Незадолго до захода солнца, у Западной баррикады — в том самом месте, где десять лет спустя гордый тиран воздвиг бессмертный монумент национальной славе и собственному тщеславию [1] — шумела, бурлила и волновалась толпа существ, которых можно было назвать людьми лишь условно. Глазу и уху они представлялись скорее диким зверьем, одержимым злобой, ненавистью и жаждой крови.

Большую часть дня гильотина выполняла свою жуткую работу. Знатные имена и голубая кровь — все, чем кичилась Франция в минувшие века, ныне платило дань за ее желание свободы и равенства. Бойня только прекратилась, но толпе предстояло еще одно, не менее увлекательное зрелище, прежде чем баррикады закроются на ночь. Стремясь не упустить его, народ устремился с Гревской площади [2] к различным баррикадам.

Упомянутое зрелище можно было наблюдать ежедневно — ведь эти аристократы такие глупцы! Разумеется, все они враги народа — и мужчины, и женщины, и дети, которые, к несчастью для себя, были потомками тех, кто со времен крестовых походов являл собой славу Франции — ее старинной noblesse [3]. Их предки угнетали народ, давили его алыми каблуками своих изящных туфель с пряжками, а теперь народ правил Францией и давил своих бывших угнетателей, правда не каблуками, ибо в те дни он в большинстве ходил босиком, а куда более действенным способом — ножом гильотины.

День за днем, час за часом жуткое орудие смерти требовало новых жертв — стариков, женщин, детей — в ожидании момента, когда оно сможет добраться до головы короля и молодой красивой королевы.

Новыми хозяевами Франции все это воспринималось как должное. Ведь каждый аристократ был изменником, как и все его предки. Век за веком народ страдал, голодал и трудился в поте лица, чтобы королевский двор мог сверкать ослепительным блеском. А теперь потомкам тех, кто придавал двору этот блеск, приходилось прятаться и убегать, спасая жизни от запоздалой мести своего народа.

Вся забава заключалась в том, что они и в самом деле пытались прятаться и убегать. Каждый день, перед тем как ворота закрывались, и рыночные повозки друг за другом покидали город, несколько глупцов-аристократов пробовали вырваться из лап Комитета общественной безопасности [4]. Под любыми предлогами и любой маскировкой они старались ускользнуть за баррикады, бдительно охраняемые гражданскими гвардейцами республики. Мужчины в женской одежде и женщины в мужской, дети, наряженные в нищенские лохмотья, оказывались ci-devant [5] графами, маркизами и даже герцогами, стремившимися бежать из Франции, добраться до Англии или какой-нибудь другой столь же проклятой страны, возбуждать там гнев против славной революции и поднимать армии с целью освободить заключенных в Тампле [6], некогда именовавших себя властелинами Франции.

Но, как правило, их ловите на баррикадах. Сержант Бибо, дежуривший у Западных ворот, отличался особенно острым нюхом на аристократов даже в самой искусной маскировке. Бибо играл со своей добычей, как кошка с мышью, иногда более четверти часа, притворяясь, что обманут бедной одеждой, париком и другими театральными атрибутами, скрывавшими ci-devant благородного маркиза или графа.

Поистине Бибо обладал замечательным чувством юмора! Стоило пооколачиваться у Западной баррикады, чтобы поглазеть, как он ловит очередного аристократа, пытавшегося спастись от народного мщения.

Иногда сержант позволял своей жертве очутиться за воротами и в течение двух минут думать, что ей удалось вырваться из Парижа, а быть может, удастся целой и невредимой достичь берегов Англии. Однако бедняга едва успевал отойти от ворот на десять метров, как Бибо посылал за ним двух своих людей, которые срывали с него весь маскарад и быстро возвращали назад.

Было необычайно забавно наблюдать, как беглец, особенно если он оказывался женщиной — какой-нибудь гордой маркизой — снова попадает в лапы Бибо, зная, что на следующий день его ожидает суд, а вскоре — нежные объятия мадам Гильотины.

Неудивительно, что в этот прекрасный сентябрьский день толпа, окружавшая ворота, где дежурил Бибо, была охвачена возбуждением. Жажда крови не знала пресыщения; народ, видевший, как сотня благородных голов пала сегодня под ножом гильотины, хотел убедиться, что на завтра обеспечена еще одна сотня.

Бибо восседал у ворот баррикады на перевернутой пустой бочке, под его командованием находились несколько гражданских гвардейцев. В последнее время приходилось работать, не покладая рук. Проклятые аристократы, потеряв голову от страха, стремились во что бы то ни стало выбраться из Парижа. Все они — мужчины, женщины и дети, чьи предки даже в давние времена служили этим предателям Бурбонам [7], — сами были предателями и достойной поживой для гильотины. Каждый день Бибо с удовольствием срывал маску с нескольких беглых роялистов и отправлял их назад — в руки Комитета общественной безопасности, возглавляемого добрым патриотом, гражданином Фукье-Тенвилем [8].

Робеспьер [9] и Дантон [10] хвалили Бибо за его усердие, и он очень гордился тем, что по собственной инициативе отправил на гильотину по крайней мере пятьдесят аристократов.

Однако сегодня все сержанты, командующие постами у разных баррикад, получили специальный приказ. Недавно большому количеству аристократов удалось бежать из Франции и добраться до Англии. Эти побеги были все более частыми и отчаянно смелыми, возбуждая людские умы и создавая странные слухи. Сержанта Гропьера послали на гильотину за то, что он позволил ускользнуть целому семейству аристократов через Северные ворота — под самым своим носом.

Утверждали, что эти побеги организованы группой англичан отчаянной смелости, которые из одного желания впутываться в дела, никак их не касающиеся, тратили свое время, выкрадывая жертвы, законно предназначенные мадам Гильотине. Слухи быстро распространялись; было несомненно, что шайка назойливых англичан существует в действительности, и более того — что ею руководит человек, обладающий поистине сказочной отвагой и дерзостью. По городу ходили рассказы о том, как он и спасаемые им аристократы у баррикад внезапно становились невидимыми и выбирались за ворота явно сверхъестественным способом.

Никто не видел этих таинственных англичан; что касается их вождя, то о нем говорили не иначе как с суеверной дрожью. В течение дня гражданин Фукье-Тенвиль получал клочок бумаги неизвестного происхождения; иногда он находил его в кармане сюртука, а иногда ему вручал его кто-нибудь в толпе по пути на заседание Комитета общественной безопасности. В записке всегда содержалось краткое извещение о том, что группа надоедливых англичан продолжает действовать, а в качестве подписи фигурировало изображение красного, похожего на звезду цветка, который в Англии называют алым пимпернелем [11]. Спустя несколько часов после получения дерзкого послания, граждане из Комитета общественной безопасности узнавали, что нескольким роялистам и аристократам удалось добраться до побережья, и что сейчас они находятся на пути в Англию.

Стража у ворот была удвоена, командующим постами сержантам грозили смертными приговорами, а за поимку смелых и дерзких англичан предлагали щедрое вознаграждение. Пять тысяч франков обещали тому, кто сможет поймать таинственного и неуловимого Алого Пимпернеля.

Все считали, что этим человеком окажется Бибо, а сам сержант позволил этому мнению пустить крепкие корни в умах парижан. Поэтому день за днем народ собирался у Западных ворот, чтобы не упустить момент, когда Бибо, наложит руки на беглого аристократа, которого будет сопровождать таинственный англичанин.

— Тьфу! — заявил сержант Бибо своему капралу. — Гражданин Гропьер был болваном! Если бы я дежурил у Северных ворот на прошлой неделе…

И гражданин Бибо сплюнул на землю, чтобы выразить презрение к тупости своего товарища.

— Как это произошло, гражданин? — спросил капрал.

— Гропьер дежурил у Северных ворот, — начал сержант напыщенным тоном, завидев, что вокруг него собралась толпа жаждущих услышать повествование. — Все мы знаем об этом проклятом англичанине — Алом Пимпернеле. Ему не удалось бы выбраться через мои ворота, morbleu [12], даже если бы он был бы самим дьяволом! Но Гропьер оказался глупцом. Одна из рыночных телег, проезжавших через ворота, была нагружена бочками. Ею правил старик, рядом с ним сидел мальчик. Гропьер был слегка пьян, но считал себя большим умником — он заглянул в большую часть бочек, убедился, что они пусты, и позволил телеге ехать дальше.

В толпе оборванцев, окружавших гражданина Бибо, послышался ропот гнева и презрения.

— Спустя полчаса, — продолжал сержант, — у ворот появился капитан гвардии с дюжиной солдат. «Здесь проезжала телега?» — спросил он у Гропьера, задыхаясь от спешки. «Да, — ответил Гропьер. — Еще не прошло и получаса». «И вы позволили им уехать? — в бешенстве завопил капитан. — Вы отправитесь за это на гильотину, гражданин сержант! В этой телеге скрывались ci-devant герцог де Шали и вся его семья!» «Что?!» — в ужасе воскликнул Гропьер. «Да, а возницей был не кто иной, как этот проклятый англичанин, Алый Пимпернель!»

Возгласы презрения сопровождали рассказ. Гражданин Гропьер заплатил за свою ошибку на гильотине, но все равно, какой же он болван!

Бибо так смеялся над собственным повествованием, что прошло некоторое время, прежде чем он смог продолжать.

— «За ними! — скомандовал капитан своим людям. — Помните о награде! Они не могли уехать далеко!» И он устремился в ворота, за ним последовала дюжина солдат.

— Но было слишком поздно! — закричала возбужденная толпа.

— Они их не догнали!

— Черт бы побрал этого Гропьера за его глупость!

— Он заслужил свою судьбу!

— Не осмотреть как следует эти бочки!

Но эти реплики, казалось, только забавляли гражданина Бибо, который хохотал, покуда у него не заболели бока, и слезы не потекли по щекам.

— Нет-нет! — заговорил он наконец. — В телеге не прятались аристократы, а возница не был Алым Пимпернелем!

— Что?!

— Вот именно! Проклятым англичанином оказался капитан гвардии, а переодетыми аристократами — его солдаты!

На сей раз толпа хранила молчание. История отдавала сверхъестественным, и хотя республика упразднила Бога, суеверные страхи продолжали гнездиться в людских сердцах. Поистине, этот англичанин — сам дьявол!

На западе солнце клонилось к горизонту. Бибо приготовился закрывать ворота.

— Повозки — en avant! [13] — скомандовал он.

Несколько дюжин крытых повозок, выстроившись в ряд, готовились покинуть город, чтобы на следующее утро доставить продукты из близлежащих деревень. Большей частью их возницы были известны Бибо, так как они проезжали через его ворота дважды в день — в город и из города. Перекинувшись несколькими словами с двумя-тремя возницами — в основном это были женщины — сержант собирался приступить к обследованию содержимого повозок.

— Никогда нельзя ни в чем быть уверенным, — мог бы сказать он, — а я не хочу, чтобы меня провели, как этого болвана Гропьера.

Женщины, правившие рыночными повозками, обычно проводили весь день на Гревской площади, у помоста гильотины, занимаясь вязанием и сплетнями и наблюдая за телегами, привозившими все новые и новые жертвы, которых постоянно требовало царство террора. Было очень забавно смотреть на аристократов, прибывающих на прием к мадам Гильотине, поэтому на места у помоста существовал большой спрос. Так как днем Бибо дежурил на площади, он знал в лицо многих из этих старых ведьм — tricoteuses [14], как их называли, которые сидели и спокойно вязали, несмотря на то, что их забрызгивала кровь проклятых аристократов, чьи головы одна за другой падали под ножом гильотины.

— Не, la mere! [15] — обратился Бибо к одной из этих мегер. — Что это у тебя?

Днем он видел старуху с ее вязанием и лежащим рядом кнутом. Теперь к ручке кнута были привязаны локоны всех цветов — золотистые и серебряные, светлые и темные. Поглаживая их костлявыми пальцами, карга хрипло расхохоталась.

— Я свела дружбу с любовничком мадам Гильотины, — ответила она, — и он срезает для меня волосы с отрубленных голов. Завтра он обещал мне еще, но не знаю, смогу ли я побывать на площади.

— Почему это, la mere? — осведомился Бибо, который хотя и был закаленным солдатом, не смог сдержать дрожи отвращения при виде этого мерзкого подобия женщины с жуткими трофеями на ручке кнута.

— У моего внука оспа, — объяснила старуха, ткнув пальцем внутрь повозки, — а мне сказали, что это может быть и чума. Если так, то завтра меня не впустят в Париж.

При слове «оспа» Бибо поспешно шагнул назад, а когда старая карга упомянула о чуме, он отскочил от нее, как ошпаренный.

— Черт бы тебя побрал! — выругался он, в то время как вся толпа шарахнулась от повозки, оставив ее в одиночестве.

— Черт бы побрал тебя за твою трусость, гражданин! — расхохоталась ведьма. — Тьфу! Что за мужчина, который боится хвори!

— Morbleu! Чума!

Все вокруг были охвачены ужасом, который грозная болезнь внушала даже этим одичавшим и жестоким созданиям.

— Убирайся отсюда со своим зачумленным отродьем! — заорал Бибо.

С хриплым смехом и грубыми шутками карга хлестнула тощую клячу, и повозка выехала за ворота.

Происшествие испортило весь день. Людей приводили в неописуемый страх две неизлечимые болезни, являвшиеся предвестниками одинокой и ужасной смерти. Они молча жались к баррикадам, инстинктивно избегая друг друга, словно чума уже проникла в их компанию. Внезапно, как и в случае с Гропьером, появился капитан гвардии. Но он был известен Бибо, поэтому не приходилось опасаться, что это переодетый англичанин.

— Повозка!.. — задыхаясь, крикнул капитан, не успев даже добраться до ворот.

— Какая повозка? — спросил Бибо.

— Крытая повозка, которой правила старая ведьма…

— Таких здесь множество.

— Да, но ведьма заявляла, что у ее внука чума…

— Верно, такая повозка здесь проезжала.

— И вы пропустили ее?!

— Morbleu! — воскликнул Бибо, чьи багровые щеки внезапно побледнели от страха.

— В повозке находились ci-devant графиня де Турней и ее двое детей — они все предатели и приговорены к смерти!

— А их возница? — осведомился Бибо, чувствуя, как дрожь суеверного ужаса пробежала по его спине.

— Sacre tonnerre! [16] — выругался капитан. — Боюсь, что это был тот самый проклятый англичанин — Алый Пимпернель!

Бедной Салли приходилось вертеться в кухне, как белке в колесе. На огромной каминной плите выстроились рядами кастрюли и сковородки, в углу стоял массивный горшок, вертел медленно и ритмично поворачивался, равномерно подставляя огню каждый бок говяжьего филе. Две юные судомойки с закатанными выше локтей рукавами суетились, стараясь помочь, и подсмеивались над собственными шутками, стоило мисс Салли хоть на момент отвернуться. Старая Джемайма, обладавшая солидным характером и столь же солидными габаритами, не переставая ворчать, подвинула горшок поближе к огню.

— Эй, Салли! — послышался из столовой веселый, хотя и не особенно мелодичный голос.

— Боже, благослови мою душу! — воскликнула Салли с добродушной усмешкой. — Интересно, что им теперь понадобилось?

— Пиво, конечно, — проворчала Джемайма. — Не думаете же вы, что Джимми Питкин удовольствуется одним кувшином!

— У мистера Хэрри сегодня вроде бы тоже необычайная жажда, — хихикнула Марта, одна из судомоек, подмигивая своей подруге, в результате чего обе девушки снова начали смеяться.

Салли сердито сдвинула брови, ощущая зуд в ладонях, которым явно не терпелось вступить в контакт с розовыми щечками Марты. Однако природное добродушие одержало верх, и она, пожав плечами, перенесла внимание на жареную картошку.

— Эй, Салли!

Крики, обращенные к миловидной дочери хозяина таверны, сопровождал стук оловянных кружек о дубовые столы.

— Салли! — послышался нетерпеливый голос. — Ты собираешься всю ночь возиться с этим пивом?

— Отец мог бы сам подать им пиво, — проворчала Салли, в то время как Джемайма, обойдясь без комментариев, сняла с полки пару кувшинов и начала наполнять высокие кружки пенистым домашним элем, которым «Приют рыбака» славился со времен короля Карла [17]. — Он ведь знает, как мы здесь заняты.

— Ваш отец тоже слишком занят, беседуя о политике с мистером Хемпсидом, чтобы думать о вас и о кухне, — буркнула Джемайма себе под нос.

Подойдя к маленькому зеркалу, висящему в углу кухни, Салли поспешно пригладила темные локоны и поправила гофрированный капор. Взяв по три кружки в каждую из своих сильных загорелых рук, она понесла их в столовую, где не ощущалось никаких признаков суеты и напряженной работы, которой были заняты в кухне четверо женщин.

Столовая «Приюта рыбака» в 1792 году еще не имела важного и значительного облика, приобретенного ею сто лет спустя. Все же солидный возраст этого места ощущался и тогда, ибо дубовые балки и перекладины почернели от возраста, как и стулья с высокими спинками и длинные полированные столы, на которых бесчисленное множество оловянных кружек оставило кольца различных размеров. На фоне темного дуба выделялись яркими красками алая герань и голубая жимолость в горшках на окне со свинцовой рамой.

То, что дела мистера Джеллибэнда, владельца «Приюта рыбака», процветали, становилось ясным даже стороннему наблюдателю. Олово в прекрасных старинных шкафах для посуды и медь над огромным камином сверкали, как золото и серебро; красная черепица пола не уступала яркостью герани на подоконнике. Это свидетельствовало о наличии многочисленной и хорошей прислуги, а также постоянной клиентуры, требующей содержания столовой в безукоризненной чистоте и порядке.

Когда в комнате появилась Салли, показывая в улыбке ослепительно белые зубы, ее приветствовали одобрительные возгласы и аплодисменты.

— Наконец-то! Ура красотке Салли!

— А я думал, что вы совсем оглохли у себя на кухне, — проворчал Джимми Питкин, проведя рукой по пересохшим губам.

— Ладно уж вам! — засмеялась Салли, ставя на стол полные кружки. — Куда вы так торопитесь? Можно подумать, что ваша бабушка умирает, и вы спешите в последний раз повидать бедняжку!

Шутка вызвала оглушительный взрыв хохота, дав повод для целой серии острот. Салли, казалось, не особенно спешила возвращаться к горшкам и кастрюлям. Ее внимание было поглощено молодым человеком со светлыми вьющимися волосами и ярко-голубыми глазами, пока весьма плоская шутка относительно вымышленной бабушки Джимми Питкина передавалась из уст в уста, смешиваясь с клубами едкого табачного дыма.

Достойный мистер Джеллибэнд, хозяин «Приюта рыбака», которым владели его отец, дед и даже прадед, стоял лицом к камину, расставив ноги и держа в зубах длинную глиняную трубку. Мистер Джеллибэнд был типичным сельским Джоном Буллем [18] тех дней, когда свойственные жителям Британских островов предубеждения были в полном расцвете, и любому англичанину — будь он лордом или крестьянином — весь европейский континент казался средоточием безнравственности, а остальной мир — обиталищем дикарей и людоедов.

Мистер Джеллибэнд, ничего не жалея для соотечественников, питал глубочайшее презрение ко всем иностранцам. Он носил алый жилет со сверкающими медными пуговицами, вельветовые штаны, серые чулки и щеголеватые башмаки с пряжками — подобная одежда отличала любого уважающего себя трактирщика в тогдашней Великобритании. В то время, как лишенной материнской заботы Салли не хватало рук для работы, ежедневно обрушивающейся на ее стройные плечи, достойный Джеллибэнд обсуждал государственные дела с наиболее привилегированными гостями.

Освещенная двумя свешивающимися с потолка отлично отполированными лампами столовая выглядела веселой и уютной. Сквозь густые клубы табачного дыма румяные физиономии клиентов мистера Джеллибэнда казались довольными собой, своим хозяином и всем миром. В каждом углу комнаты громовой хохот сопровождал дружелюбную, хотя и не слишком интеллектуальную беседу. Постоянные смешки Салли свидетельствовали, что мистер Хэрри Уэйт отлично использует предоставленный ему девушкой краткий промежуток времени.

Столовую мистера Джеллибэнда наполняли в основном рыбаки, которых вечно терзала жажда; соль, вдыхаемая ими в море, являлась причиной их пересохших глоток на берегу. Однако «Приют рыбака» служил не только местом встречи этих простых людей. Лондонские и дуврские экипажи отправлялись из гостиницы ежедневно, и все пассажиры, пересекшие пролив или же, напротив, едущие за границу, непременно знакомились с мистером Джеллибэндом, его французскими винами и домашним элем.

Был конец сентября 1792 года. Погода, весь месяц солнечная и жаркая, внезапно испортилась. Два дня дождь заливал юг Англии, уничтожая шансы на хороший урожай яблок, груш и поздних слив. И теперь ливень колотил в освинцованные окна и низвергался потоком по трубе, заставляя шипеть горящие в камине дрова.

— О Господи! Видели ли вы когда-нибудь такой сырой сентябрь, мистер Джеллибэнд? — спросил мистер Хемпсид.

Он занимал лучшее место у камина, являясь важным лицом не только в «Приюте рыбака», где мистер Джеллибэнд всегда избирал его объектом для политических дискуссий, но и во всей округе, где его ученость и глубокое знание Священного Писания внушали всем уважение. Опустив одну руку в просторный карман отлично скроенного, хотя и изрядно поношенного сюртука, а в другой держа длинную глиняную трубку, мистер Хемпсид сидел, устремив взгляд на ручейки, бегущие по оконным стеклам.

— Нет, мистер Хемпсид, никогда не видел, — откликнулся мистер Джеллибэнд. — А я прожил в этих местах почти шестьдесят лет.

— Ну, едва ли вы помните первые три года из этих шестидесяти, — рассудительно заметил мистер Хемпсид. — Никогда не видел, чтобы маленькие дети обращали внимание на погоду, по крайней мере, в здешних краях, где я прожил почти семьдесят пять лет, мистер Джеллибэнд.

Эта сентенция была настолько неопровержимой, что мистер Джеллибэнд не смог найти аргументов для излюбленного им спора.

— Нынешняя погода скорее напоминает апрель, чем сентябрь, не так ли? — меланхолично промолвил мистер Хемпсид, когда очередной град дождевых капель с шипеньем упал в камин.

— В самом деле, — согласился достойный хозяин, — но что можно ожидать, имея такое правительство, как наше нынешнее?

Мистер Хемпсид утвердительно кивнул, побуждаемый глубоко укоренившимся недоверием к британскому климату и британскому правительству.

— Я ничего и не ожидаю, мистер Джеллибэнд, — сказал он. — Мне отлично известно, что бедняков, вроде нас, в Лондоне не принимают в расчет, поэтому я редко жалуюсь. Но когда в сентябре начинаются такие ливни, все мои фрукты гниют и гибнут, а от этого польза только евреям-разносчикам с их апельсинами и другими богомерзкими иностранными плодами, которые никто бы не купил, если бы удалось собрать хороший урожай английских яблок и груш. Как сказано в Писании…

— Вы абсолютно правы, мистер Хемпсид, — прервал его Джеллибэнд. — Но, как я уже говорил, что можно ожидать, когда эти французские дьяволы по другую сторону пролива убивают своего короля и своих дворян, а мистер Питт [19], мистер Фокс [20] и мистер Берк [21] спорят о том, должны ли мы, англичане, позволять им продолжать эти безобразия. «Пускай себе убивают!» — заявляет мистер Питт. «Нет, их нужно остановить!» — возражает мистер Берк.

— И в самом деле, пускай себе убивают и будут прокляты! — заявил мистер Хемпсид, не обладавший, в отличие от своего друга Джеллибэнда, пристрастием к политическим спорам, которые выбивали у него почву из-под ног и не позволяли демонстрировать перлы разума, принесшие ему высокую репутацию в округе и множество кружек эля, опрокинутых за его здоровье.

— Пускай себе убивают, — повторил он, — лишь бы не было таких дождей в сентябре, ибо закон и Писание гласят, что…

— Господи, мистер Хэрри, вы меня уморите!

К несчастью для Салли и ее флирта, этот возглас вырвался у нее как раз в тот момент, когда мистер Хемпсид переводил дыхание, намереваясь разразиться очередной цитатой из Писания. В результате на хорошенькую головку девушки обрушился поток гнева ее отца.

— Салли, девочка моя! — заявил он, пытаясь придать своей добродушной физиономии сердитое выражение. — Прекрати болтать с молодыми нахалами и принимайся за работу.

— С работой все в порядке, отец.

Но мистер Джеллибэнд был неумолим. В его намерения относительно будущего единственной дочери, которой предстояло унаследовать «Приют рыбака», не входило видеть ее замужем за одним из молодых парней, живущих случайными заработками при помощи рыболовной сети.

— Слышала, что я сказал, девочка? — продолжал он спокойным голосом, которому, однако, никто в таверне не осмеливался противоречить. — Займись ужином для милорда Тони, и если он не будет им доволен, то тебе придется плохо.

Салли неохотно повиновалась.

— Вы ждете каких-нибудь особых гостей, мистер Джеллибэнд? — спросил Джимми Питкин, пытаясь из чувства дружбы к Хэрри Уэйту отвлечь внимание хозяина от обстоятельств, связанных с уходом Салли из столовой.

— Еще каких! — отозвался Джеллибэнд. — Друзей самого милорда Тони — герцогов и герцогинь с того берега пролива, которых милорд Тони, его друг Эндрю Ффаулкс и другие господа вызволяют из лап убийц.

Однако это было чересчур для ворчливой философии мистера Хемпсида.

— Господи! — воскликнул он. — Интересно, зачем они это делают? Я не одобряю вмешательства в чужие дела. Как сказано в Писании…

— Возможно, мистер Хемпсид, — ядовито осведомился Джеллибэнд, — вы говорите это в качестве личного друга мистера Питта, что позволяет вам заявлять вместе с ним и мистером Фоксом: «Пускай себе убивают»?

— Вовсе нет, мистер Джеллибэнд, — робко запротестовал мистер Хемпсид.

Но мистер Джеллибэнд, оседлав, наконец, любимого конька, не намеревался сразу же спешиться.

— А может, вы свели дружбу с теми французишками, которые, говорят, сюда наведываются, чтобы заставить нас, англичан, согласиться с их кровожадными идеями?

— Не знаю, что вы имеете в виду, мистер Джеллибэнд, — продолжал отбиваться мистер Хемпсид.

— Зато я знаю, — громогласно заявил хозяин, — что мой друг Пепперкорн, владелец «Голубого вепря», всегда бывший добрым и преданным англичанином, снюхался с лягушатниками, и стал водить компанию с этими бесстыжими шпионами. Теперь он только и говорит, что о революции, свободе и расправе с аристократами, совсем как мистер Хемпсид!

— Простите, мистер Джеллибэнд, — вновь попытался возразить мистер Хемпсид, — но я никогда…

Собравшиеся в столовой с открытым ртом и ужасом во взгляде слушали повествование мистера Джеллибэнда о падении мистера Пепперкорна. Сидящие за одним из столов двое посетителей — судя по одежде, джентльмены — отложив неоконченную партию в домино, также прислушивались, явно забавляясь оценками хозяином таверны международной ситуации. Один из них с саркастической усмешкой обернулся к центру комнаты, где стоял мистер Джеллибэнд.

— Очевидно, мой честный друг, — заметил он, — вы считаете этих французов настолько умными, что им сразу же удалось обратить в свою веру мистера Пепперкорна. Как же, по-вашему, они этого достигли?

— Боже мой, сэр, полагаю, они его просто уговорили. Все знают, что французы горазды трепать языком! Мистер Хемпсид может вам объяснить, как они обводят некоторых вокруг пальца,

— Как же именно, мистер Хемпсид? — вежливо осведомился незнакомец.

— Нет, сэр! — раздраженно откликнулся мистер Хемпсид. — Я не могу предоставить вам требуемую информацию!

— Тогда, мой достойный хозяин, — промолвил неизвестный джентльмен, — давайте надеяться, что этим коварным шпионам не удастся изменить ваши в высшей степени лояльные взгляды.

Это оказалось чересчур для спокойного добродушия мистера Джеллибэнда. Он разразился громовым хохотом, тут же подхваченным теми, кто был у него в долгу.

— Ха-ха-ха! Хо-хо-хо! Хе-хе-хе! — заливался он на все лады, пока из глаз у него не потекли слезы. — Изменить мои взгляды! Странные же вещи вы говорите, сэр!

— Ну, мистер Джеллибэнд, — рассудительно заметил мистер Хемпсид, — вы же знаете, что в Писании сказано: «Стоящий на ногах да убоится падения».

— Ну, так Писание не было знакомо со мной, — заявил мистер Джеллибэнд, все еще держащийся за бока от смеха. — Я даже не выпью ни одной кружки эля ни с кем из этих французских головорезов, а изменить мои взгляды они и подавно не смогут. Я слыхал, что эти лягушатники и по-английски говорить толком не умеют, поэтому если кто-нибудь из них обратится ко мне, я сразу же пойму, с кем имею дело, а, как гласит пословица, кто предупрежден, тот вооружен.

— Вижу, мой честный друг, — весело произнес незнакомец, — что с таким проницательным человеком не совладать и двадцати французам, поэтому предлагаю вам прикончить вместе со мной эту бутылку вина, которое я выпью за нашего достойного хозяина.

— Вы необычайно любезны, сэр, — отозвался мистер Джеллибэнд, вытирая все еще слезящиеся глаза, — и я с удовольствием принимаю ваше предложение.

Наполнив вином две кружки, незнакомец придвинул одну хозяину, а другую взял сам.

— Хотя мы оба преданные англичане, — сказал он с той же насмешливой улыбкой на тонких губах, — все же следует признать, что из Франции к нам приходит по крайней мере одна хорошая вещь.

— Никто из нас не станет это отрицать, сэр, — согласился хозяин.

— Гип-гип-ура! — воскликнули все присутствующие. Стук кружек по столам и веселый смех сопровождали продолжающееся бормотание мистера Джеллибэнда:

— Чтобы меня переубедил какой-то паршивый иностранец! Право же, сэр, вы говорите странные вещи!

Незнакомец охотно согласился с этим утверждением. Безусловно, было нелепо предполагать, что кто-либо мог поколебать глубокое убеждение мистера Джеллибэнда в абсолютной никчемности всех обитателей европейского континента.

Чувство возмущения французами и творимыми ими деяниями распространилось в то время по всей Англии. Контрабандисты и честные торговцы, ведущие дела с Францией, привозили из-за пролива обрывки новостей, заставлявшие кипеть кровь каждого англичанина от гнева на проклятых убийц, заключивших в тюрьму своего короля и всю его семью, подвергавших всевозможным унижениям королеву и королевских детей и во всеуслышание требовавших крови всего семейства Бурбонов и всех их приверженцев.

Казнь принцессы де Ламбаль [22], юной и очаровательной подруги Марии-Антуанетты [23], наполнила англичан невыразимым ужасом; ежедневно проливающаяся на гильотине кровь роялистов, чья единственная вина заключалась в их знатном происхождении, казалось, вопиет об отмщении, обращаясь ко всей цивилизованной Европе.

И тем не менее, никто не осмеливался вмешаться. Берк истощил все свое красноречие, пытаясь призвать британское правительство к борьбе с революционным правительством Франции, но мистер Питт со свойственной ему осторожностью считал, что его стране не стоит ввязываться в кровопролитную и дорогостоящую войну. Пускай инициативу берет на себя Австрия, чья прекраснейшая дочь стала королевой, лишенной трона, заключенной в тюрьму и оскорбляемой бешеной толпой. Англии, как утверждал мистер Фокс, не следует браться за оружие из-за того, что одни французы убивают других.

Что касается мистера Джеллибэнда и ему подобных, то хотя они и смотрели на всех иностранцев с уничтожающим презрением, но в то же время были убежденными роялистами и контрреволюционерами, а потому вовсю негодовали на Питта за его умеренность и осторожность, естественно, ничего не смысля в дипломатических причинах, определявших политику этого великого человека.

Салли вновь прибежала в столовую, взволнованная и возбужденная. Веселая компания не слышала шума снаружи, но девушка, заметив насквозь промокших лошадь и всадника, остановившихся у двери «Приюта рыбака», бросилась встречать долгожданного гостя вместе с мальчиком-конюхом, спешившим заняться лошадью.

— Думаю, отец, что я видела во дворе лошадь милорда Энтони, — сообщила Салли.

В этот момент дверь открыли снаружи, мокрая рука обхватила талию девушки, а веселый голос эхом отозвался в полированных балках столовой.

— Ваши карие глаза необычайно остры, милая Салли, — сказал вошедший, в то время как достойный мистер Джеллибэнд, суетясь, ринулся навстречу самому уважаемому гостю своей таверны.

— С каждой нашей встречей вы все хорошеете, Салли, — добавил лорд Энтони, запечатлев поцелуй на румяной щечке девушки. — Моему доброму другу Джеллибэнду, очевидно, приходится прилагать немало усилий, чтобы удерживать парней на должном расстоянии от вашей стройной фигурки. Что вы на это скажете, мистер Уэйт?

Мистер Уэйт, разрываемый между уважением к милорду и неодобрением его манеры шутить, ответил неопределенным бормотанием.

Лорд Энтони Дьюхерст, один из сыновей герцога Эксетерского, являл собой в те дни совершенный образец молодого английского джентльмена — высокий, стройный и широкоплечий, он всюду, где бы ни появлялся, приносил с собой веселье и смех. Отличный спортсмен, прекрасный компаньон, хорошо воспитанный светский человек, не обремененный избытком ума, который мог бы испортить его характер, он был всеобщим любимцем как в лондонских гостиных, так и в столовых деревенских таверн. В «Приюте рыбака» его знал каждый, так как он часто ездил во Францию и всегда проводил ночь под гостеприимным кровом мистера Джеллибэнда на пути туда или обратно.

Кивнув Уэйту, Питкину и всем остальным, лорд Энтони направился к камину, чтобы согреться и обсохнуть. По пути он бросил быстрый подозрительный взгляд на двух незнакомцев, возобновивших игру в домино, и на его молодом и веселом лице на момент появилось серьезное, обеспокоенное выражение.

Впрочем, оно тут же исчезло, когда молодой человек повернулся к мистеру Хемпсиду, почтительно прикоснувшемуся к пряди волос на лбу.

— Ну, мистер Хемпсид, как поживают фрукты?

— Плохо, милорд, — печально откликнулся мистер Хемпсид, — но что можно ожидать с правительством, которое потворствует негодяям во Франции, намеревающимся убить своего короля и уничтожить все дворянство?

— Похоже на то, честный Хемпсид, — согласился лорд Энтони. — Но вскоре сюда прибудут несколько наших друзей, которым удалось вырваться из их лап.

Произнося эти слова, молодой человек бросил быстрый взгляд на сидящих в углу незнакомцев.

— Насколько я понимаю, с помощью вас и ваших товарищей, — заметил мистер Джеллибэнд.

Рука лорда Энтони предупреждающе опустилась на плечо хозяина.

— Тише! — властно произнес он, снова посмотрев на незнакомцев.

— Все в порядке, милорд, — успокоил его Джеллибэнд. — Я бы ничего не сказал, если бы не знал, что мы среди друзей. Этот джентльмен такой же честный подданный короля Георга [24], как и вы, милорд. Он недавно прибыл в Дувр и намерен заняться каким-то делом в этих краях.

— Делом? Ну, тогда это, должно быть, гробовщик, ибо, клянусь, я никогда не видел более унылой физиономии.

— Нет, милорд, думаю, что джентльмен — вдовец, и потому у него такой печальный вид. Но я ручаюсь, что он друг, а вы сами знаете, милорд, что никто не может судить о людях по лицу лучше хозяина таверны.

— Ну, раз мы среди друзей, тогда все в порядке, — заявил лорд Энтони, очевидно, не желая дискутировать на эту тему с хозяином. — Но скажите, больше никто здесь не остановился?

— Никто, милорд, и вроде бы никто не собирается приехать, кроме…

— Кроме?

— Против этих гостей вы не станете возражать, милорд.

— Кто же это?

— Ну, милорд, скоро сюда прибудут сэр Перси Блейкни и его супруга, но они не собираются останавливаться на ночь.

— Леди Блейкни? — удивленно переспросил лорд Энтони.

— Да, милорд. Здесь только что побывал шкипер сэра Перси. Он сообщил, что сегодня на «Мечте» — яхте сэра Перси Блейкни — уезжает во Францию брат миледи. Поэтому сэр Перси с супругой заедут сюда проститься с ним. Надеюсь, это не причинит вам неудобств, милорд?

— Нет, приятель, мне ничто не причинит неудобств. Разве только ужин в «Приюте рыбака» окажется не самым лучшим, какой только может приготовить мисс Салли.

— Этого вы можете не бояться, милорд, — заявила Салли, готовившая для ужина стол, который выглядел весьма привлекательно — с большим букетом георгин посредине, сверкающими оловянными кубками и посудой из голубого фарфора.

— На скольких человек накрыть стол, милорд?

— На пятерых, милая Салли, но еды должно хватить по меньшей мере на десятерых — наши друзья устали и наверняка проголодались. Что касается меня, то я в состоянии съесть толстый филей.

— А вот и они! — воскликнула Салли, услышав приближающийся топот копыт и скрип колес.

В столовой началось оживление. Всем было любопытно посмотреть на знатных друзей Энтони с другого берега пролива. Мисс Салли бросила быстрый взгляд в маленькое зеркало, висевшее на стене, а достойный мистер Джеллибэнд устремился к двери, чтобы первым приветствовать почтенных гостей. Только два незнакомца в углу не приняли участия во всеобщей суете. Даже не поглядев в сторону двери, они спокойно продолжали игру в домино.

— Прошу вас, графиня, дверь справа, — послышался снаружи приятный голос.

— Да, это и в самом деле они, — весело произнес лорд Энтони, — так что, любезная Салли, посмотрите, скоро ли вы сможете подать суп.

Дверь широко открылась и в столовую вошли четверо — двое дам и двое мужчин, предшествуемые мистером Джеллибэндом, который щедро расточал поклоны и приветствия.

— Добро пожаловать в старую Англию! — воскликнул лорд Энтони, с распростертыми объятиями бросаясь навстречу вновь прибывшим.

— Вы, очевидно, лорд Энтони Дьюхерст? — спросила одна из дам с сильным иностранным акцентом.

— К вашим услугам, мадам, — ответил молодой человек, церемонно целуя руки обеим дамам. Затем, повернувшись к мужчинам, он обменялся с ними крепким рукопожатием.

Салли помогла дамам снять дорожные плащи, после чего обе, дрожа от холода, направились к камину, в котором заманчиво потрескивали дрова.

В столовой продолжалась суета. Салли бросилась в кухню, в то время как Джеллибэнд, не переставая кланяться, придвинул к камину два стула, один из которых безмолвно освободил мистер Хемпсид. Все рассматривали гостей с почтительным любопытством.

— Ах, месье, что мне сказать вам? — промолвила старшая из двух женщин, протягивая к камину пару точеных аристократических рук и глядя с невыразимой признательностью на лорда Энтони и на одного из сопровождавших их молодых людей, снимавшего в этот момент тяжелый плащ с капюшоном.

— Только то, что вы рады очутиться в Англии, графиня, — ответил лорд Энтони, — и не очень устали от вашего утомительного путешествия.

— Мы и в самом деле очень рады оказаться в Англии, — сказала дама со слезами на глазах, — а об усталости уже успели забыть.

Голос ее был низким и мелодичным, благородные черты хранили печать спокойного достоинства и мужественно переносимых страданий, белые как снег волосы были зачесаны со лба по моде того времени.

— Надеюсь, мадам, мой друг, сэр Эндрю Ффаулкс, оказался хорошим компаньоном в путешествии?

— О, сэр Эндрю была сама доброта! Моим детям и мне никогда не удастся достойно отблагодарить вас, месье.

Ее спутница — стройная изящная девушка, чье детское личико делало особенно трогательным выражение усталости и печали — до сих пор не произнесла ни слова, но ее большие, карие, полные слез глаза, оторвавшись от пламени, встретились со взглядом сэра Эндрю Ффаулкса, придвинувшегося поближе к камину и к ней. Он с таким нескрываемым восхищением смотрел на девушку, что ее щеки покрыла краска.

— Значит, это Англия, — промолвила она, с детским любопытством окидывая глазами открытый очаг, дубовые балки и веселые румяные физиономии сельских жителей.

— Только небольшой ее кусочек, мадемуазель, — с улыбкой ответил сэр Эндрю, — но он весь к вашим услугам.

Девушка снова покраснела, но на сей раз ее личико озарила ласковая улыбка. Она ничего не сказала, сэр Эндрю также умолк, но оба отлично понимали друг друга, как понимают повсюду все молодые люди со времен сотворения мира.

— А как же ужин, честный Джеллибэнд? — послышался веселый голос лорда Энтони. — Где ваша хорошенькая дочка и обещанный суп? Пока вы глазеете на дам, дружище, они умрут с голоду!

— Одну минуту, милорд! — Открыв дверь в кухню, Джеллибэнд громко позвал: — Салли! Эй, Салли, девочка моя, ужин готов?

Ужин был готов, и через несколько секунд Салли появилась в дверном проеме, неся гигантскую супницу, от которой исходили клубы пара и аппетитный аромат.

— Наконец-то ужин! — радостно воскликнул лорд Энтони, галантно кланяясь графине. — Окажите мне честь, мадам! — И он церемонно проводил ее к столу.

В комнате началось всеобщее оживление. Мистер Хемпсид и большинство рыбаков и сельских жителей отложили трубки и начали расходиться, освобождая столовую для знатных гостей. Только двое незнакомцев остались на месте, продолжая невозмутимо потягивать вино и играть в домино, в то время как за другим столом Хэрри Уэйт быстро начинал терять терпение, наблюдая за суетящейся вокруг гостей Салли.

Девушка являлась весьма привлекательным воплощением английской сельской жизни, и неудивительно, что молодой француз не мог отвести взгляд от ее хорошенького личика. Виконту де Турней едва исполнилось девятнадцать, и трагедия, происходящая в его стране, едва ли произвела на него очень глубокое впечатление. Юноша был элегантно, даже щегольски одет и, благополучно прибыв в Англию, явно был готов забыть об ужасах революции.

— Pardi! [25] Если это Англия, — заметил он, с удовольствием поглядывая на Салли, — то я ею вполне удовлетворен.

Довольно затруднительно в точности передать восклицание, вырвавшееся в этот момент сквозь стиснутые зубы у мистера Хэрри Уэйта. Только уважение к господам и к милорду Энтони в частности удерживали его от более открытого выражения неодобрения по адресу юного иностранца.

— Да, это Англия, мой юный повеса, — со смехом вмешался лорд Энтони, — и умоляю вас не приносить в эту высокоморальную страну ваши свободные иностранные нравы.

Лорд Энтони уже уселся во главе стола слева от графини. Джеллибэнд суетился вокруг, наполняя бокалы и придвигая стулья. Салли ожидала, готовая разливать суп. Друзьям мистера Хэрри Уэйта удалось наконец вывести его из комнаты, ибо его настроение все более ухудшалось при виде восхищения, которое вызывала у виконта Салли.

— Сюзанна! — строго и властно окликнула дочь графиня.

Сюзанна снова покраснела; она потеряла ощущение времени и места, стоя у камина и позволяя красивым глазам молодого англичанина созерцать ее точеное личико, а его ладони словно бессознательно покоиться на ее руке. Голос матери вернул ее к реальности, и с послушным «Да, мама» она заняла место у стола.

Сидящие за ужином казались веселой и счастливой компанией: сэр Эндрю Ффаулкс и лорд Энтони Дыохерст — типичные знатные, красивые и воспитанные английские джентльмены образца 1792 года — и французская графиня с двумя детьми, только что спасшиеся от угрозы страшной смерти и нашедшие убежище на побережье Англии.

Двое незнакомцев в углу, очевидно, закончили игру; один из них поднялся и, стоя спиной к компании за большим столом, стал неторопливо и тщательно надевать плащ. Во время этого занятия он бросил вокруг себя быстрый взгляд и, увидев, что гости болтают и смеются, пробормотал: «Все в порядке!» Его компаньон с проворством, обусловленным долгой практикой, бесшумно опустился на колени и спрятался под дубовой скамьей. После этого первый незнакомец, громко пожелав всем доброй ночи, спокойно вышел из столовой.

Никто из ужинавших не заметил этого странного маневра, а когда незнакомец закрыл за собой дверь, все вздохнули с облегчением.

— Наконец-то мы одни! — весело воскликнул лорд Энтони.

Молодой виконт де Турней поднялся, поднял бокал и со свойственной той эпохе аффектацией провозгласил тост на ломаном английском:

— За его величество Георга III! Да благословит его Бог за гостеприимство, оказанное всем нам — бедным изгнанникам из Франции!

— За его величество короля! — откликнулись лорд Энтони и сэр Эндрю, в свою очередь поднимая бокалы.

— За его величество Людовика XVI! [26] — торжественно добавил сэр Эндрю. — Пусть Господь защитит его и дарует ему победу над врагами!

Все встали и молча выпили. Судьба несчастного короля Франции, ставшего пленником собственного народа, казалось, омрачила даже чело мистера Джеллибэнда.

— И за мсье графа де Турней де Бассрив! — весело произнес лорд Энтони. — За то, чтобы мы вскоре могли приветствовать его в Англии!

— О, мсье, — сказала графиня, поднося бокал к губам слегка дрожащей рукой. — Я едва смею на это надеяться.

Но лорду Энтони уже подали суп, и беседа прекратилась до тех пор, покуда Джеллибэнд и Салли не обнесли всех тарелками, и гости не приступили к еде.

— Ах, мсье, — промолвила графиня, тяжело вздохнув, — я полагаюсь на Бога и могу лишь молиться и надеяться…

— Разумеется, мадам! — вмешался сэр Эндрю Ффаулкс. — Однако вам следует полагаться не только на Бога, но хоть немного и на ваших английских друзей, которые поклялись доставить графа через пролив целым и невредимым, как сегодня доставили вас.

— Конечно, мсье, — согласилась графиня. — Я полностью доверяю вам и вашим друзьям. Уверяю, что слава о вас распространилась по всей Франции. То, как некоторые из моих друзей вырвались из когтей этого ужасного революционного трибунала, не назовешь иначе как чудом — и это чудо совершено вами и вашими товарищами.

— Мы были всего лишь исполнителями, мадам графиня…

— Но мой муж, мсье, — продолжала графиня, и в голосе ее послышались невыплаканные слезы. — Он в страшной опасности! Я бы никогда не покинула его, если бы не дети — мне пришлось разрываться между долгом по отношению к нему и к ним… Они отказывались ехать без меня, а вы и ваши друзья торжественно обещали мне, что мой муж будет спасен… Но теперь я здесь, среди вас, в прекрасной свободной Англии, а за моим супругом охотятся, словно за диким зверем! Мне не следовало оставлять его!..

Бедная женщина казалась полностью сломленной — горе и смертельная усталость одержали верх над ее аристократическими манерами и осанкой. Она тихо заплакала, а Сюзанна, подбежав к матери, пыталась стереть ее слезы поцелуями.

Лорд Энтони и сэр Эндрю хранили молчание, во-первых, из искреннего и глубокого сочувствия графине, а во-вторых, потому что тогда, как и во все времена, англичане стыдились открыто выражать свои эмоции. Спрятать их старались и двое молодых людей, чьи лица в результате приобрели необычайно глупое выражение.

— Что касается меня, мсье, — внезапно заговорила Сюзанна, глядя на сэра Эндрю, — то я абсолютно доверяю вам, и не сомневаюсь, что вы благополучно доставите в Англию моего отца, как сегодня доставили нас.

В ее голосе звучали такая твердая вера и надежда, что глаза графини высохли, как по волшебству, а на губах всех присутствующих появилась улыбка.

— Вы заставляете меня краснеть, мадемуазель, — ответил сэр Эндрю. — Хотя моя жизнь к вашим услугам, я был всего лишь орудием в руках нашего великого предводителя, который организовал и осуществил ваш побег.

Он говорил с такой горячностью, что Сюзанна посмотрела на него с нескрываемым изумлением.

— Вашего предводителя, мсье? — с интересом осведомилась графиня. — Ну конечно, у вас должен быть предводитель — я как-то не думала об этом ранее! Но скажите, где он? Я и мои дети должны немедленно отправиться к нему, припасть к его ногам и поблагодарить за все, что он для нас сделал!

— Увы, мадам! — промолвил лорд Энтони. — Это невозможно.

— Невозможно? Почему?

— Потому что Алый Пимпернель действует во мраке, и его личность известна только ближайшим соратникам, давшим торжественную клятву хранить эту тайну.

— Алый Пимпернель? — весело переспросила Сюзанна. — Какое смешное имя! Что такое Алый Пимпернель, мсье?

Она с любопытством посмотрела на сэра Эндрю. Лицо молодого человека преобразилось, в глазах сияли горячая любовь к своему предводителю и безграничное восхищение им.

— Алый Пимпернель, мадемуазель, — ответил он наконец, — это название скромного английского полевого цветка, но это также имя, под которым скрывается лучший и храбрейший человек во всем мире, чтобы преуспеть в достижении благороднейшей цели, которой он посвятил свою жизнь.

— Ах да! — прервал юный виконт. — Я слышал об этом Алом Пимпернеле. Вы говорите, полевой цветок? И красного цвета? Ну, так вот — в Париже ходят слухи, что каждый раз, когда роялистам удается бежать в Англию, этот дьявол Фукье-Тенвиль, общественный обвинитель, получает записку, где изображен маленький красный цветок… Значит, эти записки от вашего предводителя?

— Да, — подтвердил лорд Энтони.

— И Фукье-Тенвиль получит одну из них сегодня?

— Несомненно.

— О! Интересно, что он скажет? — весело воскликнула Сюзанна. — Я слышала, что изображение этого цветка — единственное, чего он боится.

— Отлично, — заметил сэр Эндрю, — ибо ему еще не раз представится возможность изучать форму этого маленького алого цветочка.

— Ах, мсье! — вздохнула графиня. — Все это похоже на роман, и я едва могу в это поверить.

— Так постарайтесь, мадам!

— Но скажите, почему ваш предводитель… почему все вы тратите деньги и рискуете жизнями — ибо ваши жизни, мсье, подвергаются опасности, едва вы ступаете на землю Франции, — ради незнакомых вам людей?

— Из спортивного интереса, мадам! — громко и весело откликнулся лорд Энтони. — Вы же знаете, что мы — нация спортсменов, а теперь вошло в моду вырывать зайца из зубов гончей.

— Нет-нет, дело не только в спорте, мсье. Уверена, что вашей деятельностью движут и более благородные мотивы.

— Хотел бы я, мадам, чтобы вы указали их мне! Что касается меня, то это самый увлекательный спорт, каким мне когда-нибудь приходилось заниматься. Смертельный риск, спасение находящихся на волосок от гибели — что может быть интересней!

Но графиня недоверчиво покачала головой. Ей казалось абсурдным, чтобы эти люди и их таинственный предводитель — очевидно, все молодые, богатые и знатные — шли на ужасный риск исключительно из спортивного интереса. Ведь во Франции их национальность не явилась бы для них спасением. Каждого, укрывавшего подозреваемых роялистов или помогавшего им ожидали безжалостный приговор и быстрая казнь, невзирая на подданство. А эта группа молодых англичан бросала вызов кровожадному и неумолимому революционному трибуналу прямо в самом Париже и похищала приговоренных к смерти почти что у самого помоста гильотины! С дрожью в сердце она припомнила события последних дней: бегство из Парижа вместе с двумя детьми; то, как они прятались в крытой повозке под грудой репы и капусты, не осмеливаясь вздохнуть, пока разъяренная толпа у Западной баррикады вопила: «A la lanterne les aristos! [27]

Графиня и ее муж понимали, что находятся в списке «подозрительных личностей», что означает скорый суд и казнь в течение нескольких дней, а быть может, и нескольких часов.

Затем пришла надежда на спасение: таинственное письмо, подписанное загадочной алой эмблемой и содержащее ясные и точные указания; расставание с графом де Турней, разорвавшее сердце бедной женщины; побег с двумя детьми в крытой повозке, которой правила старуха, походившая на страшную злобную ведьму, с жуткими трофеями на рукоятке кнута!

Графиня окинула взглядом опрятную старомодную английскую таверну, словно свидетельствующую о мире, который царил в этой стране гражданской и религиозной свободы, и закрыла глаза, отгоняя навязчивое видение Западной баррикады и толпы, отшатнувшейся в ужасе, когда старая карга упомянула о чуме.

Сидя в повозке, она каждую минуту ожидала, что ее и ее детей узнают, арестуют, отдадут под суд и приговорят к смерти. Но эти молодые англичане под руководством их отважного и таинственного предводителя, рискуя жизнью, спасли их, как спасли ранее многих невинных людей.

И все это только из спортивного интереса? Невозможно! Взгляд Сюзанны, устремленный на сэра Эндрю, говорил о ее уверенности в том, что он, по крайней мере, спасает своих ближних от ужасной и незаслуженной гибели, руководствуясь более возвышенными и благородными побуждениями, нежели те, в которые хотел заставить ее поверить его друг.

— Сколько человек состоит в вашей лиге, мсье? — робко спросила девушка.

— Двадцать, мадемуазель, — ответил сэр Эндрю. — Один командует, а девятнадцать подчиняются. Мы все англичане и служим одному делу — спасению невинных жизней.

— Да защитит вас Бог, месье! — горячо воскликнула графиня.

— До сих пор Он это делал, мадам.

— Это просто чудесно! Вы, англичане, день за днем рискуете жизнью, в то время как во Франции повсюду царит измена, прикрывающаяся лозунгами свободы и братства.

— Французские женщины еще сильнее озлоблены против аристократов, чем мужчины, — со вздохом промолвил виконт.

— О, да! — подхватила графиня, в глазах которой появились горечь и отвращение. — Например, эта особа, Маргерит Сен-Жюст. Она донесла на маркиза де Сен-Сира и всю его семью этому ужасному трибуналу террора.

— Маргерит Сен-Жюст? — переспросил лорд Энтони, бросив быстрый взгляд на сэра Эндрю. — Но, кажется…

— Да, — кивнула графиня, — вы, безусловно, ее знаете. Она была актрисой на ведущих ролях в «Комеди Франсез» [28] и недавно вышла замуж за англичанина.

— Конечно, мы все знаем леди Блейкни, — ответил лорд Энтони, — красивейшую женщину Лондона и жену богатейшего человека в Англии!

— Она была моей соученицей в монастыре в Париже, — вмешалась Сюзанна, — и мы вместе ездили в Англию изучать ваш язык. Я очень любила Маргерит и не могу поверить, что она способна на такую жестокость.

— Это, безусловно, кажется невероятным, — подтвердил сэр Эндрю. — Вы говорите, она донесла на маркиза де Сен-Сира? Зачем ей это нужно? Уверен, что здесь какая-то ошибка…

— Никакая ошибка невозможна, мсье, — холодно возразила графиня. — Брат Маргерит Сен-Жюст — видный республиканец. Ходили слухи о семейной вражде между ним я моим кузеном, маркизом де Сен-Сиром. Сен-Жюсты плебейского происхождения, а на службе у республиканского правительства полно шпионов. Уверяю вас, здесь нет никакой ошибки… Неужели вы не слышали об этой истории?

— Откровенно говоря, мадам, до меня доходили кое-какие слухи, но в Англии им никто не верит. Сэр Перси Блейкни, ее супруг, очень состоятельный человек и занимает высокое положение в обществе — он личный друг принца Уэльского [29]. А леди Блейкни — законодательница мод во всем Лондоне.

— Возможно, так оно и есть, мсье, но мы намерены вести уединенную жизнь в Англии, и я молю Бога, чтобы мы, пребывая в этой прекрасной стране, ни разу не встретили Маргерит Сен-Жюст.

На веселую компанию, собравшуюся за столом, словно опустилась черная туча. Сюзанна стала печальной и молчаливой. Сэр Эндрю беспокойно орудовал вилкой, в то время как графиня, закованная в броню аристократических предубеждений, сидела, выпрямившись на своем стуле с высокой спинкой. Что касается лорда Энтони, то он выглядел весьма смущенным и один-два раза бросил тревожный взгляд на Джеллибэнда, которому явно также было не по себе.

— В какое время вы ожидаете сэра Перси и леди Блейкни? — умудрился незаметно шепнуть хозяину лорд Энтони.

— В любой момент, милорд, — прошептал в ответ Джеллибэнд.

В тот же момент вдалеке послышался приближающийся топот копыт, которые вскоре застучали по булыжнику. Дверь в столовую открылась, и на пороге появился конюх.

— Сэр Перси Блейкни и миледи! — крикнул он. — Они как раз подъезжают!

Сопровождаемая звяканьем колокольчиков и криками кучеров великолепная карета, запряженная четверкой превосходных гнедых лошадей, остановилась у дверей «Приюта рыбака».

В следующую минуту уютная столовая стала средоточием смущения и дискомфорта. При объявлении, сделанном конюхом, лорд Энтони, выругавшись, соскочил со стула и стал давать путаные указания сбитому с толку Джеллибэнду.

— Ради Бога, дружище, — умолял молодой человек, — постарайтесь задержать леди Блейкни снаружи разговорами, пока дамы удалятся. Черт возьми! — добавил он, присовокупив более сильное выражение. — Как это некстати!

— Быстро, Салли, свечи! — рявкнул Джеллибэнд, бегая взад-вперед и только усиливая суету.

Графиня также поднялась. Пытаясь скрыть волнение под маской sang-froid [30], она повторяла, как заведенная:

— Я не хочу ее видеть… Я не хочу ее видеть…

Снаружи быстро нарастало возбуждение, вызванное прибытием важных гостей.

— Добрый день, сэр Перси! Добрый день, миледи! Ваш покорный слуга, сэр Перси! — Хор приветственных возгласов внезапно перебило жалобное хныканье:

— Подайте бедному слепому! Ради Бога, миледи и джентльмен!

— Впустите этого беднягу и накормите ужином за мой счет, — внезапно послышался сквозь шум и суету низкий музыкальный женский голос, произносивший согласные звуки с легким иностранным акцентом.

В столовой все застыли, прислушиваясь. Салли держала свечу у двери, ведущей в спальни наверху; графиня готовилась поспешно отступить перед врагом, обладавшим столь мелодичным голосом; Сюзанна неохотно следовала за матерью, с сожалением глядя на дверь и все еще надеясь увидеть свою некогда любимую школьную подругу.

Джеллибэнд наконец открыл дверь в слепой надежде избежать висящей в воздухе катастрофы, и низкий музыкальный голос произнес с насмешливым испугом:

— Брр! Я промокла, как рыба! Dieu! [31] Видели ли вы когда-нибудь такую мерзкую погоду?

— Сюзанна! Идем сейчас же! — властно потребовала графиня.

— О, мама! — взмолилась Сюзанна.

— Миледи… э-э… хм!.. — бормотал Джеллибэнд, неуклюже суетясь на пути у вошедшей.

— Pardieu [32], друг мой! — нетерпеливо прервала леди Блейкни. — Почему вы прыгаете передо мной, точно хромой индюк? Пропустите меня к огню, иначе я умру от холода.

Отстранив хозяина, леди Блейкни направилась в столовую.

Сохранилось много портретов и миниатюр с изображением Маргерит Сен-Жюст, в то время уже ставшей леди Блейкни, но сомнительно, чтобы какие-нибудь из них полностью передавали ее удивительную красоту. Неудивительно, что даже графиня задержалась на момент в невольном восхищении, прежде чем повернуться спиной к столь поразительному зрелищу.

Маргерит Блейкни тогда едва исполнилось двадцать пять лет, и ее красота достигла наивысшего расцвета. Широкополая шляпа с волнистым плюмажем отбрасывала легкую тень на безупречных очертаний лоб в ореоле золотистых волос, не нуждавшийся в пудре; мягкий, словно детский, рот, прямой точеный нос, округлый подбородок, хрупкая шея и царственная осанка идеально соответствовали весьма живописному наряду, свойственному тому периоду. Нарядное платье из голубого бархата подчеркивало стройную грациозную фигуру; трость, сжимаемую миниатюрной рукой, украшала связка ярких лент, что являлось последним криком моды.

Окинув быстрым взглядом столовую, Маргерит Блейкни отметила каждого из присутствующих. Любезно кивнув сэру Эндрю Ффаулксу, она протянула руку лорду Энтони.

— Хеллоу, милорд Тони! Что вы делаете в Дувре? — весело спросила леди.

Не дожидаясь ответа, Маргерит повернулась и увидела графиню и Сюзанну. Ее лицо просияло, и она радостно протянула девушке обе руки.

— Неужели это моя малютка Сюзанна? Pardieu, юная гражданка, как ты очутилась в Англии? И мадам тоже здесь!

В ее улыбке и поведении не ощущалось ни малейшего смущения. Лорд Тони и сэр Эндрю с беспокойством наблюдали эту сцену. Будучи англичанами, они тем не менее достаточно много времени проводили во Франции и знали, с каким высокомерием и ненавистью относится французская noblesse к тем, кто содействовал ее падению. Арман Сен-Жюст, брат прекрасной леди Блейкни, хоть и придерживался умеренных и примиренческих взглядов, был убежденным республиканцем; его вражда с Сен-Сирами — о том, кто из них прав и виноват, не знал ни один посторонний — завершилась практически полным истреблением этого знатного семейства. Во Франции Сен-Жюст и его партия одержали верх, а здесь, в Англии, лицом к лицу с тремя беженцами, вынужденными покинуть свою страну, спасая жизнь, лишенными всей роскоши, которой они и их предки наслаждались в течение многих веков, стоял великолепный отпрыск одной из республиканских семей, сокрушивших трон и выкорчевавших аристократию, чье происхождение терялось в туманной дымке давно минувших столетий.

Маргерит Блейкни стояла перед ними во всей бессознательной дерзости своей красоты и протягивала к ним свою изящную ручку, словно перебрасывая мост над конфликтами и кровопролитиями прошедшего десятилетия.

— Сюзанна, я запрещаю тебе говорить с этой женщиной! — властно сказала графиня, взяв за руку дочь.

Она произнесла эти слова по-английски, так что их поняли и два молодых джентльмена, и хозяин с дочерью. Последняя едва не задохнулась от ужаса при оскорблении, нанесенной иностранкой английской леди, каковой стала Маргерит, выйдя замуж за сэра Перси, да еще подруге принцессы Уэльской.

Что касается лорда Энтони и сэра Эндрю Ффаулкса, то их сердца, казалось, остановились при этой беспричинной грубости. Один издал протестующий возглас, другой — предостерегающий, и оба инстинктивно уставились на дверь, из-за которой доносился приятный мужской голос, говорящий неторопливо и несколько растягивая слова.

Только Маргерит Блейкни и графиня де Турней казались абсолютно нетронутыми происходящим. Графиня стояла, надменно выпрямившись, держа дочь за руку и словно являя собой непреклонную гордость. Лицо Маргерит на мгновение стало белым, как кружевное фишю вокруг ее шеи, а внимательный наблюдатель мог бы заметить, как дрогнула ее рука, сжимавшая трость с лентами.

Но все это продолжалось буквально несколько секунд. Леди Блейкни пожала плечами и слегка приподняла тонкие брови, на ее губах мелькнула саркастическая усмешка, взгляд ярко-голубых глаз устремился в лицо графини.

— Право же, гражданка, — весело осведомилась она, — какая муха вас укусила?

— Сейчас мы в Англии, мадам, — холодно ответила графиня, — и я вправе запретить своей дочери протягивать вам руку дружбы. Пойдем, Сюзанна.

Сделав знак дочери и не удостоив более взглядом Маргерит Блейкни, она присела перед обеими молодыми людьми в старомодном реверансе и торжественно выплыла из комнаты.

В столовой царило молчание, пока шелест юбок графини исчезал в коридоре. Маргерит, стоявшая неподвижно, как статуя, смотрела вслед старшей даме, но когда юная Сюзанна покорно направилась по стопам матери, суровое выражение исчезло с лица леди Блейкни. Взгляд ее стал печальным и по-детски жалобным.

Сюзанна заметила этот взгляд, и сердце юной девушки вновь потянулось к красавице, едва старше ее самой, а симпатия к подруге пересилила дочернюю покорность. У двери она обернулась, подбежала к Маргерит, быстро обняла и поцеловала ее и лишь потом последовала за матерью. Салли с приятной улыбкой на пухлом личике замыкала шествие.

Искренний порыв Сюзанны разрядил напряженную атмосферу. Глаза сэра Эндрю не отрывались от изящной фигурки девушки, пока она не скрылась за дверью, а затем встретились с повеселевшим взглядом леди Блейкни.

Маргерит послала вслед дамам воздушный поцелуй, в уголках ее рта заиграла улыбка.

— Ну и ну! — воскликнула она. — Сэр Эндрю, видели ли вы когда-нибудь такую неприятную особу? Надеюсь, что в старости я не буду походить на нее.

Подобрав юбки, Маргерит величавой походкой направилась к камину.

— Сюзанна, — произнесла она, подражая голосу графини, — я запрещаю тебе говорить с этой женщиной!

Улыбка, сопровождавшая эту реплику, была, возможно, несколько принужденной, но ни сэр Эндрю, ни лорд Тони не отличались особой наблюдательностью. Имитация была столь совершенной, а интонация передана так точно, что оба молодых человека дружно зааплодировали.

— Ах, леди Блейкни! — воскликнул лорд Тони, — как вас, должно быть, не хватает в «Комеди Франсез», и как парижане ненавидят сэра Перси за то, что он забрал вас от них.

— Господи, друг мой! — пожала грациозными плечами Маргерит. — Сэра Перси невозможно ненавидеть. Его остроты способны обезоружить даже мадам графиню.

Юный виконт, решивший не присоединяться к матери в ее достойном отступлении, шагнул вперед, намереваясь защитить графиню от стрел леди Блейкни. Но прежде чем он успел произнести хоть слово протеста, снаружи послышался приятный, хотя и глуповатый смех, и в следующий момент в дверном проеме появился необычайно высокий и богато одетый мужчина.

Сэру Перси Блейкни, как сообщают нам хроники того времени, в 1792 году оставался еще год или два до тридцати. Высокий даже для англичанина, широкоплечий и крепко сложенный, он мог бы считаться необычайно красивым, если бы не ленивый взгляд глубоко посаженных голубых глаз и постоянная глупая усмешка, словно уродующая его волевой и четко очерченный рот.

Прошел почти год с тех пор, как сэр Перси Блейкни, баронет, один из богатейших людей Англии, законодатель мод и личный друг принца Уэльского, поверг в изумление светское общество Лондона и Бата [33], привезя с собой из очередного путешествия за границу красивую, очаровательную и умную жену-француженку. Он, самый ленивый и скучный, самый британский из всех британцев, когда-либо заставлявших зевать хорошенькую женщину, завоевал великолепный приз, которого, как утверждают хроникеры, добивались очень многие.

Дебют Маргерит Сен-Жюст в аристократических кругах Парижа произошел как раз тогда, когда в стенах этого города начались величайшие социальные потрясения, какие только знал мир. Едва достигшая восемнадцати лет, щедро одаренная красотой и талантом, опекаемая только молодым и любящим братом, она вскоре собрала вокруг себя в своей очаровательной квартире на улице Ришелье кружок столь блестящий, сколь и избранный — правда, избранный лишь с одной точки зрения. По своим принципам и убеждениям Маргерит Сен-Жюст была республиканкой. Ее девизом было равенство при рождении, неравенство в судьбе являлось в ее глазах несчастной случайностью, а единственное неравенство, которое она признавала, относилось к таланту. «Деньги и титулы можно унаследовать, — говорила Маргерит, — а ум — нет». Поэтому ее салон предназначался для оригинального дарования и незаурядного мышления, для умных мужчин и талантливых женщин, а допуск в него вскоре стал в мире интеллекта, который находил точку опоры в Париже даже в те беспокойные дни, печатью артистической карьеры.

Одаренные люди, отличавшиеся возвышенным образом мыслей, создали блистательный двор вокруг молодой актрисы «Комеди Франсез», которая сверкала в республиканском, революционном и жаждущем крови Париже подобно комете с хвостом из всего самого интересного и выдающегося в интеллектуальной Европе.

Затем наступила кульминация. Одни снисходительно улыбались и называли это артистической эксцентричностью, другие рассматривали это как разумную меру предосторожности, учитывая происходившие в Париже события, но подлинные причины оставались тайной. Как бы то ни было, Маргерит Сен-Жюст в один прекрасный день вышла замуж за сэра Перси Блейкни без soiree de contrat, diner de fiancailles [34] и других непременных атрибутов французского светского брака.

Как этот недалекий и скучный англичанин добился, что его приняли в интеллектуальном кругу, собравшемся вокруг умнейшей женщины Европы, каковой единодушно считали Маргерит ее друзья, никто не догадывался. Правда, как утверждали злые языки, золотой ключик открывает любую дверь.

Одним словом, «умнейшая женщина Европы» связала свою судьбу с «законченным идиотом Блейкни», и даже самые близкие друзья Маргерит не могли дать этому странному поступку иное объяснение, кроме эксцентричного характера девушки. Они с презрением смеялись над предположением, что Маргерит Сен-Жюст вышла замуж за дурака, чтобы обрести с его помощью путь в высшее общество. Кроме того, что Маргерит абсолютно не волновали ни деньги, ни титулы, вокруг было немало мужчин, не менее знатных, чем Блейкни, пусть даже не таких богатых, как он, с удовольствием обеспечившим бы Маргерит Сен-Жюст любое положение, какое она желала бы занять.

Что касается сэра Перси, то, по общему мнению, он никак не подходил для взятой на себя трудной роли. К ней располагали только его огромное состояние и высокое положение при дворе, но лондонское общество считало, что с его ограниченным интеллектом ему следовало бы облагодетельствовать упомянутыми преимуществами менее блестящую и умную супругу.

Являясь столь заметной фигурой в британском высшем свете, сэр Перси тем не менее провел большую часть жизни за границей. Его отца, покойного сэра Элджернона Блейкни, постигло страшное несчастье, когда его обожаемая молодая жена помешалась после двух лет счастливой супружеской жизни. Перси только родился, когда покойная леди Блейкни стала жертвой ужасной болезни, считавшейся в то время абсолютно неизлечимой, и на всю семью словно пало проклятие Божье. Сэр Элджернон увез больную жену за границу, где Перси получил образование и рос в обществе безумной матери и поглощенного своим горем отца, пока не достиг совершеннолетия. Сэр Элджернон вел простую и уединенную жизнь, поэтому, когда родители Перси скончались один за другим, состояние семьи увеличилось в десять раз.

Сэр Перси много путешествовал за границей до того, как привез домой молодую и красивую жену-француженку. Светское общество было готово принять их с распростертыми объятиями. Сэр Перси был несметно богат, его супруга — блестяще воспитана и образована, и принц Уэльский относился к ним обоим с большой симпатией. В течение полугода оба стали законодателями мод и стилей. Костюмы сэра Перси обсуждались во всем Лондоне, а золотая молодежь на Элмак и Пэлл-Молл цитировала его шутки и подражала бессмысленному смеху. Все знали, что он безнадежно глуп, но это не вызывало особого удивления, так как многие поколения Блейкни были скучными и малоинтересными людьми, а мать сэра Перси умерла помешанной.

Общество нянчилось с сэром Перси Блейкни, потому что его лошади были самыми прекрасными, приемы — самыми пышными, а вина — самыми лучшими во всей Англии. Что же касается его женитьбы на «умнейшей женщине Европы», то никто ему не сочувствовал, так как он сам сделал свой выбор. В Англии было немало молодых леди знатного происхождения и привлекательной наружности, которые с удовольствием помогли бы транжирить состояние Блейкни, снисходительно улыбаясь его глупым выходкам. К тому же сэр Перси, казалось, не нуждается в жалости — он как будто очень гордился умницей-женой, нимало не заботясь, что она даже не пытается скрыть свое презрение к нему и забавляется, отпуская остроты на его счет.

Очевидно, Блейкни был настолько глуп, что не понимал, какое посмешище делает из него жена, и общество могло строить догадки относительно того, оправдывали ли его надежды супружеские отношения с очаровательной молодой парижанкой, к которой он питал собачью преданность.

В своем красивом доме в Ричмонде [35] сэр Перси играл вторую скрипку с невозмутимым bonhomie [36]; он щедро одаривал жену драгоценностями и окружал всевозможной роскошью, а леди принимала все это с неподражаемым изяществом, распространив на жилище мужа гостеприимство, которым она окружала собрание парижских интеллектуалов.

Внешне сэр Перси Блейкни был бесспорно красив, если не считать свойственного ему ленивого и скучного выражения лица. Всегда безукоризненно одетый, он носил подчеркнуто incroyable [37] костюмы, только что прибывшие из Парижа в Англию, проявляя присущий английским джентльменам отличный вкус. В этот сентябрьский день, несмотря на долгое путешествие в карете сквозь дорожную пыль и грязь, костюм его был безупречным, а кисти рук соперничали белизной с окружавшими их тончайшими мехельнскими [38] кружевами. Экстравагантного покроя атласный камзол, жилет с широкими отворотами и полосатые штаны в обтяжку отлично сидели на его массивной, но стройной фигуре. Глядя на сэра Перси Блейкни, можно было восхищаться совершенным представителем британского сильного пола, до тех пор пока фатоватые манеры и глупый смех не сводили это восхищение на нет.

Стряхнув грязь с плаща, сэр Перси расположился в комнате и, приложив к голубому глазу лорнет в золотой оправе, стал обозревать компанию, погрузившуюся в неловкое молчание.

— Привет, Тони! Здравствуйте, Ффаулкс! — поздоровался Блейкни с молодыми людьми, пожимая им руки. — Черт возьми, друзья! — добавил он, подавляя зевок. — Вы когда-нибудь видели такой мерзкий денек? Ну и погода!

Усмехнувшись наполовину смущенно, наполовину презрительно, Маргерит повернулась к мужу, окинув его взглядом с головы до ног. В ее голубых глазах играли насмешливые огоньки.

— Эй! — заметил сэр Перси после минутной паузы, ибо никто не прокомментировал его слова. — Какой у вас глупый вид! Что произошло?

— О, ничего, сэр Перси, — ответила Маргерит с несколько деланной веселостью. — Ничего такого, из-за чего вам бы следовало беспокоиться. Просто оскорбили вашу жену.

Смех, сопровождавший это замечание, очевидно, имел целью уверить сэра Перси в незначительности инцидента. Цели этой он, несомненно, достиг, ибо супруг оскорбленной дамы, откликнувшись взрывом хохота, добродушно промолвил:

— Не может быть, дорогая! Черт возьми, кто тот смельчак, который осмелился вас задеть?

Лорд Тони собирался вмешаться, но не успел, так как юный виконт быстро шагнул вперед.

— Мсье, — начал он, предваряя свою речь вежливым поклоном и говоря на ломаном английском, — моя мать, графиня де Турней де Бассрив, оскорбила мадам, которая, как я понял, является вашей супругой. Я не могу просить прощения за мать, ибо с моей точки зрения она права. Но я готов предложить вам обычное возмещение, которое принято среди людей чести.

Выпрямившись в полный рост, молодой человек с энтузиазмом и гордостью взирал на великолепное зрелище шести с лишним футов высотой, которое являл собой сэр Перси Блейкни, баронет.

— Боже мой, сэр Эндрю! — воскликнула Маргерит со своим заразительным смехом. — Как вам нравится эта картинка — английский индюк и французский петушок?

Сравнение было безупречным. Английский индюк ошеломленно взирал сверху вниз на угрожающе наскакивающего на него изящного французского боевого петушка.

— Скажите, сэр, — заговорил наконец сэр Перси, подняв к глазу лорнет и рассматривая юного француза с нескрываемым удивлением, — где вы учились говорить по-английски?

— Мсье! — Виконт был явно сбит с толку тем, как были восприняты его воинственные намерения этим тяжеловесным англичанином.

— По-моему, это просто чудесно! — невозмутимо продолжал сэр Перси. — Как вы считаете, Тони? Я бы никогда не смог так болтать по-французски.

— Это уж точно, — подтвердила Маргерит. — У сэра Перси такой британский акцент, что его ножом не вырежешь.

— Мсье! — снова вмешался виконт, говоря на еще более ломаном английском языке. — Боюсь, что вы меня не поняли. Я предлагаю вам единственно возможное возмещение, принятое среди джентльменов.

— Какого дьявола вы имеете в виду? — вежливо осведомился сэр Перси.

— Мою шпагу, мсье, — ответил виконт, начиная терять терпение.

— Предлагаю пари, как спортсмену, лорд Тони, — весело сказала Маргерит. — Ставлю десять против одного на петушка.

Несколько секунд сэр Перси сонно взирал на виконта из-под полуопущенных век, затем подавил зевок и сладко потянулся.

— Помилуйте, юноша, — добродушно промолвил он. — На кой черт мне ваша шпага?

Описание эмоций, обуревавших молодого виконта при таком оскорбительном обращении, могло бы составить несколько томов. Однако он смог выдавить из себя только два слова, ибо остальные застряли у него в горле, захлестнутые волной гнева.

— Дуэль, мсье… — запинаясь, начал он.

Блейкни вновь воззрился на него с высоты огромного роста, ни на момент не теряя добродушия. Сунув руки в карманы, он разразился мелодичным и глуповатым хохотом.

— Дуэль? Так вот что вы имеете в виду! Черт побери, да вы кровожадный юный головорез! Вам очень хочется проделать дырку в законопослушном джентльмене? Но, что касается меня, то я никогда не дерусь на дуэли, — заявил сэр Перси, усаживаясь и вытягивая перед собой длинные ноги. — Это дьявольски хлопотное занятие, верно, Тони?

Хотя виконт, несомненно, слыхал, что английский закон сурово карает за поединки среди джентльменов, для него, француза, воспитанного на выработанном столетиями кодексе чести, зрелище дворянина, отказывающегося драться на дуэли, было откровенно гнусным. Он уже раздумывал, стоит ли дать этому длинноногому англичанину пощечину и назвать его трусом, или такое поведение в присутствии дамы могут счесть недостойным, когда Маргерит вовремя вмешалась:

— Лорд Тони, — заговорила она своим мелодичным голосом, — умоляю вас сыграть роль миротворца. Мальчик кипит от гнева и, — не без сарказма добавила она, — может нанести сэру Перси оскорбление.

Леди Блейкни язвительно рассмеялась, что однако ни в коей мере не поколебало спокойного добродушия ее супруга.

— Британский индюк победил, — продолжала она, — хотя думаю, что сэр Перси, сдерживаясь, поминал про себя всех святых календаря.

Блейкни тотчас же присоединился к жене, смеясь над самим собой.

— Чертовски остроумно, не правда ли? — заметил он, любезно поворачиваясь к виконту. — Моя жена — весьма сообразительная женщина, сэр. Вы поймете это, если проживете в Англии подольше.

— Сэр Перси прав, виконт, — вмешался наконец лорд Энтони, дружески кладя руку на плечо молодого француза. — Вам едва ли подобает начинать карьеру в Англии, навязывая ему дуэль.

Несколько секунд виконт колебался, затем пожал плечами, выражая свое отношение к странному пониманию кодекса чести на этом туманном острове, и с достоинством произнес:

Оказавшись в одиночестве в тускло освещенном коридоре за дверью шумной столовой, Маргерит Блейкни, по-видимому, почувствовала себя более свободно. Тяжко вздохнув, как человек, испытывавший на себе нелегкую ношу постоянного самоконтроля, она позволила нескольким слезинкам скатиться по ее щекам.

Дождь прекратился, и бледные лучи солнца озаряли сквозь быстро несущиеся облака красоты берега Кента [39] и дома около адмиралтейского пирса. Шагнув за порог, Маргерит Блейкни посмотрела в сторону моря. Изящных очертаний шхуна с белыми парусами покачивалась на воде, слегка колеблемой бризом. Это была «Мечта» — корабль сэра Перси, готовый доставить Армана Сен-Жюста во Францию — в самое сердце кровавой революции, сокрушившей монархию, атаковавшей религию, разрушавшей общество с целью построить на развалинах поверженных устоев новую утопию, о которой многие мечтали, но которую никто так и не смог создать.

На некотором расстоянии были видны двое мужчин, приближавшихся к «Приюту рыбака»: один, пожилой, с седой щетиной вокруг массивного подбородка, шагал вразвалку, что безошибочно выдавало в нем моряка; другой, молодой и худощавый, в черном плаще с капюшоном, был гладко выбрит, а зачесанные назад темные волосы открывали высокий и чистый лоб.

— Арман! — воскликнула Маргерит Блейкни, издалека узнав брата, и на ее заплаканном лице засияла счастливая улыбка.

Через две минуты брат и сестра заключили друг друга в объятия, в то время как старый шкипер почтительно стоял в стороне.

— Сколько у нас времени, Бриггс, — спросила леди Блейкни, — до того, как мсье Сен-Жюст должен быть на борту?

— Мы должны поднять якорь через полчаса, ваша милость, — ответил старик, пощипывая седую бороду.

Взяв брата под руку, Маргерит направилась вместе с ним в сторону утесов.

— Еще полчаса, — промолвила она, с тоской глядя на море, — и ты окажешься вдали от меня, Арман! О, я не могу поверить, что ты уезжаешь, дорогой! Эти несколько дней, когда Перси отсутствовал, а я была с тобой, пролетели, как сон.

— Но я уезжаю недалеко, сестра, — мягко возразил молодой человек, — всего лишь пересеку узкую полоску пролива и проеду несколько миль по дороге. К тому же я скоро вернусь.

— Дело не в расстоянии, Арман — этот ужасный Париж…

Они поднялись на край утеса. Легкий бриз колыхал волосы Маргерит и кончики ее кружевного фишю, похожие на белых гибких змеек. Она устремила взгляд туда, где находились берега Франции, безжалостно взыскивающей кровавую дань со своих благороднейших сыновей.

— Наша прекрасная страна, Маргерит, — промолвив Арман, словно прочитав ее мысли.

— Они заходят слишком далеко, Арман! — горячо воскликнула Маргерит. — Мы с тобой оба республиканцы, имели одинаковые убеждения, приветствовали свободу и равенство, но и ты не можешь отрицать, что теперь они заходят слишком далеко…

— Тише! — прервал сестру Арман, инстинктивно бросая вокруг тревожный взгляд.

— Видишь — даже здесь, в Англии, ты боишься говорить об этом! — Маргерит по-матерински прижала к себе брата. — Не уезжай, Арман! — взмолилась она. — Что я буду делать, если… если…

Рыдания душили ее голос, нежные голубые глаза умоляюще смотрели на молодого человека, ответившего ей твердым взглядом.

— Моя храбрая сестра должна помнить, — сказал он, — что если Франция в опасности, ее сыновья не должны поворачиваться к ней спиной.

Трогательная детская улыбка озарила заплаканное лицо Маргерит.

— Иногда мне хочется, Арман, чтобы у тебя было поменьше возвышенных добродетелей… Уверяю тебя, маленькие грешки куда удобней и безопасней. Но ты будешь осторожен? — добавила она уже серьезно.

— Да, насколько это возможно. Обещаю тебе.

— Помни, дорогой, у меня нет никого, кроме тебя…

— Теперь это уже не так, малышка. У тебя есть Перси, который тебя обожает.

— Да, когда-то это было так…

— Но право же…

— Хорошо, дорогой, не беспокойся за меня. Перси очень добр ко мне…

— Нет! — резко прервал он. — Я буду беспокоиться за тебя, Марго! Слушай, дорогая, я никогда не говорил с тобой об этом раньше, так как что-то всегда останавливало меня, когда я собирался задать тебе этот вопрос. Но я чувствую, что не могу уехать, не задав тебе его… Можешь не отвечать, если не хочешь. — добавил он, заметив мрачное выражение, мелькнувшее в ее глазах.

— Что ты имеешь в виду? — просто спросила она.

— Сэру Перси Блейкни известно… я хотел сказать, он знает о роли, которую ты сыграла в аресте маркиза де Сен-Сира?

Маргерит рассмеялась невеселым, горьким и презрительным смехом, прозвучавшим фальшивым аккордом в ее музыкальном голосе.

— Ты имеешь в виду, что я донесла на маркиза де Сен-Сира трибуналу, который без лишних разговоров отправил его на гильотину вместе с семьей? Да, мой муж знает об этом. Я рассказала ему вскоре после свадьбы…

— А ты рассказала ему об обстоятельствах, полностью снимающих с тебя вину?

— Было слишком поздно говорить об «обстоятельствах», так как он услышал об этой истории из других источников, а мое признание казалось запоздалым. Так что я не могла приводить смягчающие обстоятельства и унижать себя попытками объяснений…

— Ну?

— Ну, в результате, Арман, я могу удовлетвориться тем, что самый большой дурак в Англии испытывает глубочайшее презрение к собственной жене. — Она говорила с нескрываемой горечью, и Арман Сен-Жюст, горячо любящий сестру, понял, что неуклюже задел все еще свежую рану.

— Но сэр Перси любит тебя, Марго, — мягко повторил он.

— Любит меня? Когда-то я тоже так думала, Арман, иначе не вышла бы за него замуж. Полагаю, — быстро продолжала Маргерит, словно стремясь сбросить тяжкое бремя, давившее на нее долгие месяцы, — даже ты думал, как и все остальные, что я вышла за сэра Перси из-за его состояния, но уверяю тебя, что это не так. Он, казалось, обожал меня с такой всепоглощающей страстью, которая не могла не проникнуть ко мне в душу. Ты знаешь, что до него я никого не любила, мне было тогда двадцать четыре года, и я считала, что просто по натуре не в состоянии влюбиться. Но мне представлялось таким чудесным быть обожаемой столь слепо и страстно, что даже леность и тупость Перси привлекали меня, так как я думала, что из-за этих качеств он только больше будет меня любить. У умных людей, естественно, есть другие интересы, у честолюбивых — их надежды, а глупец, как мне казалось, способен только обожать. И я была готова ответить на это обожание нежностью… — Маргерит вздохнула, и в ее вздохе слышалась бездна разочарования. Арман Сен-Жюст слушал сестру, не прерывая, в то время как его мысли неслись бурным потоком. Было ужасно видеть молодую и красивую женщину, едва перешагнувшую порог супружеской жизни и уже лишившуюся всех надежд, иллюзий и мечтаний, которые превращали ее юность в кажущийся бесконечным праздник.

Хотя Арман очень любил сестру, он, побывавший во многих странах и изучивший людей самого разного возраста, интеллекта и общественного положения, понимал то, что Маргерит оставила невысказанным. Возможно, Перси Блейкни и в самом деле был недалеким человеком, но в его неповоротливом уме наверняка хватало места для неистребимой гордости целой вереницей знатных предков, один из которых пал на Босуортском поле [40], а другой пожертвовал жизнью и состоянием ради вероломного Стюарта [41]. Та же гордость, являющаяся, по мнению республиканца Армана, глупостью и предрассудком, должна была болезненно уколоть его при известии о грехе леди Блейкни, в котором были повинны только ее молодость, неопытность и дурные советы окружающих. Это хорошо понимал Арман, а еще лучше те, кто воспользовался юностью, импульсивностью и неосторожностью Маргерит. Но тугодум Блейкни не стал бы вдаваться в «обстоятельства», а придерживался бы фактов, утверждающих, что леди Блейкни выдала своего ближнего не знающему пощады трибуналу Презрение к этому поступку, каким бы невольным он ни был, несомненно, убили бы всякую любовь в человеке, которому не свойственны сострадание и утонченность ума.

И все же сестра несколько озадачивала Армана. Жизнь и любовь порой выкидывают странные капризы. Могло ли быть, чтобы сердце Маргерит, лишившись обожания мужа, пробудилось для любви к нему? Неужели женщина, имевшая у своих ног половину интеллектуальной Европы, могла отдать свою привязанность глупцу? Маргерит, не отрываясь, смотрела на закат. Арман не мог видеть ее лица, но ему показалось, что нечто, блеснувшее на миг в золотистом сиянии заходящего солнца, упало из ее глаз на кружевное фишю. Однако он не стал развивать далее тему разговора. Арман хорошо знал необычную и страстную натуру сестры, сочетавшую в себе открытость и сдержанность. Они росли вдвоем, ибо их родители умерли, когда Арман был еще юношей, а Маргерит — ребенком. Будучи на восемь лет старше сестры, он опекал ее все эти блистательные годы, проведенные в квартире на улице Ришелье, и с тревогой и дурными предчувствиями наблюдал за ее новой жизнью в Англии.

Это был его первый визит в Англию после замужества Маргерит, и несколько месяцев раздельной жизни уже, казалось, возвели тонкую перегородку между братом и сестрой. Глубокая и искренняя любовь друг к другу оставалась прежней, но в душе у каждого завелся потайной сад, в который другой не осмеливался проникать.

Арман Сен-Жюст многое не мог сказать сестре. Политический аспект французской революции менялся почти с каждым днем, и Маргерит могла не понять изменения его взглядов и симпатий, происшедшего из-за преступлений, творимых его бывшими друзьями. Маргерит, в свою очередь, не могла открывать перед братом тайники своего сердца, в которых она сама ориентировалась с трудом, лишь понимая, что испытывает среди окружающей ее роскоши тоску и одиночество.

А теперь Арман уезжает туда, где его будет подстерегать страшная опасность. Маргерит не хотела портить последние минуты их прощания разговорами о собственных печалях. Взяв брата за руку, она спустилась вместе с ним на берег; им надо было сказать друг другу еще многое, лежащее за пределами потайного сада.

День быстро шел к концу, и холодный английский осенний вечер отбрасывал туманную пелену на зеленый кентский пейзаж.

«Мечта» отправилась в плавание, и Маргерит Блейкни больше часа в одиночестве стояла на утесе, наблюдая, как белые паруса быстро уносят от нее единственного человека, которого она осмеливалась любить и которому могла полностью доверять.

На некотором расстоянии слева от нее в окнах столовой «Приюта рыбака» сквозь туман поблескивали желтые огоньки; временами Маргерит казалось, словно оттуда до нее доносятся звуки веселья и бессмысленный смех мужа, раздражающе действующий на ее чувствительный слух.

У сэра Перси хватило деликатности оставить ее одну. Маргерит полагала, что его глуповатое добродушие позволило ему понять, что ей хочется побыть в одиночестве, пока паруса не исчезнут за туманным горизонтом на расстоянии многих миль. Он, чьи понятия о приличиях и этикете были крайне щепетильными, даже не предложил, чтобы жену сопровождал слуга. Маргерит была благодарна за это мужу; она вообще испытывала к нему признательность за его постоянную предупредительность и безграничную щедрость. Временами она даже пыталась обуздать горькие и саркастические мысли о нем, заставлявшие ее говорить злые и оскорбительные слова с надеждой, что они причинят ему боль.

Да, Маргерит часто хотелось причинить мужу боль, заставить его почувствовать, что она также относится к нему с презрением, также забыла, что когда-то почти любила его. Любила тупоголового фата, чьи мысли не возвышались над новым фасоном камзола или галстука! Тьфу! И все же смутные сладостные воспоминания, созвучные этому тихому летнему вечеру, прилетели к Маргерит на невидимых крыльях легкого морского бриза — воспоминания о времени, когда сэр Перси казался ее преданным рабом, испытывая к ней не бросающуюся в глаза и в то же время неистовую страсть, которая так очаровывала ее!

И внезапно любовь и преданность, на которые Маргерит смотрела, как на рабскую верность собаки, казалось, полностью исчезли. Спустя сутки после простой и скромной церемонии в старой церкви Святого Роха, она рассказала ему, как неосторожно говорила о некоторых вещах, связанных с маркизом де Сен-Сиром, своим друзьям, которые использовали эти сведения против несчастного маркиза, отправив на гильотину его и его семью.

Маргерит ненавидела маркиза. Несколько лет назад ее брат Арман влюбился в Анжель де Сен-Сир, но Сен-Жюст был плебеем, а маркиз раздувался от гордости и высокомерия, свойственных его сословию. Однажды Арман — робкий и почтительный влюбленный — рискнул послать объекту своих мечтаний полное страстного восторга небольшое стихотворение. На следующий вечер лакеи маркиза де Сен-Сира подстерегли его и избили до полусмерти только за то, что он осмелился поднять глаза на дочь аристократа. Подобные случаи за два года до революции происходили по всей Франции и привели несколько лет спустя к кровавой расплате, отправив на гильотину большую часть надменно поднятых голов.

Маргерит никогда не забывала страданий своего брата, чья мужская гордость была смертельно оскорблена, — страданий, которые она полностью разделяла с ним.

Затем наступили дни возмездия. Сен-Сир и ему подобные оказались под властью тех самых плебеев, которых они так презирали. Арман и Маргерит, подобно многим интеллектуалам, со всем энтузиазмом молодости восприняли утопические идеи революции, в то время как маркиз де Сен-Сир и его семья отчаянно сражались за сохранение каждой из привилегий, возвышавших их над другими. Маргерит, все еще ощущающая боль при мысли об ужасном оскорблении, нанесенном брату, случайно услышала в своем собственном кружке, что Сен-Сиры состоят в изменнической переписке с Австрией, надеясь обрести поддержку императора в подавлении растущей революции у себя в стране.

В те дни было достаточно одного словесного обвинения. Несколько неосторожных фраз о маркизе де Сен-Сире импульсивной и не задумывающейся над смыслом сказанного ею Маргерит принесли плоды в течение суток. Маркиз был арестован, его дом обыскан, а в бюро обнаружены письма от австрийского императора, обещавшего послать войска против парижской черни. Сен-Сира обвинили в измене нации и отправили на гильотину, причем семья — жена и двое сыновей — разделили его страшную судьбу.

Маргерит, охваченная ужасом при виде последствий своей неосторожности, была бессильна спасти маркиза. Ее собственный кружок, лидеры революционного движения — все провозглашали ее героиней. Выходя замуж за сэра Перси Блейкни, она не вполне осознавала, как сурово он должен отнестись к невольному греху, лежащему тяжелым камнем на ее душе. Маргерит во всем призналась мужу, не сомневаясь, что его слепая любовь к ней и ее безграничная власть над ним скоро заставят его забыть вещи, звучащие неприятно для английского уха.

Казалось, в тот момент сэр Перси воспринял это вполне спокойно и, судя по его виду, не вполне понял сказанное Маргерит, но с тех пор он ни разу не проявил никаких признаков обуревавшей его безумной любви к ней. Их пути полностью разошлись, и сэр Перси отбросил свою страсть, как неподходящую по размеру перчатку. Маргерит пыталась изощряться в остроумии по адресу мужа, вызвать его ревность, раз уж не могла сохранить любовь, побудить к отстаиванию своих прав, но все тщетно. Он оставался пассивным, медлительным, сонливым, хотя и неизменно безупречным джентльменом; она имела все, что свет и богатый муж могут дать хорошенькой женщине, и все же, глядя в этот прекрасный вечер на паруса «Мечты», скрывавшиеся в дымке, Маргерит ощущала себя более одинокой, чем нищий бродяга, устало бредущий мимо шершавых утесов.

Испустив очередной тяжкий вздох, Маргерит Блейкни отвернулась от моря и скал и медленно направилась к «Приюту рыбака». Когда она подходила ближе, звуки пирушки и шумного веселья становились все более отчетливыми. Маргерит могла различить приятный голос сэра Эндрю Ффаулкса, громкий хохот лорда Тони, сонные флегматичные замечания ее супруга; затем при виде сгущающейся темноты и пустой дороги она ускорила шаги. Заметив, что навстречу ей идет незнакомый мужчина, Маргерит ничуть не испугалась, так как «Приют рыбака» был совсем рядом.

Увидев быстро идущую Маргерит, незнакомец остановился и, когда она собиралась проскользнуть мимо него, тихо произнес:

— Гражданка Сен-Жюст!

Услышав свою девичью фамилию, Маргерит вскрикнула от изумления. Подняв взгляд на незнакомца, она с искренней радостью протянула к нему руки.

— Шовлен! [42]

— Собственной персоной, гражданка, к вашим услугам, — ответил незнакомец, галантно целуя кончики ее пальцев.

Несколько секунд Маргерит молча взирала на стоящего перед ней не слишком приятного на вид субъекта. Шовлену было под сорок, проницательный взгляд глубоко запавших глаз имел странное лисье выражение. Это был тот самый незнакомец, который час или два тому назад по-дружески предложил мистеру Джеллибэнду прикончить с ним бутылку вина.

— Шовлен, друг мой, — с удовлетворением промолвила Маргерит. — Я очень рада вас видеть.

Разумеется, бедная Маргерит Сен-Жюст, которой было очень одиноко в окружении чопорных друзей ее мужа, была рада увидеть лицо, напомнившее ей о счастливых днях в Париже, когда она царствовала над кружком интеллектуалов на улице Ришелье. Однако она не заметила саркастическую усмешку, мелькнувшую на тонких губах Шовлена.

— Но скажите, — весело продолжала Маргерит, — что вы делаете в Англии?

Она вновь направилась к таверне, и Шовлен зашагал рядом с ней.

— Я отвечу вам вопросом на вопрос, дорогая мадам, — сказал он. — Что здесь делаете вы?

— Я? — Маргерит пожала плечами. — Je m'ennuie, mon ami [43], — вот и все!

Они подошли к «Приюту рыбака», но Маргерит явно не хотелось заходить внутрь. Пролетевшая буря сменилась прекрасным вечером, к тому же она повстречала друга, который хорошо знал Армана, и с кем можно было беседовать о веселых и блестящих друзьях, оставленных ею во Франции. Маргерит замешкалась на пороге, слушая доносившиеся из столовой стук кружек и игральных костей, просьбы Салли принести пива и громкий хохот сэра Перси. Шовлен стоял рядом, устремив проницательный взгляд желтоватых глаз на ее лицо, казавшееся почти детским в осенних английских сумерках.

— Вы удивляете меня, гражданка, — заметил он, взяв понюшку табаку.

— Неужели? — усмехнулась Маргерит. — Откровенно говоря, мой маленький Шовлен, мне казалось, что вы с вашим умом должны догадаться, насколько не подходит Маргерит Сен-Жюст атмосфера, состоящая из сплошных туманов и добродетелей.

— Боже мой! — воскликнул Шовлен с насмешливым ужасом. — Неужели все обстоит так скверно?

— И даже более того, — ответила Маргерит.

— Странно! Я полагал, что хорошенькой женщине английская светская жизнь должна казаться весьма привлекательной.

— Я тоже так считала, — вздохнула Маргерит. — Хорошенькую женщину, — задумчиво добавила она, — едва ли ожидает в Англии хорошенькая жизнь, потому что все удовольствия, к которым она привыкла, здесь ей недоступны.

— Вот как?

— Вы не поверите, мой маленький Шовлен, — продолжала Маргерит, — но я часто провожу целый день, не сталкиваясь ни с единым соблазном.

— Не удивительно, — галантно заметил Шовлен, — что умнейшая женщина Европы страдает от ennui [44].

Маргерит рассмеялась своим детским мелодичным смехом. — Поэтому я так рада вас видеть, — лукаво промолвила она.

— И это после года романтического брака по любви?

— В том-то и вся трудность.

— Значит, — не без иронии осведомился Шовлен, — эти глупые идиллии длятся не более нескольких недель?

— Глупые идиллии никогда не бывают продолжительными, мой маленький Шовлен. Они сваливаются на нас, как корь, и также легко излечиваются.

Шовлен взял еще одну щепотку табаку — он казался пристрастившимся к этой вредной привычке, столь распространенной в те дни, возможно, маскируя ею проницательные взгляды, с помощью которых он прочитывал творящееся в душах тех, с кем вступал в контакт.

— Неудивительно, — повторил Шовлен с той же галантностью, — что самый активный мозг в Европе страдает от ennui.

— Быть может, у вас имеется лекарство от этого недуга, Шовлен?

— Как я могу преуспеть там, где потерпел неудачу сэр Перси Блейкни?

— Нельзя ли оставить сэра Перси в покое, друг мой? — сухо заметила Маргерит.

— Простите, но это невозможно, дорогая мадам, — возразил Шовлен, снова бросив на собеседницу быстрый взгляд своих лисьих глаз. — У меня имеется отличное лекарство против самой злостной формы ennui, которое я был бы счастлив передать вам, но…

— Что «но»?

— Но, если бы не сэр Перси…

— Какое он имеет к этому отношение?

— Боюсь, что очень большое. Лекарство, которое я предлагаю, обладает весьма плебейским названием — работа!

— Работа?

Шовлен окинул Маргерит долгим внимательным взглядом. Его светлые проницательные глаза, казалось, читали каждую ее мысль. Вокруг не было никого, мягкие вечерние шорохи тонули в шуме, доносившемся из столовой. Тем не менее Шовлен отошел шага на два от порога, быстро огляделся и, убедившись, что поблизости никого нет, снова подошел к Маргерит.

— Не окажете ли вы Франции маленькую услугу, гражданка? — спросил он, внезапно изменив поведение, отчего его худая лисья физиономия приобрела серьезное выражение.

— Какой у вас стал многозначительный вид! — легкомысленно воскликнула Маргерит. — Что касается услуги Франции, то это зависит от того, какого рода услугу требуют от меня она и вы.

— Вы когда-нибудь слыхали об Алом Пимпернеле, гражданка Сен-Жюст? — резко осведомился Шовлен.

— Слыхала ли я об Алом Пимпернеле? — переспросила она, весело рассмеявшись. — Право же, приятель, здесь больше ни о чем не говорят! Мы носим шляпы «a la [45] Алый Пимпернель», называем его именем своих лошадей, на ужине у принца Уэльского нам подавали «суфле а 1а Алый Пимпернель»… Недавно я заказала у модистки голубое платье, и разрази меня Бог, если она не назвала его «а 1а Алый Пимпернель»!

Шовлен не прерывал ее, когда она говорила, и когда ее смех отозвался эхом в спокойном вечернем воздухе. Но он оставался серьезным, а голос его звучал сурово и твердо.

— Коль скоро вы слыхали об этом загадочном персонаже, гражданка, вам должно быть известно, что человек, скрывающийся под таким странным псевдонимом, злейший враг Французской республики и таких ее граждан, как Арман Сен-Жюст.

— Очень может быть, — усмехнулась Маргерит. — У Франции в эти дни немало злейших врагов.

— Но вы, гражданка, — дочь Франции и должны быть готовы поддержать ее в минуту смертельной опасности.

— Мой брат Арман посвящает Франции всю свою жизнь, — гордо ответила Маргерит. — Что касается меня, то я не могу ничего поделать, находясь в Англии.

— Это не так, — возразил Шовлен, и его лисья мордочка внезапно приняла выражение властности и достоинства. — Вы можете помочь нам, гражданка, и находясь в Англии. Слушайте! Я послан сюда в качестве представителя республиканского правительства, и завтра в Лондоне вручу свои верительные грамоты мистеру Питту. Одна из моих обязанностей здесь — выяснить все об этой Лиге Алого Пимпернеля, ставшей постоянной угрозой Франции, ибо она имеет своей целью помогать проклятым аристократам — изменникам родины и врагам народа — спасаться от заслуженного наказания. Вы знаете так же хорошо, как и я, гражданка, что как только французские emigres [46] оказываются здесь, они сразу же начинают возбуждать общественное мнение против республики. Они готовы вступить в союз с любым врагом, у которого хватит смелости атаковать Францию. В течение последних месяцев многим из этих emigres — некоторым только подозреваемым в измене, другим уже приговоренным Трибуналом общественной безопасности — удалось перебраться через пролив. В каждом случае их спасение было спланировано, организовано и осуществлено этим обществом молодых английских нахалов, возглавляемым человеком, чей ум, по-видимому, столь же изобретателен, сколь таинственна его личность. Все усилия моих шпионов выяснить, кто он такой, потерпели неудачу; в то время, как другие члены Лиги всего лишь ее руки, он — голова, которая, скрывшись под причудливым прозвищем, спокойно продолжает работу с целью уничтожения Франции. Я намерен нанести удар по этой голове, и мне нужна ваша помощь. Алый Пимпернель, несомненно, один из молодых английских щеголей, и через него я доберусь до всей шайки. Найдите мне этого человека, гражданка, — найдите, ради Франции.

Маргерит выслушала бесстрастную речь Шовлена без единого слова, едва осмеливаясь шевелиться и дышать. Молодая женщина уже говорила ему, что этот таинственный романтический герой служил постоянной темой обсуждения в кругу, где она вращалась, но еще до того ее сердце и воображение возбуждали мысли об этом отважном человеке, который, оставаясь недоступным славе, спас сотни жизней от уготованной им беспощадной судьбы. Маргерит не питала симпатии к высокомерным французским аристократам, типичным представителем которых служила графиня де Турней де Бассрив, но, будучи республиканкой, она придерживалась либеральных принципов и ненавидела методы, которые использовала для своего становления молодая Французская республика. Маргерит не была в Париже несколько месяцев; ужасы и кровопролитие царства террора, достигшие кульминации во время сентябрьской резни [47], лишь недавно слабым эхом отозвались на другом берегу Ла-Манша. Робеспьер, Дантон, Марат [48] еще не были известны ей в новом обличье кровавых судей, безжалостно поставлявших поживу гильотине. В ее душе шевелились страх и отвращение, когда она слышала от своего брата Армана, бывшего умеренным республиканцем, рассказы об этих событиях, которые могли окончиться катастрофой.

Когда Маргерит впервые услышала о группе молодых англичан, только из любви к своим ближним спасавших от ужасной смерти женщин и детей, юношей и стариков, ее сердце наполнилось гордостью за них и за их таинственного предводителя, ежедневно рисковавшего жизнью ради торжества гуманности.

Когда Шовлен кончил говорить, глаза Маргерит были влажными, кружева на груди поднимались и опускались, свидетельствуя о быстром и возбужденном дыхании. Она больше не слышала ни шума пирушки в таверне, ни глупого смеха мужа; ее мысли устремились к таинственному герою. Если бы такой человек повстречался ей на пути, она смогла бы его полюбить. Все в нем взывало к ее воображению: его храбрость, сила, преданность ему тех, кто служил под его руководством благородной цели, а более всего таинственность, окружавшая его романтическим ореолом.

— Найдите его ради Франции, гражданка.

Голос Шовлена, прозвучав рядом с ухом Маргерит, пробудил ее от грез. Таинственный герой исчез, а на расстоянии менее двадцати ярдов от нее пил и смеялся мужчина, которому она дала клятву верности и преданности.

— Вы меня удивляете, — с притворным легкомыслием промолвила Маргерит. — Где я должна искать его для вас?

— Вы бываете всюду, гражданка, — вкрадчиво произнес Шовлен. — Леди Блейкни — центр лондонского высшего света. Вы видите и слышите все.

— Но, друг мой, — запротестовала Маргерит, выпрямившись в полный рост и не без презрения глядя вниз на стоящую перед ней маленькую худощавую фигуру, — вы, кажется, забываете, что между леди Блейкни и тем, что вы ей предлагаете, стоят шесть футов роста сэра Перси Блейкни и целая вереница его предков.

— Ради Франции, гражданка! — настаивал Шовлен.

— Фи, приятель, вы болтаете чепуху! Даже если вы узнаете, кто такой этот Алый Пимпернель, то все равно ничего не сможете с ним сделать — ведь он англичанин!

— И все-таки я попробую, — ответил Шовлен с сухим дребезжащим смехом. — Мы для начала отправим его на гильотину, дабы охладить его пыл, а после, когда начнется дипломатический скандал, принесем британскому правительству извинения и, если необходимо, выплатим компенсацию осиротевшей семье.

— То, что вы предлагаете, ужасно, Шовлен! — воскликнула Маргерит, отшатываясь от него, как от ядовитого насекомого. — Кто бы ни был этот человек, он храбр и благороден, и я никогда — слышите? — никогда не стану принимать участие в подобной мерзости!

— Вы предпочитаете, чтобы вас оскорблял каждый французский аристократ, прибывший в эту страну?

Шовлен уверенно пустил эту стрелу. Щеки Маргерит побледнели, она закусила нижнюю губу, стремясь не подать виду, что его выстрел достиг цели.

— Об этом не может быть и речи, — равнодушным тоном заявила молодая женщина. — Я могу защитить себя и отказываюсь делать грязную работу для вас и даже для Франции. В вашем распоряжении имеются другие средства — используйте их, друг мой.

И, не удостоив Шовлена взглядом, Маргерит Блейкни повернулась к нему спиной, направляясь в таверну.

— Это не последнее ваше слово, гражданка, — промолвил Шовлен, когда свет из коридора озарил ее элегантную фигуру. — Надеюсь, мы встретимся в Лондоне!

— Может быть, и встретимся, — бросила через плечо Маргерит, — но тем не менее это мое последнее слово.

Открыв дверь в столовую, она исчезла из поля зрения, но Шовлен задержался у порога, доставая очередную понюшку табаку. Несмотря на полученную презрительную отповедь, на его лисьей физиономии не было заметно ни смущения, ни разочарования — напротив, в уголках тонких губ змеилась удовлетворенная саркастическая улыбка.

За дождливым днем последовала ясная звездная ночь, прохладная и напоенная ароматами ранней осени — чисто английскими запахами сырой земли и опавших листьев.

Великолепная карета, запряженная четверкой прекраснейших чистопородных лошадей в Англии, катилась по дороге в Лондон. Сэр Перси сидел на козлах, держа поводья в изящных, как у женщины, руках; рядом поместилась леди Блейкни, закутанная в дорогие меха. Идея пятидесятимильной поездки звездной летней ночью была с энтузиазмом встречена Маргерит. Сэр Перси являлся завзятым кучером, его четверка лошадей прибыла в Дувр двумя днями раньше, успела отдохнуть и была готова к путешествию, а Маргерит предвкушала несколько часов одиночества, с мягким ночным бризом, обвевающим ее щеки. Она знала по опыту, что сэр Перси будет говорить мало, а то и вовсе не вымолвит ни слова. Он часто возил ее ночью в своей прекрасной карете, делая за всю поездку лишь пару замечаний о погоде и состоянии дорог. Сэр Перси обожал ночную езду, и Маргерит быстро приспособилась к его пристрастию. Часами сидя рядом с мужем и восхищаясь его ловким управлением лошадьми, она часто интересовалась, что происходит в это время в его неповоротливом уме. Но сэр Перси хранил молчание, а Маргерит ни о чем его не спрашивала.

В «Приюте рыбака» мистер Джеллибэнд, совершая обход, гасил огни. Посетители разошлись, но в аккуратных маленьких спальнях наверху поместились важные гости: графиня де Турней, Сюзанна и виконт; еще две спальни были приготовлены для сэра Эндрю Ффаулкса и лорда Энтони Дьюхерста, если молодые люди надумают оказать честь старой гостинице и остаться на ночь.

В настоящий момент оба упомянутых джентльмена удобно расположились в столовой у камина, в котором, несмотря на теплый вечер, весело потрескивали дрова.

— Все разошлись, Джелли? — осведомился лорд Тони у достойного хозяина, занятого мытьем бокалов и кружек.

— Как видите, милорд.

— А ваши слуги отправились спать?

— Все, кроме мальчика у буфетной стойки, — ответил мистер Джеллибэнд и смеясь, добавил: — Не сомневаюсь, что плут тоже скоро заснет.

— Значит, мы можем побеседовать здесь полчаса, чтобы нас не беспокоили?

— Конечно, милорд. Я оставлю ваши свечи на кухонном столике, а комнаты для вас уже приготовлены. Сам я сплю наверху, но если ваша милость крикнет погромче, то я сразу же услышу.

— Отлично, Джелли. И погасите свет — нам достаточно огня в камине, и мы не хотим привлекать внимание прохожих.

— Хорошо, милорд.

Мистер Джеллибэнд погасил свисавшую с потолка причудливую старинную лампу и задул свечи.

— Оставьте нам бутылку вина, Джелли, — попросил сэр Эндрю.

— Хорошо, сэр.

Джеллибэнд отправился за вином. В комнате было темно, если не считать красноватого мерцающего огня в камине.

— Все в порядке, джентльмены? — спросил Джеллибэнд, вернувшись с бутылкой и двумя бокалами, которые он поставил на стол.

— Да, спасибо, Джелли, — ответил лорд Тони.

— Доброй ночи, милорд! Доброй ночи, сэр!

— Доброй ночи, Джелли!

Двое молодых людей молча прислушивались к удаляющимся тяжелым шагам мистера Джеллибэнда в коридоре и на лестнице. Вскоре они замерли, и «Приют рыбака», казалось, погрузился в сон, если не считать обоих джентльменов, потягивающих вино у камина.

Несколько минут в столовой не слышалось ни звука, кроме тиканья высоких стоячих часов и потрескивания горящих бревен.

— На сей раз все снова обошлось, Ффаулкс? — заговорил наконец лорд Энтони.

Сэр Эндрю мечтал, глядя в огонь и, несомненно, видя там хорошенькое пикантное личико с большими карими глазами и густыми темными локонами вокруг детского лба.

— Да, — откликнулся он. — Обошлось.

— Никаких неприятностей?

— Никаких.

Лорд Энтони налил себе очередной бокал вина и усмехнулся.

— Полагаю, нет нужды спрашивать, приятно ли прошло ваше путешествие?

— Разумеется, дружище! — весело ответил сэр Эндрю. — Все прошло отлично!

— Тогда выпьем за здоровье мадемуазель Сюзанны! — жизнерадостно предложил лорд Тони. — Она превосходная девушка, хотя и француженка. И за успех твоего ухаживания.

Осушив бокал до последней капли, он присоединился к другу, сидящему у камина.

— Полагаю, в следующий раз путешествовать придется тебе, Тони, — заметил сэр Эндрю, с трудом оторвавшись от размышлений. — Тебе и Хейстингсу, и надеюсь, что у вас будет такая же приятная задача и столь же очаровательные компаньоны, как у меня. Ты не представляешь, Тони…

— Нет, не представляю, — поспешно прервал его друг, — но верю тебе на слово. А теперь, — добавил он, и его веселое лицо неожиданно приняло серьезное выражение, — теперь о деле.

Молодые люди придвинули стулья ближе друг к другу и, хотя они были одни, инстинктивно перешли на шепот.

— Два дня назад, — начал сэр Эндрю, — я в течение нескольких минут говорил в Кале с Алым Пимпернелем. Он прибыл в Англию на два дня раньше нас. Алый Пимпернель сопровождал беженцев всю дорогу из Парижа, переодетый — ты не поверишь! — старой рыночной торговкой, и правил крытой повозкой, где графиня де Турней, мадемуазель Сюзанна и виконт лежали спрятанные под репой и капустой. Он провез их сквозь пост солдат и толпу, вопящую «A bas les aristos!» [49]. Но рыночная повозка благополучно выехала из города вместе с множеством точно таких же, а Алый Пимпернель в платке, юбке и капоре кричал «A bas les aristos!» громче всех. Правда же, — добавил молодой человек, восторженно сверкая глазами, — он просто чудо! Его безрассудная дерзость помогает ему осуществить любое предприятие!

Лорд Тони, чей лексикон был более ограничен, нежели у его друга, мог только выразить свое восхищение их предводителем парой ругательств.

— Он хочет, чтобы ты и Хейстингс встретились с ним в Кале, — продолжал сэр Эндрю более спокойно, — второго октября — то есть в следующую среду.

— Ну?

— На сей раз предстоит заняться графом де Турней — это опасное дело, так как граф, чье бегство из собственного замка после объявления его «подозрительным» Комитетом общественной безопасности, было шедевром изобретательности Алого Пимпернеля, находится под смертным приговором. Вывезти его из Франции — нелегкая задача, поэтому, если тебе это удастся, можешь считать, что тебе крупно повезло. Сен-Жюст поехал встретиться с ним — его пока никто не подозревает, но придется вывозить их обоих. Да, это будет нелегким испытанием даже для нашего шефа! Надеюсь, мне тоже придется принять в этом какое-нибудь участие.

— У тебя есть какие-нибудь особые указания для меня?

— Да, и более точные, чем обычно. Республиканское правительство направило в Англию аккредитованного агента — человека по имени Шовлен, который имеет зуб против нашей Лиги и полон решимости открыть личность ее руководителя, чтобы схватить его, как только он в очередной раз ступит на землю Франции. Этот Шовлен привез с собой целую армию шпионов, и шеф считает, что нам следует как можно реже встречаться по делам Лиги и ни в коем случае не вести переговоры в общественных местах. Когда он захочет с нами поговорить, то даст нам знать.

Молодые люди склонились над камином, так как огонь в нем догорал, и только тлеющая зола отбрасывала зловещий отсвет на узкий полукруг перед очагом. Оставшееся пространство комнаты было погружено во мрак. Сэр Эндрю вынул из кармана записную книжечку, извлек оттуда сложенный лист бумаги, развернул его и вместе с другом попытался прочитать написанное на нем при тусклом свете камина. Они настолько погрузились в чтение драгоценного послания их обожаемого предводителя, что не слышали ни хруста пепла в очаге, ни монотонного тиканья часов, ни едва различимого шороха рядом с собой, когда из-под скамьи вылезла человеческая фигура, бесшумно, словно змея, прокралась мимо них и скрылась в непроглядной тьме.

— Ты должен прочитать эти инструкции, запомнить их, а письмо уничтожить, — сказал сэр Эндрю.

Он собирался положить книжечку в карман, когда из нее вылетел листок бумаги и упал на пол. Лорд Энтони наклонился и подобрал его.

— Что это? — спросил он.

— Не знаю, — ответил сэр Эндрю.

— Листок выпал у тебя из кармана только сейчас. Он не относится к тому письму.

— Странно! Интересно, как он туда попал? Это от шефа, — добавил сэр Эндрю, взглянув на листок.

Оба склонились над листком, пытаясь разобрать поспешно нацарапанные на нем несколько слов, когда их внимание привлек слабый звук, казалось, доносившийся из коридора.

— Что это? — одновременно спросили оба. Подойдя к двери, лорд Энтони быстро открыл ее, и в тот же момент получил сильный удар в переносицу, отбросивший его назад. Одновременно темная фигура, скрючившаяся в потемках, прыгнула сзади на ничего не подозревающего сэра Эндрю, повалив его на пол.

Все это произошло в течение двух-трех секунд, и прежде чем лорд Энтони и сэр Эндрю успели крикнуть или попытаться сопротивляться, они были схвачены двумя незнакомцами и крепко привязаны спиной друг к другу со связанными руками и ногами и шарфами, обмотанными вокруг рта.

Тем временем человек в черной маске бесшумно закрыл дверь и застыл около нее, ожидая, пока другие завершат свою работу.

— Все в порядке, гражданин! — сказал один из нападавших, осмотрев веревки, связывающие молодых людей.

— Отлично! — отозвался человек у двери. — Теперь осмотрите их карманы и дайте мне все бумаги, которые там найдете.

Приказание было тихо и быстро выполнено. Завладев бумагами, человек в маске несколько секунд прислушивался, все ли спокойно в «Приюте рыбака». Очевидно, удовлетворенный тем, что это дерзкое нападение осталось незамеченным, он снова открыл дверь и властно указал на коридор. Четыре человека подняли с пола сэра Эндрю и лорда Энтони и так же бесшумно, как они вошли в столовую, вынесли двух связанных молодых джентльменов из гостиницы на дорогу и скрылись вместе с ними во мраке.

В столовой замаскированный предводитель нападавших быстро просматривал украденные бумаги.

— Неплохая работа для одного дня, — пробормотал он, срывая маску и устремив взгляд светлых лисьих глаз на тлеющий в камине огонь. — Совсем неплохая!

Открыв одно-два письма, спрятанных в книжечке сэра Эндрю Ффаулкса, он взглянул на листок бумага, который молодые люди едва успели прочитать, но особенное удовлетворение вызвало у него письмо, подписанное Арманом Сен-Жюстом.

— Значит, Арман Сен-Жюст все-таки изменник, — тихо заметил он и злобно добавил сквозь зубы: — Ну, прекрасная Маргерит Блейкни, думаю, что теперь вы поможете мне найти Алого Пимпернеля!

Было одно из гала-представлений в театре «Ковент-Гарден» [50], открывавшее осенний сезон памятного 1792 года.

Народу было битком — и в ложах над оркестром, и в партере, и в более плебейских местах на балконах и галерке. Интеллектуальную публику притягивал «Орфей» Глюка [51]; тех же, кого мало интересовала «позднейшая музыкальная новинка из Германии», прельщала возможность поглазеть на модно и нарядно одетых дам, увешанных бриллиантами.

Многочисленные поклонники наградили Селину Стораче [52] бурными аплодисментами после ее большой арии; Бенджамин Инклдон, признанный любимец леди, удостоился особого приветствия из королевской ложи; когда же после блистательного финала второго акта занавес опустился, публика, очарованная волшебными мелодиями великого маэстро, коллективно испустила удовлетворенный вздох, прежде чем приступить к обычной фривольной болтовне.

В ложах можно было видеть немало известных лиц. Мистер Питт, с головой погруженный в государственные дела, позволил себе расслабиться, посетив сегодняшний спектакль; принц Уэльский, жизнерадостный, толстый и довольно невзрачный на вид, переходил из ложи в ложу, чтобы провести пятнадцатиминутный антракт с близкими друзьями.

В ложе лорда Гренвилла [53] всеобщее внимание привлекал низенький, худощавый субъект с ироническим выражением лисьей физиономии и глубоко посаженными проницательными глазками, жадно внимавший музыке, весьма критично настроенный по отношению к публике, одетый во все черное и с такими же черными ненапудренными волосами. Лорд Гренвилл — министр иностранных дел — оказывал ему заметное, хотя и холодное почтение.

С множеством чисто английских лиц контрастировало несколько иностранных; надменные аристократические черты выдавали французских эмигрантов-роялистов, которые, подвергаясь безжалостным преследованиям на своей охваченной революцией родине, нашли убежище в Англии. На этих лицах были написаны печаль и тревога; женщины вообще мало обращали внимание на музыку и блестящую публику, несомненно, думая о своих мужьях, братьях и сыновьях, которых окружали опасности, а быть может, уже постигла страшная судьба.

Среди них заметной фигурой была недавно прибывшая из Франции графиня де Турней де Бассрив; одетая в черное шелковое платье, чей траурный стиль нарушал лишь белый кружевной шарф, она сидела рядом с леди Портарлс, которая тщетно пыталась плоскими шутками вызвать улыбку на устах графини. Поблизости поместились Сюзанна и юный виконт, державшиеся молчаливо и довольно робко в окружении иностранцев. Глаза Сюзанны казались печальными; войдя в театр, она пытливо окидывала взглядом каждую ложу. Очевидно, девушка не увидела то лицо, которое хотела увидеть, ибо она тихо сидела рядом с матерью, равнодушно внимая музыке и больше не проявляя интереса к публике.

— Ах, лорд Гренвилл! — воскликнула леди Портарлс, когда после вежливого стука в дверях ложи появилась красивая и весьма толковая голова министра иностранных дел. — Вы не могли появиться более a propos [54]. Присутствующая здесь мадам де Турней де Бассрив, несомненно, жаждет услышать свежие новости из Франции.

Выдающийся дипломат шагнул вперед и обменялся рукопожатием с дамами.

— Увы! — печально промолвил он. — Новости самые плохие. Избиения продолжаются, Париж буквально залит кровью, а гильотина ежедневно требует сотню жертв.

Бледная и готовая расплакаться графиня откинулась на спинку стула, с ужасом слушая краткое и выразительное описание происходящего в ее заблудшей стране.

— Ах, мсье, — сказала она на ломаном английском, — как страшно все это слышать — ведь мой муж все еще во Франции! Какой ужас для меня сидеть здесь в театре, среди мира и покоя, когда он в такой опасности!

— Знаете, мадам, — напрямик заметила пухлая леди Портарлс, — если бы вы сидели в монастыре, это не помогло бы вашему мужу, а вам следует думать о детях — они слишком молоды, чтобы их постоянно пичкать тревогами и преждевременным трауром.

Горячая речь подруги заставила графиню улыбнуться сквозь слезы. Леди Портарлс, обладавшая золотым сердцем, скрывала искреннее сочувствие и душевную теплоту под грубыми манерами, модными в те дни среди светских дам, которые, однако, не могли никого обмануть.

— Кроме того, мадам, — добавил лорд Гренвилл, — разве вы не говорили мне вчера, что Лига Алого Пимпернеля ручается своей честью доставить вашего супруга целым и невредимым в Англию?

— О, да! — ответила графиня. — Это моя единственная надежда. Вчера я видела лорда Хейстингса, и он снова уверил меня в этом.

— Тогда не сомневаюсь, что вам нечего опасаться. Если Лига дает обещание, она его выполняет. Ах! — со вздохом добавил старый дипломат. — Будь я на несколько лет моложе…

— Да бросьте, приятель! — прервала его бесцеремонная леди Портарлс. — Вы достаточно молоды, чтобы повернуться спиной к этому французскому пугалу, рассевшемуся в вашей ложе.

— Я бы очень хотел это сделать, но вы должны помнить, леди, что служа нашей стране, нам приходится отбрасывать предубеждения. Мсье Шовлен — аккредитованный агент своего правительства…

— Черт бы вас побрал! — взорвалась леди Портарлс. — Как вы можете называть правительством эту банду кровожадных мерзавцев?

— Для Англии едва ли было бы разумно, — осторожно ответил министр, — разрывать дипломатические отношения с Францией, и мы не можем отказать в вежливом приеме представителю, которого она направляет к нам.

— К дьяволу дипломатические отношения, милорд! Не сомневаюсь, что эта маленькая хитрая лиса — просто-напросто шпион, которого интересует не дипломатия, а беженцы-роялисты, наш героический Алый Пимпернель и его отважная Лига.

— Я уверена, — промолвила графиня, скривив тонкие губы, — что если этот Шовлен намерен причинить нам беспокойство, то он найдет преданную союзницу в леди Блейкни.

— Что мне с вами делать! — воскликнула леди Портарлс. — Вы когда-нибудь видели такую упрямую особу? Милорд Гренвилл, у вас здорово подвешен язык, так не убедите ли вы мадам графиню, что она ведет себя, как последняя дура? В вашем положении в Англии, мадам, — продолжала она, сердито обернувшись к графине, — вы не можете позволить себе высокомерные штучки, которые вы, французские аристократы, так любите. Сочувствует или нет леди Блейкни этим негодяям во Франции, имела она или нет отношение к аресту и казни Сен-Сира или как там его, но она законодательница мод в этой стране, а у сэра Перси Блейкни денег больше, чем у полдюжины любых здесь присутствующих, и он на дружеской ноге с королевской семьей. Поэтому ваши попытки унизить леди Блейкни не причинят ей никакого вреда, а только выставят вас на посмешище. Разве не так, милорд?

Но что думал по этому поводу лорд Гренвилл, и на какие мысли навела тирада леди Портарлс графиню де Турней, осталось неизвестным, ибо занавес поднялся, начиная третий акт «Орфея», и во всем зале послышались призывы к тишине.

Лорд Гренвилл поспешно простился с дамами и вернулся к себе в ложу, где мсье Шовлен просидел весь антракт с неизменной табакеркой в руке, устремив в настоящий момент взгляд светлых глаз в ложу напротив. Туда только что вошла вместе с мужем Маргерит Блейкни, смеясь и шелестя шелковыми юбками и вызвав оживление в публике. Она казалась ослепительно прекрасной с ее густыми золотистыми вьющимися волосами, слегка припудренными и завязанными на затылке огромным черным бантом. Всегда одетая согласно последнему крику моды, Маргерит единственная из дам в зале не носила кружевное фишю и накидку с широкими отворотами, бывшие в ходу последние два-три года. На ней было строгого покроя платье с узкой талией, ставшее вскоре модным во всех странах Европы. Сверкающее золотым шитьем, оно подчеркивало совершенство ее стройной царственной фигуры.

Войдя, Маргерит склонилась на момент над перегородкой ложи, выискивая взглядом знакомых. При этом многие поклонились ей, а из королевской ложи также донеслось доброжелательное приветствие.

В течение третьего акта Шовлен, не отрываясь, наблюдал за молодой женщиной, поглощенной музыкой. Точеные пальчики Маргерит играли с богато инкрустированным веером, голова, руки и шея сверкали множеством драгоценных камней, подаренных обожающим ее мужем, который небрежно развалился рядом.

Маргерит страстно любила музыку. Этим вечером «Орфей» очаровал ее. Прекрасные черты лица, сверкающие голубые глаза, улыбка на алых губах сияли восторгом. Ей было всего двадцать пять, она находилась в расцвете молодости, ее окружали любовь и восхищение. Два дня назад «Мечта» вернулась из Кале с новостями о ее брате, который благополучно высадился на берег, помнит о своей дорогой сестре и обещает быть ради нее осторожным.

Слушая божественные мелодии Глюка, Маргерит забыла о своих разочарованиях, несостоявшихся любовных чаяниях, забыла даже о добродушном ленивом ничтожестве, которое за отсутствием духовного богатства даровало ей все блага светской жизни.

Сэр Перси оставался рядом с супругой в ложе ровно столько, сколько требовали приличия, уступив место его королевскому высочеству и процессии поклонников, одним за другими являвшихся выразить почтение королеве красоты. Очевидно, он отправился поболтать с друзьями. Маргерит не интересовалась, куда ушел муж; отпустив свой маленький двор, состоящий из jeunesse doree [55] Лондона, она на короткое время осталась наедине с Глюком.

Негромкий стук в дверь оторвал ее от музыки.

— Войдите, — недовольно сказала Маргерит, не поворачивая головы, чтобы взглянуть на незванного гостя.

Шовлен, дождавшись момента, когда Маргерит останется в одиночестве, без приглашения скользнул в ложу.

— На два слова, гражданка, — тихо произнес он.

Маргерит быстро повернулась с непритворным страхом.

— Господи, как вы меня напугали! — воскликнула она с деланным смехом. — К тому же ваше присутствие едва ли своевременно. Я хочу послушать Глюка и не настроена для беседы.

— Но для меня это единственная возможность, — возразил Шовлен и, не спрашивая, придвинул стул близко к Маргерит, чтобы шептать ей в ухо, не беспокоя публику и не будучи видимым в темной ложе. — Леди Блейкни постоянно окружена своим блестящим двором, так что старому другу остается мало шансов.

— И все-таки, приятель, — нетерпеливо откликнулась она, — вам бы следовало дождаться другой возможности. После оперы я собираюсь на бал к лорду Гренвиллу и там, возможно, смогу уделить вам пять минут…

— Мне достаточно трех минут наедине в этой ложе, — ответил Шовлен, — и думаю, что с вашей стороны было бы разумным выслушать меня, гражданка Сен-Жюст.

Молодая женщина инстинктивно содрогнулась. Шовлен продолжал говорить шепотом, спокойно беря из табакерки понюшку табаку, но что-то в его позе и светлых лисьих глазках заставляло кровь Маргерит застывать в жилах, как при ощущении неведомой, но неумолимо приближающейся опасности.

— Это угроза, гражданин? — спросила она наконец.

— Нет, мадам, — вежливо отозвался Шовлен. — Всего лишь стрела, пущенная в воздух.

Он сделал небольшую паузу, словно кот, завидевший бегущую мышь и готовый прыгнуть, но задержавшийся, наслаждаясь предвкушением расправы.

— Ваш брат, Сен-Жюст, в опасности, — сообщил он.

Ни один мускул не дрогнул на прекрасном лице собеседницы. Шовлен мог видеть его только в профиль, ибо Маргерит не отрывалась от происходящего на сцене, но будучи весьма наблюдательным, он заметил внезапную неподвижность взгляда, напряженность изящных контуров великолепной фигуры и жесткую складку рта.

— Очевидно, — сказала она с преувеличенной беспечностью, — речь идет об одном из ваших воображаемых заговоров, так что лучше вернитесь на свое место и дайте мне спокойно послушать музыку.

Маргерит начала отбивать рукой такт по подушечке. Селина Стораче как раз пела «Che faro» [56], и публика не отрывала зачарованного взгляда от губ примадонны. Шовлен не двинулся с места, наблюдая за нервно подергивающейся изящной ручкой — единственным свидетельством того, что его стрела попала в цель.

— Ну? — внезапно осведомилась Маргерит с тем же притворным безразличием.

— Ну, гражданка? — переспросил Шовлен.

— Что с моим братом?

— У меня есть новости о нем, которые, по-моему, могут вас заинтересовать. Но позволите ли вы мне сперва объясниться?

Вопрос был излишним. Шовлен ощущал напряжение каждого нерва Маргерит, ожидавшей его слов.

— На днях, гражданка, — начал он, — я просил вас о помощи. В ней нуждалась Франция, и мне казалось, что я могу положиться на вас, но вы дали отрицательный ответ… После этого мои обязанности и ваши интересы временно разлучили нас, но с тех пор произошли кое-какие события…

— Умоляю вас, гражданин, ближе к делу, — прервала Маргерит. — Музыка поистине очаровательна, и публику начинают раздражать ваши разговоры.

— Одну минуту, гражданка. В день, когда я имел честь встретить вас в Дувре, и менее чем через час после того, как услышал ваш окончательный ответ, я заполучил несколько бумаг, которые открыли очередной хитрый план бегства группы французских аристократов — в том числе изменника де Турнея — организованный небезызвестным Алым Пимпернелем. Некоторые нити, ведущие к этой таинственной Лиге, также попали в мои руки, и я хотел бы, чтобы вы… нет, вы должны помочь мне связать их воедино.

Маргерит, слушавшая его, казалось, с раздражением, пожала плечами.

— Разве я не говорила вам, что меня не интересуют ни ваши планы, ни Алый Пимпернель? К тому же вы ничего не сказали о моем брате…

— Немного терпения, умоляю, гражданка, — невозмутимо продолжал Шовлен. — Два джентльмена, лорд Энтони Дьюхерст и сэр Эндрю Ффаулкс, находились в тот вечер в «Приюте рыбака» в Дувре.

— Знаю — я видела их там.

— Они уже были известны моим шпионам, как члены пресловутой Лиги. Это сэр Эндрю сопровождал графиню де Турней и ее детей в путешествии через пролив. Когда оба молодых человека сидели одни в столовой, мои люди схватили их, связали, отобрали у них бумаги и вручили их мне.

В этот момент Маргерит почуяла опасность. Бумаги!.. Неужели Арман был неосторожен?.. Эта мысль наполнила ее ужасом. Но не желая, чтобы Шовлен заметил ее испуг, она весело рассмеялась.

— Честное слово, ваша наглость не знает пределов! Кража и насилие в Англии, в переполненной гостинице! Ваших людей могли поймать на месте преступления!

— Что из того? Они дети Франции и были натренированы вашим покорным слугой. Если бы их поймали, они пошли бы в тюрьму и даже на виселицу без единого лишнего слова. Как бы то ни было, игра стоила свеч. Переполненная гостиница не так уж опасна для подобных маленьких операций, как вы думаете, а у моих людей достаточно опыта.

— Ну, так что с этими бумагами? — беспечно осведомилась Маргерит.

— К несчастью, они хоть и дали мне сведения об определенных именах и передвижениях их обладателей, по-видимому, достаточные для того, чтобы предотвратить готовящийся coup [57], но оставляют меня в неведении относительно личности Алого Пимпернеля.

— Вы снова о старом и не даете мне наслаждаться концом арии, — упрекнула Маргерит, делая вид, что подавляет зевок. — И опять вы ничего не сказали о моем брате.

— Я как раз перехожу к нему, гражданка. Среди бумаг было письмо сэру Эндрю Ффаулксу, написанное вашим братом Сен-Жюстом.

— Ну и что?

— Письмо доказывает, что он не только сочувствует врагам Франции, но и помогает Лиге Алого Пимпернеля, а быть может, и является ее членом.

Удар, наконец, был нанесен. Ожидавшая его Маргерит не проявила испуга, решив оставаться спокойной и даже беспечной, сосредоточив для его отражения весь свой ум, считавшийся самым острым женским умом в Европе. Маргерит знала, что Шовлен говорит правду: он был слишком серьезен, слишком предан ложной цели, слишком горд своими соотечественниками-революционерами, чтобы опуститься до бесполезной лжи.

Письмо глупого, неосторожного Армана попало в руки Шовлена! Маргерит знала это так же хорошо, как если бы видела письмо собственными глазами. Шовлен держал его при себе с определенными целями, намереваясь впоследствии уничтожить или использовать против Армана. Маргерит знала все это, но вновь рассмеялась еще громче и веселее.

— Так вот оно что! — воскликнула она, обернувшись и глядя в лицо Шовлену, — Разве я не говорила, что речь идет об очередном воображаемом заговоре? Арман, состоящий в Лиге таинственного Алого Пимпернеля!.. Арман, помогающий французским аристократам, которых он презирает!.. Честное слово, эта история делает честь вашему воображению!

— Поймите, гражданка, — с непоколебимым спокойствием заговорил Шовлен, — что Сен-Жюст безнадежно скомпрометирован и не может рассчитывать на пощаду.

В ложе на некоторое время воцарилось молчание. Маргерит сидела неподвижно, пытаясь обдумать ситуацию и постараться найти выход.

На сцене Стораче допела арию и теперь, стоя в своем античном облачении, скроенном однако по моде восемнадцатого столетия, кланялась бешено аплодировавшей публике.

— Шовлен, — тихо заговорила Маргерит Блейкни без малейших признаков бравады, отличавшей ее предшествующее поведение. — Шовлен, пожалуйста, постараемся понять друг друга! Я чувствую, что мой мозг заржавел от пребывания в этом сыром климате. Скажите, вы очень стремитесь открыть личность Алого Пимпернеля, не так ли?

— Он самый страшный враг Франции, гражданка, и особенно опасен тем, что действует в потемках.

— Столь же опасен, сколь благороден… Ну, так вы намерены принудить меня выполнить для вас шпионскую работу в обмен на безопасность моего брата Армана, верно?

— Фи, мадам, вы использовали два безобразных слова! — вежливо запротестовал Шовлен. — Не может быть и речи о принуждении, а службу, которую я прошу вас выполнить ради Франции, никак нельзя охарактеризовать как шпионскую.

— Во всяком случае, здесь ее называют именно так, — сухо заметила она. — Ваши намерения таковы, не так ли?

— В мои намерения входит, чтобы вы добились полного прощения Армана Сен-Жюста, выполнив для меня небольшую работу.

— А именно?

— Проявив наблюдательность сегодня вечером, гражданка Сен-Жюст, — с энтузиазмом откликнулся Шовлен. — Послушайте! Среди бумаг, найденных у сэра Эндрю Ффаулкса, была одна маленькая записка. Смотрите! — и он протянул ей клочок бумаги, который четыре дня назад читали два молодых человека, когда на них набросились приспешники Шовлена. Маргерит поднесла его к глазам и прочитала несколько слов, написанных корявым, очевидно, измененным почерком:

«Помните, что мы не должны встречаться чаще, чем требует необходимость. Вы получили все инструкции на 2-е число. Если хотите переговорить со мной снова, я буду на балу у Г. "

— Что это означает? — спросила она.

— Взгляните еще раз, и вы все поймете.

— В углу эмблема: маленький красный цветок…

— Вот именно.

— Алый Пимпернель, — продолжала Маргерит. — А «бал у Г. " означает бал у Гренвилла… Сегодня вечером он будет на балу у лорда Гренвилла!

— Так я и понял эту записку, гражданка, — вкрадчиво произнес Шовлен. — Лорд Энтони Дьюхерст и сэр Эндрю Ффаулкс, после того как их связали и обыскали мои шпионы, были перенесены по моему приказу в одинокий дом на Дуврской дороге, который я арендовал для подобных целей, и оставались в нем пленниками до сегодняшнего утра. Прочитав эту записку, я решил, что они должны поспеть в Лондон, чтобы посетить бал милорда Гренвилла. Вы, надеюсь, понимаете, что им нужно многое сообщить своему шефу, и сегодня вечером им предоставляется для этого удобная возможность, согласно его записке. Поэтому два отважных джентльмена утром нашли все замки и засовы в доме на Дуврской дороге открытыми, их стражей исчезнувшими, а двух отличных лошадей стоящими наготове во дворе. Я еще не видел этих молодых людей, но думаю, мы можем не сомневаться, что они не опускали поводья, покуда не добрались до Лондона. Вы сами видите, гражданка, насколько все просто.

— На первый взгляд очень просто убить цыпленка, — в последний раз попыталась пошутить Маргерит, правда, на сей раз с горечью. — Нужно только поймать его и свернуть ему шею. Вот только цыпленку эта процедура не покажется такой уж простой. Вы держите нож у моего горла и заложника для моего послушания и находите все это необычайно простым, в отличие от меня.

— Нет, гражданка, я предлагаю вам спасти любимого брата от последствий его собственной глупости.

Лицо Маргерит смягчилось, а глаза стали влажными.

— Арман — единственный человек в мире, который всегда любил меня, — прошептала она, словно обращаясь к самой себе. — Но что вы хотите от меня, Шовлен? — добавила она с отчаянием в голосе. — В моем теперешнем положении я ничего не могу сделать!

— Вовсе нет, гражданка, — сухо возразил Шовлен, не обращая внимания на ее призыв, который мог бы смягчить даже каменное сердце. — Никто не станет подозревать леди Блейкни, и сегодня с вашей помощью мне, быть может, удастся наконец раскрыть личность Алого Пимпернеля. Вы скоро отправитесь на бал, и там, гражданка, держите глаза и уши открытыми. Вы можете случайно услышать чьи-нибудь слова или шепот, можете запомнить каждого, с кем будут говорить сэр Эндрю Ффаулкс или лорд Энтони Дьюхерст. Сегодня вечером Алый Пимпернель будет на балу у лорда Гренвилла. Узнайте, кто он, и даю вам слово, что ваш брат будет в безопасности.

Шовлен приставил нож к ее горлу. Маргерит чувствовала, что попала в паутину, из которой нет спасения. Заложник принудил ее к повиновению, ибо она знала, что Шовлен никогда не произносит пустых угроз. Несомненно, Комитету общественной безопасности уже доложено об Армане, как об одном из «подозрительных»; ему не позволят снова покинуть Францию, и его ожидает беспощадный приговор, если она откажет Шовлену. Стараясь выиграть время, Маргерит протянула руку человеку, которого теперь боялась и ненавидела.

— Если я пообещаю помочь вам, Шовлен, — любезно осведомилась она, — вы отдадите мне письмо Сен-Жюста?

— Если вы окажете мне полезное содействие сегодня вечером, гражданка, — ответил он с саркастической улыбкой, — то я отдам вам письмо… завтра.

— Вы мне не доверяете?

— Я полностью доверяю вам, дорогая мадам, но жизнь Сен-Жюста в залоге у его страны, и вам понадобится выкупить ее.

— Но я могу оказаться бессильной помочь вам, — взмолилась она, — даже если буду стараться изо всех сил.

— Это будет весьма прискорбно, — спокойно заметил Шовлен, — для вас… и для Сен-Жюста.

Маргерит содрогнулась. Она поняла, что от этого человека ей нечего ожидать милосердия. Шовлен держал в своих руках жизнь ее брата, и она знала, что он будет безжалостен, если не добьется своего.

Несмотря на душевную атмосферу зала, Маргерит ощутила холод. Трогательные звуки музыки, казалось, доносились откуда-то издалека. Набросив на плечи дорогой кружевной шарф, она, словно во сне, наблюдала за происходящим на сцене.

На мгновение ее мысли перенеслись от любимого брата, которому грозила страшная опасность, к другому мужчине, также имевшему право на ее доверие и привязанность. Чувствуя одиночество и страх за Армана, Маргерит хотела искать совета и успокоения у того, кто мог помочь ей и утешить ее. Сэр Перси Блейкни любил ее когда-то, он ее муж, так почему же она должна в одиночку проходить через это тяжкое испытание? Конечно, у него мало ума, зато достаточно мускулов. Если она приложит весь свой ум, а он — всю энергию и мужество, то им вдвоем, возможно, удастся перехитрить коварного дипломата и спасти из его мстительных лап заложника, не подвергая опасности жизнь благородного вождя героической маленькой Лиги. Сэр Перси хорошо знал и любил Сен-Жюста — Маргерит не сомневалась, что он не откажется помочь.

Шовлен больше не обращал на нее внимания. Сказав жестокое «или — или», он предоставил ей решать. Теперь он казался поглощенным волнующими мелодиями «Орфея» и кивал острой, похожей на мордочку хорька головой в такт музыке.

Стук в дверь оторвал Маргерит от ее размышлений. Это оказался сэр Перси, высокий, сонный, добродушный, со своей глупой улыбкой, которая совсем недавно так действовала ей на нервы.

— Карета ждет, дорогая, — сказал он, как обычно растягивая слова. — Вы, наверное, хотите поехать на этот дурацкий бал… Извините… э-э… мсье Шовлен — я вас не заметил.

Сэр Перси кивнул Шовлену, поднявшемуся при его появлении.

— Так вы идете, дорогая?

— Тише! Ш-ш! — зашипели отовсюду.

— Чертовская наглость! — заметил сэр Перси с добродушной улыбкой.

Маргерит тяжко вздохнула. Ее последняя надежда казалась ей развеявшейся, как дым. Она встала и набросила накидку.

— Я иду, — сказала она, не глядя на мужа.

У дверей ложи Маргерит обернулась и бросила взгляд на Шовлена, который со шляпой в руке и странной улыбкой на тонких губах готовился последовать за столь неподходящей друг другу парой.

— Аи revoir [58], Шовлен, — любезно простилась она. — Мы вскоре встретимся на балу у милорда Гренвилла.

Очевидно, проницательный француз прочел в ее глазах нечто, вызвавшее у него чувство удовлетворения, ибо он с все той же иронической усмешкой взял понюшку табаку и, почистив кружевное жабо, довольно потирал костлявые руки.

Бал, даваемый министром иностранных дел лордом Гренвиллом, был самым ослепительным торжеством года. Хотя осенний сезон только начался, все, кто занимал хоть какое-нибудь положение в обществе, ухитрились в этот день оказаться в Лондоне и блистать на этом балу в меру своих возможностей.

Его королевское высочество принц Уэльский также обещал присутствовать. Он отправился на бал прямо из оперы. Лорд Гренвилл уехал из театра после первых двух актов «Орфея», чтобы подготовиться к приему гостей. В десять часов — в те дни это считалось весьма поздним временем — украшенные экзотическими цветами и пальмами комнаты министерства иностранных дел уже были заполнены. Одна из них предназначалась для танцев, и изящные звуки менуэта служили аккомпанементом веселой болтовне и смеху большой и блестящей компании.

В небольшом зале, выходящем на лестницу, стоял хозяин дома, встречая гостей. Известные мужчины, красивые женщины, знаменитости из всех стран Европы одни за другими проходили мимо него с требуемыми тогдашней традицией поклонами и реверансами и затем, болтая и смеясь, исчезали в холле, приемной и комнате для игры в карты.

Неподалеку от лорда Гренвилла Шовлен в своем неизменном черном костюме, склонившись на стол, обозревал блестящее собрание. Он отметил, что сэр Перси и леди Блейкни еще не прибыли, и его светлые проницательные глаза устремлялись на дверь при каждом появлении очередного гостя.

Шовлен пребывал в изоляции — посланник революционного правительства Франции едва ли мог рассчитывать на популярность в Англии в то время, когда новости об ужасной сентябрьской резне и разгуле террора и анархии начали проникать через Ла-Манш.

В качестве официального лица он был вежливо принят английскими коллегами: мистер Питт обменивался с ним рукопожатиями, лорд Гренвилл неоднократно принимал его у себя, но более интимные круги лондонского общества полностью его игнорировали — женщины открыто поворачивались к нему спиной, а мужчины, не занимавшие официальной должности, не подавали ему руки.

Но Шовлена мало беспокоили эти светские недоразумения — он считал их незначительными инцидентами в своей дипломатической карьере. Горячо любя свою страну и с фанатичной преданностью служа делу революции, Шовлен презирал всякое социальное неравенство, что делало его нечувствительным к пренебрежению, с которым он столкнулся в туманной, чопорной и старомодной Англии.

Шовлен твердо верил, что все французские аристократы были злейшими врагами франции, и мечтал видеть их униженными всех до единого. В царстве террора он одним из первых выразил свирепое желание, «чтобы у аристократов имелась одна голова на всех, дабы ее можно было отсечь простым ударом гильотины». Поэтому каждого французского дворянина, сумевшего бежать за границу, Шовлен рассматривал как законную добычу гильотины, несправедливо отнятую у нее. Несомненно, что эти роялистские эмигранты, попав за рубеж, сразу же начинали возбуждать гнев против Франции. Бесконечные заговоры плелись в Англии, Бельгии, Голландии с целью побудить какую-нибудь из великих держав послать войска в революционный Париж, освободить короля Людовика и перевешать кровожадных вождей этой чудовищной республики.

Таким образом, не приходилось удивляться, что романтическая и таинственная личность Алого Пимпернеля вызывала у Шовлена лютую ненависть. Этот человек и руководимая им шайка молодых наглецов, располагающие немалыми деньгами, а также необычайной смелостью и ловкостью, сумели вывезти из Франции сотни аристократов. Девять десятых эмигрантов, принятых с почетом при английском дворе, были обязаны своим спасением Лиге Алого Пимпернеля.

Шовлен поклялся своим коллегам в Париже, что узнает личность этого проклятого англичанина, заманит его во Францию, и тогда… Он удовлетворенно вздохнул при мысли о зрелище этой загадочной головы, падающей под ножом гильотины так же легко, как головы других людей.

Внезапно на лестнице началась суета, и все умолкли на момент, когда мажордом объявил:

— Его королевское высочество принц Уэльский и сопровождающие его сэр Перси Блейкни и леди Блейкни!

Лорд Гренвилл поспешно направился к двери, чтобы встретить почетного гостя.

Принц Уэльский, одетый в великолепный придворный костюм из оранжево-розового бархата, богато расшитый золотом, вошел под руку с Маргерит Блейкни. Слева от него шагал сэр Перси в кремовом атласном костюме экстравагантного incroyable покроя с воротником и манжетами из дорогого кружева; под мышкой он держал шляпу, на светлых волосах не было следов пудры.

После обычных почтительных приветствий лорд Гренвилл обратился к принцу:

— Позволит ли мне ваше высочество представить ему мсье Шовлена, аккредитованного агента французского правительства?

Шовлен сразу же после появления принца шагнул вперед, ожидая этого представления. Он поклонился, на что принц ответил кратким кивком.

— Мсье, — холодно произнес он, — мы постараемся забыть о пославшем вас правительстве и рассматривать вас как нашего гостя — джентльмена из Франции. В этом качестве добро пожаловать, мсье.

— Монсеньер, — снова поклонился Шовлен. — Мадам, — добавил он, отвешивая церемонный поклон Маргерит.

— А, мой маленький Шовлен! — весело воскликнула она, протягивая ему руку. — Мсье и я — старые друзья, ваше королевское высочество.

— Ну, тогда, — промолвил принц на сей раз весьма любезно, — вы вдвойне желанный гость, мсье.

— Есть кое-кто еще, кого я хотел бы представить вашему королевскому высочеству, — вмешался лорд Гренвилл.

— Кто же это? — осведомился принц.

— Мадам графиня де Турней де Бассрив и ее дети, недавно прибывшие из Франции.

Хотя Маргерит продолжала весело болтать, хотя ее окружало куда большее внимание, чем любую из присутствующих женщин, она глубоко страдала, чувствуя себя, как приговоренный к смерти, проводящий на земле последний день.

Ее нервы пребывали в состоянии болезненного напряжения, которое увеличивалось стократно в течение часа, проведенного в компании мужа между театром и домом лорда Гренвилла. Тоненький луч надежды на то, что она сможет обрести в этом ленивом добряке друга и советчика, исчез так же быстро, как появился, в тот момент когда Маргерит осталась наедине с ним. Отношение все того же добродушного снисхождения со стороны мужа, сходное с тем, какое испытывают к преданному слуге или домашнему животному, заставило ее отвернуться от человека, который должен был явиться для нее моральной поддержкой в теперешнем душераздирающем кризисе, кто обязан дать ей хладнокровный совет, когда она разрывается между любовью к брату, находящемуся в смертельной опасности далеко отсюда, и ужасом перед страшной службой, требуемой от нее Шовленом в обмен на безопасность Армана.

Однако ее моральная поддержка и хладнокровный советчик стоял в окружении пустоголовых молодых щеголей, с явным удовольствием повторяя сочиненное им нелепое четверостишие. Казалось, им больше не о чем говорить. Даже принц со смехом спросил у нее, как она оценивает последний поэтический шедевр своего супруга.

Bon mot [59] сэра Перси распространилась по всему дому. Принц был очарован и клялся, что жизнь без Блейкни превратилась бы в мрачную пустыню. После чего, взяв под руку сэра Перси, он увлек его в комнату для карт, где оба тут же включились в игру.

Сэр Перси, чей интерес к светским сборищам обычно сосредотачивался вокруг карточного стола, позволял жене флиртовать, танцевать и развлекаться, как ей заблагорассудится. И сегодня, сообщив гостям bon mot новейшего изготовления, он оставил Маргерит в окружении поклонников, жаждущих заставить ее забыть о присутствии щеголеватого лентяя, который был достаточно глуп, считая, что умнейшая женщина Европы может успокоиться в призрачных узах английского брака.

Все еще испытываемые тревога и напряжение только прибавили очарования прекрасной Маргерит Блейкни; эскортируемая стаей мужчин различных возрастов и национальностей, молодая женщина вызывала возгласы восхищения у каждого, мимо кого она проходила.

Маргерит больше не тратила времени на размышления. Несколько богемное воспитание сделало ее фаталисткой. Она ощущала, что не в силах управлять событиями, которые должны развиваться сами по себе. От Шовлена ей нечего было ожидать милосердия. Назначив цену за голову Армана, он предоставил ей выбор, платить ее или нет.

Несколько позже Маргерит заметила сэра Эндрю Ффаулкса и лорда Энтони Дьюхерста, казалось, только что прибывших. Она увидела, что сэр Эндрю тотчас же направился к Сюзанне де Турней, и молодые люди вскоре уединились в одной из оконных ниш, ведя там серьезный и, по-видимому, приятный для обоих разговор.

Два джентльмена выглядели усталыми и встревоженными, однако были безукоризненно одеты, и в их безупречном поведении ничто не выдавало ощущения катастрофы, грозившей их предводителю и им самим.

О том, что Лига Алого Пимпернеля не намерена отказываться от своих планов, Маргерит узнала от юной Сюзанны, которая сообщила ей, что граф де Турней должен быть вывезен Лигой из Франции в течение нескольких ближайших дней. Рассматривая блестящую и нарядную толпу в ярко освещенном танцевальном зале, Маргерит спрашивала себя, кто же из них таинственный Алый Пимпернель, держащий в своих руках нити рискованных заговоров и судьбы бесценных человеческих жизней.

Хотя Маргерит уже многие месяцы слышала об Алом Пимпернеле и воспринимала его анонимность, как и все общество, теперь ею овладело жгучее желание открыть его тайну, независимо от Армана и Шовлена, а исключительно из чувства восхищения перед его смелостью и ловкостью.

Конечно, Алый Пимпернель находится где-то на балу, так как сэр Эндрю Ффаулкс и лорд Энтони Дьюхерст, очевидно, явились сюда, чтобы встретиться со своим шефом и получить от него свежее mot d'ordre [60].

Маргерит окидывала взглядом аристократические нормандские лица [61], коренастых, светловолосых саксов [62], более мягкие и жизнерадостные кельтские черты [63], ища в ком-нибудь из присутствующих властность, энергию и хитрость, позволившие ему стать предводителем группы благородных английских джентльменов, среди которых, по слухам, был и сам принц Уэльский.

Сэр Эндрю Ффаулкс, устремивший нежный и томный взгляд голубых глаз на юную Сюзанну, уведенную от него и от их приятного tete-a-tete [64] ее суровой матерью? Конечно, нет, решила Маргерит, наблюдавшая, как он отвернулся с тяжким вздохом, когда хрупкая фигурка Сюзанны исчезла в толпе.

Она видела, как сэр Эндрю подошел к двери, ведущей в маленький будуар, и, прислонившись к ней, с беспокойством огляделся вокруг.

Отделавшись от очередного назойливого кавалера, Маргерит начала пробираться сквозь толпу к двери, у которой стоял сэр Эндрю. Она не могла объяснить, зачем ей это понадобилось. Возможно, ею руководил всемогущий рок, столь часто управлявший людскими судьбами.

Внезапно Маргерит остановилась, как вкопанная, завидев, что сэр Эндрю остается в том же положении, но лорд Хейстингс — молодой щеголь, приятель ее мужа и один из окружения принца Уэльского — проходя мимо него, что-то быстро сунул ему в руку.

С восхитительно изображенным безразличием Маргерит, чуть ускорив шаг, вновь двинулась к двери, за которой теперь скрылся сэр Эндрю.

С того момента, как Маргерит увидела сэра Эндрю, облокотившегося на дверь, и до того, как она последовала за ним в маленький будуар, прошло не более минуты. Судьба обычно быстро наносит удар.

Теперь леди Блейкни словно прекратила свое существование. Оставалась только Маргерит Сен-Жюст, проведшая детство и юность под надежной опекой своего брата Армана. Она забыла о своем положении, достоинстве, энтузиазме в отношении Алого Пимпернеля — обо всем, кроме опасности, грозящей жизни Армана, и о том, что на расстоянии менее двадцати футов от нее, в руках сэра Эндрю Ффаулкса, возможно, находится талисман, который спасет ее брата.

Прошло еще тридцать секунд после того, как лорд Хейстингс что-то вложил в руку сэра Эндрю, и до того, как Маргерит вошла в будуар. Сэр Эндрю стоял спиной к ней у стола, на котором находился массивный серебряный канделябр. Держа в руке клочок бумаги, он как раз приступил к изучению его содержимого.

Не осмеливаясь дышать, Маргерит бесшумно, так как ее мягкое облегающее платье не издавало ни единого звука, скользя по тяжелому ковру, приблизилась поближе к сэру Эндрю. Как только он обернулся и увидел ее, она издала стон, провела рукой по лбу и пробормотала:

— В комнате такая жара, и мне стало нехорошо… Ах!

Маргерит пошатнулась, словно собиралась упасть, и сэр Эндрю, придя в себя и скомкав в руке записку, которую читал, подоспел вовремя, чтобы поддержать ее.

— Вы больны, леди Блейкни? — с беспокойством спросил он. — Позвольте мне…

— Нет-нет, ничего страшного, — быстро прервала она. — Дайте мне стул.

Маргерит опустилась на стул рядом со столом, откинула голову и закрыла глаза.

— Ну, вот, — все еще полушепотом проговорила она. — Головокружение проходит… Не тревожьтесь за меня, сэр Эндрю; уверяю вас, мне уже лучше.

Несомненно, в подобные моменты — и психологи это подтверждают — в нас появляется некое шестое чувство. Мы не видим, не слышим и не трогаем окружающее нас, и тем не менее представляем его столь ясно, как будто делаем одновременно и то, и другое, и третье. Маргерит сидела, закрыв глаза. Сэр Эндрю стоял позади нее, а справа находился стол с канделябром, в котором горели пять свечей. Перед внутренним взором Маргерит не было ничего, кроме лица Армана, чьей жизни грозила страшная опасность, и кто смотрел на нее на фоне смутно вырисовывающейся кровожадной парижской толпы, голых стен Трибунала общественной безопасности, где общественный обвинитель Фукье-Тенвиль требовал жизни ее брата именем французского народа, и жуткой гильотины с ее запятнанным кровью ножом, ожидающим очередной жертвы…

На несколько секунд в будуаре воцарилось мертвое молчание. Доносившиеся из сверкающего танцевального зала мелодичные звуки гавота [65], шелест богатых платьев, разговоры и смех казались странным таинственным аккомпанементом происходящей здесь драмы.

Сэр Эндрю не говорил ни слова, но Маргерит Блейкни овладело упомянутое шестое чувство. Она не могла видеть, ибо ее глаза были закрыты, не могла слышать, так как шум из зала заглушал тихий шорох клочка бумаги, но тем не менее она твердо знала, что в этот момент сэр Эндрю поднес записку к пламени одной из свечей.

В ту же секунду, когда бумага начала гореть, Маргерит открыла глаза, протянула руку и двумя точеными пальчиками выхватила горящий клочок у молодого человека. Задув охватывающее бумажку пламя, она поднесла ее к ноздрям с великолепным спокойствием.

— Как это внимательно с вашей стороны, сэр Эндрю! — весело воскликнула Маргерит. — Очевидно, ваша бабушка научила вас, что запах горелой бумаги — отличное средство от головокружения.

Она удовлетворенно вздохнула, крепко сжимая между унизанными драгоценностями пальцами талисман, который, быть может, спасет жизнь ее брата Армана. Сэр Эндрю ошеломленно уставился на нее не в силах осознать, что произошло в действительности, и, разумеется, не понимая, что от этого клочка бумаги зависит жизнь одного из его товарищей.

Маргерит разразилась серебристым смехом.

— Что вы смотрите на меня с таким удивлением? — весело осведомилась она. — Уверяю вас, что я чувствую себя гораздо лучше: ваше средство оказалось весьма эффективным. В этой комнате такая чудесная прохлада, а звуки гавота из зала тоже отлично успокаивают.

Маргерит продолжала легкомысленно болтать, пока сэр Эндрю ломал голову над тем, как ему побыстрее извлечь клочок бумаги из изящной ручки собеседницы. В его мозгу инстинктивно мелькали тревожные мысли; внезапно он вспомнил о национальности Маргерит и об ужасной истории с маркизом де Сен-Сиром, которую в Англии никто не принимал всерьез из чувства всеобщего уважения к сэру Перси и его супруге.

— Вы все еще мечтаете? — смеясь, продолжала Маргерит. — Должна заметить, сэр Эндрю, что вы не слишком галантны, и что, как я теперь припоминаю, вы казались скорее испуганным, чем обрадованным, когда увидели меня здесь. Начинаю думать, что не забота о моем здоровье и не средство, которому научила вас бабушка, побудили вас сжечь этот клочок бумаги… Должно быть, вы стремились поскорее уничтожить последнее жестокое послание вашей возлюбленной. Признавайтесь, — добавила она, шутливым жестом подняв вверх листок, — было это ее последнее conge [66] с призывом расстаться друзьями?

— Что бы это ни было, леди Блейкни, — ответил сэр Эндрю, начиная постепенно обретать самообладание, — записка принадлежит мне, и…

Не заботясь о том, что его поступок может выглядеть неучтивым по отношению к даме, молодой человек попытался выхватить записку, но мысли и действия Маргерит под прессом внутреннего напряжения оказались более быстрыми и уверенными. Высокая и сильная, она отскочила назад, толкнув маленький шератоновский [67] столик, который с грохотом упал вместе со стоявшим на нем массивным канделябром.

Маргерит издала вопль ужаса.

— Свечи, сэр Эндрю! Скорей!

Вреда оказалось немного: две свечи погасли при падении канделябра, другие всего лишь испачкали жиром дорогой ковер, и лишь одна подожгла бумажный колпачок. Сэр Эндрю быстро и ловко потушил пламя и вернул канделябр на стол, но это заняло у него несколько секунд, в которых нуждалась Маргерит, чтобы прочитать записку — полдюжины слов, написанных тем же искаженным почерком, который она видела раньше, и завершающихся той же эмблемой — похожим на звезду цветком, изображенным красными чернилами.

Когда сэр Эндрю вновь взглянул на нее, он увидел на ее лице лишь облегчение по поводу счастливого завершения досадного инцидента; записка уже была брошена на пол. Молодой человек подобрал ее с явным облегчением.

— Вам должно быть стыдно, сэр Эндрю, — продолжала Маргерит, шутливо качая головой, — терзать сердце какой-то впечатлительной герцогини, добиваясь симпатии малышки Сюзанны. Очевидно, вам помог сам Купидон, рискуя спалить все министерство иностранных дел, с целью заставить меня уронить любовную записку, прежде чем ее осквернит мой нескромный взгляд. Только подумать, что минутой позже я могла бы узнать секреты заблудшей герцогини!

— Надеюсь, вы извините меня, леди Блейкни, — промолвил сэр Эндрю, к которому вернулось спокойствие, — если я вернусь к прерванному вами интересному занятию?

— Разумеется, сэр Эндрю! Я больше не рискну стать на пути бога любви! Как бы он не подверг меня какому-нибудь страшному наказанию за мою дерзость. Так что жгите на здоровье ваш залог любви.

Свернув бумажку в трубочку, сэр Эндрю вновь поднес ее к пламени свечи, сразу же охватившему ее. Он был так поглощен своим разрушительным занятием, что не заметил странной улыбки своей прелестной vis-a-vis [68], в противном случае выражение облегчения исчезло бы с его лица. Молодой человек наблюдал, как роковая бумажка извивалась в пламени. Когда последний кусочек упал на пол, он наступил ногой на пепел.

— А теперь, сэр Эндрю, — продолжала Маргерит Блейкни с присущим ей очаровательным легкомыслием, — не рискнете ли вы вызвать ревность вашей дамы, попросив меня станцевать с вами менуэт?

Несколько слов, которые Маргерит Блейкни умудрилась прочитать на наполовину сморщившемся клочке бумаги, казались ей принадлежащими самой судьбе. «Отправляюсь завтра сам… " Это ей удалось прочитать отчетливо, затем дым от свечи заслонил следующие слова, но заключительная фраза стояла перед ее внутренним взором, словно написанная огненными буквами. «Если хотите снова поговорить со мной, я буду в столовой ровно в час ночи». Послание было подписано поспешно нацарапанной эмблемой — маленьким красным цветком, ставшим ей таким знакомым.

Ровно в час ночи! Сейчас было без нескольких минут одиннадцать, в зале танцевали заключительный менуэт, и сэр Эндрю Ффаулкс и леди Блейкни возглавляли пары, кружащиеся в причудливых фигурах.

Без нескольких минут одиннадцать! Стрелки стоящих на бронзовой консоли красивых часов в стиле Людовика XV [69], казалось, двигаются с бешеной скоростью. Еще два часа — и ее судьба вместе с судьбой Армана будет решена. За два часа она должна решить, сохранить ли ей при себе столь хитро приобретенные сведения и предоставить брата его судьбе или же коварно предать отважного человека, который посвятил жизнь служению своим ближним, кто был благороден, щедр и к тому же ни о чем не подозревал. Об этом было страшно даже подумать. Но Арман тоже был храбр и благороден. Он тоже ни о чем не подозревал. Арман любил ее, он охотно доверил бы ей свою жизнь, а теперь она колебалась, когда могла спасти его от смерти. Маргерит казалось, что доброе и мягкое лицо брата с упреком смотрит на нее. «Ты могла спасти меня, Марго, — словно говорил он ей, — но предпочла мне постороннего, которого ты не знала и никогда не видела, допустив, чтобы меня отправили на гильотину!»

Все эти противоречивые мысли роились в голове Маргерит, пока она с улыбкой на устах скользила в менуэте. Молодая женщина подметила, что ей удалось полностью рассеять опасения сэра Эндрю. Ее поведение было безупречным — в эти минуты она была лучшей актрисой, чем на подмостках «Комеди Франсез», но тогда от ее актерских способностей не зависела жизнь Армана.

Маргерит была слишком умна, чтобы переигрывать, и больше не упоминала предполагаемое billet doux [70], доставившее сэру Эндрю Ффаулксу мучительные пять минут. Наблюдая, как его беспокойство исчезает от ее лучезарной улыбки, она вскоре поняла, что какие бы сомнения ни мелькали в его уме, ей удалось к последним тактам менуэта полностью их рассеять. Сэр Эндрю так и не почувствовал, в каком напряжении пребывала молодая женщина, каких усилий ей стоило поддерживать банальную беседу.

Когда менуэт закончился, Маргерит попросила сэра Эндрю пройти с ней в соседнюю комнату.

— Я обещала спуститься поужинать с его королевским высочеством, — промолвила она, — но прежде чем мы расстанемся, скажите: я прощена?

— Прощены?

— Да! Признайтесь, я ведь вас напугала… Но помните, что я не англичанка и не смотрю на обмен billet doux как на преступление, поэтому могу поклясться, что ни о чем не расскажу малышке Сюзанне. А теперь скажите, придете ли вы на мой прием на воде в среду?

— Не уверен, леди Блейкни, — уклончиво ответил сэр Эндрю. — Может быть, мне завтра придется уехать из Лондона.

— На вашем месте я бы этого не делала, — серьезно сказала Маргерит, но, заметив беспокойное выражение, вновь появившееся в его глазах, весело добавила: — Никто не бросает мяч лучше вас, сэр Эндрю, поэтому нам будет недоставать вас на площадке для игры в шары.

Он проводил ее в комнату, где его королевское высочество ожидал прекрасную леди Блейкни.

— Мадам, нас ждет ужин, — заявил принц, предлагая руку Маргерит, — и я полон надежд. Фортуна упорно хмурилась на меня во время карточной игры, так что я рассчитываю на улыбку богини красоты.

— Вашему высочеству не повезло в картах? — спросила Маргерит, беря под руку принца.

— Еще как не повезло! Блейкни недостаточно быть самым богатым подданным моего отца — ему еще нужно постоянно выигрывать! Кстати, где он? Клянусь, мадам, жизнь превратится в пустыню без ваших улыбок и его острот.

Ужин прошел весело. Все присутствующие утверждали, что никогда леди Блейкни не была более восхитительной, а сэр Перси — более забавным.

Его королевское высочество хохотал до слез, слушая глупые, но смешные шутки Блейкни. Его дурацкое четверостишие «Тебя мы ищем тут и там… " исполнили на мотив «Веселые британцы, эй!» с аккомпанементом бокалов, громко стучащих по столу. Кроме того, у лорда Гренвилла был отличный повар — по утверждению шутников, потомок французских аристократов, который, лишившись состояния, решил искать счастья на cuisine [71] министерства иностранных дел.

Маргерит Блейкни сверкала неподражаемым блеском, и ни одна душа в переполненной комнате не догадалась об изматывающей борьбе, происходившей в ее сердце.

Часы продолжали немилосердно тикать. Уже миновала полночь, и даже принц Уэльский подумывал о том, чтобы встать из-за стола. Следующие полчаса должны были решить судьбу двух храбрых людей — любимого брата Маргерит и неизвестного героя.

В течение последнего часа Маргерит старалась избегать Шовлена, зная, что его лисьи глазки сразу же напугают ее и заставят принять решение в пользу Армана. Пока она не видела его, в сердце молодой женщины еще теплилась надежда, что случится какое-нибудь грандиозное событие, которое снимет с ее слабых плеч ужасную ношу ответственности, вынуждающей сделать жестокий выбор.

Но часы продолжали отсчитывать минуту за минутой, тикая с унылой монотонностью, заставляющей отзываться каждый нерв.

После ужина возобновились танцы. Его королевское высочество отбыл, за ним начали понемногу расходиться старшие гости, но молодежь была неутомима и начала танцевать очередной гавот, заполнивший следующую четверть часа.

Маргерит не испытывала желания танцевать — существовал предел даже ее удивительному самоконтролю. Сопровождаемая лордом Фэнкортом, одним из членов кабинета министров, она вернулась во все еще пустовавший маленький будуар. Маргерит знала, что Шовлен притаился где-нибудь, ожидая ее, чтобы воспользоваться возможностью для tete-a-tete. Во время предшествовавшего ужину менуэта ее глаза встретились с его проницательным взглядом, и она поняла, что опытный дипломат догадался о выполнении порученного ей задания.

Такова была воля судьбы, которой не могла противиться Маргерит. Арман должен быть спасен любой ценой, ибо он был ей не только братом, но отцом, матерью и другом, с тех пор как она маленьким ребенком лишилась своих родителей. Мысль о том, что Арман умрет на гильотине смертью предателя, наполняла ее сердце невыразимым ужасом. Этого никогда не должно произойти. Что же касается неизвестного героя, будь что будет. Любой ценой Маргерит нужно вырвать брата из рук безжалостного врага, а Алый Пимпернель пускай выпутывается, как знает!

Маргерит надеялась, что дерзкий искатель приключений, в течение многих месяцев обводивший вокруг пальца целую армию шпионов, сможет как-нибудь перехитрить Шовлена и остаться целым и невредимым.

Молодая женщина думала обо всем этом, одновременно внимая остроумным замечаниям министра, который радовался, найдя в леди Блейкни отличного слушателя. Внезапно она увидела лисью мордочку Шовлена, просунувшуюся сквозь занавесы дверного проема.

— Лорд Фэнкорт, — обратилась к министру Маргерит, — не окажете ли вы мне услугу?

— Я полностью в распоряжении вашей милости, — галантно ответил он.

— Не посмотрите ли вы, находится ли еще мой муж в карточной комнате? Если он там, скажите ему, что я устала и хотела бы поскорее поехать домой.

Просьба красивой женщины была законом для всех мужчин, не исключая членов кабинета министров. Лорд Фэнкорт был готов повиноваться.

— Мне не хотелось бы оставлять вашу милость одну, — заметил он.

— Не бойтесь — здесь я в полной безопасности, но я в самом деле устала. Вы же знаете, сэр Перси поедет назад в Ричмонд, и нам не добраться туда до рассвета.

Лорд Фэнкорт послушно удалился.

Как только он ушел, Шовлен тут же скользнул в будуар и остановился перед Маргерит, спокойный и бесстрастный.

— У вас есть новости для меня? — осведомился он.

На плечи Маргерит, казалось, внезапно опустилась ледяная мантия; хотя ее щеки пылали, все тело сковал холод. О, Арман, узнаешь ли ты когда-нибудь, какую страшную жертву принесла ради тебя любящая сестра?

— Ничего важного, — ответила она, глядя перед собой, — но это может оказаться ключом к тайне. Я застала в этой комнате сэра Эндрю Ффаулкса, сжигающего клочок бумаги в пламени свечи. Мне удалось — неважно, как, — подержать этот клочок между пальцев в течение двух минут и бросить на него взгляд буквально на десять секунд.

— Вам хватило времени ознакомиться с его содержимым? — спросил Шовлен. Маргерит кивнула и продолжала тем же лишенным эмоций голосом:

— Внизу стояла та же эмблема маленького красного цветка. Сверху я смогла прочитать две строки — все остальное почернело и сморщилось от огня.

— И что же было в этих двух строках?

Маргерит внезапно ощутила спазм в горле. Она почувствовала, что не в силах произнести слова, которые могут послать отважного человека на смерть.

— Удачно, что бумажка не сгорела целиком, — с иронией добавил Шовлен. — Это могло бы весьма скверно отразиться на Армане Сен-Жюсте. Так что же содержалось в двух строках, гражданка?

— В первой говорилось: «Отправляюсь завтра сам», — тихо отозвалась Маргерит. — Во второй: «Если хотите снова поговорить со мной, я буду в столовой ровно в час ночи».

Шовлен бросил взгляд на часы над каминной доской.

— Тогда у меня еще много времени, — спокойно заметил он.

— Что вы намерены делать? — спросила Маргерит.

Она была белой, словно статуя, руки сковал ледяной холод, напряженное сердцебиение гулко отдавалось в висках. Какая жестокость! Что она сделала, чтобы заслужить все это? Был ли ее выбор постыдным или возвышенным деянием? Только ангел, пишущий в золотой книге, мог дать на это ответ.

— Что вы намерены делать? — машинально повторила Маргерит.

— В настоящее время ничего. А потом — в зависимости от обстоятельств.

— От каких именно?

— От того, кого я обнаружу в комнате для ужина ровно в час.

— Разумеется, Алого Пимпернеля. Но вы же не знаете его.

— Нет. Но вскоре узнаю.

— Сэр Эндрю мог предупредить его.

— Не думаю. Когда вы расстались с ним после менуэта, он наблюдал за вами с таким выражением, которое сразу дало мне понять, что между вами что-то произошло. Естественно, я, примерно, догадался, что именно, и потому занял молодого джентльмена долгой и интересной беседой — мы обсуждали успех в Лондоне оперы герра Глюка до тех пор, пока какая-то дама не потребовала, чтобы он проводил ее к ужину.

— А потом?

— Я не терял его из виду во время ужина. Когда мы снова поднялись наверх, леди Портарлс затеяла с ним разговор о хорошенькой мадемуазель Сюзанне де Турней. Я знал, что он не двинется с места, пока леди Портарлс не исчерпает эту тему, на что потребуется, по крайней мере, еще четверть часа, а теперь уже без пяти час.

Подойдя к двери, Шовлен отодвинул занавес и указал Маргерит на стоящего поодаль сэра Эндрю Ффаулкса, беседующего с леди Портарлс.

— Думаю, — промолвил он с торжествующей улыбкой, — что я смело могу рассчитывать найти интересующее меня лицо в столовой.

— Он может быть там не один.

— Как только пробьет час, один из моих людей будет следить за каждым присутствующим там. Если один, возможно, двое или даже трое из них отправятся завтра во Францию, значит кто-то из этих людей и есть Алый Пимпернель.

— Ну, и тогда?..

— Я тоже, мадам, еду завтра во Францию. В бумагах, найденных в Дувре у сэра Эндрю Ффаулкса, упоминаются окрестности Кале, хорошо известная мне таверна «Серая кошка» и находящаяся где-то в уединенном месте на берегу хижина папаши Бланшара, которую мне придется отыскать. В этих местах прячутся граф де Турней и другие изменники, ожидая встречи с эмиссарами таинственного англичанина. Но на сей раз он, как будто, решил не посылать эмиссаров, а действовать самолично, судя по словам: «Отправляюсь завтра сам». Таким образом, один из тех, кого я застану в комнате для ужина, поедет в Кале, а я буду следить за ним до тех пор, пока он не приведет меня к беглым аристократам, ожидающим его. Этот человек, дорогая мадам, и есть тот, кого я ищу уже почти год, чьи хитрость и энергия превзошли мои, заставив меня, повидавшего за свою жизнь немало трюков, изумляться ловкости и дерзости таинственного и неуловимого Алого Пимпернеля!

— А Арман? — взмолилась Маргерит.

— Разве я когда-нибудь нарушал слово? Обещаю вам, что в тот день, когда Алый Пимпернель и я отправимся во Францию, я пошлю вам со специальным курьером неосторожное письмо вашего брата. Более того, даю вам слово от имени франции, что в тот день, когда я поймаю этого англичанина, причиняющего столько хлопот, Сен-Жюст будет находиться в Англии, в объятиях своей очаровательной сестры.

Бросив еще один взгляд на часы, Шовлен с изысканным поклоном выскользнул из комнаты.

Маргерит казалось, что сквозь звуки музыки, танцев и смеха она слышит кошачьи шаги Шовлена, идущего через просторные приемные, спускающегося по массивной лестнице и открывающего дверь столовой. Судьба заставила ее ради спасения горячо любимого брата совершить низкий и ужасный поступок. Бессильно откинувшись в кресле, она все еще видела перед глазами лицо безжалостного врага.

Когда Шовлен вошел в столовую, она казалась абсолютно пустой и выглядевшей жалко и заброшенно, как дамское платье после бала.

На столе громоздились полупустые бокалы, валялись смятые салфетки, стулья группами по два и по три стояли обращенными друг к другу, напоминая сиденья беседующих между собой невидимых духов. Два придвинутые очень близко стула в дальнем конце комнаты свидетельствовали о недавнем флирте за шампанским и холодным пирогом из дичи, три или четыре — об оживленном обсуждении свежих скандалов, несколько стоящих в ряд напоминали чопорных и ворчливых старомодных вдовцов. Одиночные стулья у стола, несомненно, занимали гурманы, сосредоточившиеся на recherche [72] блюдах, а перевернутые стулья на полу подтверждали наличие в погребах лорда Гренвилла достаточного количества вина.

Все это являлось как бы призрачным отражением блистательного собрания наверху, — скучной и бесцветной картиной, нарисованной мелом на сером картоне. Яркие шелковые изысканных платья и шитые золотом камзолы больше не заполняли авансцену, и лишь свечи сонно мерцали в канделябрах.

Улыбаясь и потирая длинные худые руки, Шовлен окинул взглядом пустую столовую, откуда удалились даже лакеи, чтобы присоединиться к своим товарищам в холле внизу. В тускло освещенной комнате царила тишина; звуки гавота, разговоры и смех, шум случайной кареты на улице долетали в этот замок Спящей Красавицы, подобно еле слышному бормотанию привидений.

Все казалось таким тихим и мирным, что даже прозорливый наблюдатель не догадался бы, что в этот момент пустая столовая служит западней для самого дерзкого и хитрого заговорщика, какой когда-либо существовал в эти беспокойные времена.

Задумавшись, Шовлен попытался заглянуть в ближайшее будущее. Как должен выглядеть человек, которого он и вожди революции поклялись отправить на гильотину? Все в нем было крайне таинственным: его личность, которую он столь искусно скрывал, власть над несколькими английскими джентльменами, казалось, слепо и восторженно повиновавшимися каждому его приказу, а главное, невероятные смелость и дерзость, позволявшие ему побеждать своих врагов в самых стенах Парижа.

Неудивительно, что во Франции sobriquet [73] загадочного англичанина возбуждала в людях суеверную дрожь. Сам Шовлен, оглядывая комнату, где вскоре должен был появиться неведомый герой, чувствовал, как по его спине бегают мурашки.

Но его план был безупречен. Он не сомневался, что Алого Пимпернеля не могли предупредить, и что Маргерит Блейкни не солгала ему. А если она все же попыталась его обмануть (при этом в светлых глазах Шовлена появилось выражение жестокости, которое привело бы Маргерит в ужас), то Арману Сен-Жюсту не избежать высшей меры наказания.

Но нет — конечно, она не обманывала его.

К счастью, столовая была пуста. Это облегчало задачу Шовлена на тот момент, когда ничего не подозревающий Алый Пимпернель войдет в комнату.

Однако, когда хитроумный агент французского правительства с удовлетворенной улыбкой обозревал пустую столовую, он услышал мирное и ровное дыхание одного их гостей лорда Гренвилла, который, очевидно, сытно поужинав, наслаждался спокойным сном вдали от шума бала наверху.

Оглядевшись снова, Шовлен заметил развалившегося на диване в темном углу с закрытыми глазами и открытым ртом разодетого в пух и прах супруга умнейшей женщины Европы. 1

Шовлен смотрел на него, крепко спящего в полном мире с самим собой и всем окружающим, и на мгновение его суровые черты смягчила жалостливая улыбка.

Безусловно, спящий не повредит западне, расставленной для поимки Алого Пимпернеля. Следуя примеру сэра Перси Блейкни, Шовлен растянулся в углу другого дивана, закрыл глаза, открыл рот и, спокойно дыша, стал ждать.

Маргерит Блейкни наблюдала за худощавой, облаченной в черное фигурой Шовлена, когда он пробирался через танцевальный зал. Теперь, хотя ее нервы были напряжены до предела, ей оставалось только ждать.

Неподвижно сидя в маленьком, все еще пустом будуаре, она смотрела сквозь дверной проем на танцующие пары, не замечая их и не слыша музыки, испытывая лишь чувство тревожного томительного ожидания.

Перед ее внутренним взором мелькало то, что, должно быть, в этот момент происходит внизу. Полупустая столовая, роковое время — час ночи, Шовлен не отрывает взгляда от двери, и вот, наконец, появляется Алый Пимпернель, загадочный предводитель, ставший для Маргерит почти нереальным, такой таинственностью он окружал свою личность.

Ей хотелось в этот момент также находиться в столовой, видеть, как он входит туда. Она не сомневалась, что женская интуиция тут же позволила бы ей разглядеть в лице незнакомца, кто бы он ни был, могучую индивидуальность, присущую герою — смелому, высоко парящему орлу, чьи мощные крылья запутались в ловушке, расставленные хорьком.

С печалью думала Маргерит об иронии судьбы, позволившей бесстрашному льву попасть в зубы крысы. Ах, если бы только от этого не зависела жизнь Армана!..

— Очевидно, ваша милость считает меня крайне нерадивым, — внезапно послышался чей-то голос рядом с ней. — Мне стоило большого труда передать ваше сообщение, так как я сначала нигде не мог разыскать Блейкни…

Маргерит начисто забыла о своем муже и переданном ему сообщении от нее; его имя, произнесенное лордом Фэнкортом, казалось ей чужим и незнакомым. Последние пять минут она была полностью погружена в воспоминания о прежней жизни на улице Ришелье, с Арманом, всегда любившим и защищавшим сестру, оберегавшим ее от интриг, которыми в те дни был полон Париж.

— В конце концов, я его нашел, — продолжал лорд Фэнкорт. — Он сказал, что сразу же велит подавать лошадей.

— Значит, — рассеянно переспросила Маргерит, — вы нашли моего мужа и передали ему мою просьбу?

— Да, он спал в столовой так крепко, что я не сразу смог его разбудить.

— Благодарю вас, — машинально произнесла Маргерит, изо всех сил пытаясь контролировать свои мысли.

— Ваша милость удостоит меня контрданса [74], пока подают карету? — спросил лорд Фэнкорт.

— Простите меня, милорд, но я устала, а в танцевальном зале страшная духота.

— В оранжерее прохладно; позвольте, я отведу вас туда и дам вам что-нибудь выпить. Вы выглядите больной, леди Блейкни.

— Я просто очень устала, — ответила Маргерит, позволив лорду Фэнкорту отвести ее в оранжерею, где неяркий свет и обилие зелени, действительно, создавали прохладу. Он придвинул ей стул, на который она опустилась. Долгое ожидание становилось невыносимым. Почему Шовлен до сих пор не вернулся и не сообщил ей о результате своих наблюдений?

Едва слушая, что говорит внимательный лорд Фэнкорт, она внезапно ошарашила его вопросом:

— Лорд Фэнкорт, вы не заметили, кто находился в столовой, кроме сэра Перси Блейкни?

— Только агент французского правительства, мсье Шовлен, точно так же спящий в другом углу, — ответил он. — А почему это интересует вашу милость?

— Право, не знаю… А вы заметили, сколько было времени, когда вы там находились?

— Должно быть, пять или десять минут второго… Интересно, о чем думает ваша милость? — добавил он, ибо мысли леди, казалось, блуждали где-то далеко, и она явно не была склонна слушать его высокоинтеллектуальные речи.

Однако в действительности мысли Маргерит блуждали всего лишь этажом ниже, в столовой, где Шовлен все еще сидел на страже. Неужели ему не удалось добиться своего? На миг у нее мелькнула надежда, что сэр Эндрю предупредил Алого Пимпернеля, и птичка не попадет в западню Шовлена, но эта надежда тут же уступила место страху. Если Шовлен потерпел неудачу, что будет с Арманом?

Лорд Фэнкорт оставил попытки завязать разговор, убедившись, что его не слушают. Он искал возможности ускользнуть, ибо сидеть напротив леди, тем более красивой, которая явно игнорирует все попытки развлечь ее, занятие малопривлекательное даже для члена кабинета министров.

— Может быть, мне узнать, готова ли карета вашей милости? — спросил он наконец.

— О, благодарю вас… Если вы будете так любезны… Боюсь, что я составляю плохую компанию, но я безумно устала… и, возможно, мне лучше побыть одной.

Маргерит не терпелось избавиться от него, так как она надеялась, что Шовлен, подобно лисице, на которую он походит, рыщет вокруг, ожидая, пока она останется в одиночестве.

Но лорд Фэнкорт ушел, а Шовлен все еще не появлялся. Что же произошло? Маргерит чувствовала, что судьба Армана висит на волоске. Теперь она панически боялась, что дипломат потерпел неудачу, таинственный Алый Пимпернель вновь оказался неуловимым, а ей нечего рассчитывать ни на жалость, ни на милосердие Шовлена.

Французский посланник заявил ей свое «или — или», ничто иное не удовлетворит его. Злобный характер Шовлена побудит его считать, что она намеренно ввела его в заблуждение, и, упустив орла в очередной раз, он удовлетворит свою мстительность более легкой добычей — Арманом!

Маргерит сделала все, что могла, для спасения брата. Неужели все напрасно? Она не в силах более сидеть здесь и ждать — лучше уж сразу услышать даже самое худшее. Пусть бы Шовлен явился поскорее излить на нее свой гнев и свои насмешки.

Вскоре пришел лорд Гренвилл сообщить, что карета готова, и сэр Перси уже ожидает ее с вожжами в руках. Простившись с хозяином, Маргерит направилась к выходу. Когда она шла по комнатам, друзья останавливали ее, чтобы обменяться любезным au revoir [75].

Внизу, на лестничной площадке, солидное количество галантных джентльменов также намеревалось проститься с королевой красоты и моды. Снаружи, под массивным портиком, великолепные гнедые сэра Перси нетерпеливо рыли копытами землю.

Начав спускаться, Маргерит внезапно увидела Шовлена, который поднимался ей навстречу, потирая худые руки. На его подвижной физиономии застыло странное выражение — наполовину насмешливое, наполовину озадаченное; в проницательном взгляде, устремленном на Маргерит, светилась ирония.

— Мсье Шовлен, — попросила она, когда он остановился, отвешивая ей поклон, — моя карета ждет внизу; не могли бы вы проводить меня?

Как всегда галантный, Шовлен предложил ей руку и повел вниз. Толпа была большая, многие гости министра уезжали, другие, склонившись на перила, наблюдали за спускавшимися по лестнице.

— Шовлен, — не выдержала Маргерит, — я должна знать, что произошло.

— Что произошло, мадам? — переспросил он с притворным удивлением. — Где? Когда?

— Вы мучите меня, Шовлен. Я помогла вам, так что имею право знать. Что случилось в столовой ровно в час ночи?

Она говорила шепотом, полагая, что в шуме толпы на ее слова не обратит внимание никто, кроме собеседника.

— Там царили мир и покой, мадам. Я спал на одном диване, а сэр Перси Блейкни — на другом.

— И никто не заходил в комнату?

— Никто.

— Значит, вы и я потерпели неудачу?

— Возможно.

— А как же Арман? — взмолилась она.

— Шансы Армана Сен-Жюста висят на волоске. Молите небо, дорогая мадам, чтобы этот волосок не оборвался.

— Шовлен, я ведь искренне хотела вам помочь…

— Я помню свое обещание, — спокойно ответил он. — В тот день, когда Алый Пимпернель и я встретимся на французской земле, Сен-Жюст будет в объятиях своей очаровательной сестры.

— И следовательно, на моих руках окажется кровь храброго человека, — содрогнувшись, сказала Маргерит.

— Или его, или вашего брата. В настоящий момент вы, как и я, должны надеяться, что загадочный Алый Пимпернель сегодня отправится в Кале.

— Я надеюсь только на одно, гражданин.

— На что же?

— На то, что Сатана, ваш хозяин, потребует вас к себе еще до восхода солнца.

— Вы льстите мне, гражданка.

Маргерит пыталась проникнуть в мысли, таящиеся за непроницаемой маской в виде лисьей мордочки. Но Шовлен оставался вежливым, саркастичным и таинственным, ничем не дав понять измученной женщине, следует ли ей бояться или надеяться.

Внизу, на площадке, ее снова окружила толпа. Леди Блейкни никогда не покидала чей бы то ни было дом без эскорта мужчин, слетевшихся на ее красоту, словно мотыльки на свет. Но прежде чем отвернуться от Шовлена, она трогательным детским жестом протянула ему миниатюрную ручку.

— Дайте мне хоть немного надежды, мой маленький Шовлен, — взмолилась молодая женщина.

С безупречной галантностью он склонился над ее рукой, казавшейся такой хрупкой в черной кружевной перчатке, и поцеловал кончики розовых пальцев.

— Молите небо, чтобы волосок не оборвался, — повторил Шовлен со своей загадочной улыбкой.

И, шагнув в сторону, он позволил мотылькам подлететь поближе к пламени свечи — толпе jeunesse doree [76] жадно ловить взглядом каждое движение леди Блейкни, скрыв свою хитрую лисью физиономию из поля ее зрения.

Несколькими минутами позже Маргерит сидела, закутавшись в меха, рядом с сэром Перси Блейкни, на козлах его великолепной кареты, а четверка гнедых лошадей барабанила копытами по тихой улице.

Ночь была теплой, несмотря на легкий бриз, обвевающий пылающие щеки Маргерит.

Скоро лондонские дома остались позади, и сэр Перси, переехав старый Хэммерсмитский мост, направил лошадей в сторону Ричмонда.

Река извивалась серебристой лентой при свете луны. Деревья отбрасывали на дорогу длинные темные тени. Лошади мчались, сломя голову, лишь слегка придерживаемые сильными и ловкими руками сэра Перси.

Эти ночные поездки после лондонских балов и ужинов служили для Маргерит неиссякаемым источником удовольствия, и она была признательна мужу за его эксцентричность, побуждавшую отвозить ее ночью в их красивый дом у реки, а не оставаться в душном Лондоне. Сэр Перси любил править лошадьми на пустынных, залитых лунным светом дорогах, а Маргерит нравилось сидеть на козлах, подставляя лицо прохладе английской осенней ночи после удушливой атмосферы бала. Поездка была недолгой — она занимала менее часа, когда лошади были отдохнувшими, и сэр Перси отпускал поводья.

Этой ночью в его пальцы как будто вселился сам дьявол, и карета, словно птица, летела вдоль реки. Как обычно, сэр Перси не говорил с женой, а молча смотрел перед собой; поводья, казалось, свободно болтались в его тонких белых руках. Маргерит один-два раза пытливо смотрела на мужа, видя его красивый профиль, высокий лоб и один глаз под тяжелым веком.

Лицо сэра Перси, освещенное луной, выглядело необычайно серьезным, напомнив Маргерит о тех счастливых днях, когда он ухаживал за ней, еще не превратившись в ничтожного фата, проводящего жизнь в столовых и за картами.

Но теперь, не видя выражения его ленивых голубых глаз, она замечала лишь твердые и мужественные очертания лба и подбородка, властную линию рта. Следовало признать, что природа щедро одарила сэра Перси. Причиной его недостатков, очевидно, служило невнимание со стороны полубезумной матери и убитого горем отца, с детства дававшее свои печальные плоды.

Маргерит внезапно ощутила горячее сочувствие к мужу. Перенесенный ею только что жестокий кризис побуждал ее снисходительно относиться к недостаткам других.

Теперь Маргерит понимала, что человеческое существо часто оказывается бессильным перед безжалостной судьбой. Если бы кто-нибудь еще неделю назад сказал ей, что ее вынудят шпионить за друзьями, предать отважного и ни о чем не подозревающего человека в руки беспощадного врага, она бы с презрением рассмеялась над подобной идеей.

Все же Маргерит совершила это, и, возможно, кровь Алого Пимпернеля окажется у нее на руках, как и два года назад кровь маркиза де Сен-Сира в результате ее неосторожных слов. Правда, в том случае она не несла моральной ответственности, ибо не намеревалась причинить вреда, — всему виной было вмешательство судьбы. Зато на сей раз она вполне сознательно совершила низкое деяние по причине, которую многие моралисты едва ли сочли бы оправданием.

И теперь, чувствуя рядом сильную руку мужа, Маргерит понимала, что знай он о ее недавнем поступке, его презрение к ней возросло бы в несколько раз. Люди склонны к поверхностным и немилосердным суждениям друг о друге. Она презирала мужа за глупость и вульгарность, за пристрастие к не требующим интеллекта развлечениям, а он, несомненно, презирал бы ее куда сильнее за то, что у нее не хватило сил пожертвовать братом, повинуясь голосу совести.

Погруженная в свои мысли, Маргерит сочла этот час, проведенный в ночной прохладе, чересчур кратким и ощутила разочарование, когда лошади свернули в ворота ее теперешнего жилища.

Дом сэра Перси Блейкни, обращенный фасадом к реке, напоминал по размерам дворец, расположенный в центре обширного парка. Старые кирпичные стены времен Тюдоров [77], зеленая лужайка со старинными солнечными часами выглядели необычайно живописно. Вековые деревья с уже начинающими желтеть листьями отбрасывали на землю прохладные тени, придавая поэтичный облик освещенному луной саду.

Сэр Перси с удивительной точностью остановил четверку гнедых прямо у портала в елизаветинском [78] стиле. Несмотря на поздний час, целая армия грумов выросла, словно из-под земли, стоя на почтительном расстоянии от кареты.

Сэр Перси спрыгнул вниз и помог спуститься Маргерит. Задержавшись снаружи, пока он давал распоряжения слугам, она, пройдя вдоль дома, шагнула на лужайку, мечтательно глядя на залитый серебристым сиянием пейзаж. В сравнении с терзающими ее бурными эмоциями, природа казалась необычайно спокойной. Маргерит слышала мягкое журчание реки и призрачные звуки падающих листьев, топот копыт лошадей, упиравшихся, когда их уводили в расположенные поодаль конюшни, и шаги возвращавшихся в дом слуг. В двух апартаментах по краям здания, как раз над просторными гостиными, все еще горел свет; эти комнаты, принадлежащие ей и ее мужу, были отделены друг от друга так же, как их жизни. Маргерит невольно вздохнула — в этот момент она и сама не могла бы объяснить, почему.

Молодая женщина страдала от душевной боли — ей было мучительно жаль саму себя. Несмотря на окружающие ее комфорт и роскошь, она никогда не чувствовала себя такой одинокой. Еще раз вздохнув, Маргерит повернулась от реки к дому, думая, сможет ли она после такой ночи хоть ненадолго заснуть и обрести покой.

Внезапно, прежде чем Маргерит дошла до террасы, она услышала твердые шаги по хрустящему гравию, и в следующий момент из тени появилась фигура ее мужа, который тоже забрел на лужайку у реки. На его плечи все еще была наброшена тяжелая накидка для верховой езды со множеством воротников и отворотов, введенных в моду им самим; руки он по привычке держал в глубоких карманах атласных штанов; нарядный кремовый костюм с дорогим кружевным жабо казался странно призрачным на темном фоне дома.

Сэр Перси, очевидно, не заметил жену, ибо после небольшой паузы он зашагал к дому.

Когда Маргерит вошла к себе в комнату, она застала там горничную, которая очень беспокоилась за нее.

— Ваша милость так устали, — промолвила бедная женщина, глаза которой слипались от сна. — Уже больше пяти утра.

— Конечно, устала, Луиза, — ласково ответила Маргерит. — Но ты устала не меньше, так что отправляйся спать. Я лягу сама.

— Но, миледи…

— Не спорь, Луиза. Дай мне халат и оставь меня одну.

Луиза с радостью повиновалась. Забрав нарядное бальное платье хозяйки, она облачила ее в мягкий халат.

— Ваша милость желает что-нибудь еще? — спросила Луиза.

— Нет, ничего. Погаси свет, когда будешь уходить.

— Хорошо, миледи. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Луиза.

Когда горничная ушла, Маргерит отодвинула занавесы и открыла окно. Сад и река перед ним были залиты розовым светом, который далеко на востоке уже скрашивался в золотой лучами восходящего солнца. Лужайка была пуста, и Маргерит бросила взгляд на лестницу террасы, где несколько минут назад она стояла, тщетно пытаясь вернуть любовь мужчины, некогда принадлежавшую ей.

Странно, что несмотря на все огорчения и беспокойства за Армана, она испытывала в этот момент лишь острую душевную боль. Маргерит жаждала любви человека, который с презрением отверг ее, остался глух к ее нежным призывам и надеждам на то, что счастливые дни в Париже еще не окончательно забыты.

Маргерит понимала, что все еще любит своего мужа. Вспоминая последние месяцы одиночества и враждебности, она сознавала, что никогда не переставала любить его и в глубине души всегда ощущала, что его дурачества, глупый смех и праздное времяпровождение — всего лишь маска, скрывающая сильного, страстного и целеустремленного человека. Его личность, словно магнит, привлекала Маргерит, которая всегда подсознательно чувствовала, что сэр Перси под внешним обликом тугодума прячет от всего мира и особенно от нее нечто совсем противоположное.

Женское сердце являет собой загадку, разгадать которую часто не под силу даже его обладательнице.

Неужели Маргерит Блейкни, «умнейшая женщина Европы», полюбила дурака? Можно ли назвать любовью чувство, испытываемое ею к сэру Перси год назад, когда она вышла за него замуж? Продолжала ли она любить его теперь, поняв, что он все еще ее любит, но больше не станет рабом, обожающим свою госпожу? Маргерит не могла ответить на эти вопросы, возможно потому, что гордость препятствовала ее уму понять ее сердце. Но она твердо знала, что намерена вернуть любовь мужа, несмотря на его упрямое противодействие, беречь и лелеять ее, чтобы никогда больше не потерять, ибо без этого для нее невозможно счастье.

Обуреваемая противоречивыми мыслями и эмоциями, Маргерит не следила за временем. Измученная усталостью, она вскоре закрыла глаза и погрузилась в беспокойный сон, наполненный сумбурными сновидениями, отражавшими смятение ее души. Внезапно она проснулась от звука шагов за дверью.

Вскочив, Маргерит прислушалась. Шаги удалились, и в доме стало тихо. Лучи утреннего солнца заливали комнату светом сквозь широко открытое окно. Она посмотрела на часы — была половина седьмого, слишком ранний час для того, чтобы кто-нибудь из слуг уже поднялся. И все же ей казалось, что ее разбудил звук шагов и даже тихие приглушенные голоса.

Медленно, на цыпочках, Маргерит пересекла комнату, открыла дверь и прислушалась. Ни звука — повсюду царила тишина, свойственная раннему утру, когда люди спят наиболее крепко. Внезапно увидев лежащее на пороге письмо, она не сразу смогла себя заставить поднять его. Ведь когда она поднялась наверх, письма, безусловно, не было. Быть может, его уронила Луиза или это дело рук призрака?

Подобрав, наконец, послание, Маргерит с удивлением увидела, что оно адресовано ей, о чем свидетельствовала надпись, сделанная крупным почерком ее мужа. О чем он мог писать ей на рассвете? Неужели это сообщение не могло подождать еще несколько часов?

Маргерит вскрыла конверт и прочла:

«Непредвиденные обстоятельства вынуждают меня срочно отбыть на Север, поэтому умоляю Вашу милость извинить меня, если я не воспользуюсь честью проститься с Вами. Дела могут задержать меня примерно на неделю, поэтому я не смогу присутствовать на приеме на воде, которую устраивает Ваша милость в среду. Остаюсь самым преданным и покорным слугой Вашей милости.

Перси Блейкни».

Должно быть, Маргерит заразилась у своего супруга тугодумием, ибо ей пришлось несколько раз перечитать эти простые строки, прежде чем она полностью поняла их смысл.

Стоя на лестничной площадке, молодая женщина вертела в руках краткое таинственное послание, обуреваемая волнением и непонятными предчувствиями.

У сэра Перси были обширные владения на Севере, и он часто ездил туда один и оставался там на неделю, но казалось очень странным, что обстоятельства вынуждали его уехать в шесть утра и в такой спешке.

Маргерит тщетно пыталась успокоиться — она дрожала с головы до ног. Ее охватило неудержимое желание увидеть мужа сейчас же, если только он уже не отправился в путь.

Забыв, что на ней один утренний пеньюар, и что волосы свободно падают ей на плечи, Маргерит сбежала с лестницы и бросилась через холл к парадной двери.

Она была, как обычно, заперта и закрыта на засовы, ибо домашняя прислуга еще не встала, но острый слух Маргерит различил звуки голосов и стук лошадиных копыт по каменным плитам.

Дрожащими пальцами Маргерит начала отодвигать тяжелые и крепкие засовы, царапая кисти рук и ломая ногти. Но она не обращала на это внимание, трясясь от ужаса при мысли, что муж может уехать до того, как она увидит его и пожелает ему доброго пути.

Наконец, Маргерит повернула ключ и открыла дверь. Слух не обманул ее. Грум держал наготове пару лошадей — одной из них был Султан, самый любимый и быстрый конь сэра Перси, оседланный для путешествия.

День уже был в разгаре, когда Маргерит проснулась, освеженная долгим сном. Луиза принесла ей свежее молоко и блюдо с фруктами, и она с аппетитом приступила к скромному завтраку.

Когда Маргерит жевала виноград, в ее голове теснились мысли, устремленные вслед высокой и стройной фигуре мужа, которого более чем пять часов назад она видела быстро скачущим прочь.

В ответ на ее энергичные расспросы Луиза сообщила, что грум вернулся домой с Султаном, оставив сэра Перси в Лондоне. Грум полагал, что его хозяин сел на борт своей шхуны, стоящей на якоре у Лондонского моста. Сэр Перси прискакал туда и, встретив Бриггса, шкипера «Мечты», отправил грума назад в Ричмонд вместе с Султаном.

Новости озадачили Маргерит. Что могло понадобиться сэру Перси на «Мечте»? Он сказал, что уезжает по поводу Армана… Разумеется, сэр Перси повсюду имел влиятельных друзей — возможно, он отправился в Гринвич [79] или… Маргерит прекратила строить догадки — ведь муж обещал, что скоро вернется, и тогда он все ей объяснит…

Маргерит предстоял длинный и праздный день. Она ожидала посещения своей старой школьной подруги, юной Сюзанны де Турней. С присущим ей озорством Маргерит прошлой ночью в присутствии принца Уэльского попросила у графини, чтобы Сюзанна нанесла ей визит. Его королевское высочество приветствовал эту просьбу и заявил, что сам доставил бы себе удовольствие, пригласив обеих молодых дам. Графиня не осмелилась отказать и была вынуждена обещать отпустить Сюзанну провести счастливый день в Ричмонде с ее подругой.

Но Сюзанна еще не прибыла, и Маргерит оделась, готовясь спуститься вниз. Она казалась совсем юной девушкой в своем простом муслиновом платье с широким голубым поясом и кружевным фишю с несколькими поздними розами на груди.

Маргерит пересекла лестничную площадку снаружи своих апартаментов и остановилась у великолепной дубовой лестницы, ведущей на нижний этаж. Слева от нее располагались апартаменты мужа — анфилада комнат, в которую она практически никогда не заходила.

Она включала спальню, туалетную, гостиную и завершалась маленьким кабинетом, который, когда сэр Перси не находился в нем, всегда был заперт. Комната была на попечении Фрэнка, доверенного слуги хозяина дома. Никому не разрешалось туда входить. Впрочем, Маргерит и не пыталась это делать, а другие слуги, разумеется, не осмеливались нарушать строгий запрет.

Маргерит часто с добродушным презрением, которое она испытывала в последние месяцы по отношению к мужу, подшучивала над секретностью, окружающей его кабинет. Смеясь, она утверждала, что сэр Перси оберегает эту комнату от любопытных взоров, боясь, что кто-нибудь узнает о ее полной неприспособленности к кабинетным занятиям. Несомненно, наиболее значительным предметом мебели в ее четырех стенах является удобное мягкое кресло для сладких снов хозяина дома.

Маргерит вспомнила об этом в солнечное октябрьское утро, устремив взгляд в коридор. Фрэнк, очевидно, прибирал в комнатах хозяина, так как большинство дверей были открыты, в том числе и дверь кабинета.

Внезапно ею овладело детское любопытство и страстное желание заглянуть в святая святых ее супруга. Запрет, разумеется, не относится к ней, и Фрэнк вряд ли осмелится преградить ей путь. Все же она надеялась, что лакей занят в какой-нибудь из других комнат, и ей удастся заглянуть в кабинет незаметно.

Маргерит на цыпочках пересекла лестничную площадку и, словно жена Синей Бороды [80], дрожа от возбуждения и любопытства, остановилась на пороге, не решаясь идти дальше.

Дверь была слегка приоткрыта, и внутри ничего нельзя было разглядеть. Маргерит осторожно открыла дверь — в комнате не слышалось ни звука. Фрэнка явно не было в кабинете, и она храбро вошла внутрь.

Маргерит сразу же удивила суровая простота обстановки: темные и тяжелые портьеры, массивная дубовая мебель, пара географических карт на стене никак не ассоциировались у нее с праздным светским львом, завсегдатаем скачек и щеголеватым фатом, каким внешне казался сэр Перси Блейкни.

Никаких признаков поспешного отъезда хозяина в комнате не наблюдалось. Все находилось на своих местах, на полу не было ни клочка бумаги, все дверцы и ящики были закрыты, занавесы отодвинуты, впуская через открытое окно свежий утренний воздух.

В центре комнаты стоял громоздкий письменный стол, который, судя по его виду, уже давно служил хозяину кабинета. Слева от него стену от пола до потолка занимал помещенный в дорогую раму портрет женщины в полный рост, принадлежащий, как свидетельствовала подпись, кисти Буше [81]. Это была мать Перси.

Маргерит почти ничего не знала о ней, кроме того, что она умерла за границей, больная телом и душой, когда Перси был еще ребенком. Очевидно, когда Буше писал ее портрет, она была очень красивой женщиной, и глядя на картину, Маргерит не могла не удивиться необычайному сходству матери и сына. Тот же самый гладкий квадратный лоб, увенчанный густыми светлыми волосами; тот же ленивый взгляд глубоко сидящих голубых глаз под четко очерченными бровями, в котором тем не менее ощущалась скрытая напряженность и страстность, озарявшая лицо Перси в прежние дни, до брака, и снова замеченная Маргерит сегодняшним утром, когда она подошла к нему и заговорила с теплотой и нежностью в голосе.

Изучив заинтересовавший ее портрет, Маргерит повернулась и снова посмотрела на письменный стол. Он был покрыт надписанными сверху пачками бумаг, напоминающих аккуратно рассортированные счета и расписки. Маргерит раньше никогда не приходил в голову вопрос, каким образом сэр Перси, которого весь мир считал абсолютно безмозглым, умудрялся распоряжаться оставленным ему отцом огромным состоянием.

Удивленная доказательствами деловых способностей мужа, Маргерит поняла, что при помощи своих фатовских манер и глупой болтовни он не просто носил маску, а играл какую-то важную и тщательно продуманную роль.

Но для чего ему все это понадобилось? Почему он, очевидно, серьезный и умный человек, стремился выглядеть в глазах окружающих пустоголовым ничтожеством?

Сэр Перси мог хотеть скрыть свою любовь к жене, относившейся к нему с презрением, однако подобная цель не требовала постоянной и утомительной игры несвойственной ему роли.

Маргерит беспомощно огляделась вокруг, озадаченная и напуганная непроницаемой тайной и начинавшая чувствовать себя одиноко и неуютно в строгой темной комнате. Исключая великолепный портрет Буше, на стенах не было картин; их заменяла пара карт Франции: одна — северного побережья, другая — Парижа и его пригородов. Зачем они понадобились сэру Перси?

От пребывания в этой странной комнате Синей Бороды у Маргерит разболелась голова. Она не хотела, чтобы Фрэнк застал ее здесь, и, оглядевшись в последний раз, шагнула к двери. При этом ее нога толкнула какой-то маленький предмет, очевидно, лежавший на ковре у стола и теперь покатившийся по комнате.

Нагнувшись, Маргерит подобрала его. Это оказалось золотое кольцо с плоским щитом, на котором была выгравирована маленькая эмблема.

Повертев кольцо между пальцев, молодая женщина устремила взгляд на эмблему, представляющую собой похожий на звезду цветок, который она недавно видела дважды: один раз в опере, а другой — на балу у лорда Гренвилла.

В какой именно момент сомнение закралось в ее голову, Маргерит не могла припомнить впоследствии. Зажав кольцо в кулаке, она выбежала из комнаты, быстро спустилась по лестнице и бросилась в сад, где, оставшись наедине с цветами, птицами и рекой, начала изучать эмблему более тщательно.

Сидя в тени сикамора, Маргерит тупо уставилась на золотой щит с выгравированным на нем маленьким цветком, походившим на звезду.

Конечно, это смехотворно — просто ее нервы напряжены до предела, и она видит тайны в самых простых совпадениях. Разве в последнее время весь Лондон не пользовался эмблемой загадочного и героического Алого Пимпернеля? Разве она сама не носила эту эмблему, вышитую на платьях и выложенную драгоценными камнями в волосах? Что же странного в том, если сэр Перси использует ее в качестве печати? Кроме того, какая может быть связь между щеголем-мужем с его изысканно-праздным образом жизни и дерзким заговорщиком, спасавшим прямо из-под носа кровожадных главарей французской революции их жертвы?

Мысли кружились водоворотом в голове Маргерит. Она не замечала ничего происходящего вокруг, и очень испугалась, когда молодой голос окликнул ее из сада:

— Cherie! [82] Где ты? — и юная Сюзанна, свежая, словно розовый бутон, с веселыми огоньками в глазах и каштановыми локонами, развеваемыми мягким утренним ветерком, выбежала на лужайку.

— Мне сказали, что ты в саду, — продолжала она, обнимая Маргерит, — и я решила сделать тебе сюрприз. Ты ведь не ждала меня так скоро, дорогая Марго?

Маргерит, поспешно спрятавшая кольцо в складках шарфа, старалась вести себя столь же весело и беспечно.

— Я очень рада, малышка, — сказала она с улыбкой, — что ты проведешь здесь целый день… Надеюсь, тебе не будет скучно?

— Скучно! Марго, как ты можешь такое говорить? Когда мы были в монастыре, мы так хорошо проводили время вдвоем!

— Да, и доверяли друг другу все секреты.

Взявшись за руки, они зашагали по саду.

— Какой у тебя красивый дом, дорогая Марго! — с восторгом воскликнула Сюзанна. — Как ты, должно быть, счастлива!

— Конечно! Как же может быть иначе, милая? — ответила Маргерит с тоскливым вздохом.

— Как печально ты это произнесла, cherie… Но теперь ты замужняя женщина, и вряд ли станешь сообщать мне свои секреты. А в монастыре у нас было столько общих тайн, и мы не делились ими даже с сестрой Терезой, хотя она была такой славной…

Менее чем через полчаса Маргерит, погруженная в свои мысли, сидела в карете, мчавшей ее в Лондон.

Она нежно простилась с Сюзанной и видела, как девушка со своей служанкой уехали в город в карете графини де Турней. Маргерит отправила посыльного с письмом к его королевскому высочеству, в котором просила извинения за отсрочку августейшего визита по случаю неотложных дел, и с запиской, обеспечивающей смену лошадей в Фейвершеме.

Затем она сменила муслиновое платье на темный дорожный костюм и плащ, запаслась деньгами, которые щедрость мужа полностью предоставляла в ее распоряжение, и отправилась в путь.

Маргерит не пыталась обманывать себя напрасными надеждами; условием безопасности ее брата Армана было скорое пленение Алого Пимпернеля. Если Шовлен вернул ей компрометирующее письмо Армана, значит, француз убедился, что человек, которого он поклялся отправить на гильотину, это сэр Перси Блейкни.

Для иллюзий не оставалось места. Перси, ее мужу, которого она страстно любила, чьей смелостью она восхищалась, грозила смертельная опасность по ее вине. Маргерит, хотя и невольно, предала его безжалостному врагу, и если Шовлену удастся завлечь в западню ничего не подозревающего сэра Перси, то его кровь будет на ее руках, хотя она с радостью отдала бы за него жизнь!

Маргерит приказала кучеру остановить карету у гостиницы «Корона», накормить лошадей и дать им отдохнуть. Подозвав носильщиков портшеза, она приказала отнести себя к дому на Пэлл-Молл, где жил сэр Эндрю Ффаулкс.

Среди друзей Перси, состоящих в Лиге, наибольшее доверие Маргерит внушал сэр Эндрю. Он всегда относился и ней по-дружески, а его любовь к юной Сюзанне еще сильнее их сблизила. Если его не окажется дома — кто знает, быть может, он отправился вместе в Перси в опасное путешествие — то придется обратиться к лорду Хейстингсу или лорду Тони. Без помощи кого-нибудь из этих молодых джентльменов она не сможет спасти мужа.

Однако сэр Эндрю был дома, и слуга сразу же впустил ее милость. Маргерит поднялась в комфортабельные холостяцкие апартаменты и вошла в маленькую, но роскошно меблированную столовую, где спустя две минуты появился сам сэр Эндрю.

Он явно был напуган, узнав, кто его посетительница, ибо, отвешивая ей требуемые тогдашним строгим этикетом изысканные поклоны, смотрел на нее с беспокойством и даже с подозрением.

Маргерит внешне держалась абсолютно спокойно.

— Сэр Эндрю, — начала она, ответив на приветствие молодого человека, — мне не хотелось бы тратить драгоценное время на лишние разговоры. Вам придется принять на веру все, что я собираюсь сообщить. Ваш предводитель и товарищ, Алый Пимпернель — мой муж, сэр Перси Блейкни — в смертельной опасности.

Если у Маргерит имелись хоть какие-нибудь сомнения в том, что она сказала, то они сразу же исчезли, ибо ошарашенный сэр Эндрю побледнел и даже не пытался возражать.

— Неважно, как я это узнала, — продолжала Маргерит, — Благодарите за это Бога, потому что еще, возможно, не слишком поздно спасти его. Но я не могу сделать это одна, и поэтому пришла к вам за помощью.

— Леди Блейкни, — заговорил молодой человек, пытаясь взять себя в руки. — Я…

— Выслушайте меня до конца, — прервала она его. — Вот как обстоят дела. Когда агент французского правительства похитил в Дувре ваши бумаги, он нашел среди них определенные планы, которые вы или ваш предводитель намеревались осуществить с целью спасения графа де Турней и других преследуемых. Алый Пимпернель — мой муж Перси — сам отправился сегодня выполнять эту миссию. Шовлену известно, что Алый Пимпернель и сэр Перси Блейкни — одно и то же лицо. Он последует за ним в Кале и там схватит его. Вы знаете не хуже меня, какая судьба ожидает Перси, если он попадет в руки революционного правительства. Никакое вмешательство Англии — даже самого короля Георга — не сможет его спасти. Робеспьер и его шайка позаботятся, чтобы это вмешательство опоздало. При этом ваш предводитель, сам того не зная, станет средством обнаружения графа де Турней и тех, кто надеется на Алого Пимпернеля. — Маргерит говорила спокойно и с твердой решимостью. Ее целью было убедить молодого человека помочь ей, ибо без него она была бессильна.

— Не понимаю, — заявил сэр Эндрю, пытаясь выиграть время для размышлений.

— Вы все отлично понимаете, сэр Эндрю, и должны знать, что я говорю правду. Взгляните в лицо фактам. Сэр Перси отплыл в Кале, полагаю, в какой-нибудь уединенный участок побережья, и Шовлен следует за ним по пятам. Он же отправился в экипаже в Дувр и к вечеру, очевидно, пересечет пролив. Что, по-вашему, произойдет тогда?

Молодой человек хранил молчание.

— Перси прибудет на место назначения, не зная, что его преследуют; он будет разыскивать графа де Турней и остальных — в том числе моего брата, Армана Сен-Жюста — не зная, что острейшие глаза в мире наблюдают за каждым его движением. Когда Перси невольно выдаст всех, кто слепо доверяет ему, и будет готов к возвращению в Англию с теми, кого храбро пытался спасти, капкан захлопнется, и ему придется окончить свою благородную жизнь на гильотине!

Сэр Эндрю по-прежнему молчал.

— Вы не верите мне! — с отчаянием воскликнула Маргерит. Схватив своими изящными ручками молодого человека за плечи, она вынудила его посмотреть ей в глаза. — Неужели я похожа на женщину, которая способна предать своего мужа?

— Боже упаси, леди Блейкни, — заговорил, наконец, сэр Эндрю, — чтобы я приписывал вам такие низкие помыслы, но…

— Но что? Говорите — дорога каждая секунда!

— Не можете ли вы сообщить мне, — решительно осведомился он, глядя в ее голубые глаза, — кто помог мсье Шовлену приобрести сведения, которыми он располагает?

— Я, — спокойно ответила Маргерит. — Не стану вам лгать, так как хочу, чтобы вы мне полностью доверяли. Но я ничего не знала и не могла знать о личности Алого Пимпернеля, а безопасность моего брата была ценой моего успеха…

— В том, чтобы помочь Шовлену выследить Алого Пимпернеля?

Она кивнула.

— Бесполезно рассказывать вам, как ему удалось принудить меня. Арман мне больше чем брат и… Но мы теряем время, сэр Эндрю! Мой муж и ваш друг в опасности — помогите мне спасти его!

Сэр Эндрю ощущал себя в весьма двусмысленном положении. Клятва, которую он дал своему предводителю, требовала абсолютного повиновения и строгого соблюдения тайны, однако очаровательная женщина, просившая верить ей, несомненно, говорит серьезно, и значит, его другу грозит опасность.

— Леди Блейкни, — сказал он наконец. — Видит Бог, вы так ошеломили меня, что я не знаю, как должен поступить. Чего именно вы от меня хотите. Нас девятнадцать человек, и все мы готовы пожертвовать жизнью ради Алого Пимпернеля, если он в опасности.

— Сейчас незачем жертвовать жизнью, — сухо промолвила леди Блейкни. — Моя сообразительность и четверка быстрых лошадей могут сослужить необходимую службу. Но я должна знать, где искать мужа. — Ее глаза наполнились слезами. — Я призналась вам в своей вине — должна ли я признаваться и в своей слабости? Мой муж и я отдалились друг от друга, потому что он не доверял мне, а я была слишком слепа, чтобы понять все. Он надел мне на глаза чересчур плотную повязку — неудивительно, что я не могла видеть сквозь нее. Но прошлой ночью, когда я невольно подвергла Перси такой страшной опасности, повязка внезапно спала с моих глаз. Если вы не поможете мне, сэр Эндрю, я все равно постараюсь спасти своего мужа. Я использую для этого все средства, имеющиеся в моем распоряжении, но меня может постигнуть неудача. Если я приеду слишком поздно, то вам на всю жизнь останутся угрызения совести, а мне — разбитое сердце.

— Но, леди Блейкни, — промолвил молодой человек, тронутый мольбой красивой женщины, — то, что вы намерены совершить, — мужское дело; вы же не можете ехать в Кале одна. Вы будете подвергаться страшному риску, а ваши шансы разыскать мужа, должен признаться, более чем слабы.

— О, я не возражаю против риска и опасностей, — вздохнула Маргерит. — Мне ведь нужно загладить свою вину. Но думаю, что вы ошибаетесь. Внимание Шовлена сосредоточено на вашей Лиге — меня он едва ли заметит. Торопитесь, сэр Эндрю! Карета готова, и нельзя терять ни минуты… Я должна найти Перси, должна предупредить его, что этот человек следит за ним!.. Пусть даже я не успею спасти его — по крайней мере, я буду рядом с ним до самого конца!

— Ну что же, приказывайте, мадам! Я и любой из моих товарищей с радостью положим жизнь за вашего мужа. Только стоит ли ехать вам?..

— Неужели вы не понимаете, что я сойду с ума, если позволю вам уехать без меня? — Она протянула к нему руку. — Вы доверяете мне?

— Я жду ваших распоряжений, — просто ответил сэр Эндрю.

— Тогда слушайте! Моя карета ждет, чтобы отвезти меня в Дувр. Следуйте за мной так быстро, как только лошади смогут вас домчать. Встретимся с наступлением темноты в «Приюте рыбака». Шовлен едва ли туда покажется, потому что его там знают, так что думаю, это место вполне безопасно. В Кале мне понадобится ваше сопровождение, так как, возможно, я не сумею иначе найти сэра Перси. Мы зафрахтуем шхуну в Дувре и ночью пересечем пролив. Если вы согласитесь изображать моего лакея, то на вас едва ли обратят внимание.

— Я полностью к вашим услугам, мадам, — откликнулся молодой человек. — Молю Бога, чтобы вы увидели «Мечту», прежде чем мы достигнем Кале. С Шовленом, идущим по пятам, каждый шаг Алого Пимпернеля на французской земле чреват страшной опасностью.

— Бог поможет нам, сэр Эндрю! А теперь, прощайте. Встретимся вечером в Дувре. Ночью состоятся гонки через пролив, в которых я буду соревноваться с Шовленом, а призом будет служить жизнь Алого Пимпернеля.

Сэр Эндрю поцеловал Маргерит руку и проводил ее к портшезу. Через четверть часа она вернулась в гостиницу «Корона», где ее ожидала карета с лошадьми, которые вскоре уже стучали подковами, стремительно мчась по лондонским улицам и дороге в Дувр.

Теперь у Маргерит не было времени предаваться отчаянию. Она была охвачена жаждой деятельности, и, заполучив в качестве компаньона и союзника сэра Эндрю Ффаулкса, чувствовала, что в ее сердце вновь оживает надежда.

Бог должен сжалиться и не допустить такого страшного преступления, как смерть храброго человека в результате опрометчивого поступка женщины, которая обожает его и с радостью отдаст за него жизнь!

Мысли Маргерит вернулись к таинственному герою, перед кем она преклонялась, даже когда его личность оставалась ей неизвестной. В былые дни Маргерит часто в шутку именовала Алого Пимпернеля властелином ее сердца, и теперь, когда она внезапно открыла, что загадочный предводитель Лиги отважных и человек, который так страстно любил ее, — одно и то же лицо, неудивительно, что перед ее внутренним взором представали счастливые видения. Маргерит уже спрашивала себя, что она скажет мужу, когда они окажутся лицом к лицу.

Молодая женщина в течение последних часов испытала столько тревог и волнений, что могла позволить себе удовольствие предаться радужным мыслям.

Постепенно монотонный шорох колес кареты стал успокаивающе действовать на Маргерит; ее глаза, болевшие от множества выплаканных и невыплаканных слез, невольно закрылись, и она погрузилась в беспокойный сон.

Было уже темно, когда Маргерит, наконец, добралась до «Приюта рыбака». Все путешествие заняло у нее менее восьми часов, благодаря частым сменам лошадей на различных почтовых станциях, за которые она щедро платила, приобретая самых быстрых.

Кучер, казалось, был неутомим, чему, несомненно, способствовало обещание солидного вознаграждения, поэтому из-под колес кареты его хозяйки буквально сыпались искры.

Прибытие леди Блейкни среди ночи вызвало в «Приюте рыбака» немалую суету. Салли поспешно соскочила с постели, а мистер Джеллибэнд прилагал все усилия, чтобы обеспечить достойный прием важной гостье.

И хозяин, и его дочь были достаточно натренированы в правилах поведения, приличествуемых содержателям гостиниц, чтобы не выразить удивления прибытием леди Блейкни в одиночестве и в столь необычайный час. Несомненно, они в мыслях строили на этот счет самые невероятные предположения, но Маргерит была слишком поглощена важностью цели своего путешествия, чтобы думать о подобных пустяках.

Столовая, не так давно служившая сценой дерзкого нападения на двух английских джентльменов, была абсолютно пуста. Мистер Джеллибэнд поспешно зажег лампу, развел огонь в камине и придвинул к нему удобное кресло, в которое с благодарностью опустилась Маргерит.

— Ваша милость останется на ночь? — осведомилась хорошенькая мисс Салли, которая уже постелила на столе белоснежную скатерть, готовясь подать скромный ужин леди Блейкни.

— Не на всю ночь, — ответила Маргерит. — Во всяком случае, мне не нужна никакая комната, кроме этой, если я смогу располагать ею час или два.

— Она к услугам вашей милости, — откликнулся честный Джеллибэнд, изо всех сил стараясь, чтобы на его румяной физиономии не отразилось изумление, которое он начинал испытывать.

— Я отплыву во Францию с началом прилива, — сказала Маргерит, — и на первом же судне, какое смогу зафрахтовать. Но мой кучер и слуги останутся здесь на ночь, а может быть, еще на несколько дней, поэтому я надеюсь, что вы устроите их поудобнее.

— Да, миледи, я позабочусь о них. Сказать Салли, чтобы она подала ужин вашей милости?

— Да, если можно. Подайте что-нибудь холодное, и как только приедет сэр Эндрю Ффаулкс, пошлите его сюда.

— Хорошо, миледи.

Лицо достойного Джеллибэнда против воли выразило огорчение. Он глубоко уважал сэра Перси Блейкни, и ему не нравилось видеть, как его супруга пускается в побег с молодым сэром Эндрю. Впрочем, это было не его дело, и мистер Джеллибэнд ни в коей мере не являлся сплетником. Он припомнил, что ее милость, в конце концов, всего лишь иностранка, так стоит ли удивляться, что она столь же аморальна, как и прочие представители этой категории?

— Вам незачем бодрствовать, мистер Джеллибэнд, — любезно продолжала Маргерит, — и вам тоже, мисс Салли. Сэр Эндрю может приехать поздно.

Джеллибэнд только радовался, что Салли может идти спать. Ему начинало очень не нравиться происходящее здесь. Однако, леди Блейкни щедро заплатила за услуги, а остальное его не касалось.

Салли подала простой ужин, состоящий из холодного мяса, вина и фруктов, и, присев в почтительном реверансе, удалилась, интересуясь про себя: почему ее милость выглядит такой серьезной, если она собирается бежать со своим кавалером?

Для Маргерит наступил период томительного ожидания. Она знала, что сэр Эндрю, который должен был обзавестись одеждой, подобающей лакею, не может прибыть в Дувр ранее, чем через два часа. Конечно, он великолепный наездник, и для него не составит особого труда расстояние в семьдесят с лишним миль между Лондоном и Дувром, но ему может не удастся так часто менять лошадей, и в любом случае он мог выехать из Лондона не раньше, чем через час после нее.

По дороге Маргерит не заметила никаких признаков Шовлена. Кучер, которого она спросила, также не видел никого, отвечающего данному его хозяйкой описанию высохшей низкорослой фигуры француза.

Следовательно, он, по-видимому, опередил ее. Маргерит не осмеливалась задавать вопросы людям на постоялых дворах, где они меняли лошадей. Она опасалась, что Шовлен на всем пути оставил шпионов, которые могли подслушать ее расспросы и, обогнав Маргерит, предупредить хозяина о ее приближении.

Маргерит интересовало, в какой гостинице остановился Шовлен, удалось ли ему зафрахтовать судно, и был ли он на пути во Францию. Эта мысль железными тисками сжимала ее сердце. Неужели она опоздала?!

В комнате царила тишина — лишь медленное и мерное тиканье больших стоячих часов раздавалось в стенах столовой.

Маргерит требовалась вся ее энергия, все жадное стремление к цели, чтобы не пасть духом во время этого ожидания.

Кроме нее все в доме, должно быть, спали. Она слышала, как Салли пошла наверх. Мистер Джеллибэнд ходил повидать ее кучера и слуг и, возвратившись, занял пост под портиком снаружи, в том месте, где Маргерит впервые повстречала Шовлена около недели назад. Очевидно, он намеревался дождаться сэра Эндрю Ффаулкса, но вскоре им овладела сладкая дремота, так как в добавление к тиканью часов Маргерит услышала его ровное и монотонное дыхание.

Вскоре она осознала, что блаженное тепло октябрьского дня сменилось сырой и холодной ночью. Молодая женщина ощущала пронизывающий холод и была рада огню, весело потрескивавшему в камине. Но постепенно становилось все холоднее, и звуки волн, разбивавшихся об Адмиралтейский пирс, долетали до нее, подобно отдаленным раскатам грома.

Порывы сильного ветра сотрясали освинцованные окна и массивные двери старого дома, раскачивали деревья снаружи и отзывались воем в дымоходе. Маргерит спрашивала себя: благоприятствует ли ветер ее путешествию? Она не страшилась бури и скорее пошла бы на более серьезный риск, чем отложила бы хоть на час переезд через пролив.

Внезапный шум пробудил ее от размышлений. Очевидно, прибыл сэр Эндрю Ффаулкс, так как она услышала топот копыт по камням и сонный, но веселый голос Джеллибэнда, приветствующего гостя.

На миг Маргерит смутила двусмысленность своего положения: одна в такой час, в месте, где ее хорошо знают, устраивает свидание с также хорошо известным здесь молодым кавалером, который к тому же прибыл переодетым! Какую пищу для сплетен это может дать злым языкам!

Однако эта мысль даже позабавила Маргерит своим разительным контрастом между серьезностью ее намерений и тем, как ее поведение может быть истолковано честным Джеллибэндом. Впервые в уголках ее детского рта появилась улыбка, а когда вскоре сэр Эндрю, почти неузнаваемый в одеянии лакея, вошел в столовую, она приветствовала его веселым смехом.

— Честное слово, мсье лакей! — воскликнула Маргерит. — Я удовлетворена вашей внешностью!

Мистер Джеллибэнд следовал за сэром Эндрю с весьма озадаченным выражением на лице. Наряд молодого джентльмена подтверждал его худшие подозрения. Без тени улыбки на добродушной физиономии он откупорил бутылку вина, придвинул стулья к столу и остановился в ожидании.

— Благодарю вас, друг мой, — сказала Маргерит, все еще улыбаясь при мысли о том, что мог в этот момент думать достойный хозяин. — Больше нам ничего не нужно, а это вам за все ваши хлопоты.

Она протянула три золотых монеты Джеллибэнду, который принял их с почтением и признательностью.

— Подождите, леди Блейкни, — вмешался сэр Эндрю, когда Джеллибэнд собирался уходить. — Боюсь, что нам придется еще на некоторое время воспользоваться гостеприимством нашего друга Джелли. К сожалению, мы не сможем пересечь пролив этой ночью,

— Не сможем? — удивленно переспросила Маргерит. — Но мы должны, сэр Эндрю! Не может быть и речи о задержке! Нам нужно сейчас же найти любое судно, чего бы это ни стоило!

Но молодой человек печально покачал головой.

— Боюсь, что это не вопрос стоимости, леди Блейкни. С берега Франции надвигается шторм, ветер дует нам навстречу, и мы, по-видимому, не сможем отплыть, пока он не переменится.

Маргерит смертельно побледнела. Этого она не предвидела. Природа сыграла с ней злую шутку. Перси грозит опасность, а она не может поехать к нему, потому что ветер дует с берегов Франции!

— Но мы должны ехать — должны! — настойчиво повторяла Маргерит. — Найдите какой-нибудь выход!

— Я уже побывал на берегу, — ответил сэр Эндрю, — и имел разговор с парой шкиперов. Они заверили меня, что отплыть невозможно. Никто, — добавил он, многозначительно глядя на Маргерит, — никто не мог отплыть из Дувра этим вечером.

Маргерит сразу же поняла, что он имеет в виду. Шовлен также не мог выбраться из Дувра.

— Тогда мне придется отдохнуть, — обратилась она к Джеллибэнду. — У вас найдется комната для меня?

— О да, ваша милость. Приятная, светлая и просторная комната. Я сейчас же приготовлю ее, и еще одну для сэра Эндрю.

— Отлично, мой честный Джелли! — весело сказал сэр Эндрю, хлопая по спине достойного хозяина. — Не запирайте обе этих комнаты и оставьте нам свечи здесь, на шкафу для посуды. Ручаюсь, что вы смертельно хотите спать, а леди должна поужинать перед отдыхом. Несмотря на необычный час, визит ее милости — большая честь для вашего дома, и сэр Перси Блейкни вознаградит вас вдвойне, если вы как следует позаботитесь об удобствах его супруги.

Сэр Эндрю, несомненно, догадывался о противоречивых мыслях и опасениях, роящихся в голове честного Джеллибэнда, и, будучи галантным джентльменом, попытался этим намеком отвести подозрения хозяина. Он был удовлетворен, увидев, что это отчасти удалось. Румяная физиономия Джеллибэнда просветлела при упоминании имени сэра Перси.

— Я сейчас же все приготовлю, сэр, — сказал он, оживившись. — У ее милости есть все необходимое для ужина?

— Да, благодарю вас, друг мой, и так как я голодна и умираю от усталости, умоляю вас заняться комнатой.

Как только Джеллибэнд удалился, Маргерит быстро обернулась к сэру Эндрю.

— Теперь сообщите мне поскорее ваши новости.

— Особенно нечего рассказывать, леди Блейкни, — ответил молодой человек. — Буря делает невозможным отплытие из Дувра любого судна с этим приливом. Но то, что кажется вам катастрофой, в действительности благо. Если мы не можем отправиться этой ночью во Францию, то и Шовлен испытывает точно такие же затруднения.

— Он мог уехать до того, как разразился шторм.

— Хорошо, если так, — весело откликнулся сэр Эндрю, — потому что в таком случае он наверняка собьется с курса! Кто знает, быть может, он уже лежит на дне, ибо буря крепчает, и маленькому судну, находящемуся сейчас в море, не позавидуешь. Но боюсь, мы не можем надеяться на то, что этот коварный дьявол потерпел кораблекрушение вместе со своими смертоносными планами. Моряки, с которыми я говорил, уверяли меня, что последние несколько часов ни один корабль не выходил из Дувра. С другой стороны, я узнал, что сегодня в экипаже прибыл какой-то незнакомец, который, подобно нам справлялся о возможности отплытия во Францию.

— Значит, Шовлен все еще в Дувре?

— Несомненно. Может, мне подстеречь его и проткнуть шпагой? Это скорейший способ избавиться от всех наших трудностей.

Самая утомительная ночь и самый длинный день рано или поздно должны подойти к концу.

Маргерит провела более пятнадцати часов в такой душевной муке, что едва не лишилась рассудка. После бессонной ночи она встала раньше всех обитателей дома, боясь упустить возможность отправиться в путь.

Спустившись вниз, Маргерит застала сэра Эндрю Ффаулкса сидящим в столовой. Он поднялся полчаса назад и успел сходить к Адмиралтейскому пирсу, где узнал, что ни один французский пакетбот и ни одно частное судно еще не выходили из Дувра. Шторм был в разгаре, начинался прилив, и если ветер не ослабнет или не переменится, то им придется ждать еще десять-двенадцать часов до следующего прилива, чтобы выйти в море. Судя по всему, буря не собиралась прекращаться.

Маргерит ощутила отчаяние, услышав эти неутешительные новости. Только твердая решимость позволила ей не пасть духом окончательно и не усилить тем самым и без того мучительное беспокойство молодого человека.

Хотя сэр Эндрю старался не подавать виду, Маргерит понимала, что он волнуется за своего предводителя и друга, и вынужденное бездействие угнетает его не меньше, чем ее.

Впоследствии Маргерит не могла припомнить, как они провели этот утомительный день в Дувре. Боясь попасться на глаза шпионам Шовлена, она сидела с сэром Эндрю в уединенной гостиной час за часом, изредка принимая пищу, которую приносила им Салли, и продолжая напряженно думать, строить планы и иногда надеяться.

Шторм прекратился слишком поздно — прилив спал, не позволяя судам выйти в море. Зато ветер переменился весьма удачно — дул легкий северо-западный бриз, весьма благоприятный для быстрого переезда во Францию.

Маргерит и сэр Эндрю с нетерпением ожидали, когда, наконец, они смогут отправиться в путь. Одним из немногих счастливых моментов дня был тот, когда сэр Эндрю, вернувшись после очередного похода на пирс, сообщил Маргерит, что зафрахтовал быстроходную шхуну, шкипер которой был готов выйти в море, как только позволит прилив.

Теперь время побежало быстрее, ожидание стало менее безнадежным, и, наконец, в пять часов вечера, Маргерит, чье лицо покрывала вуаль, и сэр Эндрю Ффаулкс, переодетый лакеем и несущий багаж, отправились на пирс.

На борту корабля свежий морской воздух приободрил Маргерит; бриз надувал паруса «Пенистого гребня», быстро рассекавшего волны.

Закат после шторма был необычайно красив, и Маргерит, глядя на белые утесы Дувра, постепенно исчезающие из поля зрения, вновь обретала покой и надежду.

Сэр Эндрю был очень внимателен, и она радовалась, что он находится рядом в это тревожное время.

Постепенно из быстро сгущающегося вечернего тумана начал появляться берег Франции. Уже можно было разглядеть несколько мерцающих огоньков шпилей церквей.

Полчаса спустя Маргерит ступила на французскую землю. Она вернулась в страну, где люди тысячами истребляли своих соотечественников и отправляли на плаху женщин и детей.

Даже здесь, в этом отдаленном приморском городе, ощущалось дыхание революции, свирепствовавшей на расстоянии трехсот миль, в прекрасном Париже, ныне внушавшем ужас нескончаемыми потоками крови благороднейших сыновей франции, плачем вдов и криками осиротевших детей.

Все мужчины носили различной степени чистоты красные колпаки с трехцветной кокардой, приколотой на левой стороне. Маргерит заметила, что веселое добродушие на лицах ее соотечественников сменилось выражением опасливого недоверия.

Теперь каждый шпионил за своим соседом, самая невинная шутка могла в любой момент явиться доказательством симпатий к аристократам или измены народу. Даже во взглядах женщин светились страх и злоба, и наблюдая за сходящей на берег Маргерит и следующим за ней сэром Эндрю, они бормотали себе под нос: «Sacres aristos!» [84] или «Sacres Anglais!» [85].

Других комментариев их появление не вызвало. Кале даже в те дни находился в постоянных деловых отношениях с Англией, и английских торговцев можно было часто видеть в этих местах. Из-за существовавших в Англии высоких пошлин французские вина и коньяки постоянно переправлялись туда контрабандой. Это вполне удовлетворяло французских буржуа, которым нравилось смотреть, как обирают ненавидимых ими английское правительство и английского короля. Поэтому в захолустных тавернах Кале и Булони английские контрабандисты всегда были желанными гостями.

Таким образом, когда сэр Эндрю вел Маргерит по извилистым улочкам Кале, горожане, отпускавшие ругательства при виде чужестранцев, одетых по английской моде, считали, что они прибыли сюда присматривать товары для своей туманной страны.

Тем не менее, Маргерит интересовалась, как могло случиться, что высокая массивная фигура ее мужа оставалась в Кале незамеченной; к какой же изощренной маскировке ему приходилось прибегать, чтобы делать свое благородное дело, не привлекая излишнего внимания.

Почти не разговаривая, сэр Эндрю вел ее через весь город по направлению к мысу Гри-Не [86]. Улицы были узкими и грязными, повсюду ощущался запах несвежей рыбы и сырых погребов. Во время шторма прошлой ночью шел сильный дождь, Маргерит часто ступала в липкую грязь, так как на дорогу лишь местами падал свет из окон домов.

Но молодая женщина не обращала внимания на эти досадные неудобства. «Мы можем найти Блейкни в «Серой кошке», — сказал ей сэр Эндрю, когда они сошли на берег, и Маргерит шла, словно по аллее, устланной лепестками роз.

Наконец они достигли места назначения. Сэр Эндрю, очевидно, знал дорогу, так как он безошибочно ориентировался в темноте и ни разу не обратился с вопросом к прохожим. Было слишком темно, чтобы Маргерит смогла рассмотреть внешний облик дома. «Серая кошка», по-видимому, была маленькой придорожной таверной в пригороде Кале на пути к Гри-Не. Она находилась на некотором расстоянии от берега, ибо шум волн доносился издалека.

Сэр Эндрю постучал в дверь набалдашником трости, и Маргерит услышала изнутри дома ворчание и серию ругательств. Сэр Эндрю постучал вновь — на сей раз более властно, и после очередных ругательств послышались шаркающие шаги. Вскоре дверь открылась, и Маргерит увидела, что стоит на пороге самой грязной и убогой комнаты, какую только можно было себе представить.

Обои клочьями висели на стенах, среди мебели не было ни одного целого предмета. Одни стулья были со сломанными спинками, у других не имелось сидений, угол стола вместо сломанной ножки подпирала вязанка хвороста.

В углу комнаты находился очаг, над которым висел горшок, распространявший запах супа. Наверху одной из стен виднелось подобие чердака, прикрытого бело-голубой занавеской, куда вели шаткие ступени.

Бесцветные обои покрывали пятна грязи, среди которых выделялись написанные мелом слова: «Liberte — Egalite — Fraternite» [87].

Убогое жилище освещала зловонная масляная лампа, свешивавшаяся с перекладин потолка. Облик помещения был настолько отталкивающим, что Маргерит не могла себя заставить переступить порог.

— Право, мадам, — заметил сэр Эндрю, видя, что Маргерит намерена позвать назад сердитого хозяина, — лучше оставить его в покое. Больше из него ничего не удастся вытянуть, а мы можем возбудить в нем подозрения. Кто знает, сколько шпионов рыщет в этих Богом забытых местах.

— Что мне до этого, — беспечно откликнулась Маргерит, — когда я знаю, что мой муж цел и невредим, и что я скоро увижу его!

— Тише! — с тревогой предупредил сэр Эндрю, ибо от радости она заговорила в полный голос. — Во Франции в эти дни и стены имеют уши!

Быстро встав из-за стола, он обошел грязную комнату, остановился, прислушиваясь у двери, за которой только что скрылся Брогар, и откуда доносились ругательства и шарканье ног, и поднялся по ступенькам к чердаку, чтобы убедиться в отсутствии шпионов Шовлена.

— Мы одни, мсье лакей? — весело осведомилась Маргерит, когда молодой человек вновь сел рядом с ней. — Можем мы говорить?

— Да, но как можно тише, — ответил он.

— Не понимаю, почему у вас такое мрачное лицо? Что касается меня, то я готова плясать от радости! Больше нет причин для страхов. Наша лодка на берегу, «Пенистый гребень» стоит на якоре менее чем в двух милях, а мой муж, возможно, будет здесь в течение получаса. Никто нам не сможет воспрепятствовать — Шовлен и его шайка еще не прибыли в Кале.

— Боюсь, мадам, что в этом мы не можем быть уверены.

— Что вы имеете в виду?

— Шовлен был в Дувре одновременно с нами.

— Да, и задержан там тем же штормом, что и мы.

— Совершенно верно. Но — я не говорил об этом раньше, так как не хотел вас тревожить — я видел его на берегу за пять минут до того, как мы сели на корабль. Он был переодет cure [92], так что сам Сатана, его покровитель, с трудом бы его узнал. Я слышал, как он договаривался насчет переезда в Кале, и думаю, что он отплыл менее чем через час после нас.

Лицо Маргерит тотчас же утратило радостное выражение. Она осознала страшную опасность, которая угрожала Перси, находившемуся на территории Франции. Здесь, в Кале, Шовлен, следующий за ним по пятам, был всемогущ; достаточно одного его слова, чтобы Перси арестовали, и тогда…

Кровь застыла в жилах молодой женщины. Шовлен поклялся отправить Алого Пимпернеля на гильотину, и теперь отважный герой, чья анонимность, до сих пор защищавшая его, была уничтожена ее собственной рукой, был во власти безжалостного врага!

Шовлен, после того, как он подстерег лорда Тони и сэра Эндрю в столовой «Приюта рыбака», получил в свое распоряжение все планы теперешнего предприятия. Арман Сен-Жюст, граф де Турней и другие беглые роялисты должны были встретиться с Алым Пимпернелем — или, как предполагалось сначала, с двумя его эмиссарами — сегодня, второго октября, в месте, очевидно, известном Лиге и неопределенно именуемом «хижиной папаши Бланшара».

Арман, чьи связи с Алым Пимпернелем и отречение от жестокой политики террора еще оставались неизвестными его соотечественникам, покинул Англию чуть более недели назад, везя с собой необходимые инструкции, которые должны были помочь ему встретить беженцев и доставить их в упомянутое место.

Все это сознавала Маргерит, и сэр Эндрю подтвердил ее догадки. Она понимала также, что когда сэр Перси узнал о краже Шовленом его планов и указаний помощникам, было уже поздно связаться с Арманом или послать беженцам новые распоряжения.

Таким образом, они должны собраться в назначенное время и в условленном месте, не зная, какая серьезная опасность угрожает их храброму спасителю.

Блейкни, как всегда лично планировавший и организовывавший предприятие, не мог позволить кому-нибудь из его младших товарищей идти на риск почти неминуемого ареста. Поэтому он поспешил написать им на балу у лорда Гренвилла: «Отправляюсь завтра сам».

А теперь, когда его личность известна врагу, с того момента, как он ступил на берег Франции, за каждым его шагом будут пристально следить. Шпионы Шовлена не спустят с него глаз, пока он не приведет их к хижине, где его ожидают беженцы, и где западня захлопнет и его, и их.

Оставался один час, на который Маргерит и сэр Эндрю опередили Шовлена, чтобы предупредить Перси о грозящей ему опасности и уговорить отказаться от предприятия, могущего окончиться только его гибелью.

— Шовлен знает об этой таверне из украденных бумаг, — продолжал сэр Эндрю, — и после высадки направится прямиком сюда.

— Он еще не высадился, — возразила Маргерит. — Мы ведь опередили его на час, а Перси скоро будет здесь. Мы уже окажемся посреди пролива, когда Шовлен осознает, что мы ускользнули у него между пальцев.

Она говорила возбужденно и энергично, стараясь внушить своему младшему другу надежду, все еще не покинувшую ее. Но он печально покачал головой.

— Почему вы так мрачны, сэр Эндрю? — с нетерпением спросила Маргерит.

— Откровенно говоря, мадам, — ответил он, — потому что вы в своих радужных надеждах забываете одно важное обстоятельство.

— Что вы имеете в виду? Какое обстоятельство?

— Обстоятельство шести футов росту, — спокойно отозвался сэр Эндрю, — и по имени сэр Перси Блейкни.

— Не понимаю, — заявила Маргерит.

— Думаете, Блейкни оставит Кале, не выполнив намеченной задачи?

— Вы считаете?..

— Помните, что здесь находятся старый граф де Турней, Сен-Жюст и остальные.

— Мой брат! — простонала Маргерит. — Боже, помоги мне! Я забыла о нем!

— В настоящий момент беженцы с уверенностью ожидают прибытия Алого Пимпернеля, который поклялся честью переправить их целыми и невредимыми через пролив.

Маргерит и в самом деле забыла об этом. С эгоизмом страстно влюбленной женщины она в течение последних суток не думала ни о чем, кроме мужа и опасностей, грозящих его драгоценной и благородной жизни.

— Мой брат! — вновь прошептала Маргерит, и ее глаза наполнились слезами при воспоминании об Армане, верном спутнике ее детства, ради которого она совершила смертный грех, поставив под угрозу жизнь Алого Пимпернеля.

— Сэр Перси Блейкни не стал бы почетным предводителем группы английских джентльменов, — с гордостью заявил сэр Эндрю, — если бы он бросал в беде тех, кто ему доверился. Сама мысль о том, что он может нарушить слово, просто смехотворна!

Последовала длительная пауза. Маргерит закрыла лицо руками, позволяя слезам течь между ее дрожащими пальцами. Молодой человек молчал; его сердце болело за эту прекрасную женщину, испытывающую тяжкое горе. В то же время он понимал, в какой безысходный тупик загнал их всех ее опрометчивый поступок. Сэр Эндрю хорошо знал безудержную отвагу своего друга и предводителя и его верность слову. Он не сомневался, что Блейкни скорее пойдет на самый страшный риск, чем нарушит обещание, и, несмотря на Шовлена, идущего за ним по пятам, предпримет отчаянную попытку спасти доверившихся ему людей.

— Вы правы, сэр Эндрю, — наконец заговорила Маргерит, мужественно пытаясь осушить слезы, — и я не стану унижаться, пытаясь отговорить мужа от исполнения долга. Как вы сказали, это все равно бы оказалось тщетным. Пусть же Господь дарует ему силу и способность перехитрить врагов! Возможно, Перси не откажется взять вас с собой в свое благородное предприятие, так что да хранит Бог вас обоих! А пока что мы не должны терять времени. Я по-прежнему считаю, что Перси будет в большей безопасности, зная, что Шовлен идет по его следу.

— Безусловно. Возможностей у Блейкни более чем достаточно. Узнав об опасности, он будет соблюдать осторожность и использует всю свою изобретательность, которая способна совершить чудо.

— Поэтому вам следует отправиться на разведку в деревню, пока я буду ожидать здесь возвращения мужа. Вы можете встретить Перси и выиграть драгоценное время. Если найдете его, то скажите, чтобы он был осторожен — злейший враг идет за ним по пятам!

— И вы останетесь ждать в этой зловонной дыре?

— Ничего страшного. Но вы можете попросить хозяина, чтобы он позволил мне ждать в другой комнате, вне досягаемости любопытных взглядов случайных посетителей. Предложите ему денег, чтобы он не забыл сообщить мне, как только вернется высокий англичанин.

Теперь Маргерит говорила спокойно и даже весело, продумав план действий, и, в случае необходимости, будучи готовой к худшему. Она не должна больше обнаруживать слабость, оставаясь достойной своего мужа, готового пожертвовать жизнью ради других людей.

Сэр Эндрю повиновался ей без возражений. Маргерит инстинктивно ощущала, что ее ум и воля теперь были более сильными, и что молодой джентльмен с готовностью подчинится ее руководству, предоставив себе роль исполнителя.

Сэр Эндрю подошел к двери, за которой скрылись Брогар и его жена, и постучал в нее. В ответ, разумеется, послышался приглушенный залп ругани.

— Эй, дружище Брогар! — властно окликнул молодой человек. — Миледи желает отдохнуть. Не могли бы вы предоставить ей другую комнату? Она хочет побыть одна.

Вынув из кармана несколько монет, сэр Эндрю многозначительно звякнул ими. Брогар открыл дверь и выслушал, не выходя из обычной апатии, просьбу молодого человека. Однако при виде золота его грубые черты слегка смягчились; вынув трубку изо рта, он прошаркал в комнату и указал на чердак вверху стены.

— Она может подождать там, — буркнул хозяин. — Там удобно, а у меня больше нет комнат.

— Меня это вполне устроит, — по-английски сказала Маргерит сразу поняв преимущества, которые ей давало место на чердаке, скрытое от посторонних взглядов. — Дайте ему денег, сэр Эндрю. Мне будет там достаточно удобно, и я смогу все видеть, оставаясь незамеченной.

Она кивнула Брогару, который снизошел до того, что поднялся на чердак и встряхнул лежавшую на полу соломенную подстилку.

Следующая четверть часа пробежала быстро и спокойно. В комнате внизу Брогар убирал стол, готовясь к прибытию очередного гостя.

Наблюдение за этой процедурой сделало времяпрепровождение Маргерит более приятным. Ведь это подобие ужина предназначено Перси! Очевидно, Брогар питал определенное уважение к высокому англичанину, так как он явно старался придать помещению чуть более гостеприимный облик.

Хозяин даже извлек из потайных недр посудного шкафа нечто, похожее на скатерть, а расстелив ее на столе и обнаружив, что она полна дыр, он с сомнением покачал головой и постарался пристроить скатерть так, чтобы скрыть большинство погрешностей.

После этого Брогар достал салфетку, столь же старую и потрепанную, но не слишком грязную, и тщательно протер ею стаканы, ложки и тарелки, которые ставил на стол.

Маргерит не могла сдержать улыбку, глядя на эти приготовления, идущие под аккомпанемент ворчливых ругательств. Ясно, что огромный рост и широкие плечи, а быть может, и вес кулака англичанина внушали страх свободному французскому гражданину, иначе он никогда бы так не хлопотал ради какого-то «sacrrre aristo».

Когда стол был более-менее приготовлен, Брогар посмотрел на него с очевидным удовлетворением. Затем он счистил пыль с одного из стульев уголком блузы, помешал варево в горшке, бросил в огонь вязанку хвороста и неуклюже выбрался из комнаты.

Маргерит осталась наедине со своими мыслями. Расстелив на соломе плащ, она устроилась на нем вполне удобно, так как солома была свежей, а дурные запахи снизу доходили до нее в смягченном виде.

На мгновение молодая женщина ощутила радость, глядя сквозь дырявую занавеску на колченогий стул, рваную скатерть, стакан, тарелку и ложку. Эти убогие и безобразные предметы ожидали Перси; они говорили ей, что он очень скоро будет здесь, и они окажутся наедине в грязной пустой комнате.

Маргерит закрыла глаза, чтобы представить себе это счастье. Еще несколько минут — и она сбежит вниз навстречу мужу, который заключит ее в объятия и поймет, что Маргерит будет рада умереть за него и вместе с ним.

А что затем? Этого она не могла себе представить. Разумеется, Маргерит знала, что сэр Эндрю прав и Перси сделает все, чтобы осуществить задуманное, а она может только предупредить его, чтобы он держался настороже, так как Шовлен следит за ним. А потом он отправится выполнять свою смелую и опасную миссию, и Маргерит не сможет ни словом, ни взглядом попытаться его удержать. Ей придется делать то, что скажет муж; быть может, просто ждать, испытывая невыразимую душевную муку, пока он, возможно, идет навстречу смерти.

Но даже это казалось менее ужасным, чем мысль о том, что Перси никогда не узнает, как она любит его. Правда, такое было не слишком вероятным — ожидающая его грязная комната свидетельствовала, что он скоро должен придти.

Внезапно напряженный слух Маргерит уловил звук приближающихся шагов. Сердце ее подпрыгнуло от радости. Неужели это Перси? Но нет, шаги были более легкими и быстрыми; к тому же, прислушавшись, Маргерит поняла, что к трактиру приближаются двое. Возможно, это просто запоздалые путники, которым хочется выпить вина…

У нее не было времени на размышления, ибо вскоре в дверь властно постучали и в следующий момент ее открыли настежь снаружи.

— Эй, гражданин Брогар! — крикнул громкий и грубый голос.

Маргерит не могла видеть вновь прибывших, но через дырку в занавеске наблюдала за одним из участков комнаты.

Она услышала шаркающие шаги Брогара, когда он вышел из смежной комнаты, бормоча обычные ругательства. Увидев незнакомцев, он застыл посредине комнаты, в пределах поля зрения Маргерит, глядя на них с еще более уничтожающим презрением, чем даже на предыдущих гостей, и бормоча: «Sacrrre soutane!» [93]

Сердце Маргерит, казалось, сразу же перестало биться; ее расширенные глаза устремились на одного из вновь прибывших, который в этот момент шагнул к Брогару. Он был одет в сутану, широкополую шляпу и башмаки с пряжками, как любой французский кюре, но, стоя перед хозяином трактира, пришедший на миг распахнул сутану, продемонстрировав трехцветный шарф официального лица, мгновенно превративший презрение Брогара в раболепие.

При виде этого кюре кровь застыла в жилах Маргерит. Она не могла разглядеть лицо, прикрытое полями шляпы, но костлявые руки, легкая сутулость и характерная осанка не позволяли ей сомневаться в личности гостя. Это был Шовлен!

Охвативший Маргерит ужас был подобен внезапному удару по лицу. От страха перед тем, что могло произойти вскоре, у нее закружилась голова, и ей понадобилось почти сверхчеловеческое усилие, чтобы не упасть в обморок.

— Тарелку супа и бутылку вина, — властно потребовал Шовлен у Брогара, — а потом убирайтесь отсюда, понятно? Я хочу остаться один.

Хозяин повиновался, на сей раз молча и без единого ругательства. Шовлен уселся за стол, приготовленный для высокого англичанина, и Брогар захлопотал вокруг него, наливая суп и вино. Человек, пришедший с Шовленом, которого Маргерит не могла видеть, по-прежнему стоял у двери.

Следуя повелительному жесту Шовлена, Брогар удалился в свою комнатушку, и дипломат кивнул человеку, сопровождавшему его.

В нем Маргерит сразу же узнала Дега, секретаря и доверенного слугу Шовлена, кого она часто видела в былые дни в Париже. Он пересек комнату и несколько секунд внимательно прислушивался у двери, за которой скрылся Брогар.

— Никто не подслушивает? — резко осведомился Шовлен.

— Нет, гражданин.

Маргерит испугалась, что Шовлен велит Дега обыскать помещение — что произойдет, если ее обнаружат, она даже не решалась представить. К счастью, Шовлен предпочел поискам шпионов разговор с секретарем, которого он подозвал к себе.

— Что с английской шхуной? — спросил он.

— После захода солнца, — ответил Дега, — она направилась на запад, к мысу Гри-Не.

— Отлично! — пробормотал Шовлен. — А что сказал капитан Жютле?

— Он заверил меня, что все распоряжения, которые вы отправили ему на прошлой неделе, в точности выполнены. Все дороги, ведущие к этому месту, патрулируются ночью и днем; берег и скалы обысканы и строго охраняются.

— Ему известно, где находится хижина папаши Бланшара?

— Нет, гражданин, никто вроде бы не слыхал такого названия. Конечно, по всему берегу полно рыбачьих хижин, но…

— Ладно. Как насчет сегодняшней ночи? — нетерпеливо прервал Шовлен.

— Дороги и берег патрулируются как обычно, гражданин, и капитан Жютле ожидает дополнительных приказов.

— Тогда немедленно возвращайтесь к нему и скажите, чтобы он послал подкрепления ко всем патрулям — особенно к тем, которые на берегу, понятно?

Шовлен говорил резко и лаконично; каждое его слово звучало для Маргерит подобно похоронному звону по ее радостным надеждам.

— Часовые, — продолжал Шовлен, — должны тщательно проверять любого, передвигающегося пешком, верхом или в повозке по дороге или берегу. Особенно им следует быть внимательными, если они увидят высокого иностранца. Более подробные описания давать нет смысла, так как он несомненно будет переодет, но рост ему полностью скрыть не удастся, разве только с помощью сутулости. Ясно?

— Абсолютно ясно, гражданин, — ответил Дега.

— Как только кто-нибудь из часовых завидит незнакомца, двое из них должны держать его в поле зрения. Тот, кто потеряет из виду высокого иностранца, заплатит жизнью за свою оплошность. Один патрульный пусть скачет сюда и доложит мне. Понятно?

— Все понятно, гражданин.

— Хорошо. Сейчас же отправляйтесь к Жютле. Проследите, чтобы подкрепления отправили на все посты, а потом попросите у капитана еще полдюжины людей и возвращайтесь с ними сюда. Я жду вас через десять минут. Идите!

Отдав честь, Дега направился к двери.

Когда охваченная ужасом Маргерит слушала указания Шовлена подчиненному, весь план поимки Алого Пимпернеля стал ей полностью ясен. Шовлен хотел, чтобы беглецы, считая себя в безопасности, ожидали в своем тайном убежище прибытия Перси. Алый Пимпернель должен быть окружен и пойман на месте преступления, в процессе помощи роялистам, являющимся изменниками республики. Таким образом, если его арест поднимет шум за границей, даже британское правительство не сможет легально заявить протест; за соучастие в заговоре с врагами республики Франция вправе приговорить его к смерти.

Спасение казалось невозможным. Все дороги патрулировались и охранялись, капкан был расставлен, и паутина все туже стягивалась вокруг дерзкого заговорщика, чья сверхъестественная изобретательность теперь вряд ли могла спасти его.

Дега уже уходил, когда Шовлен вновь подозвал его.

Маргерит спрашивала себя, какие новые дьявольские планы он построил, чтобы завлечь в ловушку храбреца, действующего в одиночку против многочисленных врагов? Когда Шовлен повернулся к Дега, она на момент смогла увидеть его лицо, скрываемое до того широкополой шляпой. Худая физиономия и маленькие глазки отражали такую смертельную ненависть и дьявольскую злобу, что в сердце Маргерит исчезла всякая надежда, ибо она поняла, что от этого человека не приходится ожидать милосердия.

— Я забыл кое-что, — сказал Шовлен, с жестоким удовлетворением потирая руки с пальцами, походившими на птичьи когти. — Высокий иностранец может оказать сопротивление. Но стрелять следует только в крайнем случае. Я хочу, чтобы его взяли живым… по возможности.

Он засмеялся, как, по словам Данте [94], дьяволы смеются при виде мучений грешников. Маргерит полагала, что она уже перенесла полный набор страданий и ужасов, какие только может выдержать человеческое сердце, но теперь, когда Дега ушел из дома, и она осталась в грязной комнате наедине с этим монстром, ей казалось, что все предыдущие муки — ничто по сравнению с этой. Шовлен продолжал усмехаться сам себе и потирать ладони в предвкушении триумфа.

Он имел основания торжествовать — планы были отлично продуманы. Не оставалось никакой лазейки, сквозь которую мог спастись отважный и хитрый Алый Пимпернель. Все дороги охранялись, каждый уголок находился под наблюдением, а где-то на берегу, в одинокой хижине, маленькая группа людей ожидала своего спасителя, идущего навстречу смерти — даже хуже, чем смерти! Этот демон в одеянии священника не позволит храброму человеку погибнуть легко и быстро, словно солдат на посту.

Шовлен жаждал заполучить в свои руки коварного врага, так долго дурачившего его, восторжествовать над ним, насладиться его падением, подвергнуть его всем душевным и умственным страданиям, которые только способна изобрести смертельная ненависть. Храброму орлу, попавшему в клетку и лишенному крыльев, предстояло терпеть укусы крысы. И она, его любящая жена, приведшая мужа к этому состоянию, ничего не могла сделать для его спасения.

Ничего, кроме надежды умереть рядом с ним и успеть сказать, что вся ее любовь — глубокая, искренняя и страстная — целиком принадлежит ему!

Шовлен снял шляпу, и Маргерит стали видны очертания его худого профиля и острого подбородка, когда он склонился над тарелкой супа. Он явно был доволен собой и ожидал событий с полнейшим спокойствием, казалось, даже испытывая удовольствие от скудной пищи Брогара. Маргерит спрашивала себя, сколько же ненависти может таить одно человеческое существо против другого.

Внезапно, наблюдая за Шовленом, она услышала звук, превративший ее сердце в камень, хотя сам по себе этот звук едва ли мог внушать ужас. Чей-то веселый голос напевал: «Боже, храни короля!»

Маргерит затаила дыхание; она чувствовала, что время словно остановилось. Веселую песню пел ее муж. Шовлен также услышал ее; бросив быстрый взгляд на дверь, он поспешно нахлобучил на голову широкополую шляпу.

Голос приближался; на секунду Маргерит охватило жгучее желание сбежать вниз, выскочить из комнаты и, чего бы это ни стоило, прервать песню и заставить певца спасать свою жизнь, пока еще не слишком поздно. Она вовремя подавила в себе этот импульс. Шовлен не дал бы ей даже добраться до двери, а к тому же Маргерит не была уверена, что рядом нет солдат, которых он мог окликнуть. Ее порыв способен погубить человека, которого она стремится спасти.

«Долго царствуй над нами. Боже, храни короля!» — все громче раздавалось пение. В следующий момент дверь распахнулась, и на несколько секунд воцарилось мертвое молчание.

Дверь находилась вне поля зрения Маргерит, и она, едва дыша, пыталась представить себе происходящее.

Перси Блейкни, конечно, сразу же заметил сидящего за столом кюре, но его колебания длились недолго. Маргерит увидела его высокую фигуру, шагающую по комнате, и услышала громкий веселый голос.

— Эй, кто-нибудь! Куда девался этот болван Брогар?

На Перси был все тот же великолепный костюм для верховой езды, который он носил, прощаясь с Маргерит; дорогое мехельнское кружево воротника и манжет выглядело безукоризненно; руки сверкали белизной; светлые волосы были аккуратно причесаны; изящным и небрежным жестом он поднес к глазам лорнет. Казалось, что сэр Перси Блейкни, баронет, явился на прием под открытым небом, устраиваемый принцем Уэльским, а не в ловушку, расставленную для него смертельным врагом.

Он стоял посреди комнаты, пока Маргерит, парализованная ужасом, не смела вздохнуть.

Каждую секунду она ожидала, что Шовлен подаст сигнал, комната наполнится солдатами, и ей ничего не останется, как бежать вниз и помогать Перси подороже продать свою жизнь. Маргерит еле удерживалась, чтобы не закричать:

— Беги, Перси — это твой враг! Беги, пока не поздно!

Но у нее все равно не хватило бы на это времени, так как в следующий момент Блейкни спокойно подошел к столу и весело похлопал кюре по спине.

— Черт возьми! Никогда не думал встретить вас здесь, мсье… э-э… Шовлен!

Шовлен чуть не подавился супом. Его тощая физиономия побагровела, и только приступ кашля помог хитрому дипломату скрыть самое большое изумление, какое он когда-либо испытывал. Неожиданная дерзость противника поставила его в затруднительное положение.

Очевидно, Шовлен не удосужился расставить вокруг таверны солдат. Блейкни, несомненно, догадался об этом, и его изобретательный ум уже составил план, как обернуть на пользу эту внезапную встречу.

Маргерит не шевелилась. Она дала сэру Эндрю торжественное обещание не говорить с мужем при посторонних, и у нее хватило выдержки не вмешиваться в его действия. Но сидеть на чердаке и наблюдать за Шовленом и сэром Перси было тяжким испытанием. Маргерит слышала, как Шовлен давал распоряжения о патрулировании на дорогах, и знала, что если Перси сейчас уйдет из «Серой кошки», то в каком бы направлении он ни двинулся, его быстро заметит кто-нибудь из людей капитана Жютле. С другой стороны, если Перси останется здесь, то его застанет Дега с шестью солдатами, которых потребовал Шовлен.

Ловушка вот-вот захлопнется, а Маргерит могла только сидеть и смотреть на это. Двое мужчин внешне являли собой полную противоположность друг другу, и Шовлен обнаруживал явные признаки страха. Маргерит знала его достаточно хорошо и понимала, что происходит в его уме. Шовлен не боялся за себя лично, хотя находился наедине с человеком, обладавшим недюжинной силой и безудержной смелостью. Ради пользы дела он бы мог вступить в опасную схватку, но опасался, что если здоровяк-англичанин выведет его из строя, то у него будет больше шансов на опасение. Подчиненные Шовлена могли не добиться успеха в поимке Алого Пимпернеля, не будучи руководимыми коварным и проницательным умом их начальника, которого вдохновляла смертельная ненависть.

Однако в данный момент представителю французского правительства, очевидно, было нечего опасаться своего могучего противника, который с добродушным и глупым смехом похлопывал его по спине.

— Простите, что напугал вас, — продолжал сэр Перси. — Один мой друг умер, подавившись ложкой супа!.. Что за скверная дыра, не так ли? Вы не возражаете? — добавил он, садясь за стол и придвигая к себе супницу. — Этот болван Брогар, наверное, заснул!

Блейкни невозмутимо налил себе тарелку супа и стакан вина.

Маргерит интересовало, не станет ли Шовлен, воспользовавшись отличной маскировкой, утверждать, что Блейкни обознался. Но дипломат был слишком умен для подобного опрометчивого шага. Придя в себя, он любезно протянул руку.

— Очень рад вас видеть, сэр Перси! Вы должны извинить меня — я думал, что вы находитесь по другую сторону пролива и едва не задохнулся от неожиданности.

— Вам незачем извиняться — это вполне естественно, мсье… э-э… Шамбертен, — добродушно откликнулся сэр Перси,

— Простите, Шовлен.

— Прошу прощения тысячу раз! Ну, разумеется, Шовлен! Просто я никогда не был силен в иностранных фамилиях…

Он продолжал спокойно есть суп, словно единственной целью его поездки в Кале был ужин в грязной гостинице в компании своего архиврага.

Маргерит спрашивала себя, почему Перси не выведет из строя тщедушного француза одним ударом. Несомненно, подобные мысли мелькали у него в голове, так как в его ленивом взгляде появлялись угрожающие огоньки, когда он останавливался на тощей фигуре Шовлена, который уже полностью взял себя в руки и также ел суп.

Но проницательный ум Алого Пимпернеля, позволивший ему осуществить столько дерзких предприятий, удерживал его от ненужного риска. Таверна, возможно, кишела шпионами, а хозяин мог находиться на жаловании у Шовлена. На крик дипломата двадцать человек могли наброситься на Блейкни и схватить его, прежде чем ему удастся спастись или хотя бы предупредить беглецов. Он не мог рисковать, ибо дал слово спасти этих людей и должен был его сдержать. Болтая и ужиная, сэр Перси продолжал строить планы, в то время как на чердаке несчастная женщина ломала голову над тем, как ей поступить, и еле сдерживалась, чтобы не броситься вниз, но боялась воспрепятствовать его намерениям.

— Я не знал, — любезно заметил Блейкни, — что вы состоите в духовном звании.

— Я… э-э… хм!.. — запинаясь, произнес Шовлен. Дерзкое спокойствие противника явно выводило его из равновесия.

— Но я все равно узнал вас, — продолжал сэр Перси, наливая себе еще один стакан вина, — хотя парик и шляпа вас здорово изменили!.. Вас не обижают мои слова? Я чертовски плохо выражаю свои мысли…

— Что вы, нисколько не обижают. Надеюсь, леди Блейкни в добром здравии? — спросил Шовлен, поспешно меняя тему разговора.

Блейкни доел суп, выпил стакан вина и, как показалось Маргерит, окинул комнату быстрым взглядом.

— Да, благодарю вас, — сухо ответил он наконец. Последовала пауза, в течение которой Маргерит наблюдала за двумя противниками, очевидно, мысленно примерявшимися друг к другу. Лицо Перси находилось от нее на расстоянии менее десяти ярдов. Теперь она уже не испытывала неудержимое желание открыть ему свое присутствие. Мужчина, способный так великолепно играть роль в опаснейшей ситуации, не нуждается в том, чтобы женщина предупреждала его о необходимости соблюдать осторожность.

Глядя на мужа сквозь дырявую занавеску, Маргерит теперь ясно ощущала таящиеся за его красивым лицом, ленивым взглядом и глуповатой улыбкой силу, энергию и изобретательность, за которые так почитали Алого Пимпернеля его последователи. «Нас девятнадцать человек, готовых отдать жизнь за вашего мужа, леди Блейкни», — сказал ей сэр Эндрю, и Маргерит теперь понимала то завораживающее действие, которое оказывал Перси на своих друзей. Разве не очаровал он точно так же ее сердце и воображение?

Шовлен, пытавшийся скрыть нетерпение любезными манерами, бросил взгляд на часы. Через две-три минуты вернется Дега, и нахальный англичанин окажется в надежных руках шести лучших солдат капитана Жютле.

— Вы едете в Париж, сэр Перси? — спросил он.

— Черт возьми, нет! — со смехом ответил Блейкни. — Не дальше Лилля — Париж теперь для меня слишком неудобное место, мсье Шамбертен… прошу прощения, Шовлен.

— Едва ли такое неудобное для англичанина, вроде вас, сэр Перси, — иронически заметил Шовлен, — который не интересуется происходящими там конфликтами.

— Еще бы! Какое мне до них дело, да и наше правительство вроде как на вашей стороне. Старина Питт так робок, что и мухи не обидит… Вы спешите, сэр, — добавил он, так как Шовлен снова посмотрел на часы. — Возможно, у вас свидание. Умоляю не обращать на меня внимания. Мое время принадлежит мне.

Сэр Перси встал из-за стола и придвинул стул к очагу. Снова Маргерит захотелось спуститься к нему, ибо время шло, и в любой момент мог вернуться Дега с солдатами. Перси не знает об этом, а она чувствует себя такой беспомощной!

— Я не спешу, — любезно продолжал Блейкни, — но не хочу торчать дольше, чем этого требует необходимость, в такой Богом забытой дыре! Но, сэр, — добавил он, когда Шовлен в третий раз исподтишка глянул на часы, — ваши часы не станут идти быстрей оттого, что вы на них постоянно смотрите. Быть может, вы ожидаете друга?

— Да… друга.

— Надеюсь, не даму, мсье аббат? — расхохотался Блейкни. — Ведь святая церковь этого не позволяет… Но лучше вам подойти к огню, а то становится чертовски холодно.

Сэр Перси толкнул каблуком сапога дрова в очаге, заставив их весело затрещать. Казалось, он никуда не спешит и не сознает грозящей ему опасности. Блейкни придвинул к очагу еще один стул, и Шовлен, сдерживая нетерпение, уселся на него в такой позе, чтобы держать дверь в поле зрения. Дега отсутствовал уже четверть часа. Маргерит не сомневалась, что как только он вернется, Шовлен, отбросив планы, касающиеся беженцев, тотчас же арестует дерзкого Алого Пимпернеля.

— Эй, мсье Шовлен! — весело заговорил последний. — А у вашего друга хорошенькая мордашка? Эти француженки иногда чертовски привлекательны… Впрочем, незачем спрашивать, — добавил он, снова подойдя к столу. — В вопросах вкуса с церковью трудно состязаться…

Шовлен не слушал. Он не отрывал взгляд от двери, сквозь которую вскоре должен был появиться Дега. Мысли Маргерит тоже устремились к двери, ибо ее слух внезапно уловил в ночной тишине звуки приближающихся мерных шагов нескольких человек.

Несомненно, это Дега с солдатами. Через три минуты они будут здесь, а еще спустя три минуты случится ужасное: отважный орел угодит в ловушку, расставленную хорьком! Теперь пришло время с криком бежать вниз, но она не осмеливалась сделать это, ибо, слушая шаги приближающихся солдат, наблюдала за каждым движением Перси. Он стоял у стола, на котором были разбросаны остатки ужина, тарелки, стаканы, ложки, горшочки с солью и перцем. Повернувшись спиной к Шовлену, Блейкни продолжал свою пустую болтовню, тем временем вытащив из кармана табакерку и быстро высыпав в нее содержимое горшочка с перцем.

— Вы что-то сказали, сэр? — обернулся он к Шовлену.

Француз был слишком поглощен звуками приближающихся шагов, чтобы обращать внимание на действия своего хитроумного противника. Он старался выглядеть спокойным перед долгожданным триумфом.

— Нет, — откликнулся Шовлен. — Это вы что-то говорили, сэр Перси.

— Я говорил, — сказал Блейкни, подходя к сидящему у огня Шовлену, — что один еврей на Пиккадилли [95] продал мне самый лучший табак, какой я когда-либо пробовал. Не окажете мне честь, мсье аббат?

Он стоял рядом со своим архиврагом и с обычным легкомысленным и debonnaire [96] видом протягивал ему табакерку.

Шовлен, сказавший однажды Маргерит, что повидал в своей жизни немало трюков, на сей раз ничего не заподозрил. Прислушиваясь к быстро приближающимся шагам и косясь на дверь, сквозь которую должны были войти Дега с солдатами, убаюканный притворной беспечностью манер дерзкого англичанина, он даже отдаленно не мог представить себе трюк, который проделывали с ним.

Шовлен взял понюшку табаку.

Только тот, кто хоть раз по ошибке втягивал в нос перец, может понять, в какое безнадежное состояние приводит любого подобная понюшка.

Шовлену показалось, как будто его голова взорвалась; он не переставал чихать, ослепнув, оглохнув и онемев на несколько секунд. Этих секунд оказалось достаточно, чтобы Блейкни спокойно и без всякой спешки надел шляпу, положил на стол несколько монет и вышел из комнаты.

Маргерит понадобилось время, чтобы прийти в себя. Все случившееся заняло менее минуты, а Дега с солдатами находились еще на расстоянии двухсот ярдов от «Серой кошки».

Когда она поняла, что произошло, ее сердце наполнили радость и удивление ловкостью и изобретательностью Перси. Шовлен до сих пор был куда более беспомощен, чем если бы он получил удар кулаком, так как он не мог ни видеть, ни слышать, ни говорить, в то время как его хитрый противник выскользнул у него из рук.

Блейкни ушел, очевидно, намереваясь присоединиться к беглецам в хижине папаши Бланшара. Благодаря беспомощности Шовлена, Алого Пимпернеля не схватили Дега и его солдаты. Но все дороги и берег охранялись, и каждый посторонний сразу же будет замечен. Тем более Перси в его нарядном костюме не удастся уйти далеко.

Теперь Маргерит упрекала себя, что не спустилась к мужу со словами любви и предупреждения, в котором он, видимо, все-таки нуждался. Он ведь не мог знать о приказах, отданных Шовленом с целью его поимки, и, возможно, в этот момент…

Но прежде чем эти ужасные мысли приняли в ее мозгу конкретные очертания, она услыхала бряцание оружия у двери и команду Дега «Стой!», адресованную его подчиненным.

Шовлен отчасти пришел в себя: он стал чихать менее неистово и попытался подняться на ноги. Ему удалось добраться до двери как раз в тот момент, когда в нее постучал Дега.

Открыв дверь, Шовлен, прежде чем чихнуть в очередной раз, и не дав Дега произнести ни слова, быстро заговорил:

— Высокий иностранец… Кто-нибудь из вас видел его?

— Где, гражданин? — с удивлением спросил Дега.

— Здесь! Не прошло и пяти минут, как он вышел через эту дверь!

— Мы никого не видели, гражданин! Луна еще не взошла, и…

— И вы опоздали ровно на пять минут, приятель, — прервал его Шовлен, едва сдерживая бешеный гнев.

— Гражданин… Я…

— Я знаю, вы следовали моим распоряжениям, — нетерпеливо перебил Шовлен, — но вы выполняли их слишком долго. К счастью, особой беды не произошло, иначе вам пришлось бы плохо, гражданин Дега.

Дега немного побледнел, почувствовав гнев, кипевший в его начальнике.

— Высокий иностранец, гражданин… — начал он, запинаясь.

— …был здесь в этой комнате пять минут назад, ужинал за этим столом. Черт бы побрал его наглость! По вполне понятным причинам я не осмелился задерживать его в одиночку. Брогар слишком глуп, а проклятый англичанин силен, как бык! В итоге ему удалось ускользнуть под вашим носом.

— Он не может уйти далеко, оставаясь незамеченным, гражданин. Капитан Жютле послал сорок человек укрепить патрули; двадцать из них отправились на берег. Он снова заверил меня, что наблюдение велось весь день, и ни один посторонний не мог незаметно пробраться на берег или сесть в лодку.

— Отлично! Люди знают, что им делать?

— Они получили точные приказы, гражданин, и я сам говорил с солдатами, которых послали в качестве подкрепления. Они должны незаметно следовать за любым посторонним, которого увидят, особенно если он высокий или сутулится, чтобы скрыть свой рост.

— И, разумеется, ни в коем случае не задерживать этого человека, — энергично добавил Шовлен. — Алый Пимпернель легко выскользнет из неловких пальцев. Нам нужно позволить ему добраться до хижины папаши Бланшара, окружить ее и захватить его.

— Солдаты это понимают, гражданин, и знают, что как только высокий незнакомец будет замечен, один человек должен вернуться и доложить об этом вам.

— Совершенно верно, — подтвердил Шовлен, довольно потирая руки.

— У меня есть новости для вас, гражданин.

— Какие?

— Примерно, три четверти часа назад высокий англичанин долго беседовал с евреем по имени Рейбен, живущим в нескольких шагах отсюда.

— Ну? — нетерпеливо осведомился Шовлен.

— Разговор шел о лошади и повозке, которые хотел нанять высокий англичанин, и которые должны быть готовы для него к одиннадцати часам.

— Сейчас уже больше одиннадцати. Где живет этот Рейбен?

— В нескольких минутах ходьбы от этого дома.

— Пошлите одного из солдат узнать, уехал ли высокий незнакомец в повозке Рейбена.

— Слушаюсь, гражданин!

Дега дал распоряжения одному из своих людей. Ни единое слово беседы между ним и Шовленом не ускользнуло от ушей Маргерит, наполняя ее сердце безнадежностью и мрачными предчувствиями.

Она проделала весь путь сюда с твердой уверенностью, что ей удастся помочь мужу, но пока что она смогла только наблюдать с болью в сердце за паутиной, в которую вот-вот попадет отважный Алый Пимпернель.

Он не мог сделать и нескольких шагов, оставаясь незамеченным. Беспомощность Маргерит наполняла ее чувством горького разочарования. Возможность оказания даже самой слабой поддержки мужу свелась почти к нулю, и она могла надеяться лишь разделить его судьбу, какой бы страшной она ни была.

В настоящий момент шанс увидеть Перси снова казался весьма слабым. Все же Маргерит решила не спускать глаз с его врага, надеясь, что пока она держит Шовлена в поле зрения, у Перси еще есть надежда на спасение.

Дега оставил Шовлена мрачно шагавшим взад-вперед по комнате и стал ждать снаружи солдата, которого отправил на поиски Рейбена. В течение этих нескольких минут Шовлена переполняло нетерпение. Он уже не доверял никому; последний трюк Алого Пимпернеля заставил его сомневаться в успехе, если только он сам не будет наблюдать за всем и лично руководить арестом дерзкого англичанина.

Примерно пять минут спустя Дега вернулся в сопровождении старого еврея в грязном и поношенном длиннополом кафтане с жирными пятнами на плечах. Рыжие волосы с пейсами по обеим сторонам лица, какие носят польские евреи, пронизывали седые пряди; грязные щеки и подбородок придавали ему отталкивающий вид. Осанка его отличалась сгорбленностью, которую приобрели представители его расы в течение многих веков преследований и унижений, прежде чем в вопросах веры наступили свобода и равенство; он шел следом за Дега характерной походкой, свойственной континентальным еврейским торговцам вплоть до наших дней.

Шовлен, разделявший предубеждения большинства французов в отношении презираемой нации, оставался на почтительном расстоянии от еврея. Все трое стояли под висящей на потолке лампой, в поле зрения Маргерит.

— Это тот человек? — осведомился Шовлен.

— Нет, гражданин, — ответил Дега. — Рейбена не нашли, так что его повозка, очевидно, уехала с незнакомцем, но этот человек вроде бы знает кое-что, что хотел бы сообщить за вознаграждение.

Шовлен с брезгливостью отвернулся от стоящего перед ним малопривлекательного представителя рода человеческого.

Еврей робко и терпеливо ожидал, опираясь на толстую сучковатую палку, пока его превосходительство соизволит задать ему вопрос; заляпанная жиром широкополая шляпа отбрасывала тени на его грязную физиономию.

— Этот гражданин сказал мне, — властно заговорил Шовлен, — что ты знаешь что-то о моем друге, высоком англичанине, с которым я хотел бы встретиться… Morbleu! [97] Держись от меня подальше! — поспешно добавил он, когда еврей шагнул вперед.

— Да, ваше превосходительство, — ответил еврей, заметно шепелявя, что выдавало его восточное происхождение. — Этим вечером я и Рейбен Гольдштейн встретили высокого англичанина на дороге, неподалеку отсюда.

— Вы говорили с ним?

— Он говорил с нами, ваше превосходительство. Англичанин спросил, не может ли он нанять лошадь и повозку, чтобы поехать по дороге в Сен-Мартен, к месту, куда ему нужно добраться ночью.

— Что вы ответили?

— Я — ничего, — обиженно ответил еврей. — А вот Рейбен Гольдштейн, этот проклятый предатель, сын Велиала… [98]

— Короче! — грубо прервал его Шовлен.

— Когда я уже собирался предложить богатому англичанину свою лошадь и повозку, Рейбен вылез вперед и подсунул ему свою полуголодную клячу и сломанную телегу!

— И что же сделал англичанин?

— Он вытащил из кармана горсть золотых, показал их этому потомку Вельзевула и сказал, что отдаст все монеты ему, если только лошадь и повозка будут приготовлены для него к одиннадцати.

— И, конечно, они были приготовлены?

— Ну, в некотором роде, ваше превосходительство. Кляча Рейбена хромала, как всегда, и сначала вообще не хотела двигаться с места, пока не получила несколько пинков, — сказал еврей, злорадно усмехаясь.

— Но все-таки они уехали?

— Да, уехали, примерно пять минут назад. Ну и глуп же этот англичанин! Неужели он не понял, что на клячу Рейбена полагаться нельзя?

— А если у него не было выбора?

— Как это не было, ваше превосходительство, — запротестовал еврей скрипучим голосом. — Разве я не повторял ему несколько раз, что моя повозка куда удобнее, а моя кобыла довезет его быстрее, чем рейбеновский мешок с костями? Но он не слушал! Рейбен завзятый лжец, но умеет уговаривать, вот он и убедил незнакомца. Если он спешил, то лучше бы потратил деньги, наняв мою повозку.

— Значит, у тебя тоже есть лошадь и повозка? — осведомился Шовлен…

— Да, есть, и если вашему превосходительству нужно куда-нибудь поехать…

— Ты случайно не знаешь, куда отправился мой друг в повозке Рейбена Гольдштейна?

Еврей задумчиво почесал грязный подбородок. Сердце Маргерит бешено колотилось. Услышав вопрос, она с беспокойством посмотрела на еврея, но его лицо скрывали поля шляпы. Однако, она чувствовала, что он держит судьбу Перси в своих длинных и грязных руках.

Последовала длительная пауза. Шовлен нетерпеливо хмурился, глядя на стоящую перед ним согбенную фигуру. Наконец, еврей медленно запустил руку в нагрудный карман и извлек из его глубин несколько серебряных монет.

— Это дал мне высокий англичанин, когда уезжал с Рейбеном, за то, чтобы я держал язык за зубами по поводу его дел…

Шовлен раздраженно пожал плечами.

— Сколько здесь? — спросил он,

— Двадцать франков, ваше превосходительство, — ответил еврей, — а я всю свою жизнь был честным человеком!

Шовлен без дальнейших комментариев вынул из кармана несколько золотых и позвенел ими в ладони.

— Сколько, по-твоему, золотых монет у меня в руке? — осведомился он.

Очевидно, Шовлен решил не запугивать еврея, а расположить его к себе, так как его поведение внезапно стало любезным. Несомненно, он опасался, что угроза гильотины и другие подобные методы окончательно собьют беднягу с толку, и предпочел действовать с помощью подкупа.

Еврей бросил быстрый взгляд на золото в руке собеседника.

— По крайней мере, пять, ваше превосходительство, — угодливо ответил он.

— Этого достаточно, чтобы развязать твой честный язык?

— Что желает узнать ваше превосходительство?

— Могут ли твои лошадь и повозка доставить меня туда, где я могу встретить своего друга — высокого англичанина, уехавшего в повозке Рейбена Гольдштейна?

— Моя повозка подберет вашу честь здесь, когда вам будет угодно.

— И отвезет к хижине папаши Бланшара?

— Ваша честь догадались? — изумленно воскликнул еврей.

Ты знаешь это место/

— Знаю, ваша честь.

— Какая дорога туда ведет?

— Сен-Мартенская дорога, ваша честь, и тропинка к скалам.

— Ты знаешь дорогу? — резко повторил Шовлен.

— Каждый камень и каждую травинку, ваша честь, — ответил еврей.

Шовлен молча бросил пять золотых еврею, который, опустившись на четвереньки, стал собирать их. Одна монета закатилась под посудный шкаф, и ему пришлось потрудиться, чтобы достать ее. Шовлен спокойно ожидал, пока старик ползал по полу.

— Скоро ты можешь приготовить лошадь и повозку? — спросил Шовлен, когда еврей, наконец, поднялся.

— Они уже готовы, ваша честь.

— Где?

— В десяти метрах от этой двери. Быть может, ваше превосходительство соизволит посмотреть?

— Незачем мне смотреть. Далеко ты можешь меня отвезти?

— К самой хижине папаши Бланшара, ваша честь, и дальше, чем кляча Рейбена отвезла вашего друга. Я уверен, что не проехав и двух лье, мы наткнемся на этого подлеца Рейбена и его повозку с высоким иностранцем, которая сломалась на дороге.

— А ближайшая деревня далеко отсюда?

— Микелон находится меньше чем в трех лье по дороге, по которой поехал англичанин.

— Значит, он мог достать другую повозку, если хотел ехать дальше?

— Мог — если только добрался до деревни.

— А ты сумеешь добраться?

— Ваше превосходительство желает попробовать? — спросил еврей.

— Таково мое намерение, — ответил Шовлен. — Но помни: если ты меня обманул, то я велю двум самым крепким своим солдатам так избить тебя, чтобы вышибить дух из твоего скрюченного тела. Если же мы найдем моего друга — высокого англичанина — на дороге или в хижине папаши Бланшара, то ты получишь еще десять золотых. Согласен?

Еврей вновь задумчиво почесал подбородок, глядя на монеты, которые держал в руке, на своего сурового собеседника и на Дега, молча стоявшего рядом. После паузы он решительно произнес:

— Согласен.

— Тогда жди снаружи, — сказал Шовлен, — и помни о своем обещании, потому что я о своем не забуду.

Отвесив униженный поклон, старый еврей, шаркая, вышел из комнаты. Шовлен казался довольным разговором, так как потирал руки, что являлось его обычным жестом злобного удовлетворения.

— Мои плащ и сапоги, — приказал он Дега.

Тот подошел к двери и, очевидно, отдал соответствующее распоряжение, так как вскоре вошел солдат, неся плащ, сапоги и шляпу Шовлена.

Дипломат снял сутану, под которой носил обтягивающие штаны и жилет, и начал переодеваться.

— Тем временем вы, гражданин, — обратился он к Дега, — как можно скорее возвращайтесь к капитану Жютле, скажите ему, чтобы он предоставил вам еще двенадцать человек и отправляйтесь с ними по Сен-Мартенской дороге, где, надеюсь, догоните повозку еврея, в которой буду находиться я. Если не ошибаюсь, в хижине папаши Бланшара вскоре предстоит жаркое дело. Мы закончим там нашу игру, потому что у Алого Пимпернеля хватило наглости или глупости — не знаю, чего именно, — придерживаться первоначальных планов. Он намерен встретиться с графом де Турней, Сен-Жюстом и другими предателями, хотя я думал, что ему пришлось отказаться от этой затеи. Когда мы обнаружим их, это будет группа отчаянных людей, загнанных в угол. Думаю, что некоторые из наших солдат окажутся hors de combat [99]. Роялисты — отличные фехтовальщики, а англичанин дьявольски хитер и выглядит очень сильным. Вы с вашими людьми можете следовать рядом с повозкой по Сен-Мартенской дороге, через Микелон. Англичанин будет впереди нас и едва ли станет оглядываться назад.

Давая эти краткие указания, Шовлен успел изменить облик. Наряд священника был отброшен, и он снова облачился в темный обтягивающий костюм.

— Я передам в ваши руки интересного пленника, — с усмешкой промолвил Шовлен, взяв под руку Дега с несвойственной ему фамильярностью и направившись с ним к двери. — Мы не станем убивать его на месте, не так ли, дружище Дега? Если не ошибаюсь, хижина папаши Бланшара находится в уединенном месте на берегу, а нашим ребятам понравится забава с раненой лисицей. Тщательно отберите среди ваших людей тех, которые будут наслаждаться этим развлечением. Мы должны позаботиться, чтобы Алый Пимпернель несколько сморщился и увял, покуда, наконец… — Он сделал выразительный жест, сопроводив его злобным смехом, который наполнил душу Маргерит леденящим ужасом, и вышел из комнаты вместе с секретарем.

Маргерит Блейкни не колебалась ни минуты. Звуки шагов снаружи «Серой кошки» замерли в ночной тишине. Она слышала, как Дега дал распоряжение солдатам и затем направился к форту, чтобы получить у капитана еще дюжину людей. Шестерых было явно недостаточно для того, чтобы поймать дерзкого англичанина, чья хитрость казалась еще опасней его храбрости и силы.

Через несколько минут Маргерит вновь услышала хриплый голос еврея, очевидно, покрикивавшего на свою клячу, а затем скрип колес и шум повозки на ухабистой дороге.

Внутри таверны было тихо. Брогар и его жена, напуганные Шовленом, не подавали признаков жизни, надеясь, что о них забыли. Маргерит не слышала даже привычных залпов ругани.

Подождав еще минуты две, она тихо спустилась вниз, завернулась в плащ и выскользнула из таверны.

Ночь была достаточно темной, чтобы скрыть из виду фигуру молодой женщины, в то время как ее острый слух ловил звуки повозки на дороге впереди. Маргерит надеялась держаться в тени канавы, идущей вдоль дороги, чтобы ее не заметили люди Дега, когда они ее догонят, или патрульные, очевидно, все еще продолжающие дежурство.

Так она вступила в последнюю стадию своего путешествия — одна, ночью и пешком. Ей предстояло пройти почти три лье до Микелона и еще неизвестно сколько до хижины папаши Бланшара, которая Бог знает где находится.

Кляча еврея не могла передвигаться быстро, и Маргерит не сомневалась, что несмотря на усталость, вызванную долгим нервным напряжением, ей удастся догнать повозку, учитывая, что бедное и наверняка полуголодное животное будет вынуждено часто отдыхать. Холмистая дорога, идущая на некотором расстоянии от моря, окаймлялась с обеих сторон кустарником и низкорослыми деревьями с чахлой осенней листвой и ветками, казавшимися в полумраке волосами призраков, которые развевал непрекращающийся ветер.

К счастью, луна не проявляла желания выходить из-за туч, и Маргерит, державшаяся на обочине за линией кустарника, была надежно скрыта от посторонних взглядов. Вокруг царила тишина, лишь вдалеке нарушаемая шумом моря, подобным тихому стону.

Воздух был свежим и насыщенным запахом морской соли. После вынужденного бездействия в грязной и зловонной таверне Маргерит упивалась ароматами осенней ночи и отдаленным меланхоличным рокотом волн. Ей доставили бы невыразимое наслаждение тишина и покой этого одинокого места, лишь изредка нарушаемый печальным криком чайки или скрипом колес на дороге, если бы ее сердце не переполняли мрачные предчувствия и тревога за человека, ставшего для нее самым дорогим существом на свете.

Ноги Маргерит скользили по травянистой почве, так как ей казалось более безопасным не идти в центре дороги. Она считала, что лучше особенно не приближаться к повозке — в ночной тишине скрип колес служил вполне достаточным ориентиром.

Кругом не было видно ни души. Позади, где остался Кале, мерцало несколько тусклых огоньков, но на дороге не было никаких признаков человеческого жилья — даже убогой хижины рыбака или лесоруба. Справа вдалеке, под обрывом утеса, начинающийся прилив с глухим бормотанием атаковал каменистый берег, а спереди доносился скрип повозки, везущей безжалостного врага к его триумфу.

Маргерит думала о том, в каком месте этого пустынного побережья находится сейчас Перси. Несомненно, где-то неподалеку, так как он менее чем на пятнадцать минут опередил Шовлена. Интересно, знает ли Алый Пимпернель, что по этому глухому, пропахшему морем клочку французской земли рыщет множество шпионов, жаждущих увидеть его высокую фигуру, пойти следом, чтобы узнать, где ждут его ничего не подозревающие друзья, и набросить сеть на него и на них?

Тем временем Шовлен, трясущийся в повозке еврея, предавался сладостным мыслям. Он довольно потирал руки, думая о сплетенной им паутине, спастись из которой у этого дерзкого и вездесущего англичанина не было никакой надежды. Пока старый еврей неторопливо, но уверенно ехал по темной дороге, правительственный агент все с большим нетерпением ожидал грандиозного финала своей долгой и утомительной охоты за Алый Пимпернелем.

Пленение бесстрашного заговорщика должно явиться прекраснейшим листом в венце славы гражданина Шовлена. Пойманный на месте преступления, во время акта помощи предателям Французской республики, англичанин не мог рассчитывать на покровительство своей собственной страны. Шовлен со своей стороны продумал все, чтобы любое вмешательство пришло слишком поздно.

Он не испытывал ни малейших угрызений совести по поводу ужасного положения, в которое им была поставлена несчастная женщина, невольно предавшая своего мужа. Шовлен даже не думал о ней — Маргерит явилась полезным орудием, только и всего.

Тощая кляча еврея трусила медленной рысцой, и вознице часто приходилось давать ей отдых.

— Далеко еще до Микелона? — время от времени спрашивал Шовлен.

— Не очень, ваша честь, — следовал стандартный ответ.

— Мы ведь еще не догнали наших друзей, свалившихся в дорожную грязь, — ядовито заметил Шовлен.

— Терпение, ваше превосходительство, — откликнулся потомок Моисея, — Они впереди нас. Я вижу следы колес повозки этого сына амалекитян! [100]

— Ты уверен, что мы едем правильно?

— Так же уверен, как и в наличии десяти золотых монет в благородных карманах вашего превосходительства, которые, надеюсь, скоро станут моими. Постойте-ка! Что это такое? — внезапно встрепенулся еврей.

В тишине отчетливо слышался топот лошадиных копыт по грязной дороге.

— Это солдаты! — добавил еврей благоговейным шепотом.

— Остановитесь — я хочу послушать, — приказал Шовлен.

Маргерит также услышала топот копыт, приближающийся к повозке и к ней самой. Она боялась, что их нагонят Дега и его солдаты, но звук доносился с противоположной стороны, очевидно, из Микелона. Темнота надежно скрывала ее. Маргерит поняла, что повозка остановилась, и, стараясь шагать бесшумно, подкралась ближе.

Сердце ее бешено колотилось, она дрожала всем телом при мысли о том, какие известия могли сообщить всадники. «Нужно следить за каждым посторонним на этих дорогах или на берегу, особенно, если он высокий или сутулится, чтобы скрыть свой рост. Когда вы заметите его, пусть кто-нибудь из солдат сразу же прискачет ко мне и доложит об этом». Таковы были распоряжения Шовлена. Неужели высокого незнакомца заметили, и всадник скачет доложить, что заяц, наконец, угодил в капкан?

Маргерит подкрадывалась все ближе к стоящей повозке, надеясь услышать сообщение вестника.

До нее донеслись слова пароля: «Liberte, Fraternite, Egalite» [101] и быстрый вопрос Шовлена:

— Какие новости?

Двое всадников остановились у повозки.

Маргерит могла видеть их силуэты на фоне ночного неба, слышать их голоса и фырканье лошадей. Но теперь до нее донеслись сзади мерные шаги приближающихся людей. Несомненно, это Дега и его солдаты.

Последовала длительная пауза, в течение которой Шовлен, очевидно, удостоверял свою личность всадникам, ибо послышались быстро чередующиеся вопросы и ответы:

— Вы видели незнакомца? — спросил Шовлен.

— Нет, гражданин, мы не видели высокого незнакомца — мы шли краем утеса.

— Ну?

— Менее чем в четверти лье от Микелона мы наткнулись на деревянное сооружение, похожее на рыбачью хижину, где хранятся сети. Когда мы увидели ее, она выглядели пустой, и сначала мы не заметили ничего подозрительного, пока не разглядели дым, идущий через отверстие сбоку. Я спешился и подкрался поближе. Хижина оказалась пустой, но в комнате стояли два табурета, а в углу еще дымился очаг. Я посоветовался с товарищами, и мы решили, что они, должно быть, спрятались где-нибудь с лошадьми, и что мне следует остаться караулить, как я и поступил.

Маргерит плелась, как во сне. С каждой минутой паутина все сильнее стягивалась вокруг того, кто был для нее дороже всех на свете. Ее единственной целью стало снова увидеть мужа, сказать ему, как она страдала, как ошибалась в нем. Видя, как вокруг Перси сжимается кольцо, молодая женщина отказалась от надежды спасти его. Оглядываясь во мраке, она спрашивала себя, откуда он вскоре должен появиться, направляясь прямо в западню, приготовленную безжалостным врагом.

Отдаленный шум волн, уханье совы или крик чайки теперь заставляли Маргерит вздрагивать, наполняя ее сердце ужасом. Она думала о кровожадных зверях в человеческом облике, которые залегли в ожидании добычи, готовые уничтожить ее, подобно голодным волкам, дабы насытить свою ненависть. Маргерит не боялась темноты; она страшилась только человека, едущего впереди в грубой деревенской повозке и лелеющего мысль о мести, которая заставит радостно посмеиваться демонов в преисподней.

Ноги Маргерит болели, колени дрожали от усталости. Несколько дней она прожила в диком напряжении, три ночи почти не смыкала глаз, а теперь уже два часа шла по скользкой дороге, но ее решимость не ослабевала ни на момент. Она должна увидеть мужа, рассказать ему обо всем, и, если он простит ей преступление, совершенное в слепом неведении, с радостью умереть рядом с ним,

Маргерит шагала словно в трансе, ведомая инстинктом по следу врага, когда внезапно напряженный слух сообщил ей, что повозка и солдаты остановились. Они приблизились к цели — впереди справа находилась тропинка, ведущая на утес и к хижине.

Нечувствительная к риску Маргерит подкралась ближе к Шовлену, стоящему в окружении своего маленького отряда; он слез с повозки и давал распоряжения солдатам. Она хотела слышать его слова, чтобы узнать, останется ли у нее хоть маленькая надежда чем-нибудь помочь Перси.

Место, где остановилась вся компания, находилось, очевидно, на расстоянии около восьмисот метров от берега» Шовлен и Дега, за которыми следовали солдаты, свернули с дороги направо — вероятно, на тропинку, ведущую к утесам. Еврей остался на дороге с повозкой и кобылой.

Маргерит также свернула направо, буквально ползя на четвереньках, продираясь сквозь низкорослый кустарник, царапавший ей руки и лицо, и изо всех сил стараясь, чтобы ее не видели и не слышали. К счастью, дорога, как обычно в этих местах, была обрамлена живой изгородью, за которой находилась канава, наполненная сухой травой. В ней и нашла убежище Маргерит, оставаясь скрытой от взглядов на расстоянии трех ярдов от Шовлена, инструктирующего солдат.

— Где находится хижина папаши Бланшара? — властным шепотом осведомился он.

— В восьмистах метрах отсюда по тропинке, — ответил солдат, исполняющий обязанности проводника, — и на полдороге к утесу.

— Отлично! Вы поведете нас. Прежде чем мы начнем спускаться к утесу, вы бесшумно подкрадетесь к хижине и проверите, там ли предатели-роялисты. Понятно?

— Понятно, гражданин.

— Теперь слушайте внимательно, — продолжал Шовлен, обращаясь ко всем солдатам, — ибо в дальнейшем нам не удастся обменяться ни единым словом. Запомните все, что я скажу, как если бы от этого зависела ваша жизнь. Тем более, что, возможно, так оно и есть, — сухо добавил он.

— Мы слушаем, гражданин, — ответил Дега, — а солдат республики никогда не забывает приказа.

— Тот солдат, который подкрадется к хижине, должен попытаться заглянуть внутрь. Если там с этими предателями находится англичанин — человек очень высокого роста или сутулящийся, чтобы казаться ниже, — то солдат должен быстро свистнуть, давая сигнал товарищам. Тогда вы все ворветесь в хижину и схватите всех, кто в ней находится, прежде чем они успеют взяться за оружие. Если кто-нибудь начнет сопротивляться, стреляйте в руку или в ногу, но ни в коем случае не убивайте высокого англичанина. Ясно?

— Ясно, гражданин.

— Англичанин, по-видимому, обладает не только огромным ростом, но и немалой силой. Чтобы справиться с ним, понадобятся четыре или пять человек. — Сделав паузу, Шовлен продолжал: — Если, что более вероятно, изменники-роялисты еще одни, тогда предупредите ваших товарищей, которые будут ждать здесь. Все должны спрятаться за скалами и валунами, окружающими хижину, без единого звука дожидаться появления высокого англичанина, и броситься в хижину только тогда, когда он войдет внутрь. Но помните: вы должны двигаться бесшумно, как волк в ночи, когда он подкрадывается к загону. Я не хочу тревожить роялистов — если кто-нибудь из них крикнет или выстрелит из пистолета, это может побудить высокого англичанина держаться подальше от хижины и утесов, а ваша основная задача — схватить этого человека.

— Все будет исполнено в точности, гражданин.

— Тогда идите, а я последую за вами.

— А что делать с евреем, гражданин? — осведомился Дега, когда солдаты один за другим начали бесшумно, словно тени, красться по узкой тропинке.

— Ах, да! Я совсем забыл о нем, — сказал Шовлен и повернулся к еврею.

— Эй, ты, Аарон, Моисей, Авраам, или как там тебя! — властно окликнул он старика, который стоял рядом со своей тощей кобылой, стараясь держаться подальше от солдат.

— Беньямин Розенбаум, если это удовлетворит вашу честь, — робко отозвался еврей.

— Меня вообще не удовлетворяют звуки твоего голоса, но я буду доволен, если ты выслушаешь мои распоряжения и будешь им повиноваться…

— Как будет угодно вашей чести…

— Придержи свой грязный язык! Ты останешься здесь с лошадью и повозкой до нашего возвращения. Ни при каких обстоятельствах не издавай ни единого звука — даже дышать старайся потише — и не покидай свой пост, покуда я тебе не разрешу. Все понял?

— Но, ваша честь… — жалобно запротестовал еврей.

— Никаких «но»! — прервал Шовлен тоном, заставившим несчастного старика задрожать с головы до пят. — Если я не застану тебя здесь, когда вернусь, то торжественно обещаю, что где бы ты ни прятался, тебя разыщут и подвергнут быстрому и суровому наказанию. Ты слышишь меня?

— Но, ваше превосходительство…

— Ты слышишь меня? — повторил Шовлен.

Солдаты уже скрылись, а Шовлен, Дега и еврей стояли втроем на темной дороге. Маргерит, прячась за изгородью, слушала приказы Шовлена, словно собственный смертный приговор.

— Я все слышу, ваша честь, — заговорил еврей, пытаясь приблизиться к Шовлену, — и клянусь Авраамом, Исааком и Иаковом, что охотно повиновался бы вашему превосходительству и не двинулся бы с этого места, пока ваша честь не соизволит вновь явить свой лик вашему нижайшему слуге. Но помните, ваша честь, что я всего лишь бедный старик, и мои нервы не такие крепкие, как у молодого солдата. Если появятся ночные грабители, то я могу закричать и помчаться прочь. Так неужели за это меня могут лишить моей жалкой старой головы?

Еврей казался смертельно напуганным, он весь дрожал мелкой дрожью. Ясно, что его нельзя было оставлять на пустой дороге. Он и в самом деле мог завизжать от страха и предупредить тем самым Алого Пимпернеля.

Шовлен подумал несколько секунд.

— По-твоему, можно бросить здесь твою телегу и лошадь? — грубо осведомился он.

— Мне кажется, гражданин, — вмешался Дега, — что они будут в большей безопасности без этого грязного трусливого еврея, чем в его присутствии. Если он чего-нибудь испугается, то, несомненно, завопит, как будто его режут, или пустится бежать со всех ног.

— Так что же мне делать с этой скотиной?

— Почему бы вам не отправить его назад в Кале, гражданин?

— Нет, так как вскоре он нам понадобится, чтобы отвозить раненых, — с мрачной значительностью ответил Шовлен.

Последовала очередная пауза, во время которой Дега ожидал решения начальника, а старый еврей хныкал рядом со своей клячей.

— Эй, ты, ленивый трус! — заговорил, наконец, Шовлен. — Пожалуй, тебе лучше пойти с нами. Гражданин Дега, завяжите ему рот.

Шовлен вручил Дега шарф, который тот начал с торжественным видом обматывать вокруг рта еврея. Беньямин Розенбаум безропотно переносил процедуру, очевидно, предпочитая ее пребыванию в одиночестве на Сен-Мартенской дороге. Затем все трое двинулись вперед.

— Быстрее! — поторопил Шовлен. — Мы и так потратили много драгоценного времени.

Вскоре твердые шаги Шовлена и Дега и шарканье еврея замерли на тропинке.

Маргерит не упустила ни единого слова Шовлена. Она стремилась полностью разобраться в ситуации, чтобы в последний раз призвать на помощь ум, часто именуемый острейшим в Европе.

Положение, безусловно, было отчаянным. Маленькая группа людей спокойно ожидала своего спасителя, который также не подозревал о ловушке, расставленной для них всех. Глубокой ночью на пустынном берегу смертельная паутина затягивала беззащитных людей, один из которых был обожаемым мужем, а другой любимым братом Маргерит. Ее интересовало, кто были остальные, ждущие Алого Пимпернеля, в то время как смерть пряталась за каждым близлежащим валуном.

Сейчас Маргернт могла только следовать за солдатами и Шовленом. Если бы не страх сбиться с пути, она бы бросилась вперед, разыскала хижину и, возможно, успела бы предупредить беглецов и их храброго предводителя.

На миг ей пришла в голову мысль закричать изо всех сил, чтобы попытаться подать сигнал Алому Пимпернелю и его друзьям, чего опасался Шовлен, в безумной надежде, что они услышат и успеют убежать, пока не поздно. Но Маргерит не знала, на каком расстоянии она находится от края утеса, и долетят ли ее крики до обреченных людей. Ее попытка может оказаться преждевременной, а другой она уже не сможет предпринять, потому что ей заткнут рот, как еврею, оставив беспомощной пленницей в руках людей Шовлена.

Словно призрак, Маргерит скользила за изгородью. Она сняла туфли и порвала чулки. Но молодая женщина не ощущала ни боли, ни усталости; неистребимое желание предупредить мужа, несмотря на противодействие судьбы и коварного противника, подавило ощущение физических страданий, одновременно удвоив остроту инстинктов.

Маргерит не слышала ничего, кроме мягких шагов врагов Перси впереди; ничего не видела, кроме стоящей перед ее внутренним взором деревянной хижины и Перси, идущего навстречу своей гибели.

Внезапно инстинкт побудил ее остановиться и съежиться в тени изгороди. Луна, до сих пор державшаяся дружественно по отношению к Маргерит, оставаясь за тучами, внезапно появилась во всем великолепии на осеннем ночном небе, озарив серебристым сиянием пустынный пейзаж.

Менее чем в двухстах метрах впереди находился край утеса, а внизу море, простиравшееся до далеких берегов свободной и счастливой Англии, мирно и спокойно катило свои волны. Маргерит бросила взгляд на залитую серебром водную поверхность, и ее онемевшее от многочасовой боли сердце смягчилось, а глаза наполнились слезами. В трех милях от берега виднелась шхуна с белыми парусами.

Маргерит не столько узнала ее, сколько догадалась, что это «Мечта», любимая яхта Перси, со старым Бриггсом, принцем шкиперов, и экипажем английских матросов на борту. Ее белые паруса, сверкающие в лунном свете, словно внушали Маргерит радостные чаяния, которые, как она опасалась, могут никогда не сбыться. Словно прекрасная птица, готовая к полету, яхта ожидала своего хозяина, а он, быть может, уже никогда не ступит на ее палубу, никогда не увидит белых скал Англии, острова свободы и надежды.

Вид шхуны, казалось, вдохнул в измученную женщину сверхчеловеческую силу отчаяния. Ниже края утеса находилась хижина, где вскоре ее муж должен встретить свою гибель. Но при свете луны Маргерит сможет заметить хижину издалека, подбежать к ней и предупредить беглецов, чтобы они, по крайней мере, дорого продали свои жизни, а не были пойманы, как крысы в норе.

Маргерит двинулась вперед по травянистому дну канавы, прячась за изгородью. Должно быть, она бежала очень быстро и опередила Шовлена и Дега, так как вскоре добралась до края утеса и услышала сзади их шаги. Ее фигура отчетливо вырисовывалась на серебристом фоне моря.

Однако, это продолжалось несколько секунд — в следующий момент Маргерит съежилась, как преследуемое животное. Глядя на утесы, она подумала, что спуск не должен оказаться трудным, так как они не были крутыми, а валуны образовывали подобие лестницы. Внезапно Маргерит увидела слева от себя и, примерно, на полпути вниз грубое деревянное строение, сквозь стены которого мерцал красный огонек, похожий на маяк. Сердце ее замерло, а внезапная вспышка радости была подобной острой боли.

Маргерит не могла определить, на каком расстоянии находилась хижина, но она без колебаний начала спускаться, скользя с одного валуна на другой, не думая о врагах позади и о солдатах, которые, очевидно, прятались повсюду, так как высокий англичанин еще не появился.

Когда молодая женщина падала, попав ногой в щель или поскользнувшись на камне, она тут же вставала на ноги, продолжая бежать вперед, чтобы успеть предупредить беглецов и заставить их уйти, не дожидаясь Алого Пимпернеля, а его умолять спешить прочь от неминуемой гибели. Но теперь Маргерит осознала, что более быстрые шаги врагов раздаются уже совсем рядом. В следующий момент чья-то рука схватила ее за юбку, вынудив опуститься на колени, а какая-то материя была обмотана вокруг рта, лишив возможности кричать.

Ошеломленная и полубезумная от горького разочарования Маргерит беспомощно огляделась, увидев рядом с собой пару злобных глаз, которые, как казалось ее воспаленному воображению, сверкали сверхъестественным зеленым светом.

Она лежала в тени большого валуна. Шовлен, бывший не в состоянии разглядеть черты пленницы, провел худыми белыми пальцами по ее лицу.

— Клянусь всеми святыми! — прошептал он. — Это женщина! Конечно, ей нельзя позволить уйти. Интересно…

Внезапно Шовлен умолк, и после нескольких секунд тишины, послышался его приглушенный смех, а длинные пальцы вновь прикоснулись к лицу Маргерит.

— Боже мой! Какой очаровательный сюрприз! — тихо промолвил он с притворной галантностью, поднося руку Маргерит к своим тонким насмешливым губам.

Ситуация могла бы стать гротескной, не будь она столь трагичной: молодая женщина, сломленная душевно от постигшего ее разочарования, стоя на коленях, принимала комплименты от своего злейшего врага.

Задыхаясь от тряпки, обматывающей рот, Маргерит не могла ни шевелиться, ни кричать. Возбуждение, все это время придававшее силу ее хрупкому телу, покинуло ее, а чувство отчаяния парализовало мозг и нервы.

Шовлен отдал распоряжения, которые ошеломленная Маргерит не расслышала. Она почувствовала, как ей укрепили повязку вокруг рта, после чего пара сильных рук подняла ее и понесла по направлению к маленькому красноватому огоньку впереди, на который она смотрела, как на последний маяк надежды.

Маргерит не знала, как долго ее несли; она утратила ощущение времени и пространства, и милосердная природа на несколько секунд лишила се сознания.

Когда молодая женщина пришла в себя, она поняла, что сидит не без некоторого комфорта на расстеленном мужском плаще, опершись спиной о скалу. Луна вновь скрылась за облаками, и темнота стала еще более густой. Двумя сотнями футов внизу ревело море, и, оглядевшись, Маргерит не заметила мерцания красного огонька.

То, что наступил конец путешествия, Маргерит поняла из вопросов и ответов, которыми обменивались шепотом Шовлен и Дега.

— В хижине находятся четверо, гражданин; они сидят у огня и вроде бы спокойно ждут.

— Сколько сейчас времени?

— Около двух.

— Прилив?

— Уже начался.

— Шхуна?

— Очевидно, английская — стоит на расстоянии трех километров. Но шлюпок мы не заметили.

— Ваши люди спрятались?

— Да, гражданин.

— Они не совершат промаха?

— Солдаты не пошевелятся, пока не появится высокий англичанин; тогда они окружат хижину и схватят всех пятерых.

— Отлично. Что с дамой?

— По-моему, женщина все еще в обмороке. Она рядом с вами, гражданин.

— А еврей?

— С кляпом во рту и связанными ногами. Он не сможет ни двигаться, ни кричать.

— Хорошо. Держите оружие наготове. Подойдите поближе к хижине, а я присмотрю за дамой.

Дега, по-видимому, повиновался, так как Маргерит услышала, как он крадется по утесу. Затем она почувствовала, что ее руки стальными тисками сжали костлявые пальцы.

— Прежде чем с вашего хорошенького ротика снимут платок, мадам, — прошипел ей в ухо Шовлен, — я хочу кое о чем предупредить вас. Не могу в точности догадаться, чему я обязан столь очаровательной компаньонке в путешествии через пролив, но, если не ошибаюсь, цель вашего внимания ко мне едва ли особенно лестна для моей особы. Думаю, я прав, предполагая, что первым же звуком, который слетит с ваших губок после того, как с них уберут повязку, окажется предупреждение хитрой лисице, с таким трудом загнанной мной в нору.

Он сделал паузу, казалось, еще сильнее стиснув руки Маргерит, и продолжал:

— Если я опять-таки не ошибаюсь, то в хижине ваш брат, Арман Сен-Жюст, изменник де Турней, и еще двое неизвестных вам ожидают прибытия таинственного спасителя, чья личность столь долго озадачивала наш Комитет общественной безопасности, — знаменитого Алого Пимпернеля. Несомненно, что если вы закричите, начнется свалка и раздадутся выстрелы, то длинные ноги, приведшие сюда этого загадочного субъекта, столь же быстро доставят его в безопасное место. Таким образом, цель, ради которой я путешествовал столько миль, окажется не достигнутой. С другой стороны, только от вас зависит, чтобы ваш брат Арман этой ночью вернулся с вами в Англию или же отправился, куда его душе угодно.

Маргерит не издала ни звука так как платок крепко связывал ей рот, но взгляд Шовлена был устремлен сквозь темноту прямо ей в лицо, а се рука, вздрогнув, дала ответ на его последнее предложение.

— Я хочу, — продолжал он, — чтобы вы обеспечили безопасность Армана простейшим путем, дорогая мадам.

— Каким именно? — казалось, откликнулась рука Маргерит.

— Оставаясь на этом месте без единого звука, пока я не позволю вам говорить. — Почувствовав, как сжалась Маргерит, Шовлен добавил с сухим смешком: — Впрочем, я не сомневаюсь в вашем повиновении, ибо если вы крикнете — нет, даже произнесете хоть слово — или попытаетесь двинуться с места, мои люди — а их здесь около тридцати — схватят Сен-Жюста, де Турнея и двух других и по моему приказу расстреляют их у вас на глазах.

Маргерит слушала речь беспощадного врага с возрастающим ужасом. Парализованная физической болью, она сохраняла достаточно ясное сознание, чтобы понимать смысл страшного «или — или», которое он вновь поставил перед ней, — куда более страшного, чем предложенное им в ту роковую ночь на балу.

На сей раз слова Шовлена означали, что Маргерит должна сидеть тихо и позволить ничего не подозревающему мужу идти навстречу верной гибели, или же, попытавшись подать ему сигнал об опасности, который, возможно, не достигнет цели, приговорить к смерти родного брата и еще троих ни в чем не повинных людей.

Маргерит не могла видеть лица Шовлена, но она ощущала на себе злобный взгляд его светлых пронизывающих глаз, а произносимые шепотом слова, звучали для нее, как похоронный звон по ее последней слабой надежде.

— Таким образом, мадам, — любезно добавил Шовлен, — с вашей стороны бессмысленно заботиться о ком-либо, кроме Сен-Жюста, а для его безопасности вам достаточно оставаться на месте и хранить молчание. Мои люди получили строгий приказ щадить его. Что касается Алого Пимпернеля, то поверьте, никакое ваше предупреждение не сможет спасти его. А теперь, дорогая мадам, позвольте мне убрать этот неприятный предмет с вашего хорошенького ротика. Как видите, я предоставляю вам свободу в выборе решения.

Мысли Маргерит кружились в бешеном водовороте, тело казалось парализованным, виски раскалывались от боли. Она сидела в темноте, окутывающей ее, подобно мантии. Со своего места Маргерит не могла видеть морс, но она слышала траурный рокот прилива, словно оплакивающий ее погибшие надежды, потерянную любовь и мужа, которого она предала и обрекла на смерть.

Шовлен снял повязку с ее рта. Маргерит не проронила ни звука; в этот момент у нее хватило сил только на то, чтобы выпрямиться и постараться подумать.

Минуты шли одна за другой — в мертвой тишине Маргерит не могла ориентироваться во времени. Она ничего не видела, не ощущала сладковатого аромата осеннего воздуха и соленого запаха моря, не слышала бормотания волн и шороха гальки. Все вокруг казалось нереальным. Не может быть, чтобы она, Маргерит Блейкни, царившая в лондонском высшем свете, сидела среди ночи на пустынном побережье бок о бок со своим злейшим врагом, а где-то в нескольких сотнях футов, человек, которого она еще недавно презирала, и который с каждой минутой становился для нее все ближе и дороже, ничего не подозревая, шел навстречу гибели, а она ничем не могла ему помочь.

Не должна ли она испустить вопль, который отзовется эхом по всему берегу и побудит Перси остановиться, ибо здесь притаилась смерть? Один или два раза Маргерит едва не поддалась искушению так поступить, но в таком случае ее брата и еще троих человек расстреляли бы у нее на глазах, и она стала бы их убийцей.

Да, стоящий рядом с ней зверь в человеческом облике отлично знал женскую натуру. Он играл на ее чувствах, как опытный музыкант на своем инструменте, точно предугадав все ее мысли.

Маргерит не решалась подать сигнал, ибо она была всего лишь слабой женщиной. Как могла она допустить, чтобы Армана убили перед ее глазами, чтобы он умер, возможно, посылая ей проклятие, чтобы его кровь оставалась у нее на совести? А престарелый отец малютки Сюзанны, а другие беглецы?.. Нет, это слишком ужасно!

Как долго оставалось ждать? Рассвет еще не начался, море продолжало свое печальное бормотание, осенний бриз мягко шелестел в ночи, а на пустынном берегу было тихо, как в могиле.

И внезапно поблизости послышался веселый и громкий голос, поющий «Боже, храни короля!»

Измученное сердце Маргерит, казалось, перестало биться. Она скорее почувствовала, чем услышала, что солдаты приготовились к схватке, и что каждый пригнулся, держа в руке саблю.

Голос звучал все ближе и ближе. Среди пустынных утесов и на фоне шума прибоя было невозможно определить, на каком расстоянии находится и откуда идет веселый певец, просящий Бога хранить его короля, в то время как он сам находится в смертельной опасности. Голос становился все более громким, время от времени под ногами певца шуршала галька, скатывающаяся со скал на берег.

Услышав рядом с собой щелканье курка ружья Дега, Маргерит ощутила, что жизнь покидает ее тело.

Нет, нет, нет! Этого не должно быть! Пусть кровь Армана падет на ее голову, пусть ее заклеймят, как братоубийцу, пусть даже тот, кого она обожает, будет до конца дней презирать и ненавидеть ее за это, все равно, Господи, спаси его любой ценой!

С громким криком Маргерит вскочила на ноги и бросилась бежать вокруг скалы, за которой она сидела. Увидев красноватый свет, мерцавший сквозь щели хижины, она подбежала к ней и начала бешено колотить кулаками в ее деревянные стены, продолжая кричать:

— Арман! Ваш предводитель близко! Его предали! Стреляй, Арман, ради Бога!

Чьи-то руки схватили Маргерит и швырнули на землю, но она кричала, не обращая внимание на боль:

— Перси, муж мой, ради Бога, беги! Арман! Арман! Почему ты не стреляешь?

— Кто-нибудь пусть заставит эту женщину замолчать! — прошипел Шовлен, еле сдерживаясь, чтобы не ударить ее.

На голову Маргерит что-то набросили, она не могла дышать и была вынуждена умолкнуть.

Храбрый певец также замолчал, несомненно, предупрежденный об опасности криками Маргерит. Солдаты выскочили из укрытий — прятаться далее не имело смысла, так как душераздирающие женские вопли отозвались эхом по всем скалам,

Шовлен, пробормотав ругательство, не сулившее ничего хорошего той, кто расстроила бережно взлелеянные им планы, поспешно прокричал команду:

— Все в хижину, и не давайте никому уйти оттуда живым!

Луна вновь появилась из-за туч, и темнота уступила место серебристому свету. Несколько солдат бросились к деревянной двери хижины, один остался охранять Маргерит.

Дверь была приоткрыта, один из солдат распахнул ее настежь, но внутри хижины было темно, только в углу огонь в очаге тускло поблескивал красноватым светом. Солдаты замешкались у двери, ожидая дальнейших приказаний.

Шовлен, ожидавший, что четверо беглецов окажут отчаянное сопротивление под покровом темноты, на момент застыл от изумления, увидев солдат, стоящих наготове, словно часовые на посту, в то время как из хижины не доносилось ни звука.

Охваченный мрачными предчувствиями, он также подошел к двери и, устремив взгляд во мрак, осведомился:

— Что все это значит?

— Думаю, гражданин, что внутри никого нет, — невозмутимо отозвался один из солдат.

— Неужели вы позволили этим людям бежать? — угрожающе прогремел Шовлен. — Я же приказал вам никого не отпускать живым! Скорей бегите за ними!

Солдаты, послушные, как машины, бросились вниз по каменистому спуску и что было сил понеслись направо и налево по берегу.

— Вы и ваши люди заплатите жизнью за свою оплошность, гражданин сержант, — злобно прошипел Шовлен, — и вы тоже, — добавил он, обернувшись к Дега, — за невыполнение моих приказаний!

— Вы приказали нам, гражданин, ждать до тех пор, пока не появится высокий англичанин и не присоединится к людям в хижине. Но никто не появился, — сердито возразил сержант.

— Но когда женщина закричала, я приказал вам бежать в хижину и никого не выпускать живым!

— Но, гражданин, четверо, находившиеся здесь, по-моему, ушли раньше…

— По-вашему! — Шовлен задохнулся от бешенства. — Значит, вы позволили им уйти?

— Вы приказали нам ждать, гражданин, — запротестовал сержант, — и под страхом смерти повиноваться вашим приказаниям. Поэтому мы и ждали. Я слышал, как люди выбирались потихоньку из хижины, вскоре после того как мы засели в укрытии и задолго до того, как женщина закричала, — добавил он, пока Шовлен от гнева был не в силах произнести ни слова.

— Слушайте! — внезапно воскликнул Дега.

Издалека донеслись два выстрела. Шовлен устремил взгляд на берег, но луна в этот момент опять скрылась за облаками, и он ничего не увидел.

— Пусть кто-нибудь войдет в хижину и зажжет свет, — распорядился он наконец.

Сержант флегматично повиновался; подойдя к очагу, он зажег фонарик, висевший у него на поясе, и осветил им пустое помещение.

— Куда они пошли? — осведомился Шовлен.

— Не знаю, гражданин, — ответил сержант. — Они спустились с утеса и исчезли среди валунов.

— Тише! Что это?

Все трое внимательно прислушались. Вдалеке раздался постепенно замирающий звук полудюжины весел, плещущих о воду. Шовлен вытер платком пот со лба.

— Лодка со шхуны! — воскликнул он.

Очевидно, Арману Сен-Жюсту и его троим спутникам удалось пробраться вдоль берега, пока отлично вымуштрованные солдаты республиканской армии под страхом смерти слепо повиновались приказаниям Шовлена, предписывающим ждать высокого англичанина, арест которого является наиболее важной задачей.

Беглецы, несомненно, добрались до одного из ручейков, во множестве сбегавших к морю на этом участке побережья, где их поджидала шлюпка с «Мечты», и теперь они вот-вот очутятся в полной безопасности на борту британской шхуны.

Как бы подтверждая последнее предположение, с моря донесся пушечный выстрел.

— Шхуна отплывает, гражданин, — спокойно объяснил Дега.

Шовлену понадобилось все присутствие духа, чтобы удержаться от приступа недостойного и бессмысленного гнева. Ясно, что проклятый англичанин в очередной раз перехитрил его. Как ему удалось пробраться к хижине, оставшись незамеченным окружавшими ее тридцатью солдатами, Шовлен не мог понять. Безусловно, Алый Пимпернель раньше их добрался к тропинке, ведущей на утес, но как он смог проделать весь путь из Кале в повозке Рейбена Гольдштейна, не попавшись на глаза многочисленным патрулям, было невозможно представить. Отважного заговорщика словно оберегала сама судьба, и Шовлен, окидывая взглядом торчащие вверх утесы и пустынный берег, ощутил суеверную дрожь.

Маргерит, все еще в полуобморочном состоянии, прислушивалась к быстро удаляющимся шагам четверых мужчин.

Так как вокруг по-прежнему царила тишина, она могла, прижав ухо к земле, отчетливо слышать звуки их шагов, пока они, наконец, не свернули на дорогу, а вскоре слабое эхо колес старой повозки и вялый топот тощей клячи дали ей понять, что враги находятся на расстоянии четверти лье от нее. Маргерит потеряла счет времени, устремив взгляд в залитое лунным светом небо и прислушиваясь к монотонному рокоту волн.

Бодрящий запах моря проливал бальзам на ее усталое тело, в то время как ум терзало сознание его бесполезности, мучительное ощущение неизвестности.

Маргерит даже теперь не знала, где Перси, находится ли он в руках солдат республики, подобно ей терпя насмешки жестокого врага. Она не знала, не лежит ли рядом в хижине безжизненное тело Армана, в то время как Перси, которому, возможно, все-таки удалось бежать, считает, что руки его жены запятнаны кровью родного брата и его друзей.

Боль и усталость были столь сильны, что Маргерит искренне надеялась после всех тревог, волнений и интриг последних дней остаться навсегда под этим ясным небом, шорохом прибоя и осенним бризом, нашептывавшими ей последнюю колыбельную. Кругом было тихо и пустынно, как во сне. Даже слабый скрип колес телеги затих вдали.

И внезапно торжественное молчание нарушил звук, который едва ли когда-нибудь слышали эти пустынные утесы побережья Франции.

Звук этот был столь необычным, что, казалось, бриз перестал шелестеть, а камешки скатываться вниз! Измученная Маргерит решила, что затуманенное сознание в момент приближения смерти играет с ней какую-то таинственную шутку.

Этим звуком являлось чисто британское, доброе и старое «Черт возьми!»

Чайки, пробудившись в своих гнездах, оглядывались с изумлением; одинокая сова заухала вдалеке; остроконечные утесы словно нахмурились при этом неслыханном святотатстве.

Маргерит не верила своим ушам. Приподнявшись на локтях, она напрягала зрение и слух, стараясь понять значение этого в высшей степени земного звука.

На несколько секунд над пустынным побережьем вновь воцарилась тишина.

И затем Маргерит решила, что она, должно быть, просто грезит в эту волшебную лунную ночь. С расширенными от изумления глазами и готовым остановиться сердцем она оглядывалась вокруг, услышав:

— Черт возьми! Крепко же бьют эти ребята!

На сей раз Маргерит не могла ошибиться — только одна пара чисто английских губ могла произнести эти слова характерным, слегка ленивым тоном.

— Черт возьми! — послышалось в третий раз. — Я слаб, точно крыса!

Маргерит вскочила на ноги.

Неужели она спит? Неужели эти пустынные утесы — врата рая? Неужели благоуханное дыхание бриза разбужено взмахами крыльев ангелов и несет ей несравненную радость после испытанных страданий? Или же она просто бредит?

Маргерит снова прислушалась и опять услышала вполне земной английский язык, ни в коей мере не напоминавший шепот райских кущ или шелест ангельских крыльев.

Она окинула взглядом утесы, одинокую хижину, длинную полосу скалистого берега. Где-то выше или ниже, за валуном в расщелине, должен скрываться от ее жадного взгляда обладатель этого ленивого голоса, еще недавно так раздражавшего ее, а теперь готового сделать счастливейшей женщиной на свете.

— Перси! Перси! — истерически закричала Маргерит, разрываемая между надеждой и сомнением. — Я здесь! Иди сюда! Где ты, Перси?

— Рад слышать твой зов, дорогая, — откликнулся все тот же сонный голос, — но, увы, я не в силах к тебе подойти. Эти проклятые лягушатники скрутили меня, точно гуся на вертеле, а я слаб, как мышь, и не могу даже пошевелиться.

Маргерит все еще ничего не понимала. Откуда исходит этот дорогой ей голос, в котором звучат нотки боли и слабости? Ведь поблизости никого не видно, кроме еврея у скалы… О Боже! Неужели это возможно?!

Тот, кого Маргерит принимала за старого еврея, сидел спиной к ней, скрючившись и тщетно пытаясь подняться при помощи связанных рук. Маргерит подбежала к нему, сжала ладонями его голову и… увидела устремленный на нее взгляд добродушных и веселых голубых глаз, сверкающих на грязной и уродливой маске.

— Перси!.. Муж мой!.. — проговорила Маргерит, задыхаясь от переполнявшей ее радости. — Слава Богу!

— Мы сможем возблагодарить Бога совместно, дорогая, — весело ответил он, — если ты сумеешь ослабить эти проклятые веревки и избавить меня от весьма неэстетичной позы.

У Маргерит не было ножа, ее пальцы ослабели и онемели, но она со слезами счастья начала распутывать зубами веревки, связывающие эти дорогие и измученные руки.

— Черт возьми! — воскликнул сэр Перси, когда веревки, наконец, поддались ее бешеным усилиям. — Случалось ли когда-нибудь, чтобы англичанин оказался выпоротым проклятыми иностранцами и даже не попытался дать сдачи?

Было очевидно, что его терзает боль, так как, когда веревки были сброшены, он в изнеможении рухнул около скалы.

Маргерит беспомощно огляделась вокруг.

— Достать бы хоть каплю пресной воды на этом ужасном берегу! — воскликнула она в отчаянии, видя, что сэр Перси вот-вот потеряет сознание.

— Нет, дорогая, — с улыбкой пробормотал он, — лично я предпочел бы каплю доброго английского бренди! Если ты пошаришь в карманах этого грязного балахона, то найдешь мою флягу, а то я не в силах шевельнуться…

Выпив немного бренди, сэр Перси заставил жену последовать его примеру.

— Вот так-то лучше, малышка! — сказал он, удовлетворенно вздохнув. — Да, в весьма странном состоянии обнаружила сэра Перси Блейкни, баронета, его супруга! Клянусь Богом! — добавил он, проведя рукой по подбородку. — Я не брился почти двадцать часов и, должно быть, омерзительно выгляжу… Что же касается этих пейсов…

Смеясь, сэр Перси стащил парик с пейсами и попытался распрямить затекшие от долгой неподвижности руки и ноги. Затем он склонился вперед, устремив долгий и внимательный взгляд в голубые глаза жены.

Нежные щеки и шея Маргерит покрылись густым румянцем.

— Перси, — прошептала она, — если бы ты только знал…

— Я все знаю, дорогая, — мягко произнес он.

— Но сможешь ли ты когда-нибудь простить…

— Мне нечего прощать тебе, любимая. Твои героизм и преданность, которые я, увы, столь мало заслужил, с лихвой искупили этот злосчастный эпизод на балу.

— Так значит, — прошептала Маргерит, — ты все время знал?..

— Да, — ответил ей муж. — Но если бы я знал, какое благородное сердце у моей Марго, я бы доверял ей так, как она того заслуживает. Тебе бы не пришлось бежать вслед за мужем, который должен за многое просить у тебя прощения.

Они сидели бок о бок, облокотившись на скалу, и он опустил усталую голову на ее плечо. Теперь Маргерит заслуживала, чтобы ее называли «счастливейшей женщиной Европы».

— Мы в том положении, когда слепой ведет хромого, не так ли, дорогая? — промолвил сэр Перси со своей прежней веселой улыбкой. — Но я не знаю, что больше болит — мои плечи или твои маленькие ножки.

Он наклонился, чтобы поцеловать пальцы на ногах Маргерит, торчащие из разорванных чулок, являя собой трогательное свидетельство ее страданий и преданности.

— Но Арман!.. — внезапно воскликнула она, охваченная ужасом и угрызениями совести, ибо вернувшееся к ней счастье стерло в ее голове мысли о любимом брате, ради которого ей пришлось пойти на тяжкий грех.

— О, не беспокойся об Армане, любимая, — ответил сэр Перси. — Разве я не поручился тебе, что с ним будет все в порядке? Сейчас твой брат с графом де Турней и другими беглецами находится на борту «Мечты».

— Но каким образом? — задохнулась от изумления Маргерит. — Я не понимаю.

— И тем не менее, это достаточно просто, дорогая, — улыбнулся он, — Когда я обнаружил, что эта скотина Шовлен присосался ко мне, как пиявка, я решил, что так как я не могу стряхнуть его, то лучше всего взять его с собой. Мне нужно было добраться до Армана и остальных, а все дороги патрулировались, и каждый солдат охотился на твоего покорного слугу. Я знал, что после того, как мне удалось ускользнуть от Шовлена в «Серой кошке», он будет подстерегать меня здесь, каким бы путем я ни пришел. Мне хотелось не спускать с него глаз, а британская голова никогда не уступит французской.

В действительности, она ее значительно превзошла, и сердце Маргерит наполнилось радостью и гордостью, когда она слушала рассказ мужа о том, как ему удалось увести беглецов из-под самого носа Шовлена.

— Переодевшись грязным и старым евреем, — весело продолжал сэр Перси, — я не сомневался, что меня никогда не узнают. Еще раньше вечером я встретил в Кале Рейбена Гольдштейна. За несколько золотых он снабдил меня этим тряпьем и одолжил мне повозку и клячу, согласившись исчезнуть из поля зрения.

— Но если бы Шовлен все-таки разоблачил тебя, несмотря на отличный маскарад? — воскликнула Маргерит.

— Что ж, — спокойно ответил сэр Перси, — играя, приходится рисковать. Но я хорошо знаю человеческую натуру, — добавил он, и в его веселом молодом голосе послышались печальные нотки, — и изучил французов вдоль и поперек Большинство из них так ненавидят евреев, что не подойдут к ним ближе, чем на пару ярдов, а я к тому же постарался выглядеть как можно непривлекательнее.

— Ну, а потом? — с нетерпением спросила Маргерит.

— Потом я осуществил свой маленький план. Сначала я намеревался предоставить все случаю, но, услышав, как Шовлен отдает приказания солдатам, я подумал, что судьба и я можем действовать на пару. Я сыграл на слепом повиновении солдат. Шовлен приказал им под страхом смерти не двигаться, покуда не появится высокий англичанин. Дега швырнул меня на землю совсем рядом с хижиной, и солдаты не обращали внимание на еврея, который привез гражданина Шовлена. Мне удалось освободить руки от веревок, которыми эта скотина приказал меня связать; у меня всегда при себе карандаш и бумага. Поспешно нацарапав на клочке важные инструкции, я подполз к хижине под самым носом солдат, которые неподвижно залегли в укрытии, выполняя приказ Шовлена, бросил записку в хижину через щель в стене и стал ждать. В этой записке я велел беглецам бесшумно выбраться из хижины, спуститься на берег, где их подберет шлюпка с «Мечты», стоящей на якоре недалеко в море. К счастью для них и для меня, они в точности исполнили распоряжения. Солдаты, заметившие их, с той же точностью исполнили приказ Шовлена и не двинулись с места! Подождав около получаса и поняв, что беглецы в безопасности, я подал сигнал, который вызвал такую суматоху.

Все оказалось предельно простым, и Маргерит не могла надивиться неистощимой изобретательности, смелости и дерзости, которые помогли ее мужу осуществить этот отчаянный план.

— Но эти звери высекли тебя! — в ужасе воскликнула она, вспомнив об оскорблении, нанесенном его достоинству.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул сэр Перси. — Пока судьба моей женушки оставалась неопределенной, я был вынужден находиться рядом с ней. Ну, ничего! — весело добавил он. — Шовлен может подождать. Как только мне удастся заманить его в Англию, он заплатит за эту порку с процентами, обещаю тебе!

Маргерит рассмеялась. Было так хорошо сидеть рядом с Перси, слышать его веселый голос, видеть смешинку в его голубых глазах, когда он грозил кулаком в предвкушении заслуженного наказания, которое предстояло понести его врагу.

Внезапно Маргерит вздрогнула, румянец исчез с ее щек, а радостный блеск померк в ее глазах. Она услышала шаги наверху, и звук камня, скатившегося с утеса на берег.

— Что это? — с тревогой прошептала молодая женщина.

— О, ничего, дорогая! — улыбнулся сэр Перси. — Просто ты забыла об одном пустяке — моем друге Ффаулксе.

— Сэр Эндрю! — воскликнула Маргерит.

И в самом деле, она начисто забыла о своем преданном друге и спутнике, находившемся рядом с ней долгие часы волнений и страданий. Теперь Маргерит вспомнила о нем с запозданием и с угрызениями совести.

— Да, ты забыла о нем, верно, дорогая? — весело продолжал сэр Перси. — К счастью, я встретил его неподалеку от «Серой кошки» перед весьма интересным ужином с моим другом Шовленом… С этим юным негодником мне еще предстоит разобраться, а тогда я просто указал ему самую длинную и кружную дорогу сюда, которой никогда бы не воспользовались Шовлен и его люди. В результате Ффаулкс прибыл как раз тогда, когда мы готовы к встрече, малышка?

— И он тебя послушался? — с недоверием спросила Маргерит?

— Без единого слова. Смотри, вот он идет. Прибыл как раз вовремя! Да, малютка Сюзанна получит в высшей степени пунктуального мужа.

Тем временем сэр Эндрю Ффаулкс осторожно спускался с утеса. Раз или два он останавливался, прислушиваясь к шепоту, который указывал ему на местонахождение сэра Перси.

— Блейкни! — решился он, наконец, позвать. — Вы здесь?

В следующий момент он обогнул скалу, у которой сидели сэр Перси и Маргерит, и застыл в изумлении, увидев оборванного старого еврея.

Но Блейкни уже с трудом поднялся на ноги.

— Я здесь, приятель! — откликнулся он со своим глуповатым смехом. — Живой, хотя не вполне невредимый и похожий на пугало в этих лохмотьях.

— Черт возьми! — воскликнул сэр Эндрю, ошеломленно глядя на своего предводителя. — Какого…

Молодой человек заметил Маргерит и успел сдержать сильное выражение, готовое сорваться с его губ при виде всегда щеголеватого сэра Перси, облаченного в грязное тряпье.

— Вот именно! — спокойно подтвердил сэр Перси. — Я еще не успел спросить вас, какого… хм!.. вы делаете во Франции, когда я велел вам оставаться в Лондоне? Неподчинение? Ну, погодите, пока мои плечи прекратят болеть, и вы получите достойное наказание!

— Подумаешь! Я с радостью его вынесу, — весело откликнулся сэр Эндрю, — видя, что вы живы и в состоянии осуществить его. Но ради всего святого, дружище, где вы раздобыли этот наряд?

— Он весьма оригинален, не так ли? — со смехом сказал сэр Перси и добавил серьезным и повелительным тоном: — Теперь, когда вы здесь, Ффаулкс, мы не должны терять времени. Эта скотина Шовлен может послать кого-нибудь за нами.

Маргерит была так счастлива, что могла остаться здесь навсегда, слушая голос мужа и задавая ему бесконечные вопросы. Но при упоминании имени Шовлена, она вздрогнула в страхе за дорогую ей жизнь, которую была готова спасти ценою собственной.

— Как же мы вернемся? — спросила она. — Дороги в Кале полны солдат и…

— Нам незачем возвращаться в Кале, любимая, — ответил сэр Перси — Достаточно добраться на другую сторону мыса Гри-Не, где нас будет ожидать шлюпка с «Мечты».

— Шлюпка с «Мечты»?

— Да, это еще один мой маленький трюк. Я забыл сказать тебе, что бросив в хижину записку, я добавил к ней другую для Армана, которую велел ему оставить в помещении, и которая отправила Шовлена с его людьми бегом в «Серую кошку» в поисках моей персоны. В первой же записке содержались подлинные указания — в том числе те, которые я дал старику Бриггсу. Он должен выйти в море и плыть на запад, а когда потеряет из виду Кале, послать шлюпку к ручью на другой стороне Гри-Не. Гребцы разыщут меня по заранее условленному сигналу, и мы благополучно доберемся на борт «Мечты», пока Шовлен с солдатами будут сидеть и ждать у ручья напротив «Серой кошки».

— На другой стороне Гри-Не? Но я… я не могу идти, Перси! — беспомощно простонала Маргерит, безуспешно пытаясь удержаться на усталых ногах.

— Я понесу тебя, дорогая, — просто ответил он. — Слепой ведет хромого!

Сэр Эндрю был готов взять на себя драгоценную ношу, но сэр Перси не доверял жену ни чьим рукам, кроме своих собственных.

— Когда вы и она очутитесь в безопасности на «Мечте», — сказал он младшему товарищу, — и я почувствую, что мадемуазель Сюзанна не встретит меня в Англии укоризненным взглядом, придет и мой черед отдыхать.

И его руки, все еще сильные, несмотря на боль и усталость, подняли Маргерит, словно перышко.

Пока сэр Эндрю скромно держался поодаль, они много сказали — вернее прошептали друг другу того, что не уловил даже осенний бриз, ибо он окончательно стих.

Сэр Перси позабыл о своей усталости; плечи его болели, так как солдаты наносили удары изо всех сил, но он обладал стальными мускулами и сверхчеловеческой энергией. Во время утомительного похода в пол-лье по каменистому берегу бодрость ни разу не покинула его, — он двигался вперед твердым шагом, держа в объятиях драгоценную ношу. Маргерит, счастливая и спокойная, иногда подремывала, а иногда смотрела на освещенное утренней зарей красивое лицо мужа, его голубые глаза и добродушную улыбку, шепча слова, помогавшие ему сократить трудную дорогу и служившие бальзамом для его утомленного тела.

Восток уже сверкал многоцветными красками рассвета, когда они, наконец, добрались до ручья на другой стороне мыса Гри-Не. Лодка поджидала их, приблизившись по сигналу сэра Перси, и два крепких британских матроса удостоились чести усадить в нее миледи.

Полчаса спустя они уже были на борту «Мечты». Экипаж, в силу необходимости посвященный в секреты хозяина и сердечно приветствовавший его, не проявил удивления при виде странного наряда.

Арман Сен-Жюст и другие беженцы уже ожидали прибытия их отважного спасителя, не он не стал дожидаться выражения их благодарности, а сразу же отправился к себе в каюту, оставив счастливую Маргерит в объятиях брата.

Все на борту «Мечты» было обставлено с милой сердцу Перси роскошью, и к моменту прибытия в Дувр он успел облачиться в нарядный костюм, запас которых всегда находился на яхте.

Трудность возникла в снабжении Маргерит обувью, и велика была радость корабельного юнги, когда миледи решила, что сможет сойти на берег в его лучшей паре.

О радости тех, которые, много страдая, обрели, наконец, заслуженное счастье, мы не имеем подробных сведений.

Но в анналах записано, что на блестящей церемонии бракосочетания сэра Эндрю Ффаулкса, баронета, с мадемуазель Сюзанной де Турней, которую почтил своим присутствием его королевское высочество принц Уэльский и на которой побывала elite [102] общества, самой красивой женщиной была, несомненно, леди Блейкни, в то время как костюм сэра Перси Блейкни служил многие дни темой разговоров лондонской jeunesse doree [103].

Известно также, что мсье Шовлен, аккредитованный агент правительства Французской республики, не присутствовал ни на этом, ни на другом светском торжестве в Лондоне после памятного бала у лорда Гренвилла.

В Шато-Сильвен меня привела цепь несчастливых событий. Мой отец — капитан дальнего плавания — утонул вместе со своим кораблем, когда мне было пять лет, и моей матери, проведшей жизнь в относительном комфорте, пришлось зарабатывать на жизнь себе и дочери. Безденежная женщина, говорила мать, вынуждена существовать при помощи швабры или иглы, разве только она имеет образование. Так как мать принадлежала к последней категории, то перед ней открывались две возможности: учить младших или быть компаньонкой старших — и она остановила свой выбор на первой. Моя мать обладала сильным характером и твердо решила добиться успеха: сняв небольшой дом в поместье сэра Джона Деррингема в Сассексе[104], она открыла в нем школу для молодых леди.

В течение нескольких лет школа если и не процветала, то во всяком случае давала нам средства к существованию. Я была одной из учениц и получила под руководством матери отличное образование. С самого начала подразумевалось, что со временем я присоединюсь к ней в качестве учительницы, обязанности которой я исполняла последние три месяца.

— Это даст тебе хороший заработок, Минелла, — говорила мне мама.

Она назвала меня Вильгельминой, как звали и ее. Матери это имя подходило, а мне оно совсем не нравилось. Еще ребенком меня стали называть Минеллой — имя осталось за мной на всю жизнь.

Думаю, самая большая радость, которую приносила маме школа, состояла в том, что она обеспечивала мне средства к существованию. Ее всегда беспокоило то, что у нас нет родственников, которые бы поддерживали меня в случае необходимости. Мы с мамой могли рассчитывать только на себя. Дочери сэра Джона Деррингема, Сибил и Мария, учились в нашей школе, и этого оказалось достаточно, чтобы и другие семьи послали к нам своих детей. Всем нравилось, что школа избавляла от необходимости держать в доме гувернантку. Когда в Деррингем-Мэноре останавливались гости с детьми, то дети становились временными учениками. Помимо чтения, письма и арифметики, мама обучала хорошим манерам и танцам, что считалось весьма необычным.

Сэр Джон был добрым и щедрым человеком и стремился помочь моей матери, которой он искренне восхищался. По его обширным землям протекала маленькая, но очень красивая речка, где водилось много форели. Многие состоятельные люди, в том числе бывавшие при дворе, приезжали в Мэнор удить рыбу, стрелять фазанов и ездить верхом. Эти визиты были важными для нас, так как слава о маминой школе распространялась среди друзей сэра Джона, горячо рекомендовавшего им ее, и гости охотно посылали туда своих детей. Мама откровенно признавала, что эти временные ученики служили для нас вареньем на хлеб. Конечно, мы могли зарабатывать на жизнь и за счет постоянных учеников, но за временное обучение полагались более высокие гонорары, поэтому они были особенно выгодны. Я не сомневалась, что сэр Джон знал об этом и потому с таким удовольствием посылал их к нам.

Наступил день, ставший одним из самых значительных в моей жизни. В тот день французское семейство Фонтен-Делиб прибыло в Деррингем-Мэнор и остановилось там. Граф де Фонтен-Делиб не понравился мне с первого взгляда. Он казался не только надменным и высокомерным, но и ставившим себя выше всех прочих человеческих существ. Графиня была совсем другой, но ее видели очень мало. Должно быть, в молодости она была очень красивой — впрочем, и теперь ее едва ли можно было назвать пожилой, но в то время я считала стариком каждого, перешагнувшего за тридцать. Их дочери Марго было тогда шестнадцать лет, а мне — восемнадцать. Позже я узнала, что Марго родилась спустя год после свадьбы графа и графини, когда последней было всего семнадцать лет. Фактически я многое узнала о браке от Марго, которую, разумеется, отправили в нашу школу, благодаря любезности сэра Джона.

Мы с Марго сразу же подружились. Возможно, причиной послужило то, что я обладала природной способностью к языкам и могла болтать с ней по-французски еще более бойко, чем даже мама (хотя, конечно, она говорила более грамотно) и чем Сибил и Мария, чьи успехи в этом языке двигались, по маминым словам, черепашьими темпами.

Из наших бесед создалось впечатление, что Марго не уверена, любит она своего отца или ненавидит. Она признавалась, что боится его. Своими слугами и крестьянами из соседних деревень он управлял, как средневековый феодал. Казалось, все страшатся его. Временами граф бывал веселым и щедрым, но основной его чертой являлась полнейшая непредсказуемость. Марго говорила, что он мог приказать высечь слугу, а на следующий день дать ему полный кошелек. Причем оба случая не имели друг к другу отношения. Граф никогда — или почти никогда — не сожалел о совершенной им жестокости, и его великодушные поступки не были угрызениями совести. «За исключением одного случая», — таинственно добавила Марго, и мои попытки узнать подробности не увенчались успехом. Она с гордостью сообщила, что ее отца называли Le Diable[105] (разумеется, за его спиной).

Граф Фонтен-Делиб отличался мрачной демонической красотой. Его внешность соответствовала тому, что я о нем слышала. Впервые я увидела графа около школы; сидящий на вороном коне, он и впрямь походил на персонажа из легенды. «Дьявол верхом», тут же назвала я его и долгое время именовала его так в своих мыслях. Граф был великолепно одет. Французы вообще отличались элегантностью, и хотя сэр Джон всегда выглядел безупречно, он не мог сравниться с графом. Галстук и манжеты «Дьявола верхом» были изготовлены из тончайшего кружева; он носил темно-зеленый жакет, шляпу того же цвета и гладкий парик; в кружевном воротнике поблескивали бриллианты.

Граф не заметил меня, поэтому мне удалось рассмотреть его как следует.

Мама отправилась спать с довольной улыбкой и мечтательным взглядом. Я хорошо понимала, что у нее на уме, и немного страшилась ее безрассудства.

Конечно, Джоэл Дсррингем держался со мной по-дружески. Мне было восемнадцать, и, несмотря на отсутствие светского опыта, я выглядела достаточно взрослой. Возможно, это являлось следствием более серьезного характера, чем у дочерей сэра Джона, а тем более, чем у Марго. После смерти отца мама постоянно внушала мне, что я должна получить как можно лучшее образование, дабы с его помощью зарабатывать себе на жизнь. Я запоем читала все, что попадалось под руку, чувствуя себя обязанной знать обо всем хотя бы понемногу, и, несомненно, поэтому Джоэл находил меня непохожей на других. С той поры он постоянно искал моего общества. Когда я отправлялась на свою любимую прогулку по лугам, Джоэл поджидал меня и присоединялся ко мне. Он часто скакал верхом мимо школы и иногда заходил к нам. Мама принимала его любезно и без всякой суеты, и только по легкому румянцу на щеках я догадывалась о ее волнении. Эта самая практичная из женщин теряла равновесие лишь в вопросах, касающихся ее дочери, и было совершенно ясно, что она решила, будто Джоэл Деррингем намерен жениться на мне, и мое будущее будет протекать не в школе, а в Деррингем-Мэноре.

Это была безумная мечта, ибо даже если Джоэл думал о чем-либо подобном, его семья никогда бы этого не допустила.

Все же за следующую неделю мы стали добрыми друзьями. Я наслаждалась нашими встречами, которые казались случайными, но, как я подозревала, были им подстроены, так как я натыкалась на него постоянно. Я выезжала на Дженни, нашей лошадке, которую мы запрягали в двухколесную повозку — единственное имеющееся у нас транспортное средство. Дженни была немолодая, но послушная, а мама заботилась о том, чтобы я научилась хорошо ездить верхом. Несколько раз я встречала Джоэла на одном из великолепных скакунов из конюшен Деррингема. Неизменно оказывалось, что нам с ним по пути, и он скакал рядом со мной. Джоэл был очарователен и знал много интересного, поэтому мне нравилась его компания. К тому же мне льстило, что он ищет моего общества.

Марго сказала мне, что ее родители вернулись во Францию из-за происходящих там событий, но она не выглядела огорченной, а скорее радовалась, что осталась одна в Англии. В то же время я заметила, что Марго один день бывала веселой и оживленной, а другой — грустной и подавленной. Перемены в ее настроении были непредсказуемы, но, будучи поглощена собственными делами, я приписала это ее галльскому темпераменту.

Это Джоэл сообщил мне о причине внезапного отъезда графа. Я выезжала на Дженни обычно после занятий в школе — с наступлением вечера, и неизменно видела высокую фигуру, едущую мне навстречу.

Говоря об отъезде графа, Джоэл был серьезен.

— При французском дворе затевается большой скандал, — сказал он. — В нем замешано несколько представителей аристократии, и граф решил, что ему следует вернуться. Дело касается бриллиантового ожерелья, которое, как говорят, королева приобрела с помощью кардинала де Роана, и что в благодарность за свою услугу он надеялся стать, а может, уже и стал, ее любовником. Разумеется, королева все отрицает, а кардинал и его сообщники арестованы. Это обещает стать cause сelebre[122].

— А каким образом это касается графа Фонтен-Дслиба?

— Предполагают, что это коснется всей Франции. Королевская семья не может допустить скандала в такое время. Возможно, я не прав — надеюсь на это… Отец думает, что я преувеличиваю, но я уже говорил вам, что когда был во Франции, то чувствовал растущее возмущение. В стране чудовищное неравенство — одни несметно богаты, другие страшно бедны.

— Разве такое происходит не повсюду?

— Очевидно, но во Франции нарастает гнев. Уверен, что граф прекрасно это знает. Потому он и решил срочно вернуться, начав готовиться к отъезду сразу после soiree.

Я решила, что, очевидно, больше не увижу блестящего аристократа, и подумала, что это совсем неплохо. Что-то говорило мне, что из моего знакомства с ним не выйдет ничего хорошего. Мне следует поскорее выбросить его из головы. В данный момент это было несложно, ибо я наслаждалась дружбой с самым завидным женихом в округе.

После этого мы почти не говорили об отце Марго. Джоэл интересовался делами графства и надеялся когда-нибудь стать членом парламента. Однако его семья была не в восторге от подобной перспективы.

— Они считают, что я, будучи единственным сыном, должен уделять внимание поместью.

— А у вас иное мнение?

— Ну, конечно, меня интересует и поместье, но я не могу посвятить ему всю жизнь. Можно предоставить это управляющим. Почему мужчина не может участвовать в управлении страной?

— Мистер Питт[123] и вовсе посвящает все время своей парламентской карьере.

— Да, но он премьер-министр.

— Вы тоже должны стремиться занять высший пост в правительстве.

— Возможно, и так. Конечно, мне нужно уделять внимание здешним делам, но сейчас нелегкие времена, мисс Мэддокс. Они чреваты опасными событиями. Если по другую сторону Ла-Манша начнутся неприятности…

— Какие именно? — быстро спросила я.

— Помните, я упоминал о «репетиции»? Что, если приближается спектакль?

— Вы имеете в виду гражданскую войну?

— Я имею в виду, что бедные могут подняться против богатых, голодные — против праздных расточителей.

Я поежилась, представив себе гордого графа в его chateau[124], осажденном кровожадной толпой.

Мама часто говорила, что я даю много воли своему воображению. «Воображение подобно огню, — заявляла она. — Оно хороший друг, но плохой враг. Ты должна научиться обращать его себе на пользу».

Я спросила себя, почему мне следует беспокоиться о том, что произойдет с этим человеком. Если графа настигнет злая судьба, думала я, то он, несомненно, это заслужил. Однако подобный исход представлялся мне маловероятным. Граф принадлежал к тем людям, которые всегда выигрывают.

— Отец всегда упрекает меня, когда я говорю об этом, — продолжал Джоэл. — Он считает, что все это лишь бесплодные предположения. Очевидно, так оно и есть. Тем не менее граф решил вернуться.

— А разве то, что он оставил здесь дочь, не говорит о многом?

— Ни в коей мере. Графу нравится образование, которое его дочь получает в Англии. Он считает, что с тех пор, как Марго стала учиться в вашей школе, она говорит по-английски лучше него. Граф хочет, чтобы Марго совершенствовалась в английском языке. Так что она наверняка проведет с вами еще год.

— Мама будет очень рада.

— А вы? — спросил он.

— Мне нравится Марго. Она такая забавная!

— Марго еще очень молода…

— Она быстро взрослеет.

— …и легкомысленна, — закончил он.

О самом Джоэле едва ли можно было сказать такое. Он воспринимал жизнь со всей серьезностью. Джоэлу нравилось говорить со мной о политике, потому что я была осведомлена о происходящем в стране. Мы с мамой всегда читали все газеты, которые попадали к нам в руки. Джоэл восхищался мистером Питтом, самым молодым из наших премьер-министров. Он горячо говорил о его уме и службе Англии и верил, что образование им фонда погашения постепенно уменьшит национальный долг.

Когда произошло покушение на жизнь короля, Джоэл прибежал в школу, чтобы сообщить нам об этом. Мама была рада его видеть и выставила бутылку домашнего вина, придерживаемого для подобных случаев, и несколько маленьких винных кексов, которыми она очень гордилась.

Сидя за столом, Джоэл рассказал нам о сумасшедшей старухе, которая поджидала короля, когда он выходил из кареты, под предлогом подачи прошения и попыталась ударить его ножом в грудь.

— Слава Богу, — продолжал Джоэл, — что охранники его величества вовремя схватили ее за руку. Король повел себя так, как и следовало от него ожидать. Он беспокоился только о несчастной женщине. «Я не пострадал! — крикнул он. — Позаботьтесь о ней!» Потом он говорил, что она безумна и, следовательно, не отвечает за свои поступки.

— Я слышала, — заметила мама, — что его величество[125] испытывает особую жалость к душевнобольным.

— О, до вас, несомненно, дошли слухи о состоянии здоровья самого короля, — промолвил Джоэл.

— А вам известно, насколько эти слухи правдивы? — спросила мама.

— Я знаю о самих слухах, но не о том, есть ли в них правда.

— По-вашему, эта старуха действовала сама по себе или же являлась членом какой-то банды, намеренной убить короля? — задала я вопрос.

— Почти уверен в первом.

Джоэл потягивал вино и, сделав маме комплимент по поводу его и кексов, перешел к анекдотам из придворной жизни, которые очень позабавили нас, находящихся вдали от нее.

Визит доставил нам большую радость, и когда Джоэл ушел, мама просто сияла от гордости, напевая «Отважные ребята» приятным голосом, но бессовестно фальшивя. Так как она всегда делала это, когда была довольна жизнью, я сразу поняла, что у нее на уме.

Драматические события начались на следующий день. Их вестником явился сэр Джон, прискакавший в школу. Я сразу обратила внимание на его встревоженный вид.

— Мисс Мэддокс! — крикнул он мне. — Марго здесь?

— Марго? — удивленно переспросила я. — Нет. Я не видела ее уже несколько дней.

— Боже мой! Что же могло с ней случиться?

Я изумленно уставилась на него.

— Марго не видели со вчерашнего вечера, — продолжал сэр Джон. — Ее постель не тронута. Она сказала девочкам, что хочет лечь пораньше из-за головной боли. Тогда ее видели в последний раз. Можете вы предположить, куда она могла подеваться?

Я покачала головой и попыталась вспомнить свою последнюю беседу с Марго. Ничего не указывало на то, что она собирается бежать.

После отъезда сэра Джона назад в Мэнор мне было не по себе. Я пыталась уверить себя, что это шутка Марго, и что она вскоре появится и посмеется над нами. Правда, уже некоторое время Марго вела себя несколько странно. Мне следовало бы больше обращать на это внимания, но я была поглощена своими делами.

Не придя ни к какому решению, я не выдержала и после полудня отправилась в Мэнор узнать, есть ли какие-нибудь новости. Когда я ожидала в холле, Мария и Сибил спустились ко мне. На их лицах было написано возбуждение и явное наслаждение происходящей суматохой.

— Уверена, что Марго убежала с кем-нибудь, — заявила Мария.

— С кем же?

— Это нам нужно выяснить. Джоэл очень расстроен. — Мария бросила взгляд на меня. — Конечно, ведь у них намечалась помолвка.

— Марго не с кем было убегать, — возразила Сибил. — Кроме того, она знала, что ей предстоит выйти замуж за Джоэла, как только она подрастет. Поэтому ее родители и хотели, чтобы она учила английский.

— А вы расспрашивали слуг? — осведомилась я.

— Каждого из них, — ответила Мария, — но они ничего не знают. Папа вне себя, и мама тоже. Папа говорит, что ему придется отправить сообщение графу и графине, если Марго не найдут до завтра.

— Марго ведь находилась под папиной опекой, — сказала Сибил. — Для него все это просто ужасно. Надеюсь, что ничего плохого не случилось. Мы думали, что она могла довериться тебе — с тобой она ведь дружила больше, чем с нами.

— Ничего она мне не доверила, — ответила я и вспомнила, что несколько раз видела в ее взгляде намек на какую-то тайну. Мне, конечно, следовало спросить у нее, в чем дело. Ей, безусловно, хотелось мне все рассказать. Марго не из тех, кто умеет хранить секреты.

— Не знаю, что мы можем сделать… — начала я.

— Мы можем только ждать, — прервала Сибил.

Когда я собиралась уходить, один из грумов вошел в холл, таща за собой мальчишку из конюшни, выглядевшего смертельно испуганным.

— Мисс Мария, — сказал грум, — мне нужно срочно сообщить кое-что сэру Джону.

— Это касается мадемуазель Фонтен-Делиб? — спросила Мария.

— Да, французской молодой леди, мисс Мария.

Сибил сразу же побежала искать отца, а Мария, дернув шнур звонка, послала слугу с тем же поручением. К счастью, сэра Джона быстро разыскали, и он поспешно спустился в холл. Я знала, что не могу претендовать на право остаться, но так беспокоилась о Марго, что не двинулась с места.

— У Тима есть что сказать, сэр Джон, — выпалил грум.

— Говори, Тим. Расскажи все, что знаешь.

— Нашего Джеймса нет на месте, сэр, — сообщил Тим.

— Он убежал с французской леди. Джеймс говорил нам, что собирается это сделать, но мы ему не верили.

— О Господи! — пробормотал себе под нос сэр Джон. Он закрыл глаза, словно пытаясь убедить себя, что ничего подобного не произошло. Я помнила Джеймса. Это был юноша весьма запоминающейся наружности — высокий, красивый и самоуверенный. Очевидно, внешние данные позволили ему сформировать весьма высокое мнение о собственной персоне.

Придя в себя, сэр Джон устремил взгляд на мальчика.

— Расскажи мне все, что знаешь.

— Я ничего не знаю, кроме того, что Джеймса нигде нет, сэр. Он говорил, что собирается жениться на французской леди…

— Что?! — воскликнул сэр Джон.

— Да, сэр, Джеймс сказал, что они убегут куда-то в Шотландию, там поженятся, и тогда он станет джентльменом.

— Нельзя терять времени, — заявил сэр Джон. — Я должен догнать их и вернуть девушку назад, пока еще не слишком поздно.

Пти-Монли был очаровательным городком в сотне миль к югу от Парижа, находящимся в тени своего старшего брата Гран-Монли. Мы прибыли туда в конце апреля. Я продала мебель с помощью сэра Джона и отдала Дженни Мэнсерам с просьбой заботиться о ней. Сэр Джон заплатил мне хорошую цену за мою новую лошадь, которую, как вы помните, я назвала Копилкой, и пообещал, что если я вернусь в Англию, то он продаст мне ее назад за ту цену, которую за нее заплатила мама. Мне предстояло получать более чем солидное жалование от графа, и только теперь, когда эта ноша упала с моих плеч, я поняла, как же меня беспокоило мое финансовое положение.

Миссис Мэнсер покачала головой, когда я сообщила ей о своем решении. Она его явно не одобряла. Разумеется, ей не было известно, что Марго беременна, а она просто думала, что, согласно истории, распространяемой Деррингемами, я заняла место компаньонки в штате графа.

— Не более чем через пару месяцев вы вернетесь назад, — пророчествовала миссис Мэнсер. — Здесь вас будет ждать комната. Ручаюсь, что вы скоро поймете, с какой стороны на хлебе масло.

Я поцеловала миссис Мэнсер и поблагодарила ее.

— Вы всегда были добрым другом маме и мне.

— Мне не нравится видеть, как разумная женщина делает глупости, — ответила она. — Я знаю, в чем дело. Вы просто расстроились из-за Джоэла Деррингема и хотите на время уехать отсюда.

Я оставила миссис Мэнсер при ее мнении. Мне не хотелось показывать ей то радостное возбуждение, которое я испытывала.

Мы ехали в почтовой карсте до побережья и на корабле во Францию. Пролив мы пересекли благополучно, и на том берегу нас встретила пара средних лет — очевидно, преданные слуги графа, которые должны были сопровождать нас в путешествии.

Мы не стали проезжать через Париж — останавливаясь в маленьких гостиницах, спустя несколько дней прибыли в Пти-Монли, где поселились в доме мадам Гремон, которой предстояло быть нашей хозяйкой в течение ближайших месяцев.

Она тепло приняла нас и очень сочувствовала Марго, назвавшейся мадам ле Брен, вынужденной, находясь в подобном состоянии, пуститься в столь длительное путешествие. Я радовалась, что смогла сохранить свое собственное имя.

Должна сказать, что Марго весьма наслаждалась своей ролью. Ей всегда нравилось играть в пьесах, а эта роль была самой важной в ее жизни. Согласно вымышленной истории, ее муж, Пьер ле Брен, управляющий поместьем знатного вельможи, утонул, пытаясь спасти любимого волкодава своего хозяина во время наводнения в Северной Франции. Его вдова, убитая горем и узнавшая о том, что ждет ребенка, вместе со своей кузиной, по совету врача, решили уехать с места трагедии, дабы несчастная женщина могла сохранять относительное спокойствие до рождения младенца.

Марго вошла в роль и с любовью вспоминала о Пьере, проливая слезы над его безвременной кончиной и даже придумав имя любимому волкодаву.

— Бедный Шон-Шон! Он был так предан моему дорогому Пьеру! — говорила она. — Кто бы мог предугадать, что он станет причиной его гибели!

После этого Марго начинала выражать сожаление по поводу того, что Пьер никогда не увидит своего ребенка. Меня интересовало, думала ли она в это время о Джеймсе Уэддере.

Путешествие и в самом деле было утомительным, и хорошо, что мы проделали его теперь, так как через некоторое время оно явилось бы тяжелым испытанием для Марго.

Мадам Гремон оказалась в высшей степени скромной женщиной, и я в течение нескольких месяцев ломала себе голову над тем, подозревает ли она правду. Оставаясь красивой и ныне, мадам Гремон, должно быть, отличалась в молодости необычайной привлекательностью. Сейчас ей было за сорок, и у меня мелькала мысль, не являлась ли она некогда одной из многочисленных любовниц графа, участвуя в теперешнем спектакле ради своего старого друга.

Дом был небольшим, но очень приятным. Хотя он на" о-дился в городе, но казался полностью изолированным из-за окружавших его деревьев и сада.

Марго и мне предоставили соседние комнаты в задней части дома, выходящие окнами в сад. Они были меблированы без особой роскоши, но весьма удобно. Обязанность обслуживать нас была возложена на двух горничных, Жанну и Эмили Дюпон. Жанна любила поболтать, а Эмили, напротив, казалась замкнутой и едва ли произнесла хоть слово, когда к ней не обращались. Жанна очень интересовалась нами; в ее маленьких и темных, похожих на обезьяньи глазках постоянно светилось любопытство. Она все время суетилась вокруг Марго, стараясь ей услужить. Марго, обожавшая находиться в центре внимания, вскоре очень к ней привязалась. Я часто видела их весело болтающими.

— Будь осторожна, — предупредила я. — Ты можешь легко себя выдать.

— Вовсе нет, — возразила она. — Знаешь, иногда я просыпаюсь среди ночи и едва не плачу о бедном Пьере, настолько я вошла в роль. Мне и вправду кажется, что он был моим мужем.

— Очевидно, он походил на Джеймса Уэддера.

— В точности. По-моему, лучший способ убедительно сыграть роль — это держаться как можно ближе к правде. В конце концов, Джеймс — отец ребенка, и я его внезапно потеряла, только другим способом.

— Безусловно, другим, — сухо заметила я.

Но я с радостью видела, что Марго оправилась от шока, вызванного недавними событиями. Теперь она была веселой и явно наслаждалась ситуацией, что было нелегко понять, не зная ее характера.

Марго обладала одной очень полезной для нее чертой. Она всегда жила настоящим, не думая о том, чем ей может грозить будущее. Признаюсь, что я иногда попадала под ее влияние и считала все происходящее не серьезным делом, а просто веселым приключением.

Погода стояла прекрасная. Весь июнь мы наслаждались солнечным светом. Сидя под сикамором, мы шили и беседовали. Нам очень нравилось готовить одежду для ребенка, хотя должна признаться, что мы не имели большого опыта в обращении с иглой, а Марго часто уставала и бросала работу неоконченной. Однако Эмили оказалась хорошей портнихой и не раз приходила нам на помощь, ловко украшая распашонки швами в елочку. Она забирала недошитую одежду с собой, и мы вскоре находили ее законченной и аккуратно сложенной в одной из наших комнат. Когда мы ее благодарили, она очень смущалась. Общение с ней казалось мне весьма трудным занятием.

— Бедная Эмили — она такая дурнушка, — сказала мне Марго. — Жанна куда более хорошенькая.

— Зато Эмили хорошо работает, — ответила я.

— Может быть, но это вряд ли поможет ей найти мужа. Жанна хочет выйти замуж за садовника Гастона — она все рассказала мне об этом. Мадам Гремон обещала им один из домиков во дворе, который они превратят в коттедж. У Гастона золотые руки.

Я снова повторила свое предупреждение.

— Тебе не кажется, что ты слишком много сплетничаешь с Жанной?

— А почему я не могу болтать с ней? Так быстрее идет время.

— Мадам Гремон будет жаловаться, что Жанна разговаривает с тобой вместо того, чтобы работать.

— По-моему, единственное желание мадам Гремон — сделать так, чтобы нам было как можно удобнее.

— Интересно, почему нас послали к ней?

— Так устроил мой отец.

— Ты думаешь, она была его… другом?

Марго пожала плечами.

— Возможно. У него много друзей.

Я обычно просыпалась по утрам от солнечного света и опускала шторы на окнах, с удовольствием глядя в сад, на зеленые лужайки, плетеные стулья под сикамором, пруд, в котором плавали птицы. Все дышало миром и покоем.

Первые недели мы часто бродили по городу, делая покупки. Нас знали, как мадам ле Брен, молодую вдову, потерявшую мужа, который никогда не увидит будущего ребенка, и ее английскую кузину. Я знала, что жители городка сплетничают о нас; иногда они с трудом дожидались, пока мы выйдем из лавки. Конечно, наш приезд был событием для такого местечка, как Пти-Монли, и я временами сомневалась, что граф поступил разумно, прислав нас сюда. В большом городе мы могли бы затеряться, а здесь находились в центре внимания.

Иногда мы делали покупки и для мадам Гремон. Я наслаждалась, приобретая горячие булки прямо из печи в стене, и булочник, доставая их длинными щипцами, клал перед нами, чтобы мы выбрали слабо или сильно пропеченные. Хлеб у него был просто великолепный!

После этого мы ходили по рынку, который работал каждую среду. В эти дни из окрестных деревень съезжались крестьяне, везя продукты на ослах и раскладывая их на рыночной площади. Нам настолько там нравилось, что мы специально предлагали мадам Гремон купить для нее что-нибудь и на рынке. Иногда с нами ходила Жанна или Эмили, потому что мадам Гремон говорила, что крестьяне будут взвинчивать цены, увидев печальную вдову и ее английскую кузину.

К концу июля нам стало казаться, что мы находимся в Пти-Монли уже несколько месяцев. Иногда меня пугало то, что моя жизнь так резко изменилась. Еще год назад мама была жива, а я и помыслить не могла о чем-нибудь, кроме карьеры школьной учительницы, которую она наметила для меня.

Дни были похожи друг на друга, и благодаря этой приятной, хотя и монотонной жизни, время текло незаметно.

Беременность Марго стала очевидной для посторонних глаз. Мы делали для нее свободные платья, и она смеялась, глядя в зеркало.

— Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь буду так выглядеть!

— Кто бы мог подумать, что ты это себе позволишь, — не удержалась я.

— Конечно, моя строгая и благонравная английская кузина не преминула это отметить! О, Минель, как я тебя люблю! Мне даже нравится, когда ты пытаешься поставить меня на место, хотя это не оказывает на меня никакого воздействия.

— Марго, — промолвила я, — иногда мне кажется, что тебе следует быть более серьезной.

Ее лицо внезапно омрачилось.

— Знаешь, Минель, теперь, когда ребенок стал шевелиться, я понимаю, что он существует на самом деле. Теперь это уже личность. Что же будет, когда он родится?

— Твой отец ведь сказал, что его отдадут приемным родителям.

— И я никогда не увижу его снова?

— Ты знаешь, что все задумано именно так.

— Раньше это казалось легким решением, но теперь… Минель, я начинаю хотеть этого ребенка, любить ею…

— Ты должна быть мужественной, Марго.

— Знаю.

Больше она ничего не сказала, но я понимала, что се мучает. Моя легкомысленная малышка Марго осознала, что собирается стать матерью. Меня это беспокоило, и я иногда предпочитала, чтобы она оставалась такой же легкомысленной и непоследовательной, чем сделалась несчастной, горюя о ребенке.

Однажды в городке произошел довольно неприятный инцидент, нарушивший безмятежное течение дней. Марго редко сопровождала меня теперь, так как она стала слишком неповоротливой и предпочитала бродить по саду. Купив ленты для украшения одежды ребенка, я вышла из лавки, и в это время мимо проехала элегантная карета, запряженная двумя великолепными лошадьми. На запятках стоял молодой человек в ливрее цвета павлиньих перьев и с золотыми галунами.

Группа мальчишек на углу улицы усмехалась, глядя на лакея, а один из них швырнул в него камнем. Он не обратил на это внимания, и карета покатилась дальше.

Мальчишки продолжали возбужденно говорить. Несколько раз я услышала презрительно произнесенное слово «аристократы» и вспомнила, что мне сказал Джоэл Деррингем.

Вышедшие из лавок люди кричали друг другу:

— Видел карету?

— Ага! И аристократишек внутри тоже видел. Ну и задирают же они носы!

— Так будет не всегда.

— Черт бы их побрал! Почему они должны жить в роскоши, когда мы голодаем?

Я не видела никаких признаков голода в Пти-Монли, но знала, что крестьяне, обрабатывающие небольшой клочок земли, и впрямь живут трудно.

Инцидент на этом не кончился. К несчастью, пассажиры кареты пожелали купить сыр, который они заметили в одной из лавок, и послали за ним лакея. Вид его блестящей ливреи окончательно вывел из себя мальчишек. Они с гиканьем помчались за ним, пытаясь оторвать галуны.

Лакей поспешил в сырную лавку, а ребятишки остались снаружи. Мсье Журден, бакалейщик, очень рассердился бы, если бы они отпугнули покупателей, от которых можно было ожидать солидной платы. Я находилась близко и видела все происходящее.

Как только лакей вышел из лавки, шестеро мальчишек бросились к нему, цепляясь за ливрею и вырывая сыр у него из рук. В отчаянии он расшвырял их, и один мальчик свалился на каменную мостовую. На его щеке показалась кровь.

Послышались бешеные вопли, и лакей, видя численное превосходство противников, вырвался из melee[130] с орущими детьми и побежал.

Пройдя вперед по улице, я увидела, что карета стоит на площади. Лакей крикнул что-то кучеру и вскочил на запятки. Карета тронулась, однако из домов выбежали люди, выкрикивая проклятия в адрес аристократов. Вслед экипажу полетели камни, и я была рада, когда он скрылся из виду.

Бакалейщик, оставивший лавку, чтобы взглянуть на происходящее, заметил меня.

— С вами все в порядке, мадемуазель? — спросил он.

— Да, благодарю вас.

— Вы выглядите расстроенной.

— Все это было довольно мерзко.

— Да, но такое случается часто. Разумные люди не ездят в своих карстах по сельской местности.

— Как же они тогда передвигаются?

— Бедняки ходят пешком, мадемуазель.

— Но если у кого-нибудь есть карета…

— Печально, что у одних имеются карсты, а другим приходится передвигаться пешком.

— Но так было всегда.

— Да, но не всегда будет. Народ устал от неравенства. Богатые слишком богаты, а бедные слишком бедны. Богачи не обращают внимания на бедняков, мадемуазель, но скоро им придется это сделать.

— А карста — кому она принадлежала?

— Наверное, какому-нибудь знатному господину. Пускай пользуется ею… покуда может.

Я задумчиво побрела к дому. Войдя в прохладный холл, я встретила мадам Гремон.

— Мадам ле Брен отдыхает? — спросила она.

— Да. Она начала испытывать нужду в отдыхе. Я была рада, что сегодня она не пошла со мной. Случилось кое-что весьма неприятное.

— Пойдемте ко мне в salon[131] и расскажете обо всем, — предложила мадам.

В комнате царил полумрак — опущенные шторы не пропускали солнечный свет. Темные плотные занавесы, красивый севрский фарфор[132] в застекленном шкафчике придавали помещению несколько старомодный облик. На стене висели позолоченные часы причудливой формы. У мадам Гремон явно имелось несколько прекрасных вещей. Очевидно, подарки от возлюбленного, подумала я, быть может, от самого графа.

Я описала ей происшедший инцидент.

— Теперь такое случается часто, — сказала она. — Карста действует на людей, как красная тряпка на быка. Хорошая карета символизирует богатство. Своей я не пользуюсь уже шесть месяцев. Глупо, но я боюсь, что людям это не понравится. — Мадам Гремон поежилась. — Раньше я и не подумала бы, что такое возможно. Времена меняются и притом быстро.

— А для нас безопасно ходить в город?

— Вам они не причинят вреда. Народ настроен против аристократов. Франция теперь неспокойная страна.

— В Англии тоже бывают волнения.

— Да, весь мир меняется. Те, кто теперь богаты, могут в будущем стать нищими. Во Франции слишком много бедности. Она порождает зависть. Многие богатые люди делают немало добра, но значительная их часть абсолютно праздны и приносят тем самым вред. По всей стране растут зависть и гнев. Думаю, что в Париже это еще более очевидно. То, что вы видели сегодня, стало обычным явлением.

— Надеюсь, больше я этого не увижу. В воздухе пахло кровью. По-моему, они были готовы растерзать ни в чем не повинного лакея.

— Они бы сказали, что напали на него, потому что он служит богачам и является врагом народа.

— Это опасные разговоры.

— Опасность витает в воздухе, мадемуазель. Вы недавно из Англии, и потому многого не понимаете. Там, должно быть, совсем не так, как здесь. Вы жили в деревне?

— Да.

— И вы оставили семью и друзей, чтобы уехать к кузине?

— Разумеется. Она нуждается в чьем-нибудь присутствии.

Мадам Гремон сочувственно кивнула. Я ощутила, что ее одолевает любопытство, и быстро поднялась.

— Мне нужно идти к мадам ле Брен. Она будет волноваться, где я.

Марго лежала на кровати у себя в комнате, а Жанна складывала детские распашонки, которые Марго явно ей демонстрировала.

— Куда бы Пьер ни пошел, Шон-Шон бежал за ним, — говорила она. — Пьер так и ходил по поместью с ружьем и собакой. Поместье было очень большое — одно из самых больших в стране.

— Оно, наверное, принадлежало богатому господину?

— Необычайно богатому. И Пьер был его правой рукой.

— А его господин был герцогом, мадам? Или графом?

— Как дела? — вмешалась я.

— А, дорогая кузина, как же мне тебя не доставало!

Взяв у Жанны распашонки, я сунула их в ящик.

— Благодарю вас, Жанна, — промолвила я и кивнула, давая понять, чтобы горничная оставила нас. Она присела в реверансе и вышла.

— Ты слишком много болтаешь, Марго, — упрекнула ее я.

— А что еще мне делать? Сидеть и хандрить?

— Ты наверняка скажешь что-нибудь лишнее.

У меня появилось чувство, что кто-то подслушивает за дверью. Я быстро подошла к ней и открыла се. Там никого не было, но мне показалось, что я слышу звук быстро удаляющихся шагов. Я не сомневалась, что Жанна пыталась нас подслушать, и мне стало не по себе.

Виденное мною сегодня в городе посеяло тревогу в моей душе. Волнения в стране не касались нас лично. И все же меня одолевали дурные предчувствия.

В начале августа мадам Лежер въехала к нам. Она заняла маленькую комнатку рядом с комнатой Марго, и ее приезд живо напомнил нам, что интерлюдия подходит к концу. Думаю, что никто из нас не хотел ее окончания. Наша дружба с Марго стала еще более тесной, и мы не собирались расставаться. Как будет реагировать Марго, когда у нее заберут ребенка, я не могла себе представить, ибо с приближением родов она начала испытывать к нему явный интерес и, боюсь, чувство материнской любви. Это было вполне естественно, но, учитывая сложившиеся обстоятельства, довольно печально.

В течение этих месяцев я оглядывалась на прошлое и жалела, что не могу обсудить с мамой будущее. Задумываясь о том, какой бы стала моя жизнь, если бы я оставалась в школе, я не жалела о содеянном. Мне бы было все труднее и труднее, и в отчаянии я могла бы выйти замуж за Джима Мэнсера. В то же время я чувствовала, что устремилась в неизвестное, и что мое будущее покрыто мраком. Меня ожидали замок, граф и его странные домочадцы. Я смотрела вперед с нетерпеливым ожиданием, и это меня радовало.

Мадам Лежер полностью взяла на себя заботу о Марго. Она постоянно была при ней, а передышки, когда мы с Марго оставались вдвоем, были очень недолгими; пухлое маленькое создание вскоре появлялось, желая знать, что поделывает «Petite Maman»[137].

«Petite Maman» сначала забавляло это прозвище, но через несколько дней она заявила, что будет визжать, если мадам Лежер еще раз се так назовет. Но акушерка все делала по-своему, давая понять, что берет на себя полную ответственность, ибо в противном случае не сможет быть уверенной, что ребенок благополучно появится на свет, a «Petite Maman» обойдется без осложнений.

Было очевидно, что нам придется смириться с мадам Лежер.

Акушерка любила пропустить рюмочку коньяка и держала бутылку под рукой. Я подозревала, что она часто к ней прикладывалась, но так как на ней это никак не отражалось, то нам вроде не о чем было беспокоиться.

— Если бы я имела столько бутылок коньяка, сколько я приняла детей, — говорила она, — то я была бы богатой женщиной.

«Скорее виноторговкой или алкоголичкой», — не удержалась я от мысли.

Мадам Лежер не особенно мне доверяла, и я слышала, как она весьма неодобрительно отзывалась об «английской кузине».

Иногда, сидя у себя в комнате и пытаясь читать, я слышала пронзительный голос акушерки и благодаря тому, что привыкла к местному произношению, могла свободно следить за разговором.

Жанна постоянно вертелась под боком, и они с мадам Лежер состязались в болтовне, причем мадам, как правило, выигрывала. Я часто говорила Марго, чтобы она отослала их прочь, но она отвечала, что ее забавляют их разговоры.

День был жаркий. Август подходил к концу. Я пыталась вспомнить, что происходило в это время в прошлом году. Перед моими глазами мелькали туманные картины — большой замок, широкая каменная лестница, ведущая в семейные апартаменты, Марго, Этьен, Леон, граф…

Визгливый голос мадам Лежер пробудил меня от грез.

— У меня было много странных случаев. Но это секрет! Дамы и господа вовсе не всегда такие, какими стараются казаться. Они часто занимаются любовью, не освященной законами божескими и человеческими… Все хорошо, покуда нет последствий. Впрочем, не мне жаловаться на эти последствия, так как они дают мне средства к существованию. И чем сильнее скандал, тем лучше. За некоторые дела мне очень неплохо платят, уверяю вас! Одна очень знатная дама… о, но это секрет! Мне бы хотелось сказать вам, кто она была, но я не могу…

— О, пожалуйста, скажите, мадам Лежер, — заскулила Жанна.

— Если бы я сказала, то нарушила бы слово. А мне платят и за хранение тайны, а не только за то, что я помогаю малюткам появиться на свет. Эти роды были нелегкими. Но я была рядом и говорила: «Раз с вами старая Лежер, Petite Maman, значит, все будет в порядке». Это ее успокаивало. Ну, а когда ребенок родился, в карете приехала женщина и забрала его. Бедная Petite Maman, она чуть не умерла. А мне велели сказать ей, что ребенок умер. Ее сердце разбито, но думаю, что так было лучше.

— А что случилось с младенцем? — спросила Марго.

— Можете не беспокоиться — о нем хорошо позаботились. На это ушло немало денег. Все, что они хотели, это чтобы Petite Maman вернулась к ним стройная, как девушка, за которую ей предстояло себя выдавать.

— А она поверила, что ребенок умер? — спросила Жанна.

— Еще как поверила! Думаю, что она теперь важная дама, замужем за богатым господином, с множеством детей, бегающих по огромному дому. Только она их не так уж часто видит — детьми занимаются няни.

— По-моему, это неправильно, — заявила Жанна.

— Конечно, неправильно, но так уж у них принято.

— Но я хотела бы знать, что случилось с ребенком, — вмешалась Марго.

— О нем можете не волноваться, — успокоила се мадам Лежер. — Дети, рожденные при подобных обстоятельствах, всегда попадают в хорошие семьи. В конце концов, в их жилах течет голубая кровь, а аристократы очень заботятся о таких вещах.

— У них кровь такая же, как у нас, — возразила Жанна.

— Мой Гастон говорит, что народ когда-нибудь это покажет.

— Ты лучше следи, чтобы мадам Гремон не слышала подобных разговоров, — предупредила мадам Лежер.

— Конечно — она ведь считает себя одной из них. Но придет время, и ей нужно будет решить, на чьей она стороне.

— Что с тобой происходит, Жанна? — спросила Марго.

— Ты стала злой.

— Она просто наслушалась этого Гастона. Ты лучше скажи ему, чтобы он был поосторожнее. Люди, которые слишком много болтают, часто попадают в неприятности. Чем плохи аристократы? У них такие милые детки! Некоторые из моих лучших младенцев были аристократами. Помню, однажды…

Я потеряла интерес к их болтовне, будучи не в силах забыть рассказ о даме, у которой после родов забрали ребенка. Меня интересовало, много ли акушерка знает о Марго. Она явно пытается вынюхивать. О чем же ей удалось догадаться? Замечания Жанны также наводили на размышления. Казалось, растущее недовольство становилось постоянной темой разговоров.

Примерно неделю спустя я проснулась от шума в соседней комнате. Мадам Лежер давала распоряжения Жанне.

У Марго начинались роды. Они не были ни долгими, ни мучительными. К утру у нее родился сын.

Вскоре я пошла к ней. Марго лежала на кровати, сонная и усталая, но с торжествующим видом.

Младенец лежал в кроватке, завернутый в красную фланель.

— Вот и все, Минель, — вздохнула Марго. — Это мальчик — чудесный малыш.

Я кивнула, слишком растроганная, чтобы говорить.

— Petite Maman должна теперь отдохнуть, — заявила мадам Лежер. — Когда она проснется, я приготовлю ей прекрасный бульон, но сначала надо поспать.

Марго закрыла глаза. Мне было не по себе при мысли о том, что она будет испытывать, расставаясь с младенцем. Жанна последовала за мной в мою комнату.

— Вы скоро уедете, мадемуазель? — спросила она.

Я кивнула, опасаясь ее пытливого взгляда.

— Вы останетесь с мадам и малышом?

— На некоторое время, — кратко ответила я.

— После всех несчастий малыш послужит ей утешением. У нее есть отец и мать?

Я хотела сказать, что мне некогда разговаривать, но боялась возбудить подозрения.

— Да, есть.

— Они, наверное, хотят, чтобы она к ним вернулась?

— Конечно. А теперь, Жанна, мне надо заняться делами.

— Мадам как-то упомянула своих родителей. Мне показалось, что она боится отца, и что он вроде бы знатный господин.

— Уверена, что у тебя создалось неверное впечатление.

Закрывая за Жанной дверь комнаты, я заметила насмешливое выражение ее лица. Она что-то подозревала и, как мадам Лежер, пыталась вынюхивать.

Марго слишком много болтала. Конечно, наш приезд сюда выглядел несколько странно. Для молодой вдовы казалось более естественным поехать рожать к отцу и матери, а не в захолустье с кузиной-иностранкой.

Так или иначе, скоро нам предстояло отсюда уехать. Но меня интересовало, что будет делать Марго, когда придет время расстаться с ребенком.

Марго словно окаменела. Когда я заговаривала с ней, она не отвечала. Я знала, что мои слова не могут ее утешить, и поэтому умолкла также.

Когда мы проезжали через деревню, я понимала, что Марго старается запомнить приметы местности, обещая себе вернуться и найти Шарло.

Бедная Марго! Она впервые поняла, что случившееся не было увлекательным приключением. Конечно, и прежде ей довелось испытать тяжкие минуты — например, когда она узнала о своей беременности, — но возбуждение помогало ей переносить их. Теперь же, потеряв ребенка, она осознала, что пришли подлинные горести.

Я никогда не забуду момент, когда впервые увидела Шато-Сильвен. Он был построен на возвышенности, и его величавая башня виднелась на расстоянии нескольких миль. Замок, представлявший собой огромную крепость с четырьмя башенками по углам и большой сторожевой башней в центре, выглядел весьма внушительно и даже грозно, как, насколько я поняла, и предполагалось, ибо в тринадцатом столетии он и впрямь служил больше крепостью, нежели домом.

С нашим приближением великолепие здания все увеличивалось.

Должно быть, менестрель в сторожевой башне заметил нас, так как грумы уже были наготове.

Мы очутились в большом, вымощенном камнем внутреннем дворе. Впереди виднелась серая мраморная лестница, о которой говорила Марго.

— Добрый день, — обратилась к грумам Марго, и один из них ответил:

— Добро пожаловать в замок, мадемуазель. Счастлив видеть вас.

— Спасибо, Жак, — ответила она. — Мой отец ожидает нас?

— О, да, мадемуазель, он сказал, чтобы вы и английская мадемуазель, как только прибудете, сразу же шли в красную гостиную, и чтобы ему тут же доложили о вашем приезде.

Марго кивнула.

— Это моя английская кузина, мадемуазель Мэддокс.

— Мадемуазель, — поклонился Жак.

Я кивнула в ответ.

— Мы должны сразу же идти в красную гостиную, — сказала Марго. — А потом пойдем в наши комнаты.

— А не лучше сперва умыться и переодеться? — предложила я. — Мы ведь все в пыли после путешествия.

— Отец сказал, чтобы мы шли в красную гостиную, — ответила Марго, и я поняла, что слово графа здесь закон.

— Нам незачем подниматься по большой лестнице, — продолжала Марго. — Есть и другой путь в жилые апартаменты замка. По лестнице ходили в Средние века, но с тех пор многое здесь перестроили для удобства передвижения.

— Мсье, мадам, прошу вас сюда, — указал Жак путь Бельгардам.

Марго повела меня через двор к двери. Пройдя сквозь нее, мы очутились в холле, похожем на холл Деррингем-Мэнора, но мебель здесь была более роскошная, а позолота и резьба придавали ей особую утонченность.

Мы поднялись по изящной винтовой лестнице, прошли по коридору, и Марго открыла дверь в красный салон. Никогда я еще не видела такой красивой и элегантно меблированной комнаты. Занавесы были изготовлены из алого шелка с золотой каймой. В гостиной находились три дивана и несколько позолоченных стульев. За стеклом шкафа поблескивали бокалы и графины. Единственное, чего здесь не хватало, это комфорта. Все казалось слишком хрупким и изысканным, чтобы быть пригодным для пользования.

Я ощущала свой не слишком опрятный после путешествия облик и подумала, что для графа было весьма типичным не дать нам привести себя в порядок перед встречей с ним. Я уже начинала испытывать к нему неприязнь и не сомневалась, что он поступил так, дабы заставить нас почувствовать себя неудобно.

Когда граф вошел, мое сердце забилось сильнее, несмотря на твердую решимость не дать застать себя врасплох. Одежда его была простой и в то же время явно высшего качества. Пуговицы на отлично скроенном шерстяном камзоле, безусловно, были из чистого золота; кружева на шее и запястьях сверкали белизной.

Граф стоял, слегка расставив нога, заложив руки за спину и переводя взгляд с Марго на меня; на его губах мелькала удовлетворенная усмешка.

— Итак, наше маленькое приключение кончено, — заметил он.

Марго присела в реверансе, в то время как граф смотрел на нее не то весело, не то с раздражением.

Затем его взгляд переместился на меня.

— Счастлив видеть вас, мадемуазель Мэддокс.

Я поклонилась.

— Должен поблагодарить вас, — продолжал граф, — за то, что вы помогли нам выпутаться из этой неприятной истории. Насколько я понял, все прошло так, как мы надеялись.

— Полагаю, что да, — ответила я.

— Пожалуйста, садитесь. И ты тоже, Маргерит.

Граф указал нам на два стула и сам занял место спиной к окну, так чтобы его лицо находилось в тени, а свет полностью падал на нас. Я тут же вспомнила о своем неряшливом внешнем виде.

— Давайте подумаем о том, что у нас впереди. Это маленькое происшествие окончено, и мы никогда больше не станем говорить о нем. Будем считать, что ничего не случилось. Мадемуазель Мэддокс просто приехала к нам погостить — думаю, она сможет продолжать фигурировать в качестве кузины. Мы обнаружили наши родственные связи во время моего пребывания в Англии. Маргерит неважно себя чувствовала, а ее английская кузина только что потеряла мать. Они утешали друг друга, и мадемуазель Мэддокс по доброте сердечной согласилась сопровождать Маргерит на маленький отдых. Месяц или два они провели в деревушке на юге, попутно изучая язык друг друга, причем с явным успехом. Мадемуазель, поздравляю вас с великолепным французским. Мне кажется, что ваши интонация и произношение заметно улучшились после нашей последней встречи. Грамматика у вас, разумеется, всегда была безупречной, но в то время, как многие иностранцы умеют читать по-французски, говорить на нем как следует могут лишь некоторые. Вы — исключение.

— Благодарю вас, — промолвила я.

— Поскольку вы моя кузина, хотя и весьма отдаленная, мне кажется неподобающим именовать вас «мадемуазель Мэддокс». Я буду называть вас кузина Минель, а вы меня — кузен Шарль. Почему вы выглядите такой испуганной?

— Думаю, мне это будет нелегко, — смущенно ответила я.

— Но ведь это так просто! Мне казалось, что такая женщина, как вы, способна преодолеть самые трудные препятствия, а вы споткнулись об имя!

— Мне трудно рассматривать себя причастной к… — взмахнув рукой, я окончила фразу, — такому великолепию.

— Весьма польщен, что вы смотрите на это с такой точки зрения. Следовательно, вы должны быть счастливы, став членом нашей семьи.

— У меня на это весьма сомнительные права.

— Но ведь они даны вам мной. — Граф встал, подошел ко мне, положил руки на мои плечи и торжественно поцеловал в лоб. — Кузина Минель, — промолвил он, — я приветствую вас в лоне нашего семейства.

Я покраснела от смущения, ощущая на себе изумленный взгляд Марго. Граф вновь занял свое место.

— Вот и все, — заявил он. — Этот поцелуй — как печать на документе. Мы очень признательны вам, кузина, не так ли, Маргерит?

— Не знаю, что бы я делала без Минель, — с жаром ответила она.

— Вот и отлично. Мы устраиваем в замке приемы, и вы как моя кузина, разумеется, присоединитесь к нам.

— Это весьма неожиданно, — откликнулась я, — и должна признаться, что не готова присоединиться к подобному обществу.

— Не готовы, дорогая кузина? В смысле ума или в смысле одежды?

— Определенно, не в смысле ума, — резко ответила я.

— Я шучу, ибо ни на миг не предполагал ничего подобного. Что касается одежды, то в замке есть портные. Так что обещаю вам, кузина, что у вас будет все необходимое. Я хорошо представляю вас в роскошном платье. Итак, все устроено.

— Далеко не все, — возразила я. — Я приехала сюда, чтобы исполнять обязанности компаньонки Марго, пока она будет во мне нуждаться, и считала себя нанятой…

— Вы наняты. Но как кузина, а не как компаньонка.

— То есть в качестве бедной родственницы?

— Это звучит печально. Разумеется, родственницы и, возможно, не такой богатой, как некоторые из нас, но мы слишком хорошо воспитаны, чтобы напоминать вам об этом.

Марго, до сих пор молча слушавшая нашу беседу, внезапно вмешалась:

— Я должна иногда видеть Шарло!

— Шарло? — холодно переспросил граф. — А кто такой этот Шарло?

— Мой ребенок, — тихо ответила Марго.

Лицо графа приняло суровое, даже жестокое выражение. «Настоящий дьявол», подумала я.

— Разве я не выразился достаточно ясно, что эта история закончена, и о ней не следует более упоминать?

— По-твоему, я могу перестать думать о своем малыше?

— Во всяком случае, перестать говорить об этом.

— «Об этом»! Ты говоришь о моем сыне, как о вещи, которую можно выбросить, если она причиняет неудобства!

— «Это» или «он» — как тебе будет угодно — именно причиняет неудобства.

— Но не мне. Он мне нужен. Я люблю его.

Граф перевел раздраженный взгляд с Марго на меня.

— Возможно, я несколько поспешил поздравить вас с окончанием этой досадной истории.

— Я должна иногда его видеть, — упрямо повторила Марго.

— Ты что, не слышала, как я сказал, что дело закончено? Кузина Минель, отведите Маргерит в ее комнату. Она покажет вам вашу. По-моему, вас поместили рядом с ней. Я не желаю больше слышать об этом событии!

— Папа! — Марго подбежала к отцу и взяла его за руку, которую он тут же вырвал.

— Ты слышала мои слова? Покажи кузине ее комнату и убери с моих глаз свою глупую физиономию!

В этот момент я ненавидела его. Граф привел в семью своего незаконного сына, но не имел ни капли сочувствия к бедной Марго! Я подошла к ней и обняла ее.

— Пойдем, Марго! Мы должны отдохнуть, так как устали с дороги.

— Шарло… — прошептала она.

— Шарло в хороших руках, — мягко произнесла я.

— Кузина Минель, — заявил граф, — я распорядился, чтобы имя ребенка в доме не упоминалось. Пожалуйста, потрудитесь это запомнить.

Внезапно выдержка покинула меня. Я и так устала после путешествия, а граф, даже не позволив мне умыться и переодеться, вынудил меня предстать перед ним и видеть его еще более властным и грозным, чем я могла помыслить.

— Неужели у вас совсем нет человеческих чувств?! — взорвалась я. — Она же мать, и у нее отняли ребенка, которого она только что родила!

— Отняли? Мне это неизвестно. Я приказал, чтобы его потихоньку забрали.

— Вы отлично понимаете, что я имею в виду.

— Боже, что за мелодрама! — воскликнул он. — Конечно, «отняли» звучит более эффектно, чем «потихоньку забрали». По-вашему, из-за этого… ублюдка вот-вот начнется война! Вы меня удивляете, кузина. Я считал англичан более сдержанными. Возможно, мне еще предстоит многое узнать о них.

— Да, например, что они ненавидят жестокость.

— А вы бы хотели перечеркнуть из-за глупости моей дочери все ее надежды на будущее? Позвольте заметить, что я пошел на немалые хлопоты и расходы с целью вытащить ее из этой нелепой ситуации. Вас я нанял, так как считал, что вы обладаете здравым смыслом. Боюсь, что вам придется улучшить свою квалификацию в этом отношении, если вы останетесь у меня на службе.

— Не сомневаюсь, что я вам не подойду. Так что, если вы рассчитываете, что я буду молча терпеть вашу жестокость и несправедливость, то вы ошибаетесь, и мне лучше уехать как можно скорее.

— Поспешность! Сентиментальность! Неповиновение! Я не одобряю ни одно из этих качеств.

— Едва ли я смогу заслужить ваше одобрение. Единственно, о чем я вас прошу, это предоставить мне перед отъездом ваш кров на одну ночь, что необходимо при данных обстоятельствах.

— Безусловно, я предоставлю вам убежище на ночь. Интересно, как легко создаются неверные мнения о нациях! Английское sang-froid[138] — какая чушь! Правда, вы, быть может, не типичная англичанка.

Марго с плачем бросилась ко мне.

— Минель, неужели ты меня бросишь? Я не дам тебе уехать! Папа, она должна остаться со мной! — Марго повернулась ко мне. — Мы уедем вместе и найдем Шарло!

Она вновь обратилась к отцу, дернув его за рукав: — Я не позволю тебе отнять у меня моего малыша!

Ее плач сменился истерическим смехом, и меня охватила тревога.

Внезапно граф ударил ее по лицу.

На мгновение наступило напряженное молчание. Казалось, в красной гостиной остановилось время, и даже полуобнаженные дамы на гобелене словно застыли в ожидании.

Наконец граф нарушил молчание.

— Вы скажете, что я поступил жестоко, ударив свою дочь, — произнес он, глядя на меня. — А по-моему, это лучшее лекарство при подобной истерии. Видите — она сразу успокоилась. Ну, идите. Поговорите с Маргерит и объясните ей, что к чему. Я полагаюсь на вас, кузина Минель. В ближайшие недели нам предстоит многое сказать друг другу.

Эти слова прозвучали музыкой в моих ушах. Граф завершил наш разговор, проигнорировав мою угрозу отъезда. Но теперь нужно было позаботиться о Марго.

— Пойдем, Марго, — сказала я, взяв ее за руку. — Покажи мне наши комнаты.

Марго страдала не только душевно, но и физически. Она быстро уставала и по-прежнему тосковала по ребенку. Конечно, я была ей необходима. Мне было жаль се, так как я понимала, что ей одиноко в собственной семье. При таких родителях это меня не удивляло, и я испытывала еще большую благодарность за любовь и разум моей матери — более ценный дар, чем все благородное происхождение и фамильное состояние Марго. Что касается Этьена и Леона, то, хотя они и воспитывались в замке, их едва ли можно было в полной мере считать ее братьями.

Ну-Ну понимала состояние Марго, ибо была одной из немногих посвященных в тайну. Она прописала ей несколько дней постельного режима и диету, состоящую из отваров собственного изготовления, от которых Марго долго спала. Я не сомневалась в их пользе, так как после отдыха Марго казалась посвежевшей и более бодрой.

Это давало мне много свободного времени. Этьен и Леон держались со мной по-дружески. С каждым из них я выезжала верхом, и происходившее во время этих поездок позднее казалось мне весьма многозначительным.

В тот день, когда граф показывал мне старую часть замка, Этьен спросил меня после полудня, не хотела бы я проехаться с ним верхом. Он показал бы мне поместье.

Я всегда любила ездить верхом — даже на бедной старушке Дженни — а о Копилке я вообще вспоминала с тоской. Поэтому я охотно приняла предложение. Так как у меня был при себе элегантный костюм для верховой езды, который купила мама с целью произвести впечатление на Джоэла Деррингема, я была полностью экипирована.

Единственная проблема заключалась в лошади, но Этьен уверял, что легко подберет для меня подходящую в конюшнях замка.

Он оказался прав, найдя красивую чалую кобылу.

— Она не слишком резвая, — сказал Этьен. — О, я знаю, что вы отличная наездница, но для первого раза…

— Понятия не имею, откуда вам это известно, — отозвалась я. — Конечно, я умею ездить верхом, но хорошая наездница — это уж слишком.

— Вы чересчур скромны, кузина.

Услышав слово «кузина», я улыбнулась про себя. Если я была кузиной графа, то Этьен заявлял свои права так же числиться моим кузеном. Я начинала понимать его.

Манеры Этьена были безукоризненными. Он помог мне сесть в седло и сделал комплимент моему костюму, назвав его необычайно элегантным.

— Дома я тоже так считала, — ответила я, — но здесь — другое дело. Странно, как определение качества одежды зависит от окружения.

— Вы выглядите очаровательно в любом окружении, — галантно заявил Этьен.

Поместье казалось удивительно красивым, ибо листья на деревьях еще только слегка были тронуты осенней желтизной. Мы скакали галопом, и я радовалась, что хорошо попрактиковалась, катаясь на Копилке. Забота Этьена была очень трогательной — он часто подъезжал ко мне, проверяя, все ли у меня в порядке.

На обратном пути в замок — мы отъехали от него, должно быть, мили на две — нам попался дом, стоящий в лощине. Ему придавали удивительное очарование серые каменные стены, увитые плющом с уже начинающими краснеть листьями.

У ворот стояла женщина, словно поджидая кого-то. Меня сразу же поразила ее яркая красота: высокая стройная фигура, хотя и слегка склонная к полноте, густые рыжие волосы и зеленые глаза.

— Позвольте представить вам мадам Легран, — сказал Этьен.

— Она, вероятно, ближайшая ваша соседка?

— Вы абсолютно правы, — ответил Этьен.

Мадам Легран открыла ворота. Мы спешились. Пока я слезала с лошади, Этьен держал ее под уздцы, а потом привязал обеих лошадей к столбу, предназначенному для этой цели.

— Это мадемуазель Мэддокс, — представил меня он.

Мадам Легран направилась ко мне. На ней было зеленое платье, в точности подходящее к цвету глаз. Обруч под юбкой подчеркивал стройную талию, а за складками дорогой материи, опускавшейся до земли, виднелась атласная нижняя юбка тоже зеленого цвета, но чуть более темного оттенка. Искусная высокая прическа соответствовала моде, введенной во Франции королевой, которой она была необходима из-за ее большого лба. Низкий вырез открывал белую шею и верх полной груди.

— Я слышала о вашем приезде в замок, мадемуазель, — заговорила мадам Легран, — и очень хотела познакомиться с вами. Надеюсь, вы окажете мне честь, выпив бокал вина?

Я с удовольствием согласилась.

— Пойдемте в гостиную, — предложила она.

Мы вошли в прохладный холл, декорированный листьями различных оттенков зелени. Ее любимым цветом явно был зеленый. Он и в самом деле очень ей шел. Зеленые глаза с длинными черными ресницами создавали яркий контраст с огненно-рыжими волосами.

Гостиная была маленькой, но, возможно, мне это просто показалось после комнат замка. В сравнении с помещениями школы ее можно было назвать большой. Мебель, как и в замке, отличалась изяществом, а пол покрывали красивые ковры. Бледно-зеленые портьеры гармонировали по цвету с подушками.

Принесли вино, и мадам Легран спросила меня, довольна ли я пребыванием в замке своего кузена.

Я колебалась. Несмотря ни на что, мне было трудно думать о себе, как о кузине графа. Я ответила, что нахожу все это весьма интересным.

— Как странно, что вы внезапно повстречались с графом и Маргерит! Хотя, должно быть, вы и раньше знали о вашем родстве с ними.

Она и Этьен внимательно наблюдали за мной.

— Нет, — ответила я. — Это явилось сюрпризом.

— Как интересно! А каким образом вы встретились?

Граф говорил, что, играя роль, нужно держаться как можно ближе к правде.

— Это произошло, когда граф с семьей гостили в доме сэра Джона Деррингема в Англии.

— Значит, вы гостили там тоже?

— Нет, я жила поблизости. У моей матери была там школа.

— Школа? Как странно!

— Мадемуазель Мэддокс — высокообразованная молодая дама, — вставил Этьен.

— В этом нет ничего странного, — отозвалась я. — Моя мать, овдовев, была вынуждена содержать себя и дочь. И так как она обладала способностями к преподаванию, то решила этим заняться.

— А граф прослышал о школе, — снова вмешался Этьен.

— Его дочь была там ученицей.

— А, понимаю, — промолвила мадам Легран. — И тогда он обнаружил, что вы его родственница?

— Ну… в общем, да.

— Вам, наверное, кажется странным оказаться после школы… здесь, — она махнула рукой в сторону замка.

— Разумеется. Я была очень счастлива в школе. Пока мама была жива, там все шло хорошо.

— Значит, вы приехали во Францию после кончины матери?

— Маргерит болела и нуждалась в отдыхе. Поэтому я поехала с ней.

— А школа?

— С ней все кончено.

— Так вы намерены остаться здесь… на неопределенное время?

Мне пришло в голову, что она задает слишком много вопросов для вежливой собеседницы, и что я поступила глупо, полагая, что должна на них отвечать.

— Мадам, — холодно произнесла я, — у меня нет конкретных планов, поэтому я не в состоянии обсуждать их с вами.

— Мадемуазель Мэддокс превосходно говорит по-французски, правда, Этьен?

Этьен улыбнулся мне.

— Я редко слышал, чтобы англичане говорили так хорошо.

— Только с еле слышным акцентом.

— Но очаровательным, — добавил Этьен.

Мадам кивнула, и я подумала, что пришла моя очередь задавать вопросы.

— У вас прекрасный дом, мадам. Вы давно здесь живете?

— Почти девятнадцать лет.

— Должно быть, это ближайший дом к замку?

— Он находится меньше чем в двух милях отсюда.

— И, наверное, вы счастливы, имея столь очаровательное жилище?

— Мне нравится жить здесь, но дом мне не принадлежит — как и все имение, он принадлежит графу де Фонтен-Делибу. Мадемуазель, вы часто бывали во Франции?

— Никогда не была до того, как приехала вместе с Маргерит.

— Как интересно!

Я переменила тему, мы заговорили о красотах поместья, сходствах и различиях его с английскими имениями, и беседа потекла по традиционному руслу.

Через некоторое время мы встали, чтобы уходить. Мадам Легран, взяв меня за руки, выразила желание, чтобы я навещала се.

— Этьен, к счастью, часто здесь бывает. Ты должен снова привести с собой мадемуазель, Этьен. Или приходите одна, мадемуазель — я буду очень рада.

Я поблагодарила ее за гостеприимство, пока Этьен отвязывал наших лошадей.

Когда мы тронулись в путь, я заметила:

— Какая красивая женщина!

— Я тоже так считаю, — ответил он. — Правда, возможно, я предубежден.

Я удивленно посмотрела на него. Этьен улыбнулся и добавил, глядя на меня и словно наблюдая за моей реакцией:

— Разве вы не поняли, что она моя мать?

Я была потрясена и сразу же подумала о ее отношениях с графом. Меня заинтересовало, намеренно ли они скрывали это от меня, чтобы Этьен мог меня удивить подобным образом.

К счастью, я внешне оставалась спокойной, помня слова матери, что английская леди никогда не должна обнаруживать свои чувства, особенно в моменты потрясений. Не знаю насчет потрясения, но это явилось для меня огромной неожиданностью.

— Должно быть, вы очень гордитесь такой красивой матерью, — заметила я.

— Конечно, — ответил Этьен.

Была ли мадам Легран и теперь любовницей графа? Ее дом был неподалеку от замка. Неужели он посещает ее здесь? А может быть, она приходит к нему в замок?

Я безуспешно пыталась внушить себе, что это не мое дело.

Граф являл собой величественное зрелище, стоя наверху лестницы и принимая гостей. Марго была рядом с ним — раскрасневшаяся и привлекательная в своем коричнево-красном бархатном платье. Когда граф заметил меня, его взгляд воспламенился. Он посмотрел на мое платье. Я оказалась права, предвидя, что оно будет казаться простым в сравнении с нарядами других дам, но упустила из виду, что именно простота сделает его особенно заметным.

В моей спальне мне показалось, что я выгляжу весьма элегантной. Я расчесывала волосы, пока они не заблестели, став и вправду, как говорила мама, моей гордостью. Сделав модную высокую прическу, я позволила одной пряди свободно падать мне на плечо. Марго настояла, чтобы я прилепила крошечную черную мушку рядом с виском.

— Это подчеркнет размер и цвет твоих глаз, — сказала она. — Кроме того, такова мода.

Что это было за великолепное собрание! Большой зал, должно быть, повидал немало таких, но я никогда не видела ничего подобного. Из оранжереи замка принесли цветы. Яркие и душистые, они стояли в больших горшках и урнах. А как роскошно одеты были мужчины и женщины! Драгоценностей в тот вечер в замке, наверное, хватило бы на целое состояние. Музыканты расположились вокруг большого стола, а танцы были не похожими на те, что мы устраивали дома, и куда более изящными.

В моем переделанном платье, украшенном только брошью, которую мама надевала два раза в жизни, я, должно быть, выглядела невзрачным мотыльком, оказавшимся среди ярких стрекоз.

Если бы ты приняла подарок графа, то ни в чем не уступала бы гостям, упрекнула я себя. Но, конечно, об этом не могло быть и речи. Если я и была мотыльком, то, по крайней мерс, гордым.

Леон подошел ко мне и спросил, что я думаю о бале.

— Что мне не следовало на него приходить. Я выгляжу неподходяще.

— Это почему?

Я бросила взгляд на свое платье.

— Оно очаровательно, — заверил он меня. — Смотрите, как много дам похожи друг на друга, потому что они слепо следуют моде. Вы — другое дело. У вас свой стиль, и мне он очень нравится.

— Вы твердо решили быть со мной любезным?

— А почему нет? Может, присоединимся к танцующим?

— Я училась танцевать в школе, под маминым руководством. Но эти танцы совсем другие.

Тогда пойдемте станцуем наш собственный танец.

Мы так и поступили. Я всегда любила танцевать и забыла о недостатках моего наряда.

— Вы уже видели будущего жениха? — спросила я.

— Робера де Грасвиля? Да. Симпатичный юноша.

— Он очень молод?

— Ему лет восемнадцать.

— Надеюсь, он понравится Марго.

— Это хороший брак с точки зрения обеих семей. Я имею в виду, что за Маргерит дают отличное приданое, а Робер обеспечит ей солидное положение. Союз богатых семейств всегда желателен — он делает их еще сильнее. Это будет брак года. Маргерит, конечно, одна из главных членов семьи. Теперь понадобится искать невесту для Этьена.

— Полагаю, ему тоже обеспечен выгодный брак?

— Да, но здесь существуют оговорки. Помните, он ведь незаконнорожденный. Думаю, что брак Этьена служит причиной разногласий между его матерью и графом. Возможно, ее брат Люсьен прибыл как раз с целью обсудить этот вопрос. Они стремятся, чтобы Этьена узаконили, что граф, безусловно, мог бы устроить, если бы не надеялся иметь законного сына.

— Каким образом?

— Он ждет смерти графини.

Я поежилась.

— Да, — продолжал Леон, — это звучит бессердечно, но, как я уже говорил вам, мы, французы, — реалисты. Мы смотрим в лицо фактам — в том числе и граф. Он очень хотел бы избавиться от графини и жениться на молодой здоровой женщине, которая родила бы ему сыновей.

— Мерзко говорить так о графине, которая лежит больная в этом же доме!

— Скрипучие двери могут скрипеть очень долго. Скрипя, они привлекают к себе внимание и могут продержаться дольше крепких и сильных дверей.

Разговор о графине был мне неприятен, и я переменила тему.

— Так значит, у Этьена вскоре появится невеста?

— О, да, но де Грасвили не для него. Если только, конечно, его не узаконят. Разумеется, если Этьен будет признан наследником графа, все изменится. Мы привыкли к мысли, что граф женится на Габриель, как только овдовеет, и все решится само собой. Поэтому Этьен ждет. Он не хочет жениться на женщине без всяких перспектив, а уже после, став наследником громкого титула, понять, что заключил весьма невыгодный брак.

— Вы весьма циничны. А как насчет вас самого?

— Я, мадемуазель, свободный человек. Я могу выбрать любую невесту, если только, конечно, подойду ей, лишь бы она не была знатной дамой — в этом случае возникнут осложнения с ее семьей. Правда, графа это бы только позабавило. Но мое происхождение всем известно — я всего лишь крестьянин, которому повезло. Так что за меня могут выйти замуж лишь по любви.

— То же самое относится и ко мне, — улыбнулась я. — Знаете, я думаю, что нам с вами и впрямь повезло.

Кто-то притронулся к моему плечу. Я обернулась и увидела графа.

— Спасибо тебе, что развлекаешь мою кузину, Леон, — сказал он. — Теперь я сам потанцую с ней.

Это был приказ удалиться. Леон поклонился и отошел. Граф, взяв меня за руку, окинул взглядом мое платье. На его губах мелькнула улыбка.

— Вижу, дорогая кузина, что вы одеты согласно вашей гордости, — заметил он.

— Жаль, если вам не нравится мое платье, — ответила я, — и если вы считаете мое присутствие здесь неподходящим и нежелательным…

— На вас непохоже напрашиваться на комплименты. Вы отлично знаете, что здесь нет гостя, более подходящего и желательного для меня. Единственное, что меня разочаровывает, то, что нам приходится напрасно тратить время, а его у нас не так уж много.

— Вы говорите загадками.

— Которые вы в состоянии легко и правильно разгадать. Мы могли бы быть вместе, а не расходовать дни на… как бы вы это назвали — ухаживание?

— Безусловно, я бы так это не назвала.

— Тогда как же?

— Бесполезное преследование, которое, несомненно, скоро вас утомит.

— Уверяю вас, что я неутомимый охотник, и никогда не бросаю преследование, пока не настигаю добычу.

— В жизни наступает время, когда любого охотника постигает первая неудача. Сейчас именно это происходит с вами.

— Может, заключим пари?

— Я никогда не держу пари.

— Мне бы хотелось видеть на вас платье, которое приготовил вам я. А это одно из платьев Маргерит — я узнал его. Значит, вы взяли у нее то, чего не можете принять от меня?

— Я купила у нее это платье.

Граф громко расхохотался, и я заметила, что несколько человек наблюдают за нами. Я хорошо могла представить себе их комментарии — они размышляли обо мне так же, как Леон и Этьен, когда мне удалось их подслушать.

— Хорошо, что вы пришли на бал, — продолжал граф.

— Разумеется, вас убедила Маргерит.

— Я сказала ей, что вскоре собираюсь уезжать.

— И она заставила вас изменить решение? Славная девочка!

— Я уеду при первой возможности.

— Полагаю, вы планируете поехать с Маргерит после ее замужества?

— Она просила меня об этом, но я, наверное, вернусь в Англию.

— По-вашему, это любезно после того, как мы сделали все, чтобы вам понравиться?

— Вы сделали невозможным мое пребывание здесь.

— О, жестокая кузина! — пробормотал граф и добавил:

— Вам следует познакомиться с Робером. Пойдемте.

Я с удовольствием согласилась и была приятно удивлена, когда меня представили молодому человеку со свежим лицом и обаятельной улыбкой. Рассказ Маргерит о жадном мальчишке заставил меня ожидать увидеть толстого самодовольного юнца. Но ничего подобного. Робер де Грасвиль оказался высоким элегантным юношей.

Я ощутила к нему симпатию — ведь у него могли быть такие же дурные предчувствия, как у Марго. Робер поговорил со мной немного о лошадях и сельской жизни, после чего Марго подошла к нам в сопровождении ее партнера по танцам.

— Так вы познакомились с моей кузиной, мсье де Грасвиль? — спросила она.

Обращение казалось формальным для людей, которым вскоре предстояло вступить в брак. Робер ответил, что знакомство со мной доставило ему большое удовольствие.

— Сожалею, но вынужден вас оставить, — шепнул мне граф. — Увидимся позже.

— Пойдемте ужинать, — предложила Марго. Она повернулась ко мне. — Во время ужина будет сделано объявление о помолвке. Минель, пойдем с нами. Вы с Робером должны подружиться.

Я почувствовала облегчение, видя, что Марго хорошо относится к Роберу и не возражает против замужества. Конечно, нельзя было ожидать, что они влюбятся друг в друга с первого взгляда, но, по крайней мере, знакомство не вызвало у них взаимной антипатии.

Гости двинулись с новый зал, где находился буфет, и меня вновь поразила роскошь и элегантность обстановки. Повсюду ощущалось изобилие, а лакеи и дворецкие в пышных ливреях Фонтен-Делибов казались статистами на сцене.

На столах стояло вино с виноградников графа, и я, вспомнив о живущих неподалеку голодных крестьянах, испытала облегчение при мысли, что они всего этого не видят. Я огляделась вокруг в поисках Леона, интересуясь, думает ли он о том же, но не смогла его найти. Зато мне попались на глаза Габриель с братом. Она выглядела весьма ярко в своем, на мой взгляд, слишком блестящем платье, которое, однако, было ей к лицу. Думаю, что стоящий рядом с матерью Этьен гордился ею.

Я села за один из столов неподалеку от окна, вместе с Марго, Робером и еще одним молодым человеком — его приятелем.

Беседа текла легко, и я с радостью подметила, что Маргерит не выглядит несчастной. Коль скоро она смирилась с идеей, что мужа для нее выберут, ей вряд ли приходилось рассчитывать на более очаровательного юношу, чем Робер де Грасвиль.

Во время ужина граф объявил о помолвке. Это было встречено аплодисментами, а Марго и Робер встали рядом с графом, чтобы принимать поздравления. Я осталась за столом, разговаривая с соседом, но через несколько минут шум сзади заставил меня повернуться. Находясь близко к окну, я увидела за ним чье-то лицо, заглядывающее в комнату.

Мне показалось, что это лицо Леона.

Лицо исчезло, а я все еще смотрела в окно, когда тяжелый камень разбил стекло и влетел в комнату.

Краткое молчание сменили испуганные крики и звуки бьющегося стекла и посуды.

Я в страхе отшатнулась. Граф подбежал к окну и выглянул наружу. Затем он крикнул слугам:

— Обыщите сад! Спустите собак!

Послышался всеобщий шум, в котором вскоре вновь прозвучал голос графа:

— Ничего страшного! Какая-то злобная выходка! Будем считать, что этого неприятного инцидента не было.

Это походило на приказ, и меня удивило, что гости безоговорочно ему повиновались.

Я снова села. Разумеется, мне опять пришлось столкнуться с завистью тех, кто с трудом зарабатывал на жизнь, к людям, утопавшим в роскоши.

Что меня беспокоило более всего, так это воспоминание о мелькнувшем за окном лице. Неужели оно принадлежало Леону?

— Такие вещи происходят часто, — сказал мне мой сосед.

— На прошлой неделе это случилось у де Курси. Камень влетел в окно как раз тогда, когда я там обедал. Но это было в Париже.

Увидев приближающегося ко мне Леона, я почувствовала, как бешено заколотилось мое сердце.

— Скверная история, — заметил он, садясь напротив меня.

Я бросила взгляд на его туфли — на них не было ни пятнышка. Казалось невозможным, чтобы несколько минут назад он находился снаружи. Весь день шел дождь, трава до сих пор была мокрой, поэтому на обуви, безусловно, должны были присутствовать какие-нибудь следы.

— Надеюсь, вы не испугались? — спросил у меня Леон.

— Это произошло так внезапно!

— Но вы находились так близко от окна — на первой линии огня.

— Кто мог это сделать? — осведомилась я, в упор глядя на него. — Кому такое могло понадобиться?

— Несколько лет назад, я мог бы ответить, что какому-нибудь маньяку. Но теперь — другое дело. Это просто очередное выражение народного недовольства. Давайте вернемся в старый зал. Там снова начались танцы.

Я простилась с соседом по столу, и мы направились в старый зал. Я с облегчением подумала, что, наверное, ошиблась

— это никак не мог быть Леон.

Мысль об этом вызвала у меня радость, так как он мне очень нравился.

— Кузина!

Голос был едва слышен в вечернем воздухе. Я прогуливалась в саду, и, подняв взгляд, увидела на балконе графиню, склонившуюся в шезлонге.

— Мадам? — вопросительно произнесла я, остановившись.

Ее бледное лицо было устремлено на меня.

— Могу я прервать вашу прогулку? Мне бы хотелось поговорить с вами.

— Конечно.

— Тогда поднимитесь. Лестница приведет вас на террасу. Я повиновалась, испытывая некоторое беспокойство, вполне понятное, если учитывать отношение ко мне ее супруга.

Поднявшись по каменным ступеням, я очутилась на террасе, примыкающей к спальне графини. Разумеется, она находилась не в средневековой части замка, а в более поздней и вполне комфортабельной.

— Сегодня тепло, — сказала графиня, — и я подумала, что немного воздуха пойдет мне на пользу. — Она улыбнулась. — Должно быть, такой здоровой женщине, как вы, кажется странным, когда люди все время говорят о своих недомоганиях. Садитесь.

Я села и ответила:

— Полагаю, когда человек здоров, он воспринимает это, как само собой разумеющееся и не думает о таких вещах.

— Вот именно. Какое счастье, когда не нужно беспокоиться о том, что и как на вас подействует! Сразу видно, кузина, что у вас отличное здоровье. Скажите, как вам здесь живется? Наверное, все кажется необычным после вашей школы? Я вам очень признательна за то, что вы сделали для моей дочери.

— За это мне платят, мадам.

— Да, но вы и впрямь делаете это отлично! — она приподнялась на подушках. — По-моему, у меня от воздуха начинает болеть голова. Нужно попросить Ну-Ну, чтобы она приготовила мне припарку на лоб. Ну-Ну великолепно делает ее из Бороды Юпитера. Вы выглядите удивленной — не знаете, что это такое… Когда живешь с Ну-Ну, то узнаешь все о таких вещах. Борода Юпитера — растение, которое, как говорят, служит талисманом от злых чар. Судя по вашему скептическому выражению лица, кузина, вы не верите в злые чары?

— Откровенно говоря, не верю.

— Это не обязательно связано с ведьмами, произносящими колдовские заклинания. Злые чары могут распространяться вполне естественным путем. Существуют люди, которые никогда и никому не делают ничего хорошего. Они и являются источником зла.

— Ну, это может быть правдой.

— Таких людей желательно избегать. Вы согласны, кузина?

Мне очень хотелось, чтобы графиня не называла меня кузиной. Она делала это с определенной долей иронии. Что-то явно крылось за ее желанием видеть меня.

— Конечно, согласна, — кивнула я.

— Я знала, что вы разделите мою точку зрения. Вы ведь такая разумная молодая женщина. Марго часто говорит о вас. Она считает вас источником разума. Я поняла, что мой муж… э-э… также высокого мнения о ваших способностях.

— Мне об этом неизвестно, — ответила я.

— Неизвестно мнение моего мужа? Неужели?

— Я… я не знаю его мнения обо мне.

Графиня улыбнулась.

— А мне казалось, он достаточно ясно дает понять, что находит вашу компанию весьма интересной. Графу нравится общество женщин… если они молоды, красивы и не лишены интеллекта. Им льстит его внимание, хотя оно всего лишь мимолетно, и они забывают о положении графа.

— Я никогда не забывала ни о положении графа, ни о своем собственном, — резко отозвалась я.

Графиня бросила взгляд на свои изящные руки.

— В конце концов, граф мой муж, — сказала она. — Он не может об этом забыть, хотя другие забывают достаточно легко.

— Я никогда не забуду об этом, мадам, — ответила я, ощущая смущение и гнев и желая дать ей понять, что не собираюсь покушаться на ее супруга.

— Вижу, вы и вправду очень разумны, — заметила графиня.

— Благодарю вас. Вскоре я вернусь в Англию.

— Ах! — вздохнула она. — Думаю, что с вашей стороны это правильное решение. — Графиня сделала паузу, и мне показалось, она сожалеет, что говорила столь откровенно. — Из рассказов Марго я поняла, что в Англии все по-другому.

— Это в самом деле так.

— Я почти никогда не покидаю замок, — продолжала она. Другое дело — муж, Он редко задерживается здесь надолго. Часто он уезжает в Париж, а я остаюсь в замке с Ну-Ну.

— Да, я знаю, что она служит вам большой поддержкой.

— Не представляю, что бы я без нее делала. Она мой друг, моя компаньонка, мой сторожевой пес. — Графиня взмахнула рукой. — Когда наступает темнота, мне становиться страшно, А вам, кузина?

— Нет, — ответила я.

— Вы храбрая, я это знаю. Я часто наблюдала за вами и Марго в саду, видела, как вы возвращаетесь после поездки верхом с моим мужем. Ну, Марго скоро выйдет замуж, а вы вернетесь в Англию. Так будет лучше, кузина. Я рада, что вы со мной в этом согласны. Мне бы хотелось, чтобы, вернувшись на родину, вы сохранили счастливые воспоминания о пребывании во Франции. — Графиня в упор смотрела на меня. Только что она предупреждала, чтобы я держалась подальше от ее мужа, что казалось вполне естественным для ревнивой супруги. Но теперь ее предупреждение было иного рода. Что она имела в виду, говоря о Ну-Ну, как о своей сторожевой собаке? Что граф — опасный человек, и чтобы я была с ним осторожна?

Графине не было нужды убеждать меня в этом.

— Да, — продолжала она, — вам следует вернуться в Англию. Здесь вас не ожидает ничего хорошего. О Боже! — графиня прижала руку ко лбу. — Моя голова просто раскалывается! Пожалуйста, пойдите в комнату, разыщите Ну-Ну и попросите ее приготовить припарку из Бороды Юпитера.

Это был сигнал об окончании аудиенции. Я прошла в комнату и передала просьбу Ну-Ну.

— Говорите, она позвала вас? — засуетилась та. — Она же знает, что разговоры ее утомляют! Ничего, припарка скоро ей поможет. Вы поднялись по лестнице из сада?

— Да, — ответила я.

— Ну, так можете вернуться тем же путем. Скажите, что я сделаю ей припарку после того, как заберу ее в комнату.

Я вышла на террасу. Графиня лежала с закрытыми глазами. Это означало, что ей больше нечего мне сказать, и что я могу удалиться.

Я все еще пылала от гнева и унижения. Когда я говорила с графиней, то не сразу осознала всю нелепость ее намеков. Сначала она дала мне понять, чтобы я держалась подальше от графа, так как он женат на ней и не может волочиться за мной. Можно подумать, что я сама этого не понимаю! Но затем графиня стала делать более зловещие намеки, будто ее муж одержим какими-то темными силами, о которых мне не известно.

Все это было весьма досадно, и еще сильнее укрепило меня в мысли, что я должна готовиться к отъезду.

Париж! Какой очаровательный город! Если бы я приехал туда при других обстоятельствах, то влюбилась бы в него. Мы с мамой часто говорили о различных местах, которые хотели бы посетить, и первым в этом списке фигурировал Париж.

Это был царь всех городов, где красота и безобразие соседствовали бок о бок. Когда я изучала карту, мне показалось, что остров на Сене, на которой расположен Париж, напоминал по форме колыбель, но когда я обратила на это внимание Марго, это не вызвало у нее особого интереса.

— Колыбель! — сказала я. — Это кажется многозначительным. Ведь в этой колыбели лелеяли саму красоту. Франциск I с его любовью к архитектуре, литературе, музыке и живописи заложил здесь основу самого интеллектуального двора Европы!

— Все, что ты говоришь, похоже на урок истории, — ответила Марго. — А в итоге в этой колыбели взлелеяли революцию.

Я удивилась, так как серьезный разговор был не в характере Марго.

— Я не перестаю думать о камнях, брошенных в окна замка, — продолжала она. — Десять лет назад они бы на такое не осмелились, а теперь мы не осмеливаемся предпринять какие-нибудь меры по этому поводу. Грядут перемены, Минель. Это ощущается повсюду.

Это и вправду ощущалось. Улицы, по которым сновали толпы, где торговцы громко предлагали свои товары, были улицами ожидающего города.

Резиденция графа находилась в предместье Сент-Оноре, среди домов, принадлежащих аристократии. Надменные и элегантные здания простояли там две или три сотни лет. А совсем неподалеку находился лабиринт узких улочек, куда было рискованно заглядывать, не имея в качестве провожатых нескольких сильных мужчин. По этим темным и дурно пахнущим переулкам сновали те, кто рассматривал любого прохожего как жертву.

По настоянию Марго мы как-то отправились туда вместе с Бесселем и еще одним слугой. У дверей сидели женщины с нелепо размалеванными лицами; их платья с низкими вырезами были весьма откровенными. Я запоминала названия улиц: Рю о Фев, Рю де ла Жувери, Рю де ла Коландр, Рю де Мармузет. На этих улицах, помимо продажных женщин, обитали красильщики; снаружи многих домов стояли ведра, в которых смешивались краски; красные, зеленые и синие ручейки бежали по сточным канавам.

Моя комната в графском отеле была еще роскошней той, которую я занимала в замке. Она выходила окнами в красивый сад, опекаемый множеством садовников. В оранжереях росли экзотические цветы, используемые для украшения комнат.

Комната Марго находилась рядом с моей.

— Я так устроила, — сказала она мне. — Мими поместили в передней, а Бесселя — с конюхами.

Я забыла, что наш план включает эту пару. Фактически я вообще не принимала его всерьез и не упоминала о нем в течение первых двух-трех дней, проведенных нами в Париже.

Граф и графиня де Грасвиль навестили нас в первый же день. Марго, как мне показалось, весьма изящно исполняла обязанности хозяйки. Она ходила с ними в сад, и все держались весьма торжественно. Как нам перед отъездом напомнил граф, мы ведь были в трауре.

Я спрашивала себя, значит ли это, что свадьба будет отложена, и пришла к утвердительному ответу.

Меня представили графу и графине. Они держались слегка надменно, и я заинтересовалась, не дошли ли до них слухи о моем положении в доме графа де Фонтен-Делиба.

Позднее я заговорила об этом с Марго.

Она ответила, что не заметила ничего подобного, и что Грасвили отзывались обо мне весьма любезно.

— Мы говорили о свадьбе, — сказала Марго. — По правилам ее следует отложить на год. Не знаю, поступим ли мы таким образом. Но я буду вести себя так, как если бы никакой отсрочки не предполагалось.

Приходилось делать много покупок. Мими и Бессель всегда нас сопровождали, а если мы выезжали в карете, то на запятках стоял лакей. Иногда мы ходили пешком, что мне очень нравилось. Для подобных экспедиций мы одевались поскромнее, хотя никто из нас не заводил об этом разговор.

Я никогда не забуду запах Парижа. Грязи здесь, казалось, было больше, чем в любом другом городе. Я припомнила, что в Древнем Риме Париж именовали Лютецией, что означало «грязный город», и подобное название меня не удивляло. На перекрестках дежурили мальчишки со швабрами, чтобы подмести дорогу для тех пешеходов, которые были готовы заплатить су за услугу.

Мне нравилось смотреть, как в семь утра город оживает, когда аккуратно одетые клерки спешат на службу, а садовники катят свои тачки на рынок. Постепенно Париж начинал гудеть, как растревоженный улей. Я говорила Марго, что это напоминает мне пение птиц на рассвете. Сначала запевает одна, потом к ней присоединяются другие, пока не начинает звучать разноголосый хор.

Марго немного раздражал мой энтузиазм. В конце концов, она уже давно знала Париж, а многие вещи, когда к ним привыкаешь, перестаешь замечать.

И все же, как интересно было смотреть на различных ремесленников, встречавших новый день! Цирюльники, покрытые пудрой, которой они посыпали парики; торговцы лимонадом, открывающие двери своих лавок; буфетчики, выносящие подносы с горячим кофе и булочками, которые заказали прошлым вечером жители ближайших домов. Позднее появлялись служители юриспруденции, в своих развевающихся мантиях походившие на черных воронов, направляющиеся в Шатле и другие суды.

Обед в фешенебельных кругах происходил в три часа, и было забавно видеть, как щеголи и дамы — некоторые в каретах, а некоторые пешком — тщательно пробираются по грязи. Уличный шум замирал после обеда, чтобы начаться снова около пяти часов, когда праздная толпа направлялась в театры или в сады развлечений.

Я хотела увидеть как можно больше, а Марго считала это желание детским. Она не знала, что мое стремление узнать все об этом чудесном городе было вызвано стремлением преодолеть беспокойство о том, что в это время происходит в замке.

Оглядываясь назад, я радуюсь, что повидала Париж тогда. Он уже никогда не будет таким.

Какое изобилие товаров было в парижских лавках! Их витрины были переполнены. Готовые платья, материалы, плащи, накидки, муфты, ленты, кружева Самыми удивительными, пожалуй, были шляпы, отличавшиеся необычайной причудливостью согласно моде, введенной королевой. Ее портниха, Роза Бертен, выполняла заказы приближенных ко двору и любезно согласилась обслужить дочь графа де Фонтен-Делиба.

— Я бы на твоем месте обратилась к портнихе, которая была бы более заинтересованной в заказах от тебя, — заметила я.

— Ты не понимаешь, Минель. Одеваться у Розы Бертен кое-что значит!

Поэтому мы отправились к портнихе королевы. Она заставила нас прождать час, а затем прислала приглашение зайти на следующий день.

Когда мы вышли, я заметила стоящую на углу группу людей, которые что-то злобно бормотали, наблюдая за тем, как мы садимся в карету.

Да, в Париже, безусловно, было неспокойно. Но я была слишком очарована его красотой и поглощена мыслями о происходящем в замке, чтобы обращать на это внимание, а Марго и вовсе ничего не замечала.

Мне было приятно видеть, что к Англии здесь относятся с величайшим уважением. Как говорила Габриель Легран, лавки ломились от одежды, изготовленной из английских тканей. Повсюду виднелись надписи, что здесь говорят по-английски. В витринах рекламировался Le Punch Anglais[164], а в любом кафе подавали чай. Даже высокие экипажи походили на английские.

Это забавляло и, должна признаться, льстило. В лавках я не пыталась скрыть, что прибыла, как и многие продающиеся здесь товары, из-за Ла-Манша.

Однажды, когда мы покупали красивый атлас для платья Марго, продавец склонился над прилавком и с любопытством спросил у меня:

— Мадемуазель из Англии?

Я ответила утвердительно.

— Тогда мадемуазель следует возвращаться домой, не теряя времени, — заявил он.

Я с удивлением воззрилась на продавца, который продолжал:

— В любой момент может разразиться буря. Сегодня, завтра, на будущей неделе, в следующем году А когда она придет, то не пощадит никого. Поэтому вы должны уехать, пока еще есть время.

Внутри у меня все похолодело. Конечно, можно было не обращать внимания на неприятные факты, но иногда их не удавалось игнорировать.

Париж поистине был ожидающим городом.

Мы вышли на солнечный свет и направили наши стопы в сторону Кур дю Me. Я не могла забыть предупреждения лавочника, и меня одолевали мрачные предчувствия.

Позднее, на Кур дю Me, мне предстояло вспомнить о них.

Когда мы прибыли в Париж, нас ожидало срочное сообщение от графа. Нам следовало немедленно возвращаться в замок. Так как послание прождало нас два дня, мы не могли тратить время на сборы.

Когда через два дня мы добрались до замка, граф был весьма недоволен.

— Я ожидал вас раньше, — холодно заявил он. — Разве вы не получили мое письмо?

Я объяснила, что мы ездили в деревню и вернулись только два дня назад, а прочитав послание, тут же ему повиновались.

— Вы поступили глупо, — проворчал граф. — Сейчас не время для увеселительных прогулок.

Меня интересовало, что бы он сказал, узнав, что мы ездили к Иветт?

Позднее в тот же день граф вызвал меня, и все его дурное настроение как рукой сняло.

— Мне вас не доставало, — просто сказал он, и я почувствовала, как во мне пробуждается знакомое волнение. — Но меня донимали тревоги. Вам следует знать, кузина, что мы быстро движемся навстречу катастрофе. Только чудо может нас спасти.

— Чудеса иногда случаются, — заметила я.

— Нужно немало человеческой изобретательности, чтобы побудить божественное провидение совершить чудо. Но, увы, в то время, когда мы нуждаемся в изобретательности, наши правители проявляют только глупость.

— Но ведь еще не слишком поздно.

— Это наш единственный шанс. Не говорите мне, что мы сами навлекли на себя все это, потому что я и так это отлично знаю. Наше сословие вело себя глупо и эгоистично. Во время прошлого царствования король и его любовница говорили: «После нас хоть потоп!» Сейчас я чувствую, что потоп вот-вот настигнет нас.

— Но раз вы об этом знаете, следовательно, вы предупреждены, и потопа можно избежать.

— Король собирает Генеральные штаты[165]. Он просит два богатейших сословия страны — духовенство и дворянство — принести жертвы и спасти Францию. Ситуация чревата взрывом. Мне нужно ехать в Париж — я отправляюсь завтра. Не знаю, сколько я там пробуду, и когда увижу вас снова. Минель, я хочу, чтобы вы оставались здесь, пока я не пошлю за вами. Обещайте, что будете беречь себя.

— Обещаю, — сказала я.

— И позаботьтесь о Маргерит. Не делайте глупостей, вроде вашей поездки на поиски ее ребенка.

Я задохнулась от изумления.

— Так вы об этом знали?

— Моя дорогая кузина, у меня есть люди, которые поставляют мне информацию. Я должен знать, что происходит в моей семье. Я уверен, что вы, как и я, считали, что Маргерит лучше не знать, где находится ребенок. С другой стороны, вы уважали ее материнские чувства. Мне известно, что вы побывали у Иветт, и Марго нашла сына. Отлично! Она будет посещать его время от времени, но в один прекрасный день ее обнаружат, и ей придется все объяснить мужу. Когда Марго обвенчается с Робером, это будет касаться только их двоих. Но пока она не замужем, это мое дело.

— Вы словно всеведущи, — заметила я.

— Хорошо, что вы находите меня таковым. — Граф улыбнулся, и его лицо смягчилось. — Теперь я должен поговорить с вами серьезно, так как некоторое время нам, возможно, не удастся увидеться. Я уезжаю в Париж, на собрание Генеральных штатов. Мы должны смотреть правде в лицо: в любой момент народ может восстать, и не знаю, сможем ли мы подавить мятеж. Но мы живем на острие бритвы, Минель. Поэтому я хочу, чтобы вы знали о глубине моего чувства к вам.

— Именно этого я и не знаю, — ответила я. — Мне известно, что вы увлечены мной и привезли меня сюда по этой причине. Но я также знаю, что вы увлекались очень многими женщинами, поэтому не могу быть уверенной в глубине ваших чувств.

— А вы придаете этому важное значение?

— Безусловно.

— Я не мог говорить с вами об этом, пока была жива моя жена.

Я ощутила приступ страха. Сомнения и подозрения теснились у меня в голове. Я пыталась стряхнуть охватившие меня чары, словно слыша предупреждающий голос матери.

— Ведь со смерти графини прошло так мало времени, — услышала я собственный голос. — Возможно, вам следует подождать.

— Подождать! Чего? Собственной смерти? Клянусь Богом, Минель, неужели вы не понимаете, что я могу больше никогда не увидеть вас? Вы же знаете о настроении народа, видели камни, брошенные в наши окна. Если бы такое случилось пятьдесят лет назад, то виновного бы нашли, высекли и отправили в тюрьму на несколько лет.

— Неудивительно, что народ жаждет перемен.

— Конечно, неудивительно. Теперь нам ясно, что должны существовать справедливость, сострадание, забота о бедных. Но они требуют не только этого. Они хотят отомстить, и если им это удастся, то вместо установления справедливости нас просто будут убивать. Положение в стране трагично и безнадежно. Минель, я хочу поговорить о нас с вами Что бы ни произошло, знайте, мои чувства к вам глубоки и искренни. Сначала я просто считал это мимолетным увлечением, какие испытывал неоднократно. Но когда вы были в Париже, я боялся за вас. Я знал, что если потеряю вас, то уже никогда не буду счастлив. Поэтому прошу вас стать моей женой.

— Вы должны понимать, что это невозможно.

— Почему? Ведь теперь мы оба свободны!

— Вы стали свободным лишь недавно. И обстоятельства смерти вашей жены…

— Неужели вы верите тому, что говорят обо мне? Минель, дорогая, сейчас пользуются любым поводом, чтобы приписать аристократам самые черные дела. Вот меня и обвиняют в убийстве жены. И вы верите, что я убил ее, что я проскользнул к ней в спальню и вылил в ее стакан смертельную дозу лекарства Ну-Ну! Неужели вы в самом деле так думаете?

Я не могла вымолвить ни слова. Мне казалось, что мама стоит рядом со мной и говорит мне: «Если ты считаешь, что этот человек — убийца, как же ты можешь любить его?»

Но она никогда не могла бы понять охватывающие меня чувства. Ведь не всегда влюбляешься в идеал, а иногда страсть оказывается столь сильной, что не может исчезнуть, в чем бы ни был повинен твой возлюбленный. Конечно, моя любовь не походила на ту, что связывала моих родителей. Отец был прямым и честным человеком, храбрым моряком, всегда заботившимся о своей семье и достойно прожившим жизнь. Но ведь не все мужчины таковы.

Граф пристально наблюдал за мной.

— Значит, вы и вправду так думаете, — заговорил он. — Но я хочу жениться на вас, пока еще не слишком поздно. Ведь я уже не так молод, а мир, к которому я привык, ныне рушится вокруг меня Я испытывал страстное желание…

— Вы хотите сказать мне, что убили вашу жену? — прервала его я.

— Нет. Но я буду честен и признаюсь, что хотел убрать ее с дороги. Я всегда презирал ее, но начал ненавидеть, когда она превратилась в препятствие между вами и мной. Раньше я надеялся, что когда-нибудь женюсь снова, и у меня будет законный сын. Теперь появились вы, и я хочу жениться по другой причине. Я часто мечтал о нашей с вами мирной жизни в этом замке, где рядом будут подрастать наши дети. А потом она умерла. Она приняла смертельную дозу снотворного, так как знала, что страдает длительной и мучительной болезнью, которая убила ее мать. Теперь вы верите мне?

Я не могла смотреть ему в лицо, так как знала, что он прочтет в моем взгляде сомнение, а я, возможно, увижу в его глазах ложь. Я думала о его бешеной скачке через деревню, о маленьком мальчике, игравшем на дороге, и о том, как граф, промчавшись, оставил за собой изуродованный труп. Мальчик умер, удовлетворяя графскую прихоть. Прав да, он воспитал его брата и старался поддержать его семью, но что может возместить смерть?

— Я хорошо вас понимаю, — медленно произнесла я. — Всю жизнь вы считали, что все, кто не принадлежит к вашему сословию, находятся на низшей ступени. Когда я думаю об этом, то понимаю, что перемены неизбежны.

— Вы правы. Но не верьте всему, что слышите обо мне. Слухи распространяют о тех, кто возбуждает зависть в других. Вы тоже не защищены от них.

— Кто может мне завидовать?

— Очень многие. Те, кто знают о моих чувствах к вам. Как ни странно, это вызывает у людей зависть. Так что в сплетнях обо мне фигурируете и вы.

— Я все сильнее убеждаюсь, что должна вернуться в Англию.

— Бежать с тонущего корабля?

— Это не совсем мой корабль.

— Позвольте, я скажу вам, о чем ходят слухи. О существовании ребенка известно многим. Я слышал сплетни, что его родители — мы с вами.

Я густо покраснела, а граф продолжал почти насмешливо:

— Теперь вы понимаете, что не стоит верить всему, что вы слышите.

— Но такая злая сплетня…

— Большинство сплетен злые. Распространители слухов используют подлинные факты, поэтому их россказни выглядят убедительно. Но разумные люди не верят всему, что слышат. Впрочем, я зря трачу время, так как вынужден ехать в Париж и оставить вас здесь. Минель, берегите себя! Не поступайте опрометчиво! Будьте готовы действовать так, как я вам скажу. Не сомневайтесь, что это пойдет вам на пользу.

— Благодарю вас, — сказала я.

Он привлек меня к себе и поцеловал так, как никто не целовал меня прежде. Мне хотелось вечно оставаться в его объятиях.

— О, Минель! К чему отрицать то, что говорит ваше сердце? — Граф отпустил меня. — Впрочем, иначе вы бы не были самой собой. Но когда-нибудь вы отбросите все доводы рассудка и придете ко мне только потому, что не сможете противиться желанию. Вас не будет заботить то, кто я, и каковы мои былые грехи. Вы полюбите меня не ради несуществующих добродетелей, а ради меня самого Но я должен вас покинуть — мне нужно многое сделать до отъезда. Я отправляюсь в путь на рассвете, но когда-нибудь, Минель…

И граф поцеловал меня вновь, обняв так крепко, словно вовсе не намереваясь отпустить. Я быстро приблизилась к той стадии, когда все, что бы он ни сделал, в чем бы ни был повинен, казалось незначительным в сравнении с моим чувством к нему.

Я поспешно ушла, боясь эмоций, которых, как мне казалось еще совсем недавно, никогда не смогу испытывать.

Три дня спустя граф послал за нами. Марго и я должны были немедленно ехать в Париж.

Я без сожаления оставляла замок. Растущее напряжение становилось невыносимым. Я ощущала, что за мной наблюдают, и каждый раз, оставаясь одна, бросала испуганные взгляды через плечо. Мне казалось, что слуги как-то странно посматривают на меня. Короче говоря, я не чувствовала себя в безопасности.

Поэтому, получив вызов, я испытала облегчение.

Мы выехали в жаркий июньский день. В природе царило спокойствие, казавшееся зловещим. Было душно, и вдалеке гремел гром.

Париж нисколько не утратил своего очарования, хотя после свежести деревни жара была невыносимой.

Я сразу же заметила, что на улице было много швейцарских и французских королевских гвардейцев. Небольшие группы народа собирались на площадях и возбужденно разговаривали. Каф, откуда доносился аппетитный кофейный аромат, были переполнены. Многие сидели за уличными столиками под цветастыми навесами, защищавшими от солнца.

Граф с нетерпением ожидал нас в предместье Сент-Оноре.

Он крепко сжал мои руки.

— Я слышал о случившемся. Это ужасно! Я тут же послал за вами. Вы не должны возвращаться в замок без меня.

Казалось, только теперь заметив Марго, граф обратился к ней:

— У меня есть для тебя новости — на следующей неделе ты выйдешь замуж.

Мы обе были слишком изумлены, чтобы отвечать.

— Учитывая создавшуюся ситуацию, — граф выразительно взмахнул рукой, — Грасвили и я пришли к выводу, что брак не следует откладывать. Венчание пройдет здесь без лишнего шума. Потом вы поедете в Грасвиль, и Минель отправится с вами — временно, пока нельзя будет что-нибудь устроить.

Марго была приятно удивлена, и когда мы отправились в наши комнаты, чтобы умыться с дороги, она тут же пришла ко мне.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Конечно, ждать было бы глупо. Теперь мы уедем отсюда, и отец больше не сможет командовать мной.

— Возможно, этим займется твой муж.

Марго расхохоталась.

— Робер? Никогда! Думаю, с ним я отлично уживусь. У меня есть планы…

Мне стало не по себе. Планы Марго всегда были безумными и опасными.

Граф попросил меня придти к нему в библиотеку.

— Когда я услышал о происшедшем, то чуть с ума не сошел от волнения, — сказал он. — Мне пришлось найти повод, чтобы вызвать вас сюда.

— И поэтому вы ускорили брак дочери?

— Этот способ не хуже других.

— Вы используете решительные меры, чтобы добиться своего.

— Полно! Марго пора замуж. Она принадлежит к тем женщинам, которым муж просто необходим. Семейство Грасвилей всегда пользовалось популярностью в народе, хотя никому не известно, сколько еще будет продолжаться эта популярность. Анри де Грасвиль — как родной отец для своих крестьян, поэтому трудно вообразить, чтобы они восстали против него. Хотя в нынешней ситуации это не исключено. Злобы в народе сейчас куда больше, чем верности и признательности. Но я буду чувствовать себя счастливее, когда вы окажетесь там.

— С вашей стороны очень любезно так обо мне заботиться.

— Как обычно, я думаю о собственной выгоде, — рассудительно заметил он. — Но расскажите, что именно случилось на тропинке.

Выслушав меня, граф промолвил:

— Какой-то крестьянин решил подстрелить кого-нибудь из замка, и случайно ему подвернулись вы. Для них такие поступки внове. Где же они достали ружье? Это тайна! Мы следим, чтобы в руки черни не попадало огнестрельное оружие, так как это может обернуться бедой.

— Значит, ситуация ухудшается? — спросила я.

— Она все время ухудшается. Каждый день мы делаем шаг навстречу катастрофе. — Он серьезно посмотрел на меня. — Я все время думаю о вас, мечтаю о том времени, когда мы будем вместе. Ничто не должно этому помешать!

— И тем не менее, многое мешает, — заметила я.

— Что именно?

— Я ведь не знаю вас по-настоящему. Иногда вы кажетесь мне совсем чужим, иногда удивляете меня, а иногда я точно знаю, как вы поступите.

— Ну, это только сделает жизнь более интересной, так как вам предстоит много открытий. Теперь выслушайте мои планы. Маргерит выйдет замуж и вы поедете с ней. Я буду навещать вас в Грасвиле, а через некоторое время мы поженимся.

Я не ответила, думая о Ну-Ну, стоящей у моей кровати, о намеках Габриель Легран. Она дала понять, что граф убил Урсулу, чтобы скорее жениться на ней. Он хотел иметь законного сына. Габриель уже подарила ему Этьена, которого осталось только узаконить, что не составило бы труда, если бы они поженились. Согласно Габриель, идея графа заключалась в том, чтобы использовать меня в роли козла отпущения. Теперь она, возможно, предположила бы, что он хочет убрать меня со сцены. Что если граф стрелял в меня или поручил это кому-нибудь?

Как я могла поверить такому? Это было абсурдно! И все же какой-то инстинкт предупреждал меня.

Граф обнял меня, с нежностью произнося мое имя. Мне хотелось не слушать голоса разума и навсегда остаться в его объятиях.

Грасвиль оказался красивым замком, возвышавшимся над небольшим городком к северу от Парижа. В этом месте и в самом деле сразу же ощущалась мирная атмосфера. Зависть, злоба и ненависть, царившие повсюду, словно обходили его стороной.

Когда мы проезжали мимо, мужчины прикасались к шляпам, а женщины приседали в реверансе. Я заметила, что Анри и Робер де Грасвиль приветствовали многих из них и расспрашивали об их семьях, и мне становилось понятным, почему приближающаяся буря казалась здесь такой далекой.

Это правда, что Анри де Грасвиль согласился на то, чтобы венчание произошло теперь, хотя обычай требовал более длительного срока траура для невесты, но я не сомневалась, что на этом настоял граф, а Грасвиль-старший всегда был готов согласиться с желаниями других.

Марго пребывала в полном восторге. Она говорила мне, что они с Робером безумно влюблены друг в друга и не хотят расставаться ни на минуту. Тем не менее ей иногда удавалось забежать ко мне в комнату. Эти беседы стали неотъемлемой частью нашей жизни, и я была уверена, что Марго очень тосковала бы по ним, если бы они прекратились.

Как-то Марго заявилась ко мне, плюхнулась в кресло около зеркала и с удовлетворением уставилась на собственное отражение. Она и впрямь выглядела необычайно хорошенькой.

— Робер и мечтать не мог, что у нас с ним все будет так великолепно! — заявила она. — По-моему, Минель, я создана для брака.

— Не сомневаюсь.

— А ты создана для того, чтобы учить — это твое metier[173] в жизни.

— Спасибо! Весьма волнующая перспектива.

Она рассмеялась.

— Робер не может на меня надивиться. Он ожидал, что я окажусь чересчур боязливой и скромной.

— Чего, безусловно, не случилось.

— Разумеется.

— Марго, а он не догадывается…

Она покачала головой.

— Робер — святая невинность. Ему и в голову не может прийти ничего подобного. Я уже и сама не верю в это фантастическое приключение. — Ее лицо внезапно сморщилось. — Конечно, я все еще думаю о Шарло.

— Самое лучшее, если бы ты утешила себя мыслью, что он в надежных руках Иветт.

— Знаю. Но ведь он мой сын.

Марго вздохнула, и ее восторги несколько утихли. Впрочем, она была так довольна своим браком, что ее тоска по Шарло, несомненно, должна была притупиться.

В Грасвиле для поездок верхом не существовало никаких ограничений. Никто здесь не думал об опасностях. Марго и я ходили в городок за покупками, и нас с уважением приветствовали в каждой лавке. Разумеется, все знали, что мы из замка, и что Марго — будущая графиня.

Все это походило на оазис в пустыне. Когда мы уставали, то садились у patisserie[174] под цветными зонтиками и пили кофе с маленькими кремовыми пирожными — самыми вкусными, какие я когда-либо ела. Чай, как и объявления о разговорах по-английски, не дошли до Грасвиля, в чем я усматривала еще один признак отсутствия перемен.

Миф о моем родстве с Марго поддерживался по-прежнему, и я была известна в городке, как «мадемуазель английская кузина». Мое владение французским было безупречным, и я болтала со встречными чаще и охотнее, чем Марго, слишком поглощенная собственными делами, чтобы интересоваться делами других.

Как я любила запах свежевыпечснного хлеба и горячего кофе, наполнявший улицы рано утром! Мне нравилось смотреть, как пекарь вытаскивает из печи булки длинным, похожим на щипцы, инструментом. Особенно мне были по душе рыночные дни, когда в тачках или телегах, запряженных ослами, привозили продукты: фрукты, овощи, яйца, пищащих цыплят. Я очень любила покупать кондитерские изделия, искусно упакованные и завязанные лентами. Думаю, что продавцы с радостью встречали Марго, меня и наших слуг.

Лавки не походили на магазины в большом городе. Покупки занимали много времени, так как каждый подолгу раздумывал, прежде чем купить даже какой-нибудь пустяк. Поспешные решения не одобрялись, потому что они лишали многих радостей как покупателя, так и продавца.

Больше всего мне нравилась лавка бакалейщика-аптекаря, где продавали корицу, растительное масло, краски, коньяк, различные травы, сушившиеся на балках под потолком, варенье, перец, яды, вроде мышьяка и концентрированной азотной кислоты, и вездесущий чеснок. В лавке стояли высокие табуреты, на которых можно было сидеть и разговаривать с хозяином, часто выступавшим в роли врача, советовавшего, что принимать при разных недугах.

Каким наслаждением было ходить по городу в эти солнечные дни и обмениваться любезностями со встречными! На голубом небе не было ни единого облачка, а вокруг не ощущалось никаких признаков происходивших в стране волнений. Увы, эти волнения неумолимо приближались и сюда.

Лишь изредка через город проезжали кареты. Как-то я, сидя в сквере, видела одну из них. Пассажиры вышли из экипажа и зашли в гостиницу перекусить. Судя по одежде и манерам, это были аристократы. Держались они неуверенно, не зная, как их здесь примут. Двое мужчин и женщина вошли внутрь, а два грума следовали за ними на случай, если начнутся неприятности. На вывеске была надпись «Король-Солнце», а изображенный на ней Людовик XIV во всем великолепии высокомерно взирал на происходившее на улице.

Я дождалась, пока посетители вышли, подкрепившись вином и моими любимыми пирожными. До меня долетели обрывки их разговора.

— Какое чудесное место! Как в старые времена…

Карета покатилась дальше, оставляя за собой облако пыли. Визитеры по достоинству оценили открытый ими наш оазис.

Задумавшись, я вернулась в замок, где вскоре ко мне пришла Марго. По ее возбужденному виду я поняла, что в голове у нее созрел очередной план.

— Вскоре произойдет нечто чудесное! — возвестила она.

На миг я решила, что Марго ждет ребенка, но скоро поняла, что для такого сообщения еще не пришло время. Однако ее следующие слова удивили и встревожили меня.

— Скоро сюда привезут Шарло!

— Что?!

— Не выгляди такой испуганной. Разве не естественно, чтобы мой ребенок был со мной?

— Значит, ты рассказала Роберу, и он согласился…

— Рассказала Роберу! По-твоему, я с ума сошла? Конечно, я ничего ему не рассказывала. Я читала Библию, и меня осенило. Бог указал мне выход!

— Могу я узнать об этом божественном откровении?

— Помнишь Моисея в тростнике? Мать положила маленького Моисея в корзинку и спрятала в тростнике[175]. Вот также мы спрячем моего Шарло!

— Что тут общего с Моисеем в тростнике?

— Это подало мне идею. Я знаю, что Иветт и ты мне поможете. Ты найдешь его!

— Не понимаю, Марго, о чем ты?

— Конечно, не понимаешь, потому что ты все время прерываешь меня. Это отличный план — он не может не сработать! Иветт спрячет малыша — не в тростнике, потому что здесь его нет, а где-нибудь рядом с замком. Шарло будет чудесно выглядеть в корзине! Кто-то должен найти его, и я решила, что это будешь ты. Ты принесешь его в замок и скажешь: «Я нашла ребенка. Что нам с ним делать?» Я схвачу его, буду всем показывать, что полюбила малыша с первого взгляда, и умолять Робера позволить мне оставить его себе. Он сейчас мне ни в чем не может отказать. Таким образом я верну Шарло.

— Ты не можешь поступить так, Марго?

— А почему?

— Потому что все и так достаточно скверно, но это уже двойной обман.

— Пускай хоть сотый, лишь бы он вернул мне Шарло!

Я задумалась. План был прост, но изобретателен и, конечно, мог увенчаться успехом. Правда, Марго не учла, что о существовании ребенка уже известно Мими и Бесселю.

— Ты идешь на огромный риск, — заметила я.

— Я — мать, Минель! — драматически провозгласила она.

Я закрыла глаза и представила себе все это. Согласно плану, мне предстояло найти ребенка. Разумеется, было рискованно ожидать, пока его найдет кто-нибудь другой.

— Иветт… — начала я.

— Я все устроила с Иветт.

— И она согласна?

— Не забывай, что Шарло — мой ребенок!

— Да, но ей поручили держать его подальше от тебя. Это приказ графа.

— Меня не заботят отцовские приказы. Шарло мой сын, и я не могу жить без него. Кроме того, план на этом не кончается. Помнишь мать младенца в тростнике?

— Да, Иошевед.

— Она пришла к дочери фараона и стала няней младенца. Вот тут нам и понадобится Иветт. Мне придется нанять для ребенка няню, и я вспомню об Иветт, которая, по счастливому совпадению, гостит поблизости и приедет повидать меня. Все это будет, как по воле Божьей.

— Слишком много совпадений, чтобы это походило на правду.

— Жизнь полна совпадений — это всего лишь одно из многих. Иветт придет, и я скажу ей: «Ты должна стать няней этому милому малышу, которого я усыновила и назвала Шарло в честь моего отца».

— Возможно, твой муж сочтет, что тебе следовало бы назвать ребенка в его честь.

— Я откажусь. «Нет, дорогой Робер, — скажу я ему. — Твое имя мы прибережем для нашего первенца».

— Марго, ты стала законченной лгуньей!

— Это полезный дар, который очень облегчает жизнь.

— Честность мне кажется более достойным даром.

— Ты хочешь, чтобы я пошла к Роберу и сказала ему: «До того, как мы познакомились, у меня был любовник. Я собиралась выйти за него замуж, и в результате появился Шарло». Неужели я должна быть такой недоброй с Робером?

— Марго, ты неисправима! Я могу только надеяться, что твой план успешно осуществится.

— Конечно, так и будет! Мы должны постараться! Твоя роль очень легкая! Тебе нужно только найти ребенка.

— Когда?

— Завтра утром.

— Завтра!

— Нет смысла откладывать. Завтра утром выйди пораньше. Иветт не спрячет ребенка, пока не увидит тебя. Она будет сидеть в кустарнике. Ты не могла заснуть и вышла подышать свежим воздухом. В саду ты услышала детский плач и нашла корзину, в которой сидел Шарло и улыбался тебе. Ты сразу же привязалась к нему и уговорила меня его взять.

— А тебя придется долго убеждать?

— Мне понадобится посоветоваться с мужем. Может быть, будет нужно немного поплакать, но думаю, что Робер сразу же согласится. Он полюбит Шарло — ему ведь так хочется, чтобы у нас был ребенок.

— Да, но многие не так сильно жаждут усыновлять чужих детей. Ты же не скажешь ему, что это твой сын.

— Боже мой, конечно, нет! И, пожалуйста, не называй Шарло «это»!

— Меня удивляет, что Иветт согласна, будучи нанятой твоим отцом.

— Иветт знает, что я никогда не буду счастлива без Шарло, и если она останется здесь, как его няня… Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Хорошо понимаю.

— Тогда давай как следует обдумаем план.

Сделав это, я признала, что план может удасться, если все пойдет так, как мы задумали.

У меня были дурные предчувствия, но я знала еще до рождения Шарло, что вся эта история вызовет немало трудностей.

Таким образом, я поднялась солнечным утром без нескольких минут шесть, надела халат и туфли и направилась к кустарнику. Иветт уже была там. Она держала корзину, которую при виде меня осторожно поставила в кустах.

Когда я подбежала к корзине, Шарло открыл глаза, посмотрел на меня, словно узнавая, и засмеялся, как будто был отлично осведомлен о заговоре.

Я принесла корзину в замок. Один из лакеев в холле изумленно уставился на меня.

— В кустах оставили ребенка, — объяснила я.

Лакей молчал, недоуменно глядя на Шарло. Он положил руку на шаль, в которую был завернут ребенок, и яркий золотой галун на его рукаве тут же привлек внимание Шарло. Он вцепился в него пухлой ручонкой, а лакей отскочил, словно в корзине лежала змея.

— Он не кусается, — заметила я и поняла, что назвала пол ребенка.

Шарло смеялся, глядя на нас обоих.

— Мадемуазель, что вы намерены с ним делать?

— Думаю, нужно сообщить мадам, — ответила я. — Пусть решает она.

В этот момент на лестнице появилась Марго, готовая играть свою роль.

— В чем дело? — осведомилась она, по-моему, несколько чересчур надменно. — Кузина, почему ты встала так рано и тревожишь всех нас?

Драма начинала походить на комедию.

— Марго, — сказала я, — я нашла ребенка.

— Нашла что? Ребенка? Что за чепуха! Ты, наверное, шутишь! Где ты могла найти… О, но здесь и в самом деле ребенок! Что это может значить?

Щеки Марго раскраснелись, глаза сверкали. Она явно наслаждалась этим рискованным спектаклем.

— Младенец! — воскликнула Марго. — И какой милый! Правда, кузина, это чудесно!

Она играла свою роль лучше меня, и я знала, чего ей стоило говорить о Шарло «это».

Марго повернулась к лакею.

— Не правда ли, хорошенький малыш, Жан?

Так как лакей тупо смотрел на нее, она продолжала, склонившись над корзиной, в которой Шарло торжественно взирал на нее:

— Никогда не видела более красивого ребенка! По-моему, ему подойдет имя Шарло. Как ты считаешь, кузина?

— Вполне подойдет, — согласилась я.

— Значит, с этой минуты его будут звать Шарло! Я должна показать его мужу. Как он обрадуется, узнав, что у нас появился ребенок!

Робер спустился посмотреть, что происходит. Он стоял на лестнице, и я подумала, как он еще молод и как мало знает о девушке, на которой женился.

Марго подбежала к нему и взяла его под руку. Робер улыбнулся ей. Было несомненно, что он очень ее любит.

— Что случилось, дорогая? — спросил он.

— О, Робер, такое чудо! Минель нашла ребенка!

Бедный молодой человек казался ошеломленным, что было вполне понятно.

— Да, он был в кустах, — продолжала лепетать Марго.

— Его, наверное, там оставили. Смотри, какой он очаровательный!

— Мы должны разыскать его родителей, — заметил Робер.

— Конечно! — нетерпеливо прервала она. — Возможно, позже. О, посмотри, какой славный малыш! Как охотно он идет ко мне!

Марго взяла Шарло на руки, пока Робер с улыбкой наблюдал за ними, несомненно, думая о своем будущем потомстве.

Новость быстро распространилась по замку. Граф и графиня пришли поглядеть на ребенка и с радостью смотрели на восторги Марго. Их мысли были очевидны. Марго будет хорошей матерью, что до появления в замке младенца едва ли можно было с уверенностью предполагать.

Казалось, что вокруг найденыша суетится весь замок. Граф заявил, что они быстро разыщут родителей. Кто-то должен знать, чей ребенок. Было странно, заметила графиня, что о младенце отлично заботились. Судя по одежде, он явно не из бедной семьи.

Она была не так уверена, как граф, что родителей ребенка удастся скоро найти.

Поиски продолжались несколько дней. Весь город узнал о младенце, появившемся в замке. По мнению графа, кому-то срочно понадобилось покинуть страну, что неудивительно в такие времена, и они оставили ребенка у замка, зная, что Грасвили о нем позаботятся. Впервые я услышала в замке о том, что наступают тревожные времена. Графиня не согласилась с мужем. Она считала, что родители никогда бы не бросили своего ребенка. По ее мнению, какая-нибудь бедная женщина украла одежду у своих хозяев и подбросила малыша к замку, надеясь, что здесь у него будет хорошая жизнь.

Как бы то ни было, Шарло остался, и Марго стала заботиться о нем к удовольствию ее новой семьи. Грасвили не переставали удивляться, глядя, как Марго возится с ребенком, и будучи добрыми людьми, сами привязались к нему. Очевидно, Шарло и впрямь обладал особым обаянием, так как он быстро стал всеобщим любимцем. Мальчик, по-моему, унаследовал материнскую властность и авантюрную натуру отца. В итоге Марго убедила Робера, что никогда больше не будет счастлива, если у нее заберут Шарло, и что он должен стать первым прибавлением в их будущей большой семье.

Для Шарло оборудовали детскую комнату. Когда мы ходили на рынок, нас останавливали на улице и спрашивали, как поживает ребенок.

— Значит, малыша оставили в замке? Как ему повезло, что он попал к мадам!

Быть может, Шарло не слишком удачно появился на свет, однако он быстро занял в нем важное место. Даже граф де Грасвиль надеялся, что никто не придет заявлять на него права.

Марго говорила, что еще никогда не была так счастлива, и это казалось соответствующим действительности. Она вся расцвела, часто смеялась, и я знала, что этот торжествующий смех служит поздравлением с удачным осуществлением ее хитроумного замысла.

— Пришло время, — говорила мне Марго, — привести в действие вторую часть нашего плана. Я намекнула Роберу, что нам нужна няня, а кто лучше подходит для этого, чем надежная женщина, которая нянчила меня в детстве.

Следовательно, вскоре Иветт должна была появиться в Грасвиле.

Иветт мне понравилась с того момента, как я увидела ее, но мне не приходило в голову, что ее появление в замке окажется для меня таким важным.

Когда она прибыла, Марго с нежностью обняла ее.

— Чудесно, что ты смогла приехать, — сказала она в присутствии слуг. — Я уже говорила тебе о происшедшем. Ты полюбишь маленького Шарло.

В спальне Марго мы остались втроем.

— Все отлично сработало! — воскликнула Марго и снисходительно добавила: — Вы обе хорошо сыграли свои роли.

— Не так хорошо, как ты, — заметила я. — Естественно, у тебя была ведущая роль.

— И я автор нашей маленькой пьесы. Вы должны признать, что это была прекрасная идея.

— Об этом я буду судить, когда все благополучно завершится, — сказала я.

— Вечно ты портишь всем удовольствие! — Марго показала мне язык, как всегда делала, когда мы были в школе. Затем она обернулась к Иветт. — Шарло с каждым днем становился все красивее. Интересно, он тебя помнит?

— Давай посмотрим, — предложила Иветт.

При виде Иветт Шарло засмеялся и задрыгал ножками.

Марго взяла его на руки.

— Не слишком радуйся, мой ангел, а не то я стану ревновать.

Иветт забрала у нее ребенка и положила назад в кроватку.

— Ты его перевозбуждаешь, — сказала она.

— А ему нравится, когда его возбуждают! Не забывай, что это моя плоть и кровь.

— А вот об этом мы как раз и должны забыть, — мягко заметила Иветт. — Ты получила Шарло, он твой приемный сын, так что можешь радоваться.

— Думаешь, я когда-нибудь забуду, что он мой родной сын?

Иветт покачала головой.

Атмосфера в семье несколько изменилась, что, очевидно, было неизбежным после признания Марго. Она пыталась быть такой же веселой, как прежде, но ей это не удавалось, а Робер казался подавленным. Несомненно, это явилось для него ударом.

Марго была очень ласкова с мужем, и Робер, конечно, ценил это, но я видела, как он смотрит на Шарло, словно не в силах поверить истории его появления на свет.

— Ничего, он привыкнет к этой мысли, — успокаивала меня Иветт, — а так как об этом уже известно стольким бессовестным людям, то кто-нибудь из них так или иначе все ему рассказал бы. Хорошо, что Робер узнал об этом от Маргерит. Он славный молодой человек, а ей повезло с мужем, в отличие от ее матери…

Это снова привело нас к Урсуле, и так как я была не в силах удержаться от предложенной темы, то устремилась на поиски новых открытий.

— Урсула ведь почти все время оставалась у себя в комнате, — сказала я. — Что думали об этом люди? Ведь в замке, наверное, часто бывали приемы?

— Разумеется, и сначала Урсула выходила к гостям. Сперва они с графом изображали любящую пару, но потом она все чаще стала ссылаться на недомогание. Конечно, Урсула очень ослабла после родов и уже так и не смогла поправиться полностью.

— Но она возвела свои болезни в культ, не так ли?

— Да, конечно. Иногда Урсула вела себя совсем по-детски. Когда происходил прием, которого она хотела избежать, то ей достаточно было сказать: «О, как у меня болит голова!» А Ну-Ну тут же предлагала: «Я дам тебе болеутоляющее или сок майорана». Но Урсула качала головой и отвечала: «Нет, Ну-Ну, я не хочу твоих настоек. Я просто посижу с тобой, и голова пройдет». Разумеется, Ну-Ну нравилось думать, что ее малышке становится легче от одного присутствия старой няни. Но я начала понимать, что многие свои болезни Урсула выдумывала для оправдания. Мы обе так ненавидели графа, что всегда бросались ей на выручку и говорили ему, что графиня плохо себя чувствует, и лучше ей остаться у себя.

— Придумывать себе болезни — опасное занятие, — заметила я. — Вы притворяетесь больной, чтобы избежать чего-нибудь, а потом начинаете понимать, что и вправду больны.

— Может и так. С годами Урсула действительно превратилась в инвалида, хотя вроде бы у нее не было никаких серьезных недугов. Граф презирал ее, считая симулянткой, кем она в какой-то степени и была. И все же мне казалось, что она в самом деле больна, только не теми болезнями, на которые жалуется. Урсула почти перестала выходить из комнаты, прячась от мужа на диване и в шезлонге.

— Так можно ли порицать графа за измены?

— Можно! — свирепо заявила Иветт. — Мне известно побольше вашего.

Некоторое время мы молчали.

— Когда-нибудь… — заговорила Иветт, но не кончила фразу. — Неважно.

— Но что вы хотели сказать?

— Я храню все письма Урсулы, — ответила она. — Более шести лет она писала мне регулярно раз в неделю, давая выход своим чувствам. Она просто излагала мысли на бумаге. Для меня это было все равно, что говорить с ней. Иногда я получала одновременно несколько писем. Урсула обычно нумеровала их, чтобы я читала по порядку.

Следующие ее слова испугали меня.

— Из ее писем я узнала о вас. Она сообщила мне о вашем приезде в замок и о том, какое впечатление вы производите на графа… а он на вас.

— Я не знала, что Урсула настолько осведомлена обо мне.

— Хотя она почти не выходила из комнаты, ей было известно, что происходит в замке.

— И что же она писала обо мне?

Иветт молчала.

Было послеполуденное время. Мы только что закончили второй завтрак. Семейство в эти часы, как правило, отдыхало, хотя я никак не могла усвоить эту привычку.

Ко мне в комнату постучали, и открыв дверь, я увидела конюха Армана.

— Мадемуазель, — сказал он, — я получил сообщение от моего хозяина.

От хозяина? Значит, от графа! Ведь Арман приехал с нами из Шато-Сильвен.

— Да, Арман?

— Мсье граф хочет, чтобы вы встретились с ним, и я должен проводить вас к нему.

— Когда?

— Сейчас, мадемуазель. Он желает, чтобы мы незамедлительно покинули замок и чтобы никто не знал, что он находится поблизости.

— Он в Грасвиле?

— Неподалеку от города, мадемуазель. Граф ожидает вас там. Я уже оседлал вашу лошадь, и она стоит наготове в конюшне.

— Подождите, пока я переоденусь в костюм для верховой езды.

— Хорошо, мадемуазель, но умоляю вас поторопиться и никому не сообщать, что вы уезжаете. Это распоряжение графа.

— Можете на меня положиться, — заверила я его.

Арман вышел. Я заперла дверь и быстро переоделась. К счастью, никто меня не заметил, когда я шла к конюшням. Увидев меня, Арман с облегчением вздохнул.

— Все в порядке, мадемуазель?

— Да, — ответила я. — Никто не видел меня.

Он помог мне сесть в седло, и вскоре мы поскакали, оставив город в стороне.

Я едва замечала дорогу, так как дрожала от волнения при мысли о скорой встрече с графом. Все мои недавние сомнения относительно будущего как рукой сняло. Как я могла даже допускать возможность брака с Джоэлом, когда при первом же известии от графа я была готова мчаться к нему?

До сих пор я не бывала в этих местах. Пейзаж изменился — он стал холмистым, и нам приходилось пробираться через лес. Один-два раза Арман резко натягивал поводья, и я останавливалась вместе с ним.

Казалось, он прислушивается. В лесу не раздавалось ни единого звука, кроме журчания ручья и внезапного жужжания пролетающей пчелы.

Арман удовлетворенно кивнул и поехал дальше.

Мы приблизились к маленькому дому, стоявшему среди деревьев. Каменные стены были покрыты ползучими растениями, а сад зарос сорняками и кустарником.

— Это цель нашей поездки? — удивленно спросила я.

— Следуйте за мной, мадемуазель, — ответил Арман. — Мы отведем лошадей к задней части дома и привяжем их там.

Мы зашли за дом. Кто бы ни жил здесь, он не ухаживал за садом по крайней мере год. Я искала глазами лошадь графа, которая должна была находиться здесь, если он выбрал это место для свидания, но нигде ее не видела.

Кругом было очень мрачно, и я инстинктивно боялась сойти с лошади.

— Почему, — осведомилась я, — граф выбрал такое странное место? — Арман пожал плечами, как бы говоря, что его дело не обсуждать графские приказы, а повиноваться им.

Он привязал свою лошадь и помог мне спешиться. Я ощутила внезапное желание пришпорить кобылу и поскакать отсюда прочь. От этого места веяло каким-то злом. Быть может, мне это казалось потому, что последние дни я думала о мирной жизни в Деррингеме.

Арман привязал мою лошадь рядом со своей.

— Арман, — спросила я, — вы войдете в дом со мной?

— Разумеется, мадемуазель.

— Здесь так… неприятно.

— Это из-за того, что сад зарос кустарником. Внутри все по-другому.

— Чей это дом?

— Он принадлежит графу де Фонтен-Делибу, мадемуазель.

— Странно, что у него есть здесь дом. Ведь это не его владения.

— Когда-то это был охотничий домик. У графа они есть по всей стране.

Я посмотрела направо, где лежала куча земли.

— Кто-то недавно здесь копал, — заметила я.

— Не знаю, мадемуазель.

— Но посмотрите…

— О, возможно, вы правы. Давайте войдем в дом.

— Но я хочу выяснить, что это такое. Смотрите, здесь яма. Это похоже… — я почувствовала, что меня охватывает ужас. — Это похоже на могилу!

— Может быть, кто-то хотел похоронить собаку.

— Яма слишком большая для собаки, — возразила я.

Арман взял меня за руку и повел к двери. Вынув из кармана ключ, он отпер дверь и слегка подтолкнул меня. В прихожей было темно, и меня вновь охватили мрачные предчувствия.

— Арман, — заговорила я, когда дверь захлопнулась вновь, — граф не стал бы приезжать в подобное место. Где его лошадь? Если он уже здесь…

— Возможно, он еще не прибыл.

Я резко повернулась к нему. Выражение его лица слегка изменилось. Раньше я никогда не присматривалась к Арману — он ведь был просто конюхом, приехавшим с нами из Шато-Сильвен. Теперь он казался напряженным, а взгляд его беспокойно бегал. Чепуха, подумала я, игра воображения! Он ведь уже много лет состоит на службе у графа, и Марго как-то говорила о нем, как об отличном конюхе. Просто сама атмосфера этого места так на меня подействовала. А тут еще эта яма в саду, похожая на могилу. Очевидно, кто-то побывал здесь недавно и выкопал ее.

Арман стиснул мою руку, словно боялся, что я собираюсь убежать. Это было весьма странным поведением для конюха.

Он снова подтолкнул меня вперед. Мне почудился какой-то звук. Подняв глаза, я увидела повсюду толстый слой пыли. Дом выглядел нежилым. Тогда кто же вырыл яму в саду?

Я слышала сзади тяжелое дыхание Армана, и внезапно меня пронзила страшная мысль. Я здесь для того, чтобы умереть! Могила в саду предназначена для меня! Я сама шагнула в капкан! В течение нескольких секунд в голове у меня быстро мелькали беспорядочные мысли. Граф послал своего слугу, чтобы привезти меня сюда. Зачем? Чтобы убить и похоронить в приготовленной могиле, где я останусь лежать, забытая всеми? Почему? Ведь граф любит меня — он сам это сказал. Но кто может знать? Ведь я часто слышала, что в этом человеке сидит дьявол. Граф хотел убрать с пути Урсулу и убил ее. Он намерен жениться на Габриель, которая подарила ему сына. А как же я? Меня предназначали на роль козла отпущения. Если я исчезну, то будут говорить, что это я налила смертельную дозу снотворного в стакан Урсулы. Ну-Ну поддержит эту теорию, и граф освободится от подозрений. О, какая чушь! И все-таки он послал за мной и велел привезти в это страшное место, где все говорит мне, что я смотрю в лицо смерти.

Я повернулась, ища путь к спасению. Затем дверь внезапно открылась. Я закрыла глаза, не желая видеть графа, будучи не в силах вынести, как мир моей мечты рушится передо мной. Если мне предстоит умереть, то пусть я умру в неведении, отказываясь верить тому, о чем многие пытались меня предупредить

Арман снова очутился позади меня. Я подняла взгляд. В дверном проеме стояла фигура, казавшаяся странно знакомой. Я успела узнать короткую шею, шляпу с полями и темный парик, прежде чем незнакомец прыгнул вперед и схватил меня. Перед глазами мелькнула ослепительная вспышка, и я очутилась на полу, ощущая мучительную боль… Мрачный дом, зловещий незнакомец, давно следивший за мной, мои смятенные мысли быстро проваливались во тьму…

Рядом со мной появился Периго.

— Мадемуазель, мы должны ехать.

— Нет, — сказала я. — Я не поеду.

— Но здесь вы ничем не поможете.

— Что они с ним сделают?

— По всей стране аристократов убивают, мадемуазель. Граф хотел, чтобы вы сразу же ехали в Англию. Здесь вам нечего делать.

Я покачала головой.

— Я не поеду, пока не узнаю, что с ним случилось.

— Мадемуазель, — печально промолвил Периго, — мы ничего не можем сделать для графа — только повиноваться его желаниям.

— Я останусь здесь, — твердо заявила я.

Мы скакали в ночи, пока Джоэл не предложил дать лошадям отдохнуть. Еще не вполне рассвело, когда мы подъехали к лесу и подвели лошадей к ручью попить. После этого Джоэл привязал их, и мы сели, облокотившись на ствол дерева.

Джоэл рассказал мне, как он беспокоился, когда я исчезла, и какое испытал облегчение, когда пришло сообщение от графа, что я в Париже. Приехав в Париж, Джоэл узнал, где я нахожусь.

В Шато-Сильвсн он направился с целью забрать меня назад в Грасвиль, так как Марго решила ехать в Англию с мужем и Шарло, но не хотела уезжать без меня.

Прибыв в замок, Джоэл узнал о происшедшем и понял, что поспел как раз вовремя, словно по воле провидения. Он договорился с Периго, что сразу же уедет со мной.

— Париж ужасен, — сказал Джоэл. — Народ только и говорит о том, как будут расправляться с аристократами, которых удалось схватить.

— А графа тоже упоминали?

— Его имя хорошо известно.

Я вздрогнула.

— И они схватили его. Леон, подлый предатель, привел их в замок!

— Слава Богу, что они не схватили вас.

— Меня уже второй раз спас Периго.

— Он преданный слуга.

— О, Джоэл! — воскликнула я. — Графа держат в Консьержери. Эту тюрьму называют преддверием смерти.

— Но он жив, — напомнил мне Джоэл. — Этьен тоже там. Я слышал, что его схватили вместе с Арманом.

— Значит, они будут там вместе. Я боялась, что толпа убила графа.

— Нет. Периго говорит, что граф для них слишком ценная добыча, чтобы прикончить его на месте. Они решили отвезти его в Париж.

От страха у меня закружилась голова. Заключив графа в Консьержери, мятежники намерены устроить из его казни пышное зрелище, которое явится символом их власти. Расправившись с ним, они продемонстрируют, что аристократам, попавшим в руки народа, нечего ожидать милосердия. В то же время я воспрянула духом, узнав, что он жив.

— Я должна ехать в Париж, — заявила я Джоэлу.

— Нет, Минелла. Мы едем в Грасвиль. Нам нужно немедленно покинуть эту страну.

— Не нам, а вам, Джоэл. Я останусь в Париже. Пока граф жив, я хочу быть рядом с ним.

— Это безумие! — воскликнул Джоэл.

— Возможно, но я намерена поступить именно так.

Терпению Джоэла можно было только удивляться. Если я останусь в Париже, то и он отправится туда. Ради меня он был готов на все. У него был друг на улице Сен-Жак, и мы остановились у него в доме — скромном жилище, окруженном книжными лавками и зданиями, построенными в прошлом столетии. Там обитали студенты, и в простой одежде, приобретенной для нас Джоэлом, мы ничем не выделялись среди окружающих.

Достаточным страданием было находиться в городе, таком гордом и прекрасном, и превращенном ныне в клоаку захватившими власть бешеными толпами, но куда худшее горе охватывало меня при мысли, что человек, которого я люблю, находится в руках врагов, не ведающих милосердия. Полчища орущих личностей в красных шапках бродили по улицам. Особенно ужасны были ночи. Я лежала в постели, дрожа от ужаса, так как знала, что если мы рискнем выйти утром на улицу, то увидим висящие на фонарях безжизненные тела, многие из которых зверски изуродованы.

— Мы должны уехать, — постоянно твердил Джоэл. — Здесь нам больше ничего не удастся сделать.

— Но я не могу уехать, пока не узнаю, что граф мертв.

Я часто посещала Кур дю Me и наблюдала за тем, как подъезжают повозки с осужденными на казнь. Стоя среди завороженной страшным зрелищем толпы, я слушала ее насмешки над очередным аристократом, идущим на смерть без парика и с выбритой головой, но сохраняющим высокомерное и презрительное выражение.

Я была там, когда привезли Этьена. Он не выказал признаков страха, гордый тем, что умирает, как аристократ, ради права называться которым он пытался убить меня.

Сегодня Этьен, подумала я. Не последует ли за ним завтра его отец?

Нам удалось бежать. Леон оставил нас, как только мы выехали из города, и вернулся в кабриолете в Париж.

Джоэл, граф и я прибыли в Грасвиль, где нас ожидали Робер и Марго. Через несколько дней мы были в Англии, где я стала графиней де Фонтен-Делиб. Мой муж был очень болен, и прошло несколько недель, прежде чем я смогла его выходить. Дсррингемы вели себя по отношению к нам, как добрые друзья.

Шарль-Огюст — я долго не могла привыкнуть к этому имени и в мыслях продолжала именовать мужа графом — больше не был богатым и могущественным человеком, но он и не остался без гроша в кармане. У него имелись деньги в самых различных частях света, так что мы могли жить со всеми удобствами в небольшом поместье по соседству с Деррингемами. Мой муж был прирожденным землевладельцем, и вскоре имение начало процветать. К тому времени, когда родился наш первый ребенок — это был сын — наши владения значительно расширились.

Граф мало изменился. Он был все таким же властным, надменным, непредсказуемым, но, в конце концов, это был человек, в которого я влюбилась, и мне не хотелось, чтобы он становился другим. Жизнь нелегко обошлась с ним. Он всегда с горечью говорил о «черни», и я понимала, что дни, проведенные в тюрьме, оставили в его душе неизгладимый след. Шарль-Огюст не мог полностью радоваться жизни, пока ему не удастся вернуться во Францию и восстановить утраченные владения. Франция была у него в крови, и он страстно любил свою родину. Мы часто спорили, сравнивая наши страны, и он никогда не сомневался, что настанет день, когда мы сможем вернуться.

Марго родила еще одного сына, и я радовалась, что она дала Роберу то, чего он желал более всего. Граф всегда смеялся, вспоминая, как ловко она привела в свою семью Шарло, и не без гордости говорил, что она вся в него. Родители Робера никогда не узнали правды. В конце концов, говорила Марго, это только расстроило бы их.

Шарло рос сильным здоровым мальчуганом. Меня часто интересовало, что стало с его отцом, и позднее я узнала от одного из слуг, что он уехал на север и вполне там преуспел.

Джоэл так и не женился. Я испытывала по его поводу угрызения совести. Он был так добр и великодушен, а без его помощи нам не удалось бы спасти моего мужа из Консьержери. Мне очень хочется, чтобы Джоэл женился и был счастлив. Он заслуживает самого лучшего.

Мы очень горевали в тот день, когда казнили короля Франции, и когда вскоре за ним последовала королева. Это казалось концом прежней жизни.

— Убийцы не добьются успеха, — сказал Шарль-Огюст. — Они падут так же, как пали мы. Тогда мы вернемся во Францию и начнем все сначала.

Мне казалось, что я очень изменилась.

— Школьная учительница затаилась, — говорил Шарль-Огюст, — но она готова выскочить в любой момент и, не сомневаюсь, будет держать нас в строгости до конца дней.

Я довольна своей судьбой. Мне довелось испытать великий восторг и великий страх, великую радость и великое горе. Полагаю, теперь мне известно, что такое жизнь.

Мой брак, конечно, не был ложем из роз. Мы ссорились очень часто. Шарль-Огюст очень упрям и не терпит возражения, а я никогда не отказываюсь от своего мнения, если считаю его правильным. Мы оба знали, что это сделает неизбежными бури в нашей жизни. Но, очевидно, никто из нас не стремился к мирному и не богатому событиями существованию, которое я могла бы иметь в Деррингеме, и которого так ждала для меня моя мать.

Когда Шарль-Огюст собрался на короткое время во Францию посмотреть, что сталось с его владениями, я делала все, что в моих силах, чтобы предотвратить эту поездку. Он упорствовал, а я заявила, что поеду вместе с ним. Муж категорически запретил мне это, но я сделала по-своему — поехала на том же пакетботе, и когда он явился в гостиницу, то нашел меня там.

Шарль-Огюст пришел в неописуемое бешенство. Так мы еще никогда не ссорились. Он отказался взять меня с собой, потому что это могло быть опасным, а я отказалась остаться дома по той же причине. В этих столкновениях характеров мы по очереди оказывались победителями, но в той гостинице в Кале мы потом от души смеялись над собственной злостью.

Не могло быть сомнения, что мы созданы друг для друга.

Так проходили годы.

Революция прекратилась, и эмигранты стали возвращаться назад. Леон отличился в армии Наполеона.

Новый режим оказался не более успешным, чем старый. Бедняки по-прежнему завидовали богатым, и ненависть, злоба и эгоизм продолжали проявлять себя повсюду.

Мы вернулись в Шато-Сильвен, который каким-то чудом остался невредимым. Какое волнение мы испытывали, вновь поднимаясь по старой лестнице!

Марго, Робер и трое их детей вернулись вместе с Шарлем-Огюстом, мной и нашими двумя сыновьями. Жизнь продолжалась со всеми ее волнениями. Между нашими странами возникали конфликты, ибо когда Франция восстала из пепла, она вознамерилась завоевать весь мир под властью корсиканского авантюриста. Мы часто спорили на эту тему: я стояла за мою страну, а Шарль-Огюст — за свою.

— Знаешь, тебе следовало выйти замуж за Джоэла Деррингема, — сказа мне как-то муж. — Вы бы с ним соглашались по каждому поводу. Представь себе, какая у вас была бы легкая жизнь!

— Ты в самом деле считаешь, что я должна была так поступить? — спросила я.

Он покачал головой и посмотрел на меня с хорошо знакомой усмешкой, которую я впервые увидела, когда заглянула в его спальню и была на этом поймана.

— Для тебя такая жизнь была бы слишком скучной. Ты стала бы похожей на сотни других английских леди — внешне была бы приятной и очаровательной, а в душе бы скучала. Скажи честно, тебе хоть раз было скучно с тех пор, как ты вышла за меня замуж?

— Нет. Зато я часто приходила в бешенство и спрашивала себя, почему я продолжаю с тобой жить?

— Ну и что ты себе отвечала на этот важный вопрос?

— Что я остаюсь с тобой только потому, что, покинув тебя, стала бы самой несчастной женщиной на свете.

Шарль-Огюст рассмеялся и нежно обнял меня.

— Ура! — воскликнул он. — Наконец-то мы хоть в чем-то пришли к согласию!

Где-то незадолго до начала перестройки, просматривая в ожидании автобуса висевшую на стенде газету, я наткнулся на заметку, в которой рассказывалось о телесериале под названием «Красный пимпернель». Автор статьи клеймил позором западных зрителей, восторженно следящих за приключениями английского дворянина, спасавшего вместе с группой друзей французских аристократов от смерти на гильотине, па которую их обрекал праведный народный гнев. Больше всего журналиста ужасало возникновение под влиянием сериала, кажется, в одной из Скандинавских стран, общества «Голубой пимпернель», ставившего своей целью спасение советских политзаключенных

— а их существование являлось, как известно, вымыслом

империалистической пропаганды.

Заметка застряла у меня в памяти, и, увидев через некоторое время на прилавке букинистического магазина иностранной книги роман баронессы Орци «Алый Пимпернель», я приобрел его и прочитал. С тех пор я испытываю искреннюю благодарность к автору статьи, под чьим влиянием я познакомился с одним из самых обаятельных героев приключенческой литературы о французской революции и с творчеством выдающейся писательницы, которая и поныне остается в нашей стране совершенно неизвестной.

Эммушка Орци (1865–1947) — ее полное имя Эмма Магдалена Розалия Мария Иожефа Барбара Орци — родилась в городе Тарна-Эрш, в знатной венгерской семье. Из-за крестьянских волнений она еще в детстве выехала вместе с родителями за границу. Училась Эммушка Орци в Брюсселе, Париже и Лондоне. Англия стала ее второй родиной, и хотя некоторые страницы ее произведений навеяны воспоминаниями о Венгрии, она писала только по-английски и, даже выйдя замуж за англичанина Монтегыо Барстоу, продолжала подписывать свои книги как «Баронесса Орци».

Одна из ярких представителей литературного неоромантизма, Эммушка Орци развива. ча традиции Вальтера Скотта и Александра Дюма-отца, создав ряд историкоприключенческих книг, колоритно и увлекательно повествующих о драматических событиях в периоды реставрации монархии Стюартов в Англии («Огонь в жнивье amp;apos;), Ста дней Наполеона («Бронзовый орел»), другие минувшие эпохи. Наряду с Агатой Кристи и Дороти Сейере в Англии, Энн Кэтрин Грин и Мэри Робертс Райнхарт в США, баронесса Орци явилась одной из литераторов-женщин, стоящих у истоков современной детективной классики. «Старик в углу» — безымянный герой ее одноименной книги — занял достойное место в галерее «великих сыщиков». Чертами детективного жанра отмечены и сборник рассказов «Человек в сером» о сотруднике наполеоновской полиции, расследующем деятельность заговорщиков-шуанов, и романы «Истинная женщина», «Леди Молли из Скотланд-Ярда.

Однако главными произведениями Эммушки Орци, принесшими ей мировую славу, явились книги об Алом Пимпернеле. Первая из них, представляемая ныне российскому читателю, написана в 1905 году. За ней последовал «Триумф Алого Пимпернеля», в которой герой способствует крушению диктатуры Робеспьера. После этого писательницей создано еще несколько романов и сборников рассказов об Алом Пимпернеле («Эльдорадо», «Жена лорда Тони», «Сэр Перси наносит ответный удар» и др.). Последняя книга серии, «Мамзель Гильотина», вышла в 1940 г.

«Его цели, — пишет о своем герое баронесса Орци в предисловии к роману «Эльдорадо», — не имели отношения к политике. Он никогда не участвовал в заговорах, направленных на реставрацию монархии или даже свержение ненавидимой им республики.

Единственной его задачей было спасти невинных, протянуть руку помощи несчастным, которые попали в сети, расставленные своими же соотечественниками — безбожными, беззаконными и безденежными, стремившимися отнять у других их религию, убеждения и состояние.

Алый Пимпернель не ставил своей целью наказание виновных, он заботился лишь о невинных и беспомощных.

Ради своей цели он каждый раз, ступая на французскую землю, рисковая жизнью; ради нее жертвовал своим состоянием и даже своим личным счастьем; она одна составляла смысл его существования».

Богатый английский аристократ, внешне кажущийся праздным и никчемным щеголем, но таящий в сердце беспредельную отвагу, доброту и бескорыстие, Алый Пимпернель прочно завоевал симпатии читателей всего мира, с увлечением следящих за его напряженными интеллектуальными поединками с Шовленом — коварным и безжалостным агентом французского революционного правительства (прототипом этого персонажа послужил маркиз де Шовлен, осуществлявший вместе с Талейраном дипломатическую миссию республиканского правительства в Лондоне, однако его злодейства и деятельность в качестве архиврага Алого Пимернеля являются, разумеется, вымыслом писательницы).

Романы об Алом Пимпернеле, как и другие произведения Эммушки Орци, отличают напряженный сюжет, рельефность образов, яркость колорита описываемой эпохи, превосходный язык. Они не устарели и поныне, если не считать, быть может, излишне сентиментальных описаний переживаний героев (например, Маргерит в представленной книге).

Некоторые произведения баронессы Орци, в том числе и несколько книг об Алом Пимпернеле, были переведены на русский язык до революции. Однако явное отвращение, испытываемое писательницей к революциям и революционерам, поставило непреодолимый барьер на пути к изданию ее книг в нашей стране после октябрьского переворота. С тех пор имя Эммушки Орци было у нас прочно забыто, а возвращение ее творчества стало возможным лишь сейчас.

Недавно санкт-петербургское издательство «Гриф» опубликовало дореволюционные переводы нескольких романов об Алом Пимпернеле, озаглавив книгу «Маргарита по имени жены героя (которая во втором из напечатанных романов и вовсе не принимает участия). Название, очевидно, преследовало цель облегчить реализацию книги, поставив ее в один ряд с «Анжеликой», «Марианной» и другими окололитературными и псевдоисторическими многотомными эпопеями, переживающими ныне в России расцвет популярности и не имеющими ничего общего с подлинной приключенческой классикой, к которой принадлежат романы баронессы Орци. Переводы 1911 года не только безнадежно устарели, — они сильно сокращены; так объемистый роман «Я заплачу», опубликованный в сборнике под названием «Месть и любовь», занимает там буквально несколько страниц; роман «Эльдорадо amp;apos; почему-то превращен в два — «В борьбе за принца» и «Мученик идеи, при этом тоже не избежав купюр. Новый переводу представленный в этой книге, содержит полный текст первого романа об Алом Пимпернеле.

Действие книг об Алом Пимпернеле происходит в 1792–1794 годах — в самый страшный и кровавый период французской революции, о котором наши историки и литературоведы, беспрекословно подчиняясь указаниям свыше, писали исключительно в восторженных тонах. Бдительно оберегая смертный покой палачей французского народа, коммунистическое руководство стояло на страже еще более страшных монстров отечественной формации. Разнузданный террор, убийства, грабежи, потоки невинной крови, пролитой Дантонами, Робеспьерами, Фукье-Тенвилями со товарищи, превозносились в советских школьных учебниках и научных трудах, где порицались лишь недостаточная решительность монтаньяров, расправа Робеспьера в числе прочих оппозиционеров и с «бешеными» — французскими «Шариковыми», уже тогда призывавшими «все взять и поделить», наподобие Эбера, чья непревзойденная гнусность шокировала даже якобинских главарей. «Девяносто третий год» Виктора Гюго, «Повесть о двух городах» Чарлза Диккенса, «Жозеф Фуше» Стефана Цвейга, другие произведения мировой литературной классики, посвященные этому драматическому периоду мировой истории, и поныне еще выходят с комментариями, растолковывающими читателю, чего именно недопонимали их авторы, не обладавшие «классовым подходом» к описываемым событиям. Однако недавние публикации статей отечественных и зарубежных историков, а также выходе свет в 1991 году фундаментального труда английского историка прошлого века Томаса Карлайла «Французская революция» открыли путь к объективному и непредвзятому рассмотрению трагедии революции во Франции.

Действие романа «Алый Пимпернель развертывается в сентябре 1792 года — одной из самых черных страниц мировой истории. Возникшее в условиях чудовищного сословного неравенства, диких пережитков феодальной системы, обнищания и голода деревни, политического бесправия буржуазии, тормозившего развитие страны, революционное движение во Франции, вдохновленное просветительскими идеями, ставило своей целью достижение свободы, равенства и братствси Людовик XVI, слабый, безвольный и нереши тельный монарх, то идущий навстречу реформам, то под-дающийся давлению аристократии, не желавшей поступаться своими привилегиями, решается на созыв Генеральных штатов, большинство в которых занимают представители третьего сословия. 14 июля 1789 года восставший народ захватывает цитадель тирании — Бастилию. Одна за другой уходят в прошлое ненавистные сословные привилегии. Однако люди, как и в наши дни, были не в силах понять, что свобода и демократия не означают имущественного равенства и всеобщего материального благосостояния. Повсюду происходят вспышки насилия, становящегося постепенно нормой жизни. Люди, стоявшие у истоков реформ, понимают, что события выходят из-под разумного контроля. Навсегда покидает Францию Неккер, Мирабо и вожди партии фейянов — сторонников конституционной монархии — ищут связей с двором, летом 1791 года королевская семья, ощущая надвигающуюся опасность, предпринимает неудачную попытку бегства. Власть короля становится номинальной — пожалуй, не многим большей, чем у нынешней английской королевы, но и она тяготит даже получивших весной 1792 года большинство в правительстве жирондистов — партии, основную часть депутатов которой ранее составляли выходцы из департамента Жиронда. Сторонники мирных конституционных преобразований, они все чаще начинают сваливать экономические неурядицы на происки внешних врагов, в их речах господствует напыщенная патриотическая риторика. В результате Франция объявляет войну Австрийской империи, поначалу не принесшую успеха. Офицерский состав, укомплектованный почти полностью дворянами, сражается без энтузиазма; австрийские, а затем и прусские войска вступают на французскую территорию. Кровавые силуэты лидеров якобинцев — наиболее радикальной группировки революционеров — встают во весь рост. Дантон, Марат и другие агитируют истреблять «врагов народа» внутри страны. «Августовский путч» 1792 года поворачивает революцию в криминальное русло. Король и королева лишены власти и заключены в Тампль вместе с семьей, их защитники безжалостно перебиты. Но самое страшное начинается в сентябре. Жирондисты еще сохраняют большинство в правительстве, однако министром юстиции становится Дантон. Жестокий, решительный, развратный «лев революции», кумир алчущей крови парижской черни, он пользуется в столице практически диктаторской властью. «Друг народа» Марат со скрупулезностью математика подсчитывает количество голов аристократов, требуемое для удушения измены. Париж захлестывает кровавый кошмар, невиданный со времен Варфоломеевской ночи. Самозваные суды выносят смертные приговоры, бросая осужденных озверевшей толпе, «врагов народа» зверски убивают на улицах, вешают на фонарях, разрывают на части, пьют их кровь. Вся Европа содрогнулась от ужаса и отвращения при виде действий поборников «свободы и равенства». Англия, передовая европейская держава, обладавшая в то время наиболее прогрессивным государственным устройством, долгое время придерживалась политики изоляционизма, проводимой премьер-министром Уильямом Питтом-младшим; многие либерально настроенные британцы приветствовали прогрессивные преобразования в революционной Франции. Однако теперь Англия присоединяется к антифранцузскому союзу, а вскоре становится наиболее активным его членом. Разбой на площадях и улицах вызвал протесты даже в среде якобинцев; против него возражал и не выносивший беспорядка, педантичный Робеспьер. Однако его прекращение не остановило вереницу преступлений. Казнь короля и королевы, захват власти якобинцами, диктатура Робеспьера — этого, по определению Вальтера Скотта, «сладкоречивого изверга», безжалостно расправившегося с оппозицией справа (в том числе и с Дантоном и Демуленом) и слева, придал и террору организованную, упорядоченную систему. Комитет общественной безопасности — зловещий прообраз нашей «чрезвычайки» — трудился в поте лица, разыскивая «врагов народа», которых революционный трибунал и общественный обвнитель Фукье-Тенвиль тысячами отправляли под нож «красной вдовушки» — гильотины. Для ревнителей «классового сознания» следует напомнить, что среди казненных в период якобинского террора 1793–1794 годов аристократы составляли ничтожную часть — повозки везли на гильотину в основном рабочих, ремесленников, лавочников, крестьян. Гильотина не щадила ни стариков, ни женщин, ни детей. Эмиссары Робеспьера свирепствовали в провинции: Фуше устраивал резню в Лионе, Карье топил людей в Нанте, связывая их попарно. Термидорианский переворот 1794 года, покончивший с шайкой Робеспьера, в нашей историографии всегда клеймился как «реакционный», а для его лидеров не жалели черных красок. Безусловно, Барраса, Тальена и других термидорианцев едва ли можно причислить к лучшим представителям человечества; их отличала бессовестность и продажностъ, многие из них были замешаны в преступлениях пери-ода диктатуры. Однако чудовищный геноцид был остановлен именно 9 термидора (27 июля) 1794 года.

Нетрудно заметить, что описывая события осени 1792 года во Франции, Эммушка Орци допускает анахронизмы. Деятельность Комитета общественной безопасности, Фукье-Тенвиля и Робеспьера, конвейерная поставка жертв на гильотину — приметы не сентябрьской резни, а якобинского террора 1793–1794 годов. Однако царившую в стране атмосферу ненависти, нетерпимости, всеобщей подозрительности и страха писательница передает верно и беспощадно.

Хочется верить, что бесстрашный и неуловимый Алый Пимпернель завоюет любовь и популярность у современного российского читателя, и это сделает возможным знакомство с другими книгами о его приключениях. Что касается упомянутого телефильма, то в одной из газет промелькнуло сообщение о его приобретении для показа в России, поэтому не исключено, что еще до выхода в свет книги в нашей стране познакомятся с Алым Пимпернелем на экранах телевизоров.

Виктория Холт для российского читателя — еще одна terra incognitа. Между тем эта современная английская писательница широко популярна во всем мире, создавая многочисленные книги под тремя разными именами (какое из них подлинное, справочники не сообщают).

Как Джин Плейди, писательница выступает в качестве автора исторических романов из жизни королей и принцев различных стран и эпох («Канун дня Святого Фомы», «Людовик Возлюбленный», «Испанский жених», «Дочь Сатаны», «Пленная королева шотландцев» и др.). Как Филиппа Карр, она создает серию любовно-приключенческих романов, в которых прослеживается история английского семейства от эпохи Тюдоров до наших дней. («Чудо в Сент-Бруно», Торжествующий лев», «Ведьма из-за моря\ «Сарабанда для двух сестер» и др.). Наконец как Виктория Холт, она оаботает в жанре, который можно назвать неоготиче-ским романом или «дамским триллером» (последнее вовсе не означает, что книги не представляют интерес и для мужского пола).

Жанр так называемого готического романа возник на рубеже XVIII и XIX веков в Англии. У его истоков стояла женщина — писательница Анна Рэдклиф, в чьих романах «Удольфские тайны» и «Итальянец» любовная интрига сочеталась с таинственной атмосферой, кажущиеся сверхъестественными события находили в конце реальное объяснение. В XIX столетии готический роман получил многообразное развитие: его разновидности встречаются в творчестве литераторов обоих полов («Монастырь», «Вудсток amp;apos; Вальтера Скотта, «Джейн Эйр» Шарлотты Бропте, «Франкенштейн» Мэри Шелли), в них используются элементы мистики, фантастики, детектива (классический пример последнего — «Собака Баскервилей» А.Ко-нан Дойла). В нашем веке в этой области интенсивно работают писательницы, специализировавшиеся в «легком» жанре: Мэри Робертс Райнхарт, Филлис Уитни, Мэри Хиггинс Кларк в США, Этель Лайна Уайт, Мэри Стюарт, Виктория Холт в Англии (упомянутые авторы принадлежат к высокоталантливым мастерам жанра, о котором, к сожалению, подвизается изрядное число писательниц куда более низкого уровня). В их творчестве «дамский триллер» обрел ряд характерных черт. Повествование, как правило, ведется от лица героини — молодой девушки, попавшей в результате замужества или поступления на службу в поместье (если действие происходит в викторианскую эпоху) или в современный дом, где действуют некие таинственные темные силы. В преступлении подозревается возлюбленный (или муж) героини, оказывающийся в конечном счете невиновным и обретающий счастье с молодой женой.

Разумеется, это лишь общая схема, которая многообразно варьируется у той же Виктории Холт. Действие ее романов развертывается и в прошлом, и в нашем веке, б Англии — особенно часто на овеянном легендами полуострове Корнуолл («Хозяйка Меллина», «Невеста Пендор-рика», «Менфрейя») — «в других странах — вымышленном германском герцогстве («В ночь на седьмую лупу»), в Австралии («Гордость павлина»), Гонконге («Дом тысяч фонариков»), Египте («Проклятие царей»).

Правда, при всем, богатстве фантазии писательницы ог рапиченность используемой ею схемы дает себя знать. Ее последние романы («Маска чаровницы», «Секрет для соловья», «Дорога на Райский остров» и др.) толщиной и красочностью обложек превосходят ранние, но значительно уступают им в увлекательности и напряженности интриги.

Одно из самых привлекательных качеств романов писательницы, под какой фамилией они бы ни были написаны, ото удивительная чистота, ясность и прозрачность языка. В этом отношении ее можно сравнить с Агатой Кристи — книги обоих авторов являются великолепной школой для изучающих английский язык. Романы Виктории Холт, Филиппы Карр и Джин Плейди не претендуют ни на психологическое раскрытие характеров героев, ни на философское постижение исторических событий. Это образцы легкого чтения, но талантливого и познавательного, не имеющего ничего общего в пошлыми и бездарными поделками, заполонившими ныне наши книжные «развалы», да еще в скверных и малограмотных переводах.

Роман «Дьявол верхом» написан в 70-х годах. Быть может, он не принадлежит к самым лучшим произведениям Виктории Холт, будучи чрезмерно перегруженным описаниями любовных переживаний — таинственные события наступают лишь во второй его половине. Однако роман, бесспорно, интересен и выбран для этой книги, так как его действие развертывается в период французской революции. К этому времени писательница обратилась и в романе «Исповедь королевы», построенном, как повествование о прожитой жизни, от лица несчастной Марии-Антуанетты.

Нетрудно заметить, что в описаниях событий, последовавших за взятием Бастилии, автор сгущает краски. Разумеется, вспышки насилия имели место и тогда, однако развертываемые перед читателем жуткие сцены скорее можно отнести ко времени действия «Алого Пимпернеля.

Представленные в сборнике романы разделяет около семидесяти лет. Они абсолютно разные по жанру, стилю, драматургии. Но их роднит решительное осуждение насилия и террора, какими бы благими целями ни прикрывалось их использование. Четкая гуманистическая позиция обеих писательниц, как и увлекательный сюжет их произведений, несомненно, сделают интересным знакомство с ними любителей приключенческой литературы в нашей стране.

В. Тирдатов

Очевидно имеется в виду Вандомская колонна, воздвигнутая императором Наполеоном I, правда, не «десять лет спустя», а только в 1805 г.

Площадь в Париже, где совершались публичные казни.

знати (франц.)

Полицейская организация, занимающаяся поисками «врагов революции» — прообраз служб безопасности при тоталитарных режимах XX в. Очевидно, писательница допускает анахронизм — создание Комитета относится к 1793 г.

бывшими (франц.). Во время революции этот эпитет предшествовал упоминанию дворянского титула.

Тампль — в средние века монастырь ордена тамплиеров в Париже; после августовского переворота 1792 г. служил местом заключения королевской семьи.

Бурбоны — королевская династия во Франции, занимавшая престол в 1589–1792 и 1814–1830 гг.

Фукье-Тенвиль Антуан Кантен (1746–1795) — общественный обвинитель революционного трибунала; кровавый монстр, ежедневно отправлявший на гильотину ни в чем не повинных людей; казнен после термидорианского переворота. Начало его активной деятельности относится не к 1792-му, а к 1793 г.

Робеспьер Максимильен де (1758–1794) — фактический глава революционного правительства в период якобинской диктатуры, вдохновитель кровавого террора 1793–1794 гг., жестоко расправившийся с оппозицией. Казнен во время термидорианского переворота.

Дантон Жорж Жак (1759–1794) — политический деятель французской революции, представитель якобинцев. Был одним из вдохновителей августовского переворота (занял после него кресло министра юстиции) и сентябрьской резни 1792 г., однако, в период диктатуры Робеспьера выступал против террора, в результате чего окончил жизнь на гильотине.

Pimpernel — очный цвет, один из полевых цветов (англ.)

черт возьми (франц.)

вперед! (франц.)

вязальщиц (франц.)

Эй, мамаша! (франц.)

Гром и молния! (франц.)

Карл II Стюарт (1630–1685) — с 1660 г. король Англии.

Джон Булль (то есть «Джон Бык») — насмешливое прозвище англичан.

Питт Уильям Младший (1759–1806) — британский политический деятель, в 1783–1801 и 1804–1806 гг премьер-министр в правительстве тори. Один из главных организаторов коалиции европейских государств против революционной и наполеоновской Франции.

Фокс Чарлз Джеймс (1749–1806) — британский политический деятель, лидер партии вигов, неоднократно занимал министерские посты, был сторонником мира с Францией.

Берк Эдмунд (1729–1797) — английский политический деятель и публицист, ярый противник французской революции.

Ламбаль Мария Тереза Луиза, принцесса де (1749–1792) — приближенная королевы Марии-Антуанетты, зверски умерщвлена во время сентябрьской резни 1792 г.

Мария-Антуанетта Австрийская (1755–1793) — супруга короля Людовика XVI, с 1774 г. королева Франции. Казнена по приговору революционного трибунала.

Георг III (1738–1820) — король Англии с 1760 г., из Ганноверской династии.

Черт возьми! (франц.)

Людовик XVI Бурбон (1754–1793) — король Франции с 1774 г., казнен по приговору революционного трибунала.

На фонарь аристократов! (франц.)

Театр в Париже, основан в 1680 г.

Принц Уэльский (1762–1830) — наследник английского престола, с 1811 г. регент королевства при душевнобольном Георге III, с 1820 г. король Англии Георг IV.

хладнокровия (франц.)

Боже (франц.)

Господи (франц.)

Бат — курортный город в Англии, в графстве Сомерсетшир.

вечера в честь подписания контракта, обеда в честь помолвки (франц.)

Ричмонд — город неподалеку от Лондона, в графстве Саррей.

добродушием (франц.)

щегольские (франц.)

Мехельн (Малин) — город в Бельгии, центр кружевного производства.

Кент — графство на юге Англии.

Босуортское поле — местность в Англии, в графстве Лестершир, где в 1485 г. произошла битва между войсками короля Ричарда III из Йоркской династии и сторонниками Генриха Тюдора, одержавшего победу и ставшего королем Англии Генрихом VII.

После свержения в 1688 г. английского короля Иакова II Стюарта его сын Джеймс (1688–1766) и внук Чарлз Эдуард (1720–1788) пытались вернуть престол.

Шовлен Франсуа, маркиз де (1766–1832) — французский посланник в Лондоне в 1791–1792 гг. Использовав фамилию реально существовавшего дипломата, писательница создала вымышленный персонаж.

Я тоскую, мой друг (франц.)

тоски (франц.)

в стиле (франц.)

эмигранты (франц.)

Избиение озверевшей толпой «врагов народа», в том числе заключенных в парижских тюрьмах в сентябре 1792 г.

Марат Жан Поль (1743–1793) — политический деятель французской революции. Выдающийся медик и ученый-естествоиспытатель, он, примкнув к якобинцам, явился одним из инициаторов сентябрьской резни, а в издаваемой им газете «Друг народа» публиковал изуверские призывы, требуя все большего количества голов «врагов революции». Убит Шарлоттой Корде.

Долой аристократов! (франц.)

Оперный театр в Лондоне.

Глюк Кристоф Виллибальд (1714–1787) — австрийский композитор, выдающийся оперный реформатор. Его наиболее популярная опера «Орфей и Эвридика», созданная в 1762 г., впервые поставлена в Лондоне не в 1792-м, а в 1770 г.

Стораче (Сторас) Анна Селина (1766–1817) — певица (сопрано) англо-итальянского происхождения. Пела партию Сюзанны в премьере оперы В. А. Моцарта «Свадьба Фигаро».

Гренвилл Уильям Уиндем, барон (1759–1834) — английский политический деятель, с 1791 г. министр иностранных дел.

более кстати (франц.)

золотой молодежи (франц.)

«Потерял я Эвридику» — знаменитая ария Орфея из третьего акта оперы Глюка (в первой редакции партия Орфея предназначалась для сопрано).

удар (франц.)

До свидания (франц.)

Острота (франц.)

распоряжение (франц.)

Имеются в виду потомки жителей герцогства Нормандского, чей повелитель — герцог Вильгельм — в XI в. завоевал Англию.

Саксы — германское племя, в V–VI вв. завоевавшее Англию.

Кельты — группа племен, населявших в древности многие страны Европы. На Британских островах их потомками являются жители Шотландии, Ирландии и Уэльса.

пребывания наедине (франц.)

Гавот — западноевропейский танец французского происхождения, распространенный в XVII–XVI1I вв.

прости (франц.)

Шератон — легкий элегантный стиль мебели, введенный на рубеже XVIII–XIX вв. англичанином Томасом Шератоном.

визави, сидящий напротив (франц.)

Людовик XV Бурбон (1710–1774) — король Франции с 1715 г.

нежное послание (франц.)

кухне (франц.)

(франц.)

кличка (франц.)

Контрданс — английский танец сельского происхождения, распространившийся DO второй половине XVIII в., предшественник кадрили.

до свидания (франц.)

золотой молодежи (франц.)

Тюдоры — королевская династия в Англии, занимавшая престол 1485–1603 гг.

Елизавета I Тюдор (1533–1603) — королева Англии с 1558 г.

Пригород Лондона на берегу Темзы.

Персонаж французской сказки. Синяя Борода запрещал своей восьмой жене входить в чулан. Нарушив запрет, она узнала, что там хранятся тела убитых Синей Бородой его первых семи жен.

Буше Франсуа (1703–1770) — французский художник.

Дорогая! (франц.)

Грейвсенд — порт и Англии (графство Кент), в устье Темзы.

Проклятые аристократы! (франц.)

Проклятые англичане! (франц.)

Гри-Не (Серый Нос) — мыс во Франции, на берегу пролива Па-де-Кале.

Свобода — равенство — братство (франц.).

Пррроклятые англичане! (франц.).

Пррроклятые аристократы! (франц.)

вот так, аристократы! (франц.)

Вот! (франц.)

священником (франц.)

Пррроклятый поп! (франц.)

Данте Алигьери (1265–1321) — великий итальянский поэт. В первой части, «Ад», его «Божественной комедии» повествуется о вечных муках грешников.

Улица в Лондоне.

добродушным (франц.)

Черт возьми! (франц.)

Велиал — Сатана.

выведенными из строя (франц.)

Амалекитяне — бедуинское племя, согласно Библии, враждовавшее с израильтянами.

Свобода, братство, равенство (франц.)

элита (франц.)

золотой молодежи (франц.)

Сассекс — графство на юге Англии. (Здесь и далее примечание переводчика).

дьявол (франц.)

Кромвель Оливер (1599–1658) — крупнейший деятель английской революции середины XVII в. Содействовал казни короля Карла I Стюарта, разогнал оппозицию, а в 1653 г. провозгласил себя лордом-протектором, установив режим личной диктатуры.

Имеется в виду реставрация монархии в Англии, ознаменованная возведением на престол Карла II Стюарта в 1660 г.

Так именовали пуритан — английских последователей кальвинизма, явившихся движущей силой революции и часто носивших короткую стрижку.

Карл II Стюарт (1630–1685) — сын казненного в 1649 г. английского короля Карла I, с 1660 г. король Англии.

Плантагенеты — королевская династия в Англии, занимавшая трон в 1154–1399 гг.

званого вечера (франц.)

права сеньера (франц.). Имеется в виду феодальное «право первой ночи».

портнихи (франц.)

тьфу! (франц.)

тьфу! (франц.)

моя дорогая (франц.)

Людовик XV Бурбон (1710–1774) — король Франции с 1715 г.

Сирены — в греческой мифологии птицы с женскими головами, завлекавшие чудесным пением моряков, которые бросались в воду и гибли, разбиваясь о скалы.

Мария-Антуанетта (1755–1793) — принцесса из австрийского императорского дома Габсбургов, с 1770 г. супруга наследника французского престола, ставшего в 1774 г. королем Людовиком XVI. Казнена по приговору революционного трибунала.

Уаза — река на севере Франции.

Артемида — богиня охоты в греческой мифологии.

громким делом (франц.). Речь идет о скандальной истории, связанной с дорогим бриллиантовым ожерельем, которое было выкуплено у парижских ювелиров кардиналом Луи де Роаном, думающим, что он действует по поручению королевы. В действительности письма Марии-Антуанетты были подделаны авантюристкой Жанной де Ламотт, вместе со своим супругом занимавшейся вымогательством. Громкий процесс 1786 г. послужил поводом для распространения грязных слухов о ненавидимой в народе королеве-австриячке.

Питт Уильям Младший (1759–1806) — английский политический деятель, в 1784–1801 и 1804–1806 гг. премьер-министр, организатор войн с революционной и наполеоновской Францией.

замке (франц.)

Георг III (1738–1820) — с 1860 г. король Англии, представитель Ганноверской династии. Страдал душевной болезнью, вследствие чего с 1811 г. регентом стал его сын, принц Уэльский.

Тюдоры — королевская династия в Англии, занимавшая трон в 1485–1603 гг.

мезальянсом, неравным браком (франц.)

жизнерадостности (франц.)

серьезная (франц.)

схватки (франц.)

гостиную (франц.)

Изделия из фарфора, изготовленные в г. Севре, близ Парижа.

Франциск I Валуа (1494–1547) — король Франции с 1515 г. Покровительствовал искусствам и архитектуре.

Луара — самая длинная река Франции.

Елизавета I Тюдор (1533–1603) — королева Англии с 1558 г., в период се царствования успешно отражена агрессия Испании.

Анна I Стюарт (1665–1714) — королева Англии с 1702 г., в царствование которой страна участвовала в войне за испанское наследство.

Маленькая мама (франц.)

хладнокровие (франц.)

Обюссон — город во Франции, центр коврового производства.

Людовик XIV Бурбон (1638–1715) — король Франции с 1643 г.

официальной любовницей (франц.)

малышка (франц.)

столовую (франц.)

в семейном кругу (франц.)

Людовик XVI Бурбон (1754–1793) — король Франции с 1774 г., в 1792 г. свергнут с престола, 21 января 1793 г. казнен по приговору революционного трибунала.

Королевский дворец в Версале.

Мария Терезия (1717–1780) — с 1740 г. австрийская эрцгерцогиня, мать Марии-Антуанетты.

Тюрго Анн-Робер-Жак, барон де Л'Он (1727–1801) — французский государственный деятель, в1774-1776 гг. генеральный контролер финансов. Осуществил ряд прогрессивных реформ, отмененных после его отставки.

Неккер Жак (1732–1804) — швейцарский банкир, живший во Франции. В 1777–1781 гг. генеральный директор финансов. Осуществлял реформаторскую политику. В 1788 г. вновь призван к делам, способствовал перевесу в Генеральных штатах представителей третьего сословия. Отставка и высылка его из Франции в 1789 г. привела к восстанию, завершившемуся взятием Бастилии. Вскоре Неккер вернулся, но в 1790 г. окончательно уехал в Швейцарию.

Калонн Шарль-Александр (1734–1802) — генеральный контролер финансов Франции в 1783–1787 гг.

рискованной (франц.)

подобающим (франц.)

Английский король Карл I в 1625 г. вступил в брак с принцессой Генриеттой Марией, дочерью короля Франции Генриха IV.

письмо с печатью (франц.); так именовался королевский указ о заточении в тюрьму.

Невозможно (франц.)

истерического припадка (франц.)

пирожные (франц.)

Иезавель — в Библии жена израильского царя Ахава, повинная в идолопоклонстве и других преступлениях.

наедине (франц.)

чаю (франц.)

Пунш (франц.)

бриошью (франц.)

первого завтрака (франц.)

Английский пунш (франц.)

В 1302–1789 гг. высшее сословно-представительное учреждение Французского королевства.

Герцог Орлеанский Луи-Филипп-Жозеф де Бурбон, прозванный «Филипп-Равенство» (1747–1793) — принц крови, примкнувший из ненависти к королеве и политического авантюризма к революционерам и голосовавший за казнь Людовика XVI. Во время террора, однако, вызвал подозрение у своих друзей-якобинцев и был гильотинирован.

Пале-Рояль — дворец в Париже, принадлежавший тогда герцогу Орлеанскому.

Центральный рынок в Париже (франц.)

Фарфоровые изделия, изготовленные на производстве, которое основал английский керамист Джон Веджвуд (1730–1795).

Принц Уэльский, старший сын короля Англии Георга III (1762–1830). В 1811–1820 гг. принц-регент при душевнобольном отце, с 1820 г. король Англии Георг IV.

Бомарше Пьер Огюстен Карон де (1732–1799) — французский драматург, авто трилогии о хитроумном цирюльнике Фигаро, вторая пьеса которой, «Женитьба Фигаро», изобилующая острой критикой феодальных устоев, была почти повсеместно запрещена.

В ночь на 24 августа 1572 г. — «Варфоломеевскую ночь» — в Париже произошло массовое избиение гугенотов — французских кальвинистов.

ремесло (франц.)

кондитерской (франц.)

В Библии (Исход, гл. 2) рассказывается, как, когда фараон велел топить всех мальчиков, рожденных еврейками, мать Моисея спрятала маленького сына в корзине в тростнике, где его нашла дочь фараона.

Дантон Жорж-Жак (1759–1794) — деятель французской революции, один из вождей якобинцев. Организатор августовского переворота 1792 г., после которого стал министром юстиции, и кровавой сентябрьской резни. В период диктатуры Робеспьера, однако, выступил против террора и был гильотинирован.

Демулен Камиль (1760–1794) — поэт и журналист, деятель французской революции, друг и сподвижник Дантона, казненный вместе с ним.

мать (франц.)

отец (франц.)

Жрецы кельтских племен, населявших Британию до завоевания ее англосаксами.

хозяйки замка (франц.)

Долой аристократов! На фонарь! (франц.)

В Бастилию! (франц.). Бастилия — парижская тюрьма для государственных преступников. Взята штурмом восставшим народом 14 июля 1789 г.

Долой кузину! На фонарь! (франц.)

Тюрьма и Париже, служившая местом заключения «врагов революции»

«Дело пойдет» (франц.) — революционная песня на мелодию танца «Народный перезвон» композитора Ж.Бекура.