В книгу вошли повести разных лет, объединенные общими героями, композиционно связанные и сюжетно продолжающие друг друга.
Без прошлого нет настоящего — лейтмотив этих произведений. Они подкупают непосредственностью, стремлением автора бережно подойти к человеку, показать истоки подлинной нравственности.
Родина и родители — однокоренные слова, два могучих крыла, благодаря которым человек постигает вершины счастья. Герои представленных произведений — это люди с богатым духовным миром.
Есть редакторы толстых, солидных журналов, публикующих солидные произведения, полные интеллектуальных ужимок и ложной многозначительности… В таких журналах, как правило, печатаются авангардисты, концептуалисты и прочие окололитературные имиджмейкеры… Музафер Дзасохов — редактор детского журнала «Ногдзау». Крепкий, как легионер, с широким, как плита, лицом, с жестким «до холодка» взглядом, — весь он никак не монтируется с трогательным, по-детски незащищенным миром своего творчества… Я задался вопросом: почему этот сумрачный, редко улыбающийся человек редактирует и ведет детский журнал? И сам себе ответил: потому что он родом из детства, в котором, вопреки годам, а Музаферу уже за шестьдесят, он остался на всю свою оставшуюся жизнь, ибо детство — Родина, которую не предают даже предатели… Для кого-то детство — это время от рождения до ранней юности, но в любом случае, детство — это чудо, потому что каждый миг открываешь и постигаешь мир, в котором ты оказался в свой первый и последний раз; мир до боли теплый, а если и жестокий, то это ты поймешь потом, это приходит с годами и опытом, хотя и детство может быть с привкусом трагедии — жизнь есть жизнь.
Детство Музафера Дзасохова было если не трагичным, то драматичным — на фронтах Великой Отечественной погиб отец. Оставшаяся с тремя детьми и извечным вопросом «как жить дальше», рано из жизни ушла мать. Но читая Музафера Дзасохова, например, его повести «Весенние звезды» или «На берегу Уршдона», постоянно ловишь себя на мысли, что боль и радость, присутствующие в них, через личное замешаны на пласты осетинской земли и осетинского духа так густо и вязко, что не провернешь…
Село Красногор, в котором рос и мужал будущий писатель, — яркая, сочная и щедрая метафора всех осетинских сел, а этюды и полотна Музафера, населенные домами, саклями, двориками, зеленью, речками, живностью, сельчанами, гостями — такой волной окатывают сердце читателя — захватывает дух, словно вдохнул запах домашнего свежеиспеченного хлеба, вкрутую сваренного душистого мяса в аранжировке араки и горского сыра. Здесь корни древа, на пышной кроне которого цветут проза и поэзия Музафера, причем он не описывает, а ежесекундно проживает все положения своей острой и цепляющейся, как плуг за твердь, памяти — экзистенция — достоинство редких писателей. Природа у Музафера — детище не космических, а языческих сил — он все одухотворяет; его лирическая повесть в новеллах «Наедине с природой», совершенно иная стилистически, лично мне напомнила проницательный шедевр Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу», а коллизии сельского мальчика, впервые попавшего в город, — трагикомические зарисовки Марка Твена, понимающего город с его страстями и урбанистикой, как блудного сына праматери деревни…
Есть смысл обратить внимание на отношение писателя к родному языку. Он пишет не «Урсдон», а «Уршдон» — написательная эклектика его не интересует, а вот исконно народное звучание ему дорого…
Конечно, мастер переводил на язык осетинский четверостишия — рубаи Омара Хайяма. Великий перс и мыслитель умел загнать слона в крошечную шкатулку, но фарси «немногословен»; осетинский язык пружинной сжатости более пространен и велеречив. Музафер перевел Хайяма адекватно не форму, а формулу миропонимания и мироощущения древнего поэта…
Через все творчество Музафера проходит тема материнства, святая тема матери. «Ни у кого не было такой матери, как у меня», — пишет он в предисловии к одной из своих книг. Все верно: мать у нас у каждого одна и неповторимая, и хоть долг наш перед ней неисчерпаем и никому из нас его не вернуть, писатель и поэт Музафер Дзасохов, как Сизиф, понимая всю обреченность своего труда, смахнув со лба капли пота, вновь катит валун своей сыновней к матери любви в гору признательности ей за все, что не выразить ни словами, ни музыкой, ни резцом, ни кистью…
Однажды мне пришлось перевести на русский язык несколько рассказов Дзасохова. Запомнился эпизод в одном из них: мышка, увидев, что носком сапога охотник разорил ее запасы зерна на зиму и, поняв, что теперь обречена — выцарапала себе глаза. Я был потрясен! Не наблюдательностью Музафера, не тщательной деталировкой сцены, и даже не хваткой Жизни со Смертью. Я был потрясен Состраданием, с каким писатель живет в этой жизни, рядом со мной, с нами — сумрачный, неулыбчивый, но в крик — Добрый!.. Этой добротой, выстраданной всей жизнью писателя, как соты медом, пронизана и эта, будем надеяться, не последняя книга Дзасохова, близкая каждому из нас потому, что она не плод вольной фантазии, а скорее, родной очаг, вокруг которого вместе с Музафером сидят его земляки — от пращуров до детей, постигающих азбуку быта, языка и духа Осетии…
Я сегодня в первый раз иду работать — помощником повара. Встал затемно, запряг лошадь. Жамират вынесла провизию из кладовой и обрадовалась, увидев, что повозка уже готова. Она, очень довольная, положила в повозку мешок с хлебом и сказала:
— А Гадацци говорил, что ты не справишься!
Эти слова вонзились мне в сердце, как иголки. Гадацци — это наш бригадир; он не хотел меня брать на работу, уверял, что я не справлюсь. А вот Жамират увидела, что к ее приходу повозка готова, и обрадовалась. Хороший человек Жамират, я ее люблю больше всех наших соседок.
Жамират обошла вокруг повозки.
— Все хорошо. Но есть одна ошибка.
Я еще не знал, в чем дело, но уже залился краской.
— Вожжи у тебя под шлею попали. А надо пустить их поверху, вот так.
Но вот и вожжи на месте, и продукты в повозке.
— Ничего не забыли?
Это Жамират уже к самой себе обращалась. Я-то ведь еще не знаю, что надо вести.
— А-а! Соль еще не взяли! — вспомнила Жамират.
Я побежал в кладовую, принес мешочек с солью. Теперь все. Я залез на повозку. Жамират — тоже. Не успела она сесть, как наш Дудтул тронулся с места.
— Садись сюда, рядом со мной, — сказала Жамират. — Возчик должен сидеть справа.
Мы выехали из села. Радость переполняла мне сердце. С нынешнего дня Дудтул в моем распоряжении. Сам буду его запрягать, сам буду править и пасти его тоже буду сам.
— А ты знаешь, куда едем? — спросила Жамират, когда мы доехали до перекрестка.
Я молчал. Я как-то даже не подумал об этом.
— В Каууат, — ответила она за меня. — Ты был там когда-нибудь?
Я, конечно, знал, где находится Каууат. Кто же из наших мальчишек не был там! Но тут почему-то растерялся. Куда свернуть? К тому же и Дудтул замедлил шаг, засомневался.
— Поверни налево, — сказала Жамират. — К обеду полольщики будут у мельницы, вот и мы там расположимся. Там деревья, тень, колхозники лучше отдохнут.
Я потянул левую вожжу, и лошадь, снова прибавив шагу, резво пошла по знакомой дороге. Однообразная дорога, монотонный шум колес настраивали на раздумье. Опустив вожжи, я погрузился в свои мысли. Жамират тоже молчала.
Когда Жамират упомянула о мельнице, мне вспомнилось прошлое воскресенье. Дзыцца — это мы нашу маму так ласково называем, а на самом-то деле ее зовут Дзылла, — так вот Дзыцца сказала мне:
— Сходи на базар в Дарг-Кох, продай кур.
Я, конечно, и сам добрался бы туда, но мама не рискнула отпустить меня одного. После ужина она обошла всех соседей: может, кто идет на базар и захватит меня с собой?
К моему счастью, сын соседа Агубе, мой товарищ, тоже собирался на базар и очень обрадовался, что ему нашелся попутчик.
— Пойдешь с Агубе, — сказала Дзыцца. — Не засиживайся, ложись спать пораньше, завтра вставать до рассвета.
Я лег спать сразу после ужина. А наутро, когда было еще совсем темно, мы с Агубе уже шагали по селу. На улице было безлюдно, тихо, только изредка залает какая-нибудь собака или петух запоет.
У меня в левой руке сумка с курами, а в правой — суковатая кизиловая палка, недавно в лесу срезал. Палка была тяжелая, еще не совсем высохла, и рука начала уставать. Но зато когда из чьей-нибудь подворотни выскакивала злая собака, я уже не чувствовал ее тяжести.
Во всем селе нет столько собак, сколько на одной нашей улице. Кое-кто даже по две собаки держит. Поэтому нашу улицу прозвали «собачьей» и ходили здесь с опаской.
Опаснее всего было проходить мимо дома Цымыржа. Собака у него небольшая, так, мелюзга. Но в том-то и беда, что не заметишь, как она появится, будто из-под земли вынырнет. И тут же хватает за пятки. Все наши мальчишки ее боятся и стараются подальше обходить этот дом.
До Цымыржа еще далеко, а мы с Агубе уже со страхом поглядываем по сторонам. Но в темноте ничего не видно, а от этого еще страшнее. Я уже от стука собственной палки начал вздрагивать, прямо душа уходила в пятки.
— Берегись! Берегись! — вдруг закричал Агубе.
Я отскочил в сторону и тут же увидел ту самую собаку, которой мы так боялись, собаку Цымыржа. Я замахнулся палкой, но она так же бесшумно, как появилась, отпрыгнула в сторону. И исчезла.
Мы припустились бегом вниз по улице… Бежим, оглядываемся. А тут еще куры у меня в сумке раскричались — тоже, видно, со страху. И теперь уже собаки со всей улицы с лаем гнались за нами. До самой околицы проводили!..
Тут мне почему-то вспомнился Цымыржа. Уж не сам ли он научил собаку так тихо подкрадываться? Уж очень он какой-то странный. Одет всегда так, как будто на свадьбу собрался, — каракулевая папаха, на кителе военного покроя ни пылинки, пуговицы блестят, будто он их каждый день покрывает золотом, а на сапогах даже в проливной дождь грязи не увидишь. Смотришь на него и думаешь: а ведь у этого человека все заботы только об одежде, но душа у него пустая. Он всегда улыбается, однако улыбка у него какая-то фальшивая, неуютная. А глаза спрятаны так глубоко под бровями, что вот-вот и совсем скроются, однако что-то все же удерживает их, и они нехотя смотрят на белый свет. А уж когда засмеется, то одни еле заметные щелочки остаются. И кажется, эти глаза говорят его улыбающимся губам: «Улыбайтесь, улыбайтесь, а мы вас все равно выдадим!»
Цымыржа все называют подхалимом. Взрослые, конечно. Мы-то, мальчишки, не можем так его называть. Рассказывают, что Баппу[1] любил над ним подшутить. Как-то около магазина собрался народ. Баппу и решил развлечь людей. Он вышел вперед и крикнул:
— Чтобы провалился сквозь землю тот из нас, кто любит подхалимничать!
Все молчат, сдерживают смех. А Цымыржа уже весь как на иголках.
Баппу снова начал:
— Пусть тот, кто подхалимничает…
Но тут Цымыржа подскочил к нему и закричал:
— Я тебе голову разобью! Ты кого оскорбляешь?
А народ только этого и ждал. Такой смех подняли!
Это было давно, еще до войны…
Я вспомнил этот рассказ. Иду, улыбаюсь в темноте. А потом, как подумал, что ведь мы очень далеко от села, и опять стало страшно. Кругом тихо, ни звука. Уже и собак не слышно. Идем, молчим, боимся оба, только не признаемся в этом друг другу.
Наконец добрались до родника. Услышав журчанье воды, я вдруг понял, что давно уже хочу пить. Хотел было позвать Агубе: «Пойдем напьемся!» — но подумал, что ведь спуск к роднику очень крутой, туда и днем не так просто спуститься, не то что в темноте.
Родник остался позади. Хорошо, что я промолчал, а то сразу стало бы видно, какие мы оба трусы.
Я думал, что мы на базар придем первыми. Но там уже было полно народу. И своих односельчан встретили. Годзегка я за три километра узнаю: у нее на щеке огромная красная бородавка. Раньше я Годзегка боялся, и когда приходилось ходить на мельницу, то старался как-нибудь незаметно прошмыгнуть мимо ее дома. Но потом понемногу привык.
— Э, да это, кажется, сын Дзылла? — удивилась она.
Я остановился и от смущенья даже поздороваться не смог. А ведь я ей обрадовался, будто встретил родного человека.
— Как это мать тебя одного отпустила?
— Мы с Агубе, — ответил я, оглянувшись. — Вон он тащится, наверно, ногу натер.
— Чей Агубе?
— Ханджери.
— Надо же, как вырос!
Агубе остановился рядом со мной. Из сумок у нас выглядывали куры. Годзегка, конечно, поняла, что мы пришли их продавать.
— Поторопитесь, открывайте свой товар.
Мы открыли кур, и покупатели тотчас окружили нас. Мы с Агубе сговорились продавать кур по двадцать пять рублей, да и дома нам так велели. Но Годзегка шепнула:
— По двадцать семь просите. Я своих по двадцать пять продаю, а ваши-то лучше!
Рядом с Годзегка мы почувствовали себя гораздо уверенней. А покупатели, будто кто их направлял, почему-то все шли к нам.
Ко мне привязалась какая-то худощавая женщина со вставными зубами. Она хочет купить моих кур по двадцать пять рублей, а я не уступаю. И покупать не покупает и другим не дает. Тут покупатели зашумели на нее со всех сторон. Она выхватила из-за пазухи узелок, развязала его, отсчитала пятьдесят четыре рубля, сунула мне их в руки, запихнула кур в свою плетеную сумку и пошла. Я торопливо пересчитал деньги, положил в карман. К этому времени разделался со своими курами и Агубе.
Мы, конечно, были очень довольны — сумки у нас пустые, а карманы полные. Хотя много ли нужно, чтобы наши маленькие карманы были полны!
Мы весело ходили по базару. Если домой принесем по пятьдесят три рубля, наши будут очень довольны. А по рублю можно взять «на мелкие расходы». Мы уже заранее наметили, на что мы эти рубли потратим. Прежде всего купим семечек. По стакану; До самого села хватит. Потом — простокваши. Ее продают в поллитровых банках, джермецыкцы приносят. Никто не делает простоквашу так вкусно, как они. Пенка желтая, жирная! Старухи тут же и ложками снабжают: пожалуйста, пируй в свое удовольствие!
Мы с Агубе выбрали простоквашу с самой аппетитной пенкой. Через минуту банки у нас были пусты. Сказать по правде, я уже был сыт. И все-таки никак не мог отвести глаз от банок с простоквашей. Но переборол себя и, щелкая семечки, решительно зашагал прочь.
Мы с Агубе за этот день сильно устали и медленно брели домой. Да и куда торопиться! Прошли по мосту через Терек. Дальше протоптанная в высокой траве тропинка повела нас по берегу.
— Что это? — вдруг крикнул Агубе, показывая на реку.
В одном из мелких рукавов Терека что-то барахталось.
Мы спустились к воде. Смотрим — большущий усач. Видно, кто-то запрудил рукав. И чем меньше становилось в русле воды, тем сильнее билась рыба. Когда мы подошли, она затихла. Агубе скинул чувяки и, даже не засучив как следует брюки, бросился к рыбине. Рыба словно поджидала его — она подпрыгнула, хлестнула его по щеке своим широким хвостом и обвилась вокруг шеи. Агубе закричал, упал в траву. А рыба снова трепыхалась в обмелевшем рукаве.
Я подкрался к ней, оглушил ее палкой, а потом схватил за жабры и что есть силы прижал к каменистому дну. Усач затих. Я посмотрел на Агубе и не мог удержаться от смеха — одна щека у него так и полыхает, лицо и шея забрызганы грязью. Но Агубе на меня и внимания не обратил. Он ухватил усача за плавники и закричал:
— Вот это рыбина!
Мы вылезли из мутной воды, вымыли усача в прозрачном роднике и положили на траву. Солнце уже сильно пригревало.
— Давай зачерпнем в мою сумку воды и уложим его туда, а то, пока дойдем, испортится.
Хорошо придумал Агубе. Мы наполнили сумку водой, положили туда усача, подвернув ему хвост, потому что он в сумке не умещался. Сумку взяли с двух сторон и понесли.
Я шел и думал: как нам разделить рыбу? Но когда дошли до мельницы, мне вдруг пришла в голову очень дельная мысль.
— Агубе, давай обменяем рыбу у мельника на муку.
Агубе удивленно посмотрел на меня.
— Я давно уже уалибаха[2] не пробовал, — продолжал я, — да и дома нас похвалят. Скажут — хозяйственные у нас ребята!
Мельника Инарыко в нашем селе все знают. Его отец тоже мельником был. Инарыко мельницу свою изучил очень хорошо, а от беды все-таки не уберегся. Как-то выпил лишнего и пошел работать. Широкая цепь поймала его за руку… Калекой остался. Но когда выздоровел, опять вернулся на мельницу. Сельские мальчишки обычно приносят ему рыбу. Иногда они целый день ловят, а зачем же им так много? Вот по нескольку рыбин и продают мельнику.
Пока шли до мельницы, я уговорил Агубе продать мельнику усача. Два здоровых пса с громким лаем выбежали нам навстречу. Хозяин вышел во двор, прикрикнул на псов и махнул нам рукой — идите, мол, сюда. Мы подошли.
— Вот так рыба! — удивился мельник. — Где вы ее поймали?
Не дожидаясь ответа, Инарыко вытащил рыбу из сумки. Он вертел ее во все стороны, разглядывал и улыбался.
— Вам деньги нужны или мука?
— Мука! — быстро ответил я.
— Ну пойдемте, пойдемте. Я вам хорошей пшеничной муки дам!
Агубе старательно вычистил свою сумку. Сбегал к роднику, вымыл ее песком, чтобы не пахла рыбой, вывернул и положил сушиться на солнце. А пока мы с мельником прикидывали, какая мука получше, сумка высохла.
Почти до половины насыпал Инарыко муки в наши сумки. Нести было тяжело. Но мы не обращали на это внимания и, обливаясь потом, торопились домой.
Дзыцца была дома: она отпросилась у бригадира и не пошла в поле. Это меня очень обрадовало. А как она меня встретила — будто я из дальних краев воротился! Едва я открыл калитку, как она уже бежит мне навстречу.
— Почему так долго, Габул! Я все глаза проглядела!
Габул — это она так ласково меня называет. Настоящее-то мое имя — Казбек. Наверно, такой ласковой матери, как наша, ни у кого нет. Дзыцца обняла меня за плечи и заговорила со мной так, будто я повзрослел за это время; Еще бы! Вернулся, выполнил поручение. Столько радости ей принес!
А когда я рассказал ей про все наши дела, она снова обняла меня. Потом взяла сумку с мукой. И все повторяла:
— Ну и молодцы, ребятки! И как это вам в голову пришло на мельницу завернуть?..
Дунетхан не оказалось дома. Наверно, где-нибудь с подругами играла в куклы. А маленькая Бади обрадовалась мне. Она всегда так: если я сделаю что-нибудь хорошее, то крутится возле меня, больше ей никто и не нужен. Но стоит мне набедокурить или чем-нибудь обидеть Дзыцца, как она уже косится на меня исподлобья, всячески давая понять, какой я плохой. Как-то я без спросу ушел с Агубе за черемшой. Вернулся поздно, да еще и чувяки у меня оказались в грязи — в лужу провалился, а чтобы не увидели, что они мокрые, натер их пылью. Но это оказалось еще хуже, теперь и штаны загрязнились. А Дзыцца в это время искала меня. Куда она только не ходила!..
Наконец я появился. Я знал, что виноват, и тихонько прошмыгнул во двор. Но Бади увидела меня:
— Подожди, Дзыцца покажет тебе! Где тебя носило целый день?
Я обиделся:
— Замолчи, тебе говорю!
Дзыцца, услышав нашу перепалку, вышла из дома. И тут я почувствовал себя очень несчастным. Даже Бади начала завидовать. Она у нас самая младшая, а Дзыцца не приходится из-за нее столько волноваться, сколько волнуется она из-за меня…
Но на этот раз, как я вернулся с базара, хотя и пропадал целый день и штаны загрязнил, Бади была довольна мной. Я ведь не шалил, не болтался попусту!..
Резкий толчок прервал мои мысли. На какое-то мгновение повозка приостановилась, потом правое колесо медленно, словно раздумывая, пошло вверх и оттуда брякнуло.
«Эх ты, ротозей! — обругал я себя. — Вместо того, чтобы править лошадью, Бог знает о чем думаю. Только один камень оказался на дороге, да и тот не смог объехать!»
Я дернул вожжами, камень остался позади. Не знаю, рассердилась ли Жамират? Но нет, Жамират не тот человек, чтобы из-за пустяков сердиться. Она будто и не заметила ничего. Меня же от смущенья даже в жар бросило.
— Сверни вон к тем деревьям, — сказала Жамират, показывая на заросли ивы у мельницы. — Мы в прошлом году там обед готовили; может, и очаг еще цел.
Я потянул правую вожжу, и Дудтул сам пошел по еле заметной заросшей колее. Он хорошо знает все дороги. Только поверни его в нужном направлении, он уж довезет куда надо. Наверно, нет таких дорог на колхозных полях, которых он не исколесил бы вместе с поварами.
Подъехали к деревьям. Конь сам остановился.
Как хорошо, как прохладно под деревьями! Солнечные лучи затерялись где-то в густой, многослойной листве, и на землю пробивались лишь еле заметные блики.
Жамират нашла прошлогодний очаг.
— Хорош еще! Надо срезать траву вокруг и чуть-чуть углубить канавку. Сейчас мы скоренько все поставим на огонь.
Я взял заступ и сделал, как она велела. А пока я занимался очагом, Жамират вымыла котел в роднике, принесла воды, сняла с повозки крупу, соль, картошку. Когда же взялась за мешок с хлебом, я подбежал и сам стащил мешок. Я заметил, что Жамират довольна — мешок-то был тяжелый.
Котел был готов, мы разожгли огонь. Правда, разожгла Жамират, у меня дрова никак не загорались.
Солнце поднялось высоко. Утром меня совсем заели комары, а теперь они куда-то исчезли — наверно дыма испугались. Я вырвал все сорняки под деревьями: пусть колхозникам будет удобнее тут сидеть. Достал из арбы две доски и соорудил стол. Конь, привязанный к арбе, старался дотянуться до травы, но никак не мог ее достать.
— Ничего, Дудтул! Сейчас отвезем колхозникам воду, а потом пасись сколько хочешь.
Лошадь, услышав свое имя, понимающе посмотрела на меня.
— Казбек, не задерживайся! Жарко, людям трудно без воды.
— Иду, иду!
Я быстро налил воды в бочку; в нее и всего-то шесть ведер входит.
Дзыцца, небось, волнуется — как-то я тут справляюсь! Беспокойный у нее характер. Вчера вечером все просила Жамират, чтобы приглядывала за мной.
«Да ты будь спокойна, Дзылла, — говорила Жамират, — справится. Чем он хуже Хадзыбатыра?»
Хадзыбатыр — это мой одноклассник. Он до меня работал две недели помощником у Жамират. Мне и тогда хотелось поработать, да и Жамират просила, чтобы ей дали в помощники меня. Но бригадир Гадацци взял на работу Хадзыбатыра. Это и понятно: ведь отец Хадзыбатыра родственник Гадацци.
Теперь же, на мое счастье, Хадзыбатыр уехал к родным в гости. Тут Жамират и заявила, что лучшего помощника, чем я, ей не найти. Гадацци хоть и скрепя сердце, но пришлось согласиться…
Колхозники работали на кукурузном поле. Еще издали увидев мою повозку, они вышли к дороге, навстречу мне. Какие они загорелые, какие усталые! Попробуй-ка подолби целый день землю мотыгой — тут и великан устанет! А такие, как Дзыцца, и подавно. Она ведь не только в поле работает, ей и дома дел хватает. Но она себя не жалеет. Даже и во сне не перестает работать. Как-то Дунетхан проснулась ночью, а Дзыцца спит и шевелит руками — кукурузу полет. Да я и сам сколько раз видел, как во сне у нее пальцы сжимаются — видно, мотыгу держит.
Колхозники собрались вокруг бочки. Гляжу, а Дзыцца все еще работает. Но вот и она довела до конца свой ряд и идет, вытирая платком лицо.
— Дзылла, пей! — Цаманкуыд подала ей полную кружку холодной воды. — Вода — это сила. Вон как она крутит жернова на мельнице — будто легкие камушки!
— Да будет твоя жизнь так же долга, как обильна вода на земле! — поблагодарила ее Дзыцца.
Она выплеснула остатки и протянула кружку Цаманкуыд.
— Кому еще? — крикнула Цаманкуыд, черпая воду.
Когда все напились, Цаманкуыд отдала мне кружку и пошла вслед за колхозниками на кукурузное поле.
Вернувшись к Жамират, я увидел, что котел уже кипит. Я распряг Дудтула, стреножил его и пустил пастись.
Жамират попробовала похлебку.
— Скоро будет готова.
Мне надо было нарезать хлеба колхозникам к обеду — каждому полкило. Я поднял оглобли арбы, положил на них зеленых веток, получился шалаш. Тут мне было прохладно и удобно резать хлеб. Я скоро приноровился к весам, и вот уже горка аккуратных кусков хлеба ждала колхозников. Что-то долго не идут, обед уже готов. Похлебка-то не остынет, а вот хлеб может зачерстветь.
А! Вон Таймураж идет. Этот любит порядок. Работать так работать, как следует. А пришло время обедать — чего ж медлить?
Таймураж положил мотыгу и пошел к роднику умыться.
— Кажется, повара устали ждать! — крикнул он, вытирая лицо.
— Говорят, гость всегда готов, а хозяин — нет! — ответила Жамират. — Но сегодня у нас с Казбеком все наоборот: гостей еще нет, а хозяева уже готовы их встретить!
Я, конечно, мало чем помог ей, однако мне было приятно, что она и меня упомянула.
— Обед — это та же работа, — сказал Таймураж, — а любую работу надо вовремя выполнять, тогда от нее больше пользы.
Жамират стояла с дымящейся тарелкой супа.
— Куда сядешь, Таймураж?
Тарелка жгла ей руки, она быстро поставила ее на край стола. Таймураж, не говоря ни слова, сел, куда поставили похлебку. Я принес ему ложку и хлеб.
Колхозники подходили один за другим. Стало шумно. Громче всех звонкий голос Цаманкуыд. А Дзыцца устало молчала. Да она и всегда-то немногословна: человек спокойный, скромный. При ней стесняются озорно шутить. Даже Цаманкуыд, которая и стариков не боится, при Дзыцца разговаривает осторожно, без лишних слов.
Дзыцца внимательно следит за мной. По ее лицу видно, что она и радуется за меня, и гордится мной. Да и как не гордиться? Сыну всего двенадцать лет, а он уже помощник. Сегодня принесет первый трудодень в дом!
— Эй, парень, неси-ка хлеба!
Это Гадацци зовет меня. Кричит так, будто я в чем-то провинился перед ним. А я продолжаю свое дело. Подождешь! Сначала старшим отнесу.
Дзыцца с укоризной посмотрела на меня. Но я все-таки еще немного повозился и потом уже подал хлеб Гадацци.
— Почему самый черствый принес? — заворчал он.
А я думал, ему понравится, сам-то я люблю горбушку. Вернулся, подал ему другой кусок.
Таймураж пообедал раньше всех.
— Спасибо, Жамират! — сказал он и пошел к роднику.
Я взял его тарелку и положил у котла.
— Видишь, Казбек, — тихонько сказала мне Жамират, — как он свою тарелку очистил? Будто там и не было ничего. И работает так же чисто. Ведь как косит! А как скирды складывает — мастер!
Дзыцца съела суп, а хлеб почти не тронула.
Тут я задумался. Значит, и раньше, когда была война и хлеба не хватало, она вот так же откладывала свой хлеб: сама не ела, а приносила нам. И сейчас отложила, чтобы отнести домой. Нам всегда казалось, что хлеб, который приносит Дзыцца, очень вкусный. Дзыцца всегда самый большой кусок отдавала мне. Сестры молчали: они понимали, что ведь и я у них — самый большой. Но между собой постоянно спорили. Дунетхан старше — значит, ей должен достаться кусок побольше. Однако Бади это не нравится. Тогда Дзыцца, чтобы маленькая не обижалась, протягивала ей оба куска.
— Ну, который хочешь?
Глаза Бади начинали бегать.
— Мне все равно.
И брала тот кусок, что побольше.
Тогда Дунетхан начинала кривить губы. Но Дзыцца ласково обнимала ее, что-то шептала ей на ухо, и обида проходила. Бади у нас самая маленькая, ей надо прощать. Она и Баппу не знает. Бади родилась спустя полгода после того, как отец ушел на войну. А писал он с войны всего три месяца…
Жамират сунула мне свою долю хлеба:
— Отнеси девочкам.
Я хотел возразить, но она и слушать не стала.
Домой я вернулся раньше Дзыцца. Дунетхан и Бади сиротливо сидели под большим тутовником. Мне стало их жалко. Кто их защитит, кроме меня? Кто за них заступится, если их станут обижать? Не будь меня, мальчишки уж давно бы все деревья в нашем саду обломали, все стекла в доме разбили бы. И наверно, обижали бы моих сестер, ведь они маленькие и они же девчонки. Кто их побоится? Хорошо, что у них есть старший брат, пусть кто попробует их обидеть! Или пусть кто попробует в наш сад залезть!..
Сестренки, как только увидели, что я еду, выбежали навстречу. Дудтул будто понимал — остановился и не тронулся с места, пока Дунетхан и Бади не уселись рядом со мной.
Я остановил лошадь у нашего дома, спрыгнул с арбы и широко распахнул ворота. В кои-то веки и в наш двор вкатилась арба! Давно этого не случалось. Дзыцца говорит, что, когда был отец, ворота в наш двор по нескольку раз в день распахивались. А теперь вот вместо отца я их открыл.
Я осторожно провел коня к сараю, помог слезть сестрам. Потом распряг Дудтула, дал ему свежей травы, а сбрую отнес в сарай.
— Вот вам хлеба! — Я протянул сестренкам кусок, который мне дала Жамират.
Девочки обрадовались и побежали в дом делить хлеб.
Вечером, когда я отводил Дудтула в конюшню, соседские мальчишки с завистью смотрели на меня. И все удивлялись — почему я не сел на коня верхом? Но дорога с поля была не ближняя: шесть километром туда да шесть километром оттуда. Дудтул устал. И вот я иду как взрослый и веду за собой Дудтула.
Когда я вернулся, Дзыцца была уже дома. Сегодня мне не понадобилось и за коровой идти — Шауи сама пришла. Удивительно: целый день она пасется, и все ей мало, еще и вечером у самого села охотится за травой! Особенно любит ту, что растет на берегу Куыройыдона. Шауи так жадно ест, будто за целый день у нее во рту и травинки не было. Если за ней не сходить, то всю ночь напролет будет пастись.
— Слава Богу, Шауи о доме вспомнила! — сказал я.
— Как же, жди! — возразила Бади. — Это Дзыцца загнала ее.
И как наша Дзыцца все успевает? Она думала, что я вернусь поздно, и сама сходила за коровой. Ничего, Шауи, посмотрим, как ты будешь забывать о доме… Если бы в твоих яслях было что пожевать, как миленькая домой бежала бы!
Я взял большую охапку травы, которую привез с собой, и потащил в хлев.
— Шауи! Шауи, иди сюда!
Корова увидела траву, замычала и заспешила в хлев. Теперь я каждый вечер буду привозить ей травы. Если бы давали ей побольше корма, молока у нас было бы вволю. Да и сейчас Дзыцца чуть не ведро надаивает. Она каждый вечер дает мне полную кружку молока. А девчонки не пьют, пока она их не заставит: не любят парное молоко.
Дзыцца уже сделала вечерние дела, и мы все собрались в летней кухне. В печке весело потрескивал огонь. Но лампу еще не зажигали. Керосин у нас кончился, пришлось попросить у соседей. Бимболат нам все время помогает; не знаю, сможем ли мы когда-нибудь отплатить ему тем же. Что бы нам ни понадобилось — мы к Бимболату. И никогда он не отказывает.
Во время войны мы потеряли все, что у нас было. Людям каждый день грозила смерть. И все же нашлись такие, что пользовались случаем стянуть что-нибудь. Мы вернулись из Ставд-Дурта и застали пустой дом. Наши кровати пропали, нашу швейную машину с трудом отобрали у Хадзымуссы. От патефона и следа не осталось. Даже тарелки и ложки будто сквозь землю провалились…
Не знаю, зачем мы в Ставд-Дурта шли почти всем селом. Фашистов там было не меньше, чем в нашем селе, а мне показалось, что даже и больше. Говорили, что жестокие бои будут в Фашкаууате — а это почти рядом с нашим селом, — и люди всполошились. Кое-кто успел уйти в горы. Но мы не решились на такой далекий путь — туда надо было добираться пешком два-три дня. А с детьми еще дольше. Да к тому же и вещи надо было тащить: не уйдешь же так, безо всего.
Так вот мы ушли в Ставд-Дурта, а когда вернулись, дом наш был пустой совсем. А в доме многое нужно. Сырые ольховые или ивовые чурбаки нашим топором не разрубишь. Куда идти? Опять к Бимболату, у него хороший колун. Не говоря уж о том, что у него и пила есть, и лом, и веревка…
Когда я вчера пришел за керосином, Бимболат встретил меня приветливо:
— Тебя не узнать, Казбек. С каждым днем ты все тянешься да тянешься вверх!
— А отец его низенький был, что ли? — сказана Хадижат, жена Бимболата. — Пусть в нашем роду мужчины вырастают такие, как Бола![3]
Хадижат взяла из моих рук банку для керосина и вышла.
— Этого вам хватит на несколько дней, — сказала она, возвратившись, — а там опять Бог даст.
И вот мы сидим у печки и смотрим, как горит огонь. Пора и лампу зажечь, но никому и в голову не приходит. Лишь когда стало совсем темно, Дзыцца окликнула меня:
— Габул, зажги-ка лампу.
Темнота отступила. Бади, бедная, прикорнула на стуле и спит. И ужина не дождалась. Она у нас любит поспать.
А Дзыцца принялась делать пироги. Из той муки, что мельник Инарыко дал за рыбу. Дзыцца муку приберегает для особых случаев. Только один раз пекла из нее — гости были. А сегодня тоже особенный день — первый трудовой день сына. Вот она и затеяла уалибахи.
Между тем и Дунетхан задремала. Да и у меня глаза начали слипаться. Дзыцца смотрит на нас и торопится:
— Сейчас, сейчас, ненаглядные мои! Только еще один пирог — и готово!
Дунетхан вздрогнула, проснулась, но сделала вид, что вовсе и не спала.
— Иди сполосни лицо холодной водой, — сказал я, — сон-то и убежит!
— А я и не сплю, — буркнула Дунетхан.
— Давай-давай, ничего тут нет зазорного!
— Дзыцца, скажи ему что-нибудь!
— Оставь, не дразни ее, — сказала Дзыцца, — лучше постели Бади да отнеси ее.
И как это я сам не догадался? Не спать же ей до утра на стуле! Ведь сама она не проснется, хоть кричи во весь голос.
Я осторожно взял Бади на руки и отнес на кровать. На пороге споткнулся, чуть не полетел, но все же дотащил Бади, кое-как раздел ее и уложил спать.
Когда я вернулся в кухню, три уалибаха уже были на столе. Ждали только меня. Дзыцца положила нам по большому куску пирога.
Ох, какие это были вкусные уалибахи! Начинка тягучая, из свежего сыра. Один запах чего стоит! Я мамин уалибах всегда отличу: она мастерица и варить и печь. Это не только я так думаю. Когда у соседей свадьба или семейный праздник, ее обязательно приглашают готовить. Даже с других улиц приходят за ней. Ну, а пиво, которое она варит, славится на все село. Теперь-то пиво не из чего варить, чурека кукурузного и то не всегда хватает. Хорошо, что хоть Шауи отелилась, теперь у нас молоко есть, а то что бы мы делали?
Дзыцца научилась печь уалибахи из кукурузной муки и жмыха, а в них только начинку можно съесть, само тесто уж очень невкусное.
Но сегодня-то у нас настоящие уалибахи! Вон как Дунетхан свой пирог уплетает!
— Смотри, как бы тебя за волка не приняли, — пошутил я, — уж очень жадно ешь!
— На себя лучше посмотри! — ответила Дунетхан.
— Да я и совсем не ел.
— А куда же делось то, что на тарелке было?
— А что там было?
— Дзыцца, погляди на него! Я только взялась за свой кусок, а он уже все съел да еще надо мной смеется.
— Он шутит, не слушай ты его, — улыбнулась Дзыцца, — он, наверно, не наелся, поэтому и говорит так.
И положила мне еще кусок пирога:
— Ешь, рабочему человеку много надо есть.
Я отодвинул тарелку и встал:
— Я наелся, больше не хочу.
Я действительно уже не хотел есть. Дзыцца это удивило: обычно я ем больше всех.
— И я наелась. — Дунетхан глубоко вздохнула и встала.
— Теперь вымой ноги, радость моя, — сказала ей Дзыцца, — и давай спать.
Ох, и я опять забыл про ноги! Хотел вымыть раньше, и вот на тебе!
— Они у меня не грязные, — скривилась Дунетхан.
— Иди, иди, цыпленок мой. — Дзыцца, не слушая ее, налила воды в таз.
Что оставалось делать Дунетхан? Сняла чувяки и нехотя сунула ноги в воду.
— Вот так, — сказала Дзыцца, вытирая ноги Дунетхан, — видишь, как хорошо, когда все чисто.
— Отнеси меня в постель, — Дунетхан потянулась к ней, — а то опять ноги запачкаю.
Дзыцца взяла ее на руки и пошла в дом, а мне сказала:
— Габул, прикрой угли золой, а то завтра нам опять придется просить огня у соседей.
А я этого не люблю. С утра сиди и гляди, у кого из трубы дым повалит. Да и вообще просить трудно. Легче давать, чем просить.
Когда дрова догорели, я собрал угли в кучу и прикрыл их золой.
— Принеси мне чистые дзабырта[4], — вымыв ноги, попросила Дзыцца, — они в крайней комнате.
Лампу мы взяли с собой в дом. Дунетхан и Бади свет не мешал. Да если еще пятнадцать таких ламп зажечь, они и тогда не проснутся. Особенно Бади. Стоит ей заснуть, так даже если небо с землей смешается, она не услышит.
А мне почему-то не спится. Пока сидел, глаза слипались, а как лег, и куда сон делся.
Дзыцца тоже легла.
— О Бог, смилуйся над нами, — слышу я ее шепот, — побереги нас…
Это ее обычная вечерняя молитва.
У меня какое-то праздничное настроение. Почему? Может быть, потому, что у меня теперь Дудтул… Я ведь давно мечтал о такой работе. Как я завидовал Хадзыбатыру! А теперь мне завидуют…
Незаметно задремал. А среди ночи вдруг вздрогнул и проснулся. Свет опять горит. Дзыцца сидит в постели и шьет.
— Тебе что-то приснилось? — спросила она.
— Повозка с моста полетела… Дзыцца, вставать пора?
— Спи. До рассвета еще далеко.
— Тогда почему ты не спишь?
— Не могу заснуть. Вот и решила девочкам кое-что сшить, — совсем обносились.
Дзыцца часто так вот проводит ночи. Тихо, чтобы не разбудить нас, зажжет лампу и до утра все домашние дела переделает. Времени не хватает, днем-то она в поле. Я снова уснул.
Мальчишки уже давно объелись тутовыми ягодами, а я еще ни разу не поел их в свое удовольствие. Уезжаю в поле с рассветом, возвращаюсь — уже темно. Где ж тут по деревьям лазать.
Но дело не только в том, что темно, — устаю очень. Так устаю, что уже ничего и не хочется. Дунетхан и Бади наберут нам с Дзыцца тарелку ягод, но что это! Если сам на дерево не влезешь да не нарвешь…
Но вскоре я все наверстал. Дудтул повредил ногу, и Гадацци не разрешал его запрягать. Жамират отвозила продукты на повозке другой бригады.
— Отдохни пока, — сказал мне Жамират.
И я отдыхал.
На наш белый тутовник не многие рискуют залезть. Высокий очень ствол: пока доберешься до веток, семь потов сойдет. Но я привык и за одну минуту добираюсь до верхушки.
Ягоды поспевают и падают на землю. Чуть подует ветер — глядишь, уже вся земля под деревом усыпана. Сегодня надо обязательно стрясти ягоды. Я крикнул девочкам:
— Принесите из маленькой комнаты покрывало!
Сижу на тутовнике, жду.
— Зачем по земле волочишь, Дунетхан! Возьми в руки, оно же запылится!
Бади подхватила конец покрывала, приподняла.
— Ближе подойдите!
Я начал трясти ветки. Ух, сколько ягод! И вниз на покрывало сыплются, и на меня падают — на голову, на спину…
Вижу — Дунетхан и Бади еле держат покрывало: наверно, руки устали.
— Положите его на землю.
Вишь, как обрадовались, сразу растянули покрывало на траве. Я снова тряхнул дерево. И снова ягоды посыпались дождем. Дунетхан и Бади собрали их в кучу на покрывале.
— Хватит! — кричит Дунетхан. — На неделю хватит!
Да и правда много. Я, очень довольный, быстро слез с дерева. Высыпал ягоды в ведро — чуть-чуть доверху не хватило.
Вдруг мне пришла в голову славная мысль.
— Давайте отнесем ягод Годзегка! Один раз, когда я шел с мельницы и был дождь, она мне свою душегрейку вынесла.
Дунетхан только скажи, что надо куда-нибудь сходить, — в одну секунду соберется.
— Ой, бедная, — сразу начала Дунетхан, — у них же нет ни одного тутовника… И даже если бы был, кто бы ей нарвал? Она же одна живет!
Дунетхан живо принесла корыто, отсыпала в него ягод.
— Это мы оставим Дзыцца.
Бади стояла, надувшись. Я сказал:
— Пойдем, Бади, в дом. Пусть Дунетхан отнесет ягоды.
— Я тоже пойду с ней!
А, так вот почему она надулась — боялась, что я не отпущу ее с Дунетхан.
— Ну, идите, — сказал я, — только недолго. Дзыцца будет браниться, если узнает, что я так далеко вас отпустил одних.
Я еще и фразу не закончил, а они уже за воротами.
Мне дома одному стало как-то не по себе — привык к своей работе в поле. Чтобы чем-то заняться, решил к приходу Дзыцца протереть шкаф, вымыть полы и окна, а заодно выгрести золу из печки.
Я посмотрел на нашу деревянную кровать. Сколько же ей лет? Село у нас недавно отстроено, здесь живут выходцы из Уалладжырского ущелья. Дзыцца говорит, что кровать они оттуда с собой привезли. Но даже и дед мой не помнил, кто эту кровать сделал…
А шкаф сделал Хоран. Он самый лучший плотник в нашем селе. Вот только стекло на дверце разбилось, а вставить некому. Да и стекло найти трудно. Дзыцца заклеила дверцу газетой. Наизусть помню, что там написано: «Доярка Хасиева Разиат от каждой фуражной коровы надоила по три тысячи литров молока…»
Печка наша… Сколько места она занимает! Ее несколько лет назад Цымыржа сложил. Ту печку, что раньше была, фашисты разрушили. Сколько раз ходила Дзыцца к Цымыржа! Он один печник на все село, трудно его дозваться. А уж дерет с людей — втридорога! Но куда денешься? Все равно без печки не обойдешься. И люди идут к нему.
Дошла очередь и до нас — пришел. Когда он сложил фундамент, то всех нас выгнал во двор, чтобы мы, не дай Бог, не узнали его секретов. Боялся бы взрослых, но нас-то, детей, чего было бояться? Или он думал, что я на второй же день начну соседям печки складывать? Я бы на его месте не был таким недобрым. И по три пуда кукурузы не брал бы за каждую печку. Не так уж много у людей хлеба, особенно у тех, кто еще ждет своих кормильцев с войны.
Но правду сказать, печка у нас получилась хорошая. Совсем не дымит. И греет хорошо. Протопишь один раз как следует, и на целые сутки хватает. Зимой я часто сидел на печке, грелся.
Все это вспомнилось, когда я маленьким веничком сметал с печки пыль. Под духовкой у нас сделана ниша, Дзыцца складывает туда все ненужное. И в нишу обязательно полезу, убирать так убирать.
Чего там только не было! Шерсть, ухват, банки… Сунул руку еще дальше — что-то гладкое. Литровая банка. Вся в паутине. Вытер тряпкой, и… странно: там вишни! Закрыто бумагой, перевязано черной ниткой. Сверху вишни уже заплесневели. Я глядел и удивлялся: что бы это значило? Но так ничего и не придумал. Положил банку в нишу и продолжал уборку.
Теперь надо принести воды, вымыть тарелки и чашки. Никого из ребят у родника я не встретил. И хорошо, а то задержался бы и дела бы мои остановились. А сказать ребятам, что мне некогда, что я занят уборкой, я не могу: узнают, что я женскими делами занимаюсь, задразнят.
Женские дела… Кто их должен делать? Сестры, Дзыцца… И вдруг мне подумалось, что их могла бы делать в нашем доме и Земфира, Зифа…
Зифа! Она самая красивая девочка в нашей школе. Ни у кого нет таких длинных кос, и всегда она такая чистенькая, опрятная и такая скромная, лишнего слова не скажет. Правда, она меня совсем не замечает, хотя я сразу нахожу ее среди всех других. И хоть бы один раз она пришла в школу одна — всегда с соседской девочкой. А впрочем, что говорить? Если бы она даже и пошла одна, я бы все равно не посмел заговорить с ней: она не любит общаться с мальчиками. Да и среди девочек у нее мало подруг.
Я никогда ни с кем не разговаривал о ней. Но Царадзон почему-то догадался о моей тайне. Как-то мы с ним шли из школы, и я спросил:
«Ты знаешь, кто мне больше всех из девочек нравится?»
«Знаю», — вдруг говорит он.
«Кто?»
«Зифа».
Мне сразу бросился огонь в лицо. Я ударил Царадзона по плечу и крикнул:
«Неправда!»
Так мне было неловко и как-то стыдно, что я больше никогда не затевал такого разговора. А при встрече с Зифой еще больше краснел и волновался.
Но что это я раздумываю, когда надо поскорее делать дело!
Я принес воды, закрыл дверь на крючок, чтобы никто не застал врасплох. Пусть кто угодно стучится — не открою. Все вымыл: чашки, ложки. Шкаф протер и снаружи и внутри. Он и так не грязный был, а сейчас прямо сверкает.
Труднее всего мыть полы. Они неровные, и между досками в щели набивается сор: Сначала надо подмести, а то размажу пыль, которую сметал отовсюду. Подмел один раз — плохо. Пришлось второй раз взяться за веник. Теперь как-нибудь вымыть бы поскорей…
Ну вот, кажется, все. Правда, кое-где остались лужи, особенно около печки. Угли иногда выпадают, прожигают ямочки. Вот в этих ямочках и осталась вода. Я еще раз вытер пол и остановился у порога. Входить больше не буду, а то наслежу. Пускай пол высыхает.
Я вышел во двор, вылил грязную воду, а дверь запер на замок, чтобы и девочки не входили. И ключ сунул в карман.
Теперь пойду к роднику: надо умыться, привести себя в порядок. Я очень устал, но на душе было легко. Поваляюсь немного на траве, погляжу на синее небо… Вот удивится Дзыцца, когда придет с работы. Сначала подумает, что это Дунетхан сделала. Но — нет! Я тоже не меньше, чем девчонки, люблю чистоту. А сколько радости принесет это Дзыцца!
Когда я вернулся с родника, Бади и Дунетхан уже были дома.
— Что так скоро? Или не застали Годзегка?
— А кто бы нам тогда вот это дал?
Дунетхан поставила около меня ведро с вишнями. Спелые, лучше, чем наши.
— Зачем взяли?
— Она заставила нас взобраться на вишню! Правда, Бади?
— Ну, конечно. Дунетхан отказывалась, а она все равно принесла лестницу. Сама хотела нам нарвать…
— Ладно, верю. Только скажите мне вот что: кто под печку вишни спрятал?
Дунетхан удивленно посмотрела на меня:
— Какие вишни?
— В банке!
— Не надо их трогать! Я спрятала их для Баппу!
Я вбежал в комнату и вынес банку.
— На, посмотри на них!
Дунетхан растерялась. Бедная, как она ждет Баппу! И к Дзыцца часто пристает — когда он приедет? А Дзыцца каждый раз в ответ что-нибудь придумывает.
— Я свежих нарву и спрячу.
— И опять они сгниют.
— Нет. Дзыцца сказала, что он приедет, когда вишни почернеют.
Ну, что еще скажешь? Дзыцца и мне так же говорит. Но что-то не сбываются ее слова. Однажды мы с ней пасли скот за селом. Я опять заговорил о Баппу. Я его даже и не помню как следует, и мне так хочется его увидеть! Дзыцца говорит, что я похож на него, что глаза у него были голубые-голубые, а взгляд такой суровый, что человеку становилось не по себе. Однако сердце у него было очень доброе. Он любил людей, друзей у него было много. Шутник он был, до сих пор вспоминают о его проделках.
Как-то Баппу вернулся из леса, дрова привез. Около дома, в тени, сидели его отец Чермен и сосед Хашмел. Старики вспоминали свою былую удаль. Они настолько увлеклись разговором, что даже не слышали, как подъехал Баппу.
— Повез я картошку в Моздок. — рассказывал Хашмел, — выменял ее на пшеницу. Домой пришлось возвращаться уже поздней ночью. Была очень темная эта ночь. Ничего не видно. Переправился через Терек на пароме. Проехал километра два, смотрю — лошади еле тащат повозку. Дергаю вожжи — не помогает. Стали — и ни с места. А потом вдруг начали рваться куда-то в сторону…
Хашмел рассказывал так увлеченно и так живо жестикулировал, что Баппу засмотрелся на него.
— И как ты думаешь, Чермен, чего они испугались?
Чермен не знал, что и думать.
— Волков! — выкрикнул Хашмел, да так, будто эти волки только что спустились с Уалмардтыбыла и направляются к ним. — Целых четыре! Глаза, как красные огни, горят. Идут прямо на нас. Потому и лошади остановились. Я не долго думая схватил двустволку…
В это время Баппу взял с повозки свое ружье и выстрелил в воздух.
Старики сразу растянулись на земле. И лежат. Первым зашевелился Хашмел. Сел, ощупал себя, опомнился… А Чермен все еще лежит. Хашмел оглядел его с ног до головы и шепнул на ухо:
— Крови не видно, Чермен…
Тут и Чермен очнулся. А Баппу из-за угла поглядывает на них да тихонько посмеивается.
Дзыцца мне часто рассказывала такие истории. Очень веселый был наш Баппу. Мужчины говорили, что Баппу нигде не пропадет. Однако многие уже вернулись с войны, а его до сих пор нет. Дзыцца у тех, кто вернулся, спрашивала о Баппу, но никто его не встречал. Уже четыре года прошло, как кончилась война, а мы все еще ждем, не теряем надежды…
Да, я же хотел рассказать, как мы скот пасли.
Овцы спокойно щипали травку. Я, опершись на палку, глядел за ними. Смотрю, из-за бугра показался военный. Сердце так и подпрыгнуло: а вдруг Баппу?! Я бросился ему навстречу, мне даже показалось, что я узнаю его. И Дзыцца подошла поближе. А военный, тяжело ступая, прошел мимо нас. Поздоровался по-русски. Наверно, из Джермецыкка — там русские живут. С тех пор как увижу военного, сразу отца вспомню. Дунетхан тоже ждет его, потому и вишни для него спрятала. Дунетхан умеет делать тайники. И не так-то просто их найдешь. Перед Новым годом Дзыцца обычно печет пирожки. Мы с Бади тут же их съедаем. А Дунетхан то там спрячет пирожок, то здесь… В конце концов я все-таки их нахожу, и тогда дело кончается слезами. И сейчас для вишен нашла хорошее место, думала, что никто не разыщет ее тайник. Да никто бы и не разыскал, если бы я не затеял уборку.
Я вынес банку с вишнями и снова закрыл дверь на замок.
— Зачем запираешь?
— Чтобы вы не пачкали. Я сегодня целый день убирал.
Скрипнула калитка. Дзыцца идет. Девочки, обгоняя друг друга, побежали ей навстречу, повисли на ней.
— Подождите, — улыбается Дзыцца, — дайте мне пройти!
Бади схватила ее сумку и волочит по земле. Дзыцца присела на ступеньки. Бади сразу полезла к ней на колени.
— Ну вот, — вздохнула Дзыцца. — скоро невестой станешь, а все на руки!
Но Бади, не отвечая, устроилась поудобнее. Дзыцца одной рукой прижала ее к себе, другой — обняла Дунетхан. Я сел рядом с Дзыцца и с нетерпеньем жду, когда же она войдет в дом. Но Дзыцца вечером любит посидеть здесь. Усталость понемногу проходит, и тогда она берется за домашние дела.
Но вот Дзыцца и отдохнула.
— А почему дверь на замке? — удивилась она.
А я уже тут, с ключом.
— Сейчас открою…
Как же довольна была Дзыцца, когда увидела, как я все убрал в доме! Дунетхан и Бади тоже хвалили меня. Всем это было приятно.
Ничего, Дзыцца. Я еще много раз порадую тебя. Все простишь мне. Даже то, что я курил однажды. Она тогда очень рассердилась. Будто, кроме меня, никто никогда не курил. Агубе и сейчас курит, и Хадзыбатыр, и Хаматкан… Зачем так волноваться из-за этого? Боится, что плохим человеком вырасту. А чего бояться? Я больше никогда не обижу тебя, Дзыцца. И курить не буду. Видишь, как я хорошо все убрал. А ведь мальчишки никогда этими делами не занимаются. Как же! Чтобы Хадзыбатыр когда-нибудь вымыл тарелки! Или Хаматкан!..
Сквозь сон слышу какой-то шум. Так сладко мне спалось. Я не в силах открыть глаза, хочу снова окунуться в мягкие волны сна. Но нет, под самыми окнами раздаются мальчишечьи голоса. Интересно, чего они не поделили?
Встал, выглянул в окно. Резкий солнечный свет ударил мне в глаза, так что я на мгновенье зажмурился.
Дзыцца, наверно, давно ушла на работу. И сестричек не видно, тоже куда-то убежали. Каждое утро меня приходится будить: утренний сон особенно сладок. Но хочешь не хочешь, а вставать приходится.
Кое-как прибрал постель, взял мыло, перекинул полотенце через плечо и направился к речке. Вода была как лед, но я все-таки вымылся по пояс.
Вернулся домой. Чувство такое, будто я что-то забыл, не могу вспомнить. Да! Я же хотел пойти на Кобошово озеро. Однажды я после работы проезжал мимо и своими глазами видел, сколько там рыбы. Если бы не Жамират, то я тогда остановил бы Дудтула и начал бы ловить рыбу. Надо непременно пойти сегодня. Жаль, что ни Хаматкана не встретил, ни Агубе. Но ничего, обойдусь и без них. Одному даже интереснее. Вот-то удивлю их, как принесу рыбу. Тогда поверят, что я могу ловить не хуже лучшего в селе рыбака Бешагура.
Быстро добрался до заросшего кустарником оврага, — кустарник тянется по обочинам полузабытой дороги. Тут меня стал одолевать страх. Заросшая дорога вот-вот исчезнет. За густым орешником ничего не видно, кроме небесной сини. Треснет сучок под ногой, а я уже вздрагиваю. Несколько раз споткнулся, запутавшись в повилике. Больше всего я боялся змей. Мне так и казалось, что под каждым кустом, свернувшись, притаилась гадюка…
Выбравшись из орешника, я вздохнул с облегчением. Сердце готово было выскочить из груди. Но оглянулся на заросли орешника и удивился: чего же это я так испугался средь бела дня!..
Я вытер пот со лба. Достал складной ножичек, вырезал палку и, насвистывая, пошел дальше.
Вот и Кобошово озеро. Рыба скользила у самой поверхности воды. Но стоило мне подойти к берегу, как она тут же исчезала в глубине. Нет ни одной…
Я спрятался в бурьяне. Вижу — один за другим выплывают сазаны. Подпрыгивают над водой и снова уходят под воду, словно дразнят меня. И потом долго еще расходятся круги на зеркальной глади озера.
Но как я буду ловить рыбу? Ни сети, ни удочки. Что же это я раньше не подумал? А теперь хоть локти кусай. И все-таки я с пустыми руками отсюда не уйду!
Я подвернул штаны, снял рубашку, перевязал рукава и ворот — вот у меня уже и бредень. Вошел в озеро, шагнул несколько раз, и вода залила меня до пояса. Дно оказалось илистым, ноги у меня завязли. Начал барахтаться, да и плюхнулся в воду! Еле выбрался обратно на берег.
Вода замутилась. Я был весь в грязи и в тине. Надо бы одеться во что похуже, а я надел свой школьный костюм. Теперь же этот костюм превратился в тряпку.
Я сполоснул в озере штаны и рубашку, расстелил их сушиться на солнце. А сам в одних трусах уселся в тени и стал раздумывать. Если бы меня сейчас увидела Дзыцца, уж и попало бы мне! И за одежду, и за то, что, не спросившись, ушел из дому, и за то, что в илистую воду полез…
Потом встал, подошел к своей одежде. Грязные пятна, там, где подсохло, стали еще отчетливей. Прополоснул второй раз и снова расстелил сушиться.
Вокруг росло множество ромашек. Я сорвал одну и решил погадать — будет ли Дзыцца меня бранить или нет?
— Побранит — не побранит… — начал я, отрывая лепесток за лепестком.
Чем меньше лепестков оставалось, тем тревожней становилось на душе, тем слабее голос.
— Побранит — не побранит… Побранит — не побранит…
С ромашки упал последний лепесток.
— Побранит…
Я и без гаданья знал, что мне достанется. И не только от Дзыцца — Бади и та будет на меня коситься. А может, еще раз погадать?
Я сорвал несколько ромашек и лег в тени. Снова сыплются лепестки.
— Побранит — не побранит…
Выходило и «побранит» и «не побранит». Устав от этого бесполезного занятия, я отшвырнул ромашки и глубоко вздохнул:
— Поди разберись тут, чему верить…
Мне надоело смотреть на свою мокрую одежду. Я повернулся на другой бок, подложил кулак под голову и стал рассматривать травинки. Вон по одной ползает муравей — вверх-вниз, вверх-вниз… Будто боится потерять свой след. Вверх-вниз, вверх… Смотрел, смотрел да и заснул.
Вдруг меня словно подбросило, какой-то выстрел разбудил меня — видно, где-нибудь охотник выстрелил в зайца, здесь же Кобошов лес рядом. Вскочил, гляжу вокруг — где я? Почему я в одних трусах? Озеро… грязные штаны… грязная рубашка… Тут я вспомнил все. Настроение мое испортилось.
Вещи мои просохли, я быстро оделся и пустился в обратный путь. Солнце было уже в зените, когда я примчался домой. Вернее, не домой, а к нашему роднику. Я сел около родника, чтобы отдышаться. Вижу, по тропинке идут Агубе и Хаматкан. Несут охапки кервеля[5] и с аппетитом жуют зеленые стебельки. Как будто на лугу не наелись!
— Привет водовозам и соням! — издали крикнул Хаматкан.
— А почему бы и не дрыхнуть ему, привык на всем готовом, — добавил Агубе. — За два дня загнал Дудтула, а сам сидит себе спокойно. Подумаешь, сторонится, никто ему не нужен…
Подошли и стали около меня. Агубе кинул к моим ногам несколько стебельков кервеля.
— Кушайте, пожалуйста, ваше превосходительство! — и опустился на траву рядом со мной.
— Ты что, решил больше не водиться с нами? — спросил Хаматкан.
— А вы очень по мне соскучились?
— Даже и купаться не пойдешь?
— Я только что искупался.
— Это не в счет. То ли дело переплыть Уршдон!
— Тоже мне пловцы нашлись…
— Что-о-о?
— Как маленький барахтаешься в воде и считаешь, что плаваешь.
— Пойдем попробуем!
— Попозже, — сказал я и поднял брошенные Агубе стебельки.
— Пошли сейчас! — загорелся и Агубе.
— Вода сейчас холодная. Не прогрелась. Да я еще и не завтракал. Хотите, пойдем сразу после полудня?
Согласились. Агубе меня удивил. Нам-то с Хаматканом отпрашиваться дома не нужно, Дзыцца вернется с работы только вечером. А Хаматкану и отпрашиваться не у кого. Отец погиб на фронте, мать вышла замуж. Она взяла младшего сына и ушла к новому мужу. Хаматкан остался у дяди, не захотел жить с отчимом. А здесь хоть и до самой ночи не вернется домой, никто о нем не вспомнит…
Другое дело Агубе. Он один у матери с отцом и не может шагу ступить без разрешения. Наверно, никого дома нет, так он и расхрабрился сегодня!
К обеду от жары стало нечем дышать. Соседские старушки вышли на улицу — кто с шитьем, кто с веретеном, кто с чесалкой — и уселись в холодке под акацией. Эта акация — самое высокое и самое ветвистое дерево не только на нашей улице, но и во всем селе. Мы с Агубе вдвоем еле-еле обхватываем ее ствол. А когда идешь домой из соседнего селенья, то первое, что видишь — это наша акация. А где акация, там и наша улица.
В такую жару даже овцы и телята прячутся под деревом. И не выгонишь… Мальчишки же пропадают на Уршдоне…
Духота начала проникать в комнату. Я вышел на улицу. Агубе живет рядом с нами. Что-то его не видно. Позвать боюсь: если старшие дома, то могут не отпустить его.
Откуда-то появился Хаматкан. Подошел тихо, как кошка, и шепчет мне на ухо:
— Где Агубе?
— Не знаю… Да вон он идет!
Агубе вышел из дома, а за ним бабушка. Сейчас начнутся поучения.
— Далеко не ходите, — наказывает Гуашша. — Казбек, ты умница, присмотри за ним. С рекой не шутят…
— Не бойся, Гуашша. Уршдон сильно обмелел.
— Что вы! — Старушка подошла ближе. — Там утонуть можно.
— Хорошо, хорошо! Поняли! — раздраженно сказал Агубе. — Иди домой. А то пока тут с тобой торгуемся, стемнеет. Пошли, если идете!
Агубе злится на бабушку. За грудного ребенка его считает. Хотя бы при людях не наставляла его!
Иногда мне становится жалко Агубе. Шагу не дают ему ступить. Гуашша так и кажется, что внука всюду подстерегает беда.
Дошли до околицы. Ноги в дорожной пыли тонут по щиколотки. Агубе держит чувяки в руке. При Гуашша он не посмел разуться, потому что босиком его не пускают.
Вышли за село. Галечник обжигает ноги. Агубе очень страдает с непривычки; не будь нас, он, конечно, снова обулся бы. Иногда у него подвертывается нога, но терпит, молчит.
— Я знаю одно хорошее место! — сказал Хаматкан.
— Где? — спросил я.
— Далеко отсюда. Омут.
— Вот бы искупаться в омуте! Чтобы заплыть и нырнуть!
— В таком случае пошли.
Хаматкан быстро зашагал вперед. Мы за ним следом. С прибрежного галечника поднялись наверх, пошли по траве. Здесь намного легче идти. Трава густая, высокая, сюда редко добирается скотина. Все чаще попадались по пути заросли ольхи.
Наконец Хаматкан остановился.
— Прибыли! — объявил он и начал раздеваться.
Лучшего места для купанья и не сыщешь. Волны почти незаметны, чувствуется глубина. Хаматкан забрался на разлапистую ольху, склонившуюся над омутом, и, сложив ладони, с гиком бросился вниз головой.
— Фу-у-у!.. Красота!
Он выплыл у того берега, встряхивая мокрым ежиком коротко остриженных волос.
Мы с Агубе не торопимся прыгать с дерева. Сначала надо узнать, очень ли здесь глубоко. Хаматкану нельзя верить, он может надуть. Как-то мы собирали колосья за комбайном. На обед нам дали суп. Хаматкан попробовал и говорит:
«Хоть бы разогрели как следует!»
Я спокойно хлебнул полную ложку, да так и подскочил! Рот как расплавленным свинцом обожгло…
Вместе с Агубе вошли в воду. Глубоко. Тут и началось — брызги, фырканье, хохот! У нас считается, что чем больше брызгаешься, чем громче фыркаешь — тем лучше плаваешь.
Через минуту доплыли до того берега.
— Не брызгайтесь! — проворчал Хаматкан.
Он уже вылез и блаженствовал на горячем песке.
Барахтались в реке до самого вечера. Солнце склонилось к горам, когда мы собрались домой. Дошли до галечника. Агубе на этот раз обулся.
— Глядите — гусята! — прошептал Хаматкан, показывая пальцем в сторону кустарника.
Он, крадучись, спустился к берегу.
— Скорей, а то уйдут в реку!
Гуси, вытягивая шеи и злобно шипя, неуклюже перебирают лапами. Между ними с писком путаются гусята.
— Обходи с той стороны! — командует Хаматкан. — Скорей, Агубе, уйдет!
Несколько гусят сорвались с поваленного ствола дерева. Мы кинулись к ним. Хаматкан поймал двух, мы с Агубе — по одному. Остальные бросились в воду и вплавь пустились к тому берегу. Гуси подняли тревогу. Гусята у нас в руках пищат, и гуси не знают, как им быть — то ли выручать гусят, то ли спасаться самим.
Хаматкан и Агубе спрятали своих гусят за пазуху. А я все еще держал в руках. До этого я много раз слышал от мальчишек, что они крадут на реке гусят, и тайком завидовал им. А теперь, когда у меня самого оказался в руках гусенок, я вдруг почувствовал себя как-то неловко и не знал, как дальше быть с этим пищащим жалким комочком пуха и тепла.
— Пошли скорей, а то кто-нибудь увидит! — торопил Хаматкан.
Агубе подтолкнул меня:
— Чего рот разинул?
Я вздохнул:
— Нехорошо воровать чужих гусят…
— Ишь какой совестливый! А сам накинулся на них коршуном.
— Я сейчас отпущу его.
— Отпустишь — и пропадет, — сказал Хаматкан.
Агубе поддержал его:
— Или же лисица поймает.
— Почему?
— Потому что отбился от стаи.
Я посмотрел на тот берег. Гусей и в самом деле след простыл.
— Как же быть?
— Чего тут раздумывать? — сказал Хаматкан. — Неси домой — и весь разговор.
— На будущий год выведет тебе целую стаю гусей, — подхватил и Агубе.
Думают, что я глупее их. И, конечно, считают трусом. Будь что будет!
— Пошли! — сказал я и решительно повернул домой.
Гусенка я тоже сунул за пазуху. Он все время пищал и вырывался из рук, а теперь притих. Я, крадучись, пробирался домой, опасаясь, как бы кто не догадался, что у меня за пазухой гусенок.
Как только я выпустил гусенка на пол в кухне, он сразу бросился бежать. Сунулся под стол. Потом забился в угол, за веник. Оттуда — к печке… Я ему насыпал отрубей, но гусенок даже и не подошел. Я устал гоняться за ним и махнул на него рукой…
Солнце зашло. На землю спустилась прохлада, стало легко дышать. Коровы до сих пор нет, придется идти искать. Вот уже несколько дней не привозил ей травы, и она снова повадилась пастись за ручьем.
Но далеко ходить за ней на этот раз мне не пришлось, я натолкнулся на нее за углом Бердова дома. Может, она надеялась, что я приготовил ей сочный ужин, и уже направлялась домой.
А вот и Дзыцца идет по улице. Я подошел к ней, взял у нее сумку и мотыгу. Откуда-то появились и сестрички. Бади выхватила у меня сумку и поволокла за собой. Сразу сунулась в кухню. Я крикнул ей:
— Смотри, гусенок убежит!
Дзыцца резко повернулась ко мне:
— Какой гусенок?
Я знал, что мне придется ответить на этот вопрос, и ответ у меня был готов.
— На берегу Уршдона нашел.
Хоть я и ответил без запинки, Дзыцца почувствовала, что я говорю неправду. От нее ничего не скроешь. Не зря она любит повторять, что мысли человека написаны у него на лбу. Она сразу заподозрила неладное.
— Где, говоришь, нашел?
— У самого спуска, за поворотом. Отбились от стаи. Мы с Агубе и Хаматканом пожалели их.
Если она до сих пор хоть немного верила мне, то как услышала о Хаматкане, утвердилась в своих подозрениях.
— Сколько раз я тебе говорила, чтобы не ходил с Хаматканом!
— Агубе тоже с нами был. Хаматкан принес двух гусят, а мы по одному…
— Вы тоже недалеко ушли от Хаматкана. Только Хаматкану досталось два гусенка, а вам всего по одному…
— Мы не крали… — прошептал я.
— Помолчи лучше! До сих пор хоть не обманывал меня, а теперь лжет и глазом не моргнет! Зачем принес чужого гусенка! Ишь ты, пожалел!..
Я больше не смел возражать ей.
— Вот бы Баппу увидел твои проделки! Вот бы обрадовался! Каждое письмо с фронта твоим именем начинал, а ты воришкой сделался. Сегодня — гусенок, завтра — индюки и бараны. А послезавтра, гляди, по дворам начнешь лазать…
Лучше бы не видать мне в жизни никаких гусей, чем слышать такие упреки… Баппу — моя самая большая гордость. Как же я мог не подумать о нем!
Но я снова попытался оправдаться:
— Будто, кроме меня, никто гусят не приносил…
— А почему ты по этим воришкам равняешься?
— Я ни по ком не равняюсь.
— В таком случае сейчас же отнеси гусенка туда, откуда принес. Понял?
Я ничего не мог сказать и стоял, потупившись.
— И если когда-нибудь повторится подобное, то считай, что матери у тебя нет!
Я вздрогнул. Вдруг вспомнился давний сон, который мне приснился, когда я был еще маленьким.
…Будто Дзыцца оказалась на острове. И я никак не мог к ней подойти. Вода неглубокая, дно видно, но только шагну в воду, чтобы добраться до острова, как ноги сразу увязают в болотистой тине. Я зову: «Дзыцца, Дзыцца!» — но ответа нет. Неожиданно рядом со мной оказалась старуха, она обняла меня: «Умерла твоя Дзыцца, бедный ты мой сиротинушка!..» Слезы хлынули из моих глаз, и я крикнул во весь голос: «Дзыцца!»
И проснулся. У меня по щекам катились слезы. Я сел в постели. Солнечные лучи проникали через дверные щели, и в них купались золотистые пылинки.
Еще весь в плену своего сна, я снова крикнул:
— Дзыцца!
Во дворе послышались шаги. Дверь открылась. На пороге стояла Дзыцца, вся залитая солнцем.
— Что с тобой, Габул?
Я спрыгнул с постели и обнял ее с рыданьем.
— Почему ты плачешь?
Но я от слез ничего не мог вымолвить.
Дзыцца взяла меня на руки и прижала к груди.
— Ну скажи мне, что с тобой, Габул? Или испугался чего-нибудь? Или дурной сон приснился?
— Да-а-а… — наконец выдавил я.
Дзыцца еще крепче прижала меня к груди и начала баюкать, стараясь меня успокоить.
— Ну, что же нам приснилось? Расскажи мне, — ласково попросила она.
— Будто ты умерла… — снова зарыдал я.
Дзыцца улыбнулась.
— Так зачем же ты из-за этого плачешь? Я же вот она, рядом с тобой. Перестань, мой маленький, ты же у меня хороший! — И, посмотрев куда-то прямо перед собой, сказала — И что только человеку не приснится!
Я перестал плакать, но не отпускал Дзыцца, словно боялся, что у меня ее отнимут. Наконец она посадила меня на кровать и сказала:
— Оденься, а я подмету двор…
Но я схватил ее за руку:
— Я тоже с тобой пойду!
Я торопливо оделся и вышел вместе с Дзыцца во двор. И до самого вечера не отходил от нее: боялся, что я ее потеряю и больше не найду…
Сейчас я вспомнил этот кошмарный сон. Мне вдруг показалось, что я опять теряю Дзыцца. Вот сейчас она возьмет Дунетхан и Бади и уйдет вместе с ними из дому неизвестно куда… А у меня просто отнимутся ноги, и я останусь как вкопанный, буду кричать во весь голос, но даже сам себя не услышу…
— Я к тебе обращаюсь, — Дзыцца прервала мои мысли, — сейчас же отнеси гусенка!
— Завтра отнесу…
— Отнеси сейчас же! Иначе можешь не приходить домой, нам воришки не нужны.
С поникшей головой я тяжелым шагом спустился по лестнице. Дунетхан и Бади с укоризной смотрели на меня. А я и сам себе был противен. Ведь я думал, что обрадую Дзыцца, рассчитывал сделать ей подарок. Я ухаживал бы за гусенком, к осени он бы подрос…
Но вышло все совсем не так, как я мечтал.
Я только сейчас увидел, что уже наступил вечер. Надо торопиться, а то скоро совсем стемнеет. В это время Цымыржа спускает с цепи своего пса, и тогда уже не пройдешь по улице.
Вышел на берег Уршдона, оглянулся. Никого… Да и кому быть на реке в это время? Достал гусенка из-за пазухи, пустил. Он с писком побежал по камням.
Мне стало жалко его. Куда он денется ночью? Нарвется на лисицу… А во всем виноват я. Зачем я его схватил? И Дзыцца обидел… Я не очень-то и хотел ловить гусят, но Хаматкан и Агубе подбили. Теперь буду умнее. Тоже нашел кого слушать. От Хаматкана всего наберешься: школу бросил, с утра до вечера лазит по чужим садам. Дзыцца не раз наказывала мне, чтобы я не связывался с ним. А я то и дело забываю об этом. А потом жалею, да что толку?
— Ужин на столе, — сказала Дзыцца и вышла из кухни, даже не взглянув на меня.
Про гусенка больше не спросила. Редко я видел ее такой разгневанной.
Я взял со стола стакан молока и кусок хлеба. Хоть я и сильно проголодался, но жевал без всякого аппетита. Хлеб этот Дзыцца приносит, оставаясь сама голодной. Это я раньше думал, что она в сумке приносит то, что осталось у нее от обеда. Дунетхан и Бади и сейчас так думают.
— Ты знаешь, что тебе завтра на работу?
Кажется, голос Дзыцца звучит несколько мягче.
— Может, отучишься воровать!
Нет, еще не скоро отойдет. Неужели так и будет всегда упрекать меня при каждом удобном случае?..
— Сходи к Жамират… Она присылала за тобой.
«Наверно, Дудтул больше не хромает», — подумал я и вышел на улицу.
Жамират стояла у своих ворот. С ней еще кто-то. По смеху я узнал Цаманкуыд. Третий молчал. Цаманкуыд снова чему-то засмеялась. И тут Жамират увидела меня.
— Это ты, Казбек?
Она подошла ко мне.
— Завтра буду ждать тебя. Дудтул в конюшне, арба во дворе у Гадацци. Я буду около пекарни с самого утра.
Маирбег — вот кто стоит с ними и молчит. Тракторист. Я часто вижу его около Жамират. В поле он несколько раз подходил к нам то под одним, то под другим предлогом. А если встретится со мной случайно, обязательно спросит про Жамират. Но сегодня-то, я думаю, они встретились не случайно, а, как видно, Цаманкуыд помогла. А уж если Цаманкуыд возьмется за что-либо, то доведет дело до конца.
Вернулся домой. На кухне темно — наверно, лампу взяли в большую комнату. Дудтула надо будет вывести утром пораньше. Затем — к Гадацци, арбу он никогда не оставляет в конюшне. А Гадацци живет далеко, на самом краю села.
Попрошу Дзыцца, чтобы разбудила. Но подумал об этом и вспомнил про гусенка. И так опять скверно стало на душе…
Ладно, не стану ей ничего говорить, сама знает, что меня разбудить надо.
Скоро мне в школу, и Жамират уже заранее начала беспокоиться. Придется ей искать другого возчика. Хаматкана она ни за что не хочет брать, потому что он не слушается.
Мне тоже не хочется уходить от Жамират. Правда, и по школе соскучился. Недавно, проезжая мимо школы, заглянул через забор. Школа стояла непривычно тихая. Двор зарос травой…
Под яблоней сидел Хаджумар, директор. Он меня не заметил. Мне же не хватило смелости поздороваться с ним. Хороший у нас директор, все его уважают. Даже самые разбалованные ученики слушаются его с первого слова. Хаджумар немногословен, но уж если что скажет, то, как говорится, в самое яблочко.
В прошлом году в это же время Хадзыбатыр сдал свои документы в джермецыкскую школу. Это русская школа. Я тоже было загорелся. Да и Хадзыбатыр изо всех сил уговаривал меня: мол, русский язык будем лучше знать.
Это Хадзыбатыр не сам придумал, это его отец Аштемыр так захотел. Стоило ему услышать, что племянник учительницы Фатимы поступил в русскую школу, как и Аштемыр заторопился. Он даже и слушать не хотел о том, что племянник Фатимы и до этого учился в русской школе. Теперь его мать лежит в больнице, и мальчику нельзя одному оставаться в городской квартире. Поэтому его тетя Фатима привезла к себе. Она бы его и в нашу школу отдала, но он плохо знает осетинский язык.
«Чем он лучше тебя?» — сказал сыну Аштемыр с присущим ему высокомерием.
И отправился к Хаджумару за документами сына.
Хаджумар пытался его отговорить:
«Хадзыбатыр не владеет русским языком. Трудно ему там будет».
То же самое ему говорили и в Джермецыкке, но он никого не стал слушать, и Хадзыбатыр поступил в русскую школу.
Пример Хадзыбатыра соблазнил и меня. Я завидовал ему, когда он уходил в школу в Джермецыкк. А особенно когда он начинал рассказывать о своих новых друзьях — русских мальчиках.
Конечно, после семилетки я бы тоже перешел в эту школу, и так было бы правильнее, потому что я к тому времени лучше овладел бы русским языком. Но два года ожидания показались мне целой вечностью. Учиться в Джермецыкке — мечта не только ребят, родителям тоже хочется, чтобы их дети как можно раньше выучили русский язык. Почему(-то им кажется, что все владеющие русским языком после средней школы обязательно поступят в институт, постигнут высоты наук, выйдут в большие люди.
А наверно, это не совсем так. Ведь многие девушки и гоноши из Джермецыкка, окончив среднюю школу, не поступают в вузы, так же как и мои односельчане.
Тут главное — хорошо учиться.
Да я и не думал об институте. Просто мне хотелось поскорей выучить русский язык. Пусть мне завидуют!
А было так. Из Джермецыкка пришел один русский, хотел купить у нас теленка. И как же неловко мне было идти за учительницей Фатимой — без переводчика мать никак не могла объясниться с этим человеком.
Сначала Дзыцца и слушать не хотела о Джермецыкке. Но когда я рассказал ей о Хадзыбатыре, она согласилась пойти со мной в школу к директору. Один-то я не осмелился.
Хаджумара мы встретили во дворе школы. Он был в темно-зеленом кителе, в синих галифе. На голове фуражка с лакированным козырьком. Начищенные сапоги блестели. В одной руке у него была папироса, в другой — коробка спичек.
Поздоровались.
— Вот захотел в Джермецыкскую школу, — помолчав, сказала Дзыцца.
Хаджумар прикусил нижнюю губу. Оглядел, будто видит впервые, здание школы, закурил.
— А своя, значит, разонравилась?
Дзыцца не нашлась что ответить. С этим мы и вернулись домой.
Сначала мне было обидно. Но когда Хадзыбатыр через несколько месяцев отказался ходить в Джермецыкк, я успокоился. Прав был Хаджумар — своя школа не хуже.
Сегодня мы с Жамират работу закончили пораньше. Дудтул совсем поправился. Последнее время и на ночь оставляю его у себя дома. А во двор въезжаю не с пустой арбой. Сколько травы привез корове! Да и дров понемногу заготовил на зиму. На всю зиму, правда, не хватит, придется еще и кизяк запасать. Но слишком тяжелый груз на Дудтула я никогда не взваливал. Жалел его. Не то что наш бригадир Гадацци…
Как-то раз он послал меня на мельницу. После работы. «Привези, — говорит, — муки». Как будто утром нельзя было сказать — я ведь с работы мимо мельницы проезжаю. Захватил бы муку по пути и не пришлось бы еще раз гонять усталую лошадь.
Но нет, Гадацци не такой, ему надо проявлять свою власть. Из-за его прогнившей кукурузы мы с Дудтулом должны специальный рейс сделать. А то, что кукуруза гнилая, я от него самого слышал. Эта мука им нужна для самогона. Я очень тогда разозлился, но вслух ничего не сказал.
Поехал. На краю села я догнал Бимболата. Он тоже на мельницу направлялся.
— Куда это ты, Казбек, на ночь глядя?
Я сказал. Он тоже рассердился на Гадацци.
— Вся их родня такая, — сказал Бимболат, — я их всех хорошо знаю. И отец такой был. А дед — так тот славился своей жестокостью. А Гадацци им подражает. Можно бы и завтра привезти этот мешок. Или он боялся, что до утра не доживет?
Бимболат не хотел садиться в повозку. Но я его уговорил.
Приехали. Но тут оказалось, что кукурузу Гадацци еще и не мололи. Ну разве нельзя было узнать прежде, чем посылать человека? Ведь он с работы мимо мельницы шел, мог бы спросить. Но где там! Боится свою честь уронить. Вроде бы с него погоны сняли, если бы он лишний раз поговорил с мельником!
Но все-таки приехали не зря, погрузили муку Бимболата.
Уже совсем стемнело, когда мы вернулись в село. Уже и лампы зажгли. Только в окнах Цымыржа нет света, будто вечер к ним приходит позже, чем к другим. Вечно он с женой из-за этого ругается. «Не умеешь, — говорит, — керосин экономить!» А что однажды у него с сыном получилось… Об этом все село знает.
Как-то зимним днем Цымыржа сидел дома около горящей печки. Скрутил цигарку. В это время из школы вернулся сын.
— Подай мне огня, — сказал Цымыржа.
Мальчик бросил свою сумку, схватил коробку спичек, зажег и поднес спичку к его самокрутке. Цымыржа, вместо того, чтобы прикурить, размахнулся и дал мальчику пощечину.
Жена Цымыржа набросилась на него:
— Что с тобой случилось? Зачем ребенка бьешь?
— А пусть он попробует в следующий раз около горящей печки мне спички зажигать!
— Ты же сам огня попросил! Бог бы тебя наказал!..
— Попросил. Ну и что же? Свою голову не надо иметь?
— Чего ты от него хочешь, чтоб тебя бешеные волки съели!
— Надо же спички беречь! В печке поленья горят. Можно же было догадаться! Привыкли на готовом! Не знаете, почем фунт лиха! А следовало бы хоть раз поинтересоваться, откуда идут и дрова, и спички, и кое-что еще…
Все у нас уже знают, почему в окнах Цымыржа позже всех загорается свет.
На улице, под акацией, сидели старики — Ханджери и Каламыржа.
— По-моему, Дудтул уже на тот свет поглядывает, — сказал Каламыржа, — уж больно у него походка осторожная стала.
— Да что там говорить, — поддержал его Ханджери, — кляча — она и есть кляча.
Бимболат лукаво улыбнулся.
— Какая же это кляча? Девушка в двадцать три года о женихах помышляет, а ты хочешь Дудтула в этом возрасте к Бараштыру[6] отправить!
— Неужели ему уже двадцать три года? — удивился Ханджери.
— Ей-Богу, целых двадцать три, двадцать четвертый пошел. Мы его с Байма вместе покупали. Он за Дудтула такую корову отдал! А как начали строить колхозы, Байма сам отвел его на колхозный двор. Правда, с условием, что коня закрепят за ним. До самой войны на нем работал.
Байма — это мой отец. Поэтому я никогда не замахнулся кнутом на Дудтула.
А вскоре мне пришлось снова столкнуться с Гадацци. Я ехал с дровами из леса; набрал там сучьев, валежнику. Вот уже миновал кладбище. Дальше дорога вдет под гору. Я соскочил с арбы, иду рядом с Дудтулом, придерживаю его. Переехали через мост, теперь рукой подать до дома. Садиться в арбу не стоит, дойду и пешком.
Откуда ни возьмись Гадацци:
— Стой!
Я остановил коня.
— Ты где был?
Будто сам не видит.
— Почему взял коня без спросу?
Я молчал: я знал, что каждое мое слово будет еще больше выводить его из себя.
— Весь в отца пошел!
Ну, этого я уже выдержать не мог.
— Что плохого сделал мой отец?
— Весь заказник вырубил — вот что он сделал? А теперь ты взялся!
Я взялся! Не видит, что ли, какие дрова у меня на возу? Да еще и на отца клевещет!
— Вот когда отец вернется с войны, тогда ты это ему и скажи. Он поговорит с тобой!
— Ты мне зубы не заговаривай. Отвечай: почему взял коня без спросу?
— Захотел и взял! Еще что?
Руки у меня начали дрожать, гнев душил меня.
— Сейчас я тебе покажу, мерзавец!
— Попробуй! Попробуй только!
Я поднял с земли два камня. Гадацци не ожидал этого и растерянно остановился.
— Подходи, подходи, если такой храбрый!
Гадацци остался на месте. Я тронул коня. Дудтул сам повернул к нашему дому. Я же по-прежнему крепко сжимал в руках два влажных голыша.
— Завтра можешь не выходить на работу! — крикнул мне вслед Гадацци.
Я молчал.
— И послезавтра, и через неделю!
— Мне скоро в школу, не то стал бы я спрашивать твоего разрешения! — крикнул я ему в ответ и поспешил за арбой.
Переходя мост, я кинул голыши в реку. Но на всякий случай взял с арбы топор и засунул за пояс.
Дзыцца сразу увидела, что я расстроен. Я рассказал, что случилось.
— Нельзя так разговаривать со старшими, Габул.
— Пусть не задевает отца.
— А что он о нем говорил?
— Сказал, что отец весь заказник вырубил! Пусть не смеет отца трогать!..
— Хорош друг… — грустно сказала она.
К кому относился этот упрек? К Гадацци за то, что оскорбил отца? Или к отцу за то, что называл Гадацци своим другом?
— Твой отец никогда в заказнике не рубил, — продолжала Дзыцца. — Кто-то ночью там, в Кобошовом лесу, срубил самый ветвистый дуб. А твой отец в этот день был не в Кобошовом лесу, а в Большом лесу, взял на это разрешение. Люди увидели, что он сгружает с повозки дрова, и пустили слух, что именно он срубил тот дуб.
Лесник Караше пришел к нам и с ним еще какой-то человек из лесничества. А когда посмотрели, что это не дубовые поленья, то и ушли обратно. Видно, об этом-то случае и вспомнил Гадацци. Но ведь это же ложь! Наговаривает он на нашего Баппу!..
Дзыцца печально задумалась. Потом спросила:
— Значит, сказал, чтобы ты больше не выходил на работу? Так я поняла?
— Да.
— С твоим отцом они съели пуд соли… — Дзыцца глубоко вздохнула. — А теперь обливает его грязью… А ведь отец так надеялся на него… Достань-ка из ящика конверт.
Дзыцца не разрешала трогать этот конверт. Теперь открыла его и стала перебирать письма. Одно из писем протянула мне:
— Прочти-ка.
Я взял письмо и про себя удивился: она ведь неграмотная, как же она выбрала именно это письмо?
Развернул письмо, читаю. Написанные карандашом буквы местами стерлись.
— Читай вслух.
Я еще раз пробежал глазами листок, чтобы вслух читать без запинки.
— «Привет из далекой Украины. Вчера прибыли в Киев. Обо мне не беспокойтесь. Перво-наперво обними за меня Казбека. Только осторожно, смотри ребра ему не сломай. Впрочем, он, наверно, уже подрос, можно и не беспокоиться за него. Вот бы очутиться среди вас! Вот бы обрадовались Казбек и Дунетхан!..
Хлеба, наверно, уже убрали. А за кем закрепили Дудтула? Пожалуйста, присмотрите за ним, а то какой-нибудь разиня загонит его.
Часто ли ходите в магазин? Тотырбеку я написал, но и ты скажи ему, чтобы давал Казбеку конфет. Вернусь — разом расплачусь с ним.
Ни о чем не беспокойся. Хлеба вам хватит на весь год. Без дров вас Гадацци не оставит…»
Тут у меня к горлу подступил ком, и я с трудом дочитал фразу до конца. Как же это Дзыцца до сих пор ни разу не показала мне этого письма? Сегодня я впервые слышу о дружбе отца с Гадацци. А Гадацци всегда косо смотрит на нас. В прошлом году Дзыцца не пустил работать на кухню и мне житья не дает…
А Тотырбек остался отцу другом. Я каждый раз удивлялся — почему это он мне дает конфет без денег? Но не осмеливался спросить. Помню, еще маленький был. Иду из магазина с конфетами. На мостике через ручей споткнулся и уронил конфеты в воду. Я в слезы, конечно. В это время меня нагнал Тотырбек. Он закрыл магазин и шел домой обедать.
— Что с тобой, Казбек?
— Конфеты упали в ручей…
— Вот оно что! Да стоит ли расстраиваться из-за этого? Или не знаешь дорогу в магазин? Пойдем обратно.
Взял меня за руку и повел. Около магазина стоял Цымыржа.
— Ты чего это вернулся, Тотырбек?
— Да вот Казбек уронил свои конфеты в воду. Надо восполнить убыток.
Цымыржа удивился. Он свысока посмотрел на меня.
— Ради него шел обратно?
— А ты думал как? — ответил Тотырбек. — Казбек — сын моего лучшего друга. Это, братец, бесценное сокровище — друг!..
— Нашел же ты себе друга… — пренебрежительно сказал Цымыржа.
Тотырбек резко повернулся к нему:
— Что-что?
— Говорю — получше друга не мог найти себе?
— А по-твоему, Байма кто такой?
— Я его в число лучших никогда не ставил.
Тотырбек покачал головой.
— Не зря говорят, что в половодье навоз кверху всплывает.
— Что ты этим хочешь сказать?
— Как же ты посмел о Байма так отозваться? Да ты при нем даже чихнуть боялся!
— Еще что скажешь?
— Если у тебя короткая память, могу напомнить кое-что. Или это не тебе на свадьбе у Дзаххотта Байма набил морду твоею же папахой за болтовню?
Цымыржа уже и не рад был, что затеял этот разговор, а тут, как назло, еще подошли знакомые люди. Цымыржа очень не хотелось, чтобы кто-нибудь услышал Тотырбека.
А Тотырбек не унимался:
— Исчезни с моих глаз, кучка навоза, и смотри: если еще раз плохо отзовешься о Байма — несдобровать тебе!
Цымыржа повернулся и быстро зашагал прочь.
Как я был благодарен Тотырбеку! Теперь Цымыржа, наверно, побоится даже и про себя подумать что-нибудь плохое о Баппу, а не то что дурное слово сказать.
Тотырбек вынес конфеты из магазина и протянул мне.
— Бери, Казбек. Только в воду больше не роняй, не то рыбы привыкнут к конфетам, а на них разве напасешься!
Мы — я и Дзыцца — задумались над письмом. Я понял: она хотела, чтобы я прочел именно это место, где говорится о Гадацци. Я еще несколько раз пробежал глазами письмо и снова сложил треугольником. Дзыцца бережно взяла, положила его вместе с другими бумагами и подала связку мне.
— Ступай положи на место. Дай Бог, чтобы поумнел Гадацци. Может, и для нас наступят лучшие времена…
Когда я вернулся, Дзыцца утирала слезы. Она старалась скрыть от меня, что плачет, отвернулась к окну. Я хотел успокоить ее, обнадежить. И не смог — заплакал.
— Я ему покажу!
Дзыцца повернулась ко мне:
— Кому это?
— Гадацци, вот кому!
— Перестань…
— Я ему как дам топором!
— Я сказала — перестань! И не смей говорить подобных вещей! Он втрое старше тебя, ты еще дитя.
— А тогда почему он детей обижает?
— Я сама с ним поговорю.
— Значит, он будет угрожать, издеваться над нами, а я должен смотреть на него?
— Он поймет свою ошибку и раскается. А мы не должны допускать ничего такого, чтобы пришлось раскаиваться.
Удивительный человек Дзыцца! Все перетерпит, лишь бы не заводить свары. Никто грубого слова от нее не услышал.
Вот ей и неприятно, что я поссорился с Гадацци. Поэтому не дает мне и слова сказать. А я так не могу. Почему это я должен прощать обиду? В чем я виноват? Вывез валежник, ни одного живого дерева в лесу не тронул. А что Дудтула взял без разрешения, так я лишнего на него не нагрузил, голодным не оставил. Никакой вины я не чувствовал за собой, потому и поспорил с Гадацци!
Дзыцца вынесла шерсть и начала ее перебирать.
Дзыцца еще молода. Свои иссиня-черные волосы, в которых совсем нет седины, она зачесывает гладко, скручивает узлом на затылке и захватывает широким алюминиевым гребнем. У нее и глаза черные, и брови. Большие серьги в ушах. На левой щеке маленькое бледное родимое пятнышко…
«Как я постарела!» — говорит она каждый раз, подходя к зеркалу.
И ничуть она не постарела. Вот бабушка Агубе — Гуашша — та действительно старая: все лицо у нее в морщинах, она еле переставляет ноги. А Дзыцца ступает легко, быстрым шагом.
— Удивительно, ведь так дружно жили твой отец с Гадацци, — сказала Дзыцца, перебирая шерсть, — как родные братья… Да, меняются времена.
Потом отложила шерсть в сторону и уставилась куда-то в стену. Наверно, припоминала минувшие дни. И, улыбаясь своим мыслям, проговорила:
— Я только-только вышла замуж… Отец твой тогда возил кукурузу на станцию и часто задерживался, приходил поздно. Я никогда не ложилась спать, пока он не вернется. Случалось, что сидела до самого утра.
Как-то отец опять задержался. Далеко за полночь услышала я его голос. И еще какие-то незнакомые голоса: «Что-то темно у вас в доме!»
Кажется, с гостями идет! Я встала, прибавила огня в лампе, подошла к дверям. Стук-стук-стук!..
— Кто там?
— Открой!
Слышу — твой отец. Откинула крючок, а сама отошла в сторонку.
«Хозяйка, к нам гости!»
Первым вошел Гадацци. За ним Бимболат. И еще кто-то. Все навеселе, где-то уже посидели. Я накрыла на стол, подала курицу — сварила еще накануне. Поставила графин с аракой[7]. Бимболат и говорит:
«А кажется, ты проспорил, Гадацци!»
Гадацци отвечает нехотя:
«Не торопись. Еще посмотрим…»
«Бедный барашек, — засмеялся Бимболат, — наступили его последние дни!»
Я узнала обо всем на другой день. Оказывается, твой отец и Гадацци были где-то в гостях. А у Гадацци всегда была привычка кого-нибудь задевать да с кем-нибудь поспорить. И поспорили: чья жена вот сейчас, среди ночи, быстрей накроет на стол? А поспорили на барана. Сперва нагрянули к нам. А потом, всей компанией — к Гадацци. Жена Гадацци Айшаду спокойно себе спала. Проспорил Гадацци, пришлось ему барана резать. А меня позвали готовить фыдджыны[8]. Хорошее было время… Не то что нынче. Война разорила всех. Гадацци о дружбе забыл. Знал бы твой отец, что так будет, никогда бы и близко к нему не подошел. Значит, дружба-то была ненастоящая. Так бывает. Хорошо живешь — и друзья около тебя. А нужда наступила — нет никого. Видно, и Гадацци из таких вот друзей…
Скрипнула калитка. Хуыбырш залаял и выскочил из-под крыльца. Но, узнав Кыжмыду, мать Гадацци, успокоился. Дзыцца встала, отряхнула свой фартук.
— Сиди, чего встала!
Кыжмыда прошла прямо на кухню. Дзыцца — за ней.
— Детям приготовишь что-нибудь… — услышал я шепот Кыжмыды. — Я ни на минуту не забываю о вас, да что поделать — невестка так и следит за каждым моим шагом…
Это она про Айшаду. Скупая. Никто и не заходит к ним из-за этого.
— Не надо, не провожай меня. А то Айшаду увидит, начнет допытываться.
Кыжмыда поспешно вышла на улицу, закрыв калитку.
— Мяса она принесла нам, — сказала Дзыцца. — Бедняжка, туга стала на ухо, внучата совсем ее не слушаются… Вчера, кажется, барашка зарезали, так она не осмелилась взять и принести открыто.
Семья Гадацци ни в чем не нуждается. Во время войны, когда люди жили впроголодь, они ели чуреки из чистой кукурузной муки. Гадацци охранял колхозный амбар — не удивительно, что в доме всего полно. И скотины полон двор. Каждый год режут теленка. А теперь вот зарезали барана.
Чу, кажется, кто-то зовет меня.
— Казбек? Где ты тут?
У ворот арба Бимболата. Он сбросил на землю несколько поленьев.
— Отнеси во двор, а то кто-нибудь возьмет себе.
Арба сразу тронулась, я даже не успел поблагодарить его.
Не такая уж близкая нам родня Бимболат. Но сколько хорошего видим от него. Никогда не проедет мимо. Едет на мельницу — обязательно остановится у ворот, спросит: не надо ли что отвезти туда или привезти оттуда. Едет из лесу — кинет несколько поленьев. И сегодня не изменил своему правилу, поделился дровами.
— Почему ты не пригласил его в дом? — сказала Дзыцца, когда я перетаскал поленья.
Сам не знаю, почему я не догадался. Я и забыл, что у нас есть арака.
— Не помешало бы ему выпить рюмочку-другую, — сокрушалась Дзыцца из-за моей недогадливости. — Иди отнеси ему бутылку да помоги сгрузить дрова. Всему-то тебя учить надо, сам ни о чем не догадаешься. Услужить старшему каждый обязан!..
Бутылку я передал Хадижат, жене Бимболата, а сам стал помогать ему разгружать арбу. Потом я распряг коня и вывел его на улицу.
— Уздечку не забудь, обратно принеси! — крикнул мне вслед Бимболат.
У конюшни стояло несколько человек. Обычно здесь собираются по вечерам. Мне нравится слушать их разговоры. Чего только тут не услышишь! Раньше я не смел подходить близко, но с тех пор как начал работать, я уже чувствую себя среди них своим. Раньше многие даже и не знали, чей я сын. Теперь же все называют меня по имени. Когда надо сбегать в магазин за табаком, они посылают меня, и я очень горжусь этим. Не каждому доверят такое дело!
— А я вам говорю, что в Даргхуымта кукуруза никогда не даст урожая! — говорит Ханджери, отец Агубе.
— Без ухода, конечно, не даст, — отвечает Каламыржа.
— Это топинамбур[9] отнимает у кукурузы воду! — возражает Ханджери. — В прошлом году здесь что было? Топинамбур. А сами знаете, всю ее, эту земляную грушу, из земли выбрать невозможно, она снова взошла по всему полю. Вот и сосет влагу. Хотя, правду сказать, я на эту грушу готов молиться. Если бы не она да не цахара[10] — хватили бы мы голоду.
— Я не к тому… — не сдается Каламыржа. — Лучше посеять пшеницу. Она и грушу осилит и урожай даст.
— Да, уж вам, даикауцам, все удается! — улыбнулся Ханджери. — Вы и на вершине горы можете водяную мельницу построить!
Все рассмеялись. Про мельницу я слышал. Говорят, решили как-то даикауцы построить большую мельницу. Выбрали и место — самую высокую вершину ближайшей горы и приступили к работе.
В полдень женщины послали к ним младшую невестку с обедом. Те проголодались, принялись за еду. Кто-то из старших и говорит невестке:
«Дочка, принеси-ка воды попить».
Невестка промолчала. И ни с места. Тот опять обратился к ней: думал, что она его не расслышала. Невестка хочет что-то сказать, но, по обычаю, ей нельзя разговаривать со старшими. Она молчит. И опять ни с места.
Старшие, почувствовав неладное, поручили младшему выяснить, в чем дело. Тот подошел, а невестка прошептала ему на ухо:
«Да где же я здесь на горе воды возьму? Здесь ни ручья, ни речки!..»
Тут даикауцы и задумались.
«Если здесь нет воды, на чем же наша водяная мельница будет работать?»
Но Каламыржа не из тех, кто легко сдается.
— Если ты хочешь знать, так мы ветряную мельницу собирались строить!
Все опять рассмеялись.
— А как вы в облако прыгали? — не унимался Ханджери.
Ему представилась хорошая возможность подразнить Каламыржа, пока еще никто не подошел из даикауцев и у него нет поддержки.
— Невежда ты, вот кто! — уже всерьез начал Каламыржа.
— Когда-нибудь слышал о парашюте? Так вот знай: это мы его изобрели!
И пошел рассказ.
— Жили у нас в Даикау два брата. Младший был чабаном. Как-то он увидел под самым обрывом белое облако. Захотелось ему спрыгнуть на это облако и отдохнуть на нем. Ну и прыгнул. Даже костей его не нашли… Старший брат приуныл. День и ночь не находил себе места — он должен сделать то, чего младший брат не сумел сделать. Наконец додумался. Надул несколько бурдюков, привязал к ним огромный камень и спустил с той скалы, откуда прыгнул брат. Бурдюки благополучно приземлились. Затем и сам спрыгнул с бурдюками и остался цел. А парашют уже после его изобретения появился!
— Красиво сочиняешь, — похвалил его Ханджери. — Заодно уж расскажи, как вбивали колышки лошади в бок. А зачем? Да чтобы в седло как по лесенке подняться!
На этот раз Каламыржа не знал, что ответить, и перешел в наступление:
— А сами вы хороши — солод при луне сушили!
— Ничего удивительного, — невозмутимо возразил Ханджери, — раньше и луна, как солнце, грела!..
Шутки и смех слышались до поздней ночи. Не хотелось уходить, но я знал, что Дзыцца будет беспокоиться, и отправился домой.
Все вокруг было залито лунным сиянием. Высоко над головой переливались звезды. Млечный Путь широко протянулся через все небо, будто кто-то с одного конца до другого рассыпал муку.
Навстречу мне выбежал наш пес Хуыбырш. Собаке нашей не зря дали такую кличку. Дзыцца мне рассказывала, что Баппу был хорошим охотником. На охоту он ходил чаще всего с Бимболатом. Целыми днями они пропадали в Большом лесу. Отец ходил с собакой. Однажды она вступила в единоборство с диким кабаном и победила. С тех пор ей дали кличку Хуыбырш, что означает «Поборовшая кабана», А этого пса мы принесли из Джермецыкка. Совсем маленьким щенком был. Хозяин нам его даром отдал, но Дзыцца все-таки оставила за щенка три рубля. Говорят, купленная собака бывает злее. А назвали мы его так же — Хуыбыршсм.
Хуыбырш очень умный пес. Меня даже самой темной ночью узнает. И наших родственников, которые живут в других селениях, узнает. Когда бы они к нам ни пришли, Хуыбырш на них не бросается, по запаху узнает, по голосу, по походке. А уж меня встречает как лучшего друга. Хоть и не вижу его в темноте, но чувствую, как виляет хвостом.
— Чему радуешься, Хуыбырш?
Я присел около него на корточки. Он положил передние лапы мне на плечи. Я погладил его голову, он радостно заскулил.
Сестер я не видел уже два дня. Когда я ухожу на работу, они еще спят. А когда возвращаюсь, они уже в постелях. Вот и сейчас спят, посапывают.
Скоро нам в школу. Бади опять останется одна. В прошлом году мы с Дунетхан ходили в первую смену.
Интересно, трудно ли будет в шестом классе? Мне ведь и помочь некому. Впрочем, каждый раз бывает не так уж трудно, как пугают старшеклассники.
— Ложись, чего еще ждешь? — спрашивает Дзыцца.
— Завтра разбуди меня.
— Отдохнул бы перед школой.
— Еще денек поработаю.
— Только смотри не задевай Гадацци.
— Я его не задеваю. Лишь бы он меня не трогал.
— Все равно не огрызайся. Хоть об отце подумай.
Школьный двор заполнен смехом и говором. Сколько времени мы не видели друг друга! Хоть и маленькое у нас село, но летом я встречался только с соседскими ребятами. Как все загорели, как вытянулись за лето! На многих новая одежда. У меня тоже новая рубашка, и дзабырта новые, и сумка.
Теперь товары в магазин привозят редко. Но на этот раз и Дзыцца посчастливилось: достала ситцу. Она сама сшила мне рубашку. Алую, как флаг. А на сумку Жамират дала кусок материи. «От меня, — говорит, — тебе подарок».
Теперь мне надо было подстричь волосы. Парикмахерской у нас в селе нет, но «парикмахеров», можно сказать, на каждой улице несколько человек — стричься-то людям ведь надо. Потому многие и научились этому ремеслу, стригли кто лучше, кто хуже. Но среди всех самым умелым считался Мыширыко. Вот вчера Мыширыко и подстриг мне мои сильно отросшие волосы. Теперь там, где прошлась машинка, на шее белая полоска. А сам-то я весь коричневый от загара.
Вот и Царадзон, сын Гадацци. Я только сейчас его увидел, он целое лето жил у родственников. Раньше товарищами были. Не знаю, разрешит ли теперь Гадацци ему дружить со мной.
Царадзон подошел ко мне. Поздоровался.
— Почему ты меня оставил? — промолвил он обиженно.
Наверно, Гадацци еще ничего не рассказал ему, а то бы он не был со мной так дружелюбен.
— А когда ты приехал?
— Вчера.
— Я не знал.
Мы делились новостями. Царадзон одних фильмов целый десяток насчитал. Я не меньше люблю кино. И я тоже поехал бы в город, если бы у меня там жили родственники.
Как-то я просился у Дзыцца туда на скачки. Но, во-первых, она побоялась отпустить меня одного. Во-вторых, и денег не нашлось.
— Ничего! Тебе еще надоест в город ездить!
Как же, надоест. Еще пока ни разу не был там. А время было удобное, мы в тот день не работали. Да и соседские ребята собирались…
А вот Бешагур появился. Наверно, уже опять придумал какую-нибудь «забаву». Он у нас заводила и задира. Ростом невелик, но ребята его остерегаются, даже те, кто постарше. Особенно мальчишки с верхней улицы. Они хотя и хвастуны, но Бешагура побаиваются. Он со многими дрался.
Я тоже невысок ростом. Хотя за последнее время немного подрос. А раньше я в классе был самым маленьким. И на уроке физкультуры обычно стоял последним. Я перерос Бешагура. Но он все равно не уступает свое место, так что я по-прежнему в самом хвосте…
Девчонки почему-то разбежались во все стороны, визжат. А Бешагур стоит один посреди двора. Что же это у него в руках? Ну вот, опять змею поймал… Я вздрогнул. Очень змей боюсь. Я уже приготовился бежать. Бешагур приближается к нам, а мы с Царадзоном отступаем.
Бешагур смеется:
— Не бойтесь!
— Брось ее! — просит Царадзон.
— Да вы что, девчонки, что ли? Это же уж.
Мне все змеи одинаковы. Даже если на картинке увижу, сердце от страха бьется. А Бешагура хлебом не корми, дай только со змеей повозиться. Когда ходим на рыбалку, он ни за что мимо змеи не пройдет, обязательно поймает. А ужи-то ему и вовсе не страшны, он их даже за пазуху кладет. Мы тогда к нему и подойти боимся. А сколько он их перетаскал учителю зоологии! Еще и лягушек, и ящериц. Как ему не противно?
Класс Дунетхан весь собрался. Среди них их учительница Фатима. «Их» учительница. Будто не была она и моей учительницей, ведь в первом классе я тоже у нее учился. Мы тогда собрались со всех концов села. Но я только одного Бешагура и знал, все остальные были с других улиц. Однако мы скоро привыкли друг к другу и учительницу нашу полюбили. Она нам часто рассказывала про своего сына. Ее муж погиб на фронте. Она вернулась к отцу. А мальчик остался в доме мужа. Фатима иногда брала сына к себе и к нам его приводила. И много разных историй рассказывала про него. А мы слушали, слушали…
Однажды, когда мы уже учились в четвертом классе, Фатима позвала нас к себе домой. Попросила помочь выкопать картошку. Отец ее был болен, а одной ей выкопать не под силу. Мы пришли всем классом. Даже корзинок не хватило. Чуть не поссорились из-за этого — всем хотелось таскать корзинки.
С картошкой мы управились быстро. И Фатима принесла нам из сада желтых ароматных яблок.
«Берите. Хорошие яблоки».
Она взяла одно и надкусила. Я очень удивился. В первый раз я увидел, как Фатима ест. А мне почему-то казалось, что учителя никогда не едят. Кто знает, может, и другие ребята так же думали. Только вслух я об этом не сказал.
Да лучше бы я и не видел этого. Теперь вот я думаю, что учитель такой же человек, как и все люди. И он, оказывается, ест, пьет, картошку копает…
Бешагур так и не захотел бросить змею. Все, кто с ним встречался, вскрикивали и шарахались от него.
Зазвенел звонок. Ребята разошлись по классам. А мне идти в класс не хочется, так бы до вечера и простоял с мальчишками, наговорился бы.
Первый урок у нас осетинский язык. Учительница Чежаду у нас строгая. Она ни на минуту не отвлечется. Не сможешь ответить на вопросы — она сразу:
— Садись. Двойка.
Мы так и прозвали ее: «Садись — двойка».
Чежаду объясняет новый материал. Она стоит рядом с моей партой, но слова ее доносятся ко мне как сквозь вату. Я делаю вид, что слушаю, а сам смотрю в окно.
Что за черт сюда принес Хаматкана? Стоит под окном и делает мне какие-то знаки… Хаматкану хорошо — в школу ходить не надо, уроков учить не надо. Гуляет по улицам в свое удовольствие.
А может, он хочет к нам в школу? Не зря же он сюда пришел. Ребята все учатся, ему, наверно, скучно стало, играть не с кем. Вот и ждет, когда у нас урок кончится. Конечно, если бы у него отец и мать были живы, все было бы по-другому. И школу бы он не оставил. В прошлом году Хаджумар посылал меня за Дзалмышша — это жена Хаматканова дяди, — а она даже и не подумала прийти. «У сирот, — говорит, — нет времени учиться».
Звонок на перемену. И опять шум, смех, звонкие ребячьи голоса заполнили двор. В коридоре беготня, прямо пол трещит. Школа у нас в доме одного из сельчан. Школу нашу немцы разрушили, остались одни стены. Места всем в этом доме не хватило, пришлось директору отдать одну из своих комнат — третьему и пятому классам.
Первый день в школе тянется долго. Особенно последний урок. У Дунетхан всего четыре урока, и она убежала домой. Есть хочется. Уж скорей бы и нас отпустили…
Хуыбырш выбежал мне навстречу. Радуется, будто давно не видел меня. Прыгает вокруг, забегает вперед и так поглядывает, словно упрекает: чего, мол, так медленно идешь?
Я бросил сумку на стол, достал из-под сита кусок чурека — Дзыцца туда кладет чурек, — взял в бумажку соли и помчался в огород. Хуыбырш — за мной. Виляет хвостом, чурека хочет. А мне и самому мало. Но кусочек все же дам, жалко собаку. Кинул ему мякиш, корочку-то я и сам люблю. Хуыбырш подпрыгнул и поймал чурек на лету, даже крошки не уронил. Бывает, что он у ребят чурек выхватывает, но аккуратно, так, что никого из них ни разу даже не царапнул. Подкрадется тихонько, а ребятишки иной раз и не замечают, как он у них утащит чурек.
Я присел на корточки у грядки с луком, быстро нарвал молодых луковых перьев, подравнял концы, обмакнул в соль. Очень вкусно с чуреком! И совсем не горько…
Попробовал и чесноку. Но чеснок уже начал твердеть, не так вкусен. Вырвал несколько редек, да все мелкие, рано еще их трогать. Добрался до кинзы[11]. Но от кинзы вместе с луком у меня во рту так стало палить, что пришлось поскорей закусить чуреком. Сразу стало полегче.
Я поднялся и блаженно вздохнул. Сыт! От моего чурека даже кусочек остался, а я-то думал, что не хватит. Хуыбырш уставился на мою руку, в которой держу чурек.
— На!
Хуыбырш, как всегда, поймал кусок. Будто я ему прямо в рот целился.
А вот и наша лыштаг яблоня. «Лыштаг» — значит «мелкая». И в самом деле яблоки на ней не больше сливы. Сначала на нее никто у нас не обращает внимания. Кому охота есть эту мелочь, когда полно крупных яблок летних сортов. Потом созревают белые сливы, вишни…
Но наступает время, когда ранние фрукты съедены, а зимние сорта еще не поспели. Вот тут-то вспоминаем и про нашу лыштаг. В прошлом году, правда, на ней ничего не было. Но зато сейчас ветки согнулись под тяжестью плодов. Яблочки маленькие, выбирай любое, самое красное, сотри только легкий белый налет и клади в рот целиком…
Я взобрался на самую верхушку лыштаг, сел на ветку, усыпанную яблоками. Отсюда хорошо видно весь край села. Вон и кладбище. Рядом, у оврага, амбары. А за амбарами дорога. Как мне хочется отправиться по этой дороге! Интересно, куда бы она меня привела?..
Баппу тоже по этой дороге ушел на войну. Домой он придет по другой дороге, по Елхотовской. На поезде приедет до Карджына. А от Карджына до нас недалеко, можно и пешком пройти. А может, подвода какая повстречается. Наши часто туда ездят на мельницу.
А вдруг он без ноги? Нет, не может быть. Зря, что ли, говорили сельчане, что он нигде не пропадет…
А если у него большой чемодан будет? Ну и что же, Баппу сильный, ему ничего не стоит принести этот чемодан.
У него, наверно, куча медалей. Может, и мне их иногда разрешит надеть. Вот уж тогда похвастаюсь!
Пойду посмотрю на вещи Баппу.
Я быстро слез с дерева, набил карманы спелыми яблоками и побежал домой. Открыл огромный сундук, здесь аккуратно сложены все вещи Баппу. Сначала достал рубаху. Длинная какая — ниже колен. Узкий ремень, отделанный серебром. Пришлось три раза обернуть вокруг себя. Но конец, как и полагается, повис слева — так носят мужчины.
Я влез на стул, достал из-за зеркала золотистую каракулевую папаху, надел. Папаха сползла на нос. Я сдвинул ее на затылок.
А, кинжал!.. Я быстро прицепил его к поясу. И залюбовался собой…
У вещей Баппу свой, особый запах. Мохсет быть, потому, что давно лежат в сундуке.
Слышу какой-то шум в коридоре. Кто-то идет.
— Габул! — Это Дзыцца.
И снова:
— Габул, я тебя зову!
Что это она так рано вернулась? Знал бы, не полез в сундук. Я стал поспешно стягивать рубашку, но кинжал зацепился за ремень.
— Что ты там делаешь?
Я так растерялся, что даже не мог ответить. Дзыцца вошла.
— Рубашка Баппу? — начала она и замолчала, вконец пораженная.
— Я просто примерил… — сказал я смущенно.
Я не хотел примерять, думал, положу в сундук яблоки, чтобы там хорошо пахло. А говорить об этом сейчас Дзыцца не имело смысла, она же все равно не поверит.
Дзыцца долго стояла молча. Потом сказала:
— Тебе еще расти и расти до Баппу…
И глубоко вздохнула. Мне стало легче — значит, браниться не будет. Я быстро сложил все обратно в сундук. Здесь лежат только его вещи. И еще шелковая шаль Дзыцца. Подарок Баппу. Перед свадьбой ей купил. Но я ни разу эту шаль на ней не видел. Только изредка, вместе с другими вещами, выносит во двор проветрить. Тогда она обычно долго разглядывает ее, а потом снова прячет в сундук.
— Дзыцца, у Баппу разве не было сапог?
— Как же, чуть не все село к нему ходило одалживать сапоги, — ответила Дзыцца, глядя куда-то вдаль, мимо меня.
— Сколько женихов в них свадьбы справили…
— А где же они тогда?
Я искал сапоги, но в сундуке были только кожаные голенища.
— Пропали, когда немцы были здесь. Наверно, эти проклятые собаки утащили… А из этой кожи он хотел новые себе заказать. Когда мы бежали в Ставд-Дурта, я взяла с собой кое-что из вещей, сложила в мешок. Эти голенища тоже там были. Тебя и Дунетхан я тогда отправила с семьей Бимболата. А сама пошла с Бади на руках, ей еще году не было. И мешок на спину взвалила… Да, все-таки вынослив человек! Ноша не тяжелая, но в дальней дороге и пушинка свинцом давит. Не помню, сколько мы прошли, как вдруг навстречу немец.
— Фашист? — спросил я испуганно.
— Да, сынок. Только мы перевалили за Джермецыкский хребет, как слышим — конь скачет. Оглянулись — какой-то военный. Подъехал ближе, по одежде видим — немец. Шли одни женщины, мужчин с нами не было, а от верхового ведь не убежишь. Оставалось только Богу молиться…
Но вот он догнал нас. Мы даже смотреть на него не решались. Думали, возьмет у нас из вещей что понравится и поедет дальше. А он — нет. Придержал около нас коня. Заговорил о чем-то по-немецки. Потом вроде попробовал по-русски. Но мы ни того, ни другого языка не поняли. Лишь только торопливо шли вперед, сжавшись от страха: думали, как бы спастись от него. Тут Бади, будто ждала этого момента, заплакала. И никак я не могла ее успокоить.
Немец опять заговорил. Я посмотрела на него, а он на мой мешок показывает. Я немца про себя проклинаю: «Чтоб все мои беды к тебе перешли, если тебе мало досталось!»
— Отдай ему этот мешок, ради Бога, — шепнула мне Кыжмыда, — может, отстанет!
Я передала ей Бади, сняла с плеч мешок и протянула немцу. Он прикрепил его к седлу и пустил коня шагом.
Едет рядом с нами. Вот беда, никак не отстает! Сердце к горлу подкатывается. Айшаду и Кыжмыда тоже дрожат. Бади все плачет. А как вошли в лес, страх уже совсем одолел нас. Немец снова заговорил. Я взглянула на него, и колени у меня подкосились — он показывает на Бади.
Я прижала ребенка к себе, залилась слезами. Говорю Кыжмыда:
— Кажется, пришел мой конец.
Она утешает:
— Не бойся, Дзьтлла, — и заслонила меня спиной.
А я все плачу:
— Спасите меня от этого зверя… Защитите мое дитя!
Смотрим — немец что-то ищет в нагрудном кармане. И вдруг спрыгнул с коня, говорит по-своему, а в руках у него фотография. Показывает ее Кыжмыда.
— Смотри-ка, чудо какое! — говорит Кыжмыда.
А я стараюсь уйти вперед, не гляжу.
— Подожди.
Айшаду отстала. А я все иду дальше. Они догнали меня.
— Да погляди, — говорит Кыжмыда, — наверно, это его семья.
Я взглянула на фотографию. Под деревом на скамейке сидят четверо. В середине — мужчина. Я осторожно взглянула на немца — он. На коленях у него маленькая девочка лет трех-четырех. Справа сидит молодая женщина. Слева — девочка лет одиннадцати, руку положила ему на плечо.
Немец подошел ближе. Но теперь я его уже не так боялась. Бади тоже перестала плакать. Немец ткнул пальцем в мужчину на фотографии, потом показал на себя. И смотрит — поняли мы или нет? Мы с Айшаду молчали, а Кыжмыда закивала головой.
Потом немец показал на девочек, улыбнулся и показал на Бади. Достал еще несколько фотографий. То возле дома они стоят, то купаются в реке, то играют с собакой… И всюду они все вместе, веселые, беззаботные.
Немец взял Бади на руки, начал забавлять ее. Бади тоже ему улыбается, хватает его за лицо. Он качает головой, а Бади заливается смехом. Потом вместе с ней сел на коня. Я не очень доверяла ему, шла рядом, держалась за стремя. А Бади уже и не смотрела на меня. Она разворачивала конфету — немец ей дал.
Наконец мы вышли к Тереку. Лес остался позади. Немец начал оглядываться — наверное, боялся, как бы его кто из своих не увидел. Он осторожно передал мне Бади, снял мешок и протянул мне. Еще что-то сказал по-своему, стегнул коня и ускакал.
— Какой-то чудной он, непохожий на них! — сказала я, уже окончательно придя в себя.
— Да, как видно, и среди этих зверей попадаются люди… — со вздохом сказала Кыжмыда. — Его тоже семья ждет. Может, и не хотел воевать, да пришлось покинуть свой дом.
В Ставд-Дурта мы добрались уже вечером. Видно, затем и шли, чтобы увидеть, что шли напрасно: фашистов и там было полно…
Дзыцца замолкла, задумалась. Потом начала снова.
— Прошло несколько дней, вдруг фашисты куда-то исчезли. Ушли среди ночи, даже следов от них не осталось. Мы тоже собрались домой. Опять я взвалила на себя мешок. Вернулись к своему дому, а тут — разгром… Только стены остались целыми. Ни тарелки, ни чашки… А ты говоришь — сапоги!.. Кое-что потом у Гадацци обнаружилось, а многих вещей и след простыл. Цаманкуыд советовала съездить к его сестре: там, мол, все пропавшее найдется. Но я махнула рукой. Мне это сделать было бы слишком тяжело — пусть их Бог рассудит. Спасибо, что сами-то живыми пришли. А вещи — дело наживное. Только бы Баппу наш вернулся!
— Ну когда же он вернется? — уже в который раз спрашиваю я Дзыцца.
— Наступит и такое время.
— «Наступит, наступит»… Вот приедет, а чем мы его встретим? Что у нас на куывд[12] есть?
— Эх ты, дурень! — Лицо у Дзыцца сразу повеселело. — Да за одну ночь все было бы готово! Ты еще не знаешь, какой он, твой Баппу!..
На улице потемнело, а еще рано, еще солнце не зашло. Я вышел во двор. Небо затянуло черными тучами. Будет гроза. Люди говорят, что если над Казбеком появились тучи, то обязательно будет дождь. И действительно упало несколько капель. Потом все чаще, чаще… Крупные капли падают с шумом, распадаются на мелкие, поднимают пыль.
— Скорее, скорее, из-за тебя и я промокла! — кричит Дунетхан, торопя Бади.
Девочки, тяжело дыша, вбежали во двор и спрятались под яблоней.
— Бегите домой! — зову я их.
Загремел гром, и Бади больше не пришлось уговаривать. Она бросилась к дому, Дунетхан за ней.
— Габул, скорее на чердак!
Это Дзыцца. У нас кое-где разбилась черепица, и крыша протекает. В дождь мы подставляем туда миски, ведра. Где побольше дыра — ведро, где поменьше — миску. Надоедает это, особенно когда дождь затяжной. Без конца лазишь на чердак выливать воду.
Я быстро поднялся по лестнице. Сначала в темноте ничего не видно, пока глаза не привыкнут. Дождь все сильнее, уже кое-где капли со звоном падают в подставленную посуду. Когда там побольше наберется воды, шум станет глуше.
— Ну, что ты там делаешь? — кричит Дзыцца. — В крайней комнате уже капает!
Я осторожно перешагнул через балку, подошел к трубе.
Так и есть, вода здесь ручьем бежит. Я подставил ведро под капель. Эти дожди совсем измучили нас. Сколько раз, бывало, Дзыцца из-за дождя бежала с поля домой. Но, увы, каждый раз заставала наши постели совсем мокрыми. На мое одеяло просто стыдно смотреть — все в желтых пятнах, не отмывается даже в щелоке. А мыла у нас нет.
Дзыцца сняла со стен фотографии и отнесла к Жамират: боится, что намокнут, испортятся. Я часто хожу посмотреть на них. Когда же мы их снова на свои стены повесим? Наверно, когда починим крышу и в комнатах станет сухо. Но когда это будет? Черепицу найти трудно. Да если и найдешь, чем платить? А уже балки гниют.
— Чтоб мои беды съели этого Гитлера! — проклинала Дзыцца.
Сегодня она решила, что как только установится погода, нужно будет сходить за камышом.
— Если отпустят… — добавила она.
Одна сторона дома у нас покрыта камышом, и там почти не течет. Надо и другую половину накрыть плотным слоем. Но времени никак не выберем. Дзыцца некогда, она целый день в поле.
— Над Хадахцыко смеялись, — Дзыцца разговаривает сама с собой, — а ведь у него другого выхода не было.
Это она про соседа. Самый работящий человек у нас в селе. Днем и ночью в поле. Куда бы ни послали работать — идет. Так и привыкли посылать его на самые трудные участки. В прошлом году, весной, пришел он как-то в правление колхоза. Сидит, ждет. Народу собралось много. Один просит телегу, другой — лошадь, третий — борону. А когда стали расходиться, Хадахцыко подошел к председателю и громко, чтобы все слышали, сказал:
— А мне на завтра отдай меня самого!
Все засмеялись. Председатель было рассердился. Но увидел, что люди смеются, тоже скривил рот — так он всегда делает, прежде чем засмеяться.
Дзыцца недаром о Хадахцыко вспомнила. Боится, что не отпустят с работы. А самовольно уйти нельзя. Да кроме того, надо подумать, на чем привезти камыш. Срезать его нетрудно, но если председатель не даст лошадь, то камыш там и останется, а то и вовсе его кто-нибудь увезет.
Дзыцца мечтала о таком вот солнечном дне, как сегодня. Нам дали повозку и двух коней. Мы бы выехали пораньше, да пока искали председателя, солнце поднялось уже довольно высоко. Мы ходили к председателю еще вчера, но он велел прийти утром. А пока он писал записку, да пока мы искали повозку, время-то и ушло.
Дзыцца волнуется:
— Гони быстрее!
Я натягиваю вожжи, и кони прибавляют шагу. Но ненадолго. Опять еле плетутся. Обижаться на них нельзя — каждый день они у разных людей. Кто-то их, наверно, и бьет, кто-то старается нагрузить сверх силы. А кормят когда придется. Вот они и стали какими-то вялыми, безразличными. Жалко мне их. Скотина должна быть в заботливых руках, и чтоб хозяин у нее был один.
Вот и речка. Теперь нужно повернуть к северу. Я отпустил вожжи: здесь крутой спуск, кони хотят или нет, а побегут.
— Вон наша землянка, — говорит Дзыцца, показывая на тот берег речки. — Не помнишь? Мы там жили, когда фашисты пришли.
Как же я сам-то не увидел ее?
— Конечно, помню! — ответил я. — Около нее курган небольшой.
— Это отсюда небольшой, а так он огромный. Я нарочно выбрала место около него, тут легче спрятаться.
С нашей улицы многие тогда жили у речки. Немцы не пускали нас в дома, пришлось здесь устраиваться, вырыли себе землянки. Но немцы и тут покоя не давали, устраивали по ночам обыски. А однажды появились вечером. Земля здесь мягкая, мы и не услышали, как они подошли. Вдруг застучали в дверь, подняли шум. Дзыцца открыла. Теперь куда ж денешься? Не открыть нельзя.
Как вошли, так и стали шарить по углам. Дзыцца спрятала нас всех троих за спину и только смотрит на них. Фашисты все обшарили, даже постели перевернули. Видно было, что они недовольны: не нашли ничего стоящего. Но вот один из них направил луч фонаря на стену. А там Дзыцца устроила нишу для посуды и продукты тоже там прятала. Немец сорвал занавеску, и так резко он ее рванул, что концом задел Дзыцца и чуть не уронил лампу. Зазвенели ложки, тарелки. Немец увидел две банки варенья, внимательно их разглядел и передал другому. И пошли к дверям, о чем-то разговаривая по-своему.
«Чтоб вы сквозь землю провалились!» — крикнула им вслед Дзыцца, закрывая дверь…
Ехать осталось недалеко. Я начал тревожиться. А вдруг кто-нибудь увез наш камыш, который мы вчера заготовили? Но неужели у кого-нибудь рука на это поднимется? Хотя, вору все равно, вор никого не пожалеет… Скорей бы добраться до тополей. А там уже рядом…
— Вон наш камыш! — обрадовался я, увидев связки.
Я остановил повозку. Дальше ехать нельзя — завязнешь в трясине.
— Давай сюда перетаскаем. — Дзыцца показала на ровную луговинку рядом с повозкой. — Может, все за один раз увезем. А то когда нам еще дадут лошадей!
Мы начали таскать камыш. Дзыцца захватывает сразу три связки, а я только две. Но все же стараюсь. Я не могу захватить их как следует, они рассыпаются, и я злюсь. Пот с меня льет ручьями.
— Не торопись, — сказала Дзыцца, — бери по одной.
А мне досадно, что я не могу справиться с камышом и что Дзыцца видит это.
Возле повозки уже выросла целая гора связок. Теперь надо грузить. Но ясно, за один раз не увезти. Дзыцца не зря волновалась. Что делать? Оставить половину здесь? Увезут…
Вдруг послышался какой-то шум, шорох. Откуда-то появилось целое стадо овец.
— Здорово, джигит!
Я вздрогнул и обернулся. Это наш колхозный чабан Гажмат. Чего я испугался, и сам не знаю.
— Что ты здесь делаешь?
— За камышом приехали.
Дзыцца кинула в кучу последние связки, подошла к нам, поздоровалась с Гажматом.
— Помочь вам погрузить? — спросил Гажмат.
— Сказать по правде, я в этом деле не сильна. Но ведь и овец нельзя оставить без присмотра…
Гажмат снял камзол, кинул его на ивовые кусты и сказал, берясь за вилы:
— Казбек, последи за отарой, а то овцы разбредутся.
— Иди, иди! — крикнула мне Дзыцца.
Я взял посох Гажмата и пошел за овцами. Нет, я бы не смог стать пастухом. Мы своих овец пасем по очереди. Мне пасти приходится два раза в год, так я и от этого устаю! А Гажмату — как ему не надоедает каждый день ходить за ними? Привык, наверно. Правда, он иногда и рыбы половит, и ружье у него всегда за спиной — зайцев стреляет. Когда он пригоняет отару в село, мальчишки выбегают ему навстречу — посмотреть, принес он с собой что-нибудь или нет? Спрашивать не решаются, только тихонько заглядывают сзади в его сумку. Увидят зайца и начнут от радости прыгать вокруг Гажмата, будто и они тоже с ним охотились. А когда Гажмат убивает лису или другого зверя, чье мясо несъедобно, об этом никто не знает, он снимает шкурку, кладет в сумку и туго завязывает ее. А уток обычно привязывает к поясу. И когда он шагает, утки раскачиваются, будто хотят взлететь.
Гажмат искусный рыболов. На крючок ловит. В Куыройыдоне. И как ему удается поймать форель в этой родниковой воде? Ведь в самых глубоких местах вода прозрачная, как слеза, леску видно. Я знаю, как трудно поймать форель в такой прозрачной воде, а Гажмат ловит!
Я оглянулся. На повозке уже целая гора. А наверху — Гажмат. Увязывает воз.
Я повернул овец и медленно погнал их обратно. Мне стал слышен разговор Дзыцца и Гажмата.
— Я не очень надеюсь… — говорит Гажмат.
— Ничего, все будет хорошо, — успокаивает его Дзыцца.
— Но ведь я все слова забываю, когда нужно сказать…
— А ты как думал? Если бы так просто было засватать такую гордую девушку, как Жамират, она бы уже давно вышла замуж. Но если очень постараешься, все будет хорошо.
— Не знаю, как с ней и заговорить об этом… Да еще, кажется, Маирбег хочет посвататься к ней.
Дзыцца промолчала.
— Ну, готово! — сказал Гажмат и, держась за веревку, спустился с воза.
Он помог мне взобраться на повозку, и мы тронулись. Дзыцца медленно шла сзади. До самого дома она молчала, о чем-то думала.
Весь двор у нас завален камышом. Ребятишки со всей улицы собрались сюда и так шумели, что я и не заметил, как появилась Жамират. В руках у нее ведра и коромысло. За водой шла. Но увидела Дзыцца и завернула к ней. Они очень дружны, хотя и не родня.
Дзыцца спросила с любопытством:
— Ты, кажется, от меня что-то скрываешь?
Жамират улыбнулась:
— Почему ты так думаешь?
— Пусть счастливым будет этот день!
— Я тебя не понимаю, Дзылла.
— Эх ты, лгунишка, — толкнула ее Дзыцца, — прикидываешься! Но я отдам тебя только за того, за кого хочу!
Жамират покраснела. Дзыцца обняла ее.
— Чего испугалась? Я пошутила. Только за того, за кого сама захочешь.
— Я ни за кого не хочу…
— Хочешь, хочешь… Всему свое время. Пока молода, надо определить свою судьбу. В нашем селе много хороших джигитов. Маирбег, Гажмат…
— Маирбег? — вскинулась Жамират.
— А что ж? — удивилась Дзыцца. — Я ничего плохого о нем сказать не могу.
— В этой семье все одинаковы. Мне Маирбег казался лучше, но и он от них недалеко ушел.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
— Ну а все же?
— Ладно, открою тебе секрет. Хотя какой же это секрет! Недавно прибежала ко мне в поле Цаманкуыд и сунула несколько яблок: «Это он тебе прислал». — «Кто?» — спрашиваю. «Маирбег», — говорит. И подмигнула Потом встречаю Маирбега. «Тебе ничего не передавали?» — спрашивает. Я молчу, вспоминаю. «Цаманкуыд». — Это он напомнил. «Ах да, говорю, хорошие были яблоки». А Маирбег, гордый собой, спрашивает: «А сколько их было?» Ну, я говорю: «Не знаю, не считала». А он-то сосчитал, значит.
Дзыцца внимательно слушала ее.
— Не знаю, не знаю, Жамират… — вздохнула она. — Чтобы человека узнать, не один день нужен. Я нарочно про Маирбега заговорила, хотела услышать, что ты скажешь.
— Бывает, что люди зря говорят, — сказала Жамират, — но большей-то частью они бывают правы. Когда это в дом Уырышхана свободно входили гости? А Маирбег — не сын Уырышхана, что ли? Тоже будет чуреки считать да на сырах пометки ставить…
— Да Бог с ним!.. — прервала ее Дзыцца. — Вот Гажмат хороший парень…
Жамират схватила ведра и побежала. Дзыцца крикнула ей вслед:
— Подумай о том, что я сказала!
Но Жамират уже скрылась за воротами.
Сегодня утром Бимболат, проходя мимо и заметив воз камыша, завернул к нам. Он долго смотрел то на камыш, то на крышу дома. Потом сказал:
— Не хватит его. Самое меньшее — еще один воз понадобится.
Дзыцца слушала его молча. Я подошел к ней поближе, потому что знал, что, по обыкновению, она опять не будет разговаривать с Бимболатом, а то, что она захочет сказать, должна передать через меня. Ни разу еще за всю мою жизнь мать не заговорила с ним.
— Скажи ему, — наклонилась ко мне Дзыцца, — что покроем пока среднюю комнату, а там видно будет.
— Это я тоже понимаю, — проговорил Бимболат, когда я передал сказанное Дзыцца, — но я хотел, чтобы вы все разом закончили. Ты бы лучше опять сходила к председателю — может, не откажет. Да и я попробую отпроситься. А не то будущего лета вам придется ждать.
— Правду говорит муж Хадижат.
Дзыцца так зовет Бимболата, потому что по адату имя старшего в роду невестка не должна произносить.
— Была не была, — сказала она, когда Бимболат ушел, — надо еще раз пойти к председателю. Пусть он мне откажет. Хуже этого ничего не будет, а лучше может быть.
Меня очень удивила щедрость председателя. Он без лишних слов распорядился, чтобы нам выделили пароконную повозку.
Доехав до большого тополя, свернули налево. Камыша нашего как не бывало. Ни одной вязки не осталось. Дзыцца сильно расстроилась. Такой я ее еще никогда не видел. Она повернулась к востоку — в это время солнце взошло — и сказала:
— О солнце солнц, будь ты моим защитником, обожгли своими палящими лучами того, кто не побоялся слез моих сирот, кто не пощадил одинокую женщину и присвоил труд моих израненных рук! О Бог богов, неужели ты оставишь это злодеяние нераскрытым! О святая Мария, не дай мне пропасть, за всю свою жизнь я даже кузнечика не обидела, так почему же со мной так поступают?..
Слова Дзыцца меня очень тронули. Я от горя будто окаменел. Но потом стало легче: я подумал, что укравший наш камыш после этих слов Дзыцца никоим образом не сможет скрыться.
Прошло два дня. Соседи пришли к нам и сказали, что камыш увез Гадацци. Дзыцца это очень удивило. Она давно уже поняла, что Гадацци забыл о своей дружбе с нашим отцом, но все-таки не допускала мысли, что он сможет пойти на такую низость.
— Ну, кому еще после этого верить! — удивилась пуще прежнего Дзыцца, когда сходила к Гадацци и своими глазами увидела, что соседи сказали правду. — Это наш камыш. След своего серпа я всегда узнаю, да и снопы, перевязанные много, я даже издали с другими не спутаю. Я чуть сквозь землю не провалилась от стыда. Ушла поскорее, чтобы меня никто из семьи Гадацци не увидал. Что бы я Гадацци сказала? Ты украл наш камыш, верни мне его?
— А как ты ему иначе скажешь? — Эти слова Гажмата заставили нас вздрогнуть. Оказывается, он стоял тут и все слышал.
Гажмат вошел к нам во двор и присел на ступеньку лестницы.
— Эту новость я только сейчас узнал, — продолжал Гажмат. — Кто идет в чабаны, тот над самим собой издевается. И днем и ночью от людей оторван. Новости в последнюю очередь до меня доходят.
— Не верила, Гажмат, я этому… Но вот сама увидела.
— Я в тот день там пас овец, — сказал Гажмат. — Вижу, кто-то нагрузил целый воз. Я думал, это вы. Хотел подойти, Да не успел. Повозка тут же тронулась и сразу скрылась за большим тополем. Мне даже неловко стало. Я-то думал помочь вам, когда грузить будете…
— Нет, Гажмат, я не смогу встать перед Гадацци и сказать ему, что он вор. Это выше моих сил. Пусть Бог его за меня накажет…
— Эти слова ничего не стоят. С подлецом так не поступают. Надо его хоть раз как следует проучить! Хватит! И так ему слишком многое прощают. Пойдем сейчас же со мной, а не то я один пойду и обломаю этот посох об его хребет!
Гажмат не послушался Дзыцца. Что она только ни делала, как она его ни уговаривала, он все равно настоял на своем: пошел к Гадацци. Дзыцца очень испугалась, догнала его: от Гажмата всего можно было ожидать, когда он рассердится… Я поспешил за ней. По пути нам встретился Бимболат, и мы все четверо направились к Гадацци.
— Сейчас же отвези этот камыш хозяйке — сказал Гажмат, — иначе одному из нас отсюда живым не уйти!
Гадацци страшно побледнел. Как стоял во дворе, так и остался стоять. Он очень испугался. Трудно Гажмата до такого состояния довести, но коли он уже вышел из себя, почти невозможно его остановить. Это Гадацци хорошо знал и поэтому побоялся с ним спорить.
— Тише, Гажмат! — сказал Бимболат. — Люди соберутся.
И, опасаясь беды, стал между Гадацци и Гажматом.
— Пусть тебе будет стыдно! — обратился он к Гадацци.
— Как ты мог до такой низости опуститься? Напрасно ты думаешь, что твои дела никому не известны! Помнишь, когда ты сторожем работал? Поймали же тебя с целым возом кукурузы… Забыл? А теперь решил с женщиной сразиться? Не выйдет!..
Бимболат не хотел шума. Но шум все-таки получился. Со всей улицы стали собираться люди. Соседи осуждающе глядели на Гадацци.
Гадацци себя чувствовал так, как будто попал в ловушку, откуда ему не выбраться. Он даже не попытался оправдаться, не возразил ни единым словом. Он знал, что на него все набросятся.
В это время на улице послышался стук колес. Гажмат выбежал и остановил какого-то мальчика, погонявшего лошадей, и завернул арбу во двор Гадацци. Люди будто бы ждали этого момента, все кинулись грузить камыш.
На второй день у нас был жиу. Жиу — это вроде воскресника. Издавна у осетин водится такая традиция. Если в селении кому-то нужна в чем-то большая помощь — построить дом, сплести плетень или еще какое дело, с которым хозяину одному не управиться, — то собираются всей улицей или даже всем селом и безвозмездно помогают. Вечером Гажмат обошел соседей, а утром — каждый со своими вилами — они уже были у нас. К вечеру крыша была готова. Когда бы мы сами-то управились… Спасибо нашим соседям!
Хорошо, что починили крышу. Раньше между черепицами проникал свет, а теперь на чердаке совсем темно. Все закрыто камышом.
Дзыцца попросила достать с чердака ветку чабреца — это пахучая травка, которую кладут в пироги. Она и араку достала из тайника, целых два графина отлила. И желтую курицу сейчас зарежем. Куриный желудочек я никому не уступлю. Я очень его люблю. Наверно, и голова мне достанется, девчонкам ее не положено есть. А вот крылышки, шейку, ножки, печень — это они съедят.
— Где ты? Давай скорее!
Дзыцца стоит в коридоре, отставив руки, вымазанные тестом.
— Пироги печь надо. Если сейчас не сделаю, потом времени не будет. Уже пора и к Жамират идти!
Жамират сегодня выходит замуж. Поэтому такая суета в доме.
Я дернул из пучка ветку чабреца — и все листья осыпались. Пришлось снова, теперь уже осторожно, оторвать несколько веток.
Дзыцца удивилась:
— Да ты, кажется, все, что было, притащил!
В печке весело пылают поленья. Я сам привез эти дрова. Каждое полено мне здесь знакомо. Вот этот сук я там-то срубил. А вот эту сухую валежину в том-то месте нашел… Гляжу, как дружно горят мои дрова, а перед глазами лес, лесная дорога, арба… Много трудов пришлось мне положить, пока я заготовил эти дрова. Может, поэтому так и слежу, чтобы их зря не жгли. Когда Дунетхан слишком много дров положит в печку, я уже кричу, что она дрова не бережет.
Огонь трещит. Уалибахи пекутся в духовке. Мы еще в дом не перешли, готовим в летней кухне. Правда, к вечеру здесь уже холодно, к тому же и окна разбиты, и щели в полу. Отовсюду дует, поэтому мы жмемся к печке. Возле очага у нас у каждого свое место: Дунетхан и Бади занимают местечко получше, поближе к огню. Пускай им будет теплее. И опять думаю: не зря дрова-то возил летом. Вот и пироги для Жамират на этих дровах пекутся.
Сваты от Гажмата ходили к Жамират несколько раз. Я уж думал, что ничего не получится. Но вот в то воскресенье помолвка все-таки состоялась. И сразу все село об этом узнало.
Я, правда, как услышал об этом, огорчился. Будто Жамират в чем-то обманула меня, что она теперь уже не будет со мной так мягка и приветлива, что и с Дзыцца она уж не будет дружить и что вообще она больше к нам не придет… Я считал, что в нашем селе нет парней, достойных Жамират. Мне хотелось, чтобы она вышла замуж за какого-нибудь моего родственника. Эх, если бы у меня был старший брат! Дзыцца уговорила бы ее, и она бы стала нашей.
Но что делать! Это только мечты. Не то что в одной семье — даже на одной улице жить не придется. Гажмат, конечно, хороший человек, не зря же она его выбрала. Но Жамират все равно лучше.
Теперь ее уже окружили женщины, соседки Гажмата. И, как в таких случаях бывает, разглядывают ее без стеснения, будто она кукла какая-то, а не живой человек.
А невеста теперь молчит, как немая, даже и не подумаешь, что она вообще может разговаривать. Таков обычай. Что бы ей ни говорили, она должна молчать. Жамират, бедная, и без того стеснительна. Наверно, стоит, потупив голову, и выслушивает все, что болтают эти острые на язык женщины, все их шутки… Шутки эти обычно добрые, но бывают такие, что могут задеть. Но Жамират никому не смеет ответить.
Во дворе Жамират во всю длину поставлены столы. Во главе стола сидит Шахмаржа. Он всегда занимает это место и на пирах, и на свадьбах, и на поминках. Перед ним стоит блюдо с мясом, пироги, шашлык… И тут же самое почетное угощенье — бычья шея и бычья голова. Но до них никто не дотрагивается. Можно подумать, что все это только для вида поставлено. Будь я на месте Шахмаржа, я бы не мог так спокойно смотреть на эти кушанья. Я всегда удивляюсь выдержке Шахмаржа. Каждый раз перед ним ставят столько яств, а он будто даже и не замечает их. Наверно, старейшины наши ведут себя так сдержанно для того, чтобы и молодые учились у них и подражали им.
Шахмаржа встал, произнес речь.
— Аммен! — дружно откликнулись гости, да так громко, что на соседней улице было слышно.
Шахмаржа дрожащей от старости рукой взял рог с аракой. И пока рог не коснулся носа, Шахмаржа не опустил его.
Затем он вытер сначала один свой белый ус, потом другой и, передав рог молодому человеку, положил в рот кусок мяса. И больше уже ни к чему не прикоснулся.
Налетел ветер, сорвал с яблони красно-зеленые листья и кинул их прямо на стол. Шахмаржа поднял голову, посмотрел на небо. На небе появились тучи. Как бы дождь не пошел. Вот будут тогда дразнить Жамират, что она тайком по кастрюлям лазала, вот Бог и наказал ее.
Дзыцца в дальнем углу двора, в летней кухне, возится с пирогами. Языки пламени вырываются из большой печки. Духовка пышет жаром, и уалибахи пекутся очень быстро. Около Дзыцца суетятся женщины, помогают ей. Дзыцца, обжигая руки, выхватывает из духовки горячие уалибахи и один за другим укладывает их в миску.
Вот уже и последний уалибах — пышный, румяный… Дзыцца сняла передник и стряхнула с него муку.
Гости встали из-за столов. Смотрят на Шахмаржа.
А Шахмаржа снова держит речь, желает счастья двум породнившимся семьям, желает счастья молодым. И как же хорошо он говорит! Гости еще и «аммен» не успевают произнести, а он уже снова начинает.
Но вот Шахмаржа кончил свой тост, передал бокал младшим. Однако ему тут же опять подали рог, полный араки.
И он начал новый тост. Но уже голос его звучал глухо. Договорил и сел. Сели и гости. После того как рог прогулялся вокруг стола, разговоры пошли веселее.
Из дома донеслось пенис, все повернулись туда — невесту ведут. Вот она осторожно спускается по лестнице. А во дворе уже столько народу, что и не пройти. Все побросали свои дела, прибежали посмотреть на Жамират. Кое-как ее провели к столу, где сидели старшие. Шахмаржа взял полный рог и начал говорить…
Но я уже не слушал его. Как увидел в глазах Жамират слезы, так у меня горло перехватило, и я тут же выскочил на улицу.
Может, она не хотела замуж!
Дзыцца уже несколько дней на уборке кукурузы. Теперь у нас опять появился кукурузный чурек. Дзыцца иногда приносит с поля несколько початков, мы вышелушиваем зерна и мелем на ручной мельнице. Мелкая мука идет на чуреки, а более крупный помол — на кашу. Давно уже мы не ели ни каши, ни чуреков из чистой кукурузной муки!
Дзыцца говорит, что в этом году кукурузы уродилось много. Но, может быть, как и в прошлом году, привезем всего два мешка початков. Надолго ли нам опять хватит? Впрочем, тогда была засуха и людям на трудодни почти ничего не досталось.
Наш дом стоит на окраине села, и со двора хорошо видно ближнее поле, где нынче работают колхозники. Солнце уже заходит. Посмотришь на Джермецыкский хребет, и глазам делается больно от красных солнечных лучей. Скоро стемнеет, и колхозники пойдут с поля.
«А почему бы мне не встретить Дзыцца?» — подумал я.
Тень от акации на нашей улице в эти закатные часы ложится на десятки метров. Я решил пройти по этой длинной тени до самого поля. Но… шел, шел, а ей все конца нет. Да еще попал в бурьян, в колючки, ободрал ноги. Бросил свою затею и снова выбрался на дорогу.
Дзыцца испугалась, увидев меня: уж не случилось ли что-нибудь дома? Но я успокоил ее: просто мне захотелось ее встретить.
Домой мы шли вместе.
Только мы открыли калитку, как наши куры, утки, петух — все бросились к нам, окружили нас. На меня-то они не обращают внимания, они радуются Дзыцца, знают, что она накормит их.
Хуыбырш спал у плетня. Птичий гомон разбудил его. Он даже подскочил спросонок. По его глазам было видно, что он очень рассердился на них. Даже заворчал. Но, увидев Дзыцца, завилял хвостом и тоже подбежал к ней. Дзыцца устало опустилась на ступеньки и начала рыться в карманах. Куры полезли к ней на колени.
— Нате и отстаньте от меня!
Она высыпала им пригоршню кукурузного зерна. Куры и утки, прыгая друг через друга, бросились их подбирать. Они моментально склевали кукурузу и вновь стояли перед Дзыцца, вытянув шеи.
— Да вы скоро и меня съедите!
Она замахала на них руками. Куры с криком разбежались. Они постояли еще немного поодаль, но, поняв, что уже больше ничего не получат, разбрелись по двору.
— Байма! — услышал я чей-то голос.
Как мне приятно услышать имя отца. Вот уже сколько лет его нет дома, но, когда приходят к нам люди, они каждый раз, окликая хозяев, называют его имя. Он ведь старший в нашем доме, а по нашему обычаю обращаться надо только к младшему из мужчин. Но люди, называя имя отца, стараются сделать нам приятное.
— Иди посмотри, — попросила Дзыцца.
Я побежал к воротам.
— А с каких пор ты без стука к нам не входишь? — сказал я, увидев Царадзона. — Хуыбырш не то что укусить, он и лаять на тебя перестал. Входи, открыто же!
Но Царадзон не трогается с места. Видно, хочет что-то сказать мне, чтобы Дзыцца не слышала. Я вышел к нему.
— Собака Цымыржа… теленка вашего… укусила.
Я растерялся. Даже не спросил, как и что. Сразу побежал вниз по улице, к ручью, где пасся наш теленок.
— За калиной ходил в рощу, — рассказывал, задыхаясь на бегу, Царадзон, — вдруг гляжу — собака Цымыржа. Я испугался — бежит прямо на меня. А потом свернула в заросли. Немного погодя оттуда выскочил ваш теленок, а собака за ним! И прямо на ходу кусает его. Теленок хотел через ручей перепрыгнуть, да поскользнулся, упал. Собака с разгону мимо проскочила, а потом повернулась и накинулась на него. Ворчит, злится… А теленок замычал так жалобно… Я даже глаза закрыл…
Вот и мост. В другой раз я бы уже выдохся. А сейчас даже не чувствовал, что бегу от самого дома.
Теленок лежал там, где его видел Царадзон. Я присел около него на корточки.
— Гыдзо!..
Услышав свое имя, теленок посмотрел на меня. И снова закрыл глаза.
— Гыдзо, пойдем домой!
Я осторожно потолкал его, но теленок и не думал вставать.
— Смотри, что она с ним сделала. — Царадзон показал на его истерзанную заднюю ногу.
И бок у теленка был весь в крови. Я дотронулся рукой — что-то мягкое, горячее… Кишки вывалились.
— Гыдзо, ничего… Гыдзо, ты еще поправишься…
Я погладил его голову. Но теленок на этот раз даже не посмотрел на меня. Вижу — потеряем мы его… Напрасно Дзыцца планы строила. «Корова, — говорит, — уже старая. Надо теленка растить…»
Слезы у меня подкатили к горлу. Царадзон побежал набрать соломы — подстелить теленку. Он понимал мое состояние. Я вытер глаза. Мне было очень жалко теленка. И Дзыцца жалко. И себя. Вот уж сколько лет подряд у нас телята не выживают. А ведь они не хуже соседских, и корма даем им довольно, и пасутся вместе с другими телятами. А все равно — проходит какое-то время, и теленок у нас заболевает. И ветеринар не спасает. Правда, и приходит-то он, когда теленок уже мертвый. Составит акт. Дзыцца потом в какую-то контору шкуру отнесет, получит несколько рублей. И все.
А теперь вот Гыдзо… Почему мы такие невезучие? Дзыцца не зря говорит, что когда распределяли счастье, наш дом обошли.
Гыдзо я любил больше всех наших телят. Он появился в трескучие морозы, но был крепким, ел хорошо и рос быстро. Дзыцца другим телятам обычно насильно совала в рот отруби или куски чурека. А этого никогда не нужно было упрашивать. И вот, пожалуйста… Неизвестно, выживет он или нет. У несчастий дорога проторена в наш дом, иначе почему именно нашего теленка нашла в зарослях собака?..
Мы вернулись в село. Я остался за огородом. Царадзон побежал за тележкой.
Все-таки он хороший парень, Царадзон. Знает, что у нас вышло с его отцом, но дружбу со мной не порвал. Правда, отца он остерегается, старается, чтобы Гадацци не видел нас вместе. И за тележкой один побежал — наверно, боялся, что если Гадацци увидит меня, то и не даст тележку.
Гыдзо лежал все так же, как мы его оставили. Изо рта у него шла кровь. Что будет с Дзыцца, когда она увидит это? А как будут плакать Бади и Дунетхан… Чтоб тебе боком вышло наше горе, Цымыржа!..
Мы с трудом подняли теленка и положили на тележку. Дорога неровная, с колдобинами. Мы стараемся везти его медленно, осторожно, там, где помягче, по целине…
От Дзыцца уже больше нельзя было скрывать того, что случилось. Я позвал ее. Втроем потихоньку внесли теленка в сарай, опустили на солому.
До полуночи мы с Дзыцца просидели около Гыдзо. Дзыцца обмыла его раны теплой водой.
— От укуса собаки, говорят, хорошо прикладывать ее шерсть, — сказал Дзыцца, — но где теперь найдешь этого зверя… Чтоб его хозяина волки съели!..
Я принес из сада свежей травы, но Гыдзо не притронулся к ней. Приготовил пойло из кукурузной муки — он даже не посмотрел.
— Оставь, не до пойла ему, — сказала Дзыцца. — Счастье не догонишь, если оно само не идет за тобой… Пусть не будет удачи этому самому Богу, который мне такую судьбу предопределил!
Эти слова так и резанули по сердцу. Я все еще думал, что заботливые руки Дзыцца поднимут на ноги Гыдзо. Но если Дзыцца уже не надеется, значит, его не спасти. Неужели нет такой силы, которая бы спасла Гыдзо?
Значит, нет. Иначе бы Дзыцца не сидела тут, рядом со мной.
Лампа горит всю ночь. Нынче мы и керосин не экономим. А мысли только вокруг Гыдзо…
Была зима. Мы с Дзыцца той ночью совсем не спали. Шауи должна была вот-вот отелиться. Дзыцца все время ходила проведать ее — холода стояли сильные и она боялась, что теленок замерзнет. И я с ней ходил, держал лампу. Наконец мы увидели теленка. Теленок показался мне каким-то противным — голова да ноги, мокрый… Но Дзыцца принесла соли в чашке, осыпала теленка. Шауи тут же принялась его облизывать своим шершавым языком. И теленок сразу стал другим. Утром я уже не мог им налюбоваться.
Бади тогда болела — где-то опять простудилась и уже несколько дней не вставала с постели. А в это утро, когда родился Гыдзо, она сразу выздоровела.
— Добрая скотина, — сказала Дзыцца, радуясь, — как появился у нас в доме, так и малышка моя выздоровела!
А теперь Гыдзо умирает…
Маленький он тогда был, еще не умел щипать траву. Он так весело скакал по двору. Разгонит всех кур и бежит в сарай, высоко подбрасывая ноги. А то еще вот как было. Иду из школы и вдруг вижу — на задворках Гыдзо сосет Шауи. Видно, кто-то забыл закрыть за собой калитку, он услышал мычание матери и прибежал к ней. Я бросил сумку, кинулся отгонять его. А он будто и не слышит. Тогда я хлопнул Гыдзо ладонью по боку…
Лучше бы я и не вспоминал об этом. Опять комок застрял в горле. Зря я тогда ударил его. Если бы знал, что с ним случится, я бы даже и не замахнулся на него ни разу…
Как я хотел, чтобы Гыдзо выздоровел! Я бы ему таскал такую траву, какой ни один теленок на нашей улице не пробовал. Водил бы его к речке, где мы купаемся — пусть бы пасся вдоволь! А собаку Цымыржа я бы наказал как следует.
Но все мои мечты и решения были напрасны. Гыдзо так больше и не взглянул на меня, не услышал моих слов…
Я лежал в постели и плакал. Дзыцца меня утешала:
— Не плачь, Габул! Что поделаешь… пусть все наши беды уйдут с ним. Лишь бы вы у меня здоровыми были, а так не пропадем. Что поделаешь, не везет…
Цымыржа не признался, что выпустил собаку. Мы с Дзыцца вместе ходили к нему. А он еще и нас самих обругал. Дзыцца, конечно, ругаться с ним не могла. Только сказала:
— Пусть наше горе, наши беды все к тебе перейдут. Вот мое лучшее пожелание!
Наступила зима. Я нетерпеливо ждал Нового года. Но время тянулось так медленно!
И вот наконец Новый год пришел. Дзыцца, как всегда, поднялась раньше всех. Мы даже и не слышали, когда она встала. Меня разбудил скрип двери. Это Дзыцца вошла со двора. В дверь дохнуло таким холодом, что я спрятал голову под одеяло.
— Чтобы столько лет жили весело! Чтобы столько счастья пришло к вам!
Так у нас начинается каждый Новый год. Тот, кто первым выйдет на улицу, должен, вернувшись, что-нибудь принести с собой — щепок, кукурузных зерен, семечек… Все равно что — лишь бы было много.
Я высунулся из-под одеяла. Что принесла Дзыцца?
— Чтобы столько лет жили весело! — приговаривала Дзыцца, рассыпая по полу кукурузу. — Чтобы столько счастья пришло к вам! Чтобы вы прожили столько лет, сколько зернышек покатилось по углам!
В прошлом году у нас кукурузных зерен даже для ручной мельницы не было. И тогда Дзыцца набрала побольше щепок в сарае и с ними вошла в дом.
Хорошо, что кукуруза у нас теперь уже не такая редкость. Того, что мы с Дзыцца получили на трудодни, хватило нам до Нового года. Кроме того, у нас есть овощи, что в огороде вырастили. Если даже не хватит нам до нового урожая, все-таки в этом году куда легче, чем в прошлом. Наверно, поэтому мне так приятно слышать, как стучат зерна, падая на пол. Пусть они себе катятся, все равно не пропадут. Сметем веником в кучку и отдадим курам.
Вчера мы сидели допоздна. Дзыцца, как всегда под Новый год, напекла нам из теста разных фигурок — забавных человечков, туров с большими рогами, кур, уток… В прошлом году для этого кукурузной муки и то еле наскребли. А вчера Дзыцца пекла из пшеничной. Люблю я смотреть на эти фигурки. Однако на этот раз я ни одной не взял себе, отдал свою долю Дунетхан и Бади. Я уже не маленький. Бади была очень довольна. А Дунетхан теперь будет целую неделю играть этими фигурками.
— Вставайте! — сказала Дзыцца. — Скажите Новому году:
«Здравствуй!» Агубе тебя обставил, Габул: он уже давно развел костер!
Ох, кажется, я в самом деле отстал. Я вскочил, быстро оделся и принялся за костер. Вот этот «стреляющий» бурьян я еще осенью заготовил, и теперь он совсем сухой. Жаль, что Агубе опередил меня, его костер горит вовсю. Даже мне слышен треск. Но ничего, мой костер будет лучше, пламя до неба достанет, а трещать будет — дай Боже!
— Разжигай скорее, — торопит меня Дзыцца, — пускай все наши беды сгорят в этом костре! Вот, возьми на шашлык.
Она протянула мне несколько кусков фиу — коровьего жира.
А кто-то на своем новогоднем костре жарит шашлык из свежей баранины. У нас баранины нет, опять, как в прошлом году, кусочки фиу — и все.
Ну ладно. Дзыцца говорит, что в первый день Нового года грустить нельзя. Костер Агубе уже сник, и за плетнем его не видно. Сам Агубе отошел от него и молча наблюдает за моим костром. Бурьян разгорелся, и его треск далеко слышен.
— Дзыцца, это тот самый бурьян, который я принесла! — с гордостью заявила Бади.
Я скосил бурьян за нашим огородом. Он был мягкий, высохший. Дал охапку Бади. Она, пыхтя, доволокла его до сарая. И теперь гордится, глядя на костер.
Мы, кажется, зажгли костер позже всех. Но, по-моему, это получилось даже лучше — его все увидели. Соседские мальчики пришли к нам — у них костры уже потухли. Первым прибежал Агубе. Потом появился Хаматкан. Костер у меня разгорелся так жарко, пламя поднялось так высоко, что до верхушки его я уже и палкой не доставал.
— Близко не подходите! — кричит нам Дзыцца. — Обожжетесь!
А я и вправду чуть не обжегся. Хотел перепрыгнуть через костер, разбежался, а в последнее мгновение раздумал. Но уж занес над костром ногу, и огонь тут же подхватил мою штанину. Я еле сбил пламя.
После обеда мы отправились в Уалмардтыбыл. Здесь хорошо кататься на санках. Так весело лететь с высокого бугра! Правда, потом подниматься с санями наверх мало приятного. Но что поделаешь!..
Лучших саней, чем у меня, нет ни у кого. Еще бы! Мне их Баппыдз сделал. Он мастер на все руки. Он в кузнице работает, Дзыцца жалеет его: он, бедняга, болен, припадочный, потому и не мог получить образование. Иначе он обязательно стал бы каким-нибудь конструктором, изобретателем. Наш директор Хаджумар считал его лучшим учеником в школе. Будь они прокляты, эти фашисты! Он из-за них заболел. Когда фашистов выгнали из нашего селенья, Баппыдза и еще нескольких молодых парней позвали в сельский Совет.
В Фашкаууате прошли жестокие бои. И теперь надо было собрать документы погибших советских воинов и отправить в военкомат, чтобы потом сообщить семьям об их героической гибели.
Наутро молодые люди отправились в Фашкаууат. Сколько же там было мертвых тел! И наших, и немцев. Начали собирать документы павших советских воинов. Баппыдз взял документы у нескольких солдат. Подошел еще к одному. У него руки были сложены на груди, они закрывали карман. Баппыдз отвел в сторону одну руку, прижал ее камнем. Взялся за другую. В это время камень соскочил, и мертвая рука дала пощечину Баппыдзу. Он потерял сознание. И с тех у него начались припадки…
Баппыдза все любят, хороший он парень. Одного его не оставляют — схватит приступ, и может плохо кончиться. Он и сам это понимает, поэтому старается быть поближе к людям. Вот и сейчас он пришел с нами в Уалмардтыбыл. Он сам не катается, только смотрит. Стоит кому-нибудь из нас вывалиться в снег, как он от души смеется. Многим он сделал сани, но мои все-таки самые лучшие — во всяком случае, я так считаю.
Но вот и остался позади первый день Нового года… Каждый раз так — не успеешь оглянуться, а праздник уже кончился.
Я пришел из школы. Дзыцца чем-то расстроена. Что случилось?
— Вчера твой новогодний костер хорошо горел… А сегодня что делать? Печку разжечь нечем.
Вот ведь как быстро наши дрова кончились. Напрасно я заранее все их расколол, готовые дрова быстрее расходуются. Особенно Дунетхан у нас любит тепло, руки у нее вечно, даже летом, как ледышки. От печки ее не оторвешь: бросает и бросает дрова в огонь. Нет, чтобы кизяку кинуть. Кстати, с кизяком и угли дольше горели бы.
— Я сейчас схожу к Бимболату, принесу топор и расколю те дрова, что Цымыржа привез.
— Ах, толку от них!.. — махнула рукой Дзыцца.
Я и сам знаю, что от этих дров мало толку. Цымыржа не хотелось ехать в лес, это правление колхоза ему поручило. У нас к каждой семье, где отец не вернулся с войны, прикрепили в помощь кого-нибудь из колхозников. К несчастью, нам достался Цымыржа. А он, не очень утруждая себя, привез что под руку попало, какие-то ольховые пни. Вон они лежат, мы и ветки не сожгли — такие они сырые.
Я все-таки пошел к Бимболату. Когда он услышал, каких дров привез нам Цымыржа, то очень рассердился.
— Скажи Хосион, — он всегда так называет мою мать, по фамилии, — пусть сходит в правление, попросит подводу. Я привезу вам дров. А то в эти морозы чем же топить-то будете? Те дрова, что Цымыржа привез, и за год не высохнут.
Дзыцца, услышав об этом, взволновалась:
— В такие морозы грех отправлять кого-то в лес.
— Он завтра собирается…
— Иди и скажи, пусть подождет, пока немного потеплеет.
— А тогда нам дрова уже не понадобятся.
— Тоже верно…
Дзыцца все понимает, но уж очень ей неудобно перед Бимболатом.
В правление мы пошли вдвоем с Дзыцца. Там было много народу. Но, кроме Дзыцца, ни одной женщины. И, как видно, председателю было неудобно отказать ей. Он разрешил взять подводу.
Я не знаю, когда уехал Бимболат. Дзыцца говорит, что рассвет он должен встретить на Джермецыкском хребте. Но и оттуда не так-то близко до Большого леса. Не доезжая до башни Дзылат, надо свернуть налево и ехать в глубь ущелья. Вот там и есть этот Большой лес — дуб, граб, бук… Руби, что по душе. Только здоровые деревья нельзя трогать. Все это я слышал от мужчин, а мне-то откуда знать?
Теперь Бимболат, наверно, уже грузит дрова на подводу. Он в Большом лесу бывал не раз, для него это знакомое дело. Он не Цымыржа, сырую ольху или иву не привезет.
А Дзыцца места себе не находит. Позвала к себе Хадижат, жену Бимболата.
— Зря волнуешься, Дзылла, — успокаивала ее Хадижат, — вот увидишь, еще засветло он будет здесь!
— Надо ему ужин приготовить, как полагается… Курицу…
Но Хадижат заявила, что не даст резать курицу. Дзыцца даже рассердилась:
— Лучше помоги мне, чем спорить!
Я тут же зарезал курицу и положил у порога. У нас есть поверье: если режешь скотину и она долго не затихает, значит, рука у тебя легкая. Я, кроме кур, никого еще не резал. А куры долго у меня не затихают. Говорят, и нога в нашей семье легкая. Когда кто-нибудь из соседей уезжает по важному делу, то они просят проводить их из ворот, чтобы им сопутствовала удача.
Дзыцца успокоилась только тогда, когда курица была уже в котле.
— Казбек, сбегай к нам, — сказала Хадижат, — принеси дров из сарая. Они у входа. А то кизяк мало жару даст, не скоро закипит.
Дрова в сарае у Бимболата аккуратно сложены, во всем чувствуется его рука. Я набрал целую охапку и вернулся домой.
Как хорошо горит дуб! От такого огня даже камни могут расплавиться. Печь моментально накалилась.
— Габул, достань перец с чердака, — попросила Дзыцца, — арака с перцем согреет его лучше.
Шауи стояла у двери и ждала, когда кто-нибудь из нас появится. Она опять скоро принесет теленка. Шауи тотчас увидела, что я взбираюсь по лестнице на чердак, и замычала: что ж вы, мол, про меня-то забыли?
Я прихватил ей с чердака кукурузный початок. Она, вытянув шею, жует его с наслаждением. Но много кукурузы скотине давать нельзя, а то их потом раздувает и они подыхают. В прошлом году наш баран объелся кукурузой и подох.
Шауи съела початок и теперь ждет: может, ей еще что-нибудь перепадет? А я смотрю — не видно ли Бимболата? Ведь уже темнеет.
— Где ты пропал? — услышал я, как только открыл дверь. — Ступай посмотри, не едет ли муж Хадижат!
— Да ладно, чего там смотреть, — ворчит Хадижат, — не ребенок ведь…
Но я уже выскочил во двор и побежал вниз по улице. Слышу — скрипят колеса. Бимболат! Лошади ступают тяжело, тащат доверху нагруженную повозку. Это не то, что мои дрова. И не Цымыржа — куда ему с его начищенными пуговицами! Теперь нам дров хватит до конца зимы.
У Дзыцца будто крылья выросли, вся так и просияла, хотя и молчит.
— Дзылла тут переволновалась, — сказала Хадижат, когда Бимболат вымыл руки и присел у печки.
— Почему?
— Да вот тебя долго не было. Она прямо места себе не находила.
— А я что, первый раз, что ли, поехал?
Дзыцца накрыла стол и показывает Хадижат глазами — скажи, мол, пусть к столу садится.
Бимболат, увидев курицу на столе, рассердился:
— Кто вас просил? Разве так делают? Получается, что вместо пользы только один расход из-за меня! Да вот к тому же я лесника не нашел, так что и деньги платить не пришлось. Уастырджи — святой Георгий помог мне.
Он достал из кармана деньги и протянул мне. Дзыцца делает мне знаки — не бери, мол. Но разве Бимболат меня послушается?
Дзыцца дала мне тарелку с бульоном, и я поставил ее перед Бимболатом. Взял в руки графин с аракой.
— Казбек, налей мне один раз, — попросил Бимболат.
И как это я забыл! Бимболат пьет только один бокал. Я достал из шкафа кружку и налил.
— А не много это?
— Да сюда мало входит, — ответил я, как взрослый.
Дзыцца улыбнулась мне, кивнула: «Правильно, мол, говоришь, Габул».
Бимболат взял кружку, помолчал, потом произнес:
— Да поможет вам Новый год в ваших новых добрых делах!
— Аммен! — сказал я.
Бимболат продолжал свои пожелания. После каждой фразы он замолкал, и я в это время торопливо говорил:
— Аммен!
Потом Бимболат поморщился и начал медленно, словно нехотя, пить.
Проголодался за день, а все равно ест медленно. Я бы на его месте сразу полкурицы проглотил! Дзыцца хотела, чтобы он поел как настоящий лесоруб. Но Бимболат съел кусок и заторопился домой.
— Он и дома ест не больше, — шепнула Хадижат на ухо Дзыцца и вышла следом за Бимболатом.
Наконец-то пришла весна. Солнце стало пригревать землю. Снег уже и в тени растаял, одни лужи блестят. На южном берегу Куыройыдона зазеленела трава. Дороги просохли. А в палисаднике появилась молодая крапива. Скоро из нее можно будет делать аууарцы[13].
Я сегодня наконец снял теплое белье. Я уже несколько дней назад хотел это сделать, но Дзыцца не разрешила. А сегодня я не вытерпел и сбросил все тайком. И в школу так пошел. Сразу будто тяжелый груз свалился с меня. Так легко себя чувствую! Вот раскину сейчас руки и полечу!
Интересно, если бы мы с Царадзоном бежали сейчас наперегонки, обогнал бы он меня? Раньше он всегда обгонял. А вот сейчас, пожалуй, я опередил бы его.
Сегодня я хотел после уроков позвать Царадзона на реку. Но вместо этого мы завернули в нашу разрушенную школу. Как пришла весна, ребята снова стали здесь собираться. Кто греется на солнышке, кто играет в деньги. Хаматкан, конечно, уже тут. И Бешагур, и Мыширыко… Мыширыко опять всех обыгрывает.
Мы подошли ближе. Мыширыко и Хаматкан так увлечены, что даже не заметили нас.
— Подожди, подожди, — говорит Мыширыко, — сейчас пальцы как следует растяну.
И отогнул большой палец назад. Ни у кого нет таких длинных пальцев, как у него. И выигрывает он ловко. Нужно бросить монету в стену так, чтобы, отскочив, она упала рядом с лежащей на земле. Расстояние мерят пальцами, а пальцы у Мыширыко вон какие! Да еще он их как-то растягивает.
— Подожди, подожди!
Это Бешагур остановил игру. Он присел на корточки и, положив мизинец на пятак Хаматкана, с трудом, но все-таки дотянулся до своей монеты.
— Выиграл! Выиграл! — закричали ребята.
До конца лета теперь не перестанут звенеть медяки. Как бы ни бранили ребят, они все равно играют. Гоняют их отсюда, а они опять собираются. Дзыцца тоже в тревоге из-за того, что я сюда хожу.
Я эту школу, когда она еще не была разрушена, чуть-чуть помню. Мы с Баппу мимо нее ходили в магазин. Немцы, как стали отступать, разрушили ее. Только стены остались.
— Пойдем домой, — зову я Царадзона. А он уже не слышит меня.
Мне и самому интересно смотреть, как идет игра, но я побаиваюсь Дзыцца. Кто-нибудь обязательно скажет ей, что я здесь, да еще что-нибудь и добавит.
Хаматкан стал у стены, приготовил пятак. Ребята расступились. Он взмахнул рукой, ударил, пятак отскочил от стены и упал мне под ноги. Проиграл!
— Я больше не играю, — сказал Хаматкан, звеня монетами в кармане.
— Так не пойдет! — закричал Мыширыко.
— Меня дома ждут.
— А когда выигрывал, тебя никто не ждал!
Я еще не видел Мыширыко таким сердитым. Наверно, много проиграл. А больше всего Мыширыко, как видно, задело то, что обыграл его Хаматкан — Хаматкан ведь моложе его.
— А ну играй, а то плохо будет!
— А если я не хочу?
— Должен играть. Должен играть, пока я хочу. Понял?
Я почувствовал, что дело идет к драке. Сколько раз ребята дрались, играя на деньги. Мыширыко даже свой пятак забыл поднять. Он схватил Хаматкана и повалил на землю. Хаматкан засунул руки в карманы, чтобы не дать вытащить деньги. Но Мыширыко так рванул его за руку, что карман затрещал. Хаматкан заплакал:
— Ты мне штаны разорвал!
Но Мыширыко будто и не слышал. Он молча собрал рассыпанные медяки. Потом вывернул карман. Но там уже ничего не было, и он отпустил Хаматкана.
Хаматкан посмотрел на разорванные штаны, заплакал еще сильнее и схватил камень. Но ребята его удержали. С Мыширыко не стоит связываться, а то он еще и поколотит.
Мне стало жалко Хаматкана. Сколько здесь ребят, и никто за него не заступился. Все боятся Мыширыко, он любого отлупит.
А Хаматкану дома еще и за штаны попадет. Теперь Дзалмышша на все село будет кричать, поносить Хаматкана. Уж как только она не обзывает его каждый раз! Бедный Хаматкан, никто о нем не позаботится, никто его не защитит. И, как говорит Дзыцца, никто не скажет про него — «это мой».
Для Дзыцца это самое страшное. Когда она очень за что-нибудь рассердится на нас, то говорит: «Пусть про вас никто не скажет — „это мой“»!
Какой ты тогда безжалостной бываешь, Дзыцца! Какие жестокие говоришь слова! Как задумаешься над ними, так сердце сжимается. Не дай Бог остаться без матери. Кому тогда о горе поведать? Кто утешит? Без Дзыцца я бы, наверно, и дня не прожил. И учиться бы не смог. К кому бы я бежал вечером похвастаться, что получил пятерку? Дзыцца всегда рядом. Она не даст споткнуться. Она всегда укажет верную дорогу. Если я ее не слушаюсь, так сам же потом жалею, потому что Дзыцца страдает из-за меня.
А сколько горя она перенесла в жизни! Трое моих братьев у нее на руках умерли. Двое в одну неделю скончались. От кори.
Когда я родился, их уже не было в живых. Хадижат тогда завернула меня в сырую свиную шкуру. Боялись, что я слабенький. Если мол, не жилец на этом свете, так пусть уж сразу покинет его…
А потом родилась Дунетхан. Ее в шкуру уже не заворачивали. Девочки, говорят, выносливее.
К тому времени Баппу уже отстроил наш кирпичный дом. Жить бы да жить. Но началась война. Через несколько дней пришла похоронная на брата Дзыцца. А что стало с Баппу, до сих пор неизвестно.
— Хорошо, что хоть вы мне горя не доставляете, — часто говорит Дзыцца.
Только что я жалел Хаматкана. А теперь вдруг стал жалеть себя. Вспомнив, где я нахожусь, я толкнул Царадзона. Он опять отмахнулся от меня. Я не стал его больше ждать. Лишь бы Дзыцца не узнала, что я был здесь. Как-то однажды я тоже попробовал играть в деньги. Проиграл-то немного, но все равно Дзыцца сильно из-за меня расстроилась.
Я ушел один. Путь мой лежал мимо дома Гадацци — тут до нас намного ближе. Но по привычке свернул за угол и решил заглянуть в магазин. Только я поднялся на первую ступеньку лестницы, открывается дверь и выходит из магазина наш директор Хаджумар. В левой руке несколько пачек папирос. Конечно, «Беломор». Он других не курит.
Я посторонился, дал дорогу Хаджумару.
— Ты, кажется, еще домой не дошел? — сказал он, окидывая меня взглядом.
Даже и спрашивать не надо было — матерчатая сумка для книг висела у меня через плечо. Хаджумар посмотрел в сторону разрушенной школы. Увидев ребят, он понял, что и я там задержался.
— Хотя у нас теперь новая школа, вы, кажется, к прежней с большей охотой идете? Что же ты так рано бросил своих дружков? Они как раз в самый азарт вошли.
— А я в деньги не играл.
— Тогда, значит, болел за них или арбитром у них был?
— Там Хаматкана били.
— Кто?
— С Мыширыко в деньги играл. И они подрались.
Директор не стал расспрашивать, как это было. Но, как бы разговаривая сам с собой, сказал:
— Во всем Дзалмышша виновата. Не дала учиться парню. А ведь способный был ученик… Да что теперь говорить!
Мы с Хаматканом учились в одном классе. У него очень хорошая память. Стоило ему внимательно послушать учительницу, как на следующем уроке он отвечал без запинки. Он и уроков-то никогда не готовил. А как ему готовить? Ведь у него не было ни одного учебника. А Дзалмышша и думать об этом не хотела!
Потом Хаматкан начал пропускать уроки, стал хуже учиться. А потом и вовсе бросил школу. Хаджумару все это было известно. Он несколько раз приходил к ним домой, но разве с Дзалмышша можно о чем-нибудь договориться? Мало того, она на все село распустила слух, что им от директора житья нет. Хаджумар и это вытерпел.
— Отпустите его ко мне года на два, — сказал он Дзалмышша, когда был у них в последний раз, — и вам легче будет и Хаматкан школу закончит. А потом он опять вернется к вам. Я знаю, сейчас всем трудно…
Дзалмышша, услышав это, запричитала во весь голос:
— Ты своих детей не можешь ничему хорошему научить, а еще берешься воспитывать чужого ребенка! Или ты хочешь из него себе батрака сделать? Не выйдет! Ты думаешь, если он сирота, то уж и совсем бездомный? Нет! Он сирота, но наш сирота. Больше, чем мы, о нем никто не печется, и оставьте бедного мальчика в покое!..
Хаджумару так и пришлось уйти ни с чем.
— Иди, — сказал мне Хаджумар, — и чтобы я больше никогда не слышал, что ты был в разрушенной школе.
У меня сразу будто камень с плеч свалился. Я тут же направился домой. Хотелось поскорее скрыться с глаз директора. Я даже и побежал бы, если бы посмел.
Но не успел я отойти от магазина, как услышал, что меня зовут. Оглянулся и вижу — меня догоняет Бимболат. Через плечо у него перекинута уздечка.
— Ты куда так торопишься, Казбек?
Я подождал его, и мы пошли рядом.
— Вы-то меня не заметили, а ведь я весь ваш разговор с Хаджумаром слышал, — сказал Бимболат, — истину он тебе говорит. Умный он человек, а умного человека надо слушать.
Директор намного моложе его, но Бимболат очень считается с его мнением.
— Ведь он не для себя старается, — продолжал Бимболат. — Хаджумар и Хаматкана предостерегал, уговаривал не бросать школу. А видишь, что получилось? Директор ваш сам сиротой рос. Он знает, что такое сиротская доля, потому и принимает чужое горе так близко к сердцу. Хаматкана ты лучше чем я знаешь. Он с тобой учился, он с тобой и после уроков бывал. Тебе также известно, что он вечно в лохмотьях ходит, а после того, как бросил школу, совсем стал на бродягу похож. Растет без матери, без отца. Пожалеть его некому. А ведь он тоже человек, ему ласка, как никому другому, нужна. Вот и жалеет его Хаджумар…
Бимболат умолк, покачал головой.
— Как-то встретил меня Хаджумар возле школы, — снова начал он, — я с поля шел. Остановил меня. Расспрашивает о Хаматкане, я ведь их сосед. Потом сует мне в руки деньги. Передай, говорит, Дзалмышша, пусть купит Хаматкану рубашку и брюки. Только пусть она не знает, от кого деньги, а то опять шум поднимет. Я, конечно, тут же отнес деньги Дзалмышша, сказал, что просила передать тетка Хаматкана. Но, как вижу, она ему до сих пор так ничего и не купила.
Бимболат посмотрел на меня.
— Почему я все это рассказываю тебе, Казбек? Хаджумар, если и побранит, так только желая добра, не обижайся на него. Зачем тебе эта разрушенная школа нужна? Если тамошним героям будешь подражать, то потом ой как пожалеешь!
За всю дорогу я не проронил ни слова. Но про себя твердо решил: больше никогда туда не пойду!
Слава Богу, Дзыцца дома не оказалось. А то и не знаю, как бы я объяснил ей, почему и где задержался.
Я поел и уселся читать «Поэму о героях» Дабе Мамсурова, которая печатается в журнале «Мах дуг». Этот журнал мне дает учительница Фатима. Сначала сама прочтет, потом дает мне. Мне очень нравится этот роман. Как начну читать, так и забуду про все. Дошел до того места, где Шошламбег, повздорив с Василем, убегает из дому, и слезы навернулись мне на глаза. Мне показалось, что Гошга похожа на мою маму. Дзыцца, наверно, так же искала бы меня. Как все-таки нам дорога наша мать и как часто мы об этом забываем!
Я прочитал журнал. Теперь жди, когда выйдет следующий номер. Журнал приходит раз в месяц. Но как только он появляется, вся наша улица сразу узнает об этом. Почтальон еще только идет с журналом, а за ним уже несколько человек спешат к Фатиме. Иногда она просто и не знает, что делать, кому первому дать журнал.
Однако на этот раз мне повезло. Еще полный впечатлений от только что прочитанного, я принес журнал Фатиме.
— Что так быстро? — удивилась она.
— Я все прочитал.
— Ну вот. А мне почтальон только что принес следующий номер.
— Правда?
Она поняла мое нетерпение и мою радость.
— Прочти сначала ты. Мне сегодня все равно читать некогда.
Это она, конечно, придумала, чтобы дать мне журнал.
— Когда дочитаешь, тогда и принесешь.
Я летел домой как на крыльях. Даже чуть не забыл, что надо за Шауи идти. Повернул обратно, нашел Шауи. Да ее и не пришлось искать, она сама шла домой.
Пригнал ее и снова сел за «Поэму». И пока не дочитал, не отложил журнала. Очень нравится мне, как пишет Мамсуров Дабе. Теперь я Борзовых люблю, как родных. Особенно Шошламбега. Мне кажется, что я чем-то похож на него.
Я уже говорил, что недалеко от нашего дома, на перекрестке, растет огромная акация. Каждую весну она стоит вся белая от цветов. В это время ребята с нашей улицы по целым дням не слезают с нее. Да и я не раз взбирался на ее вершину. Девчонкам и малышам, которые не могут взобраться на дерево, кидаем сверху цветы. Они очень сладкие. Как бы вкусно ты ни поел, а от акации все равно не откажешься. Взрослые часто нас пугают, говорят, что это вредно. Но мы и слушать не хотим.
Дзыцца хорошо помнит, когда посадили эту акацию. Баппу, Гадацци, Таймураж, Бимболат и другие молодые джигиты — они тогда еще не были женаты — любили собираться на этом месте. Особенно вечерами. Вот и надумали посадить здесь акацию. Потом сюда стали приходить женщины, они брали с собой какую-нибудь работу и просиживали здесь, в холодке, целыми днями.
Сейчас под акацией собрались мальчишки и девчонки. И такой крик подняли! Не поймешь, кто с кем говорит.
Ребята собрались играть в прятки. Меня тоже позвали. Царадзон начал считать. Один за другим выбыли все, остались мы с Мадинат — это девочка из нашего класса. Водить пришлось Мадинат. Я был очень доволен, что не мне.
«Погоди, — думал я, — я ее погоняю! Так спрячусь, что и до утра не найдет! Пусть-ка попробует найти меня в бурьяне!»
Мадинат нехотя подошла к акации, закрыла ладонями глаза и начала считать:
— Раз! Два! Три…
Ребята кинулись прятаться. Я постоял немного. А когда уже никого не осталось, скрылся за плетнем и оттуда, по заросшим бурьяном задворкам побежал за село. Слышу голос Мадинат:
— Все! Кто не успел спрятаться — не моя вина!
Меня здесь и с собакой не сыщешь. Я собрал в кучку сухой бурьян и лег на спину. Ага, Хаматкана нашла! Но не успела добежать первой до акации. А вот и Царадзон стучит палкой о дерево — тоже обогнал ее.
Лунный свет разлился по всему небу. Лунные лучи нашли и меня, заблестели на моих железных пуговицах.
Я лежал и глядел на небо. Очень мне нравятся весенние звезды. Летом, по-моему, они не такие яркие. А зимой на них и смотреть не хочется — неприветливые, холодные… Но вот весной все самые красивые звезды собираются над нашим селом. В ясные ночи я подолгу гляжу на них, прямо глаз не могу отвести. И потом во сне часто лечу к звездам. Широко раскинув руки, плыву над деревьями, над домами…
Иногда на пути у меня появляются электрические провода, и я, чтобы не столкнуться с ними, начинаю сильнее махать руками. Но до звезд я так и не могу долететь — просыпаюсь на полдороге.
Лежу на бурьяне, смотрю на звезды… Почему-то вспомнился один случай. Однажды мы с Царадзоном забрались в кузов грузовой машины. Машина шла по нашей улице, на повороте замедлила. Тут мы с Царадзоном и прицепились. Сидим в кузове очень довольные.
Едем куда-то… Мне кажется, что мчимся мы прямо к весенним звездам. Эх, будь я на месте шофера, я бы разогнал машину в полную силу!
Мы быстро удалялись от села. Село уже еле видно. Лишь верхушка нашей акации маячит вдалеке.
Машина шла и шла вперед. Шофер ни разу не оглянулся. Постепенно меня начал охватывать страх. Куда едем? Когда машина остановится? Где?
Гляжу — Царадзон тоже начал ерзать.
— Может, слезем? — спросил я.
— Давай, — ответил Царадзон.
К счастью, на дороге попался буйвол. Мы его издали увидели и заранее приготовились спрыгнуть. Машина замедлила ход, и мы тут же очутились на земле.
Домой добирались долго. Темнота нас застигла у мельницы Инарыко. А до дома было еще не близко…
Звезды, звезды… Куда только они не зовут! Дорога, идущая в город, мне кажется, должна привести к звездам. Каждый раз я завидую людям, которые уходят по этой дороге. Я завидую даже одуванчикам. Они могут летать. Мне кажется, что и они добираются до звезд.
Уже давно смолкли ребячьи голоса. Наверно, разошлись по домам. А я лежал бы здесь до самого утра, но Дзыцца будет искать меня. Надо идти домой.
Хуыбырш залаял. Хитрый пес: знает, что это я, и все-таки лает. Наверно, дает понять, что не спит, что всегда готов встретить своих. С чужими он разговаривает по-другому…
— Где ты пропадаешь?
Я вздрогнул. В темноте не видел, что Дзыцца стоит на крыльце.
— Я в прятки играл.
— Так это давно было!
Дзыцца присела на ступеньки. Я тоже приютился рядом. Звезды на небе становились все ярче.
— Ты не замерз? — Дзыцца провела рукой по моим плечам.
— Нет.
— Надо одеваться. Это весеннее тепло обманчиво.
Дзыцца всегда беспокоится, будто я такой уж слабый. А что бы она делала, если бы я был, как Агубе? Тот искупается — и уже болен.
— Дзыцца, тебе не кажется, что весной звезд больше? — спросил я, вглядываясь в небо.
— Не знаю. И весной и летом для меня только мои три звездочки светят.
— А сейчас их не видно?
— Видно, Габул, видно… Вот одна из них сидит рядом со мной.
— Я серьезно…
— И я тоже.
— А другие?
— Тс уже сны видят… На нашей деревянной кровати.
Я всерьез спрашивал Дзыцца, а она принялась шутить.
Лег, а перед глазами все еще светились звезды. Наверно, ночью опять увижу их во сне…
Люди уже начали пахать огороды. Скоро и до нас очередь дойдет. Сад мы перекапываем заступом. У меня ладони покрылись волдырями. Копать трудно, приходится делать передышки. Чтобы не сидеть зря, я собрал в кучу бурьян и поджег его.
Весной наш сад становится очень веселым. Стрелки чеснока, зеленые-зеленые, подняты кверху, как копья. Дзыцца посадила его осенью между яблонями. Скоро и лук его догонит. Под яблоню солнце не попадает, и мы ничего здесь не сажаем. Только торчат зеленые иголки горного лука. Дзыцца когда-то посеяла его здесь, и он теперь каждую весну прорастает.
На алыче наливаются бутоны, она зацветает раньше всех. Нужно всего несколько солнечных дней, и весь наш сад побелеет от цветов.
Зацвела алыча — значит, весна в разгаре. Тут и звезды начинают особенно ярко блестеть. В такие вечера много звезд падает. Видно, они тоже радуются весне и бегут поскорее сообщить о ней друг другу. А луна смотрит на них своим большим глазом, будто хочет сказать: «Сидите на месте, а то столкнетесь — беды не оберетесь!»
Вот бы и в самом деле столкнулись! Весь мир засыпали бы искрами. Как-то Жамират сказала мне, что звезды очень большие. Трудно в это поверить, но Жамират ведь не будет обманывать. Когда Жамират училась в школе, в Джермецыкке, им об этом рассказывал учитель.
Хуыбырш залаял из-под дерева так неожиданно, что я вздрогнул. Я прикрикнул на него, и он, виновато виляя хвостом, юркнул в кусты.
Я подошел к плетню и сквозь щелку посмотрел на улицу — на кого это залаял Хуыбырш? По улице шла Зифа со своей матерью. Они жались к нашему плетню — видно, боялись Агубеевой собаки.
Я осторожно, чтобы меня не заметили, пошел вдоль плетня за ними. Я еще ни разу не видел Зифу так близко от нашего дома. Она учится в одном классе с нашими ребятами. Но и с ними я ее никогда не видел. Она живет на другом конце села.
Я пробираюсь вслед за Зифой, а сердце бьется все чаще. И так сладко замирает… и это всегда, когда я вижу Зифу. Как будто в груди какой-то огонек загорается и никак не гаснет.
Я не знаю, что мне делать.
Может, выйти им навстречу? Но мне будто ноги связали…
А собака Агубеева так и захлебывается от лая, так и рвется на улицу. Зифа крепко держит мать за руку, еще больше жмется к нашему плетню. Тут и Хуыбырш попробовал залаять, но я его сейчас же успокоил.
Нет, я все-таки трус. Бешагур, например, на моем месте уже давно бы выскочил к ним, защитил их от собаки. А я прячусь тут… Может, все-таки побежать?
— Тихо, я говорю!
Это голос бабушки Агубе. Крикнула на собаку. Собака притихла.
Пока я раздумывал, как мне поступить, Зифа ушла.
Я выбежал из сада, посмотрел им вслед. Они уже около дома Гадацци. Хорошо, что Царадзон стоит на улице, а то их собаки тоже выскочили бы к ним.
Интересно, куда они идут? Уж и дом Годзегка миновали. Наверно, на мельницу, дальше-то ведь домов нету. Но почему они по своей улице не пошли? Может, Зифа захотела мимо нашего дома пройти?
Да нет, больше ей делать нечего, что ли! Она, даже когда у нее задача не получается, и то не подходит ко мне. Никто не решает задачи лучше меня. Лишь только переступаю порог школы, как меня окружают, засыпают вопросами, но хоть бы один раз меня о чем-нибудь спросила Зифа…
Хуыбырш трется о мои ноги. Будто чувствует свою вину. А в чем он виноват? Он ведь не каждый день видит Зифу, а на чужих надо лаять. Это его работа. Тем более что они очень близко подошли к нашему плетню…
Я легонько ткнул ногой в бок Хуыбырша:
— Пойдем домой.
Бурьян в саду уже догорел, но угольки еще тлели. Я затоптал их. Чувяки покрылись пеплом. Я несколько раз топнул, чтобы стряхнуть пепел. Хуыбырш испугался и отпрыгнул в сторону.
И тут я вспомнил, что в клубе сегодня кино. Дзыцца обещала мне дать денег на билет. Аштемыр работает киномехаником, он своего сына Хадзыбатыра пускает без билета. А я так не привык.
Сказать правду, и мне случается лазать в окно. Но тогда все время приходится прятаться. Пока из Джермецыкка несут киноленты, Аштемыр обходит зал и проверяет билеты. И как поймает «зайца», тут же за шиворот — и на улицу.
До начала сеанса еще целый час. Аштемыр крутит пластинки, музыка летит по селу. Эти песни, наверно, и Зифа слышит, но она вечером не ходит в кино. Наверно, дома не разрешают.
Люди по одному, по двое потянулись в клуб. Мужчины, по привычке, столпились у конюшни, курят перед тем, как войти в зал. Они будут стоять здесь, пока не начнется фильм. А как только в клубе погаснет свет, побегут бегом.
Одна только Годзегка не ходит в кино, хотя клуб рядом. Да если даже у нее во дворе будут показывать фильм, она и то смотреть не станет. Аштемыр привозит картины большей частью про войну. А Годзегка говорит, что у нее от войны и без того душа болью изошла.
Я сержусь на Аштемыра. Если у кого денет нет, он пропускает за бутылку араки. Многие так проходят, особенно мальчишки. Я тоже как-то тайком от Дзыцца отнес ему араку. И как ему не стыдно — взял! Дзыцца узнала об этом, мне здорово от нее попало. После этого я уже никогда не брал араку. И Дзыцца сказала, что лучше она отдаст последнюю копейку, но только чтобы я больше не смел этого делать.
— Не задерживайтесь, начинаем! — кричит Аштемыр.
Мужчины торопливо докурили самокрутки и побросали окурки на землю, от которых во все стороны сверкнули искры.
Я остановился у дверей, чтобы достать из Кармана билет. Пускай Аштемыр видит, что я не такой человек, как его сын, я без билета в кино не хожу…
Вот и последний день весны. Лето пришло как-то неожиданно. Как будто только вчера я в первый раз вышел с Жамират на работу. А уже и год прошел. Теперь весенним звездам мне придется сказать «до свидания». Как их много! Наверно, и они вместе с нами в лето спешат.
Но нет, они родились весной, вместе с весной и останутся. До свиданья, весенние яркие звезды! До встречи в будущем году! Опять полечу к вам во сне, опять буду тянуться к вам, буду мечтать о вас…
До встречи, весенние звезды!
Все в доме пришло в движение! Словно крылья выросли у Дзыцца — она так и летала по комнатам с озабоченной и счастливой улыбкой. То кинется к шкафу и, откинув дверцу, что-то ищет, звенит посудой, то выбежит во двор, заглянет в курятник и тут же назад — кажется ей, на кровати подушки не взбиты, а сколько золы в печке, будто неделю не выгребали… Где совок? Дунетхан и Бади стоят в стороне, наблюдают. В их черных глазенках радость и нетерпение. Так хочется, чтобы Дзыцца хоть о чем-нибудь попросила, они бы мигом! Я тоже стою и жду. Понимаю, матери сейчас не до нас. Понадобимся — позовет.
— Дунетхан, принеси веник!
Дунетхан опрометью кинулась в коридор. За ней и Бади: почему все сестре да сестре? Найдут веник в углу и станут отнимать друг у дружки.
— А ты подожди! — крикнула Дзыцца. — Быстренько к тетушке Аминат, попроси араки. Только у нее у самой попроси… Хотя нет! — меняет Дзыцца свое решение. — Сбегай в дом к Бимболату и скажи: дядя Алмахшит приехал. Пусть выручат. И не задерживайся! Будь умницей у меня.
Это Дзыцца на Дунетхан намекает: куда ни пошли — одно расстройство. Ждать устанешь, а вернется ни с чем. Как говорит Дзыцца, уйдет и стул с собой прихватит. Дзыцца ее уже никуда не посылает. Поэтому и Бади наказывает не задерживаться: вдруг соседей дома не окажется, у других придется просить. Как долгожданного гостя за пустой стол посадишь!
Приезд дяди Алмахшита для нас праздник. Только что соседка сообщила: встречайте, мол, приехал. Да пока он с того конца села до нас доберется — времени много пройдет. В селе нечасто бывает, и кого ни встретит — постоять, поговорить надо. Как живы-здоровы, цел ли скот? Даже кур не забудет. А время не стоит. Дзыцца это на руку, все успеет приготовить.
— Пойди веник намочи, — обращается она к Дунетхан, — вон какую пыль подняла!
А я все стою у порога. Один я без дела.
— Габул! — наконец замечает меня Дзыцца. — Ты бы навесил новые ворота. Дядя увидит, ему будет приятно.
Ворота я сам сплел из ореховых прутьев. Давно мечтал научиться, всю весну не отходил от соседа Бимболата, смотрел, как это делается. Потому что лучше Бимболата никто не умеет плести. Он мне показал, как и что. У бокового кола, где самое трудное, прошел ряд-другой, а дальше я сам. Ворота, можно сказать, самостоятельно сплел, и Бимболат отдал их мне. Я отнес в сарай, сверху придавил камнями, чтобы ровными получились. Прошло больше месяца, пора и поднимать.
Я с трудом откатил в сторону три больших камня. Стою и думаю, с какого боку взяться.
— Подожди! — кричит Дзыцца с порога. — Одному не осилить.
Вдвоем поволокли к забору. Я отвязал старые ворота и бросил в пыль. Прутья высохли, осыпались местами, дыра на дыре — я легко поднял и отнес подальше. Новые как раз пришлись по проему. Очень хорошие получились, с плетеными узорами, как дядя Бимболат учил, — я даже залюбовался. Сверху, по обеим сторонам от столбов, сделаны петли, я их на столбы надел, а снизу прутья крепко прикрутил проволокой. К этому времени Дунетхан управилась с полом, собрала мусор в совок и отнесла в сад. Вернулась Бади с графином араки. Из дома Бимболата с пустыми руками не отпустят.
Все трое мы пошли к крыльцу.
Дзыцца поправляла постель — в который уж раз. Все что-то не нравилось. Подтянет край одеяла, отойдет и посмотрит. Нет, опять нехорошо! Взбила подушки, по одной подкидывая вверх, осторожно уложила и ладонями пригладила.
Залаяла собака. Следом за Дзыцца мы высыпали во двор. Алмахшит стоял возле открытой калитки и улыбался. А собака юлила хвостом, терлась о сапог гостя. Понимает, что человек не чужой.
Дунетхан и Бади бросились к дяде наперегонки. Алмахшит присел на корточки, широко развел руки, чтобы обеих обнять. Но Дунетхан первая добежала. Дядя подхватил ее на руки.
— Ах ты мой Зубочек!
Алмахшит всегда ее так называл. Она еще маленькой была, а дядя возьмет ее за подбородок и скажет: «Ну, как дела, Зубочек?»
Дунетхан только визжит от радости, крепко обвила шею дяди. Тому хочется поднять и Бади, но Дунетхан не дает.
— Мой Алма, мой Алма! Он мой! — и еще тесней прижимается. Она тоже зовет дядю по-своему — Алма. Очень его любит.
— Ой, задушишь, озорница! — смеется Алмахшит и пытается спустить девчонку на землю. Как бы не так! А Бади тянет ручонки, вот-вот расплачется.
— Зубочек, ты любишь конфеты? — спрашивает Алмахшит и подмигивает нам.
— Люблю, люблю! Дай!
— Ага! А как же я достану, если ты повисла на мне? Ну-ка подумай.
Дунетхан разжала руки. Бади только этого и ждала, с радостным воплем вцепилась в дядю. Тот поднял ее высоко-высоко.
— Ух, какие мы тяжелые стали!
Подбросил над собой несколько раз и поставил рядом с сестренкой. Потом достал из кармана целую горсть похожих на подушечки желтых, красных и зеленых конфет. Половину отсыпал Бади и Дунетхан, а что осталось в бумажном кульке, протянул мне. Я взял две конфеты, кулек передал улыбавшейся Дзыцца, и мы пошли в дом.
Алмахшит расспрашивал Дзыцца про домашние дела. Как кукуруза, сколько посадили картошки, хватает ли хлеба, отелилась ли корова? И Дзыцца обстоятельно отвечала. Потом дядя справился о здоровье соседей. И как он всех помнит? К тому же многих называет своими близкими. Если не по крови близки, то или его крестник, или приходится кумом. Тот друг, а этот из того же села, откуда и мать Алмахшита.
— Эй, вставляй кому? Стекло кому? — послышалось с улицы.
— Кто такой? — спросил Алмахшит.
Дзыцца посмотрела в окно.
— Стекло кому? — кричал нараспев мужской голос.
— Это из Джермецыкка, — сказала Дзыцца. — Стекольщик. По воскресеньям ходит. Все дворы обойдет… Кто-то научил его двум словам по-осетински, да и те не разберешь. А тут еще двое повадились. Не то армяне, не то курды, не знаю. Послушать их, так со смеху умрешь! Едут в телеге и орут: «Мыло в яйцо, керосин в яйцо!»
— Это как же понять?
— Дескать, мыло и керосин меняем на яйца.
Алмахшит засмеялся.
— Габул, — говорит мне Дзыцца, — пойди скажи ему, что у нас нечего стеклить.
Я выбежал во двор. А стекольщик уже у калитки. Не выйдешь к нему — он прямо в дом. За спиной высокий деревянный ящик, торчат обрезки стекол. Я покачал головой: не нужно вставлять. Стекольщик побрел дальше, я глядел ему вслед. И тут кто-то позвал меня: «Эй!» Я сделал вид, что не расслышал, и скорее домой. Ну ее, эту старуху Гуашша, вечно что-нибудь просит!
Только вошел в коридор, и она за мной, постукивает своей палкой.
— Опять к нам, — прислушалась Дзыцца. — Кто-нибудь пойдите посмотрите.
Проворнее всех оказалась Бади. Вернулась и говорит.
— Это Гуашша.
— А почему не заходит?
— Некогда ей. Дров просит.
— Каких дров?
— Вам, говорит, ветер яблоню повалил, так хоть веточку от нее отпилите…
— Это надо же! — возмутилась Дзыцца, — Ну что за люди! Как в поговорке: один мельничные жернова веником обметал, а другой за ним с мешком ходил… У девятилетнего ребенка просит! И что ты ей сказала?
— А сказала, что у нас нету дров.
— Прямо так и сказала? — не поверил Алмахшит.
— Да.
— Молодец! — похвалил Алмахшит. — Сын этой старухи лесником в Джермецыкке работает, а она к вам за дровами… А что за яблоня была?
— Шафран. Наш[14] еще той осенью посадил, когда вернулся из Бухары, — ответила Дзыцца, и мне показалось, она погрустнела, упомянув о Баппу, моем отце.
Алмахшит долго молчал. Потом сказал с печалью:
— Хоть бы Байма объявился… Что-то часто вижу его во сне. Вот позавчера: будто бы ущелье, река, а он на той стороне. Хочет перейти, а моста нет. Гляжу, сосна поперек лежит, Байма по ней перебирается. Дошел до середины и говорит: дальше не могу, упаду. Я ему: не бойся, мол, ничего не случится. Нет, отвечает, не пойду… Нехороший сон.
Алмахшит снова замолчал, и у Дзыцца лицо грустное-грустное, ушла в свои мысли. И все из-за Гуашша!
Бади очень любила ту яблоню и называла ее «Красная яблонька». Позавчера вечером откуда-то такой ветер налетел, что чуть нашу крышу не снес. Несколько жердей сорвало. Потом слышим, с треском дерево повалилось, я выскочил под дождь: а это яблоня у колодца. С корнем выворотило. Только к утру утих ветер и перестал дождь. Как плакала Бади, когда увидела сломанное дерево!
И вот теперь Гуашша: нарубите ей веток с поваленной яблони. Хуже этой старухи никого нет. «Эй, эй!» — кричит. Будто моего имени не знает. Ну, пришла, так постучи в дверь, как все люди, — она палкой дубасит в пол. В первый раз, что ли, переступает порог! И что у нас гость, самая первая из соседей узнала. Войти, поздороваться? Ни за что! У Бади дров попросила… Словно в доме нет никого постарше. Эх, только б был с нами Баппу — пусть хоть все деревья бурей повалит!
Мы все молчим, потому что какая уж радость от Гуашша. Но вдруг лицо дяди Алмахшита прояснилось, брови вскинулись.
— А и шутник же был Байма! — весело сказал он, — Однажды приезжаю к вам, перед войной было. Вхожу во двор — даже собака не залаяла. Потом слышу, Байма поет. Сидит на чердаке, что-то там мастерит и поет, заливается: «Тощий волк, кожа да кости, гей! Отчего ты, волк, еле ноги таскаешь, гей!» Поет про отощавшего волка, на меня никакого внимания. Я послушал и говорю ему: «Чего так убиваешься, отдай волку свою корову!»
Дзыцца улыбнулась. А дядя Алмахшит начинает еще одну историю:
— Что он подстроил однажды соседу Гадацци!
— Это когда на барана поспорили?
— Ну да! И ты для всех нас стол накрыла, пошли потом к Гадацци, а у его жены ничего не оказалось. Припрятала или пожалела…
— Да что же мы все говорим и говорим! А гость голодный сидит. — Дзыцца даже руками всплеснула: в печи огонь шумит, стол давно пора накрывать. Достала из шкафа графин араки, сама к плите — жарить яичницу.
Дунетхан и Бади не теряли времени даром — по конфетке, по две схватят со стола и на улицу. Свои поели и у Дзыцца попросили несколько раз. Бади снова подошла к ней и что-то шепнула на ухо. Дзыцца громко ответила:
— У меня ни одной не осталось.
У Бади губы дрогнули, словно она вот-вот расплачется. И Дзыцца расстроилась. Она хотела успокоить дочку, пошарила в карманах, но там было пусто.
— Иди попроси от меня у Дунетхан, — сказала Дзыцца.
— Она сама у меня просила, — в слезах отвечала Бади.
Мне стало стыдно. Лучше бы мне сберечь те две конфеты. Отдал бы сейчас Бади и успокоил. Дядя Алмахшит пошарил у себя в карманах: тоже пусто.
— Габул, — сказал он, вынув деньги из нагрудного кармана, — сходи-ка в магазин и купи.
Дзыцца покачала головой: вот же несносная девчонка — выклянчила! Мне идти не хотелось, но дядя Алмахшит не дал и слова сказать.
— Ну что ты стоишь?
— На все принести? — спросил я.
— И побыстрей, а то магазин закроют.
Я бежал по улице и размахивал пятеркой. Пусть увидят, какие у меня деньги! А интересно, сколько на них выйдет конфет? Ладно, скажу продавцу Тотырбеку: взвесь на все пять рублей!
Жаль, на улице никого. Я добежал до перекрестка и свернул к магазину. Деньги сунул в карман, все равно никто не видит. Вон и у разрушенной школы никого… На крыльце магазина отдышался, руку в карман, чтоб бумажку пощупать. Пальцы проскочили в дыру, а денег нет. Вот это да, о дыре-то как я забыл? Оглянулся: наша соседка Айшаду куда-то идет, жена Гадацци. Больше на улице ни души. Перешла канаву и что-то подняла у себя под ногами. Я во весь дух помчался назад. Бегу и глаз не свожу с дороги. Догнал Айшаду, которая шла себе и шла — будто бы она одна на всей улице, а меня нет и вовсе. Догнал и спрашиваю, задыхаясь:
— Вы деньги не находили?
Она отпрянула, словно ее в спину толкнули.
— Какие такие деньги!
— Пять рублей потерял…
— Где потерял?
— Здесь на дороге.
— Ну и ищи!
Если и нашла, не вернет. Они все такие — что Айшаду, что ее муж Гадацци. Я всю улицу обшарил, нет пятерки, как сквозь землю провалилась. Конечно, это Айшаду! Да поди докажи. Вон уже возвращается. Верхней улицей — чтоб я не встретился.
Шел домой и чуть не плакал. Из нас только Дунетхан везучая: один раз нашла гребешок, потом перочинный ножик. И деньги находила! Гребешок отдала Бади, ножик мне, а деньги Дзыцца. Недавно подобрала на дороге пятнадцать копеек и мне принесла. Бади стала просить: «Теперь мне найди, я конфет куплю!» Дунетхан пообещала, и Бади ждет. А тут не то чтоб чужие найти, свои потерял. Да не пятнадцать копеек — целых пять рублей!
Вхожу во двор, а там дядя Алмахшит, Дзыцца, вся семья стоят с испуганными лицами и смотрят, как наша безрогая коза подыхает, пена изо рта…
— Где она паслась? — спрашивает дядя Алмахшит. — Это не там, где азалии? Проклятый кустарник! Разве можно туда гонять коз? Несите скорей сыворотку!
Дзыцца вынесла полную чашку. Алмахшит разжал челюсти козе и влил ей сыворотку в рот.
— Верное лекарство! — сказал дядя. — Поправится. Теперь и близко не подойдет к тем кустам.
Дядя Алмахшит и Дзыцца были заняты козой, а она уже и на ноги встала, только дрожала. Обо мне забыли, никто не спросил о конфетах. Спасибо бедной козе! Дунетхан, присев на корточки, гладила ей лоб, Бади — спину.
— А завтра к нам машина приедет! — радостно сообщила Дунетхан.
— Ну и что? — ответил я с безразличным видом, будто это никакая не новость. Самому же очень хотелось узнать.
— А вот и приедет, вот и приедет! — глазенки у маленькой Бади заблестели. — Она доски привезет! Дядя Алмахшит будет пол в коридоре менять.
Это была новость так новость! Дядя Алмахшит давно обещал настелить новый пол. Доски есть, говорил он, готовые лежат, и, как только найдется машина, сразу привезу.
Ах, этот наш коридор! Того и гляди провалишься. Половицы кривые, не прибиты, между ними широченные щели. Наступишь на один конец, другой вверх лезет… В позапрошлом году Дунетхан попала в больницу, по-моему, из-за нашего пола.
В голодный тот год редко у кого было чурека в достатке. Еще зима, а у нас ни зернышка. Дзыцца привезла из Беслана соевый жмых и пекла лепешки. Мы с Бади кое-как ели, а Дунетхан ни в какую. Выйдет в коридор и тайком от Дзыцца бросит в щель. Собака все поедала — сидела под полом и ждала, точно лакомства. Обе были довольны, да и Дзыцца, что хоть немного накормила дочь.
А та стала отекать. Дзыцца сначала ничего не понимала. Молча садилась против нее и жалостливо смотрела. Руки дрожали на коленях — самое от слабости шатало.
Прошел день, другой. Дунетхан уже не могла слезть с кровати. Врач сказала, что это от недоедания, куда вы смотрели, состояние опасное. И Дунетхан положили в больницу.
В тот же вечер мы отправились к родственникам: Дзыцца откуда-то узнала, что им целых два пуда пшеничной муки привезли. Было уже темно, и мы с собой захватили ручной фонарь. Нам очень обрадовались, а когда Дзыцца рассказала о Дунетхан и попросила, взаймы немного муки, хозяйка вынесла полный подол. Как можно взаймы, раз такое дело! Взаймы, говорит, я бы чашку насыпала.
Наша корова еще давала молоко. С нескольких надоев Дзыцца приготовила сыру и испекла уалибах. Налили в бутылку кипяченого молока, взяли пирог и понесли в больницу.
Дунетхан мы застали грустной-прегрустной.
— Что с тобой? — обеспокоилась Дзыцца. — Уже поправляешься, вон и щечки порозовели.
Дунетхан молчала, сидела насупясь. И вдруг разревелась:
— В город меня увезут! Не хочу… Не поеду! Домой хочу!
Дзыцца мягко погладила ее по голове:
— Ты хорошая девочка, а плачешь. Разве я тебя отпущу! С чего ты взяла, что в город?
— Я сама слышала.
— От кого?
— Тетя говорила, врач. В больницу инфекционную, говорит, надо вести.
— Тебе самой сказала?
— Нет. Она с кем-то говорила, а я слышала!
Мы пошли к врачу. Врач выслушала Дзыцца и строго покачала головой:
— У вашей девочки есть один большой недостаток. Подслушивает чужие разговоры и неправильно истолковывает. — И улыбнулась: — Речь шла о другой больной. А ваша через неделю будет дома. Если перестанет упрямиться. Скажите ей, чтобы пила все лекарства, какие дают, а не прятала под матрац…
Мы вышли от врача успокоенные. Узнав, что скоро домой, Дунетхан повеселела. Только спросила Дзыцца, почему она сказал врачу, что наш отец не вернулся с войны.
— Разве я так сказала? — удивлялась Дзыцца.
— Да! Я слышала!
— Значит, просто оговорилась. Баппу еще не вернулся, но обязательно вернется. А ты скорей поправляйся. Увидит, что болеешь, и меня будет ругать. Почему, скажет, мою черноглазую не уберегла? Правда, Габул?
Я кивнул. Хотя не очень-то уже и верил Дзыцца, что Баппу вернется.
Через неделю Дунетхан на самом деле выписали.
— Ваша дочь молодчина! — сказала врач на прощание.
— Не капризничала, все лекарства принимала. Смотрите, ее и не узнать!
Домой мы пошли пешком. Уже выходили на полевую дорогу из села, как Дунетхан захотелось пить, и Дзыцца свернула к одному из домов. Это был дом друга Баппу, Дзыцца мне утром показывала. «У них тоже отец еще не вернулся с войны, а то разве не проведал бы нас».
Дверь открыла хозяйка и набросилась на Дзыцца с упреками:
— Нечего сказать, ее ребенок две недели лежит в больнице, а она глаз не кажет! Будто мы ей чужие!
Дзыцца оправдывалась смущенно: столько дел всяких, разве за ними выберешь время… Но я-то знал, ничего нет труднее для Дзыцца, как прийти к кому-нибудь с просьбой. Зачем людям докучать? Если и переступит чужой порог, то уж когда злая нужда заставит, когда другого выхода нет.
— Ладно, — сказала хозяйка. — А вот это тебе. — И протянула Дунетхан большой кусок сахару.
Дунетхан вопросительно взглянула на Дзыцца: можно ли взять? Когда в доме гости, Дзыцца нас и к столу близко не подпускает. Идите, мол, поиграйте во дворе. Неприлично смотреть людям в рот. И мы не брали, если нам давали что-нибудь со стола, — пусть думают, мы сыты. «Они недавно поели», — говорила Дзыцца. Или усаживала нас за печкой, чтобы на стол не смотрели. О тех, кто глазами провожает чужой кусок, она рассказала нам такой случай.
В один дом пришел гость. А жили здесь бедновато. Все же хозяйка ничего не пожалела: что было у нее, то и на стол поставила. Графинчик араки принесла, ломтики пирога, испеченного на масле. Гость поест и будет доволен. О чем еще мечтать хозяйке!
Ее маленький сынишка, увидев пирог, попросил и себе кусочек.
«Потерпи, вот уйдет гость, и что останется, все будет твое».
Малыш стоит в углу, нахмурясь, и ждет. А гость и не думает вставать. Жует и жует. Проглотит ломтик пирога, утрет губы и по сторонам поглядит. И не замечает, какое отчаяние на лице мальчика. Допил араку, к последнему куску потянулся. Тут мальчик не выдержал, закричал:
«Мама, он доедает!»
Мы потом часто дразнили друг друга этим «доедает!» Вспомним и смеемся…
Вот Дунетхан и хотела у Дзыцца узнать — можно ли взять сахар.
— Возьми, дочка, — разрешила Дзыцца. — И поблагодари.
Хозяйка вышла проводить нас до калитки. Тут откуда-то собака выскочила навстречу и зарычала. А раньше ее не было. Дунетхан вцепилась Дзыцца в подол.
— Не бойся, — успокоила хозяйка. — Если во двор впустила, то уж не тронет. — Сама же строго прикрикнула на собаку и прогнала под плетень.
Мы проскользнули на улицу.
Дунетхан была совсем маленькой, когда ее укусила соседская собака. Следы и сейчас еще заметны.
А виновата была старуха Гуашша. Ее внук Агубе дразнил собаку, и та тяпнула его за палец. Пошла кровь. Старуха всполошилась: «Ай-ай, чуть руку не откусила! Калекой оставила! Где эта проклятая тварь?» Кто-то сказал, что в нашем дворе. Старуха притащилась к нам. Видит — Дунетхан играет с собакой. Побежала домой и вернулась с ножницами.
«Поди-ка сюда!» — позвала она из-за калитки.
Дунетхан бросила собаку и подошла. Гуашша сунула ей ножницы и приказал выстричь у собаки клок шерсти.
«Внука покусала, и, если собачью шерсть к ранке не приложить, мальчик помрет».
Глупышка взяла ножницы, хотя не то чтобы держать в руках, видела их впервые. Кончилось тем, конечно, что и ее укусила собака…
Теперь все позади. Из больницы Дунетхан вышла совсем здоровой! А бывало, легонько надавишь пальцем на ее руку, и долго остается белая вмятина. Сейчас разве так?! И глазенки блестят, что смородины.
По правде сказать, не из-за щелей в полу попала в больницу — она все равно свою долю отдавала бы собаке. Наверно, это мы виноваты с Бади, потому что знали обо всем и молчали. Не сообразили, чем это обернуться может. А то Дзыцца разве допустила бы!
Завтра у нас будет новый пол в коридоре. Ни одной даже крохотной щелки! Я и о деньгах забыл — так обрадовался. Можно бегать по коридору и не бояться что провалишься.
Вечернее солнце уже заглянуло в курятник. Курам пора на покой. Но пока не рассядутся на насесте, такой гвалт стоит! То одна просунет голову в открытую дверку, то другая, а войти не решаются. Смешно! Наконец хохлатка набирается смелости, за ней и остальные.
Иным не по вкусу курятник. Избрали для ночлега тутовник возле огорода. Взлетят на плетень, с него на крышу сарая перемахнут, а уж оттуда на дерево. У каждой своя ветка.
Затихнет двор, и слышнее станет воробьиный гомон. Это из сада Гадацци. Столько яблок не бывает на яблонях, сколько воробьев слетается к Гадацци по вечерам! Да что яблок — больше, чем ягод на облепихе. Висят друг на дружке! Вертят головками, перелетают с ветки на ветку. И каждая птаха старается перекричать соседку: Чир-чир-чими-чирк! Циу-цимаш-цибирт!..
О чем они поют? Что благополучно прошел еще один день? Рассказывают, перебивая подружек, что видели интересного? А может, о том, что вот-вот закатится солнце, и провожают его последние отблески, прощаются с ним?.. Кто знает! Слетелись со всего села, как на ныхас[15], столько радости в маленьких сердечках! Хотят поделиться ею со всем светом — пусть слышат и деревья, и травы, и вечернее небо, и люди.
За яблоневым садом темнеют высокие акации. Тоже принадлежат Гадацци. Три, четыре… девять деревьев. Восемь по кругу посажены, самое большое — в середине. От них до сада шагов тридцать. Растут, можно сказать, в открытой степи, на ничейной земле. Не на ничейной, конечно, а на колхозной, но никто Гадацци об этом не смеет сказать. Чуть дальше стояло пять старых тополей. Гадацци уверяет: и это его. Недавно срубил четыре тополя и продал на дрова в соседний Джермецыкк.
Раньше здесь был родник. Люди приходили за водой. Гадацци злился: ходят, скотину сюда гоняют, а та ему плетень может повалить. Со всеми соседями перессорился.
Однажды поутру, как всегда, люди пришли к роднику. Стоят с порожними ведрами, лица у всех печальные. Ночью кто-то бросил в родник дохлую кошку, такая вонь, хоть нос затыкай. Теперь ни воды набрать, ни посидеть на берегу, в холодке. А хорошо было здесь — приляжет в тени утомленный человек, и усталость как рукой снимет. Женщины утром по воду сходились, столько разговоров, смеха! Воробьи, голуби в жару прилетали поплескаться… И какой же это злодей родник испоганить догадался! Я целый день чистил, только зря старался: перестали ходить к роднику. Так и забросили. Затянуло его зеленой ряской, вымахал камыш по берегам — не подойдешь. Превратился в лягушатник, ящерицы нор понаделали вокруг… Жалко родник. Обходят стороной. А ведь умный хозяин корову не режет, если она один год не телилась. Будто бы родник сам по себе запаршивел, не люди виноваты. Мечтал ли он о таком бесславном конце!
Кто забредет сюда, отыскивая своего теленка или овцу, заранее нос зажимает. И вымещает зло на скотине: кабы не ты, дескать, не нюхал бы эту вонь! А бывало, зачерпнет пригоршней чистейшей воды, напьется и говорит, жмурясь от удовольствия: «Ну и чиста, ну и холодна — лед! Золото, а не родник!»
Забыли, все слишком быстро забыли. Слишком легко на него махнули рукой.
Между родником и огородом Гадацци прежде росла сочная трава. А нынче бурьян да камыш всадника скроют. Гадацци этого только и надо. Ни человек, ни скотина не залезут в его владения. А попробуют — пусть пробуют, если крапивы и колючек не боятся! Огородный плетень сплошь оплело терном, муравей не пролезет. Гадацци все мало — еще и проволокой колючей опутал.
За плетнем нашего огорода сразу луга начинаются — до самой реки Куыройыдон. Вдоль плетня протоптана тропинка, кто бы ни шел мимо — яблоко сорвет, рука сама тянется. Баппу там еще и вишен насажал, так что каждую осень мы без огорожи: то один, то другой залезет на плетень — ну и повалят…
К тому же наш участок угловой, у нас больше всех забот с изгородью. Кто живет в середине, тем намного легче. Участки одинаковые, плести же приходится куда меньше: только со стороны улицы да позади огорода изгородь поставить. Наш сосед Гажмат предложил однажды: «Давайте так сделаем; пусть каждый плетет поровну. Чтобы людям не мучиться». Никто не согласился. Что было, то и осталось. Живут себе преспокойно.
Солнце закатилось. Притихли воробьи в саду. Скоро разлетятся по своим гнездам, а что не допели — утром допоют.
Я рано проснулся: разбудила машина, подъехав под самые окна. Мотор так ревел, что, наверное, и соседей перебудил. Наши окна всю ночь были открыты. Дзыцца их оставила настежь открытыми ради дяди Алмахшита. А обычно всегда закрывает на ночь.
Я проснулся и сразу почувствовал запах бензина. Как я люблю этот острый, тревожащий запах! По нашей улице редко проезжают машины. И не было ни разу, чтоб я не выбежал навстречу какому-нибудь случайному грузовику. Он проезжал, громыхая и пыля, и мои мысли уносились вслед за ним. Уже не видно и не слышно его, и пыль рассеется, а сердце никак не успокоится. Пусть бы запах бензина так и витал над нашим домом! Но и он улетает вместе с ветром…
Мотор все работал под окнами, даже синеватый дымок поплыл в комнате. Потом гул оборвался и послышался голос шофера:
— До каких пор будете спать?!
По коридору протопали сапоги.
Дядя Алмахшит открыл гостю дверь:
— Не ждали, что рано приедешь.
— Наверное, я не сплю до обеда, как вы!
— Молодец! Мужчина! — с усмешкой сказал Алмахшит, — Только машину почему оставил на улице?
— А что об этом волноваться? Скажи, куда надо, — я мигом ее подгоню!
— Давай прямо во двор.
Я помчался к воротам. Вчера вечером меня похвалил дядя Алмахшит: даже он не сумел бы таких сплести. И сказал, что из меня выйдет настоящий мужчина. А если, добавил, станешь бездельничать, как те, которые околачиваются по базарам да по разным дурным местам, то такой племянник мне не нужен. Я, говорит, тогда заберу к себе вашу Дзыцца, живите одни. Меня точно ножом полоснуло. Как это так — забрать Дзыцца! Конечно, дядя Алмахшит нам не чужой, Дзыцца ему родная сестра, но куда же тогда денемся мы, если она уйдет? Да и как Дзыцца будет без нас? Нет, не бывать этому, никуда она не уйдет! Во-первых, сами ее не отпустим. А во-вторых, как она все бросит?.. Она не забывает и тех своих трех сыновей, которые давно умерли и похоронены на сельском кладбище, так разве оставит живых детей?
В поминальные дни Дзыцца всегда накрывает стол. Обязательно помянет Солтанбека, Заурбека, Каурбека. «Царствие вам небесное!» — скажет она и заплачет. Я знаю, что она скажет дальше. Слово в слово помню: «Вот эти хлеб-соль — тоже ваши. Как они лежат передо мной, так пусть будут и перед вами. Как я имею право на них, так и вы. Поневоле ни с кем не делитесь ими».
У меня всегда сжималось сердце. Жаль Дзыцца, как убивается. Но долгое время не понимал, как она могла быть еще чьей-то матерью, не только нашей? Я был убежден: Дзыцца наша и больше ничья.
Дзыцца слышала, что строго мне наказал дядя Алмахшит. И показалось, покорно склонила голову. Ни словом не возразила! Мне сделалось совсем не по себе.
Машина задним ходом вплотную подъехала к крыльцу. Сгрузили доски. Хватит на пол в коридоре, еще и останется. Вот будет радость сестренкам подметать новый пол, начнут веник перехватывать друг у друга — особенно в первые дни. Им все в игру и забаву. Если прежде наперегонки кидались к венику, то теперь из-за него как бы не поссорились.
Вечером шофер заехал за дядей Алмахшитом, чтобы домой подбросить на машине. Но пол еще не настелили, и дядя задержался на второй день. Закончили вместе с Бимболатом. И Гажмат помогал. Это тот самый, что предлагал односельчанам общий плетень плести равными частями.
В доме пахло, как в сосновом лесу. Придешь с улицы, и голова закружится от смолистого чистого запаха. Хорошо пол настелили, доски пригнаны плотно. В некоторых местах, где неровно, прошлись фуганком, и пол стал гладкий-гладкий. Я такого ни у кого не видел. Будто из одной широченной доски!
Дзыцца то и дело выходила к мужчинам — взглянуть, не пора ли звать к столу.
Выбили пыль из одежды, умылись. Бимболат и Гажмат, взяв свои инструменты, собрались уходить. Дело сделали, со спокойной совестью могут разойтись по домам. Но обычай хозяев сильнее — против него нельзя возразить. Если приглашают зайти, надо подчиниться.
Сели за стол. Бимболат зараз выпивает только один рог и потом — ни капли. Я и налил ему в рог, другим в рюмки.
Дядя Алмахшит мне кивнул одобрительно: за столом с Бимболатом сидит не первый раз.
Потянулись к хлебу. Дядя внимательно оглядел стол и, посмеиваясь, сказал Дзыцца:
— А не получится ли у нас, как у той женщины? Есть у тебя соль на столе?
Дзыцца молча обошла стол — согласно адату, женщине не полагается разговаривать со старшими мужчинами из рода мужа, — взяла солонку и поставила перед Алмахшитом.
— Я почему спросил? — улыбнулся он. — Одна хозяйка всегда забывала про соль. И пока муж или кто-нибудь из гостей не напомнит, сама не догадается. Вот однажды собрались гости. Хозяйка быстро накрыла на стол, а соль снова забыла… Муж это заметил и говорит жене: «Принеси-ка лестницу и сверху посмотри хорошенько на свой стол!» Тут женщина поняла наконец, чего на столе не хватает.
Бимболат и Гажмат засмеялись.
— С тех пор, говорят, эта хозяйка, накрывая стол, всегда начинала с соли, — закончил Алмахшит.
Следом за Алмахшитом все вышли во двор. Наш пес Хуыбырш запрыгал от радости, стал носиться по двору. Чью-то свинью выгнал из-под плетня. Та помчалась с истошным визгом, не разбирая дороги. Хуыбырш вернулся, запыхавшись, довольно повиливая хвостом.
— Этот плетень до следующего года не протянет, — сказал дядя Алмахшит, покачав один из кольев.
Плетень заскрипел, зашатался. Хорошо, что не повалился. Сколько ни латаем, ни подпираем — наши плетни дольше четырех лет не стоят. Дзыцца сплетала. Разве ее работу сравнить с мужской! Пошить что-нибудь, сварить обед, принять гостей — тут за ней никто не угонится. Но Дзыцца уж не до того. Чаще топор в ее руках, чем игла.
Поставить хороший плетень — непросто. Конечно, Дзыцца не худее других знает, что и как нужно. Да ведь надо, чтоб руки могли! Колья вбить поглубже, нарезанные прутья — да чтоб подлиннее были, — туго-натуго переплести, накрыть сверху, подставить опоры. Такой плетень десять лет продержится. У нее на это не хватает ни сил, ни времени. Начнем пахать, а кругом прорехи в плетне — пароконная подвода проедет. Забот столько, что, как говорится, в одну сторону бежать, в другую — скакать! Где уж тут думать об изгороди да о подпорках.
— Удивительно, как летит время! — сказал Алмахшит, когда дошли до конца огорода. — Помнишь, какое было болото?
— Как не помнить? — ответила Дзыцца. — Пять-шесть лет назад не пройти было — гиблое место. Корова увязнет, так ее на жердях вытаскивали. Хорошо, если вытащат, а то и потонет. Кроме осоки, здесь ничего не росло.
Перешли речку Куыройыдон. Сказать, что по мосту, — это слишком. Бревно положено. Соседи постарались, они тут чаще ходят, чем мы. Гадацци продал спиленный тополь.
Сам не раз на дню перейдет с гордым видом, будто по своему собственному мосту, будто он хозяин. Дескать, довольно и того, что вам бревно продал.
Дядю Алмахшита мы проводили до самого оврага. Когда теперь увидимся!
Повернули назад. Темно, тоскливо на душе. Словно с собой забрал дядя Алмахшит нашу радость. Незаметно промелькнули два дня. Сколько людей за эти дни переступили порог нашего дома! А в другое время кто к нам зайдет… Ах, если б был Баппу! Дядя снова приедет, может, месяца через три. А когда Баппу вернется? Я уже не спрашиваю Дзыцца — ничего она мне не скажет.
Агубе стоял у своих ворот. Он даже головы не повернул в мою сторону, и я молча прошел мимо. Сестры вынесли медвежью шкуру, которая лежит в комнате перед кроватью, и разостлали в коридоре на новом полу. Шкуру нам Алмахшит подарил. С когтями, а из оскаленной пасти торчат клыки. Девочки стали кувыркаться.
— Гуашша, а Гуашша! — донесся плаксивый голос Агубе. Если бабку называет по имени, значит, на что-то обижен. И со мной не захотел говорить. — Гуашша, открой дверь! — снова затянул Агубе.
Я спросил у сестер:
— Что ему сделала старуха?
— Рыбу ловить не пускает, — сказала Бади.
— И удочки спрятала, — прибавила Дунетхан.
Кажется, все-таки вышла старуха: знает, что внук не отстанет.
— Чего ты кричишь, чтоб все соседи слышали? — зашипела Гуашша, — Чего ты с ума сходишь, спрашиваю?
Я слышал, как Агубе вбежал в дом: не стал с бабкой разговаривать, ему только и надо было, чтоб дверь открыли.
Впятером идем ловить рыбу. Собрались на перекрестке четырех улиц у старой акации. Это место у нас в селе называют бичетом. Сели под ней на колоду и ждем Агубе. Гуашша следит за каждым его шагом и нипочем бы не отпустила сегодня, если б не спрятала удочки. Мы, конечно, не сказали, что идем на Куыройыдон. Там и летом вода ледяная, в два счета можно простыть. Зато рыбы много. Есть возле села еще одна река — Уршдон, но она в это время сильно мелеет, с сетью там делать нечего. А мы сеть взяли. Это — Бешагур. Хадзыбатыр захватил корзину, а Хаматкан два шеста, чтоб рыбу пугать. Он самый старший из нас. Работает в колхозе прицепщиком около года и уже курит. Раньше в карты на деньги играл, и дома за это ему доставалось. А теперь, ясное дело, к нему другое отношение: зарабатывает. Механизаторам хорошо платят. Хаматкан хотел в ФЗО[16] — дома не пустили. Потом и сам раздумал.
Наконец пришел Агубе. Чтобы обмануть Гуашша, которая следила за нами, мы направились в сторону Уршдона: пусть думает, что и вправду туда. А на одной из улиц свернули и вышли на кладбище. Тут Бешагур, Хаматкан и Хадзыбатыр разделись. Лучше Хаматкана и Бешагура никто не умеет управляться с сетью, а Хадзыбатыр помогает, его всегда ставят загонщиком. Я их одежду сложил в узел и перетянул ремнем Хаматкана, чтоб удобней нести.
— Ты потащишь? — спросил я Агубе, — Или потом — рыбу?
— А почему это я?
— А кто?
— Сменю Хаматкана и Бешагура — кто из них раньше устанет.
— Нам сменщик не нужен, — отозвался Хаматкан.
— Тогда Хадзыбатыра.
— Обойдусь, — сказал Хадзыбатыр, закидывая шесты на плечо. — Было бы чего загонять!
Я так и знал — Агубе к воде и близко не пустят. Еще простудится: вечно он хлюпает носом. Тогда нам всем от бабки влетит. Словом, нагрузили Агубе. Чего ему еще делать! А мне досталось рыбу подбирать. Конечно, самое интересное — это ловля. У меня раньше здорово получалось. Бывало, я одну за другой по нескольку рыбин вытаскивал. Потихоньку опустишь руку — рыба стоит не двигаясь, думает, что она в безопасности. Загонишь ее в угол ямы и хватай за жабры. Уж не уйдет! Умелый ни одной не упустит.
Однажды ловили за мельничной плотиной. Глубина у берега порядочная, надо самому лезть в воду. Ребята за ноги держали, пока я ловил. Выбросил на траву двух рыбин, полез в третий раз. Ухватил что-то скользкое и дергаю ногой: тащите, мол. Выволокли меня на берег — и врассыпную. Гляжу, в руке никакая не рыба — змея извивается! Я и раньше их боялся, а тут гадину эту в руке держу!.. Что тогда было со мной! С тех пор и силой не заставишь ловить в береговых ямах. И змей боюсь еще больше.
Ребята знают, что не полезу в воду, и я то вещи несу, то рыбу собираю. Таскать узел да еще корзину — интересного мало, а вот с рыбой возиться никогда не устанешь.
У нас такие порядки: первую рыбешку выбрасывать нельзя, пусть даже мелкая попадается. А потом уж как хочешь, мелочь можешь и отпустить: пусть живет. И еще чтоб ничему не удивляться. Какая бы ни попалась большущая рыбина — молчок. Про себя радуйся, пожалуйста, а виду не показывай. Иначе рыба уйдет, и все на тебя свалят. Тогда не надейся, чтоб в другой раз взяли на рыбалку. Да у нас нет таких, кому это надо объяснять.
Хаматкан и Бешагур вошли в воду и стоят, дальше не решаются. Холодина! Я сзади подкрался и окатил их с головой. Оба сразу нырнули. Теперь им не страшно. Сделали несколько заходов, но видно, что впустую. Мало здесь рыбы: село совсем рядом, да и мелко. Собрали сеть и пошли дальше берегом. Где купаются, там об улове думать нечего, рыба туда не пойдет.
Возле омута снова развернули сеть. Здесь надо действовать умеючи, потому что не так-то просто прижать рыбу к берегу. И глубоко, и с сетью тяжело.
— Бешагур, давай с того боку, — сказал Хаматкан. — Там помельче. Росту в тебе, что у столба в свином катухе[17]. Еще утонешь!
Тому некогда отвечать на колкости — в другой раз ни за что бы не спустил. А сейчас смолчал.
Зашли по пояс, потом по грудь. Отплевываются — ноги еле дно достают. А еще и сеть тянуть! Шесты, к которым она привязана, ушли под воду. Как ни тяжело, тащить надо по самому дну, чтоб рыба не улизнула. Хаматкан и Бешагур стараются изо всех сил. Когда вода дошла до ноздрей, оба поплыли. Руки заняты, приходится ногами работать. Но тоже осторожно — брызги нельзя поднимать. Подплыли к берегу, здесь мельче. Я попрыгал над ямой: если есть там рыба вспугнутая, она кинется в сеть. Бешагур и Хаматкан шестами поводили под берегом и стали поднимать.
Если все делали, как надо, рыба должна быть. А нет — так нет. От второго захода пользы не будет, рыбу уже не обманешь. Уйдет. И малька не поймать!
Но, кажется, заход получился удачным. Вот-вот сеть покажется из воды — плеск, брызги, волны ходуном! Хаматкан не устоял на ногах и окунулся. Сеть полная, мне-то видно, какие форелины бьются! По локоть, не меньше! Я даже испугался, что не успеем выволочь на берег: рыба порвет ячеи и уйдет.
Да что они там возятся? Скорей надо на берег выбрасывать. До сих пор мы никогда не вытаскивали сеть, а поднимали концы. К кому рыба ближе, тот одной рукой свой конец держит, другой рыбу выкидывает на берег. Сейчас — где там! Еле вылезли сами — тяжеленная сеть. Отволокли подальше от воды и вывалили в траву.
И опять полезли. После такого улова кто удержится второй раз не попытать счастья! Только ниже по течению. Здесь от берега до берега было пошире и вода доходила лишь до колен. Свинцовые грузила волочились, скребли по гальке. Бешагур и Хаматкан быстро добрались до того берега. Но уж ничего не попалось — какие-то тряпки, тина, из-под которых вдруг выскользнула черная змея. Я так и ахнул, когда увидел рыбу в ее пасти. Змея, выпустив добычу, юркнула в камыши, но Бешагур ловко схватил ее за хвост и стал крутить над головой. Я понял, сейчас швырнет ее, и змея свалится прямо на меня, если так и торчать на месте с открытым ртом. Я кинулся прочь. Споткнулся о камень и растянулся в кустах, ободрав себе руки. От страха и боли не почувствовал.
— Беги! — крикнул Бешагур.
Я сразу вскочил, и тут же передо мной что-то шлепнулось с глухим стуком. Подбежал Бешагур.
— Не бойся, она оглушена, — сказал он. — А здоровая!
Потом мы еще ловили — до самой плотины. Полкорзины набралось. Я тащил с трудом. Столько ни разу не было, все руки оттянула: когда из воды поднимал, чтоб перетащить на другое место, ее будто кто снизу держал.
Дальше плотины не пошли. И так много! Да и устали, вечер уже. А за плотиной глубоко, нашей сетью ничего не поймать.
Рыбы хоть и много, но всего одна крупная — как корова среди телят. Как будем делить? Каждый из нас об этом думал.
Хаматкан и Бешагур вылезли на берег, расстелили сеть на траве, чтоб просохла, а сами пошли мыться. Потому что в тине и рыбьей чешуе все перемазались. И Хадзыбатыр с ними.
— Неси рыбу! — крикнул мне Бешагур.
Я выволок корзину из воды, протащил по траве и опрокинул. Большая рыбина оказалась в самом низу, но все равно торчали голова и хвост. Прежде мы быстро делили улов. Теперь же глаза разбежались, все перепуталось из-за этой «коровы». Кому она достанется?
— Потом поделим, — сказал Хадзыбатыр, — Сначала сеть залатаем.
Мы о ней и забыли! А такой был порядок: пока не починим порванную сеть, к дележу не приступать.
С сетью мы управились быстро и собрались вокруг рыбы. Делил улов, как всегда, Бешагур. Сперва он вытащил самую крупную и отложил. Потом отыскал помельче и тоже — в сторону. Мне вспомнилась Дзыцца. Она так поступала с начинкой для уалибаха: сколько будет пирогов, столько наделает и кружков сыра. Какой-нибудь кружок покажется слишком большим — оторвет от него и прибавит к меньшему. Везде станет поровну.
В одной кучке было уже пять рыбин, а большая все еще лежала в одиночестве. Бешагур молча сопел, соображая. Дескать, без вашей помощи обойдусь. Ни разу на нас не посмотрел. Наконец рядом с большой шлепнулась вторая форель. Мы все этого ждали. Я про себя начал считать: в кучках уже по шесть штук, значит, самая крупная вроде как сама по себе целая доля. Так-то оно так, конечно, и рыба была не мельче той, какую налавливали прежде, но каждый зарился на эту здоровенную форелину.
Бешагур поднял голову:
— Ну как?
Никто не ответил. Потому что легко промахнуться. Бешагур взял последнюю рыбу, подержал, не зная, куда класть, потом бросил к первой доле и облегченно вздохнул. Точно вскапывал огород и теперь перевернул последнюю лопату.
Мы уставились на разложенную по кучкам рыбу. Все было как будто без обмана, но форелина тянула к себе. Кому же из нас посчастливится?
Несколько дней назад в «Сказаниях о нартах»[18] я прочитал, как охотники делили добычу…
В наш магазин привезли всего пятнадцать книжек, и стоили они дорого, целых тридцать рублей каждая. У Дзыцца деньги были последние, но она сразу дала: на книжку или тетради лучше одолжит, чем оставит без них. У отца и матери не было возможности учиться — так, говорит, вы учитесь за нас! И рассказала мне об отце. Жили тогда в горах, из каждого дома в школу отпускали только одного. А Баппу всякий раз увязывался за старшим братом. Что было с ним делать! Стали привязывать к столу…
Я купил книгу и по вечерам читал вслух. К нам и соседи приходили послушать.
И вот какая история случилась, когда два охотника стали делить оленью шкуру. Нарт Шошлан увидел, что гумовец (а гумовцы — это народность, жившая по соседству с нартами) разрезал шкуру на три части и испугался — вот как сейчас я. «Одна моя, другая его, а третья чья? — подумал Шошлан. — А вдруг две части достанутся гумовцу! Ведь его пуля свалила оленя». И я подумал, а что, если Бешагур скажет: «Я ловил и сеть моя, мне и самая большая рыба». Получилось иначе, не так, как думали и Шошлан, и я. Гумовец одну часть отдал Шошлану, потому что вместе охотились, и другую ему — за то, что нарт издалека. А уж третью себе.
У нас же вышло по-другому.
— Давайте кому-нибудь одному завяжем глаза, — предложил Бешагур, — и будем спрашивать: «Это кому?»
Мы согласились. И завязали глаза Бешагуру. А спрашивать заставили меня.
— Кому? — сказал я и показал на одну из кучек.
Бешагур долго мялся.
— Быстрее!
— Хаматкану, — заикаясь, произнес Бешагур.
Вторая и третья доля достались Агубе и Бешагуру. Теперь последние две поделить. И в одной та самая форелина.
— Ну… а эта кому?
— Тебе! — крикнул Бешагур и сорвал повязку.
Самая большая рыба оказалась у Хадзыбатыра, который был загонщиком. Он прямо сиял от счастья. Всегда ему везет! Ну вот хотя бы тот случай…
Однажды мы с Дзыцца возвращались с поля домой и вдруг видим — лиса. Вышла из-за кустов и стоит. Я сначала подумал: собака. И бросил в нее комок земли. Она ни с места! Потом, прихрамывая, перешла дорогу, и тут уж я понял по длинному пушистому хвосту, что это лиса. Погнался, чтобы схватить за хвост, но она повернула ко мне оскаленную морду.
«Не надо, Габул! Укусит!» — кричит Дзыцца.
Пока я искал камень или палку, лиса скрылась в бурьяне… Мы весь его облазили и не нашли.
Ну надо же так упустить! Дзыцца сшила бы мне лисью шапку, да еще Бади и Дунетхан осталось бы на воротники к пальтишкам. А на другой день ребятишки разнесли по всему селу, что Хадзыбатыр лису поймал голыми руками. Искал корову и в кустах чуть не наступил на лису — она уж полуживая была.
И опять он на коне, все ему да ему! Ну да ладно, моя доля тоже неплохая. Гажмат говорит, чем крупнее форель, тем грубее на вкус.
Каждый из нас нанизал свою рыбу на прут, и мы тронулись в обратный путь. Да и пора уже было: пока плелись по дороге, солнце зашло. Дзыцца встретила меня на краю огорода. Беспокоилась, ют и вышла встречать. Конечно, беспокоилась, а то бы не молчала. Не знает, с чего начать. Пропал на весь день и не сказал, не предупредил!
— Удрал… А попроси рыбы наловить — так силой не выгонишь!
Я ждал худшего. Нет, ругать не ругает, да видно, что недовольна. Но с меня и этого хватит. Лучше не оправдываться.
— И ведь не успокоится, пока в беду не попадет!
Я молча опускаю голову. Понимаю, Дзыцца боится за меня. Сколько было в нашем селе несчастных случаев! Кто напоролся на стекло, кого змея ужалила в камышах. А некоторые подрывались на взрывчатке, когда рыбу глушили…
— Где вы берете ее, эту гадость? — сердится Дзыцца. — Для чего это вам? Рыбу убивать!
Ну вот как до нее дошло? Я и сам-то знаю понаслышке, что привозят тол с рудника те, кто там работает. Этим толом и глушат. Рыба всплывает, и тогда только собирай. Самую крупную берут, на мелочь не смотрят. Ее потом прибьет где-нибудь к берегу, и она гниет… Мы всегда мелочь отпускали — в нашей сети ячеи крупной вязки, мелкая рыбешка проскакивает, а если попадется, так с тиной. Мы ее бросаем в реку.
Интересно, откуда Дзыцца знает о взрывчатке? Вот бы еще ей сказать, что одному огольцу из соседнего села палец оторвало. Как сам жив остался! Но из наших никто и в руках не держал этот самый тол, даже близко не подходил.
— Мы сетью ловили, — сказал я, будто сообщил радостную весть.
— А если бы змея? Их там пропасть!
— Я не разувался.
— Ты рыбу на берегу ловил, что ли?
— С сетью ходили Хаматкан и Бешагур, а Хадзыбатыр загонял.
— А ты с берега командовал? — спросила Дзыцца насмешливо. Она уже не сердилась. И я нарочно сделал вид, что так оно и было.
— А вообще Агубе вещи носил, я — рыбу…
Дзыцца, кажется, только теперь заметила в моей руке связку рыбы.
— И тебе одному все отдали?
— Почему мне одному? Всем поровну.
— Так много?
Когда пришли домой, Дзыцца сразу нашла мне дело: рыбу вычистить и вымыть, зря, что ли, целый день на берегу загорал, не пропадать же улову.
Я, конечно, с радостью, ничего другого мне и не надо. Дунетхан в это время шла с ведром от родника, левую руку откинула в сторону и сама вся перегнулась.
— Эй, — говорю я, — давай-ка сюда, и побыстрее!
Забыл, что она на рыбу смотреть не может. Оставила ведро под яблоней — и назад. Даже запаха не выносит.
— Сам неси!
Ладно, сам так сам. Мне нетрудно. Половину отлил в другое ведро и уж было хотел высыпать вычищенную рыбу, как налетела Дунетхан:
— Отдай ведро! Отдай!
— Это еще почему?
— В нем воду носим, а от него вонять будет!
Я взял старое ведро, высыпал рыбу, прополоскал и стал разделывать. Это дело мне нравится. Особенно когда форель. Острым ножом проведешь от хвоста по брюшку до самых жабер — и готово. А жабры оставишь и снова сполоснешь в воде. Видно, как по хребту протянулась темно-красная полоска. Многие думают, и так сойдет. А надо соскоблить. И воды не жалеть.
Собаки от меня не отходят. Хватают рыбьи потроха прямо на лету. Друг у друга не рвут, по очереди: это, дескать, мне, а это тебе.
У Дзыцца тем временем печь весело разгорелась.
— Ты скоро? — слышу ее голос из кухни.
— Сейчас. Еще раз сполосну…
Обдал рыбу водой, что осталась в ведре. Ну, кажется, и все. Дзыцца подала мне большую деревянную тарелку. В нее поместится столько же, сколько в корыто! Я укладывал рыбу и следил, чтоб не попалась недочищенная. Тарелка наполнилась с верхом. Я был о себе самого высокого мнения: это благодаря мне Дзыцца не нужно сегодня думать, что приготовить на ужин. Я за нее позаботился. Только вот Дунетхан, жаль, не будет есть. А то хоть пой от радости.
Я понес рыбу на кухню. Дунетхан сморщила нос и отвернулась.
— Слазь на чердак, — сказала ей Дзыцца, — посмотри, может, яйца найдешь. Или все же рыбки отведаешь?
— Очень надо!
И отступила на два шага, будто ее насильно заставляют.
— Никогда ведь даже не пробовала! Чего ты боишься? Попробуй хоть раз.
— Не буду! Даже с голоду умирала бы, и то бы не дотронулась.
— Ты вроде старухи Дзахират. У нее еще в царское время убили брата… Вот она с тех пор не ест ни убоины, ни дичи: дала зарок. А сын был охотником. Так у нее хоть причина есть, — продолжала Дзыцца, — а ты откуда такая привереда?
Дунетхан разжала губы и брезгливо сплюнула.
— Ну, как знаешь!
Дунетхан полезла на чердак. Желтая наша курица в курятнике не несется, как другие. Облюбовала себе местечко на чердачном карнизе… Я первый об этом узнал. Снесла там яйцо и так раскудахталась, что всех на ноги подняла. Никак не могла успокоиться. Я забрался на чердак и принялся шарить по углам. Ощупал старый тулуп, заглянул в бочку со сбитым обручем — нигде ничего. А потом увидел: там, где сходились стропила, лежало на балке рябое яйцо. Я залез на балку и, усевшись верхом, осторожно дополз до самого края. Вот оно, яйцо!
Много раз следом за мной лазила и Дунетхан.
…Сейчас она ползла по балке, болтая ногами. Крикнула сверху:
— Сколько взять?
— А сколько там? — выглянув из кухни, спросила Дзыцца.
— Пять.
— Оставь подклад, остальные возьми.
Где курица снесет яйцо, там и дальше будет нестись. Одно нужно обязательно оставить — это и называется подклад.
— Подожди, лестницу принесу! — крикнул я Дунетхан. Залезу к ней и яйца заберу.
Как говорит Дзыцца, кто нашу лестницу делал, сам в ней остался. Дубовая и такая тяжеленная, что не поднять. Она у нас в крайней комнате. Ну, не комната — закуток, в полу досок не хватает и потолок раскрыт: на балки наброшены жерди, а на них кукурузные стебли. Отсюда тоже лазим на чердак. Я отодвинул лестницу от стены и поволок. Весь взмок, пока прислонил к балке, где сидела Дунетхан. Она подала два яйца, а еще за двумя снова пришлось лезть.
А рыба жарится. Дзыцца посолила, обваляла в пшеничной муке. Жарится рыба на большой сковородке. Масло брызжет, и рыба смачно скворчит — совсем как шашлык. Нам надо с Бади обойти соседей. Когда что-нибудь вкусное готовим, долю соседям относим. Так принято в нашей семье. Дзыцца рассылает нас в разные стороны.
— Габул, пойди Гажмату отнеси. Полакомиться рыбой каждый не прочь! — сказала Дзыцца, перекладывая поджаренную рыбу со сковороды в тарелку.
— И мою долю Бимболату пошлите, — сказала Дунетхан.
Так и знал, никогда сразу не сядем за стол. Бегай теперь с тарелкой по дворам! Послушать Дзыцца, все желудки — братья. Я раньше этого не понимал. Как это так — братья?
Потом стало доходить. Прежде, бывало, вкусные кусочки я силой отбирал у Бади и Дунетхан. Вот тут Дзыцца и говорила мне: «Ты хочешь есть, и они хотят. Все желудки — братья!»
Как-то Бади принесла из дома Бимболата вареного мяса. Села в углу и сидит над куском. Сама не ест, потому что и так видно: угостили. Дразнит только. Дзыцца долго на нее смотрела, потом говорит:
«Поделись с Габулом, все желудки — братья».
Я еще не видел, чтоб Бади так жадничала. Попроси у нее кусочек уалибаха — отломит и даст. А тогда не знаю, что с ней случилось. Обиделась? Ссорились, конечно, но такой она не бывала. Злющая-презлющая!
«Не дам! Это мое».
Дзыцца удивилась:
«А ты чья? Ты-то моя!»
Бади помялась и, ни слова не говоря, все мясо положила передо мной…
Разнесли рыбу по соседям и сели, наконец, вокруг стола. Одна Дунетхан в стороне. Дзыцца дала ей яйцо всмятку, и Дунетхан ушла в коридор. Там рыбой меньше пахло. Свет ей светил из кухни в приотворенную дверь.
После ужина я вышел во двор. Все небо в звездах — будто искры, когда сушняку подбросишь в костер. Яблоневые ветки под тяжестью плодов опустились до земли. Самая большая ветка против окна. И яблоки, и листва кажутся светло-зелеными. Днем они не такие.
Луна еще не взошла, но вот, пожалуйста: небо над краем земли светлеет. Жалобно, так что сердце ноет, гусята попискивают. А на что им жаловаться, если под крылом матери спят и видят сладкие сны?
Краешек луны показался… Обод с колеса Балшага[19] покатился по небу. Подпрыгнул и поплыл ввысь. Семь Сестер[20] ему подмигивали вслед. А Млечный Путь рассыпался, как горячие угли… Я люблю ночное летнее небо. И у звезд, и у месяца такое веселое настроение…
В прошлом году с тетушкой Хадижат, женой Бимболата, мы ездили на мельницу — кукурузу мололи. Возвращались ночью. Ехали молча, смотрела на звезды, на дорогу, едва белевшую в темном поле. Ехали-ехали, и вот Хадижат вспомнила одну легенду и рассказала мне.
Если уж легенда, то, значит, все было давным-давно…
Однажды неведомо откуда прилетела на землю удивительная птица, с виду похожая на голубя. Но такая огромная, что крупнее птицы нет. Прилетела в лунную ночь, снесла семь яичек и скрылась. А вернулась — лежат яички, ни один птенец не вылупился. Птица от горя била крыльями, грудь себе исклевала. «Отчего так изводишься?» — спросил месяц. Птица ответила со слезами: «Думала, что ты моих деток согреешь. А ты обманул». Взмахнула крыльями и улетела навсегда. Семь ее невылупившихся птенчиков превратились в семь ледяных звезд, которых назвали «Семь Сестер», а там, где пролетала их несчастная мать, роняя перья и пух, остался Млечный Путь…
О Семи Сестрах Дзыцца мне по-иному рассказала. У каждой есть имя, сказала. И перечислила:
Интересно, кто их придумал, легенды? Ведь не сами по себе они родились! Мне тоже захотелось придумать свою…
Тутовых деревьев больше всего на нашей улице. Перед каждым домом один, а то и два ряда. Почти все плодоносят. Есть и вроде трутней — на них плодов не бывает. Но и они дают пользу. Листья крупные, сочные — нет лучше корма для шелкопряда.
Лишь возле дома Гуашша два дерева. Одно с длинными колючками, приземистое. У нас его называют «козий рог». А у ворот растет тутовое. Вот удивительно: как сами хозяева не похожи на других людей, так и это дерево — на тутовник.
И каких только пород тутовника нет на нашей улице! Черный, белый, розовый… Тутовник же Гуашша особенный.
Посмотришь, и плоды, и листья — не как на других деревьях. Листья будто кто нарочно изрезал. И ветки — блестящие, гладкие. Не тутовник, а яблоня! И плоды какие-то, как фасоль, длинные и черные-черные.
Залезть на этот тутовник ничего не стоит. А попробуй! Живо хозяйка тут как тут, точно у нее десять глаз. А ночью собака не подпустит.
Кому-то все же лазить приходится — ягоды собирать. За Агубе старуха боится: как бы не сорвался внучек. Зовет соседских ребятишек, какие попроворней да полегче. А то, говорит, дерево молодое, сломают ветку и испортят хороший тутовник.
Есть у этого тутовника еще одна особенность: на других ягоды за ночь поспевают и начинают осыпаться, а дерево Гуашша уж не осыплется. Сколько ни жди. Черные, как жуки, ягоды держатся крепко на зеленых ветках, будто приклеенные. Не потрясешь дерево, так и будут висеть.
В такие дни просто смех смотреть на Гуашша. Делается сама не своя! Встанет чуть свет, в руке длинная хворостина, усядется под деревом на скамейке и ерзает, вертит головой туда-сюда, высматривает, чтобы чужая корова или свинья не задела. Толкнут дерево и убытку наделают: куры и гуси поклюют осыпавшиеся ягоды. Если какая ягодка сама упадет в траву, Гуашша не проморгает — на гусей у нее хворостина: прочь пошли, ненасытные! Вот я вас!
Гогот, перья летят…
Только к ночи Гуашша угомонится. Скотина заперта по дворам, люди спят. Ночью за Гуашша собака сторожит. Такая же злая, как хозяйка.
Правду сказать, старуха не зря хлопочет: слаще ягод, чем с ее тутовника, не сыскать. Охотников полакомиться много. Но сильнее, по-моему, не то манит, что сладко, а что к дереву подобраться трудно. В этом весь интерес.
Раза два в неделю Гуашша отрясает тутовник — зовет соседей. Этого ждут с нетерпением. Не только дети, даже взрослые. Собираются отовсюду и смотрят. И что еще интересно, куры сбегаются, гуси, утки, телята, свиньи… Будто их кто оповещает!
У Гуашша хлопот полон рот. Главное, найти «трусильщика». Забраться на дерево — таких сколько хочешь. Но доверяет Гуашша не любому-каждому. Это особый почет! Меня, к примеру, ни разу не попросила. Бешагура, Хадзыбатыра и Хаматкана тоже. Меня потому, что скосил всю траву под ее плетнем. В школе велели, чтоб каждый за каникулы скосил бурьян возле своего дома. Я выкосил сорняк и вдоль плетня нашей соседки. Старуха рассердилась на меня, теперь, мол, скотина будет о плетень тереться. И куры будут возиться, пылить…
Не знаю, с кем из соседей она еще не поссорилась. Если разобраться, так и на дерево лезть некому!
Сегодня день ее тутовника. С утра стало известно: дерево черным-черно, и хозяйка ни разу не присела. После обеда Гуашша приволокла и бросила на скамейку брезентовое полотнище. Села и посматривает кругом, слушает, насторожив ухо, не упало ли где с дерева.
Мальчишки давно околачиваются возле плетня. Каждый мечтает отведать тутовых ягод, а повезет — взобраться на дерево.
Гуашша обводит ребятишек недобрым взглядом. И машет рукой, как на цыплячий выводок: кыш, окаянные! Наконец говорит недовольно:
— Мадинат, гусей прогони, совсем замучили!
Это уже кое-что. Если гусей доверила Мадинат, то неспроста.
Мадинат погнала гусиное стадо по переулку, прямо к кустам бузины. Гуашша снова к ней:
— Закрой свинарник, еще вырвутся, проклятые.
Мадинат и тут сделала, как надо. Слов нет, теперь и на тутовник она полезет. Я-то понял, почему. Несколько дней назад у Агубе пропал перочинный ножик. Мы все кусты обшарили, а нашла Мадинат. Нашла и отнесла бабке.
Пока она закрывала свинарник, Гуашша сказала одному из нас и еще трем девчонкам, чтоб растянули под деревом брезент.
— А ты, деточка, полезай, да смотри, ветки не поломай!
— Гуашша это сказала, конечно, Мадинат.
Теперь ясно, кто у старухи ходит в любимчиках. А что такого особенного в Мадинат? Девчонка как девчонка. Даже не заметили, как она сюда пришла… А сейчас глаз с нее не сводим. Мадинат же прямо сияет от радости. Еще бы — до сих пор Гуашша на девчонок внимания не обращала!
Мадинат легко забралась на нижнюю ветку. Хотела подняться повыше, но старуха закричала, чтоб дальше не лезла.
— Ой, боюсь, поломаешь!
Мадинат обхватила ствол дерева обеими руками, покачалась на ветке, проверяя, удержит ли. Посмотрела вверх, потом вниз. Гуашша тоже посмотрела вверх, потом вниз. И замахала руками:
— Подожди, подожди!
Она сама подтащила брезент под дерево, чтобы ни одна ягодка мимо не упала.
Мадинат принялась изо всех сил трясти дерево. Все, что сорвалось с веток, оказалось на земле.
Старуха ногами затопала:
— Стой, стой!
Брезент отнесли на прежнее место. И снова задрожали ветки. Дождем посыпались «черные жуки», гулко ударяясь о брезентовое полотнище. Но вместе с черными упало и несколько зеленых ягод.
— Зачем так сильно трясешь! — заволновалась Гуашша. — Вон сколько незрелых!
Стали подбирать. Все ягодки целехонькие, хоть попадали с верхних веток. Ни одна не разбилась. Мальчишки ползали по траве, жадно бросали в рот сладкие ягоды, а кое-кто и за пазуху. Старуха суетилась возле. Сунула одному, другому по хворостине, чтоб птицу и скотину отогнали. Да кому охота! Мальчишки, девчонки, гуси, свиньи — все перемешалось. Гуашша голос сорвала от крика. Хворостина в ее руке так и ходила. Досталось кое-кому и из мальчишек… Пока птицу и свиней не прогнали, старуха никого к тутовнику не подпустила.
А его тряси хоть целый день! Сгребли ягоды в ведро. Еще больше осталось на дереве.
Вообще удивительное это дерево — тутовник. Уже все плоды-ягоды отойдут, а тутовник продолжает дозревать. Не то чтобы его не ценили, но и не в почете особом. Лезь на чужой тутовник и рви сколько хочешь. А попробуй на яблоню или грушу! Такой шум поднимут! «На чужое заришься, совести нет!». А за тутовник никто тебе ничего не скажет. Когда поспевают вишня и абрикосы, на базаре в Джермецыкке не протолкаться. Только тутовник почему-то не продают: будто это все равно, что продавать воду из родника. Каждому он нужен, у каждого есть. А у кого нет — иди и бери. Точно по воду с ведром. И вот еще что. Одни фрукты-ягоды идут на варенье, другие на повидло, третьи хороши в компот. Сушат, кладут для вкуса в квашеную капусту… Лишь тутовник вроде бы ни на что не годится. Почему — не знаю.
Но что верно, то верно — когда в начале лета поспевает тутовник, все село радуется. Никто не говорит: это мой, я хозяин. Одна Гуашша. Ее тутовник другим не чета, она и продает его, как яблоки и груши, и варит из него варенье, и сушит на зиму. У Гуашша горсточки не выпросишь.
Отлучилась она куда-то со двора. Хаматкан и запустил палкой в самую крону. Старуха вернулась, видит — под деревом обломанная ветка.
— Кто это сделал?
Так ей и сказали — кто! Старуха подобрала осыпавшиеся ягоды, даже ветку с собой унесла.
Мы постояли еще немного перед плетнем и разошлись по домам.
Гуашша замкнула ворота на ключ. Уж этого она не забудет! Словно вот-вот грабители нагрянут… А мы никогда не запираем. Если уходим надолго, то просто повесим замок на дверь, чтоб люди знали: дома никого. У Гуашша все иначе. На каждую дверь по два ключа! И на курятнике замок, и на свинарнике. Даже на воротах!
У меня в селе много друзей: и Агубе, и Бешагур, и Хаматкан, и Хадзыбатыр. Но лучший друг — Темиркан. Это сейчас он лучший друг, а раньше не было у меня злее врага…
Поссорились в первый же день, как встретились в детском саду. Мы тогда оба ходили в детский сад. Он помещался на соседней улице в доме бывшего кулака. Не хватало тарелок, и ели двое из одной. Это еще ничего. Но не хватало и ложек. И всегда кто-нибудь плакал за столом, сидя без ложки.
Темиркан был старше меня на два года и посильней. Не успею донести ложку до рта, как он вырвет ее из руки. И уж не дождешься — всю тарелку один выхлебает.
Однажды мы ели лапшу. Темиркан сразу завладел ложкой. Я испугался, что мне не достанется. Ухватился за тарелку и тяну к себе. Темиркан ложку под мышку и тянет в свою сторону. Тарелка была с трещиной, вот и осталась одна половина тарелки у меня, другая у Темиркана. А горячая лапша на полу. Мы заплакали: теперь оба голодные. Больше-то не дадут, лишней порции нет. Тут мы и подрались, прямо за столом…
Дрались и потом, и каждый раз попадало мне. Я считал, что он не может простить мне тот случай. Показывал на мне свою силу. Были ребята и посильней, но у него смелости было вдвое больше, чем силы. Он никого не боялся, вот почему все его боялись.
А сила человека лучше всего определялась на берегу Уршдона.
Купаться сюда в одиночку лучше не ходи: или ремень отнимут, или перочинный ножик, или расческу. Обшарят карманы и что найдут — забирают. Да еще по шее надают! За то, что курева с собой не носишь, за то, что ремень старый… Мало ли за что. А если отнять нечего, пошлют в чужой сад яблок наворовать. Но самое неприятное, когда затащат в реку. Двое за руки держат, а третий голову в воду окунает. Один раз, второй, третий… пятнадцатый. Наглотаешься, а не отпускают. Стоят на берегу и смеются. Очень смешно смотреть, как человек мучается. Сами через это прошли, слезами умывались — теперь над другими потешаются.
Смельчаки, которые в одиночку ходили на реку, у нас наперечет.
А вот Темиркан не боялся один ходить. К нему не приставали. Зато от него мне и тут доставалось. Я ухе стал обходить его стороной. Темиркану это не понравилось, сам меня повсюду искал. Делать ему больше нечего!
У нас в селе каждая улица отдельно справляет праздник урожая. У каждой улицы свой день. Соседи заходят друг к другу в гости, но чтобы с чужих улиц — это редко бывает. А Темиркан взял и пришел. Скучно ему без меня. Как будто за ним вестника прислали с приглашением.
Я был во дворе у Бимболата. Увидел своего врага и хотел потихоньку улизнуть. Но Темиркан схватил меня за шиворот:
— Ты куда?
— А тебе какое дело?
— Дело найдется! — забрал в кулак ворот моей рубашки и крутит.
— Рубашку порвешь, пусти!
— Ничего ей не будет!
Я рванулся и услышал, как затрещала моя новая рубашка.
Мне так было ее жаль, что не удержался и заревел. В чем же я завтра в школу пойду? Отбежал к плетню и поднял валявшийся булыжник.
— Эй-эй, ты чего? — крикнул Темиркан.
Кто стоял рядом с ним, бросились в стороны: наверно, испугались, такой у меня был вид. Булыжник угодил Темиркану в ногу. Он присел от боли. До того я ненавидел этого парня, что запустил бы и в голову, будь еще камень под рукой или палка! Темиркан только морщился и прыгал на одной ноге — не заплакал. А какая это месть, если обидчика не заставишь заплакать?
Я стоял и смотрел, как он потирает ногу. Надо бы уйти, а я стоял и смотрел.
Даже когда Темиркан подскочил ко мне, я не сдвинулся с места. А влепил он здорово… Я упал лицом в пыль, он приподнял за шиворот и еще раз двинул.
Растирая слезы и грязь по лицу, я поплелся куда глаза глядят. Прошел один переулок, свернул направо. Потом еще один прошел. Дом Темиркана третий. Тут я вовсю заревел. Из ворот вышла какая-то женщина.
— Ты чего плачешь? Обидел тебя кто?
Сказать, что случайно оказался у дома, где живет Темиркан, это я бы соврал. Ничего не случайно. Зря, что ли, ревел на всю улицу? Пусть его мать узнает, как он дубасит меня, проходу не дает.
— Кто-нибудь побил тебя?
— А вы кто? — всхлипывая, спросил я.
— Кто тебе нужен-то, скажи!
Я еще немного поплакал и сказал:
— Мне мать Темиркана…
— Я и есть его мать. А тебя кто-нибудь послал?
— Никто не посылал, — ответил я. И рассказал все от начала до конца.
Рассказывал, а сам поглядывал на женщину. Лицо сначала было строгое, потом жалостливое, потом опять стало строгим, даже сердитым. Я понял, что на своего сына рассердилась. И правда, женщина вдруг всплеснула руками:
— Ну, посмотрите на этого сорванца, ради Бога! Ну, только приди домой, я тебе покажу, как детей обижать!
«Наверно, мне надо идти», — подумал я.
— А ты чей будешь? — спросила женщина. — Кто твой отец?
— Мою маму зовут Дзылла, — сказал я.
— Вот тебе и на! Ты, значит, Габул. А я и не узнала! Как вырос… А ведь мы с твоим отцом были как брат и сестра. Наши матери из одного рода. Ах ты паршивец! — опять стала она ругать Темиркана. — Говорят же про дурака: из всего стада свою корову колотит.
Женщина погладила меня по голове и сказала:
— Пойдем-ка в дом.
Быстро приготовила яичницу и поставила передо мной на стол.
— Ешь. Твой отец очень ее любил. Ешь, не стесняйся.
Женщина села напротив и задумалась.
— Этот мой паршивец, — сказала она, — однажды упал с дерева, маленький был еще… все лицо в крови, так разбился. Я потащила его к канаве, чтоб обмыть. Гляжу — твой отец едет верхом. Соскочил с седла, выхватил ребенка у меня из рук и ускакал. А потом привозит Темиркана с перевязанной головой и давай меня бранить: зачем малыша оставила без присмотра да еще хотела обмыть ему лицо грязной водой. Могло быть заражение, сказал врач… Но все обошлось. Только шрам остался на лбу…
В самом деле, на лбу Темиркана отчетливо виден шрам, похожий на букву «Т».
Провожая меня, мать Темиркана сказала:
— Он тебя больше пальцем не тронет! Передай привет Дзылла. И запомни, если спросят, чей ты сын, отвечай, что сын Байма. Как же получается? Таким отцом нужно гордиться, а ты даже его имени не произносишь!
Я уже заметил: родственники отца всегда упрекают, если не скажу, что я сын Байма. И наоборот — родственники матери недовольны, если промолчу, что я сын Дзылла. Совсем не потому, что друг друга недолюбливают. А потому, что одни очень любят моего отца, другие — мою мать.
Вот с этого дня и переменился ко мне Темиркан. Совсем другой стал. Но мне стыдно, что наябедничал, — теперь бы я ни за что так не поступил. Темиркан оказался настоящим другом: ни разу не напомнил, не попрекнул. И я ему благодарен за это.
Особенно мы сдружились в седьмом классе. Темиркан остался на второй год, и теперь мы вместе учились. Даже сели рядом на задней парте. Я не хотел забираться так далеко, но Темиркан упросил. Вскоре я понял, почему.
Перед нами сидела Мадинат с подругой. Девчонка она неплохая, ничего такого я про нее не скажу. И красивая. Ребята из старших классов только на нее и пялятся. Ладно, глядите на здоровье, но я-то причем? Почему на меня косятся? Может, потому, что Мадинат из школы всегда возвращалась вместе со мной? Я вовсе не набивался, просто мы соседи. Вот и все. Я взял и перестал с ней ходить, а то еще подумают, будто «втрескался». С тех пор вообще ее избегал.
А тут на тебе — прямо перед носом оказалась! Я бы с удовольствием куда-нибудь пересел. И остался только из-за Темиркана. Если друг просит, как откажешь!
Мадинат ему давно нравится. Вот он и сел на заднюю парту, чтоб поближе быть к этой девчонке. Что Мадинат ему нравится, один я знаю. Темиркан сам мне об этом сказал. А я уж никому не разболтаю. И еще он сказал, что всегда хотел со мной дружить и оттого задирался, что у меня много друзей, а у него никого. Я сначала не поверил, разве так бывает? Оказывается, бывает… Но это я понял много позже. Он вообще странный. Если бы мне понравилась какая-нибудь девчонка, то разве стал бы ее обижать? А он с Мадинат никогда не поговорит по-человечески. Смотрит исподлобья, будто она перед ним виновата. Он и на второй год остался нарочно — чтоб быть с Мадинат в одном классе. А если бы, говорит, перевели в другой класс, то вообще бросил бы школу. А что, и бросил бы! Никого бы не послушался.
Верно, он очень упрям. Многие думают, что он грубый и злой. Я сам так считал. Только это неправда. Он совсем другой!
Ради него я снова подружился с Мадинат. Вот я сказал: ради него. Будто бы не хотел, а просто-напросто уступил Темиркану. Да хотя бы и так, разве он этого не стоит? А Темиркан нисколько не переменился к Мадинат. Он или не хочет, чтоб узнали о его любви, или боится, что Мадинат не станет и слушать. А то возьмет да и высмеет.
Вовсе он сник после злополучного вечера танцев. Однажды в школе устроили танцевальный конкурс. О нас с Темирканом и говорить нечего — мы только смотрели. Темиркан не знает, с какой ноги начать, совсем танцевать не умеет. И если б умел, не вышел. Чтоб все на него глазели? Он лучше Уршдон зимой босиком перейдет или в Терек с моста нырнет…
Танцевать и я не мастак. Шимд[21] еще смогу, но этим никого не удивишь. За один день можно научиться.
На этом вечере Мадинат танцевала с Хадзыбатыром. Пусть лгун или завистник скажет, что плохо получалось. Все рты поразинули, так здорово у них выходило!
Кто умеет хорошо танцевать, те в Осетии в почете. А раньше, говорят, когда парень собирался жениться, родственники невесты устраивали ему испытания. В чем только не испытывали! Жених должен был все уметь. Хорошо ездить верхом, метко стрелять из ружья. А еще — танцевать.
Если б Хадзыбатыр был женихом, он сразу понравился бы родственникам невесты. А про Мадинат и говорить не надо. Как вскинет руки, как плавно сделает ширд[22], как гордо повернет голову и взглянет из-под ресниц — смотрел бы целый день! Наверно, много танцевала, пока так научилась.
После танцевального вечера только и было разговоров, что о Мадинат и Хадзыбатыре. И в школе говорили, и в клубе, и на улице… Только и слышно: Хадзыбатыр, Мадинат. Потом и просто — «Хадзы», «Мад». В конце концов соединилось в «Хадзымад».
И вообще стали говорить — они давно жених и невеста. Давно, дескать, любят друг друга. Не знаю, может, и правда. А, может, нарочно распустили слух. Но месяца два эти имена не сходили с языка. А ведь если все время говорить о том, чего даже и нет, то поверишь! Увидят Мадинат с Хадзыбатыром на улице и уже говорят: ага, вместе были! Чуть ли не за руки держались!
Вырезали на партах их имена, на столбах, на деревьях. Даже на стене старой разрушенной школы. Не ленились. Везде: «Хадзыбатыр + Мадинат». Или: «М+Х=Л». Малышне, которая не понимала надписи, втолковывали, что это значит: «Мадинат плюс Хадзыбатыр равняется любовь».
У кого не было перочинного ножа, писали чернилами, карандашом, мелом на классной доске. А когда выпал снег, стали писать на снегу…
Что творилось с Темирканом, лучше меня никто не знал. Вообще никто не знал, кроме меня. Но главное, Хадзыбатыру все эти надписи и сплетни вроде бы нравились. Иначе бы не молчал. Мадинат первое время плакала, стирала надписи, где только увидит. А их делалось все больше, и она перестала на них обращать внимание.
Темиркан тоже носил в кармане перочинный ножик. Никто не перепортил столько парт и стульев, сколько он. Где ни сядет, обязательно вырежет свое имя и фамилию. У него еще в первом классе на руке красовалась татуировка: начальные буквы имени и фамилии. И под ними — солнце, встающее из-за гор… Многие мальчишки завидовали Темиркану, просили им тоже сделать. Темиркан только усмехался: вам за это дома влетит. А мне он тушью выколол на руке «Т» и «К» — Таучелов Казбек. Очень уж я приставал к нему.
Дзыцца сразу заметила. Отмывала, скоблила, рука у меня вспухла. А когда отек прошел, от букв остались одни бледные черточки.
Теперь Темиркан смотреть не мог, когда кто-нибудь, пыхтя, вырезал на парте свои инициалы. Ему опротивело это дурацкое занятие. Но мальчишки старались вовсю! Правда, писали или процарапывали не свои имена, а упражнялись на именах Мадинат и Хадзыбатыра.
Пошло от Темиркана да против самого и обернулось…
Не думал, что Дзыцца так скоро вернется с поля. Она рушила кукурузу на хоздворе, но какая бы ни была работа, мы говорим: поле. «Пошла в поле, вернулась с поля»…
А Бади и Дунетхан все еще у соседей. Те целый день топят печь, мы подолгу у них засиживаемся. Поджариваем на плите кукурузные зерна, они воздушными становятся, либо печем картофельные оладьи. До чего ж вкусные, особенно если посолить. Уплетаешь за обе щеки и все не наешься!
И я до вечера пробыл у соседей. Дома у нас холодно, топим лишь по вечерам. Заготовленных дров ненадолго хватает. И так уже к плетню подобрались, то там, то здесь выдергиваем сухие прутья на растопку.
Когда в доме пахнет живым дымком — на душе радостней. Дзыцца наломала прутьев, и огонь быстро разгорелся. Не надо ни бумаги, ни керосина. Одно время я хотел пустить на растопку свои старые тетради — зачем они мне? Но Дзыцца не разрешила. «Этого делать нельзя, — сказала она. — Не положено».
Когда от печки пошло тепло, я снял шапку и положил на стол.
— Шапку на стол не кладут, — заметила мне Дзыцца.
— Почему? — спросил я.
— Голова будет болеть.
Я взял шапку и бросил на кровать.
— Еще лучше! — воскликнула Дзыцца.
— И там не положено?
— На кровать кладут только вещи умерших.
— Куда же мне ее деть? — пробурчал я и повесил шапку на гвоздь.
— Ну вот наконец нашел же ей место! Зачем же раскидывать туда-сюда!
То у Дзыцца не положено, это не положено… Не скажет «нельзя», обязательно «не положено!» Не положено бросать шапку на стол. А почему? А потому, что не положено. Голова будет болеть. Кому ж охота, чтоб она заболела? На кровать тем более не кинешь… Все хотят жить!
Поневоле запомнишь.
Достался мне как-то подгоревший чурек. Я сидел, надув губы. Дзыцца сразу поняла, в чем дело, но виду не подает.
«Что с тобой?»
Я показал на горелую корку.
«Съешь скорей! — сказала Дзыцца. — Это к деньгам. Примета такая», — и улыбнулась.
Другой раз за обедом попался непропеченный хлеб, липнет к рукам, как сырое тесто.
И снова Дзыцца нашла, как утешить:
«Ну, что сидишь? Немножко сыроват — да на пользу. Ноги станут сильными, крепкими!»
Разве не съешь горелый чурек или сырой хлеб!
Может, Дзыцца правду говорит, потому что я и от других это слышал. Не сама же Дзыцца придумала. Она ничего не скажет просто так — чтоб в одно ухо вошло, а в другое вылетело. Слушай и запоминай. Сколько раз я приходил домой весь в занозах, руки, ноги горят… Брал иголку и принимался вытаскивать. А Дзыцца говорила:
«Не трогай!»
«Почему?»
«Тронешь, и колючка за ночь глубже уйдет. Утро вечера мудреней. Завтра вынешь».
Я не верил и делал по-своему. Исколешься, а хоть бы одну занозу вынул! Зато утром все вмиг повытаскиваешь.
Еще много чего я не знаю. Почему нельзя острым помешивать в кипящем котле? Подметать пол, начиная с порога? Только вот почему нельзя свистеть в доме — это я знаю…
Повесил шапку на гвоздь, скинул пальто. Хорошо, когда тепло! Легче голодать, чем холодать, так Дзыцца говорит.
Повесил пальто рядом с шапкой, а Дзыцца просит:
— Поди-ка наруби кольев, какие посуше. А то на растопку не хватит.
Пришлось снова одеться. Ореховые колья — длинные, метра два, как жерди. Посадят фасоль и рядом колья вкапывают, чтоб фасолевые стебли по ним вились. Это впервые у нас кое-какой запасец: прошлой весной купили у Гадацци две арбы кольев. Может быть, теперь хватит…
С тех пор как Гадацци сняли с бригадирства, он так высоко нос не задирает. Запряжет ишака в арбу и катит к лесу. Изо дня в день ездит, уж и колею проложил кривыми колесами… Теперь у него работа — плести корзины. Из каждых пяти он должен колхозу четыре, а у него наоборот. Как же, станет он на колхоз стараться! Вечерами везет из лесу полную арбу ивовых прутьев. А то этих самых кольев нарубит. И продает втридорога. Таким, как мы.
А посмотри на его собственные! Аккуратно сложены под яблоней и накрыты бурьяном. Специально для этого накосил. Дождь уж не намочит. Ни колышка не сгниет. И у нас сложено под деревом, но все сырое… Ведь каждый вечер берем, к весне ничего не останется.
Я принес растопку, Дзыцца тесто месила. Открыл печную дверку, и жар просыпался на обитый железом пол. Это дядя Алмахшит привез лист железа и обил пол перед печкой, чтоб нам не мучиться каждый раз, когда вываливаются горящие угли. Теперь просто подбери их совком и бросай в огонь. Не надо бояться, что пол прогорит.
Пришла Бади. Бросилась сзади на Дзыцца, обхватила ее за спину. Словно давно не видела и соскучилась. Дзыцца чуть не упала. Подняла руки, на которые налипло тесто, и хочет обернуться.
— Да кто ж это такой? Покажись. А, это ты, моя курочка! Где ты была?
— А что там делала?
— Я Дофку слушала.
Дофка — дочь нашего соседа Куцыка. Ненамного старше Бади, а чего только она не знает!
— Что же Дофка тебе рассказывала? — спросила Дзыцца.
— А разные истории…
Следом за Бади появилась и Дунетхан.
Дофка ей рассказала об одном раненом солдате, который лежал в городском госпитале. На войне ему оторвало руки и ноги, и за ним ухаживала женщина, кормила с ложечки, читала ему газеты, писала за него письма… Я как услышал о раненом солдате, так сразу вспомнил о Баппу. Нет, не может быть, он жив и здоров! Недаром же дядя Алмахшит видел его живым во сне. Будто с полдороги вернулся, чтоб не упасть в реку… А сны дяди Алмахшита всегда сбываются.
Мы поели лепешек, испеченных Дзыцца. Вот и пора спать ложиться. Кошка спрыгнула с печной полки, выгнула спину. Заранее заберется в постель под одеяло и свернется клубком. Так и ей теплее. Бади и Дзыцца рядышком спят. Дунетхан — у их ног. Если бы Дзыцца вовремя ложилась, Бади и Дунетхан не ссорились бы из-за кошки… Пока Дзыцца управится с делами, девочки уже сны видят.
В конце концов старшая уступает. Нырнет под одеяло, укутается с головой и дышит ртом, чтоб согреться.
А сейчас они рядом улеглись, кошка между ними свернулась. Всем тепло.
— Поиграем в загадки? — шепчет Бади.
Если бы это Дунетхан предложила, она, может, не захотела бы играть — из упрямства. Но Дунетхан сговорчивее, всегда уступает младшей сестре. Ей самой хочется поиграть в загадки. Она и придумала игру.
— Давай! — говорит Дунетхан.
У них такая игра: одна говорит — в таком-то доме на нашей улице столько-то женщин и столько-то мужчин, отгадай, какая это семья? Если очень трудно отгадать, перечисляется количество скота во дворе.
— Ты первая начинай, — сказала Бади.
Дунетхан задумалась: что бы такое загадать потруднее?
— Ну вот, слушай, — начала она. — На длинной улице длинный дом и двор длинный, а в длинном дворе длинное дерево… в доме живет длинная женщина, у нес длинный сын, у которого длинное имя…
— Семья Долатмыржа! — радостно воскликнула Бади.
Угадала! Все верно — и улица длинная, и дерево во дворе высокое, и имя у Кажмагомета длинное… А сам Кажмагомет мастер на все руки. Во время войны и после нее не хватало ламповых стекол. Кажмагомет научился их делать. Возьмет шпагат, смоченный в бензине, накрутит его на поллитровую банку у дна и подожжет. Потом опустит в холодную воду. Дно банки отваливалось, и получалось замечательное ламповое стекло. Во всем селе пользовались такими. Даже и называли так — стекло Кажмагомета.
И мать у него хороший человек. Они с Дзыцца дружат. С кем Дзыцца живет в дружбе, те хорошие люди. После войны очень трудно было с тетрадями — на чем писать? Мать Кажмагомета зачем-то собиралась в город, Дзыцца дала ей денег и попросила купить тетрадку. И она привезла. Бумага белая-белая! До сих пор лежит в чемодане вместе с вещами Баппу. Жалко писать!
Теперь очередь Бади. Мне самому интересно: отгадает ли Дунетхан? Бади — хитрая.
— В одном доме, — сказала Бади, — живут двое: одна женщина и один мужчина…
— А дальше?
— Вот и все!
Я мысленно обошел всех соседей, но нигде не жили вдвоем. Перешел на другую улицу. И там — тоже.
— По-моему, ты ошиблась, — сказал я.
— Ничего не ошиблась. Только ты молчи! Пусть Дунетхан сама отгадает.
— Такого дома нет на обеих улицах, — подумав порядком, сказала Дунетхан. — Или на какой-нибудь дальней?
По правилам игры можно загадывать только на две улицы — нашу и соседнюю, где живет Гадацци. Другие брать нельзя. А то много одинаковых дворов окажется. Всех, кто живет в нашем селе, даже я не знаю.
— Не на другой, а на нашей! — весело сказала Бади.
Дунетхан покачала головой:
— Я не знаю.
— Еще как знаешь! Да недалеко от нас. У них одна корова и два барана. А во дворе большое ореховое дерево…
— Ореховое? — переспросила Дунетхан. — Так это во дворе тети Фарижат…
— Я и говорю про нее!
— Ага! А где там мужчина?
— Как где? А ее сын?
— Какой сын?
— Который еще с войны не вернулся.
— Так это не в счет…
— Дзыцца, она говорит, если еще не вернулся, то не считается!
Кажется, Бади выиграла. И я забыл про сына Фарижат. А его обязательно надо считать. Баппу тоже еще не вернулся, так, выходит, он не из нашего дома? А что Дзыцца скажет?
— Дзыцца! — снова зовет ее Бади.
— Ну, что ты хочешь?
— Правда, что сын Фарижат считается? У нас такая игра в отгадки…
Когда Дзыцца поняла, чего от нее хотят, не задумываясь ответила:
— Его надо считать, дитя мое! А как же не считать?
— Я выиграла, выиграла! — Бади захлопала в ладоши.
А я вспомнил, как сын Фарижат добровольцем уходил на войну… Ему тогда было неполных восемнадцать лет. Я бежал за увозившей его арбой, а он махал мне, пока арба не скрылась за поворотом у оврага…
Письма от него перестали приходить перед самым концом войны. И с тех пор тетушка Фарижат все ждет и ждет…
Мы тоже ждем, когда вернется наш Баппу. Птичье крыло коснется окна, а мне кажется, это посланец от него с доброй вестью…
Бади и Дунетхан продолжают играть.
— Угадай, — говорит Бади, — в каком доме восемь мужчин и две женщины?
Дунетхан не соглашается:
— Так никогда не угадаешь. Ты скажи, какие волосы у мужчин — рыжие или черные?
Это она неспроста, потому что семей из восьми мужчин и двух женщин целых две — Канамата и Габоци. Канамат рыжий, и дети такие же. А Габоци черноволосый. Дунетхан больше не хочет проигрывать.
— Рыжие, — отвечает Бади.
— Так бы сразу и говорила. Это семья Канамата!
— Угадала теперь…
Безобидней Канамата на нашей улице не найти человека. Трудолюбивый, хлебосольный. Только детей у него долго не было, и он очень горевал. С раннего утра дотемна Канамат на работе, больше всех зарабатывал трудодней. Однажды жена старшего брата сказала ему: «Вот ты работаешь, из сил выбиваешься, а для кого? Кому все нажитое достанется?» Может, просто так сказала, но нехорошо получилось. Такие слова кому могут понравиться! Только вскоре после этого жизнь Канамата повернулась иначе. Заболела жена. И недолго прожила, бедняжка… Похоронили ее с почестями. Канамат сильно переживал смерть человека, с которым прожил почти всю жизнь.
Видя, как ему трудно, соседи и родственники советовали Канамату жениться. Он поначалу и слушать не хотел. А потом сдался.
Новая жена принесла ему утешение и большую радость: родила сына.
Все село радовалось вместе с ним. Целую неделю пировали в честь новорожденного, и не было человека, который не переступил бы порог в его доме, не поздравил бы Канамата.
Еще говорили о первенце, когда разнеслась новая весть — у Канамата второй сын родился! А затем третий…
Семь сыновей росло в доме Канамата. А четыре года назад появилась и дочь. Сбылось самое светлое пожелание, произнесенное на свадьбе Канамата: да родит тебе жена семерых сыновей и синеглазую дочь!
Распрямилась душа Канамата и расцвела. И сам он будто помолодел.
Недавно мы проходили с дядей Алмахшитом мимо двора Канамата. Восемь детей бегали по двору, а Канамат, отдыхая после работы, сидел на скамейке, смотрел на них и улыбался. Алмахшит поздоровался и спросил с удивлением:
«Ради Бога, скажи: неужели все дети твои?»
«Да, — гордо ответил Канамат, — все мои!»
И, подумав, добавил, словно главного не досказал: «Если в доме есть хотя бы котенок, и то светлее душе человеческой. А это дети! Пусть по двору бегают, голопузые. Пусть они будут!..»
— А угадай-ка… — начала было Дунетхан, но Дзыцца прикрикнула на нее:
— А ну спать! Завтра вам в школу идти.
Бади, наверное, уже спала, пригревшись. И меня в сон клонило.
Сегодня режем кабана.
Уже у многих соседей на зиму заготовлено и сало, и мясо. Кто кабана откормил, кто барана, кто телка. Есть и такие, кто и быка режет. Про них говорят: «Вола забили». Мне кажется, для быка больше подходит «забили». Зарезать можно курицу или барана. А бык на то он и бык! Скажут: «Быка забили», — и я даже вижу, как он подгибает передние ноги и грузно валится на солому.
Кто заколол кабана и тушу разделал, тот всю зиму живет спокойно. Всегда под рукой сало и мясо. А еще и нутряной жир. Его солят, сбивают в круги и сушат, подвесив к потолочной балке. У кого все это есть в доме, тому нечего беспокоиться, чем попотчевать гостя.
Резать кабана Дзыцца пригласила Бимболата с Гажматом и меня послала за ними. Мне еще надо спросить Бимболата, не нужен ли третий человек в помощь. Тогда по дороге я и к Куцыку зайду, его попрошу.
— Зачем столько народу? И вдвоем управимся! — сказал Бимболат, когда я передал ему просьбу Дзыцца, — Гажмата, кажется, нет дома. Но сходи, может, уже и пришел. А нет, так и Куцык сгодится.
Гажмата и правда дома не оказалось. А Куцык сразу согласился.
Как Бимболат связал ноги кабану, я не видел. Из катуха донесся пронзительный визг, и кабана выволокли во двор. Когда режут свинью, об этом знает половина села: хоть уши затыкай, так визжит. Заколоть кабана непросто, да это лишь полдела. Главное — шкуру снять. Тут Бимболат мастер. У неумелого толку не будет, всю шкуру изрежет, и такая не пойдет на сыромятину. И без сала оставит, потому что в том и секрет, как шкуру не повредить да еще снять ее чистенько. Я и Куцык стараемся помочь Бимболату, особенно Куцык. Он тоже, как Бимболат, орудует ножом, но не получается у него.
— Оставь! Лучше подержи, где попрошу, — говорит Бимболат. — У тебя нож не годится.
Нож-то ни при чем, конечно. Бимболат так говорит, чтоб не обидеть. Такой уж работник Куцык, что все у него из рук валится. Посмотришь на их плетень — со смеху помрешь. Кривой, щелястый, ряды где выше, где ниже. Кое-как поставлен. Были бы прут и колья никудышные, а то ведь хорошие… А взять их лопаты, грабли или вилы! Никогда по-доброму не насадит. Все вкривь и вкось! Топоры не наточены, сено сложено в копны как попало, до зимы не простоят.
В работе и там, где требуется хозяйский глаз, Куцыка и сравнить нельзя с Бимболатом. И по характеру они разные. Бимболат тяжелодум. Пока слово скажет, десять раз подумает. А Куцык, наоборот, сперва скажет, потом станет думать. Но человек он добрый, не схитрит, не подведет. Этого нет у него в крови. Про себя говорит: я чернорабочий, мне какое попроще дело. Старается, как все, сил не жалеет, да не его вина, что не выходит. Одно плохо — слишком горяч. Раскричится, расшумится… И кто рядом с ним, на том и сорвет гнев. А кто ближе жены, кто всегда рядом? Вот он и покрикивает на свою Аминат.
Дзыцца вынесла большой таз — чтоб внутренности складывать. Ну печень там, к примеру, сердце… А свиные кишки ничего не стоят. Говяжьи или бараньи — другое дело. Дзыцца из них за полчаса приготовила бы такую колбасу!
— Дай-ка топор! — попросил меня Бимболат, когда снял шкуру.
Он ловко и быстро разделал тушу. Не особо жирный кабан, надо бы еще зерном подкормить — сала бы нагулял в три-четыре пальца. А сейчас если в два, и то мы останемся довольны. Нам хватит. Насолим, а есть соленое свиное сало — так пусть ничего больше не будет, кроме хлеба, с салом не пропадем.
— Голову и ноги требуется осмолить, — говорит Бимболат.
Прямо в сарае он развел костер. Как приятен запах паленой щетины, запах поджаренного сала! Кажется, весь двор ими пропах. Будто у нас всего изобилие.
Дзыцца шепчет мне на ухо:
— Возьми кусок мяса получше, я сварю, надо хороших людей угостить.
Это обязательно! Кто режет и свежует тушу, тем первый почет, угостить надо как следует. У них трудная работа — их зовут и когда радость в доме, и когда горе…
Бади и Дунетхан боялись выйти во двор. Даже как курицу режут, не могут смотреть, убегают. Наверно, им жалко, а может, крови боятся. Не знаю. А тут обе прибежали, когда все уже было кончено.
— Дядя Бимболат, а где пузырь? — спросила Бади.
Ага, вот что им надо.
— Ой, забыл! — Бимболат отыскал среди внутренностей пузырь, сполоснул в кадке с водой и отдал Бади.
Бади и Дунетхан надули его, затянули ниткой, чтоб воздух не выходил, и стали бегать по улице, подбрасывая пузырь…
Бимболат и Куцык сели за стол. Дзыцца поставила перед ними тарелку вареной свинины, от которой шел пар.
Принесла и графин араки, в тепле бока графина запотели… Хорошо, когда есть чем угостить. Не надо к соседям бежать, одалживаться. Дзыцца была очень довольна.
Отворилась дверь, и вошла Кыжмыда — мать Гадацци. Одна она никогда не стучит. Плохо слышит и поэтому, может быть, думает, что и другие не услышат, если постучит в дверь.
Бимболат и Куцык сразу встали: старшая в дом вошла.
— Приглашаем, бабушка Кыжмыда!
Она им рукой махнула: садитесь, мол. И заторопилась назад. Не знала, что у нас гости. Дзыцца вышла за ней в коридор.
Как годы согнули Кыжмыду! А говорят, в молодости была стройная, красивая. И будто бы отец Гадацци, не устояв перед ее красотой, похитил Кыжмыду из родительского дома. Вот какая она была!
Отца Гадацци считали жестоким человеком. Был он старше Кыжмыды на двадцать один год. Дети от первой жены были ей ровесниками. Отец Гадацци никогда не возвращался домой раньше полуночи. Начнет дубасить в дверь что есть силы, Кыжмыда вскакивала с постели, бежала открывать. Муж орал: «Чего долго не открывала? Может, вовсе не ждала?» И поколотит. А если сразу открывала, он того хуже расходился: «Ждала? А откуда знаешь, что это я постучал?» Опять побои, опять ругань…
От такой жизни Кыжмыда быстро состарилась, спину ей согнуло коромыслом.
Дзыцца повела соседку в маленькую комнатку. Мы не живем в ней — холодно, с осени не топили, чтобы сберечь дрова.
Кыжмыда стала вынимать яблоки из-за пазухи.
— Долю Баймы вам принесла, — сказала она. — Твой муж много мне сделал добра… Так вы хоть за него яблок поешьте.
Дзыцца смутилась.
— Зачем, бабушка? У нас и у самих есть!
Та, улыбаясь, качает головой:
— Лишек не помеха, места не пролежит! Хорошие яблоки! — и кладет рядком на холодную печь.
Сколько же их поместилось у нее за пазухой!
— Скоро в город повезут продавать, так уж не попробуешь. Это я ведь украдкой взяла! Разве вырвешь из пасти у этих волков?
Почти все яблоки у Гадацци зимние. Когда соберут урожай, яблоками засыпают весь дом. Неизвестно, где сами ютятся. Три комнаты до половины насыпают — не войти. Жена Гадацци Айшаду с этих яблок глаз не спускает. Уж и не знаю, как туда проникла Кыжмыда.
Провожая, Дзыцца сунула под мышку Кыжмыде кусок свинины, завернутый в газету:
— От души! Возьми, бабушка Кыжмыда. Мы сегодня кабана закололи.
— Нет-нет! И слышать не стану! — запротестовала Кыжмыда. — Детям своим оставь. А Бог даст, и Байма вернется… Не возьму!
Дзыцца глубоко вздохнула.
— Не знаю, не знаю, Кыжмыда. Выпадет ли нам такое счастье? Нет дня, чтобы не ждала! Ты бы взяла все-таки мясо.
— На что мне? У меня и зубов-то нет! Наши вон вола откормили. Наверно, этой ночью забьют. Нынче все они в сарае возились, не иначе как забивать думают… Этот коршун-то, Айшаду, забыла дверь запереть. Вот я и набрала яблок. А недавно захожу в сарай за растопкой. Вижу, сноха с топором в руке топчется у колоды, на которой колют дрова. И что бы ты думала! Сама курицу зарезала!.. Господи! Глаза бы мои не видели, лучше бы мне ослепнуть!
Мне потом Дзыцца рассказала, и я не поверил. Где режут скотину, туда женщина близко не подойдет. А эта сама курице голову отсекла! Помню, как ходила Дзыцца по дворам и просила мужчин зарезать курицу: я был тогда еще маленький. Сейчас не война, и хотя немногие вернулись, все же можно найти мужчину… У Айшаду и муж есть, дома сидит, так нет же — самой захотелось!
Прощаясь с Дзыцца, Кыжмыда перекрестилась:
— Господи, спаси и помилуй нас! Со времен мартов на земле Иристона такого не было, что в моем доме проклятом! Если бы на дурных людях рога повыросли, у моей снохи самые длинные были бы.
В тот вечер у Гадацци и правда забили быка. Втроем управиться не смогли, бык у них вырвался. Звать Бимболата Гадацци не осмелился — знал, что Бимболат не пойдет, отношения между ними были плохие, пришлось послать за Куцыком. Ох, и долго же они возились, сами перессорились и скотину измучили, пока управились!
Наутро в селе только о том и говорили, как Гадацци бегал за быком. Бог ведает, откуда узнали. Но ведь если о чем знают два человека, то не скроешь. Да знай хоть один — все равно не утаится от людей. У поля и у леса есть глаза и уши, все видят, все слышат. Это Гадацци на своей шкуре испытал.
На той неделе пошел на охоту, он часто охотится и с пустыми руками не возвращается: лису подстрелит, зайца. Или утку принесет. А в последний раз с ним такое случилось, что диву даться.
За мельницей перешел реку вброд и с двумя собаками стал шарить по кустам. В одном месте легавая подняла зайца. Гадацци прицелился, выстрелил и не в зайца угодил, а в собаку. Наповал — будто в нее метился. Заяц свернул в сторону, улепетывает. Гадацци снова вскинул ружье, бац! Мимо. «Возьми!» — кричит второй собаке и показывает на зайца. Та ни с места: смотрит на хозяина непонимающими глазами.
Гадацци рассвирепел. Не помня себя, вставил в ружье третий патрон и — по собаке… А зайца, конечно, и след простыл.
Кто видел, как Гадацци перебил своих же собак? Никто не видел. Однако все село знает.
А еще говорят, что можно что-то утаить!
Уже явно ощущаешь, как тепло пригревает солнце. В феврале такая погода нечасто стоит. Теперь понятно, отчего Дзыцца вспоминает о некоем человеке, продавшем за бесценок свою шубу. Выдались солнечные дни в холодный месяц, рассказывает Дзыцца, он и продал шубу, не нужна, мол, больше…
На южных склонах снег осел, сделался рыхлым. Словно крупная соль блестит. От кладбища, там, где обрыв, до родника Елмаржа снежная полоса на склонах все быстрее сползает к Куройыдону. Темнеет земля, кое-где уже пробилась реденькая травка.
Воробьи повеселели, почуяв весну. Куда девался их взъерошенный вид! Слетаются стайками на обнажившуюся из-под снега землю и тихонько чирикают. «Чирик-чирик-чир!» — пробуют голоса. Не разучились ли за зиму? Громко петь не смеют, а может, не решаются, силу берегут. Чтобы когда придет большая весна и прилетят ласточки и грачи, в птичьем хоре не осрамиться.
И на улицах стало оживленней. Мужчины, кто свои дела переделал, старики потянулись к ныхасу — посидеть на весеннем солнышке, поговорить. Положили под акацией два бревна — чем не скамейки! Кто обтачивает черенок для лопаты, кто ладит новое топорище, а кто и просто палочку выстругивает — чтоб было чем руки занять. Надо куда-то их деть, когда нет достойного занятия…
К весенним работам готовятся еще с зимы. Убирают с огородов стебли прошлогодней кукурузы, сносят в кучи. К весне провянут на солнце, легче будет околотить. А Бимболат с осени позаботился, у него в огороде ни одного корня не осталось. Даже навоз заготовил.
Почти все мужчины с нашей улицы собрались. Не молча сидят, а разговор пока не ожил по-настоящему. Кто куда повернет, туда он и потечет. Нужно время. Один что-нибудь расскажет, другой, третий — дело само себя определит. Если в слабенький костерок каждый веточку подбросит — он не погаснет. А там, глядишь, и большой разгорится.
Разговоры на осетинском ныхасе всегда очень веселые. Вроде ничего нет смешного, в другой раз и внимания не обратили бы, а здесь все смешно. Вот Куцык идет. Сапоги начистил, блестят. Совсем еще новые. Через день-другой их и не узнаешь… И рубаха на Куцыке новая.
— Эй, чего так нарядился? — крикнул Гажмат. — Износишь, во что ж мы тебя оденем, когда помрешь?
— Не беспокойся, — с достоинством ответил Куцык, — для живого не найдется, а мертвого всегда обуют и оденут!
Над шуткой Гажмата посмеялись, но слова Куцыка заставили многих задуматься.
Верно сказал Куцык. Будь ты бедней бедного, а в последний путь проводят достойно: и во что обрядить найдут, и поминки устроят. Может, за всю жизнь о человеке ничего хорошего не сказали, а у могилы не поскупятся на самые красивые слова.
Уж кто-кто, а Куцык это знает. На себе испытал, хоть сам жив и здоров.
В прошлом году такая с ним вышла история. Умер человек в соседнем селе. На похоронах один из близких семье покойного попросил Куцыка сказать несколько слов. Дескать, от общего имени. Куцык согласился, хотя ничего не знал о покойном. Ему случалось и раньше говорить прощальное слово. Непонятно было лишь одно: почему именно к нему обратились с такой просьбой. Из приличия Куцык спросил, что за человек был покойный.
«Осетином был, воспитал трех сыновей», — ответили ему.
«Долго проболел?»
«Ни одного часа! Ни разу в жизни „ох“ не сказал. Третьего дня вернулся со свадьбы, лег отдохнуть, а наутро жена нашла его мертвым».
Ну, раз был настоящий осетин, подумал Куцык, значит его жизнь и на мою похожа была, и на других, кого знаю. И начал с того, что первым долгом сказал про отменное дружелюбие покойного. Что честь его не уронят и сыновья…
В толпе зашушукались, всех удивило, что такое говорит человек? Покойный при жизни со всеми был на ножах, а его трое сыновей не выходили из тюрем. Когда же Куцык брякнул о военных заслугах покойного, в толпе зароптали: «герой» всю войну отсиделся в тылу.
«Может, он о ком-нибудь другом говорит?» — услышал Куцык за своей спиной.
По дороге с кладбища он узнал правду о покойном, да какая теперь была от нее польза, от правды! Тот, кто его просил слово сказать, за собой вины не признал:
«Я сказал — осетин был. Сказал, и сейчас так скажу!»
И его можно понять. Своего земляка не посмел помянуть добром, так пусть незнакомый человек это сделает: чужими руками легче обрывать колючки.
Эта история кое-чему научила Куцыка, потому он и ответил Гажмату как подобает.
А разговор между тем перешел на Джетагажа. Тут одна история смешней другой!
Джетагаж — всеобщий любимец, где он, там и веселье. От одного его вида со смеху покатишься. Только не всем бывает смешно. Его слова могут так уколоть!.. Хуже иголки.
Ходит он вечно небритый, щетина до самых глаз. А они блестят, будто жиром смазаны. И всегда в них чертики веселые-превеселые! Посмотрит на тебя, мигнет глазками — и в каком бы ты ни был плохом настроении, губы сами растягиваются в улыбке.
А самое интересное, мне кажется, — это его возраст. Никто не знает, сколько ему лет. Я тоже не знаю. Когда он с молодыми, то выглядит намного моложе, а рядом со стариками — сам как старик.
За словом в карман не полезет. Оно всегда у него наготове. Да такое, что и не ждешь. Находились охотники подшутить над Джетагажем — не получилось. И они угомонились.
Одно время поговаривали, что у Джетагажа уйма денег на сберкнижке. Неизвестно, кто распустил слух. Люди, конечно, удивились: откуда могут быть сумасшедшие деньги? Гадацци как-то напрямик его спросил:
«Джетагаж, дорогой! Скажи, сколько на твоей сберкнижке?»
«Ровно столько, сколько ума в твоей голове», — ответил Джетагаж.
Понимай, как хочешь!.
— Однажды был такой случай, — начинает Гажмат новую историю. — Как раз на праздник святого Георгия такой дождь прошел, что река разлилась. А людям надо на другой берег. Стали искать брод. Не нашли — все затопило! Джетагаж и говорит: «Если бы этот святой был действительно святым и мог чудеса творить, он бы не дал разлиться реке. Я возвращаюсь». — Повернулся и пошел домой. За ним и остальные.
— А как он сказал одному плотнику, который все жаловался на разные болезни? — спрашивает Бимболат.
Гажмат посмеялся, вспомнив:
«Вот, — говорит, — все потею, слабость одолела».
А Джетагаж ему: «Так твое ли дело — строить мосты? Брось ты их к дьяволу!»
Все засмеялись: понравилось, как Джетагаж срезал. Это если по-русски сказать — не смешно, а по-осетински другое дело, потому что слова «пот» и «мост» и пишутся и звучат одинаково.
— А как в его огороде ветром кукурузу повалило?
— И это было. Однажды ночью сильный ветер с дождем прошел. Рано утром Джетагаж возится в огороде, а сосед его спрашивает через плетень: чего, дескать, делаешь? «Да вот сам господь Бог мой огород облюбовал, чтоб ночь переспать… А глядя на твой, не скажешь, чтобы он ему понравился: кукурузы-то от земли не видать и прилечь негде!»
Тут и сам Джетагаж показался в конце улицы. Подошел — люди смеются. А Гажмат прямо покатывается.
— Легок на помине!
Джетагаж тоже улыбнулся:
— Знаю, ничего хорошего обо мне не скажете.
Ушанка на голове сидит как ей вздумалось, одно ухо вперед свисает, лицо заросшее, сапоги в грязи по самые голенища…
— Ей-богу, ничего плохого, — отвечает Гажмат. — Все, что от тебя самого слышали!
А вообще-то в этих историях выдумки больше половины. К тому, что действительно было, люди небыль присочинили. Одно от другого теперь не отличить. Да и зачем это нужно? Было бы смешно.
— Хотите, расскажу, как я был в Ардонс на похоронах?
— Конечно! — за всех отвечает Гажмат. — Кто тебя выслушает, как не мы!
— Сам слышал, а если бы не слышал, не говорил бы. Собрались все у могилы, один человек берет слово. «Царствие тебе небесное, дорогой Илико! Да будет пухом тебе земля. Чтобы всего было у тебя вдоволь, пока над долиной солнце ходит и в горах реки текут. Чтобы жареный поросенок всегда был перед тобой на том свете! Чтобы черный конь топтал поле твоего врага. Чтобы твои чувяки были смазаны, за поясом у тебя торчали, чтоб ты всегда мог обуться! Вот тебе трубка — кури! Вот пажа тебе, чтоб не споткнулся на дороге в лучший из миров! Кошку тебе желаю — если мышь подкрадется к хлебу твоему, не даст кошка хлеб опоганить… Ах, жаль, Илико, не слышишь меня! Но пусть будет с тобой и наша черная собака. Залезет вор украсть с твоего стола, собака разбудит тебя, чтоб ты не остался голодным…»
Люди улыбались, слушая. А под конец хохотали, держась за животы. Хоть и много сегодня говорили о похоронах, но порой так бывает, что об умерших вспоминают с улыбкой, а о живых — со слезами. Я не раз слышал это от Дзыцца.
Когда Дзыцца в хорошем настроении, она поет такую песню:
На гармошке ей никто не подыгрывает, хотя поется это под Алагирскую хонгу — танец приглашения. Дзыцца вся отдается песне, никого не видит и не слышит, словно одна на всем свете.
Я стараюсь не мешать. И сестрам не позволяю, погрожу им пальцем: чтобы ни звука! Они помалкивают или идут играть на улицу.
Дзыцца всегда поет, если занята каким-нибудь делом, не требующим хождения туда-сюда. Сядет у окна или под лампой, вяжет носок и поет. Я сначала не знал, что она в это время думает о своем, и несколько раз окликал: «Дзыцца, Дзыцца!» Она вздрогнет и обернется. Посмотрит пристально, а мне кажется, совсем она и не видит меня. Глаза как бы внутрь глядят — куда-то глубоко-глубоко. И не могут оторваться…
Интересно, кто такой этот Урыжмаг? И почему он самый лучший? Оттого, что искроглазый? Может, Дзыцца Баппу вспоминает?
Я не спрашивал, не смел.
Иногда Дзыцца засматривается на Бади. И глаза у нее при этом грустные и задумчивые. Может, она смотрит глазами Баппу? Когда он уходил на фронт, Бади не было еще и в помине. А теперь вон какая, ростом догнала Дунетхан! Скоро закончит четвертый класс, и учительница Фатима скажет ей «до свидания». У Бади в пятом классе будет много учителей.
Дзыцца каждый вечер спрашивает, кто из нас какую оценку получил.
Недавно Бади вернулась из школы в слезах. Дзыцца сразу поняла, что двойку получила.
«Ты за двойками в школу ходишь? Двойку-то и я могу поставить!»
Однажды я тоже принес домой двойку. Вечером у нас был Куцык. Вздумалось ему закурить, а газета вся кончилась. Он и вырвал из моего учебника лист на свою цигарку. Как раз тот самый, что нам задали выучить. На другой день меня вызвали к доске. Я встал и сказал, что не знаю.
«Почему?»
«Мою книгу Куцык искурил».
Класс засмеялся, а Фатима мне поставила «два». Подумала, я так сказал, чтобы рассмешить.
Вообще-то Бади учится хорошо, двойку случайно получила. И дома старается помочь Дзыцца. Два раза ее не надо просить. Что может, все мигом сделает. Посмотрит на нее Дзыцца и покачает головой: «Вот бы мальчиком кому родиться!»
Не пойму, почему она так говорит? Мной недовольна? Или тоскует по сыновьям? Сейчас они были бы взрослыми… Кто знает, может, и Баппу мальчика ждал, а родилась девочка. Мне тоже было бы неплохо, если б Бади была мальчиком. Были бы у меня и брат и сестра. Им-то лучше, чем мне, Дунетхан и Бади: у каждой из них есть сестра и есть брат.
Я и Дунетхан родились дома, а Бади в городе Ардоне. Как сейчас помню, когда Дзыцца с ней вернулась домой. Они вместе спали на одной кровати. Дзыцца под подушкой держала конфеты, которые привезла с собой. Подзовет меня, сунет руку под подушку и даст одну. Конфеты были обернуты блестящей бумагой, я делал себе «золотые зубы».
Заходили соседские женщины и приносили Дзыцца всякие вкусные вещи — кто уалибах в масле, кто сыр, кто даже дзыкка[23] в тарелке. В ту пору еще у людей все было.
До войны, говорит Дзыцца, жили богато. Столько хлеба получали на трудодни, что некуда было засыпать. Многие до весны откладывали полный расчет с колхозом. Но и колхозные амбары ломились от зерна. Начальство ничего слушать не хотело: привезут во двор полную бричку и ссыплют прямо на землю. Думайте сами, дескать, как поступить со своим добром.
Я и Дунетхан к тому времени уже ходили в школу, маленькая Бади оставалась дома одна. Дзыцца работала в поле и поначалу очень беспокоилась, места себе не находила. Но как-то все само собой обошлось. Бади спокойным была ребенком, уходя в школу, посадим ее на печь — она так и сидит, играет с кошкой.
Потом почему-то стала плакать, когда ее снимали с печки. Поднимет рев, и слова от нее не добьешься. А оказалось, девочку мучил нарыв под мышкой… Говорить еще не умела. Да и умела бы — все равно не сказала, где болит. Она и подросши немного, осталась молчуньей.
Только в три годика бросила грудь. Еле-еле Дзыцца отвадила. И поздно пошла. А говорить — совсем не говорила. Мы уж стали бояться: может, немая уродилась?
Но соседка Кыжмыда успокоила:
«Подождите, еще заговорит — не остановите!»
Так и получилось. Теперь слова никому не даст сказать. Вот что вышло из молчуньи!
Мы ей все прощали — младшая. Сделаем Бади что-нибудь хорошее и сами радуемся. И конечно, знаем, что и Дзыцца будет приятно. Даже хвастались перед Дзыцца, когда кто-либо из нас подарит сестренке игрушку.
Однажды мы с Дзыцца пропалывали колхозную кукурузу, я шел впереди, в самой гуще сорняков, и вдруг прямо у меня из-под ног выскочил зайчонок. Выскочил и притаился в нескольких шагах. Сидит, прижал дрожащие уши… Мне ничего не стоило его поймать! Я побежал показать Дзыцца: смотри, какой маленький, как перепугался!
«Отпусти, — сказала Дзыцца, — его мать будет искать и не найдет».
Я пообещал завтра утром отнести на то же место, а пока пусть он у нас побудет.
Радости Бади и Дунетхан не было конца! Носили его на руках, кормили травой, хлебными крошками, давали молока, только зайчонок ни к чему не притронулся.
Бади и на ночь уложила его рядом с собой. А утром мы нашли зайчонка мертвым. Как Бади плакала! Я тоже очень жалел. Послушался бы Дзыцца, зайчонок был бы жив, прыгал бы на воле… Дунетхан и Бади выкопали в огороде маленькую ямку и похоронили зайчонка. Сделали над ним холмик, обложили камешками.
Они обе жалостливые, мягкосердечные. В прошлом году птенец ласточки выпал из гнезда и убился. Они его подобрали и тоже вот так похоронили…
…Дзыцца пела, сидя возле окна. Она шила мне новые чувяки. Я тихонько примостился с книгой в углу. Читал и слушал, как Дзыцца поет. Уже темно было читать, когда она дошила чувяки и допела свою песню.
— На-ка обуй, — сказала Дзыцца. И бросила мне под ноги готовые чувяки.
Я стал натягивать на левую ногу.
— Надо сперва на какую? — напомнила Дзыцца, легонько шлепнув меня по затылку.
Всякий раз забываю, что новую обувь примеряют на правую ногу. Сколько раз Дзыцца мне говорила! А я никак не запомню.
Я сунул правую ногу и потянул за задник.
— Не налезает!
— А ты сильней потяни! Новый всегда туго надевается.
С правым я намучился, зато левый чувяк сразу пришелся по ноге. Хорошие Дзыцца сшила мне чувяки. С кожей у нас теперь никаких забот. Кабана зарезали перед зимой, без мяса и сала не насидимся, как бывало. И кожи хватит надолго.
— Где же наши девочки? — спросила Дзыцца, убирая со стола дратву и шило.
В это время хлопнула дверь, и в коридоре послышался смех Дунетхан. Она и вошла, заливаясь. Когда Дунетхан разбирает смех, лучше ни о чем ее не спрашивать. Уж и дышать не может, слезы из глаз, а никак не остановится. Смеется и смеется.
— Что случилось? — спросила Дзыцца, улыбаясь. — Что тебя так насмешило?
Дунетхан вытерла глаза, перевела дух. И опять закатилась.
— Когда смеются втроем, — сказала Дзыцца, — то это над кем-нибудь. Вдвоем — так друг над другом. А кто один смеется, тот смеется над самим собой.
— Ничего я не смеюсь над собой!
— А над кем же тогда? Расскажи, мы тоже посмеемся.
— Агубе опять бабку Гуашша довел, так ее разыграл, так разыграл!.. — прыская, начала Дунетхан.
Дзыцца нахмурилась: она недолюбливала эту старуху и нам запретила ходить в их дом. «Чтоб ноги вашей там не было!» Я думал, она отругает Дунетхан, но Дзыцца только нахмурилась и ничего не сказала.
— Гуашша села под тутовником, — рассказывала Дунетхан, — набегалась за утками с хворостиной, устала. Агубе подходит и спрашивает: «Бабуль, отца дедушки звали Камболат?» Гуашша встала и перекрестилась. «Царствие ему небесное!.. Да, говорит, а что?» — «А его отца — Кашполат?»
— опять спрашивает Агубе. Гуашша, конечно, встает, говорит «царствие небесное», и видно, что злится. Она всегда так — услышит имя старшего в роду, вскакивает и крестится. Агубе нарочно спрашивает и спрашивает! «Это, — говорит, — старший брат Кашболата медведя поборол?» Гуашша кряхтит, а все равно со скамейки поднимается: «Царствие небесное!» — «Может, это Кашай был, младший брат?» — говорит Агубе. Старуха то встанет, то сядет, то встанет, то сядет… «Так кто же был, — спрашивает Агубе, — младший брат или старший?» Вот смеху-то!
Дзыцца ни разу не перебила, а когда Дунетхан кончила, сердито сказала:
— И вам обоим не стыдно? Агубе из бабки сделал игрушку, а тебе смешно?
Я знаю, как Дзыцца сердита на Гуашша, не разговаривает с ней. А сейчас вступилась за старуху. Какая бы ни была — разве можно издеваться над человеком!
Как-то я застал Бади грустной. Спрашиваю:
— Что ты?
Молчит, по щекам слезы…
— Тебя кто-нибудь побил?
— Пусть только тронет! — выкрикнула Бади и вскочила. — Скажу вот ему — он покажет!
Это у Бади самая страшная угроза: «он покажет!» Никогда не скажет, кто — «он», но, по-моему, это Баппу. Вся надежда на Баппу, который вернется и защитит…
— Кому покажет? — спросила я.
— Сторожу Караше, вот кому!
— Да что же он тебе сделал такого?
— Он у меня кукурузу отобрал!..
— Какую кукурузу?
— Я в мешочек насобирала. Из сеялки просыпалась — я и набрала. Все равно грачи поклюют. А он отнял…
У Бади уже заботы по дому. Дзыцца считает, что она все еще ребенок. И мы с Дунетхан тоже так думали. А она — смотрите-ка!
Караше не о колхозной кукурузе печется. Отобрал у девочки две горстки — урожай спас! Это он мстит. За ишака, которого нам подарил дядя Алмахшит. Однажды я вывел ишака за село и оставил пастись. А вечером вернулся за ним. Ишак тем временем и к пшеничному полю подобрался. Я за ним, а Караше был верхом, увидел ишака, завернул его у самого поля и погнал перед собой. Я кричу: «Отдайте, нам в лес ехать за хворостом». Караше и слушать не хочет: «Штраф платите!» Так и не отдал.
Я вернулся домой с пустой веревкой. А вечером к нам в окно постучал Джетагаж:
— Сидишь?
— А что мне делать? — чуть не плача спросил я.
— Иди взгляни на этого дурака Караше!
— Чего мне на него глядеть?
— Поглядел бы все же!
— А что случилось?
— Что случилось — спроси ишака.
— Какого ишака?
— Которого Караше загнал на хоздвор.
— А что? — опять спросил я Джетагажа, потому что ничего не понял.
— Да вот, — сказал, посмеиваясь, Джетагаж, — хотел он связать ноги твоему ишаку, а ишак оказался поумней его, так лягнул, что пришлось Караше зубы собирать! Люди будут ишаку благодарны!
— За что благодарны, дядя Джетагаж?
— Ха, за что! Ишак всех умней оказался. Ведь до сих пор такая простая мысль, как проучить дурака, никому на ум не приходила. А тут — копытом!
В самом деле — двух зубов не досчитался Караше. И губы ему здорово рассекло. Но недолго ходил Караше без зубов. Вставил железные. Джетагаж смеялся над ним и людей смешил:
— Дай Бог долгих лет умному ишаку! Так бы и остался Караше с гнилыми зубами!
Караше бесился:
— Погоди, доберусь до тебя. Попридержи длинный язык!
— Что ты мне сделаешь! — ответил Джетагаж. — Говорить правду не запретишь? И болезнь тебя не берет, а помирать все равно будешь. Никто над тобой слезинки не уронит… Зачем обидел семью фронтовика? Был бы он здесь — посмел бы ты, как же! Иди командуй над свиньями! Да наверно, и те скоро станут лягаться…
Сегодня в первый раз подкапывали картошку. Это скороспелка, которую Дзыцца купила на базаре в Христиановском, там этот сорт лучше, чем в Джермецыкке. Мы посадили несколько грядок. А сегодня подкопали три куста, клубни большие, картошка хорошо уродилась.
Молодую картошку чистить одно удовольствие: чуть поскобли ножом — и в чугунок с водой. А когда закипит, такой запах на кухне! Слюнки глотаешь.
— Дунетхан, пойди-ка принеси из огорода фасоли и кинзы, — говорит Дзыцца. — Ох, и суп будет у нас из молодой картошки!
С фасолью, конечно, еще вкуснее. Пока она еще мягкая — для супа очень хороша. А особенно если приготовить со стручковым перцем и сметаной. Вкуснее ничего не придумаешь.
Мы если за стол. Дзыцца сказала:
— Пусть картошечка на радость нам будет, пусть осенью уродится! Чтоб была и в будни, и в праздники…
Не знаю, накроем ли мы когда-нибудь праздничный стол. Кому праздник, а кому сплошные будни. Конечно, таких, как мы, в нашем селе немало. Вот к старухе Фарижат какой-то мулла приехал из Елхотова, зовут Володя (я никогда не думал, что у муллы может быть такое имя) — пришлось хозяйке зарезать быка, которого откармливала к приезду сына. Чтоб быстрее вернулся, сказала. Володя этому поспособствует.
Люди отовсюду потянулись в дом Фарижат. Больше те, у кого муж или сын еще не вернулись с войны. Может быть, утешит мулла? На улице его никто не видел, сидит этот Володя в старухиной темной кладовке и ворожит. Не задаром, а за деньги. Он всех обнадеживал. Я тоже однажды постоял у дверей. Из кладовки слышалось хлопание крыльев и бормотание Володи. Я ни слова не разобрал. Одна из женщин воскликнула:
— Господи, да это же он со святыми, с ангелами разговаривает!..
Перепуганные женщины не знали, верить им или не верить. Некоторые даже крестились, позабыв, что Володя-то мулла. Мусульмане ведь не крестятся! Как говорит Дзыцца, и смех и грех.
А по-моему, никакой он не мулла, этот Володя.
Несколько недель у нас не было дождя, такая сушь стояла, что люди испугались, как бы посевы не погибли. Володя подсказал «верное средство»: зарезать черного быка с белым пятном на лбу да помолиться.
Сложились, купили быка и зарезали во дворе Фарижат. Целый день ели, пили, ведрами таскали воду из родника и обливали друг друга: чтобы дождь накликать, в старину, мол, так делали.
Неделя прошла, а ни капли не упало. В удивительном месте расположено наше село! Вокруг будут громы греметь, молнии сверкать, черные тучи будут себя выжимать, поливая дождем окрестности, а над селом — синее чистое небо. Соберутся реденькие облачка — тут же наскочит на них ветер, примчавшись из горных теснин, погонит перед собой, как пастух отбившихся от стада овец…
Джетагаж так сказал:
— Давайте поставим высокий плетень, обмажем коровьим пометом. Может, удержим ветер.
— А я думаю, — ответил Бимболат, — дело не в ветре.
Его приготовились слушать, потому что Бимболат был неглупый человек.
— Помните, когда сюда переселялись с гор? — спросил он.
Можно было не отвечать: те, кого спрашивал, были ему ровесники. Конечно, они помнили.
— А помните дремучий лес, который тянулся до самого Джермецыкка? — продолжал Бимболат. — Кто, как не мы, его вырубил! Сколько зверья там было, трава какая росла!.. Теперь только пни. И ни зверья, ни травы. И ни одного родника! А когда был лес, боялись ли мы засухи?
Никто не возразил Бимболату. Все было так, как он сказал.
— Ну, а потом? Пошел год за годом, один хуже другого. Дожди над лесами собираются. Где дерево — там и влага. Сами мы во всем виноваты! Сколько родников было напротив дома Байма! Чистых, как слеза. Где они теперь? Росла осока, а сейчас голо.
И Дзыцца так говорит. Много было родников вокруг села. А в низинах стояли болота. Привыкшие к чистому горному воздуху, люди стали хворать: то малярия, то легочные болезни… Уходили на все лето в горы. Пили парное молоко со льдом и осенью возвращались здоровыми. Знающие люди уверяли, что в горных ледниках целебные свойства.
И только на вторую неделю хлынул дождь!
Кто как мог отводил на свои огороды мутные уличные потоки. Пока канава полна, надо поторопиться — ливень короток и солнце быстро подсушит землю…
Ливень был с грозой, плотный, глаза слепило от вспышек молний. Люди с криками загоняли скот. После дождя все высыпали на улицу. Кто искал гусей и уток, кто пропавшего теленка… И тут разнеслось: Караше возле кладбища подорвался на мине! Все бросились туда.
Караше нашли насмерть перепуганным. Он сидел в грязи и прижимал к груди окровавленную ладонь. Как выяснилось, он давно зарился на три акации, посаженные Баппу на могилах сыновей, — акации отовсюду были видны. Когда полил дождь, Караше решил свалить деревья и унести к себе: никто, дескать, не увидит. Он успел срубить самую высокую. Акация упала на мину, оставшуюся с войны. Взрывом Караше отбросило в сторону, а осколок задел ладонь левой руки. Из ладони текла кровь.
Караше на лошади отвезли в больницу.
Когда все убедились, что он жив, то принялись его ругать. Из-за жадности жена Караше тоже вот так подорвалась на мине. После изгнания немцев пошла накопать картошки, которая с осени осталась неубранной. Тысячу раз говорили, чтобы не ходили в поле, пока его не очистят от мин и неразорвавшихся снарядов. Она не послушалась…
И в войну показала себя с плохой стороны. У своих же односельчан воровала!..
А Караше задумал срубить акации, которые стояли как память о моих умерших братьях.
— За грехи свои поплатился, — сказала Дзыцца. — Покойника несут на кладбище, а этого чуть самого оттуда мертвым не вынесли. Поделом ему! Не хочу его смерти, но пусть запомнит: ничто даром не проходит. А как с кем поступить — матушка-земля лучше нас знает.
Всем классом идем в лес. А сначала долго спорили: одни говорили, пойдем искать солодковые корешки, накопаем осенью, когда созреют; другим хотелось посмотреть на дикую сирень, она вот-вот зацветет; третьи сказали, что лучше всего пойти в Кобошов лес. Мы и пошли.
Когда говорили о сладком солодковом корне, мне вспоминалось голодное время. О сахаре — мечтали! А солодковый корень здорово выручал. С виду растение невзрачное, мелколистное, сложи несколько стеблей, и получится веник. Но вид ничего еще не значит, главное в земле прячется. Надо осторожно тянуть стебель, чтобы не оборвать. Мы целые вязанки солода приносили домой. И по дороге наедались. Жуешь, во рту делается сладко-сладко! Корни сушили на чердаке и всю зиму пили чай. Бросишь корень в кипящую воду, добавишь мяты — и чай готов.
Мяту добавляли особую, она хоть при дороге растет, но мельче обычной, с мелкими темно-зелеными листочками и очень пахучая. Называют ее «мята Тего», а почему — не знаю.
Перед походом в лес наш классный руководитель Аршамаг разговаривал в коридоре с преподавателем зоологии, и тот просил Аршамага:
— Если попадется ежик, черепаха или уж, принесите в школу. Мне на уроках очень нужны наглядные пособия!
Я проходил мимо и слышал их разговор.
До реки Куыройыдон шли все вместе. Вот сюда, в конопляники, часто забирались наши свиньи. Наедятся семян и взбрыкивают, как новорожденные телята. Я думал, это они от сытости, а Дзыцца сказала, что пьянеют от конопли…
Эту дорогу я очень люблю. То вверх идет, то вниз. Вот где хорошо наперегонки бегать! Мы и сейчас побежали — даже не сговаривались, ноги сами понесли. Разбежишься под уклон что есть духу, а на горку взлетаешь как на крыльях! Я всех обогнал. Словно одержал великую победу. Я счастливо глядел на своих товарищей и дышал полной грудью.
В наших местах водится такая маленькая-маленькая птичка, меньше воробья. Мальчишки ее прозвали «Бит-бит», потому что ее песенка из двух простеньких посвистов: «бит-бит, бит-бит». И лёт у нее не как у других птиц. Подпрыгнет, взлетит высоко в небо и — нырнет вниз головой. Вверх-вниз, вверх-вниз… Вот и эта дорога похожа на полет птички «бит-бит». Сбегает с бугра на бугор. И ты вместе с ней то нырнешь, то словно поднимешься на гребень волны. И так одиннадцать раз. Шесть раз нырнешь, пять раз тебя как на волне вынесет. А дальше уже ровная дорога. Я точно верхом сидел на гребне волны и смотрел, как за много бежал наперегонки весь класс. Не удержался и наш учитель.
Потом шли берегом озера. Когда-то в нем водилась рыба, а сейчас оно обмелело и зарастает камышом. В лягушатник превратилось, и змей полно, так и шныряют. Правда, еще попадаются изредка красноперые пузатые караси. А я помню, отсюда Баппу принес их целое ведро…
Местами встречаются по берегам тополь и ива. Да и тем не дают подрасти. Вырубают на фасолевые колья, для плетней… Так же поступили и с кобошовым дубняком. Много старых дубов поспиливали.
Когда, миновав кукурузные поля, вошли в лес, то сразу рассыпались, загомонили. Кто рвал стрелки черемши, кто первые цветы, а у кого-то из-под ног с шумом взлетел глухарь. Лес еще не зазеленел, земля же кое-где покрылась травой. Под деревьями сыро, и там от черемши ступить некуда. На одном месте нарвешь целый мешок.
А время подснежников прошло. Зато появились мелкие васильки. Если потянуть, из земли вылезет луковка… И всюду птичий пух, перья. Особенно среди цветов. Интересно — почему? Орел или ястреб здесь расправлялись со своей добычей, или, может, потом цветы выросли — в память о тех, кто на пороге весны нашел тут свою гибель?
— Ой, они ядовитые! — крикнула одна из девочек. — Не трогайте!
Подошел классный руководитель.
— Что ты нашла?
— А вот!
— Кто тебе сказал, что ядовитые?
— Такие ягоды растут только на дурмане.
Учитель улыбнулся и покачал головой:
— Нет, это съедобные ягоды. Но сейчас в них никакого вкуса, это прошлогодние. А вот зацветет, появятся завязи. К середине осени созреют ягоды.
— А как они называются?
— Это боярышник. И он не только съедобен, из него делают лекарство. Например, от болезней сердца…
До чего ж я ненавижу и боюсь змей! Все время гляжу под ноги, чтоб не наступить. Хрустнет сухая ветка, что-то прошелестит в опавшей листве — у меня душа в пятках. Боюсь, а хочется, чтоб откуда-нибудь выползла. Я уж и палку подобрал, иду осторожно. Ага, вон она! Я отпрянул. Как серая веревка, то в одном месте среди жухлой листвы покажется, то в другом… Хотел позвать учителя, но подумал, если крикну, она и спрячется. И пошел за ней, держа палку наготове. Глаз с нее не свожу, не потерять бы. Далее слезы на глаза навернулись от напряжения.
Змея доползла до речного берега, юркнула в старые камыши и пропала. Вот и упустил! Но тут же увидел: плывет. Извиваясь, выставив над водой свою крохотную головку. Волной ее потащило назад, и я отступил на шаг. Стою как вкопанный и глазею. А змея уже на середине речки. Сам не знаю, как я залез в воду, даже штанины забыл подвернуть. Речка мелкая, до колен, и я догнал змею, когда она выползла на берег. Замахнулся палкой, а она — раз в нору, только кончик хвоста мелькнул…
Интересные истории рассказывают о нашем учителе Аршамаге. Говорят, он здорово ловит змей. Когда учился в институте, поймал для зоологического кабинета двухметровую гадюку. Вот эта да!
Студенты ездили на каникулы в Ставрополье — помогать колхозникам убирать сено. Один пошел за вилами, видит: возле копны черенок от вил. Наклонился, руку протянул… Хорошо, что вовремя заметил, а то пусть это случится с твоим врагом.
Аршамаг был поблизости. Он и поймал змею. Я бы ни за что не смог. Одной рукой схватил за шею, другой за середину туловища и так до стана нес два километра. Там посадил ее в канистру с водой и затем привез в город. Говорят, и сейчас она находится в зоокабинете в стеклянной банке.
И эту змею учитель тоже поймал бы, но он с ребятами на том берегу ручья. Для верности я заткнул нору палкой. Подойдут ребята с учителем, и раскопаем нору.
Я уже слышу их голоса. А вот и учитель первым ступил в воду.
— Ты чего здесь стоишь? — спросил меня Аршамаг, выходя на берегу.
Я объяснил.
— Быстро дайте лопату! — обратился к ребятам Аршамаг.
Однако нора оказалась пустой. Наверное, у змеи было несколько ходов-выходов. Чем глубже мы копали, тем шире становилась нора. Вдруг учитель присел на корточки и осторожно расчистил землю руками. Мы все увидели полу солдатской шинели. Стояли вокруг не дыша.
— Что это такое? Смотрите! — шепотом сказал Агубе и показал на какую-то тусклую бляшку, присыпанную землей.
Аршамаг поднял:
— Это медальон. Может быть, узнаем, кто здесь захоронен…
Он очистил медальон от земли и вскрыл острием ножа, и то с большим трудом. Внутри оказалась записка, свернутая трубочкой. Карандашные буквы поистерлись, все же Аршамаг прочитал: «Непринцев Алексей Филиппович, 1922 года рождения, Свердловская область, село Чернореченское».
В школе, в селе только и говорили о солдатской могиле, найденной в Кобошовом лесу. Вместе с классным руководителем мы написали письмо в Чернореченский сельский совет.
Второй день Дзыцца не в духе. Вчера весь вечер плакала: а ведь дома, наверно, Алексея Непринцева все еще ждут!
Бимболат вспомнил, что летом сорок второго года в Кобошов лес упал наш самолет. Летчик выпрыгнул с парашютом, но фашисты еще в воздухе его застрелили. Потом нашли обгоревший остов самолета, а труп летчика не обнаружили. Кто знает, может, после отступления фашистов наши и похоронили…
Из Чернореченского пришло сразу два письма: одно из сельсовета, другое от матери Алексея Непринцева. Из сельсовета сообщили, что до войны Алексей Непринцев действительно жил в Чернореченском, работал в колхозе, в сорок втором году пропал без вести. Письмо матери Непринцева, Анастасии Леонидовны, читали вслух, в школу пришло много женщин. Они плакали. У всех кто-нибудь остался на войне — сын, отец, брат, близкий родственник. Или пропал без вести.
Встречать Анастасию Леонидовну поехали на машине директор школы и наш классный руководитель. А незадолго до этого останки Алексея Непринцева перенесли и похоронили на школьном дворе. Свозили Анастасию Леонидовну и в Кобошов лес. И показали место, где сражался и погиб ее сын.
…Светило солнце, отовсюду капало — был слепой, спорый дождь. Мне не хотелось заходить в дом. Я смотрел, как с веток срывались набухшие капли и, коротко сверкнув, разбивались о землю. Мелкие капельки раскатывались во все стороны под деревом, застряв в пыли, долго дрожали, как живые. Потом снова сузилась небесная синева, солнце последний раз блеснуло в облаках. Падающие капли стали нагонять друг друга и превратились в обрывки стеклянных нитей.
Капало уже и под акацией. Я снял чувяки, сунул под мышку и побежал домой.
Когда дождь нас заставал на берегу Уршдона, мы одежду складывали под береговую выемку, там всегда было сухо, или под лопухи, а сами прыгали в воду. Летом Уршдон теплый. В дождь плескаться в реке особенно весело. А переставал дождь, мы вылезали и одевались в сухое.
Я едва успел до плетня добежать, как полило. Прижался к плетню, над головой травяная крышица — в этом году верх плетня накрыли. В первый раз я сам закрепил концы прутьев. Загнуть и закрепить концы на трех первых опорах-кольях самое трудное. Прежде мне это было не под силу, а теперь руки такими крепкими стали, даже Дзыцца удивилась.
Без посторонней помощи я начал плести плетень. Плел и радовался. Местами ряды получались неровными, толстые прутья выпирали.
Дзыцца мне сразу показывала на эти огрехи. Я менял толстые прутья на более тонкие и гибкие. Так и сплел все шесть рядов.
И опоры поставили, чтоб повершие не свалилось. От старого сарая осталось два дубовых столба, потому что новый был поменьше. Столбы вкапывал еще Баппу перед войной. Сколько в земле простояли, а не погнили! Еще на три опоры пошли нижние ветки тутовника. Дзыцца сказала, что рядом со спиленными другие вырастут. И в самом деле появились побеги.
Не пришлось далеко ходить и за травой для повершия на плетни. Позади нашего огорода разросся густой бурьян. Я кое-как скосил на одну арбу. Трудно было — боялся косу затупить: сюда мусор сваливали. Первым начал Гадацци, а за ним остальные. Чего только здесь не увидишь! Битая черепица, изношенные чувяки, тряпье. И печную золу ссыпали…
Когда привянул скошенный бурьян, я запряг ишака в арбу и привез во двор. Покрыл плетень в несколько слоев. Теперь стебли и листья плотно слежались, вот я стою под плетнем, и еще ни одна капля на меня не упала.
Дождь припустил во всю силу, а я будто в шалаше. Смотрю, как утки пьют из лужи. Это Бимболатовы. На всей улице только у Бимболата такие крупные. Мы никогда уток не держали. Дзыцца их не любит. И я тоже. Ходят где заблагорассудится, вечно их ищешь. И несутся они где попало. Я много раз находил утиные яйца то у родника, то в огороде, то даже в нашем сарае.
Только что был ливень — и вот опять солнце. Блестят лужи, мокрая трава, листья. Ветер стряхивает с деревьев целые потоки, и те радужно переливаются на солнце.
Я очень люблю после дождя ходить босиком. Лужи теплые, и земля теплая. Идешь по лужам и чувствуешь, как влажное тепло поднимается к самому сердцу… Так приятно ощущать каждую выбоинку, даже камень, на который наступишь! А особенно приятно ходить по траве, ощущать ее нежное прикосновение к ногам.
Чувяки я отнес домой, подвернул штаны, взял мешок, чтоб накрыться, если снова польет, и вышел. Дзыцца набрасывает на голову порожний мешок, когда выбегает под дождь. Один угол сунет в другой, и получается накидка. Я тоже так сделал и пошел за село.
В небе радуга. Значит, больше не будет дождя. Зря прихватил мешок. Да ладно, может, еще пригодится: с листвы льет, когда проходишь под деревьями. Соседские мальчишки собрались за нашим огородом. Что-то там делают, суетятся… Услышал голосок Бади:
— Дом Габоци река уносит!..
Мы тоже играли в «дом Габоци». После дождя запрудим ручей, соорудим из щепок, глины домик и пустим воду. «Дом» подмывало, несло в водовороте мелкие щепки, а мы бежали следом и кричали: «Дом Габоци смыло!»
Семья Габоци раньше жила у самой реки. Однажды в сильное половодье их дом снесло начисто, сами еле спаслись. Вот мы и придумали такую игру: как река разрушает дом Габоци. Теперь мы выросли, играют другие.
— На помощь! Дом Габоци уносит! — весело заливается мелюзга.
Я не стал мешать, пусть играют. По себе знаю, как неприятно, когда вмешиваются. А все-таки быстро идет время! Совсем недавно сам строил запруды и кричал: «Дом Габоци, дом Габоци!» А теперь эта игра уже не для моих лет или я сам уже не в том возрасте.
Когда Дзыцца разозлится, она так нам говорит:
«Ох, беда мне с вами! Пока подрастете и войдете в разум, либо ишак подохнет, либо его хозяин!»
Не верила, что когда-нибудь я возьму сумку с книгами и тетрадями и пойду в Джермецыкк… Я и сам не верил. А всего-то четыре дня осталось до этого счастливого события — начала нового учебного года! Я окончил семилетку и получил все бумаги — свидетельство об окончании неполной средней школы, табель, справки и прочее.
И дома в селе, и в Джермецыкке помощь матери нигде не понадобилась. А ведь прежде без Дзыцца я к директору нашей школы не осмеливался пойти.
— Видишь, как сильна бумага, — сказала Дзыцца, когда я вернулся домой.
А директор школы в Джермецыкке мне даже пожал руку, как взрослому, и поздравил:
— С сегодняшнего дня ты наш ученик!
Восьмой класс, восьмой класс! Будто я поднялся высоко-высоко. Не какой-нибудь там пятый, шестой или даже седьмой. Восьмой! И всего через четыре дня… Как я мечтал об этом, с какой завистью смотрел на тех, кто учился в Джермецыкке!
Позавчера Дзыцца купила мне брюки. За целых восемьдесят рублей! Такой дорогой вещи у меня никогда не было. Да и вообще что я носил? Чувяки Дзыцца шила из сыромятины или к верхам старых чужих башмаков пришивала подошвы. Шапка, телогрейка, рубашка, носки — все Дзыцца сшила или связала.
А теперь у меня настоящие брюки, из магазина. Надо каждую неделю гладить утюгом. Как это делается, показал продавец. Но пока можно не гладить — совсем новые. Повесил на спинку кровати, висят наготове.
Надену через четыре дня и выйду на улицу. Дорога возле дома Аштемира раздваивается. Одна ведет к нашей школе, другая — в Джермецыкк. Все удивятся, когда увидят, что я свернул не к школе: куда это он собрался? А может, и не узнают в обнове, скажут: какой-то чужой заблудился…
Наверное, на новой дороге и собаки погонятся следом, тоже подумают, что я чужой. Потом привыкнут. Каждый день буду ходить этой дорогой. Что учусь в Джермецыкке, первыми узнают наши ближайшие соседи. Скажут: сын Байма — так меня называют — уже взрослый, теперь ему на нашей улице делать нечего. И правда, что мне делать на улице? Ну, если в магазин пойду или в клуб, а больше и краем глаза меня здесь не увидите.
И те, кто живет на новой дороге, долго не выдержат. Начнут друг у друга спрашивать: что это за парень, мы его раньше никогда не встречали. Ну, а потом узнают, и я их узнаю… Собаки тоже неглупые. Полают, полают и подружатся со мной. Я тоже хочу с ними подружиться. А вот с теми, что живут на углу противоположной улицы, никогда не подружусь — ни с собакой, ни с хозяйкой дома.
У них большой сад, и все яблоки зимних сортов. У людей уже яблоки кончились, даже сухих не осталось, а эти только открывают свои кладовые. За деньги не продают — на кукурузу меняют. Два початка берут за одно яблоко! И детей своих заставляют торговать. Так из года в год и наживаются. Поглядите на них: дом кирпичный огромный построили, крыша черепичная.
До войны во всем селении было только три кирпичных дома. Один из них — наш. Его Баппу сам построил.
Больше всех порадуется за меня мать Гадацци, старая Кыжмыда. Сколько раз она спрашивала:
«Солнышко мое, и долго еще тебе в нашу школу-то бегать?»
Я говорил: два года. Потом: в этом году в Джермецыкке буду учиться. Но старушка всякий раз забывала. И опять спрашивала…
Сегодня увидел ее и сам сказал:
— Бабушка, а я через четыре дня уже в Джермецыкке буду учиться!
— Хорошо, солнышко мое, хорошо — похвалила Кыжмыда. — Наш маленький мальчик тоже там учился, ынжынер стал.
Своего младшего Кыжмыда все еще называет «маленьким мальчиком». Он не вернулся с войны. Дзыцца говорит, что он самый достойный из их семьи.
— И вот что хочу тебе наказать, — продолжала Кыжмыда, — газеты читай, не ленись. Умным будешь! Наш маленький мальчик, ой, сколько газет получал! Бывало, читает, читает… Кушать забывал.
Теперь по утрам мне рано вставать, чтобы успеть в школу. Не могу дождаться, когда пройдут эти четыре дня. Иду куда-нибудь и вдруг вспомню: четыре дня осталось! Неужели только четыре? Верю и не верю.
Все предметы будем проходить на русском языке. А до сих пор все было на осетинском. Ох и трудно будет, наверно! Но ничего, другие-то учатся. А чем я хуже?
Как легко дышится после дождя! И траве и деревьям тоже легче дышать — умытые, чистые. Ласточки вылетели из гнезд. С тонким свистом разрезают крыльями воздух… А радуга растаяла. Смотрю в небо, на стремительных ласточек, на деревья, на луг, на реку, и все мне удивительно и радостно — сам не знаю отчего. Как упруго шуршит и постреливает мокрая трава под ногами, как весело идти! Все звуки кажутся песней. Ласточки, затеявшие в воздухе быструю карусель, — поют! Поет река, поет теплая земля, небо с редкими облаками… И мне хочется петь.
Вот и настал этот день! Провожая меня, Дзыцца вышла на улицу.
— Да будет счастливой его дорога! Помоги ему, святой покровитель мужчин![24] — тихо проговорила мне вслед.
За домом Гуашша я прибавил шагу и даже расправил плечи. Дзыцца то и дело мне говорит, что сутулюсь. И я выпятил грудь и развернул плечи. Вот так и шел нашей улицей — как солдат.
Спина скоро заныла от напряжения. Я сбавил шаг и пошел, как всегда ходил. В конце улицы оглянулся. Дзыцца все еще стояла у ворот. О чем она думала? Может, вспоминала Баппу? Когда Дзыцца обидится или рассердится, то говорит мне с укором:
«Если бы Баппу на тебя посмотрел!..»
Кто знает, может, ей хочется, чтобы Баппу сейчас увидел меня таким? Спросить Дзыцца — не ответит. У нее не в обычае хвалить своих детей. Да и что такого во мне, чем Дзыцца может похвалиться?
Вот и крайний дом позади. Отсюда уже тропинка бежит вдоль берега к далекому мосту среди пней и низкорослого кустарника. Уршдон каждый год меняет русло. Говорят, что надо бы построить мост между нашим селом и Джермецыкком, да только говорят. Одному Гадацци выгода. Вам надо на тот берег? Пожалуйста! Привезет спиленный тополь, перекинет через речку, только заплатите… В половодье бревно уносит. Значит, опять Гадацци не внакладе.
Зимой совсем плохо. Бревно осядет, его не видно. Что по ледяной воде идти, что по нему. А в суровые зимы перебираются по льду. Но такие зимы редко бывают. Ударит мороз, а следом оттепель… Висячий мост слишком далеко, и многие переходят по воде — а что делать! Ладно бы только сами переходили, так друг друга переносят: сегодня один кто-нибудь, завтра очередь другого… Ходит человек в ледяной воде — долго ли заболеть!
А в это время мост еще крепко держится: угомонился Уршдон. Как говорится, и травинки не вытащит из бараньего рта…
Я остановился на середине моста и стал смотреть на реку. Ниже по течению Уршдон разделился на несколько рукавов. Не захотел бежать меж двух берегов, прорыл новые русла. Может, так ему быстрее течь? Или отделившиеся протоки думают в одиночку дойти до моря? Но пробежали немного и опять слились. Попали в объятие матери, как провинившийся ребенок. В одиночку, своими слабыми силами к морю не пробиться. Либо на полпути иссякнуть, либо вернуться в общее русло.
Уршдон — значит белая река. А она бледно-зеленая. Разве и есть что белое, так это галька на обоих берегах. Сразу за мостом берега особенно широкие. Обычно самые ожесточенные схватки между нашими и ребятами из Джермецыкка происходили здесь. Они на том берегу, мы на этом. Настоящие сражения устраивали. Главное оружие — праща. Камней по берегам сколько хочешь!
Может, кто из вас не слышал о праще, а в нашем селении знают все — от мальчишки до старушки. Если взрослый увидит тебя с пращой, лицо его потемнеет от гнева и пращу он немедленно отнимет. Потому что никому не нужно объяснять, что с пращой идут на берег Уршдона. А какими возвращаются, все видят своими глазами: идут, хромая, головы перевязаны, кровью вымазаны.
Мне почему-то кажется, что пращу придумали мальчишки нашего села, потому что гости — ребятишки из других сел — о ней не ведали. Зато когда шли с нами на Уршдон, очень хорошо узнавали, что это такое.
А может, мальчишки из Джермецыкка придумали пращу, уж очень здорово ею владели.
Чем хороша праща? Во-первых, камень далеко летит, а во-вторых, можно увернуться от удара.
Кому удается пробраться на другой берег, тот победитель. И еще одно правило: все знают линию, переходить которую опасно…
Двор джермецыкской школы-десятилетки зарос травой. Все лето пустовал. Школа одна на три села. Обязательно появятся новые знакомые, новые друзья. Я знаю, что многие из девушек нашего села, которые здесь учились, повыходили замуж за ребят из Ахшаришара, что радом с Джермецыкком. Почему-то все красивые девушки перебираются в Ахшаришар… В шутку ли, всерьез, но говорят, что если так будет и дальше, то в нашем селе одни парни останутся! Ахшаришарцы смеются: вот и рыжий Канамат в своем селе не нашел невесты, ни одна ему не подошла. Так он к нам пожаловал. Шутки шутками, а интересно: неужели наши ребята хуже ахшаришарцев?
За парту меня посадили с русским парнем, и мы с первого дня подружились. Курчавый такой и очень вежливый. И неразговорчивый. Скажет слово и замолчит. Больше всего меня удивило, что все его по-разному называли: кто Сашей, кто Саней, кто Шурой. А учителя — Александром. Правда, и у наших мальчишек бывает по два имени. Мать называет одним, ребята другим, по-своему. А чтоб сразу три и даже четыре — ни у кого. К моему соседу по парте, Хапренину, обращались как кому вздумается. И он не обижался. Будто так и надо. Попробуй назови кого-нибудь из наших по-уличному! В драку полезет. Как не разозлиться, если тебя все время «Цымара» да «Цымара» кличут?! А «Цымара» — это «болото».
— А мне как тебя называть? — спросил я соседа.
— Все равно. Как больше нравится.
— Дома как зовут?
— Кроме матери у меня никого нет… А она Сашей зовет.
— Тогда и я буду так называть. Ладно?
После уроков Саша пригласил зайти к ним домой. Тут было недалеко, и я согласился.
Мать Саши сушила рассыпанный на мешковине подсолнечник и длинной хворостиной отгоняла кур. Двор стоял на самом берегу Уршдона. Огород, который доходил до обрывистого берега, не был обнесен плетнем. Я вспомнил, что на базар всегда проходил мимо Сашиного дома, но ни разу не заглянул во двор через низкий плетень, даже не смотрел в его сторону. А сейчас вхожу в ворота.
— Вместе учимся, — сказал матери Саша и подозвал меня взглядом. Я подошел.
У Саши удивительные глаза. Если можно обойтись без слов — зачем говорить? Посмотрит, и уже понятно, что хочет сказать. Волосы у Саши золотистые и вьются. А брови и ресницы совсем светлые, светлее волос. Глаза же чуть потемней, серо-голубые. А зубы у Саши очень короткие и редкие. Когда смеется, открываются десны.
— Здравствуй, здравствуй! — кивнула мне мать Саши.
Быстро собрала подсолнечник и отнесла в сарай.
— Сходи-ка пока в огород, — сказала она, — а я приготовлю поесть.
В огороде я прежде всего на подсолнухи обратил внимание. Рослые и головы вот такие! Лучше, чем в Джермецыкке нет подсолнухов. Я и на базар ходил ради них. Пока домой вернешься, целый стакан пощелкаешь. Семечки крупные, но сочные. Подсолнечник в огороде был уже почти весь обобран. Того, что сушила во дворе Сашина мать, с мешок наберется. Может, и больше.
Саша влез на яблоню, стал рвать самые крупные яблоки и кидать мне. Я ловил на лету.
— Хватит, не надо больше!
— Домой отнесешь. Таких яблок у вас нет.
Вообще-то верно, я до сих пор не видел таких. Надо попробовать. Когда кто-нибудь из гостей говорит, что сыт, дома поел, Дзыцца отвечает: «То — дома. А в гостях у пищи другой вкус!»
Я надкусил — ого, до чего ж крепкое! Но зато сладкое, ни кислинки. Яблоко пунцовое, не такое, как помидор, а даже черным кажется, если зайти в тень.
— Слушай, что у тебя с ногой? — спросил я Сашу, показав на шрам возле лодыжки.
— А-а! Это на Уршдоне. Ваши ребята…
Я закатал правый рукав и выставил локоть.
— У меня тоже подарочек от джермецыкских ребят!
— Один — один! — засмеялся Саша. — Ничья.
— Идите обедать! — позвала Сашина мать.
Мы сели за стол. Когда Сашина мать узнала, из какого я села, то и она к нам подсела. Отец и старший брат Саши, сказала она, погибли на фронте. И еще сказала, что Коля, Сашин брат, учился в одном классе с нашими ребятами и дружил с Икиевым Хамыржой…
— Я его всё Харитоном называла. Ты никого не знаешь с этой фамилией?
— Через два дома от нас живет Гадацци.
— Да-да, это его младший брат. Харитон был совсем другим парнем! А Гадацци сколько раз ходил мимо и что бы заглянуть! Харитон же, бывало…
Женщина вытерла слезы. Что Хамыржа был хороший человек, я знаю от его матери Кыжмыды. Она даже клянется его именем… Ей назначили пенсию за погибшего сына, но она отказалась. Я, говорит, не для того на войну его посылала, чтоб деньги получать. И втайне от старухи деньги получает Гадацци.
— А вы его мать не знаете? — спросил я.
— Лиду? У вас ее как-то по-другому называют… Не выговорю.
— Кыжмыда.
— Вот-вот! Часто у нас бывала. И я у них. Харитон на бидарке за мной приезжал… Впервые отведала вашу дзыкка.
Мне с собой дали мешочек яблок. Я не хотел брать. Да разве меня слушали! И Кыжмыде положили гостинцев.
— Поклон Лиде передай. В гости к нам приходите. Скажешь, от матери Николая поклон. Она сразу вспомнит!
Поздней осенью Бешагур босиком переходил Уршдон, сильно простыл. Две недели пролежал дома. Ему делали уколы, лекарства давали, мать чем могла подкармливала, и Бешагур понемногу стал поправляться.
Отец Бешагура тоже не вернулся с войны. Кто воевал — те давно вернулись. Или погибли. Больше погибло, чем вернулось… А есть и такие, кто пропал без вести. Как отец Бешагура и мой Баппу.
Нет их ни среди живых, ни среди мертвых. Ждут их, семь лет, как война кончилась, а их все ждут. Но из пропавших без вести еще ни один не вернулся.
Весной Бешагур снова простудился: после ливневых дождей снесло мост на Уршдоне, и нам пришлось добираться до берега по ледяной воде… На этот раз Бешагура положили в городскую больницу. Три месяца он пролежал с воспалением легких, но не вылечился до конца… Учебный год пропустил. Не пошел в школу и на следующий год.
В больнице он пристрастился к балалайке, и его мать рада, что он хоть чем-то развлекает себя. Мы заходим к нему после уроков — больному человеку тоскливо одному.
А Бешагур очень переменился, совсем стал на себя не похож. Куда-то подевалась его прежняя живость. Похудел так, что смотреть на него страшно, все кашляет. И одно плечо будто бы ниже другого. Раньше по улице он не ходил, а бегал. Теперь же если выйдет за ворота ненадолго… Смеяться разучился. Редко-редко когда улыбнется. И то как-то виновато и жалко.
А на балалайке он играет неплохо. Глядя на него, некоторые из ребят тоже обзавелись этим инструментом, и у них не хуже получалось. По вечерам балалаечники соберутся возле дома Бешагура, и пойдет веселье! Словно танцы на пятачке или какой концерт!
Дзыцца меня здесь не раз находила. Постоит, послушает… А однажды сказала:
«Ты бы не садился близко к нему. Вдруг он тебя заразит?»
Я и вправду всегда рядом с Бешагуром сажусь и, когда он кашляет, чувствую на лице его горячечное дыхание. Но мне в голову не приходило, что можно заразиться.
Почему-то Бешагур любит сидеть на корточках. Сколько угодно так просидит. Возьмет какой-нибудь прутик и чертит на земле: когда прутик в руке, ему легче разговаривать. Я тоже пытался сидеть на корточках, но надолго меня не хватает: колени начинают ныть, и я перебираюсь на скамейку.
Три месяца Бешагур пробыл в городской больнице, и первое время его расспрашивали, когда вернулся домой: как и что в городе? А что он видел, если даже за больничные ворота не выходил! Выучился только играть на балалайке. И еще выучил несколько песен. Они жалостливые, грустные. При матери никогда их не поет. А вчера он спел нам одну.
Сначала всякие коленца брал на балалайке, быстро, игриво ходили его пальцы по струнам, даже малышня танцевала. А когда малыши разошлись по домам, Бешагур запел. Голос низкий, грудной… Лицо же не грустное, не веселое — никакое. Словно Бешагуру все безразлично.
Я отвернулся от Бешагура и сидел, нахмурясь. Показалось, что он для меня поет. Может, он уже поверил, что отец его погиб и никогда не вернется, и считает себя сиротой?.. А я вот все жду и надеюсь! Значит, моя мать должна… И мысленно я не хочу произносить этого страшного слова! Разве мало, что несчастен сирота-безотцовщина? Зачем же еще мать хоронить? Или, как говорит Дзыцца, козлу больше идет быть стриженым? Нет, не согласен я ни с Бешагуром, ни с его песней!
пел Бешагур.
Совсем я расстроился. Сам он эту песню выдумал или услышал от кого? Чтобы замутить сердце человеку, другой и не надо. У Мадинат слезы повисли на ресницах. Поднять руку и смахнуть — сил не хватает…
Но неужто Бешагур так плох? Так болезни своей поддался, что нет для него уже солнца в небе? Беднягой, несчастным себя назвал! А не скоро дождешься, пока бедняк разбогатеет. И неудачливому редко счастье выпадает.
Все приуныли, опустили головы. У некоторых ребят даже слезы навернулись. Боятся друг другу в глаза поглядеть.
Я креплюсь изо всех сил. Заставляю себя вспомнить дни, когда Бешагура не так-то легко было обидеть. Припомнил забавный случай и невольно улыбнулся. Как хорошо, что я сдержал слезы, перед стоявшими людьми не показал свою слабость.
Каждый советовал Бешагуру какое-нибудь лекарство. Одни говорили, что ничего нет лучше свиного сала, другие, что самое верное средство — это мед с топленым маслом, третьи еще что-нибудь предлагали. А Гажмат назвал барсучий жир.
Мать Бешагура и попросила Дзыцца:
— Может, Алмахшиту в горах удастся раздобыть хоть немного? Все-таки там охотники…
Дядя Алмахшит и сам хороший охотник. Если на медведя ходил — еще бы не охотник! А прошлым летом горного тура подстрелил. Я тогда впервые был в горах. Мы ехали в полуторке, которую вел друг Алмахшита. В кабине я не захотел и забрался в кузов. Хорошо было глядеть по сторонам: горы в облаках и синие ущелья в облаках… От восторга я даже несколько раз пристукнул кулаком по кабине. Шофер остановил машину и выглянул, открыв дверцу:
— Чего тебе?
— Ничего.
— А зачем стучал?
Откуда мне было знать, что шофер остановится? Мне и потом очень хотелось постучать, но сдержался. Чем выше поднимались, тем тревожней становилось на душе. Ехали по самому краю ущелья, и было так страшно, что я зажмурился однажды: как не свалились в пропасть! И почему-то все время казалось, что обязательно врежемся в скалу и перевернемся — машина едва не задевала бортом нависшие каменные глыбы. Два месяца я прожил в горах, привык к ущельям и скалам и перестал их бояться.
Там, в горах, я и узнал, какой охотник Алмахшит.
Несколько дней он где-то пропадал. Пошли его искать. Вдруг Дзаххотт, сын дяди Алмахшита, закричал, показывая на склон горы: «Глянь-ка!»
Я не поверил своим глазам. От сосны к сосне протянута проволока, и на ней рогами вниз висела освежеванная турья туша. Распластав крылья, огромный горный орел, вырывал из нее клочья мяса… Он время от времени пытался взлететь, вцепившись в тушу когтями, но проволока не пускала. Было страшно смотреть, с какой силой орел сотрясал жиденькие сосны; с них осыпались сухие ветки. Мы опомнились, стали бросать камни в орла. Тут и Алмахшит появился с косою на плече.
Вечером он разделал тушу, и каждому досталось по большому куску. Я до сих пор помню орла, он так и стоит у меня перед глазами. Если бы не проволока, неужели бы унес тура?
У Дзыцца есть и медвежий и барсучий жир — дядя Алмахшит принес. Дзыцца лечится «от поясницы» медвежьим жиром, помогает. Я сам растираю ей поясницу. Наберу на ладонь и тру изо всех сил…
Дзыцца отнесла матери Бешагура баночку барсучьего жира.
За школьным двором начинался опытный участок, здесь старшеклассники выращивали разные овощи. Саша и я посадили сахарную свеклу. Почти каждый день мы копались на своей делянке, поливали, пропалывали. Таких ухоженных грядок ни у кого не было. Когда подошло время, окучивали грядки. У нас свекольная ботва — свежая, кустистая, а у других вся побурела и поникла. Оттого, что лишний раз прополоть, окучить ленились или поливали не по правилам. Надо с вечера полить, а не днем, когда самая жара.
Копали свеклу все в один день. У кого какой урожай, сразу видно: складывали посреди участка. У нас с Сашей и бурт выше, чем у других, и корневища крупнее. Из соседних домов приходили смотреть. Директор школы объявил, что в соревновании мы заняли первое место. «Молодцы!»
— сказал он. Саша стеснительно улыбался. Каким-то незащищенным, беспомощным ребенком показался он мне в этот миг. Отними у нас первое место, он бы и не возразил.
Может быть, только блеск в его глазах поубавился бы. Да разве найдется такой, кто решится обидеть обладателя этих добрых, смеющихся глаз?! Они так и светятся, так и сияют счастьем.
Было воскресенье, и я позвал Сашу в гости. Мы спустились к реке, выкупались. Все-таки устали, копая свеклу, а поплавали — всю усталость сняло.
Саша очень понравился Дзыцца. Сказала, что похож на ее старшего. Даже прослезилась.
— Поговорить бы с твоим другом, — сказала она, — да вот беда: он по-нашему не понимает, а я — по-русски.
И с виноватым видом смотрела на Сашу.
Мне вспомнилось, как Бимболат рассказывал об одном нашем односельчанине, вернувшемся из России. Спрашивают его о том, о сем, а он как глухонемой: ничего не понимает и сказать не может. Забыл по-осетински!
— А как же он с матерью разговаривает? — удивился я.
— Она же по-русски ни слова не знает!
— То-то и дело, что никак! Одна надежда, что и его граблями по лбу ударит.
Был такой случай. Тоже человек побывал в России, думал навсегда остаться, а вернулся. И тоже позабыл родной язык, на котором разговаривал двадцать шесть лет.
Работал он как-то в своем саду и наступил на валявшиеся грабли. Те со всего размаху и треснули его по лбу. И должно быть, так сильно треснули, что закричал на чистейшем осетинском: «Чтоб руки у того отсохли, кто их тут бросил!»
Люди услышали крик и поблагодарили грабли, которые заставили недотепу вспомнить родной язык.
Я рассказал Саше о незадачливом путешественнике. Он долго смеялся.
Вечерело. Солнце опускалось в заречные холмы. Гнали скот с пастбища, над улицей висела розовая пыль. Я довел Сашу до самого Уршдона: вдруг кто-нибудь пристанет. Хотя вряд ли. Многие уже знают, что мы дружим. Прежде я всегда завидовал тем, у кого были в Джермецыкке друзья. Теперь есть и у меня, мы понимаем друг друга с полуслова. Мы уже второй год вместе учимся, и не было случая, чтобы кто-нибудь из нас обиделся на другого.
Дзыцца я застал за прялкой, Бади и Дунетхан готовили уроки. Бади хорошо учится. Когда сидит за уроками, к ней лучше не подходить. Даже если хочешь помочь. До ночи просидит, а решит задачку. Сама должна до всего дойти!
А лучшая из нас Дунетхан. У нее сплошные пятерки и четверки. Любимого нет предмета, она по всем одинаково идет — что пение, что арифметика. А уж дневник свой бережет! Обернула в газету и никому притронуться не дает. Прибежит из школы и сразу к Дзыцца — показывает, какие у нее отличные оценки.
Дзыцца привыкла, что всегда «четыре» и «пять». А когда случается «три» (Дунетхан однажды получила тройку по физкультуре), то Дзыцца по начертанию узнает и смеется над собой: я, говорит, как та хозяйка, которая в кадке головки сыра считала.
Жила-была одна хозяйка, считать не умела, а за головками сыра в кадушке надо было следить. Вот она и разложила их попарно. Стоит кому-нибудь из домашних взять головку, как она уже знает о пропаже. В конце концов пронюхали о ее хитрости и стали брать по две головки…
А недавно с Дунетхан стряслось несчастье: случайно уронила дневник в колодец. На нашей улице он ни к чему, мы воду берем из родника, а людям с соседней надоело таскать издалека. Вырыли колодец и такой глубокий, что сколько ни смотри, дна не увидишь. В него и уронила Дунетхан свой дневник. Кое-как достали, но чернила расплылись — только выбросить.
Дзыцца купила новый, несколько дней Дунетхан переписывала оценки из классного журнала и против каждой попросила учителей расписаться.
…Бади и Дунетхан готовят уроки, а Дзыцца за прялкой тихонько напевает:
Я очень удивился, когда впервые услышал эту песенку: разве можно зараз столько съесть? Наверно, это шуточная песенка. Но Дзыцца сказала, что чурек чуреку рознь. Как и головки сыра. У Гуашша, к примеру, и четыре чурека с одним добрым не сравнишь. О сыре же говорить нечего. Да как бы там ни было, а неплохо съедать по четыре чурека! В голодные годы на каждого из нас не то что по четыре в день, а по одному в неделю не приходилось.
Я послушал, как Дзыцца поет, и спросил:
— А у нашего председателя колхоза есть жена?
Дзыцца подняла голову.
— Зачем это тебе? — спросила она недоуменно.
— Так просто.
— Есть, конечно. Почему бы ей не быть?
— Тогда почему в поле ее никогда не видно?
Дзыцца склонилась над прялкой.
— Не видно, говоришь? Не знаю, почему. Это, солнышко, жена начальства… Боится, наверное, что ручки у нее огрубеют.
— А еще чья жена не работает?
— Лучше спроси, жена какого начальника работает. Я ни одной не видела в поле.
— Где же у них совесть? — возмутился я. — У председателя и у бригадиров?
— Я тебе никогда не рассказывала, как говаривал один поп?
— Нет.
— Людям он так наказывал: «Делайте, как я говорю, а не так, как я делаю». Вот и наше начальство указывает нам, как делать, а их жены в тени прохлаждаются.
За хорошую работу на пришкольном участке Сашу и меня премировали отрезами на рубашки. Я пришел домой со свертком под мышкой. Развернул и показал Дзыцца. Мне очень хотелось, чтобы она сшила себе кофточку.
Материал Дзыцца понравился, но от кофточки отказалась: хоть и хорош, да ей не подойдет, а вот рубашка получится, сказала она.
Мы с Сашей заказали себе рубашки в пошивочной Джермецыкка. Через неделю рубашки были готовы. Но когда я надел, рукава оказались длинноваты.
— Они что, не по тебе мерили? — спросила Дзыцца.
— По мне…
А что рукава получились не по размеру — я сам виноват. Не захотел лишний раз примерить, думал, и так сойдет.
— Ладно, — успокоила Дзыцца, — ничего страшного. Я укорочу. Хорошая рубашка. Но пусть она самой бедной будет из тех, что еще наденешь!
Я увидел в окне Джетагажа: машет мне рукой, мол, выйди. Из кармана торчит газета.
— «Растдзинад» еще не читал? — спросил он меня на улице.
— А что там?
— А ну, дай твою руку! Поздравляю! Очень правильно написал. Пусть не думают, что люди слепые.
Сердце у меня дрожало, пока я разворачивал газету.
— На второй странице. Вот, гляди! — И Джетагаж показал на правый нижний угол страницы.
Сначала я увидел имя и фамилию. Напечатанные, они выглядели какими-то странными. Неужели это я? «Казбек Таучелов»… А красиво звучит! Имя напечатано полностью. Должно быть, в газете решили, что так будет лучше, если рядом с фамилией поставить и полное имя. У других-то ни у кого имя полностью не напечатано.
Однажды я подарил кому-то свой перочинный ножик, и Дзыцца меня отругала: «Все-то мы щедрые! Недаром у нас и фамилия такая[26]. И отец готов был все раздать направо-налево… Подарил какому-то человеку бухарскую шапку — снял с головы и отдал! Коня еще можно, это я сама видела и слышала, но чтоб шапку с головы!..»
Нет, все-таки у нас хорошая фамилия: Таучеловы! А что? Лучше щедрыми быть, чем скупыми слыть. Скупых Дзыцца терпеть не может. И про ножик сказала в раздражении. Насчет шапки я молчу: Баппу, конечно, поступил опрометчиво.
После имени и фамилии я прочел название заметки. У меня было другое… А сейчас в заголовке уместились все мои мысли: «Жены начальников ленятся работать». Ого, на кого я поднял руку! Читаю заметку, и нехорошо делается: этого мне не простят. Ни одного из колхозного руководства не пропустили, всех назвали вместе с их женами. Были бы женщины больные или с малыми детьми, а то такие толстые и здоровые и грудных детей нет ни у одной! Вся тяжелая работа на вдовах, а начальниковы жены, как говорит Дзыцца, сидят на берегу и ногами болтают в воде, бездельничают целыми днями.
— Возьми газету себе, я другую найду, — сказал на прощание Джетагаж. И пошел к магазину.
Должно быть, там только и говорят о газетной статье. А кто еще не слышал про эту новость, так Джетагаж, будьте спокойны, все им расскажет. И люди удивятся и обрадуются. Ну, наконец-то! — скажут. Конечно, кое-кто и промолчит, побоится высказаться открыто. Найдутся, думаю, и такие…
А как Дзыцца отнесется к моей заметке? Я пока ничего ей не скажу. Узнает сама — хорошо, а нет, так промолчу.
— Сходил бы на мельницу, — сказала Дзыцца, когда я вернулся с улицы. — Наш солод, наверно, уже смололи.
Я взял палку и снова вышел на улицу. На углу встретил Темиркана — лицом к лицу столкнулись.
— Легок на помине! — весело воскликнул Темиркан. — Только сейчас думал о тебе. Куда это собрался?
— На мельницу.
— И я на мельницу. А палка-то зачем?
— От собак, — сказал я.
Темиркан засмеялся:
— Насчет собак не знаю, а вот кое-какие люди тебя облают! Это уж точно.
Я сразу понял, о ком он говорит. На нашей улице живут двое или трое из тех, о ком написано в газете.
— А ты что, тоже читал? — спросил я Темиркана.
— Джетагаж целую толпу собрал возле магазина, несколько раз прочитал твою заметку.
— И что?
— Кто, спрашивают, этот Казбек Таучелов? Какой молодец! Ты бы послушал Джетагажа. Скоро, говорит, все наше начальство будет танцевать под музыку сына Байма! — И взглянул испытующе: — Только не очень задавайся! — Он что есть силы хлопнул меня по плечу.
— Полегче! Синяк оставишь!
— Нет, хорошо ты их разделал! А мне-то почему не сказал?
— Откуда я знал, что напечатают?
Мы шли мимо дома бригадира второй бригады. У ворот сидели две женщины и толстая черноволосая девушка. Привалившись к стволу вишни, она лузгала семечки. Женщины что-то сказали нам вслед.
— Слыхал? — шепнул мне Темиркан. — Тебя ругают.
— А кто это?
— Одна из них жена бригадира.
Тут я уже сам услышал, как лузгавшая семечки сказала пренебрежительно:
— Пусть пишет. Может, этим прокормится!
— У, как зашипели! — усмехнулся Темиркан. — Бригадирова дочь!
— А я думал, соседка.
— Нет, дочь от первой жены. Мачеха и она друг друга ненавидят. А видал, как объединились! — Темиркан обернулся и сказал сердито: — Дождется эта толстуха! Дождется у меня!
— Тебе-то она что сделала?
— Головастиком прозвала…
Темиркан злится, когда его так называют. Но неужели это пошло от той толстухи? Здорово же прилипла кличка к Темиркану! Дразнят, конечно, те, кого не отлупишь, кто постарше. А попробовал бы кто-нибудь из наших ребят!
Только почему головастик? По-моему, голова у Темиркана не больше, чем у других. Его шапка немного мне велика, но моя ему как раз впору.
— Не обращай внимания! — сказал я. — Разве плохо, если у человека большая голова? Лучше такая, как у Гадацци? Знаешь, что ему сказал Джетагаж? Гадацци жаловался: голова раскалывается после вечеринки. А Джетагаж ему при всех: «Она у тебя не больше лесного дичка, чему там болеть?» Гадацци, конечно, озлился: «А у тебя с бычью голову и глазищи, как у бугая!» Джетагаж только посмеялся. «А ты думал, говорит, у большого дома не бывает больших окон!»
В крайнем доме жил бригадир первой бригады. И здесь люди. Наверно, и жена бригадира.
— Вон та, которая встала со скамейки, — сказал Темиркан и подтолкнул меня в бок.
Женщина с грозным видом выбежала на дорогу. И пошло, и пошло!.. Это надо было слышать! Каких только слов не наговорила… Проклятья и ругательства сыпались, как искры от костра. Чтоб, кричала она, тебе на руках отца оказаться!.. Чтоб тебе, чтоб тебе…
У нас так о мертвых говорят: «на руках отца оказаться». Но Баппу-то ведь не умер! Или ей хочется, чтобы он умер, а следом и меня закопали? И все из-за того, что правду написал? Что она так кричит? В колхозе-то не работает! Я и написал об этом. Может, она хочет, чтоб говорили, будто работает, не жалея себя?
Мы с Темирканом молча прошли, словно ничего не слышали.
— Ну, что я тебе говорил! Не собак надо бояться. Собаки — это что!
Что верно, то верно. Если идти спокойно по улице, ни одна собака не тронет. А будешь размахивать палкой, кричать — нипочем не отстанут. Сколько раз я проходил этой улицей, и никто на меня косо не посмотрел. А теперь какой бранью встретили!..
— Да пусть злятся! Будь уверен, кончилась их беззаботная жизнь. Так им и надо!
И Темиркан засмеялся.
О газете Дзыцца узнала на другой день. Я догадывался: сердиться не будет, но и не похвалит. Не любит она ссориться с людьми. А заметка словно нарочно написана, так, чтоб всех перессорить.
Но теперь я и сам понял, что натворил. Вон какой шум поднялся! Разве никто, кроме меня, не знал, что начальниковы жены бездельничают? Да все знали! Но они поумнее: одним днем жизнь не кончается. Я же — на рожон полез. Хотел показать: вот, мол, какой смелый. Открыто сказал то, о чем другие помалкивают. Причем — на все село, на всю Осетию!
Сделать мне ничего не сделают, а исподтишка, втихомолку отомстят. Это уж наверняка.
— Что же ты такое там понаписал? — спросила меня Дзыцца, тяжело опускаясь на скамейку. Руки устало лежали у нее на коленях. — Зачем ты людей против себя восстановил?
Нечего было ей возразить: правда, что жить среди людей трудно, когда на тебя пальцем показывают… Но ведь я ни капельки не солгал!
— То один меня остановит на улице, то другой, — продолжала Дзыцца. — Кто ругает, кто благодарит…
— А кто ругает?
— А то ты сам не знаешь? О ком ты в газету написал — что ж, они руку станут мне пожимать? Сегодня подошел главный бухгалтер и начал издалека. Мы, говорит, с вашим мужем дружили, так что же, говорит, сейчас ваш Габул?.. Ай-яй, как нехорошо!
Вы только посмотрите на него! Закадычный друг Баппу… Задели в газете — и заюлил. На Дзыцца именем Баппу хотят воздействовать, а на меня с помощью Дзыцца. Ага, сами-то ничего не можете. А то иначе бы себя повели! Грели руки над огнем, да обожглись. А будут дуть — сильнее разгорится. Уж лучше, решили, потихоньку залить, пока этот огонь совсем не спалил.
— Не настраивай людей против себя, — говорит мне Дзыцца. — Люди недоброе долго помнят…
Кругом права Дзыцца, но и от того, что в газете, виноватым не отмахнуться.
Дзыцца ушла на работу, а к нам прямо-таки ворвалась дочь председателя сельсовета. Двое попали в заметку из их семьи — мать и она. Вот и набросилась на меня за двоих.
Я ее давно знаю. Несколько лет назад окончила школу в Джермецыкке и с тех пор сидит дома. Может, у нее зубы гнилые, а может, пофорсить — поставила себе серебряные коронки. Вверху с левой стороны три коронки и внизу тоже три. Так и сверкало во рту! И все время старалась показать эту красоту, смеялась к месту и не к месту. В конце концов рот у нее перекосило. И глубокая морщина перерезала щеку.
Встала посреди двора, руки в бока и рта уже не может закрыть — задохнулась от злости. Все шесть ее серебряных зубов мне видны. И на верхней губе с черными усиками выступившие капельки пота.
— У-у, отрава!..
Дошла до калитки и, не оборачиваясь, крикнула — точно только тут вспомнила, зачем приходила:
— Тебя в сельсовет вызывают!
Кто вызывает, зачем — не сказала. Да кому же вызывать, как не председателю, ее отцу. И зачем вызывает — тоже понятно.
— А ты что, курьер? — сказал я.
— Тогда узнаешь!
Я и не собирался идти. Но потом немного подумал и пошел: вдруг это из газеты меня спрашивают.
Председатель сельсовета был один в кабинете. Разговаривал он со мной важно. Но не кричал — не то что прежде. И на заметку в газете вроде бы не очень обижался. Как живете, то да се. Как учусь, спрашивал. А под конец сказал:
— Брось свою писанину! Оставь! Тебе она совсем не нужна. Молод еще, на многие вещи неправильно смотришь. Искажаешь общую картину. Договорились? А то ведь я могу позвонить в газету… Школьник, понимаете, по наущению, сам не разбирается. Мало ли чего напишет! И в следующий раз писанину твою в корзину. Или чего похуже. За ложь! — И председатель многозначительно поднял палец.
Ни одному его слову я не поверил. Если все дело в том, чтоб взять да позвонить, он бы давно схватился за телефонную трубку. Когда звонить, как не сейчас!
На обратном пути мне повстречался Джетагаж.
— Что нового? — спросил он, улыбаясь.
Мне отчего-то казалось, что заметка в газете Джетагажу больше всех пришлась по душе. И выпытывал меня, видно, неспроста.
— Говорят, дочь председателя сельсовета здорово тебя отделала, — сказал Джетагаж.
Мне вспомнилось, как она прошипела напоследок: «Порошок рвотный!» Интересно, что это за порошок такой? Я спросил Джетагажа.
— Одиночных выстрелов не бойся! «Рвотный порошок»… Да плевать! Вот если бы она сказала, что твоя голова похожа на пустую тыкву, подбородок на ступу, нос на шалаш, скулы на саночные полозья, глаза на гнездо бекаса, плечи на одежную вешалку, ноги на наждачный камень, уши на лопухи, усы на свиные брови — тогда другое дело! Потому что есть головы более пустые, чем пустая тыква. И усы у кое-кого точь-в-точь поросячьи бровки. У тебя же все, как у людей…
Время шло, а косых взглядов, упреков ничуть не убавилось. Вроде бы теперь все на меня ополчились. То в одном, то в другом месте поругивали, хоть никто еще не сказал, что я написал неправду.
Дзыцца с самого начала неодобрительно отнеслась к заметке, она и теперь не одобряла. Но я чувствовал, что в глубине души гордится мною. И это придавало мне силы.
Мы убрали кукурузу на своем участке, подошли другие заботы. Каждую осень повторялись наши мучения с огорожей: там залатать, здесь подпереть. Да и соседи напоминали. Мы с Дзыцца нарезали в лесу две подводы ореховых прутьев, нарубили кольев. Надо было просить лошадь у председателя колхоза.
Тот очень удивился, когда увидел меня в дверях. Толстые щеки надулись, он прямо-таки глаза вытаращил, и уши вспыхнули! А я еще ни слова не произнес и порога не переступил. Он за столом, я на пороге, и оба молчим.
— Лошадь нужна, — сказал я наконец.
— Чего-чего? — переспросил председатель, будто ослышался. — Лошадь? А ты кто такой? — И заорал так, что краснота с ушей перекинулась на шею: — Лошадь ему! Проси у тех, кому писульку писал. Корреспондент!..
Эти слова он, конечно, заранее для меня припас и выложил как отутюженные. Хоть и злость его разбирала, но я видел, что доволен моим приходом. Настало время расквитаться, давно ждал. Я повернулся и вышел. Пусть лопнет от злости!
Глупо сделал, что пошел. Легче сто рублей найти на дороге, чем что-нибудь у него выпросить. К нему и не ходит никто. Да не нужна мне его лошадь! Съездим несколько раз на ослике и перевезем.
Через неделю подбегает ко мне Агубе на школьной перемене:
— Ты в учительской был?
— Не был. А что?
— Ищут тебя!
После уроков зашел в учительскую: зачем я понадобился? Наверно, опять какая-нибудь неприятность.
— Откуда тебе деньги прислали? — спросила секретарша директора.
— Мне? Не знаю… Мне ниоткуда…
— А это что?
На почтовой квитанции красивыми, ровными буквами были написаны мое имя и моя фамилия. И что мне полагается сорок шесть рублей девятнадцать копеек. В нашей школе учились еще пять человек с такой же фамилией, как у меня, но моих тезок среди них не было.
Секретарша протянула мне квитанцию и сказала:
— Ступай на почту, там тебе скажут, откуда перевод.
На почту мы пошли с Темирканом. Я был уверен, что ошибка. Что из того, если имя и фамилия совпадают?
Оказалось же, что деньги прислали из редакции. Так и сказали на почте: Казбеку Таучелову из редакции газеты «Растдзинад».
Вот уж чего я не ожидал! И тут только сообразил, почему дочь бригадира крикнула тогда: «Пусть пишет, может, этим прокормится!» Значит, думала, что я ради денег! А я разве знал, что заплатят? И в голову не приходило. «Чтоб прокормиться…»
Возле магазина встретили девчонок из нашего класса, с ними была и Мадинат. Они вышли из магазина с какой-то покупкой и нас не заметили.
— Зайдем? — сказал я Темиркану.
После уроков мы часто заходим в магазин — просто так, посмотреть. Денег-то у нас не бывает. А сейчас у меня в кармане целых сорок шесть рублей! Сколько неприятностей они принесли… Скорей бы потратить, купить чего-нибудь вкусного. Я подошел к витрине с конфетами и остановился против весов. Продавец даже не взглянул. Низенький, плотный, краснощекий, он похаживал вдоль прилавка отдела тканей. Чего ему смотреть, какие мы покупатели? Постоят, постоят и уйдут. Тут за мной встали две женщины, местные, и продавец лениво направился в нашу сторону.
— Вам чего? — обратился он к женщинам.
Те показали на меня: дескать, он первый в очереди.
— Мне полкило конфет, вот эти, — сказал я.
Продавец хмыкнул, но, увидев деньги, запустил пятерню в ящик с конфетами, высыпал в бумажный кулек и бросил на весы. Стрелка качнулась и, не дойдя до середины, остановилась. Надо бы положить еще две-три конфеты, но продавец, видимо, поленился. Снял кулек и швырнул передо мной на прилавок.
Темиркан рассматривал велосипеды, выставленные в дальнем углу.
— Чего это ты купил? — удивленно спросил он.
— Конфет.
— А зачем тебе столько?
— Ладно, пойдем скорей, — сказал я.
— Вот интересно! Куда торопиться?
— Догоним Мадинат, это ей я купил. Вообще — девчонкам…
Темиркан вдруг покраснел отчего-то и отвел глаза. Я не подумал, что из этого выйдет, если мы с Темирканом угостим Мадинат. Если бы я был один… А то нас двое! Я-то знаю, как Темиркан относится к Мадинат. По правде говоря, из-за него я и купил конфеты, сам он ни за что не решится угостить. Конечно, ничего такого я не думал, когда увидел Мадинат у магазина, а потом покупал конфеты, само собой как-то все получилось… А Темиркан, выходит, догадался, что ради него все это. Вот он и смутился.
Мы догнали девчонок, и я протянул Мадинат весь кулек. Она тоже смутилась и покраснела. Но тут же улыбнулась и стала раздавать конфеты подружкам. Я посмотрел на Темиркана. По-моему, он был очень доволен. Как если бы сам купил и угостил Мадинат.
Впервые за все эти дни мне стало легко-легко на душе. Мы попрощались с девочками и вернулись в магазин. Я вспомнил, что из сладостей Дзыцца больше всего любит халву. До войны Баппу ящиками покупал, говорит Дзыцца. Ей будет приятно.
Продавец завернул мне в хрустящую бумагу целый килограмм. Еще я купил два перочинных ножа, пачку хозяйственного мыла, два кило соли и десять коробков спичек. Хотел купить и керосину, но не во что было взять; Приду в другой раз.
Ножик я подарил Темиркану, второй оставил себе. Нагруженные покупками, мы пошли к нам домой. Утром Дзыцца сказала, что испечет уалибах, и, когда я вернусь из школы, он будет под ситом.
Мы всласть наелись халвы и уалибаха. Уалибах даже остался. Потому и осталось, что досыта наелись. Вот обрадуется наш пес Хуыбырш. Когда-то он еще дождется такого лакомства! Говорят, собаки от ожидания стареют. Бедный наш пес, он и в самом деле здорово состарился. А каким ловким был прежде! Мимо него птица боялась пролететь. Теперь же и тявкнуть лишний раз не заставишь. Я бросил ему куски пирога. Он посмотрел кисло, через силу поднялся. А прежде, бывало, на лету хватал…
Когда здорово проголодаешься, кажется, так бы и набросился на еду! И все равно не наешься. А насытившись, думаешь, что никогда снова есть не захочется. Вот и теперь. Набили животы — на еду и не смотрим, хотя вон ее сколько осталось!
Вышли с Темирканом на улицу. Два дня назад напротив нашего дома поставили столб. Скоро протянут провода, и в каждом доме загорятся электрические лампочки. Одна Гуашша отказалась, и слышать об этом не хочет. Семьдесят два года, говорит, прожила без вашего света и дальше как-нибудь обойдусь. От него, говорит, достатка в доме не будет. Словно сейчас в их доме всего сверх головы! А, по-моему, это от скупости: на столб жалко тратиться и платить за электричество каждый месяц.
В нижнюю часть села свет уже провели. В правление колхоза, библиотеку, магазин. В библиотеке даже в коридоре лампочку повесили. Мальчишки сразу ее выкрутили, патрон поломали, и с потолка торчали оголенные провода. К двум прикасаться нельзя, но и один ударит, правда, не сильно.
Поговаривали, что в этом году ток ко всем не успеют провести. Гадацци заранее срубил свои тополя, чтоб пустить на столбы. И теперь пожалел: зря торопился. Но слухи не подтвердились, и Гадацци в один день все распродал. На три дома нужен один столб, люди покупали вскладчину. Когда нам ставили, то несколько веток спилили с белого тутовника: сказали, мешают проводам. А стало даже красивее.
Между пнями Гадацци посадил несколько саженцев, боится, что опередят. Он и на колхозную землю зарится. Везде успевает ухватить, только что-то не видно, чтоб жил лучше других. Скорее, наоборот…
Темиркан увидел Мадинат на крыше сарая и остановился как вкопанный. Прислонился к столбу и смотрит. Мадинат с матерью укладывали тыквы на камышовой кровле сарая. Полежат тыквы на осеннем солнце, прихватит их ночным холодком — еще вкуснее станут.
— Давай и мы свои сложим, — сказал я Темиркану.
А он все смотрел на Мадинат, будто не слышал меня.
Я потянул его за рукав:
— Или, может, тебе домой надо?
— Что мне дома делать, пойдем!
Во дворе я взял лестницу и потащил к сараю. Приставил к стене и говорю:
— Я наверх залезу, а ты подавай.
— Нет, давай наоборот.
— Мне все равно, — сказал я и подмигнул Темиркану. — Полезай ты.
Мадинат и отсюда видно, но с крыши, конечно, получше.
Вдвоем мы быстро управились. Мадинат с матерью тоже уложили свои тыквы. Я думал, она еще в огороде поработает, но Мадинат ушла в дом. Мы с Темирканом постояли на улице. Потом он пошел домой. Несколько раз обернулся. Может, надеялся увидеть Мадинат?..
Что-то затянулась осень. Уже и праздник урожая справили, а все еще тепло. Дзыцца наварила огромную кадку пива, все соседи перебывали у нас — и Бимболат, и Гажмат, и Куцык, пива же не убавилось, будто она бездонна, эта кадушка, которую поставили в холодке. Само изобилие исходит от Дзыцца, от ее рук. Ничего нет для нее тяжелее, чем сказать: «Больше нет». Она и нам не позволяет произносить этих слов. «Так говорить — и вправду ничего не будет! Говорите, что у нас еще много всего!»
Один Джетагаж еще не пробовал нашего пива. А тут встречает меня на улице:
— Вот бы сейчас кружечку вашего пива выпить! Дзылла его хорошо варит.
Я пригласил его в дом.
Джетагаж покачал головой:
— Нет, в дом я не пойду. Лучше сюда принеси.
Я вынес ему полную кружку. Джетагаж осушил ее в два глотка.
— Вот это да! — сказал он и с такой силой вытряхнул пену из кружки, словно разозлился на кого-то. — Вроде бы и у других пиво… Те же и ячмень, и солод, и хмель, а попробуешь — и перед Богом стыдно! На всякое дело нужен талант. Не зря говорят, что муж и жена одним топорищем мерены. Попроси Куцыка поставить плетень — смех и горе. И жена его такая, как он. Арака у нее никогда не удавалась, солить тоже не умеет, варенье сварит — вкуса не разберешь. И пиво не гуще кваса…
Мне было приятно, что наше пиво понравилось Джетагажу.
— Принести еще? — спросил я, забирая кружку.
Джетагаж прищурил веселые глаза:
— Что ты! Спасибо.
Джетагаж пошел дальше, а я отнес кружку, побродил по дому. Что делать одному по вечерам! Приготовишь уроки — и в клуб. Там все ребята собираются. Дзыцца меня отпускает: я уже не ребенок. За десятиклассником глаз не нужен. Дзыцца говорит только, чтоб допоздна не пропадал. Я обещаю, но всегда возвращаюсь, когда совсем-совсем стемнеет. Дзыцца не ложится, ждет меня. Приду, и она спрашивает:
— Ой, что же так поздно?
— Я самый первый ушел, — отвечаю. — А ребята еще остались.
Дзыцца успокаивается, накрывает на стол. Поужинав, я ложусь, и Дзыцца разбирает свою постель, не забыв перед сном проговорить слова молитвы:
— Господи, в твои руки себя отдаем, прими нас, как гостей твоих!..
Ребят я застал уже в сборе. Хадзыбатыр старался сплести какую-то мелодию… Вообще-то у него красивый голос. А недавно Хадзыбатыр побывал в городском театре и теперь сам пытается петь. Я разобрал, подходя:
Что за Мадинат, одному Богу известно. Хорошо, нет Темиркана. Кто бы ни назвал это имя, он сразу настораживается. Только я ни от кого не слышал, чтобы Хадзыбатыру нравилась Мадинат. Да чего не бывает! А может, песня-то про Темиркана, как он мается, как признаться не смеет Мадинат, и теперь вот, будто невеста, сам должен к ней пойти?.. Все шиворот-навыворот. Если так, то совсем худо. Лучше бы Темиркану эту песню не слышать! А ребята притихли, Хадзыбатыр хорошо поет.
Рядом с клубом рос тополь, минувшей весной кто-то его срубил, кору ободрал да так и оставил лежать. Мы расселись на поваленном стволе и слушаем Хадзыбатыра. Вначале он пел как бы для себя одного, а когда мы притихли, запел громче.
Выглянул месяц, его свет плясал на речной ряби. Тихо подошел Бешагур, остановился поодаль с опущенной головой. Знал бы, что и он собирается в клуб, так зашел бы за ним. Он нечасто выходит по вечерам.
— Бешагур! — позвал я негромко и встал.
Он испуганно вздрогнул, еще ниже опустил голову.
— Ты чего? — сказал я.
— Дома еще не был?..
Тут и я испугался голоса, каким он спросил меня.
— Дзылла тебя зовет. Иди скорее…
Наверно, все слышали, потому что глядели в нашу сторону. Хадзыбатыр оборвал песню на середине.
— Иди, — повторил Бешагур, отворачиваясь, и быстро пошел улицей, почти побежал.
Я кинулся следом. Сердце у меня колотилось, горло вдруг сжалось и дышать стало нечем. Зачем я Дзыцца понадобился? А что значит: ты еще не был дома? Если б был, что из этого? Нельзя было бы выйти? И почему Бешагур отворачивался и был какой-то напуганный? Дзыцца собиралась гнать араку, и я обещал натаскать воды. Но не вечером же…
Я бежал, задыхаясь, и, не знаю почему, боялся увидеть толпу возле дома. Но никого не увидел. И еще сильней испугался. Против калитки росли вишня и тутовник, я проскочил под ветками. Если все дома живы-здоровы, подумалось мне, то всегда буду ходить только этой дорогой, всегда, всегда…
Во дворе и у крыльца стояли какие-то люди. Я бросился мимо них в распахнутую дверь. В комнате было полным-полно народу. Передо мной расступились.
— Дзыцца, Дзыцца! — закричал я, не помня себя, и протиснулся к кровати, на которой она лежала. — Дзыцца!
Она слабо приподнялась, пытаясь сесть.
— Ничего, дитя мое, не бойся, — проговорила она.
Кто-то потребовал:
— Лежите, не надо двигаться.
И она снова опустилась на подушки.
— Что с тобой, Дзыцца? — плача, спросил я и встал на колени перед кроватью.
— Не бойся… На тракторе… сбило. — Она погладила меня по голове.
— Зачем ты пошла? Ты же не собиралась сегодня! Дзыцца!
Меня обхватили сзади, подняли.
— Не надо ее утомлять, пойдем. Побудь пока во дворе.
Я не отрывал глаз от Дзыцца, видел, как она мучается, как кривится ее рот. Она повернула ко мне лицо и улыбнулась, будто ничего у нее уже не болело:
— Ну что ты плачешь, дитя мое? Обойдется, все будет хорошо…
Гажмат взял меня за руку и вывел во двор. Народу, показалось, стало еще больше.
— С поля возвращались, — сказал Гажмат, — впятером сели на плуг, прицепленный к трактору. Доехали до Куыройыдона, и трос лопнул… Дзыцца по спине ударило… Уже послали за машиной. Надо в больницу везти. В Ардон.
А люди все шли и шли. В дом заходили женщины, мужчины оставались во дворе. «Почему же она пошла на работу? — спрашивал я себя в отчаянии. — Она же не собиралась. Она же до обеда сегодня… Бригадир опять вызвал? Но почему, почему?..»
Подъехала машина, несколько человек бросились открывать ворота. Машина въехала во двор, стала пятиться, подруливая к самому крыльцу. Я видел, как вынесли Дзыцца, она лежала на матрасе. Плохо ей, значит.
— Пойди надень на себя что-нибудь потеплее, — сказал мне Гажмат.
Я не двинулся с места, и Гажмат прикрикнул:
— Побыстрей, ждать не будут.
Дорогой Дзыцца стонала: машину трясло на выбоинах.
— Шофер, нельзя ли осторожней! — сказал кто-то из сидевших впереди.
…И снова Дзыцца выносили. Вместе с другими я проник в больницу. Через какое-то время пронесли свернутые матрас, одеяло… Я видел уголок кофточки Дзыцца, торчащий из узла, в который наспех сложили, наверно, и другие ее вещи. Я куда-то оглушенно совался, дергал дверные ручки, меня не пускали. «Я хочу быть с Дзыцца!» — бормотал я. Женщина в белом халате взяла меня за плечи и сказала, чтоб я шел домой. Дзыцца осмотрел врач, ничего страшного…
Возвращались молча. В голове у меня все перемешалось, одна мысль, оборвавшись, сменялась другой. То я благодарно думал о враче, который спасет Дзыцца, и я отдам ему все, что у нас есть — две коровы, обе стельные, я пригоню их во двор больницы спасителю врачу… прибавлю еще двух коз и баранов. То вспоминал почему-то о швейной машине, ее тоже можно отдать, хотя нет крышки — Гуашша брала и не вернула крышку, но шить можно. Дзыцца собиралась заменить челнок, а так она совсем еще новая…
Ах, только бы Дзыцца поправилась, ничего нам не надо! Пусть даже без дома останемся, мы проживем. А без Дзыцца — нет… Как прожить без света, без воздуха! Без Дзыцца я ослепну и оглохну. И солнце без нее закатится, и земля станет холодной, как лед. Не станет Дзыцца, и меня не станет. Я ее сын, как мне жить без нее? Ведь и она не может без меня…
Сестер я застал уже в постели. Но не спали они.
— Как Дзыцца? — спросили они в один голос.
— Врач смотрел… Ей лучше.
Снилось, что я кого-то звал и кричал от страха. Но он не слышал меня… Потом увидел себя на верхушке старой акации, что росла за селом, там, где развилка дорог. Меня раскачивало в высоте, и слезть уже было нельзя. И вдруг я оказался в какой-то яме, земля осыпалась из-под ног, я скатывался вниз, в сырую тьму. И закричал что есть сил, и проснулся.
Оконные ставни были открыты. Светло. Я оделся и вышел на крыльцо. Во дворе и у распахнутых ворот понуро стояли люди, я увидел среди них дядю Алмахшита. Плечи его затряслись от рыданий. Дыхание мое оборвалось, и двор стал падать на меня… Дзыцца, Дзыцца! Почему плачет дядя, почему ворота настежь открыты?
— Дзыцца! — позвал я, словно она могла услышать и утешить.
Дядя Алмахшит обнял меня:
— Ну что ты, что ты!..
— Где Дзыцца?
Он глядел на меня исстрадавшимися глазами.
— Умерла Дзыцца, — сказал он и снова зарыдал.
Я не поверил, закричал, что врач говорил, будто ей лучше. Она не умерла, не может она умереть — я не хотел верить. И понимал с безысходным отчаянием, что мы пропали. Я даже не мог плакать в эту минуту, все во мне сжалось в комок и обмерло. Дядя Алмахшит что-то говорил, ясно я слышал каждое слово, но смысл не доходил до меня. Умерла этой ночью? И врач был рядом?.. Наказывала ничего мне не говорить?.. Это она Гажмату наказывала? И просила, чтобы о детях соседи позаботились?.. Гажмату, почему Гажмату? — не понимал я.
— Я ночью приехал, дрова на машине привез, — говорил дядя. — Услышал, что с Дзыцца случилось, и сразу в больницу… Но в живых не застал…
Он зажмурился и отвернулся, всхлипывая.
Я смотрел мимо него в распахнутые ворота.
— Соседи всю ночь простояли во дворе, ждали утра. Вон на плетне фонарь… они всю ночь простояли. Людей надо уважать. Плакать — плачь! Поплачь. Мне тоже не легче. У нас одна мать с Дзылла, из сестер я больше всех ее любил.
Соседи и незнакомые люди входили в ворота с громким плачем. Пришла Хадижат, вывела за руки перепуганных Дунетхан и Бади и увела к себе. Гажмат открыл сарай, погнал на улицу наших овец и коров.
— Отгони от дома, они сами придут в стадо! — сказал кто-то.
Меня удивило: умерла Дзыцца, а корову и овец надо гнать в стадо, как вчера и позавчера. Как всегда. Словно ничего не случилось. Дзыцца нет и не будет никогда — а корову надо гнать в стадо…
— Вон в тех посудинах что у вас? — спросил дядя Алмахшит.
— Араку варить собирались, — безучастно ответил я.
Подошел Гажмат и вопросительно поднял брови.
— На поминки арака, — с трудом проговорил дядя. И обратился, будто к себе самому: — Хадижат говорит, что в последнее время Дзыцца видела дурные сны.
Дурные сны… Это когда страшно во сне, а проснешься — еще страшнее, потому что не можешь забыть свой страх. За кого ей было страшно? За меня, Бади и Дунетхан? О себе самой она никогда не думала. Мы были ее жизнью, ее надеждой. «Мои весенние звездочки!» — ласково говорила она.
Как бы ей ни было трудно, она сердилась только на себя самое. Бывало, пройдет под вишней, которая разрослась возле калитки, и платком зацепится за ветки. Расти бы вишне, как другим деревьям, ввысь, а она опустила ветки, раскинулась во все стороны… Платок Дзыцца часто цеплялся за ветки. Не на вишню сердилась Дзыцца, а на себя да на платок:
«Ах, чтоб тебе без хозяйки остаться!»
Это было самое крепкое ее проклятье, когда она желала обидчику остаться одиноким на свете. Тяжесть ее слов теперь обрушилась на нас.
Никогда не накинет Дзыцца на голову платок. Сбылось ее проклятье, сказанное в сердцах… И все вещи в доме, и сам дом, и скот, и сад, и мы — одинокие сироты. Одни на всем белом свете.
Я захлебываюсь слезами, я плачу, плачу… Гажмат склоняется надо мной.
— Крепись, — говорит он. — Слезами ее не воротишь.
А я и плачу оттого, Гажмат, что не воротишь…
Пришел Темиркан с товарищами. Эх, Дзыцца, Дзыцца, разве ты не знала, что у них есть матери? Так как же ты решилась оставить меня сиротой среди них? Посмотри, они тоже плачут. Над тобой они плачут или меня оплакивают? Говорят, несчастен тот, кто умер. Но чем счастливее оставшийся жить в слезах и горе? Мне еще нет семнадцати. И я стою у гроба родной матери… Что же тогда несчастье? Может быть, счастья нет вовсе, а кто-то более несчастен, кто-то менее?
Наверно, Бади и Дунетхан еще несчастней меня. Бади никогда не видела отца и никогда не увидит — сколько же можно говорить, что он жив, и верить в это? Теперь она лишилась и материнской ласки. Они обе проснутся ночью и позовут маму… Ее нет! А если и меня не будет рядом? Что же мне теперь делать с ними? А кто меня самого поддержит?..
Люди идут и идут. У недоброй вести быстрые черные крылья, и любые двери перед ней отворяются. А такое село, как наше, она разом облетит… И вестника не нужно. Кто сидел, тут же и встанет, кто стоял, у того уж нет времени присесть: отдать умершему последние почести — обязанность живых.
Несколько мужчин — среди них дядя Алмахшит, Бимболат и Гажмат — о чем-то совещаются. Я слышу: надо послать в дальние села, оповестить родственников и знакомых. В Ардон и Алагир, в Мизур и Бурон, в Мустыждах и даже Дзауджикау…
Завтра похороны. Все заботы о них лежат на Алмахшите — смерть коснулась рода Таучеловых, но по крови нет для нас человека ближе, чем Алмахшит…
Вот уже и везут тебя, Дзыцца! Машина с опущенными бортами, и Дзыцца, руки сложены на груди. Нет, это не Дзыцца, она бы заговорила со мной. Разве она не пожалела бы меня, не бросилась бы утереть мои слезы? Плотно закрыты глаза, но хоть голос-то мой слышит она? Не видит она меня, не слышит моего плача. А может, просто уснула? Но почему руки так тяжело-неподвижны? Они же никогда не были в покое! То мотыгу держали, то ручку топора, то тесто месили… И все-таки это ее руки. В мозолях и царапинах… Никогда не отдыхавшие руки матери!
Нет, нет, это не Дзыцца, иначе бы она сразу поднялась, увидев столько людей в нашем дворе! Ведь даже когда в доме бывал лишь один гость, за ее движениями было не уследить — руки так и мелькали над столом и глаза смеялись. Но пусть ты лежишь, хотя во дворе и в доме столько печальных гостей, — пусть, ты очень устала. Почему же ты спокойно слушаешь, как плачут твои дети? Ты же знаешь, Дзыцца, что у нас на всем свете никого нет, кроме тебя!
Нет, Дзыцца, которую я знал, никогда бы этого себе не позволила. Тогда почему же плачут, убиваются о той, которая и на Дзыцца-то не похожа? Или оттого, что в ней не узнать прежней Дзыцца?
Ничего я не понимаю! Могу только плакать и плачу. Ко мне подходит старуха, самая-самая старая во всем селе:
— Солнышко мое, с этого дня много будет у тебя дней, когда тебе захочется плакать. Упадет камень — его на свою грудь принимает земля. Бог обо мне позабыл, зачем на этом свете держит, чего я еще здесь не видала? А кому жить хотелось, того отнял у своих детей! Ждал спелых, да зеленые упали… Убьешь себя горем, Дзылла это не понравится. Не плачь, солнышко мое, не плачь, много еще будет дней, когда тебе захочется поплакать…
К утру съехались все родственники. Сестры Дзыцца, племянники, сестра Баппу… Все в сборе. Сестра Баппу в отчаянии исцарапала себе лицо. Люди шептались, глядя на нее: вот уж редкость, говорили, чтобы золовка так убивалась! А Дзыцца и в самом деле любила Меретхан и была ей как мать.
Замуж выходила Меретхан в тяжелый год. Люди с голоду пухли, а у бедняжки Меретхан свадьба… Родственники явились с пирогами из кукурузной муки. Неслыханное дело! Могли бы добыть немного пшеничной — ведь свадьба… Алмахшит об этом часто рассказывал. Дзыцца, бывало, выслушает его, вздохнет и скажет, оправдывая родню: «Ах, Алмахшит, время тогда было такое!..»
Дядя Алмахшит с улыбкой отвечая, мол, хоть бы пшеничной муки горсточку-другую на свадебные пироги, и сводил разговор на что-нибудь иное.
Дзыцца вынесли во двор. Женщины окружили ее со всех сторон. Вся улица запружена людьми. Голос плакальщицы, который я не раз слышан на похоронах, проходя мимо кладбища, теперь раздается в нашем дворе. Выкрикнет плакальщица скорбные слова — и следом рыдания… Гажмат с молодыми парнями протиснулся к гробу. Подняли, осторожно пронесли под яблоней и двинулись на улицу. Толпа раздалась.
Несут Дзыцца туда, откуда возвращаются люди, лишившись одного из близких своих. Несут ту, в которой ничего не осталось от Дзыцца. Эта Дзыцца не может ни говорить, ни слышать, ни видеть. Эта Дзыцца ко всему безучастна. Ее положили в гроб, отнесут на кладбище, зароют в могилу, потому что она мертва. Но Дзыцца, которая в моем сердце, которую я люблю и буду любить больше всех и которая меня любит больше всех, которая согревала меня, последний кусок хлеба отдавала, жива была моей жизнью, — эту Дзыцца нельзя отнести на кладбище. Для того, чтобы умерла эта Дзыцца, надо прежде убить меня. А я жив. И Дзыцца моя жива…
Люди сказали слова прощания. Наконец ты отдохнешь… Ты ведь и умерла, не успев отдохнуть после работы, и умыться не успела…
Мы вышли вместе с Дзыцца, а вернулись одни. Да одни ли? Печаль с нами и горе. И заботы. Всюду они будут идти впереди нас, смотреть на нас своими страшными глазами, заступать нам дорогу.
Стадо пригнали. Наши коровы и овцы на улице, стоят перед воротами, боятся зайти во двор. Никогда не видели там столько людей. Куры разбрелись кто куда, солнце закатилось, пора на насест, а они бродят по двору, никак не отыщут дорогу в курятник. Появилась Хадижат, загнала скотину, замкнула сарай. Один ослик остался на улице, ничего с ним не станется. В эту пору не бывает ночных холодов. Дзыцца тоже оставляла его на улице.
Люди потихоньку разошлись по домам. Во дворе только близкие родственники и соседи.
— Эх, Дзылла, — вздохнув, говорит Хадижат, — теперь бы тебе только и жизнь начать настоящую! Да оборвалось все. Обе коровы остались стельными…
С последними словами она обращается к Алмахшиту.
Алмахшит же лучше тетушки Хадижат это знает. Пятнистую корову нам подарила еще телочкой старшая сестра Дзыцца. Пятый год у нас во дворе. В этом году третий раз отелится. А черную дядя Алмахшит привел прошлой осенью. Молодая корова, на третьем году, а тоже уже стельная. Дзыцца так радовалась, когда узнала. Будут две дойных коровы, говорила она, в молоке нужды не станет. Она всегда говорила: «Если в доме нет молока, то какой это дом?»
Я раньше не понимал. По-осетински слово «молоко» звучит так: «урсаг», а если скороговоркой произнести, то получится «русский». «Русский» по-нашему «уырыссаг». Похоже. И я все время вспоминал русскую женщину, живущую в одном из домов на нашей улице. Потому-то, думал я, они и живут хорошо, что у них есть «уырыссаг».
Дядя Алмахшит был у нас десять дней назад и осмотрел обеих коров. Долго их ощупывал, пытаясь определить, кто будет: бычок или телочка. Он умеет это делать. И тогда сказал, чтобы телочек ждали. Я, сказал он, еще заеду через неделю.
Вот он и приехал…
Только не выбежала Дзыцца навстречу, не обняла обрадованно.
Алмахшит привез машину дров и сгрузил возле тутовника. Во дворе стало тесно.
И опять собрались родственники отовсюду. Полон дом гостей. Каждый зовет к себе Бади и Дунетхан. В глубине комнаты сидит старенькая мать Дзыцца — Нана. Маленькая, с Бади росточком, будто теперь она вниз растет. Но уважают ее не меньше, чем любого мужчину.
— Бог потому и оставил меня на этой земле, чтобы своими руками похоронила дочь, — говорит Нана. — Ах, чтобы он света невзвидел, кто людей счастьем одаривает!..
Алмахшит держит совет с родственниками обо мне и сестрах. Как нам жить дальше? Кто за нами присмотрит, кто нам будет готовить? Бади двенадцать, Дунетхан четырнадцать лет. Как же со школой быть? Кому за скотом ухаживать? Кто будет нас обшивать и обстирывать? А огород?
Сколько сразу вопросов! Какое слово скажут родственники, что решат? Дзыцца одна находила ответ, они же все вместе не могут. А если нас поодиночке родственникам раздать? Или пусть кто-нибудь останется с нами. Можно, говорили, и в детский дом… Всякое предлагали. Нас бы им спросить!
Алмахшит и спросил, когда выслушал всех:
— Ну, а вы что скажете? Что сами думаете?
— Мы никуда не уйдем! — ответил я, оглянувшись на Бади и Дунетхан. Я догадался по их глазам, что они со мной согласны. — Лучше нам быть всем вместе в своем доме.
— Значит, никуда не пойдете?
— Сами будем жить, — проговорила Дунетхан, губы у нее дрожали.
Алмахшит тяжело вздохнул и уставился себе под ноги. Все ждали, что он скажет. Все высказались, за ним последнее слово.
— Как они сами решили, так и будет, — сказал он наконец. — У каждого своя судьба. Станут помогать друг другу — не пропадут! Для кого мать свята, тот и мертвую будет ее почитать и от ее наказов не отступится…
На этом и порешили… И мы поняли раз и навсегда, кто на нас какими глазами глядит. Кроме дяди Алмахшита мы никому не нужны, а он не оставил нас в трудный час. И стал еще ближе.
У него самого детей полон дом, с нами прибавится хлопот. Но где много забот, там и еще одна не в тягость…
Родственники разошлись, разъехались. С нами осталась старая Нана, как было решено.
— Да чем же я им помогу? — слабо протестовала Нана. — За самой нужен уход!
— Они и будут за тобой ухаживать, — успокоил ее Алмахшит. — А твоя им помощь — побыть с ними. Большего им сейчас и не надо. Встанут на ноги, тогда и домой поедешь. Я сам тебя отвезу.
И Нана осталась. Легла на кровать Дзыцца и встает в редких случаях. Сколько ей лет — никто не знает, она и сама не знает. Но не разрешает называть ее старухой. Увидит в окне, как Кыжмыда овечек погоняет хворостиной, и принимается разговаривать сама с собой:
— Вон Кыжмыда намного старше меня… А поглядеть на нее — куда как резва!
— Да она еле ходит, — я возражаю. — Будешь резвым, если спина согнута…
Нана раздраженно машет рукой:
— Оставь ради Бога! Она и в девушках была горбатой.
— Ну да! Кто поверит?
Нана фыркает:
— А я говорю, старше она меня! На танцах за взрослую считалась, а я и со сверстниками танцевать еще не решалась.
— Она уже и не слышит ничего.
— Конечно! — подхватывает Нана. — Если до стольких лет дожила, то одно из двух: либо ослепнешь, либо оглохнешь.
Нана сама себе противоречит, но не замечает этого.
Я говорю:
— А ты как же? Ты ведь и слышишь хорошо и нитку в иголку вдеваешь, никого не просишь…
— Я сроду ничем не болела! Таких легких, как у меня, ни у кого нету. Чистые-чистые. Если б не всякие беды, ни на что бы не жаловалась… А сколько несчастий я перенесла за свою жизнь! Три года я по Ишша траур носила. А тот траур и теперешний — не одно и то же. Три года солнца не видела, ела не вовремя, не засмеялась ни разу. И вот не гожусь ни на что, старость пришла… И Дзылла такая же страдалица, как я. Вот раньше срока и сошла в могилу…
Посмотреть на Нана — кожа да кости. Она и дома, в горах, все лежит, с постели не встает. Вены на руках просвечивают, лицо изрезано морщинами. Время от времени ее начинает душить кашель. С бронхами у нее неладно. Нана держит возле себя баночку с медом и топленым маслом, съест ложечку, и кашель отступает.
Она часто говорит о своем брате Ишша. Умер он в том возрасте, когда женятся. В сенокос выпил родниковой воды и простудился. За две недели сгорел. Нана тогда была уже взрослой. И как надела траур, так и не снимала все лучшие свои годы. Самые светлые мечты, говорит, похоронила и камнем черным завалила.
Она была единственной сестрой у пяти братьев. Те на руках ее носили. А больше всех любила Ишша, его имя навсегда осталось в ее сердце. Именем его клянется. Если скажет: «Клянусь Ишша!» — можно ей в чем угодно довериться. Да и без клятвы можно. Клянется она, чтоб внушительней было. Нана не выносит лицемерия. Хитрюги и льстецы обходят ее стороной, потому что всегда говорит напрямик. Что думает, то и говорит.
В людях Нана честность ценит больше всего. Сама не любит хитрить и от других того же требует. И Дзыцца этому нас учила, иначе пришлось бы нам туго сейчас.
— Все зло от плохих людей, — как бы сама с собой говорит Нана, лежа в постели.
Мы понимаем, что это она говорит для нас.
Нана берет гребенку и запускает в седые свои волосы. От двух ее кос длинных и густых, осталась одна, жиденькая-жиденькая. Каждое утро Нана распускает косичку и расчесывает гребнем. Потом сидит, дышит тяжело — и это ее утомляет.
— Раньше смеялась над такими. А теперь сама стала развалина. — И улыбается: — Ничего делать не могу!
Нана улыбается, значит, что-то веселое собирается рассказать.
— Была у нас в горах одна женщина. Ох и хвастунья! Ох и лентяйка — другой такой не найдешь. Бывало, выйдет утром и говорит: «Дел переделала, не счесть!» А чего делала? Встала. Оделась. Убрала постель. Волосы расчесала. Умылась. Воду на огонь поставила. Вот и все ее дела… Я тоже, как она: расчесала косичку и утомилась.
Нана спускает ноги с кровати, ищет свои чувяки. Куда-то они подевались. Бади лезет под кровать, достает тряпочные чувяки и с виноватым видом кладет перед Нана.
— Кто их туда забросил? — ворчит Нана.
Терпеть не может, когда ее чувяки убирают с коврика. Комната тесная, и, подметая, кто-нибудь из девочек переставляет чувяки с места на место. Нана это не нравится.
— Если еще тронете, по лбу тресну! — предупреждает она и косится на девочек.
Те еле сдерживают смех. Старухи нисколько не боятся, пусть себе грозит! Для них угрозы Нана не страшнее войлочной плетки.
На Нана поверх ночной рубашки еще два платья надеты. Как капустный кочан! Я однажды сказал при Алмахшите, так он чуть со смеху не умер…
Сунув ноги в чувяки, Нана идет к умывальнику. И долго плещется, растирает ладонями морщинистое лицо, фыркает. Ну, вот умылась наконец. Берет полотенце.
— Это что за тряпка? — грозно спрашивает она, изменившись в лице.
Подбегает Дунетхан:
— А что такое?
— Посмотри!
— Это не грязь, Нана. Я сама стирала вчера. А пятнышко никак не сходит. Чистое полотенце!
Нана рассматривает полотенце и на свет, и против света. И, только убедившись, что действительно чистое, начинает вытираться. Вытирается долго, тщательно — позавидуешь. Самому хочется умыться лишний раз и взять полотенце в руки.
Уже сухое лицо, а Нана все трет и трет. Лоб и щеки даже порозовели!
Тем временем Дунетхан поправила постель. Нана недовольна.
— Кто это разворошил? — спрашивает она.
— Я хотела…
Дунетхан не понимает, в чем она провинилась.
— Э-э, значит, ты во всем такая неряха! Погляди-ка сюда… Чего насупилась? К покрывалу и не прикоснулась, вон как оно морщится! И подушки надо было взбить, а ты положила, как они были. И до одеяла у тебя руки не дошли. Человеку, когда он встал с постели и прибрал ее, должно казаться, что это не его постель, что он даже и не ложился! Вот как надо!
Нана поворчала и снова легла.
Дверь отворилась без стука, и вошла Кыжмыда. Кому еще быть, как не ей? Только она входит, не постучав. Дверь осталась приоткрытой. Кыжмыда с усилием потянулась к дверной ручке. Я испугался, как бы ее сгорбленная спина не переломилась. Кое-как дотянулась, прикрыла.
После смерти Дзыцца Кыжмыда часто к нам наведывается. Что-нибудь по дому сделает, приготовит. А может, потому, что теперь с нами Нана. Не знаю. Порой несколько раз за день приходит. Даже когда нас нет. Посидит возле Нана, покормит ее, поговорит с ней. В последнее время Кыжмыда совсем оглохла и говорит больше сама. Ведь Нана не может громко разговаривать, у нее грудь слабая.
— Как вы тут поживаете? — присев на низенькую скамеечку возле кровати, спрашивает Кыжмыда.
Она всегда садится на эту скамеечку. Другие, повыше, не для нее. Согнувшись, тяжело сидеть. И Дунетхан ей низенькую принесла.
— Счастливо и тебе жить, — покачав головой, отвечает Нана, — Сама-то как живешь, ничего?
Кыжмыда не поняла, и Нана повторила вопрос. Кыжмыда следит за движением губ.
— Да за печеньем пошел в магазин!
— Скажи на милость! О ком это она! — глянув в нашу сторону, спрашивает Нана. — О ком ты говоришь?
— Он дома у нас.
Нана хмурится и, вздернув подбородок, отворачивается. Это когда ей что-либо не нравится. Потом недовольно бурчит:
— Тяжело с глухой разговаривать…
Кыжмыда поднялась с места. Сделала это с такой поспешностью, словно вдруг вспомнила, что до сих пор сидела сложа руки и пожалела о бесполезности проведенном времени.
— Щепок у вас не найдется? — спросила у меня.
Я вышел во двор. Дрова, привезенные Алмахшитом, совсем сухие, их клади прямо в печь и щепок не надо. Только наколоть. От спички загораются.
Но я и щепок принес. По дому разошелся запах дыма. Уже с каждым днем холодней и холодней. К утру лужи затягивает тонким ледком. Но с первым солнцем он тает.
— Вы что собирались готовить? — Нана вопросительно посмотрела на Дунетхан. Точно Дунетхан хозяйка!
Я сказал, какие у нас запасы: картошка, лук, мяса немного…
— А фасоль есть? — спросила Нана.
Фасоли у нас на всю зиму хватит! Нана сама это знает, а все равно должна спросить. Такая у нее привычка.
— Если есть — неси. Она вам что-нибудь сварит.
«Она» — это Кыжмыда.
Фасоль у нас рассыпана на чердаке для просушки. Пока теплые дни, можно и там держать. Дзыцца и на зиму оставляла, лишь бы сырость не завелась, а так ей ничего не будет.
— А ты воду поставь на огонь, — приказывает Нана Бади.
До сих пор все лежала на спине: когда разговаривает, у нее кружится голова. Теперь повернулась на правый бок, чтобы видеть, что делается в доме. И Кыжмыда переставила свою скамеечку.
Стали все вместе перебирать фасоль. Каких только нет зерен — и красные, и белые, и рябые. А иногда и черные, крупные, у нас их зовут «буйволовы».
Пока перебирали, вода закипела. Кыжмыда всю фасоль высыпала в котелок.
— Про картошку не забыли? — напомнила Нана.
Дунетхан отвалила дверцу погреба и спустилась вниз. Темно, да картошку и без света найдешь, она прямо под лестницей. А варенье подальше, в углу. Надо на корточках ползти, иначе ударишься обо что-нибудь. И мы лампу зажигаем.
— Скажи, чтоб перцу взяла! — опять говорит Нана.
Перец ей вреден, но отказаться не может — любит очень.
Кыжмыда знает об этом и не нарезает, а бросает в котелок целиком.
Долго пришлось ждать обеда. Когда еще фасоль сварится! Кыжмыда уж и чурек испекла, а фасоль все еще не готова.
Бади измаялась от ожидания. Глаз не сводит с котелка, в котором булькает вода. Нана не позволяет есть всухомятку, не то она уже уплела бы не один кусок чурека.
— Человек должен один раз садиться за стол, — наставительно говорит Нана, — чтоб поел, и дело с концом. А куски хватать — некрасиво!
Кыжмыда пробует суп деревянной ложкой:
— Кажется — все!
Кочергой я отодвигаю в сторону головешки, пламя под котелком снижается, опадает.
Кыжмыда пошла за ухватом.
— Дай Казбеку, — говорит ей Нана, — еще прольешь на себя.
Я взял ухват из рук Кыжмыды, подтянул котелок к краю. Кыжмыда отряхнула передник: уходить собралась.
— Куда ж ты, а пообедать с нами? — окликнула ее Нана. Но Кыжмыда и не оглянулась.
Она никогда не остается. Придет, похлопочет и домой.
— Ай, слушай, проводи ее, неудобно так, — просит меня Нана.
Но Кыжмыда этого не позволяет.
— Зачем ты вышел? — ворчит она, обернувшись ко Мне в коридоре. — Иди есть. Скоро обедать пора, а вы еще и не завтракали.
— Что за человек! — возмутилась Нана. — Ну что за человек!
Дунетхан разлила суп по тарелкам. Каждому, по полной.
— Зачем столько налила? — ворчливо сказала Нана, когда Дунетхан поставила тарелку перед ней. — Отлей половину.
Ест Нана, как птичка. И чем только жива, удивительно! Может вовсе ничего не есть и не попросит. Наверно, потому такая худая.
После еды Дунетхан отнесла тарелки на печь, вытерла стол и села с книжкой.
— А тарелки на кого оставила? — спросила Нана.
— Потом помою.
— Грязную посуду не оставляют на «потом»!
— Ну, потом я…
— Ну-ка берись! Лень никому пользы не приносит. Сейчас станешь лениться, что будет с тобой в моем возрасте?
Дунетхан нехотя поднялась. Старуха не спускает с нее глаз, и лежа, наставляет:
— Холодной собираешься мыть? За ведро-то взялась… Или опять забыла? Поставь на печь воду. Плита пока горячая, и вода согреется.
Дунетхан хмурится, но не смеет возразить. Поставила воду и, когда та согрелась, перемыла тарелки, перетерла их полотенцем.
— Ну, вот и умница! — удовлетворенно сказала Нана. — У хорошей хозяйки посуда всегда чистая. А то так и останешься в девушках.
Нана подмигнула мне: послушаем, дескать, что ответит твоя сестра. Дунетхан фыркнула и повернулась к Нана спиной. Что вы такое говорите!
Я собрался на улицу и стал чистить свои сапоги. Нана вздыхает:
— Табак мне не мешает, ничего… А вот запах ваксы не переношу.
Когда она впервые сказала про ваксу, я не понял: какая еще вакса? Даже переспросил. А оказалось, вакса то же, что сапожный крем.
Со щеткой и баночкой крема я вышел за дверь. Там и начистил сапоги. И потом не стал в комнате долго задерживаться, чтоб запах не беспокоил Нана.
Сколько я знаю ее, она никогда не была здорова. Мы с Дзыцца часто ходили к ней, когда она жила в нашем селе. Нана болела, и мы носили ей парное молоко. Нас спрашивали, любопытствуя, куда мы идем. И Дзыцца всегда отвечала: «Домой!» Я удивлялся: ведь наш дом совсем в другой стороне…
Вскоре Алмахшит увез Нана в горы. Она и родилась там, в горах, долго жила, воздух родных мест ненадолго помогал, а потом болезнь снова давала о себе знать. Бывало и так, что уже ни на что не надеялись.
Однажды Алмахшит прислал телеграмму, что Нана очень плоха. Дзыцца плакала, все повторяла «На этот раз маме не выжить!..»
Поехала в горы. А через три дня вернулась веселая. Соседки окружили, спрашивали, как и что? «Да поправилась, слава Богу!» — отвечала Дзыцца. Соседки поздравляли ее.
Потом снова телеграмма… И опять Дзыцца все бросила и помчалась в горы. Нана выкарабкалась и тогда. И вот живет до сих пор.
Как она сама говорит, горя много перевидала на свете. Задолго до смерти Дзыцца Нана потеряла младшего сына Майрама. В первый день войны он ушел на фронт и погиб. Все слезы по нему выплакала Нана, так его любила. Слез не осталось на Дзыцца… Плакать бы сейчас и плакать, но у Нана сухие глаза.
Наверно, сердце у нее уже ни к чему не восприимчиво, живет умом, головой. Плакать не может, нету слез.
Я дошел до конца села. Сегодня четырнадцатый день, как скончалась Дзыцца. В первый раз я себе сказал: «Дзыцца умерла». Язык не поворачивался. Может, она и умерла для посторонних, а для меня — словно бы куда-то уехала на время. Мы так и говорим: «Когда Дзыцца была еще дома». Или: «С тех пор, как Дзыцца из дому ушла».
Травы на кладбище пожелтели, поникли. Осень. Рыдания подступили к горлу. Я еще не вижу могилу Дзыцца, но знаю, в какой стороне: недалеко от выхода с кладбища. Но ей никогда не пройти этих нескольких десятков шагов. Не вернуться. Говорят, все люди, живущие на земле, и я когда-нибудь встретятся с Дзыцца, с каждой минутой мы все ближе и ближе к встрече, но сама Дзыцца ни на пядь не приблизится к нам.
Только здесь, в уголке кладбищенской рощи, я и могу поплакать. Но и это не всегда удается. Появляется рядом кто-нибудь из соседей и уводит домой. Они жалеют меня, но когда я поплачу, мне легче.
Я плачу все громче и громче и озираюсь по сторонам, боясь, что увидят. Вот идет Гажмат. Я вытираю глаза. Да все равно заметно, что плакал.
— Нехорошо ты делаешь, Казбек! — Гажмат останавливается рядом и укоризненно качает головой. — Если бы все так убивались, кому тогда жить на земле?
Довел меня до самого дома. И Нана обо всем рассказал.
— И как ты будешь жить, ума не приложу, — недовольно проговорила Нана. — Никакого мужества! Ты опорой должен быть младшим сестрам… Да только они, видать, крепче тебя!
Хорошо, что их дома нет. Впрочем, Нана и при них это говорила.
— Девочки тоже… берут с него пример, — сказала Нана, обращаясь к Гажмату. — Увидят его красные глаза — и реветь!..
Я понимаю, я все понимаю. Нана не меньше меня переживает, но держится, виду не показывает. Да еще нас утешает.
В щели ставен проникал яркий утренний свет и ложился на полу голубоватыми полосами. Он был мягкий и дымчатый. И из-под двери он пробивался. Как перекрестье прожекторных лучей на полу… Девочки еще спят. А Нана, конечно, проснулась — не нужно и окликать. Она проснется и лежит тихо-тихо. Ждет, когда позову ее. И тогда задвигается, заскрипит кроватью.
Я потягиваюсь, спрашиваю, давно ли рассвело.
— Скот выгонять пора, как бы во дворе не остался, — отвечает Нана.
Я быстро оделся. Отворил дверь, выглянул во двор — и зажмурился. Ух и снегу намело!.. Земля, деревья, крыша сарая, плетень — все в пушистом снегу. И светло-светло! В первый радостный миг и не узнать родной двор, так он переменился.
Я вернулся, стал искать свою куртку.
— Снегу навалило по пояс! — крикнул я Нана и засмеялся.
— Знаю… Вон какой свет снаружи.
Из-под навеса я достал лопату и принялся расчищать дорожки во дворе. И Дзыцца так делала, когда выпадал первый обильный снег. Сначала к окнам проложил дорожку, прислонил лопату к стене и открыл ставни.
Люди уже скот выгоняют. Коровы осторожно переставляют ноги по глубокому снегу, будто впервые вышли на улицу. Я снова взялся за лопату. Расчистил возле коровника и скорей к курятнику. А от него — к плетню, где стояли, припорошенные, вязанки кукурузных стеблей. Сюда нам добираться дважды в день. Как говорила Дзыцца: тропка нужна даже туда, куда человек ходит один раз в году.
Выгнал коров, теперь надо выпустить коз и барана. Что они там в степи под снегом найдут, а все же веселее им будет, чем взаперти. Гуси высыпали на снег и загоготали, захлопали крыльями. Потом стали глотать снег. Говорят, что гусиное мясо намного вкуснее после того, как гусь поест первого снега. И режут его обычно в эту пору.
А вот куры совсем иначе себя повели. Ну, цыплята еще понятно, снег впервые увидели. А хохлушки-то чего перепугались? Столпились у порога. Если какую вытолкнут на снег, недовольно квохчет, опрометью кидается назад. А рябая курица постеснялась, что ли, возвращаться, взмахнула крыльями и, разбрасывая снег, пробежала мелкими шажками и взлетела на перила крыльца. Я набрал на чердаке кукурузных зерен и разбросал по снегу. Рябой сверху виднее, она первой слетела к корму.
Пока снег не слежался, он легко поддается лопате. Как и Дзыцца, я сгреб его в три кучи. Одну под яблоней, другую под тутовником, третью между ними. Сначала весело шла работа, земля промерзла и была ровная, лопата скользит под снегом. Все же запыхался, оперся на лопату, отдыхаю. Надо и на улице перед воротами расчистить. Все так делают. А то Дзыцца не понравится. Загляни она к нам сейчас, когда не убрано, расстроилась бы, наверное. Не бойся, Дзыцца, хуже других мы не будем. Не беспокойся за нас.
— Вот это настоящий мужчина! — услышал я голос Хадижат. — Раньше всех на улице расчистил!
Хадижат тоже к нам часто заходит. Наставляет Дунетхан — как и что делать по дому. Вчера пришла, вынула из шкафа белье, выстирала, выгладила и аккуратно сложила. И в буфете навела порядок: каждая чашка и тарелка нашли свое место. Чтобы все было, как при Дзыцца! Нана пыталась ее удержать, дескать, Дунетхан сама справится, но Хадижат и слушать не стала.
Сегодня пришла с маленькой скамеечкой. Интересно, зачем она? Я оставил лопату и пошел следом. Оказалось, скамеечка для Дунетхан.
— А то до корыта не достает, — сказала Хадижат.
Верно, Дунетхан не дотягивается до корыта, если поставит на стол. Хадижат хорошо придумала со скамейкой.
Дунетхан тут же попробовала, как у нее получится. Поставила корыто на стол, рядом со столом скамейку, встала на нее.
— Ой, как здорово!
— Ну и хорошо, что так, — согласилась Хадижат.
Нана стала ее благодарить:
— Многих тебе лет жизни! Если такие, как вы, позаботятся — не пропадут дети. Не забываете о них, да пошлет вам Бог счастья…
Хорошие у нас соседи. Не зря Дзыцца надеялась на них. И не только соседи, все село нам помогает, кто чем. Хоть добрым словом. Идешь по улице — останавливают, расспрашивают, как живем. У нас много родственников в селе. Недавно Дунетхан принесла большую рыжую курицу — подарила женщина с дальнего конца села. Зарежьте, сказала, себе на ужин. Другая дала Бади три гусиных яйца. И все с большой похвалой отзываются о Дзыцца. Мы, говорят, и водой не оплатим все то добро, которое она для нас сделала.
Я, правда, не знаю, какое такое добро сделала Дзыцца? Но не станут хвалить просто так! Ах, если бы она жива была, сколько бы еще доброго сделала!..
Соседи у нас хорошие, да не все. Не все люди одинаковы.
В день похорон Дзыцца в доме по соседству веселились: справляли возвращение сына из армии. Он хоть и за неделю до этого вернулся, а как нарочно подгадали! Живут не на нашей, на другой улице, да все равно рядом, вон их дом виден… А про Гадацци и говорить нечего! Или они думают, что никто из них никогда не умрет?
Следом за Хадижат пришел Гажмат. Сел у кровати, о чем-то беседует с Нана. Я прислушивался, но ничего не понял, не смог их слова связать воедино.
— Если это получится, тогда и дом надо привести в порядок…
Что такое «это»? Что получится? Понимай как хочешь.
Гажмат позвал меня в коридор. Долго молчал, потом начал издали:
— Хочу тебе сказать вот что… И мне нелегко, и тебе, но оттягивать нельзя. Да не столько тебя, может, касается, сколько сестер-малолеток…
Я даже удивился: как так, меня не касается, а сестер касается!
— Ты уже вроде… взрослый. В твоем возрасте — пора. Ну, как бы тебе сказать?..
Тут я стал кое-что понимать. Только нет, этого не может быть! Не могла такая мысль прийти в голову Гажмату!
— И Нана избавится от хлопот, будет кому и за девочками посмотреть…
Да не собираются ли они женить меня?! Я ужаснулся. Я уже не слушал, что говорил Гажмат.
Дзыцца, Дзыцца, ты и остыть не успела, а твоего сына хотят женить. Будет жена в доме, и горе наше забудется, и жизнь пойдет, как у всех…
Да нет, они ни меня, ни тебя не знают! Не понимают, что ты для меня, иначе не посмели бы такое говорить. Слез моих не видели, горе мое их не тронуло: как о свадьбе говорить после поминок? У меня слезы выступили на глазах, я всхлипнул. От неожиданности Гажмат растерялся. Он замолчал, потянул руку к глазам.
— Извини меня, Казбек, извини, — проговорил он. — Плохо получилось, ошибся я. Сам бы я не пришел. Родственники послали…
Он даже с Нана не попрощался, ушел. Так вот о чем они шептались! Гляньте-ка на старушку, что затеяла за моей спиной… Если бы что другое, я бы ей сказал, а тут как начать? Стыдно!
После ухода Гажмата я задумался. Вспомнилась мне одна цыганка — все приставала со своим гаданием. Много чего она наговорила, под конец один из моих приятелей спросил:
«А скажи, как его жену будут звать?»
Цыганка опять долго изучала мою ладонь, засматривала в глаза.
«Еще позолотить надо… А если денег нет, хлеба принеси мне».
Принесли хлеба. Цыганка опустила его в сумку, висевшую на плече, словно могли отнять, если не понравится имя моей будущей жены. Опять тискала мне руку…
«Нарви-ка еще вон тех яблок!»
«Это не наши».
«Своих принеси. Как принесешь, так и скажу!»
Кто-то сбегал в сад и вернулся с оттопыренными карманами. Цыганка пересыпала яблоки в свою бездонную сумку.
«Катей жену будут звать», — сказала она.
Мы так и остались стоять с открытыми ртами. Сказала с такой убежденностью, что невольно поверишь. Стало быть, знает, если говорит. Надо же — Катя!.. Я боялся, скажет: Зифа. Или еще какое-нибудь имя, тоже красивое. Мне, может, и было бы приятно. А тут — Катя.
Я вспомнил гадалку, и мне стало не по себе. Конечно, я не собирался жениться, вовсе не думал, а сейчас перебрал в уме всех женщин в нашем селе по имени Катя. Всего-то и было две. Одна из них старушка. Про нее говорили: старая дева. Лет пятьдесят минуло с тех пор, как она стала собираться замуж, и по сей день собирается. В селе знают об этом, и каждый, встретив ее на улице, непременно спросит:
«Катя, когда замуж выйдешь?»
«В это воскресенье сватов жду. А уж на следующее — и свадьба».
Другой Кате от роду всего лишь три месяца. Родилась в день похорон Дзыцца… Конечно, ни она, ни ее мать в этом не виноваты, но думать, что есть такая крохотная Катя, мне неприятно. И ничего поделать с собой не могу.
Когда я вошел в комнату, Нана ножницами подравнивала ногти. Пальцы тонкие, слабые, с трудом ножницы удерживают.
— Скажи на милость, где ты пропадаешь? — спрашивает меня удивленно.
Словно не знает, где я был и с кем. Ох и хитрющая! Думает, я ничего еще не понимаю. А может, решила, что после того, как мы с Гажматом поговорили, ей со мной разговаривать легче?
Да нет, не такая она, Нана! Я не раз слышал: с таким умом и нравом ей бы мужчиной родиться. В самом деле мужественная женщина!
Во время оккупации в каждом доме стояли немцы. И у Нана тоже. Загнали хозяев в крайнюю комнатушку, а сами в двух передних расположились.
Как-то раз заходит фриц и прямо к сундуку. Долговязый, морда красная, злая. Нана встала на пути и не пускает. В сундуке вещи Майрама, как же дать кому-то в них копаться! А тот отшвырнул старуху. Она и вцепилась ему в горло. Душит и кричит во весь голос:
«Сосед, беда, убивают меня!»
Сосед был на улице, услышал и скорей к себе домой. Дескать, ничего не знаю, не видел — подальше от греха. А фриц, хоть и здоровый был, перепугался до смерти. Еле вырвался… Потом выхватил пистолет и выстрелил в Нана. На выстрел другие фрицы сбежались. Видят, долговязый невредим, только бледен как полотно, а старуха на полу. И убрались.
Нана не была даже ранена. К счастью, пуля мимо прошла.
Наутро фашистов как вымело, ни одного не осталось. Еще ночью удрали. Не успел долговязый Нана отомстить. Но синяки на лице Нана еще долго держались…
У Нана кончался мед, и она обеспокоилась. Все воскресенье напрасно прождала Алмахшита, тот не приехал. А ей без меда никак нельзя.
— Письмо надо написать, — сказала она. — Если и в следующее воскресенье не приедет, без лекарства останусь.
Я взял бумагу и карандаш.
Нана бормочет, сама с собой разговаривает вслух:
— Как они там живут? Хватит ли на зиму кормов, один Бог знает… В это время обвалы, как сено привезешь? Опасно. Не стоит скотин, а тех мук, которые человек из-за нее терпит!
Я сижу с карандашом и жду.
— Как они там управляются?.. Небось думают, когда старуха вернется?
— Что писать? — спрашиваю.
— А тебя учить надо? Гаги увидеть хочется… (Так она Алмахшита называет — Гаги.) В воскресенье, пиши, обязательно пусть приедет… Про мед не забудь. Скажи, мы живы-здоровы. Не то будет беспокоиться… И спроси, как здоровье его детей, как соседи?
На этих соседей я и сейчас сердит. Я тогда совсем маленький был, когда жил в горах. Соседская женщина поддразнивала меня: говорила, вздыхая, что Нана не в эту зиму, так на следующую помрет. Не знаю, зачем было ей меня дразнить?
«Не помрет!» — твердо отвечал я.
«Помрет! Обязательно».
«Нет, не помрет!»
Я ненавидел эту женщину, мне плакать хотелось, но плакать не смел. И все же представился случай выплакаться. Мы играли в альчики с соседским мальчишкой, бита выскользнула у него из рук и с маху ударила прямо мне в голову. Я заплакал навзрыд — не столько от боли, сколько от отчаяния и обиды, которые мне причинила соседка.
Она же меня и утешила, вытерла слезы и сказала:
«Не плачь, Нана не умрет».
«Да, не умрет… Умрет!»
Я плакал, не переставая. Чем настойчивее меня уверяла соседка, тем меньше я верил. И твердил в страхе и отупении:
«Нет, умрет, нет, умрет!..»
Голова совсем не болела, даже шишка не вскочила. Но я схватился обеими руками за голову и никому не позволял к ней притронуться. Пусть думают, что плачу от боли.
Письмо я вложил в конверт, написал адрес. Если оно запоздает, Нана придется нелегко. Правда, и молоко помогает, но наши коровы еще не отелились, а у соседей каждый день не станешь просить.
— Дунетхан! — ворчливо позвала Нана.
— Чего тебе?
— Вот наказанье, так наказанье!..
Когда она так говорит, значит, ей что-то не понравилось. И не просто «что-то», а то, о чем много раз твердила. А все без толку — настоящее наказанье!
Дунетхан потерянно огляделась по сторонам: в чем же опять провинилась? Может, угли не замела возле печи, когда высыпались? Может, за это старуха ругает?
— И говоришь, и говоришь ей одно и то же — и как об стенку горох! — ворчит Нана.
Дунетхан все углы обшарила глазами, уже и самой себе не верит: вдруг что-нибудь вправду натворила!
— Сколько раз просила: не трогай мои чувяки! Стоят на коврике — пусть стоят! Куда ты их опять засунула?
Дунетхан быстренько юркнула под кровать и поставила чувяки на коврик.
— Еще раз не найду на месте — ох, не знаю, что с тобой сделаю!
И стала одеваться. Даже постель сама убрала. Когда ей бывает лучше, она встает, убирает постель и садится возле печи. Я радуюсь за нее, в такие минуты и нам хорошо. Еще бы не радоваться!
Позавчера Хадижат выстирала и перегладила все платья Дзыцца. И туфли ее вычистила. Вещи сложила на кровати, на которой Дзыцца спала. Только рабочий полотняный халат с большими накладными карманами Нана заставила убрать: он Дзыцца и при жизни надоел.
— Несите-ка вещи сюда!
Бади выложила вещи на стол. Вон фиолетовая шелковая кофточка Дзыцца. Как она была ей к лицу! Но редко ее надевала… В этой кофточке Дзыцца казалась мне еще мягче, еще добрее. Черная юбка ей тоже очень шла. Да только на похороны надевала ее Дзыцца. Были и коричневые остроносые туфли, всегда стоявшие в углу у порога. Красиво все было на Дзыцца, все ей было к лицу, и хоть нечасто я видел на Дзыцца все эти вещи, но запомнил их навсегда. Я и в толпе узнал бы Дзыцца по этим вещам.
Теперь они осиротели, остались без хозяйки…
— Кофту подай! — сказала Нана.
Развернула, долго рассматривала на вытянутых руках на свет и против света. Белые, худые пальцы дрожали.
— А совсем еще новая… — Посмотрела с изнанки И удовлетворенно сказала: — Ни одной дырочки! Еще носить бы и носить… По обычаю, вещи умершей принято дарить хорошим подругам. Отнесите Хадижат, лучшей соседки не было у Дзыцца. Отнесите! — свернула кофточку и отдала Дунетхан. — И туфли ей отнесите. Много хорошего она вам сделала. Пусть Дзыцца и с того света ее одарит…
И другие вещи Нана распределила между нашими родственниками и соседями: пусть носят хорошие люди то, что Дзыцца любила.
Я порой удивляюсь Нана. Больна, немощна, еле ходит, а сколько в ней рассудительности: кажется, все на свете она знает и умеет.
Недавно ее спрашиваю:
— А ты всегда такая была? Ну, вот такая… худая?
Нана улыбнулась, лицо посветлело.
— Конечно, не всегда!
Сказала это и закрыла глаза. Лицо приняло обычное выражение.
— Годы берут свое… Другая давно была бы на том свете. А ты спрашиваешь! Нет, совсем я не такая была! — И показала в окно: — Ну-ка вытащи шесть кольев из того плетня — будет ли он стоять?
У Нана было шестеро детей. Пятерых выкормила, вырастила. Последний, шестой, умер еще во младенчестве. Легко ли ей было без мужа, одной?
Дзыцца была второй по старшинству среди братьев и сестер, и, когда старшая сестра вышла замуж, все домашние заботы свалились на ее плечи. Алмахшит часто вспоминал то время:
«Клянусь, я бы на ее месте пропал! Помню, мороз трещит, на дворе еще темень… Спать хочется. А Дзылла лошадь запрягает, за дровами в лес собирается. И ведь девчонка, только на шесть лет меня постарше!..»
Алмахшит приехал раньше, чем письмо дошло. Мы не ждали среди недели. Нана так и засияла, увидев его на пороге. Но тут же и отвернулась: почему, дескать, в прошлое воскресенье не приехал? Обижена на тебя! А Бади и Дунстхан повисли на дяде, визжат от радости.
Теперь Нана долго ждать, пока девчонки нарадуются. Да что сделаешь! Не выдержав, Нана поворачивает голову на подушке:
— Впустили бы в дом человека! Устал с дороги, а вы на руках у него повисли… Не до ваших шуток!
А сама ух как довольна! Лежит с таким видом, будто медведь угодил в ее капкан и никуда теперь не денется.
— Ну, как тут вы все живете? — освободившись наконец от девочек, спросил Алмахшит.
Нана отозвалась равнодушно:
— Так вот и живем.
На Алмахшита даже не взглянула. Не хочет, чтобы видел, как рада ему.
Молчала, молчала, потом, оттаяв, сказала укоризненно:
— Пропал где-то, как тот конь поповский!
Что это за поповский конь?.. Я потом спрашивал Нана, но она не объяснила. А мне очень хотелось узнать. Как могла пропасть лошадь, что найти нельзя? И при чем тут поп? Какая разница — поповская или еще чья-нибудь?
— Хотел в воскресенье приехать, — подсаживаясь к Нана, сказал Алмахшит, — но месяц кончался, надо было план выполнять…
— Не нравится мне твоя работа, Гаги! С кем начинал, те давно разбежались. Поумней тебя. Уходи ты с этой работы, пока на ногах держишься.
— Ничего со мной не будет!
— «Ничего не будет, ничего не будет!» — передразнила Нана. — Калекой останешься — о детях подумал бы.
Всегда у них разговоры об одном и том же. Хватит, говорит Нана, поработал на руднике одиннадцать лет. Пусть теперь другие, помоложе работают. Алмахшит почтительно выслушивает и обещает:
— Еще поработаю немного и уйду. Подыщу место…
И верно, ушел однажды. Но упросили вернуться: без опытного мастера, сказали, дело не идет…
— На следующей неделе привезу надгробье и металлическую решетку на могилу Дзылла. Один человек пообещал сделать, — сказал Алмахшит.
При упоминании имени Дзыцца слезы навернулись мне на глаза, я всхлипнул.
— Ну вот, начинается! Хуже девчонки!
Алмахшит тоже учащенно моргал, отворачивался.
— А еще женить его хотели! Глядите на него — опять у него квас из носу…
Уши у меня вспыхнули. Кроме Гажмата, со мной еще никто об этом не говорил. А теперь вот и Нана — да напрямик… При Алмахшите!
— Ты не только жену слезами зальешь, тебе ее фотографию жалко дать в руки, всю замочишь…
Я поперхнулся и проглотил соленый комок. Что это я в самом деле все кисну! Мне сделалось стыдно. И поэт Коста Хетагуров говорил: «Кого я слезами утешу?»
Никого. И не хочу, чтоб видели мои слезы. Что хорошего, когда сердце такое слабое… Наверно, зря я вчера рассердился на колхозного сторожа.
Наши гуси забрались в пшеницу. Хадижат проходила мимо, выгнала их с поля, а сторож тут как тут. Взял хворостину и погнал к амбарам. Штрафом грозил! Хадижат стала упрашивать:
«Пожалел бы сироту! Мать у него недавно умерла…»
Сторож долго ворчал:
«Умерла… У меня у самого мать умерла. Так что ж, и мне гусей выпустить на колхозное поле?»
Я тогда прямо возненавидел его! А ведь он прав…
Алмахшит развернул сверток.
— Меду тебе привез, — сказал он, подавая матери литровую банку.
Нана приподнялась с постели, глаза заблестели. Она и на свет банку рассмотрела. Наверное, так определяют качество меда, подумал я.
— А это топленое масло.
Нана и масло поставила рядом с собой.
— А вам вот это, — сказал Алмахшит и протянул девочкам кулек конфет.
Нана перехватила его руку.
— Дай-ка сюда! А то они живо на улицу перетаскают. Одним днем сыт не будешь. Сегодня хотите и завтра попросите!
Нана отсыпала девочкам по горсти, а кулек спрятала под подушку:
— И завтра день будет.
Алмахшит привез Нана и бутылку ее любимого вина. На этикетке была нарисована большая виноградная гроздь.
Я знал, что некоторые бабки, совсем дряхлые, выпивают по рюмочке араки. Нана на араку и смотреть не хочет, запаха не переносит, но от вина не откажется. Особенно от красного. Алмахшит такое и привез. Ей бутылки на целый месяц хватает. Меня и девочек Нана к вину близко не подпускает…
Алмахшит спросил меня, верно ли, что в этом году заканчиваю школу? Он смотрел себе под ноги, нахмурясь. И я понял: кончу школу — а для него новые заботы.
— Да, — вздохнул Алмахшит, — права была Дзыцца: и радость и горе — все от Бога. Как бы она радовалась сейчас… Сын заканчивает школу в Джермецыкке!
— Молчи, а то он опять заплачет, — строго сказала Нана.
Нет, я теперь не заплачу, не ждите! Изо всех сил буду держаться, пусть сердце мое отвердеет. Только не знаю, надолго ли, надолго ли…
— Что после школы думаешь делать? — спросил Алмахшит.
Я пожал плечами: не знаю. Хорошо бы учиться и дальше, конечно… Но прежде надо школу закончить. Разве это просто? Для меня — как на высокую гору подняться. А что там, за этой горой?
Не дождавшись ответа, Алмахшит снова спросил:
— Или, может, точку поставишь?
Наверно, он хочет заранее знать, как быть со мной дальше. И знать твердо. Я сказал:
— Вообще-то в город хочу поехать…
— Шаламджери уже говорил с ним, — вмешалась Нана. — Обещал помочь.
Шаламджери — племянник Нана. На похоронах его не было, он позже приехал. Сказал, что поможет мне поступить в институт. Как и чем поможет — понятия не имею. Но после разговора с ним во мне пробудились надежды, затрепетали крылышками, словно солнечный луч их коснулся.
Поступи я в институт, Нана со мной пришлось бы иначе разговаривать. Мы иногда спорим с ней, каждый считает, что он прав. Под конец Нана припирает меня к стене:
«Был бы студент, тогда и говорил бы!..»
Я замолкаю в растерянности. Одолеть Нана непросто. Однажды мы поспорили: кто Шаламджери по специальности? Он долгое время был на общественной работе. Был председателем райисполкома, секретарем райкома партии, инструктором обкома. А Нана знай твердит одно:
«Шаламджери — ынжынер!»
Я обрадовался: вот, думаю, хороший случай одержать верх над Нана, и говорю:
«Никакой он не инженер! У него работа совсем другая».
«Что ты мелешь? Ынжынер он. Самый настоящий ынжынер!» — настаивала Нана, обидевшись, словно вместе с его специальностью я хотел отнять у нее и племянника.
Я считал, что инженер не может работать там, где работал Шаламджери.
А кто оказался прав? Нана. Шаламджери в самом деле окончил военно-инженерную академию. Выходит, и верно: инженер.
Помолчав, дядя Алмахшит сказал:
— Пообещать-то Шаламджери пообещал… А как быть с домом, с хозяйством?
Трудно понять, к кому обращается Алмахшит: к матери, ко мне или к себе самому? В любом случае, конечно, к себе прежде всего. И опять замолчал, задумавшись.
— Ладно, что было, то мы знаем, а что будет — увидим. — Он встал.
— Ну-ка, Дунетхан, есть у нас что-нибудь для гостя? — сказала Нана. — Поищи, где-то была арака. И от сыра, что принесла Хадижат, еще осталось…
Уж Нана позаботится, чтоб было в доме чем угостить человека — кто б ни пришел. И араку велит припрятать, и сыр…
В дверь постучали, Хадижат появилась на пороге.
— Входите, входите, — обрадовался Алмахшит.
Им с Хадижат есть о чем поговорить: много общих знакомых в горах. У Хадижат там четверо братьев, пришла расспросить, как они живут, как здоровье. Алмахшит рассказал о новостях.
— Заходи к нам, гостем будешь, Алмахшит!
— Спасибо за приглашение. И еще спасибо, что детей без надзора не оставляете, дай вам Бог счастья.
— Не оставляет, — заворочалась Нана на своей постели, — без них не обедает и не ужинает!
— Рады бы все для них сделать, да всего не сделаешь. Что там ни говори, а ближе родственников по материнской линии не бывает. Сироте вся надежда на них… Мы тоже заботы с себя не снимаем. В долгу перед Дзылла.
— Сказать «кто-то» — губы в сторону расходятся, — проговорила Нана. — А «свои» сказать — они сходятся. Родственники вы с Хадижат, потому и боль у вас одна, и друг друга должны навещать. Мой отец так говорил: «Добрый человек всегда в долгу». Долг, солнышко мое, и у царей бывает. А ваш долг друг перед другом — честь ваша.
— Алмахшит, мой тебя зовет, — сказала Хадижат. — Одна вернусь — будет ругать.
Она увела Алмахшита с собой, не позволила ему хоть немного дома посидеть. Я сразу ее понял. Бимболату и Хадижат ничего не надо подсказывать. Как мы живем, они знают, вот и решили сами нашего гостя принять. И на ночь у себя оставили, уложили спать: нам Алмахшита и пристроить-то негде…
Алмахшит вернулся рано утром. Смущенно оправдывался:
— Никак не отпускал Бимболат…
— Спасибо им за это, — сказала Нана. — Чем лучше хозяин примет, тем больше долг у гостя. От хорошего хозяина гость всегда должником уходит. Не забудь поблагодарить родственников Хадижат, когда приедешь домой.
— Этого-то я не забуду, а вот, гляжу, ясли у вас в коровнике совсем развалились.
— Совсем плохи, — согласилась Нана. — Габул чинить собирался, жерди припас.
Мы с Алмахшитом вышли во двор. Жерди у меня сложены под окном. Алмахшит выбирал из заготовленной охапки, разглядывал, потом попросил топор:
— И лестницу принеси.
Я еле приволок, такая тяжелая. Алмахшит прислонил ее к стволу тутовника и, поднявшись на несколько ступенек, стал обрубать нижние толстые ветки.
— Теперь от сучков очистим.
Это мы быстро сделали. Но пока Алмахшит не заострил концы веток, я все не догадывался, что он колья готовит для ясель.
После двух-трех точных ударов топора толстая ветка превращалась в кол. Я всегда завидовал Алмахшиту — все он умеет, все у него получается легко и просто. Все уметь — это что-нибудь да значит в жизни!
Когда поправили ясли, и коровник преобразился. Я принес из сада две вязанки кукурузных стеблей и положил в кормушки. Вот, наверно, удивятся наши коровы! И теперь не будут топтать корм ногами, не будет добро зря пропадать.
Алмахшит и в сад заглянул.
— А кормов ненадолго хватит… Может, как-нибудь протянете?
— Раньше коровам по три вязанки давал, — сказал я. — А теперь по две.
— К тому времени, как запас кончится, и травка появится. А вообще-то коровам сейчас больше требуется, перед отелом вымя наливается. Черная еще походит месяца два, а там надо за ней приглядывать. В стадо не пускайте. А это, наверно, еще сама Дзыцца сажала, — проговорил Алмахшит, показывая на зеленые побеги чеснока.
Я кивнул.
Алмахшит постоял с опущенной головой.
— Когда другая корова отелится, один Бог знает, — продолжал он. — Но не должно бы пройти больше двух месяцев… Вся в мать, такое же большое вымя. К телку ее не приручайте, замучает вас.
Прошла неделя со дня приезда Алмахшита. Все заметней поворачивало к весне. Земля грелась на солнце, точно рассыпанное на просушку зерно. Еще грязь на дороге, а тропинки подвяли. И лужи на улице с каждым днем становились все мельче. У людей свои заботы весной — всех не перечесть.
Нана понемногу начала выходить во двор. Весна и для нее весна. Постоит на крыльце, глядя куда-то перед собой, и скажет:
— Ленивый пастух свое стадо издалека гонит.
Иногда она говорит непонятно. На что-то намекает, а на что? Не могу удержаться от любопытства и спрашиваю:
— А почему, Нана?
— А потому, что ленивый. Такой пастух не начнет собирать скотину, пока она по всему полю не разбредется.
Что-то ей опять не нравится, это уж точно.
— Если бы навоз вовремя убрали, то и плетень был бы цел, и земля в огороде жирнее, — сказала Нана.
Навоз из коровника я сваливал под тутовником, за зиму его столько набралось, что даже плетень накренился.
— Сегодня уберу, — сказал я.
— «Нога ленивца к колючему кусту привязана!» Никогда не слыхал такой поговорки? От лени никакой пользы, солнышко мое. Что можно сделать сегодня — на завтра не откладывай. А навоз на огород перевези. Что он перестоял, даже хорошо. От перегноя и хлеб тучнее, и овощ сочней.
Я попросил тачку у Бимболата и принялся возить навоз на огород. Девочки по краю огорода вытаскивали из земли кукурузные стебли, а я катал тачку туда-сюда. До вечера все вывез. Устать-то, конечно, устал, но собой остался доволен. И Нана похвалила. Это особенно приятно.
— Начало всякой работы — колючка. Зато конец — маслице, — сказала Нана. — Видишь, сколько успел задень! И девочки тоже хорошо постарались. Если еще дня три такая погода продержится, кукурузные стебли подсохнут. На растопку пойдут. А из плетня не выдергивай. Кто вам его починит? Тебе и так тяжело учиться, и дома работы хоть отбавляй!
Как она сказала про учебу, так сердце у меня сжалось в неясной тревоге. Кончу десятый класс, а потом что? Я опять стал думать об этом «потом». И ничего не получалось, ничего не придумывалось… Пока лошадь не заржет, плеть не стегнет. Надо школу закончить. Если кое-как, чего тогда и мечтать об институте! Обе эти заботы по очереди гложут сердце, обе мечты одинаково дороги мне. Если не исполнится первая, не видать мне исполнения и второй. Поэтому прежде всего надо позаботиться об окончании школы. Как говорит Нана, покойников по очереди хоронят. Ничего себе покойники… Самое что ни на есть живое для меня! Я день и ночь думаю. Поскользнусь на выпускных. Да нет, этого быть не может, я учусь хорошо. Ну, а вдруг!
Я ничего не говорил Дзыцца. Хотел порадовать: вот еду поступать в институт! А теперь не порадуешь. И студентом стану — она не узнает, потому что туда, где Дзыцца, не доходят ни дурные, ни хорошие вести…
Корова, которую нам подарил Алмахшит, отелилась первой. Это случилось перед ужином. Когда корова сбросила послед, я подцепил его лопатой и понес из хлева. Корова пошла было за мной, но не решилась оставить телка. Послед я закопал в саду.
— От дареной коровы только и жди проку, — сказала Нана. — Принеси в дом теленка. Хватит ему сосать. Вечером опять подпустим.
На этот раз корова шла за мной до самого крыльца, мычала жалобно. Новорожденного теленка я положил в комнате на шкуру. А Нана уже вовсю распоряжалась со своей кровати:
— Бади, сбегай к Хадижат, пусть она подоит корову!
Хадижат не поленилась, сразу же пришла.
— У бедного всегда лишь к весне шуба готова, — грустно проговорила Нана.
Хадижат покачала головой:
— Что это ты?
— А разве не правда?
— Да что же делать? — ну нет ее в живых, так хоть детям осталось.
Хадижат поставила молозиво на огонь. Я и прежде пил кипяченное молозиво, и оно мне очень нравится. Корова отелилась! Это настоящий праздник. Только Дзыцца нет на этом празднике и уже никогда не будет…
Появление телки Дзыцца приравнивала к прибавлению достатка в доме. Вторая корова! Сейчас как раз такой случай.
Черную корову мы тоже не выгоняем в стадо. Ждем — со дня на день отелится. Брюхо ей так раздуло, что как бы двойню не принесла. Я об этом сказал Нана, она и договорить мне не дала: молчи, чтоб больше не слышала! Двойня — к несчастью.
— А кто это свистит? — приподнимаясь в постели, спросила Нана.
— Это по радио, — я обернулся на черный диск репродуктора. — Песня такая.
— И так в доме нет ничего, да еще свистят!
Я приглушил радио. Нана снова опустилась на подушки. Какое-то время репродуктор молчал, потом опять засвистел. Лицо Нана сморщилось, от глаз побежали лучики морщин — как от нашей лампы, когда смотришь на нее сквозь ресницы. Я догадался, что это посвистывание беспокоит Нана. Вся сморщилась, повернулась настороженно к репродуктору. Я совсем выключил радио.
Нана вздохнула с облегчением:
— И свистит, и свистит — как пастух!
— Какие сами, такие и песни, — поддержала ее Хадижат. — Одно баловство!
Молозиво вскипело. Хадижат налила каждому по полной тарелке.
— А Кыжмыда уж совсем никуда не годится! — выглянув в окно, сказала Хадижат. — Э, как ее согнуло, словно семь лет мешки с солью таскала.
— Где ты ее видишь?
— Вон идет. К вам направляется.
Вскоре дверь отворилась, Кыжмыда задом наперед порог переступила — это она так всегда: чтобы за собой дверь притворить.
— О, корова отелилась! — заметив теленка, весело проговорила Кыжмыда. — Счастье вашему дому! Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить… И ты здесь? Сразу-то не углядела, — сказала она Хадижат и краешком платка прикрыла сверток, который несла в руке.
Когда Хадижат ушла, Кыжмыда развернула сверток.
— Дочь прислала отрез на платье, да мне где уж износить… Пусть, думаю, девочки себе что-нибудь пошьют. Что я скажу Дзыцца, когда с ней увижусь и она спросит о них?
— Сама бы носила! — сказала Нана.
— А?
— Зачем, говорю, принесла?
— Девочкам. На платьица принесла.
— Вижу, что принесла. А зачем? — и махнула рукой: все равно не слышит, а кричать — сил нет.
Нана утомилась, стала смотреть в окно. Хочется поговорить со старухой, да не получается разговор. Нана не может говорить громко, а не кричать — Кыжмыда ни слова не разберет. Придет, сядет возле Нана и сидит как немая.
Наконец отелилась и черная корова. Молока теперь — хоть купайся! Нана утром и вечером выпивает по стакану парного молока. Больше ее нипочем не заставишь. Дунетхан очень устает за день, руки как чужие становятся. Две коровы с приплодом — попробуй-ка походи за ними!
— Надо терпеть, солнышко мое, — утешает ее Нана. — Своя ноша не в тягость. Чаще надо доить, не то вымя усохнет.
Ну и хитрющая же Алмахшитова корова! С первого дня стала прятать молоко: не дает выдоить до конца. Нана твердит Дунетхан: старайся, не ленись! У Дунетхан слабенькие пальцы, давит-давит на соски, уж из сил выбилась, а Нана не унимается:
— Есть еще молоко, по вымени видно!
Дунетхан снова подсаживается к корове. С каждым разом все больше выдаивает, приноровилась. Знает, сколько и телкам оставить.
Телки очень хорошенькие. Та, что от Фыдуаг — от той, что подарил дядя Алмахшит, — красная, в мать пошла мастью. А от нашей первой — пятнистая, на лбу звездочка, кончик хвоста белый. Обе резвые, начнут вскачь носиться по двору — куры и гуси разлетаются во все стороны. Пробуют и на Хуыбырша наскочить с разгону, но он заранее скалит клыки.
На волю мы их не выпускаем: рано. Еще траву щипать не научились, и без присмотра оставлять нельзя. Могут угнать собаки, потом ищи!
Нана любуется ими:
— Ах, хороши! Легонькие. Легче Тохтиты Тымыха!
Вот опять! О каком Тымыхе она говорит? Этот Тымых был такой же прыткий? Или беспечный?
— В воскресенье одну из коров отведете в Христиановскую на базар, — сказала однажды Нана.
— Зачем? — удивился я.
— Двух коров вам не под силу держать.
Меня будто кольнуло в сердце острой иглой. Сколько мы ждали, когда из нужды выберемся, как радовались, что обе коровы стельные, и теперь лишиться всего? Дзыцца своими руками добро наживала, а мы так легко и просто от него избавимся. Разве можно это сделать?
— Никуда я не поведу!
— Ишь ты! Как кремень, не дотронься, сразу искры сыплешь. А чтобы двух коров содержать, надо много чего. И уход, и корм. Скотине-то корм нужен! Ты не гляди, что зима позади. Еще будет зима, да не одна! Где достанете корма? Ведь у вас и другая скотина на дворе. Откуда для них все возьмется, с неба упадет? Подоить-то толком не можете и как быть с молоком — не знаете. А у зимы утроба ах какая большая! Просит и просит!
О том, чтобы продать одну из коров, говорил и дядя Алмахшит. Но я не принял всерьез его слова. Теперь и Нана заговорила… Нет и нет! Дзыцца выходила обеих коров, ее это добро. И на него руку поднять?
— Которую продать — сами решайте.
«Решайте»! Мне они обе дороги. Ни с одной я не могу расстаться.
— Если у меня спросите совета, я скажу — Фыдуаг ведите. Пятнистая третий раз отелилась, какая она, мы знаем. Фыдуаг тоже хорошая корова, но впервые отелилась. А как она дальше себя поведет, одному Богу известно.
Что мне было делать, как в конце концов не согласиться с Нана! Посоветовались с Гажматом и Бимболатом и решили продать Фыдуаг, назначили ей цену — две с половиной тысячи. Вместе с телкой. Завтра я и Дунетхан отведем их на базар. Продадим нашу Фыдуаг, с ее глазами, которые находили дом, с ногами, которые ступали по нашему двору, с рогами, которыми она, играя, пугала меня, с ее молоком, сердцем, с ее теленком… Отведем и продадим за деньги, которые не могут дышать, которые не знают, что такое родное дитя, за деньги, у которых нет ушей, нет глаз, которые слепо скитаются по всему свету, принося людям больше мучений, чем радостей. За бумажки, которые не любят подолгу задерживаться в кармане… Отдадим за эти никчемные бумажки!
…Голос Нана разбудил меня на самой заре, я еще сладко спал.
— Да встанешь ты наконец?! На базар к обеду собираешься?..
Я накинул веревку на рога Фыдуаг и вывел из сарая. Дунетхан выдоила ее лишь наполовину, пусть телочке больше достанется. Телка идет за мной неохотно. Эх, знала куда — сбежала бы, наверно. Удивляется, что так рано выгнали. И Фыдуаг удивляется, почему совсем не в ту сторону идем? Ничего они сегодня не поймут. И вечером не поймут: где их прежние хозяева, где знакомые ворота? Что такое случилось, что ничего-ничего не узнать?..
Нана верно сказала, что найдутся попутчики: не одни мы шли на базар. И не из Джермецыкка — из дальних мест. Совсем рассвело. Как и мы, многие гнали скот на продажу. И я втайне обрадовался: может быть, у нас не купят, и мы вернемся с коровой. Гнали скотину куда крупнее Фыдуаг, и вряд ли, думалось мне, позарятся на нашу коровенку…
На скотном базаре я нарочно выбрал место рядом с большой коровой. Пусть Фыдуаг кажется еще мельче, чем на самом деле.
Отовсюду слышалось мычание коров, блеяние овец, гусиный гогот, хлопание крыльев. Тот, кто приехал на телеге, оказался умнее: он или сена, или кукурузных стеблей захватил с собой, его скотина не голодная стоит.
Фыдуаг не успели покормить, рвет привязь, мычит, тянется у чужой подводе. Хозяин сказал мне:
— Да отвяжи ты ее, пусть немного пожует. Мой теленок все равно уже не ест.
В телеге сена еще с охапку, и Фыдуаг жадно набросилась. Подошло несколько покупателей, постояли, поглядели. Никто коровой не заинтересовался. Наверно, только приценялись. Как скажу две восемьсот, так сразу в сторону. Может, цена слишком высокая? Я ведь к двум с половиной еще от себя набавил триста. Дунетхан вначале удивленно посматривала на меня, но сказать ничего не сказала.
Какой-то коротышка подошел, пощупал вымя Фыдуаг.
— Сколько просите за этого козленка?
Говорят, Сатти смеялся над Батти: какой, дескать, ты маленький! А самого от земли не видать.
— Две с половиной, — ответил я.
Назвал цену Нана, потому что две восемьсот правда многовато. Столько за нашу корову никто не даст.
Коротышка со всех сторон обошел Фыдуаг и остановился передо мной:
— Две тыщи!
— Две с половиной, — твердо повторил я, — и ни рубля меньше.
— Нет?
— Нет!
Долговязый старик давно не спускал глаз с нашей коровы, ждал, когда уйдет верткий коротышка.
— Сколько, ты говоришь? Сколько за корову? — спросил старик.
Я почему-то его испугался. Неужели купит, денег не пожалеет? На вид ему было лет семьдесят. Лицо заросло седой щетиной, наверное, неделю бритву в руки не брал. Шея и лоб красные от загара. Он снял с головы фуражку, вытер ярко-красным платком, величиной с наволочку, пот со лба, с шеи, промокнул морщинистый кадык. Вытер фуражку изнутри и спрятал платок в карман коричневых галифе. Живот у него свисал через ремешок, которым старик был подпоясан, — так что и пряжки не видно.
Старик провел ладонью по кустистым бровям и переспросил:
— Какая твоя цена?
— Две восемьсот.
— Ну да? Даже еще и восемьсот? — Брови старика сошлись над переносицей. — Ты ведь только что две с половиной просил!
— Я ошибся.
— Слушай-ка, дорогой, вот тебе две четыреста!!! Шагай домой и радуйся. Посмотри, твоя сестра вся посинела от холода. Больше моего вам никто не даст.
— Ничего, даст.
— Не даст, говорю тебе! Это очень хорошая цена. Кто хотел купить, уже купил. Видишь, базар расходится?
Людей в самом деле стало поменьше. Многие собирались домой, привязывали к телегам непроданный скот.
— Ну как, дорогой? — помолчав, снова спросил старик.
— Я не отдам за эту цену.
— Тогда счастливо оставаться!
Недоволен… Еще бы! А я радовался. И Дунетхан облегченно вздохнула, когда старик отошел.
В прекрасном настроении мы возвращались домой. Когда миновали Уршдон, я снял веревку с коровы: не надо тянуть за собой, теперь сама дорогу найдет. Домой идем!
— А знаешь, — сказала Дунетхан, — я утром помолилась. Посмотрела, как Нана молится, и сама…
— А зачем?
— Чтоб Фыдуаг не купили.
Я обомлел:
— Так ведь и я молился! Я и цену дорогую просил, чтоб не продать.
— А я сразу поняла. Только боялась, что старик тебя уговорит.
— Я и сам боялся.
Дунетхан очень любила Фыдуаг, она и эту кличку ей придумала. Фыдуаг — баловница по-нашему.
Не понять, кто больше радовался — мы или наша Фыдуаг. А теленок-то — как он бежал за матерью, подпрыгивая и брыкаясь! Мы едва поспевали.
Только Нана осталась недовольна.
— Надо было отдать за эту цену. У бедняка и цену ценой не назовешь… Что теперь делать? Одно несчастье за другим!
— Откуда ж мне было знать?
— «Откуда, откуда»! Ты теперь в доме за мужчину, должен сам решать. Не думала, что таю получится, не предупредила заранее… Деньги вам пригодились бы! Все ваши заботы на одной ниточке держатся…
За что она ругает меня? Как велела, так и делал. А чего не велела, не делал.
— Недавно Канамат приходил, — сказала Нана. — Узнал, что корову продаем. Я ему: опоздал, утром на базар повели. Может, еще придет.
Да пусть уж лучше Канамат купит! Хоть в стаде увидим свою корову.
Канамат явился на следующий день. Фыдуаг ему понравилась: зовут Баловница, а спокойная. Канамат это знает.
С Нана они быстро сговорились.
— Какую цену положите, такую и дам, — сказал Канамат.
— А как решили Бимболат с Гажматом, такая и остается. Две тысячи пятьсот.
— Ну и хорошо. А я еще тридцатку добавлю. От себя.
Когда уводили Фыдуаг, дома никого не было, кроме Нана.
Чтобы корова привыкла к новому месту, хозяева несколько дней не выпускали ее в стадо. А когда выпустили, то вечером с пастбища она пришла под наши ворота. Я Фыдуаг по голосу узнал: встала возле ворот и мычит протяжно, зовет. И в глазах столько боли, обиды, что мне стало не по себе. Казалось, она упрекает.
Раньше, бывало, силой не загонишь, а теперь сама просится, да не впускают. Как это так?
Я нарвал травы в огороде и стал кормить через калитку. Потом неосторожно приоткрыл, и Фыдуаг ворвалась во двор. И прямехонько к хлеву. Домой! С трудом Канамат увел ее.
И так каждый вечер: придет, встанет у ворот и мычит жалобно. Она и к своему теленку стала равнодушна.
Нана увидела, что я корову прикармливаю, и набросилась на меня:
— Тебя что, камнем пришибло? Что ты издеваешься над Канаматом? Он ее старается к дому приучить, а ты в другую сторону тянешь. Лучше бы своей корове травы нарвал!
Бедная Фыдуаг! Вот уже и чужой стала… И калитку нельзя отворить! А она-то, наверное, думает, в чем же я провинилась, что домой не пускают, всегда сама приходила, молоко стала давать хозяевам на год раньше срока… Теперь стала не нужна? Нет чтобы в хлев завести, так еще и прочь гонят! Вот как хозяева переменились, никто не пожалеет!
Никого не трогает чужая беда. Ах ты бедная, бедная Фыдуаг! Мычать устала, стоит перед воротами, опустив голову.
Не открывают, не хотят впустить. Приходит Канамат или кто-нибудь из их дома и угоняют. Какое им дело до чужих страданий: скотина и есть скотина… А ну пошла! Еще и веревкой огреют. Вот какая невеселая жизнь!
Нана все чаще выходит на солнышко — погреться. Как лето наступает, ей лучше. Увидят ее женщины на крыльце, подойдут, сядут рядышком на ступеньки — она над ними возвышается, как царица. Больше всех меня удивляет Кыжмыда. Ничего не слышит, а просиживает часами. Сидит молчком, шерсть теребит. Потом, ни слова не сказав, поплетется домой, согнувшись. Спустя некоторое время возвращается — с какой-нибудь новой работой…
Солнце уже высоко. Печет. Надо за теленком посмотреть — как бы не перегрелся, ничего еще не смыслит. Он пасется вместе с телкой Фыдуаг. И домой вечером вместе приходят. А где сморит их жара, там и разлягутся. Под акации в тень не сунешься, хотя лучшего места не найти: Гадацци владения, увидит чужую скотину — хватается за камень потяжелей. Жалко ему, что место пролежат, а живое калечить — не жалко…
Телята лежали под нашей ивой. Отсюда никто не прогонит. Я тоже растянулся рядом на земле. Ива стоит между нашим огородом и огородом Куцыка. Земля тут сырая, вокруг ивы ничего не растет. Только хмель вьется по стволу и повисает на ветках гроздьями. Дзыцца пиво из него варила. И в этом году хмель уродился на славу. Осенью надо будет оборвать, с соседями поделиться. Конечно, пива нам теперь не варить — некому, но собрать хмель все же надо. Соберу, как прежде, в мешок и отнесу на чердак сушить…
Лето я больше всего люблю. Трава в полном росте, густая, пахнет мятой, легкий ветерок пробегает по лицу… На нашем участке растет «сонная трава», мы называем ее «такуындела», пожуешь, сняв кожицу, и потянет в сон. Я однажды принес домой. Дзыцца затеяла пироги, но поела этой травы и до утра проспала. Так и перестоялось тесто. С тех пор к «сонной траве» я не притрагиваюсь.
Лежу под ивой и думаю: скоро скажу школе «прощай», вот только экзамены сдать. И разлетимся кто куда. А куда — неизвестно. Лишь один из нашего класса твердо решил, кем стать. Собирается в военно-морское училище. У него старший брат морской офицер. Недавно показывал мне фотографию: старший брат в полном параде стоит на палубе корабля. Я позавидовал. Ничего еще я не решил, если спросят, ответить нечего. Впрочем, что заранее решать! Хотелось бы в институт, да как все сложится, кто знает? Ни с кем об этом не говорю. Чего заранее пищать, как птенец, не люблю я этого. Мяукающая кошка мышь не поймает…
Если все будет хорошо, в этом году Дунетхан пойдет в Джермецыкскую школу. Почему бы и ей дальше не учиться!
Ни одной тройки, только четверки и пятерки. Больше пятерок. После того как ушла Дзыцца, работы по дому у Дунетхан намного прибавилось, но учится все равно хорошо. Лучшая в классе! Стала бы, наверное, и круглой отличницей, будь с нами Дзыцца.
Откуда-то прилетела желтая птичка и, трепеща крыльями, уселась на верхушки ивы. Когда солнце, то кажется, что птица вся из золота. Нечасто ее увидишь в наших местах.
Как-то о ней заспорили Джетагаж и Куцык. Джетагаж говорил, что это щурка, а Куцык — что щурки такими не бывают. Джетагаж стоял на своем, и Куцык разозлился:
«По-твоему, это щурка? А где же у нее бадейка с молоком?»
У нас щурку называют «Просящая молочка».
А как красиво поет эта золотистая птичка! Слушал бы и слушал. А вон уже и полетела. Не сидит долго на одном месте. Вспорхнула и с глаз долой. Не допела своей ласковой песенки — словно пожалела…
Солнце клонится на вечер. Кыжмыда погнала своих телят и овец. Сошла жара, можно и попасти, а телята не думают вставать.
— А ну поднимайтесь! Вставайте, вам говорят! — Я хлопнул нашего теленка по спине, тот сразу вскочил на ноги. За ним и другой. Я погнал их на луг, к Куыройыдону. Там трава сочнее и вода близко. Только надо следить, чтоб не перешли речку и не забрались в колхозную пшеницу. Тогда беды не оберешься!
Вечером, когда стадо вернется с пастбища, и я телят пригоню домой. Своего — во двор. И Канамату помогу, чтоб не бегал за телкой. Мне ничего не стоит, двор Канамата недалеко. Потом принесу травы для коровы. Я каждый вечер даю ей охапку травы, когда приходит из стада. Она и молока теперь больше дает.
Хадижат нас утешала, когда мы продали Фыдуаг:
— Первотельная корова еще не корова. Ее и надо было продать! Хорошо сделали, что вовремя.
Нана эти слова не понравились, она напрямик сказала:
— Бедняк продавал последний клочок земли, а говорил: все равно не рожает, камень да глина! Чего уж тут лукавить, Хадижат, хорошая бы вышла корова. Кабы не наше горе — не продали бы. А теперь и одной довольно-. За надой целое ведро! Куда девать, не знаем. Они вон к молоку не прикасаются, а я если выпью стакан — и то хорошо…
Это первое время так было. А с недавних пор Нана надумала сыру наготовить и не дает Дунетхан покоя. Ворчит, наставляет.
И сегодня — тоже.
— Думаешь, это легко? Некоторым все легко! Шлепнут здесь, шлепнут там и считают — готово! А ни вкуса, ни вида… И ни жиринки из такого сыра не выжмешь. Разломишь — известка известкой! Во рту вяжет и запах такой, что воротит!
— А хороший как сделать? — спрашивает Дунетхан.
Нана давно ждет этого вопроса.
— Чтобы хороший, много чего надо, — говорит она и садится в постели.
Сняла платок, встряхнула и снова накинула на голову. Концы переплела на затылке, затянула потуже и на лбу завязала. Потом устало опустила руки на колени, остро торчавшие под одеялом.
— Много чего надо, — повторила она. — Научу. А пока корову подои.
Подойник у Дунетхан всегда чистый-пречистый, но она еще раз не поленилась сполоснуть и выбежала за дверь.
И вернулась быстро, поставила перед Нана ведро парного, с шапкой шипящей пены молока. Каждое утро и вечер Дунетхан показывает Нана надоенное молоко. Молока много, и Нана довольна и коровой и Дунетхан.
— Жалко, что добра у нас столько пропадает, — сказала она. — Научу тебя делать сыр, слушай да запоминай, ушами не хлопай!
Тут и мне стало любопытно, хотя Нана запрещает слушать женские разговоры, она терпеть не может мужчин, которые суются не в свои дела. «Это вроде Пециты Кыжылбека!» — пренебрежительно говорит она о таких. Кыжылбек, мол, и коров доил, и сам стряпал… Стоит мне за метлу взяться, чем-нибудь помочь Дунетхан, и она тут как тут со своим упреком: «Не твое дело! Или ты Кыжылбек?»
Нана объясняет Дунетхан, как приготовить сыр, а я сижу за столом с книгой и делаю вид, что читаю. Но ничего не идет в голову. Четыре раза прочел одну страницу — и хоть бы слово запомнил! Говорила бы Нана о чем-нибудь другом, я бы не слушал. А как сейчас удержаться! Мне тоже хочется узнать, как делают сыр. По-моему, мужчина должен все уметь.
Сколько раз за десять лет я переступал школьный порог! Если не считать каникул, воскресений и праздников, все равно получается много. А ведь были такие дни, когда по два, по три раза заходил в школу… Сначала я носил тетради и книги в матерчатой сумке, которую мне сшила Дзыцца. Такие сумки были у многих. А потом почему-то стали их стыдиться. Сунем книги под мышку и бегом в школу. Главное, тетради захватить, а учебники можно в классе, у девочек попросить.
Когда стали ходить в Джермецыкк, появилась новая мода. Одному из нашего класса дядя подарил полевую сумку на ремешке, и мы все от зависти посгорали. Вскоре Алмахшит привез мне точно такую. Следом и другие ребята обзавелись. У полевой сумки много достоинств. Первое — не надо в руках нести, накинул ремешок на плечо и идешь, руки свободны. В сумке несколько отделений — для книг, для тетрадей, есть куда ручку положить, даже чернильницу. Возвращаясь из школы, затевали потасовки по дороге — утром, когда спешишь на уроки, не до того. Сбрасывали с плеча набитые книгами полевые сумки и лупили друг друга. Если такой хлопнуть с размаху по голове, то чувствительно.
Первое время плечо сильно натирало: сумка тяжелая. А поносил и привык, даже замечать перестал. Немало я в ней тяжестей перетаскал за эти три года. От нас до Джермецыкка неблизко, и безо всего идешь — устанешь, а мы набивали сумки до отказа.
Теперь все позади. Ничего уж не вернуть… Сегодня не оттягивает плечо тяжелая сумка, но сегодня у меня ноша самая дорогая — вот она, в руке, хрустящий листочек бумаги. Сегодня мы получили то, что зарабатывали десять лет. За каждой оценкой в аттестате зрелости — дни, месяцы, годы труда. У кого какие оценки, но всем радостно: окончена школа. Пока дошли до Уршдона, каждый не раз и не два разворачивал свой аттестат, чтобы взглянуть. Словно оценки могли измениться по дороге…
Аттестат зрелости… Невидимый, он шагал рядом с нами из года в год, из класса в класс. Он ничего не упустил, он взвесил все наши знания и теперь, спустя десять лет, в нем записаны наши оценки.
Он звал нас за собой, вселял в нас надежду. Были среди нас такие, кто спотыкался, терял в себя веру. Но большая часть оказалась людьми волевыми, мы терпеливо наматывали клубок знаний. У одного больше намотано, у другого меньше. Который клубок дальше укатится по жизненному пути, чей выше поднимется? Кого что ждет, кто знает? Пусть катится клубок, ведет по неизведанным дорогам!
Не торопясь, идем берегом Уршдона. С последнего экзамена прошло чуть больше недели, а кажется, было давно-давно. Будто взбирались на высокую гору и вот — на вершине. Можно оглядеться и отдохнуть. Кто уже на новую вершину посматривает, кто по сторонам просто так глазеет, а кто и назад оборачивается: как это он осилил такую кручу?
У самой воды мы сняли ботинки. Недавно разлившийся Уршдон снес мост, оттащил его на окраину Джермецыкка и выбросил в прибрежные заросли — будто теперь мост не так уж и нужен. Нам-то конечно, а людям с утра на базар, придется делать большой крюк.
Нам что, мы холодной воды не боимся. И был бы мост — не пошли бы, что нам идти по мосту! Словно сговорившись, посбрасывали с себя рубашки, брюки и — купаться. Берег песчаный, тень от акаций и место глубокое.
Поплескались и растянулись на песке. Только что липкий, соленый пот заливал лицо, теперь горячий песок приятно жжет тело…
«Как быть дальше?» — эта мысль не дает мне покоя. А мои товарищи, кажется, вовсе не задумываются о будущем. Кто говорит, что ему и школы достаточно, кто — подождет сдавать документы, кто еще ничего не решил. У всех, кроме меня, есть условия дальше учиться, но только один я собираюсь в город. И даже заикнуться боюсь об этом.
Лишь Темиркан знает и одобряет мое намерение. Прежде говорил ему, что хотелось бы в педагогический, но это так долго учиться, целых четыре года!
— А может, мне в техникум поступить? — спросил я, когда мы остались одни на берегу.
— В какой такой техникум?
— В педагогический.
— А институт?
Институт, институт… Как я мечтал о нем! Но ведь четыре года. Каково будет без меня Бади и Дунетхан? И Нана нуждается в уходе. На кого их оставить?
— Не бросай на половине! — твердо сказал Темиркан.
— Советуешь… А сам-то что?
— Я другое дело. Мне и десяти классов довольно.
По правде говоря, я не надеялся, что Темиркан десятилетку окончит. Сколько раз он хотел все бросить! Кое-как до десятого добрался. Учителя тянули его из класса в класс, занимались с ним отдельно. И школу Темиркан окончил не хуже других.
Мог бы он поступить и в институт, если бы захотел. Но во всем мешают ему застенчивость и упрямство, во всем! Не привык он, чтоб его считали слабым, никогда ни у кого не списывал и по подсказкам не отвечал у доски. Гордость не позволяла. Если не знает, так не знает. Да если и знает, то стоит спутаться — и конец, махнет рукой, ставьте двойку. Вот он какой. А измениться не может.
— Слушай, что случится с Бади и Дунетхан? — принялся он горячо убеждать меня. — По воскресеньям станешь навещать. Да и каникулы два раза в году у студентов.
— На заморенной лошади далеко не ускачешь! — усмехнулся я. — Еще и поступить надо.
Дома встретили меня как именинника. Нана долго разглядывала аттестат, удовлетворенно кивала головой:
— Замечательная бумага! И хрустит, как новенький рубль… Да принесет она тебе счастье, мое солнышко. Поезжай, учись. Дай тебе Бог удачи!
И еще прошла неделя, и я стал собираться. Ох как я вырос в глазах Нана! То одно даст поручение Бади и Дунетхан, то другое: как же, мужчина в доме, надо его снаряжать в дальнюю дорогу. Сестренки не нарадуются на меня, готовы все сделать, что ни попросишь. А что мне собирать? Книги я уложил, документы, бумаги в кармане.
Всего один-единственный раз я был в городе. И хоть бы что-нибудь там увидел интересного — сразу же повернули домой. Ездили вишню продавать. Даже проспект не посмотрели… Не успели выйти из вагона, как густой бас оповестил: «Граждане пассажиры! Камера хранения ручного багажа находится напротив вокзальной площади на улице Маркова». Через минуту опять: «Камера хранения…» Будто люди за тем только и приезжают в город, чтобы узнать, где находится эта камера хранения. А уезжали — опять знакомый бас гудел насчет камеры, которая на улице Маркова.
— Не забудь хлеба взять, — говорит Нана. — Осетин беспечный, о еде на дорогу не позаботится.
— Зачем? Я ж не на край света! Сама говорила, что утром съел, того до вечера хватит.
— Из села в город дорога дальняя, да и там тебя за накрытый стол не посадят. А у тебя еще и ночь впереди.
— Ну, будь что будет. Попаду — хорошо, а нет — мой дом ждет меня.
— Кто так говорил, на полдороге остался. А кто придерживается принципа: «где наша не пропадала!» — своей цели достиг, — отвечает мне Нана. — Или ты думаешь, другие ребята какие-то особенные? И они родились от отца и матери. И их родители ничем не лучше твоих. Почему же они должны обогнать тебя?
Слова Нана всегда подбадривают меня. Вот и сейчас я чувствую себя уверенней.
Мы вышли во двор. И Нана поднялась с постели.
— Да поможет тебе Бог! — донесся из коридора ее голос.
На улице меня ждали Темиркан и Хаматкан. Темиркан сунул мне в карман пять рублей, а Хаматкан подарил бритву — пригодится, сказал. Втроем дошли до Куыройыдона, дальше пошел один.
Пес Хуыбырш весело бежал впереди. Поднявшись на холм, я оглянулся на село, отыскал глазами свой дом. В сравнении с другими сиротливым он мне показался. Камышовая крыша отчетливо виднелась сквозь листву деревьев. По лугу на краю села разбрелось стадо. Вон и наш теленок, я его издали узнал…
Отсюда видна и могила Дзыцца. Была бы жива, не отпустила бы меня одного. Проводила бы до самой станции. Эх, дожила бы она хоть до сегодняшнего дня! Так ждала, когда я закончу школу.
Остались позади колхозные амбары. И Хуыбырш отстал. Стоит посреди дороги, то назад оглянется, то на меня посмотрит грустными глазами. Потом нехотя потрусил домой. Уже не надеялся на мое возвращение…
Ох уж эти вокзальные радиоголоса! Хотя раньше мне приходилось приезжать в город только один раз, я эти голоса запомнил. Они хриплые, с нотками вечной усталости. Вот и на этот раз я вновь услышал: «Граждане пассажиры! Камера хранения ручного багажа…»
Багажа у меня особого не было. Со старым чемоданчиком и связкой книг в руках я вышел на вокзальную площадь. Шум города меня не смутил. Я остановился и стал прикидывать, как разыскать дом Шаламджери, двоюродного брата матери.
Телефон у меня был записан, но сейчас разгар рабочего дня. Я не был уверен, что застану его дома. И точно — мне ответил женский голос. Раньше чем через месяц не будет Шаламджери. Почему не будет? Да он уехал в другой город, в командировку его послали.
Вот так новость! Через месяц у меня уже закончатся экзамены. А я-то больше всего как раз на него и рассчитывал. Что же мне делать? Ну, одну ночь я еще смогу провести на вокзале, а дальше что?.. Кто это мне позволит околачиваться там в течение целого месяца?..
И тут меня прошиб холодный пот: послезавтра начнутся экзамены, а я еще и документы не сдал.
Да, во что бы то ни стало мне надо разыскать Тепшарыко, другого двоюродного брата матери. Признаться, я его не очень любил. Да и за что его любить? От того, кто собирался отдать нас в детдом — был такой эпизод в жизни, — можно ли ждать хорошего? Но будь что будет. Я знал, что они живут недалеко от осетинской церкви.
Не раз я задавал вопросы прохожим, пока, наконец, не приблизился к осетинской церкви. И в самом деле, дом Тепшарыко мне указали сразу. Но тут я остановился, подумал и вновь вернулся на главную улицу города. Я был голоден, и мне надо было срочно перекусить. Эх, права была Нана, когда советовала прихватить с собой еду.
Я храбро перешагнул порог столовой и увидел там небольшую очередь, всего несколько человек.
Названия блюд оказались мне незнакомыми, и я так ничего и не сумел выбрать.
— Что тебе? — строго спросила меня высокая, краснощекая и полнотелая женщина в белом халате.
Я решил взять то же самое, что и парень, стоявший передо мной. И потому небрежно произнес:
— Дайте мне вот это!
При этом я кивком головы как бы обратил внимание женщины на тарелку в руках парня.
— Котлет больше нет, — резким голосом ответила мне женщина. — Что будешь брать?
Я растерялся.
— Быстрее! Не задерживай, видишь, народ стоит.
— Тогда…
Я хотел назвать блюдо, которое называли другие, но мой язык как-то не слушался, и я сказал так, как для меня было легче:
— Дай мне канцелярию.
— Послушай-ка, хохмач, — женщина скосила на меня глаза.
Я не знал, что такое «хохмач». Но расспрашивать не решился, ибо тут же услышал:
— Хочешь выкобениваться, ищи другое место.
Это слово мне тоже было незнакомо, но тут я услышал сердитые голоса стоявших в очереди. Мне стало стыдно, и я бросился к двери.
У дверей висело меню. Тут-то я и увидел слово «шницель». «Шницель, шницель» — повторял я, словно вспомнил имя старого знакомого. Блюдо, которое я назвал «канцелярией», называлось «шницель»!
Но возвращаться в столовую я не стал. Подумал, что надо и совесть иметь, чтобы вновь беспокоить людей. Вернись я к раздаточной, меня, конечно, сразу бы узнали. Да и есть расхотелось, а потому я пошел к дому Тепшарыко.
Вот это дом, дворец, да и только. За воротами сад, деревья видны из-за высокого забора.
Как только я прикоснулся к ручке двери, послышался лай собаки и загромыхала цепь. Я поспешно отошел в сторону. Не люблю иметь дело с собаками, которых не знаю, а особенно, если они сидят на цепи.
— А ты нажми на звонок, — подсказал старик, проходивший по улице, — не то они тебя и не услышат. Они не всех слышат!
Я увидел черную кнопку звонка и нажал на нее. Я слышал, как зазвенел звонок. Собаку точно шилом кольнуло, она отчаянно рванулась вперед и еще громче загромыхала цепью. Теперь я уже чувствовал ее прерывистое дыхание. Я даже отошел чуть ли не на середину улицы.
— Не бойся ее, — подбодрил меня старик. — Дверь, сам видишь, крепко заперта, да и собака до тебя не дотянется.
— На место! — скомандовал за воротами женский голос, и собака, громыхая цепью, ушла от забора.
Послышался звук отпираемого железного засова. Я думал, что сейчас же дверь откроется, но ошибся. Она запиралась на несколько замков, и с ними надо было повозиться.
Дверь мне открыла девушка. Она была очень маленького роста, хотя на вид ей можно было дать лет девятнадцать, не меньше.
— Кто тебе нужен? — спросила она таким тоном, словно уже заранее знала, что я ошибся адресом.
— Тепшарыко здесь живет?
— Да.
— Вот я к нему.
— Его нет дома. Он придет, вечером, не раньше шести часов. Сегодня он собирался после работы зайти в другой дом.
Оказывается, у Тепшарыко есть еще и другой дом? Пожалуй, мои родственники не из самых бедных, смекнул было я, но девушка подступила с новым вопросом:
— Что передать, когда он придет?
— Скажи, что к нему приходил сын Дзылла…
Лицо девушки потеплело.
— Ты сын Таучеловой? Тогда проходи быстрее в дом.
Девушка оказалась дочерью брата Тепшарыко и хорошо знала мою мать. Об этом она мне сообщила, когда мы проходили по двору.
Ни за что бы не поверил, что в городе может быть такой сад. Ветви яблонь склонялись под тяжестью плодов. Под деревьями были клубничные и овощные грядки. Огород был ухожен, прополот и взрыхлен.
Оказывается, в тот момент, когда я позвонил, девушка поливала огород и теперь озиралась по сторонам, вспоминая, куда это второпях она задевала лейку. Я сразу же приметил лейку, но виду не подал. Тут она сама заметила ее у ворот.
— Мне еще овощи надо полить, — словно оправдываясь передо мной, проговорила девушка и, открыв кран, подставила лейку.
Солнце припекало отчаянно. Я-то хорошо знал, что в это время днем никто огород не поливает. Но одно дело — у нас, а тут город. Может быть, в городе другие порядки?
— Шакар, с кем ты там разговариваешь? — услышал я скрипучий голос, и тотчас на пороге дома появилась старушка.
Девушка, должно быть, не слышала вопроса.
— Я тебя спрашиваю! — строго прикрикнула старушка.
— Что тебе? — нехотя отозвалась девушка.
— Кто к нам пришел?
Я кашлянул. И тотчас старушка обернулась ко мне.
Я объяснил. Старушка выслушала, но даже не спросила меня, как мы живем, ни разу не упомянула имя моей матери. Но тут же задала мне вопрос:
— По какому делу пришел?
Я объяснил. Старушка поинтересовалась:
— А сколько ты в городе пробудешь?
— Как только закончу свои дела, так и уеду.
Мой ответ, видимо, ей понравился. Наверно, про себя решила: чтобы закончить дела, много времени не понадобится. Ведь еще моя бабушка говорила, что на короткий срок человек и змею может к груди прижать.
Внутренняя обстановка дома меня поразила. Таких огромных ковров я, признаться, никогда раньше не видел. На стенах они просто не помещались — ни в ширину, ни в высоту. Видимо, поэтому их с разных сторон подвернули. Шкафы прямо-таки ломились от посуды, а я тогда даже не знал, что она из хрусталя.
Мне вдруг показалось, что все пространство заставлено кроватями, столами, зеркалами и креслами.
Старушка провела меня в комнату и показала на кресло, чем-то напоминающее кровать. Я тут же присел на кресло и пожалел, что сделал это, откуда же мне было знать, что ножек у кресла нет и оно раскачивается, как люлька. Выбраться из кресла я сразу не мог, и хорошо, что появился в это время Тешпарыко.
Он-то меня и вызволил из этой люльки, а сам плюхнулся на мое место. Свободно откинулся назад и спросил, какие у меня цели. Я рассказал все, как есть.
Тепшарыко покачался в кресле, помолчал и заключил:
— Зря ты приехал. Тут городские не могут поступить, а ты на что надеешься?
Я, признаться, и сам когда-то об этом подумывал, но ничто в данный момент не пугало меня.
Мне вдруг отчаянно захотелось во что бы то ни стало поступить учиться. Назло таким вот, как Тепшарыко, который все раскачивался и раскачивался в этом кресле.
Сказать прямо о том, что подумал, я не решился. Впрочем, мне ничего и не надо было говорить. Мои мысли, видимо, были написаны у меня на лице. Потому, пожалуй, и Тепшарыко несколько смягчился:
— Но ты не отчаивайся, надо попытаться, может, и поступишь…
Старушка принесла мне два яблока на тарелке, но я не притронулся к ним. Не нуждаюсь я в этих яблоках. Да у нас летняя яблоня, что растет во дворе, стоит всего сада Тепшарыко.
Я взял учебник и вышел в сад. Думал, начну немедленно готовиться к экзаменам, но в голову, увы, ничего не лезло. Мне казалось, что из-за каждого дерева на меня кто-то посматривает. Да и сами деревья представились мне какими-то необычными. Даже к их веткам я боялся притронуться. Вот прикоснусь вдруг к какой-нибудь ветке, дерево во весь голос закричит.
Что за напасть такая, подумал я, решительно закрыл книгу и посмотрел на небо.
Над городом ползли низкие черные тучи. Должно быть, неистовая полуденная жара была признаком надвигающегося дождя. Откуда-то внезапно налетел ветер. И едва он прошуршал в ветвях, как большая капля коснулась моего лба. Я задрал к небу голову, и другая капля угодила мне прямо в глаз. И тут разгулялся ветер. Я натянул кепку поглубже на глаза, чтобы ее не сдуло, и направился к дому. А между тем здесь все пришло в движение.
Тепшарыко и его мать бросились собирать упавшие на землю яблоки, снимать постиранное белье и то и дело покрикивали на Шакар. Мне, правда, никто и слова не сказал, но эти окрики я, конечно же, принял и на свой счет. Мой приход их не очень-то обрадовал, это я понял по первым словам старушки, но что же мне теперь делать? Если бы не дождь, я бы немедленно отправился на вокзал.
Но куда там, земля и небо обрушились друг на друга. Вот небо сверкнуло, и спустя какое-то мгновение раздался такой грохот, что мне показалось, будто земля раскололась надвое. Еще недавно на дворе было светло, а теперь сразу потемнело.
Шакар зажгла свет, но тотчас Тепшарыко обрушил на нее свой гнев.
— Вот бестолочь, — кричал он. — До каких пор тебя можно учить. Нет, видно, ты так ничего и не поймешь…
Я бы не стерпел такого, хотя и понимал, что ругань Тепшарыко направлена и в мой адрес. Нана, бабушка моя, верно сказала, что возле гостя даже собаку свою бить не положено, не то гость примет все на свой счет.
Утром мы с Тепшарыко направились в педагогический техникум. А что? Техникум — это не так уж и плохо, рассуждал я. Окончу его и стану учителем. Директор нашей школы тоже ведь на первых порах преподавал в начальных классах. А потом, после техникума, когда сестры подрастут, я подумаю о высшем образовании.
С этими мыслями я и перешагнул порог техникума вслед за Тепшарыко. Но уже через две минуты от радужных мыслей моих ничего не осталось. Они рассыпались в прах, как если бы по стеклу ударили камнем.
В техникуме уже десять дней как шли экзамены.
Теперь поневоле мне надо было сделать попытку поступить в институт. Другого выхода не было. Не возвращаться же домой ни с чем. Зачем же тогда ехал в город?
Мы шли по улице с Тепшарыко. Вернее, я шел следом за ним, боясь, что потеряю его из виду. И тут в голове мелькнула неожиданная мысль. Для чего нужен Тепшарыко? Зачем мне вообще сопровождающий? Лишь для того, чтобы сдать документы в институт? Так ведь многие документы по почте присылают…
Я замедлил шаг и стал постепенно отставать от Тепшарыко. Он шел быстро и только однажды оглянулся. Но я спрятался за чью-то спину и нырнул за угол. Вряд ли он захотел бы меня искать.
Итак, я оказался свободным. Постоял, подумал и направился к вокзалу. Ведь я мог до него добраться, никого не спрашивая о дороге. Это во-первых, а во-вторых, я вспомнил, что ребята из нашего села говорили, что от вокзала легко добраться на трамвае до пединститута. Стоит только выйти с вокзала, а там трамвай третий номер, он и довезет.
На трамвайной остановке стояли двое — женщина и девушка. Как я понял, это были мать и дочь, так они похожи друг на друга. Невольно я прислушался к их разговору и понял, что девушка тоже собирается поступать, как и я, в педагогический институт.
Время шло, но трамвай не появлялся.
— Что мы тут ждем, давно бы уже пешком дошли! — сказала девушка и властно потянула мать за рукав.
Мать еще раз посмотрела на дорогу, не идет ли трамвай, и двинулась вперед. Как только они отошли от остановки, я подхватил тяжелую связку книг и отправился за ними, зачем же мне расспрашивать прохожих, если есть те, кто знает дорогу. Я захватил книги из дому, а мои хозяева даже не поинтересовались, куда это я несу их. Ну и хорошо, что не поинтересовались, потому что я еще с вечера решил — в этот дом не вернусь.
Я шагал следом за женщинами (они шли вдоль трамвайных путей в некотором отдалении), так, чтобы не выпускать их из виду. Потом повернули вправо, наверное, хотели срезать путь, я даже испугался, не потеряю ли их, и прибавил шагу. Миновал угол, за который они только завернули, и снова отыскал их глазами в толпе прохожих. Оказалось, что и трамвай делает поворот, и, кстати, тут третий номер мимо меня прошмыгнул. Весело, со звоном.
Случилось так, как однажды с нашим соседом Джетагажом. Возвращался он из горного селения домой, сел на попутку, а она возле аула поломалась. Стали чинить машину, а Джетагаж схватил свою сумку и пошел пешком до равнинного селения Барагуын. Мне, говорит, некогда ждать, поскорей надо до дома добраться. И вот, когда отшагал километра два, видит на дороге клубы пыли. Машину отремонтировали и поехали. Джетагаж кричал, руками махал, возьмите, мол, и меня, но шофер только просигналил: «Знай, мол, наших, надо терпение иметь».
Так вот я дошел до пединститута. В приемной комиссии и мне, и девушке предложили написать заявления. Только она, как я узнал, подавала документы на физико-математический факультет, а я — на историко-филологический.
Женщина, принимавшая документы, оказалась очень доброй. Объяснила мне, что на втором этаже висят расписания экзаменов и консультаций, посоветовала мне переписать их.
То, что я человек негородской, пожалуй, было видно не только по моим документам. Но когда она узнала, что жить мне негде, то забеспокоилась еще больше, словно была моей родственницей.
— Следуй за мной! — весело приказала она, и мы вышли в коридор. Она закрыла дверь приемной комиссии на ключ и вновь приказала: — Стой здесь. Если меня кто-нибудь будет спрашивать, пусть подождет. Я скоро вернусь.
Ждать ее мне пришлось недолго.
— Иди сейчас же в спортзал, — сказала она. — Там собрались такие же, как и ты. Будете спать на борцовских коврах. Понятно? Ничего, ничего, вы еще молоды.
Я не возражал. Прекрасный выход! Чем возвращаться к Тепшарыко, я готов был спать даже под забором, а тут мне предлагали спортзал и ковер.
— Спасибо, большое спасибо! — принялся я благодарить женщину, да так, что сам невольно прислушался к своему голосу и даже покраснел.
Она заметила мое смущение, улыбнулась:
— Не теряй времени. Скажешь Василию Андреевичу, что я тебя прислала. Только сразу же направляйся в зал, а то он уходить собирался.
По коридору я зашагал в другой конец здания. Коридор был длинным, как улица. Наконец мне указали на крайнюю дверь — там, мол, находится спортзал.
Я открыл дверь и увидел, что в зале полно таких же, как я, ребят. Я стал возле входа.
Первым меня заметил белобрысый парень. Он был тонким и длинным, как жердь. Наверное, парень заметил мое смущение, окинул меня быстрым взглядом и громко сказал:
— Наша шуба только в рукаве и нуждалась!
Ребята рассмеялись.
Я, конечно, понял, что это шутка, и улыбнулся. Тут ко мне подошел мужчина, поинтересовался, откуда я прибыл, потом похлопал меня по плечу — не беспокойся, мол, — и, повернувшись к белобрысому, ответил тем же шутливым тоном:
— А ты сам-то не рукав?
Ребята рассмеялись вновь. Смеялся и белобрысый. Я догадался, что этот мужчина и есть Василий Андреевич.
— Видишь красный ковер? — показывая в правый угол зала, спросил он.
Я кивнул.
— Под ним, посмотри, лежит еще один. Так что нижний ковер будет тебе матрацем, а верхний — покрывалом. Ясно?
Я кивнул в ответ и положил связку книг возле ковра.
Кажется, никогда в жизни я не спал так хорошо, как в ту ночь. Один ковер был подо мной, другой — сверху. Признаюсь, честно, пошевелиться мне было не так-то просто — ковер был тяжелым и сильно давил на меня, но все же эта постель в спортивном зале показалась мне мягче пуховой перины у Тепшарыко.
Утром я поднялся раньше всех. Быстро надел, брюки и сапоги. Сапог, как я заметил, ни у кого, кроме меня, не было. Чтобы не очень выделяться среди других, я спрятал сапоги, выпустив брюки сверху, и в одной майке направился умываться. У лестницы, ведущей на второй этаж, стоял невысокого роста черноволосый парень. Кудри у него будь здоров! Постриги его наголо, голова бы уменьшилась, наверное, вдвое. Черты же лица были крупные. Большой нос, толстые губы, широко раскрытые глаза и большие уши. Ноги у парня не должны были быть большими, но обут он был в столь огромные башмаки, что, казалось, сделает шаг и упадет. Красную повязку на рукаве его рубашки я заметил слишком поздно, иначе не стал бы проходить мимо него с такой уверенностью и так критически оценивать его внешность.
— Друг! — схватил он меня за руку. — У нас, запомни, в таком виде не ходят…
Я оглядел себя, будто бы решил посмотреть, в каком это таком виде у них не ходят.
— Иди и надень свою рубашку, — сказал мне парень с повязкой.
И я вернулся. А что еще было делать? И вообще, упрёк его меня нисколько не обидел. Я ему позавидовал. Чему позавидовал? Да тому, что он об институте сказал: «у нас». «У нас, запомни, в таком виде не ходят». Смогу ли и я сказать когда-нибудь об институте «у нас»?
Первый экзамен — письменная работа по русскому языку. Одну ошибку, признаюсь, я уже сам нашел: А сколько найдут еще экзаменаторы?
Встретил на улице директора нашей школы Хаджумара и рассказал ему об ошибке.
— Не волнуйся, — успокоил меня директор. — Увидишь, плохой оценки тебе не поставят.
Легко сказать: не волнуйся. В институте без волнений, как видно, не обойтись. На втором экзамене я получил четверку. Мне самому ответ понравился, а это главное.
Так и шел день за днем. Больше недели промчалось с тех пор, как покинул дом Тепшарыко, а ни он сам, ни родня его даже не попытались меня разыскать. Не пытались — и не надо. Я через порог их дома никогда не перешагну. Если бы я им был нужен, найти меня не составило бы большого труда.
Второй экзамен я сдал, а оценки за первый нам еще не объявляли. Попробуй в такой ситуации готовиться. Оказалось, что из тех ребят, что живут со мною в спортзале, трое сдают экзамены на историко-филологический. А всего парней в нашей группе пятеро. Белобрысый поступает на факультет физвоспитания. На первых двух экзаменах он получил четверки. По гимнастике и легкой атлетике. На экзамен по гимнастике я отправился вместе с ним. Он так старался, что его тут же останавливали, наверное, преподаватели боялись, что он поломает себе позвоночник. Но, по-моему, они зря волновались. Если бы видели, как он целыми днями тренируется в спортзале, они бы поняли, что волнуются понапрасну.
И вот нам сказали, что сегодня объявят итоги экзаменов. У доски собралась толпа.
Сердце мое часто-часто забилось. Через головы ничего мне не удалось разглядеть, и потому я стал пробираться поближе к доске. Отыскал свою фамилию — «удовлетворительно». Первым чувством, которое я ощутил, была радость. «Удовлетворительно» не двойка. Это что-то да значит! С такой оценкой можно продолжать сдавать экзамены.
После этого я отыскал фамилии моих товарищей. Все оказались в списке. У двоих, как и у меня, было «удовлетворительно».
А на третьем экзамене я отличился. Преподаватели меня похвалили, один даже поинтересовался, из какого я села. А фамилию нашего учителя записал в книжечку. Зачем это ему было надо, один Бог знает. Приятнее всего было то, что я получил «отлично». И очень мне захотелось, чтобы и Тепшарыко услышал, как меня хвалили. Или, на худой конец, пусть бы ему об этом кто-нибудь рассказал.
На историко-филологический факультет принимали только двадцать пять человек, а из поступавших осталось тридцать пять. Остальные отсеялись. Теперь все зависело от последнего экзамена. Так что у меня была одна задача: не заработать двойку.
Ночью, ворочаясь под ковром, я не раз считал и пересчитывал свои баллы, но так ни к чему определенному прийти не мог.
Чтобы долго не мучиться, я решил пойти на экзамен первым. Вытащил билет, посмотрел на вопросы и будто камень с плеч сбросил. Уж чего-чего, а двойки я не получу.
Все, что знал, я коротко вписал на бумагу, насколько позволяло время, и без запинки стал отвечать.
Меня сначала внимательно слушали, но вскоре прервали:
— Этот вопрос ты знаешь. Переходи ко второму.
Я ответил без запинки и получил «хорошо». Это слово аккуратными буквами вывели на экзаменационном листе.
Когда я вышел из аудитории, меня стали поздравлять. Теперь, пожалуй, мне ничего не угрожало. Не у многих оценки были лучше, чем у меня.
Конечно, мне тут же вспомнилась Нана. Теперь ей не просто будет загонять меня в угол. Ведь всего два месяца назад я был еще школьником, а теперь вот-вот буду студентом. Отлично! Но не рано ли я радуюсь?! Вдруг все изменится? Надо подождать еще пять дней. И тогда все будет ясно. Все встанет на свои места.
После каждого экзамена я приходил к той доброй женщине, которая принимала у меня документы. Я рассказывал ей о своих делах, и она внимательно выслушивала. Вот и на этот раз она встретила меня с улыбкой.
— Теперь ты можешь считать себя студентом! — сказала она, узнав, какую мне поставили оценку. — Всем нос утер! И тем, у кого мать жива, и тем, у кого отец есть.
Откуда это она узнала, что у меня нет ни матери, ни отца? Ах да, конечно же, из моих документов. А я почему-то думал, что никто в них не заглядывает.
— Возьми-ка лист бумаги и напиши заявление с просьбой дать общежитие, — опережая события, сказала она. — Впрочем, подожди. Тебя могут неправильно понять.
Мудрая женщина… Признаться, я и сам об этом подумал. Как говорят у нас: еще не слышно ни удара плетью, ни стука копыт, а я раньше времени людей буду беспокоить?
— Если бы тебе дали место вот здесь, — она показала в окно, — тогда было бы очень хорошо. Представляешь, не надо далеко ходить, все под рукой. Но там живут, как правило, старшекурсники, так что у тебя может ничего и не получиться.
Меня, впрочем, все это мало заботило. Лишь бы зачислили в институт, вот что главное, а на занятия я доберусь откуда угодно. Ходил же я в школу за несколько километров? Ходил. А теперь что же, на трамвае трудно доехать?
— Как только зачислят тебя в студенты, тут же напиши заявление. И не уезжай домой, если не сможешь оставить его у кого-нибудь из городских знакомых. Иначе «проедешь» мимо общежития. Ясно?
Конечно, ясно. Я про себя твердо решил: пока не узнаю, что и как, домой не поеду. А то ведь все село начнет меня спрашивать да расспрашивать, а я что отвечу?
Лучше уж я немного подожду, а там сразу же соберусь в дорогу.
И вот наступило двадцать пятое августа. С утра у доски объявлений в институте собралась толпа. Прежде всего, пришли счастливчики, те, кто набрал нужную сумму балов. Но были и те, кто сдал экзамены неважно, однако и они на что-то надеялись. Так всегда бывает, надежду до последнего момента терять нельзя. Я знал, что у меня все в порядке, но тоже волновался. И так бывает. А потому сразу же решил отыскать в списке свою фамилию. Она была в самом конце. Не потому, что я получил неважные оценки, а потому, что список был составлен по алфавиту. Так полагается в институте! А по баллам я оказался на четвертом месте. Остальные двадцать один человек получили меньше баллов. Впрочем, это уже не столь важно. Признаться, все устроилось лучше, чем я ожидал.
Теперь надо было собираться домой. В кармане у меня осталось десять рублей, как раз на дорогу хватит, и пока я их не истратил, надо двигаться на вокзал.
Билет я купил, на оставшиеся деньги взял три пирожка в буфете и быстро их съел. Из книг своих я ничего в городе не оставил: они пригодятся Дунетхан и Бади. Вчера я купил сестрам коробку печенья и два петушка на палочке. Хотел еще купить бутылку вина для Нана, но денег не осталось. Привезу я бабушке гребень. У нее был гребень, да поломался. Впрочем, такой подарок ей, пожалуй, больше понравится, чем бутылка вина.
Подошел поезд. Место у меня было в седьмом вагоне.
Возможно, в этом поезде еще найдутся счастливые люди, но не думаю, что кто-нибудь из них будет счастливее меня.
Тут только слова моей матери дошли до меня. Бывало, мать не отпускала меня в город с ребятами и всегда при этом приговаривала, что ездить туда мне еще надоест. Вот это время и наступило. Теперь каждое воскресенье мне надо будет ездить домой, а потом обязательно возвращаться в город! А если вот так часто ездить туда и обратно, то рано или поздно это может надоесть. До чего умной была моя мать, как могла она все это предвидеть! Самой ее уже нет, но все чаще я замечаю, что ее слова сбываются.
Поезд тронулся. Перестук колес становился все веселее, пока не слился в единый гул. Два молоденьких парня появились у открытого окна. Постояли, покурили, но стоило проводнику выйти в соседний вагон, как один из них тут же встал на скамейку, левой рукой взялся за оконную раму, правой за что-то уцепился и потянулся кверху. Он быстро очутился на крыше вагона, а за ним последовал и другой. Вскоре я услышал топот их ног.
Мой дядя Алмахшит когда-то мне о таких вот говорил: «Если ты, как некоторые, будешь прятаться по темным закоулкам да бегать по крышам вагонов, то такой племянник мне не нужен». В самом деле, зачем бегать по крышам, когда у тебя есть место в вагоне?
Не заметил я, как доехали до Беслана. Я был здесь последний раз лет пять назад. У нашей соседки тогда умерла невестка, и нас с Темирканом послали сообщить эту прискорбную весть сыну. Нам было лет по тринадцать, не больше. Я вот сейчас подумал: как же соседка решилась на это? Впрочем, какое ей было дело до нас, до чужих детей? Не могла же она послать своего сына? Как же его отправить в дорогу, если он единственный мальчик, избалованный, не дай Бог с ним что-нибудь приключится.
Лучше показать мне и другу моему дорогу, мы еще и благодарить ее станем. Я тогда и в самом деле был ей очень благодарен. Еще она сказала, чтобы мы к вечеру вернулись. Это нас устраивало вполне. Дома никто ничего не узнает, а мы столько диковинного посмотрим.
Дала нам соседка денег на дорогу. Ну, конечно, на вокзале в Беслане мы купили две большие шоколадные плитки, аккуратно изрезанные квадратами. Вкус этого шоколада до сих пор помнится мне.
В Беслане мы забавлялись тем, что ходили по шпалам. Самым удивительным мне показалось то, что и улицы, и привокзальная площадь были сплошь усыпаны окурками. Если бы эти окурки валялись на улицах нашего села, такие люди, как Хаматкан, например, ни за что бы не удержались и в один миг собрали бы их. Я тоже, стал собирать окурки и тут же ссыпал табак в пустую спичечную коробку. Потом мне в руки попалась новенькая коробка из-под папирос, и я пересыпал табак туда. Но и папиросная коробка быстро наполнилась доверху, так что я решил больше не собирать окурки. Я представил себе, что отдам коробку Хаматкану, он-то уж будет так благодарен, как если бы ему достался бык.
Впрочем, мы зря ходили по шпалам. Ведь нам надо было еще добраться до селения, а путь туда неблизкий. Какой-то мужчина показал нам верное направление, и мы босиком зашлепали по пыльной дороге.
Шли долго. И вот впереди показались холмы. Женщины в длинных платьях и цветастых платках стояли с кувшинами у колодца. Солнце светило вовсю, а они стояли, укутанные в платки, но ни на одном лице не было заметно ни капли пота. Они внимательно смотрели на нас.
Мы умирали от жажды, но подойти к колодцу так и не решились.
Давно это было, но все детали той поездки вспоминались мне. Может быть, потому, что на этот раз поезд долго стоял на станции? Если бы знать это, можно было бы выйти из вагона да холодной воды напиться.
Наконец паровоз загудел и медленно тронулся.
Рядом со мной сидели женщины. Они беспрерывно о чем-то говорили. От самого города до Беслана они судачили и перемывали косточки какой-то девушке. А теперь вдруг вспомнили о том, как в прошлом году машина угодила под поезд.
— Вот в этом месте поезд их сбил, — показала за окно одна из женщин.
Я посмотрел в окно и увидел дорогу, пересекающую путь.
Оказывается, студенты ехали на работу в колхоз. Шофер видел приближающийся поезд, но решил, что успеет проскочить, и прибавил скорость. Увы, он не рассчитал, и все, кто был в машине, погибли.
Оказалось, что незадолго до гибели шофера остановил милиционер и многих высадил из машины, так как она была переполнена.
— Спасибо тому милиционеру, — заметила одна из спутниц. — Если бы не он, людей погибло бы еще больше.
— Что и говорить! От несчастья он их спас. Все сели в машину, но одним помог Бог, и они спаслись, а другие — погибли.
— Так оно и есть, так и есть! — вздохнула другая спутница.
Мне показалось, что обе они были не правы. Хорошо, что половина студентов осталась жить, но разве не лучше было бы вообще не останавливать машину? Ведь если бы не было задержки в пути, машина успела бы проскочить железнодорожные пути, и все бы тогда остались живы. А может быть, и я не прав. Впрочем, окончательного вывода я тогда не сделал. Дорога отвлекла меня от грустных мыслей.
За окном мелькали холмы Карджына. Сойди здесь, и ты окажешься прямо у их подножия. Из нашего же села эти холмы кажутся далекими-далекими.
От Дарг-Коха мы повернули к Ардону. Значит, скоро и наше село! Вот она, акация на перекрестке дорог, ее видно издали. А тополя у края села — это уже Гадацци.
На станции Ардон было многолюдно. К вагонам подбегали женщины — кто с жареной курицей, кто с кефиром, кто с вареной кукурузой. Фруктов было полно — яблоки, груши, персики, белые сливы… От одного вида этих даров сада у человека невольно текут слюнки!
Я был голоден и потому решил быстрее направиться домой. На нашей дороге машины встречаются редко. Топай к селу и быстрее попадешь в дом.
Дорогу от Ардона до нашего села я мысленно делю на несколько отрезков. Первый — от станции до автотрассы. Второй — от трассы до большого холма. Ну, а там сразу увидишь силосную башню и большой амбар. За ним — наш дом.
Иду по дороге и думаю: интересно, кто же мне повстречается первым? И как воспримут весть о том, что я поступил в институт? Ведь из дому-то я вышел со скромной мыслью учиться в техникуме, а оказался в институте. Отлично! Правда, учиться мне предстоит целых четыре года.
Вдоль дороги выстроились в ряд столбы вплоть до самого амбара. Потом они повернут в сторону кладбища, и здесь их строгий порядок нарушится.
С правой стороны от дороги — кукурузное поле. Желтые бодылки тянутся кверху. Тишина вокруг, не чувствуется даже малейшего дуновения ветерка, способного сорвать пыльцу с кукурузных метелок. Дальше конопляное поле, тоже неподвижное.
Наша мать много пота пролила на этой проклятой конопле. Мы часто ходили с матерью в поле, и почти всегда в такую пору стояла нестерпимая жара. А там ни воды, ни тени поблизости не было.
Первым меня встретил наш пес. Как он обрадовался! Прыгал вокруг так, словно я Бог знает откуда вернулся, будто я был в таких местах, откуда не возвращаются. Он повизгивал от радости, забегал то справа, то слева.
— Хватит, испачкал ты меня! — смеясь, прикрикнул я на пса и стал вытирать оставленные им на моей одежде пыльные следы.
Пес бросился вперед, пробежал метров двадцать, потом остановился и, тяжело дыша, посмотрел на меня. По глазам, его было видно, что он словно поторапливает меня. Я прибавил шагу, пес опять двинулся вперед. Затем остановился, дождался меня, покрутился у моих ног и вновь понесся вперед как одержимый.
Я спустился с холма и встретил Бади, мою младшую сестру. Около нее были телята, они мирно пощипывали травку, а пес бегал вокруг, дружески повиливая хвостом.
Почему-то на шее у Бади висел будильник. Его когда-то подарил нам Алмахшит, наш дядя.
Бади обрадовалась встрече и тут же принялась рассказывать мне о новостях. Раньше я пас телят, но после моего отъезда соседи решили, что надо бы делать это поочередно. Оказалось, что сегодня как раз наступила наша очередь. До обеда телят пасла моя старшая сестра Дунетаан, а после обеда ее заменила Бади.
— А что это у тебя на груди, Бади? — лукаво спросил я сестренку.
— Разве ты не видишь? Это часы.
— Зачем они тебе?
— А как же я узнаю, что пора гнать телят к Дому?!
Я не мог удержаться от смеха.
— Что же ты за солнцем не следишь?
— А вдруг солнце спрячется за тучи? Как я узнаю, сколько часов осталось до вечера? — ответила Бади вопросом на вопрос. — Кстати, почему ты так долго не приезжал домой, у людей глаза от ожидания побелели.
— Кому же это я так сильно понадобился, Бади?
— Много раз твой друг Темиркан заходил и о тебе спрашивал. И твой друг Царадзон, как только меня встретит, все о тебе спрашивает.
— А кто еще мной интересовался?
— Как кто… Я же сказала — все. Например, Хадижат, Бимболат, Хаматкан. Все о тебе спрашивали.
Бади была веселой, это я сразу заметил. А может быть, ей моя радость передалась. Ведь радость человеку скрыть трудно, и хотя я еще ничего не рассказал Бади о себе, она, конечно, догадалась, что я не зря пропадал в городе целый месяц.
Тут я не удержался и признался, что стал студентом. Бади схватила меня за руку и не отпускала от себя, сказала, чтобы я еще немного постоял с ней.
Так мы и стояли рядом. Небо было голубым, телята пощипывали траву и лениво обмахивались хвостами. И вдруг я вспомнил, что у меня есть для Бади подарки. Как же это я забыл? Я раскрыл свою сумку, достал оттуда конфеты и печенье, отделил для Бади ее долю, а остальное спрятал.
Оставлять Бади одну мне не хотелось, но в то же время мне надо было побыстрее попасть домой.
— Когда, скажи, мне гнать телят? — спросила сестра.
Я посмотрел на небо и ответил:
— Как только солнце опустится за макушку нашей ивы…
Бади не приняла мои слова всерьез, и тогда я попытался объяснить ей по-другому.
— Видишь вон то дерево? — повернувшись в другую сторону, спросил я.
— Вижу.
— Как только подгонят туда коров, телят держать здесь уже будет нельзя, поняла?
— Ну, горожанин, рассказывай, какие у тебя новости, — обратилась ко мне Нана.
В голосе ее я почувствовал некую торжественность. По-моему, она догадалась, что у меня все в порядке. Точно она ничего не знала, но чувствовала сердцем, что все обошлось как нельзя лучше.
И я выпалил:
— Поступил.
— Куда это ты поступил?
— В институт.
— Пусть теперь радуются те, кто не ожидал этого от тебя.
— А ты ведь, по-моему, говорил, что в техникум будешь поступать? — вступила в разговор Дунетхан.
— Там экзамены уже начались, так я сдал документы в институт.
— Говорят, кому-то боль в позвоночнике может пойти на пользу, так же вот и у тебя, — заключила Нана и тут же задала вопрос: — А сколько лет в институте учатся?
Тут я запнулся. Больше всего я боялся именно этого вопроса, но отступать было некуда.
— Четыре, — тихо ответил я.
Нана ни о чем меня больше не спросила. Но я и без слов понял, что она о чем-то крепко задумалась.
Зато Дунетхан сказала:
— Я так и знала, что ты поступишь.
— Как так знала?
— А мне Гадацци сказал.
— Он-то откуда знал?
— Позавчера Аштемыр спрашивал о тебе. Что это, говорит, брат так долго не едет. А Гадацци возьми ему и скажи: «Шаламджери не даст ему вернуться, пока он студентом не станет».
Ну и язык у этого Гадацци! Помню, минувшей осенью Шаламджери клятвенно обещал, что поможет мне поступить в институт. Эти-то слова и слышал сосед Гадацци.
Я рассказал Нана о Шаламджери. Не утаил ничего и о Тепшарыко.
— Где же ты ночевал? — удивленно спросила меня Нана.
— В институте. Жил вместе с тридцатью ребятами.
— Потому и говорят: сын брата брата не заменит. Впрочем, это тоже не всегда верно. Ну, простим его. Да и Тепшарыко мне немало хорошего сделал. Есть, правда, в его доме одна вертихвостка, жена, так от нее даже покойник доброго слова не дождется. Да и родственники его по матери тоже слишком жадные люди. Только красивые слова умеют говорить…
Между тем весть о моем возвращении мгновенно облетела соседей. То и дело кто-то заходил к нам, я всем говорил, что поступил в институт, и каждый задавал один и тот же вопрос:
— А сколько там надо учиться?
— Четыре года, — со смущенным видом отвечал я каждому.
— Когда же эти четыре года кончатся? — с беспокойством качали головами соседи, но тут же принимались говорить о чем-нибудь другом.
Однако я заметил, что моя новость особую радость доставила Темиркану, старому другу. Он меня поздравил и тут же сообщил нечто неожиданное.
— В прошлое воскресенье Алмахшит был здесь, — тихо, чтобы никто его не услышал, сказал Темиркан. — Проходил мимо нас Алмахшит и остановился у ворот нашей соседки. Она вам, кажется, доводится дальней родственницей. Так вот что я услышал: он собирается забрать Нана к себе. Ослабла, говорит, а в горах она сразу себя лучше почувствует.
То, что Нана рано или поздно от нас уедет, я и сам знал. Но как-то не думал, что это вот-вот произойдет. Когда я вручил ей в подарок гребень, она очень была довольна. А на Гадацци она сильно разозлилась. Поганый человек, говорит, похож на уголь: если не обожжет, то испачкает сажей. Ты, говорит, его остерегайся.
В воскресенье рано утром к нам прикатил на машине Алмахшит. Новость о том, что я стал студентом, и до него долетела.
— Нана здесь больше нельзя оставлять, — напрямик сказал Алмахшит. — В жару ей душно. Если не увезти ее в горы, она умрет, а в горах, сам понимаешь, проживет дольше. Горы продлевают жизнь.
Что я мог ему возразить на это? А он продолжал:
— Детям от нее тоже польза небольшая, да они и не дети уже. Вот Дзылла, твоя мать, вышла замуж, когда ей было столько же лет, сколько сейчас Дунетхан. Я рад, что и Дунетхан, и Бади — не лентяйки, они все знают и все умеют.
Эти слова Алмахшит, кажется, произнес лишь только для того, чтобы подбодрить меня.
— Да, они все умеют, учить их уже не надо. Я же говорю: у каждого своя судьба. Живут же они без Дзыцца, почему же они не смогут прожить без Нана?! Уверен, ничего с ними не случится, только ты постарайся каждое воскресенье навещать их.
Об этом мне и напоминать не стоило, это и так ясно. А вот как девочки целую неделю будут жить одни? Две маленькие девочки — хотя Алмахшиту они уже не кажутся маленькими, — что они станут делать в большом доме?
И вот Нана уехала. Ее пришли проводить соседи. И когда они разошлись, мой дом показался мне пустым. Как-то раньше я не задумывался о том, что Нана занимает в нашем доме такое большое место. Уверенность, которую придавала нам Нана, как бы в мгновение ока растаяла, испарилась. Я никогда не чувствовал себя столь одиноким, как сегодня.
Мне самому через четыре дня предстояло покинуть дом, оставить Бади и Дунетхан. А что, если мне не уезжать? Ведь обстоятельства так складываются, что учиться я пока не могу, видно, не пришло еще мое время. Как говорят, не знаешь, где можно прилечь, а уже ноги хочешь вытянуть.
Но Бади и Дунетхан даже не захотели меня слушать. Если, говорят, ты не пойдешь в институт, мы бросим школу.
И я решил собираться в дорогу. Из двух чемоданов, что у нас были, я взял тот, что побольше, и стал укладывать свои вещи. Положил туда и ремень Баппу с серебряными насечками, и рубашку.
Место в общежитии, что было рядом с институтом, мне, конечно, не дали. Объяснили, что живут в нем только старшекурсники. Поэтому вручили мне направление в другое общежитие, на второй этаж, в шестнадцатую комнату.
Те четверо ребят, которые оказались моими соседями по комнате, были постарше меня. Как я понял, они и в прошлом году жили вместе.
Первым долгом они спросили у меня, с какого я факультета, а потом уже поинтересовались, откуда я родом. Когда я сказал, что из Барагуына, они заулыбались. Парень невысокого роста, остроносый и большеглазый, громко и торжественно провозгласил:
— Гости из Барагуына!
Я как-то уже слышал подобные слова в спортзале, но что они означали, не знал.
Итак, я познакомился с моими новыми товарищами и узнал их имена: Коста, Афай, Албор и Анкал.
Самым разговорчивым из них оказался Коста. Он обрушил на меня град вопросов. Не дожидаясь моего ответа на один вопрос, он тут же задавал следующий:
— Почему говорят — гости из Барагуына? — спросил меня Коста.
— Не знаю.
— Как, ты ведь из Барагуына!
— Но я прежде этого не слышал.
— А у нас в селе часто так говорят, — подтвердил Анкал.
— О ком так говорят? — поинтересовался я.
— Да о ком угодно, — сказал Коста. — Если где-нибудь появляется новый человек, то вместо «Здравствуй» ему говорят: «Гости из Барагуына!»
— А у нас говорят: гости из Ставд-Дурта! — сказал Анкал. — А, танцуя, иногда кричат: «Елхотт».
Все это было для меня новым, и я слушал ребят с удивлением. Но более всего меня удивили слова «Гости из Барагуына». Конечно, мне было приятно, что о нашем селе знают и в других местах Осетии, но все же было у меня и сомнение: вдруг эти слова произносятся в насмешку. Но почему все же так говорят? Должно быть, с этим связана какая-нибудь необычная история, иначе не прослышали бы об этом в других селах, ведь мои новые товарищи из разных мест!..
Кровать мне досталась возле окна. Я подвинул чемодан и стал переодеваться.
— Может быть, это место тебе не нравится? — спросил меня Анкал. — Тогда поменяемся, — он показал на свою постель. — Я ведь тоже только сегодня приехал.
— Мне и здесь будет хорошо, — ответил я.
И тут каждый стал выкладывать свои продукты на стол. Курица, вареное мясо и даже бутылки с аракой, вместо пробок заткнутые кукурузными кочерыжками. Только у меня ничего с собой не оказалось.
Я смутился. У меня даже щеки зарделись. Ведь я оказался в ловушке. Уж лучше бы мне явиться попозже. Но и уйти нельзя, и садиться за стол стыдно. Так стыдно, словно мне предстоит в толпе людей у кого-то что-то украсть.
Если бы я знал, что такое получится, то одну из наших куриц вполне мог зарезать. Но кто же знал…
— К столу! — твердо приказал Анкал. Он только что разделал курицу и обрывком газеты вытирал руки. И тут же обратился ко мне:
— Казбек, ты что, не слышишь? Ты младший, так что давай разливай араку.
Слова Анкала несколько приободрили, и я поднялся с места.
— Давай пока моей попробуем, — предложил Афай и поставил передо мной большую черную бутыль.
Горлышко ее оказалось плотно закрытым. Я долго возился, вытащил пробку и разлил араку по стаканам соседей.
— А себе? — строго спросил меня Афай.
— Я не пью.
— А мы что же, по-твоему, пьяницы? — вперился в меня Коста. — Пригуби за знакомство, а там как хочешь.
Тут все стали настаивать, и я вынужден был налить и себе.
— Албор, скажи слово, — предложил Коста.
— Афай старше меня, пусть он и скажет.
— С каких это пор?! — удивленно воскликнул Коста.
— У него семья и дети, — нашелся Афай. — А мы еще молодые, в самом расцвете…
— Не валяй дурака, — примирительно сказал Коста. — У одного козла, говорят, рога не росли, так его все время козленком называли…
Мне Афай тоже казался старше, но удивило, что у него есть семья и дети, я думал, что у студента жены не должно быть.
Албор повиновался выбору, и я почувствовал, что у него есть опыт в подобных делах. Я поблагодарил и чуть пригубил из стакана.
Дошла очередь и до моего тоста. Все ждали, что я скажу. Я не собирался пить. Но тут все наперебой стали меня уговаривать, и я понял, что в покое не оставят, и поднял стакан.
— Вот теперь я вижу, что ты настоящий мужчина! — похвалил меня Коста. — Школу ты окончил, в институт поступил, место в общежитии получил, поселился с самыми лучшими ребятами…
Все рассмеялись.
— Не выпить за таких людей, — продолжал Коста, — нельзя. Даже мать и отец против этого не возразят.
Как только вспомнили отца и мать, лицо мое изменилось. Теперь я сидел молча, и ребята не могли не обратить на это внимания. Не рассказать о своей жизни было уже нельзя. Лучше бы я им как-нибудь в другой раз об этом рассказал. Веселье их как рукой сняло.
Спасибо Коста, что он застолье спас. Да из соседних комнат ребята подошли.
Нельзя узнать человека, пока не съешь с ним пуд соли. Так говорят. Но жизнь пословицу опровергает. Есть такие люди, что их можно распознать за один лишь день. Вот, например, Темырцы. Он понравился мне с первой встречи. Не знаю уж почему, но я ему сразу доверился.
Когда мы сдавали первый экзамен, он сидел у меня за спиной. Как ему удалось разобрать написанное мной, не знаю, только он вдруг осторожно толкнул меня в бок. Я оглянулся, а он тотчас сунул мне бумажку. Я развернул ее и прочитал. Темырцы исправлял мою ошибку. Разве этот один факт не перевесит пуд соли? Ничего не знать о своей судьбе и заботиться о другом человеке!
С тех пор мы стали неразлучны. Мы и на занятиях сидим рядом, устроились в дальнем углу. Впереди нас — какая-то городская девушка, и в первые дни она прямо замучила нас. То и дело оборачивалась к нам и спрашивала: «Сколько времени?» А у нас часов-то нет. Девушка, оказалось, сдала свои часы в ремонт, и их никак не могли починить. Сто раз мы ей говорили, что у нас нет часов, но всякий раз, когда ей нужно было узнать время, она поворачивалась к нам. То ли она забывала, что у нас нет часов, то ли ей Темырцы приглянулся. И в перерывах между лекциями она часто к нему подбегала — то одно спросит, то другое.
По первоначальному списку в нашей группе должно было быть двадцать пять студентов. А теперь нас стало двадцать восемь. Двое остались на первом курсе вторично, а один перевелся с другого факультета. И среди этих двадцати восьми мы с Темырцы выделяемся. Во-первых, только у нас нет часов. Во-вторых, у всех, кроме нас, есть хорошие костюмы.
А когда впервые повалил снег, выяснилось, что только мы двое пришли в телогрейках, остальные в пальто.
Меня это нисколько не задевало. Дорогих вещей у меня никогда не было, да и без часов я обходился. Но беспокоило, что мы вместе с Темырцы выделяемся среди других. Хоть бы Земфира этого не замечала. Не наша односельчанка, а Земфира из Крупша. От нашей односельчанки Земфиры мне, признаться, больше никакого прока нет. Впрочем, и раньше не было. Пока я сдавал экзамены в институт, она успела выйти замуж за парня из Арыка. Как только я вернулся домой, мне об этом немедленно рассказала Дунетхан. Я понял, что сестре это доставило удовольствие. Трудно, говорит, найти человека злее Земфиры. Это она, мол, с виду такая тихая. Понял я, что Дунетхан догадалась, что Земфира мне нравилась, и хотела меня успокоить. Зачем, мол, страдать по плохому человеку, не заслуживает Земфира внимания.
А теперь вот другая Земфира появилась на моем пути. С нашей односельчанкой у нее и впрямь нет ничего общего, они даже не похожи. Но стоит мне увидеть однокурсницу Земфиру, как сердце вздрагивает, точно от укола. А она или не знает об этом ничего, или делает вид, что ее это не касается.
Как бы хорошо ни были одеты мои товарищи, меня это вряд ли будет задевать. Да пусть хоть золотые наряды носят, только бы Земфира была от них подальше. А раз так, то она будет ближе ко мне.
Три недели прошло, как мы стали студентами, а я не видел, чтобы одно платье Земфира носила больше двух дней. Например, синее в полоску платье, которое на ней сегодня, она надевала… раза два или три, не больше.
У Земфиры есть подруга, она живет в общежитии рядом с нами. Когда Земфира приходит к подруге, я даже слышу ее шаги в коридоре. А когда они громко что-либо обсуждают, я прислушиваюсь к их разговору.
Недавно посмотрел из окна комнаты и увидел Земфиру. Понял, что она направляется к подруге. Отошел от окна и стал прислушиваться. Стук ее каблучков мне доставляет удовольствие. Вот она подошла к дверям нашей соседки, постучалась. Никто не ответил.
— В кино они ушли, — услышал я чей-то голос в коридоре.
— Давно? — спросила Земфира.
— Нет, недавно.
Выйти в коридор я не решился. А ведь я мог объяснить ей, куда пошли соседки.
И все-таки я подбежал к окну. Земфира уже вышла на улицу. Тут мне в голову пришла глупая мысль: постучать в окно. Что я хотел этим сказать, сам не знаю! Мне не хотелось, чтобы она уходила, но ничего лучшего, как громко постучать в окно и привлечь ее внимание, придумать я не мог.
Земфира обернулась на стук, и наши взгляды встретились. Я-то хотел постучать в окно и сразу спрятаться. Так бы я и поступил, но Земфира обернулась слишком резко.
Надо же было оказаться в таком глупом положении? Я не знал, что мне делать, и стоял, как окаменевший истукан, будто она застала меня за воровством. Я застыл, и хотя это длилось мгновение, мне оно показалось вечностью. Земфира подождала, не скажу ли я ей чего-либо, потом пожала плечами и ушла.
После этого случая я почувствовал себя еще более скованным. Словно я взял у Земфиры что-то на время, да все никак не могу вернуть.
После занятий ко мне пришел Темырцы.
— Казбек, в понедельник нас посылают в колхоз… Ты знаешь об этом?
— Кто это тебе сказал?
— Я говорю тебе, а ты еще кому-нибудь расскажи.
— В понедельник? А сегодня у нас пятница… Завтра у нас еще будут лекции? — спросил я.
— Будут. И о поездке нам завтра объявят. Первый курс отправляют в Ацылык.
— Это где?
— Я и сам не знаю.
— Ацылык, Ацылык… Что-то знакомое.
— А воду ты никогда не пил?
— Ах да, это же название минеральной воды.
На следующий день нас отпустили с последней лекции. В понедельник надо было прийти с вещами к институту. Мне надо было отправляться домой и привезти теплые вещи. Вначале я хотел было ехать на поезде, но потом решил, что доберусь быстрее, если перехвачу какую-нибудь попутную машину. Уже стемнело, когда я наконец остановил грузовик и шофер довез меня до самого заготовительного пункта, а оттуда и до дома было недалеко.
Только я приблизился к окраине села, как услышал лай. Я прошел еще немного и почувствовал, что пес почуял мой приход.
Во дворе дома я сначала все внимательно осмотрел. Скотина, куры — все оказались на местах. Девочки уже спали, закрыв дверь изнутри. Вначале я стучал тихо, но никто не откликнулся. Тогда я постучал громче, но так и не смог разбудить сестер. И я стал громко кричать:
— Дунетхан! Бади!
Никто не отозвался. Может, их нет дома? Но почему дверь закрыта изнутри?
В это время соседи возвращались из кино, увидели меня.
— Что же ты так поздно приехал?
— Не мог раньше. Вот стучу домой, и никто меня не слышит.
— Недавно Алмахшит тоже вот так же стучал, — сказал сосед. — Но Дунетхан не открыла ему дверь до тех пор, пока он не рассказал ей всю свою биографию.
Я снова принялся стучать. На этот раз в доме послышался какой-то шорох.
— Дунетхан!
— Мы-ы? — послышался заспанный голос.
— Открывай дверь.
— А кто ты?
— Не знаешь меня, что ли?
— Не знаю!
— Казбек я.
— Чей Казбек?
— В этом доме разве несколько Казбеков живут?
Мне и в самом деле пришлось рассказывать о себе. Наконец я убедил Дунетхан, и она отодвинула засов.
— Ну и крепко же вы спите! — проговорил я. — Вы всегда так рано ложитесь?
— Да-а! — отвечала Дунетхан.
Что ж тут удивляться! И встают они рано. Ведь город и село — это не одно и то же. Устают девочки, вот и ложатся рано.
На следующее утро в гости ко мне неожиданно нагрянул Темырцы.
— Ты ведь в горы собирался? — спросил я. — А приехал ко мне?
— Не поехал я в горы. Ведь нам в понедельник в колхоз ехать, а тебе надо еще успеть убрать кукурузу. Так что будет лучше, если мы уберем кукурузу.
Вот что значит настоящий друг, не о себе, а обо мне подумал.
Вчера на занятиях я проговорился, что мне надо убрать кукурузу. Не могу же я оставлять ее в поле до тех пор, пока вернусь из колхоза. И снег может пойти, да и соседи меня ждать не могут — надо же на убранное поле скот выгонять. Да еще и тыкву, и фасоль надо убрать!
— Ни одну из работ нельзя оставлять на потом, — сказал Темырцы.
Все приступили к работе. Бади и Дунетхан были у нас за подсобных. На тыкву и фасоль у нас ушло немного времени. Кукурузные початки мы не только собрали, но и подняли на чердак. Кукурузные стебли тоже мигом срезали. Перевязали снопы прутьями орешника и аккуратно поставили в нашем саду.
Мы уже заканчивали работу, когда пришла наша соседка Хадижат.
— Да будете вы счастливы в жизни, — стала она благодарить Темырцы. — Хорошо, что вы о товарище заботитесь. Спасибо вам большое.
Хадижат пригласила нас к себе и на славу угостила. И мы с Темырцы в этот же вечер отправились в город.
Уже третью неделю мы в колхозе. Работаем с рассвета до вечера. Впрочем, обо всех этого сказать нельзя. Кое-кто из студентов отлынивает, прохлаждается в тени.
Сегодня один большеносый парень с исторического факультета рассмешил нас. Однокурсники окружили его и спрашивают:
— Эх, друг, если бы ты был лошадью, то помер бы с голоду.
— А вам-то какое до этого дело? — огрызнулся черноволосый.
— Постой-ка, не надо отвлекаться. Почему ты нас не спрашиваешь?
— Не хочу я этого знать.
— Нет, все-таки спроси. Почему бы ты помер с голоду? Потому что нос не позволял бы тебе щипать травку.
Во время обеда большеносому опять досталось. Вывесили стенную газету, а в ней художник нарисовал парня лежащим у копны сена и лениво отгоняющим мух.
Парень обиделся и помчался к нашему руководителю.
— В стенной газете меня облили грязью.
— Кто облил? — спросил преподаватель.
— А мне откуда знать.
Подошли к стенной газете, посмотрели. Преподаватель спрашивает:
— Что же тебе здесь кажется неверным?
— У копны сена, там, где я лежал, не было никаких мух.
Собравшиеся вокруг студенты словно только этого и ждали, так и покатились со смеху.
Но еще более удивительная история произошла на следующий день. Водовозом наш преподаватель поставил одного из лентяев. Вся его работа заключалась в том, чтобы два раза в день подвезти на поле воду. Перед обедом он, как всегда, отправился за водой. Когда он возвращался, к нему на подводу подсела девушка.
Мы бы и не знали об этом, но неожиданно услышали крик. Ребята бросились за бугор, откуда должна была появиться подвода, и застали девушку в слезах. Щека нашего водовоза была багряной — он получил хорошую оплеуху.
Перед обедом преподаватель собрал студентов перед станом и вывел парня вперед.
Все молчали, ждали, что будет. И тут преподаватель сердито спросил у водовоза:
— Почему ты так поступил?
А наш водовоз, не моргнув глазом, ответил:
— Потому что я ее люблю.
Наступила тишина. Преподаватель не знал, что сказать. И вдруг девушка выпалила:
— Что же ты до сих пор мне об этом ничего не сказал?!
Все засмеялись, инцидент был исчерпан. Никто не думал о том, чтобы наказать нахального парня. Уже за то, что он рассмешил столько людей, надо было его простить.
…К Земфире, как магнитом, притягивает людей. Я заметил, что все девушки пытаются завести с ней дружбу, да и она со всеми ладит. Конечно, я понял, что девушки пронюхали о том, что Земфира мне очень нравится.
О том, что я когда-то постучал в окно, я старался забыть. И Земфира ничем не напоминала мне о том случае. Я был благодарен ей за это. Уверен, другая девушка уже давно бы разболтала обо всем подругам.
Когда мы уезжали в город, колхозный председатель пришел нас проводить. Поблагодарил студентов, сказал, что помощь оказана серьезная.
Я слушал председателя, а сам внимательно поглядывал на Земфиру. Боялся, что мы попадем в разные машины. Оказалось, опасаться этого мне не стоило. Преподаватель решил, что каждый возвращается со своей группой.
Мы ехали по осенним порыжевшим степям. Солнце освещало степь, на душе было хорошо. Я не хотел слушать разговоры студентов о том, что вот, мол, все закончилось, все трудности позади. Для меня в этом ничего трудного не было. К такой работе я привык.
Мы добрались до города, попрощались, и я поспешил на вокзал. Нам дали отпуск на три дня. Я взял билет на самый поздний поезд, долго бродил по перрону. Поезд вышел со станции с опозданием на целый час. Так что пока я добрался до Ардона, было уже далеко за полночь. Вместе со мной сошли в Ардоне несколько женщин из соседнего села, но идти по степи в этот час они не захотели, решили переждать на станции до рассвета.
Я пошел один и, признаюсь, чувствовал себя не очень уютно. В эту осеннюю пору лисицы и волки рыщут по степи в поисках добычи. Человеку вряд ли следует их бояться, но и забывать тоже не следует. Ночь темная, всякое может случиться.
Возле Большого холма я свернул с дороги к стогу, прихватил с собой охапку сена. А вдруг все-таки волк на дороге повстречается? Я слышал, что в темноте у него глаза угольками горят. Волк огня боится, и если встретится мне, подожгу сено, брошу на него…
Да, впрочем, какие звери, какие волки! В нашем селе волк никогда никого не тронул, это я знал твердо. И все же одно лишь ожидание встречи с ним на ночной дороге всегда наводило страх на людей.
Скотину волк никогда не жалел. Бывали случаи, когда волки появлялись в нашем селе и уносили овец. Собаки поднимали лай, но никто из них не решался вступать в схватку с волком.
Неприятно думать об этом, когда идешь один по ночной степи. А тут, как назло, вспомнились страшные истории, о которых слышал в детстве. Рассказывали, что есть женщина-волк. Ночью она бросается в желоб мельницы и превращается в волка. Истребляет скот у тех, на кого она зла, и с рассветом опять принимает образ человека. Такие истории всегда обрастают подробностями. Помню, соседка наша божилась, что она твердо знает: в одну ночь женщина превращается в волка, а в другую — в кошку, и та кошка доит коров, после чего у них пропадает молоко.
Я отгонял от себя нелепые воспоминания, но все-таки прибавлял шагу. Домой я добрался под утро и тут же завалился спать.
Утром я обнаружил, что за три недели, пока я работал в колхозе, девочки заметно выросли.
Бади, оказывается, все дожидалась, когда я проснусь. Очень ей хотелось поделиться одной новостью. И как только я открыл глаза, она выпалила:
— Алмахшит тебе пальто купил!
— Какое пальто!
— Темно-синее, с меховым воротником, сейчас покажу. — Бади выскочила в соседнюю комнату и принесла пальто.
Я стал его разглядывать. Вот это да! Такого пальто в нашей группе ни у кого нет.
— Наверное, оно тяжелое? — проговорил я.
— Надень его скорее, а мы посмотрим, — предложила Дунетхан.
Я примерил обнову.
— Зимнее пальто тяжелым бывает, — сказала Дунетхан, обходя меня то слева, то справа. Пальто ей нравилось.
— Очень оно тебе идет. Носи его на здоровье.
Пальто было сшито как раз на меня.
— Когда Алмахшит был здесь? — спросил я у Дунетхан.
— В прошлое воскресенье.
— Он сказал, что в следующий раз и мне пальто привезет, — похвасталась Бади.
— Ты что, его об этом попросила? — строго спросил я.
— Нет, он сам мне предложил. Как только, говорит, в магазине появится, так я тебе куплю.
Пальто я, конечно же, захватил с собой в город. А вдруг ударят ранние холода?
Ребятам пальто понравилось, но они вспомнили, что в общежитии у одного студента недавно пропал полушубок. А вдруг и мое пальто украдут? Ведь с утра до трех часов в нашей комнате никого не бывает.
— А в городе у тебя нет родственников? — спросил меня Коста.
— Есть.
— Тогда не беспокойся. Пока пальто тебе не нужно, отвези его и пусть родственники хранят твое богатство.
Я и сам подумывал об этом, но идти на поклон к Тепшарыко мне не хотелось. Я до сих пор не могу забыть, как он меня встретил. И тут я вспомнил о Земфире. У нее есть в городе тетя. О, это прекрасная мысль. Тем более я уже знал телефон тети Земфиры.
Я позвонил по телефону. Трубку подняла Земфира. Мне показалось, что она недовольна. Но я быстро объяснил, что на этот раз я беспокою ее по делу.
— Тогда приноси пальто, я выйду на улицу, и ты мне его передашь.
— Я сейчас же приду, — сказал я. — Мне нужно полчаса. Ты будешь ждать меня внизу, у входа? Хорошо! Иду!
Я схватил пальто под мышку и вышел на улицу. Что ж, за полчаса вполне можно успеть дойти до четырехэтажного дома, в котором живет тетя Земфиры. Можно идти не спеша, но я тороплюсь.
Только повернул к трамвайной остановке, как меня остановил милиционер.
— Слушай, парень, что это у тебя в руках? — спросил он.
— Пальто.
— Пальто, говоришь… Откуда же ты его несешь?
— От себя несу.
— Как это «от себя»?
— Из общежития.
— И это ты называешь «от себя»?
Я промолчал. Но он посмотрел на меня внимательно, как бы оценивая.
— Где же ты взял пальто?
— Купил.
— Где?
— Не я купил… Дядя мне купил пальто…
Ответ мой милиционеру явно не понравился. Особенно он засомневался, когда я сначала сказал, что сам купил пальто, а потом сообщил, что его купил мне дядя.
— Отпусти, мне надо идти, — попросил я милиционера.
— Мне тоже кажется, что тебе надо идти, только не туда, куда ты думаешь, а за мной. Мы пойдем сейчас в отделение милиции. Там и разберемся.
Как я только ни уговаривал милиционера, но он был неумолим. Напомнил мне, что как раз из общежития украли полушубок. Из-за таких, говорит, как ты, у меня большие неприятности. Полушубок до сих пор не нашли! Вот уж действительно нашел вора… Из-за таких, говорит, как ты! Если бы ты, сказал я милиционеру, имел что-нибудь общее с Шерлоком Холмсом, то по одному только моему виду понял, что я не вор. Я студент.
Мои слова милиционеру явно пришлись не по вкусу, и он взял меня под локоть. Я разозлился и на милиционера, и на себя. Наконец-то я договорился о свидании с Земфирой, да только, кажется, вряд ли оно состоится.
К счастью, мой паспорт и даже студенческий оказались со мной. Я подумал, что меня быстро отпустят. Мне даже показалось, что настенные часы в отделении милиции идут неточно, и потому я спросил милиционера:
— Скажите, пожалуйста, сколько сейчас времени?
Он посмотрел на свои часы, потом на настенные и только после этого ответил:
— У тебя что, студент, глаз нет? Вон перед тобой часы!
Меня подробно расспрашивали. Где я учусь, где живу, когда вышел из общежития, с кем хочу увидеться? Записали даже фамилию Алмахшита, купившего мне пальто.
Через полтора часа меня отпустили. Я был сам не свой, но все же пошел к условленному месту. Я понимал, что Земфира не будет ждать меня до полуночи, но все-таки на что-то надеялся.
Увы, надежда не сбылась. И я повернул к общежитию. Не звонить же в чужой дом на ночь глядя.
На следующий день я пошел в институт пораньше. Я знал, что Земфира появлялась едва ли не первой в нашей группе. Я решил, что она будет идти в институт одна.
Будто назло мне, она шла с подругами. В институтском коридоре они прошли мимо меня. Подруги со мной поздоровались, Земфира даже не кивнула. Про себя я заранее решил, что, если даже она будет не одна, я подойду к ней, но она была хмурой. Я так и не решился объясниться.
После занятий Земфира пошла в библиотеку, и я последовал за ней. Мне пришлось долго ждать, но ничего иного придумать я не мог. Наконец, Земфира вышла из библиотеки со связкой книг в руке.
Я отправился за ней к трамвайной остановке. Как только она вошла в передний вагон, я мигом проскочил туда же. Рядом с Земфирой никого не было, и я, набравшись храбрости, примостился рядом.
— Земфира, — тихо сказал я.
Она подняла голову и тут же отвернулась к окну. Я сидел молча минут пять, но потом сказал:
— Прошу у тебя прощения…
Она опять не ответила.
— Моей вины в этом не было.
Земфира повернулась ко мне.
— А я тебя и не виню. Сама в следующий раз буду умнее.
— Как мне оправдаться, не знаю.
— А никто у тебя и не просит оправдания.
Она поднялась и заторопилась к выходу. Я пошел рядом и быстро-быстро стал рассказывать о вчерашних приключениях.
— А где твое пальто? — вдруг спросила она и улыбнулась.
— Еле отдали. Носи, говорит, пока. Но не вздумай куда-нибудь деть.
— Так что же, ты опять в общежитие пальто отнес?
— Конечно, куда же я его дену. Оно мне вчера всю ночь снилось. Сплю и сон вижу. Милиционеры с одной стороны за пальто тянут, я — с другой. И так получается, что то вы одерживаете верх, то я.
— Кто это вы?
— Во сне ты милиционерам помогала. Не будь тебя, я бы мигом вырвал пальто… Долго пальто перетягивали, потом я собрался с силами, раз-два и… пальто затрещало по швам. Я почувствовал, что рукав останется у меня, и отпустил пальто. Отпустил и тут же полетел назад. Споткнулся обо что-то и шлепнулся на землю. Тут и проснулся.
— Оказывается, главной виновницей была я? Так, что ли? А я на тебя злилась! Извини, что я невольно обидела тебя. Давай договоримся: я тебя прощаю, а ты меня прости.
Мы подошли к дому, и только тут я предложил взять ее книги.
— Да мы уже пришли, — сказала она, смеясь.
— Тебе их надо нести на четвертый этаж!
Я забрал книги у Земфиры, и мы стали подниматься по лестнице. Земфира хотела быстро взбежать по ступеням. Я же, наоборот, шел медленно. Земфира не захотела опережать меня, да и потом, не полагается у нас женщине, поднимаясь по лестнице, идти впереди мужчины.
Я бы поднимался по этой лестнице еще тысячу лет. Никогда бы не заикнулся об усталости, и если бы даже вместо книг у меня были свинцовые слитки, то и тогда они казались бы мне легче пуха.
— Мы пришли, — сказала Земфира. — Давай-ка мне книги…
— Пожалуйста, — тихо сказал я и аккуратно подал Земфире связку книг.
Конечно, мне следовало бы сказать еще что-то. Я мог бы, как другие парни, предложить ей сходить в кино или встретиться в парке, но промолчал.
Я вышел из подъезда, мне хотелось петь. Но тут я увидел на улице Асланджери, того самого Асланджери, которому нравилась Земфира и которого я из-за этого люто ненавидел.
Одна из девушек нашей группы приходилась ему племянницей. Должно быть, она и познакомила его с Земфирой.
Я, конечно, сразу же раскусил планы этого Асланджери.
Волосы Асланджери подстрижены ежиком, они напоминают гребешок петушка-драчуна, у которого прорезался голос каких-нибудь три дня назад. Тонкие губы словно прилипли одна к другой. Кажется, будто сейчас он пронзительно засвистит. Нет, такому человеку нельзя довериться.
Я давно заметил, что племянница Асланджери хочет подружиться с Земфирой. В перерывах между лекциями она так и крутится вокруг Земфиры. А Земфира — человек мягкий, отказать не в силах.
И часто перед ними «неожиданно» вырастает Асланджери.
Только один я все это замечаю. Но, пожалуй, и Земфира чувствует мое внимание. Я это понял, когда племянница нашла предлог исчезнуть — много ли для этого надо! — и оставила Асланджери с Земфирой. Он что-то ей тихо стал говорить, а Земфира как бы нарочно отвечала ему громко. Наверное, это было специально сделано, чтобы я не думал, будто у них есть какие-то тайны.
Однако что же привело Асланджери сюда, к дому, где живет тетка Земфиры? Я отошел в сторону и стал наблюдать.
Он то и дело поглядывал на часы. И я тоже поглядывал на часы. Только на те, что висели на столбе. Признаюсь, едва я увидел Асланджери, в голове у меня промелькнула страшная мысль: а вдруг они с Земфирой договорились о встрече? Тут же я подумал, что этого быть не должно. Если бы они условились, то Земфира давно бы уже вышла на улицу. Потом меня осенила другая мысль: может, Асланджери решил встретить Земфиру у дома.
Так прошел час. Подожду еще, решил я, а потом пойду домой. Конечно, я злился на себя. В самом деле, не хватит ли того, что Асланджери торчит здесь впустую, зачем же еще мне время тратить? Но тут же я уговорил себя — раньше Асланджери ни за что не уйду.
У влюбленного в сердце всегда много сомнений. Об этом я раньше читал, но теперь и сам почувствовал. Да, если вдруг Земфира выйдет к Асланджери, я должен буду немедленно уйти. Уйти навсегда и вычеркнуть ее из сердца.
Прошел еще один час, но Асланджери так и не ушел. Значит, он влюблен в Земфиру, иначе зачем бы ему торчать столько времени в бесполезном ожидании.
Я услышал скрип калитки за спиной и обернулся. Из калитки вышел старик со скамейкой в руках. Скамейку он поставил под тополем, расположился поудобнее и, чувствую, внимательно посматривает в мою сторону. Я вышел из укрытия и занял другую позицию — подальше от старика. Но старик продолжал буравить меня своими глазками. Ну, конечно же, он принял меня за недоброго человека.
Но что мне до старика! Я наблюдал за Асланджери. А он уже нервничает, то и дело посматривает на окна в верхнем этаже. Он не знает, что на эту сторону окна ее не выходят!
Асланджери надоело ждать, он еще раз посмотрел на часы, махнул рукой и зашагал быстро прочь. Через минуту он скрылся за углом. Я двинулся следом за ним. Может, он знает другую дорогу к этому дому. Нет! Он быстро вскочил на подножку трамвая и уехал.
— Да будет твой путь гладок! — сказал я про себя. — Учти, что Земфира в таких, как ты, не нуждается!
Что же это такое я говорю, скажите на милость? Чем же я лучше его? И почему Земфира должна сделать выбор в мою пользу? Да пусть хоть парни всего мира не будут достойны Земфиры, мне то что от этого? Пусть лучше достойных будет много, но из них Земфира выберет меня.
Я сел в трамвайный вагон. Пора возвращаться в общежитие. Если у человека есть дом, то надо прибиваться к нему. Я устроился у окна, но мысли о Земфире не покидали меня. Хорошо, что я смог оправдаться. Хорошо, что и Асланджери уехал… Значит, между ними ничего нет, я сам убедился в этом.
Убедился? Не рано ли так говорить? Если Асланджери каждый день будет приходить к ее дому, то рано или поздно они встретятся.
Если говорить откровенно, каждый сможет действовать, как Асланджери. Чтобы торчать у дверей большого дома, много ума не требуется. Стой себе, сколько тебе захочется. И ночью стой, и днем. Никто тебя ни о чем не спросит, никто тебя не побеспокоит.
Но тут почему-то всплыл в моей памяти старик на скамейке.
В субботу я остался в городе. Дома меня никто не ждет. Когда я навестил село на предыдущей неделе, Дунетхан с важным видом преподнесла мне новость — в воскресенье, говорит, будет экскурсия по лермонтовским местам. Если, говорит, ты нас отпускаешь, я и Бади возьму с собой, учитель уже предупрежден.
Я согласился. Пусть поедут в Пятигорск.
Еще ни разу я не оставался в городе на выходные дни. В общежитиях, кажется, нет ни одной живой души. Те, кто, как и я, не уехали, пошли гулять по проспекту.
Уже давно стемнело, а свет я так и не включил. Тоскливо было у меня на душе. Если из соседних комнат не доносятся веселые голоса, то какое же это общежитие! Кому нужна эта тишина, когда не слышно хлопанья дверей, а из кухни не пахнет жареной картошкой?
Я так привык к сутолоке и шуму, что меня одолела грусть. Словно нечто дорогое, что у меня было, унеслось без спроса. Я вспомнил осенний день, когда Алмахшит увез Нана в горы. Тогда в нашем доме было так же пусто и безмолвно, как сейчас в общежитии.
Многого я еще не умею в жизни. Например, никогда не брался за то, чтобы выстрогать топорище. Это требует большой сноровки от человека.
Я никогда прежде не рисовал. Но в этот вечер взял чистый лист бумаги и карандаш. Я стал рисовать разные лица. Волосы, лоб, нос, подбородок, шея, глаза — и портрет человека готов. И не просто человека, а такого, которого я очень хорошо знаю.
Каждый портрет заставлял меня вспомнить кого-нибудь из нашего села. Вот это, например, наш печник. Очень похож! Как только я понял, что он похож, улыбнулся.
Потом я нарисовал Адабе. Вот чудо-то какое! Прежде я, пожалуй, и цыпленка не мог бы нарисовать. Клянусь, даже художник не мог бы так изобразить Адабе. Ну разве это не Адабе? Глаза его, нос, уши… А подбородок?
Говорят, уродливый мужчина хоть в пастухи, а сгодится. Но он себе и жену такую же нашел, мало сказать некрасивую, страшилище. И все же он ее сильно любит.
Наш сельский шутник Джетагаж однажды сказал Адабе:
— Эх, сосед мой, я три года на фронте был, а такого храбреца, как ты, не встречал.
Адабе понравилась похвала, но вот в чем заключалась его храбрость, он не понял. А Джетагаж — великий хитрец — молчит.
— Это почему ты так говоришь? — поинтересовался Адабе.
Джетагаж без тени улыбки ответил:
— Как же, проснуться среди ночи и увидеть лицо такой жены… Я даже днем боюсь на нее взглянуть…
Адабе, конечно, набросился на Джетагажа, чуть не убил…
Потом я нарисовал Бекмаржу. Хотел было надеть шапку на его голову, да подумал, что он перестанет быть похожим на себя.
Вначале Бекмаржа работал трактористом. Но чинить трактор он так и не научился. Поэтому, когда случалась поломка, он злился, брал в руки громадную кувалду и принимался бить по трактору. Трактор у него, конечно, отняли и перевели в свинопасы.
Вспыльчивость ума ему не прибавляла. Как-то разозлился Бекмаржа, сорвал с головы войлочную шляпу и со злости изорвал ее в клочья.
Спасибо моему карандашу, он помог мне оказаться в Барагуыне и встретиться со старыми знакомыми. Разные люди живут в селе, добрые и злые, шутники и дурни, но все они — мои соседи, мои знакомые. Куда же я от них денусь?
Я отложил карандаш и понял, что неплохо было бы поесть. Хорошо бы пойти в город, в столовую. Но что мне делать в городе без денег? Обычно, возвращаясь из села, я привожу из дома рублей сорок. Не больше. Если больше взять, то все равно я их растрачу. А деньги мы выручили от продажи коровы. Они и так убывают слишком быстро. Денег у меня не было, но хлеб оставался, так что, подумал я, перебьюсь до понедельника. Потом прихвачу у кого-нибудь в долг и дотяну до субботы.
Я решил пойти в библиотеку, чтобы взять томик Коста Хетагурова. Принес книгу и улегся поудобнее на кровати. Только я развернул книгу, как оттуда выпала новенькая двадцатипятирублевая бумажка.
Я не поверил своим глазам. Даже посмотрел на потолок: может, оттуда ее кто-нибудь кинул?
Я взял хрустящую бумажку, посмотрел на свет, как это иногда делают продавцы в магазинах, и, убедившись, что деньги настоящие, решил пойти в библиотеку. Нана не зря, бывало, говорила, что хромой перепелке кормиться и ветер помогает. Спасибо писателю, даже и после смерти он оказывает людям помощь.
Наверное, хозяин ищет деньги сейчас где-нибудь в другом месте? Не хочу я, чтобы меня кто-нибудь проклинал. Лучше скажу библиотекарше, может быть, и хозяин отыщется.
Но библиотекарша сказала, что книга получена недавно и еще никто ее не брал. Вот так номер!
Ну и отлично, решил я. Раз хозяина у денег нет, я быстро найду им применение. И направился в четвертую столовую.
Эта та столовая, где летом вместо шницеля я просил дать мне… канцелярию. Удивительно, но женщина, работающая в раздаточной, запомнила меня. Она вовсе и не такая сварливая, как мне тогда показалось, а очень добрая женщина. Я заметил, что полные люди почти всегда доброжелательны.
И она теперь всегда мне улыбается, подавая полную тарелку супа.
Как только я перешагнул порог столовой, моя давняя знакомая тут же улыбнулась. Я сказал «знакомая», а сам даже имени ее не знаю. Надо бы спросить, но как-то неловко.
— Как дела, канцелярия?
— Хотелось бы улучшений, — отвечал я шутливо.
— Сейчас дела улучшатся. Что твоя душа желает? Наверное, котлеты с макаронами?
— Да.
— Тогда почему же ты когда-то попросил у меня канцелярию?
— Я и тогда хотел взять котлеты, а они кончились…
Прав мой друг Темырцы. После обеда он обычно говорит: опять мне захотелось жить. Ведь вот как бывает: у голодного человека от мыслей голова может распухнуть, а поешь плотно, и мысли улетучиваются.
Из столовой я пошел в парк имени Коста Хетагурова. Сегодня писатель меня крепко выручил. Вот я и решил побродить в парке, который назван в его честь.
Тереку было тесно в своих берегах. Удивительная все же особенность у рек. Мчатся они к морю и ночью и днем и всегда отыскивают свой путь. Обрушиваются с горных вершин и устремляются навстречу объятиям морских волн.
Человек мне напоминает реку. Он знает, что, сколько бы ни прожил на свете, наступит предел и его жизни. Но он спешит, не останавливается, все время торопит будущее. А пожалуй, это и хорошо! Младшие приходят на смену старшим. Слава одних доходит до других. Если бы этого не было, жизнь бы, наверное, давно прервалась. Если не будет Терека, если высохнут другие реки, впадающие в Каспий, море превратится в огромную пустыню и безжизненную котловину и такими же пустынными и безжизненными будут земли вокруг Каспия.
Пусть Терек, играя волнами, всегда устремляется к морю. И пусть горные и степные ручьи никогда не дадут ему обмелеть.
Я не был в селе всего две недели, а мне показалось, что прошла вечность. Дорога к дому была мне знакома до мелочей, но теперь степь стала белой, как покрывало. В прошлый мой приезд еще черные борозды проглядывали, подобно уставшим волнам. Теперь снег сгладил их, и редко где проглядывала полоска черной земли. Но там, где виднелась земля, зеленела трава.
Издали я услышал знакомый лай. Ну, предположим, ночью пес узнает меня по звукам шагов, а как все же он чует меня на большом расстоянии? Вот и сейчас, когда я еще не подошел к дому, он примчался мне навстречу.
Я остановился у дома, будто никогда его не видел. Обычный дом, но знаком он мне и дорог с детства.
Однажды в детстве я прочитал сказку о том, как хорошо было ежу в гостях, угощали его и обхаживали, а он стремился домой. Уговаривал ежа приятель, погости, мол, еще немного, отдохни, но все было напрасно. И так рвался еж домой, что приятель решил своими глазами увидеть, что это за дом такой у ежа. Долго бежал еж, приятель еле поспевал за ним. Наконец, остановился еж возле какого-то колючего куста и воскликнул: «Вот мой дом!..» И с блаженством улегся на сухих листьях.
Наверное, и я похож на того ежа. Признаться, наш крытый домик мне больше по душе, чем многоэтажные дома в городе.
Утром я проснулся раньше своих сестер и решил выгнать скотину. Вчера сестры поздно легли, так пусть хоть отоспятся. Иду по улице, а каждый встречный принимается меня расспрашивать, да еще самым подробным образом. И чувствую я, что сельчане искренне рады мне. Потому каждому рассказываю об институте, о городе. Есть, правда, у меня одна небольшая тайна, но о ней я молчу. Вряд ли она доставит кому-нибудь радость. Дело в том, что раньше в институте надо было учиться четыре года, а теперь прибавили еще один курс. Как же я об этом скажу? Четыре года и без того большой срок, а если год прибавить, все будут огорчены.
Давно я не выгонял скот, но помнил место сбора. Бывало, каждое утро я только и слышал: «Ну-ка, гони телку к дому Фонная!»
Фоннай — это имя моего односельчанина. Напротив их дома был пустырь. Туда-то, едва начиналось утро, люди, покрикивая, начинали гнать скотину. Почему-то скот пригоняли женщины, и потом многие из них так и оставались посудачить у дома. Казалось, не было конца их разговорам да пересудам. Бывало, и солнце уже высоко, а они все еще языками чешут.
Все мне знакомо в селе. Вот магазин… Сколько раз его грабили! Однажды воры пролезли через чердак, а в прошлом году даже подожгли магазин. Из города приехал милиционер с собакой, она пошла по следу, и тот привел к дому, в котором лет пятнадцать никто не жил. Перевернули там все вверх дном, но так ничего и не нашли. Опытные, видимо, были воры.
Прежде чем вернуться домой, я спустился к реке.
Тонкая пленка льда окантовала берег. Летом в реку опускают молоко в канистрах, чтобы оно не прокисло.
В тени белого камня я заметил большую серебристую форель. Прозрачные плавники ее едва заметно дрожали. Наверное, такой рыбы нет и в целом мире. А какая чистая, кристальная вода в нашей реке!
В городе я сдружился со студентами факультета физического воспитания. По утрам они бегали на стадион, и я пристроился к ним. Каждое утро я делал зарядку. И здесь, на реке, я разделся по пояс и умылся ледяной водой. Хорошо! Потом я быстро прошел к дому, прислонился к плетню нашего огорода и посмотрел на голубое небо.
— Так тебя ненадолго хватит, — услышал я чей-то знакомый голос.
Да это же мой старый друг Темиркан!
— Слушай, Казбек, ты человек ученый. Разве плетень зимой нуждается в подпорке?
Темиркан мне очень дорог. Как-никак старый друг!
— Скажи, пожалуйста, где это ты был? — спросил я Темиркана.
— Работать надо, — отвечал Темиркан и вместо того, чтобы подать руку, хлопнул меня по плечу. — Работать надо, без работы, говорят, жизни нет.
Я уже слышал, что Темиркан начал работать трактористом.
— Вчера я отвозил сено на ферму, а трактор мой по дороге заглох. В темноте все равно ничего не увидишь. Оставил трактор в поле, а с утра встал пораньше. Поломка-то совсем пустяковая, как оказалось.
— Никогда бы не подумал, что работа в колхозе тебя так увлечет.
— Ночью я несколько раз просыпался. Вскочил чуть свет. Но я вижу, что и ты от меня не очень-то отстал… — многозначительно глянул на меня Темиркан.
— Откуда это тебе известно?
— Люди мне сообщили.
— Какие люди?
— Те, которые тут недавно проходили.
— Кто же это такие?
— Наши сельчане. Они остались тобой не очень-то довольны.
Я понял, что Темиркан шутит, но не знал, по какому поводу.
— Ты купался в роднике, а люди глядели на тебя так, словно присутствовали на цирковом представлении. Неужели не заметил?
— Нет, не заметил.
— Увлекся купанием. А люди гадали: «Кто это? Кто это?» Наконец одна из женщин сказала: «Да это Казбек. Вот так оно и бывает, когда человеку никто из старших совета мудрого не даст…» Брось, говорят, трактор и пойди внуши своему другу, что следить и ухаживать за ним некому.
Темиркан когда-то принимал меня за слабака. Даже поддразнивал, говоря, что я слабее индюшки, которая только что вылупилась. Теперь, я уверен, ему придется свое мнение изменить.
Но Темиркан осадил меня:
— Если говорить откровенно, я тебя большим храбрецом не считаю. Подумаешь, зимой умылся из родника! Ну и что? Вот вчера, Казбек, я тебя видел во сне. Так во сне было пострашнее.
— С каких это пор, Темиркан, ты стал сны видеть? Помню, раньше они тебя не беспокоили.
— Сны видят только очень занятые люди. Ясно? Так вот, я действительно видел тебя во сне. Мы шли с тобой через бурную реку по узенькому мостику, но внезапно налетел ветер, и моя шапка свалилась в воду. Поверь, я не обратил на это никакого внимания, я хотел быстрее перебраться на другой берег. А ты остался стоять посреди моста. И когда мою шапку закружило в водовороте, ты прямо с моста нырнул в реку… Вот какой сон!
— Как это ты умудряешься так хорошо запоминать сны? У меня, например, сны улетучиваются, как дым.
Мне вспомнился Афай, сосед по общежитию. Его только попроси, он тут же расскажет, какой видел сон. Сны он, между прочим, запоминает намного лучше, чем то, что видит наяву.
— Темиркан, — сказал я, — у меня есть знакомый в городе, его зовут Афай. Он только и знает, что рассказывает о том, что видел во сне. Он учится на историческом факультете. На четвертом курсе. Так вот какой он видел сон перед экзаменом. Послушай…
Приснилось Афаю, что сидит он на берегу озера и к нему прилетела утка с подбитым крылом. Афай погнался за уткой, хотел ее схватить, а она больно ущипнула его за плечо.
На следующий день Афай сдавал экзамен по истории. Учитель сильно прихрамывал. Как и всегда, Афай пришел на экзамен с карманами, полными шпаргалок. Он их готовил заранее, писал на длинных листочках и делал из них «гармошки».
Афай пристроился в самом дальнем углу. Это-то его и погубило. Он думал, что, пока учитель, прихрамывая, подойдет, можно будет прочитать шпаргалку.
Только Афай вытащил шпаргалку, как преподаватель мгновенно оказался рядом. Выхватил из рук сложенную гармошкой шпаргалку и стал кричать. Если бы студенты не вступились за Афая, преподаватель наверняка выгнал бы его из аудитории. Ну и потерзал Афая преподаватель, десять вопросов ему задал, а в конце концов поставил тройку.
Вот тебе и утка с подбитым крылом!
— Как бы и твой сон, Темиркан, не оказался таким же вещим, как у Афая, — закончил я, многозначительно глянув на старого друга.
— Никакого Афая знать не хочу, пойдем-ка лучше домой.
Дома у нас была гостья, соседка Мадинат. Теперь, как только я приезжаю домой, она заходит меня проведать. Я понимаю, почему Мадинат так внимательна. Она собирается вновь поступать в институт, и потому у нее много вопросов. Летом бедняжке не повезло: она провалилась на экзаменах в сельхозинститут. Мадинат хочет стать зоотехником. Я бы никогда не подумал, что Мадинат выберет такую специальность. Она даже овец боится. А теперь гляньте на Мадинат, она собирается стать зоотехником.
Недавно мой сосед по общежитию Афай познакомил меня со своими друзьями-односельчанами. Они учатся в сельхозинституте на зоотехническом факультете. Я рассказал об этом Мадинат, и теперь, лишь только я прибываю из города, она уже на пороге нашего дома.
Но сегодня я нашел Мадинат необычайно молчаливой. Никаких вопросов она мне не задавала. Должно быть, это из-за Темиркана. Я знаю, что он ей нравится. Видимо, она не ожидала увидеть его вместе со мной и растерялась.
Заметил я, что и Темиркан приумолк. А может быть, для пятерых наша комната оказалась слишком тесной, и это тоже сыграло свою роль.
Зато Бади бросилась к Темиркану, и он ей крепко пожал руку. Да так крепко, что лицо Бади сморщилось от боли и она чуть было не заплакала. Но руку не выпустила из ладони Темиркана, игра эта ей понравилась.
Мадинат схватила Бади и оттащила ее от Темиркана.
— Что же ты, как медведь! Нашел с кем мериться силой! — строгим тоном сказала Мадинат. — Смотри, как у нее покраснела рука!
— Разве тебе больно, Бади? — спросил Темиркан.
Бади ударила Темиркана по руке.
— А тебе больно?
— Нет, не больно.
— Ну, так и мне не больно.
— Тогда за что же нас соседка ругает?
Мадинат-то, оказывается, хитрая. А Темиркан! Нет, от меня им скрыть ничего не удастся…
Не люблю я встречаться с Асланджери. Я злюсь, а он улыбается. Мне думается, он это специально делает, будто говорит, что знает, как ко мне относится Земфира. Но позволь, тебе тоже следовало бы знать, как я к ней отношусь.
Вчера я вошел в трамвайный вагон и встретился с Асланджери.
Он сразу же стал рассказывать мне о своих новостях:
— Я познакомился с замечательной девушкой. Мы в кино с ней ходили. Потом я проводил ее домой.
Сердце у меня дрогнуло. Про себя я подумал: «Знакомься с кем хочешь, но только не бегай за Земфирой».
Мы сошли на остановке у общежития и неожиданно повстречали Земфиру. Она шла с подружками, и они не заметили нас.
Асланджери оглянулся им вслед.
— Нет, никто с Земфирой не может сравниться.
Я напомнил ему, что он только недавно познакомился с замечательной девушкой.
— Казбек, дорогой, не смеши меня. У настоящего парня всегда есть замечательные девушки. Но ведь жениться-то он думает только на одной.
— То есть как?
— А ты никогда не слышал пословицу: пирог — для еды, пирожок — для игры?
Хорошо, что Асланджери живет на первом этаже, а мне надо подниматься на четвертый. Наконец-то я избавился от него. А еще говорит, что пирог для еды, а пирожок для игры. Интересно бы узнать, кто для него Земфира — пирог или пирожок? Что за человек! Только настроение может испортить. Если бы Земфира услышала эти слова!
Теперь, когда я близко познакомился с Асланджери, то стал держать голову выше. Не зря Нана говорила, что враг помогает стать настоящим мужчиной. Мне Асланджери тоже кое в чем помог. Никаких хороших качеств, признаюсь, я в нем не обнаружил, а его недостаткам следовать не собирался. Тем более и Земфире не нравится Асланджери. Несколько раз я при ней заводил о нем разговор. Плохого слова о нем я никогда не произнес — это было бы нечестно. Но стоило мне лишь упомянуть его имя, как Земфира недовольно погрозила мне.
Студенты уважают Земфиру. И мне о ней то и дело добрые слова говорят. Будто я сам до сих пор не понял, что она самая хорошая девушка на свете.
Мне, конечно, эти разговоры приятны. Да и Земфира их слышит. А разговоры всегда свое дело делают. Но в то же время я начинаю беспокоиться. Мне хотелось бы, чтобы никто вокруг не замечал, что Земфира такая славная девушка.
Правда, соседка Земфиры — я это тоже заметил — нет-нет да и бросит на нее тень. Как-то собрались мы в общежитии, а она говорит:
— Ну, что вы Земфиру нахваливаете? Посмотрите на ее губы…
Земфира любит пошутить. Она тотчас рассмеялась:
— Посмотрите, посмотрите…
Я и раньше замечал, что улыбается Земфира по-особому, не так, как все, но так до конца и не смог разобраться, что к чему…
Я пришел в комнату, быстро переоделся и выглянул в коридор. Я ждал, что к соседке придет Земфира. Она и в самом деле скоро появилась, и они вместе с подругой отправились на кухню. Я тоже хотел пойти вслед за ними, но меня опередил неизвестно откуда взявшийся Асланджери. Как я понял, он, конечно же, пожаловал из-за Земфиры. Да, кстати, теперь ежика у него на голове не было, он остригся наголо. Надо же такое, постричься зимой! Но он всем сообщил, что вступил в борцовскую секцию и тренер велел им постричься наголо.
Анкал, мой сосед, тоже вышел в коридор, и в этот момент Асланджери выскочил из кухни. Я так и знал, что он долго там не задержится.
Асланджери хотел было пройти мимо нас. Но я уже знал, что Анкал три года учился с ним вместе в одной школе. Только Анкал обогнал его на целых два класса. К тому же Асланджери только спустя год после окончания школы поступил в институт, вот почему, будучи одногодками, они оказались на разных курсах.
Анкал встал на пути Асланджери и дружески шлепнул его по голове.
— Лысой башке — три удара!
Асланджери вырвался и побежал вниз по лестнице.
Анкал тихо сказал:
— Ты видел его шею?
— А что такое?
— Обрати внимание, у него на шее шрам!
Я успел заметить белый шрам на его шее. Шрам блестел, словно его натерли маслом.
— Откуда этот шрам? — спросил я Анкала.
— Мы учились с ним в шестом классе. Давно это было… Поссорились из-за чего-то и подрались. Побили друг друга основательно, я подставил ему ножку, он оказался внизу. Тут я услышал крики ребят:
— Ты разбил ему голову!
Я испугался, увидев окровавленную голову Асланджери, и тут же вскочил на ноги. В руке у него блеснул перочинный нож.
Оказалось, когда я его повалил на землю, он сам себя нечаянно порезал. Рана, к счастью, оказалась неглубокой. Вот такой был случай. Только ты никому об этом не рассказывай…
Слова Анкала меня обидели. Неужели он считает меня болтуном? Тогда лучше бы молчал.
— Ты что, меня за ребенка принимаешь?!
— А то некрасиво получится… — извиняющимся голосом проговорил Анкал. — Скажет, что я хвастаюсь…
— Анкал, ты же меня хорошо знаешь…
— Пожалуйста, не принимай мои слова близко к сердцу, я не хотел тебя обидеть, — сказал Анкал. — Лучше я десять раз поругаюсь с Асланджери, чем буду обижать тебя. А он — вылитый отец. И такой же бабник. Впрочем, пошли в комнату.
Слова Анкала меня крайне удивили. И прежде Асланджери был для меня как заноза в глазу, хотя для этого будто бы и не было особых причин, а теперь я и вовсе не хотел с ним знаться.
— Гляжу я на него, — сказал Анкал, — так он, словно задиристый баран, на месте не стоит. То за одной девушкой начинает бегать, то за другой.
Анкал прилег на кровать. Какое-то время он лежал, подложив руки под голову, потом, словно что-то вспомнив, вскочил на ноги.
— А теперь злой черт натравил его на Земфиру.
Меня будто током ударило. Я считал, что Анкал ни о чем не подозревает, но оказалось, что это не совсем так.
— Земфира, — тихо произнес Анкал, — для меня как родная сестра, единственная сестра. Асланджери же точно головешка: не обожжет, так запачкает. Недавно я все напрямик выложил Земфире. Впрочем, она и сама умная девушка, в моих советах не нуждается. Но я ей все равно сказал. В таком возрасте девушкам надо давать советы.
Анкала студенты считают умным человеком. Он старше меня всего на три года, но может наставить на правильный путь человека. Тут вспомнились мне слова Нана. Однажды она собралась в горы. До Ардона шла пешком, а на полдороге возле нее остановилась грузовая машина. Парень, сидевший в кабине рядом с шофером, уступил ей место, а сам полез в кузов. Довезли Нана прямо до ворот дома Алмахшита. Вернувшись домой в село, она рассказала об этом случае знакомым. Всякий раз бабушка заканчивала рассказ такими словами: «Интересно, от каких родителей рождаются такие уважительные люди?!»
На каникулы я поехал домой. Дни пробежали так быстро, что я их не заметил. С друзьями мы привезли дрова.
Когда мы собрались в лес, сосед Бимболат сказал мне:
— Запомни, Казбек. У человека бывает много друзей, но лишь до того момента, пока его не постигнет беда. У тебя же, Казбек, хорошие, настоящие друзья. Пусть живут они в здравии и не забывают тебя в трудные дни. Еще раз скажу: славные у тебя друзья! Но ты и сам для них должен быть хорошим, настоящим другом.
Лицо Бимболата осветилось каким-то ясным светом. Он помолчал, а потом добавил:
— Хочу спросить: когда вы усядетесь на подводу, останется ли на ней место для дров?
Еще до рассвета мы направились в Большой лес. Втроем мы быстро управились. Кстати, никто и не думал взгромоздиться на подводу. И не только потому, что там можно было замерзнуть: груз для лошадей был и без того слишком тяжел.
Бимболат встретил нас у ворот и похвалил:
— Молодцы! Не то что те ребята, которые сегодня целый день играли на деньги у школы! Не зря говорят, что между людьми порой бывают такие расстояния, что и на скакуне их не преодолеешь.
Два дня ушло на то, чтобы распилить привезенные дрова. А потом я не спеша порубил их и аккуратно сложил поленья в сарае. С осени остался у нас кизяк, так что топлива девочкам должно было хватить до весны.
За время каникул в нашем селе сыграли свадьбы. Я получил приглашение, однако идти не собирался. Но Темиркан чуть не силой потащил меня. Только какие из нас танцоры, ни он, ни я даже шага как следует сделать не умеем. Мне, правда, показалось, что Темиркан отправился на свадьбу только для того, чтобы увидеть Мадинат.
Две недели — срок небольшой. Вроде бы и дома я пробыл недолго, но мне показалось, будто целую вечность я не был в городе.
Анкал приехал после каникул не один, он привез с собою мать.
— Сегодня, ребята, я должен пойти с мамой в театр, — торжественно объявил он. — Только и тебе, Казбек, придется пойти с нами.
Не успел я его расспросить, как в дверь постучали.
— Войдите, — сказал я.
— Ну, смелее, смелее, — крикнул Анкал.
И тут я увидел Земфиру.
— Входи, входи, Земфира, — Анкал поднялся ей навстречу. — Вот это гостья!
— Я хотела бы видеть ваших соседей, — тихо сказала Земфира.
— Придут и соседи, куда они денутся. Посиди с моей матерью. Впрочем, сначала подай ей руку и познакомься. Нана, посмотри хорошенько, не похожа ли она на твою дочь?
— Пусть живет на радость тем, чья она дочь, — сказала старушка и обняла Земфиру.
Земфира присела рядом.
— Что это ты вдруг вспомнил о сестре? — спросила старушка у Анкала. — Она и в самом деле похожа на нашу девочку. Вот удивительно!
— А что я тебе говорил!
Анкал вытащил из-под стола плетеную корзину, достал аккуратно завернутые в салфетку три пирога и вареную курицу.
— Пригласи своих друзей, — сказала мать Анкалу. — Сегодня ведь воскресенье.
Тут подошли наши ребята.
— Угощайтесь пирогами, — предложил им Анкал. — А мы в театр пойдем. Мы вам оставляем пирог, а на нашей свадьбе будут музыка да танцы…
Анкал мне и раньше говорил, что хотел бы пойти с матерью на спектакль «Две свадьбы». Он уже несколько раз водил ее в осетинский театр.
Земфира, я подметил, сидела точно на иголках. Но Анкал предложил:
— Мы приглашаем и тебя в театр. Прошу, сделай это ради меня. Не то моей маме без спутницы будет скучно.
Земфира сначала отказывалась, но ей не хотелось обидеть старую женщину.
— Вот только я своих не предупредила, и они будут волноваться…
— Об этом ты не беспокойся, — сказал ей Анкал. — У нас еще есть время, ты забежишь к своим. Договорились?
Так мы попали в осетинский театр. Анкал заранее купил билеты. Мы прошли в гардероб. Анкал помог матери снять пальто, а, обернувшись ко мне, сказал повелительным тоном:
— Ну, что же ты не помогаешь Земфире?
Мне, признаться, и самому хотелось быть повнимательней к Земфире, но я как-то растерялся. Слова Анкала придали мне смелости. Я отложил свое пальто в сторону и взял пальто Земфиры.
Наши места были в третьем ряду. Я уже трижды бывал в театре, но еще никогда не сидел так близко от сцены. Но это не главное. Рядом была Земфира. Если бы не Анкал, Земфира села бы между ним и матерью, но он запротестовал:
— Э-э, не так, не так, — показал он Земфире место рядом со мной, — садись, Земфира, вот сюда, а не то я потеряю из виду свою мать.
Вначале я хотел положить руки на подлокотники. Но со мной всегда так случается: чем осторожнее я хочу быть, тем неуклюжее становлюсь. Локоть мой поскользнулся, и я задел Земфиру. Я покраснел до ушей и сидел ни жив ни мертв, хотя и сделал вид, будто ничего не произошло. Мне надо было бы повернуться к Земфире и попросить прощения, но я не смог выговорить ни единого слова.
Меня охватила какая-то оторопь, и я упорно уставился на сцену. Ах, лучше бы Земфира меня не видела. Я вжался в кресло и молчал.
Но тут Земфира повернулась ко мне, извинилась и слегка отодвинулась.
Хорошо, что в этот момент свет в зале погас и поднялся занавес.
Краешком глаза я все же посмотрел на Земфиру. Она словно почувствовала мой взгляд и едва заметно улыбнулась. Я не знал, куда мне от стыда деться, а она спокойно улыбается! Впрочем, тут до меня дошло, что спектакль начался, зал смеется, а я все о подлокотнике кресла думаю.
После спектакля Анкал с матерью отправились к родственникам, а я проводил Земфиру до дома.
В общежитие я несся, словно на крыльях. Радость переполняла меня. Я готов был обнимать Анкала. Если бы всего каких-нибудь три часа назад мне сказали, что сегодня я пойду в театр с Земфирой, я ни за что бы этому не поверил.
Кто бывал в горах, знает: ледник живет вечно, а снег — всего лишь несколько дней. Так вот и от зимы не то что снега, а и ветра не осталось. Земля потемнела, набухла, а потом все вокруг зазеленело и зазвенело.
Говорят еще и так: весна — это мать сирот. По мне, так весна — основа всего доброго, что только есть на земле. Когда земля просыпается от сна и жизнь приходит в движение? Весной. Когда надежды и мечты человека обрастают крыльями? Весной. Когда звери, птицы, растения — все живое — начинает радоваться сверкающим солнечным лучам? Опять-таки весной.
Если вдруг зима не наступит, мало найдется людей, кто будет скорбеть об этом. Но если на землю не придет весна, это остановит жизнь. Потому-то так ждут прихода весны, потому-то она и приносит людям счастье, веселье, улыбку и песню.
Весна — это цветы. Они говорят нам о красоте жизни, они ее нежное дыхание. И конечно, весна преображает девушек. Скорлупа, в которую их загоняет зима, как бы ломается, и, подобно нежным росткам, они пробуждаются к новой жизни. Вон поглядите на наш институтский двор! Как много красивых девушек! Весна всем им очень к лицу.
Март и апрель — первые провозвестники весны. Но они рождаются для того, чтобы под звон капели как можно лучше принарядить май. Свои лучшие песни, самые нежные слова весна приберегает для мая.
Когда май входит в силу, он разбрасывает свои белые одежды по улицам городов и сел, по просторам степей, по горным долинам и утесам.
Какая же удивительная пришла весна! Никогда еще не было такой весны! Чем холоднее и суровее зима, тем приятнее для человека бывает весеннее пробуждение природы.
В один из субботних вечеров я сидел в саду под алычой.
Бади проходила вдоль плетня и что-то напевала себе под нос. Я услышал странную песню.
— Бади! — позвал я ее.
Девочка развернулась на месте и посмотрела в мою сторону.
— Я тебя зову, Бади.
— Где ты?
— Вот он я, под алычой…
Только сейчас она меня заметила.
— Кто тебя научил этой песне? — спросил я.
Бади смутилась, она думала, что ее никто не слышит.
— Так ласточка, наверное, поет, да? — попытался я прийти ей на помощь.
Бади приподняла голову, засмеялась и кивнула в знак согласия…
Я вспомнил песню Бади, когда приехал в город. Удивительно: почему в песне ничего не говорится о тех, у кого одна жена?
А почему это вдруг такие мысли пришли ко мне? Ведь я, кажется, не собираюсь жениться.
— Дружок, рано тебе еще сидеть на скамейке! — услышал я голос своего друга Темырцы.
— Что же это ты задерживаешься, или тебе надо специальное приглашение посылать? — набросился я на Темырцы. — Ведь ты сам сказал, что больше пяти минут на задержишься?
— Сказал, сказал… Это верно. Ты не сердись. — Темырцы присел рядом и закурил. Дым табака окутал меня.
— Ты еще не знаешь, с какой стороны надо подносить спичку к папиросе, а уже строишь из себя бывалого мужчину, — проговорил я, отгоняя от себя кольца дыма. — Ведь ты не куришь!
— Может быть, и ты закуришь?
— Нет, я не прикоснусь к табаку. Я однажды попробовал закурить, но ничего хорошего в табаке не нашел. Что не идет на пользу человеку, то идет ему во вред, а потому я и бросил курить. А ты увидел красивую девушку и сразу же папиросу в зубы. Посмотри, какой мужчина!
— Не говори так строго. По-моему, от тебя все еще попахивает табаком.
— Послезавтра исполнится пять месяцев с тех пор, как я бросил курить.
— За папиросу вновь хватаются не только через пять месяцев, но и через пять лет.
— Я не из тех. Если уж сказал, что бросаю, то слово сдержу.
— Я тоже собираюсь бросить курить.
— Бросай, пока не пристрастился к табаку.
— Ты думаешь, другие так уж нуждаются в этом зелье?
— Скажи лучше, где ты задержался?
— О вас, мой друг, заботился.
— О ком, говоришь, заботился? Ты что, меня на вы называешь?
— Твоя знакомая Земфира попросила меня перевести ей несколько страниц старославянского.
— А у тебя что, языка не было, сказал бы, что я тебя жду.
— Сказать-то я сказал, только ты не такая уж важная птица. Земфира ответила: «Ничего, подождет».
Мое сердце вновь защемило. Зря, конечно, я ругал Темырцы. Я бы и сам помог Земфире, если бы она попросила. Впрочем, мы с Темырцы никогда не ругаемся. И Земфира знает о нашей дружбе и старается поддерживать хорошие отношения с Темырцы. И в то же время она меня как бы поддразнивает. Мол, твой лучший друг и для меня тоже что-нибудь да значит. Вот я разговариваю с ним, и меня никто ни в чем не упрекнет, потому что все знают, что между нами только дружеские отношения. А вот если бы я разговаривала с тобой, как с Темырцы позволяю себе разговаривать, многие бы институтские языки зашевелились. И вообще, ничего с тобой не случится, если немного поревнуешь.
Так повелось, что, когда Земфира заходит в общежитие, мы как бы случайно оказываемся втроем. Втроем потому, что остаться наедине со мной Земфира не решается. Несколько раз Темырцы пытался улизнуть, чтобы оставить нас, но это ему никогда не удавалось. Земфира тут же начинает торопиться, ей, оказывается, позарез нужно уйти.
Мы с Темырцы пошли в общежитие. У дверей две старушки продавали пучки зеленого лука. Мне вспомнился наш огород. Когда наступала весна, под нашей мелкой яблоней первым появлялся лук. И еще крапива. Крапива росла возле плетня. Обедал я всегда на огороде. Возьмешь чурек, соль и молоденький лучок и ешь в свое удовольствие. А то еще сорвешь листочки молодой крапивы, помнешь их в ладонях, посыплешь солью — тоже замечательная еда!
Мы купили с Темырцы по пучку лука.
— А если тебе, Казбек, неожиданно придется идти на свидание?
И вдруг мы остановились точно вкопанные.
— Ведь ты только что в институте была! — удивленно воскликнул Темырцы, увидев Земфиру.
— То, что я была в институте, ты знаешь, а вот что ехала с тобой в одном трамвае, ты не заметил…
Этими словами она, конечно, не Темырцы, а меня уколола. Но нарочно не назвала меня. Не хочет подпускать меня ближе. Боится. А ведь зря боится.
Земфира задержалась в общежитии до вечера. Девушки хотели было проводить ее до трамвая, но мы с Темырцы были уже начеку. А когда до дома Земфиры оставалось два квартала, Темырцы оставил нас вдвоем. По какому-то важному делу ему срочно надо было навестить односельчанина. Не было у него, конечно, никакого «важного дела», это мы отлично понимали, только вида не подали.
Мы свернули к бульвару, и тут я заметил, что на скамейке под деревьями сидят парень и девушка. Свет фонаря падал прямо на них. Видно было, как они целовались. Я незаметно глянул на Земфиру. Она даже не заметила парочку. Я тут же свернул в сторону, чтобы не мешать им. Нельзя мешать влюбленным.
Мы миновали сквер, и только тогда я вздохнул полной грудью. Хорошо, что Земфира ничего не заметила. Иначе я чувствовал бы себя так, словно во всем виноват.
Раньше я перед поездкой в село заглядывал на базар. Первым долгом покупал мясо. А теперь я беру суп для охотников. Большие консервные банки! Прочитай на этикетке, как его приготовить, и принимайся за дело. Вначале я попробовал этот охотничий суп сам. Мне он понравился. Понравился суп Бади и Дунетхан. Может быть, потому им суп понравился, что его можно приготовить быстро.
Как только я сдал первый экзамен, я тотчас же решил навестить сестер.
На попутной машине добрался до села. Только ступил на родную землю, как встретил свою первую учительницу Фатиму. Фатима обняла меня, как мать.
— Казбек, ты лучший из моих маленьких детей, — сказала она. — Только я давно тебя не видела.
Фатиму я часто вспоминал. Да и как мне забыть ее мягкое, доброе сердце. Но так случилось, что после, окончания школы я еще ни разу не навестил ее.
Дзыцца, помню, тоже любила Фатиму. Однажды Дзыцца превратилась — в кого бы вы думали — в инспектора! Тогда я учился в четвертом классе. Она пришла к нам на урок географии. Хорошо, что в тот день Фатима не вызвала меня к карте, а то я не смог бы связать и двух слов.
В тот день она вызвала Темиркана.
— Какие деревья растут в тайге?
Темиркан долго молчал. Потом начал медленно:
— В тайге растут…
Фатима одобрительно кивнула головой.
Но ученик, как заведенный, повторил эти слова несколько раз, напомнив мне поломанную пластинку, которую крутили на патефоне. Ее в какой-то момент заедало, и певец, как попугай, повторял одни и те же слова до той поры, пока не переставят иголку.
Так и не смог ответить Темиркан на вопрос: какие деревья можно встретить в тайге.
Вообще за четыре года я не услышал от учительницы ни одного окрика, ни одного резкого слова. Ее не боялись, ее любили. И если на уроках географии кто-нибудь увлекался разговорами, Фатима замолкала. И словно по команде замолкали все, а Фатима, выдержав паузу, продолжала урок.
Я рассказал Фатиме про свое житье-бытье, а потом мы вместе с ней вспомнили одноклассников. Совсем недавно я покинул школу, а кажется, будто те времена скрылись в дальней дымке.
Едва заговоришь о школе, как вспоминаются различные истории.
Кажется, я учился в четвертом классе, когда мать послала меня на почту за пенсией. Она сказала, что эти деньги будут платить нашей семье до тех пор, пока мой отец не вернется с фронта. Я был маленьким, но уже тогда знал, что война окончилась. Однако отец не возвращался.
Помню, когда хоронили мать, кто-то предложил поставить на ее могиле надгробие и отцу. Но Алмахшит всех остановил:
— Не надо этого делать. Мы не знаем, жив он или мертв…
Никто ему не возразил.
Так вот, мать послала меня на почту за пенсией. Я гордился тем, что она поручила мне ответственное дело. Одно только меня беспокоило. Мне сказали, что придется расписываться за то, что я получил деньги. Я тогда думал, что подпись может поставить только образованный человек. Ведь мне еще никогда не приходилось расписываться.
На почте мне быстро отсчитали семьдесят два рубля. Я спрятал деньги в карман и хотел было пойти домой, как женщина-кассир сказала:
— Деньги счет любят. Поэтому посчитай их.
Я вытащил деньги из кармана и принялся их пересчитывать.
— Ну, сколько там получилось?
— Семьдесят два рубля.
— Очень хорошо, — похвалила меня женщина-кассир и, положив передо мной лист бумаги, сказала:
— Распишись вот здесь.
У меня сердце екнуло. Я не знал, что делать, и повернулся к двери, словно там было спасение. И вот тут на почту пришла Фатима. Она спасла меня от позора.
Она сразу же поняла, в чем дело, и сказала мне:
— Поставь подпись здесь.
Я взял ручку с пером, обмакнул ее в чернильницу, но никак не решался расписаться.
— Казбек, — сказала Фатима, — напиши «Таучелов». У тебя хорошая фамилия, и твой отец был достойным человеком…
— Что нового в городе? — спросила меня Фатима.
Я пожал плечами:
— Все нормально.
— То, что человек видит каждый день, ему уже не кажется удивительным. Так я говорю? — спросила Фатима. — А для нас, тех кто живет в селе, все в городе удивительно.
Неужели всего за год я уже стал городским? Даже Фатима записала меня в городские.
— Хорошо, что я тебя встретила, — сказала Фатима. — Один из моих учеников — он как раз живет на вашей улице, должен летом догнать товарищей. Мне бы хотелось, чтобы ему помогла Дунетхан. А ты как думаешь?
Дунетхан перешла уже в девятый класс, а Бади — в седьмой. Просьба Фатимы, конечно, обрадовала меня.
— Если она сможет помочь, — сказал я, — она должна это сделать. Люди должны помогать друг другу, тем более соседи. Нам же помогают соседи!
— Молодец, Казбек. Ты все правильно понял. Я бы и сама позанималась с этим учеником. Но мне надо съездить за сыном и привезти его сюда.
Я знал, как живет Фатима. В селе все знают друг о друге. У Фатимы муж не вернулся с фронта. Остался сын, но его взяли к себе бабушка и дедушка — родители отца. «Пусть он поживет у нас, — сказали они, — а когда подрастет, заберешь его».
— Я так боюсь, что мальчик совсем отвыкнет от меня, — сказала она, и я увидел ее грустные глаза.
Да как она его до сих пор не взяла к себе? Как же такая добрая женщина, как Фатима, могла жить вдали от сына? Я лишь подумал об этом, но Фатима прочитала мои мысли.
— У них был один сын, и тот погиб. Если бы я забрала у них еще и внука, то они умерли бы от одиночества.
Я слышал, что сама Фатима рано осиротела. Она долгие годы жила с отцом. А два года назад и его не стало.
Я и раньше знал, что Фатима очень хорошо относится ко мне. Но сейчас она говорила со мной не как с бывшим учеником. Она обращалась ко мне, как к взрослому человеку.
Я хотел пригласить Фатиму в дом, но она сказала, что зайдет В другой раз. Может быть, это и к лучшему, иначе мне пришлось бы краснеть. Из-за своей бедности. А впрочем, стыдиться своей бедности, сказал кто-то, значит на самом деле быть самым бедным на земле человеком. И все-таки я считал, что нужна особая смелость, чтобы пригласить учительницу в свой дом. Каждый гость почетен, а учительница — вдвойне!
Помню, я пришел когда-то к Фатиме и застал ее за обедом. Она сидела за столом и ела. Это очень удивило меня. Какой все-таки я был глупый! Почему я считал, что учительница не должна есть?
У ворот нашего дома Фатима поговорила с Дунетхан, дала ей тетради, книги и распрощалась с нами.
Когда я вошел в дом, сестры встали передо мной и хором сказали:
— У нас есть новость!
— Рассказывайте быстрее, а то только я привожу вам новости.
— Мы собрали деньги на часы.
— На какие часы?
— На ручные — быстро выпалила Бади.
Оказывается, они копили деньги всю зиму, а летом продавали на базаре черешню и вот собрали деньги на подарок.
— Только часы ты купишь сам. — Дунетхан подбежала к кровати, сунула руку под матрац и извлекла пачку денег. — Мы же знаем, что у твоих друзей есть часы, а у тебя нет.
Я хотел было отругать сестер, но осекся. Я видел, как светились их глаза…
Конечно, хорошо, что они никому ничего не рассказывали, не то нашлись бы в селе и такие, кому бы история с часами не понравилась. А кто-нибудь может подумать, что я сам заставил их сделать мне подарок.
Деньги я взял и торжественно пообещал купить в городе самые лучшие часы. А потом строго сказал сестрам:
— В следующий раз в подобных случаях вы должны спросить у меня если не разрешения, то хотя бы совета.
Сдан последний экзамен, я собрал вещи, попрощался с товарищами. Хотел попрощаться и с Земфирой, но нигде не нашел ее. Пошел к дому, где она жила, побродил вокруг тополя, старого моего знакомого. Посмотрел на часы, которые висели, как и прежде, на столбе, сверил их со своими часами и тут обнаружил, что до отхода поезда времени осталось в обрез.
Что ж, как ни жаль, но придется отложить свидание до осени!
Как быстро промелькнул год! Первый курс института остался позади.
Теперь до сентября я буду в родном селе.
Когда я вернулся домой, то оказалось, что наступил черед нашей семьи пасти скот. Я решил, что у Бади найдутся и другие дела, тем более что мне не стоит забывать крестьянский труд.
Раньше я мог легко определить полдень и без часов: телеграфный столб отбрасывал в это время самую короткую тень. В пасмурную же погоду я узнавал время по гудкам Ардонского консервного завода. Теперь мне не надо следить за тенью или прислушиваться к гудкам. У меня есть часы.
Телята улеглись под деревьями и отдыхают. Я смотрю на степь и стараюсь ни о чем не думать. Как хорошо снова очутиться в родном селе!
— Казбек, — услышал я голос Бади. — Алмахшит тебя зовет!
— Где он?
— Только что приехал.
Мы отправились домой вместе с Бади. С телятами ничего не случится.
— Ну как, горожанин? — встретил меня Алмахшит. — По-моему, ты даже вырос.
Раньше я бросился бы ему на шею, но теперь только крепко пожал руку. Какой все же он высокий, Алмахшит!
— Как закончил учебу?
— Пока только первый курс позади.
— За первым и второй пройдет. Недаром говорят: жизнь — это лестница. Одни по ней вверх шагают, другие — вниз.
Алмахшит привез девочкам кулек с конфетами и два маленьких красивых платочка.
— Эти платочки вам Нана прислала, — сказал он. — Вот у вас радость. Все вы продвинулись по ступенькам жизни. Я рад за вас. Вы поступили правильно, что остались вместе. Если бы разбрелись по сторонам, никто бы от этого не выиграл. Отец и мать ваши достойными людьми были. Об отце говорили, что он нашел бы след кошки даже на поверхности моря.
Алмахшит задумался на минуту и рассказал историю, о которой мы раньше не слышали.
— Однажды пропали ваши свиньи. Как в воду канули. Стало ясно, что их украли. Тогда отец пошел в степь, чтобы прочитать следы. Он нашел колею и пошел по ней. След привел его к берегу реки, и там на льду он обнаружил прирезанных свиней. Отец пошел по колее дальше, и след привел его к дому вора. Отец был храбрым человеком и никого не боялся. Жаль, что он не вернулся с войны. Ну, а ваша мать так и осталась вдовой. Трудно ей жилось, но люди завидовали ей. Она была замечательной женщиной. И вы должны помнить своих родителей. Вы должны вырасти достойными людьми. Кто смолоду познает трудности, тот одержит победу и не сломается.
После обеда присмотреть за телятами пошла Бади, а мы с Алмахшитом решили обсудить дела. Мы не заметили, как наступил вечер.
Сноп света из комнаты падал в коридор. Через открытую дверь я увидел яблоню. Она стоит посреди двора, и мне кажется, что, когда на нее падает свет, она приобретает необыкновенный вид. Мне кажется, что яблоня прячет от нас какую-то тайну.
Где-то неподалеку шумит река, а ветер доносит отзвуки песни из соседнего села. С детства я слышу в вечерней тишине эти песни, будто прилетают они не из соседнего села, а из дальнего далека.
— Хорошо поют, — говорит Алмахшит. — Мне кажется, что до войны они пели более веселые песни. Но даже война не ожесточила души людей…
Песня и жизнь похожи друг на друга. Горе не может убить песню. В песне продолжается жизнь. Песня, едва умолкнув, снова возрождается в человеке и летит, словно на крыльях, из соседнего села к нам, от нас через реку дальше и дальше. Наверное, она мчится, как птица над рекой, и вместе с ней стремится к морю…
И вот я — тоже в числе колеблющихся.
Как только по институту разнеслась весть о поездке на целину во время предстоящих каникул, одни сразу засуетились, начав собираться в дорогу, другие оказались под грузом сомнений (такое, видимо, неизбежно в подобных ситуациях), а иные восприняли это как некую чуждую затею. Труднее всего, пожалуй, колеблющимся. Отставать от товарищей, естественно, не хотелось, но появилось опасение, как бы не отстать от самого себя. В ту пору я был большой мечтатель. Не прошло ведь еще и трех лет, как я выпорхнул за порог родного дома, — и вдруг теперь не воспользоваться возможностью проехать через десятки городов, преодолеть тысячи километров?! Могло ли случиться что-либо хуже, обиднее такого оборота событий?
Да если бы это была обыденная поездка! А тут тебя зовут на помощь, потому что считают способным на такое. Не знаю, как у других, но у меня задержка в принятии окончательного решения возникла — не буду кривить душой — не только из-за сомнения в том, смогу ли быть там полезным.
Говорили, будто больше трех месяцев там и не пробудем. «Не пробудем» — можно подумать, я уже в пути или отброшены всяческие колебания. Не тут-то было — я тогда все еще так и не знал, как же кончится дело.
Однако недолго суждено было мне пребывать в этом двусмысленном положении, которое заставило меня вспомнить об истории с неким древним предсказателем.
Рассказывали, как позвали его однажды предсказать, кого родит невестка. Считая себя посланником божьим, он погрузился в напряженное раздумье. То приблизится к невестке, то отойдет и пристально на нее смотрит. Морщины не сходили с его лба. Он запускал в лохматую бороду то правую, то левую руку. Весь вид его говорил о том, что вряд ли когда он оказывался в столь неопределенной ситуации. Прямо-таки метался из комнаты в коридор и обратно. И лишь одному Господу было ведомо, как долго могло это еще продолжаться. Измочаленный вконец, он, замерев, произнес в отчаянии:
— Мыслимо ли подобное: выхожу в коридор и ясно вижу, будет девочка, возвращаюсь — мальчик…
Не ожидавшие подобного пророчества, соседки еще более терзались любопытством: кто же все-таки родится? И когда к следующему утру на свет появились девочка и мальчик, кумушки были повергнуты в изумление от точности прогноза.
…В институте я так и не смог прийти к окончательному решению, ехать ли мне, и поспешил в общежитие. Но и здесь сомнения продолжали терзать меня. В комнате тесно, и я, подобно тому оракулу, ушел в коридор. Отличало нас в тот момент лишь то, что я не стал возвращаться в комнату, а просто ходил по длинному коридору из конца в конец. И пока шел в один конец, решимости моей, казалось, нет предела. Но стоило повернуть, и она улетучивалась. И при этом я жалел, что повернул назад. Но что я мог поделать? Ведь, во-первых, мои ноги не очень-то слушались меня… А во-вторых, коридор-то просто-напросто заканчивался, и поневоле приходилось возвращаться. И если обстоятельства помогли оракулу выкрутиться из трудной ситуации, мне предстояло самому найти выход из сложного положения. Ибо нельзя было одновременно оставаться дома и отправиться на целину.
Через три недели заканчивались экзамены, и мне надо было поехать в село, домой, где меня ждали, не могли дождаться сестры. Долгие месяцы они оставались, по существу, одни. Соскучились. И хотя редкое воскресенье не появлялся у них, много ли стоили эти мои краткосрочные визиты? Односельчане, которые не так уж и давно радовались моему поступлению в институт, подбадривали: летние каникулы будешь находиться дома, с сестрами, а неотложные дела по хозяйству, что им не под силу, мы берем на себя.
И вот они, очередные каникулы, а я думаю об отъезде из дома. Как бы то ни было, — Бади и Дунетхан не будут перечить мне. Но в каком свете стану я выглядеть в глазах соседей? Они не только никогда не сторонились нас, а, наоборот, всегда входили в наше положение, искренне желая нам только добра. А тут вдруг я по собственной воле отправляюсь за тридевять земель?!
Эх, была бы жива наша Дзыцца! Ни одна забота не обременила бы меня теперь: может, и не сразу, но согласилась бы она отпустить меня в дальний путь. У меня достало бы красноречия объяснить, во имя чего нужно нам ехать. Ну а то, что и девушки наши едут, я сообщил бы напоследок, чем окончательно убедил бы ее. Она никогда не позволяла, чтобы я от мальчишек отставал. Так могла ли она допустить, чтобы меня опережали девушки? Впрочем, из-за Дзыцца и прежде некоторые мои дела осложнялись, хотя обвинять ее в этих мелких осложнениях просто грешно. Они ничто в сравнении с теми, которые принесла всем нам ее смерть. Что-то очень уж полюбилась ей, косой, появляться на нашей улице.
Вот Дзибул. Ему всего девятнадцатый год шел, когда погиб при исполнении воинского долга… Дзыбырт утонул в Уршдоне вместе с трактором… Дзандара убили в Средней Азии… Дзерасса упала с машины… Иной раз кажется, что несчастье с каждым из них произошло потому, что имена их начинаются с одной и той же буквы. Но когда вспоминаю Дзират, старейшую на улице, стодвенадцатилетнюю Дзират, у меня возникают иные мысли. Так долго она живет, так одряхлела!
Сколько раз слышал, как она повторяет: «Боже, пошли мне смерть, жить устала!» Почему она пережила своих детей? Или смерти все равно: подобно голодной волчице, хватает первого, кто попадется ей на пути?
В трудное положение я попал: ни вперед шагнуть, ни назад. А удержаться на месте — еще труднее. Когда же вконец запутался, приехал домой и был атакован градом вопросов обеих сестер.
— Вот те на! — вырвалось у Дунетхан по поводу моего неожиданного приезда. — Ведь ты говорил, что до конца экзаменов больше не появишься?
У Бади смешались радость и удивление, она вылетела навстречу с возгласом:
— Казбек! Казбек!
Невозможно было не выложить откровенно обо всех моих делах. Они были горды оттого, что я вырос и могу отправиться в такой путь. А вот то, что им в этом случае предстоит остаться на все лето одним, огорчало их. Какое-то время обе они не осмеливались произнести что-либо.
— А как же тогда я? — вымолвила Дунетхан.
Больше всего я опасался именно этого вопроса. Я часто задавал его себе, но ответа не находил. Поэтому слова сестры загнали меня в тупик. В этом году она заканчивала десятый класс и надеялась на мою поддержку. Она бы хотела пойти учиться в медицинское училище. Когда-то у Дзыцца очень болела печень. Так сильно, что несколько дней не ходила на работу. Сколько помню, Дзыцца никогда не позволяла себе засиживаться дома из-за болезни долее одного дня. Очень редко случалось такое. Но в то лето она совсем захирела. Сама определила, что болит у нее печень. Я никогда и не слыхал до этого, что такое печень и где она находится. Было довольно странно, что теперь с утра до вечера Дзыцца дома. Она даже за домашние дела принималась через силу. До моего сознания дошло, что эта болезнь, видимо, доконает ее. Несколько раз появлялся доктор, выписывал лекарства. Но они не помогли, и было решено направить ее в ардонскую больницу.
Я так и не узнал, кто из наших соседей ходил к председателю колхоза, но вот как-то утром белая лошадь, запряженная в бидарку, остановилась у нашей калитки. Дзыцца в праздничной одежде с трудом была усажена в бидарку. Дорога была гладкой, однако на ухабах Дзыцца хваталась за бок, болезненно морщась. Видя такое, я натягивал поводья.
В Ардоне мы пробыли недолго. Дзыцца отказалась остаться в больнице, сославшись на то, что дома не с кем оставить детей. Доктор выписал лекарство, и мы направились в аптеку. Бади и Дунетхан до самого нашего приезда, подобно птенчикам с опущенными крылышками, стояли на краю огорода. Завидя нас, стремглав помчались навстречу.
Бидарку я подогнал к самому крыльцу. Сестры затаили дыхание. Они без слов понимали состояние матери.
— Бади, принеси-ка воды, — попросила Дзыцца и, развязав узелок платка, достала из четырехугольной коробочки белую таблетку. Появилась вода, и таблетка была отправлена в рот.
— Дзыцца, что это у тебя такое? — спросила Бади.
— Лекарство, солнышко, лекарство. Доктор прописал. От больницы я отказалась, вот он и назначил это лекарство.
Каждый день, говорит, пей три раза. Дал десять дней сроку. Если не станет лучше, опять надо будет ехать.
— Дзыцца, — сверкнула глазами Бади, — потерпи еще какие-нибудь девять лет.
— И что же после этого?
— После этого… — Бади замолчала, будто подбирая слова, могущие передать ее мысль, но, когда уж слишком затянулось молчание, она вдруг схватилась за первые из тех, что подвернулись: — Стану доктором, и тогда посторонняя помощь тебе не потребуется!..
Дзыцца кивнула.
— Пока из тебя врач получится, и костей-то моих не найти никому… — Слетев с ее уст, слова резанули слух. От жестокости сказанного вздрогнула даже она сама. — Да-да, моя маленькая, конечно, ты будешь доктором. И не только меня, а еще и многих-многих вылечишь. — И совсем уж спохватившись, Дзыцца прижала дочку к себе и заглянула ей в глаза: — Разве не к тебе я обращаюсь? Или ты передумала уже?
Бади уткнулась головой в плечо матери и заплакала.
— Ну, что еще за слезы?
Дзыцца и сама сожалела о вырвавшихся словах. Никоим образом она не хотела делиться теми тяжкими думами, что то и дело охватывали ее. Сделав над собой усилие, она принялась гладить волосы дочери.
С тех пор о своей тайной мечте стать врачом Бади не говорила. Может, потому, что время еще не пришло. Но зато с Дунетхан мы говорили всегда откровенно. Она потому и огорчилась, услышав о моем желании ехать на целину. В словах Дунетхан прозвучала обеспокоенность о дальнейшей своей судьбе, это я понял сразу. Да и Бади неспроста заволновалась — то на меня глянет, то на Дунетхан — как та воспримет мой ответ. И все же ее взгляд задержался более на мне. Да, ей и о собственном положении подумать стоило. Если бы я и не поехал на целину, то ей все равно предстояло оставаться одной: с Дунетхан-то в город должен был я ехать — она ведь ни дорог не знает, ни города. А с кем Бади останется? Неужели совсем-совсем одна? Была бы она мальчиком, не так боязно было бы за нее. А тут как не беспокоиться? Вдруг гость незваный в неурочный час постучит в дверь? Или увидит что во сне и проснется в слезах? Нет, надо было на что-то мне решаться.
Когда мысли мои окончательно зашли в тупик, я поспешил обернуть все в шутку:
— И ты тоже туда хочешь?
— Куда? — не поняла Дунетхан.
— На целину.
— Через два месяца я заканчиваю десятилетку, забыл?
Она, видимо, по-своему расценила произнесенное мною.
— Да не забыл. Потому никуда и не еду.
В глазах Бади появилось недоумение. С раскрытым ртом стояла и Дунетхан. Обе готовы были, казалось бы, к любому ответу, но такого оборота дел не ожидали.
— Минуту назад ты настроен был ехать… — произнесла Бади.
— Что ж, и пошутить нельзя, — через силу улыбнулся я, — никуда я не еду… Пойми, и Дунетхан поддержать надо, а с другой стороны — ты…
— А что я? — обиженно и чуть задиристо вскинулась Бади.
— Как это «что»? А с кем останешься, если мы уедем?
— Одна!
— А бояться не будешь?
— Чего еще я должна бояться?
— Как чего? А вдруг тебя похитит кто-нибудь?
— Пусть попробует!
— А что ты ему сделаешь?
— Да ничего. Дверь будет крепко заперта. Я не отопру, и никто открыть ее не сможет.
— Хвала Аллаху! И храбрая же у меня сестра!..
— Ты вот шутишь, а Бади и в самом деле храбрая, — вступилась за сестру Дунетхан.
— И когда же выявилась эта ее храбрость?
— Позавчерашней ночью.
— Правда-правда?
— Да ну тебя, — отвернулась Дунетхан. — Если ты все еще шутишь, я не буду продолжать.
Я был вынужден переменить тон:
— Я серьезно. Расскажи.
Дунетхан попыталась еще дуться, но ненадолго ее хватило после того, как убедилась, что мне и в самом деле интересно.
— Позавчера мы забыли запереть калитку на ночь. Спать легли, как всегда, рано, чтобы пораньше проснуться. Чей-то бык, видимо заблудившись, забрел к нам во двор. Не найдя ничего в сарае, поднялся в коридор. Съел подчистую все, да тут же и кучу оставил. Вниз с крыльца спускаться не стал и начал толкаться туда-сюда по коридору. Бог весть сколько времени он топтался бы еще таким образом, но тут проснулась Бади. Вскочила. Так и не рассмотрев в щель, кто там за дверью, распахнула ее и только тогда поняла, кто пожаловал в гости.
Мое прежнее настроение как рукой сняло. Слова Дунетхан удивили меня и вместе с тем обнадежили. Многое из того, чего я страшился, рассеялось.
— Ну, чудеса! Это все правда? — обратился я к Бади.
Это обидело Дунетхан.
— Я когда-нибудь хоть раз обманывала тебя? — упрекнула она меня.
— Нет, никогда. А почему ты, Бади, не разбудила Дунетхан перед тем, как открыть дверь?
— Я не хотела тревожить ее.
— Да ты и в самом деле смелая, я этого и не знал, — похвалил я, обняв ее. — И все-таки одну тебя нельзя оставлять.
— Я не одна буду. Ведь вскоре приедет Нана. Наша Нана…
— Почему ты думаешь, что она должна приехать?
— Дзаттен тяжело больна, и ей хочется навестить ее. И о нас, говорят, она тоже беспокоится. Месяца два здесь погостит.
— Кто так говорит?
— Бимболат. Он недавно был в горах…
Мне стало легче. Ну, а как же Дунетхан? Она же на меня надеется, можно ли ее оставить? Чем ей помочь?
Однажды классный руководитель, зная, что она без родителей, написал нечто вроде жалобы в мой адрес. Жалобой-то это и не назовешь, конечно. Учитель хотел добра Дунетхан: писал, что ей необходима помощь в русском письменном, просил помочь ей. Но как помочь на расстоянии? Тех коротких часов, что проводил я с ней, приезжая по воскресеньям, было явно недостаточно. Вот почему она так и не поднялась ни в одной четверти по русскому выше тройки. Зато по остальным предметам она получала четверки и пятерки.
Желание учиться и дальше после десятилетки у нее не пропало.
— Дунетхан, не беспокойся, — сказал я. — Как только сдашь экзамены, мы с тобой умчимся в город и поступим туда, куда ты только захочешь. Недавно и Шаламджери о тебе спрашивал. Мне он не смог в свое время помочь, а тебя без внимания не оставит.
Глаза Дунетхан вспыхнули:
— А я как раз о Шаламджери хотела спросить. Вдруг он опять уедет куда-нибудь?
— Пусть, говорит, даже мир перевернется, но никуда не уеду на этот раз.
— Почему?
— Потому что он хочет, чтобы твое желание поступить в училище непременно исполнилось.
— Ладно. Ты езжай на целину, а я к твоему возвращению стану горожанкой.
Если откровенно, я тоже на Шаламджери надеялся, верил в него. В городе прожил почти три года и хорошо узнал его. Увидит, что обидели несправедливо человека, обязательно вступится за него.
— А где вы там жить будете? — прервал мои мысли голос Бади.
Ну и чудачка — все решила без меня, коли произнесла такое. Никаких сомнений не оставалось в том, что вопрос о моем отъезде на целину ею решен.
— Кто это «вы»? — спросил я.
— Те, кто едет на целину.
— Что же, и меня включаешь в их число?
— Да.
— И я тоже! — взяла ее сторону Дунетхан.
Как я понял, они обе испугались, что я и в самом деле могу не поехать, и потому разом изменили отношение к моей поездке. Дунетхан не меньше меня верила в Шаламджери.
— Я тоже хочу, чтобы ты поехал, — словно уговаривая меня, сказала Бади.
— Почему?
— Привезешь мне что-нибудь.
— А что именно?
— Что-то интересное же будет там?
— Ковыль, может быть?
— А что это такое?
— Красивое растение. Даже на месте покинутого селения растет. Кисточки ее мягкие, пушистые, как петушиные хвосты свисают.
— Это их однажды Дзыцца приносила, да? — вспомнила Дунетхан.
— Да, да, еще в желтую бутылку поставила, — продолжала Бади. — Они долго на шкафу стояли.
— Обе вы правы. Так привезти тебе ее?
— Не хочу! — насупилась Бади. — Такой бурьян и здесь есть.
— А какой же ты хочешь?
— Ты все шутишь! — Дунетхан явно не хотела продолжать обсуждение.
— Ну, хорошо. Поеду я или нет, еще посмотрим.
В моих словах не было твердости. И уже не только я, но и сестры это хорошо поняли. Возвращаясь в город, я опять был взбудоражен мыслями о предстоящей поездке.
От Бади и Дунетхан я этого никак не ждал. Хотели утаить, что коза наша пропала. Мы, говорят, надеялись, что найдется, и потому покривили душой. С обманом всегда так: только дай ему волю, так он, подобно свинье, затянет в самую вонючую грязь. Одна ложь потянет за собой другую.
У Бади с сестрой так и получилось. А дело в том, что когда ночной гость устроил тарарам в нашем коридоре, Дунетхан в доме не было. Еще вечером, когда коза не возвратилась из стада, Бади забила тревогу, а Дунетхан направилась в дом к Гадацци: ведь в тот день была их очередь пасти скот. Они же рта не дали ей открыть, наперебой убеждая, что пригнали козу к самой нашей калитке. Совсем голову заморочили девчонке. Вместе с соседями она пошла искать пропавшую скотину. Рыскали по всем улицам, но тщетно. Когда же стемнело, они, взяв фонарь, двинулись в поле. Дошли даже до священного дерева, но зря. Решив, что коза прибилась к чужому стаду, а поэтому завтра может оказаться вновь в стаде, поиски прекратили.
Было уже поздно, когда Дунетхан возвратилась домой. К тому времени Бади уже выгнала быка. А ведь говорила, что Дунетхан спала, когда это происходило. Хуыбырш наш тоже ходил на поиски козы. Будь по-иному, разве пустил бы он в наш двор чужого быка!
В воскресенье я приехал домой. Стадо вернулось с пастбища, а козы нашей и на этот раз не было. Девочки совсем растерялись. Не приходилось надеяться, что скотина, не нашедшаяся в течение трех дней, теперь вдруг разыщется. И Дунетхан больше не могла скрывать эту тайну.
— Где же наша коза? Ведь скотина-то вся вернулась.
Молчание. Никто мне не ответил. Спрашиваю еще раз:
— Где коза?
Дунетхан решила сознаться:
— Нашей козы третий день нет…
— Как это «третий день»?! Что же вы молчали? Как это случилось? Почему?
— Это в тот день произошло, когда скот пасла семья Гадацци. Но они утверждают, что пригнали козу к нашему дому. Никакой вины за собой не признают.
Бади подтвердила слова сестры.
Пришлось самому идти к соседям. Застал их во дворе. В этот день снова была их очередь пасти скот. На нашей улице ни у кого нет столько овец, как у Гадацци. И их семье надо за каждую овцу отработать один день. Когда сам Гадацци идет в поле, он не расстается со своей двустволкой. И теперь она у него на плече. На нем охотничьи резиновые сапоги с загнутыми голенищами. Заходя в глубокую воду, он раскручивает их. За плечами у него — набитый рюкзак, опять возвратился с какой-то добычей. Маленькие мальчики стараются узнать, что там запрятано. Заходить в дом он не торопится — пусть увидит его еще кто-нибудь. Когда-то и я вот так же собачонкой бегал за ним, но прошли те времена. А оттолкнули от него те гадости, которые он творит всю свою жизнь.
Узнав о цели моего прихода, он сразу начал клясться, что не виноват. Я приметил, с тех пор как я протащил его в газете, он затаил злобу на меня, хотя внешне ведет себя вполне благопристойно. Но я чувствую: встреть он меня на узенькой дорожке, мне не придется рассчитывать на его великодушие.
До этого случая с козой жена Гадацци Айшаду затеяла как-то ссору со мной. Когда наступила ее очередь пасти, она никак не хотела подпускать наш скот к общему стаду. Шумела, что хотя она и должна пасти, но отвечать за наших животных не будет. А мы, когда подходила наша очередь, заботились об их скотине, как о своей. Почему они-то уклоняются? Однако овцы оказались умнее Айшаду, они перемешались между собой. А теперь вот пропала куда-то наша коза; семья же Икиевых не берет на себя вину за случившееся.
— Найдите ее! — заявил я со всей строгостью.
— Я же говорю тебе, что пригнал ее к вашему дому!
К этому моменту подоспела и жена Гадацци. Стоя в коридоре, она до поры до времени вслушивалась в нашу перепалку.
— Вашу козу вы сами и потеряли, — ни с того ни с сего включилась она в дискуссию.
— А тебе откуда известно, не ты же пасла скот?
— Знаю. Кое-кто из соседей видел.
— Это из каких таких соседей?
— Не твое дело. Много будешь знать, скоро состаришься.
— Что голову морочишь? Твое, мое дело… Ваши дела вам и достанутся, но за козу придется уплатить, — сказал я, как отрезал, и собрался уходить.
— А сами-то вы исправно долги платите? — завизжала вдогонку мне Айшаду.
Я почувствовал, как все внутри у меня задрожало. По мне, так упрек сильнее удара. Теперь уж просто так уйти я не мог:
— Говори прямо, что и кому мы должны?
— Нам ничего, но есть такие, кому должны.
— Хотел бы знать, что это за люди!
— Тебе не терпится узнать, кто это?
— Вот именно!
— Попридержи язык! — зло цыкнул Гадацци на расходившуюся Айшаду.
— Нет, я ему напомню! Семью Бимболата забыл? Не вы ли им за лесоматериал ни копейки не заплатили?..
— Ты что, не слышала, что я приказал тебе помолчать? Прекрати болтовню! — Гадацци, не церемонясь, толкнул Айшаду в сторону дома. Зная силу его рук, она не пыталась больше перечить и без промедления скрылась. Хотя я и понял, что взбучка последует неотвратимо, это не доставило мне радости, не принесло и покоя. Злость и горечь возмутили мое сознание.
Слава Богу, что всю эту историю от начала и до конца я знал отлично. Как только наш дом стал пригоден для жилья после войны, Дзыцца себе места не находила: непременно надо заплатить долг семье Бимболата.
Еще до войны Баппу и Бимболат одновременно начали строить дома. И вышло так, что Баппу закончил возводить стены и пора было браться за крышу. Но не хватило лесоматериала, а тем временем Бимболат купил его, но искал кирпич для стен. Войдя в положение Баппу, Бимболат предложил ему взять доски, стропила и балки, пока он будет искать кирпич.
Так они и порешили. Баппу закончил свой дом, а у Бимболата с кирпичом что-то застопорилось. Черепицу достал, а кирпича во всей округе так и не смог найти. К тому времени началась война и оба ушли на фронт. Баппу пропал без вести в сорок третьем, а Бимболат после победы вернулся домой.
Долг этот не давал покоя Дзыцца. Но, сами посудите, наш дом был разрушен и надо было привести его в порядок, чтобы можно было в нем жить. А каких-либо сбережений у нас не было.
Вот и пошла она в семью Бимболата, чтобы объяснить наше положение. Они сами все понимали, и потому сказали ей, чтобы не беспокоилась. Договорились, если представится когда-то возможность отдать долг, то хорошо, а если нет — так и делать нечего. Мол, понимаем — время такое суровое.
Дзыцца терпеть не могла оставаться должницей и стала копейка к копейке, рублик к рублику копить необходимую сумму. Несколько лет откармливала свиней и вместе с соседями возила их на колхозный рынок в Баранцово. К тому времени превратился в быка тот телок, которого дал нам когда-то Алмахшит. Продав его и выручив немалый куш, добавив и остальные сбережения, мы отнесли все это семье Бимболата, уплатив, таким образом, весь долг.
Словно помолодев, легкой походкой возвращалась домой Дзыцца. Как сейчас помню, она радовалась и говорила: «Ну, словно гора с плеч долой!» С тех пор семь лет прошло.
А теперь — только послушайте эту Айшаду! Думает, если Дзыцца нет в живых, так я ничего не знаю и можно дать волю своему злому языку! Возмущению моему не было предела.
Я даже про козу забыл. То, что упрекнули Баппу и Дзыцца, удваивало мою злость. Ноги сами понесли меня к дому Бимболата. На углу улицы повстречалась его жена — несла воду из родника. Обрадовалась мне, но тут же поняла: что-то стряслось:
— Что с тобой, Казбек?
— Скажи, Хадижат, только честно, наша семья все еще должна вам?
— Что ты говоришь, опомнись!
— Почему же Айшаду болтает, что мы не возвращаем свой долг Бимболату?
— Какой долг?
— Баппу брал у вас в долг лесоматериал еще до войны?
— Брал.
— Вот про этот долг она и говорит.
— Нет, посмотрите на эту негодницу! Какая муха ее укусила? И какое ей дело до этого долга?
— Коза наша пропала в тот день, когда они пасли скот, я пришел к ним, чтобы разобраться, а они и принялись меня упрекать.
— А ты разве сам не помнишь, что долг был полностью вами уплачен?! Да была ли Дзылла, пусть снизойдет ей благословение и на том свете, была ли она таким человеком, чтобы уйти, задолжав кому-нибудь? Она же день от ночи отличить не могла, пока весь свой долг не возвратила до последней копейки! Если бы послушалась моего мужа, могла бы и не возвращать этот долг. Да сама она, не желая остаться неблагодарной, настояла на своем.
— А вот Айшаду укоряла меня этим долгом…
— Не обращай внимания! Пустое болтает! Я с этой Айшаду уже несколько лет не здороваюсь даже, а то сказала бы, что о ней думаю. Интересно, с каких это пор стали ее тревожить чужие долги?
Домой я вернулся вконец расстроенный. Сестры ждали меня с нетерпением.
— Какие новости? — спросила Дунетхан. — Нашлась ли коза?
— Нет. Ничем не могу обрадовать.
Стараюсь, чтобы по выражению лица не догадались, что переживания мои связаны не только с пропавшей козой. Зачем тревожить без нужды неокрепшие еще души? Как говаривала Дзыцца, хватает нам и других наших бед.
Вся тяжесть домашних забот легла на плечи Дунетхан. Правда, сейчас ей немного полегче. Но и то, сколько мук она с нашими двумя коровами претерпела, достойно уважения.
Корову доить Бади так и не осмелилась. Однажды Дунетхан дольше обычного задержалась в школе. Нет ее и нет. Вот Нана и настояла, чтобы Бади пошла и подоила корову, сил больше не было слышать жалобное мычание. Бади, конечно, не хотелось идти в хлев. Совсем уже стемнело. Мычание голодных телят и рев обеих коров придали Бади решимости, и она, взяв подойник, направилась к ним. Присела к Чернушке, но как только коснулась вымени, та ударила ее хвостом по лицу. У девушки искры посыпались из глаз. Она не удержалась и свалилась под ноги корове. Чернушка вздрогнула и наступила на ногу Бади, которая истошно завопила.
После этого случая она не стремилась больше приближаться к нашим коровам. И еще одного дела сторонилась — зерно на мельницу относить. Только однажды послали ее туда (ты, дескать, ростом-то не меньше Дунетхан, справишься), но на обратном пути ее напугала чья-то собака. Сорвавшись с цепи, она преследовала девушку по пятам, заставив ее бежать с семью килограммами груза. Кончилось тем, что, споткнувшись, Бади упала, и мука была рассыпана.
Вот так и получилось, что и помол зерна, и дойка коров стали уделом Дунетхан. Может, потому и не выросла она, как следовало бы, кто знает?
— Так что же, никто ее и не видел? — в свою очередь напал я на сестер.
— Кого? — воскликнули разом Бади и Дунетхан.
— Кого, кого? Козу, конечно!
— Думали, сама объявится, — сказала Дунетхан. — Поэтому тебе ничего не сказали.
— А семья Гадацци никакого интереса ко всему этому не проявляла?
— Как бы не так!
— И не пытались поискать ее?
— А мы, говорят, ее к вашему дому подогнали, а дальше сами должны беспокоиться.
— Надо же, сквалыги! Зернышка у них в урожайный год не выпросишь. Хотят еще, чтобы и коз им дарили? Так не пойдет!
Вот и третий день учебы я пропустил — все занимался поисками козы. Сам исходил повсюду, где только можно было ее искать, но и следа не обнаружил. У того, кто позарился на наше добро, видно, ни Бога, ни совести нет, как говорит Нана. Сирот обидеть все равно что болячку сорвать с раны. Впрочем, вор о том не думает.
Спасибо Бимболату, умный совет дал. Еще раз, говорит, пойди к ним, и если они не согласятся уплатить за пропавшую по их вине козу, отнеси жалобу в сельский Совет. Я так и сделал. Написал жалобу и стал ждать ответа.
Между тем день отъезда на целину приближался. Я заметил, сомневающихся становилось все меньше, а собирающихся в дорогу — все больше. Себя я все больше относил ко вторым, особенно после разговора с Шаламджери. Нана не очень жаловала его жену, поэтому я не сразу отважился навестить его дома.
Пробовал дозвониться и поговорить по телефону, но безуспешно. Никто не поднимал трубку, и я, наконец, решился нанести визит. На звонок выглянул незнакомый мужчина и пояснил, что прежние хозяева не живут здесь более трех месяцев. Им, сказал он, новую квартиру дали. Нашел я и новый адрес.
Шаламджери встретил радушно, пригласил в комнату и познакомил с женой. Судя по выражению ее лица, пространные пояснения Шаламджери о степени нашего родства не доставили ей большой радости.
Заметив это, он не захотел, чтобы я говорил о своих заботах в ее присутствии, и мы вышли в сквер перед домом. Расположившись на свободной скамейке, я поведал ему о своих сомнениях и печалях.
— За Дунетхан я присмотрю, — твердо сказал Шаламджери. — Если она сейчас получает четверки и пятерки, то и экзамены должна сдать неплохо. Пусть старается.
— Значит, можно собираться на целину?
— Не поедешь — жалеть будешь. Такое выпадает раз в жизни. О Дунетхан не беспокойся. Ничего с ней не случится, если даже на время лишится твоей опеки.
Его сочувствие окрыляло. Я вырвался из плена сомнений! Даже из-за этого стоило пойти к Шаламджери. Что добрый он человек, я понял, как только впервые увидел его. Мы с ним — одна кровь, близкая родня, потому и он рассказал мне кое-что о своих семейных неурядицах.
Говорят, расстроенный человек должен выговориться. Вот он и жаловался мне на своего единственного сына… Как-то у родственников моей матери я встречал этого парня — он, должно быть, года на три старше меня. Теперь связался с какой-то девушкой и от нее ни на шаг. Шаламджери же хотел познакомить его с более приличной, по его мнению, девушкой. Однако вряд ли что из этого могло получиться.
— Понимаешь, — говорит он, — была бы эта особа хоть на что-либо путное способна!
Шаламджери работает с ней на одном заводе и знает о ее ветрености. Намекал осторожно об этом сыну. Тот еще от кого-то слышал такое же, но ничего не хотел принимать во внимание. К тому же и жена Шаламджери оказалась на стороне сына. У Шаламджери не было единомышленника в доме. В этом деликатном деле я мог только посочувствовать ему.
По дороге в общежитие я купил хлеба. Есть хлеб и чай — студенту голодная смерть не угрожает. Даже не переодевшись, прошел на кухню и поставил чайник. Если загодя не занять место на плите, долго его ждать придется.
Кроме «маленькой» Раи, на кухне никого не было. Она учится курсом ниже. В их группе — три Раи. Из них она — меньшая ростом, вот и прозвали ее соответственно. Но она не обижается. Даже наоборот, вроде ей приятно: на обращение «Рая маленькая» отвечает улыбкой. Почему-то она напоминает мне нашу Дунетхан. И не только потому, что, как и та, ростом невелика. Общее у них в судьбах. И у Раи отец не вернулся с войны. А мать долго болела, не вставала с постели, и все женские работы исполняла Рая. Второй год она учится в институте, и так усердно, что о бесцельных прогулках по городу даже не думает. В столовую ходит редко, так как не всегда у нее есть деньги. Обходится продуктами, которые привозит из села. И еще одна черта роднит ее с Дунетхан — любая несправедливость вызывает с ее стороны резкий отпор.
Готовя свой незамысловатый обед, она выложила мне последние новости. Признаться, некоторые из ребят, кто подал заявление о своем желании отправиться на целину, меня удивили. Никогда бы не поверил, что именно они согласятся поехать в такую даль. Ну а кое-кто из тех, в чьем желании ехать невозможно, казалось бы, сомневаться, примолкли, словно воды в рот набрали…
— А почему тебя не интересует, собираюсь ли я ехать? — в упор спросила Рая. — Или ты меня совсем за человека не считаешь?!
Мысль такая — о ее поездке — мне и в голову не приходила. Знал, что мать ее прикована к постели, — можно ли при этом рассчитывать, что она поедет вместе со всеми.
— Но ведь ты молчишь об этом. Видимо, не едешь?
— С чего это ты взял? Обстоятельства у меня изменились. Приехал старший брат с женой и детьми, и теперь есть кому присмотреть за матерью.
Ну вот, а я думал, что брат у нее неженатый.
— Он семь лет в России прожил, — продолжала она. — А месяца два назад вернулся домой. Он и сноха уже и работу себе нашли. А я во время каникул всегда в колхозе работала, ты не смотри, что ростом мала. Ну, а на целину заявление я в числе первых подала. Знаешь, еще ребенком о дальних странствиях мечтала.
И вновь мне вспомнилась Дунетхан. Она тоже часто повторяет: «Когда я еще была маленькой…» Заметьте — «еще». Однажды я спросил: «А когда ты перестала быть маленькой?»
— И Асланджери едет, говоришь? — вспомнил я вдруг самое неприятное из того, о чем поведала мне Рая.
— Да, едет. Обо всех расспрашиваешь, кто едет — кто нет, а вчера ведь и сам заявление написал.
— Да, написал. А этого Асланджери, извини, не люблю. Больше всего он опротивел мне после того, как стал бегать за Земфирой. А теперь вижу его уже с другой девушкой. Не выношу таких мотыльков — порхают от одного цветка к другому.
— Ай, ну его! — брови у Раи сдвинулись к переносице. — Не терплю лгунов. Мы экзамены в институт вместе сдавали. Так он вдруг объявил, что у него дома жена и трое детей. Мы посочувствовали ему, стали о нем заботиться. Как же, жаль человека. Начали обхаживать преподавателей, рассказывали им, что у него трое детей. Те пошли ему навстречу. Так он и попал в институт. А потом вдруг выяснилось: нет у него ни жены, ни детей. Я, говорит, пошутил. Ничего себе шуточки! Да и потом он был горазд на подобные шутки. Однажды я высказала ему все, что о нем думаю. С тех пор он меня избегает.
Рая совсем заговорила меня, и, слушая ее, я начинал ощущать, как исчезает моя злость на пройдоху. А когда вспомнил, что и Земфира тоже едет, возликовал, будто забрался на Крестовый перевал.
— Вот вам и еще одна целинница! — Рая взглядом показала на дверь. У порога стояла Земфира.
— Легка на помине, — буркнул я вместо приветствия.
— На поминки и юродивый является! — съязвила Рая.
Земфира не из тех, кто не понимает шуток. Молча улыбнувшись, она решила не оставаться в долгу.
— Все так, друзья мои, — спокойно промолвила она. — Но что вы-то делаете тут целый день?
Значит, она видела, когда мы пришли. Сердце мое екнуло. Может, она все это время находилась в комнате рядом и ее одолевало смятение? Как бы мне хотелось, чтобы она не была ко мне равнодушна!
— Так, говоришь, мы здесь давно? — улыбнулась Рая.
— Откуда мне знать? — несколько сердито выпалила Земфира. — Просто опасаюсь, как бы ваш чай и картошку не пришлось подогревать заново.
«Ваш чай и картошку», — повторил я. Это что, с упреком сказано? Хотя кто поймет эту Земфиру?
— А знаешь, где мы с Казбеком побывали сегодня? — произнесла Рая.
Земфира обворожительно улыбнулась:
— А где завтра побываете, я тоже буду знать?
— Не переиначивай, лучше послушай.
— Мне ни к чему знать чужие секреты.
— Секрета здесь нет.
— Тогда не шушукались бы здесь без меня.
— Чепуху городишь, — оборвала ее Рая.
— Даешь мне понять, что и говорить нельзя о том, что вы делаете?
— Ты, наверное, сыта, — я встал на сторону Раи, — а ведь сытый голодного не понимает.
— С чего ты взял, что я сыта? В буфете ничего нет.
— Тогда пошли с нами, — сказала Рая, снимая сковороду с плиты. — Картошка с яичницей готовы.
Земфира не стала возражать. Я не хотел признаваться, что голоден, сказал, что сыт и только чаю не прочь выпить. Но Рая прицепилась как репей, раздели да раздели компанию. Наши комнаты в общежитии через стенку, и я направился к соседке в гости.
Рая усадила нас за стол. Земфира оказалась напротив меня, и я от смущения не знал, как вести себя. Не есть — нельзя, но и есть я не мог. Но больше всего мне мешали руки. Куда их деть: то ли на столе их держать, то ли под стол спрятать.
— Почему не кушаешь? — слова Земфиры были так неожиданны, что я даже вздрогнул. И покраснел. — Или фотографироваться сюда пришел?
— Казбек, к тебе обращаются, — сказала Рая. — Да, ты на кухне не дала мне договорить, — перевела она разговор и повернулась к соседке. — А мы с Казбеком говорили о целине.
— А что, какие-то новости? Недавно Бечирби сказал, что пшеница там поздно созревает, — сказала Земфира, — и поэтому, говорит, незачем туда ехать рано.
При упоминании о Бечирби у Раи нахмурились брови. Земфира заметила это:
— Боюсь, как бы вновь не пришлось тебе воевать с Бечирби.
— Да ну его к чертям! Бывают олухи, но такого свет не видывал!
Рая с первых дней учебы — член студенческого комитета и с тех пор воюет с Бечирби. Его выбрали старостой комнаты, и, когда члены комитета проверяют чистоту помещений, Бечирби всякий раз получает выговор. В его комнате будто не бывает уборки, постели заправлены кое-как, пол грязный. Выше тройки Рая никогда не выставляла этой комнате. Бечирби же обычно огрызался.
В том, что им не везло, он всегда обвинял Раю. Среди членов студенческого комитета были и друзья Бечирби, и даже один его односельчанин, но Рая никогда не шла у них на поводу.
Воспоминания о нем вывели Земфиру из себя. Не очень-то приятно ехать на целину с таким человеком.
Недавно меня удивила одна информация. В газете писали о зверинце, в котором было много обезьян. Жили они в одной вольере. Им всем давали одну и ту же пищу и воду, но сильным и ловким доставалось больше. Самого тщедушного малыша обижали все и оттирали подальше от еды и питья.
Хозяин зверинца, полагая, что обезьянке все равно не жить, вознамерился было отделаться от нее. Когда об этом прослышал некий ученый, знаток законов звериной жизни, он дал хозяину зверинца дельный совет: «Сохрани ее. Ибо в противном случае не далее как завтра в этой стае появится другой такой же слабак, кандидат в смертники». Хозяин последовал этому совету.
А вот почему в каждой деревне, как утверждает молва, всегда есть свой отверженный, чтоб не сказать обиднее?
Заявление написал, но пока не сдаю. Уехать, не спросясь у Алмахшита, показалось мне неправильным. Письмо-то ему послал, но ответа еще нет. Может, и не дошло, кто знает. Случаев таких — не один и не два.
И опять пришлось вспомнить о Шаламджери. Надо бы пойти к нему. А Алмахшиту он может позвонить с работы. Тот ведь рядом с почтой живет — пошлют за ним кого-нибудь.
Когда Шаламджери увидел меня, его лицо засияло. Вскочил, одернул под широким ремнем гимнастерку, надетую поверх галифе. Левой ладонью пригладил редкие кучерявые волосы и, улыбаясь, пошел мне навстречу.
— А вот и мой племянник! Я о нем рассказывал вам недавно… Студент педагогического института.
Женщины за столами отложили работу. Я понял, что они намереваются встать, и сам двинулся к ним, поздоровался. По их лицам заметил, что мой приход им приятен.
Шаламджери увел меня в коридор, чтобы наш разговор никому не помешал. Рассказал ему о своих делах. Он несколько раз принимался похлопывать меня по плечу, словно я и впрямь успел уже в чем-то отличиться. Подошла пора обеденного перерыва. Женщины покинули кабинет, и мы возвратились туда.
— Сейчас мы свистнем Алмахшиту, — с этими словами он принялся накручивать телефонный диск. — Алло, алло! Сестра! Сестричка! Пожалуйста, дай мне Цуалы! Да, да, Цуалы! Только живее, девушка. Да, я жду.
Шаламджери положил трубку и опять похлопал меня по плечу:
— Ну, еще какие новости?
Говорить сразу о нашей козе я как-то постеснялся, но доброта его все же придала мне сил.
— А как фамилия тех, кто были пастухами? — уточнил Шаламджери, когда я закончил излагать суть дела.
— Икиевы… Гадацци его имя.
Лицо Шаламджери потемнело. Я понял, что он припоминает что-то.
— Погоди-ка, погоди… Кажется, это давний знакомый. Он же от вас и живет недалеко… Когда я был у вас на похоронах Дзылла, то видел его. Худощавый, глаза голубые…
— Да, да. Он был когда-то другом отца…
— Ты посмотри, что за ничтожество! Смеет еще обижать моих племяшей?!
Один за другим раздалось несколько телефонных звонков.
— Наверно, Цуалы!.. — и Шаламджери схватил трубку.
Алмахшит оказался дома. Как хорошо, что Шаламджери позвонил ему! Алмахшит возражал против моей поездки. И за меня опасался, а главное, за Бади. Но ведь не обучать же Шаламджери убеждать кого-либо! Он выложил все что нужно. Я бы не смог так страстно отстаивать необходимость этой поездки. Не нашлось бы душевных сил воспротивиться доводам Алмахшита.
— Одно дело, считай, сделано! — отрубил Шаламджери, кладя на место телефонную трубку, и погрузился в размышления.
Некоторое время он отрешенно молчал, а затем повел такой разговор:
— Гадацци я узнал лет пятнадцать назад. На войне вместе были. Однажды попали в такой переплет, что никто не думал уже выжить, да и времени не оставалось на раздумья. Сражались тогда в составе кавалерийского корпуса. Приказано было срочно наступать. Впереди — голая степь. Насколько хватал глаз, не то что деревца, кустика не было видно. Тут-то этот Гадацци и показал себя. Вижу, не в себе человек. Говорить хочет, а не может. Перетрусил. Наконец подходит ко мне и тихо так говорит: «Давай убежим». Смотрю на него с недоумением. «Никакой пользы от наступления не будет, — продолжает он. — Пропадем». Я-то постарше и говорю ему, неужели такое можно всерьез болтать, мол, прекрати. А он свое твердит: немцев больше, чем нас, мы против них бессильны. Метался он, метался, а потом и говорит: «Ты как хочешь, а я решил. У меня четверо детей, и если не убегу сейчас, им тогда без кормильца оставаться…» Я ответил ему: «Я тоже о своем единственном сыне думаю. Хуже не может того быть, если станут упрекать его, что отец оказался когда-то трусом.
Мне дороги моя родина и моя честь, поэтому я иду со всеми в наступление». Здесь наш разговор оборвался, — последовала команда, и я, вскочив на коня, пришпорил его и двинулся вперед.
На лбу Шаламджери выступили капельки пота. Он воспользовался вчетверо сложенным носовым платком и убрал его затем в карман брюк.
Оживился:
— А теперь гоголем ходит! Знаешь, что надо сделать? Домой когда едешь?
«Сегодня четверг, завтра пятница…» — считал я про себя и вслух произнес:
— Послезавтра!
— В субботу?.. Жаль, что я занят. Но вот что… Приедешь, разыщи его и предупреди от моего имени, если не возместит стоимость козы, пусть не обижается на меня!.. Добром ему это не пройдет. Так и скажи…
Возвратясь домой, я застал Темиркана. А Бади сообщила радостно:
— Нашлась коза!
— Не нашлась, а бежала из плена! — поправил Темиркан. — Вот эта веревка принадлежит Гадацци! Я хорошо ее помню. Раньше они ею привязывали своего бодливого барана. Не думаю, что она сама по себе оказалась вдруг на шее у вашей козы.
— Как же она исхудала! — Бади указала в угол сарая, где находилась беглянка.
— А ты думала! — возразил Темиркан. — Ворованную козу не кормят на базу…
И правда, коза наша на себя была не похожа. Держали ее, несомненно, голодной — можно ли было не похудеть за эти дни!
От того, кто когда-то украл наши лозинки, не стоит ждать лучшего. В отместку за то, что я пропесочил Гадацци в газете, он пытался лишить нашу семью козы. И смех и грех.
— Как бы они ее ни прятали, платить бы пришлось — хочешь не хочешь, — Темиркан погрозил рукой в сторону дома Гадацци. — Сегодня при мне его вызывал председатель сельсовета и поставил вопрос ребром:
— Коза Таучеловых пропала в ваше дежурство, что намерены предпринять?
А тот за свое:
— Пригнали ее к дому и все.
Но председатель настаивает:
— Кто подтвердит, что вы ее пригнали?
— С каких пор мне перестали доверять? — Гадацци-то больше уже не за что уцепиться.
Председатель объяснил ему, что эти жалкие слова не в счет. А вот если он не хочет, чтобы дело было передано в суд, так пусть уплатит стоимость пропавшей козы. Сказал, как отрезал. Гадацци даже и не нашелся сразу, что бы такое возразить. И только когда дошел до порога, спрашивает:
— А вдруг она найдется, что тогда?
— Ну, и очень хорошо, — говорит председатель. — Тогда Таучеловы избавятся от своих тревог, а вам платить ничего не надо.
А закончил свой рассказ Темиркан так:
— Я немного попозже, чем Гадацци, ушел из сельсовета. И когда направлялся к вашему дому, эта ваша коза с веревкой на шее обогнала меня. Бежала же она с окраины селения.
Из товарищей ближе Темиркана у меня никого нет. Он всегда отличался своей чистосердечностью…
Мои размышления внезапно оборвались: до меня дошло, что Темиркан все еще стоит на улице. Я тут же потянул его за собой:
— Пойдем-ка в дом. Так ведь целый день на ногах простоять можно.
— Нет, нет, — засопротивлялся Темиркан. — Знаешь ли ты, что Нана у вас?
— В самом деле? — я взглянул на сестер.
— Да, да, — обрадовалась Бади. — Вчера еще приехала… А у Алмахшита так и не было возможности зайти к нам от Дзаттен.
— И знаешь, что сказал Алмахшит? — приглушенно, будто сообщая тайну, заговорила Дунетхан. — Если, мол, с Дзаттен что-то случится, Нана захочет приехать на похороны. Поэтому, сказал он, я пока оставляю ее у вас.
Мать двоюродного брата Дзыцца Дзаттен болеет давно. Наверное, она безнадежна. Понапрасну не стали бы привозить сюда Нана. Эти женщины дружно прожили всю жизнь. Нана не позволила бы себе не присутствовать на похоронах Дзаттен.
— Если Нана у нас, почему же тебе нельзя зайти к нам? — обратился я к Темиркану.
— Оставь меня, — склонив голову, он пошел со двора.
Удерживать его я не мог и следом за ним вышел на улицу. Бади и Дунетхан — за мной.
— Почему вы не сказали раньше о приезде Нана?
— Запутались мы совсем с этой козой, — попыталась оправдаться Дунетхан.
— Едешь или нет на целину? — Бади заглянула мне в глаза с любопытством.
— Еду.
— Когда?
— Точно еще неизвестно. Недели через три.
— Ой, как хорошо! — всплеснула она руками.
— Пошли-ка в дом, а то перед Нана неудобно, — и через все ступеньки я прыгнул в коридор. — Если она все это время слушает наш разговор, что она могла подумать о нас?
Я застал ее в постели Дзыцца. Только изголовье с другой стороны. Пока не приблизился вплотную, она не видела меня.
— Нана!
Глаза старухи приоткрылись и поглядели в мою сторону. Мне показалось, что ей трудно избавиться от своих тоскливых дум, но как только она узнала меня, озабоченность тотчас исчезла с ее лица.
— Слава Богу! Откуда ты?
В вопросе этом были радость и любовь, удивление и удовлетворенность. Вот ведь, сама говорит, что еле держится, и все-таки приехала проведать больную. Знала, что едет поглядеть на нашу жизнь. За два года, что не виделись, мы, конечно, подросли, но ведь от этого не стало меньше у нас ни забот, ни тревог. Мне кажется, что Нана за это время совсем не изменилась.
— Из города пришел? Пешком?
— До Ардона на машине, а оттуда — пешком… Какие новости, Нана?
— По тропинкам ты ходишь, по дорогам тоже ты бродишь, у тебя и новости.
— Но ты приехала из еще более отдаленных мест.
— «Приехала»! Привезли меня… Дзаттен, дошло до нас, совсем плоха. Вот мы с Гаги и примчались по сигналу тревоги. Старшие-то мужчины давно поторопились убраться, будто тот свет убегал от них. Заботы семейные легли на наши с ней плечи. На Дзаттен я еще надеялась. А она хотя и младше, но слабее меня. Болезни и горе быстро старят человека. Если здоров, никогда не называй себя бедным. Больной и себе не нужен, не то что кому-то. После похоронок она так и не встала на ноги. Таких трех сыновей потеряла…
Нана умолкла на некоторое время. Она никогда не уставала хвалить сыновей Дзаттен. Их взаимная привязанность возникла, когда они все жили еще в горах. И на равнине землю они взяли по соседству. Хотя они здесь жили в отдельных домах, но пользовались всем сообща.
— Мы с ней жены двух братьев, — заговорила вновь Нана, — а сдружились, как сестры. Кто не знал, так сестрами и называл. И одежду одинаковую шили, и похожи были. За водой, сено ворошить, на пляски — всюду вместе. Кто невесту сватал, в первую очередь о нас вспоминал, — Нана тяжело вздохнула. — Если ничего не болит, так и не до вздохов, — будто оправдываясь, проговорила она. — У тяжелобольного горечь через вздох отходит. Вот я и принялась вздыхать. А что делать?! Не жалею, что приехала. Ведь когда бы еще вас увидела. У нас-то вы не показываетесь. Но ни на кого я не в обиде. Все понимаю. Девочки управляются хорошо. Ты учебой занят по горло — с тебя ничего больше не спросишь. Люди вас хвалят… Хорошо, что память о Дзыцца бережете. В жизни твердость нужна. Плохим-то быть легко. А надо лучших людей держаться, а плохих сторониться.
Нана всегда смотрит вперед. И нас она учит верить в то, во что сама всю жизнь верила. Ничего больше ее не пугает, как то, если мы станем несчастными. От несчастий и старалась нас уберечь.
Она не давала сидеть на одном месте, прохлаждаться. Гнала подальше от тех, кто дурной славой пользовался и любил ловчить в жизни. «И отец ваш считал, — говорила она, — идти в последних рядах это ниже человеческого достоинства. В тревожный час первым идет заступник. Так говорят. И он шел впереди, потому и огонек его в числе первых погас».
Даже неизвестно, где отец похоронен. Я часто думаю об этом. Хотя, кто знает, может, он и жив! Ведь не все, кого считают погибшими, и в самом деле погибли.
Сколько раз я слышал подобные слова! На пирах и на свадьбах, на улице и, даже на поминках. В честь тех, кто не вернулся с войны, обязательно произносят поминальный тост. А имена тех, кто остался в живых и вернулся с войны, называют отдельно. И надеются, что возвратятся и те, кто не вернулся еще, кого считают без вести пропавшими. Но можно ли верить в это?! С конца войны прошло вон сколько лет, а никто еще из них не вернулся.
— Пытаюсь не говорить об этом, но снова возвращаюсь к усопшим, — говорит Нана. — Кто готовится оказаться среди них, тот всегда так. — Она умолкает, размышляя о своем, затем переводит разговор в другое русло: — Ну, Казбек, а ты расскажешь что-нибудь, а? — спрашивает она.
— У меня никаких новостей, Нана. Учусь. Скоро окончу третий курс, и тогда останется два года учебы.
— Гаги что-то говорил, будто ты собрался куда-то уехать?
— На целину нас посылают, — отвечаю я, а сам думаю: «Если скажу „посылают“, может, разговор наш легче пойдет».
— А что, кроме тебя, никого больше не нашли?
— Почему же — многие едут.
— Бросил бы ты все это. Вы же свой огород пропалывать не успеваете, так какое тебе дело до какой-то там целины?!
Ответить нечего, и я бубню:
— Месяца два там пробудем. От силы два с половиной…
— Вот уж верно говорят: поросенка не в силах поднять, а свиноматку на плечи взвалил. Побыл бы с девочками.
— С нами ничего не случится, — Бади тут как тут. — Маленькие мы, что ли?!
— Конечно, маленькие, не взрослые же!
— Нана, а правда, мы подросли? — спросила Бади.
Нана обвела взглядом всех троих:
— Ну и вопросы у тебя — всем на удивление! Не могли же вы стать меньше за эти два года?!
— И Дунетхан тоже? — не без заднего умысла спросил и я в свою очередь.
Тут и Дунетхан не вытерпела:
— Ух, какой! Ты только и знаешь дразнил, меня! Про таких говорят, что они в чужом стаде только свою корову и бьют.
У Нана дрогнула нижняя челюсть.
— Не принимай близко к сердцу — он же шутит.
— А разве видно, что она подросла?
— Если я даже и не вырасту, так ничего в этом удивительного не будет. Ведь пока вы уроки учили, я или у плиты торчала, или коров доила. Посмотри-ка на мои ладони-то и сравни их со своими.
— И мои такими же были…
— Вот именно, что были. А сейчас?
— А вот когда я с целины возвращусь, и мозоли на своих местах появятся.
— Вряд ли для этого надо далеко ехать. Пойдем завтра в огород, и я найду тебе работу.
Дунетхан явно подшучивает — дорогу в наш огород указывать мне никогда не надо было. И сажаем все вместе, и пропалываем, и окучиваем. Какой только работы на огороде нет — все нас ждет. Ведь от одной мысли, что надо плести плетни, оскомина сводит…
— Не волнуйся, никуда огород от меня не убежит. И когда я здесь, и когда с целины вернусь — тоже. Кукурузу ломать опять мне придется.
Нана зашевелилась на своем месте. Видимо, ей что-то надо.
— Не припомню, куда я свое платье подевала?
Бади сняла платье со спинки деревянной кровати за печкой и поднесла ей.
Я направился к выходу.
— Вернешься скоро? — кричит мне вслед Бади.
Напрасно спрашивает. Знает же, если я попадаю в клуб, мне не вернуться домой вовремя. При встречах с ребятами всегда так: разговоришься и простоишь допоздна. Это-то Бади и имеет в виду.
— Постараюсь… — обещаю я и выхожу из дому.
Вечер. Летучие мыши иногда так низко проносятся над головой, что боязно: вдруг заденут. Откуда-то слышится пение сверчка. Вспоминаются счастливые времена, Дзыцца…
Их не вернуть уже — те времена унеслись в такую даль, что и дороги к ним не найти. Возвратить их возможно лишь благодаря памяти. Спасибо, сверчок, что ты напомнил прошлое.
Дзыцца в такую пору садилась на ступеньки. Мы ее окружали, и счастливее нас никого не было. В эти вечерние часы забывалось об усталости, заботах… Мечтали, что и кому привезет в подарок Баппу, какими учеными людьми станем мы, когда вырастем…
Из маленькой комнаты выносили лампу и вешали на столб в коридоре. К тому времени всходила луна…
Направляюсь в конец села, а наш домашний сверчок будто рядом со мной. Все время не умолкает его пение. За околицей к нему присоединяются другие сверчки. Как сговорились — поют все, ни один не отсиживается в своей щели молча.
Я иду по одинокой в этот поздний час дороге, и мне немного грустно. Вокруг поля, деревья, темные заросли кустарников. А вон и родник сверкает под луной. Наша река… Священное дерево… Кладбище…
И вновь я вспоминаю Дзыцца.
Принято считать, что пока не перестали вспоминать об умершем, его нет среди покинувших этот мир. Так ли это, не знаю. Но знаю одно, никогда не забуду я о тебе, Дзыцца. Пока жив, ты всегда в моем сердце.
Много слез обронил я на кладбище. Кто видел это, осыпал упреками: «Разве ни у кого не умирала мать?!» Я молча злился на них. Даже если и так, неужели от понимания этого должна утихать боль моего сердца?
Однажды на кладбище ко мне приблизилась женщина средних лет. Я запомнил ее лицо, а кто она такая, не знал и ни у кого так и не спросил. Она застала меня плачущим и молвила так:
— Только твоя мать умерла, только твоя. Пусть же благоденствует ее душа, видя тебя сейчас!
Ее слова потрясли меня. Разве кроме меня ни у кого не умирали матери?! У многих. Только каждый думает, что ни у кого не было лучшей матери, и никто не испытал большего горя, чем он. Эта мудрая женщина покорила мое сердце. Конечно, и для нее самой ее собственная родительница, несомненно, никогда не была обузой. Но женщина эта искуснее меня владела собой. Впрочем, не потому ли, что старше меня?
Никто из родителей не должен оказываться лишним: ни мать, ни отец. Баппу я помню смутно. Всего несколько дней могу воспроизвести в памяти из тех, что пробыл рядом с ним. Да и те как воспоминание о сне. И при этом не смогу утверждать, сам ли я видел эти образы и события или это плоды моей фантазии.
Слишком рано мы расстались. Все события дальнейшей жизни связаны у меня с Дзыцца. Кажется теперь, что и любовь моя к Баппу перенеслась на Дзыцца. Человеку всегда нужна мать, а порой она особенно нужна. В такую вот пору и пришла к нам беда.
Одного никогда себе не прощу. Приостановилась выплата нашей семье пенсии за Баппу. Кажется, какие-то бумаги не представили вовремя. Пришлось идти в райцентр. Как раз в то время, когда я только что начал считать себя мужчиной. Семнадцать лет мне вот-вот должно было сравняться. Это было незадолго до кончины Дзыцца. Возвращались мы с ней. На околице играли мальчишки с нашей улицы. И я постеснялся пройти мимо них рядом с Дзыцца, а потому направился в обход кладбища. Она же пошла напрямую, и когда я появился дома, была уже там.
Что смутило меня тогда?! Почему постыдился матери? Со стыда сгораю теперь за тот проступок. Почему поддался дурному побуждению, которое до сих пор не могу простить себе? Может, ты, Дзыцца, и не распознала его. Прости мне эту гордыню, унижающую мое человеческое достоинство. Сейчас я без промедления бы отдал свою жизнь за то, чтобы хоть раз пройтись по улице вместе с тобой. Но — поздно. Прости же меня…
Нана оделась. Сейчас она не показалась мне похожей на безнадежно больную. Кровать аккуратно убрана.
— Как же это ты ничего мне не рассказал? — обращается она ко мне.
— О чем? — я сделал невинное лицо.
— Да про эту вашу козу…
Как же я не предупредил своих, чтобы не беспокоили Нана этим пустячным событием! А они, наверное, проговорились, как только она приехала.
— И сам не знаю. От меня тоже скрыли это поначалу.
— Да, семейка этого Гадацци уж не упустит возможности и покойнику насолить!
Даже и про такое ей рассказали?! Не мешало бы и принародно осрамить их за то, да неохота привлекать внимание людей к своей персоне. Но шила в мешке не утаишь…
— Какой же это позор, — продолжила она. — Готовы человека живьем проглотить! Стоит заснуть, они вмиг в горло вцепятся. И притом — вся семья такая. Вот уж верно, что от козы козленок рождается! Не зря сыроежками их прозвали — в живом виде всякое существо слопать рады, собственные желудки сожрали от жадности ненасытной!..
Эти слова напомнили мне один случай. Хаматкан рассказал. Одно время был он в тракторной бригаде водовозом, а одновременно и помощником повара, Гадацци там же был сторожем. Однажды Хаматкан привез воду чуть раньше обычного. Повар же куда-то отошел, и Гадацци тотчас этим воспользовался. Хаматкан видел, как Гадацци вывалил из котла несколько кусков мяса и унес в свой шалаш. Там проглотил почти непрожеванными и как ни в чем не бывало возвратился к котлу с пустой миской.
Прошло полчаса и, когда мясо доварилось, люди принялись за еду. Гадацци, то и дело хватаясь за желудок, ходил, скорчившись. На него поглядывали с недоумением. Несмотря ни на что, от обеда он не отказался.
На другой день Хаматкан проследил за тем, как Гадацци снова тайком стащил мясо. И так повторялось всякий раз, как только подворачивалась возможность. Как уж тут желудком не маяться!
— Я и деда его хорошо помню, — не переставала ворчать Нана. — От обжорства и умер. Поспорил с кем-то, что за один присест одолеет целиком барана. И что ты думаешь — съел. Но не переварил. Желудок разорвался.
— А если бы коза не нашлась, мы бы в суд обратились.
— Оставь их!.. Не копай навоз, если вони не терпишь. А что коза нашлась, слава Богу. От хождения по судам хорошей славы не жди. Не так ли?
— Согласен. И Шаламджери очень зол на него. Хотел сам к нему пойти.
— Шаламджери — человек! У него ума палата. Когда встречал его?
— Дома у них побывал. Новую квартиру они получили. И на работу к нему заходил.
— Заслужил он новую квартиру, вот и дали. За власть нашу он и кровь проливал. И ты молодец, что заходишь к ним. Запоминать надо, кто и как к вам относится. Осетинский подарок, солнышко мое, — это тайный долг.
Она поменяла свои тряпичные чувяки на праздничную обувь. Голову покрыла новой косынкой. Когда попросила подать ей шаль, стало понятно: собирается выходить. Хотел спросить куда, но она опередила:
— Хочу навестить Дзаттен.
Нана, кажется, оживилась. Если отважилась идти, значит, рассчитывает на свои силы.
— А мне можно с тобой?
— Почему же нет? Не считай себя ребенком — в доме старше-то тебя никого и нет. Теперь все заботы на тебе. Обязательно зайди к Дзаттен…
И все-таки это уже не прежняя Нана. Говорит, что Нана она была когда-то… Пока шли, она останавливалась несколько раз. Не хватало дыхания. После гор здесь ей особенно трудно. Но я вообще не думал, что она когда-либо сможет встать на ноги. Мы не засиделись в гостях долго. Как только убедились, что Дзаттен лучше, Нана засуетилась, собираясь возвращаться домой. Да и мне пора было в дорогу…
В город я добрался засветло. На автобусной станции встретил Бечирби. Он заторопился ко мне, заулыбался.
— Слышал, что и ты двигаешь на целину?
— Думаю.
— Значит, будем вместе.
Вот оно что! А про себя подумал: «Если и не вместе, не заплачу!» Вслух же буркнул:
— Ну и отлично.
Бечирби необычно весел. Так и не могу понять, какое отношение имеет он к литературе. Работал до института в буфете. Турнули оттуда или сам ушел, один Бог знает. И тут какая-то, должно быть, нечистая сила толкнула его в педагогический институт. К учебе он явно не способен. За два года так ни разу и не заработал стипендию. А может, она ему не очень-то и нужна? У кого из наших курящих «Казбек» увидишь, а Бечирби только такие папиросы и курит. Причем жадный. Настоящий курильщик в трудный момент у кого угодно попросить сможет. Но к Бечирби подойти никто не осмеливался: знают, что никогда не поделится ни с кем.
Летом рукава его рубашки всегда закатаны. Думаю, это потому, чтобы все видели татуировку на его руке. И на лекциях этой рукой всегда подпирает подбородок, чтобы татуировка была на виду.
— Неизвестно, когда едем? — спросил я на всякий случай.
— После экзаменов дают четыре дня на сборы. Остается недели три еще.
Чтобы подготовиться, четырех дней должно хватить. Городским-то легко, а вот нам — ой-ой-ой. И на дорогу домой время уйдет, и там, как всегда, хлопот по горло, да и собрать кое-что надо с собой в дорогу. На целине лето жаркое, без легкой одежонки не обойтись. Не исключено, что и зима нас там захватит. В позапрошлом году и здесь-то — в сентябре! — снег выпал. А в Казахстане такое еще вероятнее. Выходит, и без теплой одежды на целину ходу нет. Шаламджери наказывал, чтобы я не отлучался из города, не повидавшись с ним, и мне надлежало явиться к нему.
На углу я остановился:
— Мне сюда.
Бечирби казался разочарованным.
— Разве тебе не в общежитие?
— Надо к родственникам заглянуть.
Он нехотя двинулся дальше.
Шаламджери обитает на втором этаже. Для меня проще заходить к нему на работу. Но тут он распорядился, чтобы я пришел к нему домой.
Нажал на кнопку звонка.
Открыл дверь сам хозяин.
— Вот это гость! Заходи. Семья в село отправилась, и я второй день один.
Застал я его за обедом и оттого малость смутился.
— Не надо стесняться. У меня еще хватит пороха, чтобы как полагается встретить желанного гостя.
На стол тут же было выставлено немало кушаний.
— Пока все не съешь, из дома не выпущу.
Мне ничего не оставалось, как последовать настояниям хозяина.
А потом мы перешли в комнату.
Я сообщил, что Нана у нас дома.
— Неужели? Как поживает моя старая тетка? Не обижается ли на меня?
— Не-ет. Только хвалит. Говорит, много хорошего ты для нее сделал.
— Так, говоришь, едете скоро? — поинтересовался он. — Да.
— Давай-ка таким образом поступим, — Шаламджери поднялся и о чем-то задумался. — Обожди-ка чуток, я переоденусь. — И заспешил в соседнюю комнату.
Вскоре он вернулся.
— Айда на старую квартиру!
Там, где они жили раньше, дверь нам открыл тот же мужчина, что и в прошлый раз. Едва он увидел Шаламджери, лицо его озарилось улыбкой. Распахнув дверь, мужчина провозгласил:
— Гость — Божий гость! Милости просим.
Оба искренне радовались встрече.
— Постараемся тебя сильно не беспокоить, — сказал Шаламджери, и мы вошли в квартиру.
Я догадался, что еще не все вещи отсюда вывезены.
— Парень — мой племянник. Учится в институте и скоро уезжает в Казахстан. На целину. Одеть его надо. Подойди-ка поближе, Казбек, — обратился он ко мне и склонился над узлом с вещами. — Примерь вот это, — и подал мне брюки, пиджак черного цвета и две рубашки.
Все это были вполне добротные вещи.
— Да ты не смотри на них, а примерь.
Брюки подошли по длине. Приложил к плечам рубашки — в самый раз, а пиджак широковат.
— Ничего, сойдет. На работе сгодится.
Шаламджери вышел в прихожую, оглядел узлы.
— Вроде бы где-то были шерстяные носки, — сказал он.
— Да есть у меня шерстяные носки. Две пары.
— Правду говоришь?
— А как же!
— Обязательно прихвати с собой. Там пригодятся.
Все собранное он завернул в бумагу.
— Вот! Теперь до самой целины довезешь. Чуть не запамятовал: главное — это обувка, — он достал из-за двери сапоги и подал мне.
— Какого размера сапоги носишь?
— Сорок первый.
— Вот и отлично. Эти сорок второго. А с носками — в самый аккурат будут!
К общежитию я возвращался окольными путями. Сверток, конечно, не вызвал бы ни у кого подозрений. Но некрасиво, казалось мне тогда, нести сапоги в открытую. Вот я и шел почти крадучись. Из знакомых мне не повстречался никто, и я вздохнул облегченно. В общежитии, на мое счастье, в нашем крыле свет не горел, и я быстро, а главное, незаметно добрался, до своей комнаты.
…Не успел и опомниться, как пронеслись эти три недели. И всего-то было два экзамена, на которых я получил по четверке. До самой зимы могу не беспокоиться о стипендии. И вот в последний раз перед отъездом я в родном доме.
Нана опять не поднимается с постели. У себя-то в горах она тоже большую часть времени проводит в кровати. Но там она хоть кое-как, а выходит из помещения и пусть немного, но дышит свежим воздухом. А здесь и такое не по силам.
— Как на пожар, спешила к Дзаттен, но не потребовалось бы кому вдруг так же вот и ко мне самой поспешать!
Нана не такой человек, чтобы пугаться неизбежного. Но и не хочет заболеть тяжко не в своем доме. Наш же дом она называет чужим, будто чужие ей и мы.
— Кыжмыда-то, наверное, у тебя и не бывает уже? — попытался я перевести разговор в другое русло.
— Каждый Божий день, бедненькая, заходит, — повеселела Нана. — Вот опять скоро явится. Как с коровой управится, так прямиком сюда.
Девушками Кыжмыда и Нана жили в одном ауле. Не будь брата, Кыжмыда бы сейчас по-другому жила. Отец и мать у них умерли рано. Старшим в семье остался брат, и, по обычаю, право решать дела семьи перешло к нему. Но наказал его Господь: одно только его интересовало — богатство. Что сам он так и не женился, это его личное дело. Но и Кыжмыда он помешал жизнь устроить. После прихода к ним сватов он на другой день замучил девушку упреками:
— Люди пшеницу жнут, а иным некогда — они женихов ждут!..
Так и поседела она у ставшего постылым отчего очага. Умер брат. Осталась Кыжмыда одна. Много позже женился на ней один вдовец, но прожили они недолго — четыре года. Похоронив мужа, живет она совсем уединенно.
И конечно же, ей легче, если посидит рядом с Нана. Поговорят, вспомнят молодость, родные места. Склоны, где собирали цветы, родники, из которых носили кувшинами воду, тропинки, по которым торопились за земляникой.
Начнут вспоминать, перебивая друг друга. Нана часто повторяет: «Что утром ела, к ночи уже забыла. Но хорошо помнится, с кем шестьдесят лет назад танцевала на празднике».
О чем только не вспомнит Нана! При рассказе о давным-давно минувшем она преображается, становится радостной.
Нана села в постели и следит за каждым моим движением. Дунетхан и Бади выглядят чем-то озабоченными. Пришло время моего отъезда, и они не отпускают меня ни на шаг.
Терпеть не могу возиться с багажом. Особенно в дальней дороге. Слава Богу, что все мои вещи в городе и при мне, кроме маленького чемодана, ничего нет.
Стипендию нам выдали вперед за два месяца, и этих денег хватит мне надолго. От продажи коровы тоже кое-что осталось — и я забрал эти деньги из сберкассы для Дунетхан. Будет на что жить, когда поедет в город.
Пенсию Дунетхан осталось получить только за один месяц, потому что ей исполняется уже восемнадцать лет. Останется только доля пенсии Бади. Да и это лишь на год и восемь месяцев.
Жалеть о взятом из сберкассы, конечно, придется. Но уж коли решил, жалеть нечего. Даже Нана махнула рукой.
— Да сохранит тебя Господь от дурного попутчика, — благословляет она.
Второй раз она меня провожает. Первой поездкой я был доволен. Если судьбе угодно, то и теперь неплохо прокачусь.
— Удача в дороге зависит и от попутчика. Так пусть же это будет у тебя добрый человек! — не устает приговаривать Нана.
Вообще-то встречи со мной и сестрами многим приносили удачу. Даже когда мы были еще малышами, кое-кто хотел, чтобы именно мы встретились им на пути. Поэтому даже по воскресеньям под разными предлогами люди подымали нас спозаранку. Ведь тогда, как и теперь, на базар выходили затемно. Особенно если направлялись в Христиановское. А уж те, кому мы в дни экзаменов, даже будучи еще первоклашками, попадались на пути, те вообще считали себя счастливчиками. Однако на нашей улице есть и такие, что если встретишься с ним, так лучше назад повернуть.
Дзыцца опасалась встреч с кем-нибудь из семьи Гадацци.
Она говорила: если встретишь кого из них, так твоя дорога будто шипами покроется. А ведь и так бывало: потребуется ей вдруг пойти куда, так их словно палкой кто выгонит на дорогу. В таких случаях кому-нибудь из нас, детей, приходилось бежать впереди нее. Чтобы эти встречи происходили как бы не у нее, а у нас.
Но если серьезно, так никакие встречи ничего не значат. И все-таки каждому охота, чтобы повстречался хороший человек.
Я не знаю, какие мысли были в голове Нана, но в тот момент, когда выходил из дома, увидел, что первыми, кого встретил я, были Бади и Дунетхан, которых она, видимо, не без умысла выслала перед моим выходом. Сама же последовала за мной:
— Да дарует тебе покровитель мужчин счастливый путь. Да вернут тебя святые Саниба таким же здоровым, каким ты уходишь из дома!..
На другой день в большом институтском зале проходило общее собрание отъезжающих на целину. Пришли все. Были и преподаватели. И вот чудо: Бечирби не только едет с нами, но и выступил с речью на этом собрании. Тоже мне — оратор! Пусть едет! Там быстро раскусят, что он из себя представляет.
Целинникам полагался паек. Консервы, колбасу, вплоть до хлеба и соли получили и мы.
— А теперь все на железнодорожный вокзал! — скомандовал Кылци, и слова его потонули в шуме.
На вокзале уйма народу. Наш поезд на первом, главном, пути. Для нашей группы предназначался седьмой вагон. Двери его были широко раздвинуты. Вагон ожидал нас. Обыкновенный товарный вагон. Левая сторона — для девушек, правая — для нас. Мы без промедления принялись набивать матрасные чехлы. Той же соломой наполняли и наволочки. Требовалось уточнить, кто и где будет спать.
Девушки перво-наперво постарались отгородиться от нас. Для этого от вагонной двери до окна повесили две длинные занавеси.
Каждый из парней быстро облюбовал себе спальное место. Нашли и куда убрать вещи. Для продуктов подобрали места со сквознячком.
— Чтобы не пропала колбаса, смажьте ее маслом, — подал кто-то совет.
Я взглянул в сторону девушек и увидел, как Рая тщетно пытается дотянуться до оконной рамы, чтобы прибить гвоздь, на который можно повесить сумку с продуктами. Я решительно взял из ее рук гвоздь и молоток.
— Не слишком ли высоко будет так? — спрашиваю ее.
— Нет-нет, не будет высоко.
— А вдруг не дотянешься?
— Девушки помогут, да и ящик есть, на который можно встать.
— Как дела? — это появился в дверях Кылци, глава целинников нашего института.
Сам он учится на факультете физвоспитания. Добрейший парень. Кажется, такие сильные люди всегда отличаются добротой.
В ответ загалдели:
— Отлично!
— Ничего!
— Годится!..
И тут же посыпались вопросы:
— Каким маршрутом едем?
— Когда доберемся до места назначения?
— Долго ли еще простоим?
Кылци заткнул уши указательными пальцами.
— Ничего не пойму! Давайте по очереди.
Галдеж вновь усилился. Кылци, улыбаясь, замахал поднятыми руками:
— Пока не стемнело, разберитесь с вещами, приготовьте постели, а потом задавайте вопросы сколько угодно. И знайте, пока мы едем в Казахстан, каждый успеет получить по нескольку ответов на любой из вопросов. А засим — будьте здоровы! — И он, ловко спрыгнув, отправился в обход эшелона.
Покончив с хлопотами, я покинул вагон и прогуливался по перрону. Там и шагу ступить нельзя, чтобы с кем-нибудь не столкнуться. Шаламджери я разглядел еще издали. Он продвигался навстречу. Должно быть, тоже заметил меня, иначе бы не шел так уверенно.
— А я тебя весь день разыскиваю! — здороваясь со мной за руку чуть ли не через головы находившихся на перроне, проговорил Шаламджери.
— Наш вагон седьмой.
— А мне сказали — одиннадцатый. Туда и шел.
Все-таки удивительный человек Шаламджери — как он смог найти меня?! В городе у меня еще есть родственники, но им не до меня. А вот Шаламджери, выходит, я нужен.
— Жалко, прихватить с собой ничего не успел. Поэтому купи по дороге что-нибудь, — и он сунул мне в карман червонец.
Я несколько стушевался, но он махнул рукой:
— Помолчи.
— По местам! — разнеслось по перрону.
— Это вам, — сказал Шаламджери, и мы устремились к седьмому вагону.
Одни спрыгивали из вагонов вниз, другие забирались в них. Все мешали друг другу, толкались, и все-таки кое-как мы сумели протиснуться к своему вагону.
— Дунетхан зайдет к тебе! — напомнил я еще раз, поскольку это меня очень беспокоило.
— Хорошо-хорошо! Не волнуйся, я помню.
Уцепившись за дверную скобу, я с усилием поднялся в вагон. Теперь Шаламджери виден мне как на ладони. Машет рукой.
Среди такой толпы есть и мой провожатый. Теперь и я не одинок здесь.
Спасибо тебе, Шаламджери! Если когда-нибудь кто-то и был достоин своего имени, то один из них — ты. Может, я когда-нибудь и сумею достойно ответить на твое душевное благородство. Если же и нет, все равно буду с благодарностью вспоминать тебя. Не зря Нана говорит, что осетинский подарок — это тайный долг.
Паровоз загудел.
— Провожающих просим выйти из вагонов! — послышался знакомый голос из репродуктора.
Выходящих было куда меньше, чем входящих в вагоны. В наш вскочили сразу несколько человек. В открытую дверь было видно, что на перроне все движется, как в пчелином улье.
— Шаламджери, не теряй времени, у тебя же дела!
Он сорвал с головы фуражку и замахал ею:
— Счастливого пути!
Снова протяжный гудок.
— Поезд отправляется! — послышалось из репродуктора. — Будьте осторожны!
Целое море рук пришло в движение. Кто машет шапкой, кто платком, люди улыбаются, кричат что-то. Некоторые плачут, не в силах сдержать слез.
Наконец-то поезд тронулся. Полз он еле-еле.
Сколько же людей на платформе! Признаться, такую многочисленную толпу я видел впервые.
Миновав водокачку, поезд прибавил ходу, но ехали недолго. В Беслане опять встали. Здесь тоже множество людей вышли провожать нас. Студенты, разузнав о времени стоянки, выпрыгивали из вагонов. И опять не разобрать, кто едет, а кто провожает.
Зазвучала осетинская гармошка. Высокий парень, сложив рупором руки, закричал:
— Расступитесь пошире!
Нашлись помощники, и сразу на перроне возник танцевальный круг. Слышнее стала гармошка. В круг кто-то вытолкнул двух парней, но они смущенно попятились на свои места. Раздалось: «Арцтох!» Гармонистка рванула мехи гармони, кругом дружно захлопали. Из толпы выскочил красивый парень и, лихо пройдя круг, замер перед самой красивой девушкой. Та покраснела и не решалась выйти. Он прошел еще круг и вновь остановился перед ней. Гармонистка играла лихо, мастерски. И танцор оказался искуснейший. Хлопки раззадоривали его. Хлопала в ладоши и девушка. Все смотрели в ее сторону. Она было вышла в круг, но тут последовала команда занять места в вагонах. Танец все-таки был окончен, и танцоры кинулись к поезду.
Целинники буквально продирались к своим вагонам. Казалось, все нарочно мешают друг другу, такая толчея стояла вокруг. Прошло немало времени, прежде чем на перроне остались одни лишь провожающие. Поезд тронулся и начал быстро набирать скорость. Как только миновали последний дом, постукивания колес участились и наконец слились в один звук. Мимо мелькали деревья, проплывали поля, огороды, мосты, овраги… Картины быстро сменяли одна другую.
Не исчезали за окном лишь телеграфные столбы. Словно доказывая свою привязанность дороге, они появлялись то с левой, то с правой стороны. А если и исчезали из виду, то на короткое время, когда поезд миновал станцию или какое-нибудь селение. В степи же они вновь оказывались рядом.
Мы принялись считать их. Интересно, кончатся ли они когда-нибудь? Вряд ли. Разве что на конечной станции мы расстанемся с ними.
Мне нравится глядеть в окно. Так много нового, необычного увидел я за это время. А сколько еще предстоит увидеть!
Начало пути где-то уже далеко. Остались как воспоминание трогательные минуты прощания и яркие букеты, громкие звуки оркестра. Все то, чем началась эта длиннющая дорога с последовавшими затем заботами и только ей присущими мелочами, душевными порывами и устремлениями.
Там, где ты прошел впервые, все ново. Если даже до тебя там и побывали многие, все равно не меньше их подмечаешь все встреченное. Подобно им и ты оставишь на этой дороге свои следы, ощутится там биение и твоего пульса. И ты вправе назвать своими дороги, по которым прошел.
Легат поезд. Везет молодых. Всем хочется побыстрее быть у цели, чтобы поскорее своими глазами увидеть целину.
Из дверей сегодня больше не выглядывают, не тянутся и к окнам. Всему свое время. Тут уж ничего не поделаешь.
А вчера весь день глаз не жалели. Никак не могли насмотреться на открывавшиеся дали.
…Парни разбились на группы — накрыли столы. Где группа больше, там и веселее. То за одним столиком, то за другим раздается острое словцо и слышится смех.
Не хвали того, с кем не побывал в дороге, но и хулу понапрасну не возводи.
Раньше о сокурсниках, с кем я проучился три года, я ничего не знал — ни хорошего, ни плохого. Теперь же я вправе был сделать кое-какие выводы.
Вот Бечирби. Очутившись в вагоне, все принялись доставать захваченные с собою харчи, а он этак отрешенно сидит себе посиживает. Каждый из ребят старался не ударить лицом в грязь перед товарищами, выкладывал такое, чего не было у других. Известно: все лучшее, что есть в человеке, может проявиться в пути.
Бечирби же не знает, видно, что и плохие качества тоже выявляются в дороге. Поэтому и позволил себе притвориться, что ничего не понимает в происходящем. Не замечал, как много при этом терял в глазах спутников. А если и замечал, так ни чуточки не стеснялся. Срам тому, кто разучился считать позор позором. Вот и Бечирби сидит и невдомек ему, что позор уже чернит его голову. Человек именно тогда и замерзает, когда перестает чувствовать, что ему холодно.
До чего же хорош общий стол!
Хотели было приняться за еду, но Бечирби неожиданно встал. У меня аж сердце екнуло. Он снял со стены свой рюкзак и принялся что-то искать в нем. Неужели хочет принести что-то свое к общему столу? Вот рука его уже по самое плечо скрылась в этом мешке. И наконец он извлек оттуда перочинный нож. Открыл и несколько раз провел лезвием по брючине, а затем подошел к столу. Оказалось, он, видите ли, был не в силах наблюдать безучастно, как Танчи тупым ножом долго не мог справиться с куском отварного мяса. Поэтому и не поленился достать свой ножик. Надо же, какой догадливый! Никому больше и не додуматься, а Бечирби на коне:
— Вот хороший ножик.
Прямо-таки благодетель. Он быстро порезал мясо и, как положено благодетелю, принялся ловко запихивать его в рот.
Не удивительно ли, что, собравшись в дальнюю дорогу, человек не кладет в свой рюкзак ничего, кроме ножичка? Значит, то, что о нем говорили до сих пор, правда. А говорили, что, привозя из селения продукты, он ест их, уединяясь в укромном местечке, что называется — втихаря. Однажды съестное обнаружили у него под матрацем. Обнаружили случайно, конечно. Тогда ему об этом ничего не сказали. Да и зачем говорить: сам-то он знал, разумеется, обо всем не хуже других.
Может, он и теперь не против усесться за отдельный стол, но у него нет такой возможности. В дороге пробудем не меньше шести дней. К концу ее и продукты могут испортиться. Знает он об этом и все же присаживается к чужому столу. А что могут подумать про него, его это не интересует. Пусть думают. Вслух ему, конечно же, никто ничего не скажет. Он знает об этом. Таковы примерно были мысли у Бечирби. И все-таки главное не то, что думает он. Куда важнее то, что думают о нем самом.
Поезд начал замедлять ход.
— Подъезжаем к большой станции, — сказал кто-то в дальнем углу.
Я выглянул в дверь: издалека вырастали дома.
Тепловоз давал гудки. Необычные какие-то. Должно быть, они имели особый смысл.
На станцию мы прибыли через полчаса. Нам передали, что будем стоять минут двадцать, ждать встречного поезда.
Есть возможность размяться.
Я направился в конец поезда, а Когда повернул обратно, то в толпе ребят, возле нашего вагона увидел Кылци. Когда я подошел ближе, Кылци по-борцовски обхватил меня. По утрам во дворе института мы делаем вместе зарядку и там он иногда кидает меня из стороны в сторону, как кошка мышку. Он акробат. Недавно на концерте выступил в честь Дня Победы. Шестерых удерживал — сильный парень. И все-таки заставляет меня бороться с ним. В ходе борьбы я вхожу в азарт и начинаю хорохориться. Для него это шутка, а я-то всерьез.
И сейчас мы схватились как обычно. Он вначале расслабился. Я стараюсь изо всех сил, но мне не сдвинуть его с места. Люди забавляются, как в цирке. Девушки поддались общему азарту и выгладывают в открытые двери вагонов. Даже Земфира, обычно спокойно относящаяся к подобным зрелищам, сейчас, как мне показалось, не могла оторвать глаз от нас. Это придавало мне сил, и я становился все настырнее.
Я пытался сделать противнику подножку, и в какой-то момент мне даже удалось хорошенько встряхнуть его. Вокруг засмеялись. Кое-кто даже зааплодировал.
— Давай! Давай! — кричат мне.
Кылци пробовал освободиться из моих объятий, но я стиснул зубы и изо всех сил сжимал руки.
Хохот возносился уже к небесам. Думаю, вот как силе-то моей радуются. Ну и гордился же я собой в тот момент. Гордился из-за того, что могу столько времени на равных противостоять такому противнику.
Но вот Кылци решил, что достаточно щадил меня, и высвободился из моих объятий. И едва мы кончили бороться, раздался взрыв смеха. Я, надеясь еще раз увидеть Земфиру, повернулся к вагону, но — увы… Все куда-то пропали. Повернувшись к Кылци, я с недоумением увидел, что он натягивает спавшие до колен брюки.
Оказывается, пытаясь сделать подножку, я уцепился правой рукой за брюки Кылци и в пылу борьбы, не осознавая всего комизма положения, стягивал их все ниже и ниже. Кылци тоже не сразу понял, что к чему. Вот отчего стоял гомерический хохот.
— До отправления поезда осталось две минуты! — объявила проводница.
Мы подались в вагоны, не переставая смеяться. Особенно заливисто смеялись девушки.
Опять слышен перестук колес. За окном возникают и исчезают телеграфные столбы. Мы останавливаемся — они тоже. Или пропадают на время, чтобы вновь появиться совсем рядом с насыпью…
Проснулся, едва стало рассветать. Холод разбудил. Хотел накрыться одеялом, но не нашел его. Рядом лежит Бечирби. Он способен, знаю, на любые проделки. Я оглядел его.
Но нет, ничего подозрительного. Повернулся к Танчи. Мое одеяло почему-то оказалось на нем. Может, он замерз и вдобавок к своему прихватил и мое? Но нет — на нем одно одеяло. Однако именно то, которым был укрыт я. А где же его? Я даже приподнялся. Вот оно что: свое-то от откинул в сторону. А когда стал замерзать, спросонок натянул на себя мое одеяло. Я укрылся его одеялом. Трудно сказать, сколько минут прошло, но вскоре я почувствовал сквозь сон, как одеяло сползает с меня. Я мгновенно проснулся и выхватил его у полусонного Танчи.
Он повернулся на другой бок, но это не спасает его от холода. Я вновь задремал и тут же проснулся от крика Танчи:
— Где мое одеяло?
Я слышал его вопрос, но проснуться окончательно был не в силах.
— Казбек! Ты мое одеяло не видел?
— Посмотри рядом с собой.
По шороху я понял, что он нащупал его.
Снова заснули.
Совсем рассвело. Просыпаться стали один за другим. Самым последним сел на постели Танчи. Осмотревшись, обратился ко мне:
— Почему мое одеяло на тебе?
— Да потому что на тебе мое.
— Тебе, наверное, стало досадно, что не сумел сдернуть штаны с Кылци, и потому решил оставить меня без одеяла?
— Так мне и надо! Да когда же сотворившему добро отвечали тем же? Ты утянул ночью мое одеяло, а я пожалел будить тебя и накрылся твоим. К утру ты попытался лишить меня и этого одеяла. Только номер твой не прошел.
На лице Танчи виноватая улыбка:
— Правду говоришь?
— Правду говорю, правду! Но в следующий раз поступлю по-другому.
Люди в вагоне вдруг засуетились. В таких условиях умыться и побриться — дело не простое. Пришлось проявить смекалку. Только умытому, говорят, и благословение. Но поскольку одной духовной пищей жив не будешь, пришлось побеспокоиться и о пище телесной. Было решено позавтракать.
Шум из женской половины вагона нарастал. А как только они отдернули занавеску, у нас прекратились всякие разговоры. Мы обнаружили, что они очень неплохо следят за собой.
Поезд остановился на разъезде в чистом поле. Опять должны уступать кому-то дорогу. На каждой остановке Кылци обходит вагоны. Вот он опять возле нашего вагона, просит всех вернуться на свои места.
— Здесь недолго стоим, — говорит Кылци, подсаживая Танчи в вагон. — Скоро Астрахань, и тогда пожалуйста.
Никому еще не доводилось бывать в таком большом городе, и поэтому в ответ на его слова последовали дружные оханья и аханья.
Вспомнилось что-то из географии. У кого-то из девушек оказалась карта.
Мимо пронесся пассажирский. Мчался он так быстро, что мы и надписей на вагонах разобрать не смогли. Свист, грохот и ветер пропали так же внезапно, как и возникли. В вагон опять заглянуло солнце. Тронулись. Слух вновь привыкал к однообразному стуку колес. А когда стояли, вроде бы чего-то недоставало.
…Опять стоим. Вокруг степь.
У девушек играют в карты. Мы с Танчи подались туда. Сгруппировались с Земфирой и Раей. Земфира очутилась напротив меня, и мы должны играть с ней. Но нет. Она поняла это и пересела к Танчи.
— Почему перескакиваешь? — нахмурилась Рая.
— Боюсь с Казбеком быстро проиграть.
— Оставь их в покое, Рая, — говорю я. — Сейчас мы им покажем, кто умеет играть, а кто нет.
— Держись, Земфира, — воинственно потирая ладони, произнес Танчи и схватил карты.
— Правильно поступаешь, — иронически заметила Земфира.
— Что такое? — удивился Танчи.
— Молодец, говорю, что взялся раздавать карты. Это же работа для слабаков.
— Та-ак. Спасибо за оценку! — и он бросил карты.
— Да я пошутила…
— Вот и раздавайте сами.
Делать нечего, пришлось раздавать мне. Вот уж верно: ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами.
Я знаю Земфиру три года, но в наших отношениях пока ничего не изменилось. Я выделяю ее из всех девушек, но она делает вид, что не понимает ничего.
Недавно я болел. Пролежал дома четыре дня. Пришли меня проведать девушки. И в их числе — Земфира. Другие держались просто, а она заметно смущалась. Не знаю, почему, но это обрадовало меня.
От Танчи у меня секретов нет. Знает он и о моем отношении к Земфире. Он меня успокоил: на первый чих и козел не обернется, будь настойчивее. А я… я боюсь признаться ей, что люблю ее. Мне кажется, произнеси я при ней эти слова, произойдет что-то непоправимое. Да и нужно ли говорить это? Разве так ничего не видно?
— Танчи, она заглядывает в твои карты! — рассеяла мои мысли Земфира. — Рая, я о тебе говорю, перестань.
Танчи спрятал свои карты.
— Пусть смотрит, быстрее проиграют.
Что правда, то правда, они нас поприжали. Все козыри у них. У Раи, бедняги, на руках козырной туз. Каждый раз она бьет им, но что сделаешь, когда он один.
Мы проиграли. Я принялся сдавать карты.
— В следующий раз не раздавай, — попросила Рая.
— Почему?
— Рука у тебя несчастливая! — Она вздохнула, глядя в карты.
— Очень даже удачливая рука, — засмеялась Земфира. — Не слушай ее, всегда раздавай.
— По-твоему, мы всегда будем проигрывать?
— Когда вы проигрываете, выигрываем мы, — отпарировала Земфира.
— Посмотрим, кому повезет сейчас!
Мои угрозы не возымели действия. Остальные партии тоже остались за ними.
Вновь остановка на небольшой станции.
Сведущие люди говорили нам раньше, что самые лучшие арбузы будут именно здесь.
Мы с Танчи выпрыгнули из вагона. И вправду, арбузов — пропасть. Почти даром: килограмм за два пятака. Я схватил самый крупный. Хотел сжать ладонями…
— Зря стараешься, — обиделась продавщица. — Они все хорошие.
Я расплатился и ушел.
— Подожди, — говорит Танчи. — Давай и девушкам возьмем.
И выбрал большой арбуз. Еле дотащил покупку.
Танчи подозвал Земфиру к дверям. Она попыталась поднять арбуз, но Танчи, сообразив, что это ей не под силу, упредил ее.
— Если бы не Танчи, разве кто бы о нас вспомнил, — сказала Земфира.
Можно было без особого труда понять, в чей огород брошен камушек. Но даже если бы этот арбуз был принесен мной, похвалы не последовало бы в мой адрес. Даже и арбуз, может статься, отказалась бы принять. Расхваливая Танчи, я знаю, она охаивает меня. И пусть. Это как войлочным кнутом выпороть: и порка, и не больно.
Сперва «зарезали» арбуз Танчи. «Зарезали» — это значит, что я порезал его на скибочки. Из сердцевины выбрал четыре ломтя и самый большой протянул Земфире. Она же притворилась, будто не видит.
— Это тебе.
— Отдай лучше Рае, своей партнерше.
— Я тебе даю.
Земфира взглянула на Танчи.
— Взять или нет?
— А чего теряться-то?
Отменным арбуз оказался. Рассыпчатый, сладкий, сочный.
— Не увлекайтесь чрезмерно, — улыбается Танчи.
— Почему? — не сразу сообразил я.
— Чревато последствиями, — уточнил он.
Земфира и другие засмеялись.
— Кому опасно, а кому и нет, — сказала она.
Приближаемся к Астрахани. Как же долго тащились через первый рукав Волги! Вот это река! От одного берега до другого больше километра. Сколько же я слышал об этой реке, сколько книг о ней прочитал… но правду сказывают: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Сколько было там пароходов! Да и мост на такую высоту поднят, что под ним свободно проплывают суда высотой в несколько этажей.
Проехали и еще один мост.
Промчались улицами города. Поезд замедлил ход.
Подъехали к станции. Там сообщили, что поезд с целинниками из Осетии прибыл на четвертый путь.
Свободны на целых три часа!
Группой мы направились к порту. Сказали, что это совсем рядом. Дошли за двадцать минут. Судов тут полно. Противоположный берег даже и не виден. Скинув одежды, искупались. Плыть здесь не так легко, как в Урщдоне или Тереке. Там волны несут тебя, здесь же все зависит от самого себя. Вода в Волге хотя и течет, но кажется, что она почти неподвижна. Даже и признаков волн не видно.
Отплыв довольно далеко, я оглянулся. Вроде бы и уставать начал, а берег почти не отдалился. Доплыв до кормы парохода, повернул назад. Из других парней никто дальше не заплывал.
Одевшись, взобрались на крутой берег. Открывшуюся гладь глазом не охватить. Орел устанет лететь с одного берега до другого. А деревянных домов сколько!
Пора бы и назад двинуть. Лучше за час раньше прийти, чем опоздать хоть на минуту. По дороге встретил наших девушек. Далеко ходить они побоялись, но Волгу все же видели.
…Поезд едет дальше. И когда же наступит конец нашему путешествию? Едем и днем и ночью, а конца-краю ему все нет и нет.
Иной раз начинает казаться, и домой-то никогда уж не возвратиться. Что-то поделывают сейчас Бади и остальные домашние? Дунетхан зубрит, наверное, вовсю. Сегодня шестнадцатое июля. До начала экзаменов у нее еще две недели. Как только доеду, отправлю им письмо.
Солнце краем коснулось Волги, лучи его протянулись по поверхности воды. По обоим берегам ничего, кроме гладкой степи.
Кроме меня, из вагона никто не высовывается. Однообразный шум ветра удивительно гармонирует с однообразием картин.
Лиса! Вместо того чтобы устремиться в сторону, она бежит рядом, в одном направлении с нами. Только заметно отстает. Движется на пределе возможного. По словам Нана, встреча с лисой — к добру. Значит, нам повезло. Первой из зверей именно она встретилась нам.
Перед поездкой на целину комсомольцы нашего факультета обратились к молодежи института с просьбой, чтобы каждый целинник отвез несколько книг для колхоза, где будет работать. Пускай там появится библиотека. У меня с собой несколько книг. Там они должны понравиться, особенно стихи Сергея Чекмарева. Он погиб молодым. Убийца так и неизвестен. Чекмарев очень талантлив. Лучшие строки посвятил Родине и своей любимой — Тоне.
Но и мне надо сочинять письмо. Тяну до сих пор. Конечно, напишу сейчас. Надо сообщить своим, как и что. Наверняка Нана каждый день справляется, нет ли письма.
Еще дома я вложил между взятыми с собой книгами бумагу, которая теперь мне понадобится. Жалко, что не вспомнил об этом, пока не наступили сумерки. Ну, да ничего — напишу и при свете фонаря.
«Добрый день, Бади и Дунетхан! Обо мне не беспокойтесь. Здоров. Знаете, сколько нас? Едем в одиннадцати вагонах. Все из Осетии. Встречают везде радостно. Во многих местах выходят навстречу с цветами. Пятый день движемся почти без остановок. Ночами иногда стоим часа по два, по три. Встречные поезда пропускаем. А знали бы вы, сколько городов мы увидели! В Астрахани даже в Волге купались.
Дунетхан, в город отправляйся дня за два до начала экзаменов. Шаламджери будет просить тебя жить у них, но ты не поддавайся на уговоры, иди в общежитие. Там тебе будет лучше. При моем отъезде мы встретились с ним на вокзале. Он пришел туда и даже денег дал. Расскажи об этом Нана. Ей будет приятно. О тебе я с ним говорил, он все помнит.
Как Дзаттен? Хорошо ли ухаживаете за Нана? Не забывайте после каждой дойки наливать ей стакан молока.
Наверно, вишня темнеет уже. Ты время на нее не трать. Если Бади сумеет, пусть соберет и продаст, а что останется — родным отнесите и сварите варенье.
Что еще написать? Товарищи мои — люди хорошие. Все здоровы. Как обещано, послезавтра на место прибудем. Оттуда напишу, только быстрее отвечайте. Как станут известны твои оценки, сообщи, не откладывая.
В тот вечер мне так и не удалось опустить это письмо. На второй день бросил его в почтовый ящик на первой же станции. Оно уже движется назад, к дому, мы же по-прежнему мчимся вперед.
Не было новости, с которой не поспешил бы к нам Кылци. Не было дня, чтобы не навестил. Большей радости, чем последняя новость, мы еще не знали. Говорит, ехать осталось не более суток. Вряд ли что другое могло обрадовать нас в такой же степени. Ведь ничто не надоедает так, как сидение на одном месте! Особенно молодежи. Чем только мы не развлекались в пути. Даже танцы устраивали в вагоне. Прямо на ходу поезда. Правда, девушки это не одобрили. Пыль-то выше головы поднималась. А сколько легенд порассказали, сколько смешных историй услышали!
Выговорившись, все стали вроде бы задумчивее. Возникло даже опасение — не перед бурей ли такое затишье? В подобной ситуации лучше песни вряд ли что придумаешь. Понимает это и Танчи и поет:
Слова песни искрились шуткой. Ребята подсели ближе к Танчи и тихо подпевали, а девушки пошире раздвинули занавески и навострили уши. По их лицам нетрудно заметить — вспоминали знакомых, а кое-кто и любимых. Одни выглядели растерянно, другие уставились в одну точку. Только Земфиру врасплох не поймать. Делает вид, что ее ничто не трогает. Хоть бы раз уловить, что у нее на душе! Но как говорится, ее пашня — под камнем. Я знаю, что некоторые девушки пытались выспросить, что она думает обо мне, да и о других парнях. Не тут-то было! Сами мне о ее скрытности рассказывали. И я благодарен Земфире за это. Чувство мое к ней — чисто и бескорыстно.
Танчи оборвал пение. Все притихли. Стук колес усиливался, и сильнее потряхивать стало.
— Разгадает ли кто загадку? — громко, чтоб и девушки слышали, спросил Танчи.
— Какую? — отозвалось сразу несколько голосов.
— Сказать?
— Говори давай, не тяни, — загалдели с разных сторон.
Танчи, по-моему, только этого и ждал. Ему не понравилось затишье в вагоне, и, чтобы отвлечь нас от перестука колес и согнать дремоту, он решил развлечь нас загадкой. Теперь затея удалась, и он даже подмигнул мне.
Ребята ждали, что последует дальше, просили не томить их души.
Танчи соскочил с нар и вышел на середину вагона.
— Только не выкрикивайте с мест. Кто захочет отгадать, пусть поднимет руку. Договорились?
Танчи приложил левую руку ко лбу, изображая глубокомыслие, а потом вскинул обе руки и сказал:
— На горушке невысокой птичка малая сидит, что-то громко говорит.
Участники игры разочарованно переглянулись.
— Кто отгадал? Не вижу поднятых рук.
Никто, конечно, их не поднял, сочтя загадку пустяковой.
— Так, значит, не отгадали…
— Как это не отгадали? — послышался возмущенный ропот.
— Почему же тогда не подняты руки?
Руки взлетели вверх.
— Это другое дело. Вижу — знаете. Теперь еще одна загадка.
— Если тебе, конечно, по силам, хоть немного потруднее загадывай, — внес кто-то предложение.
— Все этого хотят?
— Да!
— Тогда слушайте: маленький, кругленький, а за хвост не поднять. Что такое?
На этот раз все затихли.
— Повтори еще раз.
— Маленький, кругленький, а за хвост не поднять.
Ни одна рука не поднялась.
— Пока раздумываете, я отдохну, — и он попытался сесть на нары.
Но его вытолкнули вновь на середину вагона, потребовав сказать ответ.
— Я думал, вы сами отгадаете, разгадка немудреная — клубок ниток.
Вздох разочарования: как просто, а сами не сообразили.
Игра раззадорила Танчи:
— А теперь предлагаю скороговорку. Кто отважится повторить без ошибки, пусть поднимет руку. Слушайте внимательно. Говорю дважды. Желающие могут записать. Итак: крепкому волу из крепкой лозы жесткий хомут. Повторяю…
Поднялось несколько рук.
— Начнем с мужчин, — Танчи взглянул вправо, выбор его пал на Бечирби.
— Прошу. Выходи на середину.
Бечирби вскочил с места и выпалил:
— Крепкому волу из крепкой козы жесткий хомут.
Все дружно захохотали. А Бечирби сник, будто под дождь попал, и, ссутулившись, сел на место.
— Итак, свой хомут ты себе выбрал, — подытожил Танчи.
Приехали. Приветствовать нас, сказать «Здравствуйте!» народу пришло не меньше, чем на проводы. В нашу честь были вывешены кумачовые транспаранты. Выбравшись из вагонов, мы выстроились с вещами на площади. Красная ткань, обтянувшая наскоро сколоченную трибуну, притягивала взоры.
На митинге выступил председатель райисполкома. Имя и фамилию его не удержал в памяти, но помню, что это был казах. Вообще же среди тех, кто пришел на встречу, было много не только казахов, но и представителей других национальностей.
Как же мы гордились собой! Нас не просто здесь ждали, оказалось, эшелон наш, без преувеличения, не упускали из виду. Районные руководители знали, в какой день какую станцию мы проезжали. И вот наконец-то эти богатыри здесь… Да, да, председатель так прямо и сказал — богатыри. Хотя ни одного еще пласта мы не перевернули, ни одной охапки соломы не запасли, а нас уже до небес возносят. Но может, он не без умысла так говорит, чтобы мы не уронили своего достоинства, когда и в самом деле возьмемся за ту большую работу, которой от нас здесь ждут? Плохого в его словах, в любом случае, нет, все нам на пользу.
Вокруг площади — низкие саманные дома. Солнце печет немилосердно, не будь ветра, люди без особой закалки вряд ли выдержат. Ветер иногда так задувает, что слова говорящего уносятся куда-то, но вот он сникает, и слова председателя вновь слышны всем.
И действительно, нам оказана немалая честь. Предстоит потрудиться в бескрайних степях, где веками ничего не росло, кроме ковыля, а теперь созревает пшеница. Ее-то и предстоит убрать нам по-хозяйски. До созревания пшеницы есть еще некоторое время, говорит председатель. Но мы не должны думать, что рановато приехали. Ведь и тока еще не готовы. И жилье для себя предстоит строить самим.
Придется и саман готовить для этого. Известно, что в Осетии имеют дело с саманом. Не надо объяснять нам, и как строить тока. Ведь более тяжкой работы в горах не было.
Председатель произвел впечатление человека, много повидавшего. Прав он насчет тока. Помню, Нана однажды высмеяла меня. Это когда я отругал Бади за то, что она сказала. «Ток уже загажен навозом». Я попросил ее не говорить больше таких глупостей.
— Это совсем не глупости, наивный ты человек!.. — сказала Нана.
— Что ж по-твоему, разве девчонка говорит хорошие слова?
Тогда Нана объяснила, что перед жатвой в горах тока специально «загаживали». Там трудно подыскать ровную поляну. Поэтому, облюбовав место для тока, его уплотняли особым способом. Чтобы зерно не втаптывалось в грунт, его нужно замазать навозом с глиной. Поэтому такие тока и назывались загаженными или занавоженными.
Вспомнилось, и как готовят саман. Эта работа знакома тем, кто вырос в наших селениях. Ведь большинство довоенных домов построено из самана. Саманный дом теплее. И сейчас не все еще повернулись спиной к саману. Из него строят скотные дворы, курятники, заборы.
Говоривший закончил речь под рукоплескания.
Затем на трибуну взошел руководитель целинников из Осетии, секретарь обкома комсомола. Он вкратце рассказал о приехавших. Заверил, что не пожалеем сил и с честью выполним поставленные задачи.
После митинга сели в машины и от центральной усадьбы колхоза продолжили путь к своему будущему месту жительства. Хотя то, что мы там увидели, едва ли можно было назвать жильем, да и само место выглядело малопригодным для этого.
Ехали степной дорогой. Она оказалась такой же ровной, какой виделась из окна поезда. Собственно, дороги и не было. Была сильно примятая трава, по которой несколько раз проехали машины. Проехали они здесь, по-видимому, в последние дни. Ехали мы очень быстро, так как шофер знал дорогу.
Солнце жарило вовсю. Едва спасал встречный ветер. Я жадно осматривался. Чувствовал земную ширь, но все-таки чего-то не хватало. А вот чего именно, не мог никак осознать. Мучился этой неопределенностью, и в конце концов осенило, когда уже проехали изрядное расстояние: недоставало гор.
Путь занял более трех часов. Я сказал уже, что мы приехали в такое место, которое вряд ли могло понравиться, хотя и у самого берега реки.
Определили нас в бригаду. Из чьих-то уст я уловил, что бригадир наш — Нестеренко Николай. Вскоре он и сам появился. Говорит с сильным украинским акцентом. Ему приятно, что добрались благополучно и еще что прибыли именно сюда.
Главным достоянием бригады, по-видимому, был сарай. Его построили приехавшие раньше механизаторы и шофера. Сами в нем и жили. Вслед за нашей примчалась другая машина — палатки привезла. Как мы узнали, получены они в областном центре накануне нашего приезда.
Наше появление для бригады не было неожиданностью. И не только сегодня, а и позавчера еще нас ждали. Но на деле вышло по-иному. Эшелон наш следовал не по расписанию, а когда пропускали семафоры.
К концу дня стягивались рабочие — кто на тракторе, кто на автомашине. Терять время на ожидание полного сбора бригады не имело смысла, так как солнце клонилось к западу, а ни одна из палаток не была еще установлена. Местные дружно подключились к нам, и первая палатка поднялась очень скоро.
— Если бы мы даже не успели поставить ни одной палатки, все равно вам не пришлось бы спать под открытым небом, — подбодрил Нестеренко. — Сарай бы всех вместил.
Из палаток вырастала уже немалая улица.
— А у меня мыслишка есть, — наклонясь к уху бригадира, шепнул водитель машины, на которой мы ехали.
— Слушаю, Михеич.
— Мы-то попривычней, давайте перейдем в палатки. А места в сарае гостям уступим. Как на это народ смотрит? — обернулся он к стоявшим за его спиной аборигенам — коренным целинникам.
— Ну и правильно! — пробасил за всех длинный русый парень.
— Если все «за», — сказал Нестеренко, — это неплохо. Или вы только вдвоем советовались? Остальные что-то молчат.
— Все согласны, — утвердительно закивали остальные.
— Значит, так, — обратился к нам Николай, — оценим благородство сознательных товарищей. Вам, как гостям, жить в сарае. Не теряйте время. Пока светло, пусть каждый определится с местом. Не пугайтесь внешнего вида этого дворца. Внутри он понравится, правду вам говорю, — сказал Николай, заметив недоверчивые взгляды. — Жить там неплохо: двухэтажные нары. Верхние — ребятам, нижние — девушкам.
Вошли в сарай. И в самом деле, кажется, неплохо. Деревянные нары щедро застелены соломой. Когда прежние жильцы унесли постели, мы достали свои чехлы для матрацев и подушек. Скирда соломы за сараем уменьшилась на глазах. Ребята подносили солому, а девушки занялись набивкой. Работа так и кипела.
Как только покончили с постелями, взялись за раскладку своих вещей. Потом, набросив на плечи полотенца, отправились к реке. В пути даже умыться как следует далеко не всегда удавалось. Поэтому, когда оказались на берегу, радости нашей не было предела.
Эта река напомнила Волгу. Так же трудно, понять, на месте ли вода стоит или тихо течет. Волн не видно. На поверхности ее растут какие-то белые цветы. По ним тоже не угадывается, есть ли течение. Пролетел орел, и выпавшее его перо легло на воду. Я засмотрелся: вода медленно несет его, и можно убедиться, что все-таки это не озеро, а река.
Парни наши один за другим ухнули в воду. Заплыв на несколько метров, я остановился, чтобы нащупать дно, но не достал. Плыл, сколько мог. Все так же тиха вода. И ни звука. Уж не притворилась ли река мертвой?
Всего неделя, как на целине, но почему-то представляется, что мы здесь давно. Осетия где-то далеко-далеко. Пока снова окажешься там, пройдут ночи и дни. Их будет намного больше, чем прошло со времени нашего отъезда.
Где сейчас мое письмо, Бог знает. Если оно едет не быстрее, чем ехали мы, то и сегодня еще в пути. Надеюсь все-таки, что должно бы дойти, ведь авиапочтой отправлял. Если бы оно застало Дунетхан еще дома! Экзамены начнутся через два дня. И не позже чем завтра ей надлежит уезжать из родного дома. А если Дунетхан и письмо разминутся? Тогда она прочтет его только после первого экзамена, возвратясь домой. А не зная моего адреса когда еще сможет написать мне?
Ошибка! Это моя ошибка! Нужно было черкнуть и Шаламджери тоже. Но адрес его помню лишь приблизительно.
Дома теперь наверняка ни один колосок не остался в поле неубранным. А здесь пора уборки еще не наступила. Кое-где только поле пожелтело, а большая его часть еще зеленая. Пока лишь собираются приступать к раздельной уборке — так хлеб быстрее подсохнет. Только затем пустят комбайн для обмолота.
Хорошо бы, дожди не выпали! На горизонте иногда вырастают кажущиеся громадами тучи. В такие минуты в меня вселяется какая-то радость. Будто вот-вот ветер прогонит эти тучи, а за ними проступят горы. И вот разгонит он их, а гор так и нет. Никак к этому не привыкну.
С первого дня уборки сгребаем скошенное. Это не трудно. Косилке легко идти по степи, — ничего не стоит косить там, где не встретишь ни бугра, ни ямки. А солнце так старается, что уже на второй или третий день все подсохло и можно копнить.
Бечирби назначен старшим. Неизвестно, кому такое могло прийти в голову. Мало кто этому обрадовался, — меньше всех одобрила назначение Рая. Припомнилось, как он выступал на собрании перед нашим отъездом. Может, его теперешнее назначение было кем-то предрешено уже тогда? Потому-то он и попросил слово на том собрании? Или кто-то пришел к такому решению после, с учетом этого выступления?
Ах какой все-таки он красавец мужчина! Высокий, стройный, широкоплечий. Большие синие глаза. Краснощекий и круглолицый. Посмотришь — такой на плохое не способен. Но это лишь с первого взгляда, а вообще он — существо бездушное. К чужой боли не восприимчив абсолютно. Ничего не ставит выше собственных интересов.
А теперь ему доверено и за качеством работы следить, и считать, кто сколько наработал. Вот подсчитал сейчас итоги дня. Мы просим оглашать их каждый вечер. И опять — спор с Раей.
— Снова у тебя подсчет неверный, — возражает она.
— Почему?
— Потому что сделан неправильно.
— Кто это сказал? Докажи!
— Ну, посмотри: кто работал больше, тому ты записал меньшую выработку. И наоборот.
И действительно: фактически наибольшую выработку дали сегодня такие же, как и она, маленькие ростом, но работавшие с огоньком. Не уследишь за их движениями.
Они оставили позади даже кое-кого из числа здоровенных детин. Некоторые из этих здоровяков побоялись даже соревноваться с такими малышками. Потому и стараются сейчас держаться в тени. И вот таким-то любителям посидеть в холодке во время работы Бечирби записал больший объем выполненной работы, и несправедливо. А Рае и ее старательным подругам меньше, чем сделали они за день.
— Значит, вы хотите, чтобы вам был записан объем работ больше, чем этим ребятам?
— Ты запиши нам то, что мы фактически выполнили. Естественно, больше, чем тем, кто работал хуже.
— Да как же вы смогли сделать больше парней? Сравните-ка себя с ними!
— Сравнивать надо не по росту и весу, а по тому, кто и как работал.
— Молодец, Рая! — поддержал бригадир.
Он все это время внимательно вслушивался в разговор, и хотя говорили по-осетински, он ухватил суть дела. Слова Нестеренко удивили Раю (и не только ее!).
— Хоть вы и по-осетински говорили, мне переводчик ни к чему. Бечирби, ты не прав. Чтобы знать, кто как работал, надо быть рядом с работающими. Ты же появляешься только на один миг, а оцениваешь работу на глазок.
Рая вся превратилась в слух. Ей даже показалось, что Николай записал ее потаенные мысли, а теперь, зачитывает эту запись.
— Сегодня я весь день наблюдал за работой каждого. Результаты не имеют ничего общего с тем, что ты огласил. Если и еще раз получится так, придется сказать вашему руководству…
Оправдываться Бечирби было нечем, потому что с самого утра и до вечера ему было некогда вникнуть в суть порученного дела.
Рая и ее подруги окружили Нестеренко, завязался веселый непринужденный разговор, будто с отцом или старшим братом велась беседа. Николай приходит сюда каждый вечер. А бригада у него — что целый колхоз в Осетии. Одной только пахоты больше двадцати тысяч гектаров. Да еще коровы, овцы, лошади… Везде и всем он нужен! Впервые отведав здешней пищи, мы не пришли в восторг. Как говаривала Нана, вспомнился вкус содержимого кишок пичужки.
Потом кто-то сказал, что это конина. Кое-кого тогда затошнило. Наша жалоба, адресованная руководству колхоза, бригадиру Нестеренко, возымела действие. После этого суп для нас готовили только с говядиной или бараниной. В число поваров попали и наши девушки, тут уж не обманешь.
Земфира тоже работает на кухне. Потому что девушки засвидетельствовали, что она большая мастерица готовить. Конечно, хотелось бы, чтобы она больше времени проводила с нами, но кто же о том меня спрашивает. Работает она в паре с одной местной женщиной, Настей. Но местная-то — с Украины, только муж у нее казах, намного старше ее. У старика этого сын от первой жены, уже жених. Он шофер и часто забегает к матери.
Насте нравится Земфира. Поэтому она и разыгрывает иногда ее. Стоит появиться ее пасынку, как она, скосив взгляд в его сторону, спрашивает:
— Хороший бала?
— Да провались ты со своим бала!
— А вот и возьмем тебя в невестки!
— Если можно, поскорее бы, — вступает в игру Земфира. — А то вдруг передумаю.
— Да вот только на казашку ты не похожа. Пожалуй, и не сосватаем тебя, — заводит девушку Настя.
А я думаю про себя: «Сама-то ты как казашка, потому и приметил тебя твой дед!» Настя женщина добрая, но не слишком красивая. И не верится, что была когда-то молодой.
— Ну и слава Богу, если не оставите у себя.
— Так-то оно так, да вот свадьбу-то уже готовим.
— И что, зарежете живность какую-то?
— А как же! Быка, овец.
— А нельзя ли кого-то из них сегодня зарезать?
— Вот ведь плутовка, чего захотела! Пока в нашей семье бешбармака не отведаешь, ни на что и не надейся.
— Земфира!
Это уже голос Танчи.
Земфира одновременно и Настю слушала, и стряпала, поэтому и не сразу его услышала.
— Кто там еще?
— Танчи.
Оглянувшись наконец и увидев Танчи, она спросила:
— Случилось что?
— Хлеба бы мне несколько кусочков.
Танчи, если углядит что глазами, обязательно достать руками постарается. В реке, что рядом, много рыбы. Ее бреднем ловят. Когда подходит время вытаскивать, обычно он целиком наполнен рыбой. Такую картину Танчи увидел впервые. Мне-то это знакомо. В Уршдоне, а особенно в Тереке не раз доводилось ловить бреднем. Дело нехитрое: привяжи на берегу, да и закинь подальше. Только приманка нужна. Оставишь, бывало, на несколько дней, потом и не вытащить — рыбы такая пропасть! Корзина делается довольно хитро: если рыба в нее угодила, назад ей хода нет.
Танчи изумлялся конструкции, долго ее изучал, а потом начал вечерами плести новую корзину. Теперь дело сделано, хлеб для приманки нужен.
— Сейчас. — Земфира бросила работу и нырнула в дверь. Вернулась с большой миской недоеденного хлеба.
— Знаешь, что еще хорошо к хлебу? — спрашиваю я у Танчи.
— И что же?
— Кости.
— Какие кости?
— Да обыкновенные. Только немного покоптить, чтобы запах посильнее был. Рыба пойдет на них.
— Чего же ждать? Костей тут полно.
Кинулись собирать кости, и я бросал их прямо в жар.
Привязав к корзине шнур, отнесли ее к берегу. Закинули пониже чьего-то бредня. Кроме нас, никто не найдет.
За саман взялись на второй же день. Нашли глинистое место, не без труда подвели воду.
Настин муж привез сначала половы, а потом и три формы. По два места для самана в каждой форме. Одни копали землю, другие носили воду, третьи сыпали полову и тут же месили. Затем формы были заполнены. Тянули их волоком самые сильные. Было очень трудно, пока дорожка не стала совсем скользкой.
Рая и здесь не отставала. Бечирби понадеялся вначале отделаться тем, что прохаживался рядом налегке. Но девушки сунули ему в руку веревку от формы, и ему ничего не оставалось, как включиться в общую работу. Оттащив всего несколько форм, он задышал, как загнанная лошадь.
— Живей, живей! — понукала его Рая, держа наготове месиво, чтобы вновь наполнить форму.
Никогда так не приходилось уставать, как в тот день. Ведь ни одна из операций не была легкой. На второй день копали новую яму, поближе к реке. Потому что рядом со вчерашней не оказалось участка подходящей земли и негде было складывать кирпичи.
Как всегда, под вечер, появился Нестеренко.
— А вы не переусердствовали?
— Работа что ишак: пока палку не поднимешь, с места не двинется, — улыбнулась Рая.
— Опять в десятку, Рая!
Николай и Рая подружились. Особенно после недавнего конфликта по поводу подсчетов итогов дня. Теперь он сам ищет Раю.
— Если еще пару дней поработаем, закончим?
— А сколько штук заготовили?
— Да побольше трех тысяч, — ответил Бечирби.
— Поработайте еще и завтра, да и хватит. Для кладки стен на току довольно будет.
Одежда наша стала ни на что не похожей. Мы с Танчи подались к реке. Пока купались и ходили за бреднем, одежда сохла. Бредень еле отыскали. Тянем, а он ни с места. Это из-за намокшей лозы. Я не рассчитывал легко справиться с ним, но никак не ожидал, что он будет такой неподъемный. Только потянув изо всех сил, мы смогли оторвать его от дна. Чтобы вытянуть на берег, пришлось основательно поднатужиться.
Оказалось, что он до половины заполнен рыбой.
— Зови ребят! И пусть прихватят посуду.
Просьбу повторять не пришлось.
Прибежали несколько человек. В итоге — полтора ведра рыбы.
— Почистите сами, — обратилась к нам Земфира. — А я поищу сковороду.
— Не лучше ли вон в тот котел?! — Настино предложение показалось более расчетливым.
— Правильно! — с полпути вернулась и Земфира.
И котел использовали для варки ухи. Сели, наконец ужинать.
— Эх, побольше бы ты пробыл у нас! — похвалил меня Нестеренко.
— Того же и Танчи надо пожелать. Бредень-то он плел.
— А старый где?
— Он уже не годится в дело. Новый удачливей.
— Долгих лет счастливой жизни вам! А я-то, признаться, засомневался одно время: выйдут ли из вас настоящие мужчины?
Еще один день лепили и переворачивали саманные кирпичи.
Солнце должно было обсушить их со всех сторон.
Тех, кто умеет вести кладку, раз-два и обчелся. Но несколько человек, посмотрев работу умельцев, также занялись кладкой. Я же понял, что никогда не освою это искусство, и остался чернорабочим: мне было доверено подавать саман строителям. Удивляли девушки — они ни в чем не отставали от ребят. Их не пугали никакие трудности.
Наше внимание привлек треск мотоцикла Нестеренко. Увидев, сколько мы наработали, он просветлел лицом.
— Ну, можно сказать, ток уже готов. Завтра завершите и стены.
— Может, к обеду даже. — Танчи посмотрел на ребят. — Как, управимся?
— Только так! Без сомнения!
— Крышу надо накрыть полностью. — Николай оглядел просторные сооружения тока. — Подбросим завтра лесоматериалы, а уж солому сами достанете. — Обернулся к девушкам. — Ну, а вы метлы в руки и начинайте мести.
— Где? — спросила Рая.
— Ток надо вылизать. От начала и до конца. Да так, чтобы ни единой сориночки не оставить.
В редкие часы и дни не заглядывал на ток и Кылци. Но всякий раз — галопом по европам, а по душам поговорить с ним не получалось: вечно у него времени в обрез. Студенты работают в бригадах, разбросанных по всему району. А расстояния в этих краях не в пример нашим. Чаю попить к соседу едут за сотни километров. Но Кылци никого не обделит вниманием, всех проведает. Наша молодежная газета выходит и здесь, только с уточненным названием — «„Молодое племя“ на целине». На страницах ее частенько можно натолкнуться на имя Кылци. Сегодня он с одними работает, завтра с другими: Фигаро здесь — Фигаро там. И не для видимости. Выполняет по две-три нормы. А ведь главная для него все-таки обязанность — руководить комсомолом. Впрочем, не потому ли молодежь института постоянно в числе передовых, что руководитель ее впереди и вместе с нею. Оттого и энергия ведомых удваивается!
На этот раз с ним приехали еще двое. Одного я признал: наш голова — секретарь обкома комсомола, тот самый, что при встрече выступал на вокзальной площади. А вот другого видел впервые, с виду он на осетина не похож. То и дело пятерней отводит назад рыжие космы, но они плохо слушаются.
Застали нас за обедом. С током было покончено, и мы еще до наступления урочного часа оставили работу.
— Добрый день, — приветствовали они нас.
Мы встали. Ребята пожимали им руки. Некоторые здоровались и с рыжим, как со старым знакомым. Когда же он заговорил по-осетински, мои сомнения рассеялись. Не стоило труда догадаться, что и он наш земляк. Кылци спохватился первым, что еда стынет:
— Как бы об обеде-то вам не забыть!
— И вы с нами, пожалуйста, — пригласили их.
Пока то да се, пока радовались встрече, Земфира поставила на стол еще четыре миски (не забыв и шофера гостей) и радушным жестом пригласила к столу.
Они расселись по старшинству.
— Клянусь, и мертвый вздрогнет перед этим, источающим аппетитный аромат, супом, — похвалил секретарь и, оглядев поварих, спросил: — Кто готовил?
— Настя, — сказала Земфира.
— Земфира, — поправила Настя.
Присутствовавшие дружно рассмеялись.
— Наверняка вместе и готовили, — подытожил с улыбкой секретарь. — Кто так умело стряпает, никак не может оказаться плохим человеком. Умницы!
После обеда гости объяснили, зачем прибыли — поговорить о нашей работе. На собрании должен быть и председатель колхоза, но нам объяснили, что придется его подождать примерно с час.
— А где Нестеренко? — поинтересовался Кылци.
— С минуты на минуту ждем, — ответила Настя.
Как я догадался, для наших гостей отсутствие Нестеренко оказалось чем-то вроде сюрприза.
Секретарь и Кылци, тихо переговорив, вопросительно взглянули на рыжего, который согласно кивнул. Кылци обернулся к нам и громко сказал:
— Пока бригадир с председателем добираются, послушаем друг друга. Прошу поближе.
Одни уселись на скамьи по обе стороны стола, другие просто опустились на траву, кто-то так и остался стоять. Первым выступил секретарь обкома. Он говорил о том, что юноши и девушки из Осетии работают по-ударному, показывают примеры самоотверженности. Когда загорелся огромный стог, наши целинники ринулись туда. Огонь угрожал соседнему стогу и пшеничному полю. Победить огонь удалось только после четырехчасовой борьбы. В другом хозяйстве наши ребята в короткий срок построили электростанцию и кирпичный завод. Замечателен почин студентов сельхозинститута: они открыли комсомольский счет и внесли в эту копилку более двухсот тысяч рублей.
— Об этом писала наша газета. Не так ли? — обратился он к нашему рыжему соотечественнику. Тот согласно закивал.
— Познакомьтесь, прошу любить и жаловать: редактор «Молодого племени» на целине.
Все повернулись к газетчику. Его лицо вспыхнуло. Он опять причесался пятерней, закашлялся в кулак, скрывая смущение.
— Но он один, — продолжил секретарь и вдруг улыбнулся. — А один и на целине — не воин… Вы же все в силах ему помочь. От кого газете ждать помощи, как не от вас, литераторов. — Кылци после этих слов кивнул в нашу с Танчи сторону, давая понять, что в первую очередь речь идет о нас. Знает, что мы балуемся стихами — в институтской многотиражке нет-нет да и появлялись результаты наших литературных проб.
Ну как всерьез не рассердиться на себя! Ведь буквально на днях наши парни, вчетвером, перебросили через речку мост. Тем самым был сокращен путь на добрую четверть. Я намеревался написать в газету и заикнулся об этом Бечирби, а тот щелкнул меня по носу: не стоит-де трезвонить, да и напечатают-то как заметку о самом заурядном событии. А теперь вот дождались упрека от Кылци…
Появился Нестеренко. Гости и хозяин обрадовались друг другу.
— Ну, как идут дела? — спросил секретарь обкома комсомола.
— Неплохо. Прямо скажу — душа радуется. Никогда еще не заготовлялось столько кормов для скота. А все благодаря ребятам. А какой ток отгрохали! И саман готовили, и стены выкладывали. Мастера на все руки. Скоро жилье новое готово будет, — и он кивнул на соседнее строение, где работ оставалось совсем немного. — Общежитие механизаторов.
Стены выкладывали механизаторы, но саманный кирпич делали мы. Работы на строительстве оставалось, по нашим прикидкам, дня на два-три максимум. Работали мы дружно. Еще бы! Мы помнили, кто уступил нам свои места под крышей, а сам перешел жить в палатки. Как же мы могли не подсобить механизаторам, памятуя о своем долге перед ними! Тем более что кое-кому из них даже в палатках мест не хватило, вынуждены были ночевать в кабинах автомашин. Вот мы и старались вовсю.
Поговорив о делах, Нестеренко взглянул на часы и извинился, что вынужден отойти.
— Председатель вот-вот подъедет, — сказал он. — А мне к его приезду надо кое-какие бумаги посмотреть. Я мигом. А вы пока погутарьте.
Разговор с гостями шел непринужденный. Одна группа секретаря окружила, другая — редактора, а я и Танчи вьемся около Кылци, новости выспрашиваем, заботами делимся.
Наконец-то приоткрылась нам тайна тех двоих неизвестных, что на станции сели в нашу машину. Мы думали, что они из нашего института, но никто их не признал, кроме Асланджери. Он назвался тогда их родственником.
Первые два дня они проявили себя хорошо, а потом стали отлынивать от работы. Бечирби смотрел на все это сквозь пальцы, а они и распоясались. По нескольку дней пропадали. Оба машину умели водить. Попросят у кого из шоферов ключи от зажигания и махнут неведомо куда. Как-то видели их даже в шахтерском поселке Джаламбет. Рассказывали, что около чьих-то ворот стояла взятая ими машина с полным кузовом пшеницы.
И спали они рядышком с Асланджери и Бечирби. Чаще всего никто и не видел, когда они возвращались на ночлег. Услыхав все это, Кылци пришел в ярость. Попросил вызвать Бечирби. Кто-то сбегал за ним.
— А где Асланджери?
— Был здесь. — Бечирби стал озираться.
— Уехал куда-то с родственниками, — уточняет кто-то из ребят, сгрудившихся вокруг Кылци.
— Это с какими еще родственниками?
— Да с теми двумя, о которых мы толкуем, — говорит Танчи.
— Почему молчали о них до сих пор?
На этот вопрос никто не ответил.
— Бечирби, ты виноват во всем. Напрасно, выходит, тебе доверяли. За тобой целый воз грехов тянется…
Послышался шум подъезжающей машины. Остановилась она возле тока. Из нее вышли Асланджери и те двое. Когда приблизились, Кылци окликнул:
— Идите-ка сюда, да живее!
Чувствуя за собой вину, они плелись, будто их волоком тащили.
— Это чья у вас машина?
— Ленинградца, — промямлил Асланджери.
— А почему вы на ней катаетесь?
— Мы попросили разрешения.
— Зачем?
— До Джаламбета проехать.
— А вообще-то вы откуда? — допытывался Кылци.
— Работаем здесь.
— А с какого вы факультета?
— Мы не студенты.
— А кто же тогда?
— Сами по себе…
— «Сами по себе», — передразнил Кылци и жестко добавил: — Чтобы оба явились завтра в центральную усадьбу. И вы тоже, — бросил он в сторону Бечирби и Асланджери.
Дальше продолжать в повышенном тоне он уже не мог — подошли председатель, Нестеренко, секретарь обкома и бригадир тракторной бригады. Дело шло к ужину, и собрались все. Председатель попросил не расходиться после ужина.
Солнце клонилось к закату, когда председатель обратился к присутствующим:
— Товарищи! Наступила наиболее ответственная и горячая пора. Завтра приступаем к уборке пшеницы.
Ему дружно зааплодировали, весело зашумели, кто-то не удержался и даже крикнул: «Ура!»
— Слышать и видеть такую реакцию приятно. Признаться, радуемся и мы. Но задача перед нами очень нелегкая. Хотя солнце и село не в тучу, но благодушию не должно быть места. Никто не поручится, что погода продержится еще пару недель. Урожай на полях замечательный. Но не тот хлеб, что на полях, а тот, что в закромах. И пока не соберем все до последнего колоска, победу праздновать рано.
Говорил и о других делах предстоящей страды. Советовал, как завершить ее побыстрее и с минимальными потерями. Мы и сами предполагали, что будет нелегко. Сказано было, в частности, что работать будем не только от зари до зари, но также и по ночам. И на комбайнах, и на токах в том числе. Может случиться, что заканчивать уборку хлебов вынуждены будем даже в условиях наступающей ранней зимы. Бывало, что первый снег выпадал здесь и в конце августа.
К косовице приступили на второй день после этого, а за штурвалы комбайнов встали на четвертый. За старшего у нас был теперь Темырцы. Бечирби лишился руководящего «портфеля» сразу после того, как побывал у Кылци на центральной усадьбе. Ну а тех двоих, что были «сами по себе», и след простыл. Темырцы по праву оказался нашим старшим — его всегда считали самым рассудительным студентом нашего курса.
Как нам объяснили, пшеница еще не совсем дозрела, и потому вначале ее скашивали в валки. За день-два она доходила до нужной кондиции, и только тогда в ход шли подборщики. Большинство ребят стали штурвальными, а девушки были заняты тем, что сгребали зерно с грузовиков. Уже через считанные дни ток превратился в растревоженный улей. Одни опорожняли кузова машин, другие перелопачивали бурты, чтобы зерно не стало затхлым и не произошло бы самовозгорание, третьи провеивали его, четвертые возили хлеб на элеватор.
Меня определили к Отто Вальтеру. Среднего роста, кряжистый, пламенно-рыжий. Немец по национальности, а говорил как украинец: долго жил среди них и перенял этот певучий говор. К нашему комбайну сзади был прицеплен соломокопнитель. Моя обязанность — уплотнять солому, чтобы вместилось как можно больше. Первые дни я так уставал, что с трудом поднимал руки. Болели все мышцы. Это результат неопытности, да и работа, конечно, адовая. Чуть зазеваешься, солома скопится и вот-вот вывалится за борт.
Когда приноровился — полегчало. Копны соломы, которые оставались за комбайном, ложились аккуратно, любо-дорого смотреть. Жара не помеха, спасал свежий ветерок. Донимало лишь, что без передыха надо крутиться туда-сюда.
Вспоминались школьные дни, когда в каникулы работал на комбайне. Хотя поля располагались на взгорье, не было ни малейшего ветерка, только колючая пыль. Вечерами был похож на чертенка, на лице лишь два светлых пятнышка — глаза. Неотвязно преследовал тогда сухой запах спелых хлебов, а лишь, бывало, закрою глаза, чудился золотистый ворох соломы и бешеный вихрь половы. Эти ощущения возродились здесь, на целине.
Как бы ни уставали теперь, буквально валясь с ног, но нас распирало от гордости. Мы чувствовали, что наш труд принес пользу. От душевной полноты во время работы я орал песни. Во все горло, не стесняясь, что услышат. Да и знал, что не перекричать грохот комбайна. Удивляло, что каждый комбайнер ежедневно работал подряд по две смены, а мы и по одной еле осиливали. На сон у них оставалось по четыре-пять часов, а никто не выглядел сверхутомленным, хотя и вкалывали весь световой день, и даже больше, то есть по пятнадцать-шестнадцать часов. Я спросил как-то у Отто, откуда эта дьявольская выносливость. Он ответил так:
— Уборочная страда — пора горячая, но длится-то считанные дни. И если в эти дни поспать вдосталь, так потом весь год не поешь вдоволь. Половина урожая на корню пропадет. Это нутром понять надо. Поэтому и усталость на потом откладывается…
Через месяц мы поменялись с теми, кто работал на току. Вроде бы ничего особо трудного в разгрузке машин и нет, однако стоит им выстроиться в очередь, как уже и не верится, что ты в состоянии хоть что-то сделать.
Вместе с Танчи мы работали на комбайне, и здесь на току — тоже в паре.
— Не отстать бы от девчат, — забеспокоился он.
— Это почему же вдруг?
— Не слыхал, что ли, об их рекорде?
— О каком рекорде?
— А вот о каком. Рая с подружками опорожняет грузовик за считанные минуты. Они целую неделю возглавляли соревнование, премии удостоились. Сам Кылци вручал…
Четыре машины разгрузили без передышки. Вдвоем. Но и другие не отставали. Еще минуту назад машины шли одна за другой, а теперь ни одной не видно. Может, опять из строя повыходили? Но не все же разом… Самое время и распрямиться, размяться малость. Гляжу, некоторые и обедать нацелились. Раз простой — и нам не грех к ним присоединиться. Хорошо, что обед доставляют прямо на ток — экономится время на короткий отдых. Земфиру у обеденных столов увидел. Вокруг ее полевой кухни толпятся проголодавшиеся студенты. Долгонько же мы питаемся едой, приготовленной Земфирой. Эх, всю жизнь быть ей моей хозяйкой! Однако сейчас будь доволен и теми крохами, что перепадают тебе наравне с другими.
Отстроено и второе общежитие, палатки свернуты, у всех теперь прочная крыша над головой. Почему-то жилища наши обозваны сараями. Не могу согласиться. Ведь сарай — он без окон, а у нашего жилья есть и окна, и двери, и пол настелен. Чего же еще надобно для короткого сна, для отдыха в страду!
Вспомнилось детство… Как-то на пахоту привезли обед. Мог ли он быть обильным в то послевоенное лето! Кислое молоко, зеленый лук, кукурузный чурек. Кто-то проявил недовольство, и тогда один дед высказался:
— Что ворчишь? Вот тебе кефир, вот зелень, вот хлеб! Чего еще надобно? Холеры? Так у черта проси ее! — Слова эти стали крылатыми.
Нечего и нам грешить на жилье, крыша над головой есть, не течет — и ладно, а холода наступят — не пропадем, печь можно соорудить.
После работы идем купаться. Не знаю чем, но Бечирби приглянулись мои брюки. Наверное, не заметил заплат на коленках, пристал — давай меняться. Ребята посмеиваются, а я что-то не пойму. Может, просто подзуживает: соглашусь, а он на смех поднимет… Откровенно, я и рад бы махнуться, да… Он придвинулся совсем вплотную и шепчет, чтобы не слышал никто:
— Если согласен, я скину свои.
Будь что будет, решился:
— Давай!
Брюки перешли из рук в руки. Ребята как на спектакле закатываются. Когда смеется один, как говорится, сам над собой смеется. А вот если все разом — тут, видно, дело пахнет керосином. Не знаю, как Бечирби, бестия этакая, носил свои брюки, может, в упаковке какой держал их, но стоило мне только присесть, как они на боках расползлись по швам, точно трухлявые. Вот уж тогда-то и достиг апогея громоподобный хохот. Видано-слыхано ли, чтоб такой прохиндей, как Бечирби, да не ухитрился кого объегорить? Не зря я предчувствовал подвох и потому тщательнейшим образом — как было принято на ярмарке — осмотрел эти злосчастные штаны, но не обнаружил какого-либо изъяна. И махнул рукой: была не была, не скакуна же в конце концов проиграю. И вот те на! Стал посмешищем. А впрочем: ну обдурил меня Бечирби, ну свалял я дурака — эка невидаль. Не на свадьбу идти в драных штанах, не на похороны. Да и брюки, которые отказал мне Шаламджери, лежат в чемодане еще целехонькие. А кроме них еще и тренировочные есть. Так о чем же печаль? Досадно, конечно, что ребята обсмеяли, но и свои-то латаные-перелатаные, насквозь проштопанные — жалеть не приходится.
Полученную от Бечирби обнову я демонстративно, чтобы он хорошо видел это, понес к реке с ярко выраженным намерением зашвырнуть подальше. Тут он себя и показал. Жалко стало, тряпичная душа, старых порток, к тому же теперь и чужих. Принялся уговаривать не брать грех на душу, не выбрасывать, они-де еще послужить могут. Но уговоры что холостой выстрел. Только лишний повод ребятам потешиться всласть.
Я и камень увесистый в них закатал, чтобы летели подальше и утонули скорее. Номер, однако, не получился. Камень выскользнул из брюк при броске и булькнул. На расходящихся от этого волнах штаны долго еще качались наподобие цветка в проруби. Хохот был уже гомерическим. И Бечирби смеялся, но через силу. Давленый смех какой-то.
— Деньги! — истошно завопил он вдруг.
Зрители недоуменно смолкли.
— Деньги в кармане забыл! — указующий перст его был нацелен все на те же штаны.
Ребята схватились за животы. На моей улице, кажется, наступал праздник:
— Ты что по берегу мечешься, как курица, от которой утята уплыли? Спасай денежки-то!
Я вспомнил, что Бечирби не только не умеет плавать — к воде близко не подойдет, будто водобоязнью страдает. Лучшего шанса сквитаться, пожалуй, и не будет. Поэтому с издевкой советую:
— Прыгай живее, а то уплывет твой капитал в Нептунов банк.
— Да я же только «топориком» плаваю-то…
— А наш пес тоже не мастак, но стоит под хвостом запачкать, так почище лягушки выгребает. О! Ха-ха-ха!..
— Да пойми! Деньги тонут, деньги!
— Ну, понятно, деньги. И к тому же твои…
А брюки, набухшие и отяжелевшие, уже поглощались глубиной, недоступной для их бывшего хозяина. Нет, во второй раз я всеобщим посмешищем не стану. Да пусть миллион там тонет — ног не замочу. Хоть ты надорвись от крика. Да и откуда у Бечирби вдруг деньги? Ведь за всю дорогу он и рубля не истратил — все за чужой счет. Лишь однажды достал из дорожной сумки головку чеснока: десны, говорит, укрепляет хорошо. Если есть с моей колбасой, конечно. И зачем понадобилось ему вдруг эти десны укреплять? Ведь пасть-то — акула позавидует! А теперь, оказывается, и деньги у него сыскались?!
— Ну вытащи, умоляю…
— О каких деньгах речь? Карманы-то — дырявые!
— Да в пистончике они!
Действительно, потайной карманчик ощупать я не догадался. Да и мысли не допускал, что такой скряга оставит там хоть какую-то ценность.
Танчи сбросил одежду и поплыл выручать тонувшее сокровище. Выбравшись на берег, первым делом отыскал пистончик. С трудом просунул в него два пальца и вытащил сложенную вчетверо двадцатипятирублевку. Только встряхнул, как она распалась на четыре части. Лоскутки упали на землю.
— И сколько же таскал ты свою четвертную? — спросил Танчи.
— Несколько дней…
— А может, месяцев? Что-то сильно поистерлась.
— Это от воды…
— От воды и вдруг ровнехонько на четыре части? Вот это реакция разложения!
Ребята посмеивались вяло, будто что-то их покоробило. Я испытывал чувство, похожее на гадливость: вез человек свое сокровище за тридевять земель — от гор Осетии до степей Казахстана, — трясся над этой бумажкой, приберегал на неизвестно какой «черный» день, унижаясь подачками, паразитируя на чувстве товарищества. Вот скряга, еще и поживиться пытался за мой счет! Видите ли, брюки мои ему приглянулись. И снова, в какой раз, уронил он себя в глазах ребят. Впрочем, таких толстокожих, как Бечирби, не проймешь, им не дано увидеть себя со стороны, оценить свои поступки, содрогнуться от брезгливости. В этом — вся печаль, в этом — вся загвоздка…
Танчи на ходу размахивает письмом. Екнуло сердце — не мне ли? Если действительно мне, так только от Дунетхан.
— Казбек, послание от сестры!
Пока он приближался, куда только не возносились мои мысли.
Вскрыл конверт.
«Добрый день, Казбек! До сих пор я умышленно молчала. Думаю, дай сперва сдам экзамены. Теперь все позади. Господи! Угадай: принята или нет? Так вот: отныне и я студентка! Шаламджери волновался не меньше моего. Ждал и маялся. Но знал бы ты, какие пустяковые достались вопросы, знала их все-все. Больше всего страшилась сочинения. Когда оставила на столе комиссии свой опус, вышла на воздух совершенно обессиленная и опустошенная. Прислонилась к березке у входа — наверное, помнишь ее? — и вся похолодела. Шаламджери стоял бледный. Вспомнила, что в одном месте пропущена запятая и слово „чувство“ написано без „в“. Все, думаю, завалила — заслужила двойку хвостатую. Как провела ночь — лучше не вспоминать. Но вот взошло солнце, день засиял — и как гром: четверка! Последний барьер — конкурс. Шаламджери ходил к директору и интересовался моими шансами. Тот сказал, что тут и волноваться нечего. А самая великая радость — это когда в списке принятых под номером третьим я прочитала твою фамилию, то есть свою фамилию, фу-ты — нашу фамилию!
Вот видишь — и общежитием обеспечена — и об этом Шаламджери побеспокоился! В комнате нашей жить будут двенадцать девушек.
Знаешь ли, что первокурсники едут в колхоз? Хотела отпроситься и не посмела. Пошла к Шаламджери, а он в командировке — уехал в Моздок. Даже растерялась. С неохотой, но все же разыскала Тепшарыко. Я все еще не могу простить ему обиду, которую он причинил, советуя поместить нас в детский дом. Просто ненавижу его с того самого дня. Но пристала Нана: пойди да пойди. Что оставалось? Пошла. Как босая по колючкам. Изложила ему суть дела, а он:
— Отправляйся, отправляйся в колхоз, как все твои товарищи…
Будто я против. Сердце вот о Бади беспокоилось, да и Нана прихворнула. Но деться некуда: принарядилась и поехала в город. Шаламджери должен был вернуться, и я позвонила. Только заикнулась, а он, оказывается, побывал и в училище, поговорил с завучем. Освободили меня…
Не переживай за Нана, она поправляется. И Бади начала ходить в школу. На нашей улице все живы-здоровы. Казбек, сколько ты там еще пробудешь, на целине? Что за работа у вас? Смотри не обморозься. Вот, кажется, вкратце и все. Очень жду подробного ответа.
Не было на земле никого счастливее меня. Будто все добро обернулось ко мне лицом. При отъезде сюда боялся, как бы это путешествие боком не вышло. Только теперь вздохнул облегченно, ноша с плеч свалилась.
Иду, иду по степи. Хочется побыть одному, упиться радостью, углубиться в степь. Ни людей, ни тока — все уже за горизонтом. Дышу глубоко. Будто граница вселенной раздвинулась. Степь в ковыль-траве казалась еще прекраснее, чем раньше. Причудливые облака на краю неба напоминали родные горы. А может, это и не облака вовсе, иначе как же им удается столько времени не менять свою форму?..
Два сурка, как сытые щенята, блаженно растянулись у норы, на солнышке. Обычно так близко они к себе не подпускают. Малейший шорох — и, хрюкнув, вмиг сваливаются в подземелье. Теперь же прикинулись глухими и слепыми. Каким-то чутьем поняли, что меня нечего опасаться.
Я никому не успел сказать о письме. Да никого оно и не взволновало бы. Делиться радостью, что сестра стала студенткой училища, не стал — не так поймут.
Жизнь прекрасна благодаря вот таким мгновениям. Многие события канут в прошлое, не взволновав душу, развеет их ветром времени. А этот день не дано забыть. Не знаю, буду ли еще когда злобиться? Нет, всем прощаю все-все грехи и грешки, до того благостен я сегодня. Даже Бечирби видится мне в ином свете — чуть ли не рыцарем без страха и упрека. И Асланджери я отпустил грехи, простил ему его блудливость и беспардонность. Окажись рядом кто из них, обрадовался бы, как милому другу, не усомнившись в их искренней взаимности. Верю в это потому, что на нашей грешной земле преобладает все-таки добро, в каждом из нас хорошего больше, чем дурного… Я надеялся на Дунетхан. Но надежда была трепетной, сменялась то и дело страхами за возможные неудачи. В случае провала Дунетхан вовек не простил бы себе, что оставил ее наедине с трудностями, поедом ел бы себя. Хотя, быть может, останься я вблизи родных мест, и тогда не сумел бы реально помочь ей… Как бы то ни было, спасибо вам, крылья светлой надежды!
…Разогнулась, распрямилась спина моя, дышалось все легче. Если бы прибавилось таких людей, как Шаламджери, так оскудели бы и ряды подобных Тепшарыко.
У общежития застал Земфиру, возившуюся с котлом.
— Не слишком ли рано заявился? — начала она с подковырки.
— Ну, это называется — с больной головы на здоровую. Это вы что-то запаздываете…
Земфира глянула на часики, потом на небеса и умоляюще сказала:
— Не пугай, Бога ради, и так вся извелась, дрожу…
— Это отчего же?
— Боюсь не успеть — Настя отпросилась, и я одна…
— Хочешь, подсоблю?..
— А как же на работу, не идешь больше?
— На сегодня — шабаш. Пока доберешься до места, ночь настанет.
— А у меня картошка не дочищена и дрова на исходе…
Земфира, Земфира… Наколов дров, за картошку принялся. Решил поделиться с ней своей радостью. Не усомнился, что она воспримет мою радость как собственную.
— А я из дому письмо получил, — бухнул без всяких предисловий.
— Да-а? — восторженно воскликнула она.
— Сестра в техникум поступила.
Земфира в курсе забот нашей семьи. Это я посвящал ее в них. Знала она и о тревогах моей сестренки. Лицо Земфиры озарилось улыбкой:
— Дунетхан?
Ого, даже имя помнит. Она сама поинтересовалась именами сестер. Вообще, если я разговариваю с ней без вывертов, не намеками, а напрямую, она готова слушать без конца. Но стоит повернуть разговор к делам сердечным, сразу натыкаешься на шлагбаум и дальше нет ходу. Назад же податься не всегда удобно. Если и сейчас начал бы с шуточек-прибауточек, с полунамеков, не завязаться бы этой беседе…
— Откуда ее имя знаешь? — прикинулся я удивленным.
— Да от тебя же самого и знаю!
— Ах, да-да, я и забыл… Ну, точно. Да, Дунетхан. Это голубая мечта ее — поступить учиться. Теперь вот сказка и стала былью.
— Какая хорошая девушка!
— Хорошая — слишком слабо. Замечательная!
Земфира улыбнулась.
— Конечно, замечательная.
— Вот это другой разговор.
Картошку чистили вдвоем. Она второй раз зацепила и выхватила из котла кусок мяса:
— По-моему, готово, — и протянула мне, — попробуй-ка…
Не дожидаясь результата пробы, ухватила посудину с очищенной картошкой.
— Будь что будет, картошка идет в котел, — и высыпала ее. — Минут через двадцать добро пожаловать, гости дорогие…
Солнцу до края земли оставалось пройти с пастуший посох. Ветерок донес поющие голоса. Имей я данные Танчи, никогда бы не пришлось меня уламывать. Правда, и он не очень отнекивается. Старинных героических песен знает множество. Я помню по одной-две строфы из некоторых, а он каждую — от первой буквы до последней точки. Теперь можно уже и разобрать, что поют наши орлы. Показались и сами певцы. Идут обнявшись, положив друг другу руки на плечи. Запевает, конечно, Танчи. Удивительно все-таки: в чужом степном краю и вдруг песня горцев. До того знакомая, что мурашки по спине, спазмы подступили к горлу. От полноты чувств хотелось и плакать и смеяться. Вот бы вскочить на лихого коня, выхватить саблю-молнию и такую удаль показать в джигитовке, чтобы устрашить и настоящих и будущих недругов всех хороших людей. Хотелось продемонстрировать врагам их ничтожество. Я взглянул на Земфиру: она застыла, прислушиваясь к пению. А в глазах ее словно сиял отсвет тех далеких времен, о которых и сложена была эта песня.
Когда все собрались, Танчи, приметив меня, удивился:
— А ты куда запропастился?
Я пересказал ему содержание письма. Он искренне обрадовался, упрекнув только, почему умалчивал об этом столько времени. Опорожнил тарелку и обратился к Земфире:
— Такую еду не смей больше мне подавать!
— По-че-му?..
— Аппетит совесть вытеснит: привыкну «бис» кричать.
Земфира улыбнулась.
— Давай добавлю.
— Если это не подорвет экономику колхоза, но только не подымай шума. Не то прослыву обжорой и останусь холостяком. Ведь факты такие всем известны!
— Не тревожься. Поесть любят не только обреченные быть холостяками. По себе знаю, — подал и я свою реплику.
Земфира не скрывала радости, что ужин удался. Она ведь вся испереживалась, волнуясь: какая из нее стряпуха без Насти? И вот теперь как от занозы избавилась…
Скрылось солнце, и стала видной луна. Из общежития вынесли гармонь, девичьи пальцы заплясали на ее планках, послышалась задушевная мелодия плавного танца. Уставшие от дневных трудов ребята, казалось, не знали устали в танце. Бечирби — танцор на загляденье. Невольно залюбуешься пластичностью его движений. Танчи шепнул мне: «Посмотришь — ведь человек! А тронешь — столько вони! Позорит себя ни за что».
Танчи зазвал меня и еще несколько человек в общежитие, заинтересовав предложением:
— Пока там танцуют, давайте разучим новую песню…
Правда, пока неясно, как залетела в эту даль эта новая песня…
— Слова я сам сложил… На знакомый вам мотив. Там еще такой припев: «Выручай, любимый конь, мчи меня галопом…» Все вспомнили?
— Помним! — дружно ответили все.
— Тогда начинаем! — Танчи запевал сам. Другие, не зная слов, подхватывали припев. Танчи извлек из кармана блокнот и раздал по листку.
— Записывайте, всего-то шестнадцать строк.
Переписали и повторили несколько раз, заглядывая в листочки. Песня звучала задорно:
Текст наконец разучили — Танчи вносил в него кое-какие авторские поправки. И вот — грянули! Земфира и несколько девушек, появившись в дверях, сразу уловили, в чей огород эти камешки нацелены.
— Вот чертенята! — Земфира улыбнулась и, выглянув в дверь, предупредила: — Прекратите! Бечирби идет.
Танчи в ответ еще громче запел: «Выручай, любимый конь, мчи меня галопом…»
Девушки заливисто смеялись, а Бечирби, остановившись в дверях, непонимающе взирал на веселящихся.
Резко похолодало. И прежде темные, тучи стали свинцово-тяжелыми, набухли. Лучам солнца все реже и реже удавалось пробиться к земле. Ветер по-прежнему хранил верность степи, но уже — не в радость нам. С его помощью холод пробирал нас до костей. Мы продолжали работать на комбайнах, возили зерно на тока, а оттуда — на заготовительные пункты. Особенно досаждала процедура перелопачивания. Число буртов росло, а рук работающих не добавилось. Влажное зерно чуть передержишь, не успеешь перевернуть вовремя, оно тут же начинает греться.
И на комбайнах работать стало ощутимо труднее. Если мороз как-то еще терпим на земле, то, когда взберешься на комбайн, он пробирает до костей. А ведь совсем недавно радовались всякой прохладе! Руки, пока в движении, терпят, а вот ноги коченеют. Если вдруг комбайн встанет, тут нельзя зевать: прыгай на землю, хватай охапку соломы, отбегай на безопасное место, запаливай костерок и, скинув сапоги, грей портянки. Минут пять комбайн постоит — считай, повезло. А если меньше, обуваться будешь уже сидя на своем железном коне.
Случилось то, к чему мы все-таки готовы не были — наступила необычная холодрыга. И днем, и по ночам температура значительно ниже нуля. А жатва-то еще в самом разгаре! Пшеница в валках — это ведь полдела! Надо еще и подобрать их, обмолотить… Не зря председатель говорил: июльский урожай не считай своим, а победу празднуй, только когда уберешь все до зернышка!
Комбайны, на одном из которых я, а на другом Танчи, идут навстречу друг другу. Неубранная полоса становится все уже и уже. Но вот его комбайн остановился, и Танчи разложил костер. Мы завершали уже обратный ход, а они все никак не наладят свою технику. Честно говоря, завидую ему. И, что греха таить, обрадовался бы, выйди наша машина из строя. Минут бы на десять, не более. Тогда и я успел бы погреться.
И что же? Встал и наш комбайн! Дошла, видно, моя молитва по адресу. Только я кинулся развести костер, как нежданно заурчал мотор, и через мгновение я опять на комбайне. Но что такое — он без признаков жизни. Это, оказывается, не наш, а у Танчи комбайн ожил… Вот черт! Пылал бы уже весело мой костерок. Вновь подхватил солому и запалил огонь. А потом и не рад уже был, что долго простояли. Комбайн Танчи снова приближается. Да, наша атака захлебнулась, а они упорно мнут и мнут валки.
Танчи машет, явно сигналит о чем-то. Но пойми-ка эту его доморощенную азбуку! Вроде бы интересуется, почему у нас простой. Будто не догадывается… Ведь чуть что — и встал комбайн: жидковато сделаны, не выдерживают заморозков. Но иногда прямо-таки семижильные: тянут и тянут без передыху. А тебя колотун бьет, зуб на зуб не попадает.
Все-таки одолели это поле. Ни одного колоска не оставили. Танчи промерз не меньше, чем я, но глядит гоголем, шутить пытается:
— Скажи: на дворе трава, на траве дрова.
С досадой я вынудил замерзшие губы произнести:
— На дворе тра-ва, на тра-ве дро-ва!
— Похоже, ты и сам мал-мало одеревенел?
Я чувствовал, конечно, подвох с его стороны: до того, дескать, парень закоченел, что и скороговорку-то не одолеет. Эх, Танчи, Танчи, не смотри вниз, идя по скользким мосточкам через бурный поток, голова закружится… Ничего и обидного-то не сказал ты, а вот взыграло что-то во мне. В ответ только и смог сказать:
— Смеялась веревка, что вязанка горит.
— Все это, конечно, шутки, но ты не забыл, что сегодня мы приглашены на званый ужин?
Совсем из головы вон! Позавчера из Джаламбета был гонец от живущего там карачаевца по имени Наби. Он узнал, что тут наших, из Осетии, много, и радости его не было предела. Гонец взял с нас слово, что под воскресенье мы их гости. Сегодня от нас требуется одно — ехать.
— Не всех же он приглашает…
— Всех не всех, но рад будет каждому, кто окажется в его доме.
— И что же, машину нам выделят?
— Автобус пришлет.
У общежития автобус уже ожидал нас. Те, кто пришел раньше с работы, сидели в нем. Через пару минут и мы были там же.
До Джаламбета примерно час езды. Я побывал там однажды.
Дорогой меня грыз червь сомнения: может, он нас из приличия пригласил, а мы битком в автобус набились.
— А мы что, так с пустыми руками и заявимся? — спрашиваю у Танчи.
— То есть?
— Прихватить бы что-нибудь…
— Думаю, не надо. Мы его земляки…
Так-то оно так, однако… Должно ли человеку ударить лицом в грязь? Впрочем, со студентов какой спрос…
Хозяев застали в хлопотах. Наби вышел навстречу и, здороваясь с каждым за руку, приглашал в дом. Я и Танчи приветствовали его последними. Он пожал и наши руки.
— Гости подождут в доме, а мы наведаемся быстро в одно местечко, — и показал на легковую машину под тентом. — Пойдемте.
Сам сел за руль. Проехали переулок, свернули вправо. У магазина притормозили.
— Все недосуг сюда выбраться, — он легко выскочил из машины и показал жестом, давайте мол, следом.
Зашли в магазин.
— Куда пропал, скажи ради Бога? — упрекнул его продавец.
— Все хорошо, не волнуйся.
— Я из-за тебя магазин не закрываю…
Взял Наби ящик пива. «Зачем столько?» — думаю. Чуть было вслух не высказал это, да вовремя спохватился: может, кроме нас, и другие гости нагрянут.
Подхватили ящик вдвоем с Танчи и занесли в машину. Смотрим, а там еще два ящика громоздятся один на другом. В одном — вино, в другом — лимонад. С объемистым свертком под мышкой вышел и сам Наби.
— Барашка дома свежевал, — рассказывал он по дороге. — Потому и запаздываю с приготовлениями.
Мы с Танчи, переглянувшись, диву дались: к чему такие расходы, пир горой? Ведь никого из нас близко не знает, никто родственником ему не доводится.
Стол в его доме уже ломился от яств. А две женщины продолжали ставить на него новые кушанья и напитки. Тамадой упросили быть самого хозяина, хотя он и отнекивался.
Провозгласили тосты, выпили, закусили, настал черед застольной беседы. Хозяин наш был, как мы поняли, не из разговорчивых. Но когда и все дружно замолчали, он был вынужден проявить инициативу:
— Здесь мы уже больше десяти лет. Соседи отличные: казахи, русские, немцы… А о вашем приезде недавно прослышал. Уезжал на три недели, а как вернулся, жена первым долгом сообщает: твои земляки в соседнем колхозе работают. Сама-то она у меня русская, но кавказцам, как своим, всегда рада-радешенька.
На пороге появилась русоволосая, голубоглазая женщина среднего роста.
— Вот и она, — сказал хозяин.
Все повернулись в сторону хозяйки дома, поздоровались.
— Можно мне слово? — привстал Танчи.
Наби кивнул.
Танчи задумался немного и сказал:
— Мы впервые в этом доме, но поняли, что здесь живет очень дружная семья. Мир и благополучие в доме исходят, как известно, от женщины, и поэтому доброго вам здоровья и многих лет жизни. — Он поклонился хозяйке.
Она улыбнулась.
Гости поднялись, задвигали стульями, поддержали тост Танчи. Вино выпили только парни. Девушки бокалы не тронули. Их прельщал только лимонад.
Прибыли новые гости.
— Прошу, входите! — привстав, пригласил их к столу хозяин.
Двое молодых парней, как оказалось, соседи Наби, прошли к столу и поставили на него большую тяжелую чашу. Сняли с нее салфетку из светлой материи, и по комнате разнесся несказанный аромат.
— Это вам от соседей казахов — бешбармак, — сказал один из вновь пришедших.
Со дня приезда слышу: бешбармак да бешбармак. А что это такое и с чем его едят, — не знал. И вот он перед нами. В чаше рис и мясо, заплывшие жиром. По местному обычаю бешбармак надо есть руками.
— Ну и объеденье! — толкнул меня Танчи.
Толчок этот был неожиданным — я украдкой наблюдал за Бечирби.
Попробовал кушанье и я. Да, не зря хвалят. Во рту тает, поневоле пальчики оближешь. Заслуженна слава твоя, бешбармак! Такая же, как у наших фыдджынов и шашлыка. У каждого народа есть такие чудесные кушанья…
Осоловевших от еды и питья нас привез назад все тот же автобус. Не участвовавшие в этой поездке ребята готовились ко сну. Только под конец ее я вспомнил, что с нами нет Раи. Поинтересовался у Танчи, почему так. Говорят, какой-то шофер подбросил ее с подружкой в райцентр.
— Рассказывайте, как встретили вас в гостях? — спрашивает Рая у Земфиры.
— Лучше и не надо. Словно у хлебосольных хозяев в родных местах побывали. Пришлось даже им напоминать об ответственности перед Богом, иначе бы и не отпустили нас до сих пор.
— Да и мы прямо с корабля на бал угодили. Забежали, значит, в магазин. Крутимся, одежду, обувь рассматриваем. Вдруг какая-то женщина навстречу. Улыбка широкая. Я даже оглянулась — вдруг за мной есть кто-то и женщина эта ему улыбается. Никого. А она уже что-то по-казахски тараторит и ко мне обращается при этом. Я плечами пожимаю, показываю, что ни бельмеса не понимаю. А она еще больше расходится. И ласково так говорит. Я подрастерялась, только улыбаться в ответ и могу. Вот ситуация-то! Наскребла она в памяти несколько русских слов, но опять-таки понять ее не просто. Тут какая-то девушка сжалилась, на выручку пришла и стала переводить.
Оказалось, что очень я похожа на дочку этой женщины. А дочка-то третий год с мужем в заграничной командировке находится. Поэтому увидела она меня — и глазам собственным не поверила. Сначала молча дивилась, потом решилась подойти и заговорить. Короче, домой пригласила. Благодаря тебе, говорит, словно бы дочь свою повидала. Живет она неподалеку от магазина. Мы поддались ее настойчивости и согласились. В один миг она и стол накрыла.
— А косынка эта — не ее ли подарок? — Земфира кивком указала на голову Раи.
— Бесполезно было с ней спорить — силой повязала. Это подарок от дочери. Она матери две таких прислала.
— В общем, впечатлений на целый год, — посмеялась Земфира. — Ладно, пора и бай-бай.
Снова беспокойство о доме. Неизвестно, когда Дунетхан приступит к занятиям. Не знаю ничего и о здоровье Нана. Может, ей хуже? А выздоровеет, так и уезжать ей пора. Как же тогда Бади? Когда с ними Дунетхан, я беспокоился меньше. Теперь же куда ни кинь — всюду клин. Не соображу, что и предпринять… Посоветоваться бы с кем? Но если сам бессилен разобраться, кто тебе сумеет помочь?
Напрасно жду письма. Не напишут уже. Нам давно пора бы и выехать. Ведь последний срок отъезда намечался на середину октября. Но вот и октябрь скатился под горку. Мороз не сдается. Хорошо, что снегопадов еще нет. Временами ветер кружит отдельные снежинки, но снежной зимы они все же не делают.
Убирать остается немного. Вчера наведывался Кылци.
Порадовался нашим темпам, но сказал, что надо опередить остальных.
Хотя мы, как говорится, и сидим на чемоданах, но ни у кого руки не опустились. Теперь всех перевели на тока. Ни шатко ни валко зерно все еще перевозят на элеваторы. Жаль, до боли жаль, что мало транспорта, что разбиты дороги. Не успевают вывозить. Говорят, на помощь направят военнослужащих. Они и займут наше место.
А нас сегодня отвезут в райцентр. С вещами. Сядем в поезд, застучат колеса: так-так, так-так! Запоет душа: домой, домой!
К общежитию подкатила машина местного руководителя, который в день приезда выступал на митинге. Вместе с ним — еще трое, четвертый — Кылци.
Он первым зашел в общежитие и гаркнул:
— Встречайте гостей!
— Добрый день, чудо-богатыри! — приветствовал всех председатель исполкома.
Обрадовались, как доброму знакомому. Большинство ребят так обросли, что и родители не узнали бы!
— Кажется, никого из вас тут уже и нет?
— А где же мы? — послышалось со всех сторон.
— В горах Кавказа, а точнее — в милой вашей душе Осетии.
— Все собрались, — доложил ему Кылци, приблизившись.
Председатель снял шапку. Пригладив иссиня-черные волосы, заговорил:
— Дорогие мои! Настал час прощанья. Два с небольшим месяца назад вы вступили впервые на эту землю и с тех пор не жалели для нее трудов своих. Что можно сказать о вашей работе! Только похвальное. Весь урожай, считай, подчистую доставлен в закрома. Теперь и без вас довершим то, что вы не успели. И девушки и юноши потрудились героически. Ваш трудовой подвиг мы не забудем. Это достойный пример для молодежи. От имени руководства района, от всех трудящихся благодарю вас. Счастливого вам пути!
Потом от имени Президиума Верховного Совета СССР вручали медали за освоение целины. Но это — особо отличившимся. Почетные грамоты вручались всем без исключения.
Выступил Кылци-. Поблагодарил хозяев за высокую оценку нашего скромного труда, заверил, что молодежь Осетии и впредь будет трудиться не покладая рук, просил ждать и в следующем году.
Когда садились в машины, к нашим бородачам подошел председатель и полушутя сказал:
— Приедете в райцентр, сбрейте бороды. Не то дома подумают, что вы с необитаемого острова.
— Мужчина должен быть небритым и свирепым! — выкрикнул Танчи и уже тише добавил, будто оправдываясь: — Так говорят испанцы.
— Но вы же не испанцы, — улыбнулся председатель.
— Мы осетины и не уступим им ни в чем.
Бородачи одобрительно загоготали. Некоторые поглаживали бороды. Сколько же споров было — у кого они лучше.
— Извините, но и у нашего козла есть борода, однако он далеко еще не герой, — парировал председатель.
Грянул смех, ведь такое присловье в ходу и у осетин.
Шутки, смех, песни не прекращались до самого райцентра. А здесь было великое столпотворение.
— Посмотри, экспресс подали! — Танчи по привычке толкнул меня в бок. — Целый пассажирский состав дальнего следования. А сюда-то тащились в «телятниках»…
— Нам, что ли? Держи карман шире. — Я пригляделся к табличкам на вагонах. — Читай, если не разучился на целине: «Москва — Рига»!
— Для нас, для нас, — выкрикнул на ходу, как всегда спешивший Кылци.
Снова митинг. Пришли представители ЦК Казахстана, обкома партии и комсомола. Добрым пожеланиям не было конца. И вот наконец:
— До свидания!
— Счастливого пути!
Дан гудок, поезд двинулся, медленно-медленно набирая скорость. Пока различимы были люди на станции, мы смотрели назад, высунувшись из окон, махали руками.
С Танчи мы в одном купе. Это он расстарался, выбирая билеты у Кылци…
Удивительна наша страна — всюду свои, куда ни поедешь. Доброжелательность — вот, по-моему, определяющая черта характера наших народов. Сколько добрых людей встречено на земле Казахстана — не перечесть! И никого не забыть. Старик ленинградец… Да какой это старик — всего пятьдесят. Но перевидал столько, на три жизни хватит! Ранен под Ленинградом. Всю блокаду там был. Мукам ада далеко до испытаний, выпавших мужественному городу. Не время сделало стариком этого человека, а пережитое.
Первые недели одиннадцать наших ребят работали на силосе. Упрашивали шоферов доверять руль. Дороги гладко накатаны, степь кругом, движение не то что на улицах. И доверяли нам. Гордишься, бывало, что махина послушна малейшему движению твоих рук! Среди шоферов был один казах — Толя, смешной мужичок. Худенький, юркий, любил ругнуться замысловато. По-русски, конечно. Интересовался и нашими ругательствами. Грешны, переводили ему, а он закатывался от восторга. Волосы носил длинные, и вечно в них женская гребенка полудугой — вот смеху-то! Но он не смущался — раз кому-то смешно, обязательно носить будет.
Так вот этот Толя получил новенький ГАЗ-51. Холил машину, точно горец скакуна выхаживал. Напрасно было просить у Толи руль — самому Господу не передоверил бы! Это нельзя вспомнить без улыбки. Ну просто эталон сверхосторожности. И вот ехали как-то по степи. По той самой, бескрайней, где одни суслики. У какой-то лужицы Толя затормозил — Боже упаси машину забрызгать. И мне говорит:
— Казбек, выдь — нет ли сзади машины кого.
Я вытаращился было на него.
— Выдь, выдь, Казбек, несчастье само везде выскочит.
Несмотря на абсурдность просьбы, я все же вышел. Конечно, кроме голой степи — никого.
— Подожди, не сдавай назад! — кричу я, осерчав на него.
— Что там? А, Казбек?
— Муравей через дорогу ползет!
Ну и «выражался» Толя тогда: по-казахски, по-русски, по-немецки, по-белорусски, по-корейски, по-осетински. И весело хохотал.
После этого случая, встречая по утрам, не позволял мне сесть в другую машину. Можно ли забыть этакого чудилу?
А карачаевец Наби! А бригадир Нестеренко! А казах-звеньевой Накладай! Это мы так прозвали его. Настоящее имя-то никто и не помнит. Сколько машину, бывало, ни грузи, он все свое: «Накладай, накладай!»
Не забыть и тот безымянный (для меня) полевой невзрачный цветок, который сорвал мимоходом. Понюхал и не мог оторваться: аромат розы, ландыша, сирени. Все было в этом запахе. Умилялся и удивлялся.
А сурки смешные?! А огурцы среди пшеницы — и на них набрел однажды в жару! Закаты, живительнейший воздух, и костры наши вечерами, отпугивавшие комаров, а песни, да и сама жатва…
Как-то Рая и Бечирби поспорили. Прямо-таки Слон и Моська. Пусть сравнение не обидит Раю: неверно думать, что Моська всегда не права. Когда же не прав бывает слон, габариты не придают веса его аргументам. Авторитет Бечирби до предела низко пал тогда в глазах свидетелей. А маленькая Рая смотрела будто поверх его головы.
— Раей назвали тебя по недоразумению, — сказал ей Нестеренко, когда она поставила Бечирби на место в том споре.
— Это почему же?
— Потому что в переводе на русский Рая — это «терпеливая, отходчивая».
А как не вспомнить стряпуху Настю! До самой ночи не смолкали ее песни.
Этой женщине дан чудесный голос. И видимо, с расчетом, чтобы не замечалась ее неброская внешность. Окажись рядом с ней вовремя ценитель незаурядного голоса — не заедала бы теперь ее век плита со сковородками и тарелками. Впрочем, хорошо, что жива в детстве осталась. Отец убит на войне. А когда они с матерью убегали от немцев из Черкасс, поезд бомбили и мать погибла.
Начались скитания из одного детского дома в другой, попала в Казахстан, там и осела на всю жизнь.
Поезд радиофицирован. Для Кылци нет больше нужды бегать по всему составу из вагона в вагон. Сообщения передаются по внутренней связи. Вот и сейчас вызывают кого-то в седьмой вагон — там штаб эшелона. Назвали и наши с Танчи фамилии.
— Пойдем? — предлагал Танчи.
— Обожди, еще послушаем.
Просьбу повторили.
«И зачем мы потребовались там?» — теряюсь в догадках.
— Не робейте, входите, — ободрил нас Кылци.
Кроме него, там еще несколько человек.
— Знаем, что вы написали новые стихи, — начал Кылци.
Интересно, откуда это известно? В свободную минуту мы с Танчи уединялись в степи. Брели куда глаза глядят, а возвращались с новыми стихотворными строчками. Отослали однажды стихи в Осетию, там их напечатали. В редакции догадались выслать на целину газету с нашими стихами. Вероятно, она побывала в руках у Кылци.
Мы с Танчи переглянулись. Ругать за стихи будут, или что другое нас ожидает?
— Мы просим вас участвовать в выпуске радиогазеты.
— Сначала певческая группа исполнит несколько песен, — вступил в разговор хорошо знакомый нам корреспондент, — а потом почитаете стихи.
Получилось несколько иначе. Наш руководитель сказал вступительное слово, мужская группа исполнила «Песню о Чермене», а девушки спели «Едем мы, друзья, в дальние края…» и еще две песни… Наступил и наш черед. Намеревались прочесть по одному стихотворению, но нас просили читать еще.
Пока находились в радиоузле, туда заглядывали парни и девушки. Им, видно, интересно посмотреть на живых сочинителей. Покидая «студию», не подозревали, что нас встретят в своем вагоне бурными аплодисментами. Ребятам понравилось, что в прозвучавших стихах отразилась их целинная одиссея.
На третий день — Оренбург. Мы ждали этой двухчасовой стоянки и готовились пойти в город. Перед самым отъездом нам выдали зарплату. Я получил тысячу восемьсот рублей — по тем временам сумма солидная. Кроме того, причиталось еще без малого полторы тонны пшеницы натурой (получить ее следовало уже дома).
Стоило поезду остановиться, как студенты группами устремились в город. В нашей — человек десять. Танчи, Земфира, Рая и я, как всегда, вместе. Похоже, что и другие группы далеко в город не особенно углублялись. Но стоило нам сойтись у какой-либо торговой точки, как расставшиеся несколько минут назад чуть ли не кидались в объятия друг друга, словно не виделись, по крайней мере, несколько недель.
Я намеревался приобрести костюм. Видел в магазинах разные костюмы, они нравились, но, с одной стороны, казалось, что дороговаты, а с другой — не терял надежды встретить не только подешевле, но и получше. Уже в третьем магазине попались костюмы понравившегося покроя. Но цена кусается: тысяча тридцать рублей. Обновы за такую цену у меня еще не было, и я вроде бы даже робел. Вдохновляли лишь слова Нана: «Встречают-то все-таки по одежде».
Из ребят нашей группы невзрачнее всех одет, пожалуй, я.
Вот бы еще костюм приличный — и не выглядел бы я бедным родственником среди друзей.
Я окликнул девушек и подвел их к костюмам — все-таки женский вкус утонченнее.
— Который вам нравится?
Они начали теребить костюмы, смотрели швы, выточки, подкладку, мяли и принюхивались, рассматривали на свету — как на старинном базаре.
— Первое слово за тобой! — Рая повернулась к Земфире.
— Нет, я потом!.. — улыбнулась та. Еще и еще раз обратив взор к костюмам, она приглядывалась ко мне, пытаясь представить, как бы я выглядел, если надеть тот или иной костюм. Прикидывала, какой из них лучше подходит.
— Нет-нет, выскажись, — настаивала Рая, — а я после тебя.
— Ну хорошо! — Земфира шагнула вперед и потянула один из костюмов за рукав. — Этот!
Наш выбор пал на костюм цвета кофе с молоком.
Я внутренне торжествовал, что и сам смог выделить среди хорошего лучшее. Но особенно радовало, что наши оценки совпадали.
— И я его приметила! — живо воскликнула Рая. В голосе ее улавливалась досада.
— Ну, раз мнения совпали, остается только отсчитать соответствующую сумму! — решительно выпалил я и приступил к делу, внутренне содрогаясь при шелесте каждой сотенной бумажки и почти физически ощущая, как скудеет при этом моя мошна.
Потом просто ходили по улицам. Глянули на часы — в нашем распоряжении около часа. Опять встретили своих. По их виду не скажешь, что следовало бы поторапливаться.
— Чего так безмятежно прохлаждаетесь? — поинтересовался Танчи.
— А куда спешить-то? До отправления поезда целых два часа, — беззаботно ответил кто-то из ребят.
— Откуда два? Ведь сказано — ровно в четыре быть на месте…
— Это для острастки, чтобы никто не опоздал. У начальника станции уточняли: не раньше пяти зеленый свет дадут.
Повстречались и другие группы. О времени отъезда все повторяли одно и то же — слово в слово. Мы слегка растерялись: кому же верить? Одним действительно требовались покупки, других просто тянуло поболтаться в магазинах. Рая была непреклонна: если велено на вокзал в четыре, так тому и быть. Мы засуетились и… заблудились. Когда добрались до вокзала (а было еще только двадцать минут пятого), увы, нашего поезда и след простыл. Метнулись к дежурному по станции.
— Ваш поезд ушел пятнадцать минут назад, — был ответ.
— Как же так?
— Об этом следовало подумать раньше.
Требовательно звонил телефон. Дежурный снял трубку, ответил и только тогда поднял глаза:
— Ждете чего-то?
Что могли мы ответить? В такой ситуации оказались впервые; ожидать дельного совета от своих не приходилось. Дежурный — человек бывалый, ротозеев таких видит не в первый и, вероятно, не в последний раз. Как же не воззвать к его опыту?
— Ничем помочь не могу, идите к начальнику!
Разве трудно было сказать это раньше? Ведь поезд с каждой минутой удалялся все дальше. Чем дальше от нас, тем ближе и ближе к родным местам — кольнула мысль. А дежурному — хоть бы хны — бездушен, как кусок рельса!
Пришлось здорово попотеть в поисках начальника вокзала. В кабинете его не было, зато в приемной — добрый десяток товарищей по несчастью. Когда секретарша и нас увидела, то сама ринулась на поиски. К ее возвращению в отставшем полку еще прибыло — всего набралось нас человек сорок.
Она примчалась, запыхавшись:
— Что же это, батюшки, неужели все отставшие? Начальник идет. Ждите.
Ждали недолго. Он всех зазвал в кабинет. Принялся изучать расписание. Потом названивал разным абонентам. О характере ответов можно было угадывать по выражению его лица. И довольно долго мы не могли прочесть ничего обнадеживающего. Вот наконец лицо начальника засветилось, но мгновение — и опять оно сумрачно. Если со стороны понаблюдать за нашими лицами, наверное, можно было заметить, как чутко мы реагировали на любые изменения в силе звучания, в тембре его голоса.
Наконец-то облегченно вздохнули: кого-то он благодарит. Положив трубку, повернулся к нам:
— Скажите, как бороться с вами? На языке мозоли уже — долбили, то бишь объявляли по радио, чтобы каждый в четыре часа был как штык в вагоне!
Если он даже поносил бы нас на чем свет стоит, мы и тогда не возразили бы ни единым словом. То была бы заслуженная кара.
— Через два часа проходит скорый. Сядете в него. Только разделитесь на пять групп — всем в одном вагоне не разместиться. Теперь-то, надеюсь, не опаздаете, а?
Мы оживились, задвигались, даже раздались смешки.
— Догоните своих в Орске. Я позвоню, вас там подождут…
Скорый не кланяется каждому столбу. Летит мимо разъездов и маленьких станций, не то что наш «Москва — Рига». Кажется, даже колеса подбадривают: «Нагоним! На-го-ним! На-го-ним!» А как там, наверное, переволновались за нас? Быстрее бы дозвонился в Орск начальник. Ну и влипли же! Ведь за всю целинную эпопею не заслужили ни единого упрека, а теперь вон как обмишурились! Сели в лужу. Пропесочат нас против шерсти! И поделом.
…К Орску приближались в полночь. Бодрствовал весь состав «Москва — Рига» — нас ждали. Мы же собрались в тамбурах, готовые выпрыгивать хоть на ходу. Упреждая окончательную остановку поезда, вываливались из вагонов, будто рвались из неволи. Встречали нас, словно римских легионеров. Особенно восторженно вели себя девушки, обнимали нас, целовали. Вроде бы и не зеваки незадачливые приехали.
Откуда такая неуемная радость? Да потому что из-за нас им выпало немало треволнений. Кылци имел уже список отставших — сорок три человека. Прибыли все. Как только он убедился в этом, высоко поднял кулачище и угрожающе потряс им:
— Вот погодите, я вам покажу!
Но угроза была показной. И в самом деле: чем и как мог он наказать? Отстали не умышленно, а главное же — вот они мы! Живы-здоровы. Дома, можно сказать. Дом — это поезд с надписью «Москва — Рига», только ради нас, быть может, и бегущий по неведомым ему доселе путям…
Осетия приветствовала по-летнему теплой погодой. Листва еще густо зеленела. Прибыли в одиннадцать утра. Нас ожидали встречающие. Ребята, конечно, не послушались доброго совета — вернулись бородачами. Выглядеть старались заправскими абреками. Но вправе ли мы судить их строго? Молодость. Не убедились еще, что борода уму не замена…
Меня встречали Шаламджери и Дунетхан. Разглядел родные их лица в толпе, и ком подступил к горлу, глаза застлала пелена, вот-вот выкатится предательская слеза. Отвлекаю себя посторонними мыслями. Ищу, чем бы одолеть слабость, недостойную мужчины.
Кажется, Дунетхан сильно изменилась. Повзрослела, выросла.
Шаламджери стиснул в объятиях. Дунетхан повисла на мне. Ясно, еще немного — и расплачется. Пытался отодвинуть за плечи, поглядеть в лицо, но будто приросла, не оторвать. И только плотнее уткнулась в мое плечо. Шаламджери, поняв ее состояние, улыбается:
— Радоваться бы нужно благополучному возвращению брата, а ты!..
Она украдкой смахнула слезы и смущенно улыбнулась.
— Это уже другое дело! — похвалил Шаламджери. — Казбек, как попутешествовал? И коня сберег, и сам живой?
— Так точно, хорошо!
— Слава Богу. Но в гостях хорошо, а дома лучше?
Мы с Дунетхан уехали в село.
— Вот видишь: не думали не гадали, а я уже студентка!
Ее привычные словечки «думали-гадали» и «видишь» обычно свидетельствовали о добром расположении духа. Она сейчас как раз в таком состоянии.
Однажды, в селе еще, был такой случай. В комнате висел рядом с окном пучок липового цвета. Мы любили липовый чай-. Подул ветер, усилившийся к ночи. Веточки липы шуршали от сквозняка, будто мыши скребли. Дунетхан проснулась и выкинула всю связку в форточку. А утром, когда все проснулись, похвалилась:
— Думайте-гадайте: ночью что-то ш-ш-ш-ш, а я взяла, да это ш-ш-ш-ш и выш-ш-швырнула!..
Посмеялись тогда.
— Казбек, мы не сообщили тебе: Дзаттен умерла, — слова Дунетхан пробудили меня от воспоминаний.
Я оторопел.
— Когда?
— Через неделю после твоего отъезда.
— Царство ей небесное! Через неделю, говоришь? — до меня дошел наконец смысл сказанного Дунетхан. — Почему же не написала?
— Шаламджери не позволил. Приехать ты бы не смог, а так, говорит, чего зря беспокоить… травмировать…
— А как Нана?
— Алмахшит давно ее увез. Как только похоронили Дзаттен…
На меня разом навалились семейные печали и заботы. С одной еще не покончено, а тут вот другая. Нельзя Бади одну оставлять. Когда в доме никого не останется, и со скотиной распрощаться придется. Из четвероногих остаются корова, овца да еще коза. И гусей с курами со двора вон. Коли дом на замок, то и ясли на запор…
Все крохи, что Дзыцца горбом наживала, мы порастеряли. А теперь очередь и до живности дошла.
— Алмахшит просил, чтобы по приезде ты в горах у него побывал.
…Мы отдыхаем, пока наши студенты-нецелинники работают в колхозах. Возможность побывать в Цуалы, у Алмахшита, появилась. Занятия начнутся с понедельника, а это еще целых пять дней.
— Значит, дом Дзаттен пустует?
— Сын приезжает.
Возвратясь с войны, сын Дзаттен стал работать шофером. Еще при жизни матери он вознамерился переселиться сюда, но все не получалось.
— Кукуруза не поспела еще?
— Переспела даже.
— Правда?
— Мы с Бади поклялись, что справимся с ней до твоего приезда. Вчера обломали, но засыпать в хранилище не успели.
— Да и рано еще.
— Почему же?
— Надо перебрать. Да и подсушить тоже.
Большую часть огорода всегда занимала кукуруза. И еще картофель. Между ними умудряемся сажать фасоль И тыкву. В урожайные годы наше зернохранилище переполнено через край. А что туда не умещается, ссыпаем в большой деревянный ларь. Стебли связываем в снопы, составляя в суслоны на огороде. Вряд ли это потребуется нынче: если продадим Чернушку, освободимся от овцы и козы, к чему такие запасы?..
А куда вот деть Хуыбырша? Это верный друг горестных дней наших, как же бросить его на произвол судьбы теперь?
Бади дома не оказалось. Всю жизнь наш дом никогда не запирался, а сейчас на всех дверях замки. Дунетхан нащупала под нижней ступенькой крыльца ключи.
Что гонец с доброй вестью о нашем приезде оказался расторопным, мы поняли по тому, что Бади явилась незамедлительно. Будто споткнувшись, бросилась в мои объятия. Но вместо приветствия ласково упрекнула:
— Почему долго не возвращался?
— Неужели долго?
— А ты думал? Знал бы, как я ждала!
Я принялся распаковывать багаж.
— Бади, ты что любишь больше — конфеты или печенье?
Научилась быть скромницей — молчит, застеснявшись.
— Если разучилась говорить, вот тебе и конфеты, и печенье.
Обеим сестрам я привез по одинаковому отрезу на платье.
— И знаете, где купил? В Оренбурге.
— О! — воскликнула Бади. — И далеко этот Оренбург?
— Так-то вы изучаете географию? Очень далеко. А где Урал, знаешь?
— Да…
— Так вот — он рядом.
Невозможно было не отправиться в горы. Без поддержки Алмахшита я не в состоянии принять столько решений, сколько свалилось на мою голову. Да и просто не имел права принимать их без него, самого близкого нам человека.
Вся многочисленная семья оказалась на месте, кроме самого Алмахшита. Когда я увидел здесь и Нана, почувствовал что-то вроде ревности. Словно она, охладев сердцем, изменила нашей семье.
— Смелей, не стой у порога, как незваный гость! — с мягкой улыбкой сказала она.
Я приблизился к ее постели, бережно взял протянутую ладошку.
— Слава тебе Господи, что вернулся живым и невредимым. А как девочки?
— В здравии.
Она так подробно, в деталях, расспрашивала о моей поездке, что я диву давался. Что только ее не интересовало: живут ли там осетины, какова степная земля, что может на ней уродиться? И больше всего изумилась, узнав, что там не было гор.
— Как хорошо, что у Дунетхан все вышло без сучка и задоринки… Вот как Бади одна будет жить, ума не приложу… С минуты на минуту и Гаги должен появиться.
На веранде скрипнули половицы.
— Кажется, он…
В двери показался Алмахшит.
— О! Какой у нас гость!
Я поспешил навстречу. Обменялись крепкими рукопожатиями.
— Давай рассказывай, выкладывай новости. Ну как — покорил целину? Все залежи перепахал?
— Знал бы, какое раздолье там, сколько плодородной земли!
— И до сих пор ни у кого руки не доходили до нее?
— Веками степь лежала нераспаханная.
Когда перешли к делам собственным, разговор сбился.
— Бади говорит, что не побоится и одной оставаться, — сказал я.
— У-у-ух! — глубоко выдохнул Алмахшит. — Нет, нельзя допустить, чтобы девчушка оставалась одна.
— Да и я так думаю.
— За такую девочку всегда беспокойства хватает, а тут одна… Как можно допустить такое!
— Хоть бы сюда перебралась, что ли, — вставила Нана. — Дом дяди не чужой для нее.
Но у Алмахшита семья — рота целая: четыре дочки и четыре сына. Да еще жена и мать его, Нана. Боюсь, не будет здесь Бади спокойнее. Ясно это и Алмахшиту, а то не прикинулся бы глухим в ответ на слова Нана.
— А чем худо было бы ей в интернате? — спросил Алмахшит таким тоном, словно и сам не верил, что там может быть хорошо. — Живут же там и такие, у кого есть мать… и отец… И Бади сможет…
— Это о каком интернате идет речь? — поинтересовался я.
— В Цуалы — рядышком. Вон под той горой, внизу. И к нам бы прибегала. Мы и присмотрели бы за ней…
В тот же вечер я вернулся домой, так и не договорившись ни о чем определенном. Да и трудно было решить без самой Бади. Когда я отправлялся в горы, об интернате и не заикались. Сам-то я подумывал о подобном варианте, но при этом имел в виду интернат в городе, чтобы мы трое были в одном месте. И потом один Бог знает, найдется ли там место для нее. А без желания самой Бади вообще ничего не предпримешь. Хотя меня она слушается, и больше того — готова по первому моему слову в огонь и воду, но я-то не могу самолично, не считаясь с ее желанием, решать ее судьбу. Сама из родного дома она не собирается уходить. Так смогу ли я выдворить ее насильно или хотя бы вынуждать к этому?
Обе сестры знали о цели моей поездки и с нетерпением ждали меня. Я без обиняков выложил им все, да и зачем было утаивать правду. Бади расплакалась. Больше всего ее мучила мысль, что дом наш превратится в опустевшее гнездо. Себя ей тоже было жалко: мы-то все в сияющем огнями городе жить будем, а ей суждено прозябать в этой глухомани среди гор.
— Если тебе там не понравится и очень уж затоскуешь, я незамедлительно заберу тебя оттуда, — успокаивал я ее, не зная, что можно предложить еще в данной ситуации.
Она, разумеется, понимала, в какой переплет мы попали и что иного выхода пока не предвидится. Но внутренне ей было трудно смириться, и она мучилась. Да и нам было не легче. Разве есть что-нибудь дороже сердцу, чем родной порог, чем родительский дом! А она вынуждена покидать его. Заколоченные наглухо окна, амбарные замки на дверях — кровь стынет, когда представишь себе такую грустную картину… Будут ли называть наш необитаемый дом «домом таких-то» или он станет «домом, в котором жили такие-то»?
Что оставалось Бади — она согласилась. Но сказала, как отрезала:
— Если не будете навещать меня каждое воскресенье, убегу. Если вы не появитесь хотя бы в одно воскресенье, в понедельник меня там не будет!
Как и договорились с Алмахшитом, мы стали строить планы, куда девать домашнюю живность. С коровой дело посложнее, и пусть оно потерпит. С козой же и овцой тянуть нечего. Говорят, покупать хлеб — это дорого, а вот продавать — дешево. Так и у нас. Когда обзаводились скотинкой, на базаре она стоила дорого. А когда подоспела пора сбывать ее с рук, цены упали ниже некуда. Темиркан недавно побывал на базаре в Христиановском и рассказал, что за овцу больше четырехсот рублей не дадут. Может, говорит, чуть позже, ближе к праздникам, скот подорожает, но нам-то ждать некогда. Не зря Нана повторяет, что у бедняка и дорогую-то вещь только по дешевке купят.
В ближайшее воскресенье мы с Темирканом снарядились на базар. До Джермецыкка козу и овцу мы чуть ли не волокли за собой, а потом привязали их одну к другой и погнали впереди себя.
Темиркан оказался прав: за отменно откормленную овцу мы выручили лишь триста восемьдесят рублей — считай, чуть не задаром отдали.
Удивительное это дело — торговать. Продавец набивает цену, покупатель сбавляет. Откуда только у покупателей столько замечаний и придирок набирается?! А продавец где столько слов находит, чтобы расхвалить свой товар, лицом показать? У покупателя и у продавца цели разные: один метит купить подешевле, другой сбыть подороже. На этот раз в выигрыше оказался покупатель. Еще по дороге на базар за овцу нам давали четыреста рублей, но ударить по рукам мы не решились. Не послушались мы житейской мудрости: какую цену первой предложат, за ту и отдай… А козу — ту и вовсе за триста рублей уступили.
Бади не решалась сама забрать свои документы из школы, и мы отправились туда вдвоем. Директор не мог успокоиться, пока не выспросил все подробности и не разузнал всю подноготную. Лишь после этого велел секретарше принести документы Бади.
— Если там не слюбится-стерпится, возвращайся без стеснения: всегда рады принять назад, — говорил он, провожая нас до самого выхода.
В тот же день мы прибыли в Цуалы. Директор интерната был другом Алмахшита.
— Привел к тебе племянницу, — начал Алмахшит. — Очень хорошая девочка. Ей еще два года надо учиться. Присмотри за ней.
Просмотрев бумаги, директор удовлетворенно сказал:
— Отметки хорошие. В этой школе требования высокие. Если там она училась успешно, значит, у нас будет среди лучших учеников.
Он вызвал воспитательницу, которая провела нас в общежитие, показала Бади комнату, где она будет жить вместе с другими девочками. При этом воспитательница сочла нужным заметить, что девочки эти из хороших семей.
Бади настояла, что проводит меня. Когда я садился в автобус, она вновь затараторила:
— Приезжайте в воскресенье. Помни, буду очень ждать…
Автобус тронулся, вдруг какая-то женщина, спускавшаяся с горы, принялась махать руками и что-то кричать. Шофер обождал ее. Я заметил слезы в глазах Бади. Про себя досадовал на опоздавшую к автобусу женщину, которая спешила к остановке. Не остановись автобус, мне не пришлось бы видеть эти слезы и не возвращался бы я домой в подавленном настроении.
Дом наш будто ослеп. Когда Дунетхан одна в доме, никогда не зажжет лампу. Сидит в темноте и терпеливо ждет. Странная привычка. Я намеревался возвратиться засветло, но не получилось. Дунетхан сидит опять в темноте, и попробуй узнай, о чем она думает. Войти в дом без стука — напугается, постучать — еще хуже. Однажды, когда она была еще маленькой, я как-то, спрятавшись за углом, пугнул ее в шутку. С тех пор она стала очень боязливой. Хорошо еще, заикой не стала. Хоть бы Хуыбырш залаял. Так нет, он еще издали узнал меня по походке и только ластится, подпрыгивая от восторга. Я решил громко поругать его. Но без толку; никто не выглянул.
С улицы послышался шум. Хуыбырш ошалело залаял, да я еще подзадорил его. А он и рад стараться. Лает, рвется, словно с цепи сорвался.
И тут распахнулась дверь.
— Казбек?
— Он самый!
— Да ну тебя — я так напугалась!
— Чего?
— Думала, другой кто! Где ты пропадал? А Бади там осталась?
— Не на полдороге же, там, конечно.
— И она не запросилась домой?
— Плакала… от радости.
— Ври больше! Бедняжечка моя!..
— И никакая не бедняжечка! Там же не сироты живут, у всех есть отцы и матери. Ребятам там очень нравится, не выгонишь, — хорохорюсь я, чтобы приободрить Дунетхан.
— Даже и такие есть?
— Сколько угодно. Ведь не во всех селах есть десятилетки. Поэтому многие заканчивают десятилетку в интернате. И там вовсе не плохо.
— Что еще она сказала? Для меня ничего не передавала?
— Только просила, чтобы в воскресенье ее навестили…
— Чур, и я с тобой!
— Нет. Давай навещать по очереди.
Вопрос с коровой еще не был решен. Корова у нас была замечательной, только мечтать можно — молока давала много, домой из стада сама являлась, теленка вовремя отвадила сосать. Мы с ней никаких забот не знали, а вот теперь вынуждены избавляться от этой чудо-коровы. Как это сделать — ума не приложу.
Утром я выгнал ее со двора пастись и повстречал Бимболата. Он был в курсе наших дел и, увидев меня, спросил, как они идут. Я не мог не поделиться с ним первейшей своей заботой: куда деть корову?
— Пока не надо продавать ее.
— Как же быть? Кто будет присматривать за ней?
— Оставьте у нас. Эту зиму как-нибудь переживем. Прокормим вашей кукурузой, стеблями… Хоть сыром моя хозяйка вас обеспечит. В городе-то все дорого, как бы без коровы-то не запели ваши финансы печальные романсы. А летом, на каникулы, небось сюда же?
Прав Бимболат. Чем не вариант? Однако… Мы и так в неоплатном долгу перед ним… А теперь вновь утруждать, и не только его самого, но и его семью?
— Ну, что ты на это скажешь, Казбек?
— Лучшего-то и не придумать, но…
— Что «но»?
— Да ведь всю жизнь на вашей шее висим…
— Брось ты это! Послушай — дело ведь говорю.
Короче — отвел я корову к Бимболату. И двор наш совсем опустел. Из четвероногих остался один Хуыбырш. Даже кур и тех не осталось. А Хуыбырш то в курятник шмыгнет, то в стойло — выходит оттуда растерянный и вопрошающе смотрит на меня. Как развеять его недоумение? Да и само-го-то его куда девать? Жаль его. И как не пожалеть — ведь живая душа. Эх, Хуыбырш, Хуыбырш… Так ничего не придумав, зашел к Темиркану:
— Не знаю, как и начать…
— Что-то не припомню тебя таким робким.
— Я… Это…
— Ну-ну, рожай… Я слушаю.
— Как же с Хуыбыршем-то?
— С Хуыбыршем? А что с ним?
— Да с голоду помрет и… друг наш был верный в трудную годину. А теперь, значит, предать его, бросить… Станет бездомным, будет бродяжничать, побираться у чужих ворот. Люди нас проклинать будут из жалости к Хуыбыршу…
— И что же ты надумал?
— А ты не хочешь взять его к себе?
— Если доверишь, почему бы и нет. Правда, собак держать никогда не приходилось…
— Хуыбырш, он толковый. Только привязать бы его да подержать, пока не привыкнет. Вообще-то он не чета другим — по улицам не болтается, границ своих владений придерживался четко.
— Когда забрать можно?
— Сам приведу его, тебе не дастся…
Да и мне удалось это с трудом. До угла рядом бежал, но стоило свернуть к дому Бимболата, как уперся, замахал хвостом, всем видом показывая, что шутки он понимает, но всему должен быть предел. Я допускал подобный оборот дела и потому запасся веревочкой. Привязал его за шею и с помощью ласки сумел довести до места. Увидев Темиркана, Хуыбырш приветливо помахал хвостом.
— Сюда веди. Под сарай.
Собака доверяла мне и пока, видимо, ничего не подозревала. Я привязал ее к столбику.
— Хуыбырш, Хуыбырш… Хороший пес! — ласково приговаривал Темиркан.
Собака нехотя виляет хвостом, вопросительно поглядывая на меня, словно ожидая подсказки относительно ее дальнейшего поведения.
— Ничего. Привыкнет, — сдавленно произнес я, стараясь больше обнадежить себя, чем ее будущего хозяина.
Хуыбырш рванулся следом за мной, но веревка отдернула его назад. Он жалобно заскулил, будто запричитал. Я еле сдерживал себя, чтобы не вернуться.
— Иди, иди, не дразни его больше, — подтолкнул меня Темиркан и вышел следом за мной в калитку.
— Когда едешь?
— У нас с Дунетхан через три дня начинаются занятия, но, видимо, мы не успеем собраться…
— Это почему же?
— Да вот не знаю, как с пшеницей, заработанной на целине, поступить?
— А что тут голову ломать! Получить, и все.
— А куда я ее дену?
— Соображай…
— Продать бы ее, да…
— А в Ардоне можно ее получить?
— Да.
— Хорошо бы смолоть, так выгоднее. Муку прямо в селе бы расхватали…
— Ясно…
— Тогда чего теряться? У меня дружок в Джермецыкке, попрошу у него машину, получим на элеваторе зерно и отвезем на мельницу — мельник добрый знакомый…
Через день-два Темиркан подъехал на машине. Даже в дом зайти отказался — времени, говорит, в обрез. Только тронулись, как я хлопнул себя по лбу:
— Вот балда!
— Что с тобой?
— Документы-то дома оставил! — распахнул дверцу и стремглав побежал в дом. Обернулся в один миг.
— Дурная примета, — качнул головой Темиркан.
— Ничего — все будет в наилучшем виде! — бодро возразил я. Во мне все ликовало, гордость распирала меня: ведь целый грузовик понадобился, чтобы отвезти заработанную мной пшеницу — не кем-то там, а именно мной заработанную!
На хлебоприемном пункте начальник, ознакомившись с документами, с хитринкой глянул на меня и спросил:
— Это из каких же Таучеловых ты будешь?
Я объяснил. Он удовлетворенно кивнул.
— Ты сын Байма? А меня-то помнишь? Ведь для вашей семьи я не посторонний человек!..
Он припомнил далекие события, когда мы с Дзыцца бывали у них дома, подробно описал дом, улицу. Но я ничего не мог вспомнить. Стоило ему сказать, что во дворе у них растет высоченная дикая груша, как я словно прозрел. Он пригласил нас домой, но Темиркан, поблагодарив за приглашение, отказался, объяснив, что долго задерживаться не может. Тогда начальник попросил рабочих, чтобы они помогли нам затарить зерно в мешки.
На мельнице работал мой старый знакомый. Лет девять прошло, как с соседским мальчонкой мы поймали усача и обменяли на муку у этого самого мельника. Где ему припомнить меня, а я вот сразу признал его. Левый пустой рукав его за поясом, а на багровом мясистом лице жизнерадостно поблескивают глазки.
Конечно, он меня не узнал, зато искренне обрадовался, завидев Темиркана. Трудно разговаривать под шумный грохот жерновов, и они вышли во двор.
— Каким ветром занесло? — спросил мельник.
— Добрым. Давненько тебя не встречал.
— Не темни, Темиркан, и не пудри мозги. Видишь, я и снаружи-то весь в пудре, — засмеялся мельник.
— Ну, и дело к тебе…
— Валяй.
— Вот паренек, — он махнул мне, чтобы я подошел ближе, — этот мой молодой друг нуждается в твоей поддержке.
— К вашим услугам!
— Он на целине заработал больше тонны пшеницы. Как бы поскорее ее смолоть?..
— Уж не завтра ли свадьба? — мельник улыбнулся.
— Нет. Он студент и торопится пока не на свадьбу, а в город, к началу учебы.
— А мы давайте договоримся так. Мука у меня найдется. Вы ее забираете прямо сейчас, а пшеницу… — Он дернул пустым рукавом.
— А еще бы лучше — по-другому, — Темиркан почесал нос и вкрадчиво продолжал. — Коли ты так добр, нашел бы нам и покупателя, а?.. Заберет он муку, а мы налегке по домам…
Мельник снова дернул рукавом:
— Вчера были желающие, да не было муки. Я сказал, чтобы заглянули сегодня. Вот если появятся…
Уж воистину, если повезет, так до конца. Через час-полтора подкатил грузовик, из кабины которого выбрались молодой водитель и крупный мужчина лет пятидесяти, по всей видимости — отец и сын.
— Ну как, чем обрадуешь? — спросил старший, обращаясь к мельнику.
— Кажется, сегодня вам повезло.
— Ну да?
— Вот тут мой друг, — мельник украдкой моргнул Темиркану, — разжился на целине пшеничкой и сюда подбросил тонну…
Мужчина, остерегаясь какого-либо розыгрыша, переспросил:
— Ты всерьез или так, для забавы?
— Я что, похож на скомороха? Хлебом клянусь, так оно и есть.
— Но мне-то не пшеница нужна, а мука.
— Была бы пшеница, а мука будет. Да и готовая есть. Из Кабарды привезли две полные машины зерна. Одну я уже перемолол. Они явятся через неделю — успею и для них намолоть.
Просто не верилось, что все так ладно вышло. Я получил деньги, все еще не веря своему счастью.
— Спрячь, да поглубже, — подтолкнул меня Темиркан.
— Мельника бы… отблагодарить…
Темиркан пожал плечами, но посмотрел на меня, как мне показалось, уважительно. И крикнул мельнику:
— Мы в один миг, сейчас вернемся.
— Да сопутствует вам святой Уастырджи!
Возле магазина Темиркан остановил машину. Подойдя к дверям, мы прочли: «Учет». Вот тебе и на!
— Как же теперь быть? — Темиркан задумался.
Я растерялся. Нельзя же надуть мельника: ведь он отлично понял наш намек. Положим, обойдется он без бутылки, но как я потом себя буду чувствовать? И дома-то, черт возьми, ни капли этого добра.
— Не знаешь, ни у кого араки на продажу не найдется?
В ответ Темиркан заговорщицки улыбнулся, будто вспомнил что. Так оно и есть:
— Лет семь тому назад это произошло, — начал он рассказ. — Я пацаном был, прицепщиком в тракторной бригаде работал. И как-то у мужиков табак кончился. А ты знаешь, что это такое, когда у заядлых курильщиков кончается курево? Папиросочки-то магазинные тут не в счет — от них у трактористов такой кашель, что трактор трясется, плуг подпрыгивает… Последнюю рубаху отдать готовы за самосад «вырви глаз» нашего Дадочки. А тот его на керосин менял. Вот к нему меня и подослали. Он дал мне большой кисет с табачищем и десятилитровую посудину, наказав, чтобы вечером я приволок ее, наполненную керосином.
— Хорошо-хорошо! — и я ринулся в поле.
Как только меня не корили: и лишь за смертью меня только посылать, и долог-то я, как полярная ночь, и так далее и тому подобное. Но стоило им скрутить свои козьи ножки и затянуться, как мир преобразился в их глазах, жизнь похорошела, а я стал их избавителем. И у них вместе с дымом улетучилось из головы, что за табачок-то надо платить — отлить керосина. Беспамятство захлестнуло и меня. Только вечером, споткнувшись об эту пустую посудину, я вспомнил, почему она тут. Внутри у меня похолодело, в голове выкристаллизовалась мысль: и керосина без бригадира не достать, да если бы и достал, так не дотащить отсюда — ведь все уже уехали. У меня в одном месте была припрятана поллитровка с керосином. Я достал эту бутылку, прихватил посудину, пустую, конечно, и направился к лесу. Там наполнил большую посудину водой, а сверху залил керосином. Запах керосиновый есть — и концы в воду, сойдет!
Обрадовался этот Дадочка исполнительному мальчишке! А тому — подавай Бог ноги! И благодарности-то даже не дослушал. Но гроза разразилась в тот же вечер.
То не черная туча надвигалась на нашу улицу — это шел к нашему дому сам Дадочка. Увидев его, я незамедлительно исчез подальше от греха.
— Где твой щенок? — набросился он на мою мать.
Та окаменела.
— Где этот ублюдок, я тебя спрашиваю?
— На тебе же мужская шапка! Как позволяешь себе разговаривать с женщиной?! — возмутилась мать. — Скажи по-человечески, что случилось?
— Где твой сын, который работает прицепщиком?
— Дома.
— Позови его сюда немедленно!
Мать обыскала дом, долго звала меня, да куда там!
— Вот странно: только что был здесь и вдруг запропастился куда-то…
— Не выводок виноват, а волчица, ее и надо истребить! — потрясал он кулачищами над головой матери.
На его вопли сбежались соседи. Они и уняли громовержца. Вот с тех пор я обхожу его дом. Араку купить можно только в этом доме!
— Ничего себе предисловие! Сказал бы сразу…
— Ну как? Идешь к нему?
— Иду. Я же не взаймы прошу, а за наличные!
Взял четвертную бутыль и пошел к Дадочке. Из-за плетня рванулась собака ростом выше теленка.
Вышедший Дадочка утихомирил пса. Узнав, что мне нужно, попросил деньги вперед. Я без лишних слов вручил запрошенную сумму. Он дважды пересчитал их и осторожно опустил в бездонные галифе…
Когда вернулись на мельницу, отец с сыном уже завершили погрузку и готовились в путь. Мельник пригласил и их. Отец выпил стакан этого зелья, поблагодарил, и они, попрощавшись, укатили.
— Спасибо за уважение, всего вам доброго, — сказал довольный мельник, — Добрая арака…
— Ладно, нам пора. Спасибо и тебе, — Темиркан пожал его руку.
Я сделал то же самое.
— Счастливого пути. Не поминайте лихом!..
Пора и нам в путь-дорогу. Послезавтра начало занятий. Дунетхан давно была готова к отъезду, прямо невеста, одетая в фату, а жениха все нет и нет. В памяти всплыли слова песенки, которую частенько напевала Дзыцца. Когда-то, по преданью, одной девушке очень хотелось выйти замуж хоть за кого-нибудь. Тогда она и сложила эти стихи:
Вот так же и Дунетхан в ожидании начала учебного года. Завтра отправимся… Только я намерен скоро вернуться: если разрешат, слетаю сюда дня на два убрать кукурузу, связать в снопы, сложить их в суслоны.
— Итак, Дунетхан, завтра трогаем, да?
На ее лице засияла улыбка. Я отлично понимал ее состояние. Она ведь теперь студентка. Слов нет, не одно еще поле надо перейти, чтобы действительно стать по-настоящему студенткой. Но, как известно, время идет, а надежда его обгоняет. Окончит она техникум, делом каким-то овладеет, и жизнь подскажет, как быть дальше. Если упорен человек в достижении избранной цели, он обязательно добьется ее!
— Посмотрим для начала, где ты будешь жить, а то где же я тебя разыщу?
— Я и сама тебя найду. Разыскивать меня не придется.
В чем только она не заверяла меня: и еду-то готовить мне она будет, и выстирает, и выгладит все…
Первым делом мы подъехали к общежитию техникума. Ее кровать находилась в самой большой комнате. Застали там несколько девушек. Сначала Дунетхан одна вошла в комнату, чтобы проверить, все ли прибрано. Убедившись, что все в порядке, она пригласила меня войти. Я насчитал двенадцать кроватей. Девушки все молоденькие. Окружив Дунетхан, они засыпали ее вопросами. Повернувшись ко мне, она с нескрываемой гордостью сказала:
— Познакомьтесь, это мой старший брат!
Послушать, так можно предположить, что есть у нее еще и младший…
— Студент пединститута!
— Не забудь сказать, что щи я не лаптями хлебаю.
Девушки рассмеялись.
— Да ну! Не можешь без шуток!
— Слышите, девушки, сестренку мою не обижайте! Она среди вас самая маленькая.
Все повернулись к Дунетхан, словно желая убедиться, действительно ли она меньше всех ростом.
— И пусть не введет вас в заблуждение ее многозначительное имя: Дунетхан — хан мира.
— Оставь, пожалуйста, Казбек, свои шуточки! — взмолилась Дунетхан.
— Пока. Я пошел. Как я понимаю, в этой комнате не особенно распустишь язык…
Девушки запротестовали, прося побыть с ними, но мне нельзя было опаздывать в институт.
— Успею еще надоесть вам, — сказал я и не позволил им провожать меня.
На улицу вместе со мной вышла только Дунетхан.
— Ты сегодня же вернешься в село?
— Да, наверное. Или завтра утром, если разрешат.
— А назад когда, в город?
— Как приеду, сразу к тебе.
Студентов в институте было еще мало. Одни только первокурсники. Всюду радостное оживление. Замечательное все-таки дело — поработать всем вместе месячишко в колхозе. Изучишь друг друга, кто чего стоит, кто чем дышит.
Чудно, какими они кажутся юнцами, а моложе-то всего года на три. Однако в молодости разница и в один год кажется существенной.
Я уповал на душевную доброту декана. Одного опасался — не застать его в институте. Шел четвертый час дня. В это время в деканате остается обычно одна секретарша. Но на мое счастье, декан уйти не успел.
— Дня за два справишься? — искоса глянул на меня декан.
— За три.
— Лады! За то, что не жалел себя на целине, добавлю еще день!
Хоть и нечего мне было делать в нашем общежитии, ноги сами понесли туда. Комната наша пуста. Прошел по коридору, нажимая на двери, — все закрыто. Напоследок, скорее машинально, постучал и в комнату Земфиры, — к тому времени она перебралась в общежитие — потом вернулся к себе.
Плюхнулся на голую сетку койки и сразу почувствовал, как гудят ноги. Эх, заснуть бы сейчас! Вдруг хлопнула дверь, кажется, где-то рядом. Выглянул в коридор — Земфира! Я очень желал этой встречи, но не думал, что она произойдет в эту минуту.
— Приехала? — это все, что я смог из себя выдавить. Наверное, трудно придумать вопрос глупее этого — если она находится в коридоре, значит, приехала…
— Да.
— Из наших видела кого-нибудь?
— Еще нет.
Мысли мои перепутались, слова куда-то разбежались, и я стоял перед ней как столб, с мольбой в глазах: «Не уходи, погоди, я сейчас совладаю с собой, упорядочу мысли, найду слова, сделаю послушным пересохший вдруг язык и… Не уходи!»
Она не заметила этой мольбы… И направилась вниз. И вот всегда так — стоит мне оказаться наедине с Земфирой, на меня нападает столбняк. Язык словно парализует.
Чтобы как-то отвлечься, решил ехать сегодня же.
Дома застал… Хуыбырша. Спал в сарае на соломе. Он встрепенулся и побежал мне навстречу, виляя не только хвостом, но и всем туловищем.
— Вот он где! — в воротах показался Темиркан. — А я-то день-деньской где только не ищу его. Веревку перегрыз и удрал…
Только сейчас я приметил огрызок веревки, болтавшийся на шее собаки.
— Не ест ведь ничего. Что ни дашь, все так и остается. Даже не понюхает.
— Видно, не может простить обиды… измены…
— Ничего, пообвыкнет, поймет доброе отношение. — И Темиркан достал из кармана металлическую цепочку.
— Не надо пока, Темиркан. Пусть эти дни побудет здесь. А потом сам приведу…
Я сходил в лесок и нарезал лозы для обвязки снопов. Серп Дзыцца все такой же острый. Нана часто повторяла слова из какой-то песни: «И коса его ржавеет без хозяина давно…» Серп Дзыцца провисел в дальней комнате на крючке четыре года. Стоило срезать им несколько охапок, и ржавчины как не бывало.
Все, кто возвращался с поля в село, приветствовали меня. А у кого было хоть немного свободного времени, останавливались поговорить со мной. Даже дочь Гадацци пришла. Но недолго она помогала мне: за ней прислали, чтобы шла домой. Видно, родители не хотели, чтобы она встречалась со мной. Не наказали бы только.
Вообще-то, дай Бог здоровья нашим соседям, от которых ничего, кроме добра, мы не видели, а в трудную минуту они всегда бывали рядом, плечо свое подставляли, помогали, кто чем мог, — делом или добрым словом.
Я заблаговременно попросил у Бимболата ослика.
— Может, и без твоей кукурузы обойдемся, — сказал он, — но на всякий случай привози, а часть у себя сложи.
На этом ослике я частенько раньше ездил в лес за дровами или зерно на мельницу возил. Но вот уже четыре года не подходил к нему, и теперь боялся осрамиться перед Бимболатом. Запрягал я его осторожно.
Кукурузные стебли сложили у Бимболата, а что осталось — на своем огороде, в суслонах. У них-то развернуться есть где, а вот у себя в огородишке замучился. Сначала приходилось сваливать воз у плетня, а потом перекидывать вязанки через забор и только затем выкладывать как полагается. Руки налились, как свинцовые, хоть камни ими расшибай. Взглянула бы сейчас на мои шершавые ладони Дунетхан, не обзывала бы больше белоручкой.
Поужинал у Бимболата. Домой вернулся усталый и разбитый. Неспокойно стало на душе — в последний вечер невмоготу было смотреть на опустевший дом.
Только сейчас до меня дошло, до чего же у нас убогая обстановка: и кровать, и стулья, и стол — все ветошь. Я вытащил из-под кровати деревянный чемодан Дзыцца и открыл. На дне чемодана лежали фотографии. «Надо забрать, — подумалось мне, — нельзя их оставлять на зиму в неотапливаемом помещении, пожелтеют». В чемодане лежали суконная косоворотка отца, серебряный поясок. Рубашка мне впору, будто и сшита на меня. Он ростом с меня был, наверное. Что бы еще взять из чемодана?.. Хромовые голенища. Так ему и не стачали сапоги. А Дзыцца еще в войну все собиралась отнести их к сапожнику в Ставд-Дурта. Я тоже буду их беречь. Не должно пропасть то, что, как зеницу ока, берегла Дзыцца. Что бы еще прихватить? Котел, в котором заваривали пиво? Или бочку для заквашивания капусты? Но они хоть десять лет простоят здесь, ничего с ними не стрясется, и никто без спросу их не тронет. Никто не станет покушаться ни на стойла, ни на курятник, ни на другие строения. Только время. Наверное, только египетские пирамиды оно не тронуло. Над остальным всевластно. Не щадит никого и ничего. Особенно беззащитен от него дом, покинутый жильцами. Тем более такой, как наш, не ахти как вознесшийся над землей.
Вещи уложил в чемоданчик. Может, чего и забыл — не знаю. Да и что мог я забыть?! Вообще-то всяк старается в дом тащить — мышь дохлую, говорят, в дом неси, кошка съест. А моя вот забота, что из дому забрать.
Запер столовую, потрогал дверь спальни — все в порядке. Да кто сюда явится? Все знают: здесь никого… Осталось запереть на засов ворота — и можно отправляться. Придется ли мне жить здесь? Не по воскресеньям, и не в летние каникулы, а прочно обосновавшись, постоянно?
Кто ответит на этот вопрос? И кому его задать?
Непросто распознать механизм сна, ученые умы и те порой пасуют перед этой головоломкой. Утверждают, что сон — это своего рода спасительная отдушина, клапан, оберегающий от перегрузки нашу нервную систему. Возможно, так оно и есть на самом деле, но сейчас я хочу сказать о другой особенности сна, которую мне удалось подметить: во сне часто оказываешься там, куда стремишься наяву. Сон как бы опережает наши желания. Вот и сейчас приснилось мне, будто я вновь оказался в старом родительском доме в селе. И не один, а со своим другом Темырцы, с которым когда-то учился в институте. Темырцы уже бывал у нас раньше, несколько Лет назад, помогал убирать кукурузу. Помню, как и я, он отпросился в деканате на три дня, чтобы помочь отцу накосить сено, но вместо того чтобы поехать к себе в Караугом, вдруг взял да и отправился к нам в село и пробыл у нас, пока вся кукуруза не была убрана. И вот теперь во сне я будто бы снова оказался с Темырцы у себя в селе.
Мы не стали заходить в дом, а сразу же направились в огород. Кукуруза еще не поспела, однако время уборки было уже не за горами. Крупные зерна, выглядывающие из открытых створок початков, отливали серебристо-белым стальным блеском. Прикоснешься к листьям — они шершавые, точно язык у вола, и подолгу шелестят и шуршат, а пыльца с кисточек сыплется до того мелкая, словно ее просеивают сквозь самое мелкое сито. По саду вольготно разрослась тимофеевка, стоит настороже и, едва успеваешь приблизиться к ней, тут же липнет к одежде.
Я поспешил к меже, которая отделяла сад от огорода, хотел улизнуть от тимофеевки, но этой поганой травы здесь оказалось еще больше. Не доходя до межи, я вспомнил о большой раскидистой яблоне, что росла у нас во дворе. Хотел похвастаться ею перед Темырцы. Но вот что удивительно — яблоня росла во дворе, а я почему-то искал ее у кромки сада!
С трудом продираясь сквозь бурьян, обливаясь потом, я наконец добрался до плетня. Так и есть — никакой яблони! Вместо раскидистой кроны дерева увидел толпу людей.
— Темырцы! — громко позвал я.
Не дождавшись ответа, резко обернулся и, когда увидел, что мой друг с невозмутимым видом стоит под деревом и уплетает сливы, испугался еще больше и теперь во весь голос прокричал:
— Темырцы!
— Что тебе? — равнодушным голосом откликнулся мой друг. Поднявшись на цыпочки, он левой рукой притянул к себе ветку, а правой пытался дотянуться до самых крупных и спелых слив.
— Брось это, слышишь! Тебя что, околдовали? Погляди, сколько посторонних у нас в саду!
На этот раз Темырцы повернулся ко мне с таким видом, будто хотел упрекнуть меня за то, что я так долго молчал, потом со всех ног бросился ко мне.
Пока мы с Темырцы переговаривались, толпа незнакомцев углубилась в сад. Странно, но и приземистой летней яблони тоже не оказалось на ее обычном месте. Вместо нее я обнаружил молодую, недавно посаженную акацию. Эти необъяснимые перемены задели меня до глубины души. А толпа уже разбрелась по всему саду и, подобно саранче, уничтожала зелень, оставляя после себя лишь голые ветви.
Тут я увидел трех девушек, бегущих с окраины села. Я понял, что они хотят присоединиться к толпе, которая бесчинствовала в саду, и закричал им:
— Здесь была яблоня, куда она делась?!
Девушки разом рассмеялись, а одна из них вместо ответа обронила:
— Ты что, ничего не видишь? Может, ослеп?
Я поспешно огляделся и увидел на земле срубленную яблоню, ту самую, которой так гордился и на которой росли сочные яблоки величиной с дыню. От отчаяния я не находил себе места и готов был разреветься, как ребенок.
Темырцы схватил меня за руку:
— Бежим!
Тяжело дыша, мы бросились к дому. Каким-то чудом толпа незнакомцев оказалась уже здесь и недолго думая принялась крушить и ломать наш дом. В растерянности, совсем как посторонний человек, я спросил:
— Чей это дом вы ломаете?
Ответа не последовало, люди молча продолжали свое гнусное дело.
— Неужели никто не знает, чей это дом?
Наконец в толпе отыскался один нормальный человек, он мне и ответил:
— Недавно кто-то купил этот дом у хозяев.
— Кто купил? Как его фамилия? — удивился я.
— Кажется, Хадыров.
— Кто он, где работает?
— Не знаю, только говорят, он очень богат.
— Этот Хадыров сейчас здесь?
— Нет, где-то в Средней Азии…
Наш разговор длился от силы несколько минут. За это время дом уже успели разобрать наполовину. Мною овладело жуткое беспокойство. «Что же это получается? — лихорадочно соображал я. — Выходит, на родной отцовский дом я не имею никаких прав? И кто такой этот Хадыров, будь он трижды проклят со всем своим богатством! Даже если это не человек, а денежный мешок, он не имеет здесь никакой власти, и эта земля, дом, деревья в саду никогда ему не принадлежали и не принадлежат».
— Эй вы, стойте! — закричал я людям, продолжавшим крушить стены дома. — Хозяин здесь не Хадыров, а я, Казбек Таучелов. Это мой дом, я здесь родился, и никто тут не вправе распоряжаться, кроме меня!
Однако мои слова не возымели никакого действия, толпа незнакомцев молча продолжала свое дело, словно и не слышала моего возмущения. Тогда я собрал воедино скопившиеся во мне обиду и боль и во всю силу легких прокричал:
— Люди, остановитесь!
И снова никакой реакции.
— Слышите, прекратите!.. Прекратите!..
Видно, крик на этот раз получился до того громким, что я услышал его даже сквозь сон. Испуганно подскочив в постели, я открыл глаза. На стенах плясали яркие солнечные блики, но я все еще не мог поверить, что вырвался из цепких объятий сна и что он потерял надо мной всякую силу. Я зажмурил глаза, вновь открыл их — очертания комнаты не исчезли. Значит, отвратительная картина разрушения отцовского дома в селе и в самом деле сон, а не явь, Эта мысль так обрадовала меня, что я тут же вскочил с постели. Мигом натянул штаны, рубашку, правда, долго не мог понять, где я нахожусь. Наконец сообразил: я в комнате Акбе, моего односельчанина. Три года назад он окончил строительный техникум, и с тех пор его носит по белу свету. Акбе строит дороги и часто ночует рядом с местом работы, в вагончике на колесах, а порой, как, например, в этот раз, снимает для жилья какую-нибудь комнатушку. В село он наведывается в лучшем случае два-три раза в месяц. Нынешнее его обиталище — тесный и узкий закуток, куда с трудом удалось втиснуть кровать и маленький столик. Вчера вечером, когда я увидел эту единственную кровать, то почувствовал себя крайне неловко, даже пожалел, что рассказал Акбе о своих трудностях с жильем. Повстречались мы с ним случайно, на проспекте. Завидев меня, Акбе обрадовался:
— А вот и сын моего лучшего друга! — громко воскликнул он, радушно раскрывая мне свои объятия.
Помню, впервые услышав это обращение, я очень удивился, потому что, когда наш Байма — мы, дети, называли его Баппу — пошел на фронт, Акбе едва исполнилось десять, но, видно, можно дружить и с тем, кто намного старше тебя. До войны Баппу работал конюхом в колхозе. Конюшня располагалась сразу за нашим садом. Начиная с ранней весны и до поздней осени Акбе и его друзья-сверстники пропадали здесь целыми днями. Случалось, конюхи поручали ребятам присмотр за лошадьми, а те только об этом и мечтали. Особое доверие оказывалось Акбе. Он хотя и не был среди ребятни старшим по возрасту, однако довольно уверенно чувствовал себя в седле, да и с лошадьми умел обращаться. Так они и сдружились с Баппу, а потом эта дружба коснулась и меня. При встрече со мной Акбе часто заводил разговор о Баппу. А еще каждый раз вспоминал о том, как я, будучи малышом, на вопрос, чей ты сын, голосисто отвечал, коверкая произношение: «Нашего Дадту!»
Вот и на этот раз, повстречавшись со мной на проспекте, Акбе опять вспомнил об этой истории. Но вид у меня был, наверно, кислый, потому что он тут же справился:
— Что с тобой? Случилось что-нибудь?
Я не стал ничего скрывать, высказался напрямик:
— Кончилась моя учеба!
— И что, из-за этого надо бросаться в Терек?
— Дело в другом: жить мне негде.
— А до сих пор где ты жил?
— В общежитии, но теперь я уже не студент…
И я рассказал ему о всех своих мытарствах.
Институт я закончил три месяца назад. Меня направили в наш район в отдел народного образования, но поскольку свободных мест в школах не было, меня держали, так сказать, про запас. Впрочем, мне это было только на руку, поскольку к педагогической работе душа у меня не лежала. В свое время за уроки, проведенные на практике, я получил хорошие оценки, но мне самому эти уроки не нравились, в особенности если сравнить их с теми блестящими уроками, которые давали мои сокурсники. И потом, откровенно говоря, меня тянуло писать, а не преподавать. Каждая из информаций, опубликованных мною в последний год учебы в газете, была для меня дороже самого лучшего из моих уроков. А если быть еще точнее, так только они и приносили мне истинное удовлетворение.
Когда наконец я устроился на работу в газету, радости моей не было предела. Целый месяц я ждал этого счастливого дня. Да что я говорю — целый месяц! Ждал я всего-навсего месяц, мне же казалось, что время остановилось и минул по меньшей мере год…
Все наши выпускники успели разъехаться по домам, многие уже приступили к работе, а я все еще жил в общежитии. Потом общежитие принялись ремонтировать. Начали с четвертого этажа, на котором я как раз и жил. Надо сказать, комендант отнеслась ко мне очень доброжелательно, вначале переселила меня на третий этаж, потом на второй. В конце концов я оказался на первом этаже. Тут у меня хватило здравого смысла понять, что обратно на четвертый этаж путь для меня заказан, и я покинул общежитие.
Устроился жить в гостинице. Рассчитывал, что смогу оставаться здесь, пока не подыщу себе какую-нибудь комнатку, но ошибся. Прошло что-то около месяца, когда ко мне пожаловала администратор.
— Что это у вас за паспорт? — спросила она с широко раскрытыми от удивления глазами.
— Паспорт как паспорт, — растерянно проговорил я.
— Разве вы не знаете, что с местной пропиской жить в гостинице нельзя?
— Нельзя?.. — смешался я окончательно.
— Конечно нет! Быстренько собирайте свои вещи и чтоб духу вашего здесь не было!
Я и не подозревал, что положение может так резко измениться и, не зная, что отвечать, стоял, разинув рот, как человек, у которого из рук упорхнула перепелка.
— Прошу вас, не задерживайтесь, не то из-за вас мы будем иметь неприятности…
Подводить администратора мне не хотелось. Спасибо ей уже за то, что она с самого начала не стала вникать в тонкости, связанные с моей пропиской, не то меня и близко не подпустили бы к порогу гостиницы.
— Только вы, пожалуйста, не обижайтесь на меня, — виноватым голосом проговорила администратор, когда я, побросав свои вещи в чемодан, направился к выходу. Словно ее извинения могли как-то скрасить мою судьбу.
Начиная с этого дня, ночи я проводил в кабинете редакции. Здесь стоял видавший виды пружинный диван, нашлось и чье-то ветхое пальто. Жил я здесь, разумеется, нелегально, тайком от всех. Кого я боялся и стеснялся одновременно, так это сторожей-вахтеров. Страх мой был естественен, поскольку я самовольно поселился в рабочем помещении, что касается моего смущения, то оно объяснялось просто: вдруг кто-нибудь из сторожей узнает, что у меня нет ни дома, ни угла, ни родственных связей — ведь тогда позора не оберешься!
В редакции имелось два входа. Один был открыт постоянно, и возле него всегда дежурил вахтер, другой закрывался спустя полчаса-час после окончания рабочего дня. Я проходил мимо вахтера так, чтобы он меня заприметил, потом через боковой вход возвращался обратно. Так вот и выкручивался. Но, думаю, и вахтерам в конце концов все стало ясно, потому что каждая свободная минута была связана для меня с нелегкими поисками жилья, о чем, конечно, в редакции все успели узнать.
Вот в этот трудный час судьба и послала мне Акбе. Лучший друг Баппу молча выслушал мою исповедь, потом бесцеремонно подхватил меня под руку и потащил в универмаг.
— Сегодня я получил зарплату! — объявил он мне, когда мы поднялись на третий этаж и оказались в отделе галстуков. — Так!
— Акбе вслух подвел черту под какой-то своей мыслью и вдруг спросил меня: — Какой галстук ты предпочитаешь?
Я никогда не носил галстуков. У нас в институте студент в галстуке становился мишенью для всеобщих насмешек. Но дело даже не в этом. Никогда мне не забыть своего смущения, когда, будучи на первом курсе, я приходил на занятия в залатанных брюках и телогрейке. О каком галстуке тут могла идти речь! Стоило мне даже мысленно представить себя с какой-нибудь пестрой повязкой на груди, как лицо заливала краска стыда. Вот и сейчас, когда Акбе задал свой вопрос о галстуке, кровь бросилась мне в лицо.
— Ты что, глухой? — прервал Акбе мои воспоминания. — Я спрашиваю, какой галстук тебе больше нравится?
— Я его не ношу, — признался я Акбе.
— Зато я ношу, я! Так что выбери мне галстук по своему вкусу.
Я вздохнул с таким облегчением, словно с меня свалился тяжкий груз. Во всяком случае плечи у меня распрямились сами собой. Подойдя к прилавку, мы остановились у металлического круга, обвешанного галстуками. Вдвоем несколько раз прокрутили круг.
— До каких пор будем вертеть это колесо? — проворчал Акбе. — Которая из этих тряпок, на твой взгляд, посимпатичнее?
— Вот эта, — я показал на темно-желтый галстук, в центре которого красовался алый якорь.
— Бог свидетель, наши вкусы совпадают, — отвечал Акбе. — Про себя я тоже выбрал этот, с якорем. Только сейчас мне нужен галстук голубоватого цвета.
Я был горд собой: за всю жизнь ни разу не надеть галстук, даже в руках его не держать и при этом умудриться выбрать самый лучший — нет, это было немалым достижением.
— Сестричка, — позвал Акбе продавщицу, — ну-ка, заверни нам вот эту пару галстуков.
Я удивился: выбрали мы, вроде бы, один галстук, а он берет два…
— Вместе завернуть? — спросила продавщица.
— Порознь, порознь! — Акбе проговорил это с такой торопливостью, словно собирался предотвратить роковую ошибку.
В следующий миг все прояснилось.
— Это тебе от меня! — Акбе торжественно протянул мне сверток с выбранным мною галстуком. Я стоял в растерянности, чувствуя, как лоб мой покрывается испариной.
— Бери, бери! — подбодрил меня Акбе.
Я попытался было возразить, но Акбе не дал мне сказать ни слова.
— Носи.
Рядом с нами остановились, прислушиваясь к разговору, несколько покупателей, продавщица тоже воззрилась на нас. Пришлось принимать подарок.
После того, как мы оказались на улице, Акбе спросил:
— Так, говоришь, в редакции тебе уже нельзя оставаться?
— Есть там у нас один следопыт, прямо по пятам за мной ходит. Видно, не знает, чем свое время занять. Без стука распахнуть дверь моего кабинета для него — что курочке яичко снести.
— Он кто, вахтер?
— Нет, литсотрудник.
— А какое ему до тебя дело?
— Я бы и сам это хотел знать! Раскроет пошире дверь, пробурчит себе что-то под нос и исчезает. У меня бывает такое ощущение, будто он меня голышом застал. И ведь наверняка редактору о каждом моем шаге доносит. Тот, правда, ни разу меня ни в чем не упрекнул, и все же оставаться в редакции на ночь мне с некоторых пор расхотелось.
— Идем-ка со мной! — неожиданно велел мне Акбе.
— Куда?
— Есть у меня один уголок, для двоих там, может, тесновато будет, но все же лучше, чем ничего.
Каким же беспомощным я показался себе, уж лучше бы мне сквозь землю провалиться! Только, как назло, рядом ни одной подходящей расщелины не оказалось. Поплелся я следом за Акбе.
На трамвае мы проехали с десяток остановок, потом долго шли какими-то темными закоулками, миновали железнодорожные пути. Акбе дорога была знакома, он уверенно шагал впереди, я едва поспевал за ним. В темноте то о камень спотыкался, то в лужу попадал.
— Черт, опять у них здесь лампочка перегорела! — ворчал Акбе неизвестно на кого. — Теперь жди, когда они ее заменят.
Наконец мы остановились у дверей длинного приземистого барака.
— Вот здесь я живу, — проговорил Акбе и стал очищать туфли от грязи. Я последовал его примеру.
Мы вошли в коридор. У первой же двери справа от входа Акбе вынул ключ и открыл дверь. Зажегся свет. Вот тогда я и пожалел, что рассказал Акбе о своих затруднениях. Тесная комнатушка с единственной кроватью и крошечным столом едва ли могла приютить двоих. Но Акбе, видимо уловив мою растерянность, дружески похлопал меня по плечу.
— Не смущайся, чувствуй себя как дома. — В его глазах темно-каштанового цвета я почувствовал нежное тепло. — Тебе когда-нибудь приходилось спать «валетом»? — продолжал Акбе и, не дожидаясь ответа, сам же ответил на свой вопрос. — Сегодня тебе предоставляется возможность это испытать. Но ты не беспокойся, я тебя тревожить не стану. Пока подыщешь подходящее место, сгодится и это, а там уже и забудешь, что когда-то жил в этой мышиной норе.
— Неловко как-то…
— Если ты сын Байма и хочешь сохранить со мной дружбу, ты эти разговоры брось…
При упоминании о своем отце я невольно подтянулся, расправил плечи. Конечно же, я сын Байма, а то кто же! Порой люди, хорошо знавшие Баппу, узнают меня еще до того, как я произношу свою фамилию. Глаза у тебя, говорят, точь-в-точь такие же синие, как у него. Спрашивается, на кого мне еще быть похожим, как не на своего отца?!
Война давно уже отгремела, а об отце все еще помнят многие. Вот и Акбе никак не может забыть о своей дружбе с ним. Так могу ли я пренебрегать его добрым отношением ко мне?!
Акбе вскочил в сумерках и, увидев, что я поднял голову от подушки, с виноватым видом спросил:
— Разбудил тебя?
— Нет! — заверил я его.
Часы показывали двадцать минут шестого. За окном брезжил слабый свет.
— Я вернусь не раньше чем через неделю. — Акбе остановился в дверях. — Вот тебе ключ. У меня есть запасной.
…Будь он неладен, этот сон, совсем мне спать не дал! Не зря в народе говорят: да перейдут на тебя мои дурные сны. Сон сном, а наш дом в селе все чаще вспоминается мне. Нет, не зря он привиделся мне во сне, давно я в нем не бывал. Сегодня надо обязательно съездить в село, проведать малышку Бади. Есть у меня там и дела по работе.
Прохожих на улицах было немного. Несколько трамваев прогромыхало вверх, в сторону проспекта, обратно же не видно ни одного. Но если меня никто не спрашивает, почему я собираюсь ехать вниз, сам-то себе я должен задать этот вопрос? У меня было желание не медля ни секунды отправиться прямо на автобусную станцию, хотя никого в редакции я не предупредил, что буду отсутствовать. Однако что, если меня вдруг хватятся, надумают поручить мне какой-нибудь непредвиденный репортаж? Нет, так не годится, без спросу отлучаться нельзя.
Я сел в первый же трамвай, идущий в сторону редакции. «Тьфу, будь ты неладен, опять он мне на хвост упал!» — недовольно пробормотал я, увидев в вагоне Дзепса. Будь двери трамвая открытыми, я бы, не задумываясь, спрыгнул. Теперь же я будто в ловушке оказался, ни вперед, ни назад двинуться не решался.
— Куда это ты в такую рань? — в тот же миг осведомился Дзепс.
Спрашивается, какое тебе дело! Ведь сам он живет прямо возле редакции, а едет Бог знает откуда, однако я ведь его ни о чем не спрашиваю, чего же он лезет со своими вопросами?!
— На работу, — без всякой охоты отвечаю я.
— В это время?
Ну, конечно, ему надо все знать до мелочей! Как-то посреди нота он стал настойчиво барабанить в дверь моего кабинета. Я и сейчас еще ругаю себя за то, что открыл ему дверь. Постучал бы немного и убрался восвояси!. И почему я тогда не отчитал его как следует? Впрочем, ничего хорошего я бы этим не добился. Он бы тут же донес на меня редактору, а там иди и оправдывайся. К тому же Дзепс намного старше меня, и это обстоятельство, конечно, сдерживает меня от грубости.
— У меня материал в номер идет, вот я и хочу закончить его до работы…
А что мне еще отвечать? Сказать правду — так Дзепс мне все равно не поверит. Да и вообще, кто он такой, чтобы отчитываться перед ним?!
Дзепс сошел на остановке в конце проспекта. Уф, я вздохнул с облегчением и только сейчас в полной мере смог ощутить чистоту и свежесть бодрящего утреннего воздуха.
Надо бы позавтракать, решил я и, сойдя у кафе, несколько раз оглянулся: не идет ли Дзепс следом? Ведь от него можно ждать чего угодно. Однако улица в этот ранний час была пуста в оба конца, и это прибавило мне настроения. На лице у меня даже улыбка появилась. Правда, Дзепса она никак не касалась. Вспомнилась мне история, приключившаяся с зарамагским попом. Акбе мне ее как-то рассказывал.
Так вот этот поп из горного Зарамага любил, говорят, слегка недоваренную картошку. Однажды поставил он на огонь чугунок с картошкой, а сам в церквушке принялся читать молебен. Во время службы обращается он тихонько к своей жене:
— Погляди за картошкой!..
Паства услышала эти слова и, решив, что они относятся к молитве, хором подхватила:
— Погляди за картошкой!
— Молчать! — рявкнул поп, и от его могучего баса по церкви закружилась пыль.
— Молчать! — вновь хором повторили молящиеся.
— Свиньи! — громыхал поп.
— Свиньи! — вторила паства.
— Тупицы!
— Тупицы!
— Безмозглые!
— Безмозглые!
— Несчастные люди!
— Несчастные люди!
В гневе поп готов был рвать на себе волосы. На время он умолк, потом вновь обратился к собравшимся:
— Придите в себя!
— Придите в себя! — вновь отозвался хор голосов.
— Ну и проклятье на меня Бог послал!
— Ну и проклятье на меня Бог послал!
Тут поп в отчаянии швырнул кадило прямо в толпу и бросился наутек.
Я часто подтруниваю над своей сестрой Дунетхан, а сам, кажется, стал брать с нее пример. Сестра вспоминает что-нибудь потешное, а потом сама же начинает покатываться со смеху. На глазах у нее даже слезы выступают. Вот и сейчас я едва сдерживаю смех, даже прикрываю ладонью рот, чтобы не прыснуть. Но тут двери кафе открываются, и на пороге появляется — кто бы вы думали? — Дзепс! В одно мгновение радость моя меркнет, словно меня окатили ушатом холодной воды.
«Кажется, сегодня эта ищейка от меня не отстанет!» — возмущаюсь я в глубине души.
— Что это ты так долго, никак, тебе здесь подковы прибивают! — говорит Дзепс, делая вид, что не замечает моей растерянности.
«У тебя что, без меня кусок в горло не лезет?!» — так и подмывает меня ответить ему, но я сдерживаюсь.
— В редакции тебя кто-то спрашивает, — продолжает Дзепс, приблизившись к моему столу.
— Кто спрашивает?
— Не знаю, кажется, твоя сестра. У тебя есть сестра?
— Целых две…
— Думаю, это как раз одна из них…
— А ты откуда узнал, что я здесь?
— А где же еще быть молодому неженатому парню перед началом работы? И потом, если память мне не изменяет, я уже имел удовольствие видеть тебя…
Дзепс оказался прав, меня и в самом деле спрашивала Дунетхан. Ее я и застаю у входа в редакцию.
— Ты что так рано? — удивляюсь я.
— Где я тебя только не искала, — как бы оправдываясь за ранний визит, говорит Дунетхан. — Вахтер говорит, что сегодня ты еще не появлялся, а потом подошел этот мужчина, спасибо ему, он и взялся тебя разыскать…
— Что-нибудь случилось?.. — перебиваю я ее сбивчивый рассказ.
— Да нет, ничего.
— Я сегодня в село собирался…
— Может, в другой раз съездишь, а сегодня посмотрим квартиру.
— Какую квартиру?
— Вчера в магазин пришла одна женщина и говорит, если кто случайно будет искать квартиру, направляй их ко мне.
— А ты что?
— Я говорю, зачем кого-то искать, если квартира нам самим нужна.
Дунетхан окончила торговый техникум и теперь работает в продовольственном магазине. Живет она у родственников. Люди это хорошие, только им втроем и без Дунетхан тесно в одной комнате.
Устали мы с Дунетхан искать квартиру, никак не можем найти подходящую. А как было бы хорошо обзавестись хотя бы на время собственным углом, перестать беспокоить друзей и родственников и наконец-то объединиться в единую семью. Мы с Дунетхан еще куда ни шло, люди взрослые, а вот Бади, малышку, жалко. Впрочем, какая она малышка, если успела десять классов окончить, такую впору невестой назвать. И все же она младшая из нас, и мы о ней никогда не забываем, то и дело наведываемся к ней в село.
Женщина, о которой говорит Дунетхан, не зря пришла в магазин: людей сюда заходит много, а где много людей, там можно узнать самые разные новости.
— Адрес она тебе дала? — спрашиваю я сестру.
— Да, это здесь близко. Лишь бы нас никто не опередил…
Квартира и в самом деле оказалась близко. Семья замечательная. Как бы в подтверждение этого хозяйку зовут Дзандзабах, то есть отличная, прекрасная, муж ее — Дзапар. У них два чудных мальчугана. Семья живет в двух комнатах, ту, что поменьше, хотят сдавать квартирантам, хотя я не совсем представляю, как они вчетвером собираются жить в одной комнатке. Видно, с деньгами у них туговато.
Откровенно говоря, мы бы согласились и на более худшие условия, а тут и придраться было не к чему. Квартира в самом центре города. Близко к работе и мне и Дунетхан, для Бади же нет особой разницы, где жить: она пока свободна. После окончания десяти классов Бади не прошла в институт по конкурсу, и теперь ей надо как следует подготовиться к следующему году. Одним словом, нам впервые представляется возможность собраться и жить вместе.
Наши новые знакомые пришлись мне по душе. Да и плату они попросили сносную — по тридцать рублей в месяц. Мы с Дунетхан согласились на эти условия без колебаний.
— Значит, обо всем договорились? — перед уходом спросил я хозяина, все еще не веря, что нашим мытарствам пришел конец.
— Договорились, договорились, можете перебираться хоть сегодня, — с улыбкой отвечал Дзапар.
— К вашему приходу вещи из комнаты мы уберем, и располагайтесь на здоровье, — добавила Дзандзабах. — О кроватях можете не беспокоиться, пользуйтесь пока нашими, нам их все равно убирать некуда.
Возвращались мы с Дунетхан в веселом настроении. Кажется, нам улыбнулось счастье, и мы снова будем жить все вместе, как в былые времена.
— Я все же съезжу в село, — сказал я Дунетхан, когда мы подошли к редакции. — А ты пока перенеси на квартиру кое-что из вещей. По-моему, с хозяевами нам повезло, как ты думаешь?
— И мне так кажется.
— Да, как же это я забыл!..
— Что такое?
— Надо бы дать им задаток.
— Я это сама сделаю.
— Вот и хорошо, — я полез в карман за деньгами.
— Сегодня я получаю зарплату…
— А мне и получать не надо.
Недавно мне выдали первую зарплату. Откровенно говоря, я не рассчитывал получить так много. К зарплате добавился еще и гонорар. Сумма получилась довольно внушительной. Во всяком случае на мои деньги вполне можно было купить три пары хорошей обуви. Как раз в это время мне нечего было надеть на ноги. Свою первую зарплату я еще не успел растратить. Теперь деньги оказались как нельзя кстати.
— У тебя есть деньги? — удивляется Дунетхан. — Ведь до зарплаты еще целых шесть дней…
— Откуда ты это знаешь?
— Ты же сам мне недавно говорил, что зарплата у вас первого и шестнадцатого числа…
Дунетхан любит иметь дело с числами. С детских лет у нее эта тяга к математике. И уж если ей надо запомнить какие-нибудь числа, можно не сомневаться, что они навсегда отпечатаются у нее в памяти.
— У экономного человека всегда найдутся деньги, сколько бы дней ни оставалось до зарплаты, — с важным видом заявляю я и отсчитываю ей тридцать рублей. В кармане у меня остается не больше десятки, зато каким рачительным предстаю я в глазах своей сестренки!..
Сон все не выходит у меня из головы. Как бы наш дом в конце концов и впрямь не превратился в груду развалин.
Если еще и Бади покинет его… что будет тогда, даже не хотелось думать. Мысли мои невольно унеслись в село.
Было это несколько лет назад. Тогда пошло такое поветрие — бежать из села в город. Переехали жить в город и некоторые из наших соседей. Собрали свой скарб, продали дома — и будь здоров! Однажды вместе с Надыго, матерью Акбе, мы сидели у дверей ее дома и у нас завязался душевный откровенный разговор. Мысли наши во многом совпадали. Мне хотя и шел всего восемнадцатый год, но, как и старушка Надыго, я крепко держался за отчий дом, за родное село. Дороже родного села и дома на свете нет ничего, решили мы, и тогда же я дал твердое слово, что никогда им не изменю и не променяю их не только на наш город — столицу республики, но ни на один из самых крупных и красивых городов на земле.
Минуло не так уж много времени, а я успел нарушить данное мною слово. С какой теперь совестью я предстану перед Надыго, как оправдаюсь? Какими словами смогу объяснить, что решил навсегда покинуть дом, в котором узнал, как устроена жизнь и чем славен человек, тот самый дом, где я, крошечный и несмышленый, барахтался в деревянной колыбели, где сделал свои первые шаги и откуда распахнул дверь в большой и прекрасный мир? Разве могу я заглушить в себе голос совести, или она уже ничего не стоит?
Нет, нельзя нам жить, пренебрегая своим добрым именем! В человеке прежде всего замечаешь не ум и не сердце, а честь и совесть, поэтому и беречь их надо пуще всего. Доброта, отзывчивость, совестливость лежат в основе всех народных традиций и обычаев. Честь и совесть также мерило каждого из нас. И если хоть однажды ты забудешь о них, на тебя ляжет грязное пятно бесславия, смыть которое будет ох как непросто. Помнить об этом надо всем нам живущим, мужчинам и женщинам, детям и старикам, всему роду человеческому.
Чем ближе я подъезжаю к селу, тем все сильнее одолевают меня тяжкие думы, тем все чаще оказываюсь я в собственных глазах в положении провинившегося. Я и в самом деле виновен, это точно! Никогда не предполагал, что жизнь моя может так круто измениться. Пять лет назад я уезжал из села, чтобы приобрести специальность учителя начальных классов, после чего рассчитывал вновь вернуться в родные места. Но судьба распорядилась по-своему, и вместо техникума я неожиданно для себя оказался в институте. Радости мне это не принесло никакой, скорее муки и беспокойство. Что станет с сестренками, как они будут одни, без меня? Но, как говорится, нет судьи более сурового и неподкупного, чем время. Оно все ставит на свои места, всему дает точную оценку.
Пять лет пролетели как одно мгновенье. И с сестрами, к счастью, ничего плохого не случилось. Как говорит старушка Надыго, судьба каждого предопределена свыше, чему суждено быть, того не миновать. Впрочем, о чем говорить? Сестры-то были вдвоем, это я был один все эти годы. Ну, это я так, для красного словца, а вообще-то Дунетхан и Бади оказались в более трудном положении, чем я. Когда умерла Дзыцца, они были еще совсем детьми. Бади шел всего двенадцатый год, она училась в пятом классе. Дунетхан была старше ее лишь на год. После моего отъезда девочки оказались одни, но не испугались трудностей, даже меня, случалось, поддерживали и подбадривали в трудную минуту. При этом они умудрялись и от подружек ни в чем не отстать. Бывало, Дунетхан даже в общежитие ко мне приезжала. Соберет нестираную одежду, а на следующий день приносит мне ее чистой и отутюженной. Потом и она упорхнула из родительского гнезда. Но о нашей малышке Бади мы никогда не забывали, наведывались к ней и вместе, и порознь. Так вот и бежали годы.
С той поры, как мы с Надыго сидели под тутовником, Уршдон унес немало воды к Тереку, ну и Куыройыдон тоже не дремал. Конечно, пять лет назад у меня были одни понятия, сейчас другие, более твердые, устоявшиеся. И все же с таким чувством вины я еще никогда не ехал домой. Эх, будь жива наша мать, сейчас все было бы иначе!
Дзыцца, Дзыцца! Подвела ты нас, покинула безвозвратно, навсегда, теперь одинокая лесная ворона и та, считай, богаче нас. Каждый твой завет служил для нас твердой опорой в жизни. Не смог я запомнить всего, чему ты нас учила, не то сумел бы избежать ошибок, не нуждался бы так остро в помощи, как теперь. Но и сейчас, благодаря тебе, я чувствую в себе достаточно сил, чтобы не потеряться в жизни. А в ней немало поворотов, каждый из которых надо учитывать. Порой, чтобы сорваться в пропасть, достаточно бывает скользкого камешка под ногами. Преодолеть все преграды удается лишь немногим. Нет людей, которые бы не ошибались. Но и ошибки бывают разные. Не обратишь внимания на маленькую ошибку, она незаметно превращается в большую, исправить которую уже бывает невозможно.
Но если уж ты решился оставить отчий дом, счастье и благополучие этого дома не должны бесследно исчезнуть, на новом месте они должны пустить новые, еще более крепкие и могучие корни. У меня же пока не было сил покинуть дом, равно как и уверенности поселиться на новом месте. Я боялся оказаться в положении человека, который, отплыв от одного берега, не может пристать к другому. Беда, если свои перестанут считать тебя своим, а другие отторгнут тебя, как чужого. Выбрать предстояло единственный и самый верный путь. Ошибаться мне было нельзя: оставшись за старшего в семье, я не имел права обмануть доверия своих сестер.
Рейсовый автобус мчал меня знакомой дорогой. Раньше до села надо было добираться на поезде, к тому же приходилось делать целый крюк. Пассажиры тратили уйму времени, проводили в дороге мучительную ночь. Теперь же всего через час я уже в Ардоне. Автобус миновал Таргайдон, на повороте к Алагиру остановился. Отсюда надо топать пешком. Во многие близлежащие села теперь ходят автобусы, но наше пока не в их числе. Как любит говаривать старушка Надыго, Бог нас обделил.
Бог многим обделил Барагуын. Средней школы у нас нет, сколько помню, мы ходили в школу в Джермецыкк. Учителей у нас до сих пор не хватает, они приезжают к нам из других сел. Немалую трудность для жителей создает отсутствие базара. Скажем, понадобилось тебе продать курицу, так шагай за шесть-семь километров, а если где поближе об этом заговоришь, тебя осмеют, как ненормального. Еще одна проблема связана с мостами. Прежде чем перебраться на другой берег Уршдона, жителям приходится совершать немалый окольный путь. Сколько раз мы наводили мосты у реки, столько же раз их уносило половодье, так что людям опять приходилось прибегать к обходам.
Услышь меня кто-нибудь, так наверняка решил бы, что из такого села надо бежать без оглядки, ночью и днем, в любое время суток. И ошибся бы! Второго такого села, как наше, не сыскать нигде на свете. Узнаешь его уже издали, по высоким тополям, а все село вообще утопает в зелени.
Кажется, что это не село, а лес. Особенно часто у нас встречается вишня. Летом мы не знаем, куда ее девать. Свой или чужой, взбирайся на дерево и рви, сколько тебе захочется. Никто на тебя в обиде не будет. Ведь это всего лишь вишня!
Ничего плохого не скажешь и о наших реках. Зимой они не замерзают, летом вода в них холоднее льда. Не только жители Джермецыкка, куда мы ходим в школу и на базар, но и жители других соседних сел приезжают на наши мельницы молоть зерно. О рыбе, что водится в реках, я и говорить не стану, потому что слава о нашей форели разошлась далеко вокруг.
Электрический свет не во всех селах появился сразу, у нас же он с каких пор горит! Провода Беканской электростанции прошли через Барагуын, так что наши дома были в числе тех, у кого свет зажегся первым. Сколько веселых насмешек претерпели мы из-за земляной груши — кервеля, а в голодные военные годы кервель спас от голода не один десяток людей.
Ну вот, я, кажется, увлекся и стал расхваливать свое село, как тот кулик — болото. Но что, если достоинств у него и в самом деле больше, чем недостатков. Во всяком случае, для меня нет на этой земле места, дороже моего родного села. Ничто не доставляет мне такого удовольствия, как вид холмов вокруг села, ничто так не радует, как пронзительно синее небо и золотое солнце над ними!
Вон Каууат. Если бы я не завидел его с околицы села, мне бы показалось, что мир перевернулся, ведь все те годы, что я провел здесь, Каууат стоял перед моими глазами. Когда-то там размещались овчарни и мы ходили туда за кизяком. Этим древним видом топлива когда-то пользовались наши отцы и деды, кизяк обогрел немало бедняцких жилищ. Ну а глиной, доставленной из Каууата, еще и сегодня обмазаны стены нашего хлева.
Старожилы рассказывали, что когда-то на Каууате смастерили приспособления, с помощью которых из подсолнечных семян давили масло. Там же вроде бы были найдены запасы каменного угля, правда, их пока решили не трогать до лучших времен. Скорее всего эти времена давно настали, однако об угле почему-то больше никто не вспоминает. Забвению порой предаются не только мелкие дела, но и крупные.
Холмы Карджына и Джермецыкка поднимаются высоко, но и Каууат рядом с ними выглядит достойно. Есть в его суровой внешности нечто горделивое. Он лежит вытянувшись, формой своей напоминая большой продолговатый батон. Впрочем, все в природе красиво, уместно, соразмерно.
Слева взгляду открывается цепь белоснежных горных вершин, ниже линии гор — поросшие лесом холмы, зеленые луга, просторные ровные поля. Смотришь на эту сказочную красоту и понимаешь, как едина, сплочена природа, и в это единение составной частью входит и мое родное село с его высокими тополями и прямыми улицами, с серебристыми ручьями и говорливым Уршдоном, с его сердечными и хлебосольными людьми.
Каждому из нас дорого место, где ты родился, место же, где родился и вырос, — дорого вдвойне. Мои предки родились в горах, там же увидели свет мои мать и отец. Там, в горах, прошла жизнь многих поколений их и моих предков. Могу ли я не дорожить горами! Люблю я их безумно, меня влечет к ним неведомая сила. Не раз и не два доводилось бывать мне в горах, я посетил родину отца, побывал на родине матери, и все же есть какая-то особая, ни с чем не сравнимая прелесть в моем родном селе, сердце воспринимает его с обостренным чувством нежности.
Направляясь в село, я рассчитывал избавиться от тревожных мыслей, на деле же оказался вовлеченным в их водоворот. Да, от жизни не убежать, в противном случае каждый старался бы схорониться где-нибудь в укромном местечке и жил бы себе припеваючи, без всяких забот и треволнений. Хотя порой и говорят, что человеческая жизнь коротка, она способна вместить в себя многое. Ее с лихвой хватит на то, чтобы вкусить от сладкого плода счастья и испить из горькой чаши беды. В отпущенное тебе судьбой время ты вполне можешь оступиться — кто из нас не ошибался? — но этих же весен вполне достаточно для того, чтобы, исправив ошибку, идти дальше. Будь иначе, многократно воспетое, хваленое благоразумие природы было бы лишь неудачным измышлением человечества.
С кладбищенского холма мне открылось все село целиком. Если до сих пор я видел только его «голову» и «туловище», то теперь появились и «ноги». Никогда прежде оно не казалось мне таким маленьким, уютным, должно быть, сказывалось мое долгое отсутствие здесь. Особенно крошечной выглядела околица села, куда я, бывало, прибегал в поисках нашей живности. Как и прежде, здесь с удовольствием пасся скот: телята и ягнята, гуси и овцы, тут же слонялся чей-то ослик. Судя по всему, тесноты из них никто не ощущал, всем места хватило. Здесь, на лужайке, можно было вдоволь порезвиться и передохнуть, пощипать травки и полежать в тени.
Нет, не выбежал мне навстречу Хуыбырш, как бывало прежде. Мне это показалось недобрым знаком. Дом, в котором нет собаки и кошки, выглядит необжитым, недостает ему какой-то теплоты. Зато, будто из-под земли, появился наш пушистый серый кот, видно, обязанности Хуыбырша он взял на себя, вот и трется то об одну мою ногу, то о другую.
Я опустился на ступеньку лестницы, ведущей в коридор. О том, что могут испачкаться брюки, я и не подумал. Здесь, бывало, садилась Дзыцца после рабочего дня. Мы сразу с веселым гомоном окружали ее. Как недавно это было и как давно! Вот соседский дом. Многое изменилось в жизни соседей, самые старые успели умереть, молодые достигли среднего возраста, дети подросли, а четырехугольное окошко их дома по-прежнему, неуставая, глядит на мир. Дзыцца часто вспоминала, как щедрая Надыго угощала ее через это окно. Особенно ей запомнился соседский квас, холодный и вкусный. «Бывало, — рассказывала Дзыцца, — работаю в поте лица на огороде, занимаюсь прополкой или окучиванием, под жгучими лучами солнца едва держусь на ногах, только надумаю сходить домой выпить глоток воды, а Надыго уже тут как тут, каким-то чудом узнает о моей жажде. Откроет окошко, с улыбкой протянет мне большую полную чашу, полную ледяного кваса. Пьешь его и чувствуешь, будто перерождаешься, словно в чаше не квас, а настоящий бальзам».
Дом наш стоял целый и невредимый на том самом месте, на котором я оставил его в прошлый свой приезд. И яблоня все также высилась во дворе. Только ветка, на которой росли самые вкусные яблоки, теперь стала засыхать. В огороде, как в былые времена, паслась скотина. Урожай давно убрали: кукурузу, картошку, фасоль, тыкву, но для скота осталось еще достаточно лакомств: трава, кукурузные стебли, тыквенные листья, недозрелые кочаны кукурузы, картофельная мелочь — ничего не пропадает зря. Все это отыскивают на земле, под опавшими листьями коровы, овцы, свиньи. От них не отстает гуси и утки, так и рыщут они по уголкам сада, уплетают вкусную и редкую пищу. Подобно другим садам и огородам, наш огород осенью полон всякой скотины и птицы. Что общего между этой явью и тем, что привиделось мне во сне!.. Выходит, не каждый сон оказывается вещим. И слава Богу!
Я едва успел войти в дом и переброситься с Бади парой слов, как в гости пожаловали Темиркан и Бесагур — друзья моей далекой детской поры. В юном возрасте у человека бывает немало друзей, прежде всего среди сверстников, соседей, одноклассников. После этого границы дружбы значительно расширяются. Растет число друзей, и все же наиболее близки сердцу те, кого ты узнал еще в пору детства и в преданности которых не раз убеждался. К их числу как раз и относятся Темиркан и Бесагур. Во многом с ними схож и Хацама. Никогда он не дал мне повода усомниться в своей честности и искренности, но поскольку срок нашей дружбы с ним поменьше, я считаю Хацаму просто младшим среди братьев. А младшего вроде бы принято любить даже больше других.
— Каким солнцем, каким дождем тебя занесло? — улыбаясь, трясет мою руку Темиркан. — Обычно ты по воскресеньям приезжаешь.
— Вот соскучился, проведать вас решил, — отвечаю я. — Заодно, глядишь, и для газеты какой-нибудь материал подвернется.
— Как же, читаем твои статьи! — с важным видом замечает Бесагур.
— Написал бы ты о наших овощеводах. Как-никак, а в целом районе они заняли первое место. — Эта мысль, похоже, давно пришла Темиркану в голову, и теперь ему представилась возможность высказаться.
Спрашиваю его:
— Откуда такая осведомленность, ведь я еще и слова не успел сказать?
— Ты о чем? — вопросом на вопрос отвечает Темиркан.
— Да ведь я как раз из-за овощеводов и приехал!
— Правда?
— А ты думал, только вы в селе все знаете? В городе тоже наслышаны об успехах овощеводов.
— Только, прошу, о Гадацци больше ни слова. — Темиркан слегка хмурится. — Позавчера в районной газете его расхвалили, так людям это не понравилось. Гадацци носит звание бригадира, а пользы от него никакой. Сняли бы его поскорей, так было бы лучше. Ну, в общем, сам во всем разберешься.
По правде говоря, я и сам удивился, как это Гадацци, который если и любит работать, так только на своем приусадебном участке, вдруг оказался среди колхозных передовиков. Если Темиркан говорит правду, — а я в этом ни на секунду не сомневался, — то в этой ошибке есть изрядная доля моей вины. Недавно в номер надо было заслать небольшую информацию. Товарищи из районной газеты посоветовали похвалить бригаду Гадацци. Я поверил им, и, выходит, напрасно.
— С каких это пор Гадацци стал передовиком?! Если бы бригадир третьей бригады не уехал на учебу, никто бы и знать не знал о существовании этого Гадацци, а тут на тебе — передовик! — Бесагур не удержался, тоже вступил в разговор.
— Гадацци всего месяц-другой бригадиром работает, а бригада при нем только снизила свои показатели!
— Человек, можно сказать, в лучах чужой славы купается, а вы ему еще в ладоши хлопаете! — распаляется Бесагур.
— Ладно, — уже более миролюбиво заявляет Темиркан, — не будем журналисту свое мнение навязывать, он и сам не слепой, до правды докопается. Лучше расскажи нам, какие новости в городе?
— Что вам рассказать, не знаю.
— Да ведь ты в газете работаешь…
— Вот там мы и публикуем все новости… Лучше вы мне о своих новостях расскажите.
— Тогда спрашивай того, кто из Дейыкау, — кивает Темиркан на Бесагура.
— Ты, кажется, собираешься злословить о селе, в котором живут мои родственники по матери? — улыбаюсь я.
— Зачем злословить? Речь идет о том, что было на самом деле.
В нашем селе живут выходцы из самых разных горных ущелий, при случае они любят пошутить, посмеяться друг над другом. Злые упреки в споре, конечно, отпадают, а на добрую шутку разве можно обижаться? Вот они и стараются метким, к месту сказанным словцом одержать над соперником моральную победу. В этой перепалке острые языки не щадят ни одно село, но, кажется, особенно достается Дейыкау. Вот и теперь Темиркан пытается сразу же избрать это село мишенью для своих шуток.
— Благородство жителей Дейыкау — для многих предел несбыточных мечтаний, до них им еще тянуться и тянуться. — Бесагур держится достойно. — И потом, почему жители Бадыкау, потешаясь над другими, сами себя считают безгрешными ангелами?
— Ничего мы не считаем, — отвечает Темиркан. — Пожалуйста, если хочешь сказать что-нибудь о нас, говори, не стесняйся, а мы послушаем.
— В таком случае, ты, Казбек, извини, если чуточку задену односельчан твоего отца. Сам видишь, Темиркану очень хочется меня завести, а чего не сделаешь ради друга…
— Давай, давай, — как бы благословляет его Темиркан. — Интересно, что ты там придумал.
— Я вот спросить тебя хочу… — спокойным тоном начинает Бесагур.
— Пожалуйста, спрашивай!
— Про каких это жителей говорят, что они любят полоть гармошками?
— Во-первых, как это можно полоть гармошкой? — удивляется Темиркан. — Не знаю я таких мастеров, может, они недавно появились.
— Появились они давно, и первыми появились, да благословит тебя Бог, не где-нибудь, а в твоем Бадыкау, — едва сдерживая смех, говорит Бесагур.
— Чистейшей воды вранье! — ни в какую не соглашается Темиркан.
— Вранья здесь ни грамма. Только было это давно, и твои сородичи уже успели забыть об этом. А вот от стариков можно услышать, что много лет назад, когда горцам выделили земли на равнине, ранней весной жители сел обычно собирались, чтобы вместе, сообща, ехать на полевые работы. В их числе, конечно, и бадыкауцы. День или два они ехали на арбах, кто знает, только рано или поздно добирались до своих земель. Вот как-то прибыли бадыкауцы на полевые работы, скинули на землю свой скарб, разбили палатки, собрались уже работать, шарят, ищут повсюду, а мотыг нет, дома забыли. Вместо них в телегах — гармошки, и не по одной, а по пять, шесть штук. Вот после этого они и получили прозвище любителей полоть поле гармошками.
— На этот раз ты меня одолел! — смеется Темиркан и в знак поражения поднимает над головой руки. — Только умоляю, скажи, кто тебе эту историю рассказывал?
— Э-э, хитрец, чего захотел!..
— Ну, расскажи!
— Не дождешься! А если я хоть раз еще услышу, что ты поносишь Дейыкау, берегись!.. Пощады не жди.
Откровенно говоря, мне тоже никогда не доводилось слышать об этих гармошках, но дело даже не в этом. Шутка всегда шла в ногу с жизнью, значение ее всегда было огромно. Даже в самые тяжелые годы, испытывая нужду и голод, люди не расставались с добрым веселым словом, никогда не отворачивались от него. Вот и сегодня острая перепалка Темиркана и Бесагура подбодрила меня, придала мне новые силы. «Только бы Гадацци не испортил мне поездки, а там все будет хорошо», — заверил я себя. Под той публикацией в газете не было указано фамилии автора, и слава Богу, не то сейчас беседовать с Гадацци было бы непросто. Удивительная штука — жизнь! Радость и печаль в ней неотделимы друг от друга. Они живут и шествуют по жизни рядом. Кстати, то же и среди людей: на один-два десятка вполне нормальных индивидуумов всегда найдется один какой-нибудь урод типа Гадацци. До поры до времени такой поганец скрывает свое истинное лицо, но приходит время, и ты замечаешь его хищнический оскал. Мерзавец сам, Гадацци и детей своих учил быть похожими на себя. Не зря в народе говорят: от козы рождается козленок, значит, от волка рождается волчонок, иного быть не может!
Что мне особенно часто вспоминается, так это игры, в которые мы играли в детстве: прятки, догонялки, чижик. Мы, ребята, пробовали играть даже в дыччыта[27], и получалось это у нас не хуже, чем у девочек. Бросили мы эту игру только после того, как над нами стали смеяться. А игра в карты! В то время настоящие карты были несбыточной мечтой. Мы пользовались, конечно, самодельными, причем сделать карты было для нас легче, чем найти для них бумагу.
Вспоминается мне и то, как однажды мы всей детворой решили организовать базар. Заранее оповестили всех жильцов на улице, что через два дня на окраине села, под акациями, откроется базар. Каждый из нас принес из дому куски досок, ящики, коробки, из них мы соорудили полки. А было это после войны, в том самом сорок седьмом году, когда людям нечего было есть и они опухали от голода. Но дети всегда остаются детьми и их ничто не может остановить, даже такая суровая пора. Своей игрой мы хотели, забыв о нужде, как бы приблизить счастливое время изобилия.
И вот настал этот базарный день. Что можно было принести на базар в то голодное время? Только то, что было в ту пору у людей. Мы притащили сюда свои рисунки, дыччыта, плоские камешки, самодельных кукол, цветы. Каждый удивлялся «товару» другого, потому что у каждого он был свой, особенный. Рисунки и карты были выполнены аккуратнее, чем обычно, дыччыта выглядели особенно круглыми, камешки — особенно плоскими, куклы и цветы — особенно красивыми. И сам базар тоже не был похож ни на один из прежних базаров, ибо здесь в ходу были не деньги. «Товар» можно было только обменивать, но не продавать и не покупать. Вот мы и меняли камешки на цветы, кукол — на рисунки… Базар проходил весело, оживленно, и все же он не перерос в праздник, а виновата в этом была дочь местного буржуя, я говорю о Гадацци. «Товар» маленькой Фатимы мы ни на что не могли обменять, не было у нас равноценного обмена, на него можно было только смотреть, не отрывая глаз, жадно глотая слюну. Что же это был за «товар», который превратил всех нас в недвижных, молчаливых истуканов?
Небольшие круглые чуреки, выпеченные из кукурузной муки! Настоящая кукурузная мука и настоящие чуреки! В них наверняка не добавляли ни соевых отжимок, ни сока кервеля. Мы забыли, когда в последний раз такие чуреки видели, не то чтобы есть. Все начисто позабыли об игре, наши взгляды лихорадочно устремились на лакомства. Да и как тут не обомлеть, если дочь Гадацци вполне съедобные чуреки превратила для себя в игрушки, в развлечение!..
С того момента, как появилась дочь Гадацци, базар наш незаметно распался. А Фатима осталась со своими тремя чуреками, ни на что их так и не обменяв. Не то что у нас, у детей, во всем селе не найти было равноценного обмена этим румяным кукурузным лепешкам. Вот и побрел каждый из нас домой, потупив голову и опустив плечи.
Сколько лет минуло с той поры, а этот базар все так же стоит у меня перед глазами. И эти три маленьких чурека величиной с ладонь, поблескивающие румяной золотистой корочкой. Но вот что мучило меня уже тогда, мучает и сейчас: как могло случиться, что в ту лихую годину нужда нисколько не коснулась дома Гадацци, как случилось, что голод обошел их стороной и они не почувствовали на себе его страшного дыхания?!
Это время я люблю особенно. Лето и осень до того переплетаются, что перестаешь понимать, где кончается одна пора и начинается другая. Когда у нас еще был ослик, я часто ездил на нем в лес. Так, в свое удовольствие. Отпущу осла пастись на свежей, нетронутой траве, а сам принимаюсь рвать лесные орехи, ем ягоды. Калина в эту пору в самой спелости. Когда ударят холода, она приобретает особый терпкий вкус, вот только сил ни у кого нет ждать до глубокой осени! Собираю ее побольше, несу домой, подвешиваю где-нибудь на чердаке, здесь ее и застает зима.
Из лесу я никогда не возвращался без яркого букета цветов. Пока ехал домой, наслаждался их густым душистым ароматом. Потом незаметно пробирался к себе, чтобы на улице никто из ребят, не дай Бог, не увидел меня, иначе не избежать насмешек. Дома ставил букет в глиняный кувшин, наливал воды, после чего цветы занимали место на подоконнике. Комната приобретала особый праздничный вид. Снаружи, с улицы, цветы также придавали дому нарядность. Многие, проходя мимо, с завистью поглядывали на них.
Сейчас, по прошествии многих лет, соседские ребята той далекой детской поры выглядят в моих глазах несколько странными. Они все и вся подвергали сомнению, надо всем насмехались, всякую работу делили на мужскую и женскую. Нет, я не хочу сказать, что у них вовсе не было никаких причин для упреков и порицаний. Вот, скажем, если сядет кто-нибудь из ребят играть с девчатами в дыччыта, тогда и потешайся над ним, сколько душе угодно. Но что смешного в том, если человек несет из лесу домой букет красивых цветов? А то еще хочет угостить мать горстью-другой спелой земляники? Или что, скажем, предосудительного в том, если к ее приходу ты решил прибрать в доме, вымыть посуду, подмести во дворе? Ведь мать работает с раннего утра и до поздней ночи, приходит до того усталая, что на ногах едва стоит. Говорят, это не мужское дело! Что значит «не мужское»?! Работу по дому должен выполнять тот, у кого есть свободное время, и зубоскалить тут нечего. Другой вопрос, если человек гнушается такой работы, воротит от нее нос, вот над кем надо смеяться, вот кого следует предавать осуждению!
Хорошо помню, как вместо Дзыцца я мыл полы, убирал в доме. Выполнял я все это с большими предосторожностями, как говорится, с оглядкой. Но позже, когда многие из этих дел полностью легли на мои плечи, я уже не терялся, как некоторые из моих товарищей. В студенческом общежитии я прожил пять лет, и не было такой работы, которой бы мне не довелось заниматься. Стирать мне обычно помогала Дунетхан, но я и сам не раз и не два затевал большую стирку. Я научился вполне сносно стряпать и гладить, во всяком случае у меня не было необходимости обращаться к кому-то за помощью. Если бы все эти навыки я в свое время не приобрел дома, в жизни мне пришлось бы куда труднее. Вот вам и разделение труда на мужской и женский!.. Стыдиться следует того, что и в самом деле позорит достоинство человека, труд же, какой ни возьми, унизительным быть не может.
В доме взгляд мой остановился на утюге Дзыцца. Он знаком мне с той поры, как я помню себя. Во многих делах он был нашим добрым помощником. Нынешние утюги предназначены для одной-единственной цели — гладить одежду. Чугунный же утюг, который стоит на печке и похож на готовый тронуться в путь пароход, нужен был не только для того, чтобы поддерживать одежду в аккуратности. Суровое время побудило хозяев использовать его для самых разных дел, и утюг успешно справлялся с ними.
«Зарядить» утюг было делом непростым. Для этого требовалось сберечь до утра тлеющие угли, а они имелись не в каждом доме и даже не на каждой улице. Хозяйка, которой удавалось сохранить угли, в один миг становилась известной по всей улице, и к ее дому отовсюду сбегались протоптанные в снегу дорожки. Углями, если они заполняли утюг доверху, пользовались не раз и не два. Только надо было бросить между ними хотя бы один горящий уголек. Потом закрывай крышку и размахивай утюгом, точно поповским кадилом. Угли почти сразу занимались, становились багрово-красными, из боковых прорезей утюга с важным шипением начинал валить дым. Этот звук поднимал у человека настроение. Размахивать утюгом из стороны в сторону доставляло такое удовольствие, что ты уже не мог остановиться. Готовность утюга к работе определялась просто. Смочи кончик пальца слюной и быстрым движением прикоснись им к утюгу. Если слюна зашипит, значит, все в порядке, можно гладить. Но, как я уже говорил, утюг служил и для других, не менее важных целей.
В зимнюю пору выстиранная и развешенная во дворе одежда высыхала не до конца. Сколько бы она ни провисела, какой бы пронизывающий ветер ни дул, все равно она оставалась влажной. Приходилось перевешивать ее в помещение, но и тут тепла чаще всего недоставало, вот тогда и брал свое веское слово наш неизменный друг и помощник. Утюг не только гладил, но и с успехом сушил влажное, непросохшее белье. Настоящим бедствием в первые послевоенные годы были вши. Люди не знали, как с ними бороться. И здесь им на помощь приходил утюг: раскаленным утюгом выжигали гнид, забившихся в складки одежды. Так в пору, когда мыло было большой редкостью, утюг помогал людям блюсти чистоту.
Или вот, к примеру, утром ты проснулся в стылой комнате. Встать из теплой постели и облачиться в холодную, как лед, одежду было равносильно тому, чтобы оказаться в объятиях Деда Мороза. Но вот Дзыцца кладет перед тобой отутюженную горячим утюгом сорочку, мягкую и нежную, как материнские руки. Что могло сравниться с тем удовольствием, которое испытываешь, надевая теплую одежду!..
Вот какое великое множество назначений было у обыкновенного чугунного утюга, от которого ныне все чаще отворачиваются и который теперь спешат заменить электрическим утюгом. Но наш утюг пока еще не сдан в утиль. Судя по его чистому аккуратному виду, Бади регулярно пользуется им. Вот и вчера она гладила им допоздна. Утюг работает исправно, вот только ручка его при каждом повороте тихонько поскрипывает: как-то утюг свалился у нас с печи, ручка сломалась, и мы перевязали ее проволокой.
Бади улыбается и просит меня рассказать историю о пастухе, который, сидя у реки, вздумал искать вшей в своей рубахе. Не помню, кто мне ее рассказывал, но история и впрямь смешная. Так вот, одного пастуха очень донимали паразиты. В ясный полдень он согнал свое стадо в кучу, снял с себя рубаху и улегся на берегу реки, мол, скотина еще не скоро разбредется, так что можно заняться полезным делом. Сколько времени прошло, один Бог знает, но вот на противоположной стороне реки появился прохожий. Другой бы на его месте сделал вид, будто не видит бедного пастуха и шел бы дальше своей дорогой, этот же решил подшутить над ним и кричит через реку:
— Эй, добрый человек, о чем пишут в твоей газете?
Пастух отложил рубаху в сторону и отвечает:
— Плохие новости, любезный, очень плохие!
— Неужели?!
— Ей-Богу!
— А что такое?
— Пишут, вся твоя семья вымерла до последнего человека!..
Бади заливисто смеется, откидывая назад голову, будто вторя ей, наш утюг важно шипит…
Бади пришла недавно, она была у нашей соседки Надыго.
— До чего Надыго обрадовалась, когда узнала, что ты здесь! — говорит Бади.
С последними ее словами раздается стук в дверь.
— Это, наверно, Надыго!
Дверь отворяется, и на пороге действительно появляется старушка Надыго. Много ли добра я ей делаю, и тем не менее лицо ее светится неподдельной радостью. Особенно приятно ей узнать, что я живу у Акбе.
— Это хорошо, что вы живете в согласии. Сестры у меня нет, но Дзылла любила меня не меньше своих сестер. Или вот как крепко дружили наш и Байма!
Надыго, конечно, называет отца и мать их настоящими именами, Байма и Дзылла, это для нас они Баппу и Дзыцца. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь плохо отозвался о наших родителях. Даже за глаза ничего дурного о них нельзя было услышать. Разумеется, если не считать Гадацци. Он мне однажды о Баппу такое сказал. Правда, то, что это было оскорблением, я узнал несколько позже.
Был я тогда совсем маленьким, в тот день возвращался не то из школы, не то из магазина. До чего давно это было, а злобное лицо Гадацци, его холодные, как лед, глаза, острый нос и впалые щеки и по сей день стоят у меня перед глазами. Помнится также, голову его венчала защитного цвета кепка с высокой тульей. Прежде чем гнать скот на пастбище, пастух собирал его у дома Фонная, здесь Гадацци мне и повстречался. Он сидел на лошади и едва не подмял меня ее передними копытами, да еще закричал, будто на скотину. Всех слов я не помню, но среди грубой брани промелькнуло красивое по звучанию и непонятное мне слово «пьяница». В тот момент я и подумать не мог, что это слово имеет дурной смысл. Я знал еще слово «певица». Я понимал, что эти два слово схожи по звучанию, но вот в чем их значение и отличие друг от друга, в точности сказать не мог, пока не рассказал об этом случае Дзыцца.
Дзыцца по-русски понимала не лучше меня, но смысл слова «пьяница» ей, на мое счастье или несчастье, как раз был знаком.
— Разве Баппу был пьяницей! — с хмурым видом спросил я Дзыцца.
— С чего это ты взял?!
— Тогда почему Гадацци обозвал меня сыном пьяницы?
— Пусть он опухнет от водянки и лопнет — вот ему мое лучшее пожелание!
Это был первый и единственный случай, чтобы о моих родителях кто-то отозвался плохо.
— Не все могут похвастать такой матерью, какой была ваша Дзылла, — подперев рукой подбородок, продолжала Надыго. Это у нее верный признак, что сейчас она станет рассказывать какую-нибудь историю. А если при этом она, вот как сейчас, начнет покачивать головой, то можно не сомневаться, воспоминания ее будут не из самых радостных. — Знаю, много жгучих слез ты по ней пролил, да пребудет она в раю! Сколько раз, проходя мимо кладбища, я видела, как ты плакал у ее могилы, закрыв лицо руками…
Когда разговор заходит о Дзыцца, мы все трое как-то сразу впадаем в уныние. А уж если у кого-то из нас в глазах заблестели слезы, у другого они наверняка польются ручьями. Я изо всех сил стараюсь держать себя в руках. Судя по тому, как у Бади задрожал подбородок, ясно, что она вот-вот разревется, а когда она стремглав выскакивает за дверь, для сомнений места уже не остается.
— Ты не поверишь, — Надыго смахнула слезу и со своих глаз, — твои душевные страдания и меня повергали в тоску. Я возвращалась домой и подолгу плакала навзрыд. Никогда никому об этом не говорила, вот тебе первому рассказываю…
Надыго еще раз вытерла глаза, шумно высморкалась в платочек, и опять левая рука ее уперлась в подбородок.
— Такой хлебосольной женщины, как Дзылла, днем с огнем не найти. Она была готова с каждым разделить свой кусок хлеба. Байма с людьми тоже умел ладить. Ну а ловкостью, смекалкой с ним никто не мог сравниться, не человек был — настоящий черт! До сих пор помню и его матушку, она учительницей в школе работала. Как-то повздорили они с дедом, отцом твоего отца. Тогда мы еще в горах жили, и они, и мы…
Старушка развязала концы головного платка, аккуратно поправила его, снова завязала. На губах у нее заиграла счастливая улыбка, в глазах появился озорной блеск.
— О чем это я говорила? Да, так вот, твои бабушка и дедушка что-то там не поделили, женщина, обидевшись, поспешила в родительский дом. Еще и Байма с собой прихватила. Тогда он был еще совсем маленьким, годиков семь-восемь, не больше. Вот миновали они половину пути, малыш и спрашивает мать, куда, говорит, это мы идем. Ну, та поделилась с ребенком своей обидой. Прошли они еще немного, и повстречалась им на пути заброшенная башня. Байма улизнул от матери и вскарабкался на самую верхушку башни. Мать растерялась, не знает, что делать. Стала умолять сына слезть. А тот не слушается.
— Проси у меня все, что хочешь, только спускайся оттуда… — взмолилась мать.
Малыш кричит ей сверху:
— А не обманешь?
— Богом клянусь! — заверила его мать.
— Ладно, тогда идем обратно домой!
Что было делать матери? Она дала согласие и с полпути повернула с сыном домой. Вот каким был Байма, твой отец…
Когда мне удается услышать что-нибудь новое о Баппу или Дзыцца, мне кажется, будто я становлюсь внутренне богаче. Вот недавно кто-то рассказал мне о Баппу такую историю. Говорят, наша родственница из Ардона как-то при нем пожаловалась, что печь у нее не годится и из-за этого, мол, пироги у нее не удаются. Услышал об этом Баппу и, недолго думая, взвалил нашу жестяную печь на плечи и пешком отправился с ней прямо в Ардон…
— Теперь расскажу тебе, зачем я пришла, — совсем другим голосом говорит Надыго, убирает руку от подбородка. Оглядевшись по сторонам и будто доверяя мне большую тайну, она шепотом произносит: — Надумали мы женить этого парня…
Какого именно парня — мне не трудно догадаться: у Надыго один-единственный сын, Акбе, родившийся после трех дочерей кряду и потому для матери особенно дорогой и желанный. Сколько я себя помню, Надыго только тем и занята, что постоянно подыскивает невесту для сына, хотя Акбе, кажется, не очень-то торопится жениться. Старушку понять можно, все сверстники Акбе давно женаты, многие уже обзавелись детьми.
— Что ж, новость хорошая, поздравляю вас сердечно. — Что мне еще остается сказать?
— Спасибо, — откликается Надыго. — Только вот еще одно дело…
Старушка мнется, чего-то недоговаривает.
— Какое дело?
— Хотим тебя, Казбек, попросить быть на нашей свадьбе шафером.
От растерянности у меня, кажется, отвисает челюсть. Шафер!.. Да ведь я в таких делах ничего не смыслю… В чью светлую голову могло прийти такое!.. Сколько у нас в селе мастеров такого дела, а я ведь могу по незнанию всю свадьбу расстроить. Нет, куда-куда, а в шаферы я не гожусь!
— Сегодня Акбе как раз в город собирался, хотел встретиться с тобой, а ты будто чувствовал, взял да и сам приехал!
— Не справлюсь я с этим, Надыго! Ну, сами посудите, какой из меня шафер!
— Казбек, солнышко мое, мы все хорошо обдумали. Не найти нам во всем селе шафера лучше тебя, так что не будем больше об этом. Ты, видно, забыл, что имя тебе дал махон. Парень ты свой, о чем бы мы тебя ни попросили, то и станешь делать, деваться тебе некуда, понял, нет?
Надыго встала, как бы давая понять, что разговор окончен и спорить больше не о чем.
— Значит, ты будешь шафером? Ой, как интересно! — едва за Надыго закрылась дверь, Бади запрыгала от радости.
— Шафером будешь!.. — передразнил я ее. — Ты бы уж помалкивала, не разбираюсь я в этих делах. Шаферу полагается невесту под руку держать, а меня самого еще надо поддерживать.
— А знаешь, кого они сватают?
В растерянности я даже забыл спросить об этом. В самом деле, кто невеста? Получили ли они ее согласие? Наверно, получили, раз дело дошло до выбора шафера. У старой Надыго, видно, уже все обдумано, известны все действующие лица предстоящей свадьбы — шафер, дружка, посредники, ну и, конечно, невеста. Но как же Акбе о таком торжестве ни словом не обмолвился? Или до сегодняшнего дня ничего не было ясно? Хорошо еще, что я успел себе квартиру подыскать. Впрочем, в свой закуток Акбе невесту не приведет. Ему скоро должны дать новую квартиру в пятиэтажном доме. На втором этаже, прямо напротив базара. Мы как-то с Акбе даже ходили смотреть квартиру.
Чем больше я раздумывал над предложением Надыго, тем проще мне казалась моя задача. В самом деле, разве быть шафером — такая уж невидаль? Ясно, что каждый бывалый, опытный шафер когда-то был таким же неучем, как и я. Так чего же, спрашивается, я упираюсь, как баран, будто меня на заклание ведут?..
— Невеста у них из Карджына! — оборвала Бади мои мысли. — А работает она в городе.
Откуда ей все это известно? Впрочем, разве в селе что-нибудь утаишь? Лишь бы один человек узнал о новости, а там, не сомневайся, все люди будут в курсе!..
— Надыго мне еще на прошлой неделе о свадьбе рассказывала. — Бади будто отвечала на мой немой вопрос, — только она мне наказывала пока ничего тебе не говорить.
Мысленно я уже представил себя шафером и старался успокоить, подбодрить себя. Какой же я все-таки беспомощный! Стоит обстоятельствам чуточку измениться, и я сразу шарахаюсь в сторону, будто мне призрак привиделся. Когда мне еще доведется встретить таких прекрасных людей, как Надыго и Акбе? Разве позволят они человеку оступиться? Разве толкнут его на дурной путь и разве захотят, чтобы мне было худо? И потом, как говорится, дождь еще когда будет, а пока не видно молний и не слышно грома. Акбе, как я понял, еще даже не помолвлен со своей невестой. Не приведи Господь, но вдруг семья девушки возьмет да и откажет ему?! Или согласится, а невеста неожиданно сбежит с другим! В жизни чего только не случается… Но, кажется, мысли унесли меня слишком далеко. Видно, от чрезмерного напряжения у меня начинается жар, и я уже ничего не соображаю!
Все свои дела в селе я выполнил. Написал и о передовой овощеводческой бригаде. О Гадацци, понятное дело, умолчал. Как верно заметил Бесагур, известность надо самому заслужить, а не чужой славой пользоваться.
Вот уже несколько дней мы с Дунетхан живем на новой квартире. Наши хозяева проявляют о нас отеческую заботу. Мы с полуслова понимаем друг друга, словно давно уже живем под одной крышей. Человек, давший имя Дзандзабах, — да пребудет он в здравии долгие годы, — должно быть, мог предсказывать будущее, подобно известному провидцу Санаты Сему: в крошечном дитя он узрел добрую, сердечную женщину. Под стать жене и Дзапар — мягкий, душевный человек. Ни одного громкого слова от него не услышишь. Верно люди говорят, жену и мужа следует мерить одной меркой.
Вчера Дзандзабах затеяла готовить уалибахи. То, что в этом деле она мастер небольшой, было видно с первого взгляда. Раскрасневшаяся хозяйка беспокойно носилась от корыта к печи и обратно, но дело у нее не ладилось. Она жаловалась, что тесто поднялось плохо, что в начинке недостает соли, сетовала на слабый огонь в печи. Когда же она вынула из духовки первый пирог и поставила его на стол, то оказалось, что он расползся. О таком пироге обычно говорят: родилась двойня. Не без изъяна были и другие пироги — этот слишком бледен, тот подгорел, у того слишком толстая корка. А тут еще дети подняли невообразимый шум и гвалт. Успокаивая их, Дунетхан со старшим ребенком вышла на улицу прогуляться, а младший все никак не мог угомониться, просился к матери. К отцу он упрямо не шел, у матери своих забот хватало — одним словом, поднялся небольшой переполох. Но вот наконец пироги заняли свое место на столе. Ребенок на руках у матери затих. Вернулась с улицы Дунетхан, и все уселись за стол.
Более невзрачных на вид уалибахов мне еще не доводилось видеть. Начинки в пирогах почти не осталось, сыр вытек, где на сковороду, а где на тарелку. Дзандзабах сидела со смущенным видом, не решаясь поднять на нас глаза. Дзапар решил прийти ей на помощь. Улыбаясь, он наклонился ко мне и тихо, но так, чтобы слышали все, и в первую очередь Дзандзабах, проговорил:
— Не забудь похвалить пироги, тогда хозяйка угостит нас и в следующий раз…
Думаю, его слова преследовали сразу несколько целей. Во-первых, надо было каким-то образом показать, что пирогами недовольны не только гости, но и сами хозяева — первый из них Дзапар. Во-вторых, как бы там ни было, Дзандзабах промучилась весь вечер, она вполне могла приготовить какое-нибудь блюдо попроще, но вместо этого засучила рукава и принялась печь уалибахи. Это ее доброе рвение нельзя было не отметить. В-третьих, хозяйку следовало морально поддержать, чтобы в следующий раз она постаралась еще больше.
— А тебе обязательно надо меня поддеть! — прекрасно поняв смысл сказанных мужем слов, улыбнулась Дзандзабах. — Если я стану оправдываться тем, что мне мешал ребенок, то ты, конечно, скажешь…
— …что у плохой хозяйки виной всему всегда ребенок? — закончил за нее Дзапар.
— Да.
— А вот и не угадала, — заключает Дзапар. — С этого дня я буду говорить по-другому: и для плохой и для хорошей хозяйки виной всему всегда ребенок…
Все смеются. Сильнее всех заливается маленький Ацамаз, тот, которого еще недавно никто не в силах был угомонить.
— Скажи, Казбек, разве пироги плохие? — ищет у меня поддержки Дзандзабах.
— Ты знаешь, как любила говорить моя бабушка, — продолжает Дзапар. — Человеку, который ни в чем не разбирается, все равно, на каком жиру, свином или бараньем, приготовлен пирог. И в том, и в другом случае он слопает его за милую душу. Если ты и нас с Казбеком за таких простаков принимаешь, то ошибаешься.
— По мне, так пироги очень вкусные, — принял я сторону Дзандзабах.
И в самом деле, на вкус пироги оказались лучше, чем на вид. Печеное тесто и начинка с сыром прямо таяли во рту.
— Нет, вы только поглядите на него, — косясь на Дзапара, возмущается Дзандзабах, — еще не успел попробовать, а уже недостатки ищет!..
— О недостатках и речи не было! — хитро улыбается Дзапар и, словно призывая в свидетели присутствующих за столом, беспомощно разводит руками в стороны. — Я только подсказал, чтобы похвалили пироги, и больше ни слова, разве не так?
Вопрос его остался без ответа, и тогда он обратился к моей сестре:
— Дунетхан…
Та действует по известному принципу: пока бараны дерутся, овечки уминают траву.
— Она не разберется во вкусе, пока не съест пирог целиком…
Дунетхан встречает мои слова неодобрительным взглядом, от смущения лицо ее густо краснеет.
— Не слушай ты их, ешь, пока пироги теплые, — подбадривает ее Дзандзабах и осторожно, боясь запачкать маслеными руками, обнимает Дунетхан за плечи. — И вы тоже ешьте, — обращается она уже к нам, — а о достоинствах и недостатках хозяйки потом успеете поговорить!..
Бывая в горах у своих родственников по матери, я любил навещать соседского старика. Родился он на юге, за перевалом, детские года провел там же, но после войны перебрался жить в Алагирское ущелье. Старик жил со своей старухой, детей у них не было. О том, что их заставило покинуть родные места, сами старики не рассказывали, а люди не приставали к ним с расспросами, так дни и бежали. В прежние годы старик был пастухом, но, одряхлев, уже не мог ходить за скотом, перестал он появляться и на улице. Большую часть дня старик сидел во дворе под деревом, устроившись на большом черном сланце. Он любил рассказывать длинные-предлинные истории, у которых не было ни начала, ни конца. В свою речь он время от времени вставлял: «По правде сказать…» Как-то я рассказал об этом Дзапару, и эта присказка до того понравилась ему, что он сам стал ею пользоваться. Вот и сейчас, закончив есть, он выпрямился, вздохнул, как после тяжелой работы, и наконец с довольным видом объявил:
— По правде сказать, хорошие были уалибахи!
— Знаю, кого ты копируешь, — откликается Дзандзабах, — а забыл, какая присказка была у нашей соседки?
— Кажется, мои слова опять тебе не понравились?.. — Дзапар старается отвлечь внимание жены.
— Погоди, дай мне сказать.
— Пожалуйста, говори.
— Так вот, я о соседке говорила. Женщина она была честная, принципиальная, любила все говорить напрямик. Если же кто начинал с ней хитрить, она ему без всяких обиняков заявляла: «Брось изворачиваться!..»
— Понял тебя! — улыбается Дзапар. — Если можно, то дальше не продолжай…
— А знаешь; это будет не в твою пользу.
— Оборвав свою речь на полуслове, ты принесешь пользу и мне и себе. Я уверен, что в следующий раз ты назло всем врагам приготовишь пироги еще вкуснее…
В таком веселом настроении хозяева пребывают часто. По правде сказать, в этом доме я живу всего несколько дней, но ведь чтобы понять, что сахар сладкий, вовсе не обязательно съесть его целый пуд!
Дзапар и Дзандзабах по профессии учителя. Прежде они вместе работали в средней школе, потом Дзапару предложили должность заместителя директора профтехучилища. А Дзандзабах перешла работать в детский сад. Из-за своих детей. Ирбег и Ацамаз ходят в тот же детский сад, где работает мама. Мальчишки они хорошие, смышленые, иногда такое скажут… Вот, например, вчера слышу, кто-то к нам стучит. Открываю дверь, смотрю — Ацамаз. Стоит с кислым лицом, того и гляди разревется.
— Ацамаз, что с тобой?
Кулачком трет глаза и сквозь слезы отвечает:
— Я в свои штаны написал!..
Только тут обращаю внимание, что он мокрый.
— Ясно, что в свои, а не в чужие, — говорю я и, чтобы подбодрить ребенка, добавляю: — Не расстраивайся, Ацамаз, это все противные штаны виноваты. Сейчас мы им устроим, что надо. Устроим?
— Устроим, — заметно повеселев, соглашается малыш.
— Для начала давай их снимем. Или не хочешь?
— Хочу…
Оставшись без штанов, Ацамаз торопится уйти.
— Эй, джигит, постой! — кричу я ему вслед. — Прихвати с собой эти противные штаны!
Малыш резко поворачивается, хватает штаны и бросается наутек.
Старший, Ирбег, тот еще остроумнее. По-Осетински разговаривает ничуть не хуже бородатых стариков. Отец и мать разговаривают с детьми только на родном языке. Зато в садике с воспитательницами и со своими сверстниками дети общаются по-русски, таким образом они успешно изучают сразу два языка. Дом для детей — это всегда большая школа. То, что они видят и слышат здесь, навсегда врезается в их сознание. Обычно родители, у которых дети не говорят по-осетински, выдумывают для своего оправдания всякие вздорные причины, на самом же деле во всем виноваты они сами. Ребенок вырастает таким, каким его воспитывают отец и мать. Детский сад, двор, школа, конечно, тоже играют большую роль в детском воспитании, но главное это все же родительский глаз и родные стены.
В тот же вечер, укладывая детей спать, Дзандзабах делится с нами такой историей. Попросила она Ирбега сходить в магазин, а он ей отвечает:
— Если у вас родится еще один сын, пусть он тоже будет Ирбегом.
— Почему? — спрашивает она.
— Чтобы ваши просьбы выполнял тот Ирбег, а не я.
Мы все смеемся, в углу хихикает и главный виновник этой истории.
— Ну, все, больше не звука! — обращается к детям Дзандзабах, и они послушно умолкают. Вообще, едва подходит время ложиться спать, Ацамаз и Ирбег укладываются без всяких возражений. Здесь им в послушании не откажешь. Так они, должно быть, приучены.
— Значит, Казбек, говоришь, работа учителя тебя не прельстила? — спрашивает меня Дзапар, листая какую-то книгу.
— Пока я учился в школе, эта профессия мне очень даже нравилась, — отвечаю я, — особенно работа учителя начальных классов. Помню, в букваре была одна картинка: высокий, стройный мужчина в очках ведет школьный урок. Я подолгу разглядывал этот рисунок, мне так хотелось оказаться на месте этого учителя, быть похожим на него. Образ учителя из школьного букваря преследовал меня до окончания десятого класса. Он и сейчас еще стоит у меня перед глазами — мужчина с добрым внимательным взглядом, в аккуратном костюме, при галстуке. Учительницей начальных классов у нас была добрая, сердечная женщина. Для нас она была точно родная мать, мы все любили ее, и она нас очень любила, а все же примером для подражания у меня оставался тот учитель. Впрочем, похожий учитель был и в нашей школе. Он преподавал у первоклашек. Глядя в книгу, я представлял себе нашего школьного учителя, а увидев его, вспоминал рисунок в книге. В то время я действительно мечтал стать учителем. Но после поступления в институт мечта моя постепенно стала угасать. Окончательно я разочаровался в ней, когда был на четвертом-пятом курсе. Тогда мы проходили практику в школе, впервые давали полные уроки. И вот я заметил, что, оставшись с классом наедине, вдруг начинал говорить совсем не то, что планировал при подготовке к уроку. Мне казалось, в том, что я рассказываю, нет ничего удивительного, мысли и слова у меня самые заурядные. Чем тише сидели ученики, чем внимательнее они слушали, тем больше сомнений меня одолевало. Мне казалось, что за тишиной в классе скрывается равнодушие, а то и полное безразличие к моим словам. Порой я внезапно прерывал свой рассказ и поднимал то одного, то другого ученика и, видя, как они беспомощно молчат, еще раз убеждался в своей несостоятельности как учителя. Когда наконец завершилась практика, я с облегчением вздохнул и про себя твердо решил: «Учителя из тебя не получится, так что заранее подыскивай себе другую работу!»
— Думаю, ты все же неправ! — Дзапар давно уже отложил книгу в сторону и внимательно слушал меня. — Еще не научившись плавать, ты возненавидел воду. В любом деле самым трудным бывает начало. Все мы неизбежно проходим путь сомнений и разочарований, но надо научиться преодолевать преграды и идти дальше. Я который год работаю педагогом, удостоен звания заслуженного учителя, а все еще не до конца поверил в себя, как и прежде, волнуюсь перед каждым уроком. А ты, не проработав и дня, не вникнув в тонкости своей профессии, уже разочаровался в ней. Так не годится!..
— Дзапар, ни один человек не способен принести столько вреда, сколько плохой педагог! Был у нас один учитель по географии, так я до сих пор на него в большой обиде. Нарочно или нет, не знаю, но он никогда не ставил правильно ударение на словах, в том числе и на географических названиях. И что же? Уже будучи студентом института, я не раз готов был со стыда сквозь землю провалиться из-за своей неправильной речи. Конечно, если ты вместо БосфОр, произносишь БОсфор, а вместо БАренцово море — БарЕнцово море, то невольно превращаешься в мишень для насмешек. Вот какую злую шутку сыграло с нами невежество школьного географа. А ведь в работе учителя правильно поставленное ударение — пустяк по сравнению с другими проблемами.
— Это верно. Для одних профессия учителя — специальность, для других — призвание, цель жизни. В школах, как правило, работают те, кому дороги дети, кто жизни себе без них не представляет. Таких среди педагогов большинство. Ну, а остальная часть — это те, кто равнодушен к работе учителя, но по каким-то причинам не может или не хочет менять профессию, трудится без огонька, как бы по инерции. Таких людей можно без преувеличения приравнять к врагам, потому что воспитание детей — это большое и ответственное дело, ошибки здесь немыслимы, они ведут к непоправимым последствиям…
— Об этом я и думал, когда решил сменить профессию.
— Работа журналиста также требует особого призвания. Это ты, наверно, не хуже меня знаешь.
— Знать-то знаю, только пока не разобрался, есть у меня это призвание или нет. Порой бывают моменты, когда я, кажется, двух слов связать не могу. В такие минуты у меня опускаются руки, но вот беру газету, читаю других авторов и немного успокаиваюсь: ведь и я смогу так, если буду больше, настойчивее трудиться. Верно говорят мудрецы — талант это прежде всего большой труд. И потом, в редакции всегда готовы прийти мне на помощь. Люди здесь подобрались неплохие, а я еще и самый младший среди них, вот все и опекают меня.
— Кого я знаю в вашей редакции, так это Бицко, фельетониста.
— Как раз с ним мы сидим в одном кабинете!
— Неужели?! Вот так чудеса! А ты слышал когда-нибудь историю, которая приключилась с ним и с одним из его фельетонов? Нет? Так вот послушай.
В подъезде рядом с нами живут двое соседей. Одна молодая женщина, зовут ее Фрузат. Она была замужем, но развелась. После размена квартиры с мужем поселилась в нашем доме на третьем этаже. На той же лестничной площадке живет молодой холостяк Бадджери, парень, кажется, из Муртазово. С первых же дней знакомства Фрузат и Бадджери люто возненавидели друг друга, не поделили, видите ли, балкон. Фрузат — женщина красивая, привлекательная, но вместе с тем и очень дерзкая, скандальная. Сунешь ей палец под нос, она откусит его, сжует и даже не поперхнется. Да, так вот, она пожаловалась на соседа в редакцию вашей газеты. Не знаю, повезло Фрузат или нет, но письмо ее попало к Бицко. Тот вызвал женщину к себе. Фрузат явилась, конечно, разукрашенная, нафуфыренная. Красота и бойкий язык женщины, видимо, сделали свое дело. Во всяком случае, спустя какую-нибудь неделю в газете появился фельетон, в котором Фрузат предстала невинной овечкой, а Бадджери — свирепым волком.
— Бицко поверил россказням женщины?..
— Ну да! Он изложил дело так, как ему рассказала Фрузат. Под фельетоном же указал не свою фамилию, а псевдоним — Санаты Сем. Ознакомившись с фельетоном, Бадджери был возмущен до глубины души и стал доискиваться правды. Вначале он обратился в редакцию газеты, а когда там его не поддержали, дошел и до обкома партии. И вот однажды в приемной секретаря обкома повстречались Бицко и Бадджери. Завидев друг друга, они сердечно обрадовались: Бицко и Бадджери учились вместе в институте.
— Скажи на милость, что ты здесь делаешь? — полюбопытствовал Бицко.
— Какой-то собачий сын ни за что, ни про что протянул меня в фельетоне, приходится искать защиты у начальства.
Старые друзья-приятели стали выяснять, как и что, и выяснили, что под псевдонимом Санаты Сем действовал Бицко, а Бадджери оказался безвинной жертвой его фельетона… Вот какой трагикомический случай произошел с твоим коллегой по работе, — заключил Дзапар.
Эту историю я слышал впервые, не знаю, что в ней правда, а что — вымысел, но вот то, что в редакции у нас весельчаков хватает — это факт.
В коротких паузах между работой люди любят пошутить, по-доброму посмеяться друг над другом. Среди сотрудников самый старший Канцау. На всех застольях первым слово всегда предоставляется ему. С виду Канцау строг, серьезен, однако он не чурается и веселой шутки. Вот только с женщинами ему не везет. Первая жена, с которой он прожил долгие годы, несколько лет как умерла. Женился он вторично-умерла и вторая жена. Это уже недавно случилось, я тоже присутствовал на похоронах. Словно настигло беднягу Канцау чье-то злое проклятие: чтоб в долгой дороге у тебя конь издох, а когда состаришься — жена умерла.
Мы возвращались с кладбища в полном молчании, никто на Канцау даже взглянуть не смел, не то чтобы с ним заговорить. Тут Кавдын, — он в отделе информации работает, язык у него острый, как бритва, — так вот этот Кавдын подходит к Канцау и ободряюще говорит ему:
— Канцау, не переживай, если еще раз надумаешь жениться, то бери в жены мою жену, она живучая, век не умрет…
На лицах людей замелькали улыбки, даже Канцау не смог сохранить серьезность. Не зря говорят в народе, без улыбок и похорон не бывает. А до этого Канцау тоже выдал как следует Кавдыну.
Кавдын большой любитель шашек. Едва наступает перерыв, в его кабинете собирается целая толпа болельщиков. В один из субботних дней люди вновь заполнили кабинет Кавдына, и грянули жестокие шашечные баталии. Канцау в редакции считается хорошим игроком, перед ним редко какой соперник устоит, но случалось, что он проигрывал Кавдыну. В тот день Кавдын был настроен по-боевому и настойчиво предлагал Канцау сразиться.
Канцау с улыбкой отмахивался от него, мол, не играю я с таким слабаком. Это еще больше раззадоривало Кавдына. Тут Канцау ему и говорит:
— Играем на спор?
— Играем! — недолго думая, отвечал Кавдын.
— А на что спорим?
— На армянский коньяк! — подал голос кто-то из болельщиков.
— Я согласен! — заявил Канцау.
— Я тоже! — подтвердил Кавдын.
— Только заранее договоритесь, сколько партий будете играть! — сказал Бицко.
— Играем пять партий, и все пять я выиграю.
— Вы только послушайте этого хвастуна: он выиграет пять партий!.. — обиженно проговорил Кавдын.
— Пять партий слишком много! — запротестовал кто-то из болельщиков.
— Хорошо, пусть будет три!
— Если из трех партий ты выиграешь хоть одну, значит, я спор проиграл и покупаю коньяк. Если же я выиграю все три партии — коньяк за тобой, — объявил Канцау условия спора.
Игроки подали друг другу руки и принялись за дело. Обычно во время игры отовсюду сыпались подсказки, как правило, самые противоречивые, поднимался невообразимый гвалт. Теперь же болельщики молчали, будто набрав в рот воды. Даже если кто за спиной играющих жестом пытался подсказать соседу какой-нибудь ход, Бицко, как гусыня, восседающая на яйцах, тут же принимался недовольно шипеть: «Ш-ш-ш!»
Партия дошла до середины, и тут, очередным ходом сняв с доски две шашки, Кавдын вдруг заметил, что у соперника теперь есть две возможности: взять либо в одну сторону три шашки, либо в другую — две. В ожидании ответного хода Кавдын затих и, когда Канцау, не заметив выигрыша трех шашек, взял только две, с облегчением вздохнул:
— Значит, говоришь, три раза у меня выиграешь? Так!.. — Он собирался добавить что-то еще, но тут Бицко, добровольно взявший на себя обязанности судьи, сделал ему замечание:
— Разговаривать во время партии не разрешается!
— Прошу прощения, больше не буду! — тут же согласился с ним Кавдын.
Между тем Канцау стал играть внимательнее и до конца игры не допустил больше ни одного промаха. Как-то незаметно он выиграл шашку, которую затем с помощью комбинации провел в дамки. Выиграть после этого уже не составляло труда.
Началась вторая партия. Лицо Кавдына все больше хмурилось. Он, конечно, беспокоился не из-за того, что ему придется покупать коньяк, вокруг собралось множество болельщиков, и сейчас была хорошая возможность поднять в их глазах свой авторитет шашиста. Однако игра у него по-прежнему не клеилась.
Чаще всего проигрывает тот, кто боится проиграть. Проиграл Кавдын и вторую партию. Осталась одна-единственная игра. Кавдын, конечно, понимал, что, если даже выиграет, его репутация хорошего шашиста будет все равно подмочена. Во-первых, Канцау уже выиграл две партии, во-вторых, он поставил его в нелегкое положение, пообещав во всеуслышание, что выиграет у него столько раз, сколько будет играться партий. Сейчас, когда уже окончательно решалось, кто выиграет спор, любопытство зрителей достигло своего апогея.
Канцау так легко и непринужденно вел третью партию, что глаз не успевал за его ходами. Он зажал соперника по всей доске, и тому было не продохнуть. Проиграл Кавдын и третью партию, а вместе с ней и спор. Мало того, что он потерпел сокрушительное поражение, он еще теперь должен и коньяком всех угощать. Охотник, сразивший оленя, в награду еще и корову получит! И тут ничего не поделаешь: раз дал слово, его надо держать!..
Кавдын никогда не был скрягой. На угощение друзьям он никаких денег не пожалеет, но то угощение, а сейчас речь идет о поражении в споре. Однако и поражения надо принимать с достоинством.
— Выиграл! — с явным чувством сожаления признал Кавдын и обратился к победителю: — Давай свою лапу!..
Присутствующие взорвались аплодисментами. На лице Кавдына появилась натянутая улыбка. Лицо, уши, шея его залиты багровой краской. Все понимают состояние проигравшего, и никто не решается на шутку.
— Вот деньги! — говорит Кавдын Канцау.
— Какие деньги?! Забери их обратно, или ты шуток совсем не понимаешь?
Таких шуток Кавдын и в самом деле не понимает. Кажется, его собираются пожалеть, как маленького мальчика? Как говорится, от первого удара не умер, так вот тебе еще укол, так, что ли? Нет, на милость победителя Кавдын не сдается!
— Договор дороже денег, — твердым голосом заявляет Кавдын. — Бицко, сходил бы ты в магазин…
Как тут не сходишь, если просят. Бицко направляется в магазин, а Кавдын уединяется в пустом кабинете и принимается что-то рьяно строчить. Обида и запоздалое раскаяние терзают ему душу. Зря он согласился на этот спор, только расстроил себя, теперь, считай, на выходные дни настроение безнадежно испорчено. А впрочем, поделом ему, будет знать, как строить из себя великого шашиста!..
Бицко возвращается из магазина с огромной круглой коробкой, аккуратно перевязанной шпагатом, водружает коробку на стол и торжественно снимает крышку. Комната оглашается восторженными возгласами. Тут же появляются и стаканы, а из коробки вынимаются бутылка и закуска.
— Надо бы позвать Кавдына, — говорит Канцау.
— Он не придет.
— А все же пригласите его.
Кавдын и в самом деле отказывается пить, ссылаясь на занятость. Потом, когда коньяк заканчивается, кто-то предлагает Канцау сыграть с Кавдыном еще на одну бутылку, но тот решительно возражает: шашки шашками, но друзей обижать не следует. Тут даже самый хороший коньяк покажется портвейном…
Я вспомнил эту историю, слушая Дзапара. Мои коллеги в редакции и впрямь народ веселый и остроумный. Многие из них с педагогическим образованием, кое-кто даже имеет стаж работы в школе, однако страсть к писанию пересилила в них все остальные чувства и стремления, и они полностью доверились зову своего сердца.
Итак, я все-таки буду шафером. Зря я еще на что-то надеялся. Едва мы с Акбе увиделись в городе, как он тут же напустился на меня:
— Не ожидал я от тебя этого!..
Что он имел в виду, я, конечно, понимал, но все же спросил для порядка:
— В чем я провинился?
— Как это в чем? Я наконец-то принял решение жениться, а ты в самый ответственный момент в кусты?! Нет, если бы ты обратился ко мне с какой-нибудь просьбой, я бы тебе никогда ни в чем не отказал. Пожалуйста, хоть с этой минуты начинай приказывать, я в твоем распоряжении! Могу сватом для тебя быть, шафером, крестным — кем только скажешь! Могу даже принять участие в похищении твоей ненаглядной. Только чтобы по желанию, без применения силы, ну, ты знаешь, как сейчас похищают. Пусть хоть все родичи девушки будут против, лишь бы она сама этого желала, а там я тебе ее доставлю прямо на блюдечке! А ты шафером быть отказываешься!..
В ответ мне так и хочется закричать: «Да ведь я отказываюсь только потому, что боюсь не справиться с таким делом! Других причин для отказа у меня нет!» Когда я рассказал Дунетхан, что Надыго предложила мне быть шафером на свадьбе у Акбе, она, как и Бади, от радости в ладоши захлопала. Сестре приятно, что со мной считаются, что выбор остановился именно на мне, что я уже стал настоящим мужчиной. Но ведь дело не только в престиже, надо думать еще и о том, смогу ли я справиться с обязанностями шафера.
— О расходах не беспокойся, — продолжает Акбе, — Вместе все купим… Ты работаешь всего несколько месяцев, так что…
А вот этих слов я никак не ожидал услышать! От стыда у меня загорелись уши, на лбу выступила испарина. Не думал, что мою несговорчивость можно истолковать таким образом, не то, не задумываясь, сразу бы дал свое согласие. Тем, кто подсчитывает мои расходы и, жалея меня, готов нести их вместе со мной, видно, очень хочется, чтобы я стал братом для их невесты, я же уперся, как осел. Позор, да и только!
Мне вспомнились рассуждения Дзыцца: ничто — это пустое место, безвольный, слабый человек тоже пустое место. Порой от клочка земли, засеянного грубым овсом, человеку не меньше прока, чем от пшеничного поля, — это тоже слова Дзыцца.
Мысль, которая рождается в гуще народной, отличается особой твердостью и крепостью. Безвольный, тщедушный человек и в самом деле ничто, пустое место. А ведь именно от человека зависит исход любого дела, любого начинания. Человек рождается от своих родителей. О них надо помнить всегда. И если наши родители с честью пронесли по жизни свое человеческое достоинство, то почему их дети не должны быть похожими на них?
Я уже далеко не ребенок. Скоро мне двадцать пять. В таком возрасте многие уже имеют свои семьи, а я все никак не решусь даже на роль шафера. Акбе прямо убил меня этим упоминанием о расходах. Да что, в самом деле, всемирный потоп наступил? Времена, когда нечего было поесть и надеть, давно уже канули в прошлое, и слава Богу. Или Акбе совсем меня за мужчину не считает?!
— Для подарков я найду все, что тебе потребуется, об этом можешь не переживать, — заверяет меня Дунетхан. — Среди продавщиц теперь у меня много знакомых. И вообще, все будет хорошо, вот увидишь.
Добившись моего согласия, Акбе снова укатил в село. На прощание заявил: «Я и не сомневался, что ты согласишься». Правда, я поставил твердое условие: все шаферские расходы я беру на себя. По-иному не может и быть! Осетинская свадьба — это живой красочный ритуал. В основе же каждого народного обычая — традиции, уходящие корнями в седую древность. Обычаи создаются далеко не случайно, не вдруг и не одним человеком, а всем народом, и не следует пренебрегать тем хорошим, что в них заложено. Если в обычае кроется доброе начало, отвечающее нашему времени, то зачем же его отвергать или менять, не лучше ли, доверившись мудрости наших предков, бережно оберегать его и проводить в жизнь. Лишаясь обычаев, мы и в себе многое теряем, духовно опустошаемся.
В тот вечер с работы я вернулся рано. Дзапар был уже дома. Он никогда нигде не задерживается, с работы — домой, из дому — на работу. Расслабиться он себе позволяет только в выходные дни. В минувшее воскресенье Дзапар водил детей в цирк. Ирбегу Дзандзабах купила новую обувь, старые ботинки были тяжелыми, малыш едва волочил в них ноги. Как рассказывал Дзапар, на улице Ирбег вдруг припустил так, что они с Ацамазом едва поспевали за ним.
— Куда ты мчишься? — спрашивает его отец.
— Это не я, ботинки сами бегут… — отвечал Ирбег.
Сейчас дети тоже вертятся вокруг отца. Ацамаз на два года младше Ирбега, ему еще нет и четырех, но у него очень упрямый характер. Стоит ему увидеть в руках Ирбега какую-нибудь игрушку, и он ни за что не отстанет, пока она не перекочует к нему. А стоит братцу забраться к отцу на колени, как он норовит влезть туда же. Чтобы примирить их, отец сажает одного малыша на одно колено, другого — на другое. Куда там! Ацамазу хочется сидеть именно на том колене, на котором сидит Ирбег. Тогда Дзапар меняет их местами. Но это тоже не может удовлетворить маленького Ацамаза, и он не успокаивается до тех пор, пока отец не ссаживает брата на пол.
— Идите поиграйте во дворе, — говорит Дзапар, утомленный их возней.
В тот же миг дети забывают о ссоре и наперегонки бегут к дверям.
Дзапар в курсе моих новостей… Человек он с большим жизненным опытом, конечно, ему не раз доводилось бывать шафером.
— Я был намного младше тебя, когда впервые принял участие в свадебном обряде, — говорит Дзапар. — По-твоему, сколько мне было лет, когда мне доверили честь снять фату с невесты?.. Никогда не догадаешься. Восемнадцать!.. — В глазах Дзапара будто сверкают маленькие огоньки. Я ловлю каждое его слово: опыт старшего может сослужить мне добрую службу.
Правда, у хызисага[28] обязанности намного проще, чем у шафера. Ну, что сложного в том, чтобы тросточкой снять с головы невесты фату и пожелать ей при этом счастья и благополучия в новом доме?
— Верно, ничего сложного, — откликается Дзапар на мое замечание. — Вот и шафером быть ничуть не труднее! Если хочешь знать, я в твои годы уже обзавелся тремя сестричками. А сейчас их число дошло, — дай Бог памяти, — кажется, до девяти. Верно, до девяти, и ни на одну из них до сих пор не поступало жалоб. Все девять семей живут в мире и согласии. У многих уже дети взрослые. Вот какая у меня легкая рука! Люди из-за этого и обращаются ко мне, ты, говорят, счастье в новую семью приносишь…
Как тут не позавидовать Дзапару. Не у каждого шафера и дружки дела складываются так удачно. В одних семьях муж и жена живут действительно счастливо, душа в душу, как говорит Дзапар, а в иных между ними такие отношения, что об этом и говорить не хочется. Надеюсь, у Акбе все будет в порядке, он этого заслуживает.
— О дне свадьбы вы окончательно в субботу будете договариваться? — спрашивает Дзапар.
— В доме девушки говорят, что оба ее брата служат в армии, а без них, якобы, ответа дать не могут.
— И то верно, без братьев какая же свадьба?
— Один из них приехал в отпуск, другой вроде бы тоже собирается.
— Это другое дело. Думаю, братья не будут против замужества сестры, тем более если парень и девушка нравятся друг другу.
— Еще как нравятся! Отцу и матери девушки жених, видно, тоже пришелся по нраву, открыто говорить об этом они, конечно, не могут, но об их расположении к нему можно судить по тому, как принимают сватов. Дважды нам накрыли такой обильный стол, что просто чудо!..
— Тогда все ясно. Будь они против этой свадьбы, то вели бы себя совсем по-другому. Как-то попал я в одну, мягко говоря, несговорчивую семью. — Дзапар на секунду задумался. — Здесь ситуация была такой: девушка и парень нравились друг другу, но мать и отец девушки категорически возражали против свадьбы. Меня и еще одного старика, родственника жениха, послали в дом девушки на переговоры. Сам жених идти с нами отказался, видно, не хотел лишний раз на глаза родителям девушки показываться. Так вот, отправились мы в Осетинскую слободку в этот дом. Поверишь, нам даже воды не подали. Очень грубыми, невоспитанными людьми показались мне хозяева. Ясное дело, никто человека не неволит, не желаешь выдавать свою дочь замуж — дело твое, но если порог твоего дома переступили гости, а ты отказал им в хлебе и соли… А что, если сваты даже не упомянут о цели своего визита, вдруг в последнюю минуту передумают со свадьбой, тогда как? В каком положении ты окажешься? Люди пришли не похищать — сватать твою дочь, так, будь добр, скажи, почему ты им отказываешь. Ведь так, верно? Наши деды и отцы славились своим хлебосольством, даже кровника, который случайно переступил порог дома, и того с почетом и уважением принимали. А мы-то по важному делу пришли. К тому же спутник мне достался хоть куда, старик учтивый, тактичный. В тот вечер я впервые с ним познакомился и прямо влюбился в него. В каждом его слове — мудрость, в каждом движении — величавое достоинство… Ну что еще сказать? Посидели мы, поговорили за пустым, как голая степь, столом и вернулись обратно ни с чем. Чувствовал я себя так, будто сам в чем-то провинился. Ну а история эта кончилась тем, что жених — да живет он долгие годы — поступил по-мужски. Похитил девушку. Похищением это и назвать трудно, девушка была согласна, и все же! Оставил ее родителей, как говорится, с открытыми ртами. Так и следует поступать с теми, кто не уважает обычаев и не желает считаться с мнением младших.
— А дальше как? — поинтересовался я.
— А что дальше? Помирились, как и положено. Правда, я в этом деле уже участия не принимал, и тот старик тоже. Ну, а у вас, как я понял, все обстоит по-другому, парень и девушка друг другу нравятся, отец и мать, по твоим словам, тоже не против. Остаются братья, их, конечно, тоже надо спросить: как-никак кровные родственники, должны же они знать, за кого выдают свою сестру? Например, если кто-нибудь будет сватать твоих сестер, — Дзапар глянул на дверь соседней комнаты и, понизив голос, чтобы его не услышала Дунетхан, закончил, — то разве твоим мнением не поинтересуются? Вот и в других семьях также. Но из-за этого не стоит беспокоиться. Все у вас будет прекрасно, и, думаю, в субботу вы получите окончательный ответ. Уверен, что он будет положительным.
В субботу мы отправились в Карджын в дом невесты. Наш визит можно было бы считать вполне удавшимся, если бы только я не повстречал здесь одного знакомого, с которым у меня были связаны далеко не самые лучшие воспоминания.
…В тот год Дунетхан закончила десять классов и поступила в техникум. Чтобы мы все трое были вместе, я собрался отдать Бади в один из городских интернатов. Доведись мне сейчас решать подобный вопрос, я бы знал, с какой стороны к нему подступиться. Но в то время какие могли быть знакомства и связи у простого сельского парня, который только-только поступил в институт и еще ни в чем как следует не разбирался, не знал даже, куда с таким вопросом обращаться. Не помню, то ли мне это кто-то посоветовал или мне самому пришло в голову, только пошел я в Министерство просвещения. Меня адресовали к заместителю министра. Я рассказал ему все о нашей семье, о проблеме, которая встала перед нами, но до того, видимо, не дошли мои слова, а может, он попросту не захотел вникать в их смысл. Как бы там ни было, но заместитель министра отвечал мне, что ни в одном интернате мест нет и не скоро предвидится. Делать нечего, я ушел и больше никуда не обращался, посчитав, что шансов на благоприятный исход нет никаких.
С тех пор прошел не один год, но обида во мне еще остается. Злюсь я не только на того заместителя министра, а, главным образом, на самого себя. Почему я оставил это дело? Почему не попытал счастья где-нибудь еще, где боль и заботы другого могли бы понять и разделить? Ведь на свете столько добрых людей! Я же, как на грех, столкнулся с самым бесчувственным и черствым человеком, какого только можно вообразить. Вот с ним-то судьба и свела меня вторично в Карджыне. Бывший заместитель министра оказался из числа родни невесты. При первой встрече я фамилии его не запомнил, а сейчас и узнавать не стал. Когда подошло время знакомиться, я незаметно улизнул из комнаты и долго не возвращался…
Согласие от родителей невесты было получено. При разговоре присутствовали и оба брата, хорошие ребята, скромные, вежливые. На подготовку к свадьбе был определен срок в две недели, назначена точная дата.
Спустя несколько дней после этого нам с Дунетхан удалось вырваться в село. Первая, кто нас навестил, была, конечно же, Надыго. Она появилась у нас во дворе с радостным лицом.
— Живи и здравствуй, Казбек, долгие годы, это благодаря тебе дела у моего сына пошли на лад! — И она крепко обняла меня. — Хорошо, что ты приехал. Времени осталось совсем немного, а к свадьбе надо еще столько всего купить… Хорошо бы поговорить с Дунетхан…
— Она здесь, мы вместе приехали…
— Какие вы молодцы!
В дверях появилась Дунетхан. При виде ее старушка воскликнула:
— Дунетхан, солнышко мое, чтоб в жизни тебе всегда сопутствовали радость и счастье! А я уже собиралась посылать за тобой… Нам для подарков надо еще столько покупок сделать, а ты, говорят, работаешь в городе в большом магазине…
— Не беспокойся, Надыго, купим все, что надо. Людям ваша свадьба надолго запомнится. — Дунетхан спустилась по лестницам и попала прямо в объятия Надыго.
Из села Дунетхан обычно возвращается с целым ворохом новостей. О них она может рассказывать без конца. Там ее одна женщина обняла, там другая поцеловала, эта стала расспрашивать о том-то и том-то, та похвалила за то-то и то-то. В общем, одни улыбки, восторги, объятия… Встречи с односельчанами доставляют сестре огромное удовольствие, и она чувствует себя необычайно счастливой.
— Входи в дом, Надыго, посиди у нас немного, — Дунетхан берет старушку под руку.
— Мне не то что посидеть, даже умереть некогда…
— Вот как приведу я вам распрекрасную невестку, да как поставлю ее в угол дома на зависть всем соседям!.. — шутливо сказал я и подмигнул сестре.
— Эх, увидеть бы ее хоть одним глазком!..
— Увидишь, Надыго, еще как увидишь! Только предупреждаю, смотреть на нее нельзя: ослепнуть можно. Она сияет, как солнце, луна и звезды вместе взятые!
— А не врешь?
— Да как же я могу тебя обманывать?
— Всю жизнь мечтала о красивой невестке…
— Вот и радуйся, твоя невестка будет лучшей во всем селе!
— Эх, если бы это и впрямь так было!
— Так оно и есть! Но у твоей будущей невестки не только привлекательная внешность. Девушка она добрая, стеснительная, сердечная…
— Не только ты, многие о ней так отзываются.
— Вот видишь, значит, я ничего не выдумываю.
— Может, нам лучше все-таки войти в дом, там вдоволь и поговорим, — забеспокоилась Дунетхан.
Надыго и Дунетхан поднимаются по лестницам в коридор, а я выхожу на улицу. Откуда-то доносится мелодия песни, кажется, у соседей через дорогу включено радио.
Соседей можно считать за новоселов. У нас они поселились лишь три года назад. С виду семья у них была тихой, спокойной, но вот муж и жена, до старости прожившие вместе, неожиданно разошлись. Жена с двумя сыновьями и дочерью осталась в селе, а муж укатил в горы, в родной аул. Прошлой осенью пожилая мать семейства тяжело заболела и умерла. После смерти старушки минуло каких-нибудь два-три месяца, когда ее старший сын приобрел здоровенный приемник и включил его на полную мощность. В селе были поражены: мать ещё не успела на том свете обосноваться, а сыновья уже под музыку пляшут! Вот и сейчас в доме соседей надрывается радио.
На бичетте, месте всеобщих сборов и бесед, я опустился на скамью. Недавно с пастбищ вернулся скот. Пыль, поднятая стадом, улеглась, и улица теперь отдыхает. Где-то слышится тревожное блеяние овец, видно, заплутали, бедняжки. Звонко застрекотали кузнечики. Луна еще не появлялась, но небо из края в край пронизано ярким жемчужным блеском. И вот оно показалось наконец — чистое, будто только что умытое нежно-розовое небесное светило. Еще несколько мгновений, и лунный диск окончательно оторвался от земли, точно вырвавшийся из рук ребенка воздушный шар. Луна все выше и выше поднималась в небе, становясь все меньше и сверкая все сильнее.
Люди давно уже закончили все дела по хозяйству. Минуло и время ужина. Ужины, обеды, завтраки!.. Завтраки, обеды, ужины!.. Нет, не верится мне, что жизнь определяет чревоугодие. Стоило кому-нибудь из нас громко чихнуть, как Дзыцца нежно похлопывала того по плечу и приговаривала: «Живи и ешь!» Она не говорила «Ешь и живи!», а именно — «Живи и ешь!». Может, это неспроста? Нет и не может быть сомнения в том, что жить, а не есть — главное в нашем бытие.
Мысленно человека можно подразделить на несколько ярусов. На самом высоком и почетном круге располагается голова, пониже — сердце, еще ниже — желудок. Чревоугодничество приходится как раз на нижний ярус, однако порой встречаются люди, у которых с ярусами творится несусветная чехарда. Например, у одних желудок возвышается надо всем, как Вавилонская башня, у других он вообще заменяет все, в том числе сердце и голову. Говорят, страус в пустыне в момент опасности прячет голову в песок, туловище же у него остается на виду. Среди людей тоже есть им подобные.
Мужа Надыго не упрекнешь в том, что он пытался сохранить свою жизнь. Глава семьи, он добровольцем ушел на фронт, оставив на попечение матери четырех малолетних детей. И если они сегодня живы, то как раз потому, что их отец остался Лежать на поле боя. Он геройски пал, защищая свой родной очаг и родную землю. А вот Дзыбела, тоже наш односельчанин, избежал мобилизации, забился, как мышь, в какую-то темную нору, и ничего, остался жив и сейчас живет-здравствует. В то время как лучшие сыновья Родины гибли на фронте, Дзыбела в тылу уминал пироги и множил свое потомство. За годы войны у него родились, кажется, два сына и одна дочь. Поразительно, как ему только удавалось скрываться, ведь вся улица, все село знали о его дезертирстве. Дзыбела прятался вначале от немцев, потом от своих. В то время мне довелось его видеть. А произошло это так.
Однажды наш поросенок пролез сквозь дырку в плетне в огород Дзыбела. Я бросился его преследовать. Шел я осторожно, крадучись: поросенок мог испугаться любого резкого движения, а тогда ищи, лови ветра в поле. Я был уже где-то посреди кукурузного поля, когда слух мой уловил негромкий звук льющейся воды. Раздвинув стебли, я с изумлением увидел Дзыбела. Он сидел на корточках в чем мать родила, а его жена поливала ему водой из чашки.
Эту постыдную картину купания дезертира я разглядывал лишь какой-то миг, потом стал медленно пятиться назад, будто на меня надвигалось страшное чудище. Уже собравшись перемахнуть через плетень, я заметил сбежавшего поросенка. Хрюшка с аппетитом наворачивал в сторонке кукурузный початок. Боясь выдать свое присутствие перед Дзыбела и его женой, я не стал его ловить и, махнув рукой, отправился домой.
…Луна неумолимо подбирается к центру небосвода, а я все еще сижу на бичетте. Воспоминания, нахлынув, как бы пригвоздили меня к скамейке. Человек, размышляю я, может быть жалок, а может быть и велик, все зависит от его поступков и действий. Мужа Надыго, как и своего отца, я не помню, оба они сложили головы на войне, но послушайте, что о них говорят односельчане, и вы поймете, какие достойные, душевно богатые это были люди.
А что же Дзыбела? Он держится так, словно и тени вины на него не упало. Ест, пьет, гуляет себе на свадьбах и пиршествах, не моргнув глазом, поднимает тосты за благородство и мужество, за любовь к родному очагу.
Порой от Надыго можно услышать: ну что, мол, плохого в том, что человек сумел себя сберечь? Сам остался жив и детей не бросил сиротами. Но говорит она так в расстроенных чувствах. Верно, Дзыбела остался жив, но сберег ли он свой человеческий облик, свое мужское достоинство? Сохранив жизнь, он навсегда потерял честь и совесть. Муж Надыго хотя и погиб, но слава о нем жива в народе и по сей день. Ну а тот, кто геройской смерти предпочел позорную жизнь, пусть влачит жалкое существование. Ведь уверенность, с которой Дзыбела держится на людях, показная. Он, как вор, боится взглянуть человеку прямо в глаза.
Нет, что ни говори, жить и есть — это не одно и то же. Верно в народе говорят, человек живет не для того, чтобы есть, а ест для того, чтобы жить!..
Я и не предполагал, что свадьба пройдет так гладко. Дружка был моим сверстником, точнее, даже на три месяца младше меня, так что на его помощь особенно рассчитывать не приходилось. Зато Дзапар до тонкостей рассказал мне о моих обязанностях. Я пригласил его с собой на свадьбу, он и тут подсказывал мне, когда, что и как делать, так что старшие дружкой и мной остались очень довольны. Мы в целости и сохранности доставили невесту в дом жениха, после чего я почувствовал себя чуточку свободней и решил взглянуть на танцы.
В помещении, где звучала гармонь, было особенно тесно и оживленно. Тон веселью задавала невысокая смуглая девушка, как потом выяснилось, мать двоих детей. В Карджыне я уже успел убедиться в ее остром, как бритва, язычке. Это она ловко «похитила» одну из наших девушек и упрятала ее подальше от наших глаз. Делать нечего, пришлось идти ее «выкупать».
— Видно, вашу подружку вы ни в грош не ставите, — встретила меня на пороге комнаты эта смуглая бесовка, — совсем забыли о ней, еще немного, и она бы осталась у нас навсегда.
О «похищении» мне, конечно, сообщили сразу же, но у меня в эти минуты было более важное дело — красиво и с достоинством вывести невесту из дому. И только когда нам перекрыли выход со двора, требуя «выкуп», я вспомнил еще об одной своей обязанности.
— Что от таких сватов требовать, если они даже свою девушку «выкупить» не могут! — раздался из толпы женщин чей-то звонкий голос.
Одним словом, начался «торг». Языкастая смуглянка не успокоилась до тех пор, пока не взвинтила цену до предела. И вот теперь в доме жениха эта бесовка вновь выросла передо мной.
— Я ЖДУ тебя целый день!
— Вот как! — удивился я. — И что дальше?
— А то, что тебе полагается станцевать хотя бы раз, на то ты и шафер!
Я и в Карджыне в доме невесты всячески увиливал от танца. Тогда я посчитал, что все обошлось, но, кажется, эта чертовка решила доконать меня окончательно.
Танцую я плохо. Конечно, наверняка найдутся такие, которые танцуют еще хуже меня, но те хоть обладают способностью умело выходить из затруднительного положения. Смуглую карджынку будто кто подговорил, она вцепилась в руку и не отпускает. Я вырываюсь, она хватает меня еще крепче. А тут еще гармонистка разошлась, гармонь в ее руках так и ходит, извивается! Мой взгляд на мгновение задержался на лице гармонистки, и тут меня с головы до ног обдало таким жаром, будто я оказался перед бушующим пламенем. Взгляд девушки встретился с моим, я почувствовал в ее глазах не то просьбу, не то желание увидеть меня танцующим. Видно, очень ей хотелось взглянуть на мою ловкость да удаль. Откуда ей, бедняжке, было знать, что я еще более неуклюж, чем косолапый медведь?
В подобных ситуациях на помощь мне обычно спешит-торопится мое остроумие. Но на этот раз смущение сковало мне язык. Хотя бы одно удачное словцо послал мне Бог, одна-единственная острота могла спасти меня, поднять в глазах людей. Тогда бы я имел право свободно и смело глядеть в глаза гармонистке…
— Может, хочешь сказать, что тебе не нравится, как играет наша Дуду?! — по-своему истолковала мою нерешительность боевая карджынка.
И тут меня осенило: Дуду — значит хорошая, красивая. Я вцепился в эти слова, как утопающий цепляется за колючие ветки прибрежных кустов.
— Имя Дуду под стать не только гармонистке, но и ее игре! — выпалил я.
Вокруг рассмеялись, в том числе и сама Дуду.
— Обещаю вам станцевать в следующий раз, — уже более уверенно добавил я.
— Не хочешь танцевать, тогда прими бокал! — хватка у смуглой карджынки была мертвой. — Лукман, ну-ка, подай сюда бокал!
— Вот это другое дело! — с облегчением вздохнул я, хотя выпивоха из меня тоже неважный.
Гармонь смолкла. Парень, которого называли Лукманом, передал бокал одной из девушек, а сам принялся подыскивать закуску получше, наконец положил мне в тарелку куриную ножку.
Девушка, получившая бокал, обратилась ко мне с такими словами:
— Лучшую из карджынских девушек вы переманили к себе, ну что ж, честь вам и хвала! Пока наши ребята, разинув рты, считали ворон, из-под самого носа у них похитили писаную красавицу. Им тоже честь и хвала!..
Девушка говорила как по писаному, гладко, без единой запинки.
— Тебе, молодой человек, также честь и хвала, не каждый в твои годы решится быть шафером. Теперь ты названый брат нашей подруги, так что живите долгие годы в мире и дружбе, как настоящие брат и сестра! Пожалуйста!..
— Спасибо за добрые слова! — поблагодарил я, принимая из ее рук бокал. — Пусть в жизни карджынцев будет больше веселых, радостных дней. Пусть прекрасная девушка, которую вы нам доверили, станет символом изобилия и счастья всего Барагуына. Если кто из девушек мечтает о такой же замечательной свадьбе, какая играется сегодня, пусть мечты ее поскорее сбудутся! Всем вам здоровья и благополучия в жизни!.. Только прошу простить — пить я не стану.
— Как это не станешь?! — вновь напомнила о себе смуглая карджынка. — Ведь ты согласился принять бокал!..
— Верно, согласился! Но, как говорится, бокал — что скаковая лошадь, прыг-скок, и он уже в руках у соседа!
И я протянул бокал стоявшему возле меня карджынцу. Парень вначале отказывался, но, когда понял, что другого выхода у него нет, принял бокал и, пожелав новобрачным счастья, поднес его к губам.
Дуду заиграла застольную «Айш ай, анаж ай!»[29], и пока звучала гармонь, я в такт мелодии хлопал в ладоши.
— Всем большое спасибо! Танцуйте, пойте, веселитесь! — сказал я, собравшись уходить.
— Вместо того чтобы, как старик, раздавать советы, ты бы лучше сплясал вместе с нами! — не упустила случая уколоть меня напоследок смуглая карджынка.
Уйти-то я ушел, но сердце мое осталось с карджынцами, а точнее, так с Дуду. Мною овладело приятное, радостное чувство, на людях я оставаться не мог, мне требовалось уединение. Я направился в сад и здесь, под деревьями, несколько раз вздохнул полной грудью.
Дуду все время стояла у меня перед глазами. Едва я взял в руки бокал, она, следуя обычаю, тут же поднялась с места. В первое мгновение я испугался ее роста: девушка показалась мне намного выше меня. Это открытие почему-то было для меня огорчительным. Зато внешностью Дуду была до того привлекательна, что я не мог оторвать от нее взгляд. Иссиня-черные волосы, чуть завиваясь, спадали на плечи. На светлом матовом лице темно-карие глаза смотрели неясно и по-доброму. Прямой изящный нос, розовато-бледные губы, не тронутые помадой. Порой легким движением головы Дуду откидывала волосы за спину, и тогда в ее ушах поблескивали жемчужные сережки. Темно-синее с короткими рукавами платье удивительно красиво облегало ее стройную фигуру. Заметив на ее ногах туфли с высокими каблуками, я несказанно обрадовался: вот в чем причина ее высокого роста! Но ведь туфли всегда можно заменить, а тогда я уже нисколько не буду проигрывать ей в росте.
Но до чего же я наивный человек! Всего один-единственный раз увидел девушку, знать не знаю, кто она, а уже принялся мечтать Бог знает о чем! А что, если она, как та смуглая карджынка, чья-то жена, а то и мать? Нет, не хочется мне в это верить. У девушки бывает совсем иной взгляд, чем у замужней женщины, — более трепетный, что ли, более лучистый, успокаиваю я себя, но легкая тревога в душе все же остается.
Гармонь заиграла звонче, а может, мне это только показалось? Может, я настолько ушел в свои мысли, что перестал видеть и слышать, что происходит вокруг? Но теперь я, кажется, знал, что мне делать.
Перво-наперво надо, не откладывая, узнать, кто она. Если к вечеру гости разъедутся, где и когда я еще смогу увидеться с Дуду? Плохо, что у меня нет ни одного знакомого карджынца! Будь она родом из Ардона, я бы нашел о чем с ней потолковать. С Ардоном нас многое связывает, не то с что Карджыном. Я рассказал бы Дуду о чем-нибудь веселом, над чем мы могли бы посмеяться вместе. Вот, например, чем не занятная история. Рассказывают, шел как-то по улицам нашего села карджынец. Видит, бежит свинья, несет солому. Удивился этому чуду карджынец и спрашивает прохожую женщину:
— Что она делает?
— Кто? — не поняла женщина.
— Ну та, которую нельзя назвать…
Женщине речь карджынца показалась странной, но тут она вспомнила, что мусульманину не полагается произносить имя свиньи. Женщина, поглядев на небо, отвечала:
— Дождь собирается, вот эта тварь и готовит себе лежанку.
Карджынец, надо думать, тоже был не прост. Вернувшись домой, он разыскал муллу и спрашивает его:
— Махамат, скажи, какая завтра будет погода?
Мулла возвел руки к небу и молвил:
— Никто, кроме Аллаха, этого не знает…
— Как же не знает, — возразил карджынец, — вон в Барагуыне даже свинья знает, какая будет погода…
Нет, эту историю Дуду лучше не рассказывать. Как заметил один народный мудрец, не жди ничего хорошего от того происшествия, в котором участвует свинья. Лучше рассказать о том, как когда-то в Карджыне созывали людей на спектакль. Глашатай, — а в то далекое время о новостях сообщал сельский глашатай, — отправился по улицам, зычно выкрикивая:
— В село приехал театр, в котором работает циркач Сидамон Губаев, будут показывать кино, так что приходите все на сходку!..
Пока я в саду предавался грезам, люди на свадьбе подняли тревогу, пропал, говорят, наш шафер.
— Казбека никто из вас не видел? — услышал я поблизости чей-то голос.
— Недавно он на танцах был! — ответил кто-то.
— Вот он я, вот, кто меня ищет? — откликнулся я.
Оказывается, рано успокоился. Мне, как шаферу, полагалось поблагодарить наших гостей-карджынцев и преподнести им почетный бокал. В другое время я бы, может, доверил эту обязанность кому-нибудь другому, но сейчас, когда мне представлялась возможность еще раз увидеть Дуду, я готов был нести бокал хоть до самого Карджына. Одному идти было бы неверно, я решил прихватить с собой Темиркана и объяснил ему, кому и с какой целью мы несем бокал. Тут мне пришла в голову еще одна мысль: что, если гостям преподнести не один, а три бокала? Возможно такое по этикету или нет?
Я посоветовался с ребятами, и все сошлись во мнении, что три бокала, конечно, почетнее, чем один. Вот только кому именно их преподнести? В этом-то и была вся загвоздка. Но как бы там ни было, один из бокалов должен обязательно оказаться в руках Дуду, объяснил я Темиркану. Пусть он заговорит с девушкой, узнает ее фамилию, а заодно, если удастся, и где она работает…
— Третий бокал мы хотим преподнести женщинам и от всей души поблагодарить их. Пожалуйста, гармонистка! — Услышав слова Темиркана, Дуду зарделась, засмущалась, но бокал взяла. При этом она отложила гармонь в сторону и бросила на меня мимолетный взгляд. После того, как первые два бокала пива были опорожнены, настал черед Дуду. Недолго думая, она снова протянула бокал Темиркану.
Тот замахал руками:
— Нет, нет, так не бывает!..
Девушка не отвечает, но глазами просит, умоляет взять у нее бокал, ведь как раз Темиркану и полагается его выпить.
— Значит, по-твоему, я должен своим же маслом смазать себе губы, так?
В конце концов Темиркан сдается и берет бокал.
— Ну что ж, вижу, девушка ты юная, красивая, пожелаю тебе обрести счастье в жизни.
— То, что она девушка, а не парень, это мы и сами знаем! — смуглая карджынка и здесь умудряется вставить свое слово, чем вызывает всеобщий смех.
— Прости меня за необдуманную речь, я не хотел тебя обидеть, — извинился Темиркан перед Дуду, — Пусть твои мать и отец насладятся светом своего солнца. Веселых тебе дней!
— Гармонь! — выкрикнул кто-то.
Дуду подали гармонь. Темиркан медленно приложился к бокалу с вином. Пил он долго, чтобы дать гармони поиграть всласть, а я в это время поглядывал на Дуду. Конечно, незаметно, чтобы это никому не бросилось в глаза. Но если я украдкой следил за Дуду, то нашлись такие, которые в то же самое время следили за мной. Я понял это после того, как смуглая карджынка, — чтоб ей пусто было! — потихоньку подобравшись ко мне, вдруг взлохматила мои волосы:
— Эй, парень, ты на кого заглядываешься? Эта девушка нам самим нужна!..
Я почувствовал себя так, будто меня уличили в воровстве или еще в чем-нибудь предосудительном. Мне бы сразу же ответить что-то, отшутиться, я же стоял, словно каменный. Хорошо, Темиркан пришел на помощь.
— Если она вам так сильно нужна, то и держали бы ее дома! Или на вашу гармонистку и взглянуть нельзя?
— Так глядеть нельзя!
— Как это так?
— А так, будто проглатываешь ее вместе с гармошкой…
— Ладно, гармошку можете оставить себе.
— Гармошка-то не наша, а ваша.
— Все равно забирайте. А девушку нам оставьте…
— А твоя мать чьей дочерью будет?..
— Старшей сестры брата матери!..
Все рассмеялись. Не удержался и я от улыбки, только не до веселья мне было. Как мы с Темирканом сбежали от карджинцев, я и не помню…
Удивительно все же, как крепко мы сдружились с семьей Дзапара. Крыша над нами общая, хлеб-соль на столе, новости, проблемы — все тоже общее. Быстро привыкли к нам и соседи. Порой с работы я возвращаюсь поздно — в день дежурства могу задержаться до двух-трех часов ночи. Соседи каким-то чудом узнают об этом, и наутро после моего дежурства детей на улицу стараются не выпускать. Я сам недавно слышал, как соседская старушка звала свою внучку: «Иди домой, вчера Казбек допоздна работал, ты его разбудишь!..»
Дзапар стал моим лучшим другом и советчиком. Он старше меня всего на десять лет, но исходил вдоль и поперек всю республику, ему есть о чем рассказать, что вспомнить. Стоит мне после работы хоть немного задержаться, и Дзапар с улыбкой начинает укорять меня:
— Конечно, дома тебя никто не ждет, ты никого не боишься, так почему бы тебе и в самом деле не порезвиться на воле! Но знай, радость твоя будет недолгой. Рано или поздно каждый из нас все равно совершит эту ошибку!
«Ошибкой» Дзапар называет женитьбу. Услышав такие речи мужа, Дзандзабах начинает хмуриться.
— Что это ты бросаешь на меня удивленные взгляды? — спрашивает ее в такие минуты Дзапар. — Я вот ошибся в свое время и добровольно сознаюсь в этом, а сколько еще на свете таких обманувшихся! Это вот женщины всегда в выигрыше.
— Будь это так на самом деле…
— Так оно и есть!..
— Не слушай его, Казбек. Пусть он лучше расскажет, сколько раз его сватов выпроваживали ни с чем…
— Во всяком случае число отказов было меньше, чем число наших визитов, — ловко выкручивается Дзапар, — Правда, вот тут-то я и совершил великую глупость. Казалось бы, не выдают замуж девушку, так чего приставать к честным людям, извинись перед родителями, как полагается, и помаши им на прощанье ручкой. Так нет же, мне надо обязательно настоять на своем! Не зря говорят, запретный плод сладок.
— Смотри у меня, — шутливым тоном предупреждает его Дзандзабах, — не то я и впрямь расскажу, как все было, и от твоей самоуверенности и следа не останется.
Если Дзандзабах, мать двоих детей, и сейчас еще не потеряла своей привлекательности, то можно догадаться, какой красавицей она была в молодые годы.
Недавно один высокий усатый парень остановил меня на улице и, извинившись, принялся расспрашивать о Дзандзабах. Он как-то увидел меня с ней и теперь хотел, чтобы я познакомил его с «этой девушкой». Дзандзабах он принял за девушку! Пришлось разочаровать парня. Как же он меня умолял, просил никому не рассказывать о нем. Словно кому-то я должен был говорить об этом. Разве осмелился бы я сказать такое Дзандзабах, а в особенности Дзапару?
Для меня этот случай был еще одним подтверждением того, что в молодости Дзандзабах и впрямь не знала отбоя от женихов и добиться ее руки было наверняка непростым делом.
— Ну, хорошо, — Дзапар решает чуточку уступить, — но ты, надеюсь, согласишься, что женщины от женитьбы выигрывают больше, нежели мужчины? Мы вам нужны, и с этим, хочешь не хочешь, приходиться считаться!
— Верно, нужны, — кивает головой Дзандзабах, — но только после того, как вы оказываетесь у нас в руках, мы никак не можем сообразить, для чего вы все-таки были нам нужны…
Эти слова вызывают у нас с Дзапаром дружный смех.
— Смейтесь, смейтесь… Не цените вы женщин…
— Дзандзабах, дорогая, что-то я не могу понять, шутишь ты или говоришь серьезно. Ну-ка, взгляни на меня, разве я не ценю тебя? Кому же я вчера тащил огромную, как скала, стиральную машину?
— Конечно, мне. Чтобы я обстирывала тебя и твоих сыновей…
— Послушай, — обращается ко мне Дзапар, — сегодня у женщин нет ли какого праздника? Ни одно мое слово не остается без ответа…
Ужин готов, и Дзандзабах зовет нас на кухню. Яйца, овощи, фрукты мы привозим из села. Бади, точно бывалая хозяйка, снабжает нас всем необходимым. Глядя на нее, мне невольно вспоминается Дзыцца. Бывало, когда нас навещали родственники с гор, она никого не отпускала без гостинцев, совала кому молочной спелости кукурузу, кому — вишни, абрикосы. Сумки, мешки бывали набиты битком, а Дзыцца все искала возможность еще что-нибудь запихнуть в них. Вот и мы с Дунетхан возвращаемся из села нагруженные тяжелыми сумками.
Как-то в разговоре Дзапар предложил мне перевезти Бади в город.
— Вместе вам будет легче, да и младшая сестренка до каких пор будет одна? — объяснил Дзапар свою мысль. — И потом, вот еще что: когда вас трое, есть шанс быстрее получить квартиру.
О таком большом счастье, как квартира в городе, я и не мечтаю.
— Кто нам даст квартиру? — Дунетхан задает тот самый вопрос, который уже готов был сорваться с моих губ.
— Как это кто? Вот, например, Казбеку на работе могут дать квартиру, даже обязаны, как молодому специалисту.
— За то время, пока я работаю в редакции, двое у нас успели получить квартиры.
— Вот видишь, придет и твой черед! — убежденно говорит Дзапар.
На работе часто заходит разговор о квартирах. Говорят, здесь недолго ждать очереди, и это вселяет в меня надежду. Если в следующий раз освободится квартира, возможно, вспомнят и обо мне…
А вообще я сам никогда, наверно, не решусь заикнуться о квартире. Действовать же нахрапом, нагло не в нашей крови…
На мой взгляд, нет у человека более строгого и безжалостного судьи, чем он сам. Правда, в которой человек твердо убежден, и есть высшая правда. Встречаются люди, по уши погрязшие в грехах, но считающие себя невинными, как ангелы. Внутренний голос таких людей не слышит ничего, кроме велеречивого потока слов, ими же и извергаемого. Мое же внутреннее «я» не желает прощать мне ни единой ошибки, ни единого промаха. Пока живу, не перестану корить себя за каждую оплошность, за каждый неверный шаг, допущенный мною. В противном случае я бы потерял всякое уважение к самому себе. Я готов отказаться не только от квартиры, но и от других земных благ, если за них придется расплачиваться честью и совестью.
— Конечно, получи они квартиру, это, с одной стороны, было бы хорошо, с другой — плохо, — вступает в разговор Дзандзабах.
Дзапар удивленно вскидывает брови:
— Это еще почему?
— А потому, что тогда нам пришлось бы расстаться, — с сожалением произносит Дзандзабах.
— Почему расстаться? Мы бы ходили друг к другу в гости! — Дзапар тут же находит выход из положения.
— Пока мы дождемся квартиры, либо осел помрет, либо его хозяин, — печальным голосом произносит Дунетхан.
Дзандзабах ласково опускает ей руку на плечо:
— Ничего, мы так тоже в свое время рассуждали, а теперь, как видишь, обзавелись квартирой, стали горожанами. Без трудностей в жизни не бывает, а теперь и время изменилось к лучшему. Вон сколько вокруг стали строить, глаз не нарадуется!
Обычно сотрудники начинают собираться у редакции за целый час до начала работы. Если они не постоят на аллее под деревьями, не посудачат, не перескажут друг другу самые «сочные» новости, то весь день чувствуют себя словно не в своей тарелке. И чего только они не выдумывают, какие колкости не отпускают друг другу! Слово за слово, шутка за шуткой, глядишь, уже и на работу пора.
Кавдын, тот, что из отдела информации, много говорить не любит, но шутки, которые он порой выдает, вошли в «золотой фонд» редакции. Узнавшие о них, обязательно перескажут об этих шутках другим. Пусть люди смеются себе на здоровье!
— Где это ты весь день пропадал? — обращается Кавдын к Бицко. — Или опять лошадей ловил?
— Не ловил, а продавать водил, — твердым голосом обрезает Бицко.
За этой короткой перепалкой — всем известные истории, поэтому на лицах людей появляются улыбки. История с ловлей лошади мне хорошо знакома. Как-то в воскресный день работники редакции собрались ехать на сенокос. Кто-то подал идею, мол, не мешало бы прихватить с собой какую-нибудь закуску, вдруг в подшефном хозяйстве обед для журналистов не предусмотрен. Посоветовались и решили, что самое разумное — это купить беляши. Набрали их с целую сотню. Нес беляши Бицко. Прижав к животу огромный сверток, он важно шествовал по аллее проспекта. За ним гурьбой шли остальные. Не знаю, какой бес ущипнул Кавдына, только он вдруг взял да и крикнул Бицко:
— Эй, друг, скажи на милость, ты что, лошадь ловить идешь?
Нам всем это показалось до того смешным, что мы схватились за животы. Бицко же, однако, не на шутку рассвирепел, правда, он не обмолвился ни словом, но когда поравнялся с мусорным бачком, вдруг зашвырнул туда сверток с беляшами. И еще ладонями похлопал, будто пыль с них стряхивал.
Делать нечего, мы молча переглянулись и снова повернули за беляшами. С тех пор стоило кому-нибудь намекнуть Бицко о ловле лошади, и он сразу же становился мрачнее тучи, а люди вокруг не могли сдержать улыбок. Вот и сегодня с утра Кавдын опять припомнил Бицко эту злополучную историю. Но и тот не остался в долгу, сказав, что лошадь водил продавать. Этим он Кавдына поддел.
Рассказывают, у отца Кавдына была слепая старая лошадь. Он решил от нее избавиться и повел на базар. Завидев покупателя, стал горячо расхваливать животное:
— Будь я трижды проклят, если эта лошадь хоть раз в жизни видела овес. А все же погляди на нее — стройная, резвая, мускулистая! Да если за ней присмотреть маленько, ей цены не будет!
Покупатель, видимо, был слаб зрением: осмотрев лошади зубы, пощупав холку, он надумал раскошелиться. Но через несколько дней привел лошадь обратно хозяину.
— Ты верно сказал, что твоя лошадь никогда в жизни ни овса, ни мякины не видела, потому что она слепая от рождения, так что можешь оставить ее себе.
Эту вот историю и имел в виду Бицко, когда попрекнул Кавдына.
— И много ты за нее выручил? — только и нашелся сказать Кавдын.
— Поменьше, чем когда-то твой отец: сейчас лошади не в моде.
— Сатти да смеялся над Батти[30], — пробурчал Кавдын. — Ничего, мы еще с тобой сразимся!
— Обязательно сразимся, — заверил его Бицко, — только не сейчас, тебя вон какая-то девушка дожидается.
Я глянул в ту сторону, куда показывал Бицко. На тротуаре, у входа в редакцию, стояла Дуду! Сердце у меня гулко застучало, по телу прокатилась дрожь. Но тут же в сознание прокралась тревога. Что здесь делает Дуду? Почему она ищет Кавдына? Кто он для нее? Может, ее кто обидел? К нам, в основном, приходят жаловаться.
Кавдын и Дуду о чем-то оживленно переговаривались. Проходя мимо, я вежливо поздоровался с девушкой, но подойти поближе не решился. Пока я поднимался на четвертый этаж, в голове роились самые невероятные мысли. Нет, не похоже, чтобы она пришла с жалобой: лицо у Дуду было веселым и беспечным, как в тот день, когда я увидел ее на свадьбе.
Едва перешагнув порог кабинета, я бросился на балкон и осторожно поглядел вниз, на улицу. Как раз в этот момент Кавдын и Дуду заходили в здание. Наверно, идут сюда. Надо будет обязательно поговорить с ней. Зря я все же не остановился, если бы мы не были знакомы, тогда другое дело. Теперь Дуду может подумать, что я зазнаюсь. Впрочем, я с ней поздоровался. Все верно, только лучше было бы подойти и поздороваться с ней за руку. Эх, если бы мне удалось исправить свою ошибку!..
Слегка приоткрыв дверь, я гляжу в коридор. Вот они поднимаются по лестнице. Впереди Кавдын, за ним и Дуду показалась. Я торопливо прикрываю дверь. Ясно, они направляются в кабинет Кавдына. Надо будет попозже заглянуть туда под каким-нибудь предлогом. Теперь она уже от меня не скроется.
Кавдын наверняка о ней что-нибудь знает. Надо будет расспросить его, только так, чтобы он ничего не заподозрил. Впрочем, о каких подозрениях может идти речь? Воровать я не ворую, обманывать не обманываю, а спросить одного человека о другом — что в этом плохого?
Минут пятнадцать у меня прошли в муках и сомнениях. Теперь вроде бы пора заявиться к Кавдыну. Мысленно я подбадриваю себя, но страх и радость на сердце до того смешались, что, которое чувство сильнее, понять невозможно. Все же страха, кажется, побольше. Но чего я боюсь? Это девушке пристало бояться. Вот пусть Дуду и боится. В конце концов, я здесь на работе, а она — гость.
Была не была! Иду! Прямо в кабинет Кавдына. А какую причину выдумать? Есть, придумал! Спрошу, как фамилия, имя, отчество второго секретаря Ардонского райкома партии. Его совсем недавно избрали, так что еще не все знают его по имени-отчеству. На пороге я еще раз вдохнул полной грудью и распахнул дверь. Кавдына в кабинете не оказалось. При виде меня Дуду вскочила с места.
— Здравствуй еще раз, гостья!
— Добрый день! — она поздоровалась с таким смущением, словно оказалась здесь случайно и теперь не знала, как ей себя вести.
— Ты не обиделась, что на улице я не подошел к тебе?
— Не-а! — она улыбнулась.
— Вот и хорошо! А где Кавдын?
— Редактор его вызвал.
— Каким ветром тебя к нам занесло?
— Кавдын мой дядя, мамин брат.
— Родной дядя?
— С мамой они двоюродные брат и сестра.
— Вот как! Тогда он близкий родственник.
— А я недавно видела Дунетхан. Она торопилась на работу…
— И ты узнала ее?
— А как же! Стоит мне увидеть человека хотя бы раз, и я уже не забуду его до конца жизни.
— И меня ты тоже узнала?
— Конечно! Я заметила тебя еще раньше, чем Кавдына…
Взгляды наши встретились. Она вдруг покраснела. Какое-то время мы молчали.
— Зачем ты встала? Садись…
— Теперь уже не буду садиться: скоро уходить.
— Ты из села?
— Да.
— Что там нового?
— Все по-старому.
— А как наши новые родственники?
— У них все хорошо.
— Вы живете далеко друг от друга?
— Между нами всего три дома…
Я лихорадочно соображал, не зная, о чем еще спросить. Конечно, больше всего мне хотелось бы знать, где она работает или учится, но боялся, что такой вопрос может не понравиться Дуду.
— Извини, Дуду, дела, — в дверях появился Кавдын. — А, и ты здесь, Казбек? Познакомься, это моя племянница.
— Мы знакомы. — Теперь, кажется, настал мой черед смущаться.
— Когда и где это вы успели? — удивился Кавдын.
Я вкратце рассказал ему о свадьбе Акбе.
— Дуду будет врачом, это ты знаешь?
— Не знаю.
— Она учится в мединституте, а вот жить в общежитии не хочет.
— Почему?
— Не нравится ей там. Зову ее к себе, она и туда не соглашается.
— Какой же выход?
— На квартиру, говорит, пойду.
— Разве это лучше?
Дуду пожала плечами, виновато улыбнулась.
— Так они решили с подругой…
— Сейчас квартиру найти не так просто.
— У нас соседи сдавали, надо будет узнать, может, еще не успели никого подыскать…
— На каком ты курсе?
— На первом.
— В этом году поступила?
— Десять классов я в прошлом году закончила, но тогда не прошла по конкурсу.
— В прошлом году ты тоже в мединститут экзамены сдавала?
— Да.
Дверь отворилась, и показалась секретарша редактора.
— К шефу! — коротко сообщила она Кавдыну и прикрыла дверь.
— Кажется, сегодня меня в покое не оставят! — пробурчал Кавдын. — Дуду, поговори пока с Казбеком, я сейчас вернусь.
И мы опять остались одни. На душе у меня приятное, радостное чувство, в причине возникновения которого я не в состоянии разобраться. Нет, нет, это чувство вызвано не только тем, что я встретил Дуду, беседовал с ней один на один, мне радостно еще и по какой-то другой причине. Вот только по какой?..
Наконец сообразил. Дуду рассказала мне о встрече с Дунетхан. Она запомнила ее еще со дня свадьбы, хотя обычно на свадьбах царит такая неразбериха, что сам китайский император и тот не разберет, кто здесь кто, а она заприметила мою сестру и вот теперь узнала ее на улице. Интересно, как ей удалось познакомиться с Дунетхан, ведь она беспрерывно играла на гармошке? Хорошо, если бы Дуду понравилась Дунетхан. Не знаю почему, но мне этого очень хочется…
Кавдын вернулся быстро. Мне уже неловко было оставаться в его кабинете и, спросив, как и задумал, фамилию нового секретаря райкома, я попрощался с Дуду.
Думаю, нетрудно догадаться, что я опять пробрался на свой балкон и стал следить за улицей. Так уж устроен человек: чем он богаче, чем большим добром обладает, тем еще сильнее влечет его к богатству. Когда сегодня утром я направлялся в редакцию, то даже представления не имел о том, где Дуду учится или работает, а о встрече или беседе с ней и вовсе не думал. Но вот, казалось бы, самые смелые мои мечты воплотились в реальность, я завладел нежданно-негаданно несметным богатством, а мне всего этого мало. И я нетерпеливо гляжу с балкона, боясь упустить возможность лишний раз увидеть ту, которая похитила мой покой.
Как же долго она идет! Может, она вышла через запасной вход? Вряд ли, им обычно пользуются только сотрудники редакции. Дуду, ну выходи поскорей! Ну вот, наконец-то! Она одна. Но почему оглядывается? Ждет Кавдына? Остановилась. Ни жив ни мертв, я прижался к стене балкона. Чего не бывает: вдруг ей вздумается посмотреть наверх. А вот и Кавдын появился. Пошли рядышком. Пересекли улицу. На аллее повернули направо. Поверни они налево, я бы еще мог какое-то время наблюдать за ними, теперь же они скрылись за газетным киоском и пропали из поля зрения.
Я вернулся в кабинет и тяжело опустился на стул. Мне ничего не хочется делать, не хочется никого видеть. Сжав кулаки, роняю на них голову. Хотя глаза у меня закрыты, перед моим мысленным взором встает зримый, четкий образ Дуду. Это похоже на какое-то чудо: казалось бы, Дуду только что ушла, но нет, она здесь, со мной! Я торопливо открываю глаза, чтобы разглядеть ее получше, и она мгновенно исчезает, вокруг лишь привычная обстановка кабинета.
Конечно, я понимаю, что не всегда стоит верить в чувства, которые так быстро и неожиданно возникают. Ведь костер, быстро разгорающийся, быстро гаснет… Зифа навсегда останется болью в моем сердце, но вины моей в этом нет. Напрасно она тогда поверила злым сплетням и мне назло вышла замуж. Я думаю, что с Дуду у нас все должно быть по другому…
Бади хотя и юная хозяйка, но опыта в домашних делах ей не занимать, бывалую старуху и ту может за пояс заткнуть. Вот, например, какой только снеди у нее нет в погребе! Тут тебе и варенье, и компоты, и всякие соленья.
— Перец в этом году у нас уродился плохо, — жалуется мне Бади, — так я у соседей чуточку одолжила.
— Зачем тебе столько перца, ведь у нас уже есть цахдон[31] из вьющейся фасоли?
— Что у нас есть? Каких-нибудь три банки, а зима, как говорит Надыго, прожорлива, у нее брюхо во-о какое!..
От запаха перца в доме не продохнуть. На полу в одной куче листья и стручки зеленого перца, в другой — красного.
— Что ты собираешься делать с красным перцем?
— На нитку его нанижу и буду сушить.
— А с зеленым?
— Ты задаешь такие вопросы, будто впервые в жизни в село попал. Или никогда не видел, как варят цахдон?
Бади так ловко перебирает перец, что глаза едва поспевают за ее пальцами. После того как мы с Дунетхан перебрались в город, все домашние хлопоты легли на плечи бедняжки Бади. При старшей сестре она чувствовала себя вольготно, как принцесса, еще бы, не надо ни обед готовить, ни корову доить, да и стиркой в основном Дунетхан занималась. Теперь все эти дела выполняет Бади, больше некому.
— Давай я тебе помогу, ты только покажи, что и как делать.
— Что тут показывать? Листья и зеленый перец откладывай в одну сторону, красный перец — в другую. Только руками к лицу не прикасайся, особенно глаза береги, не то обожжешься хуже, чем крапивой.
Теперь работа пошла намного быстрее. Из зеленого перца и листьев вырастает огромная куча. Красного перца тоже хватает, из него вполне можно приготовить несколько подвесок. Выбирать уже почти нечего, и я предлагаю Бади:
— Давай я начну делать подвески!..
— Постой, сейчас принесу иголку и нитку.
Бади вскочила, вымыла руки, причесалась, сложила на затылке волосы калачиком и закрепила их расческой. Потом вытащила ящичек из стола, достала клубок ниток, свернула нитку несколько раз и подала ее мне вместе с иглой:
— На, а я пока еще приготовлю ниток.
Солнце подбиралось к зениту, когда Бади управилась, наконец, с перцем.
— Теперь его осталось сварить, и все!
— В этой комнате ты еще не топила?
— Рано еще. Сейчас я в маленькой кухне затоплю.
— А мне что делать?
— Заканчивай свою подвеску.
— Здесь совсем немного осталось…
— Ты не забыл, где висели наши подвески с перцем?
— На гвоздях, в коридоре слева…
— Верно, вот когда закончишь, туда их и повесь.
Я был уверен, что получится не меньше пяти подвесок, а вышло только три. Только три?!.. Зато вон какие они длиннющие! На все село перца хватит. Дзыцца добавляла его в самые разные блюда. Но особенно он запомнился мне с фасолевым супом. Дзыцца готовила суп из подсоленного свиного мяса и фасоли, бросала туда один или два стручка перца, получался не суп, а одно объедение! Уже вареный перец она вытаскивала из супа и клала на блюдечко отдельно. Острота его по-настоящему проявлялась только после того, как стручок надрезался. Каждый по своему вкусу мог добавлять себе перца в суп.
В доме у нас часто гостил дядя Алмахшит. У него к перцу был свой подход. Бывало, выберет самый крупный стручок, отрежет головку и заливает стручок аракой. Потом насаживает перец на палочку и держит над огнем. Дождавшись, когда жидкость в стручке закипит, он добавлял ее потом в графин с аракой. Он заверял, что если выпить такой араки хотя бы стопку, то никакая простуда к человеку не пристанет.
— Пока ты будешь мыть листья, я разведу огонь в печи, — говорю я Бади.
— Где дрова, ты знаешь?
— В сарае?
— Нет, в дальнем помещении.
«Дальнее помещение» — это наша недостроенная комната. Когда мне недавно приснился тот мерзкий сон, дом наш стали разрушать как раз с этой комнаты. Чтобы завершить стройку, досок и бревен у нас, пожалуй, хватит, но не думаю, что мы еще возьмемся за эту комнату, во всяком случае, будет это не скоро. А впрочем, как знать? Жизнь непредсказуема, тем она и хороша.
Я огляделся вокруг. Сколько здесь знакомых и близких моему сердцу предметов! В продолговатое деревянное корыто, что стоит у стены, мы обычно наливали горячую барду, чтобы она отстоялась и остыла. Большую плетеную корзину, которую кто-то положил на подоконник, Дзыцца использовала для пива. Дырки в корзине затыкались соломой. Сваришь пиво, нальешь его сюда, а потом процеживаешь. Сверху шелуха оставалась, а пиво вниз уходило. Когда корзина обветшала и уже не годилась для процеживания, Дзыцца постелила сюда солому, положила равдуан[32], и куры стали охотно нестись здесь.
Раскинув руки, я осторожно прошел по бревну к корзине. Я едва не свалился, но вовремя ухватился за стену. Заглянув в корзину, в которой когда-то неслись куры, я не поверил своим глазам: здесь бок о бок лежали пять яичек, судя по всему, свежие. Недолго думая, я схватил четыре яичка и поспешил к Бади.
— Оказывается, наши куры все еще несутся в старой плетеной корзине!
— А почему бы им там не нестись? — удивилась Бади.
— Эти яички я взял оттуда.
— Куры их только сегодня снесли. Вчера там было только подставное яйцо…
— А знаешь, тебе можно позавидовать, — улыбнулся я.
— Чему, интересно?
— Каждый день можешь яичницу уплетать.
— Вот еще! Я на нее уже смотреть не могу. А вот по пирогам я по-настоящему соскучилась. Приехала бы поскорее Дунетхан, она бы напекла мне уалибахов.
Умение печь пироги — большое искусство, не каждая хозяйка им владеет. Не все тут зависит, как думают многие, от качества муки и сыра, даже из высокосортной пшеничной муки и жирного сыра можно приготовить скверные пироги. Все идет от мастерства и особого хлебосольства той, что стоит за корытом. Нет этого — и вкусных пирогов не жди. К Дунетхан, видимо, по наследству перешло хлебосольство Дзыцца, поэтому приготовленная ею пища имеет особый неповторимый вкус. Вот почему Бади ждет не дождется приезда сестры.
Мне пришлось опять идти в дальнее помещение. Бади приспособилась здесь рубить дрова. В сарае ей, видно, тесно и неудобно, к тому же в зимнюю стужу или в дождливый осенний день ей не хочется пробираться в него по двору по грязи и лужам. А здесь хоть не так холодно, есть крыша над головой. Сюда можно прибежать даже в безрукавке и мягких домашних тапочках.
Быстро нарубив дров, я принес их в маленькую кухню-подсобку. Здесь меня ждала старая Надыго. И до этого она питала к нашей семье нежную привязанность, а после того, как я согласился быть шафером на свадьбе у ее Акбе, и вовсе не знает, как нас благодарить. Едва приехав в село, я первым делом справился у Бади об Акбе и Халле, его жене. Узнав, что они в городе, я решил повременить с визитом к Надыго, и теперь мне наверняка не избежать упрёков.
— Как же это ты, Казбек, свою названую сестру не проведал?
Ну, что я говорил! Не хочет мне Надыго прощать моей забывчивости.
— Так ведь наши молодожены в городе! — я попытался оправдаться.
— Кто это тебе сказал? — вопрос адресован мне, но при этом Надыго поглядывает на Бади. Не дождавшись от той объяснений, старушка продолжает: — Хорошую ты причину нашел, ничего не скажешь! А дом, по-твоему, молодожены тоже с собой прихватили? Нет, дело тут в другом — просто старый человек никому не нужен.
Я как можно мягче прикасаюсь к плечу обиженной старухи и со всей искренностью говорю:
— Не ругай меня больше, Надыго. Поверь, как раз сейчас я собирался к вам… Думаю, справлюсь о здоровье, расспрошу тебя о своей сестре…
— Что тут спрашивать?!
Этот вопрос, откровенно говоря, меня озадачил. Может, невестка чем-то не угодила старушке? Впрочем, Надыго иногда трудно понять. Не всегда разберешь, когда она шутит, а когда говорит серьезно.
— Скажи мне, пожалуйста, она у тебя веник из рук отобрала или, наоборот, еще и метлу к нему добавила?
Надыго присела у двери на стул. Мне это показалось добрым знаком. Сейчас старушка успокоится и сама начнет обо всем рассказывать.
Наш разговор Бади нисколько не смущает. Она наполняла перцем трехлитровые банки и одну за другой откладывала их в сторону.
— Больше приминай перец, больше, — советует ей Надыго, — а то в банках пустота остается. Девочки твоего возраста еще в догонялки играют, а ты о соленьях беспокоишься. Нет, неравномерно делится счастье между людьми, у одних его вдоволь, у других — кот наплакал. Ну, ничего, все у вас будет хорошо, попомните мои слова. Главное — это уметь с людьми жить, а в селе о вас только доброе говорят!
Надыго повернулась в мою сторону:
— А тебе я вот что хочу сказать: если еще раз забудешь о нас, я метлой и веником пройдусь по твоей спине, чтоб век помнил старую Надыго!
— Договорились! — Я поднимаю кверху руки. — А теперь расскажи: как новая невестка? Украсила она собой ваш дом или нет?
— Видит Бог, ничего о ней плохого сказать не могу. Вначале вроде бы приметила за ней один недостаток, да и о нем вскоре забыла.
Недостаток, о котором говорит Надыго, — невысокий, по ее мнению, рост невестки. Словно она сама и ее Акбе такие уж великаны! Халла не уступает Акбе в росте, а если женщина одного роста с мужчиной, то она выглядит слишком высокой. Когда Халла впервые переступила порог дома, Надыго тихонько, чтобы ее никто не услышал, шепнула мне на ухо: «Что это ты за невесту-коротышку привёл?»
— Спасибо ее родителям, которые вырастили такую славную дочь, пусть живут долгие годы! — словно сама себе говорит Надыго.
— Не рано ли ты начала ее хвалить? — пытаюсь я «прощупать» Надыго.
— Почему рано? Говорят, пенек по первому удару можно узнать…
— А помнишь, ты мне не верила, когда я ее хвалил?
— Если бы не верила, то и свадьбы бы не было, — мудро замечает Надыго и поднимается с места. — Пойдем к нам, может, молодые уже приехали.
— Надыго, мне еще на работу надо успеть. Буду уходить, обязательно зайду.
Спустя час я и в самом деле заглянул к Надыго, но Акбе с женой еще не вернулись. Едва я вышел от соседей на улицу, меня нагнала какая-то машина, и шофер мигом довез меня до Ардона. Ждать здесь пришлось недолго. Автобус, хотя и был полон, остановился. Мы с трудом втиснулись в него, и, натужно хрипя, он покатил к городу.
Автобус остановился поблизости от магазина, в котором работала Дунетхан, и я решил сойти. По дороге на работу я решил проведать сестру, ведь я не видел ее целых три дня.
Едва я вошел в магазин, как Дунетхан бросилась мне навстречу.
— Куда ты несешься?
— К тебе… Я чувствовала, что ты приедешь, и ждала тебя.
— А что такое?
— Тебя на работе ищут.
— Откуда ты знаешь?
— Дзапару на работу звонили. Наверно, кто-то сказал в редакции, что мы живем у него. А Дзапар, в свою очередь, позвонил директору нашего магазина. Недавно ко мне прибегала Дзандзабах, спрашивала, не появлялся ли ты.
— Что там могло стрястись? Ведь все знают, что я в командировке…
— Не знаю, но говорят, если он вернулся…
Я помчался на работу. Не помню, чтобы меня когда-нибудь так срочно разыскивали. Я терялся в догадках — что могло случиться? Несколько заметок я оставил в секретариате, там же лежал еще один обработанный мной материал, в них, может, что-то вызывает сомнение? А может, я допустил какую-нибудь оплошность в материале, который у меня вышел в сегодняшнем номере газеты?! Я прибавил шагу. На проспекте мне повстречался Бицко.
— Быстрей, тебя ждут, — поторопил он меня.
— Кто?
— Быстрей, а то опоздаешь! — И он побежал к трамваю.
Мои сомнения и тревоги еще более возросли. Я почти бегом пересек улицу. Обычно у входа в редакцию всегда можно увидеть кого-нибудь из знакомых, но сейчас здесь никого не было. Я еще не успел подняться на лестничную площадку третьего этажа, как услышал знакомый голос:
— Где ты, скажи, пропадаешь?
Поглядел наверх, вижу, Канцау, наш председатель месткома, с озабоченным видом глядит в пролет лестницы.
— Почему так долго? — поинтересовался Канцау.
Ну, разве это не чудеса? Я взял командировку на три дня, срок ее еще не кончился, а он спрашивает, почему так долго… Когда возвращаешься из командировки раньше срока, это тоже руководству не нравится, теперь я вернулся на исходе третьего дня, а мною все равно недовольны.
Канцау молча направился к своему кабинету. Как я понял, мне предлагалось следовать за ним. Я так и сделал и, не спросив разрешения, вошел в кабинет.
— Закрой, пожалуйста, дверь, — усаживаясь на свое место, проговорил Канцау. — Мы тебя весь день ищем. Даже в район звонили.
— Я был в командировке…
— Знаю, — оборвал он меня. — Так вот слушай. У нас совершенно неожиданно появилась свободная квартира. Получивший новую квартиру освободил старую… Какие у тебя планы?..
Я до того растерялся, что в первый момент даже не понял того, что услышал. Кому-то дали квартиру, а я здесь при чем? Зачем меня надо было искать чуть ли не по всей республике?
— Я к тебе обращаюсь! — слова Канцау оборвали мои мысли. — Думаю, старая однокомнатная квартира была бы для тебя очень кстати… Мы все тоже с этого начинали.
Сердце мое гулко застучало. Я ждал какого угодно, только не такого известия. Неужели мне действительно собираются дать квартиру?! Или, может, это все-таки розыгрыш? А если нет, то разве сам Канцау не знает, что я готов согласиться на какую угодно квартиру, лишь бы была крыша над головой?
— Квартира у Кавдына совсем неплохая, — продолжал Канцау. — Правда, всего одна комната, зато большая. Площадь ее не меньше двадцати метров, тепло.
Я только сейчас понял, что новую квартиру дали Кавдыну. Он живет с женой, сын у них учится в Москве. В этой квартире Кавдын прожил, если не ошибаюсь, больше пятнадцати лет. Раз ему она все эти годы подходила, то мне и подавно подойдет.
— Ну, так что? — требовательным голосом спросил Канцау и в упор уставился на меня.
— Я ничего… если вы считаете…
— Считаем, считаем! — твердо заверил Канцау. — Тогда так — быстренько собирай документы! Завтра все бумаги должны быть готовы, не то на квартиру есть еще желающие, и как бы они нас не опередили…
Я вышел из кабинета Канцау и не мог сообразить, куда мне идти и что делать. Рабочий день подошел к концу, и сегодня мне наверняка уже не удастся получить ни одной справки. Я решил еще раз зайти к Дунетхан. Она, бедняжка, наверно, места себе не находит, беспокоится, зачем же меня искали. А скажу, так и не поверит.
К магазину я подошел к самому закрытию. Дунетхан ждала меня на улице. Так и есть, она не поверила ни одному моему слову.
— Если все правда, скажи, где эта квартира, ну, где?
— А вот этого я тебе не смогу сказать, не до расспросов мне было. Знаю, что близко к проспекту, Кавдын как-то говорил, что от его дома до места работы всего пятнадцать минут ходьбы…
— Ну, раз так, завтра я тоже отпрошусь с работы: буду помогать тебе доставать документы!
Дзапара мы дома не застали. Первое, о чем спросила Дзандзабах, был ли я на работе. Узнав о новости, она радостно всплеснула руками:
— Как хорошо! А прежде чья это была квартира? Неужели Кавдына? Ну, тогда можете радоваться. Кавдына и его жену я хорошо знаю, не раз была у них на квартире. Комната у них действительно одна, но по площади не уступит всей нашей квартире. С женой Кавдына мы работаем вместе. Недавно она мне хвасталась, что они ждут новую квартиру. А старая их совсем близко отсюда, можно пешком дойти. Как только выйдешь на улицу, сверни налево и иди прямо. Напротив булочной, в которой мы покупаем хлеб, — двухэтажный дом, так вот, Кавдын живет на первом этаже этого дома. Как войдешь во двор, самый Крайний подъезд, вот только не знаю, понравится ли вам комната, она не очень светлая, в серый день придется зажигать свет.
— Это ничего! — махнула рукой Дунетхан. — Днем мы на работе бываем.
В любом случае выбирать нам не приходится. Спасибо и за то, что предлагают. Не каждому человеку после четырех месяцев работы дают квартиру в центре города, пусть даже однокомнатную и старую. Если все получится, как говорил Канцау, у нас наконец-то будет свой угол, мы никого больше не будем беспокоить. Дзапар и Дзандзабах — золотые люди, грех на них жаловаться, и все же свой дом для человека — совсем иное дело…
— Что-то Дзапар сегодня задерживается, — заметил я.
— В Ростов его вызвали, на какую-то конференцию. Директор у них заболел, и ему пришлось его подменить. — Он успел забежать только на секунду, побросал в портфель какие-то вещи и помчался в Беслан на проходящий поезд. Не знаю даже, смог ли он взять билет.
О Дзапаре я спросил потому, что это был тот человек, с которым мне особенно хотелось поделиться своей радостью. Для него бы известие о квартире было не менее приятно, чем для меня самого.
На следующий день в каких только учреждениях мы с Дунетхан Не побывали, каких только трудностей не испытали! Где приходилось выстаивать огромную очередь, где ждать начальство, из одного кабинета тебя направляют в другой, а из того — и вовсе в другое учреждение, а оно находится где-нибудь на другом конце города… Одним словом, бюрократия, помноженная на волокиту. И все же нам удалось ценой огромных усилий собрать все документы к сроку. Когда же у меня на руках наконец оказался ордер, я вздохнул с таким облегчением, словно взобрался на самую вершину Казбека. На работе меня поздравляли, будто я одержал историческую победу. Появился и сам редактор.
— Ты что сидишь?
— А что делать? — робким голосом поинтересовался я.
— Тебе ордер дали?
— Да.
— А ключи?
— И ключи тоже!
— Так ты решил, что все дела закончены?..
— А что еще?
— Из горисполкома мне сообщили, что соседи у тебя скандальные, так что не мешало бы тебе поставить в квартире хоть какие-нибудь вещи…
После ухода редактора сослуживцы стали вспоминать самые невероятные истории. Один рассказал, что его родственник из-за соседей лишился квартиры, другой поведал подобную же историю, только главным действующим лицом здесь оказался совсем посторонний человек, нахально занявший пустующую квартиру и отказавшийся подчиниться даже милиции, и всякое такое…
Под воздействием этих разговоров я зашел на квартиру и осмотрел ее. Мне вспомнились слова Дзандзабах. В комнате было лишь одно окно, и то выходило не на улицу, а в коридор, а окна коридора — во двор. Комната же действительно была большая. С помощью ширмы ее можно было разделить на две половины, в которых совершенно свободно могли разместиться три кровати. Кавдын вывез не все свои вещи, и в комнату еще рано было переселяться, но разместить здесь кое-какие пожитки и впрямь не мешало. Заметив, что я привез свои вещи, соседям вряд ли придет в голову врываться в чужую квартиру.
Едва я появился здесь, на звук открываемой двери в коридор выглянула приземистая, с морщинистым лицом старушка в очках с толстыми стеклами. В белом ситцевом платке она показалась мне похожей на женщин Джермецыкка, когда они идут на базар или на полевые работы. Мы поздоровались. Женщина, видимо, знала, что в квартире появился новый хозяин, но видела она меня впервые. У нее оказался мягкий, приветливый голос. О каких скандальных соседях говорили в горисполкоме, один Бог знает. Может, наш редактор решил попросту припугнуть меня?
Я бесцельно слонялся по комнате, потом отправился к себе на квартиру. Дорога заняла у меня каких-нибудь пятнадцать минут. Приближалось обеденное время, и дома я, конечно, никого не застал. Я стал думать над тем, что мне прихватить из вещей, и в конце концов остановился на матраце. Я завернул его в тонкое одеяло и взвалил на плечи. Сначала я собирался перехватить такси или какую-нибудь машину, но, бесполезно прождав какое-то время, решил двигаться своим ходом. Я старался идти закоулками, чтобы меня не повстречал кто-нибудь из знакомых. Наконец я добрался до своей новой квартиры. На этот раз свидетелей моего переселения стало больше, выглянула и та старушка в белом платке. В руках у меня был груз, и возиться с замком было неудобно. Старушка взяла у меня ключ, открыла дверь, другие соседи помогли открыть вторую створку дверей. Все еще не опуская матраца на пол, я прошел в комнату. Людей надо было поблагодарить, и я вышел в коридор!
— Спасибо всем!
— Познакомьтесь с нашим новым соседом! — проговорила старушка в платке, словно я уже давно был знаком с ней.
Я представился, назвал себя. Никто из соседей не был похож на грабителя или захватчика, никто не хмурился, не косился на меня. Мало того, соседи стали вовсю расхваливать квартиру, словно боялись, что я могу передумать и отказаться от нее, подсказали, что у бывших хозяев был еще погреб, куда можно положить соленья, овощи, дрова.
Через окна коридора я поглядел на второй этаж, оттуда жильцы тоже успели меня заметить. В этом не было ничего необычного: всем хочется увидеть нового соседа, каждому интересно познакомиться с человеком, который отныне будет жить здесь, так что ни в чем предосудительном я не мог никого заподозрить. Чем больше людей меня увидит, тем быстрее по дому распространится новость о моем переселении, и после этого вряд ли кому придет в голову ворваться в комнату, в которой уже кто-то обосновался.
На следующий день после работы мы с Дунетхан вынесли вещи Кавдына в коридор, сложили их в углу. Кавдын мне сам велел их вынести, а попозже, говорит, мы все свое барахло вывезем.
После того как комната опустела, она показалась мне еще более просторной. В воскресенье мы окончательно переехали сюда. Дзапар и Дзандзабах тоже помогали нам перебираться. Дунетхан так убрала комнату, что ни одной пылинки нигде не увидишь. Вымыла полы в комнате и в коридоре. Когда мы расставили вещи, наша небольшая обитель приняла такой уютный вид, словно мы жили здесь с давних пор.
Я хотел обрадовать Бади своей новостью, но у меня не получилось: она уже обо всем знала, кто-то ей рассказал о квартире. Удивительнее же всего было то, что вместо того чтобы радоваться, она вдруг насупилась, замкнулась. Я понял, что ей что-то пришлось не по душе, и осторожно спросил:
— Человек обычно радуется новой квартире, а ты хмурая, как осенний день, что с тобой?
— Не нужна мне такая квартира!
— Какая такая? Ты бы ее вначале хотя бы увидела, а потом говорила.
— Ноги моей никогда там не будет!
— Это почему?
— Не хочу, чтобы мне старуха все время мерещилась!..
— Какая старуха? Ты о чем?
— Которая там прежде жила…
Я ничего не понимал. Кто ей мог такое рассказать?.. Ведь о квартире знало всего несколько человек, кто же из них мог сообщить ей такую «правду»?
— Старушки там и в помине никогда не было!
— А где же жила та старуха, которая умерла?
— О ком ты, не понимаю…
— Мне так дочь Гадацци сказала, Фатима…
— Что она тебе сказала?..
— Говорит, в каком-то ветхом домике померла старуха, а теперь там поселились твои брат и сестра…
Как тут человеку не лопнуть от злости?! Привезти из города в село такую небылицу! Наверняка Гадацци и его семейка очень огорчились, когда узнали, что мы получили квартиру. Да и какая добрая весть может обрадовать их?.. Но если это и так, то разве при этом обязательно распускать вздорные слухи?
— Ну, знаешь, ты меня сразила наповал! — Я пытаюсь улыбнуться через силу. — Значит, говорит, ветхий домик? А что если двухэтажный дом? А комната у нас знаешь какая? Просторная, высокая, вздумаешь взглянуть на потолок, так у тебя шапка с головы упадет. Семейка Гадацци нам завидует, вот и несет всякий вздор. Хочешь знать, кто там жил на самом деле? — Как мне сразу не пришло в голову сказать об этом? — Когда из Карджына вслед за Халлой приехали хуындзаута[33], вспомни, кто играл на гармошке?
— Там была высокая, красивая девушка. Дуду ее звали…
— Верно! Так вот, в той комнате жил дядя этой Дуду, Кавдын, теперь ему новую квартиру дали, а старая мне досталась. Понятно?
До чего же мерзкое семейство у Гадацци! Дзыцца, бывало, говорила: «Не хорони достойного человека рядом с могилой мерзавца, не то и о нем пойдет худая слава». Но похоже, еще опаснее, когда этот мерзавец жив, да к тому же приходится тебе соседом. С семьей Гадацци у нас никогда не было ни споров, ни ссор, тем более мы никогда не возводили на них напраслины, а они вот сплетничают, распускают о нас вздорные слухи. Но видно, плохой человек тем и плох, что никогда не может быть хорошим. Добро ему противопоказано от природы.
К тому же Гадацци наверняка затаил на меня злобу за то, что в своей статье о передовой колхозной бригаде я раскрыл людям глаза на его мнимые успехи. Такое он не скоро забудет. Да и дочь его хороша. Однажды она обо мне такое выдумала…
Тогда я еще учился на третьем курсе института. В тот год Дунетхан поступила в техникум. Я часто забегал к ней в общежитие. Жила Дунетхан с такими же скромными девочками, как она сама. Я относился к ее подругам с уважением и добрым чувством. Они отвечали мне тем же. Стоило мне переступить порог их комнаты, как они на радостях не знали, куда меня усадить и чем угостить. Однажды с Дунетхан у нас зашел разговор об ее подружках. Дунетхан сказала:
— Ты им всем очень нравишься. Когда кто-нибудь из них встречает тебя на проспекте, то потом с такой радостью рассказывает мне об этом!..
— На их месте я бы и трех пирогов ради такого события не пожалел, — пошутил я.
— Правда, одно им в тебе не нравится… — продолжала сестра.
— Интересно, что?
— Они говорят, ты волосы на голове завиваешь.
— Ха-ха-ха! — громко рассмеялся я. — Значит, волосы завиваю, шестимесячную завивку делаю…
— Они так уверяют. Я попробовала их разубедить, но, когда они все на меня набросились, я, честно говоря, и сама засомневалась…
— Значит, засомневалась…
— В самом деле, покажи, может, подружки правду говорят! — И она запустила руку в мои волосы.
Мне всегда претили подобные штучки. В общежитии у нас кое-кто из ребят подкрашивал усы. Эти люди вызывали у меня чувство брезгливости. Да и девушкам это не нравилось. Я сам не раз бывал свидетелем того, как они заочно насмехались над такими ребятами, сторонились их. А теперь, выходит, я поступаю еще хуже — завиваю на голове волосы! Действительно, у моих волос была такая особенность, после мытья они становились такими мягкими, пушистыми, так волнились, будто их и в самом деле завили. Проходило не менее двух-трех дней, пока они не принимали свой обычный вид.
Так вот, сплетню о том, что я завиваю волосы, распустила как раз дочь Гадацци, та самая Фатима, которая в далекую послевоенную пору торговала на нашем детском базаре маленькими чуреками с аппетитной золотистой корочкой…
— Откуда же тогда дочь Гадацци взяла эту старуху?
— А вот об этом тебе у нее надо было спросить.
— И спрошу, можешь не сомневаться.
— Ну ладно, а планы у тебя какие?
— О чем ты?
— В город собираешься перебираться?
— Зачем?
— Ну как зачем? Жить…
— Жить?.. А как же наш дом? На кого мы его оставим?..
Этот вопрос я и сам не раз задавал себе, но все никак не мог найти такого решения, которое бы удовлетворяло меня полностью. Вот и сейчас не знаю, как отвечать на него.
Мне опять вспомнились слова Дзыцца. Она отнюдь не относилась к числу тех, кто любит браниться по всякому поводу, но когда ей хотелось дать волю своим чувствам, она говорила: «Пусть тебя постигнет раскаяние…»
Я знаю, что это такое, несколько раз на себе испытал это чувство. Раскаяние тяжелым грузом ложится человеку на плечи, спастись от него нет никакой возможности. Даже маленькое сожаление способно довести нас до изнурения, что же касается большого раскаяния, оно способно всю душу вам выворотить, пронзить ее насквозь, подобно тому, как капля пробивает гранит.
В селе многие снялись со своих мест. Вон наши близкие родственники уехали в горы, а дом оставили. Правда, он не пустовал, они пустили квартирантов. А недавно родственники вернулись и как ни в чем не бывало вновь зажили в своем доме. А вот другой пример. Наши соседи по улице переехали жить в город, дом свой бросили, как бросают отслужившее свой век платье, ну, он, конечно, и обветшал, покосился и на дом-то перестал быть похож. Но вот как быть с нашим домом, ума не приложу…
— Может, пока соседи за домом присмотрят? — высказываю я робкое предположение, на что Бади резонно отвечает:
— А потом?
Что мне ответить младшей сестре? Что потом, мол, будет видно, жизнь сама решение подскажет. Все это одни отговорки, и Бади это понимает не хуже меня.
— Ну, а вообще, если здесь тебе лучше, чем…
— Ишь ты! — внезапно перебивает меня сестренка. — Ну-ка поживи тут один среди голых стен, тогда поймешь, что это такое…
— Бади, дорогая, я же об этом и говорю…
— Наше село мне больше любого города нравится, но раз вы с Дунетхан обзавелись квартирой в городе, я тоже с вами…
Мне стало легче. Мне казалось, она наотрез откажется ехать в город и ее придется уговаривать.
Проснулся я в потемках. На дворе темно. Рассвет едва занимался. В соседней комнате заскрипела кровать, и сквозь открытую дверь я услышал заспанный голос Бади:
— Почему ты не спишь?
— Думаю…
— О чем?
— Ну, например, что мы возьмем с собой в город, когда будем переезжать.
— А что мы можем отсюда взять?! — искренне удивилась Бади.
И в самом деле, что? Разве что кур. Только их нам и не хватало в городе! Вообще, из такого дома, как наш, переезжать очень просто — бери чапельник и шагай себе на здоровье!..
— Действительно, нечего… — подытожил я свои мысли.
— И чтобы прийти к этому, надо просыпаться среди ночи?..
Порой я поражаюсь Бади: такое иногда скажет, другому век не додуматься.
В окнах заметно прибавилось света. Сон мой окончательно пропал, я оделся, вышел из дому. Было прохладно. Двор засыпан листвой, опавшей с яблони. На самой макушке дерева виднелось одно-единственное яблоко. Вдруг прямо на моих глазах яблоко отделилось от ветки и с глухим стуком шлепнулось о землю, расколовшись на две части. Я спустился с крыльца и поднял обе половинки. Даже не протерев кожуры, надкусил яблоко. До чего вкусно! Сейчас для яблок наступила самая пора сбора, правда, случалось, мы срывали их и раньше. Каждую осень в нашем доме стоял приятный кисло-сладкий запах яблок. А сколько у нас бывало яблоневых сушек! Недавно я нашел на чердаке в забытом мешочке несколько горстей сушеных фруктов. Они остались еще от тех времен, когда была жива Дзыцца. Среди сушек сохранилось немало таких, которые вполне можно было есть. Это ли не удивительно, столько лет пролежали и не сгнили!
— Доброе утро, Казбек! — послышался с улицы чей-то голос.
Это сын новоселов, наших соседей по улице.
— И тебе добра желаю! — откликнулся я.
Парень гнал скотину на пастбище. Возможно, скоро и в нашем доме появятся новоселы, и вот также рано утром кто-то погонит скот со двора.
Помню, как-то Дзыцца рассказывала об одном человеке, который переехал жить в соседнее село. Родительский дом он оставил, а в чужом селе купил новый дом. Живет себе, а тут свадьба у соседей. Глашатай, созывающий людей на свадьбу, имел от хозяев такое поручение: «Поди пригласи того человека, что купил дом у Богаевых!..» Вновь приехавший услышал эти слова и очень обиделся. Вслух ни слова не сказал, но в тот же день вернулся в родное село. Лучше, говорит, с достоинством жить в своем доме, чем слышать, как тебя называют человеком, купившим дом у Богаевых.
Неглупый, должно быть, это был человек, если одного слова ему было достаточно, чтобы понять, в каком незавидном положении он оказался. Да и решительности ему было не занимать, вмиг исправил свою ошибку.
Мы обживали нашу новую квартиру. Дунетхан чуть ли не каждый вечер приходила с какой-нибудь покупкой, то мясорубку, то клеенку принесет. А как-то утром объявила мне:
— Собираюсь сходить на привозной рынок…
— Никак корову надумала купить?
— Мы поселились на новом месте, так что надо бы три пирога приготовить[34], — объяснила Дунетхан.
— Нет, не зря я тебя называл нана…
— Причем тут нана, все люди так делают…
В этом она права. Надо показать людям, что мы хоть и маленькая, но настоящая семья.
— А зачем тебе привозной рынок?
— Ухват хочу купить. Говорят, только там они бывают…
— Так ведь в селе у нас отличный ухват остался!
— Пока мы его сюда привезем… А сегодня вечером я собираюсь делать уалибахи. К нам гость должен прийти…
— Гость? Кто?
— Дуду.
Вот так новость! Перед глазами невольно встал образ Дуду, такой, какой я увидел ее в первый раз. Слегка завивающиеся иссиня-черные волосы обрамляют матового цвета лицо и падают на плечи. Легким движением головы она отбрасывает пряди волос за плечи сначала с одной, потом с другой стороны, но вскоре непослушные волосы снова занимают привычное место. Мне кажется, что лучше меня никто не знает и не понимает, какая любовь и доброта таятся в ее сердце…
— Вчера она заглянула ко мне в магазин, — продолжает Дунетхан. — Трудности ваши, говорит, позади, а теперь и мне помогите найти квартиру…
— Квартиру?
— Ну да, Кавдын, дядя Дуду, разве тебе ничего не говорил?
— Что-то не припомню.
— Дзандзабах мне и жене Кавдына наказала, если кто будет искать квартиру, направлять к ним: им ведь надо новых квартирантов подыскивать.
Теперь я вспомнил, Кавдын и в самом деле говорил о какой-то квартире… А что, Дзандзабах была бы отличной хозяйкой для Дуду и ее подруги.
На работе все мои мысли были связаны с Дуду. Намеченная на вечер встреча радовала, но одновременно и пугала меня: сможем ли мы принять ее достойно? Несколько раз я брался за ручку, но в голову не лезла ни одна мысль. Дверь резко распахнулась, и голос секретарши редактора заставил меня вздрогнуть:
— Казбек, тебя вызывает заместитель редактора!..
Мне вспомнился наш сельский курьер. В нашу калитку он стучал довольно часто. При звуке его голоса Дзыцца охватывало беспокойство: вдруг мы забыли уплатить какие-нибудь налоги, и теперь нас ждет суровое наказание! Собравшись с духом, она наконец выходила к калитке. Курьер был до того беспардонный и грубый, что даже не отвечал на приветствие. Казалось, в обиходе у него всего три слова, которыми он пользовался во всех случаях:
— Тебя селсвет вызывает!..
Вместо «сельсовет» он почему-то говорил «селсвет», очевидно считая, что, произнося так, можно напустить на людей побольше страху. Обронив эти три заученных слова, он тут же поворачивался и уходил, не удосужившись толком объяснить, кто и зачем вызывает. Если бы даже кому-то вздумалось задать ему эти вопросы, ответа бы он наверняка не дождался.
Вот этого сельского курьера мне и напомнила наша секретарша. Передав распоряжение зама, она в тот же миг скрылась за дверью.
Всего я мог ожидать, но то, что в кабинете замредактора увижу Фатиму Темболатовну, свою первую учительницу, такое и в голову мне не могло прийти. От неожиданности я смешался, кажется, даже забыл поздороваться. Сколько времени я уже не видел Фатиму Темболатовну, с каких пор не слышал ее тихого доверительного голоса! Множество людей встречается у человека на жизненном пути, всех и не упомнишь, но свою первую учительницу, ту, что раскрыла тебе глаза на мир, нельзя забыть никогда.
По печальному лицу Фатимы Темболатовны можно было сразу определить, что она чем-то обеспокоена, но вот она увидела меня, по всей видимости, узнала, и взгляд ее оживился, повеселел.
— Вы знакомы? — услышал я голос заместителя редактора.
Ни Фатима Темболатовна, ни я не ответили на этот вопрос, но загляни сейчас кто-нибудь в наши души, он нашел бы там прекрасные и незабываемые воспоминания пятнадцатилетней давности, связанные со школой.
— С Фатимой мы учились в одном вузе, — вновь нарушил молчание заместитель редактора. — Казбек, к тебе такая просьба — выслушай рассказ Фатимы Темболатовны и как следует разберись в этом деле…
Мы вышли от зама и пока шли по коридору, я терялся в догадках, почему зам обратился именно ко мне, ведь вопросы школьного обучения относятся не к моему отделу.
В моем кабинете Фатима Темболатовна наконец-то высказала свое удивление.
— Никогда бы не подумала, что могу встретить здесь моего маленького Казбека!
А в это время в голове у меня лихорадочно вертелась мысль: вдруг я не смогу помочь своей первой учительнице и потеряю уважение в ее глазах, а заодно невольно нанесу обиду и заместителю редактора. Конечно, он поручил мне это дело не только потому, что мы с Фатимой Темболатовной односельчане и хорошо знаем друг друга, за этим поручением — и доверие, оказанное мне. Верно, опыта работы у меня пока маловато, но зам, очевидно, верит мне, надеется на меня, поэтому и обратился ко мне, а не к тем, кто непосредственно должен был заниматься этим делом. Как тут было не постараться, не приложить все силы и все свое умение!
— Ты, наверно, знаешь, что я уже несколько лет не работаю в нашем селе, — мягким, хорошо знакомым мне голосом стала рассказывать Фатима Темболатовна. Мне это и в самом деле было известно. — Беспокойство за сына заставило меня вновь поселиться в доме стариков…
Историю ее жизни я хорошо знаю. Муж Фатимы Темболатовны погиб на фронте. После этого она вернулась в отчий дом. Отец и мать мужа стали слезно просить ее не забирать внука, и она уступила уговорам. Несколько лет она проработала в нашем селе и вот теперь, по ее словам, снова была вынуждена вернуться в дом мужа.
— Работа моя в местной школе шла неплохо. Я успела выпустить начальные классы, снова взяла первоклашек, довела их до третьего класса. И вот нежданно-негаданно я оказалась в затруднительном положении. Недавно у нас была комиссия из районо и мне объявили, что продолжать преподавательскую работу я не имею права.
— Почему? Чем они это объяснили? — удивился я.
— Объяснили тем, что у меня нет диплома преподавателя начальных классов. У меня его и в самом деле нет. Я училась на последнем курсе института, когда умерла моя мать. Ухаживать за отцом было некому, и я оставила учебу.
— Сколько лет вы работаете педагогом?
— Тридцать два.
— Вам когда-нибудь делались замечания по работе?
— Получала только грамоты и слова благодарности.
Я машинально задаю вопросы, выслушиваю ответы, а сам усиленно соображаю: с какого конца приняться за дело? Может, обратиться в министерство просвещения республики? Уж не к тому ли заместителю министра, который когда-то наотрез отказал мне в помощи? А что, если попытать счастья в районном отделе народного образования? Стоп!
Кажется, придумал. Поступив в институт, я какое-то время жил со студентами-выпускниками. Теперь один из них работает в отделе народного образования как раз того района, в котором находится школа Фатимы Темболатовны. Я с облегчением вздохнул, словно дело уже было сделано, поглядел на часы.
— Может, тебе надо куда идти, а я тебя задерживаю? — со смущенным видом проговорила Фатима Темболатовна.
— Что вы такое говорите! У меня нет и не может быть более важного дела, чем ваше! — твердо заверил я свою учительницу. — А сейчас, извините меня, на минутку отлучусь. Пока не начался обеденный перерыв, хочу позвонить в отдел народного образования… Скажу секретарю, чтобы она заказала мне ваш район.
Я бросился к двери. В коридоре мне повстречался заместитель редактора.
— Ну, как?
— Собираюсь звонить в районо…
— Ты знаешь там кого-нибудь?
— Есть там один знакомый инспектор, вместе учились…
— Не давай Фатиму в обиду, она отличный человек…
— И педагог тоже…
Вскоре я снова был в кабинете. Не стану скрывать, очень люблю выручать кого-нибудь из беды. Что может быть важнее, чем оказание помощи ближнему!
— Никак не могу от своих забот отделаться! Не знаю даже, что в мире творится, — упрекнула сама себя Фатима Темболатовна. — Расскажи, как вы живете, как твои младшие сестренки? Кого ни спросишь, все о вас хорошо отзываются, молодцы, не испугались трудностей, выдюжили… Сестры твои тоже в городе бывают?
— Дунетхан работает в магазине. В этом году закончила техникум.
— А Бади?
— Пока в селе, но скоро собирается приехать…
— Очень рада за вас, чести Дзылла ничем не запятнали…
При упоминании о Дзыцца сердце у меня, как обычно, сжалось. Хорошо, что в этот момент раздался телефонный звонок. Я схватил трубку.
— Алло! Алло! Слушаю! Да! Отдел народного образования? Жду! Алло! Клим мне был нужен, позовите его, пожалуйста! Да, да, жду! Говорим, говорим! Алло? Это Клим?
Добрый день! Это Таучелов Казбек! Из города! Из редакции! Хорошо, хорошо! Спасибо. А как ты?..
Пока я беседовал по телефону, Фатима Темболатовна вышла на балкон и прикрыла за собой двери: не хотела слушать наш разговор. Думаю, она поступила верно. Я сказал Климу то, что при Фатиме Темболатовне, возможно, не решился бы сказать. Слушал он меня очень внимательно. Как только я назвал фамилию учительницы, он сразу понял, о ком идет речь. Даже говорить мне дальше не дал. Пообещал во всем разобраться. «У нас в районо тоже могут ошибаться», — сказал он мне на прощание.
Я положил трубку, приоткрыл дверь на балкон и позвал Фатиму Темболатовну. Она вошла, вытирая платком глаза. Как, неужели она плакала?! Но почему? Для беспокойства у нее нет никаких оснований.
— Не волнуйтесь, пожалуйста, — попытался я ее успокоить, — мне обещали во всем разобраться. Думаю, все будет хорошо, к вам больше никто никаких претензий предъявлять не будет.
По щекам моей бывшей учительницы вновь покатились слезы.
— Дадите знать в редакцию, как там у вас дела сложатся. А я завтра еще раз позвоню в районо.
— Спасибо, Казбек!.. Эх, если бы твоя Дзыцца хоть краешком глаза могла на тебя взглянуть! Как бы она была счастлива, что ее сын в такого большого человека вырос… — И она опять поднесла платок к глазам.
Надо что-то сказать, отвлечь ее.
— Фатима Темболатовна, если хотите, я и сам могу в район съездить!..
— Не надо, не надо!.. — замахала она руками.
— Я уверен, Клим сделает все, что возможно. Прямо к нему и зайдите.
Провожая Фатиму Темболатовну, я вышел в коридор. Появился заместитель редактора.
— Ну, как успехи?
— Пообещали все уладить…
— С кем говорил?
— Со своим старым приятелем, инспектором районо Климом, дело Фатимы Темболатовны как раз у него.
— Вот и отлично!
Фатима Темболатовна тепло попрощалась с нами и ушла. На душе у меня было до того радостно, что хотелось горланить песни. Одно дело — помочь незнакомому человеку, которого прежде никогда не видел и, может быть, больше никогда не увидишь, и другое — проявить заботу о том, кого ты знаешь с детских лет и перед кем ты в постоянном неоплатном долгу. Никогда прежде я не испытывал такого чувства благодарности и уважения к заместителю редактора, как в тот день. О том, что он когда-то возвращал мне материалы на доработку, даже вспоминать не хотелось. Когда дело будет завершено — а я не сомневался, что Клим уладит возникшее недоразумение, — приятнее всего будет мне и, конечно, Фатиме Темболатовне, моей первой и незабываемой учительнице. Кстати, почему я не сказал ей о нашей новой квартире, почему не пригласил ее в гости?!
Я вспомнил, что вечером к нам должна прийти Дуду, и радость моя удвоилась. Домой я несся, как на крыльях. Взбежал по лестнице, на минуту-другую остановился, отдышался и только после этого толкнул дверь.
Дунетхан была одна, пекла пироги.
— Давно пришла?
— После обеда отпросилась с работы и сходила на базар. Сыра было сколько угодно, а вот дрожжи удалось найти с большим трудом. Зато тесто поднялось просто отлично, вон оно, в кастрюле, можешь поглядеть, — похвасталась Дунетхан. — Который сейчас час?
— Пятнадцать минут седьмого.
— Что-то наша гостья задерживается…
— Какая гостья? — с притворным удивлением спросил я.
— Разве я не говорила тебе, что к нам придет Дуду?
— Верно, как я забыл!.. Когда она собиралась прийти?
— С шести до семи.
— Тогда ей еще рано.
— Она бы могла мне помочь.
— Я тебе помогу, говори, что делать.
— Воды набрать, дров принести, комнату прибрать — дел невпроворот…
— Пока ты перечисляешь, я бы мог уже половину всех этих дел сделать.
— Ну да, только на словах…
В этот момент раздался тихий стук в дверь.
— Кто-то стучит!..
Пока я открывал дверь, сердце мое бешено колотилось. Дуду стояла в нескольких шагах от нашего порога, словно это и не она только что стучала в дверь.
— Входи! — пригласил я ее.
— Дунетхан дома? — даже не поздоровавшись, со смущенным видом проговорила Дуду.
— Дома.
— Позови ее, пожалуйста.
— Входи!
— Нет, нет, входить я не буду!
Тут на помощь мне подоспела Дунетхан.
— Ты что в дверях стоишь? Входи! — потянула она Дуду за руку.
— Боюсь, мы задержимся!
— Входи, входи, сейчас пойдем!
— Поздно будет…
— Не волнуйся, не опоздаем…
Дуду, видно, не ожидала застать меня и теперь от смущения не знает, что делать.
— Положи пока свою сумочку на постель и помоги мне!.. Вдвоем мы быстро управимся.
Слова Дунетхан для Дуду — что спасительная соломинка для утопающего, она мигом хватается за это предложение. Я тоже не сижу сложа руки, иду во двор, набираю ведро воды, потом несу охапку дров из кладовки.
В печи вовсю пылает огонь. Дунетхан укладывает в духовку уже второй пирог. Дуду стоит рядом, ждет указаний.
— Так, теперь возьми тряпочку и протри стол, — обращается к ней Дунетхан. — Потом надо будет немножечко подмести, веник за дверью, в коридоре! Ты уж извини, не успела я в доме прибрать… Да, фартук надень!..
— Не нужен он мне.
— Платье запачкаешь.
— Ничего…
Дуду принялась за уборку. Я невольно любуюсь ее ловкими, уверенными движениями. Пока Дунетхан укладывает в сковородку третий пирог, все ее поручения оказываются выполненными. Надо же, как быстро Дуду вошла в роль хозяйки.
— Будешь жить на квартире, тебе многое самой придется делать, так что привыкай, — назидательным тоном говорит Дунетхан и добавляет: — Дзандзабах любит аккуратных и сама аккуратная женщина, тебе она очень понравится, лишь бы только они не успели пустить к себе квартирантов. Муж у Дзандзабах тоже очень хороший человек, правда, Казбек?
Мысли мои витали где-то совсем в другом месте, и, услышав свое имя, я испуганно вздрогнул.
— Что ты сказала?
Дунетхан и Дуду рассмеялись.
— Я сказала, что Дзапар хороший человек.
— Не просто хороший, а отличный! — с самым серьезным видом уточнил я.
Наконец уалибахи готовы, и мы садимся за стол. Дуду держится скованно, к пирогам почти не притрагивается. Понять ее можно: я вот в своем доме сижу и то от робости разучился есть и разговаривать, а что же от гостьи требовать. Одна только Дунетхан чувствует себя легко и непринужденно. То и дело она слегка подталкивает Дуду в бок:
— Ну, поешь еще…
Дуду смущенно краснеет, еще больше конфузится:
— Я ем…
— Может, пироги тебе не нравятся?..
— О чем ты говоришь? Отличные уалибахи!..
Дуду украдкой поглядывает на часы. Дунетхан замечает ее взгляд.
— Идем, идем! Только тебе надо обязательно съесть еще вот этот кусочек!
— Нет, нет, я уже не могу…
— Я тебя угощаю! — настаивает Дунетхан. — Когда угощают, отказываться нельзя!
Пока Дуду и Дунетхан были рядом, я чувствовал себя так, будто меня в дубитель положили, весь сжался, съежился. На Дуду ни разу даже глаз не поднял. Ну и она, как я уже говорил, была не в лучшем положении. Мне очень хотелось проводить их до дома Дзапара, но я и здесь не решился предложить свои услуги. Вместо этого пошел прогуляться к Тереку. К моему возвращению Дунетхан была уже дома.
— Ну что, договорились? — поинтересовался я.
— А ты как думал!
— Дзапар был дома?
— Разве без Дзапара Дзандзабах возьмется решать такое дело? Кстати, я попросила его помочь нам с грузовиком…
Нам надо перевезти вещи из села. Я собирался попросить машину на работе, но Дунетхан меня опередила.
— И что?
— Завтра же он выделит нам грузовик.
— Завтра? Но я же не отпросился с работы… А во сколько он обещал?
— Попросил, как только мы будем готовы, позвонить ему по телефону.
— А что нам особенно готовиться?
— Ты ведь сам говоришь, с работы не отпросился, да и я тоже…
— А может, мне одному поехать? Зачем тебе-то еще мучиться?..
— Нет, нет, я тоже хочу поехать!..
— Ну, если ты так хочешь… Только не задерживайся!
— А ты на работу пойдешь?
— Пойду. Объясню, что и как, а потом зайду за тобой в магазин…
И вот грузовик, в котором сидим я и Дунетхан, мчится по знакомым улицам села. На перекрестке группа ребят. Уже издали я узнаю Темиркана и Бесагура. Шофер слегка тормозит. Они ловко вскакивают на подножку.
Бади, словно предчувствуя наше появление, стоит у ворот.
— Я знала, что вы сегодня приедете, — объявляет она.
— Как ты могла узнать? — удивляется Дунетхан. — Или нос у тебя чесался?
— Сорока на тутовнике без конца тарахтела, а это — к гостям!
Нет, каково а?! Приехали в родной дом, а она нас гостями обзывает! Впрочем, мы с Дунетхан и в самом деле гости — приезжаем и уезжаем. Теперь мы уедем, и один только Бог знает, когда вернемся снова…
Весть, что мы переезжаем, мигом облетела всю улицу. Люди сбегаются отовсюду, словно их кто специально приглашал. Многие из них помогают нам таскать вещи, и я замечаю на их лицах печаль. Женщины разбились на отдельные группы и о чем-то вполголоса судачат. До меня долетают обрывки фраз: «Убегают в город!..» Надо же такое придумать — мы убегаем!.. Откуда и от кого убегаем? От близких людей, от родного дома? Нет, это слишком жестокая и несправедливая мысль. Убегать можно из чужого дома, но не из родного. Убегают, когда кого-то или чего-то боятся. И в этом случае не станут жители целого квартала помогать убегающему. Убегать и переезжать — это понятия разные, несовместимые. Убегают обычно навсегда, чтобы никогда больше не встретиться, а мы еще не раз будем видеться с людьми, которых оставляем здесь. Мы говорим искренне «до свиданья», чтобы потом сердечно воскликнуть «здравствуй!»
Ну вот, кажется, все вещи в машине. Можно ехать. Бади бросилась домой, что-то забыла. Мы закрываем ворота. Ключи решаем отдать Надыго, только где она? Ведь только что была здесь.
— Надыго! — зову я.
— Сейчас придет, не беспокойтесь, — отвечает кто-то.
И в самом деле в калитку вбегает Надыго. В одной руке у нее графин с пивом, в другой — три пирога.
— Долгие годы ваш очаг служил вам верой и правдой, надо бы возблагодарить за это Бога, — говорит старушка.
— Вот ты и скажи, что следует сказать, а главное, людей от нашего имени поблагодари, — предлагаю я ей.
— Нет, нет, это больше пристало делать мужчине, — возражает Надыго. — Бимболат, подойди поближе!..
Бимболату подают бокал с пивом. Много красивых слов сказал он о нашей семье, о нашем доме, у моих сестричек даже слезы на глазах выступили.
Нет, не найти больше таких добрых соседей, как на нашей улице! Оставили свои дела и сразу примчались к нам на помощь. Даже три пирога успели приготовить. Старушка Надыго в таких делах и сегодня еще резвее многих молодых. Или взять, например, Бимболата. Какое золотое сердце у человека! Да и о ком тут плохое можно сказать!.. Вот разве что о Гадацци… Но Бог даст, может, и он на старости лет образумится. Как говорила Дзыцца, каждый в этом мире получает то, что заслуживает.
Мотор машины заурчал, набирая обороты. Мы забираемся в кузов.
— Счастливого пути!.. Счастья вам! — несется следом за нами.
Баппу — ласковое обращение к отцу.
Уалибах — пирог с сыром.
Бола Кануков — знаменитый осетинский богатырь, прозванный в народе Казбек-Горой.
Дзабырта — чувяки.
Кервель — съедобное растение.
Бараштыр — в осетинской мифологии покровитель мертвых.
Арака — осетинский самогон.
Фыдджын — пирог С МЯСОМ.
Топинамбур — земляная груша.
Цахара — каша из зеленых съедобных растений.
Кинза — зелень для приправы.
Куывд — пир.
Аууарцы — мятая крапина с солью.
Наш — то есть муж. По обычаю, осетинские женщины в разговоре
Ныхас — место сбора старейшин аула.
ФЗО — школа фабрично-заводского обучения.
Катух — хлев для мелкого скота.
«Сказания о нартах» — осетинский героический эпос.
Колесо Балшага — сказочное колесо в осетинских сказаниях о мартах.
Семь Сестер — осетинское название созвездия Большая Медведица.
Шимд — осетинский танец.
Ширд — основной элемент национального осетинского танца.
Дзыкка — каша, приготовляемая из муки с сыром или сметаной.
Покровитель мужчин — святой Георгий. По обычаю, женщине не полагается произносить его имя.
Здесь и далее перевод Марины Кудимовой.
По-осетински «таучел» — «щедрый»
Дыччыта — игра с использованием круглых камешков.
Хыз — фата, хызисаг — тот, кто снимает фату с невесты.
Осетинская народная застольная песня.
Комические персонажи осетинского фольклора.
Цахдон — острая приправа.
Равдуан — яичко для приманки.
Осетинский обычай посещения невесты ее родственниками и близкими.
У осетин три пирога подают на стол по торжественному, радостному случаю.