В мае 1944 я получил повестку и без особой охоты отправился на войну — сначала на обучение, в Озерный Край, а потом во Францию в составе 7-ой пехотной дивизии[3].

Накануне отъезда я почувствовал, что обиделся от видимого равнодушия отца к моей судьбе и, пока он спал, неслышно подошел к его рабочему столу и вырвал лист из дневника, в котором он записывал результаты своей молчаливой упорной работы. Я много раз перечитывал этот фрагмент, датированный августом 1934 года, и каждый раз меня бесила его непонятность; но одно то, что я украл кусочек его жизни, поддерживало меня в течении долгого, наполненного болью времени.

Вначале шли горькие жалобы на различные события, отвлекающие его от главного; ему приходится заботиться о Оак Лодже[4], нашем семейном доме; оба сына требуют внимания, и еще трудные взаимоотношения с женой, Дженнифер. (Кстати, насколько я помню, мама была очень сильно больна.) Фрагмент заканчивался совершенно замечательным — за непонятность! — пассажем:

Я сохранил этот листочек бумаги по многим причинам, но, главным образом, ради нескольких моментов того, что по-настоящему интересовало отца — и тем не менее смысл его был закрыт от меня, как сам отец закрыл от меня дом. Я ненавидел все, что он любил.

В начале 1945 меня тяжело ранило, так что после окончания войны мне пришлось остаться во Франции и переехать южнее, в маленький городок, находившийся в холмах за Марселем, где я жил со старыми друзьями отца. Сухое, жаркое место — и очень, очень медленное; выздоравливая, я проводил время, сидя на главной площади, и быстро стал частью крошечной общины.

Каждый месяц этого долгого 1946-го года я получал письма от моего брата Кристиана из Оак Лоджа — длинные, наполненные всякими сплетнями; однако, судя по ноткам раздражения и напряжения, его отношения с отцом быстро ухудшались. Я никогда не получал ни слова от самого старика, но и не ожидал: я давно смирился с мыслью, что он, в самом лучшем случае, смотрит на меня с полным безразличием. Семья только мешала его работе; он пренебрегал нами и требовал, чтобы мать вела свою собственную жизнь. Во время войны его страсть расцвела еще больше и превратилась в истерическое безумие, иногда по-настоящему пугающее. Однако нельзя сказать, что он все время кричал; напротив, большую часть жизни он молчал, погруженный в изучение дубового леса, граничившего с нашим домом. Поначалу мы сильно негодовали на него, но быстро научились благословлять и радостно приветствовать эти долгие периоды молчания.

В 1946 он умер от болезни, мучившей его долгие годы. Услышав эту новость, я не знал, что мне делать: мне очень не хотелось возвращаться в Оак Лодж, стоявший на самом краю поместья Райхоуп, в Херефордшире, но я хорошо понимал страдания Кристиана. Он остался один, в доме, в котором мы вместе провели все детство. Я представлял себе, как он бродит по пустым комнатам, или, возможно, сидит в промозглом кабинете отца, вспоминая часы одиночества, а также запахи дерева и земли, которые старик, вваливаясь в отделанную стеклянными панелями дверь, приносил с собой из недельных походов в лесную страну. Лес проникал в эту комнату, как будто отец не мог находиться далеко от буйного подлеска и холодных влажных полян, окруженных дубами, даже когда замечал свою семью. Впрочем он подтверждал это единственным способом, который знал: рассказывая нам — главным образом брату — истории из лесных стран, находившихся за домом, в основном из стран дуба, ясеня, бука и других деревьев, в черной глубине которых (как он когда-то сказал) можно было услышать и почувствовать запах диких вепрей, и увидеть их следы.

Сомневаюсь, что он хотя бы раз в жизни видел вепря, но в тот вечер я сидел в своей комнатке и сверху глядел на крошечный городок на холмах (письмо Кристиана я скомкал и держал я руке) и живо вспоминал, как слушал приглушенное ворчание какого-то лесного зверя и слышал, как какое-то массивное тело неторопливо пробирается через заросли, направляясь к извилистой тропинке, которую мы называли Глубоким Путем; завиваясь спиралью, она вела в самое сердце леса.

Я знал, что должен вернуться домой, и все-таки отложил отъезд почти на год. И вдруг Кристиан перестал писать. В последнем письме, от 10 апреля, он писал о Гуивеннет, о своей необычной свадьбе и намекал, что я буду поражен прелестной девушкой, ради которой он потерял «сердце, душу, рассудок, способность готовить, а также все остальное, Стив.» Конечно я написал, что поздравляю его, но на этом наша переписка прекратилась, на несколько месяцев.

Наконец я написал ему, что возвращаюсь домой, на несколько недель остановлюсь в Оак Лодже, а потом переселюсь в один из ближайших городков. Попрощавшись с Францией, с общиной, ставшей частью моей жизни, я поехал в Англию на автобусе, потом на поезде, на пароме и опять на поезде. И вот, 20-ого августа, я, сидя в запряженной пони тележке, оказался на заброшенной ветке железной дороги, окружавшей огромное имение. Оак Лодж находился на его самом дальнем конце. Туда можно было доехать вдоль дороги — около четырех миль — или напрямик, через луга и леса. Я выбрал промежуточный путь и, волоча за собой единственный потрепанный чемодан, пошел вдоль заросших травой рельсов, изредка выглядывая из-за высокой стены из красного кирпича, отмечавшую границы имения, и пытаясь увидеть что-нибудь в сумраке сосновых лесов.

Вскоре стена и лесистая местность исчезли из вида, и открылись тесно прилегающие друг к другу поля, огражденные деревьями, и мне пришлось пробираться через шаткие деревянные перелазы, заросшие шиповником и густыми кустами ежевики. Я шел по частной земле — тропинке на юг, вившейся вокруг рощ и ручейка, который мы называли «говорливый ручей»; она должна была привести меня к увитому плющом зданию, моему дому.

Стояло позднее очень жаркое утро, когда я наконец увидел Оак Лодж. Слева, довольно далеко, жужжал трактор. Я подумал о старом Альфонсе Джеффрисе, смотрителе всех ферм поместья, вспомнил его обветренное улыбающееся лицо, и как мы сидели в его крошечной лодке и удили щук в мельничном пруду.

Воспоминание об этом спокойном пруде буквально накинулось на меня, я свернул с южной тропинки, продрался через заросли высокой — по пояс — крапивы, через переплетение ясеней и боярышника, и оказался на берегу спокойного тенистого пруда, дальний берег которого терялся в мгле густого дубового леса. Росшие у самого берега камыши почти скрывали маленькую лодку, с которой Крис и я рыбачили много лет назад; ее белая краска почти полностью облезла, и хотя она, похоже, не протекала, я очень сомневался, что она выдержит вес взрослого человека. Решив не тревожить ее, я обошел лодку и уселся на бетонных ступеньках обвалившегося лодочного навеса; отсюда я какое-то время глядел на пруд, покрытый рябью от стремительных насекомых и случайных всплесков рыб.

— Две палочки и немного веревки… вот и все, что потребуется.

Голос Кристиана заставил меня вздрогнуть. Наверно он прошел по тропинке из Лоджа, скрытой от меня навесом. Обрадованный, я вскочил на ноги и повернулся к нему. Увидев его, я вздрогнул, как от удара; похоже он заметил это, хотя я широко раскинул руки и заключил его в братские медвежьи объятия.

— Я должен был опять увидеть это место, — сказал я.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — ответил он, когда мы разорвали объятия. — Я сам часто брожу здесь. — Наступила неловкая тишина; мы молча глядели друг на друга. Я отчетливо почувствовал, что он не рад видеть меня. — Ты выглядишь загорелым, — наконец сказал он. — И истощенным. Здоровым и больным, одновременно.

— Средиземноморское солнце, сбор винограда и шрапнель. Я еще не выздоровел на сто процентов. — Я улыбнулся. — Но как хорошо вернуться и опять увидеть тебя.

— Да, — глухо пробормотал он. — Я рад, что ты приехал, Стив. Очень рад. Но, боюсь, это место… ну, здесь небольшой беспорядок. Я получил твое письмо только вчера, и не успел ничего приготовить. И здесь все немного изменилось, ты увидишь.

Да, и он больше, чем что-нибудь другое. Я не мог поверить, что передо мной стоит бойкий и веселый юноша, ушедший в армию в 42-ом. Он невероятно постарел, волосы прорезала седина, тем более заметная, что он разрешил им расти беспорядочной массой, свисавшей назад и по бокам. Он напомнил мне отца: тот же самый далекий рассеянный взгляд, такие же впалые щеки и глубокие морщины на лице. Но больше всего меня потрясла его манера себя вести. Он всегда был коренастым мускулистым парнем; а сейчас стал похож на пресловутое чучело: худой, неуклюжий, все время раздраженный. Его взгляд метался из стороны в сторону, никогда не останавливаясь на мне. И запах нафталина, как если бы его хрустящая белая рубашка и серые фланелевые брюки были только что вытащены из кладовки; а из-под нафталина… — да, намек на лес и траву. А еще грязь под ногтями, и в волосах, и пожелтевшие зубы…

Наконец, через пару минут, он слегка расслабился. Мы немного побоксировали, немного посмеялись и пошли вокруг пруда, ударяя по тростнику палками. Но я никак не мог отделать от ощущения, что приехал домой не вовремя.

— Тебе было трудно… со стариком, я хочу сказать? В последние дни?

Он покачал головой. — В последние две недели мне помогала няня. Не могу сказать, что он ушел с миром, но она сумела заставить его престать позорить себя… или меня, в данном случае.

— Я как раз хотел тебя спросить об этом. Судя по письмам, в последнее время между вами была какая-то напряженность.

Кристиан достаточно мрачно улыбнулся и посмотрел на меня со странным выражением, чем-то средним между согласием и подозрением. — Скорее открытая война. Вскоре после моего возвращения из Франции он сошел с ума, окончательно. Видел бы ты тогда этот дом, Стив. Ты должен был увидеть его. Похоже, он не убирался много месяцев. Я спрашивал себя, что он ел… скорее всего одни яйца и мясо. Еще бы немного месяцев и — я уверен! — он стал бы есть кору и листья. И он был в ужасном состоянии. Ужасном. Хотя он и разрешил мне помогать ему в работе, он быстро захотел избавиться от меня. И даже пару раз пытался убить меня, Стив. Настоящие покушения на мою жизнь. Наверно была для этого какая-то причина…

Меня потрясло то, что Кристиан рассказал мне. Образ отца изменился: холодный обидчивый человек превратился в сумасшедшего, орущего на Кристиана и бившего его кулаками.

— Я всегда думал, что он скорее любил тебя; именно тебе он рассказывал свои истории о лесе. Я тоже слушал, но на колене сидел ты. Почему он пытался убить тебя?

— Я слишком глубоко вошел в его работу, — вот и все, что сказал Кристиан. Он что-то скрывал, исключительно важное. Я чувствовал это как по его тону, так и по мрачному, почти возмущенному выражению лица. Должен ли я попытаться узнать больше? Мне было трудно решить. Никогда я не чувствовал себя таким далеким от брата. Быть может, подумал я, все дело в Гуивеннет, девушке, на которой он женился. Я спросил себя, что за атмосферу она создала в Оак Лодже.

Я попытался навести разговор на нее.

Кристиан с силой ударил тростники. — Гуивеннет ушла, — только и сказал он, и я, вздрогнув, остановился.

— Что ты имеешь в виду, Крис? Ушла куда?

— Просто ушла, Стив, — зло оборвал он меня, как человек, загнанный в угол. — Она была девушкой отца, а потом ушла, вот и все.

— Я не понимаю, что ты хочешь сказать. Куда она ушла? Ты был так счастлив, судя по письму…

— Я не должен был писать тебе о ней. Моя ошибка. Давай не будем больше говорить о ней, хорошо?

После этой вспышки мое беспокойство стало расти как на дрожжах. С Кристианом действительно происходило что-то плохое, и, безусловно, уход Гуивеннет в большой степени способствовал ужасной перемене, которую я в нем заметил. Однако было что-то еще, намного большее, но, пока он сам не заговорит об этом, невозможно ничего узнать. — Прости… я не знал, — вот и все, что я сумел из себя выдавить.

Мы шли и шли, по самому краю леса; там начиналась болотистая, ненадежная почва, через несколько ярдах исчезавшая в затхлой глубине, скрываясь под переплетением камней, корней и гниющих стволов деревьев. Стало прохладно, солнце не могло пробиться через плотную листву. Густые заросли камыша колыхались под ветром и мне показалось, что гниющая лодка тоже слегка зашевелилась на своей вечной стоянке.

Кристиан заметил мой взгляд, но даже не взглянул на лодку или пруд; он бродил где-то в глубинах собственных мыслей.

В какое-то мгновение меня пронзила резкая печаль при виде брата, разрушенного как внешне, так и внутренне. Я отчаянно хотел коснуться его руки, обнять его, и ненавидел себя за то, что боюсь это сделать.

— Да что случилось с тобой, Крис? — наконец, очень тихо, спросил я. — Ты болен?

Какое-то время он молчал, не отвечая, а потом так же тихо ответил: — Я не болен, — и с такой силой ударил гриб-дождевик, что тот разлетелся на мелкие кусочки. Он посмотрел на меня, на его истощенном лице появилось выражение покорности. — Я немного изменился, вот и все. Я продолжаю работу старика. Возможно ко мне перешло немного из его любви к одиночеству и отчужденности.

— Если это правда, ты должен дать задний ход.

— Почему?

— Потому что одержимость старика лесом постепенно убила его. И, судя по твоему виду, ты идешь тем же путем.

Кристиан слегка улыбнулся и швырнул свою палку в пруд; та с плеском упала в воду и поплыла, окруженная зелеными водорослями. — Быть может имеет смысл умереть, делая то, что пытался сделать он… и не сумел.

Я не понял драматический намек в словах Кристиана. Отец составлял карту леса и искал свидетельства существования там старых поселений. Он изобрел целый новый жаргон, исключительно для себя самого, и успешно не давал мне более глубоко понять его работу. Я сказал об этом Кристиану и добавил: — Быть может это и интересно, но едва ли очень интересно.

— Он делал намного больше, а не просто составлял карты. Но ты помнишь их, Стив? Они невероятно детальные…

Совершенно ясно я помнил одну, самую большую, показывавшую аккуратно обозначенные тропинки и дороги через безумное переплетение деревьев и камней; поляны были изображены почти с маниакальной точностью, каждая идентифицирована и пронумерована, а весь лес делился на зоны, которым отец дал имена. Мы иногда устраивали привалы на таких полянах, поближе к краю леса. — Мы часто пытались проникнуть глубже в сердце леса, помнишь эти походы, Крис? Но тропинки всегда кончались и мы с трудом выбирались обратно, очень напуганные.

— Верно, — тихо сказал Кристиан, загадочно поглядев на меня. — А что, если я скажу тебе, что нас останавливал сам лес? Ты поверишь мне?

Я поглядел на мрачное переплетение кустов и деревьев, и одну единственную видимую поляну, освещенную солнцем. — Так оно и было, по-моему, — сказал я. — Он не давал нам пройти внутрь, насылая на нас страх; и там было мало тропинок, и еще земля, задушенная камнями и шиповником… очень трудно идти. Ты это хочешь сказать? Или ты имеешь в виду нечто более… мрачное?

— Мрачное? Я бы использовал другое слово, — сказал Кристиан, но больше не добавил ничего, только сорвал лист с маленького, еще не выросшего дуба, растер его между пальцами и сжал в ладони. И все это время не отрывал взгляда от дремучего леса. — Это древнейшая дубовая страна, Стив, последний остаток того великого леса, который покрывал всю Англию. Здесь росли дубы, ясени, бузина, рябина, боярышник и…

— И все остальное, — улыбнулся я. — Я помню, как старик перечислял нам их все.

— Верно, так он и делал. Здесь больше трех квадратных миль такого леса, протянувшегося отсюда до Гримли. Три квадратных мили настоящей послеледниковой лесной страны. Нетронутой страны, тысячи лет сопротивлявшейся попыткам вторжения. — Он оборвал себя, сурово посмотрел на меня и добавил: — Сопротивлявшейся изменениям.

— Он всегда говорил, что здесь живут вепри, — сказал я. — Как-то ночью я услышал непонятный рев, и он убеждал меня, что это огромный старый вепрь, который подошел к опушке в поисках подруги.

Кристиан повел меня обратно к навесу. — Возможно он был прав. Если вепри и смогли пережить средние века, то только здесь.

Как только я открыл сознание минувшему, потихоньку начали возвращаться воспоминания и образы детства — солнце обжигает поцарапанную репейником кожу; мы удим рыбу на пруду; ночевки в лесу, экспедиции… и вечное воспоминание о Сучковике.

Идя по тропе обратно, к Лоджу, мы обсуждали видение. Мне тогда было девять или десять лет. Мы шли к говорливому ручью, собираясь поудить, и завернули на пруд, решив проверить наши ловушки, которые поставили в тщетной надежде поймать одну из хищных рыб, живших в нем. Присев к воде (без Альфонса мы не осмеливались сесть в лодку), мы увидели движение среди деревьев, на другом берегу. Потрясающее видение на несколько мгновений приковало нас к месту и сильно напугало: там стоял человек в коричневой кожаной одежде, с широким блестящим поясом и остроконечной оранжевой бородой, достигавшей груди; из его головы торчали сучки, поддерживаемые кожаной лентой. Одно долгое мгновение он рассматривал нас, а потом опять скользнул в темноту. И мы не услышали ни как он подошел, ни как ушел.

Только добежав до дома мы успокоились. Со временем Кристиан решил, что над нами подшутил старый Альфонс. Но когда мы рассказали о видении отцу, он говорил с нами чуть ли не со злобой (хотя Кристиан считал, что он орал скорее от возбуждения, а не от того, что мы подошли близко к запрещенному пруду). Именно отец назвал видение «Сучковиком» и вскоре после нашего разговора исчез в лесу почти на две недели.

— Он тогда вернулся домой раненым, помнишь? — Мы уже подошли к воротам Оак Лоджа, и Кристиан как раз открывал их.

— Да, рана от стрелы. Цыганской стрелы. Бог мой, это был плохой день.

— Первый из многих.

Я заметил, что на стенах дома осталось не так много плюща; Лодж стал маленьким и серым, на темном кирпиче выделялись не занавешенные окна. Большой старый бук частично заслонял покрытую шифером крышу с тремя высокими каминными трубами. Неухоженные двор и сад, пустой курятник, полуразвалившийся и гниющий хлев. Кристиан действительно полностью забросил хозяйство. Но, переступив порог, я почувствовал себя так, как если бы никогда не уезжал. В доме пахло зачерствелой едой и хлоркой, и я почти увидел тонкую фигурку мамы, что-то делающей на огромном сосновом столе, стоявшем в кухне, и кошек, вытянувшихся вокруг ее ног на покрытом красной плиткой полу.

Кристиан опять занервничал, беспокойно поглядывая на меня. Наверно еще не знал, радоваться ему или злиться на меня за то, что я появился дома как чертик из табакерки. На мгновение я почувствовал себя чужаком, чуть ли не захватчиком. — Почему бы тебе не распаковать чемодан и не умыться? — сказал он. — Ты можешь поселиться в своей старой комнате. Сейчас там немного душно, но ее очень легко проверить. Потом спускайся и мы с тобой пообедаем. И до чая у нас будет все время мира, чтобы поболтать. — Он улыбнулся, и я решил, что это была слабая попытка пошутить. Но очень быстро его взгляд опять стал холодным и колючим. — Поскольку ты собираешься какое-то время пожить дома, ты должен узнать, что здесь происходит. Однако я не хочу, Стив, чтобы ты вмешивался в мои дела.

— Я не собираюсь вмешиваться в твою жизнь, Крис…

— Действительно? Посмотрим. Но я не собираюсь отрицать, что нервничаю, видя тебя здесь. Но, поскольку ты приехал… — Он умолк и на мгновение, казалось, смутился. — Мы поговорим об этом позже.

Меня заинтриговали слова Кристиана, хотя и беспокоило его отношение ко мне. Тем не менее, на время умерив свое любопытство, весь следующий час я исследовал дом, от подвала до чердака, внутри и снаружи, везде, за исключением кабинета отца, вид которого пугал меня больше, чем странное поведение Кристиана. Ничего не изменилось, но везде было грязно и неприбрано. Кристиан время от времени нанимал уборщицу и кухарку, женщину из соседней деревни, которая готовила пирог и стейк; ему этого хватало на три дня. Он вполне мог бы хорошо питаться, но редко использовал свои купоны^{3}. Похоже он получал все необходимо, включая сахар и чай, из поместья Райхоуп; там всегда относились к нашей семье очень хорошо.

Моя старая комната была почти такой же, какой я ее помнил. Я распахнул окно и пару минут лежал на кровати, глядя на туманное небо позднего лета и волнующие под ветром ветви гигантского бука, который рос совсем близко от Лоджа. Несколько раз, еще мальчишкой, я вылезал из окна на дерево и тайком ночевал среди толстых ветвей; скорчившись, я лежал там, в одних трусах, дрожа под лунным светом и представляя себе ночных зверей, бегающих подо мной.

В полдень мы роскошно пообедали холодной свининой, цыпленком и крутыми яйцами; после двух лет весьма скудных французский порций я и не думал, что увижу опять столько еды. Мы, конечно, съели запасы Кристиана на несколько дней, но, похоже, ему было все равно; в любом случае он сам уплетал за милую душу.

Потом мы пару часов проговорили, и Кристиан видимо расслабился, хотя никогда не упоминал ни Гуивеннет, ни работу отца, и я тоже.

Мы раскинулись в неудобных креслах, принадлежавших еще моим предкам, окруженные выцветшими от времени сувенирами нашей семьи — фотографиями, шумными часами из розового дерева, ужасными картинками из экзотической Испании, вставленными в расколовшиеся деревянные рамки, отделанные поддельным золотом и крепко прижатые к обоям в цветочках; они покрывали стены гостиной всю мою жизнь. Но это был моим домом; и Кристиан, и запах, и полинялая мебель, и все вокруг было домом.

И уже через два часа после приезда я понял, что должен остаться. И даже не потому, что принадлежал этому месту (хотя чувствовал, что так оно и есть); нет это место принадлежало мне — и не только по закону, но и потому, что дом и земля вокруг жили со мной общей жизнью, мы были частью одного целого. Даже живя во Франции, в южном городке, я не отделился от него, только находился очень далеко.

Тяжелые старые часы начали жужжать и щелкать, собираясь пробить пять часов, и тут Кристиан вскочил со стула и выбросил наполовину выкуренную сигарету в пустой камин.

— Пошли в кабинет, — сказал он. Я молча встал и последовал за ним через весь дом в маленькую комнату, в которой работал отец. — Ты боялся этой комнаты, верно? — Он открыл дверь и вошел внутрь, подошел к тяжелому дубовому столу и вынул из одного из ящиков большой том, переплетенный в кожу.

У двери комнаты я заколебался, глядя на Кристиана; я никак не мог заставить себя шагнуть внутрь. Я узнал книгу, которую он держал в руке: дневник отца. Я невольно коснулся заднего кармана, в котором лежал бумажник, и подумал о листе из дневника, скрытого под тонкой кожей. Я спросил себя, заметил ли кто-нибудь из них — отец или Кристиан — что одной страницы нет. Кристиан глядел на меня с горящими от возбуждения глазами, его руки дрожали, когда он осторожно положил книгу на стол.

— Он мертв, Стив. Он ушел… из комнаты, из дома. Нет необходимости бояться.

— Ты уверен?

Но, внезапно, я нашел в себе силу и переступил через порог. Я вдохнул затхлый воздух и в то же мгновение мною полностью завладела холодная призрачная атмосфера, обхватившая стены, ковры и окна. Пахло кожей и пылью, и недавней уборкой, как если бы Кристиан старался хранить эту душную комнату чистой. Совсем мало мебели и книги, много книг, хотя и не библиотека, как вероятно хотел бы отец. Труды по зоологии и ботанике, истории и археологии, но не редкие первоиздания, а самые дешевые копии, которые он только смог найти; больше книг в мягкой, чем в твердой обложке. Еще изысканно переплетенные его собственные заметки, и лакированный стол, викторианская элегантность которого так не соответствовала в остальном убогому кабинету.

На стенах, между книжными полками, висели окаймленные стеклянными рамками образцы: куски деревьев, коллекции листьев, грубые наброски животных и растений, сделанные в первые годы его увлечения лесом. И, почти скрытая среди ящиков и полок, стрела, вонзившаяся в него пятнадцать лет назад: перья выгнулись, стали бесполезными, покрытое узором сломанное древко грубо склеено, железный наконечник заржавел; и все-таки оружие выглядело смертоносным.

Какое-то время я глядел на стрелу, вновь переживая его боль, наши слезы и холодный осенний полдень, когда я и Кристиан помогали ему выйти из леса; мы не сомневались, что он умрет.

Как быстро все изменилось после этого странного и никогда полностью не объясненного происшествия! Стрела напомнила мне о том далеком времени, когда отец хоть немного любил нас и заботился о семье; весь остальной кабинет излучал только холод.

Я все еще мог видеть седую фигурку, согнувшуюся над столом и что-то яростно писавшую. Мог слышать затрудненное дыхание — легочная болезнь, которая в конце концов убила его; мог слышать, как дыхание замирало, когда, недовольно заворчав, он понимал, что я вошел в комнату и раздраженным взмахом руки отсылал меня обратно, как если бы не желал потратить на меня даже секунду.

Кристиан, стоявший за столом, очень походил на него: взъерошенный и болезненный, руки в карманах фланелевых брюк, плечи опущены, все тело видимо дрожит, и, тем не менее, абсолютно уверен в себе.

Он спокойно ждал, пока я привыкну к комнате, давая воспоминаниям и атмосфере сыграть свою роль. И когда, вернувшись в настоящее, я подошел к столу, он сказал: — Стив, ты должен прочитать эти заметки. Они на многое откроют тебе глаза, помогут понять то, что я сейчас делаю.

Я повернул дневник к себе и быстро пробежал глазами строчки, написанные размашистым небрежным почерком, выхватывая слова и фразы, и пытаясь за несколько секунд прочитать жизнь отца. Совершенно бессмысленный набор слов, как и на украденном мной листе. Однако они принесли с собой воспоминания о гневе, опасности и страхе. Жизнь, скрытая в этих заметках, поддерживала меня на протяжении почти года войны, и имела ценность сама по себе. Мне не хотелось развеивать тесную связь с прошлым.

— Я прочитаю их Крис, обязательно. От начала до конца, обещаю. Но не сейчас.

Я закрыл книгу, заметив, что мои руки задрожали, ладони стали холодными и влажными. Я еще не был готов опять подойти к отцу; Кристиан согласился.

Разговор умер, не дождавшись вечера, моя энергия кончилась, и на меня накатила усталость от долгого путешествия. Кристиан поднялся вместе со мной и встал у двери моей комнаты, глядя как я неторопливо стелю простыни, вспоминая куски прошлой жизни, смеюсь и трясу головой, устало вызывая одно воспоминание за другим. — А ты помнишь, как я спал на буке? — спросил я, глядя на серые ветки и листья, отчетливо видные на фоне вечернего неба.

— Да, — улыбнулся Кристиан. — Еще бы.

Но мой язык едва ворочался от усталости, Кристиан хорошо понял намек и сказал: — Спи спокойно, старина. Увидимся утром.

Однако если я и спал, то только первые четыре-пять часов после того, как голова коснулась подушки. Посреди ночи я внезапно проснулся, в час или два; снаружи завывал ветер, по темному небу проносились облака. Я лежал и глядел в окно, удивляясь, удивляясь тому, что чувствую себя совершенно свежим и отдохнувшим. Внизу кто-то двигался; наверно, решил я, Кристиан что-то приводит в порядок, нервно бродя по дому и пытаясь примириться с мыслью, что я буду жить здесь.

Простыни пахли нафталином и старым хлопком; если я шевелился, кровать металлически скрипела, а когда я лежал спокойно, вся комната щелкала и шевелилась, как если бы привыкала к первому жильцу за последние годы. Я долго лежал без сна, но наверно опять заснул, поскольку внезапно надо мной склонился Кристиан и слегка потряс за плечо.

Я вздрогнул от неожиданности, опять проснулся и, приподнявшись на локтях, огляделся. Рассвет. — Что случилось, Крис?

— Я должен идти. Мне очень жаль, но я должен.

Я сообразил, что он надел тяжелый непромокаемый плащ и болотные сапоги на толстой подметке. — Идти? Что ты хочешь сказать?

— Мне очень жаль, Стив, но я ничего не могу поделать. — Он почти шептал, как будто в доме был кто-то еще, кто мог бы проснуться из-за шума. В бледном утреннем свете он выглядел еще более напряженным, а глаза сузились — от боли или, возможно, от беспокойства. — Меня не будет несколько дней. Ты должен справиться. Внизу я оставил лист с инструкциями: где взять хлеб, яйца и все в таком роде. И ты можешь пользоваться моими карточками, пока не получишь свои. Я вернусь довольно быстро, обещаю.

Он встал и пошел к двери. — Ради бога, Крис, куда ты собрался?

— Внутрь, — вот и все, что он сказал, а потом я услышал топот тяжелых шагов по лестнице. Какое-то время я лежал, пытаясь привести мысли в порядок, потом встал, надел халат и спустился вниз, в кухню. Его уже не было. Я бросился наверх, к окну на лестничной площадке, и увидел, как он выходит со двора и быстро идет к южной тропе. На нем была широкополая шляпа, в руке он держал длинный черный посох, на спине висел маленький рюкзак, через плечо переброшена праща.

— Внутрь чего, Крис? — сказал я вслед исчезающей фигуре, и еще долго глядел ей вслед, даже после того, как она исчезла из вида.

Я беспокойно закружил по дому. — Куда ты пошел, Крис? — спросил я его пустую спальню. Быть может Гуивеннет, потеря ее или уход… что можно понять из слов «она ушла»? И вчера вечером он ни разу не упомянул свою жену. Я приехал домой, ожидая увидеть молодую счастливую пару… а нашел обеспокоенного и изнуренного брата, живущего в заброшенном семейном гнезде.

К полудню я смирился с перспективой жизни в одиночестве; куда бы Кристиан ни пошел (и я достаточно ясно понимал, куда), какое-то время его не будет. За это время я могу много чего сделать с домом и двором, и лучше всего начать прямо сейчас, с дома. Я составил список основных починок, и на следующий день сходил в соседний городок, где заказал нужные материалы, главным образом дерево и краску, которых там было предостаточно.

Я возобновил знакомство с семейством Райхоуп, и с многочисленными окрестными семьями, с которыми когда-то был очень дружен. Потом я рассчитал кухарку, считая, что вполне могу позаботиться о себе.

И, наконец, последний короткий визит, на кладбище, с холодным сердцем.

Август перешел в сентябрь, по утрам и вечерам было прохладно. Настало мое любимое время года, поворот от лета к осени, хотя для меня оно ассоциировалось с возвращением в школу после летних каникул, не самое лучшее воспоминание.

Я быстро привык к роли хозяина дома; хотя я по-прежнему бродил вокруг лесной чащи, внимательно глядя на дороги и железнодорожные пути, и ожидая увидеть возвращающегося Кристиана, уже через неделю я перестал беспокоиться о нем и с удовольствием занимался повседневными дела: надо было кое-что построить во дворе, покрасить дом, подготовиться к суровой зиме и обрабатывать большой заброшенный сад.

Однако вечером одиннадцатого дня эта домашняя рутина была прервана настолько странным происшествием, что я не спал всю ночь, думая о нем.

Большую часть дня я провел в Хоббхерсте. Приехав домой, я легко поужинал и стал читать газеты; и вот, ближе к девяти часам, когда я уже собирался прогуляться, мне показалось, что я слышу собаку, которая не лает, а, скорее, воет. Быть может вернулся Кристиан, подумал я, но потом сообразил, что в округе нет ни одной собаки.

Я вышел во двор. Сумерки уже наступили, но было достаточно светло, хотя все дубы слились в одну большую серо-зеленую кляксу. Я позвал Кристиана; никакого ответа. Я уже собирался вернуться к газете, как от далекого леса отделился человек и направился ко мне. На коротком кожаном поводке он держал самую большую собаку, которую я видел за всю свою жизнь.

У наших ворот он остановился. Пес завыл, потом поставил лапы на изгородь и стал ростом чуть ли не с хозяина. Я занервничал, глядя то на разинутую пасть черного зверя, то на его хозяина.

Я никак не мог отчетливо разглядеть незнакомца: его лицо избороздили тени, усы свисали ниже подбородка; на нем была темная шерстяная рубашка, кожаная куртка и узкие клетчатые бриджи, спускавшиеся ниже колен. Он осторожно вошел в ворота, и я увидел его простые красные сандалии. На плече висел грубо выглядевший лук; связка стрел, перевязанная ремнем, была приторочена к поясу. В руке он держал посох, как и Кристиан.

Войдя в ворота он увидел меня и остановился. Пес вертелся позади него, облизывая пасть и тихонько подвывая. Я никогда не видел таких собак: грубая темная шерсть, узкое вытянутая морда, как у немецкой овчарки, тело, как медведя — однако ноги длинные и тонкие, как у гончей.

Человек заговорил со мной, но хотя в словах чувствовалось что-то знакомое, я ничего не понял. Не зная, что делать, я потряс головой и сказал, что не понимаю. Человек, на мгновение заколебавшись, повторил то, что сказал, с отчетливой ноткой раздражения. И пошел ко мне, таща за собой собаку за шиворот, чтобы не дать ей натянуть поводок. С неба лился слабый свет, и в полутьме мне показалось, что с каждым шагом он становится все больше. Зверь глядел на меня голодным взглядом.

— Что ты хочешь? — спросил я по возможности твердым голосом, хотя больше всего мне хотелось сбежать в дом. Человек остановился в десяти шагах от меня, и опять заговорил, на этот раз сделав рукой, в которой держал посох, такое движение, как если бы поднес ложку ко рту. Теперь я понял.

— Жди здесь, — сказал я, утвердительно кивнув, и вернулся в дом за куском холодной свинины — моей едой на следующие четыре дня. Не самый большой кусок, но вполне достаточный для человека и собаки. Я взял мясо, полбуханки хлеба, кувшин пива и вынес во двор. Незнакомец сидел на корточках, пес лежал рядом с ним, скорее недовольный, как мне показалось. Я попытался подойти к ним, но собака зарычала, а потом залаяла так, что мое сердце забилось как ненормальное и я едва не выронил все подарки.

Человек прикрикнул на зверя и что-то сказал мне. Я оставил еду там, где стоял, и отошел. Ужасная парочка подошла к ней и присела, собираясь есть.

Человек поднял мясо и я увидел шрамы на его руке, бегущие по могучим мускулам. И почувствовал резкий кислый запах, запах пота и мочи, смешанный с вонью гниющего мяса. Меня затошнило, но я сдержал себя и заставил себя глядеть, как незнакомец рвет свинину зубами, жадно и быстро глотая ее. Пес смотрел на меня.

Через несколько минут человек перестал есть, посмотрел на меня и, не отрывая от меня почти вызывающего взгляда, бросил остаток своему зверю; собака громко зарычала и набросилась на мясо. Она жевала, крушила кости, давилась и за несколько минут сожрала все; в это время незнакомец аккуратно — и без видимого удовольствия — пил пиво и пережевывал кусок хлеба.

Наконец странный пир закончился. Человек встал на ноги и оттолкнул собаку, которая шумно лизала землю. Он сказал слово, которое, по-моему, означало «спасибо». Он уже было повернулся, собираясь уходить, как собака что-то почуяла; сначала она завизжала, потом хрипло залаяла и, вырвавшись из хватки хозяина, понеслась по двору к какому-то месту, находившемуся между полуразвалившимися курятниками. Здесь она начала нюхать и рыть когтями землю. Наконец хозяин подошел к ней, схватил за поводок и закричал на нее, зло и многословно. Потом, неслышно ступая, они вышли за ворота, во тьму, и помчались по краю леса по направлению к фермам, стоящим вокруг маленького городка Гримли; больше я их никогда не видел.

Утром то место, где сидели человек и собака, все еще мерзко воняло. Я прошелся вдоль края леса и быстро нашел место, из которого появились мои странные гости — трава там была растоптана и сломана. Я пошел было в лес, следуя по их пути, но быстро остановился и повернул назад.

Откуда они появились? Неужели война так подействовал на некоторых англичан, что они взяли лук, стрелы и охотничью собаку, и вернулись в глушь?

Только к полудню я сообразил посмотреть место между курятниками, которое собака глубоко изрыла когтями. «Что эта тварь могла почуять там?» спросил я себя и внезапный холод стиснул мое сердце. Я немедленно сбежал, не желая найти подтверждение моим самым худшим страхам.

Не могу сказать, как я догадался: интуиция, или, возможно, во время нашей короткой встречи мое подсознание обнаружило что-то в словах и поведении Кристиана. В любом случае после полудня вооружившись лопатой, я подошел к курятнику и через несколько минут убедился, что мой инстинкт не соврал.

Потом я полчаса сидел у задней двери дома, глядя на могилу и собирая мужество, чтобы полностью откопать тело женщины. Кружилась голова, меня слегка подташнивало и, хуже всего, я дрожал и никак не мог остановиться; руки и ноги тряслись так, что я с трудом надел пару перчаток. Наконец я сумел встать рядом с ямой и очистить труп от земли.

Кристиан похоронил ее на глубине трех футов, лицом вниз; у нее было длинные рыжие волосы; тело было одето в странную зеленую одежду, узорчатую тунику, зашнурованную на боках, сейчас вмятую в талию — она должна была доходить девушке до голеней. Вместе с ней Кристиан похоронил ее посох. Я повернул ей голову, и, задержав дыхание, чтобы не вдохнуть невыносимый запах разложения, рассмотрел увядшее лицо. И понял, от чего она умерла: в ее глазу все еще торчал обломок стрелы. Неужели Кристиан пытался вынуть его, но сумел только обломать? На обломке древка я заметил те же самые метки, что и на стреле в кабинете отца.

«Бедная Гуивеннет», подумал я и вернул тело обратно, к месту его вечного покоя. Потом закидал землей. Вернувшись домой, я почувствовал, что меня бьет озноб, по телу тек холодный пот; без сомнения я заболел, и очень сильно.

Два дня спустя, спустившись вниз ранним утром, я нашел одежду Кристиана, разбросанную по всей кухне; пол был измазан грязью, повсюду валялись листья. Я поднялся по лестнице и осторожно заглянул в его спальню: он лежал на животе, полураздетый, лицом ко мне и громко храпел; судя по виду он мог проспать неделю. Вид его внушал тревогу: волосы спутаны, все тело, от шеи до ног, покрыто царапинами, мелкими шрамами и грязью; и от него ужасно пахло. И все таки в нем было что-то сильное и твердое: он очень изменился, физически, и уже не походил на скелета с впавшим лицом, который встретил меня две недели назад.

Он проспал весь день, и только в шесть вечера спустился вниз, одетый в серую рубашку и фланелевые брюки, продранные на коленях. Он нехотя вымыл лицо, но все еще вонял потом и лесными растениями, как если бы проводил дни, погрузившись в торф или навоз.

Я накормил его и стал смотреть, как он пьет чай. Время от времени он подозрительно поглядывал на меня, как если бы ожидал, что я накинусь на него. На его плечах и руках бугрились мышцы. Это был совсем другой человек.

— Где ты был, Крис? — спросил я в конце концов, и не удивился, когда он ответил: — В лесу. Глубоко в лесу. — Он сунул в рот еще больше мяса и начал шумно жевать. Глотая, он ухитрился добавить: — Я в порядке. Поцарапанный чертовыми ветками, но в порядке.

В лесу. Глубоко в лесу. Во имя всех святых, что он там делал? Пока он жадно пожирал мясо, я снова увидел незнакомца, который несколько дней назад пришел к моему двору; он тоже ел как дикий зверь. Сейчас Кристиан напоминал того человека — тот же самый первобытный вид.

— Ты плохо помылся, — сказал я; он утвердительно хмыкнул и я добавил: — Что ты там делал? В лесу. Ты разбил там лагерь?

Он шумно глотнул, выпил пол чашки чая и отрицательно помотал головой. — У меня уже есть там лагерь, и я пытался проникнуть в лес еще глубже. Но не смог пересечь… — Внезапно он замолчал и вопросительно посмотрел на меня. — Ты прочитал дневник старика?

Я ответил, что не прочитал. Откровенно говоря, я был настолько удивлен его внезапным отъездом и так поглощен делами по дому, что забыл о всех заметках отца и его работе. Я сказал все это Кристиану, и тут мне пришло в голову, а не гнетущие ли меня дурные предчувствия не дают мне идти дальше?

Кристиан вытер рукой рот и уставился на пустую тарелку. Потом внезапно понюхал себя и засмеялся.

— Черт побери, от меня ужасно пахнет. Вскипяти-ка мне немного воды. Я должен немедленно вымыться!

Но я не пошевелился, только уставился на него через весь стол; заметив мой взгляд, он нахмурился. — Что случилось? Что у тебя на уме?

— Я нашел ее, Крис. Ее тело. Гуивеннет. Я нашел ее могилу.

Даже не знаю, чего я ожидал от Кристиана. Возможно гнева, или паники, или, может быть, торопливого многословное объяснения. И еще я наполовину надеялся, что он удивится и скажет, что труп во дворе вовсе не остатки его жены, и он никак не связан с могилой. Но Кристиан знал о теле; он в упор глядел на меня и тяжелое нервное молчание заставило меня почувствовать себя неуютно.

Внезапно я сообразил, что Кристиан плачет, не отрывая взгляда от меня; ручейки слез проделывали дорожки в остатках грязи на его лице. И, тем не менее, он не издал ни звука, и выражение его не изменилось: он все также глядел меня, ничего не видя.

— Кто убил ее, Крис? — тихо спросил я. — Ты?

— Нет, — ответил он, перестал плакать и опустил взгляд на стол. — Ее застрелил мифаго. И я ничего не мог поделать.

Мифаго? Я не знал значение этого слова, хотя оно встречалось на листке из дневника отца, который я всегда носил с собой. Я спросил, и Крис, опираясь руками о стол, встал и посмотрел на меня. — Мифаго, — повторил он. — Они все еще в лесу… они все. Там я и был, искал среди них. Я пытался спасти ее, Стив. Она была еще жива, когда я нашел ее, и она могла бы выжить, но я вынес ее из леса… и, в определенном смысле, убил. Я оторвал ее от вихря, и она быстро умерла. Я был в панике, не знал, что делать. И я похоронил ее, потому что так казалось проще всего…

— Ты сказал полиции? Сообщил о ее смерти?

На лице Кристиана появилась улыбка, но не мрачная, а скорее понимающая, улыбка человека, знающего тайну, которой он ни с кем не делился; и, тем не менее, это был защитный жест — очень скоро он опять помрачнел. — Нет необходимости, Стив… полиция не заинтересуется.

Я зло вскочил из-за стола. Мне казалось, что Кристиан ведет себя — и вел! — с ужасающей безответственностью. — Ее семья, Крис… ее родители! Они должны узнать!

И тут Кристиан рассмеялся.

Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. — Не вижу ничего смешного.

Он мгновенно перестал и посмотрел на меня почти смущенно. — Ты прав. Прости. Ты не понимаешь, и пришло время тебе все объяснить. Стив, у нее нет родителей, потому что у нее не было жизни, настоящей жизни. Она жила тысячи раз, и она никогда не жила. Но я все еще люблю ее… и обязательно найду ее в лесу, опять; она где-то там…

Неужели он сошел с ума? Его слова походили на бред сумасшедшего, однако что-то в его глазах и манере себя вести говорили мне, что это не сумасшествие, а, скорее, одержимость. Но одержимость чем?

— Ты должен прочитать записки старика, Стив. Больше не откладывай. Они расскажут тебе о лесе, о том, что там происходит. Вот что я имею в виду. Я вовсе не сумасшедший или бесчувственный. Однако я пойман в ловушку, и, прежде чем опять уйти, я бы хотел, чтобы ты узнал, куда и зачем я иду. Возможно ты поможешь мне. Кто знает? Прочитай книгу. И тогда мы поговорим. И когда ты узнаешь, что собирался сделать наш дорогой покойный отец, вот тогда, боюсь, мне опять придется уйти.

Одна из записей в дневнике отца, похоже, отмечала поворотную точку в его исследованиях… и его жизни. Более длинная, чем все остальные записи того времени, и за ней последовало полное молчание, на семь месяцев. Хотя иногда он писал красочно, с большим количеством деталей, я бы не назвал его выдающимися мемуаристом: его стиль менялся от отрывочных заметок до гладких описаний. (Кстати, я обнаружил, что он сам выдрал из дневника много листов, таким образом полностью скрыв мое преступление. Кристиан и не заметил, что не хватает одной страницы.) В целом он, похоже, использовал дневник и время, когда писал в него, как путь для разговора с самим собой — способ прояснить собственные мысли.

Запись, о которой идет речь, была сделана в сентябре 1935 года, вскоре после встречи с Сучковиком. Прочитав ее в первый раз, я мысленно вернулся в то время и осознал, что тогда мне было восемь лет.

Я переворачивал лист за листом дневника, и молча читал эти странные, сбивающие с толку записи, то одну, то другую.

Я ясно помнил осень 1933-го; отец собрал большой рюкзак и ушел в лес, провожаемый истерическими криками матери. Рядом с ним шел его крохотный друг, ученый — человек с кислым лицом, которого не знал никто, кроме отца и который всегда смущался, приходя к нам. Весь остаток дня мама ничего не делала, только сидела в своей спальне и иногда плакала. Ее поведение так расстроило меня и Кристиана, что после полудня мы, зовя отца, проникли в лес так далеко, как только осмелились, и едва не заблудились в мрачной тишине, нарушаемой только внезапными громкими криками. Он вернулся спустя несколько недель, всклокоченный и воняющий, как бродяга. Спустя несколько дней он — коротко и горько — написал в дневнике, что потерпел поражение и ничего не добился. Мое внимание привлек только один отрывок, довольно беспорядочный. 

Вот так быстро, после краткого мига объединения, я опять потерял Кристиана. Он не мог много говорить, слишком поглощенный мыслью о Гуивеннет, одинокой, пойманной в лесу, и не хотел, чтобы я знал его планы и надежды; а быть может он боялся потерять уверенность в своем безнадежном любовном предприятии.

Он собирал еду для похода, а я бродил по дому. Опять и опять он уверял меня, что уходит на неделю, самое большее на две. Если она в лесу, за это время он найдет ее; если нет, то он вернется и немного подождет, прежде чем попытаться проникнуть в более глубокие области и сотворить свое собственное мифаго. Через год, сказал он, многие самые опасные мифаго растают, перестанут существовать, и она будет в безопасности. Откровенно говоря мысли его были смутны, а его план — поддержать ее и дать ей действовать так же свободно, как и человеку с собакой — не подтверждался ни одной записью в дневнике отца, но Кристиан не собирался сдаваться.

И если какой-нибудь мифаго способен избежать своей судьбы, то только та, которую он любит.

Внезапно у него появилась мысль, что я должен пойти с ним, по меньшей мере до поляны, на которой мы в детстве разбивали лагерь. Там я поставлю палатку, сказал он, и это может стать местом наших регулярных встреч и поможет ему сохранить чувство времени. А если я проведу в лесу побольше времени, то смогу встретить других мифаго и сообщить об их состоянии. Поляна, которую он имеет в виду, находится на краю леса и там достаточно безопасно.

— А что, если мое сознание начнет творить мифаго? — сказал я.

Однако он уверил меня, что должно пройти много месяцев, прежде чем моя зона пред-мифаго пробудится и я начну их видеть периферийным зрением. Кроме того он упрямо повторял, что если я буду оставаться в этом районе достаточно долго, я в любом случае свяжусь с лесной страной, чья аура — по его словам — в последние годы распространилась намного ближе к дому.

Следующим утром мы вместе отправились по южной тропе. Над лесом висело бледное желтое солнце. Стоял холодный ясный день, в воздухе плыл отчетливый запах гари — на далеких фермах сжигали стерню летнего урожая. Мы шли молча, пока не дошли до мельничьего пруда. Я был уверен, что Кристиан войдет в лес именно здесь, однако он решил иначе и весьма мудро — не из-за странного видения наших детских лет, но из-за болотистой почвы. И мы шли вдоль леса, пока граница лесной страны не стала достаточно тонкой; только здесь Кристиан свернул.

Вслед за ним и я нырнул в переплетение папоротника и крапивы, стараясь выбирать самую легкую дорогу и радуюсь тяжелому спокойствию. Здесь, на краю, росли самые маленькие деревья, но уже в сотне ярдов отсюда появились огромные сучковатые дубы, полые и наполовину мертвые, от возраста; они едва не стонали под весом ветвей, их извивавшиеся корни торчали из земли. Местность слегка поднималась, густой подлесок время от времени прерывался выветрившимися пластами серого известняка, покрытого лишайниками. Мы перевалили через гребень, и лес слегка изменился. Он казался темнее и каким-то более живым; резкие трели сентябрьских птиц сменились на более редкие, чуть ли не мрачные песни.

Кристиан уверенно шел через заросли репейника, я устало тащился следом, и скоро мы оказались на большой поляне, где, много лет назад, обычно разбивали лагерь. Над окрестностями возвышался один воистину высокий дуб, и мы с улыбкой нашли следы инициалов, которые когда-то на нем вырезали. В его ветвях мы устраивали наблюдательный пункт, но из него было не слишком много видно.

— Ну, как я выгляжу, соответствующе? — спросил Кристиан, широко раскидывая руки в стороны. Я усмехнулся: он, одетый в плащ, держащий в руке посох с вырезанными на нем рунами, выглядел намного менее странно и более подходяще этому месту.

— Ты стал похож на кого-то. Даже не знаю, на кого.

Он оглядел поляну. — Я постараюсь возвращаться сюда так часто, как только смогу. Если что-нибудь случится, я передам тебе сообщение; а если не смогу найти тебя, оставлю какой-нибудь знак, чтобы ты знал…

— Ничего не может случиться, — улыбнулся я. Конечно он не хотел, чтобы я шел с ним дальше поляны, и меня это вполне устраивало. Мне было не по себе, как-то холодно, спину колол чей-то подозрительный взгляд. Кристиан заметил мое состояние и согласился, что тоже чувствует присутствие леса, тихое дыхание деревьев.

Мы крепко пожали друг другу руки и неловко обнялись; он повернулся и пошел во мглу. Какое-то время я смотрел, как он уходит, потом слушал, и только когда исчезли все звуки, установил маленькую палатку.

В сентябре, по большей части, стояла холодная и сухая погода; унылый медленный месяц. Я работал в доме, читал записки отца (но скоро устал от повторяющихся мыслей и образов), и все реже и реже ходил в лес и сидел рядом с маленькой палаткой, или в ней, прислушиваясь к любому звуку и ругая комаров, облюбовавших ее, и пытаясь заметить любой намек на движение.

С октябрем пришли дожди и внезапное, почти испугавшее меня понимание, что Кристиана нет уже почти месяц. Время промелькнуло, однако я не беспокоился о Кристиане: он знает, что делает, и вернется, когда будет готов. Однако за все это время я не получил от него ни малейшего знака. Наверняка он мог найти время зайти на поляну и оставить знак, что все в порядке.

Вот тут я забеспокоился о нем больше, чем стоило. Как только дождь прекратился, я забрался в лес и остаток дня прождал под несчастным дырявым пологом. Я видел зайцев и лесную сову, и слышал, как где-то в лесу что-то движется; однако никто не ответил на мой крик: — Кристиан, это ты?

Ощутимо похолодало. Я проводил все больше времени в палатке, и сшил себе спальный мешок из одеял и разорванного непромокаемого плаща, который я нашел в погребе Оак Лоджа. Я зашил щели в палатке, принес запас еды, пива и сухое дерево для костра. Примерно в середине октября я заметил, что не могу провести дома и час, как становлюсь беспокойным и нервным, и успокаиваюсь только на поляне, сидя в палатке с ногами крест-накрест и глядя в лесную мглу. Несколько раз я даже решался на длинные и довольно нервные путешествия поглубже в лес, но мне очень не понравилась ощущение неподвижности, охватывавшее меня там, и, конечно, покалывание кожи — как будто на меня все время глядели сотни невидимых глаз. Расстроенное воображение, конечно, или чересчур хорошее ощущение лесных животных; однажды я даже с криком побежал в чащу — мне показалось, что так скрючился наблюдатель. Увы, оттуда выпрыгнула только рыжая белка и в панике бросилась по потревоженных веткам на родной дуб.

Где Кристиан? Я написал несколько записок и прикрепил их так далеко в лесу, как только мог. И с удивлением заметил, что если иду слишком далеко по большой лощине, которая постепенно растворялась в лесу, то, через несколько часов, внезапно опять оказываюсь на поляне, рядом с палаткой. Сверхъестественно, да, и жутко раздражающе. Только теперь я начал понимать раздражение Кристиана; похоже в этой чаще действительно невозможно идти напрямик. Возможно, однако, что здесь действует какая-то сила, которая отправляет захватчика обратно, наружу.

Пришел ноябрь, и стало по-настоящему холодно. Время от времени шел пронизывающий холодный дождь, а ветер пробивался через плотную листву, любую одежду и плащ, и холодил тело до костей. Я чувствовал себя несчастным, а вылазки на поиски Кристиана только разочаровывали и злили меня. Я охрип от криков, кожа покрылась волдырями и шрамами от попыток взобраться на деревья. Я потерял чувство времени и однажды с ужасом сообразил, что провел два или три дня в лесу, не возвращаясь домой. Оак Лодж заплесневел и опустел. Я там ел, мылся, отдыхал, но как только слегка приходил в себя, мысли о Кристиане, беспокойство за него брали надо мной верх и тащили меня обратно на поляну, как будто я был металлом, притягиваемым к магниту.

Я начал подозревать, что с ним случилось что-то ужасное или, возможно, естественное: в лесу могли быть вепри, один из них мог ранить его и он мертв — или с трудом тащится из самого сердца леса к опушке, не в силах позвать на помощь. А возможно на него упало дерево; или однажды он заснул в холоде и сырости, и утром не проснулся.

Я изо всех сил искал любые следы, его тела или его самого, и не нашел ничего, кроме следа какого-то крупного животного и отметинах — похоже от зубов — на низких ветках и стволах некоторых дубов.

Однако мое настроение улучшилось, и к середине ноября я уже был полностью уверен, что Кристиан жив, но пойман в ловушку где-то в осеннем лесу.

В первый раз за две недели я сходил в город, купил еды и последние газеты у владельца крошечного газетного киоска. Пробежав глазами первую страницу местного еженедельника, я заметил маленькую заметку, в которой говорилось, что во рву одной из ферм рядом с Гримли нашли сгнившие тела человека и ирландского волкодава. Следов насилия было не найдено. Я не испытал ничего, кроме странной холодности и сочувствия к Кристиану: очевидно его мечта о свободе для Гуивеннет так и останется мечтой; безумная надежда, обреченная на неудачу.

За все это время я видел только двоих мифаго, совершенно непримечательных. Один раз человек, скорее похожий на тень, огибал поляну; увидев меня, он убежал в темноту, постукивая короткой палкой по стволам деревьев. И однажды я увидел Сучковика, который пришел на берег мельничьего пруда и стоял среди деревьев, глядя на навес для лодок. Я, незаметно для него, следил за ним, без страха, скорее слегка робея.

И только после этой встречи я сообразил, насколько чуждым был лес для мифаго, и насколько чужды были мифаго для леса. Эти существа, попавшие в далекое от себя время, эхо прошлого, обладали жизненными навыками, языком и некоторой жестокостью полностью неподходящими для истерзанного войной мира образца 1947 года. Ничего удивительного, что ауру лесного мира наполняло чувство одиночества, которое вселилось в отца, потом в Кристиана и обязательно заползет в меня, если я дам поймать себя в ловушку.

В это время у меня начались галлюцинации. Исключительно в сумерках, когда я глядел в лес, я что-то видел краем глаза. Сначала я решил, что это усталость или воображение, но потом вспомнил отрывки из дневника отца, в которых он описывал зону пред-мифаго и начальные образы, всегда появлявшиеся на периферии зрения. Я испугался, не желая признавать, что во мне могут находиться такие создания, что мое подсознание начало взаимодействовать с миром леса намного раньше чем предполагал Кристиан; однако довольно скоро успокоился и попытался рассмотреть их. И конечно не сумел. Я чувствовал движение, краем глаза видел какие-то человекоподобные тени, но так и не сумел рассмотреть их полностью: то ли они еще были очень слабы, то ли мое сознание не могло управлять их появлением.

24-ого ноября я вернулся в Оак Лодж и провел несколько часов, отдыхая и слушая радио. Налетела гроза, и я смотрел на льющиеся струи дождя и тьму, холодный и несчастный. Однако, как только воздух прояснился и облака разошлись, я набросил на плечи плащ, вернулся на поляну и был потрясен тем, что произошло с палаткой.

Она была уничтожена, а содержимое разбросано по поляне и втоптано в мокрый дерн. Кусок веревки свисал с весьма высокой ветки дуба, а земля вокруг была изрыта так, как если бы на ней сражались. И еще я увидел странные следы, круглые и расщепленные, как от копыт. Кем бы ни была эта тварь, она разорвала полотно на клочки.

И тут я почувствовал, что лес как будто замолчал и внимательно смотрит на меня. Каждый волосок на моем теле встал, а сердце забилось так сильно, что, подумал я, грудь сейчас разорвется. Пару секунд я постоял над разоренной палаткой, и тут на меня обрушилась волна паники, голова закружилась; лес, казалось, наклонился ко мне. В ужасе я бросился прочь, не разбирая дороги, проскользнув между двумя толстыми дубами. И только пробежав несколько ярдов через лесную мглу, сообразил, что бегу от опушки. Кажется я закричал, повернулся и помчался обратно.

В дерево рядом со мной тяжело ударило копье и я ударился о черное древко раньше, чем смог остановиться; сильная рука схватила за плечо и прижала к дереву. Я ужасе закричал, глядя на покрытое грязью грубое лицо напавшего на меня человека. Он в ответ заорал на меня.

— Замолчи, Стив! Ради бога, замолчи!

Моя паника улеглась, я перестал кричать и только хныкал, глядя на разозленного человека, державшего меня. На Кристиана. Сообразив это, я громко, с облегчением рассмеялся, и долгие мгновения не замечал, насколько он изменился.

Он посмотрел на поляну. — Немедленно уходи, — сказал он и прежде, чем я успел ответить, побежал к палатке, таща меня за собой.

На поляне он заколебался и оглядел меня. На его покрытом грязью и листьями лице не было и подобие улыбки. Глаза, суженные и в морщинах, горели, волосы стали скользкими и колючими. Всю его одежду составляли набедренная повязка и изодранная кожаная куртка, не защищавшая от холода. В руке он держал три остроконечных копья. От скелетоподобной худобы не осталось и следа. Он стал мускулистым и твердым — человек с широкой грудью и толстыми руками и ногами, боец, готовый немедленно сражаться.

— Уходи из леса, Стив, и, бога ради, не возвращайся назад.

— Что с тобой произошло, Крис?.. — Он только покачал головой и потащил меня к южной тропе.

И мгновенно остановился, напряженно вглядываясь во мглу. — Что там, Крис?

Но тут я тоже услышал. Что-то очень тяжелое пробирались к нам через папоротник и деревья, давя все на своем пути. Я проследил взгляд Кристиана и увидел вдали чудовище: вдвое больше человека, хотя и человеческое по форме, сгорбленное, черное, как ночь, но с большим белым пятном на месте неразличимого лица.

— Бог мой, он вырвался! — сказал Кристиан. — И он между нами и опушкой.

— Кто это? Мифаго?

— Мифаго, — быстро ответил Кристиан, повернулся и побежал обратно через поляну. Я помчался за ним, и, внезапно, усталость куда-то исчезла.

— Неужели Урскумуг? Этот? Нет, это же не человек… животное. Человек не может быть таким высоким.

Оглянувшись на бегу, я увидел, как чудовище достигло поляны и помчалось с такой скоростью, что мне показалось, будто я смотрю убыстренную съемку. Оно нырнуло в лес сразу за нами и опять растаяло во тьме; но сейчас оно бежало, петляя между деревьями, преследуя нас и нагоняя, с невероятной скоростью.

Внезапно из-под меня ушла земля, и я тяжело упал в глубокую яму, брошенный туда Кристианом, который прыгнул за мной, быстро закидал нас обоих терновником и уселся, прижав палец к губам. Я едва различал силуэт брата в этой темной дыре, но слышал, как шаги Урскумуга затихают вдали.

— Он ушел? — прошептал я.

— Конечно нет, — ответил Кристиан. — Он ждет, слушает. Он уже два дня преследует меня, от самых глубоких областей. И он не сдастся, пока я жив.

— Но почему, Крис? Почему он пытается убить тебя?

— Это мифаго старика. Он возродился в самом сердце леса, но был слаб и не мог оттуда выйти, пока я не появился и не дал ему еще больше силы. Старик создал его из своего собственного сознания, своего эго. И, бог мой, Стив, он настолько ненавидел нас, что передал эту ненависть Урскумугу.

— И Гуивеннет… — сказал я.

— Да… Гуивеннет… — эхом отозвался Кристиан, говоря необычайно мягко. — Так он думал отомстить мне. Если бы я дал ему хотя бы пол шанса…

Он привстал и вгляделся во тьму через ветки терновника. Я слышал далекое непрерывное движение и мне показалась, что я различаю внутри его слабый звериный рев.

— Но он же не сумел создать этот мифаго.

— Он сам так думал, — ответил Кристиан. — Интересно, что бы он сделал, если бы увидел свое творение. — Он опять присел. — Эта тварь, она как вепрь. Частично вепрь, частично человек, есть и элементы других диких зверей. Она ходит прямо, но бегает как ветер. И раскрасила лицо белым, чтобы походить на человека. Не представляю, из какого она века, но в одном я уверен: она жила задолго до человека — во всяком случае того, что мы называем «человеком»; она происходит из времени, когда человек и природа были близки до неразличимости.

Он коснулся моей руки, очень неуверенно, как если бы боялся связаться с тем, от чего ушел так далеко.

— Ты сейчас побежишь, — сказал он, — и беги прямо к опушке. И, выйдя из леса, ни в коем случае не возвращайся. А я… увы, мне уже не выйти. Меня держит в лесу что-то в моем сознании, как если бы я сам стал мифаго. Не возвращайся, Стив. Долго. Очень долго.

— Крис… — начал было я, но опоздал. Он выпрыгнул из ямы и побежал прочь. Спустя несколько мгновений у меня над головой промелькнул огромный силуэт, гигантская черная нога приземлилась в нескольких дюймах от моего застывшего тела и исчезла в долю секунды. Я выбрался из ямы и побежал. На бегу я оглянулся и увидел, что тварь, услышав меня, тоже оглянулась. Какое-то мгновение мы глядели друг на друга, а потом оба помчались в лес, в разные стороны. Но за это время я успел рассмотреть лицо, нарисованное на черной морде вепря.

Урскумуг открыл рот и заревел, и, казалось, отец злобно посмотрел на меня.

Однажды утром, ранней весной, я обнаружил пару зайцев, свисавших с крюка в кухне; на желтой стене под ним была нацарапана буква «К». Подарок повторился спустя две недели, но потом ничего, много месяцев.

И все это время я не заходил в лес.

За долгую зиму я раз десять перечитал дневник отца, так же глубоко изучив тайну его жизни, как он сам изучил тайну бессознательной связи с первобытным миром леса. В его беспорядочных записях я нашел много рассуждений о опасном чувстве, которое — однажды — он назвал «мифологическим идеалом эго»: такое состояние ума создателя, которое может повлиять на форму и поведение создаваемых мифаго. Отец осознавал опасность, но, спросил я себя, полностью ли понимает Кристиан тонкие оккультные процессы, идущие в лесу. Из темноты и боли отцовского сознания торчала только одна нить — девушка в зеленой тунике, обреченная на беспомощность в лесу, что противоречило ее естественной форме. Однако теперь — если она появится снова — ею будет управлять сознание Кристиана, а у него нет предвзятых идей о женской силе или слабости.

Так что встретятся два совсем других человека.

Сам дневник ошеломил и опечалил меня. В нем много говорилось о годах до войны, о нашей семье, Крисе и обо мне самом; как если бы отец все время наблюдал за нами и был очень близок к нам, по-своему. Но, тем не менее, он был холоден и оторван от нас. Я считал, что он ничего не знает обо мне и считает досадной помехой своей жизни, жужжащим насекомым, от которого резко отмахивался, почти не замечая. Ничего подобного: он знал обо мне все и записывал каждую игру, каждую прогулку в лес, и влияние, которое они оказали на меня.

Одно происшествие, записанное коротко и наспех, заставило меня вспомнить один длинный летний день. Мне было лет девять-десять, и еще там была лодка, которую Крис сделал из куска упавшего бука, а я раскрасил. Лодка, и текущий через всю лесную страну ручей, который мы называли говорливым ручьем. Невинная детская забава, и все это время отец оставался темной мрачной тенью, наблюдавшей за нами из окна своего кабинета.

Тот день начался с великолепного веселого восхода, и, проснувшись, я увидел Криса, скорчившегося на ветвях бука за окном моей спальни. Я тоже залез туда, в одной пижаме, и мы какое время сидели в нашем убежище, глядя на далеких фермеров, копошащихся на своей земле. В доме что-то двигалось — наверно сегодня уборщица явилась пораньше, чтобы использовать прекрасный летний день.

У Криса уже был кусок дерева, имевший форму корпуса маленькой лодки. Мы какое-то время говорили об эпическом путешествии по реке, потом залезли обратно в дом, оделись, вырвали завтрак из рук заспанной мамы и побежали в сарай. Быстро вырезав мачту, мы прикрепили ее к корпусу. Я выкрасил лодку в красный цвет, и намалевал наши инициалы по обеим сторонам от мачты. Бумажный парус, немного тряпок, и великое судно было готово к спуску на воду.

Мы выбежали со двора и побежали по краю молчаливой лесной страны, пока не нашли место, где можно было торжественно спустить корабль на воду.

Я вспомнил, что тогда стояли последние дни июля, тихие и жаркие. Вода в ручье стояла низко, берега были крутыми и сухими, усеянными овечьим пометом. Вода слегка отливала зеленым — растения росли из-под камней и грязи на дне. Но поток, хотя и медленный, был достаточно сильным; ручей петлял через поля, между обожженных молнией деревьями, нырял в густой подлесок и проходил под разрушенными воротами, заросшими травой, терновником и кустарником. В свое время их поставил фермер Альфонс Джеффрис; они должны были остановить «сорванцов», вроде Криса и меня, потому что за воротами поток расширялся и становился более опасным.

Но ворота сгнили, и под ними была большая дыра, в которую легко мог пройти корабль нашей мечты.

Крис, с большими церемониями, поставил модель на воду. — Да поможет бог всем, кто поплывет на нем, — торжественно сказал он, а я добавил: — Да пройдешь ты благополучно через все великие испытания. Храни господь крейсер Его величества «Путешественник»! (Мы позаимствовали имя, очень подходящее, из нашего любимого комикса.)

По земле текли потоки воды, но небо казалось слишком ясным для сильного ливня, извергавшегося с него. Я возвращался в Оак Лодж, идя по скользким и опасным полям. Дождь промочил насквозь мой пуловер и фланелевые штаны, и холодил кожу. Он застиг меня врасплох: я возвращался из имения, где несколько часов работал в саду, в обмен на баранью вырезку из их запасов.

Пробежав в через сад, я закинул тяжелый кусок мяса в кухню; потом, стоя под дождем, снял с себя пропитанный водой джемпер. Воздух пах землей и лесом, и, пока я стоял, раздеваясь, буря прошла и небо просветлело.

Сквозь облака прорвалось солнце, через несколько секунд на меня обрушилась волна тепла и я вспомнил, что скоро май и лето совсем близко.

Вот тогда я и увидел следы резни около курятника. С холодящим сердце предчувствием я бросился к двери кухни…

Уходя я закрыл ее, никаких сомнений. Но она уже была открыта, когда я избавлялся от мокрой одежды.

Выжав джемпер, я осторожно подошел курятнику. Там лежали две куриные головы; их отрезали от тел ножом, и они все еще кровоточили. На смоченной дождем земле отчетливо виднелись следы маленьких ног, человеческие следы.

Войдя в дом, я сразу увидел, что кто-то хорошо повеселился в мое отсутствие. Гость открыл ящики кухонных столов и все буфеты, и разбросал посуду и запасы еды; некоторые банки открыл и попробовал. Я прошел через все комнаты, и везде видел грязные следы: в кабинете, в спальнях и гостиной.

В моей спальне следы остановились около окна. Фотографии меня, Кристиана и отца, стоявшие на бюро, были сдвинуты. Посмотрев их на свет, я заметил пятна грязи на рамках.

Следы пальцев и ног были маленькие, но не детские. Полагаю, что уже в это мгновение я понял, кем был мой загадочный гость, и почувствовал не страх, а, скорее, любопытство.

Она была здесь всего несколько минут назад. В доме крови не было, значит она унесла следы своего налета с собой, и я ничего не слышал, пока шел через поля. Значит ровно пять минут назад, не больше, не меньше. Она вошла в дом под прикрытием дождя, осмотрела обстановку, потыкалась буквально во все комнаты и закончила тем, что отрезала головы двум моим драгоценным курам. Наверно даже сейчас она смотрит на меня от края леса.

Надев новую рубашку и брюки, я вышел в сад и замахал руками, одновременно внимательно оглядывая густой подлесок, в укромных местах которого пряталось несколько тропинок в лес. И не увидел ничего.

И тогда я решил, что должен научиться возвращаться в лесную страну.

На следующий день, светлый и намного более сухой, я вооружился копьем и ножом, одел водонепроницаемый плащ и отправился на поляну, на которой разбил лагерь несколько месяцев назад. К моему удивления там не осталось ни следа от лагеря. Полотно палатки исчезло, банки и котелки были похищены. Я внимательно проверил всю поляну, и нашел только согнутый колышек от палатки. И сама поляна очень изменилась: ее покрывали молодые дубки, не больше двух-трех футов в высоту. Их было слишком много — слишком много, чтобы выжить, слишком много, чтобы вырасти в этом месте за несколько месяцев.

Зимних месяцев!

Я попробовал дернуть одно деревцо: его корни были достаточно глубоко; я содрал себе кожу и ободрал мягкую кору, прежде чем сумел заставить растение отпустить землю.

Она не вернулась, ни в тот день, ни в следующий, но постепенно я убедился, что она навещает дом, по ночам. Из кладовки исчезала еда; всякие кухонные принадлежности лежали не на своих местах, а иногда она их заменяла. И, время от времени, по утрам в доме странно пахло: ни землей, ни женщиной, но — если вы можете представить себя такое странное сочетание — чем-то средним между ними. Сильнее всего пахло в коридоре; наверно она там долго стояла, а ее странный эротический запах сочился в дом. И всегда на полу и ступеньках лестницы я видел грязь и разбросанные листья. Наверно посетительница осмелела и, пока я спал, стояла в коридоре и смотрела на меня. Странно, но меня это не пугало.

Я попробовал установить будильник и он действительно будил меня в разгар ночи; однако единственным результатом были беспокойная ночь и плохое настроение. В первый раз я проснулся и понял, что опоздал; едкий запах лесной девушки наполнял дом, волнуя меня до такой степени, что я почти стыжусь в этот признаться. Во второй раз она еще не появилась. В три утра в доме царила тишина, и пахло только дождем; а еще репчатым луком, частью моего ужина.

И, тем не менее, я обрадовался, что встал так рано: моей воображаемой лесной нимфы не было, зато меня посетил кто-то другой. Едва я успел опять лечь, как в курятнике испуганно закудахтали куры. Я немедленно сбежал по лестнице вниз, взял масляную лампу и поднял ее повыше. И успел заметить два высоких неясных силуэта, по-видимому человеческих. Потом стекло в лампе разбилось и пламя погасло. Уже утром я вспомнил, что слышал свист в воздухе от брошенного пращой камня; невероятный по точности выстрел.

Наступила темнота, и я смутно различил две фигуры. Они глядели на меня: лицо одной было вымазано чем-то белым, и, похоже, она была обнажена. Второй носил широкие штаны и короткий плащ; у него были длинные кудрявые волосы, но, вполне возможно, что я их придумал. Каждый из них держал за шею еще живого цыпленка, заглушая крики птиц. Пока я смотрел, они свернули голову цыплятам, повернулись, пошли к изгороди и затерялись во тьме. Тот, который был в мешковатых штанах, перед уходом поклонился мне.

Я так и не спал до рассвета, сидел в кухне и бездумно щипал хлеб; заодно заварил и два чайника с чаем, которого не хотел. Только когда рассвело, я набрался храбрости и зашел в курятник. Осталось только две курицы, и они беспокойно бродили среди разбросанного зерна, почти зло кудахча.

— Я сделаю все, что смогу, — сказал я им. — И, все-таки, я чувствую, что вам суждена та же судьба.

Птицы сухо отошли от меня, чтобы, возможно, порадоваться своему последнему пиру.

Посреди сада вырос молодой дубок, дюйма четыре в высоту. Удивленный и очарованный, я все-таки вытащил его из земли. Заинтересовавшись способом, каким природа проникает на мою любовно охраняемую территорию, я обошел все свои поля, достаточно обеспокоенный, и внимательно осмотрел все, что выросло в последнее время.

Деревца появились на части сада, примыкающей к кабинету, и на заросшем чертополохом поле, связывавшем эту область с лесом. Их было больше сотни — каждый меньше шести дюймов в высоту — вытянувшаяся по лужайке лента, которая вела из французских окон кабинета к воротам. Я вышел за ворота и заметил, что поле, за которым в последнее время никто не ухаживал, просто усеяно деревцами. Ближе к краю леса они становились выше, почти достигая моего роста. Я составил план этой деревянной ленты, и с содроганием сообразил, что она похожа на завиток страны леса, сорок или пятьдесят футов шириной, устремленный к дому как какая-нибудь затхлая галерея.

Или как лесная ложноножка, пытающаяся затащить дом в ауру основного тела. Я не знал, оставлять ли деревца или уничтожить их. Но когда я попытался вытащить одно из них из земли, пред-мифаго на периферии моего зрения заметались как сумасшедшие. Так что я решил не трогать странные деревья. Их клин может добраться до дома, но, когда они вырастут побольше, их будет легко уничтожить, даже при нынешней ненормальной скорости роста.

Итак, гости регулярно посещают дом. Мысль об этом очаровала меня, хотя по позвоночнику и пробегал холодок страха; однако ужас быстро исчез, если вообще был: тот же самый быстро уходящий страх, как и тогда, когда я смотрел фильмы с Борисом Карлоффом, или слушал истории о призраках по Би-би-си. Я стал частью загадочного процесса, охватившего Оак Лодж, и не мог отвечать банальностями на открытые знаки призрачного присутствия.

Но, возможно, правда была совсем простой: я хотел ее. Ее. Девушку из дикого леса, мысль к которой не давала жить брату, и которая, я знал, уже навещала Ока Лодж, в ее новой жизни. Возможно многие из последующих событий были вызваны отчаянной потребностью в любви, необходимости найти себя такое же лесное создание, как и Кристиан. Мне недавно исполнилось двадцать, и я никого не любил, за исключением физически привлекательной, но интеллектуально пустой девушки из французской деревни, в которой я жил после войны. Во всяком случае я не испытывал с ней того единения души и тела, которое люди называют любовью. Кристиан нашел ее. Нашел… и потерял. И не было ничего удивительного в том, что я, одиноко живущий в милях от всех, только и думал о Гуивеннет и ее возвращении.

Наконец она появилась, уже не быстро исчезавший запах и грязные следы на полу. Она вернулась, женщина из крови и плоти, не боящаяся меня, но скорее заинтересованная и любопытная, как и я.

После полуночи прошло уже несколько часов. Она скорчилась на полу около кровати; бледный лунный свет отражался от ее сияющих волос и, когда она посмотрела на меня — нервно, как мне показалось — тот же свет брызнул из ее глаз. Больше я ничего не разобрал: она встала в полный рост и я мог видеть только ее гибкую фигуру, покрытую свободной туникой. В руке она держала копье, чей острый металлический наконечник едва не касался моего горла. И каждый раз, когда я пытался пошевелиться, она слегка тыкала меня им. Очень больно, и я не хотел таким образом закончить свою жизнь. Так что я продолжал лежать и слушать ее дыхание. Оно казалось немного нервным. Она пришла сюда… почему? Потому что искала. Единственное объяснение. Она искала меня, или что-то во мне. То же самое, что я искал в ней.

Он нее сильно пахло, как от тех, кто живет в лесу или в отдаленных безлюдных местах, там, где регулярное мытье считалось роскошью, и запах так же безошибочно определял человека, как в наши времена стиль одежды.

А она пахла… землей. Да. А также острым, но не неприятным запахом своего пола, своими выделениями. А еще потом, соленым и острым. Она подошла ближе, я посмотрел на нее и мне показалось, что у нее рыжие волосы и жестокие глаза. Она сказала что-то вроде «Имма мич бас?» Потом повторила еще раз и еще. — Не понимаю, — ответил я.

— Сефрахас. Ична вич ч'атаб. Мич ч'атабен!

— Не понимаю.

— Мич ч'атабен! Сефрахас!

— Я хотел бы понять, но не могу.

Наконечник вонзился глубже в мою шею, я вздрогнул и медленно поднял руку к холодному металлу. Очень аккуратно я отвел оружие от своего горла и улыбнулся, надеясь, что — даже в темноте — она заметит мою охотную покорность.

Из ее горла вырвался звук досады, или разочарования, я не очень понял. Я воспользовался возможностью и коснулся ее туники — очень грубая ткань, вроде дерюги, и пахнет кожей. Но одно ее присутствие подавляло. Я чувствовал ее дыхание — сладкое и слегка… возбуждающее.

— Мич ч'атабен! — опять сказала она, на это раз разочарованно.

— Мич Стивен, — сказал я, надеясь, что встал на правильный путь, но она не ответила. — Стивен! — повторил я и постучал себя по груди. — Мич Стивен.

— Ч'атабен! — настойчиво сказала она и наконечник уколол тело.

— В кладовке есть еда, — предложил я. — Ч'атабен. Низен. Ступенен.

— Камчириош, — резко возразила она, и я обиделся.

— Я делаю все, что могу. Ты так и будешь тыкать в меня копьем?

Неожиданно она схватила меня за волосы, откинула мою голову назад и уставилась на меня.

И в следующее мгновение исчезла, беззвучно сбежав по ступенькам. Я быстро последовал за ней, но она летела как ветер и тут же затерялась в ночных тенях. Я встал около двери и уставился во тьму, пытаясь найти ее. Бесполезно.

— Гуивеннет! — крикнул я темноте. Как она сама называет себя? Или только тем именем, которое придумал для нее Кристиан? Я опять прокричал ее имя, каждый раз с другим ударением. — Гуивеннет! Гуивеннет! Вернись. Гуивеннет! Вернись!

В предутренней тишине мой голос прозвучал громко и раскатисто, и эхо донесло его назад от мрачного леса. И тут я заметил, как в терновнике кто-то зашевелился, и замолчал на полукрике.

В бледном свете луны было трудно разобрать, кто там стоит, но я не сомневался, что это Гуивеннет. Она опять застыла, глядя на меня, и я вообразил, что ее заинтересовало собственное имя, произнесенное мной.

— Гуивеннет, — тихо повторила она, горловой, шипящий звук, что-то вроде «Гвин аив».

Я помахал ей рукой, прошаясь, и крикнул: — Спокойной ночи, Гвин аив.

— Инос с'да… Стивв'н…

Тени опять поглотили ее, и на этот раз она не вернулась.

День за днем я бродил по краю лесной страны, пытаясь проникнуть глубже, но не мог; какие бы силы не защищали сердце леса, они глядели на меня с подозрением. Я запутывался в буйном подлеске, раз за разом натыкался на барьер из мшистых пней, покрытый терновником и совершенно непроходимый; или оказывался перед стеной из отполированных водой камней, темных и устрашающих, поднимавшихся из-под земли; по ним извивались узловатые, покрытые мхом корни огромных дубов, росших на них.

Как-то раз около мельничьего пруда я мельком увидел Сучковика. Рядом с говорливым ручьем, там, где вода бурлила под сгнившими воротами, я видел и других мифаго, осторожно скользивших по подлеску; они раскрашивали себя краской и я не мог различить черты их лиц.

Кто-то выкорчевал дубы в центре поляны и устроил там огромный костер; помимо костей кроликов и цыплят, на покрытой чертополохом траве валялись осколки камня и кора молодых деревьев: здесь делали оружие, копье или стрелы.

Я сознавал, что вокруг меня кипит бурная жизнь, всегда невидимая, но слышимая; незаметные движения, внезапный быстрый полет, странные жуткие крики, похожие на птичьи, но, конечно, вышедшие из человеческого горла. Лес кишел созданиями, вышедшими из моего сознания… или Кристиана; они, казалось, роились вокруг поляны — поток, по ночам выходивший из лесной страны и лившийся вдоль завитка, достигавшего кабинета.

Я страстно стремился проникнуть в лес поглубже, но меня постоянно отвергали. И это еще больше подстегивало мое любопытство; я создавал в воображении диких животных и странные пейзажи, лежащие за доступными мне двухсот ярдами, как и во время вымышленных приключений «Путешественника».

Через три дня после первой встречи с Гуивеннет мне пришла в голову мысль посмотреть более глубокие области леса с воздуха; не могу сказать, почему я не думал об этот раньше. Быть может потому, что поток обычной человеческой жизни далеко обтекал Оак Лодж, а в ландшафтах вокруг Райхоупа не было ничего никаких примет машинной цивилизации, и я думал только в примитивных терминах: ходить, бежать, исследовать с земли.

И, конечно, несколько дней я слышал — а пару раз и видел — маленький моноплан, круживший над восточной частью лесов. Два дня подряд самолет — Персиваль Проктор, я думаю — подлетал близко к райхоупскому лесу, поворачивал и исчезал вдали.

Потом, в Глостере, по дороге в банк, я опять увидел этот же самолет, или, во всяком случае, очень похожий и узнал, что он взлетает с аэродрома в Маклестоуне и проводит геодезической съемку города и всей области — около сорока квадратных миль — для министерства жилищного строительства. Если бы мне удалось убедить экипаж «ссудить» мне кресло пассажира, я мог бы пролететь над страной дубов и увидеть сердце леса сверху; уж туда никакая сверхъестественная защита не дотянется…

У ворот на аэродром стоял сержант ВВС; он молча проводил меня к маленькой группе ниссеновских бараков[8], служивших офисами, пунктами управления и столовой. За оградой оказалось холоднее, чем снаружи. Неприятное ветхое место, никакой жизни, хотя где-то стучала пишущая машинка и слышался далекий смех.

На взлетной полосе стояли два самолета, один явно на ремонте. С юго-востока дул сильный ветер, и большая часть его свистела по углам маленькой тесной комнаты, куда привел меня проводник.

Человеку, который улыбнулся мне, было немного за тридцать: густые волосы, блестящие глаза и отвратительный след от ожога на подбородке и левой щеке. На нем был мундир и погоны капитана ВВС, однако он расстегнул воротник рубашки и надел легкие туфли вместо положенных тяжелых ботинок. У него был уверенный и беззаботный вид. Пожав мне руку, он, однако, нахмурился и сказал: — Не уверен, что понимаю вашу просьбу, мистер Хаксли. Садитесь.

Я сел и уставился на очень подробную карту, расстеленную на его столе. Человека звали Гарри Китон, и, насколько я знал, во время войны он много летал. Шрам от ожога завораживал и, одновременно, ужасал, и он носил его с гордостью, как медаль, хотя гротескная отметка должна была мешать ему.

Я с любопытством разглядывал его, он с не меньшим на меня, и через несколько мгновений нервно засмеялся. — Меня не каждый день просят ссудить самолет. Фермеры, иногда, если хотят посмотреть на фотографии своих домов сверху. И археологи, конечно. Эти всегда хотят закат или рассвет. Тени от солнца, понятно? Тогда лучше видны отметины на полях, старые фундаменты, и все такое… но вы хотите пролететь над лесом… верно?

Я кивнул, хотя и не мог показать на карте, где находится имение Райхоуп. — Это лес недалеко от моего дома, достаточно большой. Я бы хотел пролететь над его серединой и сделать пару фотографий.

Китон заметно помрачнел. Потом, однако он улыбнулся и коснулся пальцем обожженной челюсти. — В последний раз, когда я летал над лесом, по мне выстрелил снайпер — возможно лучший выстрел в его жизни — и сбил меня. Это было в 43-ем. Тогда я летал на «Лайсендере». Отличная машина, очень легкая в управлении. Но этот выстрел… прямо в топливный бак и взрыв. Вниз на деревья. Мне еще повезло. Так что я не люблю лесов, мистер Хаксли. Но, будем надеяться, в вашем нет снайперов. — Он дружески улыбнулся, и я улыбнулся ему в ответ, не желая признаться, что не могу этого пообещать. — Где в точности находится ваш лес? — спросил он.

— Он принадлежит имению Райхоуп, — ответил я, склонился над картой и мгновенно нашел имя. Однако, довольно странно, на карте не был указан лес, только прерывистая линия показывала границы огромного поместья.

Я выпрямился, и Китон как-то по-особому посмотрел на меня. — Он здесь не отмечен, — сказал я. — Странно.

— Очень странно, — отозвался Китон таким тоном, как будто констатировал факт… или что-то знал. — Насколько он велик? — спросил он, не сводя с меня взгляда.

— Очень большой. Периметр больше шести миль…

— Шесть миль! — воскликнул он, потом слегка улыбнулся. — Да это не лес, а целая лесная страна!

Потом он замолчал, и я убедился, что он что-то знает о райхоупском лесе. — Но вы, наверняка, уже летали недалеко от него. Вы же один из пилотов.

Он быстро кивнул и бросил взгляд на карту. — Да. Вы же видели меня, верно?

— Верно, и вы подали мне мысль посмотреть на лес сверху. — Он ничего не ответил, только с хитрецой посмотрел на меня.

— Наверняка вы тоже заметили аномалию, — продолжил я. — И на карте ничего не обозначено…

Гарри Китон, не обращая внимания на намек на себя, поиграл карандашом. Внимательно изучив карту, он посмотрел на меня, потом опять на карту и сказал: — Я не знал, что средневековый дубовый лес такого размера не нанесен на карту. Это окультуренный лес?

— Частично. Большая часть, однако, совершенно дикая.

Он откинулся на стуле; шрам от ожога слегка потемнел и мне показалось, что он сдерживает растущее возбуждение. — Это само по себе потрясающе, — сказал он. — Лес Дина тоже велик, конечно, но там лесников больше, чем кабанов. Однако в Норфолке есть дикий лес, я в нем был… — Он заколебался и слегка нахмурился. — Есть и другие. Все маленькие, которым разрешают быть дикими. Никто из них не тянет на лесную страну.

Мне показалось, что он едва сдерживается. Он опять изучил область поместья Райхоуп, и, как мне показалось, почти неслышно прошептал: «Значит я был прав…»

— Так вы можете помочь мне? — не выдержал я.

Китон подозрительно взглянул на меня. — А почему вы так хотите полетать над ним?

Я начал было рассказывать ему, но оборвал себя. — Мне бы не хотелось, чтобы об этом говорили…

— Я понимаю.

— Мой брат где-то там, внутри. Много месяцев назад он решил исследовать лес, и до сих пор не вернулся. Я не знаю, жив ли он, но я хотел бы понять, можно ли его увидеть с воздуха. Я понимаю, что вам это кажется странным…

Китон погрузился в собственные мысли. Он побледнел, весь, за исключением шрама. Потом внезапно опять посмотрел на меня и тряхнул головой. — Странным? Ну… да. Но я могу полетать там. Но вам это обойдется в приличную сумму. Все горючее за ваш счет.

— Сколько?

Надо было пролететь всего миль шестьдесят, но он назвал такую сумму, что у меня кровь отхлынула от лица. Но я согласился и с облегчением услышал, что больше не за что платить не надо. Он сам полетит со мной, сфотографирует райхоупский лес и добавит к карте, которую составляет. — Все равно это надо будет сделать, раньше или позже. Но я смогу полететь с вами только завтра, после двух часов дня. Согласны?

— Отлично, — ответил я. — Увидимся здесь.

Мы пожали друг другу руки. Уходя из офиса, я оглянулся. Китон неподвижно стоял у стола, глядя на карту; я заметил, что его руки слегка тряслись.

Мое любовное приключение с Гуивеннет началось на следующий день; нежданно, негаданно…

Домой я вернулся только к вечеру, усталый и потрясенный, и тут же улегся спать. Несмотря на тревогу, я проспал всю ночь, и проснулся только утром, почти в полдень. Стоял ясный день, хотя небо было покрыто облаками. Быстро позавтракав, я побежал к довольно высокому холму, находившемуся где-то в полумиле от Оак Лоджа.

И в первый раз увидел, с земли, загадочную тьму, окружавшую райхоупский лес. Я спросил себя, появилась ли она недавно или я был настолько опутан, настолько поглощен аурой лесной страны, что не замечал ее. Я пошел обратно, чувствуя, что слегка замерз, несмотря на свитер, широкие брюки и полдень дня раннего лета. Непонятно, но не очень неприятно. Внезапно мне захотелось пойти к мельничному пруду, туда, где я встретился с Кристианом несколько месяцев назад.

Пруд всегда притягивал меня, даже зимой, когда он замерзал в кольце тростника, растущего на его болотистых берегах. Сейчас он был довольно грязный, но середина еще оставалась чистой. Водоросли угрожали превратить его в сточный колодец, который не потревожит даже зимняя спячка. Я заметил, однако, что гниющий корпус лодки, привязанный к ветхому навесу так давно, как только я себя помню, исчез. Истрепанная веревка, державшая его — несмотря на все жестокие приливы, спросил я себя — плескалась в воде, и я решил, что во время дождливой зимы гнилое суденышко утонуло и сейчас покоится на грязном дне.

На дальней стороне пруда начинался густой лес: стена из папоротника, тростника и терновника, кое-где укрепленная тонкими сучковатыми дубками. Пройти через нее было невозможно: дубы росли из болотистой почвы, непроходимой для человеческой ноги.

Я подошел к началу болота, облокотился о наклонный ствол и уставился в призрачную мглу лесной страны.

И оттуда ко мне шагнул человек!

Один из двух налетчиков, побывавших у меня несколько дней назад: мужчина с длинными волосами в широких штанах. Мне показалось, что он похож на роялистов середины семнадцатого столетия, из времен Кромвеля. Он был гол по пояс, его широкую грудь пересекали два кожаных ремня, крест накрест, на которых висели рог для пороха, кожаный мешочек с медными пулями и кинжал. Его волосы, борода и даже усы сильно завивались.

Он что-то сказал мне, коротко и почти зло, но, тем не менее, с улыбкой. Тогда я ничего не понял, но впоследствии сообразил, что это английский, только с сильным, незнакомым мне акцентом. «Ты из рода изгнанника, только это важно…» — вот что сказал он, но тогда его слова показались мне бессмысленным набором звуком.

Звуки, акцент, слова… значительно важнее было то, что он поднял кремниевое ружье с блестящим стволом, с усилием взвел курок, прижал приклад между поясом и плечом и выстрелил в меня. Если это был предупреждающий выстрел, значит он великолепный снайпер, чье искусство заслуживало восхищения. Но если он собирался убить, мне просто повезло. Пуля только скользнула по голове. Я отшатнулся назад, умоляюще подняв руки, и крикнул: — Нет, Ради бога, нет!

Шум выстрела оглушил меня, потом меня накрыла волна боли и растерянности. Я припоминаю, как меня что-то толкнуло, меня схватила ледяная вода пруда и потянула вниз. Потом была чернота, на мгновение, и, придя в себя, я обнаружил, что успел наглотаться грязной воды. Шлепая по воде руками, я сражался с засасывающей грязью, тростниками и камышом, которые, казалось, обвились вокруг меня. Каким-то образом я выбрался на поверхность и глотнул воздуха вместе с водой, и жестоко закашлялся.

Прямо передо мной сверкнула украшенная узорами палка, и я сообразил, что кто-то протянул мне древко копья. Девичий голос крикнул что-то непонятное, но с теплой интонацией, и я благодарно ухватился за холодное дерево, все еще скорее утонувший, чем живой.

Потом я почувствовал, как меня вытаскивают из объятий тростника. Сильные руки схватили меня за плечи и потащили на берег; смахнув воду с глаз, я увидел две голые коленки: надо мной наклонилась изящная девушка, заставлявшая меня лечь на живот.

— Со мной все в порядке, — пролепетал я.

— Б'з товеточ! — настаивала она, и принялась массировать мою спину. Я почувствовал, как из меня хлынула вода. Какое-то время меня рвало едой и водой, но вот, наконец, я сумел сесть прямо и отвести от себя ее руки.

Не вставая с коленей, она немного отодвинулась от меня, и, протерев глаза, я в первый раз увидел ее совершенно ясно. Он тоже смотрела на меня, откровенно ухмыляясь, почти хихикая при виде моего жалкого состояния.

— Это не смешно, — сказал я и беспокойно посмотрел на лес за ее спиной, но мой противник исчез. Я мгновенно забыл о нем и во все глаза уставился на Гуивеннет.

У нее оказалось поразительно бледное лицо, слегка веснушчатое. Великолепные золотисто-каштановые волосы — дикие и нерасчесанные — вольной копной падали на плечи. Я ожидал, что у нее будут блестящие зеленые глаза, но нет, на меня с изумлением глядели бездонные карие зрачки. Ее взгляд, каждая крошечная линия ее лица, совершенный нос, и ярко рыжие завитки, падавшие на лоб, полностью заворожили меня. На ней была короткая хлопковая туника, выкрашенная в коричневый цвет. Тонкие, но увитые мышцами руки и ноги, икры покрывал прекрасный белый пушок, все колени в шрамах. На ногах открытые грубые сандалии.

Руки, перевернувшие меня на живот и так сильно выдавившие воду из легких, были на удивление маленькими и изящными, с коротко обломанными ногтями. Их украшали черные кожаные браслеты; талию стягивал узкий пояс с железными заклепками, на котором висел короткий меч в потертых серых ножнах.

Я посмотрел на нее и почувствовал, как между нами установился контакт; никогда раньше я не понимал так другого человека, а сейчас чувствовал ее сексуальность, юмор, силу. Так вот она какая, девушка, в которую безнадежно влюблен Кристиан, и теперь я хорошо понимал, почему.

Она помогла мне встать на ноги. Она оказалась высокой, почти моего роста. Оглянувшись, она схватила меня за руку и повела в подлесок, по направлению к Оак Лоджу. Я вырвал руку и остановился, тряхнув головой. Она повернулась ко мне и что-то зло сказала.

— Я насквозь промок, мне плохо, — сказал я ей, прижав руки к грязной, мокрой одежде. — Мне не дойти до дома через лес. Я пойду более легкой дорогой… — И я пошел обратно, на тропу, ведущую домой вокруг леса. Гуивеннет громко крикнула на меня, в раздражении шлепнув рукой по бедру. Потом пошла вслед, но не выходя из леса. Она безусловно, умела передвигаться бесшумно и незаметно: я не слышал ее шаги и видел только в то мгновение, когда останавливался и пристально вглядывался в кусты. И только если она оказывалась на свету, ее волосы вспыхивали, выдавая ее присутствие: казалось ее охватывал огонь. В темном лесу она могла служить бакеном; наверняка ей было совсем не просто выживать.

Подойдя к воротам сада я оглянулся и посмотрел на нее. Она вылетела из леса: голова опущена, правая рука сжимает копье, левая лежит на ножнах меча, не давая им прыгать на поясе. Пробежав мимо меня, она ворвалась в сад, в одно мгновение оказалась под прикрытием стены дома, повернулась и беспокойно посмотрела обратно, на деревья.

Я подошел к ней и открыл заднюю дверь. С диким взглядом она скользнула внутрь.

Закрыв за собой дверь, я последовал за Гуивеннет, которая с командным видом пошла через дом, тем не менее с любопытством поглядывая по сторонам. На кухне она швырнула копье на стол, расстегнула пояс и почесала упругое тело под туникой. — Йасутк, — хихикнула она.

— Да, и еще чешется, — согласился я, глядя как она взяла мой нож для разделки мяса, усмехнулась, покачала головой и бросила обратно на стол. Я дрожал от холода и с тоской подумал об горячей ванне; увы, вода будет чуть тепловатой: в Оак Лодже воду грели самым примитивным способом. Я наполнил водой три кастрюли и поставил на плиту. Гуивеннет заворожено глядела, как вспыхнуло голубое пламя. — Р'ваммис, — сказал она тоном усталого циника.

Пока вода грелась, я пошел вслед за ней в гостиную, где она посмотрела на картины, потрогала ткань, обтягивающую стулья и вдохнула запах воскового фрукта, вызвавшего у нее потрясенное восклицание. Засмеявшись, она бросила мне искусственное яблоко. Я схватил его, и она спросила, сделав вид, что жует: — Клиосга муга? — И засмеялась.

— Обычно нет, — ответил я. Ее глаза были такими блестящими, а улыбка — такой живой, озорной… прекрасной.

Почесывая раны от пояса она шла по дому, как если бы исследовала его, вошла в ванну и слегка вздрогнула. Я не удивился. Ванна раньше была уборной; ее слегка переделали, выкрасили в неприятно желтый цвет, сейчас, впрочем вылинявший; паутина в каждом углу; старые банки со стиральным порошком и грязные тряпки, сложенные под треснутым фаянсовым тазом. Каждый раз, глядя на это холодное неприветливое место, я поражался: в детстве я с удовольствием мылся здесь; да, с удовольствием, если не считать гигантских пауков, стремительно проносившихся по полу или с потрясающей частотой появлявшихся из отверстия для слива воды. Сама ванна, голубая, покрытая белой эмалью, с высокими кранами из нержавеющей стали, заинтересовала Гуивеннет больше всего. Она пробежала пальцами по холодной эмали и опять сказала то же слово: — Р'ваммис. — И только тут я сообразил, что она имеет в виду римское. Эту холодную, похожую на мрамор поверхность и специальную технику подогрева она связывала с самым передовым обществом, которое знала, в свое время. Все холодное, твердое, облегчающее жизнь было римским, и она, кельт, презирала его.

При этом ей самой ванна совсем не помешала бы. Ее запах просто подавлял, и я еще никогда не встречался с таким могучим проявлением животной части человека. Франция, в последние дни оккупации, пахла страхом, чесноком, прокисшим вином, очень часто засохшей кровью и сырыми, зараженными грибком мундирами — характерными запахами войны и технологии. Гуивеннет пахла животными и лесом — поразительно неприятно, но, тем не менее, странно эротично.

Я пустил в ванну тепловатую воду и вслед за ней отправился в кабинет. Она, едва войдя в комнату, опять вздрогнула, почти испуганно. Посмотрев на потолок, она подошла к французским окнам, выглянула наружу, потом обошла кабинет, касаясь стола, книг, и некоторых лесных артефактов отца. Книги ее совсем не заинтересовали, хотя она взяла в руки один из томов и несколько секунд глядела на страницы, возможно пытаясь угадать, что это такое. И, безусловно, ей понравились картинки людей — в мундирах британской армии, как часто бывает в книгах девятнадцатого столетия, — и показала мне иллюстрации, как если бы я никогда не видел их. Ее улыбка выдавала невинную радость ребенка, но я видел только взрослую силу ее тела. Да уж, она не была наивной юной девушкой, это точно.

Я оставил ее бродить по угрюмому кабинету и вылил в ванну только что вскипевшие кастрюлю с водой. И даже так вода осталась чуть теплой. Не имеет значения. Лишь бы соскоблить с себя противные водоросли, ил и тину. Я быстро разделся, встал в ванну и только тут заметил, что Гуивеннет стоит в дверях и усмехается, глядя на мое грязное и тощее тело.

— Сейчас 1948, — сказал я ей, стараясь сохранить чувство собственного достоинства, — а не варварские столетия сразу за рождением Христа.

Конечно, сказал я самому себе, она не могла ожидать, чтобы я бугрился мускулами; не цивилизованный человек, вроде меня.

Я быстро мылся, а Гуивеннет сидела на полу и молчала, о чем-то думая. Потом спросила: — Ибри с'таан к'тириг?

— Я думаю, ты тоже очень красивая.

— К'тириг?

— Только по субботам и воскресеньям. Как все англичане.

— С'таан перм эвон? Эвон!

— Эвон? Страфорд-на-Эвоне? Шекспир? Я больше всего люблю «Ромео и Джульетта». И очень рад, что в тебе есть хоть немного культуры.

Она покачала головой, и золотые волосы шелковыми нитями закрутились вокруг лица. Грязные, прямые и — насколько я мог видеть — жирные, они все равно сверкали и жили собственной жизнью. Меня они просто заворожили. Я сообразил, что уставился на них; моя рука с жесткой щеткой на длинной ручке застыла на полпути к спине. Она что-то сказала, быть может «перестань глазеть», встала с пола, одернула тунику — все еще почесываясь! — скрестила руки на груди и оперлась о кафельную стену, глядя в маленькое окно ванной.

Опять чистый, и очень недовольный видом ванны, я собрал все свое мужество и потянулся за полотенцем, но она посмотрела на меня… и опять прыснула. Потом перестала смеяться, хотя в глазах остался невероятно привлекательный огонек, и стала разглядывать меня, снизу доверху, все, что могла увидеть. — Во мне нет ничего неправильного, — сказал я ей, яростно вытираясь полотенцем. Я слегка стеснялся, но решил не быть слишком застенчивым. — Я совершенный образец английского мужчины.

— Чуин атенор! — возразила она.

Я завернулся в полотенце и ткнул пальцами сначала в нее, потом в ванну. Она поняла, и ответила одним из своих жестов: дважды раздраженно поднесла правый кулак к правому плечу.

Она ушла в кабинет и я заметил, что она перелистывает страницы, разыскивая цветные иллюстрации. Я быстро оделся и отправился на кухню, чтобы приготовить суп.

Спустя какое-то время я услышал, как в ванной побежала вода, потом какое-то время слышался плеск, а также возгласы замешательства и изумления — наверно незнакомый и скользкий кусок мыла оказался неуловимым. Переполненный любопытством — и, возможно, желанием — я тихо вышел в коридор и через дверь посмотрел на нее. Она уже вышла из ванны и натягивала тунику. Слегка улыбнувшись мне, она тряхнула волосами. С рук и ног катилась вода, она обнюхала себя, а потом пожала плечами, как бы говоря: «И какая разница?»

Полчаса спустя я предложил ей тарелку овощного супа и она отказалась, глядя на меня чуть ли не подозрительно. Обнюхав кастрюлю, она опустила палец в бульон, без особого удовольствия попробовала и стала глядеть, как я ем. Я пытался изо всех сил, но так и не заставил ее разделить мой скромный обед. Но она была голодна, и, в конце концов, она отломила кусок хлеба и опустила его в кастрюлю с супом. И все это время она не отводила от меня взгляд, рассматривая меня и, особенно, мои глаза.

Наконец она медленно сказала: — С'сайал куалада… Кристиан?

— Кристиан? — повторил я, сказав имя так, как его надо произносить. Она же произнесла что-то вроде Крисатан, но я с потрясением узнал имя.

— Кристиан! — сказала она и зло плюнула на пол. Ее глаза полыхнули диким пламенем, он схватила копье, но только ткнула меня тупым концом в грудь. — Стивен. — Задумчивое молчание. — Кристиан. — Она покачала головой, как если бы пришла к какому-то выводу. — С'сайал куалада? Им клатир!

Неужели она спрашивает, не братья ли мы? Я кивнул. — Да. Но я потерял его. Он ушел в дикий лес. Внутрь. Ты знаешь его? — Я указал на нее, на ее глаза и сказал. — Кристиан?

Она была бледной, но тут стала еще бледнее. Я понял, что она испугалась. — Кристиан! — рявкнула она и мастерски бросила копье через всю кухню. Оно воткнулось в заднюю дверь и повисло там, дрожа.

Я встал и выдернул оружие из дерева, слегка раздосадованный тем, что она так легко расколола дверь, проделав приличную дыру наружу. Она слегка напряглась, когда я вытащил копье и оглядел грубый, но острый как бритва наконечник: мелкие зубцы, но не как у листа, а скорее похожие на изогнутые назад крючья, бегущие вдоль кромки. У ирландских кельтов было страшное оружие, называемое га-болг[9], копье, которое не должно было использоваться в честном бою, потому что, благодаря загнутым назад зубцам, его можно было вытащить только вместе со внутренностями того, кого им ударили. Возможно в Англии — или в какой-то другой части кельтского мира, родине Гуивеннет — бытовали другие представления о чести и воины пользовались любым оружием.

На древке были вырезаны маленькие линии под разными углами — Огам[10], конечно. Я слышал о нем, но понятия не имел, как он устроен. Я пробежал пальцами по засечкам и спросил: — Гуивеннет?

— Гуивеннет мех Пенн Ив, — с гордостью ответила она. Возможно Пенн Ив — имя ее отца, предположил я. Гуивеннет дочь Пенн Ива?

Я отдал ей копье и осторожно вынул меч из ножен. Она отодвинулась от стола, внимательно глядя на меня.

В ножны из жесткой кожи были вшиты очень тонкие металлические полосы. Их украшали бронзовые заклепки, однако для соединения обоих сторон использовались крепкие кожаные ремни. Сам меч был ничем не украшен. Простая костяная рукоятка, обернутая хорошо выделанной кожей какого-то животного. Бронзовые заклепки обеспечивали удобную хватку. Очень маленький эфес. Железный блестящий клинок, дюймов восемнадцать в длину, сужавшийся у эфеса, но потом расширявшийся до четырех-пяти дюймов, и сужавшийся только прямо перед острием. Замечательное, очень соблазнительное оружие. И следы засохшей крови — значит им часто пользовались.

Я вложил меч в ножны, и достал из кладовки мое собственное оружие, грубое копье, которое я сделал из сорванной ветки, с наконечником из острого куска кремня. Она взглянула, залилась смехом и недоверчиво покачала головой.

— Знаешь ли, я очень горжусь им, — сказал я с поддельным негодованием и коснулся пальцем острого кончика. Она засмеялась еще громче, искренняя насмешка над моими усилиями. Потом слегка смутилась и закрыла рот ладонью, хотя все еще тряслась от смеха. — Я очень долго делал его, и результат меня поразил.

— Пет'н плантин! — сказала она и захихикала.

— Да как ты осмелилась, — возразил я и потом сделал ужасную глупость.

Я должен был понимать, но развеселился и расслабился, да и обстановка соответствовала. И я сделал вид, что нападаю на девушку: опустив копье, я легонько ткнул им в ее сторону, как бы говоря «Я тебе покажу…»

Она отреагировала в долю секунды. Улыбающаяся дикарка исчезла, на ее месте появилась разъяренная кошка. Она зашипела — знак атаки — и пока я направлял на нее свою жалкую детскую игрушку, успела дважды махнуть своим копьем, яростно и с потрясающей силой.

Первый удар отбил в сторону наконечник, второй — отломал его; копье вылетело из моей руки и ударилось о стену, свалив кастрюли, которые загремели по китайским бакам.

Все произошло так быстро, что я не успел отреагировать. Она казалась такой же потрясенной, как и я, и мы стояли, глядя друг на друга с открытыми ртами и пылающими лицами.

— Прости, — сказал я, пытаясь разрядить атмосферу. Гуивеннет неуверенно улыбнулась. — Гуиринен, — прошептала она, тоже извиняясь, подобрала отломанный наконечник и и протянула его мне. Я взял камень, все еще прикрепленный к обломку дерева, посмотрел на нее, состроил печальное лицо и мы оба фыркнули.

Внезапно она собрала свои вещи, застегнула пояс и направилась к задней двери.

— Не уходи, — сказал я; она, кажется, поняла, но, поколебавшись, сказала: — Мишаг овнаррана! («Я должна идти»?). Потом, опустив голову и напрягшись, готовая к схватке, побежала в сторону леса. Прежде чем исчезнуть во мгле, она махнула рукой и крикнула, как голубь.

Этим вечером я пришел в кабинет и вытащил изодранный и ветхий дневник отца. Я открывал его то там, то здесь, но слова сопротивлялись мои попыткам прочитать их, быть может из-за мрачного настроения, которое в сумерках спустилось на Оак Лодж. Все-таки дом, тягостно тихий, хранил следы смеха Гуивеннет. Казалось, она была везде, и нигде. Она вышла из времени, из прошедших лет, из предыдущей жизни, которая еще сохранялась в этой молчаливой комнате.

Какое-то время я стоял и глядел в ночь, видя, скорее собственное отражение в грязном французском окне, освещенном стоящей на столе лампой. Я наполовину ожидал, что передо мой появится Гуивеннет, пройдя через худого человека с всклокоченными волосами, печально глядевшего на меня.

Но возможно она почувствовала необходимость — мою необходимость — вспомнить что-то такое, что я знал… без всякого чтения.

Я знал что-то такое, возможно с того раза, как впервые пробежался глазами по страницам дневника. Старик выдрал страницы с горькими подробностями — скорее всего уничтожил, или спрятал, настолько умно, что я не мог найти. Но остались намеки, предположения, быть может вполне достаточные для охватившей меня тоски.

Наконец я вернулся к столу, уселся и стал медленно перелистывать страницы переплетенного в кожу тома, проверяя даты и подходя все ближе к первой встречи отца с Гуивеннет, и второй, и третьей…

Из Оксфорда я уехал разочарованным, грязным и очень уставшим. И обратная дорога утомила меня еще больше: один поезд отменили, а за Уитни мой автобус попал в пробку и простоял полчаса. К счастью дождь кончился, но низкое небо по-прежнему было угрожающим и отчетливо неприветливым, не таким, как бы я хотел его видеть ранним летом.

Только к шести вечера я добрался до Оак Лоджа и тут же понял, что у меня гость: задняя дверь была широко распахнута, в кабинете горел свет. Я поспешил к дому, но около двери остановился и нервно оглянулся: быть может рядом затаился воинственный роялист с ружьем или жаждущий крови мифаго. Нет, никого, значит это Гуивеннет. Она силой открыла дверь, несколько раз ударив по ней древком копья, и содрала краску вокруг ручки. Внутри я уловил намек на ее запах, острый и едкий. Безусловно ей надо почаще принимать ванну.

Я осторожно обошел все комнаты, окликая ее. В кабинете ее не было, но я не стал гасить свет. Кто-то задвигался наверху, я вздрогнул и выбежал в коридор. — Гуивеннет?

— Боюсь, вы меня поймали, — послышался голос Гарри Китона, и он сам появился на верхней площадке лестницы и смущенно улыбнулся, пытаясь скрыть вину. — Извините меня. Но дверь была открыта.

— Я принял вас за кое-кого другого, — сказал я. — А в доме смотреть не на что.

Он спустился вниз и мы пошли в гостиную. — Кто-то был здесь, когда вы пришли?

— Да, но я не знаю кто. Я подошел к парадной двери и позвал вас; никто не ответил. Тогда я обошел дом сзади и обнаружил открытую дверь, странный запах внутри и это… — Он обвел рукой комнату: вся мебель в беспорядке, полки пусты, книги и артефакты разбросаны по полу. — У меня таких привычек нет, — сказал он, улыбаясь. — Кто-то пробежал по дому, когда я вошел в кабинет, но я не знаю, кто. И я решил дождаться вас.

Мы привели комнату в порядок, и уселись за столом. Похолодало, но я не хотел разводить огонь. Китон расслабился; когда он волновался, след от ожога явственно краснел, но сейчас он побледнел и стал менее заметен, хотя, разговаривая, Китон все равно нервно прикрывал его левой рукой. Он казался усталым, совсем не таким веселым и самоуверенным, как тогда, на аэродроме в Маклестоуне. На нем была гражданская одежда, очень помятая. И, когда он садился к столу, я заметил набедренную кобуру с револьвером, висевшую на ремне.

— Я проявил фотографии, которые сделал во время полета, несколько дней назад. — Он вынул из кармана свернутый пакет, распрямил его, открыл и вытащил несколько снимков размером с журнальный лист. Я, откровенно говоря, почти забыл о том, что во время полета он постоянно снимал ландшафт под нами. — Из-за шторма, с которым мы столкнулись, я не надеялся на успех, но, как оказалось, ошибся, — заметил Китон.

Он протянул мне фотографии, бросив на меня тревожный взгляд. — У меня хорошая камера, с высокой разрешающей способностью. И отличная кодаковская пленка. Я сумел немного увеличить…

Он пристально наблюдал за мной, пока я разглядывал в основном неясные и расплывчатые снимки леса мифаго, хотя, изредка, попадались и сверхчеткие сцены.

На фотографиях, главным образом, оказались вершины деревьев и поляны, но я быстро понял что его волнует и даже, возможно, возбуждает. На четвертом снимке, сделанным в то мгновение, когда самолет завалился на запад, камера, смотревшая вдоль лесной страны и немного вниз, запечатлела поляну и на ней обветшалую каменную постройку, поднимавшуюся на уровень листвы.

— Здание, — зачем-то сказал я, а Гарри Китон добавил: — Вот, в увеличенном виде…

Хотя и более расплывчато, следующий лист показывал то же самое подробнее: здание с башней, поднимавшеяся из лесной прогалины; вокруг несколько туманных фигур. Никаких подробностей, но ясно, что люди: белые и серые, намекающие на мужчин и женщин, сфотографированные во время обхода башни; две фигуры припали к земле, как будто собираясь взобраться наверх.

— Возможно средневековая постройка, — задумчиво сказал Китон. — Лес разросся и отсек дороги…

Не такая романтичная, но значительно более вероятная версия: очередная викторианская глупость, каприз, постройка ни для чего. Однако их обычно строили на высоких холмах, чтобы с верхних этажей богатые, эксцентричные или просто скучающие владельцы могли видеть далекие окрестности.

Если то, что мы видели на фотографии, действительно было чей-то дурацкой прихотью, то уж очень странной.

Я посмотрел следующий лист. Река, вьющаяся среди густо стоящих высоких деревьев, отражавшихся в ней. В двух местах, достаточно расплывчатых, вода сверкала, и река выглядела очень широкой. Говорливый ручей! Я не верил собственным глазам. — Я увеличил и куски реки, — тихо сказал Китон и, повернувшим к этим фотографиям, я понял, что вижу еще больше мифаго.

На фотографии я увидел пять фигур, вместе переходящих реку вброд там, где их увидела камера. Над головой они что-то держали, возможно оружие или посохи. Видно было плохо, фигуры расплывались, как на фотографии озерного чудовища, которую я как-то видел: только намек на движение и форму.

И все-таки… Переходят вброд говорливый ручей!

Последняя фотография оказалась самой впечатляющей, по-своему. Я увидел на ней только лес. Только? Там было намного больше, но в то время я не хотел даже гадать о природе сил и формаций, которые там можно было увидеть. Китон объяснил что недодержал негатив. Простая ошибка, причину которой он так и не понял, и фотография показала спиральные завитки энергии, поднимавшиеся от всей лесной страны. Жуткие, волнующие, соблазнительные… Я насчитал двадцать похожих на торнадо, хотя и более тонких вихрей, узловатых и перекрученных, как бы высовывающихся из невидимой земли под собой.

Самые близкие вихри отчетливо тянулись к самолету и обвивали незваного гостя… чтобы выбросить его.

— Теперь я знаю, что это за лес, — сказал Китон, и я удивленно посмотрел на него. Он смотрел на меня с триумфом, смешанным, однако, с ужасом. Шрам на его лице вспыхнул, и он закусил губу, уголок которой тоже был обожжен; казалось, что все его лицо перекосилось. Он наклонился вперед и уперся ладонями в стол.

— Я искал его с тех пор, как война кончилась, — продолжал он. — За эти несколько дней я понял природу райхоупского леса. Я уже слышал истории о призрачном лесе в этой области… вот почему я обыскивал все графство.

— О призрачном лесе?

— Населенном призраками, — быстро сказал он. — Один такой я видел во Франции. Там, где меня подстрелили. У него был не такой мрачный вид, но в сущности они одинаковы.

Я попросил его рассказать подробнее. Он откинулся на спинку стула и, казалось, боялся говорить. Он вспоминал, и глядел в никуда.

— Я запретил себе вспоминать об этом. Я много чего запретил себе…

— Но сейчас вы вспомнили.

— Да. Мы стояли недалеко от бельгийской границы. Я много летал, главным образом сбрасывая боеприпасы бойцам сопротивления. И вот однажды, в сумерках, мой самолет подбросило в воздухе, как будто я попал в огромный смерч. — Он посмотрел на меня. — Вы знаете, что это такое.

Я кивнул, и он продолжил: — Я не смог пролететь над тем лесом, совсем небольшим, хотя и пытался. Я сделал вираж, и попробовал еще раз. И тот же свет на крыльях, как… как совсем недавно. Свет лился с крыльев на кабину. Меня начало бросать, словно лист. И лица, ниже меня. Как будто они плавали в листве. Как призраки, как облака. Разреженные. Ну, вы знаете, как выглядят призраки. Эти походили на облака, зацепившиеся за верхушки деревьев, движущиеся, волнуемые ветром… но лица!

— То есть в вас никто не стрелял, — сказал я и он кивнул. — Да. Конечно в самолет что-то ударило, и я всегда говорил, что это был снайпер… ну, единственное разумное объяснение. — Он посмотрел на свои руки. — Один выстрел — или один удар — и самолет камнем полетел вниз, в лес. Я выбрался наружу, за мной Джон Шеклефорд. Из обломков. Нам чертовски повезло… ненадолго…

— И потом?

Он с подозрением посмотрел на меня. — Потом… ничего. Я вышел из леса и, когда брел среди ферм, на меня наткнулся немецкий патруль. Остаток войны я провел за колючей проволокой.

— Вы что-нибудь видели в лесу? Пока бродили там?

Он заколебался, но потом все-таки ответил, с оттенком раздражения. — Я же сказал, старина, ничего.

По какой-то причине он не хотел рассказывать о том, что с ним произошло после падения. Быть может его унижало то, что его самолет сбили, при странных обстоятельствах, а он сам попал в плен. — Но этот лес, райхоупский, вы сказали, что он такой же.

— Те же самые лица, но еще ближе…

— Я не видел их, — с удивлением сказал я.

— Плохо смотрели. Это лес призраков. Точно такой же. Да они и вас посещают. Ну, скажите мне, что я прав!

— Зачем мне говорить вам то, что вы и так знаете.

Он пристально поглядел на меня; его растрепанные роскошные волосы спадали на лоб и он казался совсем мальчишкой: возбужденным, испуганным или, может быть, полным плохих предчувствий. — Я бы хотел увидеть лес изнутри, — прошептал он.

— Тебе не попасть туда, — сказал я, внезапно переходя на «ты». — Я знаю. Я пытался.

— Не понимаю.

— Лес завернет тебя. Он защищает себя… Черт побери, парень, ты сам все знаешь. Ты будешь ходить там часами и ходить по кругу. Мой отец, да, он нашел дорогу внутрь. И Кристиан.

— Твой брат.

— Он самый. Он и сейчас там, уже девять месяцев. Наверно он нашел дорогу среди вихрей.

Китон не успел раскрыть рот, как мы оба вздрогнули, услышав шорох за кухней, и оба одновременно приложили палец ко рту. Как будто кто-то осторожно открыл заднюю дверь.

Я указал на пояс Китона. — Доставай револьвер, и если появится лицо, не обрамленное роскошными рыжими волосами… тогда стреляй, предупредительно, в потолок.

Китон быстро и почти бесшумно выхватил револьвер. Стандартный «Смит-Вессон», 38-й калибр. Он легко взвел курок, скользнул взглядом по стволу и поднял оружие вверх. Я посмотрел на вход из кухни; в следующее мгновение там появилась Гуивеннет и медленно вошла в гостиную. Она посмотрела на Китона, потом на меня, на нее лице появился вопрос: «Кто это?»

В тот вечер мы оба ощущали близость друг другу, и это сильно подействовало на меня. Мое сердце билось как сумасшедшее, лицо стало багровым, во мне бродили несдержанные мальчишеские мысли. Одно присутствие девушки, ее красота и сила, видимая печаль, и то, как она спокойно сидела на полу рядом со мной, все вместе погрузило меня в хаос эмоций. Мне так хотелось протянуть к ней руки, схватить за плечи и поцеловать, что пришлось вцепиться в ручки кресла и запретить ногам двигаться по ковру.

Она, конечно, знала о моем замешательстве. Она слегка улыбалась, неопределенно поглядывала на меня, а потом опять глядела на огонь. Чуть позже она откинулась назад и оперлась о мои ноги. Я нерешительно коснулся ее волос, потом более уверенно. Она не сопротивлялась. Я погладил ее лицо, провел пальцами по ершистым завиткам рыжим волос, и решил, что мое сердце сейчас взорвется.

Откровенно говоря, я думал, что этой ночью она будет спать со мной, но ближе к полночи она ускользнула, без слова и взгляда. Огонь погас, в комнате было холодно. Возможно она спала, опираясь на мои ноги, не знаю. Но ноги затекли — несколько часов я не шевелил ими, опасаясь потревожить ее любым другим движение, кроме самых нежных. И вот, внезапно, она встала, надела пояс, взяла оружие и вышла из дома. Я же остался сидеть, и только ранним утром накрылся как одеялом тяжелой скатертью.

На следующий день она вернулась, в полдень. И вела себя робко и холодно, не встречаясь со мной взглядом и не отвечая на мои вопросы. Я занялся хозяйством: дом (то есть уборка) и еще надо было починить заднюю дверь. Не та работа, которую я люблю, но мне не хотелось ходить по пятам за Гуивеннет, которая бродила из комнаты в комнату, погруженная в свои мысли.

— Ты голодна? — позже спросил я ее. Она улыбнулась, отвернулась от окна в моей спальни и посмотрела на меня. — Я голодна, — сказала она четко выговаривая слова, хотя и со смешным акцентом.

— Ты быстро учишь наш язык, — сказал я с преувеличенным энтузиазмом, но это она не поняла.

На этот раз, без моих уговоров, она сама залезла в ванну, и несколько минут плескалась в холодной воде, сжимая в руке кусок мыла Лайфбой и ведя неслышный разговор сама с собой; иногда она хихикала. А потом даже съела холодный салат с ветчиной, который я приготовил.

Май, 1942

Встречи с речным племенем, шамига, с примитивной формой Артура, и рыцарем, прямо из Мэлори. Этот последний весьма опасен. Смотрел турнир, самый настоящий, в старом духе, сумасшедшее сражение на лесной поляне: десять рыцарей, все сражаются в полном молчании, только оружие звенит. Победитель торжественно объехал поляну, все остальные молча уехали. Замечательно выглядящий человек в блестящих доспехах и пурпурном плаще. На лошади накидка и шелковая сбруя. Я не смог идентифицировать его в терминах легенд, но он немного поговорил со мной и я узнал язык: среднефранцузский.

Эти я перечислил, но были и еще, более важные, в Камбарахе, поселении-крепости. Я провел в нем около сорока дней, а дома меня не было две недели! Узнал кое-что новое о Гуивеннет. Деревня, обнесенная частоколом, сама по себе легенда; она прячется в далекой горной долине, и там живет чистый народ, старые жители этой земли. Захватчики ее так и не нашли. Сильные устойчивые мифы на протяжении многих столетий; и вот что поражает меня с тех пор, как я живу с мифаго: сама деревня и все ее жители созданы из подсознания расы. Как бы то ни было, это самый величественный из всех лесных ландшафтов.

Язык выучил легко, потому что он близок к бритонскому девушки, и узнал отдельные фрагменты ее легенды, хотя вся история еще не полна. Она должна закончится трагедией, я уверен. Глубоко взволнован историей. Теперь многие из разговоров Г. и ее странные навязчивые идеи стали мне более понятны. В момент создания ей было 16–17 лет, то есть тот возраст, когда воспоминания становятся важны, но в деревне еще помнят историю ее рождения.

Вот та часть темной истории Гуивеннет, которую я узнал:

Я прочитал эту короткую легенду Гуивеннет, подчеркивая каждое слово и каждое выражение. Она внимательно слушала, но ее темные манящие глаза что-то искали. Ее не очень интересовало то, что я пытался сказать ей; ее интересовал я сам. Ей нравилась, как я говорил, моя улыбка: быть может я возбуждал ее так же сильно, как ее красота и детская ужасающая сексуальность возбуждали меня.

Вскоре она ущипнула меня и заставила замолчать.

Я посмотрел на нее.

Она не рождалась. Скорее всего этого странного лесного зверька создало мое собственное сознание в ходе взаимодействия с молчаливыми райхоупскими лесами. Она — создание мира, так же далекого от реальности, как Луна от Земли. И тут я спросил себя: кто я для нее?

Этот вопрос я задал себе впервые. Кто я, в ее глазах? Быть может существо, такое же странное, как и чужое? Быть может я интересую ее, главным образом, как нечто экзотическое, непохожее на обычное окружение, и я увлекся ей по той же причине?

Нет, между нами существует могущественная невидимая сила… безмолвное взаимопонимание, связь сознаний!.. Я не верил, что не люблю Гуивеннет. Вся эта страсть, теснение в груди, непрерывное желание ее, все это, без сомнения, признаки любви. И я видел, что она испытывает ко мне то же самое. Я был уверен, что это больше, чем «функция» девушки из легенды, больше, чем естественное увлечение любого мужчины лесной принцессой.

Кристиан тоже испытал подобное увлечение, и в расстройстве — как она могла ответить на его страсть? она даже не его мифаго — отправил ее обратно в лес, где кто-то пустил в нее стрелу, возможно один из Джеков-в-Зеленом. Но между мной и этой Гуивеннет установилась намного более прочная связь, настоящая.

Как легко я сумел убедить себя! Как легко потерял осторожность!

В этот день, после полудня, я отправился в лес и добрался до поляны. Земля полностью поглотила остатки моей несчастной палатки. Зажав в руке карту отца, я нашел дорогу внутрь и пошел по ней. Гуивеннет, насторожившись, молча шла сзади и внимательно поглядывала по сторонам, готовая как к сражению, так и к бегству.

Это была та самая дорога, по которой я бежал вместе Кристианом прошлой зимой. Впрочем эта «дорога» на самом деле являлась еле заметной тропинкой между высоченными дубами, и постоянно поворачивала, следуя за неровными контурами земли. Ноги обвивали папоротник и голубой подснежник, за штаны цеплялся репейник; в густой листве над нами носились птицы, выделывая немыслимые пируэты. Я неоднократно ходил здесь, и каждый раз через несколько сотен шагов опять оказывался на поляне. Однако идя извилистой спиралью, нарисованной отцом, я, кажется, проник намного дальше в глубь леса, и молча торжествовал.

Гуивеннет же отлично знала, где находилась. Она позвала меня и отрицательно скрестила руки; особый жест, свойственный только ей. — Ты не хочешь, чтобы я шел дальше? — спросил я и подошел к ней через редкий подлесок. Я увидел, что она слегка озябла, а в ее замечательных волосы застряли колючки и кусочки мертвой коры.

— Пергайал! — сказала она и добавила. — Не хорошо. — Она сделала вид, как будто втыкает кинжал в сердце, и я предположил, что она сказала: «Опасность». Она тут же сильно схватила мою руку и потянула меня обратно, к поляне. Я, неохотно, пошел за ней. Через несколько сотен шагов ее холодная рука внезапно потеплела, и она, почти неохотно, отпустила мою руку, хотя и продолжала бросать назад осторожные взгляды.

Она продолжала молчать, и я не мог понять, почему. Вечером, когда собрался дождь, она опять подошла к изгороди и уставилась на лес мифаго; она все была какая-то напряженная, и выглядела слабой и хрупкой.

В десять я пошел спать. После событий предыдущей ночи я чувствовал себя слабым и невыспавшимся. Гуивеннет пришла в мою спальню за мной и глядела, как я раздеваюсь. Однако, когда я подошел к ней, она захихикала и выскользнула из моих рук. И что-то сказала, предупреждающе, а потом добавила еще пару слов, тоном глубокого сожаления.

И эта ночь не обошлась без происшествий.

Где-то в полночь она примчалась к моей кровати, тряхнула меня и заставила встать, вся взволнованная и сияющая. Я включил ночник. Она, глядя на меня широко раскрытыми бешеными глазами, почти истерически потребовала, чтобы я шел за ней; ее губы блестели.

— Магидион! — крикнула она. — Стивен, Магидион! Идти. За мной.

Я тут же стал надевать носки, штаны и сапоги, а она стояла рядом, подгоняя меня. И каждые несколько секунд переводила взгляд на лес, потом опять на меня. И когда она глядела на меня, то улыбалась.

Наконец я оделся, и она повела меня вниз, потом к опушке; по дороге она припустила как заяц, и я едва не потерял ее из вида.

Она ждала меня, наполовину спрятавшись за кустом, перед первым большим деревом. Я попытался заговорить, но она протянула палец к моему рту. И тут я тоже услышал его: мрачный звук, никогда такого не слышал. Рог — или какое-то создание ночи — тянул одну и ту же глубокую раскатистую ноту, поднимавшуюся к печальным небесам.

Гуивеннет едва не верещала от радости, забыл о своей твердости воина; взволнованная, она тянула меня на поляну. Однако через несколько шагов остановилась, слегка поднялась на цыпочки и поцеловала меня прямо в губы. И магия этого мгновения заставила мир вокруг меня превратиться в горячий летний день. Только через несколько долгих секунд холодная ночь вернулась обратно, и Гуивеннет опять стала мигающим силуэтом впереди, настойчиво зовущим меня за собой.

Опять крик, долгий и громкий; рог, теперь я был уверен. Призыв самой лесной страны, охотничий рог. И он приближался. Гуивеннет мгновенно остановилась; сам лес затаил дыхание пока звучал рог, и только когда мрачный звук растаял вдали, шепчущая ночная жизнь опять забила ключом.

Я выбежал к девушке, сидевшей на земле недалеко от поляны. Она потянула меня вниз, жестом приказав молчать, и мы вместе, сидя на корточках, смотрели на темное пространство перед собой.

Далекое движение. Огонек мигнул слева, потом впереди. Я слышал как Гуивеннет дышит, напряженно и возбужденно. Кто-то приближался, друг или враг. Рог прозвучал в третий раз, последний, так близко, что я испуганно вздрогнул. Лес вокруг меня пришел в ужас, маленькие создания стали перелетать с места на место, каждый квадратный ярд подлеска шевелился и шуршал, все спасались бегством.

Огни впереди, не гаснут! Пламя, громко потрескивая, лизнуло нижние ветки дубов. Огни приближались, двигаясь из стороны в сторону.

Гуивеннет встала, жестом приказав мне оставаться на месте, и пошла вперед. Маленький сулуэт, освещенный ярким светом факелов, уверенно вышел на середину поляны; она крепко держала копье, готовая сражаться, если потребуется.

И тогда мне показалось, что от мрака ночи отделились темные стволы деревьев и вступили на поляну. На мгновение сердце замерло в груди, и я сдавленно вскрикнул, предупреждая ее, и только потом сообразил, что веду себя глупо. Гуивеннет гордо и уверенно стояла, ожидая. Огромные темные тени подошли к ней, двигаясь медленно и осторожно.

Четверо из них, с факелами в руках, окружили поляну. Остальные трое подошли к кукольной фигурке. Из их голов росли огромные изогнутые рога; свет факелов отражался от пустых человеческих глазниц, смотревших с ужасных оленьих морд. В ночном воздухе поплыл прогорклый запах шкур, кожи и животных, поедаемых паразитами; он смешивался с острым запахом смолы, или что там еще горело в их факелах. Изодранная одежда, бедра закрывает мех, скрепленный ползучими растениями. Вокруг шей, лодыжек и рук сверкают камни и металл.

Фигуры остановились. Послышалось что-то вроде смеха или низкого рыка. Самая высокая из троих шагнула к Гуивеннет, и сняла с головы шлем в виде головы оленя. Из под него появилось улыбающееся лицо, черное как ночь и широкое как дуб. Он что-то проговорил и опустился на колено; Гуивеннет подошла к нему и положила обе руки и копье поперек короны, украшавшей его голову. Все остальные закричали от радости, тоже сняли свои маски и стеснились вокруг девушки. Раскрашенные в черное лица, нечесаные или заплетенные в косички бороды, одетые в темные меха и шерстяные ткани тела, едва отличимые от окружающей их ночи.

Самый высокий обнял Гуивеннет и так сильно прижал к себе, что ее ноги оказались в воздухе. Она засмеялась, выскользнула из удушающих объятий, подошла к каждому из них и дружески пожала руку. На поляной зазвучала веселая болтовня, счастливые и радостные приветствия возобновленной дружбы.

Я не понимал ни слова. Это был даже не бритоник, на котором говорила Гуивеннет, но скорее сочетание смутно различимых слов, звуков леса и животных, очень много щелчков, свиста и даже лая; какофония, на которую Гуивеннет отвечала тем же самым. Через несколько минут один из них заиграл на костяной дудке. Простая навязчивая мелодия, напомнившая мне народную песню, которую я как-то раз слышал на ярмарке; кто-то играл, а плясуны, выряженные героями легенды о Робин Гуде, извивались в странных танцах… где же это было? Где?

Ночь, маленький городок в Стаффордшире… я крепко держусь за руку мамы, толпа сдавила нас со всех сторон. Воспоминания вернулись… аббатство Бромли, мы едим поджаренного быка и запиваем галлонами лимонада. Улицы забиты народом и исполнителями народных танцев, Крис и я хмуро бредем по ним; мы устали, проголодались и хотим пить.

Но вечером мы устроились в саду огромного особняка, смотрели и слушали танцы, исполняемые людьми с рогами оленей на голове, а скрипка выводила веселую мелодию. Даже тогда, совсем ребенком, я весь дрожал от таинственных звуков навязчивой мелодии, она связывала какую-то часть меня с прошлым. Она была чем-то таким, что я знал всю жизнь, но и не подозревал об этом. Кристиан тоже чувствовал это. Толпа притихла; в музыке и в рогатых танцорах, ходящих по кругу, было что-то настолько первобытное, что всякий вспомнил, бессознательно, о прошедших временах.

И вот, опять, та же самая мелодия. И опять по моему позвоночнику побежали иголки. Гуивеннет и рогатый предводитель радостно танцевали, держась за руки, кружась вокруг друг друга; другие мужчины подошли ближе, их факелы вспыхнули ярче.

И внезапно, в самый разгар веселья, неуклюжий танец прекратился.

Гуивеннет повернулась ко мне и призывно махнула рукой. Я вышел из-под прикрытия деревьев. Гуивеннет что-то сказала предводителю ночной охоты и он широко улыбнулся. Он медленно подошел ко мне, и обошел кругом, внимательно разглядывая, как если бы я был скульптурой. Он него совершенно невообразимо пахло, а еще несвежее, зловонное дыхание… Он был выше меня на целую голову. Он протянул руку и дружески сжал мое правое плеча гигантскими пальцами; совсем простой жест, но я решил, что он сломает мне кость. Но из-под густого слоя черной краски появилась широкая улыбка, и он сказал: — Масгойриш к'к' зас'к хурас. Арт'с. У?

— Полностью согласен, — прошептал я, улыбнулся и в свою очередь сжал его плечо: под шкурой скрывались стальные мышцы. Он зашелся громовым смехом, покачал головой и вернулся к Гуивеннет. Они поговорили несколько секунд, потом он взял ее руки в свои, и прижал их к своей груди. Гуивеннет обрадовалась, и, когда этот короткий ритуал закончился, он опять встал на колено, а она наклонилась и поцеловала его в затылок. Потом подошла ко мне, идя медленно и не так возбужденно, хотя мне показалось, что в свете факелов ее лицо пылает предчувствием и страстью. Возможно любовью. Он взяла меня за руки и поцеловала в щеку. Бритт последовал за ней. — Магидион! — сказала она мне, представляя его, потом обратилась к нему. — Стивен.

Он посмотрел на меня, с удовольствием, но в его прищуренных глазах было что-то такое… почти предупреждение. Магидион, лесной опекун Гуивеннет, предводитель Джагут! Слова дневника отца всплыли перед моим внутренним взглядом, пока я глядел на него, и я почувствовал, как Гуивеннет придвинулась ко мне поближе.

Остальные тоже подошли, держа высоко факелы. Темные лица, но не угрожающие. Гуивеннет указывала на каждого из них и говорила: — Ам'риох, Киредин, Дунан, Орайен, Кунус, Озри…

Внезапно она помрачнела и посмотрела на меня; ее сияющее лицо заволокло печальное осознание. Она посмотрела на Магидиона, что-то сказала и повторила слово, безусловно имя: — Риддерч?

Магидион печально выдохнул и пожал широкими плечами. Он что-то коротко и тихо сказал, и Гуивеннет крепче сжала мне руку.

В ее глазах появились слезы. — Гуллаук. Риддерч. Ушли.

— Ушли? Куда? — тихо спросил я.

— Позваны, — ответила Гуивеннет.

Я понял. Джагад позвала сначала Гуллаука, а теперь и Риддерча. Джагут принадлежали ей, они были ценой свободы Гуивеннет. Теперь они охотились в других местах и временах, и делали то, что хотела Джагад. Их рассказы принадлежали другой эпохе; их путешествия стали легендой другой расы.

Магидион вынул из своих мехов короткий не отточенный меч и ножны к нему. Потом дал их мне, негромко что-то сказав, как будто зверь проворчал. Гуивеннет с радостью глядела на нас, и я взял подарок, вложил меч в ножны и поклонился. Его гигантская рука опять сжала мне плечо, очень болезненно. Он наклонился ко мне и что-то тихо прошептал. Потом широко улыбнулся, подтолкнул меня ближе к девушке, громко крикнул ночной птицей — его товарищи повторили — и отошел от нас.

Держась за руки, мы с Гуивеннет смотрели, как ночная охота возвращается в глубины леса, факелы постепенно исчезали вдали. До нас долетел последний отзвук рога и лес опять затих.

Она скользнула в мою кровать, обнаженная холодная фигурка, и, в темноте, потянулась ко мне. Мы лежали, обнимая друг друга, слегка дрожа, хотя даже в эти мертвые утренние часы было совсем не холодно. Сон слетел с меня, все чувства обострились, тело трепетало. Гуивеннет шептала мое имя, я ее, мы целовались и обнимались, все более страстно, более интимно. Ее дыхание стало самым мелодичным звуком в мире. Только с первыми лучами рассвета я опять увидел ее лицо, такое бледное, такое совершенное. Мы лежали, совсем близко, успокоившись, глядя друг на друга и, иногда, смеясь. Она взяла мою руку и прижала к своей маленькой груди. Потом схватила меня за волосы, за плечи и, наконец, за бедра. Она то извивалась, то лежала спокойно, плакала, целовалась, касалась меня, показывала, как касаться ее, и в конце концов залезла под меня. После первой же минуты любви мы уже не могли оторваться друг друга; смеялись, хихикали, терлись друг о друга, как если бы не могли поверить в то, что произошло. Но оно действительно произошло.

И с этого мгновения Гуивеннет сделала Оак Лодж своим домом; она поставила копье рядом с воротами — знак, что она закончила с дикими лесами.

Я любил ее больше, чем мне самому казалось возможным. Я только произносил ее имя: Гуивеннет, и у меня голова шла кругом. А когда она шептала мое имя и дразнила меня страстными словами на своем языке, я чувствовал боль в груди и счастье переполняло меня.

Мы поддерживали и чистили дом, и перестроили кухню, сделав ее более пригодной для Гуивеннет, которая любила готовить, как и я. Над каждой дверью и окном она повесила боярышник и веточки березы: защита от призраков. Мы вынесли из кабинета мебель отца и Гуивеннет устроила в этой захваченной дубами комнате что-то вроде личного гнездышка. Лес, отвоевав себе место в доме, похоже успокоился. Я почти ожидал, что однажды ночью огромные корни и ветки пробьют стены и штукатурку, и Оак Лодж превратился в переплетение деревьев, из которого кое-где будут виднеться окна и куски крытой черепицей крыши. А пока молодые деревья в полях и саду становились все выше и выше. Мы с трудом вычистили от них сад, но они столпились за изгородью и воротами, образовав вокруг нас что-то вроде фруктового сада. И если мы хотели добраться до главной лесной страны, нам приходилось продираться через этот сад, протаптывая тропинки. Этот огороженный отросток леса был не меньше двух сотен ярдов в ширину, и с каждой стороны от него простиралось открытое поле. В результате дом поднимался из середины деревьев, а крыша заросла дубами, выросшими из кабинета. И вся область была странно, даже сверхъестественно спокойной. И тихой, за исключением смеха и работы двух людей, населявших садовую поляну.

Я любил смотреть, как работает Гуивеннет. Она переделала под себя всю одежду из гардероба Кристиана, которую сумела найти. Она носила рубашки и штаны до тех пор, пока они не начинали гнить, но мы мылись ежедневно, каждый третий день наша одежда становилась чистой и, постепенно, лесной запах Гуивеннет исчез. Похоже, ей это не понравилось, хотя, кстати, кельты ее времени были помешаны на чистоте, пользовались мылом — в отличии от римлян — и считали вторгшиеся легионы бандами грязных захватчиков! Мне нравилось, когда от нее пахло слабым запахом Лайфбоя и потом, но она пользовалась каждой возможностью, чтобы выдавить на кожу сок листьев и трав.

Через две недели ее английской стал настолько хорош, что она только изредка выдавала себя, неправильно используя слово или ставя глагол не в то время. Она настойчиво пыталась научить меня бритонику, но, как оказалась, я совсем не лингвист, и мой язык, губы и небо не в состоянии справиться даже с самыми простыми словами. Мои жалкие попытки не только вызывали в ней истерический смех, но и раздражали, и я скоро понял, почему. Английской, при всей его утонченности, составлен из других языков, их силы и выразительности, и не являлся естественным для Гуивеннет. Были понятия, которые она не могла выразить на нем. Главным образом чувства, особенно важные для нее. Она говорила мне по-английски, что любит меня, и я вздрагивал каждый раз, когда слышал эти волшебные слова. Но для нее настоящими были только «М'н кеа пинус», только они передавали силу ее любви. И действительно, когда она говорила эту непонятную фразу, меня захлестывала волна чувств, но и здесь не все было хорошо: ей нужно было увидеть и услышать мой ответ на ее слова любви, но я мог ответить только словами, которые почти ничего не значили для нее.

И она хотела выразить нечто намного большее, чем любовь. Конечно я видел это. Каждый вечер, когда мы сидели на лужайке, или не торопясь шли по дубовому саду, ее глаза блестели, а лицо светилось от любви.

Мы останавливались, чтобы поцеловаться, обняться и даже заняться любовью в тихом лесу, и понимали каждую мысль и оттенок настроения друг друга. Но ей было необходимо рассказать мне об этом, и она не могла найти английских слов, которые могли выразить ее чувства, потому что она, дитя природы, во многом чувствовала как птица или дерево. Иногда я сам мог только грубо перевести ее способ мышления, не находил подходящих слов, и она даже плакала из-за этого, и я очень расстраивался.

Только однажды за эти два летних месяца — тогда я не представлял себе большего счастья, и не мог даже вообразить трагедию, ждавшую своего часа — я попытался вывести ее из дома и показать ей большой город. Очень неохотно, она надела одну из моих курток, подпоясав ее ремнем, как подпоясывала все. Став похожей на самое прекрасное чучело — с голыми ноги в самодельных кожаных сандалиях, она пошла со мной по тропинке к большой дороге.

Мы держались за руки. Стояла жаркая тихая погода. С каждым шагом она дышала все более тяжело, в глазах появился ужас. Внезапно она сжала мою руку, как от боли, застонала сквозь зубы и почти умоляюще, поглядела на меня. На ее лице появилась растерянность. Ей хотелось доставить мне удовольствие, но она — бесстрашный воин! — боялась.

И, внезапно, она ударила себя обоими руками по голове, что-то крикнула и побежала от меня.

— Все в порядке, Гуин! — крикнул я и побежал за ней, но она, с плачем, побежала дальше, к высокой стене молодых дубов, ограждавших сад.

Она успокоилась только оказавшись в их тени. Не прекращая плакать, она потянулась ко мне и обняла, очень сильно. Мы долго стояли так, обнявшись, и только потом она прошептала что-то на родном языке, а потом сказала: — Прости, Стивен. Очень больно.

— Хорошо, хорошо, — как мог успокоил ее я. Она тряслась в моих объятьях, и только позже я узнал, что ее била физическая боль, отдаваясь в каждой клетке тела, как если бы ее наказывали за то, что она слишком далеко отошла от материнского леса.

Вечером, после заката, когда мир вокруг был спокойно светел, я нашел Гуивеннет в дубовой клетке, пустом кабинете, в котором рос дикий лес. Она свернулась клубочком в объятиях самого толстого ствола, пробившего пол и образовавшего для нее что-то вроде колыбели. Она зашевелилась, когда я вошел в холодную темную комнату. Я затаил дыхание. Ветки, покрытые широкими листьями, дрожали и трепетали даже тогда, когда я спокойно стоял. Они знали обо мне, и не одобряли мое присутствие.

— Гуин?

— Стивен… — прошептала она и села, протянув ко мне руки. Она была вся растрепанная и заплаканная. Ее длинные роскошные волосы спутались и обвились вокруг коры дерева, и она засмеялась, когда высвобождала дикие пряди. Потом мы поцеловались, и вместе уселись на узкой развилке, слегка дрожа.

— Здесь всегда так холодно.

Она крепко обняла меня и своими сильными ладонями растерла мне спину. — Так лучше?

— Хорошо, но только потому, что ты здесь. Прости, что расстроил тебя.

Она продолжала пытаться согреть меня. Нежное дыханье, большие заплаканные глаза. Она сорвала поцелуй, потом ее губы остановились на уголке моего рта и я понял, что она думает о чем-то таком, что ее глубоко волнует. Лес вокруг нас молча наблюдал, закутавшись с сверхъестественный холод.

— Я не могу выйти отсюда, — наконец сказала она.

— Знаю. Больше мы не будем пытаться.

Она откинулась назад, ее губы дрожали, лицо нахмурилось, слезы готовы были хлынуть из глаз. Она сказала что-то непонятное, я протянул руку и осторожно вытер две большие слезы, выкатившиеся из уголков ее глаз. — Не имеет значения, — ответил я.

— Имеет, для меня, — тихо сказала она. — Скоро я потеряю тебя.

— Никогда. Я слишком тебя люблю.

— Я тоже очень люблю тебя. И потеряю. Оно приближается, Стивен. Я чувствую. Ужасная потеря.

— Глупости.

— Я не могу выйти отсюда. Я не могу уйти из этого места, этого леса. Я принадлежу ему. Он не разрешает мне уйти.

— Мы останемся здесь вместе. Я напишу о нас книгу. И мы будем охотиться на диких свиней.

— Мой мир очень мал, — ответила она. — Я могу пересечь его за несколько дней. Я стою на холме и вижу место, куда уже не могу добраться. Мой мир крошка по сравнению с твоим. Ты можешь захотеть уйти на север, туда где холодно. На жаркий юг, к солнцу. На запад, в дикие земли. Ты не можешь остаться здесь навсегда, а я должна. Они не разрешают мне уйти.

— Почему тебя это так волнует? Даже если я уеду, то не больше чем на день или два. В Глостер или Лондон. И здесь ты будешь в безопасности. Я никогда не брошу тебя. Я не могу бросить тебя, Гуин. Бог мой, если бы только могла почувствовать то, что чувствую я. Я никогда не был так счастлив. Иногда я сам пугаюсь своих чувств к тебе, настолько они сильны.

— В тебе все сильное, — отозвалась она. — Сейчас ты этого не понимаешь. Но когда… — Она оборвала себя, опять нахмурилась и молчала, пока не побудил ее продолжать. В конце концов она была еще ребенком, девочкой. Она обняла меня, и опять из ее глаз хлынула неудержимая волна слез. Исчезла воинственная принцесса, легконогая и мгновенно соображающая охотница. Передо мной сидела ее удивительная часть, которая, как и все люди, глубоко и безнадежно нуждалась в другом человеке. Если моей Гуивеннет и нужно было доказывать, что она человек, сейчас она это сделала. Рожденная в лесу, она вся была из плоти, крови и чувств, самое чудесное существо, которое я знал в своей жизни.

Снаружи потемнело, но она говорила о страхе, который чувствовала, пока мы сидели, замерзшие, обнимающиеся, в объятиях нашего друга, дуба.

— Мы не всегда будем вместе, — сказала она.

— Невозможно.

Она прикусила губу и, как можно теснее прижавшись ко мне, потерлась своим носом о мой. — Я из другой земли, Стивен. Если ты не уйдешь от меня, то, однажды, я уйду от тебя. Но ты достаточно сильный и выдержишь потерю.

— Что ты такое говоришь, Гуин? Жизнь только начинается.

— Ты не понимаешь. И даже не хочешь понять! — Она рассердилась. — Я из дерева и камня, Стивен, а не из мяса и костей. Я не такая, как ты. Лес защищает меня, управляет мной. Я не могу сказать тебе как следует, у меня нет слов. Мы можем быть вместе, пока. Но не навсегда.

— Я не собираюсь бросать тебя, Гуивеннет. Никто не сможет разделить нас: ни лес, ни мой несчастный брат, ни эта бестия, Урскумуг.

Она опять прижалась ко мне, и очень-очень тихо, как если бы знала, что просит о чем-то невозможном, сказала: — Присматривай за мной.

Присматривай за мной!

Я улыбнулся, тогда. Я? Присматривать за ней? Все, что я мог сделать — не терять ее из вида, когда мы охотились на краю леса. Преследовали ли мы зайца или дикого поросенка, я добивался успеха только потому, что проливал море пота и всегда бежал на грани жизни и смерти. Гуивеннет же всегда была быстрой, умелой и смертоносной. Она никогда не сердилась из-за моей плохой выносливости, по сравнению с ней, конечно. Она с улыбкой пожимала плечами, если охота оказывалась неудачной, и никогда не хвасталась удачной охотой, хотя, в отличии от нее, я бурно радовался, когда мы могли разнообразить нашу диету продуктами лесной стратегии и охотничьего мастерства.

Присматривай за мной. Такая простая фраза; она заставила меня улыбнуться. Да, в любви она была так же уязвима, как и я. Но я считал ее некой могучей силой, вторгшейся в мою жизнь. Она руководила мной, почти во всем, я этого не стеснялся и не стыдился. Она могла — почти без усилий! — пробежать через подлесок полмили и перерезать горло сорокафунтовой свинье; однако именно я, более организованный и спокойный, делал все, чтобы обеспечить ей более комфортабельную жизнь.

У каждого свой талант, и каждый добровольно вносил свою долю. Шесть недель я прожил вместе с ней, шесть недель настоящей глубокой любви, и я научился легко смотреть на ее лидерство, потому что она — охотница, умевшая выживать в любом лесу, одиночка во всем — решила связать свою жизнь с моей, и я наслаждался этим.

Присматривай за мной!

Как если бы я мог. Как если бы я мог выучил ее язык и узнать об ужасных страхах, которые преследовали самою прекрасную и невинную девушку в мире.

— Гуин, что ты помнишь, самое раннее?

Стоял поздний полдень. Мы огибали лес с юга, и находились где-то между ним и Райхоупом. Облачно, но тепло. Вчерашнее уныние прошло, и, как часто случается с молодыми любовниками, недавние тревога и боль сделали нас еще ближе, еще веселее.

Рука в руке, мы прыгали по высокой траве и осторожно обходили кишащие насекомыми кучи коровьего навоза; на горизонте виднелась высокая норманнская башня собора Св. Михаила. Гуивеннет больше молчала, хотя иногда тихонько напевала себе странную мелодию, похожую на музыку Джагут. По Нижнему Корчевью бегали какие-то дети, играя с собакой и весело смеясь. Увидев нас, они сообразили, что забрались на чужую землю, и быстро убежали, скрывшись за невысоким холмом. Истерический собачий лай еще некоторое время плыл в спокойном воздухе. И еще я увидел одну из райхоупских девушек; она неторопливо скакала к Св. Михаилу по тропинке для верховой езды.

— Гуин? Слишком трудный вопрос?

— Что за вопрос, Стивен? — Она посмотрела на меня: темные глаза сверкали, рот улыбался. Она дразнила меня, по-своему, и, прежде чем я успел спросить еще раз, она оторвалась от меня — мелькнули белая рубашка и фланелевые штаны, — вбежала на опушку и уставилась внутрь. — Тихо… тихо… о, клянусь Цернунном!..

Мое сердце забилось быстрее. Я тоже уставился в лесную тьму, пытаясь найти среди спутанных зарослей то, что привлекло внимание Гуивеннет.

Клянусь Цернунном?

Слова клещами впились в мое сознание, дразнили и мучили, и только потом, медленно, я начал понимать, что Гуивеннет находится в очень игривом настроении.

— Клянусь Цернунном! — повторил я; она засмеялась и побежала по тропинке. Я бросился за ней. Она, конечно, слышала, как я богохульствовал и приспособила мои ругательства к религиозным представлениям своего времени. Обычно она никогда не выражала удивление таким образом, религиозным. Она клялась либо смертью, либо каким-нибудь дерьмом.

Я поймал ее — значит она хотела, чтобы я поймал ее — и мы покатились по теплой траве, сражаясь и извиваясь, пока один из нас не сдался. Мое лицо защекотали мягкие волосы, и она наклонилась, чтобы поцеловать меня.

— Тогда отвечай на вопрос! — сказал я.

Она встревожено посмотрела на меня, но не смогла вырваться из моих медвежьих объятий. И вздохнула, сдаваясь. — Почему ты всегда задаешь вопросы?

— Потому, что я хочу знать ответы. Ты восхищаешь меня. Ты пугаешь меня. Мне нужно знать.

— Почему ты не можешь просто принять?

— Принять что?

— Что я люблю тебя. Что мы вместе.

— Прошлой ночью ты сказала, что мы не всегда будем вместе…

— Мне было плохо!

— Но ты веришь в это. А я нет, — решительно добавил я, — но в случае… на всякий случай… что-нибудь может с тобой случиться. Вот. И я хочу знать о тебе. Все о тебе. А не о той фигуре, которую ты представляешь…

Она помрачнела.

— Не историю мифаго…

Она помрачнела еще больше. Слово что-то означала для нее, понятие — нет.

Я попробовал опять. — И до тебя были Гуивеннет; возможно будут и новые. Новые версии тебя. Но я хочу знать все о тебе. — Я подчеркнул слово ударением. Она улыбнулась.

— А ты? Я тоже хочу знать все о тебе.

— Позже, — сказал я. — Ты первая. Расскажи мне о своем детстве. О первом воспоминании.

Как я и подозревал, по ее лицу прошла тень, очень быстрая, как если бы вопрос коснулся области пустоты. Она знала об этой пустоте, но никогда не признавалась.

Она села, поправила рубашку, откинула волосы назад, потом наклонилась вперед и, вырвав из земли сухую траву, стала закручивать стебли вокруг пальцев. — Первое воспоминание… — сказала она и поглядела вдаль. — Олень!

Я вспомнил новонайденные страницы дневника отца, но выбросил из головы его историю и сосредоточился на разрозненных воспоминаниях Гуивеннет.

— Он такой большой! Сильная спина, такая широкая. У меня на запястьях кожаные ремни; они крепко привязывают меня к спине оленя. Я называю его Гвил. Он называет меня Желудь. Я лежу между его рогов. Я хорошо помню их. Они, как ветки дерева, поднимаются надо мной, сталкиваются с настоящими деревьями, трещат, скребут по коре и листьям. Он бежит. Я все еще помню его запах, все еще чувствую пот на его широкой спине. Его кожа, такая тугая, такая жесткая, я обдираю об нее ноги, они болят. Я такая маленькая, олень такой большой! Я кричу Гвилу: «Не так быстро!», но он несется через лес, я держусь на нем; ремни впиваются в запястья. Собаки лают. Они преследуют оленя, бегут по его следам. И рог, потом еще один. Охотничий рог. «Медленнее!» кричу я оленю, но он только мотает рогатой головой и говорит мне держаться крепче. «У нас впереди долгая охота, Желудь», говорит он, и я задыхаюсь от его запаха и его пота; от дикой скачки у меня болит все тело. Я помню солнечный свет, он пробивается сквозь деревья. Ослепляет. Я пытаюсь посмотреть небо, но солнце каждый раз приходит и ослепляет меня. Собаки все ближе. Их так много. Я вижу, как по лесу скачут люди. Рог все громче и грубее. Я кричу. Над нами вьются птицы. Я смотрю на них. На фоне солнца их крылья кажутся черными. Внезапно олень останавливается. Его дыхание как громкий ветер. Все его тело дрожит. Я ползу вперед по его спине, ремни не пускают меня, но я вижу высокий камень, загородивший ему дорогу. Он поворачивается и опускает голову. Его рога как черные ножи, и он бьет ими собак, которые кидаются на него. Один пес похож на черного демона. Его пасть раскрыта, оттуда капает слюна. Гигантские зубы. Он прыгает прямо на меня, но Гвил пронзает его рогом и мотает в воздухе до тех пор, пока кишки пса не вываливаются наружу. Внезапный порыв воздуха — свист стрелы. Мой бедный Гвил. Он падает, и собаки рвут ему горло, но он все еще защищает меня от них. Стрела длиннее меня. Она торчит из дрожащего тела оленя, я тянусь, пытаясь выдернуть ее; кровь на древке, я не могу даже пошевелить ее, она твердая, как камень, как будто растет прямо из бока. Люди хватают меня, освобождают от ремней, и утаскивают прочь; я держусь за Гвила, а он умирает, и собаки роются в его кишках. Но он все еще жив, он глядит на меня и что-то шепчет, как будто вздохнул лесной ветер, потом всхрапывает и уходит… — Гуивеннет повернулась ко мне, коснулась меня. По ее щекам текли слезы и сверкали под лучами солнца. — И ты уйдешь, все уходят, все, кого я люблю… — Я осторожно взял ее пальчики и поцеловал.

— Я потеряю тебя, я потеряю тебя, — печально сказала она, и я не нашел, что сказать. Перед моими глазами все еще мелькали сцены дикой охоты. — У меня крадут все, что я люблю.

Мы долго сидели, молча. Дети вместе с их шумной собакой прибежали на опушку, увидели нас, и унеслись прочь, смущенные и испуганные. Гуивеннет сплела травяные браслеты, вплела в них маленькие золотистые цветы, надела их себе на пальцы и покачала рукой, ставшей похожей на те странные куклы, которые крестьяне плетут после сбора урожая. Я коснулся ее плеча.

— Сколько тогда тебе было? — спросил я.

Она пожала плечами. — Очень маленькая. Не помню, несколько лет назад.

Несколько лет назад. Я улыбнулся, подумав о том, что она появилась на свет года два назад. Как же работает процесс создания мифаго, спросил я себя, глядя на это замечательное создание, теплое, твердое и, одновременно, мягкое. Неужели она — человек! — создается из листьев, покрывающих землю? Неужели в лесной глуши дикие животные собирают палочки и лепят из них кости, а потом, уже осенью, мертвые листья падают с деревьев и покрывают скелет мясом? Неужели в какой-то миг что-то, приблизительно напоминающее человека, встает с мягкой травы и становится совершенным созданием благодаря усилию человеческой воли, действующей вне лесной страны?

Или она появилась… внезапно. Мгновение — и призрак становится реальностью; неопределенное, похожее на сон видение проясняется и обретает плоть и кровь.

Я вспомнил фразы из дневника отца: «Сучковик тает, он стал более разреженным, чем тогда, когда я в последний раз видел его. Я встретил его… нашел остатки Джека-в-Зеленом, животные позаботились о нем, но я нашел следы распада… на выгнутой поляне призрачная бегущая форма, не пред-мифаго, быть может следующая фаза?

Я потянулся к Гуивеннет, но она застыла, стала жесткой, и не расслабилась в моих объятиях; ее терзали воспоминания, терзала и моя настойчивость — ей пришлось рассказать о том, что болело в ее душе до сих пор.

Я из дерева и камня, а не из мяса и костей.

Я вспомнил слова, которые она сказала несколько дней назад, и содрогнулся. Я из дерева и камня. Она знала. Она знала, что она не человек. И, тем не менее, вела себя как если бы была человеком. Возможно она говорила метафорически, возможно она имела в виду свою жизнь в лесах; ну, как я бы мог сказать: «Я прах и тлен»[11].

Но все-таки, знает ли она? Мне хотелось спросить ее, хотелось увидеть тихую поляну в ее голове, которую она любила и помнила.

— Из чего сделаны маленькие девочки? — спросил я ее. Она колюче посмотрела на меня, очевидно озадаченная вопросом, но потом улыбнулась, поняв, по моей улыбке, что это что-то вроде загадки.

— Сладких желудей, раздавленных лесных пчел и нектара колокольчиков, — ответила она.

Я состроил разочарованную гримасу. — Ужасно.

— Тогда из чего?

— Из сахара, и специй и всего… — как же это? — самого вкусного.

Она нахмурилась. — Ты не любишь сладкие желуди и лесных пчел? Они… они очень вкусные.

— Не верю. Даже грязные кельты не ели лесных пчел.

— А из чего сделаны маленькие мальчики? — быстро спросила она и, хихикнув, ответила: — Коровьего дерьма и вопросов.

— На самом деле из слизней и улиток. — Она, казалось, была довольна. — И, иногда, задней части одной незрелой охотницы, — добавил я.

— У нас тоже есть что-то в этом роде. Я помню, Магидион рассказывал мне. Он многому научил меня. — Он подняла руку, призывая меня к молчанию, и задумалась, вспоминая. — Восемь призывов — для битвы. Девять — для богатства. Десять — для мертвого сына. Одиннадцать — для печали. Двенадцать — сумерки нового короля. Кто я?

— Кукушка, — ответил я, и Гуивеннет изумленно посмотрела на меня.

— Ты знал!

— Нет, угадал.

— Знал, знал. В любом случае это первая кукушка. — Она опять задумалась, и сказала: — Один белый — счастье для меня. Два белых — счастье для тебя. Три белых — для смерти. Четыре белых и обувь приносят любовь.

Она посмотрела на меня, улыбаясь.

— Лошадиные подковы, — ответил я, и Гуивеннет с силой ударила меня по ноге. — Ты знал!

— Нет, догадался. — Я засмеялся.

— В конце зимы ты увидишь первую странную лошадь, — сказала она. — Если у нее четыре белых подковы, тогда выкуй железный башмак и ты увидишь, как твой любимый скачет на той же самой лошади по небу.

— Расскажи мне о долине. И о белом камне.

Она посмотрела на меня и задумалась. Потом, внезапно, стала печальной. — Там лежит мой отец.

— Где это?

— Очень далеко отсюда. Однажды… — Она оглянулась. Что за воспоминания я пробудил в ней, спросил я себя. Что за печальные воспоминания?

— Однажды, что?

— Однажды я пойду туда, — тихо ответила она. — Однажды я увижу камень, под которым Магидион похоронил его.

— Я бы хотел пойти с тобой, — сказал я; на мгновение ее затуманенный взгляд встретился с моим и она улыбнулась.

Потом опять просияла и спросила: — Дыра в камне. Глаз на кости. Кольцо, сделанное из терновника. Звук кузнечного горна. Все это?.. — Она замолчала и посмотрела на меня.

— Отгоняет призраков? — предположил я, и она бросилась на меня с криком: — Откуда ты знаешь?

Ближе к вечеру мы медленно шли домой. Гуивеннет слегка озябла. Насколько я помню было 27-го августа, и дни стояли то летние, то осенние. По утрам воздух был прохладным, первое предзнаменование нового времени года; днем лето еще цвело, но осень уже набросила на него свою тень. Листья на верхушках деревьев начали свертываться. Мне было грустно, не знаю почему; я шел, обнимая девушку, и чувствовал, как ее развевающиеся на ветру волосы щекочут лицо, а ее правая рука касается моей груди. И далекий звук мотоцикла не улучшил внезапно налетевшее плохое настроение.

— Китон! — радостно крикнула Гуивеннет и заставила меня вприпрыжку пробежать остаток пути до рощи молодых дубов. Через нее мы выбежали к окруженным деревьями воротам, продрались через подлесок, захлестнувший изгородь вокруг расчищенного сада, большую часть которого покрывала тень от веток дуба, пробившего дом.

Китон стоял у задней двери, махая одной рукой и держа в другой кувшин с пивом, сделанным на Маклестоунском аэродроме. — У меня и еще кое-что есть, — сказал он Гуивеннет, которая подбежала и поцеловала его в щеку. — Привет, Стивен. Чего такой мрачный?

— Сезон меняется, — ответил я. Он выглядел веселым и счастливым, его светлые волосы растрепались от езды, а все лицо было заляпано грязью, за исключением глаз, прикрытых мотоциклетными очками. Он него пахло бензином и, немного, свиньями.

Супер сюрпиз оказался половинкой бока свиньи, бледной и немощной по сравнению с серыми поджарыми животными, которые Гуивеннет добывала в лесу. Но при мысли о жирном и не таком жилистом куске свинины, у меня потекли слюнки и улучшилось настроение.

— Делаем шашлык! — объявил Китон. — Два американца показали мне, как. Снаружи. Сегодня вечером. После того, как я почищусь. Шашлык на троих, с элем и играми. — Внезапно на его лице появилось озабоченное выражение. — Нам никто не помешает, старина?

— Никто, старина, — ответил я. Его англицизмы часто звучали искусственно и раздражали меня.

— Пусть он готовит, — сказала Гуивеннет и бросила на меня довольный взгляд.

Клянусь великим богом Цернунном, как я был рад, что Китон появился, пусть и нежданный, и этим вечером мы не остались вдвоем. Меня не слишком радовало его присутствие, особенно когда я пытался быть ближе к Гуин, и все-таки я никогда еще не возносил больше благодарностей Небесному-Существу-Присматривающему-за-Нами, чем в ту ночь. И, кстати, даже тогда, когда хотел умереть.

Костер уже горел. Его разожгла Гуивеннет, пока Китон устанавливал самодельный шампур. Свинья оказалась платой за двухдневную работу на ферме, прилегавшей к аэропорту; его самолет сломался, и он с радостью поработал руками, а фермер с радостью принял его помощь. Хорошо оплачиваемая работа по восстановлению разрушенного в Ковентри и Бирмингеме отвлекла много рабочих рук из графств Средней Англии.

Сделать из свиньи шашлык оказалось не так просто, как думал Китон. Темнота обволокла лес и дубовую рощу; мы зажгли в доме все огни и уютный свет залил сад, выбранный местом для пикника. Мы сидели вокруг ярко пылавшего костра и мяса, жарившегося на нем, и весело болтали.

Я принес пластинки с танцевальной музыкой, которые мои родители собирали много лет. Заиграл потрепанный старый «Мастерс Войс», мы выпили пива, которое Китон свистнул на аэродроме, и ровное жужжание голосов сменилось истерическим весельем.

В десять вечера мы сняли с огня готовую картошку в мундире и съели ее с маслом, солью и тонким куском почерневшего поросенка. Наевшись, Гуивеннет запела песню на родном языке. Китон, немного послушав, стал подыгрывать ей на губной гармошке. Я попросил ее перевести, но она только улыбнулась, шутливо щелкнула меня по носу и сказала: — Догадайся!

— Это о тебе и мне, — рискнул я. — Любовь, страсть, нужда, долгая жизнь и дети.

Она покачала головой и облизала палец, который только что заляпала в остатках нашей драгоценной порции масла.

— Тогда что? Счастье? Дружба?

— Ты неисправимый романтик, — прошептал Китон, и оказался прав, потом что песня Гуивеннет была совсем не о любви. Она перевела, как могла:

— Я дочь раннего часа рассвета. Я охотница, которая при свете зари… при свете зари… — Она сделала вид, что что-то энергично бросает.

— Кидает? — предположил Китон. — Бросает сеть?

— …которая при свете зари бросает сеть на лесной поляне и ловит вальдшнепов. Я сокол, который видит, как взлетают вальдшнепы и загоняет их в сеть. Я рыба, которая… — Она преувеличенно повела из стороны в сторону бедрами и плечами.

— Извивается, — сказал я.

— Сражается, — поправил меня Китон.

— …которая сражается в воде, плывя к большому серому камню, за которым находится глубокое озеро. Я дочь рыбака, который бросает копье в рыбу. Я тень высокого белого камня, под которым лежит мой отец; тень движется вместе с днем к реке, в которой плавает рыба, и к лесу и поляне с вальдшнепом, голубеющей цветами. Я дождь, который заставляет зайца бежать, осыпает росой чащу, останавливает огонь в самом сердце круглого дома. Мои враги — гром и животные земли, которые выползают по ночам, но я не боюсь их. Я — сердце моего отца, и отца моего отца. Я как железо яркая, и как стрела я быстрая, и сильная, как дуб. Я — сама земля.

Последние фразы — «Я как железо яркая, и как стрела я быстрая, и сильная, как дуб. Я — сама земля.» — она пропела своим сильным голосом, подгоняя слова под мелодию и ритм оригинала. Закончив, она улыбнулась и глубоко поклонилась, и Китон громко зааплодировал: — Браво!

Пораженный до глубины души, я какое-то время глядел на нее. — Совсем не обо мне.

— Наоборот, только о тебе, — засмеялась она. — Вот почему я спела ее.

Я счел это шуткой, но она сбила меня с толку. Я не понял. А Китон, несчастный искалеченный Китон, каким-то образом понял. Он подмигнул мне. — Почему бы вам двоим не прогуляться по саду? Я останусь здесь. Вперед! — И он улыбнулся.

— Что происходит, черт побери? — тихо спросил я у самого себя. Но встал на ноги, и Гуивеннет тоже вскочила, одернула свой ярко красный джемпер и, слизнув с пальцев остатки свиного жира, протянула мне липкую ладонь.

Мы вышли к садовой ограде, рядом с которой росли молодые дубки, и быстро поцеловались. Лес за нами шуршал невидимыми лисами, или, возможно, дикими собаками, привлеченными запахом жарящегося мяса. Отсюда Китон казался странной сгорбленной тенью, силуэтом, освещенным летящими искрами и пламенем костра.

— Он понимает тебя лучше меня, — признался я.

— Он видит нас обоих. Ты видишь только меня. Он мне нравится. Он — очень добрый человек. Но он не мой наконечник копья.

Лес за нами взорвался движением. Даже Гуивеннет удивилась. — Быть может это волки или дикие собаки, — сказала она. — Мясо…

— В лесу нет волков, я уверен, — ответил я. — Вепрь, да, я видел его, и еще ты говорила о диких медведях…

— Не все животные приближаются к опушке, тем более так быстро. Волки охотятся стаями. И стая обычно держится в глубине леса, в самых диких местах. Им нужно много времени, чтобы добраться до сюда. Возможно.

Я посмотрел в темноту; ночь, казалось что-то угрожающе шептала. Вздрогнув, я повернулся к саду, к Гуивеннет. — Давай вернемся назад.

Я не успел договорить, как темная тень Китона вскочила на ноги. — У нас гости, — крикнул он, приглушенно и встревожено.

Через деревья, сгрудившиеся около изгороди, я увидел огоньки факелов. В тишину дикой ночи вторгся громкий топот приближающихся людей. Мы с Гуивеннет бросились к костру, под защиту света, льющегося из кухни. За нами, там, где мы стояли мгновение назад, уже виднелись огни. Они окружили сад, и мы ждали, пытаясь понять их природу.

Внезапно прямо перед нами раздалась та самая странная мелодия, которую играли Джагут на тростниковых дудках. Гуивеннет и я быстро обменялись радостными взглядами, и она сказала: — Джагут. Они пришли опять!

— Как раз для того, чтобы прикончить нашу свинью, — уныло сказал я. Китон же буквально примерз к земле от страха, испуганный безмолвным ночным вторжением странных людей-призраков.

Гуивеннет пошла к воротам, чтобы приветствовать их, что-то крича на своем странном языке. Я взял из костра головню и ждал, держа ее как факел. Дудка продолжала выводить приятную мелодию. — Кто они? — спросил Китон.

— Джагут, — ответил я. — Старые друзья, новые друзья. Бояться нечего…

И тут я сообразил, что мелодия остановилась, и Гуивеннет тоже остановилась, в нескольких шагах от меня, и внимательно вгляделась в мелькающие в темноте огоньки. В следующее мгновение она повернулась ко мне: бледное лицо, глаза и рот широко открыты; радость сменилась внезапным ужасом. Она шагнула ко мне, с моим именем на губах, я бросился к ней, протянул к ней руки…

Раздался странный звук, похожий свист ветра, хриплый и немелодичный, за ним звук тяжелого удара. Задыхающимся голосом крикнул Китон. Я посмотрел на него. Согнувшись и схватившись за плечо, он быстро шагнул назад, от боли крепко зажмурившись. Мгновением позже он упал на землю, широко раскинув руки. Из его тела торчала трехфутовая стрела. — Гуин! — заорал я, отрывая взгляд от Китона. И потом весь лес вокруг нас взорвался огнем, вспыхнули стволы деревьев, ветки, листья; сад окружила огромная стена ревущего пламени. Через огонь проскочили две темные фигуры, свет отражался от металлических доспехов и коротких мечей. Увидев нас, они на мгновение заколебались, и я успел их рассмотреть. Один носил на себе золотую маску ястреба, через прорезь забрала сверкали глаза, уши поднимались как небольшие рога на короне. На втором был серый кожаный шлем, широкие ремни стягивали щеки. Ястреб громко засмеялся.

— Боже мой, нет!.. — крикнул я, но Гуивеннет заорала: — Вооружайся! — и метнулась к задней стене дома, туда, где было сложено ее оружие. Я побежал за ней, схватил свое копье с кремниевым наконечником и меч, подарок Магидиона.

Мы повернулись, лицом к ним, спиной к стене, и посмотрели на отвратительную банду вооруженных людей; темные силуэты проскакивали через горящий лес и распространялись по саду.

И тут два воина побежали на нас, ястреб на меня, второй — на Гуивеннет.

Я едва успел поднять копье и ударить им; потом все слилось в одно неясное пятно: сверкающий металл, темные волосы, потное тело; он отражает мой удар маленьким круглым щитом, бьет меня сбоку в голову тупым эфесом меча; я падаю на колени, пытаюсь подняться, но щит опять бьет меня по голове, и я с размаху ударяюсь о землю, сухую и твердую. Следующее воспоминание — он сунул копье мне подмышки и связывает руки за спиной, и я чувствую себя индюком, предназначенным для продажи.

Я успеваю заметить, как сражается Гуивеннет, и ее ярость поражает даже меня. Вот она втыкает кинжал в плечо врага; однако в следующее мгновение из ворот сада выбегает второй ястреб, она поворачивается к нему, свет сверкает на металле, и рука человека улетает в сторону сарая. Появляется третий, за ним четвертый. Гуивеннет кричит — ее военный клич, полный негодования. Она движется так быстро, что я вижу только ее размытый силуэт.

И, конечно, их слишком много, даже для нее.

Внезапно, бой закончился. Ее разоружили, подняли высоко в воздух и связали, как меня, несмотря на все ее усилия.

И все это время пять высоких темных воинов оставались у ворот, сидя на корточках и наблюдая за сражением.

Мой ястреб схватил меня за волосы, рывком вздернул на ноги, заставил согнуться вдвое, притащил к костру и бросил в нескольких футах от Гуивеннет. Она посмотрела на меня окровавленными глазами; волна растрепанных волос почти скрывала ее лицо. Мокрые губы, на щеках блестят яркие пятнышки, слезы. — Стивен, — прошептала она, и я понял, что ее губы разбиты и болят. — Стивен…

— Это не могло произойти, — прошептал я и почувствовал, как из моих глаз полились слезы. Голова кружилось, все вокруг казалось нереальным. Тело онемело, от потрясения, от злости. Рядом громко, почти оглушая, горел лес.

Через огонь продолжали приходить люди, некоторые вели больших лошадей с темными гривами, которые недовольно ржали и становились на дыбы. На мгновение резкие команды заглушили треск горящих деревьев. В саду соорудили небольшую кузницу, используя головни из нашего маленького костра. Несколько бандитов принялись ломать сарай и курятник, и подбрасывать дерево в топку горна. И все это время пять темных фигур сидели внутри огненного кольца. Внезапно они встали на ноги и подошли к нам. Самый старый, предводитель, подошел к костру, около которого уже собралось несколько ястребов, собиравшихся разделить остатки свиньи. Вынув нож с широким лезвием, он вырезал себе из бедра солидный кусок, сунул его в рот и вытер пальцы о тяжелый плащ. Подойдя к Гуивеннет, он распахнул плащ, обнажив голый торс, повисший полный живот, толстые руки и широкую грудь. Сильный человек старше средних лет, слегка обрюзгший. Все его тело было усеяно шрамами и рубцами. На шее висела костяная дудка; именно он играл на ней и обманул нас.

Он присел рядом с девушкой, откинул волосы с ее лица и поднял ее подбородок. Грубо повернув ее челюсть, он вгляделся в нее и усмехнулся в седеющую бороду. Гуивеннет плюнула в него и он засмеялся; этот смех…

Я задумался, полностью сбитый с толку. У меня все болело, я не мог двигаться, и все-таки я всмотрелся в грубого стареющего предводителя бандитов, освещенного светом костра.

— Я нашел тебя, наконец-то, — сказал он, и по мне пробежала мучительная волна боли.

— Она моя! — крикнул я сквозь внезапные слезы.

Кристиан посмотрел на меня и медленно встал на ноги.

Он возвышался надо мной, оборванный старик, потрепанный возрастом и войной. Он его штанов несло мочой. Меч, который он носил на широком кожаном поясе, висел опасно близко к моему лицу. Он схватил меня за волосы и вздернул голову вверх, другой рукой разгладив спутанную седеющую бороду.

— Как давно я не видел тебя, братец, — сказал он с хриплым животным смешком. — Что же мне сделать с тобой?

От свиньи уже ничего не осталось. Ястребы яростно жевали, сплевывали в огонь и говорили шуршащими голосами. От дома доносился стук молота.

Кузнецы энергично чинили оружие и упряжь больших лошадей, привязанных рядом со мной.

— Она моя! — тихо повторил я, по щекам по-прежнему струились слезы. — Оставь нас в покое, Крис. Уходи.

Он несколько секунд глядел на меня, устрашающее молчание. Внезапно он вздернул меня на ноги, и потащил назад, пока я не ударился спиной о стену сарая. И все время рычал от гнева, а от его зловонного дыхания я не мог говорить. Сейчас я отчетливо разглядел его лицо, находившее в нескольких дюймах от моего: лицо не человека, но животного, хотя я и смог различить глаза, нос и губы брата, привлекательного молодого человека, ушедшего из дома год назад.

Он что-то хрипло крикнул, и один из более старших воинов кинул ему грубую веревку с петлей на конце. Он накинул петлю мне на шею, а свободный конец перебросил через сарай. В следующее мгновение веревка напряглась, петля потянула меня вверх и мне пришлось встать на цыпочки. Я мог дышать, но не мог расслабиться. Я начал задыхаться, и Кристиан улыбнулся, зажав воняющей рукой мне нос и ноздри.

Потом провел пальцем по моему лицу. Почти чувственное касание. Когда я попытался вздохнуть, он освободил мой рот и я благодарно втянул воздух в легкие. И все это время он с любопытством смотрел на меня, как будто пытался найти какое-то воспоминание о дружбе между нами. Его пальцы по-женски гладили мой лоб, щеки, подбородок, и содранную веревкой кожу на горле. И он нашел амулет в виде листа дуба, который я носил на шее. Нахмурившись, он схватил серебряный лист и уставился на него. — Где ты его взял? — удивленно спросил он.

— Нашел.

Какую-то секунду он молчал, потом сорвал шнурок с моей шеи и прижал серебряный лист к губам. — Только за это я бы убил тебя. Потеряв его, я решил, что моя судьба решена. Теперь я верну ее. Я все верну…

Он повернулся, посмотрел на меня, потом ощупал глаза и лицо.

— Как много лет… — прошептал он.

— Что с тобой произошло? — сумел я выдохнуть. Веревка тянула меня и злила. Он видел и мою злость, и мое униженное положение, но в сверкающих темных глазах не было и признака сострадания.

— Много чего, — сказал он. — И я слишком долго искал. Но я нашел ее, наконец. Я бегу уже слишком долго. — Он задумчиво посмотрел мимо меня. — Возможно этот бег никогда мне кончится. Он все еще преследует меня.

— Кто?

Он опять посмотрел на меня. — Зверь. Урскумуг. Старик. Черт бы побрал эти глаза. Черт бы побрал эту душу, он идет за мной, как собака по следу. Он всегда здесь, всегда в лесу, всегда за крепостью. Всегда, всегда. Я устал, брат. По-настоящему устал. Наконец-то… — он поглядел на сгорбившуюся фигурку девушки. — Наконец-то я нашел то, что искал. Гуивеннет, мою Гуивеннет. Если я умру, мы умрем вместе. Мне уже не надо, чтобы она любила меня. Она будет моя, и я использую ее. Она поможет умирающему. Она вдохновит меня на последнее усилие. Я убью эту чертову тварь.

— Я не могу разрешить тебе ее взять, — сказал я, безнадежным голосом. Кристиан нахмурился, потом улыбнулся, но ничего не сказал, только направился к костру. Он шел медленно, задумчиво. Около костра он остановился и уставился на дом. Один из его людей, длинноволосый воин в изодранной одежде, подошел к телу Китона, встал на колени над ним, вытащил длинный нож и занес его над грудью летчика. Потом, внезапно, остановился и заговорил на непонятном языке. Кристиан посмотрел на меня и в ответ что-то рявкнул. Воин сплюнул, зло вскочил на ноги и вернулся к костру.

— Болотник разозлился, — сказал Кристиан. — Они голодны и хотели съесть его печень. Свиньи им не хватило. — Он усмехнулся. — Я сказал нет. Пожалел твои чувства.

Он подошел к дому и исчез внутри. Его долго не было. Гуивеннет посмотрела на меня только однажды. Ее лицо было мокрым от слез. Ее губы шевелились, но я ничего не услышал. — Я люблю тебя, Гуин, — крикнул я. — Мы выпутаемся, вот увидишь. Не бойся.

Но, похоже, она не услышала меня, и опять склонила на грудь избитое лицо. Она стояла на коленях, связанная и окруженная дикими стражами.

В саду кипела бурная деятельность. Одна из лошадей запаниковала, встала на дыбы и рвалась с привязи. Люди ходили туда и сюда, одни рыли яму, другие сидели у костра, громко разговаривали и смеялись. А вокруг горел лес. Ужасное зрелище!

Наконец Кристиан вышел из дома. Он сбрил седую бороду и зачесал длинные седеющие волосы в косичку. Широкое лицо сразу стало сильным, хотя челюсти оказались слегка слабоваты. И он стал сверхъестественно похож на отца — именно таким я запомнил его перед отъездом во Францию. Но больше и жестче. В одной руке он нес пояс с мечом, в другой — бутылку с аккуратно обломанным горлышком. Вино?

Он подошел ко мне, жадно выпил и оценивающе чмокнул губами. — Как я и думал, ты не нашел запас, — сказал он. — Сорок бутылок лучшего бордо. Я даже забыл его вкус. Великолепно. Хочешь попробовать? — Он махнул сломанной бутылкой. — Выпей перед смертью. Тост. За братство, за прошлое. За сражения, победы и поражения. Выпей со мной, Стив.

Я покачал головой. Кристиан какое-то мгновение выглядел разочарованным, потом тряхнул головой, прижал бутылку ко рту и пил до тех пор, пока не задохнулся. Рассмеявшись, он бросил бутылку самому мрачному из своих товарищей, Болотнику, тому самому, который хотел вырезать печень из тела Гарри Китона; тот допил оставшееся вино и бросил бутылку в лес. Остальные бутылки, которые я так и не сумел найти, сложили в самодельные мешки и распределили среди ястребов.

Огонь в лесу постепенно угасал. Какое бы заклинание не вызвало его, магия уже рассеялась; в воздухе висел сильный запах золы. Внезапно около ворот появились две странные фигуры и побежали вдоль изгороди. Их почти нагие тела были покрыты белым мелом, но лица оставались черными. Длинные волосы поддерживала кожаная повязка. Они несли длинные костяные жезлы, которыми били по деревьям. Там, где они пробегали, пламя вспыхивало вновь, такое же яростное, как и раньше.

Наконец Кристиан вернулся ко мне, и только тогда я сообразил, чем вызвана эта отсрочка, странная пауза: он не знал, что делать со мной. Выхватив нож, он воткнул его в стену сарая, рядом со мной, навалился на рукоятку всем весом, положив подбородок на руки, и уставился не на меня, а на черные как смоль доски. Усталый человек, утомленный человек. Все в нем говорило об этом, от дыхания до теней вокруг глаз.

— Ты постарел, — сказал я, констатируя очевидное.

— Неужели? — Он слабо улыбнулся, а потом медленно заговорил. — Да. Постарел. Прошло много лет, для меня. Я очень долго шел внутрь, пытаясь убежать от твари. Но чертова зверюга пришла из самого сердца; я так и не смог избавиться от нее. Там, за выгнутой поляной, находится странный мир, Стивен. Странный и ужасный. Старик знал так много, и он знал так мало. Он знал о сердце леса; возможно видел его или слышал о нем, или преставлял себе, что это такое, но его единственный путь туда… — Он замолчал и с любопытством посмотрел на меня. Потом опять улыбнулся, выпрямился, погладил меня по щеке и тряхнул головой. — Клянусь лесной нимфой Хендрайамой, что же мне делать с тобой?

— Почему бы тебе не оставить меня и Гуивеннет в покое, и не дать нам жить счастливо и так долго, как мы хотим? А ты делай то, что должен: возвращайся обратно в лес или, наоборот, возвращайся сюда. Будешь жить с нами, Кристиан.

Он опять наклонился к ножу; его лицо оказалось так близко от меня, что я мог бы коснуться его губами. И при этом брат не глядел на меня. — Больше я не могу так жить, — сказал он. — И скоро, да, я должен буду вернуться, после путешествия внутрь. Но я хочу ее. Я знал, что она где-то там, в глубине. Я следовал за рассказами о ней, взбирался на горы, исследовал долины, был всюду, где говорили о ней. И всегда опаздывал на несколько дней. И всегда за мной следовала тварь. Я дважды бился с ней, никто не победил. Брат, я стоял на самой высокой горе, там, где построена каменная крепость, и глядел на самое сердце леса, на то место, где я был бы в безопасности. И сейчас, когда я нашел свою Гуивеннет, я опять пойду туда. Там я должен найти любовь и закончить жизнь, но там я буду в безопасности. От зверя. От старика.

— Иди один, Крис, — сказал я. — Гуивеннет любит меня, и ничто этого не изменит.

— Ничто? — повторил он и слабо улыбнулся. — Время может изменить все. Когда ей будет некого любить, она придет ко мне…

— Посмотри на нее, Крис, — зло сказал я. — Связанная. Побитая. Ты больше заботишься о своих ястребах, чем о ней.

— Я позаботился о том, чтобы получить ее, — ответил он, тихо и угрожающе. — Я охотился так долго, что позабыл о более тонких чувствах. И я заставлю ее любить меня перед смертью; я буду наслаждаться ею, пока…

— Она не твоя, Крис. Она моя мифаго…

Внезапно он взорвался и ударил меня в скулу с такой силой, что два зуба вылетели. В рот хлынула кровь, и, через боль, я услышал: — Твоя мифаго мертва! Эта — моя! Твою я убил много лет назад. Она моя! Иначе я бы не пришел за ней.

Я сплюнул кровь. — Она не принадлежит никому из нас. У нее собственная жизнь, Стив.

Он покачал головой. — Я беру ее. Больше говорить не о чем. — Я начал было что-то говорить, но он поднял руку и грубо зажал мне губы. А копье, просунутое под мышками, еще сильнее сдавило меня, и я подумал, что еще немного — и мои кости треснут. Петля еще глубже впилась в горло.

— Могу ли я оставить тебя в живых? — задумчиво сказал он. Я опять попытался что-то сказать, и он крепче сжал мои губы. Вырвав нож из стены сарая, он коснулся острым холодным кончиком моего носа, а потом опустил лезвие и нежно провел им по низу живота. — Я мог бы оставить жизнь в этом теле… но цена, — он опять коснулся меня, — цена должна быть очень высока. Я не могу разрешить тебе жить… мужчиной… и претендовать на мою женщину…

Я застыл от ужаса. В голове запульсировала кровь, от потрясения я почти ничего не видел. Я закричал, тело содрогнулось от рыданий, пришедших из глубины сердца. Кристиан сузил глаза и наклонился ко мне еще ближе, потом нахмурился, чем-то недовольный.

— О Стив… — сказал он, устало и печально: — Все могло бы быть… как могло бы быть? Хорошо? Не верю, что все могло бы быть хорошо. Но последние пятнадцать лет я хотел бы знать о тебе, слышать тебя. Бывали мгновения, когда я страстно хотел побыть вместе с тобой, поговорить с тобой… — Он усмехнулся и смахнул указательным пальцем слезы с моей щеки. — Побыть нормальным человеком в нормальном обществе.

— Быть может еще не поздно, — прошептал я, но он только покачал головой.

— Поздно. — Какое-то время он задумчиво молчал, рассматривая меня, потом добавил. — И мне очень жаль.

И тут, прежде чем кто-нибудь из нас успел что-то сказать, из-за пылающих деревьев послышался ужасный звук. Кристиан отвернулся от меня и посмотрел на лес. Его затрясло от неожиданности и потрясения. — Не может быть… Не так близко… он не может быть так близко…

Зверь заревел опять. Далеко, и шумная банда вокруг, и только со второго раза я узнал его: рев Урскумуга. Вместе с ним донесся стон и треск деревьев: Урскумуг ломился через лес, сметая все на своем пути. Ястребы, воины и странные люди непонятной мне культуры, все начали носиться как угорелые, собирая запасы и седлая пять лошадей; они готовились бежать.

Кристиан повелительно махнул двум ястребам; те подняли Гуивеннет, вынули копье из-под ее подмышек и привязали девушку к широкой спине лошади.

— Стивен! — крикнула она, пытаясь увидеть меня.

— Гуивеннет! О, бог мой, нет!

— Быстрее! — крикнул Кристиан, и повторил приказ на другом языке. Звук приближающегося Урскумуга стал громче. Я попытался вырваться из пут, безуспешно.

Два наемника прорубили изгородь с южной стороны сада и все остальные быстро уходили к лесу, прыгая через пламя горящих дубов.

Вскоре в саду не осталось никого, кроме Кристиана, Болотника и одного из странных, покрытых мелом неолитов. Древний воин держал поводья коня, к спине которого была привязана Гуивеннет. Болотник стоял около сарая; я почувствовал как он натянул веревку, наброшенную на мою шею.

Кристиан подошел ко мне и опять покачал головой. Огонь ревел, пожирая деревья, но Урскумуг ревел намного громче. Мои глаза наполнились слезами, и Кристиан превратился в расплывчатое пятно на фоне яркого пламени.

Не говоря ни слова, он погладил мое лицо, наклонился поближе, прижал губы к моим и замер, на несколько секунд.

— Мне не хватало тебя, — тихо сказал он. — И будет не хватать.

Потом отошел от меня, посмотрел на Болотника, и равнодушно сказал: — Вздерни его.

Потом, повернувшись ко мне спиной, что-то приказал человеку, державшему лошадь, и тот повел ее через горящий сад.

— Крис! — крикнул я, но он уже забыл обо мне.

Мгновением позже я уже висел в воздухе, и петля стала затягиваться; я быстро задыхался. Тем не менее я еще не потерял сознания, и, хотя ноги болтались над землей, ухитрялся дышать. Из-за слез перед глазами все расплывалось; последнее, что я увидел: Гуивеннет, ее длинные красивые волосы, она уплывает на спине твари, которая ее везет. Лошадь налетела на остатки изгороди, и я успел подумать, что несколько ее рыжих волосков должно остаться на столбе.

А потом на меня навалилась темнота. Звук моря, бьющегося о скалы, оглушительный крик хищной птицы, пикирующей на добычу. Яркий огонь расплылся. Я попытался что-то сказать, но не услышал ничего…

Что-то темное появилось между моим болтающимся в воздухе телом и стеной огня. Я мигнул и опять попытался закричать. На мгновение мое зрение прояснилось и я сообразил, что вижу ноги и нижнюю часть тела Урскумуга. Вонь звериного пота и навоза ошеломляла. Тварь наклонилась ко мне, и через слезящиеся глаза я увидел отвратительное, выкрашенное в белое лицо человека-вепря, ощетинившееся колючками и листьями. Рот открылся и закрылся, как будто он хотел что-то сказать. Но я услышал только шипение. И все-таки я понял. В его глазах — раскосых, пронизывающих, глазах отца — стояло торжество, а его ужасная морде ухмылялась: наконец-то он сумел схватить одного из своих беглых сыновей!

Когтистая лапа сомкнулась вокруг моей талии, сильно сжала и подняла к сверкающим челюстям. И я услышал смех, громкий человеческий смех, потом меня сильно тряхнули — как будто собака, держащая в зубах птицу, мотнула головой — и меня поглотило спасительное забытье, унеся в королевство сновидений.

Потом я услышал шум — как будто жужжал рой ос, — который постепенно прекратился. Запели птицы. Я открыл глаза. Вокруг меня кружились и двигались тени, медленно превращаясь в звезды, облака и… человеческое лицо.

Тело окоченело, везде, за исключение шеи, в которую как будто вонзили тысячи иголок. Петля все еще была на месте, но свободный конец перерезанной веревки лежал рядом со мной, на холодной земле.

Я сел, медленно и осторожно. Костер ярко горел. Воздух пах золой и кровью. И животным. Я повернулся и увидел Гарри Китона.

Я попытался заговорить, но губы не слушались. Глаза слезились; Китон протянул руку и коснулся моей. Он подполз ко мне, на боку, опираясь на локоть. Из его плеча торчало обломанное древко стрелы, поднимаясь и опускаясь вместе с каждым тяжелым вздохом.

— Они забрали ее, — сказал он, тряхнув головой. Я кивнул, насколько сумел. — Я ничего не мог поделать, — печально сказал Китон.

Я указал на обрезанную веревку и издал хриплый звук, спрашивая, что произошло.

— Зверь, — ответил летчик. — Похожий на вепря. Он взял тебя в руки и поднял. Потряс. Бог мой, ну и тварь. Наверно он думал, что ты мертв. Он обнюхал тебя, и отпустил. И ты опять повис. Я перерезал веревку твоим мечом. И думал, что опоздал.

Я опять попытался заговорить, безрезультатно.

— Это они оставили, — сказал Китон и поднял серебряный лист дуба. Наверно Кристиан выбросил его. Я протянул руку и коснулся холодного металла.

Так мы лежали, в темнеющем саду, глядя на блестящие потоки искр, поднимавшиеся к небу от тлеющих деревьев. В свете огня лицо Китона казалось призрачно белым. Каким-то образом мы выжили, и ближе к рассвету забрались в дом, двое горемычных раненых людей, дрожащих и трясущихся.

И тогда я горько заплакал, о Гуивеннет, о всем том, что я любил, о всех тех, кого я любил. Китон молчал, стиснув зубы и прижав правую руку к ране, как если бы он пытался остановить кровь.

Мы были парой потерпевших поражение воинов.

Но мы пережили этот день; набравшись сил, я дошел до поместья и вызвал помощь для раненого летчика.

Из дневника отца, декабрь, 1941 год: 

Шестая ночь. Мы у людей, которые стерегут броды на реке. Стивен называет их шамига и говорит, что о них упоминает в своем дневнике его отец. Странные трогательные похороны для двух юных любовников, которых мы нашли. Пугающе сексуальные. Их похоронили за рекой, в лесу, среди других могил. Каждый погребальный холм украшен спиралями, кругами и крестами; у мужчин и женщин разные узоры. Молодых людей положили в одной могиле, выпрямив тела и скрестив их руки на груди. К концу члена юноши привязали кусок тонкой веревки, второй конец которой обвили вокруг шеи, имитируя эрекцию. В отверстие девушки положили раскрашенный камень. Стивен уверен, что таким образом шамига обеспечивают им сексуальную активность в другом мире. Над могилой насыпали высокий холм.

Шамига — как и Гуивеннет — мифаго, племя из мифов и легенд. Так странно сознавать это. При жизни они стерегут броды на реке — и появляются там, после смерти. Легенды утверждают, что, когда река разливается, они превращаются в камни брода. С шамига связаны несколько рассказов, полностью забытых в наше время. Однако Стивен знает кусок одного такого рассказа, о девушке, которая вошла в реку, нырнула и превратилась в камень, чтобы помочь перейти вождю. Тот унес ее и, в результате, она стала частью стены крепости.

Похоже шамига не любят счастливых концов. Я понял это позже, когда к нам пришла «жизнеголос». Это девушка, совсем еще подросток, полностью голая и выкрашенная в зеленое. Очень волнующе. Со Стивеном что-то произошло и он понимает все, что она говорит.

Через два дня после ухода от шамига мы нашли разрушенную каменную башню, «брох», ту самую, которую сфотографировал Китон со своего самолета. Сильно заросшая мхом и колючим кустарником, она нависала над рекой. Мы затаились в подлеске и через просвет к кустах глядели на величественные серые стены и узкие окна, а также ползучие лозы, густо покрывавшие здание.

— Что ты думаешь? — спросил Китон. — Сторожевая башня? Викторианский каприз?

Верхушки у башни не было. Квадратная дверь, сделанная из тяжелых каменных блоков. Притолока украшена резьбой.

— Понятия не имею.

Мы подошли поближе и только тогда заметили, насколько земля изрыта и утоптана: безусловно лошади. И еще остатки двух костров. И, самое убедительное, глубокие и широкие следы огромного зверя, поверх более старых.

— Они были здесь! — сказал я с бьющимся сердцем. Наконец-то я нашел материальные следы Кристиана! Он здесь задержался. И, судя по кострам, ушел отсюда дня два назад.

Внутри броха стоял сильный запах гари; здесь банда мародеров перековывала и чинила оружие. Свет из узких окон освещал мрачные стены; листва заменяла отсутствующую крышу. Но я ясно рассмотрел уголок, выделенный для Гуивеннет; здесь, быть может, висел ее плащ, на полу еще оставалась гнилая солома, на которой она спала. На грубых камнях этого варварского места я нашел две длинные блестящие волосинки; я отцепил их и замотал вокруг пальца. И в полутьме долго глядел на них, борясь с внезапной болью, пронзившей мою грудь.

— Ты только посмотри! — внезапно сказал Китон, и я подошел к низкому входу в брох. Переступив через переплетение шиповника и колючих лоз, я увидел, что он расчистил от растений притолоку, обнажив резьбу.

Оказалось, что там вырезана панорамная сцена: лес и огонь. С каждой стороны притолоки были изображены деревья, растущие из одного змееобразного корня, извивавшегося по камням. С корня свисали восемь безглазых человеческих голов. Деревья толпились вокруг центрального огня. Посреди огня стоял обнаженный человек; его тело уже стерлось, но лицо сохранилось. Из бедер торчал непропорционально огромный фаллос, а руки он поднял над головой, сжимая в них щит и меч.

— Геракл, — рискнул предположить Китон. — Как великан в Серн Аббасе. Ну, ты знаешь, фигура на склоне холма.

Хорошая догадка, не хуже любой другой.

Поначалу я считал, что брох был построен тысячи лет назад, и лес постепенно поглотил его, как и Оак Лодж. Но потом вспомнил, что мы зашли очень далеко в этот странный ландшафт, до опушки леса очень много миль, намного больше, чем физически возможно; как могли руки людей построить брох? Конечно оставалась возможность, что лес, распространяясь, вызвал искажение времени…

Но тут заговорил Китон, и я понял, что он прав: — Все это здание — мифаго. И, тем не менее, для меня эти слова ничего не значат…

Заброшенный брох. Разрушенная каменная башня, запечатлевшаяся в сознание человека, жившего под соломенной крышей в жалкой хижине с плетеными стенами, обмазанными грязью. Единственное возможное объяснение.

И, действительно, брох отмечал границу странного призрачного ландшафта из легендарных заброшенных строений.

Лес остался тем же, но, идя по звериным тропам и переваливая через гребни невысоких холмов, мы часто видели стены и сады таких же заброшенных и разрушенных зданий. Мы увидели и затейливый остроконечный дом, с пустыми окнами и провалившейся крышей. Судя по изысканному дизайну, он относился к времени Тюдоров; его стены покрывал зеленый мох, перекрытия сгнили и обрушились. В саду стояли статуи, похожие на белые мраморные призраки; они глядели на нас лицами, обвитыми плющом и дикими розами, тянули к нам руки и показывали на нас пальцами.

В одном месте лес слегка изменился, стал темнее и глуше. Появились сосны; они сменили лиственные деревья, и полностью покрыли склоны холмов.

Воздух стал другим, наполнился острым запахом смолы. Мы подошли к высокому деревянному дому с блестящей черепичной крышей и закрытыми ставнями окнами. Огромный волк лежал на поляне перед дверью: пустой сад, никакой травы, только сосновая хвоя, сухая как кость. Волк учуял нас, вскочил на ноги, поднял морду к небу и оглушительно, по-охотничьи, завыл.

Мы быстро вернулись сосновый лес и пошли обратно, в лиственный, подальше от старой германской стоянки.

Иногда листва редела и подлесок становился настолько плотным, что двигаться через него становилось невозможно; в таких случаях приходилось обходить непроницаемый кустарник, стараясь не потерять нужного направления.

В чаще мы нередко видели гниющую солому и плетеные обмазанные стены; иногда из остатков торчали тяжелые столбы или каменные столбы, принадлежавшие непонятной культуре. Мы глядели на хорошо спрятанные поляны и видели под травяным покрывалом остатки костров, кости оленей и овец, целые стоянки в темном лесу, к тому же используемые, судя по острому запаху золы.

Только к концу дня мы вынырнули из леса и увидели самую потрясающую и запоминающуюся из этих мифаго. Уже издали, через поредевший лес, мы увидели высокие башни и зубчатые стены из темного задумчивого камня.

Да, это был замок из самых диких фантазий эльфов, мрачная огромная крепость времен крестоносцев, когда рыцари казались скорее романтичными, чем жестокими. Двенадцатое столетие или, возможно, одиннадцатое. Какая разница. Эта крепость — мифаго крепости — происходила из времен после разграбления великих Замков, когда многие из них были разрушены и некоторые затерялись в самых далеких лесах Европы. Земля вокруг замка была покрыта густой травой и на ней паслось небольшое стадо костлявых серых овец. Когда мы вышли из леса и пошли к стоячей воде рва, животные разбежались со злым блеянием.

Солнце стояло низко. Мы вошли в тень огромных стен и начали медленно обходить замок, стараясь держаться подальше от предательского склона, ограждавшего ров. Когда-то из высоких узких окон лучники стреляли по осаждавшей крепость армии. Вспомнив об этом, мы вернулись обратно в кусты. Впрочем, мы уже увидели достаточно: не было ни малейшего знака присутствия человека внутри и наружи форта.

Остановившись, мы посмотрели на самую высокую из смотровых башен. Заточенные в них девушки из легенд, вроде Рапунцель, бросали вниз свои золотые волосы, образуя веревку, по которой поднимались галантные рыцари.

— Очень больно, никаких сомнений, — заметил Китон. Мы засмеялись и пошли дальше, на солнце. Очень скоро мы вышли к воротам. Подъемный мост был поднят, хотя он выглядел гнилым и ненадежным.

Китон хотел заглянуть внутрь, но меня терзали смутные опасения. А потом я увидел веревки, свисавшие с двух зубцов стены. И Китон, одновременно, увидел остатки костра на берегу, очевидно служившим пастбищем для овец. Мы оглянулись: на траве отчетливо выделялись следы копыт.

Кристиан, конечно. Значит мы идем за ним. Он опередил нас и забрался по стенам в замок, чтобы ограбить его.

Или?

В рву, лицом вниз, плавал человек, точнее обнаженный труп человека. Не сразу, но я узнал его. Темные волосы и бледные ягодицы, вымазанные зеленоватым илом. Тонкая красная полоска на спине, похожая на бледно-розовую водоросль — рана, пославшая ястреба навстречу его судьбе.

Я едва успел подавить дрожь испуга, овладевшую мной при виде мертвеца, когда услышал движение за подъемным мостом.

— Лошадь, — сказал Китон. Я тоже услышал ржание и кивнул.

— Предлагаю стратегическое отступление, — сказал я.

Но Китон колебался, глядя на деревянные ворота.

— Гарри, идем…

— Нет. Подожди… Я бы хотел заглянуть внутрь.

Но как только он сделал шаг к мосту, одновременно глядя на щели для стрел над воротами, раздался звук трескающегося дерева и веревки моста натянулись от напряжения. Огромный мост пошел вниз. Он ударился о берег в нескольких дюймах от вздрогнувшего Китона; земля содрогнулась и я прикусил язык.

— Иисус Христос! — только и успел сказать Китон, и попятился ко мне, на ходу нащупывая револьвер. В высоких воротах появилась фигура верхом на коне. Рыцарь послал коня вперед, одновременно опустив короткое копье, на котором развевался синий флажок.

Мы повернулись и изо всех сил побежали к лесу. Жеребец скакал галопом за нами, громко ударяя копытами по твердой земле. Рыцарь что-то громко и зло кричал, знакомые, хотя и бессмысленные слова, с намеком на французский. Я успел заметить, что у него светлые волосы, тонкая борода и темная повязка на голове; к седлу приторочен тяжелый шлем. Его наряд завершали кольчуга и темные кожаные бриджи. Конь, совершенно черный, с тремя белыми подковами, был украшен самой простой красной сбруей: поводья через шею, на бока свисает узорчатый чепрак. Три белых — для смерти! Стишок Гуивеннет вернулся ко мне, с ошеломляющей силой.

Лошадь фыркала, тяжело била копытами по твердому дерну и приближалась с каждым шагом. Рыцарь погонял ее и заставлял скакать еще быстрее. Кольчуга звенела, блестящий шлем громко бился о металлическую часть седла. Мы побежали еще быстрее, ища спасения в лесу. Оглянувшись, я заметил, что он слегка отклонился влево и опустил копье еще ниже, готовясь вздернуть его вверх после того, как пронзит им кого-нибудь из нас.

Но мы нырнули в колючий подлесок за секунды до того, как копье могло достать нас. Он, не сдаваясь, заставил коня войти в лес, низко свесился с холки и так поехал дальше, держа копье у бока животного. Китон и я осторожно кружили, скрываясь за кустами и деревьями, и стараясь не попадаться ему на глаза.

Несколько минут он носился взад вперед по кустам, потом спрыгнул на землю.

Только тут я понял, насколько он велик: по меньшей мере шесть с половиной футов ростом! Выхватив огромный двуручный меч, он стал махать им, прокладывая путь через кусты и ругаясь на псевдо-французском.

— Какая чертова муха укусила его? — пробормотал Китон, стоявший в нескольких футах от него, и рыцарь услышал. Он посмотрел в нашу сторону, увидел нас и побежал к нам; лучи солнца вспыхивали на его кольчуге.

А потом я услышал звук выстрела. Но стрелял не Китон. Странный приглушенный звук, и влажный воздух внезапно наполнился едким запахом серы. Рыцарь отпрыгнул назад, но не упал. И с изумлением посмотрел направо, держась за плечо, в которое ударило пуля. Я тоже посмотрел туда. Там мелькнула призрачная фигура человека, того самого роялиста, который стрелял в меня у мельничного пруда. Он лихорадочно перезаряжал свое тяжелое кремниевое ружье.

— Неужели тот самый? Не может быть! — громко сказал я, и мифаго повернулся ко мне и улыбнулся. Быть может это была другая версия, но тип тот же самый, никаких сомнений.

Рыцарь вышел из леса и подозвал коня. Он снял с него сбрую, потом, шлепнув по лошадиному заду широким клинком, дал лошади свободу.

Роялист исчез во тьме леса. Совсем недавно он пытался убить меня. А сейчас спас от неминуемой смерти. Неужели он следует за мной? Жуткая мысль!

В это мгновение Китон указал на ту часть лесной страны, из которой мы впервые увидели замок. Там стояла фигура, одетая в доспехи; в угасающем свете дня она отливала зеленым. На нас глядело призрачное костистое лицо. Скорее всего она следовала за ними после нашей встречи на Каменном водопаде.

Взволнованный третьим приведением, Китон повел меня в зеленый лес, следуя тем же направлением, что и раньше. И очень скоро огромная крепость исчезла из вида, и мы не слышали никакого шума преследования.

На четвертый день ухода от шамига мы нашли дорогу. Утром Китон и я разделились, в поисках пути через густую чашу: тропы вепря или оленя, да хоть зайца, лишь бы полегче. Слева от нас шумела река, вливаясь в узкое горлышко; берег был совершенно непроходимым.

Внезапно Китона закричал, скорее удивленно, и я не испугался. Продравшись к нему через кусты ежевики и терновник, я обнаружил, что он стоит на дороге из прогнивших кирпичей, шириной футов в пятнадцать, со сточными канавами с каждой стороны. Деревья образовали над ней что-то вроде арки, лиственный туннель, через свод которого сочился солнечный свет.

— Боже мой! — воскликнул я, и Китон, стоявший посреди этой невероятной дороги, согласился со мной. Положив на землю рюкзак, он стоял, отдыхая, опустив руки.

— Римляне, мне кажется, — сказал он. Еще одно предположение, в этом случае хорошее.

Мы пошли по дороге, наслаждаясь свободой движения после многих часов блуждания по лесу. Вокруг нас пронзительно пели птицы, в ясном воздухе жужжали насекомые.

Китон был склонен считать дорогу настоящей структурой, когда-то поглощенной лесом, но, по-моему, для этого мы находились слишком глубоко.

Тогда зачем она нужна? У меня, например, никогда не было фантазий о затерявшихся в лесу дорогах.

Но все это работало совсем не так. Когда-то загадочная дорога, ведущая за пределы известной людям земли, могла быть сильным мифообразом; за столетия он исчез, но я все еще помню, как мои бабушка с дедушкой рассказывали о «дорогах фейри», которые можно видеть в некоторые ночи.

Через несколько сотен ярдов Китон остановился и указал на странные тотемы, стоявшие по сторонам полуразрушенной дороги. Подлесок почти скрывал их из вида; я счистил листья с одного из них и вздрогнул от отвращения: меня приветствовала гниющая человеческая голова, насаженная на три заостренных кола; из открытого рта торчали длинные звериные клыки. Китон, находившейся на другой стороне дороги, зажал нос, спасаясь от запаха гниения. — Женщина, — сказал он. — По-моему нас предупреждают.

Предупрежденные или нет, мы пошли дальше. Быть может чистое воображение, но деревья вокруг объяла тишина. По ветвям кто-то бегал, но ни единой птичьей трели.

Мы замечали и другие тотемы. Иногда они висели на нижних ветвях дерева, иногда были привязаны к кустам. Мы видели маленькие тряпочные мешочки, чаще всего разноцветные, с грубо нарисованными на них руками, ногами и головой. Иногда они были проколоты костями и ногтями, так что все эти подношения наводили на мысль о колдовстве.

Мы прошли под кирпичной аркой, перебрались через мертвое дерево, лежавшее сразу за ней и оказались в разрушенном саду: из травы поднимались статуи и колонны; колючий терновник, кусты ежевики и дикие цветы исчезли. Прямо перед нами находилась римская вилла.

Красная черепичная крыша частично обрушилась. Стены, когда-то белые, потемнели от времени и стихии. Входная дверь была открыта, и мы вошли в это холодное мрачное место. Кое где мраморный мозаичный пол сохранился, и мы увидели искусно сделанные изображения животных и богов, а также сцены охоты и деревенской жизни. Мы осторожно шли по ним. Много мраморных плит уже обрушилось в гипокауст[12].

Мы обошли всю виллу и оглядели баню с тремя глубокими бассейнами, все еще выложенную мрамором. В двух комнатах на стенах сохранились изображения: строгие и идеально ухоженные лица пожилой пары римлян поглядели на нас… однако горло каждого их них проткнул варварский меч, пробивший стену.

В главной комнате на мраморном полу мы нашли следы нескольких костров и обуглившиеся, обглоданные кости животных, брошенные в яму в углу. Холодные костры, горевшие давным-давно…

Мы решили остаться здесь на ночь, а не втискивать нашу маленькую палатку между населенными бесчисленными насекомыми деревьями. Но оба нервничали, зная, что собираемся переночевать в здании, созданном страхом или надеждой другой эпохи.

Кстати, вилла была в некотором смысле эквивалентом броха и огромного замка, чьи стены мы обогнули пару дней назад. Заброшенное загадочное место, о котором, без сомнения, рассказывали истории. Но какой расе принадлежала она? Быть может это конец римской мечты, и в вилле жили последние римляне? Легионы ушли из Британии в начале пятого века, оставив тысячи жителей беззащитными перед нападениями вторгшихся в страну англосаксов. Связана ли вилла с римско-британским мифом о выживании? Или это мечта какого-нибудь сакса, место, в котором спрятано золото или по которому бродят призраки легионов? В котором надо искать или которого надо бояться? Мы с Китоном только боялись.

Мы развели маленький костер, из дерева, которое нашли в остатках отопительной системы. И, как только стемнело, запах нашего костра — или жареного мяса — привлек нежданных гостей.

Я первым услышал его — невидимое движение в бане, за которым последовал предостерегающий шепот. Потом наступила тишина. Китон вскочил на ноги и вынул револьвер. Я подошел к коридору, ведшему из нашей комнаты в баню, и осветил маленьким факелом незваных гостей.

Они вздрогнули, но не испугались, и, слегка прикрыв глаза, посмотрели на меня из-за круга света. Крепкий высокий мужчина. И женщина, тоже высокая, с маленьким узелком в руках. Рядом с ними застыл мальчик с ничего не выражавшим лицом.

Мужчина заговорил со мной. Вроде бы по-немецки. Я заметил, что его левая рука лежала на головке длинного, вложенного в ножны меча. Потом женщина улыбнулась, тоже что-то сказала и напряжение исчезло.

Я привел их в нашу комнату. Китон подбросил в костер сучьев и начал жарить новые куски мяса, которое мы принесли с собой. Наши гости уселись вокруг костра, и поглядывали то на нас, то на еду, то на комнату.

Они были, по-видимому, саксами. Мужчина носил тяжелую шерстяную одежду, и завязывал штаны и мешковатую рубашку кожаными завязками. И еще на нем был большой меховой плащ. Свои длинные светлые волосы он заплетал в две косы. Женщина, тоже белокурая, носила свободную клетчатую тунику, перевязанную на талии; лицо бледное, но достаточно привлекательное, несмотря на морщинки вокруг глаз, свидетельства напряженной жизни и тяжелых испытаний. Мальчик, миниатюрная копия отца, сидел молча и только глядел в огонь.

Поев, они поблагодарили нас и представились: мужчину звали Эальдвулф, женщину — Эггверда, мальчика — Хортиг. Было ясно, что они опасались виллы, а мы их полностью озадачили. Несколько минут я пытался объяснить им, жестами, что мы исследуем лес, но безуспешно; Эггверда только недоуменно глядела на меня.

Наконец она сказала что-то вроде Раддич, и Эальдвулф выдохнул, на его суровом лице засветилось понимание.

Он спросил меня, повторив загадочное слово. Я пожал плечами, не понимаю.

Он сказал другое слово. Или слова. Элхемпа. Показал на меня и повторил Раддич. Потом сделал рукой жест, как будто преследует кого-то. Быть может он спрашивает, не преследую ли я кого-нибудь? Я энергично кивнул.

— Да! — И добавил. — Йа!

— Раддич, — выдохнула и Эггверда, потом пересела ко мне поближе, вытянула руку — над огнем! — и коснулась меня.

— В тебе есть что-то особенное, — заметил Китон. — По меньшей мере для этих людей. И для шамига.

Женщина потянулась к своему узелку. Маленький Хортиг заныл и отполз прочь, испуганно глядя на сверток. Эггверда развернула узелок и положила его содержимое рядом с собой; я сам смутился, когда разглядел его получше в колеблющемся свете огня.

Эггверда несла, завернув как ребенка, мумифицированную руку мужчины, отрезанную по локоть. Длинные сильные пальцы; на среднем надет блестящий красный камень. В том же свертке оказалось сломанное лезвие стального кинжала; судя по украшенной драгоценными камнями рукоятке оно было частью какого-то церемониального оружия.

— Эльфрик, — печально сказала она, нежно положив ладонь на мертвую руку. Мужчина, Эальдвулф, повторил ее жест. Потом Эггверда опять завязала отвратительную реликвию. Мальчик что-то промычал, и только тут я сообразил, что он нем и совершенно глух. Однако, судя по сверкающим глазам, он все понимал; достаточно жутко.

Кто они такие?

Я сидел и смотрел на них. Кто они? Из какого исторического периода? Скорее всего из пятого века после рождения Христа, самое начало проникновения германцев в Британию. Иначе не объяснить римскую виллу. К шестому веку лес и оползни поглотили большинство из остатков римских строений.

Я не мог понять, что они из себя представляют, но, значит, в какое-то время существовала легенда о странной семье, немом сыне, муже и его жене, несущей драгоценную реликвию короля или воина, и ищущих что-то, быть может развязки их рассказа.

Я не помнил никакой истории о Эльфрике. Легенда стерлась из письменных источников; со временем она исчезла и из устной традиции. И осталась только в подсознании.

Саксы ничего не значили для меня, но, как заметил Китон, я что-то значил для них. Как если бы… как если бы они знали меня, или, по меньшей мере, знали обо мне.

Эальдвулф опять заговорил, царапая что-то на мраморе. Вскоре я начал понимать, что он хочет начертить карту, и дал ему листок бумаги и карандаш из маленького запаса, который нес собой. И тогда я увидел, что он хотел изобразить. Он отметил виллу и дорогу, и далекий изгиб говорливого ручья, ставшего огромной рекой, текущей через всю лесную страну. Похоже, что впереди нас находилось горлышко с отвесными лесистыми берегами, после которого река текла по дну узкого ущелья.

— Фрейя, — сказал Эальдвулф и показал, что я должен идти вдоль реки. Он поглядел на меня, в поисках знаков понимания, и повторил: — Фрейя! Дриштан!

Я пожал плечами, показывая, что ничего не понял. Эальдвулф огорченно вздохнул и посмотрел на Эггверду.

— Фрейя, — сказала та и забавно замахала руками. — Дриштан.

— Прошу прощения. Не знаю ни слова по-саксонски.

— Ведсан, — сказала она и попыталась еще как-то высказать свою мысль, но потом пожала плечами и сдалась.

Я спросил, что находится за горлышком. Похоже Эальдвулф понял вопрос. Он нарисовал пламя, показал на наш маленький костер и развел руками: дескать гигантское. Похоже, он не хотел, чтобы я шел туда.

— Элхемпа, — сказал он и проткнул огонь. Посмотрел на меня, и опять проткнул. — Феор буенд. Элхемпа. — Он покачал головой и коснулся моей груди.

— Раддич. Фрейа. Е. Е! — Он указал на карте место, недалеко от ближайшей точки пересечения горлышка.

— Мне кажется, — тихо сказал Китон, — что он говорит… родич.

— Родич?

— Раддич. Родич. — Китон посмотрел на меня. — По-моему вполне возможно.

— Тогда Элхемпа наверно Изгнанник.

— Да. Отверженный. Вполне вероятно. Твой брат направляется в огонь, но Эальдвулф хочет, чтобы ты не пересекал реку и нашел Фрейю.

— Которую…

— …Эггверда назвала ведсан, — заметил Китон. — Быть может ведьма. Та, кто ведает. Хотя нет никакой гарантии, что они имели в виду именно это…

С некоторыми трудностями я спросил Эальдвулфа об Элхемпа, и он стал показывать руками, как убивает, сжигает и разрубает на части. Сомнений не осталось. Кристиан. Он грабит и убивает, идя через лес; повсюду его знают и боятся.

Но, похоже, у Эальдвулфа появилась новая надежда. Я. Мне на память пришли слова малышки Кушар:

«Теперь я знаю, кто ты. Но ничего плохого не произошло. История не изменилась. Но я не сразу узнала тебя.»

— Они ждали тебя, — сказал Китон. — Они знают тебя.

— Откуда?

— Возможно шамига послали слово. А возможно сам Кристиан рассказал о тебе.

— Важно то, что они знают — я здесь. Но откуда такая радость? Неужели они думают, что я смогу управлять Кристианом? — Я машинально коснулся шеи; шрамы от веревки еще чувствовались. — Тогда они ошибаются.

— Тогда почему ты идешь за ним? — тихо спросил Китон.

— Чтобы убить его и освободить Гуивеннет, — не думая ответил я.

Китон засмеялся. — Надеюсь ты сможешь это проделать.

Я очень устал, но присутствие огромного сакса слегка нервировало. Тем не менее Эальдвулф был тверд как адамант: Китон и я должны спать. Он показал жестом, и повторил пару раз «Пать! Пать!», достаточно ясно.

— Пать! Их вилла где о'там!

— Я постерегу вас, — усмехнулся Китон. — Очень легко понять, как только схватишь ритм.

Эггверда подошла к нам, расстелила свой плащ и свернулась клубочком. Эальдвулф подошел к открытой двери и вышел наружи. Вынув длинный меч, он воткнул его в землю и присел на корточки так, что его колени оказались по разные стороны от блестящего лезвия.

И в таком положении он стерег нас всю ночь. К утру роса промочила насквозь его одежду и бороду. Услышав, что я зашевелился, он встал на ноги, вернулся в комнату и стряхнул воду с одежды. Потом вытащил мой меч из кожаных ножен. Нахмурясь, он внимательно осмотрел кельтскую игрушку и сравнил с собственным стальным клинком. Мой меч, слегка искривленный и сужавшийся к концу, был ровно наполовину меньше оружия Эальдвулфа. Он с сомнением тряхнул головой, потом ударил одним мечом по другому, и похоже, передумал. Взвесив подарок Магидиона в руке, он дважды ударил им по воздуху, и одобрительно кивнул.

Гортанно повторив совет следовать вдоль реки и даже не думать преследовать Изгнанника, он и Эггверда исчезли. Их немой несчастный сын шел перед ними, колотя рукой по мокрым папоротникам, в изобилии росшим в заброшенном саду.

Китон и я позавтракали, то есть протолкнули в себя пригоршню смоченного водой овса. Каким-то образом этот простой ритуал — если забыть о времени, потраченным на еду и разговор — поднял нам настроение.

Мы вернулись на римскую дорогу и нашли место, где начиналась естественная тропинка через густую чащу. Я не совсем представлял себе куда мы идем, но если говорливый ручей действительно изгибается как на карте Эальдвулфа, то скоро мы должны пересечься с ним.

Вчера мы не видели никаких следов Кристиана, похоже мы сбились с его пути. Я, однако, надеялся, что мы найдем место, где он переправился через реку. Для этого мы разделимся и исследуем говорливый ручей в обеих направлениях.

— Значит ты не собираешься следовать совету саксов? — спросил Китон.

— Я хочу спасти Гуивеннет, а не помочь суеверным язычникам. Я уверен, что он хочет добра, но я не могу позволить Кристиану настолько опередить меня…

И тут я вспомнил дневник отца:

«…я путешествовал девяносто дней, но в Оак Лодже прошло всего две недели…»

И Кристиан, всегда Кристиан, и потрясение, когда я увидел его чуть ли не стариком.

«…последние пятнадцать лет я хотел бы знать о тебе, слышать тебя…»

А его не было всего год!

Каждый день, который выигрывал Кристиан, мог быть неделей, а то и месяцем. Возможно, в самой середине леса, за огнем — сердцем страны, которое Кушар называла Лавондисс — находилось место, где время вообще не имело значения. Когда брат пересечет линию, он окажется очень далеко от меня, в стране настолько чужой мне, как… как Лондон для Кушар. И последняя надежда найти его исчезнет.

Эта мысль будоражила меня. И страшила. Она явилась незваной на поверхности сознания, как если ее посеяли и она ждала момента, чтобы взойти. Я вспомнил, как описывала Лавондисс Кушар:

«…место, где души людей не привязаны ко времени.»

Я представил себе Кристиана, странствующего по стране бесконечного времени, и по мне пробежала холодная дрожь: я прав. Нельзя терять ни часа, ни даже секунды…

Вскоре мы пересекли границу между двумя зонами лесной страны. Стало светлее, мы оказались на широкой и светлой прогалине. Высокая трава, мокрая от росы и липкая из-за покрывавшей ее паутины, сверкала на солнце и трепетала под легким ветром.

Посреди поляны стояло внушительное дерево, конский каштан; его плотная листва склонялась почти до земли.

Однако дальняя сторона дерева, ужасающе уродливая, кишела паразитами. Листва была гнилой и коричневой; ветки душила сеть из лиан и ползучих лоз, протянувшаяся через поляну к лесу.

Временами дерево вздрагивало, как бы корчась от боли, вызванной высасывающей из нее все соки сетью. Сама земля под ним была переплетением корней, вьюнков и странных липких выступов, похожих на щупальца, поднимавшихся в воздух и искавших жертву.

Конский каштан появился в Британии не так давно, всего несколько сотен лет назад. Китон сказал, что скорее всего мы вышли из средневекового леса и вошли в более первобытный. И, действительно, вскоре он заметил, что стало больше орешника, вязов, дубов и ясеней, а высоченные буки почти исчезли.

Мы оба почувствовали более тяжелую, давящую атмосферу этого леса. И воздух стал более прогорклым и насыщенным, пахло гнилыми листьями и пометом животных. Птицы пели более приглушенно, а листва колыхалась под ветром, которого мы не чувствовали.

Подлесок стал намного темнее, и лучи солнца, пробивавшиеся через плотный лиственный полог, превращались в сверкающие желтые столбы, призрачный свет которых выхватывал из полутьмы мокрые листья и сияющую кору; мне казалось, что вокруг находятся молчаливые фигуры, пристально разглядывающие нас.

Повсюду мы видели гниющие стволы деревьев. Некоторые еще стояли, опираясь на соседей, но большинство, покрытые мхом и лишайником, лежали на землю; по ним бегали насекомые.

Час за часом мы шли по этим бесконечным сумеркам.

Начался дождь. И без того слабый свет исчез полностью; в сгустившейся мгле мы устало тащились через мокрый подлесок. Наконец дождь прекратился и вернулся испещренный пятнами свет, но с деревьев еще капало, очень неприятно.

Какое-то время мы слышали шум реки, даже не зная об этом. Внезапно Китон, шедший впереди, остановился и, нахмурясь, повернулся ко мне: — Слышишь?

Тогда и я услышал далекое журчание говорливого ручья. В шуме воды было что-то странное, как если бы гулкий звук доносился очень издалека.

— Река, — сказал я, но Китон раздраженно махнул головой.

— Нет. Не река… голоса.

Я подошел к нему и несколько секунд мы стояли молча.

Да, точно! Звук мужского голоса, такой же гулкий, за ним недовольное ржание лошади и далекий грохот камней, падающих с откоса.

— Кристиан! — крикнул я и побежал. Китон, спотыкаясь, последовал за мной; мы пролетели через кусты, пропетляли между сгрудившимися деревьями, и, яростно работая посохами, стали прорываться сквозь заросли кустарника, закрывавшие дорогу.

Наконец лес поредел, и я увидел перед собой свет — туманный, зеленый и трудно различимый. Я побежал, рюкзак молотил меня по спине. Наконец я вырвался из уже светлого леса… и только отчаянный прыжок вправо спас мою жизнь: я сумел ухватиться за сучковатый корень и не полетел вниз головой в ущелье, внезапно возникшее передо мной.

Китон бежал за мной. Я подтянулся и оказался на земле как раз вовремя, чтобы успеть схватить его и не дать улететь в пропасть. Только тогда он сообразил, что земля кончилась и мы находимся на самом краю отвесного обрыва; в полумиле под нами текла сверкающая лента реки.

Мы бросились обратно и только потом решились подойти поближе к обрыву. Пути вниз не было. На противоположном склоне ущелья, далеко не таком крутом, росло достаточно много деревьев, рябин и дубов, отчаянно цеплявшихся за каждую трещину и скальную полку. На вершине склона продолжался густой лес.

И опять я услышал далекий гулкий голос. На этот раз, обыскав взглядом дальний склон горлышка, я увидел что-то движущееся. Камни скользили и летели вниз через прильнувший к склону кустарник, и с плеском падали в реку.

Появился человек, ведя упирающуюся лошадь; он тащил несчастное животное по невероятно узкой тропинке.

За лошадью появились другие фигуры, одетые в кожу и доспехи, сверкавшие на солнце. Они тоже тащили и толкали несколько недовольных вьючных лошадей. Потом на ту же скальную полку медленно втащили тележку, и тут ее колесо соскользнуло с тропы и зависло над пропастью. Люди засуетились, мы услышали громкие крики и приказы.

Я глядел на них, и постепенно пришел к выводу, что эта нестройная колонна воинов поднимается на склон. Внезапно появился громадный, завернутый в плащ Кристиан, ведя за собой лошадь с черной сбруей. На холке коня сгорбилась маленькая фигурка, похоже женская. Быть может меня обмануло воображение, но мне показалось, что солнце сверкнуло на ее рыжих волосах.

И я, не успев подумать о последствиях, проревел: — Крис!

Вся колонна остановилась и глядела на меня, пока мой голос метался между склонами пропасти, постепенно затихая. Китон беспомощно вздохнул.

— Все-таки ты выдал нас, — пробормотал он.

— Он должен знать, что я иду за ним, — возразил я, но смутился. Действительно, теперь мы потеряли преимущество внезапности. — Надо найти путь вниз, — сказал я и пошел через подлесок параллельно обрыву.

Китон на мгновение удержал меня и молча указал на ту сторону. Четыре или пять фигур скользили вниз с крутой скальной полки.

— Ястребы, — сказал Китон. — Я насчитал шесть. Да, шесть. Вон, смотри!

Маленький отряд быстро спускался; воины держали оружие в руках, все время хватаясь за деревья и кусты, и балансируя на предательском скользком склоне.

На этот раз Китон последовал за мной и мы помчались через лес у края обрыва, стараясь не споткнуться о камни или невидимые корни.

Где же этот чертов спуск?

Минуты шли, мое разочарование росло. Ястребы опустились ниже и пропали из вида. Они будут у реки через час, и, скорее всего, там будут ждать нас. Мы должны опередить их.

Я был так занят поисками признаков пути, по которому спустился мой брат, что несколько секунд не замечал колыхающуюся темную фигуру, перегородившую мне дорогу.

Быстро и неожиданно поднявшись на ноги, он так мощно выдохнул, что воздух задрожал и раздалось оглушительное шипение, а его вонь могла запросто убить. Китон наткнулся на меня, от ужаса закричал и метнулся обратно.

Урскумуг раскачивался из стороны в сторону, его рот двигался, искаженное белое лицо человека, которого я так боялся, корчилось и ухмылялось над его кабаньим рылом. В руке он держал копье, сделанное, наверно, из целого ствола дерева.

Китон уже исчез в подлеске, и я неслышно последовал за ним. На мгновение мне показалось, что огромный вепреподобный монстр не заметил нас, но он услышал мои шаги и начал охоту. Он запетлял между деревьями, так же удивительно, как и раньше, быстро и целеустремленно. Китон помчался в одном направлении, я — в другом. Урскумуг остановился, вздернул голову и прислушался. Его грудь поднималась и опускалась, острые волоски на теле стояли дыбом; он поворачивал голову то в одну сторону, то в другую, заставляя шуршать корону из острых шипов. В полутьме кончики его клыков казались светящимися точками. Прислушиваясь, он отломал ветку от дерева, которым пробивал себе дорогу, сокрушая подлесок.

Потом повернулся и пошел обратно к ущелью своей обычной походкой, сутулясь и раскачиваясь. Остановившись на краю обрыва, он посмотрел на растянувшуюся колонну Кристиана и швырнул ветку вниз. Потом взглянул на меня и опять вскинул голову.

Клянусь, он видел все мои перемещения, хотя я двигался скрытно и бесшумно. Возможно он был ранен, или болен.

Я едва не закричал от неожиданности, когда рука Китона коснулась моего плеча. Прижав палец ко рту, летчик показал на начало узкой тропинки, ведущей вниз с обрыва.

Оставаясь настороже, мы начали спускаться. В последний раз посмотрев наверх, я отчетливо разглядел мифаго отца: огромная черная фигура, слегка раскачивающаяся и высматривающая кого-то далекого; ноздри вздрагивали; он дышал ровно и спокойно, и задумчиво сопел.

Спуск в долину реки оказался самым опасным путешествием в моей жизни. Я потерял счет случаям, когда руки теряли опору, ноги скользили, и я начинал катиться на острые камни с очередной оплетенной корнями полки и спасался только за что-нибудь рефлекторно схватившись, главным образом за руку Китона. Впрочем, я сам часто отвечал ему тем же. Так мы и спускались, готовые в любое мгновение помочь друг другу.

Нам постоянно попадались следы от колес, лошадиный навоз и обрывки веревок на стволах изогнутых ветром деревьев; Кристиан прошел здесь несколько часов назад, самое большее день.

Мы не видели ястребов, которые собирались напасть на нас. Иногда мы останавливались и слушали тяжелое молчание; однако слышали только птичью болтовню, хотя пару раз до нас донеслись далекие голоса Кристиана и его банды, уже почти достигшей вершины утеса.

Вот так мы спускались, больше часа. Наконец последняя полка расширилась и превратилась в тропинку, ведущую к большой зеленой полосе леса, покрытой лиственный пологом; за ней сверкала на солнце огромная река, над которой поднимались мрачные серые стены ущелья.

Берег накрыла зловещая тишина; меня охватило чувство, что на нас смотрят. Мы вошли в редкий подлесок. Редка текла впереди, ярдах в ста от нас, невидимая за густой тенью молчаливых деревьев.

— Они уже здесь, — прошептал Китон, держа в руке свой Смит-Вессон. Он скорчился за плотной стеной дрока и глядел на реку.

Я перебежал к ближайшему дереву, Китон за мной. Потом он обогнал меня и побежал к реке. Над нами шумно махала крыльями большая птица. Справа от меня пробиралось сквозь чащу какое-то животное, возможно небольшой олень. Я видел его выгнутую спину и слышал негромкое фырканье.

Скрытно перебегая от дерева к дереву, мы добрались до сухого песчаного берега реки, на котором корни орешника и вяза образовали множество ям и вымоин, в которых мы и прятались. В этом месте река сужалась до сорока ярдов, становилась глубокой, со множеством водоворотов. Ее середина была отчетливо видна, но на края бросала тень листва высоких деревьев. Стоял поздний полдень, свет уже тускнел и дальний берег начал темнеть. Я вгляделся в него — он выглядел очень опасным местом.

Возможно ястребы еще не спустились. Возможно. Но что, если они смотрят на нас оттуда, из полутьмы?

Нам надо пересечь реку. Но Китон был против попытки идти сейчас. — Надо подождать до рассвета, — нервно сказал он. — Впереди долгая ночь, один из нас будет спать, второй — наблюдать. Ястребы должны где-то быть; они ждут момента, когда смогут напасть на нас.

Я согласился. В первый раз я был рад, что он захватил с собой револьвер. Оружие должно было дать нам тактическое преимущество, заставить их убраться с нашего пути во время переправы.

Я предавался этим пустым мыслям минут десять, и тут они напали на нас. В это мгновение я сидел на корточках на берегу реки, за могучим стволом вяза, и выискивал движение на той стороне. Китон встал на ноги и подошел к воде. Потом послышалось шипение стрелы и плеск; она упала в реку. Китон приглушенно вскрикнул и бросился бежать.

Они уже находились на нашей стороне говорливого ручья, и теперь внезапно бросились на нас; они мчались зигзагами, не давая возможности прицелиться. Двое несли луки; вторая стрела ударила в дерево рядом со мной, ее древко сломалось. Со всех ног я помчался вслед за Китоном. На бегу я почувствовал тяжелый удар в спину и понял, что рюкзак спас мне жизнь.

Потом я услышал звук выстрела и ужасный крик. Я оглянулся. Один из ястребов стоял неподвижно, прижав руки к лицу; между пальцами лилась кровь.

Его товарищи бросились в стороны, а этот несчастный воин упал на колени и, через мгновение, на живот, уже мертвый.

Китон нашел глубокую вымоину в земле, густая стена из дрока и изгородь из корней отделяли нас от ястребов. Стрелы свистели у нас над головами, одна отразилась от ветки и оцарапала мне лодыжку. Неглубокая, но невероятно болезненная рана.

И тогда Гарри Китон совершил самый глупый поступок в своей жизни. Он встал и не спеша направил револьвер на самого близкого к нам воина. Раздался выстрел, и в то же мгновение брошенный камень выбил оружие из его руки, отбросив револьвер на несколько ярдов в сторону. Китон опять пригнулся, нянча левой рукой поврежденные пальцы правой.

И тогда пять воинов Кристиана бросились на нас, как пять адских псов, вопя и завывая: гибкие, почти обнаженные тела, едва защищенные кожаными доспехами. Только их маски были металлическими — и короткие сверкающие клинки мечей, которые они держали в руках.

Китон и я побежали от них, как олень от пожара. Мы мчались, несмотря на рюкзаки и тяжелую одежду. Мы слишком хорошо представляли себе, как ножи перерезают нам горло, и буквально летели по земле.

Перебегая от укрытия к укрытию, я с ужасом думал о том, насколько мы не подготовлены для настоящего сражения. Несмотря на все наши разговоры, на все мое ощущение силы, мы оказались полностью беззащитны, как только дело дошло до столкновения с настоящими солдатами, пусть и вооруженными достаточно примитивным оружием. И никакой 38-ой калибр нам не помог. В лесу мы были детьми, наивными младенцами, играющими в выживание.

И если я брошу вызов Кристиану, он сделает из меня фарш. Сражаться с ним, вооружившись копьем, кельтским мечом и боевой злостью, едва ли более эффективно, чем подстрелить его издали.

Земля исчезла из-под меня, и Китон утянул меня вниз, в еще одну «воронку». Я повернулся, поднял копье и с ужасом поглядел на одного из ястребов, прыгавшего к нам.

И тут случилось нечто очень странное.

Воин остановился и — я не видел его лицо из-за желтой маски и судил только по напряженным неловким движениям — внезапно перепугался.

Воздух потемнел, свет на берегу реки исчез, как если бы огромная грозовая туча внезапно проглотила солнце. Деревья вокруг согнулись от напряжения, сучья затрещали, покрытые листьями ветки тревожно задрожали и зашелестели. Что-то туманное и похожее на призрака сгустилось вокруг самого близкого к нам Ястреба. Он закричал и побежал обратно к своим товарищам.

С земли поднялись огромные столбы пыли. Вода в реке взметнулась вверх, как если бы там сражались огромные морские твари. Деревья вокруг нас бешено затряслись, шумно раскачивая сучьями. Воздух заледенел, в нем появились призрачные ухмыляющиеся элементали и поплыли через сверхъестественный туман, который не мог унести поднявшийся ветер.

Китон перепугался. На его бровях и кончике носа образовались кристаллики льда. Он судорожно дрожал, завернувшись поплотнее в свою мотоциклетную кожу. Я тоже дрожал, мое дыхание замерзало, глаза резало от льда. Деревья стали белыми, их обвили прекрасные снежные ленты. Раздался странный смех, яростно завизжали баньши; кто-то отрезал эту часть леса от всего того, что было естественным.

— Что за чертовщина? — пробормотал Китон, стуча зубами.

— Друг, — сказал я и успокаивающе коснулся его рукой.

Фрейя пришла ко мне, несмотря ни на что.

Китон взглянул на меня через замерзшие веки, вытирая рукой лицо. Вокруг нас остались только лед и снег. По воздуху молчаливо проносились высокие текучие фигуры, некоторые подлетали и в упор глядели на нас; на их острых лицах и узких глазах искрилось озорство. Другие — крутящиеся мрачные призраки — заставляли замерзший воздух стучать и хлопать, проносясь через него как странные бомбы.

Ястребы побежали, громко крича. Я увидел, как одного невидимые руки подняли в воздух, перегнули вдвое, потом перекрутили, и трепали до тех пор, пока из висящего в воздухе трупа не закапал липкий экссудат[13]. Разворошенные, разодранные на куски остатки бросили в реку, и они исчезли под кристально чистой поверхностью воды. На том берегу, борясь со своей смертью, корчился и извивался еще один ястреб, насаженный, как на кол, на огромный зазубренный сук. Не могу сказать, что произошло с остальными, но крики продолжались всего несколько минут, и все это время призраки носились по воздуху.

Наконец наступила тишина. Воздух потеплел, белая пелена исчезла, Китон и я начали яростно тереть лицо. Несколько высоких призрачных фигур подлетели к нам, туманные, слегка напоминающие людей создания. Они порхали над нами, поглядывая вниз, их волосы медленно текли по воздуху, руки трепетали, длинные заостренные пальцы указывали на нас, широкие рты улыбались. Их светящиеся глаза смотрели на нас, бездонные колодцы понимания над широкими усмехающимися ртами. Китон, ошеломленный и перепуганный, во все глаза глядел на них. Один из них вытянул руку вниз и ущипнул его за нос; летчик испуганно заскулил и элементали покатились со смеху — странный злой звук, эхо лесной страны, который, казалось, шел не из их губ, но из всего вокруг нас.

Появился свет, золотое рассеянное сияние, означавшее торжественное явление лодки. Элементали, окружавшие нас, задрожали и завибрировали, продолжая смеяться. Некоторые из них, нагие, рассеялись, превратились в дым, другие отплыли от нас в темные места, ниши и укромные уголки в ветвях, и в ямы под корнями. Но их блестящие глаза по-прежнему глядели на нас.

Китон выдохнул, увидев ладью. А я почувствовал огромное облегчение. В первый раз с начала нашего путешествия я вспомнил о своем амулете в виде серебряного листа дуба, вытащил его из под промокшей насквозь рубашки и протянул к человеку, смотревшему на нас из корабля.

Ладья намного больше подходила этой широкой реке, чем невозможно узкому говорливому ручью около Лоджа. Парус был спущен. Судно выплыло из полумрака и на берег спрыгнул высокий, закутанный в плащ человек и привязал причальный трос к корню. Свет шел из факела на носу ладьи. В первый раз мне показалось, что человек светится сам, но нет, я ошибся. И на нем больше не было шлема с узорчатым гребнем. Он распахнул плащ, снял сверкающую головню с носа судна и бросил на берег реки; золотой свет омыл его массивную фигуру.

Потом он подошел к нам и поднял нас на ноги.

— Сортхалан! — громко сказал он и повторил слово, на этот раз ударив себя в грудь кулаком. — Сортхалан!

Протянув руку, он коснулся амулета, видевшего у меня на шее, улыбнулся в густую бороду и заговорил на текучем языке, похожем на язык Кушар, и я не понял ни одного слова. Тем не менее каким-то образом я уловил смысл: «Я ждал тебя».

Через час после наступления сумерек с обрыва спустился Урскумуг. Значит он собирался пересечь реку, преследуя Кристиана. В лесу послышались осторожные шаги, и Сортхалан погасил факел. Высоко над рекой стояла наполовину полная луна; ясная ночь разрешила первым звездам показаться на небосводе. Было не больше девяти вечера, но плотная листва делала сумерки еще темнее.

Наконец между деревьями показался Урскумуг. Он шел медленно, странно сопя. Спрятавшись, мы смотрели, как огромный вепрь остановился у края воды, нагнулся и подобрал раздробленное тело одного из ястребов. Разорвав клыками живот трупа, он, удивительно по-человечески, всосал мягкие внутренности мертвого мифаго. Потом, швырнув тело в реку, глубоко зарычал, и оглядел берег. На какое-то долгое мгновение его взгляд задержался на нас, но, конечно, он не мог видеть нас в почти полной тьме.

Белая маска человеческого лица светилась в свете луны, и я мог бы поклясться, что его губы неслышно задвигались, как если бы дух моего отца молча говорил со мной и улыбался.

Потом чудовище поднялось на ноги и пошло через реку, подняв гигантские руки на уровень плечей и держа над головой сучковатое копье. Через какое-то время оленьи рога ударились о дерево на той стороне, послышалось недовольное бурчание, и все стихло. Только где-то через час сверху скатились несколько камней и с плеском упали в реку.

Ладья шумно подскакивала, схваченная течением, стремившимся сорвать ее с троса. Я внимательно оглядел корпус. Простой, но элегантный; быть может немного узкий, но, если натянуть водонепроницаемую оболочку, в нем могут поместиться человек двадцать. Один парус с простым такелажем; суденышко могло идти под ветром, но были и четыре грубые уключины и весла, для спокойной воды.

И опять мое внимание привлекли фигуры гаргулий, вырезанные на носу и корме. При виде их по спине пробежала дрожь узнавания и ужаса, как если бы во мне пробудилась моя родовая память, которую я так долго подавлял. Широкие лица, узкие глаза, выпуклые губы, они были произведения неведомого искусства, западающими в память.

Сортхалан вырыл яму для костра, набросал туда сухих веток и зажег пламя при помощи собственного огнива.

Он поджарил двух голубей и вальдшнепа, однако мяса в них не хватило бы даже на одного меня, не говоря уже о трех голодных мужчинах.

Вначале мне не хотелось начинать бессмысленный ритуал общения и непонимания. Сортхалан ел молча, иногда поглядывал на меня, но больше был погружен в собственные мысли. И все-таки я попытался поговорить. Указав в направлении первобытного мифаго, я сказал: — Урскумуг.

Сортхалан пожал плечами. — Уршакум.

Почти то же самое имя, что использовала Кушар.

Я попытался еще раз. Показав пальцами движение, я сказал: — Я преследую ус гуериг. Ты знаешь его?

Сортхалан, не переставая жевать, поглядел на меня, потом слизнул птичий жир с двух пальцев, протянул руку и теми же самыми липкими пальцами плотно сжал мои губы.

То есть «Ешь и молчи». Я так и сделал.

Сортхалану уже исполнилось лет пятьдесят, морщинистое лицо, но на удивление черные волосы. Он носил простую полотняную рубашку с надетыми на нее кожаными ребристыми латами, достаточно впечатляющими. Длинные лоскутные штаны и обувь с кожаными ремешками. Можно сказать, что он был бесцветным человеком, поскольку вся его одежда имела один и тот же унылый коричневый цвет. Вся, за исключением ожерелья из раскрашенных костей, висевшего на шее. Шлем он оставил на судне, однако не стал возражать, когда Китон принес его к костру и пробежал по нему пальцами, восхищаясь великолепными сценами охоты и войны.

Китон почти сразу сообразил, что узор на бронзовом шлеме изображает различные эпизоды жизни самого Сортхалана. Он начинался над левой бровью, и цепочка продолжающих друг друга сцен тянулась вокруг гребня к панели над правой защитной пластиной. И еще осталось место для пары сцен.

Узор начинался с кораблей, плывущих по штормящему морю; потом шло лесистое устье реки, поселение, высокие мрачные фигуры, призраки и огонь. Самая последняя сцена — одинокое судно с одним человеком на носу.

Китон ничего не сказал, но явно был поражен изысканной чеканкой и тонкой проработкой деталей.

Сортхалан завернулся в плащ и, похоже, заснул. Китон поворошил костер и положил новый кусок дерева на сверкающие угли. Ближе к полуночи мы оба постарались уснуть.

Но я смог только ненадолго погрузиться в беспокойный сон, и через какое-то время, в самый разгар ночи, сообразил, что слышу тихий шепот Сортхалана. Я открыл глаза, сел и увидел, что он сидит рядом с глубоко спящим Китоном, положив руку на голову летчика, и поет что-то вроде ритуальной песни. Костер почти догорел и я расшевелил его. Пламя вспыхнуло с новой силой; в его свете я увидел лицо Сортхалана, мокрое от пота. Китон задвигался, но не проснулся. Сортхалан поднял свободную руку к своим губам и посмотрел на меня; я поверил ему.

Вскоре песня кончилась. Сортхалан встал, сбросил плащ и подошел к воде; нагнувшись, он вымыл руки и лицо. Потом опять сел на землю, уставился в ночное небо и заговорил достаточно громко; свистящие, волнующие слова чужого языка полетели в темноту. Китон проснулся и сел, потирая глаза. — Что происходит?

— Не знаю.

Несколько минут мы смотрели на него, удивляясь все больше и больше. Я рассказал Китону, что Сортхалан делал с ним, но летчика это не взволновало и не испугало.

— Кто он такой? — спросил Китон.

— Шаман. Маг. Некромант.

— Саксы называли его Фрейя, — возразил летчик. — Я думаю, что это какой-то бог викингов.

— Бог, выросший из памяти потомка могучих людей? — предположил я. — Возможно в своей ранней форме Фрейя был некромантом.

— Слишком сложно для такого раннего времени. — Китон зевнул и, тут мы оба с удивлением обернулись, услышав движение позади себя. Сортхалан не двинулся с места, но замолчал и наклонился к воде.

Китон и я вскочили и уставились в темноту. Шелест становился все громче; мы увидели что-то, похожее на человеческую фигуру. Она заколебалась, качнулась из стороны в сторону; свет костра вырвал из мрака ее очертания.

— Хелло! — крикнул мужской голос, очень неуверенно. Слово прозвучало скорее как «Алло!»

Мы крикнули в ответ, и он стал приближаться. Вскоре показался совсем молодой человек. В зоне элементалей он задержался, окруженный призраками из свиты Сортхалана, требовавшими, чтобы он шел вперед; он подчинился им с большой неохотой. Не нем оказалась драная военная форма, и никакого ранца, винтовки или чего-нибудь другого. Рубашка цвета хаки была расстегнута на шее, слишком свободные брюки угрожали упасть с тощих бедер и он подвязывал их обмотками. На рукавах рубашки только одна нашивка.

Он настолько походил на британского солдата Первой мировой войны, что поначалу я отказывался верить собственным глазам. Мы видели так много примитивных людей с железным оружием в руках, что такая знакомая и понятная форма ну никак не могла оказаться правдой.

Потом он неуверенно заговорил, с характерным выговор кокни.

— Эй, парни, здесь чертовски холодно. Могу я подойти к костру?

— Да, — сказал Китон.

— Наконец-то! — радостно сказал наш ночной гость и сделал к нам несколько шагов. И я увидел его лицо…

И Китон, тоже!

Мне показалось, что Гарри Китон ахнул. Я же только посмотрел на одного, потом на второго и воскликнул: — Бог мой!

Китон отшатнулся от своего двойника. Но пехотинец, похоже, ничего не заметил. Он бросился к огню и стал энергично растирать руки. Потом улыбнулся мне, и я попытался улыбнуться в ответ, но чувствовал себя неуверенно, стоя перед вылитым портретом моего спутника.

— Мне показалось, что я чую цыпленка.

— Голубя, — сказал я. — Но он уже кончился.

Кокни пожал плечами. — Умираю от голода. Хуш бы кто помог. Не могу охотиться в этих хреновых лесах — нечем. — Он посмотрел на меня, потом на Китона. — Курево есть?

— Извини, — хором ответили мы.

Он опять пожал плечами и повторил: — Хуш бы кто помог. — Потом просиял. — Билли Фрэмптон. Вы тоже отстали от полка?

Мы представились. Фрэмптон присел к ярко горящему костру. Я заметил, что Сортхалан подошел к огню и устроился за спиной новоприбывшего. Фрэмптон, похоже, шамана не замечал. Его юное лицо, сверкающие глаза, копна непокорных светлых волос, все говорило о юном Гарри Китоне — без ужасного шрама от ожога.

— Я-то иду обратно, на фронт, — сказал Фрэмптон. — У меня есть эта, как ее, ну, интуиция. Всегда была, даже в Лондоне, когда был пацаном. Однажды потерялся в Сохо, в четыре года. И ни хрена. Нашел дорогу в Майл-Энд. Чувство направления, во. Парни, держитесь меня, и все будет в ажуре. Зуб даю.

Он еще не успел договорить, как нахмурился и беспокойно взглянул на реку. Мгновением позже он перевел взгляд на меня, и я уловил дикое выражение панической неуверенности в его глазах.

— Спасибо, Билли, — сказал я. — Но мы идем внутрь. Через реку и вверх по утесу.

— Зови меня Спад. Все приятели кличут меня Спад.

Китон громко ахнул и вздрогнул. Два человека обменялись долгим взглядом и Китон прошептал: — Спад Фрэмптон. Я учился с ним в школе. Но это не он. Тот был жирным и темноволосым.

— Я Спад Фрэмптон, — сказал наш гость и улыбнулся. — Держитесь меня, парни, и мы вернемся на фронт. Никто не знает эти чертовы леса так, как старина «Гордость кокни».

Еще один мифаго, конечно. Он говорил, а я внимательно наблюдал за ним. Он постоянно оглядывался: казалось, что в нем росло чувство замешательства. Что-то было неправильно, и он это знал. Само его существование было неправильно. Мои мифаго чувствовали себя в лесной стране как дома. Но не Спад Фрэмптон. Мне в голову пришел ответ, и я прошептал свою теорию Китону, пока Спад сидел и глядел на огонь, совершенно бессмысленно повторяя: —Держитесь меня, парни.

— Сортхалан создал его из твоего сознания.

— Пока я спал…

Точно. Таланты Сортхалана и малышки Кушар очень отличались, и он не мог сделать так, чтобы я понимал его. Вот он и вытянул из сознания Китона последний сохраненный мифообраз. То ли магией, то собственной психической силой, некромант создал этого мифаго час назад и привел в лагерь. Он дал ему лицо молодого Китона и имя его школьного товарища. И маг Бронзового века заговорит с нами, через Спада Фрэмптона.

— Я знаю, кто он такой, — сказал Китон. — Да. Папаша рассказывал о нем. О таких, как он. О Сэме Воронке, например. И он рассказал мне несколько историй о капрале-кокни — Гарри Чертов Огонь, так он называл его. Все они о том как «попасть домой». Гарри Чертов Огонь появляется в тумане, прыгает в воронку от снаряда, в которой ты прячешься, раненый, усталый как собака и потерявший своих, и отвозит тебя домой. И еще всякие вещи в таком духе. Однажды он взял группу солдат, потерявшихся во время мясорубки на Сомме, во Франции, и вернул их прямо в Шотландию, на их фермы. «Хреново себя чувствую, парни. Кажись у меня болячка на ноге…» — Китон усмехнулся. — В таком вот духе.

— Самые свежие формы мифаго, — тихо сказал я, совершенно потрясенный. Но я легко мог себе представить, как одуревшие от ужаса и не знающие куда податься люди, сидевшие в траншеях Фландрии, создавали мифообраз «надежда», фигуру, которая может привести в безопасное место, ободрить и вдохнуть мужество в потерявшихся солдат.

И тем не менее… Глядя на нашего нового знакомого, эту быстро созданную героическую фигуру, я чувствовал себя растерянным и потерявшимся. Сортхалан создал его с целью, и этой целью был язык, не миф.

Шаман подошел к солдату, сел рядом с ним и положил руку на его плечо. Фрэмптон слегка подпрыгнул, потом посмотрел на меня. — Он рад, что ты нашел в себе мужество и пришел.

— Кто? — хмуро спросил я, и только потом сообразил, что произошло. Губы Сортхалана двигались, беззвучно. Он говорил мысленно, а Фрэмптон уже обращался ко мне. Он рассказал легенду, изображенную на шлеме Сортхалана, и его выговор кокни странно не соответствовал словам:

— Его зовут Сортхалан, на его языке «первый лодочник». На землю народа Сортхалана должен был обрушиться страшный шторм. Та земля находится очень далеко от этой. Шторм был новой магией и новыми богами. Сама земля отвергла народ Сортхалана. Тогда Сортхалан был духом в чреслах старого жреца, Митана. Митан видел черное облако в будущем, но не было никого, кто бы провел племена через землю и воду, к лесистым островам за морем. А сам Митан был слишком стар, и его призраки не могли породить детей в животе женщины.

Тогда он нашел большой валун, на поверхности которого вода прочертила большую борозду, и вложил в него призрак. А валун поместил на верхушку пирамиды. Два сезона камень рос, а потом Митан сбросил его с пирамиды. Камень открылся, и внутри лежал мальчик. Вот так родился Сортхалан.

Митан кормил ребенка тайными травами из лесов и лугов. Достигнув возраста мужчины, Сортхалан вернулся из диких земель к племенам и собрал семьи вместе. Каждая семья построила ладью и на тележке привезла ее к серому морю.

Первый лодочник провел их через море и поплыл вдоль берега острова, мимо отвесных скал, темных лесов и устий рек, разыскивая безопасное место для высадки. Наконец он нашел тростниковые болота, на которых плавали дикие гуси и куропатки. Через сотни проток они вплыли внутрь земли, и вскоре нашли глубокую реку, отделяющую лесистые холмы от горных долин.

Один за другим корабли причаливали к берегу, и семьи уходили от реки, чтобы вновь образовать племена. Некоторые выжили, некоторые нет. Они путешествовали в темных призрачных местах, даже более ужасных, чем предполагали. Страна была населена, и спрятавшиеся поначалу жители выступили против захватчиков с копьями и камнями. Они призвали силы земли, и силы воды, и духов, которые обитают в природе, и послали их против захватчиков.

Но старый жрец хорошо обучил Сортхалана. Он мог поглощать зловредных духов и управлять ими.

Вскоре на реке остался только первый лодочник, и он поплыл на север, вместе с духами земли. С тех пор он, окруженный древними силами природы, плавает по рекам и озерам, и ждет, когда его призовут племена. И он всегда готов придти на помощь.

Такими словами, произнесенными его человеком-медиумом, закончил Сортхалан свою собственную легенду. Да, сила его была велика. Но ограничена. Он не мог сделать то, что без всякого труда сделала Кушар. И он, тоже, ждал меня. Как шамига, как роялист, как семья саксов.

— Почему он так ждал меня? — спросил я. Теперь уже рот Фрэмптона беззвучно задвигался, и мгновением позже он заговорил вслух.

— Пришелец должен быть уничтожен. Он чужак, который уничтожает лесную страну.

— У тебя достаточно сил, чтобы самому уничтожить его, — сказал я.

Сортхалан улыбнулся и покачал головой, кокни заговорил: — Легенда говорит совершенно точно. Только Родич может убить Пришельца — или быть убитым. Только Родич.

Легенда? Наконец-то мои смутные догадки подтвердились. Я сам стал частью легенды. Кристиан и его брат, Пришелец и Родич, их роли давно заданы мифом, возможно с начала времен.

— Ты ждал меня? — сказал я.

— Земля ждала тебя, — сказал Сортхалан. — Я не был уверен, что ты Родич, но потом я увидел, как на тебя повлиял лист дуба. И я начал хотеть, чтобы им оказался ты.

— Я этого ждал.

— Да.

— Я выполню свою часть.

— Сделай то, что должен. Убери пришельца отсюда. Возьми его жизнь. Останови разрушение.

— Как может обычный человек быть настолько могущественным?

Сортхалан улыбнулся, но не его рот. — Пришелец совсем не прост, и он не обычный человек. Он не принадлежит…

— Но я…

— Но ты его Родич! Ты — светлая часть пришельца. Разрушает и убивает темная. Он зашел так далеко, потому что стража завлекли к опушке.

— Какого стража?

— Уршакума. Уршака — самые древние из Пришельцев, но они стали близки к земле. Уршакум всегда сторожит проход к долине говорящих-с-огнем, но его позвали к краю. За этими лесами есть великая магия. Голос позвал. Страж ушел, и сердце страны осталось незащищенным. Пришелец съедает сердце. Только Родич может остановить его.

— Или быть убитым им.

На это Сортхалан ничего не сказал. Его проницательные серые глаза внимательно разглядывали меня, как если бы он искал знаки того, что я — тот самый человек и способен выполнить роль, уготованную мне мифом.

— Но как может Уршакум всегда охранять этих — как же он назвал их? — говорящих-с-огнем? Мой отец создал Уршакума. Отсюда. — Я коснулся своего лба. — Из сознания. Как ты только что создал этого человека.

Спад Фрэмптон ничем не показал, что понял мои жестокие слова. Он печально посмотрел на меня, а потом сказал то, что некромант продиктовал ему. — Твой отец только призвал стража. Все, что есть в этой стране, всегда находится здесь. Великая магия призвала Уршакума к краю страны и изменила. Как, когда-то, его изменил Аук.

Я ничего не понял.

— Аук? Это еще кто?

— Великий повелитель. Шаман. Повелитель Силы. Он управляет временами года и может сделать так, чтобы за летом шла весна, а за ней — лето. Он может дать человеку силу, и тот будет летать как сокол. У него такой громкий голос, что достигает небес.

— И он изменил Уршака?

— Было десять более слабых повелителей, — сказал Сортхалан. — Они боялись распространяющейся силы Аука, выступили против него и потерпели поражение. Аук превратил их в десять лесных зверей. Он послал их в ссылку, в далекую страну, где только что кончилась зима и земля обнажилась из-под льда. Сюда. Лес растаял, леса вернулись, и Уршака стали стражами этого леса. Аук даровал им огромную силу, они почти бессмертны. Как деревья, но они не вянут. Каждый из них пошел к реке или в долину, и построил себе замок, который стережет одну из дорог в этот вновь выросший зеленый лес. Они стали близки к земле и друзьями тех, кто приходит селиться, охотиться и жить в этой стране.

Я задал очевидный вопрос. — Если Уршака друзья людей, почему этот такой агрессивный? Он охотится на моего брата; он убил бы меня не думая, если бы поймал меня.

Сортхалан кивнул, и губы Фрэмптона зашевелились, выпуская наружу слова своего создателя.

— Люди приходят и проводят с собой говорящих-с-огнем, которые могут управлять огнем. Они могут заставить его прыгнуть с неба. Могут указать пальцем на восток, и огонь распространится на восток. А могут и превратить огонь в сияющий янтарь, просто плюнув на него. Говорящие-с-огнем приходят и начинают жечь лес. Уршака противостоят им, энергично и жестоко.

На минуту разговор прекратился, потому что Сортхалан встал на ноги, отвернулся от нас и впечатляюще помочился в ночь.

— В ту ночь, когда пришел Кристиан, с ним были люди, управляющие огнем, — прошептал Китон. — Я не забыл их. Я назвал их неолиты. Они казались самыми примитивными из свиты Кристиана, но могли мысленно управлять огнем.

Я легко представил себе простую историческую обстановку, из которой выросли легенды об Урскумуге и говорящих-с-огнем. Картину из того времени, когда ледниковый период быстро заканчивался. Ледник покрывал половину Англии. Климат был холодным, и лед отступал много столетий, оставляя за собой долины с болотистой и предательской почвой, замерзшие и бесплодные откосы. Начали появляться редкие сосны и ели, предвещавшие величественные баварские леса нашего времени. А потом пустило корни первое лиственное дерево, за ним последовали многочисленные вязы, терновник, орешник, липы, дубы и ясени, вытесняя вечнозеленые деревья на север и создавая плотный зеленый покров, частично доживший до нашего времени.

В темных пустых местах под пологом леса бегали вепри, медведи и волки, олени грациозно скакали по полянам и долинами, иногда забегая на горные кряжи, где густой лес сменялся более светлыми зарослями из ежевики и терновника.

Но человеческие животные возвращались в зеленый лес, идя на север, за холодом. И они начали чистить лес, используя огонь. Великое умение нужно для того, чтобы развести огонь, управлять их и расчистить место для поселения. И еще большое умение нужно для того, чтобы не дать лесу вернуться.

Они вели жестокую борьбу за выживание. Лес бился отчаянно, твердо решив сохранить свою власть над страной. Но люди и огонь бились против него. Животные этого первоначального леса стали темными силами, темными богами; сам лес воспринимался как стражник, создающий призраков и баньши, и посылающих их против незначительного вторжения людей. Истории о Урскумуге, страже леса, объединились со страхом перед чужаками, новыми захватчиками, говорившими на других языках, обладавших незнакомыми знаниями.

Пришельцами.

Позже людей, умевших использовать огонь, чуть ли не обожествили и назвали говорящими-с-огнем.

— И чем кончается легенда о Пришельце? — спросил я Сортхалана, когда он опять уселся. Он пожал плечами, очень современный жест, поплотнее закутался в плащ и завязал грубые веревки впереди. Он казался очень усталым.

— Каждый Пришелец — нечто особенное, — сказал он. — Против этого должен выступить Родич. Результат неизвестен. И, безусловно, мы рады тебе не потому, что ты добился успеха. Но у нас появилась надежда на успех. А без тебя страна завянет, как сорванный цветок.

— Расскажи мне о девушке, — сказал я очень уставшему Сортхалану. Китон едва сидел и непрерывно зевал. Один Спад казался свежим и бодрым, но его глаза глядели куда-то вдаль и в них не было ничего, кроме тяжелого присутствия шамана.

— Какой девушке?

— Гуивеннет.

Сортхалан опять пожал плечами и тряхнул головой. — Это имя не имеет смысла.

Как же Кушар называла ее? Я перелистал свои заметки.

Сортхалан опять покачал головой.

— Девушке, созданной из любви и ненависти, — предположил я, и на этот раз некромант понял.

Наклонившись вперед, он положил руку мне на колено, громко что-то сказал, на своем языке, и изучающе уставился на меня. Потом, как если бы опомнившись, наклонился к незанятому пехотинцу, чей взгляд мгновенно прояснился.

— Девушка с Пришельцем.

— Знаю, — сказал я и добавил. — Именно поэтому я преследую его. Я хочу вернуть Гуивеннет.

— Девушка счастлива с ним.

— Нет.

— Она принадлежит ему.

— Он украл ее у меня…

Сортхалан вздрогнул и удивленно посмотрел на меня. — Он украл ее у меня и собираюсь вернуть ее, — упрямо сказал я.

— Она может жить только в нашей стране, — заметил Сортхалан.

— Да. Со мной. Она сама выбрала такую жизнь, и Кристиан похитил ее против ее желания. Я не собираюсь владеть ею или обладать ею, но я люблю ее. И она любит меня, я уверен. — Я наклонился к нему. — Ты знаешь ее историю?

Сортхалан отвернулся и задумался, очевидно обеспокоенный тем, что я рассказал.

— Ее воспитали друзья ее отца, — продолжал я. — Они обучили ее пользоваться магией и оружием. Она знает пути леса. Я прав? Ночная охота охраняла ее, пока она не стала взрослой. Однажды она влюбилась, и Ночная охота привела ее в землю ее отца, в ту долину, где он похоронен. Это я знаю. Призрак отца связал ее с Рогатым богом. И это я знаю. Но что случилось потом? С тем, кто полюбил ее?

«…она повстречала и полюбила юного сына вождя, который решил завладеть ею любой ценой». Слова дневника зазвучали у меня в голове. Но знал ли Сортхалан детали этой версии легенды? Или она была слишком недавней?

Внезапно Сортхалан повернулся ко мне; мне показалось, что он усмехается в бороду, радостный и взволнованный. — Ничто не случится, пока не случится, — сказал он через Фрэмптона. — Я не понимал смысл присутствия девушки. А сейчас понял. Твоя задача стала проще, Родич!

— Почему?

— Из-за нее, — ответил Сортхалан. — Она была в плену у Пришельца, но сейчас она за рекой. И не останется с ним. Она сумеет убежать…

— И вернуться к краю леса!

— Нет, — сказал Фрэмптон, и Сортхалан энергично тряхнул головой. — Она пойдет в долину. К тому самому белому камню, под которым похоронен ее отец. Она знает, что только там сможет освободиться.

— Но она не знает, как попасть туда! — Отец писал в дневнике о «печали» Гуивеннет: она никак не могла найти долину, которая дышит.

— Она побежит к огню, — сказал Сортхалан. — Долина ведет к месту, где горит огонь. Поверь мне, Родич. Сейчас, за рекой, она ближе к своему отцу, чем за всю предыдущую жизнь. Она найдет дорогу. Ты должен встретить ее там — и сразиться с преследователем!

— Но что будет потом? Истории должны рассказывать…

Сортхалан засмеялся, схватил меня за плечо и крепко встряхнул. — Потом они будут рассказывать все, что угодно. А сейчас эта история еще не закончилась.

Я стоял и глупо смотрел на него. Гарри Китон недоверчиво тряхнул головой. Затем Сортхалан подумал о чем-то, его взгляд соскользнул с меня и он выпустил мое плечо. — Те трое, которые следуют за тобой, не должны идти.

— Те трое, которые следуют за мной?

— Разоряя страну, пришелец собрал отряд. Родич тоже. Но если девушка пойдет в долину, лучше всего встретиться с ней там, без этих троих.

Он прошел мимо меня и крикнул в темноту. Китон вскочил на ноги, испуганный и озадаченный. Сортхалан что-то сказал, на своем родном языке, и вокруг нас собрались элементали, образовав сверкающую вуаль.

На свет элементалей из тьмы неуверенно выступили три фигуры. Первым подошел роялист, вторым — рыцарь. Последним, держа щит и меч у бока, подошел труп мужчины из каменной могилы. Он держался в стороне от двух других, призрачное мифическое создание, рождавшее скорее ужас, чем надежду.

— Ты еще встретишься с ними, в свое время, — сказал мне Сортхалан. Тем не менее я не слышал, как они спускались с утеса! Значит чувство, что за мной следуют, родилось из знания, а не из иррационального страха.

Что-то прошло между шаманом и воинами, и три человека, которые будут сопровождать меня в другой истории, отступили в мрачный лес и исчезли из вида.

На короткое время сознание Билли Фрэмптон вернулось в мифаго, сидевшего с нами. Глаза пехотинца вспыхнули и он улыбнулся. — Парни, а не поспать ли нам? Завтра нам до черта идти, к линии фронта. Немного покемарим, и будем как новенькие.

— Ты можешь провести нас внутрь? — спросил Китон своего двойника. — В долину с белыми камнями?

Фрэмптон озадаченно посмотрел на него. — Что б мне провалиться, приятель. Ты о чем? Будет чертовски здорово вернуться в траншею и нажраться консервов…

Потом он нахмурился, вздрогнул и оглянулся. По его лицу пробежало выражение растерянности, и он вздрогнул. — Что-то здесь не так… — прошептал он, переводя взгляд то на меня, то на Китона.

— Что именно? — спросил я.

— Все это чертово место. Как будто я сплю. И я не слышу канонаду! И я чувствую себя… неправильно. — Он потер пальцами щеки и подбородок, как делает замерзший человек, пытаясь восстановить циркуляцию крови. — Что-то здесь не так, — повторил он и посмотрел на ночное небо и волнуемую ветром листву. В его глазах сверкнули слезы. Он улыбнулся. — Могет быть мне надо ущипнуть себя. А могет быть я вижу сон и скоро проснусь. Точно. Я проснусь, и все будет путем.

С этими словами он завернулся в плащ Сортхалана, свернулся, как ребенок, у ног шамана, и мгновенно уснул.

Однако я спал мало в ту ночь. Как и Китон, я уверен. И мы оба внезапно проснулись еще до рассвета. День приближался, и берег реки уже начал выступать из темноты.

Нас разбудил далекий выстрел.

Сортхалан, завернувшись в плащ, глядел на нас прищуренными глазами, тронутыми росой. Холодными глазами, лишенными всякого выражения. И никакого следа Билли Фрэмптона.

— Выстрел, — сказал Китон.

— Да, я слышал.

— Мой револьвер…

Мы посмотрели на то место, где на нас напали ястребы, и сбросили с себя простые одеяла. Мы замерзли; после ночи на твердой земле все болело. Но мы встали и побежали вдоль берега реки.

Китон первым увидел его и крикнул мне. Мы остановились около дерева, на тонкой ветке которого висел пистолет. Взяв его в руки, Китон понюхал ствол и подтвердил, что из него только что стреляли.

— Наверно он закрепил его на ветке, чтобы револьвер не упал в реку, — сказал Китон. Мы повернулись и посмотрели на быстро бегущую воду, но не увидели ни следа крови, ни самого Спада.

— Он знал, — сказал Китон. — Он знал, кто он такой. Он знал, что он не настоящий. И покончил с собой единственным достойным способом.

«А могет быть я вижу сон и скоро проснусь. Точно. Я проснусь, и все будет путем».

Не знаю почему, но мне стало очень грустно. И еще я довольно бессмысленно рассердился на Сортхалана, который создал человеческое существо только для того, чтобы использовать его и выбросить. Правда, однако, состояла в том, что в Билли Фрэмптоне было не больше настоящей жизни, чем в призраках, порхавших в листве вокруг лагеря.

Однако времени, чтобы поразмышлять над смертью Фрэмптона, у нас не было. Вернувшись в лагерь, мы увидели, что Сортхалан уже скатал шкуры и готовил маленькое суденышко к отплытию.

Я подобрал рюкзак и копье, и махнул лодочнику, обнаружив, что не могу улыбаться.

Но чья-то рука толкнула меня вперед, и я, чуть не упав, прыгнул в реку. Китон пронесся мимо, к ладье, и Сортхалан зло кричал, требуя, чтобы мы забирались на борт.

Вокруг нас беспрестанным ветром носились элементали, они касались пальцами моего лица и шеи; это раздражало и, одновременно, успокаивало. Сортхалан протянул руку, помогая забраться на борт, и скоро мы уже сидели на грубых сидения посреди корабля. Изнутри весь корпус был украшен картинками, нарисованными, вырезанными или просто нацарапанными — возможно знаками семей, плывших вместе с первым лодочником. С носа на нас глядела, ехидно ухмыляясь, медвежья морда; ее странные косые глаза и два коротких рога заставляли думать об объединении двух божеств, а не о простом звере.

Внезапно парус хлопнул и развернулся. Сортхалан прошелся по ладье, проверяя такелаж. Суденышко качнулось, развернулось и поплыло по течению. Парус наполнился ветром и натянулся, фалы заскрипели, ладья накренилась. Сортхалан встал к длинному рулю, плащ вился вокруг его плеч, взгляд сосредоточился на узком глубоком горлышке, лежавшем прямо перед нами. Срывавшиеся с поверхности воды брызги охлаждали нашу кожу. Солнце стояло низко, высокие утесы отбрасывали темные тени на стремительно бегущую реку. Элементали текли по деревьям и над водой, заставляя волны сиять призрачным светом.

Следуя указаниям Сортхалана, мы с Китон встали у различных элементов такелажа. Вскоре мы научились натягивать и ослаблять парус, используя все преимущества рассветного ветра. Река изгибалась и ревела, пробиваясь сквозь ущелье. Мы летели над водой, с потрясающей скоростью.

Похолодало, и я поблагодарил свой водонепроницаемый плащ. Ландшафт начал меняться, листва стала темнее, потом поредела. Мы плыли по блеклому бесконечному горлышку, а вокруг воцарилась поздняя осень. Я мало что видел, глядя вверх, на далекие вершины утесов, но несколько раз уловил движение на фоне сверкающего неба, там и здесь. И время от времени огромные камни с шумом падали в реку за нами, заставляя судно жестоко трястись. Сортхалан только усмехался и пожимал плечами.

Подхваченные течением, мы плыли все быстрее и быстрее. Мы пролетали над порогами, где Сортхалан умело орудовал рулем, а мы с Китоном изо всех сил гребли, спасая нашу дорогую жизнь. Однажды мы настолько близко подошли к стене ущелья, что с трудом избежали катастрофы, буквально в последнее мгновение изменив галс.

И за все это время Сортхалан не моргнул и глазом. Его элементали превратились в темный рой форм, висевших впереди и позади нас, хотя время от времени полоска извилистого света вырывалась вперед, скользя через осенний лес, окаймлявший горлышко.

Куда мы направлялись? Я попытался спросить и получил ответ в виде пальца, неопределенно направленного на плато над внутренней стеной ущелья.

Наконец мы выплыли на солнце, и река засияла золотом, ослепляя. Тогда вокруг сгрудились элементали, образовав темную вуаль; лучи солнца едва пробивались сквозь нее. И тут, опять очутившись в тени, мы увидели ее: огромную каменную крепость, поднимавшуюся справа от нас от края воды вплоть до верхушки утеса. Невероятное, потрясающее зрелище: цепочка башен, башенок и зубчатых стен, ползущих вверх по самому камню. Сортхалан отвел ладью на дальнюю сторону реки и приказал опустить головы. Вскоре я понял, почему. Дождь стрел обрушился на корабль и на воду вокруг нас.

Как только мы оказались вне пределов досягаемости длинных луков и арбалетов, Сортхалан приказал мне вытащить из внешнего корпуса короткие деревянные стрелы; работа намного более трудная, чем кажется.

На стенах ущелья мы увидело много странного, но особенно выделялась гигантская ржавая фигура, по форме напоминавшая человека.

— Талос! — пробормотал Китон, пока мы быстро плыли мимо; ветер, завывая, тащил корабль вперед. Гигантская металлическая машина, не меньше сотни футов в высоту, простерлась на камнях, частично поглощенная деревьями. Одна рука протянулась через реку, и мы проплыли через ее гигантскую тень, почти ожидая, что она упадет и раздавит нас. Но Талос был безнадежно мертв, и мы уплыли от его печального пустого лица.

Меня опять охватила сильная тревога и я громко сказал, по-английски: — Куда мы черт побери плывем, Сортхалан?

Кристиан остался в днях и милях пути.

Река видимо изогнулась, как если бы огибала плато. Мы оставили за собой много миль, день почти кончился. И тут Сортхалан резко подвел корабль к берегу, встал на якорь и разбил лагерь. Настал холодный неприветливый вечер. Мы сгрудились вокруг костра и, проведя несколько часов в молчании, отправились спать.

Следующий день стал повторением предыдущего — опасное путешествие через каменистые мели, бесконечные пороги и бурлящие водовороты, из которых прямо на нас прыгали огромные рыбы с серебристыми спинами.

Еще один день плавания, еще глядящие на нас руины, силуэты и знаки примитивной деятельности на окружавших реку утесах. В одном месте мы проплыли под пещерной общиной. Склон утеса был вычищен от деревьев и кустов, и на стене, головокружительной высоты, виднелось около двадцати пещер, из которых на нас глядели любопытные глаза; большего я не разглядел.

На третий день Сортхалан радостно закричал, и указал вперед. Я посмотрел туда, прищурясь от яркого солнца, и увидел высокий крошащийся мост, протянувшийся с вершины одного утеса на вершину другого.

Сортхалан направил ладью к внутреннему берегу, убрал парус и дал течению нести маленький корабль. Вскоре мы очутились в тени огромной каменной арки. Размеры моста поражали, его опоры были сделаны из самого утеса. Странные лица и странные животные покрывали его на всем протяжении. Однако разложение затронуло и его, и, пока мы высаживались на берег, огромная глыба, вдвое больше меня, с шумом отделилась от арки над нами и полетела вниз, тихо и устрашающе; поднятая ею волна едва не смыла нас всех.

Мы немедленно начали карабкаться, что оказалось намного легче, чем я ожидал: в быках моста нашлись многочисленные опоры для рук и ног. Вокруг нас витали разреженные тела свиты Сортхалана, и тут я сообразил, что они помогают нам: рюкзак и копье почти ничего не весили.

Внезапно рюкзак опять тяжело надавил на плечи. Китон тоже ахнул. Он висел на крутой опоре на высоте трех сотен ярдов над рекой, и в первый раз остался без поддержки. Сортхалан невозмутимо полез дальше, что-то крикнув нам на своем древнем языке.

Я рискнул бросить взгляд вниз. Судно превратилось в маленькую точку, а до реки было так далеко, что мой желудок взбунтовался и я громко застонал.

— Держись! — крикнул Китон. Я посмотрел вверх и вновь почувствовал себя уверенно, увидев его усмешку.

— Они помогали нам, — сказал я, подтягиваясь к нему.

— Привязаны к ладье, — выдохнул он. — Могут действовать на ограниченном расстоянии от нее, без сомнения. Не имеет значения. Почти добрались. Еще полмили…

Последние сто ярдов мы карабкались по вертикальной стене самого моста. Ветер дергал и мучил меня; его руки вцепились в мой рюкзак и пытались сбросить меня с гигантской арки. Мы карабкались по ухмыляющимся лицам гаргулий, используя их губы, ноздри и глаза как зацепки. Наконец я почувствовал, как сильные руки Сортхалана вытаскивают меня на безопасное место.

Мы быстро прошли через крошащиеся ворота моста, деревья за ними и вышли на плато. Потом взобрались на каменный холм и увидели широкий зимний пейзаж внутренней страны.

Было ясно, что дальше Сортхалан не сможет сопровождать нас. Его легенда, его назначение, все привязывало его к реке. В нужное время он пришел к нам на помощь, а сейчас показал дорогу к Гуивеннет, кратчайшую дорогу.

Найдя голый участок камня, он нацарапал на нем карту, которую я должен был запомнить. Очень далеко, смутно видимые на горизонте, я различил пики-двойники, покрытые снежными шапками. Сортхалан изобразил их на камне, нарисовал долину между ними и стоячий камень. Долина вела в лес, частично окруженный большой стеной огня. Отсюда я не видел никакого дыма — слишком далеко. Он отметил и путь, по которому мы приплыли сюда. Отсюда до долины было ближе, чем от того места, где Кристиан пересек реку. Если Гуивеннет уже убежала от моего брата и, сознательно или инстинктивно, нашла дорогу к могиле отца, то Кристиану до того места еще несколько дней пути.

Мы ближе к камню, чем он.

Самым интересным оказался последний жест Сортхалана. Он вытащил мое кремниевое копье, которое я приторочил к рюкзаку, и в двух футах от каменного наконечника изобразил глаз. Поверх глаза он выцарапал руну, похожую на перевернутое V, с завитком на хвосте. Потом встал между нами, положил руки на плечи и слегка подтолкнул к зимней стране.

В последний раз я увидел его сидящим на голом камне и напряженно глядящем вдаль. Я махнул ему рукой, он махнул мне в ответ, встал и исчез за деревьями, направляясь обратно к мосту.

Я уже давно потерял представление о времени, так что сейчас ДЕНЬ X. Очень холодный. Нас обеих беспокоит, что мы не взяли с собой теплых вещей. За последние четыре дня снег падал дважды. В обеих случая легкий, едва пробившийся через голые ветви зимнего леса и тут же растаявший. Но это зловещее предзнаменование того, что нас ждет. С холмов, там, где лес не такой густой, горы выглядят мрачными и негостеприимными. Мы безусловно приблизились к ним, но день идет за днем, а до них еще очень и очень далеко.

Стивен все больше и больше нервничает. Иногда он угрюмо молчит, в другое время сердится и орет, ругая за Сортхалана за «непредвиденную задержку». Он стал таким странным и выглядит очень похожим на своего брата. Я мельком видел К. в саду, и хотя С. моложе, сейчас его волосы так же растрепаны, и у него такая же густая борода. И он держится так же высокомерно. Он все более искусно управляется с копьем и мечом, а у меня вообще нет таланта к сражению копьем или ножом. Зато в моем револьвере еще семь патронов.

Я все время ловлю себя на мысли, что Стивен сам стал мифологическим персонажем! Он — мифаго из страны мифаго. Если он убьет К., разрушающийся ландшафт начнет восстанавливаться. И, поскольку я с ним, я тоже часть мифа. Неужели будут рассказывать легенды о Родиче и его спутнике, которого назовут Ки, или Киттон, или еще как-нибудь изменят имя? Киттон, способный летать над землей, сопровождает Родича, идет по странных ландшафтам, забирается на гигантские мосты, встречается со странными животными. И если мы действительно станем легендой людей, разбросанных по этой области… что же это означает? Неужели мы станем настоящей частью истории? Быть может в настоящем мире уже ходят искаженные рассказы о нас и нашем путешествии, о мщении Изгнаннику? Я не слишком хорошо помню фольклор, но почему бы не подумать, что эти рассказы — об Артуре и его рыцарях (и сэре Кее?) — переработанные версии того, что с нами происходит сейчас!

Имена изменяют время и культуру. Перегу, Передур, Персиваль? И Урскумуг — он же Уршакум. Я много думал об отрывочной легенде, связанной с Урскумугом. Изгнанный в очень далекую страну, но эта страна — Англия в самом конце ледникового периода. Но кто изгнал его? И откуда? Я ломаю голову над Повелителем силы, который может менять погоду и голос которого летит до звезд. Аук. Лорд Аук. Я думаю об именах, словах, наполовину забытых, наполовину сохранившихся. Шакум. Аук. Возможно земной шар. Возможно Наука. Исследователи земли, изгнанные Наукой?

Не может ли так быть, что самые ранние рассказы о фольклорных или легендарных героях пришли не из прошлого, а из…

Выдумка! Обыкновенная чушь. Это говорит мое разумное я. Я нахожусь в сотнях миль от нормального мира, в местности, где не действуют обычные законы пространства и времени, и уже готов принять странное за нормальное. Тем не менее, пока я не могу принять то, что, по-моему, является ненормальным.

И что случилось, спрашиваю я сам себя, с другом Родича? Что легенда рассказывает о верном Киттоне? И что действительно случится со мной, если я не найду Аватара?

Дело сделано. Изгнанник мертв. Родич победил. Легенда дописана, лес победил. Разрушение и упадок должны прекратиться.

Я отвернулся от огня и пошел к деревьям, снегу и долине с камнем. Землю вокруг меня постепенно накрывало белое одеяло. Из-за сильного снегопада я с трудом видел камень. Больше я не боялся наемников Кристиана, и, отбросив все предосторожности пошел прямо к обелиску.

Я ударил камень мечом. Если я ожидал, что звук разнесется по всей долине, то я ошибся. Звон прекратился почти немедленно, хотя и не быстрее, чем мой отчаянный крик: — Гуивеннет! — Трижды я прокричал ее имя, и трижды мне ответил только шелест снега.

Она либо уже была и ушла, либо вообще не появлялась. Кристиан предполагал, что камень — ее цель. И почему он смеялся? Что он знал и хранил в тайне?

Полагаю, я знал все сам, но после такого мучительного преследования сама мысль об этом была слишком болезненной, и я не собирался признавать очевидное. И, тем не менее эта же мысль привязывала меня к монолиту, не давала уйти. Я должен ждать Гуивеннет, что бы ни случилось.

Ничто другое в мире не имело значения.

Ночь и целый день я ждал в хижине охотника, рядом с монументом Передура, согревая себя костром из вяза. Когда снег прекратился, я обошел вокруг камня, зовя ее; ничего. Я осмелился выйти из долины и постоял в лесу, глядя на гигантскую стену огня и чувствуя, как от ее жара тает снег вокруг, принося лето в самый древний из всех земных лесов.

Она пришла в долину на вторую ночь, ступая так легко по снежному ковру, что я едва не пропустил ее. Стояла ясная ночь, освещаемая половиной луны, и я увидел ее. Сгорбленная несчастная фигурка медленно шла между деревьями к впечатляющему монументу.

Почему-то я не стал звать ее по имени. Я потуже завернулся в плащ и, выйдя из крошечной хижины, побрел через сугробы вслед за девушкой. Он шла, покачиваясь. И по-прежнему горбилась, обняв себя руками. Луна, висевшая в небе прямо за монолитом, сделала камень чем-то вроде бакена, манившего ее.

Подойдя к могиле отца, она на мгновение остановилась, глядя на вырезанную птицу, знак отца. И позвала его, хриплым изможденным голосом, сломанным холодом и болью.

— Гуивеннет! — громко сказал я, и вышел из-за деревьев. Она подпрыгнула, от неожиданности, и повернулась ко мне. — Это я, Стивен.

Она выглядела бледной. С руками, сложенными на груди, она казалось совсем маленькой, прозрачной. На длинных нерасчесанных волосах лежал снег.

Я сообразил, что она трясется. Я подошел ближе, и она с ужасом поглядела на меня. Я вспомнил, что внешне очень похож на Кристиана, тем более с густой бородой и завернутый в меха.

— Кристиан мертв, — сказал я. — Я убил его. Гуин, я наконец-то нашел тебя. Мы можем вернуться обратно, в Оак Лодж. Нам больше некого бояться.

Вернуться в Оак Лодж! Одна эта мысль наполнила меня теплом надежды. Жизнь без печали, без волнений. Бог мой, как я хотел этого!

— Стив… — сказала, нет, скорее прошептала она.

И упала на камень, скорчившись, как от боли. Наверно путь сюда отнял у нее последние силы.

Я подбежал к ней и поднял на руки. Она охнула, как будто я сделал ей больно.

— Гуин, все в порядке. Здесь недалеко деревня. Мы сможет там отдохнуть, столько, сколько тебе захочется.

Мои руки проникли под плащ, и я, с ужасом, ощутил пронизывающий холод ее живота. — О, Гуин! Нет, бог мой, нет…

Последнее слово осталось за Кристианом.

Из последних сил подняв руку, она коснулась моего лица. Ее глаза затуманились, печальный взгляд задержался на мне. Я почти не слышал ее дыхания.

Я посмотрел на камень. — Передур! — в отчаянии крикнул я. — Передур! Покажись.

Камень над нами молчал. Гуивеннет еще глубже съежилась в моих объятиях и вздохнула, тихий звук в холодной ночи. Я обнял ее так сильно, как только осмелился; я боялся, что она треснет, как веточка, но я должен был сохранить тепло в ее теле, должен…

Земля слегка содрогнулась, потом еще раз. Снег упал с верхушки камня и с веток деревьев. Еще и еще…

— Он идет! — сказал я молчащей девушке. — Твой отец. Он идет. Он поможет.

Но около камня появился не отец Гуивеннет. Не он держал мертвое тело Болотника в левой руке. Не призрак храброго воина возвышался над нами, слегка покачиваясь из стороны в сторону и ровно дыша; зловещий звук в темноте. Я глядел на освещенные луной черты человека, который начал все это, и у меня не было силы ни на что. Я громко закричал, от разочарования, плотнее закутал Гуивеннет в плащ и прижал к себе, пытаясь сделать ее невидимой.

Он стоял так около минуты, и все это время я ждал, когда холодные пальцы вонзятся мне в плечи и поднимут меня навстречу судьбе. Но ничего не произошло. Я посмотрел вверх. Урскумуг был здесь. Он, мигая, глядел на меня, глаза сверкали, рот открывался и закрывался, показывая сверкающие зубы. Он все еще держал тело Болотника, но потом, одним внезапным движением, заставившим меня подпрыгнуть от страха, отбросил его в сторону и протянул руку ко мне.

Его прикосновение оказалось более нежным, чем я ожидал. Оттолкнув мою руку, он подхватил Гуивеннет и стал баюкать ее тело правой рукой, как ребенок баюкает игрушку.

Он собирался забрать ее тело от меня. Меня пронзила острая боль и я закричал, как сумасшедший, глядя на отца через поток слез.

Тогда Урскумуг вытянул ко мне левую руку. Я какое-то время глядел на него и только потом сообразил, что он хочет. Я вытянул свою руку, и он крепко сжал ее.

Потом мы обошли камень и, мимо заснеженных деревьев, пошли к огненной стене.

Я шел рядом с отцом, и на меня обрушилась лавина воспоминаний. На его лице я не видел ненависти и презрения; нет, только нежную печаль и сострадание. Возможно тогда, в саду Оак Лоджа, Урскумуг так сильно встряхнул меня только потому, что пытался вернуть жизнь в мое умирающее тело. И в горлышке, когда отец колебался, слушая нас, он знал, где мы были, и ждал, пока мы не пройдем.

Он помогал мне преследовать Изгнанника, не мешал. Он — как и все в этой лесной стране — нуждался во мне и открыл в себе сострадание.

Отец положил Гуивеннет на горячую землю. Пламя ревело и поднималось до неба. Деревья вспыхивали и сгорали, ветки падали в огонь. Странное место. С меня тек пот, адский сверхъестественный жар пропитал меня. Вечное сражение, сообразил я. Стена огня никогда не движется — деревья вырастают и питают ее собой. И все это время она поддерживается говорящими-с-огнем, первыми настоящими героями нынешнего человечества.

Я было решил, что мы все трое пойдем через пламя, но ошибся.

Отец протянул ко мне руку и оттолкнул меня.

— Не забирай ее от меня! — взмолился я. Как она была прекрасна; лицо, обрамленное рыжими волосами, кожа, сверкающая в свете яркого пламени. — Пожалуйста, я должен быть с ней!

Урскумуг посмотрел на меня и медленно покачал большой головой зверя.

Нет. Я не могу быть с ней.

Но потом он сделал что-то удивительное, то, что дало мне храбрость и надежду на долгие следующие годы — жест, который будет жить во мне как друг всю вечную зиму, которую я проведу в соседней деревне вместе с неолитами, стерегущими камень Передура.

Он коснулся пальцем тела девушки, потом указал на стену огня. А потом показал, как она возвращается. Ко мне. Она вернется ко мне, опять живая, моя Гуивеннет.

— Когда? — умоляюще спросил я. — Сколько мне придется ждать? Сколько?

Урскумуг нагнулся к девушке и подхватил ее. Он протянул ее ко мне, и я прижал губы к голодным губам Гуивеннет. Закрыв глаза, с трясущимся телом, я снова и снова целовал ее.

Наконец отец опять взял ее и повернулся к огню. Он бросил большой ком земли, и на мгновение пламя умерло. Я опять мельком увидел горы; потом вепрь пошел мимо сгоревших деревьев в безвременье. Вот он оказался рядом с почерневшим стволом, выглядевшим как человек, отчаянно вскинувший руки к голове. А потом его фигура исчезла. Мгновением позже опять взметнулись языки пламени, и я остался один, с воспоминанием о последнем поцелуе и радостью увидеть слезы в глазах отца.