«Стрела» прибывала в Ленинград ранним утром. На перроне было пусто: видимо, встречать этот поезд у ленинградцев не принято. Не спешили к нему и носильщики. Они знали: обычно «стрелой» приезжают командировочные и, спрыгнув с подножки, направляются к выходу, помахивая чемоданчиками, в которых едва умещаются рубашка, две пары носков да бритвенный прибор.

Надя выглянула в окно вагона и сразу увидела мужа. После двух месяцев разлуки она новым, слегка отчужденным взглядом окинула его.

Розовощекий, голубоглазый, с крепкой выпуклой грудью, туго обтянутой форменной капитанской шинелью, он выглядел бравым и понравился ей. Надя подумала лишь, что в памяти он виделся ей несколько худее и выше ростом.

Целуя ее, он снял фуражку с кокардой, и его светлые, столь редкого для мужчины цвета спелой пшеницы волосы опять, после разлуки, поразили ее.

Вскоре они сидели в такси.

— К мосту лейтенанта Шмидта! — скомандовал он пожилому шоферу.

— Быстро я собралась? — спросила Надя, со смущением и удовольствием чувствуя на себе долгий, тяжеловатый взгляд мужа.

Он ответил не сразу.

— Жена капитана должна уметь собираться быстро. — И крепко, больно сжал ее руку своей рукой — широкой, короткопалой, в светлом пушке на пальцах.

После этого они замолчали, каждый думал о своем. Она — о том, как быстро удалось ей собраться и выехать в день получения телеграфного вызова от Андрея, он — о том, что хорошо поступил, не послушав полусовета-полуприказа командира отряда кораблей Лучникова. «Я вам не рекомендую вызывать жену, — сказал Лучников. — Экспедиция не из легких». «Ерунда, — думал теперь Андрей. — Просто считает, как и все моряки, что женщина на корабле — к несчастью. Ну, а мы, речники, считаем так: куда иголка, туда и нитка!»

Такси мчалось по улицам прямым и бесконечным, мимо строгих старых домов. День разгорался, и голубое небо над строгими серыми домами излучало какое-то особенное, свойственное только этому городу золотисто-розовое сияние. Это сияние шло поверху, касаясь крыш и кое-где окон под крышами, внизу же, на улицах, было еще прохладно и сумрачно, как в ущелье.

— Когда мы выходим? — спросила Надя.

— Завтра в четыре утра. Днем нельзя пройти под мостами. А ночью их разводят. У нас все готово, и мосты заказаны.

— Разрешите обратиться, товарищ капитан, — вмешался шофер. — Вы не с теплоходов этих, что у моста стоят?

— С них.

— Красавцы! Верно говорят, что их в Восточной Германии по нашему заказу строили?

— Верно, старик. Сам за ними в Германию ездил, принимать.

— И хорошо немцы строят?

— На это они мастера. Со всей немецкой аккуратностью. — Андрей отвечал с видимым удовольствием.

— И куда же вы теперь их перегоняете? — любопытствовал шофер.

— Сейчас на север пойдем. Ладожское, Свирь, Онежское, Беломорский канал, Белое море.

— А оттуда?

— А оттуда вверх — по Северной Двине, Сухоне. На Волгу, в общем.

— Пассажирские будут?

— Да, экскурсионные... По маршруту «Москва — Астрахань» и обратно.

— Красота! — вздохнул почему-то шофер. И после молчания спросил: — Там, небось, лед еще, на Белом?

— Лед.

— Рисковое ваше дело, — подумав, заключил шофер.

Такси остановилось у моста. Еще в окошко машины Надя увидела белоснежный трехпалубный теплоход и вмиг поняла гордость Андрея. Да, это не чета ободранному колесничку с гордым именем «Буревестник», на котором Андрей перевозил людей и арбузы. Позади, чуть поодаль, стояли еще два точно таких же теплохода.

— Какой наш? — спросила Надя.

— Флагманский.

Оглядевшись, Надя прочла надпись на борту ближнего теплохода — «Машук».

Шофер, высадив пассажиров, не сразу включил газ. Он посмотрел вслед удаляющейся паре, подумал о женщине: «Ишь, фигуристая!» — и, высунув голову в открытое окошко, запоздало крикнул:

— Счастливого плавания!

Ночью Надю разбудили отрывистые команды в микрофон:

— На баке!

— Есть на баке!

— Вахтенные, встать у швартовых!

— Отдать швартовы!

Она узнала голос мужа, странно измененный микрофоном. Голос звучал близко, словно команды отдавались не с мостика, а здесь же, в каюте.

Спросонья она не поняла, в чем дело, и, лишь полежав с минуту с открытыми глазами, сообразила, что команды транслируются по радио.

Надя повернула регулятор. Радио было выключено, а команды звучали, как и прежде, близко и явственно. Должно быть, радист забыл выключить принудительную трансляцию.

Белесая ленинградская ночь мутнела за окном. Пора белых ночей еще не пришла сюда, было просто пасмурно и тихо в небе и на воде.

Надя снова легла, утонув головой в мягкой пуховой подушке, тоже немецкой, как и все на этом корабле. Она закрыла глаза и стала уже дремать, когда незнакомый мужской голос властно сказал:

— Аникин! Почему не выбираете якорь?

— Выбираем, выбираем! Заело что-то, не идет никак...

Ответ Андрея прозвучал виновато, как бы слегка заискивающе.

Очевидно, незнакомый голос принадлежал морскому капитану, командиру отряда Лучникову.

— Теряем время, Аникин, — жестко сказал тот же голос. — Всех на бак, выбирать якорь вручную!

— Есть всех на бак! — торопливо отозвался Андрей и вслед уже иным, капитанским тоном скомандовал: — Все на бак!

Надя поняла, что не уснет. Она встала, оделась, походила по каюте, привыкая к новому жилью. Трудно было даже сравнить капитанскую каюту на теплоходе, эти стены в коврах и зеркалах, с их каютой на «Буревестнике», где вместо белой, вделанной в кафель ванны был железный рукомойник, а единственным украшением — цветы, которые Надя ставила в вазочку на столе. Здесь же на стенах висели картины в позолоченных рамках и под стеклом — пейзажи Германии, на круглом столике, застеленном плюшевой скатертью, стоял немецкий фарфоровый чайник, а в металлическом кольце у двери был укреплен хрустальный графин. От полированных деревянных стен сладковато пахло лаком, и Надя подумала вдруг: «Как будто живешь внутри палехской шкатулки».

Она еще не успела полюбить этот корабль и отдавала в душе предпочтение «Буревестнику», на который впервые ступила, став женой капитана. Там Андрей был главным, а здесь командует этот Лучников. Правда, Андрей говорит, что Лучников только до Вологды, но лучше бы его не было совсем...

Надя подошла к письменному столу. Здесь лежала отпечатанная на машинке «Судовая роль» — перечень фамилий и должностей. Список был длинный — моряков на корабле было почти столько же, сколько речников. Они, моряки, отвечали за проводку речных судов северным путем из Невы в Волгу, и поэтому их имена стояли впереди имен речников. И сам капитан Аникин шел третьим помощником.

Первой в списке стояла фамилия Лучникова. Был указан год рождения. Надя высчитала — сорок два года. Звание — капитан дальнего плавания. Занимаемая должность... «Подумаешь!» — презрительно вслух сказала Надя. Она уже знала от Андрея, что Лучников возражал против ее пребывания на «Машуке».

Надя бегло просмотрела список; все фамилии были незнакомы ей. Женщин, кроме нее, было только две — повариха и буфетчица, обе Марии Петровны.

На отдельном листке, подколотом к «Судовой роли», было отпечатано: «Пассажиры, находящиеся на борту теплохода «Машук»: Аникина Надежда Николаевна, год рождения тридцать первый, Прямков Федор Григорьевич, год рождения тысяча восемьсот девяносто пятый».

Кто же этот Прямков?.. Ах, да!.. Андрей рассказывал, что с ними идет пенсионер, бывший речной капитан. «По воде соскучился, — сказал Андрей. — Из пароходства попросили: возьмите, мол, старика...»

«Как в пьесе, все роли расписаны, — подумала вдруг Надя. — Даже комический персонаж — речник-пенсионер и тот не забыт. Ну, а я? Какая роль у меня? Тоже не из главных. Жена третьего помощника. Скажите, какая честь!..»

Она набросила пальто и, мельком глянув на себя в зеркало, вышла из каюты. Ее обдало холодком серого утра. Перила были влажны. Перегнувшись через борт, Надя увидела серую, тяжелую, почти неподвижную воду спящей Невы.

Город на берегу тоже был тих и пустынен, и о том, что он жив и дышит, говорил лишь черный дым, валивший из ближней заводской трубы. Надя подумала: постой здесь теплоходы подольше, они вскоре закоптились бы и почернели, как все эти призаводские дома.

Она прошла по главной палубе вдоль правого борта и попыталась разглядеть, что происходит внизу, на первом деке. Но ничего не увидела. Спустившись по трапу на второй дек, она увидела Лучникова, вернее, его спину. Он стоял перегнувшись, глядя в воду, откуда должен был показаться якорь, и командовал в переговорную трубку машинному отделению:

— Подрабатывайте понемножку... Еще подрабатывайте... Так, хорошо. Самый малый!

Матросы, по шесть на каждой стороне, дружно налегали на ручки лебедок. Якорь глубоко вошел в грунт. Наконец он поддался, поползла вверх цепь, за ней показались лапы самого якоря.

Лучников выпрямился. Он был выше среднего роста, худощав. Чисто выбритое лицо его было моложаво, только в морщинках у глаз да в капризном изломе губ чувствовалась усталость. Взгляд его скользнул по Наде, и она поняла, что он заметил ее, но не считает ее появление на палубе фактом, достойным внимания.

— Полный вперед! — скомандовал он в переговорную трубку и обратился к кому-то: — А вы здесь зачем? Это лишнее.

Ответа Надя не слышала. Но вскоре по трапу на второй дек грузно поднялся старик в черной кожаной куртке и черной кепке с пуговкой на макушке.

— Вытащили! — сказал он вместо приветствия.

Сизое морщинистое лицо его расплылось в простодушной улыбке. «Так вот каков он, этот персонаж из пьесы», — подумала Надя. А старик, спохватившись, представился:

— Прямков, Федор Григорьевич, — и протянул ей горячую шершавую руку. — Ишь, побежал, — сказал он, глядя на отдаляющийся берег, и, поискав в кармане, достал трубку. — Не обжились еще? Обживетесь! В дом новый переезжаешь, и то не все в момент. То воду не пустили, то газ не включен... А ведь это живая вещь, механизьм!..

Слово «механизм» произнес он смягченно, и Надя, педагог по профессии, сразу отметила это.

Мимо них прошли матросы, трое, почти мальчики, один за другим.

— Мы его, понимаешь, лебедками, — проводив их взглядом, опять возбужденно заговорил старик, — а он ни в какую... Уперся, и все тут...

Наде стало скучно.

Заметив вслух, что, пожалуй, можно пойти поспать, Надя поднялась на верхнюю палубу и прошла на корму. Отсюда виден был весь караван. Теплоходы еще не успели четко построиться, и поэтому были видны каждый в отдельности.

Вторым за «Машуком» следовал «Кольцов», дальше «Памир» и «Грибоедов».

Корабли шли, громко переговариваясь:

— На «Кольцове»!

— «Кольцов» слушает.

— Примите равнение согласно ордеру. Повторите, как поняли.

— Вас поняли.

Все три корабля светились огнями, и в сером, пасмурном свете было как-то уютно смотреть на эти огни. Незнакомый бас, отвечавший с «Кольцова», звучал, как голос самого корабля.

Мелко подрагивала корма под ногами. «Скорость набрал, узлов семнадцать», — подумала Надя. Она обошла палубу с подветренной стороны и вышла на бак.

Старик-пенсионер был тут. Увидев его, Надя смутилась: ведь она сказала ему, что идет спать. Но он, видимо, охваченный все тем же возбуждением, с улыбкой повернул к ней уже полиловевшее от холода лицо.

— Вон, глядите, мост показался. — И протянул бинокль.

В биноклях Надя понимала не много, но сразу поняла, что это военный бинокль, цейсовский. На стеклах были нанесены деления. Поднеся его к глазам, она отчетливо увидела строгие контуры вздыбленного и как бы переломленного посредине моста.

Встречный ходовой ветер дул в лицо.

— А вы говорите: «Спать пойду», — сказал старик торжествующе. — Разве сейчас можно спать? Я знал: не уснете. Такое во сне не увидишь, как тут покажут...

И действительно, было красиво. То, что казалось пасмурным небом, стало уходить и таять, уступая место золотисто-розовому восходу. Берега были строги, силуэты разорванных мостов графически четки.

Старик и молодая женщина стояли, не шевелясь и не разговаривая. И хотя жизнь его была на исходе, а ее только начиналась, в эту минуту они были равно одарены красотой восходящего солнца и равно счастливы.

Ладога встретила корабли полным штилем. Это было редким для нее гостеприимством. Большей частью здесь штормит. Но в этот раз голубая вода озера была спокойна, как в чаше, налитой до краев. До самого горизонта на все стороны была только эта сияющая под солнцем голубизна. Белые корабли шли, согласно ордеру, друг за другом. Ветер трепал алые флаги на флагштоках. На «Кольцове» гремепа музыка — немецкие джазовые пластинки. Во всем было ощущение праздника.

И когда позади Нади раздался голос Лучникова: «С праздником вас!», — Надя не сразу поняла, о чем речь. Лучников тронул рукой лакированный козырек фуражки и улыбнулся.

— Сегодня День Победы. Девятое мая! Забыли?

Да, она совсем забыла об этом. Хлопоты, сборы, отъезд.

— С праздником!

Помолчали. Лучников достал папиросу, прикурил от зажигалки.

— Похоже на море, правда? — спросила она, кивнув на расстилавшуюся до горизонта голубизну.

— Ну, что вы! Просто большое озеро, — снисходительно улыбнулся он.

Когда он улыбался, зеленоватые глаза его вспыхивали лучиками на солнце. Сжатые губы были не капризны, скорей насмешливы. Лишь складка в уголках губ говорила о том, что он может быть недобрым, даже порой жестоким.

— Ощущение моря совсем иное. Важно не то, сколько воды ты способен схватить глазом. Главное — ощущение того пространства воды, что остается за пределами зрения. Моряк ощущает его. И потому озеро для него не похоже на море, а море — на океан. Не знаю, понятно ли я говорю... — перебил он себя.

— Да, конечно.

Надя не узнавала Лучникова. Он был общителен, разговорчив. Совсем не похож на вчерашнего, скользнувшего по ней равнодушным взглядом.

Они стояли у борта на главной палубе, рядом с трапом, ведущим на ходовой мостик. Лучников — сжимая руками перила борта, Надя — кутаясь в серый пуховый платок. Руки его, как и лицо, были смугло окрашены несходящим, словно прикипевшим загаром, который бывает у тех, кто проводит жизнь на воде.

Надя чувствовала себя стесненно. Она смущалась молчания и не знала, о чем с ним говорить. Вдобавок она еще помнила, что он возражал против ее приезда, и не простила ему этого. И еще — ей хотелось понравиться ему. Она сама не знала зачем. Просто так.

— Вот вы говорите, за пределами зрения, — сказала она тем милым, чуть важным тоном, который, она знала, так шел к ней. — Но ведь не только зрение, но и воображение человека имеет предел. Мы все много сейчас говорим о космосе. Но разве мы представляем его себе? Мы знаем, что в мироздании есть бесчисленное множество систем, подобных солнечной. Так? Но попробуйте охватить их мозгом, внутренним зрением — и у вас только закружится голова...

Ей хотелось говорить умно. Хотелось, чтоб этот человек с твердыми, насмешливыми губами принимал ее всерьез. Она не понимала, что главное обаяние ее было именно в том, что ее рассуждения были по-женски наивны, а важность тона совмещалась с чуть кокетливым прищуром глаз, в которых трепетало солнце.

— У меня была подруга в детстве, — продолжала Надя. — Так она всегда спрашивала: «Ну, а это — солнце, звезды — в чем они?» Она не понимала таких слов, как «пустота», «безвоздушное пространство», «бесконечность»... Она спрашивала: «Ну, а там, где все кончается, все звездные миры, что там?» Понимаете? Она хотела найти конец бесконечности, к нечеловеческому она подходила с человеческой меркой...

Лучников слушал ее с тем особым, преувеличенным вниманием, с каким мужчина слушает рассуждения женщины, отдавая должное тому, что и ей «хочется порассуждать»,

— Ваша милая подруга, — сказал он, мягко улыбаясь, — была подобна гусенице, которая за всю жизнь проползла только один сад и спрашивала у бабочки: «А там за забором что?» Бабочка отвечала ей: «Там еще сад». «А потом?» «А потом еще...» И тот, третий сад гусеница уже не могла воспринять своим бедным воображением... Но поверьте мне, что есть люди в наш век, настоящие ученые, которые сейчас уже могут увидеть внутренним зрением то, чего мы с вами не можем... Кстати, с чего мы начали этот космический разговор?

Они помолчали, вспоминая.

— С моряков, — подсказала Надя.

— Да, с воображения моряков. Так поверьте мне, что у моряков тоже иное представление о водном пространстве, чем у людей сухопутных. Или речников.

— Вы не любите речников.

— Ну что вы! Я просто отдаю предпочтение морякам.

С мостика по трапу спустился Андрей.

— Беседуете? — сказал он, подходя. — Простор-то какой! Море, да и только.

— Кто наверху? — вместо ответа спросил Лучников.

— Второй помощник.

— Хорошо идем.

— Так бы всю дорогу.

Они стояли рядом, и Надя невольно взглядом сравнила их. Андрей был моложе Лучникова лет на десять, и сейчас, когда на залитой солнцем палубе они стояли рядом, это резко бросалось в глаза. Андрей был и красивей Лучникова и молодцеватей. И вообще Андрей был лучше. Он был ее мужем.

— Впервые на Ладоге? — спросил Лучников у Андрея.

— Впервые.

— Я здесь воевал. Недолго. Потом на севере, на Баренцовом...

— Жуткое дело здесь было? — полуспросил Андрей.

— Да, веселое дело! До сих пор мины вылавливают...

Надя слушала разговор мужчин. Платок упал ей на плечи, и ветер играл ее светлыми тонкими волосами. Она, не отрываясь, смотрела на воду, и глаза ее пристально вглядывались в ласково журчащую, бегущую от теплохода волну, где до сих пор, подстерегая корабли, прячется смерть.

Ее мрачные мысли прервал голос Лучникова:

— Я приглашаю вас обоих в честь праздника пообедать вместе со мной. Я просил Марию Петровну, буфетчицу, накрыть в салоне. — Он дотронулся до козырька и взглянул на Надю. — В двенадцать ноль-ноль жду...

Он поднялся по трапу в рубку, а Надя и Андрей еще походили по палубе, любуясь озером.

— И долго нам идти Ладожским? — спросила Надя.

— Под вечер войдем в Свирь. Говорят, красивая река.

И вдруг спросил:

— О чем ты говорила с ним?

Надя вспомнила космический разговор, как назвал его Лучников, и улыбнулась. Рассказывать о нем было долго.

— Я сказала, что он не любит речников.

Андрей нахмурился. Когда он хмурился, светлые густые брови его смешно топорщились.

— Это ты зря. Теперь он подумает, что я тебе жаловался. А мне наплевать — любит, не любит. Я не красна девица...

Надя взглянула в озабоченное лицо Андрея и впервые после своего приезда испытала чувство раздражения.

— При чем тут ты? Я говорила то, что думаю.

— В общем, прошу тебя впредь не говорить с ним на эти темы. — Глаза Андрея упрямо посверкивали из-под светлых коротких ресниц. — Поняла?

— Ладно. — Надя примиренно улыбнулась. — Дашь мне темник, и я буду в него время от времени заглядывать.

Ей не хотелось ссориться. Хотелось шалить, нахлобучить на глаза Андрею его форменную фуражку. Даже мины, темные таинственные тени войны, еще живущие в глубине этого чистого озера, не пугали ее больше.

В двенадцать ноль-ноль, прихватив с собой бутылку «Твиши», которую Андрей купил в Ленинграде, они постучали в дверь салона. Здесь было по-вечернему, горели лампы: стекла со стороны палубы были обиты досками на случай шторма. Один из столов был накрыт на пять человек. Лучников и морской помощник (Надя вспомнила запись о нем в «Судовой роли»: капитан малого плавания Жук) были уже здесь. Знакомясь с Надей, Жук покраснел так сильно, как умеют краснеть только совсем молоденькие девушки. Это было заметно даже при неярком электрическом свете.

Мужчины дружно занялись откупориванием бутылок и обменом мнениями о том, какой способ лучше.

«Кто же будет пятым?» — подумала Надя. И увидела Прямкова. Старик вошел, ступая нерешительно, словно не зная, туда ли попал. Но вид у него был торжественный, из кармана черного пиджака торчал аккуратно сложенный вчетверо носовой платок ослепительной белизны. Жидкие, с сильной проседью волосы были смочены цветочным одеколоном и торчали на затылке, как после мытья.

— Вот и Федор Григорьевич, — сказал Лучников и обратился ко всем: — Можно садиться.

На столе стояли три бутылки: водка, коньяк и «Твиши». Лежала закуска: соленые огурцы, лимон, посыпанный сахаром, ветчина.

За стеклянной перегородкой буфетчица Мария Петровна уже хлопотала, разливая в тарелки суп. «С бараниной», — по запаху определила Надя.

— Что будете пить? — спросил Лучников у старика.

— Водочки, пожалуй, — подумав и делая вид, что колеблется, негромко произнес Прямков.

— А вы? — Лучников повернулся к Андрею.

— Я — только вино, — подчеркнуто сказал Андрей.

— Что так? — удивился Лучников.

— Не пью. Не курю и не пью.

— А ради праздника? — Лучников испытующе посмотрел на него. — Немножко?..

— Все равно. Закон.

— Ну, что ж... Не будем сбивать человека с праведного пути. — Он налил водки себе, морскому помощнику и Прямкову и, наливая вина Андрею, спохватился: — Ну вот! Уже проштрафился. Надо было начинать с дамы...

— Я не дама, — сказала Надя. — И сейчас я вам докажу это...

— Что вам налить?

— Водки.

— Вот молодцом! — похвалил Лучников. Наде показалось, что он даже повеселел.

Надя не любила водку. Но почему-то ей стало неприятно за отказ Андрея. «Нехорошо, когда человек намеренно хочет выделиться, отличить себя от других, — думала ока. — Даже в хорошем».

— За победу, — сказал Лучников, поднимая рюмку. — Не знаю, как для кого, а для меня не было счастливей дня. Сколько не дожило до него из тех, кто заслужил дожить...

Он выпил не сразу: подержал рюмку в руке, глядя прямо перед собой. Потом все выпили, и Прямков закашлялся. На глазах у него навернулись слезы. Он вытащил из кармана платок, старательно отер их. Только Андрей еще цедил вино из рюмки, медленно, как бы смакуя. Он сидел рядом с Надей, Лучников и Жук — напротив них, Прямков — сбоку.

Буфетчица, выглянув из-за стеклянной перегородки, решила, что самое время подать суп.

Лучников и ей налил рюмку:

— Выпейте с нами, Мария Петровна.

— Ой, что вы, — жеманно ужаснулась она, — я водку не пью... Мне бы молочка.

На вид ей было лет пятьдесят, но губы она красила ярко. Голос у нее был надтреснутый, хрипловатый — то ли от простуды, то ли оттого, что часто пила «молочко».

— Берите, берите, — нетерпеливо сказал Лучников. Покосившись в сторону Нади, она заметила, что и та пила водку, и, уже не переча, взяла рюмку.

— С Днем Победы! Доброго здоровья, — и опрокинула залпом.

Лучников уже протягивал ей хлеб с ветчиной.

— Настоящая морячка, — сказал Лучников, когда Мария Петровна отошла от стола. — Как убило у нее мужа, боцмана, так она сама пошла на корабль. Поварихой попросилась. Всю войну на флоте провела и потом осталась... Где только ни была — и за границу ходила, в Атлантику, за сельдью... А потом попивать стала. Особенно, как на берегу побывает. Вспомнится все...

— А теперь она на «Машуке» останется? — спросила Надя.

— Нет, в Архангельске, слава богу, сойдет, — сказал Андрей.

Лучников налил всем по второй.

— А теперь, — он выразительно посмотрел на Андрея, — за капитана Аникина. За капитана нового типа — капитана, который не пьет и не курит.

Он сказал это серьезно, только складки возле рта обозначились резче.

— Сколько вам было лет, Андрей Иванович, в сорок пятом?

— Шестнадцать, — сказал Андрей.

— Мальчишка. — Глаза Лучникова потеплели.

Надя смотрела на него, на его темные густые, ежиком, волосы, на красный след от фуражки на лбу. Она подумала, что сейчас он и ей задаст тот же вопрос, и ей захотелось прибавить себе года, чтоб не ранить Лучникова еще раз. Чутьем она поняла, каким немолодым ощутил он себя сейчас. Именно немолодым, а это страшней, чем старым. Старый — уже сдался. Немолодой — еще хочет жить полной жизнью, наравне с молодыми. И если старым становишься постепенно, то немолодым — всегда вдруг.

И все же Надя была только женщиной и на вопрос Лучникова ответила честно:

— Четырнадцать.

В сорок пятом ей было четырнадцать. Она ходила в седьмой класс. Тетрадки, отметки, мальчики, кино — вот был ее мир, мир школьницы, девчонки. А он в сорок пятом уже испытал все главное в своей жизни: любовь, войну, смерть близких, победу, женитьбу...

— В сорок пятом я служил матросом на Балтике, — сказал Жук и опять покраснел. Это были его первые слова за время обеда.

— А я капитанил на «Богатыре», — негромко произнес старик.

Он хотел рассказать, что «Богатырь» был лучшим пароходом из тех, что ходили по маршруту «Москва — Касимов — Горький», и что это был последний пароход, на котором он ходил капитаном. Но не сказал: боялся, что опять запершит в горле и придется доставать платок, как тогда, когда пили первый тост за победу и Лучников вспомнил о тех, кто не дожил... Прямков до сих пор не мог смириться с гибелью сына, Петьки. Это был его лучший сын. Так казалось ему теперь. И хотя у него осталось еще трое — два сына и дочь, — он говорил про них: «Хорошие ребята, но не то...»

Ничего этого не сказал Прямков. Он понимал, что ему оказали честь, как бывшему капитану, справить День Победы среди капитанов. Он был рад этой чести, но не хотел ею злоупотреблять и занимать внимание всех своей персоной.

После обеда вышли на палубу. Лучников, Жук и Андрей поднялись в рубку. Прямков отправился вздремнуть.

Надя стояла у борта. Все так же сверкала под солнцем безбрежная Ладога, упруго вибрировала палуба под ногами. После по-вечернему освещенного салона было приятно опять обрести солнце, голубое, без единого облачка, весеннее небо над головой. Сто сорок пять километров по Ладожскому. Так сказал Андрей. Андрей!.. Как он иногда не чувствует... Но ей не хотелось думать об этом. Она запрокинула голову, зажмурив глаза, и подставила лицо солнцу. Ее обдало приятным теплом, веки красно просвечивали. Слабый ветер шевелил волосы, и они щекотали ей щеки, шею, но лень было убрать их. «Как бьется сердце, — подумала она. — Не надо мне было пить вторую рюмку».

Ей всегда нравился язык лоций — скупой, точный, исполненный строгой поэзии.

Корабли вошли в Свирь под вечер. Уже осталась позади озаренная заходящим солнцем Свирица — деревянный поселок на сваях с улицами-реками и улочками-речонками, по которым сейчас, в весенний разлив, и к соседям за солью не доберешься иначе, как на лодке. С избами, из окон которых, кажется, можно ловить рыбу.

В Свирице меняли лоцмана.

Сошел высокий сутуловатый моряк-балтиец, сопровождавший отряд по Неве и Ладожскому озеру. Катер «Севрюга», доставив на «Машук» нового лоцмана, рыжеусого старика в ватнике и с узелком, принял на борт балтийца с шевронами на рукаве кителя и «крабом» на фуражке.

Надя не была знакома с ним. Раза два видела, как он проходил по палубе, поднимался в рубку. Но теперь, глядя, как он удаляется на катере, стоя неподвижно и не отрывая глаз от корабля, она испытала щемящее чувство грусти. Она думала о быстротечных встречах и долгих разлуках всех этих людей, связанных общим делом. А может быть, ей просто передалось то, что чувствовал сутуловатый балтиец, уже переставший быть частью «Машука», частью их общей жизни.

Солнце зашло, но вода, оттененная берегами, была светла. В ней отражалась нежная майская зелень леса. Перевернутые березы и елки уходили вершинами в глубь речного зеркала и от этого выглядели вдвое выше. Надя уже спала, когда прошли Свирскую ГЭС. Потом стояли у семафорного моста и ждали рассвета.

На кораблях спят мало. Надя слышала сквозь сон, как выбирали якорь, слышала, как гремят по палубе торопливые шаги вахтенных матросов. Слышала, но не проснулась. Она уже привыкла к своему новому плавучему дому и начинала любить его. Что значит любить? Не значит ли это отличать от всех, отдавать предпочтение одному перед другими? Надя полюбила «Машук», и теперь ей уже не казалось, как раньше, что те три идущих позади теплохода хоть чем-то похожи на флагмана. Нет, те корабли были совсем другие. Наде казалось, что и гудок на «Машуке» звучит приятнее, и что «Машук» белее окрашен, и матросы на нем проворней. Ей нравились белые ведра на корме — на каждом нарисовано по одной букве, из которых, как из детских кубиков, складывалось имя корабля — «Машук». Это имя было везде — на белом мотоботе, укрепленном на корме, и на деревянных спасательных ботиках, обнесенных веревкой, с надписью на каждом: «Машук». 8 человек». В случае аварии их сбрасывают за борт, и восемь человек могут, держась за веревку ботика, ждать помощи.

Надя проснулась, когда за окнами каюты вновь плавно двигались зеленые берега, с мертвыми березами, забредшими далеко в воду, с тихими избушками бакенщиков, остановочными пунктами, возле которых были свалены еще не расставленные на реке и по берегам весенние знаки.

Надя спустилась в камбуз, запасла в термос чаю. Чай здесь был сварен по-походному — уже с сахаром.

— Остыл, небось, — посочувствовала буфетчица Мария Петровна. Губы у нее были, как и вчера, ярко накрашены, на голове франтовато повязана шелковая косынка. Она уже хлопотала, накрывая столы к обеду. — Заварка? Запарка это, а не заварка. Веник пареный. Если б я таким чаем наших флотских поила, они б меня на берег в два счета списали...

Она говорила громко, чтобы услышала другая Мария Петровна, повариха. И та действительно услышала, вышла, уперла руки в бока:

— Здрасте! (Это не значило, что она здоровается с Надей.) Чай ей нехорош. Ну, какой же тебе еще чай?.. Я в него и соды чуток положила для цвету!..

Это была маленькая, толстенькая женщина с волосами, неопрятно торчавшими из-под белой косынки.

— Иди уж, иди, — ворчливо махнула рукой Мария Петровна. — Ступай, вари свой швайку. Люди в плавании, в экспедиции, а она масла жалеет...

Мария Петровна подождала, пока ее тезка скрылась за дверью кухни, и негромко, уже для одной Нади, сказала:

— Так вот и лаемся весь день. Верите? Две бабы у одной плиты — добра не будет. Она свое зелье наварит, а мне людям на стол совестно подавать... Чудеса!

Она принялась ловко и споро резать хлеб и вдруг, остановившись, спросила:

— И давно вы замужем? Ой, а я-то думала, молодожены... С Иваном-то Петровичем ладите?

Надя вздрогнула от неожиданности. Мария Петровна назвала имя ее свекра.

— Вы его знаете?

— Спросите, кого я не знаю. — Она самодовольно усмехнулась. — Чай, не первый год плаваю... А Иван Петрович на пенсию, что ль, вышел? Ну и ваш на него похож. Вылитый батька.

Надя не любила свекра, и слова о том, что Андрей на него похож, неприятно задели ее.

Весь день она невольно вспоминала их и, поглядывая издали на Андрея, думала: «Нет, не похож. Или похож все-таки? Но чем? Разве что этой манерой хмурить белесые брови да говорить о себе: «Я человек такой», «Мое правило такое»... — не ожидая, пока это скажут о нем другие. Сознание своей непогрешимости твердо жило в нем, и на самом деле все как бы взялось утвердить его в этом мнении. Он был отличником в школе и потом в училище. Начальство любило его, награждало грамотами, в газетах печатали его портреты. Наконец в тридцать лет ему доверили такого красавца, как теплоход «Машук».

Таким же непогрешимым, уверенным в себе был и свекор. Казалось, ничем уже нельзя было растрогать, удивить этого человека. Сними ему с неба луну и повесь на грудь, как медаль, он только скажет: «Ну, что ж... Мы, Аникины, потрудились неплохо. Кому ж и носить ее, как не нам?..»

Они любили себя, Аникины. Любили все, что принадлежало им. Иногда Наде казалось, что Андрей и ее любит только за то, что она жена Аникина; коли она его жена, стало быть, она лучше всех.

Надя познакомилась с Андреем на вечере в клубе водников. Была весна. Надя была в белом платье, с белыми лентами в косах. Тогда у нее еще были косы. Вечер посвящался открытию навигации. Играл оркестр. Надя танцевала без отдыха. Чаще других ее приглашал молодой капитан со светлым, как только у детей бывает, пшеничным чубом. Танцевал он хорошо, уверенно. Во время танца не разговаривал, как другие, и что бы Надя ни сказала, отвечал ей одним словом: «Точно».

«Милый, — думала Надя. — Славный...»

Потом он проводил ее домой. Вечер был тихий, светлый. Цвела сирень в палисадах.

— Надя, — сказал он, — давайте встречаться.

И они стали встречаться. Ходили на танцы, в клуб водников. В кино. Катались по реке.

Соседи говорили:

— Интересный парень. Ты его, Надя, не упускай.

Мать говорила:

— Зятек пришел, — и бежала открывать дверь.

Подруги говорили:

— Надь, он всерьез или так, время провести?

— На свадьбу-то позови!

— А между прочим, из вас хорошая пара получится.

Однажды он сказал:

— Я человек такой: что задумал, обязательно добьюсь. Так зачем волынить? — Светлые волосы, взгляд острый, упрямый.

К чему волынить?

Андрей нравился ей. Было любопытно представлять себя замужней женщиной, женой. Примерять его фамилию: Аникина. Надежда Аникина. Аникина Надежда Николавна...

Вскоре они поженились, и она на самом деле стала Аникиной.

День был голубой, ясный. Но воду рябил ветер. Он дул с севера, и навстречу ему неуклонно двигался караван белых кораблей.

Давно остался позади маяк, упомянутый в лоции, острова и поселки с певучими финскими названиями — Янега, Валдома. Миновали семафорный мост.

«По левому берегу — «Поцелуй», — прочла Надя в лоции и выбежала на палубу посмотреть поселок с любопытным названием.

Поселок был мал, среди приземистых домов выделялось бревенчатое здание школы с голубой табличкой на фасаде, повернутом к реке. Школа стояла так близко к воде, что слышно было, как звенит звонок. И сейчас же в каждом окне появились ребячьи головы.

Дети громко кричали, махали руками, приветствуя проходящие корабли. Надя помахала в ответ. Прямков — он с раннего утра на палубе — достал свой белый платок и, высоко подняв руку, стал методично размахивать им.

— «Поцелуй», — задумчиво повторила Надя, когда поселок исчез из глаз, — интересное название...

— Видать, встречные корабли в тумане шли, ну и поцеловались, — объяснил ей Прямков.

Но ей не понравилось такое объяснение. Ей виделись двое, очень молодые и счастливые. Здесь он поцеловал ее впервые. Здесь, где так чисто, свежо пахнет рекой и сосновым лесом...

— Рано. Рано идем, — сказал старик, переминаясь. Видимо, у него замерзли ноги. — На Онежском лед...

— Радиограмма получена?

— Зачем мне радиограмма? Вот, смотрите... — Он набрал воздух в легкие, и, когда выдохнул, Надя отчетливо увидела струйку морозного пара.

— Чуете? — торжествующе спросил он. — Арктика дышит.

Опять прошли мимо маленькой деревушки в десяток дворов.

Сразу за домами начиналось поле — его легко охватывал глаз, — небольшое поле, отвоеванное человеком у леса.

И снова лес, лес.

И вдруг по правому борту возник город.

Он возник, как видение, с окнами, горящими в отблесках заката, с новеньким Дворцом культуры, на горке. По одной из его улиц лихо бежал автобус — не какая-нибудь провинциальная «коробочка», а заправский красно-желтый «ЗИЛ».

— Что это? — удивилась Надя. — Какой-то город...

— Да, город, — подтвердил Прямков. — Глухое лесное селеньице было. И вот, пожалуйста.

Город был невелик.

Вскоре он скрылся из глаз, и вновь потянулся бесконечный лес.

Они стояли на главной палубе у правого борта, когда мимо них прошагал кудрявый радист с радиограммой.

Он по-кошачьи легко взбежал по трапу на ходовой мостик и вскоре спустился, пошел назад, к себе в рубку, насвистывая и машинально постукивая себя карандашом по руке, повторяя свой профессиональный жест — работу ключом.

На мостике появился Лучников.

В руке у него был листок, принесенный радистом.

Со вчерашнего дня Надя его не видела. Она хотела поздороваться, но он скользнул по ней тем равнодушным, невидящим взглядом, как в тот раз, на рассвете, когда заело якорь.

Папироса была зло закушена в углу рта, листок радиограммы в его руке трепал ветер.

— Здравствуйте, — все же сказала Надя. — Что там сообщают?

Он не сразу, с усилием оторвал взгляд от листка и взглянул на нее отрешенно, словно не узнавая.

— Что сообщают, — повторил он, как бы пытаясь понять, кто эта женщина и чего она хочет от него. И, поняв наконец, ответил: — Лед, Вот что сообщают. На Онежском лед, на Белом лед, а на Сухоне вода падает.

— Как же быть? — спросила Надя. — Неужели будем стоять?

Он передвинул папиросу в другой угол рта, поправил фуражку.

— Пойдем. Если ледовая обстановка позволит... Аникин! — позвал он. Из рубки на мостик вышел Андрей. — Мачту надо «срубить». Скоро провода.

— А разговор с Москвой? У радиста связь налажена.

— Переиграем разговор. Не рвать же радиопроводку. И передайте, чтоб на «Кольцове» не зевали.

— Есть передать! — отчеканил Андрей.

И уже звучали над водой голоса:

— На «Кольцове»!

— «Кольцов» слушает.

— Командир отряда напоминает: впереди провода, не забудьте «срубить» мачту. Повторите, как поняли...

— Понято, понято, — басил «Кольцов». — Есть «срубить» мачту!

— Вот видите, на Онежском лед, — сказал Прямков, когда Лучников и Андрей скрылись в рубке. — Выходит, мое радио тоже справно работает.

Надя думала о Лучникове. Она вдруг поняла, что этот человек никогда не забудет о своей работе; даже рядом с любимой женщиной он будет думать о всех этих ледовых обстановках, об уровне воды, количестве узлов...

«Бедная его жена», — думала Надя. И чувствовала, как эта женщина, его жена, будь она здесь, полюбила бы его еще сильней.

Матросы уже положили мачту, когда за поворотом реки показались тонкие, как нити осенней паутины, провода, и корабль осторожно прошел под ними, не повредив радиолинии.

Поздним вечером караван пришел в Вознесенье — портовый поселок на Онежском озере. Мерцали, отражаясь в воде, огоньки свайных построек. Улочки были темны, пересечены каналами с разводными понтонными мостками. С приходом кораблей поселок оживился, словно проснулся от спячки. Матросы ушли на базу за хлебом. Они вернулись с мешками, полными свежих буханок, и опять ушли, на этот раз уже с гармошкой. Звуки гармошки долго звучали, затихая, в темноте улиц.

Надя ждала Андрея. Он вместе с Лучниковым ушел на берег в диспетчерскую выяснять обстановку.

Вечер был свежий, но безветренный, и приятно было стоять на палубе, смотреть на мерцающие огни, думать о незнакомой жизни поселка. Темнота делала ее еще таинственней и незнакомей. Пахло сыростью, свежей рыбой и почему-то мокрым тесом, — наверно, от новенькой пристани, к которой пришвартовался «Машук».

— Скучаете? — К Наде подошла буфетчица, — Что ж на берег не пошли? Я и то хотела сходить, молочка купить... Страсть как люблю молочко! А потом, думаю, темно, и не вынесет никто... Я его в войну привыкла пить, когда донором была. Нам дополнительно на карточку давали... Всю войну кровь сдавала, и потом еще лет пять. А теперь не могу... — Помолчав, добавила: — Здоровье не позволяет...

— И нравится вам на воде? — спросила Надя больше из желания быть любезной.

— Привычка. — Мария Петровна наставила воротник пальто. — Вот вы летом плаваете, а зимой... работаете где-нибудь? — в свою очередь, спросила она.

— В школе.

— Какой предмет?

— География.

— Ну, что же... Географию надо знать, — одобрила она. — А то как я... Кильским шла в первый раз. Думаю, где ж он, Кильский такой? От кильки, что ль, происходит?

Она хрипловато засмеялась, достала папиросу из пачки.

— Вот вы с нами на севере побываете и ребятам потом все доложите...

Они прошли вдоль палубы на корму. Корабли зажгли бортовые огни, на «Кольцове» заиграла джазовая музыка.

— Хорошо сейчас на берегу, — мечтательно сказала Мария Петровна. — Погуляют наши матросики. Раньше я тоже погулять любила... — Она чиркнула спичкой, и быстрый огонь на миг осветил ее обветренное, морщинистое лицо. — Вам, наверно, не верится, — сказала она, перехватив взгляд Нади. — Но было так. Жизнь, дорогуша, ломает человека... Овдовела я рано. Гришу своего я любила, не гуляла от него ни с кем. А как убили его... Семнадцатого июня сорок второго года... Так и пошло... А теперь, кроме Гриши, и не вспомню никого, как их и не было.

Она помолчала, изредка затягиваясь, и вдруг с живостью обернулась к Наде.

— А вот я вам скажу. Есть такие, что их жизнь ломает, а они не ломаются... Вот я вам историю расскажу. Про нашего командира отряда. Про Лучникова, Сергей Николаича. Говорят, перед войной он в Архангельске служил. Недолго. Может, год или два... И была там одна женщина, хирург. Полюбил он ее страшно, и она его тоже. А потом война, он на севере воевал, она тоже на фронт ушла... Ну, и растерялись. И вот, представьте, сколько прошло лет, а он все надеется ее встретить. Как идет этим маршрутом, на Архангельск, волнуется, друзей в Архангельском пароходстве расспрашивает: «Ну как, мол, ничего про нее не узнали?» И опять просит: «Найдите мне ее...» А разве найдешь? Может, ее на фронте убило. Или замужем, фамилию сменила.

Мария Петровна бросила папиросу за борт.

— Вот какая история, дорогуша... Лет-то сколько прошло, а он все любит. А ведь всего и было у них, что повздыхали. Ну, может, поцеловались разок. А ничего такого платонического про меж ними, говорят, и не было!..

— Что ж он... Так и не женился? — с невольным волнением спросила Надя.

— Почему не женился! Жениться — дело нехитрое. Пожил с одной. Худо, говорят, жили. Ну, и разошлись. Может, сам виноват. Характером он очень тяжелый. А может, и она... Гриша мой так говорил: женой моряка не становятся, а родятся...

Надя смотрела на огни поселка. К ним не шла джазовая немецкая мелодия, долетавшая с «Кольцова». Поселок был такой северный, русский. Иной музыки просила Надина душа — печальной и светлой, как ее мысли о жизни. «Ее убили на фронте, — подумала она вдруг с уверенностью о незнакомой женщине. — Она не могла разлюбить его. Потому что... его нельзя разлюбить...»

Она была уже у себя в каюте и лежала с книжкой когда вернулся Андрей. Он был не в духе.

— Что случилось? — спросила она.

— К черту! — вместо ответа буркнул Андрей.

Он стал расстегивать китель.

— Спи, — сказал он. — Почему ты не спишь?

— Хочу понять, что с тобой...

— Со мной ничего. Просто он мне надоел, Понимаешь? Надоел!

— Кто?

— Твой Лучников.

— Почему мой? — Надя удивленно подняла брови.

Андрей не ответил. Он лег с размаху, и кровать жалобно скрипнула под ним.

— Спать, спать, — повторил он строго. — Через два часа снимаемся, тогда не поспишь...

— А как же лед?

— Что нам лед? — И добавил: — Ледокол заказали...

— Он уже здесь?

— Нет, в Повенце. Пойдет нам навстречу.

— Когда же мы встретимся? На полдороге?

— Примерно.

Ей стало жаль «Машука». И Андрея.

— А подождать нельзя?

— Лучников не желает. — Андрей зло усмехнулся. — Ему что? Сойдет на Соколе, махнет в Вологду — и на скорый в Ленинград... А мне на «Машуке» плавать. Я его новеньким получил, с иголочки...

Андрей не мог рассказать Наде о стычке в диспетчерской, где Лучников при всех назвал его мальчишкой. А за что? За то, что Андрей жалел свой корабль и не хотел выходить из Вознесенья без ледокола. Впрочем, теперь он больше думал о себе, о нанесенной обиде. Он мечтал о том, как по прибытии на Волгу напишет жалобу на Лучникова, и уже складывались первые фразы...

— Ничего... Я его научу меня уважать! — только и сказал он вслух.

Надя долго не спала. Лежала, глядя в темноту... «Твой Лучников»! Почему Андрей сказал так? Неужели он почувствовал что-то? Да и что он может почувствовать? Ничего нет...

Вот он обидел Андрея. И Надя уже готова броситься на него, защищать мужа, даже если он не прав. «Если он не прав», — повторила она мысленно. Ей вспомнился Лучников на мостике с радиограммой в руке, его отрешенный, углубленный в себя взгляд.

Романтическая история, рассказанная буфетчицей, показалась ей сейчас вымышленной.

Надя проснулась, словно кто-то толкнул в бок. Она была одна в каюте. За плотно занавешенной шторой окна то нарастал, то затихал глухой, скрежещущий шум. Казалось, там бушует буря. Но, странно, корабль не качало, лишь короткие толчки сотрясали каюту. Надя босиком подбежала к окну, отодвинула штору и зажмурилась от яркого света. До самого горизонта сверкал, искрился на солнце белый лед. Теплоход двигался медленно, почти ползком, врезался в лед и раздвигал его корпусом, вызывая странный скрежещущий шорох. В медленности его движения, в коротких толчках — ударах льдин было что-то угрожающее, тревожное. И все же нельзя было оторвать глаз от сияющего под солнцем льда.

Надя быстро оделась, повязалась платком и вышла на палубу. Здесь было пустынно, безмолвно. Только скрежет корабля о лед стал явственней. Казалось, все на корабле замерло, оледенело, как и на сотни верст вокруг. Но она знала, что это лишь кажется. Там, в рубке, сейчас все напряжено до предела, четкие команды ежеминутно поступают по машинному телеграфу вниз, в машинное отделение. За спиной штурвального, вглядываясь в сияющую белизну, стоят командир отряда кораблей и третий помощник. И каждый раз, когда с новой силой возникает скрежет льда о борт корабля, сердце капитана «Машука» обливается кровью. А Лучников, что чувствует он сейчас?.. Жалеет о принятом решении или уверенно смотрит вперед, навстречу ледяной пустыне?..

Медленно, один за другим, ползут во льду речные теплоходы. «Кольцову» легче: «Машук» прокладывает ему дорожку.

Обогнув палубу, Надя лицом к лицу столкнулась с Прямковым. Старик, невзирая на холод, нес свою добровольную вахту. Воротник его пальто был поднят, кепка с пуговкой на макушке нахлобучена по самые глаза.

— Что делается! — сказал он, с трудом шевеля посиневшими губами. В голосе его слышалась гордость. — Сорок лет капитанил. Осенью, чуть первые белые мухи полетят, — команда стоп. Убираем пристани: конец навигации... А тут, понимаешь, во льдах идем, как папанинцы какие-нибудь! Ей-богу!

— Как бы на льдину не пришлось высадиться, тогда будем настоящие папанинцы! — заметила Надя.

Ей было и жутко и весело ползти на речном теплоходе среди сияния льдов.

Близился обеденный час, но в рубке словно забыли о нем. Теплоход лихорадило. Иногда он не в силах был разрезать льдину и вползал на нее брюхом, подминая ее своей тяжестью.

— Сантиметров восемьдесят будет, — определял в этом случае толщину льдины Прямков.

Он посерьезнел. Видимо, и ему не улыбалась перспектива стать настоящим папанинцем.

И вдруг все кончилось. Теплоход уже не полз, а шел, под килем его был не твердый лед, а вода.

Радист отнес в рубку радиограмму: «Путь Север открыт. Км. ледокола «Лена» Сомов».

Открыв каравану путь во льдах, ледокол ушел назад в Повенец и двигался теперь где-то впереди. Его не было видно, сколько ни смотрели по очереди в бинокль Прямков и Надя. Конечно, ведь во льдах он шел намного быстрей «Машука».

Теперь сломанный ледоколом лед только легко потрескивал, уступая «Машуку» дорогу. Солнце пригревало, и льдины, подтаивая, вели между собой весенний разговор. Как ни странно, к северу льда становилось все меньше, пошло черноледье — лед, захлестнутый водой. По такому льду идти легко: он повторяет движение волны, так тонок. По сути, это уже не лед, а зола от него. Лед, истлевший на солнце.

Андрей пришел обедать, когда показались онежские острова с темными елями, с голыми осинами и березами. Здесь была ранняя весна.

— Через два часа Повенец, — сказал он.

— Краску ободрали?

— Краска что! Винты погнули... Ремонта недели на две... Ладно хоть руль цел. Я, признаться, думал: поломаем.

— А все же красиво было, — вздохнула Надя.

Она чувствовала, что и Андрей считает, что в общем легко отделались, но не хочет сознаться. Ремонт на две недели — не задача. Все корабли после перегона ремонтируют. По графику «Машук» должен взять первых пассажиров-туристов через месяц. Значит, время есть.

Надя представила вдруг, как все три дека теплохода наполнятся людьми, толпящимися у перил, будут щелкать фотоаппараты, смеяться женщины в ярких платьях. Салоны, сейчас еще молчаливые, обитые снаружи досками на случай шторма, будут полны света и музыки. Из ресторана понесется запах горячих блюд, изготовленных не Марией Петровной — кашеваркой, а настоящим коком. Их будут доставлять снизу, из камбуза, в сервировочную на специальных лифтах. На корме расставят пестрые шезлонги — сейчас они еще в конвертовке, — в них будут загорать туристы под волжским солнцем.

И никто из этих людей не будет знать о том, какой путь проделал «Машук», продираясь во льдах...

Ледокол «Лена» появился уже на рейде Повенца, Он казался таким маленьким рядом с громадиной «Машука», но стальной корпус его выглядел уверенно, и все с уважением, хотя и сверху вниз, поглядывали на него.

— Подойдите к «Машуку» с левого борта, — скомандовал в микрофон Лучников.

Все начальство ледокола, задрав головы, стояло на палубе. Пожилой капитан в черной морской шинели — Сомов — поднес руку к козырьку, приветствуя Лучникова. Красное, обветренное лицо его сияло.

Лучников отвечал на приветствие, стоя на мостике.

Надя ожидала увидеть его усталым. Но зеленоватые глаза его были веселы, а сам он выглядел свежо и молодо. Золотая кокарда на фуражке поблескивала в лучах заходящего солнца. Скупые жесты приветствия были энергичны, исполнены скрытой радости. Легко сбегая с ходового мостика, он вдруг по-мальчишески подмигнул Наде, на ходу спросил:

— Натерпелись страху?

И по этой фразе Надя поняла, что больше всех «натерпелся страху» он сам, командир отряда. Неведение — верный способ быть храбрым. Он знал все и, зная, шел на риск, необходимый во имя дела. Теперь Надя не сомневалась в этом.

Наверно, и в этих краях бывают серые, ненастные дни, с затяжными дождями, с промозглой сыростью. Но сейчас север словно решил показать себя с лучшей стороны: за всю дорогу от Ленинграда ни одного пасмурного дня, ни одного дождя. Надя чувствовала, что ей на всю жизнь запомнится стоянка в Повенце в ожидании лоцманов. Красное солнце прячется за верхушки елей. На островах хлопают одинокие выстрелы: должно быть, браконьеры стреляют уток. Лед, тонкий, черный, при заходящем солнце кажется бронзово-зеленым. Иглистые льдинки со звоном тают, сталкиваются, тонут.

В поселке топят печи, и лиловатые в закате дымы тянутся вверх, сливаясь в одну туманную дымку вдали над островами.

На кораблях зажглись огни. В голубом свете северного вечера они горели умиротворенно, чуть печально. Отсюда, с «Машука», было видно, как обтерлась наружная краска с белых бортов «Кольцова». «А ведь он шел вторым, — подумала Надя. — Наверно, у нас еще хуже...»

Матросы запаслись онежской водой — самой чистой водой на всем пути, В качестве лоцмана на флагман прибыл капитан-наставник. Он опоздал и подоспел к тому времени, когда «Машук» уже вошел в первый шлюз Беломорского канала. Радист включил принудительную трансляцию, и команды с мостика были слышны на всем корабле. Рулевым у кнопочного штурвала встал сам Андрей. Входили осторожно: ширина «Машука» почти соответствовала ширине шлюза. На шлюзе дежурили две рослые молодые женщины в ватниках и сапогах. Они ловко поймали концы и, перегнувшись вниз, озабоченно следили за тем, как поднимается впритир к серым сырым стенкам первого шлюза белая громадина.

— Поаккуратней проходите, — сурово сказала одна, когда вода подняла теплоход из глубины шлюза. — Перила новые. Хоть бы постояли...

Рядом с ней, со сдержанным интересом разглядывая корабль, стояла жена капитана-наставника, пришедшая проводить его. Надя видела, как они попрощались за руку. Жена капитана-наставника была в бежевых модельных туфлях и сером китайском габардиновом плаще. А лицо у нее было такое же, как и у дежурной на шлюзе, — хмурое, обветренное. И они обе с одинаковым выражением смотрели на Надю, должно быть, видели в ней, единственной пассажирке белого красавца теплохода, горожанку, женщину, живущую совсем иной жизнью, не похожей на однообразную жизнь на шлюзе.

Отдали швартовы, и дежурная заправила в платок русую, почти белую прядку.

Лучников сказал ей:

— Спасибо вам! — и сделал жест, как будто жмет руку. — Счастливо оставаться!

— Счастливого плавания! — ответила дежурная серьезно и доброжелательно.

Всю ночь теплоходы карабкались из шлюза в шлюз по ступеням Повенецкой лестницы. Отряду предстояло пройти девятнадцать шлюзов для того, чтобы выйти в Белое море. Негромкие команды, потрескивание бортов в узких местах, журчание воды по стенкам шлюза...

Суровые места лежали вокруг: серый гранит, валуны, осины, еще голые, с позеленевшими стволами.

А люди уже пахали на отвоеванных у болот и камня клочках земли. Но и здесь, среди пашни, лежали серые глыбы, которые только и можно опахать кругом, а сдвинуть с места нельзя. Высоко на скалистых холмах стояли темные кресты и обелиски с красными звездочками.

— Вы еще, поди, девчонкой были, когда этот канал строили, — сказал Прямков. — Техника тогда какая была, а условия тяжелые — болота, камень.

— Говорят, его строили заключенные? — спросила Надя.

Старик помолчал, вздохнул.

— Заключенные — тоже люди... — Он закурил, отмахнул дым от Надиного лица, — Одна из первых, понимаешь, попыток была исправить преступников через труд...

— Ну и как? Исправились?

— Многие исправились. И памятник себе добрый поставили, — заключил он, имея в виду канал.

С утра пошли озера и водохранилища с каменными, скалистыми островками. На островках елки, осины. Голубую воду чуть рябило. В небе кружились чайки.

Надя взяла книгу и отправилась на корму. Там было тепло, безветренно. Она села на спасательный ботик, разулась. Ноги были слишком белы после зимы. «Пусть загорают», — решила Надя и взялась за чтение, с удовольствием ощущая, как по ногам струится солнечное тепло.

Прочитав странички две, она закрыла книгу. Не читалось. Чайки скрипуче кричали в вышине. По каналу идти еще и идти, весь день и опять всю ночь. Ей стало скучно. За зиму она очень устала: был ответственный год, девятиклассники. Ей казалось тогда, что она будет отдыхать с радостью и долго не сможет насытиться отдыхом. Но вот прошло чуть больше недели, а она уже тяготится бездельем. Правда, она делает кое-какие записи в дневнике: все географы — любители до путевых впечатлений. Но кому это все нужно? Лучше, чем в лоции, все равно не напишешь.

На корму пришел Лучников. Не заметив Нади, он прошелся вдоль перил, снял фуражку, провел рукой по волосам.

Обернувшись, он увидел ее и смутился. Или это ей только показалось?

— Загораете? — спросил он, невольно бросив взгляд на ее белые ноги с узкими, почти детскими ступнями. — Ну загорайте. Не буду мешать...

— Вы мне не мешаете, — сказала Надя, подобрав ноги и закрыв их подолом платья.

— Что за книжка? А, Гагенбек... Знаменитый зверолов, поставщик зоопарков... Люблю эту серию — Географиздат...

Он был в кителе, справа на его груди был укреплен значок. Надя не могла понять, какой.

— Это международный знак капитанов дальнего плавания, — пояснил он. — На нем изображены секстант и якорь.

Он облокотился на перила и стал смотреть на воду.

— Вон каким широким фарватером идем. А Петрусь здесь корабли волоком перетаскивал...

Надя не сразу сообразила, что он говорит о Петре Первом.

— Красивые места, — сказал он. — Островки залило. Как на картинке... Помните? Дед Мазай и зайцы...

— Я думала, вы уже привыкли к этой красоте и ничего вокруг не замечаете...

— Ошибаетесь. — Он мягко улыбнулся. — Привыкают к некрасивому, и тогда перестают его замечать. К красоте привыкнуть невозможно. Она всегда поражает с новой силой. — Лицо его стало серьезно, словно тень прошла по нему. — Всегда с новой силой, — задумчиво повторил он.

И Надя подумала: «Наверно, он вспомнил женщину-хирурга из Архангельска».

— А мне уже все надоело, — в сердцах сказала Надя. Она поднялась с ботика, сунула ноги в туфли, подошла к перилам.

— Что так? — спросил он и с удивлением взглянул на нее.

Он взглянул и как бы зацепился взглядом, стал пристально разглядывать ее лицо, порозовевшее от солнца и ветра, золотисто-рыжеватые волосы, мягкие губы... Может быть, он только сейчас заметил, что она хороша собой, хотя и не так красива, как та, из Архангельска.

— Все-все надоело, — сказала Надя, и на глазах у нее показались слезы. Она сама не знала, о чем плачет, и, стыдясь слез, отвернулась. Но он успел их заметить.

— Ну вот... — растерянно проговорил он. — Что это вы?

Они стояли у перил рядом, так, что его плечо слегка касалось ее плеча.

— Скоро девятый шлюз. Купим рыбки: там всегда бабы рыбой торгуют. Щук, окуней... Мария Петровна нажарит с картошкой... — негромко, убеждающе, как с маленькой, заговорил он.

И она удивилась теплоте его голоса.

Надя улыбнулась ему сквозь слезы.

— Ну вот и хорошо, — сказал он. — Это уже слепой дождик. Не так ли?

К девятому шлюзу подошли в полдень.

Только три домика шагнуло из лесу вперед, к самому каналу. Возле одного из них на фанерном щите висела большая афиша, извещавшая о близких гастролях Северного хора.

Странно было здесь, в безлюдной лесной тишине, видеть эту афишу. Но коли афиша была, стало быть, и хор будет. А будет хор — слушатели найдутся.

Спешили к теплоходу рыбачки с плетеными корзинами на полотенце через плечо. И Мария Петровна купила целую корзину щук и окуней.

— Можно, я вам помогу жарить? — спросила Надя. Ей хотелось дела. Все равно какого.

И вскоре работа уже кипела. Мария Петровна, кашеварка, варила свой будничный обед. Мария Петровна, буфетчица, чистила рыбу, Надя обваливала в муке и жарила.

Наде стало весело. Она представила, как налетят на лакомое блюдо мужчины — «мужики», как именовала их Мария Петровна одинаково всех — от мальчишек-матросов до командира отряда. Экспедиционный паек был скуден. Наде вспомнилось, как Мария Петровна сказала старику лоцману, сходившему на берег:

— Может, позавтракаете с нами?

— А что у вас на завтрак?

— Масло, — ответила она. (Хлеб и чай шли не в счет.)

— А, масло. Ну, давай!..

Теперь на весь камбуз аппетитно пахло жареной рыбой.

— Трудимся, бабоньки? — спросил Андрей, появившись в дверях кают-компании и потирая руки. — Давайте, давайте... Скоро обед...

Но что бы ни делала Надя, весь этот день ей слышался негромкий голос Лучникова, и плечо ее ощущало прикосновение его плеча. Когда после обеда они с Андреем вышли на палубу и стали у перил, она, коснувшись плеча Андрея, вздрогнула и незаметно отодвинулась.

Опять пошли шлюзы. От Повенца корабли поднимались по лестнице, из шлюза в шлюз. Теперь они спускались к Белому морю.

Двенадцатого мая в тринадцать ноль пять минут отряд речных кораблей вышел в Белое море. Остался позади Беломорск — порт, деревянный поселок с дощатыми мостками, рыжими козами и собаками, с гурьбой ребятни, надсадно кричавшей: «Возьмите нас с собой! Мы тоже покататься хочем!»

Открылась глазу золотистая необозримая голубизна. На этот раз это было море, настоящее море.

Первым ступил на его голубую упругую поверхность флагман «Машук». Он сразу пошел вперед и остановился на рейде в виду порта Беломорск, ожидая, пока подойдет весь караван.

После тесного канала было приятно снова ощутить простор. Высоко в небе летали чайки.

— Теперь и отоспаться не грех. Пусть моряки командуют, — объявил Андрей.

— Ты мне обещал показать машинное отделение, — напомнила Надя.

— Ну, пойдем, — согласился он.

Они прошли на первый дек и спустились вниз. Андрей толкнул дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Он не был посторонним здесь. Он был капитаном «Машука», хоть и числился временно третьим помощником, и всем этим ребятам — механикам и мотористам — не мешало напомнить об этом.

Андрей подозвал главного механика — молодого прыщеватого парня — и велел ему объяснить Наде, где у них что. Было жарко, шумно. Кричать приходилось в самое ухо. Главный механик показал Наде три дизельных двигателя, движок, котлы, подающие наверх горячую воду. Он явно гордился своим белоснежным хозяйством. Везде царил порядок. Надя обратила внимание на ящик, выкрашенный, как и все здесь, белой масляной краской. На нем с немецким педантизмом было четко выведено черными буквами: «Трябки».

Андрей стоял в стороне, заложив руки за спину. Мотористы и механики с интересом поглядывали на Надю. Наверно, им было чудно, что жена капитана интересуется дизелями.

— Что еще непонятно? Спрашивайте, расскажу! — прокричал Наде в ухо главный механик.

Ей было непонятно все. Поэтому она не стала спрашивать. Она видела: техника трудится, и приборы показывают результаты ее труда.

Надя поблагодарила главного механика за объяснения и с радостью поднялась на палубу. Андрей поднялся следом за ней.

— Довольна? — снисходительно спросил он. И хвастливо добавил: — Таким кораблем командовать — одно удовольствие! Эх, как побежим по Волге! Все залюбуются.

Вокруг было море, но Андрей словно не замечал этого. Ведь здесь, кроме чаек, некому было любоваться им.

— Слава богу, в Архангельск завтра придем, — сказал он. — Там наших волжан возьмем, они нас уже дожидаются, а моряки сойдут...

— Все? — спросила Надя. Она почувствовала, как у нее бьется сердце.

— Все. — Андрей помолчал. Зевнул. — Кроме Лучникова. Он обязан сопровождать нас до Вологды. А я бы, признаться, его первого на берег списал. Обошлись бы, не маленькие...

— И Мария Петровна сойдет, — вдруг вспомнила Надя. И, покраснев, заговорила быстро, возбужденно: — Ты знаешь, она чудесная женщина. Я так привыкла к ней. Чудесная! Настоящая морячка. Она мне рассказывала, как сельдь ловила в Атлантике. Сеть забрасывают с фонариком. И сельдь на этот фонарик идет. Так красиво! Представляешь, Андрюша? Темно-темно, а глубоко в воде горит фонарик...

— Пьянчужка она, — лениво перебил Андрей. — Ты ее слушай больше...

Глаза его слипались, он хотел спать.

Караван двигался на север. В воде стали появляться отдельные льдины. После сплошного льда на Онежском озере они выглядели совсем невинно. Но постепенно их становилось все больше и больше.

Под вечер Надя и Прямков встретились на баке. Старик был с биноклем.

— Надеюсь тюленей углядеть, — сказал он, передавая Наде бинокль. — Командир отряда сказал, должны в эту пору быть. Может, вы углядите...

Надя стала вглядываться, но ничего, кроме льда, пустынно розовевшего в лучах закатного солнца, не увидела.

— Шибко идем, — заметил Прямков. — Тут рулевой толковый нужен... Вы не глядите, что льда мало. На Онежском он верховой был, а тут глубинный. Может, сверху льдины чуть, а вся она под водой. Хорошо, волнение небольшое. Три балла...

Ветер становился крепче, жгучей. Он обжигал лицо, пробирал одежду насквозь. Пришлось уйти с бака на корму. Здесь было теплей. Теплым розовым светом искрился лед, никаких тюленей не было видно.

— Должны быть, — упрямо твердил старик, сжимая бинокль в окостеневших от холода пальцах. И вдруг радостно, громко закричал; — Да вон они, голубчики! Стадо целое! Ишь, как разлеглись. На солнышке греются! Я говорил: должны быть...

Он с неохотой передал Наде бинокль, и она отчетливо увидела на дальней льдине тюленей. Их было штук пять. Широкоголовые тела их сужались к хвосту и походили издали на жирные черные запятые.

И в ту же минуту голос Лучникова сказал в микрофон:

— Вниманию пассажиров. Справа по борту тюлени...

— В рубке только заметили, — обрадовался старик. — Мы раньше...

Он благородно говорил «мы». А Надя, таинственно улыбаясь, думала; «Это он мне сказал. Мне одной».

Солнце спускалось все ниже, но не делалось темней, только краски становились холоднее. На смену розовой пришла голубая, морозная. Тюлени попадались все чаще. Они лежали на льдинах группами, парами и в одиночку. Лишь один за все время трусливо сполз в воду, мелькнув раздвоенным хвостом. Некоторые из них лежали на ближних льдинах, их можно было хорошо разглядеть без помощи бинокля.

«Смешные существа, — думала Надя. — Голова зверя и рыбий хвост. Этакая звериная русалка».

Уже и Прямков ушел погреться, а она стояла, забыв о холоде. Ей не хотелось идти к себе в каюту: там спал Андрей. В три часа ночи он встанет и уже не уснет до самого Архангельска. «Пусть отсыпается, — думала Надя, — Устал, бедненький...»

Она подумала «бедненький» и вдруг почувствовала фальшь. Нет, ей не было жаль его! Она была рада, что он спит и не мешает ей быть одной. Ей казалось, что этой серебряной, негаснущей ночью грешно спать. Ведь светла же для чего-то эта ночь! Что-то новое, свое хочет открыть она ей.

— Все мерзнете? — спросил голос Лучникова. Он вышел на правое крыло ходового мостика. На груди его поверх шинели висел бинокль. — Тюленей видели?

— Спасибо.

— Поднимайтесь в рубку, там теплей...

Она не поверила себе. Так ли поняла его?

— Давайте, давайте сюда. — Он сделал приглашающий жест. Сомнений быть не могло. Он звал ее на мостик, в рубку. Он, противник пребывания женщины на корабле! Надя поднялась по трапу.

В рубке было тепло, а главное, сюда не проникал леденящий ветер: он остался там, за стеклом, сквозь которое далеко в обе стороны было видно море. Стальное вблизи и перламутрово-розовое к западу, где низко над водой висело солнце.

В рубке, кроме Нади и Лучникова, было двое: морской помощник Жук и рулевой. Жук покраснел, как тогда, при первом знакомстве, и торопливо встал, уступив ей место на диванчике, хотя вполне достаточно было ему подвинуться. Вахтенный рулевой, тоже моряк, невозмутимо щелкал кнопками «штурвала». Рулевой был совсем молоденький, наверно, практикант из училища. Прямая, неподвижная спина его выражала недовольство, вызванное приходом Нади в рубку. «Вправо-влево — так держать». Колеблются стрелки путевого компаса. Ручки машинного телеграфа поставлены в положение «Полный вперед». С потолка свисают поручни, похожие на те, за которые держатся в трамвае. Если потянуть за оба, раздастся двойной гудок. Рядом с поручнями на стене телефон. На столике справа развернута карта. Лучников склоняется над картой, сверяя что-то, и тут же, выпрямившись, начинает ходить взад-вперед по рубке.

— Скоро достигнем самой северной точки нашего пути, — говорит он. — Шестьдесят пять градусов семнадцать минут северной широты...

Он произносит это, не оборачиваясь, но она понимает: к ней обращены его слова.

Надя присмирела. Она много слышала о белых ночах и читала в книгах. Но сейчас ей даже не приходили на память любимые строки пушкинских стихов.

Белая ночь, как любовь, ее надо пережить самой. Это была первая белая ночь в жизни Нади.

Солнце садилось. От него уходил вниз в воду красный столб, но между красным солнцем и красным столбом был еще просвет неба. Потом солнце сплющилось, вытянулось вширь и легло на воду.

— Запеленгуйте солнце, — сказал Лучников морскому помощнику.

Жук вышел к основному компасу, находящемуся на баке, перед рубкой. Ветер трепал его легкий брезентовый плащ. Фуражка была закреплена ремнем за подбородок.

Вскоре ему пришлось снова выйти к основному компасу: достигнув самой северной точки, «Машук» ложился курсом на восток. Опять стоял на палубе морской помощник и, не отрывая глаз от компаса, спрятав одну руку в карман, сделал другой рукой короткий рубящий жест, а рулевой защелкал кнопками; красная, зеленая, опять зеленая...

— Хороший парень, — заметил Лучников, наблюдая за морским помощником. — Скоро пойдет в свое первое заграничное плавание.

— А вы, наверно, везде побывали? — сказала Надя.

— Да нет, не везде. А вообще, кое-где был. В первое заграничное я ходил мотористом. В тридцать шестом году, в Америку. — Он улыбнулся ей. — А вам тогда было... пять лет?

— У вас хорошая память, — сказала она.

— Да. — Он помолчал. — К сожалению. — У губ его легла ироническая складка.

Солнце скрылось за горизонтом, но вокруг было так же светло. Серебряный, с молочным отливом свет лился отовсюду. Можно было подумать, что источник его уже не солнце, а какая-то другая могучая светлая сила.

Он сказал: «К сожалению». О чем сожалеет он? О том ли, что все время помнит, как Надя молода, или о том, что не может забыть ту, из Архангельска?

Белая северная ночь господствовала вокруг. Она была как откровение, как чистый белый лист, где все, всю жизнь можно начать наново, набело... Надя подумала: неужели когда-нибудь эта ночь вспомнится ей, как порой вспоминается сон, — всего лишь смутным ощущением счастья?..

В семь часов утра в каюте басом загудел телефон. Надя вскочила, ничего не понимая. Голос Андрея сказал:

— Ты просила разбудить тебя на подходе к Архангельску. — Он звонил из рубки.

Надя оделась и вышла на палубу. Было солнечное утро. Теплоходы шли по реке, широкой и мутной, словно еще неугомонившейся после весеннего паводка. Быстро шла вода, так быстро, что при взгляде на нее начинало рябить в глазах.

«Устье Северной Двины», — вспомнила Надя. Она сделала круг по палубе. На корме в приспущенном на тросах мотоботе, как в люльке, сидели двое: морской и речной механики, — готовили бот к спуску на воду.

Надя обошла еще один круг, ожидая встретить Прямкова, и на повороте увидела Лучникова. Он стоял у перил, глядя на проплывающие мимо аккуратно уложенные штабеля леса.

Увидев Надю, он обрадовался.

— Идите сюда, — позвал он. — Стыдно спать в такое время. К Архангельску подходим...

Сам он выглядел отдохнувшим. Только красные, воспаленные жилки в глазах говорили о том, что вряд ли он в эту ночь спал больше двух часов.

Они прошлись по третьему деку, и он рассказывал ей о том, что проплывало мимо, объяснил: этот сложенный сухой лес — лесобиржи, ожидающие прихода иностранных судов.

На Двине было оживленно: лихтера, ледоколы, паромы для перевозки автомашин, старые пассажирские «макарки» с навесом, названные так по имени пароходчика Макарова и столь же старомодно выглядевшие среди новых катеров, зверобойных и рыболовецких тральцев и ледоколов, как, наверно, выглядела бы конка на современной улице. Город плыл навстречу — деревянный и каменный, дома «постройки Петруся» (теперь она уже сразу поняла его) и современные.

Город выстроился вдоль левого борта, гордо выставив на обозрение Торговый дом, построенный при Петре, большое красное здание на площади — бывший женский монастырь, где потом помещался военкомат, институт лесной промышленности, педагогический...

Лучников переходил с борта на борт, чтобы показать и объяснить ей все. Он словно хотел заставить ее полюбить этот город, хотел, чтобы она почувствовала или хотя бы просто поверила ему, как все это прекрасно — и эти лесобиржи, и столпотворение судов на воде, и бывший монастырь, и нынешний театр.

— Неплохой театр здесь, не хуже столичного. Только поставили его глупо: к реке боком.

Он досадовал, как мог бы досадовать, наверно, сам архитектор, автор проекта.

«Кольцов» шел позади, следом за «Машуком». Красный флаг его весело развевался на флагштоке, и только бока, потемневшие, ободранные еще онежским льдом, портили его праздничный вид. Двух остальных не было видно за поворотом.

— А все же сильно ободрали бока, — заметила Надя.

— Что делать... — Лучников щелкнул зажигалкой. — Что делать... — повторил он. — Лучше ободрать бока, чем потерять голову. Не так ли?

— А вот по Белому морю хорошо прошли! — вместо ответа сказала Надя. — Я даже не думала...

— Я тоже. — Он помолчал, посмотрел на нее, словно колеблясь. — Хотите, я вам покажу один документ? — Он достал из кармана кителя бумажку, сложенную вчетверо. Это была радиограмма из Архангельска. Надя прочла: «Ожидаем Белом море шторм шесть семь баллов. Рекомендуем задержаться Беломорске». И подпись — «Погода».

— Прошу учесть: об этой радиограмме знают только трое в отряде, — сказал Лучников, закуривая. — Вы, я и радист...

— И все-таки вы пошли? А если бы...

— Что «если бы»? — Его зеленые глаза весело лучились навстречу Надиным. — Нет, вы еще не стали морячкой. Из этих «если бы» состоит вся наша служба. Мэй би ес, мэй би нот[1], как говорят англичане. Ждать ледокола, потом ждать у моря погоды, а потом всем кораблям зимовать в Архангельске, потому что на Сухоне кончится паводок, и тогда по ней не пройти. Год стоять на приколе и ждать новой весны...

Он снял фуражку, провел рукой по волосам. Этот его жест был ей знаком. Была знакома и улыбка его, мягкая, чуть снисходительная. И эта ироническая складка возле губ.

«Как я мало знаю его! — подумала Надя. — И в то же время как хорошо я его знаю... Я видела его в море. Я знаю, какой он в трудную минуту, когда нужно принять опасное решение, и знаю в радости, когда опасность позади... Не самое ли это главное, что надо знать о человеке? О мужчине?»

Караван бросил якоря на рейде порта Архангельск, Засновали катера, перевозя на берег людей. С первым ушел на берег Лучников. Его уже ждали в управлении порта. Вместе с ним отбыл морской помощник Жук. Он покидал «Машук». В руках у него был маленький чемоданчик, брезентовый плащ под мышкой: было жарко. Сейчас на поезд — и в Ленинград, а там в дальнее плавание.

— Счастливо! — кивнул он Наде и покраснел.

И снова, как когда-то на Свири, Надя испытала чувство горечи расставания. Такое чувство бывает в поезде, когда вагон покидает сосед, с которым вместе проехал полдороги.

В Архангельске с «Машука» ушли морские механики и мотористы, рулевые и матросы — практиканты ленинградской мореходки. На смену им появились новые лица, прибывшие на корабль с волжского пароходства. Новые матросы болтались по декам, осматривая корабль, заглядывали в салоны, курили на корме, поплевывая за борт.

— Можешь сойти на берег, погулять, — сказал Андрей. — Будем стоять четыре часа. Сейчас подойдет катер, скажу, чтоб тебя захватили...

— А ты? — спросила Надя.

— У меня дела. Народ новый прибыл, надо их устроить, то да се...

Он выглядел бодро и, видимо, чувствовал себя уверенно. Куда уверенней, чем в Вознесенье, перед выходом в Онежское. Лицо его было розово, крылья носа лоснились. Видно было, что он как следует отоспался, пока шли Белым морем. Надя стала собираться на берег. Она достала легкое платье — белое в мелких цветочках. Причесалась. Оглядев себя в зеркале, она нашла, что глаза у нее стали больше — может быть, после этой ночи — и что-то новое появилось в них. Она успела загореть на северном солнце, и белое платье резко оттеняло загар.

— Ну, вот я и на «товсь», — сказала она вслух.

Она захватила сумку и деньги, на случай, если придется что-нибудь купить, и спустилась на первый дек. Катер уже ждал ее. Позади стеклянной кабинки моториста стояли два новых матроса с мешками для провизии, старик Прямков и Мария Петровна — буфетчица. Мотор нетерпеливо тарахтел, и, казалось, моторист с трудом сдерживает катер на месте. Темная Двина текла под ним со страшной быстротой.

— Думала, не прощусь с вами, — сказала Мария Петровна, когда Надя перебралась на катер и он, задрав нос, полетел по черной бесноватой воде. Пестрая шелковая косынка буфетчицы, как вымпел, трепыхала на ее затылке. У ног ее стоял чемоданчик, чуть побольше того, что был у морского помощника.

Они простились на пристани, среди грохота лебедок, гудков автопогрузчиков, окриков шоферов.

— Не обижайтесь, если что не так, — сказала Мария Петровна. Она поставила чемодан на землю, по очереди пожала руки Наде и Прямкову и достала из кармана бумажку и огрызок карандаша. — Давайте я ваш адресок спишу... Мало что. Может, доведется когда написать, встретиться... Я их сколько, адресов этих, списывала! Которые тут же потеряю, а которые у меня дома в коробке лежат... От конфет такая, знаете? Вишня в шоколаде. Кавалер когда-то мне подарил...

Ярко накрашенные губы ее резко выделялись на морщинистом, грубоватом лице, и только сейчас Надя по-настоящему поняла, как одинока эта женщина.

И еще Надя поняла, что не только ей знакомо щемящее чувство коротких встреч и скорых разлук. Вся жизнь этой женщины состоит из них, из недолгих дружб с необязательным продолжением. Не отсюда ли желание удержать эти уплывающие сквозь пальцы дружбы, это списывание адресов, которые ей никогда не пригодятся?

Прямков и Надя отправились в город вместе. Было приятно ступать по твердой земле, поросшей травой и вымощенной деревянными мостками.

Трамвай привез их в центр. Он дребезжал и подпрыгивал, словно шел не по рельсам, а прямо по булыжной мостовой, В магазинах было душно, пахло селедкой и лимонами.

Они прошли мимо театра, того самого, что был неудачно повернут к реке боком. Прямков предложил зайти на телеграф: он решил отправить домой телеграмму.

— А у вас... дети есть? спросил он.

— Нет, — сказала Надя.

— Что же вы? Надо, надо. Пока молодые.

Надя не любила, когда ей задавали этот вопрос. Сначала Андрей не хотел детей, теперь и она думала: это к лучшему. Может быть, после слов свекра: «Роди-ка ты нам, дочь, еще одного Аникина».

Прямков стоял в очереди к телеграфному окошку, а она сидела в почтовом зале на деревянном диванчике. Здесь тоже было душно, пахло пылью, чернилами и мухами, погребенными на дне чернильниц.

Покончив с телеграфом, они еще походили по городу. Вдоль сквера с полотняных щитов смотрели лучшие люди города. Надя обратила внимание на портрет молодого белобрысого паренька с серьезной миной на курносом лице. Под портретом было написано: «Дояр колхоза «Первое мая».

Каменные дома чередовались с деревянными. Наде запомнились закрытые балкончики во вторых этажах деревянных домов, резьба по наличникам, странно высокие, под самой крышей, окна.

А в общем, город не понравился Наде. Ей показалось скучно жить здесь всегда, ходить в этот театр, повернутый боком к реке, покупать селедку и лимоны...

Впрочем, думала она, можно любить и этот город, если с ним что-то связано: впечатления детства, первый поцелуй, радость первых самостоятельных шагов. С некоторой ревностью смотрела она на аллейки в скверах под старыми тополями, на которых едва пробивались клейкие листья. Где, на какой из них сидел он — молодой, влюбленный — в густой темноте позднего вечера? Сидел не один и был счастлив, так счастлив, что не может забыть до сих пор.

— Посидим, — предложил Прямков. И они сели на одну из этих скамеек, может быть, на ту самую. И ели мороженое, старик купил в соседнем ларьке.

- Больше моря им не видать! — сказал Лучников. Он и Надя стояли на корме.

Корабли шли по Северной Двине, полноводной и более спокойной, чем в устье. Теперь хозяйничали в рубке речники. Лучников впервые сменил китель на черную сатиновую робу. Он отдыхал. На палубе было жарко, настолько, что приходилось искать тень. После шести вечера жара сменилась мягким весенним теплом, и хорошо было стоять у перил и смотреть на крутые медно-красные берега, на церкви, над которыми, как журавлиные стайки, парили темные кресты. В пазухах красных глинистых склонов ярко зеленели елки, белые платки не растаявшего еще снега были разбросаны тут и там.

— А вот и шторм! — Лучников показал на длинные облака, тянувшиеся со стороны Белого моря. — Пожалуй, семь баллов будет. Вон, видите, облака перистые, Так и рвет оттуда. Не хотел бы я сейчас оказаться в Белм море...

— Теперь всё уже? — спросила Надя.

— Пока всё. Если в Опоках не сядем. Есть такое чертово местечко на Сухоне. Сейчас там вода падает— тридцать сантиметров в сутки.

Лицо его было спокойно, чуть задумчиво и впервые за время пути выглядело усталым. А может быть, огорченным.

— Вас кто-нибудь ждет дома? — спросила она.

— Всех кто-нибудь ждет. — Он устало улыбнулся ей. — Меня, например, мама...

Слово «мама» прозвучало у него неожиданно мягко, наивно, оно как-то не подходило для морского волка, каким он виделся Наде до сих пор.

— У меня хорошая мама, — повторил он.

— Вы живете в Москве?

— Да. И в то же время нет. Я бываю в Москве не больше трех месяцев в году. А то все на севере, на воде.

— И такая жизнь нравится вам?

— Чем она хуже всякой другой? — Он помолчал, глядя на крутые берега. — Знаете, Надя... — Он впервые назвал ее по имени. — Все зависит от того, что выбрать. Есть радости, и есть удовольствия. В спокойной, удобной жизни удовольствий, конечно, больше. Удовольствия делают жизнь человека приятной. Но живет человек все же для радостей, пусть даже редких. А радости, настоящие радости для меня возможны только здесь.

— Я понимаю, — сказала Надя.

Они стояли рядом у перил. «Еще сутки или двое суток, — думала она, — и он уйдет навсегда из моей жизни. Уйдет, как ушел балтиец-лоцман на Свири, как ушли морской помощник Жук и буфетчица Мария Петровна». Оттого, что он был рядом, так близко, у Нади слегка кружилась голова. Она не знала, что испытывает он, но ей всегда казалось, что такое чувство бывает только взаимно, как взаимно тяготение железа и магнита.

— Скажите, это правда, что вы любили одну женщину, а потом потеряли и до сих пор не знаете, где она?

Он взглянул на нее странно и слегка отодвинулся.

— Придумают же!

«Зачем я спросила? — думала Надя. — Он все равно не скажет. Но если я хочу, я так хочу все знать о нем!»

— А впрочем, в этом есть доля правды, — сказал он. — Все люди ищут что-нибудь. Одни то, что потеряли. Другие то, чего не нашли... Почти все, — поправился он, помолчав.

Медно-красные берега высились теперь огромной стеной. На верху стены, освещенные косым солнцем на светлой голубизне неба, четко выделялись фигурки людей. Лиц не было видно — одни только темные силуэты. Высокий мужчина стоит, широко раздвинув ноги над самым обрывом, к нему движется фигурка поменьше — мальчишка, может быть, сын или брат. И вот они рядом стоят над обрывом, два четких, врезанных в голубизну силуэта. А вон еще фигурка — девушка с велосипедом. И еще группа девчат.

— Красивое место! — говорит Лучников. — Пермагорье.

Сейчас он здесь, рядом. Но скоро его не будет. Расставание уже началось. Оно во всем: в его усталом, спокойном лице, в запахе его табака и одеколона, в ее тоске, которую она уже предчувствует.

Котлас прошли, не останавливаясь, ночью. На рассвете забелел каменными лабазами и церквами Великий Устюг. На церквах таблички «Охраняется государством». Тополя и березы уже зелены, и зелена трава под деревянными мостками тротуаров. В траве желтые одуванчики.

— Пошли погуляем часок, — предложил Наде Андрей.

Он велел спустить на воду бот, и вскоре они уже шли в гору по пыльной улице. Они шли, и встречные на них оглядывались. Рассматривали ее белое платье в цветочках. Мужчины и мальчики, несмотря на жару, были в кепках, женщины в ослепительно белых платках. Обращались одна к другой ласково: «Здравуй, Агнюшка!», «Здравуй, Устюшка!». Маленькая старушка в белом платке окликнула на улице веснушчатую девочку лет десяти, тоже в белом платке:

— Дак-от ступай-от с ребенком-от посиди.

— Дак-от вернусь, дак-от и посижу...

И хотя они тоже говорили на «о», речь их — быстрая, с запиночкой, с «вопросиком» в конце фразы — была непривычна для обстоятельных волжан.

— Не приведи бог тут жить, — сказал Андрей. — Тоска заест. Они ведь по реке только и сообщаются с миром. А зимой тут полная спячка.

— А мне тут нравится, — сказала Надя. — Я бы даже хотела остаться здесь. Навсегда! Смотри, какая беленькая школа! Вон спортивная площадка во дворе. Я бы здесь работала.

— Заскучала бы, — возразил Андрей. — Тебе и у нас-то в Горьком скучно.

— Да, скучно. — Она упрямо помолчала. — И это только доказывает, что я права. Человеку скучно везде или нигде.

— Мудро что-то говоришь, — сказал Андрей. — Давай лучше куплю колечко. Тут, говорят, черненое серебро славится... Северная чернь.

Он спросил у встречного мужчины — тот был, как и все, в кепке, — где продаются изделия северной черни, и, свернув в переулок, они вошли в прохладный магазин.

Андрей сам выбрал ей кольцо — золоченое, с серым черненым узором. Оно было велико и свободно скользило на пальце. Меньших размеров не было.

— Потеряется, — сказала Надя.

— Будешь беречь, не потеряется.

Он сам надел ей кольцо на безымянный палец левой руки и одобрил:

— Красивая штука. Носи!

Они прошлись по городу. Здесь были каменные низкие дома купеческого склада, церкви и остовы церквей. В витрине под стеклом висела местная газета «Советская мысль».

Навстречу прошла гурьба школьников. Не все были в форме, две девочки вовсе без передников, а одна — в белом. «Разве какой-нибудь праздник?» — удивилась Надя. И тут же поняла: купили белый, она и носит его и в праздник и в будни... Здесь не Горький. И даже не Архангельск.

Девочки шли, шутливо переговариваясь с мальчиками; светлые, соломенные косы весело блестели под солнцем. Вились по ветру красные галстуки.

«Человек счастлив везде или нигде», — снова подумала Надя. Нет, ей не хотелось остаться здесь навсегда. Но она понимала, что и в этом пыльном городе живет радость. Та, о которой говорил Лучников.

На пристани они встретили его. Он ждал катера. Корабли стояли на рейде, готовясь к отплытию.

— Лоцманов дали? — спросил Андрей.

— Развезли уже по кораблям. Сейчас двинемся.

— Как уровень на Сухоне?

— Падает...

Лучников досадливо поглядел на небо.

— Сейчас бы дождичек хороший... Дня на два.

Небо было голубое, ясное. Обещало жаркий, долгий день. Ослепительно белели выстроившиеся на рейде согласно ордеру теплоходы. Впереди «Машук», за ним «Кольцов», дальше «Памир» и «Грибоедов».

— Опоки пройти бы, — сказал Лучников. Он достал папиросы, протянул пачку Андрею: забыл, что тот не курит. — В Опоках будем в девятнадцать. До тех пор вода еще упадет. Так или иначе, дна достанешь. Если меня не будет в рубке, помните, Андрей Иванович: царапнули по дну — ход не сбавлять, полный вперед. Так держать! Ясно? Силой машин продираться будем. Переведете в такой момент на малый — всё, сели!

— Есть полный вперед! — сказал Андрей.

В голосе его не слышно было энтузиазма. Он думал, не поломать бы руль.

— Вы о руле бросьте думать, — сказал Лучников. — Руль починить можно. Вы обо всем отряде думайте: флагман сядет — и все сядут.

Подошел катер. Лучников легко забрался в него и подал руку Наде. Она была уже на катере, и палуба качалась под ее ногами, а он все держал ее руку в своей, словно забыв отпустить. Рука у него была крепкая, надежная.

Приняв на борт Андрея, катер полетел, огибая весь караван, к флагманскому «Машуку».

«Машук» приближался, становясь все больше, и виден был уже старик Прямков, разглядывающий их в бинокль.

И снова идут корабли, уже по Сухоне. С высокого откоса несется мелодичное северное: «Дале-ко-о-о ли?»

Теперь недалеко. Скоро Волга. На Сухоне высокие берега с обнаженным срезом, хорошо видны наслоения породы. На желтых скалах то сосна, то домишко. Вдоль берегов запани. С откосов спускаются к ним желоба, по которым скатывают в воду бревна в пору молевого сплава. Сплав начнется вот-вот. Лучников просил придержать моль, пока отряд кораблей пройдет Опоки. И сплавщики терпеливо ждут. Вода чиста. Над водой совсем низко скользят пары диких уток. Их стремительный трепетный полет так слажен, словно они связаны одной невидимой нитью.

Высоко в небе косяки гусей тянутся на север с юга.

— «Река времен в своем стремленьи уносит все дела людей...» — вдруг с чувством декламирует Прямков.

«Уносит все дела людей...»

Он стоит рядом с Надей на третьем деке в своей кепке с пуговкой.

«Откуда он знает стихи Державина? — думает Надя. Она смотрит на старика с новым любопытством. — Да и вообще, что я знаю о нем?»

В последние дни он даже на палубу выходит редко. Все сидит у себя в каюте, прячет от людей тоску.

Там, на севере, где хозяйничали моряки, он чувствовал себя лучше. Здесь же, на реках, душа его затосковала с новой силой. Хуже нет, чем болтаться среди людей, занятых делом. И не просто делом, а твоим кровным.

Его советов никто не спрашивал. Его помощи никто не просил. Его опыт был здесь не нужен. Подросли новые капитаны. Те, что мальчишками играли в футбол на волжских прибрежных лугах и, прервав игру, махали с обрыва красавцу «Богатырю». Он и теперь казался Прямкову красавцем. До сих пор по ночам снился его низкий, солидный гудок — так, наверно, снится голос близкого человека спустя много лет после разлуки. И старик просыпался с бьющимся сердцем, садился на кровати и долго сидел, хлопая ресницами, вслушиваясь в тишину. Ну, а в общем все правильно. Подросли новые капитаны. Сторонись, старик, освобождай фарватер!

К полудню берега стали ниже. В светлой зелени вологодских лесов на полянках стояли избушки обстановочных пунктов. Возле одной избушки на скамейке сидели двое. Он был в белой рубашке с распахнутым воротом. Рубашка была свежая, видно, только что из-под утюга. Она в голубой кофточке и черной юбке. Оба в сапогах.

Надя высчитала день — воскресенье. Так вот почему эти двое празднично нарядны!.. Но для кого? Для кого нарядились они в такой глуши? Наверно, друг для друга. Конечно, друг для друга. Когда любишь, можно вынести все. Даже такую глушь.

В большом городе легче переносить жизнь с нелюбимым. Там все помогает: театры, кино, друзья, толпы людей, книги... Все это входит в жизнь твою и его, не дает задуматься, отчаяться.

Молодая пара сидела неподвижно, спокойно взирая на корабли. Наде вспомнился Беломорканал, жена капитана-наставника в модельных туфлях. Как она простилась с мужем на людях, строго, за руку. Было что-то от этой строгости и в этих двух, что сидели возле своей лесной избушки.

«А у нас в Горьком влюбленные ходят обнявшись, целуются при всех, — подумала Надя. — Насмотрелись заграничных фильмов и переняли моду. Играют в любовь!»

Так думала Надя. А между тем приближались Опоки. Те самые Опоки, где уровень воды на Сухоне самый низкий. Опоки, из-за которых отряду пришлось пробивать дорогу во льдах. Пройти бы Опоки! Это было как заклинание. И все на корабле твердили его с упорством, словно это могло помочь.

Снова, как тогда в Онежском, корабль выглядел пустым. Лучников и Андрей были в рубке, когда справа по борту показались небольшое село и пристань. И село и пристань промелькнули незаметно. Казалось, все — Опоки позади. И в ту же минуту, как Надя подумала это, теплоход вздрогнул от сильного толчка. Вздрогнул, но не остановился. Прошел немного — и опять толчок.

«Вот они где, Опоки!» — поняла Надя.

Теперь дело решали сантиметры воды под килем. Только бы не сесть!

Опять толчок. Но теплоход идет полным. И вот уже легче стало идти, корпус корабля подняла вода и привычно понесла на своих плечах. Опоки — будь они! Нет, милые, хорошие Опоки остались позади.

Надя вошла к себе в каюту. Здесь было полутемно. Из большого зеркала на туалетном столике на нее смотрела незнакомая женщина. Глаза ее блестели, губы были чуть приоткрыты, на щеках горел смуглый румянец. Она смотрела на себя новыми, его глазами. Она знала, что нравится ему. Может быть, всего лишь нравится Но разве это мало: нравиться Е М У?..

Близко-близко посмотрела она в глаза женщины в зеркале. Шевельнулись губы.

— Ну вот и прошли Опоки! — сказала женщина и засмеялась незнакомым счастливым смехом.

«Но что это? — с удивлением подумала Надя. — Мы не движемся?»

Она вышла на палубу. «Машук» стоял, хотя ничего примечательного, что бы могло остановить его в пути, не было видно — ни моста впереди, ни пристани по берегам. Все тот же, в молодой, светлой зелени, лес был с обеих сторон. Берег был так близко, что хорошо слышался птичий щебет в черемуховых кустах. Теплоход стоял, и светлая радужная вода как бы огибала его. По ней не спеша плыли отдельные прорвавшие запань сосновые бревна.

Мимо Нади пробежал матрос. Надя вслушивалась в быстрый перестук его шагов, гремевших по трапу.

«Неужели сидим на мели?» — подумала она. Не у кого было спросить. Она спустилась на второй дек и встретила Прямкова. Он тоже куда-то спешил, был взволнован и свернутое кое-как пальто держал в руках. Бинокль болтался на ремешке на шее.

— Лучников велел одеться теплей, — деловито, на ходу сказал он. — С собой меня берет. Говорит: может, что посоветуете. — Он произнес это со сдержанным достоинством и засеменил вниз по трапу.

— Да что случилось-то? — крикнула Надя ему вслед.

— «Грибоедов» сидит, — донеслось снизу.

«Грибоедов» шел в отряде замыкающим. Он сел на мель, уже почти пройдя Опоки. Об этом передали на «Машук» по цепочке с корабля на корабль. Лучников распорядился спустить на воду мотобот.

Все это Надя узнала уже потом. Сбежав вниз, на первый дек, она увидела только удаляющийся белый бот. В боте спиной к «Машуку» стоял Лучников. Там были еще моторист и старик, но Надя видела только Лучникова, его прямую спину. В его позе, в том, что он остался стоять, а не сел, как Прямков, чувствовалась напряженность, готовность к борьбе.

Когда бот скрылся из виду, Надя поднялась к себе наверх. Здесь было тихо. С берегов доносился свежий, сладкий запах черемухи. Птицы все так же щебетали в лесу. Но что-то невидимо изменилось вокруг и на корабле. Матросы драили палубу, отдирали доски, охранявшие окна салона от шторма.

«Больше моря им не видать!» — вспомнила Надя слова Лучникова. — А я? — подумала она. — Когда я увижу море?»

Раньше ей было уютней в берегах. Теперь ей не хватало простора, того «пространства воды, не видимого глазом», о котором говорил Лучников. Опять Лучников. «Не много ли я думаю о нем? А он? Он думает сейчас обо мне?»

— Так мы и будем теперь стоять? — спросила Надя, когда Андрей зашел в каюту.

— Приказано ждать. — Он походил по каюте, взял из вазочки яблоко, громко раскусил. — А там сообщит: ждать его или следовать дальше.

Ждать или следовать?

Прошло три часа, а вестей с «Грибоедова» не было. Видно, засели крепко. Надя с завистью проводила глазами старый колесный пароход «Смена». Колесник шел навстречу отряду, Скоро он пройдет мимо «Грибоедова», может быть, поможет толкать его, стягивать с мели.

Ждать или следовать?

На Сухоне становилось все оживленней. Прошел налегке буксировщик «Учитель». Матросы, молодые парни, с восторгом смотрели на «Машука». Они заметили Надю, и один, голый до пояса, отмахал ей что-то двумя белыми флагами. Что, Надя не поняла. И она пожалела, что не знала языка флагов, таинственного языка, который мог бы и ему объяснить все.

«Учитель» тоже шел навстречу отряду кораблей, в сторону «Грибоедова».

Ждать или следовать?

Бот вернулся, когда солнце уже скрылось за лесом и от реки потянуло сыростью. Лучников остался на «Грибоедове». Моторист передал Андрею приказ: следовать дальше.

— А дело в чем, — рассказывал второй механик, ходивший на боте мотористом. — Они прошли совсем было. Да в последнюю минуту капитан испугался: показалось ему, что руль сломали. Ну, он переключил сразу телеграф на «малый»... Их и развернуло, носом чуть не в берег ткнулись... Дня три верных посидят, — заключил он, — а то и больше…

— Трусоват был Ваня бедный, — усмехнулся Андрей. Спустя минуту он был уже в рубке.

— Выбирать якоря! — разнесся по кораблю его уверенный голос. Андрей был доволен. Теперь он стал здесь полновластным хозяином, и никто не смел сказать ему «мальчишка».

Безучастно слушала Надя, как выбирают якорь. Безучастно следила за все убыстрявшимся движением зеленых берегов.

Отряд двинулся по Сухоне, подчиняясь безжалостному «следовать дальше». Теперь их осталось трое — «Машук», «Кольцов» и «Памир». Впереди был порт Сокол, последний порт на Сухоне. А там и до Волги рукой подать. Бревенчатые деревушки стояли по берегам. Синели табличками школы. Электричество было не везде, но радио повсюду, в каждом селе, в каждой деревушке. Наде представилось, как в этих глухих местах, сидя в избе при керосиновой лампе, слушают люди сообщения о запуске космических ракет. Она думала о том, что мальчишки и девчонки, те, что учатся в этих бревенчатых школах, тоже, наверное, мечтают о полетах на Луну и на Марс.

Застрекотал в небе вертолет, пролетел над рекой и стал снижаться вдали над лесом.

Что он нес с собой в эти глухие места? Книги? Лимоны? Почту? Или врача к тяжелобольному? А может быть, геолога-разведчика, которому суждено открыть новые богатства в недрах лесного края.

И зашумит тогда лес новым шумом — шумом великой стройки.

«Реки уходят в глубь страны. Чтобы знать страну, — думала Надя, — надо знать ее реки».

Поднимался туман, он застилал кусты, клочьями висел на березах. С металлическим звоном упали на корабль провода: на «Машуке» забыли положить мачту, и она легко порвала эти тонкие, протянутые над рекой нити.

Женщина с ведрами на коромысле, видевшая это, прокричала что-то вслед «Машуку», грозя кулаком.

Из рубки на ходовой мостик вышел Андрей. Он постоял, глядя на провода, которые «Машук» тащил за собой. Матросы, забравшись наверх, сбросили провод, зацепившийся за мачту, и он стал тонуть, медленно погружаясь.

Андрей махнул рукой.

— И концы в воду! — сострил он. — Ничего, починят!..

«Когда еще починят, — думала Надя. — Если бы Лучников был на «Машуке», он сберег бы проводку, как сберег ее там, на Свири».

«Капитан нового типа», — так тогда в шутку назвал Андрея Лучников. Капитан, который не пьет и не курит. «Почему я стала его женой? Потому, что мне было двадцать два года. Потому, что подружки выходили замуж. Потому, что все выходят замуж. Потому, что он не был мне противен. Потому, что нравились его светлые волосы. Потому, что он так уверенно говорил: «Мое мнение такое»...

Все гуще поднимался туман. Он полз от реки, поднимался из низин. Горьковатый запах черемухи мешался со сладким запахом меда, где-то близко цвела рябина. Громче щелкали соловьи в кустах.

Надя думала о Лучникове. Как он ходит по палубе «Грибоедова», обдумывая новые, еще не испытанные способы сняться с мели. Лицо отрешенное, взгляд невидящий, углубленный в себя. А может быть, уже снялись, и он стоит на главной палубе и смотрит, как движутся мимо леса, слушает соловьиные трели. Снимает фуражку и проводит рукой по волосам... Рука у него крепкая, надежная. Надя помнит ее.

Стемнело, да и туман сгустился. Флагман «Машук» первым бросил якорь на ночлег.

Андрей разыскал Надю на корме.

— Пойдем ужинать…

— Еще постоим немножко.

— Соловьи-то, ишь, разливаются! — Он присел на спасательный ботик. Сказал: — Скоро придем нa Волгу... Хорошо прошли. И погодка была, как на заказ. А еще некоторые воображают, что женщина на корабле к несчастью. Несчастья-то никакого не случилось. Даже в Опоках не сели. Верно, жена?..

Надя молчала. Смотрела на бледную вечернюю воду. Пустота и бесцельность дальнейшего пути, всей жизни с Андреем охватили ее. Что-то произошло. Изменилось навсегда.

Было ли это несчастьем в ее жизни, она не знала.

Может — да, может — нет (англ.)