Все указывало на то, что преступление совершено на почве страсти. Убийца оставил столько следов, что найти его не составило бы труда и слепому.

Скотленд-Ярд привлекли к расследованию не из-за личности убийцы, а из-за личности жертвы.

Никто не мог сказать, кто она такая. Точнее, никто не знал, под каким именем она жила после 1916 года. Кроме того, непонятно было, что стало с мужчиной и двумя детьми, стоявшими вместе с ней на железнодорожной станции. Лежат ли где-то их трупы или они — лишь плод воспаленного воображения убийцы?

Полиция Дорсета с радостью передала дело Скотленд-Ярду. А в руководстве Скотленд-Ярда его решили поручить инспектору Иену Ратлиджу.

Все началось достаточно просто. На станции в маленьком дорсетском городке под названием Синглтон-Магна остановился лондонский поезд. Остановки в Синглтон-Магна были короткими. На платформу сошли с полдюжины пассажиров, а их место заняли отпускники, ехавшие на юг, на побережье. Носильщики благополучно выгрузили коробки и мешки. Поезд укатил, когда еще не успел развеяться едкий дым, заполнивший станцию по его прибытии.

Наступил конец августа, и день для конца лета был довольно жаркий. У опущенного окна в вагоне второго класса стоял мужчина, надеявшийся вдохнуть хоть немного свежего воздуха. Рубашка липла к спине под поношенным костюмом; темные волосы неряшливо падали на лоб. Лицо у него было осунувшееся, в углах рта наметились глубокие складки, под усталыми глазами темнели круги. Хотя лет ему было не так много, он считал себя стариком.

Высунувшись в окно, он наблюдал за тем, как дородный начальник станции помогал сойти со станции какой-то бледной, сутулой женщине. До его слуха долетел ее жалобный голос:

— …такие лишения…

«Что ей известно о лишениях?» — устало подумал мужчина. Сутулая пассажирка путешествовала первым классом, а кожаный дорожный несессер, который она прижимала к себе, стоил больше, чем получали в месяц многие из тех, кому повезло найти работу.

В Лондоне с работой было туго. Но он узнал, что одна строительная фирма в городке Лайм-Риджис вроде бы набирает рабочих. Путешествие по железной дороге было роскошью, которую Берт Моубрей не мог себе позволить. С другой стороны, он понимал, что работа ждать не будет; пришлось напрячься. Он не хотел даже думать о том, что будет, если его неверно информировали и, когда он прибудет на место, его не ждет ничего, кроме мрачного кивка и слов: «Нет, работы нет. Извините».

Моубрей смотрел, как носильщик катит по платформе нагруженную тележку. За ней шли две пожилые женщины. Вагоны поезда были набиты отпускниками, ехавшими на море. В Синглтон-Магна к ним присоединились еще две семьи. Неожиданно его внимание привлекла женщина, стоявшая рядом с соседним вагоном. Опустившись на корточки, она утешала плачущую девочку. Мальчик, намного младше девочки, на вид ему можно было дать не больше двух лет, прижимался к штанине мужчины, который с покровительственным видом склонился над ними. Он что-то сказал женщине, а потом девочке.

Моубрей не сводил потрясенного взгляда с женщины. Он похолодел от ужаса. «Нет, не может быть, чтобы это была Мэри…»

— Боже мой! — выдохнул он. — Господи!

Он бросился к двери, едва не сбив широкополую шляпу с головы какой-то удивленной фермерши, не успевшей посторониться. Моубрей споткнулся о ее корзинку и, пока размахивал руками, стараясь не упасть, потерял несколько драгоценных секунд. Спутница фермерши, помоложе и покрепче с виду, встала и, подбоченившись и раскрасневшись от злости, спросила, что он о себе вообразил. Поезд дернулся; Моубрей сообразил, что они поехали. Все дальше от станции…

— Нет… нет! Погодите! — закричал он, но было уже поздно, поезд набирал ход. Платформа, а потом и весь городок остались вдали. За окнами замелькали поля.

Моубрей был вне себя от досады и горечи. Он громко звал проводника, требуя немедленно, сейчас же остановить поезд. Проводник, флегматичный человек, привыкший за годы войны иметь дело с пьяными солдатами и моряками, которые подолгу не бывали на берегу, попытался его утешить:

— Проспал свою остановку, приятель? Ничего страшного, сойдешь на следующей, она совсем скоро.

Но ему пришлось держать Моубрея, пока они не прибыли на следующую станцию. Проводник решил, что Моубрей выжил из ума; он пытался выброситься из поезда. Два дюжих кочегара, ехавшие в Веймут, помогли проводнику усадить буяна на сиденье. Сидевшая в том же купе старая дева, несмотря на жару, с траченным молью лисьим воротником на плечах, поджав губы, угрожала закатить серьезную истерику.

К тому времени, как поезд подъехал к следующему городку, Моубрей перешел от дикой ругани и угроз к беспомощным, злым слезам. Его потертый чемодан бесцеремонно выкинули на платформу; он растерянно и ошеломленно озирался по сторонам.

Не говоря ни слова удивленному начальнику станции, он отдал ему свой билет до Лайм-Риджис и быстро зашагал по ближайшей дороге в обратную сторону.

Придя в Синглтон-Магна, он не нашел на станции ни женщины, ни мужчины, ни детей. Никто не мог сказать ему, где их искать. Моубрей отправился в единственную в городке, небольшую, каменную гостиницу, которая называлась «Лебедь» (похоже, художник, рисовавший вывеску, отличался буйной фантазией). Он спросил у портье, не поселялась ли у них семья из четырех человек, которая прибыла двенадцатичасовым поездом. Он заходил в продуктовые лавки, заглянул в две чайные рядом со станцией. Везде он описывал приметы женщины, детей и мужчины и ужасно напугал одну продавщицу, уверяя, что она непременно, непременно должна была видеть их.

Моубрей остановил автомобиль, служивший городским такси, и злобно обозвал водителя лжецом, потому что тот уверял, что не видел ни такой женщины, ни такого мужчины, тем более детей.

— Смотрите сами, у меня их нет, — сухо заявил пожилой шофер, тыча пальцем себе за спину. — Видите? Я ждал долго, но со станции не выходили люди, похожие на тех, о ком вы говорите. Если вы должны были здесь с ними встретиться, значит, вы просто разминулись. Может, вы время перепутали?

— Но не могли же они сквозь землю провалиться! — вскричал Моубрей. — Я непременно должен их разыскать! Ах она, дрянь… Ведь дети-то мои! А она — моя жена! Что-то не так… Если она меня обманула, если изменила мне, клянусь, я ее убью! Говорите, куда она ушла, не то я и вас придушу!

— Да ну? — возмутился водитель, выпячивая подбородок и багровея от злости.

Весь день Моубрей рыскал по Синглтон-Магна; констеблю пришлось дважды пригрозить, что он арестует его за нарушение общественного порядка. Злость постепенно сменилась суровой решимостью. Он замкнулся в мрачном, зловещем молчании. В тот вечер он обошел все дома на окраинах городка и спрашивал о женщине и детях. Не проходили ли они мимо по дороге? Может быть, их кто-нибудь видел? Кто-нибудь знает, откуда они пришли и куда направлялись?

Но жители городка дружно качали головами и захлопывали двери перед носом странного чужака с бешеными глазами, в потертом костюме.

Ночь Моубрей провел под деревом у станции; он дожидался двенадцатичасового поезда. Он ничего не ел и не спал. Его душила такая ярость, что обо всем остальном он просто забыл.

Весь следующий день он тоже провел в Синглтон-Магна. Он бродил по улицам городка, словно проклятая душа, которая никак не может найти дорогу в ад и не понимает, куда теперь деваться. Прохожие шарахались от него. Сам Моубрей тоже сторонился людей. Он выискивал взглядом женщину в розовом платье в цветочек, с волосами цвета темного меда, с ниткой жемчуга на шее. Вечером он куда-то ушел. Его отсутствие осталось почти незамеченным.

Тем же вечером фермер увидел на краю своего поля труп женщины. Кровь из ее ран впиталась в землю, словно женщина была жертвой, принесенной богу плодородия. Фермер вызвал полицию; стражи порядка проявили достойную восхищения расторопность. Едва они увидели распростертое на земле тело, как тут же арестовали мужчину, разыскивавшего свою жену. Хотя личность жертвы не была установлена, ясно было одно: она не местная. Судя по изуродованному, обезображенному лицу, преступником владел нестерпимый, отчаянный гнев. Значит, он все-таки нашел сбежавшую жену… Оставалось одно: получить признание убийцы.

Тем же вечером Моубрея нашли. Он крепко спал возле станции, под тем же деревом, что и накануне. Его разбудили и надели на него наручники. Он не сопротивлялся и вскоре очутился в тюремной камере при местном полицейском участке.

Инспектор, арестовавший Моубрея, поздравил себя с быстрым раскрытием преступления, которое совершилось практически у него под носом.

— Чистая работа! — говорил он ошеломленному фермеру, сидевшему в его кабинете. — Все сделано как по нотам. Совершено убийство, убийца пойман. Покончить с преступностью раз навсегда пока невозможно, зато мы умеем ловить преступников… На том стоим!

— Это тот самый тип, что рыскал по всему городу и искал пропавших жену и детей?

— Да. Вот дурень-то! Разве что не объявлял заранее, что он с ними сделает, когда найдет.

— А где тогда мужчина и дети? Уж не у меня ли на поле? Учтите, я не допущу, чтобы ваши люди топтали мой хлеб! Вот уберу урожай, тогда пожалуйста. Мою жену удар хватит… она и так расстроилась! Пришлось два раза вызывать к ней доктора…

Инспектор Хильдебранд помрачнел. Ему нравилось обсуждать свои успехи, а не упущения.

— Где они, мы не знаем. На всякий случай я разослал людей по окрестностям. Скорее всего, убийца и их прикончил, только не сознается. Сидит как окаменелый… Он словно не слышит ни слова из того, что ему говорят. Не волнуйтесь, мы их найдем. Скорее всего, они тоже окажутся мертвыми. Может быть, женщину он приберегал напоследок, она сбежала от него, а ему пришлось за ней гоняться. Вопрос времени, только и всего. Рано или поздно мы их найдем.

Однако найти мужчину и детей так и не удалось. В конце концов, распутывать клубок пришлось Скотленд-Ярду и инспектору Ратлиджу, в то время как Хильдебранд успел окончательно закрепиться на занятой позиции и покидать ее не собирался.

Иен Ратлидж ехал по сельской местности, слушая ворчанье Хэмиша. Настроение у Хэмиша то и дело менялось. Было тепло; в машине запахло свежескошенным сеном.

Запах фосгена…

Ратлидж не знал, избавится ли он когда-нибудь от таких воспоминаний. Забудет ли он о безмолвных убийцах, косивших солдат на полях сражений? На фронте быстро приучаешься различать их — иприт, или горчичный газ, фосген, хлорпикрин… Но знания о газах лишь отягчали положение. Когда понимаешь, к каким последствиям они приводят, боишься гораздо больше…

«А я вот, чувствуя этот запах, вспоминаю вовсе не газ, — хрипло проговорил Хэмиш, — а сенокос. В августе четырнадцатого. Тогда я еще понятия не имел, что где-то далеко убили какого-то эрцгерцога. Я помню, как мы косили… Фиона стояла на подводе, вся пропахшая свежескошенным сеном, а лошади взмокли от пота. Какой тогда был сенокос! Макдоналды ругались напропалую — они все не могли угнаться за одним Маклаудом…»

— Да, ты мне все рассказывал в ту ночь… — вслух начал Ратлидж, но тут же опомнился. Капрал Хэмиш Маклауд действительно рассказывал ему о сенокосе в ночь своей смерти. Это было во Франции. Странно… Запах свежескошенного сена навеял столько воспоминаний!

Ратлидж давно привык беседовать с Хэмишем, который существовал лишь в его подсознании. Все началось во время битвы на Сомме. Кровавая баня продолжалась несколько месяцев. Число жертв росло с астрономической скоростью. Солдаты так устали, что просто переставали соображать. Они шли в одну бессмысленную атаку за другой, гибли десятками и сотнями, но так и не могли отбить высоту у немцев.

Казалось бы, что такое одна человеческая жизнь по сравнению с общими ужасающими потерями? И все же гибель молодого капрала-шотландца оставила след в душе Ратлиджа.

Хэмиш Маклауд погиб не от рук врагов. Его расстреляли свои за неподчинение приказу. Это случилось перед рассветом, когда немцы начали артподготовку, Ратлидж сам добил его из пистолета…

Он вынужден был действовать по закону военного времени. Смерть Хэмиша послужила горьким уроком для остальных. Ради нескольких тысяч солдат, которые готовились к очередной атаке, пришлось примерно наказать одного. Глядя смерти в лицо, необходимо знать, что ты можешь положиться на того, кто стоит рядом с тобой — как и он может положиться на тебя.

Тогда тоже было жарко… Ратлидж до сих пор вспоминал грохот пушек, пулеметные очереди, крики раненых. Его ноздри улавливали запах страха и гнилостную вонь разлагающихся трупов. Он видел перед собой затравленный взгляд капрала, которому легче было погибнуть самому, чем снова вести солдат в пекло, под пулеметный огонь.

И все оказалось напрасно!

Еще через миг их окоп разворотило снарядом. В густой вонючей жиже они очутились вперемешку — живые и мертвые, офицеры и солдаты. Почти все погибли на месте; многие раненые задохнулись. Собаки разыскали их через несколько часов. По иронии судьбы, следующий снаряд угодил в пулеметный расчет, который они безнадежно пытались обезвредить всю ту долгую страшную ночь.

Ратлидж выжил чудом. Оглохший, ослепший, контуженный, он очутился в небольшом воздушном кармане. Его закрыл чей-то труп, и он дышал. Потом, на пункте первой помощи, он узнал, что сверху на него упало тело Хэмиша. Его гимнастерка была в крови Хэмиша, он дышал, уткнувшись в грудь Хэмишу. Выглядело так, что Хэмиш спас ему жизнь. После того как он выбрался из ямы, где его похоронили заживо, у него развилась клаустрофобия. Он получил тяжелую психическую травму, был весь в кровоподтеках, не понимал, где находится. Ему позволили несколько часов поспать и тут же послали обратно, на передовую. Вместе с ним туда вернулся Хэмиш. Он обрел вторую жизнь в сознании Ратлиджа. Теперь Ратлидж почти все время слышал голос капрала с мягким шотландским выговором. Хэмиш был сильной личностью при жизни; таким же он остался и после смерти.

Ратлидж никому не рассказывал о Хэмише. Он терпел, стиснув зубы, потому что не сомневался, что конец близок. Его ждет смерть — или безумие. В этом он был уверен так же, как в том, что дышит. Только мысли о близкой смерти позволяли ему не сойти с ума окончательно.

Хэмиш последовал за ним в тыл. Он не был призраком, которого можно изгнать. Он навсегда поселился в потайных отделах сознания Ратлиджа, его голос не звучал только во сне.

Ратлидж привык делиться своими мыслями с мертвецом. Гораздо легче было отвечать Хэмишу, чем ожидать, что призрачная рука похлопает по его плечу, чтобы привлечь его внимание, или увидеть краем глаза белое, пустое лицо призрака, который упорно добивается от него ответа. Пока ничего подобного не происходило… пока… но Хэмиш был таким настоящим, что Ратлидж постоянно смертельно боялся, что когда-нибудь слишком быстро обернется через плечо и мельком увидит призрачную фигуру у себя за спиной. Так близко, что до него можно дотронуться. Так близко, что он почувствует, как дыхание Хэмиша ерошит ему волосы, касается щеки.

— Тогда мы устроили пикник… в августе, — продолжал Ратлидж, меняя тему. — Пошли по Темзе, вверх по течению, и остановились в буковой роще, такой густой, что солнце проникало сквозь листья лишь багровыми пятнами…

Воспоминание о пикнике было связано с Джин, которая сейчас была для него такой же мертвой, как Хэмиш. Неделю назад он прочел в «Таймс» объявление о ее помолвке. Джин собиралась замуж за человека, который почти всю войну прослужил дипломатом в Южной Америке. Вдали от стрельбы, резни и страшных снов.

— Говорят, скоро он получит место в Оттаве, — сказала Франс, приехавшая утешить Ратлиджа. Сестра была знакома со всеми нужными людьми и всегда одной из первых узнавала свежие сплетни. — Подальше от всего этого. — Она неопределенно махнула рукой, но Ратлидж отлично понял, что она имеет в виду.

Подальше от Великобритании, где еще не зажили шрамы от смерти, боли и страданий. И подальше от него, Ратлиджа… Джин стала его бояться.

— У Джин настоящий дар. Она умеет отделываться от неприятностей, — сухо продолжала Франс. — Пожалуйста, не думай о ней… не допускай, чтобы тебя тревожили воспоминания! Не мучай себя тем, что она быстро нашла тебе замену! Дорогой мой, по-моему, тебе крупно повезло, что ты на ней не женился, пусть даже сейчас ты думаешь по-другому! Из таких поверхностных женщин, как она, получаются ужасно скучные и требовательные жены. Хотя, не скрою, сначала мне показалось, что она не такая… Наверное, я, как и ты, принимала желаемое за действительное! Ничего, скоро ты обязательно встретишь женщину, достойную тебя!

Почему его сознание так ловко находит источник мучений? У него есть воспоминания о Джин… и о Хэмише. Они заполняют все его мысли.

Ратлидж вздохнул. Выбор у него невелик. Женщина, которая обещала выйти за него замуж, и мужчина, которого он лишил жизни. Ни один врач не способен исцелить разбитое сердце и поврежденный разум.

Врачи лишь пожимали плечами и говорили Ратлиджу:

— У вас психическая травма, полученная на войне… она проходит у всех по-разному. Когда вы сможете лучше спать… когда ослабеет стресс от войны… от вашей работы… от ваших воспоминаний… ослабеет и ваша связь с Хэмишем Маклаудом.

Но стресс был сущностью войны. Стресс был сущностью его службы в Скотленд-Ярде. Ратлидж почти каждый день имел дело со смертью, кровью и страхом. Он расследовал убийства. Возможно, такая работа не очень подходила тому, кто недавно вернулся с фронта, но он не умел делать ничего другого. Да и сил на то, чтобы приобрести другую профессию, у него не было. Кроме того, работодатели наверняка будут подробно изучать его историю болезни — подробнее, чем ее изучали в Скотленд-Ярде, когда он после войны вернулся туда… Лучше не открывать ящик Пандоры.

Ратлидж не сомневался, что суперинтенденту Боулсу известно о его военном прошлом больше, чем остальным. Боулса выдавал взгляд — цепкий и настороженный. Иногда он многозначительно ухмылялся, глядя на Ратлиджа, но ничего не говорил. Только поручал Ратлиджу задания, за которые другие по той или иной причине не хотели браться. Как, например, то, из-за которого он сейчас ехал в Дорсет.

— У жены инспектора Бартона осложненная беременность. Она боится остаться одна. Траск — типичный лондонец. Он не умеет ориентироваться в сельской местности. Если он поедет в Дорсет, боюсь, он скоро заблудится, и его придется искать. Ну а Джек Бингем через два дня идет в отпуск. — Примерно так Боулс обосновывал свой выбор.

Правда, Ратлидж и сам радовался возможности ненадолго уехать из Лондона. У одиночества есть свои преимущества, хотя по-настоящему один он никогда не оставался. С ним был Хэмиш.

У следующего указателя Ратлидж свернул с шоссе и покатил на юго-запад, в сердце Дорсета. Запах сена стал слабеть. Ратлидж заставил себя забыть о войне и сосредоточиться на настоящем.

Он вспомнил, что Дорсет — родина Томаса Харди. Писатель так или иначе воспел родной край во всех своих произведениях… Ратлидж прекрасно помнил ярких, мятежных героев Харди. Он обратил внимание и на особый здешний свет. Казалось, что воздух в Дорсете золотисто-коричневый; такой оттенок придавали ему земля и листва на деревьях. Не размытая пастель, как в Норфолке, не буйная зелень, как в Кенте, не влажная серость, как в Ланкастере. В Дорсете издавна разводили скот и торговали шерстью, добывали камень, строили дома и сеяли хлеб. По обочинам старых дорог, проложенных саксами задолго до завоевания Англии норманнами, лепились маленькие городки. За домами виднелись луга, на которых пасся скот.

Ратлидж поймал себя на мысли: вот бы спросить каких-нибудь художников, например Кэтрин Таррант, видят ли они такой же оттенок в здешнем воздухе или особые цвета Дорсета — плод его буйной фантазии?

До городка Синглтон-Магна он добрался очень быстро. Только что мимо мелькали поля — и вот он уже катил по улице среди домов. Переход был очень резким, как будто кто-то провел по земле черту. С одной стороны появились рельсы; они привели его на станцию.

Повернув на главную улицу и сбавив скорость, Ратлидж поехал мимо лавок, где велась оживленная торговля, и крестьянских подвод, стоявших вдоль обочин. Он отыскивал взглядом полицейский участок.

Участок оказался настоящим закутком; он помещался во флигеле большого дома рядом с единственным в городке банком. Ратлидж отметил, что раньше во флигеле находилась лавка. Витрину замазали белой краской, а сверху черными буквами вывели: «ПОЛИЦИЯ». Металлическая ручка на зеленой двери с многочисленными вмятинами потускнела от старости. Соседний банк выглядел куда величественнее. Судя по красивому портику, там тоже раньше было что-то другое, скорее всего, торговый дом или церковь.

Найдя место для парковки и распахнув дверцу, Ратлидж увидел, как распахнулась зеленая дверь флигеля и вышел высокий сутулый человек среднего возраста. Окинув Иена мрачным взглядом, человек спустился с крыльца.

— Вы, случайно, не инспектор Ратлидж?

— Да, я Ратлидж.

Незнакомец протянул длиннопалую руку:

— Маркус Джонстон. Мне поручили защищать беднягу Моубрея. Неприятное дело… Просто отвратительное! К тому же он ни слова не говорит, даже мне. Одному Богу известно, как мне его защищать! Пока я советую ему положиться на милосердие судьи.

Вспомнив своего отца-юриста, Ратлидж ответил:

— Я почти ничего не знаю ни о нем, ни о том, что он сделал. В Скотленд-Ярд прислали лишь самые общие сведения. Насколько я понимаю, он искал здесь, в городке, свою жену? А потом кто-то обнаружил ее труп… Детей и мужчину так и не нашли.

— Совершенно верно. Наши стражи порядка делают все, что в их силах. Обыскивают всю округу в радиусе нескольких миль. Пока не нашли ни трупов, ни свежих могил. Очень странно, что женщины никто не хватился. Нет ни безутешного вдовца, ни плачущих детей… — Адвокат вздохнул. — Скорее всего, они тоже погибли. А Моубрей твердит одно и то же: зачем ему убивать собственных детей?

Мимо прошла женщина; Джонстон коснулся шляпы. Она кивнула, покосившись на Ратлиджа.

— Перед отъездом из Лондона я навел кое-какие справки. Мне сказали, что в шестнадцатом году, когда разбомбили дом Моубрея, он находился во Франции. Ему дали отпуск по семейным обстоятельствам; он приехал на похороны жены и детей. После того как тела извлекли из-под развалин дома, их опознал констебль. И жена, и оба ребенка погибли. Сам Моубрей их мертвыми не видел; ему сказали, что будет лучше, если он запомнит их живыми.

— Инспектор Хильдебранд считает, что произошла какая-то ошибка. Хотя констебль не сомневался, что видел трупы жены и детей Моубрея, под развалинами могла оказаться совсем другая семья. Насколько я понял, бомба попала в их дом, но рухнули еще два соседних. Погибло пятьдесят с лишним человек. Констебль вполне мог ошибиться, тем более что дело было ночью, кругом полыхали пожары и было много раненых. — Джонстон поморщился. — Бомбы и груды камня… Наверное, там почти не на что было смотреть.

— Если во время бомбежки погибли не Моубреи, а другая семья, почему их никто не искал — ни родители, ни родственники, ни муж, приехавший в отпуск? Странно, что никто не объявлял их в розыск и не обнаружил путаницы.

— Кто же его знает почему, — устало ответил Джонстон. — Судя по всему, у погибшей женщины не было близких родственников. Возможно, жена Моубрея решила воспользоваться удобным случаем и начать новую жизнь. Вполне правдоподобно, если предположить, что она устала ждать мужа с фронта. Решила радоваться жизни, пока она еще молода… Вот и сбежала, чтобы не пришлось потом разводиться…

С полдюжины солдат, служивших под началом Ратлиджа, в разное время ездили в отпуск по семейным обстоятельствам. Почти все они получили от жен письма с просьбой о разводе. Один пришел в настоящую ярость…

«Рядовой Уилсон, — напомнил ему Хэмиш. — Он говорил, что непременно вернет ее или выяснит, почему она решила от него уйти. Его арестовали в Слау за нападение и приговорили к шести месяцам тюрьмы».

Видимо, догадавшись, о чем думает Ратлидж, Джонстон продолжал:

— Представьте себе состояние солдата на фронте, которому сказали, что его близких убили… По-моему, о нем она и не подумала. Может быть, она помнила, что он сам не свой в припадках ярости, и все… — Адвокат ссутулился, как будто на его плечах лежала вся тяжесть мира.

Ратлидж понял, что глубокие морщины на длинном, худом лице Джонстона — не просто дань возрасту или усталости. Вернувшись из Франции, он часто видел такое выражение на лицах соотечественников. Джонстон потерял на войне сына; он так и не смог до конца оправиться. Гибель незнакомой молодой женщины не стала для него таким же потрясением, как смерть на чужбине единственного родного человека, который, вероятно, был для него смыслом жизни. Джонстон делал для своего подзащитного все, что требовалось по закону, но не более того.

— Спасибо за откровенность. — Ратлидж посмотрел на дверь участка.

Джонстон как будто сообразил, что его пессимизм в отношении исхода дела виден невооруженным глазом. Натянуто улыбнувшись, он сказал:

— Конечно, все только начинается! Еще рано судить!

Чувствовалось, что он сам себе не верит.

Ратлидж посмотрел адвокату вслед и поднялся на крыльцо. Толкнув дверь, он попал в настоящий бедлам. В тесное помещение дежурной части, рассчитанное в лучшем случае на двоих, набилось с полдюжины человек. Ему показалось, что стены сжимаются вокруг него, и он невольно резко втянул в себя воздух.

Дежурный констебль поднял голову от своих записей и недружелюбно спросил:

— А вы чего хотите?

— Ратлидж, из Лондона, — с трудом, хрипло выговорил Ратлидж. Все присутствующие обернулись к нему, отчего клаустрофобия стала еще сильнее. Он вжался в дверь.

— Ага! — невозмутимо ответил констебль. — Прошу следовать за мной, сэр. — Он провел Ратлиджа сквозь толпу, и они очутились в темном, душном коридоре, где пахло капустой и пылью. — Мы организуем дополнительные поисковые отряды, — объяснял констебль на ходу. — Ведь мужчину и детей пока так и не нашли…

Ратлидж не ответил. Они дошли до двери, выкрашенной в коричневый цвет. Констебль постучал и повернул ручку.

Комнату заливали лучи закатного солнца. Высокие окна выходили на небольшой внутренний двор, заросший сорняками. Здесь тоже было очень душно, но открытые окна все же помогли Иену справиться с клаустрофобией. Свет и свобода! Хэмиш у него в подсознании тоже вздохнул с облегчением — он страдал не меньше Ратлиджа.

— Инспектор Ратлидж, инспектор Хильдебранд. Если позволите, сэр?.. — Не договорив, констебль вышел и закрыл за собой дверь.

Хильдебранд оглядел Ратлиджа с ног до головы и мрачно заметил:

— А обещали прислать опытного.

— Я служил в Скотленд-Ярде еще до войны… — начал Ратлидж.

— Но почти всю войну вас там не было, — закончил за него Хильдебранд.

Его волосы посеребрила седина, но лицо было моложавым. Ратлидж решил, что ему лет сорок пять, не больше.

— Ну ладно. Садитесь! Итак, вот что мы имеем. Судя по всему, жертву звали миссис Мэри Сандра Моубрей из Лондона. Ее внешность примерно совпадает с приметами покойной миссис Моубрей… наверное, лучше называть ее якобы покойной. Даже лондонцы умирают только один раз, верно? Арестованный Моубрей носил в бумажнике фотографию жены и детей; их сняли в пятнадцатом году, перед тем как он отплыл во Францию. Мы изготовили копии и разослали их по округе. Пока никакого ответа мы не получили. — Хильдебранд взял из груды бумаг папку и придвинул ее Ратлиджу.

Раскрыв папку, Ратлидж увидел выцветший снимок. Молодая женщина смотрела прямо в объектив, прищурившись от солнца. На ней было платье в цветочек, на шее — нитка жемчуга. Волосы, скорее всего, темно-русые; такие слегка меняют оттенок в зависимости от освещения. Красивое овальное лицо с правильными, благородными чертами лица. Дети, стоявшие по обеим сторонам от матери, вышли четче. Мальчик не старше двух лет, одет в матроску и шапку, лихо заломленную на одну сторону. Улыбаясь во весь рот и щурясь, он прижимал к груди мяч размером почти с себя. Девочка, уже переросшая младенческую пухлость, красотой явно пошла в мать. Она весело улыбалась, показывая передние молочные зубы. На вид ей можно было дать лет пять с небольшим. Рукой она держалась за юбку матери, а голову наклонила. Судя по открытому взгляду, у нее был веселый добрый нрав.

Отложив снимок, Ратлидж стал перебирать другие документы из папки: официально заверенные копии брачного свидетельства из Лондона, выписанного на имя Мэри Сандры Марш и Альберта Артура Моубрея, копии свидетельств о рождении детей и свидетельств о смерти Мэри и двух детей. Подписаны неразборчиво каким-то лондонским врачом. Во всех трех свидетельствах причиной смерти значились «травмы, несовместимые с жизнью». Все травмы, как следовало из свидетельства, выявлены на вскрытии.

— Печально. — Хильдебранд покачал головой. — Молодая женщина, муж воюет во Франции. Ей одиноко. Наверное, она сказала бедняге, что для нее он все равно что умер… И отъявленной лгуньей ее не назовешь, верно? На войне погибли многие. Только не ее муж. Он выжил, вернулся домой. Наверное, ей и в страшном сне не могла присниться такая вот случайная встреча! И надо же, какое совпадение: он едет из Лондона на побережье в поисках работы и видит ее на платформе в Синглтон-Магна. Среди бела дня!

— Думаете, она тоже сразу его узнала? Увидела, как он высунулся из окна вагона? — спросил Ратлидж, просматривая показания проводника и нескольких пассажиров, ехавших тем же поездом: фермерши и ее сестры, а также двух кочегаров, которые возвращались на свой корабль.

— По-моему, все очень логично. И становится понятно, почему они вчетвером в такой спешке покинули город. Ведь нигде ни следа! Ее мельком видели на станции — скорее всего, еще до того, как ее выследил Моубрей. После этого она как сквозь землю провалилась. Я лично наводил о ней справки, никому другому не поручал.

— Все правильно, — рассеянно сказал Ратлидж, перечитывая сухие протоколы. — И все же мы не знаем наверняка, что на станции были именно жена и дети Моубрея. Никто, кроме него, их не видел.

— А я еще отправил запрос в Лондон, — с довольным видом ответил Хильдебранд. — В ту ночь, когда немцы устроили бомбежку, на улице, где жили Моубреи, погибло несколько семей. Миссис Моубрей с детьми опознал констебль Тедли. Их тела нашли на лестнице в подъезде дома, где она жила. А потом никто не опроверг слова констебля. Вот почему никто не стал искать людей, которые могли остаться в живых. Что касается Лондона, мне почти все ясно.

Ратлидж кивнул и закрыл папку.

— Как Моубрей потом все же нашел ее? — спросил он. — Он вам сказал?

— Он сейчас не в том состоянии, чтобы говорить. Доктор уверяет, что у него тяжелая степень депрессии. Сидит на койке и смотрит в одну точку. На лице — никакого выражения. Все очень логично, — повторил он. Ратлидж решил, что это его любимое выражение. — Жена умерла дважды, так? Первый раз, когда ему сказали, что они погибли после бомбежки, второй — от его собственной руки. Шок. Вот как это называется! По-моему, любой на его месте испытывал бы то же самое. Конечно, для него это не оправдание… Но нам хотя бы понятно, как все произошло.

Ратлидж прекрасно знал, что такое шок…

— Где орудие убийства? — спросил он совсем с другой интонацией.

— Очень интересный вопрос! Лицо у нее разбито тупым орудием, а под такое определение подходит все что угодно, от тяжелого камня до любого рабочего инструмента. Мы осмотрели инструменты, которые у Моубрея были при себе. Молотки, отвертки, пара пил, уровень и прочее. Нигде нет ни следов крови, ни волос. Значит, орудие он выкинул. Избавился от него. Где? По-моему, там, где оставил другие трупы.

— Каков характер повреждений? Где они?

— Главным образом на лице. Он нанес ей множественные удары, врач насчитал восемь или десять. Но следы есть и на шее. Видимо, он гнался за ней, схватил за горло, повалил и стал бить по лицу. Так бывает часто, если мотив преступления — ревность. Подсознательно ему хотелось сильно изуродовать ее, обезобразить, чтобы соперник больше не смел даже взглянуть на нее. По словам доктора, удары наносились с дикой силой, как будто убийца был охвачен ужасным гневом или страхом.

— На самом Моубрее, на его одежде нет следов крови?

— Нет. Но он вполне мог успеть помыться и даже переодеться. Мы ведь не знаем, сколько запасных рубашек он захватил с собой. В его сумке мы нашли одну рабочую рубашку и одну белую, воскресную. Возможно, их было больше.

Ратлидж вернул папку Хильдебранду.

— Вы позволите мне повидаться с Моубреем?

Хильдебранд встал и ехидно улыбнулся:

— По-моему, знакомство с ним пойдет вам на пользу! Ключ от камеры возьмем по пути.

Они снова вышли в темный коридор и прошли его до конца; ключ хранился в небольшом шкафчике. Хильдебранд отпер дверь слева. Металлический ключ громко лязгал в замке, действуя Ратлиджу на нервы. Когда дверь распахнулась, Хильдебранд сказал:

— К тебе гости, Моубрей. Из самого Скотленд-Ярда. Встать!

Человек, лежавший на койке, застеленной серым солдатским одеялом, медленно спустил ноги на пол и посмотрел на вошедших невыразительным взглядом. Положение он поменял с большим трудом, как будто даже незначительные физические усилия чрезмерно утомляли его, высасывали все силы.

Ратлидж взял стул, стоявший у дальней стены узкой камеры, и придвинул его ближе к койке. Камера оказалась узкой, длинной, без окон. Духота стояла такая, что, казалось, воздух можно пощупать рукой. Хэмиш что-то настойчиво повторял.

— Мистер Моубрей! — обратился к заключенному Ратлидж.

Моубрей пошевелил ногами и кивнул.

— Ту женщину, которую нашли в поле, убили вы? Женщину в розовом платье? — Ратлидж говорил тихо, спокойно; он не обвинял, а спрашивал как будто только из любопытства.

— Она была моей женой, я бы ни за что не обидел ее, — не сразу ответил Моубрей. Голос у него был хриплый, невыразительный.

— По словам таксиста, ты угрожал убить ее… — начал Хильдебранд, стоявший в дверях. Ратлидж жестом велел ему замолчать.

— Вы злились на нее, так? За то, что она вас обманула, причинила вам такие страдания. Вам ведь дали отпуск, чтобы вы могли похоронить жену и детей. И вдруг… она оказалась жива, и дети тоже, и когда вы увидели их, то первым делом испытали гнев. Неукротимый гнев.

— Я был потрясен… а поезд не останавливался… я вышел из себя… и говорил, не думая. Я бы ни за что не обидел ее.

— Даже за то, что она забрала детей и ушла от вас к другому?

Моубрей закрыл лицо руками.

— Его я бы с радостью убил, — хрипло ответил он, — за то, что увивался за ней. И заставил ее уйти от меня. Во всем виноват он, а не она!

— У него только что был адвокат, — снова вмешался Хильдебранд. — Научил его, что отвечать. Вы уже услышали от него больше, чем слышал я… Как будто…

Но Ратлидж не обращал на него внимания; он отмахнулся от потока слов, как будто их не произносили вовсе.

— Где вы оставили детей? Вы можете отвести нас к ним? Мы могли бы им помочь! — Он ждал ответа. Потом негромко добавил: — Вы ведь не хотите, чтобы они стали добычей лис или собак!

Моубрей вскинул голову, и в глазах его горела такая боль, что Ратлидж выругался себе под нос.

— Не знаю, — жалким голосом ответил Моубрей. — Я не знаю, где они. Триша всегда боялась темноты. Я бы ни за что не оставил ее одну в темноте! Но я ничего не помню… мне говорят, что я убил ее, и Берти тоже, а я ничего не помню! У меня в мыслях только ночь и день… вот и все. Я не могу думать о детях… Я схожу с ума!

Ратлидж встал. Он видел, что перед ним сломленный человек. Уж кто-кто, а он отлично знал все признаки! Добиться от Моубрея толку сейчас невозможно. Страшные картины, которые проходят перед его глазами — было все на самом деле или ему только внушили, что так было, — впечатались в его сознание, и сейчас почти невозможно отделить то, что происходило в действительности, от того, что Моубрею только кажется.

Хэмиш злорадно напоминал ему о таких вещах, которые сам Ратлидж предпочитал забыть. Борьба с Хэмишем отнимала у Ратлиджа последние силы.

Моубрей смотрел на него взглядом побитой собаки. Ратлидж повернулся к двери. Он не доверял собственному голосу, потому что ничем не мог утешить несчастного. Моубрей внимательно наблюдал за ним. Потом они с Хильдебрандом вышли за дверь, оставив узника наедине с тишиной и его совестью. Ратлидж молчал, когда ключ снова заскрежетал в замке и Хильдебранд убрал его в шкафчик, но ему по-прежнему было душно, ему словно передались безнадежность, ужас и страх, оставшиеся за дверью.

— Беднягу даже жалко — если не видеть, что он натворил. — Хильдебранд ждал Ратлиджа с вежливым нетерпением, собираясь проводить его назад, в свой кабинет.

— Не спускайте с него глаз — он может покончить с собой, — сказал наконец Ратлидж. — Приставьте к нему охрану, констебля. Пусть его караулят днем и ночью…

— У меня и так не хватает людей… сейчас ведь приходится вести поиск детей…

— И тем не менее! Если он покончит с собой, скорее всего, вам так и не удастся найти детей! — Ратлидж зашагал вперед. Он чувствовал, что Хильдебранд, следующий за ним, возмущен до глубины души, но ему было все равно. Он больше ни минуты не мог оставаться в темном, душном и мрачном коридоре.

— Повторяю, я не умею творить чудеса! — настаивал Хильдебранд.

Ратлиджу приходилось вести войну на два фронта. Хэмиш язвительно напоминал ему, что у Моубрея нет такой роскоши, как возможность выбора — скорее всего, он уже не надеется когда-нибудь выйти на воздух и увидеть солнце. Ратлидж возразил: все признаки указывают на то, что Моубрей убил детей и выбор все-таки сделал сам.

— Если он покончит с собой, отвечать придется вам, — заметил он, когда Хильдебранд поравнялся с ним.

— Уж он от виселицы не уйдет, я об этом позабочусь! — сквозь зубы процедил Хильдебранд. — Ладно, уговорили. Приставлю к нему охрану.

Ратлидж снял номер в гостинице «Лебедь», на третьем этаже. Окна в номере выходили на главную улицу. Он поставил чемодан у высокого платяного шкафа, распахнул створки и невольно зажмурился от волны жаркого воздуха. Он открыл дверь, чтобы сквозняк немного разогнал полуденную жару.

Он стоял у окна и смотрел на улицу. Одним концом она упиралась в небольшую рощицу, другим — в старую рыночную площадь. По обочинам стояли телеги. Напротив гостиницы кого-то ждали два автомобиля; еще один только что отъехал и начал с рокотом подниматься в гору.

Состояние у Ратлиджа было подавленное. Даже Хэмиш молчал; ему нечего было сказать. Ратлиджа одолевали гнетущие мысли. Он обвинял себя в том, что никак не помог Моубрею. Даже наоборот, он позаботился о том, чтобы Моубрей благополучно дожил до виселицы. Еще неизвестно, что хуже…

Моубрей перенес страшную трагедию. Он не убийца по натуре. Возможно, он убил от удивления, потрясения и мгновенной, непреодолимой ярости. Правда, молодой женщине, погибшей от его рук, от этого не легче! Наверное, здесь все вздохнули бы с облегчением, если бы Моубрей сам вынес себе смертный приговор. Но закон запрещает самоубийство, и долг полиции — его предотвратить. И позволить бедняге мучиться, вспоминая о том, что он сделал, до тех пор, пока палач его величества законным образом не положит конец его страданиям.

Все бессмысленно! Ратлидж вздохнул и стал распаковывать вещи. В дверь постучали; вошла горничная с подносом.

— Вот, выпейте чаю, сэр. Сейчас уже поздно, и в столовой не накрыто, но у нас на кухне остались кексы и сэндвичи… — Она застенчиво улыбнулась.

— Спасибо… — Ратлидж бросил на горничную вопросительный взгляд, и она подсказала:

— Пег.

— Спасибо, Пег!

Девушка поставила поднос на стол и сняла салфетку. На блюдах лежали аппетитные с виду крошечные сэндвичи с яйцом и огурцом, мясные пироги и кексы с глазурью. Все казалось свежим. Очевидно, в гостинице «Лебедь» серьезно относились к питанию постояльцев.

Пег присела в реверансе и направилась к двери. Ратлидж остановил ее вопросом:

— В вашей гостинице часто останавливаются пассажиры, приезжающие двенадцатичасовым поездом?

— Нет, сэр, не часто. В основном те, кто сходит с двенадцатичасового, живут либо в самом городе, либо в соседних деревнях, где нет станции. Обычно у нас наплыв постояльцев в базарные дни, в такие, как сегодня, например. Или если тут проводится дознание. Или похороны, если покойник был человеком известным. — Пег поморщилась. — Знаете, я видела того человека, мистера Моубрея. Он ведь и к нам заходил узнать, не остановились ли у нас его жена и дети. Он ужасно злился. Чуть голову мне не откусил, когда я сказала, что мистер Снеллинг — это наш управляющий — разговаривает по телефону и не может выйти и поговорить с ним.

— А жену и детей Моубрея вы видели?

— Нет, сэр, они у нас не останавливались. Констебль Джеффрис показал мне их фотографию, но в тот день к обеду приходили только дети мистера Стейли, а уж их я знаю с рождения! Миссис Хайндс показалось, будто она видела миссис Моубрей на станции — она ходила встречать племянницу из Лондона. Но мисс Харриет всегда укачивает в поезде, и миссис Хайндс так волновалась, что ее снова стошнит, что на других пассажиров она почти не обращала внимания. — Пег широко улыбнулась. — Мисс Харриет всегда тошнит. Наверное, ее желудок мстит ей за то, что приходится две недели жить с теткой!

Ратлидж тоже улыбнулся, и Пег вспомнила о своих обязанностях.

— Если вам больше ничего не нужно, сэр… — Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Ратлидж съел мясные пироги и два кекса, запив их горячим чаем, о чем тут же пожалел. Не переставая думать об убитой женщине, он повесил плащ на спинку стула, снова открыл дверь, чтобы обеспечить хоть какой-то приток воздуха, и распаковал вещи.

Покойница не жила в Синглтон-Магна. Будь она местной жительницей, ее бы сразу опознали все, и в первую очередь Хильдебранд. И в окрестных деревнях она тоже не жила, иначе кто-нибудь сразу опознал бы по фотографии ее или детей. Или приехал ее искать.

Непонятно, почему она вышла из поезда. То ли заметила в окне вагона Берта Моубрея, который изумленно смотрел на них, испугалась и решила бежать, то ли ехала с детьми и своим спутником не в Синглтон-Магна, а дальше на юг. Во втором случае… Интересно, как они рассчитывали добраться до места назначения после того, как вы шли из поезда?

Они заметили, что за ними наблюдают?

Если кто-то смотрит на тебя слишком пристально, обязательно почувствуешь. Может быть, ее мучило сознание вины? Интересно, что она сказала мужчине, который путешествовал с ней, когда они увидели Моубрея? «Там мой муж! Он думает, что я умерла!» А может, она обманула своего спутника? Сказала что угодно, лишь бы он ей поверил?

Кстати, насколько был осведомлен ее спутник? Может, он знал достаточно и сообразил: надо спешить и поскорее отделаться от Моубрея. Впрочем, возможно, он стал такой же пешкой в ее игре, как и сам Моубрей…

Может быть, спутник миссис Моубрей где-то по дороге узнал правду и решил, что бегство — не выход? Или он решил, что она сама должна разобраться со своим прошлым?

В голове множились догадки, одна интереснее другой, однако они оставались всего лишь догадками. Все станет понятно, когда найдутся остальные трупы…

К вечеру Ратлидж организовал широкомасштабные поиски. Он позвонил на все соседние станции и попросил тамошнюю полицию разыскать всех пассажиров, ехавших на поезде в один день с Моубреем. Возможно, кто-то из них заметил женщину с двумя детьми. Ратлидж позвонил и коллегам на побережье. Они совсем не обрадовались — курортный сезон был в разгаре, а им предстояло искать иголку в стоге сена. Хильдебранд уже разослал повсюду снимок миссис Моубрей с детьми, но их пока никто не узнал.

Ратлидж привлек к поискам сотрудников полиции из всех ближних городков и деревушек; он просил тамошних сержантов задействовать и местных жителей. Они отнеслись к его вежливой просьбе как к замаскированному приказу. Затем Ратлидж и Хильдебранд принялись изучать карту Синглтон-Магна и окрестностей, исчирканную линиями в тех местах, где поиски уже проводились. Ратлидж прочел доклады первых поисковых партий. Все они заканчивались одной фразой: «Поиски не принесли результата».

Хэмиш, на котором отражалась усталость Ратлиджа, заметил, что бесполезно снова и снова ходить по одним и тем же местам, но Ратлидж знал: иногда бывает полезно пройти и по собственным следам. То, что упустил один, может заметить другой. Гораздо труднее оказалось убедить в своей правоте Хильдебранда.

— Не понимаю, как он в таком состоянии мог вести себя столь хитроумно, — в который раз повторил Хильдебранд, швыряя карандаш на захламленный стол. — Ведь он в наших краях новичок! Все как будто логично — и все же мы оказались в тупике! Не понимаю, почему мы до сих пор их не нашли.

— Не знаю, в самом ли деле он столь хитроумен, — задумчиво ответил Ратлидж. — Труп ребенка можно закопать посреди поля, под живой изгородью или за отвалившейся каменной кладкой… Сунуть в дупло дерева. Может быть, он сам уже не помнит, где и как похоронил детей… Но спрятать труп взрослого мужчины гораздо труднее!

— Что я только не делал! — ощетинился Хильдебранд. — Забирался на колокольни. Протыкал вилами стога сена. Прошел пять миль по шпалам в обе стороны… даже заглядывал в колодцы и каминные трубы!

— Вы очень изобретательны, — похвалил его Ратлидж, понимая, что должен как-то унять гнев местного инспектора. — Давайте попробуем пройти по его следам. Наверное, придется еще раз расспросить всех, к кому Моубрей обращался, записать время и нанести на карту его маршрут. Мы поймем, куда он ходил, когда его никто не видел.

Хильдебранд нехотя согласился:

— Хорошо… опять придется просить подкрепление! Мне казалось, я ничего не упустил. Но, наверное, вы правы. Нам не помешает восстановить все его передвижения за два дня.

Он бросил на Ратлиджа оценивающий взгляд. Не суетится… и свое дело знает, тут не может быть никаких сомнений. Стремится проверить все до последней мелочи, что понятно — ведь и сам Хильдебранд славился своей дотошностью. Конечно, смысл в его предложении есть. На месте Ратлиджа он и сам поступил бы так же. Хорошо, что приезжий из Лондона не потребовал себе отдельный кабинет и сержанта в помощь. Сразу видно, он не командовать сюда приехал и не путаться у них под ногами. Он понимает, что здесь не его территория… Однако держится он как-то отстраненно. Такого не рискнешь в конце дня пригласить на кружку пива. И чувствуется в нем какая-то затаенная боль… Может, он еще не до конца оправился после военных ран? Вон какой тощий, и глаза усталые, затравленные…

Хильдебранд вздохнул. Здоровье приезжего — не его дело. Куда больше его заботит собственная репутация.

Ратлидж как будто не пытается совать нос в его дела, но ведь никогда не знаешь заранее. Хильдебранду уже рассказали о корнуолльском деле, которое раскрыл Ратлидж. Все начиналось вполне просто — и вот как обернулось! Что ж, в Скотленд-Ярде скоро поймут, что у них в Синглтон-Магна полиция свое дело знает.

С приезжим инспектором нужно для виду соглашаться, а поступать так, как сочтешь нужным. И надеяться, что в Лондоне хватает забот без того, чтобы решать, кто где главный.

«Будь осторожнее, старина!» — довольно спокойно предупредил Хэмиш.

Ратлидж кивнул, отвечая одновременно и Хэмишу, и Хильдебранду.

Вечером наконец повеяло свежестью. Ратлидж сел в автомобиль и поехал по дороге, ведущей к полю, где нашли тело миссис Моубрей. Косые лучи солнца, освещавшие западный край неба, золотили деревья, колокольни и крыши домов, придавая местности вид вечный и безмятежный.

Нужное место он нашел без труда. Пшеничное поле раскинулось на пологом склоне холма. Дорога как будто разрезала его пополам. На краю поля по ту сторону дороги виднелись заросли кустов. За ними Ратлидж увидел рощу и ручеек. Еще дальше виднелась высокая колокольня Синглтон-Магна. Городок отсюда совсем близко, если идти по прямой, а по дороге до него мили четыре.

Ратлидж остановился и вылез из автомобиля. Невдалеке он увидел развилку и старый указатель с названиями деревень, которых отсюда не было видно, потому что дорога поднималась в гору.

Любуясь золотым вечерним светом, он подумал: неплохое место для убийства. Очень тихое и уединенное. С другой стороны, именно поэтому… каким образом здесь оказались Моубрей и его жертва? Или они вместе пришли сюда откуда-то еще?

«Ты не получишь ответов от того бедняги, что сейчас сидит в тюремной камере, — напомнил ему Хэмиш. — У него с головой не все в порядке».

И Ратлидж согласился с Хэмишем.

Дело, такое на первый взгляд простое и близкое к раскрытию, могло закончиться полным провалом из-за того, что у них нет самого главного. Не найдено орудие убийства. Неизвестен мотив преступления. Кроме того, непонятно, как, когда и где оно было совершено.

«Да, — отозвался Хэмиш, — сломленного человека легко жалеть… Если только он не заклеймен как трус…»

Ратлидж поморщился и повернулся спиной к машине и лицом к полю. «Почему именно здесь?» — спросил он себя. Верно ли, что жена Моубрея бежала от него, а здесь он ее настиг? Случайной ли была их встреча?

Ну ладно… Откуда она бежала?

Чтобы найти детей, придется понять, откуда шла их мать и как Моубрей ее нашел.

Ратлидж не заметил поблизости ни одного убежища, где могла бы спрятаться испуганная, усталая женщина с двумя маленькими детьми.

Он попытался представить их себе: дети плачут, они устали и хотят пить. Мать изо всех сил старается их утешить и вместе с тем заставить замолчать. А мужчина — кто он ей? Муж? Любовник? Наверное, он нес девочку на руках, а мать вела за руку мальчика. Четыре мили… не слишком большое расстояние. Им, наверное, хотелось очутиться как можно дальше от Синглтон-Магна и от преследующего их человека. Неожиданно Ратлидж сообразил: беглецы не решались попросить проезжающих подвезти их. Они боялись заходить на окрестные фермы даже для того, чтобы попросить воды или дать отдохнуть детям. Они не хотели наводить Моубрея на свой след.

Моубрей нашел беглянку через два дня…

А если все было совсем не так? Интересно, где они собирались сойти с поезда? Может быть, они ехали на побережье или в любой городок между Дорсетом и побережьем. Или еще дальше — в Девон, даже в Корнуолл. Допустим, они ехали на юг или даже на юго-запад. Конечно, ни в чем нельзя быть уверенным, и все же… Допустим, беглецы вышли из Синглтон-Магна и отправились в ту же сторону, что и он сейчас. Где они провели предыдущую ночь?

Ратлидж набросил плащ на плечи и подошел к развилке с указателем.

Две стрелки показывали на юго-запад. Выцветшие буквы гласили: «Стоук-Ньютон» и «Ли-Минстер». Оттуда дорога, скорее всего, идет до побережья. Третья стрелка, с надписью «Чарлбери», показывала на северо-запад.

Ратлидж вернулся к полю, сплошь истоптанному сапогами поисковых партий, и зашагал к тому месту, где чернело уродливое пятно. На земле он заметил еще темные пятна. Они были почти незаметны, но он знал, что увидит их. Здесь умерла та женщина, а ее кровь впиталась в почву. И здесь ее бросили.

Он опустился на колени и долго смотрел на землю, пытаясь понять, о чем думала лежавшая здесь жертва. Хэмиш беспокойно ворочался у него в мозгу, но Ратлидж не обращал на него внимания.

Ее охватил страх. Она видела перед собой человека, жаждущего мести. Она знала, что умрет… возможно, она знала, что ее дети уже умерли или скоро умрут…

Просила ли она пощадить их? Что она ему обещала? Может быть, Моубрей хотел лишить ее чего-то еще, не только жизни? Или смерть для нее стала концом ужаса и страха — дверцей в тишину, куда до нее уже ушли дети?

Может быть, она спрятала их и спасла ценой собственной жизни? Она ведь понимала, что мертвые ничего не способны выдать и дети будут спасены… Она тянула время, надеясь, что дети успеют убежать в безопасное место.

Не потому ли убийца так зверски бил ее по лицу? Он пытался вырвать у нее правду, пытался заставить ее сказать, где те, кого он считал своей плотью и кровью…

Но земля молчала. Ратлидж тщетно пытался найти ответы в себе. Ему нужно было нечто подлинное и глубинное, способное показать ему дорогу к истине, но он ничего не чувствовал. Что бы ни привело женщину на край пропасти, какие бы чувства ни терзали ее, земля надежно хранила ее тайны.

В конце концов он встал и покачал головой. Невозможно понять, что именно здесь произошло.

«Во всем виноват я?» — спросил он. Хэмиш ответил утвердительно.

А что же думает сам Моубрей? Может быть, вместо убитой женщины попробовать понять мысли и чувства живого мужчины?

Здесь он убил ее… и бросил.

Почему? Почему не спрятал труп в пшенице, где его нашли бы только мыши-полевки и вороны? Зачем убийца бросил жертву совсем рядом с дорогой? Ведь не мог он не понимать, что фермер наверняка придет взглянуть на урожай, сразу увидит труп и поднимет тревогу?

«А он не думал ни о какой логике, — ответил Хэмиш. — Ему хотелось одного: отомстить. Он растерялся и разозлился».

— Да, — вслух согласился Ратлидж. — Он желал ей смерти, и ему было все равно, схватят его потом или нет. Когда его нашли, он мирно спал под деревом.

Со своего наблюдательного пункта он оглядывал пшеничные поля, деревья и колокольню вдали. Ничто не привлекло его внимания. Он не заметил на горизонте ни сарая, ни амбара с просевшей крышей, ни заброшенной фермы. Может быть, беглецы прятались в роще? Она не рядом с дорогой…

Добрую четверть часа Ратлидж вел поиски среди деревьев, но вышел из рощи с пустыми руками. Он не нашел ничего: ни обертки от бутербродов, ни взрытой земли, ни чемоданов…

Чемоданы!

Никто не упомянул о том, что беглецы несли с собой багаж. Может быть, его оставили в поезде? Или они тащили багаж с собой, по жаре, по пыльной дороге? Вот над чем стоило подумать. Еще один вопрос без ответа…

Запыленный, вспотевший Ратлидж вернулся к машине, доехал до развилки и повернул влево, на юго-запад.

Вскоре он добрался до двух деревень. И в той и в другой дома лепились по обеим сторонам дороги, а за ними виднелись заливные луга и фермы. В каждой деревне Ратлидж первым делом разыскивал констебля и беседовал с ним. Первого он оторвал от позднего ужина, а второй, закатав рукава рубашки, сплетничал с соседом, облокотившись на садовую ограду. Впрочем, на его расспросы оба отвечали вполне охотно.

Ратлидж узнал, что инспектор Хильдебранд, будучи человеком дотошным, уже побывал здесь; ни в Ли-Минстере, ни в Стоук-Ньютон для него не осталось ничего нового. Чужих людей здесь в последнее время не видели, в чем его дружно уверяли оба констебля. Ратлидж им поверил. Деревенские полицейские показались ему спокойными и рассудительными. Видимо, они замечали все, что происходит на их участках. Никто не находил посреди поля или под живой изгородью ничейных, брошенных вещей. Очевидно, ни одна деревня не была — вольно или невольно — причастна к трагедии, разыгравшейся в окрестностях Синглтон-Магна.

Вернувшись в машину, наслаждаясь прохладным ветерком, Ратлидж привычно слушал голос, доносившийся как будто сзади. Он отчетливо слышал шепот Хэмиша, хотя умом понимал, что это шелестит тихий дорсетский ветерок.

«Не думаю, что он так далеко забрался. Он был уверен, что его жена еще в Синглтон-Магна — ведь он целых два дня рыскал по городку и искал ее. Его многие видели. И когда за ним явилась полиция, он спал! Мы только одного не знаем: с чего он был так уверен, что найдет их именно там? Почему он считал, что местные жители прячут их от него?»

— Не знаю, — ответил Ратлидж. — В конце концов, он же нашел женщину неподалеку от Синглтон-Магна. Настиг ее в поле, там же убил и бросил. Если только…

«Вот именно — если только! А если женщину убил ее спутник, понимая, что Моубрею нужна только она… он забрал детей и был таков».

Ратлидж задумался:

— Если он убил ее здесь, в поле, на глазах у детей, неужели ты думаешь, что он смог потом уговорить их идти с ним? Он совершил страшное, кровавое злодеяние. Жертва наверняка громко кричала, когда он ударил ее первый раз. Представь, как испугались дети! Они плакали, дергали его за пальто, за руки, пытались его остановить… а потом хотели остаться с матерью, потому что не понимали, что она умерла. А если женщина стала для ее спутника обузой, почему он убил ее одну? Почему не избавился и от детей — ведь они, в конце концов, не его? Нет, так мы ни до чего не додумаемся.

«Всю правду тебе расскажут только дети — живые или мертвые».

— Знаю, — ответил Ратлидж. — Где же нам их искать?

В Синглтон-Магна он вернулся, когда уже почти стемнело, машину оставил во дворе за гостиницей. В его отсутствие к нему заходил Хильдебранд и оставил записку на бумаге с гербом «Лебедя»:

«Только что из Лондона в ответ на ваш запрос прислали дополнительные сведения о миссис Моубрей. Она родом из Херефорда. Родственников в Дорсете нет. Возможно, здесь жил, работал или имел родных ее спутник. Я навожу о нем справки».

Ответ пришел после телефонного звонка, который Ратлидж сделал в тот день. Он попросил сержанта Гибсона, которому доверял, разузнать о миссис Моубрей все, что только можно. Гибсон был человеком педантичным. Если кто-то и мог узнать что-нибудь о мертвой женщине, то только он. Жаль, что нельзя попросить Гибсона раздобыть сведения о неизвестном мужчине, ее спутнике!

Ратлидж не возлагал больших надежд и на Хильдебранда; он сомневался, что тому удастся хоть что-то выяснить, ведь им почти не с чего начинать. Возможно, пройдет не одна неделя, прежде чем они нападут на след мужчины, и то если он имеет какое-то отношение к Дорсету. Если же спутник жертвы родом из другой части Англии, на его поиски могут уйти годы.

«Если он успел убраться отсюда, его с детьми наверняка спрячут родные или друзья», — сказал Хэмиш, когда Ратлидж поднимался к себе в номер, перескакивая через две ступеньки.

— Очень может быть, — вслух согласился Ратлидж, забывшись. — Если только они не знают, что Моубрей сидит за решеткой.

«Но дети-то не его, — напомнил Хэмиш. — И их мать умерла. Если тот мужчина хочет их оставить…»

«…он будет сидеть тихо. Если бы он ни в чем не был замешан, он бы сразу отвел их в полицию. Да, мысль интересная, верно?» — мысленно ответил Ратлидж.

Снова дети…

Они не давали Ратлиджу покоя.

Спал Ратлидж плохо — и из-за жары и духоты, и из-за мыслей, теснившихся у него в голове.

Образы мелькали и растворялись в тревожном калейдоскопе. Он видел Моубрея, сломленного, отчаявшегося, в тюремной камере… видел окровавленное тело его жены, лежащее на краю поля, в таком месте, где ее сразу же увидел фермер, приехавший осмотреть урожай… плачущих детей, которые зовут мать, и мужчину, который пытается их утешить, хотя он не их отец… Потом он отчетливо увидел виселицу и узника, который, возможно, даже не понимает, за что его собираются повесить.

Хэмиш, который, как всегда, чутко реагировал на его состояние, не уставал напоминать ему о совершенных им ошибках. Нельзя копаться в душе других людей, если у тебя самого на совести тяжкий грех. Он ведь тоже убийца. Они оба — убийцы!

— В основе дела лежит любовь, — произнес Ратлидж в темноте, стараясь заглушить голос Хэмиша в голове. Он тут же выругался, потому что слово «любовь» напомнило ему о Джин. Джин, в модном синем платье с бежевой кружевной отделкой, с букетиком, приколотым к плечу… Букетик подарил ей он, Ратлидж. Джин смеялась, занося руку с теннисной ракеткой; промахивалась, и мячик попадал в стенку. Он любовался солнечными зайчиками, которые плясали у нее на лице, когда они шли пешком по Оксфорду ранним воскресным утром, наслаждаясь тишиной и покоем.

Какая любовь лежит в основе всего? Любовь многолика, у нее столько имен! В нее вплетаются ревность, зависть, страх… Из-за любви умирают… и за нее убивают. Но любовь сама по себе не поддается определению, она вбирает в себя то, что испытывают отдельные люди. Любовь похожа на ярмарочного шута — она может прятаться за любым нарядом.

Где-то в городке, за окнами, слышались смех и музыка. Счастливый смех, несдержанный, не скованный.

Ратлидж внушал себе: когда Джин выйдет замуж и уедет в Оттаву, он сумеет наконец вычеркнуть ее из своих мыслей. Как почти вычеркнул ее из сердца. Оливия Марлоу[1] больше объяснила ему, что такое любовь, чем Джин за все время их знакомства.

«Кто научит меня, как забыть мою Фиону? — тихо спросил Хэмиш. — Ты-то никогда не вспоминаешь о ней! Ты не слышишь, как она плачет у пустой могилы! А я остался во Франции. Я не могу прийти к ней и утешить! Нет, Иену Ратлиджу не дано обрести счастье с женщиной, когда у него на совести Хэмиш Маклауд!»

Ратлидж повернул голову, желая отделаться от назойливого голоса. Все правильно. Какой женщине захочется делить мужа с терзающими его демонами?

Утром Ратлидж встретился с Хильдебрандом в столовой «Лебедя». Яркие занавески в цветочек на утреннем ветерке развевались, как паруса. Столы покрыты ослепительно-белыми скатертями. Ратлиджу показалось, что у Хильдебранда болит голова. Он то и дело тер глаза, словно не выспался, и мрачно смотрел на пожилую официантку, которая их обслуживала. Отходя от их столика, официантка бросила на Хильдебранда испепеляющий взгляд и сказала:

— Нечего так злиться с утра! Я вас еще мальчишкой помню — вечно чумазый, с рваными подтяжками!

Ратлидж с трудом подавил улыбку.

Хильдебранд ее словно не слышал.

— Вчера вечером начальник устроил мне выволочку! — проворчал он. — Спрашивает, почему мы до сих пор не нашли детей… их надо было найти уже вчера! По его словам, безумцы, которые рыщут по округе и убивают своих детей, бросают тень на весь Дорсет. Он приказывает нам раскрыть дело как можно скорее, иначе всем придется туго! Жаль, что вас вчера там не было — ваше присутствие его бы немного охладило!

— Я ездил на место убийства. Не представляю, где дети могли прятаться — или где их могли спрятать. Я все время возвращаюсь мыслями в Синглтон-Магна. Невольно поверишь, что кто-то из местных жителей хранит молчание — если, конечно, предположить, что дети и мужчина еще живы.

Хильдебранд мрачно посмотрел на Ратлиджа, а потом достал из кармана объявление о розыске и бросил ему на тарелку. Объявление упало на тост, который Ратлидж только что намазал апельсиновым джемом.

Ратлидж невозмутимо вытер лист бумаги салфеткой и спросил:

— Какой от него прок?

— Копию снимка раздали всем домовладельцам в городе и всем окрестным фермерам. Если бы кто-то их видел или что-то знал о них, давно бы уже явился к нам… Все очень логично! Если не родственники, знакомые или любопытная старуха, живущая по соседству, о них рассказал бы какой-нибудь мальчишка, которому захотелось отличиться. Неужели вам надо разжевывать элементарные вещи?

— Нет, — ответил Ратлидж, с трудом сдерживаясь. Он смотрел на объявление, на лица. — Согласен, вы действовали совершенно правильно, и ваши действия непременно должны были принести плоды. Но не принесли. И я все время спрашиваю себя, почему же никто не пришел к вам и не рассказал о них.

— Может быть, потому, — язвительно ответил Хильдебранд, — что они погибли! Все — и мужчина, и дети. Неслучайно все последние дни мы только тем и занимаемся, что ищем их трупы!

— В окрестностях Синглтон-Магна, куда можно добраться пешком, не так много укромных мест, где можно спрятаться. А если Моубрей настиг жену в поле у дороги, радиус поисков сужается еще больше. Мы должны искать их к западу, а не к востоку от Синглтон-Магна. Если бы он догнал ее на восточной окраине, ему пришлось бы тащить ее через весь город, что маловероятно.

— Мы уже все обыскали. Перевернули все камни, даже те, что не больше вашей тарелки, влезали на все деревья, прошли по всем речкам и ручьям, бродили по колено в воде! Не осталось ни одной стены, ни одного участка вспаханной земли, сарая, амбара, моста или другого укромного места, которое мы не обыскали бы не меньше трех раз. И сейчас все повторяем!

Значит, подумал Ратлидж, они исчезли. Как светящиеся гнилушки: чем ближе подходишь, тем дальше они оказываются.

Хэмиш что-то говорил, но Ратлидж его не слушал.

— Я ездил в Ли-Минстер и Стоук-Ньютон. Вы вели поиски и там?

— Да, потому что поезд, на котором они предположительно приехали, шел на юг.

— А другую дорогу вы не проверяли?

— До Чарлбери отсюда три мили. На всякий случай мы и туда съездили, поговорили с тамошним констеблем, но вернулись ни с чем. Я не удивился. Туда долго добираться мужчине и женщине, тем более с малыми детьми. Кроме того, Стоук-Ньютон ближе, чем Чарлбери. Все очень логично. Если миссис Моубрей искала убежище, она наверняка отправилась к Стоук-Ньютон.

— А если она сама подумала о том же — и все же выбрала Чарлбери, чтобы сбить нас со следа?

Хильдебранд пожал плечами:

— Все возможно. Но вероятно ли? Нет. По-моему, вы хватаетесь за соломинки!

— В таком случае помогите мне разгадать еще одну загадку. Почему Моубрей был так уверен, что найдет ее здесь, в Синглтон-Магна?

— Я почти всю ночь не спал, думал о том же, что и вы. Вряд ли он в самом деле был уверен в том, что найдет ее именно здесь. В конце концов, он ведь увидел ее не в поезде, а на платформе. Присев на корточки, она утешала девочку. Они сошли с поезда до того, как он ее увидел, и, скорее всего, до того, как женщина увидела его. Скорее всего, он сказал себе: раз они здесь сошли, здесь они и собирались остаться. Вот почему он охотился за ней — и в конце концов нашел.

Так ли все было на самом деле? В таком случае понятно, почему не нашлись чемоданы. Ратлидж напомнил о них Хильдебранду, но тот покачал головой:

— Я тоже подумал об их вещах. Не один Моубрей сейчас остался без работы. Если кто-то нашел их багаж и поживился тем, что нашел, скорее всего, вор забрал чемоданы себе и будет держать язык за зубами?

Ратлидж почувствовал, как его придавливает тоска. Да и Хильдебранд, судя по всему, не радовался, вернувшись к тому, с чего начал. Он снова потер глаза и перевел разговор на помощников, которые прибыли утром. Он рассказал, куда он послал их на поиски.

— Мои подчиненные расспрашивают жителей города. Они знают, на что обращать внимание; к вечеру что-нибудь выяснится.

Когда они допили кофе, Ратлидж встал.

— У меня есть кое-какие дела… Вернусь к трем часам.

Хильдебранд вздохнул с облегчением. Если приезжий на время уберется из Синглтон-Магна, он не будет путаться у него под ногами. Задача Лондона — дипломатия; нельзя нарушать границы чужого прихода, где можно нечаянно наступить кому-нибудь на любимую мозоль. Если Ратлидж почти весь день будет занят, он сам может гораздо больше успеть.

Сухо кивнув, Хильдебранд вышел за дверь с видом человека, которого ждет трудный день. Ратлидж с задумчивым видом перечитал объявление о розыске и рассмотрел снимок.

К столику подошла пожилая официантка. Она заметила объявление и сказала:

— Жалость какая! А во всем виновата война. Из-за войны их семейная жизнь разладилась, а она вбила себе в голову разные мысли. Если честно, мне больше всего жалко малышей. Остались без отца… хотя мать могла быть и получше!

— Судя по всему, им она была хорошей матерью.

— Ну, не знаю! И все равно жаль. Помяните мои слова, во всем она виновата!

— Дети еще маленькие… Интересно, помнят ли дети Моубрея? — вдруг с любопытством спросил Ратлидж. — Сколько они себя помнили, он воевал во Франции. Может быть, они считают отцом того, кто его заменил?

— С чего вы взяли, что он был первым и единственным мужчиной, с которым она спуталась? — Официантка презрительно хмыкнула.

Очень хороший вопрос!

Составляя тарелки на поднос, официантка продолжала:

— Дети моей старшей дочери умерли во время эпидемии «испанки». Доктор сказал ей: они были слишком малы, чтобы выжить. Мне кажется, она ни одной ночи не спит с тех пор, как лишилась их… А эта свои прихоти ставила выше детей. По-моему, она не похожа на хорошую мать! — Она потащила нагруженный поднос к двери, которая открывалась в обе стороны и вела на кухню. Шла она прямо, с негнущейся спиной; поза выдавала ее боль.

«Слишком малы, чтобы выжить…»

Его война — изуродованные трупы и хлюпающая черная грязь. Невыносимый грохот — и невыносимая тишина. Артподготовка, пулеметы, аэропланы на бреющем полете. Умирающие люди, кони… их душераздирающие крики, которые не умолкали даже после того, как все прекратилось. Война на выбывание. Враги готовы были убивать до последнего человека. И собственное выживание, казалось, уже не зависело ни от каких молитв.

В Англии все было по-другому. «Испанка» косила людей в тылу, измученных голодом и лишениями, ошеломленных длинными списками убитых и раненых, изнуренных собственной беспомощностью, ожиданием и неуверенностью. Эпидемия убивала тысячами, миллионами, но поражала не только тех, кто сражался на передовой. Умирали молодые и старики, погибали крепкие и здоровые. Иногда эпидемия обходила слабых и умирающих. Многие дети остались сиротами, а матери…

Ратлидж остановился на середине зала и, круто развернувшись, оглянулся на дверь, ведущую в кухню.

«Слишком малы, чтобы выжить…»

Он посмотрел на объявление в руке. На него смотрели бледные детские личики.

Почему дети совсем не изменились с 1916 года? Моубрей описал их такими, какими они были на старом, выцветшем снимке. А ведь с тех пор прошло много времени. За три года дети наверняка выросли и изменились внешне. Может быть, Моубрей видел их только в своем воспаленном воображении?

Ничего удивительного, что на объявление никто не откликнулся!

«Но женщина погибла — она-то была настоящая», — сказал себе Ратлидж.

Где багаж? Где жертва пряталась больше суток — после того, как ушла со станции, и перед тем, как ее настиг убийца? Сколько лет пропавшим детям? Вопросы мучили Ратлиджа, не давая покоя. Ответов на них он не знал.

Если только бедняга, который сейчас сидит за решеткой, не убил совершенно посторонних женщину и детей, которых он никогда раньше не видел!

Боже правый!

Ратлидж взбежал наверх, в свой номер, как будто спасался от ужаса. В номере он надел шляпу, задумчиво постоял посреди комнаты, обдумывая свои дальнейшие шаги, а затем снова спустился вниз, к своему автомобилю.

По пути на запад он увидел вдали небольшие группки мужчин, которые снова обыскивали местность, прочесывали ее частым гребнем, искали в тех местах, которые они уже обыскивали три или четыре раза. Склонив головы, они тыкали палками в листву, отгибали толстые ветки деревьев. Каждая группа двигалась по отведенному ей участку уверенно и не спеша. В поле, где нашли тело, все шевелилось. На краю поля, на лошади, сидел недовольный краснолицый мужчина — видимо, фермер. Ратлидж подумал было остановиться и поговорить с ним, но решил, что дело может подождать до тех пор, пока фермер немного не успокоится. У него созрел хороший урожай — и вот теперь все погибло! Фермер наверняка считает, что в его несчастьях виноваты полицейские — как местные, из Синглтон-Магна, так и приезжий из Лондона.

На развилке Ратлидж решительно повернул на северо-запад, к Чарлбери. Он ехал медленно, выискивая места, где можно было бы укрыться. Он нашел два полуразвалившихся сарая и тщательно осмотрел их, но не нашел никаких следов. В сараях жили голуби и мыши. В пыли носилась мошкара.

Устало возвращаясь к машине, он услышал сзади рокот мотора. Кто-то ехал по той же дороге. Ратлидж остановился, накинул на плечи плащ, закатав рукава до локтей. Он пожалел, что не подумал прихватить с собой термос с чаем или водой. В горле у него пересохло.

Поравнявшись с ним, другой автомобиль замедлил ход. За рулем сидела женщина. Увидев ее лицо, Ратлидж сразу понял, что она не англичанка. Что-то неуловимое было в ее прическе, в шарфе, наброшенном поверх синего платья… Его сестра Франс сказала бы: «Стиль!»

Француженка…

— У вас что-то случилось? — спросила она с легким, приятным акцентом. Ратлидж ненадолго лишился дара речи.

Дело было не в красоте. Незнакомку нельзя было назвать красавицей. Речь шла о чем-то более тонком. Франс сказала бы: «Порода!» Врожденная чувственность в изгибе губ, в вопросительно поднятых бровях. Со вкусом подобранная одежда. Ярко-синий шарф, оттенком напоминающий цветное стекло, очень шел к ее серым глазам. Они казались то ясными, незамутненными родниками, то темными, бездонными омутами.

Он быстро ответил по-французски:

— Нет, я полицейский. Инспектор Ратлидж из Лондона. Я помогаю отыскать пропавших детей Моубрея.

Услышав его ответ, она едва заметно улыбнулась, удивляясь тому, что услышала родную речь на заброшенной проселочной дороге в сердце Дорсета. Смысл сказанного дошел до нее не сразу.

— А, дети! Очень печально, правда? Надеюсь, их найдут живыми. Но, знаете, время идет. У меня нет детей… — Она помолчала и чуть суше продолжала: — Наверное, детей жалко всем, независимо от того, есть они у кого-то или нет.

Ее мимолетная улыбка напомнила Ратлиджу солнечный лучик, неожиданно мелькнувший над морем. Почему такое создание оказалось в Англии? Ратлидж посмотрел на ее руки, лежащие на руле, и увидел обручальное кольцо. Все понятно. Муж…

— Да. — Он отошел от ее машины.

Она восприняла его жест как знак того, что беседа окончена, хотя Ратлидж вкладывал в него другой смысл.

— Желаю вам удачи… чтобы в конце концов дети нашлись живыми.

Машина тронулась с места; глядя ей вслед, Ратлидж выругал себя за то, что оказался таким косноязычным болваном. Он даже не спросил у незнакомки, как ее зовут и где она живет. И, кстати, как она оказалась на той самой дороге, по которой шли беглецы и их преследователь. Может быть, ей известны такие укромные места неподалеку, где стражи порядка не додумались искать…

«Она сама здесь чужая, — напомнил ему Хэмиш. — Вряд ли она знает что-то такое, до чего полицейские еще не додумались».

Ратлидж склонен был согласиться с Хэмишем. Рокот ее мотора стих вдали. Она уехала.

«От такой женщины ничего, кроме неприятностей! — добавил Хэмиш после того, как Ратлидж завел машину и сел за руль. — Не впутывай ты сюда еще и ее».

Ратлидж невольно усмехнулся. Но он еще долго вспоминал ее мягкую, обласканную солнцем кожу и темную прядку волос, прильнувшую к щеке. Почему француженки так умеют будоражить мужчин, независимо от того, красивы они или нет? У большинства из них это врожденное; вот почему француженок можно узнать с первого взгляда.

Он пошел осматривать полуразвалившийся сарай с просевшей крышей и вздрогнул от неожиданности, спугнув самку ястреба-перепелятника. Она спикировала на него сверху — видимо, защищала птенцов. Ратлидж услышал мягкий шелест крыльев. Потом птица вернулась наверх, на балки, где у нее было гнездо. На земле отпечатались следы подкованных сапог — значит, поисковые отряды уже побывали здесь.

Ратлидж не очень надеялся что-то найти, а сюда зашел на всякий случай. Полицейскому требуется терпение. И надежда?

Добравшись до окраины Чарлбери — дома здесь стояли вдоль дороги, нанизанные на нее, как бусины, — он остановился, чтобы все обдумать.

Перед ним самая обычная деревня. Дома стоят по обеим сторонам дороги, друг напротив друга, а на дальнем конце — каменная церковь. Ратлидж увидел и общественный выгон с прудом, в котором плавали белые гуси, похожие на фрегаты; они разглядывали свои отражения в воде. Кроме того, в Чарлбери имелись гостиница и несколько лавок. На склоне холма, за фермой, поблескивала на солнце соломенная крыша какого-то круглого строения. Оно казалось в Чарлбери чужеродным; видимо, появилось здесь по воле случая.

Почти все строения были маленькими, но дома между выгоном и церковью выглядели выше и ухоженнее. Ратлидж решил, что там, скорее всего, живут состоятельные фермеры. В отдалении от дороги стоял самый большой дом под шиферной крышей. С одной стороны к нему недавно пристроили целое крыло. Дом окружал красивый сад за низкой каменной оградой с калиткой. На улице никого не было; Ратлидж решил, что местные жители копаются на задних дворах или работают на фермах. Один лавочник мыл витрину; чуть дальше мальчик присел на корточки у скамейки и дразнил кошку бечевкой. Кошка лениво хватала бечевку за конец — видимо, ей куда больше хотелось мирно вздремнуть на солнышке. Заметив, что Ратлидж на него смотрит, мальчик бросил кошку и побежал к пруду. На бегу он врезался в мужчину, выходящего из маленькой пекарни; тот согнулся пополам от неожиданности и с чувством обругал мальчишку. Слова далеко разносились в тишине, но на малолетнего хулигана не подействовали: вскоре он принялся швырять палочки в гусей на пруду. Из соседней лавки вышла женщина с корзинкой в руке. Она окликнула мальчика, и он нехотя подошел к ней и зашагал рядом. Его пронзительный голос эхом отдавался от воды; он громко спрашивал, в чем дело. Ратлидж невольно улыбнулся. Наверное, он местный сорванец.

Потом он заметил, что мужчина, в которого врезался мальчик, по-прежнему стоит у стены пекарни, и похоже было, что ему больно. Наконец он осторожно выпрямился и зашагал дальше. Из кузницы вырвалось облако черного дыма — там раздували мехи. Откуда-то послышалось мычание.

Ратлидж первым делом отправился к небольшому каменному дому с соломенной крышей, где, судя по вывеске, проживал местный констебль. На его стук никто не открыл. Ратлидж достал часы. Наверное, констебль сейчас обходит участок.

Он вернулся к гостинице и оставил там машину. Гостиница была старая, каменная, с аккуратной соломенной крышей, нависавшей над мансардными окнами, как толстое одеяло, расположилась удобно — там, где улица делала плавный поворот к выгону. В палисаднике стоял деревянный столб, увитый до половины цветущим виноградом. Наверху была укреплена доска, на которой изображался дородный пожилой джентльмен в сюртуке и с эдвардианскими бакенбардами. Он стоял с поднятой рукой, как будто произносил речь. Над его головой красовалось название, выведенное золочеными буквами: «Герб Уайета».

Уайет? Фамилия показалась Ратлиджу знакомой, но он не мог вспомнить, где ее слышал.

Из бара вышли два фермера; они придержали для него дверь, кивнув ему по деревенскому обычаю. Внутри зал был обит мореным дубом. Ратлидж едва не налетел на стул, прежде чем его глаза привыкли к мрачной обстановке. В противоположной стене он заметил еще одну дверь и, пройдя по узкому коридору, очутился в комнате, которая выходила на ухоженный садик, где под полосатым тентом стояли столики. За столиками сидели женщины; они внимательно слушали худощавого пожилого оратора, который что-то читал по бумажке.

Ратлидж остановился.

— Дамам там нравится больше, чем в салоне, если погода хорошая, — произнес голос сбоку. Из темноты вынырнул здоровяк в белом переднике и жестом показал в сторону садика. — Сейчас там проходит собрание Женского института.[2] Дамы часто в хорошую погоду пьют чай на террасе. Чем я могу вам помочь, сэр?

Дама средних лет — изящная, хотя и полная, темноволосая, с необычной седой прядью, которая шла от виска к пучку на затылке, — задала оратору какой-то вопрос. Оратор ответил ей и продолжал читать по бумажке.

Отвернувшись от окна, Ратлидж сказал:

— Думаю выпить кружечку пива. Вы не составите мне компанию?

И бар, и зал были пусты, и владелец дружелюбно ответил:

— Не возражаю. Спасибо, сэр.

Ратлидж подсел к тяжелой деревянной стойке — черной, как стены и балки. Табурет, на котором он сидел, был вытерт до блеска; на нем сидело не одно поколение завсегдатаев. Хозяин зажег лампу сбоку от зеркала, и в зале сразу стало уютнее. Медные детали блестели, как золотые.

— Проезжаете мимо? — осведомился владелец гостиницы, ставя перед Ратлиджем на стойку кружку с пивом.

— Я остановился в Синглтон-Магна, — уклончиво ответил Ратлидж. — Со вчерашнего дня осматриваю окрестности.

— Ну и что там у вас говорят об убийствах? — спросил хозяин гостиницы с таким видом, будто Синглтон-Магна находился на том берегу Ла-Манша, где-нибудь рядом с Парижем, куда новости доходили с большим трудом. — Страшное дело… — Сам того не зная, он повторил слова официантки из «Лебедя». Он придвинул к себе вторую кружку и отпил большой глоток, одобрительно крякнув. Видимо, отдавал должное своему пиву.

— Виновного посадили за решетку… Вы, наверное, знаете. А детей так и не нашли. Они… я имею в виду, та семья… не добирались до Чарлбери?

— Нет, у нас здесь проезжающих мало. Не так, как раньше. Во всяком случае, после войны. Я вижу чужаков один или два раза в месяц, не чаще.

— А до войны у вас, значит, было больше гостей? Почему?

— Многие приезжали из-за Уайетов. Старый мистер Уайет почти сорок лет был членом парламента. Вот люди и интересовались… В молодости мистер Уайет был настоящим франтом. Говорят, в Лондоне его любили так же, как и здесь. Мистер Саймон был из того же теста. Мистер Уайет всю жизнь представлял наш избирательный округ, и мы, жители Чарлбери… да и многие в Дорсете… равнялись на него.

Ратлидж вспомнил, почему вывеска показалась ему такой знакомой. Три поколения Уайетов были членами парламента. Как Черчилли и Питты. Долгие годы на государственной службе, признанные ораторы.

— Кажется, мистер Уайет уже умер?

— Да, в последний год войны. Хотел дождаться того дня, когда сын займет его место, и прожил на три года дольше, чем все думали. И все без толку. — Глаза владельца затуманились, как будто тема была исчерпана.

Ратлидж сделал вид, что не заметил.

— Его сына убили на войне? — спросил он, поддерживая светскую беседу. Он заметил, как хозяин «Герба» изменился в лице.

— Нет, Саймон Уайет прошел всю войну без единой царапины. Зато совсем охладел к политике.

Ратлидж понял, что тема его собеседнику неприятна, и поспешил заговорить о другом:

— Значит, после того, как ваши связи с Вестминстером прервались, Чарлбери снова стал тихим городком?

Владелец поморщился:

— На первый взгляд вроде и незаметно. — Он поставил пиво и посмотрел в сад. — На свете немало странных людей… Взять хоть деда Саймона Уайета по материнской линии. Он рано овдовел и с тех пор никак не мог успокоиться; ферму забросил, да и все остальное тоже. Захотелось ему повидать мир. Он отправился путешествовать, а домой присылал ящики с разными диковинками, которые он собирал по всему свету, — чучелами птиц, всякими статуями и прочими безделушками. Собирался устроить здесь музей, хотя кому нужно смотреть на его приобретения, я вас спрашиваю?

— Да, такие диковинки нравятся не всем, — согласился Ратлидж. — Еще в Лондоне на них, может быть, и был бы спрос…

— А он-то хотел устроить музей здесь, в Чарлбери, — ответил владелец гостиницы.

— Мистер Дентон! — послышался голос из кладовки за кухней.

— Да, сейчас приду! — крикнул собеседник Ратлиджа, обернувшись через плечо.

— Так мне нести еще бочку?

— Поставь к другим, Сэм. Я потом разберусь. — Владелец виновато улыбнулся. — Еще что-нибудь хотите, сэр? Понимаете, сегодня привезли свежее пиво. Если я не услежу, а Сэм найдет открытую бочку, он непременно напьется в стельку. Вот старый дурень! В наши дни так трудно найти помощников. Если нет работы на фермах, молодежь уезжает в Лондон или в любое место, где можно устроиться. Если бы Сэм так хорошо не управлялся с лошадьми, я бы его много лет назад выставил.

Ратлидж допил пиво, поблагодарил Дентона и вышел на улицу. На скамье у входа в «Герб» сидел человек, которого Ратлидж видел раньше, — в него врезался мальчишка. Незнакомец был бледен; лицо его покрывала испарина.

— Вам плохо? — спросил Ратлидж. — Я видел, что случилось.

— Паршивец! Мать ничего не может с ним поделать. Ему нужна мужская твердая рука. Желательно с ремнем. — Собеседник Ратлиджа откашлялся и продолжал: — Да нет, ничего со мной не случилось. Не хуже, чем всегда.

Услышав его выговор, Ратлидж спросил:

— Вы, случайно, не канадец?

— Жил там какое-то время. В провинции Альберта. Ну и красивая же страна! Вы там бывали?

— Нет, к сожалению, — ответил Ратлидж. — Зато я был знаком со многими канадцами на фронте.

Мужчина протянул руку, и Ратлидж ее пожал.

— Моя фамилия Шоу. А вы не из Дорсета?

— Ратлидж. Я из Лондона.

— Терпеть его не могу. Народу много, дома старые, на улицах грязь. Там невозможно дышать.

— Да. — Ратлидж понимал, что имеет в виду Шоу. — У вас здесь родственники? — спросил он, надеясь разузнать что-нибудь у нового знакомого о Моубреях.

— Я племянник Дентона. После того как меня выписали из госпиталя, он взял меня под свое крыло. Врачи пока не отпускают меня назад в Альберту, и я еще не решил, что делать дальше. — Шоу поморщился. Видимо, он не привык рассказывать о себе незнакомым людям. И не хотел наживать дурную привычку… — Извините! Обычно я не такой болтливый. А все из-за проклятого мальчишки!

— Да я и не против. Уж лучше говорить, чем принимать лекарства, которые в госпиталях назначают от боли.

— Точно! — Шоу встал и глубоко вдохнул. — Пилюли все равно действуют недолго, — продолжал он уже не с таким измученным видом. — Спасибо, что не осуждаете меня.

Ратлидж кивнул; Шоу толкнул дверь и вошел в бар. Он как будто боялся, что, если останется, ему придется признаться в чем-нибудь еще, чего ему делать не хотелось.

Ратлидж пошел было к машине, но потом передумал. Он вернулся к дому констебля и несколько раз постучал. Ему снова никто не открыл.

Женщина, которая деловито подметала дорожку у соседнего дома, прикрыла глаза от солнца и сказала:

— Если вам нужен констебль Трут, его нет дома.

— Вы не знаете, где его можно найти?

— Вы по делу или что-то случилось?

— Я хотел спросить его, как выращивать кабачки, — усмехнулся Ратлидж.

Соседка ухмыльнулась. Видимо, она нисколько не обиделась:

— До вечера он вряд ли вернется. Видите ли, наш констебль пока не женат, ну и не пропускает ни одной юбки!

— Значит, он часто не бывает дома? — с любопытством спросил Ратлидж.

— Его чаще можно найти там, где бывает дочка миссис Дарли. Ох, боюсь, водит она его за нос! А сама хочет выйти за Дэнни Маркера. Дэнни работает в Ли-Минстере, а в Чарлбери приезжает только по выходным.

Ратлидж понял, что соседка констебля — прирожденная сплетница…

— Я хотел поговорить с Трутом о том дне, когда рядом с Синглтон-Магна убили женщину. Вот интересно, не видели ли тогда в Чарлбери посторонних людей?

Соседка склонила голову набок и окинула его внимательным взглядом:

— Вы, случайно, не из лондонских газет будете?

— Нет, — словно извиняясь, ответил Ратлидж.

Соседка вздохнула:

— Так я и подумала. Должно быть, вы тот самый лондонский полицейский, которого ждали в Синглтон-Магна. — Она подождала, пока Ратлидж не представился. — К Уайетам приезжала гостья. Но ее привезли на машине. А пешком сюда никто не приходил, тем более женщина с детьми, я ведь понимаю, кто вас интересует. Для малышей такой путь неблизкий. Понимаете, о чем я? — Она не дала ему ответить. Ратлидж понял: хочет он того или нет, он узнает, что она думает о происходящем. — Их наверняка зарыли на кладбище. Где лучше всего можно спрятать трупы? Конечно, в свежей могиле.

— В Чарлбери недавно кто-то умер? — спросил Ратлидж, невольно удивляясь нездоровой радости соседки.

— Нет, — разочарованно вздохнула его собеседница. — Одна горничная пропала, но ее вряд ли убили. Миссис Багли говорит: нахалка она была, и хорошо, что пропала.

— Давно она пропала?

— Скоро пять месяцев… нет, уже полгода, — нехотя призналась соседка констебля. — Мне тоже показывали бумагу с фотографией той женщины и детей. Констебль Трут всем такие раздавал. У Бетти волосы были темнее, совсем она на ту женщину не похожа. И потом, она не была замужем, и детей у нее тоже не было. По крайней мере, мы ни о каких детях не знали! Правда, она была хорошенькой и хотела устроиться в жизни получше. Надоело ей, наверное, мыть полы да вытирать пыль… По-моему, она подалась в Лондон. Искать на свою шею неприятностей.

Ратлидж поблагодарил соседку и собрался уходить.

— Приезжайте к нам через месяц — тогда как раз музей откроется, — сказала она ему вслед. Ей хотелось привлечь его внимание. — И прием будет. Может быть, из Лондона приедут важные гости, правда, я сомневаюсь. Мистер Уайет уже умер. Какой смысл? Разве что из любопытства. Кому интересно разглядывать языческие статуи и чучела птиц? Я вас спрашиваю!

Краем глаза Ратлидж заметил, что у кладбища, под деревьями, кто-то стоит и смотрит на него.

— А вдруг…

Соседка хрипло хохотнула — как будто ворона каркнула:

— Нет! Быть того не может!

В последний раз махнув метлой, она скрылась за дверью своего дома. Решила, что последнее слово осталось за ней? И вытянула из него достаточно, чтобы поделиться с соседкой напротив?

Констебль Трут наверняка узнает о приходе Ратлиджа раньше, чем повернет ручку своей двери.

После долгого молчания ожил Хэмиш.

«Если здешний констебль только и делает, что бегает за юбками, он вряд ли заметил что-то важное», — сказал он.

«Зато его соседка заметит все, что нужно, не сомневайся», — мысленно ответил Ратлидж, медленно идя по улице и разглядывая Чарлбери. Как и во многих деревнях, здешние жители предпочитали заниматься своими делами и в чужие нос не совали. Да и весь Дорсет в ходе истории не отличался бурными событиями. Казалось, его жители довольны тем, что все идет как идет.

Рядом с церковью стоял крошечный дом священника; в палисаднике под окнами все цвело, а дорожка, ведущая к дому, была тщательно выметена. Ратлидж остановился, как будто любуясь, и покосился в сторону кладбища.

Стоявший под деревьями человек никуда не ушел. Ратлидж направился к нему. Ему показалось, что здешняя церковь выстроена в норманнском стиле. Его предположение подтверждала усеченная колокольня. Как будто строители неизвестно почему бросили работу и ушли. Скругленная апсида, узкие окна в толстых стенах… Внутри наверняка темно. Ни изящества, ни симметрии, только утверждение силы и мощи. В прежние времена такие церкви часто служили крепостями, если поблизости не было замков…

Краем глаза он следил за человеком, стоящим среди раскидистых деревьев. Относительно высокий, стройный… молодой. На лицо падает тень. Он что-то держит в сложенных ладонях…

Холодок пробежал у Ратлиджа по спине. Он разглядел, что незнакомец держит в руках птицу.

Обернувшись к нему, он крикнул:

— Вы знаете, когда построили эту церковь?

— Да, знаю, — ответил тот, выходя из-под деревьев на свет. — Это церковь ранненорманнского периода с поздними пристройками. Никто не позаботился о том, чтобы перестроить ее в соответствии с более поздними стилями. Поэтому за шестьсот лет она почти не изменилась. — Собеседник Ратлиджа говорил механически; наверное, его часто спрашивали про церковь и он повторял заученные фразы. Он показал Ратлиджу птицу, которая билась в его руках. — Залетела в церковное окно и ударилась. Если бы я не подоспел, ее бы съела кошка! — Он осторожно разжал пальцы; через миг освобожденная птица взмахнула крыльями и взлетела на ближайшее дерево. Незнакомец улыбнулся Ратлиджу. У него были широко расставленные голубые невинные глаза.

Лицо незнакомца обезображивал ужасный шрам, который начинался от переносицы и шел по лбу к виску. Рубец порос светлыми волосами, жесткими и щетинистыми.

— На фронте? — спросил Ратлидж тихо.

Его собеседник кивнул:

— Все спрашивают одно и то же… Разве я похож на солдата? — спросил мужчина серьезно, задумчиво.

— Да, — не сразу ответил Ратлидж. — У вас хорошая выправка.

Незнакомец горделиво улыбнулся:

— Да, выправка у меня хорошая, верно.

— Мне пора, — сказал Ратлидж. — Спасибо, что рассказали про церковь.

— Мой отец всю жизнь был здесь приходским священником, — сказал незнакомец Ратлиджу вслед. — Он умер от «испанки». Я знаю в церкви все уголки. Такие места знаю, которые не нашел даже он!

Ратлидж обернулся, посмотрел в открытое лицо и вдруг подумал о пропавших детях. Ему показалось, что слова его собеседника лишены двойного смысла. Он просто с простодушным самодовольством констатировал факт: хоть в чем-то он превзошел своего отца.

Идя к гостинице, Ратлидж чувствовал на себе взгляд странного молодого человека. Хэмиш смущенно пробурчал:

«Его не назовешь дурачком… но голова у него не варит. На твоем месте я бы не очень ему верил».

«Он выпустил птицу, — напомнил Хэмишу Ратлидж. — По-моему, такой не способен обидеть детей. Хотя, возможно, его убедили их спрятать…»

Проходя мимо самого большого в Чарлбери дома с пристроенным крылом, он услышал женский голос. Она звала мужчину по имени. Тот раздраженно отозвался:

— Нет, сейчас не приставай ко мне! Мне некогда!

Вскоре из-за угла показался владелец голоса в грязном комбинезоне. Одной рукой он держал стремянку. Он куда больше походил на подсобного рабочего, чем его помощник, который поддерживал стремянку с другого конца. Однако светлые волосы и светлая кожа, покрасневшая от жары, выдавали его. Он не привык заниматься тяжелым трудом на свежем воздухе. Человек прислонил стремянку к стене и крикнул:

— Нет, пусти меня первого! Это сэкономит время!

Он принялся взбираться по ступенькам. Ловкость свидетельствовала о большом опыте.

«Дом Уайетов? — спросил себя Ратлидж. — Только в нем хватит места для музея, пусть даже и крошечного».

Из галантерейной лавки быстро вышла женщина; она передала небольшую коробку другой женщине, помоложе, которая толкала коляску. Они вдвоем проводили Ратлиджа взглядами и начали негромко переговариваться. Весть о его прибытии быстро распространилась по деревне. В таких местах событий мало, и любые сплетни и слухи разносятся будто ветром.

Интересно, почему здесь не ходят слухи о детях Моубрея?

Ответить на последний вопрос не мог даже Хэмиш.

Ратлидж сел в машину. На окраине Чарлбери он встретил местного констебля — крепкого моложавого мужчину с рыжеватыми волосами. Его жесткий форменный воротник был расстегнут от жары.

Остановившись у обочины, Ратлидж подождал его. Констебль подошел к машине и обратился к нему довольно высокомерно:

— Чего-то хотите, сэр? — Он довольно бесцеремонно оглядел Ратлиджа с головы до ног. Хэмиш недовольно заворчал; и он дал меткую характеристику и самому констеблю, и его предкам так, как это принято в горах Шотландии.

— Инспектор Ратлидж из Лондона. Я искал вас, Трут! — сухо ответил Ратлидж. Констебль прищурился, но и только. — Я объезжаю местность между Чарлбери и Синглтон-Магна, стараюсь отыскать любые улики.

— Здесь вы ничего не найдете, — ответил Трут. — Насколько мне известно, сюда жена Моубрея не добиралась. И самого обвиняемого, Моубрея, мы здесь не видели. Да он бы и не успел так далеко зайти, верно? Тем более по жаре. А уж дети вряд ли выдержали бы такой путь, о чем он наверняка знал. И потом, у нас в Чарлбери не так много чужаков, особенно этим летом. А у Моубрея здесь нет ни родных, ни знакомых — я опросил наших. На всякий случай я заходил во все дома, хотя точно знаю, что он не местный.

Ратлидж подумал: трудно что-то найти, если заранее уверен в том, что этого не существует в природе.

Полицейскому несложно прийти к неверному выводу, если все улики как будто указывают в одном направлении. Часто все подтверждается. Но если речь заходит об убийстве, клубок характеров и тайн иногда может увести следствие в любую сторону — или указывать в десять мест одновременно. Если полицейский заранее не готов рассматривать вместе с очевидными версиями самые невероятные, грош ему цена!

— Может быть, их кто-то подвез. На телеге или в двуколке. Или в автомобиле.

— Если кто их и подвез, то не из местных. — Констебль нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Говорил он без выражения, как будто обращался к дураку. — И потом, если их подвезли, значит, они сейчас уже очень далеко от Чарлбери. С чего им заходить сюда, если они без труда могли уехать хоть до самой границы с Сомерсетом?

— Не на крыльях же они летели! Если их даже подвезли, как они добрались, куда хотели, минуя Чарлбери или Стоук-Ньютон? Особенно если их подвозил кто-то из окрестных фермеров! Он не мог проехать по деревне в своей телеге, чтобы его никто не видел!

— Через Чарлбери проезжает много подвод и двуколок, — признал Трут. — Только без пассажиров! Я и об этом поспрашивал. Никто из наших не подвозил женщину или мужчину с детьми, которые шли из Синглтон-Магна.

— Тогда почему мы так и не нашли другие трупы? — спросил Ратлидж, и не думая хвалить констебля за усердие. На телеге или в двуколке можно спрятать нескольких человек, тем более — маленьких детей…

Трут обиделся. Лицо его покрылось густым румянцем.

— Такие вопросы вам лучше обсуждать с инспектором Хильдебрандом, сэр. Не мое дело отвечать за него!

«Умываешь руки?» — подумал Ратлидж.

— Вы, конечно, правы, — произнес он вслух, понимая, что спорить сейчас бессмысленно.

Но по пути они с Хэмишем вступили в продолжительную дискуссию о способностях констебля Трута и его отношении к делу. Хэмиш не скрывал, что проникся к констеблю резкой неприязнью.

Вся цепь не лучше, чем ее слабое звено. А в цепи деревушек, которые стоят на том пути, который проделали Моубреи, слабым звеном оказалось Чарлбери. Констебли в двух других деревнях держались вежливо и деловито. Они знали себе цену, но не важничали.

Поразмыслив, Ратлидж решил вернуться в Чарлбери. В глубине души крепло нечто неясное, непостижимое. Чутье? Даже Хэмиш что-то почувствовал, хотя сказал только: «Ты мутишь воду, но не успокоишься, пока все не поймешь!»

«На Трута нельзя положиться, — ответил Ратлидж. — Он скажет все что угодно, лишь бы ему не пришлось перетруждаться. Он уверен, что у Моубреев нет знакомых в Чарлбери. Может быть, он прав. А если он ошибается?»

«Да, от этого никуда не деться, — согласился Хэмиш. — До тех пор, пока кто-нибудь не найдет ребятишек!»

Вернувшись в Синглтон-Магна, Ратлидж отправился в полицейский участок, но ему сказали, что Хильдебранд ушел на обед. Чтобы не ждать в мрачных душных помещениях, он спросил, нельзя ли ему еще раз поговорить с Моубреем.

Дежурный констебль, понимая, что должен, как канатоходец, балансировать между приезжим из Лондона и инспектором Хильдебрандом, покраснел и думал целых две секунды. Ратлидж прекрасно понимал, в чем дело. Констебль видел перед собой командира, с военной выправкой, который, судя по всему, привык к тому, что его приказы исполняются. Ратлидж не сомневался, что констебль проявит благоразумие. Так и вышло. Он предложил лично проводить Ратлиджа в камеру.

В камере с Моубреем они застали еще одного констебля, ужасно худого, похожего на чахоточного в последней стадии. Но голос у него был сильный и глубокий. Встав, он вежливо обратился к Ратлиджу:

— Он почти все время молчит, сэр. Сидит и смотрит в одну точку. Или плачет. Это хуже всего. Слезы катятся по лицу, а он не издает ни звука…

— Иди покури, — велел ему первый констебль, и охранник сразу вышел. Его походка говорила о многом. — Мы сменяемся каждые два часа, — понизив голос, объяснил он. — Иначе тут начнется бунт. Охранять такого заключенного — не самое простое задание.

— Да. — Ратлидж повернулся к Моубрею и негромко, но решительно заговорил: — Мистер Моубрей! Я инспектор Ратлидж из Лондона.

Опущенная голова взметнулась вверх. Ратлидж увидел искаженное ужасом лицо.

— Значит, вы нашли их? — еле слышно спросил Моубрей. — Они… погибли?

— Нет, мы их не нашли. И вот о чем я хочу вас спросить… Трудно искать тех, кого мы никогда не видели. Пожалуйста, опишите своих детей. Вспомните, как они выглядели, когда вы увидели их на станции.

Моубрей покачал головой:

— Нет, прошу вас, не надо… я не могу… просто не могу!

— Нам очень важно знать, как они выглядели, — не сдавался Ратлидж. — Вам показалось, что они здоровы и веселы… или болезненные, запуганные?

Моубрей зажал уши ладонями и стал раскачиваться из стороны в сторону.

— Нет! Не надо! Пожалуйста, не надо!

Ратлидж был безжалостен. Дело необходимо сделать.

— Дети растут быстро. Как по-вашему, ваша Мэри была хорошей матерью? Она заботилась о детях? Они хорошо питались? А может быть, она пренебрегала ими, дети росли худые, бледные…

Моубрей снова вскинул голову; глаза, полные слез, полыхнули гневом.

— Она хорошая мать и всегда была хорошей матерью! Ничего не желаю слышать против моей Мэри!

— Должно быть, ее вы узнали без труда… и детей тоже? Девочка, должно быть, вытянулась, как тростинка, — в таком возрасте, как у нее, это часто случается…

Упорство не помогло Ратлиджу. Моубрей судорожно втянул в себя воздух и вскинул руки вверх, как будто отражал удары.

— Говорю вам, я не мог их обидеть… они живы! Я любил их… хотел их растить… Ради всего святого, я любил их!

Ратлидж коснулся плеча узника, стараясь не смотреть в его глаза, которые видели перед собой ад.

«Как глаза Хэмиша, если вдруг обернуться и заглянуть в них…»

Хрипло и часто дыша, Ратлидж вышел из камеры. Мысли у него в голове путались. Констебль шагнул было на порог, где остановился.

— Надо же, при вас он разговорился… а я никак не мог его заставить!

— Ни к чему хорошему это не привело! Вы идете?

— Я должен подождать, пока вернется Хиндли, — ответил дежурный констебль. — Если не возражаете…

— Конечно. Я сам найду дорогу. — Ратлидж прошел по коридору, слушая свое хриплое дыхание. На крыльце он столкнулся с Хильдебрандом.

— Вид у вас такой, словно вы привидение увидели, — заметил Хильдебранд, пристально глядя на Ратлиджа. — Что случилось?

«Я туда не вернусь! Во всяком случае, сейчас!» — сказал себе Ратлидж, а вслух ответил:

— Ничего не случилось. Но я хочу поговорить с вами там, где нас никто не услышит. Может быть, прогуляемся до станции?

Недовольный, распаренный, Хильдебранд еле поспевал за быстро шагающим Ратлиджем.

— Я почти все утро провел на жаре, — ворчал он. — Неизвестно, что будет раньше: мы найдем трупы или я умру от солнечного удара. И не только я — половина моих подчиненных!

— Именно об этом я и хочу с вами поговорить. По-моему, на станции Моубрей не видел ни жены, ни детей…

— Не говорите глупостей! — оборвал его Хильдебранд, останавливаясь и глядя на Ратлиджа в упор. — Конечно, он их видел и именно поэтому впал в ярость!

— Черт побери, да послушайте же меня! По-моему, ему только показалось, будто он видел свою жену… а на самом деле он просто видел похожую на нее женщину с детьми. Дети, как он их описал, были ровесниками его детей на фотографии… Такие, какими он их запомнил. Но ведь он не видел их три года! И вот женщина с детьми так живо напомнила ему родных, что он пришел в замешательство. Но тут поезд тронулся, и он не сумел разглядеть лица женщины и поговорить с ней. К тому времени, как он вернулся в Синглтон-Магна, он был убежден, что видел их, что его жена и дети каким-то образом выжили. После того как он их не нашел, у него случилось помутнение рассудка. Он решил, что жители городка вступили в сговор и спрятали от него Мэри и детей. Он все больше распалялся…

Хильдебранд смотрел на него исподлобья. Он явно был не в том настроении, чтобы слушать бредни приезжего…

— Похоже, старина, это у вас от солнца мозги расплавились! Он потому и погнался за женой, что узнал ее. Ее он убил, а детей нам нужно разыскать…

— Моубрей вполне мог убить женщину, — согласился Ратлидж, с усилием беря себя в руки. — Но всякий раз, как мы расспрашиваем местных жителей о пропавших, мы даем понять, что ищем жену и детей Моубрея. А их никто не видел! Если бы мы знали фамилию женщины… детей… или их спутника… возможно, мы услышали бы другие ответы!

— Фамилию их спутника? То есть если он женился на ней и она взяла его фамилию? По-вашему, в таком случае мы сразу их найдем, если будем говорить всем: «Слушайте, мы ищем герцогиню Мальборо, вот ее фотография, а вот ее дети». И тогда какой-нибудь скучающий лакей наверняка ответит: «Она поехала навестить свою кузину в Лайм-Риджис, мы не ждем ее домой еще несколько дней!» Потом лакея придется долго убеждать в том, что его хозяйка вовсе не в Лайм-Риджис, что ее убили!

Ратлидж глубоко вздохнул:

— Если бы мы знали, кто пропал без вести, нам было бы с чего начинать. Да. Вы правильно поняли, что я хочу сказать.

— Но ведь мы все знали с самого начала! — возмутился Хильдебранд. — И вы не убедите меня в том, что жертва — не миссис Моубрей. Я не верю в совпадения! — Первое впечатление оказалось верным. Хильдебранд подумал: инспектор Скотленд-Ярда все-таки надоеда, который любит совать нос в чужие дела.

— Никакого совпадения здесь нет. У него случилось помутнение рассудка. Он увидел женщину из окна поезда, решил, что перед ним его жена. Он не успел как следует рассмотреть ее, а к тому времени, как пешком вернулся в Синглтон-Магна, он нисколько не сомневался в том, что видел свою Мэри. Он находит женщину на окраине городка и убивает ее, потому что к тому времени может думать только об одной женщине: своей жене!

— Позвольте спросить, для чего бедняжке понадобилось идти из города пешком? И если она не миссис Моубрей, то откуда она вообще взялась? Как ее фамилия? И почему ее никто не разыскивал? Ответьте!

Все безнадежно. Ратлидж, уже готовый напомнить Хильдебранду о том, что дети за три года должны были вырасти и измениться, решил, что сейчас инспектор останется глух к его доводам. Поэтому он сказал:

— Ответить вам я пока не могу. Заметьте, пока! Но ваши поисковые отряды не найдут то, что ищут, хотя я готов помогать всеми силами, лишь бы раскрыть это убийство.

— Убийство уже раскрыто, странно, что вы не заметили! Что делает Моубрей за решеткой, почему его день и ночь охраняют, чтобы он не покончил с собой? Дело раскрыто! Если вы не можете помочь, хотя бы не путайте меня, не мутите воду и не занимайтесь домыслами, которые… так же бессмысленны, как полет вон с той крыши.

— По своему опыту… — начал Ратлидж.

— Чушь! — Хильдебранд отвернулся от него, но тут же снова посмотрел на Ратлиджа, упрямо выпятив подбородок. — Дело веду я! Вас прислали из Лондона, чтобы найти детей. Или их трупы. Вы должны помогать мне, если поиски придется вести на других участках! Пока поисковые отряды прочесывают всю округу под палящим солнцем, вы гоняетесь за призраками. Делайте свое дело, а остальное предоставьте мне!

Ратлидж решился на последнюю попытку.

— Слушайте… Если вы отдадите Моубрея под суд в таком состоянии, как сейчас, присяжные потребуют доказательства того, что он сделал, — точнее, что он сделал по вашему мнению. Где орудие убийства? Где мотив? Где возможность совершить преступление? Присяжным нужно будет убедиться в том, что дети действительно погибли, погибли от его руки. Ведь несчастному грозит смертный приговор; никто не хочет осудить невиновного. Его адвокат обложит вас со всех сторон и развалит ваше дело задолго до окончания процесса. Он докажет, что Моубрея можно заставить признать под присягой, что он — Джек-потрошитель или русский царь. А если мы ошибаемся… в чем-то конкретном…

— Вы уже знакомы с Джонстоном, защитником Моубрея? После гибели сына он стал другим. Сейчас он, можно сказать, стоит одной ногой в могиле. Джонстон не будет очень уж стараться и разваливать дело. Его совесть будет спокойна, если Моубрея отправят не на виселицу, а в сумасшедший дом. И то если ему хоть чуть-чуть не все равно! Как только мы найдем остальные трупы, никакой суд присяжных в Англии не оправдает Моубрея! — Пройдя десять шагов, Хильдебранд второй раз круто развернулся. Он так злился, что не мог успокоиться. — Делайте то, ради чего вас сюда прислали! Здесь вам не Корнуолл, вы не найдете на моем участке темных, мрачных тайн, и вы мне дело не развалите!

Он ушел, размахивая руками; ему явно хотелось кого-то или что-то ударить, чтобы ослабить напряжение. Ратлидж смотрел ему вслед, не обращая внимания на косые взгляды прохожих. Хильдебранд перешел дорогу и скрылся в «Лебеде».

«А что я тебе говорил?» — начал Хэмиш.

«Ничего не желаю слушать!»

Ратлидж развернулся и зашагал в гору, к выгону. Под деревьями было прохладно.

Виновен ли Моубрей в убийстве жены? И убил ли он собственных детей? Или в комнатке при доме местного врача лежит тело совершенно посторонней женщины, по нелепой случайности очутившейся на пути безумца? А как же дети… и мужчина, который был с ними? Существуют ли они или всплыли из темных пучин горя, вызванных в воображении по прихоти воспаленной памяти?

Ратлидж чувствовал: здесь что-то не так. Что-то таится в глубине, как труп подо льдом! И потом, когда придет время, тайна поднимется на поверхность и укажет на убийцу обвиняющим перстом…

«Начальник здешней полиции хочет, чтобы все ответы были гладкими, как подарок на день рождения, перевязанный лентами и завернутый в серебряную бумагу, — заметил Хэмиш. — Ему все равно, что произошло на самом деле. Постарайся не злить его и не путаться у него под ногами. Из него получится опасный враг!»

«Мы должны подумать об убитой женщине, — напомнил Хэмишу Ратлидж. — И о мужчине, который сидит за решеткой. — Но чем он поможет Моубрею, даже если докажет, что убийца — не он? Непосильное горе сломило беднягу… Ратлидж посмотрел на воронов, которые каркали на дереве над его головой. — Не думаю, что мы найдем детей», — задумчиво продолжал он.

«Тогда где же они?» — поинтересовался Хэмиш.

«В безопасном месте», — ответил Ратлидж, хотя ни за что не смог бы объяснить, откуда у него такая уверенность.

Он пообедал в «Лебеде», наслаждаясь роскошью уединения. Было почти два часа; в углу медленно возилась молодая официантка. Зевая, она насыпала сахар в сахарницы, а затем принялась собирать со столов солонки и перечницы. Внешне она была очень похожа на горничную Пег. Может, они сестры? Тихо позвякивали серебряные крышки. Глядя на нее, Ратлидж перебирал в голове все подробности дела.

До обеда он успел сходить на железнодорожную станцию и попросил начальника расспросить своих коллег на линии, не находили ли бесхозные чемоданы на конечной остановке.

Быстро и уверенно застучал телеграфный ключ; потом наступила тишина.

— Возможно, чемоданы нашел проводник задолго до конечной остановки, — сказал начальник станции.

Ратлидж задумался. Проводник, ссадивший Моубрея с поезда, был человеком опытным; судя по материалам дела, его уже допросил лично Хильдебранд. Он первым заметил бы любые бесхозные вещи, которые обнаружились тогда же или позже.

Начали приходить ответы. Начальник станции покачал головой:

— Бесхозных вещей не находили. Ни в тот день, ни вообще на той неделе.

— Запросите все промежуточные станции…

— Все? — изумленно спросил начальник станции, глядя на Ратлиджа в упор.

— Все, — ответил Ратлидж. К сожалению, они получили такие же ответы. Потерянного, бесхозного багажа не обнаружено.

— Возможно, у них было с собой совсем немного вещей, — сказал начальник станции. — Вдруг они куда-то ехали всего на один день? Для начала было бы неплохо выяснить, что именно мы ищем.

Ратлидж покачал головой:

— Сам не знаю. Если придут еще какие-нибудь сообщения, я остановился в «Лебеде». Сразу дайте мне знать! — Он понимал, что его надежды, скорее всего, не оправдаются.

Обедать он пошел поздно; начальник станции тоже заторопился.

— Жена ждет меня к обеду, — сообщил он, выводя Ратлиджа из своего маленького, захламленного кабинета. — Она не любит, когда я опаздываю!

— Передайте, что вам пришлось помогать полиции, — ответил Ратлидж и пошел дальше.

Версии начали возникать за едой. Он обдумывал их, повторял, вертел так и сяк, чтобы убедиться, что он прав.

Что бы ни случилось здесь, в Синглтон-Магна, нельзя забывать об убитой женщине.

С этого неоспоримого факта и надо начинать.

Весь остаток дня и начало вечера Ратлидж наводил справки об убитой женщине.

В Синглтон-Магна никто не сомневался в том, что она — жена Моубрея. Та самая, в поисках которой обезумевший от гнева Моубрей рыскал по городу.

Все охотно рассказывали о своих встречах с Моубреем; те, кто не видел его собственными глазами, слышали о нем от знакомых. По словам горожан, Моубрей кипел от гнева и угрожал ее убить. Он выполнил свою угрозу — ведь женщина погибла! Однако о ней самой никто ничего рассказать не мог. Как будто в жизни ей была отведена единственная роль — роль жертвы.

Даже Харриет Мейсон, женщина, которая приехала к тетке тем же поездом, что и Моубрей, ничего не помнила.

— В дороге меня так укачало, что я ни на что не обращала внимания. Мне хотелось одного: поскорее добраться до тетушки, — многозначительно сказала она, глядя на Ратлиджа из-под редких светлых ресниц.

Миссис Хайндс, страдавшая ревматизмом и никому не желавшая быть в тягость, сказала:

— В тот день, кроме Харриет, я видела всего одну пассажирку, которая сходила с поезда. Ее встречала миссис Уайет. На гостье была очень красивая шляпка… Но Харриет замутило, и у меня совершенно не было времени глазеть на других пассажиров, хотя вместе с ней выходили и другие… — Она неожиданно лукаво улыбнулась, и в ее глазах замелькали веселые огоньки. — Инспектор, извините нас, пожалуйста. По-моему, мы похожи на увечных и хромых из Священного Писания!

Харриет мрачно посмотрела на тетку; миссис Хайндс кротко улыбнулась в ответ.

На следующее утро Ратлидж выехал рано. Он заходил во все дома, стоящие вдоль шоссе, однако его расспросы оказались безрезультатными. Дальше он отправился в деревню Стоук-Ньютон. Там жили три пассажира, приехавшие в Синглтон-Магна на одном поезде с Моубреем. Фермера, его жену и их младшую дочь встретил арендатор. Домой они приехали «в фургоне», как дружелюбно пояснила миссис Таннер. Она провела Ратлиджа в гостиную, посередине которой стояла кадка с огромной аспидистрой. Ратлиджу стало не по себе; ему казалось, что широкие листья душат его.

— Мы ехали вместе с говяжьими тушами! — добавила миссис Таннер.

— Вы не заметили в поезде миссис Моубрей или ее детей?

— Инспектор, вы и не представляете, каким переполненным был поезд! Вместе с нами из Лондона ехала целая толпа отпускников; в основном семьи с детьми всех возрастов, от полугода до десяти лет. Все дети носились и кричали, но я не возражаю против детского крика. Как я всегда говорю, шумный ребенок — здоровый ребенок. Нам еще крупно повезло, что мы нашли место! Знаете, мы много говорили о том, что произошло… Если даже миссис Моубрей и ее малыши ехали одним поездом с нами, мы их не заметили. У нас не было на то причин. Они были всего лишь одной из многих семей!

Во второй половине дня Ратлидж приехал в Чарлбери и спросил у Дентона, хозяина «Герба», как найти дом Уайетов. Как он и думал, Уайеты жили в самом большом доме наискосок от церкви.

— Вы его не пропустите. Он очень большой, и еще до войны к нему пристроили крыло. В новом крыле мистер Уайет собирался устроить себе кабинет; потом он остался бы мистеру Саймону. Теперь крыло ремонтируют; там будет музей, о котором так печется мистер Саймон.

Ратлидж толкнул калитку и вошел в палисадник, заросший розовой геранью и ароматной лавандой; дальше виднелись белые левкои и высокие белые дельфиниумы. Он поднялся по двум ступенькам на невысокое крыльцо. Горничная открыла дверь до того, как он позвонил.

— Если вы насчет упавших полок, мистер Уайет в новом крыле, — мрачно проговорила она.

Ратлидж посмотрел, куда она указывает пальцем, и по кирпичной дорожке подошел ко второй двери, ведущей в новое крыло. Он постучал.

— Войдите! — крикнул мужчина.

Ратлидж вошел и очутился посреди полного разгрома.

Пол загромождали штабеля коробок, высокие, как снежные сугробы. Рядом высились застекленные шкафы, заполненные самыми разными предметами: статуэтками, оружием, музыкальными инструментами. Такой пестрой коллекции Ратлидж в жизни не видел. Насколько он мог судить, большинство экспонатов прибыло с Востока. На полках рядом с приземистыми божками и масками животных изгибались танцовщицы. Кинжалы и мечи были развешаны веером; их острия поблескивали в солнечном свете. Кто-то расположил ярусами разноцветные зонтики: желтые, черные, белые. Зонтики окаймляли что-то блестящее, похожее на слитки золота. Экспонаты перемежались кусками, как ему показалось, дверных и оконных рам, покрытых узорчатой резьбой. Тут же стояли пестро разодетые куклы. Одни куклы были объемными, другие — плоскими, нарисованными на коже. Ниже, на другой полке, он увидел аккуратные ряды экзотических бабочек, наколотых на булавки. Они напоминали эмалевые броши всех цветов радуги. В Англии такие яркие бабочки не водятся. Даже Хэмиш при виде их ненадолго умолк, преисполнившись пресвитерианского ужаса. Опомнившись, Хэмиш проворчал, что все экспонаты будущего музея языческие и потому не внушают доверия.

Прежде чем Ратлидж успел ответить, раздраженный мужской голос продолжал:

— Ну, что вы там возитесь? Идите-ка сюда и взгляните, что случилось! Настоящая катастрофа!

Войдя в соседнюю комнату, Ратлидж увидел стоящего на коленях человека. Он собирал раковины, которые, видимо, упали с высокого стеллажа. Многие полки в стеллаже покосились, несколько полок упало.

— Вам чертовски повезло, что они не разбились! Вы клялись, что стеллаж выдержит… — Не договорив, он увидел гостя и понял, что перед ним вовсе не плотник, за которым он, видимо, посылал. — Кто вы такой?

Ратлидж узнал в нем вчерашнего блондина со стремянкой.

— Мистер Уайет? Инспектор Ратлидж из Скотленд-Ярда. Я пришел поговорить с вами о…

— Не сейчас, прошу вас! Неужели вы не видите, что у нас случилось? Я жду Балдриджа или кого-нибудь из его подручных, и ему придется держать ответ! Я его двадцать раз просил понадежнее укрепить полки, потому что экспонаты тяжелые. И вот, не успели мы расставить все по местам, как полки не выдержали тяжести!

Уайет встал на ноги. Он был высоким и стройным; лицо дышало и умом, и силой. В уголках его голубых глаз проступили лучики морщинок. Такие лучики появляются, если человек часто смеется, но глубокие складки в углах рта говорили об обратном. Они свидетельствовали о крайнем напряжении. Уайет еще раз окинул взглядом разгром:

— Некоторые из этих раковин бесценны. Они собраны на островах Тихого океана, и каждая была тщательно пронумерована и лежала в отдельной коробке, чтобы ничего не перепутать. И вот взгляните, что случилось! Наверное, придется выписать специалистов из Лондона, чтобы они снова разложили их по порядку.

— Мистер Уайет, я отниму у вас всего минуту, — перебил его Ратлидж. — Насколько я понял, тринадцатого августа вы или ваша жена встречали гостью на станции Синглтон-Магна. Это так?

— Да, да, мы встречали мисс Тарлтон из Лондона. Она моя новая помощница. Точнее, будет ею, если мне удастся убедить жену принять мисс Тарлтон на работу. Миссис Уайет иногда проявляет редкостное упрямство, и только потому, что… — Он замолчал, сообразив, что обсуждает свои личные дела с незнакомым человеком, к тому же с полицейским. — Мисс Тарлтон мне порекомендовал человек, чьему мнению я доверяю. К сожалению, по данному вопросу мы с миссис Уайет придерживаемся разных точек зрения. Итак, я побеседовал с мисс Тарлтон и пригласил ее вернуться в конце месяца, когда она должна будет приступить к работе. — Уайет плотно сжал губы, как будто предвидел, какой бой ему придется выдержать.

— После собеседования ваша гостья вернулась в Лондон?

— Да, да. Ага… Балдридж! — воскликнул Уайет, глядя за спину Ратлиджу. — Посмотрите, что учинили ваши рабочие! Я заставлю вас вернуть все, что я вам уплатил, до последнего пенни!

Обернувшись, Ратлидж увидел моложавого крепыша в черном костюме. Его фигура заняла весь дверной проем.

— Говорил я вам, мистер Уайет, надо было дать полкам просохнуть и только потом что-то расставлять на них! — укоризненно прогудел он.

— Оказывается, я же еще виноват! — Уайет презрительно фыркнул. — А я велел вам закрепить полки понадежнее, и посмотрите, что получилось! Вы так понимаете слово «понадежнее»!

— Мистер Уайет… — начал Ратлидж.

— Идите в дом с другого входа и поговорите с моей женой Авророй, — сказал ему Уайет. — Она расскажет все, что вам нужно узнать! — Не удосужившись посмотреть, как Ратлидж отнесся к его распоряжению, он повернулся к Балдриджу и погрозил ему пальцем.

Ратлидж вышел из музейного крыла, думая о том, что Дентон прав. Такому музею в самом деле не место в Чарлбери. Кто приедет любоваться восточными диковинками в такую глушь?

Он вернулся к главному входу. Ему открыла та же горничная, что и в прошлый раз.

— Извините, сэр! — воскликнула она. — Мистер Уайет не сказал, кого ожидать. Почти все утро он по телефону ругался с подрядчиком из Шерборна, и тот обещал прислать плотника.

— Ничего страшного, — ответил Ратлидж. — Я бы хотел, если можно, поговорить с миссис Уайет.

— Она в саду за домом. Подождите, пожалуйста, в гостиной, я за ней схожу. Как вас представить, сэр?

— Ратлидж. Я пойду с вами, чтобы сэкономить время. — Он невольно злился на Уайета, который ради него не пожелал отложить свои дела.

Горничная с сомнением покосилась на него, но все же повела к застекленным дверям, выходившим в сад. Ратлидж еще издали увидел, что кто-то работает в сарае в конце дорожки.

— Спасибо, — сказал он. — Дальше я сам.

— А может быть, лучше… — возразила было служанка.

Ратлидж посмотрел на нее сверху вниз:

— Ничего страшного. Мистер Уайет сам предложил мне поговорить с его женой, а беседовать в саду ничуть не хуже, чем в доме.

Его слова как будто успокоили горничную, и она ушла, а Ратлидж зашагал по дорожке к сараю. Услышав хруст его шагов по гравию, из сарая вышла женщина в сером рабочем халате и посмотрела на него, щурясь на солнце.

Узнав друг друга, оба удивились.

— Миссис Уайет? — спросил Ратлидж.

Она наклонила голову:

— А вы… инспектор Ратлидж? — Ему показалось, что она растерялась. — По-моему, муж сейчас занят в пристройке…

— Я пришел поговорить с вами.

Ее глаза потемнели.

— Вы не… Неужели нашли детей?

— Нет. Сегодня я здесь по другому поводу. Меня интересуют все пассажиры, приехавшие в Синглтон-Магна одновременно с миссис Моубрей и ее детьми. От мистера Уайета я узнал, что к вам в тот день, тринадцатого августа, приезжала гостья. Пожалуйста, расскажите мне о ней! — Ратлидж не сразу сообразил, что заговорил с миссис Уайет по-французски. Это казалось ему естественным. Однако на середине последней фразы он вдруг опомнился и перешел на английский.

— Да, к нам приезжала мисс Тарлтон из Лондона, — по-английски ответила Аврора Уайет. — Муж пригласил ее для беседы. Он хочет, чтобы она стала его помощницей. — Говорила она вполне свободно, хотя и настороженно. Ратлиджу казалось, что он улавливает малейшие оттенки ее настроения.

— Вы встретили ее на станции?

— Да, встречать ее поехала я. Саймон не смог — в последнее время он очень занят музеем.

Ратлиджу показалось, что он различил в ее интонации намек на иронию.

— Мисс Тарлтон долго пробыла у вас?

— Всего два дня.

— Кто отвез ее назад, на станцию? Вы?

— Ее должна была отвезти я, да. Но я задержалась на ферме… мне приходится ею заниматься, пока Саймон так занят музеем. Когда я вернулась, ее уже не было. Наверное, Саймон позаботился о ней вместо меня. Поезда не ждут телят, у которых случились колики. — Она криво улыбнулась.

— Да, не ждут, — ответил Ратлидж. Ему пришлось напомнить себе, что Аврора Уайет ничем не отличается от любых других свидетелей, которых ему приходится допрашивать. С другой стороны, он познакомился с ней раньше, чем узнал о ее причастности к делу — если, конечно, она к нему причастна. Поэтому она как будто получала преимущество. Как будто отношение могло измениться оттого, что они встретились на равных.

Аврора спокойно ждала. Ратлиджа поразила ее безмятежность. Она казалась предельно собранной и спокойной. И смотрела она на него спокойно, как будто изучала его. Время словно остановилось… Ратлиджу пришлось встряхнуться.

Почти все его знакомые француженки держались хладнокровно, а чувство собственного достоинства у них, казалось, было врожденным. Они без труда, живо поддерживали беседу, флиртовали, но вполне невинно. Стоявшая перед ним женщина отличалась от его знакомых. Она показалась Ратлиджу бездонным тихим омутом. Бездонным — но не безмятежным, нет.

«Она не убийца», — заметил Хэмиш, очевидно угадавший его настроение.

Аврора сняла садовые перчатки и через голову стянула халат.

— Весь день жду Саймона… Представьте, я даже забыла про чай. Хотите выпить со мной кофе… или, может быть, вина? Под деревом стоит стол. Сейчас позову Эдит. — Она наморщила нос. — До сих пор я так и не привыкла пить чай… Но я стараюсь.

Ратлидж вместе с ней подошел к застекленным дверям. От нее исходил едва уловимый аромат ландыша. Ратлидж понял, что это ее духи. Сначала ему показалось, что такой сладкий аромат не идет ей. Авроре следовало выбрать что-то более терпкое… или, во всяком случае, более броское. Но сегодня, в простом сером платье с поясом на пуговицах и отложным белым воротником, она выглядела совсем не броско, не вызывающе. Чем-то она напоминала квакершу.

Войдя в дом, она позвала Эдит, а его оставила в саду.

Хэмиш, который давно уже проснулся и беспокойно ворочался в голове Ратлиджа, напомнил ему, что он полицейский, сейчас на работе, и посоветовал держать голову на плечах.

Его слова оказались как нельзя кстати. Ратлидж подошел к маленькому столу и смахнул бабочку, сидевшую на ближайшем стуле. Интересно, что она подумала бы о своих ярких собратьях, приколотых булавками в застекленной витрине. Может, решила бы, что это послужит им уроком — нечего так откровенно привлекать к себе внимание?

Аврора Уайет вернулась; она села на стул напротив Ратлиджа.

— Эдит говорит, что вы уже побывали в музее. Что вы о нем думаете?

— Он… необычный, — осторожно ответил Ратлидж, немного подумав.

Она рассмеялась низким, грудным смехом, удивив его.

— Как это по-английски! — воскликнула Аврора. — Англичане — мастера преуменьшения, верно? — Она немного посерьезнела и продолжала: — Музей стал для Саймона смыслом жизни. Надеюсь, он знает, что делает, и не тешит себя иллюзиями.

— В каком смысле?

— Все его предки, все Уайеты занимались политикой. Так было на протяжении многих поколений. Все думали — как вы понимаете, до войны, — что Саймон тоже будет баллотироваться в парламент. С детства его ни к чему другому не готовили. Политика очень подходит к его характеру. Красивый, способный, он обладает природным обаянием и внушает к себе уважение. Но теперь он даже не вспоминает о политике. Говорит только о своем музее, о котором ему известно так мало. — Глаза ее потускнели. — Правда, за четыре военных года мы все стали другими. И он женился на мне, что было не очень-то мудрым шагом для политика. Жена-англичанка была бы безопаснее. Она… была бы более… комильфо.

Ратлидж не ответил, но неожиданно представил себе Аврору Уайет в окружении избирателей и избирательниц в тихом дорсетском избирательном округе. Кошка на голубятне…

— Насколько я понимаю, его второй дед был некоторым образом исследователем, ученым?

— Да, он много путешествовал в Тихом и Индийском океанах. Он завещал Саймону свои коллекции — наверное, надеялся, что внук выставит и прославит деда так же, как в свое время прославились Дарвин или Кук. Во Франции Саймон мне ничего о нем не рассказывал. И, только приехав в Англию, я поняла, что он относится к завещанию деда очень серьезно. Очень долго его коллекции хранились в Лондоне. И вдруг… Саймон ни о чем не желает слышать, кроме своего музея! — Она пожала плечами так, как это умеют только француженки, подняв плечи и склонив голову набок, как будто совершенно отказывалась понимать своего мужа. — Вот почему мне иногда кажется, что Саймон все равно считает себя обязанным угодить хотя бы одному предку… Если не Вестминстер, то хотя бы музей. По-моему, это очень печально. Вам так не кажется?

— А чего хочет сам Саймон Уайет?

— Ах! — с горечью воскликнула Аврора. — Если бы я знала, я была бы настоящей счастливицей!

Из дома вышла Эдит; она несла на подносе бокалы и бутылку вина.

— Кофе еще не готов, — сказала она с виноватым видом.

— Меня и вино устраивает, — ответила Аврора, наливая сначала Ратлиджу, а затем себе. Вино оказалось очень хорошим — сухим и идеальным для жаркого вечера. Аврора с улыбкой смотрела, как он пьет, потом спросила: — Вы, наверное, воевали?

— Откуда вы знаете?

Она склонила голову и, прежде чем ответить, некоторое время разглядывала его.

— Вы очень хорошо говорите по-французски. И умеете ценить хорошее вино. — Ратлидж понимал, что она не совсем откровенна с ним. Ей хотелось сказать что-то другое.

— Война — не вино и не иностранный язык, — грубее, чем собирался, ответил он. — Те четыре года были очень тяжелыми. Хорошо, что все наконец закончилось.

«Закончилось ли?» — эхом отозвался Хэмиш у него в голове.

— Закончилось, но не забылось, — проницательно заметила Аврора, глядя Ратлиджу в глаза и видя в них больше, чем он готов был ей открыть. — Да, я все понимаю. И мне довелось увидеть смерть и страдания… И моему мужу тоже. Я думала… было время, когда мне казалось, что он не переживет войну. Я наблюдала за ним и знала, что он ждет смерти. Иногда это значит, что так все и будет. Подобно многим его сверстникам, которые записывались добровольцами, Саймон не понимал, что он смертен. Война казалась ему игрой… Немного повоюет и вернется в Итон. А когда он понял, что война совсем не игра, было уже поздно. Ему оставалось только одно: сражаться и ждать, когда за ним придет смерть. И даже смерть его подвела. Иногда мне кажется: те, кто остался в живых, чувствуют себя виноватыми, потому что они выжили, а другие многие умерли.

Ратлидж подумал о Хэмише и отвернулся. Ее слова попали в цель и не могли его утешить.

Поставив бокал на стол, она с горечью спросила:

— Можно ли что-нибудь сделать?

— Нет. — Ему хотелось как-то обнадежить ее, но он не мог. Она обратилась не к тому человеку… Спустя какое-то время он сообразил, что Хэмиш настойчиво дергает его, напоминая, что Аврора сменила тему, а он забыл, зачем сюда пришел. Интересно, она намеренно уклонялась от разговора или все дело в том, что он внимательно ее слушал и дал понять: он понимает, о каком страдании она говорит?

Как будто прочитав его мысли, Аврора Уайет нахмурилась:

— Почему я вам все это рассказываю? Знаете, я ни с кем об этом не говорила, даже с монахинями!

«Она не из тех, кто что-нибудь делает просто так, случайно», — заметил Хэмиш.

Ратлидж вернул разговор к приезду мисс Тарлтон.

— У меня сложилось впечатление, что мистер Уайет склонен взять мисс Тарлтон на место… своей помощницы. Я прав?

Аврора Уайет отвернулась. Ее безмятежность по-прежнему поражала Ратлиджа. Ему показалось, что невозмутимость у нее в крови. Но в ней угадывалась и сила, которая как будто прикрывала большую, невыразимую боль. Отчасти дело было в том, о чем она ему только что рассказала, но это не все. Далеко не все! В последнем он не сомневался.

— Если вас интересует, одобряю ли я его выбор… Мой ответ — нет. И дело даже не в самой мисс Тарлтон. Она производит впечатление порядочной и способной девушки. Кроме того, она на удивление хорошо знает Азию. Насколько я понимаю, ее отец служил в Индии. Как помощница она была бы весьма полезна Саймону. Но мне кажется… что подумать о помощнице следовало самому Саймону. Он не должен был следовать советам… других.

— Извините, но я не вижу здесь никакого противоречия. Главное, чтобы помощница знала свое дело.

Аврора повернулась к нему, водя пальцем по краю бокала. Глаза у нее потемнели еще больше.

— Она будет жить с нами под одной крышей. Питаться с нами за одним столом. Участвовать в нашей жизни. Мысль о ее приезде меня угнетает. Кроме того, мне кажется, что она меня не одобряет.

— Почему? — изумился Ратлидж. — Не потому ли, что вы — француженка? За такой короткий срок она вряд ли успела хорошо узнать вас!

— Да, потому что я — француженка! Я вышла за Саймона Уайета во Франции, во время войны. И некоторые считают… а, не важно! Вас наши дела не касаются; вы пришли, чтобы поговорить о мисс Тарлтон, а не обо мне!

Помолчав, Ратлидж осторожно начал:

— Некоторые считают… что вы воспользовались одиночеством мистера Уайета?

Аврора отпила вина и поставила бокал на стол.

— Вы не знали моего мужа до того, как он уехал во Францию. И я не знала. Но мне говорили… о, как часто говорили! — что он мог бы стать выдающимся министром… великим премьер-министром… или даже, если им верить, самим Господом Богом! Они считают… я имею в виду друзей и коллег его отца… что теперешняя перемена стала результатом его брака. Поэтому за все, что с ним случилось, в ответе я. Им проще обвинить во всем меня, чем понять, почему он предпочел свой дурацкий музей карьере, к которой его готовили всю жизнь!

— Раз сам Уайет ни в чем вас не винит, какая разница, что думают или говорят другие?

Аврора презрительно улыбнулась:

— Типично мужская логика! Вы не живете в женском мире, не знаете, какая там дикость. Там бывает хуже, чем в джунглях…

В сад из дома вошел Саймон Уайет.

— Представляешь, он говорит, что я сам во всем виноват! Идиот! Мне очень хотелось прикрутить его к стене его же шурупом! — Подойдя к столу, он выдвинул третий стул. — Что это? Вино! Боже правый, надеюсь, ты сначала предложила инспектору джин или виски!

— Эдит тебе принесет, если хочешь, — сказала Аврора мужу. — А инспектор, по-моему, уже уходит. Я провожу его до двери.

Немного удивившись, Ратлидж допил вино и поставил бокал на стол.

— Спасибо, миссис Уайет. — Он встал и протянул Саймону руку: — Надеюсь, ваш музей будет пользоваться успехом.

Саймон сразу помрачнел, как грозовая туча:

— Не знаю, не знаю. Главное — попытаться. Это все, что я могу. — Он пожал Ратлиджу руку, и Ратлидж следом за Авророй зашагал к выходу.

У парадной двери она сказала:

— Надеюсь, мы ответили на ваши вопросы.

— У меня остался еще один, — нехотя признался Ратлидж. — Будьте добры, скажите полное имя мисс Тарлтон и ее адрес, если вы его знаете.

— Ее зовут Маргарет. И она живет где-то в Челси. Что касается улицы и номера дома, вам лучше спросить Саймона.

— Спасибо, — сказал Ратлидж. — До свидания, миссис Уайет.

Она кивнула и вышла за ним на крыльцо. Она смотрела ему вслед, что его встревожило. Она следила за ним не из простого любопытства; не двигало ею и женское желание завлечь в сферу своего влияния нового мужчину. Авроре Уайет явно было не по себе.

Интересно, в чем дело? В ней самой или в Саймоне? Ратлидж пока не мог ее понять.

Маргарет Тарлтон. Живет в Лондоне, в Челси.

У него в душе крепло подозрение, что она не та, кого он ищет.

Едва вернувшись в Синглтон-Магна, Ратлидж позвонил в Лондон. Ответ пришел еще до того, как он спустился к ужину.

Боулс безапелляционно спросил:

— Какое отношение эта Тарлтон имеет к Моубреям?

— Она ехала тем же поездом, что и Моубрей. И вышла на станции Синглтон-Магна. Возможно, она что-то видела… заметила что-то важное.

— Будьте осторожны, постарайтесь никому не наступить на больную мозоль!

— Я сама осторожность.

Боулс, которому пришлось довольствоваться таким ответом, деловито перешел к сути.

— Мы послали человека домой к мисс Тарлтон. По словам ее горничной, неделю назад она уехала в Синглтон-Магна, а оттуда собиралась ехать в Шерборн. Там загородный дом Томаса Нейпира. Одного из Нейпиров-политиков, Ратлидж! Он сам сейчас в Лондоне, но его дочь, Элизабет Нейпир, сейчас живет в Шерборне. С ней нам пока связаться не удалось.

— И не надо, — ответил Ратлидж. — Я сам туда поеду. — Он записал имена в записную книжку и закрыл ее. — Что-нибудь удалось узнать о мисс Тарлтон или об Элизабет Нейпир?

— О мисс Тарлтон — почти ничего, кроме того, что ее предки служили в Индии. На рубеже веков, после смерти отца, они с матерью вернулись в Лондон. Мать ее тоже скончалась. Мне сообщили, что у мисс Тарлтон есть родственники в Глостершире — двоюродный брат с женой. — Боулс помолчал, а потом вдруг сказал: — Возможно, вас заинтересует один факт, который касается мисс Нейпир. Она была помолвлена с Саймоном Уайетом, который живет в Чарлбери, недалеко от Синглтон-Магна. Ее отец доводится ему крестным. На самом деле мисс Тарлтон ехала именно к мистеру Уайету, потому что собиралась поступить к нему помощницей… Раньше, с тысяча девятьсот десятого года, она была секретаршей мисс Нейпир. До прошлого года она жила в лондонском доме Нейпиров. — Боулс снова помолчал и с наслаждением заключил: — Мир тесен, не правда ли?

Как только Боулс нажал отбой, Ратлидж достал часы и прикинул время и расстояние. Сейчас еще светло. Можно успеть в Шерборн за час, не больше. Если Маргарет Тарлтон там, он сэкономит время и побеседует с ней сегодня же. Если позвонить туда, она может бросить трубку. Или… ни о чем другом он старался даже не думать. Что, если он не застанет ее у Нейпиров?

Как ни странно, возвращаться в дом Уайетов ему не хотелось. Если Маргарет Тарлтон в Шерборне, у него нет других дел в Чарлбери.

Спустившись на кухню, он попросил Пег завернуть ему с собой в дорогу несколько бутербродов.

— Но мясо осталось с обеда, сэр! — ужаснулась Пег. — А к ужину зажарится не раньше чем через полчаса… Вы не можете подождать?

Взяв бутерброды, Ратлидж сел в автомобиль и поехал на запад, к Шерборну.

Достопримечательностью Шерборна считается церковь, которая раньше принадлежала монастырю; она построена из золотистого, как масло, камня. Кроме того, в Шерборне есть школа для мальчиков, где большое внимание уделяется спорту. Когда Ратлидж учился в Оксфорде и мечтал поступить в спортивную команду, его обошли три выпускника Шерборна…

Найти жилище Нейпиров оказалось труднее, чем он ожидал. Дом стоял в стороне от главной дороги, в безымянном переулке, который изгибался сначала в одну сторону, потом в другую и, наконец, подводил к воротам и дорожке, ведущей к дому. После очередного поворота Ратлидж увидел впереди дом.

Он был построен из того же мягкого золотистого камня, что и церковь, и казался почти таким же старым, с окнами-эркерами и вытянутыми арками. Особенно красивым показался ему портик с нишами, статуями и каменной балюстрадой. Ратлидж решил, что когда-то здесь было имение, принадлежавшее аббатству. Лет сто назад к основному зданию пристроили крыло. Он увидел лишь крышу нового крыльца с южной стороны. И все же для загородного дом казался небольшим, хотя и совершенно отвечал своему назначению с архитектурной точки зрения. Предки Томаса Нейпира обладали и вкусом, и здравым смыслом; они не пытались переделать то, что было замечательно сделано до них. Или, может быть, у них просто не хватило денег на перестройку? Часто именно этот фактор становился решающим. Перемены начинались с ростом благосостояния семьи.

Дверь ему открыла черноволосая горничная в строгом черном платье и таком накрахмаленном переднике, что, казалось, помни его — и он сломается.

— Да, сэр? — сухо спросила она, как будто он был случайным прохожим, который повернул не туда и пришел спросить дорогу.

— Инспектор Ратлидж из Скотленд-Ярда, — представился он. — Насколько я понимаю, здесь сейчас в гостях у мисс Нейпир живет некая мисс Тарлтон. Она дома?

— Мисс Тарлтон, сэр? Нет. Сейчас спрошу, принимает ли мисс Нейпир. Она только села ужинать. — Горничная с сомнением покачала головой. Ратлидж поспешил ее успокоить:

— Я не отниму у нее много времени. Мне нужно задать ей всего пару вопросов.

— Сейчас спрошу, сэр. Подождите, пожалуйста! — Горничная открыла дверь, пропуская его в холл. Ратлидж обрадовался, заметив, что холл не уступает красотой портику: изящный камин, украшенный резьбой, высокий средневековый потолок. На стенах висели портреты. С них на Ратлиджа смотрели величественные, осанистые джентльмены, очень похожие друг на друга. Четыре поколения одной семьи!

Ратлидж улыбнулся, разглядывая их. Он узнал самого Томаса Нейпира — его изобразили в тридцатилетнем возрасте, судя по всему, когда он прошел в парламент. Хэмиш назвал его «красавчиком». Высокий, серьезный, с короткой эдвардианской бородкой и темными волосами, зачесанными назад с высокого лба. Спустя много лет его волосы поседели на висках, но лицо и сейчас не утратило своего решительного выражения… Нейпира и теперь можно было назвать очень красивым мужчиной. Судя по всему, такими же были его отец, дед и прадед.

Ни одного женского портрета Ратлидж не увидел. Как и портретов сыновей Томаса…

Из коридора, в котором скрылась горничная, послышался цокот каблучков. В холл вышла стройная миниатюрная брюнетка. Ратлидж сразу же подметил ее сходство с мужчинами на портретах. Однако в ней фамильные резковатые черты были смягчены женственностью. Да, Элизабет Нейпир казалась олицетворением женственности.

— Инспектор Ратлидж? — благожелательно спросила она. Ратлидж подумал, что она не слишком довольна его вторжением; она держала в левой руке салфетку. Наверное, у нее остывает ужин. — Насколько я поняла, вы ищете мисс Тарлтон. Можно спросить, зачем она вам понадобилась? — Она говорила по-девичьи напевно, но Ратлидж решил, что ей лет тридцать, а то и больше.

— Мне сообщили, что тринадцатого августа мисс Тарлтон поехала поездом из Лондона в Синглтон-Магна, а оттуда отправилась в Чарлбери. На станции ее встретила миссис Саймон Уайет. К сожалению, в тот же день тем же поездом ехали некая миссис Моубрей и ее дети. Как вы, возможно, знаете, вскоре после того в окрестностях Синглтон-Магна нашли труп миссис Моубрей. Вот почему сейчас мы разыскиваем всех ее спутников, всех, кто мог запомнить ее, детей или мужчину, который как будто ехал вместе с ними. Мы очень надеемся, что мисс Тарлтон сумеет сообщить нам нечто такое, что для нас очень важно.

— Нет, я ничего подобного не слышала! — с удивлением и искренне ответила мисс Нейпир. — Пожалуйста, расскажите мне обо всем подробнее.

Ратлидж охотно подчинился. Он начал с самого начала, когда Моубрей стоял у окна и смотрел на женщину на платформе. Закончил он найденной в поле убитой женщиной.

Мисс Нейпир слушала его внимательно, не перебивая, как будто он явился с докладом к ее отцу. Она не сводила с него умных и внимательных голубых глаз. Ратлидж старался тщательно подбирать слова, надеясь, что она не догадается об истинной цели его приезда, но вскоре оказалось, что под мягкой, женственной внешностью Элизабет Нейпир таится очень острый ум.

— Значит, миссис Моубрей убили… вы хотите сказать, она погибла насильственной смертью? — Она сразу перешла к сути вопроса. — Какой ужас! А убийцу поймали? Кто он — ее муж?

— Ее муж арестован и сейчас находится под стражей. Но мы до сих пор не можем найти детей. Мы будем очень признательны мисс Тарлтон за помощь.

Элизабет Нейпир нахмурилась.

— Что значит — не можете найти детей?

— Мы… пока не знаем, что с ними случилось.

Элизабет Нейпир вздрогнула.

— Я работала в Лондоне с бедняками, — сказала она после паузы. — Видела безработных, которые настолько отчаялись, что убивали своих детей, лишь бы не видеть, как они голодают. Но сейчас совсем другое дело, верно? Он не пытался их спасти.

— Пока мы не можем прийти ни к каким выводам, — ответил Ратлидж. — Но мисс Тарлтон, возможно, сумеет пролить свет на дело.

— Маргарет здесь нет, — нехотя сообщила мисс Нейпир. — Я ждала ее неделю назад, но, очевидно, из Чарлбери она сразу вернулась в Лондон.

— Вы говорили с ней по телефону?

— Нет, она не звонила и не писала. Но она собирается поступить на новое место; возможно, у нее просто нет времени. Сейчас я дам вам ее лондонский адрес…

— В Лондоне ее тоже нет, — ответил Ратлидж. — Мы говорили с ее горничной. Она сообщила нам, что из Чарлбери мисс Тарлтон должна была приехать сюда.

— Но сюда она не приехала!

Элизабет Нейпир замолчала, бросила на него встревоженный взгляд; салфетка дрогнула между пальцами, как носовой платок. Ратлидж не совсем понимал причину ее страха, но чувствовал его.

— Не понимаю! — сказала она наконец. — Прошу, объясните!

Ратлидж достал из записной книжки сложенный вдвое листок бумаги и протянул ей. Элизабет посмотрела на фотографию, сдвинув брови и прищурившись, как будто не могла как следует разглядеть лица.

— Что это? — спросила она, бросив на него озадаченный взгляд.

— На снимке миссис Моубрей с детьми. Как по-вашему, мисс Тарлтон похожа на изображенную здесь женщину?

Хэмиш что-то недовольно проворчал. Он понимал, что Ратлидж нарочно старается держаться беззаботно и не задавать наводящих вопросов.

— Вас интересует, похожа ли Маргарет на женщину со снимка? Нет, нисколько! — Она еще раз посмотрела в лицо женщине и пожала плечами. — Она высокая блондинка, как Маргарет. Немного похожа на нее… но совсем немного. Может быть, фигурой, осанкой? Обе изящные, у обеих очень красивые волосы… обе выглядят хрупкими.

— У вас есть фотографии мисс Тарлтон?

— Фотографии? Да зачем… хотя одна фотография стоит в кабинете. Когда прошлой весной отец устраивал прием, Маргарет помогала мне принимать гостей. Тогда к нам съехались политики, а с ними всегда бывает непросто. Пока мужья ведут скучные разговоры, жены зевают или говорят друг другу гадости с самыми милыми улыбками. В тот день кто-то привез с собой фотоаппарат. Подождите, пожалуйста, я сейчас…

Ратлидж чувствовал, как вдруг напряглась его собеседница. Вновь обострилось его шестое чувство. Мысли в голове путались. Он пока не знал, что делать с новыми предположениями. Он вздохнул, вспомнив, как опасно будить спящую собаку.

«А дети-то как же?» — хрипло спросил Хэмиш.

«Если Моубрей убил не жену, значит, никаких детей не было».

«Но дети на станции все-таки были. Такое не забудешь!»

«Да. Но если мисс Тарлтон ехала к Уайетам в Чарлбери, она могла оказаться не в том месте не в то время. Моубрей вполне мог принять ее за пропавшую жену». Именно поэтому Ратлидж приехал в Шерборн. Ему необходимо точно знать, где находится Маргарет Тарлтон. Необходимо исключить все совпадения…

Вернулась мисс Нейпир; в руке она держала фотографию в серебряной рамке. Она не дала ее Ратлиджу, а открыла дверь и вышла на свет, чтобы сравнить снимок и распечатанное объявление, изготовленное по приказу Хильдебранда.

Сравнив два снимка, она покачала головой, и Ратлидж взял у нее фотографию. Попутно он глянул ей в лицо, стараясь понять, что на нем написано. Он увидел лишь замешательство.

Он тоже вышел на свет. На снимке были изображены несколько женщин. Они стояли у изящного камина в холле с несколько отстраненными лицами, как будто не были знакомы друг с другом. Скованность их лиц и поз свидетельствовала о давней взаимной неприязни, хотя все притворно-вежливо улыбались. Ратлидж сразу отметил вторую женщину слева. Молодая стройная блондинка тоже вежливо улыбалась. И поза ее, и улыбка напоминали позу и улыбку Мэри Сандры Моубрей, снятой в 1916 году. По спине у Ратлиджа пробежал холодок…

Хэмиш тоже подметил сходство — «сверхъестественное», как он выразился.

Ратлидж убеждал себя: это невозможно. Не может быть, чтобы две женщины были так похожи. Такое видишь, только когда ищешь, — и ничто не подсказывает сходство, если сознательно не хочешь его найти. Или надеешься?

— Они не похожи друг на друга, правда? — спросила Элизабет Нейпир. — Трудно сказать, но, что…

— Да, они не похожи друг на друга, — наконец ответил Ратлидж, — но в их… позе и взгляде есть что-то… прямо сверхъестественное… — Он бездумно употребил то же слово, какое повторял Хэмиш у него в голове. — Скорее всего, если бы они стояли рядом, никто бы ничего не заметил. Конечно, живых людей различает еще голос и манера держаться. Выражение лица… характер. Они из разных социальных слоев. Они жили совершенно разной жизнью. Вот что бросается в глаза в первую очередь.

— Не совсем понимаю, о чем вы…

Ратлидж заговорил медленно, выискивая огрехи в своих доводах:

— Если бы одна из них шла впереди вас… скажем, по лондонской Бонд-стрит, вы бы, наверное, подумали: «По-моему, это Маргарет Тарлтон». Если бы вы встретили кого-то из них в трущобах или на проселочной дороге, вы бы, наверное, прошли мимо, не оглянувшись, потому что не ожидали встретить Маргарет Тарлтон в таком месте.

— А как же платья? Стиль, манера одеваться.

— Моубрей, который решил, что видел на станции в Синглтон-Магна свою жену, мог и не знать, как она одевается сейчас, в новой жизни, за которую он заранее осудил ее. Он не искал различия, он искал сходство. — Например, розовое платье… если розовый в самом деле был ее любимым цветом.

Элизабет Нейпир немного побледнела.

— Кажется, начинаю понимать, что вы имеете в виду. Продолжайте!

— Этот человек остался жив на войне, но, вернувшись домой, оказался в пустоте. Ни работы, ни дома, ни семьи, которая могла бы поддержать его. Все чужое и незнакомое. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы женщина на станции действительно оказалась его женой. И вот наконец он находит ее. Она, естественно, отрицает, что она его Мэри, но он только злится в ответ. Ему кажется, что она его обманывает. Он хочет наказать ее — и в конце концов убивает… — Ратлидж понимал, что в его версии много слабых мест. Как ни странно, сейчас ему не хотелось о них думать.

Хэмиш злорадно спросил, как Ратлидж упустил единственный факт, бросающийся в глаза, который сводит на нет все его домыслы.

Но Ратлидж заставил себя сосредоточиться на реакции Элизабет Нейпир.

— Все мои попытки воссоздать случившееся — только догадки, — удрученно заметил он. — Пока я ничего не могу доказать.

Она смотрела сверху вниз ему в лицо; постепенно она начинала понимать, что здесь произошло, и в ее глазах явственно проступил ужас.

— Вы же не… неужели вы хотите сказать… что мертвая женщина в Синглтон-Магна может оказаться… Маргарет Тарлтон?! Тогда понятно, почему ее нет ни здесь… ни в Лондоне. Нет, я отказываюсь вам верить!

Ратлидж следил за ней и понимал: ее убежденность растет с каждой секундой. Она умная женщина…

И все же она боролась с собой. Элизабет стояла рядом с Ратлиджем, положив руку ему на плечо, и разглядывала два лица, одно в резной рамке, другое — на нечетком снимке, отпечатанном на дешевой бумаге. Хотя внутри ее происходила борьба, хотя ей стало страшно, она понимала, что такое возможно.

Потом она заговорила, и Ратлиджу стало стыдно. Из-за него она страдает. Она вынуждена думать об убийстве… Ее глаза наполнились слезами. Она выглядела необычайно хрупкой и беззащитной.

— Если все так и есть, как вы говорите… если жертва в самом деле Маргарет… значит, во всем виновата я. Ведь к Уайетам ее послала я… и еще гордилась своим планом! Все было невероятно просто, я думала, что никто не заподозрит… какая же я глупая! — Она пылко вытерла глаза салфеткой и удивленно посмотрела на нее, как будто совершенно забыла об ужине… как будто ужин остался в далеком прошлом.

Обхватив себя за плечи, она продолжала:

— Плакать нет смысла. Я всегда первая так говорю! «Не плачь!» Я часто общаюсь с женщинами, которые живут в трущобах, и говорю им: «Слезами горю не поможешь!» Но иногда слезы немного облегчают боль, правда?

Осторожно сложив объявление, она вернула его Ратлиджу вместе с фотографией в серебряной рамке.

— Возьмите, она вам, наверное, пригодится. Кстати, вам лучше зайти, — продолжала она. — Вы ужинали? Нет? Вот и хорошо, сейчас мне очень нужна компания. Попробуем хоть что-нибудь съесть. Потом я переоденусь и поеду с вами в Синглтон-Магна. Я хочу видеть ту женщину… или ее уже похоронили?

— Нет, не похоронили. Но она не… у нее сильно изуродовано лицо. Не знаю, сумеете ли вы… опознать ее.

Лицо Элизабет Нейпир побелело; Ратлиджу показалось, что она вот-вот потеряет сознание. Но она встряхнулась и велела:

— Ничего не говорите, пока я чего-нибудь не съем! Пойдемте со мной!

Ратлидж вместе с ней вернулся в холл. Она повела его в просторную столовую с высоким сводчатым потолком. За столом свободно могли уместиться двадцать с лишним человек, но ужин накрыли только на одного. Элизабет взяла серебряный колокольчик, стоявший рядом с тарелкой, и громко позвонила. Когда пришла горничная, она сказала:

— Пожалуйста, принесите еще один прибор для инспектора. И передайте кухарке, что я хочу еще супу. — Подождав, когда горничная унесет остывший суп на кухню, она указала Ратлиджу на стул справа от себя. Он сел.

Элизабет Нейпир судорожно вздохнула, ненадолго закрыла глаза, словно отодвигая от себя то, с чем ей вскоре предстояло столкнуться, и стала мелкими глотками пить вино, как будто вино способно было дать ей силы, которых она лишилась.

— Вы… уверены, что… жертву, кем бы она ни оказалась, убил тот человек, Моубрей? Его вина доказана?

— Нет. У нас еще остаются сомнения. Но он публично угрожал своей жене. А потом мы нашли… тело. Подозревать кого-то другого у нас пока нет оснований. Во всяком случае, сейчас он находится под арестом.

— Спасибо, — ответила она, — теперь у меня на душе полегчало… и совесть спокойнее.

— Почему? — спросил Ратлидж, глядя на нее в упор. Но Элизабет Нейпир, опустив голову, аккуратно расстилала на коленях салфетку, поэтому он не видел ее глаз.

Вместо ответа она покачала головой.

— Если вам что-то известно, — продолжал Ратлидж, — если женщина из Синглтон-Магна — Маргарет Тарлтон, а не Мэри Моубрей…

— Нет! — воскликнула она. — Я не стану никого обвинять и науськивать полицейских на невинного человека. Это безнравственно!

— Тогда почему у вас вообще возникла такая мысль?

Горничная принесла на подносе две тарелки с нежно-зеленым супом, судя по аромату — фасолевым с бараниной. У Ратлиджа забурчало в животе. С бутербродами, приготовленными Пег, он расправился уже давно. Горничная поставила тарелку перед хозяйкой, а затем перед гостем и налила ему вина. Затем, шурша накрахмаленными юбками, она ушла на кухню.

— Понимаете… Маргарет не из тех, кто наживает себе врагов. Она сама зарабатывала себе на жизнь, поэтому ей невольно приходилось всем угождать. Если бы я знала, что через пять минут попаду на Страшный суд, я бы не знала, что ответить там… Не представляю, кто мог бы желать Маргарет зла! — Она взяла ложку и притворилась, будто ест.

Но и Ратлидж умел неплохо играть в ту же игру.

— Возможно. А если кто-то решил таким образом… через Маргарет… причинить зло вам? Как вы понимаете, я всего лишь предполагаю…

Она ошеломленно посмотрела на него. В ее глазах мелькнуло что-то еще. Ратлидж не сразу понял, что именно. Ревность.

— Да, инспектор, вы всего лишь предполагаете.

И больше ему ничего не удалось из нее вытянуть.

И все же он понимал, на кого намекает его собеседница. На протяжении всего ужина невысказанные слова стояли между ними, отравляя атмосферу. Мисс Нейпир имела в виду Аврору Уайет.

Впервые с тех пор, как она вышла к нему в холл, Ратлидж не мог бы с уверенностью сказать, говорит мисс Нейпир правду или лжет.

Стемнело; в Синглтон-Магна они ехали молча. Ратлидж смотрел на дорогу. Элизабет Нейпир сидела рядом с ним, на переднем сиденье, кутаясь в легкий шерстяной плащ. В багажнике лежал ее кожаный чемоданчик. Подул западный ветер; лучи фар высвечивали на дороге клубы пыли и листья. За окошками мелькали черные, неясные тени, похожие на часовых в трауре.

Хэмиш не молчал; он неустанно высказывал свое мнение о происходящем. Прохаживался насчет способностей Ратлиджа, сомневался в том, что он раскроет дело. Ратлидж старался не обращать внимания на голос, звучащий у него в голове. Он сосредоточился на дороге и на двух ярких лучах, освещавших его путь.

Однажды из темноты блеснули лисьи глаза; в другой раз они обогнали какого-то пьяницу, шаркавшего по обочине. Пьяница замер и, разинув рот, проводил машину взглядом, как будто она прилетела с Луны. Мимо проносились деревушки; ярко светились прямоугольники окон.

Элизабет Нейпир оказалась не хорошей и не плохой спутницей. Ратлидж понимал, что ей сейчас нелегко. Она старалась собраться, готовилась к испытанию. Разговаривала она невнимательно, перескакивала с одного на другое. Похоже, мысли о будущем мешали ей сохранять учтивость и поддерживать светскую беседу. Сам Ратлидж еще не осматривал жертву. На месте убийства труп мог бы о многом ему рассказать. Но дознание уже прошло. Коронер сделал все, что мог, нашел все, что нужно было найти. Ратлидж в первую очередь обязан был искать детей, а не устанавливать личность погибшей женщины. Во всяком случае, так было до сих пор.

Когда впереди показались первые дома Синглтон-Магна, Элизабет Нейпир встрепенулась и спросила:

— Во что она была одета… та женщина?

Ратлидж ненадолго задумался.

— На ней было розовое платье в цветочек.

Его спутница развернулась к нему:

— Розовое?! Вы не путаете? Маргарет не очень любит розовый цвет… и не часто выбирала розовые вещи. Она предпочитает голубое и зеленое.

— Если вы не против, подождите, пожалуйста, в полицейском участке, а я пошлю кого-нибудь за инспектором Хильдебрандом. Лучше всего, если все необходимые распоряжения сделает он. — Ратлидж улыбнулся. — Чем скорее мы покончим с делом, тем легче все пройдет для вас.

— Я думала, расследование убийства ведете вы, — удивленно заметила мисс Нейпир.

— Меня прислали для того, чтобы улаживать возможные недоразумения, если придется вести поиски на других участках, — без улыбки ответил Ратлидж и пояснил: — Моя главная цель — найти детей. Но приходится думать и о другом.

— Неужели судьба детей вам безразлична? — с любопытством спросила она.

— Нет, конечно, — раздраженно ответил Ратлидж, — но трудность в том, что я не знаю, где их искать. Хильдебранд сделал все, что в человеческих силах, однако безрезультатно. Я пробую взглянуть на дело с другой точки зрения. Допустим, дети не погибли. Тогда почему мы никак не можем их найти? Видел ли их на станции кто-нибудь еще или они — всего лишь плод воспаленного воображения Моубрея?

— Разве такое возможно? Если он так распалился, то ведь не на пустом месте! Что-то его подтолкнуло!

— Вот именно. Этим я и займусь в дальнейшем.

— Ваш подход приводил вас к успеху? — с интересом спросила она. — Я имею в виду — в других делах…

— Я смогу ответить на ваш вопрос, когда вы опознаете… или не опознаете жертву.

У констебля ушло полчаса на то, чтобы найти Хильдебранда и привести его в полицейский участок. Войдя, Хильдебранд так уставился на Элизабет Нейпир, как будто она была его личным врагом. Глядя на Ратлиджа настороженно и холодно, Хильдебранд спросил:

— А нельзя было подождать до утра? День у меня выдался трудный, и я устал.

— Мисс Нейпир — дочь Томаса Нейпира, — сухо ответил Ратлидж. — Я привез ее из Шерборна. Да, сейчас уже поздно, но мне кажется, вам следует как можно скорее побеседовать с ней. Мисс Нейпир, познакомьтесь, пожалуйста. Это инспектор Хильдебранд.

Хильдебранд смерил ее цепким взглядом.

— О чем я должен с ней говорить? Ближе к делу! Неужели вы намекаете на то, что ей что-то известно о детях?

— Похоже, — ответил Ратлидж, — она сумеет опознать нашу жертву. — По мере того как он объяснял, выражение лица Хильдебранда менялось на глазах.

Он не ответил Ратлиджу напрямую, но задумчиво повернулся к Элизабет Нейпир. Даже в длинном дорожном плаще она выглядела очень маленькой, хрупкой и в высшей степени женственной. Потерянной в этом мужском мире, полном насилия и темных страстей, где пыльные шкафы и папки с документами таят в себе тайны несчастнейших из людей. За длинными окнами на ветру раскачивались кусты и деревья, словно нищие, просившие о милосердии.

— Мисс Нейпир, мне очень жаль, что вас привлекли к этому грязному делу. К тому же без всяких на то оснований. Инспектор Ратлидж не счел нужным заранее сообщить мне о своих намерениях… иначе я сообщил бы ему о решении, принятом сегодня. Около шести вечера миссис Моубрей похоронили. Мы не можем показать вам тело. Дело закрыто.

Хильдебранд перевел торжествующий взгляд на Ратлиджа:

— У нас не было оснований сомневаться в личности жертвы… я подробно обсудил все с вышестоящим начальством и приходским священником церкви Святого Павла. Похоже, у миссис Моубрей не осталось родственников, кроме детей. Не было причин откладывать далее… м-м-м… ее погребение.

Ратлиджа захлестывала дикая ярость. Ему хотелось схватить Хильдебранда за горло и задушить его.

Хильдебранд расчетливо и хладнокровно отомстил ему. Он считал, что Ратлидж вмешивается не в свое дело и путается у него под ногами. Он позаботился о том, чтобы приезжий из Лондона больше не мог ему угрожать.

Заметив состояние Ратлиджа, Хильдебранд не удержался от злорадной улыбки и продолжал:

— Кроме того, я взял на себя смелость посоветоваться с вашим начальником в Лондоне. Он во всем согласился со мной.

Боулс… Ну конечно, он согласился, могло ли быть иначе?

А единственная особа, которая могла бы опознать погибшую, переводит с Хильдебранда на Ратлиджа изумленный взгляд. Она не понимает, что произошло и почему!

— Ее уже похоронили? — переспросила Элизабет. — Но почему так быстро? Я непременно должна на нее взглянуть, не зря же я проделала такой путь! — Она повернулась к Ратлиджу: — Инспектор, сделайте что-нибудь!

— Мисс Нейпир… — начал Хильдебранд.

— Нет! — решительно возразила она. — Нет, вам не удастся так просто от меня отделаться! Будьте добры, скажите, где у вас телефон? Я немедленно позвоню отцу. Он скажет, что мне делать… — Ее глаза наполнились слезами. Хильдебранд терпеть не мог женских слез. Когда он пытался утешать плачущих, только портил дело. Поэтому он в отчаянии повернулся к Ратлиджу. Его глаза метали молнии. «Вот что вы наделали!» — словно говорил он.

Ратлидж, по-прежнему боровшийся с душившей его яростью, процедил сквозь зубы, едва узнавая собственный голос:

— В чем ее похоронили? В том платье, какое было на ней, когда ее убили?

Хильдебранд посмотрел на него как на помешанного:

— В платье?! Нет, что вы! Жена священника, миссис Дрюс, прислала что-то из своей одежды и… и нижнего белья. Чтобы никто не подумал…

— В таком случае покажите мне ее платье! — Вид у Элизабет вдруг сделался очень усталым и расстроенным. — Вы позволите? — На ее ресницах блестели слезы; она не плакала, но могла вот-вот расплакаться. — Я должна положить этому конец!

Как ни злился Ратлидж, он услышал Хэмиша, восхитившегося ее отвагой. «Девица храбрая, как полк солдат, — заметил он, — хотя, глядя на нее, этого не подумаешь!»

— Мисс Нейпир… — с сомнением возразил Хильдебранд, — вы вполне уверены, что хотите осмотреть ее одежду? Да еще в такой поздний час! Уверяю вас, зрелище не из… Весь перед платья в крови.

Она молча кивнула. Хильдебранд крепко взял ее под руку, словно боялся, что она вот-вот упадет в обморок, и пообещал вызвать врача, который поддержит ее во время испытания. Обернувшись к Ратлиджу, Хильдебранд без слов высказал все, что думал о нем. Вслух он спросил:

— А вы, значит, будете в отеле?

Вначале Ратлиджу показалось, что мисс Нейпир собирается возразить, но она, видимо, поняла, что у местного инспектора и приезжего отношения напряженные, и сказала только:

— Благодарю вас, инспектор Хильдебранд!

Ратлидж мрачно проводил их взглядом. Он был так зол, что не мог доверять себе. Вернувшись в «Лебедь», он сел в вестибюле и стал ждать. Хэмиш со всей серьезностью заметил, что он ведет себя неразумно и нет смысла оспаривать решение Хильдебранда, пусть он действовал и за спиной у Ратлиджа.

«Он ничего не замечает, кроме того, что находится у него перед носом. А ты сомневаешься в правильности его действий! Если даже в конце концов он окажется в дураках, он тебе спасибо не скажет… Если девица из Шерборна узнает платье покойницы, он не придаст значения ее словам».

«Чего ты хочешь? — раздраженно ответил Ратлидж. — Чтобы убийца спрятал мертвых детей в каком-то тайном месте, где мы их не найдем? Или чтобы нашлись их изуродованные тела, способные еще туже затянуть петлю на шее Моубрея? Я приехал, чтобы найти этих детей, и, клянусь всем, что у меня осталось святого, я должен их найти! Мне легче жить, зная, что исход дела зависит от того, найду я их или нет!»

«Да, но твой Хильдебранд — малый обидчивый. Если ты отнимешь у него победу, раскроешь дело, после которого его могут повысить, он тебя ни за что не простит, сколько бы детей ты при этом ни спас! Ему на все плевать, кроме собственной репутации, а ты ему мешаешь!»

Так оно и было. Несмотря на злость, Ратлидж все прекрасно понимал. Он велел себе прекратить расхаживать туда-сюда и молча ответил Хэмишу:

«Хильдебранду придется туго, если Нейпиры и Уайеты забеспокоятся и начнут спрашивать, куда подевалась Маргарет Тарлтон. И поиски в конце концов приведут к свежей могиле».

«Да, но когда еще такое будет? Маргарет Тарлтон вполне может оказаться в Лондоне или в другом месте, куда ее занесет… Она скоро сюда вернется, а пока уехала, чтобы обо всем подумать… В случае неприятностей Хильдебранд вряд ли обвинит самого себя. Помяни мои слова, он уже выбрал козла отпущения!»

«Если даже сейчас я пойду на попятный и все выйдет так, как хочет Хильдебранд, — ответил Ратлидж, — мне еще предстоит найти трупы детей. И в случае неудачи черную метку дадут мне. Хотя я не думаю, что дети где-то здесь».

«Ну да, на кону твое доброе имя. Ты сам выбираешь дорогу. Но, как только ты по ней пойдешь, назад пути уже не будет».

Ратлидж ничего не ответил. Гнев его остыл; на его месте осталась пустота. Однако сомнения в собственных силах, способностях, чутье постепенно подтачивали его терпение. «Твое доброе имя…»

Вскоре вернулась Элизабет Нейпир; ее шатало. С одной стороны ее заботливо поддерживал под руку Хильдебранд, с другой — невысокий и худой местный врач, который в основном молчал. Его вызвал Хильдебранд. Доктор передал мисс Нейпир на попечение Ратлиджа, кивнул и молча ушел, не попрощавшись.

Хильдебранд проводил их в небольшой отдельный салон и сходил в бар за бренди. В салоне горела одна настольная лампа, придавая помещению сходство с траурным залом. Впрочем, и настроение у всех было соответствующее. Ратлидж не стал включать верхний свет. Он молча ждал, пока Элизабет заговорит. Ему показалось, что она никак не может отдышаться.

— Меня вырвало, — призналась она, промокнув губы влажным платком. — Я полностью опозорилась. Мне казалось… я столько лет работаю в трущобах, что стала невосприимчивой к ужасам. Но… столько крови! — Ее передернуло. — А хуже всего то, что я представляла себе ее… хозяйку платья. Я невольно представила, как выглядело ее лицо… как же это мучительно! — Она снова глубоко вздохнула; видимо, ее по-прежнему одолевала тошнота. — Не представляю, как можно привыкнуть к такой работе, как ваша! — произнесла она чуть позже, посмотрев Ратлиджу в глаза. — По-моему, ваша профессия… иссушает душу.

— Нет, не совсем, — возразил Ратлидж. — Иногда приходится напоминать себе, что я обязан найти убийцу ради жертвы.

— Не думаю, — сказала она, — что смогу когда-нибудь читать или слушать об убийстве и не представлять себе то платье!

Ратлидж выждал еще две секунды.

— Скажите, пожалуйста… — Ему не хотелось спрашивать о самом главном у Хильдебранда.

— Доктор Фэрфилд… достал коробку с ее одеждой, — дрожащим голосом заговорила Элизабет, — и, как только я ее увидела, меня стошнило. Но я заставила себя вернуться и попросила их развернуть платье… — Она сглотнула слюну. — Вы говорили, что платье розовое! — Она вскинула на него глаза, словно обвиняя. — Но оно совсем не розовое, а скорее бледно-лиловое. Разумеется, я его узнала. Сразу же! И туфли тоже… Они были на Маргарет месяц назад, когда мы с ней ходили в музей… — Сообразив, что от огорчения она сказала больше, чем собиралась, Элизабет замолчала.

Ратлидж невольно подумал: уж не для того ли они тогда пошли в музей, чтобы освежить знания Маргарет Тарлтон о Востоке перед ее поездкой в Дорсет?

Видя, что он молчит, она продолжала:

— Ваш инспектор Хильдебранд думает, что я выжила из ума, но он боится моего отца и поэтому ничего не говорит мне в лицо.

— Вы совершенно уверены… я имею в виду платье и туфли?

Элизабет Нейпир посмотрела ему в глаза:

— Я не могу вам лгать. Возможно, я ошибаюсь. Но я готова показать под присягой, если только мне не докажут обратного, что женщина, которая носила то платье, скорее всего… Маргарет.

— Вы не слышали о том, что она могла быть как-то связана с семьей Моубрей?

— Если она с ними и связана, понятия не имею, где и как она с ними познакомилась.

Хильдебранд принес бренди. Элизабет осторожно выпила и поморщилась. Но лицо ее немного порозовело — пусть только от спиртного.

— Мисс Нейпир, я отвезу вас в Шерборн, — сказал Ратлидж. — Простите за то, что вам пришлось пережить! Надеюсь, дома вам полегчает. Прошу прощения за то, что подверг вас такому испытанию. Повторяю, я действовал не по своей прихоти!

Она кивнула, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Кресло как будто обняло ее. Посидев немного, она протянула Ратлиджу пустой стакан и неуверенно встала. Видимо, пол у нее под ногами шатался. Она повернулась к Хильдебранду:

— В багажнике машины инспектора Ратлиджа мой чемодан. Вы не могли бы распорядиться, чтобы чемодан отнесли ко мне в номер? По-моему, будет лучше, если сегодня я переночую в Синглтон-Магна. Уже очень поздно, правда?

Управляющий «Лебедя» с радостью предоставил Элизабет Нейпир номер; он обещал переслать счет ее отцу. Элизабет терпеливо ждала, пока не будет покончено с формальностями, а затем позволила увести себя наверх. На верхней ступеньке мраморной лестницы она дотронулась пальцами до виска, как будто у нее болела голова. Потом она сказала:

— Наверное… Саймону никто не звонил? Нет, конечно, ведь вы еще не готовы поверить мне, верно, инспектор Хильдебранд? — Не дожидаясь ответа, она зашагала по ступенькам. Не оглянувшись, тихо добавила: — Милый Саймон, он знал Маргарет почти так же долго, как и я. Для нас всех было бы лучше, если бы я ошиблась. Но ведь сделанного не вернешь, правда? Если окажется, что я права…

Хильдебранд молча провожал ее взглядом.

Глядя на нее, Ратлидж отчего-то вспомнил, что говорил его крестный о королеве Виктории: «Хотя королева была маленького роста, двигалась она величественно». То же самое можно было сказать и об Элизабет Нейпир.

Она прекрасно понимала, что такое власть, и умела ею распорядиться. Немногие мужчины могли бы похвастать такими же глубокими познаниями в этой области. Интересно, подумал Ратлидж, унаследовала ли она свой навык от Томаса Нейпира или это у нее врожденное, инстинктивное, как манера держать голову, как будто она в короне. Благодаря горделивой осанке она казалась выше, чем была на самом деле.

— Я должна позвонить отцу. Он наверняка пожелает узнать, что случилось. Но не сегодня… На сегодня с меня хватит!

Хильдебранд у нее за спиной мрачно покачал головой. Упрямство было его щитом. И в конце концов, его могло оказаться достаточно.

Управляющий «Лебедя» возился со связкой ключей, отыскивая нужный, не ведая о том, какие бури бушуют вокруг него. Он взволнованно предлагал мисс Нейпир все: прислать горничную, которая поможет ей разложить вещи, принести чай… Мисс Нейпир трогательно поблагодарила его за заботу. После того как нужный ключ нашелся, ее с поклоном проводили в номер.

Оставив Хильдебранда и управляющего заботиться о благополучии Элизабет Нейпир, Ратлидж спустился к машине. Хэмишу нечего было сказать.

Когда он принес чемоданчик, Хильдебранд как раз собрался уходить. Вниз они спустились в молчании, которое стало зловещим. Ратлидж готовился к неминуемой буре, которая разразится, как только они отойдут подальше и их не услышат служащие отеля.

Хэмиш напомнил, что и ему не стоит выходить из себя второй раз. Ратлидж сухо приказал ему не вмешиваться.

Буря была катастрофической. Быстро оглядев тихий, пустой вестибюль, Хильдебранд высказал Ратлиджу все, что думает о нем, — тихим, дрожащим от ярости голосом. Среди прочего он пожелал узнать, почему Ратлидж счел нужным отправиться в Шерборн в одиночку и какого черта в это ужасное дело без разрешения Хильдебранда впутали Нейпиров.

— Не знаю, где вы узнали об этой Тарлтон и почему вы решили, что она имеет какое-то отношение к делу, но уверяю вас, мисс Нейпир ошибается! Видели бы вы, как она испугалась! Она сама не понимала, что говорит! — продолжал он. — А когда ее отец узнает, что случилось, кого он, по-вашему, во всем обвинит… обвинит в этих тщетных мучениях? Меня и моих подчиненных! Нам еще повезет, если никого из нас не уволят! Подумать только, Томас Нейпир! Да одно его слово способно поставить крест на карьере людей куда более сильных, чем мы!

— Вы, надеюсь, понимаете, что для эксгумации потребуется разрешение министерства внутренних дел? — сухо осведомился Ратлидж, как только Хильдебранд взял паузу, чтобы набрать в грудь воздух. — И теперь, когда появились сомнения…

— Какие еще сомнения? У кого? У вас и молодой женщины, которую вы совсем запутали своими бреднями? Черт побери, едва ли это можно назвать опознанием!

— В таком случае становится понятным, почему мы никак не можем найти детей, — продолжал Ратлидж. — Потому что никаких детей нет и найти их невозможно!

— Они есть, их где-то спрятали! И когда я их найду — а я их непременно найду, помяните мои слова, с вашей помощью или без нее, — уж я позабочусь, чтобы от вас камня на камне не осталось! Не знаю, каким вы были до войны, но, по-моему, сейчас вы никуда не годитесь! И чем скорее вы это поймете, тем лучше для вас!

Он круто развернулся и ушел.

«Интересно, а как Моубрей нашел эту девицу Тарлтон? Почему она оказалась на дороге и шла пешком в Синглтон-Магна? Вряд ли Уайеты послали ее пешком на станцию!»

Ратлидж думал об этом и когда вез Элизабет Нейпир из Шерборна, и когда ждал ее в вестибюле «Лебедя». Но ответов не находил. Пока…

Что-то было не так. Он твердил себе: если ему настолько изменило чутье, пора уходить из Скотленд-Ярда. Если уж он видел только то, что хотел увидеть, а не истину…

«Ну да, ты уже понял, что мисс Тарлтон нет в Лондоне и она не приезжала в Шерборн, где ее ждали. Но с чего ты взял, что она умерла? Может, она поехала в Глостершир навестить родню и сказать им, что переезжает в Дорсет?» — снова и снова повторял Хэмиш. Его голос гулким эхом отдавался в голове Ратлиджа.

«Не предупредив по телефону мисс Нейпир, которая к тому же рекомендовала ее Уайету? Нет, вряд ли», — возразил он мысленно.

Головная боль усиливалась. Ратлидж потер глаза. На него давили одиночество и тоска. Стараясь не поддаваться, он вышел в ветреную ночь, посмотрел на звезды, которые ярко сияли в темноте.

Проклятый Хильдебранд!

«Ну и ладно, — сказал себе Ратлидж. — Скоро выяснится, кто из нас прав. И в Лондоне скоро узнают, ошибаюсь я или нет. Для одного дня достаточно…»

Развернувшись, он немного прошелся по улице, сообразил, что направляется к кладбищу, и остановился. Ни к чему тревожить призрак жертвы… Ему и своих призраков хватает! Подходя к «Лебедю», он поднял голову и заметил, что занавески в комнате на верхнем этаже, которую заняла Элизабет Нейпир, задернуты.

Она взяла с собой чемодан, потому что заранее рассчитывала, что ночевать останется в Синглтон-Магна. А может быть, она решила задержаться здесь не только на ночь? Ратлидж подслушал, как она тихо разговаривала с управляющим, пока записывала свое имя в журнал. Мисс Нейпир осведомилась, можно ли снять номер не на одну ночь, а на несколько дней.

Она в самом деле уверена в том, что платье и туфли принадлежат ее бывшей секретарше? Ответить на его вопрос может только сама Элизабет Нейпир.

Она понимала, что от ее слов зависит очень многое. За ее хрупкой оболочкой таится стальная воля. Ратлидж не сомневался: Элизабет Нейпир привыкла получать то, что хочет.

Ему показалось, что он знает, какова цель Элизабет. Она хочет получить мужа Авроры Уайет.

За последнее он готов был поручиться собственной жизнью.

Рано утром, до того как зашевелились жители городка, Ратлидж снова отправился в Чарлбери, прикидывая по дороге, что и кому он скажет. Небо затянули дождевые облака; жара закончилась.

Он приехал к Уайетам, когда хозяева еще завтракали. Горничная попросила его подождать. Когда она ушла, Ратлидж огляделся по сторонам. Гостиная, куда его проводили, была обставлена красивой, изящной полированной мебелью. Ее с гордостью передавали по наследству из поколения в поколение. Ему показалось, что обстановка в основном относится к георгианскому стилю. На столах, правда, стояли многочисленные фотографии в викторианских рамках. Над камином висел большой портрет: мужчина, одетый в черное по моде ранневикторианской эпохи. Он очень походил на стройного и умного принца Альберта. Ратлидж догадался, что перед ним, наверное, первый Уайет, ставший членом парламента. На темном фоне позади него угадывались очертания Вестминстерского аббатства, как будто его нарисовали на мосту в полночь. Портрет производил сильное впечатление.

Встретить Ратлиджа вышла сама Аврора; она бросила на него вопросительный взгляд. Прежде чем он успел что-либо сказать, она спросила, не хочет ли он выпить с ними кофе.

— Саймон как раз заканчивает завтракать. Он рад будет снова увидеть вас.

В последнем Ратлидж сильно сомневался.

— Спасибо, нет. Я хотел спросить вас… во что была одета Маргарет Тарлтон в тот день, когда она уехала в Лондон?

Лицо Авроры превратилось в вежливую маску; она словно намекала на то, что не обращает внимания на то, во что одеты другие женщины. Ратлидж готов был поклясться, что Аврора способна самым подробным образом описать гардероб Маргарет Тарлтон. Он мог по пальцам одной руки пересчитать женщин из числа своих знакомых, которые не обращали внимания на внешность и одежду других представительниц прекрасного пола.

Немного подумав, Аврора ответила:

— Я ведь уже говорила вам, когда вы приезжали в прошлый раз, что почти все то утро я провела на ферме. Я не успела вернуться домой вовремя, чтобы отвезти мисс Тарлтон в Синглтон-Магна. За завтраком, помнится, она была в голубом. Голубой цвет очень идет к ее глазам… а сбоку на юбке была белая складка, вот такая. — Она заложила пальцами складку на собственной светло-кремовой юбке; Ратлидж понял, что она имела в виду. — Перед тем как я уехала на ферму, она поднялась наверх, чтобы собрать вещи и переодеться. Сказала, что в поезде было ужасно жарко и ей, наверное, нужно одеться в дорогу полегче. После этого я ее больше не видела. О том, в чем она была, когда уходила, вам лучше спросить Эдит, нашу горничную.

Поднялась наверх собрать вещи. Кстати, а где ее чемодан? С ней в Глостере или зарыт где-то в Дорсете? Пропавшие чемоданы… пропавшие дети…

— Как она добралась до Синглтон-Магна, если машину взяли вы?

— Не знаю. Наверное, Саймон попросил кого-нибудь отвезти ее. У него тогда были рабочие; и в гостинице имеется автомобиль, он принадлежит мистеру Дентону. Саймон и раньше брал его. Ехать совсем недалеко; думаю, найти машину не составило труда.

— Много ли автомобилей в Чарлбери?

— Не очень. Один у Саймона — правда, в последнее время на нем чаще езжу я. У нас есть и небольшой экипаж; иногда мы на нем выезжаем. Автомобиль есть у мистера Дентона, хозяина «Герба». И у приходского священника… он уже умер, сейчас в машине ездит его вдова.

— А больше ни у кого?

— Нет, — ответила она и сухо продолжала: — Но знаете, здесь, в сельской местности, еще не все лошади вымерли. В радиусе десяти миль отсюда гораздо больше экипажей, двуколок и фургонов, чем автомобилей. Даже доктор Фэрфилд приезжает к нам в двуколке. И тот неистовый человечек из Синглтон-Магна, который как будто только что съел лимон… Не думаю, что Маргарет Тарлтон столкнулась с какими-то трудностями. Любой житель Чарлбери охотно подвез бы ее, хотя бы только для того, чтобы угодить Саймону. А почему вы спрашиваете? Ваши вопросы никак не связаны с тем днем, когда Маргарет приехала сюда.

Ратлидж подумал, что у нее очень цепкая память. Он в самом деле говорил, что его интересуют наблюдения Маргарет Тарлтон, ехавшей одним поездом с Бертом Моубреем. Однако это стало предлогом для того, чтобы узнать ее лондонский адрес.

— Дело в том, что… Неизвестно, где мисс Тарлтон находится сейчас. В лондонском доме ее нет. Не приехала она и в загородный дом Нейпиров в Шерборне, хотя ее там ожидали.

Он заметил, как сверкнули ее серые глаза. Что в них таилось — гнев или, может быть, покорность судьбе?

— Ясно… Интересно, почему это меня не удивляет?

— Вы считаете, что мисс Тарлтон прислали сюда шпионить за вами? — Ратлидж решил сыграть в открытую. Собственно говоря, Аврора и раньше почти ничего не скрывала. Правда, раньше ее отношения с мисс Тарлтон еще не имели для него большого значения…

— Ну конечно! С чего вдруг Элизабет Нейпир перестала нуждаться в ее услугах? Маргарет прожила у Нейпиров почти восемь лет! Почему она вдруг решила переехать к нам?

— Иногда женщины стремятся переменить свою жизнь, это заложено в их природе. Может быть, они с Элизабет Нейпир поссорились. Или Маргарет Тарлтон предпочитала работу, которая напоминала ей детство и юность, проведенные в Индии.

— Инспектор, но ведь в том-то все и дело! В природе женщин! — ответила Аврора. — Маргарет почти двадцать девять лет. В таком возрасте женщина, которая еще не оставила надежды выйти замуж, должна спешить. Как по-вашему, много ли здесь, в Чарлбери, подходящих молодых людей?

Интересно, неожиданно подумал Ратлидж, сколько лет Элизабет Нейпир? Как будто прочитав его мысли, Аврора сказала:

— В четырнадцатом году Элизабет должна была выйти замуж за Саймона. Но он попросил ее подождать до конца войны. А когда он вернулся домой из Франции, возникло неожиданное препятствие — его жена-француженка. Элизабет напрасно прождала жениха пять лет. Через месяц ей исполнится тридцать! — с обезоруживающей французской откровенностью закончила она.

Подавив виноватую улыбку, Ратлидж сказал:

— Понимаете, мы не можем найти мисс Тарлтон. Ее следы теряются где-то между Чарлбери и Синглтон-Магна. К сожалению, я должен ее разыскать.

— Тут я ничем не могу вам помочь. Она ушла наверх собирать вещи, а я поехала на ферму, чтобы лечить заболевшую телочку… Как я вам уже говорила.

Ему ничего не оставалось сказать, кроме:

— Что ж… — Ратлидж вздохнул. — Извините, что оторвал вас от завтрака. Перед уходом мне бы все-таки хотелось поговорить с вашим мужем.

Но Саймон уже закончил есть и ушел в музей. Именно там Ратлидж его и застал. Саймон вертел в руках фигурку сандалового дерева. Обернувшись к Ратлиджу, он сказал:

— А я думал, у вас какое-то дело к моей жене. Вот, взгляните-ка. Танцующий Шива. Исключительно тонкая работа, не правда ли? Хотя я понятия не имею, кто такой Шива! В таких вещах положено разбираться моей помощнице.

— Откровенно говоря, из-за нее я сюда и приехал. Скажите, пожалуйста, кто отвез мисс Тарлтон обратно, в Синглтон-Магна, на поезд?

— По-моему, Аврора. А что? Какое это имеет значение? — Поставив фигурку на полку, Саймон отступил на шаг, чтобы проверить, ровно ли стоят соседние экспонаты. Снял еще одну фигурку, причудливую большую птицу, раскинувшую крылья в полете.

— Да. — Ратлидж начал терять терпение. — Послушайте, поставьте вы эту штуку на место и послушайте меня! В Синглтон-Магна недавно похоронили неопознанную женщину… Важно выяснить, кто она. Возможно, она — Маргарет Тарлтон. В таком случае возникает следующий вопрос. Кто ее убил?

— Убил? Какая ерунда! — Саймон нахмурился. — С чего вы взяли, что там мисс Тарлтон?

— Мистер Уайет, мы никак не можем разыскать Маргарет Тарлтон. В Лондоне ее нет, нет ее и в Шерборне, у Нейпиров. Последний раз ее видели здесь, в вашем доме; она собиралась на поезд. К сожалению, мы пока не можем найти и детей Моубрея. Невольно возникает вопрос о личности погибшей женщины. Хотя пока это всего лишь предположение, все же существует крошечная вероятность, что в поле рядом с Синглтон-Магна нашли не жену Моубрея. Если окажется, что так и есть, нам все придется начинать сначала. И начать я намерен отсюда!

Саймон покачал головой:

— Маргарет Тарлтон вернулась вечерним поездом в Лондон. Она никак не может оказаться жертвой убийства!

— Тогда, черт побери, где она сейчас? И как она добралась из Чарлбери в Синглтон-Магна?

— Я уже говорил вам… я был занят в музее. Мы с Авророй договорились, что на станцию Маргарет отвезет она.

Ратлидж негромко выругался. Саймона Уайета определенно нельзя было назвать дураком. Неужели он не понимает, к чему все клонится?

— Вы хотите сказать, что ваша жена меня обманула?

Наконец-то Саймон Уайет круто развернулся к нему и сосредоточился.

— Аврора никогда не обманывает, — сухо ответил он. — Раз она сказала, что не отвозила Маргарет на станцию, значит, не отвозила.

— Тогда кто ее отвез? Вот что я должен выяснить!

Открылась дверь, ведущая из музея на улицу; вошедшая женщина окликнула Саймона по имени. Ратлидж, которому отлично виден был дверной проем, сразу узнал ее. Он уже видел ее в саду за гостиницей, на собрании Женского института. Седая прядь в волосах — яркая примета.

— Здравствуй, Саймон… — Заметив постороннего, она осеклась: — Ах, прости, пожалуйста! Не знала, что у тебя гость! Я была уверена, что этот молодой человек приехал к Авроре. Тогда я зайду позже, хорошо? У меня нет ничего срочного…

— Инспектор Ратлидж — миссис Джоанна Долтон. Миссис Долтон — тот цемент, который скрепляет Чарлбери. Ее покойный муж, Эндрю, был нашим приходским священником. Ему на смену пока никого не прислали, и миссис Долтон взяла на себя его обязанности, помимо собственных, которые она выполняет уже два года. Не знаю, что бы мы без нее делали. — Саймон улыбнулся теплее и ласковее, чем когда говорил о жене.

Миссис Долтон без ложной скромности кивнула:

— Кто-то ведь должен делать дело, пока епископы раскачиваются! Здравствуйте, инспектор! Миссис Прескотт, соседка констебля Трута, уже познакомилась с вами. Я тоже с нетерпением ждала встречи с вами. — Она протянула руку, и Ратлидж пожал ее. Эта женщина привыкла выполнять свои обязанности перед обществом; у жены священника нелегкое бремя. Миссис Долтон, судя по всему, привыкла чувствовать себя уверенно в любой обстановке.

— Спасибо. По-моему, позавчера я видел вашего сына. У церкви. Он говорил, что его отец был здешним приходским священником.

Что-то в ее лице неуловимо изменилось. Ратлидж заметил в ее глазах глубокую печаль.

— Вот как? Генри тяжело ранило в последний год войны. Но он постепенно выздоравливает; он делает поразительные успехи. Мы все очень им довольны.

Ратлидж решил, что его новая знакомая просто поддерживает светскую беседу. Вроде человека, который на вопрос «Как вы себя чувствуете?» отвечает: «Спасибо, хорошо», хотя его самочувствие может быть каким угодно. Он может даже стоять одной ногой в могиле. Насколько мог судить Ратлидж, мозг Генри Долтона пострадал очень сильно. Правда, он не знал, каким Долтон был раньше.

— Рад слышать, — осторожно ответил он и продолжал: — Вы видели мисс Тарлтон, когда она жила в Чарлбери? В особенности в последний день перед отъездом?

— К сожалению, нет, не видела — точнее, не разговаривала с ней. Возвращаясь от Хемптонов, я видела ее у калитки. Она как будто кого-то ждала. Потом Генри сказал, что она заходила к нам и спрашивала меня. Хотела попросить довезти ее до станции. Я тогда работала в саду. Генри пошел меня позвать, но мисс Тарлтон крикнула ему вслед, что миссис Уайет все-таки вернулась и она поедет с ней.

— Что на ней было надето, когда вы видели ее у калитки?

— Я помню… что она была одета замечательно легко — в самый раз для такого жаркого дня. На ней было очень красивое платье в цветочек — кажется, бежевое, розовое или светло-сиреневое. Я точно не помню. Помню лишь общее впечатление. И еще на ней была шляпка.

— Шляпка? — Ратлидж вспомнил, что о красивой шляпке упомянула и миссис Хайндс…

— Да, соломенная, с короткими полями… Такой фасон не всем идет, и я не исключение! Разумеется, Аврора может носить такие шляпки… то есть миссис Уайет… и мисс Тарлтон тоже. По-моему, все дело в росте.

На самой миссис Долтон была синяя шляпка классического покроя. Шляпка придавала ей вид не стильный, а скорее деловитый. Ратлидж подумал: она очень здравомыслящая женщина. Судьи и присяжные обожают таких свидетельниц. Она говорит спокойно и по существу.

Если жертва — в самом деле Маргарет Тарлтон, то где ее шляпка? Чемоданы, шляпки, дети…

— Миссис Долтон, можно поговорить с вашим сыном? Меня интересует, была ли шляпка на мисс Тарлтон, когда она приходила к вам.

— Позвольте узнать, откуда такой интерес к одежде мисс Тарлтон? — Она перевела взгляд с Саймона на Ратлиджа. — Что-нибудь случилось?

Нет, ее определенно нельзя было назвать дурой.

— Обычная проверка. Мы разыскиваем всех, кто на прошлой неделе прибыл в Синглтон-Магна на поезде.

— Ах да, наверное, вы расследуете дело того бедняги, который убил жену и детей. Иногда мне кажется, что из-за войны мы все обезумели!

Ратлидж повернулся к Саймону Уайету:

— Вы так и не ответили на мой последний вопрос.

Саймон ненадолго задумался.

— Да. Потому что не знаю, как на него ответить. Повторяю, я думал, что обо всем позаботилась Аврора. Наверное, вам лучше поговорить с нашей горничной Эдит. Сейчас разыщу ее и пришлю к вам. Миссис Долтон, извините…

— Что вы, что вы. Саймон, зайди ко мне, когда у тебя будет время. Можешь не спешить!

Ратлидж придержал дверь для миссис Долтон и проводил ее до калитки.

— В чем, собственно, дело? — спросила она. — Вы допрашивали Саймона, как будто он сделал что-то плохое. Я знаю его с детства и не допущу, чтобы с ним обращались как с негодяем неизвестно почему!

— Миссис Долтон, мы просто проверяем все сведения…

Джоанна Долтон остановилась и окинула его внимательным взглядом. Ратлиджу стало не по себе.

— Молодой человек, я не простушка и не смейте разговаривать со мной как со слабоумной! Если Маргарет Тарлтон каким-то образом связана с делом несчастного Моубрея, спросите обо всем ее саму. Музей скоро откроется, и у Саймона очень много работы. Сейчас он просто не способен ни о чем больше думать. По-моему, пусть он и дальше думает только о своем музее! Война его едва не погубила, и я несказанно благодарна его эксцентричному деду за то, что он завещал мальчику свои коллекции! Музей возродил Саймона к жизни, а ведь он был на грани отчаяния. Не важно, будет музей иметь успех или нет, он помогает Саймону избежать саморазрушения. Я не позволю вам нарушить равновесие, слышите?

— Мы нигде не можем найти Маргарет Тарлтон. Посылали людей в Лондон, к ней домой, ездили в Шерборн, куда она должна была приехать, но так и не приехала. Ее нигде нет.

Джоанна Долтон смерила его тяжелым взглядом; впервые с тех пор, как она вошла в музей, он заметил под вежливой маской определенно сильные чувства. Казалось, она не могла решить, как относиться к новому знакомому.

— Что значит «нигде нет»? Вы хотите сказать, что не знаете, где ее искать… или она бесследно исчезла?

— В том-то и дело. Мы ни в чем не уверены.

— Ну, Аврора… миссис Уайет… отвезла ее на станцию. По-моему, здесь все ясно. Значит, мисс Тарлтон уехала из Дорсета на поезде. Наверное, лучше начать розыск с Лондона, а не с Синглтон-Магна. Я всегда считала, что полиция в своем деле разбирается!

Ратлидж ничего не ответил. Слушая их перепалку, Хэмиш заметил: «Она напоминает мне тетю Фионы, Элспет Макдоналд. Ни один мужчина в здравом уме ей не перечил!»

Миссис Долтон открыла калитку.

— Запомните, инспектор. Будьте особенно осторожны во всем, что касается Саймона. И не обижайте его без крайней необходимости!

Ратлидж смотрел ей вслед. Джоанна Долтон решительно шагала по улице. Случайно или нет она принесла в жертву Аврору Уайет, чтобы отвлечь его от Саймона? Все обдумав, он решил, что миссис Долтон действовала намеренно. В первую очередь миссис Долтон спешила защитить мальчика, выросшего у нее на глазах, а не его жену-иностранку. С другой стороны, сказал он себе, возможно, миссис Долтон уже поняла, что Аврора куда лучше, чем Саймон, умеет за себя постоять.

Горничная Эдит уже ждала его в гостиной. Она испуганно переминалась с ноги на ногу у камина, изредка косясь на портрет, как будто портрет придавал ей сил.

— Я вовсе не собираюсь вам докучать, — мягко начал Ратлидж. — Меня интересует лишь одно. Вы помните, во что была одета мисс Тарлтон в тот день, когда собралась возвращаться в Лондон?

Эдит удивленно улыбнулась:

— Да, сэр, конечно, помню! На ней было очень красивое платье, такое легкое, воздушное — по-настоящему летнее! Цвет что-то среднее между розовым и светло-сиреневым… Пояс из той же материи. И соломенная шляпка с лентами тех же цветов на тулье. Правда, та шляпка, в которой мисс Тарлтон приехала, была еще красивее! — Эдит осеклась; в ее голубых глазах мелькнула тревога. Она перешла границу…

— Да, — улыбнулся Ратлидж, — меня интересует также и костюм, в котором мисс Тарлтон приехала.

— Платье у нее было из серебристо-серого шелка. На ходу оно как будто переливалось… словно прохладная вода. А шляпка очень модная — шелковая, с рюшами по полям, с низкой тульей, повязанной узкой алой лентой с бантом сбоку. В жизни не видела такой… стильной вещи!

Может быть, Маргарет Тарлтон собиралась затмить француженку — жену Саймона?

— Сколько чемоданов у нее было с собой?

— Только один, сэр.

— Кто отвез ее на станцию в Синглтон-Магна?

— Ее должна была отвезти миссис Уайет, но она задержалась на ферме, а мисс Тарлтон боялась опоздать на поезд. Она все спрашивала, кто может ее отвезти, если окажется, что миссис Уайет не успеет вовремя. Я предложила сбегать в «Герб Уайета» и попросить машину мистера Дентона. Тогда мисс Тарлтон отвез бы на станцию его племянник, мистер Шоу. Но мистер Дентон сказал, что его племянник уехал на автомобиле в Стоук-Ньютон, а когда я вернулась, мисс Тарлтон уже не было.

— Значит, вы думаете, что в Синглтон-Магна ее отвезла миссис Уайет?

— Не знаю, сэр, — откровенно ответила Эдит. — Но миссис Уайет, если уж что обещает, никогда не забывает об этом!

Когда Ратлидж собрался уходить, из-за угла дома вышла Аврора; на сгибе локтя у нее висела корзинка с отцветшими бутонами.

— Инспектор! — окликнула она его.

Ратлидж остановился и подождал ее. Прикрыв глаза от солнца, которое как раз в тот миг выглянуло из-за туч, она посмотрела на него снизу вверх.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы объяснили, что происходит. Вы так подробно расспрашиваете о Маргарет, что мне… не по себе!

Она не сняла садовых перчаток и крепко сжимала в одной руке лопатку. На ее щеке Ратлидж заметил пятно влажной земли. Он с трудом отвел глаза от ее лица и ответил, сам себе удивившись:

— Я и сам не знаю, зачем расспрашиваю о ней. Всякий раз, как мне кажется, что я на шаг приближаюсь к истине, границы того, что есть истина, а что — желание принять желаемое за действительное, как будто смещаются. И там, где я надеялся найти ответы на свои вопросы, я вижу только путаницу.

Если утром в день приезда на Маргарет Тарлтон было серое шелковое платье, почему Берт Моубрей повсюду искал женщину в розовом?

— Ничего, скоро вы во всем разберетесь, — сказала Аврора, мимолетно коснувшись его плеча. — Как бы трудно вам ни пришлось. Вы очень упорный и отважный человек… Об этом говорят черты вашего лица. Упорству и храбрости вас научили страдания.

Ему ужасно захотелось рассказать ей о Хэмише… и о Джин. Слова готовы были сорваться с кончика его языка, политься потоком. Ратлиджу хотелось, чтобы его поняли… простили… и потом даровали покой.

Оцепенев от неожиданности, он растерянно замолчал. Он сам не ожидал, что так бурно отреагирует на ее сочувствие.

Хэмиш снова и снова повторял: «Пора! Уходи отсюда, пока у тебя еще осталось хоть сколько-то самообладания!»

На один безумный миг ему показалось, что Аврора вот-вот коснется его лица своей теплой рукой. И тогда он погиб!

Но она шагнула назад, погрузившись в прежнюю безмятежность.

Не попрощавшись, Ратлидж развернулся и зашагал к калитке. Он не помнил, как завел машину. Не помнил, как уехал из Чарлбери. Ему удалось кое-как прийти в себя только у развилки.

Аврора Уайет — подозреваемая по делу об убийстве.

Кроме того, она прекрасно понимает, какое действие оказывает на него…

Ратлидж остановился на развилке и задумался. Ему приходилось из последних сил сражаться с Хэмишем.

«От одиночества мужчины сходят с ума, — твердил Хэмиш. — Вот именно — от одиночества. Она все отлично понимает, дружище, она решила этим воспользоваться. После того как ты прочел в газете о помолвке Джин, ты стал беззащитным перед женскими фокусами…»

«Все естественно — она чертовски привлекательная женщина».

«Да, но у нее есть муж. И потом, она француженка».

Ратлидж покачал головой. Как будто то, что Аврора — француженка, что-то объясняет! Кое-что, конечно, ее происхождение объясняло. Аврора разбиралась в мужчинах гораздо лучше, чем средняя англичанка. Она умела заглядывать мужчинам в душу. Но ее власть очень отличалась от власти Элизабет Нейпир.

Он не имеет права забывать об этом…

Ратлидж вздохнул и выжал сцепление.

Он старался переключить мысли на другое, отвлечь Хэмиша от правды, к которой тот подобрался слишком близко. И себя отвлечь от воспоминаний о руке Авроры, легко коснувшейся его плеча.

Как же ему подступиться к трудной задаче? Кто такая женщина, которую похоронили по распоряжению Хильдебранда — Маргарет Тарлтон или Мэри Сандра Моубрей?

«Да, — вздохнул Хэмиш, — это настоящая загадка, и кроме тебя, никто не способен ее разгадать!»

Кроме того… какая разница, кого все-таки убил Берт Моубрей? Убийство есть убийство. Личность жертвы — вопрос второстепенный. Ответ на него ничто не меняет. Убийство — тяжкое преступление, независимо от того, кто жертва — безымянный бродяга или лорд. Разница лишь в том, какую огласку получит дело.

И все же Ратлиджу чрезвычайно важно было понять, кого убили.

За жертву некому заступиться. Полицейские стремятся найти виновного. Задача судей — определить, виновен ли подсудимый, и, если вина доказана, предложить законное наказание за совершенное преступление: тюремное заключение или смертную казнь. Общество довольно тем, что справедливость восторжествовала. Цивилизованное общество, где законом запрещены личная и кровная месть.

Но утешит ли все это жертву и ее близких? Чем можно возместить отнятую жизнь?

На фронте Ратлидж не раз смотрел в лицо надвигающейся смерти, видел, как она тянется к нему в разных обличьях. Там мысль о том, что он погибнет смертью храбрых за короля и отечество, трансформировалась. Он не сомневался в том, что его жизнь закончится болью и огромным, ничем не смягченным ужасом. От того человека, каким он был и каким мог бы быть, не останется ничего, кроме окровавленных останков, которые сбросят в наспех вырытую могилу, если найдут… Если же его не найдут, он будет лежать там, где погиб, будет непристойно гнить на поле боя, и даже вороны побрезгуют садиться на него. В долгие месяцы, когда он хотел умереть, чтобы положить конец страданиям, Ратлидж иногда с тоской представлял, как могла бы сложиться его жизнь, если… если бы не было войны. Да, он лучше многих понимал, чего именно лишаешься со смертью.

Если вместо Мэри Сандры Моубрей в земле лежит не Маргарет Тарлтон, то где же она?

Как бывало почти всегда, он вернулся мыслями к детям. Когда он найдет их… он непременно их найдет… тогда он узнает ответ. Но нельзя желать, чтобы дети оказались мертвыми — даже ради того, чтобы разгадать тайну.

— Мы вернулись к тому, с чего начали, — вслух произнес Ратлидж.

«Да», — уныло согласился Хэмиш.

Как только он вошел в вестибюль «Лебедя», его окликнула молодая женщина, сидевшая за стойкой:

— Инспектор! Инспектор Ратлидж!

Он обернулся.

— Вам много раз пытался дозвониться суперинтендент Боулс из Лондона. Он просил передать, чтобы вы как можно скорее связались с ним. Он оставил вам свой номер… — Она протянула лист бумаги.

Ратлидж замялся; он сам не знал, что он скажет Боулсу. Молодая женщина, неверно истолковав его замешательство, продолжала:

— Телефон в гардеробной… вон там.

Он дозвонился до Лондона лишь через десять минут. Еще пятнадцать минут в Скотленд-Ярде искали Боулса. Наконец суперинтендент ему перезвонил. Ратлидж заранее готовился к выволочке.

Но Боулс громко сказал, как будто компенсируя расстояние между Скотленд-Ярдом и Дорсетом:

— Ратлидж, это вы? Объясните, пожалуйста, почему сегодня утром на меня набросился Томас Нейпир, озабоченный состоянием своей дочери! Что вы такое с ней сотворили?

— Вчера вечером я привез ее из Шерборна в Синглтон-Магна. Хильдебранд показал ей одежду жертвы… Мисс Нейпир считает, что платье и туфли принадлежат Маргарет Тарлтон.

— Боже правый, да разве вы не нашли ее?! Я думал, она в Шерборне!

— Туда она так и не приехала. Несколько человек видели ее в Чарлбери перед тем, как она собиралась ехать на станцию, чтобы успеть на поезд. На всякий случай я хочу расспросить начальника станции, помнит ли он ее. У меня сложилось впечатление, что Саймон Уайет и его жена не знают, кто отвозил мисс Тарлтон в Синглтон-Магна.

Боулс на том конце линии шумно вздохнул:

— Мало нам Нейпиров, теперь еще Уайеты! Я же запретил вам наступать на больные мозоли!

— Я и не наступал. — Пока. Такую возможность Ратлидж предвидел…

— Ну и зачем, по-вашему, жена Моубрея надела платье и туфли мисс Тарлтон?

— Возможно, убитая женщина и есть мисс Тарлтон.

— Докопайтесь до сути, старина! Не понимаю, в чем проблема! А Хильдебранд жалуется на вас. По его словам, вас вечно не оказывается на месте, когда вы ему нужны. Да, кстати, не прекращайте поисков детей! В конце концов, ради них вас и послали в Дорсет! Возможно, живыми мы их уже не найдем, и все же… мы обязаны их разыскать! Слышите? Почему вы так тянете?

— Убитую женщину похоронили. Как мне сказали, с вашего разрешения. Если мы не найдем мисс Тарлтон, у нас появляется еще одна проблема.

Боулс долго молчал, а потом спросил:

— Хотите сказать, что нам не обойтись без эксгумации?

— Возможно…

— Нет! Я пошлю кого-нибудь в Глостершир — вдруг мисс Тарлтон поехала туда. Если она у родни, мы окажемся в дураках, верно? Она, случайно, не сбежала с мужчиной? Может быть, у нее в Лондоне есть кавалер, о котором она не рассказывала Нейпирам? Попрошу Уортингтона аккуратно расспросить ее родственников в Глостершире. Если она, конечно, не у них.

— Я думаю, что корни дела надо искать не в Лондоне.

— Вам платят не за то, чтобы вы думали, а за то, чтобы вы находили ответы! И ради бога, делайте что хотите, но умаслите мисс Нейпир, иначе ее отец мне голову откусит! И Уайетов тоже не раздражайте, слышите?

На том конце послышался щелчок — суперинтендент бросил трубку на рычаги.

Ратлиджу очень хотелось сделать то же самое.

Он разыскал горничную Пег и попросил отнести записку в номер мисс Нейпир.

— Сэр, мисс Нейпир уехала десять минут назад. За ней из Шерборна прислали автомобиль, и она поехала в Чарлбери.

Ратлидж тихо выругался; Пег присела в легком реверансе и побежала по своим делам.

«Да, надо было это предвидеть! — посочувствовал ему Хэмиш. — Но француженка вскружила тебе голову. Ты все утро бродишь сам не свой… Видишь, к чему приводит такая рассеянность? Схлопотал выговор от старикашки Боулса, а настырная мисс Нейпир, стоило тебе отвернуться, тут же укатила в Чарлбери. Она та еще интриганка!»

«Интриги тут ни при чем. Элизабет Нейпир до сих пор любит Саймона Уайета. Вопрос в том, до каких пределов она готова дойти, если считает, что у нее есть хоть один шанс его вернуть?»

«Похоже, — сказал Хэмиш, — придется тебе снова ехать в Чарлбери и все выяснить на месте».

Но вначале Ратлидж все-таки сходил на станцию и расспросил начальника о Маргарет Тарлтон, подробно описав ее внешность и наряд.

Начальник станции покачал головой:

— Я не помню, чтобы на лондонский поезд садилась такая женщина. В тот день билеты на лондонский поезд купили пять человек, все местные жители — три мужчины и две женщины. Я их всех хорошо знаю. А других пассажиров не было.

— Она могла поехать не в Лондон, а на юг.

— Сомневаюсь. Отсюда не часто едут на юг. Я бы запомнил такую пассажирку… особенно если она была одета нарядно, как вы говорите.

Ратлидж поблагодарил его и вернулся к гостинице, где стоял его автомобиль. Если Уортингтон вернется с пустыми руками, придется добывать разрешение на эксгумацию…

Выехав со двора, Ратлидж увидел, что по улице ему навстречу идет Маркус Джонстон, адвокат Моубрея. У поворота на Чарлбери Джонстон окликнул его:

— Есть новости? Я все разыскиваю Хильдебранда, хочу его расспросить. Но он опять ушел в поле, значит, радоваться нечему. — Он положил руку на опущенное окошко.

— Да, радоваться нечему. Как себя чувствует ваш клиент?

Джонстон глубоко вздохнул, как будто ему было трудно даже думать о Моубрее.

— Плохо. Забывает есть, почти совсем не спит. Если и закрывает глаза, то не дольше чем на пять минут. У него в голове все перепуталось, и он страшно боится. Я пробовал обсудить с ним линию защиты, но он смотрит на меня как на пустое место. Уверяю вас, рядом с ним у меня мурашки по коже! Один из констеблей, которых приставили его охранять, говорит, что при вас он разговаривает… Откровенно говоря, я удивлен.

— Я расспрашивал его о детях. Он хотел меня остановить, а сделать это можно было единственным способом: накричав на меня.

— Жаль, что меня там не было!

— Если бы в его тесную камеру набились четыре или пять человек, он бы задохнулся! Я не собирался вырывать из него признание, только хотел знать, насколько выросли его дети. После того как в шестнадцатом году был сделан снимок, прошло три года. Так как фотографии нам не помогли, я думаю о том, что еще можно предпринять.

Джонстон покачал головой:

— Мне все больше кажется, что он просто очень хорошо их запрятал. Конечно, трудно представить, чтобы человек, впервые попавший в наши края, отыскал укромное место, о котором бы никто не знал. И все же… — Он помолчал. — Я ходил на похороны миссис Моубрей. Мне показалось, что там должен присутствовать кто-то, помимо полицейских и владельца похоронного бюро. Не люблю похороны. А эти были хуже обычных. Священник не знал, что говорить о бедной женщине — вела ли она безупречную жизнь, или была не лучше шлюхи. Поэтому он отделался банальностями; почти все они больше подходили для проповеди, чем для похорон. Никто не хотел упоминать, при каких обстоятельствах она скончалась. Я имею в виду убийство. Никто, в том числе и я, не догадался принести цветы, могильный холмик выглядел ужасно голым и заброшенным. Наверное, надо заказать хотя бы самую дешевую табличку — у Моубрея наверняка даже на такую не хватит средств. По-моему, он так до сих пор и не понял, что она умерла.

— И у вас не возникло никаких сомнений относительно личности жертвы? Вы тоже считаете, что она — Мэри Сандра Моубрей?

— Да, конечно! — удивился Джонстон. — В таком маленьком городке, если человек пропадает, начинают сплетничать… и все обо всем знают. Наверное, Хильдебранд сразу, как только увидел жертву, понял, что она не местная! Он человек опытный, понимает, что может произойти, а что нет, и невероятные версии отметает с ходу.

— Несмотря на то что у нее было ужасно изуродовано лицо?

— Хильдебранд — хороший полицейский. Дотошный, упорный. К тому же Моубрей из своих намерений тайны не делал. Естественно, первым делом нужно было арестовать его и взять под стражу. Даже мне трудно отрицать его вину; могу лишь надеяться, что найду для него смягчающие обстоятельства. Несмотря ни на что, надежда на то, что его не казнят, очень мала. — Джонстон потер переносицу. — И потом, если убитая не была его женой, сейчас все бы уже, наверное, выяснилось.

— А если бы надежный свидетель сообщил вам, что платье, которое было на жертве, принадлежало другой женщине, не миссис Моубрей?

Джонстон улыбнулся; в глазах проступила усталость.

— Как защитник Моубрея я был бы рад это слышать. Но я реалист и потому спрошу себя: зачем кому-то понадобилось лгать в таком деле. — Он достал часы и открыл крышку. — Боже правый, как летит время! Извините, я должен идти. Меня ждет еще один клиент!

Он ушел, и Ратлидж задумчиво смотрел ему вслед.

День выдался серым и влажным. Все окрестные фермеры спешили сделать как можно больше до дождя.

Деревня Чарлбери в тусклом свете выглядела мрачно; на первый взгляд здесь как будто ничего не изменилось, и все же Ратлидж, проезжая по улице, угадывал напряжение. Он и сам не понимал, что случилось. Может быть, ему это только кажется?

Во дворе за гостиницей он увидел еще один автомобиль; крепкий мужчина в черной форме бесцельно протирал капот.

Не останавливаясь, Ратлидж поехал прямо к дому констебля Трута. Выйдя из машины, он подошел к двери и постучал. Пока он ждал ответа, его охватило чувство надвигающейся катастрофы. Дело не в том, что у него разыгралась фантазия. Дело в самой здешней атмосфере.

Почти все улицы были пустыми, и в садах никто не работал. Двери домов были закрыты. Интересно, подумал Ратлидж, сколько пар глаз следит за ним из-за за занавесок. Он чувствовал на себе их пристальные взгляды, пытливые и выжидающие.

«Они знают, — предупредил Хэмиш. — Им уже сказали».

Он постучал второй раз, но констебля, видимо, не было дома. Зато за окном соседнего дома мелькнуло лицо миссис Прескотт. Ратлидж заметил, как заколыхалась белая кружевная занавеска; она смотрела на него, решая, что делать. Он терпеливо ждал, надеясь, что любопытство одержит верх над осмотрительностью.

— Его нет дома, — сказала миссис Прескотт, выходя на порог и чуть наклоняясь вперед. — Здесь вы его не найдете.

— Где он? — спросил Ратлидж. Неужели он опять бегает за какой-то юбкой?

— Его очередь возглавить поисковый отряд. — Миссис Прескотт спустилась на ступеньку крыльца и серьезно продолжала: — Так это правда? Значит, мисс Тарлтон пропала без вести и ее выдали за мертвую? Не хочется думать, что в такой короткий срок прямо рядом с нами умерли два человека!

— От кого вы услышали о мисс Тарлтон? — спросил Ратлидж, хотя прекрасно знал ответ.

— От мисс Нейпир. Она еще раньше вас приезжала искать констебля. И очень расстроилась, когда узнала, что он уже ушел. Сказала: «Но дело не может ждать — прошла неделя, и так много времени упущено!» Я видела, что руки у нее дрожат и лицо бледное, как будто она вот-вот расплачется. Я пригласила ее выпить чаю, потому что она не хотела, чтобы мистер Уайет увидел ее такой. Бедняжка, ей удалось немного успокоиться лишь через четверть часа.

Ратлидж подумал: как удачно они встретились! Миссис Прескотт не терпелось вытянуть все, что только можно, из расстроенной гостьи, а мисс Нейпир старательно высаживала семена, которые, как она рассчитывала, принесут свои плоды.

— Она рассказала вам, что случилось, зачем ей понадобился констебль Трут?

— О да. — Миссис Прескотт посмотрела в обе стороны. — По ее словам, пропала ее секретарша, которая приезжала к Уайетам. Мисс Нейпир спрашивала, не знаю ли я чего-нибудь, что может помочь. Но я ничего такого не знаю, — простодушно продолжала миссис Прескотт. — Я ведь не видела мисс Тарлтон в тот день, когда она уезжала. Мисс Нейпир попросила навести справки в Чарлбери. Среди моих знакомых. Может, кто-то что-то слышал или видел. Так я и поступила. — Она замолчала и вдруг забеспокоилась: — В Чарлбери прекрасно знали, кто такая мисс Тарлтон! Она приехала к мистеру Уайету на собеседование. Захотела поступить к нему в музей помощницей. Очень симпатичная молодая женщина. У нее такие красивые волосы! Я видела ее, когда принесла миссис Уайет банку сливового варенья. Зачем кому-то желать ей зла?

На этот вопрос Ратлидж ответить не мог. И все же…

— Что ж, нашим сплетникам будет о чем почесать языки, — философски заметила миссис Прескотт. — Нам до смерти надоело перемывать косточки жене мистера Саймона… хотя мы до сих пор так и не решили, что о ней думать.

Ратлидж ужасно злился на Элизабет Нейпир за то, что та примчалась в Чарлбери и распространяет сплетни. Никаких ассоциаций с Моубреем и его женой… никакого отношения к телу, найденному в окрестностях Синглтон-Магна. Как будто два преступления — если в самом деле было совершено второе убийство — не связаны друг с другом. Как будто им еще предстояло найти труп мисс Тарлтон, надежно укрытый где-нибудь в кустах или на заднем дворе.

Ничего удивительного, что жители деревни попрятались за закрытыми дверями!

Снова организовали поиски, на сей раз деревню Чарлбери перевернули вверх дном. Местные жители спрятались, потому что боятся, что откроются еще какие-нибудь тайны. Потому что тайны есть всегда — имеют они отношение к преступлению, с которого все началось, или нет.

И Хэмиш оказался прав. Элизабет Нейпир ловко обошла его, приехав сюда и положив начало слухам. Кроме того, она позвонила отцу и пожаловалась на действия полиции, и Нейпир напустился на Боулса.

«Хрупкость и беспомощность — оружие, с которым трудно сражаться», — заметил Хэмиш.

А Ратлиджу совсем не хотелось ссориться еще и с Элизабет.

Что ж, надо попробовать хоть как-то уменьшить причиненный вред.

Обратившись к миссис Прескотт, он сказал:

— Мы не знаем, имелись ли у кого-то причины желать зла мисс Тарлтон. Но мисс Нейпир, естественно, встревожена тем, что ее секретаршу нигде не могут найти; она взяла организацию поисков на себя.

Миссис Прескотт фыркнула:

— Она ведь меня предупреждала, что вы именно так и скажете! Не очень-то хорошо выглядит полиция, когда за одну неделю случается два таких загадочных происшествия! Сначала убили ту бедную женщину с детишками в Синглтон-Магна. А теперь еще мисс Тарлтон пропала. По словам мисс Нейпир, инспектор Хильдебранд уверен, что она раздувает из мухи слона. Но она сдаваться не намерена. Она не такая! А я знала мисс Нейпир еще до войны, когда она регулярно приезжала в Дорсет. Она не будет напрасно суетиться и бегать туда-сюда, как курица с отрубленной головой! Если она встревожена, значит, дело в самом деле серьезное!

— Мы пока не можем сказать наверняка, что мисс Тарлтон стала жертвой преступления. Возможно, мисс Тарлтон просто гостит у своих родственников в Глостершире.

— Нет, — убежденно возразила миссис Прескотт. — Мисс Нейпир вчера вечером звонила им; они не видели мисс Тарлтон с июля, когда она приезжала на день рождения двоюродного брата!

«Отступай, пока еще можно, — посоветовал Хэмиш. — Она тебе не поверит, что бы ты ей ни сказал».

Ратлидж решил в виде исключения прислушаться к его совету. Поблагодарив миссис Прескотт, он вернулся к «Гербу Уайета».

Когда Ратлидж остановился, шофер второй машины искоса бросил на него настороженный взгляд. Он как будто ожидал увидеть кого-то другого. Может быть, Томаса Нейпира? Он вежливо кивнул, поняв, что Ратлидж — незнакомец, и снова принялся полировать капот, который и так выглядел безупречно.

— Это машина мисс Нейпир? — спросил Ратлидж, выходя. Самый простой способ начать разговор. А машина, как он заметил, была очень похожа на автомобиль Уайетов.

— Да, сэр, ее отца, — осторожно ответил шофер, крепкий молодой человек лет двадцати пяти — двадцати восьми; лицо и тыльные стороны ладоней у него были обожжены. Ратлидж не раз видел такие рубцы у летчиков, горевших в самолетах.

— Где я могу ее найти?

— Мне велено ждать мисс Нейпир здесь. Больше я ничего не знаю.

Ратлидж обернулся и посмотрел назад, на дом Уайетов.

— Не знаю, что не так с этой деревушкой, — неожиданно продолжил водитель, подходя к Ратлиджу. — Уж очень здесь мрачно и неприветливо. Не хотел бы я здесь жить!

— Как ваша фамилия? — спросил Ратлидж, обернувшись через плечо.

— Бенсон, сэр.

— Насколько я понимаю, раньше мисс Нейпир часто приезжала сюда. Ее привозили вы?

— Нет, скорее всего, Тейлор. Полгода назад он вышел на пенсию. Меня взяли ему на замену.

— Вы ведь знали Маргарет Тарлтон? — Ратлидж поймал себя на том, что спрашивает в прошедшем времени, но поправляться не стал. Он обернулся. Если Бенсон и заметил его оговорку, то не подал виду.

— А вам зачем? — спросил он, наградив Ратлиджа подозрительным взглядом.

Ратлидж представился. Бенсон кивнул:

— Должно быть, вы тот полицейский, который вчера ночью приезжал за мисс Нейпир! Да, конечно, я знаю мисс Тарлтон… Несколько раз возил ее в Лондон по делам мистера Нейпира или его дочери. Она очень пунктуальная, а если мне приходится ее ждать, она всегда просит прощения.

— Недавно она должна была приехать в Шерборн?

— Да, вечерним поездом. Мисс Нейпир почти весь тот день нужна была машина; она сказала, что сама поедет на станцию, чтобы забрать мисс Тарлтон. Но ее на поезде не оказалось.

— И что по этому поводу сказала мисс Нейпир?

— Сказала, что, наверное, мисс Тарлтон что-то задержало; на следующий день она послала меня на станцию встречать ее. Но и на следующий день мисс Тарлтон не приехала.

— В какой день мисс Нейпир ездила встречать поезд? И где она была до того? Вы знаете?

— Прошло уже больше недели, сэр. Мисс Тарлтон должна была приехать тринадцатого августа. Куда мисс Нейпир ездила до того, не знаю. Когда не я ее вожу, она часто ездит в Шерборн. А где точно она была в тот день, я не знаю. Мисс Нейпир просто сказала, что весь день и весь вечер я свободен.

Хэмиш вдруг насторожился и забеспокоился.

Именно тринадцатого августа во второй половине дня в окрестностях Синглтон-Магна нашли труп женщины.

— Томас Нейпир просит вас… м-м-м… приглядывать за его дочерью? — спросил Ратлидж. — Он человек известный, а она, кажется, занимается благотворительностью в лондонских трущобах. Наверное, его это тревожит.

— Нет, сэр. Похоже, за дочь он не особенно волнуется. Зато он всегда расспрашивает, где мисс Тарлтон.

До дома Уайетов Ратлидж дошел пешком. Хэмиш, который все еще размышлял над последним замечанием Бенсона, осведомился: «Почему ты не спросил его, что он имел в виду?»

«Потому что Элизабет Нейпир может спросить его, о чем мы с ним разговаривали. Уж я лучше спрошу ее об отце, а не о шофере. Когда Боулс намекал на какого-то мужчину в Лондоне, возможно, он, сам того не понимая, напал на верный след…»

Ратлидж заметил, что навстречу ему идут миссис Долтон и ее сын Генри. Миссис Долтон остановилась, когда он дотронулся до своей шляпы, и, как обычно, серьезно сказала:

— Инспектор, вы найдете кошку, которая вспрыгнула на голубятню!

Ратлидж задумался. Она любит говорить иносказательно или просто не хочет тревожить Генри?

Ратлидж кивнул Генри; тот ответил ему тем же.

— Вы полицейский, — заметил он, радуясь, что все наконец выяснилось. — А я думал, что вы просто любите старинные церкви!

— Вообще-то люблю, — искренне ответил Ратлидж. Он всегда интересовался архитектурой благодаря своему крестному. Дэвид Тревор знал о любом отдельно взятом строении в Великобритании больше, чем те, кто его строил. Камень, кирпич и дерево стали для него не только профессией, но и страстью, и развлечением.

Тем временем миссис Долтон не молчала.

— Похоже, мисс Нейпир считает, что с мисс Тарлтон что-то случилось. Более того, она сильно встревожена. До того, как зайти к Саймону, она заглянула ко мне. По-моему, ей хотелось немножко успокоиться перед встречей с ним. Я подумала: возможно, в ваших вопросах таилось нечто большее, чем вы говорили нам раньше!

— Я сам не знаю, почему вдруг так заинтересовался мисс Тарлтон, — ответил Ратлидж. — Сначала она была мне нужна как свидетельница, я вас не обманул. Теперь оказывается, что мисс Тарлтон так или иначе может быть причастна к делу.

— Вы правы, такие молодые женщины, как она, не растворяются бесследно. И все же я отказываюсь верить, что где-то в нашей округе рыщет убийца, который может зарезать всех нас в собственных постелях! Кстати, сегодня утром ко мне уже пришли три перепуганные прихожанки. Скорее всего, об исчезновении мисс Тарлтон они узнали от миссис Прескотт.

— Не думаю, что Чарлбери угрожает серьезная опасность, — заметил Ратлидж.

— Значит, вам кажется, что тот несчастный, которого посадили в тюрьму в Синглтон-Магна, мог убить Маргарет Тарлтон, приняв ее по ошибке за свою жену?

— Возможно, — ответил Ратлидж. Миссис Долтон была умной женщиной и на жизнь смотрела прямо и бескомпромиссно.

— Значит, пора навести в этом деле порядок… Как говорил мой покойный муж, чем скорее уничтожить змею, тем лучше. — Она вдруг улыбнулась, и ее лицо преобразилось; оно стало молодым и симпатичным, что удивило Ратлиджа. — Разумеется, я не считаю змеей мисс Нейпир. — Улыбка увяла, когда миссис Долтон посмотрела на пустынную улицу. — И все же вы сами видите, к чему приводят страх и подозрительность в такой маленькой деревне, как наша. Жители сидят по домам.

— В прошлый раз все вот так же прятались от «испанки», — вмешался Генри. — Как от чумы. Она напугала всех. Я читал о чуме в школе. — Он нахмурился и продолжал: — Мама, мне кажется, я помню мисс Нейпир. Я видел ее еще до войны.

— Конечно, видел, — спокойно ответила миссис Долтон. — Вы с Саймоном, мисс Нейпир и Мэриан были друзьями. — Обернувшись к Ратлиджу, она пояснила: — Мэриан — моя дочь. Она умерла в детстве.

— От столбняка, — снова вмешался Генри. — Это было не очень приятно.

Последовала короткая пауза, и Ратлидж поспешил воспользоваться предоставленным ему случаем. С самым небрежным видом он повернулся к Генри и спросил:

— Вы помните, как на прошлой неделе мисс Тарлтон заходила к вам? Кажется, она хотела, чтобы кто-нибудь подвез ее в Синглтон-Магна.

Генри кивнул:

— Она спрашивала, не могу ли я подвезти ее. Или если не я, то мама. Она объяснила, что ехать в машине Дентона ей не хочется.

С Шоу? Любопытно!

— Пожалуйста, вспомните, во что она в тот день была одета.

Генри улыбнулся:

— Инспектор, я не очень разбираюсь в женской одежде. На ней было летнее платье в цветочек. Зато я запомнил ее соломенную шляпку. Она мне не очень понравилась. У нее и без шляпки красивые волосы. — Глаза у него были ясные, незамутненные.

— Что было потом?

— Она ушла. По-моему, она злилась.

— А почему она злилась, вы не помните?

— Она что-то говорила про поезд. Боялась опоздать на него.

Миссис Долтон не спускала взгляда с сына. Она ловила каждое его слово, как будто он изрекал какие-то истины. Похоже, она очень гордилась Генри. Ратлидж поймал себя на мысли: то, что случилось с Генри Долтоном, не его трагедия; он сам не понимает, чего лишился. Бремя потери несет его мать. Ранение в голову поставило крест на всех его дальнейших планах, с чем она не может смириться. Миссис Долтон будет поддерживать сына, пока у нее хватит сил. Она такая же жертва среди гражданского населения, как Маркус Джонстон…

Миссис Долтон повернулась к нему:

— Инспектор, если вам понадобится поговорить со мной, заходите в любое время. Если меня не будет, оставьте записку в корзинке у двери. — Кивнув ему, она проследовала дальше. Генри зашагал за ней.

«Она сильная женщина, — заметил Хэмиш. — По-моему, то, что произошло, кажется ей неестественным. Это видно по ее глазам. Она смирилась со своей болью. Ты заметил?»

«Да, заметил». Но Ратлидж смотрел на дом Уайетов. В окне верхнего этажа кто-то стоял и смотрел на него. Он готов был присягнуть, что видел Аврору.

От самой калитки Ратлидж услышал в музее голоса. Саймон что-то спрашивал, а Элизабет Нейпир отвечала.

Он пошел в музей, но по пути поднял голову и еще раз посмотрел в окно на втором этаже. Да, там стояла Аврора и смотрела на улицу; лицо ее было спокойным, неподвижная фигура напоминала статую. Однако за ее неподвижностью крылись не скованность и не безмятежность. Она чего-то ждала…

Хотя дверь, ведущая в музей, была открыта из-за жары, Ратлидж постучал. Он подумал: наверное, сквозняк вреден для кукол и хрупких экзотических бабочек.

— Входите! — раздраженно крикнул Саймон.

Уайета и его гостью Ратлидж нашел в следующей комнате. Элизабет держала в руках красивую резную фигурку сандалового дерева; она изображала божка с головой слона, человеческими ногами, словно движущимися в танце, и одной приподнятой рукой.

— …Ганеш, — говорила она. — Помню, Маргарет говорила, что это одна из ее любимых индуистских фигурок. Должна сказать, Ганеш нравится мне гораздо больше, чем тот, многорукий… Кажется, Шива? Он олицетворяет разрушительное начало… Когда смотришь ему в лицо, живо представляешь себе смерть.

— Ратлидж, — сказал Саймон, глядя на вновь вошедшего поверх ее головы. — Есть новости?

— Нет, — ответил Ратлидж. — Я приехал, чтобы узнать, какие новости сообщит мне мисс Нейпир. — Он повернулся к ней и с видом вежливого интереса стал ждать.

Элизабет густо покраснела, став еще симпатичнее.

— Вы совершенно правы! Я должна была подождать, когда вы вернетесь в «Лебедь». Но после того, как я позвонила в Глостершир, я подумала… мне показалось, что я должна все рассказать Саймону до того, как этому ужасному Хильдебранду взбредет в голову явиться сюда. Он ведь не считается ни с чьими чувствами! — Ее лицо выражало искреннее раскаяние. — Я не привыкла общаться с полицейскими… Инспектор, если я сделала что-то не так, искренне прошу у вас прощения!

— Элизабет, ты ничего плохого не сделала, — сказал Саймон. — Не позволяй им докучать тебе всякой ерундой! — Он снова повернулся к Ратлиджу: — Не понимаю, почему вы раньше не поделились со мной своими подозрениями! Зачем мучили нас, требуя вспомнить, во что была одета Маргарет! Слушайте, вы ведь не думаете, что ее каким-то образом прикончил этот безумец Моубрей?

— Как он мог с ней встретиться? Она не пешком шла; насколько я могу судить, из Чарлбери ее отвезли прямо на станцию в Синглтон-Магна. Если бы Моубрей увидел ее в машине и попытался напасть, мисс Тарлтон все равно ничто бы не угрожало… Кроме того, тот, кто ее вез, наверняка сообщил бы о странной встрече Хильдебранду. Но никто ничего подобного не сообщил.

— Ее отвезла Аврора, — сказал Саймон. — Не знаю, почему она не хочет сознаваться! Я сам ее спросил, как только Элизабет рассказала, что, по ее мнению, могло случиться.

Ратлидж почувствовал идущую от Уайета неприязнь. Он понял, как Саймон со своей прямотой и неприметностью должен был наброситься на жену. Наверное, она восприняла это как прямое обвинение…

«Почему ты лжешь? По-моему, лучше сразу сказать правду — всем известно, что Маргарет подвозила ты…»

— Может быть, она все-таки не отвозила мисс Тарлтон на станцию. — Ратлидж бросился на ее защиту, не успев опомниться. Его задача — найти виновного, а не доказать чью-то невиновность. Но он не собирался стоять в стороне и молча наблюдать за тем, как все клюют Аврору.

Наступила короткая пауза.

— Наверное, ее все-таки подвозил кто-то другой, — нехотя согласился Саймон. — В Чарлбери не только у нас есть автомобиль. Аврора обещала мне, что обо всем позаботится. А Аврора обычно меня не обманывает. Не понимаю… Ничего не понимаю!

Ратлидж вспомнил: Уайет уже уверял его, что Аврора никогда не обманывает…

— По-моему, сейчас еще рано делать какие-то выводы, — вмешалась Элизабет умиротворяющим тоном. — Маргарет пропала. И… это ведь вовсе не означает, что ее… что она умерла. Не знаю, куда она могла деваться. А вы?

— Может быть, ваш отец знает, где она? — спросил Ратлидж, не позволяя себе попасться в расставленную ею ловушку. Элизабет явно надеялась, что он заговорит о платье, которое она опознала вчера ночью.

Лицо Элизабет Нейпир снова залилось румянцем, но она быстро пришла в себя.

— Утром я сама его спросила. Он думал, что Маргарет у меня. Естественно, он огорчился, ведь она отсутствует уже неделю. Очень странно! Маргарет очень нравится отцу; по-моему, она нравится всем. Более надежного человека я не знаю. Вот почему мы были так ею довольны…

— Тогда почему она решила перейти сюда? — спросил Ратлидж. — Только потому, что некоторые экспонаты музея напоминают ей Индию? Я, конечно, не специалист, но, по-моему, многие вещи попали сюда не только из Индии, но и из других стран Востока. С Явы, из Бирмы. Может быть, с Цейлона или даже Сиама.

— Культура там примерно одна и та же, — досадливо отмахнулся Саймон. — Буддизм. Индуизм. Корни у них общие. Маргарет мне сама говорила. Что вы делаете для того, чтобы найти ее? Ее ищут в округе? Кто-нибудь беседовал с начальником станции в Синглтон-Магна?

— Я ходил к нему сегодня утром, — ответил Ратлидж. — И мы прочесываем округу уже по третьему или четвертому разу — в тех местах, где искали детей Моубрея. Если бы мисс Тарлтон была где-то поблизости, сейчас она бы уже наверняка нашлась. Но мне почему-то кажется, что она не найдется. — Он перевел взгляд на Элизабет. Пусть сама досказывает остальное, если ей так хочется… пусть произнесет вслух, что ее уже похоронили. — А теперь прошу меня извинить, я бы хотел найти миссис Уайет. Она дома?

— Да, войдите в другую дверь, — сказал Саймон. — И еще, Ратлидж, мне нужно все знать. Какие предпринимаются меры, как вы намерены ее искать. У меня еще остались связи в Лондоне. Если нужно, я ими воспользуюсь.

— В этом нет необходимости, — ответил Ратлидж. — Полицейские делают свое дело на совесть. Сейчас главное — время. Вот и все. До свидания, мисс Нейпир…

Он ушел, недовольный. В словах Саймона он различил скрытую угрозу.

Наверное, Аврора видела, как он вышел из музея, потому что она открыла ему дверь, едва он постучал.

— Инспектор, день сегодня не слишком хорошо начался. Поэтому я не пожелаю вам доброго утра. У вас есть новости?

— К сожалению, нет. Мне бы очень хотелось с вами поговорить, — ответил Ратлидж. — Но только не в доме и не в саду. Может быть, вы прогуляетесь со мной? Например, к церкви…

Она криво улыбнулась:

— А все соседи будут прижиматься носами к стеклам и гадать, арестуете вы меня на обратном пути или нет? Да, я знаю, что обо мне говорят! Я это чувствую. Все жители Чарлбери возмущены и вместе с тем приятно поражены. В каком романе вашего классика старухи сидят у гильотины и вяжут, глядя, как головы аристократов падают в корзины? Правда, у нас, кажется, никто не вяжет. Но все прячутся за тюлевыми занавесками и затаили дыхание от предвкушения!

— Когда я подходил к вашему дому, заметил за занавеской вас, — с невинным видом заметил Ратлидж.

Аврора улыбнулась:

— Ну да, я действительно стояла у окна! Подождите меня, пожалуйста, я только возьму шаль!

Она вернулась очень быстро, как будто шаль была у нее под рукой. Выйдя из калитки, они повернули к кладбищу.

— Прошу прощения за глупую горечь! — сказала она, как будто их разговор не прерывался. — Сегодня я сама на себя не похожа. Дело в том, что Элизабет Нейпир — женщина, от которой невозможно защититься. Она пользуется инсинуациями, как мечом. Конечно, нельзя забывать, что я отняла у нее мужчину, за которого она хотела выйти замуж. Самый непростительный поступок, который одна женщина может совершить по отношению к другой!

— По-моему, она тревожится за Маргарет Тарлтон.

— За Маргарет Тарлтон? — Аврора повернула голову и посмотрела на профиль Ратлиджа. — Рада слышать! Я думала, она тревожится за Саймона.

Ратлидж улыбнулся:

— Туше! Ее волнуют оба. Я все больше понимаю, что у Элизабет Нейпир нет абсолютных принципов.

Аврора рассмеялась низким, грудным смехом.

— Вы необыкновенный человек, — заметила она. — Вы женаты?

— Нет, — резко ответил Ратлидж. Ему показалось, что Аврора извлекла из его ответа больше, чем он хотел.

— Нет, — тихо повторила она. — Теперь мне многое ясно. Итак… вы хотели поговорить со мной? — Она плотнее закуталась в шаль, как будто хотела в ней спрятаться.

— Похоже, все считают — хотя до сих пор я не нашел ни одного человека, который видел бы вас собственными глазами! — что именно вы подвезли Маргарет на станцию. Следовательно, по всеобщему мнению, именно вы должны знать, уехала она благополучно или нет. Я говорил с начальником станции. Он уверяет, что Маргарет Тарлтон… точнее, женщина, одетая как она… не садилась на поезд в тот день, когда она покинула Чарлбери.

— Но ведь я вам объяснила. Мне пришлось ухаживать за заболевшей телкой. Что бы ни говорил Саймон, нам не по карману терять скот… Саймон тратит все, что у него есть, на музей. А денег у него совсем немного. Наследство, оставшееся после его отца, оказалось совсем небольшим. Только ферма позволяет нам покупать еду, бензин и одежду… Но на то, чтобы содержать сокровища его деда, дохода с фермы недостаточно.

Когда они подошли к кладбищу, Аврора его остановила. Ратлиджу показалось, что она хотела прикоснуться к нему, но потом передумала.

— Инспектор, вы считаете, что я вас обманываю?

Никогда еще он не чувствовал себя таким голым, таким незащищенным под взглядом другого человека. Аврора Уайет как будто заглянула в такие глубины, куда сам он не отваживался нырять.

— Не знаю. Но непременно выясню. — Он тоже долго смотрел на нее в упор, а потом спросил: — Вы повезли Маргарет в Синглтон-Магна, но по пути поссорились с ней и высадили ее из машины? Остаток пути ей пришлось проделать пешком. Тогда-то она и встретилась с Моубреем… Уверяю вас, вы ни в чем не виноваты, ведь вы же не могли заранее знать о Моубрее! Зато мы поймем, как ее нашел Моубрей. И положим конец многочисленным вопросам.

Аврора прикусила губу.

— Все равно ее гибель была бы на моей совести. Но вы стараетесь быть честным с нами обеими, верно? Хотите знать правду, да? Отлично, я заключу с вами договор. — Взгляд ее вдруг стал озорным. — Договор с дьяволом, если вам угодно!

— Я ничего не могу вам обещать…

— А мне не нужны ваши обещания. Мы просто договоримся… Хотя я не англичанка, я понимаю, в чем разница. — Она снова бросила пытливый взгляд на его лицо и тихо сказала: — Если в ходе своего расследования вы придете к выводу, что я солгала относительно того, где я была, когда Маргарет Тарлтон покинула Чарлбери, если вы сочтете, что я в той или иной степени виновна в том, что с ней случилось, вы придете ко мне и обо всем расскажете откровенно. Расскажете мне первой… До меня вы не пойдете ни к Саймону, ни… ни к Элизабет Нейпир, ни к полицейским из Синглтон-Магна. Согласны?

— Неужели вы хотите сказать, что…

— Нет, я вовсе не говорю, что убила Маргарет Тарлтон. Конечно нет! Но, инспектор, подозрение — ужасная вещь; оно губит и правых, и виноватых. Иногда потом уже невозможно бывает возместить причиненный вред. Если меня обвинят в таком тяжком преступлении, предпочитаю, чтобы меня обвинили в лицо, а не перешептывались у меня за спиной. Вы меня понимаете? Это не так жестоко.

— Кого вы сейчас пытаетесь защитить? Саймона?

Она криво улыбнулась:

— Наверное, сейчас я защищаю саму себя. Не знаю. Но… да, и Саймона тоже — его музей должен открыться через месяц. Как по-вашему, хорошая будет реклама, если станет известно, что его жена — убийца? Сюда валом повалят зеваки, чего я уже не смогу вынести. Не думаю, что наш брак переживет такое испытание. Вот и пытаюсь что-то придумать.

— Не знаю, чего именно вы от меня просите, — задумчиво ответил Ратлидж.

Аврора снова пожала плечами — типично галльским жестом, который может означать самые разные вещи.

— Если хотите, называйте это интуицией. Я и сама не могу объяснить, почему начала с вами этот разговор… Мне ясно одно. Элизабет Нейпир безразлично, что хорошо, а что плохо. Она добивается справедливости — разумеется, для себя, а не для Маргарет. А справедливость иногда бывает слепа. Поэтому… давайте договоримся. Если получится, я бы хотела избавить мужа от боли.

Протянув руку по-мужски, она ждала, что Ратлидж ее пожмет. Но Ратлидж прислушивался к тому, что говорит Хэмиш.

«Она боится, потому что знает что-то, только не хочет говорить. Хильдебранд не стал бы слушать ее бредни…»

Ратлидж никак не мог понять, в чем дело. То ли Хэмиш прав, то ли Аврора настолько уверена в своей власти над ним. Она не сомневается, что сумеет достучаться до него — и поэтому использует его как щит. Он должен взять на себя обязательство не выдавать ее? Неужели она использует его точно так же, как Элизабет Нейпир использует Саймона Уайета?

«Да. Женщины рассуждают совсем не так, как мужчины», — заметил Хэмиш.

Ратлидж сухо пожал ей руку и сказал:

— Согласен!

У него на глазах выражение ее лица изменилось. Сначала он увидел удивление. Потом настороженность. Облегчение. И наконец, ей стало страшно.

Как будто она вдруг — и слишком поздно — поняла: возможно, она его недооценила…

Ратлидж молча проводил Аврору Уайет до калитки. Всю обратную дорогу она упорно молчала, как будто забыла о том, что он идет с ней рядом. Лицо стало отстраненным, глаза спрятались за длинными ресницами.

Они снова услышали голоса Элизабет Нейпир и Саймона. Не сами слова, но общую интонацию, плавную беседу между двумя людьми, у которых много общего. Их объединяло многолетнее понимание, уважение… любовь…

Аврора склонила голову набок и прислушалась.

— Так я и знала, — сказала она, — когда Маргарет Тарлтон приехала к нам искать место помощницы, что она так или иначе вернет в нашу жизнь эту женщину. Я оказалась права. Конечно, ничего подобного я не предвидела… Только знала, что это случится.

— Он женился на вас, а не на ней. Вот что главное, — сказал Райлидж и подумал, что Джин никогда не выйдет за него замуж. Все кончено.

Правда, как не уставал напоминать ему Хэмиш, сам Ратлидж был бы последним, кто согласился бы на брак. Почему Элизабет Нейпир должна быть другой? Если он за годы войны так изменился, что Джин ушла от него, война точно так же отняла у Элизабет Нейпир Саймона Уайета. Саймон тоже изменился…

— Да, он женился на мне. Но иногда я задаюсь вопросом, не в войне ли все дело. Может быть, он пожалел меня из-за того, что со мной случилось? Может, он женился на мне от одиночества, из мужской потребности в женщине? Или то была настоящая любовь? Раньше мне казалось, что я знаю ответ. Теперь я уже не так уверена, как когда-то… — Аврора положила руку на калитку, собираясь войти. — Прошу вас, найдите ее. Найдите скорее! Ради Саймона!

И она ушла. Ратлидж смотрел ей вслед, любуясь ее грациозной походкой. Аврора шла по дорожке, не прислушиваясь к голосам. Саймон и Элизабет как будто совершенно забыли о ее существовании.

Перед отъездом из Чарлбери Ратлидж собирался зайти еще в одно место — в «Герб Уайета». Гостиница и паб — средоточие деревенской жизни, часто то место, где зарождаются слухи и сплетни. Вопрос в том, поделится ли с ним Дентон домыслами завсегдатаев или чужаку заказано знать то, что сразу же сообщают местному жителю?

Кивнув Бенсону, который по-прежнему протирал капот машины, как будто ему больше нечем было заняться, Ратлидж зашел в паб и сразу же увидел Шоу, племянника Дентона. Шоу в одиночестве сидел за столиком. Перед ним стояла пустая пивная кружка. Он рассеянно водил пальцем по кругам, оставшимся после других кружек. Вскинув голову, Шоу узнал Ратлиджа и сказал:

— Почему вы сразу не сказали мне, что Маргарет Тарлтон пропала? Черт побери, пришлось все выслушивать от старой сплетницы Прескотт! — Он еле ворочал языком, но Ратлидж угадал за его пьяной скороговоркой настоящий гнев.

— Когда я приезжал сюда вчера, я еще не знал, что она пропала.

— Значит, вы чертовски плохой полицейский! После ее отъезда прошло больше недели!

— А вы откуда ее знаете? — Ратлидж сел напротив и огляделся. В небольшом темном зале, кроме них, никого не было, но из-за барной перегородки доносились голоса.

— Мы познакомились не здесь, не в Чарлбери.

— А где? В Лондоне?

— Ну да, — нехотя буркнул Шоу. Спиртное развязало ему язык. — Я ехал в воинском эшелоне в сторону побережья. А она… и другие девушки… разносили горячий чай и бутерброды на станциях. Сначала я даже не знал, как ее зовут! Понимал одно: такой красавицы, как она, я в жизни не видел! — Он нахмурился. — Воспоминания о ней я увез с собой в Египет. Я подумал, если умру, то хотя бы видел ее — прикасался к ее руке. А если я останусь жив, непременно разыщу ее. Дал себе такое обещание… Пошел на сделку с судьбой.

Ратлидж отвернулся. Он прекрасно знал, какие сделки можно заключать с судьбой. Чтобы человек прожил на один день дольше, на один бой дольше…

«Иногда такой зарок не дает человеку погибнуть», — напомнил ему Хэмиш.

— Через два года я вернулся в Лондон. Раньше, чем ожидал. Меня сгрузили на носилках, как колбасу. Почти все время я был без сознания. В лихорадке. Никто не понимал, что со мной и чем меня лечить. Врачи тоже ничего не знали. Потом меня выписали и отправили домой — подыхать. Но мне повезло, у меня все перегорело. В первый же день, как мне позволили встать на ноги, я мог думать только об одном: как бы поскорее вернуться на ту станцию и найти ее. Ну и дурак же я был!

— Наверное, она разговаривала с сотней солдат в каждом эшелоне. Вряд ли она запомнила кого-то в отдельности.

— Нет, вы все не так поняли! В одном театре давали бесплатное представление, и я не хотел идти, но приятель все-таки вытащил меня… и я вдруг увидел ее в ложе напротив! Совершенно не помню, хоть режьте, что было в программе. Пела какая-то женщина; итальянские арии, кажется. Мне казалось, она никогда не замолчит! В антракте я подошел к ее ложе и заговорил с Маргарет. Мне стоило больших трудов отделить ее от ее спутников, но я не собирался терять ее второй раз! — В голосе Шоу зазвенели радостные нотки; он даже расправил плечи, как будто воспоминание до сих пор придавало ему сил.

Ратлидж ждал. Иногда молчать лучше, чем задавать вопросы.

— В самый первый раз, когда я ее встретил, рассказывал ей о Канаде — как там живется. Не знаю почему… мне хотелось чем-то ее зацепить, и я боялся, что, если я замолчу, она отвернется от меня. Я рассказывал ей, как мы сажали яблоневые сады на южных склонах гор, а затем прокладывали ирригационные каналы, делали деревянные желобы. Как мы добились успеха. Говорил о горных вершинах, на которых даже в мае лежит снег. Я болтал первое, что приходило мне в голову, лишь бы она по-прежнему смотрела на меня! И представьте, в театре она узнала меня и воскликнула: «Здравствуйте! Вы — тот человек, который живет с медведями гризли и лосями!»

Шоу замолчал и мрачно уставился в пустую кружку.

— Потерял им счет, — признался он. — И с кольцами запутался. Больше не могу на них положиться. — Подняв голову, он сказал: — А вы почему ничего не пьете?

— Я на работе, — напомнил ему Ратлидж. — Что случилось после театра?

— Я сопровождал ее всюду, где она позволяла. Один день верховая прогулка, другой день теннис, третий — званый ужин. Любой предлог, лишь бы быть с ней. Я совсем потерял от нее голову. Но так и не понял, как она ко мне относится. То ли я для нее просто доступный кавалер, когда ей нужен был спутник с двумя ногами и двумя руками, который к тому же умеет танцевать. Врачи очень злились на меня. Говорили, что я слишком спешу жить, что такая бурная жизнь мешает моему выздоровлению. Мне было все равно. Чем дольше я оставался в Англии, тем счастливее я был!

Вошел Дентон.

— Я услышал голоса. — Он перевел взгляд с напряженного лица Шоу на Ратлиджа. — Решил, что пришел постоянный клиент.

— Нет, дядя Джек, все в порядке.

Дентон кивнул и вышел. Шоу продолжал:

— Я бы охотно женился на ней. Но ей вовсе не хотелось жить в глуши, как бы красиво там ни было. Она выросла в Индии. «Не хочу назад в ссылку, — говорила она. — Если только меня к этому не вынудят обстоятельства!» — Шоу очень похоже передразнил женскую интонацию, немного капризную. Маргарет Тарлтон словно не понимала, как больно она его ранит своим отказом.

Ратлидж впервые получил какое-то реальное представление о пропавшей женщине.

— Я просил ее… умолял… признаться, нет ли у нее кого-то другого. Она качала головой, целовала меня и велела мне не валять дурака. Но другой был. Я видел, как он пожирал ее взглядом… Видел, как он смотрел на нее, заходя в комнату, где была она. Знаете, глядя на него, я как будто смотрелся в зеркало! И мне хватило глупости устроить ей скандал… за день перед отплытием. Больше она не желала меня видеть, не отвечала на мои звонки и письма. Тогда… тогда мы с ней говорили последний раз. Когда меня снова прислали домой, отрезав половину кишок, я понял: между нами все кончено. Как мог я к ней вернуться… как мог даже сообщить ей, что я жив?

Хэмиш беспокойно заворочался в голове у Ратлиджа. Он-то мог ответить на вопросы Шоу — гораздо лучше самого Ратлиджа.

— Кто был тот, другой?

Шоу поморщился, как будто напряжение последних минут вернуло прежнюю боль. Он обхватил себя руками. Теперь он казался совершенно трезвым, хотя темные круги под глазами стали заметнее. И сами глаза потемнели от тяжелых воспоминаний. Перед Ратлиджем сидел человек, у которого было только прошлое и никакого будущего.

— Томас Нейпир. По-моему, он бы охотно женился на Маргарет, если бы не его дочь — она на год старше… Он прямо изнывал от желания! Я все чувствовал, когда, бывало, провожал ее домой, и мы стояли на крыльце — смеялись, шептались, целовались. Мы пьянели от возбуждения, а не от вина, но откуда ему было знать? Когда я неделю назад увидел ее здесь — она выходила из машины у дома Уайетов, — мне стало нехорошо. Вдруг подумал, что она приехала разыскивать меня! Из неверно понятой жалости или чувства долга. Но миссис Прескотт быстро положила конец моим дурацким надеждам. Она обмолвилась при Дентоне, что Маргарет приехала сюда из-за музея. Кажется, собиралась устроиться помощницей Саймона. И потом, она никак не могла знать, что я здесь. Об этом почти никто не знает!

— Вы виделись с ней, говорили с ней до того, как она уехала из Чарлбери?

— Что вы, нет! Сейчас я не могу стоять прямо, у меня в животе сразу печет огнем. У меня, черт побери, еще осталась гордость! Если она отказала мне раньше, когда я был почти здоров, как мог я навязываться ей сейчас… став калекой?

— Ну, для начала, она не вышла замуж за Нейпира.

— Да. — Шоу посмотрел на закопченный потолок и балки, украшенные отполированными медными пуговицами с лошадиными головами. Он разглядывал их с таким видом, словно они были важнее его мыслей и чувств. Горечь заставила его сосредоточиться.

— Есть и другая сторона — она собиралась переехать сюда, оставить Нейпиров ради другого места.

Шоу рассмеялся грубо и хрипло.

— Ей все равно пришлось бы уехать от Нейпиров, если бы она собиралась выйти за него! Маргарет много лет прослужила секретаршей Элизабет. Со всех точек зрения она не была Нейпиру ровней. Но, переехав сюда, под защиту Саймона, она была бы надежно защищена от сплетен. Никто ничего бы не подумал… Маргарет такие вещи очень заботят. Наверное, она уже научилась им управлять. И на пути у нее стояла Элизабет.

Возвращаясь из Чарлбери, Ратлидж задумался и едва не проехал мимо женщины, стоявшей на обочине дороги и явно стремившейся привлечь его внимание.

На ней было выцветшее домашнее платье; когда-то оно было синим, но теперь стало почти серым. Слегка вьющиеся — видимо, от влажности — волосы она безжалостно зачесала назад, словно стремилась наказать их. Может, раньше Ратлидж видел ее на улице? Он не мог ее вспомнить. Возможно, она была по-другому одета.

— Вы не меня ищете? — спросил Ратлидж, притормаживая и высовывая голову из окошка.

— Да! Говорят, вы тот самый полицейский из Лондона!

— Инспектор Ратлидж… Да. — В дверях ее дома он видел трех детей, которые смотрели на него большими серьезными глазами. Мать наверняка велела им не путаться под ногами и не шуметь. Может, припугнула, что иначе их заберет полицейский? В бедных кварталах Лондона детей до сих пор пугают полицейскими, чтобы не шумели. «Ну-ка, веди себя хорошо, а то пожалуюсь на тебя констеблю!»

Женщина кивнула и замялась, как будто ей не хотелось представляться. Но они находились возле ее дома; на окнах облупилась краска, а крыша нуждалась в починке. Он без труда сможет ее разыскать. Наконец она сказала:

— Меня зовут Хейзел Диксон. Я слышала, вы говорили, что ищете сведения о той женщине, что гостила у Уайетов. Пятнадцатого она уехала из Чарлбери.

Хэмиш беспокойно заворочался у Ратлиджа в голове. Сам Ратлидж насторожился, но приветливо улыбнулся:

— Совершенно верно. — Пусть расскажет все по-своему, иначе она может и передумать…

Хейзел Диксон посмотрела на него в упор светло-голубыми глазами.

— Машину вела она — миссис Уайет. Я своими глазами их видела. Они поехали в Синглтон-Магна около полудня, то есть через два дня после того, как мисс Тарлтон сюда приехала. Я услышала машину, выглянула из окна и увидела, как она проехала мимо, в сторону развилки и Синглтон-Магна.

— Вы видели, кто сидел за рулем? — спросил он, прикидывая, что могла заметить Хейзел Диксон из окна дома. Аврора, наверное, находилась с противоположной стороны — как он сейчас.

— Она, конечно, кто же еще? Ведь машину-то водит она! Мистер Уайет сам не любит возить кого-то, он привык приказывать и знает, что все бросятся ему услужить… И шарф ее я узнала — он развевался, как знамя! Когда она едет мимо, все мужчины останавливаются и глазеют ей вслед… Непорядочно она себя ведет, вот что я вам скажу! И все наши, в том числе и мой Билл, знают, какая она. Они ведь были во Франции, а я слыхала, что там творилось, ведь у таких, как она, не было своих мужчин! Мой Билл так и не научился…

Хейзел Диксон замолчала и покрылась густым румянцем. Ратлидж понял, что она не собиралась говорить ничего подобного; она забылась только потому, что он очень внимательно ее слушал.

За детьми задвигались тени, и Ратлидж понял, что в тускло освещенной гостиной находятся и взрослые женщины — соседки, подруги? Они оказывали Хейзел Диксон моральную поддержку, но ее слова не были предназначены для их ушей. Они не должны были знать, чему Билла научили или не научили француженки, с которыми он познакомился за границей.

В военное время все жены беспокоились примерно об одном и том же. Они понимали, что их мужья воюют вдали от родины, им одиноко и страшно, и они вполне могут искать утешения у местных женщин. И заразиться от них дурной болезнью или усвоить новые привычки. В мюзик-холлах постоянно острили и пели песенки о француженках.

— За рулем сидела она! — пылко повторила Хейзел Диксон. — Готова присягнуть!

— А рядом с ней кто-нибудь был?

Миссис Диксон прикусила губу.

— Я заметила что-то розовое… или лиловое. Должно быть, рядом с ней сидела эта мисс Тарлтон. А что, все сходится! Кто же еще мог ехать в машине с миссис Уайет!

Ратлиджу показалось, что Хейзел Диксон лжет. Может быть, она видела Маргарет Тарлтон у калитки дома Уайетов и знает, во что та была одета? Или она так ненавидит Аврору Уайет, что собрала по крупицам обрывки сведений, подслушанных соседками, которые сейчас таятся в ее доме?

— Какая шляпка была на мисс Тарлтон?

Миссис Диксон недоуменно посмотрела на него, а затем слишком быстро ответила:

— Миссис Уайет так гоняет в мужнином автомобиле, что надо быть дурой, чтобы надевать шляпку! Ее сдует с головы, не успеете вы выехать из Чарлбери!

Хэмиш напомнил Ратлиджу: в первый раз, когда Ратлидж увидел Аврору, у нее на голове не было шляпки. Но он не мог вспомнить, не лежала ли шляпка рядом с ней на сиденье…

— Говорят, что мисс Тарлтон пропала. Интересно, что с ней могло случиться? — спросила миссис Диксон, не в силах больше сдерживаться. Теперь ею двигало любопытство. — Тот человек в Синглтон-Магна уже убил свою жену…

— Мы хотим найти мисс Тарлтон, потому что она приехала тем же поездом, что и Моубрей. Возможно, она видела его или его родственников.

— Говорят, он убил своих детей! — Миссис Диксон передернуло; ее охватил страх, и она невольно оглянулась через плечо. — С тех пор как я услыхала об этом, своих от себя не отпускаю!

— Сейчас вы можете не бояться Моубрея. Он сидит за решеткой.

Хейзел Диксон уже собралась уходить, но напоследок сказала:

— Я видела мисс Тарлтон в тот день, когда она приехала. Я тогда ходила в гости к сестре. Если бы я увела мужа у другой женщины, как некоторые, мне бы не хотелось видеть за своим столом такое хорошенькое личико! Это называется снова искушать судьбу, вот что. А мистер Саймон уже жалеет о своем выборе!

— Жалеет? Что вы имеете в виду? — спросил Ратлидж резче, чем собирался.

Но Хейзел Диксон не желала говорить на щекотливую тему:

— Я и так наговорила больше, чем нужно. Я видела машину Уайетов, которую вела миссис Уайет! А рядом с ней сидела мисс Тарлтон. Рада, если мне удалось хоть чем-то вам помочь!

Притормаживая, Ратлидж подумал, что приезд Элизабет Нейпир в Чарлбери уже начал приносить горькие плоды. Деревня и так бурлит из-за сплетен о жене Саймона. Слухи ходят из дома в дом, и Хейзел Диксон, которую ободряют и поддерживают подруги, теперь бросает в Аврору Уайет второй камень. Она бы ни за что не заговорила, если бы местные жители не поддержали ее. Элизабет Нейпир, нарушившая заговор молчания, первой открыто выразила свои сомнения, связанные с отъездом Маргарет Тарлтон. Кроме того, от нее стали известны ужасные подробности убийства миссис Моубрей. Ей удалось заронить в душу Саймона тень сомнения. А Хейзел Диксон и ей подобные тут же осмелели и поспешили нанести удар.

Ратлидж не жил в деревне и не понимал, как здесь все устроено. Но каждый раз происходило одно и то же.

Аврора оказалась совершенно права. После того как ее видели в его обществе, пусть и недолго, местные сплетники получили новый повод почесать языки.

Хэмиш, как всегда сидевший на заднем сиденье, спросил:

«Значит, ты уверен, что в сплетнях нет ни слова правды?»

Констебль Трут еще не возвращался — видимо, поиски шли полным ходом. Устав его ждать, Ратлидж уехал из Чарлбери, но на полпути в Синглтон-Магна принял важное решение.

Дождь прошел до того, как он добрался до Лондона; улицы влажно поблескивали, с деревьев падали тяжелые капли, когда он нашел в Челси дом, который искал.

Дом оказался маленьким, с узким крыльцом. За окнами виднелись шелковые шторы. На лестнице стояли горшки с геранью оранжево-кирпичного цвета. Несмотря на тусклое освещение, Ратлидж увидел, что дом не лишен очарования. Однако молодой женщине, которой приходится зарабатывать себе на жизнь, такой дом явно не по карману. Если только она не получила богатое наследство.

Дверь ему открыла низкорослая темноволосая горничная. Глядя в ее круглое лицо, Ратлидж подумал, что ее предки, наверное, родом из Уэльса. Правда, выговор у нее оказался чисто лондонский. Ратлидж представился. Горничная провела его в небольшую гостиную, обставленную красивой мебелью розового дерева. На полу лежал французский ковер. Стены украшали репродукции работ прерафаэлитов. Некоторые из них он узнал. Либо Маргарет Тарлтон была романтичной особой, либо ценила красивый фон. Отчего-то Ратлидж не думал, что Маргарет Тарлтон романтична. Может быть, Томас Нейпир — романтик по натуре? Иногда сильные мужчины, облеченные властью, в глубине души считают себя донкихотами, особенно когда речь заходит об их пристрастии к женщинам.

Горничная предложила ему стул, а сама осталась стоять, сложив руки перед собой, поставив ноги вместе, как ребенок, который ждет выговора. Она сдвинула черные брови на переносице. Ее лицо показалось Ратлиджу напряженным и усталым. Он спросил, как ее зовут. Оказалось, Доркас Уильямс. До того как перейти к мисс Тарлтон, она служила у Нейпиров второй горничной.

— Не знаю, что вам и сказать, сэр! Из Скотленд-Ярда уже дважды приходили, а от хозяйки по-прежнему ни слуху ни духу — я уже говорила им все, что только могла придумать. Так и нет новостей? — робко поинтересовалась она. — Мистер Нейпир тоже заезжал утром и расспрашивал меня!

— Новостей пока нет. Но меня, собственно говоря, больше интересует сама мисс Тарлтон. Иногда в поисках человека, пропавшего без вести, важно как можно больше узнать о нем самом. Тогда мы будем лучше понимать, что нам искать.

— Да, сэр. — Горничная смотрела на него выжидательно, как будто готова была во всем идти ему навстречу. Но за ее стремлением помочь по-прежнему таилась тень страха.

— Что ж, давайте начнем… — Ратлидж сделал вид, что эта мысль только что пришла ему в голову, — с ее работы у мисс Нейпир. Ей нравилась ее работа? Она ладила с хозяевами?

— Работа ей нравилась, — охотно ответила горничная. — У нее все хорошо получалось; она умеет все организовывать. Заботиться о цветах, о том, чтобы вовремя привезли заказанные фрукты, напечатали приглашения, нашли нужных музыкантов. Потом она рассылала благодарственные письма. Бывало, говорит мне: «Доркас, ни за что не угадаете, кто будет у Нейпиров на ужине в четверг!» — Горничная улыбнулась. — Но я часто угадывала верно!

— В ее работе ничто не вызывало у нее неприязни?

Улыбка тут же исчезла.

— Как-то она обмолвилась: мол, ей не хочется всю жизнь устраивать приемы в чужих домах.

— Она хорошо ладила с Элизабет Нейпир?

— Да, сэр. В основном. По-моему… по-моему, они немного повздорили из-за того, что мисс Тарлтон не хотела менять работу. Но я толком ничего не поняла. Кажется, мисс Тарлтон не очень-то хотела ехать в Дорсет, а мисс Нейпир настаивала, что в этом все и дело.

— Почему мисс Тарлтон не хотела ехать в Дорсет? Вы знаете?

— Нет, сэр. — Горничная наморщила лоб, пытаясь вспомнить. — Во всяком случае, мне она ничего не говорила.

— Этот дом принадлежит мисс Тарлтон или ее двоюродному брату?

— Нет, сэр, дом принадлежит мисс Тарлтон. Она въехала сюда два года назад и тогда же наняла меня вместе с кухаркой и садовником.

Два года назад, повторил про себя Ратлидж. Примерно в то же время, когда Шоу покинул Англию…

— Кто платит вам жалованье?

— Конечно, мисс Тарлтон, сэр!

— Есть ли у нее независимые источники дохода? Помимо того жалованья, которое она получала у Нейпиров.

— Не могу вам сказать, сэр. Как-то она обмолвилась, что ее родители в Индии не разбогатели, не то что некоторые. Ее родственники, которые живут в Глостере, по-моему, люди не бедные, но прислуги у них нет, только поденщица, которая прибирает в доме и готовит ужин.

Ратлидж понял, что пока не узнал о Маргарет Тарлтон ничего нового. Однако он не мог понять, чего ему недостает.

Ему на помощь пришел Хэмиш:

«Она жила в таком красивом, богатом доме, хорошо одевалась. Но, похоже, у нее не было друзей и подруг, которых она могла бы поразить своим видом!»

— У нее были друзья? — тут же спросил Ратлидж. — Я имею в виду и мужчин, и женщин…

— Подруг у нее почти не было, а вот поклонники были, — медленно ответила Доркас. — В основном молодые офицеры, которые приезжали в отпуск. По-моему, одного или двоих она выделяла больше остальных. Ухаживал за ней даже один молодой лорд, он пару раз приглашал ее в театр. А она говорила: «Ему не жена нужна. Его мать вдова, и жену ему выберет тоже мать — такую, какая подойдет ей самой». А все-таки, сдается мне, лорд ей нравился.

«А может быть, ей больше нравились его деньги?» — спросил Хэмиш.

— А молодой канадский офицер? — спросил Ратлидж.

Доркас широко улыбнулась:

— Он часто заходил к Нейпирам. Мне он очень нравился. Всегда меня дразнил и смешил! Обещал найти мне эскимоса, когда вернется домой. Вы только представьте!

— Насколько я понимаю, перед тем как он вернулся на фронт, они с мисс Тарлтон поссорились. Позже он хотел помириться, но она не отвечала на его звонки и письма.

— Как вы обо всем узнали? — спросила изумленная Доркас. — Одно время мне казалось… но мисс Тарлтон и слышать не желала о Канаде. «Она не лучше Индии, — бывало, говорила она, — и я вовсе не такой жизни для себя хочу».

— После того как закончилась война, она не получала известий от Шоу… и не видела его?

— Она думала, что он вернулся в Канаду. А он, оказывается, здесь. С месяц назад я сама слышала, как мистер Нейпир сообщил ей, что мистер Шоу поселился в Дорсете. Он еще спросил: «Так вот почему ты хочешь работать в музее Уайета? Потому что там молодой Шоу?» Они тогда пили чай, и она чуть не подавилась. Мне показалось, она даже не знала, жив капитан Шоу или умер. «Не говорите глупостей!» — сказала она. Но с таким видом… тогда я еще подумала: наверное, ей хочется на него посмотреть. Сейчас… или потом, если она будет работать в музее.

— А Нейпир что?

— Он все играл с салфеткой у себя на коленях. А сам хмурился — даже я заметила. Мне показалось, он не хочет, чтобы она ехала в Дорсет. И ее решение стало для него последней соломинкой.

— Мистеру Нейпиру… нравится мисс Тарлтон?

— Он всегда очень добр к ней, она сама так говорила. «Но доброта — еще не все, — бывало, повторяет она. — Мне доброта не нужна, мне нужен свой дом и место в обществе, и свои дети, чтобы я могла ходить с высоко поднятой головой, глядя людям в глаза, и чтобы со мной не обращались как с прислугой!» Это было в мае прошлого года; тогда у нее болело горло и она почти неделю пролежала в постели. Тогда она прочла одну статью в газете… Я еще никогда не видела ее в таком дурном настроении. Я пробовала ее утешить. «Поверить не могу, — сказала, — чтобы мистер Нейпир и его дочь относились к вам как к прислуге». А она мне: «Они-то нет, зато все их знакомые смотрят на меня свысока! Я-то думала, что, попав к Элизабет, стану вращаться в высшем обществе, а оказалось, что совершила самую большую ошибку». После того как мисс Тарлтон прочла газету, я тихонько взяла ее. Интересно было посмотреть, из-за чего она так расстроилась… — Доркас замялась. — Там была фотография мистера Нейпира и одной дамы на приеме в саду, и в статье было написано: возможно, мистер Нейпир собирается жениться повторно. Мисс Тарлтон ужасно не нравилась та дама. Она называла ее «воображалой». Не думаю, что она осталась бы работать у мисс Нейпир, если бы миссис Клермонт вышла замуж за ее отца!

Потом Ратлидж прошел по дому, по-прежнему пытаясь понять, какой была пропавшая Маргарет Тарлтон. В спальне он увидел множество фотографий: Нейпиры на приемах или на верховой прогулке; глостерширские родственники (так ему сообщила Доркас) — просто одетые застенчивые люди. Были и более старые снимки: девочка в длинном платье сидела на лошадке-качалке или играла с мячом. Мальчик постарше — очевидно, двоюродный брат — заботливо смотрел на нее сзади.

В шкафах висели всевозможные наряды, все безупречно скроенные, сшитые из дорогих тканей, но без ярлыков известных модных домов. Ратлидж рассеянно провел ладонью по рукаву шелкового платья. Ему показалось, что все платья шила одна и та же портниха. Мисс Тарлтон явно обладала хорошим вкусом, но ей не хватало денег на то, чтобы покупать лучшее. Возможно даже, что большинство платьев она шила сама. Покрой и стежки выдавали известную ловкость в обращении с иголкой и ниткой.

Зато он не нашел в доме почти ничего индийского, кроме небольшого слона с поднятым хоботом, вырезанного из сандалового дерева, и фотографии мужчины, женщины и двух детей в тропическом саду. Маргарет Тарлтон вовсе не гордилась своим прошлым, наоборот, она спешила о нем забыть. Она надеялась начать новую жизнь в высшем обществе! Умная, искушенная, элегантная — она рассчитывала с помощью влиятельных покровителей достичь высот, на которые невозможно взобраться в одиночку.

Ратлидж поблагодарил Доркас и обещал сообщить ей, как только станет известно, что случилось с ее хозяйкой.

Когда за ним закрылась дверь, он невольно задумался, что привело Маргарет Тарлтон к гибели. Тщеславие или несчастный случай?

Перед тем как покинуть Лондон, Ратлидж ненадолго заехал к сестре.

— У тебя усталый вид, — заметила Франс, пристально разглядывая его. — Ты слишком много работаешь, вот что! Сдай свою жалкую квартиру и возвращайся сюда. Здесь за тобой будут смотреть как надо!

Говоря «здесь», Франс имела в виду лондонский дом, где она поселилась после смерти матери. Дом был оставлен в наследство ей и Ратлиджу. Высокий, изящный, красиво обставленный, расположенный на тихой площади, застроенной такими же домами, он стал подходящим жилищем для Франс, чья яркая, необычная красота дополнялась острым умом и потрясающим умением разбираться в людях — впрочем, последнее она тщательно скрывала.

Ратлидж улыбнулся:

— Чтобы ты с утра до ночи хлопотала надо мной? Нет уж, спасибо! — Следом за сестрой он прошел в уютную гостиную, оформленную в синих и кремовых тонах.

— Чушь! Я никогда не хлопочу, что тебе прекрасно известно. Ну, что привело тебя сюда в дождь? По мне соскучился или по папиному виски? — Она подошла к шкафчику из масличного дерева.

— По виски. А кроме того, мне нужно кое-что узнать. — Он сел в свое привычное кресло, и на него навалилась усталость, которую сразу же заметила Франс.

Франс поморщилась, когда он попросил не разбавлять ему виски, но выслушала брата, не перебивая. Она всегда умела хорошо слушать — результат отцовского воспитания. «Женщина, умеющая внимательно слушать, — говорил он, — льстит мужчине, дорогая моя, а это первый шаг к тому, чтобы им управлять!»

Ратлидж невольно подумал: невозмутимость стала для Франс ценным приобретением, капиталом, в то время как Авроре невозмутимость помогала отгородиться от боли. Или ждать… но чего?

— Матильда Клермонт — вдова Джеймса Хеддистона Клермонта, — сказала Франс, когда он закончил, сложив длинные пальцы домиком и задумчиво прищуриваясь. — Кажется, задолго до войны ее супруг служил по финансовому ведомству. Очень славный человек. Зато она… Я еще не встречала такой ужасной женщины, как она! Приторно сладкая со всеми, обожает предлагать свои услуги и втираться в доверие. Если ее соберутся повесить за убийство, я легко назову тебе пятьдесят женщин, которые будут плясать от радости! И пошлют на ее похороны самые дорогие венки, какие только смогут себе позволить! Ратлидж широко улыбнулся:

— Что плохого в том, что женщина предлагает свои услуги и втирается в доверие?

Франс покачала головой:

— Милый мой, ты не женщина, иначе ты бы сразу меня понял. Женщины вроде Матильды смертельно опасны. Они умеют по каплям впрыскивать яд, да так искусно, что ты и не догадаешься, кто именно стоит за теми или иными злобными слухами! — Ее богатое контральто сменилось тоненьким голоском: — Милочка, вы и не представляете, какие ужасные вещи мне рассказали… просто не верится, что такое может быть правдой! Если вы поклянетесь никому ничего не говорить, я вам признаюсь… с тех пор как я узнала, я ночей не сплю! — Франс хмыкнула и продолжала своим обычным голосом: — И к тому времени как она закончит, на чьем-нибудь добром имени можно поставить крест.

— Верно ли, что Томас Нейпир собирается жениться на миссис Клермонт? Мне говорили, что весной в газетах намекали на это.

Франс удивленно подняла брови.

— Если так, скорее всего, слухи распускала сама Матильда. Мои надежные источники ничего об их свадьбе не знают… И если хочешь узнать мое искреннее мнение, мне кажется, что у Нейпира есть любовница. Он не похож на старого холостяка. Знаешь, такое видно сразу.

— А не может ли его любовница быть секретаршей его дочери?

Франс задумалась.

— Может. Но это не она. Я знаю Маргарет Тарлтон только шапочно, но она не стала бы напрасно тратить на него время. Иен, она очень тщеславна. И вернейшее доказательство тому, что я права, — вокруг нее нет ни намека на скандал.

— Кто купил дом в Челси, в котором она живет?

— Интересный вопрос, правда? Как мне говорили, деньги она получила от доверительного фонда, основанного ее отцом. Правда, в последнем я сомневаюсь. Ее отец служил довольно мелким чиновником в Дели, а ее мать — Саддлер из Норфолка. В той семье тоже деньгами и не пахло! Кем бы ни был ее благодетель, он очень осторожен.

— Им не может оказаться Нейпир? — снова спросил Ратлидж.

Франс задумалась и склонила голову набок. В свете лампы ее синие глаза сверкнули, как сапфиры.

— Иен, ты уверен?

— Нет. Я лишь строю догадки, собирая обрывки сплетен. Я ничего не знаю наверняка.

— Томас Нейпир — человек очень симпатичный. У него прекрасная репутация в Лондоне. Кроме того, нельзя забывать о том, что он занимается политикой. В его положении опасен каждый ложный шаг. Опасен для тебя… и для него. Откуда вдруг такой интерес к Нейпирам и Маргарет?

— По-моему, она умерла. Точнее, убита, но кто ее убил — человек, которого мы сейчас держим под стражей в Дорсете, или кто-то другой, — я пока не знаю.

— Какой ужас! Говоришь, в Дорсете?! Ничего не понимаю!

— Повторяю, пока я могу лишь гадать. И тем не менее я обязан тщательно проверить все версии. Тринадцатого августа Маргарет Тарлтон приехала в Чарлбери, потому что собиралась устроиться помощницей в музей Саймона Уайета. Пятнадцатого она должна была уехать. После пятнадцатого ее, судя по всему, никто не видел. Пока это все, что у нас есть. Уайет собирается открыть музей разных диковинок, которые его дед привез с Востока.

— Да, я слышала о музее. Саймон Уайет женился на очаровательной француженке по имени Аврора… всем не терпится с ней познакомиться! Ради нее он оставил многообещающую политическую карьеру. Ты ее видел? Она в самом деле такая пленительная, как все ожидают?

— Она… очень красива. И умна… — Ратлиджу стало не по себе. Меньше всего ему хотелось, чтобы Франс пошла по ложному следу. — Но едва ли ее можно назвать шикарной женщиной, которая ослепляет всех вокруг. Если кто-то приедет на открытие музея из-за нее, он будет разочарован. Как по-твоему, многие поедут в Чарлбери только ради того, чтобы поглазеть на нее?

Но Франс уже думала о другом.

— Дом в Челси… Ричард Уайет, отец Саймона, был вне себя от ярости, когда узнал, что Саймон женился… с социальной точки зрения он совершил настоящее самоубийство, проявил полное неуважение к приличиям! Помню, какой тогда поднялся шум — и как быстро все стихло. Даже слишком быстро… — Она побарабанила пальцами по подлокотнику кресла. — Неужели ты намекаешь на то, что Нейпир приказал Уайету купить Маргарет дом? Может быть, он решил подождать год-другой, пока Элизабет выйдет замуж за Саймона и у него будут свободны руки? Потом дом можно продать… Нейпир мог попросить Уайета, чтобы тот дал Маргарет денег взаймы, но так, чтобы Элизабет ничего не заподозрила. Он же гарантировал, что деньги после будут возвращены. Потом… когда стало известно об Авроре… Уайет потребовал ответить услугой на услугу, и Нейпир распространил слух, что Элизабет сама разорвала их помолвку. Конечно, слухи спасли ее гордость, но они как будто спасли и репутацию Саймона. Элизабет в Лондоне очень любят; все сочувствовали ей, когда Саймон ее бросил! — Заметив выражение лица брата, Франс спросила: — В чем дело? Тебе кажется, что мои рассуждения притянуты за уши?

— Нет, только все как-то нескладно получается. Если бы стало известно, что к дому в Челси имеет отношение кто-то из них, погибла бы и репутация Маргарет Тарлтон. По-моему, Нейпир не пошел бы на такой риск… — Он решил сыграть роль адвоката дьявола.

— Есть ведь и обходные пути. Уверяю тебя, можно купить дом на чужое имя, замести следы… С другой стороны, дом оформили на нее, и кто будет докапываться, откуда у нее деньги? Политические недруги могут сколько угодно изучать финансовое положение Нейпира. Они ничего не найдут — ведь им и в голову не придет искать деньги на счете Уайета, верно? Подброшу тебе еще один кусочек головоломки. По слухам, наследство Саймона Уайета оказалось не таким большим, как он ожидал. Говорят, его отец сделал неудачные вложения во время войны… Чтобы поддержать музей, Саймону даже пришлось продать лондонский дом Уайетов! Вот и Нейпир не сумел осуществить свою мечту и жениться на Маргарет — в конце концов, Элизабет до сих пор не замужем, поэтому дом продать нельзя. Кроме того, становится понятно, почему Маргарет надоела неопределенность и она решила сменить работу.

— Все, что ты говоришь, очень интересно. И все же, если ты права и Нейпир действительно занял деньги у Уайета, я пока не понимаю, как это связано с убийством Маргарет Тарлтон. Кому от него выгода? — Он встал; виски не помогло ему справиться с мраком, который все плотнее смыкался вокруг него. — Кстати, пока я еще не нашел ни у кого мотива убийства… Кроме предположения, что ее убили по ошибке.

— Пока не нашел, но обязательно найдешь. — Франс улыбнулась и потянулась к его пустому стакану.

Она вышла проводить его. В прихожей Ратлидж спросил:

— Допустим, тебе нужно было избавиться от чемодана, который может стать уликой в деле об убийстве. Куда бы ты его спрятала?

— Чемодан? Наверное, в таком месте, куда все сдают багаж, — в камере хранения отеля или на железнодорожной станции.

— Но там на него рано или поздно наткнется портье или начальник станции и попробует разыскать владельца.

— Тогда… я положила бы его в такое место, куда никто не ходит.

Слова сестры не давали ему покоя всю обратную дорогу до Дорсета.

Когда Ратлидж остановился во дворе «Лебедя», было уже поздно, и он устал. Почти всю вторую половину дня не прекращался дождь; казалось, над землей повисла плотная серая пелена.

Выходя из машины в темноте, он попал в лужу и выругался. Со шляпы, которую он надел, чтобы не намочить голову, текло на плащ. К входу в гостиницу пришлось идти против ветра. Рубашка липла к плечам.

У двери он стряхнул шляпу и вытер ноги о коврик, чтобы не запачкать чистый пол вестибюля.

Его ждала записка. Вскрыв ее, он прочел: «Мы искали по указанному адресу, но вернулись с пустыми руками». И подпись: «Боулс». Записка была написана изящным почерком улыбающейся женщины-портье. Она кивнула, когда он поднял на нее взгляд.

— Он сказал, вы все поймете.

— Да. Спасибо.

Маргарет Тарлтон нет у родственников в Глостершире. Элизабет Нейпир не обманула его.

Когда он подошел к лестнице, с сожалением думая о том, что сейчас уже поздно и на кухне наверняка никого нет, дверь распахнулась, и в гостиницу вошла Элизабет Нейпир. С ее черного зонтика на пол стекали потоки воды. Подол ее юбки тоже промок, а от черных туфель на полу оставались мокрые следы. Бенсон взял у нее зонтик, как только она очутилась под крышей, и исчез. Гул мотора скоро стих вдали.

Увидев его, Элизабет сказала:

— Здесь даже хуже, чем в Лондоне, — дороги превратились в потоки грязи, и куда ни поставишь ногу, везде лужи! Я искала вас, надеялась, что вы составите мне компанию за ужином… — Окинув его задумчивым взглядом, она продолжала: — Инспектор Хильдебранд сказал, что вас, скорее всего, можно застать в «Гербе Уайета».

— Нет. У меня были дела в других местах.

Элизабет подошла ближе.

— У вас усталый вид. По-моему, вы вообще ничего не ели! — Приняв его молчание за знак согласия, она обернулась к женщине за стойкой. — Кухарка еще на месте? Пожалуйста, попросите накрыть нам в отдельном зале; пусть подадут что-нибудь горячее… Например, суп. И чай. — Не дожидаясь ответа, она обратилась к Ратлиджу: — Пусть на дворе август, но если я сейчас же не переоденусь, то непременно простужусь. Я спущусь через пять минут! — Она прошла мимо, и Ратлидж уловил запах мокрой шерсти. От него, наверное, пахло так же.

Прошло почти пятнадцать минут, прежде чем Элизабет спустилась и окинула его одобрительным взглядом. Ратлидж успел сменить рубашку и туфли, надел свитер. С влажными, взъерошенными волосами он как будто помолодел на несколько лет.

В отдельном небольшом зале их ждали суп и свежий хлеб; на столике у камина стояли чашки и чайник. Приборы придавали комнате уютную, почти домашнюю атмосферу.

Интересно, подумал Ратлидж, с какой целью она так заботится о нем? Что бы там ни было, сейчас он предпочитал ее общество одиночеству и своим мыслям в номере наверху.

Элизабет налила суп сначала ему, а потом себе, хотя, судя по тому, что она едва притронулась к еде, Ратлидж решил, что она составила ему компанию скорее из вежливости. Он же просто умирал с голоду.

Суп из баранины с ячменем, морковью, картошкой и репой был замечательно вкусным и ароматным. Ратлидж подумал, что ради Элизабет служащие отеля отказались от ужина.

Она подождала, пока он утолит первый голод, и приступила к своей истинной цели, ради которой задержала его.

— Отец говорит, если вам нужны еще люди, он попросит, чтобы их прислали из Скотленд-Ярда.

Ратлидж живо представил, как обрадуется Боулс, но вслух сказал:

— Нет, спасибо. Лишние люди будут только путаться под ногами. Если поиски, которые ведет Хильдебранд, до сих пор ни к чему не привели, дополнительные люди — к тому же не местные — ничем не помогут. — Он налил себе еще супа, отрезал хлеба и обнаружил под крышкой кусок сливочного масла.

— Детей не найдут, — сказала Элизабет. — Я это знаю. Вы это знаете. Но Хильдебранд настаивает, что должен найти их. Я говорила сегодня со священником в Синглтон-Магна, мистером Дрюсом. По-моему, надо заказать надгробный камень… Отец предложил перезахоронить ее в Лондоне. Он очень тяжело воспринял смерть Маргарет, уверяю вас. Десять лет… за такой срок привыкаешь к человеку, что неудивительно. Я и сама была очень близка с ней.

Ратлидж молчал, позволяя ей продолжать говорить что ей хочется.

— Мистер Дрюс пришел в замешательство. Ему, конечно, внушили, что погибшая — миссис Моубрей, и, по-моему, ему не очень хочется что-то менять в книге записей. Я сказала ему, что во всем виноват инспектор Хильдебранд — он поспешил. — Элизабет наклонила голову и криво улыбнулась. — Он совершенно очарован мною, но считает, что я не должна выражаться так прямо. Конечно, мне в глаза он ничего не сказал, но я подслушала его разговор со здешней дежурной после того, как он весьма галантно проводил меня до «Лебедя». Представьте, всю дорогу он держал над моей головой зонтик, а сам вымок до нитки! Воображаю, как разозлится его жена!

Ратлидж неожиданно подумал: жена священника вряд ли узнает о том, что произошло. Элизабет Нейпир приняла очень соблазнительную позу, чуть наклонившись вперед. На ее волосах плясали отблески пламени камина; Ратлидж уловил слабый аромат гелиотропа.

— Отец говорит, если местные полицейские начнут чинить вам препоны, достаточно одного слова, и он вам поможет… Он дал понять вашему суперинтенденту: он надеется, что вы выясните, из-за чего погибла Маргарет.

Ратлидж неожиданно разозлился и на саму Элизабет, и на ее отца.

— Спасибо, постараюсь во всем разобраться… Спасибо, — сказал он, понимая, что Элизабет ждет от него изъявления благодарности. Может быть, ей приятно чувствовать себя полезной или она передает волю отца?

— Что вы думаете об Авроре Уайет? — спросила вдруг Элизабет, меняя тему, как опытная хозяйка светского салона. Ратлидж понял, именно это интересует ее больше всего. Она встала, собираясь подлить ему чаю, намекая, что дает ему возможность ответить — пусть хотя бы из вежливости.

— Я о ней не думаю, — ответил он. — Моя задача — найти оставшихся членов семьи Моубрея, если они существуют в природе, и выяснить, какую роль во всем произошедшем сыграла Маргарет Тарлтон. Кстати… Мне бы хотелось кое-что узнать о ней — не как о вашей секретарше, а как… о человеке, как о женщине.

— Вы очень ловко умеете менять тему! Почти как дядя моей матери — он замечательно умел скрывать свою забывчивость! — беззаботно произнесла она, словно смирившись с его отказом. — По-моему, Аврора вскружила вам голову с такой же легкостью, как и Саймону, и моему отцу! Знаете, она ему нравится. Он говорит, если бы французская армия состояла из солдат, хотя бы наполовину таких же храбрых, как Аврора, мы бы выиграли войну три года назад.

— Своих лучших людей они потеряли в самом начале, — ответил Ратлидж. — А остальные потеряли присутствие духа.

— И за их устаревшее оружие и глупых генералов пришлось расплачиваться нам! Хотя и у нас хватало некомпетентных полководцев! Не стану скрывать, я не готова была полюбить Аврору. И тем не менее она мне неожиданно понравилась. Я восхищаюсь ее невозмутимостью. Сама я не умею вовремя остановиться и вечно болтаю лишнее… Вполне понимаю, почему в нее влюбился Саймон. И почему он разлюбил меня!

— Война творит с людьми странные вещи, — сказал Ратлидж, намеренно прибегая к банальности и гадая, удастся ли ему снова навести разговор на Маргарет.

— Саймона война определенно изменила, — задумчиво ответила Элизабет. — Сегодня я просто испугалась. Он стал… беззащитным, хрупким. Раньше он не был таким! Он не знал, что такое поражение, ни в чем не сомневался, смотрел только вперед… Именно за эти качества я любила его. Он был очень уверен в себе. Не из-за высокомерия. Он просто точно знал, чего хочет, и шел по избранному пути. Рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. — Она повертела в руке чайную ложку. — Я спросила Аврору, заметила ли она… в конце концов, она ведь не знала Саймона до войны, могла и не заметить, как сильно он изменился. Но она ответила: «Он ужасно напуган». — Помолчав, Элизабет задумчиво продолжала: — Вот с чем я никак не могу смириться. Сколько я себя помню, Саймон никогда ничего не боялся… Ничего и никого!

Ратлидж понимал, что имеет в виду Аврора. Речь не шла о том, что ему недоставало мужества. Саймон никак не мог свыкнуться с тем, что остался жив. Он не ожидал, что выживет. Он не мог понять, почему он заслужил жизнь. А в глубине души крепла уверенность, что когда-нибудь Бог ему все припомнит и исправит оплошность…

— Саймон никого и ничего не боится. Его жена пыталась сказать вам совсем другое. Он жив, а многие хорошие люди погибли. За всем стоит чувство вины. Оно приносит страх другого рода.

— Вы тоже воевали? — Элизабет посмотрела на него в упор. — Вы чувствуете то же самое?

Господи, подумал он. Хэмиш, словно эхо, повторил за ней вопрос в глубинах его души. Чувство вины… мучение духа, из-за которого каждый день становится гнетущим. Страх, что ты, может быть, недостоин такого щедрого подарка — жизни. Что ты не оправдаешь прихоти судьбы, которая заставила смерть промахнуться, скосив стольких хороших парней вокруг тебя. Движущая сила — и одновременно тормоз — всего, что ты делал, думал и ощущал, когда настал мир, до которого тебе довелось дожить… Одиннадцатый час одиннадцатого дня одиннадцатого месяца. В этих цифрах слышалось нечто библейское, как будто они сошли со страниц Ветхого Завета. Такого рода ошеломляющие фразы, которые гремят с церковной кафедры и устрашают мальчишек, хотя они еще не понимают, что именно было сказано от имени Господа.

Заметив его непроизвольную реакцию, она быстро сказала:

— Нет, не отвечайте, я не имею права спрашивать!

— Лучше расскажите о Маргарет Тарлтон.

Она вздохнула:

— Маргарет выросла в Индии. Из-за этого… хотя я не совсем понимаю почему… она казалась гораздо старше меня. Как будто все, что она видела и делала, все, чему научилась, придало ей зрелость иного рода. А ведь и я повзрослела достаточно быстро. В нашем доме с молоком матери усваивали любовь к политическим интригам!

— Ее родственники занимали видное положение? Они были богаты?

— Нет, хотя, судя по тому, что мне известно о ее отце, он был человеком небесталанным. Когда Маргарет была маленькая, отец внушал ей, что ее надежда — Англия. Если бы их семья могла вернуться в Англию, они бы процветали. Надо только скопить достаточно денег на переезд, и они заживут! Не знаю, какие золотые горы он ей сулил и почему, но он заставил ее мечтать о такой жизни, какой она вряд ли сумела бы достичь, разве что с помощью выгодного замужества. В конце концов ее родители умерли от малярии, и она вернулась в Англию без них, с младшей сестрой. Но сестра так и не добралась до Англии. Возле Суэца она умерла от лихорадки, которую принесли на корабль матросы, сходившие на берег. Маргарет вернулась в Англию одна; у нее никого не было, кроме двоюродного брата, которого она никогда не видела. Она закончила свое образование в той же школе, куда послали и меня; за ее обучение платила глостерширская родня. По-моему, ее родственники миссионеры; они привыкли помогать людям в надежде, что те, в свою очередь, будут помогать другим… Но с Маргарет они просчитались! Она решила, что язычники вполне довольны тем, как им живется, и они весьма мало преуспеют, если попробуют жить по нашим законам. Она рассказывала мне, что в буддизме жизнь представляет собой целый ряд попыток, во время которых можно стать лучше и познать себя. Индуизм не так нравился ей — она говорила, что индуизм так же опирается на классовое сознание, как англиканская церковь. По-моему, эти верования — индуизм и буддизм — придают гораздо больше значения личной судьбе отдельного человека, чем благу человечества в целом. Они поддерживают… не знаю, как лучше сказать… наверное, в некотором смысле любовь к себе. Нечто подобное я иногда замечала в самой Маргарет, как будто она заразилась этими верованиями.

— Похоже, она стала бы идеальной помощницей для Саймона. С ее глубокими познаниями Востока…

Но Элизабет Нейпир очень ловко уклонилась от ответа на его завуалированный вопрос.

— Не мне судить. Обычно она не очень охотно говорила о своем детстве. Почти никто не догадывался, что она жила где-то, кроме Англии.

— Она говорила об Индии с капитаном Шоу.

Лицо Элизабет превратилось в застывшую маску.

— Впервые капитан Шоу узнал о ее прошлом от меня, — сказала она. — Он никак не мог понять, почему Маргарет не хочет выйти за него замуж и уехать в Канаду… И почему она не влюблена в него. Она ему ничего не объясняла, а мне казалось, что он заслуживает ответа. Я попросила его не говорить с ней на эту тему, но, наверное, он все же заговорил. Не знаю, обладала ли Маргарет способностью любить. Если да, эта способность у нее была зарыта под столькими слоями, что почти погасла. Маргарет была слишком тщеславна; того, что не отвечало ее цели, она просто не замечала. Надеюсь, она умерла быстро; ей бы не хотелось умереть до того, как она получила что хотела. Понимаете, для нее такая смерть стала бы окончательной катастрофой.

На следующее утро, до того как Ратлидж успел заказать завтрак и обдумать планы на день, он лицом к лицу столкнулся с Хильдебрандом.

— Идите к Моубрею, — сказал Хильдебранд. — У него что-то на душе, и будь я проклят, если могу понять, что его мучает. Я послал за Джонстоном, на тот случай, если он захочет признаться. Он, возможно, поговорит с вами или со своим адвокатом.

Ратлидж вышел из гостиницы вместе с Хильдебрандом и, переходя улицу, заметил, как в участок входит Джонстон.

Внутри было сыро и пахло плесенью после дождя; утром, хотя облака унесло на северо-восток, солнце еще не согрело землю.

Они прошли к камере, где содержали Моубрея, и Ратлидж почувствовал, как все больше беспокоится Хэмиш.

Тяжелый ключ с лязгом повернулся в замке, открылась дверь. Атмосфера страданий была почти осязаемой. Воздух в камере был таким спертым, что Джонстон замер на месте.

— Боже мой, неужели вы не даете ему даже мыла и воды?

— Мы принесли ему и мыло, и воду, — сухо ответил Хильдебранд. — Но не можем мыть его насильно. Мои констебли уже пожаловались на невыносимый запах… Поэтому мы вас и позвали. Чтобы вы докопались до сути!

Моубрей сидел там же, где Ратлидж видел его в прошлый раз, закрыв голову руками, ссутулив плечи. Он казался воплощением уныния и отчаяния. Его подбородок зарос щетиной, в которой мелькала седина, и одежда его выглядела ношеной, ветхой и грязной.

Джонстон шагнул вперед:

— Мистер Моубрей, я Маркус Джонстон. Я представляю ваши интересы. Вы помните меня?

Ответа не последовало, хотя Джонстон говорил мягко, просил, льстил и уговаривал узника добрых десять минут, рассчитывая вывести его из апатии.

Наконец Джонстон сдался и вышел в коридор, дыша часто и неровно, как будто ему не хватало воздуха.

Хильдебранд повернулся к Ратлиджу:

— Попробуйте вы! Если понадобится помощь, я рядом.

Ратлидж чувствовал, как часто бьется его сердце; Хэмиш насторожился. Но он заставил себя перешагнуть порог камеры. В тот день Моубрея охранял крупный, рослый констебль. Казалось, он заполняет весь дальний угол камеры, врос в нее, как старинная колонна. Он не сводил с Моубрея озабоченного лица.

Хильдебранд вошел следом за Ратлиджем, и Джонстон, на которого долг давил мертвым грузом, тоже последовал за ними. Ратлиджу стало плохо.

— Моубрей! — заговорил он с трудом. — Боже правый, старина, что бы подумала о вас Мэри, если бы увидела таким небритым и грязным! — Его голос звучал неожиданно резко и грубо. — Где ваша гордость?

— Мэри умерла, — пробормотал наконец Моубрей, словно нехотя возвращаясь в настоящее. — Она не может меня видеть и не может вас слышать.

— С чего вы взяли, что мертвые глухи и слепы?

— Говорят, что я убил ее! Это правда? — Моубрей поднял голову; в красных, воспаленных глазах бушевал его личный ад. Ратлидж подумал: интересно, что понял Моубрей из его слов и способны ли понять их остальные?

Поймав на себе взгляд Джонстона, Ратлидж ответил:

— Не знаю. Неподалеку отсюда нашли убитую женщину. Перед тем вы долго разыскивали свою жену, вы публично угрожали расправиться с ней, помните? Женщина похожа на вашу жену на фотографии, которую мы нашли у вас в бумажнике. Что еще нам оставалось думать?

— Я увидел ее из окна на станции. Это я помню! Но, если она погибла в Лондоне, как такое возможно? Как она могла оказаться здесь? Я даже не знаю, где сейчас нахожусь! — Моубрей, похоже, забыл, что видел вместе с женщиной мужчину. Он огляделся вокруг мутным взглядом, как будто не мог сосредоточиться на стенах тюремной камеры, как будто видел нечто, доступное только ему.

Как Хэмиш…

— Во что она была одета, когда вы ее видели?

Ветер раздувал ее волосы — как раньше, и она улыбалась, когда смотрела на детей. Ее улыбка…

— Во что она была одета? — не сдавался Ратлидж. — На ней было синее платье? Зеленое?

— Для меня она одевалась в розовое. Она всегда надевала розовое, когда хотела порадовать меня. Однажды я сфотографировал ее в розовом платье. Снимок у меня здесь, с собой… — Он принялся искать бумажник, но, не найдя его, быстро отвлекся.

— А дети? Во что были одеты они?

Но Моубрей, видимо, не мог говорить о детях, и Ратлидж снова чуть не упустил его; Моубрей снова собирался ускользнуть в пучину апатии.

— По дороге шла женщина, — быстро продолжал он. — Она шла одна. — Джонстон сделал резкое движение, пытаясь остановить Ратлиджа. Хильдебранд открыл рот, но Ратлидж, не обращая на них внимания, продолжал: — Она… та женщина… была в розовом платье. Или, точнее, бледно-лиловом. Но это была не ваша жена, а другая женщина. Вы ее видели? Вы говорили с ней?

Но Моубрей снова закрыл голову руками. Он тихо плакал.

— Черт побери! — не выдержал Хильдебранд. — Вы только все портите! Ему стало еще хуже…

— Я не согласен с подобными методами ведения допроса! — поддержал его Джонстон.

— Хильдебранд, пошлите констебля за платьем. Я хочу показать его Моубрею.

— Нет, так нельзя, я не…

— Если он опознает платье, иметь дело с последствиями придется мне… ничего нельзя сказать заранее… — бормотал Джонстон. — Не понимаю ваших доводов!

— Мне нужно платье, — сказал Ратлидж. — Пошлите за ним констебля!

— Под вашу ответственность! — сдался Хильдебранд. — Вы меня слышите?

Здоровяк констебль с явным облегчением вышел из камеры.

Пока он ходил за платьем, остальные ждали его в злом, беспокойном молчании. Моубрей перестал плакать; он как будто заснул сидя. Дышал он неровно и хрипло, как будто ему снились страшные сны. Вдруг он вздрогнул и проснулся, что-то встревоженно крикнул, вскинул руки, словно желая отгородиться от того, что поднималось из глубин его сознания.

«Ты тоже когда-нибудь будешь таким!» — напомнил Хэмиш, и кровь застыла у Ратлиджа в жилах.

Моубрей повернулся к нему и взмолился:

— Где мои дети? Вы видели моих детей? Ума не приложу, где их искать!

Тут вернулся констебль, разрушив чары, сковавшие всех присутствовавших. Он нес аккуратный сверток. Прежде чем передать сверток Ратлиджу, он покосился на Хильдебранда.

Ратлидж распаковал сверток, сосредоточившись на бечевке и узле, на складках бумаги. Потом он достал платье, завернутое в папиросную бумагу. На ее фоне платье казалось темным. Затем, не встряхивая его, он опустился на колени на холодном, твердом полу.

— Посмотрите, пожалуйста, — мягко попросил он, не прикасаясь к Моубрею, который снова смотрел в пространство.

Ему не сразу удалось уговорить Моубрея взглянуть на платье, которое он протягивал ему, как жертву какому-то рассеянному богу.

Моубрей нахмурился; он как будто не сразу понял, что перед ним, и тем более не узнал платье. Но Ратлидж не терял терпения. В неудобной позе колени заболели, но он стоял не шевелясь, чтобы не отвлекать Моубрея.

Наконец Моубрей осторожно коснулся платья загрубевшим от тяжелой работы пальцем, как будто сомневался в том, что оно настоящее. Видно было, что само платье его не очень интересует. Он даже не сразу сообразил, что перед ним. Потом он ощупал плечо… рукав… воротник… и понял.

— Я думал, она погибла под бомбами. Когда это случилось, меня не было с ними рядом. Я был во Франции… Капитан Баннер сказал, что мне дают отпуск. Я должен ехать в Лондон. Там что-то случилось. Кажется, в порт меня отвезли на машине. Шел дождь, и было темно, и я ничего не чувствовал… даже на службе в часовне…

Темные пятна стали заметнее, они почернели и заскорузли — длинное пятно и брызги, как черные горошины на ткани, расположенные беспорядочно, без всякого вкуса. Они лишь отмечали силу нападения.

— Мне не позволили посмотреть на нее — не открыли гроб. Сказали, что лучше не стоит. Значит, она была вот в этом платье? Она… Господи, неужели здесь ее кровь? — Он сжался и сунул руки в карманы, как будто хотел убрать их подальше от ужаса. — Я хотел обнять ее, но мне не дали… и не сказали, что там столько крови!

— Прекратите! — воскликнул Джонстон почти с таким же ужасом, как и Моубрей. — То, что вы делаете, бесчеловечно… жестоко… немедленно перестаньте!

Он шагнул вперед, схватил Ратлиджа за плечи, развернул к себе. Хильдебранд, тихо ругаясь, приказывал констеблю вернуться на место. Их голоса, громкие и испуганные, эхом отдавались в тесной камере.

Ратлидж отбросил руку Джонстона; ему чудом удалось не упасть и не уронить платье на пол. Моубрей изумленно смотрел на них. К нему как будто внезапно вернулся рассудок. Он довольно внятно произнес:

— Но это не то розовое платье, которое она любила! Кто дал его ей? Он? Тот человек, что был с ней? — Он снова озадаченно ткнул в платье пальцем. — Цвет не тот, говорю вам… Как только я увидел ее, я сразу понял, что платье не того цвета!

Вначале Ратлиджу показалось, что Моубрей собирается схватить его за горло и задушить, но руки Моубрея тянулись не к нему, а к платью. Он схватил его, смял и поднял повыше, глядя на него в полумраке, стараясь что-то разглядеть. Потом он повернулся к двери и посмотрел на Хильдебранда, который его арестовал.

— Платье не ее, это обман! Моя Мэри ниже ростом… уж мне ли не знать одежду жены! Зачем немцам понадобилось убивать ее? Она никогда никому не делала ничего плохого, никогда я не слышал от нее бранного слова! Я заставлю немцев за все заплатить, вот увидите! Убью всех их до единого, до кого сумею дотянуться, втопчу в грязь… буду топтать до тех пор, пока не останется лица, и продолжу молотить, пока не разобью голову в кашу… Перед Богом клянусь!

Хильдебранду удалось выхватить у него платье, не порвав, и Джонстон пытался усадить Моубрея обратно на койку, а Ратлидж стоял и слушал. Моубрея словно прорвало.

Ему не удалось оправдать Моубрея. Возможно, он не убивал жену; погибшая женщина вполне могла оказаться Маргарет Тарлтон, но Моубрей только что во всех подробностях рассказал, как была умерщвлена неизвестная женщина.

Его не сразу удалось успокоить. Спустя какое-то время он как будто начал понимать, где находится. Он снова принял ту же позу, в какой его увидел Ратлидж, и принялся раскачиваться туда-сюда от боли и неуверенности, как будто больше не видел ни платья, ни стоявших вокруг него людей, не ощущал вокруг напряжения, ставшего невыносимым. Хэмиш неистовствовал в голове Ратлиджа. Он приказывал Ратлиджу немедленно уходить… бежать отсюда!

Он вышел вместе с Хильдебрандом и Джонстоном. Оба ругали его последними словами, изливая на него свое потрясение и ужас в тирадах, утомивших обоих. Сами того не замечая, они часто повторяли друг за другом отдельные слова и целые фразы.

В дверях Ратлидж остановился.

— Возможно, мои действия… неортодоксальны, — холодно сказал он. — Но они были совершенно необходимы. Возможно, он встретил Маргарет Тарлтон на дороге… и убил, приняв за свою жену. — «Ты жертвуешь мужчиной ради женщины!» — А может быть, он наткнулся на ее труп. Возможно, именно поэтому он так быстро поверил в выдвинутые против него обвинения. Маргарет Тарлтон нет ни в Лондоне, ни в Глостершире, ни в Шерборне. Объясните, где она — и почему мы не можем ее найти. Имеется свидетельство о смерти, выписанное на имя миссис Моубрей, но пропала не она, а мисс Тарлтон! Неужели вы не понимаете, что я пытаюсь вам сказать?

— Вы не развалите мне дело, нет! Я потребую, чтобы вас отозвали…

— Как я могу защищать его на суде после того, что мы только что услышали…

— Сейчас ни о каком суде не может быть и речи, — возразил Ратлидж. — Решать за вас ваши задачи я не могу. Меня интересует причина убийства, то, что лежит в его основе. Я хочу спасти беднягу, если он невиновен, и вынести ему приговор, если он виновен. Я хочу найти ответ на вопрос, что за женщина лежит в могиле на вашем кладбище — и почему она там оказалась. Мне кажется, что я напал на верный след. Если уж вы не помогаете мне, по крайней мере объясните, в чем я ошибаюсь.

— Вы чуть ли не вынудили моего клиента оговорить себя, — возмутился Джонстон. — Да еще при свидетелях! Не понимаю, как ваши действия могут его спасти!

— Да вы слушали или нет, что он говорил? Что платье, которое принес Хильдебранд, не подходит Мэри Моубрей ни по цвету, ни по размеру! Зато Элизабет Нейпир клянется, что оно подходит по цвету и размеру Маргарет Тарлтон! Если мы ошиблись насчет личности жертвы, мы могли ошибиться и насчет его причастности к убийству!

— Вы хотите сказать, что я неправильно вел следствие? Ах вы…

От злости Ратлиджу стало трудно дышать.

— Нет, — ответил он. — Мы все заварили эту кашу, Хильдебранд. Только если мы ошибаемся, в конце концов за все заплатит Моубрей. Он заплатит за наши ошибки, а не мы с вами!

— А как же несчастные дети? Ну-ка, отвечайте! Что с ними? Мы сделаем вид, будто их и не было, и будем надеяться, что мы правы?

Дверь за спиной Ратлиджа вдруг открылась, и на них повеяло свежим воздухом, потому что дверь на улицу тоже была открыта.

Взволнованный, запыхавшийся сержант за спиной Ратлиджа произнес:

— Инспектор Хильдебранд, сэр! Мы нашли труп! По-моему… Сэр, вам лучше пойти туда и посмотреть!

За рулем сидел Ратлидж, Хильдебранд рядом с ним, а сержант Уилкинс занял место, которое считал своим Хэмиш.

От этого Ратлиджу было не по себе. Если неожиданно обернуться, сумеет ли он разглядеть рядом с сержантом тень Хэмиша? Или сержант, сам того не ведая, изгнал своего спутника?

Хильдебранд почувствовал его состояние и пошел в наступление:

— Выходит, ваша версия трещит по всем швам?

— Не знаю, сначала надо во всем разобраться.

Хильдебранд расхохотался.

— Да, вот именно — разобраться! А вы все запутали. С самого приезда сюда вы только этим и занимаетесь — путаете. — Вспомнив о том, что с ними сержант, он обратился к нему: — А ну, повторите еще раз, только помедленнее!

Сержант послушно повторил то, что выпалил в кабинете Хильдебранда; тогда он запинался и в спешке глотал слова. Теперь его голос был спокойнее, как будто он привел в порядок мысли и вспомнил подробности.

— Мы расширили район поисков, как вы приказали, и один молодой парень, Фентон, заметил, что земля вроде как просела, как будто там что-то зарыли, а потом утоптали. Он немножко подкопал с краю, думая, что там зарыта чья-то старая собака или что-то в этом роде, а вместо этого достал грязный кусок материи. Сначала он решил, что это кусок одеяла, потом мы увидели угол с подкладкой. Решили, что пальто. Цвет виден сразу — темно-синий. Потом увидели кость. Тут я велел все прекратить, а сам сразу поехал к вам. Не хотел, чтобы там что-то затоптали до того, как вы увидите все как есть.

— Да, молодчина! А вы уверены, что там именно пальто, а не одеяло? Издохших собак чаще всего как раз в одеяла и заворачивают!

— Материя другая, чем та, что идет на одеяло. И собачьей шерсти мы не нашли. А ведь от собаки наверняка осталась бы шерсть… она долго не гниет.

— Да, да! — раздраженно ответил Хильдебранд. — А вы не поняли, какого оно размера — ребенок или взрослый? — Он был не из тех, кто любит напряженное ожидание; ему хотелось сразу получить ответы, а вопросы задавать потом. Хильдебранд по опыту знал, что в их профессии иногда ответов не бывает вовсе. Он боялся, что дело Моубрея из таких. И все же хорошо, если нашлись дети или Маргарет Тарлтон. Настроение у него заметно улучшилось. Если там Тарлтон, Ратлидж наконец перестанет лезть в дело Моубрея и путать ему все карты!

— Нет, сэр, повторяю, мы нарочно не стали копать дальше, чем было необходимо.

Все замолчали. Ратлидж поймал себя на мысли: «Моубрей не успел бы так далеко забраться». Ему бы пришлось пройти две деревни — кто-нибудь наверняка заметил бы его. Кроме того, кость означает, что тело уже довольно долго пролежало в земле. На фронте быстро начинаешь понимать, за какой срок сгнивает плоть…

Он еще не оправился после разговора с Моубреем, его еще душили собственный страх и невольный отклик на реакцию Моубрея.

— От всей души надеюсь, что труп не имеет к Моубрею никакого отношения! — сказал он вслух.

«И к Чарлбери тоже…» — негромко добавил Хэмиш. От неожиданности Ратлидж вздрогнул.

К тому времени, как они добрались до импровизированной могилы, вокруг нее собралась небольшая толпа. Зевак к останкам не подпускали. По словам сержанта, в основном здесь собрались жители Ли-Минстера. Весть о страшной находке еще не достигла соседних деревень — Стоук-Ньютон и Чарлбери.

Ратлидж съехал с дороги, притормозил на обочине. Хильдебранд выскочил еще до того, как машина полностью остановилась. Ему не терпелось первым попасть на место. Сержант последовал за ним. Ратлидж не останавливал их. В конце концов, здесь их участок.

На месте пустоши, поросшей чахлой растительностью, когда-то было пастбище, но с годами оно пришло в запустение и поросло сорняками, которые доходили ему до колен. Цепкие колючки неизвестного ему растения хватали его за брючины, как костлявые пальцы. Вдали виднелась крыша какого-то строения — как ему показалось, сарая. Скорее всего, там окраина Ли-Минстера. Крыша находилась справа от него, а слева было поле, с которого уже собрали урожай. Впереди — пологий подъем. Обернувшись, Ратлидж увидел за дорогой закопченную трубу и заросший плющом фундамент дома. На обгорелых кирпичах сипло каркали вороны.

Если нужно спрятать труп, здесь практически идеальное место. С дороги его не видно, если не подходить вплотную. Отсюда вытекает следующий вопрос: кто знал, что такое место находится именно здесь? Явно не Моубрей, который раньше не бывал в Дорсете!

Ратлидж прошел мимо толпы зевак. Они перешептывались, прикрыв рты руками, стараясь решить, что таится за внезапным приездом полицейских и что привлекло их внимание за зарослями кустов. Большинство склонялось к мнению, что нашлись пропавшие дети. Ратлидж несколько раз слышал произнесенную кем-то фамилию Моубрея. Впереди, у ямы, стояли шесть или семь человек. Он узнал констебля из Ли-Минстера и кивнул ему. Хильдебранд и сержант, опустившись на колени, разглядывали материю, которая торчала из ямы, похожую на маленький парус. Синяя шерсть… тонкая, дешевая.

И только когда он подошел к остальным, то разглядел то, что издали показалось ему корнем, — белая кость с кусками плоти, облепленная грязью после недавнего дождя.

Кость была человеческой…

То же самое произнес вслух Хильдебранд, вскинув голову:

— Значит, человеческая?

— По-моему, да.

Хильдебранд кивнул:

— Ладно, ребята, давайте еще поднажмем!

Он встал и отошел в сторону, а сержант передал лопату дюжему констеблю с уже закатанными до локтей рукавами. Констебль умело взялся за работу — видимо, ему не раз давали подобные поручения. Он осторожно откидывал землю в сторону, соскребая верхний слой почвы, и вгрызался вглубь постепенно. Хильдебранд весь напрягся, как натянутая струна, но не торопил констебля. Сержант, несколько раз покосившись на Хильдебранда, также промолчал. Тишину нарушали звяканье лопаты, кряхтенье констебля и крики воронов. Наконец кость вытащили из земли. К нижней ее части прилип обрывок чулка. На лодыжке сохранилась черная туфля на каблуке.

Женщина. Могила оказалась неглубокой; тело кое-как забросали землей, предварительно завернув в пальто.

В тот день, когда нашли труп на пшеничном поле, для пальто было слишком жарко. Перед ними была не Маргарет Тарлтон и не миссис Моубрей. И не пропавшие дети.

Хильдебранд вздохнул. Опять вопросы без ответов, будь они неладны…

Ушло больше часа на то, чтобы раскопать останки, а люди, ждущие рядом, могли взглянуть на покойницу и составить предварительное мнение о ее возрасте, происхождении и времени, проведенном в земле.

Констебль из Ли-Минстера, присев на корточки и заглянув в вырытую наспех могилу, оглядел тело и спустя какое-то время сказал:

— Я ее не знаю! У нас никто не числится пропавшим. Если бы кто-то из наших пропал без вести, я бы первым узнал об этом. Тогда кто она? Кто-нибудь может сказать? — Он встал на ноги и посмотрел налево и направо.

Сейчас уже невозможно было сказать, как выглядела покойница при жизни. Лица почти не осталось; судя по всему, перед смертью его изуродовали. Темные волосы свалялись; в них запутались комочки сырой земли. Хильдебранд повернулся к констеблю из Стоук-Ньютон:

— А вы не узнаете ее?

— Нет, сэр. Некоторое время назад у нас пропала молодая женщина. Горничная. Но я бы не… — Он вгляделся и покачал головой: — По-моему, эта пролежала в земле достаточно долго. Наверняка не скажу, но, по-моему, эта одета не как служанка, которая отправляется на выходной. По одежде она больше похожа на женщину, которая отправилась на базар. И все же… пока рано судить!

Слушая его, Ратлидж одобрительно кивал, думая: «Я был прав. Он очень способный!» Вслух он сказал:

— Лицо изуродовано. Выходит, ее били так же, как жену Моубрея?

— Трудно сказать, — ответил Хильдебранд. — Он сел на корточки рядом с констеблем. — Здесь кровоподтек. Нос сломан и правая скула тоже. Но зубы не выбиты, и лоб цел. Пока мы не можем утверждать, что она умерла от побоев. Может быть, на теле есть ножевое ранение. Или входное отверстие от пули… Нам обо всем расскажет врач. — Он встал на ноги. — Ладно, ребята, разгоните зевак. Ее нужно отвезти в Синглтон-Магна. — Помедлив, он повернулся к Ратлиджу. — Хотите что-нибудь добавить?

Ратлидж покачал головой.

— Тогда я сам всем займусь. Это мое дело. Преступление совершено в Дорсете; оно не имеет никакого отношения к тому, ради чего вас сюда прислали.

Ратлидж понял, что слышит едва завуалированную угрозу: держись подальше!

Он подумал, что у него еще будет время поспорить с Хильдебрандом, если в том возникнет нужда. Но сейчас не время. Тем более при подчиненных Хильдебранда.

— Пока я не вижу ничего, что требует вмешательства Скотленд-Ярда, — ровным тоном ответил он. Он в самом деле пока не видел необходимости вмешиваться. И все же тщательно подбирал слова, не желая признавать себя побежденным и сохраняя за собой право в любой момент передумать.

Хильдебранд предпочел услышать в его словах обещание, а не согласие. Более того, обещание, сделанное при свидетелях. От радости он великодушно ответил:

— Ее нашли благодаря тому, что вы предложили расширить зону поисков, за что я вам очень признателен. Слушайте, езжайте-ка лучше назад, в Синглтон-Магна. А я останусь здесь, пока мы ее не откопаем, а потом разошлю своих людей обыскать окрестности. Мы вернемся через час, не раньше.

Ратлидж, которого так вежливо прогоняли, уехал. Но Хэмиш уже думал о связи между новым трупом и предыдущим. Когда Ратлидж завел мотор и сел за руль, Хэмиш сказал: «Отсюда до Чарлбери далеко. Не там она погибла. И потом, ее тщательно закопали, а не бросили на краю поля, у всех на виду».

«Да, вот что самое любопытное. Убийца наверняка знал, что ее не хватятся. Он спокойно спрятал ее труп. Жертву в самом деле не искали… Никто не обратился в полицию, не заявил о том, что человек пропал без вести… Ну а что касается второго трупа, из Синглтон-Магна, я начинаю думать, что ее не спрятали нарочно, потому что уже имелся готовый козел отпущения — Моубрей. Кроме того, убийца понимал, что Маргарет Тарлтон будут искать многие, в том числе такой человек, которому хватит власти перевернуть небо и землю. — Он медленно проехал по деревне Стоук-Ньютон. Местные жители толпились на главной улице и сплетничали. Видимо, новость уже дошла до них, и вся деревня бурлила. Снова выехав на шоссе, он продолжал диалог с Хэмишем: — Но я не могу поверить, что именно поэтому лицо жертвы так изуродовали. По-моему, преступление совершено в порыве страсти. Убийца вовсе не пытался затруднить ее опознание. Конечно, и такой цели все послужило, но намерения были другими».

«Да. Значит, у тебя на один труп меньше, а у Хильдебранда — на один труп больше. Уж лучше он, чем ты!»

Ратлидж покачал головой: «Я бы больше радовался, если бы второй труп решил нашу загадку. Если бы он означал, что дети живы. И что убийца, кем бы он ни был, не тот несчастный, который сейчас мучается в тюремной камере». Он никак не мог выбросить из головы мысли о Моубрее.

«Чтобы это доказать, тебе не понадобится вторая мертвая девица. Мы с тобой оба знаем, где искать ответы. И я не думаю, что второй труп как-то повлияет на события в Чарлбери. Убийцу надо искать там, и чем скорее, тем лучше! Если только ты, как Хильдебранд, не захочешь свалить все на беднягу Моубрея».

Ратлидж не мог так поступить. Даже Хэмиш понимал, что это невозможно.

К тому времени как Ратлидж приехал в Чарлбери — не позавтракав и в мрачном настроении, — там тоже стало известно о страшной находке. Перед «Гербом Уайета» стоял человек, который охотно рассказывал всем, кто желал его слушать, зловещие подробности.

Прислушавшись, Ратлидж понял, что сплетник не видел трупа.

— Еще одно убийство, — рассказывал он любопытным, — точно такое, как в Синглтон-Магна. Тот безумец, который сейчас сидит в камере… наверное, он не первый раз искал свою сбежавшую жену. По-моему, он по всей Англии оставил за собой кровавый след! Видит, что идет по дороге одинокая женщина, или ждет, что ее кто-нибудь подвезет, и сразу ему в голову закрадывается мысль: «Ага, это моя жена!» И не успевает она пикнуть, как он набрасывается на нее и убивает!

Ратлидж, выбравший угловой столик у окна, пытался не слушать его голос. Он выглянул в сад и увидел, что за столиком под деревом, где было собрание Женского института, сидит одинокая женщина. Она сидела спиной к залу; перед ней стоял стакан. Благодаря ее нежно-зеленому платью она стала, как ни странно, почти невидимой в густой листве.

Он узнал Аврору Уайет.

Взяв чашку, Ратлидж вышел в сад.

— Можно к вам присоединиться? — спросил он. Аврора резко вскинула голову.

Он указал на свободный стул наискосок от нее. Ветер мягко шуршал листвой, придавая саду умиротворенный вид. Кроме того, во внутренний дворик не доносились взволнованные голоса с улицы.

Глаза у нее покраснели, как будто она не выспалась.

— Вы к нам по делу? Я слышала, о чем все говорят. Нашли еще один труп.

— Нет, я зашел не по делу. Я не успел позавтракать. Не хочется вместе с тостом слушать про кости. Поэтому я просто сбежал.

— Тогда милости прошу. Может быть, вы развеете мои мрачные мысли! — Она подождала, пока он сел, и продолжала: — Почему вы не успели позавтракать? Пожалуйста, обманите меня! Как-нибудь весело и немножко глупо.

Ратлидж широко улыбнулся; на душе почему-то сразу полегчало.

— На кухню в «Лебеде», в Синглтон-Магна, забрел жираф. Полиция ведет следствие… Что вы пьете? Я принесу вам еще.

Аврора улыбнулась; в ее глазах снова замелькали веселые искорки.

— Лимонад. Он здесь очень вкусный. Спасибо, я с удовольствием выпью еще.

Он принес ей лимонаду, чайник со свежезаваренным чаем для себя и снова сел. Аврора поблагодарила его и попросила:

— Расскажите еще о жирафе.

— К сожалению, я пробыл там недолго и не успел узнать его историю. Уж вы меня простите.

Она обернулась и посмотрела ему в лицо, на котором плясали тени листьев.

— Тогда расскажите о себе. Только о грустном не надо.

Значит, рассказы о Джин, Хэмише, войне и двух последних делах отпадают. Ратлидж задумался.

— Мой отец был юристом, а мать замечательно играла на пианино. В нашем доме всегда было много музыки и книг по праву. Фантазия и практичность…

— Родители хотели, чтобы вы пошли по их стопам? Занимались юриспруденцией или музыкой? Или они были довольны тем, что вы пошли служить в полицию?

— Наверное, отец был бы рад, если бы я стал юристом. Но я понял, что юриспруденция — не мое призвание. В конце концов, по-моему, и он пришел к тому же выводу.

— Вы довольно практичны, я это уже поняла. А как насчет фантазии? — Она склонила голову набок и окинула его внимательным взглядом. — Вы очень чутко реагируете на чужие мысли и чувства. Это дар и одновременно проклятие. Вы способны поставить себя на место других. Ваша способность помогает вам находить убийц?

Хорошее настроение сразу испарилось.

— Иногда, — ответил он.

Хэмиш заворочался, прекрасно понимая, что таится за таким ответом.

— Сегодня утром снова приехала Элизабет, — сказала Аврора. — Говорит, ей нужно чем-то себя занять, чтобы не слишком много думать о Маргарет. Поэтому сегодня она помогает Саймону в музее. Мне трудно выносить ее присутствие… Захотелось побыть в тишине и покое. И вдруг поползли слухи о найденных костях. Мое бегство оказалось тщетным.

— К вам те кости никакого отношения не имеют, — негромко ответил Ратлидж. — И к Маргарет Тарлтон тоже.

— Очень рада слышать, — ответила Аврора, но голос ее звучал вовсе не радостно.

Солнце начало пригревать сильнее; Ратлиджу напекло спину. Он подумал: наверное, сегодня все же будет хороший день.

— Когда все закончится, она уедет. Как только мы выясним, что случилось с Маргарет, у нее больше не будет предлога приезжать сюда.

— Закончится ли? — спросила Аврора. — Я так не думаю. Когда-то… в детстве, понимаете? — я думала: как печально умереть вдруг, внезапно. То есть до последнего мгновения не догадываясь о том, что тебя ждет. Раньше я думала, что люди, умершие внезапно, испытывают сильное потрясение. Они не готовились к смерти заранее и поэтому становятся привидениями. Им очень хочется вернуться, чтобы закончить все неоконченные дела. Я начинаю думать, что и Маргарет тоже такая — что она стала привидением.

Ратлидж тихо сказал:

— Она умерла, миссис Уайет. И нам осталось лишь выяснить, кто ее убил. И, если можно, почему.

Аврора вздохнула:

— Да, знаю. И предпочла бы вовсе не думать о ней. Но мне не дают об этом забыть, потому что Элизабет Нейпир постоянно вторгается в мой дом и в мою жизнь!

Она допила лимонад и отодвинула стакан.

— Мне пора на ферму. Коровы не боятся ни трупов, ни призраков. Они практичные создания; знают, когда время дойки, когда их нужно выгонять на пастбище и когда загонять назад в конце дня. Человек, который ходил за коровами, пока Саймон воевал, сейчас состарился и ослабел. Я часто уговариваю его посидеть на солнышке, пока я работаю, и помочь мне советами.

До этого дня Аврора ни словом не обмолвилась о том, что на ферме есть человек, который мог подтвердить, что она действительно была там и ухаживала за заболевшей телочкой.

Ратлидж сказал:

— Мне бы хотелось с ним поговорить. Возможно, он видел вас в тот день, когда уехала Маргарет.

Аврора улыбнулась:

— Вряд ли! Он страдал ревм… простудой и старался по возможности не попадаться мне на глаза. По-моему, на самом деле накануне он выпил слишком много пива, и у него пучило живот. Во Франции мы называем это «восстанием в кишках». В его возрасте любое восстание может окончиться плачевно.

— Он знал, что вы приехали на ферму, чтобы лечить телочку?

— Он работал в сарае. Оттуда не видно того места, где я оставляю машину. Иногда я приезжаю и уезжаю, вовсе не встретившись с ним, если он уходит в поле.

— Но он мог слышать рокот мотора.

— Может быть. Очень мило с вашей стороны искать человека, который может с уверенностью сказать, где я была и где меня не было.

— Я не по доброте душевной так поступаю, а по необходимости, — ответил он резче, чем собирался. — Несколько человек в то утро видели вашу машину в Чарлбери. Они готовы дать показания в суде. Уверяют, что рядом с вами сидела Маргарет Тарлтон.

Аврора Уайет пожала плечами:

— Я не могу придумать свидетелей. — Несмотря на ее жест, она вовсе не осталась равнодушной к его словам. За внешней невозмутимостью таилось напряжение. И самый настоящий страх.

Безмятежность развеялась, как дым на ветру. Через несколько минут она извинилась и ушла.

Ратлидж остался на месте, вспоминая, что рассказывала Франс о финансовом положении Уайета и гадая, хватит ли у него денег на хорошего адвоката для Авроры. А может быть, Саймон бросит ее на произвол судьбы ради сохранения своего драгоценного музея?

Не потому ли Элизабет Нейпир зачастила в Чарлбери?

Ратлидж пошел разыскивать констебля Трута. Наконец ему повезло. Констебль нашелся на окраине Чарлбери, где он наблюдал за тем, как группа людей обшаривает густые заросли по берегам ручья.

— Трут? Мне нужно с вами поговорить, — сказал Ратлидж, второй раз за утро бредя по полю.

Констебль узнал Ратлиджа и зашагал ему навстречу.

— Что-нибудь случилось… сэр? — Вежливое обращение давалось ему с трудом, но он посмотрел на Ратлиджа и понял, что сейчас не лучшее время для того, чтобы забывать о субординации.

Ратлидж отвел его подальше от любопытных взглядов — все тут же обернулись в их сторону.

— Возможно, вы уже слышали, — сказал он. — Сегодня утром возле Ли-Минстера нашли труп. На него набрел один из поисковых отрядов.

— Да, слышал. К нам он никакого отношения не имеет. — Трут дернул головой в сторону людей, бесцельно обшаривающих заросли и жадно прислушивающихся к тому, о чем говорят Трут и Ратлидж.

— Насколько я понял, некоторое время назад у миссис Дарли работала горничная, которая потом пропала. Ее знали и в Чарлбери.

— Бетти Купер… да, сэр. Хотя здесь она не работала, местные ее в самом деле знали. Но, судя по тому, что я слышал, там вряд ли она; ведь та женщина очень долго пролежала в земле.

— Вы уверены?

— Да. Конечно, все определит доктор, но, судя по тому, что мне рассказывали, маловероятно, чтобы труп принадлежал ей. И нашли ее возле Ли-Минстера… нашим там делать нечего, верно? Труп пришлось бы далеко тащить, а о том месте, где ее нашли, никто из посторонних не знает. Все очень логично.

Трут повторил любимую фразу Хильдебранда:

— Никогда ничего нельзя исключать, констебль!

— Так точно, сэр!

Ратлидж кивнул и, недовольный, ушел. Но Хильдебранд был прав: второй труп не имел к нему никакого отношения. Ратлидж с облегчением подумал: он не обязан заниматься еще и им.

Он отправился к дому Уайетов и вошел в музей, не постучав. Элизабет Нейпир расставляла экспонаты на полках. Когда открылась дверь, она обернулась. Поверх темно-синего платья она надела рабочий халат. На полу рядом с ней стояла метелка из перьев.

— Здравствуйте, инспектор! — удивленно сказала она. — Что привело вас сюда?

— Я бы хотел поговорить с мистером Уайетом. Он в музее или дома?

— В ту дверь и направо, — ответила Элизабет, смерив его задумчивым взглядом. — Есть… есть ли новости о Маргарет? Вы ведь не для того ищете Саймона, чтобы мягко рассказать о…

— Рассказывать, к сожалению, пока не о чем. — Не останавливаясь, он прошел мимо нагромождения пустых коробок, которые сложили в штабель — видимо, чтобы потом унести. Он прошел в дверь в дальней стене, очутился в коротком коридоре и, пройдя его, попал в небольшую тесную комнатку, служившую кабинетом.

Саймон сосредоточенно изучал какой-то гроссбух; рядом с ним на столе лежали счета. Все поверхности в комнатке были завалены бумагами — судя по всему, он начинал их просматривать, но бросал, не докончив. Когда Ратлидж вошел, Саймон досадливо вздохнул, как будто незваный гость нарушил ход его мыслей. Увидев, кто пришел, он откинулся на спинку кресла и начал тереть затылок, как будто он затек.

— В чем дело? Есть новости?

— Нет. Я хотел поговорить с вами. Наедине. — Ратлидж закрыл за собой дверь и вытащил из угла стул. Убрав с сиденья на пол стопку книг, он сел.

— Слушайте, а ваш разговор не может подождать? — раздраженно спросил Саймон. — Мне нужно закончить с делами, и, скорее всего, они отнимут у меня весь день! Я не очень хорошо разбираюсь в бухгалтерии, о чем Авроре прекрасно известно. Не могу понять, почему она мне не помогает. Хорошо, что Элизабет вызвалась расставить экспонаты на стеллажах. Я рад любой помощи!

— Нет, мой разговор не может подождать, — решительно ответил Ратлидж. — Отвлекитесь от своего гроссбуха и выслушайте меня!

Саймон нехотя сдвинул гроссбух на край стола, хотя Ратлидж так и не понял, перестал ли он складывать в уме цифры.

— Ну ладно. Что у вас?

— Тот труп не дает мне покоя. Все указывает на то, что жертва — женщина, которую вы собирались нанять своей ассистенткой. Кроме того, несколько человек видели, как ваша жена подвозила Маргарет Тарлтон на станцию. Если они говорят правду, значит, миссис Уайет была последней, кто видел мисс Тарлтон живой.

Уайет нахмурился:

— Не понимаю, в чем проблема. Аврора не убийца!

А раньше Саймон Уайет утверждал, что его жена никогда не обманывает… Может быть, он просто ограниченный человек, который ничего не видит дальше собственного носа? Или, всецело поглощенный музеем, он просто не в состоянии думать о чем-либо другом?

— Что вам известно о вашей жене — о ее прошлом, ее родне?

— Боже правый, при чем тут ее прошлое?

— Кто ее родители? — терпеливо продолжал Ратлидж, не обращая внимания на раздраженные замечания Хэмиша, который смело высказывался сначала о констебле Труте, а теперь об Уайете.

— Ее родители уже умерли — мать скончалась за несколько лет до войны, — досадливо ответил Саймон. — Отца убили немцы — его застрелили, когда он пытался помешать им грабить его ферму. Сама Аврора выжила чудом… она добежала до монастыря на бельгийской стороне, и ее туда приняли. Она несколько недель пролежала в лихорадке. Потом стала пробираться на юг — хотела попасть к своей кузине в Прованс. Я нашел ее, снова больную и напуганную, в группе беженцев, которые пришли в наш сектор ночью. В довершение всего мы их обстреляли. К счастью, никто не погиб, но их спасло лишь чудо. Вы, наверное, догадываетесь, как испугались мои солдаты! Поползли слухи, что немцы пошли в атаку… и вдруг из темноты показались фигуры! Я уж решил, что фрицы так пошутили!

Ратлидж понял его. На войне стреляли во все, что движется в темноте, не спрашивая ни пароля, ни происхождения.

— И что вы с ними сделали?

— Отправил всех в тыл и велел накормить. И все. И только позже я снова увидел Аврору и едва узнал ее, так она исхудала. Добираясь до нас, она голодала и чуть не сошла с ума от страха. У нее имелись кое-какие медицинские навыки; должно быть, врачи взяли ее в госпиталь помогать.

Рассказ получился очень поверхностным, без эмоций. Не зная, невозможно было догадаться, что женщина, о которой рассказывает Уайет, — его жена.

— Расскажите о своей политической карьере, — попросил Ратлидж, пытаясь оценить своего собеседника. — Мне говорили, она была многообещающей.

Саймон как будто сразу состарился на несколько лет. Лицо у него внезапно осунулось, плечи ссутулились.

— Зачем? — грубо и отрывисто спросил он с таким видом, словно Ратлидж перевернул камень, и под ним оказалось что-то омерзительное. О политике ему явно не хотелось говорить. — Моя карьера не имеет никакого отношения к убийству, верно?

— Маргарет Тарлтон гостила в вашем доме два дня. Вы беседовали с ней, она помогала вам в работе… Поэтому вы тоже автоматически становитесь подозреваемым.

Сначала Ратлиджу показалось, что Саймон не станет отвечать. Но он заговорил, хоть и не сразу:

— Когда началась война, мы с отцом стали решать, что мне делать. Как вы знаете, политическая карьера Черчилля пошла в гору именно после войны. Он попал в плен к бурам и бежал оттуда, переплыв реку. Правда, те, кто побывал в Южной Африке, говорят, что та река была на самом деле просто болотистой низинкой, и тем не менее… Война открывает неплохие перспективы для молодого человека, который интересуется политикой. Предполагалось, что я буду писать домой письма, которые отец начнет распространять среди своих друзей и сослуживцев. Буду делать фотографии. Вести дневник. Потом, когда закончится война, кое-что опубликую… Мы даже название для будущей книги придумали: «Путешествие в забвение». И знаете, это название оказалось очень уместным. Я действительно отправился в забвение, но так оттуда и не вернулся!

Боль в глазах человека, сидевшего напротив, говорила о многом. Ту же невыносимую боль Ратлидж видел в глазах Моубрея. Нечто глубинное и черное, способное погубить.

Ратлидж видел такое же выражение и на собственном лице, обросшем бородой, напряженном, худом и полусумасшедшем, когда в больнице смотрелся в зеркало. Когда он увидел себя первый раз, то подумал: «Там кто-то чужой». Он был ошеломлен. Незнакомец занял мое место!

Саймон смотрел на Ратлиджа, не видя его, не замечая, что на лице инспектора отражаются его эмоции, обнаженные и беззащитные. Он все заметил бы, если бы ему хватило сообразительности посмотреть. Но он был очень занят тем, что старался взять себя в руки, загнать своих демонов назад, в тесную, захламленную коробку, где он держал их взаперти.

Ударив кулаком по столу, Саймон закричал:

— Черт вас побери! Черт вас побери!

Он закрыл глаза, плотно сжал губы, так что уголки побелели. Со стороны могло показаться, что его замутило и он из последних сил борется с приступом тошноты, которая вот-вот сломит его железную волю.

Наступила тишина. Ратлидж слышал, как где-то в доме тикают часы, медленно отсчитывая секунды.

И вдруг, без предупреждения, распахнулась дверь.

— Боже правый! — воскликнула Элизабет Нейпир. Она подошла к Саймону, словно желая защитить его, положила руки ему на плечи, впиваясь в него пальцами. — Оставьте его в покое! Слышите? — крикнула она, гневно глядя на Ратлиджа. — Я этого не потерплю!

Как будто ее хрупкость могла остановить его… Хэмиш бушевал у него в голове, его как будто били молотом по наковальне.

Ратлидж принялся оправдываться:

— Мы говорили о войне…

— Война закончилась, — ответила Элизабет. — Все кончено. Она убивала, калечила, губила… и все же никто из вас до сих пор с ней не расстается! Вы носите ее в себе, на себе, как власяницу и пепел, вы живете с ней, она въелась в вашу плоть и кровь, вы носите ее с собой днем и видите ночью во сне и носитесь с ней, как с какой-нибудь чашей Грааля, которую притащили с собой из окопов! Так вот, война — никакой не святой Грааль. Война — отчаяние, ненависть и страшная боль. Я не допущу, чтобы она касалась меня, слышите? Не допущу!

Ратлидж посмотрел на Саймона. Тот по-прежнему сидел с закрытыми глазами, дышал неровно и хрипло.

И все же Саймон нашел в себе силы сказать:

— Все в порядке, Элизабет. Он не знал… он не собирался бередить раны. Извините меня!

«Все вы знали! — Глаза Элизабет метали молнии. — И для вас война стала таким же ужасом, как для Саймона, верно?»

— Уходите! — сказала она вслух. — Уходите. До того, как вы оба окажетесь по ту сторону своих кошмаров!

Ратлидж встал, понимая, что вынужден подчиниться. Сейчас бесполезно говорить с Саймоном. Окруживший его мир слишком хрупок и вот-вот распадется на части.

— Саймон, я вернулась… — В комнату вошла Аврора, преградив ему путь. Она посмотрела на мужа, на Элизабет, которая стояла, словно защищая его, крепко впившись пальцами в белую рубашку. Саймон закрыл глаза. Элизабет прижималась к нему, а он положил голову ей на плечо. Их поза говорила о давней близости. Он легко принял ее утешение… Их близость невозможно было объяснить только дружбой. Аврора повернулась к Ратлиджу. Тот стоял мрачный, с затравленным взглядом, и смотрел на нее так, словно тоже увидел в ней постороннюю.

Не говоря ни слова, она крутанулась на каблуках и выбежала прочь. Сердце у Ратлиджа разрывалось от жалости к ней. Он жалел, что не может ее утешить.

Она убежала, а он стоял, точно прирос к месту. Из оцепенения его вывел голос Элизабет.

— Идите к ней! — настойчиво велела она. — Объясните все, заставьте ее понять! О Саймоне позабочусь я.

— Нет. Будет лучше, если вы сейчас уйдете, — ответил Ратлидж. — Мне она не поверит.

И все же он прошел три шага, отделявших его от двери, и услышал последние слова Элизабет:

— Ее нужно утешить, но она не примет утешения от женщины! Она слишком сильная и не допустит, чтобы я видела, как она плачет!

Мысленно Ратлидж с ней согласился.

Аврору он нашел у кладбища; она стояла в тени, под деревьями, подняв руку к нависшей ветке и положив голову себе на плечо.

Не желая ее пугать, он тихо спросил:

— Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Нет, — хрипло ответила она. — Уходите.

Он подошел ближе, и, хотя их разделяло шесть шагов, он был достаточно близко, чтобы его слова могла слышать только она.

— Я напомнил ему о войне, только и всего. Саймон воздвиг между собой и воспоминаниями высокую стену, но она оказалась недостаточно высокой. Там было… Элизабет прибежала посмотреть, что случилось, должно быть, она услышала наши крики… и ей показалось, что я ему докучаю. Считайте, что во всем виноват я.

Аврора повернулась к нему лицом. На щеках остались дорожки от слез. Он стал противен сам себе, как будто она плакала из-за него.

— Вы напомнили ему войну. Да, наверное, так и было. Но Элизабет воспользовалась тем, что произошло, в своих интересах. Теперь Саймон больше не будет обращаться за утешением ко мне. Вы понимаете? Он отталкивает меня, как будто не хочет, чтобы я видела, как он думает, его слабость! Ему кажется… если он добьется успеха с музеем, я буду восхищаться им, смотреть на него с любовью и гордиться тем, что он сделал. Он думает… он думает, что успех музея затмит прошлое. Понимаете, я видела, как он сломался. Мужчина может простить женщине все, кроме этого. Если бы я переспала с половиной британской армии, он бы еще мог меня простить. Если бы я предала его солдат и из-за меня их убили, он бы нашел для меня оправдание. Но он не может простить мне того, что я видела!

Ратлидж понимал ее лучше, чем ей казалось. Неожиданно он задумался: может быть, Джин хватило ума понять, что в конце концов он возненавидит ее, если она выйдет за него? Ведь Джин тоже видела его в госпитале — сломленного, охваченного отчаянием. Потом он понял, что не пытается оправдать ее. Увидев его, Джин пришла в замешательство и испугалась. Она не понимала, что делать. Отгородившись от него страхом, она даже не попробовала достучаться до него, утешить его.

— Многие мужчины вернулись с войны надломленными, — сказал он. — Многие стали инвалидами в физическом смысле. И почти все — в эмоциональном.

Аврора ответила глухо — он понял, что она провела много бессонных ночей в ожидании мужчины, которому может показать, что он ей небезразличен:

— По-моему, большинство англичан, которые ехали во Францию, оказались не готовы к тому, что сделает с ними война. Сражения… о да, они ехали сражаться. Вспоминали великие битвы, вроде битвы при Ватерлоо, когда не было времени ни думать, ни чувствовать, когда стремились только к одному: выжить. А им пришлось гнить в грязных окопах. Как они объяснят это дома? Отец Саймона все время писал ему: «Где обещанные тобой письма? Почему они не приходят? Может быть, возникли проблемы с цензурой? И где фотографии? Работает ли фотоаппарат? Есть ли у тебя пленка? Ради всего святого, почему ты упускаешь такую замечательную возможность? Где следующий Черчилль?» И Саймон не мог объяснить ему, что все пошло не так, как они планировали. Неожиданно он понял, что он смертен, и то, для чего его произвели на свет и растили, утратило для него всякий смысл. По-моему, тогда до него впервые дошло, что он не сам избрал свое будущее, что близкие просто внушили ему необходимость заниматься политикой. Но чем ему заняться вместо политики? К чему еще он годен? Как можно решать такие вещи на поле боя? Он стал ходячим мертвецом. Он ждал, когда смерть вспомнит, что он еще жив, и придет за ним. Будущего у него не было… И все же он отчаянно хотел будущего.

Аврора ненадолго прижала ладони к глазам, как будто стараясь унять головную боль. Или боль в сердце. Она глубоко, судорожно вздохнула, беря себя в руки.

— Вы понимаете, о чем я говорю? Я подарила ему надежду. Подарила нечто осязаемое… то, что можно впустить в свое сердце до тех пор, пока не наступит смерть. Мое тело и моя любовь подарили ему немного покоя перед концом. Только он… остался жив. И оказался не готов к этому. Как и к семейной жизни — оказалось, что его брак не прервала пуля. Он был не готов и к тому, что его отец умрет, а Томас Нейпир разозлится на него за то, что он бросил Элизабет. Сама Элизабет изо всех сил старалась держаться храбро и благородно. Саймон вернулся домой, где все пошло по-другому, не так, как он привык… и ему пришлось учиться считать. Он впал в немилость в глазах тех, чье мнение раньше было для него так важно. А средоточием всех его бед стала я!

Она обернулась, взглянула на приземистую усеченную колокольню, как будто не оконченную, брошенную… Когда она заговорила снова, Ратлидж не услышал в ее голосе жалости к себе.

— Нам обоим пришлось очень трудно. Но, знаете, развод еще труднее, он оставляет клеймо. А я католичка, для меня развода не существует. Мне казалось, что я буду счастливее, если поеду с ним и постараюсь наладить совместную жизнь, а не останусь на родине, помахав ему на прощание, признав, что мне не удалось сохранить Саймона. Как и себя. Я готовилась к бою. Но у меня не хватает сил для того, чтобы сражаться с ними со всеми. Я не знаю как. Для меня было бы лучше, если бы меня повесили, виновна я или нет. Тогда Саймон будет избавлен от необходимости публично признаваться в том, что его женитьба была ошибкой.

Она немного помолчала и вдруг сообразила, что сказала.

— Нет, я не то имела в виду! Он ни за что не обидит меня. Он по-прежнему любит…

Но она только что сказала Ратлиджу, что у ее мужа есть мотив к убийству.

Ответил он не сразу, тщательно подбирая слова:

— Повторяю, не думаю, что Элизабет будет приезжать после того, как все закончится. В Чарлбери она приезжает только из-за ущемленного самолюбия… в чем она, впрочем, ни за что не признается.

— Если меня повесят за убийство, Саймон достанется ей, а ему не придется переживать развод. А если меня не повесят, она найдет способ дать ему понять, что он ей до сих пор небезразличен. Видите ли, все дело в прошлом. Он думал, что все изменилось. Не знаю…

Ратлидж заметил, как на ее ресницах блеснули слезы.

— Он будет дураком, если променяет вас на Элизабет Нейпир!

Аврора натянуто улыбнулась и второй раз за тот день сказала:

— Вы очень добры. Но мы с вами оба знаем, что убийство — не просто гибель одной женщины. Мне придется пережить испытание… Не знаю, получится ли. Не знаю, чем все закончится, но я должна найти в себе силы, которые мне нужны.

Он стоял беспомощный, не в силах прикоснуться к ней, предложить ей утешение, которое не было бы воспринято ею как проявление доброты.

— Миссис Уайет… Аврора…

Она покачала головой:

— Нет. Вы ничего не должны говорить. Расскажите лучше еще раз про жирафа, который забрел на кухню «Лебедя». Забудьте о том, что вы полицейский, а я подозреваемая, и объясните, каким образом жираф очутился так далеко от родного дома. — Она ахнула, сообразив, что невольно заговорила о себе.

Хэмиш напоминал Ратлиджу, что Аврора пытается его отвлечь. Ратлидж не обращал на него внимания.

— Жираф не очутился далеко от родного дома, — ответил он. — И не заблудился. Только ненадолго заплутал. Я бы не стал за него беспокоиться.

— У животных все просто, верно? — согласилась она. — Какие они счастливые!

Она пошла прочь, а он остался стоять под деревьями. Он смотрел ей вслед: прямая спина, высоко поднятая голова. Она пошла не к дому, а к церкви. Она намекала на то, что хочет побыть одна, в уединении.

Но он подумал: может быть, плакать она не перестала.

Вернувшись к гостинице, где он оставил машину, Ратлидж увидел, что по той стороне улицы шагает миссис Прескотт, соседка констебля Трута. Она целеустремленно шла куда-то, повесив на сгиб локтя корзинку.

Увидев его, миссис Прескотт поспешно перешла дорогу и загородила ему путь:

— Что там с миссис Уайет? Она с таким расстроенным видом выбежала из собственного дома! Пробежала мимо, даже не поздоровавшись! А вы гнались за ней следом, как… как фурия!

— С ней все в порядке, — ответил Ратлидж. — Кажется, ее разволновала история о жирафе…

Миссис Прескотт пришла в замешательство, но совсем ненадолго. Она лукаво улыбнулась:

— Вы намекаете на то, что мне не следует совать нос в чужие дела! Что ж, не вы первый даете мне такой совет. Но сплетни похожи на лоскутное одеяло. Важно понять, какие лоскутки подходят друг к другу, а какие нет. Рассортировать их по размеру, цвету и форме. На все нужен навык. Я люблю сплетничать, в Чарлбери вам все об этом скажут!

— А что говорят в Чарлбери насчет трупа, найденного возле Ли-Минстера?

— Могу рассказать, сколько у жертвы зубов и из чего у нее чулки — из шелка или хлопка!

— А кто она такая, вы знаете?

— Еще нет. Говорят, она слишком долго пролежала в земле и потому не может быть мисс Тарлтон, и слишком мало для того, чтобы оказаться Бетти Купер. Как по-вашему, она не из наших мест? Что-то часто у нас стали появляться посторонние трупы! Как бы там ни было, вы ею не занимаетесь… Хорошо одно: теперь инспектор Хильдебранд занят и здесь и там и не мешает вам. — Немного помолчав, она робко продолжала: — Как по-вашему, кто убил мисс Тарлтон — мужчина или женщина?

— Не знаю. Пока что не могу ответить ни так, ни эдак.

— Тогда что ее убило?

— Мы не нашли орудия убийства.

— Могу дать вам бесплатный совет, — ответила миссис Прескотт. — Мужчина схватил бы первое, что попалось ему под руку. Ну а женщина… скорее всего, она бы взяла что-нибудь знакомое и привычное. Если бы я так разозлилась, что захотела кого-то убить, я бы взяла свой железный дверной упор в форме совы…

Она заметила, как Ратлидж переменился в лице. Что-то забрезжило в голове… Миссис Прескотт смотрела на него, не скрывая любопытства. Она открыла было рот, чтобы сказать что-то, но передумала.

Ратлидж наскоро поблагодарил ее и поспешил к машине.

Какая оплошность с его стороны! Зеленый новичок давно бы уже об этом подумал. Правда, на новичка не подействовало бы нездешнее обаяние Авроры Уайет.

Он так и не побывал на ферме Уайетов. Там, где, по словам Авроры, она была в то время, когда Маргарет Тарлтон должна была уезжать. Там же в тот день стояла ее машина — на ферме, а не возле дома, откуда удобнее везти гостью на станцию…

Ферма…

Он услышал голос Франс, когда она отвечала на его вопрос, где бы она спрятала чемодан: «…я положила бы его в такое место, куда никто не ходит…»

«А я тебе уже давно намекаю…» — сказал Хэмиш.

Ему пришлось проехать через всю деревню. Дорога поднималась по склону пологого холма, потом петляла среди полей. Вскоре он въехал в каменные ворота, стоявшие у начала узкой дороги. На полустертой табличке, прибитой к столбу, он различил резное «У». Саму ферму не было видно — она расположилась за рощей. Ратлидж невольно ругался всякий раз, когда машину подбрасывало на ухабах. Должно быть, раньше здесь ездили только на телегах. От ворот дорога шла прямая, как стрела. По обеим сторонам от нее росли раскидистые деревья. Под ними было тихо, только в густой листве пели черные дрозды. Дорога вывела его на земляной двор. Он увидел небольшой каменный дом, просторный амбар, длинный навес, под которым хранился сельскохозяйственный инвентарь, и несколько полуразвалившихся хозяйственных построек. Как ни странно, ферма оказалась не совсем заброшенной, хотя признаки запустения были налицо: дом крыт полусгнившей соломой, которую следовало поменять лет пять назад; на высокой крыше амбара недоставало дранки, а кое-где в каменной кладке раскрошился раствор. Навес не мешало бы покрасить. Углы двора заросли бурьяном и лопухами. В траве валялись ржавые детали.

Он услышал кудахтанье; в полумраке заржала лошадь. Ее кормили перепревшим сеном; более свежее сушилось на солнце.

Дом казался пустым — иногда, подумал Ратлидж, пустоту можно почувствовать. Он подошел к двери и заглянул в ближнее окошко. Комната показалась ему чистой; в ней явно прибирали, хотя обстановка была старой. На полу лежал вытертый ковер. Он не увидел на окнах занавесок. Из прихожей на второй этаж вела лестница. Ратлидж толкнул дверь. Дом оказался не заперт, но входить он не стал.

Он зашел в амбар — большая дверь была распахнута настежь. В духоте плавали пылинки; пахло конским навозом, сеном и гниющей кожей. На деревянной скамье стояло старое женское седло. Вдали, в полумраке, две лошади повернули головы и с любопытством посмотрели на него. С полки на него уставился сонный кот, щуря желтые глаза. Наверху, под крышей, ворковали голуби.

Где же помощник? В поле или в одной из построек?

Ратлидж вернулся к машине и нажал на клаксон. Раз, потом другой. Вдали замычали коровы. Он снова нажал на клаксон. Через какое-то время из сарайчика выглянул человек в рваном комбинезоне. Высокий, жилистый, с короткими седыми волосами и дубленым морщинистым лицом. Трудно было определить, сколько ему лет. Пятьдесят? Ратлидж решил, что больше.

Когда старик осторожно засеменил к Ратлиджу, тот решил, что ему ближе к семидесяти.

— Заблудились, что ли? Ваши новомодные автомобили — не то что лошади. У лошади есть чутье, какого нет у вас!

От старика разило пивом и смесью конского навоза и сухой земли.

Ратлидж непринужденно ответил:

— Моя фамилия Ратлидж. Я помогаю местным полицейским выяснить судьбу одной молодой женщины, которую нашли убитой в нескольких милях отсюда…

— Вы не местный, — догадался старик, прикрывая глаза козырьком от солнца и глядя Ратлиджу в лицо. Под ногтями у него была земля, подбородок зарос щетиной. Наверное, он вообще не понимал, зачем человеку бритва.

— Да. Я из Скотленд-Ярда.

— Ха! Из Лондона, значит? — Фермер сплюнул себе под ноги. — Нашему Труту помощь не помешает. Только и знает, что блудить, не умеет руки держать при себе. Да и спиртное не держит! — Старик говорил громко и презрительно. — Тоже мне констебль! — Он смерил Ратлиджа оценивающим взглядом. — А говорили, что убийцу уже поймали.

— Мы не знаем, того ли поймали, мистер… — Ратлидж многозначительно замолчал.

— Джимсон. Тед Джимсон, — не сразу ответил старик. Он по-прежнему пытливо смотрел на Ратлиджа.

— Давно вы здесь работаете?

— Здесь-то? Да почитай всю жизнь! А при чем тут убийство?

Ратлидж рассеянно, как будто интересовался этим исключительно из любопытства, сказал:

— Насколько я понимаю, миссис Уайет была здесь пятнадцатого августа около одиннадцати часов и почти до вечера? Она ухаживала за больной телочкой…

Джимсон задумался:

— Пятнадцатого, говорите? Да, помню, правда, была. Телочку пришлось выпаивать из бутылки и согревать. Мы не могли себе позволить потерять ее — ведь столько пришлось выложить за быка! Она почти до четырех часов здесь пробыла, все обхаживала телочку… Вот что я вам скажу: хоть она и француженка, а за скотиной ходить умеет! — Судя по всему, он сам не знал, что думать о своей хозяйке.

— А где в это время были вы?

— Валялся в постели да ждал, пока слуги подадут мне завтрак! А вы что думаете? Работал, где же еще! Тут ведь не только доить да прибирать надо. На сеновале половицы сгнили — надо было заменить. Потом я копал картошку и чинил загородку в курятнике, чтобы куры не разбежались…

А Аврора сказала, что старик простудился…

— Вы видели миссис Уайет с того места, где работали?

— Телочку-то держат не на сеновале и не в курятнике!

— А она могла вас видеть?

— Вряд ли, но она наверняка слышала, как я стучал молотком на сеновале. А вам зачем? Думаете, я помогал убийце?

Старик держался напряженно. Он вроде и не обманывал, но и всей правды не говорил… Интересно, до чего он готов дойти, защищая Аврору… или Саймона Уайета?

— Я должен выяснить, кто где был в тот день. Люди часто сами не понимают, что они — свидетели. В тот день миссис Уайет приехала сюда на машине или пришла пешком?

— Приехала. Я видел ее, когда она ехала по дорожке. Она помахала мне, когда вышла. Но мне показалось, будто ей не хочется говорить.

— Она долго здесь пробыла? И была все время или куда-то уезжала?

— Чего не знаю, того не знаю. И на часы я не смотрел.

— Значит, миссис Уайет ухаживала за больной телочкой и пропустила обед?

— Мне-то откуда знать? Сам-то я проголодался, когда починил загородку в курятнике, но разрешения отлучиться на обед я у нее не спрашивал!

— А ей вы не предложили пообедать?

— Да что вы, нет! То, что я стряпаю, вряд ли пришлось бы хозяйке по вкусу! — Старик пришел в ужас. — Бекон, сыр, да еще с луком!

Настоящий крестьянский обед. Но французы берут те же простые ингредиенты, добавляют яйца и пряные травы и готовят омлет. Ратлидж подумал: все дело в привычке.

— Вы уверены, что ни миссис Уайет, ни машина не уезжали начиная с того времени, когда она приехала, и до того времени, когда она уехала? С одиннадцати, скажем, и до четырех?

Старик прищурил водянистые глазки:

— Я не видел, как она уезжала… Знаю, что она заходила в дом умыться, потому что ее сапоги стояли у двери кухни.

— Вы хотите сказать, что между одиннадцатью и четырьмя она никуда отсюда не уезжала, иначе вы бы не увидели, как в четыре она заходила в дом? — Ему показалось, что добиться от Джимсона прямого ответа не удастся.

— Я не видел, когда она уехала. Когда я починил ограду и вернулся сюда — часов в пять или около того, — машины не было. Я это знаю, потому что обошел вокруг дома, чтобы забрать с дороги молочные бидоны, и на дорожке ничего не было.

Ратлидж развернулся и посмотрел в ту сторону, откуда он приехал. Деревья были старые, поросшие густой листвой в конце лета; под ними было темно и прохладно. Когда-то ферма процветала, здесь рождались дети, а старики умирали в своей постели. Из труб шел дым, на веревках сушилось белье, из окон тянуло свежеиспеченным хлебом и пирогами. Во дворе бегали собаки, на заросших теперь грядках цвели цветы. До тех пор, пока первый Уайет не открыл для себя силу и власть Вестминстера и дела семьи не пошли в гору.

— Вы живете в доме на ферме? — спросил он у Джимсона.

Старик не ответил. Ратлидж обернулся и повторил вопрос, по-прежнему думая о прошлом. Если бы Саймон Уайет не пошел на войну, его жена Аврора никогда не приехала бы в Англию и не очутилась здесь. Может, ферма напоминала ей родительский дом? Стала для нее отдушиной, где она могла вспоминать о родителях, о мире, о другой жизни, которая была до Чарлбери?

— У меня комнатка сзади, — поморщившись, ответил Джимсон. — Одна комната да кухня, а больше мне ничего не нужно.

— В других комнатах кто-нибудь живет?

— Да, в одной у нас король останавливается, а в другой королева! Вы что, тупой?

— Дом велик для одного человека.

— У Уайетов всегда был арендатор; здесь жила его семья. Я тогда приходил на день из Чарлбери помогать. Но в тринадцатом году мистер Олифан уехал в Новую Зеландию, и все закончилось. Рабочие ушли воевать с фрицами. Миссис Уайет говорит, у них нет денег, чтобы снова нанять кого-то… и на то, чтобы залатать крышу, тоже! Я поселился здесь после смерти жены, чтобы присматривать за хозяйством. Миссис Уайет держит кое-какие вещи в комнате наверху. Полотенца там, покрывала…

Вопросы у Ратлиджа иссякли. И все же он чувствовал: из-за того, что он все время отвлекался, он упустил что-то важное. Но что?

Джимсон пристально смотрел на него и выжидал.

Старик его не обманывал; в этом Ратлидж был почти уверен. Джимсон говорил правду так, как он ее видел. Но работа в полиции научила Ратлиджа тому, что свидетель иногда отвечает на вопросы точно и даже по-своему честно и все же не говорит всей правды.

Неожиданно он понял, почему старик так пристально смотрит на него.

Джимсон не услышал, как подъехал Ратлидж — как не услышал и машины Уайетов, когда Аврора ехала сюда или уезжала отсюда. Если говорить с ним, глядя ему в лицо, он отвечает складно, потому что читает по губам. Вот почему он так напряжен.

Старик его не обманывал. Просто он постепенно глохнет. Он говорил Ратлиджу то, что он видел глазами, но он никак не мог знать того, чего он не услышал. На ферму мог прийти или приехать кто угодно — и кто угодно мог отсюда уехать. Джимсон мог с уверенностью сказать лишь одно: когда приехала Аврора.

Он не способен подтвердить алиби Авроры Уайет. Как свидетель он почти бесполезен.

Она не могла не знать о его глухоте… так почему же она подвесила свою безопасность на такой хрупкой нити?

Ратлидж спросил, можно ли осмотреть дом или амбар, но Джимсон покачал головой.

— Без разрешения нельзя, — непреклонно заявил он. — Никто не говорил мне, что можно впустить вас, чтобы вы рылись в вещах мистера Уайета. Ему такое не понравится, полицейский вы или нет.

Ратлиджу меньше всего хотелось спрашивать разрешения у Авроры.

Ни Хильдебранд, ни Боулс не дадут ему ордер на обыск. Скорее всего, оба прочтут ему лекцию о том, где заканчиваются его полномочия в этом деле.

Если на ферме спрятаны чемодан… шляпка… даже орудие убийства… они останутся здесь до тех пор, пока он не наберет достаточно улик, чтобы потребовать ордер на обыск.

И все же Ратлидж не сомневался: ферма сыграла свою роль в гибели Маргарет Тарлтон. Какую и почему, он пока не знал. Алиби или улика? За или против Авроры Уайет?

Чутье, неосязаемое, как легкий ветерок, что ерошит листву на деревьях и колышет траву у его ног, заставило его сказать Джимсону:

— Ничего страшного. Я ведь просто так интересуюсь, а не по делу. Наверное, раньше здесь была процветающая молочная ферма.

— Да, — ответил Джимсон и с грустью огляделся по сторонам. — Лучшая молочная ферма во всей округе, вот как! А теперь у нас и тридцати коров нет, и ходить за ними мне помогает миссис Уайет. Я гордился тем, что работал здесь с самого детства. Плохо заживаться на свете. Я повидал на своем веку больше перемен, чем мне хотелось. Миссис Уайет говорит: перемены, мол, к лучшему, но я не уверен. Я умру и буду лежать в могиле до того, как здесь все поменяется. Денег нет, и надежды тоже нет. На ее месте я бы завтра же вернулся во Францию, а ферму бросил догнивать, вместо того чтобы смотреть, как она медленно разваливается на части.

— У нее есть муж. Она не может уехать.

— Саймон Уайет — не такой человек, каким был его отец. Никогда в жизни я не видел такой разницы, как ту, что наблюдал, когда он вернулся домой с войны. Чего ради ему понадобился музей? Мертвые, языческие вещи! — Джимсон покачал головой. — Миссис Долтон говорит: может, для него так и лучше, чем идти в парламент. Хорошо, что он сам выбрал себе дело по душе. Когда я был молодым, никакого выбора у нас не было. Ты занимался тем, чем занимался твой папаша, и считал себя счастливым, если находил хорошую женщину, женился, воспитывал детей, чтобы они росли порядочными, богобоязненными англичанами. А мертвые не бродили по ночам, не разговаривали с оградами и деревьями и не искали свою душу!

— Кто здесь бродит по ночам? — изумленно спросил Ратлидж. Отчего-то он сразу подумал о Генри Долтоне. Он сам не знал почему. Может быть, Генри так стремится выйти из-под опеки матери?

— Призраки! — зловеще ответил Джимсон, обводя рукой вокруг себя, и, развернувшись, зашагал к амбару. Ратлидж окликнул его и выругался, вспомнив, что сторож глух.

Он понял, что больше из старика не вытянешь ни слова.

Целый день местные полицейские пытались установить личность неизвестной женщины, найденной возле деревушки Ли-Минстер. О ней наводили справки в близлежащих Ли-Минстере, Стоук-Ньютон, Синглтон-Магна и Чарлбери.

По словам тамошних констеблей, ни в одном из этих мест женщины не пропадали. Не было случаев, когда принятая на работу горничная вовремя не приступала к работе. Не было таинственных случаев пропажи двоюродных сестер, дочерей, жен, невесток или других родственниц. Скорее всего, покойница не местная… Смущало одно: повод для убийства совершенно посторонней женщины найти не так просто.

Хильдебранд занес находку в разряд нераскрытых убийств и с новыми силами принялся разыскивать детей Моубрея. Он рассылал по округе поисковые отряды с решимостью одновременно бесхитростной и похвальной.

Тщедушный, немногословный доктор Фэрфилд заявил, что неизвестная погибла три-четыре месяца назад.

— Она не могла пролежать в земле дольше, — объяснял он Ратлиджу, снимая белый халат и вешая его на крючок за дверью в пустой комнате, где держали покойницу. — Одежда соответствует времени года. Сейчас август. По-моему, она умерла в конце апреля — начале мая. Тогда было прохладно, поэтому она в пальто. Причина смерти? Ее душили, но она погибла не от удушения. Ее били по лицу и голове… Я обнаружил перелом височной кости; возможно, он и стал причиной смерти. Не думаю, что жертва подверглась сексуальному насилию. Я не нашел никаких признаков. Кроме того, ее одежда не порвана. Тот, кто ее хоронил, очень аккуратно закутал ее в пальто.

— Как по-вашему, похож ли почерк на то, что мы видели у жены Моубрея… или, возможно, ее следует считать Маргарет Тарлтон?

Доктор нахмурился и потер подбородок.

— Это уже труднее сказать. Второй труп дольше пролежал в земле; из-за отсутствия кожи труднее судить о характере повреждений. Да, возможно, убийца тот же самый. Учтите, я только предполагаю! Я не специалист по убийствам. Но, возможно, с обеими жертвами расправился один и тот же человек. Он явно намеревался убить их, но не очень хорошо понимал, как довести дело до конца. Он как будто не знал, куда бить так, чтобы все окончилось как можно быстрее. Когда убийства совершаются в приступе гнева или безумия, повреждений обычно бывает больше. Кровоподтеки можно найти на голове, на горле, на плечах. Удары приходятся куда попало; они, как правило, очень сильны. В нашем случае убийца ограничивался головой. Похоже, убийца стремился не просто лишить жертву жизни, но и затруднить опознание. — Врач посмотрел на Ратлиджа снизу вверх. — Мои слова кажутся вам странными?

— Я же полицейский. Нет.

Доктор вздохнул:

— По опыту я знаю, что убийства редко бывают по-настоящему преднамеренными… Такими, когда их тщательно планируют и все готовят заранее. Более того, убить человека не так просто, если под рукой нет подходящих орудий. Ножа. Огнестрельного оружия. Жгута. Подойдет даже молоток. Тот, кто убил тех двоих женщин — не знаю, один и тот же человек или нет, — вначале действовал под влиянием эмоций. А потом столкнулся с необходимостью довести дело до конца. Жертвы ни в коем случае не должны были выжить… Убийца бил их по лицу. Будь я на вашем месте… — доктор ненадолго задумался, подыскивая нужные слова, — я бы искал человека упорного, который стремится довести любое, даже самое ужасное и грязное, дело до конца.

— У вашей задачи два условия: тайна, которую необходимо хранить и дальше, или просто страх, что жертва, оставшись в живых, укажет на своего обидчика, — медленно ответил Ратлидж.

— Хм… Тайны бывают разные, верно? От плотских грехов до грехов душевных. — Доктор улыбнулся, но невесело. — Наверное, тайна, которую во что бы то ни стало решил хранить убийца, по-настоящему ужасна. Ради нее он совершил поистине зверское преступление! Инспектор, трудно представить, сколько крови бывает, когда забиваешь человека до смерти! Подобное зрелище может радовать только сумасшедшего или человека, настолько поглощенного эмоциями, что он ничего не замечает, пока все не кончено. Повторяю, убийца — человек упорный. Он с мрачной решимостью довел дело до ужасного конца. — Фэрфилд выключил свет в прихожей и подвел гостя к боковому входу. — Мои слова вам как-то помогли?

— Да, — устало ответил Ратлидж. — К сожалению, по-моему, помогли.

— Что ж, рад слышать. — Доктор надел плащ. — Я опаздываю в гости; моя жена не обрадуется. Хильдебранду мои сведения не показались полезными. Он хороший человек, инспектор, но всегда старается приспособить факты к тому, что уже решил. Если бы я применял такой подход в медицине, я бы заполнил своими ошибками все кладбище!

Ратлидж вернулся в «Лебедь» пешком, размышляя о том, что сказал ему доктор. Хэмиш напоминал ему, что слепота иногда бывает хуже глухоты. Ратлидж старался его не слушать, но потом все же ответил:

«Дело не в слепоте, а в свойствах человеческой натуры. Не представляю, чтобы Аврора Уайет забила человека до смерти. Ты ведь сам когда-то утверждал примерно то же самое».

«Женщины способны убить, если защищают детей или мужа, — ответил Хэмиш. — Маргарет Тарлтон возникла из прошлого Саймона Уайета; она вернулась, чтобы мучить его. Аврора этого не хотела. К тому же девица Тарлтон никуда не собиралась уезжать; она хотела остаться у Уайетов».

«Ревность? Нет, я как-то не представляю, чтобы Аврора Уайет ревновала мужа к Маргарет или кому-нибудь другому». Хотя Элизабет Нейпир она боялась.

«Кто говорит о ревности?» — спросил Хэмиш.

Ратлидж остановился и стал смотреть, как в гору, в сторону гостиницы, поднимается экипаж. На улице никого не было — наступило время обеда. Из дома слева от него доносились голоса и смех. Экипаж с грохотом проехал мимо и скрылся за деревьями на вершине холма. Из гостиничного двора вышел кот, дергая ушами; вдали хрипло залаяла собака. Что-то вспорхнуло над головой — наверное, летучая мышь.

Ратлидж думал о том, почему Саймон Уайет отказался баллотироваться в парламент. Какова истинная причина?

Пусть жена-иностранка и не слишком ценное приобретение для политика, но подобное препятствие нетрудно преодолеть, заручившись необходимой поддержкой. Конечно, отец Элизабет Нейпир обиделся на Уайета, который отверг его дочь и вместо нее женился на никому не известной француженке. Но, судя по всем отзывам, Томас Нейпир отличается большой проницательностью. Он понимает, что не обязательно любить тех, кого ты поддерживаешь; нужно лишь быть уверенным в том, что они в случае необходимости поддержат тебя самого. Уайеты много лет представляли в парламенте Дорсет. Саймон стал бы лучшим кандидатом от своего избирательного округа.

Сам Саймон и Аврора объясняют выбор Саймона войной. Но что, если за его решением кроются не только усталость и желание угодить деду по материнской линии? Почему человек способный и в прошлом амбициозный предпочел уединение блестящей карьере? Маленький музей, который не на что содержать, затерянный в дорсетской глуши, где почти не бывает посетителей. Хотя экспонаты музея причудливы, никакой научной ценности они не представляют… Все как-то не складывается.

«Я тебе не о том говорю…» — начал было Хэмиш. Ратлидж оборвал его. Он окинул взглядом полицейский участок, где в своей мрачной камере до сих пор сидел Моубрей и не спал ни днем ни ночью.

«Это только начало, верно? — ответил он. — Вот что самое главное!»

Дверь участка открылась, и оттуда вышел Хильдебранд. Увидев Ратлиджа, который смотрел на него, Хильдебранд остановился, постоял немного, а потом развернулся и зашагал прочь, как будто Ратлиджа не существовало вовсе.

«Ты ему все дело развалил, — заметил Хэмиш. — Конечно, за это он тебе спасибо не скажет».

«Зато, может быть, скажет Моубрей, — ответил Ратлидж. — Похоже, до него никому нет дела, кроме меня».

Ратлидж пообедал машинально, не замечая, что ест. Потом он завел машину и поехал в Чарлбери.

Конечно, заезжать по делу в такой час было уже поздно, но он рассчитывал на эффект неожиданности.

На дороге было темно и почти пусто, если не считать пса, который трусил по обочине на вершине холма. Но в Чарлбери улицы освещались, а дом Уайетов выглядел так, словно там ждали в гости самого короля. Почти во всех комнатах горел свет; светло было и в музейном крыле. Ратлидж оставил машину у церкви и вернулся назад пешком, направляясь к музею. Он подумал: любопытно… столько света, а голосов не слышно. Как будто люди в доме не кричат, не разговаривают, не смеются.

В музее он никого не нашел. В ярком свете скалились маски, разинув рты, глядя темными глазницами. Из-за оружия и теней от него на стенах музей казался мрачным, зловещим. Ратлидж обошел все три зала, заглянул в кабинет — никого — и в комнатку напротив, размером с чулан для метел, где еще не бывал. Он увидел койку, накрытую серым солдатским одеялом, стул и деревянный стол неприглядного вида, скорее всего, снесенный сюда с чердака или купленный на дешевой распродаже. В шкафу стояла пара туфель, лежало нижнее белье, чистая рубашка и аккуратно сложенные свежевыглаженные брюки.

Ратлидж стоял молча; он не нуждался в комментариях Хэмиша, так как и сам понял, что именно здесь Саймон Уайет проводит почти все ночи.

Услышав громкий вздох с порога, он круто развернулся.

В дверях стояла Аврора и держалась за косяк побелевшими пальцами.

— Мне показалось… — Она замолчала. — Вы искали Саймона? — Голос ее окреп, звучал почти как обычно. — А вы не могли бы подойти к двери и постучать, как делают все нормальные люди?

— Вы приняли меня за Саймона? — спросил он, закончив за нее первую фразу, высказанную вдруг, неосмотрительно. — Я не постучал в дом, потому что увидел свет и решил, что ваш муж здесь. Я приехал поздно и решил не беспокоить всех понапрасну.

— Саймон… вышел, — сказала она. Но Ратлидж заметил в ее глазах тревогу и спросил:

— Что случилось?

Она отпустила дверной косяк, а затем снова пожала плечами — типично французский жест: «Я умываю руки…»

— Он плохо спит… по ночам. Так продолжается с самой войны. Иногда он спит здесь, когда не хочет беспокоить меня тем, что расхаживает в темноте по дому. Иногда, если он очень устает, ложится и днем. Вот почему здесь есть постель. Она ничего не значит.

Она оправдывала мужа, считая, что он не виноват в плачевном состоянии их семейной жизни. И пыталась отвлечь Ратлиджа. Но ее напряжение было осязаемым.

Ратлидж следил за ее глазами, а не за словами.

— Что случилось? — повторил он.

— Вы неправильно меня поняли, для вас не случилось ничего. — Аврора отвернулась.

Ратлидж не двигался с места и наблюдал за ней. В конце концов она снова повернулась к нему и сказала:

— Полиция тут ни при чем! Просто Саймон… пропал. Я заволновалась, когда он не пришел к ужину. Ждала, ждала и наконец пошла его искать. Но в доме его нет. И в парке тоже, я смотрела. Элизабет Нейпир вызвалась пойти к церкви и к пабу «Герб Уайета». Там его, конечно, тоже нет, зато у нее появилось дело.

«И она не будет путаться у меня под ногами», — додумал за нее Ратлидж.

— Давно его нет? Он уехал на машине или в экипаже?

— По-моему, он ушел после чая. Автомобиль на месте, экипаж тоже.

— Тогда он, скорее всего, в деревне — в пабе или, может быть, в доме священника.

— Сегодня… он не первый раз уходит, не предупредив меня, — не сразу ответила Аврора. — Но раньше он не отсутствовал так долго. Только поэтому я и волнуюсь.

Она посмотрела на него в упор; ее глаза умоляли, но ничего не говорили. Она отказывалась выдавать мужа.

Он вспомнил, что сказал старик Джимсон: «А мертвые не бродили по ночам, не разговаривали с оградами и деревьями и не искали свою душу!»

— Миссис Уайет, могу я вам чем-нибудь помочь?

Хэмиш подсказывал, чтобы он не лез не в свое дело. Чужая семейная жизнь его не касается. Но внутри Ратлиджа крепло чувство, что, возможно, дело все-таки имеет к нему отношение. Мужчины вроде Саймона Уайета не уходят из дома во время чая и не исчезают бесследно.

— Вы очень мне поможете, если сейчас уедете в Синглтон-Магна и вернетесь сюда утром. Утром все будет в порядке, обещаю!

— Будет ли? Позвольте, я помогу вам найти его. Я буду действовать тактично. Ваши соседи уже привыкли к тому, что в деревню часто приезжают полицейские. Мы ведь еще не оставили надежду найти детей! Итак, с чего мне начать?

— Он не… — Аврора осеклась, а потом продолжала: — Раньше он всегда был в доме или в саду… — Видимо, ее слова казались неубедительными даже для нее самой. — Всегда!

Ратлидж снова стал следить за ее глазами, не обращая внимания на слова.

— Но вы не знаете точно, куда он ходил, так? Если он часто спал здесь, в музейном крыле, или работал допоздна… Вы ведь не следили за ним и потому не знаете, куда он мог уходить днем… или ночью.

Аврора прикусила губу.

— Сейчас… когда приехала Элизабет Нейпир, которая снует между домом и музеем, он, должно быть, чувствует себя… не знаю, как сказать. Загнанным зверем!

— Но ведь ваш муж собирался нанять помощницу. Она тоже день за днем сновала бы по дому и музею.

— Не знаю! — сердито ответила Аврора. — Объясняйте как хотите!

— Хотите пойти со мной?

Аврора покачала головой:

— Нет. Я останусь. Вдруг… — Она замолчала, и Ратлидж мысленно закончил фразу за нее: «Вдруг он вернется… и я буду ему нужна».

Он прошел мимо — так близко, что уловил аромат ее волос и духов. Ландыш… Но она не обернулась и больше ничего не сказала.

Сначала он побродил по Чарлбери — отправился к гостинице, потом сходил к церкви. Элизабет Нейпир он заметил издали. Она беседовала с кем-то у церковной двери — скорее всего, с Джоанной Долтон.

Потом Ратлидж сел в автомобиль и поехал в сторону фермы. Если Уайету хотелось побыть вдали от двух женщин, каждая из которых тянула его в свою сторону, он наверняка отправился туда.

Джимсон видел его ночью — значит, он уже ходил на ферму раньше. Ратлидж додумался до этого без помощи Хэмиша и сам принял решение.

Старик почему-то думал, что призраки Уайетов вернулись на землю, потому что не могут упокоиться с миром. Выглянув ночью в окно, он увидел сумрачную фигуру, которая идет по освещенному луной двору, и совсем не удивился. Он воспринял появление Саймона как данность.

На ферме было темно. Горела только тусклая лампа в комнатке с тыльной стороны дома — наверное, там Джимсон устроил себе спальню. В амбаре тоже не оказалось никого, кроме обитавшей там скотины. Никто не окликнул Ратлиджа, когда он шел по двору. Он слышал только ночные звуки, а не те, что издают беспокойные души.

Он развернулся и поехал в сторону Чарлбери. Проехав всю деревню из конца в конец, он замедлил скорость, оглядывая поля и надеясь заметить высокую мужскую фигуру на фоне неба. На войне, как напомнил ему Хэмиш, он отлично умел различать людей в темноте. Он первым видел разведчиков и чувствовал, когда начнется атака. Иногда его способность помогала спасти жизни…

Он подъехал к тому месту, где раньше видел пса, когда вдруг понял, что у дерева вдали как будто двойной ствол. Ратлидж затормозил у обочины, вышел из автомобиля и зашагал по полю. Фигура, стоявшая у дерева, не шелохнулась. Она не прислонялась к дереву, а просто стояла рядом, как будто вела с ним беседу. Разговаривает с деревьями…

«Он сумасшедший, не лучше тебя», — взволнованно заметил Хэмиш.

Ратлидж сделал вид, будто ничего не слышал. Когда он замедлил шаг и тихо подошел ближе, фигура не обернулась и никак не дала понять, что заметила его. Черный силуэт неподвижно стоял на фоне неба, как скульптура в человеческий рост.

Подойдя поближе, Ратлидж негромко позвал:

— Уайет!

Ничего. Никакого ответа.

Он подошел совсем близко, так, что, стоило протянуть руку, и он коснулся бы неподвижного плеча. Все было как-то жутко. В тишине слышалось только их дыхание.

Ратлидж понимал, что долго так не выдержит. На фронте он провел много ночей, прислушиваясь к дыханию солдат, ждущих атаки. Но чего ждет этот человек?

— Уайет… — тихо, но решительно заговорил он, стараясь не напугать.

Тишина. Только Хэмиш что-то недовольно буркнул.

Ратлидж не знал, что делать. Он разглядывал застывшую в оцепенении фигуру, лицо, лишенное всякого выражения. Саймон Уайет не обращал внимания на то, что находится вокруг. Судя по всему, он ничего не слышал и не видел.

Спустя какое-то время Ратлидж коснулся его плеча — легко и осторожно, чтобы сообщить о своем присутствии или утешить.

Саймон пошевелился.

Тихо, осторожно Ратлидж сказал:

— Это инспектор Ратлидж. Из Синглтон-Магна. Можно подвезти вас до Чарлбери? У меня там машина.

Он говорил короткими фразами, ровным тоном.

Саймон развернулся к нему, и свет звезд упал ему на лицо. Глаза Уайета оставались пустыми. Ратлидж понял, что Уайет его не видит. Скорее всего, сейчас он находится очень далеко отсюда…

Неожиданно он заговорил, и в его голосе слышались нотки страха и внутреннего напряжения:

— Майор? Сегодня не стреляют…

Ратлидж невольно дернулся, но голос его остался ровным:

— Да. На сегодня все кончено. Пора возвращаться.

— Да, — только и ответил Саймон. И когда Ратлидж осторожно развернулся, чтобы пойти назад той же дорогой, Саймон молча последовал за ним.

Когда они дошли до машины, Саймон заговорил снова, совершенно нормальным, хотя и усталым голосом:

— Большое вам спасибо, Ратлидж, что предложили подвезти меня. — Как будто он просто пошел прогуляться после ужина.

— Не за что, — ответил Ратлидж, заводя мотор.

На полпути в Чарлбери Саймон вдруг спросил:

— Интересно, который теперь час? — Ратлидж сказал, и Саймон удивился: — Неужели так поздно? Должно быть, я зашел дальше, чем собирался. Аврора наверняка будет волноваться.

— Вы часто гуляете по вечерам? — спросил Ратлидж, как будто поддерживал светскую беседу и ему было безразлично, ответят на его вопрос или нет.

— Нет. У меня много дел; я готовлю музей к открытию. Нет времени любоваться сельскими видами. Я и так выбился из графика. Приглашения уже разосланы, теперь я не могу перенести дату. Элизабет и Аврора уже договариваются о праздничном обеде.

Похоже, Саймон Уайет совершенно не помнил, где он был.

Аврора, сидевшая в музейном крыле, увидела их в окно и вышла им навстречу. Ратлиджу показалось, что она ведет себя не совсем обычно. Она не обняла мужа и не спросила, как спросила бы на ее месте всякая обеспокоенная и испуганная жена, где он пропадал столько времени. Ее состояние выдавали только глаза.

— Ты, должно быть, устал, — сказала она.

— Да, устал. Если вы не возражаете, я пойду спать. — Уайет кивнул Ратлиджу.

— Да, ложись, — ответила Аврора, бросив на Ратлиджа предостерегающий взгляд.

Она молча стояла рядом с приезжим из Лондона, а муж один скрылся в доме. Ратлидж услышал, как неровно она дышит.

— Где вы его нашли? — тихо спросила она. — Вас не было почти час!

— Сначала я поехал на ферму, но его там не оказалось… Наверное, в ту сторону он не ходил. В доме свет горел только в той комнате, где живет Джимсон. И в амбаре тоже никого не было. Я решил поехать в другую сторону, к дороге, которая ведет на Синглтон-Магна. Его я нашел в поле. Он стоял там, как соляной столп. Он не видел и не слышал, как я приближаюсь; он не узнавал меня до тех пор, пока мы не отправились назад, в Чарлбери. — Ратлидж замолчал, не желая рассказывать об их кратком разговоре в поле. Саймон не беседовал с деревом; он просто прятался под ним.

Аврора кивнула:

— Да, так всегда и бывает. Он как будто совершенно не понимает, где находится. Уверяю вас, он не пьет, не принимает сильнодействующих лекарств. Если бы дело было в спиртном или… или таблетках, я бы наверняка об этом знала.

— Нет, — сказал Ратлидж. — Он ничего не пил, и глаза у него были пустые, но зрачки нормальные. Насколько я могу судить, он также и не страдает лунатизмом. — Помолчав, он продолжал: — Миссис Уайет, ваш муж находится в состоянии сильного стресса. Вы понимаете? Вы говорили с врачом?

Она криво улыбнулась:

— Что я могу сказать врачу? А самое главное, как убедить Саймона в том, что ему нужна медицинская помощь? Если я скажу, что он иногда забывает, кто он такой и где находится, мне ответят: что вы, состояние здоровья у него отличное. Может быть, он просто стал немного рассеянным, но ведь сейчас у него столько хлопот…

Она замолчала, увидев, что из дома выходит Элизабет Нейпир. Элизабет быстро зашагала к ним.

— Аврора, он вернулся и чувствует себя замечательно! С чего было поднимать тревогу? А, инспектор, добрый вечер. Значит, она и вас потревожила? Как глупо! И совершенно зря…

Аврора ничего не ответила. Видимо, Элизабет ей помешала.

— Я проезжал мимо Чарлбери и случайно встретил по пути мистера Уайета, — объяснил Ратлидж. — Я подвез его домой.

— Ага! Его отец тоже часто гулял после ужина. Говорил, что прогулки замечательно прочищают голову. Ничего удивительного, что Саймон сейчас чувствует себя так же, ведь совсем скоро открывается музей! — На первый взгляд она пыталась всех успокоить, но одновременно давала понять, что Аврора, в отличие от нее самой, незнакома с прошлым Уайетов и потому не знает многих важных подробностей. — Что ж, уже поздно. Мне самой пора возвращаться в гостиницу и ложиться спать. Инспектор Хильдебранд сказал вам? Всю следующую неделю я пробуду в Чарлбери. Инспектор, вы проводите меня до номера?

— С удовольствием. — Он повернулся к Авроре: — Я бы хотел поговорить с вами…

Но она покачала головой:

— Как и мисс Нейпир, я очень устала. Не знаю, о чем вы хотите меня спросить, но, прошу вас, подождите до завтра.

В окне второго этажа погас свет. Ратлидж невольно задумался, где сегодня будет спать Саймон Уайет — в своей постели или в тесной комнатке при музее? Элизабет Нейпир взяла его под руку, пожелала Авроре спокойной ночи и позволила Ратлиджу увести себя.

Закрывая калитку, Ратлидж обернулся. Аврора стояла там же, где и раньше, — на дорожке перед домом. Свет из окон окружал ее волосы словно ореолом, но лицо ее находилось в тени. Интересно, подумал Ратлидж, о чем она думает?

— Ах, напрасно я так сказала! — громко заметила Элизабет Нейпир. — Просто я так давно знаю Саймона, что иногда злюсь на Аврору, которая его как будто совсем не понимает. И конечно, это моя оплошность, а не ее. Я бы на ее месте тоже волновалась за мужа; напряжение перед открытием музея сказывается на них обоих!

Интересно, с чего она вдруг стала такой разговорчивой, подумал Ратлидж. Не потому ли, что ей известно больше, чем она хочет ему показать? Или просто пытается замести следы? Они шли по тихой улице. Иногда навстречу им попадались прохожие; они кивали друг другу и шли дальше.

— Вы так думаете?

— Да, их разделяет настоящая пропасть, это сразу чувствуется. По-моему… боюсь, ей кажется, что музей может встать между ними. Но он между ними не встанет, — уверенно продолжала Элизабет, беря его за руку, когда они переходили темную улицу. — Просто, по мнению Саймона, он обязан что-то сделать в память родственников по материнской линии. Он твердо верит в такого рода обязательства. По-моему, он понял это на войне. Как только все будет кончено, как только будет проделана вся подготовительная работа, повседневными делами музея займется кто-то другой, а Саймон, скорее всего, вернется к той жизни, к которой его готовили.

— Лондон. И политика, — предположил Ратлидж. Интересно, не должна ли была заняться музеем Маргарет Тарлтон, как только он сыграет свою роль, чтобы Саймон Уайет мог обрести свободу? Кроме того, Маргарет оказалась бы вдали от Лондона… и от Томаса Нейпира.

— Конечно. Аврора не может не понимать, насколько важную роль играют традиции в его семье. Несколько поколений Уайетов находились на государственной службе. Они привыкли служить обществу, руководить, подавать пример. Я знаю Саймона гораздо лучше, чем она. Так и должно быть, ведь мы с ним знакомы почти всю жизнь!

— Вы делились с Авророй… миссис Уайет… своими мыслями о будущем ее мужа?

— Что вы, нет, конечно! Саймон сам должен все решить, когда придет время.

— Как по-вашему, что произошло сегодня? — спросил он, когда они подходили к «Гербу Уайета».

— Ничего. Скорее всего, «милые бранятся…». Саймон вышел, чтобы развеяться. Аврора встревожилась, потому что он долго не возвращался. По-моему, она большая собственница. Что ж, политика скоро научит ее тому, что такое поведение неразумно!

— А Уайет, случайно, ушел не для того, чтобы обдумать… свое будущее после разговора с вами? Ему захотелось побыть одному, в тишине…

Элизабет Нейпир выдернула руку и, развернувшись, посмотрела ему в глаза.

— Кто внушил вам такую нелепую мысль! Только не говорите, что Авроре так показалось… А может, Саймон что-нибудь сказал по дороге, когда вы ехали к ним домой?

— К Авроре Уайет мои догадки никакого отношения не имеют. — Ратлидж открыл дверь и пропустил ее вперед. Из бара доносились голоса; Дентон что-то громко отвечал, затем послышался смех, звон бокалов. Запахло пивом, табаком и колбасой. — Дело не связано с тем, что говорил мне Уайет. Я спрашиваю, каким вам показалось его настроение. Ведь вы так хорошо его знаете.

Элизабет склонила голову набок, разглядывая вывеску, которая раскачивалась в темноте на фоне звездного неба у них над головами.

— Вас в самом деле интересует, что я думаю? Или Аврора вас так очаровала, что вы не способны ни к чему отнестись объективно?

— Она не… — раздраженно начал Ратлидж, но Элизабет его перебила:

— Не говорите глупостей. Аврора Уайет очень привлекательная… и очень одинокая женщина. На мужчин подобное сочетание действует неотразимо. Что меня совершенно не удивляет. Ну ладно… По-моему, она хочет держать его здесь, в идиллической обстановке и в тишине. Возможно, даже именно она первая внушила ему мысль о музее. Не знаю, как было дело, и мне, откровенно говоря, все равно. Факт остается фактом: вы не понимаете, какое напряжение привносит в их жизнь она сама. Вы принимаете ее слова и поступки за чистую монету; для вас она очаровательная иностранка. Вы не сидели напротив нее за завтраком; и вам не приходилось жить с ней под одной крышей, видеть ее каждый день. А Саймону приходится. Спросите себя, какая она на самом деле, и, возможно, вы отчасти поймете, какую жизнь влачит здесь Саймон. Только не подумайте, что я рассуждаю как брошенная невеста. Я просто делюсь с вами своими наблюдениями, в том числе самыми свежими… сегодняшними. Если бы я хотела отбить у Авроры Уайет мужа, едва ли я бы уговаривала его бродить по окрестностям в темноте и бежать от себя. Или нет? Есть тысяча других, более тонких способов уничтожить их брак и вернуть его. Вопрос в том, нужно ли мне интриговать и пытаться его отбить, если его жена уже отдалилась от него? Спокойной ночи, инспектор!

Она вошла в гостиницу и, не оборачиваясь, поднялась по лестнице с тем же царственным видом, который произвел такое сильное впечатление на персонал «Лебедя» в Синглтон-Магна.

Провожая ее взглядом, Ратлидж заметил какое-то шевеление за угловым столиком под лестницей. На него смотрел очень трезвый Шоу и широко улыбался.

— Да. Я все слышал. Женщины — такие стервы! — тихо сказал он. — Несмотря на воспитание и безупречную родословную. Идите выпейте со мной — скоро дядя закроет бар. Похоже, вам сейчас не помешает выпить!

Ратлидж принял его приглашение и сел за стол. Кругов на столе он не заметил. Либо их вытерли, либо сегодня Шоу пил немного. В руке он держал пустую кружку. Он окликнул дядю; тот принес Ратлиджу пива.

— Прекрасная Аврора не тревожит Саймона Уайета, — говорил между тем Шоу. — Как, возможно, и прекрасная мисс Нейпир. Его мучает другое: больная совесть.

— Из-за чего его мучает совесть? — с любопытством спросил Ратлидж. — Может быть, он понял, что музей стал для него важнее надежд отца?

— Из-за войны. Из-за того, что он узнал о себе во Франции. Там многое узнаешь о себе. Скоро понимаешь, трус ты или нет. Так случилось с большинством из нас, только мы находим способы это скрывать — во всяком случае, от других.

Да, им всем пришлось столкнуться более-менее с одним и тем же. С вопросом о том, что такое храбрость… и смелость, а это совсем не одно и то же. С собственной смертностью. С тем, что такое жизнь. И что означает смерть. Вот и он привез с собой Хэмиша…

Потеряв на миг нить разговора, Ратлидж поспешил уточнить:

— Вы хотите сказать, что он не оправдал собственных ожиданий?

— Нет. Я хочу сказать, что ему не понравился тот человек, каким он оказался. По-моему, его отец не рассчитывал, что война так затянется; по-моему, Саймон тоже такого не ожидал… Как и никто из нас! Все надеялись на быструю победу. А получилось совсем не так. В конце концов те из нас, кто остались в живых, поняли, что мы за люди. Некоторые даже научились мириться с самими собой, хотя им не очень нравилось то, что они поняли. С самого детства Саймону внушали, что он — Иисус Христос, сын Божий. Вот почему на войне он особенно низко пал в собственных глазах, да так с тех пор и не оправился.

— Очень… трезвая оценка, — заметил Ратлидж. Он едва не сказал «жестокая», но в последний миг опомнился.

— А я в самом деле трезв. Сегодня боль не так мучает меня. Я видел Уайета, когда тот выходил из дому.

— В самом деле? — спросил Ратлидж, изображая равнодушие. — Когда вы его видели?

— Да сегодня же, черт побери! Я даже поздоровался, проходя мимо. Он мне не ответил. Прошел мимо, как будто не видел меня. А я был так близко, что мог до него дотронуться. Меня прямо в дрожь бросило. У него было пустое лицо. Как будто тело шагало по собственной воле.

— Он был похож на лунатика?

— Нет, что вы. Глаза у него были открыты, он не спотыкался, не шатался, шел целеустремленно. Только он был глух и слеп; ничего вокруг себя не замечал.

— Вам только показалось, — ответил Ратлидж. — Возможно, он просто о чем-то задумался.

— И не контузия, — продолжал Шоу, словно и не слышал инспектора. — Контуженых я отличаю сразу. В нашем полку таких было четыре или пять человек. Хорошо, что удалось вовремя отправить их в тыл; они совсем разваливались на части. Жалкие, дрожащие… они и на людей-то не были похожи.

Ратлиджа затрясло; кружка в руке задрожала; немного пива пролилось на стол. Он выругался и поспешно отвернулся, притворившись, что осматривает рукав. Хэмиш у него в голове повторил: «Ну да, они и на людей-то не были похожи…» К счастью, Шоу ничего не заметил.

— Значит, с ним что-то другое, — продолжал он. — Что-то гложет его изнутри, а что — он пока и сам не понимает. Но скоро он начнет отключаться в самых неожиданных местах… Кстати, поэтому я и подумал, что он чувствует себя виноватым, но загнал свою вину куда-то вглубь, потому что никак не может с этим сжиться… Что же еще?

— Возможно, речь идет о чем-то не таком давнем, как война. Возможно, его странное поведение как-то связано с гибелью мисс Тарлтон.

Шоу невесело рассмеялся:

— Неужели вы намекаете на то, что Уайет впадает в беспамятство и убивает людей? Или, наоборот, сначала убивает, а потом впадает в беспамятство из-за чувства вины? Должно быть, вы в самом деле никак не можете объяснить, откуда в наших краях такой наплыв трупов!

Ратлидж пытливо посмотрел на него:

— А вы много думали об Уайете. С каких пор? С сегодняшнего дня, когда увидели его на улице? Или все началось гораздо раньше?

— О да, — с горечью ответил Шоу. — Думать — вот все, что мне осталось. Меня еще интересуют другие человеческие создания. У всех нас свои тени, свои призраки. И у вас тоже они есть, верно? Это заметно по вашему лицу и по вашим глазам. Интересно, какие призраки преследуют вас? И откуда они взялись — с войны или из вашей работы? — Он посмотрел на Ратлиджа в упор.

Ратлидж с трудом заставил себя молчать.

Допив пиво одним большим глотком, Шоу сказал:

— Жаль, что сегодня я не могу напиться пьяным… — Он не сразу возобновил прежний разговор. — Я за всеми наблюдаю. За Долтоном, потому что он говорил с ней перед тем, как она покинула Чарлбери. За Уайетом, в чьем доме она жила, — ведь он в какой-то степени отвечал за нее. За Авророй, которая должна была отвезти ее на станцию, но не отвезла. И не будем забывать об Элизабет Нейпир, которая воспользовалась гибелью Маргарет, чтобы снова кинуться на шею Саймону. И о ее прославленном папаше, который блистает своим отсутствием. Если бы Маргарет ничего для него не значила, он бы давно уже ворвался в кабинет Хильдебранда и нажил политический капитал на своем праведном гневе. Нет, все они в моем списке, я жду, когда кто-нибудь из них совершит роковую ошибку и подскажет, кто виноват.

— Вы не включили в свои расчеты Моубрея.

— Да, не включил. Он — последний, о ком я вспомню, если насчет остальных ошибаюсь.

— Вы уже пришли к каким-нибудь выводам?

— Нет. — Шоу поморщился, потому что слишком резко разогнулся. — Кроме одного. Похоже, гибель Маргарет не оставила ни малейшего следа ни на чьей жизни, кроме моей… и, может быть, Томаса Нейпира. — Он тяжело вздохнул и покачал головой. — Не знаю, любил я ее в конце или ненавидел. Наверное, если бы она снова причинила мне боль, я бы мог ее убить. Но убил ее кто-то другой, и я хочу найти его… или ее.

— Чтобы отомстить? Даже не думайте. Месть совсем не так сладка, как кажется. Ничего у вас не выйдет.

— Не выйдет? — хмыкнул Шоу. — Если я сегодня найду ее убийцу, сам не знаю, что сделаю с ним. Может быть, передам его вам. Или изобью до смерти. Мое будущее меня не волнует, я и так ходячий мертвец. И все же… мне страшно, потому что я не знаю, что я буду делать. Ведь я так ее любил! Вот почему я трезв, Ратлидж. Неожиданно мне стало страшно пить…

Только на следующее утро Ратлидж наконец застал Саймона Уайета в музее. Войдя в кабинет, где стоял Саймон, он закрыл за собой дверь и сухо велел:

— Сядьте.

— У меня много дел…

— Музей может подождать, — перебил его Ратлидж. — Открытие может подождать. Я хочу с вами поговорить.

Что-то в голосе Ратлиджа пробило стену отчуждения. Саймон столкнул со стула коробки и сел.

— Хорошо. Даю вам пять минут!

— Очень может статься, что в убийстве Маргарет Тарлтон обвинят вашу жену.

— Аврору?! Не говорите глупостей, она такая же убийца, как и я! Если вы для этого сюда пришли… прошу извинить, но у меня много более важных дел!

Ратлидж нагнулся и силой усадил Саймона на стул:

— Вы дослушаете меня до конца, черт побери! А когда я закончу, мне решать.

Он провел долгую бессонную ночь, перебирая все, что было ему известно, но не мог поделиться своими мыслями ни с кем, кроме Хэмиша.

— Насколько я понимаю, вы с женой договорились, что она довезет Маргарет Тарлтон до станции в Синглтон-Магна. Она утверждает, что не успела вовремя, потому что была на ферме, где ухаживала за больной телочкой. Значит, Маргарет Тарлтон пришлось просить кого-то другого. Миссис Долтон видела, как она стояла у калитки и ждала, уже переодевшись в дорогу. На ней было то самое платье, в которое была одета первая жертва. По словам Элизабет Нейпир, она вполне уверена, что платье принадлежало Маргарет. Я уверен, что его узнает и Эдит. А также миссис Долтон.

— Ни о каком платье я не слышал… — Саймон все больше раздражался. — Почему мне никто не сказал?

— Потому что ваша голова занята только музеем и вы не слышите, что вам говорят, — раздраженно ответил Ратлидж. — Далее. Ваша горничная Эдит, которая беспокоилась, что мисс Тарлтон опоздает на поезд, спешит в гостиницу и спрашивает у Дентона, может ли его племянник Шоу подвезти мисс Тарлтон. Но, пока она ходила в гостиницу, мисс Тарлтон, в свою очередь, сходила к дому священника. Она спросила у Генри Долтона, не могут ли он или его мать подвезти ее в Синглтон-Магна. Генри оставляет мисс Тарлтон на крыльце, а сам идет в сад поговорить с матерью, но, когда он возвращается, мисс Тарлтон говорит: «А вот и миссис Уайет» — и уходит. Генри Долтону показалось, что мисс Тарлтон злилась — наверное, оттого, что боялась опоздать на поезд. Женщина, которая живет в доме рядом с гостиницей, уверяет, что видела, как от вашего дома отъехала машина. За рулем сидела ваша жена, а рядом с ней, как ей кажется, сидела Маргарет Тарлтон.

Саймон хотел что-то сказать, но Ратлидж ему не дал.

— Не важно, надежны ее показания или нет; она уверена, что ваша жена находилась в одной машине с Маргарет Тарлтон и они направлялись в Синглтон-Магна, чтобы успеть на поезд. От вас мисс Тарлтон собиралась поехать в Шерборн, чтобы погостить несколько дней у мисс Нейпир.

На лице Саймона появилось удивленное выражение, но он ничего не сказал.

— По словам начальника станции, она не садилась на поезд, шедший на север, и определенно не садилась на поезд, который отправлялся на юг. Пятнадцатого августа, когда ее ждали в Шерборне, она туда не приехала. Не приехала она и на следующий день; мисс Нейпир и шофер Бенсон ездили ее встречать два дня подряд. Пятнадцатого на станцию приезжала сама мисс Нейпир, а шестнадцатого — Бенсон. Горничная мисс Тарлтон Доркас Уильямс тоже не видела мисс Тарлтон и не получала от нее вестей, как и ее глостерширские родственники. Мисс Тарлтон как будто исчезла с лица земли. Зато в Синглтон-Магна нашли убитую женщину, и ее платье похоже на платье мисс Тарлтон. Судя по всему, мисс Тарлтон погибла на дороге в окрестностях Синглтон-Магна. А если ваша жена увезла ее из Чарлбери в вашем автомобиле, значит, скорее всего, именно ваша жена последней видела мисс Тарлтон живой. Вы понимаете, что я хочу сказать? Саймон Уайет нахмурился.

— Ну конечно, понимаю! Только не согласен с вашими доводами. Моя жена не убийца, до тринадцатого августа она ни разу не встречалась с Маргарет Тарлтон. Впервые она увидела ее, когда приехала за ней на станцию, и я не представляю, почему Авроре вдруг захотелось бы убить почти незнакомого человека!

— Мисс Тарлтон собиралась принять ваше предложение и стать вашей помощницей.

— При чем же здесь убийство? Нет, старина, в вашей версии много несостыковок! Возможно, Аврора и довезла Маргарет до Синглтон-Магна, но ведь неизвестно, что было дальше! Допустим, Аврора высадила ее в городке, а потом она встретилась со своим убийцей… Вы об этом подумали? Вы не пробовали это выяснить?

«Нет, не пробовал», — тут же услужливо напомнил Хэмиш.

Шоу. Элизабет Нейпир. Томас Нейпир. Кто еще?

— Мисс Тарлтон знала кого-нибудь в Синглтон-Магна — или, раз уж на то пошло, в Чарлбери?

— Что вы, нет! Один или два раза она приезжала к нам в гости с Нейпирами, но она не из тех, кто любит сельскую жизнь. Ее стихия — Лондон. Лучше всего она чувствует себя в гостиных, модных салонах и театрах.

— И тем не менее она охотно согласилась у вас работать. Уехать из Лондона.

Саймон досадливо покачал головой:

— Она приехала, чтобы помочь мне успешно подготовиться к открытию музея. Позже я собирался выписать сюда какого-нибудь студента-востоковеда, который заботился бы о сохранности экспонатов, продумал бы подходящие витрины, составил каталог, словом, все, что нужно для настоящего музея. Сейчас у меня на это нет денег, но качество экспонатов довольно высокое. Я уже показывал лучшие из них доктору Андерсону в Оксфорде. — Саймон расплылся в улыбке. — По-моему, он рассчитывал на то, что я пожертвую их в его частную коллекцию! Мой дед был одаренным рисовальщиком; он рисовал птиц на Новой Гвинее и на Сулавеси. Андерсон показал рисунки деда специалистам, это был настоящий фурор. Большинство нарисованных дедом птиц раньше нигде не были описаны. — Саймон оживился, глаза у него засверкали. Ратлидж еще не видел его таким воодушевленным.

— Вы предупредили мисс Тарлтон, что нанимаете ее лишь на небольшой срок?

— Сама Маргарет не собиралась задерживаться у меня надолго. Речь шла о полугоде, самое большое — о годе. По ее словам, потом у нее были другие планы. Мне показалось, что она собирается замуж. Она так склонила голову, когда говорила о своих «других планах»… как будто гордилась ими.

— Не представляете, кто мог быть ее женихом?

— Нет. Правда, меня четыре года не было на родине. Наверное, речь шла о человеке, с которым она познакомилась во время войны. Как-то не верится, чтобы Маргарет Тарлтон окончила свои дни старой девой.

— Человек, с которым она познакомилась во время войны? А это, случайно, не Томас Нейпир?

— Отец Элизабет?! — Саймон ошеломленно посмотрел на Ратлиджа. — Что вы, с чего вы взяли? И потом… мне казалось, что о нем знаю я один!

— Кто-то помог мисс Тарлтон купить домик в Челси. Логично предположить, что это сделал ее бывший работодатель.

Саймон вдруг похолодел.

— Нет. Ей помог не Томас Нейпир, а мой отец. Она купила дом, взяв деньги из доверительного фонда, который он для нее основал.

Удивленный в свою очередь, Ратлидж спросил:

— Почему? Дом — дорогой подарок!

— Отец не счел нужным мне рассказывать. Они не были любовниками, если вас это интересует! По словам отца, они заключили своего рода деловое соглашение, а он поступил так потому, что знал ее отца. Вздор! Тарлтон ни разу не приезжал сюда, а мой отец никогда не был в Индии. Готов поспорить, что за всем стоит Томас Нейпир!

— Хотите сказать, что Нейпир был влюблен в мисс Тарлтон? Если он хотел, чтобы у нее был свой дом, почему он сам ей его не купил? — Догадка Ратлиджа впервые подтвердилась из независимого источника.

— Главным образом потому, что он — известный политик. Кроме того, он не хотел, чтобы об их отношениях знала Элизабет. Она бы разгневалась и обиделась, если бы ее отец завел интрижку в собственном доме. Наверное, поэтому Томас Нейпир до сих пор не приехал в Синглтон-Магна и не устроил Хильдебранду выволочку за то, что тот работает спустя рукава. Он ведет себя осмотрительно. Ради себя самого и ради Элизабет. И ради Маргарет — если выяснится, что все вы ошибаетесь.

— Как вы думаете, что бы сделал Нейпир, узнав, что в ее жизни появился другой мужчина?

— Он очень умен и сдержан, но был по-настоящему одержим Маргарет Тарлтон. Если вы хотите узнать, способен ли он убить ее… нет, но не хотелось бы мне оказаться на месте того, другого мужчины!

— И ваш отец не был в нее влюблен — и она не оказывала ему никаких услуг?

— Если она и шантажировала его, то не из-за каких-то сексуальных отношений… Возможно, он был чем-то обязан Нейпиру. Платил услугой на услугу… или оказался у него в долгу. Мой отец оставил письмо, в котором кое-что объяснял насчет дома. Остальное я додумал сам. В основном потому, что мой крестный охотно пошел мне навстречу, когда я попросил его поговорить с Элизабет вместо меня. Я-то ожидал, что он внезапно изменит ко мне отношение.

— Что будет с домом после смерти Маргарет Тарлтон? Саймон сдвинул брови.

— Сам не знаю. Доверительным фондом занимались юристы. Мне сказали, есть статья, которая защищает права отца на дом, на основании того, что он имел какое-то отношение к родственникам Маргарет. Если она выйдет замуж или скончается бездетной, дом переходит к нему.

— Ваш отец умер. Значит, теперь дом достанется вам?

— Да, наверное… — медленно ответил Саймон. — Но сейчас еще рано судить. Никто не знает наверняка, если только вы говорите правду, мертва ли Маргарет… или просто исчезла по каким-то своим причинам. Если я что-то и узнал о женщинах, инспектор, то только то, что у них своя логика! Возможно, скоро она объявится живой и здоровой и удивит всех нас!

Перед уходом Ратлидж спросил:

— Вы вернетесь в политику, если музей получит признание и вы выполните свой долг перед дедом?

— Какое кому до этого дело? — Внезапно разгневавшись, Саймон посмотрел на Ратлиджа в упор. — Каким предлогом воспользовались вы, чтобы уйти из Скотленд-Ярда и отправиться сражаться во Францию? Или только вам можно копаться в душе у другого человека?

Ратлидж считал, что обязан ответить Уайету откровенностью на откровенность. Он медленно сказал:

— Я считал, что исполняю свой долг. Долг перед королем и родиной. Дело не в патриотизме, понимаете? Не в парадах, речах и махании флагами. Мне казалось, что я в долгу перед простыми людьми. Если они могут оставить свои семьи и ехать сражаться, значит, так же должен поступить и я.

А Джин тогда сказала: «Знаешь, форма тебе очень идет!» Как будто он собирался на маскарад… Боже правый!

— Почему вы потом вернулись в Скотленд-Ярд?

— Потому что лучше всего я умею ловить преступников.

— Опять из чувства долга? Я больше не уверен, знаю ли, что это значит. В моей семье даже женщины отлично разбирались в политике и были тщеславными. Никому из них и в голову не приходило, что я, возможно, из другого теста. Я пошел на войну, чтобы стать героем. Домой я вернулся неудачником в глазах большинства. Ни медалей, ни интереса к политике, ни выгодной женитьбы.

— Вы поэтому взвалили на себя устройство музея? — Ратлидж обвел рукой полки, заставленные экспонатами из другого мира, другой культуры. Они выглядели такими чужеродными в этом английском доме, в английской деревне. Как и жена-француженка… но об этом Ратлидж не смел и заикнуться.

Саймон его как будто не слышал.

— Я был неплохим солдатом, сражался честно, служил не хуже других. Не знаю, почему я остался жив. Не понимаю, как выжили мы все. Лотерея, только и всего. Я выиграл, вы проиграли.

Холодок пробежал у Ратлиджа по коже. Там, на фронте, иногда он приходил в ужас оттого, что может умереть, а потом много месяцев приходил в ужас при мысли о том, что его, возможно, не убьют.

— Война была совсем не прекрасной, — закончил Саймон. — И я понял, что я — не Черчилль. В бойне, в окопах я не мог притворяться сильным и произносить высокопарные речи. Там это было бы непристойно.

Чувствуя внутри пустоту, которая угнетала его дух и давала ощущение утраты, Ратлидж медленно вернулся в гостиницу, рядом с которой оставил машину. Добрался ли он наконец до дна Саймона Уайета? После его последних слов… да, наверное. «Я понял, что я — не Черчилль». Может быть, именно поэтому он мучается и гуляет по ночам, вспоминая прошлое?

«Совсем как ты!» — фамильярно заметил Хэмиш.

Что ж, допустим. Почему он сам так упорно продолжает служить в полиции? Почему он вообще вернулся на службу после войны?

«Потому что ничего другого ты не умеешь», — напомнил Хэмиш.

В конце концов, именно так он и ответил Уайету.

«Тогда почему у меня иногда ничего не получается?» Он завел машину, сел за руль, захлопнул дверцу. Погруженный в собственные мысли, он делал все машинально. И не сразу услышал окрик Шоу. Тот вышел из гостиницы и позвал его, согнувшись почти пополам, — стольких усилий ему стоило спешить и кричать в одно и то же время.

Ратлидж резко затормозил; мотор заглох. Им овладело дурное предчувствие.

Шоу открыл пассажирскую дверцу и, задыхаясь, сказал:

— Черт побери, Ратлидж, вы что же, не слышали меня?

— Извините… — начал Ратлидж, но Шоу покачал головой.

— Вас немедленно требуют в Синглтон-Магна. Как только вы туда попадете. Кто-то по поручению Хильдебранда звонил Уайетам, но они сказали, что вы уже уехали. Аврора передала сообщение моему дяде.

Ратлидж подумал: «Нашли детей…» — но вслух сказал лишь:

— Хорошо, я уже еду.

Мысли у него в голове путались. Он тихо выругался, снова заводя машину, и, помахав раскрасневшемуся Шоу, стоявшему у входа в гостиницу, понесся в Синглтон-Магна. Проезжая мимо кузницы, он напугал лошадь, которая смирно ожидала, пока ее подкуют. Лошадь встала на дыбы и затрясла головой, выкатив глаза, а фермер, державший поводья, крикнул, чтобы Ратлидж смотрел, куда едет.

Не снижая скорости, он старался думать только о дороге, не позволяя мыслям отвлечь себя. Доехав до Синглтон-Магна, он оставил машину во дворе за «Лебедем» и с бешено бьющимся сердцем отправился в полицейский участок. Если детей нашли, значит, он с самого начала ошибался.

У гостиницы толпились люди. Сначала он не заметил их, но теперь они его напугали. Когда Ратлидж проходил мимо, все повернулись в его сторону, но никто не окликнул его и не подошел к нему. Перейдя оживленную улицу — пришлось лавировать между двумя девушками верхом на лошадях и подводой с молочными бидонами, — он взбежал на крыльцо и толкнул дверь.

Больше от него ничего не зависит.

Он сразу понял, какая внутри накаленная атмосфера. Констебль Джеффриз разглядел его поверх голов людей, набившихся в тесную комнатку.

— Дети нашлись, — мрачно сказал он. — Инспектор Хильдебранд ждет вас у себя в кабинете.

Ратлиджу стало холодно. Ему и раньше доводилось видеть мертвых детей. Но к этим он оказался не готов. Кивнув констеблю, он прошел по коридору к кабинету Хильдебранда. Перед тем как повернуть ручку, он постучал.

— Вы посылали за… — начал он на пороге и остановился как подстреленный.

Хильдебранд, дрожа от гнева, встал из-за стола и метнул на Ратлиджа испепеляющий взгляд.

— Вы не спешили, — заметил он. — Ну да не важно. Похоже, я сделал вашу работу за вас.

На втором стуле, по другую сторону стола Хильдебранда, сидел незнакомый мужчина. Он держал на коленях маленького мальчика, а его рука покровительственно лежала на плече девочки года на два постарше брата; она испуганно жалась к стулу. Дети круглыми, испуганными глазами смотрели на Ратлиджа. Мальчик сосал палец. Внешность у мужчины была самая обычная: шатен, среднего роста. На его симпатичном лице застыло неуверенное выражение.

Ратлидж, еще сражавшийся с Хэмишем, глубоко вздохнул, как утопающий, которого вдруг выбросило на поверхность.

— Дети Моубрея? — спросил он, нарушая затянувшееся молчание.

Хильдебранд покачивался на пятках; он едва не лопался от злости. Но, когда Ратлидж посмотрел в его мрачное лицо, он не отвел взгляда.

— Нет. Но почти. По крайней мере так кажется. Вы — специалист из Скотленд-Ярда. Вас прислали сюда, чтобы вы нашли детей. Вот вы и решайте.

Ратлидж тоже начал злиться, но старался держать себя в руках.

— Моя фамилия Ратлидж. Инспектор Ратлидж. — Он протянул руку сидевшему на стуле незнакомцу.

— Роберт Эндрюс. — Мужчина неуклюже пожал ему руку поверх головы мальчика.

— А это дети Альберта Моубрея? — Ратлидж старался вспомнить, как их зовут. — Вы Триша и Берти? — Он улыбнулся сначала девочке, потом мальчику.

Дети молча смотрели на него, не откликаясь на имена.

Эндрюс покосился на Хильдебранда.

— Да нет, вообще-то дети мои. Это вот Роузи, а это Роберт-младший.

Девочка улыбнулась и положила голову отцу на плечо. Дети были красивые — и того же возраста, что сын и дочь Берта Моубрея, когда они погибли в Лондоне.

— Тогда какое отношение вы имеете к… нашему следствию?

— А разве он вам не сказал? — Эндрюс повернулся к Хильдебранду. — Я думал… Ладно, не важно, что я думал! — Он откашлялся. — Тринадцатого августа мы ехали на поезде, который останавливался в Синглтон-Магна. Жена через две недели должна была родить третьего, и я обещал ближе к родам отвезти Роузи и ее брата к матери Сьюзен — у нее дом на побережье. Так я и сделал. Роузи устала; ей стало скучно в пути, правда, милая? — Он быстро погладил дочку свободной рукой по голове. — Она выбежала из вагона, а на платформе упала и поцарапала коленку. Тут подошла та женщина и обмотала порез платком; она утешала Роузи, называла ее храброй девочкой…

Эндрюс посмотрел на Ратлиджа, не зная, как продолжать.

— Почему вы не пришли раньше? — спросил Ратлидж. — Мы распечатали объявления о розыске с фотографией, наши сотрудники расспрашивали всех, ходили из дома в дом! — Он старался сдерживать гнев и потрясение ради детей и ради себя самого. — Объявления не один раз публиковались в газетах — и фотография, и просьба о помощи.

— Так я ведь оттуда сразу вернулся в Лондон! И черт… и очень хорошо, что вернулся, потому что в ту же ночь у Сьюзен неожиданно начались роды, и я забыл обо всем остальном, понимаете? И только когда я вернулся за детьми, теща рассказала мне об… о том, что случилось с женщиной. Она еще заметила: мне повезло, что пропали не моя жена и дети. С тех самых пор она ночами не спит, ей снятся страшные сны о бедняжках. Имейте в виду, я бы и не подумал пойти в полицию, если бы теща не твердила одно и то же. Вот я и решил на всякий случай… — Эндрюс покачал головой. — Моя теща прямо сама не своя после того, что случилось! Какой-то у нее нездоровый интерес к таким вещам!

— И что же было дальше?

— Полицейские решили арестовать меня на месте, вот что было! И если бы священник в той церкви, который обвенчал нас и крестил этих двоих детей, не заступился за меня, наверное, я бы и до сих пор сидел за решеткой! — Он возмущенно нахмурился, пораженный несправедливостью произошедшего. — Освободили меня только вчера.

— Простите нас, — сказал Ратлидж умиротворяюще. — Наши сотрудники выполняли свой долг.

— Не понимаю, почему их долг заключается в том, чтобы арестовывать невинных людей! — ответил Эндрюс, проявив характер.

— Вы помните, во что была одета та женщина, которая подошла к вам на станции и заговорила с детьми?

— Нет, конечно! Я не разбираюсь в женской одежде… — начал Эндрюс.

— Какого цвета было ее платье — розовое или, может быть, желтое? — Ратлидж ждал. Все это время Хильдебранд нависал у него за спиной, молчаливый, настороженный. Он все еще надеялся — и верил! — что Ратлиджа ждет поражение.

Эндрюс пожал плечами:

— Говорю вам, не знаю!

Ратлидж развернулся к девочке и сел перед ней на корточки.

— Ты помнишь тетю, которая забинтовала тебе коленку, когда ты упала? — ласково спросил он, улыбаясь ей. — Она была красивая? Такая же красивая, как твоя мама?

Роузи опустила голову и принялась играть с кушаком своего платья.

— Да, — ответила она так тихо, что он едва расслышал.

— Расскажи, какая она.

— Она была красивая, — повторила Роузи.

— Платок еще у вас? — спросил Ратлидж, обращаясь к отцу девочки. Эндрюс одними губами ответил: «Нет».

— Мне понравилась ее шляпка, — вдруг подала голос Роузи. — Я тоже такую хочу! И платье!

— Правда? Какого оно было цвета?

Он молча и терпеливо ждал. Наконец девочка показала на графин с водой, стоявший на столе, хрустальный графин с перевернутым стаканом вместо крышки. В серебристой полоске на горлышке отражался свет, льющийся со двора; он сиял и переливался.

— Вот такое! — сказала девочка, застенчиво улыбнувшись.

«На ходу переливалось… как прохладная вода», — примерно так выразилась Эдит, горничная Уайетов.

Ратлидж медленно выпрямился и повернулся к Хильдебранду.

— Будьте добры, мистер Эндрюс, извините нас, мы сейчас вернемся, — отрывисто произнес начальник полиции Синглтон-Магна. Не дожидаясь ответа, он обошел стол и посмотрел на Ратлиджа.

Они вышли в темный, душный коридор, осторожно закрыли за собой дверь и отошли подальше, чтобы их не было слышно. В дальнем конце коридора находилась другая дверь, за которой сидел Моубрей. Она была в тени. Ратлидж поймал себя на том, что думает о нем.

— Он не убивал их, — сказал он, обращаясь больше к себе, чем к Хильдебранду.

— Мы ничего не знаем наверняка, — возразил Хильдебранд.

— Девочка только что описала шляпку и платье, которые были на мисс Тарлтон. Если на станции была мисс Тарлтон, если Моубрей видел и искал именно мисс Тарлтон, значит, его жена и дети погибли в шестнадцатом году. И только в его воображении… — Он замолчал. Кто лучше его понимал, на какие фокусы способно воображение? Как то, во что ты веришь, искажается и преображается из-за твоих поступков… Когда дом Моубрея разбомбили, его не было в Лондоне; он не мог спасти жену и детей. Он воевал во Франции, а домой приехал только на похороны. С тех пор не было дня, чтобы он не тосковал по ним. До такой степени, что в трудную минуту он увидел то, что хотел увидеть больше всего на свете… возвращение к прошлому.

— Мы ничего не знаем наверняка! — упрямо повторил Хильдебранд. — Можно ли допустить такого маленького ребенка в зал суда? Получится фарс! От перекрестного допроса она растеряется. Или вы хотите подвергнуть их семью еще одному испытанию?

— А вы что предлагаете? И дальше искать убитых детей, расширять район поисков?

— Вас это уже не касается! Раз дети нашлись, вы можете возвращаться в Лондон. Остальное предоставьте нам.

— Тогда позвольте мне один последний опыт. Пусть Моубрей на них посмотрит…

— Вы что, с ума сошли?

— Нет, послушайте меня! — Услышав их голоса, дежурный констебль открыл дверь в начале коридора и просунул внутрь голову, но быстро убрал ее, повинуясь раздраженному жесту Хильдебранда. — Вот что я хочу сделать…

Час спустя все было устроено. Конечно, Роберт Эндрюс был недоволен, как и Хильдебранд, и Маркус Джонстон, адвокат Моубрея.

Разгневанный Хильдебранд потребовал, чтобы Ратлидж позвонил Боулсу в Лондон. Он застал суперинтендента не в самом лучшем настроении. Хотя Ратлидж прикрывал трубку рукой, вопли Боулса были отчетливо слышны в кабинете:

— Томас Нейпир заходит сюда ежедневно, чтобы узнать, какие у нас успехи и нашли ли мы мисс Тарлтон! Мне не нравится, когда политики дышат мне в затылок! Ратлидж, вы виноваты в том, что втянули Нейпира в это дело!

— Если убитая — мисс Тарлтон, мистер Нейпир будет не просто дышать нам в затылок, — ответил Ратлидж. — Он поселится у вас в кабинете! По моим сведениям, он любил ее как родную дочь! — Скорее всего, даже больше…

— Тогда выясните раз навсегда, чьи это дети — Моубрея или нет! Слышите? Передайте трубку Хильдебранду, я приведу его в чувство!

Итак, все было улажено.

Когда они пошли за Моубреем, по-прежнему погруженным во мрак, он не сразу понял, чего от него хотят. С трудом он зашел в кабинет Хильдебранда. Глаза у него ввалились, волосы были нечесаными, подбородок зарос щетиной. Джонстон поздоровался с ним, но Моубрей не ответил. Потом все замолчали.

Казалось, Моубрею все было безразлично. Он делал все механически — ел, лежал на койке ночью, шел, куда прикажут. Его ничто не трогало. Во внутреннем дворе, куда выходили окна кабинета, в куче листвы лежал большой красный мяч.

Джонстон что-то говорил, когда во двор вошел первый мальчик — ровесник Роберта Эндрюса. И волосы у него были почти такие же. Увидев мяч, мальчик бросился к нему.

Моубрей вздрогнул и закричал:

— Нет… не мучайте меня!

— Мистер Моубрей, — тихо спросил Ратлидж, — там ваш Берти?

— Нет… Господи, нет! Я убил моего Берти, вы сами мне так сказали!

Во двор вбежал еще один мальчик; он сразу же потребовал, чтобы мяч отдали ему — сейчас его очередь играть. Первый мальчик отказался, и они горячо заспорили. Появился третий мальчик, чуть старше, ближе по возрасту к сыну Моубрея — Берти было бы сейчас столько же, если бы он остался в живых.

Не сводя взгляда с Моубрея, Ратлидж сказал:

— Мистер Моубрей, пожалуйста, взгляните на детей и скажите, нет ли среди них вашего сына.

Моубрей, в глазах которого стояли слезы, повернулся к Джонстону, ища у того помощи. Джонстона передернуло.

— Инспектор! — обратился он к Ратлиджу хриплым шепотом.

Во двор нехотя вошел четвертый мальчик. Неожиданно Моубрей вздрогнул, привстал с места. Джонстон потянулся к нему, но Ратлидж тихо напомнил:

— Он ни в коем случае не должен к ним приближаться!

Прежде чем Джонстон или Хильдебранд успели шевельнуться, Моубрей подошел к окну, упал перед ним на колени. По его лицу потекли слезы.

— Берти! — закричал он, молотя ладонями по стеклу. — Берти! Это ты, малыш?

Роберт Эндрюс-младший повернулся к человеку в окне, в его глазах мелькнула тревога. Потом он повернулся к другим мальчикам, которые дрались из-за мяча. Мяч выпал, и Роберт схватил его и убежал, радостно крича:

— Мое! Мое!

Моубрей воскликнул:

— Нет… нет… Берти, вернись!

И тут он заметил Роузи, которую ввела во двор за руку девочка чуть постарше. У них было мало времени; они не успели найти девочек подходящего возраста. Моубрей смотрел на нее и не мог насмотреться, на его лице появилось странное выражение. Роузи, крепко державшая другую девочку за руку, посмотрела прямо на окно и отвернулась. Лицо ее осветилось прежней застенчивой улыбкой.

— Триша, милая! — крикнул Моубрей, дрожа всем телом, как в лихорадке. — Они сказали, что я убил тебя и бросил в темноте, скормил диким собакам и лисам…

Он замолчал и на краткий миг повернулся к Ратлиджу, и в глубине его глаз что-то сверкнуло. Краткая, ужасная искра надежды.

Джонстон растрогался; лицо его было мокрым от слез. Хильдебранд негромко ругался себе под нос.

Ратлидж, старавшийся не обращать внимания на Хэмиша, посмотрел на Моубрея и сказал себе, что он должен был провести такой опыт — ради Маргарет Тарлтон… и прежде всего ради самого Моубрея… Он подошел к узнику, тронул его за плечо.

— Вот дети, которых вы видели из окна поезда, — мягко сказал он. — Дети на станции. Вы ведь о них рассказывали? Мальчик прижимал к себе мяч; девочка немного старше. Вы совершенно уверены, что видели их?

— Да, да, это мои дети, они живы, живы! — Плечи Моубрея тряслись от рыданий, он говорил бессвязно. Он прижался лицом к стеклу, жадно глядя вслед двум уходящим девочкам. Теперь он говорил более отчетливо, как будто с каждым вздохом ему делалось легче.

— Нет, — сказал Ратлидж. — К сожалению, это не ваши Берти и Триша. Их фамилия Эндрюс. Подумайте сами, Моубрей! Вашему Берти сейчас было бы четыре года, почти пять. Как тому мальчику постарше, которого вы видели. А девочке, Трише, сейчас бы исполнилось семь. Эти дети — которых вы приняли за своих — младше. Им столько же лет, сколько было Берти и Трише, когда они погибли в Лондоне.

— А… их мать? — хрипло спросил Моубрей, вдруг что-то вспомнив. — Она тоже там? — В его глазах горела неприкрытая надежда.

— Нет, — очень тихо и сочувственно ответил Ратлидж. — Мать тех двоих детей, которые так напомнили вам ваших, сейчас в Лондоне; она недавно родила третьего ребенка. Волосы у нее рыжеватые, и она… полнее вашей жены. — Он достал из кармана фотографию, которую на время дал ему Роберт Эндрюс. — Видите?

Не сразу, но его слова как будто дошли до Моубрея. Он с усилием, нахмурившись, посмотрел на снимок. У жены Эндрюса волосы оказались темнее, гораздо темнее, чем у женщины на снимке, хранившемся у Моубрея. И весила она гораздо больше — заметно больше.

— Это же не Мэри! — удивленно воскликнул Моубрей. — Она совсем не похожа на Мэри! — Он перевел взгляд на Джонстона и Хильдебранда и обвиняюще спросил: — Где Мэри? — Как будто она по-прежнему ассоциировалась у него с детьми.

Хильдебранд открыл рот, но Ратлидж его опередил.

— Взгляните сюда. — Он протянул Моубрею снимок, который дала ему Элизабет Нейпир. — Мистер Моубрей, вы видите среди этих женщин вашу жену? Посмотрите внимательно на всех и ответьте.

Он разглядывал снимок, обезумевший от горя, плачущий.

— Ее здесь нет, — сказал он. Надежда снова умирала. — Ее здесь нет. — Он вскинул глаза на Ратлиджа и произнес с таким надрывом, что остальные невольно замолчали: — Значит, я убил мою Мэри?

Ратлидж смотрел на испуганное, безумное лицо. Вопреки всему, чему его учили, он тихо сказал:

— Нет. Вы ее не убивали. Три года назад ее убили немецкие бомбы. Она больше не страдает. И не может к вам вернуться. Как и дети.

Но о Маргарет Тарлтон он не заикнулся.

После того как рассерженный врач увел Моубрея назад в камеру и дал ему успокоительное, Джонстон вышел из полицейского участка, сказав лишь:

— Не знаю, чего вы добились своими дурацкими опытами. Сам не понимаю, чему мне теперь верить!

Констебль у входа возвращал детей родителям и благодарил тех за помощь. Эндрюс направился к гостинице. Очень сонный мальчик сидел у него на плече, а девочка шла рядом с отцом, еле волоча ноги и зевая.

— Что случилось? — спросил констебль у Хильдебранда, но, заметив выражение его лица, поспешил вернуться в участок, к своим делам.

— Джонстон прав, — сказал Хильдебранд. — Чего вы добились? Если это те самые дети, которых мы все время разыскивали… а чисто теоретически такое можно допустить… остается еще убитая женщина. Допустим, она — та самая Маргарет Тарлтон. В таком случае Моубрей убил ее по ошибке, приняв за свою жену! Вот что у нас получается. Все очень логично. Все остается по-старому: есть жертва и есть убийца.

— По-старому? Моубрей не узнал Маргарет Тарлтон на фотографии! Как он ее встретил? И где ее чемодан? Где ее шляпка? Мы вернулись к тому же затруднительному положению, с которым столкнулись вначале. Если Моубрей убил ту женщину, а потом заснул под деревом, где его и арестовали после того, как нашли труп, когда он успел смыть с себя кровь, избавиться от орудия убийства и спрятать ее чемодан? И, главное, зачем он все это сделал?! Не проще ли было бросить ее вещи там же, рядом с ней?

— Кто знает, что творится в голове у безумца!

— Даже у безумцев есть своя логика!

— Нет, Ратлидж, не смейте задирать нос! Мы хоть и не в Лондоне, но тоже кое-что читали. Никакой логики у безумцев нет и быть не может!

— В таком случае шляпу Маргарет Тарлтон, ее чемодан и орудие убийства забрал убийца.

— Да ну? И пошел дальше по дороге?

— Нет. Он… убийца… подвозил Маргарет Тарлтон на машине до станции в Синглтон-Магна. И именно в машину он положил шляпку, орудие и пропавший чемодан, чтобы позже от них избавиться!

— Да ну? — повторил Хильдебранд. — А потом явился к себе домой, весь в крови, и сказал: «Не обращайте внимания, я приму ванну перед чаем!»

— Да, кровь надо было смыть, — согласился Ратлидж. — Мы не знаем, где Моубрей или кто-то другой мог смыть с себя кровь.

На самом деле одно такое место он знал и уже чувствовал: мысли жгут ему подсознание, как раскаленные угли.

Приехав на ферму и полечив больную телочку, Аврора Уайет могла без труда войти в дом, умыться, выбросить окровавленную блузку или сжечь ее в очаге на кухне. Кто обратил бы внимание на то, чем она занимается? На ферме работал только глухой старик… Домой Аврора могла вернуться в безупречном виде…

Греясь в лучах вечернего солнца и слыша жужжание пилы вдали, Ратлидж вдруг понял, как чувствовал себя Иуда. Предатель… он предал того, кто ему доверял…

Или ту, которая верила в свою власть над ним?

Когда все было кончено, когда Хильдебранд ушел к себе в кабинет, а толпа местных жителей, изголодавшихся по новостям, постепенно рассосалась, Ратлидж глубоко, судорожно вдохнул и вернулся в «Лебедь». От усталости его шатало. Испытание в кабинете Хильдебранда по-прежнему тяжким грузом лежало у него на душе.

Был ли у него выбор?

Какую цену пришлось заплатить Моубрею ради короткой передышки, на время которой его перестали преследовать кошмары? А может, страшные картины лишь спрятались, забились в угол его воспаленного сознания? Убийца ли он? И кого похоронили в могиле для неимущих на местном кладбище?

Хэмиш, убежденный кальвинист, не одобрял методов Ратлиджа.

«Когда перестанешь жалеть себя, вспомни о женщине, у которой нет ни имени, ни лица, — посоветовал он. — Что с ней будет?»

«Да ничего, — ответил Ратлидж. — Моубрей не мог ее убить, он не разъезжал по всей стране на поездах и не убивал всех женщин, хотя бы отдаленно похожих на его покойную жену! К тому же она была шатенкой, а не блондинкой! — Он все больше раздражался. — Скажи на милость, что у нее общего с Маргарет Тарлтон?»

«Да в том-то и дело. Но всякая невинная жертва заслуживает справедливости, пусть даже ее судьбой не интересуются политики и члены парламента!»

Уставший донельзя Ратлидж ответил:

«Раз мы доказали, что Моубрей не убивал детей, а первая жертва, скорее всего, Маргарет Тарлтон… если мисс Нейпир сказала правду и в самом деле узнала ее платье… значит, придется еще раз допросить тех, кто хорошо ее знал. То есть Нейпиров, Шоу и Уайетов».

«Да. Прежде всего найди ее шляпу, и ты узнаешь, кто ее убил».

«То же самое ты говорил и о детях, — устало напомнил Ратлидж. — Но оказалось, что все не так».

Он пришел в себя у двери своего номера. Он не помнил, как вошел в гостиницу, поднимался по лестнице… Закрыв за собой дверь, он снял плащ и бросился ничком на постель.

Через две минуты, вопреки жалобам Хэмиша, Ратлидж крепко заснул, провалился туда, где его не могли достать даже сны. Голова на подушке пошевелилась один раз, когда часы на колокольне пробили час; одна рука накрыла голову, словно защищая ее, кулак на другой руке разжался.

За поздним ужином Ратлидж внушал себе: если он хочет остаться хорошим сыщиком, он не имеет права быть необъективным. Придется дистанцироваться от чужой боли, задавать вопросы, способные разрушить семью, настраивать брата против брата или отца против сына. Докапываться до истины всеми возможными способами.

Но что такое истина? У нее много сторон, столько же, сколько людей замешано в деле, и она изменчива, как сама человеческая натура.

Взять, например, Маргарет Тарлтон. Если суммировать все, что о ней говорят, она была подругой и наперсницей Элизабет Нейпир, любовницей Томаса Нейпира, она разбила сердце Дэниелу Шоу и напоминала Саймону Уайету о его славном прошлом, о том времени, когда он считал, что ему уготована высокая судьба. Авроре Уайет она давала понять, что лесть Нейпиров по-прежнему действует на ее мужа. Большинство убийц знакомы со своими жертвами. Возможно, Маргарет Тарлтон убил кто-то из ближнего круга — или человек, следивший за ней от самого Лондона.

Может статься, что Моубрей случайно наткнулся на нее и убил — как все и решили с самого начала.

Вторая жертва явно принадлежала к рабочему классу. Кто-то убил ее и зарыл на заброшенном поле. На первый взгляд она не имеет к Моубрею никакого отношения — и, скорее всего, она никак не связана с Маргарет Тарлтон. Может быть, убийца совершил отвлекающий маневр? Или она стала первой жертвой того же убийцы? И как найти имя и адрес представительницы рабочего класса, которую никто не объявлял в розыск и у которой, судя по всему, не было никаких знакомых в Чарлбери? Она могла приехать откуда угодно — из Лондона, Портсмута, Ливерпуля. Или свалиться с Луны.

Но Ратлидж решил, что один человек может ему все рассказать.

На следующее утро, пока Хильдебранд допрашивал Элизабет Нейпир — как выразился один констебль, Хильдебранд «ходил перед ней на цыпочках», — Ратлидж снова поехал в Чарлбери.

По опыту он знал, что в каждой деревне имеется человек, хорошо знающий всех прихожан с их слабостями и недостатками. Обычно такой человек — жена приходского священника. В более крупном поселении, городке например, с нравами местных жителей гораздо лучше знаком констебль.

Ратлидж поехал к миссис Долтон. Дверь ему открыл Генри.

— Мама на заднем дворе, — сказал он. — По-моему, сейчас она такая грязная, что не войдет в дом. Сам я не очень люблю копаться в саду, — пояснил он, словно извиняясь. — Я всегда все делаю неправильно.

— Я ее найду. Спасибо, мистер Долтон.

Джоанна Долтон надела поверх блузки и юбки старый рабочий халат, голову повязала косынкой. Ратлидж решил, что на ногах у нее старые мужнины сапоги. Судя по их виду, она ходила по колено в грязи. Сейчас она подрезала побеги плетистой розы, которая в этом году пошла в рост. Волосы выбились из-под косынки; на ее лице он заметил несколько царапин. Вид у нее был необычайно счастливый.

— Инспектор! — воскликнула она, подняв голову и увидев, как он выходит из-за угла. — Как мило, что вы зашли! Как видите, мы здесь сами себе садовники. — Выпрямившись и поморщившись — видимо, схватило поясницу, — она продолжала: — Я еще помню времена, когда здесь работали два садовника и помощник! Конечно, я и тогда от них не отставала. — Она сняла перчатки и протянула ему руку. — Чем я могу вам помочь?

Ратлидж с улыбкой пожал ей руку и ответил:

— Мне нужны ваши знания. О людях… в особенности об одном человеке.

Миссис Долтон посмотрела ему прямо в глаза:

— Я не помогу вам посадить Саймона Уайета в тюрьму за преступление, которого он не совершал!

— Ни о чем подобном я вас и не попрошу, — обещал Ратлидж. — Нет, меня интересует горничная, которая пропала какое-то время назад.

— Труп в поле! — Она кивнула. — Сомневаюсь, что это Бетти Купер, но, с другой стороны, ничего нельзя предугадать, верно? — Она положила перчатки рядом с лопаткой и садовыми ножницами в тележку сбоку от себя. — Пойдемте, там можно посидеть.

Она указала на старинную скамью, стоящую под раскидистой старой яблоней; ее ветки ломились от зеленых плодов. Перед ними раскинулись веером грядки и клумбы. Вид был красивый, мирный и тихий. Ратлидж сел рядом с ней. Миссис Долтон вздохнула, как будто ей не хотелось отвлекаться от своих розовых кустов. Она заранее готовилась к испытанию.

— Многого я вам о ней не расскажу. Но, наверное, для ваших целей этого будет достаточно. Бетти приехала в Дорсет во время войны. Она из бедной семьи; ее родные жили в окрестностях Плимута. Во время войны многие девушки пошли работать — кондукторами в омнибусы и тому подобное. У миссис Дарли большая молочная ферма; ей нужны были рабочие руки. Бетти направили к ней, потому что она умела ходить за скотиной и работа пришлась ей по душе. Во всяком случае, так мне говорили. Она прилежно трудилась до конца войны, а потом попросила миссис Дарли обучить ее на горничную. Как мне передавали, Бетти не хотелось быть ни конторской служащей, ни продавщицей; ей хотелось открывать двери гостям и подавать чай. Довольно глупо, ведь горничным приходится выполнять и другую работу! Видите ли, у Бетти была мечта. Она хотела хорошо одеваться и грамотно говорить. Она была довольно хорошенькая; не сомневаюсь, что скоро она захотела бы большего. Миссис Дарли, — сухо продолжала миссис Долтон, — редко принимает у себя выдающихся гостей. Она жена фермера, а не хозяйка модного салона!

Неожиданно Ратлидж вспомнил жену и дочь фермера, которых он навещал несколько дней назад. Они ехали тем же поездом, что и Моубрей. Да, служба у фермерши вряд ли подошла бы честолюбивой молодой женщине, которая стремилась выбиться из низов!

— Когда Саймон вернулся из Франции и привез с собой Аврору, я предложила ему взять Бетти второй горничной. Он пригласил Бетти к себе и побеседовал с ней, но денег на вторую горничную у них не было. А Эдит служила еще у отца Саймона. Она, видите ли, племянница кухарки и хотела оставаться у них и дальше.

— После его отказа Бетти исчезла?

— Да. Не прошло и месяца, как она ушла. Сбежала ночью, забрав свои пожитки и не оставив даже записки. А ведь миссис Дарли охотно дала бы ей рекомендации!

— Может, сбежала с мужчиной? — предположил Ратлидж.

— Нет, — ответила миссис Долтон, подумав. — По-моему, нет. Бетти была… тщеславная. Она флиртовала со всеми местными мужчинами, в том числе с нашим констеблем Трутом, но в целом вела себя вполне безобидно. Она рассчитывала найти себе мужа получше, чем какой-то фермерский сын. Во всяком случае, больше никто ничего о Бетти Купер не слышал. — Она криво улыбнулась. — Я считаю Бетти одной из своих ошибок. Мы с вами прекрасно понимаем, что случается с большинством девушек, полных надежд, которые приезжают в Лондон без связей и рекомендаций. Все их радужные планы разбиваются вдребезги…

— В Лондоне ее уже не найти; там много таких, как она. Если она в самом деле уехала в Лондон.

— Я не знаю ни о каких ее родственниках в Плимуте. У нее не было причин возвращаться туда. — Миссис Долтон отряхнула грязь с ладони. — Во время войны у молодых девушек появилось столько новых возможностей! Но я по-прежнему не знаю, хорошо ли манить их новой легкой жизнью и тут же отнимать надежду после того, как с войны вернулись мужчины. Чем они займутся — эти девушки, получившие вкус к независимости?

— Другой профессии у Бетти не было?

— Послушать миссис Дарли, Бетти была чем-то средним между Матой Хари и вавилонской блудницей! Нет, никаких других навыков у нее не было. Для Дорсета она была достаточно хорошенькой, но сомневаюсь, что она пользовалась такой же популярностью в Лондоне. И все же… кто знает? Возможно, сейчас она вышла замуж и успокоилась!

— Пожалуйста, опишите ее внешность.

Миссис Долтон ненадолго задумалась.

— Очень темные волосы, очень белая кожа — как вы, наверное, понимаете, это интересное сочетание. Не помню, какого цвета у нее были глаза. Кажется, голубые. Стройная, но роста среднего. У меня сложилось впечатление, что с возрастом она могла пополнеть.

Что ж, по приметам все более-менее совпадало со второй жертвой. Но Бетти покинула Дорсет за много месяцев до того, как кто-то убил в поле неизвестную женщину.

— Она не возвращалась? Вы уверены?

Миссис Долтон улыбнулась:

— Если бы Бетти вернулась сюда, как побитая собака, миссис Дарли раструбила бы об этом на весь свет! Тогда вышло бы, что ее мрачные предсказания сбылись.

Ратлидж медленно произнес:

— Придется попросить миссис Дарли взглянуть на труп.

Миссис Долтон перестала улыбаться.

— Нет. Я ведь знаю, какого она мнения о Бетти. Ей приятно будет сознавать, что Бетти получила по заслугам. Опознание не будет объективным. Миссис Дарли не мстительна по натуре, но очень обиделась на Бетти за ее черствость. Бетти ведь в самом деле повела себя не очень хорошо, правда? Миссис Дарли предложила Бетти лучшее, что у нее было, но оказалось, что для нее все недостаточно хорошо. По крайней мере, так миссис Дарли уверяет знакомых.

— Кто-то должен подтвердить, что покойница — Бетти Купер. Или нет.

Миссис Долтон глубоко вздохнула и встала:

— Это сделаю я. Дайте мне несколько минут; я переоденусь во что-нибудь почище.

— Подумайте хорошенько, — предупредил Ратлидж. — Это… не очень приятное зрелище и для вас. Ее изби…

— Нет! — резко ответила миссис Долтон, перебивая его. — Ничего не говорите. Я все перенесу легче, если не буду знать, как она страдала. — Она обернулась и посмотрела ему в лицо. — Инспектор, вы хватаетесь за соломинки? Я слышала… уверяю вас, из разных источников, и ни один из них не является доброжелательным… о том, что произошло вчера. Очень рада, что дети оказались живыми. Но мне кажется, что методы, которые вы применили, были… откровенно говоря, довольно жестокими.

— Было бы куда более жестоко, если бы повесили невинного человека.

— И тем не менее это не оправдание, — ответила она.

В приемную врача они пришли через полчаса. Ратлидж заранее позвонил в полицейский участок Синглтон-Магна и попросил Хильдебранда все подготовить. Хильдебранд оставил ему записку: «Я расследую убийство. С остальным постарайтесь справиться сами».

Доктор Фэрфилд держался откровенно холодно, но сделал все, что от него требовалось.

Генри Долтон настоял, что он тоже пойдет с ними.

— Потом я буду нужен маме, — простодушно сказал он. — Я видел мертвецов на войне. Ей это не понравится.

Тем не менее его попросили подождать снаружи.

В пустой, чисто вымытой комнате миссис Долтон вначале показали одежду покойницы. Она посмотрела на вещи и покачала головой. Она была очень бледная и плотно сжала губы. Потом сдавленным голосом проговорила:

— Нет. Я не помню, чтобы Бетти носила что-то такое, пока работала у Дарли. Правда, я не знаю ее личных вещей. Может быть, эти она купила позже… Извините. Похоже, я не очень вам помогла!

Когда одежду сложили и убрали, комнатку заполнил заплесневелый запах земли и смерти.

— Хотите чаю, миссис Долтон? — заботливо спросил доктор. — Прежде чем мы продолжим… Моя жена будет очень рада вас принять.

Миссис Долтон не сводила взгляда с белой ширмы в углу комнаты.

— Я лучше… — Она с трудом откашлялась. — Лучше покончить с делом поскорее… если вы не возражаете.

После того как ее отвели в угол и убрали ширму, она встревоженно посмотрела на Ратлиджа:

— Я говорю себе, что это не хуже, чем утешать умирающего… Или помогать обмывать покойника.

Тело обмыли и подготовили к осмотру; правда, это почти ничего не меняло. Даже простыня, накрывавшая его, казалась заскорузлой и ужасно непристойной.

Когда простыню откинули, Джоанна Долтон ахнула и, казалось, съежилась. Потом она пришла в себя, набравшись сил из какого-то неведомого Ратлиджу внутреннего источника. Он не мог не восхититься ею. Она посмотрела на обезображенное лицо, на пожелтевшие кости, на которых держались куски гниющей плоти, на сломанный нос. Она не отводила взгляда, смотрела внимательно… хотя и боязливо.

Потом она закрыла глаза, отвернулась от стола и протянула Ратлиджу руку. Ратлидж крепко сжал ее ледяные, дрожащие пальцы.

— Я… не уверена, что это Бетти, — дрожащим голосом произнесла миссис Долтон. — Какое-то сходство… безусловно есть. И все же… пожалуйста, пойдемте отсюда!

Поддерживая ее под локоть, Ратлидж вывел ее в приемную, а доктор молча закрыл простыней лицо убитой. Миссис Долтон села на стул, который предложил ей Ратлидж, так быстро, что он понял: она близка к обмороку.

Он подал ей заботливо приготовленный стакан холодной воды и бодро произнес, словно утешал новобранца после первого боя:

— Вы просто молодец. Вы держались очень храбро; все кончено.

— Ничего подобного, — тихо ответила миссис Долтон, выпив воду и немного помолчав. — Теперь это лицо будет являться мне в страшных снах. Очень жаль, что я не смогла вам помочь… Извините.

К его изумлению, она закрыла лицо руками и заплакала.

Ратлидж отвез подавленную миссис Долтон с сыном в дом священника в Чарлбери, а потом, заехав еще в два места, вернулся пообедать в Синглтон-Магна. Он устал от смерти, трупов и расспросов.

Но отдохнуть ему не дали. Когда он обедал, ему позвонили из Лондона.

Он ожидал, что его спрашивает Боулс, который начнет жаловаться и требовать. Однако оказалось, что звонит сержант Гибсон.

— Инспектор Ратлидж, сэр! Я тут навел кое-какие справки в Глостершире, пока искал мисс Тарлтон. К сожалению, ее саму я так и не нашел, зато кое-что узнал. Возможно, вам интересно будет услышать. Родственники, которые там живут, среднего возраста; по-моему, им ближе к сорока, чем к тридцати. У них есть маленький мальчик, лет трех или около того. Они им ужасно гордятся. Но одна старая сплетница, которая живет через дорогу, сказала, что миссис Тарлтон — жена ее двоюродного брата — не могла иметь детей, очень горевала по этому поводу, и мальчик стал настоящим чудом.

Ратлидж заволновался.

— Вы говорили с врачом миссис Тарлтон?

— Да, говорил, и он сказал… учтите, ему это нисколько не понравилось… что миссис Тарлтон специально ездила рожать в Йоркшир. Он даже не знал, что она ждет ребенка. Вернулась с мальчиком и выглядела довольной, как кошка, которая наелась сливок. У него нет выписки от врача, принимавшего роды. По-моему, он вообще ничего не знал! Поэтому я и решил поискать свидетельство о рождении ребенка. Оно оказалось очень любопытным. Матерью значится Сара Ролстон Тарлтон, отцом — Фредерик С. Тарлтон. Все как и должно быть, если мальчик в самом деле их. Потом я поехал к врачу в Йорк, и он сообщил, что миссис Тарлтон жила в съемном доме вместе со своей невесткой, женщиной постарше. Несколько раз ее навещал муж.

Сержант замолчал.

— Он его описал? — спросил Ратлидж.

— Смутно. По приметам вроде бы это Фредди. Врач сказал, что они пробыли в Йорке несколько месяцев, до тех пор, пока миссис Тарлтон и, конечно, младенец не окрепли настолько, что могли отправиться в дорогу. У него сложилось впечатление, что они собрались эмигрировать в Канаду. А мне кажется, что на самом деле ребенка родила мисс Тарлтон, а потом отдала невестке! Она не первая молодая женщина в Лондоне, которая рожает вне брака от какого-нибудь симпатичного военного.

В самом ли деле отцом ребенка был «симпатичный военный»? Или его отец — Томас Нейпир? Если все было продумано с самого начала, концов уже не найти. У Нейпира много врагов; если они почуют хотя бы намек на скандал, с радостью раздуют его.

— Молодец, сержант! Вас сильно недооценивают. Вам кто-нибудь это говорил? Когда вернусь в Лондон, с меня пиво.

— Кстати, сэр, ходят слухи, что вы собираетесь пустить корни в Дорсете. — Сержант на том конце линии хихикнул и нажал отбой.

«Насчет ребенка все, конечно, любопытно, — сказал Хэмиш, — но какое это имеет отношение к делу?»

«Какое угодно — или никакое, — ответил Ратлидж, вешая трубку. — Зато у Элизабет Нейпир появляется отличный мотив для убийства».

«Или у Дэниела Шоу. Если он узнал, что произошло».

Или даже у Томаса Нейпира, если ему надоел моральный шантаж…

И все это никак не было связано со вторым телом.

Ратлидж никак не мог успокоиться, мысли разбегались во все стороны. Стоило ему добиться хоть крошечного успеха, он как будто скатывался в пропасть вопросов, на которые не мог найти ответы. Он дошел до самого кладбища, затем повернул в тенистый переулок, который вел мимо садов за домами, а затем, извиваясь, снова выводил на главную улицу.

Источник его теперешнего беспокойства нашелся без труда. Бетти Купер. На обратном пути в Синглтон-Магна он заехал на ферму Дарли и долго беседовал с миссис Дарли. Она, как и предсказывала Джоанна Долтон, отвечала ему с горечью.

— Уж я ли ради нее не старалась! Дала ей крышу над головой, научила ее всему, что должна знать и уметь хорошая горничная. Потом я бы помогла ей устроиться на хорошее место. А она ушла ночью, даже не поблагодарив и не попрощавшись. Не знаю, в какую беду она угодила потом… меня ее дела уже не касаются. — Миссис Дарли оказалась пожилой женщиной с редеющими седыми волосами и постоянно затравленным выражением на лице, осунувшемся от многолетней тяжелой работы. — Очень жаль, если она дала себя убить. Зла я никому не желаю. Но если неопытная девчонка попадает в Лондон, она там находит неприятности на свою шею, верно?

— А не могла ли она вернуться к вам… если бы ей, скажем, понадобилась помощь? — спросил Ратлидж. — Представьте, что она в самом деле попала в беду. Что бы вы сделали?

Комната была залита солнечным светом, но лицо миссис Дарли потемнело.

— Влепила бы ей хорошую затрещину, вот что! Не хватает у меня зла на этих современных девушек, которые не знают своего места и не понимают своих обязанностей!

— Она с кем-нибудь из местных особенно дружила? С мужчиной или женщиной? Может, с горничной из какого-нибудь дома?

— Женщины ее не очень любили, она нос задирала. Много о себе понимала, вот что! Ну а мужчины, конечно, крутились вокруг нее, но она никого особенно не привечала. Надеялась найти кого-нибудь получше. Конечно, все это хорошо, да только она вбила себе в голову, что не следует. Когда Генри Долтон вернулся с войны, она говорила: если бы его так тяжело не ранили, она бы, может, его и полюбила. Потом она познакомилась с Саймоном Уайетом и прямо загорелась. Хочу, говорит, выйти за джентльмена! Однажды мистер Уайет согласился побеседовать с ней, чтобы сделать любезность миссис Долтон, да только Бетти-то ничего не поняла. Решила, что он беседовал с ней лично, потому что она ему понравилась.

— Так она вам и сказала? — спросил удивленный Ратлидж.

— Да что вы, нет! Я подслушала, как она разговаривает с дояром. Он ее поддразнивал, а она злилась. Говорила: мол, у джентльменов ногти не грязные, от них не пахнет потом, они не напиваются до бесчувствия по субботам и умеют угождать дамам. Очень ей понравился мистер Уайет. Бетти очень жалела, что он нашел себе жену-француженку, и предсказывала, что надолго она у него не останется. Теперь он дома, а не во Франции. Ну, тут уж я не выдержала. Вышла из-за угла, где стояла, а ей сказала, что не потерплю под моей крышей таких разговоров. Мой покойный муж не держал у себя выскочек, и я не стану! А дней через десять, а может, и раньше она сбежала. И с тех пор я ее не видела — да и не хочу. Зла я ей не желаю, нет, но некоторые учатся только на своих ошибках.

После миссис Дарли Ратлидж нашел констебля Трута. Если верить Джоанне Долтон, он в свое время тоже ухаживал за Бетти Купер.

Ратлидж начал его расспрашивать.

— Инспектор Хильдебранд просил меня взглянуть на труп, когда его только нашли. Никакого сходства с Бетти я не заметил… Мисс Купер была гибкая, как кошка, которая нежится на солнышке! А покойница худая, одета плохо. Бетти не так одевалась. — Констебль говорил серьезно и уверенно.

Интересно, подумал Ратлидж, говорит ли Трут от чистого сердца или видел только то, что хотел видеть? И все же его уверенный ответ вступал в противоречие с мнением миссис Долтон, которая вроде бы опознала Бетти.

Тупик. И все же… если покойница в самом деле Бетти Купер, она вернулась в Дорсет. И кто-то убил ее, чтобы заткнуть ей рот.

Точно так же, как кто-то убил Маргарет Тарлтон, когда она впервые после 1914 года вернулась в Чарлбери.

«Ты стреляешь наугад», — заметил Хэмиш.

Так ли?

Что связывает двух убитых женщин? Или… если посмотреть на дело с другой стороны… какую угрозу они могли представлять?

Общей нитью, если такая имелась, казался Саймон Уайет. Кроме того, обеих зверски били по лицу. Но связующая нить была тонкой, как паутина. Один рывок, чтобы проверить, куда она ведет, и ниточка порвется…

Если Элизабет Нейпир убила свою секретаршу потому, что Маргарет родила внебрачного ребенка от Томаса Нейпира, зачем ей за несколько месяцев до того убивать служанку?

Если Дэниел Шоу убил Маргарет из ревности, у него нет мотива к убийству кого-то другого.

Если связующим звеном служит Саймон Уайет, тогда он, Ратлидж, вынужден снова думать об Авроре.

«Не забудь и о самом Саймоне, — напомнил Хэмиш. — И о красивом домике, который можно выгодно продать».

Поблагодарив Трута, Ратлидж неожиданно с холодной ясностью подумал: Саймон может одним ударом победить на двух фронтах. Он получит деньги, которые ему так нужны, за дом Маргарет в Челси, и избавится от жены-француженки, которую повесят за убийство…

Выйдя из дома Трута, он столкнулся с миссис Прескотт, которая явно караулила его.

— Не понимаю, почему вы не переедете в «Герб Уайета», — без всякого вступления заявила она. — В Чарлбери вы бываете чаще, чем доктор или священник!

— Так получается, — улыбнулся он.

Миссис Прескотт презрительно фыркнула:

— Уж конечно! Вас сюда тянет хорошенькое личико!

Он почувствовал, как краснеет.

— Лицо Маргарет Тарлтон не было хорошеньким, когда с ней покончил убийца. Вот что тянет меня сюда. Вы хотели мне что-то сказать?

Миссис Прескотт кивнула:

— Мой брат — вот кто умеет хорошо слушать. Говорит, после свадьбы он все больше помалкивает; с тех пор его и не слышно. Зато за кружкой пива в «Гербе» он сплетничает не хуже прочих. Можно подумать, он разбирается в древесине лучше, чем все прочие.

— В древесине? — Ратлидж слушал ее невнимательно.

— Он плотник. Как сам Господь, только все никак не может докончить свои труды! Живет в Стоук-Ньютон, делает сундуки и кровати. Это он рассказал мне о трупе, который нашли возле Ли-Минстера.

— Вы хотите сказать, что знаете, кто покойница?

— Нет, ее я не знаю. Она не может быть мисс Тарлтон, ведь она уже разложилась. И не кто-то из Чарлбери, кого я могу вспомнить. Но невольно задумываешься, безопасно ли женщинам в наши дни ходить по дорогам. Когда я была молодой, можно было при желании дойти пешком хоть до Лайм-Риджис и нисколько не бояться. Как по-вашему, ее тоже убил тот человек, Моубрей?

— А вы как думаете?

Миссис Прескотт наклонила голову и прищурилась, глядя на него против солнца.

— По-моему, наши края — неподходящее место для того, чтобы убийцы сколачивали шайки и караулили одиноких прохожих! У нас они, скорее всего, перемрут от скуки!

Изо всех сил стараясь не улыбнуться, Ратлидж уточнил:

— Вы хотите сказать, что убийца — кто-то из местных?

— Кое-какие мысли у меня есть, — ответила миссис Прескотт, внезапно посерьезнев. — Учтите, я вовсе не уверяю, что так все и было! Только предполагаю, как оно все могло быть.

Удивленный, Ратлидж подумал, что местная сплетница действительно что-то знает.

— На вашем месте я бы рассуждал осторожно, — предупредил он. — Если убийца не Моубрей, который сидит за решеткой, вам грозит опасность!

Миссис Прескотт посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не дура, — прямо заявила она. — Вы из Скотленд-Ярда, с вами можно говорить. Зато констебль Трут… — она обернулась через плечо, — точно дурак. Я слышала, что о нем говорят. А слушать я умею внимательно. Помните, я вам рассказывала про лоскутное одеяло? Кусочки нужного размера постепенно накапливаются… и получается одеяло.

— У вас набралось достаточно, чтобы сшить целую историю? Если да, рад буду послушать.

Она покачала головой:

— Еще нет. Сейчас пока рано! Я только хотела вам сообщить, что не сижу сложа руки. — Она лукаво улыбнулась. — Я питаю слабость к Саймону Уайету. И терпеть не могу Хейзел Диксон. Уж лучше бы она не совала свой нос в наши дела! Любит навредить другим просто так…

— На вашем месте, — повторил Ратлидж, — я бы воздержался от скороспелых выводов.

— Воздержусь, — обещала миссис Прескотт. — Просто буду прислушиваться, вот и все.

Неожиданно Ратлидж очутился у приемной доктора Фэрфилда. Врач был у себя и согласился уделить ему пять минут. Держался он так же холодно, как и в прошлый раз, но о своем долге не забывал и делал все как надо.

— У меня всего один вопрос, и дело не займет более пяти минут. Я насчет трупа, найденного здесь, в Синглтон-Магна — миссис Моубрей или мисс Тарлтон. Скажите, пожалуйста, у этой женщины были дети?

— Хильдебранд задал мне тот же вопрос в числе первых. Да, она рожала. В то время мой ответ предоставил дополнительное свидетельство в пользу того, что она могла оказаться женой Моубрея. Относится ли то же самое к Маргарет Тарлтон, я сказать не могу.

— Возможно, у мисс Тарлтон тоже есть ребенок. Внебрачный.

— К сожалению, медицина не способна установить, носила мать во время родов обручальное кольцо или нет, — отрезал Фэрфилд.

— А что покойница из Ли-Минстера?

— По-моему, детей у нее не было. Учитывая, сколько времени тело пролежало в земле, судить труднее. Вы задали уже два вопроса. — Доктор достал из кармана часы.

Ратлидж понял намек и ушел.

По пути он думал, удобно ли допросить Томаса Нейпира, чтобы проверить версию о его романе с Маргарет. К сожалению, он заранее знал, что ответит Боулс на такую просьбу. И сам Нейпир вполне может отказаться — он же намеренно остается в тени, кроме того, что проявляет вполне объяснимую заботу о молодой женщине, служившей у него и по-прежнему находящейся под его защитой. Даже его визиты к Боулсу можно истолковать как поступок человека, который заменяет мисс Тарлтон отца. Боулс наверняка именно так все и истолкует. Так ему самому жить проще и спокойнее.

Следующая наиболее вероятная кандидатка в убийцы — дочь Томаса Нейпира.

Пора задать Элизабет Нейпир несколько прямых вопросов.

Ее он нашел в музее; поверх красивого сине-зеленого летнего платья она надела передник и деловито стряхивала пыль с новых полок, которыми заменили упавшие.

Ратлидж поздоровался и пригласил ее на прогулку. Ему хотелось отойти подальше от дома, где их могли подслушать. Он слышал, как горничная Эдит выбивает ковер; до него доносился голос Авроры, которая разговаривала с Саймоном.

Удивленная Элизабет сняла передник.

— Не вижу необходимости в такой секретности, — сказала она. — Мне скрывать нечего. Но если вы настаиваете… хорошо.

Они пошли в сторону выгона и пруда. У кромки воды мирно спал пес; утки плавали небольшими флотилиями, громко переговариваясь на плаву. На деревьях каркали вороны, и он слышал, как в кузнице стучит молоток. На улицах Чарлбери было оживленно; в лавки то и дело заходили покупатели. А у пруда было довольно тихо, если не считать неумолкавшего Хэмиша.

«Ты же обещал Боулсу, что не станешь никому наступать на любимые мозоли! — пылко напоминал он Ратлиджу. — Хочешь, чтобы твоя карьера полицейского закончилась из-за политической ошибки?»

Увидев под деревом, футах в десяти от пруда, скамейку, Ратлидж повел туда Элизабет. Она осмотрела скамейку, села на край, оставив место для него, и повернулась к нему с выжидательным видом. Легкий ветерок взъерошил ее кудри, придав ей беззащитный, почти детский вид.

— Я хотел поговорить с вами о Маргарет Тарлтон. Мне кажется, полезно будет кое-что узнать о ее прошлом. Не только откуда она приехала, но и как она относилась к окружающим, как жила, как оказалась в том месте и в то время, когда кто-то решил, что она должна умереть. Подобные вопросы часто подводят меня ближе к убийце.

— Мне показалось, в Синглтон-Магна по-прежнему считают, что ее убил Моубрей. Инспектор Хильдебранд не из тех, кто легко меняет точку зрения.

— Очень может быть, что убийца — Моубрей. Его нельзя сбрасывать со счетов. Трудность в том, что многие кусочки головоломки не складываются воедино. Поэтому я стараюсь заполнить пробелы. Мне показалось, что вам не захочется отвечать на те вопросы, которые я собираюсь задать, при Уайетах. — Он тщательно подбирал слова, боясь, что, если ей не понравятся его вопросы, она просто уйдет.

— Мне нечего скрывать от Саймона!

— Вам — да, чего, возможно, нельзя сказать о вашем отце. Я слышал… из нескольких источников… что ваш отец относился к Маргарет не просто тепло. Ходят слухи, что он был в нее влюблен.

Она развернулась к нему с ошеломленным видом:

— Кто, скажите на милость, наговорил вам таких глупостей?

— Это неправда? — мягко спросил Ратлидж, наблюдая за утками.

— Мой отец очень тепло относится к Маргарет, чего я не скрывала с самого начала. Что же касается любви… по-моему, после смерти мамы ко всем женщинам он относился с вежливым вниманием, не более того.

— Иногда дочь узнает о чувствах отца последней.

— Нет, по-моему, вы не понимаете, что я хочу вам сказать. Мама была для него очень важна, и я сделала все, что в моих силах, чтобы занять ее место. Только мои усилия оказались напрасными. Я сижу во главе стола, я занимаю его гостей, бываю с ним на светских приемах, по многу часов беседую со старыми занудами, обращаться с которыми надлежит крайне осторожно, потому что либо они замужем за важными людьми, либо владеют огромными капиталами. Мой отец умеет тщательно скрывать свои чувства. Со дня похорон он ни разу не произнес маминого имени. Я прекрасно понимаю, что у мужчин имеются физические потребности, но, судя по всему, что мне известно, после маминой смерти отец похоронил и их.

— Судя по всему, что вам известно, — ровным тоном повторил Ратлидж.

— После маминой смерти он ни разу ни к кому не проявлял нежности на публике — даже ко мне. Он старается не прикасаться к людям, если этого можно избежать; ему не нравится, когда прикасаются к нему. Он терпит естественные человеческие контакты, но не поощряет их. К Маргарет он относился снисходительно, бережно, покровительственно, как и ко мне. Однажды он сказал мне, что у нее нет близких родственников, поэтому он чувствует себя в ответе за нее, пока она живет под нашей крышей. Когда она задерживалась где-то по его делам, он всегда заботился о том, чтобы вечером ее провожали домой. По-моему, любой хорошо воспитанный человек делал бы на его месте то же самое!

Элизабет замолчала. Ратлидж обдумывал ее слова. Стоит или нет упоминать о ребенке? Нет, пожалуй, не стоит. Еще неизвестно, правда это или нет, а невинные люди могут пострадать. Но если сведения сержанта Гибсона верны, у Томаса Нейпира есть сын, который вполне может занять место дочери.

— Отлично. Вы считаете, что ваш отец относился к Маргарет с обычной, естественной теплотой. Давайте взглянем на дело с обратной стороны. Любила ли его она?

— Конечно, любила! Он из тех, кому хочется хранить верность. Мною движет не просто дочерняя привязанность; можете спросить всех, кто хорошо его знает.

— Мисс Нейпир, Маргарет прожила у вас пять или шесть лет…

— Нет! Если Маргарет и была влюблена в моего отца, от меня она свои чувства успешно скрывала. И скорее всего, от него тоже. Уверяю вас, она была тщеславна, но, кроме того, она прекрасно понимала, что любой скандал — питательная среда политики. Если хотите знать, в чем-то Маргарет была очень похожа на моего отца. Она не из тех, кто открыто демонстрирует свои чувства. Из них вышли бы очень скучные любовники!

Однако Шоу уверял, что видел в глазах Нейпира ничем не прикрытую страсть.

— Почему мисс Тарлтон решила уйти от вас? Мне называли несколько возможных причин, но очень хочется узнать правду.

Элизабет пожала плечами:

— Ей хотелось перемен. Наверное, музей напоминал ей об Индии. А может, ей просто надоел Лондон.

— Мисс Нейпир, ваша секретарша старательно скрывала от всех тот факт, что она выросла в Индии. Я не верю, что она решила приехать сюда, в Чарлбери, чтобы вспомнить прошлое. Да и Дорсет в целом едва ли подходящее место для такой тщеславной молодой женщины, как она. По-моему, приехать сюда ее уговорили вы, чтобы у вас появился предлог время от времени навещать Саймона Уайета. Именно поэтому вы почувствовали себя в какой-то мере виноватой, когда вам сказали, что Маргарет погибла…

— Я не…

— Погодите. Теперь вы приехали сюда сами и задержались здесь. Так сказать, зацепились. Однако ваши мотивы для меня не столь важны. Важно другое: почему Маргарет согласилась с вашими планами. Она рада была предлогу оборвать связи с вами, покинуть Лондон и очутиться вдали от вашего отца? А если она мечтала выйти за него замуж, она наверняка понимала, что он не предложил бы ей замужество, пока она была никем, вашей секретаршей, беззащитной перед жестокостью высшего света, где ей быстро напомнили ей ее место. Даже переезд в другой дом ничего бы не изменил. Она сама утверждала, что ваши знакомые смотрели на нее всего лишь как на прислугу. — Ратлидж улыбнулся, желая немного смягчить свои слова. — Она не первая, кто считает, что можно крепче привязать к себе мужчину, уехав от него. Ваш отец заранее ревновал ее, он ведь знал, что здесь живет капитан Шоу. Должно быть, он боялся, что она возобновит прежние отношения, а Шоу убедит ее, что супружество лучше, чем жизнь любовницы…

— Чушь! — Лицо Элизабет раскраснелось от гнева. — Вы намеренно переплетаете правду и вымысел, приспосабливая все под ваши непонятные умозаключения! Она никогда не была любовницей моего отца!

Ратлидж обернулся к ней:

— Мисс Нейпир, я не собираюсь никого ставить в неудобное положение — ни вас, ни вашего отца. Мне важно знать правду, которая поможет мне распутать клубок и найти убийцу мисс Тарлтон. И, по-моему, я наконец-то начинаю все понимать…

Элизабет встала и круто развернулась, задев его своими юбками.

— Мне бы очень хотелось знать, от кого вы наслушались таких бредней! Вы упомянули о «нескольких источниках». Это правда или просто эвфемизм?

— К сожалению, правда. Я слышал одно и то же от стольких людей, что у меня не остается иного выхода, кроме как поверить им.

Элизабет нахмурилась, наверное прикидывая, кто мог стать для Ратлиджа источником сведений. Немного подумав, она вдруг улыбнулась:

— Что ж… Не важно. Моему отцу в любом случае ничто не угрожает, верно? Раз Маргарет умерла. И не я везла Маргарет на станцию в последнее утро ее жизни. До свидания, инспектор!

Он смотрел ей вслед. Элизабет Нейпир шла к гостинице изящной походкой; она по-прежнему держалась с королевским достоинством, которое так ценит обслуживающий персонал. Но, глядя на ее прямую спину, он подумал: она расстроена, как будто он коснулся свежей, еще кровоточащей раны.

Ратлидж задумался. Что, если вопреки утверждениям начальника станции Маргарет Тарлтон все же добралась до Синглтон-Магна, а там ее встретила Элизабет Нейпир и предложила поехать в Шерборн на машине? По дороге Элизабет убила ее, чтобы положить конец связи между Маргарет и своим отцом.

По-прежнему непонятно, кто подвозил Маргарет в Синглтон-Магна.

Только ему показалось, что он догадывается… если в машине Уайетов сидела не Аврора, значит, там был Саймон. Несмотря на уверенность миссис Диксон в том, что за рулем сидела Аврора, она видела все-таки автомобиль, а не тех, кто в нем сидел. И дело не только в злобе свидетельницы. О том же самом ему говорило чутье.

Но зачем Саймону убивать Маргарет Тарлтон или кого-то другого? И почему Аврора так боится, что он мог это сделать?

По пути к машине он остановился у кузницы и несколько минут напряженно думал, наблюдая за кипевшей вокруг него жизнью. Пешеходы, бросая на него любопытные взгляды, спешили по своим делам. Некоторые кивали ему, но не останавливались поговорить. В каком-то смысле он навлек на их деревню несчастье. В Чарлбери его, конечно, не совсем игнорировали, но и особой теплоты он не замечал. Чем скорее он уедет, тем скорее жизнь в Чарлбери снова наладится.

И все станет как прежде. Несмотря на то что полицейские обшарили все окрестности, несмотря на то что неподалеку нашли еще один труп, в самом Чарлбери никого не убивали и не арестовали никого из жителей деревни. Первое потрясение прошло, и все немного успокоились. Вот чем объяснялось оживление на улице. Ратлидж решил, что это очень интересно.

Если виновна Аврора, деревня не потеряет никого из своих… Аврора здесь чужая. Ее увезут; Саймон Уайет на время замкнется в своем горе, но знакомое лицо Элизабет Нейпир служит доказательством тому, что горевать он будет не вечно. И все пойдет так, как должно было пойти.

Хэмиш, никогда не терявший бдительности, первым заметил ее.

Ратлидж осознал, что кто-то окликает его, и, обернувшись, увидел рядом женщину, которая озиралась через плечо, как будто боялась, что ее увидят рядом с ним. Она была вполне молодая, пухленькая, довольно миловидная, хотя маленький рот и близко посаженные глазки наводили на мысль о злорадстве. Темные волосы были забраны наверх с намеком на изящество; на ней было очень красивое летнее платье. Ратлидж подумал: если бы она чаще улыбалась, то ее можно было бы счесть почти хорошенькой.

— Да, чем я могу вам помочь? — спросил он, поворачиваясь к ней.

— Меня зовут Мэриан Форсби. Сразу говорю, ничего такого я не видела и помочь вам ничем не могу, но подумала, что, может быть… — Она замолчала и снова огляделась по сторонам.

— Миссис Форсби, — сказал Ратлидж, — мы стоим посреди улицы. Позвольте угостить вас чаем в «Гербе Уайета». — Он улыбнулся, прогоняя неприятные мысли.

Женщина с радостью согласилась. Через несколько минут они уже сидели в саду под деревом, за тем же столиком, где раньше он разговаривал с Авророй. Перед ними стоял чайник. Миссис Форсби ловко и быстро разлила чай и подала ему чашку — судя по всему, ей часто приходится принимать гостей. Но загрубелые от работы руки свидетельствовали о том, что перед ним не хозяйка модного салона. Интересно, были бы жительницы Чарлбери добрее к Маргарет Тарлтон, чем к Авроре? Или, может быть, все надеялись, что Маргарет пробудет здесь очень недолго?

Кроме них, во дворике никого не было, но миссис Форсби то и дело озиралась по сторонам, как будто чего-то боялась.

— Мой муж — Гарольд Форсби, хозяин скобяной лавки. Наш дом недалеко отсюда. — Она опустила глаза и смотрела в чашку, не желая встречаться с его взглядом. — Я уже довольно давно думаю… видите ли, я часто занята с детьми… им четыре года и восемь лет, и они очень живые. Иногда из-за них мы даже ссоримся с мужем… — Она покраснела, но решительно продолжала, видя его заинтересованное молчание. Он не знал, куда она клонит, но при его роде занятий сдержанность — весьма полезное качество. — Инспектор, даже не знаю, как сказать. Просто Хейзел Диксон обмолвилась, что вы интересуетесь, куда ездила миссис Уайет. Вот я и решила, что лучше поговорить с вами лично, потому что другие вряд ли вам это скажут. Миссис Уайет… откровенно говоря, наши мужчины на нее заглядываются, и она это знает. И не пропускает ни одного мужчины в Чарлбери. А они-то и рады стараться, она ведь француженка! У нее такой милый акцент, она так стильно одевается… Не знаю, какие у нее отношения с мужем, но распутные женщины часто бывают… очень ревнивыми. Не выносят соперниц! По-моему, именно поэтому она отговорила его баллотироваться в парламент и вместо того заниматься этим дурацким музеем! Так растрачивать свои силы! Уайеты много лет представляли в парламенте наш избирательный округ, и Саймон был бы там на своем месте!

— Распутная? — переспросил Ратлидж, сразу переходя к сути.

— Да, не могу поверить, чтобы порядочная женщина привлекала к себе столько внимания, если она не… ну, словом, не такая. Не может же она не замечать, какими взглядами провожают ее мужчины! Замужняя женщина не станет ни поощрять, ни возбуждать такого нахального поведения. Это неприлично и неблагородно. А мистер Уайет так занят своим музеем, что ничего вокруг не замечает!

Она плотно сжала губы, и они превратились в тонкую короткую линию.

Вот уже третий камень брошен в Аврору…

— Миссис Форсби, какое отношение все это имеет к следствию? — Он постарался скрыть гнев, взял чашку и обжегся кипятком. Опустив голову, он сообразил, что в его чае нет ни сахара, ни сливок. Он не спеша добавил все, что нужно, вежливо ожидая ответа миссис Форсби.

— Будь я такой, как она, — не сразу ответила его собеседница, — я бы ни за что не потерпела в своем доме еще одной хорошенькой женщины! Наверное, это естественная ревность в человеке, который привык находиться в центре внимания и дома, и среди соседей. Говорили, что мистер Уайет собирается нанять помощника-мужчину, студента из университета. Миссис Уайет наверняка предпочла бы мужчину! Ей только лучше, если в доме поселится еще один влюбленный. Возможно, помощник удержал бы ее от склонности гулять вдали от дома, по крайней мере на время. Но вышло-то все по-другому, верно?

— Вы хотите сказать, что у Авроры Уайет есть любовники в Чарлбери?

Его собеседница поставила чашку на блюдце.

— Инспектор, — сказала она, — насчет любовников не знаю, я не могу говорить за миссис Уайет. По-моему… сейчас… ей очень нужно мужское внимание. Но вы ведь понимаете, к чему это приводит рано или поздно! Я замечаю, как смотрит на нее Гарольд, когда она заходит в лавку, видела я и Дентона из «Герба», и Билла Диксона, и даже констебля Трута. Они ловят каждое ее слово, глупо улыбаются и провожают ее взглядами. Один Бог знает, что творится в их головах! Возможно, до настоящей измены дело пока не дошло, но это лишь вопрос времени. Их восхищение ей надоело, она хочет большего. Нет, я не думаю, что миссис Уайет потерпела бы соперницу под своей крышей. Уверена, если вы не предпримете срочных мер, с мисс Нейпир тоже наверняка что-нибудь случится. Я не утверждаю, что непременно случится, но кому-то надо исполнить свой долг до того, как не случилось что-то непоправимое… Ну вот!

В ее словах ревность мешалась с завистью, и за ними ничего не стояло, кроме женской потребности отомстить, нанести удар той, что вмешалась не в свои дела.

— Вы намекаете на то, что я должен арестовать миссис Уайет за убийство? Но за чье? И на каком основании?

Его собеседница досадливо поморщилась:

— Конечно, мисс Тарлтон! Миссис Диксон клянется, что видела миссис Уайет в машине, которая везла мисс Тарлтон в Синглтон-Магна. По правде говоря, автомобиль заметила не она одна. И, как я только что вам объяснила, по-моему, миссис Уайет способна на такой ужасный поступок. Учтите, инспектор, мне пришлось нелегко! Я пришла к вам после того, как долго думала и молилась. Но если кто нарушает одну из заповедей, отсюда недалеко и до нарушения других, верно?

— Но у вас нет доказательств того, что миссис Уайет изменяет мужу?

Его собеседница натужно улыбнулась и отпила чаю.

— Какие еще доказательства вам нужны? Если женщина, которую нашли позавчера, в самом деле Бетти Купер, подумайте вот о чем. Мистер Уайет собирался принять ее на работу в качестве второй горничной. Эдит дурнушка, зато Бетти была очень даже хорошенькая. Миссис Уайет наверняка не хотелось, чтобы такая красотка ходила по дому! А вскоре после того Бетти пропала. Тогда никто ничего не заметил, но очень похоже, что ее постигла та же судьба.

— Женщина, найденная возле Стоук-Ньютон, погибла примерно три месяца назад. Бетти Купер покинула Дорсет гораздо раньше.

— Покинула, говорите? Она сбежала от миссис Дарли! И скорее всего, отправилась в Лондон. А потом, наверное, вернулась, понимаете? И захотела устроиться к мистеру Уайету. Если она пришла к Уайетам в тот день, когда Эдит была выходная и дверь ей открыла миссис Уайет… как по-вашему, что там могло случиться?

Интересная версия.

— Позвольте мне говорить прямо, — ответил Ратлидж. — Если миссис Уайет, как вы уверяете, не пропускает ни одного мужчины в Чарлбери, она не должна возражать против того, что ее мужу понравились Маргарет Тарлтон или Бетти Купер. По-моему, в таком случае у нее оставалось бы больше возможностей завязать с кем-нибудь интрижку на стороне!

— Но ведь я только что вам сказала! — воскликнула миссис Форсби. — Ей хочется, чтобы все бегали только за ней. Мистер Уайет, мой Гарольд, любой мужчина, который ее видит, — и даже вы. Я видела, как она положила руку вам на плечо и улыбалась вам, словно сама невинность! Даже инспектор Скотленд-Ярда из Лондона — подходящая добыча для такой, как она! — Она раскраснелась от праведного негодования. — За мистера Уайета она вышла во время войны, хотя он был помолвлен с мисс Нейпир. Так неправильно, так нечестно. И если она увела чужого жениха, то ее и брачные обеты не остановят!

Хэмиш напомнил Ратлиджу, что Аврора Уайет, выйдя за Саймона, бежала из разоренной войной страны.

— Вы или еще кто-нибудь видели Бетти Купер после того, как полгода назад она исчезла? Кто-нибудь видел ее здесь, в Чарлбери? Слухи тут не годятся, мне нужны серьезные доказательства. В конце концов, труп нашли не в вашей деревне. Возможно, ее смерть никак не связана со смертью Маргарет Тарлтон. Возможно, она не имеет никакого отношения и к Авроре Уайет.

Миссис Форсби промокнула губы салфеткой, лежавшей у нее на коленях, и аккуратно сложила салфетку на столе, рядом с пустой чашкой.

— Не такая она дура, чтобы оставлять трупы на собственном пороге! А меня интересует вот что. Кто еще хотел навредить Бетти Купер? Или этой мисс Тарлтон. Вы можете мне сказать? Да нет, наверное, и вы не можете… Когда же это кончится?

Ратлидж проводил ее до дверей «Герба Уайета». Дентон кивнул ему, когда он проходил мимо, но Дэниела Шоу нигде не было видно. Миссис Форсби все повторяла, как трудно ей было решиться прийти к нему. Она явно напрашивалась на похвалу и буквально лопалась от самодовольства.

Ратлидж поблагодарил ее. Она зашагала по улице, лучась радостью.

Хэмиш тоже напомнил ему, что Аврора испробовала свои чары и на нем — и, похоже, успешно.

«Ее понять можно. Муж пялится на иностранку, у которой тоже имеется супруг!»

И все же Ратлидж злился. И обижался за Аврору. Уайет обладает настоящим даром возбуждать в Чарлбери нездоровые эмоции! Неужели собственная боль настолько ослепила его, что он не видит, что творится вокруг?

«Ты не ее защитник, — возразил Хэмиш. — Ты страдаешь от одиночества, потому что тебя бросила невеста — а ты-то думал, что она тебя любит! Она тоже одинока, и она вскружила тебе голову. Но у вас все сложилось по-разному. Твоя Джин тебя бросила и скоро выйдет за другого. А у нее есть муж!»

«Я в нее не влюблен!»

«Да, — задумчиво ответил Хэмиш. — Наверное, не влюблен. Но она знает, на что нужно нажать, и ты послушно пляшешь под ее дудку! Потому что ей тоже больно, как и тебе. А подобное притягивается подобным. Хоть это и не любовь, такие чувства способны воспламенить мужчину!»

Ратлидж выругался и обозвал Хэмиша дураком.

Но он понимал, что Аврора в самом деле всех очаровывает, кроме собственного мужа. Неизвестно, какие чувства он испытывал к ней во Франции, когда женился на ней, но сейчас все изменилось. И, судя по всему, сама Аврора изменилась так же сильно, как и Саймон. Перемены — вот на чем основан их брак. Возможно, они меняются не одновременно.

Если Аврора разочаровалась в браке, может быть, она в самом деле боится, что внимание Саймона привлекут другие женщины. Если Саймон пренебрегает ею, она, возможно, задумала завести роман на стороне, чтобы напомнить ему: другие с радостью возьмут то, чем он пренебрегает.

Возможно, именно поэтому жители Чарлбери так увиваются за ней, а их жены рады будут, если Аврору Уайет повесят. Все что угодно, лишь бы ее не стало!

На полпути к машине Ратлидж заметил, что из дома Уайетов выходит Хильдебранд. Начальник полиции Синглтон-Магна тоже заметил Ратлиджа и жестом попросил его подождать. Подойдя поближе, Ратлидж заметил в глазах Хильдебранда злорадные огоньки. Он окинул Ратлиджа многозначительным взглядом и сказал:

— Ну, сегодня можете паковать вещи и утром возвращаться в Лондон. Я раскрыл убийство Тарлтон. Смею заметить, без помощи Скотленд-Ярда! Кстати, если уж на то пошло, от вас с самого начала было довольно мало толку.

— Раскрыли? Значит, вы собираетесь произвести арест?

— Конечно. Я привык ко всему прислушиваться. Трут рассказывает мне то, чего не рассказывает вам, да и с чего бы ему, верно? Вас прислали, чтобы найти детей. А их нашли без вас!

Хильдебранд буквально лучился радостью и самодовольством и держался вызывающе, почти оскорбительно.

— Хорошая новость, — произнес Ратлидж.

Хильдебранд по-прежнему ждал; видя, что Ратлидж больше ничего не говорит, злорадно продолжал:

— Я выписал ордер на обыск. Мы найдем орудие убийства и чемодан, о котором вы мне так любезно напомнили. И когда мы их найдем, я арестую убийцу. Когда-нибудь видели, как вешают женщину? У них тонкие шеи, все заканчивается быстро.

Ратлиджу стало холодно. Он не знал, говорит ли Хильдебранд правду, или просто нарочно злит его.

— Хильдебранд, говорите толком, хватит ходить вокруг да около!

Хильдебранд охотно принялся загибать пальцы:

— Свидетели видели, как миссис Уайет подвозила жертву в Синглтон-Магна, хотя сама она это отрицает. Миссис Уайет не обрадовалась приезду мисс Тарлтон. Мне намекнули, что она ее ревновала. После убийства у нее была возможность заехать на ферму и смыть кровь — и никто бы ничего не заметил! Подручный не видел, как она уехала, и не слышал, как она вернулась. Там, на ферме, она и спрятала орудие убийства… Возможно, и чемодан тоже, зарыла куда-нибудь в сено или в сарай. Кто обратит внимание на старый гаечный ключ или молоток в таком месте, где полно всякого ржавого хлама?

— Почему вы передумали? — с трудом спросил Ратлидж. — Мне казалось, вы убеждены, что Маргарет Тарлтон убил Моубрей, приняв ее за свою жену!

— Ну да, я был почти убежден, учитывая улики. Но сегодня мы нашли еще кое-что любопытное. Я послал одного из моих подчиненных в Глостершир, где живут родственники мисс Тарлтон. Они очень огорчились, когда узнали, что она умерла, а не просто пропала без вести. Спросили сержанта, оставила ли она завещание, а ему хватило ума поехать в Лондон и все выяснить. Конечно, адвокат, старый дурень, не дал ему посмотреть завещание, но сказал, что мисс Тарлтон все оставила своему маленькому крестнику, сыну двоюродного брата. А свой дом она завещала Саймону Уайету. Вот вам и мотив! Возможно, мисс Нейпир и думала, что она помолвлена с Уайетом, но она была у него не единственной! Представьте, как они обе разозлились, когда он вернулся домой с женой-француженкой! А потом разозлилась его жена, когда выяснилось, что под одной крышей с ними будет жить его любовница!

— Я не думаю… — начал Ратлидж, хотя Хэмиш приказывал ему молчать.

— Вам платят не за то, чтобы вы думали. — Сам того не зная, Хильдебранд процитировал старого Боулса. — Вам платят за то, чтобы вы искали убийц. Предупреждаю, не путайтесь у меня под ногами, пока дело не будет закончено! — Он пружинистой походкой направился к своему автомобилю, стоящему у дома Трута. Глядя ему вслед, Ратлидж выругался.

Едва машина Хильдебранда скрылась за поворотом на Синглтон-Магна, как по той же дороге примчалась машина Нейпиров и остановилась у гостиницы. Ратлидж решил, что Бенсон приехал за Элизабет, но вдруг заметил, что рядом с шофером сидит мужчина.

Машина остановилась перед гостиницей, и Ратлидж заметил, как Бенсон показывает пассажиру на него. Пассажир кивнул и, выйдя, направился к Ратлиджу. Он сразу узнал это лицо с холеной бородкой. В Чарлбери пожаловал сам Томас Нейпир.

Подойдя ближе, Нейпир осведомился:

— Инспектор Ратлидж?

— Совершенно верно. — Ратлидж сидел за рулем и собирался тронуться с места, но заглушил мотор и вылез из машины, чтобы пожать протянутую Нейпиром руку.

— Томас Нейпир из Лондона. Мы с вами можем где-нибудь поговорить с глазу на глаз? — Нейпир огляделся по сторонам. — Может быть, на той скамье у пруда? — Сам того не зная, он выбрал место, где Ратлидж недавно допрашивал его дочь. Уток не было; поверхность пруда была гладкой, как зеркало, и в ней отражалось небо.

Они молча направились туда. Ратлидж молчал, ожидая, что Нейпир начнет разговор. Атмосфера делалась все напряженнее, что почувствовал Хэмиш.

— Я не доверяю дураку Хильдебранду, — буркнул Нейпир. — Сегодня мне позвонил поверенный мисс Тарлтон. По его словам, один из подчиненных Хильдебранда расспрашивал его о завещании Маргарет. В нем есть пункт, который способен причинить горе многим невинным людям. А также повредить памяти самой Маргарет. Я уже говорил с суперинтендентом Боулсом; он тоже не произвел на меня особого впечатления.

Они подошли к скамье. Нейпир сел и окинул Ратлиджа внимательным взглядом.

— Похоже, вы — человек разумный. Вы ведь воевали?

— Да, — ответил Ратлидж, повинуясь жесту Нейпира и садясь на другой конец скамьи. — Воевал. — Он ответил суше, чем собирался.

— Хм… Тогда вы, наверное, поймете, что я имею в виду. По-моему, Саймон Уайет балансирует на краю пропасти… Он мой крестник, и его судьба меня очень волнует. Война едва не сломила его дух, и он до сих пор так и не может оправиться. Я не уговариваю его вернуться в политику. Мне кажется, что сейчас ему, возможно, лучше заниматься своим музеем, пока он снова не обретет почву под ногами. Дорсет — тихое, целительное место; я знаю это по себе. — Нейпир говорил отеческим, заботливым тоном. Как будто и не было разрыва, вызванного женитьбой Саймона на Авроре.

— Я все понимаю, но мне кажется, забота о крестнике — недостаточно веская причина для того, чтобы вы приехали сюда из Лондона.

— Возможно, Саймон не знает, что написано в завещании Маргарет. Некоторые его пункты требуют разъяснения. Но они не имеют ничего общего с убийством… и с личной жизнью Маргарет. Отец Саймона по доброте душевной предоставил ей заем, когда она нуждалась в деньгах, только и всего. Он не был ее любовником, просто ему казалось, что она заслужила независимость, и помог ей добиться цели. Вы не знали Маргарет, но уверяю вас, она была очень способной молодой женщиной, очаровательной…

Голос у него дрогнул, и он замолчал. Ратлидж видел, как он пытается взять себя в руки.

— Любой мужчина мечтал бы о такой дочери, как она, — тихо продолжал Нейпир. — Если бы она меня попросила, я бы сделал для нее то же самое, но она, несомненно, считала это неприличным, поскольку жила в моем доме. Такого рода соглашение повлекло бы за собой политические последствия, а она неплохо разбиралась в политике…

— Иными словами, такой поступок был бы небезопасным для вас, зато отцу Саймона ничто не угрожало?

Нейпир круто развернулся к нему:

— Не изображайте бестолковость!

— Хорошо, — кротко согласился Ратлидж. — Значит, вы не хотите, чтобы Уайет знал, почему дом завещан ему. Но дело уже от меня не зависит. Хильдебранд выписал ордер на обыск. Завтра он приедет на ферму Уайетов. Очевидно, он считает, что мисс Тарлтон убила Аврора Уайет, потому что она ревновала к ней мужа. И считала, что дом в Челси купил ей Саймон Уайет. Вероятно, она также считает, что Саймон Уайет — отец ребенка мисс Тарлтон. Вряд ли ей хотелось, чтобы его любовница жила с ними под одной крышей. — Ратлидж намеренно смешивал факты и вымысел. Ему хотелось взглянуть на реакцию своего собеседника. Скорее всего, другой возможности поговорить с Нейпиром у него не будет…

На лице Нейпира отразились потрясение и ужас.

— Откуда вам известно о… о ребенке? И почему о нем должно быть известно Авроре Уайет? Ребенок не Саймона, он тогда был на войне…

— Значит, его отца?

— Что вы, нет! Что бы вы ни думали о Маргарет Тарлтон, уверяю вас, она не…

— Тогда кто его отец? Дэниел Шоу? Вы? Ребенок мисс Тарлтон как таковой меня не интересует. Меня интересует лишь то, какое отношение он имеет к ее убийству.

— Ребенок умер… он родился мертвым! И он ни к чему не имеет отношения! — За вызывающим ответом Ратлидж почувствовал сильное горе. Острую боль.

— Мистер Нейпир, если о ребенке узнает Хильдебранд, одна женщина может попасть на виселицу. Неужели вы не понимаете, что у нее появляется мотив к убийству предполагаемой соперницы?

— Нет. Я несколько раз виделся с Авророй Уайет. За нее я не боюсь. Она умеет за себя постоять. Она умна, изобретательна и сильна. Чего не скажешь о Саймоне. Он очень раним и беззащитен. Что бы ни пытался сделать этот тупица Хильдебранд, он не прав. По-моему, Маргарет стала случайной жертвой того бедняги, которого держат в тюрьме в Синглтон-Магна. Во всяком случае, эта версия ничем не лучше и не хуже остальных. От вас же я хочу заверения в том, что мою дочь… и Саймона Уайета… не будут поливать в газетах по прихоти какого-то глупого инспектора!

— Мистер Нейпир, я не верю, что мисс Тарлтон убил Берт Моубрей. По-моему, ее убийство не было несчастным случаем. Кто-то намеренно напал лично на нее. У меня есть подозрения, что несколько месяцев назад тот же человек убил еще одну молодую женщину. Как связаны между собой эти два эпизода, я пока не могу сказать…

— Вы считаете, что в каком-то из этих убийств виновен Саймон?

— Нет, с какой стати…

— Но одно из них… или даже оба… можно свалить на его жену?

— Я пока ничего не знаю…

— Так узнайте, черт побери! Я приехал вас предупредить: я не потерплю, чтобы в связи с этим делом трепали имя моей дочери. Я сейчас же забираю ее в Шерборн. Не желаю читать в газетах ни про Саймона, ни про дом в Челси, ни про ребенка, который, возможно, родился, а возможно, и нет.

— Убийца Маргарет Тарлтон умело заметает следы, — заметил Ратлидж. — Однако поймать его можно. Но пока мы его не схватим, Уайеты окажутся в центре внимания, а возможно, даже и скандала. Я всеми силами постараюсь этому воспрепятствовать, потому что я всегда стремлюсь защитить невиновных. И все же в конце концов даже нам с вами не удается защитить всех, кого мы любим. Другая женщина, погибшая от той же руки…

— Другая женщина меня не волнует! Не давайте дураку Хильдебранду топтаться сапогами по жизни человека, которого так легко погубить — и как личность, и как подающего надежды политика. Вы меня слышите? Если хотя бы отзвуки коснутся Саймона Уайета, я буду считать вас лично в ответе за все. И тогда вам придется мириться с последствиями! Я хочу, чтобы дело раскрыли, не повредив ни Саймону, ни Маргарет. Я хочу, чтобы убийцу Маргарет повесили, но ни в коем случае не желаю, чтобы брызги грязи каким-то образом задели мою дочь. Очень советую мне поверить, инспектор! Я не из тех, кто бросает слова на ветер!

Нейпир встал и посмотрел на Ратлиджа сверху вниз. Неизвестно, что он увидел, но неожиданно сменил тактику.

— Есть еще Шоу, — хрипло сказал он. — Он любил ее во время войны и, судя по всему, до сих пор любит. Если ее не убил Моубрей, возможно, это сделал Шоу. Выясните все поскорее и раскройте дело!

Глядя вслед уходящему Нейпиру, Ратлидж осознал, что кипит от гнева. Нейпир защищает прежде всего самого себя, а на остальных ему наплевать. Он сознательно принес в жертву Моубрея, он бессердечно отдал на заклание Аврору. Ну а отделаться от Дэниела Шоу он только рад. Политикам часто приходится принимать непростые решения; Нейпир привык жертвовать одним ради другого. Но он поступал безжалостно.

Возвращаясь от пруда, Ратлидж недолго тешил себя мыслью, что Маргарет убил сам Нейпир — из ревности или от злости оттого, что она отказалась продолжать отношения, которые, как она в конце концов поняла, ни к чему не приведут. Но Нейпира в Дорсете слишком хорошо знают. Даже смутные намеки о его причастности к делу способны его погубить. Вот, возможно, что движет им, а не только забота о Саймоне Уайете. Если бы он желал смерти Маргарет, он бы наверняка убил ее где угодно, только не здесь.

По той же самой причине Нейпир не мог открыто показать на публике свое горе, любовь, горечь утраты. Ему пришлось отойти в сторону и допустить, чтобы Маргарет похоронили в могиле для бедняков. Но горечь сжигала его изнутри. Возможно, он угрожал Ратлиджу из любви к ней, а не из страха за Саймона.

И тем не менее угрозы остаются угрозами, и Ратлидж воспринял их всерьез.

«Дело-то ведешь не ты, — напомнил ему Хэмиш. — Что бы там ни говорил Нейпир. Чем бы все ни закончилось, тебя тоже принесут в жертву».

«Не принесут, если от меня хоть что-то зависит», — ответил Ратлидж, заводя мотор. Он сел за руль и поехал на ферму, по пути ведя спор с Хэмишем.

«Если ты не найдешь настоящего убийцу, рано или поздно ты вернешься в больницу и будешь сидеть там, глядя в глубины своей души… Раскрой дело — не ради той женщины, а ради себя самого!»

Джимсон работал во дворе; он чинил тачку. Его узловатые пальцы ловко перебирали обод колеса. Он не поднимал головы, пока на его плечо и на старую тачку не упала тень Ратлиджа.

— Умеете вы напугать человека! — сказал Джимсон, выпрямляясь и бросая работу. — Смотрите, что вы наделали! — с горечью продолжал он и морщась, чтобы разглядеть Ратлиджа, который стоял против солнца.

— Мне нужна ваша помощь, — сказал Ратлидж. — Я не могу обратиться ни к вашему хозяину, ни к хозяйке. Скоро сюда приедут полицейские из Синглтон-Магна с ордером на обыск. Но я хочу осмотреть дом и амбар до них. Сейчас же. До того, как они сюда приедут. Вы пойдете со мной?

— Что же вы ищете? И за чем охотится полиция?

— За чемоданом, принадлежавшим убитой женщине. За красивой шляпкой. За орудием убийства.

— Тьфу! Никаких красивых шляпок вы здесь не найдете. И чемоданов тоже — во всяком случае, я их не видал. А если хотите найти орудие убийства, выбирайте! — Он жестом указал на инструменты, лежащие в пыли у его ног. — Любым из них можно убить человека.

Молоток, гаечный ключ, хомуты… Старик прав. Перед ним потенциальные орудия убийства.

Но Ратлидж покачал головой:

— Нет. Не они.

— Что тогда? — спросил Джимсон. — Тот камень? Бревно?

— Не знаю. Ладно, давайте на время забудем об орудии убийства. Чемодан! Первым делом надо найти его.

— Какой он? Миссис Уайет держит старые чемоданы на чердаке.

— Не знаю, говорю вам! Если бы знал, я бы сюда не приехал. Слушайте, Джимсон, не перечьте мне! Я должен осмотреть дом и амбар. Утром сюда приедут Хильдебранд и Трут…

— Трут?! — возмутился Джимсон. — Это мы еще посмотрим. Ладно, дверь открыта, и я все вижу отсюда. Только троньте что-нибудь, что нельзя трогать, и я сразу все пойму.

Ратлидж поблагодарил его и подошел к двери. Она не была заперта, как и в прошлый раз. Задумавшись, Ратлидж открыл ее шире и вошел в прихожую, откуда по лестнице можно было подняться на второй этаж. Слева и справа было по две комнаты, которые выходили в просторный холл. Он бегло осмотрел их, уверенный, что они не хранят никаких тайн. Под его шагами скрипели половицы, но старый Джимсон ничего не слышал. Спальня старика находилась с тыльной стороны дома, сбоку от кухни. Видимо, раньше там жила прислуга, потому что стены были оклеены обоями в розочку, а металлическое изголовье кровати расписано цветами. Лампа была прочная, как и кресло, табурет и стол. Дубовый умывальник знавал лучшие времена; зеркало помутнело от старости. На втором столике у кровати стоял кувшин с водой; рядом с ним Ратлидж увидел полочку для трубок и жестяную табакерку. Трубки были старые, видимо, ими не пользовались уже много лет, но, взяв одну из них, Ратлидж уловил запах турецкого табака.

Наверху располагались несколько спален и две ванные комнаты. В одной комнате рядом с умывальником под мраморной столешницей стояло кресло-качалка. На вешалках по обеим сторонам от умывальника висели чистые полотенца; в раковине стоял кувшин с водой. В шкафу висела одежда — в основном рабочие комбинезоны и старые мужские рубашки. Наверное, когда-то они принадлежали Саймону, но сейчас от них пахло Авророй. На полке шкафа Ратлидж увидел пару соломенных шляп; у одной поле оказалось с дырой, второе украшала пропотевшая лента.

Ему показалось, что Аврора только что вышла из комнаты… Свеча на прикроватном столике догорела до половины. Может быть, иногда она здесь ночует? Простыни были ветхими от старости, но свежевыстиранными.

В других комнатах заметно было запустение. На мебели — тонкий слой пыли, в углу под потолком паутина. Тем не менее там было вполне чисто. И заметно, что последние несколько месяцев сюда никто не заходил.

Чердак был завален старой мебелью, кожаными чемоданами, позеленевшими от старости, стульями без сидений, сломанными лампами. Стояли там рассохшиеся детская кроватка и кресло-качалка. Он заглянул в углы, за изголовья кроватей, за пустые сундуки, открыл пустые чемоданы, но ничего не нашел.

В конце концов, сдавшись, он пошел в амбар. По пятам за ним ходил кот; он терся о его брюки, когда Ратлидж заглядывал в ящик с инструментами, за штабель черепицы или в корзину, где лежали старые сапоги.

И в амбаре ничего не нашлось. Он поднялся на сеновал и стал смотреть на кучи сена. Стоит ли в них порыться? Усталый, раздраженный, Хэмиш сказал:

«Здесь ты загадку не разгадаешь…»

Ратлидж согласился с ним, и все же решил обойти хозяйственные постройки. По пути он заглядывал под перевернутые телеги. Под одной на яйцах сидела курица, которую он спугнул. Курица грубо закудахтала на него и захлопала крыльями.

Наконец, он вернулся к Джимсону, по-прежнему чинившему тачку.

— Ну что, убедились? — спросил старик. — Вы не нашли, чего искали.

— Да. — Ратлидж задрал голову и посмотрел на небо. Солнце клонилось к западу, отбрасывая длинные тени на луг и поля. Скоро совсем стемнеет. Семь или восемь коров с большим выменем смотрели на него от ворот доильного сарая; он слышал, как остальные коровы мычат, направляясь домой. Джимсон покатил тачку к амбару. Ратлидж крикнул ему «Спасибо», но вспомнил, что старик его не слышит. Он бы не услышал ни машину, ни шагов в доме ночью…

Интересно, не принимала ли Аврора здесь любовников?

Подавленный, он вернулся к машине и поехал в Чарлбери.

«Хорошо, что ты там ничего не нашел», — сказал по пути Хэмиш.

«Я был один. Хильдебранд привезет с собой с полдюжины помощников или даже больше».

У кладбища стоял Генри Долтон; он смотрел на ворон, летающих над усеченной колокольней. Вороны с криками устраивались на ночлег. Когда Ратлидж проезжал мимо, Долтон помахал ему рукой. Потом его окликнула миссис Прескотт, и Ратлидж остановил машину.

— Говорят, завтра у нас кое-кого арестуют. И инспектор Хильдебранд собирается сделать это лично. Я думала, дело ведете вы! Вы ведь приехали из Лондона.

— Нет. Дело расследует он. Меня прислали только затем, чтобы организовать поиски детей. С этим покончено. — Он чувствовал усталость; глаза щипало от пыли в амбаре и застоялой пыли на чердаке.

— А как же мистер Саймон? С ним что будет?

— Не знаю. Наверное, ничего. Хильдебранду нужен не он.

— Зачем кому-то понадобилось убивать Бетти Купер? — спросила миссис Прескотт. — Тем более знакомую Уайетов! Не понимаю. Вот что вам нужно было сказать полицейским из Синглтон-Магна. Зачем Уайетам желать ей вреда? Если не хотите, чтобы миссис Уайет повесили, а ее муж умер от горя, вы должны у них спросить!

Ратлидж покачал головой:

— Я уже спрашивал, но ответа так и не дождался. Если у вас есть какие-то предположения, с радостью вас выслушаю. И потом, никто не может сказать наверняка, что вторая жертва — Бетти Купер. Время смерти не соответствует времени ее исчезновения, миссис Прескотт, что бы вы ни говорили. Бетти ушла отсюда полгода, а не три месяца, назад.

Миссис Прескотт разволновалась; лицо у нее раскраснелось.

— Я уже вам говорила: если хотите спрятать свежий труп, закопайте его в свежей могиле! Бетти Купер хотела работать в доме у джентльмена. Мистер Саймон не мог ее нанять, у него уже была Эдит. Но вряд ли он прогнал ее с пустыми руками! Мистер Саймон не такой. Он наверняка постарался бы как-то помочь девушке, чтобы сделать приятное миссис Долтон. Вы не спрашивали его? Не спрашивали, о чем они тогда говорили?

Ратлидж посмотрел на нее в упор и неожиданно широко улыбнулся.

— Нет, — медленно ответил он. — По-моему, и никто его об этом не спрашивал.

— На вашем месте я бы не тянула, потому что завтра сюда вернется инспектор Хильдебранд с ордером!

Помахав ей на прощание, Ратлидж развернул машину и задом доехал до ворот Уайетов. У двери он встретил Элизабет; на ее лице застыло страдальческое выражение. Она схватила его за руку и потянула за собой в гостиную, захлопнув дверь.

— Ради бога, объясните, что происходит? Никто мне ничего не говорит! Аврора заперлась в своей комнате; по-моему, она плачет. Саймон тоже заперся в музее и не впускает меня туда. И мой отец приехал в Чарлбери, я видела, как он с вами разговаривал, но сюда он не пришел, прислал Бенсона и велел мне сейчас же уезжать. А во всем виноват этот сумасшедший Хильдебранд, все пошло не так после того, как сюда приезжал он! Ради всего святого, что случилось?

— Не знаю. Хильдебранд наконец убедил себя в том, что Моубрей не убивал Маргарет Тарлтон, — но в этом были более-менее уверены мы все, тут нет ничего нового. Но если ее убил не Моубрей, тогда, должно быть, убийца — кто-то из Чарлбери, понимаете? А отвезти Маргарет Тарлтон на станцию должна была Аврора Уайет.

— Аврора, — бессознательно повторила Элизабет, как будто пробуя имя на вкус. — Значит, вы утверждаете, что ее убила Аврора? Но почему?!

— Не знаю. Есть несколько версий. Похоже, после того как Моубрей отпал, главной подозреваемой стала она.

— Но Саймон… будет обвинять во всем себя! Ведь это он хотел, чтобы Маргарет стала его помощницей!

— Нет, — прямо ответил Ратлидж. — Маргарет приехала сюда из-за ваших интриг. Если бы не вы, она бы и не подумала о месте помощницы.

— А как же Шоу? — взволнованно спросила Элизабет. — Он злился на Маргарет за то, что она отказывалась с ним встречаться. Всякий раз, как я прихожу в «Герб Уайета», он не дает мне покоя. Не представляю, чтобы Аврора забила кого-то до смерти, зато Шоу вполне на такое способен! Он воевал и умеет убивать!

— Умение убивать еще не делает человека убийцей, — ответил Ратлидж. Шоу убивал врагов на войне, а это не одно и то же…

«В чем разница?» — спросил Хэмиш.

— Саймон тоже служил в армии, — продолжал Ратлидж. — Если Дэниел Шоу станет подозреваемым только из-за того, что он воевал, не следует забывать о Саймоне Уайете.

— Прекратите сейчас же! Саймон никого не убивал! И Аврора тоже… наверное! Я никогда не понимала Аврору, не знаю, зачем он вообще на ней женился! Неужели вы ничего не можете сделать? Неужели не можете выяснить, чего хочет Хильдебранд?

В дверь постучали, избавив его от ответа. Элизабет что-то произнесла еле слышно и пошла открывать.

Ратлидж со своего места увидел, как распахнулась тяжелая дверь, и заплетающийся, злой голос воскликнул:

— Я хочу з-знать, черт побери! Я хочу знать, кто ее убил!

На пороге стоял Шоу; лицо у него было белым, все тело напряглось от боли.

— Вы пьяны, вы отвратительны! Убирайтесь! — сухо сказала Элизабет, намереваясь захлопнуть дверь перед его носом. За ним была черная ночь; облака затянули остатки заката, а теперь закрывали и звезды. Где-то в саду запела брачную песню лягушка, и мотыльки летали в прямоугольнике света, который падал на лужайку. Шоу ухватился за дверь рукой, снова открыл ее и вошел. Ратлидж, быстро выйдя из гостиной, преградил ему путь.

— Идите домой, Шоу, — велел он. — Я обещал вам, что назову убийцу, как только найду его. Пока я ни в чем не уверен из-за фальстарта Хильдебранда.

— Трут сейчас хвастается в «Гербе». Они собираются произвести арест, черт вас побери! — Поверх головы Элизабет он уставился Ратлиджу в лицо. Боль в его глазах вовсе не отражала телесные раны. — Я не пьян. Я хочу знать правду!

— Подождите меня у машины, и я расскажу вам все, что мне известно, — сказал Ратлидж. — Если вы сейчас же не уйдете, мне придется арестовать вас за нарушение общественного порядка.

Шоу прикусил губу от боли и ответил:

— Я подожду здесь, на крыльце. Вряд ли я смогу дойти так далеко! — Он шагнул назад, чуть не потерял равновесие и тяжело сел на ступеньку, согнувшись чуть ли не пополам.

— Вы пьяны! — сказала Элизабет.

Ратлидж взял ее за локоть и, заведя в дом, закрыл дверь.

Обернувшись к нему, она сказала:

— Волки слетаются на добычу!

— Послушайте меня и забудьте о своих волках! Вам о чем-нибудь говорит имя Бетти Купер?

В ее глазах что-то блеснуло. Любопытство? Расчет? Ратлидж не понял, потому что из гостиной в прихожую попадало мало света.

— Если она та, о ком я думаю, она была горничной… Саймон попросил нас взять ее на службу в Лондоне. Наверное, он знал, что две молодые горничные перешли от нас к другим хозяевам.

— И он отправил ее к вам?

— Мы собирались взять ее на испытательный срок, но она так и не приехала. Не знаю, при чем здесь она! У нас нет времени!

— Когда это было?

— Почти полгода назад. Сразу после того, как Саймон вернулся из Франции и открыл дом в Чарлбери. Да какая разница? Повторяю…

— Разница есть, — возразил Ратлидж. — Если Бетти Купер не приехала к вам, куда она пошла? — И почему приняла предложение Саймона поработать у Нейпиров? Такое предложение превосходило самые смелые мечты деревенской девушки, которая мечтала переехать в Лондон. А вторая жертва погибла всего три месяца тому назад… Наверное, миссис Прескотт ошиблась. Он снова зашел в тупик.

— Откуда мне знать? В Лондон каждый день приезжают девушки, и я не могу быть в ответе за судьбу кого-то из них!

Но что, если Бетти все же уехала в Лондон, где, непонятно почему, не явилась к Нейпирам? Она провела в столице три месяца, там ей не понравилось, и она вернулась в Дорсет…

Все возможно, но неужели ее возвращение представляло для кого-то такую угрозу, что ее убили до того, как ее увидел кто-то еще? Кому могло угрожать ее возвращение? И при чем здесь Маргарет Тарлтон? Между ними нет ничего общего!

Должно быть. Не может не быть. Иначе они все ошибаются. Маргарет убил Моубрей, а убийство Бетти Купер — совершенно не связанное с ним преступление. Пока он может опираться лишь на предположение врача о том, что почерк в обоих случаях похож.

Элизабет продолжала его увещевать. Она просила его помочь Саймону, сделать что-нибудь до того, как Хильдебранд совершит серьезную ошибку.

Он положил руки ей на плечи, чтобы заставить ее замолчать, и сказал:

— Послушайте. Сейчас я должен уехать. Но завтра я вернусь раньше Хильдебранда. Устраивает вас такой ответ?

— Устраивает… — начала она, но Ратлидж уже подошел к двери и заговорил с Шоу, дав ему такое же обещание.

Шоу с трудом встал на ноги, мрачно покосился на Элизабет и неуклюже принялся спускаться с крыльца. Обернувшись через плечо, он сказал Ратлиджу:

— Сейчас я не могу с вами тягаться, но если вы к полуночи не явитесь в гостиницу, я беру дело в свои руки. Вы меня слышите?

— Слышу, — ответил Ратлидж и продолжал: — Вам помочь или вы дойдете туда сами?

— Черт побери, в вашей жалости я не нуждаюсь! Мне нужны ответы!

Ратлидж посмотрел ему вслед и подождал, пока недовольная Элизабет не закроет наконец дверь. Наверху, у окна, выходившего на дорожку, стояла Аврора и смотрела на него — он спиной чувствовал ее взгляд.

Он подошел к музейному крылу и постучал. Никто не открыл; Ратлидж толкнул дверь и вошел.

Он тщательно осмотрел все залы. И все бесполезно.

Ни в одном из них не было Саймона Уайета, хотя дверь, ведущая из музейного крыла в дом, была заперта.

Ратлидж стоял посреди переднего зала музея; на него со стен насмешливо смотрели маски. Тени плясали на божках с причудливыми лицами, в причудливых позах.

Хэмиш тоже как будто издевался над ним, напоминая, что Хильдебранд его опередил, что он еле тащится, что завтрашний арест он мог бы — и должен был бы — произвести сам. Только он никак не мог себя заставить.

«Ты мямля… ты потерял хватку!»

Ратлидж не мог думать, не мог собрать все кусочки воедино. Как божки на полках, он принимал причудливые позы, изгибался и скручивался, но оказывался в тупике.

Но в чем же связь — черт побери, где связующее звено? Что он упустил?!

Он вышел из музея и закрыл за собой дверь.

И где Саймон Уайет?

Он вышел из ворот и огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что в тени не затаился Шоу, выжидая очередного случая схватиться с Уайетами. Вот почему он заметил шевеление среди деревьев у церкви.

Он пошел туда не спеша, почти уверенный в том, что Саймон там. Он снова не помнит себя из-за очередного стресса, который заставляет его бродить по ночам.

Он подозревает жену? Не потому ли Саймон возвращается на войну, где смерть была неминуемой и уничтожала боль, воспоминания, мысли…

Дойдя до деревьев, где тень была гуще, он понял лишь по светлому пятну одежды, что там кто-то стоит. Ратлидж не знал, что делать. Ему не хотелось пугать Саймона, а если там не Саймон, а кто-то другой, не хотелось выдавать свое присутствие.

Он медленно, тихо пошел дальше, этому он научился на фронте, но из темноты послышался голос, не принадлежавший ни Саймону, ни Шоу.

— Я надеялась, что вы придете, — сказала Аврора. — Я не могла говорить в доме, пока там Элизабет. Я не могу так подводить Саймона. И больше ему не придется за меня краснеть!

Теперь он отчетливо видел ее светлый жакет, который она накинула на темное платье, словно полупрозрачную накидку. Ее лицо казалось белым овалом с темными отверстиями на месте глаз. Подойдя ближе, он различил брови, губы, линию волос, скулы. Он почувствовал ее аромат, слабый и теплый, как ее дыхание.

— Вы знаете, где сейчас ваш муж?

— В музее. Меня он прогнал. Он очень тяжело воспринял слова Хильдебранда. Он думает, что завтра меня арестуют.

— Да. Я знаю. Но больше Хильдебранд никому ничего не говорил.

— Все уже и так все знают. Об этом позаботился констебль Трут. Я послала Эдит к миссис Дарли. Не хочу, чтобы она стала свидетельницей скандала.

Он уже собирался сообщить, что Саймон снова пропал, но, прежде чем он открыл рот, она подошла ближе, протянула руки вперед. Ему показалось, что она собирается прикоснуться к нему или положить ладони ему на плечи. Вместо ее рук его плаща коснулось что-то тяжелое и неровное. Он инстинктивно схватил то, что она протягивала, и пальцы коснулись гладкой соломы. Смутившись, он провел по ней рукой, и его прошиб холодный пот. Он понял, что у него в руках.

Шляпа. Женская соломенная шляпка. Теперь он видел ее отчетливее, и форму, и материал, и залихватски загнутые поля. И ленты, которые обмотались вокруг его пальцев, когда он повертел шляпку туда-сюда.

— Вот доказательство того, что Маргарет убила я. Вот шляпка, которая была на ней, когда она уезжала из Чарлбери. Я сохранила ее на всякий случай. Остальные ее пожитки я сожгла на ферме вместе с перьями от ощипанной курицы, которую мы ели на ужин. Эдит подтвердит, что шляпка та самая, что была на Маргарет в день отъезда. Не сомневаюсь, то же самое скажет и горничная Маргарет.

Какое-то время она молчала; молчал и Ратлидж, он понял, что не доверяет своему голосу и не может ни о чем ее спрашивать.

— Можете меня арестовать, как обещали. Только отвезите меня в Лондон. Не хочу, чтобы муж страдал, а он будет очень страдать, если завтра меня увезет отсюда Хильдебранд.

— Я не уверен, что это шляпка Маргарет… — начал Ратлидж и полез в карман за зажигалкой, которую он подобрал на войне. Одним плавным движением он откинул крышку и чиркнул по кремню. Между ними вспыхнул оранжевый язычок пламени. Он увидел ее глаза, огромные от удивления. Зрачки расширились и тут же сузились.

Он оторвал взгляд от ее лица и внимательно посмотрел на шляпку. Точно такая, как ее описывала Эдит. Если она и не принадлежала Маргарет Тарлтон, то очень на нее похожа. Ратлидж почувствовал, как к горлу подступил ком.

— Здесь, под деревьями, у меня чемоданчик. Я готова ехать, — решительно продолжала Аврора. Но ее глаза казались ему колодцами нерешительности.

Он закрыл зажигалку и убрал в карман. Хэмиш пытался его оглушить.

— Аврора… — сказал Ратлидж, перекрикивая голос в голове.

— Нет! Ничего больше не говорите. Мы должны уехать до того, как Элизабет или Саймон пойдут меня искать. Прошу вас! Мы ведь договорились, и не уверяйте, что не помните! Именно вы!

— Аврора… За что вы убили Маргарет Тарлтон?

— Расскажу по дороге в Лондон. Прошу вас, едем!

— Не могу. Я вам не верю. В чем бы вы ни признались, это не убийство. — Он повертел шляпку в руках, стараясь не обращать внимания на Хэмиша. Из последних сил он старался говорить сдержанно и отстраненно, как полицейский, который исполняет свой долг.

Но не для того, чтобы защитить невиновных, только чтобы найти виновного…

— Вы обещали! — повторила она хриплым от боли голосом.

— Послушайте! — сказал он. — Я хочу знать, где вы нашли шляпку и почему решили, что Маргарет убил Саймон.

Она ахнула и на этот раз действительно положила руки ему на плечи.

— Маргарет убила я. Я била, била и била… пока у меня не заныло плечо и я больше не могла удержать камень в руках. Я поехала обратно на ферму и замыла кровь, а окровавленную блузку оставила в комнате наверху, вместе с ее вещами — я знала, что Джимсон ни за что не вой дет ко мне! Там безопасно, туда никто не ходит!

Она говорила быстро, уверенно. Ратлидж чувствовал ее отчаяние, желание убедить его.

Отгораживаясь от Хэмиша и открываясь навстречу ее боли, Ратлидж сказал:

— Хорошо. Я вам верю. Но скажите, почему вам пришлось убить Бетти Купер? Что такого вам сделала бедная девушка? Зачем ее нужно было избить до полусмерти, а потом убить?

Аврора дернулась, и рука, лежащая у него на плече, показала ему, как будто он видел ее при свете дня, какие чувства она испытывала.

— Ах да. Так и думала, что рано или поздно до этого дойдет. Бетти была очень хорошенькая, — сказала она. — Но причина была в другом. Саймон посылал ее в Лондон, к Элизабет. Я подумала… я подумала, что Элизабет использует ее для того, чтобы вбить между нами клин. Так потом и вышло — с Маргарет. У нее появился повод приезжать к Саймону. «Кстати, насчет Бетти… хотелось бы знать, сколько ей платить… я хочу рассказать тебе о ее поведении… поговорить о ее будущем». Предлог ничтожный… и все-таки предлог!

Ратлидж молчал. Аврора продолжала тихим, дрожащим голосом:

— Я не та, за кого вы меня принимаете, Иен Ратлидж. Не нужно наделять меня добродетелями, которых у меня нет. Я француженка, я по-другому мыслю, я по-другому чувствую. Я убийца, и я обманывала вас с самого начала.

Он не видел ее лица, не мог следить за ее глазами, а руку она убрала. Но он совершенно не сомневался, что сейчас должен принять ее признание.

У него не оставалось иного выхода. Он обязан был арестовать ее за два убийства и позволить суду решать за него, виновна она или нет. Шляпа в его руках служила веской уликой, а если чемодан сожгли, уже не важно. Признание, улики…

— Что вы сделали с орудием убийства?

— Это был гладкий камень из машины. Я держу его сзади и подкладываю под колеса на подъеме. Один раз… еще во Франции… у меня на глазах грузовик скатился с горы на телегу, в которой ехали беженцы. Многие погибли. Я вожу с собой камень, чтобы такое не повторилось. Он до сих пор у меня в машине. Если поищете, вы найдете его под задним сиденьем. По-моему, на нем до сих пор сохранилась кровь Маргарет Тарлтон.

Он слушал, улавливал правдивые нотки и чувствовал скрытое за ними горе. Она дышала тяжело, прерывисто.

Аврора знала слишком много подробностей. Она сама отдала ему шляпку, она сказала, где орудие убийства, сообщила то, что для многих женщин покажется вполне разумным мотивом к двум смертям.

И все же… и все же чутье подсказывало ему, что она превосходная лгунья, но не убийца. Ратлидж догадывался, кого она защищает, хотя пока не знал почему. Что ей известно? Что вынудило ее признаться? Что выдало Саймона? Может быть, он забыл в машине шляпку? Или, выйдя в тот день из сарая, она заметила, что машина стоит не на том месте, куда она ее поставила? Может быть, настойчивость Саймона, который утверждал, что Маргарет на станцию отвезла она, хотя он прекрасно знал, что Аврора ее не отвозила? Сколько ей понадобилось времени, чтобы свести все воедино? Или она догадывалась обо всем постепенно? А может, прозрение наступило сразу, став для нее ужасным, неожиданным ударом?

Ратлидж невольно подумал, что Саймон слишком увлечен своим музеем, чтобы спланировать такое умное убийство и так ловко свалить вину на жену. Или это очередная ложь? Дьявольская и жестокая…

Существовала еще одна возможность… кто-то очень ловко позаботился о том, чтобы все улики указывали на Аврору, а Саймон так же, как и она, мучился сомнениями и страхом. Неужели первая попытка избавиться от Авроры — убийство Бетти Купер — не удалась, потому что никто не искал пропавшую служанку? И Маргарет Тарлтон, следующая жертва, едва не стала такой же осечкой, потому что в ее гибели обвинили Моубрея. До тех пор, пока в Чарлбери не приехала Элизабет Нейпир и не поправила Хильдебранда… но можно ли тут что-нибудь доказать?

— Что ж, ладно, — сказал Ратлидж. — Аврора Уайет, я вас арестую за убийство Маргарет Тарлтон и Бетти Купер. — В конце концов, именно этого она хотела. Уж лучше он, чем Хильдебранд.

Он почувствовал, как ее отпускает напряжение; она судорожно вздохнула.

— Я рада, что все кончено, — тихо сказала она. — Вы не представляете, как тяжело жить во лжи.

Он знал; он жил так каждый день, говорил он себе, беря ее под руку и ведя к машине. Он обманывал самого себя, уверяя, что он — опытный полицейский, способный сотрудник Скотленд-Ярда.

О чем ему не преминул злорадно напомнить Хэмиш.

Они добрались лишь до опушки рощи, когда ночь прорезал сдавленный крик. Аврора замерла на месте, прислушалась и повернулась к церкви.

— По-моему, кричали оттуда! — встревоженно сказала она.

— Подождите здесь! — на бегу велел Ратлидж.

— Нет! Я пойду с вами! — Она бежала за ним по пятам. В соседних домах зажигался свет; по дорожке со стороны дома священника двигался огонек.

Но когда они добрались до крыльца, то увидели только Элизабет Нейпир. Она сидела, сгорбившись и закрыв лицо руками. В темноте она казалась ужасно маленькой и хрупкой.

Аврора быстро подошла к ней, дотронулась до ее плеча.

— Мы здесь, — сказала она. — Что случилось?

Элизабет вскинула голову; белки ее глаз на бледном лице проступали полумесяцами. Она хрипло, прерывающимся голосом ответила:

— На меня напали…

На них упал качающийся свет фонаря, и Джоанна Долтон отрывисто спросила:

— Что случилось? Я могу помочь?

Фонарь осветил темные волосы Элизабет, которые рассыпались волнами по плечам, и порванный ворот платья. И багровые следы на шее, похожие на кровоподтеки. Элизабет зажмурилась от света и прошептала:

— О боже, как я испугалась!

— Кто на вас напал? — спросил Ратлидж. — Вы видели?

Элизабет качнула головой:

— Нет… он неожиданно выскочил, и я закричала… он схватил меня за горло, и я почувствовала его дыхание… — Ее передернуло, затрясло всем телом. Аврора, которая в первые мгновения замялась, опустилась на колени, обняла Элизабет, прижала ее голову к своей груди.

— Все хорошо, теперь вы в безопасности, не думайте об этом, — повторяла она тихим, ласковым голосом, растрогавшим Ратлиджа.

— Я пойду осмотрюсь… — сказал Ратлидж.

— Нет! — закричала Элизабет. — Нет, не бросайте меня!

— С вами миссис Долтон и миссис Уайет. Ничего не бойтесь. Я должен его найти. Возможно, еще есть время, чтобы…

— Нет! Пожалуйста, отведите меня назад. Я… не хочу оставаться одна, — взмолилась она.

Ратлидж решил, что она не просто боится. Неожиданно он сообразил, что Саймона нет в музее. Вполне вероятно, его нет и в доме.

Отбросив эту мысль, он помог Элизабет встать на ноги. И вдруг сообразил, что шляпка Маргарет пропала. Ее нет ни у него, ни у Авроры. Он тихо выругался. Нападение… или способ отвлечь внимание? Если последнее, то попытка увенчалась успехом.

Ратлидж подал Элизабет руку и молча повел ее через дорогу. Когда они дошли до дома Уайетов, миссис Долтон буркнула, что нужно успокоить соседей. Им навстречу уже спешили люди. Миссис Долтон пошла к ним. Аврора открыла для них дверь в дом.

Ратлидж усадил Элизабет на диван в гостиной и впервые смог разглядеть ее как следует. Ее бледное лицо искажали страх и потрясение, но голова у нее работала хорошо. Она хрипло сказала, тщетно пытаясь собрать растрепанные волосы:

— Я не хочу будить Саймона, пожалуйста, не надо его беспокоить! Ему и так хватит огорчений.

Аврора встретилась взглядом с Ратлиджем поверх головы Элизабет.

— Да, — только и сказала она. — Не будем беспокоить Саймона. Так будет лучше всего.

Ратлидж вызвался принести воды, а сам вышел в коридор и начал быстро и методично обыскивать дом.

Дверь, соединявшая дом с музейным крылом, по-прежнему была заперта. Он вышел в сад. Но в саду было темно; его окружали только ночные звуки.

Чутье, воспитанное ночными марш-бросками и ночными атаками, подсказало ему, что в саду никого нет. Даже Хэмиш ничего не улавливал.

Саймона не было ни в доме, ни в саду.

Может быть, он снова отправился к церкви? И издали заметил в руках Авроры шляпку…

Или Элизабет снова затеяла какую-то игру?

Конечно, может статься, что на нее набросился Дэниел Шоу, разгневанный тем, что она отказывалась отвечать на его вопросы. По крайней мере, сказал себе Ратлидж, уж это нападение никто на Аврору не свалит; в то время она была с ним.

Но, вспоминая, как увидел Элизабет в свете лампы миссис Долтон, он почему-то встревожился. На короткий, необъяснимый, мимолетный промежуток времени она напомнила ему Бетти Купер, аккуратно завернутую в пальто. И еще что-то не давало ему покоя — не то, что он видел, а чьи-то слова, но какие — он не мог вспомнить…

Он вернулся в дом, налил в стакан воды и отнес его в гостиную. С портрета над камином на них неодобрительно смотрел дед Саймона Уайета.

Элизабет успела кое-как причесаться; она лежала с закрытыми глазами. Аврора, застывшая в кресле, круто развернулась к вошедшему Ратлиджу. Тот молча покачал головой. Наверное, Аврора уже догадалась, что Саймона нигде нет.

Он передал стакан Элизабет; та стала медленно пить. Кровоподтеки на ее шее сделались заметнее. Они выглядели вполне настоящими. Такие невозможно устроить самому себе.

Вернув ему стакан, Элизабет поблагодарила его и закашлялась, как будто у нее болело горло.

— Я еще никогда в жизни так не пугалась! — призналась она. — Мне показалось… пусть ненадолго, и все-таки… что я сейчас умру.

— На вас напал мужчина? — спросил Ратлидж.

— Да. Высокий, сильный. Это было ужасно! — Отвращение у нее на лице тоже было неподдельным. — Мне показалось, что я умру! — повторила она, не в силах замолчать. — Это был Шоу, наверняка он! Он безумен, его надо лечить! Сегодня я не вернусь в «Герб Уайета», у меня нет сил!

— Я поищу его, — обещал Ратлидж и, повернувшись к Авроре, попросил: — Пожалуйста, заприте дверь, когда я уйду. Вы будете в безопасности.

— Вы вернетесь? — спросила она.

— Да. — Он понимал, что она имеет в виду. Вернется ли он, чтобы арестовать ее.

— Вот и все, что мне нужно знать. — Она проводила его до двери и, когда он вышел, сказала: — Прошу вас… Саймон…

— Аврора, я должен найти шляпку. Поэтому я и ухожу.

— Да, конечно! — испуганно ответила она и закрыла за ним дверь.

Местные жители уже вернулись в постели, успокоенные миссис Долтон. Ратлидж увидел, что ее фонарь снова покачивается перед домом священника. Неожиданно он подумал: она очень смелая женщина. Но она уже немолода и больше не красива, как были когда-то Маргарет Тарлтон и Бетти Купер. Как Элизабет Нейпир. Может быть, поэтому ей кажется, что бояться нечего. Или она привыкла рисковать ради других. Есть такие женщины. Он видел, как они ухаживали за самыми тяжелыми больными с инфлюэнцей, обрабатывали гнойные раны, демонстрируя стойкость, до которой многим мужчинам было далеко.

Идя к церкви, он напряженно вспоминал. Что тогда сказала миссис Прескотт о Маргарет Тарлтон, а Трут — о Бетти Купер? «У нее были такие красивые волосы». Он отчетливо вспомнил голос миссис Прескотт — восхищенный, завистливый. А Трут сказал: «Мисс Купер была гибкая, как кошка, которая нежится на солнышке» — или что-то в этом роде.

Обе были не просто красавицами. Они были совершенно уверены в своей красоте… не хвастались, просто были уверены… Соблазнительные. Искушающие.

Но Шоу по-прежнему оставался за скобками этого уравнения. Он был влюблен в Маргарет. По крайней мере он сам так говорил.

Если все началось с Бетти Купер, в чем Ратлидж теперь почти не сомневался, значит, к убийствам имеет какое-то отношение любовь. Но сейчас у него не было времени углубляться в такие мысли.

Непрестанно ведя диалог с Хэмишем, Ратлидж уже вглядывался в темноту, ища Уайета, ища Шоу. Шляпки нигде не было видно, хотя он искал тщательно. Чемоданчик, который оставила Аврора у дерева, был на месте. Он осторожно, медленно подошел к церкви.

Но там никого не было. Деревья, за ними кладбище, тени у толстых стен… Он не ощутил там жизни. Он дважды обошел саму церковь, ступая осторожно, медленно, потому что хотел во всем убедиться наверняка. Потом поднялся на крыльцо и толкнул дверь.

Она открылась, заскрипела о каменные ступени. Он очутился на темном островке. Впереди, на каменном алтаре, горели свечи, отбрасывая странные, причудливые тени в проходах, на норманнские колонны, на высокий сводчатый потолок. Свет был золотистым и теплым, и человек, сидевший на скамье в нефе, обернулся и посмотрел на него. На его лице тоже плясали золотые отблески.

Это был Генри Долтон.

— Я всюду искал. Никого… никаких признаков. Я зашел сюда, не стал возвращаться домой. Здесь спокойно, тихо. Я думал, может, Саймон вернулся. Не люблю женских криков… они действуют мне на нервы.

— Да. Здесь очень тихо, — ответил Ратлидж. Его слова и шаги эхом отражались от каменных ступеней. Он зашагал по проходу к Генри. — Вы видели, что случилось?

— Я искал Саймона Уайета. Шоу сказал, что он опять ушел бродить. Он его видел, а потом потерял. Потом Элизабет попросила меня помочь ей найти его. Она волновалась за него. Я сказал ей, что беспокоиться не о чем, что он сам вернется домой, но она настаивала.

— Вы знали, что он бродит по ночам?

— Иногда мне не спится. Один или два раза я видел, как он выходил на лужайку и стоял там как статуя, четверть часа или больше. В другой раз я встретил его. Он шел мне навстречу короткой дорогой с фермы — дорога заканчивается у кладбища. Мама беспокоится за него; она говорит, что он на грани изнеможения. Но все не так. Он волнуется из-за денег, Авроры и музея. Он боится, что не справится, и поэтому иногда ненадолго теряет сознание. Чтобы перестать думать.

Как ни странно, наблюдение оказалось очень проницательным.

— А сегодня… — напомнил ему Ратлидж.

— Сегодня он зашел в церковь. Стоял перед алтарем, зажигал свечи. Мне показалось, что он молится. Потом он взял свечу и пошел к склепу. По-моему, он шел как во сне.

— Что могло заинтересовать его в склепе? — Он вспомнил, что Генри что-то говорил ему, когда он первый раз приехал в Чарлбери. — В церкви есть потайные места, верно? Саймону о них известно?

— Не знаю. Наверное. Я пробыл здесь не очень долго. А потом он вышел с чемоданом. Я уже видел тот чемодан раньше; кто-то оставил его под старым алтарем в склепе. Он очень старый, еще саксонских времен. На алтаре есть напрестольная пелена. Когда отец был жив, мама каждую неделю гладила ее и клала на нее свежие цветы. Отец всегда говорил, что это напрасный труд, но мама им гордилась. Говорила, что важно поддерживать традицию. Я тоже прятался под пеленой, когда не хотел, чтобы меня нашли. По-моему, я рассказывал о своем тайнике Саймону, но точно не помню. Я теперь не всегда все помню.

— Генри… Он знал, что чемодан там… или нашел его случайно?

— Он вышел оттуда с чемоданом. Только не спрашивайте, куда он пошел, я не могу сказать, потому что не знаю. Мне показалось, он не хотел, чтобы его увидели. И почти сразу же Элизабет Нейпир снова направилась к церкви. А вы стояли под деревьями и тихо разговаривали с миссис Уайет. Тогда я решил вернуться домой.

Если Саймон забрал чемодан, куда он его унес?

Ратлиджу показалось, что он знает ответ. На ферму… а утром полиция устроит там обыск. Если чемодан найдут, он станет решающей уликой против Авроры!

Он повернулся к Генри:

— У меня еще есть дела. Где вас искать, дома или здесь? — С Генри он еще не закончил, но сейчас не время расспрашивать его. Генри может подождать… а Саймон — нет.

— Наверное, здесь. Когда мне не спится, я прихожу сюда, чтобы подумать. Отец всегда надеялся, что я стану приходским священником. И отец Саймона надеялся, что он попадет в парламент. Но война поставила на их надеждах крест, верно? Наверное, поэтому мне часто не спится. Я чувствую себя виноватым, потому что я не тот человек, каким мог бы стать.

Горькое замечание, но Генри как будто принимал свою жизнь стоически, независимо от того, как ко всему относилась его мать. Как будто он все знал и старался получше укрыть ее от правды. Миссис Долтон уверяла, что сын постепенно выправляется, что она замечает в нем улучшение. Наверное, от ее слов ему не раз делалось больно. Шрам оказался очень глубок. Рана затянулась, а поврежденный мозг уже не может исцелиться…

Ратлидж кивнул и ушел; его шаги снова гулким эхом отдавались в тишине. Генри крикнул ему вслед:

— Если увидите Саймона, не пугайте его. Сначала пусть закончит то, что он делает. Вы обещаете вести себя осторожно?

— Да, я запомню. — Но Ратлидж считал, что Саймон сейчас не в забытьи. Напротив, он прекрасно понимает, что делает.

Ратлидж вышел к машине, завел мотор и быстро поехал на ферму. Было очень темно. Машину он оставил у ворот, а сам быстро зашагал в густой темноте по ухабистой дорожке, ругаясь, спотыкаясь о колдобины. Здесь можно и ногу сломать… и что тогда делать? Джимсон не услышит криков о помощи!

Дойдя до дома, он осторожно обошел его кругом, держась по возможности в тени. Но он нигде не увидел света и не заметил присутствия Саймона Уайета. Ни в доме, ни во дворе. Хэмиш у него в подсознании был начеку; он настороженно следил за происходящим.

Ратлидж вошел в амбар и сразу увидел, что лошадей вывели. Даже кота нигде не было видно. Он быстро и бесшумно прошел по пустому, пыльному проходу к задним дверям и увидел, что коровы, которых обычно ночью держали в загоне за амбаром, пасутся в поле. Он увидел их — призрачно-белые пятна на фоне темного пастбища. На обратном пути он заметил, что дверца курятника стоит нараспашку, а куры разбежались, примостились на перевернутых телегах и на крышах хозяйственных построек.

Он вернулся к амбару, размышляя о том, что здесь могло произойти. Хэмиш предлагал самые очевидные версии.

И вдруг среди наваленного сена на сеновале расцвел желтый шар огня, яркий, как солнце. Он увеличивался с пугающей скоростью.

Саймон поджег амбар!

Ратлидж побежал; шаги его приглушала утоптанная земля; он слышал эхо от мощеной дорожки. Он обшаривал глазами конюшню, амуничную, сеновал. Осматривал все углы, хотя времени уже не оставалось. Он закашлялся от густого, едкого дыма и почувствовал, как ожгло спину, когда его лизнуло пламя. Спотыкаясь, он бросился к ближайшей двери, но тут же развернулся, заметив что-то у подножия одной из прочных дубовых балок, которые поддерживали крышу сеновала. Оно было в тени балки почти невидимое, черное на черном, но огонь плясал на серебряных застежках чемодана. Его бросили там, где пламя будет самым жарким — рядом с балкой, которую огонь пожрет целиком и в конце концов расплавит даже металл.

Что бы Хильдебранд ни подумал завтра, улика сгорит. И подозрение по-прежнему будет падать на Аврору. На что рассчитывал Саймон? Чего он хочет, спасти жену или отправить ее на виселицу?

Хотя Хэмиш приказывал ему все бросить, Ратлидж кинулся назад, в дым, мрачный, черный, и схватился за ручку чемодана, прикрывая другой рукой глаза. Шляпа, наверное, тоже здесь? Он стал шарить рукой по полу и споткнулся. Глаза заволокло дымом; он забыл, куда нужно идти. Он очутился в пекле. На него словно упала завеса, которая душила его, ослепляла, окутывала, как плащом, высасывала его волю. Хэмиш кричал на него, приказывал немедленно бежать!

— Саймон! — крикнул Ратлидж, сразу сообразив, что огонь уничтожит не только амбар и чемодан, но и человека. В горле сразу запершило. — Саймон!

Но ответа не последовало. Ратлидж понимал: еще несколько секунд — и он сам окажется в ловушке. У него в голове бесновался Хэмиш. Повсюду занималось сено. Он слепо пошел куда-то. Неожиданно он преодолел огненную завесу. Сначала он ударился о стену, потом почувствовал приток воздуха. Наконец, спотыкаясь, он вышел из двери. Судорожно кашляя, он подбежал к черному ходу дома и замолотил в дверь. Когда пламя разгорится во всю мощь, спасения не будет и в доме.

Он ворвался в дом, громко зовя Джимсона, проверяя темные, пустые комнаты на первом этаже. В окнах уже мерцало зарево; стало светло, как днем. Он взбежал по лестнице. В старых окнах, выходивших на амбар, отражалось пламя. Его языки плясали по стенам, освещая ему путь. С другой стороны по-прежнему царил мрак, и он обошел все комнаты, чтобы убедиться наверняка. Но Джимсона здесь не было. Как и Саймона. Где бы они ни были, опасность сгореть им не угрожала.

Ратлидж выбежал на улицу, по-прежнему судорожно кашляя. Пламя поднялось до самой крыши; оно пожирало старую древесину, стружки и сено. Трава у сарая уже дымилась от падающих искр. Обыскав сараи и убедившись в том, что они пусты, он увидел, что в них лежит свежее сено. Достаточно одной искры…

Было душно, тяжело дышать. Вдали встревоженно ржали лошади. Хэмиш приказывал скорее уходить, торопиться.

В амбаре ревел огонь. Вот он вырвался наружу, взметнув вверх столб черного дыма и сноп искр.

Ратлидж застыл на месте, хотя понимал, что амбар уже не спасти. Ни один человек, ни даже целая армия не может ничего поделать, когда огонь жадно пожирает сено, а потом лижет сухие старые деревянные перегородки, подпорки и стены… Он в отчаянии смотрел на пожар, понимая, что значит для Авроры разрушение фермы.

Наконец, забрав чемодан с крыльца, где он его оставил, он поспешил по дорожке к своей машине.

Где бы ни был Саймон, он должен его найти. У него крепло чувство, что он опоздал. И все же попытаться стоит. Для того чтобы жить дальше, он должен попытаться.

Но Уайета не оказалось и на дороге. Судорожно кашляя, Ратлидж думал: «Я не мог его пропустить, когда ехал сюда… огонь еще не разгорелся. Должно быть, он пошел в Чарлбери короткой дорогой — вышел где-то рядом с церковью, где его никто не видел. Он меня опередил!»

Теперь он гнал изо всех сил; фары освещали темноту. До Чарлбери он добрался за несколько минут.

Дом Уайета был ярко освещен — не огнем, а лампами. Он резко затормозил, машину занесло. Выскочил он, как только заглох мотор.

Аврора стояла в палисаднике с диким от страха лицом.

— Саймона нет дома, — сказала она. — Я нигде не могу его найти, хотя искала повсюду. Господи… видите пламя? Мы должны что-то сделать… Джимсон…

— Джимсон невредим. Саймон побывал на ферме… он поджег амбар, Аврора. Пройдет совсем немного времени, и амбар сгорит. Но его самого я там не нашел, как и Джимсона. И коровы, и лошади целы и невредимы. Там уже ничего нельзя поделать.

На выгоне ударили в набат; мужчины выскакивали из домов, торопливо заправляя в брюки ночные сорочки, собирались у гостиницы и садились в телеги и фургоны. У всех были с собой ведра. Ратлидж обрадовался, издали увидев Джимсона. Старик суетился и что-то кричал.

— Поджег… но почему?! — Аврора словно не обращала внимания на хаос. Все ее мысли были только о Саймоне.

— Из-за чемодана, — ответил Ратлидж. — Он хотел уничтожить его и все остальное, что еще могло сохраниться; улики, которые еще можно было найти. Ни о чем другом он не мог думать — ведь завтра утром сюда приедет Хильдебранд. Аврора, а теперь признавайтесь, где вы нашли ту соломенную шляпку!

— Чемодан… Маргарет?! — Она стояла неподвижно. — Не понимаю!

— Он был спрятан в церкви, Аврора. Генри знает, что там есть тайник. О нем знал и Саймон. Сегодня он пошел туда, чтобы забрать чемодан. Вы его не уничтожили, верно? Если вы солгали насчет чемодана, значит, солгали и насчет шляпки…

К двери подошла Элизабет Нейпир.

— Я услышала голоса… Саймон, это ты? — Она вгляделась в темноту, но увидела лишь высокую фигуру рядом с Авророй.

— Нет, это Ратлидж.

— Пахнет дымом! — воскликнула Элизабет, выходя из двери. Голос у нее был все еще хриплым. Она посмотрела на дорогу, по которой двигались телеги и повозки, увидела языки пламени на фоне ночного неба. — Боже мой!

— Ферма горит; скорее всего, ее уже не спасти. Не знаю, где Саймон. Элизабет, он знал о том, что в церкви есть тайники? Например, за старым алтарем, под напрестольной пеленой? Генри прятался под ней в детстве… а кто еще?

— Нам не разрешали там играть… ни о каких тайниках я не слышала. Саймон уже поехал на ферму? Нам надо спешить и помочь ему! Аврора, скорее, нам понадобится машина! — Она зашагала по дорожке.

— В багажнике моей машины лежит чемодан. Пожалуйста, взгляните на него и скажите, узнаете ли вы его. — Мужчины уже уехали тушить пожар, но у «Герба Уайета» толпились женщины. Одни глазели на зарево, другие грузили в фургон кирки, лопаты, ведра, бочку с пивом.

Аврора пошевелилась, но он схватил ее за плечо и удержал на месте.

— Чемоданы меня не интересуют! — сказала Элизабет. — Почему Бенсона никогда нет на месте, когда он мне нужен! Аврора, вы отвезете меня или…

— Прошу вас, выполните мою просьбу! — Услышав его голос, она осеклась и удивленно посмотрела на него.

От калитки она обернулась и посмотрела на Ратлиджа с непонятным выражением. Ему показалось, что ее лицо искажено гневом, потому что она по-прежнему думала о Саймоне. Но ведь и он тоже думал о Саймоне! Она направилась к машине.

Прошло совсем немного времени, и Элизабет удивленно воскликнула:

— Я знаю этот чемодан! Он был у Маргарет! Где вы его нашли, скажите на милость? Я думала, его забрал убийца…

— Вы совершенно уверены? Это ее чемодан?

— Конечно, уверена! Два года назад ей подарил его на день рождения мой отец. Он входит в набор. — Она обернулась. Внезапно до нее начало доходить. — Значит, вы знаете, кто убил ее, да?

— Мисс Нейпир, по-моему, вам лучше вернуться в дом и позвонить инспектору Хильдебранду в Синглтон-Магна.

Пожалуйста, передайте, чтобы срочно ехал сюда. Он здесь нужен. Аврора, а вы пока помогите мне найти Саймона!

Элизабет отошла от машины и бросила на него пламенный взгляд:

— Что случилось? Почему вы мне не говорите? Аврора, пусть он скажет!

Аврора открыла рот, но тут со стороны музея послышался выстрел.

— Боже… — Она уже бежала туда, быстро, как призрак, развевались ее юбки, она напряглась от страха и ужаса.

Элизабет издала душераздирающий вопль и бросилась за ней, только каблуки замелькали.

Но Ратлидж успел первым. Ворвавшись в музей, он бросился в комнатку, которую Саймон сделал своим кабинетом.

На пороге он так резко остановился, что Аврора на бегу врезалась в него. Элизабет вбежала последней. Она прижималась к ним и громко звала Саймона.

— Не подходите ближе! — крикнул Ратлидж, вытягивая руку и преграждая Авроре путь.

— Нет, я должна идти к нему, я получила подготовку, я умею… Боже, да пустите меня!

Элизабет, оттолкнув обоих, встала на пороге. Какое-то время Ратлиджу казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Она покачнулась, ухватилась за дверь и тихо, прерывисто захныкала.

Аврора первой опомнилась и вошла в комнату.

Ратлидж понимал, что произошло. Такое он уже видел. За один короткий мучительный взгляд он все увидел при свете лампы. Саймон Уайет сидел за столом; перед ним лежали лист бумаги и перо. Все было залито кровью; пуля попала в висок. На полу рядом со стулом валялся пистолет. Немецкий… военный сувенир.

«Все-таки немцы его достали», — в бессильной злобе подумал Ратлидж.

И Хэмиш, вне себя от боли и ужаса, велел ему: «Смотри хорошенько. Сам видишь. Если тебя не подкараулят немцы, значит, тебя буду ждать я».

Ратлидж стоял на месте, словно прирос к полу. На миг ему показалось, что он видит на окровавленной столешнице собственное изуродованное лицо…

Ратлидж заставил себя войти в комнату и посмотрел на лист бумаги, лежащий под рукой Саймона, хотя он заранее знал, что там написано. Записка была адресована Хильдебранду. Всего несколько фраз: «Вы ошибались. Я был вне себя и убил их обеих. Она не знала. Так будет лучше». И размашистая подпись — «Саймон Уайет».

Ратлидж тихо выругался. Его потрясла напрасная потеря человеческой жизни.

Аврора стояла рядом с мужем на коленях, обнимая его.

— Он еще теплый, — сказала она, с надеждой глядя на него. — Наверное, если удастся остановить кровотечение, можно будет нащупать пульс…

Элизабет прижималась к дверному косяку и безутешно рыдала, не в силах отвести взгляд от Саймона.

Ратлидж склонился над Авророй, коснулся ее блестящих волос и заставил ее отпустить Саймона, поднял ее на ноги, развернул к себе лицом.

— Аврора, он умер. Он умер, и сделать уже ничего нельзя.

Тогда она уткнулась лицом в его рубашку. Он подумал, что она заплачет, как Элизабет. Но она как будто набиралась от него сил, чтобы не сломаться. Разум ее уже был надломлен.

— Я так боялась… — прошептала она. — Так боялась, что однажды… А теперь мне уже нечего бояться.

Она позволила ему вывести себя из комнаты, но как будто не заметила, как он усадил ее в кресло и сунул в руки платок.

Элизабет отказывалась уходить; она прижималась к двери и все смотрела на ссутуленные плечи, на растрепанные светлые волосы, на большое черное пятно крови.

Наконец Ратлидж уговорил ее уйти. Увидев Аврору, Элизабет выпрямилась, став как будто выше, и обрушилась на нее:

— Во всем виноваты вы! Вы убили его! Вы оторвали его от всего, что он знал и любил, превратили его жизнь в ад и в конце концов погубили его! Он не должен был умирать… Он погиб из-за вас и вашей проклятой, эгоистичной слепоты! Надеюсь, теперь вы довольны! Надеюсь, его призрак будет преследовать вас до конца жизни, каждый день, каждый час, и вы больше никогда, никогда не узнаете, что такое счастье!

Ратлидж подошел к ней, взял за плечи и сильно встряхнул. Элизабет снова разрыдалась и упала в кресло, которое он успел ей придвинуть. Закрыв лицо руками, она застонала, зовя Саймона; она повторяла его имя снова и снова, как молитву.

Аврора, бледная, напряженная, по-прежнему не плакала. Она взглянула на Ратлиджа глазами, полными невыразимой боли, и произнесла:

— Это не он.

— Но вы подумали на него… А он — на вас. Он покончил с собой, потому что не мог вас потерять, не смог бы пережить скандала, еще одной перемены в жизни. Он хотел спасти вас.

— Сегодня к нему приезжал Хильдебранд…

— Не знаю, откуда Саймон узнал о чемодане. Он ли поставил его туда… или просто нашел его там. Если это вас утешит…

Он замолчал, когда дверь открылась и к ним вошла Джоанна Долтон. Волосы ее по-прежнему были забраны наверх, седая прядь напоминала герб, но поверх ночной рубашки она надела халат. Она перевела взгляд с Авроры на Элизабет, что-то сказала о пожаре, а потом как будто сжалась, когда прочла все на их лицах.

— Саймон? — спросила она у Ратлиджа. — Боже правый! Где?

Ратлидж кивнул в сторону кабинета и предупредил:

— Не ходите туда.

Не говоря ни слова, она прошла мимо него и на миг остановилась на пороге кабинета. Губы ее шевелились; Ратлиджу показалось, что она молится. Потом она обернулась, с белым как мел лицом, и спросила:

— Чем я могу помочь?

— Пожалуйста, позвоните Хильдебранду и передайте, чтобы он немедленно ехал сюда. А потом, если можно, помогите мисс Нейпир и миссис Уайет. По-моему, с них обеих достаточно на одну ночь. Нужно напоить их чаем, согреть… утешить.

— Я обо всем позабочусь, — сказала она, правда, без прежней деловитости и сухости. — Я любила его, — просто продолжала она. — Он вырос у меня на глазах. Я думала: будь у меня еще один сын, я бы хотела, чтобы он был таким. Похожим на Саймона. — Она тряхнула головой, словно приводя мысли в порядок. — Надеюсь, теперь он успокоился… надеюсь, теперь он успокоился! — Голос ее дрогнул, и она вышла распоряжаться, оставив его с двумя женщинами.

— В нашем договоре ничего не изменилось, — сказала Аврора. — Не хочу, чтобы во всем обвинили Саймона. Вы меня слышите? — Она как будто не поняла того, что он говорил ей раньше.

— Аврора…

— Нет. Его не запомнят как убийцу. Если он написал признание, прошу вас, ради всего святого, уничтожьте его. Не допускайте, чтобы бумага его погубила!

— Я не имею права уничтожать улики!

— Тогда это сделаю я.

Она вскочила на ноги и почти добежала до порога кабинета, где Ратлидж ее перехватил и схватил за плечи.

— Аврора, послушайте меня. Дело еще не кончено. Дайте мне время! Если вы уничтожите письмо, во всем могут обвинить вас! Чтобы спасти вас, погиб Саймон… Вы меня понимаете?

— Он погиб потому, что больше не смог выносить давления со всех сторон!

Ратлиджу пришлось соображать на ходу.

— Пойдемте со мной. Вернемся в дом. Я должен запереть это крыло до приезда Хильдебранда. — Он взял Элизабет под руку, поддерживая ее, а Аврора — Аврора, вдова — шла рядом сама, ставя одну ногу перед другой машинально, как полуживая. Из подсознания всплыла мысль: в этом мире всегда найдутся Элизабет, которых нужно утешать в тяжелые минуты, тратить на них тепло и силы. Они кажутся такими беззащитными и беспомощными! Однако такие вот Элизабет куда выносливее остальных. Их заботят лишь собственные страдания, а на других им наплевать. Как можно утешить Аврору, если он не имеет права даже прикасаться к ней? За внешней силой таится огромное, неизбывное горе…

Он запер музей ключом, который там нашел, и сопроводил обеих женщин в дом через палисадник. Щеку у него саднило в том месте, где ее обожгло пламенем.

Когда они вошли, Элизабет снова устроила истерику. Ратлидж прекрасно понимал, что она чувствует и как сегодняшние события повлияют на всю ее жизнь. Она тоже все понимала. Элизабет Нейпир виновна в смерти Саймона так же, как Хильдебранд. Если бы она не вмешивалась, не пыталась каким-то образом вернуть его…

Усадив Элизабет на диван в тихой гостиной, подложив ей под голову подушку и прикрыв лампу шалью, он повернулся к двери.

— Куда вы? — спросила Аврора. — Я хочу знать. Я поеду с вами.

— Я не еду в Лондон. Схожу в церковь и осмотрю тайник. Аврора, скажите правду. Где вы нашли шляпу?

Она покачала головой, упрямо отказываясь противоречить собственному рассказу.

Так же упрямо она последовала за Ратлиджем к церкви, как будто боялась, что он ее бросит. Или боялась, что, оставшись одна, она больше не сможет прятаться от горя?

Внутри еще горели свечи, запах ладана усилился. Ратлидж не сразу нашел лестницу, ведущую в склеп; она была спрятана в углу бокового прохода. Как раньше Саймон, он взял свечу, чтобы освещать спуск по узким, крошащимся ступеням. Он очутился в прохладном каменном помещении с тяжелыми, приземистыми колоннами, широкими и довольно уродливыми сводами. Прочная кладка выдерживала новое здание, воздвигнутое сверху. В склепе было голо и безрадостно. В нем давно уже обитали только мертвецы. В основном Уайеты, но были и другие. По двум стенам стояли восемь или десять саркофагов. Центр комнатки с каменным полом был пуст.

К двум другим стенам складывали сломанные скамьи, куски камня, оставшиеся от перестройки, коробки со сборниками гимнов, лопаты и кирки, чтобы копать могилы, вазы для цветов, свертки брезента, ведра — все необходимое для смерти и похорон. На первый взгляд здесь ничего нельзя было спрятать.

И он, и Аврора молчали.

Потом он увидел старый каменный алтарь, лишенный всяких украшений. Цельная плита с вырезанной на ней виноградной лозой лежала на трех прямоугольных, тяжелых камнях. Напрестольная пелена, ветхая от сырости и старости, закрывала камни, спадая до самого пола. Посередине стоял приземистый каменный крест, мощный в своей грубости. Сбоку притулилась пустая бронзовая ваза, в которую давно не ставили цветы. Из-под напрестольной пелены, свисавшей, как палатка, до самого пола, торчал угол узкого прямоугольного ящика с открытой крышкой.

Ратлидж опустился на одно колено, чтобы получше осмотреть его.

В ящике хватало места для небольшого чемодана вроде того, что привезла с собой Маргарет Тарлтон. В нем мог прятаться и маленький мальчик, который сбежал от родительского зоркого глаза. Но кто положил сюда чемодан?

Ратлиджу показалось, что он знает ответ. На него как будто свалилась огромная тяжесть.

Аврора стояла за ним, тоже держа свечу, и прерывисто дышала, как будто здесь ей было не по себе. Сначала Ратлидж решил, что она пожалела о своем решении пойти с ним. Но она нагнулась, тоже заглянула в отверстие и вдруг ахнула, услышав еще один голос. Казалось, он идет из земли у их ног, хотя то были шутки эха.

Обернувшись, они увидели, что на лестнице стоит Генри Долтон.

— Мама рассказала мне о Саймоне. Мне очень жаль. Она очень расстроена и винит во всем себя. — Свечи у него не было.

Конечно, подумал Ратлидж. Очередная трагедия в ее жизни.

Ратлидж выпрямился и зашагал по неровным плитам к Генри.

— Здесь вы прятались? И отсюда Саймон Уайет сегодня вынес чемодан?

— Лучше я вам ничего не скажу, — ответил Генри. — Пусть мертвые покоятся с миром.

— Вы поможете Саймону. Он невиновен, как и Аврора.

Генри нахмурился, отчего его шрам стал заметнее.

— Зато мои слова навредят кому-то другому, верно? Например, мне.

— Все зависит от того, зачем сюда принесли чемодан… и кто это сделал.

Генри спустился по ступенькам и вошел в склеп; язычки пламени заплясали при его приближении.

— Здесь ему было бы лучше, — сказал он, останавливаясь перед одним надгробием. — Чемодану.

На простой прямоугольной каменной плите были вырезаны имя, дата смерти и несколько строчек из Священного Писания. Никакие статуи не поддерживали плиту по бокам; не было и резьбы ни сверху, ни в углах. Казалось, плита скорчилась на полу, чувствуя себя не на месте среди более красивых собратьев.

— Крышку легко сдвинуть… Там никого нет, знаете? Здесь должна была лежать жена еще одного Саймона Уайета, которая жила лет триста назад. Вторая жена не захотела, чтобы она лежала здесь, в Чарлбери, и приказала отправить тело в Эссекс. Так сказать, еще один семейный скелет.

Генри Долтон нагнулся и сдвинул верхнюю плиту в том месте, где должны были находиться ноги. Плита заскрипела, но отошла сравнительно легко.

— Для чемодана много места не нужно. Но никто не знал, что там пусто. Даже мой отец. А я знал.

Ратлидж тихо сказал:

— В детстве вы не могли сдвигать плиту. Она была слишком тяжелая. А женщина могла бы ее сдвинуть? — Он по-прежнему думал об Авроре.

— Наверное, нет. Если бы даже знала о ней. А мне рассказал обо всем старый пономарь; мне тогда было лет шесть или семь. Он был злобный; пригрозил, если я буду баловаться в церкви, то попаду туда. Довольно жестоко так пугать ребенка, вы не находите?

— Да. Жестоко. — Сбоку от Ратлиджа стояла Аврора; он невольно восхитился ее хладнокровием.

Генри нахмурился:

— Должно быть, я рассказал Саймону об этих тайниках. Поэтому он и нашел чемодан, когда сегодня пришел его искать. Я спросил его, что он ищет, и он ответил: чемодан, который уже никому не нужен. Он думал, что его туда поставила Аврора, но она его туда не ставила.

Повернувшись к Ратлиджу, Аврора открыла было рот, собираясь что-то сказать, но потом передумала.

— Да, я тоже не верю, что туда его поставила Аврора, — ответил Ратлидж, невольно подыгрывая Генри. — А кто? Вы знаете?

Генри покачал головой:

— Какое-то время он стоял на чердаке.

— На чьем чердаке? Саймона?

— Нет, конечно. На нашем чердаке… у мамы.

— Как он там оказался? Это ведь не ее чемодан! Вы ей его принесли?

— Однажды она принесла его домой. Я спросил, откуда он, а мама ответила: лучше мне о нем не думать. Раньше она принесла еще один чемодан, а потом она поставила его в поезд, который шел из Кингстон-Лейси в Норфолк. Наверное, она хотела и этот чемодан отнести на поезд, только у нее не было времени.

«Где бы ты спрятала чемодан? Среди других чемоданов…»

Аврора во все глаза смотрела на Генри.

— Откуда Саймон узнал, что чемодан здесь? — спросила она.

— По-моему, он не знал. Он искал на ферме. И в амбаре. После того, как вчерашний инспектор уехал. Потом он пришел сюда, чтобы обыскать церковь. По-моему, он совсем не обрадовался, когда нашел чемодан…

— Да, — сказал Ратлидж. — По-моему, он совсем не обрадовался. Чемодан подтверждал то, во что ему не хотелось верить. По-моему… Генри, нам пора найти вашу мать.

— Зачем?

— Она нужна миссис Уайет.

— Мне нравится миссис Уайет, — заметил Генри. — Она этого не знает, но я часто наблюдал за ней. Люблю красивые волосы… а у нее волосы очень красивые.

Ратлидж оцепенел. Опомнившись, он обернулся к Авроре и тихо сказал:

— Аврора, вы мне верите? Тогда прошу вас, сделайте, как я говорю. Распустите волосы. Медленно. Дайте мне свечу.

Замявшись всего на секунду, она отдала ему свечу и медленно принялась вынимать из волос шпильки, держа их в зубах. Пучок у нее на затылке ослаб и распался. Когда она переложила шпильки в левую руку, волосы рассыпались по плечам густыми, блестящими волнами. Они доходили почти до талии. Аврора посмотрела на Ратлиджа, хмурясь, но не боясь. Ее волосы были не просто красивыми. Они были прекрасны.

Генри не сводил с нее взгляда. Он судорожно втянул в себя воздух и шагнул к ней. Его глаза засверкали в пламени свечей. Он протянул руку, но тут же отдернул ее.

— Вы не закричите, если я дотронусь до них? — спросил он у Авроры. Обернувшись к Ратлиджу, он пояснил: — Я люблю трогать волосы… Но они всегда начинают кричать, а этого я терпеть не могу.

— Нет, — решительно возразил Ратлидж, — сегодня вы ничего не будете трогать! — Генри замер в нерешительности. Ратлидж протянул свечу бледной Авроре и преградил Генри путь. — Миссис Уайет, пожалуйста, приведите ко мне миссис Долтон. Скорее всего, она у вас дома, с Элизабет. Попросите ее прийти сюда, но сами не возвращайтесь, понимаете?

— Иен… — сказала она, отходя к лестнице.

— Не нужно никуда идти, я здесь! — сказала Джоанна Долтон, спускаясь по ступенькам. Полностью одетая, собранная, она преграждала единственный выход из холодного каменного помещения с низким потолком. В руке у нее тоже была свеча. Ратлиджа охватил леденящий страх. Он отрезан от мира, от воздуха. Хэмиш настойчиво требовал, чтобы он обратил внимание на…

В левой руке миссис Долтон держала соломенную шляпку Маргарет Тарлтон.

Аврора подошла ближе к Ратлиджу, одной рукой собирая волосы в пучок.

— Вам нечего бояться, моя дорогая, — сказала Джоанна Долтон. — Генри никогда никого не обижает. Просто он любит смотреть на женские волосы и трогать их… Вот и все. Не думаю, что он понимает, что делает. Он не способен отвечать за свои поступки. Кроме того, он не понимает, что порядочным женщинам такое… внимание не нравится. Ему просто хочется их потрогать, и для него это не… плохо. Как ребенок хочет потрогать что-то очень красивое, он иногда просто не может остановиться. — Последние слова она произнесла с трудом.

— Если они кричат, он их душит, — сказал Ратлидж.

— Да, крики его пугают, и он хочет, чтобы они замолчали. Если они затихают, он тут же останавливается. И все. Он никогда не причиняет никому вреда.

— Сегодня он пытался задушить Элизабет Нейпир.

— Да… — Миссис Долтон повернулась к Авроре. — Ни за что на свете я бы не позволила Саймону умереть, — сказала она голосом, полным горя. — Аврора, я не шучу. Я не думала, что так случится.

— Мне придется допросить Генри, — сказал Ратлидж. — Поймет ли он, что я делаю и почему?

— Конечно, поймет! — резко ответила Джоанна. — Он не дурак. Но в этом нет необходимости. Он не убивал тех женщин. Их убила я.

Он посмотрел на нее с бесконечной жалостью в глазах. Она защищает сына…

— Сколько их было?

— Все началось в Лондоне. Генри стало лучше; его выписали из больницы под мою ответственность. Я сняла квартиру рядом с больницей. Три раза в неделю к нему приходила медсестра. Однажды он попытался вынуть шпильки у нее из волос, она закричала, и он схватил ее за горло. Она очень разозлилась, угрожала рассказать все врачам, чтобы его отправили в психиатрическую клинику. Я дала ей много денег, купила билет в Новую Зеландию. Вот и все. Довольно долго все шло хорошо. Я не спускала с него глаз. Но однажды к нам зашла Бетти. Она сказала, что Саймон дал ей рекомендацию к Нейпирам. Генри остался с ней наедине, пока я мыла посуду… Я не знала, я думала, его нет дома. Я ни о чем не догадывалась, пока не услышала ее вопли. Я предлагала ей все деньги, которые у меня остались, уговаривала не идти к Нейпирам… И она уехала. Но деньги быстро закончились, и она вернулась, требуя еще. — Джоанну Долтон передернуло. — Я не могла дать ей больше. У меня ничего не осталось. Но она оказалась жадной стервой, угрожала сдать Генри в клинику… В конце концов у меня не осталось другого выхода. Пришлось ее убить. Это было ужасно. Я ненавидела себя, я ненавидела ее. Ведь мне пришлось взять грех на душу, лгать, жить с тяжким бременем… Я поклялась, что больше никогда не упущу его из виду, буду следить за ним еще пристальнее. Я надеялась, что больше ничего подобного не повторится, я ведь видела, что ему все лучше…

— Но ему не стало лучше, — мягко возразил Ратлидж. — Он так и не выздоровел до конца. И уже не выздоровеет.

— Да, — сухо, мрачно ответила Джоанна Долтон. — А меня уже не будет рядом, и некому будет о нем позаботиться. Теперь, хочу я того или нет, ему придется вернуться в больницу.

— Следующая, с кем он остался наедине, была Маргарет Тарлтон, которая искала человека, который довез бы ее до станции?

Джоанна Долтон вздохнула:

— Нехорошо говорить так о мертвых, но Маргарет Тарлтон была еще хуже, чем Бетти. Я узнала — когда-то Ричард Уайет обмолвился, — что в тринадцатом году у них с Маргарет был бурный роман. Так вот, еще тогда он сказал: «Маргарет умеет добиваться своего». По-моему, она бы вышла за Ричарда замуж, если бы у него было достаточно денег, чтобы удовлетворить ее аппетиты. А теперь за ней стояла мощь Нейпиров. Она оказалась неподатливой и злой; она была неумолима. Я не могла предложить ей деньги. Она сказала, ей все равно, что будет с Генри. Пусть он получит по заслугам. — Джоанна Долтон повернулась к Авроре. — Я говорила ей: «Вы не мать, иначе вы бы меня поняли». Но она ответила, что это не важно, его нужно изолировать от общества, он опасен для окружающих! Всю дорогу мы с ней спорили… Аврора, я взяла вашу машину, потому что у меня было мало бензина. Я пошла на ферму и взяла вашу машину, и всю дорогу Маргарет Тарлтон повторяла, что в Синглтон-Магна сразу обратится в полицию. Я не могла ее убедить, я не могла ее подкупить. Вблизи городка она заставила меня остановить машину и высадить ее. Тогда-то, господи спаси, я и взяла камень, который вы держите под задним сиденьем, и убила ее! А вину взял на себя тот бедняга Моубрей… У меня был выбор: оговорить невинного человека или погубить родного сына! — Голос ее дрогнул.

— Не надо… — попросила Аврора. — Ради всего святого, не надо!

— Я рада, что все кончено, — продолжала миссис Долтон. — Сегодня, услышав крики Элизабет, я подумала: так будет продолжаться до тех пор, пока я не смогу больше этого выносить. Но, видите ли, я люблю его. Мне в самом деле казалось, что ему лучше… Я уверяла себя, что Саймон выздоравливает — и Генри тоже выздоровеет. Я обманывала себя. Я внушала себе, что я могла бы и сама вылечить Генри, что ему нужны только время и покой. Все было так ужасно! Но Элизабет я не могла причинить вред… я знаю ее почти с рождения. Тяжело убивать даже чужих людей. А Элизабет… — Она покачала головой. — Аврора, я не могла убить ее. Не могла. Но я убила Саймона, да? Непреднамеренно. Я бы охотно покончила с собой, но, боюсь, мне не хватит духу… Наверное, мы, женщины, все-таки слабые создания. — Она ласково улыбнулась сыну. — Генри, милый, не думаю, что ты понял хоть слово из того, что я говорю. Оно и к лучшему. Пойдем, я уложу тебя спать. А потом я должна уехать с инспектором. Все будет хорошо, вот увидишь. Тебе ведь нравилось в больнице?

Голос ее затих; она протянула руку, выронив на ступеньки шляпу Маргарет Тарлтон. Генри взял ее за руку. Ратлидж молча смотрел на них. Генри покосился на Ратлиджа; его лицо исказила напряженная, жалкая улыбка. Он понимал гораздо больше того, что ожидала от него мать.

Миссис Долтон повела сына вверх по лестнице.

— Ее нельзя отпускать одну! — быстро сказала Аврора.

— Ничего страшного. Ему она не причинит вреда. И себе тоже. Пойдемте, я провожу вас домой, а потом вернусь в дом священника. Когда приедет Хильдебранд, Генри уже заснет.

— Вы ей верите? — спросила Аврора. У нее сильно дрожали руки; пламя свечи металось по стенам.

— Да. Я начал подозревать ее после того, как пропала эта проклятая шляпа. — Все помнили, что Генри разговаривал с обеими жертвами, но не придали этому значения… Шоу казался гораздо опаснее, чем Генри. Но у Шоу не было повода убивать Бетти Купер… такие причины могли быть у Саймона или Авроры. Или Элизабет Нейпир…

У лестницы Ратлидж нагнулся за шляпой и сказал:

— Однажды я видел, как Генри держал в руке птичку. Он вел себя странно, по-детски. Возможно, он в самом деле пугался женских криков и просто хотел, чтобы они замолчали. Но Генри ни за что не стал бы бить их по лицу, пока они не умерли. А его матери пришлось — чтобы заткнуть им рот. Генри не сумасшедший. Просто потерял большую часть рассудка. Лишился способностей и навыков, которыми когда-то обладал.

Взяв ее за руку, он помог ей подняться по крутым, крошащимся ступеням. Под землей ее духи пахли сильнее — наверное, оттого, что она была расстроена.

— Теперь вы расскажете, где нашли шляпку? — спросил он.

— На следующий день после отъезда Маргарет я пошла на ферму короткой дорогой. Шляпка лежала в кустах; должно быть, ее выронила Джоанна. Но я подумала, что ее выронил Саймон. И еще я слышала, как кто-то заводил машину, пока я была в амбаре, — она уехала, а потом приехала. Я не сомневалась в том, что в Синглтон-Магна Маргарет отвез Саймон. — Она дышала прерывисто. — Ему отчаянно нужны были деньги. Как же он… почему он не доверял мне? Я видела письмо его отца, в котором он сообщал ему о доме в Челси. И он так настаивал на том, чтобы нанять Маргарет…

Ратлидж ничем не мог ее утешить.

Когда они поднялись наверх и задули свечи, Аврора тихо и горько произнесла:

— Если бы только Саймон подождал до утра!

— Да, — тихо ответил Ратлидж, но в каменном помещении его слова разнеслись гулким эхом. — Аврора, он был хорошим человеком. Просто сбился с пути. Как и многие из нас… на войне. И не все раны видны невооруженным глазом. Вот что самое страшное. Никто не может посмотреть на нас и сказать: «Видишь, что наделала война…»

— Я так его любила! — Она наконец заплакала. — Мне казалось, он разлюбил меня…

— Что вы теперь будете делать? — не сразу спросил Ратлидж.

Еще не стихло эхо от его слов, когда она ответила:

— Если получится, открою музей. Позабочусь о том, чтобы он работал. А потом уеду подальше отсюда. Мы все некоторым образом умерли: я, Саймон, Генри, его мать, Моубрей, те бедные женщины. Думать об этом невыносимо.

Они дошли до двери. Ратлидж вернул ей ключ от музейного крыла. Она повернулась к нему и сказала:

— Дальше я пойду одна. Вы понимаете?

— Да.

— Знаете… та женщина, которую вы любили, не стоит вашего горя! Вы еще найдете свою любовь… только не потеряйте ее, как я!

И она быстро зашагала к дому. Ратлидж слышал, как туда подъезжают машины; от дома доносились встревоженные голоса. За спиной у него ярко пылало небо; ферма по-прежнему горела. Ночь освещали зловещие языки пламени.

Неожиданно на него навалились огромная усталость и одиночество.

«Ты хороший сыщик, — сказал Хэмиш, — ты лучше, чем сам о себе думаешь».

«Нет! Я спас бы его, если бы мог…»

«Да. Но он бы тебя не поблагодарил. Он умер за нее; его смерть получила смысл. Вот к чему он стремился, и так было лучше, чем умирать трусом».

Ратлидж вышел из-под тени деревьев. Он увидел, что Аврора стоит на пороге музея и отпирает дверь. Взяв себя в руки, он окликнул Хильдебранда. Нужно помешать толпе ворваться в дом. Дать Авроре время, чтобы убрать записку из-под головы мертвого Саймона. Нет смысла причинять боль там, где она не нужна.

Она остановилась, когда дверь музея распахнулась настежь, и слепо оглянулась в сторону церкви. Но Ратлидж уже стоял среди полицейских из Синглтон-Магна. Он протянул Хильдебранду соломенную шляпку, быстро и внятно объяснил изумленным полицейским, что произошло. Когда он закончил, часть их пошла в музей; другие, под руководством Хильдебранда, направились к дому священника.

Шоу стоял у калитки. Пропустив остальных, он посмотрел на Ратлиджа и спросил:

— Вы им правду сказали или наврали? Насчет миссис Долтон.

— Это правда.

Шоу потер лицо, осунувшееся, измученное.

— Я хотел кого-нибудь убить. Хотел, чтобы это оказался Нейпир. Или Саймон. Или Генри. Но даже ради Маргарет я не могу дотронуться до этой бедной женщины. Виселица станет для нее избавлением!

— Концом — да, но не избавлением.

Ратлидж завел мотор, сел в машину и спросил:

— Подвезти вас в гостиницу?

Шоу покачал головой:

— Мне нужно пройтись.

Ратлидж уехал. В ночи его фары высвечивали колеи на темной дороге. Он чувствовал себя опустошенным. Но Моубрей до сих пор сидит за решеткой. Он заслуживает сострадания. Ему надо помочь.

«Ты не мог допустить, чтобы Моубрея повесили за убийство, — сказал Хэмиш. — Он никого и пальцем не тронул. А с ней все будет хорошо. Не бойся». Неясно, кого он имел в виду — Аврору или Джоанну Долтон.

«Я не боюсь», — ответил Ратлидж. Но он знал, что всякий раз, вспоминая Джин, он будет представлять себе лицо Авроры, ее хладнокровие и типично французскую манеру пожимать плечами. Теперь они необъяснимо связаны друг с другом, потому что он, Ратлидж, чувствует свое родство с Саймоном. Перед его глазами до сих пор был пистолет; он чувствовал запах пороха и крови.

«На все милость Божия…»

И Хэмиш, перекрикивая рокот мотора и завывания ветра, ответил ему:

«Не сейчас. Пока нет».

См. «Крылья огня». (Здесь и далее примеч. пер.)

Женский институт — организация, объединяющая женщин, живущих в сельской местности.