Война, война… Все говорило о ней. В горсовете обосновался штаб воинской части, и связисты тянули провода полевого телефона, разматывая тяжелые катушки. С треском подкатывали запыленные мотоциклисты с донесениями. И прямо через город шли войска. Загорелые, крепкие пехотинцы, могучие танки, сотрясавшие улицы маленького города, батареи на тягачах, зенитные установки, саперные части…

— Если б мы были старше! — воскликнул мальчик лет двенадцати, которого звали. Костей. Он был худощав, рыжеволос, с веснушчатым лицом и зеленоватыми глазами.

— Ну и что? — насмешливо спросил Славка, черноглазый, полный, с румяным добрым лицом. — Все равно требуется подготовка.

На это Косте нечего было ответить. Он не хотел сидеть сложа руки, но ни Костя, ни Слава не знали, как они могут бороться с врагом.

Под вечер в город доставили раненых с пограничной заставы, которая первой встретила фашистов. Это были женщины и дети. Мужчины остались там и дрались до последнего. Рассказывали, что командир заставы, раненный в обе ноги, подполз к пулемету и в упор срезал вражеский пикировщик.

Раненые прибывали всю ночь. Школу отвели под госпиталь. В классах расставили койки, учительскую начали оборудовать под операционную. Костя и Слава вызвались было помочь, но им сказали, что обойдутся без них. Они пошли в военкомат, но там с ними не стали и разговаривать. А пионервожатый, к которому они обратились, ответил, что ждет указаний.

Однако Костя не желал больше ждать и слоняться без дела. Он решил обратиться прямо к секретарю горкома партии Аносову. И пусть Аносов скажет, должны ли пионеры в военное время сидеть без дела.

У подъезда горсовета, где на втором этаже помещался горком партии, стоял часовой и никого не пропускал. Здесь теперь находился военный штаб. Все-таки Костя решил ждать. Наконец, из подъезда вышел полный человек с коротко остриженной седой головой. Это был Аносов. В городе все его знали: Аносов жил здесь давно, а старики еще помнили его бойцом бригады Котовского.

Аносова сопровождал военный. У обоих были озабоченные лица. Военный что-то говорил, Аносов внимательно слушал. Так внимательно, что не замечал Кости, хотя тот изо всех сил старался попасться ему на глаза. Видя, что Аносов вот-вот уйдет, Костя — будь что будет — загородил ему дорогу.

— Товарищ Аносов… Петр Сергеевич… Я к вам, то есть мы, пионеры пятого «Б»… Никто не обращает на нас внимания, а мы хотим, то есть мы обязаны, раз война! — выпалил Костя единым духом, весь красный, потный, уже струсивший немного, но всем своим видом желавший показать, что он, Костя, серьезный молодой человек и обращается по серьезному делу.

Аносов остановился, с удивлением разглядывая рыжего взъерошенного мальчика.

— Как тебя зовут? Костя Погребняк? А-а… — На усталом, озабоченном лице секретаря промелькнула улыбка, словно он действительно узнал Костю. Так хорошо начавшийся разговор был, к огорчению Кости, прерван военным, который нетерпеливо сказал, что пора ехать. Аносов шагнул к машине и, открывая дверцу, обернулся к Косте: — Вот что, друзья-товарищи! Помогите-ка раненым. Пишите им письма, читайте газеты… доброе дело сделаете!

С этими словами Аносов уехал.

Костя был горд выше всякой меры. Обратиться к самому секретарю горкома партии, побеседовать с ним запросто и получить от него совет — это не всякий сумеет. Слава, к которому поспешил Костя, полностью оценил успех товарища, однако заметил, что следует сообщить пионервожатому. Вожатый одобрил инициативу ребят. Решено было взять шефство над ранеными. После этого все трое отправились в госпиталь.

Начальник госпиталя, маленький военврач в очках, коротко сказал:

— Ладно. Два раза в неделю, от часа до трех. Только не сорить и не шуметь. Обратитесь к дежурному.

Ребятам выдали длинные не по росту халаты, и они вошли в свой бывший класс, где помещались теперь тяжело раненные. Вид раненых поразил Костю. Желтые, заострившиеся, словно высушенные болью лица, с остановившимся, тусклым или лихорадочно блестящим взглядом, запах гноящихся ран, мучительные стоны… Так вот, значит, какая она, война!

Со стесненным сердцем смотрел Костя на раненых. Он ступал на цыпочках, нерешительно оглядывался и, наконец, присел возле одной койки.

— Здравствуй, друг… как тебя звать? — еле слышно произнес боец, который был ранен в голову. Костя спросил, не надо ли почитать газету. А может быть, он хочет написать письмо родным?

— Письмишко неплохо бы… — Раненый с трудом повернул забинтованную голову в сторону Кости. — Ты, малый, в каком классе учишься? Пять кончил? Стало быть, должен грамотно писать.

— Напишу как надо, — важно ответил Костя. — А где вас ранили?

— На переправе. Налетел он и давай садить, только держись! Ну и ему дали. — Раненый рассказал о товарище, который сбил вражеский самолет, и о других бойцах, а о себе — ни слова. Косте это понравилось. Он достал бумагу и карандаш и принялся писать письмо под диктовку.

Костя и Слава покинули госпиталь, очень довольные новым занятием.

В это время Аносов находился на берегу речки Казанки. Он приехал сюда вместе с комиссаром пехотной части, оборонявшей ближний участок фронта. Вчера городской комитет обороны обратился к населению с призывом выйти на строительство оборонительного рубежа. Аносов побывал на мельнице, на рыбном заводе, в железнодорожных мастерских, на собрании домохозяек, и теперь горожане, вооруженные кирками и лопатами, рыли окопы на левом берегу Казанки.

Берег был высоким. Отсюда открывалась степь, ровная, кое-где изрезанная оврагами. Комиссар обратил внимание Аносова на эти овраги: они могут послужить укрытием для противника. Комиссар предупредил, что окопы должны быть готовы к вечеру, и уехал.

Аносов обошел линию сооружаемых окопов, поговорил с людьми. Он не скрывал от них серьезности положения. Пусть каждый помнит, что и от него зависит судьба родного города. Лицо Аносова все время оставалось спокойным, лишь изредка в его глазах появлялось напряженное выражение, и тогда было видно, чего стоит ему это спокойствие.

Он передал начальнику строительства приказ сразу же по окончании работ отправить людей (большинство из них были женщины) обратно в город. Помолчав, Аносов добавил:

— Выделите двух человек для наблюдения за местностью. Вы меня поняли?

Начальник кивнул и пошел выполнять распоряжение. Аносов продолжал смотреть с высоты берега на степь. Он гнал от себя мысль, что берег Казанки — просто один из оборонительных рубежей, который может быть в случае необходимости сдан.

Между тем солнце клонилось к закату. Предвечерний ветер побежал по степи, зашуршал в хлебах, подернул рябью воду в речке. И вот из степи начали появляться люди и пушки. Спустя полчаса воинская часть переправилась через Казанку и заняла только что отрытые окопы.

На лицах бойцов, запыленных и потных, лежал отпечаток огромного напряжения и усталости. И все же бойцы с хозяйственной деловитостью принялись устраиваться на новом рубеже, осматривали оружие, нехотя отвечая железнодорожникам из отряда самообороны на обычные в таких случаях вопросы: где немцы, много ли их и т. д.

Солнце село, но вечер еще не наступил. Был тот час, когда все предметы видны с особенной отчетливостью: противоположный пологий и заросший лозняком берег, побитые, затоптанные колосья пшеницы, извилистая щель оврага справа, а впереди ровный, будто проложенный по линейке горизонт, над которым стыл красный закат…

Ветер улегся. Степь затихла. Но бойцы знали, что это обманчивая тишина: скоро начнется новый бой. Гул вражеских самолетов, едва возникнув, сразу заполнил все небо. И вдруг степь, берег и воздух дрогнули. Черные столбы земли поднялись и обрушились вниз, вода в речке закипела. Еще удар и еще. Пыль и дым скрыли берег плотной завесой! Началось то, что на скупом языке военных донесений называется «обработкой с воздуха переднего края». А затем в атаку пошли танки.

Аносов находился на КП вместе с комиссаром части, заменившим раненого командира. У комиссара было скуластое загорелое лицо, широкий нос, небольшие голубые глаза под выцветшими бровями. Он стоял, чуть ссутулясь, приложив руку козырьком к глазам, и наблюдал за танками. Он был совершенно невозмутим.

Танки шли на большой скорости. Видно было, как они развернулись на противоположном берегу, словно на параде, и один за другим ринулись в воду. Казанка сильно мелела к лету и не могла служить серьезным препятствием. Вот головной танк, надсадно ревя мотором, начал взбираться на этот берег. Берег молчал. Слышно было, как скрипели и скрежетали стальные гусеницы. А комиссар все еще не подавал команды. Аносов не выдержал, обернулся к нему. Но комиссар выждал мгновение, когда танк повернулся боком. Тогда, по команде, разом выстрелили обе замаскированные зеленью противотанковые пушки.

— Готов, — коротко сказал комиссар.

Танк задымил. Сквозь дым прорвались языки пламени, осветив изрытый бомбами берег, окопы и бойцов в них.

Еще один танк попытался взобраться на берег и тоже был подбит. Три машины повернули в обход, а пять оставшихся на том берегу открыли с места огонь по окопам. Наспех сооруженные и уже полуразрушенные бомбежкой окопы были слабой защитой от снарядов, которые перепахивали землю, подобно гигантскому плугу. Казалось немыслимым устоять под таким страшным огнем. Еще несколько минут — и танки форсируют водный рубеж, не встретив сопротивления.

Очевидно, на это фашисты и рассчитывали. Но они ошиблись. Несколько бойцов и два железнодорожника (одного из них Аносов узнал) под огнем спустились к воде и начали вброд перебираться на противоположный берег. Один не дошел, его накрыло разрывом снаряда, другой был убит, едва ступил на берег. Зато остальные в упор забросали танки связками гранат и бутылками с горючей смесью. Никто из них не вернулся. Но три танка пылали, озаряя дымно-багровым заревом место неравного поединка. Две вражеские машины повернули вспять.

Оставалось еще три танка, стремившихся выйти в тыл обороняемому рубежу. Они вырвались из степи справа, как раз с той стороны, где пролегал овраг, и мчались теперь к линии окопов, поливая их огнем из всех пушек и пулеметов. Защитников рубежа оставалось мало: часть была убита, многие ранены. Из противотанковых пушек уцелела одна, но и у той прислуга была перебита. Опасность казалась неотвратимой.

В эту минуту комиссар, до сих пор сохранявший полное самообладание, крикнул что-то стоявшему рядом с ним лейтенанту и ползком добрался до пушки. Танки были уже близко. Сквозь тучи пыли, освещаемые вспышками выстрелов, они походили на чудовища, которые вот-вот испепелят, превратят в прах человека. Но нет! Маленькая противотанковая пушчонка ожила. Первый же снаряд сбил гусеницу с одного танка, второй пробил броню у следующей машины. Она с ходу раздавила пушку и принялась утюжить окопы, пока не подорвалась на связке гранат. Последний танк, не вступая в бой, пострелял издали и ушел в степь.

Атака была отбита.

Мертвый комиссар лежал возле расплющенной пушки на обугленной земле, которую он защищал до последнего вздоха и не отдал врагу.

Так закончился бой.

Аносову казалось, что он длился очень долго, а на самом деле прошло всего полчаса. В небе еще светила вечерняя заря, и степь была видна до самого горизонта.

Костя и Слава стояли на крыше дома, занимая наблюдательный пост. Они смотрели в сторону степи, откуда едва слышно доносились звуки выстрелов, и пытались угадать, что там происходит. Они знали, что сегодня на Казанке рыли окопы и что туда ушел отряд самообороны. Если бы они могли быть там!

Стрельба прекратилась, потом возникла в другом месте, правее. Вдруг тройка «Мессеров» с ревом пронеслась над городом. Сильный взрыв потряс дом. Костя упал и больно ушиб скулу. За деревьями бульвара клубился черно-желтый дым.

— В кино угодил! — крикнул Слава.

— Гляди, гляди! — Костя уже поднялся на ноги и показывал в небо. Там опять кружили немецкие самолеты, но прямо на них стремительно шел наш истребитель. «Мессеры» уклонялись от боя, норовя зайти «ястребку» в тыл. А он снова и снова кидался в атаку, молниеносно меняя направление, успешно отбиваясь от наседающего с трех сторон противника. Отчетливо слышались короткие пулеметные очереди. Еще один заход, еще и еще…

— Попал! — торжествующе закричал Слава. У него зрение было острее, чем у Кости.

— Кто? В кого?

— Попал! Срезал! — повторял в восторге Слава. Точно: один из «Мессеров» задымил, качнулся, перевернулся и, штопором сверля воздух, рухнул в море. Остальные два повернули назад. Но не тут-то было! «Ястребок» погнался за ними, продолжая вести огонь.

— Назад! Назад! — закричали ребята и отчаянно замахали руками, словно надеясь, что летчик увидит или услышит их. Они заметили, как в тыл ему из-за облаков выскочила новая тройка «Мессеров». Теперь первые два повернули назад. Впятером они набросились на советский истребитель. Пятеро на одного! Ребята были уверены, что он станет уходить. Но нет. «Ястребок» не уходил. Он искусно уклонялся от пулеметного огня, забираясь по спирали все выше, и с вышины сызнова ринулся на врагов.

— Один против пятерых! — в возбуждении восклицал Костя, не сводя глаз с неба. — Вот это да… это герой!

Воздушная схватка продолжалась. У немцев уже было свыше десяти машин, наших тоже прибавилось, но значительно меньше. И все-таки противник не смог прорваться к городу, вернее — к приморской дороге, на которой лежал город и по которой двигались теперь войска.

Еще один «Мессер» свалился в море, еще один задымил и, волоча за собой черный хвост, потянул прочь. В ту же минуту загорелся советский истребитель. Уже охваченный пламенем, он повернул на врага, врезался в крыло «Мессера» и вместе с ним, словно сжимая его в смертельных объятьях, рухнул вниз.

Слава, опустив голову, заплакал. Костя пересилил себя и произнес дрожащими губами:

— Ему памятник нужно поставить… здесь… на этом самом месте!

Ночью, возвратясь в город, Аносов узнал, что эвакуация неизбежна. Вражеские танки, остановленные на рубеже Казанки, прорвались на другом участке, и наши войска были вынуждены отойти.

Получив это известие, Аносов несколько минут сидел неподвижно. Третью ночь он не спал. Глаза его покраснели, щеки опали. Полжизни отдал он этому городу. На его глазах город рос, росли люди, новое поколение уже поднялось на ноги… Тяжело.

Аносов провел рукой по лицу, словно отстраняя эти, сейчас неуместные мысли, и встал из-за стола. Нужно немедленно созвать городской комитет обороны. План эвакуации был разработан с учетом возможных неожиданностей, требуется его уточнить, распределить обязанности и приступить к отправке людей и ценностей.

Собрались здесь же, в кабинете Аносова. Это были его товарищи по работе, которых он знал много лет и которых он сам воспитал. Теперь им придется расстаться. Он, Аносов, останется в городе для организации борьбы в тылу врага. Так было решено. Он сам этого хотел.

Совещание закончилось на рассвете. Все торопливо разошлись по своим местам. Город, казалось, спал, темный, затихший, — хотя вряд ли кто-нибудь мог уснуть этой ночью.

Эвакуация возможна, была только морем: в Крым, в Новороссийск. В первую очередь отправили раненых из госпиталя и тех, кого доставили прямо с передовой, затем — женщин с детьми и стариков. Пароход ушел. Ожидался еще один пароход и самоходная баржа. Но линия фронта угрожающе быстро приближалась. Основные силы командование уже отводило на новые позиции, к востоку от города.

Часть жителей, не дожидаясь парохода, начала укладывать вещи и запрягать лошадей. Кто имел лодку, собирался уходить морем, а кто не имел ни лодки, ни лошадей, нагружал пожитки в ручные тележки, сажал детей, а сам впрягался в тележку. Были и такие, что не хотели покидать родной город, надеялись еще, что его отстоят.

Костя во всяком случае не верил, что город сдадут, и слышать не желал об отъезде. Неужели здесь будут фашисты? На этой улице, на бульваре, в его собственной комнате? Это не укладывалось у него в голове.

Костя был сиротой, его воспитывала тетка, Дарья Степановна, заведующая детским садом. А Слава жил с отцом, матерью и маленькой сестренкой. Отец его, доктор Шумилин, был призван в первый день войны. Сейчас от него была получена телеграмма, в которой он извещал, что зачислен на госпитальное судно, и просил жену ехать с детьми к его сестре.

С этой новостью Слава пришел к товарищу.

— Папа не знает, что дорога отрезана, — грустно сказал он. Костя не ответил. — Наша школа тоже эвакуируется, — сказал Слава. Костя опять промолчал. — Завуч передал, чтобы все пришли помогать… — неуверенно добавил Слава.

Костя поднялся на ноги, нехотя произнес:

— Пошли!

Сам-то он не поедет — это он твердо решил, — но помочь нужно.

На школьном дворе, обсаженном молодыми деревцами, они увидели нескольких ребят из своего класса. Школа выглядела запущенной после пребывания в ней госпиталя. Но это была их школа, здесь они провели целых пять лет. И вот все кончилось, не будет ни занятий, ни экскурсий, ни пионерских сборов…

Косте вдруг сделалось так горько, что он готов был убежать. Выполнив порученную работу, он вместе со Славой прошелся по опустевшим комнатам, постоял в своем классе. Здесь недавно лежали раненые. Где они теперь? Где тот боец, для которого Костя писал письмо?

Костя повернулся и быстро пошел прочь. Он уселся на берегу моря, думая все о том же: как попасть на фронт? Он согласен быть даже кашеваром, лишь бы его взяли… Костя вспомнил о соседе, старом лоцмане Епифане Кондратьевиче Познахирко. Неужели и он уедет? Ведь когда-то он воевал с немцами, партизанил в гражданскую войну. Может, он посоветует, что делать?

Познахирко не оказалось дома, а его дочка Настя не пожелала ответить Косте, где он. Костя вышел на улицу, опять не зная, что делать.

Тут прибежал Слава с новостью: в горсовете формируется особый отряд самообороны. Это сразу изменило настроение Кости. Товарищи поспешили к горсовету. Но там, у подъезда, попрежнему стоял часовой и пропускал лишь по документам. А какие у ребят документы! Костя вертелся вокруг, надеясь как-нибудь прошмыгнуть.

Вдруг он разглядел в окне второго этажа знакомое оливково-смуглое лицо. Это был Семенцов, военный моряк, недавно приехавший в отпуск и часто хаживавший в гости к лоцману Познахирко, вернее — к лоцманской дочке. Костя хотел окликнуть его — и не решился. Что он ему скажет? Семенцов его почти не знает.

Слава заявил, что нечего попусту торчать у горсовета, но Костя все еще не терял надежды. Может быть, ему опять повезет и он встретит Аносова. Аносов поможет… Увы, вместо Аносова явилась Костина тетка.

— Где ты был? — спросила она. — Сколько хлопот, еще тебя ищи. Собирайся, едем!

— Куда? — разом спросили Костя и Слава.

— Детский сад эвакуируется, и мы с ним.

— Я не поеду, — мрачно ответил Костя. — Пусть они едут! — Он пренебрежительно махнул рукой в сторону улицы, по которой двигались повозки с домашним скарбом.

— Вот как! — Тетя Даша внимательно посмотрела на Костю. — Иди сейчас же!

Ребята были заняты почти до вечера и, наконец, усталые, голодные, отправились по домам.

Костя прошелся по комнатам, в нерешительности остановился. Хотя он заявил, что не поедет, но собрать кое-какие вещи — не свои, конечно, а теткины — нужно. Он достал рюкзак, живо нагрузил его всякой всячиной и вышел во двор.

Со двора, через низкую ограду, ему было видно все, что делалось у Познахирко. Епифан Кондратьевич уже был дома, складывал в лодку вещи и покрикивал на Настю, которая и без того ветром носилась от дома к берегу и обратно. Костя понял, что старик вместе с дочерью собирается в дорогу. Этого Костя не ожидал от бывшего партизана.

Направо, во дворе Шумилиных, тоже готовились к отъезду, выносили чемоданы и корзины. «Куда им столько?» — удивился Костя и с беспокойством подумал: «Значит, и Славка?» Действительно, Слава прибежал в полном дорожном снаряжении, оживленный и шумный, и пригласил Костю ехать с ними. Мать Славы достала вместительную повозку, места хватит, а скоро, говорят, придет пароход и заберет всех.

— Ну, как… ну, как, Костя? — спрашивал Слава, поправляя на голове морскую фуражку, которой он чрезвычайно гордился, и пытаясь заглянуть товарищу в глаза.

Зеленоватые глаза Кости сузились, круглые маленькие ноздри затрепетали. Он нахлобучил свою тюбетейку на лоб, засунул руки глубоко в карманы и отвернулся.

— Постой, Костя… ведь все… ведь Дарья Степановна…

— Езжай, езжай, морская фуражечка!

Круглое лицо Славы начало краснеть.

— Значит, не поедешь?

Костя, не ответив, пошел со двора. Слава догнал его.

— Тогда и я… вместе… я тоже не боюсь! — Он с трудом перевел дыхание и, не оглядываясь, последовал за Костей.

Делать им в сущности было нечего. Но Костя шагал с таким решительным видом, словно его ждало очень важное дело.

Между тем улицы заметно пустели. С бульвара видно было, как двигались внизу, по прибрежной дороге, повозки и люди. Над дорогой кружила белая пыль, которую относило ветром в сторону степи. А в степи, на западе, висела черная туча дыма. Она росла, наползала, заслоняя собой небо, дневной свет, и казалось, что там, в степи, уже наступила ночь.

Возле пристани тоже сгрудился народ. Ждали парохода. Слава бросил исподтишка взгляд на Костю, но ничего не сказал. Молча они миновали пустой бульвар, закрытый газетный киоск и повернули к горсовету.

Сквозь распахнутые ворота одного из домов они заметили человека, заглядывающего со двора в окна. Человек стоял к ним спиной. На нем была широкополая соломенная шляпа-бриль. Постояв у окна, человек направился в дом. Теперь Костя и Слава узнали его. Это был Данила Галаган, гробовщик, прежде арендовавший огороды за Казанкой. Что нужно было ему в чужом доме?

Мальчики остановились. Они увидели, как Галаган расправил и вытряхнул большой мешок, открыл дверь. Костя и Слава быстро переглянулись. Спустя некоторое время Галаган вышел из дома, сгибаясь под тяжестью мешка.

— Вот жулик! — возмущенно прошептал Слава. А Костя схватил крупный голыш и изо всех сил запустил его в широкополый бриль Галагана. Пока тот, ругаясь, нагибался за слетевшей шляпой и грозил ребятам кулаком, они уже были далеко.

Костя хотел сообщить в милицию о проделках Галагана, но не успел. Дорогу преградил грузовик. Из кабины шофера высунулась тетя Даша и замахала Косте рукой:

— Куда ты девался? Мы тебя всюду ищем! Полезай скорей наверх!

Мальчики мигом взобрались в кузов грузовика. Он был доверху нагружен детскими кроватками, тюфячками, стульчиками и прочей утварью детского сада. Косте и Славе пришлось держаться обеими руками, чтобы не свалиться с этой горы. Машина, тяжело кряхтя и ухая, спускалась по крутому склону к пристани.

На пристани ребята помогли выгрузить вещи и остались караулить, а тетя Даша уехала за остальным имуществом. Она успела сказать, что пароход ожидается часа через два.

— Вот видишь! — заявил Слава, к которому вернулось хорошее настроение, и побежал домой помогать матери.

На пристани становилось тесно. Наряд милиции с трудом сдерживал толпу.

— Порядок, граждане! — слышался раскатистый голос начальника милиции Теляковского. Он предупреждал, что пароход небольшой и возьмет только стариков, больных и женщин с детьми.

Теляковского все знали. Это был самый высокий человек в городе. Его гимнастерку перекрещивали ремни, кавалерийские галифе были заправлены в щеголеватые сапоги, усы лихо подкручены.

— Порядок! — гремел Теляковский на всю пристань. — Вам говорят! — остановил он небритого гражданина, норовившего пролезть к причалу и не дававшего пройти матери Славы, которая несла на руках маленькую Лилечку. Следом Слава тащил чемоданы. Костя подхватил один чемодан. В эту минуту он увидел Семенцова.

В одной его руке была винтовка, другой он поддерживал фуражку, непрочно сидевшую на забинтованной голове, и энергично проталкивался к Теляковскому.

Старшина Семенцов, раненый во время воздушного налета, попал в городскую больницу. Но его не оставляла мысль о том, что он должен вернуться на свой тральщик в Севастополь. Как только Семенцов почувствовал себя немного лучше, он, не слушая врача, оделся и ушел в военкомат. Там его ждали неутешительные известия: железная дорога перерезана противником, а морем вернуться в Севастополь пока нет возможности. Все военнообязанные поступают в распоряжение местного комитета обороны. Вот как случилось, что Семенцов очутился здесь.

— Приказано явиться в ваше распоряжение, — доложил он начальнику милиции. — А вас требуют… — Семенцов добавил что-то, но так тихо, что Костя, вертевшийся возле него, не расслышал. Он только заметил, как сумрачно блеснули глаза Семенцова.

Теляковский подумал.

— Что же… раз требуют, принимай команду. Действуй, старшина! — И ушел.

С помощью милиционеров и пристанского сторожа Михайлюка, передвигавшегося на костылях, Семенцов пропускал к причалу только женщин, детей и стариков. Остальных решительно отстранял, предлагая им либо ждать баржи, либо уходить степью. Когда привезли детей-сирот из детского сада, Семенцов быстро расчистил дорогу и устроил малышей возле женщин, ожидавших парохода.

Костя и Слава помогали тете Даше, доставившей детей. Костя, желая обратить на себя внимание Семенцова, строго покрикивал: «Посторонитесь, граждане… видите: дети!» Он даже поругался с тем небритым гражданином, который ухитрился-таки пролезть к причалу и которого Семенцов выпроводил, к удовольствию Кости.

Пароход пришел поздно ночью, без огней, из опасения быть обнаруженным вражескими самолетами, и остановился далеко от берега. Его не сразу заметили в темноте. А когда подошла шлюпка, все кинулись к причалу. Семенцов, Михайлюк и милиционеры с большим трудом восстановили порядок.

Выяснилось, что вещи брать не разрешается — пароход перегружен людьми. Семенцов действовал неумолимо, и все имущество детского сада, все чемоданы Славиной мамы остались на берегу.

Шлюпка с парохода и вторая, с пристани, были полны. Мать Славы со своей девочкой находилась в первой шлюпке, тетя Даша с малышами — во второй. Костя и Слава считали, что они, мужчины, должны сесть последними. Но когда Семенцов, сдерживая теснившихся к лодкам людей, пропустил Славу к сходням, из толпы закричали: «Пустите! Пустите!» — и к причалу вынесли на руках стонущую женщину, которую доставили в последнюю минуту из больницы.

Семенцов находился в затруднении: взять женщину — значило не взять мальчиков, родные которых были уже в лодках. Но Слава сам уступил свое место больной, а Костя закричал тете Даше: «Следующей приедем, не бойся!» Слава увидел обращенное к нему испуганное лицо матери, но только помахал ей рукой. Гребцы, опасаясь, как бы опять не началась кутерьма, поспешно оттолкнулись веслами, и лодки ушли.

— Молодец, парень! — Семенцов одобрительно похлопал Славу по плечу и обратился к людям на пристани: — Учились бы, а то… — Он потрогал повязку на голове и поморщился.

В небе, как все эти ночи, но только сильнее, полыхало багровое зарево. Отсвет его ложился на лица, отражался в воде. Тишина стояла такая, что слышны были стук колес на дороге и дальний всплеск весел в море.

Вдруг вверху возник прерывистый звук самолета, в небе повисла ракета, осветив мертвенным светом берег, море и крохотную белую точку — пароход. Услышав уже знакомый им страшный звук, люди бросились бежать. В одну минуту пристань опустела.

— Ну и публика, — проворчал Михайлюк, тяжело поворачиваясь на костылях, и поднял кверху бородатое лицо. — Неужто он, гадюка, сюда метит?

Костя и Слава жмурились от яркого, обнажающего света и старались держаться поближе к Семенцову.

— И к кому привязался, скажи на милость! — продолжал возмущаться Михайлюк.

Ракета медленно опускалась, а самолет, не видимый в вышине, кружил и кружил. Вдали что-то ухнуло, будто обвалилась скала, гулкий удар прокатился над морем.

— Швырнул-таки, гад! — выкрикнул со злобой Семенцов.

Ухнуло еще раз — и стихло. Самолет ушел. Ракета погасла. Но вместо нее взметнулся в море язык пламени.

— Беда… пароход, — проговорил упавшим голосом Михайлюк. — Что делать будем?

Несколько мгновений все четверо. — Семенцов, Михайлюк, Костя и Слава — безмолвно смотрели на огонь в море, словно не верили, что это тот самый пароход и что он горит. Костя будто окаменел, не в силах был сдвинуться с места. Слава шумно дышал и, сам того не замечая, теребил Костю за руку.

— Лодку! Лодку! — закричал Семенцов. — Ведь детишки!

Костя опомнился и сказал, что видел неподалеку на берегу лодку. Втроем они побежали за ней, оставив на пристани Михайлюка. Лодка оказалась на месте. Мигом спустили ее на воду. Семенцов посмотрел на ребят.

— Возьму одного… Кто? Живо!

— Я! — разом ответили Костя и Слава.

— Я… я… еще с вами канителиться. — Семенцов взялся за весла. — Слушай мою команду! Ты, — он кивнул Косте, — на руль, а ты, — обернулся он к Славе, — беги в горсовет, к Теляковскому, доставай лодки! С одной разве управимся?

Заскрипели уключины, и лодка понеслась. Слава остался на берегу.

Никогда Костя не думал, что можно так грести, как греб Семенцов. При каждом взмахе весел лодку точно подбрасывало. Казалось, она неслась не по воде, а над водой. Огонь в море приближался. Темнота отступала. Воздух светлел, становился дымчато-розовым. Уже видно было, что горит развороченная взрывом бомбы корма, и пароход оседает, задирая нос, на котором что-то двигается — должно быть, люди. Ни голосов, ни шума пожара еще не было слышно, и это делало зрелище горящего в море судна особенно страшным.

Первый, ослабленный расстоянием звук, который они услышали, был похож на сильный вздох. Должно быть, взорвался котел. Видно было, как пароход заволокло белым клубящимся облаком.

Теляковский говорил сущую правду: пароход был маленький. Белый и, видимо, нарядный пароходик, из тех, на которых обычно совершают экскурсии в праздничные дни. Труба желтая, с черной каймой, узенький капитанский мостик, застекленная будка рулевого. Даже радиорубки не видно и, наверное, нечем дать сигнал о бедствии…

Все это Костя уже мог разглядеть при свете пожара. Нос парохода поднимался, обнажая ниже ватерлинии зеленовато-черный киль. В воздухе остро запахло гарью. Обломки обшивки падали в воду и гасли с громким шипением. Но все эти звуки — треск горящего дерева, свист пара, грохот рушащихся надстроек, всплески воды — перекрывал слитый воедино пронзительный крик.

Пассажиры, в большинстве женщины, беспомощно и неумело карабкались, как на крутую гору, на нос, срывались, падали и снова ползли, цепляясь руками за накренившуюся палубу. Некоторые в растерянности метались и, прижимая к груди детей, прыгали в воду. Кому удавалось вынырнуть, тот пытался добраться до единственной шлюпки, только что отчалившей от парохода. Шлюпка была перегружена и сидела в воде очень низко. Но утопающие хватались за ее борта со всех сторон, она оседала все глубже, пока не черпнула одним бортом воду и не пошла ко дну.

Семенцов греб изо всех сил. Но теперь Косте казалось, что лодка ползет еле-еле, и он просил, умолял: «Скорее… скорее…»

— Смотрите! — закричал вдруг Костя так, что Семенцов оглянулся.

На самом носу парохода какая-то женщина привязывала детей к подушкам и швыряла их в воду. Они мелькали в розовом воздухе, на мгновение исчезали и всплывали, держась на подушках, как на поплавках.

Это была единственная женщина, которая не растерялась и, очевидно, первая заметила приближавшуюся лодку. Может быть, это тетя Даша? Костя пытался разглядеть ее лицо и не мог. Он только видел распустившиеся, длинные и черные, как у тети Даши, волосы. Вдруг они вспыхнули. Взмахнув руками, женщина бросилась в море.

В ту же минуту пароход вздрогнул, как будто предсмертная судорога прошла по его изуродованному, обожженному телу, поднялся на дыбы и стремительно ушел в воду. Огромная черная воронка втянула вслед за ним всех, кто находился поблизости.

Когда Семенцов, мокрый, задохшийся, подогнал лодку к месту катастрофы, на поверхности моря виднелось лишь несколько женских голов и четыре намокшие подушки с детьми. Семенцов принялся втаскивать их в лодку. Один человек подплыл сам. Это был кочегар парохода, с черным лицом и обожженной, в волдырях рукой.

Костя заметил неподалеку от лодки ребенка на подушке, она почти совсем погрузилась в воду. Видя, что Семенцов занят, Костя прыгнул в море, подплыл, ухватил намокшую, скользкую подушку и поплыл обратно. Он чувствовал, что его тянет вниз, но не выпускал подушки, поддерживая одной рукой ребенка, чтобы его голова находилась над водой. Семенцов вытащил обоих.

Всего удалось спасти трех взрослых и четырех детей — тех самых, которые были привязаны к подушкам. Своим спасением они были обязаны женщине, у которой загорелись волосы. Но сама она погибла.

— Тетя Даша… тетя Даша… — беззвучно шептал Костя. Он сидел на корме, с него текла вода, но он этого не замечал. Он смотрел, как устраивают Семенцов и кочегар плачущих и обессиленных женщин, передавая им на руки детей, и продолжал шептать: — Тетя Даша… тетя Даша…

В лодке негде было повернуться, приходилось соблюдать большую осторожность. Хорошо еще, что море было спокойно. Кочегар и Семенцов сидели рядом и гребли. Было темно. Только далекое дымное зарево в степи указывало, где находится берег.

Когда прошли около половины пути, из темноты неожиданно послышался слабый голос: «Лодка! Лодка!» Костя повернул на голос. Вскоре они увидели женщину, плывущую на спине. В поднятой руке она держала сверток. Вероятно, она была отличным пловцом, если сумела отплыть на такое большое расстояние от парохода. Что с ней делать? Места в лодке не осталось ни вершка.

Семенцов и кочегар посоветовались между собой. После этого Семенцов быстро разулся, скинул форменку, брюки и осторожно, чтобы не качнуть глубоко сидящую лодку, перебрался к Косте на корму, а с кормы ловко спустился в воду. Он подплыл к женщине, помог ей взобраться — тоже с кормы, — в лодку. Костя потеснился, и женщина очутилась рядом с ним. А Семенцов поплыл позади лодки, изредка, для передышки, держась рукой за кольцо на корме. Корма сидела теперь совсем низко. Костя пересел к кочегару и взял у него одно весло.

То, что издали выглядело свертком, оказалось ребенком в одеяльце. Спасенная женщина, едва усевшись, принялась развертывать одеяльце, гладить и согревать ребенка своим дыханием. Он был странно тих. Мать не замечала этого, прижимала его к груди, баюкала. Она была еще очень молода, с виду совсем девочка. «Баю-бай, засыпай…» — напевала она слабым голосом. Одна из женщин вдруг заплакала. Молодая мать испуганно взглянула на нее, прошептала:

— Не надо… не надо… он спит. Вовочка, ты спишь? Скажи маме: Здравствуй, мама! Здравствуй, Вовочка, здравствуй, сыночек! — Плечи ее задрожали. Может быть, она помешалась? Костя боялся смотреть на нее.

Наконец, показалась пристань. Лодка причалила. На пристани их встретили Теляковский, Слава и Михайлюк.

Костя со страхом ждал, что Слава спросит его о матери и сестренке. Но Слава ни о чем не спрашивал. Он сразу увидел, что среди спасенных их нет.

Детей начали переодевать в сухое, использовав для этого имущество детского сада, которое осталось на пристани. Женщинам переодеться было не во что. Они отошли за угол пристанского склада, сбросили с себя все, выжали и опять надели. После этого, предводительствуемые Теляковским, они направились вверх, к прибрежной дороге.

Семенцов что-то тихо сказал Михайлюку и кочегару, потом нагнулся к Теляковскому. Тот выслушал его, сделал утвердительное движение головой. Семенцов вместе с Михайлюком и кочегаром вернулись на пристань.

Костя и Слава вели малыша, спасенного Костей. Идти в гору ему было трудно. Костя взял его на руки. Вероятно, это движение напомнило малышу о матери, он встрепенулся, позвал: «Мама!» — и заплакал.

— Сейчас пойдем к маме, — пытался успокоить его Костя. Но мальчуган продолжал звать сквозь слезы:

— Мама! Хочу к маме!

Вышли на дорогу. Никто больше не ехал и не шел по ней. Справа лежало море, слева в темноте смутно вырисовывался город, а в небе попрежнему стояло дымное зарево. Несколько минут все прислушивались: не едет ли кто? Все понимали, что долго ждать нельзя и оставаться здесь опасно. Одна молоденькая мать с мертвым ребенком на руках была безучастна ко всему.

Две женщины собрались уходить пешком, когда послышалось отдаленное дребезжание. Вскоре показалась повозка, нагруженная домашним скарбом, а в повозке — мужчина. Теляковский шагнул навстречу, поднял руку. Но, вероятно, владельца повозки уже не раз пытались остановить таким образом. Он приподнялся, хлестнул лошадей.

— Стой! — крикнул Теляковский громыхающим, будто из железа сделанным голосом. Он шел прямо на скачущих лошадей. Возница натянул вожжи.

— Здесь женщины и дети с потопленного фашистами парохода, — строго сказал Теляковский. — Нужно помочь. Понятно?

— Что делают! — Человек на повозке покачал головой. — Ну, давайте!

Кочегар Вася и Семенцов, появившиеся в эту минуту, помогли женщинам взобраться на повозку. С рук на руки им передали детей.

— Теперь, хлопцы, вы на задочек! — подтолкнул Семенцов к повозке Костю и Славу.

— Я не поеду, — ответил Слава и попятился. — Я буду маму искать. — Костя испуганно взглянул на него, но Слава упрямо твердил, что не поедет.

— Тогда и я не поеду, — сказал Костя. — Вы не беспокойтесь за нас, — обратился он к Семенцову, хотя сам очень беспокоился за Славу.

Хозяин повозки погнал лошадей с места вскачь. Когда стук колес стих, кочегар протянул Семенцову здоровую руку:

— Прощевай, матрос! Век тебя не забуду! — Он быстро пошел по дороге. А Теляковский, Семенцов и мальчики остались.

— Зря не поехали, — сказал Семенцов. — Что теперь с вами делать?

— Я буду маму искать, — повторил Слава, повернулся и побежал. Семенцов догнал его:

— Ты, малый, не дури, не время. — И добавил мягче: — Ну, пойдем, пойдем…

Проходя мимо пристани, Костя увидел, что она горит. Он понял, о чем говорил Семенцов с Теляковским и зачем вернулся на пристань.

На улицах не было ни души. Лишь на перекрестке, ведущем к станции, стоял патруль из рабочих. Патруль остановил идущих, но пропустил, узнав Теляковского.

Дымное зарево в степи, которое становилось все ярче и приближалось к городу, освещало улицы и дома. Костя даже разглядел в доме, мимо которого они проходили, через распахнутое окно — стол со скомканной скатертью, опрокинутый стул, разбросанные по полу вещи. А на подоконнике сидела кошка и умывалась лапкой.

— Гостей ждет! — криво усмехнулся Семенцов.

Казалось, никого в городе не было, он лежал покинутый, под дымно-красным небом войны. Но когда моряк и мальчики вышли к горсовету, они услышали голоса и увидели мелькавших в окнах людей.

В нижнем этаже открылось окно, из него выглянул Аносов. Его осунувшееся лицо было сосредоточено, серые глаза жестко блестели из-под бровей. Пиджак был распахнут, на поясе висел наган.

— Я все знаю, — сказал он Теляковскому. — Удалось кого-нибудь спасти? — Теляковский коротко доложил. Тень прошла по лицу Аносова, но не погасила блеска его глаз.

— А ты что здесь делаешь? — заметил Аносов Костю. Костя хотел ответить, но Аносова окликнули из комнаты. Костя увидел, что комната полна людей, у стены стоят винтовки, в углу сложены какие-то ящики. Сквозь приглушенный говор и звук шагов слышался отчетливый голос Аносова.

Теляковский вошел в подъезд, а Семенцов задержался. Его приземистая сильная фигура с обнаженной забинтованной головой (фуражку он потерял в море), в полосатой тельняшке, видневшейся под расстегнутой форменкой, резко выступала на фоне красного неба.

— Вот что, ребята… — Семенцов не договорил, посмотрел на Костю и Славу. — Слушай мою команду. Марш к лодке и дожидайся меня! Она на прежнем месте, цепкой прикручена. — И Семенцов последовал за Теляковским.

Лодка действительно находилась в том месте, где они ее нашли вечером. Семенцов успел перегнать ее, прежде чем поджег пристань. Здесь было темно. Тень от дома Шумилиных скрывала знакомый сад и берег. А сам дом был на свету, окна его полыхали, будто внутри что-то горело. Слава сделал два шага в сторону дома, но, вероятно, вспомнил, что там никого нет, и опустился на прибрежную гальку.

— Что мы будем делать? — спросил Костя. Слава не ответил. — Слава, — повторил с беспокойством Костя, — ты слышишь меня?

Слава сидел, закрыв лицо руками. Может быть, он плакал? Костя придвинулся к нему.

— Отстань! — закричал вдруг Слава и затряс головой.

Костя больше не трогал его. Он сидел, обхватив руками худые коленки, и смотрел на море. Хоть бы Семенцов скорей пришел. Что они там делают у Аносова? Готовятся драться с фашистами? Наверняка готовятся, иначе Аносов не остался бы здесь.

Костя старался думать об этом, чтобы не думать о своем горе. Но все-таки сердце болело.

Незаметно оба — он и Слава — заснули. Ведь они почти не спали последние дни. Когда Костя открыл глаза, светало. Он приподнялся, удивленно протирая заспанные глаза, и увидел Славу, который спал, свернувшись комочком.

Светало, но дым, густо стлавшийся в небе, делал утро похожим на вечер. И этот дым и запах гари напомнили Косте обо всем. Он вскочил и принялся будить Славу.

Лицо Славы распухло от слез. Он поднялся, машинально оправил на себе измятую во сне одежду, постоял и так же машинально побрел к дому.

— Слава, куда ты? — позвал его Костя. — Ты не видел Семенцова?

По лицу Славы видно было, что он не помнит о Семенцове и что все ему безразлично. Костя растерянно смотрел на него.

В эту минуту на улице что-то громко заскрежетало. Костя выглянул через ограду сада и увидел танк. Танк был приземистый серый, похожий на черепаху. Он двигался по улице мимо дома Познахирко. Это был немецкий танк.

Вверх по течению Казанки, в чаще разросшегося орешника, находился хутор «Недайвода». Слава у хутора была недобрая. Скаредные люди жили там, у них и воды нельзя было допроситься. Оттого и прозвали хутор «Недайвода». В революцию хутор начал хиреть, а в пору коллективизации и вовсе обезлюдел.

В городе два человека знали о хуторе «Недайвода»: старый лоцман Познахирко и пристанский сторож Михайлюк, некогда батрачивший на хуторе и искалечивший в работе ногу. Когда пришли немцы, Познахирко перебрался в это укромное место вместе с дочкой Настей. А Михайлюк остался в городе. Так было условлено с Аносовым и Теляковским, формировавшим партизанский отряд. Михайлюк будет связным отряда, а Познахирко взялся обеспечивать отряд продовольствием — ловить рыбу и вялить ее впрок.

Настя, помогавшая отцу, допытывалась, для чего им столько рыбы. В ответ она слышала: «Пригодится… на хлеб менять будем!» И больше ничего.

Случалось, задумается Настя, даже всплакнет. «Чего ты? — спросит ее отец. — Моряк, он в огне не горит и в воде не тонет! Еще свидитесь!» А Семенцов, с котором тревожилась девушка, не понимал, куда девались старик-лоцман с дочкой.

Так обстояли дела, когда Семенцов получил приказ связаться с Михайлюком и обеспечить доставку продовольствия для отряда. Лишь от Михайлюка Семенцов узнал о том, где находится Познахирко, и немедленно отправился на хутор. С собой он взял осиротевших ребят — Костю и Славу, так неожиданно сказавшихся у него на руках. Конечно, у Познахирко им будет лучше.

В ночную пору, бесшумно двигаясь, лодка вошла в устье Казанки. Следуя указаниям Михайлюка, Семенцов отыскал хутор, скрытый в зарослях орешника.

Когда ребята, впервые наевшись досыта, уснули, а Настя занялась хозяйством и не могла слышать, Познахирко заговорил о деле, ради которого Семенцов прибыл: заготовленную рыбу удобнее доставить морем. Решили, не мешкая, завтра же грузить лодку. Однако утром произошло событие, задержавшее погрузку.

Утром Настя пошла по воду к речке и увидела человека. Сначала сна испугалась, решив, что кто-то выследил Семенцова, но, вглядевшись, узнала в этом человеке доктора Шумилина, соседа.

Спустя несколько минут разбуженные девушкой Семенцов и Познахирко слушали рассказ доктора.

Госпитальное судно, на котором он служил, было торпедировано в море, неподалеку от этих мест. Шлюпку с ранеными обстрелял вражеский самолет, она перевернулась. Раненые моряки вместе с доктором держались за киль, пока шлюпку не прибило к берегу, возле устья Казанки. Ночь они провели на берегу, а на рассвете Шумилин отправился на разведку. Смутно он помнил, что где-то здесь должно находиться жилье.

Выслушав его, Познахирко сказал, что надежнее пристанища, чем этот хутор, сейчас не найти. Шумилин возразил, что лоцман подвергает риску себя и дочь. Познахирко помолчал, неодобрительно покачав головой. Это был его единственный ответ, который означал, что старик не ждал от соседа таких разговоров.

Дав доктору подкрепиться — он еле держался на ногах, — Познахирко и Семенцов спустили на воду лодку и отправились вместе с ним за моряками. В течение дня с немалым трудом удалось доставить раненых. А в ночь, нагрузив лодку рыбой, Семенцов покинул хутор. Задерживаться дольше он не мог.

Отдохнув день, другой, моряки устроили аврал: летнюю печь во дворе починили и объявили камбузом, кухню, от которой остались две стены, перекрыли лозой и камышом, занавесили мешковиной и переименовали в кубрик, а единственную комнату доктор отвел под лазарет, куда поместили двух лежачих раненых. Остальные числились ходячими больными. Их было четверо, все с Дунайской флотилии.

У Познахирко имелся радиоприемник, но он был испорчен. Худой длинноносый моторист Виленкин провозился с ним день, и приемник заговорил. Впервые услышали моряки здесь, в тылу врага, на заброшенном хуторе, голос Родины.

Это было третьего июля, ранним утром. По радио передавали речь Сталина, обращенную к народу. В голосе Сталина, сквозь шум и треск электрических разрядов, звучал, казалось, гром великой битвы, кипевшей по всему фронту, от моря и до моря.

— Ну, Гитлеру теперь башки не сносить, — нарушил тишину после окончания передачи комендор Микешин.

Моряки заговорили разом, радостные, оживленные, как будто все переменилось и все будет хорошо. На вопрос Кости, что они думают делать, Микешин решительно ответил:

— Фашистов бить!

— А оружие? — спросил Костя.

— Добудем!

После этих слов положение представилось Косте не таким печальным, как прежде. Он не уставал слушать рассказы Микешина о морской службе, о боях, которые вел его монитор против неприятельских береговых батарей и переправ, и о том, как прорывались моряки к морю.

Слава при этих разговорах больше молчал. Встреча с отцом, такая неожиданная и горестная, опять сделала его странно апатичным. Костя надеялся, что это пройдет, и старался отвлечь товарища от грустных мыслей.

Доктор Шумилин внешне ничем не выражал своего горя. С утра до ночи он был занят — то в лазарете, то различными хозяйственными делами. Он был здесь начальником, от него зависело выздоровление, а стало быть, и жизнь моряков, и, может быть, именно это не позволяло ему предаваться горю. Он лишь старался почаще бывать с сыном, приглядывался к нему и замечал, что Слава сильно изменился, возможно, сильнее, чем он сам. Да, были у них близкие, был родной дом, мирная жизнь, и ничего этого больше нет…

Комендор Микешин, рулевой Зозуля и сигнальщик Абдулаев помещались в тесном «кубрике» рядом. Зозуля, приземистый чернявый украинец, был насмешлив и остер на язык. Он часто донимал рослого, плечистого Микешина, чья спокойная, немного снисходительная манера говорить раздражала его. Абдулаев, круглолицый, широкоскулый татарин, слушал их перепалку с безразличием, а под конец, махнув рукой, уходил. Костя, который всюду совал свой нос, был уверен, что они рассорятся. Но, к его удивлению, они стали друзьями.

— Как дела? — спрашивал, бывало, доктор Шумилин, когда приятели являлись на перевязку, и приказывал Насте, которую назначил санитаркой, первым разбинтовать Зозулю. Его ранение в голову беспокоило доктора.

Зозуля, несомненно, испытывал сильную боль, но не показывал этого и даже пробовал шутить с Настей. Так же терпеливо и как бы шутя переносили бель при перевязках Микешин с Абдулаевым и остальные раненые. Настя говорила про них, что они каменные. Костя слышал, как ответил ей старый Познахирко: «Моряцкая кость покрепче камня».

Все в этих людях казалось Косте и Славе необычайным и вызывало желание подражать. Даже то, что особенно было трудно для мальчиков: привычка к порядку, чистоте, точности, дисциплине. Хоть жизнь на заброшенном хуторе и была не похожа на ту, которой жили моряки прежде, они во всем старались сохранить привычный и любимый ими корабельный распорядок. Даже курили они только на «баке» — так окрестили моряки толстый дуплистый пень во дворе. И не было ссор, ругани, приказы выполнялись точно, от работы никто не отлынивал… Это был строгий мир — мир военного корабля.

Прошло две недели.

Жизнь на хуторе была нелегкой. Кончился хлеб, его заменяла мамалыга. Не хватало медикаментов и перевязочного материала, на бинты пошло белье обитателей хутора. Правда, Семенцов, переправив партизанам заготовленную рыбу, обратным рейсом доставил немного медикаментов и стерильной марли, но это было в самом начале. А больше Семенцов, несмотря на обещание, не являлся.

При всем том раненые, один за другим, выздоравливали. Было ли причиной этого их природное здоровье, или умение доктора Шумилина и заботливый уход Насти, или сравнительный покой и отдых, или все это вместе взятое, но даже тяжело раненные поднялись на ноги. Лазарет опустел.

Вечерами моряки теснились вокруг радиоприемника, слушали сводки с фронта и спорили. Одни хотели пробиваться через фронт к своим, в Севастополь, другие говорили, что нужно связаться с местными партизанами. Все думали о том, как раздобыть оружие, без которого немыслима борьба с врагом.

Шумилин понимал, что пора действовать, но он не хотел действовать вслепую и его беспокоило долгое отсутствие Семенцова. Он посоветовался со старым лоцманом. Познахирко ответил, что нужно наведаться в город и что сделает это он сам.

Познахирко вернулся спустя два дня и привез ворох новостей. В город назначен немецкий комендант, он угоняет людей в Германию на работы. А недавно появилось гестапо — хватают людей ни за что ни про что, пытают, живым никто не возвращается.

Познахирко рассказывал медленно, не глядя ни на кого. Сухая длинная спина его согнулась. Он приметно исхудал за два дня, и, когда сворачивал цыгарку из листового табака, который привез морякам в подарок, его коричневые бугристые руки дрожали. Но говорил он твердо, называл имена людей, попавших в гестапо, имена предателей, вроде Галагана, который служит полицаем.

— Лютует Гитлер, — сказал старик и впервые поднял глаза. Они заблестели из-под черных, не седеющих бровей. — А все ж таки нас ему не сдюжить!

— Верно, папаша! — одобрительно откликнулся Микешин, до сих пор слушавший хмуро. — Вот это верное слово!

— Неужто все молчат? — зло спросил Зозуля.

— А ты поговори, попробуй, — ответил Познахирко. Он не любил, когда его перебивали, тем более сейчас, когда он хотел сообщить о том, что составляло главную цель его опасного путешествия, — о партизанах. Партизаны уже начинают действовать: расклеили и разбросали по городу листовки с речью Сталина, подорвали на шоссе машину с вражескими солдатами, сожгли склад с зерном.

Связь с партизанами поддерживается через надежного человека в городе — это был Михайлюк (Познахирко не назвал его фамилии), — но сейчас по неизвестной причине прервалась. Может, гестапо пронюхало, а может, партизаны выжидают до времени. Морякам остается либо тоже выжидать, либо действовать на свой страх и риск.

На этом Познахирко кончил.

Теперь возникли два вопроса: как все-таки связаться с партизанами и где раздобыть оружие? Трудность заключалась в том, что никто из моряков не был знаком с этими местами, доктора Шумилина в городе и в окрестностях слишком хорошо знали, а Познахирко измучен путешествием, да и совестно дважды подвергать старика опасности. Как же быть?

Тут выступил Слава. Перед этим они с Костей усиленно шептались. Слава заявил решительным тоном, что для связи с партизанами следует послать его и Костю. Правда, они мальчики, но это даже лучше, на них не обратят внимания, и они сумеют все разузнать. У них уже есть опыт…

— Скажи, пожалуйста, опыт! — перебил его отец.

Сверх ожидания за Славу вступился Познахирко:

— Мальцы-то мальцы… одначе и в мальцах нынче сила!

Первое дело, заботившее сейчас моряков, — это достать оружие. Абдулаев, Зозуля и Микешин вызвались напасть на румынский пост на мысе Хамелеон и разоружить его. У них имеются ножи, а на худой конец пригодятся и матросские кулаки.

Настя предложила морякам показать дорогу на мыс.

— Ты? — удивился ее отец.

— А что? — Настя вскинула голову и посмотрела на отца такими же серыми, сердитыми, как у него, глазами.

— Ну, дай бог, коли так, — только и сказал Познахирко.

Этой же ночью моряки вместе с девушкой отправились к мысу. Вернулись они под утро, принесли три винтовки, подсумки с патронами, жареную баранью ногу и плетеную бутыль с легким бессарабским вином. Никто не пострадал, кроме Абдулаева, у которого рука была завязана окровавленной тряпкой.

Солдаты на мысе Хамелеон, очевидно, настолько привыкли к спокойному образу жизни, что больше были заняты бараниной и вином, чем своими прямыми обязанностями. Поэтому, если верить Микешину, трудной оказалась только дорога — острый, обрывистый гребень мыса, с которого того и гляди сорвешься в темноте. Здесь все зависело от Насти: она показывала, как пройти.

— Боевая дивчина! — вставил Зозуля. — Без нее Микешке труба.

Микешин покосился на низенького Зозулю, подождал, не скажет ли он еще что-нибудь, и продолжал рассказывать. Когда они достигли оконечности мыса, было за полночь. Три солдата спали под навесом, а четвертый, накрывшись балахоном, сидел с винтовкой в руках. Микешин подполз к нему с одной стороны, Абдулаев с другой — и разом столкнули его со скалы в море. Он и крикнуть не успел. Потом втроем они полезли под навес, связали сонных солдат. Один из них все-таки успел ударить Абдулаева тесаком.

Винтовки, патроны, гранаты, галеты и консервы матросы сунули в мешок, найденный под навесом, и стали думать, что делать с вражескими солдатами. Оставить нельзя, взять с собой тоже нельзя.

— Ну, чтобы не обидно было, отправили их к дружку в море купаться, — заключил Микешин свой рассказ.

— А Настенька винца раздобыла, чтоб выпить за упокой их души, — опять вставил Зозуля. Девушка взглянула на него и смущенно засмеялась.

Итак, первая вылазка закончилась удачно. Добытое оружие сразу превратило моряков в маленький боевой отряд.

На следующий день все обитатели хутора приняли участие в деле, которое задумал Познахирко. Он знал, что вражеский сторожевой катер ходит ночью вдоль берега, а к утру возвращается в город. После нападения на мыс Хамелеон в городе, наверно, тревога, и патрулирующий катер останавливает каждую рыбацкую лайбу. На этом и построил Познахирко свой план.

Лодку Познахирко и ту, на которой спаслись моряки, снарядили для рыбной ловли. На первой пойдет сам старый лоцман с дочерью, на второй — Костя и Слава. Моряков распределят по обеим лодкам и укроют вместе с оружием на дне, под мешковиной и всяким тряпьем, какое найдется на хуторе, а сверху — ворохом веток, листьев, травы. В том случае, если одна из лодок встретится с катером, вторая должна немедля подойти к катеру с другого борта.

— С двух бортов на абордаж! — объяснил Познахирко.

Еще было темно, когда он поднял всех на ноги. Первой отвалила его лодка, за ней — лодка Кости и Славы. Спустились к устью Казанки, преодолели встречное морское течение и повернули в сторону мыса. Предутренний туман лежал низко над морем и скрывал мыс. Чтобы не потерять друг друга из виду, на лодках изредка перекликались.

Шум прибоя становился слышнее. Лодки подходили к мысу Хамелеон. За ним должен открыться город. Приближаться к городу не было в намерениях Познахирко. Он дал знак поворачивать. Но то ли туман был слишком силен, то ли ребята не разобрали сигнала, лодка Кости и Славы продолжала идти прежним курсом.

Дело принимало дурной оборот. Мальчики могут первыми наткнуться на сторожевой катер, а Познахирко может оказаться далеко и не услышать… «Эх, недоглядел, старый, зря людей загубишь! Тебе ли за такие дела браться?» — подумал Познахирко.

Лоцман сердито посмотрел на дочку. По лицу Насти он понял, что и она встревожена. Но, заметив вопросительный взгляд отца, Настя храбро улыбнулась и налегла на весла. Лодка прибавила ход. «Ну, — подумал Познахирко, — коли девка не сробела, мне и вовсе не след!» Он повернул мористее, и лодка понеслась.

У его ног, задыхаясь под ворохом веток и тряпья, лежали прижатые тесно друг к другу Микешин, Абдулаев и Зозуля, который и здесь пытался острить. Вдруг Абдулаев толкнул его в бок — чуткое ухо его уловило далекий звук мотора.

— Приехали! — усмехнулся Зозуля.

Действительно, то, чего опасался Познахирко, случилось. Катер выскочил из тумана перед самым носом второй лодки. Сквозь туман донесся отдаленный окрик с катера. Сейчас ребята, как условлено, должны остановиться, и все произойдет совсем не так, как рассчитал Познахирко.

— Жми! — крикнул он сдавленным голосом Насте, нагнулся с кормы и негромко окликнул свой укрытый на дне лодки гарнизон: — Приготовиться, хлопцы! — Ветки зашевелились. Он тут же прибавил: — Тихо, тихо, жди!

Между тем, на второй лодке события развертывались следующим образом. Когда Костя и Слава услышали звук мотора, Слава достал заранее припасенные удочки, а Костя торопливо прошептал доктору Шумилину:

— Николай Евгеньевич, катер!..

Со дна лодки послышалось в ответ:

— А где Познахирко?

— Позади нас… догоняет.

— Тогда все в порядке.

Костя хотел еще что-то сказать и прикусил язык: из тумана на них вылетел катер. Слава закинул удочки в море и уставился на поплавки. Он в точности выполнял инструкцию Познахирко, не заботясь о том, что на такую снасть ничего в море не выудишь.

Костя оглянулся. Вдали, сквозь редеющий туман, мелькнула косынка Насти. «Ползут, как черепахи…» Костя задвигал бровями и обернулся к катеру, с которого кричали что-то. Очевидно, приказывали остановиться.

— Суши весла! — громко, чтобы услышали моряки, скомандовал самому себе Костя. Катер, заглушив мотор, медленно приближался к лодке.

В эту минуту Костя услышал позади себя шумный плеск весел и вздохнул с облегчением: подходил Познахирко. С катера увидели вторую лодку и приказали остановиться, что Познахирко послушно выполнил. При этом он чуть повернул так, что его лодка будто случайно подошла к катеру с другого борта.

Катер очутился между двух лодок. Познахирко громко крикнул:

— Причаливай!

Настя подгребла одним сильным гребком. Костя и Слава тотчас повторили маневр. На катере выжидали, удивленные таким послушанием. В то мгновение, когда лодки стукнулись в оба борта катера и с катера в лодку Познахирко прыгнул вражеский матрос, старый лоцман скомандовал зычным голосом:

— С двух бортов на абордаж!

В миг посыпались в стороны ветки, листья, тряпье, и перед обомлевшим экипажем катера предстали советские моряки. Три винтовки нацелились с двух лодок, и, пока румыны приходили в себя, моряки уже очутились на катере. Микешин схватился с офицером, Виленкин, действуя тесаком, старался проложить себе дорогу к мотору, а Зозуля работал и штыком и прикладом. Даже раненый Абдулаев помогал товарищам.

Дрались врукопашную. Ни один выстрел не успел потревожить тишины раннего утра. Предположение Познахирко оправдалось: все кончилось так же быстро, как и началось. Офицер и сопротивлявшаяся часть экипажа отправились за борт, остальных связали, и герой дня — Епифан Кондратьевич Познахирко, единодушно избранный капитаном, вступил в командование захваченным катером.

Виленкин уже хозяйничал в кабине моториста, мотор заработал, лодки приказано было взять на буксир, и вся эскадра в кильватерном строю победно двинулась, торопясь уйти подальше, пока туман совсем не рассеется.

Теперь все были вооружены винтовками, имея сверх того ручной и станковый пулеметы. Оставаться на хуторе было бесцельно. Лучше всего уйти на катере к Каменной Косе, где в старой каменоломне, как говорил Познахирко, скрывались партизаны. Но там ли они еще? Связи нет, а двигаться без точных сведений рискованно.

Познахирко советовал послать ребят морем в разведку на Каменную Косу. Взрослому человеку это труднее: места там открытые, рядом — дорога. А ребята что на воде, что на земле — все одно ребята. На худой конец отнимут у них лодку и прогонят. Только и всего.

Предложение было принято. Таким образом, желание Кости и Славы осуществлялось: их посылали в разведку.

— Что, рад? — спросил Славу отец. Исхудалый, с заострившимся лицом, в одной тельняшке и форменных брюках, стянутых ремнем, он мало походил на того доктора Шумилина, каким его знали в городе. Но здесь, на хуторе, его знали именно таким, каким он выглядел сейчас. Один Слава с грустью замечал, как изменился его отец.

Впрочем, изменились и ребята. Скуластое веснушчатое лицо Кости сделалось медно-красным от постоянного пребывания на солнце, кожа сильно лупилась на скулах и на носу, руки огрубели, все его мальчишеское тело окрепло и закалилось.

Слава изменился не так заметно. Румянец попрежнему пробивался на его круглом, сильно посмуглевшем лице, но движения были уже не ленивыми, как прежде, а проворными, уверенными, взгляд черных глаз не добродушный, а пристальный и немного исподлобья. Глядя на сына, доктор испытывал щемящее чувство…

На клочке бумаги Познахирко изобразил по памяти план каменоломни и два выхода: к морю и на солончаки, в степь. Но ребята и сами немного знали эти места. Они быстро собрались в дорогу.

Весла легли на воду. В тишине вечера лодка вышла из устья Казанки и повернула в открытое море. Сумрак, похожий на синий дым, быстро стлался по горизонту — и вот уже море и берег слились воедино. Только вода у бортов поблескивала, отражая медленно гаснущее небо. Потом и небо сделалось дымчато-синим, слилось с морем, и наступила ночь.

Лодка прибавила ход. Слава и Костя гребли вместе, часто поглядывая через плечо направо, где лежал скрытый темнотой мыс Хамелеон. Ночь выдалась чудесная. И такое множество звезд отражалось в воде, что казалось — лодка плывет среди звезд. Поскрипывают уключины, журчит вода за кормой…

Вдруг длинная голубая рука неслышно высунулась из мрака и начала шарить в темном небе. То вверх, то вниз, то влево, то вправо кидалась она, как бы пытаясь что-то схватить.

— Прожектор… ложись! — крикнул Костя. Мальчики вытянулись на дне лодки. Голубой свет метался высоко над ними и вдруг остановился, повис, как острый меч, у них над головой. «Заметили!» — прошептал Слава. Но длинный голубой меч, ослепительно сверкнув, одним взмахом рассек зенит, помедлил над горизонтом, потом начал укорачиваться, бледнеть — и исчез.

Костя и Слава подождали немного и взялись за весла. Они гребли изо всех сил, торопясь уйти подальше от опасного мыса, на котором теперь, очевидно, установили прожектор.

По указанию Познахирко мальчики должны были, миновав город, идти к северо-востоку и держаться этого курса, пока не покажутся в море два высоких камня, похожих на ворота. Нужно пройти между ними, тогда откроется берег с торчащей над водой скалой. Это и есть Каменная Коса.

Мыс Хамелеон и город они давно миновали, судя по времени и по тому, что прожектор больше их не беспокоил. Но как далеко ушли они от города, насколько отклонились в открытое море — оставалось неизвестным. Правда, положение звезд говорило им, что с курса они не свернули. Но звезды тускнели, с моря наползал туман, предвестник утра, и приходилось грести наугад, выжидая рассвета.

Но и выжидать в их положении было опасно. Хорошо, если под утро они окажутся в назначенном месте, а если нет? Как сумеют они при свете дня достичь Каменной Косы? Не заметят, не перехватят ли их с берега или с моря? Эти и многие другие мысли приходили в голову юным мореходам. Они гребли, отдыхали и снова гребли.

Но вот слева, со стороны моря, мрак начал слабеть, обозначился горизонт. А справа, там, где должна находиться земля, еще лежала ночь. Некоторое время мальчики сидели, сложив весла и опустив натруженные руки. Спать им не хотелось, только немного кружилась голова и болели глаза — может быть, оттого, что они слишком напряженно и долго вглядывались в темноту.

А горизонт продолжал светлеть, ночь медленно, будто нехотя, отступала. Дрожь пробежала по горизонту, словно кто-то невидимый и сильный встряхнул ночное оцепенение. Слабый, несмелый отблеск еще далекого, скрытого морем солнца мелькнул в облачном небе, погас и снова мелькнул, окрасив низкие облака в бледнорозовый цвет.

Справа тоже обозначился горизонт, серо-стальная выпуклая гладь моря и смутная, скорее угадываемая, чем различимая полоса далекого берега.

— Весла на воду! — скомандовал Костя.

Отдохнув, мальчики гребли сильно, и лодка неслась быстро, как бы пытаясь обогнать рассвет. Но рассвет настигал ее. Вокруг делалось все светлее, облака в небе расходились, таяли, восточный край горизонта алел. И в эту минуту дружный радостный возглас вырвался одновременно у обоих гребцов. Прямо по носу лодки они увидели две темные, выступающие из воды точки — «Каменные ворота».

Мысль использовать каменоломни принадлежала Аносову. До войны, когда по его инициативе осуществлялся план благоустройства города, он не раз бывал на Каменной Косе, где для строительства резали камень-ракушечник. Пришло время, он вспомнил об этом месте. И правда: трудно было бы найти более удобную базу для партизанского отряда.

Ядро отряда состояло из группы коммунистов, оставшихся для борьбы в тылу врага, и рабочих железнодорожных мастерских, не успевших эвакуироваться. К ним примкнули некоторые рыбаки, комсомольцы из города и окрестных колхозов, несколько девушек и женщин.

Командовал партизанами начальник городской милиции Теляковский. Он прежде служил в армии и знал военное дело. А комиссаром отряда был Аносов. Авторитет его стоял высоко. И не только потому, что его знали как секретаря горкома партии.

По образованию Аносов был физиком и до того, как стал партийным работником, преподавал в школе. Сейчас эти знания ему пригодились. Он организовал изготовление самодельных мин, гранат и бутылок с горючей смесью. Когда отряд очутился в затруднительном положении (имевшийся запас взрывчатки отсырел в подземелье и сделался непригоден), он и тут нашелся: возился с испорченной взрывчаткой, сушил ее, подмешивал что-то, и драгоценный запас был спасен. А недавно Аносов задумал применить особую кислотную мину, преимущество которой заключалось в том, что она занимала мало места и могла быть использована в самых разнообразных условиях.

Аносов и Теляковский работали дружно. Недавно возникший отряд быстро сумел перейти к активным действиям.

Вначале эти действия носили характер отдельных, как бы случайных ударов: сожгли склад с зерном, награбленным фашистами у населения, подорвали вражескую машину с солдатами. В то же время нужно было дать знать населению, что советская власть живет, что армия и народ продолжают борьбу. Аносов подобрал группу комсомольцев, юношей и девушек. Первое их дело, с которым они успешно справились, было разбросать и расклеить листовки с речью Сталина. Затем они начали систематически распространять сводки Совинформбюро. В отряде имелся радиоприемник, сводки записывались на слух и размножались на гектографе. А в последнее время выпустили листовки, призывающие молодежь не поддаваться посулам гитлеровцев и не ехать в Германию.

Враг тоже не дремал. В город был назначен немецкий комендант и появилось гестапо. Начались обыски, аресты. Поддерживать связь с городом сделалось опасно. Тем не менее партизаны готовились нанести серьезный удар. Враг должен почувствовать, что есть сила, которую он не в состоянии запугать и подавить.

Решено было взорвать мост на железной дороге, являющейся важной военной коммуникацией. Аносов хотел принять в этом личное участие. Между ним и Теляковским впервые возник спор. Теляковский считал, что комиссар не имеет права рисковать собой, а комиссар доказывал, что в такой опасной операции партизаны должны видеть комиссара рядом с собой.

— Тогда лучше я пойду, — сказал Теляковский.

— Нет. Отряд не может остаться без командира.

— А без комиссара? — сердито спросил Теляковский.

На умном лице Аносова появилась добродушная усмешка, которую Теляковский хорошо знал: чем добродушнее улыбался комиссар, тем тверже стоял на своем.

Итак, вопрос был решен. В диверсии участвовали пять человек — самые опытные подрывники. Шестым шел Аносов. Путь предстоял не близкий. Двигаться можно было только ночами. А летние ночи коротки. Зато дорога скрытая, по оврагам, — овраги здесь тянулись один за другим.

Место было заранее разведано. Узнали, что мост охраняется. Поэтому шли с таким расчетом, чтобы быть у моста в самое темное время ночи. Взрывчатку и все необходимое для выполнения задания несли в мешках. Впереди неслышно и легко шагал Федя Подгайцов, совсем молодой парнишка, слесарь железнодорожных мастерских. Он уже дважды бывал возле моста, высмотрел все и даже имел смелость предложить случившемуся там гитлеровскому офицеру свои услуги: устранил неисправность в дрезине, на которой ехал офицер, а попутно разузнал время следования ночных поездов.

Аносов шел позади, замыкая движение группы. Ему было трудновато поспевать за молодыми по неровному, усыпанному камнями дну оврага, перебираться с грузом за плечами из одного оврага в другой. Но он не отставал. Никто бы не сказал, что этому человеку за пятьдесят и что у него сердце не совсем в порядке.

Последний отрезок пути был особенно труден. Пришлось ползти, прижимаясь к земле, пока не миновали открытое место и не добрались до зарослей на берегу реки. Впрочем, какая река! — речка, обмелевшая от летнего зноя. Между ее обрывистыми берегами висел едва различимый в темноте мост.

Подгайцов подполз к железнодорожному полотну. Вернулся он скоро и доложил комиссару, что все в порядке. Часовой ходит по одной стороне моста и светит себе карманным фонариком. Поезд пройдет здесь ровно через час. Так что можно начинать… Разведчик говорил шепотом, близко наклоняясь к Аносову. Темень стояла такая, что Аносов не видел его лица.

Порядок действий был заранее тщательно разработан. Каждый знал свои обязанности. Пять человек гуськом спустились к воде возле самых устоев моста так, чтобы часовой не смог их заметить сверху, и начали взбираться на мост со стороны, противоположной той, по которой ходил часовой.

Все было проделано точно. Взрывчатки не пожалели. Мост должен рухнуть, когда поезд заденет мину натяжного действия. Тогда от детонации взорвется весь запас взрывчатки.

Самым трудным и опасным было установить мину. Требовалось взобраться на настил моста, уложить мину между шпал, проверить взрыватель и натяжной механизм и замаскировать ее так, чтобы часовой или паровозный машинист случайно не заметил ее. За это дело взялся Федя Подгайцов.

Спустя сорок минут три человека вернулись. Усталые, промокшие, они тяжело дышали и молча легли на землю. Подгайцова и товарища, помогавшего ему, не было.

Прошло пять минут, еще пять. Если сведения Подгайцова верны, через десять минут по мосту пройдет поезд. Либо те двое не смогли установить мину, и тогда дело сорвалось, либо установили, но не успели вернуться, и тогда им грозит погибнуть под обломками моста.

Аносов был человек большой выдержки. Даже сейчас он ничем не обнаружил своей тревоги. Он опять взглянул на часы. Оставалось восемь минут. Он приказал всем быть на месте, а сам начал спускаться к воде.

— Товарищ комиссар, куда вы? Товарищ комиссар… — слышал он позади себя шепот, но не остановился. Когда Аносов был почти у самой воды, он уловил слабый всплеск. Две тени, пригибаясь, двигались в его сторону. Наконец-то!

— Назад! — раздался над ухом знакомый голос Феди Подгайцова. Втроем они не поползли, а уже побежали вверх по крутому откосу. К счастью, поднявшийся ветер зашумел в прибрежном лозняке и заглушил топот их ног. Вся группа торопливо отошла на безопасное расстояние от моста и залегла. А поезд не шел.

Судя по времени, его срок миновал. Может быть, поезд отменен или опаздывает? Ждать опасно. Предстоит обратный путь, скоро начнет светать…

Аносов решил отправить людей, остаться с одним Подгайцовым. Когда партизаны уже было собрались в путь, кто-то негромко произнес:

— Идет!

Звук, едва внятный, далекий, приближался, усиливался. Не оставалось сомнений: это поезд.

Темнота еще больше сгустилась. Мост, прежде слабо различимый, теперь будто растворился в ней. Где-то вверху блеснул огонек. Это часовой, заслышав шум поезда, зажег свои фонарик.

— Сейчас сыпанет! — весело и зло сказал лежавший рядом с Аносовым Подгайцов. И точно: темнота вдруг распахнулась. Отчетливо ярко, как нарисованный черной тушью на красной бумаге, возник мост, на нем поезд и вздыбленный паровоз. И сразу все это начало распадаться на куски. Как будто и мост и поезд действительно были не настоящие, а только нарисованные на бумаге, которую разорвали в клочья.

Тяжеловесные фермы моста, скрученные взрывом, опрокинутые, разбитые и горящие вагоны рушились, казалось, беззвучно. Человеческий слух, оглушенный взрывом страшной силы, еще не воспринимал других звуков. Глазам было больно от слепящего света. Воздух горячими толчками бил в лицо. Но для шести человек не было более приятного зрелища, чем это.

— Вот сыпанул… ох и сыпанул! — в восхищении повторял Федя Подгайцов понравившееся ему словечко.

Аносов выпрямился. Что-то могучее, грозное было в его лице, озаренном пожаром. Словно уже видели его глаза иной день — день всенародного торжества, день победы.

Обратный путь, налегке, совершался гораздо быстрее. Но все-таки утро догнало их. Пришлось укрыться в глубокой балке и дожидаться вечера.

Аносов очень устал, сердце давало чувствовать себя неприятными перебоями. Однако не это занимало мысли комиссара. Операция поглотила весь запас взрывчатки, имевшийся в отряде. Некоторое количество тола хранилось у Михайлюка. Что если воспользоваться случаем и пробраться к Михайлюку? Из шести человек лишь он один знает, где живет старик. Да и не откроется Михайлюк никому, кроме него.

Пока в вынужденном безделье тянулся день, Аносов все чаще возвращался к этой мысли. По соображениям конспирации о Михайлюке знали только три человека в отряде: Аносов, Теляковский и моряк Семенцов. Но Семенцов захворал. А взрывчатка крайне нужна. Притом Михайлюк смог бы раздобыть у знакомого аптекаря кислоты, необходимей для новой мины…

Посоветоваться с товарищами о таком деле Аносов не считал возможным: он сам должен решить. И он решил пойти.

На нем была старая заплатанная свитка, стоптанные порыжелые сапоги и дырявая соломенная шляпа. «В этом наряде меня трудно узнать, а дорога знакома, к дому Михайлюка можно добраться оврагом, так что риск невелик», — говорил себе Аносов, хотя знал, что риск очень велик: в городе действует гестапо, и после ночной операции начнутся новые обыски, аресты, строгая слежка. Но он знал и то, что некому, кроме него, получить взрывчатку.

Так случилось, что следующей ночью в отряд вернулись пять человек вместо шести. Они доставили Теляковскому шифрованную записку, из которой командир узнал, куда ушел комиссар.

Это было в тот самый день, когда Познахирко вернулся из города на хутор.

Костя и Слава потратили немало труда, пока нашли в каменоломне на Каменной Косе тех, кого искали.

Партизаны находились в просторном коридоре-штольне, озаренном тусклым светом каганцов. По стенам была развешена одежда, в одном углу стояли мешки с картошкой, мукой, вяленой рыбой, доставленной Семенцовым, в другом — оружие, в третьем была кое-какая утварь, посуда и очаг с вытяжной трубой. А посередине несколько составленных вместе ящиков изображали стол.

Мальчики сразу узнали Теляковского. Он и теперь ходил в коричневых сапогах и галифе, уже потертых и кое-где продранных и заплатанных. Несмотря на это, Теляковский, чисто выбритый, с лихо подкрученными усами, сохранял воинственный и щеголеватый вид.

Доставленное Костей и Славой известие, что моряки живы-здоровы и даже начали успешно действовать, обрадовало Теляковского.

— Молодцы! — похвалил он ребят своим громыхающим голосом и покрутил пальцами правый ус.

— Да, молодежь… — произнес он, обращаясь к Семенцову, который присутствовал при разговоре. — Ты что? — спросил он, заметив улыбку на сумрачном лице моряка.

— Ничего, — ответил Семенцов. — На море выросли, на море и помрем!

— Помирать рано. А глаза побереги. — Теляковский не случайно вспомнил о глазах Семенцова: в последнее время Семенцов почему-то стал плохо видеть, почти ослеп. Рана у него на голове зажила, но, возможно, при ранении был задет зрительный нерв. Целых две недели Семенцов вынужден был оставаться в бездействии. Потому-то связь с моряками на хуторе и с Михайлюком в городе была прервана. Лишь теперь зрение Семенцова начало улучшаться. Сегодня он впервые выбрался из каменоломни, но заметил моторную лодку, подозрительно настойчиво курсирующую возле Каменной Косы, и вернулся предупредить Теляковского.

Новость была не из приятных. Однако не только это заботило командира отряда. Он и Семенцов знали, куда ушел комиссар, но каждый из них думал об этом по-разному. Аносову пора было вернуться (он отсутствовал уже третий день). Теляковский не верил, что он попал в беду, по крайней мере делал вид, что не верит, чтобы не вызывать тревоги в отряде. А Семенцов тревожился. И тревожился Федя Подгайцов.

Оба разведчики, они понимали, что значит не вернуться во-время после такого задания. Гестапо, конечно, переворачивает город вверх дном. Особенно тяжело было Семенцову: ему казалось, будто он повинен в том, что комиссару пришлось в такое опасное время отправиться к Михайлюку. Доставить взрывчатку обязан был он, Семенцов, для него это привычное дело. Семенцов хотел сегодня же в ночь побывать у Михайлюка, узнать о комиссаре.

Теляковский слушал его и недовольно крутил ус. Он отвечал за судьбу всего отряда — в отсутствие комиссара вдвойне отвечал, и, как ни заботила его судьба Аносова, он считал необходимым прежде всего думать о деле. А дело требовало скорейшего соединения с моряками.

Поэтому Теляковский решил послать Семенцова вместе с ребятами на хутор. Посылать ребят одних после известия о появлении вражеской моторки он опасался. К тому же они помогут Семенцову, если опять что-нибудь случится с его глазами. А, договорившись с моряками, он проберется потом в город, к Михайлюку.

— Пойдешь с мальцами! — объявил командир свое решение. Семенцов нахмурился, однако ничего не сказал.

Этой же ночью он, Костя и Слава отправились в обратный путь. Часу во втором ночи лодка вошла в устье Казанки и поднялась вверх по течению. Семенцов собрался причалить, когда услышал окрик:

— Кто идет?

— Ишь ты… — усмехнулся Семенцов. — Моряцкая республика! Не подходи! Свои, свои, — ответил он на повторный окрик, сопровождаемый щелканием винтовочного затвора. — Это Семенцов. Принимай гостей! — Раздвигая веслами камыши, он подвел лодку к берегу.

Встретил его Микешин, стоявший здесь на вахте. Они поздоровались, пытаясь разглядеть друг друга в темноте. У Семенцова возникла слабая надежда, что, может быть, Аносов у моряков, раз он до сих пор не вернулся в отряд. Увы, вопрос Семенцова только удивил Микешина.

— А ребята где? — в свою очередь спросил обеспокоенный Микешин.

— Здесь, целехоньки! — Семенцов показал на лодку. Еще в пути он приказал мальчикам улечься на дне лодки, видя, что они дружно клюют носами.

— Набедовали… — сказал Микешин.

— И не говори! И как они, бесенята, добрались до нас?

Моряки разговаривали, осторожно попыхивая цыгарками, пряча огонь в рукав. Так шло время, пока не наступило утро. Костя и Слава проснулись. Вид у них был сконфуженный.

Впрочем, скоро они приободрились. Да и как же иначе? Этот день был днем их торжества. Все население хутора вышло их встречать. Моряки хвалили ребят, старый Познахирко одобрительно похлопал их по плечу и сказал доктору Шумилину: «Что, сосед, не подкачали?» Костя и Слава были горды и счастливы, как могут быть счастливы ребята, успешно выполнившие первое боевое задание.

Тучи низко висят над морем и берегом. Накрапывает дождь. Время за полдень, а кажется, будто только что рассвело — такой тусклый свет лежит на всем: на волнах прибоя, на солончаках, на степной дороге. Дорога и степь пустынны. Но вот из-за поворота показываются два человека: слепец-нищий и мальчик-поводырь. Они пересекают дорогу и осторожно спускаются в размытый дождем овраг, который тянется до самого города.

Установив связь с моряками, Семенцов решил все-таки повидать Михайлюка, для чего вырядился слепцом, а Костю прихватил в качестве поводыря.

Некоторое время он прислушивается, потом делает знак Косте и начинает бесшумно ползти вдоль забора. Собак у Михайлюка, знает Семенцов, нет, за забором — сарай, а за сараем — дом. Он приподымается и, невидимый в темноте, легко перепрыгивает через забор. За ним прыгает Костя. Все тихо.

Они огибают сарай, поворачивают направо и спустя минуту стоят в низких темных сенях дома. Семенцов стучит два раза тихо, один раз громче, ждет и опять стучит. Никто не отзывается. Значит, Михайлюка нет. Может быть, его взяли в гестапо?

В это время слышится скрип отворяемой калитки. Кто-то направляется к дому.

— Здравствуй, Трофим!

В темноте слышно, как идущий резко останавливается;

— Кто тут?

— Это я, — сказал Семенцов.

— Тьфу ты, пропасть! То один, то другой…

Михайлюк отпер дверь, пропустил гостей в дом, завесил окно дерюжкой, потом зажег лампочку, прислонил костыли к стене, опустил свое короткое грузное тело на табурет у стола и лишь после этого обернулся лицом к Семенцову. Лицо у Михайлюка было крупное, красное, с частыми прожилками на носу, с отвислыми щеками.

Семенцов пристально смотрел на него:

— Где комиссар?

— Пропал комиссар, — сказал Михайлюк.

Наступило молчание.

— А ты? — спросил Семенцов.

Михайлюк устало махнул рукой.

— Ты сидай, слухай. А ты, пацан, — обернулся он к Косте, — рот на замок, будто нет тебя!

Несмотря на увечье, а может быть, благодаря ему Михайлюк всюду свободно бывал, все видел и слышал. Это был именно такой человек, какой требовался партизанам. На днях Михайлюк разузнал, что в город доставлены строительные материалы, а возле бывшего амбара «Рыбаксоюза» поставлен караул. Михайлюк хотел дать знать об этом на Каменную Косу, но Семенцов перестал являться.

Спустя день после того, как у Михайлюка побывал лоцман Познахирко, на зорьке кто-то постучался. Михайлюк посмотрел в окно и разглядел соломенную шляпу, которую носил Семенцов. Но это был не Семенцов, а Аносов. Первым делом он потребовал взрывчатку, хранившуюся у Михайлюка, затем выслушал его сообщение и особенно заинтересовался амбаром «Рыбаксоюза».

— Я ему: дайте срок, узнаю. А он: срок один — война! — рассказывал Михайлюк. — Вышел я последить, не шляется ли кто возле хаты. Мост как шарахнули, гестапо совсем осатанело, а полицаи ровно собаки рыщут. Вхожу обратно, вижу — комиссар уже собирается. Говорю ему: погодили бы до вечера, неспокойно у нас, а он: некогда годить! И ушел.

Днем Михайлюк был в городе и услышал, что какого-то человека арестовали возле амбара «Рыбаксоюза». Он сразу подумал: не Аносова ли? До самого вечера Михайлюк кружил неподалеку от здания горсовета, где теперь помещалось гестапо. Он знал, что обыкновенных арестованных оставляют в комендатуре, а особо важных переводят в гестапо. Если комиссара опознали, его обязательно отправят сюда. День кончался. Михайлюк уже надеялся, что этого не случится. Но в сумерки он увидел Аносова под усиленным конвоем…

— Комиссар не такой человек, — покачал головой Семенцов, — его голыми руками не возьмешь… Что-то здесь не так.

— Говорил я ему: дай срок, узнаю. Так нет же, сам полез.

Семенцов с ожесточением заскреб подбородок.

— Какого человека загубили! А?

Михайлюк тяжело задышал, глаза его налились кровью, даже волосы в бороде, казалось, зашевелились. Но он пересилил себя и сказал просто:

— Что я? Костылями разве отобьешь его!

Несколько минут оба молчали. Семенцов сидел, крепко обхватив руками колени, и что-то соображал. Костя с надеждой смотрел на него. Может, Семенцов сумеет спасти Аносова?

Вдруг Михайлюк повернул ухо к двери, прислушался. Он поднялся, оперся на костыли и быстро вышел. Семенцов и Костя остались одни.

С улицы донесся сердитый окрик:

— С кем разговариваешь?

— Да бог с вами, — степенно отвечал Михайлюк.

— Я за тобой давно посматриваю, — продолжал первый голос. — Думаешь, не знаю, что ты за птица? А ну, поворачивай оглобли!

Послышались шаги возле калитки, потом — во дворе. Не оставалось сомнений: кто-то задержал Михайлюка и шел сюда. Семенцов сдвинул в сторону сундук, под которым был ход в подпол, погасил лампочку, столкнул Костю в подпол, а сам шагнул к двери, нащупывая в кармане наган. Шаги приближались.

— Пожалуйте, окажите уважение, — говорил между тем Михайлюк, все повышая голос, очевидно, чтобы предупредить Семенцова. — Погода собачья и служба ваша, правду сказать, тоже… собачья.

— Что-о? В морду захотел? Отворяй, хромой черт!

— Так смотрите… не оступитесь, — уже не скрывая насмешки, ответил Михайлюк и толкнул костылем дверь. Семенцов отступил за дверь, готовый встретить неизвестного, с которым, видимо, не без умысла так дерзко разговаривал Михайлюк.

Дверь шумно распахнулась. В комнату вошли двое. Михайлюк, чуть задев Семенцова плечом, принялся шарить по столу, разыскивая спички и бормоча: «Сей момент… извиняюсь». Неожиданно он повернулся, костыль скрипнул в его руках, послышался удар.

— Хватай его! — крикнул Михайлюк, зная, что Семенцов здесь. И не успел спутник Михайлюка опомниться от удара костылем, как железные руки Семенцова нашли его в темноте и сдавили его горло, а Михайлюк заткнул ему рот тряпкой. После этого Семенцов повалил его на пол, а Михайлюк, прыгая на одном костыле, отыскал спички и зажег лампу.

Теперь Семенцов и Костя, высунувший голову из подпола, могли разглядеть, кого послал им бог. Это был Данила Галаган, полицай, собственной персоной.

Пока он приходил в себя, Михайлюк рассказал, как все случилось.

— Только я вышел за калитку, вижу — кто-то под окном стоит. «Ага, — думаю, — вон ты где!». Его в чине повысили, он и старается. — «Стой! — кричит, — я за тобой давно посматриваю, тля безногая!» Это он мне. А я, конечно, шапку долой и поздравляю с чином, честь-честью, все как полагается. Куда там! С кулаками лезет. «Кого прячешь?» Ну, я иду, конечно, а сам прикидываю: стоящее это дело или не стоящее? Может, самого спросим? — кивнул Михайлюк на Галагана, который уже пришел в себя и дико смотрел то на хозяина, то на Семенцова.

Костя вылез из подпола и встал у стены. Семенцов приказал ему завесить окно поплотнее и, предупредив Галагана, что прострелит его паршивую башку, если он пикнет, приступил к допросу. Кляп был вынут. Галаган увидел направленный на него пистолет и начал послушно выкладывать все, что знал об интересовавшем Семенцова складе: там, в амбаре «Рыбаксоюза», хранится большой запас тола, потому и поставлен караул.

В надежде задобрить Семенцова Галаган сверх того признался, что слышал от офицеров, квартирующих в его доме: за городом спешно возводится новая пристань, там будет перевалочный пункт, отсюда боеприпасы, техника, продовольствие должны следовать морем к фронту…

— А товарища Аносова кто выдал? — спросил Михайлюк.

— Не знаю… святой крест, не знаю!

— А Шевелевича и его жинку? А хворого Гриценко, его сын на фронте… Вспомни, вспомни, Данила Тимофеевич, — невозмутимо продолжал Михайлюк.

— Не я, не я, — затрясся Галаган. — Мое дело сполнять…

— А нашего товарища Аносова кто выдал? — повторил тем же ровным, страшным голосом Михайлюк. — Он твою дочку учил, сына учил, в люди их вывел…

Галаган молчал.

— Аносов в подвале гестапо?

Галаган утвердительно кивнул.

— Скоро?

Галаган от страха не сразу понял, о чем его спрашивают, а поняв, через силу пролепетал:

— Завтра.

Семенцов безмолвствовал во время этого диалога. При последнем слове Галагана он быстро приставил пистолет к его голове:

— Врешь, чертов сын!

Галаган побожился, что сегодня был отдан приказ поставить наутро виселицу на площади.

Теперь замолчали все. Михайлюк тяжело опустился на табурет. Семенцов не сводил с Галагана ястребиных бешеных глаз. Костя ежился у стены, его била лихорадка.

Больше Галаган не был нужен. Ему опять заткнули рот кляпом, связали, впихнули в мешок, который нашелся у Михайлюка, и вытащили во двор, а со двора — оврагом — вниз, к берегу моря.

Галаган, услышав плеск прибоя, завертелся в мешке, как кот. Михайлюк отыскал на берегу увесистый камень. Семенцов привязал камень к мешку, взвалил мешок на плечи и вошел в море. Мешок бесшумно опустился на дно.

Задерживаться теперь в городе было ни к чему. Нужно было спешить либо к морякам, либо в отряд… нет, к морякам ближе — и попытаться спасти комиссара. Семенцов и сейчас еще не верил, что казнь назначена на завтра.

Он постоял в тяжелом раздумье посреди комнаты.

— Пошли, — сказал он Косте, который все еще ежился, словно ему было холодно. Костя отрицательно покачал головой.

— Ты что? — не понял Семенцов.

— Я останусь, — сказал Костя.

— Это ты брось, шутки шутить не время.

— Я останусь… я вместе с Михайлюком, — упрямо повторил Костя.

Семенцов посмотрел на Михайлюка.

— Что же… пускай, — проворчал тот. Семенцов подумал, что мальчишке, пожалуй, и правда лучше остаться. Без него он быстрее доберется до хутора. А днем Костя и сам найдет дорогу.

— Ну, смотри, парень. Я за тебя в ответе… — сказал Семенцов.

Костя глянул на него исподлобья и промолчал.

Когда Аносов, не слушая предостережений Михайлюка, покинул его дом, он не думал о возможной опасности. И действительно, он благополучно добрался до амбара «Рыбаксоюза», высмотрел все, что его интересовало, и решил задержаться в городе — настолько важно было то, что он узнал.

Рядом с амбаром тянулся в сторону моря глубокий овраг. Аносов спустился в него и устроился так, чтобы видеть, что делается возле амбара: ему нужно было установить время смены караула. На всякий случай он улегся, делая вид, что спит.

— Эй, бродяга! Чего разлегся? Марш отсюда!

Грубый окрик заставил Аносова обернуться. Он увидел на краю оврага толстого человека, в котором узнал Галагана. Это была неприятная встреча. Известно, что Галаган служит в полиции. Но делать нечего — Аносов поднялся и побрел к морю. Галаган смотрел ему вслед. Вдруг он крикнул: «Стой!» — и дал тревожный свисток.

Возможно, Аносов еще мог спастись, если бы у него были молодые ноги и здоровое сердце. Но он знал себя и рассудил, что лучше не бежать. Документ у него в порядке, узнать его трудно, а других улик против него нет.

Но, увидев выражение изумления и злобного торжества на жирной физиономии Галагана, Аносов понял, что допустил ошибку. И все, что произошло с ним потом — допросы, угрозы, побои, — не могло заглушить сознания совершенной ошибки. Ошибочно было думать, что его не узнают в городе, где его знали все, ошибочно было не посоветоваться с товарищами, прежде чем отправиться в рискованное путешествие, — ведь он сам не раз предостерегал товарищей от излишнего риска, ошибкой было не послушаться Михайлюка… Но в основе всех этих частных ошибок лежала общая, главная ошибка: переоценка себя, своего опыта и умения.

Так думал комиссар Аносов.

Он судил себя судом своей партийной совести много строже, чем заслуживал, и не признавал оправданий. Теперь ему оставалось с достоинством и твердостью встретить смерть, чтобы и его смерть послужила делу борьбы.

Аносова привели к зданию горсовета. Здесь, на втором этаже, прежде находился горком партии. Вот и второй этаж, третья дверь направо, здесь был его кабинет. Сюда его ввели. Казалось странным, что комната и вещи в ней не изменились, тогда как он, Аносов, стоит с закрученными за спину руками, а за его столом сидит долговязый эсэсовец в черном мундире, с дряблым серым лицом.

— Если не ошибаюсь, вас зовут Аносов, — сказал гитлеровец, с неприятной отчетливостью выговаривая русские слова. Он встал, неслышно прошелся по комнате и остановился спиной к окну, лицом к Аносову.

— Вам все здесь знакомо. Не правда ли! — На его тонких губах появилась бледная улыбка. Он повел взглядом по стене, на которой теперь висели портреты Гитлера и Гиммлера, и добавил с той же улыбкой: — Почти все.

Аносов молчал. Он решил молчать с той минуты, как был арестован. А ведь он был живой человек. У него горела огнем спина после допроса в комендатуре, у него были выбиты зубы и текла кровь из ушей, и он знал, что это только начало. Но он молчал, словно не видел этого человека с тихим голосом и неслышной походкой.

Начался допрос, если можно назвать допросом то, когда один человек спрашивает, требует, грозит, кричит, а другой остается глух и нем. Потом Аносова повели в подвал гестапо. Наступила ночь и сменилась днем, и снова ночь и снова день. Времени здесь не различали. Под низким цементированным сводом подвала был ад. Тело Аносова жгли, вытягивали, сжимали, били и гнули, как будто это было железо. Но и железо не выдержало бы того, что вынес этот человек. Он страдал немыслимо — и все-таки молчал.

В те редкие минуты просветления сознания, когда палачи оставляли его в покое, перед ним возникали видения счастливого будущего. Здесь, в фашистском аду, пытали и убивали его тело, но не могли убить душу.

Костя плохо спал ночью. Он то вставал и прислушивался, то опять укладывался на тощем соломенном тюфячке в подполе. Возможно, что и Аносов лежал на этом тюфячке. Лежал, думал о людях, за которых боролся, не щадя жизни. И вот завтра — конец, смерть…

Костя не в силах был лежать, вскакивал, натыкался в темноте на стену и останавливался. Скреблась мышь в своей норе, храпел Михайлюк над головой, и отдаленный, не умолкающий доносился шум моря.

Охваченный тоской, Костя долго не мог уснуть. Но вот сверху, сквозь щели пола, начал пробиваться свет. Заскрипел отодвигаемый сундук, откинулась половица, в подпол заглянул Михайлюк.

— Вставай, хлопче, снедать!

Костя отказался от еды. Михайлюк не стал уговаривать. Он потянул к себе костыли и встал. Голова его сразу ушла в приподнятые костылями плечи, отчего он казался горбатым.

— Сиди и не высовывайся. Понял? — Михайлюк застучал костылями к выходу.

Костя подождал немного, достал и внимательно осмотрел тесак — подарок Микешина — и спрятал его под рубашку. После этого он вышел, тщательно притворив за собой дверь.

Время было не раннее, а на улицах пусто и как-то непривычно просторно. Костя вначале не мог понять, отчего так просторно, потом сообразил: деревья, прежде окаймлявшие улицу с двух сторон, были вырублены. Костя миновал окраинную улицу, повернул к бульвару. На бульваре тоже было безлюдно. Даже море казалось отсюда иным — пустым и скучным.

Пройдя некоторое расстояние, Костя услышал скрип и вздрогнул. Это везли лес к берегу. Значит, Галаган правду сказал о новой пристани. Костя посмотрел в ту сторону (там правее находился амбар «Рыбаксоюза») и заметил повыше берега часового. Но что бы Костя ни делал и куда бы ни смотрел, все время он думал об одном… За бульваром начиналась площадь, за площадью — горсовет, там теперь гестапо.

Какая-то женщина пробежала мимо. Лицо у нее было потное, испуганное. Это была Галаганиха. Костя торопливо присел возле кучи мусора, делая вид, будто роется в ней, а сам исподтишка следил за женщиной. Если она побежит в комендатуру, нужно отыскать Михайлюка и предупредить его, если домой, значит она еще ничего не знает о Галагане. Женщина повернула в переулок, к своему дому. Костя успокоился и начал пробираться к горсовету.

День был сырой и пасмурный, как вчера. По небу быстро неслись облака. Резкие порывы налетавшего с моря ветра гнули деревья, срывали с них листья и кружили белую пыль.

Костя осторожно выглянул из переулка. Впереди высилось здание горсовета. Оно было самым крупным в городе, в три этажа, с широким подъездом, перед которым теперь стояли два часовых, а третий, с винтовкой наперевес, ходил вдоль ограды из колючей проволоки.

Все это Костя рассмотрел в одну минуту — и часовых, и колючую проволоку, которой гестаповцы оцепили горсовет, и офицера, важно поднимающегося по ступеням подъезда, и флаг со свастикой над подъездом… Но не это привлекало его внимание, а темные, забранные толстой решеткой окна подвала. Там, по словам Галагана, находится Аносов.

Костя повел глазами мимо подвальных окон и слева, где начиналась площадь, увидел два свежевкопанных столба. Сначала он не понял, зачем они здесь, потом заметил, что прохожие стараются быстрее миновать это место, и лица прохожих объяснили ему все. «Значит, правда… здесь… сегодня!» Сердце мальчика упало. Прижав руки к груди, он застыл на месте, не в силах отвести взгляд от этих таких обыкновенных и вместе с тем таких страшных столбов.

Вдруг Костя увидел Михайлюка. Михайлюк был в фартуке дворника, с метлой в руках. Зажимая костыли подмышками, он неуклюже подметал улицу возле горсовета. Видел ли он Аносова? И здесь ли Аносов? Выждав, когда Михайлюк очутился неподалеку от подвальных окон гестапо, Костя направился к нему. Чтобы не возбудить подозрений, он, как вчера, решил изображать нищего и, протянув руку, заныл:

— Дяденька, дай копеечку… хлебца дай…

Михайлюк нахмурился, замахнулся на него метлой. Но Костя продолжал приставать. Редкие прохожие оглядывались на попрошайку, часовой обернулся в его сторону, но, охваченный острым, неодолимым чувством, Костя остановился как раз против подвального окна, стараясь проникнуть в него взглядом. И ему показалось или он действительно увидел мелькнувшее сквозь решетку подвала лицо.

«Аносов… комиссар… он здесь!» Костя готов был броситься на часового, рука его уже искала тесак. Но Михайлюк толкнул его с такой силой, что он отлетел на несколько шагов. А Михайлюк, не отставая, стучал вслед за ним костылями и шипел сдавленным голосом:

— Вот я тебя… убирайся!

Но глаза его блестели, лицо странно морщилось. Может, он не так уж сердился?

Косте было все равно: сердится на него Михайлюк или нет. Аносов был здесь, рядом, а они не могут ему помочь. Будь здесь Семенцов или Теляковский, они бы знали, что делать.

Костя брел, опустив голову. Вдвоем они вернулись домой. Михайлюк вскипятил чайник и заставил Костю напиться чаю. Даже разыскал для него огрызок сахару.

— Ну и дурной, — бормотал он. — Разве их голыми руками возьмешь?

— А вы Галагана взяли! — озлобленно выкрикнул Костя.

— Так то Галаган, а это… — Михайлюк махнул рукой. — Пей, пей, не зевай. Мне идти надобно. А ты сиди. Может, Семенцов явится. Тогда мы…

Костя молчал. Он понимал, что это — пустой разговор. Семенцов не успеет явиться. Вдруг вдали глухо ударил барабан. Лицо Михайлюка дрогнуло.

— Пошли. Только смотри, малый!

Они пришли на площадь и смешались с толпой, которую согнали сюда полицаи. Все молчали, старались не смотреть друг на друга; словно совестились, что стоят и не смеют уйти. Ветер усиливался. Отдаленней, но явственней и громче доносился грохот прибоя.

Послышался топот солдат, раздалась команда, и между столбов с перекладиной, над безмолвствующей толпой появился человек с обнаженной седой головой. Его лицо носило следы перенесенных страданий. Но вот он поднял голову, выпрямился и… улыбнулся. Это было так страшно, что женщины в толпе заплакали.

— Не надо плакать! — услышал Костя знакомый голос.

Несколько дней пытали Аносова, стараясь вырвать хотя бы одно слово, — и не могли. А теперь он сам заговорил:

— Не надо плакать… Любите Родину в ее трудный час, бейте врага и верьте… час победы придет!

— Мы верим! — закричал Костя. — Мы обещаем… — Михайлюк зажал ему рот. Еще кто-то крикнул. Толпа пришла в движение. Но резкая команда заглушила слова Аносова. Петля захлестнула ему шею. А море гремело все громче, будто отдавая прощальный салют, ветер кружил над площадью горькую пыль, стремительно неслись облака в небе. И над площадью, над потрясенной толпой качался в петле человек, завещавший любить Родину и бороться с врагом.

Катер шел открытым морем, ведя на буксире лодку. Время близилось к полуночи. Раздувая пенистые усы, катер описал дугу, сбавил ход и заглушил мотор. Через минуту отвалила лодка. Семенцов повел ее к берегу.

Он покинул Михайлюка, торопясь к морякам, пока они еще не ушли на Каменную Косу, где захваченный ими катер пришлось бы затопить. А катер требовался для задуманного Семенцовым дела: нужно было использовать сведения, добытые такой дорогой ценой, и отплатить за смерть комиссара (о казни узнали от вернувшегося под вечер Кости). Теперь план, предложенный Семенцовым и одобренный всеми, приводился в исполнение.

Причалили. Берег здесь был пустынный. К нему спускался глубокий овраг. Пройдя по дну оврага шагов полтораста, Семенцов сделал товарищам знак остановиться, а сам с Микешиным пополз вверх по склону. Если он рассчитал правильно, как раз над ними должен находиться амбар «Рыбаксоюза», превращенный гитлеровцами в военный склад, а ниже по берегу — строящаяся пристань.

Семенцов и Микешин ползли, то и дело прислушиваясь. Наконец вверху обозначился каменистый край оврага. Они залегли, всматриваясь в темноту. Приземистое широкое здание амбара смутно выступало на фоне ночного неба. А где часовой? Моряки напрягли слух, но мерный шум прибоя заглушал все звуки. Где же все-таки часовой? Ага, он, наверно, стоит у противоположной стены амбара, где дверь.

Семенцов вытянулся на земле пластом и пополз. Микешин за ним. Вот и стена амбара. Моряки осторожно поднялись на ноги, прижались к стене. И во-время. С противоположной стороны амбара послышались шаги.

Едва часовой вышел из-за угла, Семенцов и Микешин кинулись на него, повалили, заткнули рот тряпкой. Винтовку успел подхватить Микешин. Затем часового связали и положили под стеной амбара, оглушив прикладом. После этого Семенцов занялся дверью, а Микешин спустился в овраг за товарищами.

Вскоре вверх и вниз по склону уже двигались люди с мешками, нагруженными небольшими плоскими ящиками в плотной упаковке — взрывчаткой. Ящики укладывали в лодку, которую караулил Костя, упросивший Семенцова взять его с собой. Наконец погрузка закончилась. Теперь предстояло заминировать склад. Это взял на себя Микешин. Семенцов помогал ему. Остальные моряки ждали в лодке.

Микешин и Семенцов сделали свое дело, затем посоветовались и привязали проволоку, протянутую от мины, к руке часового, который все еще находился в беспамятстве. На тот случай, если он не очнется до смены караула, сменяющий его солдат или разводящий обязательно наткнется на проволоку от самодельной мины.

До сих пор все шло благополучно. Но когда Микешин и Семенцов собрались в обратный путь, они услышали приближающиеся шаги. Неужели Михайлюк ошибся и смена караула производится раньше?

В одно мгновение Семенцов сообразил, какая опасность им грозила: солдаты непременно заденут провод от мины, и взрыв произойдет раньше, чем лодка отойдет на безопасное расстояние от берега. Нужно задержать караул.

— Беги к лодке! — шепнул Семенцов Микешину. — Я их обману. А в случае чего… к Михайлюку подамся. — Микешин понял, что раздумывать некогда и другого выхода нет. Он исчез в темноте.

На Семенцове была форма румынского лейтенанта, найденная на катере. Надел он ее на всякий случай. Сейчас был именно такой случай. Он быстро пошел навстречу караулу, придав лицу лениво-равнодушное выражение, какое приличествует королевскому офицеру.

Караул состоял из трех человек — двух солдат и разводящего, усатого ефрейтора, который светил фонариком. Увидев внезапно возникшего из темноты господина лейтенанта, ефрейтор остановился. Он скомандовал «смирно» и отдал честь. Семенцов небрежно прикоснулся двумя пальцами к фуражке, показал на свои часы и сделал недовольное лицо, что должно было означать: офицер обнаружил непорядок. Пусть сам ефрейтор догадывается, поспешил он со сменой караула или опоздал.

Это был верный ход.

В последнее время произошло столько событий и перемен, что у ефрейтора голова шла кругом: из-за взрыва моста его капитан отдан под суд, вместо него новый командир, и начальник береговой охраны новый… а все из-за немцев, прежде было спокойнее… Может, этот лейтенант тоже только что прибыл?

Ефрейтор начал что-то говорить, видимо, оправдывался или объяснял, и в доказательство показал свои часы. Однако у Семенцова был слишком бедный запас румынских слов, чтобы вступать в препирательство. Он решил продолжать в том же духе и повелительно скомандовал:

— Рэпэты! Ворбэштэ скурт! (Повторите! Говорите коротко!)

Услышав начальственный окрик, исполнительный ефрейтор вытянулся столбом, но, увы, заговорил не коротко, а опять длинно. За спиной Семенцова, в десяти шагах, находился заминированный склад и оглушенный часовой, который ежеминутно мог очнуться и дернуть привязанную к его руке проволоку… За спиной была смерть. Но Семенцов стоял, слушал ефрейтора и кивал головой. Его задача — задержать болтливого дурня. Задержать любой ценой.

Вдруг один из солдат показал рукой на море. Разводящий посмотрел в ту сторону. «Эге!» — подумал Семенцов. Его зоркие глаза легко отыскали в темном море лодку, которая была уже далеко от берега. Теперь можно было не церемониться. Заметив, что разводящий взялся за свисток, висевший на шее, Семенцов вырвал свисток и крикнул:

— Ынапой! (Назад!)

Ефрейтор, возможно, и был глуп, но не настолько, чтобы не заподозрить, наконец, неладное. Его усатое лицо нахмурилось. Он пятился, крикнул что-то своим солдатам.

«Ну, была не была…» — Семенцов выхватил наган и всадил пулю прямо в грудь ефрейтору. Тот повалился, выронив фонарь. Стало темно. Семенцов наугад выпустил по солдатам еще две пули и побежал к оврагу. Позади слышались крики, выстрелы. Но солдаты, растерявшиеся от неожиданного нападения, целились плохо. Семенцов надеялся уйти. Но не успел…

В городе услышали стрельбу. Из комендатуры и из гестапо стали сердито запрашивать по телефону начальника береговой охраны. Начальник береговой охраны, в свою очередь, звонил начальнику караула, усатому ефрейтору, который в это время уже лежал с простреленной грудью. А к заминированному складу спешили напуганные солдаты караула. Вот они заметили связанного часового, наклонились к нему…

И вдруг страшный удар потряс землю и небо, как орудийный гром главного калибра. Словно весь Черноморский флот вышел в море и начал бой. Нет, флот был далеко. Но дух флота реял над морем. И горсточка советских моряков вела здесь бой.

Огненный столб высоко встал над берегом в том месте, где находился склад, озарив море, город и даже степь за городом. Туча камней, земли, песка, обломков дерева взметнулась вверх. Дым и пыль скрыли берег и горящую пристань.

А катер, подобрав лодку, уже шел полным ходом в открытое море. Моряки слышали выстрелы и поняли все. Они стояли, обнажив головы в память того, кто спас их и погиб смертью храбрых.

— Эх, браток! — горестно прошептал Микешин. — Эх, друг… Ну и отквитаемся мы за тебя! Смотри! — крикнул он, хватая Костю за руку. — Помни, что такое советский моряк!

Ветер крепчал. Катер швыряло. Волны вздымались выше бортов. То зарываясь, то кренясь на правый и на левый борт, катер шел курсом на Каменную Косу.

Весна 1944 года выдалась необычайная: то лил дождь, то ярко светило и даже припекало солнце, то вдруг, откуда ни возьмись, валил хлопьями снег, какой и в январе не всегда здесь увидишь, и море хлестало на берег ледяной волной.

Но все-таки это была весна. Она одолевала и дождь, и снег, и колючую крупу, и тяжелые серые тучи, низко висевшие над пасмурным, совсем не весенним морем. Тучи рассеивались, дождь переставал, небо яснело, море стихало — и победоносное жаркое солнце вставало над краем, легкий ветер нес на своих крыльях влажный и теплый запах весны, запах победы.

В один из этих дней, когда с утра накрапывал дождь, а к полудню распогодилось, к берегу, на котором был расположен городок, к обгорелому причалу пристала шлюпка. Из нее выскочили два моряка.

На первый взгляд им было лет по двадцати, но, вглядевшись, можно было заметить, что они значительно моложе. Тот, что шел впереди и кому, кажется, хотелось не идти, а бежать, был худощав, статен, со скуластым обветренным решительным лицом, небольшими зеленоватыми глазами и темнорыжими, почти бронзовыми волосами, выбившимися чубчиком из-под надетой набекрень бескозырки.

Второй был пониже ростом, зато плотнее и шире в плечах, черноволосый и черноглазый, с округлым, румяно-смуглым лицом. Одет он был так же, как его товарищ, но в манере, с какой он носил форму, сквозил оттенок заботливого щегольства, еще более заметный, когда он оглядывал себя и поправлял и без того аккуратно, по-уставному надетую бескозырку.

Город был освобожден сутки назад десантом флотилии. Вернее, десант был высажен немного южнее города для овладения мысом, господствующим над этим плоским берегом. Высадка происходила на рассвете, под прикрытием тумана, который держится здесь по утрам. Оба матроса находились на головном катере, указывая командиру фарватер среди бурунов и мелей.

Румыны, прикрывавшие подступы к мысу, подняли руки, едва завидели советских моряков. Но на самом мысе пришлось выдержать бой: там засели немецкие пулеметчики, которые принялись стрелять и в наступающих советских моряков, и в сдающихся румын. Тогда лейтенант, командир головного катера, вместе с двумя матросами пополз по каменистому гребню мыса, укрываясь от пуль за зубчатыми выступами. Он проделывал путь, который ему пришлось уже однажды проделать в начале войны. И хотя с тех пор немало ходил и ползал он под пулями, но дороги на мыс не забыл. Втроем они подобрались к пулеметным точкам и забросали их ручными гранатами.

Так был взят мыс Хамелеон с помощью лейтенанта Микешина и матросов Шумилина и Погребняка, которых и теперь запросто звали Славой и Костей. А спустя несколько часов было освобождено устье речки Казанки, памятной всем троим.

К Казанке моряки подошли под вечер. Здесь их встретили партизаны, державшие под обстрелом дорогу, по которой отступал из города противник. На высоком речном берегу произошла эта встреча. Громким «ура» и ружейным салютом приветствовали друзья друзей. Были здесь командир партизанского отряда Теляковский и разведчик Федя Подгайцов, и бывший лоцман Познахирко с дочкой, и еще многие и многие, кого моряки не знали и не помнили.

Сегодня Костя Погребняк и Слава Шумилин получили увольнительную, чтобы навестить родной город.

Они поднялись на бульвар, от которого остались одни пеньки, вышли на городскую площадь и пошли дальше, мимо взорванного и догоравшего здания горсовета. Густой едкий дым стлался над городом. Валялись еще не убранные трупы, улицы загромождали повозки…

Это была привычная картина войны, отступления врага. И запах гари был привычен. Товарищи не замечали его. Они искали людей. Но людей было мало. Иных угнали гитлеровцы, иные сами ушли, попрятались и лишь теперь начинали вылезать из погребов и сараев, измученные, еще не верящие, что они свободны. Завидев двух советских моряков, смело шагающих посреди улицы, они тоже выходили на улицу, и вот уже собралась толпа, моряков окружили, обнимали, смеялись, шумели и все спрашивали:

— Так вы насовсем?

— А как же! — отвечали моряки. — А завтра дальше, прямым рейсом.

Громко стуча костылями, сквозь толпу проталкивался седобородый старик с одутловатым лицом. Он покрикивал:

— Отойди, дай дорогу!

И остановился, тяжело дыша, глядя на матросов маленькими глазами.

— Что, не признали? То я… Михайлюк!.. Дай, думаю, погляжу… Может кто из наших… — бормотал он, задыхаясь. — От молодцы какие! Моряцкая кость! Ну, поздоровкаемся, морячило!

Михайлюк говорил без умолку, словно хотел наговориться за все три года молчания. С радостью, смешанной с грустью, смотрел на него Костя, едва узнавая в этом седом, трясущемся старике прежнего Михайлюка.

— Да, покарежило дубок… — прохрипел Михайлюк, уловив его взгляд. — А выжил-таки им назло! А они, вон они! — Он кивнул на уткнувшегося в навозную жижу мертвого гитлеровца.

Толпа росла. Всем хотелось увидеть земляков. Женщины вздыхали, мужчины расспрашивали о новостям. Мальчишки ели моряков глазами.

Костя и Слава шагали по городу, с трудом узнавая улицы, дома, переулки — все, что было так хорошо знакомо прежде и что теперь казалось далеким, другим, — потому ли, что сами они переменились, или потому, что город сильно изменился. Но все было другим: дома меньше, улицы уже, редкие уцелевшие заборы до смешного низкими, а люди — постаревшими. Одно море оставалось неизменным — свободнее и прекрасное.

Их родные дома — и Кости и Славы — были сожжены. Они побродили по двору, густо заросшему лебедой и крапивой, спустились к берегу и присели, глядя на море. Костя достал из кармана кисет, свернул козью ножку, закурил — курить он начал недавно. А Слава не курил. Он сидел, подперев по стародавней привычке подбородок руками. Красивое смуглое лицо его было задумчиво и грустно.

«Славка все такой же, — подумал Костя. — А я? И я такой же… Нет, вру. Все мы переменились!» Ему вспомнилось все, что произошло с ними за эти три года: жизнь в каменоломне на Каменной Косе, подрыв железнодорожного моста на магистрали, идущей к Одессе, когда Зозуля был ранен и они несли его всю ночь на руках; потом — осада каменоломни; целый месяц кружили вокруг нее вражеские патрули, хотели голодом взять, потом костры разводили, дымом задушить хотели…

Тогда решили партизаны пробиваться. Частью сил Теляковский ударил ночью в сторону солончаков, и пока противник отражал его удар, вторая часть отряда выбралась к морскому берегу, захватила вражеские лодки, моторки и ушла морем к устью Казанки, а оттуда — вверх по течению; там соединились с другим партизанским отрядом. А Теляковский отступил обратно в каменоломню и держался там еще неделю. Потом опять ударил, прорвался к морю и тоже ушел за Казанку.

Здесь распрощались с ним моряки и повернули на восток, к Севастополю. Катер был затоплен еще в первые дни, идти пришлось на обычной лодке. Это было невероятно — даже Теляковский не верил. Но мало ли невозможного совершалось в этой войне!

Шли ночами, а поутру приставали к берегу, прятались, иной раз отсиживались среди камышей, плавней, скал, солончаковых ржавых озер, забредали в рыбацкие села за хлебом, случалось, нападали на одинокие вражеские машины и повозки. И снова — море. Мозоли кровоточили и подсыхали, лодка давала течь, ее конопатили чем придется. И шли, шли долгими осенними ночами, крадучись мимо вражеских морских дозоров, мимо пристаней, маяков, береговых постов. Всюду был враг. Только море, как мать, берегло моряков.

И добрались-таки до Севастополя. Там воевали, держали осаду, потом оставили город вместе со всеми черноморцами И опять воевали, пока не настал час — погнали фашистов!

— Знаешь что? — сказал вдруг очнувшийся от задумчивости Костя и быстро встал. — Давай сходим… знаешь куда?

Они направились к сгоревшей пристани и повернули в сторону извилистого оврага, узкой щелью рассекавшего берег. Слава понял, куда вел его товарищ, — к месту последнего боя старшины Семенцова. Они остановились и долго молча смотрели на это место.

Они думали о людях, чьи имена им были дороги. Если бы можно было увидеть их, пожать им руку и сказать, что не напрасно отдали они свою жизнь и что их ученики и соратники пришли сюда с победой!..