, что когда-то его предки бились и умирали, не желая стать подданными британской короны. Желай не желай, а покориться придется. Что толку в их сопротивлении? Можно разбить английский отряд вроде этого, но невозможно победить армию, которая сокрушила самого Наполеона. Красивое и глупое самоубийство — вот что для нгати эта война…»

Он не стал делиться с Тауранги мрачными мыслями, зная, что тот не поймет и не одобрит их. С наивностью младенца Тауранги продолжает верить в непобедимость нгати. Чем жарче накаляется обстановка в па, тем энергичней и неистовее становится в бою сын Те Нгаро. Щеки его ввалились, лицо уже не кажется круглым. Генри видит его лишь изредка — Тауранги почти всегда с ружьем у палисада.

Генри тоже стреляет в пакеха, но энтузиазм у него уже не тот, что раньше, в начале осады. Сознание безнадежности борьбы гнетет его все сильней. Не собственная судьба занимает его мысли — он почему-то уверен, что с ним-то ничего страшного не произойдет. Он боится за Тауранги и Парирау. Если англичане и орды ваикато ворвутся в крепость… Не хочется думать, что может стать тогда с ними.

Но отогнать эти мысли непросто. Так и сейчас, глядя на Парирау и с наслаждением хрупая сочную тыкву, он снова подумал о том, как несправедливо обошлась судьба с этой чудесной девушкой. Не будь войны, он женился бы на ней, увез ее отсюда, чтобы она увидела удивительный мир, о котором знает от него понаслышке. И дал бы ей настоящее счастье.

Генри выплюнул сухую тыквенную кашицу и откашлялся. От жажды по-прежнему темнело в глазах, и все же ему показалось, что стало полегче.

— Спасибо, Парирау…

Голубой узор в уголках рта дрогнул, и Генри понял, что девушка улыбнулась ему. Пухлые губы Парирау потрескались и кровоточили. Она совсем перестала смеяться и даже разговаривала теперь с трудом.

— Парирау, ты поедешь со мной?

Девушка кивнула, не поднимая глаз. Ее маленькие пальцы были заняты деликатной работой: острым кремешком осторожно сдирали со спичек фосфорно-серные головки. Потом она начинит ими разбитые капсюли. Патроны у Генри кончились еще вчера. Приходилось стрелять самодельными. Хорошо, что из Окленда он захватил порядочный запас спичек — для себя и в подарок вождям. Сейчас они все пошли в дело. От их едкого дыма слезятся глаза, но с этим-то мириться можно.

Сам Генри тоже не сидел без дела: ножом строгал молодую веточку дерева пурума. Он разрежет ее на множество кусочков и из каждого сделает тяжелую пулю, какими пользуются уже многие нгати.

— Как ты считаешь, Тауранги поедет с нами? — продолжал Генри, любуясь гладко отшлифованной палочкой. — Давай спросим. Где он сейчас, ты не видела?

— Нет, Хенаре… Я посмотрю.

Парирау распрямила спину и поднялась с циновки. Край траншеи, которая была Генри по плечо, заслонял от нее палисад. Девушка поднялась на цыпочки, потом подпрыгнула.

— Давай вместе, — улыбнулся Генри и, встав, подхватил Парирау на руки.

Она обвила тонкими руками его шею, засмеялась и зажмурилась от боли: на губах выступили алые капельки.

Но Генри не заметил этого. Внимание его привлекло необычное оживление на боевом настиле. Никто из нгати не стрелял, непривычно молчали и английские позиции.

— Арики! — тихо воскликнула Парирау, указывая в сторону одной из лестниц.

Да, это был Те Нгаро. Вслед за ним к палисаду гуськом подходили Торетарека и еще пять или шесть вождей.

— Побудь здесь, я узнаю, — сказал Генри, сажая девушку на край ямы. Поднял заряженное ружье и, отжавшись на руках, выпрыгнул из траншеи.

…К переднему частоколу крепости приближались английские парламентеры. Их было трое: солдат с белым флажком на штыке шагал посередине, слева от него шел высокий офицер, справа — стройный человек в мундире чиновника. Генри издалека узнал в нем земельного комиссара Гримшоу.

Те Нгаро и его приближенные стояли у самого широкого пролома в палисаде. Генри пробрался к ним поближе.

Парламентеры остановились шагах в десяти от рва. Длинноногий лейтенант выступил вперед.

— Майор Маклеод обращается к вождям племени: опомнитесь! — выкрикнул он по-английски. — Нгати храбро сражались, но они обречены. Майор говорит: «Те Нгаро, спаси жизнь своим воинам. Вели открыть ворота и сдать оружие». Вас не убьют. Майор Маклеод обещает вам жизнь.

Солдат с флажком начал переводить. Язык маори он знал сквернее скверного — спотыкался на каждом слове, фразы получались длинные и корявые. Нгати, усеявшие палисад, угрюмо ждали, когда горе-переводчик добредет до конца. Те Нгаро морщил лоб, силясь понять смысл услышанного.

— Вождь, я перескажу тебе все, — решительно сказал Генри, подойдя к Те Нгаро. — Пакеха предлагает…

Он заново перевел текст английского ультиматума.

Те Нгаро кивнул.

— Спроси, что станет с нашими землями, — немного подумав, приказал он.

Чистейшая английская речь, прозвучавшая из-за частокола, повергла офицера в кратковременный столбняк. Гримшоу, близоруко щурясь, завертел головой.

— Земли нгати перейдут к английской королеве, — наконец выдавил пришедший в себя лейтенант. — Вам даруют жизнь. Этого достаточно.

«Соглашайтесь! Ну, пожалуйста, ради всех проклятых богов, соглашайтесь!» — беззвучно шептал Генри, с волнением следя за вождями, которые отошли от частокола, чтобы посоветоваться без свидетелей. Но разве по каменным лицам арики определишь, что у них на уме? Неужели эти упрямцы не ухватятся за последний шанс остаться в живых?! Это безумие — держаться за клочок огорода и…

— Тохунга Хенаре!

Торетарека приглашал его подойти. Генри подчинился. Сердце его сжалось от дурного предчувствия.

— Скажи им, Хенаре… — Те Нгаро надменно усмехнулся и кивнул в сторону парламентеров. — Скажи им: для маори нет смерти лучшей, чем смерть за землю предков. Пусть уходят пакеха. Нгати отсюда не уйдут никогда.

Ноги казались Генри Гривсу ватными, когда он возвращался к пролому. «А что, если сказать, что вожди согласны сдаться? — вдруг завертелась в голове шальная мысль, и тотчас ее сменила другая: — Что толку? Война-то не кончится, не в словах дело…»

Ответ вождей Генри перевел точно. И опять земельный комиссар забеспокоился при звуках его голоса.

Лейтенант обернулся и что-то сказал Гримшоу. Тот кивнул и встал рядом с ним. Сложив ладони рупором, земельный комиссар тенористо крикнул:

— Передайте им, сэр, что мы не возражаем, если крепость покинут дети и женщины. Считайте это актом милосердия. Ни попытки штурма, ни обстрела в момент их выхода из па не будет — гарантируем честью.

— Спасибо! — неожиданно для самого себя выпалил Генри и прикусил язык. Какое он имеет право отвечать? Он переводчик. Но… Так трудно было сдержать радость. За Парирау. За малышей, на которых больно смотреть. За женщин…

— Что он сказал, друг Хенаре? — послышался за спиной недовольный голос Те Нгаро. Генри круто обернулся. Перевести? Ради бога, пожалуйста!

— Пакеха сказал: друг, мы не воюем с детьми и женщинами. Выпусти их за па. Война возобновится, когда они уйдут, — свой вольный перевод Генри произнес в полный голос, чтобы услышали все.

Нгати заволновались, ропот пробежал вдоль палисада. Из невнятного шума выделился пронзительный возглас:

— Нет! Мы не оставим мужчин! Мы умрем вместе с ними!

Это кричала Капуа, младшая жена Торетареки — самая красивая женщина в деревне. И тотчас раздался зычный голос Те Нгаро:

— Никто не уйдет из па. Говорить нам с пакеха больше не о чем. Мы будем сражаться!

Вождь, тряхнув султанчиком перьев, отвернулся от пакеха и взглядом через плечо приказал Генри Гривсу:

— Переведи!

Генри оторопело молчал. Смысл услышанного не укладывался в его мозгу, и он даже засомневался, так ли уж хорошо он знает язык маори? А если напутал? «Никто не уйдет из па…» Речь идет, вероятно, о воинах…

Десятки недоумевающих глаз обратились к растерянному пакеха-маори. На лоб вождя набежала тень.

— Ты не понял меня? — тихо спросил он. — Я могу повторить…

Жалкая улыбка растянула губы юноши.

— Ты сказал, вождь… Я понял, но… — забормотал он и снова умолк…

Паузой в разговорах воспользовался английский солдат-переводчик, самолюбие которого было задето вмешательством Генри. Вертя головой, он что-то торопливо объяснял офицеру. Тот кивнул, не дослушав, и поднял руку.

— Переговоры окончены, — сердито прокричал он. — Пеняйте на себя. Пощады не будет, знайте!

Гримшоу, который в это время обшаривал взглядом палисад, пытаясь найти красавицу маорийку, встрепенулся и открыл было рот, чтобы добавить что-то от себя, но, видимо, передумал и с досадой махнул рукой. Лейтенант дал команду. Парламентеры повернулись спиной к па и быстро зашагали к английским позициям.

— Оставьте нас, — вполголоса обронил Те Нгаро, подбородком указывая на Генри.

Окружение распалось: Торетарека и с ним еще двое быстро двинулись вдоль боевого настила,, а остальные арики направились к лестнице и стали спускаться вниз.

Те Нгаро и Генри остались одни. Вождь холодно сказал:

— Ты не одобрил нас. Пока они не стреляют, можешь уйти вслед за ними, Хенаре. Удерживать пакеха мы не станем. Путь открыт.

Небрежным жестом он указал на брешь в частоколе.

Генри исподлобья смотрел на Те Нгаро.

— Да, я не считаю тебя правым, вождь, — твердо ответил он. — Не думай, я не страшусь смерти, я буду сражаться, как все. Но ты жесток, ты не любишь свой народ. Ты знаешь, как страдают дети и женщины. Ты знаешь, что патроны кончаются, люди изранены и обессилены, им все труднее удерживать па. Зачем бессмысленно гибнуть? Каждый нгати знает, что поражения не избежать. И только тебе, вождь, гордость мешает признать: война проиграна, надо спасать племя…

— Сдаться на милость пакеха? — с презрением перебил Те Нгаро.

— Вождь, пойми, что жизнь сотен людей важнее, чем твоя гордость, твоя слава и доброе имя, — загорячился Генри, боясь, что Те Нгаро снова перебьет его и не даст высказать главное. — Ты им отец, позаботься же о них. Сдаваться не надо: подземный ход может спасти многих…

Властным жестом Те Нгаро приказал ему замолчать. Лицо вождя заострилось, края шрама напряглись и побелели.

— Ты сказал «подземный ход»? — Те Нгаро усмехнулся одними губами. — Ты знаешь о нем? Узнай и другое: сегодня, когда солнце начнет склоняться, на него будет наложено табу. Я сниму свой запрет, когда сочту нужным. Быть может, не сниму никогда.

— Но зачем это тебе?! — не сдержавшись, крикнул Генри. — Почему ты хочешь стать убийцей?!

В сощуренных глазах вождя промелькнуло пренебрежение.

— Тебе не понять нас, Хенаре, — ответил он. — Ты плохо знаешь маори. Мы будем сражаться, сражаться, сражаться, пока не умрет последний. И если каждый из нас камнем ляжет на пути пакеха, они повернут… Но если мы будет уступать им, прятаться, убегать — тогда пакеха захватят все! Ты заботишься о наших жизнях, друг Хенаре. Благодарю. Но я думаю о судьбе своей страны. Иди, друг, спасайся или воюй. Ты можешь выбирать. Нгати — нет!

Те Нгаро равнодушно отвернулся от собеседника, окинул взглядом английские позиции и не спеша направился к лестнице.

Генри стоял, сжимая в ладонях теплый ружейный ствол. Сейчас он жгуче, как заклятого врага, ненавидел этого кровожадного фанатика, который сознательно обрек на мучения и уничтожение сотни жизней. Нет и не может быть такого права у человека. Один только бог смеет решать чужие судьбы…

«А ведь он и считает себя наместником своих богов… Он выше всего человеческого… Этот людоед, этот примитивный варвар… Что может быть страшнее? — думал Генри, глядя, как торопливо расступаются перед Те Нгаро воины. — Никто из них не усомнится, не возразит, не восстанет… Как овцы… Нет, хуже — как лягушки перед ужом… А я? Неужели он считает, что и я, пожив с ними, стал таким же безвольным лягушонком? Ох, как жестоко он ошибается!..»

Далекое уханье гаубицы и вслед за тем свист пролетевшего над головами ядра возвестили об окончании передышки. Генри с трудом сглотнул вязкую слюну: опять просыпалась жажда.

Стараясь не наступать босыми ногами на обгорелые щепки, которыми был усеян настил, Генри побрел к своей бойнице…

Тауранги метался в горячке. Глаза его были широко открыты и казались осмысленными, но юноша не узнавал склонившуюся над ним Парирау. Возможно, он и не видел ее. Бред его был непонятен и однообразен: он не переставал говорить с Раупахой, то яростно споря, то с радостью соглашаясь, то поддакивая, то смеясь. Тень убитого вождя витала в душной полутьме, и женщины, которых в крытую траншею набилось не меньше тридцати, с мистическим благоговением слушали диалог раненого с мертвым. Только ребятишки не обращали внимания на скороговорку Тауранги. Охрипшие детские голоса бились о сырые стены землянки, и когда умолкали одни, нудным эхом подхватывали другие:

— Пи-и-ить…

— Мама, наверх… Пойдем наверх!..

— Не хочу кумару… Хочу воды-ы-ы…

— Живот болит… Ой-ой…

— Дай мне пить!..

Где-то рядом глухо разорвался снаряд. Ненадолго наступила испуганная тишина. Шуршит осыпающаяся со стен глина, кто-то вздыхает. И снова плаксивое:

— Пить!

Парирау не замечает ни плача, ни разрывов. Замотанная кровавой тряпкой голова Тауранги лежит у нее на коленях. Девушка сидит на земле — все циновки отданы детям и раненым. Спину ломит, ноги затекли, но Парирау готова мириться с чем угодно, только бы Тауранги ненадолго уснул. А он не спит, не хочет уснуть. Ему нужно договорить с мертвецом, ох как нужно!

Снова близкий разрыв снаряда. Тук-тук! — стучат по крыше комья земли.

— Раупаха… Друг Раупаха… Нет, нет, тогда ты говорил иначе… Он не может… Он другой, совсем-совсем другой… Ты хитрый, Раупаха… Ты хочешь… Чего ты хочешь, скажи?!

Шея Тауранги напряглась от крика, но из горла вырывается лишь сиплый клекот. Голова часто вздрагивает, на виске из-под повязки показывается ленивая капля крови. Подрожав, она скользит вниз и скрывается за ухом.

Краем передника Парирау тихонько вытирает темную дорожку, прочерченную каплей, и шепчет:

— Тауранги… Ты слышишь меня?..

Он не слышит, что-то бормочет. Глаза его закрыты. «Это хорошо… — радуется Парирау. — Спать надо, спать».

— Эхэ-хэ!.. Живы? — раздается сверху.

Парирау распрямляет спину, слабо улыбается. Это голос Хенаре. Он жив, он пришел проведать друга. Если бы не Хенаре, Тауранги и сейчас лежал бы на дне крепостного рва, истекая кровью. Сегодня в полдень артиллерия врага расширила брешь в центральном бастионе палисада и воины Хеухеу чуть было не ворвались на боевой настил. В рукопашной схватке нгати взяли верх, ваикато были сброшены с насыпи и отступили за первый частокол. Но Тауранги чуть не погиб. Чья-то палица задела височную кость, и сын Те Нгаро, рухнув в беспамятстве, стал сползать с земляного вала в ров. В этот момент его и подхватил Хенаре. С риском для жизни-отступавшие открыли по насыпи бешеный огонь — он вынес на себе друга из опасной зоны и передал женщинам, которые заряжали патроны у подножия боевого настила. И вот он здесь, в убежище для детей и раненых, на руках у своей бывшей невесты.

Спрыгнув в яму, Генри остановился у входа под навес. Сощурился в сумрак убежища:

— Тауранги, ты где?

Парирау подала голос. Осторожно переступая через ноги сидящих, Генри пробрался к ней, опустился на колени в изголовье Тауранги. Спросил шепотом, заглянув в лицо:

— Тебе не лучше, друг?

Тауранги вздрогнул, что-то пробормотал и затих.

— Не спрашивай, Хенаре. Он не услышит тебя, — вполголоса ответила девушка. — Он живет сейчас далеко-далеко…

Генри озабоченно покрутил головой.

— Плохо…

Парирау коснулась щекой пропахшего гарью плаща Генри, тихонько спросила:

— Что там?..

Генри поморщился и промолчал. Сейчас он выглядел намного старше своих лет: от носа к губам легли морщинки, вместо белокурых кудрей болтались тусклые сосульки.

Парирау нащупала его руку, спрятала на груди под накидкой.

— Хенаре, любимый… Как я боюсь за тебя… Ночью мне снилась бледная радуга… Это худая примета. Значит, умрет много людей.

Генри упорно молчал. Лицо его выражало только усталое безразличие.

— Хенаре, я хочу, чтобы ты жил. Придумай что-нибудь, Хенаре!.. Спаси себя!..

Генри высвободил руку. Поднялся с колен.

— Я ухожу, Парирау… Жди меня здесь…

Сутулясь, он стал пробираться к выходу.

Генри Гривс вернулся к палисаду вовремя: после трехчасовой передышки англичане готовились к очередному штурму. Прекратив обстрел полусгоревшей деревни, они снова перенесли огонь двух осадных орудий на палисады. Впрочем, от переднего палисада к этому времени мало что осталось: частокол был вдребезги разбит, только на флангах еще сохранились мало-мальски цельные ряды склоненных над рвом кольев. На старое решето походил и основной палисад, проломы в нем достигали в ширину нескольких шагов. Третье орудие продолжало методично осыпать защитников крепости шрапнелью — видимо, снарядов на скалистый уступ затащили в избытке. Придуманные Те Нгаро норы служили нгати неплохо, но потери неуклонно росли. Убитых и тяжело раненных насчитывали уже десятками, легкие ранения имел чуть ли не каждый третий воин. Шрапнельным осколком был задет и сам Те Нгаро — левая рука вождя висела на перевязи.

Как и предполагал Генри, траншеи, которые солдаты Маклеода постепенно подвели вплотную к переднему частоколу, предрешили исход осады. Сейчас орудия расстреливали крепость в упор, и штурмовые отряды англичан и ваикато могли идти на приступ в любую минуту. Хуже того, стоило траншеям приблизиться к па на расстояние броска, как через палисад полетели гранаты. Майор, учтя опыт первого штурма, приказал укоротить фитили, и теперь осажденные лишь изредка успевали возвращать гранаты назад. Как правило, они взрывались еще в воздухе, а две разорвались в руках у нгати.

В том, что крепость доживает последние часы, не сомневался никто. Отчаянное сопротивление нгати было агонией. Воины Те Нгаро валились с ног от усталости, теряли сознание от жажды. Боеприпасов практически не было, и женщины выковыривали порох из неразорвавшихся снарядов. Ружья то и дело давали осечки: отказывали самодельные пистоны. Трудно было предположить, что защитники способны выдержать хотя бы один штурмовой натиск. Три часа назад майор Маклеод, подняв отряды ваикато и часть своих солдат на приступ, нисколько не сомневался в немедленном успехе. И опять произошло невероятное: в отчаянной рукопашной схватке нгати сбросили штурмующих с земляного вала. Атака захлебнулась — в который раз! Майор пришел в бешенство: эти неистовые дикари опрокидывали все представления о возможном и невозможном.

На этот раз костяк штурмовых отрядов составили англичане. Надежды на орды Хеухеу не оправдались — у ваикато, судя по всему, был мистический страх перед Те Нгаро. Пусть они ворвутся в па чуть позже солдат ее величества, пусть устроят резню — на это они способны. Но грудью пойти на укрепления могут, видно, только сыны Альбиона.

Маклеод вынул часы. Пора!

Сигнал трубы полоснул воздух.

Штурм! Уж он-то наверняка будет последним!

…Когда Генри заметил почти рядом с собой английские мундиры, он не сразу сообразил, что атакующие уже ворвались в крепость и что рукопашный бой идет на боевом настиле, в двух шагах от него. Его внимание в эти минуты было сосредоточено на том, что происходило у подножия земляного вала, откуда поднимались дымки выстрелов, летели через палисад гранаты и доносились хриплые команды. В бездумной горячке боя Генри перебрасывал за палисад тяжеленные камни, сталкивал штурмовые лестницы, концы которых неожиданно высовывались рядом с ним. Враг надвигался снизу, и жизненно важной целью было не дать ему подняться наверх. И вдруг над ухом слышится истошная английская брань, а под ноги катится клубок сцепившихся тел пакеха и нгати. Машинально Генри подхватил с дощатого пола булыжник, сделал шаг к палисаду, и тут смысл происходящего открылся ему. Отпрянув, он прижался спиной к частоколу и выронил камень. Глаза его метнулись налево, потом направо: рукопашная схватка завязывалась уже возле нескольких проемов. Оттуда один за другим выныривали солдаты со штыками наперевес.

«А-ахх!» — раздалось над самой головой, и в ярде от Генри на настил спрыгнула грузная фигура в темно-красном мундире. Англичанин приземлился неудачно: потеряв равновесие, грохнулся на колени и выронил оружие. Не сознавая, что делает, Генри кинулся к упавшему, схватил ружье за ствол и с силой потянул на себя. Все же толстощекий солдат успел вцепиться обеими руками в приклад. Рывок Генри опрокинул его на живот, но не заставил выпустить оружие. Круглыми от страха глазами он таращился снизу вверх на белокожего дикаря, который проволок его распластанное тело по настилу, а потом неожиданно отпустил дуло и стал лихорадочно шарить взглядом вокруг себя. Вмиг поднявшись на четвереньки, солдат подтянул к себе ружье и хотел вскочить, но перед глазами ослепительно полыхнуло, темя пронзила острейшая боль, и колониальная армия ее величества уменьшилась еще на одну боевую единицу…

Забыв обо всем на свете, остановившимися глазами смотрел Генри на ярко-красный ручеек, который, пульсируя, струился из головы, раздробленной камнем. Он убил человека… Он, Генри Гривс, убийца… Он бросился на колени перед трупом и стал трясти его за плечо.

— Вставай же! — с отчаянием и злостью закричал Генри, но вместо крика из пересохшего рта вырвался невнятный жалобный звук.

Генри сгорбился и закрыл глаза ладонями. В нескольких шагах от него пакеха и нгати убивали друг друга, проклятия и воинственные вопли сотрясали воздух, скрежетали, сшибаясь, штыки и палицы, но все было для Генри неясным сном. Даже английский штык, занесенный над головой, не заставил бы его сдвинуться с места.

К счастью для Генри, прорвавшимся за палисад англичанам было не до него. На боевом настиле сражались уже десятки солдат, но атака Маклеода задыхалась. Вести штыковой бой в невероятной толчее оказалось слишком трудно. Проткнув одного из воинов, пакеха, как правило, не успевали увернуться от палицы другого, а поскольку осажденных на настиле было больше, успех англичан оказался временным и вскоре сошел на нет. На каждого из солдат, стоило ему шагнуть с лестницы, набрасывались по двое, по трое. Тех, кого не доставали палицей или копьем, валили с ног и сбрасывали вниз, на территорию па, где его камнями и кольями добивали женщины.

Был, правда, момент, когда чаша весов чуть было не склонилась на сторону майора. Около дюжины англичан, перебросив через палисад гранаты, ворвались почти одновременно на доски боевого настила и, не давая себя окружить, плотной шеренгой принялись оттеснять нгати от штурмовых лестниц, по которым поднимались отставшие от авангарда солдаты. Ситуация стала критической: привыкшие всю жизнь сражаться с одиночками, маорийцы попятились от сомкнутого строя, который щетинился сталью штыков и был недосягаемым для палиц. Англичане дали залп, и несколько нгати упало. Еще пять минут замешательства — и отбросить солдат за палисад было бы невозможно: через брешь беспрепятственно лезли все новые пакеха, а внизу уже подкрадывались к насыпи вопящие орды Хеухеу.

Положение спас Те Нгаро. Он сражался рядом со всеми, выделяясь среди воинов разве что своим огромным ростом да размерами деревянной таиахи, которая скорее напоминала оглоблю, чем палицу. Увидев, что нгати дрогнули, вождь выхватил из рук ближнего к нему воина короткую палицу мере и побежал навстречу быстро надвигавшимся штыкам.

— О-хо-хо! Делайте так, как я! — во всю глотку выкрикнул он, врезаясь в толпу растерянно отступавших воинов. Палица мелькнула в воздухе и со скоростью пушечного ядра врезалась в грудь одного из солдат. Пакеха выронил оружие и упал. Трое или четверо англичан, успевшие на ходу перезарядить ружья, выстрелили в Те Нгаро, но сомкнутой шеренги уже не существовало. Град камней и мере обрушился на пакеха. Он заставил их, подняв штыки, укрыть головы руками. Несколько солдат упали на доски настила. Еще мгновение — и мундиры королевских солдат потонули в груде смуглых, татуированных тел. Натиск разъяренных нгати был так неистов, что солдаты, готовые уже шагнуть за палисад, стали в панике спрыгивать с лестниц прямо на головы однополчан. Наступательный порыв угас, уже никто из англичан не хотел лезть навстречу верной смерти. Их робость тотчас передалась воинам Хеухеу: не успев подняться на насыпь, ваикато начали отходить. На всем протяжении штурмовой полосы частокола нгати брали верх над врагом. Прозвучал сигнал отбоя. Поредевшие отряды англичан спешно откатывались за бугор. Раненных и контуженных при падении втаскивали в траншеи, орудия пятились из зоны ружейного обстрела. Штурм провалился.

Если бы майор Маклеод мог видеть, что происходило в это время за палисадом, он бы не поторопился скомандовать отступление. Впрочем, откуда ему было знать о смертельных ранах, которые получил Те Нгаро? Верховный вождь держался на ногах до тех пор, пока с настила не убрался последний пакеха. Навалясь грудью на рукоять массивной таиахи, он стоял с опущенной головой на том самом месте, где его поразили английские пули. Если б не две кровавые дорожки, сбегавшие из-под плаща к его ногам, можно было подумать, что Те Нгаро силится вспомнить о чем-то важном — настолько важном, что все остальное, даже само сражение, кажется ему сейчас несущественным и мелким.

Но вот он упал — уже мертвый, гулко стукнув затылком о доски залитого кровью настила. Вокруг теснились объятые ужасом нгати. Молчаливая толпа разрасталась- никому уже не было дела до отступавших пакеха. Поверни сейчас Маклеод солдат на повторный штурм, па была бы взята.

— Хенаре! Те Нгаро погиб!

Генри проводил пустым взглядом окликнувшего его воина.

«Погиб… Те Нгаро… погиб…»

Он сидел и не мог понять, что означают эти слова. Кто он такой, этот Те Нгаро? Всех убивают, все убивают… Все становятся убийцами, хотят они этого или не хотят. И не все ли равно…

Как он сказал? Те Нгаро?

Будто пружина подбросила Генри Гривса. Мысли его сшибались и путались. Не взглянув на убитого им солдата, Генри побежал туда, куда стекались воины со всех концов палисада. «Неужели бессмысленной бойне конец? Неужели?.. Неужели?.. Неужели?..» — стучало в висках.

Генри не удалось пробиться в передние ряды. Но рост позволил ему рассмотреть, что происходит внутри круга.

Став на цыпочки, он увидел сухощавую фигуру Торетареки — знатнейшего человека племени после Те Нгаро и Раупахи. Лицо вождя было сурово и скорбно. Он только что начал говорить.

— …И нет меры нашему горю, — услышал Генри окончание фразы. — Укрывающее нас дерево рата упало на землю. Могучий пень, к которому привязана наша лодка, вырван с корнем… Дух великого Те Нгаро вознесся над нами и парит высоко, высоко, высоко, наблюдая за нгати и гордясь их бесстрашием и мужеством…

«Переходи же к делу, черт побери!» — с раздражением подумал Генри, и Торетарека, будто подслушав его мысли, произнес:

— Боги не позволяют маори оставаться в па, где пролита священная кровь. Но если б мы и захотели защищать свою крепость, это было бы свыше наших сил. Посмотрите, сколько славных воинов уже погибло — больше половины. Наши дети и жены умирают от жажды и железных шаров, палисады не охраняют нас от пуль, пороха у нгати осталось лишь на последний выстрел.

— Умница, — благодарно прошептал Генри, не отрывая взгляда от скуластого лица Торетареки.

— Но я никогда не посмел бы сказать вам, нгати, — сдавайтесь! — с пафосом воскликнул вождь. — Нет, нет, нет! Мы будем сражаться, как храбрецы, и наша смелость спасет нам жизнь. Слушайте меня, нгати, и сделайте все, что я сейчас скажу…

Ошеломленный, Генри краем уха слушал, как Торетарека излагает воинам нгати свой план: расширить проход в палисаде и, окружив детей и женщин со всех сторон, с боем прорываться в долину через левый фланг английских позиций. О подземном ходе вождь даже не упоминал — видимо, табу Те Нгаро он отменить был не вправе.

Мозг Генри Гривса работал с необычайной четкостью. «Итак, все они фанатики и рассуждать здраво не способны, — хладнокровно, как о чем-то постороннем, думал он. — То, что предложил Торетарека, — глупость, другая разновидность самоубийства. Можно не сомневаться, что их всех перебьют. Значит… Значит, надеяться следует на себя, и только на себя. Что он там еще говорит? Тяжело раненных оставить в па? Ну-ну… Мудро, нечего сказать! Англичане их, может, и пощадят, а ваикато?.. Чушь! Наивная, бессмысленная болтовня… Хватит, наслушался! За дело, Генри, живо за дело!..»

Отделившись от толпы, Генри спустился по лестнице с настила и не спеша зашагал к центру деревни. Не дойдя до площади, свернул направо, миновал несколько сгоревших дотла дворов и вскоре оказался возле своей хижины, каким-то чудом не пострадавшей от бомбардировки. Заходить внутрь Генри не стал. Вместо этого он направился в дальний от входа угол двора и, поискав взглядом, подошел к засохшему кустику папоротника. Взялся обеими руками за ветви, осторожно потянул на себя. Куст легко отошел вместе с прямоугольным пластом дерна. Из открывшейся ямки Генри вынул туго перевязанный сверток. Смахнул с пестрой холстины комочки налипшей земли, сунул сверток под мышку и чуть не бегом направился к изгороди…

— Выходите! Выходите все! Выходите! — монотонно командует снаружи чей-то бас.

В душной землянке суматоха. Все, кто в состоянии встать, норовят скорее выбраться наверх. Дети ревут, матери бранятся, раненые стонут… Есть от чего потерять голову.

Парирау еле сдерживает слезы. Она не может оставить здесь Тауранги. Но приказ покинуть убежище касается ее так же, как и остальных. Она не знает, что делать. Ей страшно.

Она сидит возле уснувшего Тауранги, прикрывает его телом. Землянка узкая, темно. Женщины, торопясь протиснуться к выходу, больно толкают Парирау коленями, визгливо ругают девушку и тотчас забывают о ней. Сейчас каждая из них думает о своих детях. А Парирау думает о Тауранги. Сын Те Нгаро беспомощен, он не выживет без нее. Что будет с ним, когда в па ворвутся враги?..

Наконец-то ушли. Все, кроме Парирау и шести тяжело раненных. Вчера их здесь было девять. Двое скончались, а один нашел в себе силы, чтобы встать и уйти из убежища. У него в животе засели две пули. Вряд ли сейчас он жив.

Парирау прислушалась и втянула голову в плечи: кажется, чьи-то шаги. Если это воин, который должен остаться в па со всеми ранеными, то он прогонит ее отсюда. Вождь приказал женщинам уйти, никто не смеет ослушаться.

Ох как плохо! Этот человек и в самом деле направляется сюда. Вот спрыгнул в траншею. Нагнулся, вступая под крышу.

— Парирау! Ты здесь?

Слезы прорвались-таки… Но это слезы радости: пришел Хенаре. Парирау не в состоянии произнести ни слова, губы дрожат, в горле першит.

— Парирау!.. — громче, с беспокойством зовет Генри.

Девушка подает голос. Генри спешит к ней, спотыкаясь о брошенную кем-то циновку. Чуть не падает, но успевает опереться руками о стенку.

Никто из раненых не реагирует на его появление. Им безразлично все: скоро умирать, надежды на спасение нет. Спит один лишь Тауранги, остальные пятеро лежат с открытыми глазами. О чем они думают? Лучше об этом не знать.

Рука Генри ложится на плечо девушки. Парирау шепчет:

— Тише, Хенаре… Он спит.

— Плохо! — неожиданно огорчается Генри. — Надо будить…

— Зачем? — недоумевает девушка, но деловитый тон Хенаре пробуждает в ней проблеск надежды. Она заглядывает ему в лицо, но глаза в темноте рассмотреть трудно.

Генри в растерянности: Тауранги уснул крепко, голосом его не разбудить. А трясти нельзя: отзовется болью в голове.

— Не надо будить, — решает он. — Проснется сам. Возьми, Парирау…

Генри сует ей в руки холщовый узелок. Затем заходит к раненому другу с головы, осторожно просовывает руки ему под мышки и приподнимает верхнюю часть туловища. Тауранги мычит, но не просыпается. Парирау поддерживает его одной рукой за талию, и они бережно несут сына Те Нгаро через все убежище к тускло светлеющему выходу. Пятки юноши бороздят земляной пол, задевают одного из раненых. Тот глухо стонет, но не произносит ни слова. Угрюмо молчат и остальные.

…Тауранги открывает глаза, когда его тело начинают вытаскивать на ступеньки траншеи. Боль в правой стороне черепа нестерпима, из-за нее он плохо соображает. Хенаре?.. Парирау?.. Куда они его несут, зачем? Вокруг пусто… Неужели кончилась война? Что происходит?..

Он хочет расспросить их, но висок раскалывается, и Тауранги с трудом выдавливает одно лишь слово:

— К-куда?..

Хенаре что-то отвечает, но голос его доносится издалека, разобрать слова нельзя. Боль все яростнее вгрызается в голову, хочется взвыть, упасть, биться об землю. Но Тауранги терпит, он даже пытается встать. Руки его обвивают шею Хенаре и Парирау. Опираясь на них, он делает несколько шагов, потом еще несколько, еще… Он чувствует, что вот-вот потеряет сознание, перед глазами уже пошли круги… Нет, он не упадет, ни за что не упадет…

Тело Тауранги обвисает. Остановка. Генри взваливает потерявшего сознание друга на спину, соединяет его руки в замок у себя на груди и бредет дальше. Парирау с узелком под мышкой покорно плетется следом. Куда? Она тоже хотела бы знать, но спросить не решается. Сегодня Хенаре не похож на себя. Совсем чужой…

…Чай нестерпимо горяч, и серебряный подстаканник жжет пальцы. Генри держит его почему-то не за ручку, а за ободок возле дна. Лоб юноши в бисере пота, рубашка прилипает к спине. Это уже четвертый и, видимо, последний стакан — пятого Генри не одолеть, хотя он и не прочь. Доктор Эдвуд посмеивается: если так будет продолжаться, скуповатому мистеру Бэрчу придется скоро посылать за чаем и сахаром в Окленд.

— А дальше? — рассеянно спрашивает Эдвуд, прислушиваясь к шагам в коридоре. Кто-то на цыпочках прошел мимо двери и, кажется, вернулся. Нет, скрипнула дверь, значит, ушел во двор.

— Вот-вот! Дальше-то и началось. — Остервенело дуя на чай, Генри наконец берет подстаканник за ручку, шевелит обожженными пальцами и с воодушевлением продолжает: — Представьте себе, сэр, Тауранги еле-еле держится, веревки у нас нет, а надо спускаться по семифутовой скале. Что делать, ума не приложу. Все-таки придумал: усадил Тауранги на краю, сам слез, а Парирау спустила его мне на руки. Перебрались мы через откос, смотрим: окопы далеко справа, поблизости часовых нет. Стали спускаться с холма в долину, а снизу голоса. Трое солдат идут прямо на нас. Спрятаться негде — одни кустики, от земли на фут. Залегли мы, надеемся, что мимо пройдут, — стемнело-то уже порядочно. Заметили. Шагах в пятнадцати остановились, ружья наперевес. Один окликает:

«Эй, кто там?!»

Ну, думаю, была не была. Поднялся на ноги, отряхнулся и спокойно отвечаю:

«Не волнуйтесь, не дикари!..»

А сам — к ним. Иду, не тороплюсь, а в голове сумбур. Что им соврать, не представляю. Они меня, конечно, на мушке держат, но ничего, подпустили.

«Это откуда еще?» — спрашивают.

Хотел было я прикинуться дурачком, чтобы время выиграть. Да не успел и слова сказать, как меня один из солдат в охапку сгреб.

«Малыш! — орет. — Как тебя занесло сюда? Вот так встреча!..»

Гляжу: Джонни Рэнд, знакомый парень из Окленда. Он меня как-то в кабачке из беды выручил. Только тогда он не был солдатом, золото хотел искать.

«Джонни, — говорю, — удача какая!.. Домой, понимаешь, пробираюсь, заблудился…»

Сморозил я, конечно, страшную чушь: те двое сразу же это поняли и переглянулись. А Джонни внимания не обратил, смеется:

«Ничего, теперь не пропадешь. А то ведь здесь такое творилось! Там еще кто-то с тобой?»

Тут я совсем растерялся. Глазами хлопаю и молчу.

«Прове-ри-м», — говорит один из попутчиков Джонни.

Только он шагнул в сторону кустов, где прячутся Тауранги и Парирау, как я его за рукав — хвать!

«Никого там нет… — бормочу. — Честное слово, никого…»

Он руку вырывает, а я держу — вот-вот мундир затрещит.

«Погоди, Сэм, — вдруг говорит Джонни. — Без тебя обойдусь…»

Отстраняет он солдата и сам к нашим кустам направляется. Во мне все похолодело. Я даже зажмурился. Жду самого худшего.

Слышу, возвращается Джонни. Подошел, лоб хмурит, челюсти стиснул. И в глаза мне не смотрит. На обиженного ребенка похож.

«Нет никого… — Не сказал, а буркнул. — Провожать нам тебя, Малыш, недосуг. Мы в патруле. Прощай!..»

Руки не подал: отвернулся и ушел вместе со своими патрульными. Наверх, в крепость…

Генри ставит на подоконник пустой стакан и вздыхает.

Если не возражаете, я открою окно, — сказал Эдвуд.

— Ради бога, сэр…

Генри подсунул подушку под локоть и повернулся на бок. После визита к Тауранги он опять вынужден был лечь в постель. Вялость во всем теле, легкое головокружение — видно, не так уж он и окреп, чтобы разгуливать подолгу.

Закрепив на крючке раму, Эдвуд уселся на подоконник и принялся заряжать табаком маленькую закопченную трубку. Генри лежал с закрытыми глазами, с удовольствием втягивая в себя запахи двора. Пахло овчинами, конюшней, прелыми волокнами льна — совсем как дома, то есть не дома — на ферме отца. Может ли он считать ферму у трех холмов своим домом, это еще вопрос. Если старик побоится спрятать у себя двух мятежных нгати, у Сайруса Гривса больше не будет сына. Генри останется с ними, это решено.

— Признайтесь, Генри, вы ужасно разобижены… — проговорил доктор Эдвуд и, чиркнув спичкой по стеклу, поднес к трубке стелющийся от ветерка огонек. — Только скажу вам, сэр, откровенно… — Он сделал несколько коротких затяжек. — Если — вы… пуфф-пуфф… намерены сердиться на своего друга… пуфф-пуфф… я не буду вас уважать…

Трубка, наконец, раскурилась. Ботаник выпустил из усов белесое облачко и прислонился спиной к косяку. Его глаза иронически щурились.

Генри почувствовал себя задетым.

— Странно… — Он дернул плечом и с вызовом посмотрел на Эдвуда. — А разве вас, доктор, не оскорбляет несправедливость? Тауранги назвал меня… Впрочем, я вам уже рассказывал… Неужели вы, сэр, считаете, что он прав?

Ботаник сделал неопределенный жест, но ничего не ответил — опять занялся трубкой. Генри почувствовал, как к щекам приливает кровь. Что значит молчание доктора Эдвуда?..

— Значит, сэр, по-вашему, я предатель? — запальчиво воскликнул он. Губы юноши дрожали.

Эдвуд рассмеялся и тряхнул кудлатой головой.

— Что вы!.. Напротив, дорогой мистер Гривс, вы человек честный и благородный. И на самопожертвование вы способны, а это уже редкость… Но скажите откровенно, как на исповеди: вы не жалеете, что так основательно связались с маорийцами? Что стали свидетелем, нет — даже участником всех этих кровавых событий?

Только секунда понадобилась Генри для раздумий.

— Нет! — твердо произнес он. — Нгати были правы, и я мог быть только с ними. Но ведь они погибли бессмысленно, доктор! Столько жизней… дети… И все напрасно… Это же безумие — воевать с Британской империей, надо искать другие способы выжить… Любой другой! Эта война — не война, это истребление… Сегодня нгати, завтра — нгапухи, рарава, затем все остальные… Разве я мог допустить, чтобы Тауранги и Парирау погибли? Разве вы, сэр, будь вы на моем месте, не стали бы их спасать? Не стали?!

Генри уткнулся лицом в подушку. Никогда еще не испытывал он такого острого приступа тоски и отчаяния, как сейчас. Неблагодарность Тауранги осквернила то, что он считал самым святым — самопожертвование во имя дружбы. Где же справедливость в этом мире?

— Послушайте, Генри, — донесся до его слуха голос Вильяма Эдвуда. — Напрасно терзаетесь: вы были правы, когда решили спасти своих друзей. Вы сделали то, что подсказывал рассудок… И не только разум, но и чувства человеческого долга, любви, сострадания… Но, дорогой мой юноша, ваша правда — правда только для вас. Для вашего же друга она — звук пустой, он не может ее принять, потому что Тауранги действительно неотделим от своего народа. Ваш разум европейца сказал вам: спаси хотя бы две жизни. А сын Те Нгаро живет другим: борьбой, ненавистью к захватчикам, преданностью интересам племени, родной земли. Не правда рассудка, а правда страсти руководит его поступками… Не сердитесь на него, Генри… И простите меня, если я обидел вас чем-то…

Эдвуд умолк, выколотил потухшую трубку и, спрыгнув с подоконника, сел на краешек кровати. Тяжелая рука ботаника опустилась на плечо Генри.

— А что касается бессмысленности сопротивления, — задумчиво продолжил Эдвуд, — тут вы, пожалуй, в корне неправы. Во-первых, я не думаю, что нашей королеве так уж и легко удастся прибрать к рукам всю Новую Зеландию. Нгати — маленькое племя, и то какие хлопоты… А ведь сколько на новозеландских островах по-настоящему могучих племен… Помяните мое слово, большая война впереди. А во-вторых… Мне довелось побывать на разных островах Океании. Видел я народности и племена, которые смирились перед нашей короной. И что ж? Вымирают, чахнут. А в Австралии, где на туземцев, как на лис, охотятся? А облавы на Тасмании, где скоро вообще не останется ни одного аборигена? Это лучше? Нет, дорогой юноша, хуже. И если нгати погибали на ваших глазах, так только потому, что для них борьба — единственный шанс выжить. Я, признаться, крепко верю в маорийцев, и Англия, право, должна обломать об них зубы… Дай-то бог…

Последние фразы доктор проговорил с нескрываемым ожесточением. Не отрывая головы от подушки, Генри с удивлением косил глазом на ботаника: он знал, что мистер Эдвуд симпатизирут маорийцам, но чтобы заявлять такое…

— Простите, сэр, — не выдержал Генри, приподнимаясь на локте. — Предположим, Англия потерпит поражение, хотя я в это и не верю. Что будет с Новой Зеландией… самостоятельной?

— Гм… — Эдвуд усмехнулся в усы. — Могу вас заверить, что долго прозябать в дикости они не будут. Вы жили среди них и, наверное, замечали, как они жадно перенимают все полезное, так ведь? Мне в Окленде тоже порассказали кое-что. У некоторых племен есть уже мельницы, плотины, пшеничные поля… А тяга к грамоте? Они вырезают из дерева огромные буквищи, водружают их на башне, и все — представляете? — все племя учится читать!.. О, маори — замечательный народ, с большим будущим. Цивилизация сюда придет в сапогах-скороходах, не успеете оглянуться.

Генри поежился и вздохнул.

— Что же хорошего в этом, сэр? — кисло пробормотал он. — Цивилизация… И будет у них то, что у нас в Манчестере. Разве о таком стоит мечтать? Жили бы своей естественной жизнью, занимались бы…

Генри не договорил. Лицо его вдруг поскучнело.

— Вы не читали Руссо? — с насмешливой улыбкой спросил ботаник. — Нет? Однако ваши взгляды в чем-то похожи на его мечту о возвращении к «естественному» человеку. Впрочем, жизнь, кажется, кое в чем переубедила вас, сэр, не так ли? Вы сами рассказывали о своих попытках проповедовать идеи равенства. И вас, кажется, за это чуть живьем не съели. Я не ошибаюсь?

Мистер Эдвуд вел себя не по-джентльменски: он смотрел на Генри в упор и ждал ответа. Юноша хмуро молчал.

— Перед отъездом из Англии, — продолжил доктор, задумчиво теребя бородку, — я познакомился с книгой одного нашего соотечественника… Роберт Оуэн, не слышали?.. Так вот, очень умная и глубокая книга. Со многим в ней я согласен. Нам самим нужно разумное и справедливое общество… Общество равных, духовно богатых, красивых людей. Цивилизованное человечество стало достаточно мудрым, чтобы понять свое несовершенство и без насилия и крови переделать жизнь… Тогда, быть может, мы и вправе будем учить туземцев… Вы согласны со мной, сэр?..

— Да, я согласен, — сухо обронил Генри. Он уже раскаивался в том, что посвятил доктора в подробности своей жизни среди маори.

Видя, что Генри поморщился и закрыл глаза, ботаник озабоченно склонился над ним.

— Послушайте, Генри, я утомил вас? Да-да… Постарайтесь уснуть. Под вечер я загляну к вам. Отдыхайте…

Доктор встал, щелкнул по трубке пальцем и вышел, плотно прикрыв дверь. К себе он направился не сразу — постоял на крыльце, потом заглянул в кладовку, где прокопался часа полтора. Отведя душу с гербариями, Эдвуд пришел к мысли, что неплохо было бы побродить до обеда в роще: как-никак, а бездельничает он уже третий день. Удостоверившись, что с его подопечными ничего не случилось — Тауранги мирно спал, а Парирау листала пухлый ботанический справочник, — Вильям Эдвуд снова запер дверь комнаты, прихватил плоский ящичек для растений и направился к воротам миссии, за которыми шагах в двадцати зеленела стена кряжистых тисов. Стоило ему войти в рощу, как он тотчас забыл обо всем, что не касается новозеландской флоры. Рана Тауранги, споры с юным Гривсом, мысль о будущем человечества на время отступили на задний план.

Этого, однако, нельзя было сказать о Генри. Оставшись в одиночестве, он еще довольно долго ворошил свои большие и маленькие обиды. Но послеполуденная тишина, окутавшая дом досточтимого Бэрча, убаюкала и Генри.

Жара шла на убыль, когда в ворота миссионерской станции Бэрча въехали три запыленных всадника. Завидя их, Парирау, которая от скуки разглядывала сонный двор сквозь дыру в занавеске, испуганно метнулась к постели Тауранги. Но разбудить его не решилась, вернулась к окну. В сильном волнении девушка припала к стеклу и стояла, не шелохнувшись, пока прибывшие пакеха, радушно встреченные хозяином, не расседлали лошадей и не проследовали в дом.

Двор снова опустел. Парирау отошла от окна и, присев на соломенный тюфяк возле ног сына Те Нгаро, задумалась. Ее испугало появление в доме миссионера двух вооруженных солдат и моложавого пакеха в зеленой одежде чиновника. Может, это погоня? Но никто не знает об их побеге из па. А если хозяин заподозрил, что рана Тауранги происходит не от падения со скалы? Он скажет об этом пакеха, они придут сюда и сразу же по глазам Тауранги увидят, что перед ними — враг. Сын Те Нгаро не сможет притвориться, сердце его живет одной ненавистью…

Звяканье ключа о замок заставило Парирау сжаться. Дверь отворилась, и в комнату вошли двое — толстый хозяин дома и его гость — пакеха в зеленом мундире.

Увидев перепуганную девушку, молодой пакеха сощурился на нее и присвистнул. Затем подошел к окну, отогнул занавеску. Скользнув небрежным взглядом по спящему Тауранги, он что-то сказал хозяину дома и снова уставился на Парирау.

— Мой гость хочет, чтобы ты приблизилась к нему, — лучась улыбчивыми морщинками, проворковал по-маорийски старик.

Парирау как завороженная смотрела на красивое лицо чиновника. Если бы не страх, застывший в зрачках, можно было подумать, что она любуется им.

— Встань же, девушка, — строго проговорил хозяин дома, но молодой пакеха жестом дал понять ему, что не настаивает на этом. Задумчиво пригладив аккуратные усики, он опустил край занавески и сквозь зубы бросил короткую фразу. Старик закивал, и оба пакеха направились к двери. Веки Тауранги на секунду приоткрылись. Снова заскрежетал ключ, и Парирау, обессилев, уткнулась лицом в пахнущий жухлыми травами матрас…

Тауранги по-прежнему лежал с закрытыми глазами. Но дыхание его уже не было таким глубоким и ровным, как раньше…

Стычка Эдвуда с Гримшоу расстроила Генри. Земельный комиссар из одного самолюбия постарается насолить доктору, так пренебрежительно отнесшемуся к его излияниям. Какого дьявола ввязался Эдвуд в этот щекотливый спор? Это все ром. В трезвом виде доктор не стал бы откровенничать с губернаторским чиновником. Правда, когда они вышли из гостиной в коридор, Вильям Эдвуд сказал ему: «Не робейте, дружок! Этого хлыща я нарочно взвинтил. Важно, чтобы вы думать привыкли…» Но поверить, что скандальный спор был начат специально ради него, Генри не мог. Эдвуд мог преспокойно высказаться перед ним и в отсутствие Гримшоу. Нет, одни только пьяные способны дразнить гусей, трезвому такое и в голову не может прийти. Ром виноват, ром…

Сон не шел, и Генри, беспокойно ворочаясь с боку на бок, использовал все известные ему способы, помогающие скорее уснуть. Но, начиная считать про себя, он всякий раз сбивался на первой же сотне, а вместо приятных, убаюкивающих картин, которые он заставлял себя воображать, в голову упорно лезли тревожные мысли о том, что может произойти, если отец не приедет ни завтра, ни послезавтра.

Размышляя о всякой всячине и браня себя за глупую манеру спать днем и глазеть в потолок ночью, Генри капитулировал: зажег свечу и, свесив ноги с кровати, принялся без особого интереса читать засаленную книжечку без начала и конца — единственное светское чтиво, которое нашлось в доме досточтимого Сэмюэля Бэрча. Книжка сначала показалась ему скучной, но постепенно Генри увлекся остроумным жизнеописанием пройдохи испанца и о сне уже не помышлял.

Дверь заскрипела, когда Генри принялся еще раз смаковать сценку встречи монаха с переодетым ловеласом. Все еще находясь во власти прочитанного, юноша зажал пальцем строчку и, продолжая улыбаться, рассеянно поднял голову.

Шелестнув страницами, книга мягко шлепнулась на пол. Генри вскочил.

В дверях стоял Гримшоу.

— Что случилось, сэр? — выдавил Генри.

Он видел, что земельный комиссар пьян — и теперь уже без намека на притворство. Лицо его было похоже на белую маску, оно ничего не выражало, глаза казались стеклянными. Опершись обеими руками о дверной косяк, Гримшоу смотрел на юношу.

— Проходите, сэр. — Генри наконец пришел в себя. — Вам лучше сесть.

Он взял стул за спинку, подвинул его к ногам комиссара, и тот медленно опустился на краешек плетеного сиденья.

— Слушаю вас, мистер Гримшоу, — сказал Генри, чувствуя, что в нем просыпается злость. Не хватало еще до утра провозиться с пьяницей… Долго он еще будет молчать?.. Может, взять под мышки да отвести спать? Он, кажется, ничего сейчас не соображает.

— Я узнал вас, Гривс, — на удивление трезвым голосом проговорил комиссар. Сердце Генри екнуло.

— Что вы имеете в виду, сэр? — пробормотал он.

Гримшоу растянул губы, пытаясь изобразить язвительную улыбку. Но лицо не слушалось.

— Вы были на стене с мятежниками, Гривс… — Он выговорил медленно, старательно произнося каждое слово: — Вы изменник!

— Вы ошибаетесь… — начал было Генри и замолчал, так как Гримшоу не слышал его. Заметно было, что земельный комиссар прилагает неимоверные усилия, чтобы держаться на стуле прямо.

— Вас ждет каторга, Гривс. Стоит мне сказать слово… И я… — Тут Гримшоу шатнуло, но он успел судорожно уцепиться за спинку стула. — А я не скажу… Вы симпатичный малый. Надоело насилие… Пусть те, кому это нравится… Не могу, к дьяволу!..

Он закрыл глаза и некоторое время сидел так, тяжело дыша и беззвучно шевеля губами. Генри напряженно ждал, что последует дальше. Он был уверен, что земельный комиссар пришел не за тем, чтобы пооткровенничать с ним.

Красноватые веки Гримшоу задрожали. Мотнув головой, он открыл глаза и с усилием поднялся со стула.

— Можете… спать спокойно… Никто не узнает… — Хриплый голос Гримшоу звучал все тверже. — Оставайтесь здесь — вместе со своим туземцем… Раненым… Он тоже с вами заодно… Меня не обманешь… А красотку… Я увезу… Мне нужна горничная… Завтра увезу… Вы поняли меня, Гривс?.. Мы договорились, да?..

Генри с отвращением посмотрел на протянутую к нему ладонь, узкую, с ухоженными, аристократически длинными ногтями.

— Убирайтесь, — тихо проговорил юноша, отступая на полшага, чтобы его ненароком не коснулась рука Гримшоу. — Идите спать, или я выброшу вас за дверь.

— Вот как!.. — Гримшоу осклабился, его бледное лицо задрожало. — Не будьте идиотом, Гривс… Это… ультиматум… Я дарю вам жизнь, а вы мне… эту… девчонку…

Договорить ему не удалось: задыхаясь от ярости, Генри шагнул к Гримшоу, схватил его за лацканы сюртука и с силой толкнул. Зацепившись за порог, земельный комиссар упал спиной на дверь и вывалился в коридор. Видимо, Гримшоу ударился затылком об пол, потому что несколько секунд он лежал неподвижно, будто к чему-то прислушиваясъ. Потом он с гримасой боли приподнялся на локтях, сел и, сжав ладонями голову, тупо уставился на Генри, застывшего в проеме двери.

— Помогите… встать, — слабым голосом проговорил Гримшоу…

Поколебавшись, Генри шагнул с порога, наклонился и не без труда поставил на ноги отяжелевшее тело земельного комиссара.

— Благодарю вас… — прошептал Гримшоу.

Медленно повернувшись, он оперся рукой о стену и неуверенно побрел по коридору. Через некоторое время в темноте послышался скрип открываемой двери.

Убедившись, что Гримшоу отправился к себе, а не в другую половину дома, где спали солдаты, Генри быстро шагнул через порог, дунул на свечу и, бесшумно прикрыв дверь, на цыпочках направился в ту же сторону, что и земельный комиссар. Возле комнаты Гримшоу он остановился и затаил дыхание. За плохо прикрытой дверью было темно и тихо. Потом послышалось невнятное бормотание — и снова тишина. «Угомонился, — с облегчением подумал Генри. — И все же их надо будить…»

Он сделал по коридору еще несколько осторожных шагов и остановился. Чиркнул о стену спичкой.

— Эта, — вполголоса проговорил он, внимательно осмотрев дверь. — Ну, разумеется, эта…

Он еле слышно постучал.

В комнате было все так же тихо. Генри постучал громче, и тотчас скрипнули доски кровати. Раздался сонный голос доктора:

— Кто там?

— Мистер Эдвуд, откройте!

Под дверью родилась светлая полоска: доктор зажег свечу. Послышались тяжелые шаги, звякнул ключ. Эдвуд стоял на пороге, придерживая полу длинного халата. Вид у него был заспанный и недовольный.

— Входите, Генри… Что-то случилось?

Он подавил зевок и кивнул юноше на стул. Из-за его плеча Генри увидел встревоженное лицо Парирау.

— Надо разбудить и Тауранги, — угрюмо сказал Генри, садясь за стол. — Все осложнилось…

— Вряд ли он спит, — отозвался доктор и, на этот раз не сдержавшись, зевнул во весь рот.

Взяв со стола свечу, он поднял ее над всклокоченной головой. Темный угол, в глубине которого белела перебинтованная голова, осветился, и Генри увидел, что Тауранги лежит с открытыми глазами и смотрит на него.

— Вот что произошло… — Генри посмотрел на дверь, подумал и тронул Эдвуда за руку. — Давайте подсядем к ним, сэр. И хорошо бы поговорить без света.

— Ваше дело…

Ботаник сердито дунул на свечу, и комната исчезла в непроницаемой тьме: занавеску с окна Эдвуд не снимал и ночью.

Они уселись на краешек тюфяка Парирау, и Генри, не мешкая, посвятил Эдвуда во все подробности своей стычки с Гримшоу. Закончив свой рассказ, он почти дословно повторил его по-маорийски. Эдвуд и Парирау молча выслушали Генри. Тауранги негромко уточнил:

— У этого пакеха лицо молодой женщины и маленькие хвостики усов. Я не ошибся, Хенаре?

Генри подтвердил, что это именно тот человек, после чего в темноте началось совещание. Надо было немедленно решать, как быть дальше. Мнения разошлись. Генри считал, что ему, Парирау и Тауранги следует покинуть дом миссионера незадолго до наступления утра. Девушка горячо поддержала его: она готова была убежать отсюда хоть сию минуту. Но Вильям Эдвуд решительно восстал против мысли о бегстве. Он заявил, что постарается завтра же все уладить с Гримшоу. Если же тот заартачится, припугнет земельного комиссара встречным обвинением в шантаже и в готовности пойти на сделку с государственным преступником Генри Гривсом. Вряд ли Гримшоу станет рисковать репутацией. А бежать… Тауранги еще слишком слаб, чтобы скитаться по лесам, а на ферму Сайруса Гривса путь им теперь заказан.

Тауранги участия в обсуждении не принимал. И когда Генри перевел ему все, о чем он спорил с Эдвудом, из темноты послышалось скупое: «Решайте сами». До конца разговора сын Те Нгаро не проронил ни слова.

Аргументы ботаника были достаточно логичными. К тому же Генри смутно представлял себе, что он будет делать, убежав из миссии. Разговор с Эдвудом несколько успокоил Генри, и все же, вернувшись в свою каморку, он не стал раздеваться и улегся на кровать, сбросив лишь башмаки. Как ни удивительно, бессонница больше не мучила его: не прошло и часа, а Генри Гривс уже спал.

Доктор Эдвуд, чья голова еще не совсем избавилась от винных паров, уснул еще быстрее. Под его ритмичное похрапывание не сразу, но все же довольно скоро задремала и Парирау. Только сын Те Нгаро за ночь так и не сомкнул глаз. Он лежал все в той же позе — на спине, подложив под затылок ладони, и думал. И вряд ли так беззаботно посапывали в своих кроватях сейчас Эдвуд и Генри, знай они, какие мысли роятся в его забинтованной голове.

…Сквозь сон Генри смутно различал, что кто-то отчаянно зовет на помощь, но просыпаться ужасно не хотелось. «Это мне снится», — повторял он себе. Лишь когда под самым ухом прогромыхали шаги и раздались громкие возгласы, Генри очнулся, прыгнул с кровати и, сунув ноги в башмаки, выскочил из комнаты.

Огоньки свечей и взволнованный гул голосов в глубине коридора заставили Генри броситься туда со всех ног. Еще не добежав, он понял, что полуодетые люди — и среди них слоноподобный мистер Бэрч — окружили и внимательно рассматривают нечто, лежащее перед ними на полу. Генри протиснулся и тоже взглянул. Сердце сжалось: у его ног лежал Тауранги. Глаза его были закрыты. Над ним, присев на корточки, хлопотал доктор Эдвуд. Одной рукой он бережно поддерживал голову юноши, а другой пытался влить в его рот воду из глиняной кружки. Бинт на виске Тауранги потемнел от крови.

— Что с ним?! — испуганно выкрикнул Генри.

Отозвалось сразу несколько голосов:

— Головой о косяк…

— Перепугал всех, дьявол…

— В дверь запертую ломился, вот что…

— С ножом бегал… Миссис в обмороке…:

Эдвуд поднял на Генри нахмуренное лицо и, ничего не ответив, отыскал глазами миссионера.

— Мистер Бэрч, нужен нашатырный спирт. Или бренди…

— Сейчас, сейчас… — Бэрч сделал знак Джеймсу, одноглазому коротышке, исполнявшему на миссионерской станции сразу три обязанности — повара, кастеляна и мажордома. Тот кивнул, нехотя выбрался из толпы и заковылял к гостиной.

— Глядите-ка, оживает! — воскликнул кто-то из работников под ухом у Генри.

Сознание возвращалось к Тауранги. Он шевельнулся, веки задрожали. Шок, вызванный ударом головы о дверной косяк, был хоть и сильным, но кратковременным. Видимо, причиной обморока была вспышка боли в заживающем виске, а не новая травма.

— Тауранги, ты слышишь меня? — от волнения Генри совсем забыл, что сын Те Нгаро не понимает по-английски. Шагнув в круг, он опустился на колено рядом с Эдвудом. — Это я — Хенаре…

— Вот как! — раздался за его спиной насмешливый возглас.

Генри резко обернулся. У стены, заложив руку за лацкан форменного сюртука и держа в другой коптящий огарок свечи, стоял Гримшоу. Незаметно было, чтобы он сегодня ночью спал: лицо его сохраняло неестественную бледность, в глазах застыла все та же остекленелая пустота.

— Значит, Хе-на-ре?.. — с издевкой протянул земельный комиссар и скривил влажные губы в подобие усмешки.

Генри не смотрел на него. Сейчас Гримшоу с его недвусмысленными намеками вызывал не опасение, не страх, а лишь гадливое чувство. Но почему вдруг забеспокоился Тауранги?

— Не надо, друг, лежи… — шепнул Генри на языке маори, наклонясь над ухом Тауранги. — Мы сами отнесем тебя.

Сын Те Нгаро не слушал его. Согнув ноги в коленях и упираясь ладонями в пол, он пытался встать, и было заметно, каких мучений стоит ему каждое усилие. Кто-то в толпе сочувственно зацокал языком, мистер Бэрч вздохнул и покачал головой.

Доктор Эдвуд переглянулся с Генри.

— Придется, сэр…

Бережно подхватив Тауранги под локти, они помогли ему подняться с пола. Но тот не посмотрел на них. Глаза юноши, горячечные, ненавидящие, были устремлены на Гримшоу. Все сразу заметили это, наступила тишина, наполненная тягостным ожиданием чего-то, что вот-вот должно произойти.

Вжавшись в стену, земельный комиссар, как загипнотизированный, впился остановившимся взглядом в лицо маорийца. Если его лицо сейчас и походило на маску, то это была маска страха: отвалившаяся челюсть и судорогой перекошенный рот говорили о смертельном ужасе, который он испытывал в эти томительно долгие секунды тишины.

Генри почувствовал, что тело Тауранги напряглось, как струна.

— Мате!.. — жарко выдохнул сын Те Нгаро и рванулся из рук. — Смерть!.. — Голос его сорвался на крик, а тело конвульсивно изогнулось, пытаясь освободиться из рук Эдвуда и Генри.

— Скорее уведем его, сэр!.. — в отчаянии крикнул Генри. Он с большим трудом удерживал яростно извивающегося друга. — Помогите же нам! — повернулся он к соседу слева — коренастому рыжеусому солдату, который, сжимая в руках ружейный ствол, таращился на Тауранги.

Солдат попятился. Шарахнулись в стороны и все те, кто стоял рядом с ним.

— Не смейте! У него горячка!.. — закричал ботаник, пытаясь опрокинуть Тауранги навзничь.

Но было поздно. В тусклом свете свечей блеснула вороненая сталь. По коридору прокатился грохот выстрела. Тело Тауранги дернулось и обмякло.

Дымная змейка выползла из пистолета Гримшоу. Едко запахло порохом. Потрясенные неожиданностью, все смотрели на круглую кровоточащую дырочку на голой груди маорийца. Комиссар стрелял в упор — пуля угодила точно в сердце.

— Негодяй… — прошептал Вильям Эдвуд, осторожно опуская обмякшее тело на пол.

Генри выпустил локоть Тауранги из рук. Как и все остальные, он не мог оторвать взгляда от раны, из которой, чуть заметно пульсируя, вытекала алая струйка. Рассудок не воспринимал смысла происшедшего, зрение и мозг утратили взаимосвязь. Тауранги в крови… Тауранги лежит на полу… Зачем это? Как странно…

— Это дикарь… бунтовщик! — услышал он прерывающийся хрип Гримшоу.

Генри медленно повернул голову. Земельный комиссар старался засунуть длинноствольный пистолет за пояс и никак не мог: руки тряслись. Лицо Гримшоу было растерянным и жалким, глаза бегали. Но страх из них уже исчез.

«Он убил Тауранги!» — оглушительно прокричал кто-то в голове Генри Гривса, и сознание непоправимости того, что случилось, обожгло мозг. Генри зажмурился. «Сейчас я пристрелю его», — подумал он почти хладнокровно и, открыв глаза, поискал взглядом рыжеусого солдата.

«А если не заряжено?»

Для колебаний времени уже не было.

…Очнулся он во дворе от нестерпимого покалывания в щеке. Приоткрыв один глаз, Генри увидел, что уже рассвело и что он лежит вниз лицом на высохшей льняной соломе. Секундой позже он ощутил, что руки его связаны веревкой и что попытка пошевелить ими отзывается острой болью в запястье.

«Неужели промазал?» — с досадой подумал Генри. Он отчетливо помнил, как выдирал из рук солдата ружье, как ударил прикладом по его ошарашенной физиономии. Помнил, что успел выстрелить. А дальше? Как было дальше? Он помнил заячий крик Гримшоу… Потом что-то ослепительно полыхнуло, будто солнце взорвалось перед глазами, и все исчезло.

«Оглушили, как быка», — поморщился Генри и попробовал перевернуться на бок. Это ему удалось не без труда: мучительно ныл затылок, а по телу словно промаршировал целый взвод.

Теперь, когда ему был виден почти весь двор, он понял, что лежит рядом с коновязью, то есть совсем неподалеку от торцовой стены миссионерского дома. Шагах в двадцати от Генри работник-маориец запрягал в бричку сытую лошадь, на скамейке возле крыльца в полной амуниции сидели оба солдата. Заметив, что Генри смотрит на них, рыжеусый погрозил ему кулаком и что-то сказал своему напарнику — щуплому альбиносу с большим, не по лицу, ртом. Тот игриво ткнул усача в бок. Они рассмеялись, но тотчас оборвали смех и, оглянувшись, вскочили со скамейки.

От бессильной злости Генри тихонько взвыл: на крыльцо вышел живой и невредимый Гримшоу. Следом за ним в дверях дома появился Вильям Эдвуд. Рядом со стройным, подчеркнуто щеголеватым комиссаром в белых перчатках и элегантно заломленной шляпе доктор выглядел подозрительным забулдыгой. Его седеющая шевелюра была всклокочена, как растерзанная ветром копна, на рукавах рубашки темнели багровые пятна, к башмакам прилипли комья засохшей глины. Судя по энергичной жестикуляции, ботаник продолжал что-то доказывать Гримшоу, но что именно он говорил, Генри разобрать не мог, так как до него доносились только лишь отдельные слова: «… Губернатору… уверен… свидетелем…»

Гримшоу, не отвечая, нетерпеливо посматривал в сторону конюшни и, казалось, не замечал Эдвуда. Но вот он резко обернулся к ботанику, смерил его взглядом с ног до головы и бросил какую-то фразу, которая заставила доктора вздрогнуть и, сжав кулаки, угрожающе шагнуть к земельному комиссару. Тот засмеялся, легко сбежал со ступенек и пошел, поигрывая хлыстом, навстречу кривому Джеймсу, который выводил из конюшни оседланного вороного жеребца.

Набычась, Эдвуд смотрел ему вслед. Затем он тоже сошел с крыльца и, не обращая внимания на окрики солдат, быстро направился вдоль фасада в сторону коновязи.

Глядя на приближающегося к нему ботаника, за которым рысцой поспешали растерянные солдаты, Генри впервые подумал о том, насколько дорогим и насколько необходимым стал ему в последние дни этот шершавый и насмешливый человек. Жаль, что их дружба была такой кратковременной: судя по угрюмому лицу Эдвуда, осилить Гримшоу, как он обещал, ему не удалось.

— Неважные дела ваши, мальчик, — с места в карьер начал ботаник, усаживаясь на соломенную труху рядом с Генри. — Кажется, эта мразь поставила целью жизни упечь вас на каторгу. Ну, да не горюйте. У меня в Англии такие связи…

— Отойдите от арестованного, сэр, — буркнул рыжеусый солдат, останавливаясь за спиной доктора и снимая ружье с плеча. — Не положено…

— Отстаньте, — беззлобно отмахнулся Эдвуд. — Так вот, Генри, послезавтра я думаю отправиться к губернатору.

— Встать, говорю! — со злостью гаркнул солдат и щелкнул затвором.

— Что с Парирау? — торопливо спросил Генри. Это беспокоило его сейчас больше всего.

Белобрысый солдатик с кроличьими глазами обошел вокруг Генри и направил ствол ружья в лицо Эдвуда. Тот поднялся на ноги и смерил его тяжелым взглядом. Потом, повернувшись к усатому, взял его своей огромной лапой за перекрещенные на груди ремни и приблизил его лицо к своему.

— Слушай, вояка несчастный, — холодно проговорил доктор. — Обещаю через минуту уйти. Но сейчас вы оба отойдете от нас на три шага, ясно?! Ясно?! — повернулся он к белобрысому, который все еще продолжал держать ружье наперевес. — А ну, шагом марш!

Солдаты озадаченно переглянулись и… отступили.

— О девушке не беспокойтесь, — скороговоркой зашептал Эдвуд, наклоняясь над ухом Генри. — Когда на вас накинулись, я побежал к себе в комнату и вывел Парирау через черный ход. Работники-маори помогли ее спрятать… Сейчас она далеко, у пастухов. Гримшоу ее искал… Как мартовский кот метался. А Тауранги я похоронил. Всего час назад…

— Кончайте, мистер доктор! — раздалось сзади.

— Прощайте, дружок, — Эдвуд ткнулся усами в щеку Генри и встал. — Вернее, до встречи. Вас увезут в Окленд… Не вешайте голову, выручим!..

Доктор тряхнул кудлатой головой, и лицо его сморщилось. Он отвернулся и, сутуля могучую спину, размашисто зашагал к дому.

Через четверть часа из ворот миссионерской станции Бэрча выехала легкая повозка, на козлах которой восседал рыжеусый крепыш в солдатском мундире. Мистер Гримшоу и безбровый солдатик покачивались в седлах справа и слева от Генри Гривса — единственного пассажира брички. Мягкосердечный комиссар распорядился ослабить путы на запястьях юноши, но совсем снять веревки не решился. Мистер Гримшоу знал, что этот юнец способен на любые сюрпризы, и не хотел рисковать.

Однако Генри не помышлял о побеге. Раздумывая о том, что ждет его в Окленде, он дал волю воображению, которое рисовало ему картины одна мрачнее другой. Он представлял себя то в роли кандального каторжника, таскающего на себе огромные камни, то смертником, которого выводят в тюремный двор на расстрел, то узником, состарившимся, но так и не увидевшим над собою небо.

Странное дело, но эти видения не вызывали у него почему-то ни отчаяния, ни страха. В глубине души Генри не верил ни в одно из них. Слишком обидно было бы умереть, так и не пригодившись людям. Однако на что он мог надеяться? На какой поворот судьбы? Этого Генри не знал. И все-таки страха не было.

Остались далеко позади и добротные строения миссионерской станции, и так полюбившаяся доктору Эдвуду буковая роща, и утыканные десятками пугал обширные огороды преподобного Сэмюэля Бэрча. Дорога свернула в лес и резко сузилась. Теперь мистер Гримшоу ехал впереди, ярдах в десяти от брички, а белобрысый солдат-конвоир на таком же расстоянии сзади.

Только сейчас, когда кавалькада вступила в прохладный сумрак кауриевого леса, в голову Генри пришла мысль о побеге. То, что казалось безнадежным на гладкой, как ладонь, равнине, покрытой мелколистым кустарником да небольшими рощицами, могло удастся здесь, в скопище великанских каури. Надо только неожиданно выпрыгнуть из брички и броситься в чащу. На лошадях они не смогут преследовать его в лесу. Целиться же им помешают стволы, каждый из которых способен прикрыть собой и дюжину беглецов. От пеших же можно удрать и со связанными руками. Главное, запрятаться поглубже в чащу: Гримшоу удалиться от дороги не рискнет.

Лежа на спине и разглядывая зеленые шатры, смыкающиеся в вышине, Генри обдумывал детали. Смущало одно: куда податься потом, когда, перетерев веревки, он окажется на свободе?

С англичанами контакты порваны — губернатор объявит Генри Гривса вне закона. Значит, придется снова стать пакеха-маори? Что ж, плохого в этом нет, но далеко не всякое племя примет к себе опасного беглеца. Редкий вождь решится рисковать из-за пакеха. Если б набрести на нгапухов!.. Они встретили бы с распростертыми объятиями врага губернатора… Только где их искать?.. А если опять встретятся ваикато?

Так или иначе, но даже эта неопределенность была привлекательней, чем кандалы. Рискнуть стоило. Оставалось подождать, когда хоть на секунду остановится бричка: на ходу выскакивать нельзя. Упадешь — и все пропало.

Повозившись, Генри сел на днище брички и, чтобы не терять времени даром, принялся незаметно тереть веревку о деревянную рейку, оставшуюся от снятого сиденья. Особой пользы это занятие не принесло: веревка начала лохматиться, острый край рейки очень скоро стал волокнистым. Дело затормозилось. Ничего другого, что могло бы заменить рейку, не было. Генри понял, что руки не освободить. Он продолжал тереть веревку, но теперь уже из одного упрямства.

Теплый солнечный луч, пробив зеленую крышу, упал на щеку Генри: дорога круто вильнула влево и пошла под уклон. Генри удивился: он не предполагал, что долина, по которой они ехали, окажется всего-навсего обширным плоскогорьем. Значит, вполне вероятно, что лесные заросли скоро кончатся. И если внизу лежат болотистые луга, побег станет невозможным.

Привалившись плечом к борту брички, Генри внимательно вглядывался в местность, по которой сбегала дорога. Дай бог, если впереди окажется завал, упавшее дерево или любое другое препятствие. Тогда он непременно использует свой шанс — ждать больше нельзя. Но что-то не похоже, чтобы здесь можно было встретить хоть один сломанный ствол, — могучим каури не страшны любые ураганы. Вцепившись гигантскими щупальцами корней в глинистую почву, они стоят здесь не шелохнувшись уже по триста, по пятьсот лет.

Неожиданно земельный комиссар, чья фигура маячила сейчас шагах в тридцати от брички, осадил коня. Приподнявшись на стременах и вытянув шею, он в течение нескольких секунд напряженно вглядывался в полого спускающуюся перед ним дорогу. Затем пришпорил вороного и стремительно поскакал вперед. И тут же Генри увидел обшарпанную крышу поднимающегося снизу фургона.

В груди екнуло. На узкой лесной дороге без остановки не разминуться. Значит, через минуту-другую решится все.

Чтобы окончательно усыпить бдительность белобрысого конвоира, он отшатнулся от борта и, опустив голову, стал ждать приближения фургона. Сейчас его понурая фигура была воплощением безразличия ко всему на свете, но каждый мускул юноши напрягся до предела, а сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.

— Левее! Да левее, дьявол вас побери! — услышал он раздраженный голос Гримшоу.

Рыжеусый взмахнул бичом. Лошадка, всхрапнув, испуганно рванула бричку в сторону и встала. Тотчас справа затрещали кусты, и на расстоянии вытянутой руки Генри увидел перед собой две оскаленные конские морды, накренившуюся коробку фургона и странно знакомую спину приземистого человека в мятой шляпе и добела выцветшем балахоне. Однако приглядываться было уже некогда. Упав на локоть, Генри подобрал под себя ноги и встал на колени. Заметив, что внимание обоих солдат целиком поглощено протискивающимся мимо них фургоном, он проворно вскочил на ноги и выпрыгнул из брички.

Отчаянный возглас догнал его уже в воздухе.

— Сынок!..

Прыжок был удачным: приземлившись, Генри устоял на ногах. Но метнуться за ствол каури, как было задумано, он не смог: звук отцовского голоса внезапно лишил его воли. Оглянувшись, он увидел растерянное и радостное лицо старого Сайруса Гривса, который, стоя на облучке фургона, протягивал к нему руки.

— Отец… — хрипло пробормотал Генри, через силу сделал шаг от дороги и тут же свалился на землю, сбитый подножкой. Усатый возница, пыхтя, навалился на него, второй солдат мешком сползал с коня. Все было кончено. Побег провалился.

— Господин чиновник! Да что же это такое?! — раздался плаксивый голос Гривса-старшего. — Мой сын! Ведь это мой единственный сын!..

— Проезжайте! — судя по всему, Гримшоу был вне себя от злости. — Тем хуже для вас, старый осел!.. Ваш сын — изменник, слышите, вы?! Убирайтесь!

— Господин комиссар!.. Умоляю вас…

Зажмурившись, Генри с тоскливым отчаянием ждал, когда кончится мучительный для него диалог. Если бы он мог заткнуть уши… Только бы не слышать этих всхлипываний, этих униженных мольб. Скорее, скорее бы он уезжал…

— Генри… Сыночек…

Он приоткрыл веки. Отталкивая белесого солдата, Сайрус Гривс пытался приблизиться к нему. Лицо старика тряслось от горя, морщины мокро блестели.

«Мой отец… отец… отец…» — застучало у Генри в мозгу. Горло сдавило, к глазам прихлынули слезы.

Письмо первое. Передано через подкупленного надзирателя заключенному Оклендской тюрьмы Генри Гривсу.

«Январь, 16 дня, 184… года.

Дорогой Генри!

Весьма обрадован открывшейся возможностью передать вам эту записку: мистер Сайрус Гривс, ваш отец, оказывается, способен добиться всего, чего пожелает. Вот только с вашим освобождением у нас обоих ничего пока не выходит, хотя бумаг исписан целый ворох.

Буду откровенен: я не надеюсь ни на милость королевы, ни на снисхождение губернатора. Пожалуй, не помогут и деньги вашего отца. Простить покушение на Гримшоу вам еще могли бы, но участие в войне на стороне маори — ни за что. Однако духом вы все же не падайте, потому что петиции петициями, а друзья друзьями. Люди, которым вы дороги, сделают все возможное и невозможное, чтобы спасти вас от австралийской каторги. Так что ждите, время у нас есть. Прошло всего лишь полтора месяца, ответ же из Лондона придет не раньше, чем через год. Сложа руки мы, будьте уверены, сидеть не будем.

Но не стану томить вас и поскорее скажу о том, что вас, безусловно, волнует больше всего. Успокойтесь: с Парирау все благополучно. Как и я сам, она живет на ферме вашего отца. В первые дни после смерти Тауранги и вашего ареста я опасался за ее рассудок, но сейчас девушка вполне здорова, хотя веселой, естественно, ее не назовешь. Учу ее английскому, сам же с ее помощью зубрю язык маори. Парирау помогает мне собирать растения, и меня поражает, что она знает и может назвать любую травинку. С каждым днем наши с ней беседы становятся все длиннее и содержательней — в отличие от меня, чужой язык ей дается очень легко. Однако я не вправе скрыть от вас огромной нравственной перемены, которая произошла в этой девушке. Не знаю, понравится это вам, Генри, или нет, но в своей любимой вы не нашли бы сегодня той мечтательной и восторженной девушки, вместе с которой вы некогда — помните, Генри, вы сами рассказывали мне об этом? — грезили о пасторальной жизни на благополучных островах, где люди не знают, что такое войны, жестокость, насилие и прочее. Увы, Парирау сейчас не помышляет о тихом счастье. Она все так же любит вас, Генри, но жить одной лишь любовью к вам она уже не сможет никогда. Вспомните Тауранги — сейчас она похожа на него в своей неистовой готовности бороться и умереть за свою родину, за свой народ. Не представляю, что станет с Парирау, если вы когда-нибудь увезете ее с берегов Новой Зеландии. Это все равно что сорвать растение, оставив его корни в земле. Поверьте мне, Генри, я не преувеличиваю ничуть — Парирау и страна Аотеароа неразделимы. Так что заранее привыкайте к мысли о несбыточности ваших идиллий. Если, конечно, вы уже сами не отказались от них.

В конце этого письма вы прочтете несколько строк, написанных вашим отцом. Не знаю, что именно он хочет сообщить вам, но о самом Сайрусе Гривсе я уже составил вполне определенное мнение, которое, скажу вам прямо, много лучше, чем ваше, Генри, представление о нем. Да, вы были во многом правы, осуждая отца: он действительно старый хитрец и плут, порой неразборчивый в средствах, порой чрезмерно эгоистичный, своекорыстный и алчный. Все это в нем есть, и тем не менее его горячее чувство к вам, Генри, оказалось выше всего остального. Я знаю, что Сайрус Гривс способен пойти сейчас ради вас на любой риск и любые жертвы. Больше того, ваша история, которую он узнал от меня, подействовала на него чрезвычайно. Если бы вы только слышали, как бранит он сейчас не только губернатора, но и королеву!.. И что удивительнее всего, ваш отец искренне злорадствует при каждом известии об успехах нгапухов, войне с которыми пока не видно конца.

Впрочем, на него повлияло, видимо, не только отцовское чувство. Недовольных среди мелких колонистов становится все больше: правительство и «земельные акулы» здорово прижали переселенцев — большинство из них батрачат по найму. Вы, наверное, слышали о забастовке в Нельсоне? Триста английских рабочих — это для Новой Зеландии не шутка. Недаром против них двинули целое войско.

Да, друг мой Генри, наступают горячие времена. А вы как, не остыли, дружище? Человек вы мужественный и честный, хоть и… Впрочем, сами додумайте это «хоть». Главное, помните: ничто не напрасно, ничто не бесследно. Вы еще подеретесь, попомните мое слово.

Да, совсем забыл: познакомился я с вашим Джонни Рэндом. Из волонтеров он ушел — говорит, что слишком уж было противно. В вашей судьбе Джонни заинтересован горячо, а связи среди солдат у него обширные. Короче, не вешайте носа, Генри Гривс.

До встречи, Хенаре!

Ваш Вильям Эдвуд».

Приписка Сайруса Гривса:

«Генри, сынок, не бойся, все будет в порядке. А мы с тобой уедем в Англию, и девчонку желтую можешь взять. А здесь жить нельзя, потому что правды нет. Жди, сынок, выручу скоро».

Письмо второе. Адресовано доктору Вильяму Эдвуду. Передано тюремным надзирателем в руки Сайруса Гривса.

«Январь, 28 дня, 184… года

Досточтимый сэр! Дорогой мой мистер Эдвуд! Нет слов, чтобы выразить благодарность, которую я испытал, получив неожиданно ваше письмо. Оно не просто обрадовало — оно укрепило меня в мыслях, которые все чаще и чаще приходят ко мне в эти бесконечные часы вынужденного одиночества. Не смейтесь, но я немножечко рад своему заключению: сейчас у меня, как никогда ранее, есть возможность обдумать, взвесить и заново оценить все пережитое, каждый свой поступок, намерение и слово. И мноroe, очень многое из того, о чем я мечтал и что делал, предстает сейчас предо мной в ином свете, нежели когда-то, до моего прихода к нгати, до страшной осады и до знакомства с вами.

Простите меня, дорогой мой друг, если я не смогу высказать достаточно связно все то, что в последнее время обуревает меня. Поймите меня, сэр, нельзя остаться спокойным, если чувствуешь, что пред тобой наконец-то открылся истинный смысл и твоей жизни, и тех событий, в круговорот которых ты был вовлечен.

За два месяца, проведенные за решеткой Оклендской тюрьмы, в моей памяти многократно всплывал ваш вопрос: жалею ли я, что связал свою судьбу с маори? И всякий раз после долгих и трудных раздумий я отвечаю себе: нет, не жалею! Как бы скверно ни сложилась моя дальнейшая судьба, я твердо знаю, что не отрекусь от этих слов и не упрекну себя за сделанный выбор.

Но если бы вдруг появилась возможность начать все сначала, я уже никогда не повторил бы той ошибки, которую я сейчас осознал и за которую расплачиваюсь столь мучительными терзаниями совести. Впрочем, ошибка ли? Скорее, жестокое заблуждение, родившееся в незрелом уме. «Только ребенок радуется треснутой бутылке», — говорит маорийская поговорка. Таким неразумным дитятей был я. Я пришел к маори, чтобы научить их «правильно» жить. Я смотрел на них с высоты своей «правды», и мне казалось, что я знаю лучше, чем сами нгати, что для них добро и что для них зло.

Увы, мистер Эдвуд, только сейчас я стал понимать, насколько бесчеловечно и даже преступно думать так о маори. Никто не смеет распоряжаться судьбами народов, навязывая им свою волю. Ведь «цивилизаторы» в английских мундирах тоже уверены, что пришли они сюда с благороднейшей целью. Они считают, что их высшая «правда» дает им право жечь маорийские деревни, уничтожать посевы, убивать женщин и детей. Любую свою подлость и любое преступление они готовы назвать необходимым деянием на благо маори. Мистер Эдвуд, поймите меня… Я не ставлю себя на одну доску с тем, кто протянул свою хищную лапу к землям гордых сынов Аотеароа. Мои намерения были бескорыстными, я искренне желал маорийцам добра и счастья. Но так же, как и грабители в английских мундирах, я навязывал нгати то, что им было и не нужно, и чуждо. Я не понимал, что нет правды выше той, которой живет народ, и что всякое насилие над жизнью не имеет оправдания.

К несчастью, далеко не сразу я пришел к этой мысли. Не сразу я принял нгати такими, какие они есть. Я был и не был вместе с ними, я терзался сомнениями, осуждая маорийцев за то, о чем, в сущности, не имел права судить.

Но сегодня я твердо знаю: нет, не бессмыслицей была гибель защитников па. Не вспышка безумия толкнула Тауранги на Гримшоу. Не вероломство заставляло Раупаху ненавидеть меня.

Они были правы — Те Нгаро, Тауранги, Раупаха. Они боролись и умирали за то, что для человека дороже, чем жизнь, — за свою правду, за свою свободу, за свою землю.

Мистер Эдвуд! Вы напрасно подумали, что меня огорчат разительные перемены, произошедшие в девушке, которую я так нежно люблю. Напротив! Я бесконечно счастлив, что Парирау осталась истинной дочерью своего народа. Слава богу, я не успел искалечить ей душу. И если мне когда-либо суждено будет покинуть эти промозглые стены, наш путь с нею будет единым.

«Мы еще подеремся!» — сказали вы мне на прощание. Я мечтаю о том, чтобы эти слова скорее сбылись.

Ваш Генри Гривс.

Из вашего письма, мистер Эдвуд, я узнал, что у меня есть отец. Дай бог, чтобы это было так!..»

В феврале 1868 года, на двадцать пятом году англо-маорийских войн, капитана Джорджа Грея на посту губернатора Новой Зеландии сменил Джордж Боуэн. Британское правительство было недовольно Греем. Тысячи солдат и сотни тысяч фунтов стерлингов потеряла метрополия в этой кровопролитной и нескончаемой войне с маорийскими племенами. В истории Британской империи это был беспрецедентный факт: «дикари» не только не покорялись, но и выигрывали сражение за сражением. Вот уже в который раз само пребывание англичан на Новой Зеландии ставилось под сомнение.

Кто бы мог предполагать, что случится такое? Что костер войны, вспыхнувшей в начале сороковых годов, превратится в пожар и не раз опалит усы британскому льву? В Корорареке отряд нгапухов четырежды повергал в пыль королевский флаг, и старожилы помнят до сих пор, как вместе с войсками все население города в панике бежало на судах в Окленд. Это счастье, что тогда не все нгапухи поддержали восставших: иначе пришлось бы эвакуировать и Окленд…

А потом? Бесславные для англичан эпизоды, позорнейшие из которых — поражение у па Охаеваи, где сотня маори разгромила шестьсот королевских солдат, оснащенных тяжелыми пушками. Чиновникам губернатора пришлось отказаться от планов конфискации земель нгапухов и соседних с ними племен. Но когда они попытали счастья в других районах Аотеароа, очаги сопротивления стали возникать повсеместно.

С каждым годом войны все яснее становилось маори, что у нгати и ваикато, у нгапухов и те-рарава — общий враг. Все громче звучали призывы к объединению племен во имя защиты маорийских земель. Флаг «Страны короля», взвившийся в 1858 году, возвестил о создании первого маорийского государства. Англия забила тревогу. Договор о прекращении военных действий в 1865 году был фактическим признанием самостоятельности государства маори.

Мир был заключен. Но война продолжалась. По всему Северному острову прокатилось движение паи-марире, объединившее маорийцев различных племен. Вынужденные вновь уступить, британские власти пошли на неслыханное: в октябре 1867 года предоставили маори избирательное право, дали им четыре места в новозеландском парламенте. Но притязания на маорийские земли остались. Значит, мира быть не могло.

Последние вести, пришедшие в Окленд, были тревожными: в лесах Северного острова разворачивалась партизанская война. Как и четверть века назад, маорийцы были готовы сражаться и погибать за землю своих предков.

Нет, не оправдал надежд короны губернатор Грей!

Как это обычно бывает, смена высокого начальства вызвала хлопотливое оживление в низах. Чиновники губернаторской канцелярии засуетились: каждый желал предстать перед лицом сэра Боуэна в самом выгодном свете. Старший клерк мистер Герберт Макферлайн не был исключением: призвав на помощь юного коллегу Джеймса Монти, он уже третий день упорядочивал архивную документацию. Несмотря на февральскую жару, оба клерка работали при плотно закрытых окнах: сегодня по улицам Окленда гулял ветер, и сотни бумажек, разложенных чиновниками на столах, стульях и подоконниках, были бы для него неплохой забавой.

Впрочем, и без того беспорядок в архивах был ужасающий. И когда неловкий Монти вдобавок смахнул со стола целую кипу растрепанных папок, нервы мистера Макферлайна не выдержали.

— Вы истинный бегемот, Джеймс! — побагровев, заорал он на подчиненного. — Взгляните, что вы наделали!..

Монти растерянно ползал по полу, собирая разлетевшиеся документы. Уши его стали пунцовыми.

— Ладно, — смягчился старший клерк. — В общем-то, все это — старье… Давно пора сжечь. Давайте-ка поглядим, что там. Более или менее важные оставим, а остальные…

И он махнул рукой на угол комнаты, заваленной обрывками старой документации.

Быстро просматривая бумажку за бумажкой, которые подавал ему Джеймс, он либо складывал их в стопку, либо разрывал пополам и бросал в угол. На одной из них глаза его задержались дольше обычного.

— Г-м… Рапорт о побеге из тюрьмы… — пробормотал он. — Гривс… Гривс… Вам ничего не говорит это имя — Гривс?..

Монти легкомысленно хихикнул:

— А вы обратите внимание, мистер Макферлайн, на дату. Меня еще и на свете не было…

— М-да… Четверть века… — промямлил старший клерк и задумчиво шевельнул бакенбардами. — С другой стороны… Гривс… Гривс. Знакомая фамилия… Чертова память…

Он вздохнул и… отложил ветхую бумажку с рапортом в сторону.

— Не спите, Монти. Давайте дальше…

Когда упавшие со стола бумаги были разобраны, на полу остался лист пожелтевшей газеты. Поднеся его к глазам, Джеймс присвистнул:

— А это откуда? Смотрите, сэр, не английская!

Макферлайн взял газету.

— «Те Хоикои», — прочитал он вслух. — В переводе значит «Птица войны». Зловреднейшая газетенка, изделие маорийских бунтовщиков… Пятилетней давности…

— Это и есть знаменитая газета дикарей? — Глаза молоденького чиновника засветились любопытством. — Умоляю вас, мистер Макферлайн, ну, пожалуйста, переведите хоть несколько строчек!..

Старший клерк досадливо отмахнулся.

— А! Все чушь, -поморщился он. -Впрочем, если вас так разбирает…

Шевеля бескровными губами, он стал читать про себя статью, занимавшую почти всю первую страницу. Видимо, чтение по-маорийски давалось ему с трудом, потому что минуты через две Макферлайн с раздражением бросил газету на стол.

— О чем там? — нетерпеливо спросил Монти.

— О чем, о чем!.. Все о том же, — буркнул старший клерк. — Подстрекает мирные племена поднять на нас оружие. Зовет к объединению всех маорийцев… Что еще?.. Да, сообщает, подлец, что в Индии сипаи восстали… Что, мол, Англии худо придется, если всем вместе…

— Ай да дикарь!.. — вырвалось у Монти. — А как его зовут?

— Хе-на-ре… — скосив глаза на газету, по складам прочитал Макферлайн.

На этом разговор был закончен. Газета полетела в угол, а оба клерка опять окунулись в океан пропыленных архивных бумаг.

Вечером в комнату, где размещался архив канцелярии, заглянул пожилой уборщик Джон Дорфин. Кучу бумажных обрывков, которая громоздилась в углу, он вынес во двор и сжег, а в старую газету завернул свой рабочий фартук.

На следующий день, выглянув после завтрака в окно, двенадцатилетний Ральф, отпрыск рода Дорфинов, увидел, что соседние ребята запускают бумажного змея, и позавидовал им. Поскольку под рукой у Ральфа не было другого подходящего материала, он смастерил себе змей из единственной газеты, которую смог обнаружить в доме. Приделав змею хвост из старой мочалки и крепко сжав в руке конец нитки, он выскочил из дома и принялся учить свое детище летать. Скоро это ему удалось: хвостатый конверт взмыл над оклендскими крышами и, сдерживаемый ниткой, заметался в молочно-голубой вышине.

Но наслаждаться творением рук своих юному Дорфину пришлось недолго: сильный порыв ветра оборвал нитку и, подхватив перекрещенную легкой дранкой газету, понес ее все дальше и дальше от моря — в сторону, где синели конусы знаменитых оклендских вулканов.

Далеко ли унесло крепким бризом «Птицу войны», не знает никто. Да и кому придет в голову интересоваться старой газетой, парящей над холмами и долинами Аотеароа, высоко в полуденном небе?

У людей страны Мауи и без того было много забот. На земле.

Аотеароа (Ао-Теа-Роа) — Длинное белое облако — полинезийское название Новой Зеландии.

Арики — вождь, первенец в знатной семье.

Ваикато — маорийское племя, обитавшее на севере Новой Зеландии.

Каури — новозеландское дерево, одно из крупнейших деревьев земного шара (высота более 50 метров, диаметр ствола-до 7 метров).

Калебаса — сосуд из высушенной тыквы.

Каинга (буквально: «кормилица») — маорийская деревня.

Киви — бескрылая птица, живущая лишь на Новой Зеландии.

Кумара — сладкий картофель (батат), основная пища маори.

Мауи — любимейший герой полинезийского фольклора, выступающий то как Прометей, то как Петрушка.

Мана — магическая сила, которой наделены боги и люди.

Марае — центральная площадь маорийской деревни.

Мере — короткая плоская палица из камня или нефрита.

Нгапухи — маорийское племя, первым начавшее борьбу против захвата англичанами их земель.

Па — укрепленная маорийская деревня, крепость.

Пакеха — маорийское название англичан, живущих в Новой Зеландии.

Табу (тапу) — священный запрет, накладываемый вождем или жрецом.

Тохунга — знаток, искусный ремесленник, жрец, художник.

Тане — бог, покровитель лесов, животных и птиц.

Ту — бог войны.

Таутара — гаттерия, одно из древнейших пресмыкающихся, когда-либо обитавших на земле.