Повесть о событиях, последовавших за XX съездом партии, и хронику, посвященную жизни большого сельского района Ставрополья, объединяет одно — перестройка, ставшая на современном этапе реальностью, а в 50-е годы проводимая с трудом в мучительно лучшими представителями народа.
Оглушительная луна сияла в пустом небе. Земля спала в мертвом свете. Цикады со всей Непочетки, а может быть, и со всей земли оглашенно разыгрывали на одной ноте, без начала и без конца, неживую песню, сверлили без остановки ночное пустынное небо.
Трри-и, трри-и, трри-и… Нет, такого не было, никогда не было, и главное — без конца. Трри-и, трри-и, трри-и. Никто не остановит. Сколько же их, этих сверчков, этих цикад? Откуда понабрались? Хоть лопни — не перестанут. А лунища! Звезды поразогнала, как вроде их и не бывало никогда. Одна на всем небе.
Скрипнула калитка. Неслышно, как тень, мать подошла.
— Ты что, сынок? — спросила шепотом.
— Какая жуть. Слышишь? А луна? Видишь? Такого не было.
— Было́, сынок, все было́. Чего с тобой? Не спишь. Слышу, встал. Вышел, и нету. Чего это, думаю, с ним?
— Ты, мама, иди. Я постою немного.
— Ну, не долго.
— Ладно, иди.
Ушла. Калитка опять скрипнула. Из всего, что делалось сейчас, только этот скрип деревянный был живым. Все остальное было мертвым. Со всех сторон волнами наплывал бесконечный оркестр этих цикад. Волна за волной, волна за волной, а — мертвый оркестр, неживой. И небо без звезд — мертвое. И сама луна, всю землю затопила, а тоже мертвая. Земля лежит неживая. Выгон чуть мерцает неживой травой, темным торчит забитый артезиан. Не слышно, как вода льется. Забит артезиан. Дальше мертво блестят крыши под черными шапками акаций. Налево до самой горы, что лежит поперек пустого неба, все — выгон, все — пустошь, никого и ничего, кой-где темнеют хатки и вдали Володин сад под горой. Над головой ни одной звезды, все повымела луна. Только но самому низу, по-над крышами, по-над черными акациями, по-над лежмя лежащей горой раскиданы редкие, немощные звездочки.
Сереже все явственней казалось, что на земле нету больше жизни, провалилась, ушла куда-то. А над этим мертвым делом цикады как из-под земли — трр-и, трри-и, трр-и… Луной разносились волны этого оркестра но всему мертвому раздолью. С ума можно тронуться.
Насчет тишины Уренгойская тундра, откуда вернулся Сережа, может и поспорить, но вот цикады, оркестр этот вселенский, конечно, только у нас, только в нашей Цыгановке. Всего один год Сережа пробыл в этом Уренгое, а кажется — вечность: столько увидел, такие повидал пространства — затерялась родная Цыгановка. Вчерашняя суета, встречи, расспросы, разговоры допоздна вроде утомили Сережу, но вот лежал-лежал — и сон не идет, потянуло еще раз хоть ночью взглянуть на родные пределы. Раньше за печкой, ну во дворе один какой-нибудь сверчок-забулдыга посверчит, а тут просто потоп, голову от них ломит. Встал тихонько и вышел за ворота, не дотерпел до утра. Как в чужую страну приехал. Хотя вот выгон, артезиан — черный верблюд, водокачкой горбится, шиферные крыши блестят, гора за Володиным садом. Все вроде на месте, а как чужое.
Оглянулся. Хата беленая, вся такая, как и была, передней стенкой ослепительно белеет под луной. Акации те же стоят, будто подросли немного, а вот канавы не было под хатой. Что-то новое. Вода в канаве неслышно льется, желтая, из Кумы. Интересно. Подвели под самые ворота.
Все видел Сережа, когда на автобусе доехал чуть не до самого дома, до угла с магазином, потом пересек выгон — и в родной двор. Все видел, а вспоминалось сейчас не то, что днем видел, а как это было, когда он еще бегал, тут жил. Новое смешалось с прежним и плохо запоминалось, вроде по чужой улице ехали. Асфальт, по бокам — канавы. Откуда асфальт? И дорожки под акациями тоже асфальтированные. Откуда? Всего-то год прошел. Ничего этого не было. Было другое, и оно держалось в голове. Канава сидела в голове, она за углом посередине улицы проходила, по бокам тополя росли. Ни канавы, ни тополей. Ровный асфальт. Тополя и акации теперь по-над домами, вот блестят шифером крыши. И канавы по каждой стороне, по каждому порядку. Во дворы отведены, воду, значит, берут в сады, огороды. Белая тундра, скрипучий снег слабо мерцали в памяти, отдалялись в прошлое, а еще два дня назад обретался он в Уренгое, под самым Полярным кругом. А вот Непочетка под этой обалденной луной. Там, в Уренгое, солнце и то слепое, а луна задичалая, хилая. Но зато куропаток навалом. Белые куропатки. В снегу не разглядишь… Спит под оркестр Цыгановка. Слева этот спит, Курдюк, Пашка. Справа комбайнерша-тетка спит, Федор Иванович спит, повалился култышкой и спит без обеих ног, Горелый. Дразнили пацаны — Недожаренный. Дурачки. Ума некому было вложить. Человека немцы жгли, а они — «недожаренный», поросята безмозглые. Утром обязательно сходив к Федору Ивановичу.
Чтой-то мать писала письмо про Казенник, надо и в Казенник сходить. Чудеса там какие-то. Не верится. Какие могут быть чудеса в змеином месте? Щуры в кручах живут да чакан растет внизу — вот и чудеса все. Чакан с водяными змеями. И Кума петляет в сторонке. Чудеса. Все равно поглядеть надо. Зря, что ли, целый год прошел? Вон даже в тундре жизнь появилась. Еще какая! Уезжать не хотелось. Ладно, надо идти, ложиться, а то мамаша начнет колготиться. Хватится, а меня опять нету.
Утром, чуть солнышко поднялось над крышей, петух загорланил в базку.
Сережа скинул с себя одеяло и в трусах вышел во двор. Постоял на порожке, поглядел, как мать кормила цыплят — цы-па, цы-па, цы-па. Горстью брала из миски просо и посыпала сверху, прямо на цыплят. Они толклись рыжеватой кучкой, попискивали, отталкивая друг друга, норовя уже твердым коротким клювом стукнуть соседа в голову. Мать ногой разгоняла их, чтобы не толпились, и пошире рассыпала просо. Нечего драться, всем хватит. Рука у матери сухая, жилистая, сама подбористая, ничего лишнего, юбка в сборочку, кофта, все как пустое, усохла мать, а так вроде ничего, вроде такая и была.
В трусах вышел за ворота, под молодые тополя. У канавки Пашка-сосед прохаживается, сигарету курит. Увидел Сережу. Руками развел:
— Ну ты ж гляди, живой Сергей. На отца так не похож, как на деда.
Пашка Курдюк хоть и не воевал по малости лет, но деда Серегу помнит хорошо.
— Как там жизнь в Уренгое?
— Жизнь, дядя Паша, хорошая там, настоящая.
— Она и у нас, Сережа, настоящая. Просто ты мужиком стал. Вчера был пацан, а нынче уже мужик. Вот и жизнь тебе кажется интересней.
— Правда, уезжать не хотелось.
— Ну и почему не остался?
— Надо ж в армию призываться. Хотелось из дома идти…
— Это хорошо, что в армию из родного дома идешь. А вообще-то нынче народ домой повалил. Из городов. Настал час. То все бегли в город, спасаться, а теперь — глядь, и тут можно жить, назад побегли. Чем мы хуже городских? — Пашка кивнул на свой дом.
Фигурным кирпичом выложен фасад, вместо обшелевки из железа оборочки понавешаны, на коньке петух вырезан из белой жести, труба — как башенка ажурная. Одним словом — сказка. Ворота железные, с шишечками по бокам. Для чего? Для какой надобности? А чтоб веселей было, чтоб было на что поглядеть.
— Кто ж вам делал все?
— До каждой молекулы все сам. Ажуры эти для обшелевки сам резал, дырочки пробивал, днями сидел вот тут и пробивал дырочки, каждую отдельно, тюк, тюк, а их вон сколько, не меньше тыщи. Тюк-тюк-тюк, дело привычное. Я ж все умею.
— А где столько железа взяли? И на ворота, и на все эти ажуры?
— Все куплял, ничего, ни одного грамма не крадено. Я этого не люблю. Все сам, все за свои денежки. Я, Сережа, жить хо́чу хорошо, по-нынешнему. Имею право. Отцы терпели, бедствовали, а нам теперь только жить. Помнишь моего «Запорожца»? Теперь — «жигуленок». Жизнь теперь на село кочует, все сюда глядят. Тут вон и красоты хоть отбавляй, — Пашка рукой нарисовал перед собой дугу и в эту дугу захватил весь выгон, кусок второй Непочетки, далекую степь с Володиным садом и чуть поближе, где раньше пустыри были, а сейчас зеленели поливные луга с двумя поливальными машинами; все захватил в дугу и в придачу кусок синего неба, залитого солнцем.
Пашка бросил окурок сигаретки в канаву, в желтую воду. Кумская вода, детство в ней выкупано, в кожу и в душу въелась эта сладкая желтая вода. Бросил окурок, и он поплыл, покачиваясь, на мелких гребешках, поплыл к Сережиной хате и дальше к комбайнерше, к Федору Ивановичу поплыл, пропитываясь влагой, темнея, пропадая за гребешками маленьких волн. Не удержался Сережа, наклонился и сунул руку в канаву, намочил пальцы, пошевелил в воде. Хорошо…
— Из Кумы?
— А то. Все село поится. Насосных станций штук семь понаставили. На все улицы пущена. Ну ладно, бывай. Заходи.
— Спасибо, зайду.
В воскресенье дядя Паша Курдюк предложил Сергею съездить в Казенник, где теперь пляж и место отдыха. Сережа помнил, что при нем копались там машины, грейдеры, бульдозеры, но что из этого получилось, не знал. Поехали на «Жигулях». Завернули за угол и помчались к Казеннику по знакомой дороге.
Пашкина жена, тетя Валя, села рядом с хозяином, Сережа на заднем сиденье. Он знал, что Курдючиха была сибирячкой.
— Не скучаете по Сибири? — спросил он.
— Когда мама живая была, скучала, теперь мамы нету — никакой Сибири не надо. Живем не жалуемся. Раз мужик тут, значит, и бабе тут место.
И засмеялась, на Пашку поглядела сбоку.
Улица вела вверх до самого Казенника. Чистый асфальт.
Сережа смотрел по сторонам и удивлялся. Хоть бы одна хата старая! Все перекрыто, под шифером, перестроено, переложено наново. А дорога? Сережа будто первый раз видел знакомую улицу.
— Это что! — отозвался Пашка на Сережин восторг. — Когда я вернулся, тут бурьян был, запущенье, а комарей этих, поедом ели. Ты но застал этого.
В конце улицы Сережа стал искать тропинку, что вела на речку, где купалась вся Непочетка: ребятишки, ребята, кое-когда и мужики, девки взрослые с девчонками, все голышом, никаких трусов не понимали, рукой прикроет свое место и бежит с кручи прыгать. И девки тоже для виду прикрывались.
— Где же на речку поворот?
— Хо! — ухмыльнулся Пашка. — Вспомнил. Кто ж туда купаться пойдет? Теперь все на озере.
— На каком озере? В Казеннике?
— Вот гляди.
Пашка пришпорил «жигуленка» и вымахал на плотину. Остановился. Впереди открылось чистое, просторное озеро. Справа, по сравнению с плотиной, кручи показались маленькими, неказистыми. Кое-где, правда, еще жили там щуры, дырки видны были, но это мог заметить только глаз здешнего человека, помнившего другие времена. Берег отлогий, песок насыпан, прямо настоящий пляж морской, палатки с водой, мороженым, эти грибки, как в детском садике, сиди под тентом, если солнца боишься.
Ну и ну! Это же бывший Казенник! А где же чакан? Змеи? Грязюка? Как не бывало! Ну Цыгановка!
— Я думал, — сказал Сережа, — только на Севере так быстро все продвигается, а тут, гляжу, тоже не сидели зря.
Озеро было окружено людьми, мотоциклами и автомобилями. По всему кругу. Кто на песочке, возле торговых палаток, кто подальше, в уединении, кто на той стороне, тоже купаются, загорают. Под кручей рыболов сидит, счастья пытает.
— Значит, все купаться? — спросил Сережа.
— А чего, — ответил Пашка, — давайте, а я пивка попью.
— Плавать разучился, дядь Паш?
— Нет, ногу крутит, радикулит, что ли, врачи не велят. Крутит вот тута. Я в душе́ купаюсь. У меня на огороде душ. Вода горячая, как кипяток.
— А вы, теть Валь?
— Я ж из Сибири, не набалованная купаться. Я тоже в душе́, — передразнила она своего Пашку.
— Ты давай, Валентина, чего тут сидеть, а я за пивком.
— Купальника не взяла.
— Купа-альник. Раньше тут бабы вообще без всяких трусов купались, на Куме, правда.
— Хочешь, чтобы и я без трусов?
— Иди в трусах.
Валя огляделась по сторонам, были тут и в купальниках, модных даже, но были и в домашнем, и в лифчиках домашних, не купальных. Была не была, один раз помирать. Разделась, трусы как трусы, в горошек голубенький. Чего еще надо?
Ойкнула Валентина и окунулась с головой. Поплыла, смешалась с другими.
Сережа плавал саженками, вся спина снаружи, сильный, дьявол, стал, полный мужик. Выскочил. Пашка тянул пиво.
— А за рулем, не наказывают у вас?
— Кому тут наказывать? Все свои, — Пашка махнул рукой. — Но ты скажи, узнаешь свой Казенник? А?
— Не говорите! Вроде так и надо. А вы во-он там, на круче, солодник дергали?
— А то. Вытащишь плеть метров на пять…
— Ну, загнули.
— Чего загнул? Метра на два вытаскивали. Сладкий, сок по губам течет, аж приторно. Надо же, а вот нынешние дети ничего этого не знают, не едят. Нынче мороженое, сладкую воду. А мы? Чего только не ели! Солодник, кашку акации. Весной луковицы солостенок, петушков этих. А мак? А? Все руки оранжевые, морда оранжевая, не отмывается. Чего только не ели! Вот время было.
— Этим и мы еще баловались, — грустно проговорил Сережа. — Поразлетелись от сладкой еды в разные стороны. Вы ведь тоже… мотанули когда-то.
— Все — в разгон по России. Раньше-то и не слыхали про эту Россию, а тут стала родной матерью, всех приютила. Я махнул к азербайджанам, там дядя жил.
Пашка был уже полностью лыс, по лбу крупные морщины, щеки немного провальные и глазки мутной голубизны, от возраста помутнели. Ему вот-вот пять ноль стукнет, а Сереже — восемнадцать через месяц.
Пашка вернулся из своих скитаний не так скоро, еще отец живой был, старый Курдюк. Был у него тогда ослик, на нем возили воду с артезиана, когда баню топили. Вот идет старый Курдюк рядом с осликом, рядом с маленькой двуколочкой, на ней кадушка с водой. Придерживает одной рукой кадушку, чапает рядом, а мать ворота открывает, еще старые ворота были. Жил, жил старый Курдюк и помер. И ослик подох, может, с тоски. Двуколочка стоит еще под сараем.
Сережа помнил хорошо старого Курдюка. Сидел тихонечко на завалинке. Теперь и завалинки нету, скамейка с выгнутой спинкой стоит перед новым Пашкиным домом. Да еще при Сереже затевался. И вот уже прямо дворец. Без Сережи помер старый Курдюк. Бывало, идет Сережа из школы, сумкой размахивает. Старый Курдюк окликнет его, поманит к себе. Ну, что у вас там в школе, чему учат и так далее.
— Учат, — отговаривается Сережа. — На тракторе уже умею, на комбайне.
— Э-э-э, — покачает головой старый, — теперь-то вам всё, а я вот жить заморился.
— Как это? — не понимал Сережа.
— А вот не хо́чу жить, и все. Не хо́чу.
— Непонятно, Василь Денисович. Как это? Жизнь кругом идет в гору, глядите, какой центр стал в Цыгановке, скоро и к нам асфальт, говорят, проложат, а вам жить не хочется. Что это вы, Василь Денисович?
— Заморился я, Сережа. Ничего теперь мне не надо. И асфальт не нужо́н. И ничто другое.
Теперь уже нету старого Курдюка. Помер. А дядя Паша — это какой-то новый Курдюк. Этот не заморился, видать. Посмотрел Сережа внимательно на Пашкино лицо, по которому хорошо поездила жизнь на разных колесах, поглядел своими молодыми, как полированные камушки, глазами и подумал: что-то в нем есть такое, непростое что-то.
— Налейте мне пивка, дядь Паш, я тоже полюбил его на Севере.
— Давай, на пару. — Пашке было приятно с этим молодым, крепким парнем сидеть пить пиво, смотреть на его мускулистое, налитое молодой силой тело, вроде сам становишься молодым. Если б не крутила эта нога, он бы купаться полез с Сергеем. Хорош парень, сказать ничего плохого нельзя. От непонятной радости, подступившей откуда-то из глубины, Пашка достал пачку крепких сигареток без мундштука и закурил, щедро и с нескрываемым удовольствием выпустил из обеих ноздрей дым.
— Не куришь? — спросил Сережу.
— Нет, не привилось как-то.
— Ну че, молодец. Может, и я не курил бы, но жизнь у меня другая была, заставила курить. Молодые мои годы прошли в нужде. Самые сладкие годы. Все вывез на своем горбу сам, теперь живу получше многих других, но сладкие годы ушли, а жизнь один раз дается, как говорил Николай Островский. Мы теперь грамотные, нас нынче на дурака не возьмешь. На «давай-давай». Отдали больше, чем надо, теперь самим пожить дайте. Я ведь, Сережа, не тута работаю. Счас и в Цыгановке, правда, наладилось, а при старом директоре не то было. Гляжу, не-ет, тута кашу не сваришь. Взял и ушел в энтот рыбхоз. Не от работы ушел. Я всю жизнь работы не боюсь, у меня руки такие. Но чтоб и мне приварок был. Приварку нету — все, я не засижусь. Хватит, отпахались.
Глядел Сережа, глядел на Пашку, щурил молодые глаза, слушал и то понимал, то не понимал этого нового Курдюка. Знал, что Пашка в рыбхозе работает, а почему — не задумывался. А сейчас смотрит: вроде наш мужик, понятный; а то подумает: не наш, непонятный. А крутом гомон стоял, голоса летние, мелькали мимо в трусах, в купальниках, в плавках парни, бабы молодые, детишки. Валентина мороженого принесла в стаканчиках. Как в городе.
Чуть в отдалении остановилась «Волга». Вышли из нее молодой лысый мужик и симпатичная дамочка с ребенком, дошколенком. Стоят, на воду глядят, думают — раздеваться или погодить.
Пашка кинул глазами в сторону:
— Директор приехал, Михал Михалыч. Хочешь, подойдем, познакомлю?
— Да что вы! Сразу с директором. Не-е. — Он видел нового директора, когда в школе был, но, разумеется, не был с ним знаком.
— А че! Я с ним по-простому.
— Нет, давайте после. А то сразу все… Как-то неудобно.
— Ну, гляди. Мне че, я запросто. — И тут же крикнул, руку поднял: — Михал Михалыч!
Лысоватый крепенький Михал Михалыч оглянулся, тоже рукой помахал. Сережа удивился:
— Друзья?
— Я че! Я дельных людей уважаю. При этом-то не ушел бы в рыбхоз. Энтот старый был, ну ни кует, ни мелет, годы ж тоже не шутка. Секретарь горкома рассказывал: приехал, говорит, в Цыгановку, ага, захожу в контору совхоза, сидит старик. Чего, думаю, сидит тута старик? Надо его на пензию проводить, че же он сидит? Гы-гы, — Пашка показал крупные зубы. — И проводил, понял?
— Вам, что ль, рассказывал? — с прищуром спросил Сережа.
— Не обязательно мне, вообще рассказывал. Мог бы и мне. Что я, Виталь Васильевича не знаю? И его знаю. И меня все знают. Хочешь, счас пиво будем пить с директором? Ну, хочешь?
— Не, не хочу.
— А то гляди.
Да, все у него тут складно как-то. Хочешь, пей пиво с директором, не хочешь — не надо. Этот не заморился жить, нет…
А солнце разъярилось, самое пекло наступило. Уже вроде склонилось на сторону, к закату, а палит — спасенья нету. И это хорошо. Сережа считал, что построен он из южных кирпичиков, из солнечных клеток составлен и поэтому жару любил. Даже когда страдал от жары, от пекла солнечного, любил страдать. И вот потянуло от этой жары под самый Полярный круг. А ничего. Жить и там можно. Почему нельзя? Техники много всякой. И бульдозеры любых марок, любой мощности. Катера эти, «катерпиллеры», «камацу», японские, тоже сильные, как звери, тягачи всякие, вообще техники много. Когда тебя слушается такая махина, такой оранжевый железный краб — чувствуешь себя человеком. И другие считают тебя человеком. Так что все там нормально.
Ехали домой в хорошем настроении. Сиял день, на все четыре стороны открывался зеленый мир, полный жизни и цветения. Прошедшая ночь с луной и цикадами была будто во сне или в какой-то прошлой жизни. Хорошо вообще-то на свете.
Вечером, когда пришел с работы отец и сели ужинать, Сережа спросил:
— А что с Федором Ивановичем? Сходить к нему хочу.
— Живет, починяет обувь.
— Схожу.
— Пойди. Плохому он не научит. Спрашивает, когда встретит.
— А дядя Паша Курдюк?
— Ты ж был у него. Дюже добро живет. Хозяин.
— Тащит небось?
— Этого я не знаю. Может, не без этого. Но живет добро. Ломовой, работать умеет. Видал, домину отгрохал? Сам один, никто но верил. А он, как крот, день и ночь, день и ночь. Отец еще живой был, ничего не помогал, не верил, что один вытянет. Теперь полюбуйся. Хоромы. Все завидуют.
— Молодец, значит, — сказал Сережа и подумал про себя: почему отец отстал от Курдюка? Работы тоже не боится. А вот что-то мешает ему.
После ужина Сережа вышел во двор. Сад-огород осмотрел в первый еще день. В сарайчик заглянул. Вроде хозяин молодой. Приглядывался. Где что лежит, проверил, все ли на месте — топор, пила, молоток, лопаты, грабли, вилы, ведра-лейки… Старые буравцы висят на стенках. Во-на! Сколько лет висят! Отец когда-то говорил, что дед еще хозяйничал, развешивал эти буравцы, пилки, железки, ремешки какие-то. Все тут будто его дожидалось, нового хозяина. Отцу не до этого. Домашним хозяйством не любил заниматься. Всю жизнь на тракторе, то в поле, то на ферме. Дома отдыхает. Дед, по словам отца, любил весь день, если дома был, строгать — держаки на вилы, на лопаты, на грабли набивал. Отец к этому равнодушен.
Перед угловой хатой Сергей остановился. А где же курган? Тут, перед двором Федора Ивановича, курган был, когда Сережа уезжал на Север, глину брали, ребятня копалась, монетки старые находили, осколки ножей, черепки. Было интересно копаться тут. Теперь голое место, вроде никакого кургана и не было. За один год все сровняли с землей. Тихо за воротами, ни собачки, ничего. Постучал Сережа. Отворилась калитка, сестра Федора Ивановича глядит, вроде не узнает. Но спустя минуту догадалась.
— Узнала, теть Нюр?
— Да вот гляжу, вроде ты. Ну, проходи, проходи.
Надо же? Как и не вставал Федор Иванович. Все так же сидит в углу, два окна светят ему, а он на своем кожаном стульчике сидит, как тогда, как давно-давно, год назад. Вроде и не вставал с места. Те же полочки с книгами посередине комнаты, и там же, над полками, портрет вождя. Повернулся Федор Иванович, развернул себя на этом кожаном стульчике, на кожаной этой подушке, сапог отложил недошитый, вгляделся.
— Сережа? Вот и вернулся. Ну, подойди, какой стал молодец! Ну, здоров был, здоров, дружок.
Сережа приблизился, подал Федору Ивановичу руку, пожал его, обгорелую, покрытую молоденькой на всю жизнь кожицей.
— Садись, гостем будешь.
Сел Сережа поближе к хозяину. Глядел, глядел в лицо… это же совсем не лицо, а какое-то месиво из бывшего лица, а все же родное, такое близкое, что плакать хочется. Вот гады, суродовали на всю жизнь. А сама-то жизнь никуда не ушла, все так же из щелок, которые служат глазами Федору Ивановичу, из этих страшненьких щелок глядит несломленная жизнь и светится оттуда, вроде не унывает. Сколько ж надо было пережить этому человеку! И все-таки остаться на этом свете, жить и жить до самого конца. А конца нету пока. Нельзя понять по такому обрубку — стареет человек или не стареет. Все молодой, нежной кожицей позатянуто, только щелки для глаз и для безгубого рта оставлены. Ни тебе бровей, ни ресниц, ни, боже мой, ничего, а все равно лицо. Федор Иванович даже помял его такой же обгорелой рукой, уродливыми пальцами. И дырочки вместо носа. Во сне не придумаешь, страсть какая.
— Ну, рассказывай, Сережа, как живешь, какие планы? — гундося спросил Федор Иванович.
— Живу, Федор Иванович, вообще-то хорошо. Поглядел Север. А планы — трудно сразу определить. Планы — жить дальше, вот в армию приехал призываться. Если б не это, остался бы еще в Уренгое. Оттуда видно дальше, чем из Цыгановки.
— Слыхал про Уренгой. Про ваши трубы в телевизоре показывали. А как Америка со своим президентом ножку вам подставляла — не испугались?
— Если честно сказать, Федор Иванович, что этот президент может нам сделать? Пускай потешаются сами с собой, а я лично плевал на него. Может, грубо так, Федор Иванович?
— Не грубо, Сережа, ничуть. Он же не спрашивал, когда собирался задушить тебя, грубо это или не грубо. Никого не спрашивал. А ты вот спрашиваешь. Нет, Сережа, с ним у нас все ясно, а вот наши дела… сижу вот сколько уже и думаю, как все это понять? Из головы не выходит… Все вспоминаю, как говорили нам, что еще наше поколение будет жить при коммунизме. Восьмидесятый год назывался. Вот он, восьмидесятый, прошел уж, а что на горизонте? На горизонте то же самое. Не-ет, не простое это дело. В чем наше спасение, если вдуматься, Сережа, по-ленински… А в том, что умнеем мы год от году. Ты пойми, сколько в партии состою? Давно. Дюже давно. Когда тебя на свете не было, был маленьким дед твой, царство ему небесное, а мы думали: кто мы? — партейцы, вот кто, думали, что вот-вот встанет заря мировой революции, а там уже и до коммунизма рукой подать. Ну не темные, скажи ты, люди? Нет, я не так выразился. Не темные. Просто по-другому мы думать тогда не могли. История такие мысли нам подсказывала. А думать мы, правда, хорошо не умели тогда. Больше делали, чем думали. Главное — давай, давай! А то еще — даешь! Ты ведь и слова такого не знаешь. А мы под этим словом выросли. Даешь пятилетку в четыре года! Даешь Магнитку! Даешь и даешь. Все подряд под это даешь! А думать некогда было. И власть только что взяли в свои руки. Тоже кружение головы, хотелось сразу впрыгнуть в коммунизм. Коммуны начали строить. Не получились коммуны. Стали трезветь понемногу. Но опять вот стали восьмидесятый год называть. И я себе этого не прощу, это точно от темноты и невежества. Ленина хорошо не умели читать. А теперь мне стыдно. Было бы полбеды, если бы всем стало стыдно, кто шумел тогда про это дело. Но я думаю, не всем стыдно. И это плохо для нас, плохо, Сережа. Они тогда кричали без веры в слова, и теперь им не стыдно. Вот что плохо в этом лихом деле.
— А как знать хочется, что дальше будет.
— Дальше, дружок, будет длинная дорога. Срок никто не знает. Что мы, партейцы, знаем точно, это, Сережа, то, что другой дороги нету никакой, ни для кого. Ни для Америки, ни для Африки, ни для кого. Одна дорога у всей нашей земли. Но дорога дюже длинная. Тут много еще будет наломано дров. Ты пацаненок понятливый был, и мне хочется, чтобы ты только одно это запомнил — другой дороги никому на земле нету. Ну-ка докажи всем, ну-ка уговори каждого на нашем земном шаре. Вот дело. Вот это дело. Да…
В комнате пахло дратвой, мятой кожей, варом, чем-то кислым, но приятным. Сережа узнавал этот знакомый запах, и он уносил его в детство… Все тот же Федор Иванович, все так же сидел на кожаной подушке со страшным, но которого Сережа не боялся, лицом, хотелось плакать, глядя на это лицо. Плакать хотелось еще оттого, что Сережа во всех подробностях знал, как жгли Федора Ивановича, знал и не мог повернуть все назад, не мог задним числом заступиться за этого человека. И когда еще собирался ехать из своего Уренгоя в Цыгановку, еще тогда думал, что увидит мать, отца и — второе — сходит к Федору Ивановичу. Он и маленьким к нему ходил. За книжками, правда, и хорошо, что ходил.
— Федор Иванович, — как-то смущенно сощурился Сережа, — может, и неловко, но я скажу. Хорошо, Федор Иванович, что вы живете, что такие люди есть у нас, как вы. Вот вроде все у меня идет как надо, работал хорошо, дома все в норме, а душа, бывает, так запросится к кому-нибудь, к умному, и чтоб не отворачивался от тебя, от твоих вопросов. И не притворялся. У меня вопросов много, Федор Иванович.
— Буду рад, Сережа. Ты ведь дорогу ко мне знаешь с нежных лет своих. Теперь вон какой, вырос, с тобой и мне интересно побалакать. Так что во всякое время. Я ж всегда дома.
— Вот, Федор Иванович, я на Севере прижился, а домой тянуло. Там, знаете, на Севере, вообще на трубе, там какой порядок? Говорят, министр наш так сказал, чтобы каждый на Севере, на трубе или на месторождении, получал свою долю от социализма, ну, в смысле прав, материально также, в смысле всяких удобств. У нас, значит, совет бригадиров, другие всякие советы, без работяг никакие дела не решают начальники. Мы хозяева. Так министр приказал. Так же и с банями. Сухая финская баня, наша русская, бассейн плавательный, для молодежи все нужное. Сказано, что на этой стройке — тундра там, Полярный круг, другое что — все равно тут должно быть, как и на материке, социализм. Значит, и подавай каждому от социализма. Такую систему внедрил этот министр, что само все настраивается, подгонять никого не надо. А без этой системы, говорил министр, нужно будет вводить урядника с плеткой. Этот министр — у-умный мужик, сейчас его выше передвинули. Вот у нас он внедрил. А внедрили эту систему дальше, по всей стране? Этого я точно не знаю. Тут, в Цыгановке, внедрили? Тоже пока не знаю. Вот что меня интересует, Федор Иванович. Насчет денег и другого чего — это дело, как я понимаю, не главное, я больше порядком интересуюсь. Хуже всего, когда ты пешка и тебя все подгоняют, все с тебя спрашивают, а с них никто не спрашивает. У нас там с этим делом порядок. А тут? А в других местах? Вот мой вопрос.
Федор Иванович непонятно кривился, уродовался лицом, руку все поднимал, хотел сказать что-то. А уродовался лицом — это он улыбался, нравилось ему. Разговор нравился.
— Вот-вот-вот, — начал он быстро, — вот наговорил, есть о чем подумать. Ты давай-ка садись, чего встал? Домой успеешь. Сейчас вместе все обмозгуем.
Но им помешали. За окном послышался клекот мотоцикла. Через минуту вошел в плаще и в защитном шлеме старик мотоциклист, старый друг Федора Ивановича.
Пашка сидит на просмоленной восьмивершковой плахе, чешет Демьяна. Кот от удовольствия щурится, потом выворачивает шею, чтобы Пашке в лицо заглянуть: понять хочется, чешет он для удовольствия, чтобы приятное сделать Демьяну, или по какой другой надобности, чтобы, например, линялая шерсть не оставалась от него по креслам, диванам, не лезла в борщ и вообще в еду. Нет, вроде ласково водит, щекочет расческой, рукой приглаживает. Значит, по любви и уважению чешет. Все. Пригладил последний раз, снял с расчески пучок начесанной шерсти, сунул за плаху, к проволочной сетке.
Уже и под навесом вьющегося винограда, в густой его тени жарко. И тихо. И ни один листок по шелохнется, никакого самого малого движения в воздухе. Пашка закрывает глаза и, развернув до хруста розовую пасть с темными, съеденными зубами, зевает:
— И-эх-ма-а-а…
Еще утром, по холодку, он закончил последнюю сотню хомутиков для зажима полиэтиленовых мешков. Всю норму сделал, тысячу двести штук. Директор рыбзавода попросил Пашку придумать что-нибудь с этими зажимами. Рыбзавод продает рыбным хозяйствам чуть ли не всей России мальков и личинок промысловой рыбы. В мешок помещается пятьдесят тысяч личинок. Сажают их в мешки и самолетом отправляют по адресам. Как ни завязывай эти мешки, все равно вода просачивается, личинки без воды дохнут в дороге. Придумали зажимы. Из пластмассы. И вот когда винтом зажимают пластмассовый запор, он прогибается, идет на излом. И Пашка предложил на эти запоры накидывать хомутики из тонкого железа. Взял полоску от обруча, нарубил заготовок и простым приспособлением выдавливал ложбинку в этом хомутике. Теперь он не гнулся при завинчивании винта. Директор на эти тысячу двести зажимов дал Пашке три дня. Он и сидел за наковаленкой перед сарайчиком и гнул из нарубленных заготовок хомутики. Два дня поработал не разгибая спины, а сегодня уже была пятница, закончил еще по холодку, только-только солнышко поднималось. Пашка и Валя-Васса встают рано, как все деревенские люди, до солнца.
Давно позавтракали. Пашка хорошо ест. Утром ест лапшу с курицей, курятину, а с самого начала помидоры с луком и с постным маслом. Потеет за едой, лысину вытирает полотенцем. Любит хлеб, как все деревенские люди, а особенно на юге России. Хлеб тут из сильных пшениц — ешь не наешься. Лапша с хлебом, курятина с хлебом, а помидоры тем более, макает мякотью и смачно жует. А что? Наработается человек и ест с аппетитом. Слава богу, есть что есть.
Сейчас середина июня. Ночи стоят прохладные, утром, до солнца, без пиджака можно замерзнуть, но вот поднялось оно, взошло над крышей, уставилось дышащим оком на Цыгановку, и тогда снимай с себя все, не спасешься, прямо пустыня Сахара или Каракумы, лист на дереве в трубочку сворачивается. Дело уже шло именно к этому. В тени сидеть душно. И ни ветерка, ни шевеленья. Все как остекленело. В движении только желтая вода в канаве.
Оттолкнул от себя Демьяна, зевнул с хрустом и стоном, встал. И опять:
— И-эх-ма-а-а…
Прошел к беседке. Там, где кончается навес из винограда и начинается ряд высоких тополей, не пирамидальных, а раскидистых, посаженных Пашкой лет двадцать тому назад, посаженных в два ряда, по обеим сторонам канавы, тут он, под тополем, поставил крытую зонтом беседку. Под зонтом вкопал стол с гигиеническим покрытием, по бокам скамейки. А по краям зонтичной крыши понавесил жестяную бахрому, сам вырезал, чтоб поглядеть можно было и порадоваться.
В Цыгановке тоже водятся выпивающие люди — и молодые и старые. Заглянут мимоходом в эту беседку, чтобы с удобствами, за столиком, распить бутылку, усядутся на скамейки, а разлить не во что. Стучится кто посмелей. Хозяин, нельзя ли стаканчик на время? Почему ж нельзя? Давал Пашка, а потом надоело, оставил на постоянное пользование стакан граненый тут, в беседке, под зашелевочку положил, чтоб видно было всякому.
Позевал, постонал Пашка от полноты жизни и прошел под крышу беседки. Сел, вынул пачку, закурил, выпустил из ноздрей два дыма и еще раз зевнул. Потом раздавил на шее нежную светло-зеленую козявку, сплюнул. Откуда они берутся? С тополя, что ли? В прошлом году не было. Природа. То не было, а то вот одна за другой, то на лысине защекочет мягкими ножками, то за ухом, то на шее. И больно нежные. Зеленые капельки. Это с тополя, конечно. Языкастые листья ириса, стеночкой посаженного под тополями, все в чуть приметных пятнах, вроде какая-то жидкость на них пролилась и высохла, накапал кто-то. Матовой, тонкой, невидимой пленочкой покрыты поблескивающие под солнечными зайчиками эти ирисовые листья. Это от них, от этих козявок, с тополей, по капле закапаны все ирисы. Раскурил сигарету, затоптал носком калоши, посморкался из-под большого прокуренного пальца, ушел домой, во двор.
Двор у Пашки зацементирован, гладкий, как в комнате. Чистота. Два тутовых дерева, поднявших над виноградным навесом свои кроны, уже понасыпали на цементный пол возле ворот фиолетовых мягкозернистых ягод. Первая осыпь тутины несладкая, водянистая, вторая послаже, а уж третья — просто мед. Лучше тутины в Цыгановке ягоды нет, особенно для пацанвы. Да и все любят ее, не пройдут мимо, чтобы не попастись под деревом.
Пашка кликнул Валю.
— Ты бы подмела тут, куря́м бросила.
— А то ж я не знаю, что мне делать.
Стала подметать, в кучу собирать ягоду, в совочек собрала и понесла цыплятам. Пашка взял тяпку и прополол две грядки перед домом, взрыхлил засохшую корочку. Потом пошел в сад. Навел купоросного раствору и побрызгал все деревья, яблони, груши, кусты виноградника, вишенник тоже. Против плодоежек. Снял со спины брызгалку, поставил под навес, опять закурил. Курил Пашка много, одну за другой смолил сигаретки. Сел возле наковаленки. Все тут сделано, в коробку сложены эти хомутики. Делать больше нечего сегодня.
— И-эх-ма-а-а…
Вот и обед уже, Валя зовет. Пашка не спешит. Прошел в конец огорода. Там, на расчищенном месте, посажены арбузы и дыни. Только что закустились, еще в плеть не пошли. Арбузы отчего-то не идут, а если и успеют вырасти, почему-то несладкие получаются, они и в совхозе тоже несладкие. Хорошие арбузы корейцы привозят с Кубани, из Калмыкии привозят хорошие. Но посадил так, для порядка. Ирисы отцвели, высохли цветки, петушки эти, скукожились, повисли, пионы отцвели, цветут розы. Картошка свежими кустами стоит, в цвет пошла, зелеными крупчатыми ягодами покрылись кусты малины, колючий крыжовник уже прячет в листьях крепкие зеленые крыжовинки. Стоят все еще в цвету садовые колокольчики. Возле грядок капусты стоит черешня, уже подошла, мясистая, янтарная, спелая. Ранняя вишня, майка, уже вся красная, нарядилась. Тугие яблочки незаметно висят среди листьев, грушки тоже. Все обошел Пашка. Душа радуется. Все же своими руками посажено, выхожено. Помидоры — один, другой, третий — выглядывают из-под кустов.
По краю усадьбы, по-над забором тянутся сплошь сарайчики, от самого гаража идут эти сарайчики. Где дрова сложены, где утварь всякая, где без крыши, там куры в своих домиках и на насестах ночуют, днем им приносят зерно, просо, всякие отходы со стола, хотя это больше идет поросенку, который тут же, напротив сарайчика, возле собачьей конуры сидит в сажке, морду с розовым пятачком высунул в щель между досок. Лежит, изнывает от жары, временами хрюкает. Собака тоже в тень забралась, лежит в стороне от проволоки, по проволоке передвигается цепь, на которую собака посажена. Куры, разинув клювы, слоняются по курятнику, утки басом о чем-то переговариваются между собой. Надо их выпустить к артезиану, там всегда стоит лужа, любимое их место. После обеда Валя выпустит. А сейчас надо выгнать под тутину. За воротами, слева, тутовник, отгороженный проволочной сеткой. Тут прямо в траву падают ягоды черной и бурой тутины. Сюда Пашка выгнал уток, пускай попасутся, они тоже любят тутовник, и любят почему-то больше бурый. Ходят, тяжело переваливаясь, крякая, между собой переговариваясь, склевывают ягоды в траве. Два месяца назад были такие утятки, мягонькие, занятные, а вот уже тяжело переваливаются, набрали мяса и жиру.
Поднялся по ступенькам, открыл обрамленную сетку вместо дверей, дверь откинута и привязана настежь, а сетка — от мух, а то и от комаров. Снял на порожке калоши и босиком вступил в переднюю, где стоял обеденный стол, за занавесочкой холодильник, в глубине плитка газовая с кухонным набором — кастрюли, сковородки, чашки, ложки и так дале. Налила Валя борща полную тарелку, сметанку подала, перчик с огорода, взглянула вопросительно на Пашку: как? Давай, что ли. Графинчик подала с домашней водкой, чистейший самогончик, без цвета и без запаха. Валя умеет приготовить. За обед можно принять рюмку из толстого стекла. Хорошо идет. И Валя сглотнет неполную рюмочку. Для аппетиту. Молча, прихлебывая, старательно ест Пашка борщ с хлебом, теплым еще, только что принесенным из магазина. Красный борщ, цены ему нету, научилась Валя-сибирячка варить его, как местная баба, и сама полюбила этот борщ, ничем не заменимый. Тоже уплела тарелку. Подала картошку тушеную с мясом.
— Паш, ты бы рыбки принес, давно уже не было.
— На воскресенье попрошусь у директора. Нехай только откажет, я ему… Под Сережу попрошу, скажу, с Уренгоя приехал, не должен отказать.
— А то. Съездите, правда. А я вам хе сделаю. Сережу угостишь.
— Хе. Для этого хе нужна большая рыба, она не всегда попадается.
— А ты постарайся.
— Уж как повезет. Зажимы завтра отвезу и попрошусь. Рыба есть, всякая. Пошла бы только на крючок, у меня не сойдет.
— Паш, а в воскресенье на базар. Мы ж на базар думали.
— На базар. Черешню, что ль, обдирать будешь? Базарная баба.
Пашка вроде сердится, вроде он не такой, не базарный, но сердится не по правде.
— Зачем черешню? Сперва майку над продать. Луку нарежу, клубники соберу.
— Ну ладно, валяй. Спробую тогда завтра.
Обтер лысину полотенцем, отрыгнул хорошо и пошел в свою комнату поспать после обеда. Прямо из прихожей, из столовой, дверь в его комнату. Там у него стол стоит, накрытый белой вышитой скатертью, кровать с периной и высокими подушками. Ковер на стене. Между кроватью и столом кресло мягкое стоит. Отсюда он, когда не лежит на кровати, смотрит телевизор через дверной проем в Валькину комнату, там стоит телевизор. Каждый вечер он смотрит программу «Время». Это как обед или ужин, каждый день, без пропусков. Чаще он лежа смотрит. После программы смотрит кино. Если кино не интересно, засыпает. Вальке и Пашке не все одинаково нравится. Одна постановка или одно кино ей нравится, ему не нравится, бывает наоборот. И кто-нибудь из них обязательно засыпает, не доглядев картины или постановки. Последний тихо выключает телевизор. У Пашки можно прямо с кровати достать вилку, а если выключать Вальке, приходится вставать, она тоже смотрит со своего дивана, с постели.
Не раздеваясь, в штанах и майке ложится Пашка поверх одеяла и сразу засыпает. Похрапывает слегка. Большой лоб переходит в лысину, морщины на лбу, щеки впалые, голубой рот, от подбородка к шее складки тянутся, как у индюка. Годы пришли, годы.
Пока лежит Пашка и блаженствует в послеобеденном сне, вспомним его годы бедовые, какими путями пришел к этой кровати пуховой, к этому послеобеденному сну. Нелегкий путь, не позавидуешь. Только в пятый класс перешел, война началась. Какое учение! Надо идти работать. Одиннадцать лет, но это уже мужик. Давай в степь. На весь колхоз один был комбайн. Работал на стационаре, жатками косили хлеб и свозили в скирды. Поставили погонычем. На быках возили возы с пшеницей на ток. Потом поставили на ваг. Деревянным вагом отвозить солому от комбайна-молотилки. Вот это запомнил надолго. Жарынь, за ворот, на потную шею, спину набивается мелкая солома, мякина, пыль от соломотряса, гром и грохот, дыхнуть нечем, а тут быки. Поше-ол, потащил кучу соломы, цоб-цобэ, цоб-цобэ, весь день, от солнца до заката, пыль, жарища, в нос лезет, в рот, на спину липнет, шею колет, цоб-цобэ, а всего ж одиннадцать лет. Другим почему-то лошади попадались, а Пашке все быки да быки. Замучился, а день — конца ему нету. Хоть падай и помирай. Ну дотянул все же, убрались с хлебом. Стал в кузню заглядывать, манило железо, запах кузни. Кузнец, уже старый дедок, промахнулся, держал заготовку на наковальне, ударил молотком, а попал по пальцу, ошибся. Отсек палец. Окунул в банку с керосином, обмотал тряпкой. Ничего, заживет до свадьбы. Паш, говорит дед как-то, вот видишь, ошибся, иди ко мне молотобойцем. Ага, иди. Пойду. И пошел. Кувалдочку дед подобрал небольшую, а все же. Помахаешь день, все ломит. И попасть надо, куда дед показывает своим молотком. Поработал кувалдочкой, тут бы передохнуть, а надо мехи раздувать, надо, чтобы в горне горело хорошо. Давай качай ручкой, раздувай горно. Раскочегарил, опять за кувалдочку. Нет, нельзя сказать, чтоб легкая работа, но все же можно жить. И дед попался хороший, жалел Пашку, не будил рано. Сам до света встанет, поделает работу, какую можно без молотобойца, а Пашка спит себе королем. И только в семь, а то и в восемь часов подойдет: Паш, вставай, помощничек, вставай. Ну, по-быстрому окатил лицо водой, опять пошел мехи раздувать, кувалдочкой стукать по горячему железу, по тому месту, на какое указывает своим молоточком дед. Опять день целый впереди. Хорошо в кузне. Отец доволен. Отец в степи был, в полевой лаборатории, с теленомусом боролись, козявочка такая. Очень вредная. Стали к отцу приставать, иди бригадиром. Нет, говорит, бригадиром не пойду. Чего хочете буду делать, а бригадиром не пойду. Неграмотный. Тогда, говорят, на фронт пошлем. Посылайте. Послали. Попал в зенитную часть, мосты охраняли от бомбежек. Ну вот, на мосту не отдал честь командиру. Почему не отдаешь честь? Не заметил. Ага, не заметил! Смир-но! Кругом! Повернулся отец кругом, а одна нога была покороче, повернулся и ошибся, упал. Тут все закричали, издевается, мол, командир. Командир испугался, бежать от отца, а отец поднялся, бежать от командира. Поглядели доктора, одна нога короткая, комиссовали. Вернулся отец. А Пашка все работает и работает, а ничего же не платили, за палочки работали, остался за харчи должен, отец рассчитался, заплатил долг. Дальше стал работать, харчиться в колхозе, дома-то туговато. А годы летят, детские годы. Вот и армия подошла, время в армию. Ушел. В Измаильской области, на границе служил. Больно гармошку любил, играл уже хорошо. Сидит в свободный час, наяривает. Тут цыгане бродили, один услыхал и говорит, давай, гармонист, ты на своей, а я на скрипке, будем зарабатывать деньги. Пошли на свадьбу, заработали, вином угостили. Дошло до командира. Ага. Пять суток наряда вне очереди. Перестали играть с цыганом. Кончил службу, вернулся — и что же? Уехал в город Баку. Дядя там жил. Езжай в город, сказал отец, в люди выходи. Пойдешь в кочегары? Дядя спрашивает. А чего, давай в кочегары. Форма у Пашки армейская. Стоит как-то на улице, идет один, останавливается. Служил, что ль? Служил. Слушай, давай ко мне в пожарники, там и учиться будешь. Согласился. Дяде сказал, пойду, мол, пожарником. Ты что, сбесился? В пожа-арники. Ну удумал! Обсмеял всего. Пошел кочегаром.
В тендере двадцать четыре тонны угля. Краном засыпа́ли. Хватало на сто двадцать километров. Весь надо было перекидать в топку. Нагребет из тендера на лоток угля, а помощник машиниста в топку бросает. Только помощник хочет сыпануть, а Пашка тут как тут, заслонку открывает, только помощник сыпанул, повернулся за другим совком, а Пашка закрыл заслонку. Так целый день. От заслонки в тендер, от тендера к заслонке. Черный, одни зубы белые да белки глаз, чистый негр. Как в кузне, там мехи раздувал, а тут эта заслонка. Молодой был, ничего. Зато после первой получки костюм купил, после второй — туфли за 450 рублей, фуражку. Стал как городской. На улице уже не отличали от городских. Захотел в школу машинистов, на помощника учиться. Пошел экзамены сдавать. А какие у Пашки экзамены, в пятый класс когда-то перешел, а учиться не пришлось. Натаскали чудок у дяди. Стал сдавать. Этот преподаватель видит, чтой-то знал парень когда-то, спрашивает: хочешь учиться? Хочу. Ну ладно, поставил отметку, сдал, значит. Стал учиться. Старался. Были там и с десятилетки. Правда, азербайджанцы, с языком у них плоховато. Выравниваться стал. А сзади сидели хулиганы порядочные. Из резинок стреляли. Просто не давали учиться. Сидит Пашка, а сзади — хлоп! Оглянулся. Я тебе сейчас постреляю. Натянул резинку — в зубах держал и оттягивал руками. Учитель — цоп за руку. Вон из класса. Иди забирай документы. Что делать? Дядьке что сказать? Вот беда. Выгнали. Ходил за директором по пятам, приставал, канючил. Не помогает. Пашка не отстает. Стоит у ворот, идет следом до самого дома. Дядю ж больше всего боялся. Ходил, ходил за этим директором. Пожалел Пашку. Ладно, иди учись. И кончил. С отличием.
Стал помощником работать на паровозе. Ну что же. На колесах и на колесах. Ни туда ни сюда, всю жизнь на колесах. Не-ет, подумал Пашка. Эта жизнь не для него. Первый раз тогда подумал об жизни. Какая для него, какая не для него. Потом уже от этого своего закона не отступал. Пожалуйста, заставляйте чего хотите, но чтобы жизнь была. А нет ее, нету и Пашки.
Вот такая философия крылась под этим большим черепом, по которому тихонько ползала муха. Пашка спал, а эта философия у него держалась крепко все время, даже во сне. Муха разбудила спящего. Раз уж разбудила, надо подниматься. Протянул руку к столу, взял плетку-мухобойку, выследил паразитку и прихлопнул с удовольствием.
Зевнул хорошо. Почесал за шеей. Опустился босыми ногами на пол, застеленный ковриком. Достал сигаретку, вышел покурить. На крыльце еще раз хрустнул челюстями, зевнул:
— И-э-эх-ма…
Вышел во двор. Дня было еще много. Теплынь такая застойная, что, кажется, ничем ее не сгонишь. Стоит, давит теплынь. Что ж, надо к рыбалке приготовиться. Сережу позвать. Но тут вспомнил, что стартер что-то барахлит. Не заводится машина, толкать приходится. Уже сколько времени Пашка останавливается всегда на бугорке, чтобы сдвинуть машину с места и завести на ходу. Надо поглядеть.
Открыл гараж, выкатил машину, постлал под нее, полез. Поглядел, какие ключи нужны, как там стартер крепится. Пашке не приходилось снимать стартер, но это не имеет никакого значения. Он все может. Посмотрит, прикинет, а что тут такого! Всё ж люди делают. А он но считал среди людей себя последним человеком. Часто бывает, голова боится, а руки делают. И это он хорошо знал. Ага. Стал снимать стартер. Трудно подлезать, такая конструкция. Но удалось все же захватить ключом. Одну гайку, другую. Вот и снял грязный, замасленный и запыленный этот стартер. С одной стороны снял с трудом кожух, начал прокручивать якорь, а он не только не крутится свободно, как должен, а даже совсем не поддается. Ну да. Грязь набилась, и застопорило его. Давай выбивать, мыть в керосине, чистить наждачной бумажкой. И вот когда все водрузил на свое место, крутнул — пошло свободно. Вот в чем и все дело. Работает, как самовар. Теперь можно к Сереже. Прошел в сад-огород, к штакетнику, разделявшему усадьбы. Сергей! Крикнул. Сережка вышел, остановился около подсолнуха, обмотанного тряпками.
— Давай со мной на рыбалку. Как?
— У меня ж удочки нету.
— О, удочек я тебе наделаю сколько хочешь.
— На Куму?
— Зачем? К нам, в рыбхоз.
— Браконьерить?
— Зачем? У директора спрошусь.
— Давай, это дело я люблю.
— Значит, в шесть вставай. Аль будить?
— Что вы, будить. Я сам.
Вернулся Пашка, взял лопатку и под сажок, где всегда мокро, стал червяков копать. Набил банку, в гараж поставил. А чего? Махнуть сейчас в рыбхоз, отвезти эти зажимы и спросить. Теперь машина на ходу. Вжик, сел и поехал. Только въехал в рыбхоз — он наперерез.
— Вот, Егор Иванович, все тыщу двести штук. Готовые.
— Спасибо, выручил.
— Я сейчас отнесу. Тут, Егор Иванович, приехал в гости аж с Уренгоя наш земляк, большим инженером там служит. Хотели удочки покидать. Можно, Егор Иванович?
— Ну, давай, на втором можете. Дежурному скажете, директор, мол, разрешил.
— Вот спасибо. Человек он большой. Прямо из министерства сюда, домой.
Наврал Пашка и не побоялся. Он знал, что директор простому человеку всегда откажет, а если чуть-чуть повыше — разрешит. Боится, как бы кто не обиделся да не сказал где надо. Хитрый мужик. Пашка тоже не дурак. Понял давно. И пользуется.
Вот и едут они утречком, только солнышко в мареве туманном завозилось. Холодком так тянет, что не высовывайся в рубашке, замерзнуть можно. Отвык Сережа от этого климата. Днем летняя пустыня, ночью — полюс. Пашка в куртке, с сигареткой за рулем сидит. Сережка рядом, тоже в куртке. Ежится, все равно холод достает в машине, и в куртке неуютно, холодновато. Глядит кругом, думает. Какой еще рыбхоз? В степи? Примерно знает, где этот рыбхоз, Пашка рассказал. Там раньше камыш рос, а когда разливалась Кума, долго стояла по низинам вода, и Пашка пацаном еще ходил по этой воде с сумкой и палкой, бил щурят и складывал в сумку. А теперь рыбхоз. Вот за мостом налево и направо плантации садовые, молодые посадки фруктовых деревьев. Соседний совхоз специально фруктовый и овощеводческий. Культурно все. Распахано, от сорняков очищено, все деревца побелены, от земли на метр все стволы беленькие. Полный порядок. А дорога обсажена тополями, аллея зеленая. Нет, культурно стало кругом. Дикая же была, бросовая земля. Свернули направо, вдоль канала поехали по грунтовой дороге. Канал облицован по берегам, и, наверно, дно облицовано бетонными плитами. Порядок. Бурно бежит желтая кумская вода. Канал дальше пошел, а Пашка опять свернул налево, и открылись новые карты раскорчеванных полей. Это, Пашка говорит, новые водоемы будет закладывать рыбхоз. Хозяйство — дай бог! Мимо строений рыбхоза по узкой дороге проехали ко второму пруду. Сбоку поставили машину, развернули удочки и расселись по берегу. Пашка раскатал свою снасть, у него удилище такое, что не всякий удержит, целая таркалина, а закинул — поплавок с куриное яйцо, наискосок склонился, качается на воде, подернутой рябью. Поплавок выкрашен, как пасхальное яичко, ядовитыми красками, синей и красной. Воткнул удилище в берег, сидит, курит, сплевывает на воду. И что он хочет поймать на эту океанскую снасть? Крючки небось тоже кованные в кузне.
Притихли. Над водой стоит легкий парок. Воздух за ночь сильно остыл, а вода еще с прошлого дня теплая, вот и парует. Тихо над водой. Вот всплеск, сазан свечку сделал, выскочил и снова плюхнулся в воду. Там, там, там — в разных местах заиграла рыба, выпрыгивать стала, бить но воде, просто взбуровливать тихую воду. Ага, у Сережи тронулся поплавок, наклонился и пошел в сторону. Дернул удилище, что-то тяжелое не пускает удилище, упирается в воде, на глубине. Подтаскивает, хороший сазанчик вытащен на дорогу, бьется, в пыли вывозился. Снял с крючка, бросил в сетку, в воду опустил. Радость какая. Душа заиграла, азарт проснулся, даже холодок не так стал донимать. Поглядел на мутное солнышко, скоро ли выпутается из марева, вылезет и пригреет.
— Дядь Паш, у вас же клюет, — громким шепотом сказал Сережа.
— Это мелочь. У меня если возьмет…
Сидит Пашка со своей жуткой снастью. Промысловик, мелкая рыба его не интересует.
Сережа еще одного выволок. Ну рыбалка. Не помнит такой. Все, бывало, ждешь этой поклевки, часами ждешь, а тут один за другим. А Пашка сидит. Курит. Тихо уставился в воду, на свой гигантский поплавок. Сережа и не заметил, как это крашеное яйцо потихоньку ушло под воду. Пашка подсек и начал тащить, но удилище гнулось, а не поддавалось, отпустил немного, поводил туда-сюда карп или сазан, снова Пашка подтаскивать стал, почти у самого берега высунулась морда страшная, рванула на себя, опять скрылась под водой. Тут и Сережа заметил, с каким чудищем борется Пашка. Удочку свою оставил, к Пашке подошел.
— Дай подсачик, Сережа! — крикнул Пашка, борясь с рыбой. Сережа бросился с подсачиком. Уже у самого берега ходит рыбина, рвет на себя, тянет на глубину. И вдруг, брызги достали до Пашки, взбеленилась, ударила хвостом об воду, и Пашка облегченно вытащил пустую удочку.
— Вот сволочь! Видал?
— Ну рыба!
— Сазан, килограммов на шесть.
Ладно. Не уйдет. Пашка снова насадил трех червяков на свой огромный крючок, поплевал на них для порядка и забросил двумя руками подальше. Разошлись по местам. Сережа одного за другим вытаскивал одномерных, тяжеловатых рыб, примерно на полкило. Уже в садке у него шумело, плескалось.
Вот и солнце поднялось к чистому небу, спину стало припекать. От дальнего пруда показалась машина. Тихо проезжала мимо каждой карты, каждого пруда, и человек совковой лопатой скидывал сверху, из кузова, рыбий корм. Кинет прямо к берегу, поехал дальше. Пашка остановил шофера. Залез в кузов, дай лопату, дай чудок кину. Кинул в одно, в другое место. Спрыгнул. Теперь давай к этим местам, там вся рыба будет. Пашка сел к такому месту, Сергей тоже. Куртки поснимали, стали ждать крупную. Волновались, азарт не давал дышать ровно. Сережа то вовсе не дышал в ожидании, то глубоким вздохом нарушал молчание. К нему подошла одна, плавники наружу. Страх от нее. И вдруг взяло, потащило удочку. Сережа бросился, схватил за конец удилище, но оно выскользнуло и ушло в воду. Хорошо, что жара началась, разделся быстро и бросился за удочкой. Пашка, не вставая с места, смотрел, как рыба таскала снасть вдоль берега, отдаляясь и отдаляясь от него.
— Во, сволочь, чего делает. Я б достал, но у меня редикулит, ногу крутит.
Сережа поплыл к удочке. А она то ложилась на воду, то вставала дыбом, уходила в глубину, чуть только конец виднелся. Сережа плыл. Вот уже совсем близко, еще раз махнул руками, еще — и схватил. С трудом волоча ее одной рукой, другой загребал к берегу. Добрался. Вылез из камышка, схватился двумя руками, стал бороться, водить по берегу, а она ходила в глубине, не давалась.
— Ты ее помучай немного, потаскай, — посоветовал Пашка, прохаживаясь за спиной с подсачиком. — Не, не уйдет, заудилась крепко, сглотнула небось. Хана ей теперь.
И правда, притомилась рыбина, немного податливей стала, приближаться начала к берегу. Вот уже в камышке завозилась, ударила хвостом, но не разудилась. Пашка поддел подсачиком, поднял, и рыба провалилась в сетку. Все. Отвоевалась.
Пашка нес двумя руками подсачик с карпом.
— Такой же, килограммов на шесть, не меньше.
Крючок не удалось вытащить, обрезали леску. Проглотил, теперь только в желудке можно найти этот крючок. Отнес карпа в багажник.
Стали кидать по подкормленным местам, таскали рыб одну за другой, но крупная больше не попадалась. Отошла, видно, на глубину.
— Может, хватит? — спросил Пашка. — Теперь уже все, к берегу не приманишь. Ушла.
— Куда ее? Вон полный садок! Поехали, — согласился Сережа.
Дома мать выслушала восторженный рассказ Сережин.
— Где ж она, где рыба? — спросила.
— Там, у дяди Паши.
За сараем у Пашки была водопроводная труба, из нее через шланг набирали воду и в душ, и в ванну, которая стояла рядом, туда Пашка пускал живую рыбу, когда много было. Принесли доску к этой трубе, стали чистить вместе. Валентина поглядела на огромный ворох живой рыбы, сморщила нос, протянула недовольно:
— Ну где-е же рыба ва-аша?
— А это? — удивился Сережа.
— Рази ж это рыба. Из чего я хе буду делать? Тогда Пашка вынул из багажника, бросил рыбину к ногам.
— Дак свежуй. Одна только?
— Во жадина. Сколько ж тебе?
— Ну давай.
И стал Пашка свежевать. Ловко обрезал вокруг головы, задрал шкуру и стал ее стаскивать, как чулок. Зубами брал, плоскогубцами схватывал. В конце концов снял шкуру и начал стругать красноватое нежное тело. Настругал полную миску. Скелет отдал и голову. Уху варить. Сережка чистил остальную. Столько рыбы он просто не помнил. Чтобы столько было наловлено им и при нем… Валентина заелась, видно. Для нее это не рыба. Но она распорядилась быстро.
— Это пожарим, — кинула одну, другую, третью. Накидала миску. — Это Анне отнесу. Давно просила рыбки. — Анна — продавщица магазина, подруга ее. — А это посолим.
Все распределила. И Сережа, на что уж уренгоец, закаленный Севером человек, и то чуть не заплакал. Надо же баба! Вместе ловили, он даже больше поймал, потому что Пашка охотился на крупную, а эта раскидала все и даже забыла Сергея, вроде его и не было. Какой-то Анне отобрала миску, на соленье, на жаренье, а про него и не вспомнила. Да разве ж мать не может сама пожарить? Ну баба! Ну Валентина! Чтоб ты подавилась этой рыбой и этой рыбалкой.
И тогда Пашка, сопевший над разделкой большой рыбы, отодвинул в сторону полную миску, сказал:
— Это домой отнеси. А Анна подождет. Нехай обломится ей хоть раз.
— А я че, я пожалуйста… — отозвалась Валентина, но губы сморщила, видать, обиделась.
— Ну че тут, на двух мужиков, — ворчала на кухне Валя перед миской струганины. Разбавила уксус, полила им сверху, перемешала, накрошила луку, опять перемешала, лимончику надавила, подсолила и прямо рукой начала опять перемешивать. Вот и все. Хе готово. Уже через два-три часа можно есть. Поставила миску, накрыла рушничком. К обеду будет в самый раз. Пашка немного пооскаливал зубы на Вальку и удалился. Сунул на крыльце ноги в калоши и вышел за ворота. Справа — дверцы в палисадник, где стояла скамейка со спинкой, прислоненная к стене дома. Тут он сел и закурил. Курил и смотрел с тихой радостью на этот палисадиичек. С двух сторон, справа и слева, уложил он два автомобильных колеса со стертыми протекторами, в них засыпал землю и посадил цветы. Цветут сейчас голубеньким цветом, вьются, кучерявятся. Прямо как в Зимнем дворце или еще где. Перед Пашкой, поближе к канаве, из паучьих зеленых кустов вытянулись ножки оранжевых граммофончиков. Это лилии, посаженные стеночкой вдоль всего палисадника. Внутри кусты садовых колокольчиков, желтые ноготки пучками там и сям золотятся. Высокие кусты золотого шара только еще чуть-чуть заметно формируют поверху завязь. Начало лета.
Глядеть приятно. В правом углу вишня, обсыпанная зелеными, как дробинки, ягодками. Дальше снова изгородь из проволочной сетки, калитка в огород, разбитый за глухой стеной дома. Там тоже навес из вьющегося винограда, ранняя вишня майка, грядки всякой зелени, а в конце, перед калиткой в большой огород, красная вишня. Уже поспевает. Этого со скамейки Пашка не видит. Да, но он все видит — и виноград, доставал особый сорт, черный, вкусный, как мускат. Видит за калиткой, в большом огороде, две груши и курагу. Видит и дальше кусты роз и пионов. Пионы уже осыпались, а розы живут, меняют бутоны, разворачивают одну за другой свои пышные, с тонким ароматом чаши. Красного, густо-рубинового цвета, чайные, бледно-розовые. Валька нарежет букет, поставит в его комнату, деваться некуда от этого райского запаха. Такую жизнь Пашка любил. И Валька ее понимала, имела к ней вкус. Тут у них такое согласие, будто они родились друг для друга. Только вот встретились поздновато. Жизнь-то самая сладкая прошла. Молодость размотал каждый по-своему.
Валька, тогда она была Вассой, родилась и работала уже смазливой девчонкой в сибирском городке под Кемеровом, в вокзальном ресторане. Была просто украшением этого ресторана, и посетители, как мухи, кружились вокруг нее. Ехал в отпуск из армии парень, в Кузнецк ехал. Сошел с поезда, заскочил в ресторан и… отстал от поезда. Ходит Васса по залу, молодой королевой ходит, а этот заезжий, отставший от своего поезда служивый крутит туда-сюда головой, провожает взглядом Вассу, как пришитый. Пожалуйста, девушка, принесите пивка бутылочку, принесите водички, принесите еще закуски и сто граммов водочки, того принесите, этого принесите, и наконец достал блокнотик, шариковой ручкой написал на вырванной страничке свой адрес и попросил записать адрес этой Вассы. Вот чем кончился этот затянувшийся обед в вокзальном ресторанчике. И стали они переписываться. Два года писали. Сто писем Васса перевязала ленточкой, хранила. Писал парень, что, когда вернется со службы, соберут все письма и — шутил так — борщ из них сварят. Намек, значит, был на семейную жизнь. Конечно, Васса из этого ресторанчика, где ну просто отбоя не было, переехала в Кемерово, стала работать в лаборатории лаборанткой. В санбакстанции. И вот заехал служивый, окончилась служба. Заехал в родной городок, прямо на квартиру, по адресу. Тринадцатилетняя сестренка повисла у приезжего на шее — Федя, Федя и так далее. И мать тоже ласково принимает, писал же два года. Вызвали Вассу. Приехала. Давай, говорит, рассчитывайся, поедем в Кузнецк, ко мне. Нет, ты поезжай, а за мной приедешь особо, специально, а сейчас тебя же мать ждет дома. Телеграмму домой давал? Давал. Чтобы встречали. А сам живешь у чужих людей. Уехала Васса в свою лабораторию, а этот живет и живет у чужих людей. Уж мать стала говорить, ты уж поезжай домой, неудобно, дома ждут. Уехал. Но быстро вернулся, забрал Вассу. Поженились. В Кемерово приехали жить, Васса настояла. Пошел Федя на курсы мастеров-бетонщиков. Год был на курсах в другом городе. Вернулся и говорит, жил там с одной. У нее двое детей. И от меня беременна. Поезжай к ней и живи. Не хочу. Ну, проси ребенка, будет наш. У Вассы не было детей, не получалось. Написал так. Я лучше утоплюсь, отвечает та, чем отдам своего ребенка. Хорошо. Стали дальше жить, а уже трещина в семье. И большая. А тут День строителя. Пойдем на торжественный вечер. Нет, не пойду. Ушел один. После вечера ужин. Выпили хорошо. Пришел в два часа ночи. Еще трещина. На другой день гулянье. Пойдем. Не пойду. Ушел сам. И вернулся только через два дня. В бригаде у него одни бабы и девки. Одна стала липнуть к нему, на коленки села за ужином. Ты, Федя, один, мол, я к тебе. И села. Увела домой. У нее ребенок, мужа нет. Поспал, выпили, еще остался. Опять поспал, опять выпили, остался. А на третий день домой. Вассе все рассказал. Стало тошно. Нет, все. Давай расходиться. Подумай, Васса. Все пройдет, давай жить. Нет, все, нажились. Стали спать в разных комнатах. А та, первая, с какой жил на курсах, пишет в партком, алименты требует. Стал посылать ей. А тут эта, с какой на праздниках жил, тоже не отстает. Взяла Васса и ушла к матери. К ним, то есть теперь к нему, бухгалтерша стала на квартиру, через два месяца сошелся с этой бухгалтершей, у нее тоже ребенок.
Идет Васса на базар утром, навстречу он идет, под руку ведет его бухгалтерша, через плечо Вассе язык показывает. Противно стало, невыносимо. А тут подружка одна вышла замуж, сама была цыгановская. Увезла своего мужа в эту Цыгановку. И Вассу зовет. Поедем, там новые люди, забудешь все. Устроишься на работу, квартиру или комнату дадут. Поехала. Ну, пошли в кино, в цыгановское. А там Пашка Курдюк, одинокий тоже мается. Познакомились. На другой раз сговорились встретиться. Пришла с подругой. А Пашка и говорит, ты, говорит подруге, иди теперь, а мы сами.
Стал Пашка ухаживать. А через две недели переехала к нему жить. Поженились. И вот оказалось, что родились друг для друга. Отец Пашкин был еще живой. Выписала мать, но ей не понравилась Цыгановка, сибирячка не могла к югу привыкнуть, уехала назад. Стали хозяйством обзаводиться. Дом Пашка начал строить, отцовский перекрыл, обновил. Он тут же стоял, замыкал двор зацементированный. Купили корову. Отец купил. Пашка сено заготавливал. Пашкина мать молоко на сепараторе пропускала, а Васса в три часа утра вставала, доила, выгоняла в стадо, а тут уж и на работу пора. На винограднике работала. Через полгода нервное истощение. Пошла к врачу. Сколько спишь? Часа три-четыре, больше не получается. Все рассказала. На кой черт тебе эта корова! Брось! Посоветовала врачиха. Молока себе литру не купишь, что ли? Взяли и продали корову. Все, сказала Васса, больше не подойду к этой корове. Мать говорит, мне тоже не нужна. Ну, и продали. А потом поработала на разных работах и села дома, сперва заболела, а потом выздоровела, но уже привыкла дома, делов тут непроворот, стали добро наживать, налаживать жизнь. На работу некогда. Чего только с этим Пашкой не выдумывали, чтобы накопить денег и построить жизнь на широкую ногу, с уютом. Бывало, сомов ловили. Наделал Пашка сотню удочек, свяжет их в одну охапку, на мотоцикл, уже мотоцикл с люлькой купили, пристроит, и поехали к вечеру на Куму. Лягушат наловят и на ночь расставят эту сотню удочек. Раненько утром опять к речке. Туда, сюда, проверять удочки, а почти на каждой по сому. С полсотни всегда вытаскивали. Так. Пять, а то и шесть целковых за сома, вот и выручка. Дело хорошо пошло на этих сомах. Сильно они выручили. Потом Пашка после работы шабашил какое-то время. Дома строили, подсобки разные, в совхозах промышляли. Повалила деньга. Сад-огород приносил барыши. Ну и построили себе Васса с Пашкой рай земной, каким они представляли его между собой. Вот наша вроде кухня, показывает Васса-Валентина Сереже, тут будем обедать, хе будем есть. Знаешь, Сережа, что это за хе? Нет? А вот. И Валентина открыла миску и показала чуть побледневшую от уксуса и лимона, нарезанную мелкими стружками рыбу. Объедение. Корейцы научили.
Сережа на стенки больше смотрит. Везде ковры дорогие, а поверху разные картины и картинки, медные доски с чеканкой, разные девы сказочные, птицы и животные, пейзажи раскрасивые, доски деревянные, инкрустированные, тоже с девами и пейзажами. Безделушки стоят на шкафу, на телевизоре. Богатая обстановка. Так. Дальше по кругу ведет Васса-Валька. Из ее комнатки дверь в залу. Ну, тут как в царском дворце. На круглом столе скатерть бархатная, цветастая. Трюмо и перед ним на туалетном столике склянки-банки, духи не духи, лосьоны и всякие мази туалетные, кремы, пудреницы, флаконы. И безделушки опять из рога, фарфора, дерева. Тут шкаф громадный с добром, шкаф с посудой — хрусталь и стекло. На столиках, шифоньерках опять накидки дорогие, литье и фигурки дорогие, портреты великих людей — Есенина, Пушкина, Бетховена. Подсвечники разные. Со свечами. Вечная елка, которая всегда стоит убранная красивыми игрушками и лакомствами. Часы с боем, тоже дорогие, настенные. И во всю комнату-залу ковер, сплошь покрывает пол, на нем и шкафы стоят, и новая тахта для гостей, и стол, все на этом ковре. Гляди ты, вон висят на стенке, над столом бархатным, рыбки. Висят, как будто в аквариуме, от малейшего шевеления воздуха они шевелятся, вроде плавают.
А Пашка в это время был в гараже. Сережа пришел туда. Он же механизатор, ему все было тут интересно. На полках вдоль стен громоздилось столько всего, что и не осмотришь за один раз, как в хорошем магазине. Тут и целые узлы для автомобилей, и дефицитные запчасти. А это зачем? Это, Пашка говорит, для «Запорожца», у меня же раньше был «Запорожец». У станка, где Пашка возился, тут ящики, сверла и метчики, наборы инструментов. Что-то уже давнее, запыленное висит на стенке, что-то еще новенькое, хорошо смазанное и чистенькое, как в магазине или на складе. А вот еще. Стены обклеены репродукциями картин. Боже ты мой! Тут со всего мира картины, и российское тоже. Кого и чего тут только нет. Неужели все прошло через голову Пашки, и он все это видит каждый день, и ему все это нужно?
— Откуда вы понабрали этого? — спросил наконец Сережа.
— А че, не нравится?
— Почему? Нравится. А зачем?
— Сережа, я выписываю журнал «В мире искусств». Ну чтобы не пропадало, а то знаешь, сложишь в одну кучу, и лежит, никакой пользы, я все это повырезал из журнала и наклеил. Всегда перед глазами. Че, плохо, что ль? Поздно, Сережа, мы взялись за это дело. Сколько пропустили! Люди ж и музыку красивую всю жизнь слухали, и эти картины все знают, а то и дома имеют или в музеях смотрят, а мы опоздали, дюже поздно пришло это к нам. Жалко себя становится. Что ж мы, не такие люди, как энти, городские? Нет, нам все это даже поближе, чем им. Нет, что ли? Мы ж в природе сами живем. И понимаем ее лучше. А вот мимо прошли. Что ж, мы музыку не поймем? Поймем. Хоть и поздно, а я как поставлю пластинку этого Моцарта или нашего Чайковского, так, знаешь, слухаю и плачу. Чего плачу, сам не знаю. Жалко, что ль, себя, всех нас или еще что, а вот плачу, и все.
Валька позвала из кухни, с крыльца.
Пошли, что ль? Пошли. Ага, руки помыли под умывальником, а за этим умывальником холодильник стоит. Валька открыла его и на стол ставит графин и воду минеральную, может, кто запить схочет. Сели, значит. Потеснились, стол-то стоит одной стороной к окошку, кругом не сядешь. Расселись. Борщ как борщ, без этого тут не бывает. Но перед этим налил чистой, как детская слеза, своей. И под хе. Ну, за приезд и за возвращение домой. Выпили. Стали это хе пробовать. Сережа вилочкой достает по одной штучке. А верно, можно есть. И вкусная. Придумали. В каждом народе свое. Не дураки корейцы. Это ж надо! Сережа удивляется. Ели они на Севере и струганину мороженую, мясо медвежье, мороженое, рыбу ели мороженую. Но хе не приходилось. Может, так и не станешь есть, а вот под эту самогоночку — лучше ничего и не придумаешь. Попробовал он эту самогоночку, не сумел отказаться. Всю миску и умяли быстро. Вот тебе и хе! А все же жалко. Какая рыба была!
Потом борщ. С перцем молодым, сметаной. И аджика эта есть. Все тут на месте. Пашка этой аджикой хлеб намажет и кусает с борщом. Умеют есть.
— Да, дядя Паша, живете вы хорошо. — Сережа из благодарности, что ли, не удержался от похвалы. Пашке и Вальке, конечно, приятно слышать.
— А че, живем. Все сами, своими руками.
Валька губы подобрала, это, видно, у нее такая привычка была в девичестве, и, видно, очень шло ей поджимание губ, а теперь уже, конечно, не то.
— Завидуют люди, — сказала Валька. — Тут один пацаненок поет про нас песню, видно, дома научили, поет на улице, чтобы мы услыхали. «Пойдем вперед за Курдюками». Нехай, думаю, поет, мы ж не виноваты, что живем.
— Разные люди бывают, — сказал Сережа из вежливости.
— А то остановится на мотоцикле за канавой, — Пашка говорит, — и глядит на дом, а он же у меня узорами выложен спереди, сам клал кирпич, ничего хитрого нету, бери и клади себе тоже. Нет, остановится, глядит — и чтобы слышно было:
«Куркуль, наворовал!»
«Ага, наворовал. Я б тебе показал, да связываться не хочется. Все я куплял до последнего гвоздя. И все своими руками. Меня за это дело не возьмешь».
— Люди, — отозвался Сережа. — Ну что на Севере?! Там тоже все можно сделать, деньги хорошие получают. Семьсот — девятьсот, у меня меньше никогда не было. А куда их девать! Под Полярным кругом не очень размахнешься. Лектор один долдонил нам, денег, говорит, много зарабатываете, глядите, чтоб за коврами, телевизорами душу не потеряли. Бездуховностью пугал. И газеты пишут об этом. А я про себя думаю: что ж вы нас бездуховностью пугаете? Когда отцы и деды наши голод и холод переносили, никто не пугал этим, выкрутились. Теперь жить стали, пугать начали. Небось не пропадем от хорошей жизни. Вы бы не заболели, а мы не заболеем, нам некогда болеть. Так я думаю, дядь Паш?
— Ох, по-моему говоришь, по-моему! Тоже не один раз слыхал про это. Нет, мене пужать не надо. Я пужаный, я на целину когда поехал, нагляделся, натерпелся всего, ничего, не пропал, вкалывал дай бог, всегда впереди всех был. Тогда никто не пужал.
Валька убрала тарелки, поставила посередке стола большую сковородку с рыбой. Пожарила в каком-то соусе, не сухая рыба получилась, а в подливке, сочная и вкусная и чуть-чуть поджаренная с боков. Умеет. Это уж с Сибири, наверное!
— Ну берите еще, — уговаривает Валька. — Ты ж, Сережа, почти не ел.
— Все, теть Валь, не лезет больше.
— Хороший кусочек найдет себе уголочек.
— Ну че пристала? Сам он знает — хватит или не хватит… Может, чайку по стаканчику?
Разлили чай, свежий заварила Валька. Стали пить.
— Паш, — Валька попросила мужа, — поставь пластинку, может, послухаем.
Пашка поднялся в Валькину комнату. А когда вернулся, сразу взяла за душу скрипка. Раздирает душу, жилы выматывает.
— Крейцеровая соната, слухайте.
Ну пошло, ну повело. Зарыдала, забилась скрипка. И правда, заплакать можно. Чай остывает, слушают. Пашка на этот раз вроде не слушал, а показывал, поэтому особо-то не расстраивался, он все следил за Сережей, а тот онемел.
— Тут вот что непонятно, — заговорил Пашка. — Слышишь: мучается душа или человек там, может женщина какая, мучается, колготится, бьется во все стенки, а выходу не найдет, нету выхода. Вот бьется, бьется, а потом ну прямо рыдать начинает. Что ж тут хорошего? Человек пропадает, гибнет на глазах. А тебе хорошо. Почему хорошо? Чего тут хорошего? Вот не пойму. Слухаю сколько, а не пойму. Судьба такая. Деться некуда. В энту сторону кинется — нету дверей, в энту кинется — нету. И что же? Падает, плачет, рвет душу. Вот что делает! Выколачивает всю грязь из души. А мы, дурачки, ну мы не виноватые, ничего этого даже не подозревали. Для нас этого не было́. Теперь хочь и поздно, а открылось. Че ж мене не радоваться, раз открылась такая жизнь?
— Давайте на другую сторону переверните, — сказал Сережа.
— Другая сторона чудок похуже. Не было́ бы первой стороны, можно вторую слухать, а после первой вторая чудок похуже. Уже не то. Другой раз я тебе поставлю сразу вторую сторону. А счас ты эту запомни. Ну что, покурим?
Вышли за ворота. Под навесом винограда сели в беседке. Закурил Пашка, сходил в дом, вынес игрушечную клетку из серебристой проволоки, а в клетке сидит на жердочке птичка, соловей. Повесил клетку на передней стенке дома, на фасаде, и вот только дошел до беседки, как залился, зачвикал, защелкал этот соловей. Сережа оглянулся. Поет. Ты ж гляди, поет! Чистый соловей. Вот чудеса. Перестанет, помолчит и снова зальется, защелкает. Сколько колен делает! Как живая.
Пашка зубы показывает. Ухмыляется.
— Батарейки у меня кончились, а то сяду вот тут, а он поет, идут люди — останавливаются. Слухают. А че, я люблю это дело. Как увидал в магазине, так сразу зацепился. И самому на душе хорошо.
— Да, как живая. Вот такой бы на Север. Не знал, что продаются такие. А то б на бульдозер поставил. Здорово.
— Я на этих бульдозера́х работал. Правда, больше на тракторах. На целину поехал по путевке. С первых палаток. Все прошел. Сколько раз выдвигали, не, не пошел. Если б пошел, сейчас бы директором уже был. Иди, говорит, бригадиром. Нет, не пойду. Ты ж работаешь хорошо, люди тебя уважают, иди. Пошел. Стал бригадирить. Ага. Дальше стали выдвигать. Не, не пойду. На курсы? Не, не хочу начальником, и все. И с бригадиров ушел. Энтот напился, энтот прогулял, а ты бегай, за всех отвечай, не, это не для меня. Ушел. А то стал бы давно директором. Нагляделся я их. Я и директором бы хорошим был, все люблю хорошо делать. С целины я ж сразу сюда вернулся. При старом директоре строителем пошел. Меня бригадиром поставили, опять выдвигают. Ладно. Работаем. Как? То песку не подвезли, то цементу, кирпича нету. Пришли люди рано на работу, а кирпича нету. Иду к директору. Нельзя ж так работать! Ну, скажет он кому. Один раз поправит, подтолкнет — пошли. Потом опять то же самое. Не, думаю, тут не заработаешь и людей распустишь. Ушел из бригадиров. Я тогда уже «Запорожца» купил. Директор говорит, иди на ферму заведующим. А ферма далеко, ночевать там надо. Только в субботу домой. Не-е-е. Я жить хо́чу. Я не жил еще. А тут всю неделю гдей-то в казарме. Зачем же мне «Запорожец» и все другое? Нет. Не пошел. А тут главный врач пристал. У нас больница. Иди заведующим хозяйством. Кабинету тебя свой, хозяйство. Насулил. Пошел. Ага. Комбикорму нет, негде выписать, того нету, того нету. Никакого приварку. Нет, не для меня. Я ж хо́чу независимо жить. Чтоб все дома было́. А чем кормить птицу, поросенка? Нет. Ушел в этот рыбхоз. Сейчас живу нормально. Видал, может, нашу Доску почета?
— Видал. — Сережа вспомнил эту громадную доску, длинную, и на ней портреты передовиков, Пашкин портрет висит рядом с другими. — Вида-ал.
— Если мне хорошо, я жилы выну из себя, а сработаю, не пожалею сил. Там у меня получается. Я сперва этого директора нового не разобрал. Я ж при новом ушел в рыбхоз. Гляжу, чего-то лошадей покупает, вон конную школу открыл, скачки начал устраивать. Ну, думаю, у каждого свои чудинки, у этого лошадиные. Это попервах. Ушел я, а теперь вижу, не-е, это другой человек. Умеет. И лошади — это хорошо, по-крестьянски. На ферме, в детском саду, на подвозке в столовую, и там у него лошади, не дымят эти трактора детишкам в садике или на ферме, все чистенько, меньше коптят и по селу. Трактор пашет, косит, сеет, убирает. Там ему место. Вижу, мужик с головой. И конная школа. Ребята так взялись за коня. У него у самого сынок, двенадцати годов, первое место по району взял на скачках. А пацаны наши без ума от этих скаковых лошадей, с конюшни не уходят. Вот, думаю, мужик. И правда, сейчас бы ни за что не ушел от него. Но теперь передумывать уже вроде поздно. В рыбхозе мне тоже неплохо.
Бросил сигарету Пашка.
— Ну, может, хватит этому соловью стараться, нехай отдохнет, а то батарейки кончутся.
Что можно сказать о новом директоре? О Михал Михалыче? Не очень еще хорошо научился сидеть в директорском кресле. Почему? А потому, что все время при разговоре вроде как подпрыгивает, будто кто-то подталкивает его изнутри. Не может он сидеть, не научился. Директор должен вливаться в кресло, как в форму, заполнять его собой и держаться остойчиво, а этот… нет, не умел сидеть в кресле. Вставал он рано, в шесть часов, то есть в шесть он уже был в конторе. Какие-то минуты на размышления, просмотр бумаг, потом летучка. Докладывают специалисты план на день, недоделки вчерашние и так далее. В девять часов планерка. Отчитываются начальники цехов, начальники производственных участков, главный экономист, главный энергетик, главный бухгалтер, управляющий отделением механизации. Потом уезжает Михал Михалыч в поля, на фермы, производственные участки. Бывает, в город по вызову, редко в край по вызову краевого начальства, на раздобычу дефицитов в окрестные города, в свой город, к соседям. Словом, больше на колесах, чем в кресле.
К этой непоседливости Михал Михалыч приспособлен самой природой. Он крепко сбит, плотен, подвижен, все у него в устройстве фигуры приспособлено к быстрому движению, никаких острых углов. Голова круглая, плечи круглые, весь круглый, при движении ничто ему не мешает, даже волосы не мешают, они плотно лежат вокруг крепкой, еще молодой залысины, низко подстриженные.
Мир, где завертелся теперь Михал Михалыч, представлял собой нечто совершенно неустойчивое, не стабильное, а очень и очень подвижное, подверженное постоянным изменениям, перестройкам, экспериментам, починам, всевозможным пробам и новациям. Тут гляди да гляди, чтобы не отстать от дела. Но к этому как раз Михал Михалыч уже был подготовлен. Неподвижным было у него разве что детство. Рос под степным солнцем, купался в речушке, почти пересыхавшей летом, ловил там раков, рыбешку, в горячие дни уборки работал в степи, бегал с пацанвой по томузловским садам, ездил на велосипеде и страшно любил лошадей. Тогда казалось, конца этому степному детству не будет. Но окончил школу — и пошло, поехало. Темп убыстрился. Уехал в Ставрополь в сельскохозяйственный институт, думал стать зоотехником. Может быть, и ученым-зоотехником. Поближе к лошадям. С отличным дипломом вернулся в свою Томузловку. Поставили начальником производственного участка в родном колхозе. Из Ставропольского кооперативного техникума в ту пору приехала практикантка. Понравилась. Женился. Тут вроде жизнь должна бы приостановиться. Нет. Стали ездить из горкома, сманивать на комсомольскую работу. Даже из крайкома приезжали. Думал, думал, нет, не согласился. Отбыл армию, вернулся на старое место. И снова приезжают, уговаривают. Сперва соблазнили в краевую школу передового опыта комсомольского актива. Закончил школу. Куда теперь денешься? Пошел в горком комсомола. Сперва вторым секретарем, потом первым. Не успел обжиться, давай в Москву, в Высшую партийную школу. Уехал. Вернулся через два года. Перевели в горком партии, инструктором по сельхозотделу. Он не знал, что его уже готовили к нынешней директорской должности. Дело в том, что к этому времени первым секретарем горкома партии тоже пришел «комсомолец», бывший первый секретарь краевого комитета комсомола. Стал смотреть кадры. Не по нему как-то. Надо омолаживать село.
Итак, Цыгановка. Слыхал когда-то, где-то рядом была. Теперь ты ее хозяин. Давай знакомиться.
И с первого же знакомства бросилось в глаза — поиски, эксперименты, иногда метание из стороны в сторону. Когда-то было тут четыре колхоза — «Красный пахарь», «Первомайский», «Красная нива» и «Земледелец». Потом из четырех сделали два — имени Молотова и имени Сталина. В 1957 году из этих колхозов сделали один совхоз. Потом к этому совхозу присовокупили еще три соседних села — Архиповку, Добровольное и Стародубку. Потом новый секретарь горкома партии настоял, чтобы отделили Архиповку и Добровольное и создали новый совхоз «Комсомолец». А немного раньше отделили Стародубку и создали новый совхоз «Стародубский». Кому это нужно? Какие преследовались цели? Чехарда? Нет, не чехарда. Искали, пробовали как лучше. Никто этого не знал. Знали все, надо что-то налаживать на месте мелких хозяйств, на месте кулаков, середняков, бедняков, на месте лошадных и безлошадных крупные хозяйства, коллективные, поскольку частная собственность изжила себя исторически, как основа всех бед и несчастий человечества. Это знали все. Но как поставить дело — колхозы, совхозы, мелкие, средние, крупные, с МТС или без МТС, — надо было искать, пробовать. Вот и пробовали. То же и с МТС. Были они, и нету. Теперь Михал Михалыч знал, что пришла Сельхозтехника, РАПО, МХП, Сельхозхимия, ПМК по мелиорации, водстрой и так далее и так далее. Да и сам горком партии. Ведь был райком, который управлял селом, и вот эксперимент — сделать так, чтобы горком занимался и городом и деревней, чтобы все в одних руках. Такие горкомы экспериментируются еще в шести не то в семи районах нашего обширного государства. А потом вспомнились Михал Михалычу и совнархозы, и обкомы, крайкомы партии, разделенные на промышленные и сельскохозяйственные, потом то распахать луга, то засеять луга, то внедрить одно, то ликвидировать другое, а после все это назвали волюнтаризмом, и так далее и так далее. Нет, не по дурости все это делалось или по чьему-то злому умыслу. Собрались строить социализм на огромных территориях нашей земли, но никто не мог точно сказать: как. Ищите сами. Впереди ж никого нету. Сами впереди всего человечества. А Советскую власть? Ее ведь тоже искали и нашли. Советы вон когда родились, до революции еще, а пришла революция, взяли найденное, использовали. И пошло дело. Ни с неба, ни с другого какого места не получишь инструкции. Сам думай. Пришла пора думать и Мишке, Михал Михалычу. Куда сперва, к людям или к бумагам? Лежит перед ним сшитая, в серой обложке, тетрадь или брошюра. Что-то вроде кадастра, описание земли, где надобно хозяйствовать. Так. Район пыльных бурь. Неплохо на первый раз! Земля подвергается ветровой эрозии. Борьба? Лесополосы. Ведь вот опять. Помнится, как замолчали эти лесополосы, вроде отменили. Потому что они были сталинские. А все сталинское долой, вместе с его культом проклятым. Долой-то долой, а чего-то и оставь, не трогай. Вот они и пригодились, лесополосы. Бороться с ветровой эрозией.
Так. Где, значит, я живу? На восточных отрогах Ставропольской возвышенности, на водоразделе двух речек — Кумы и Горькой Балки. Вся земля совхоза делится на восточную часть, центральную и западную. Восточная представлена широкоувальной равниной с общим падением высот на северо-восток и переходит постепенно в долину реки Горькая Балка. На этой равнине широкие увалы с пологими склонами чередуются с широкими понижениями. Выделяется длинная п о т я́ ж и н а северо-восточного направления. Почвы тут полноразвитые, темно-каштановые и каштановые. Ну что ж, ничего. Жить можно. Так, что же у нас в центре?
Долина реки Кумы характеризуется наличием широкой поймы, надпойменных террас и склонов разной крутизны западной экспозиции. Прекрасно!
Залегают здесь поименно-луговые карбонатные, солонцеватые и слоистые почвы, а также болотные и лугово-болотные. Надпойменные террасы имеют вид плоской приподнятой равнины, на которой лежат лугово-каштановые почвы. Рельеф, кроме западных склонов реки, благоприятный для применения различной сельскохозяйственной техники. Хорошо. Будем применять. Ну, что тут еще? Так. Климат… Повышенный ветровой режим. Знаем. Большая повторяемость сильных ветров. Знакомо. Вспомнил, как зимой вышел агроном за хату по нужде, был в шубе. Только раскрылестился, ветер поднял его и опустил аж в соседнем селе. Смеху было. Да. Преобладающие ветры — восточные. По силе и по направлению. Но сильные ветры большей частью дуют весной. Вызывают гибель посевов и эрозию почв. Нередки пыльные бури. Особенно часто в июне.
Главное — накопление и сохранение влаги. Что верно, то верно. Нашим землям ничего так не нужно, как вода. Дай воды, и она тебя озолотит. Это надо записать в голове: ВОДА!
Так. Теперь растительность.
Территория совхоза входит в зону сухих степей Кавказа.
Ведущая культура — озимая пшеница! Целинные участки небольшими массивами лежат в долинах реки на крутых склонах оврагов, неудобных для распашки. Эти массивы зарастают полынью, верблюжьей колючкой, тонконогом и эбеленом. Что за эбелен? Разузнать. Низкие участки поймы в зарослях тростника и осоки. Повыше — кермек, полынь, лебеда. Еще выше — злаки с примесью разнотравья — пырей, лапчатка, тысячелистник и другие. Кое-где по пойме заросли терна, шиповника, боярышника. На склонах оврагов и балок, на смытых почвах очень изреженный травостой. Под влиянием уплотненного выпаса эти пастбища вырождаются, падает их продуктивность. Да, с овцой, видно, наплачешься. Все распахано, а склоны выродились. Наплачешься.
В лесополосах — акация белая, осина, абрикосы, вишня, слива, клен, гребенчук, скумпия.
Жить можно.
Климат континентальный. С жарким засушливым летом, неустойчивой зимой и сильными ветрами. Снежный покров неустойчив, достигает 10—12 сантиметров. Из-за восточных ветров залегание снега несплошное, сдувает в пониженные места, что отрицательно сказывается на перезимовке озимых культур.
Мы уже записали в голове воду. Снег — это тоже вода. Записать!
Ну что, Михал Михалыч? Жить можно? Можно! Будем жить в провинции Восточного Предкавказья, в ставропольском селе с громким названием Цыгановка.
Секретарша, по имени Наташа, приотворила дверь, показался старик, высокий, с бледным лицом. Входите, входите. Пригласил сесть. Сел старик.
— Я, товарищ директор, насчет «Муравья» к вам.
Михал Михалыч вывернул круглую голову, набочок ее поставил. Не понял. Что за Муравей?
— Насчет мотороллера. Писали мы тут в край и на завод, отвечают, что в ограниченном количестве, мол, не имеются возможности. А вот последняя бумага. — Старик протянул директору свернутую бумажку. — Тут вроде не возражают, но спрашивают, с какой целью хочет приобрести мотороллер «Муравей» гражданин Курносов Николай Петрович.
— Да, вот спрашивают: с какой целью?
— Это, значит, кому продать?
— Нет, кому — известно, вам, а вот с какой целью, для чего?
— Ну как, товарищ директор, нужон, на лисапете я уже… ноги уже не те. А надо ж то картошки с огорода привезть, то куда еще съездить. Цель есть.
Михал Михалыч подумал: надо, конечно, помочь. Но кто он, этот Курносов? Может, ему и не надо как раз, а надо другому. И вот же первый случай познакомиться с живым человеком, с коренным, видать, жителем. Он посмотрел в бумажку, нашел фамилию и сказал:
— Николай Петрович, а вы не можете о себе немножко рассказать, так, знаете, для знакомства? Я человек новый, первый раз, можно сказать, вошел в свой кабинет.
— Михал Михалыч, ну как же не знать! — Голос у Курносова был тихий, мягкий, без хрипа, без неровностей, некурящий, плавающий голос, еле плавающий, старик уже хороший. — Как же не знать? Мы всё про вас знаем, раз вы теперь наш директор. И Томузловку знаем, и родителя вашего Михал Радивоныча знаем, я чудок служил с им.
— Вот как! — удивился Михал Михалыч. — Тогда давайте познакомимся получше, вы вот меня, оказывается, знаете, а я вас совсем нет. Может, расскажете?
— А почему нет? Дело нехитрое. Вам же людей надо знать, мы понимаем. Ну, вы ж нашу Цыгановку знаете?
— Так, со стороны.
— Вот. Тогда ж тут заселялись, при царях еще, может, при Катерине. Ну, понаехали с разных мест, с России, стали тут шалаши ставить, глину месить, хаты делать. А сперва шалаши эти, как табор цыганский. Долго, говорят, жили в этих цыганских шалашах. Так цыгане да цыгане, а уж когда хаты поставили, так цыганами и остались, стали Цыгановкой звать село. А я ж остался без отца, Михал Михалыч. Отец мой убился, в четырнадцатом году.
— На войне?
— Зачем? На войну еще не успел уйти, а убился тут, с возу упал. С горы кони разнесли его, а он солому вез, ну упал и убился. Вот. Сиротой рос. Дед у меня был косолапый. Единолично жили. А начались эти колхозы, а я уж подрос, записался, пару коней сдал. Кузня была, кузню сдал, косилка-масилка, хе-хе-хе, все сдал. Посдавал все, а сам на курсы, на механизатора учиться. Тридцать второй год, ага. Пришло нам одиннадцать этих «фордзонов» путиловских, уже наши стали делать «фордзоны». За одну весну их кончили мы. У их с диферами получилось не того. Шестерни бронзовые, а литье ну прямо дрянь, да и все. Ага. Вот кирпич этот белый, дырявый, так и бронза эта дырявая. Стали шестерни крошиться, и за одну весну мы их и кончили. А были еще «кейсы», американские. Я уж помощником бригадира был. Тринадцать «кейсов». Работали. Под косовицу как раз. Запчастей нету, американские ж «кейсы» эти, а запчастей нету. Радиаторы не годятся, головки тоже, лопаются головки. Латали, паяли, чинили сами. Привезут, а ночью дело было, головку чиненую, надо ставить, а ночь же, темно, ни света ж тогда не было́, ничего, не то что сейчас. Принесли соломы, зажгли, при этом-то свете и заменили. А помощник бригадира не уходил же с поля ни днем, ни ночью. А тут я уже бригадиром стал. Нажарю сумку семечек, иду. Глядь, спит тракторист, спит прямо на тракторе. На, говорю, семечки, грызи, но не спи. Вот грызет их и работает, не спит. Разве ж так работали, как сейчас? Что ты! А тут еще голодуха, мачок ели, ну, галушечек этих затрешь, поел и пошел на целый день и ночь, на галушечках. Нет, сейчас так не умеют работать, как мы работали. Да. Дома полно этих детишек, не внучонков, их еще не было, а племяннички были. Голодные. Придешь домой, а тут есть нечего. Дашь свой кусочек, свою пайку, и пошел. Хорошо, коровка выручала, а то всем бы каюк был.
— Николай Петрович, откуда этот голод, в тридцать третьем году? — спросил Михал Михалыч.
— Вредительство было, вот откуда. Хлеб на станциях был, кукурузы навалено, а голод. Значит, вредительство какое-то. Мы ж барахло возили менять на хлеб. Голод, и все тут, ничего не поделаешь. Чечены не погибали, а наш русский народ погибал. Ездили мы картошку копать под эту, под Орджоникидзу, к чеченам. Это счас у нас картошка есть, и по дворах и в степи, а тогда ж картошки не сажали, не было.
А в тридцать четвертом хлеб уродился, такой уродился, а люди голодные, не дождутся, начали колоски рвать. Эн объистся колосков — помирает, эн объистся — помирает.
— Я слыхал, за колоски наказывали?
— Да. Тогда-то не, не наказывали, не помню. А вот уже в войну и после, тогда наказывали. Вот бабка архиповская, вспомнил и забыл, нет, не вспомню фамилию, пять лет дали за колоски. Цыганиха тут была, пять лет отсидела, пять лет за колоски. А потом что ж? Потом тридцать девятый год, война с финнами. Посадили меня на трактор и поехали. Горлов тута был, с десятого года, и еще один, не помню уж кто, втроем поехали. Ну до войны не доехали, опять назад, стал работать. И вот тебе опять война, уже эта война. Бригадирил. У меня был, эта, девичий отряд. А девки, они ж какие? Энта приди заведи, энта приди заведи, трактора ж не заводются у их. Ну этой завел, другой завел, силенка ж была. Крутишь, крутишь да упадешь на пашню, а земля ж сырая. И ноги, как заболели ноги, считай, в войну, в этот первый и в сорок второй не работал я, в постели лежал. Врачи лечили, лечили меня, не вылечили. А тут такая бабка была, Паранёха, эта бабка восемь раз кровь мене бросала, и ноги мои пошли, пошли, пошли, значит. И я в эту зиму выкарабкался, токарем стал работать. Токарем поработался, тут меня в Архиповку перевели. Бригадиром поставили. На тракторах, на комбайне, лет двенадцать я в этой Архиповке поработался. А тоже ж трудное было время. Попробуй жарить или варить зерно, не дают полномочные, не дают, а люди ж исть хочут. Люди — женщины. Вот в одним концу берет одна, варит, наварила, поели, другая сходит. Полномочные ругают, не давай им зерна, и все. Ну что ж, уйду с комбайна, они наберут прямо с бункера, наварют, детей накормют, а утром опять на работу. А Курносовы ж все старательные, порода у нас такая. Вот у меня сын сейчас на тракторе. Старательный. Другой, правда, в городе, в ПМК-6, а сейчас он на Чукотке.
— Вот как? Зачем же на Чукотку забрался?
— А кто его знает, может, завербовали, а может, чего еще, там свояк живет, вот и поехал. Мать пишет ему, приезжай, машину мы и тут купим. Парень здоровый. Видно, за машиной поехал, ага. Деньги ж там большие дают. Вот в отпуск собирается приехать… На третий год на войну я пошел, в Минводах формировали «ЧТЗ», эти трактора чинили на фронт, они там и пушки возили, и копали рвы против танков. Тогда ж этих экскаваторов не было́ дюже, трос привяжем и на троса́х работали, копали. Теперь-то вон какая техника. А тогда на троса́х больше. Кончили на Одере. Технику всякую переправляли через этот Одер. Вернулся с войны, опять бригадиром начал. Из Архиповки вернулся в пятьдесят третьем или в пятьдесят четвертом году. Тута стал работать.
— Это после смерти Сталина?
— Ну да. После. У нас этот бюст его сняли и закинули в речку.
— В Куму?
— Ага, в Куму закинули… ну в Сибирь ездил помогать. Раз пятнадцать ездил.
— В Сибирь?
— Ага, под китайскую границу ездил, помогал. В Красноярском был, в Новосибирском был, в Алтайском крае, в Барнауле, главном ихнем городе, в Омске два раза, в Саратове тоже раза два, сюда, в этот край, на Кубани раза три был.
— На своем комбайне ездили?
— Туды больше своим комбайном, оттэдова так приезжали, комбайны там бросали. В этим Красноярским, там тунеядцы жили. У них были отдельные колхозы. Ни вина, ни водки у них не было́. К нам приходили, работали, разживались вином. Сам я ничего не пил, ни грамма. Кто пил — то в карты проиграл, то пропил, домой ничего не привозили. Я нет, не пил совсем. В семьдесят девятом, в Омском, первое место взял, машину дали, теперь на ней сын ездит, а мне этот «Муравей» во как нужон. До прошлого года работал на комбайне, сор-рок лет на ем работал. Вот счас только вышел на пенсию, и то подсобляю, у школьников сторожую, хе-хе-хе. И в насосной — тоже.
Николай Петрович все почему-то подхихикивал. Скажет, и смешно ему вроде, заканчивает хихиканьем, тихим таким, плавающим.
— Трудюсь и счас, Михал Михалыч, не отдыхаю, хе-хе-хе…
— А что в ученической бригаде? Как работают школьники? Хорошо?
— Ну как работают. Рабо-отают. Ну как-то по-другому надо, не слухают дюже.
— А как по-другому?
— Не-е, бить не надо, бить нельзя, а вот не слухают. Струмент друг у дружки тянут, ломают, ага. Скажешь им, а нет, не слухают, ты, говорит, дед отработал свое, уходи, удочки, говорит, сматывай и уходи, мы сами. Вот какое дело. А так что ж, хорошо сделали, нехай работают, польза для их большая.
— Все-таки лучше, чем баклуши бить?
— Да, лучше, конечно, лучше.
— А ваши внуки?
— Да мои давно уж выросли. Шофера́ми работают. Один в городе, другой тут шоферит.
— Учиться не схотели дальше?
— Ты, дед, говорят, не учился, а бригадиром работал, а мы как-нибудь шофера́ми без учения будем. Десять классов покончали, да-а… А дальше не…
— А сын? Как он живет? Где?
— Он в доме. Дали ему дом от совхоза, ага, хороший дом. А нынче ж они не хочут вместе жить, и внуки хочут сами, вот у их нету еще домов. А строить, знаешь, как строить? Ага. Этого привези, этого достань, кирпич, песок привези, цемент нужон. Достал, а он тут как тут. Где взял? Документы? И пошло. Один внук у меня построил, уже под стропила подвел. А они — давай документы, где кирпич брал? Туды-сюды, пристали. А где брал? Вышел на асфальт, остановил машину, вот и взял.
— И чем кончилось?
— Да пока ничем. Вот так, хе-хе-хе. Пока ничем не кончилось. У меня этот внук на тракторе работал, все мог привезть.
— А теперь на бортовой?
— Не. Возил этого, зоотехника. Ну не поладили. Они ж, начальники, теперь сами за руль садятся. Ездиит, ездиит днем, а она ж техника, она уход любит, а он гоняет ее, гоняет, а потом бросил, ремонтируй. Он днем гоняет, а внук, значит, ночью ремонтируй, сказал — не понравилось, ну не поладили. Ушел. На водовозку. Тут же. Энтому привез — магарыч, садись, выпей. Энтому привез — опять выпей.
— Выпивать стал?
— Ну да, стал выпивать. С семьей стало не ладиться. Приедет, а сам выпимши, ну чего, нехорошо. И пошли нелады. Вот. Теперь на тракторе, теперь ничего. Наладилось. Хорошо работает.
— А воду как возил?
— По отарам, чабанам. Ага. Привез, а чабаны ж знаете какие. Садись и все такое… Хе-хе-хе…
— Но ведь он свою работу выполнял? За что же магарыч?
— Ну как за что? Они ж такие, может, бензинчику попросит, у каждого ж мотоцикл. Ага. Нет, говорю, уйди, Ваня, с машины, с водовозки, уйди! Ушел.
— Так, а вы как живете? Что держите дома?
— А ничего. Ни скоту нету, ни овечек, ничего.
— И поросенка не держите?
— И поросенка нету. Ничего, одни куры. Держали гусей, ну и гусей теперь нету. Одни куры.
— А почему ж поросенка?
— У меня, знаете, печень, ага, нельзя есть. И у жены печень. Так что ничего не держим. Сад у меня свой. Кустов? Кустов двести пятьдесят. Вино? И вино давим, и виноград сдаем. Прошлый год сдал на четыре сотни.
— А пенсия у вас?
— Пенсии мне семьдесят пять рублей. На насосной получаю девяносто пять. Бабка ж тоже получает. Правда, двадцать восемь рублей, как колхозница. В совхозе не работала. Не заработала? Она ж у меня на себе хлеб возила на элеватор, семь километров до Стародубки, ага, натурку возила на колясках. Тогда ж кони были, на конях возили, а она на себе, на колясках, а пыль по дороге, прямо душит, дохнуть нечем, а они, бабы, на себе. Плохо, говорит, работали, не заработали пенсию. Увидали б сверху кто, как они работали. А убирали хлеб. Косили ж косами, а молотили зимой, она ужо льдом возьмется, а они молотили зимой. Не заработали. Кто б сверху увидал, как не заработали. Ага. Я ж, Михал Михалыч, и овец пас, чабановал. Пришел к этому директору, к старому: переведите куда-нибудь подальше от техники, дюже, говорю, заморился от ей. Руками чего-нибудь поработать. Иди, говорит, на зерносклад. Опять же там одна техника. Дай, говорю, может, овечек попасу. А тут чабана одного послали на осеменение, на курсы. Иди, говорит, отару принимай. Пошел. А я ж никогда чабаном не был. А привык, о! Я свою овечку в любой чужой отаре найду, так привык к им. И полюбил. Особенно ягнят. Они ж всякие, овечки, одна выкинула ягненка и — вон, не хочет и знать. Давай приучай ее ходить за своим. А то принесет троих, четверых. Пораскидаю по другим. Не принимают, а чабаны научили меня, ты, говорит один, ты этой чебурой, что из их текет, помажь ягненка чебурой этой, она оближет, и все, признает за своего. Правда, принимает за милую душу. А других, было, так чаем сладким отпаивал. Разведешь сладкого чаю и поишь его. Дюже полюбил этих ягнят. Четыре с половиной года чабановал. Счас уже семьдесят два года, считай, а трудюсь. На двух работах. Жить стало, как моя бабка говорит, лучше не надо, будут силы, трудиться будем до последнего.
— Хорошо, Николай Петрович, а что было у вас самое трудное в вашей жизни? Что?
— Ну, этот же, тридцать третий год, голодуха, ага. Тоже и тридцать седьмой. Был тут у нас Ченский такой, милиционер не милиционер, а начальник какой-то. Выйдет на собрании и говорит: все вы, говорит, в этой сумке будете. На сумку свою показывает, а она у него на боку висит, кожаная, набитая чем-то. Все тут будете. Ага. Ну, брал людей. Брал. Бригадиров брал и других. Одну женщину, работала у нас, тоже хотел взять, а ей сказали, она взяла и убегла на станцию и кудай-то уехала. Не связал, а хотел связать. Правда, его самого связали, ага. Приспокоили.
— Приспокоили? Что, взяли самого?
— А как же! Приспокоили; чем мериишь, тем же и отмеряют, так говорят. А я ж бригадирил, и ко мне приходил. Пришел, а я шабрю подшипник. Простелил плащик и шабрю, баббит обсыпается и на плащик, чтоб не пропадал. Вот. Приходит. Кто бригадир? Я бригадир. А вам, говорит, известно, товарищ бригадир, сколько в нашем государстве вот так шабрют? Сколько этого баббиту уходит? Знаю, говорю. Но я же плащик подстелил, соберу крошки и в МэТэеС опять отнесу, чтоб не пропадало. Ага. Ничего. Не может ничего. Так. Увидал ящичек, к крылу приспособленный, с инструментом. Открыл, а там пыль немножко на инструменте. Почему тут пыль? А, говорю, как тронешься, так пыль идет от колес, правда, больше на меня, ну и в ящичек попадает. Нет. Не может ничего. Глядит, глядит, а не может. Трудно было в этот год, пока не приспокоили его. А урожай, как нарочно, в этом году был ну такой урожай, хлеба много собрали, а вот эти ченские, конечно, были тоже, пужали людей. А люди ж темные, может, кто и был грамотный, богатые были грамотные, так они убегли все. Остались темные, неграмотные. Ну, приспокоили. Вот так.
А то ж Кутяков был, этот вроде зоотехник. Свел лошадей. Энту убить, энту убить, перебил всех коней.
— За что же?
— Говорит, сапатые. От сапа убивал. Вывел всех коней, вот так было́. Ну, этого взяли, конечно.
— Значит, и такие были, и вредители были? Не выдумка это? А то говорят, что только невинных брали.
— Были вредители. Коней у нас поубивал, сапатые вроде. Были, а как же! Ну, работали мы тогда дюже хорошо. Не так, как счас. Счас не хочут работать.
— Почему же не хочут? Откуда вы взяли?
— Ну как же! Я ж на насосной дежурю, а там сеют. Приедут на этих «челябинцах» в десять часов, позавтракают, ага, а уж после пошли. Четырех еще нету, а они уже отсеялись, отпахались. Не-е. У нас так не работали. А почему? — спросил у себя Николай Петрович и постучал костяшками пальцев по столу — стук-стук-стук. — Вот почему, денежки. Если бы от этих тракторов получали все, и директор в том числе, другое дело было́ б.
— А сейчас от чего получают? — спросил Михал Михалыч заинтересованно.
— Счас? Хе-хе-хе… От пробега, кто больше горючего сожгет. Они завтракают, а трактор тарахтит, они обедают, а трактор тарахтит. Вот и жгут, кто больше.
— Нет, Николай Петрович, от урожая сейчас все получают, от него.
— Не знаю, может, и так. Я давно не работаю, не знаю. Счас же эта, гуртовая, на один наряд, хе-хе-хе. Кто и честно работает, а кто и филонит, так вот. Техники счас много всякой. Не то что было́ у нас. Я после войны в Сталинград четыре раза ездил, на поле боя. Разбирали танки, разбирали всевозможные машины, вытаскивали всевозможные подшипники. Какому — они ж нам нужны — верхнюю обойму точим, какому внутреннюю точим, МТС восстанавливали, ничего ж не было́. И заводы наши тогда еще не совершенствовали так, все восстанавливали…
— Ну что ж, Николай Петрович, спасибо вам за разговор, теперь мы познакомились, а «Муравья» поможем вам приобрести. До свидания. Заходите, если что.
— Спасибо вам, Михал Михалыч. Видать, вы неплохой мужчина, дело у вас пойдет.
— Будем надеяться.
Ушел Курносов Николай Петрович. Вот ведь из одной беседы, а сколько открылось. И прошлое, и давно прошлое, и нынешнее. Но старик немного поотстал, нынешний день больше по слухам знает. Но все же. Вот так бы с каждым, с молодым и старым. Да. Времени только много уходит. А другого пути нет. Надо беседовать. Так заключил Михал Михалыч. Он сидел и не просто слушал этого Курносова, он записывал кое-что, заносил в свою бухгалтерию, в свой кондуит. Телефоны молчали. Они знали, что произошла перемена. Старый ушел, новый, что он делает, чем занимается, никто еще не знал. Михал Михалыч закрыл кабинет, сказал секретаршам, что ушел пообедать и чтобы к трем часам вызвали всех главных специалистов. Надо с них начинать.
Планерка продолжалась час с небольшим. Михал Михалычу, сидевшему с тетрадочкой и что-то записывавшему перед каждой фамилией — а специалистов было около пятнадцати человек, — больше всего запомнился главный зоотехник, по нынешней структуре — начальник цеха животноводства, Али Магомед-Али, молодой черноволосый мужик с тонкими чертами лица, карими глазами и очень доброжелательным взглядом.
Михал Михалыч сразу заметил этот взгляд, как бы говоривший ему: давайте смелей, Михал Михалыч, мы с вами сработаемся, вы мне лично уже нравитесь, и я первый стану вашей опорой. Михал Михалыч, слушая выступавших, взглядом отвечал Али Магомеду: спасибо, я это понял уже и благодарю вас за это взаимопонимание. Близость между главным зоотехником и Михал Михалычем установилась на этой первой планерке еще и благодаря их возрасту. Оба они были молодые, тридцатилетние ребята, если можно так сказать о руководителях крупного хозяйства. Да, это были молодые, полные сил ребята, один здешний, томузловский, другой родился не так далеко отсюда, в горах Дагестана.
Конечно, он запомнил и других, кто составлял руководящий штаб хозяйства и с кем теперь предстояло Михал Михалычу жить и работать, может быть, долгие годы. Начальник цеха растениеводства Акимов Василий Николаевич, крепкий плечистый парень, тоже молодой, чуть ли не саженного роста, поражал при своем росте и богатырском сложении удивительным, чуть ли не детским добродушием открытого светлого лица. Запомнился председатель профкома Коваль Анатолий Васильевич. Он говорил торопливо и сбивчиво, как будто во время говорения катал во рту горячие горошины, обжигался, перекатывал их и старался при этом убедить слушателей своим быстрым говорением. Видно было кроме этого, что Коваль — живой, компанейский человек, который никогда и ничего не носит за пазухой.
Доверительно слушал Михал Михалыч и четырех начальников производственных участков. Каждый по-своему был приятен на первый взгляд — и Шевченко, и Токарев, и Федорченко, и Проститов. Один из них, совсем молоденький, но с хорошо обвисшими хохлацкими усами-подковой, был особенно деловит и краток в словах. Конечно, молодой, еще играет немного в деловитость. Это не так плохо.
Словом, все поголовно пришлись по душе Михал Михалычу, и он с добрым чувством распустил первую планерку, пожелал успехов на сегодняшний день, который еще не кончился, и для каждого впереди было еще много дел.
Когда люди разошлись, Михал Михалыч попросил Наташу связать его по телефону со старым директором, если он, разумеется, дома. Поднял трубку и сразу же услышал мягкий голос старого человека, уже заметно уставшего от долгой и многотрудной жизни.
— Савва Фотиевич, — сказал Михал Михалыч, чуть-чуть привстав в кресле, — ради бога, извините меня, это беспокоит вас… э… — Михал Михалыч затруднился сразу, как себя представить: директором — вроде обидно для старого директора, назвать свою фамилию, а тот, может, и не знает фамилии и пока не обязан знать, поэтому он неловко промычал, но Савва Фотиевич перебил его:
— Та шо ж, я нэ знаю, хто говорить? Я слушаю вас, Михал Михалыч.
Отлегло от души.
— Савва Фотиевич, мне очень хотелось бы встретиться, кое о чем потолковать, но как это сделать, не знаю. Может, вы подойдете, а то и я могу к вам, если не обременю?
— Та вы ж молодой, давайте вы до мэнэ. Договорились? Ну и добрэ.
Михал Михалыч вызвал Володю, цыгановатого парня, шофера своего, и покатили на «Волге» к старому директору.
Савва Фотиевич стоял у ворот, в проеме открытой калитки, держась рукой за стояк и облокотись на эту руку. Пропустил Михал Михалыча во двор и уже там поздоровался за руку. Приобнял его и повел в дом.
— Заодно уж и побачитэ, як живут пенсионеры.
Конечно, Михал Михалыч понимал, что сразу не сможет старый директор побороть в себе обиду, вот она и вылезает то в одном, то в другом месте. Ничего, привыкнет. Главное, самому не сбиться с верного тона, держаться поскромнее.
— Ото ж моя жинка, познакомьтесь. Граня, иды ж гостя привечай, новый директор прыйшов.
Полная женщина с хорошей осанкой, непокрытая голова в серебре, выплыла из комнат в мягких шлепанцах и, поклонившись, протянула руку:
— Аграфена Васильевна.
Однако же в глазах Аграфены Васильевны Михал Михалыч тоже приметил неловкость, потому что не успела как следует спрятать обиду, общую с Саввой Фотиевичем. Да, вот вчера еще была директорша, а нынче жена пенсионера, но мы считаем, от жизни не спрячешься, и особо не переживаем, какие есть, такие есть. Все правильно, так примерно и рассуждала Аграфена Васильевна вместе с мужем, а глаза говорили другое, а в глазах еще осталось то первое чувство, которое навалилось на них, как только было объявлено старому директору, что он уже не директор. Куда ж денешься? Все люди. Тем более что есть и постарше, а занимают свои должности. За примерами не надо далеко ходить.
Для порядка или по привычке Аграфена Васильевна смахнула невидимую пыль со стола и пригласила:
— Сидайтэ.
Присели за круглым столом в первой комнате. Мягкая мебель для отдыха, журнальный столик, телевизор, книжный шкаф и конечно же, ведь он хоть и северный, а все равно Кавказ, конечно же ковры. И на стенках, и на полу. Мягко в комнате и полусумрачно. Садись, отдыхай, можно и разговаривать, вести тихую беседу. Но — русские люди! Друзья ли, враги, родные или дальние, все равно без этого не можем пока. Давай-ка нам, Аграфена Васильевна, чего-нибудь для разговору и закусить грибочка-огурчика, сальца украинского и хлебушка домашнего, да поживей. И вот уже по щучьему велению все на столе.
— Как вы, Михал Михалыч? Може, вам винца? Я шахтер, уважаю только белую, московскую.
— Да у меня, Савва Фотиевич, нету определенных привычек.
— Ага, ще молодой. Ну и добрэ, — Савва Фотиевич налил в рюмки. — За знакомство.
Выпили. Вилочкой стали доставать с тарелок ломтики сала, чуть ли не в две ладони толщиной, свое сало, домашнее.
— Ну что же, Савва Фотиевич, ничего живете, а я еще не обжился. Въехать въехал, а в доме как-то пусто, не очень уютно. Жена уж на работу пошла, и дня не с хотела сидеть, дома ребята, голые стены.
— Ничего, обживетесь. И старость, Михал Михалыч, никуда от вас не денется. Она ко всем приходит. Думал ли я?
— Вы еще крепкий, Савва Фотиевич, я надеюсь на вашу помощь, мы еще поработаем.
— Та я ж уже наработался. Начальство считает, шо хватит уже, надо отдыхать. Хорошо, Михал Михалыч, успел Дворец культуры построить, теперь хоть на бильярде играть есть где. Не играете? А то сразимся как-нибудь?
— Та малость играю. В горкоме комсомола занимались в свободную минуту.
— Ну тогда устроим турнир. Новый директор против старого. Ото будет!
Посмеялся Михал Михалыч. Представил себе картину этого сражения. Нет. Пока надо воздержаться, подумал так почему-то.
Еще по одной выпили.
— Вот, Савва Фотиевич, шел я посоветоваться, а с чего начать, не придумаю. Все новое для меня. Все надо спрашивать.
— Та ото ж са́мо и со мной було́. Приехал с Донбассу, шахтер, после войны. Разруха, ни машин, ни скотины, поля запущены. А я ж человек городской. Вот, думаю, влип. Ни, ничего. Все образуется. А вы, можно сказать, тутошний, пойдет как по маслу.
— Людей не знаю, хозяйство не знаю. Сейчас провел первую планерку, приглядывался к людям. Вроде все хорошие, понравились все. Буквально все. Но так же не бывает? Вот хотел, чтобы вы пояснили бы каждого из штаба.
— Та чого ж тут пояснять? Все на месте. Один получше тянет, другой чуть-чуть похуже, но все тянут, все на месте. Кажись, только Сирота нэ дужэ надежный человек.
— Парторг?
— Вин. Як кажут, по глазам сирота, а по духу разбойник. Тыхый, тыхый, а у горком став пысать на мэнэ. Таких надо знать зараньше, пока воны под монастырь не подвели. Такый тыхэсэнький, а вот же… Тыхих нэ люблю. И швыдкых дуже — тоже нэ люблю.
— А швыдкий кто, Савва Фотиевич? Есть такой у нас?
— Та Коваль Анатолий Васильевич. Вин як на иголках. То на ферму, то на поле, то к комбайну, то туды, то сюды. Вы, говорит, Савва Фотиевич, дуже много у кабинете сидите. Та шо ж я, не знаю, где мне находиться? А чого я буду гастролировать по степи? Не, дуже швыдкий. А умничает. Шо я вам посоветую, так это одно: нэ надо умничать. А надо выполнять. Вот закон. Выполняй и не умничай! А тот Коваль все время то с одним, то с другим лезет, а може, вот так давайте, а може, вот так. Та посиди ты спокойно, не умничай, а помогай выполнять! Не… Это не по моей натуре. Если все в государстве начнут от так швыдко бегать та умничать, мы и с места не стронемся. Все будем на одном месте бегать туда-сюда.
— А вот так не скажешь, кто есть кто, — вроде с удивлением отозвался Михал Михалыч. Однако же в чем-то уже не соглашался с Саввой Фотиевичем.
— Ну так шо, бог, кажуть, любыть троицу?
— За ваше здоровье.
Выпили по третьей. И хватит. Молча пришли к этому согласию. Хватит. Аграфена Васильевна по просьбе мужа принесла чай. Конфеты и печенье. Варенье также. Чай хорошего золотого цвета. И пахнет хорошо.
— А это все убери, Граня.
Убрала. Чтобы никого не смущало.
Михал Михалыч был доволен, что решил навестить старого директора. Нет, не советы ему были нужны. Его беспокоило другое. Вот он ходит, сидит в конторе, слушает людей, осваивает телефоны, а внутри беспокойная мысль, будоражит, не дает забыть, что совсем недалеко, в своем доме, сидит старый директор, сидит и думает, что он не директор, а оскорбленный и обиженный человек, и что ему делать, не знает. Точит старого директора какой-то червяк. Он и нового точит. Кажется, что забрался в чужой дом, за чужой стол и давай командовать, а хозяина вытолкали вон, он смотрит со стороны и неизвестно о чем думает. Хотя в общем-то известно. Так нельзя начинать жить в чужом доме. И пришла мысль пойти посоветоваться. И хорошо, что пошел. Это старый директор понял и оценил. Ему как-то легче стало.
Словом, сидели старый и молодой и были в эту минуту, после третьей рюмочки, довольны друг другом. Сняли с души каждый свой груз.
Михал Михалыч вспомнил, как секретарь горкома, уговаривая пойти на хозяйство, рассказал о своем разговоре с парторгом. И разговор этот затеял не Сирота, а сам секретарь. Как там, мол, старик, не пора ли ему отдохнуть, как считает парторг? Ну что парторг? Он считает, если говорить откровенно, пора. Сиднем сидит в кабинете, трудно мотаться по полям и фермам в таком возрасте, да и в кабинете в сон часто клонит. В голову старую уже не лезут бесконечные заботы по хозяйству. Пошел самотек. Как течет, так и течет, куда вынесет, там и будет.
Вот такой разговор был. И через какие каналы, никто не ведает, но достиг ушей Саввы Фотиевича. И затаил старик на этого Сироту обиду. Разговор обернулся, благодаря ступенчатому каналу информации, письменными докладными. Тыхэсэнький. А как было добрэ вместе. Вместе ж добывали проект Дворца, а это гордость теперь на всю округу, даже районные мероприятия часто проводят тут. Нигде, даже в городе, нету такого помещения. А сколько было беготни, споров с маловерами. Фундамент подняли, стали думать дальше. С этим же Сиротой ездили за сто верст в Арзгир смотреть на их Дворец. Все облазили, выглядели, все лучшее взяли себе, что-то сами додумали, и получился всем на диво. Войдешь в зал, что тебе Большой театр. Занавес искали год. Говорил Савва Фотиевич, что надо такой Дворец, чтобы не стыдно было принять артистов хоть из МХАТа, хоть из Большого. До Москвы далеко, так пускай у себя люди все имеют. А какой ансамбль! За один год собрал таких ребят, что после работы до поздней ночи учились, репетировали, а теперь городской ансамбль против них не тянет. Там профессионалы, а тут наши же хлопцы, шофера, трактористы, токари-слесари… И все это поддерживал этот тыхэсэнький.
Перекипали в голове Саввы Фотиевича мысли эти, воспоминания, когда он, оставив чай, рассказывал Михал Михалычу, как после возвращения с фронта, после восстановления Донбасса вызвали его в горком и предложили поехать помочь восстанавливать порушенное сельское хозяйство. Предлагали на выбор. Центральную Россию или Юг России. Выбрал Юг. Рассказывал, как на линейке, на паре гнедых мотались по полям, никаких машин не было для директора. Запрягали пару, и пошел по степи. И под дождем, и под метелью снежной… И не зря же все. Совхоз-то стал прибыльным. Сколько засух пережили, а выжили, сколько недородов, а вот живы!
Михал Михалыч слушал и вспоминал, как после окончания Высшей партийной школы послал его новый секретарь в Цыгановку как инструктора. Приглядись там к директору, может быть, все пригодится потом. Приехал. В приемной секретарша сказала, что Савва Фотиевич занят, у него люди. Стал ждать. Просидел полчаса, попросил секретаршу доложить директору, что из горкома ждут. Вышла эта Наташа и сказала, чтобы прошел в кабинет. Директор с крупной седовласой головой стоял спиной к двери, напротив него — парторг Сирота. Подошел к столу. Директор не повернулся. Закончив разговор, спросил недовольным голосом:
— Ну шо там еще?!
Не повернулся, не посмотрел на Михал Михалыча. Тот отрекомендовался.
— Ну шо. Вон же парторг пошел, идите к нему.
— Я по поручению первого секретаря к вам.
И только тогда Савва Фотиевич повернулся к Михал Михалычу и даже улыбнулся:
— Так бы сразу и сказали. — И перешел за свой стол, к своему креслу. Тяжеловатое, в складках, лицо запомнилось Михал Михалычу. Запомнилось и впечатление грузноватого, усталого высокомерия.
Сейчас усталое лицо не было надменным, а каким-то домашним и немножечко даже жалким. Складки на нем располагались добродушно и говорили о покорности и полном согласии с выпавшими теперь обстоятельствами. Бороться с ними у него уже, как видно, не было сил.
— Савва Фотиевич, — спросил Михал Михалыч, — а что там с комбайнами? На планерке говорили. Новые комбайны.
— Ага, — отозвался Савва Фотиевич и посуровел. — О той швыдкий говорил? Вин и мени говорил. Зачем я взял столько комбайнов? Аж двадцать восемь штук. Мабуть, казав, шо списываемо каждый год по пять комбайнов, а зачем взяли двадцать восемь. Так?
— Примерно так.
— Ну шо вы ответили?
— Я, Савва Фотиевич, не в курсе пока.
— Ну, а я в курсе. Я брав нэ на базаре. Там бы я не взял столько. А тут разнарядка. Дают — бери, бьют — беги. Так кажуть?
— А нельзя отказываться?
— Як дуже умный, отказывайся. О той Коваль отказався бы, а я не привык возражать плану. Запланировав хтой-то, значит, так надо. Не умничай, а выполняй. Коваль дуже любыть умничать.
— Это конечно, Савва Фотиевич. Поперед батька, говорят, не лезь в пекло.
— И то правда. О то так.
Смягчился Савва Фотиевич.
— Граня, — крикнул, — а не можно нам горяченького чаю?!
Попили горяченького. Савва Фотиевич поглядел на свои ручные, сказал:
— А шо! Время кончилось. Уже начало седьмого. Може, Михал Михалыч, и правда в Дом культуры, та сразимся на бильярде? А? Два директора. Ну?
Михал Михалыч понял настроение старого директора. Показать Дворец, немного похвастать перед новым, вот, мол, кое-чего оставили вам и людям, не всё в кабинете сидели.
— Давайте! — Михал Михалыч чуть-чуть подскочил на месте. — Сейчас позвоню, чтоб Володя заехал.
— Та зачем нам Володя? Хиба ж сами не дойдем, своими ногами?
Нет, тут Михал Михалыч настоял. Поблагодарил хозяйку и вместе со стариком вышли из дома, а там уже стояла «Волга».
Володя вышел из машины, открыл переднюю дверцу и пригласил, нет, не Михал Михалыча:
— Савва Фотиевич, садитесь.
Михал Михалыч сзади немного подтолкнул старика. Посадили Савву Фотиевича рядом с Володей, который возил его лет примерно с десяток.
Михал Михалыч во Дворце еще не побывал, не успел.
Машина остановилась перед турникетом, который пропускал людей на площадь, куда ни машинам, ни лошадям не было ходу. Прошли по площади, мимо Дома связи, пересекли торец улицы, мимо клумб с цветами. Цветы тут уже с апреля, самые первые. По мраморным ступенькам подошли к выходу. Через толстое стекло гостей увидел дежурный, услужливо отворил перед ними стеклянную дверь и наклоном тела пригласил войти. Со второго этажа обрушились сразу обвалы ритмической музыки, репетировал ансамбль. Савва Фотиевич приостановился, показал Михал Михалычу глазами наверх. А вечером на втором этаже в танцевальном зале танцы. Полно молодежи. Не пробьешься вечером.
Савва Фотиевич поманил пальчиком дежурного, попросил ключ от бильярдной. Дежурный на полусогнутых туда-сюда, и вот уже перед ними — два стола под зеленым сукном. На полочках шары. Над ними мелок. Кии в уголочке. Любые, на выбор. Савва Фотиевич привычно скинул пиджак, потер ладони. Михал Михалыч тоже снял пиджак. Выбрали кии. Поставили шары.
Кому разбивать?
— Та давайте я разобью, — уважил Михал Михалыч. «Самоуверен», — подумал Савва Фотиевич.
Михал Михалыч ударил по центру, прямо в острие треугольника. И сразу стол наполнился шарами, возникли варианты в разных местах. Самоуверен. Ну, ну. Савва Фотиевич, положив тучный живот на борт стола, с пушечным треском вогнал одного шара в угол, перешел на другой борт и другого заложил в угол. Прицелился к третьему, но неудача, и шар стал у самой лузы. Подставка. Михал Михалыч, не сморгнув глазом, втолкнул этот подставленный шар, в другом — осечка. Так. Снова лег животом на борт Савва Фотиевич, выстрел пушечный, но безрезультатно. Шар опять подкатился, после стремительных метаний по столу, опять к лузе. Снова подставка. Михал Михалыч столкнул его в лузу. Так.
— На подставочках живем? — съязвил Савва Фотиевич.
— Это тоже надо уметь, Савва Фотиевич.
— Добрэ. Поглядим та побачим, як воно дальше пойдет.
— А дальше, Савва Фотиевич, вот так пойдет, — и Михал Михалыч заложил хорошего свояка.
Игра начала принимать острый характер. Отворилась дверь, просунулась голова директора Дворца, волосатая голова, худущее, с провальными щеками, с грустными и кривыми, как турецкая сабля, баками лицо. Вошел крепенькой походкой удачливого махинатора районного масштаба.
— Вот это поединок! — воскликнул он громким, но хриплым голосом. — Директор на директора. Историческая схватка. Ставлю на сильнейшего… Михал Михалыч, вот же дуплетик в середину, — подсказал директор ДК.
Михал Михалыч оценил подсказку и заложил дуплетного шара в середину. Редкая удача. Савва Фотиевич угрюмо покосился на волосатого подсказчика. Тот был чисто выскоблен опасной бритвой, что еще больше подчеркивало его волосатость. Волосы торчали из ушей, кустились бровями, давили густыми зарослями на узенький, слегка вдавленный, но крепкий лобик. И особенно на чисто выскобленных, впалых щеках угрожающе топорщились этими баками. Был похож на прощелыгу районного масштаба и одновременно на славного поэта-партизана Дениса Давыдова. Оглядел его косым взглядом Савва Фотиевич: нет, уже не боится и даже не уважает. А вслух сказал:
— Это, Михал Михалыч, наш директор Дворца культуры, Селигей Мухтазар Иванович. Теперь он вам будет подыгрывать. — Мухтазар Иванович не обиделся, а только поклонился Михал Михалычу эстрадным поклоном.
Где раздобыл Савва Фотиевич такой редкий экземпляр? Тоже искусство.
— Откуда вы? — спросил Михал Михалыч.
— Издалека, из самой Средней Азии, Михал Михалыч. Конкретно — из Ашхабада.
— Да, закинули вас далековато.
— Я, Михал Михалыч, всегда там, где нужней всего.
Михал Михалыч, облюбовавши шар, прошел к концу стола и мимоходом пристально взглянул на Мухтазара Ивановича, обратил внимание на его уши, плотно, как у волка, прижатые к голове. Да, видно, с хваткой человек. А пускай, подумал, хоть на тигра похож, лишь бы дело свое делал хорошо. И решил почему-то, что Мухтазар этот хорошо знает свое дело. Тут будет все в порядке. Подумал Михал Михалыч, прицелился и забил шестой шар. У Саввы Фотиевича только пять. Что-то шевельнулось недоброе в душе Саввы Фотиевича против Михал Михалыча, а заодно и против Мухтазара Ивановича, на ходу продает, стервец. Походил вокруг стола, покашлял легонечко и — выстрел! Вложил, как пулю. Треск — и второго. Удар, и игра кончена. Восемь! Посмотрел орлом на Михал Михалыча. Ну?
— Сила, — только и сказал Михал Михалыч.
— Так шо? Будем продолжать или штыки в землю?!
— Нет, Савва Фотиевич, будем дальше сражаться.
Мухтазар Иванович взял треугольник и поставил шары.
— Прошу!
Вторую партию выиграл Михал Михалыч. Мухтазар Иванович комментировал игру с легким, но заметным уклоном в пользу Михал Михалыча. Однако же третья партия была довольно легко выиграна опять Саввой Фотиевичем. Победителем остался старый директор.
Мухтазар провел директора на второй этаж, предварительно показав комнаты первого этажа, кабинет библиотекаря, пионерскую комнату, комнату для занятий по рисованию и лепке, саму библиотеку и другие подсобные помещения. На втором сразу открылся зал, празднично оформленные стены. Оркестр приостановил игру. Мухтазар Иванович познакомил ансамбль с новым директором. Михал Михалыч каждому пожал руку, расспросил, кто где работает, постарался запомнить лица и имена музыкантов.
Посмотрели зал для регистрации браков. Осенью, пояснил Мухтазар Иванович, не чуть ли, а просто каждый день регистрация.
Мухтазар Иванович проводил директора до выхода, потом до самой площади. Изогнувшись, распрощался и вернулся назад.
— Прохвост, но работу свою любит и работает хорошо, — Савва Фотиевич тоже пожал крепко руку Михал Михалычу и ушел домой. Михал Михалыч оглянулся, когда старый директор вошел в густую тень тополей и медленно, чуть ссутулившись, отдалялся от Михал Михалыча. Из-за ворота пиджака чуть заметной белой полоской светилась рубашка Саввы Фотиевича. Михал Михалыч еще дома обратил внимание на эту белоснежную рубашку.
Со временем все эти тонкости в отношениях двух директоров, как и в отношениях людей к этим директорам, затянулись пленкой времени и перестали интересовать кого бы то ни было.
У самого же Михал Михалыча, кроме необходимых дел и забот, со временем сложилась одна своя, задушевная, хотя и не главная забота. Это лошади. Даже ночью видел он перед собой гордых породистых лошадок своих, любовался ими, будто он не директор, а простой лошадник, потому что в сердце его никого и ничего из общественного хозяйства не было, кроме лошади. И стал он потихоньку заводить коней, то там купил, не жалея денег, то там, и все — по слухам: лошадников-то на свете немало. У них свои разговоры, своя информация. И что же? К чему это привело?
А вот к чему. Довольно просторный двор, окруженный пирамидальными тополями, когда-то принадлежал Подковыровской мельнице, вечно пыхтел тут локомобильчик, виднелась высокая труба, облицованная листовым железом, и мелкая пыль стояла над этим двором и площадью возле него. Пахло тут мешками, хлебом, пылью и мукой, белой, отбивной, и размольной, пахло отрубями и конским навозом. Теперь от мельницы никакого следа, а в окружении тех же пирамидальных тополей теперь был открытый конный двор и крытая конюшня. А во дворе — кони. Породистые кони, племенные.
Уж знает-перезнает всех лошадок племенных, а едет мимо, обязательно завернет. Зачем в красный уголок? Ничего тут нового. А вот сюда же сперва зайдет. Так. Все как положено. Вот стенд с двумя лошадиными головами. «Коневод совхоза». И список закрепленных за жокеями лошадей. Откуда жокеи? Кто такие? Ну кто? Школьники. Вот первая — Тучина Галя. У нее кобыла Ботаника. У Смолькина жеребец Ратных. А вот и сынок Михал Михалыча, Володя, семиклассник. За ним закреплены двое. Жеребец Агрегат и кобыла Тагильда. Любимица Володина. Ну и другие ребята. Из конноспортивной школы. Открыл такую школу Михал Михалыч. А вот в следующей комнате стоит телевизор, подаренный на скачках победителям.
Висит на стенке «Суточный рацион кормления», распорядок дня работы и график конноспортивных состязаний на текущий год 1 мая, 9 мая и 14 октября.
Все нормально. Висит портрет Семена Михайловича Буденного, под портретом столик и на нем книга маршала, литература по коневодству. И картина местного художника-самоучки «Охота с орлами». Фотографии со скачек, хорошие надписи, сделанные ребятами. Зрители на трибунах. Только вперед! Только к победе! Такие надписи. И уже история коневодства совхоза. Уже история.
Поздоровался с конюхами, поинтересовался здоровьем лошадей. Прошел в конюшню. Вот они, живые, стоят по своим станкам. Одному дал сахарку, другому протянул к мягкой губе. А кони! Молодые, статные, голову дугой держат. Ночью снятся. Тагильда. Молодчина, четыре годика кобылка, а Володя уже два приза взял на районных скачках. Любимица Михал Михалыча, поскольку она любимица Володи. Потрепал ее за шею, челку пригладил. По имени назвал. В ответ теплый взгляд фиолетового глаза и заперебирала резиновыми теплыми губами протянутую руку Михал Михалыча.
Прошел насквозь конюшню, вышел к открытому стойлу, обнесенному оградой из старых, глянцевитых слег. Глядь, а тут Володя идет к конюшне.
— Ты чего?
— Домой иду, зашел вот.
Как же можно пройти мимо? Конюха́ увидели, выпустили Тагильду. Приятное Володе сделали.
Эх, выскочила. Шея лебединая, голова гордо поднята, грива распущена, летит по двору стрелой. Посторонись! Конюх было хотел остановить, куда там! Как всхрапнула, как ударила молодым копытом, мотнула головой и — ищи ветра в поле. Дугой по двору, не стой на дороге! Растопчет. Даже Михал Михалыч принял в сторону и спрятался за повозкой. Вот она летит с дальнего конца, летит стрелой. Володя выступил наперерез, стал на ее пути. Раздавит? Обойдет? Нет! Стала как вкопанная. Все в ней играет, переливается силой, а покорно стоит, напружинившись перед узкогрудым пацаном в серой кепочке, с веснушками по лицу. Володя ладонью провел сверху вниз по щеке Тагильды, а та поерзала этой щекой, поприласкалась к ладони, и хозяин, маленький хозяин этой дикой энергии под шелковой кожей, достал из кармана кусочек сахару и протянул Тагильде. Та с благодарностью хрупнула сахар и что-то прошептала Володе мягкими губами на ухо.
Володя попросил веревку, перекинул ее через шею лошади и спокойненько повел в помещение.
— Вишь, Михалыч, соскучилась, — сказал конюх вслед Володе с Тагильдой.
— Что жеребятки?
— Им что! Им жить нравится. Глядите, какие.
За изгородью толпилась веселым гурточком молодежь, сосунки. Все племенные. Вот еще подрастут на радость ребятам и взрослым. Жеребята поблизости от своих матерей сбежались вместе. Клали мордочки друг дружке на шею, кто-то пытался шутейно укусить другого молодыми зубами. Вот один, в белых чулочках, подошел к матери, красиво изогнулся и губами толкнул материнское плюшевое вымя, кобыла чуть отставила заднюю ногу в сторону, пей, не жалко, только расти большим. Михал Михалыч готов без конца стоять и любоваться, смотреть на этих малышей-красавчиков, думать об них, доискиваться до самой малости, о чем могут размышлять жеребятки, постреливая живыми и прекрасными глазами, вскидывая трубой юные хвосты, переступая с одной ножки на другую, пробуя крепость молодых копытец. Вот о чем мечтал Михал Михалыч! И его мечта исполнилась. Лошади, лошади, как же мы чуть не позабыли об вас, чуть не перевели вас, чуть не погубили всех в погоне за новой, железной лошадью. Хорошо, что успели вовремя одуматься.
— Да, хорошо. Глядите тут, я поехал.
Вышел и сел в машину, даже не оглянувшись на Володю, который был занят с Тагильдой в помещении. Он чистил ее щеткой, наводил блеск, чтобы его Тагильда была всех красивей.
Михал Михалыч подумал в машине, что надо бы еще прикупить немного племени. Уже двадцать пять штук с жеребятами, хорошо, но можно еще прикупить. Не меньше племенных Михал Михалыч любил и простую лошадь, рабочую. Их в совхозе уже двести пятьдесят штук и пять десятков жеребят. Еще заговорят в крае о наших лошадках, еще не один приз принесут они нашей Цыгановке! Ехал Михал Михалыч на стрижку овец, поглядеть, как там подвигается дело, а думал о лошадях. Вот уж действительно зазнобили они директора, покорили его. Зато душа спокойна. Не тарахтит теперь трактор возле детского садика, не дымит возле столовой, не чадит у складов, магазинов, везде теперь лошадки. Как в старину. А трактора пускай в степи. Там их место, там у них главная работа.
В замкнутом дворе за железными воротами, напротив Пашкиного дома, стоит переложенная заново родительская хата. За пыльными, уже непрозрачными стеклышками веранды всегда безмолвно, и не только постороннему человеку может показаться, что хата пустует. Однако же там живет человек. Пашкина мать. Она живет так тихо и незаметно, что даже соседи видят ее не больше чем один раз или два раза в год. Редко-редко она выходит в полусвет этого застекленного крылечка, сядет там и сидит неподвижно. Голова у нее зимой и летом закутана в теплые платки, и напоминает она нездешнюю женщину с каким-то диковинным тюрбаном на голове. Так она куталась с давних времен. И когда был жив еще Пашкин отец, и когда еще он женился и привел ее в эту хату. И тогда она уже закутывала свою голову теплыми платками. Это делало ее еще больше незаметной, малоподвижной и молчаливой.
Валентина носила ей на день, на два еду, и раз в неделю Пашка возил ее на своей машине к дочери, через выгон, не так далеко. Там она проводила день до вечера, и Пашка снова привозил ее домой. Иногда забегали к бабушке ее внучки, две Татьянины дочки-близняшки. Татьяна жила богато. Дом, такой же, как и у Пашки, по его чертежам и с его помощью был сложен, в доме всего вдосталь — и ковров, и всяких украшений, мебели разной, но зато двор, не в пример Пашкиному, был настоящим поместьем. Стадо уток то и дело вытекало со двора и снова втекало в него, гуси со страшным гусаком тоже горланили по двору и в загоне своем, корова давала много молока, теленок, две свиньи всегда сидели в сажке, всякие кладовки, сарайчики, летняя кухня, где готовили весной и летом, до поздней осени, и конечно же собака в конуре. Все это густо заселяло двор. На курицу можно было наступить в любом уголке, их было без счету. И сад. Пашкиному саду далеко до этого. Тут был богатый виноградник, мощные деревья яблоневые, слива, абрикосы, черешня и вишня, всякие кустарники, смородина, крыжовник, малина и огород, грядки огородные. Все это вроде и у Пашки есть, если называть, перечислять, но тут все уплотнено, укрупнено и производит впечатление обильности, тучности, даже избыточности.
Сама Татьяна — хочешь поставь, хочешь положи, одинаково. Городской человек сказал бы: слоновая болезнь. Нет, никакой болезни. Просто едят тут без оглядки. Мужик Татьянин, шофер, тоже дай бог, в два обхвата. А ведь не старые еще. Лица, конечно, раскормленные, но еще гладкие, без морщин, молодые. Зато девчушки, близняшки, девятый класс кончили, эти просто нездешние топольки. И лица у них нездешние. Миндальный разрез глаз у одной чуть отличается от такого же разреза у другой, слегка несходного рисунка, но рисунок и у первой и у второй тончайший, изысканный, можно сказать. Просто какие-то залетные девчонки. В розовеньких ушах простенькие сережки висят. Гибкие, как лозинки, эти Зоенька и Зиночка. Зоенька на пять минут старше Зиночки, но ведет себя все равно как старшая сестра. Родители не нарадуются на них. Голосочки у них тоненькие, движения нерешительные и замедленные, какие-то тягучие. Как травка подводная шевелится от течения, так у них руки плавно выводят жесты, и тонкий стан гнется и волнуется при ходьбе и при движении.
— Ну, что, ма-ма-а, — говорит-поет старшенькая, Зоя. — Не хочу я без де-ела сидеть.
— У тебя каникулы, отдыхай, — мать говорит.
— А я не замори-и-лась, ма-ма. На ферму хочу-у.
Словом, обе ушли на ферму доить коров. Сначала им не доверяли животных, не давали самостоятельную группу, они помогали штатным дояркам. А потом увидели их старательность, дали группу, и девочки не подвели старших, управлялись, как и штатные доярки.
Чуть свет они вскакивали с постели, быстренько умывались, по-птичьи завтракали и бежали на ферму. Возвращались уже перед заходом солнца. Ничего. Легонькие, быстроногие, все с них как с гуся вода. Никакой усталости.
В воскресенье они забегали к бабушке. На минутку заглянут, а потом идут в дом к Пашке и Валентине. Тут посидят, чайку попьют.
Валентина начинает разговор с ними:
— Ну что, девки? Так и будете коровам хвосты крутить? Дальше-то не хочете учиться?
— Нам еще десятый надо кончить, — говорит тихонечко старшенькая.
— А после?
— После? Я на ферме останусь, мне нравится.
— А ты, Зина?
— И я хочу на ферме.
— Такие-то тонюсенькие. Вам бы в город, в артистки б…
Девочки смущенно улыбаются. Какие мы артистки? Шепчутся между собой.
А Пашка из своей комнаты вмешивается:
— Артистки. Тоже придумала. Вот мал-мал подрастут, замуж выйдут, и ихние мужики водку будут пить, да раз-другой походют по их кулаками, вот и артистки тебе все. А то детей начнут рожать, толстеть начнут, как мать ихняя, вот и все. Сбиваешь с толку девчонок. Артистки.
Девчонки краснеют, руками складочки легких платьиц перебирают.
— Ну мы пойдем, завтра вставать рано, — почти шепотом говорит кто-нибудь из них, поднимаются и уходят, тихо, неслышно ступая по полу, как Демьян Валентинин.
Приехал в воскресенье Пашка, мать привез, посидел с Татьяниным мужем, с Петром, выпили немного домашнего винца, пирожков горяченьких поели. Во дворе, под тутовым деревом. Прохладненько. Потом к вечеру — Пашка решил посидеть до вечера, чтобы уж не ехать снова за матерью, — перешли в дом, в комнаты, тут чай стали пить. Входит Татьяна с пышным букетом роз. Нюхает, прижимает к себе розы, не надышится.
— Чего это? — Петр спрашивает. — Где нарезала и к чему?
— Это, отец, жених привез, Зое велел передать.
— Что еще за жених? Может, мне ремнем встретить его?
— А уж как хочешь. Слыхал, мотоцикл подъезжал? Это он. На мотоцикле привез.
— Ишь ты, жених! На мотоцикле. Чей же он?
— Харченков, сосед Пашкин. Вот чей.
— А! Энтот! Ну энтот еще ничего. Только рано ему женихаться.
— Они теперь у нас не спрашивают.
— Они не спрашивают, а мы должны с них спрашивать. Нехай вот придет домой, я спрошу.
— Ну не шуми, может, у них любовь.
— Ты уж дюже стала понимать. Любовь. Небось сама знаешь, какая у нас бывает любовь. Гляди, чтобы в подоле не принесла. Любо-овь.
— Ты как хочешь, а парень хороший, самостоятельный, с Уренгоя приехал, на комбайн нынче пойдет. С Зойкой в одной школе учился.
— А ты уж все разузнала?!
— А как же, я мать.
Татьяна была очень довольна женихом и все ходила с этими розами, искала, куда бы их пристроить. Поставила в банке на круглый стол и сказала, обернувшись к Петру:
— Ты хоть раз мне принес цветы, не розы, а с выгона хоть бы. Не было́ и в думках у тебя. А тут во какой букет.
— Я тебе вон дом какой поднес вместо букета, а то нарвал в чужом небось саду и… букет.
— Ты брось, Петро, домом попрекать, — вмешался Пашка, — не ты один ставил его. Танька тоже не хуже кобылы глину месила, сама делала. Это я так про дом. А об этом Сережке тоже не надо говорить не знамши. Парень самостоятельный, водку жрать не будет, а там, где нету водки, там всегда порядок. На Севере и то не касался этой водки. А вкалывал — ты бы послушал. Полярный круг. Куда, говорит, ни глянь, ничего нету, кроме белой скуки, этой тундры, голой, как столешница. А мороз за сорок трещит. Насыпа́ли площадку под компрессорную станцию, а он на бульдозере. Привезут самосвалы землю, а он один разравнивает, площадку делает. Глянешь, говорит, — только яичный желток, бледный, инкубаторный, на слепом небе плавает. Это солнце такое за Полярным кругом. А ты говоришь, ремнем встретить. Видел он твои ремни.
— Да я разве что, — сдавался Петро, — Харченки, они все самостоятельные, но рановато думать про это, вот я чего.
— А тут никто не прикажет, не установит — когда рано, а когда поздно. Тут, брат, природа! — заключил Пашка, поднялся и пошел за матерью, ехать надо.
Только Пашка выкатил за ворота, вот они и девочки. Тихонечко вошли босиком, обувку на крыльце оставили. К розам сразу кинулись, радуются. Откуда такие розы?
— Это я должен спросить, — напустил на себя серьезность отец, — у тебя, старшая, спрашиваю.
У Зои мелькнула догадка. Зарозовела девочка.
— Дак откуда? Спрашиваю.
— Не знаю.
— А громче ты не можешь?
Молчание.
Пришла мать на выручку:
— Ну, хватит тебе, отец, пристал. Это тебе Сережа просил передать.
Зоя закраснелась, спрятала в букет лицо.
— По-ня-а-тно, — нараспев протянула младшенькая.
Зоя не успела одернуть сестренку — за окном, как с неба сорвался, клекот мотоцикла. Зоя так и опустилась на стул.
— Это он, — всполошилась мать.
— Он, он, — проворчал отец, — может, встретить его как полагается?! Иди уж, чего, как мыша, притихла.
— Сбегай, доча, будет он греметь тут мотоциклом своим.
Зоя выскочила пулей.
Выглянула за калитку. Стоит, оперся о мотоцикл. Подошла молча.
— Здравствуй.
— Здравствуй. Чего приехал?
— Садись, покатаемся.
С наигранной смелостью Зоя уселась на заднем сиденье.
— Ты возьмись за меня, а то выскочишь.
Осторожно обхватила Сережу, ноги пристроила внизу, на какую-то железяку. Страшно.
— Зой, ты что? Держись за меня крепче. Боишься, что ли?
Нет, она не боялась, ей было хорошо, но она робела почему-то крепко обхватить Сережу. Мотоцикл взревел и рванулся с места. Зоя невольно прижалась к Сереже, он спиной почувствовал маленькую Зоину грудку и смутился. Ха, тоже мне мужик, стыдно ему. И он прибавил газу. Вылетел на выгон, свернул направо и в степь, к Володину саду.
Уже розовым, почти незаметным дымком покрыло плоский выгон, солнце садилось за спиной, за поречным лесом. Они летели, подчиняясь только скорости и встречному ветру. Сереже так хорошо еще не было, даже когда первый раз сел за штурвал самоходного комбайна и один, с высокой кабины, смотрел перед собой в бесконечную степь, даже когда сел за бульдозер там, на Севере. Тогда тоже он был как на лету, не чувствовал собственного веса, все струны внутри были натянуты и на них кто-то пробовал мягкими пальцами тихую музыку. И сейчас он слышал эту музыку, а Зоя, уже не стесняясь, приникла к его спине. Пахла Сережина спина солнцем и степью и чуть-чуть как бы вроде отцом.
Когда объезжали канаву, чтобы выскочить на полевую дорогу, мотоцикл подпрыгнул, Зоенька рывком прижалась к Сереже, и сердце ее тут же остановилось, и она сладко, всего на одну минуту умерла. Под тополями Володина сада уже загустела темнота, пронеслись через нее, выехали под гору. Подниматься Сережа не стал, вывернул на дорогу, что вела вдоль подошвы горы, и понесся навстречу первой звезде, что взошла над степью. Оттуда, куда их нес бешеный мотоцикл, надвигалась ночь, Сережа включил фару; и, следя за прыгающим снопом света, который метался по низкорослому подсолнечнику, по затравеневшему проселку, Зоя почувствовала тревогу. Как бешено мотался — вверх, вниз — этот сноп огня от фары Сережиного мотоцикла.
Слева, редкие, теплились огоньки почерневшего села, чуть слышно наплывал иногда лай окраинных собак и свист за спиной. Первая звездочка, родившаяся только что впереди, была не одинока. Их оказалось уже три. Они отвесно вытянулись стройным пунктиром, то ли из земли выскочили, то ли падали на землю из поднебесья.
Сережа развернулся и помчался назад. Еще стремительней полетел по опробованной дороге. Перед спуском к Володину саду остановились. Подсолнечник кончился, начиналась не скошенная еще люцерна. Сережа поставил мотоцикл на костыль и повернулся к Зое:
— Отдохнем немножко?
— Давай.
Они присели возле мотоцикла и смотрели друг на друга.
— Не страшно? — спросил Сережа.
— Нет.
— А ты каталась когда-нибудь на мотоцикле?
— Нет. С папой на грузовике.
— А тебе нравится на мотоцикле?
— Да. А тебе?
— Да мне что, я на нем с детства.
— Я ночью не была еще в степи. А ты?
— Я и сейчас в степи. Мы же ночуем там, на комплексе.
— А не страшно?
— Я же не один. Тебе на ферме не страшно?
— А чего там?
— А ты там вспоминаешь меня?
— А ты меня?
— Еще бы!
Она засмеялась.
— Ты хорошо смеешься.
— Да? А ты?
— Я ржу.
— Ну поржи немножко.
— О-го-го-го!
— Тише.
— А что?
— Кого-нибудь испугаешь.
— Кого?
— Не знаю. — И Зоя осторожненько оглянулась вокруг себя. Кругом было пусто, темно и прекрасно. Она, как ящерица, тихонечко засветилась своей улыбкой.
— Я хочу притронуться к тебе рукой.
— Притронься.
Сережа протянул руку и пальцами притронулся к щеке, к горячему лицу Зои. Рука слегка вздрогнула, и Зоя вздрогнула.
Прямо перед ними, на склоне неба, чиркнула яркая звезда и свалилась за Володин сад.
— Звезды падают только осенью. А эта почему упала?
— Ты читал книжку «Блуждающие звезды»?
— А то.
— Шолом-Алейхема.
— Наверно, он тоже катался вот так на мотоцикле и смотрел на звезды, а потом написал.
— Это он придумал. Писатели всё придумывают. Если не придумывать, тогда каждый мог бы писать.
— А ты пробовала?
— Пробовала — не получается.
— А мне кажется, что можно. Я вот еще до Уренгоя, помощником ходил на комбайне, сяду за штурвал, еду, а внизу хедер подрезает пшеницу, сваливает на полок, на транспортер, а этот тащит ее в барабан, живую пшеницу, знаешь как жалко. Прямо головой туда, в барабан, а там ее зубьями молотят, колотят, выбивают из головы зерна, а они через рукав прямо в бункер, уже зерно. Все кругом живое. И кажется мне, что все могу это написать не хуже писателя. Слева стоит пшеница, еще живая, еще на корню, еще по ней волны ходят, а справа уже пострижено под нулевку, жнивье одно, никакой пшеницы, одни валки валяются или копны соломы. Здорово. И ведь не кто-нибудь там все это делает, а я сам. Здорово! Что ж, я не могу про это написать? Могу.
— А я не могу. У меня Стрелка, как только подхожу к ней, она оглядывается на меня и хорошо-о так мычит, я не утерплю, подскочу к морде и поцелую ее в мягкий нос, а другие тоже на меня глядят. И глаза такие, как у людей. Мне там с ними так хорошо, Сережа, а попробуй напиши — засмеют. Скажут, во-о, с коровой целуется, дурочка какая-нибудь. Но это же так. А написать нельзя. А вот сейчас? Напиши, чего это мы тут сидим? Тоже скажут: дурачки какие-то. Сидят ночью на люцерне, а завтра вставать чуть свет. Не напишешь. Засмеют.
— А тебе смешно?
— Мне нет. А нам домой не пора?
— Мне в шесть вставать, а тебе?
— Мне в четыре. В шесть уже доить надо.
— Тогда поедем, а то не выдержишь, вон какая худенькая.
— Я не худенькая, тоненькая, но сильная. Я вот тебя могу побороть. — Зоя кинулась на Сережу и начала ломать его, а Сережа, уворачиваясь от нападения, упал в густую люцерну, и на него свалилась Зоя. Свалилась и испугалась. Затихла, сердце колотится. Сережа грудью своей слышит, как колотится. Лежат они и молчат. Оба испугались, а пошевелиться боятся.
Сережа шепотом проговорил:
— Я слышу, у тебя сердце колотится.
— И я слышу. У тебя тоже колотится. А тебе не стыдно, что колотится так? — тоже шепотом спросила Зоя.
— Немножко. А тебе?
— И мне стыдно.
— Тогда поднимайся.
— Нет, ты поднимайся.
— Я же не могу, ты придавила меня, ты сильная.
— Тогда другое дело. — Зоя уперлась в грудь Сережки ну и вскочила на колени, а потом на ноги. — Все, надо домой.
И они помчались домой. Мимо блуждающих по выгону огоньков.
У ворот Зоя спросила:
— Ты и завтра приедешь?
— Приеду. И скоро уж последний раз.
— Почему последний?
— Уборка начнется. И за всю уборку я тебя не увижу.
— Я буду ждать. Хорошо?
— Хорошо. Давай руку. — Сережа сжал прохладную Зоину ладошку и вздохнул. — Все. Поехал.
Сел на свой мотоцикл, взревел и, развернувшись дугой, полетел через выгон. А Зоя долго смотрела в пустой след, откуда приносило горьковатый запах выхлопного мотоциклетного дымка.
Уже июнь стоял, а дни какие-то непутевые шли. С утра холодно, к полудню жарко, вечером опять холодно. Но это бы ничего, привычно для здешних мест. Но вот стали перепадать дождики. Наладили чуть ли не каждый день. Засияет солнышко с утра, разогреет все кругом, начинает палить небесный огонь, и вдруг затянуло, затуманилось по горизонту, тучи понадвинулись, и к обеду упал дождик, не сильный, но холодный. А после дождика просто зябко выйти на улицу в рубашке. Но вот разведрилось, посползали куда-то тучи, ударило косое солнце, и опять жарынь. Ничего не поймешь. И там, в горах Кавказских, говорят, дожди тоже поливают, оттуда синева наплывает частенько. Как-то не так разыгрывается лето.
На другой день после рыбалки, в воскресенье, Пашка, как было и задумано, подался на базар в город. Взял с собой и Сережу, нехай поглядит на базар, а то, может, и забыл уже, какие наши базары.
В шесть Пашкина машина уже стояла во дворе с открытым багажником. Валька устанавливала ведра с черешней и клубникой. Пашка нес с огорода охапку лука, завернутого в пленочный лоскут. Зеленая охапка как сноп камыша, длинные сочные перья, а в комле по четыре, по пять головок луковиц, кустом растет, называется лук «семейный», сорт такой. Расхватывают в один миг.
Все. Захлопнул Пашка багажник. Садитесь. Вчера вроде ворчал на Вальку, обдираешь, мол, черешню, все про базар одни думки, баба базарная, а сегодня по-деловому и даже с какой-то важностью укладывал сноп этого семейного лука, поправлял тряпки на ведрах.
— Продавать будете? — спросил с некоторым недоумением Сережа.
— А че краденое, что ль? Продавать. Люди купляют и благодарят.
— Да, конечно, конечно, — согласился Сережа и подумал про себя: кто-то же должен продавать, иначе на рынке нечего будет купить.
По улице Румянцева выскочили к центру, повернули налево и вот оказались на магистрали. Перед выездом на магистраль, по обеим сторонам, по бывшим пустырям кустились посадки, тут директор велел заложить питомник декоративных деревьев. Летит асфальт, перечеркнутый утренними тенями деревьев на обочинах; летит как стрела Пашкин автомобиль с семейным луком, черешней и клубникой. Справа набежало пшеничное поле, уже отцветает, пыльцой подернуто, чуть дымится, как будто море туманное. А вот подсолнушек вверх тянется, старается раскрыть, а местами уже раскрыл бутоны свои, черные корзиночки. И дали степные, чистые, ухоженные, млеют в утреннем туманце, и солнце красное покачивается в теплом трепете над степью. И этот Пашка, мужик мужиком, скуластый, с грубым обветренным ртом, скалит зубы, лихо, одной рукой правит летящей машиной. В рыжих волосках, лежит его грубая рука на тонкой баранке. А вот поверни назад какой-то рычажок — и увидишь этого Пашку с налыгачем в руках, устало бредет с парой быков, цо-об, цобэ-э, поплелся Пашка Курдюк в степь, вот в эту же степь, ликующую под ранним солнышком. Нет, не повернешь никакой такой рычажок. Все это уже бесповоротно. Хорошо дома.
Слева показался кирпичный завод, Казенник, переделанный в красивое озеро, влажно блеснуло колено Кумы, желтой речки далекого детства.
— Это, Сережа, уже не Кума, это уже старица, пендецит, ее тут спрямили, она дальше будет. А тут вода стоячая. С одной стороны, правда, сходится с Кумой, но против течения вода не идет из речки, не двигается вода, зацветает. А караси ловятся.
Чуть поднялись на бугор, слева показалось село, улица прямая пошла вниз.
— Орловка, — сказал Сережа.
— Совхоз «Орловский».
А на горизонте уже выросли высоченные трубы. Это что еще? Что за трубы?
— Город?
— Он.
— А откуда трубы?
— Ты что? Не знаешь? Это же комбинат пластмассовый. Не при тебе ль строили?
— Да, начинали при мне.
— А Буйвола теперь — как у меня на картинке. Венеция. Особенно вечером. Ну счас увидишь эту Венецию.
— Да это как наш Казенник, только побольше. Тоже грязюка, чакан, воды по колено.
— У ей теперь берега бетонные, а воды, а рыбы…
Машина взлетела в узкую улицу с каменными домами, прошмыгнула мимо знаменитого завода прасковейских вин, вниз покатилась, а там и поворот на город. Пошли пустыри, бросовые земли. Нет, это когда-то были бросовые земли, теперь сплошь виноградники, сады, все ухожено, причесано, приглажено. Культурные плантации. Так до самой Кумы. Тут мостик деревянный через Куму, под этим мостиком Пашка пацаном купался, вся городская детвора тут была. Теперь позарастали берега, не видно и следа купанья, кручи желтые нелюдимо торчат, осыпаются местами, вода неприютная, воронки крутит. Нет, теперь, видно, городские ребята новое место знают.
Поднялись вверх к армянской церкви, и завиднелись на другом конце города трубы. Сережа не видел таких гигантских труб. Как сигары вознеслись в небо. Сколько их? Три, четыре, пять высоченных труб. Вот это комбинат. Вот это город! Как пошел от реки асфальт, так до самого базара, по всем улицам, асфальт, зеленые купы деревьев. На одной улице показалось, что город просто задушен зеленью. От нее ему трудно дышать. Но это казалось, на самом деле он дышал благодаря этой зелени легко, всей грудью. Давно он был в городе, еще маленьким.
Но где же базар? Был ведь на вокзальной площади, на пустыре, который тянулся от городского театра до самого вокзала. Теперь дома, улицы, никакого пустыря. Завернули в переулок, остановились среди бесчисленных автомобилей, «жигулят», «Москвичей» и даже новых «Волг». Вот съезд. Пашка помнил: у базара коновязи были и лошади, и фургоны с лошадьми, распряженные быки жевали сено в повозках. Нету ни лошадей и ни быков. Одни автомобили да мотоциклы. И у ворот рынка уже завивался воронкой народ. Горожане, большей частью чистые, ухоженные женщины, молодежь, чабаны в папахах, деревенщина, селяне вроде Пашки. Запирали на ключ собственные машины и спешили к воротам с ведрами, затянутыми сверху полотном или старыми тряпками, с мешками из полиэтилена, в которых зеленел лук, чеснок; даже тутовую ягоду несли на продажу.
Сразу же за воротами длиннющие ряды такой яркости, пестроты, игры красок: зеленое, красное, желтое; а там, где выставлены цветы, говорить нечего, можно потонуть в радужном цветении торговых рядов. Впереди со своими ведрами хозяйским шагом ступала Валентина, расталкивая прохожих, за ней Пашка с Сережей. На прилавках, просто на сколоченных лавках горы клубники, огурцов, помидоров, слив и ранних вишен, черешни, лука, чеснока с рубчатыми белыми головками в кулак величиной. Рябило в глазах.
— Маня, нету местечка? С тобой не пристроюсь, Нюра? — шла Валька и спрашивала своих знакомых по базару товарок. Наконец одна цыгановская, пораньше прибывшая, позвала Валентину к себе, потеснилась, освободила для нее место. Валька поставила ведра, взяла у Пашки вязанку лука, «семейного», развязала ведра, вынула стеклянную банку, литровую. Наполнила клубникой, поставила сверху на полное ведро и запела: подходи, свеженькая, только с грядочки, медовая клубника. Черешня, только с веточки, гляди какая, ну, дядя, давай, два рубля баночка, почти даром…
Пашка повел Сережу по базару, поглядеть кое-какого товару. Да… Как в далеком детстве. Господи, ну чего только нету на этом базаре. Прошли длинные ряды с красно-зелеными грудами и ворохами на лавках, под навесом, где новые ряды с другими фруктами-овощами, с медом и цветами. Завернули от навеса на простор. Тут толпы ходили какими-то непонятными кругами, как полая вода в реке. У пристенка сидели цыгане. Перед ними, растянутые по земле, лежали кованые цепи. Для собак. Мотыги, топоры, вилы. Старый бородатый цыган в душегрейке поверх атласной красной рубахи, в черном картузе, в полосатых штанах и мягких сапожках. Он картинно привалился к простенку и безучастно смотрел перед собой. Рядом два быстроглазых цыганенка, тоже в сапожках и ярких свитерочках. Они живо наблюдали за публикой, показывали на кого-то пальцем, пересмешничали, потом наваливались друг на друга, возились прямо на земле, как медвежата, смеялись и лопотали по-своему. Перед ними тоже лежали врасхлест цепи. А вон в сторонке кучкой, яркой и текучей, перемещались с места на место цыганки, старухи, молодые, кое-кто с грудными детьми на руках, в широких и ярких юбках, в таких же ярких кофтах и свитерах. Среди них вдруг оглянется и поразит писаной красотой молодайка, совсем еще девочка, но уже за руку держит глазастенькую девчушку, видать, дочку. Они шумно снуют по базару в поисках заработков, гаданий главным образом, а то и просто попрошайничают. Неумирающее, неистребимое, не прирученное никем, никакой властью, фараоново семя. Они всегда были и остаются по сей день украшением любого сборища людей.
Дальше пошли барахолки. На постеленных лоскутах всякая рухлядь, всякая дребедень: от старых ношеных-переношеных пиджаков, шалей, застиранных блузок до ржавых замков, запоров, утюгов и шурупов. И автолавки с товарами разных торговых организаций, приехавшие сюда иногда очень издалека, от самых гор. Шикарная обувка местного изготовления, пиджаки, пальто и куртки из чистого кожзаменителя, вязаные кофты, свитера и бог знает еще что навалено на разостланные паруса или вывешено на веревках и дверях автолавок. И все это гомонит, предлагает свой товар, зазывает или молча ждет своего покупателя.
Отвалили от торговых рядов. В стороне от открытого рынка, где продают потрошеных гусей, уток и кур, розовых обсмоленных поросят, где висят говяжьи, бараньи и свиные туши, напротив этого крытого помещения, возле какой-то построечки, толпятся голубятники. Голуби в корзинах, в клетках, в руках менял и торговцев живым товаром, в карманах и за пазухами. Тут обмен, галдеж, придирчивый осмотр породистых сизарей, мохноногих вертунов, дутышей, турманов, перевертышей и бог знает каких еще голубей. Здесь толпятся только любители и знатоки. А поодаль новая толпа. Просто толпа. Без всякого товара.
— Это что? — спросил Сережа.
— Это, — с гордостью ответил Пашка, — это наш деловой народ. Дельцы. Хочешь дефицитные запчасти к автомобилю, к мотоциклу — пожалуйста. Скажи адрес, и тебе доставят прямо домой. Хочешь автомобиль, достанут и автомобиль. Они всё могут. Деловые люди… Вот купи кроссовки, местные, а не хуже столичных, прогулочные туфли, тоже местные, из замши.
— Прогулочные? Что я, прогуливать в них буду?
— Так называются. Тебе понравятся.
Ладно. Купил. Вошли в шашлычную, где стоял сизый пахучий дымок. Под бойкий разговор, под шум и суету съели по шашлыку, выпили по бутылке пива. Ничего. Конечно, такое и не снилось в Уренгое. Там свои прелести. Там мучной снег скрипит на улице, там все до́ма, в общежитии, все удовольствия на дому.
Возвращались мимо мешков картошки, сваленных на землю. У мешков сидели горцы в папахах колесом, товар из Кизляра и из-под Орджоникидзе. Горцы с орлиными глазами в красных прожилках бойко торговали хорошо сохранившейся старой картошкой.
Валентина выгребала последнюю черешню. Клубника была продана. Лук тоже продан.
— Давайте, последняя, последняя. Не достанется — пожалеете…
— Ну как? — спросил Пашка.
— Дождь идет, а мы скирдуем, — со смешком ответила Валентина. Очень была довольна собой и своей сноровкой в торговле. Вот баба.
Высыпала покупателю последнюю банку, бросила в пакет ему последние ягоды, бери, пользуйся моей добротой.
— Все. А вы боялись.
Собрала пустые ведра, тряпки — и вон с прилавка. Подмигнула Пашке:
— На тридцать два рублика. Подружка моя, Лида, она в прошлом году на две тыщи наторговала. Вот как надо жить!
— Ну что, поехали.
Утро разыгралось ясное и тихое. По дороге даже с открытыми ветровичками чувствовалось, как парит воздух, густеет жара, но чистое небо никого не могло обмануть: собирался дождь. Откуда при тихом сиянии позднего утра? Ниоткуда. От этой застойной теплыни, жары.
И в самом деле, уже при подъезде к Цыгановке начало пасмурнеть, как будто легкой пленкой стало затягивать небо. Просто из ничего собирались дымные сгущения, потом в одном, в другом месте начали скапливаться, темнеть курчавые тучки, расползаться по небу. И вот уже с запада зависла набрякшая влагой тяжелая туча. Свежим ветерком потянуло по-над землей, с минуты на минуту жди — обрушится ливень.
Пашка загнал машину, закрыл гараж, и вот он рухнул. Крупные капли замолотили по чистому и плоскому асфальту двора, зашумели в высоком тутовнике, в резных листьях виноградного навеса. Пашка ладонями прикрыл лысину, пересекая двор, а дождь нахлестывал по голове, по спине, так что пар поднимался над ним. Перед самым носом юркнул в открытую дверь Демьян, испугался ливня.
— Ну это ничего, огурчики пойдут, малинка, хорошо для огорода, — встретила Валька мокрого Пашку. — У бога всего много. И дождик хороший, и ведрышко, все у него в запасе.
— Тебе бы за этого бога замуж выйти. Если так пойдет поливать, да каждый день, наплачешься. В горах, говорят, лупит уже целую неделю. Дюже уж много у твоего бога. То молчал, молчал, кое-где хлеб выгорел, а теперь опамятовался, запустил. Где хлеб остался, дык повалит весь. Гля, как запузырил. — Пашка смотрел в окно, где весь двор покрылся желтыми пузырями, фонариками.
Треснуло и раскололось небо, окно ослепило.
— Господи, пронеси мимо, — испуганно взмолилась Валька. И прислушалась. Выглянула за дверь. — Ну да, совсем забыли. Утки просются под воротами. Иди впусти уток.
— Не размокнут утки. Им полезно, а у меня редикулит, ногу крутит.
— Ну хозяин, вот хозяин. — Валька выскочила в калошах, открыла железную калитку, и в нее сразу начали втекать белые утки, раскачиваясь и покрякивая, переговариваясь между собой о чем-то, что их сильно беспокоило и волновало.
— Скорей, скорей, хорошие мои, — причитала Валька, пропуская белое стадо во двор.
Ливень поливал не так уж долго. Через какое-то время затих, вроде перестал совсем, но на самом деле он перешел в ровный, почти незаметный из окна дождь. И не сходил с неба трое суток подряд. Чуть посветлеет с одной стороны, и вот опять перемешались тучи, расползлись ровненько по всему небу, и опять обложной, без конца и края. А по ночам принимался хлестать с такой силой, что начали уже думать о потопе.
— Нет, у твоего бога дюже уж много, — сказал Пашка на третий день. — Чем кончится, никто не знает. А Кума вздулась, вот-вот из берегов выйдет.
Слава богу, на третий день заиграло солнце, все кончилось. Успокоились люди. Пашка взял отпуск и сидел дома: собирался огород поливать, прополоть грядки. А тут поливать не пришлось. Все полито, лучше не надо.
К полудню, когда уже хорошо протряхла земля и небо рассиялось по-летнему, радио вдруг объявило тревожным голосом, что жители села должны быть наготове, ожидается большая вода, может произойти затопление отдельных улиц. Будьте наготове! Как наготове? Что это значит? Никогда никакая вода не заходила в село, а тут могут быть затоплены отдельные улицы. Какие отдельные? У кого спросить? Подбиралась паника. Пашка крикнул Сережу, сели в машину и отправились посмотреть на Куму. Мимо центра выскочили на дорогу, что ведет в соседний винодельческий совхоз «Терек». Когда проезжали мост, под ним кружилась, как карусель, желтая Кума, несла клочья соломы, какую-то колодину тащила на себе, перевертывая ее с одного бока на другой, мощные выворачивала из-под низу взводни. Вид у нее был мрачный и гневный. По другую сторону моста вода уже пролилась в лес, и берега не видно, ушел под воду. Проехали дальше, до конца леса. Тут были каналы. Один поперек дороги уходил вдоль леса налево и направо, другой за насыпью нес воду в «Терек». И тот и другой были переполнены, и справа уже разливалось по низине, перед насыпью. Слева также стояла вода по всей низине, подпирая насыпь. С другой ее стороны бульдозер нагребал землю под трубу, из которой гнало воду к «Тереку». Видно, старался бульдозерист забить эту трубу, чтобы спасти винодельческий совхоз от наводнения. Долго стояли, смотрели, как работал бульдозер. У Сережи руки чесались, не так надо, не так, надо с краюшку потихонечку наращивать землю, а этот парень свалит гору в канал, вся земля растворится, перекипит, и снова начинай.
Поехали в другое место, к Пашкиной дороге на рыбхоз. Улицы через три поворот на мост. Мост хороший, крепкий, с бетонными быками. Ого! На другой стороне вода медленно растекалась уже по низине и в одном месте подошла к дороге, вот-вот перельется через нее. А плантации фруктовых деревьев соседнего совхоза уже стояли в воде по щиколотки. Стройненькие молодые деревца, побеленные снизу, стояли в воде, не отражаясь в ней, потому что вода была мутная, как разбавленная глина.
— Перекроет дорогу, — сказал Пашка. — И сады накрылись.
— Если сразу воду отвести, могут спастись, — возразил Сережа.
— Куда отвести? Только начинается. Разве ж она остановится теперь?
Когда вернулись, опять по радио объявили о большой воде. Прорвало Отказненское водохранилище, и Кума гонит в два раза больше воды, чем положено ей, так что наводнения не миновать. Уже в каких-то селах затопило сколько-то домов. Вошла вода в улицы Зеленокумска, центра соседнего района.
— Что делать? — сокрушался Пашка.
— А что? Ее не остановишь.
— Нет, вы как хочете, можете топнуть, а я приму меры.
Пашка вынес лестницу, прислонил ее к старому тополю, вот тут буду спасаться. Во дворе положил полотно старых ворот, на полотно поставил ванну.
— Ковчег?
— Подойдет вода, я в ванну посажу подсвинка, а сам на тополь, вот и все. А вы как хочете.
— А я? — Валька остановила удивленные глаза на Пашке. — Я куда?
— Хочешь, со мной на дерево. Не хочешь, плавай тут по двору.
— Вот мужик. Подсвинка устроил, себя устроил, а жена погибай. Ты видишь, Сережа, что за человек?!
— У нас, по-моему, и лестницы нету. И ванны нету. В степь уйдем.
— Верно, — согласился Пашка. — Вот и мою прихватите с собой.
Шутки шутками, а лестницу приладил хорошо. Ванну тоже установил по-серьезному.
— Пошли на нашу речку поглядим. Как тут у нас?
От углового магазина идет проулочек в сторону речки. Прошли проулок. Открылся выгон, пустырь, вроде ложок такой, коровки, овечки пасутся, гуси ходят. Когда-то, до колхозов, тут были сплошь виноградники, сады. И улицы последней не было, всё сады занимали. Теперь выстроилась улица, остальное место вплоть до речки запустовало. Возле берега вырыт был котлован, набегала вода из реки, сделалась большая лужа, лягушки расплодились. Вылезет наверх, надует щеки, пузыри на щеках, и трещит, одна хочет заглушить другую. Такой концерт, что разговаривать тихо нельзя, не слыхать друг друга. И сейчас старались лягушки, даже бульдозер заглушали. Тут тоже бульдозер работал. Заваливал протоку между рекой и карьером, этой лягушечьей лужей. Даже самосвал один возил сюда землю, помогал бульдозеру. А река, сорная поверху, неровная, с какими-то кругами, выворотами утробными, несла желтые воды с мощным напором. И только рыбаки, мальчишки да мужики-отпускники, не сдавались. Они сидели но берегу, перед своими удочками, и ждали счастья. Раньше любимым местом был у них ольховый куст, под ним, в тенечке, хорошо брали коробки́ (так тут называют речных карасей), сомята и усачи. Теперь куст в воде стоит, только макушка торчит из воды, которая подобралась до самой насыпи, до когда-то насыпанной дамбы. Но они сидят и в мутной воде хотят попытать счастья.
— Надо сюда прийти посидеть, — сказал Сережа.
— Ну и чего ты тут поймаешь?
— Вообще посидеть с удочкой.
— Посиди. Я если ловить, дак ловить, а так сидеть, не-е-е, не хо́чу.
Над головой затрещало, затарахтело. Вертолет.
— Во, пошел по Куме. Небось начальство облетывает.
Пашка угадал, действительно начальство уже делало облет разливающейся Кумы, прикидывало, приглядывалось, соображало. Откуда у этой Кумы столько воды? Откуда же? С гор. В горах дождь выпал большой, снега пошли таять, вот и полилось. Водохранилище не вмещало всю воду, пришлось ее в Куму спускать. А река не справляется с таким стоком, ей еще не приходилось столько выносить воды. И пошло, поехало.
На второй день после ливня, в понедельник, секретарь горкома партии обрадовался дождю и, не подозревая еще ни о каком бедствии, выехал с председателем райисполкома в степь. Ехали на «Ниве» под моросящим дождиком полевой дорогой Виталий Васильевич и Иван Тимофеевич. Первый был больно уж тучен, громоздок не по годам. Молодой, а такой налился. Но при всем этом Виталий Васильевич был удивительно подвижным, веселым, никогда не унывающим человеком. На последнем пленуме, между прочим, признался с веселым огорчением:
— Товарищи, приближается уборка, но уже сейчас, черт возьми, жену некогда поцеловать… — И хорошо, сочными губами сделал букву «о» и хохотнул в меру громко.
Неунывающий. Он с первого взгляда завоевывал симпатию любого человека. Веселый. Без конца бил в нем фонтан энергии, неуемной жажды движения. Он все еще никак не мог забыть, что всего четыре года назад был первым секретарем крайкома комсомола. Мало кто знал, только самые близкие люди знали, что Виталий Васильевич в свое время окончил музыкальное училище, с удалью и блеском играл на балалайке, гитаре, на баяне и особенно любил аккордеон. Пел не хуже Иосифа Кобзона или Лещенко. Практически знал и мог исполнить под собственный аккомпанемент любую советскую песню довоенных и послевоенных времен.
Вот такой человек сидел за рулем «Нивы», смотрел голубыми глазами в ветровое стекло, на наливавшиеся молочком поля пшеницы, ржи, на зеленые травы, сладко томившиеся под легким обложным дождичком, смотрел, улыбался полнощекой юношеской улыбкой.
— Ну что, Иван Тимофеевич? — спрашивал Виталий Васильевич, кивая в сторону плотной стенки тучной пшеницы.
— Это по парам, Виталий Васильевич. Пары не подведут, а теперь, под дождиком, развернутся.
— Пары нас выручают каждый год.
Навстречу летит вдоль лесной полосы «уазик». Когда поравнялись, Виталий Васильевич узнал главного агронома хозяйства. Стоп! Посигналил.
— А ну, Иван Тимофеевич, иди садись в «УАЗ», а мы с агрономом проедем по его полям.
Пересели. Да, нигде нет никаких водителей, везде сами начальники за рулем. Садись, агроном, рядом.
— Давай показывай поля. Только один уговор, покажи самые плохие. На хорошие нечего глядеть.
— Тогда, Виталий Васильевич, поворачивайте направо.
Свернули вдоль другой лесной полосы, что шла под прямым углом от Сталинской, по которой ехали до сих пор. Сталинская полоса имела внутри дорогу, по ней можно провести войска, танки и пехоту под полным прикрытием, с самолета ничего не увидишь. Так были задуманы Сталинские лесополосы.
Свернули. Так. Тут, конечно, пары. Все-таки надо на минуту остановиться. Вышли. Задняя машина подъехала. Виталий Васильевич сорвал колос, посчитал зерна, еще, правда, не зерна, а молочко. Тридцать будущих зерен. Значит, тридцать центнеров обеспечено.
— Так, агроном?
— Так, — ответил главный агроном, но на всякий случай пожал плечами.
— Что, сомневаешься?
— Тут-то грех сомневаться. Правда, это не пар, а полупар, Виталий Васильевич.
— А это? — подошел гость из крайисполкома, заместитель начальника крайсельхозуправления. Работал когда-то в здешнем совхозе «Россия» директором и потому всегда был гостем желанным, тем более что от него зависело определение урожайности, а следовательно, и плановая разверстка по хлебосдаче.
— Что это? — спросил Виталий Васильевич, принимая из рук Виктора Трофимовича согнутый в дугу хилый колосок.
— Не хватило силенок вылезти из пазухи, — сказал Виктор Трофимович.
— Ну, после этого дождика выправится, — заверил Виталий Васильевич.
— Нет. Поздно. Вовремя не дотянул, теперь все. Горбатым останется.
— Значит, и такое есть по хорошим полям, — согласился Виталий Васильевич, подумав, что перед этим замом выгодно чуть-чуть принизить урожайность. Мелькнуло в голове, но секретарь тут же застыдился этой мысли. — Ничего, — поправился быстро, — все равно меньше тридцати центнеров на этом поле не получится.
— Возможно, — наполовину согласился Виктор Трофимович. — Вот я облетал этот кут, есть места, сильно прихваченные, даже по парам, местами лист пожелтел и колос не сформировался, не успел.
— Обидно, — сказал Виталий Васильевич, чуть-чуть пригасив яркие свои голубые глаза. И скомандовал: — По коням!
Поехали дальше. Кончилась пшеница, пошли зеленые тучные травы.
— Магар, — показывал главный агроном в окно. — Эспарцет.
— Прекрасно, — восхищался Виталий Васильевич.
— Люцерна со смесью, с горохом и рожью. Это по богару, хорошие корма. А вот рожь пропала, ячменем подсевали, на корм, думали, а теперь решили на зерно оставить, хорошо пошел! Не ждали.
Кончилась одна карта, переехали к другой. Тут по обороту посеяно. Тут, конечно, прихватило как надо. Ничего не будет. Так главный агроном пояснил.
— Не надо ныть, не торопись прибедняться, — возразил Виталий Васильевич.
Остановились. Собрались кучкой. Поглядели на бедственные поля.
— Соломы никакой не будет, — сказал Виталий Васильевич, — а зерно кое-какое получите. Центнеров двенадцать — пятнадцать возьмете.
— Что вы, Виталий Васильевич, — застонал главный агроном, — хорошо, если по семи возьмем.
— Ладно тебе прибедняться перед начальством.
Главный агроном пожал плечами, как, мол, хотите.
Виталий Васильевич пожал ему руку, попрощался, кликнул Ивана Тимофеевича, сели в свою «Ниву» и, развернувшись, подались на выезд к другому хозяйству.
Кончились хлеба, и впереди открылась гигантская впадина, дно бывшего или будущего моря. Впадина упиралась далеко-далеко в такую же циклопических размеров плотину. Все готово для моря, но нет его самого.
— Вот что обидно, Иван Тимофеевич, — вздохнул Виталий Васильевич. — Земля наша, пограничная, а море будет ихнее, нам отсюда ничего не дают. Обидно.
Виталий Васильевич окинул взглядом пространство будущего моря и еще раз вздохнул. Котловина лежала под дождиком зеленая и до конца не просматривалась. Не верилось, что все это будет залито водой и волна пойдет по этому простору, морская волна. Чтобы понять, почему так сокрушается и вздыхает Виталий Васильевич, надо знать, что этот секретарь, как скажет вам в крайкоме партии каждый, помешан на воде. Он, скажут вам про Виталия Васильевича, хочет затопить свой район и жить на воде.
Преувеличение, конечно. Но доля есть. Есть доля. Нет в районе такого села, хутора, поселения, где бы по команде Виталия Васильевича не были заложены один, два, а то и три пруда. Есть пруды, оснащенные по берегам бетонными плитами, с навезенным песочком — пляж для детишек. В степи, говорит Виталий Васильевич, усталость снимается только водой. Нельзя, чтобы люди были лишены этого, не могли бы в зной снять усталость. А дети? Тут у секретаря особый разговор. Дети, как утки, целыми днями ныряют в этих прудах. Блаженство. Наши степные дети, говорит опять же Виталий Васильевич, тут появляются на свет, живут в степи, у них должна быть вода, это их родина, а родина без воды, без купания летнего, без рыбалки, извините, это плохая родина.
В своих поездках Виталий Васильевич никогда не пропустит водоема, обязательно подойдет сам, людей своих приведет к пруду ли, к озеру, полюбуется, повздыхает, порадуется за малышей, поговорит с ними, послушает веселый лепет, и на душе станет хорошо у него. Точно так же, как у Михал Михалыча, когда он побудет на конеферме. Кстати, и у Михал Михалыча велел соорудить пруд, даже два, хотя Цыгановка лежит вся по реке Куме.
Гигантский котлован сомкнулся с Горькой Балкой, она тоже засинела в моросливом дождике. Пограничное село должно будет уйти под воду в свое время, когда затоплена будет Горькая Балка, и вот уже на верхотуре протянулся порядок новых домиков. Виталий Васильевич завернул на чистенькую, заасфальтированную улицу, проехал ее до конца. Не стал заходить в дома, тревожить понапрасну людей. Поглядел, как приживается вынесенная наверх улица села, как распушились посадки в огородах, в садиках, как зацвели в палисадниках цветы, как люди обустроились на новом месте, которое будет в ближайшем будущем берегом моря.
Предрик Иван Тимофеевич поддерживал все начинания Виталия Васильевича, в том числе и по воде, но, как человек без особой отваги, иногда робел перед гигантским размахом преобразований. И сейчас, слушая Виталия Васильевича, который хотел затопить свой степной район или сделать его берегом моря, приморским районом, он смотрел на котловину и робел, что-то мучило его сознание. Представилась ему вся наша земля задремавшим смирным и почти ручным чудовищем. И вот смельчаки, вроде Виталия Васильевича, один, другой, потом все вместе, начали тыкать палкой, шпынять это смирное чудовище, стало им не по душе, как оно лежит, как неправильно улеглось, — и дошпынялись. Шевельнулось оно и как рыкнуло… дальше воображение Ивана Тимофеевича остановилось.
Ездит Виталий Васильевич по степи, смотрит, запоминает и думает. И голова от всего этого пухнет. Там же еще и город со своими жителями и проблемами, со своим крупнейшим в Европе комбинатом, со своей Буйволой, которую надо довести до ума, там где-то на самом дальнем конце, на недосягаемом конце есть еще и семья, своя так называемая собственная жизнь. А пролетит лето — и надо в Москву, в академию, сдавать экзамены. Да неужели все это на одних плечах, хотя эти плечи почти богатырские? На одних и тех же плечах. Нет, эксперимент этот не подходит, надо снова ввести райком, а уж рядом и горком партии. В одних руках хорошо, но кто же вынесет все это? Так, все так. Ну а как же из края всем заниматься, а из центра, из Москвы? Как им-то? Вот спрашивали большого руководителя, нашего земляка: как вам, спрашивают, где труднее? Там или когда тут были, в крайкоме? Он так ответил. Знаете, мамаша, — а спрашивала старушка, землячка, — вы же знаете, какой у нас тут трудный хлеб. Вот ударит суховей, засуха, нет никакого урожая, придешь в крайком, сядешь ночью и держишься за голову, думаешь, что делать, как выйти из положения, и надумаешь. Давай-ка письмо напишу в ЦК, и пишешь сидишь письмо. Трудно было, конечно. А там, в Москве, придется туго — здесь нехватка, там прорехи, — а писать некуда. Так что каждому свое. Покачала головой старушка, пожалела земляка. Но ведь ничего другого сделать не посоветовала, и ничего сделать нельзя. А может, в этом-то и суть, счастье наше, что трудно, что все у тебя и сам ты в любую минуту в боевой готовности.
А дождик ничего, таскает по степи свои полотнища, то туда потащит, то в другую сторону, хорошо протаскивает.
— Ну, Иван Тимофеевич! Если и в Толстово-Васюковском дождь, буду петь. Как ты?
— Если и в Толстово-Васюковском, то и я согласен.
И Иван Тимофеевич — он как раз из тех, кто знает песенную душу Виталия Васильевича, — сперва тихонько, потом громче и громче начинает песню и, конечно, добивается своего. Виталий Васильевич подхватит — и пошла-полетела из деревенской машины «Нива», из ее ветровичков полуоткрытых, дружная, согласная, родимая песня про пшеницу золотую, про агронома молодого. И так два голоса переплетаются, то сходятся, то расходятся, чтобы снова сойтись, так согласно, как будто в обнимочку, летят над степью, что и не поймешь, откуда ж такая песня, и что за голоса такие молодые и дружные, и что это за машина такая веселая, что за люди сидят и поют-заливаются в ней. А Виталий Васильевич чуть пошевеливает крупными и пухлыми руками, лежащими на тоненькой баранке, вскидывает полное, налитое румянцем лицо с голубиными глазами и горлом, грудью, всей силой своей налегает на переливы, на игру первого голоса, так сладко и самозабвенно вьется над затаенным вторым голосом Ивана Тимофеевича, что все, все тяготы и заботы на эти минуты покидают его, и душа, освободившись от постоянного груза, ликует и радуется, смеется и плачет счастливыми глазами.
Дорога идет по разнотравью лесной полосы, впереди то зайчик перебежит ее, то лисий хвост покажется, мелькнет и пропадет, то медленно и независимо перейдет дорогу пугливый, но тут совершенно никого и ничего не опасающийся фазан, а Виталий Васильевич, не обрывая песню, покажет рукой на зайца, лисицу, фазана или тетерева, и на душе становится еще ясней и веселее.
Подъехали к Толстово-Васюковскому, тоже поливает. Значит, везде хорошо. Значит, жить теперь можно. На радостях Виталий Васильевич связался с горкомом, взял трубочку в правую руку. Как там у вас? Первый говорит. Поливает? Что, что?
— Какая-то чертовщина! Ждут наводнения! Ха! Кума перестала справляться с водой. Опять чрезвычайные обстоятельства, опять срочно принимать меры. Вот жизнь. — И весело налег на баранку, нажал на газ.
Да, надо создавать штаб по борьбе с возможным наводнением. Тайно, глубоко про себя, Виталий Васильевич конечно же вроде как радуется, вот, дескать, дела. Степь неоглядная, а оно вот наводнение. Здорово же! А разум, контролирующий разум, не то говорит: что же тут здорового, когда под воду уходят улицы, посевы, целые поселения со скотом и всем домашним скарбом. Связался с соседом, с секретарем Зеленокумска, как да что, а он отвечает, что тонем, вода на одном краю ко вторым этажам подбирается, просто караул, да и только. А тут передали — Архиповку затопило. Уже переселяют затопленное село. Нижние улицы огромного села Нины тоже под водой. Посевы кое-где ушли под воду. Так что радоваться совсем нечему.
Виталий Васильевич нового поколения человек, но как глубоко вживаются навыки, идущие от отцов. Как ему близки оказались эти экстремальные обстоятельства, будто не другие какие-то, а он сам в те немыслимые военные дни изо дня в день, из года в год боролся со всякими неожиданными бедствиями, неслыханными трудностями, боролся, и побеждал, и находил выходы из безвыходных положений. И вот сейчас. Кто ему подсказал создать штаб? Именно штаб. Хотя что же тут нового? Штаб давно уже вошел в жизнь послевоенного руководителя. Не он придумал, а само собой установилось, что перед летней страдой на бюро утверждается Главный штаб по уборке урожая. И вот опять новый штаб, теперь по борьбе с наводнением.
И вот уже он сидит в вертолете, рядом с первым секретарем крайкома. Смотрят вниз, как изо всех сил надрывается желтая речка Кума, не выдерживает местами, переливается через берега, пошла гулять по окрестностям, бесчинствовать, а вот самое крупное в районе Отказненское водохранилище, вздулось, вот-вот лопнет, и тогда беда кругом. Надо спустить воду. А куда? Опять в ту же Куму. Но сколько же можно, та уже и так стонет, в горячке мечется, не управляясь с таким обвалом воды. Из вертолета идут команды, куда бросать технику, пока не поздно, где ожидается прорыв, где поставить заслон перед напором большой воды.
А цыгановское местное радио то и дело передает тревожные сигналы. Прекратить наводить панику! — кричит скромный парторг цыгановский, Сирота Алексей Иванович. Что вы понаделали, люди с ума уже сходят, не знают, куда деваться. Хватит трубить! Все уже всё знают. Надо делом заниматься. И сам Алексей Иванович с директором носятся из одного конца в другой. Туда скреперы, туда бульдозеры, туда машины-самосвалы, там подкрепить насыпи, там нарастить новый вал и так далее и так далее. Пашка Курдюк с Сережей тоже мотаются на Пашкиной машине. Вернулись из-под «Терека», там все-таки удалось забить трубу, направить воду вдоль насыпи, где она разлилась по низинке, вошла в лесной массив и разлилась по лесу. Ничего с лесом не случится, пускай принимает воду, ее больше некуда девать.
Из-под «Терека» поехали опять к цыгановскому мосту, к дороге на Плаксейку, к Пашкиному рыбхозу. Тут дела поменялись сильно. Мост перегорожен проволокой с красными тряпицами, чтобы водитель издали заметил, что проезда нет. По ту сторону вода стоит целым морем, и дорога, спускаясь с моста, уходит прямо под воду, только столбы торчат вдоль бывшей дороги, только по столбам можно догадаться, где была дорога на Плаксейку. А ничего! Два грузовика, два мощных мотора с высокими колесами, сбросили проволоку и пошли. Задержались где-то, а домой-то надо, какая тут проволока, чепуха, сбрось и поезжай. Ты ж гляди, поехали. В воду въехали, поползли, вода под самый кузов, в кабину вошла, и тут машины стоп, остановились. Ребята, молодые шоферы, разделись догола, закрыли двери, и снова полезли, поползли тяжелые грузовики. А воды много, за поворотом опять вода, опять море. Далеко-далеко, чуть видно за деревьями придорожными ползут две машины. Ага. Они пошли, а мы? Пошли и мы. И вот автобус тронулся, пополз тоже по воде. Конечно, проедут, но они не понимают, что за ними и другие пойдут, а это уже будет иметь последствия, размокшую растолкут дорогу — и все. Надо после новую делать. А это дорогое удовольствие. Один километр — сто тысяч рубликов. Если бы пришло в голову тому да другому, не полезли бы с моста в воду. Но человек такой! Чего тут! Давай!
Ну стали давать. А молодой сад весь стоял в воде, десятки гектаров. А дальше сада там огороды. Накрылись и огороды. Все ясно. Соседи потерпели. На нашу сторону пока не особенно идет. Крайний домик, что перед мостом стоит, залило. Огород залит, дощатая уборная торчит из воды, вода к порогу подошла, но в дом не заходит, видно, не достанет до порога.
Ну что? Чего тут глядеть? Поехали домой. Потом сходили к своей речке в проулок.
Тут тоже усугубилось. Много техники. Бульдозеров штуки три-четыре, самосвалы, два гигантских скрепера, как раки, ползают. Остановились Сережа и Пашка. Да. Отсюда, если прорвет, достанет до их домов. Шуганет проулком, а там выгон на понижение идет, хлынет прямо к их домам, вот и отсиживайся на тополе, а подсвинок, ему придется, как Туру Хейердалу, плавать на полотне ворот, в ванне. В одном месте просочилось, и уже виноградник у самого дома залило. Там старались два бульдозера. Все-таки завалили валом, остановили. Где лягушачий карьер — тут два скрепера старались. Разлилось тут немного, по водичке машины ползают. Один стал карабкаться на возвышенность, чтобы земли набрать, забуксовал в низинной траве, а там водичка, залез по самые ступицы, вырыл глубокие колеи, не выберется, все, засел скрепер. Парнишка выбился из сил, смотрит беспомощно из этого оранжевого чудовища, не может выползти. Вылез, махнул рукой, сел на бугорок, на травку. Пропади она пропадом. Сережа подошел:
— Слушай, давай вытяну.
— Не, запорешь машину.
— Он в тундре по болотам не такие машины таскал, — поддержал Пашка.
— Ладно, иди.
Сережа смотался к первому дому, притащил две корявые слеги, две срубленные акации, подложил под передние колеса, залез в кабину. Ну, взяли, ну еще раз. Пашка прямо надрывался, глядя на старания Сережи. И, может, благодаря Пашкиной поддержке, пошел, пошел выбираться краб этот оранжевый. Ты ж гляди, вылез! А показывать Сереже ничего не надо. Сколько он перетаскал земли по тундровым болотам, и аварийные моменты бывали не один раз. Пошел таскать землю, набирал и таскал к уже отсыпанной, которая не сдерживала напора воды.
К вечеру еще раз руководящий вертолет пролетел. Его треск подхлестывал панику, смотрят люди в небо, на этот вертолет и думают: чего-то еще жди, не стали бы так часто летать. А с вертолета наблюдали за движением воды. Отказненское прорвало в одном месте, пошла вода в степь. Несчастье. Переселенцы видны хорошо с воздуха. И в горком сведения поступают каждый час со всех концов.
Кстати, подумал Виталий Васильевич, надо сразу же, после этого бедствия с водой, как только все станет на свои места, провести встречу с молодежью города. Давно намеревался, и из края подсказывали. Все. Дальше откладывать нельзя. Но и сомнения берут. А ну не придут, не захотят слушать?.. Но… волков бояться — в лес не ходить.
И вот первые утешительные сведения. Вода остановилась. Нету повышения. Уже несколько часов держится на одном уровне. Значит, надо ждать понижения. Конечно, если не упадут новые дожди. Но надо надеяться. Прикинули в горкоме примерный урон, примерные убытки от воды, и на следующий день Виталий Васильевич отправился опять в степь. Не то чтобы просто в степь, а в определенное место. К Сулейманову Амиру Ахметхановичу. В его кошару. У Виталия Васильевича давно, чуть ли не с первого года секретарства, сложились дружеские отношения с этим чабаном. Знатный человек, депутат районного Совета, победитель соревнования республики, и не один раз, а третий год подряд, награжденный многими знаками, вымпелами, грамотами, этот чабан был просто умницей. Амир часто бывает дома у Виталия Васильевича, знаком с дочерью, с женой, а семья Амира тем более вся знакома Виталию Васильевичу. Уже на подъезде к отаре Виталий Васильевич встретился с трактором, который тащил нагруженную травой тележку. Пригляделся, за рулем сидит… ну оголец не оголец, а просто крошка, малютка сопливая. Стой! Посигналил Виталий Васильевич. Сам остановился. С трактора спрыгнуло это диковинное дитя степей.
— Ты, Нариман? — спросил Виталий Васильевич.
— Здравствуйте, Виталий Васильевич, — баском поздоровался Нариман.
— Ты что, сам водишь этот «МТЗ»?
— «МТЗ-5», — уточнил тем же баском Нариман.
Виталий Васильевич пухлой рукой потормошил стриженую голову мальчика:
— В какой класс перешел?
— В третий.
— Ну, давай трогай, а я к вам еду.
Нариман смущенно улыбнулся и бегом к трактору. Загудел, затарахтел, пустил синие кольца боевой тракторишко «МТЗ-5» и потащил по проселочной свою тележку.
Подъехали к мазанке, собаки выскочили, побрехали, а когда Виталий Васильевич вышел из «Нивы», примолкли, застыдились, стали вокруг ног увиваться. Показался Амир Ахметханович. О! Какой гость! Проходите обедать с нами. Ну что же, обедать так обедать. Жена Амира засуетилась, забегала, с мужем переглядывается.
— Виталий Васильевич, все, слава аллаху, кончилось благополучно, немножко стенку в кошаре выбило, но пострадавших нету.
Пока жена Амира, она и помощник чабана, и гарбычка, то есть кашеварка, повариха по-чабански, она и комиссар на кошаре, член партии с хорошим стажем, пока она приготавливала для гостя прибор, угощение, мужчины вышли посмотреть, как тут все было. Перед воротами на баз Амир остановился, поглядел в степь и сказал:
— Вон там! Вышел, гляжу — из самой степи идет на меня вода, дикая вода, такой вал, вот по колено. Быстро идет и шипит. Ближе, ближе, совсем близко, что делать? Кричать? Вода не слышит, идет, шипит. Никогда такого не было, чтобы из голой степи вода катилась. Вот подошла сюда, ударила по этим воротцам, открыла их и пошла по базу, под крышу сарая пошла, ударила в стенку, стенку вывалила, пошла дальше, туда, в балку. Такой чуда не помнит никто. Хорошо, овца мокрый, но живой, овца вместе собрались, уперлись один в другого, ни с места, стоит. Вода прошла, овца целый стоит, только напугался. Посмотрите, на базу какой грязь остался, ходить пока нельзя. Ничего, просохнет, все, слава аллаху, теперь прошло. Откуда вода? Не знаем. Аллах послал. Собаки чуть с ума не сошли. Тоже не видали такой.
Виталий Васильевич попробовал ступить на баз, нога проваливается, еще кисель стоит, небольшой ветерок нужен, чтобы подсохло. Чуть не успел, сам бы все увидел. Только что беда прошла тут.
— А я, Амир Ахметханович, спешил к вам, знаю, что где-то недалеко от вас путь воды лежал. Вот не успел. Но, к счастью, все обошлось. Потерь нет, и это уже хорошо. Жаловались, воды нету в степи. Вот она, вода, будь она неладна. Кто бы подумал? Когда стричь будете, Амир Ахметханович?
— Вот мал-мал подсохнет овца, погоню на стрижку.
Вода медленно спадала. Кума очень осторожно, с оглядочкой вступала в свои берега. Пашка снял лестницу, поставил ее на старое место, в огороде, за сарайчиком. Ванну поставил, где она стояла раньше, наполнил водой, чтобы было куда запускать карасей после рыбалки. Бросил за сарай полотно от старых ворот. Тревога миновала.
Сел Пашка в беседке под зонтичным козырьком. Тепло, уютно, и солнце не припекает. Валентина вышла, присела.
— Вот стерва, развелась нынче, — Пашка щелчком сбросил со столика зеленую букашку. — С тополя, зараза, падает. Как клоп, а летать, видно, летает. Как она под навес ухитряется?
— Летает, конечно, — подтвердила Валентина.
Пашка прихлопнул еще одну на зашеине у себя.
— Вот сволочь!
— Зачем ты! Это ж божья тварь, как и мы с тобой.
— Может, как ты, а я тута ни при чем. Да и тебя тварью никогда не обзывал.
Если к Пашке кто приезжает, то ставит машину или мотоцикл не за канавой, где уже выгон начинается и по нему неотчетливая дорога, он останавливается на горбатом мостике через канаву, под навесом виноградника.
— Во, Евгений Михайлович едет! — сказала Валентина, поглядев на выгон.
Евгений Михайлович — главный врач Цыгановки, дружит с Пашкой.
От магазина, наискосок через пустырь, ныряя по выбоинам, лужам, катился старый, разбитый «ГАЗ». Он прямо влетел на горбатый мостик через Пашкину канаву и как вкопанный остановился. Вышел крепкий чернявый человек, молодой, сильный, улыбающийся. Подошел, поздоровался за руку.
— Так я и думал: сидит в беседке.
— А че, я в отпуске. Ну, Евгений Михайлович? Чистую?
— Я по делу. Тормозного цилиндра нет у тебя?
— У мене, Евгений Михайлович, все есть.
— Выручи хоть на время.
— А чистого не будете?
— Ты знаешь.
Валентина — одна нога тут, другая там — засуетилась и через минуту-другую принесла графинчик с чистой, с самогонкой. И рыбки вяленой принесла.
— Как супружница, пацаненок?
— Все слава богу, Валя. Спасибо. Навязывался Миша, не взял, с матерью остался.
— Во-от, а чего? У нас и тутина, и черешенка еще есть.
— Ладно, другой раз… Как вас, не затопило?
— Все меры, какие надо, были приняты. — Пашка рассказал о лестнице для себя, о ковчеге для подсвинка.
— Значит, себе безопасность обеспечил, а если бы все село затопило, ты один бы с подсвинком остался?
— А что, я ж не директор, обо всех думать.
— Он, Евгений Михайлович, и меня бросил, — пожаловалась Валентина.
— Чего это бросил?! Для тебя отдельную лестницу ставить? За мной бы полезла. А вот ты скажи как ученый человек: отчего это сдвинулось все с насиженного места? Ну разве ты слыхал, отец твой и дед твой разве могли подумать, чтобы у нас в степи такая вода пошла? Отчего?
— Вопрос этот не простой, Паша. Вода у нас в степи — это часть, и очень малая часть, вопроса, тут дело сложное и запутанное.
— А вот мой социолог, ездит ко мне один тут кандидат наук, он говорил мне, что дырку пробили гдей-то в космосе. Земля, говорит, опоясана такой заградительной полосой, предохраняет нас от космоса. Пробили дырку в этим поясе. И хлынула оттуда, из космоса, всякая гадость.
Евгений Михайлович ухмыльнулся:
— Какая еще гадость?
— А разная. Там всего хватает, излучения всякие, магниты и разное другое. У бога, как говорит Валентина, всего много.
— Ничего тебе сказать не смогу по этому поводу, но думаю, что все это чепуха на постном масле. И кандидат твой страшные сказки рассказывает.
— Не говори так, Евгений Михайлович. Раз не знаешь, лучше не говори.
— А ты, Паша, ответь на более простой вопрос. Почему от нас ушел? Заведовал хозяйством, имел кабинет с телефоном, не-ет, не понравилось, сбежал. Почему?
— Ага, — показал зубы Пашка, — ты небось думал, что я за так вам буду работать, за кабинет. Не-ету таких дураков.
— Ты хорошее жалованье получал.
— А что мне от жалованья твоего? На кой оно мне? Комбикорму нету у вас, ни зерна, ни мякины-половы. А чем я кормить буду ораву этих курей да уток да поросенка. К государству я не пойду с сумкой, у меня все должно быть свое.
— Понятно, понятно, кулачок ты порядочный, Паша.
— Никого не эксплуатирую, сам все своими руками. Я ж тоже грамотный. И государство за меня сейчас горой стоит. Ему тоже нахлебники не дюже нужны, а такие, как я, — опора. С сумкой никогда не посягал на государство.
— Ну хорошо, оправдался, пойдем в твои кладовые, найдем тормозной.
Прошли во двор. Пашка открыл гараж. Евгений Михайлович ходил вдоль стен, смотрел детали от автомобилей, брал в руки, разглядывал, головой крутил.
— Вот ревизию бы устроить, во, куркуль, накопил, не надо твоей Сельхозтехники.
— Ты меньше критикуй, а ищи. Это от «Запорожца», тебе не подойдет. Вон там погляди.
Нашел Евгений Михайлович тормозной цилиндр. Опять пошли к беседке. Уже солнце скатилось почти до самых крыш, до зеленых шапок акаций, что стояли по проулку, который ведет к Куме. Стадо коров пришло на выгон, очередник пригнал и бросил на выгоне, отсюда их разбирали хозяева.
— Ы-а! Штоб ты провалилась! А ну-у! — Пашка размахнулся палкой и побежал к красной корове, которая близко подошла к его канаве. Ходют тут! И что за хозяева? Теперь будут бродить тута дотемна.
— А чем она мешает тебе? — подначил Евгений Михайлович.
— Чем? А ты не видишь? Она идет к канаве, затопчет тута все, обвалит канаву, а я чистить, да? Я им ноги поперебиваю!
Сели под навес. Пашка все косится в сторону стада. Чуть приметил — телка оторвалась от стада, направилась к Пашкину дому, — вскочил, побежал, утробно оря и размахивая палкой.
— Вот куркуль, и правда ноги поперебивает.
— Я б хозяевам таким поперебивал. А то еще гуси. Бросают их, а те лезут тоже в канаву, нагадют тут, по траве начнут шастать. Я ж ее специально подкашиваю, сорняк дергаю, чтоб у меня культурно было́, а эти коровы да гуси нагадют, натопчут тута. Я никого не трогаю, и меня не трогай, — ворчит Пашка, глотает дым, сморкается шумно, косится на выгон.
Евгений Михайлович, конечно, поддразнивает Пашку, сам-то понимает, что действительно непорядок. Имеешь скотину, гляди за ней. Зачем же дразнить людей? Обижать?
— Ы-ы! — это уже Пашка для острастки, для порядка рычит на коров, которые в стороне пощипывают жесткую траву выгона.
Федор Иванович для Сережи был всегда, сколько он себя помнит. И всегда он был таким, безногим уродом. Но в давнее время, до войны еще, до Сережкиного рождения, был хорошим, гладким, с виду даже холеным толстяком, хотя чаще всего питался хлебом с водой или квасом и всегда почти сапожничал. Правда, было такое время, когда он немного и пахал, землю держал, хлеборобствовал. Но сразу, как только заговорили о колхозах, вступил в партию, стал сельсоветским активистом, с книгой подружился, ушел в другой мир. Тут и сапожным делом овладел. Ходил в мягких сапожках, широкой рубахе навыпуск, перетянутой по-кавказски узеньким ремешком, как бочонок обручем. Лицо было у Федора Ивановича нежное, холеное, глазки в пухлых складках блестели хитровато, умно, голос высокий, почти женский. И по сию пору голос у него оставался фальцетный.
Сереже теперь казалось, что сам он был свидетелем казни Федора Ивановича, сам видел, как жгли его немцы, — видно, так много об этом говорили дома у них.
Немцы с треском, шумом, стрельбой вошли в Цыгановку и сразу начали наводить свой порядок. С чего начали? С вылавливания комиссаров. Комиссары для них были все, кто активно работал в сельсовете, в партийной и комсомольской ячейках. Вообще все руководители, маленькие и большие. Федор Иванович перед войной директорствовал где-то в Манычских степях, руководил овцеводческим совхозом. Началась война, он с группой подпольщиков-партизан находился в камышах. Однажды пробрался в Цыгановку, чтобы увести с собой местных мужиков, кто не успел уйти на фронт, подросших ребят. Но, видно, кто-то выдал Федора Ивановича, ночью его схватили фашисты, избитого бросили в сарай. А утром вывели и принародно — собрали кое-каких старух, стариков — стали над ним потешаться. Опять били чем попало, ржали над Федором Ивановичем, над его толстым животом, орали, что сейчас комиссару будет капут, комиссара будут немного жарить на огне. Один гад вынес со двора ведро бензину, выплеснул на Федора Ивановича, другой гад зажег спичку и бросил ее на несчастного. Загорелся он факелом и бросился во двор, рванулся в сад, бежал, полыхая огнем. Фашисты открыли ворота и, показывая на убегавшего, горланили похабщину, улюлюкали, веселились, но не преследовали — были уверены, человек-факел долго не протянет, в конце концов упадет и околеет. Но Федор Иванович не просто бежал куда глаза глядят, он бежал в сад, где была старая, полуобвалившаяся копань с водой по пояс, с лягушками и змеями. Добежал до этой копани и прыгнул в нее и потерял сознание. Пролежал в воде всю ночь. Наутро соседи прокрались в сад и сумели вытащить его канатом из копани, перенести в сарай, набитый соломой, и там выходили. Собственно, не выходили — как можно выходить, когда Федор Иванович весь был обгорелым, живого места на нем не было? Не выходили, а передали госпиталю, потому что через несколько дней немцы ушли из Цыгановки, а потом и вообще были выбиты из этих мест навсегда. В госпитале его и выходили, то есть отрезали ноги, потому что началась гангрена, пересадили оставшуюся невредимой кожу на обгоревшее лицо — словом, склеили по частям и вот велели жить.
Сережа помнит, когда Федор Иванович выползал на своей подушечке с колесами и сидел грелся у завалинки, а детвора копалась в глине кургана, что стоял тогда возле самых ворот. Завидев калеку, они, набычившись, глядели на это чудище, все знали, что было с этим человеком, но почему-то боялись его. Федор Иванович тоненьким скрипучим голосом звал пацанят к себе, но те с криком, визгом рассыпались за курганом, разбегались по домам, а некоторые даже дразнились: жареный, жареный, горелый и так далее. И однажды Сережа, ему было четыре с лишним годика, когда пацаны бросились от Федора Ивановича врассыпную, остановился, не стал убегать, а бочком, бочком, опустив белую, как сметана, голову, стал подходить к Федору Ивановичу. Подошел совсем близко и проговорил:
— Я не боюсь, я знаю, тебя фашисты хотели пожечь…
— Ну, иди ко мне, сынок, ты вырастешь настоящим человеком, большевиком вырастешь. Иди ко мне.
И Сережка подвинулся к горелому, заглянул ему в щелки-глаза и прижался боком к Федору Ивановичу. Тот приобнял Сережу и сидел молча, ничего больше не говорил, потому что стал плакать, сам не знал отчего, — даже под немцем, когда били и жгли его, не уронил ни одной слезы, а тут вон оно…
С тех пор Сережа действительно помнит Федора Ивановича и дружит с ним, и когда приехал из Уренгоя, в первый же день пришел к своему другу, и теперь, когда уходить скоро в армию, опять захотелось зайти.
И снова Федор Иванович принял Сережу как взрослого, как равного. Рассказывал о своей жизни, размышлял.
— Где меня только не носило, — говорил он Сереже, — в степи, с калмыками работал, думал, там и окончу жизнь, а вот вернулся домой. Правда, на свою голову. Но ничего. Кому-то ж надо пострадать за всех. Много у нас пострадало, не сосчитать. Я хоть живым живу, а сколько полегло… — У каждого кто-нибудь да остался там. Дед мой, дядья… и сколько по селу нашему и по всему государству. Страшно — сколько!
— Да. Нельзя и подумать, чтобы после такой бойни люди еще раз пошли на это дело. Нельзя. Пусть хоть они раскапиталисты, все равно люди. Нельзя еще раз. А то он последним разом станет.
— После такого оружия, какое сейчас, муравьи и те передохнут, микроба жить не сможет.
— Да и я думаю: неужели за океаном мозги у людей другие? Не должно быть. Мозги одинаковые. Но темные. Как у нас когда-то были. Тоже не понимали своей судьбы, своей выгоды. Большевики, Ленин открыли нам во-он когда двери в новую историю, в новую жизнь — разве ж все поняли? Разве ж не пролито крови целые реки оттого, что не все поняли? Вот, Сережа, говорят, классовые интересы. Рабочие, мол, за одно, хозяева — за другое. Но были же светлые головы из хозяев, пошли с нами, потому что поняли. Так и тут. Поймут же в конце концов, где правда зарыта, с кем надо идти, а с кем не надо. Я лично верю в людей, в их мозги.
Федор Иванович говорил высоким голосом, часто сбивался на фальцет, говорил с хрипотцой. Сережа уже привык к этому голосу, и теперь ему думалось, что только таким голосом можно говорить чистую правду.
— Федор Иванович, — подвинулся Сережа поближе, — а вот вы смогли бы уговорить этих американцев? Ну, не уговорить, а объяснить им — где правда?
— Определенно мог бы, Сережа. Не таким объясняли. Ты не помнишь, конечно, как мы колхозы создавали. Каких только темных не было у нас, и злые были от темноты своей. А ведь уговорили. Я уговаривал, разъяснял, другие тоже, общими силами убедили.. А ты, Сережа, что? Занимаешься? Пахнет от тебя подвальчиком.
— У дяди Паши был, он вызвался меня в город подвезть.
— А я слышу, потягивает от тебя, но не пойму, думаю, может, варом так сильно отдает, дратву тут смолил, может, думаю, от дратвы. А ты чуть пригнешься, и сразу сильней тянет. А что Пашка? Как он поживает?
— Не совсем понятный мне человек, Федор Иванович. То вроде понятный, то опять не совсем понимаю. Вот приехал к нему главный врач, Евгений Михайлович, куркулем называет. Смеется, конечно, а похоже, что и по правде. И я тоже. Даже вот сегодня. Давай, говорит, довезу, беги за бутылкой. Но, говорит, могу и без бутылки. Вот и не знаю, может он без бутылки или не может.
— Не сразу, Сережа, поймешь такого человека. А человек он наш, нами созданный. Не простой. Вот отец его был простой. Простой сквалыга, простой накопитель. Он же мне чудок родня. Знаешь, чем он в нэп занимался? Лошадями. Конокрадом был. Вон когда еще. Потом при колхозах работал, как все. Но тихо про себя копил, копил все. Барахло, всякую дрянь. Когда помер, на чердаке нашли два тюка шерсти, всю моль побила, вытряхнули, а там пыль, труха, нету шерсти. Зачем она ему? Хранил, хранил и хоронил от своих. Два мешка одежи. Костюмы дешевенькие, штаны, стеганки. Два мешка. Кому они нужны? Неужели сам собирался носить? Не может быть. Просто болезнь. У Пашки, говорят, тоже всего полно. Я давно у него не был. Но работяга редкий. Все может. Я видал, как он дом строил. Один, без всякой помощи. Как крот рылся, под фундамент копал. Скажет отцу, помоги, мол, копать. Куда там! Ничего, говорит отец, у тебя не получится, а я, мол, не дурак, чтобы грыжу тут наживать. Никто вообще не верил, он первый тут начал строиться.
— У него в сарае, например, в гараже, чего только нету, как в Сельхозтехнике, это Евгений Михайлович сказал. Да и я тоже видел его запасы. И от «Запорожца», и от «Жигулей», от мотоцикла. Зачем ему?
— Как я понимаю, Сережа, это регулятор отношений.
— Какой регулятор?
— Видишь ли? Мы ведь, руководители, всю жизнь зовем людей работать, выполнять, перевыполнять, в любых условиях. Вот я до войны в совхозе был директором, в степи под Манычем. Помню, тракторист приходит ко мне и говорит: не могу, мол, больше, вот сапоги разваливаются, уже чинил-перечинил, одни латки да дырки, не могу больше. А снежок еще не сошел, хлюпает на дворе, мокрый снег. Я поглядел на него и говорю:
«Да что ты с сапогами своими. Я вон босиком в свое время вкалывал, не жаловался. Надо через не могу».
Человек ушел, голову опустил и ушел, не бросил работу. Я не мог ему тогда помочь, но не так надо было говорить с ним. Не та-ак. Это все привычка наша коммунарская, давай, давай! Даешь промфинплан! Даешь пятилетку в четыре года! Все даешь! И вот появились такие, как Пашка. Хватит, сказали они. Даешь-то даешь, но и мы не двужильные, и власть не только ваша, но и наша, не только вам, но и нам нашу долю отдайте. Вот он и стал регулировать отношения между руководителем и рабочим. Не дает нам зарываться особенно. Нету его доли от социализма, он повернулся и пошел. В другом месте найдет свою долю. Вроде и выглядит не очень-то важнецки, в нашем понимании — вроде рвач и так далее. На самом же деле регулятор в системе социализма. Если мы, руководители, не всегда понимаем это, он нам напомнит. Может, в слишком грубой и окончательной форме, но напомнит нам о нашем долге перед ним. А то мы все говорим о долге перед страной, перед народом, перед своей совестью, а вот перед ним, перед конкретным работником, у нас вроде никакого долга и нет. А ведь он есть. Есть, Сережа!
Не-ет, Пашка не куркуль, он современный человек, он видит, как живут и как надо жить, по телевизору хотя бы, да и по газетам, как там представляется дело, в идеале конечно. Он и оттуда черпает свои понятия. Правильно делает. Поэтому требует от жизни уровня. Хочет жить на уровне современного человека. И добивается этого, только надо учесть, своим трудом, а не какими другими путями, обходными и нечестными.
— Да, у него чего ни спроси, где взял то, где взял другое, — один ответ: куплял. Все куплял, ничего, говорит, не крал ни у кого. Тем более у государства. Я вроде понимаю его, и то, что вы говорите, — тоже понимаю, но вот думаю, что не каждый сможет так поставить себя. Как-то вроде неудобно. Я лично, например, так не смогу.
— Конечно, не каждый может поставить себя в такие твердые отношения с государством, то есть с руководителем. И не каждый руководитель поймет Пашку правильно. Легко его зачислить в хапуги и рвачи. Но это, еще раз повторяю, фигура нынешняя, наша, недавно появилась у нас. Раньше ее не было. В то же время появилась эта фигура не на голом месте, она сперва создана нами в пропаганде нашей, в печати, телевидении и так далее. И что важнее всего, мы, то есть государство, перед этой фигурой не можем оказаться банкротами, мы в состоянии уже не только дырявые сапоги заменить трактористу, но и создать современные условия жизни. Можем. И даже стараемся поднять у рабочего потребности не только материальные, но и духовные! Ведь Пашка не сам по себе стал таким. Он ведь читающий человек. У него книги. Он журналы выписывает, музыкой интересуется. Я все это знаю хорошо. И мы можем пойти навстречу этим его потребностям. И все же есть еще у отсталого руководителя как бы вроде предрассудка такого, старого: ты, мол, давай сперва, давай план, давай долг свой перед государством, а эту говорильню, эти стяжательства свои оставь, потому что это, мол, бездуховность, вещизм и так далее. Это мы еще умеем. Обозвать бездуховностью желание жить на уровне современного человека! Это мы бездуховными были, когда не могли еще удовлетворить духовные потребности людей. Вот когда она была, бездуховность. Теперь — шалишь. Конечно, есть и сейчас накопители и бездуховные. А когда их не было? Они были во все века. Но с ними нельзя путать нынешнего рабочего, который стал интересоваться музыкой и — да! — красивыми вещами, красивым бытом, уютом. Не-ет, тут мы, руководители, частенько отстаем от хода дел, от развития жизни и людей.
— Вот Федор Иванович, кабы все так понимали, а то ведь не все? Например, наш министр понимает, другие, третьи, но многие еще не того, недопонимают.
— Я тебе скажу, Сережа. Сейчас, мне кажется, больше я бы воспитывал руководителей, чем рядовых рабочих. Они больше нуждаются в этом. Многие поотстали от времени, от нынешнего социализма, он же не стоит на месте, развивается. А люди не всегда поспевают за этим развитием.
Федор Иванович повернулся на своем сиденьице, крикнул:
— Настенька! А подай нам с Сережей чайку! Как, Сереж, насчет чайку?
— Давайте попьем.
— Я вижу, тебе надо крепенького, чтоб голова не болела. Хорошо вот, сестренка со мной возится, а то каюк бы мне, Сережа. Куда мне, полчеловеку? Как жинка померла, я прямо перепугался. И ее жалко, конечно, и самого стало жалко. Что делать? А тут Настенька. Не получилось у ней семьи, приехала и прижилась, а я спасся. А то бы каю-ук, Сережа! — немного скрипуче посмеялся Федор Иванович. Еще и смеется. Вот человек!
— Федор Иванович, а как люди? Бывают у вас? Руководители, например?
— Старый директор не был. Его только по слухам знаю. Хорошо взялся за дело, но ведь чужой человек, с Донбасса, а взялся, как свой, прижился, как вроде и всегда тут был. Ну, постарел, стали поговаривать, застоялся, мол, зарылся в себе. А этот, новый, уже два раза был у меня. Парторг был. Разговаривают, даже советуются, ну, я понимаю, для виду, а все же не забывают. Директор, глядишь, пришлет чего, мяса там или медку иногда. Понимает. Хотя и молодой. Он из местных, томузловский. Этот сразу прижился, пришелся ко двору. Думающий. Этот по правде советуется. Вот вроде тебя, всегда с вопросами. Молодой же, понятно.
Настенька принесла чай. Налила в чайные стаканы. Цвет приятный, золотистый. И запах есть. Правда, не сильный. На блюдечках поставила Настенька на столик. Федор Иванович подвинулся. Стали пить с вареньем.
— Не помнишь ты, Сережа, какой был чай. Давно было дело. Самовар, бывало, поставит хозяйка в сенцах, только заварит там — сразу во все комнаты набивается запах. Вот чай был! Чтой-то потеряли мы второпях. Это я к слову говорю про чай. Не только он. Многое как-то порастеряли мы. Такой период истории переживаем. Если рассуждать по диалектике, все можно объяснить. Все до последнего. А вот как-то не объясняют. Не объясняют, Сережа. Может, людей подготовленных нету? Не может этого быть. Академии у нас есть, сколько университетов, институтов. А умных людей в России всегда была тьма.
Много проблем у Виталия Васильевича. И первая — это вода. А вода — это Буйвола. Вчера еще грязное, заболоченное озеро, с водяными змеями и лягушками, рассадник малярии, лучшего питомника для малярийного комара просто не найдешь на земле. Вот это озеро теперь выглядит, ну, примерно как Неаполитанский залив, если считать окружающую степь морем. Случится в городе важный или редкий гость, Виталий Васильевич после рабочего дня, вечером, посадит его на свою «Волгу» и повезет на окраину города, на плотину, к бетонным берегам, где на закате, на последней зорьке сидят рыбаки — лещевики, доношники, вывезет туда, а там повезет вокруг этой Буйволы, на ее степной берег, и оттуда начинает показывать озеро и город. Господи! Ну зачем ехать в эту Италию, когда вот смотри, любуйся. На закатном небе высится громада комбината с его гигантскими трубами, и весь он с новым микрорайоном упал в розоватую, предзакатную воду, в ровный и бездонный этот плес. В нем, в розовом плесе, и окраина города, и новый район, а главное — этот комбинат. И красное солнце опрокинулось, повторилось в лимане.
— А?! — восклицает Виталий Васильевич. — Это же Ренессанс. Эпоха Возрождения! А? Красота какая! — И толкает от нетерпения тебя в бок: — Ну что? Как?
Ничего не скажешь. Все правильно. И насчет красоты, и насчет Ренессанса. Все правда.
Такие минуты ему как подарок судьбы, как высшая награда за бесконечное баламутство повседневных дел. Тут отдыхает, набирается чистого золота душа, набирается сил для завтрашних дел, для дальнейшей жизни. Вот где ясно как божий день, вот где каждому становится понятно, что такое красота и что эта красота спасет мир. Спасет! Если кто не верит в это, пусть приезжает и смотрит со степного берега на эту Буйволу.
Но и проблем с Буйволой немало. И первая — надо поднять в ней воду. То, что сделано, оказалось недостаточно. Вода начинает подтапливать комбинат — это раз, и ее самой не хватает для комбината — это два. Кумская вода слишком мутная, не принимает технология. Значит, надо углублять Буйволу. Как? Выбирать дно или поднимать берега? Расчеты, ученые головы думают. А больше всех, конечно, думает сам Виталий Васильевич. Пока проблема не решена. Она сидит в голове, давит на сердце. Ну а если ты попался под руку Виталию Васильевичу, заезжий гость, то будь любезен, не только любуйся красотой, но и слушай хозяина. Слушаешь и не знаешь, что выше — эта ли красота или то, что рассказывает Виталий Васильевич. Начинается еще там, на комбинате, когда идут мимо гигантских колонн не колонн, а каких-то циклопических сооружений. Это реакторы полимеризации, двести тонн каждая.
— Из Англии везли! Как везли? Сначала в Ленинград водой, потом по Беломоро-Балтийскому каналу на Волгу, по Волге на Маныч, а оттуда на «ураганах», на этих страшных тягачах, сюда. Рации, внутренняя связь, двигалось сложнейшее дело. Монтажники везли. А поставить? Так просто? Да?
И уже в степи, показывая на эту редкой красоты картину, он досказывает:
— Подумать только, кто берет отсюда, из нашего города, продукцию комбината? Никарагуа! Наши далекие братья, заокеанские. Как это прекрасно! Аргентина берет, Япония, Таиланд, Корея. Кто еще? Франция, Голландия, ФРГ, Австрия, Швейцария, Румыния, Венгрия, Финляндия. И так далее! А до́ма? Дома у нас семьсот заводов-потребителей! Вот размах!
Придете в кабинет Виталия Васильевича, там увидите трубы и трубки из полимеров того же комбината. Дренажные трубы.
— Возьмите в руки, — прикажет Виталий Васильевич. — Легкая труба! А вечная. Вот в чем дело. Ведь любое железо ржавеет. А это вечная! А?!
Гордости нет краю! И как не понять Виталия Васильевича? Понять можно.
С чего он еще начинал? А вот. Вызвал редактора городской газеты и говорит ему:
— Вот что, дорогой наш поэт, — редактор пишет стихи и печатает их в редактируемой им газете, в других местах не берут. — Вот что, поэт. Мы с вами живем в городе, а что мы знаем про этот город? Мы же патриоты его? Так я понимаю? Патриоты. А патриот должен знать все про свой город. Извольте раскопать это все про наш город и в своей газете, в нашей газете, разверните историю, чтобы люди знали, где они живут, что было тут вчера, позавчера и что будет, и это надо знать, что будет тут завтра.
Нашел редактор-поэт. Из Ленинграда ученого выкопал. И пошли статьи, одна за другой. Пашка Курдюк из Цыгановки вслух у себя читал, чтобы и Валька слушала. «Повесть об исчезнувшем городе Маджаре» — вон с каких далеких времен.
Михал Михалыч все эти странички районной газеты не только прочитал, но сберег, сшил собственноручно в отдельную тетрадку, одел в корочки от канцелярской папки и поставил на полочку рядом с любимыми книгами. В ту же папку он вложил и описание климата и земельных угодий своего совхоза, изученный им в первый день директорства кадастр.
Страницы истории района были как бы продолжением его знакомства с родным краем. Оказалось, на месте Прикумска, по-нынешнему — Буденновска, много веков назад находился город Маджар — один из крупнейших городов Золотой Орды, стоявший водном ряду с такими крупными городами, как Сарай, Азов, Кафа, Хорезм и другие.
Хивинский хан Абуль-Гази-Багадур и арабский писатель Абуль-Феди упоминают о Маджарах под датами 1252 и 1231 гг. как о значительном городе.
В русских летописях город Маджар упоминается под 1319 годом. По преданию, он был разрушен монголами в 1224 и 1237 годах. Он являлся важным религиозным, административным и торговым центром на Северном Кавказе. Город Маджар стоял на пересечении главных караванных дорог из Предкавказья в Закавказье, на Нижнюю Волгу и Русь, в Среднюю Азию и Китай, а также на запад, к Черному морю. Через Итиль, Маджар, Хумару, Клухорский перевал, Сухум пролегал кратчайший караванный путь из Хорезма в Византию.
Маджар вел оживленную торговлю с народами Кавказа и других земель, имел право чеканить свою монету. В городе был водопровод, а по великолепию своих дворцов, мечетей, минаретов, мавзолеев и других сооружений восточной архитектуры он мог поспорить с такими известными городами того времени, как Самарканд и Бухара.
В нынешнем Буденновске ничего от этого восточного великолепия не сохранилось. Походы завоевателей, время и невежество переселенцев, заселявших эти края в XVIII—XIX веках, тупость царских вельмож способствовали разрушению древнего города. Камень, кирпич древних развалин растащили по окрестным селам, и горожане тоже тащили.
Автор очерков член Географического общества СССР Р. Е. Аджимамедов использовал письменные источники древних историков и современных исследователей.
Михал Михалыч не один раз бывал в филиале Всесоюзного научно-исследовательского института виноградарства и виноделия, но не знал, что он занимает место легендарного Маджара, что здесь были приостановлены в свое время раскопки. Теперь директор института развел тут подлинную Швейцарию, утопающую в декоративных деревьях и розариях.
Испокон веков здесь, в Маджаре, занимались виноградарством, давили вино. Уже при Екатерине доставляли его в царский дворец, сама императрица попробовала и восхитилась.
— Бургундское? — спросила она.
— Нет, ваше высочество, наше вино, из Маджара.
— Не может быть, — сказала Екатерина. — Тогда, значит, из Бургун-Маджара.
С легкой руки царицы долгое время этот город и назывался Бургун-Маджары, пока не получил новое название — Святой Крест, которое было снято сразу же после Октябрьской революции, а город назван Прикумском. В тридцатые годы в честь Семена Михайловича Буденного он получил новое название — Буденновск.
Михал Михалыч был так захвачен историей, что, оказавшись в городе, зашел в общество «Знание» и попросил, нет ли каких еще материалов по истории района. Разумеется, такие материалы есть. Он заказал себе копии, а когда получил их и прочел, почувствовал, что по-другому стал видеть и Цыгановку, и родную Томузловку, и весь район вообще, по-другому представлялась ему его собственная жизнь здесь и его собственная роль в жизни этого кусочка земли. Перед ним как бы открылась перспектива, глубина прошлого и будущего, открылось движение жизни. А это, правильно думал он, очень важно. Не точку видеть, где стоишь сегодня, стоишь и что-то делаешь, выполняешь какие-то планы и указания, а видеть течение дней, течение их во времени. Открывается исторический смысл жизни.
На Ставрополье, как и на весь Северный Кавказ, с давних-предавних времен поглядывали соседние страны и народы. Киевские князья Игорь и Святослав еще в X веке совершали на эти земли походы. Так на Тамани было создано тогда еще Тмутараканское княжество. В середине XVI века для защиты местного населения от внешних врагов, а также для укрепления своих позиций русское правительство направило сюда хорошо вооруженные отряды стрельцов и казаков. По берегам Терека были построены русские городки-укрепления, составившие цепь оборонительных рубежей России. Вместе с тем эти городки служили и местом торговли поселенцев с горцами. А при набегах крымских татар и турок отпор давали врагу русские и горцы совместными силами. В 1722 году, во время персидского похода, побывал тут и Петр I. Он велел убрать все устаревшие крепости, в том числе и городок Терки, и построить вместо них новые крепости по берегам Терека и Сулака. Через несколько лет возник тут город Кизляр, ставший впоследствии центром власти царского правительства на Северном Кавказе.
В 1777 году Екатерина II подписала проект строительства укреплений Азово-Моздокской линии. Эта линия состояла из десяти крепостей: Екатериноградской на реке Малке, Павловской на Куре, Марьинской на Золке, Георгиевской на Подкумке, Александровской на Томузловке, Андреевской, Северной, Ставропольской на Чле, Московской и Донской. Строительство велось солдатами и казаками, назначенными сюда на переселение, а также местными людьми — ногайцами и туркменами.
В том же году на эту линию были переброшены казаки Волжского и Хоперского полков, а также солдаты Кабардинского пехотного и Владимирского драгунского полков. Вскоре переселены были и семьи волжских и хоперских казаков. Рядом с укреплениями появились солдатские слободы и казачьи станицы Волжского полка — Екатериноградская, Павловская, Марьинская, Георгиевская, Александровская — и Хоперского полка — Донская, Московская, Ставропольская и Северная.
С конца XVIII века началось быстрое заселение Ставрополья и всего Северного Кавказа.
В 1769 году на развалинах Маджар генерал де Медем учредил караульный пост из одной роты Астраханского полка. В те времена граница России — так называемая Моздокская линия — проходила от Моздока до крепости св. Дмитрия (город Ростов-на-Дону) по рекам Буйволе, Калаусу и Манычу. Первоначально правительство решило поселить на Маджарах немецких колонистов из Саратовской губернии. Но эта попытка окончилась неудачей. Прибывшие колонисты в количестве 183 мужчин сразу же заболели болотной лихорадкой. Многие из них умерли, оставшиеся в живых разбежались, проклиная «погибельный Кавказ».
Долго пустовала болотная, нездоровая местность, пока армяне — выходцы из Персии — в 1795 году не обратились к правительству с просьбой разрешить им основать город Святой Крест. Таким образом, первые поселенцы, а именно армяне, появились здесь около двухсот лет тому назад. 28 декабря 1799 года император Павел выдал грамоту, согласно которой каждому поселенцу «на душу отводилось по тридцать десятин земли». Вслед за персидскими армянами стали прибывать армяне из Закавказья. Потекли сюда со всех концов русского государства и беглые крестьяне. Из этих беглецов образовалось свободное поселение Привольное, которое позже стало называться Маслов Кут. Среди беглецов были крестьяне Курской, Тамбовской, Воронежской и других губерний, а также с Украины. Были среди них и пугачевцы. Новоселы обзавелись хозяйством и были приписаны к государственным крестьянам. Они не принадлежали помещикам, жили на государственных землях и государству платили оброк. И вот в 1784 году Екатерина II подарила своему фавориту князю Потемкину более тридцати тысяч десятин земли на Северном Кавказе вместе с этим Масловым Кутом. После смерти князя землю купил у наследников камер-фурьер (придворный служащий, отвечавший за организацию путешествий царя) некий Зотов всего за 6 тысяч рублей. Малая цена объяснялась тем, что земли продавались без крестьян, которые оставались государственными. Однако новый владелец выпросил у царицы указ, по которому крестьяне на этих землях переходили в его собственность, в собственность Зотова. Жители Маслова Кута не захотели подчиняться помещику, признавать его власть и составили жалобу, приложили к ней квитанции об уплате государству оброка и послали в Петербург. Но в Петербурге был уже новый царь, Павел I. Чиновники ознакомились с жалобой и доложили царю, сообщив при этом, что Зотов законно владеет крестьянами и они обязаны повиноваться ему. Упорствующие крестьяне были наказаны, одним вырвали ноздри, других запороли насмерть. Но и эти зверства не успокоили крестьян, они снова писали в Петербург и просили снова приписать к государству. А Зотов продал вскоре Маслов Кут новому помещику, еще более жестокому. Калантаров, новый владелец земель, помимо барщины стал заниматься и простым грабежом, требовал непосильных работ и больших денежных платежей. Подобрал таких же, как и сам, жестоких управляющих и разрешил им наказывать крестьян. Это было уже при царствовании Александра I. Крестьяне снова написали жалобу на своего помещика. Они прослышали, что царь направляется в Таганрог, и решили вручить жалобу самому государю, встретив его на дороге, под Ростовом-на-Дону. Однако лично вручить жалобу не удалось, передали ее дежурному генералу, а с новой жалобой отправились в Петербург, чтобы дойти до самого императора. До столицы мужики не доехали, остановились в Москве, где узнали, что царь умер и что в Петербурге произошло восстание декабристов. Домой они писали письма, в которых радовались восстанию, хотя не знали ни характера его, ни целей. Они думали, что новый царь накажет помещиков за самовольство и самоуправство, но вскоре убедились, что и новый царь никакого внимания не обращал на их новые и новые жалобы. Не достигли цели и жалобы в адрес наместника Кавказа, командующего войсками кавказского фронта.
Крестьян подвергали жестоким наказаниям, сам Калантаров, его приказчики и управляющие отличались разнузданным самодурством и жестокостью, от их надругательств страдали крестьянские девушки и молодые женщины. Мужчины умирали на непосильных работах, умирали от побоев.
Так продолжалось до 1853 года. Наконец крестьяне Маслова Кута не выдержали и подняли восстание. Восстание готовилось долго, исподволь, из крестьян выдвинулись способные вожди, они долго готовили силы, совещались с группами, решили выступить так, чтобы сразу обезвредить или уничтожить местное помещичье начальство, но чтобы не напугать сельские власти Маслова Кута. Именно по этой причине восстание не было широким, массовым, а локальным. Крестьяне, которых заставили возить лед в господские погреба, отказались подчиниться приказчику. Они схватили приказчика и управляющего и посадили их в погреб. В это время было выбрано управление села, составлены списки участников восстания. Восставшие поклялись и подписались под клятвой бороться с помещиками до конца. Были отправлены ходоки по окрестным селам с просьбой поддержать восставших. Но сторонники помещика успели отправить донос ставропольскому губернатору. В Маслов Кут немедленно были присланы девятьсот солдат при четырех орудиях. Во время восстания Калантарова не было в имении. Приказчик и сельский атаман сумели известить земскую полицию, и через несколько дней в Маслов Кут приехали земские заседатели и другие чиновники. Прибыл и сам губернатор Волоцкий. Все они стали уговаривать крестьян успокоиться и разойтись но домам. Но восставшие не дали уговорить себя, не уходили с площади. К ним подошли несколько сот крестьян из соседних сел. На площади были женщины и дети. Народ заявил о своем нежелании подчиняться помещику и требовал вернуть им прежние их права. В руках толпы были палки. Палки были даже у детей.
Закончилось тем, что губернатор приказал открыть огонь, и восстание было жестоко подавлено.
Михал Михалыч видел этих мужиков, знакомые лица проплывали в его воображении. А Маслов Кут — это же сразу за Плаксейкой, полустанком, куда цыгановцы приходили, чтоб сесть на поезд. Маслов Кут этот рядом с Плаксейским рыбхозом, где работал Пашка Курдюк.
За окном стояла звездная ночь, которую Михал Михалыч полюбил с детства. Небесный шатер, усыпанный мигающими огоньками, и сейчас еще волнует директора, как малого ребенка. Под этим черным сверкающим небом юга думалось о всей земле. Совсем рядышком Буденновск, Томузловка, чуть подальше — Ставрополь, Кавказ с его небесными горами, которые видны из Цыгановки в ясные вечера. Михал Михалыч прошелся по двору, где было еще не обжито и пусто, но эту пустоту заполняла ночь, накрывала ее шатром с мигающими звездами и делала все вокруг мягким, загадочным и уютным. Он переживал редкие минуты, когда как бы несуществующая душа являлась откуда-то и заполняла все его существо. С этим редким и странным состоянием он вернулся и принялся снова за чтение.
Заселение Маджар происходило медленно вследствие большой смертности. Так, в 1816 году здесь проживало всего 22 семейства: 66 мужчин и 60 женщин. В официальных документах Кавказское губернское управление именовало это поселение не городом Святой Крест, а селением Старые Маджары.
Город Святой Крест даже в отсталой царской России выделялся своей нищетой и был образцом дикости и запустения. Вся власть принадлежала суду армянских старейшин — людей невежественных, отягощенных дремучими предрассудками. Переселенцы никакими ремеслами не занимались, а землю сдавали в аренду окрестным селам, торговля сводилась к продаже вина местного производства, вначале крайне низкого качества.
Однако жизнь брала свое. К 1873 году в Святом Кресте было уже 3803 жителя, три церкви и одноклассное училище. Двадцатый век принес и в этот заштатный городок некоторые перемены. Появились аптека, почта, отделение банка, двухклассная школа, 20 керосиновых фонарей освещали ночной город. 15 ноября 1901 года городские власти выделили средства на устройство городского бульвара (ныне улица Пушкинская) и на закладку горсада. Весьма интересны две цифры. В 1897 году на благоустройство города было отпущено 50 рублей, а на канцелярские расходы полицейскому приставу — 300 рублей. В городе не было простейших тротуаров. Воды брали из желтой реки. Учитель армянской школы получал в год 150 рублей, а сторож при городской управе — 160 рублей.
В 1914 году построили одноколейную дорогу, которая связала Святой Крест с главной железнодорожной магистралью. По ней потекли основные предметы торговли: хлеб, шерсть, вино. Это несколько оживило жизнь города.
И вот наконец ленивую, сонную, дремучую жизнь Святого Креста всколыхнуло эхо громового раската революции. С развалившихся фронтов империалистической войны возвращались с оружием в руках солдаты. Город напоминал военный лагерь. Сюда же из охваченных революцией городов откатывались остатки разгромленных белогвардейских армий. Они окапывались в Святом Кресте и прилегавших к нему селах. Установленная большевиками, вернувшимися с фронта, Советская власть была сметена объединенными силами контрреволюции. Город несколько раз переходил из рук в руки. В боях с белогвардейщиной, с контрреволюцией родилась славная Святокрестовская дивизия. Она сражалась против бичераховцев на Моздокском фронте, против Деникина на Ставропольском и против белого генерала Шкуро. Теснимая превосходящими силами контрреволюции, Святокрестовская дивизия, преодолевая пургу и бураны, прошла астраханские пески в памятном 19-м году, чтобы соединиться с главными силами Красной Армии. В городе установился дикий террор, базарная площадь была покрыта виселицами. Здесь был казнен овеянный славой комбриг Кочубей.
Святокрестовская дивизия, ушедшая в Астрахань, окрепнув, возвратилась вместе с 11-й армией, во главе которой стоял Сергей Миронович Киров.
В начале 1920 года белые были выбиты из города, рассеяны по окрестным селам, а вскоре уничтожены полностью. Советская власть была восстановлена уже навечно. В 1923 году город был переименован в Прикумск.
Философия Виталия Васильевича, первого секретаря горкома, предельно проста. Он говорит: и сегодня кадры решают все.
— Для себя лично, — говорит он, — я упростил еще больше. Каждому коллективу — лидер. Вот так это звучит. Есть человек, за которым идут люди, значит, все будет в порядке. Нет такого человека, ничего и не будет. Мое знамя — л и д е р!
Надо думать, что и сам Виталий Васильевич старается быть лидером; конечно, про себя старается, тайно, без самозванства и без специальных объявлений на этот счет. С чего он начал? Со встреч. Весь наличный командный состав района перебрал, ощупал своими руками. Собрания, совещания, заседания, беседы, вызовы и поездки самого по району. Много всего этого было. Зато он сел на коня. Теперь нет в районе незнакомых ему людей, как, впрочем, и дел. Сегодня он пригласил на встречу комсомольцев.
Еще днем накануне Сережа забежал к Пашке.
— Дядь Паш, вам не нужно в город?
— Что там в городе? Вроде ничего не нужно.
— Приглашают комсомольцев на встречу с секретарем горкома.
— С Виталием Васильевичем?
— Да. Из ближних сел приглашают.
— Хоть я и не молодежь, а чо, давай смотаемся. Интересно, чо это он собирает. Видно, такое указание сверху. Поехали.
В Буденновске возле кинотеатра «Олимпия» кипела толпа. Ярко разодетая молодежь, как на Первомайском празднике. Театр стоял на высоком фундаменте, поэтому с двух сторон к входным дверям вели широкие лестничные марши. Они также были заняты молодежью, стильными ребятами и джинсовыми девчонками. Когда вошли в зал, секретарь горкома уже стоял в светлой кремовой рубашке с засученными рукавами, в красном галстуке. Он смотрел на пестрый молодой зал веселыми, навыкате, глазами и беззвучно хлопал в ладоши, как бы встречал и радовался молодым согражданам. Перед столом на просцениуме были поставлены корзины ярких, пламенных роз. За столом же сидел молодой паренек, секретарь горкома комсомола. Пашка повел Сережу на первый ряд, чего стесняться, с тобой же разговор будет, ты тут законный. Сели.
Виталий Васильевич начал по-деловому — начал отвечать на вопросы, которые собрал для него заранее комсомольский секретарь.
— В последние дни поступило много писем о наводнении. Что и как? И это понятно. Самое последнее событие. И вот даже в этом бедствии хотелось мне указать на следующее. Вы знаете хорошо, что нашими постоянными врагами были суховеи, черные бури и вообще засуха, безводье. И вот, пожалуйста, бедствие в этой вчера еще безводной степи — наводнение. Хочу, чтобы вы поняли, как изменилось лицо нашей земли. Сказали бы вам еще вчера, что мы пострадаем от наводнения, подняли бы на смех. А сегодня — бедствие. Да, залито водой пшеницы тысяча семьсот шестьдесят гектаров, тысяча гектаров кормовых, восемьдесят ячменя, семьдесят проса, овощи, сады, виноградники и так далее. Всего погибло три с половиной тысячи гектаров посевов и садов. Сто голов крупного рогатого скота и овец. Это при огромных усилиях людей, которые днем и ночью боролись с большой водой. И все-таки потери допустили. Что делать? Будем выправлять положение, устранять последствия. Часть собственными силами, часть с помощью государства. Случись это бедствие прежде — например, до колхозов, — что было бы? Сотни, а может быть, и тысячи людей пошли бы по миру. Конечно, не надо делать вид, что сейчас для нас все это пустяки, что все шапками закидаем. Нет, бедствие случилось. Потери есть. Но никто по миру не пойдет. Бывали у нас и засухи, и страшные недороды, но на жизни наших людей это никак не отразилось. Потому что страна наша, наше государство — как один общий дом. Есть кому позаботиться о пострадавших. Я думаю, вы понимаете полный смысл этих слов. Но вот о чем надо задуматься, товарищи, молодые наши друзья. Сообщают из Архиповки. Людей переселили в соседнее село. Там приняли пострадавших как родных. Бабы, старухи начали нести детишкам пострадавших то медку, то пышку горяченькую, то молочка, то сладостей каких. Ну просто до слез трогает отношение. Вот это наши, советские люди. Мы и не сомневались, что так будет. А вот из Зеленокумска передают. Там, где вода вошла в улицы, стала затапливать дома, люди покинули свои углы обжитые, а тут эти навалились, мародеры, шастают по домам, тащат из закутков баранов, телят, рыскают по квартирам, тащат все, что попадается под руки. Пришлось милицию направлять. Тоже наши, советские люди. Как тут связать одно с другим? Как помирить мародера с подвижником? Вот проблема. Да, видно, чего-то мы не доделали, не дошли до каждого, не охватили, где-то в тени что-то осталось, а теперь вот вылезает. Смотрю на вас, на молодых и красивых, и думаю: нет же среди вас таких, что греют руки на чужой беде? Конечно, нет. Но откуда же они берутся? Не из Америки же! Честно признаюсь, не могу вам объяснить этого.
Тихо в огромном зале, впитывают молодые головы сказанное секретарем, переваривают, думают. Кажется, что действительно слышно, как думают, такая наступила тишина. А Виталий Васильевич пошел дальше:
— Мне были приятны письма и вопросы о нынешнем урожае. Ей-богу, такой интерес со стороны молодежи радует. Что тут можно сказать? Есть поля, где прихватила засуха, куда последние дожди не успели, но есть и хорошие виды. По плану мы должны получить двести тридцать тысяч центнеров зерна и сдать государству сто двадцать пять тысяч. Выполним? В этом году мы отказались от помощи армии, обойдемся своими силами. Если надо, закроем все конторы, пойдем на уборку хлеба. Как, товарищи? Не дадим хлебу остаться в поле?
Зал загудел, зааплодировал. А Сережа все думал об этих мародерах. Вот и в самом деле задачка.
— Есть вопрос о заводе пластмасс. Завод, как вы знаете, работает. Сейчас будем строить вторую очередь. Что это такое? Ну вот хотя бы. Будем получать пятьдесят тысяч тонн заменителя растительных масел. А что это значит? А то, что эти пятьдесят тысяч тонн, которые сегодня идут в промышленность, пойдут к столу трудящихся.
Второе. Заменим на мелиорации все железные трубы полиэтиленовыми. Какая экономия металла! Завод дал уже вторую жизнь городу. Вот что такое наш завод. Вы знаете, как теперь выглядит Буйвола. Без завода, может быть, и сегодня еще Буйвола оставалась бы рассадником комара, убежищем змей и лягушек. Но вот мы уже провели зональные, краевые и недавно — всесоюзные соревнования по гребле. В нашем яхтклубе сегодня уже имеется двадцать пять яхт и несколько десятков яхтсменов. Это-то в нашей степи! Яхтсмены! Вдумайтесь, товарищи!
Надеюсь, вы все читали в нашей газете историческую справку. Из этой справки я узнал, что вся промышленность города в 1914 году выдала всей продукции на девяносто две тысячи рублей. А сегодня мы только в строительство одного завода пластмасс вкладываем триста миллионов рублей. А еще будет вторая очередь. Что можно к этому прибавить? А ничего! Всего в городе была одна двухклассная школа, а сегодня у нас, кроме школ, средних и начальных, кроме техникумов и педучилища, есть филиал Всесоюзного научно-исследовательского института виноградарства и виноделия.
В конце прошлого века на благоустройство было отпущено отцами города… подскажите, сколько, а? Ну? Виталий Васильевич прислушался, повернулся ухом к залу. — Сколько? Одна тысяча? Ха-ха. Пятьдесят рублей! Вот отвалили!
В зале раздался смех.
— Смешно? Но это было так, товарищи! Сегодня мы изыскиваем деньги на углубление Буйволы. Нужно четыре миллиона. И мы найдем эти деньги. Ищем уже проектировщиков. Наши заводчане, это хорошие люди, я уже говорил, что завод дал нашему городу вторую жизнь, но вот заводчане говорят, что уже сейчас Буйвола подтапливает завод, подходит к их очистным сооружениям. Мы назначили комиссию, которая дала заключение — не подтапливает! Идет сейчас межведомственная борьба. И решение мы найдем. Не могу обещать вам висячих садов Семирамиды, но озеро в нашем городе будет. Первоклассное озеро в нашем городе будет. Первоклассное озеро!
Аплодисменты.
— Хочу прибавить еще. Буйвола, товарищи, это не только Неаполитанский залив в степи, не только белоснежные яхты с парусами, это еще и рыба. В прошлом году она дала одну тысячу пять тонн живой рыбы. Все вы видите, сколько ее стало в городе. На автостанции, в магазинах, даже на улице у нас продают свежую рыбу. Вот вам степной город, овечий край!
Так. О благоустройстве, вот о танцплощадке, о магазинах и детском кафе. Когда я сказал о танцплощадке, вы засмеялись. Зря. Вы что, не любите танцевать? Нужна танцплощадка. Куда деваться несмелому кавалеру? Вот он потанцует с девушкой, и уже, гляди, дело на лад пошло, а так что ему делать? Будет ходить вздыхать. Дело не шутейное. Но пока нету в городе места. Подскажите, где устроить открытую танцевальную площадку? Не подскажете. Потому что нету места. Но мы найдем! К юбилею Победы отдельные места, занятые под братскими могилами, освободим, произведем перезахоронение павших воинов, чтобы у них был общий мемориал, общая братская могила. Это во всех отношениях хорошо. Сюда и школьники, и молодежь, и ветераны, вообще люди будут приходить, собираться по праздникам, лучше ухаживать будем за общим мемориалом и торжественней все будет. Но живые должны жить, молодые должны танцевать. Всему свое место.
Магазины. Сейчас у нас просто каторга. Вы заметили, какая жара стоит в наших магазинах? Продавцы задыхаются. Разве может в таких душегубках продавец быть вежливым, может улыбаться? Попробуйте… Сделаем кондиционеры в старых магазинах, откроем новые. Так. Нету колбасы в городе. Нету? Мало, так скажем, мало в общей сети торговой, потому что мы распределяем продукты, в том числе и колбасу, по предприятиям. Что ж, будем стараться. И эту проблему постепенно решим.
Вода. В городе двадцать две скважины. Питьевой воды достаточно, но в отдельных местах ее используют на поливы. Нехорошо. Для полива у нас имеется промышленная вода. И тоже в достаточном количестве. Не всюду еще водопровод. Но это временные трудности. По асфальтированным улицам наш город занимает первое место в республике среди городов нашего типа. И на грязь уличную уже нет жалоб. Так будет и с водой. Врачи говорят: надо пить кипяченую. Я лично пью сырую.
Когда заготовленные вопросы были исчерпаны, Виталий Васильевич предложил спрашивать с мест. Прошли неловкие минуты молчания, и вопросы появились, сначала робкие, несмелые, вполголоса, так что приходилось их повторять по нескольку раз, потом смелее, громче, и встреча снова набрала силу и пошла по нужному руслу. О чем только не спрашивали из зала. Даже о мороженом, которое почему-то в городе не могли делать, а привозили из Пятигорска. Завод-комбинат мирового значения — и нет своего мороженого. Сережу все подмывало спросить про этих мародеров, чтобы как-то вокруг этого поговорить, но он не смог сформулировать вопрос и поэтому сидел как на иголках. Нашелся и такой смельчак. Вышел к сцене, но не поднялся на трибуну, а стал спрашивать снизу. Он был в полинявшей футболке, вельветовых брючках, лицо и руки были черными, как у цыгана, видно, из степного села прибыл.
— Виталий Васильевич! — сказал он, с вызовом задрав голову к столу президиума под красным сукном. — Вот вы пригласили нас, отвечаете на наши вопросы. Это как надо понимать? Развитие демократии? Или игра с этой демократией? Я читал, как простые мужики из далеких губерний, ходоки, к Ленину прямо в кабинет приходили, вопросы задавали, искали правду. А ведь к вам не только простым мужикам, но вот и мне, уже не забитому мужику, ни за что не попасть в кабинет. Уже у входа патруль стоит, а там секретари, помощники, что да как да по какому делу. Снимут стружку, а в кабинет к вам не пустят. Дак что это сегодня? Новые дела начались или просто игра? Ответьте, Виталий Васильевич.
Лицо секретаря, белое, розовощекое, по которому все время кочевала улыбка, стало темнеть, терять улыбку, голубиные глаза чуть-чуть притухли, не так уже сияли, как минуту назад. Виталий Васильевич прокашлялся и наклонился к микрофону:
— Скажите, пожалуйста, вашу фамилию и откуда прибыли, видно сразу, что степняк, чабанский загар.
— Это не имеет значения, — ответил степняк и уверенным шагом прошел между рядами к своему месту.
— Хорошо, я не против инкогнито, — тоном ниже заявил Виталий Васильевич. — Хорошо. Ко мне лично, дорогой товарищ, пройти всегда можно. Но вы, разумеется, не поверите на слово. Поэтому надо говорить по существу. Такие явления, конечно, имеются. Не к каждому секретарю можно сразу попасть, тут вы правы. Что сказать на это? — Виталий Васильевич задумался. — Уже порядочно лет тому назад, когда я учился в ВПШ, в Москве, точно такой вопрос, так же ссылаясь на Ленина, задал наш студент на встрече с важной по тем временам фигурой. Знаете, как он ответил? При Ленине, сказал он, государство было еще очень молодым, неукрепленным, теперь мы живем в зрелом государстве и проходной двор из кабинетов делать не намерены.
Дружно засмеялись. Виталий Васильевич выждал.
— Смешно, правда? Смешно. Но не очень. Я бы мог, конечно, повторить насчет проходного двора, но не буду. Вопрос задан не такой простой, как может показаться поначалу. Не знаю, в полной ли мере понимает сложность вопроса задавший его. Не уверен. Вот я в данных условиях не берусь ответить на него. Много, слишком много стоит за этим вопросом. Но уходить от ответа тоже нехорошо. Коротко и в самой общей форме, это, конечно, ненормально. Тут что-то поправлять надо. И крупно. Баррикады кабинетные — это плоды серьезных негативных явлений, к сожалению, давно сложившихся. Вы знаете, я бы все это связал с духом товарищества, который как-то подвыветрился в наших рядах. Над этим надо думать. И работать.
Пашка локтем поддел Сережу и вопросительно заглянул ему в лицо.
Сережа переживал странное чувство. Ему хотелось упомянутого духа товарищества, он даже думал, что дух этот в общем сохранен, не выветрился, а в то же время что-то подсказывало ему обратное: пропал дух, ушел незаметно, и это раздвоило его сознание. Он не знал, на что опереться, а хотелось опереться. Видно, так и должно быть, заключил он про себя. Все в движении. Был дух — пропал. Теперь на новом уровне надо возрождать его. И парень, что задал вопрос, был почти ровесник ему, может, на несколько годков постарше, но он был его поколения. Если это поколение поняло, что дух пропал, оно возродит его, и он тоже будет вместе с другими работать над этим.
Пашкины подначки, подзуживания не действовали, он не отзывался на них. И Пашка отстал. Он только спросил уже на выходе:
— Дельный мужик?
— Дельный, — отговорился Сережа.
Пашка зашел с Сережей в универмаг. Давно он охотится за батарейками и никак не может попасть, когда они есть в продаже. Села батарейка у соловья, а без нее не поет электрическая птичка. А надо, чтобы пела.
На этот раз повезло. Его уже знала девушка-продавщица, знала про соловья и, когда Пашка еще подходил к прилавку, помахала ему рукой, мол, есть батарейки, и соловей ваш будет петь теперь сколько ему вздумается.
Пашка взял полдесятка штук. Десять, подумал, много, а пять — самый раз. Батарейками этими, кронами, обрадовал и Валентину, когда вернулся Все пришло в равновесие: соловей запел. Завели его и долго слушали дома, на улицу не стали выносить. Хорошо пел соловушка. Жизнь с этой птичкой делалась сама собой, можно сказать, счастливая. Придумал же какой-то хороший человек!
В Ипатове уже который раз подряд устраивалась краевая выставка племенного овцеводства. Секретарь горкома партии Виталий Васильевич заскочил на «Волге» в Цыгановку, взял с собой Михал Михалыча, и они отправились на эту выставку.
Проезжали зону вчерашнего затопления. Молодой сад стоял все еще по колено в воде.
Виталий Васильевич был достаточно молод, чтобы долго горевать, не получалось у него с этим. На щеках проступили ямочки, он усмехнулся:
— У природы нет плохой погоды. Вот через эту поговорочку, Михал Михалыч, очень далеко видать, далеко можно заглянуть.
— Нет, — сказал Михал Михалыч, — не мужик ее выдумал, не на земле родилась она, а на асфальте. Среди щелкоперов.
— Что приговорочка молодая и что не на земле родилась, с этим согласен. Но почему же щелкоперы? Это могло появиться в голове отпускника и вообще человека, не связанного с землей.
— Может, и так. Ссылаются на англичан, вроде они выдумали. Нет плохой погоды, а есть плохая одежда. Город усвоил это. И даже зарифмовал на свой лад. Сколько еще в нашем народе этих верхоглядов, ничем, кроме погоды, не озабоченных?
— Потемки, — заключил Виталий Васильевич. — Слыхал про зеленокумских мародеров? Тоже вот, откуда они?
— В народе всё есть. Кто мог подумать, что в таком умном народе, как немецкий, явится бесноватый и всех поведет за собой, ведь почти поголовно за ним пошли.
— Не поголовно, конечно.
— Это так. Не все стали под свастику. Целая Германия других немцев выявилась. Но для меня загадка — сколько Франко держал Испанию под свастикой? Испанию, которая вчера еще была республиканской, где сражались за эту республику лучшие люди земли. И всё. Сразу фашизм. Как это? Это, Виталий Васильевич, прямое отношение имеет к нашей работе. Вы небось подумали, что в нашем районе нету этих мародеров, небось сочувствовали зеленокумцам.
— Вроде этого, — согласился Виталий Васильевич. — А впрочем, кто его знает. Ты видел, как бывает на пожаре? Одни горюют, другие воруют. Пока горит дом, из сарая тащат.
— Затопленные дома грабили, скот со двора уводили, овец. Кто? Пьянь — вот кто. Алкаши. А в селах, куда вывезли пострадавших, там жители несли детям все лучшее, что было в доме. Это наши люди. Советские.
— Но ведь пьянь тоже наша?
— Наша. Она не поддается анализу. Потому что пьянь.
Вроде как разобиженные на эту пьянь, оба замолчали. Виталий Васильевич даже прикрыл свои голубиные глаза, веки опустил, как если бы захотелось ему подремать. А навстречу ветровому стеклу набегала степь, изрезанная холмами, то зелеными, то золотыми доспевающими хлебами. И чем дальше ввинчивалась в степь машина, тем волнистее становилось впереди, чувствовался где-то недалеко сам Кавказ. Когда его хребет выперло из земли, волны пошли во все стороны, потом застыли, сгладились, обровнялись ветрами с дождями и метелями и теперь мягко переваливались то зеленым, то золотым свечением. А над дорогой стояло синее, без единого облачка небо.
Водитель поставил «Волгу» поближе к скоплению машин, а Михал Михалыч и Виталий Васильевич не спеша направились на широкий двор, окруженный застройками. Тут было людно, сновали в разных направлениях разномастные степняки, овцеводы, зоотехники, директора и председатели хозяйств, знатные чабаны, стригали и просто гости, набившиеся на территорию с раннего утра.
В тени небольшого зданьица, под гигантским тополем, мирно и нетерпеливо беседовали солидные, хорошо одетые люди. Они выделялись из общего передвигавшегося людского потока спокойной, уверенной осанкой и лицами, загорелыми, но тщательно выбритыми и вообще хорошо ухоженными, сияющими лысинами и аккуратно подстриженными, еще не облысевшими головами. В этой отборной небольшой толпе никто не смешивался ни с кем, а каждый был в отдельности, со своим значением в неторопливых движениях, во взглядах, открытых и озабоченных, даже в коротких жестах рук, поправлявших сверкающие очки, у кого они были; в словах, которыми они изредка обменивались друг с другом. И все же это не было хотя и отборной, но беспорядочной толпой, передвигавшейся, шевелившейся наподобие свободных меченых атомов в растворе многолюдного летнего пространства; нет, здесь каждый отдельный жил как бы в гравитационном поле с одним центром, к которому притягивали всех невидимые нити. И центр этот еще издали можно было заметить без ошибки. Центром был низкорослый, плотный, по-степному загорелый человек. Энергия чувствовалась во всем его плотном корпусе и в лице, в коричневых глазах и в скупых жестах, все в нем дышало и светилось какой-то особой силой.
Виталий Васильевич, как только вошли в просторный двор, как только ступили на эту центральную территорию, так сразу же нашел глазами, остановился на этой упомянутой выше избранной толпе.
— Пошли к хозяину, — сказал он Михал Михалычу, и они направились к гигантскому тополю, в тенек от небольшого зданьица, и оба тут же почувствовали, как протянулись к ним невидимые нити гравитации, задействовали Виталия Васильевича и Михал Михалыча, втянули в общее поле. Перед ними расступились. Не сворачивая в сторону, не отклоняясь от прямой, они пошли прямо на этого человека, на лидера; Виталий Васильевич обстоятельно поздоровался за руку, преданно глядя в коричневые глаза хозяина, и уже потом по-свойски, почти небрежно поприветствовал остальных. Михал Михалыч сробел подойти к лидеру, стоял в сторонке. Потом оба смешались с толпой, в которой никто ни с кем не смешивался. Новые меченые атомы заняли свои, подобающие места. Обнимая кого-то из старых товарищей по комсомолу, Виталий Васильевич спиной чувствовал хозяина, и это чувство не обременяло его, а радовало.
Хозяин из коротких реплик, вопросов и ответов, как бы между делом, как бы только для того, чтобы скоротать время, пока откроется выставка, из первых слов, а то и по внешнему виду уже узнавал, догадывался, как у кого идут дела, с каким кто приехал сюда настроением. Все эти секретари были главной его командой, и он знал всех до подноготной, не было дня, чтобы он не разговаривал с одним или другим по телефону. Сейчас он поглядывал на них и вспоминал, как совсем недавно, буквально на днях, говорил чуть ли не о каждом из них со столичным гостем, социологом, давал характеристики и советовал, куда и к кому поехать, поглядеть дело на местах. О Виталии Васильевиче тоже говорил. Поезжайте, говорил, поглядите, у этого человека есть главная слабость, главный пункт — вода. Он хотел бы утопить свой район в воде. Корреспондент был ученым, он понимающе покрякивал, копался в бороде своей и острыми, маленькими глазками умно поддакивал, иногда неожиданно и трубно прокашливался, прочищал горло — хм! хм! — так что лидер невольно отшатывался от гостя назад, а тот продолжал задумчиво копаться в бороде и понимающе сверлить маленькими глазками собеседника.
— Социолог попал к тебе, Виталий Васильевич, с бородой такой? — спросил.
— Ну как же, Всеволод Серафимович! Был, сразу тут после наводнения.
— Чего это они в бороду позалезали? У нас в Ставрополе тоже завелись свои бородатые.
— Под Толстого работают, Всеволод Серафимович, под Льва Николаевича.
— Если бы так, — усомнился Всеволод Серафимович и уже повернулся к другому секретарю.
Но тут произошло неуловимое движение, открылись ворота, и весь народ, сновавший по территории, как-то сам собой определился и потек в открывшиеся ворота высокого сарая или павильона. К Всеволоду Серафимовичу подошел деловым шагом человек, что-то сказал вполголоса, и все потянулись вслед за ним. У входа человек приостановил поток людей, пропустил секретарей и повел их между отгороженными загонами для овец. В сарае было нарядно от плакатов, таблиц, названий хозяйств и районов, красочных столбиков показателей. А за перегородками, каждый в своем отдельном загончике, ходили в белых халатах хозяева выставленных тут племенных овец. Круторогие бараны, с маленькими мордами и печальными глазами овечки, большей частью мериносовой породы, топтались в тесных загончиках и, видно, плохо понимали, что от них хотят идущие мимо люди. Овцы действительно были породистые, даже внешне они отличались от привычных овец, вспухшие шубы делали их раздувшимися и непривычно высокими, а когда чабан в белом халате, зажав овечью голову в ногах, раздвигал на спине или боку руно, чтобы показать длину шерсти, все невольно останавливались, заглядывая в разверстую глубину чистого бело-кремового руна. Вся группа остановилась перед клетью, где стояли овцы советского мериноса арзгирской породы. На чудовищном баране была повязана красная лента, на ярке — синяя. Они стояли, как жених и невеста, гордясь своими лентами, красная лента — это золотая медаль с выдавленным на ней круторогим бараном, синяя — серебряная медаль, тоже с овечьей головой. Человек в халате раздвинул руно и сказал:
— Элитный баран, вес — сто двадцать килограммов, настриг шерсти — семь с половиной килограммов в чистом волокне.
И пока продвигались секретари вдоль загонов, все новые и новые люди в белых халатах с готовностью зажимали овечьи головы между колен и раздвигали на всю глубину свежее и чистое руно. Иногда хозяин барана, повязанного красной лентой, таких было довольно много, трогал животное за перекрученный рог, пытаясь приласкать медалиста, но тот коротким движением головы высвобождался от руки, от унизительной ласки, и отворачивался от экскурсантов, глядел с робостью на доску показателей, где была расписана его биография вместе с его достоинствами.
Сарай-павильон имел загоны с двух сторон, в конце ломался под прямым углом и выпускал людей опять в тот же двор.
В одном месте прошли перед загоном хозяйства Буденновского района, и Виталий Васильевич слегка покраснел, потому что в его районе не было выдающихся чемпионов ни среди баранов, ни среди ярок, и экскурсанты даже не остановились в этом месте. Виталий Васильевич спросил Михал Михалыча:
— И ты с пустыми руками приехал?
Михал Михалыч крутнул крепкой головой.
— Ничего, Виталий Васильевич, — сказал он, слегка покраснев, — мы свое возьмем на лошадках.
— Лошадки лошадками, а овцой тоже надо заниматься. Никуда от этого не денешься.
— Займемся, Виталий Васильевич. Всему свое время.
Они поотстали от секретарей и шли, мирно беседуя, а при выходе из павильона Виталий Васильевич предложил Михал Михалычу пройти посмотреть корма.
— Интересно, что там нового?
Поднялись по ступенькам, здесь павильон растениеводства располагается на приподнятом по сравнению со всей территорией плато. Под навесом стояли стенды, таблицы, образцы сеяных и естественных трав. И опять все было тут в каком-то увеличенном, как будто специально для выставки сделанном масштабе. Травы, то есть снопы из трав, выглядели неправдоподобно, выше человеческого роста. Вот многолетняя, до шести — восьми и больше лет растет самосевом, ежа сборная. С гектара 520 центнеров зеленой массы. Сноп — прямо богатырь. Правда, с поливных земель.
— Михал Михалыч, есть что позаимствовать, а? Ты гляди, какие молодцы! — Виталий Васильевич шел мимо снопов и не переставал удивляться. Люцерна синегибридная, райграс пастбищный, овсяница луговая — шесть — десять лет растет, как божий дар, редька масличная, костер безостый… Снопы, снопы по плечи, а то и выше среднего человеческого роста.
Виталий Васильевич повторял про себя, читал названия на снопах и радовался за людей. Были тут образцы и из его района.
Козлятник восточный, пырей сизый, житняк зерноградский, волоснец ситниковый, рожь многолетняя одесская, люцерна желтая кубанская, ежа сборная джегутинская, люцерна славянская… Да, с этим богатством можно двинуть овцу; конечно, там, где есть для нее место. Вот поднавалились бы специальные овцеводческие хозяйства, чудеса можно делать, а маяться между хлебом и овцой трудно, нельзя добиться хороших результатов.
Шли по районам, вслух произносили названия в один голос и Виталий Васильевич, и Михал Михалыч. Ипатовский район, Апанасевский, Буденновский наш, Туркменский, Петровский, Левокумский, Арзгирский, Карачаево-Черкесская автономная область. Все знакомо, все радует слух и зрение.
— Богат и славен Кочубей! — воскликнул Виталий Васильевич. — А? Михал Михалыч?!
Михал Михалыч только головой крутил, но про себя думал: возьмем, займемся, надо этим заняться, семян попросить у этих… Хорошо было на душе. Никакой зависти, а только разгоралось внутри жадное пламя работы. Вот ведь вроде все и без того известно, но, когда видишь своими глазами, как-то по-другому чувствуешь себя, зажигает, зовет к действию. Школа передового опыта! Не пустые слова.
А вот изделия из шерсти, трикотаж, кожаные пальто, куртки, шубы чабанские, потом пошли проекты сельских домиков. Тут Михал Михалыч критически посмотрел на эти проекты. Он считал, что у него в хозяйстве лучше домики, макеты крытых токов тоже имеются, овчарни на 800 голов — механизированные. С этим делом надо подтянуть своих, своего Али Магомеда, это в наших силах.
Виталий Васильевич положил руку на плечо Михал Михалыча и дружески проговорил:
— Что, комсомол? Годится?
— Да, хорошее это дело, Виталий Васильевич. Руки чешутся. Все годится.
А на стендах уже пошли медикаменты, зоотехнический инструментарий, оборудование лабораторий. Потом тулупы, валенки, куртки чабанские. Потом комбикорма.
— Давай собачек поглядим, — предложил Виталий Васильевич.
Спустились по ступенькам, завернули в особый ряд, составленный из маленьких павильонов, где на цепи и просто прогуливались или, свернувшись калачиком, показывали себя чабанские собаки самых разных пород и мастей. Немецкие овчарки, венгерские, русская собака, а вот маленькие, почти как щенки, тоже чабанские, жилистые, крепенькие, не гляди, что мелкие, а гуртом волка загонят и загрызут, видно по их пружинистым походкам.
Собаки, кажется, понимали, зачем они здесь, все же умное животное, по глазам видно, что понимают: выставка, демонстрация, и они стараются соответствовать, выглядеть поприличнее перед экскурсантами.
Насмотрелись на все, наступило какое-то пресыщение, не воспринимается больше, душа устала. И есть захотелось.
— А не пройти ли нам по шашлыку съесть?
— Я думаю, что пора.
Секретарь и директор вышли с территории, завернули на другой двор, другое пространство, окруженное палатками, торговыми и продовольственными ларьками. Потянуло запахом жареного мяса. Над мангалами курился дымок, вокруг столиков стояли люди, пили фруктовую воду, «жигулевское», закусывали горячими шашлыками, сосисками. Над всем этим гудящим скоплением, над дымками и запахами, жующими и пьющими из горлышка воду и пиво, над вытоптанной площадкой, засоренной конфетными бумажками и окурками, стояло нещадное солнце в почти бесцветном летнем небе. Под этим солнцем и небом пристроились к столику и Виталий Васильевич с Михал Михалычем. На бумажных тарелках лежали у них два шампура с шашлыком, стояло две бутылки «жигулевского». По веселому лицу Виталия Васильевича сбегал ручейками пот, было жарко. Казалось, тучное тело секретаря должно бы давно уже свалить его с ног, но Виталий Васильевич весь лоснился и сиял свежестью, неутомимой веселостью, глаза молодо играли голубизной, ямочки на щеках то и дело показывались при малейшей улыбке, а он улыбался постоянно. Нахмурится, задумается, но тут же все лицо распустится в улыбке, вскинется голова, и молодой сочный голос как бы говорит собеседнику: нет, не будет износу этому человеку, никогда не постареет живая душа. И веселые струйки пота затейливо бегут по тугому розовому лицу. Виталий Васильевич достает платок, обтирается и весело вздыхает:
— Вот жарит, а?
— А вы снимите галстук, Виталий Васильевич, ворот откройте. — Сам Михал Михалыч в клетчатой ковбойке, без пиджака и без галстука чувствовал себя легко, только на лысине, упрямо пробивавшейся к макушке, чуть-чуть проступала капельками испарина.
Виталий Васильевич посмотрел на часы, отвернув рукав белой рубашки.
— В двенадцать соревнование стригалей.
Они стаскивали зубами с шампура кусочки подрумяненной баранины, запивали из бутылок, смачно, с хорошим аппетитом жевали, и никого не удивляло, никто не заглядывался на секретаря и директора, так увлеченно работавших над шашлыком. Все столики были обступлены такими же людьми, такими же секретарями, председателями и директорами, никто никого не стеснялся и сам не смущал никого.
— Запасайся, директор, жирком, скоро будешь сбрасывать. Все у тебя готово?
— На станах ждут команды.
— Я видел твои хлеба, думаю, не подведешь.
— Да, но вы, Виталий Васильевич, завысили нам урожайность. «Комсомольцу» на три центнера ниже установили. Боюсь я нынче.
— Так то же «Комсомолец», Михал Михалыч! Ты с ними не равняйся. Они еще не набрали сил.
— Мы тоже бывшие комсомольцы, а вы нас не щадите.
— Ты думаешь, меня щадят? Вот облетел инспектор на вертолете, кое-где проехался — и пожалуйста, установил норму, если бы норму, а то урожайность. И попробуй собери меньше, голову снимут. Так что давай уж вместе тянуть, по-старому, по-комсомольски.
Михал Михалыч вздохнул:
— Давайте, — и с сомнением покрутил головой.
— Прошлый год вытянули, не подведете и нынче. Так, что ли?
— Так, Виталий Васильевич.
Под навесом, где должна проходить показательная стрижка, показательные соревнования, уже было набито народу. Длинные скамейки уступами, как на стадионах, уходили чуть ли не под самую крышу. Перед трибунами тянулся помост, разделенный решеткой. С одной стороны в загончиках стояли овцы, с другой, со стороны зрителей, — стригали. На таблицах выставлены их имена, названия колхозов или совхозов, указаны районы. Среди стригалей были и молодые женщины.
Виталий Васильевич нашел секретарей в особо отведенном для них месте, с хозяином в центре. А Михал Михалыч протиснулся к своим. Трибуны гомонили в ожидании состязаний. Стригали прохаживались на своих площадочках, как томящиеся борцы. Уже по нескольку раз проверили проводку, включали и выключали аппараты, все, кажется, было готово, но команды не было. И вот наконец ударил гонг.
За мужиков Михал Михалыч был спокоен, уверен, у него дома свой такой есть стригаль-призер, но вот две молодайки, особенно с левого краю, тонкая, гибкая, голова стянута косынкой, из-под которой выбивались влажными колечками смоляные, кавказские волосы, а глаза робко поглядывали из-под густых ресниц на собравшихся зрителей. В ней было столько женственной привлекательности и хрупкой беззащитности, что было боязно за нее, как-то она будет выглядеть в этих состязаниях, как справится с овцой. С правого конца — в майке мускулистый дагестанец, он стоял на цепких ногах, раздвинутых на ширину плеч. В нем поигрывали мускулы, он чуть заметно улыбался. После гонга все повернулись к загону и, как будто не спеша, а на самом деле проворно, не теряя ни одного мгновения, вытащили за спины овец, повалили их под ноги, зажали головы и, как по команде, как обученные одним человеком, начали с одного приема. Красавица с неожиданной энергией и хваткой бросила свою овцу под ноги и, как все, начала пробивать дорожку выстрига на середине живота. Потом споро раздвигала снятое руно, открывая нежно-белое овечье тело. Быстро и ловко обработала ноги, голову и принялась за главный массив. С одного бока, с другого, все ближе и ближе к спине, пока не отвалилось свободное руно на полок. Но пока она еще пробивалась к спине, ударил гонг, известивший, что дагестанец работу закончил. Он отступил от принятого правила, не стал стричь с живота, а, напротив, со спины, у него красиво разваливалось руно со спины и как бы стекало по бокам, пока вся овца не была освобождена от шерсти. Сноровисто поднял голую, сразу уменьшившуюся чуть ли не вдвое, с запавшими боками овцу и, как бы озоруя, поддав под зад пинком, отправил ее в загончик. Михал Михалыч так и ахнул, он где-то про себя уже поставил на этого дагестанца и ахнул от радости, что угадал и что так красиво закончил первым свое дело этот молодой стригаль.
Зрители поддержали победителя аплодисментами, но стригаль уже повалил вторую овцу и, как бы не замечая общего восторга, уже снимал со спины второе руно. Вслед за ним еще один из центра проводил обнаженную овцу в загон и вытащил оттуда новую. И вот наша красавица развернула руно и потрясла им перед зрителем, показывая цельность и красоту снятой шерстяной шубы, свернула руно бережно и принялась за новую.
Виталий Васильевич, сидевший почти рядом с хозяином, с секретарем крайкома, конечно же отметил с первой минуты стригальку-красавицу, и конечно же глаза его радостно засияли, когда девушка отпустила стриженую овцу и стала показывать руно. Ему сразу же вспомнился балет в Большом театре, куда он хаживал во время поездок в Москву, как заочник Академии общественных наук. Невольно вспомнил балет и невольно сравнил эту стригальку с балериной. Про себя подумал, что стригалька сильно выигрывает перед балериной и в гибкости движений и в красоте, и вообще эта девушка с машинкой и сильной руке, когда отложила готовое руно в сторону и смахнула пот со лба оголенной рукой, была ему ближе, дороже и желаннее всех столичных балерин. Собственно, стригалька эта была ему никто, она была даже не из его района, но сердце секретаря отчего-то переживало жгучую радость за эту степнячку. Ни прилипшие ко лбу колечки волос, ни даже потемневшие подмышки и капельки пота, сбегавшие к нежному подбородку, — ничто не портило ее прелести, а лишь подчеркивало привлекательность.
Мастера стрижки, а их было около десятка, работали с завидной ловкостью, но зрители были прикованы почти безотрывно к нашей красавице и к стригалю-дагестанцу. И они, то есть зрители, оказались правы, потому что первым закончил стрижку своих пяти овец дагестанец, о чем известил гонг. Среди женщин в победительницы вышла наша степная красавица. Судейский трубный голос объявил через мегафон:
— Победитель среди мужчин Лукманов Аман Мурат, колхоз имени Буденного, Ипатовский район. Его время — три минуты и четыре секунды!
Милая стригалька, в белой блузке с коротким рукавом, в косынке, стояла на своем месте, как на пьедестале победителей, загорелой рукой снимала пот со лба и слушала без улыбки.
— Белевцева Валентина Ивановна, колхоз «Большевик», Ипатовский район. Время, затраченное на одну овцу, — три минуты и восемь секунд.
Виталий Васильевич отчего-то не мог думать о главном, о сущности и смысле этого соревнования, о чем должен был думать секретарь горкома, мысли его протекали в стороне от главного, где-то рядом с этой Валентиной, и он не чувствовал никаких угрызении совести, потому что был еще очень молод и не всегда умел подчинять всего себя текущим задачам дня. Душа его, молодое жизнелюбивое сердце не подчинялись еще партийной воле, когда их хотели подчинить, а мягко и незаметно вырывались и своевольничали.
Последний стригаль, затративший на одну овцу 3 минуты и 15 секунд, вытирал пот рукавом рубахи, переводил дыхание, улыбался, собирая морщины на скуластом лице, и слегка кланялся публике, ничуть не смущаясь своим последним местом, потому, видно, что его овцы после стрижки выглядели красивее других, без порезов, без единого огреха, гладкие, как бы прилизанные, а руно также выделялось из всех своим изяществом и цельностью, как вывернутая дубленка. Со стеллажей убирались инструменты и руна.
Все. Соревнования закончились. Но люди неохотно поднимались с мест и покидали прохладный навес. Виталий Васильевич переглянулся с лидером, поглядел на одного, другого секретаря, и ему показалось, что все думали сейчас не о том, о чем положено, на всех, он видел, лежала тень Валентины. Возможно, он и прав был.
Покидая свои места, люди тянулись через двор, через улицу к Дому культуры, где будут подводиться итоги выставки и где с докладом выступит сам секретарь крайкома.
Михал Михалыч вернулся из Ипатова задолго до захода солнца, но домой не пошел, а поднялся в контору, в кабинет. Сел за стол и задумался. Стал вспоминать, на чем прервалось течение его директорской жизни. Что-то было перед отъездом на выставку, какая-то неприятность. Помнит, пришел, как обычно, в шесть, провел летучку, потом, буквально перед самым отъездом… ну вот, вспомнил, зашла бухгалтер и сказала, что подготовила денежный перевод на две тысячи рублей БРУООСу. Вот этот БРУООС и был той неприятностью, которая осела в нем где-то на глубине и сразу поднялась, как только он вошел в кабинет и сел за стол.
Две тысячи за один месяц БРУООСу. Буденновскому районному управлению оросительных и обводнительных систем. За что две тысячи? БРУООС отвечает за линии каналов и лотков, по которым идет вода на орошение полей. Как отвечает? А никак. Ведь на территории хозяйства следят за этими каналами и лотками сами рабочие совхоза. Но в случае неисправности вмешаться в это хозяйство они не имеют права. Если заилилось где-то — самим прочистить нельзя, прорвало где лоток, вода уходит, — тоже не смей поправлять, а звони в Буденновск, в это управление, жди, когда пожалуют, чтобы при них исправлять. И каждый месяц гони за это две тысячи, а бывает, и три тысячи, как в прошлом месяце.
Но БРУООС — не один. Михал Михалыч взял карандаш и стал прикидывать других нахлебников…
Райсельэлектро. Без них нельзя прикоснуться ни к сети, ни к трансформаторам. Вот вышел из строя этот трансформатор, или обрыв провода, или столб завалился, подгнивший, — ничего не трогай. Жди из Буденновска. А ведь срочно нужно исправить. На ферму воду нельзя подать, все стоит без энергии, скот не поен, коровы не доены. А надо ждать, надо связаться, вызвать. А ночью, когда ни с кем не свяжешься? Жди утра, а потом жди, когда-а приедут. И еще плати в месяц полторы тысячи.
Дальше. Арзгирский групповой водопровод. Это трубы и колонки. Ну вот вышла из строя колонка, труба проржавела. Дела тут — пустяк. Нет, жди из Арзгира. А до него сто с лишним километров. Правда, на месте у них дежурят четыре человека и маленький трактор. Вчера Михал Михалыч видел, как шпарил этот тракторишко через выгон на Непочетке. Где-то подхалтуривал, подрабатывал на пропой. Уедут куда-нибудь на берег Кумы, в тенечек, развернут самобранку и выпивают целыми днями. Попробуй найди их, когда понадобятся. И еще плати им. Сколько? Три тысячи. Грабеж.
И это не все! Дальше. Ставропольводавтоматика. Обслуживает насосные станции, которые качают воду из Кумы. Две станции построил совхоз сам, они как раз и работают бесперебойно. Но их могут вот-вот забрать, приписать к управлению. Есть три станции и от управления. То и дело выходят из строя. Опять плати — тысячу в месяц. Эти вообще рвачи. Такие акты, такие ведомости составляют, что никакой совести. Как бы урвать побольше, об этом только и думают.
Записал. И наконец, Сельхозтехника. На кой она нам нужна? Нет запчастей, и достать негде. Этим и пользуются. Запчасти она, эта Сельхозтехника, не продает, она сама их ставит в машину, заменяет неисправные. Но ведь не ставит. Ставят наши же люди, а они дерут деньги и за деталь, и за установку. Выходит втридорога. Почему? Кому это нужно? Неужели нельзя продать просто, как все другое продается, непосредственно совхозу, почему допускается такое мародерство? Вот вам деталь — ставьте сами, а платите за установку — нам. Не хотите платить — не получите ничего. Кому это нужно?
Но даже если бы Сельхозтехника ставила детали сама, все равно плохо. Приехали в девять-десять часов, в пять их уже нет. А если уборка? Кто же так на селе работает? И каждый месяц выложи им от полутора до двух тысяч.
Вот сколько совхоз да, видно, и колхоз содержит дармоедов. Кто выдумал?
Михал Михалыч не мог понять разумность этих порядков. Он начинал задумываться поглубже. А может, это так нужно государству? Может, оно таким путем не хочет выпускать вожжи из рук? Чтобы далеко не разбегались хозяйства в своей самостоятельности? Может, так? Но и с таким манером нельзя согласиться. Ведь мы же, руководители хозяйств, не из другого государства, не с другой планеты или системы. Мы тоже государственные люди. Нич-чего но понятно!
Может, это тоже эксперимент? Поиски новых путей? Но ведь эксперимент не может длиться вечно.
Каждый месяц совхоз платит десять — двенадцать тысяч. Кому? За что?
Разговаривал как-то с начальником Сельхозтехники. Как он считает, зачем она нужна? А кто же будет продавать технику, запчасти? Как это? Государство. Вот мы и есть государство. Нет, это не объяснение. Тут что-то не так.
Другое дело РАПО, это — эксперимент. Дело покажет — хорошо это или не очень. Пока идут споры. Можно подождать. Главное ведь, никто, ни один человек на земле не может взять и сказать: делай так и так, а вот так не делай. Вводи РАПО или не вводи РАПО. Нет таких людей, потому что нет такого государства, которое уже прошло этот путь. Мы первые, мы и должны искать. Мы и скажем потом другим, как надо. Впереди путь очень и очень большой, и на каждом шагу нужно самим искать дорогу, чтобы не сбиться с ноги.
Теперь это МХП. Тоже эксперимент. Одни хвалят, другие ругают. Сам управляющий межхозяйственным предприятием Виктор Трофимович — в восторге. Говорит, МХП — это единственно верный путь, это предприятие в одном кулаке держит всю технику района, отвечает за ремонт, за подготовку к страде, за кадры и так далее. Но ведь в совхозе техника тоже в одном кулаке; правда, Сельхозтехника сильно мешает. Нет, тут надо разбираться. Ломай голову. А если не ломать? Не думать об этом? Но и так нельзя. Привыкнешь не думать, тогда все пропало. Вот Савва Фотиевич говорит: не умничай, а выполняй. Нет, это не для меня. Сколько примеров, когда люди не умничали, а только выполняли, и теперь всем видно, чем обернулось. Нет, надо умничать. Если, конечно, способен.
Вот Калининский совхоз восстал против Сельхозтехники. Не стал платить, не стал пользоваться услугами. Добывал запчасти на стороне. Бился год, а потом пришел и сдался. Не получается. А мужик богатырь. Когда отказался от услуг, все думали, что этот-то вытянет. Ждали, чтобы после, вслед за ним объявить бойкот Сельхозтехнике. Не получилось. Но ведь это же не принудиловка! Как же так можно?
Встретился с красногвардейским секретарем на совещании в крае: как, говорю, Иван Васильевич, с Сельхозтехникой отношения у вас?
— А моя задача, — сказал он, — задушить ее. Вот как!
Пробовал с Анатолием Васильевичем поразмышлять, с председателем профсоюза. Действительно, швыдкий. А давай, говорит, Михалыч, пошлем ее к черту, эту Сельхозтехнику. В Покойном же отказался директор! И мы давай откажемся. Нет, говорю, в Покойном директор уже сдался. Ну, а мы, говорит, не сдадимся. Нет, не получится. Уборочная на носу. Через недельку начинать надо. А ну станет комбайн, станет трактор, наплачешься. Нет. Против не пойдешь. Сил нет. Надо к отцу съездить. К отцу. Там хоть вместе подумаем, и ребятишек свозить надо. Жена на курсах повышения в Ставрополе. Димке скучно одному — пускай поживет у деда, у бабки. И Володя давно не был. В воскресенье заберу ребят и поеду.
Так решил Михал Михалыч и успокоился. А сейчас на стрижку. Сел на «УАЗ» и помчался со двора.
Сразу же за магистралью, на зеленых картах, еще косили траву. Два «КИРа», поднявши хоботы, медленно ползали по зеленому полотну, набивали из этих хоботов травяной крошкой кузова автомашин. Рядом с желтыми полями полосы люцерны, по которым ходили «КИРы», резали глаза оскоминной зеленью, глубоким, насыщенным цветом. Михал Михалыч выехал на полевую дорогу, и сразу зеленые травяные полосы остались внизу, справа. А слева, на подъеме плоской горы, завиднелся сарай и мелкие постройки, погреб, склад, душевая, столовая. Сюда подгоняли отару и в иной день всю ее выпускали оголенную, побелевшую от снятого руна, выставившую свою худобу, костистые спины под знойное ослепительное солнце. Отдельные овечки были помечены зеленкой, это стригаль мазал порезанные места.
Михал Михалыч оставил машину возле бочки с водой и развалистой походочкой направился к сараю. Вошел в тень под крышу, и тут его встретил проворный мужичонка, засеменил рядом, стал докладывать. Михал Михалыч улавливал остренький запах спиртного, то и дело наносило этот запах от семенившего бригадира, но замечания не сделал, промолчал. Он знал, что бригадир не может не принять с утра, знал, что и положиться на этого проворного мужичка тоже можно. Бригадир держался хорошо, правда, немножечко заискивал, но никто не сказал бы, что человек выпил. А запах работе не помеха. Совесть у него есть. Это главное.
— Как сегодня? — спросил для порядка.
— Все как на конвейере. Сегодня отару могут забирать.
Михал Михалыч вошел в помещение, поздоровался с кем поближе, посмотрел на всю длину стеллажей, настилов, перед которыми стояли большей частью женщины-стригали. Они ловко схватывали овцу, заваливали на стеллаж, зажимали голову и начинали электрической машинкой с живота. Проделывали дорожку на животе, расширяли ее, обстригали ноги, шею, переходили к бокам, снимали со спины, точно как на состязании стригалей спускали голую овцу на пол, толкали под зад и вытаскивали из загородки новую. Расправляли руно, потряхивали им, как дорогим платком, сворачивали и отбрасывали в сторону, где другие женщины несли ее в специальный прессовщик. Набивали рунами бункер, расправляли мешковину, включали рубильник, и медленно начинал подвигаться бункер, выталкивая на решетку спрессованный и перевязанный тюк шерсти, упакованный в мешковину. Тут маркер краской ставил номер, вес, взвесив предварительно, брутто-нетто, и — все готово к отправке. Накопилась уже целая гора этих маркированных тюков.
Смотреть было приятно. Особенно старался парень. Он не у стеллажа стоял, а прямо в базке. Схватывал овцу и, как монгольский борец, заваливал прямо на пол и но хуже призера окатывал ее мягкими движениями руки с машинкой, выталкивал сразу из базка, заваливал вторую, и некогда было ему снять капли пота, сбиравшиеся на лбу, струившиеся ручьями через переносицу, по вискам, по всему загорелому лицу. Он старался. Он был артистом.
Он не один раз брал первое место на соревновании стригалей. Стал входить в роль героя, появилась надменность, неуправляемость, сильно портиться парень стал. Михал Михалыч решил попридержать его, в этот раз на соревнование не послал. Пускай немного поостынет. Герой все понял — и вот старается, доказывает, упивается мастерством, истязает себя, по́том обливается.
Михал Михалыч вышел, а тут хозяин отары, чабан.
— Что делать? — встретил он директора с ходу. — Куда теперь?
— Давай вместе думать, — развел руками Михал Михалыч.
— Все в пыль выбито. Куда девать ее? А их тыща целая. Возьму вот и загоню в село, прямо на бульварную улицу или в розарий к вашей конторе.
— Они розы не будут жрать. А если в лесополосу? Погоняй деньков пять, ну недельку. Как уберем где хлеб, так и выгонишь на жнивье.
— Ладно, пройдусь по полосе, травы там до черта, но кишкой вытянется отара, углядеть за ней трудно.
— Больше выхода нет, не вижу.
Чабан махнул рукой и пошел от директора, попыхивая сигаретой. За ним поплелись собаки.
Еще два, от силы три дня, и с овцой все будет закончено. Но куда их девать? Михал Михалыч ехал домой, и эта овца давила на него, голова пухла. Двадцать тысяч гектаров земли, почти все распахано. И двадцать восемь тысяч овец. Где их пасти? Все склоны, неудобицы — все вытоптано до пыли. Хорошо, что к уборке урожая дотягивают, но еще ни одного гектара не убрано. Одной недели не хватает. И эта неделя сводит чабанов с ума. И сам тронешься. Куда девать овец? Неужели нельзя так спланировать, чтобы хозяйства, где более подходящие условия для овцы, сделать чисто овцеводческими, а там, где хорошо с хлебом, сделать чисто зерновыми и не впутывать их в овцеводство. И овце было бы лучше, и урожай был бы выше. Разве мы без овцы остановились бы на семнадцати центнерах? Никогда. Мы бы ниже тридцати не сползали. Нет, кто-то на бумаге расписал, раскидал по хозяйствам и доволен. Калиновский председатель жалуется еще больше. Начали, говорит, с двадцати тысяч и каждый год прибавляют. Нынче, говорит, уже сорок тысяч овец держу, а земли те же двадцать тысяч гектаров. Жду, говорит, и в этом году прибавят. Там, правда, у председателя война идет с райкомовцами, с планирующими организациями, хотят сбить его с ног. Старые счеты. Председатель этот еще двадцать лет назад ввел безнарядные звенья в своем колхозе, весь колхоз поставил на этот путь. Ему — не давали. Дело новое, не суйся. А он — свое. Получал выговора. Теперь, когда по звеньям постановление есть, опять навалились, мстят за прошлое. Но мстят, говорит, планами на овцу. Каждый год прибавляют. Хотят сбить с ног. Овца мешает хлебу. Тут требуется сильное вмешательство со стороны. Сильная рука должна пройтись по этим планам и планировкам.
— Просили позвонить на кирпичный завод, — сказала Наташа, когда он вошел в свой кабинет.
— Ну здоров, здоров! Как живу? Бегаю, кручусь, верчусь. Такая наша жизнь. — Замолчал, сморщился, почесал голову, даже привстал и снова плюхнулся в кресло. — Ну, понял, Алексей, понял. Лады!
Но ведь от этого тоже не уйдешь. Все это тоже она, жизнь. Ну одному отказал, от этого отвернулся, от другого — и останешься один, а один в поле не воин. Алексей Алексеевич, он чем хорош? Деловой мужик. Хваткий руководитель. И человек свой. Кирпичный завод в Цыгановке, рядом с Казенником, а получи без дружбы хоть один кирпич. Черта с два! Надо поддерживать дружбу. Да и в конце концов… самому как? Он что — приговоренный? День и ночь вертеться? Отдых тоже ведь нужен? Или он не нужен директору? Где ж тогда взять силы для воспроизводства? Где, Михал Михалыч? Не надо быть рабом собственной совести! Директор кирпичного завода хочет отметить свой день рождения, приглашает в лесополосу. В пятницу, то есть сегодня, уезжает на ночь в Калмыкию за раками. В воскресенье приедет, вареных привезет, красных, горячих, целый бидон. Ну что ж, раки так раки.
Давайте, Михал Михалыч, везите Димку к старикам завтра, а не в воскресенье, как собирались, вечерком отвезите, потому что суббота — день рабочий, тут суббот не бывает, и воскресенье — тоже рабочее, тут и воскресений не бывает у директора. Отвезете, а вечером в ту же субботу вернетесь, сорок километров — не дальний путь. Зато в воскресенье, опять же вечерком, часам к пяти-шести, — в лесную полосу. И ребят захватите с собой, главных специалистов. Алексей-то Алексеевич с ними приглашал, со специалистами.
Вот и суббота. Поехали. Димка рядом сидит, приподнимается, чтобы лучше смотреть на дорогу, заваливается на сиденье, ничего не видит. К отцу пристает.
— Убери руку, — говорит отец. — Не лезь к баранке.
— Почему?
— Потому что мешаешь вести машину.
— А дай я поведу.
— Подрасти сперва.
— А Володя подрос?
— Подрос. Он у нас жокей. Видал, как на коне летает?
— На Тагильде?
— На Тагильде. И на другой может.
— А на машине может?
— Пока нет. На мотоцикле может.
— На мотоцикле и я могу. И на машине могу.
— Убери руку.
Володя сзади сидит, книжонку читает. В разговор не вмешивается.
Пронеслись мимо раскорчеванных полей, рыбхоз готовит площади под новые водоемы. Выворочен с корнем гигант тополь, комель с корневищем горой поднялся, торчит в небо… Пошли зеленые поля, смесь посеяна, магар, горошек и что-то еще. Провода бегут над головой по левой стороне, вдоль канавы. То опускаются, провисают, то опять поднимаются перед столбом. Щурки сидят на проводах. Машина — ближе, птицы взлетают, отлетят подальше вперед и снова садятся, ждут машину, но близко не подпускают. Перелесочек заструился на горизонте, марево на нем играет, чуть в сторонке башня на синем небе прорисовалась, силосная, а может, на ферме водонапорная.
— Володя, — Михал Михалыч оглянулся на старшего, — бураки в бригаде у вас закончили?
— Пропололи, — отозвался сын, не подняв головы.
— Как ребята, не устали?
— Привыкли.
— Не обижают вас?
— А кто?
— Ну мало ли.
Володя не ответил. Пускай читает.
— На конюшне был?
— Был.
— Ну и что там?
— А что?
— Ну как что? Может, из жеребят заболел кто, может, с конями что. Мало ли?
— Нормально.
Ага, читает. Ну читай, читай. Отцу некогда, хоть ты читай.
— Чего ты там читаешь?
— Золототрубов. О Буденном.
— На конюшне взял?
— Да.
Вот и Томузловка.
— Володя, выйди ворота открой.
Но уже услышана машина, сами открываются ворота, отец из-за них показался. Голова почти целиком седая, а лицо розовое, разогретое, что-то, видно, по двору делал.
Въехали. Кинулась мать, запричитала над Димкой, на руки его, поставила на землю. Молодец. Приехал. Но Димка застрочил по двору, в базок, на дерево полез, с дерева на крышу сарая.
— Дима! А ну сорвешься! Слезай оттуда!
Куда там. Два котенка прыснули за Димкой, на дерево, оттуда на крышу, сразу своего признали. Володя помог отцу выгрузить из багажника какие-то свертки, канистрочку пятилитровую отнес на кухню. И важно скрылся в хате, в комнаты пошел. Читать, конечно. Там тихо, прохладно. Сиди на мягком диванчике и читай.
Мать, немного расплывшаяся, вытерла запаном руки, поздоровалась с сыном, поцеловала директора в щеку. Провела рукой по лысине. Волосики, Миша, уходят, уходят.
— Ну идите с отцом погуляйте в саду, а я соберу пока.
Отворил калитку в сад.
— Виноград побрызгал уже?
— Давно. Глянь, как набирает. В зерно пошел быстро.
— Помидоры у тебя нынче хорошие, другой сорт.
— Мать где-то достала, переменили сорт. Ростовские, что ли? Не знаю.
— А крыжовник уже есть можно, гляди.
— Можно, можно, только попробуй, Москву видно.
Михал Михалыч взял ягоду, уже крупную, но покрытую мягкими волосиками, положил на зуб и скривился.
Прошли к абрикосам. Помолчали.
— Валя учится?
— Поехала повысить уровень. Вот Димку привез, одному парнишке скушно.
— А че, ему тут нравится. Ешь чего хочешь, лазий по саду-огороду, тут соседский есть такой же. Ничего-о. Не сомневайся. А Володя?
— Работает. Вот прибежал в субботу. На конюшню, конечно, но и домой заскочил.
— Вырос парень. Этот пошел уже. Ну, Миша, а сам ты как? Не заморился еще на своем директорстве?
Михал Михалыч рассказал отцу обо всех этих Сельэлектро, Сельхозтехниках, о других прочих, сказал, что платит им каждый месяц по десять — двенадцать тысяч, а вот какой в этом смысл, никак не поймет.
— Ну, вот комплекс, ипатовский метод, это другое дело, это очень хорошо. В комплексе что? Там два десятка комбайнов, там сварочная, там заправочная, звено техобслуживания, АТО, автомобиль техобслуживания, техпомощь, столовая, полевой вагончик с наглядной агитацией, душевая, коробейник с квасом и сигаретами, звено сопутствующих работ, ну решительно все. Вышел комбайн в поле, для комбайнера и для техники все на месте, никуда не отвлекается. Это комплекс. Прекрасно. Но зачем мне кто-то будет починять водопровод, когда я сам могу все это сделать, и в десять, раз дешевле, зачем мне продают запчасть только с условием, чтобы я платил и за ее установку. Зачем все это? Какой тут интерес у государства? Не пойму.
— Я тут тебе, сынок, не советчик, отстал порядочно. У нас тогда что было? МТС — и все. Она нам все делала, а мы платили. Ну были трения, неурядицы, но все это можно было наладить. Отменили. Не знаю, кому они мешали, эти МТС? А ваших контор я не знаю.
— Ты же у меня за маршалов, за командующих решаешь стратегические вопросы, думал, и с этим разберешься.
— Нет, тут сложней дело.
— Помню, старый директор, Савва Фотиевич, говорил мне: не умничай, а выполняй что положено. А как выполнять, когда в голову само лезет? Этот говорит: не умничай, выполняй что велят, стой на чем стоишь, а другой, швыдкий Анатолий Васильевич мой, профсоюзный начальник, этот — только вперед, ломай все старое, все отжившее, только вперед. И тот и другой — во что бы то ни стало: стой или иди! Тоже задумаешься. Они ж не одни такие. Сколько помню, такие кругом.
— Тут я тебе отвечу. На фронте ясно все. Почему? Потому что все упирается в жизнь или смерть. Вот было еще в Белоруссии. Держали мы одну высотку. Держали ее долго, приказ был такой — держать. И был у нас командир взвода такой как раз: не умничай, а выполняй, стой насмерть. Ему стали говорить, что высотка, мол, не имеет значения военного, а людей теряем. Нет, стоять. Приказ такой. А силы главные давно отступили, может, про нас и забыли вовсе, а может, не управились приказ дать к отступлению. Стоим. Одну атаку отбили, другую — тоже отбили. А людей все меньше. Люди гибнут. Вот и ночь подошла. А немцы обтекли высотку и уже в тылу у нас ракеты бросают, у них уже новые дела, а мы стоим. Утром опять атака, опять отбили, но уже с гранатами, с большой кровью. Тогда один отделенный командир и говорит взводному: ты, говорит, зачем людей губишь? Немцы уже в тылу, обошли нас давно, а ты кладешь людей зазря, за эту никому теперь не нужную высотку. Надо, говорит, отвести остатки наших сил для новых сражений, а не оставлять их тут на погибель. А взводный отвечает: не отдадим врагу высотку, будем стоять насмерть. Уперся. Отделенный был молодой паренек, горячий, обозвал тупицей, дураком взводного, а сам повернулся и через плечо сказал взводному: ну и гробь людей и сам гробься, а я не дурак, я пойду и буду сражаться по-умному. Вскинул автомат и пошел. Взводный налился краской и закричал: назад! Назад, сержант, или буду стрелять! Сержант только шагу прибавил. И тут взводный вынул пистолет и прицелился. Крикнул еще раз и выстрелил в спину. Молоденький сержант упал. Ни по-умному, ни по-глупому уже не мог он сражаться. Упал. А жизнь у каждого одна.
Вот и задумался я тогда, все мы тогда задумались. Тихие стояли, смотрели, как труси́лись руки у взводного, когда стал пистолет на место, в кобуру засовывать. Тогда, конечно, мысли раздваивались, то хотелось на сторону убитого сержанта стать, то на сторону взводного. А теперь, я часто про это вспоминаю, теперь уже спокойно можно разобраться. Я так думаю: в людях, в людском море, идут две главные природы, одна — стой насмерть, не умничай, как говорит твой старый директор, выполняй, и все, другая — думай, ну, как ты говоришь, умничай, пораскинь мозгами — нужно ли стоять насмерть, выгодно ли для людей и для человека, а также для всего дела стоять или не выгодно. Должен выбрать, если ты не дурак. Уметь надо выбрать. Вот и суди. Кто прав? Кто нужней? Я думаю так: никто не нужней, никто не прав, потому что оба правы. Если бы таких лейтенантов, взводных, не было на той войне, мы бы знаешь где были? За Уралом, вот где. Но и с другой стороны, если бы только они одни были, эти лейтенанты, где бы мы сейчас были? А там же, за Уралом, если не дальше. Почему? А потому что только стоять насмерть и выполнять что приказано — дело не всегда подходящее. Ну стой, а соседи пошли дальше, обогнули высотку и пошли, отступили немного, подсобрались с силами и — в контратаку. И не только ту высотку, а и много других отобьют у врага. Но на войне бывало, что отступать-то некуда. Когда за спиной, например, Москва стояла или когда под Сталинградом, там тоже некуда было отступать. На войне был прав этот взводный, а в мирное время — другой разговор. Тут стоять и не думать, не умничать то есть, совсем нельзя, затопчут, если отстанешь, а отсталых, этого ты не помнишь, отсталых, говорил товарищ Сталин, бьют. Вот что.
Сын, Михал Михалыч, улыбался и крутил круглой головой, никак не мог поверить, что это отец так рассуждает.
— Да ты, батя, просто стихийный диалектик.
— А ты не смейся, я это из своей жизни вывел. А вот тебе, сын, советую: не становись ни на ту, ни на другую сторону, а держись так, чтобы в тебе и та сторона была и другая. А для этого, конечно, надо думать. Выбирать каждый раз. Выбрал, где правда, тогда стой насмерть. А увидишь, что не на полной правде остановился, насмерть не стой, ищи полную правду. Такое теперь время пришло.
— Ну спасибо, батя. Ты даже не подозреваешь, сколько наговорил нужного для меня.
И опять покрутил головой, коротко поглядывая на молодого еще старика. Ты ж гляди, и отец как поумнел. Видно, правда, война — большая школа, больше не бывает. Ну ладно, пошли ужинать, мать зовет.
Столик стоял на дворе, рядом с летней кухней. Уже был заставлен столик, накрыт. Куры отварные, ножки торчали из тарелки, лапша разлита по мискам, вареники разогретые шипели под крышкой на сковороде. Сели на скамейки, тут же два котенка юркнули под стол, начали тереться об ноги. На порожек хаты вышел Димка, он тер кулаком глаза и ревел с натугой, не от боли, видно было, а так, привлечь внимание. Подревывал и искоса поглядывал на застолье, видят или не видят его отец и дед с бабкой.
Увидели, услышали, конечно.
— Ты что там, сыночек? — Отец встал, подошел. — Иди позови Володю вечерить.
Подпрыгнул, бросился в хату, и через минуту вышли вдвоем. Михал Михалыч поднял принесенную матерью канистрочку, налил в стаканы себе и отцу, немножко матери, попробовать. Вино красное, рубиновое. Отец поднял стакан, посмотрел на свет.
— Новое вино, такого не знаю. Откуда?
— Соседи угостили. Орловский директор.
— Что за виноград? Не пойму, — попробовал чуть-чуть отец и задумался.
— Не отгадаешь. Это купаж. Виноград черный, прасковейский раньше назывался, или черный кизлярский. Процентов пятнадцать белого добавляют к этому черному — и получается Асыл-Кара. Без добавки, один черный, вяжет чудок. А с добавкой — бесподобный вкус.
— Да, не дураки орловцы, — похвалил отец и с наслаждением выцедил стакан.
Мать попробовала.
— Вот, отец, винцо дак винцо. — Тоже понравилось.
— В секрете держат. Ни у кого такого нет.
Димка потянулся к стакану. Тебе нельзя, рано тебе. Димка опять загундел. Дед разрешил лизнуть. Димка сглотнул и сразу повеселел.
Ребятам бабушка открыла вареники. Под крышкой еще постреливало масло на горячей сковородке. Димка доставал вилкой, макал в сметану и размазывал по щекам, обжигался, дул на вареник, но все же управлялся с ним. Очень он их любил.
— Ну, — сказал Михал Михалыч, — давай, отец, на посошок налью, и поедем. На посошок и за тебя. Я, мама, думал, наш батя стратег, а он еще и философ.
— Поживешь, сынок, с его, и ты станешь философ, — сказала мать. — Ну, за здоровье. — И подняла свой стакан. Чокнулись. Выпили. Михал Михалыч поднялся. Надо ехать. Едва он подошел к машине, Димка начал карабкаться на подножку.
— Нет, сыночек, побудь у бабушки с дедушкой, пока мама приедет.
— Не побу-у-у-ду-у… — и опять в слезы. Отец взял его на руки, приласкал, уговорил и притихшего опустил на землю. Мальчишка угнул голову, круглую, как у отца, и бочком, бочком подобрался к хате, поднялся на приступки и оттуда исподлобья стал смотреть на отца, на машину, на брата, который уезжал с отцом. Был Димка такой удрученный, что хоть сам плачь. Отец вернулся к нему, поднял на руки, попрощался и поставил на приступки.
Дед открыл ворота. Машина всхрапнула и задом выкатилась со двора.
Ученый социолог, Пашкин друг, не захотел ждать ни уборки урожая, ни даже выставки племенного овцеводства в Ипатове. Уехал за два дня до нее.
— Поживите, — говорил Михал Михалыч, — вот начнем хлеб убирать, поглядите. В полевом стане побудете, материал хороший соберете…
— Спасибо, Михал Михалыч, много вам благодарен, но у меня тоже свои дела. У каждого свое, — отказывался социолог, смотрел перед собой в землю, копался в бороде и изредка вскидывал глаза, виновато и смущенно обнимал ими коренастую фигуру директора и снова опускал в землю.
Пашка Курдюк тоже уговаривал остаться, пожить еще хоть с недельку. Он уговаривал потому, что думал, и с Валей поделился своими думками: может, не поправилось в этот раз Егору Ивановичу в их доме, где в первые дни его приезда еще жил Валин племянник из Сибири. Но племянника тут же проводили, и Егор Иванович один занимал просторную и уютную залу, спал на тахте на свежей простыне, под хорошим одеялом с пододеяльником.
— Может, не так чего, дак скажи, Егор Иванович, может, чего не ндравится, — недоумевал Пашка, а Валя молчала, видно, обижалась: чем-то недоволен москвич, чем-то не угодили ему. Обижалась Валя.
— Ради бога, — отговаривался Егор Иванович, — не думайте ничего такого, просто у меня и правда много дел в Москве и надо поспешать. — Он даже трогал Пашкино плечо, чтобы тот не думал ничего плохого. — Другой раз, Паша, будет посвободней, поживу.
— Съездили б на рыбалку в рыбхоз?..
Егор Иванович виновато улыбался и опять трогал Пашкино плечо:
— Другой раз, Паша. Другой раз.
— Ну, гляди, Егор Иванович. Мы всегда рады. Приезжайте как домой.
Ученый социолог собрал туалетные принадлежности в желтый саквояжик и вот стал на пороге.
— Ты обожди, Егор Иванович, я ж отвезу тебя, — сказал Пашка и пошел к себе одеваться. А уходя, крикнул Вальке: — Ну че стоишь? Давай, где энта рыба?
Валя бросилась во двор, под сараем сняла вяленого сазана, завернула в газетку «Советское Прикумье» и принесла на кухню, положила на стол. Пашка быстро натянул выходные брюки, чистую рубашку, схватил этого сазана и сам запихнул в саквояж ученого. Егор Иванович не перечил, не стал обижать отказом.
Пашка повез Егора Ивановича в Буденновск, на автобусную станцию. Мог бы и до самых Минвод, до самого аэропорта, но туда отчего-то на этот раз не захотелось везти, что-то в душе мешало ему быть до конца гостеприимным и щедрым.
Егор Иванович за ручку попрощался с Валей, пригласил в Москву, если придется быть, чтоб заходили, у Пашки адрес записан. Уехали.
Быстро выскочили на магистраль и знакомым-перезнакомым Буденновским трактом понеслись на Пашкином «жигуленке». Это уже четвертый раз Егор Иванович приезжал в это село и останавливался у Пашки, уже стал считаться его другом. И если первый раз Пашка, польщенный тем, что ученый кандидат наук из Москвы согласился остановиться в его богатом доме, смотрел на него снизу вверх, даже немного робел перед большим человеком, который сразу же преподнес ему свои книги, то потом постепенно привык, освоился, стал даже анализировать высокого гостя, а иногда и поднимался в своих размышлениях над Егором Ивановичем. Первый раз это произошло, когда Пашка узнал, что социолог не любит и не хочет знать про музыку, с которой Пашка давно уже сдружился, Бетховен там, Моцарт и так далее. Я человек простой, говорил кандидат, и этих Бетховенов не люблю. Не-ет, думал тогда Пашка, не в простоте дело, есть, Егор Иванович, и у тебя темные местечки, в большой твоей голове, есть. И вот в смысле понимания общего положения — тут тоже Пашка седьмым своим чувством улавливал изъян в размышлении ученого о жизни.
Ничего этого Пашка, разумеется, не говорил вслух, не высказывал также самому кандидату, но про себя уже анализировал, смелел. Вот же бородой позарос, думал Пашка, поглядывая в зеркальце, где покачивалась кудлатая голова кандидата. Зачем борода? Конечно, дело хозяйское, но и нам думать не запрещается. Зачем? Ничего так просто не бывает, все имеет свою причину, анализировал Пашка. Иван Егорович молчал, лицо его, вернее, маленькие колючие глазки были очень серьезны и привычно сверлили перед собой пространство, налетавшее на ветровое стекло. Очень серьезен и задумчив был ученый. А Пашка анализировал про себя, иногда показывал крупные зубы, осклабливался, чему-то своему улыбался. Все прошел Пашка на своем веку. И шабашничал, строил для колхозов и совхозов всякие помещения, и рыбу, то есть сомов, ловил на продажу вместе с Валькой, и сусликов вылавливал в голодный год, и капканы ставил на хорька. Вот он, хорек этот, увиделся Пашке в зеркальце, отчего-то его вспомнил сейчас. Ни обкладная борода ученого кандидата, ни кудлатая голова даже отдаленно не напоминали хорька, а вот же хорек. Задумается социолог, поставит неподвижные глазки вперед, и в волосьях, пегих с проседью, откроется черный провал, ямка такая, там рот должен быть, скрытый волосьем усов и бороды. Чуть откроется черный провал и так застынет в одном расположении, и кажется Пашке, что еще минута, другая — и из этой черной дырки вырвется короткое хрюканье, как у хорька. Вот откуда хорек пришел в голову. Но ведь хорьки не хрюкают, вдруг всполошился Пашка. И тут же поправил себя. Нет, чего же, этот хрюкает. Было очень занятно видеть в ученом кандидате хорька. Занятно и не боязно. Пашка сообразил, что нельзя так анализировать, ведь кто он и кто этот Егор Иванович. Разницу понимал, а не боялся. А че, думал он, небось Егор Иванович, когда книги свои пишет, тоже сравнивает все со всем. Потом, это же интересно, глядишь и видишь в человеке — кого? — хорька. И похоже! Ни дать ни взять, вот на суслика ничуть не похоже, а на хорька — как две капли. И Пашка осклабливался, зубы показывал. От удовольствия даже закурить схотелось. Он достал сигаретку и ловко чиркнул спичкой, но отрывая рук от баранки.
Проанализировал Пашка этого бородатого ученого московского и остался довольным. Не-ет, Паша, не ухмыляйся, не по зубам тебе этот человек, не думай, что схватил ты его за бороду, даже сравнил, не-ет, тут ты, Паша, обмишулился, у него, брат, на черном рынке книжки ходят по двадцати рублей за штуку, а в магазине ты не достанешь его книжек. Не думай, что так это просто. О нем в заграницах знают кому положено. И с нашим большим начальством дружен. Так что успокойся, Паша. Займись чем-нибудь попроще. Этот орешек не по твоим зубам. Поумней тебя люди не могут проанализировать его.
— Ну че, писать будешь про Цыгановку? — спросил Пашка.
Егор Иванович откашлялся, прочистил горло, подумал, в бороде покопался.
— Буду.
— Чего?
— А уж чего-нибудь напишу, — сдержанно ответил Егор Иванович, а самого просто распирало внутри от веселого замысла. Собственно, и заспешил Егор Иванович оттого, что готов уже материал, готов замысел ударной статьи, смелой, яркой, как всегда, острой. Ходил социолог по селу, дотошно выспрашивал руководителей, главных специалистов, ездил с директором по полям, дома с Пашкой вел разговоры, но никак ничего не приходило в голову, не попадалось под руку. И вдруг напал на этих нахлебников, вечером в конторе Михал Михалыч поделился с кандидатом своими заботами по поводу всяких контор и управлений, выкачивающих из хозяйства деньги. Стал перечислять все эти Сельэлектро, БРУООС, Ставропольводавтоматику, Сельхозтехнику и так далее. Сразу вспыхнуло в воображении, зажглось, стал он записывать все подробно. И на другой день решил отчаливать. Лучшего тут ничего больше не найдешь. А это прямо горит и светится. Надо домой, пора. За крепким, как камень, низеньким лбом перекипали веселые мысли, хлесткие слова, яркие и острые образы, заимствованные у народа-языкотворца, с которым он, Егор Иванович, как считал сам, варился в одном котле с самого нежного возраста. Он уже видел заверстанную в полосу свою статью, и на душе становилось как-то мстительно и сладко.
Пашка не знал, о чем собирается писать ученый кандидат, но он помнил его разговоры о бардаках, в которых тот любил копаться, чего-то и тут нанюхал, раскопал. Пашка сам любил поговорить о неполадках, о злоупотреблениях на месте и во всем масштабе, но все время, всю жизнь заниматься этим — не представлял, помрешь от скуки. Он не понимал и законов социологической науки, законов, по которым живут и развиваются ученые люди. Если у кого талант критический, он и будет всю жизнь ее пилить, критику, если талант радостный, будет все время радоваться, и так далее. А у Егора Ивановича страсть к обличениям, можно сказать, в крови, в его природе и в его наследстве. У него отец таким был. Веселый был мужик, отец кандидата, веселый и умный, но и едкий. Хозяин забористый. Все неурядицы, все несчастья и неудачи своих сельчан и вообще все неудачи и промахи объяснял человеческой глупостью. Бедный мужик — значит, ума не хватает, хозяйство развалилось — значит, дурак хозяин. Соседи и сельчане вообще побаивались его острого языка. Он вроде и ласково, но сверху, снисходительно поучал всех: что ж ты, дурачок, делаешь? разве ж так можно?! А в разговорах мужиков, обсуждавших свое положение, часто можно было услышать знакомый отрезвляющий голос: ты что говоришь, дурачок, соображаешь? Помолчи лучше, людей послушай. В колхоз отец ученого кандидата не стал записываться и своим знакомым говорил: куда ты, дурачок, лезешь? Ты подожди хоть немного, как у них пойдет, а там видно будет. Чего прешься не подумавши!
Когда пошли колхозы в гору, все стало налаживаться, он продолжал выжидать и сопротивляться. Посмотрим, говорил он, как у них дальше пойдет. Не выйдет у них с колхозами, ума но хватит. И так далее.
Радовался каждому промаху колхозников, каждой неудаче. И Егор Иванович, тогда еще Егорка, повсюду следуя за отцом, впитывал его ум и характер, перенимал его словечки и суждения, его понимание жизни. Егорка слышал, как отец уже в конце тридцатых годов, когда с колхозами уже было все ясно, когда назад путей уже никаких но было, выбиваясь из сил, сопротивлялся, не вступал в колхоз до последнего и зло бросал дома в чьи-то адреса: «Дурачье!» Все помнил Егор Иванович. И теперь сам часто своим товарищам по науке, не мужикам уже, а ученым людям, говаривал: «Ну что ты плетешь, дурачок?! Неужели не понимаешь?» И так далее. И вскрывал язвы современной ему действительности, обличал всевозможные бардаки и неполадки и считался смелым, острым мыслителем. Пользовался уважением как среди товарищей, так и среди начальства. Потому что критика, а тем более яркая, талантливая критика, считалась полезной и необходимой для процветания Родины. Тут интересы общества и Егора Ивановича полностью совпадали. И редко-редко кто знал или догадывался, что потребность в критике у общества и у Егора Ивановича имела разные источники, совершенно, можно сказать, противоположные. У общества это шло от желания с помощью критики освободиться от всего, что мешает двигаться вперед, к сияющим вершинам, у Егора Ивановича причиной и источником были частично природная тяга, наследственная склонность насмехаться над человеческой глупостью, над несовершенством любого рода, частично же всосанное с молоком матери мстительное чувство за отца, которого в конце концов по злому навету оклеветали и отправили в отдаленные края, где он в свое время и скончался, а если брать шире, то обида на обстоятельства, на ту же коллективизацию, которая порушила и погребла в общем кургане мечту о столыпинско-хуторском рае, что долгие годы согревала души всего семейства — отца Егора Ивановича, матери и самого Егорки. Гибель этой мечты повлекла за собой гибель отца в сибирских лагерях, смерть матери, потерявшей прежний интерес к жизни. В самом же Егоре Ивановиче отозвалось это не совсем обычно. В молодом организме эта гибель не уныние вызвала и потерю интереса к жизни, а, напротив, разожгла в нем интерес, сделала его натуру еще более деятельной, еще более энергичной, наполнила его исследования, его потаенные мысли какой-то особой, мстительной радостью, питаемой нашими многочисленными недостатками и просчетами, нашими язвами, что так и бросались в глаза в определенные времена.
Словом, Егор Иванович слыл в своем кругу веселым, удачливым, смелым и острым, во всем преуспевающим социологом. И домой возвращался теперь, вследствие того что материал подходящий попался под руку, весьма довольный, с приливом новых вдохновений.
Пашка всю дорогу от нечего делать анализировал Егора Ивановича, искал, например, причину, отчего это кандидат завел такую бороду. И ведь доискался. В зеркальце он разглядел, как сквозь спутанные волосы бороды и усов, сквозь этот рыжеватый покров просвечивалась серыми кусочками кожа ученого кандидата. Пашка мысленно расправлялся с бородой, сбривал ее, и перед ним открывалось сырое, как неподошедшая опара, лицо, бледное, бескровное, неинтересное, не отвечающее самому духу Егора Ивановича, а главное — похожее на обескровленного голодом насекомого. Пашке самому становилось неприятно от своих открытий, и он внутренне стал одергивать себя, переводить свои мысли на другое.
Егор Иванович тоже про себя думал о Пашке, перебирал его сельскую жизнь, весь его обиход, достаток и удачливость.
— Паш, — слегка повернувшись к Пашке, спросил Егор Иванович, — небось в Цыгановке считают тебя куркулем, а? И машина у тебя, и дом видный, и в доме всего хватает. Считают?
— А то нет, — осклабился Пашка. — А я думаю, нехай считают хоть а кого угодно, я все своим трудом наживаю, никогда ни у кого соломинки но крал и в казну никогда не запускал руку. Тебе Валька не говорила, песню про нас составили, поют детишки: «Пойдем вперед за Курдюками…» Ага, детишки глупые распевают, они ж от кого берут, от родителей, от отца с матерью. Значит, ктой-то завидует, не спит спокойно, песенки составляет.
— Это мне понятно. Я ж, Паша, сам деревенский, и мне все это близко и понятно. Не обращай внимания.
— А я эта, и не обращаю, гы-гы… Пехай составляют, нехай поют, раз охота есть.
Егору Ивановичу Пашка был по душе, приятен именно из-за своей удачливости в жизни, из-за ловкости и умения работать. И Пашке нравился ученый социолог своей какой-то злой веселостью, а эти хорьки да насекомые — это так, от игры ума, Пашка ведь тоже не последний дурак на деревне, тоже ум играет, когда хочет играть. Он бы и в Минводы мог отвезти Егора Ивановича, если бы не такой неожиданный, внезапный отъезд его, заставший врасплох и Пашку и Валю и даже немного обидевший их. Да и анализировал Пашка только исключительно для того, как он сам догадывался, чтобы приблизить к себе ученого, чтобы он не отдалялся от него, не выделялся, ведь все равно человек, хоть и ученый.
Высадил Пашка Егора Ивановича на автобусной станции Буденновска, попрощался душевно и кинулся сразу в универмаг.
Сережа Харченко махнул вечером к Зоиному дому. В полевом стане, где он последние дни ночевал, в скверике, под сливами и яблонями, росли розы — целый сад. Тут он и нарезал свои букеты.
— Ты гляди, Сергей, — заметил однажды начальник, Дмитрий Иванович. — Если невеста хорошая, разрешаю, если так себе — наложу штраф.
Сережа покраснел, но розы кое-как газеткой прикрыл, сел на мотоцикл и рванул к лесной полосе.
Зоина мать открыла калитку, всплеснула руками:
— Да у нас еще вчерашние не завяли! Куда столько?
Но Сережа ткнул букет молча, несмело улыбаясь.
— Ладно, передам, нехай на ферму несет, чтоб коровы больше давали молока.
Сережа немного обиделся. Зоя бы так не сказала. Ну да ладно. Повернулся и улетел, чтобы явиться попозже.
Когда вернулся, слегка посигналил, боялся, не услышит, не выйдет, а сегодня последний день, последний вечер.
Выскочила Зоя. Хитровато улыбается. Отчего? Так, ни отчего. Просто от радости. Просто вспомнила корову, подошла к ней с аппаратом, а она повернулась и улыбается.
— Не веришь?
— Почему? Верю. Коровы все улыбаются. Я это давно знал.
— Нет, ты смеешься. Надо мной.
— Не смеюсь… Сегодня последний вечер у меня. Завтра начнем.
— А куда мы поедем?
— Давай в Казенник!
— Давай.
Зоя, как заправский кавалерист, вскочила в седло и крепко обхватила Сережу.
— Ну?!
Они не поехали мимо старого артезиана, в улицу, что ведет к Казеннику, ну их, этих сплетников, сразу начнут: во, гляди, гляди, Зойку уже повез какой-то, вон они. Нет уж. Сережа выскочил к выгону и повернул направо, на магистральную дорогу, а там, возле кирпичного завода, повернет на Казенник. Так и сделал. Остановился не на пляже, а переехал по плотине на другую сторону. За плотиной была старица Кумы, — когда спрямляли речку, осталась в этом месте старица. На берегу, где хотел остановиться Сережа, сидели какие-то гуляки, мотоцикл с люлькой, даже два мотоцикла и их кучка. Распивали под тополем на берегу. Солнышко уже путалось в заречном леске. Хорошо сидели ребята. Сережа отвернул на берег озера. Тут, правда, на голызне, у всего мира на виду, но зато — никого. На противоположном берегу, на пляже, еще маячили фигурки, а тут никого. На скате насыпи положил мотоцикл, а сами сели возле трубы. Труба, толстая, в обхват, тянулась из озера через плотину на лужок, куда спускали лишнюю воду, обычно весной, после таянья снегов и первых сильных дождей. Труба была еще горячая от дневного солнца, и сидеть на ней нельзя было, обжигало.
— Пойдем? — Сережа показал на воду. — Раздевайся.
— Ты что?
— А что, никогда не купалась?
— При людях купалась, а при тебе нет.
— Ну ты даешь! А как же мы будем потом?
— Потом суп с котом.
— Ну как хочешь, а я пошел.
Сережа быстро сбросил брюки, рубашку и в красивых плавках, в шашечку, в красно-синюю клеточку, поднялся на трубу и пошел по ней. На фоне зеленоватой глади, крепкий, загорелый, с сильной мускулистой спиной, цепкими ногами, он стоял уверенно на этой трубе и — пожалуйста, гляди сколько хочешь, мне не жалко. Фигуру показывает, подумала Зоя. Ну и показывай… А правда, красивый. И где-то в глубине шевельнулось: я, думаешь, хуже.
— Прыгай, Сережа!
— Давай ко мне!
Зоя потихоньку покачала головой. Нет.
— Эх, ты! — И Сережа пробежал до уклона трубы, где она уходила вниз, в воду, прыгнул с веселым криком вниз головой и вынырнул далеко от берега. Плавал, нырял, и ему было хорошо, как никогда, потому что за каждым его движением следит она. Сила играла в нем, он прекрасно работал руками, плыл так, что полспины было наружу, сильные мышцы перекатывались под лопатками и держали его в полводе.
Далеко от Зои он нырнул и через несколько минут показался возле трубы. Упираясь в дно, стрелой прошел под водой и вынырнул тут, перед ней. Зоя ойкнула и подошла к берегу.
— Вылезай, хватит. А то завидно.
— В чем же дело? Давай!
— Хватит, вылезай, уже солнышко садится.
Сережа вылез. Закинул голову, руками прошелся по волосам, выжал из них воду, постоял на трубе, просыхая, и быстренько оделся.
— Вот сядет солнце, не замерзнешь?
— Согреешь.
— Думаешь, если ты комбайнер, так тебя сейчас все согревать начнут.
— Зачем все? Все мне не нужны. Ты согреешь.
— Умный очень. Чего это я согревать буду?
— Чтобы не замерз.
— Ну и мерзни, сам виноват. Артист какой.
— Не нравлюсь?
— Мне?
— Конечно, тебе. Кому же еще?
— Будешь всем фигуру свою показывать.
— Глупая ты. А я умный.
— Ну и ладно.
Они поднялись на плотину и пошли рядом в сторону кирпичного завода, туда, где виднелись еще старые кручи с птичьими норками.
— Зоя, а ты меня будешь ждать?
— Сколько?
— Десять дней. Пока не закончим.
— Буду.
— А если кто еще принесет розы? Что сделаешь?
— Кто принесет?
— Мало ли.
— Принесет, тогда возьму, конечно, и скажу, чтобы тебе спасибо передали.
— Выкручиваешься. А ты ответь!
— Глупый ты. Если хочешь знать точно, я подожду десять дней.
— А если не десять?
— И не десять тоже.
— А в армию пойду. Как тогда?
— И тогда так же.
— Все так говорят, а потом — раз и замуж выходят.
— Я не выйду. За кого выходить, если ты в армии будешь?
— Не знаю.
— Ну и не знай. Тогда я вообще не выйду ни за кого. Даже за тебя.
— Я из армии приду не такой, как сейчас. Я тебе не выйду тогда, будешь у меня знать.
— Ох, ох, испугалась!
— Увидишь.
— Чего увижу? А ты, глупый, разве не видишь, что я тебя хоть сто лет буду ждать. Не видишь?
— Сейчас не вижу.
— Тогда вези меня домой.
— Иди пешком.
— И пойду.
Зоя повернулась круто и пошла быстрым шагом.
Сережа догнал в три прыжка, схватил сзади и бросил Зою себе на плечо, понес как сноп. Зоя ногами колотила его по спине. Он снял ее и, обхватив талию, стал спускать на землю. Платьишко оставалось на месте, под Сережиными руками, а сама Зоя скользила вниз в его руках, в кольце рук. Достала носками до земли и замерла. Стояла без всякого стыда, оголенная. Да еще прижималась к Сереже, замирала от ужаса.
Тихо, на ухо, он сказал ей:
— Не стыдно с задранным платьем стоять перед всеми?
— Где все? — шепотом отозвалась Зоя. — А ты бандит нечестный.
— Я честный бандит.
— Нет, не честный. Если честный, тогда прикрой меня…
Сережа стал скатывать легонькое платьице вниз, прикрывая Зою; ладони плотно касались Зоиного тела, она вздрагивала, шепотом ойкала, но терпела. Крепко, рывком прижалась к нему и отпрянула.
— Поехали.
— Поехали.
Сегодня Зоя пришла пораньше. Мать еще не ложилась. Чего рано прикатила? Не поругались?
— Чего это нам ругаться? Кто он мне?
— Ну, знаешь, не юли. Знаем кто. Вот в армию уйдет — наплачешься тут.
— Не наплачусь. Нужен он.
— Не говори так, девка. Нехорошо.
— Я ждать его буду, мамка.
— Другое дело. Ждать дело женское.
А Сережа, легкий как ветер, прилетел на стан и сразу в постель. Сетка проваливается, лежишь согнувшись, но Сережа ничего этого не замечал. Он уснул сразу. И забыл про все. Его не было на этом свете. Он спал. И никаких снов. Что-то смутно омывало его, вроде он летел все время куда-то, то ли над землей, то ли над небом, непонятно и смутно, будто летел, и все. Больше ничего.
Не успел еще спуститься на твердь, как проснулся и сразу вскочил на ноги. Сказал себе: в шесть — и точно в шесть проснулся. Уже гомонили голоса. И светло за окном. В углу спал его помощник, тоже Сережа, девятиклассник. Подошел к его койке, схватил за пятку, тот вздрогнул и с маху сел на матраце. Протер глаза.
— Уже, да?
— Уже.
Что пацанам шесть утра?! Да ничего! Скок-прыг, прыг-скок, к рукомойнику, ополоснул лицо, двинул туда-сюда руками — вот и зарядка. Выпили водички из бассейна — и готовы. Взрослые дяди вразвалочку, а они бегом к своему комбайну. Опять пацанов этих набрали. А что пацанов? В прошлом году кто первое место взял? Пацаны. И нынче поглядим еще.
Сережа Суровенко, помощник комбайнера, то есть Сережи Харченко, показывал дорогу на их поле. Им еще вчера поле определили, когда старший Сережа был с Зоей. Суровенко и сам мог бы сидеть за штурвалом, но другу хотелось первому сделать заезд, сделать первый гон. Оба они одинаково владеют машиной и будут посменно сидеть за этим штурвалом, но есть все-таки комбайнер и есть его помощник. Так положено. Харченко в десятом классе уже отработал помощником, теперь пускай походит в помощниках Суровенко.
На вид их почти не различишь, оба мальчишки. Харченко поглазастей, копна волос побольше, чем у Суровенко, но Суровенко под стать своей фамилии — паренек с при-хмуром, действительно суровый на вид. Но это только до того, как улыбнется. У Харченко лицо открытое, веселое, кажется, в любую минуту готов залиться смехом. Поэтому он немножко хмурит брови, чтобы выглядеть посерьезней. Словом, ребята как ребята. А махина, этот комбайн, дай бог! И они его хозяева. Тут у всякого голова закружится, но не у них. Дело обычное. Не то что когда-то, в дедовские времена, за «фордзоном» бегали. Бегать за ним — и то диковинно было, а уж сесть, просто посидеть рядом с трактористом, об этом пацаны даже не мечтали. Это если отец у него выучился на тракториста, тому, конечно, можно было и посидеть на крыле.
Идет вдоль дороги, вдоль лесной полосы, чуть покачиваясь, махина, гигантская по сравнению не только с повозкой, но даже по сравнению с грузовиком. А наверху через стекло смотрит мальчишка, а рядом другой. Увидел бы кто из взрослых лет десяток тому назад, ох бы их шуганул. За баловство! Игрушку какую нашли… Теперь совсем другое дело. Взрослые ворчат, ворчат, а знают, что в прошлом году пацан один — теперь в армию ушел — первое место взял в комплексе. Ранние пошли ребята. Но и не так чтобы ранние, если сравнить с прошлыми годами, с гражданской войной или после гражданской. Комбайн для них как раз впору.
Вот и приехали к своему полю. Столбик сам Суровенко ставил. Тут, если еще немножко проехать и выползти на верх угорья, — завиднеется село. Совсем близко. Заехал Сережа, поглядел. А теперь — давай!
Ребята первыми вышли. За ними пристроились следом другие комбайны. Косили на свал. Поэтому скорость самая высокая.
— Когда я работал, мы на свал давали до ста гектаров, — крикнул Сережа-комбайнер Сереже-помощнику.
— Слушай, а зачем на свал? Не лучше на зерно сразу?
— Э-э, тут дело хитрое. Ты приглядись к пшенице, там есть подгон — недоспелые стебли, и зерно у этого подгона еще влажное, оно припоздало немного. Если ждать, можно прождать все главное, перестоит пшеница, а комбайнировать подряд, тогда все зерно из-за подгона окажется некондиционное — влажность большая. Вот и суди, получается, на свал выгодно. За один день, ну за сутки, мы же сутками будем работать, можно положить сто гектаров. В валках недозрелый подгон за трое суток подходит. Тогда уже молотить можно. А на корню он дольше стоит. Во-от. Но, с другой стороны, эти валки надо же подбирать и обмолачивать, это горючее по второму кругу жечь, технику гонять, людей, вот и подсчитать надо, что выгодней. Говорят, на свал выгодней — надо верить, а сам я не подсчитал. На прямом комбайнировании больше двадцати гектаров не сделаешь. Это я знаю. Четырнадцать — двадцать, не больше.
— А давай вместе подсчитаем. Вдруг ошибка у них?
— Пустое. Не один тут считал. Все давно перепроверено. Но подсчитать не мешает. Просто убедиться и то хорошо.
Сережа говорил, а сам ровненько держал прокос, прямую простригал полосу, и валочки ложились ровненько, рядком тянулись вслед за машиной. Сережа-помощник вышел из кабины, поглядел назад, увидел за собой другие комбайны и почувствовал себя взрослым. Тянутся дяди, мы им путь прокладываем.
— Плетутся за нами! — кивнул через плечо.
— Куда же им! — поддержал старший.
Утро разгорелось ослепительное, высокое, золотое и синее. Солнце такое пламенное — уже пот выступает на лбу. Под ними море пшеницы, а они не просто бегают по ней, васильки собирают, а косят ее на свал, хлеб убирают, махину эту сами ведут и прокос как по шнуру тащат, а вся гудящая, рокочущая, подрагивающая махина подчиняется каждому Сережиному движению. Захочет — быстрей, захочет — чуть потише, захочет — прямо идет, а нет, чуть повернет штурвал — налево или направо пойдет. Что-то сильное захватывало всего Сережу Харченко, живое что-то трепетало в его руках.
— Э-э-э… — в тон мотору, монотонно стрекочущим ножам, в тон хедеру затянул Сережа неизвестно что.
— Ты чего? — спросил помощник.
— А-а! — и Сережа взмахнул рукой, показал впереди себя на золотой разлив пшеничного моря.
— А почему не всё на свал? — наклонился над ухом старшего Сережа-помощник. — Почему оставили на прямое комбайнирование?
— Всё нельзя! — ответил Харченко. — А ну-ка дождь пойдет. Тогда что? Тогда будем стоять. В валках хлеб долго сохнет, а на корню в один миг. Дождь прошел, через полчаса мы вышли и напрямую убираем, вот для этого, для резерва оставили. Вот и секреты.
Вышли на второй гон.
— Сережа, давай я.
— Успеешь.
— Ты же скоро на завтрак пойдешь. Давай при тебе сделаю гон.
— Ну садись.
Суровенко сперва остановил машину, потом сам начал трогаться. До этого Сережа-младший только на холостом пробеге сидел за штурвалом, теперь комбайн работал, сваливал хлеб. Это совсем другое дело. Сережа-младший спокойненько положил руки на штурвал, спокойненько смотрел, чтобы колесо не сходило со своего места, чтобы огрехов не было и при этом чтобы хедер не был пустой, а с полным захватом. Но не старался, а вроде все само по себе получалось. В этом, между прочим, главный секрет любой переимчивости. Надо делать сразу так, будто ты всю жизнь этим занимался, не прилаживаться, не робеть, не осторожничать, хотя так многие начинают. Лучше брать сразу быка за рога. Учишься ли ты ездить на велосипеде, управлять машиной, мотоциклом — все равно надо сразу. Усвоить движения и делать, как профессионал. А потом останется отшлифовать, набить руку, довести все движения до автоматизма. Это уже от практики. Сережа-младший помнил это хорошо. Он и велосипедом так овладел, и мотоциклом, и теперь вот комбайном. Сразу без прицеливания. И пошел, и пошел, как и старший Сережа, только синь неба заливает глаза и золотой хмель кружит голову.
Честолюбие было полностью удовлетворено на третий день, и теперь в глубине отстоялось хорошее настроение, а мысли тихонько, без порывов и горячки, как в первые два дня, стали забегать вперед, за нынешний день и завтрашний, куда-то за горизонты золотого поля. Судьба рисовалась Сереже головокружительной и солнечной, но не отчетливой, а в легком солнечном тумане, появлялись другие земли, а может быть, и города вместо степи, толпы людей, улицы, высокие здания, а то еще морские просторы, океанские волны и сам он за штурвалом корабля. Вспомнил рассказ отца про такого же, как он, молодого комбайнера, мальчишку, земляка Сережиного; правда, он был помощником у своего отца, как у него теперь Сережа-младший, вот так же работал летом, как он сейчас, и вот что из этого вышло. Уму непостижимо!
— Сережа! — поманил он младшего. — Отец рассказывал, земляк наш один тоже вот так вкалывал на комбайне, со своим отцом. Понял? Когда в школе учился. И так они поработали с отцом, что их обоих наградили. Отцу орден Ленина, а сыну… Представляешь? Кончилось лето, ему в десятый идти, и вдруг — указ. Выстроили всю школу на линейку и вручают ему при всех учителях, при всем народе орден Красного Знамени… Интересно, вспоминает он сейчас этот день или нет. Он теперь далеко — в Москве.
— Не верится.
— А я верю. Я вот как вспомнил, так все время и думаю об этом. Как будто с нами было.
— Может, ты тоже собираешься по его стопам? А?
— Глупый ты еще, молодой, и говоришь глупости.
— Ну ты больно старый и умный.
Перед сном он часто видел в первые минуты, как только закрывал глаза, поле, с которого только вернулись, видел покачивающийся корпус комбайна и золотой плес пшеничного раздолья. Он уже хорошо знал, что стоит закрыть глаза, сразу лезет, встает как живое то, чем занимался днем. После рыбалки все поплавок на воде торчал при закрытых глазах, это он уже хорошо запомнил, после лесного похода грибы мельтешили: круглые дождевики, набрякшие соком, крупно выглядывали из травы. И от этих своих воображений Сережа переходил к нему, к своему земляку, пытался представить, что видит он перед сном, что встает перед ним как живое. Перед ним, конечно, крутится земной шар, поворачивается медленно в тумане, то одним боком, то другим высвечивается, а сердце болит и болит. События разные в разных частях земли, но трогает больше печальное, когда помочь нельзя, а надо терпеть и думать, как помочь всем людям на всей земле, братьям своим и товарищам. Сережа засыпает быстро, но у него тоже успевает заболеть сердце. Он засыпает уже великаном, всемирным богатырем; плечами пошевелил, хрустнула сетка, застонала под ним, но он уже спит.
Татьяна, сестра Пашки Курдюка, вышла за Петра Ларина, работящего парня, самостоятельного. Уже появились две девочки, близняшки, уже в шестой класс перешли, а родители как жили, так и остались жить в мазанке-развалюхе, даже потолок шалашиком, как в сарае. Теснота, негде поставить, если даже что и купишь. А Пашка отгрохал себе домину, с выгона каждому видно. И стала Татьяна пилить Петра. И какой же ты мужик, Петя, не можешь себе дом поставить, сколько можно жить в этом свинарнике… Пилила Татьяна и добилась своего. Пришел Пашка и развернул перед Петром лист бумаги. Сам нацарапал проект нового дома для сестры.
— И правда, — сказал Пашка, — чего вы мучаетесь, давай помогу, раз-раз — и поставим дом, как у меня.
Лиха беда начало. Выкопали яму, замесили глину с соломой, саману наделали, сложили из него саманный дом на месте разваленной хатки, потом облицевали саманные стенки белым кирпичом. Украшать Петр наподобие Пашкиного дома отказался. Не надо украшать. Дом получился поскромней Пашкиного, но просторней. Три комнаты с кухней. Жили временно в летней, напротив дома стояла. Мазанка тоже. Перешли в новый — не нарадуются. Мебель купили, ковры, шторы-занавески, все как у людей. Саман остался лишний, куда девать? Решили сложить еще постройки для птицы, коровы с теленком, сарайчик, — словом, целое подворье вышло, как у богатых людей. А за подворьем уже отяжелел сад, разросся, подпорки под каждым деревом, чтобы не ломались ветки от яблок, груш, слив. Виноградник разбили. Пошел уже и виноград. Стали жить не тужить. Из бедных сразу выскочили в зажиточные. Птицы полный двор. Гуси, утки, куры. Зашумел, завозился, загомонил на разные голоса двор Петра Ларина. И вот как-то проезжал мимо старый заместитель старого директора товарищ Пичугин. Остановился. Оглядел хоромы, вошел во двор. А к вечеру дело было. Петр уже с работы вернулся, вечеряли во дворе, перед летней кухонькой. Пригласили товарища Пичугина за стол. Заместитель директора поблагодарил, но сесть не сел за стол, сказал только:
— Вот, Петро, у нас хлеб негде сушить, а ты настроил тут, целый совхозный двор получился.
— Давайте ко мне зерно, будем сушить. Половину не возьму, а десятую часть отдадите, соглашусь.
— Замашки у тебя, Ларин, куркульские. Ладно, обойдемся, а вот дом-то незаконно поставил, будем разбираться.
Сказал и ушел. Пускай разбираются. Всё своими руками, по Пашкиному проекту. Чего тут незаконного? Однако нашли нарушение. Архитектурный надзор обследовал и сделал заключение: нарушение закона. Передали дело в суд. Суд, скорый на расправу, присудил: конфисковать дом.
— Будем изымать, — сказали Петру в суде.
Растерялись Ларины. Пошли с Татьяной и девочками к прокурору жаловаться. Попался хороший человек. Заступился. На другой день устроили пересуждение.
Начал прокурор читать книги, одну откроет — прочитает, другую — опять прочитает. И по книгам выходило — неправильно судили. Если бы в Тереке, в поселке, или бы в городе, тогда правильно, изымать, потому что там это нарушение, а к сельской местности закон не относится, тут другие порядки и правила.
— Сколько лет работаете в совхозе? — спросили Ларина.
— Да всю жизнь! С семи лет работаю. Сперва погонычем, пастушком, сакмалы пас, потом на разных работах, на тракторе, на комбайне, и вот уже двадцать лет шоферю.
— Ну что, будем изымать? У кого? У нашего кормильца, у рабочего человека? Не стыдно, товарищи судьи? Вот уж верно, — сказал в конце прокурор, — один с сошкой, а семеро с ложкой. Неужели семером навалимся и будем изымать у честного труженика?
И добился. Отменили первое решение. Сказали:
— Иди, Ларин, живи в своем доме и не беспокойся. Работай.
Вот человек. Прокурор — а какой справедливый. Ну, и стали жить. А теперь уже старшенькая, Зоя, невестой стала, розы носит ей ухажер.
Нынче Сережа с напарником, с младшим Сережей, на прямое комбайнирование выехал. И первый, кто подкатил к ним за зерном, был Ларин.
— Зойкин отец пожаловал. — Сережа сразу же остановился. Вышел из кабины, а навстречу по лестнице поднимался водитель, Зойкин отец.
— Здорово, молотильщик!
— Здравствуйте, дядя Петя.
— Ах, это ты, зятек? А я и не признал сначала. Тогда по-родственному здорово, — Ларин протянул две руки и крепко приобнял комбайнера за плечи.
— Как Зоя там, дядя Петя?
— Как еще? Помирает, мать говорит.
— Ладно, привет передавайте. — Сережа достал талон и передал Ларину. — Вы как подгадали, только что бункер заполнили. — Посмотрел вниз, машина стояла под рукавом, Сережа включил шнек, и пшеница хлынула из рукава в кузов. Пока Ларин расписывался в получении зерна, пока перекинулся словом-другим с Сережей и его помощником, кузов был полон. Попрощался за руку и быстро соскользнул по железной стремянке вниз. Из кабины снова помахал рукой и тронулся. Тронул свой комбайн и Сережа. Разъехались. А на душе — как праздник. Надо же, повезло. Отец обязательно Зойке доложит, видел, мол, твоего, работает, герой. Хлеб у него брал. А Зойка? Конечно, вспыхнула вся, глазами сверкнула, потом в сторону отвела и застеснялась, но уже поздно стесняться. Выдала себя до конца.
Ну ничего. Еще сколько осталось? Дней семь, не больше. Потерпим.
Весь день Ларин возил хлеб от Сережиного комбайна. Уже стемнело, включили фары, а комбайн все не останавливался, все сновал по своему полю, и каждый раз Ларин говорил:
— Ну давай еще одну, и хватит.
Но приезжал, нагружался, снова обещал Сергею, что приедет еще разик. Было уже два часа ночи, когда Сережа подумал, что пора бы уже и кончать, но к нему опять летел грузовик Ларина. Остановился, набрал зерна, расписался в получении и тут наконец сказал:
— А ты с характером парень. Думал, попросишь пощады, а ты и меня на измор взял. Хватит. Больше не приеду. И тебе на отдых пора.
В тусклом полусвете ночи лицо Сережи было совсем черным, и из этого черного пятна выступила белая полоска зубов. Сережа улыбался.
— Смотрите, дядь Петь, если хотите, мы еще можем походить, нам что!
— Все, все, техника должна отдохнуть.
— Эх, — вздохнул Сережа, — если бы чуть-чуть пораньше, я бы с вами смотался на село. — Вздохнул еще раз, потоптался на месте, но Ларин не стал уговаривать ехать с ним, даже не предложил, и Сережа повернулся к своему комбайну.
На стане он поставил машину на место и не спеша, вразвалочку направился с помощником к мазанке.
Как всегда, улегшись в кровать, Сережа первым делом подумал о Зое. Не подумал, а как бы встретился с ней и вел свой разговор. Лицо ее видел перед собой, слышал голос, тихий, певучий, и перед тем, как вытеснило ее из головы дневными подробностями, он в первый раз отчетливо сказал самому себе: хватит, не буду ждать, до армии возьму и женюсь, прямо сейчас. Такого, правда, еще не было на его памяти, чтоб на школьнице. Не было — так будет. Пойду в армию женатым. А что? Если, конечно, Зоя или родители не заартачатся, не упрутся. Жить-то не им, а нам! А Зою можно убедить, не в старое время живем. С этой счастливой мыслью он и уснул, освобождаясь от мелькания, от толчеи каких-то мелочей, застрявших в голове. Угасал постепенно свет ослепительного дня, затихал в голове шум мотора, шум работающего на полную катушку барабана и трансмиссий огромной машины, все уходило из головы, одно за другим освобождало ее. Сережа проваливался в мягкую ямину сна.
Ни степная птица, ни запоздалый шофер, ни лай потревоженной собаки — ничто не нарушало огромной, нависшей над огромной степью тишины. Кто-то похрапывал в глубине комнаты, но Сережа уже не слышал ни тишины, ни слабого похрапывания наработавшегося человека.
Снаружи, в рассеянном свете звездного неба, на котором не было луны, даже узенького серпика, снаружи проливал на землю слабый, мерцающий свет Млечный Путь, звездная дорога в небесной вышине, а за черными тушами комбайнов, выстроенных в ряд, за темной спиной взгорья, невидимая отсюда, лежала черная котловина, в которой спало черными сгустками домов и деревьев село. Под окнами одного дома стояла машина, водитель, отец Зои, уже давно прошел в носках к своему месту, не потревожив домашних, тихонько разделся и тоже спал уже, и не то чтобы сон, а так, что-то мягкое и неотчетливое омывало его душу. Спал хорошо поработавший, не потревоженный никакими больными вопросами или нечистой совестью счастливый человек.
Вставали у Лариных рано. Сам всегда выезжал из дома чуть свет, девочки в шесть уже на ферму, автобус возил доярок, мать по своему хозяйству: корову подоить и выгнать в стадо, выпустить птицу, накормить мужа и детей, то есть девочек-доярок. Она вставала раньше всех. Когда работники сели за стол, уже стояли разогретые пирожки, холодное молоко из погреба, вчерашнее.
— Видел твоего вчера, — сказал отец Зое. — Весь день возил от него хлеб. Молодец, герой.
Мать вся засветилась, повернулась к мужу, ждет, что еще скажет. Зоя вспыхнула, не терпелось спросить у отца — как молодец? Как герой? Но не смела, опустила голову, молча давилась пирожком.
— Ну че уж он сделал, герой? — это мать. Знает, что дочке хочется послушать про Сережу.
— А че? Загоняли меня. До двух часов ночи дуют, не останавливаются, уж сам попросил. Хватит, говорю, техника должна отдохнуть.
Зоя осмелела, тоже спросила:
— А он что говорит?
— А он? Он говорит, если вы приедете еще, будем убирать. Нет, говорю, хватит. Два часа уже.
— А он? — опять Зоя. — Что он еще говорил?
— Ничего. Привет передавал.
— Кому?
— Сама догадайся. Кому ж он может привет передавать?
Молчит Зоя.
— А что, мамка, давайте отдадим Зойку за этого Сережу, раз у них такие дела?
— Какие дела? — Зоя стрельнула глазами на младшенькую.
— Ну какие? — тихонечко ответила Зина. — Сама знаешь какие. Видишь, работает хорошо, папке не уступает.
— Может, сама хочешь за него?
— Если б у меня с ним были дела, я б, конечно, пошла, не ждала, когда он уйдет в армию, а там другую найдет. Сибирячку какую-нибудь. Или украинку.
— Вот и пускай находит. Мне что? Если ему надо, пускай находит, — повторяла Зоя одно и то же, а сама первый раз прямо и открыто подумала: а почему? Возьму и выйду. Только захочет ли Сережа? Нет, нельзя думать об этом так прямо и бессовестно.
— Ладно, — сказал отец, поднимаясь, допив молоко. — Рано еще, подрастите, а там видно будет. Пока никто еще вас не сватает.
Профессор приехал без предупреждения, неожиданно для Михал Михалыча, чем очень его обрадовал. Директор предложил остановиться у него дома, но Иван Никанорович отказался категорически, он не хотел стеснять своего ученика, быть хоть в чем-то ему в тягость. Поездка профессора была его, как он считал, прихотью и поэтому не должна быть ни для кого обузой. Михал Михалыч разместил Ивана Никаноровича в совхозной гостиничке, в специально прибранной, заново побеленной комнате с небольшим рабочим столом и холодильником.
Окнами комната выходила во двор, где то и дело появлялись мотоциклы с люльками, грузовики, легковые машины. То приезжали чабаны, то грузовик привозил какой-нибудь груз, то специалисты возвращались из своих поездок в степь. Двор никогда не был пустым. В тени раскидистого тополя день и ночь влажно переплескивалась вода, вытекая из низкой, так что приходилось нагибаться, чтобы набрать фляжку или смыть пыль с лица, артезианской трубы. И если Иван Никанорович подходил к окну и прислушивался, он улавливал несмолкаемый влажный плеск этого старого-престарого артезиана, оставшегося с давних времен, когда в селе не было еще ни совхоза, ни колхоза, ни этих новых зданий, а только деревянный с облупившейся краской сарай, в котором показывали туманные картины, то есть первое в здешних местах кино, показывали свои номера синеблузники и проходили иногда сельские сходки. Все теперь было тут новое, и только низкая, отполированная водой артезианская труба продолжала свою тихую, не умолкающую ни днем, ни ночью жизнь. Из лужицы или из бочажка, образовавшегося вокруг трубы, вода текла по медленной канавке в глубь двора, под молодые пирамидальные тополя. Там часто можно было видеть уток или гусей, слышать, как они процеживают в клювах воду в поисках корма.
Иван Никанорович в первый же день загляделся в окно, чуть раздвинув занавесочку, уловил плеск несмолкающей воды и почувствовал застойность и неподвижность времени, которое будто остановилось тут и не собиралось трогаться с места. Хлюпало и булькало за окном; в тени неподвижных тополей, в чуть приметной отсюда канавке полусонные гуси и утки цедили плоскими клювами мутную пульпу, донную воду с илом и песком; за стареньким измызганным столиком сидели под тенью тех же тополей до черноты загорелые степнячки в платках шалашиком и неслышно о чем-то переговаривались. Привезший их сюда чабан, молодой горец, копался в мотоцикле.
Все, что видел за окном Иван Никанорович, говорило ему о бесконечности жизни, о вечности и о том, что он давно уже, с незапамятных времен, живет на этой земле, что он уже стар.
Однако не хотелось Ивану Никаноровичу сознаваться в своей старости. Дома у него осталась молодая жена, благословила его на эту поездку и на это предприятие — объездить своих учеников и написать о них книгу. Да и в памяти еще слишком свежи были дни, когда он выходил на кафедру и чувствовал себя властителем дум. Правда, каждый раз, когда поднимался на сцену, где стояла кафедра, каждый раз чувствовал он напряжение и даже ловил себя на том, что робеет чего-то, как будто первый раз всходил на эту трибуну. Каждый раз он шел как на бой, как бы вступал в сражение с этой стоглавой гидрой — так воспринимал он аудиторию. И каждый раз, правда, побеждал ее, чувствовал свою победу уже в первые минуты лекции, и это было его высшим счастьем. Был он тогда по-фронтовому строен и ловок, еще не снял военного кителя и своих офицерских бриджей, ходил, поскрипывая сапогами, и его пружинистый шаг, энергичный скрип сапог распространяли вокруг уверенность, удачливость в делах, гармонию преуспевающего человека. На Ивана Никаноровича можно было тогда любоваться, нельзя было смотреть равнодушно. И, как выяснилось позже, равнодушных и в самом деле не было. Студентки чуть ли не поголовно были влюблены в него. А когда случилось несчастье, умерла жена, и он сильно погрустнел и осунулся, эта любовь и обожание вспыхнули с новой силой. Его жалели, ему сочувствовали, его любили, и каждая из обожательниц, не задумываясь, готова была прийти на помощь, разделить с ним его горе и его судьбу. Ему до сих пор еще стыдно становится от той нелепой и глупой записки, которую бросили ему из аудитории. Стыдно и в то же время как-то обжигающе радостно. «Дорогой профессор И. Н., у вас не застегнута ширинка», — было написано в той записке, и подпись: «Любящие вас студентки».
Все видел бывший фронтовик, но такого не ожидал. Он весь залился краской, скрылся за кафедрой, не переставая говорить, поправил туалет и снова вышел на авансцену, мучительно давил в себе позорную неловкость и разжигал свою патетику. Он читал свой предмет всегда возвышенно, потому что был верующим марксистом. Когда овладел собой и вошел в привычный ритм, снова поступила записка. «Теперь все в порядке», — писали те же любящие студентки. И теперь еще, вспоминая этот казус, он невольно краснел и стыдился. Хотя все это потом было не один раз предметом веселых воспоминаний и шуток, потому что одна из тех любящих студенток стала впоследствии женой Ивана Никаноровича. Она-то и увезла его потом, когда он вышел на пенсию, в этот Кенигсберг, то есть Калининград.
Михал Михалыч как раз принадлежал к тому последнему поколению студентов, которых он любил и которые любили его, своего уже стареющего профессора. После пошел другой народ. Что-то разладилось во взаимоотношениях профессора со студентами, рассогласовалось, новые требования встали перед учеными наставниками, и кто не отвечал этим требованиям, тот или терпел позорные минуты, то есть гнул свое под общее невнимание, под кривые усмешки аудитории, или уходил, если был честен перед собой и людьми. Верующий марксист перестал удовлетворять эту стоглавую гидру, очень много там накопилось скептического прихмура, кривых улыбок, безжалостных голов, готовых поставить лектора в тупик, озадачить его наглым и бесцеремонным вопросом.
— Вот вы говорите, профессор, что у нас все растет и растет, приводите цифры роста, а есть ли у нас что-нибудь такое, что не растет, а, наоборот, уменьшается, пропадает? Если есть, то что именно?
Ведь явно же неискренний вопрос, издевательский, полный почти неуловимой иронии и даже — что вообще недопустимо — сарказма. Но отвечать-то надо, нельзя оставить вопрос без ответа. И вот выкручивайся. Ищи то, что не растет, а наоборот. Перебирай в уме всякие пережитки прошлого, которые уходят в прошлое, всякие язвы, доставшиеся по наследству от старого мира, а это довольно трудно — все вспомнить, и вот первые осечки, затруднения.
— Вы говорите, что по сравнению с сороковым годом национальный доход вырос в шесть целых и три десятых раза, а реальный доход на душу населения — в шесть и три десятых раза. Отец мой раньше, будучи студентом, кое-как мог прожить на стипендию, а я, у которого повысился доход в шесть раз, не могу и шести дней прожить на нее. Или к студентам национальный доход не относится?
— Когда мы были студентами, мы, дорогой товарищ, подрабатывали, не чурались грузить и выгружать вагоны на железной дороге, вы теперь хотите на всем готовеньком.
Нет, не то, не так надо отвечать. Но как ответить, если он специально хочет подставить ножку преподавателю? А по холодным глазам видно, что вопрос этот его нисколько не интересует. А другой тянет руку.
— Скажите, профессор, не находите ли вы, что наши установки расходятся с жизнью?
Можно сказать, вопрос неконкретный, и отвечать на него трудно, неизвестно, что имеет в виду спрашивающий. Но уточнять — тоже можно оказаться в таких дебрях, что не выберешься оттуда. Приходится отвечать, что не находит профессор этого. А растерянность налицо. А дома голова болит, как вспомнит эти прищуренные лица волосатиков, джинсовых пижонов. Нет, надо уходить. Не нашел общего языка с ними. И Иван Никанорович ушел. Можно сказать, сбежал от них. И долго переживал свое бегство, свое бессилие перед новыми, малопонятными ему, нагловатыми молодыми людьми. Собственно, и приехал он сюда, к Михал Михалычу, от своего бессилия, от обиды на тех, с кем не мог найти общего языка, приехал как бы приобщиться, прикоснуться к своей былой славе, к своей молодости, которая, как он безошибочно думал, должна была сохраниться в тех уже давних выпускниках, в числе которых был и Михаил Михалыч, был даже один секретарь райкома партии, чуть ли не в соседнем районе.
В комнату постучались. Иван Никанорович отозвался и почувствовал, каким слабым и неровным стал его голос, уже старчески дребезжит. Поднялся из-за стола, когда вошел молодой черноволосый парень, директорский шофер. Он принес тяжелую полиэтиленовую сумку, набитую чем-то до половины.
— Директор прислал вам, тут помидоры, огурчики. Куда поставить?
— Да зачем это? — смущенно развел руками Иван Никанорович и все-таки открыл холодильник. — Поставьте сюда. Зачем это, Михаил Михалыч? Я же в столовке кушаю, там все есть, ну ладно, спасибо.
Обедать Иван Никанорович ходил в столовку, завтракал и ужинал у себя в номере. Когда ушел шофер Володя, профессор вынул из холодильника пакет, нарезал помидоров с огурцами и не спеша, с удовольствием покушал. Вспомнил оставленную в Калининграде жену, пожалел, что она не может вместе с ним порадоваться этим дарам местных огородов. Она бы оценила эти помидоры, которые пахнут на всю комнату, тогда как в Калининграде, да и в других местах, помидоры не имеют запаха. Сильно и своеобразно пахнут и молодые огурчики.
Иван Никанорович убрал со стола, разложил бумаги и засел за них, вчитываясь в свои записи, продумывая дальнейшие шаги по изучению жизни вверенного Михал Михалычу хозяйства. Когда еще вступил на территорию Цыгановки, профессор обратил внимание на целые порядки новых домов, на асфальтированный центр, окруженный замечательными зданиями универмага, Дома культуры, почты и телеграфа, Дома быта, и ему сразу же захотелось познакомиться со строителями, со строительным делом, — было же видно, что это главное здесь в изменении сельской жизни.
И вот теперь он перечитывал свои записи бесед с бригадиром строительной бригады, с рабочими, просто с сельчанами, жившими в новых домах. Беглые записи Иван Никанорович переписывал начисто в общую тетрадь своим каллиграфическим крупным почерком. Страницы гроссбуха заполнялись одна за другой, исписанное имело внушительный вид, производило впечатление и волновало профессора, уже виделась будущая книга. Это поднимало дух и вселяло уверенность в благополучном исходе задуманного дела.
Если заглянешь через плечо Ивана Никаноровича в его гроссбух, в его записи, то, честно сказать, ничего интересного там не прочтешь, довольно привычные, даже казенные фразы об организации строительства, о развертывании этого дела на селе, об отдельных людях, о решениях дирекции и даже о задачах и перспективах, но Иван Никанорович так любовно выводил каждую фразу и с такой тайной радостью перечитывал эту скучную материю, что вчуже становилось жалко старика и как-то делался понятным его уход на пенсию, уход от круто изменившейся жизни, интеллектуальные потребности которой незаметно обошли возможности старого профессора. По этим записям было видно, как угасали его ум, его темперамент, его энергия, его способность ориентироваться в умственных запросах современных молодых людей. Правильно, что ушел Иван Никанорович, уступил кафедру другим, новым силам. Надо было сохранить душевный запас в сущности хорошего и верного человека. А мог бы испортить свой характер, свой тихий и светлый нрав, окажись в гуще современной вузовской жизни и не уступи другим свое место, — пришлось бы вступать в борьбу, для которой у профессора не было современного снаряжения, необходимых и гибких навыков. Он бы поломал себя, загнал бы внутрь обиду, потерял покой и вообще смысл дальнейшего существования. Будучи хорошим человеком, с доброй и отзывчивой душой, он оказался на поверку не таким уж темным и отсталым, чтобы не понять своего положения, не лечь бревном на дороге прогресса. А тут пришла мысль об этой поездке, об этой задуманной работе и окончательно водворила мир в его душе; жизнь открывала перед ним ясные и радостные горизонты.
Готовясь к встрече, к беседе с Михал Михалычем, к обстоятельному разговору, Иван Никанорович никак не мог решиться на совсем откровенный разговор, чтобы не только уяснить душевный мир ученика, но и раскрыть свою душу, все, что в ней жило последние годы, чем жива она была и что пережила в столкновении с сегодняшним временем.
С этими смутными представлениями о деловом свидании с Михал Михалычем, с окончательным решением положиться на волю самого дела, самого разговора, он и собирался сегодня в условленный час отправиться после рабочего дня домой к директору.
В скрытных воротах отворил без звонка калитку, вошел во двор. Двор директорский был пустоват, не обжит еще: кое-какие грядки, плохо вскопанная земля еще не приучена к огороду, жиденькие деревца прошлогодней посадки. Справа за домом летняя кухня. Оттуда и вышел Михал Михалыч с засученными рукавами белой рубашки.
— Проходите, Иван Никанорович, — смущаясь, с улыбкой на лице пригласил Михал Михалыч. Развернул заголенные руки, показывая профессору, что он домовничает, кашеварит как раз.
Иван Никанорович прошел вслед за хозяином в помещение с земляным полом, чистым, только что подметенным. На столе еще не была убрана мясорубка. Михал Михалыч возился с фаршем, вываливал его в муке, собирался приготовить котлеты. На газовой плите уже нагревалась сковородка. Михал Михалыч достал из холодильника бутылку пива, поставил перед профессором, подвинул стакан и просил немного подождать, пока будет приготовлено угощение.
— Решил угостить вас котлетами, Иван Никанорович, если не возражаете. Я уже говорил вам, Валя моя на повышении квалификации в крае, приходится все самому. Ребят рассовал, один в ученической бригаде работает, другого к бабке с дедом отправил. Один казакую.
— Это понятно, Михал Михалыч. Может, помочь в чем?
— Нет, нет. Вы, пожалуйста, займитесь пивом, а я мигом.
Зашипело на сковородке, запахло жареным, и через какое-то время директор поставил сковородку на стол. Порезал помидорчиков с луком, залил постным маслом.
— Вот теперь вы, Иван Никанорович, мой гость. Давайте поближе, вот хлеб берите, вилка.
— Ну что ж, давайте по-холостяцки. Не буду возражать.
Отужинали под тихий несущественный разговор, Михал Михалыч убрал посуду, и они вышли во двор. Немножко погуляли, подышали вечерним воздухом и направились в дом. Тут Михал Михалыч зажег свет, на диване расселись.
— Телевизор включить, Иван Никанорович?
— Я, собственно, Михал Михалыч, хотел бы побеседовать с вами, поговорить, как вы тут, на этом месте хозяйствуете, какие проблемы, успехи и так далее.
— Так то, Иван Никанорович, все перед глазами, вот интересно, как вы там, в Калининграде, приживаетесь. Все же вчера была еще заграница. Кенигсберг, можно сказать. И как это быстро в отставку подались, неужели устали? По виду не сказал бы.
— Жизнь, Михал Михалыч. Она не всегда бывает простой и понятной.
— А все же. Я знаю, профессора обычно до глубоких лет не уходят со своих должностей.
— Так, Михал Михалыч, то профессора, а я… Я же не профессор. Когда-то, еще при Сталине, кандидатскую защитил, вот и все, добрался до звания доцента — вот и все.
— Но мы всегда вас профессором считали, Иван Никанорович.
— По доброте своей, по доброте. Какой я профессор?! Вот и ушел, говорите, рано. Отчего? Оттого, Михал Михалыч, что пороху не хватило, хотя и не робкого десятка, на фронте закалялся. Тут-то оно посложией, чем на фронте было. Народ пошел — не приведи господь! С подковырками, с усмешечкой, Михал Михалыч. С такими непросто. Вы были золотые ребята! С вами было просто, вы нашим духом дышали. А теперь — не поймешь.
— Да были они у нас, на практике! Такие ж ребята!
— Такие, Михал Михалыч, да не такие. Это они тут, на практике, пай-мальчики и пай-девочки, а там, в аудитории, — все с прихмуром, с подначками да подковырками. Вопросики задают, не стесняются. Нет, вы их, Михал Михалыч, плохо знаете.
— Да ну! — Михал Михалыч как бы отмахнулся, не поверил. — Такие же хлопцы, какими и мы были!
— Не скажите, Михал Михалыч, не скажите… — А про себя подумал: недопонимает, не знает нынешнюю молодежь. — Не-ет, Михал Михалыч…
— И чем же, Иван Никанорович, они не понравились вам? Ведь вас всегда любили студенты.
— Было дело. Когда-то было. Теперь все по-другому. Я, Михал Михалыч, вовремя ушел, вовремя, даже подумать страшно, если бы остался до сегодняшнего дня.
— Не понимаю, — Михал Михалыч покрутил головой. Он не хотел верить в какие-то особые трудности с нынешними ребятами.
— Нынче они, Михал Михалыч, ничего на веру не принимают, даже от нас, от старших, все проверяют, перепроверяют, анализируют и просто ставят нас, стариков, в неловкое положение. И делают это с большой охотой.
— А чего ж бояться? Пускай проверяют. Наше-то дело правое!
— Это все так. Но пока ты докажешь им, семь потов с тебя сойдет, а бывает, что и не достигнешь цели, так и уходят они с ухмылочкой.
— Ну а там? Как вы там устроились, Иван Никанорович?
— Там у жены старшая сестра, к ней мы и поехали, жена настояла. Там ничего. Но первое время трудно было. Один эпизод, Михал Михалыч, запомнился мне на всю жизнь. Приехали мы, огляделся я, стал с городом знакомиться. Сел, знаете, на трамвай и поехал. По кольцу. Вышел возле разваленного храма какого-то. И вот подхожу к развалинам: битый кирпич, стены порушенные, одним словом — остатки после взрывов. Может, наши, может, они сами подорвали. Но вот посреди этих развалин стоит целенькая черная плита, стоймя стоит, абсолютно целая, и мрамор черный, гладкий, видно свое отражение. А под ним другая плита лежит, тоже черный мрамор. И на плите написано золотом, по-немецки, что здесь покоится прах Иммануила Канта, немецкого философа. Кругом развалины, брошенный немцами город, не добровольно, конечно, брошенный, бежали они отсюда, остатки разгромленного гарнизона, своего философа оставили. А потом город вообще перешел к нам. Впечатление, когда смотришь на эту плиту, на могилу его, трудно сформулировать. Бежали немцы и бросили своего философа чужому народу, на милость нашему народу бросили. Знаете, в душе я чувствовал такое, что словами не скажешь. И вот под этим настроением я находился все первое время. Субъективный идеалист, реакционный философ, а с нами остался. Странно, правда? Даже сейчас, как вспомню, так меня жуть какая-то берет. Вот судьба. И теперь уже не слышит он в своей могиле немецкую речь, все по-русски говорят, только по-русски. Идеалист, а все равно жалко. Сильное впечатление.
— Да-а… — Михаил Михалыч покрутил головой. — Интересно.
— Глядел я тогда на золотые буквы, на эту знакомую фамилию, и как-то, сам не знаю в чем, но вот чувствую что-то общее между ним и мной. Может, и правда мир до конца непознаваем? Черт его знает. Можно идеалистом стать, агностиком. Конечно, трезво-то понимаю, а вот чувство такое, что не выразишь. Его бросили тут чужим людям, а меня вроде как изжили, не нужен я оказался. Отстал от жизни. Вот петрушка! И долго, Михал Михалыч, не давал он мне покоя, этот Иммануил Кант, субъективный идеалист. Долго во мне обида какая-то стояла, и в этой обиде он вроде рядом, со мной вместе. Вот не думал, не гадал. Это от безделья, конечно, сейчас все прошло, все стало по своим местам. А все же неприятные воспоминания, да…
— Ну это вы, Иван Никанорович, в дебри залезли, рано ушли с работы, вот и пошли эти переживания, лишнее полезло в голову.
— Так, так, Михал Михалыч. Но все же я хочу про вас расспросить, а сам себя перебиваю. Расскажите-ка про себя, после института. Как и что?
Михал Михалыч подскочил на диване, лысинку потрогал, задумался.
— Что же рассказывать, Иван Никанорович? Работал.
И он стал перечислять свои труды и дни. Откуда куда перевели, куда выдвинули, потом как приехал в эту Цыгановку директором. Все как-то анкетно, скучновато получалось, ничего живого, чтобы для книжки было выигрышно. А Иван Никанорович затруднялся, что бы такое спросить, какую задеть сторону, чтобы интересно было. Он только протянул задумчиво и грустно:
— Да-а… Михал Михалыч. Ухватиться не за что. Все надо самому пережить, тогда станет ясно, что к чему. Ну, а проблемы какие у вас? Есть же проблемы?
— Ну как же! Конечно, есть. Хозяйственные — вам не интересно. Где то достать, где другое… Вот нахлебники наши, всякие тресты, объединения. Это тоже хозяйственные дела, тоже вам неинтересно. А вот такой вопрос. Как это углублять нашу демократию? В последнее время часто слышу. А что это? Применительно к нам. Как углублять?
— Да, это вопрос. Можно сказать, на нем-то я и сковырнулся. Вокруг этого вопроса, тут где-то меня начали донимать студенты, новая эта генерация. Ведь вас тоже не устроит, если я скажу, что Советы надо активизировать, рабочие коллективы, собрания и так далее. Все это было, но вот углублять надо. Как это углублять? Лучше работать? Надо. Но ведь это не то, не в том дело. А в чем? Тут вот я и спасовал. Вера у меня крепкая, а вот знания уже недостаточные для этих нахалов. Они ведь до всего хотят докопаться сами, а я в тупик попал. Надо углублять, надо. А как? В чем? На пальцах показать им не могу. И вот вы, Михал Михалыч, тоже спрашиваете…
Нет, не получился разговор. Иван Никанорович, правда, и не знал, какой должен был получиться разговор, надеялся на авось, и вот не пошла беседа в нужную сторону, опять перешли на мелочи, на бытовые детали, с тем и расстались. А все-таки жалко, что не получилось.
Васса-Валя, Пашкина жена, сидела на кухне с подружкой Анной, продавщицей магазина, с той самой Анной, которой Валя когда-то после рыбалки оставила целую миску сазанчиков, а Пашка, возмущенный, отдал эту рыбу Сережке. Анна жила на улице, что начиналась за Пашкиным домом, за углом родительской избы, окруженной проволочной сеткой и тутовником. Каждый раз Анна шла из магазина домой мимо Пашкиной тутины и часто останавливалась тут, если попадалась на глаза Васса-Валя, и они подолгу точили лясы. Сегодня Анна сразу же, как только пересекла выгон, направилась к Валентине, открыла железную калитку и поднялась по ступенькам на кухню, то есть в первую комнату, где хозяйка готовила и где стоял обеденный стол и холодильник.
Анна была как раз в Валькином возрасте, белобрысая поджарая бабенка, белые с рыжинкой ресницы и такие же брови никак не замечались на скуластеньком лице, а сегодня на этом почти безбровом лице глаза, как у кролика, были подрезаны красными веками — заплаканы. Она и сейчас, как только переступила порог и увидела Вальку, заморгала и залилась слезами.
— Да что это, Анна? Что стряслось? — всплеснула руками Валентина и, положив руки на плечи Анны, успокаивая, посадила за стол. — Господи, что с тобой?
Она быстренько поставила чайник на газ, достала варенье, масло, хлеб поставила. И все говорила:
— Вот сейчас чайку попьем, порасскажешь, и все отойдет, все будет хорошо. Только волю слезам не давай. Господи, чего только не бывает на свете! Все проходит, и это пройдет, подружка. Вот давай успокойся, давай чайку горяченького. — И Валентина налила из заварного чайника. Она уговаривала, а сама все гадала, что за беда свалилась на подругу. Кто обидел? Оскорбил кто-нибудь спьяну? Ревизия? Дома ль что?.. Закусили холодной курятиной. Заварила новый чайник, разлила по кружкам, варенья положила на блюдечко.
— Ну, говори, говори. Анна. Увидишь, сразу полегчает.
Анна судорожно сглотнула слезы, вытерла платочком глаза и выдавила с трудом:
— Сын явился, нашелся сынок…
— Да какой еще сынок? Откуда? — И, вдруг что-то сообразив, открыла рот, замерла и робко, чуть ли не шепотом спросила:
— Энтот, что ль?
— Он, кто ж еще… — И опять у Анны набрякли глаза.
— Ну и…
— Ванька говорит: иди, мы тебя не знаем, и ты нас не знаешь, иди и живи, как жил. И ушел сынок, а я за ним, плачу, а он обиделся и уехал.
— Господи…
Анна потихоньку успокоилась, стала говорить. Валька слушала и вздыхала. Она думала о том, что с ней было где-то в Сибири, а здесь, в этой Цыгановке, почти то же самое. Ну, не то, конечно, а жизнь отчего-то ломается, отчего-то не складывается как хочется, и когда она будет складываться у людей — неизвестно. Ее молодость размоталась как попало, не сложилась вот и у Анны. Не получилось у них в самом хорошем возрасте. Отчего? И все вроде есть, все начинается как надо, а потом — подножка, и все полетело кувырком. Слушала Валька, и вторым потоком текла ее собственная жизнь.
Когда-то, в девичестве, Анна выскочила замуж за одного, вроде хорошо было сначала, а мать у него была чистохолка, «это не так, то не так», добилась своего, ушла Анна, пожаловалась своей матери, поплакала, а та посоветовала: уходи. А уже ребенок получился, с ребенком ушла. Мать говорит: отдай этого щенка, зачем он тебе жизнь будет портить. Наладила: отдай да отдай. Отдала одним, а те подержали немного и назад принесли, ночи не спит, орет все. Вернули. Опять стала искать, кому отдать. Нашла. Отдала. Они уехали в другой совхоз. Уехали и уехали. А Анна вышла снова замуж, теперь за этого Ваньку, маленького, корявенького мужичка: теперь не до этого, чтобы выбирать, иди, кто берет. И пошла. Вроде тянулись дни, годы нормально. И вот привозит в магазин хлеб шофер, парень молодой, двадцати пяти годков. Уж позабыла про все Анна, а тут глянула на этого парня, на шофера, и… обмерла. Тоже с рыженькими бровками, с ресничками незаметными, екнуло сердце. А парень смотрит и смотрит как-то ненормально на нее. Уже уезжать надо, а он все стоит в магазине и стоит как вкопанный.
— Ты чего? — испугалась Анна.
— А мне сказали люди, что мать моя в Цыгановке в магазине работает. Я и повез хлеб. И вот гляжу на тебя, мама, и думаю, ты это или не ты.
— Сыночек, — кинулась Анна к парню-шоферу. — Я ж сразу поняла.
Обнялись они в слезах. Сын все повторял, как маленький: мама, мама и так далее. Прожил до двадцати пяти лет, а мамы не знал, не имел, и можно сказать, что не было у него детства, поэтому теперь он почувствовал себя маленьким, ребенком, и ему захотелось под защиту материнской руки. Он обнимал Анну, повторял свое «мама», а потом спросил:
— А как же ты бросила меня?
— Заставила бабка твоя, моя мать. Заставила, сыночек.
Стал он ездить, хлеб возить в магазин. Анна, между прочим, никому ничего про это не рассказывала. А сегодня в обед поехали на его машине домой к Анне, а муж, маленький этот человечишка, посмотрел на статного парня и взбунтовался, иди, мол, своей дорогой, мы тебя не знаем, и ты нас не знаешь, как жил, так и живи. И вот он ушел, уехал, а Анна до конца работы не просыхала от слез и сейчас зашла к подружке, отплакаться, облегчить душу.
— Вот жизнь, чтоб ты провалилась! Поглядит кто, может позавидовать, все вроде как надо, а оно вот как получается. Господи, вот дела. Да чем ему, Ивану-то, помешал он, зачем гнать?
— Ему не хочется с моим прошлым возиться, а сынок будет приезжать и все время напоминать, его и заело.
— Ну и что? Что тут такого? Потерпел бы!
— Не, не будет терпеть. Он хоть и мелкий ростом, а характер у него твердый. Не хочет, и все. Мы тебя не знаем, и ты нас не знаешь. Вот так сыночка встретила. — И опять за платком полезла в сумочку. Глаза промокать.
Сидели, горевали. Пашка приехал. Поставил машину, вошел, и осклабившись:
— Ты работай, а они вон чем занимаются. Ну и бабы. — Но заметил заплаканные глаза у Анны, посерьезнел: — Чего?
В ответ обе молчали. Пашка повозился у рукомойника, обтер руки и опять к ним:
— Ну чего? Может, поесть дашь?
— Садись, сейчас погрею борщ.
Засуетилась, кинулась к плите.
— Чего это, вроде глаза на мокром месте? Анна? Проворовалась, что ль?
Анна вздохнула, посмотрела на Пашку с укором, и глаза ее набухли влагой.
— Сынок ее объявился, — от плиты через плечо отозвалась Валька. — Объявился, а Манютенок не хочет признавать, прогнал.
— Да что он, злодей какой?
— Не злодей, — отозвалась Анна. — Хочет жить только своим, до чужого ему нету дела.
— Ну ты ж ему не чужая?
— Может, и так. А заставить человека нельзя.
— Ах ты шкет такой! Я б заставил. Чужой-то все одно человек! Небось мамки никогда не знал. Сколько ему?
— Двадцать пять.
— Вот видишь. Ну, а ты отпустила? Опять прогнала сына?
— А что я? Как сказал, так и будет, он хозяин.
— Хозя-ин… Дала б ему оплеуху, чтоб понял, что к чему.
— Он скорей даст.
— Да ты ж одной рукой через плетень его перекинешь!
— Он муж. Может и побить.
— Чем он побьет?! У него и кулачки-то дитячьи.
— С им драться не будешь, он муж.
— Ага, муж. Ну тогда молчи и не рыпайся. Чего ж тут слезы лить?
— Жалко… — почти шепотом отозвалась Анна.
— Что за люди эти бабы! Сперва наделают дел, моя вот историй тоже накрутила, а потом ревут.
— Ты у нас святой! — сказала Валька.
Пообедал Пашка и отправился в свою комнату, на кровать лег в брюках. Так он всегда отдыхал после обеда. Хотел заснуть на часок, не спится… Муха садится на голову. Поднялся, убил мухобойкой. Опять лег, рубашку скинул, в майке прилег. Закрыл глаза, открыл и — ничего, как вроде и не хотел спать. А ведь спешил, думал прикорнуть на часик. Встали-то рано, чуть не до солнца. Ну ладно, нехай не спится, так полежу, на спину повернулся, стал в потолок глядеть. И чтой-то эта Анна из головы не выходит? Плачет. Подумаешь — плачет. Что ж он, слез не видал? Слава богу, повидал слез этих. Но сон пропал. Голова кругом пошла, от Анны к себе, к Вальке, к Федору Ивановичу, потом за угол, к покойным теперь уже дяде Андрею и к тетке Нюрке, других знакомых перебрал в уме, и что-то получалось, никто не живет, не жил как надо, как хотелось кому. Со стороны поглядеть — все в порядке, а коснись — слезы. Отчего? Уж куда лучше сами живем, и дом, и в доме, а ведь годы, самые сладкие годы — вон где, пролетели в нужде, в нескладицах, в неустройствах. А вспомнить отца, там вообще сплошное горе луковое. Чего только не перенес старик. И голод, и холод, и конокрадом был, рассказывал, при нэпе еще, били не один раз за конокрадство, и в тюрьму попал по ошибке, безвинный, чуть ли не отдал концы в этой тюрьме, пока разобрались, что невиноватый. А уж в последние годы и пенсию получал, и все хорошо дома, а жизнь-то прошла вся. Уже заморился жить. Ничего, говорил, не хочу, а ведь шустрый был, ко всему интерес имел. Заморился и без всякой жалости помер. А Федор Иванович? Живой еще. А что за жизнь? Был директором, поясок кавказский носил с набором, а что получилось? Немцы хотели сжечь, не сожгли, калекой оставили. Не тужит вроде. Но какая ж это жизнь? Тоже поломанная. А тетка Нюрка, покойница, много прожила, а что видела. Ребят поубивало на войне, остались одни с дядей Андреем да Верка с пьяницей мужем. Как она говорила? Живем, говорила, дюже добро, а счастья нету. Да что ж это такое? То кто-то виноват, а то и не виноват вроде никто.
Складывал Пашка в голове разные жизни, и все никак не получалось того, что должно получаться. Вот и Анна. В магазине работает. Пашка не верил в честные магазины, хоть чудок, а подворовывает, если даже не это, дак на усушку, утруску и другое проценты даются, на одних процентах можно жить припеваючи, а вот опять сын этот. Перевернутая была раньше жизнь, теперь отдается, опять слезы. А как же дальше? Дальше должно все лучше и лучше. Должно? Должно. И все для этого делается, но вот примеров никак не подберешь. Может, только Ларины. Там, у сестры, как будто полный порядок, не дюже еще старые, и все чин чином, девчата хорошие, про работу думают, не про баловство. Ну, время подойдет, как повернется дело? Ничего сказать нельзя. Может, тоже какой-нибудь алкоголик подвернется, испоганит первые молодые годы, а там иди наверстай. Можно наверстать, а можно и нет, опоздаешь, как мы с Валькой. Были б годы — другой разговор! А переиграть ничего нельзя. Второй раз жизнь не дается. Может, нынешние молодые переломят судьбу, повернут в хорошую сторону? Кто его знает! Может, получится, а может, и не получится. Бабушка надвое сказала. Должно бы получиться. Сколько ж люди должны бедствовать?! И хорошо б у нас, в Цыгановке только, а то ведь и дальше так, не дюже уж складно. А если взять в международном масштабе, тут и говорить нечего. Когда ж у человека полное счастье будет, когда? Вот вопрос. А кто ответит? Вот именно.
Пашка поворочался с полчаса, не может уснуть, хоть убей. Поднялся и, сидя на кровати, закурил. Крепко затянулся, медленно выпустил из ноздрей дым, и все. Поднялся, сунул ноги в шлепанцы, вышел на кухню. Эти все сидели.
— Ни хрена не заснул. Из-за тебя, Анна.
— Ты вот что, — сказала Валька. — Я счас провожу Анну ды с Манютенком с ее поговорю, а ты к Федору Ивановичу сходи. Сестру видела, обижается Федор Иванович, забыл, говорит, а все ж родня. И то правда, забыли калеку, а он тебе не чужой.
Пашка почесал затылок.
— Ну че ж, надо сходить.
Как был в этих брюках, в каких лежал на кровати, надел ту же рубашку и вышел, закурив новую сигаретку. Калитка у Федора Ивановича открыта, не стал стучать. И в переднюю без стука вошел:
— Можно к вам?
Федор Иванович сидел на своем креслице, но был повернут к шкафу с книгами. Сидел на троне своем, читал.
— Читаем, Федор Иванович?
— А больше и делать нечего старому человеку. Здоров, здоров. — Руку подал. — Трудовой день кончился, слава богу, можно и почитать. А ты садись, Паша, проходи. Чтой-то забыл меня совсем.
— Да вот и я думаю, забыл совсем родню, надо сходить. Вот пришел. Как живете, Федор Иванович? Чего читаете?
— Затеялся тут с одним делом, Паша, и вот взял опять Ленина, старые его работы. Поднастроиться хочу.
— Ага. Понял. Мое упущение, у меня Ленина нету. В свое время не пришлось, а теперь вроде ни к чему.
— Это зря, Паша. Никогда не поздно.
— Может, и так. Только теперь больше телевизор гляжу, а читать некогда. Знать, старею, Федор Иванович.
— Что ж тогда мне говорить? Не-е, Паша, не-е. Ты ж с ученым дружишь, как же без книжек? Нельзя.
— Этого-то, Егора Ивановича, всего прочитал, и Валька прочитала, этого мы читаем, а так чтоб другие какие — некогда.
— Не тянет?
— Как сказать? Тянет, да некогда. А потом, Федор Иванович, не все в книжке прочитаешь. Пришла тут эта Анна, вся заплаканная, сын объявился, а Манютенок не признает, иди, говорит, как жил, так и живи, ты нас не знаешь, и мы тебя не знаем. Ну, слёз полный двор. Лег я поспать после обеда, а не могу. Начал думать. И вас, Федор Иванович, вспомнил, и других, и вот не пойму. Когда все кончится? Счастья у людей нету. Что, специально так сделано? Чтоб люди были несчастные? Отец мой, ваш двоюродный, как жил? Одно сплошное горе. Дальше, там, где Ксения теперь живет, кто там жил? Брат же ваш, так? Он где? С голодухи помер, давно, правда, а дальше за Ксенией, рядом с вами, тут тоже жил ваш брат, ученый был, ветеринарный доктор. Спился. Все ж угощают, у кого скот болел, каждый день пьяный. Пришел зимой поздно и сильно выпимши, а жена не открыла, ну и замерз на дворе. Вы ж все это лучше меня знаете. А вы? Как вам жизнь досталась? А Баша, Андрей, тетка Нюрка? Сынов поубивали, и все пошло прахом. А Карнаевы? Гришка и Еремка пропали на войне, старики погоревали ды и померли. Вот беру всех — и кругом беда. А я думал, что все мы для радости пришли. Зачем же появились на свет? Бедствовать? Не может этого быть. А не получается. Отчего? В книжках Егора Ивановича ничего про это нету. Ды и у Ленина тоже, наверно, нету. Вот вы за новую жизнь боролись, а что получили сами? Понятно, враг, немец, пришлось. Понятно. Дак у одного немец, у другого — спился, замерз, у третьей — замуж не так вышла, а дите кудай-то девать надо, а он тоже человек, вот вырос, пришел к мамке, а тут ему «уходи» говорят. Там война, там голод, там никто не виноват, а счастья нету. Отчего? Я прожил. Что я, радовался? Да? По телевизору тоже ничего не отвечают. По телевизору я вижу — кругом, на земном шаре, и того страшней. Война когда кончилась, а всё убивают, дети голодают, люди живут под открытым небом, в лохмотьях, грязные, немытые, бездомные. Да и сами американцы? Что, радуются? Есть, конечно, может, и радуются, да не так их много. Что ж на земле делается? А я понимаю, что не для этого люди появляются на земле, чтоб только горевать, плакать ды голодать. И вы ж строили нашу жизнь не для этого. Когда ж дело придет? Ну, я хорошо живу, дак годы мои прошли, хорошие. А как прошли? Так же, как и у других.
Федор Иванович закрыл том Ленина, положил на него обожженную руку и слушал, не шевелился. А Пашка никак не мог остановиться.
— Вот народился человек, такой чистенький, глазками играет, ага, ни прыщика, ничего нету на ём. Растет. Бегает. Вот и бегал бы. Потом пионером стал, в комсомол пошел, учиться стал, женился, навел детей, опять дети чистенькие растут, и все хорошо кругом. Ну ведь не бывает так. Всюодно чтой-то случается, и все начинает протекать уже не по писаному, а кувырком, со слезами, с мучениями. Как же? Когда-нибудь время придет? Или так природа сделана? Не может этого быть. Не верю в это. У меня гараж обклеен картинками. Глядишь, сколько там хороших, чистых барышень понарисовано, сколько мужиков чистых, сколько хорошей природы понарисовано. Все вроде для радости. Поглядел бы кто другой, не с нашей земли, подумал бы: вот живут люди. Живут! А? Федор Иванович?
— Хочешь, Паша, чаю? — грустно спросил своим фальцетом Федор Иванович. — Настя! — крикнул на кухню. — Сделай нам чай, Настенька! А ты, Паша, думаешь, зачем это я Ленина взял? От нечего делать, да? То же самое, Паша, эти же вопросы стали появляться у меня. Раньше некогда было, я про до войны говорю. Раньше все «давай, давай», все планы выполняли. После… уже как-то по привычке, не думалось ничего такого. А вот последнее время, ты знаешь, стал задумываться. Почему? Потому, видно, что времени уже много прошло, а результаты еще не налицо. И вот Ленина взял. У него-то, Паша, все есть. И на твои вопросы есть ответы. Потому что он всю жизнь про это думал.
— Я не то говорю, Федор Иванович. Ты думаешь, я к нашей власти, к нашим порядка придираюсь? Не-ет. Там свои дела, там тоже всего полно. И начальники несправедливые есть, сколько угодно. И пока на них никакой подходящей узды нету. Самоуправства полно. Может, кого-кого вытащут на свет, накажут, с работы прогонют. Но всех не накажешь, а они не уменьшаются, особенно последние годы. Кругом воруют. И куда они денутся? Теперь с ими трудно уже управиться. Стараются, да уж дюже запущено дело оказалось. Ну я всюодно не про это. Я шире беру. Вот Баша, дядя Андрей, тетка Нюрка — покойники. Работали, как лошади. А что? Санька с Ленькой побиты на войне. Что осталось? Ну, Верка, а у ней алкоголик этот мужик. А с пацаном Веркиным, вы ж слыхали? Рос с ими сынок, да какой-то он на чеченца похожий, не ихней породы. Ну ладно, рос. Семилетку кончил, привык, овечек пас, а потом нашлась одна, чеченка. У нас жила. Взбрело ей в голову, что у ей не ее сын, белый, как сметана. Увидела этого у Баши и стала подкапываться. И доказала. В роддоме перепутали. Доказала. Взяли своего чеченца, красивый парень, а тот, белый, что жил у их за сына, не хочет к этим идти, к Верке, к этому отцу-алгоголику, ему там дюже хорошо было. Пока туда-сюда, пришло время в армию идти. Пошли обое. Этому чеченцу посылочки, письма идут, а белому — ничего. Так повесился пацан, прямо там, в армии, повесился. Ну что? Кто виноват? Разве наша власть? Начальники наши? Нет, тут другое. С теми-то мы знаем, как бороться. Сейчас идет с ими борьба, идет подчистка, стариков на пенсию провожают, им-то отдыхать надо, с их спрашивать неудобно. Отправляют на отдых. Хоть как, по дело поддается, сдвигается. А тут другое. Тут никто не знает, отчего все эти слезы. Но они ж тоже слезы. Когда ж им конец будет? Вот, Федор Иванович.
— Да, Паша. Не зря, значит, мы родственники. Я нынче почти про то же самое думал. Слушаю тебя и удивляюсь. Люди стали думать, да о чем! О таких, прямо скажу, мировых вопросах! Тут у меня, Паша, стишки наклюнулись. Сейчас, думаю, закончу сапог и сяду за эти стишки. Сел. Не-е. Не пошли как-то. Тогда я стал Ленина доставать. Думаю, у него поднастроюсь, и пойдет дело. А пришли стишки эти оттуда, откуда у тебя собралась картина. Тяжелая картина, невеселая история. А ты думаешь, откуда Ленин взялся, почему это он задумал перевернуть мир? Все оттого же. Нельзя так жить, как жили все века. Горе да слезы! И ты ж про то самое говоришь. Веками люди жили так, до того дожились, что Федор Михайлович Достоевский стал объяснять: все родились для страданий. Вот какое дело. А Ленин не так решил. Не для страданий, только надо перевернуть всю жизнь. Перевернуть перевернули, а вот ты говоришь — кругом опять слезы. Правда, уже другие слезы, дак все равно соленые. И эти и другие, никаких слез но должно быть. Останутся только слезы радости. Такие ж тоже бывают, Паша. Ты знаешь историю? Теперь людей незнающих нету. Не сам читал, дак слышал по радио, по телевидению. Можешь назвать хоть одно государство, какие были раньше, да и нынешние на Западе, — чтоб поставило перед собой такую задачу: никаких слез, кроме слез радости. Чтоб ни войны не было, ни убийства человека, ни гнета, ни обиды ни для кого, никакого горя и даже болезней. Не назовешь. Мечтали об этом? Да, хорошие люди всегда были. Но одно дело мечтать, другое — делать. Просто планировать. А мы, Паша, планируем все это. Правда, сперва думали быстро справиться. А потом увидели, что дело это трудное и не сразу его сделаешь. Терпение и выдержка должны быть у нас. Не у всякого хватает терпения и выдержки. И вот тут подумаешь, как надо нам жить. Как? Твой отец жил вроде, хотел хорошо сделать, ну, себе, своей семье копил, я слыхал, после смерти нашли вы мешки с добром на потолке. Копил. Зачем, кому нужны эти пиджаки, штаны, шерсть — мешки целые, все равно моль побила. А он на это жизнь положил, даже коней крал во время нэпа, конокрадом был. Ну, постарел, стал догадываться, что копить ему незачем. Зачем копить уже старому? И все ему сделалось неинтересно. Жить заморился. Как он говорил? Заморился жить, Федор Иванович. Не хо́чу. Ничего больше не хо́чу. Заморился потому, что зря жил. И вот другой случай возьмем. Я. Калека, пускай. Но я не заморился. Мне хочется, Паша, пожить побольше. Почему? А рассуди сам. Кому ж еще жить, как не нам? Мы для чего коммуну затеяли во-он еще когда? Для людей. И жить для людей надо. А так, чтоб себе, — это, ясное дело, живешь, живешь, да и заморишься. Тащишь в гору свой крест, тащишь, а — зачем? Себе? Да ну его к свиньям. Бросил, и все. И все ни к чему. Заморился. А там, там и похуже этого. На Западе возьми. Там люди лишние. Как так? Как человек оказался на земле лишний? Никто не поймет. Почему этот не лишний, а этот лишний? Тут нехватка в людях, а там — лишние, без работы сидят, дела для них не находится на земле. Вот тебе и на! Дела для человека нету на земле. Живи как хочешь. Тут подумаешь, поломаешь голову. Мы ж ушли от этого и от другого-третьего уйдем, раз поставили себе задачу. Или тот же эксплуататор. Чего старается? Кому деньги наживает? Себе. Себе живот набивает. Ну, набил. А дальше? То-то и оно, что дальше нечего, некуда стремиться. Не два же, не три живота. Всего один. Набил — и ложись помирай. Зачем жить? Ну зачем? Вино свое выпил, уже доктора больше не велят. Вино отпадает. Сладкое все свое поел, тоже доктора не велят, а то сладкая болезнь сахарная в могилу сведет. Ну что еще? Бабы, самые сладкие, можно за деньги достать. А к чему они, скажи? Уже не того, отъездился, больше — все, забудь это дело. Годы прошли. Крышка. Ну и что? А то же самое — заморился жить. Ничего больше не хо́чу, скажет этот эксплуататор, и не могу, все, скажет он, заморился. И все зря. Жалко, конечно. Все же человек он, хоть и буржуй, с ногами, с руками и, видать, не с такой уж дурной головой, раз капитал сумел нажить и над людьми подняться. А жалко потому, что сызмальства некому было надоумить, что жить не себе надо, а людям. Тогда и слава, и радость, и жить охота без конца, и помирать не страшно. Люди не забудут.
— Значит, Федор Иванович, я для себя живу? Вы к этой кучке и меня подвернули?
— Нет, Пашка, ты особая статья. Я о тебе с Сережей разговаривал. Ты другой, наш человек, и полезный притом.
— Я, Федор Иванович, чужого не брал, не крал ничего. А что жить хо́чу хорошо, в этом и государство заинтересовано. Вот посадите меня хоть в коммунизм, я и там ничего лишнего не возьму. И музыку я заработаю, и книжки с картинками, и соловья на батарейке, а лишнего ничего.
— Я тебе верю, — серьезно сказал Федор Иванович, будто от него зависело, посадить Пашку в коммунизм или не сажать его туда. — Верю, Паша.
— А что ж за стишки, Федор Иванович? Раньше в стенгазетку помещали, когда я еще работал в Цыгановке. А теперь? Неужели про это?
— Если, Паша, по-серьезному, то да, про это. Ведь дело какое? Вот решили мы вывести людей, видим, где свет этот горит, идем куда надо, а трудно идти, не так, как сперва казалось. Дорога не торная, никто и не показывает впереди, никто не идет, мы первые, мы впереди. Вот и получается. Ищем дорогу, пробуем и так и так. Бывает, и ошибаемся. Не-ет, это дело непростое. Ты знаешь, Паша, если глядеть только в одно место, в точку, все поймешь неверно. В точке может все быть. И эти слезы пока, и другое. А когда поглядишь на все, как все движется, на весь путь, вот тогда поймешь, от чего мы ушли и сколько уже прошли. А ведь есть такие, что за точкой не видят пути нашего и давай панику подымать. Тут, конечно, сами мы тоже виноваты. Уж больно громко кричали: даешь коммуну! В коммуне остановка! Помнишь, пели? Мировая революция прямо за углом ждала нас, к этому привыкли. Оказалось, не так. Потом опять начали спешить, посулили к восьмидесятому году коммунизм. Год прошел уже, а дел еще во-он сколько. Теперь мы поумнели. Голова трезвая стала, а люди привыкли надеяться. Раз обманули, другой раз — это без последствий не проходит. Не то чтобы обманывали мы, а сами обманывались, так будет правильней сказать. Но все же идем-то первые, это как раньше. Это ж наша гордость, а не только объяснение ошибок. Надо уметь этим гордиться. Вот о чем стишки пришли.
— Прочитайте, Федор Иванович.
— Это можно, не все еще написалось, но почитать можно. Это, Паша, я готовлю к празднику, к ноябрьским, опять для нашей стенгазеты, — Федор Иванович достал тетрадочку с полки, где книжки стояли, полистал, покашлял в кулачок. — Ну вот.
Приостановился, на Пашку поглядел выжидательно, и Пашка отозвался:
— Вы, Федор Иванович, по-нашему говорите, т ё м н о. В стишках по-нашему не положено, скажут, неграмотно, по-деревенски.
— Пусть, Паша, говорят! В стишках все допускается. Я по Некрасову знаю. Ну, слушай.
Пока до сих пор дописал. Дальше нету пока.
— Спасибо, Федор Иванович. Спасибо.
— Дак, Паша, я по-родственному, ты ж свой человек. Ну, а по качеству? — Федор Иванович хитровато и вроде несмело выглядывал в щелочки глаз и голову чуть набок поставил. Видно, ждал Пашкиного отзыва, волновался.
— По качеству… Какое же качество, когда так здорово. Мы вышли рано, до зари! Это кто прочитает, сразу запомнит… Как же они, гады, сжечь вас хотели?! Сжечь человека, такую голову сжечь!
— Ладно, Паша, про это. Всех не пережгешь. Человек сильней зверя. А фашисты — это ж звери повылазили из человека. В науке называется — атавизм. Как вот бывает, у кого отросток хвоста вырастет, это только доказывает, что раньше был зверь, потом стал человек. Ошиблась биология, и вырос хвост, а история ошиблась, фашист вырос. Это последние ошибки. Не допускать такие ошибки — тоже входит в нашу задачу.
Пашка поцокал языком по-кавказски, головой повертел туда-сюда, а сказать ничего подходящего не мог. Он только повторил еще раз:
— Мы вышли рано, до зари… Спасибо, Федор Иванович. Про чай-то мы забыли, а он уже совсем холодный.
Ночью не было никакой прохлады. Теплынь так и ходила волнами над землей. Наплывами обдавало жаром лицо, — видно, из нагретых степей приносило эти теплые волны. Михал Михалыч почти не вылезал из своего «уазика». Дотемна носился по участкам, а их четыре и разбросаны на десятки километров. Уже было ясно, что с уборкой управляются нынче вовремя. И неплохо. Урожайность вытянули на заданную цифру. Начали уже возить хлеб на элеватор. Конечно, может быть, и не было особой нужды мотаться по участкам дотемна, но сам Михаил Михалыч не мог отказать себе в этом удовольствии самому видеть все. Тем более что и разные мелочи скапливались везде, и требовалось вмешательство. Но даже если и не было нужды в этом вмешательстве, хозяйское присутствие — дело тонкое и щекотливое, которое трудно учесть в деловых размышлениях. Вот он летит по лесной полосе, завернул на проселок, а в сторонке комбайнер увидел в боковое стекло знакомый «УАЗ», заметил как бы даже случайно, мимоходом, а про себя подумал: директор приехал. И по-другому стало выстраиваться настроение, по-другому комбайнер этот себя чувствует. Трудно сказать, как по-другому, но в душе изменения в эту минуту произошли и будут держаться долго, может до самого конца рабочего дня, то есть до двух часов ночи. Один проехал, другой увидел — как оценить полезную отдачу этого мимолетного контакта? В чем польза таких наездов и проездов мимо занятых людей? А польза есть, спросите у того же комбайнера, у водителя, что притормаживает грузовик с зерном при встрече с директорской машиной, спросите у любого человека, занятого на уборке, и он вам признается в этой пользе.
И ценность, полезность мимолетных встреч на дорогах становится еще выше, если директор не только увидел комбайн ли, машину с зерном или рабочих на току, а еще и узнал человека в лицо, узнал и подумал: ага, Миронов поехал, или — это Сережкин комбайн пошел, молодец парень, или просто в сознании отпечаталось промелькнувшее лицо знакомой девчонки на току, у веялки, или триера. Нет, как хотите, а дело это тонкое, непростое. Знает ли об этом сам директор? Конечно, знает, хотя распространяться об этом не станет. Михаил Михалыч заметил далеко-далеко за стенкой пшеницы, как от легковушки, от ее крыши, от стекол отскакивают вспышки ослепительных горячих молний, вгляделся, немного притормозив свою машину, и сердце радостно толкнулось внутри, и толчок этот был ему приятен, и хотелось самому, со всем своим хозяйством, со всеми полями и своими людьми, выглядеть лучше в эти минуты и чтоб дело делалось лучше. Михал Михалыч узнал «Волгу» секретаря, Виталия Васильевича. Виталий Васильевич едет, подумал Михал Михалыч и свернул свою машину наперерез, чтобы не заставлять секретаря долго искать его по этим степям.
В сторонке от лесной полосы остановились две машины. Вышел Михал Михалыч, вышел и Виталий Васильевич. Михал Михалыч в клетчатой ковбоечке, без кепки, Виталий Васильевич в белой сорочке с засученными рукавами и в белой парусиновой кепочке. Лицо у секретаря блестело на открытом солнце, блестели глаза, чуть выпуклые, голубиные.
— Я вас, Виталий Васильевич, во-он где заметил.
— Тебя сначала водитель мой запеленговал. Смотрите, говорит, это директорская машина. И точно. Ну, пойдем в твою. — Виталий Васильевич махнул рукой своему водителю.
«Волга» развернулась и ушла восвояси. Комсомольцы — невольно хочется назвать так этих руководителей, бывших секретарей комсомола, — вытерли платками лица, отдуваясь от жары, и пошли в машину.
— Знаешь, сколько сегодня? — спросил Виталий Васильевич.
— Не смотрел на градусник, наверно за тридцать, — ответил Михал Михалыч.
— Сорок в тени, вот так!
Михал Михалыч сам за рулем. Дал газу, немножко посвежело на ходу, ветерком стало обдувать.
— Похоже, Михал Михалыч, заканчиваешь?
— Два дня — и все, Виталий Васильевич.
— Настроение?
Михал Михалыч отдернул руку от баранки, коротко вскинул ее, будто муху отогнал от себя, воскликнул:
— Прекрасное настроение, Виталий Васильевич.
— Ну вот, а помнится, плакался, обижают тебя, завышают норму урожайности, хлебопоставку.
— Вытянули, Виталий Васильевич. По урожайности вытянули и возить начали, пятый день уже возим на элеватор.
— Я и не сомневался. Мы же комсомольцы.
— Да, Виталий Васильевич, — кивнул головой директор. — Куда поедем, Виталий Васильевич? Чего хотите посмотреть?
— Посмотреть тебя хотелось, заверни на стан, как там у тебя на току.
Виталий Васильевич не мог привыкнуть, каждый раз удивлялся, как новичок, перед пшеничной горой свежего, янтарно отсвечивающего зерна. Под широкой крышей тянулся прямо-таки Кавказский хребет провеянной чистой пшеницы, золотая гора. С одного конца транспортером нагружалась машина, с другого, только что прибывшая от комбайна, разгружалась трехтонка. Рядом стоял весовщик, смотрел, как две молодки деревянными лопатами подравнивали ворох.
Виталий Васильевич поздоровался с людьми, зачерпнул пригоршню пшеницы, подержал на ладони, любуясь налитыми зернами, они казались ему живыми, новорожденными существами с прорезанной по одной стороне бороздкой, делавшей зернышко похожим на зародыш, на человеческий эмбрион. Маленький человечек! Понянчил Виталий Васильевич пшеницу в горсти и высыпал в ворох.
— Не могу привыкнуть к этому чуду, — как бы оправдываясь перед директором, сказал Виталий Васильевич. — Давай, Михал Михалыч, к тебе в контору, разговор есть.
Через час они вошли в прохладный кабинет. Михал Михалыч привычно прошествовал к своему столу, но потом смутился, обошел кресло, пригласил Виталия Васильевича занять директорское место, а сам устроился напротив.
— Тут вот какое дело, — начал Виталий Васильевич, тронув рукой подбородок, как бы проверяя, хорошо ли выбрит. — Все это мы проработаем на специальном пленуме, но мне хотелось кое с кем потолковать, с бывшими комсомольцами, например, — Виталий Васильевич улыбнулся. — С нынешней осени, с посевной кампании мы ставимся на эксперимент. Какой эксперимент? Дать полную самостоятельность хозяйствам во всем. В планировании своих посевов, урожайности, прибылей — словом, всего.
— А горком закрывают?
— Не шути, Михал Михалыч, это серьезное дело. Снять всю нынешнюю опеку над колхозами и совхозами, дать им волю. Вообще-то, конечно, наши руководители хозяйств давно созрели для этого, но все же… Сами планируйте себе посевные площади, урожайность, назначайте сроки посева, обработки почвы, уборки, — словом, дается все, но чтобы урожайность не планировать ниже достигнутого.
— Значит, еще один эксперимент? Мы, Виталий Васильевич, все время только и занимаемся этими экспериментами.
— А кому же заниматься? Кто для нас будет искать дорогу? Не Америка же будет давать инструкции, как строить коммунизм? Некому подсказать, Михал Михалыч, мы первые прокладываем путь.
Михал Михалыч хитрил немного, он встретил слова секретаря, как долгожданный, неожиданный спасительный дождь перед наливом пшеницы. Все внутри сразу пришло в движение, но Михал Михалыч сдержал себя, скрыл бурную радость, чтобы не сглазить, чтобы вдруг не обернулись слова секретаря шуткой, розыгрышем или просто недоразумением.
— Если вы серьезно, Виталий Васильевич, то у меня просто нету слов, чтобы сказать, как это здорово. Это же мечта, вы сами прекрасно знаете.
— Мечта-то мечта… — протянул паузу Виталий Васильевич. — А все ж таки риск есть. Ты уверен, что все такие, как ты, сознательные?
— Ну а как же! — подскочил от волнения Михал Михалыч. Потом, поостыв, задумался. — Конечно, кое-кто привык работать по указке сверху, будет ждать распоряжений, указаний, ему покажется неуютно в условиях полной самостоятельности. Но ориентироваться надо на самостоятельных. Вот, кстати, давний у меня к вам разговор… о наших нахлебниках. — И Михал Михалыч перечислил всех тех, кого считал нахлебниками, кому каждый месяц хозяйство перечисляет десять — двенадцать тысяч рублей за услуги, в которых не нуждается, сами бы справились. Арзгирский групповой водопровод, райэлектросеть, районное управление обводнительной и оросительной систем, Водавтоматика, Сельэлектро, та же Сельхозтехника, на которой споткнулся директор из Покойного. — Где тут логика? А вы, Виталий Васильевич, говорите: эксперимент, самостоятельность. Мы опутаны этими службами, а лучше сказать, нахлебниками по рукам и ногам. Можно понимать вас так, что с этим делом будет покончено? Поскольку самостоятельность?
— Не торопись, не гони все подряд, Михал Михалыч. — Виталий Васильевич слушал директора с улыбкой, с ямочками на полных щеках. — Я, знаешь, как-то не задумывался специально над этим. А ведь есть о чем подумать. Но горячиться не надо.
— Я не горячусь. Виталий Васильевич, мне хоть бы понять логику этого нахлебничества, и то бы легче стало. Как только бухгалтер докладывает о перечислении денег, так у меня повышается кровяное давление. За что? За какие шиши мы должны платить этим мародерам!
— Разберемся. Хорошо бы тебе написать такую бумагу, а мы бы в горкоме разобрались официально в этом деле, с крайкомом посоветовались. С кондачка нельзя.
— А что тут разбираться, Виталий Васильевич? Видно же все.
— Какой ты скорый! Все тебе видно. Замахиваешься на все эти службы. А ты подумал, например, где будешь доставать хотя бы те же трубы водопроводные, или насосы, или трансформаторы для подстанций, или запчасти ко всему этому? Где? Ведь эти организации всё получают по своим каналам, это целые государственные системы, ломать их не просто.
— Та же Сельхозтехника пусть продает — и все, а мы сами поставим.
— А кто же их штат содержать будет? Это же целая армия в государстве. Куда их? На государственное иждивение? Нет, брат, так не пойдет. Их тоже надо кормить, вот они и берут за установку, а не просто продают. Зарабатывают на установке.
— Логика есть, Виталий Васильевич, а смысла нету. Как хотите.
— Ну, давай напиши свои соображения, будем ждать. Кое-что нам самим, может быть, удастся, другое — ставить будем перед крайкомом.
— Хорошо, Виталий Васильевич. Изложу. А с овцой как, скажите? Если бы я действительно был хозяин, я бы овцу подсократил, и сильно. Она душит нас. Оставил бы для внутреннего пользования, и взялся бы за хлеб.
— Нет, ты, Михал Михалыч, неправильно понимаешь. Может, тебе захочется весь совхоз продать по дешевке? А мы будем смотреть? Хлопать ушами?
— Это вы уж слишком, Виталий Васильевич. У нас все получится, если мы будем верить друг другу, и интересы у нас общие. И у горкома и у хозяйства.
— Это верно. С этим согласен.
— Значит, я могу уменьшить поголовье раз в десять? Руки свои развязать для полеводства?
— Нет, не можешь.
— Дак, Виталий Васильевич, вы ж говорите, что опека кончается, мы полные хозяева?
— Правильно. Мы вмешиваться не будем. Но с тебя как с коммуниста можем спросить. Как с коммуниста.
— Ага, теперь ясно. Иди куда хочешь, только не далеко, копай сколько хочешь, только не глубоко. Так?
— Ну и сложные стали кадры. Еще не получили самостоятельность, а уже не сговоришься.
— Сговоримся, Виталий Васильевич. Это я под влиянием эксперимента разошелся.
— А ты не расходись. А то еще скажешь, что урожайность будешь планировать по пяти центнеров — и хватит.
— Зачем же так? Мы не маленькие.
— Верю. Но учти, планировать можно не ниже достигнутого.
— Ага. Прыгай куда хочешь, только не высоко.
— Не надо, Михал Михалыч. Я с тобой серьезно говорю.
— Извините, Виталий Васильевич. Давайте серьезно. Вот вы говорите — эксперимент. Я понимаю, речь не только о хозяйственных вопросах идет, а обо всей системе нашей жизни. Я ведь тоже читал «Мойдодыр», учился и кое-что соображаю.
Виталий Васильевич достал платок, платком прошелся по своему здоровому, полнощекому молодому лицу.
— Да… время наступает непростое. В первую минуту подумал: теперь можно немного передохнуть, отдышаться, не лезть горкому во все. По вижу, даже по разговору с тобой, время наступает сложное, новое. И повозиться с кадрами придется напряженно. Ну, и что же ты соображаешь?
— А вот что, Виталий Васильевич. По-дружески, конечно, по-свойски.
— Ну, валяй.
— Вот хотя бы, Виталий Васильевич. В новой нашей политике такие выплыли слова и понятия: интенсификация, человеческий фактор. Если это понимать, как понимают газеты, мы далеко не уйдем в этом направлении. Понимают как новое давай-давай. Это мы уже слышали в другой упаковке, нынче уже устаревшей. На совещаниях и собраниях все вспоминают интенсификацию и человеческий фактор строго в одном смысле. Больше ответственности, больше этого давай-давай. Но ведь тут, как я понимаю, хоть и не до конца, тут действительно пахнет новым качеством нашего развития. Понимаю, а осмыслить как следует не могу. Вот вы в академии учитесь, вам, наверно, это легко раскумекать. Как?
— Я думаю вот что. Раньше мы с кадрами как работали? Нацеливали их на выполнение планов. Тот не вовремя пахать начал, а у этого «зеленые» настроения, с уборкой выжидает, третий корма плохо заготавливает, и так далее, и пятое, и десятое. А вот что сегодня чувствую — о другом речь. Давай-давай, как ты говоришь, полностью будет переложено на вас, а с нашей стороны — помочь вам поглубже разобраться в политике партии, в социальных понятиях, в философии времени нашего, если хочешь. Тут не каждый потянет. Тут надо действительно в академии учиться, к чему ты относишься с легкой иронией. И вы будете оцениваться, Михал Михалыч, не только по тому, как вы выполняете планы, а еще как понимаете философию нынешнего дня, чтоб работать не из-за дисциплины и не оттого, что совесть коммуниста в вас есть, — этого нынче мало. Работать придется с о з н а т е л ь н о, с понятием. Ты говорил об интенсификации. Кто раньше задумывался над этими понятиями? Интенсификация, экстенсификация. А сейчас задумались. Почему? А потому, что жизнь натолкнула, расширяться некуда. Целину больше негде распахивать, посевные площади без конца расширять нельзя, приостановились в этом расширении. В промышленности нельзя без конца расти за счет строительства новых заводов, надо приостанавливаться. Искать новые пути. Жизнь заставляет. И вот открылся путь — интенсификация. На том же гектаре земли, на том же метре полезной площади завода или фабрики получать больше, чем получали раньше. А тут больше думать надо, быть поумней. Но это не все. Тут вступает в силу понятие человеческого фактора. Что это? Еще больше давай-давай, как ты говоришь? Нет. Больше думать, — это верно. Но и не только. Надо привести общественные отношения в соответствие с новыми задачами. Сколько бы ты ни думал, если ты находишься в стесненных социально-производственных отношениях, ничего у тебя не получится и с давай-давай. Вот как цепляется одно за другое. А если взять чуть повыше уровень наших размышлений, то там уже мы прямо упремся в науку о законах общественного развития, в философию. Оказывается, та же интенсификация нас приводит прямо в философию, в исторический материализм, к ленинскому понятию о демократическом централизме. В этом главном принципе нашего развития, нашего общественного устройства, долгое время мы нажимали на вторую часть ленинской формулы, то есть на ц е н т р а л и з м. В самом деле, как можно, например, поднять целину без приказов свыше, без централизма, без команд, решений, предписаний? Никак не обойдешься. Так и со всем, что теперь у нас за плечами. Индустриализация и так далее. Упор тогда мы делали на централизм, и вторая часть ленинской формулы поприотстала, и не могла не приотстать. Теперь этот вынужденный перекос надо ликвидировать, подтянуть вторую половину двуединой формулы, подтянуть д е м о к р а т и ч е с к и й, то есть больше прав дать трудовым коллективам, больше — самостоятельности на местах, а также личной инициативе и личной ответственности.
— Вы знаете, Виталий Васильевич, у меня батя, ветеран войны, прошел от Сталинграда до Берлина, большой философ. Мы как-то разговорились о наших деловых людях, они распадаются на две группы. Одна, значит, не умничай, а выполняй, стой насмерть, но выполняй; другая — это шустрые, они говорят, думай и сметай все устарелое, не упирайся в приказ, в план, а думай, как лучше. Словом, он мне очень хорошо все объяснил на фронтовых примерах, просто здорово. Я как-нибудь вам расскажу, а сейчас вспомнил другое, как раз то, что вы говорите. Ленинский принцип демократического централизма. Вот батя и об этом говорил мне, но по-своему, по-крестьянски. Надо, говорит, окошко перенести в другое место.
— Какое еще окошко? — улыбаясь и склонив крупную голову, спросил Виталий Васильевич.
— Окошко, из которого, говорит, начальники получают свои блага, деньги, награды, поощрения, назначения, то есть то окошко, от которого они целиком зависят. Сейчас, говорит, окошко повернуто к высшему начальству, в сторону центра кверху по ступенькам. Они, значит, и глядят в ту сторону, а к народу повернуты задо́м. Надо, говорит, перенести окошко на сто восемьдесят градусов, чтобы начальники к народу повернулись передо́м. С чего он говорит, надо начать? А с того, что выбирать начальников на месте, коллективом. Например, директора совхоза — рабочими хозяйства, директора завода — заводским коллективом, секретаря райкома, горкома — коммунистами на местах. Мы и сейчас их вроде выбираем, но их привозят, предлагают, а мы поднимаем руки, и все. А надо, чтобы мы и выдвигали, говорит, и выбирали. И так по всем ступеням, снизу доверху. Ученые, говорит, продумали бы все, как лучше, ловчей все это сделать, чтобы дров не наломать. Наука нынче, говорит, все может вычислить и рассчитать. Он, Виталий Васильевич, темный у меня, но не дурак, надо, говорит, передать власть народу, и всего-то перенести окошко в другое место. И сама власть тогда перейдет в руки народа.
— Ну, братец, батя у тебя… — Виталий Васильевич сперва покрутил головой, улыбаясь, с ямочками на щеках, потом убрал ямочки и повторил тише: — Ну и батя…
— А что? У него, знаете, у бати, целая папка вырезок из газеты «Правда». О чем он вырезает? А вот о злоупотреблениях властью партийными руководителями. Таких материалов много. Он показал мне целую пачку. Я, конечно, все это читал, но как-то не ставил в ряд. А он поставил, и получилось многовато, но это ж только что напоказ выставлено, а сколько мы не знаем, всех не накажешь, всех не осудишь. Значит, дело не в наказании нерадивцев или преступников, а в условиях, в которых они размножились. Всех не переловишь, не выглядишь, надо, чтобы система организации не позволяла руководителю-чиновнику злоупотреблять, — значит, как говорит батя, надо окошко перенести. Вот тут у нас Сережа Харченко вернулся из Уренгоя, рассказывает — их министр у себя в отрасли наладил такую систему, самонастраивающуюся, что без этой системы, министр этот якобы говорит, пришлось бы прибегнуть к уряднику. Это министр теперь переведен в заместители Председателя Совета Министров. Интересно: думает он теперь о своей системе, какую построил в отрасли? Отец опять же упирается в свое окошко. Перенесите его, говорит, вот вам и вся система. Что-то тут есть, Виталий Васильевич, честное слово.
Виталий Васильевич до этого говорил весело, легко, уверенно, а тут первый раз затруднился, не далеко ли зашли они в своем разговоре. Однако же лучше думать, чем не думать. И в окошках этих ничего неожиданного, собственно, и нет.
— Да, философ твой батя. Мог бы у нас на семинаре в академии выступить. Если говорить просто, с точки зрения наивного мышления, эти окошки как раз и есть то, что говорил я. Цель углубления нашей демократии и заключается в постепенном приближении к этому идеалу. Есть уже случаи, когда рабочие коллективы выбирают своих руководителей, прямо и непосредственно. Но мы еще полностью не используем тех возможностей, тех прав, которые уже сейчас предоставлены трудовым коллективам. — Виталий Васильевич встал с места, размялся и вышел из-за стола.
Возле шкафа лежали подшивки газет.
— У тебя «Правда» есть тут?
Михал Михалыч быстро подошел к шкафу и развернул подшивку газеты перед Виталием Васильевичем.
— Вот свежий пример, Михал Михалыч. — Он полистал и нашел, что искал.
«История увольнения, которую собираюсь рассказать, — читал Виталий Васильевич, — может показаться маловероятной. В голове не укладывается, что в наше время, когда в стране так решительно наводится порядок, дисциплина, укрепляется законность, два крупных хозяйственника открыто преследуют юриста за то, что он пошел наперекор поступкам, противоречащим нормам морали и права».
И дальше раскрывается эта история.
Виталий Васильевич полистал еще газету.
— А вот другое. Информационная заметка из Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Тут тоже рассказывается возмутительная история, когда вопиющую несправедливость допустили ответственные работники, первый секретарь районного комитета партии на Украине. Никто не разобрался в этом вопиющем произволе, пришлось вмешаться партийному контролю при ЦК КПСС. И таких материалов много, сам знаешь. И знаешь, что ведется непримиримая борьба.
— Ведется, Виталий Васильевич. Но ведь всего не раскроешь сверху и всего не опишешь в газете. Значит, надо отрегулировать какую-то систему, чтобы сама эта система не позволяла таких злоупотреблений, чтобы она сама ставила тормоз перед зазнавшимися нерадивыми деятелями.
— Поэтому Центральный Комитет и делает все, чтобы углублять, развивать дальше нашу демократию.
— В общих-то чертах понятно, углубляем, но нарушений не становится меньше, а как вроде бы больше становится. Это, конечно, потому, что стали вскрывать больше, раньше не было этого.
— Да, раньше… Вот тогда и было все запущено. Еще не сказано об этом в полную силу, а надо сказать, нельзя от народа утаивать. Ведь все знают, что даже среди министров были преступники, и даже выше. Конечно, систему надо налаживать, чтобы урядник, как ты говоришь, не требовался. С чего мы начали, если посмотреть с самого начала? С национализации. Верно? Верно. Все наличное хозяйство страны национализировали, заводы, фабрики, банки, землю. Но это было только формальное обобществление средств производства, первоначальный этап. Второй шаг состоял в переходе от формального обобществления к обобществлению на деле. А что это такое? Это создание планомерно и эффективно функционирующих форм хозяйствования в интересах общества и его членов. Этот второй этап не доведен еще до конца. Здесь идут поиски методом проб и ошибок. И в этом мы принимаем сегодня непосредственное участие, Михал Михалыч.
— Вижу, Виталий Васильевич, не зря вы ездите в свою академию. Мудрено, а все правильно и в общем понятно.
— Как видишь, Михал Михалыч, дело идет по науке, не так, как некоторым кажется: пришел новый человек, а с ним и новые увлечения. Ведь есть и такие понятия. Мол, тот любил одно, этот другое. Не-ет. Идет исторический процесс, закономерный. Здесь не может иметь места никакой произвол. Дескать, был бы другой руководитель, мог предложить и другое. Вместо интенсификации еще что-нибудь. Не-ет. Мы имеем сегодня грамотного и понимающего исторический процесс человека. Интенсификация сегодня выступает как историческая неизбежность. Переломный период, качественно новое общество — привыкли мы к этим словам. Но ведь слова нужны более сильные для определения того, что происходит сегодня, на что настраивает нас ЦК. Возьмем интенсификацию. Тревожно становится, как быстро успели затрепать это слово, не понимая хорошо его сущности. На каждом шагу — от инспектора по заготовкам районного масштаба до министра — все усвоили слово, крестятся им и когда надо, и когда не надо. А ведь я думаю, Михал Михалыч, что мы переживаем сейчас революционный период, сходный по своему значению с Октябрем семнадцатого года, а также со второй революцией, то есть коллективизацией сельского хозяйства. Мы переходим от экстенсификации к интенсификации. А что это такое? А то, что мы совершаем переход в новую историческую эпоху нашего развития. Я себе представляю дело таким образом. Экстенсификация — это такая бацилла, которая сидела в русском народе испокон веков. Подумайте, другие народы, другие племена сидели себе на своем месте, жили, размножались, совершенствовались, ну, воевали между собой, иногда пытались создать мировые империи, завоевывали полмира и вскоре распадались опять на составные части, на отдельные народы и племена. А племя восточных славян, конкретно — русичи, все время расползалось вширь. Нет, идеи мирового господства никогда не было у русского племени, но оно без конца расширялось, осваивая все новые и новые земли. Кавказ, Азия, Сибирь, вплоть до Ледовитого океана, западные племена, нуждавшиеся в защите, — все это складывалось как семья братских народов. Конечно, самодержавие есть самодержавие, царизм есть царизм, но в русском народе никогда не было разбойных колонизаторских намерений, страсти к подчинению и угнетению соседей. Потому-то в наших соседях, почти во всех без исключения, жило ответное желание к присоединению или к воссоединению с Россией. И вот пришел предел этому расширению; там ограничивал океан, здесь сильные, самостоятельные народы с хорошо развитой государственностью, там сильная, самостоятельная Европа, здесь сильная, самостоятельная Азия. Настало время приостановиться. Дальше расширяться некуда. А страсти к мировому господству, повторяю, у нашего народа никогда не было. Дальше экстенсификация пошла по пути освоения своих собственных пространств. Пошло освоение Урала, Сибири, развитие азиатских братских республик, распашка новых земель, которая в конце концов вылилась в последнее экстенсивное стремление, в освоение целинных земель. Рекультивация мертвых пустынь в Азии, осушение заболоченных земель и их распашка, индустриализация страны, продвижение промышленных предприятий во все концы огромной державы. И только в последнюю очередь Россия подумала о себе, в самую последнюю очередь обратилась к себе, к своему Нечерноземью. И наступил момент, когда экстенсификация исчерпала свои возможности, ей больше нечего делать, негде гулять, потребовалась остановка, переход к совершенно новому этапу, к интенсификации. Осваивай свои территории по-новому, богатей за счет внутренних резервов. То есть стоп экстенсификация, даешь интенсификацию. Кончилась тысячелетняя история, началась новая история в развитии нашего народа. Так что мы сегодня вступили в совершенно новую историческую эпоху, а если учесть социальные вопросы, вопросы дальнейшего продвижения социализма, уже качественно нового развития, то нельзя не назвать наше время, наш сегодняшний день этапом новой революции, равной Октябрю и эпохе коллективизации. Вот, Михал Михалыч, мои рассуждения на этот счет. Не из учебника взятые, не от профессоров услышанные, а свои собственные, доморощенные. За научность всех этих понятий не ручаюсь, но так я понимаю нынешний, переживаемый нами отрезок истории.
— Да, Виталий Васильевич, ваши рассуждения вызывают ответные мысли, но так ли все по науке, не могу сказать.
— А ты и не говори. На пленуме, например, я бы не выступил с такой речью, а так, по-комсомольски, в порядке размышлений, вот говорю тебе. Поживем — увидим. Одно только совершенно ясно: экстенсификацию мы исчерпали полностью, теперь дело за интенсификацией. И это бесспорно. Тут другого мнения не может быть. Теперь надо самому, каждому из нас, определиться в этом процессе, в этом новом периоде развития.
Бывший заместитель бывшего директора товарищ Пичугин Иван Кузьмич встает рано, завтракает и отправляется в обход. В свое время он был активным и въедливым заместителем, этого характера не утратил и на пенсии, натуру не переделаешь. У товарища Пичугина Ивана Кузьмича свой выверенный маршрут. Сперва он обойдет двор дирекции, собственно, два двора. Один прямо начинается с порога двухэтажной конторы. От порога идет аллея славы, по бокам ее разбит розарий, и розы цветут с ранней весны до поздней осени. Асфальтированную аллею обрамляют два ряда железных кронштейнов, которые держат в своих рамах портреты передовиков. От этого и называется аллеей славы. Другая половина двора находится за складскими помещениями и представляет собой как бы деловую часть. Тут то и дело приезжают и отъезжают машины, тут и гаражик для директорской «Нивы», сюда приезжают на мотоциклах и своих легковиках чабаны, иногда со своими женами и детьми, тут же упоминавшаяся уже артезианская труба. Она слегка поднимается над землей, и из нее без остановки выливается чистая артезианская вода, которая течет отсюда по канавке к роще молоденьких пирамидальных тополей. В глубине стоит одноэтажный домик, вытянутое здание заезжего двора, гостиницы, где и проживал в это время профессор Федько, собирал материал для книги о своих воспитанниках. И от гостиницы, и от артезиана есть выходы на одну и другую улицы. Иван Кузьмич заходит со стороны артезиана, обойдет пирамидальные топольки, заглянет в складские помещения, если есть люди, поговорит с людьми, потом идет в другую часть, к аллее славы, тут глядит, все ли на месте, не свалился ли какой портрет передовика, не поломаны ли кусты роз. Потом начинает обходить углы. Ведь в любом дворе непременно есть и свой угол. Для Ивана Кузьмича ничего неприметного нет, он все замечает и все берет на карандаш. Он сильно напоминает какого-то литературного героя. Нет, нет, упаси бог, никакой это не унтер Пришибеев. Во-первых, Иван Кузьмич коммунист с большим стажем, и, во-вторых, ничего общего Иван Кузьмич с этим героем не имеет. На кого-то он, точно, похож, однако ж вспомнить почти невозможно, очень трудно. Словом, ходит по территории Иван Кузьмич и как бы про себя все время повторяет: все прове-ерю, все-о, от меня ничего не скроешь.
Вот он и ходит и проверяет.
Между новым и старым, деревянным, зданием конторы есть такой тупичок, что ли, этакий аппендикс. Заглянул сюда, а тут в сыром углу навалена куча старого раскрошенного кирпича. Иван Кузьмич подошел к этой красно-коричневой куче, потрогал палкой один, другой ошметок кирпича, заключил тихонько, но вслух:
— Ага, спрятали, думают, не видно. Я все-о увижу, все-о. Безобразие.
Поковырял палкой кучу, повернулся, пошел дальше. Потом идет на площадь, к Дому культуры, к мемориалу и все доглядывает. Увидит знакомого человека, обрадуется, остановит его, поздоровается за руку и с ходу берет быка за рога:
— Вы знаете, какие безобразия! Вот сейчас, только что прохожу по двору, и, знаете, в углу, за старым зданием конторы, навалено кирпича, во-о сколько, целая гора. Просто безобразие. Писал в газету, в нашу районную, обещали напечатать. О строительстве детского сада. Долго строят, затягивают. За всем надо доглядывать. А как же?! Ну, будьте здоровы. Хлопот, знаете, не оберешься.
И пошел палкой постукивать, пошел дальше, на площадь. Цветники осмотрит у Дворца культуры, возле универсама попробует качество кваса, бочку оглядит, не понаписано ли слов нехороших. Потом аж к стадиону пройдет, поправит завалившуюся скамейку, покритикует кого надо, и так до самого обеда. Идет обедать и немного отдыхать после обеда. Потом газеты читает. И вот сегодня в московской газете увидел — про свой совхоз напечатано. И статья большая, на целую полосу. Стал изучать. Ага, этот самый социолог, ученый журналист, что приезжал, у Пашки Курдюка жил. Интересно. Жаль, что не успел поговорить с ним. О чем же тут пишет? Ага, о нахлебниках. И название подходящее: «Один с сошкой, семеро с ложкой». Правильно, в духе подумал Иван Кузьмич, еще не прочитавши статью. Раз критика, значит — правильно. Серьезный сигнал. Но стал читать, и настроение, то есть отношение к статье, стало тихонько меняться. Чем дальше, тем больше. Да, жаль, не поговорил с этим социологом, я бы навел его на настоящее дело. Как стоит нынче вопрос с воспитанием подрастающего поколения? Остро. А новый детсадик строят уже два года. И неизвестно, будет в этом году или нет. Вот бы заострить вопрос, да еще в столичной газете. Это, знаете, не районная, не «Советское Прикумье». Мое упущение, думал Иван Кузьмич. А теперь вот оно что, критикует государственные организации, Сельхозтехнику, Ставропольводстрой и другие организации. Это непорядок, это уже превышение критики. Пишет сильно, конечно, но надо бы побеседовать с ним, навести. А теперь кому-то надо расхлебывать. Иван Кузьмич стал раздумывать, к кому пойти, с кем обсудить этот вопрос и какие принять меры. Был бы старый директор у власти, к нему бы пошел. Теперь просто не придумаешь, куда идти. Вот незадача. А так оставлять тоже нельзя. Как укоротить этому социологу руки, вот в чем вопрос. А укоротить надо. Тут сомнений не должно быть.
Лицо у Ивана Кузьмича широкое, расплывчатое, книзу расширяющееся. Оно сейчас гневалось, дрожь мускулов переливалась по нему судорожно. Лицо перебирало губами, и хоть и не корректно так говорить о заслуженном ветеране труда, но никуда не денешься, оно, разгневанное лицо Ивана Кузьмича, как бы вроде пускало пузыри. Так в нем клокотало недовольство, несогласие с автором. И он в конце концов пошел к новому директору, к Михал Михалычу.
К концу дня, когда директор возвращался из степи, Иван Кузьмич и появился в приемной. Секретарши еще были на месте, они хорошо помнили Ивана Кузьмича, ведь он был заместителем по хозяйственной части, вроде коменданта центральной усадьбы. И секретарши прямо входили в его непосредственное подчинение. Они встретили Ивана Кузьмича с прежним уважением. Пожалуйста и так далее. Иван Кузьмич прошел в кабинет. Хоть молодой директор и удивился появлению бывшего заместителя бывшего директора, но все же привстал и приветствовал Ивана Кузьмича стоя. Рад вас видеть и так далее.
— Пришел, Михал Михалыч, по серьезному делу.
— Я вас слушаю, Иван Кузьмич.
— Дело в том, что вы в какой-то степени, а может, и в большей степени запутаны в это дело. Не читали сегодня газету московскую, литературную?
— Нет, не успел еще.
— Ну вот видите. А тут, — он потряс газетой, — с вашей помощью один социолог критику наводит на государственные организации. Хотелось обратить ваше внимание и подумать, как выходить из положения.
— Надо познакомиться со статьей, Иван Кузьмич. Может, завтра с утра зайдете, я буду готов к этому разговору.
— Что ж, хорошо. И еще вопрос. Вы знаете, в углу, за старой конторой, кирпича навалено, кирпичной крошки. Это сейчас крошка, а когда-то ж это кирпич был. Кто допустил такую бесхозяйственность? Разберитесь, Михал Михалыч. А также с детсадиком. Я уже сигнализировал в районную газету, обещали напечатать. Разберитесь, Михал Михалыч.
Иван Кузьмич стукнул палкой в пол и поднялся.
— Я предупредил, Михал Михалыч, ваше дело отреагировать. — Встал и ушел.
Спустя какую-то минуту раздался звонок. Михал Михалыч взял трубку. Услышал знакомый голос:
— Ну что, комсомол?! Нажаловался?
— Вас не понял, Виталий Васильевич.
— Ты что, не читал?
— Нет, только что вернулся из степи. Приходил тут один, как раз по этому поводу.
— Тогда читай и ко мне.
— Когда, Виталий Васильевич?
— А прямо как прочитаешь. Можно?
— Есть, Виталий Васильевич, можно.
Ну, стал читать. Взял пачку газет, еще с утра положенных на журнальный столик секретаршей. Шелестел страницами, трогал залысину, читал. Так. Ну что ж, все верно. Верно-то верно, а как-то неловко, что ли, неприятно читать. И меня в дураках вывел, непривлекательная фигура, потому, наверно, что с юмором и сатирой подает все. И я тут сатирическое лицо. «Разводит директор руками» и так далее. Нехорошо. Неудобно будет слушать мнения товарищей, да и Виталия Васильевича. Ну что, скажет Виталий Васильевич, попал в газету? Добился своего? Доби-ился.
Свернул в трубку газету и вышел, сказав секретарше, что вызвали в город. Заседлал свою «Ниву» и подался к Виталию Васильевичу. По дороге думал и не мог понять, в чем же дело. Все вроде правильно, а неприятно. Вроде союзник выступает, а чувство такое, что не союзник, а сторонний человек. И такой, что никого не щадит. Даже задел секретаря горкома, Виталия Васильевича, даже его задействовал в свою сатиру. Вот проблема. Тонкое дело. А небось сам автор ходит там, в Москве, гоголем, поздравления принимает, бороду свою исподнизу распушивает рукой. Да, тонкое дело. И что скажет Виталий Васильевич? Как он все это прочитал? Видно, тоже что-то его задело, раз вызывает. А ведь уже вечер, рабочий день кончился. Да, такое вот дело. Тонкое. Когда беседовал Михал Михалыч с этим социологом, вроде радовался даже, вот, дескать, ученые уже взялись за это дело. А теперь стал думать по-другому. Зачем лезет в эти газетные дела? Раз ученый, сиди в ученом кабинете и выводи свои выводы, нет, едет, выспрашивает, записывает. А может, так и положено теперь? Все перемешалось. Теперь часто ученые выступают в газетах. Все принимают близко к сердцу. Но вот чтобы с юмором да с сатирой, как настоящий писатель, этого как-то не встречал пока.
Не заметил даже, как пролетела знакомая дорога, как оказался на площади, перед зданием городского комитета КПСС. Поставил машину на стоянку; волнуясь и переживая, поднялся по широким маршам лестницы на третий этаж. На втором этаже, у самого окна на площадь, стоял на подставке знакомый бюст Семена Михайловича Буденного. Гипсовая голова, выкрашенная черным лаком, нисколько не похожа на Семена Михайловича, на его портреты. Зачем поставили, если просто узнать нельзя, хотя и усы на месте, правда, кажутся приклеенными к щекам. Совсем не похоже. И, поднимаясь на третий этаж, вспомнил, что спрашивал когда-то Виталия Васильевича. Это местный скульптор подарил горкому КПСС свое произведение безвозмездно, как-то неудобно было отказываться, поставили на втором этаже. Все-таки подарок. И все же Семен Михайлович. Что-то шевельнулось в душе Михал Михалыча, показалось, что есть какая-то связь между статьей социолога и этим бюстом местного скульптора. Какая связь, Михал Михалыч не захотел додумывать. Все равно ни до чего не додумался бы. Мелькнуло в голове, и все, и ушло из головы, не хотелось докапываться. Тем более что, возможно, ничего общего тут и не было. Так просто, наваждение. Поднялся. Секретарши уже не было на месте. Прошел приемную, отворил дверь в кабинет. Сидит. Ждет.
— А-а! — воскликнул Виталий Васильевич. — Проходи, комсомол, проходи, Добчинский и Бобчинский, не стесняйся, Сквозник-Дмухановский.
Виталий Васильевич вышел из-за стола и подошел к Михал Михалычу, приобнял его.
— А знаешь что? Дело это не совсем официальное, пойдем-ка ко мне, там и поговорим, и поужинаем. Ты же только с поля, не успел и домой сходить, так?
Михал Михалыч вздохнул облегченно и подтвердил:
— Так, Виталий Васильевич.
— Вот и пошли.
«Волга» Виталия Васильевича с красными сиденьями казалась как-то выше, богаче, что ли, «Волги» Михал Михалыча. Видно, в сиденьях было дело: красные, мягкого, бархатистого материала, они делали ее не совсем рядовой, обыкновенной. И шофер-водитель был посолидней директорского Володи. Он сидел со строгим лицом, представительно и был очень похож именно на водителя секретаря горкома КПСС.
Михал Михалыч в подробностях не помнил улицы, где жил секретарь в обычном с виду доме, белой стеной и большими окнами выходившем на обычную улицу. Ворота скрытные, местная мода. Отворили калитку, прошли вдоль стены и заборчика соседнего подворья. Вход с крыльцом был со стороны двора, который можно назвать розарием — столько тут было кустов красных, кремовых, розовых и даже черных роз. И аромат стоял головокружительно нежный. Над розами там и сям выступали молодые плодовые деревца. Михал Михалыч, вспомнив свой пустынный двор, остановился перед этим райским уголком и замер от неожиданности.
— Что остановился, понравилось?
Михал Михалыч только головой покрутил. Да, ничего не скажешь.
— Прямо бахчисарайский сад, только без фонтана.
— Все, — сказал Виталий Васильевич, — абсолютно все своими руками.
Жена Виталия Васильевича вышла на крыльцо, приглашая мужчин в комнаты. Она была в домашнем легком платье и в переднике.
— Извините, — сказала, немного смущаясь и показывая руки с засученными рукавами, — я как раз стиркой занялась. Проходите.
Михал Михалыч не так чтобы стеснялся, а все же был несвободен, несколько скован, хотя все тут было просто, безо всяких фанаберии. Лицо жены светилось здоровьем, все на нем было естественным, природным; румяные щеки, атласные брови, густые реснички и никаких следов косметики, ни этой чертовой губной помады, ни синих или зеленых, что особенно отвратительным казалось Михал Михалычу, этих мертвецких подводов век. Чистое лицо с зеленоватыми глазами, открытыми и ясными. Запусти сюда, в этот маленький сад, с этими розами, какую-нибудь очень современную синтетическую мадам, и все пропало. И розы, и молодые деревья, и даже чистое небо над этим двориком — все бы в минуту погибло. В этом был глубоко убежден Михал Михалыч. Он признавал только естественность в женщине и постоянно вступал в конфликт с собственной супругой, с Валей, которая позволяла себе чуть-чуть, самую малость подчернить ресницы. Тут же не было ничего искусственного, и это чистое очарование смущало и немного сковывало директора.
Виталий Васильевич познакомил Михал Михалыча с домом, после чего мужчины прошли в столовую.
— Придется подождать немного, я мигом. — И хозяйка дома исчезла где-то в глубине квартиры.
— Ну так что? Как же ты опростоволосился, Михал Михалыч? А?
— Трудно ответить, не понимаю, Виталий Васильевич. Рассказывал ему то же самое, что и вам. А он так разрисовал, что и не поймешь, откуда что брал.
— Сразу видно, этот социолог в писатели метит. Лихо разрисовал.
— Виталий Васильевич, все по существу у него верно, но чужой человек писал, чужой. Карьеру какую-то делает, кому-то хочет понравиться.
— Со мной он на эту тему вообще не говорил, а подал меня как Ноздрева какого-нибудь или Собакевича. Лихо, лихо. Далеко пойдет.
— Может, Виталий Васильевич, сочиним ответ?
— Это мы просто обязаны сделать. Все так и напишем, что вопросы подняты правильно, над ними сами бьемся, но что суть статейки социолога не в том, а в страстном желании прославить свое сатирическое перо. Ради этого он пренебрегает всеми этическими нормами, простым приличием. Директора и секретаря горкома, с которым социолог вообще не разговаривал на эту тему, он вывел такими смешными головотяпами, что всякому видно, что и секретарь горкома и директор для него были всего лишь материалом в его сатирических упражнениях.
Что же касается самой сути вопроса, то это находится вне компетенции городского комитета партии и уж тем более директора совхоза. Тем не менее мы все эти вопросы ставим перед вышестоящими органами и будем добиваться их разрешения.
Вот так, Михал Михалыч. Давайте мы это запишем сейчас, а потом согласуем на заседании ближайшего бюро и отправим в эту газету.
Виталий Васильевич принес бумагу, шариковую ручку, положил перед Михал Михалычем и сказал:
— Пиши.
Михал Михалыч начал писать, переспрашивал отдельные места, как лучше сформулировать. Пока супруга накрывала стол, ответ был записан и одобрен.
— Теперь, — сказал Виталий Васильевич, — согласуем с бюро и отправим в два адреса: в газету и в крайком партии. Ха! — улыбнулся Виталий Васильевич. — Увидел бы этот социолог, как герои его статейки собрались за ужином, за составлением ответа, обязательно написал бы новый фельетон. Ну да бог не выдаст, свинья не съест. Бери, Михал Михалыч, что милая моя супружница приготовила. Она тоже переживает. Как же ты, говорит, в эту комедию попал? Небось доволен, ведь на всю страну?
Виталий Васильевич говорил и орудовал вилкой, с аппетитом ел, с удовольствием, даже весело как-то — видно, не очень-то тронут был этим событием.
После чая Виталий Васильевич предложил Михал Михалычу остаться переночевать.
— Поскольку мы теперь герои одной комедии.
Михал Михалыч сильно смущался, но остаться не остался, рано вставать надо и так далее. А Виталий Васильевич вовсю продолжал играть роль веселого, ничем не омраченного человека, на самом же деле кошки скребли у него на сердце, он и приглашал Михал Михалыча переночевать, чтобы как-то вдвоем развеять гадкий осадок, что упорно держался на дне секретарской души. Он нуждался в собеседнике. Сел в машину проводить Михал Михалыча до здания горкома, а там, простившись, поднялся к себе в кабинет. Решил позвонить секретарю крайкома, хотелось услышать его голос, его мнение.
Хотя Зоя и знала, что уборка зерновых закончена, треск мотоцикла за окном застал ее врасплох. Этот треск упал на нее как гром с ясного неба. Едва орлиный клекот мотора прорвался в окна, сердце Зоино подскочило, мягко ударилось обо что-то внутри и остановилось. До этой минуты Зоя спокойно сидела и смотрела, как мать строчила на машинке. И вдруг — клекот. Мать взглянула на Зою и остановила машинку:
— Ты что, бог с тобой?
— Я ничего, мама, это… он, Сережка. — И затаилась, не зная, что делать. Выручила мать:
— Что же ты сидишь? Беги.
В легком платьице, в тапочках, она бросилась к дверям, выскочила и остановилась возле калитки, тихонечко притворив ее. Сережа стоял, облокотившись на мотоцикл, с почти незаметной улыбкой. Неслышно ступая по прибитой земле, Зоя подошла и остановилась возле мотоцикла, молча, из-под опущенной головы глядя в его загорелое лицо.
Почти шепотом она сказала:
— Здравствуй.
А он сказал:
— Ну.
Вскочил на мотоцикл, Зоя примостилась сзади. Она обняла его и вдруг вся вздрогнула и, чтобы сбить дрожь, еще сильнее прижалась к жаркой Сережиной спине.
— Куда? — спросила Зоя. Не поворачиваясь к ней, Сережа тихо отозвался:
— На Гавайские острова. Или куда скажешь.
— Давай на Гавайские.
Взревел мотор, выстрелил синими кольцами дыма и развернулся к выгону в сторону Гавайских островов. Но до островов не доехали, потому что Сережа остановился у Володина сада.
— Приехали.
Перед ними расстилалась зеленая стерня, люцерна была скошена и убрана, и поле теперь было пустынным и неприютным.
— Ну? — спросила Зоя. — Как ты там на своем комбайне?
— Как и ты со своими коровами. Ничего. Я теперь, Зоя, никого и ничего не боюсь, я теперь во. — Сережа расправил плечи. — Не боюсь даже тебя. Я, если хочешь знать, к тебе приехал.
— Я вижу, что приехал.
— Нет, ты не так поняла, я приехал к тебе домой, с твоими родителями посидеть, чтоб привыкали ко мне.
— А зачем привыкать родителям? Они знают тебя.
— Я ведь увезу тебя домой к себе. Чтоб им не страшно было отпускать тебя.
— Как отпускать? Зачем?
— Как зачем? Ведь мы поженимся, не будем ждать, когда я в армию уйду. Зачем ждать так долго? И потом. Если мы поженимся, ты уже будешь всегда со мной, а нет — может всякое случиться.
— А если я не хочу замуж? Ведь мы еще маленькие.
— Ну, если не хочешь, тогда… Тогда я отвезу тебя.
— Ты обиделся?
— А чего обижаться? Ты свободный человек, и я свободный. Хочешь — да, не хочешь — нет. Вот и вся история. Садись.
Он с ветерком доставил Зою к дому. У ворот стал прощаться.
— Не пущу, — сказала она.
— Ты куда меня тянешь?
— Куда, к нам.
— Зачем?
— Родители мои должны же привыкать к тебе.
— Зачем?
— Как зачем? Чтобы не боялись за меня.
— Ты просто поглупела со своими коровами. Пошли.
Зоя отворила калитку, и они пошли через двор в дом. Поднялись в залу, где мать сидела за машинкой.
— Вот, мама, Сережа к нам пришел. Чтобы вы с папой не боялись его.
— Здравствуйте, Татьяна Васильевна. Вы не слушайте ее, пожалуйста. Видите, какой это ребенок, несамостоятельный!
— Теперь, Сережа, вы все дюже самостоятельные стали, — слегка привстала Татьяна Васильевна. — Погляди на себя. Сажень в плечах, загорел, как негр. И Зоя — тоже, она у нас доярка, не шутка. В куклы играть уже бросила. Школу через год кончит. Замуж пора уже, да вот никто не сватается.
— Мама, ты что! — Зоя густо покраснела.
— А ты не красней, теперь уже поздно краснеть.
Мать свернула работу.
— Я в одну минуту, чайку поставить. Посидите. Отец должен подойти уже.
Татьяна Васильевна вышла на кухню.
— Видишь, — сказал Сережа, — какая у тебя мать прогрессивная и понятливая, а ты какая отсталая?
— Я отсталая? Ну, поглядишь, какая я отсталая.
Зоя встала с кресла, подошла к Сереже. Он прикоснулся губами к ее холодным сережкам, хотел к уху, такому маленькому, а попал на сережку. Все равно было хорошо.
— Ты еще увидишь какая. Вот оставлю тебя ночевать у нас.
— С ума сошла?
Сережа слышал от старших, что так было заведено еще до войны, девки оставляли парней ночевать. Даже родители стелили им постель. Но ведь это было когда? До войны еще. Собирались на вечеринку у кого-нибудь, или свадьба у кого была, в поздний час, когда начинали расходиться по домам, подходила к парню девчонка и говорила на ухо: «Маша хочет, чтоб ты остался с ней. Что передать ей?» — «Ладно», — отвечал парень. И оставался. Теперь обычай этот казался диким. Жуткое дело. Татьяна Васильевна, отец, Петр Петрович, зерно от его комбайна возил. При них говорить об этом — неужели Зойка осмелится.
— А ты знаешь, что до войны обычай такой был?
— Знаю. И оставлю.
— Ремня получишь от отца.
— Боялась я ремня!
— Поглядим, как потом заговоришь.
— Посмотрим! — сказала Зоя.
Вошел отец, уже помыл руки, переоделся в домашнее.
— А-а-а, гость у нас. Здравствуй, Сергей, здравствуй. Гляжу, мотоцикл стоит перед воротами. Я поставил во двор, чтоб ребятишки не нашкодили. Как родители?
— Нормально. Отец хлеб на элеватор возит.
— А мы вместе. Я тоже вожу. Как мать?
— Мать хорошо, нормально.
— А ты уже видел ее?
Сережа понял, что его поддевают.
— Видел, видел, Петр Петрович.
Мать принесла самовар.
Прихлебнув из блюдечка, Петр Петрович спросил:
— Какие же планы, Сергей? Армия. Какие еще планы?!
— Ну да, понятно. А потом? Или не загадывал?
— Почему не загадывал? Все наметил на всю пятилетку и вплоть до двухтысячного года.
— Ага, научился. Молодец. Ну и что наметил?
— Да дай ты человеку чаю попить, отец! — вмешалась Татьяна Васильевна.
— Я не мешаю.
Сережа не знал, отвечать или пить чай. Отхлебнул.
— Я, Петр Петрович, сперва решил жениться, а потом в армию идти, — сказал он.
— На ком же, если не секрет?
— Как на ком? На Зое.
— Не слыхал что-то. А Зоя тоже решила?
— Да, папа.
— Что да?
— Тоже решила.
— А родители? Они согласны? — обратился Петр Петрович опять к Сергею.
— Родителям, правда, я не говорил еще, некогда было.
— Понял. Зое тоже некогда было. Ну, а если мы против?
— Это не важно, Петр Петрович. Раз мы решили, то все…
— Понятно. Решили. А для чего ж вам родители? Думали?
— Родители? Они живут, и все.
— А вы?
— И мы.
— Живете, значит?
— Живем, Петр Петрович.
— Значит, родители не нужны? Так, что ли?
— Нет, Петр Петрович. И вы нам нужны, и мы вам тоже нужны. Без этого нельзя.
— Вот грамотей! С тобой и говорить-то не дюже поговоришь. А вот как раньше было́, взял бы я за ухо сейчас и вывел бы тебя за ворота и приказал, чтоб не подходил другой раз близко. И отцу бы твоему сказал, а он бы штаны спустил бы тебе и всыпал.
— Отец, — вмешалась Татьяна Васильевна.
— Что отец? Что ж теперь нам, сидеть да глазами лупать? А они?..
— Петр Петрович, зачем вы старое вспоминаете? Что было, то сплыло, так говорят. Зачем возвращаться к домострою?
— Ишь ты, какой грамотный.
— Я нынче с комбайном ходил, Петр Петрович, а вы от меня хлеб возили, вы ж ничего, не возражали? А теперь сразу переменилось все. Не логично. Такое время.
— Да, с вами говорить теперь трудно. Я, когда был в твоем возрасте, так не говорил бы ни с твоим, ни со своим родителем.
Татьяна Васильевна глядела настороженно, боялась, не дошло б до скандала, но в душе — и не хорошо радоваться — а радовалась, что молодой старого переборол.
— А дочь, — повернулся Петр Петрович к дочери, — что ж, и ты против отца?
— Папа, я не против тебя, но Сережа говорит правду. Я сегодня хотела, чтобы Сережа остался у нас ночевать, ты опять будешь против?
— Караул! — развел руками отец. — Дождались, дожили! Мать, ты что ж в рот воды набрала? Сговорились?
— Ага, сговорились. Раньше-то, когда тебя оставляли девки на ночь, ты не кричал караул, а теперь кричишь.
— Когда это было? Что ты за старое цепляешься?
— Это ж и после войны еще было, оставляли девки. Потом отмерло, потому что хулиганить стали ребята.
— Тебя, папа, не поймешь, то ты — за старое, то маму ругаешь, что она за старое, а ты за новое. Запутаться можно.
— Ну ладно, заклевали отца, кругом виноват. А учителя что скажут? Подумали? Школьница замужняя, это ж надо такое!
— Петр Петрович, давайте тогда серьезно говорить. Вот я нынче пойду в армию. Не хотел говорить, даже мои отец с матерью не знают, Зоя даже не знает. А я принял решение, буду проситься добровольцем в Афганистан. Это тоже для вас дико? Так? Я же знаю, как вы к этому относитесь, так же, как и мои родители. Зачем наши дети там под пули себя подставляют? Зачем нам этот Афганистан? Так же думаете?
— Конечное дело, так.
— Вот видите. А как на войну с немцем уходили добровольцы?
— Сравнил. Тогда Родину защищали. А сейчас кого защищать? За что жизни класть?
— А зачем в гражданскую войну у нас в России воевали на нашей стороне, против белых, мадьярские батальоны, полки, другие интернациональные части? Они знали, что воюют и за свою свободу, когда помогают нашей революции. Зачем приехал к нам из Америки Джон Рид? Умер у нас от тифа. Какое ему было дело до нас? Зачем наши люди, наши летчики воевали в Испании против фашистов? Что им там надо было? В Афганистане душманы американским оружием хотят задушить революцию, чтобы ударить по нашей революции, по нашей Родине. Что же, мы будем сидеть сложа руки, когда от нас ждут помощи, просят нас, своих братьев, спасти их?
Зоин отец опустил голову, слушал и думал. Сперва хотел накричать на Сережу, что уж слишком уж он занесся, потом тяжело опустил плечи, голову опустил. Молчал. Долго молчал. Не поднимая головы, сказал:
— Ладно, Сергей, оставайся. Ты неплохой сын. Смотайся только, предупреди родителей, что ночевать у нас будешь.
Как всегда, у Лариных в шесть часов утра все были уже на ногах. Сережа не стал умываться под умывальником, ему нужен был сегодня особенный простор. Не в летней кухне, где был умывальник, а простор на весь мир, под ранним утренним небом. Опоясанный полотенцем, голый до пояса, он стоял, наклонившись к земле, а Зоя поливала ему из стеклянного кувшина. Умылся Сергей, попросил вылить остальную воду на спину. Хорошо. Растерся полотенцем и… ночи как не бывало. Свежий, пружинистый, счастливый, самый счастливый на белом свете, он с утра развернул такую деятельность, что сам от себя не ожидал. Ему хотелось все сделать за один день. Пойти зарегистрироваться с Зоей, собрать вещички, получить назначение в армию и сегодня же отправиться в дальний поход. Такая энергия билась в нем, что трудно было сдержать ее и не хотелось сдерживать. И непривычно казалось, и в то же время он полностью вошел в свое новое положение. А положение было такое: он теперь Зойкин муж. Быстро позавтракали, и Сережа на мотоцикле отвез жену свою Зою на ферму, там договорился с заведующей отпустить Зою после утренней дойки по очень важному делу, зарегистрировать их брак. Он так и сказал — брак!
С фермы прикатил домой, сообщил домашним, матери и отцу, который только-только собирался выехать на своем грузовике в полевой стан, что он, их сын, сегодня будет расписываться в загсе, что он уже женатый человек и просит мать и отца принять это к сведению. Ну что тут поделаешь? Человек уже самостоятельный, работал комбайнером, на Севере побывал, сейчас собирается в армию, тут уже ничего не поделаешь, надо соглашаться, просто другого выхода нет.
— Сынок, — сказала мать, — как-то не по-людски, без сватов, без смотрин, без всякого такого, даже с родителями не встретились, не обговорили все. Как же так?
— Мама, я вам уже говорил, что жениться буду так, как считаю для себя удобным и нужным. Никаких свадеб, никаких этих толкучек по поводу того, что я собираюсь жить не один, а вместе со своей женой. Это никого не касается. Зачем собирать зевак? Зачем этот кагал? Зачем всем всё демонстрировать? Это все мне противно.
— Ну как же, сынок? Испокон веков люди справляли свадьбу, а ты как же? И у нас с отцом была свадьба, и у наших родителей, и у дедов. Чтой-то нехорошее задумал ты, Сережа. Хочешь опозорить и нас, и ее родителей, и всю родню. Ну хоть вашу сделайте, комсомольскую, по-новому. Без этого нельзя.
— Мне можно. Я не хочу унижать свою Зою, мне с ней жизнь жить. Это же позор для человека, наденут на нее что-то, как попону на кобылу, водят туда-сюда, за столом «горько» кричат, а молодые, дурак и дурочка, на потеху пьяным гостям должны целоваться. Эти пачки слюнявых десяток и четвертных подносят, как побирушкам, при всем народе. И вы хотите, чтобы ваш сын, вместо счастливого начала жизни, так унижался?
— Ладно, — сказал отец, — оставь его, он уже взрослый, может, и правду говорит. Что-то в его словах есть, мать, есть. Зачем заставлять их делать, чего они не хочут? Лишь бы жили хорошо, а то и правда, нашумят, нагремят, а через месяц расходятся, тоже хорошего мало. Ну, а посидеть с родителями этой Зойки не мешало бы, сын. Посидели бы, поговорили по-родственному, теперь это родня наша, надо, чтоб и мы с ими жили хорошо, по-родственному.
— Это, папа, другой разговор.
— Ну вот и устрой все сам. Я поехал.
Повернулся и пошел со двора к машине, стоявшей под окнами.
— Вот и хорошо, а я поехал в город, — сказал Сережа, — у меня еще дел полно. Не горюй, мама, а радуйся.
— Поешь что-нибудь.
— Мама, неужели ты думаешь, меня отпустили голодным? К обеду вернусь.
Вскочил на мотоцикл, и только дымок растаял по двору.
В военкомате Сережа прошел прямо к военкому. Не так чтобы с робостью переступил порог, а хозяйским шагом, поздоровался полным голосом.
— Я, товарищ полковник, хотел бы попроситься в Афганистан, — с ходу заявил Сережа. — В армию мне дали отсрочку, чтобы уборку провести. Теперь она закончилась в нашем совхозе, и я готов. Но хочу в Афганистан, к нашим ребятам, которые выполняют там интернациональный долг. Я много думал, товарищ полковник, и вышло, что другого пути у меня сегодня нет. Если вам нужно подробно объяснять, я сделаю это. А если понимаете меня, говорить лишнего не буду.
— Откуда сам и как зовут тебя, молодой герой?
— Я из Цыгановки, зовут Сергей Харченко, товарищ полковник.
— Что умеешь делать? Сейчас в армии неумехи не нужны.
— Я механизатор, товарищ полковник. Вожу любые машины, нынче комбайнером работал. Трактора могу, на мотоцикле приехал к вам.
— Если ты, Сергей, сам все продумал и сделал сознательный выбор, я горжусь тобой и гордился бы таким сыном.
— Я знаю, товарищ полковник, что вокруг этого Афганистана много обывательских разговоров, я их не разделяю, у меня по этому поводу полная ясность.
— Тогда не будем тянуть волынку, формальности тут небольшие, я еще созвонюсь с вашим директором, и повестку получишь через пару-тройку дней.
Полковник встал, протянул Сереже руку:
— Желаю тебе всех благ. Жениться не успел?
— Успел, товарищ полковник. Только что.
— Тогда поздравляю, привет молодой супруге. Вспоминаю себя молодым, на той войне мы поступали точно так же, в том числе и женились в последние дни перед отправкой на фронт. Ну, желаю счастья, Сережа.
— Спасибо, товарищ полковник. — Сережа повернулся и вышел из кабинета. Легким шагом он шел по скрипучим половицам на свет открытой в конце коридора двери. Шел на этот свет, на кусочек голубого дня, и душа его радовалась жизни. Радость эту поднимала и делала ее особенно крепкой, многосложной, захватывающей мысль, что идет на серьезное мужское дело, на риск, что завтра, уже очень близко, для него станут рядом жизнь и смерть. Это вызывало в нем незнакомое, раньше не случавшееся с ним состояние — он взрослый и отвечает перед близкими людьми и, кажется, перед всеми людьми вообще, отвечает перед Родиной. Представление о ней впервые наполнилось смыслом, ясным и отчетливым.
Никуда не заезжая, Сережа сразу же махнул на ферму, к Зое. Там посадил ее позади себя и помчал в село, в Дом культуры, в комнату бракосочетания. Здравствуйте, здравствуйте. Нет, так нельзя, надо подать заявление, а через месяц прийти, и вот тогда.
— Это нам не подходит, — сказал Сережа, а Зоя, стоявшая за спиной Сережи, выступила вперед и тоже прибавила:
— Нет, не подходит.
— Закон для всех один, — ответила регистраторша.
— Мы вас очень просим, — сказал Сережа. — Сделайте исключение, я ухожу в армию через два-три дня.
— Давайте вашу повестку.
— Позвоните военкому, если не верите, повестка будет через два-три дня, я только что из военкомата.
— Сережа в Афганистан едет, — Зоя была готова на любые унижения.
И старая пенсионерка-регистраторша сдалась:
— Это другое дело. Пишите заявление. Задним числом.
Сережа бросился к столику возле стены, взял бумаги и быстро начал писать, а Зоя глядела ему через плечо.
— Паспорта у вас хоть есть?
— У меня есть, а Зоя только что с фермы, домой не успели зайти.
Словом, брак был зарегистрирован, и молодожены побежали вниз, к выходу.
Куда? Постояли у мотоцикла, подумали. Вот куда! К директору. Пусть отпустит наших отцов после обеда. Поехали. По аллее передовиков, где кронштейны держали портреты и Ларина, и Сережиного отца, по этой торжественной аллее прошли, будто совершали торжественную церемонию. Секретарша сказала, что директор в степи или на фермах.
— Нельзя с ним связаться? — спросил Сережа.
— Вам очень он нужен?
— Нужней не бывает.
Секретарша стала пробовать. Отозвался Михал Михалыч. Сережа взял трубку.
— Михал Михалыч, это Сергей Харченко вас беспокоит.
— Слушаю, Сергей.
— Михал Михалыч, мы только зарегистрировались с дояркой Зоей Лариной, а я ухожу в армию, отпустите после обеда наших отцов, Ларина и Харченко.
— Вас понял, Сережа. Сейчас еду на элеватор, там все сделаю, передам распоряжение.
— Спасибо!
— Вас понял, примите мои поздравления.
— Спасибо.
Щелкнуло в трубке, зашипело, разговор окончен.
Теперь? Домой! Куда домой? К Сереже или к Зое? К Зое за паспортом, надо в ее документе сделать отметку. Но тут пришлось повозиться с этой теткой. Оказалось, Зоя для замужества не подходит по возрасту. Сережа стал нажимать, пока, дескать, он отслужит, Зоя подрастет.
— Я быстро подрасту, — пообещала Зоя.
Уломали. Пошла тетка на прямое нарушение.
Поехали к Сережиным родителям. Отец уже сидел дома, умытый, приодевшийся. Сережа взял отцовский мотоцикл с люлькой и отправился за родителями Зои.
Наконец две матери и два отца сидят за одним столом со своими детьми. Сперва немного чинились: Татьяна Васильевна, Михаил Семенович, Петр Петрович, Катерина Максимовна… Но потом надоело, посмеялись дружно и стали называть друг друга по имени. Сережины родители не такие упитанные, как Зоины, и Зое от этого было немножечко стыдно. Сережины казались даже помоложе ее родителей. Сережа, однако, был доволен, что у него такие мягкие и вальяжные новые родные. Зоя называла Сережиных родителей по имени-отчеству, Сережа Зоиных родителей так же. Называть чужих людей папой и мамой они считали лицемерием.
Стол был накрыт, и потекла тихая беседа, полная уважения друг к другу, даже несколько подчеркнутого уважения. Но это ничего. Это шло от души. Стол был хорош. Нарезанный ломтиками окорок, помидоры с малосольными огурчиками, куриная лапша, куры отварные, пирожки с картошкой и яичками, с капустой, яблоками и поздней вишней. Все стояло на столе.
— Ну что, мужики? Может, белой принести, есть запасец, — Катерина намекнула.
— Раз уж по-новому, по-хорошему, — не надо. Зачем туманить голову в такой день. Принимается?
— Спасибо, папа! — не удержался Сережа, а Зоя в знак согласия прислонилась к Сереже.
— Мы очень рады, — сказал Петр Ларин, Зойкин отец, — очень рады, что дочка наша выбрала себе такого парня. Он же в Афганистан едет. Каждый решится на это добровольно? Сомневаюсь. И дюже сомневаюсь. Он и нас просветил в этом вопросе. Что говорить? Молодец.
Родители просто цвели от таких слов. Отец Сережин не выдержал, его потянуло тоже сказать о сыне хорошие слова.
— Сережа наш сызмальства вроде и незаметно, а был нашим — уж и не знаю, как назвать, — комиссаром, что ль. Нам, взрослым, все разобъяснял, растолковывал, воспитывал, ага, воспитывал отца с матерью. Не бывает такого? А вот бывает. Мы только пример подавали, работали, всю жизнь хорошо работали.
Разговаривали, но и обедали хорошо. Не спешили, но и не сидели без дела. Поели, Катерина убрала ложки-тарелки, поставила чай. На столе только варенье с конфетами и пирожки. Посередине стола — самовар.
Сказали похвальные слова о Зое, чтоб не обидно было ее родителям, а потом перешли к деловым разговорам.
— Мы думаем, — сказала Катерина, — отец тоже так считает, что Зоенька у нас поживет. Не понравится, может домой вернуться, но сейчас надо бы у нас пожить. Как думаете, Таня? Петр? Что скажете?
— Не за горами ж за морями будет, — согласился Зоин отец. — Нехай поживет. Как сама она считает?
— Я у Сережи поживу, а вернется, будем думать, свое строить.
— Пока Сережа послужит, — отозвался Михаил Семенович, — мы тут все продумаем, подготовим, чтоб им помочь свой дом построить. А сейчас Зоя в Сережиной комнате будет жить.
Все согласились. Беседа шла мирно, ладом. Пили чай. И вот дверь отворяется. На пороге — Зина.
— Ты чего, доча? — удивилась Татьяна.
— Да, бросили меня одну и думаете — хорошо. Я тоже отпросилась.
— Доченька, — кинулась Татьяна к Зине, — не серчай, проходи, садись вот рядом со мной.
Не успели поблагодарить Зину, опять отворилась дверь, и на пороге стали трое. Впереди директор Михал Михалыч, за ним парторг Сирота и Анатолий Васильевич, профсоюзный начальник.
— Позвонил военком, — сказал директор, — и просил проводить как следует нашего героя. Так что принимайте нас, деться вам некуда.
Все засуетились, и, когда уселись за семейным столом, в тесноте, да не в обиде, тут уже встал из-за стола парторг.
— Собственно, мы шли на одно мероприятие, а попали совсем на другое, как я понимаю. Но и об этом мы догадывались. Слух прошел по нашей цыгановской земле. Значит, такое дело. Сергей без подсказок выбрал решение, на какое не каждый способен из молодых людей, и мы гордимся, что и у нас есть такой парень. Естественно, он не нуждается в наших наставлениях и напутствиях, он политически зрелый человек. Нам остается только пожелать тебе, Сергей, счастливого пути и счастливой службы, боевых успехов. Просим передать афганским ребятам наш пламенный, революционный привет. Но, пожалуйста, не думайте, что мы пришли с одними словами. Анатолий Васильевич! Передайте наш подарок от руководства совхоза на обзаведение молодой семьи.
Профорг вынул из своего начальнического портфеля пакет, перевязанный лентой, и протянул его Зое. Сережа в ту минуту залился краской, все-таки не обошлось без подношений, но ничего не поделаешь, начальство.
— И это не все, — продолжал парторг Сирота. — Мы, руководители совхоза, в полном составе, то есть втроем, приняли такое решение. Я сейчас зачитаю его. — И он вынул из внутреннего кармана пиджака свернутую бумажку, развернул ее, разгладил на ладони и прочитал, чуть повысив голос. Он прочитал решение о том, что по окончании службы Сергею Харченко и его молодой супруге Зое Лариной, комбайнеру и доярке совхоза, выделяется квартира в новом доме, с необходимой мебелью. — Все. Бумага за тремя подписями. Имеет силу закона. Поздравляю молодых. Желаю Сергею ратных успехов на поле брани с международным империализмом.
Парторг и гости дружно аплодировали. У Татьяны и Катерины выступили слезы на глазах. Тут была и радость, и материнский страх беды. Им хотелось забыть о своей тревоге, но мать есть мать, да и слезы у них всегда наготове.
Чтобы с первого дня соблюсти равноправие, после чая все собрались поехать к Лариным, к Зоиным родителям. Сережа, естественно, посадил на свой мотоцикл жену свою Зою. Отец Сережин в свой мотоцикл с коляской посадил Зоиных родителей, хозяев дома, куда все сейчас отправлялись.
Еще издали Сергей увидел перед воротами «жигуленка». Во дворе Зойкин дядя Паша и бабушка с тетей Валей. Пашка сидел перед псом, чесал его за ухом, женщины за столиком перед летней кухней.
— Ага! Значит, скрылись от родни, свадьбу зажилили и думают — хорошо, — говорил Пашка на ходу, оставив собаку и направляясь к молодой чете. — Вот, Валь, твоя артистка, вот отчубучила, слухов сколько по Непочетке. Новое чтой-то затеяли, ребята, без свадьбы, хоть бы своей какой-нибудь, комсомольской. Нет, ничего нам не надо, ага. Молодцы.
Зоя тихонько, как бывало у Пашки дома, сказала:
— Вот, дядя, познакомься, Сережа.
Пашка пожал крепкую руку.
— Мы с им друзья. Все путем, — сказал он.
Пошли к бабушке и тете Вале. Бабушка сидела под своими платками, которыми была закутана ее голова, сидела молча в куче тряпья, так показалось Сергею, и было неприятно ему, когда Зоя, наклонясь к старухе, приобняла ее. С Валентиной-Вассой обнялась. Валентина губы сморщила, на верхней появились складочки, это она, видимо, выражала свое неудовольствие. Что-то не по ней было во всем этом замужестве девочки, Зойки. Не привыкшая хранить про себя свои чувства, она натужно улыбалась, поздравляла неискренне.
— Зой! — обратился Пашка к племяннице. — Я по-вашему не понимаю, родители Сергея тоже у вас в стороне, так, что ль?
— Нет, Сережин папа уехал за Сережиной мамой, сейчас приедут.
— Поня́л, Зоя, все поня́л.
У Лариных не обедали, съели холодец и начали пить новый чай. Пашка предложил за молодых, но это и тут не прошло. Пили чай.
Самая главная работа на селе, уборка урожая, закончилась в первой декаде июля. Но жизнь не остановилась, а продолжалась, может быть, еще более хлопотно. Уборка зерновых — это один сосредоточенный фронт, куда брошены были все силы. Теперь же работа раздробилась, пошла по разным руслам, и ничего нельзя упустить, все надо держать в центре внимания: уход за посевами пропашных культур, подготовка почвы под урожай будущего года, вспашка полупара, очистка семян озимых и яровых культур, уход за парами, закладка силоса. И самое главное — подготовить и сдать зерно государству. Рассчитаться, засыпать семена под будущий урожай — вот тогда с легкой душой можно вздохнуть и отпраздновать полное завершение страды. В прошлом году праздновали тринадцатого августа, нынче решили отложить торжество на конец месяца, на последнюю субботу.
Лесостепные полосы! Какое это сокровище для южного, степного человека! Только здесь, на юге России, могут понять их бесценную прелесть. Мало, что они служат свою прямую службу — задерживают влагу, оберегают поля от суховеев, которые раньше поднимали на ветер верхний, самый живой слой почвы, они стали приютом зверья и птицы, отрадой людей в знойные дни, местом отдыха и общения с невиданным в этих степях миром, полным живой красоты. Только степняк, которого обжигало с весны до поздней осени нещадное солнце, может в полную меру оценить этот бесценный дар, которому уже скоро полвека.
На взгорье, за селом, на первом перекрестке двух лесных полос, и было выбрано место для праздника. Оно уже стало традиционным, каждый производственный участок знал свое место, справа или слева, вверх или вниз от центра пересечения. А в самом перекрестке располагался майдан. Тут начинался праздник. Небольшая трибуна, наскоро сбитые подмостки, вокруг гомонили возбужденные люди. Их закрывали от еще жаркого, жгучего солнца зеленые купы акаций, тополей, давно отцветшего гребенчука, отполыхавшей сиреневым огнем скумпии, широколистного клена и другой поросли, уже переспелой, но еще густой и зеленой. Со всех четырех сторон тянуло дымком растапливаемых полевых печек, вырытых старым дедовским манером на обочинах дорог. Где-то пиликала гармошка, в самом центре приглушенно и задумчиво выводил душевную мелодию ансамбль Дома культуры. На подмостки вышел Михал Михалыч, поднял руку, и все замолчало, и шум голосов и музыка. Директор поздравил людей с благополучным завершением летней страды, назвал близкие и понятные каждому факты и цифры, перечислил поименно передовиков. Им сегодня будут вручены призы и подарки.
— Как всегда, — сказал он в заключение, — объявляется конкурс для всех бригад на лучшее приготовление блюда, в конкурс входят борщ и вареники! Жюри мы составили из трех человек. Первый — это наш старый директор уважаемый Савва Фотиевич, второй — я, если не будет возражений, и третий — парторг совхоза товарищ Сирота. Все мы любим поесть и знаем толк в еде, особенно в нашем борще и в наших варениках.
Аплодисменты взлетели, как стая голубей, и пропали в густой зелени.
— Пока готовится обед, можно повеселиться. Но сначала поздравим победителей соревнования и вручим подарки.
Анатолий Васильевич зачитывал список, а директор брал свертки и вручал их награжденным. Тут были отрезы на платья, на праздничные рубахи, несколько отрезов на костюм, денежные премии. Зоин отец, Петр Петрович Ларин, получил отрез на рубаху, то же самое преподнесли и отцу Сережки, будто вспомнили, что эти два хороших шофера стали с недавнего времени родственниками.
Потом люди разошлись по своим отделениям, и пошел такой ералаш из смеха, песен, криков, что лесополосные птицы поразлетелись подальше от шумного табора. Ансамбль переходил от одной бригады к другой. Песни возникали то в одном конце, то в другом, и это напоминало майскую демонстрацию на Красной площади, которую показывают по телевизору. Одна песня сшибала с ног другую, другая третью. Потом ансамбль выходил на майдан и старался для всех. Замолкали гармошки, баяны, аккордеоны, хозяином становился ансамбль — радость и гордость Цыгановки. Пары молодых и старых лихо танцевали фокстроты, полечки и всякие твисты. Проникли и эти эпилептические ритмы в степные пределы. Но новые ритмы сменялись старыми, и какая-нибудь молодуха, подражая ужимкам цыганок, лихо отплясывала барыню или сербиянку. Она брала пальчиками с боков цветастую юбку, раскрылестывала ее и перебирала шустрыми ногами по утоптанной траве, а голос ее звенел высоко и радостно:
И-эх, метелица! Целой толпой выскакивают слушатели и зрители на круг, и начинается бешеный пляс без порядка и без разбора. Вот и уходились плясуны, покидают по одному шевелящуюся толпу, падают в траву, отдыхают. Когда уморился даже молодежный ансамбль, утихомирились танцоры, Михал Михалыч вышел на середину и прокричал:
— Товарищи! Сейчас Савва Фотиевич исполнит под аккордеон украинскую песню «Дывлюсь я на небо». Попросим.
Попросили с запалом. Савва Фотиевич поднялся с земли, он сидел под акацией рядом со своей верной супругой Аграфеной Васильевной, вышел на середину, стал рядом с аккордеонистом. Первые тягучие слитные звуки, и не очень уверенный голос, уже не такой слитный и не такой звучный, но все еще приятный, низко, чуть дребезжа начал:
Люди слушали с волнением своего старого директора и, наверно, думали, что не такой уж он старый и непригодный для нового дела был. Они сейчас любили своего неласкового Савву Фотиевича. А Граня, Аграфена Васильевна, прислонилась к дереву и тихонько плакала.
А чуть в сторонке сидели две девочки, Зоя и Зина, прислонившись друг к дружке, и думали что-то свое, затаенное. Впрочем, Зоя думала ничуть не затаенное, потому что она всегда думала о Сереже. И сейчас, когда Савва Фотиевич жаловался, почему ему бог не дал крыльев, а то бы он землю покинул и слетал бы в небо, она думала, она тоже жалела, что ей не дали крыльев, а то б и она взлетела и опустилась через границу, прямо в жаркой и горной стране.
А голос у старого украинца, которого забросила судьба далеко от родного Донбасса в степное Ставрополье, все длился и длился, все тревожил людей. Что-то роднило его судьбу с судьбой того, о ком он пел, — горечь ли, печаль и безысходность. Но его печаль, его безысходность были совсем другими — жизнь подходила к концу, а как хотелось пожить хотя б до двухтысячного года, до этого светлого и такого желанного горизонта.
Наконец поспел обед. Раскатав на фанерных листах тесто для вареников, поварихи в белых мучных пятнах поклонились своим — каждая своей бригаде — и объявили, что можно приступать к обеду. Перед жюри простелили кусок паруса и стали подносить от всех поварих миски с борщом. Четыре миски борща переходили от одного судьи к другому. Все пробовали, покачивали головой, одобряли и вроде терялись, кому присудить первенство. Наконец парторг вернулся к борщу второй бригады, похлебал еще две-три ложки и поднял руку:
— Мне кажется, это победители! Борщ с короной. Все остальные хороши, но у этого, из второй бригады, ко всему прочему еще и царская корона.
Михал Михалыч с Саввой Фотиевичем подумали, попробовали еще раз и присоединились к парторгу. Конечно, отличить южный борщ хороший от хорошего, вкусный, и ароматный от вкусного и ароматного очень трудно, но тут решила эта корона. Что это еще за корона? А вот что. Когда борщ уже готов, уже заплыла оранжевая поверхность каплями бараньего жира, когда, кажется, делать уже нечего, тогда повариха второй бригады натолкла нутряного сала с чесноком в отдельной фарфоровой мисочке и вылила в котел. Это и была корона. Тут аромат распространился не только перед поварами, а доходил до веселившихся людей, по всей округе. Другие поварихи обреченно сморщили губы, они, конечно, переживали, но делать было нечего. Михал Михалыч, заметив это, громко сообщил, что остальные мастера нашего борща тоже заслуживают похвалы и награждаются поощрительной премией. Все завершилось всеобщим примирением, все были довольны. И начался обед. Их других бригад подходили к поварихе-победительнице и просили плеснуть в тарелку борща с короной.
Что лучше этого степного застолья?! Нет, ничего не придумать! Скажи кому-нибудь из этих людей, что можно б и в ресторане не хуже сделать общий обед, да он тебя обсмеет и пошлет в этот ресторан, а то и еще куда-нибудь подальше. Он сидит на мягкой, на шелковой траве, среди степных ароматов, под зеленым покровом дерев, сидит на родной земле, где пролил немало своего пота, где положил много своих сил, на земле, с которой связана вся его жизнь с самого малолетства, а рядом такие же степняки, его товарищи и подруги, и под такой сладкий, возвышающий душу гомон голосов, в окружении родных лиц, улыбок, шуток и приязненных взглядов, — можно ли придумать другую радость вместо этой общей радости жизни!
Зоя с Зиной тоже притулились рядом с отцом — мать осталась дома, и у каждой своя мисочка с общим борщом, своя радость приобщения ко всем, к этой шумной, живой Цыгановке. Умри, как говорится, а лучше ничего не придумаешь!
— Сейчас, товарищи, по вареникам определим победителя, — говорит Михал Михалыч.
Стали подносить. От каждой бригады по миске. В этой миске горячие, купающиеся в масле вареники. К ним на блюде сметана. Первую бригаду попробовали, вторую, третью и четвертую. Тут и вовсе трудно определиться. Еще по разу попробовали. Савва Фотиевич прислушался к себе, потянулся к одной миске, подцепил вареник в масле, отправил в рот, опять прислушался к себе. Ясно стало ему. Нашел победительницу. Да, все одинаково. Вся технология, как говорится, одна. Замесил тесто, раскатал. Навыдавливал стаканами тонкими, чайными кружочки — и давай сворачивай их вокруг щепотки творога, лепи, склеивай концы — и в кипящую воду. Вот и вся хитрость. Но есть тонкости. Как посолить, чтобы в самый раз было, как продержать в кипятке, чтобы не получились слишком разваренными, как приготовлен творог, сколько набили яиц и размешали в твороге, как подсолили. Все эти мелочи сказываются в конечном результате.
Вареник хорош, когда он не разварился, не разгубастился, а чтоб был целеньким и упругим, чтобы тесто было упругое, тогда он хорош и приятен на вкус, на укус и на зуб. Тогда кидай их один за другим в рот и наслаждайся. Нету приятней еды для степного человека южной окраины нашей великой Родины. Победил вареник первой бригады. Похлопали в ладоши и начали уплетать и победившие и не победившие, окуная их в сметану или, кому нравится, в растопленное масло. Одним словом, тут были как раз те вареники, которые сами прыгают в рот.
Тихий гомон расползался по всему табору празднующих людей. Этот веселый шумок вскоре был перекрыт мотоциклетным клекотом. Дежурный из конторы. Он нашел Михал Михалыча, сидевшего рядом со старым директором за варениками, подозвал к себе знаком. Стал шептать на ухо. Михал Михалыч нахмурился, дежурного отпустил, велел подождать у мотоцикла. Что делать? Такого в жизни не приходилось ему говорить людям. С опущенной головой он пошел ко второй бригаде.
— Харченко!
Михаил Семенович поднялся с земли, подошел.
— Просто не знаю, как и сказать. — Положил руку на плечо Михаилу Семеновичу, опустил глаза, чтобы не видеть лица: — Одним словом, беда у вас, Михаил Семенович.
Харченко посмотрел помутневшими глазами на директора:
— Что за беда?
— Михаил Семенович, Сережа убит.
— Как это убит? Вы что?
— Звонили из Минвод, просили приехать за гробом, самолетом привезли в Минводы.
Михаил Семенович закрыл ладонями лицо, глухо проговорил:
— Напраздновались…
— Поедешь или кого послать, Михаил Семенович?
— Сам поеду.
— Тогда иди к мотоциклу, с ним до гаража, бери грузовик и поезжай. В аэропорту спросишь. Где и как.
Нечетким шагом, как пьяный, пошел из своего табора, из своей празднующей бригады на опушку, где ждал мотоциклист…
Когда закончился праздник, Зоя и Зина вернулись из лесополосы пешком. Они шли вечереющей степью и тихонько переговаривались. Зоя рассказывала, что пишет Сережа в письме, которое она получила вчера.
— Он пишет мне каждый день.
— Каждый день?
— А то…
— Молодец какой. Свободного времени много, да?
— Наоборот. Он даже в походе пишет. В дороге тоже. Как привал, так он за письмо. Не пропустил ни одного денька.
— Сколько ж у тебя насобиралось этих писем?
— Вчера получила тридцать четвертое. Ты знаешь, Зина, я бы в любой поход пошла с ним. Сережа уже был в четырех боях, выкуривали бандитов. Пленных брал уже. Но больше он дорогу охраняет, дорога жизни у них. По ней от нас грузы идут. А эти нападают, гады.
— А что пишет еще?
— Он про Афганистан мало пишет, больше все про меня, смешной какой. Он даже сражается за меня, так пишет. Воюет за меня с мировым империализмом. Никакие, говорит, это не душманы, это Америка империалистов воюет с нами, так он пишет. А то бы, говорит, зачем бы я пошел добровольцем. Я понимаю Сережу, я бы тоже пошла туда добровольцем, только меня не возьмут.
— Он у тебя настоящий человек, Зоя.
— Ты вот подсмеивалась сначала, а лучше Сережи не только в Цыгановке нет никого, но и во всем мире.
— Ну уж, расхвасталась.
— Что ты понимаешь? Сережа, Сережа. Когда-нибудь все это кончится. И мы опять будем вместе.
Когда они расстались с Зиной, когда Зоя вошла в новый свой дом, к Харченко, посередине комнаты на выдвинутом столе, она увидела цинковый ящик. Отец Сережин сидел на лавке, опустив голову, мать с распущенными волосами не сидела, а валялась на полу. Она уже выплакалась и теперь тихо постанывала. Зоя сразу все поняла, но поверить не смогла и поэтому спросила Михаила Семеновича:
— Что это?
Тихонечко спросила, затаив глубоко в самой себе надежду.
— Это наш Сережа, — прошептал обветренными губами Михаил Семенович.
Еще когда Зоя подходила к дому, она заметила во дворе солдатика с карабином. Он прохаживался по двору с каменным лицом, по которому ничего нельзя было понять. Но предчувствие кольнуло Зою, хотя она не могла подумать, что это связано с Сережей. И вот он лежал в цинковом ящике. Ей хотелось закричать во весь голос, но при истерзанной матери и окаменевшем отце она не посмела, а сдержать себя тоже не было сил. И она выскочила во двор. Забилась в сарай, упала на землю и там дала волю горю. Плакала, как в детстве, когда кто-нибудь сильно обижал или когда родители уходили в гости, а ее с Зиной оставляли дома одних. Она плакала, как маленькая и как взрослая женщина в одно и то же время. Она билась головой о какой-то ящик, пробовала рвать на себе волосы, но ничто не помогало. Снова и снова ее всю охватывала ясная и пронзительная мысль, что убит Сережа, что его больше нет, что он лежит там, в комнате, в этом страшном ящике. И каждый раз при этой мысли она начинала колотить по ящику слабыми кулаками, подвывать в голос, и опять лились слезы. Тут и застали ее сумерки, надвигающаяся ночь. А ночи в конце августа уже прохладны, и Зоя в легоньком платьице начала дрожать. То ли от этого холодного часа, то ли от горя она вся колотилась так, что зубы стучали, и Зоя поднялась, оглядела рухлядь, заполнившую сарай, и пошла куда глаза глядят. Глаза привели ее снова в комнату, где стоял гроб, где все было так же, как было: сидел отец, валялась на полу мать уже в густых сумерках. Света никто не зажигал. Тускло мерцал цинковый ящик посередине комнаты. Никто ее не окликнул, никто не позвал, и Зоя повернулась и вышла на улицу. Волоча ноги, поплелась она по темному выгону к дому. Шла, не соображая куда. Но шла она домой, к маме и родному отцу. Дома сразу ее подхватила на руки мать и прижала к себе, как бывало в детстве. Материнское тепло успокоило ее немного, отогрело. Зоя притихла, только минутами вздрагивала и всхлипывала.
Когда Зоя, скорчившись, валялась в сарае, приходили люди, приходил с кем-то директор Михал Михалыч, что-то глухо говорили, Зоя не слышала и не понимала, что происходит. Дома тоже стали приходить люди, соседи, подружки матери, товарищи отца, Зоины подружки по школе. Пришел и Пашка с Валей. Эти остались надолго. Что-то говорили и тут, дома. Пашка говорил хриплым прокуренным голосом, что поделать уже ничего не поделаешь, что Зоя знала, куда пошел Сергей, знала, что там война идет. Что ж, погиб как солдат, как гибли в великую войну. Слезами тут не поможешь. Надо жить. Что тут придумаешь еще? Ничего.
Что-то Зоя улавливала, с чем-то соглашалась в далекой глубине, но ничто ее не утешало. Она принималась опять плакать в голос, и тогда мать успокаивала ее, и Зоя снова примолкала, чуть всхлипывая.
Слух в один момент облетел Цыгановку. Уже знали, что завтра похороны и что солдатик с карабином не разрешал вскрывать ящик, чтобы последний раз посмотреть на Сережу и попрощаться с ним навсегда. Не положено. Так велело солдатику начальство. И он не разрешал. И должен быть на похоронах до тех пор, пока ящик не будет зарыт в могилу и засыпан землей. Все это смутно доходило до Зои, но она плохо соображала — что к чему. Она только поняла, что больше не увидит Сережу никогда, даже мертвого.
Пашка сказал, что в Минводы прибыло вместе с Сережиным гробом еще три других, из других сел, и что хоронят их за казенный счет, ставят памятники, как героям.
В доме Лариных зажгли свет. Зоя набросила на себя шерстяную кофту и вышла во двор. Она не могла лечь спать, это было ей не под силу.
— Куда собралась, доченька? — спросила мать.
— Хочу побыть одна, — прошептала Зоя.
Со двора вышла на улицу Тут раньше чуть ли не каждый день, чуть ли не каждый вечер стоял мотоцикл и, облокотившись на него, стоял Сережа, он ждал ее. Потом они уже не разлучались и жили у Сережи. Но сейчас она чуть ли не вживе увидела его с его мотоциклом. Даже испугалась, нет, обрадовалась, а только потом, спустя минуту, испугалась.
Насмотревшись в пустоту, где уже не стоял Сережа, она повернула к выгону и прошла на угол. Дома через три начинался выгон, где Зоя носилась с Сережей на мотоцикле. На углу, перед крайним домом, с давних пор стоял столб, может быть коновязь. Перед столбом лежал дикий камень. И Зоя опустилась на этот камень, обхватила рукой захолодевший столб. Сидела и смотрела на выгон, тонувший в ночном сумраке. Она думала не думая. В голове толпились картины, одна заслоняла другую, и в каждой картине — Сережа. Так ясно, что Зоя чувствовала горячую спину Сережи, степной запах. И луна поднялась уже над темным взгорьем за Володиным садом, собаки перестали брехать. Пропал последний гул автомобильного мотора, и упала на степь и на всю Цыгановку тишина, полная и неподвижная. Даже ветерок не шелестел над Зонной головой. Все вымерло. И тут, сначала робко, сначала в одиночку, потом все смелее и громче завели свою музыку, бесконечную песню цикады. Они пели пронзительно, голосисто, но на одной ноте, не выше и не ниже, все на одной высоте, ее и не определишь, где она, эта высота, эта песня, монотонная, волновая; она занимала все пространство от земли до неба. Кроме нее, не было ничего, никаких больше звуков. Луна поднялась высоко и смела звезды одну за другой. Небо стало пустым. Весь мир опустел и вымер. Сначала Зоя удивилась, потом испугалась. Только что носились по выгону мотоциклы с огнями, кто-то катал кого-то, огни пересекали пустынный выгон то с одного конца, то с другого, потом один за одним куда-то подевались эти мотоциклы, их огоньки. Блуждающие звезды вспомнились Зое. И вот нету ни на небе, ни на земле никаких звезд. Все вымерло. Мертвая луна, мертвое небо, мертвая песня без конца и без края. Потому что мертв был Сережа, он лежал в родном доме, на столе, выдвинутом на середину комнаты. Что делают там отец с матерью? Сидят, видно, и будут сидеть до утра. Нельзя же оставить Сережу одного и лечь спать. Нет, они сидят. А как же Зоя ушла от него? Нет, она не ушла, она с ним, здесь, где началась их жизнь, где они начали жить как одно целое, как один человек.
Страшно, когда вымер весь мир, когда одни мертвые цикады, как на том свете, без конца тянут свою неживую песню. Без Сережи мир угас, нет больше жизни. Но тут, какими уж путями — неведомо, пришло несогласие, пришел протест. Как это нет жизни. Есть жизнь. Она под сердцем у Зои. Там зарождается новая жизнь, продолжение Сережи, Зоино и Сережино дитя, их родной мальчик, мужчина, — она почему-то не допускала сейчас девочки, будет непременно мальчик, живой Сережа. Как же она сидит на холодном камне? Нельзя так делать. Надо беречь Сережу, в тепле держать его, чтобы он не простыл, чтобы сильный был и здоровый. Надо идти, а не сидеть на этом диком холодном камне. Зоя встала, и пошатываясь, бабьим шагом поплелась к своему дому.
Еще не наметилась за Володиным садом заря, только чуть-чуть позеленело на том месте, где скоро она разгорится, разольется по всему горизонту и встанет солнце.
Весь день лил дождь. Люди думали, что пришла весна. Но оказалось, что до весны было еще далеко. К ночи вдруг подморозило и разыгралась метель. А утром небо уже сухо блестело. И под этим небом Москва, выбеленная молодым снегом, снова была холодной и недоступной.
Лобачев сидел за письменным столом и через окно с одиннадцатого этажа смотрел на эту холодную, белую Москву. Смотрел и слушал, как на кухне тикает тяжелый маятник.
Он продумал все, что надо продумать, но в запасе оставался еще час. Чем заполнить этот час, Алексей Петрович не знал и поэтому продолжал сидеть и смотреть на эту белую Москву. Восточного склада лицо его казалось бесстрастным и безучастным ко всему на свете, и только глаза с тигриной рыжинкой жили как бы своей отдельной, несогласной жизнью.
Уныло топтался на одном месте тяжелый маятник. Тик-так, тик-так! Целый час еще! Эти маятники всегда топчутся на одном месте, а уже оттопали всех русских царей, великую революцию и вот эту войну, которая окончилась, кажется, вчера. Они оттопали Лешку, когда Лобачев был еще Лешкой. А теперь уже над Алексеем Петровичем — тик-так, тик-так…
Лобачев встал, быстренько оделся и, отказавшись от обеда, резво притрухнул с одиннадцатого этажа по лестнице. На улице вскочил в троллейбус и через сорок минут был уже на месте. Лучше уж пошабашить на кафедре, чем слушать, как тикают эти маятники.
В разгороженной на три отсека комнате накурено и шумно. По двум телефонам разговаривают лаборанты — старый лаборант, уже совсем лысый, и молодой, еще только начинающий лысеть. Они стараются перекричать друг друга. В среднем отсеке, где стоит гигантский стол Иннокентия Семеновича Кологрива, перекрывает все голоса веселый, очень быстрый, но не очень внятный голос этого Иннокентия Семеновича. Слышно, как он смеется. Посмеяться он любит.
Лобачев, поздоровавшись, бросает на гигантский стол свой желтый портфель и вступает в общий разговор.
Потом звенит звонок, и доценты расходятся. Идет и Лобачев в маленькую аудиторию к своей группе. Группа гремит стульями, поднимается и разноголосо приветствует: «Здравствуйте, Алексей Петрович!»
В коридорах пусть и тихо. Идут занятия. Все на своих местах. На своем месте и Федор Иванович Пирогов — декан факультета.
В тесном закутке, перед рыжей дерматиновой дверью, за однотумбовым столиком сидит секретарша Шурочка. На столе у нее два телефона, в углу несгораемый шкаф, а над ним — звонок для вызова Шурочки. Кнопка этого звонка находится там, за рыжей дверью, хитро вмонтированная с испода в крышку Федор-Ивановичева письменного стола.
С лестничной площадки вы попадаете в темный тамбур перед кабинетом заместителя декана, а потом уже останавливаетесь на пороге Шурочкиного закутка. Остановитесь, посмотрите вопросительно, как бы спрашивая: «У себя?» — и Шурочка улыбнется краешком губ и покажет глазами на дерматиновую дверь. Уже здесь, по Шурочкиной улыбке, можно понять, что Федор Иванович — человек простой, доступный и вполне современный, то есть демократичный. И действительно, только вы приотворите дверь, вас тут же встретит чуть сыроватый, но очень добродушный голос.
— А! — воскликнет этот голос. — Проходи, рассказывай.
Федор Иванович выйдет из-за стола и протянет вам левую руку. Правой у него нет. Вместо правой — протез.
— Садись, — скажет он, — рассказывай. — Потом попросит: — Одну минуту! — Возьмет левой рукой свой протез с негнущимися кожаными пальцами, поставит эти пальцы на уголок какой-то деловой бумажки и левой рукой эту бумажку подпишет — ловко, размашисто, наискосок. «Ф. Пирогов». Потом незаметно нажмет вмонтированную с испода стола кнопку, и войдет Шурочка. Она примет бумажку к исполнению, и вот тогда уже Федор Иванович весь ваш.
Да, еще он снимет пластмассовые очки, положит их оглоблями кверху и мягкой ладонью пройдется по своему рыхлому, усталому и серому лицу. Начнет с головы — совсем голой, — и так по всему лицу, сверху вниз. Мимоходом, когда будет протаскивать ладонь, зажмет крупный мясистый нос, потом отпустит его и со свистом втянет через него воздух. Так Федор Иванович снимает со своего бескровного лица усталость.
Снимет усталость, наденет снова очки, и глаза его обратятся к вам.
— Ну, — скажет он, — рассказывай!
Если вам нечего рассказывать и вы зашли просто так — к Федору Ивановичу можно зайти и просто так, — лучше всего спросить:
— А как ваши дела, Федор Иванович?
И Федор Иванович тотчас начнет отвечать на ваш вопрос. Если же вам самому есть что сказать, то Федор Иванович все равно перебьет вас незаметно и начнет говорить сам.
— Да, — скажет он, спохватившись, — хорошо, что напомнил. — Он достанет пухлую записную книжку, сноровисто и ловко найдет там нужную страницу и скажет: — Так и есть! В пять — редколлегия. Чуть не забыл. — И для большего контакта с вами выругается. — Черт его знает! — скажет он. — Просто дохну́ть некогда! И так каждый день. Завтра четверг? — Федор Иванович откроет страничку на четверг и начнет читать: — «В двенадцать — ректорат, в четыре — похороны профессора-химика, в почетном карауле стоять, вечером — тоже ведь придумают! — дома принимать французов». — Перевернет еще одну страничку, на пятницу. — Так… «К одиннадцати в ЦК, в три — актив», — значит, сидеть в президиуме… — Федор Иванович спрячет книжку и вздохнет: — Вот так каждый день.
— Да-а-а… — начнете сочувствовать вы декану, но он не дослушает вас и перебьет:
— Вот сегодня прямо от проректора — по поводу учебной типографии был, — прямо от него на лекцию, первому курсу вводную читал.
Вам уже приходилось слушать вводные лекции Федора Ивановича, и поэтому вы сразу же вспомните отдельные места из этих лекций.
«Нашей партийно-советской печати, — говорит Федор Иванович в одном месте, — нужны люди смелые. Трусам в нашей печати делать нечего. Если, — говорит Федор Иванович, — журналист заметил безобразия, злоупотребления, а тем более — преступные факты, он не имеет права проходить мимо. Он должен бить в колокола!»
И когда Федор Иванович скажет после этого: «Борьба со злом — дело всёй нашей общественности», — иной студент-первокурсник улыбнется про себя над этим словечком «всёй». Оно чуть чуть приоткроет далекое деревенское детство Федора Ивановича, и студент-первокурсник улыбнется без всякого ехидства, напротив — сочувственно и доброжелательно, потому что с первой же минуты готов ринуться вслед за Федором Ивановичем бить в колокола.
Все это вы вспомните и спросите:
— Ну, и как прошла лекция?
Федор Иванович ответит уклончиво:
— Нет, набор в этом году неплохой, толковые ребята.
Если у Федора Ивановича останется время, он пожалуется еще на свои болезни, пожалуется на врачей, которые так и норовят запрятать его в больницу или прописать постельный режим. А главное, конечно, ни того нельзя, ни этого…
— Ей-богу, — скажет он бранчливо, — вчера заехал брат, физик, в общем — засекреченный весь, бывает раз в году. И то, понимаешь, нельзя. Ну, стопку можно, правда. Так это же… черт знает что! Даже с братом нельзя. — Он снимет очки и еще раз проутюжит усталое свое лицо. Вздохнет после этого и, убавив голос, признается: — Конечно, говорю тебе честно, хватили вчера крепко — брат все-таки… А сегодня — опять поджимает, будь оно неладно.
— Да не ходите вы на эту редколлегию, — посоветуете вы, зная, что Федор Иванович действительно сердечник, гипертоник и вообще больной человек.
— Что ты! — скажет он почти с ужасом. — Неудобно!
Он уже одевается, а вы думаете о нем почти с нежностью, думаете о том, что Федор Иванович потому и жалуется, потому и ворчит на перегрузку, на свою болезнь и на своих докторов, что любит и эту свою перегрузку, и, может быть, даже свою болезнь, и уж во всяком случае своих докторов.
Он любит четверг — день ректора, любит сидеть в президиуме, любит, когда вызывают в ЦК и на заседания редколлегий, он любит и вас, если вы, конечно, хороший человек и не собираетесь подсиживать декана и тем более поднимать скандал по любому поводу.
Федор Иванович любит, чтобы все было тихо и по-деловому.
Пока так оно и было. Тихо. Идут занятия. Потом отдребезжит последний звонок, коридоры, набитые гулом студенческих голосов и топотом студенческих ног, оглохнут и опустеют.
В запасном зальчике факультетской читальни начнет недружно собираться кафедра.
У окна, за председательским столиком, сидит Иннокентий Семенович Кологрив. За его спиной, в университетском дворе, вьюжит февральская вьюга. Иннокентий Семенович нетерпеливо перебирает деловые бумажки, близоруко обнюхивает их, ставит, где это необходимо, галочки, знаки вопроса и еще какие-то знаки. Потом вскидывает седые кустистые брови, оглядывает полупустой зальчик, ждет кворума. А кворум, как всегда, собирается медленно, вразвалку. Это раздражает.
Иннокентий Семенович, недавно уволенный в запас, еще носит форму морского офицера, еще полностью сохраняет деловитость и собранность военного политработника, и поэтому всякая «развалка» его раздражает. Вот он опять вскинул белые кустистые брови, распрямил тяжелый, но подвижный свой корпус и сказал энергично:
— Борис Яковлевич!
Борис Яковлевич пожимает плечами и идет обеспечивать кворум.
Белая голова Кологрива браво держится над полковничьими погонами. И вообще Иннокентий Семенович выглядит орлом — сильно огрузневшим, но все же орлом.
Вряд ли кто другой на его месте смог бы так быстро войти в свою не совсем естественную роль. Дело в том, что юридически кафедрой заведовал декан Федор Иванович Пирогов. Но, как уже известно, охватить все и поспеть всюду Федор Иванович не мог. И сегодня, в этот самый час, когда надо вести заседание, Федор Иванович находился где-то в другом, более важном месте.
На первых порах Иннокентий Семенович перезванивался с Федором Ивановичем перед кафедрой, согласовывал повестку, а заседания открывал с оговорками: «Федор Иванович просил… Федор Иванович поручил… Федор Иванович…» — и так далее. Позже во всем этом необходимость отпала сама собой, и все постепенно привыкли считать Иннокентия Семеновича хозяином на кафедре. Это двусмысленное положение смущало его недолго. Благодаря своей собранности и исполнительности Иннокентий Семенович быстро вошел в эту новую для него роль.
— На флоте, — сказал он бойко, — есть такой термин — скатить, пропесочить!.. Мне что, больше всех надо?! Я возмущен поведением отдельных членов кафедры. Придется кое-кого пропесочить.
— Правильно, — отозвался Иван Иванович Таковой, тоже полковник и тоже ходивший в офицерской форме с погонами.
Сегодня кафедра должна обсуждать его докторскую диссертацию, и в том, что заседание начиналось так вяло и недружно, Таковой усматривал неуважение к своей многолетней работе, а может быть, и к самому себе.
— На сходку собираются, что ли? — протянул он и розовым полнощеким лицом обиженно отвернулся к окну, за которым бушевала февральская вьюга.
— Да бросьте вы эту канитель, полковники! — взмолился доцент Шулецкий. Он был со всеми на «ты», со всеми на дружеской ноге и не понимал споров попусту.
— Хорошенькое дело — канитель! — уже добродушно отозвался Иннокентий Семенович.
— Ну объяви мне выговор, и дело с концом. И открывай заседание, — сказал Шулецкий.
Иннокентий Семенович хохотнул, засмеялся, потому что по природе своей был тоже не злым, а веселым человеком. Засмеялся, повертел головой и открыл заседание кафедры.
Первым стоял вопрос о производственной практике студентов. Иннокентий Семенович предоставил слово Шулецкому Сергею Васильевичу.
— Ну что ж, — миролюбиво сказал Сергей Васильевич: можно, мол, и с меня начать. — В моих группах обсуждение практики прошло нормально. Есть, конечно, и хорошие ребята, толковые, есть и так себе, ни то ни се. — Улыбка, не сходившая с лица Шулецкого, как бы свидетельствовала об устойчивом благоденствии на кафедре. — В этом году, — продолжал Сергей Васильевич, — я отказался обсуждать работу каждого студента. Почему? Подумайте сами: первый, второй, третий, ну четвертый — все идет хорошо. А что дальше? Дальше начинаются повторения, одни и те же достоинства, одни и те же недостатки. Начинается скука. Об остальных я решил говорить обобщенно, в целом. Право же, перед нами не журналисты, перед нами еще мальчики и девочки. Никакой индивидуальности… — Шулецкий развел руками, словно говоря: не я же виноват в этом. Но, окинув членов кафедры своим веселым взглядом, Сергей Васильевич как бы споткнулся на рыжих глазах Лобачева. И хотя Лобачев ничего еще не успел сказать, Шулецкий зачем-то стал оправдываться. — Разумеется, Алексей Петрович, — заспешил Шулецкий, — разумеется, мне можно возразить, но вы поймите…
— Может, в нем Лев Толстой сидит, а мы о нем «в целом», — сказал Лобачев.
Шулецкий растерянно пожал плечами и сел: как хотите, я свое сказал.
Иван Иванович Таковой, говоривший сидя, не поднимаясь со стула, пожурил Лобачева.
— Они у нас, — сказал Иван Иванович, — и так мнят о себе черт знает что. Сколько гениев развелось! А мы давайте масла подливать в огонь — в тебе, дескать, Толстой сидит. Да от этих Толстых, товарищи, деться будет некуда. Зазнаек воспитываем, Толстых? Или работников партийно-советской печати? — Таковой, с усилием повернув голову так, что краской налилась его крупная шея, укоризненно посмотрел на Лобачева, как бы предоставляя ему право ответить самому: кого мы должны воспитывать — зазнаек или работников печати.
Лобачев притушил глаза, опустил голову, и восточное лицо его снова сделалось вялым и безучастным.
А кафедра уже разбилась на два лагеря, мнения разошлись, и разгорелся крупный спор. Были минуты, когда спор достигал такой точки, что требовалось вмешательство Иннокентия Семеновича. С помощью морской терминологии ему удавалось на какое-то время сбить накал, но через минуту научные страсти снова достигали верхней отметки.
В конце концов все поняли, что вопрос этот теоретически разрешить невозможно, и было решено оставить все как есть и предложить разобраться во всем этом методической комиссии.
Второй вопрос — обсуждение докторской диссертации Такового — проходил уже спокойно, даже несколько вяло. Люди все же устали.
Диссертацию одобрили, замечания касались частностей и никак не снижали научной ценности работы в целом.
Иннокентий Семенович Кологрив недолюбливал Такового за его удачливость. Иван Иванович много печатался в сборниках, выпускал одну за другой монографии, и вот уже готова докторская.
Все это втайне раздражало Кологрива, потому что и в книгах и в диссертации своей Таковой не шел дальше переложения краткого курса истории партии да щедрого комментирования работ классиков марксизма. Однако высказать все это открыто, при всех он не решался. Слишком уж деликатен был предмет, который сам по себе как бы охранял исследователя от критики.
Нет, Иван Иванович Таковой сидел в своей теме, как в крепости.
И Кологрив, хотя и знал истинную цену Таковому-исследователю, чувствовал себя перед ним бессильным. С не очень естественным оживлением он подвел итоги, отметил внесенный Иваном Ивановичем «серьезный вклад в науку» и совсем уже бодро и с достоинством выразил свое удовлетворение работой кафедры, которая не боится споров, дискуссий, ибо в спорах и дискуссиях только и рождается истина.
Возбужденный чувством хорошо исполненного долга, Иннокентий Семенович закрыл заседание, и все с шумом стали покидать запасной зальчик факультетской читальни, закуривая на ходу и обмениваясь между собой разными соображениями.
Виль Гвоздев и его товарищи не пропускали ни одной лекции. Даже Шулецкого, который читал почти в пустой аудитории, слушали добросовестно. Им нельзя было пропускать лекции, они были вожаками курса. Сидели вожаки не вместе, не одной группкой, а вразброс среди своих однокурсников. Изредка переглядывались, и этого им было достаточно, они понимали друг друга с полувзгляда. Сидел Виль Гвоздев, сидел Игорь Менакян и Тамара Голубкова, сидел голубоглазый очкарик Володя Саватеев. Володя поглядывал в сторону Тамары, а Тамара украдкой смотрела на Гвоздева. Даже здесь, среди вожаков предвыпускного, четвертого, курса, свил свое гнездо извечный треугольник: он — она — он.
С кафедры очень уверенно, с хорошей жестикуляцией говорил Сергей Васильевич Шулецкий. В его голосе, жестах и мягко закругленных фразах, как всегда, чувствовались покой и благоденствие. Он говорил об освещении вопросов культуры и быта в газете. Предмет Сергею Васильевичу был хорошо знаком с давних времен, и он держался перед слушателями как рыба в воде. Полупустая аудитория не смущала Сергея Васильевича. Он знал, что на всех не угодишь, что среди студентов в последние годы развелось множество скептиков и просто зазнаек, думающих о себе слишком высоко и делающих вид, что им все давно известно. Не им, а добросовестным старателям передавал свой опыт и свои знания Сергей Васильевич.
Он говорил о сложности предмета, о важности и актуальности освещения вопросов культуры и быта в газете. На одно только ознакомление с объектами освещения у Шулецкого ушел первый академический час. Тут были школы и клубы, вузы и техникумы, детские сады и библиотеки, очаги культурного отдыха и летние пионерские лагеря. Тут были бани и прачечные, художественные выставки и спортивные состязания, а также больницы и аптеки. Одним словом, тут была вся культура и весь быт советского народа.
— А водопровод входит? — спросил голос из аудитории.
Сергей Васильевич глазами нашел паренька, задавшего вопрос, задумался немного, потом сказал:
— Водопровод, товарищи, входит. Я не в состоянии, в силу сжатости программы, перечислить все, что находится в поле зрения культуры и быта в газете. Но водопровод входит.
Вожаки курса посмотрели на Виля Гвоздева. Тот ответил им сдержанной улыбкой.
Будущие журналисты кроме главных и специальных дисциплин изучали стенографию, машинопись, фотодело, а также полиграфию. Весь факультет, и в первую голову его декан Федор Иванович Пирогов, коллективно мечтал о своей собственной печатной газете. Жизнь была совсем не скучной, а скорее даже увлекательной и напряженной.
Особенно остро чувствовалось биение жизни в выступлениях Федора Ивановича Пирогова на собраниях. Говорил Федор Иванович горячо, убежденно, а главное — умел нарисовать широкую картину, раскрыть перспективу. Касаясь недостатков и отвечая на критику, Федор Иванович умел отделить существенное от несущественного, увидеть за повседневными неурядицами главное. А главным была та жизнь, которая все-таки била ключом.
— На прошлой неделе, — рассказывает Федор Иванович, — приходит ко мне группа активистов. Ходатайствуют они за своего товарища, студентку, которая представлена к отчислению. Завалила две сессии, но товарищи просят оставить ее, поверить ей. Человек она дисциплинированный, честный, активно участвует в общественной работе. Хорошо. Вызываю эту студентку. Беседую. И что же вы думаете? «Кто, спрашиваю, ваши родители, где работает отец?» — «В ЦК», — отвечает студентка. «В каком, спрашиваю, ЦК?» — «Что значит — в каком? — удивляется студентка. — ЦК, говорит, есть ЦК». Тогда я задаю наводящий вопрос. «Где, спрашиваю, живет отец?» — «Отец, говорит, живет в Башкирии, а я с братом — в Москве». И тут, вы примите меня правильно, — говорит Федор Иванович, — тут я задаю вопрос на всякий, думаю, случай: «А где, говорю, находится Башкирия?» — «Как где? — обижается студентка. — Там, где и всегда, в Казахстане». Вы представляете себе? — сурово спрашивает Федор Иванович, когда собрание отсмеялось и успокоилось. — Вы себе представляете, о ком ходатайствуют комсомольские активисты? Поймите меня правильно, я ничего плохого сказать не хочу об этих товарищах, товарищи хорошие. Но кого они защищают?
Конечно, после таких примеров комсомольцам становится стыдно, их мучает совесть. И если были какие-то претензии к руководству и лично к декану, а может быть, и желание подвергнуть руководство критике — все эти претензии и желания выступить с критикой улетучиваются. Стыдно.
После таких выступлений обычно ничего не меняется, все остается как было, и невысказанные претензии, неутоленная жажда критики снова начинают накапливаться в сознании многих людей до нового выступления Федора Ивановича. А после нового выступления какой-нибудь циник Сережка Чумаков скажет: «Опять Федька речугу толкнул». Да постарается сказать так, чтобы его мог случайно услышать кто-нибудь из преподавателей. И все бы ничего, если бы не было типов похлеще Чумакова. Такой тип не стесняясь скажет: «Пирогов, — скажет он, — демагог». Как печать поставит: демагог. Это уже не Сережкины шуточки. Тут дело посерьезней. Это уже приклеивание ярлыков.
Так бы и шла жизнь от одного выступления Федора Ивановича до другого его выступления. Но случилось серьезное событие.
В последние дни февраля, когда город был полон снега и солнца, состоялся XX съезд партии.
А через несколько дней, уже в марте, наэлектризованные разными слухами, в главной аудитории факультета коммунисты собрались на закрытое партийное собрание. Ни на одном собрании не были так похожи выражения лиц у членов президиума, сидевших на кафедральных подмостках за красным столом, и у коммунистов, сидевших в аудитории.
В минуту выжидательной тишины секретарь партийного бюро передал лучшему лектору, Грек-Яксаеву, тоненькую книжку в красной обложке.
Федор Иванович Пирогов проутюжил левой рукой рыхлое и серое свое лицо, откашлялся в кулак Олег Валерьянович Грек-Яксаев и начал читать. Он начал без обычной разминки, когда голос постепенно набирает силу и уже потом начинает звучать во всю свою мощь. Он начал сразу и потому в первую же минуту поразил всех неожиданностью.
Кто бы мог передать то, что происходило сейчас в душе каждого, кто сидел в этой аудитории? Как передать эту бурю в сплошной тишине?
Федор Иванович сидел неподвижно, рукой захватив мясистую челюсть и упершись локтем в красный стол. Глаза его были спрятаны за толстыми стеклами очков.
Привычно, как у старого орла, держалась белая голова Иннокентия Семеновича Кологрива над его черным морским кителем. Иван Иванович Таковой, повернувшись одним ухом к президиуму, как бы не слушал, а подслушивал читавшего.
У каждого была своя, по-особому сложившаяся жизнь. Но каждый, слушая Грек-Яксаева, не раз вспоминал одного и того же человека. Одни видели его близко — такие, как Пирогов и Иннокентий Семенович; другие видели издали, на гранитном Мавзолее, в дни всенародных торжеств. Вспоминали, перебирали в памяти свои жизни.
Алексей Петрович видел то одно, то другое, то третье. И столпотворение, начавшееся с той ночи, когда улицы стекались к Колонному залу, где лежал он; и заветную площадь с плывущим в века Мавзолеем, а на граните Мавзолея среди иных — он, единственный, с коротко поднятой рукой. То вставала в памяти газетная полоса и письмо американского рабочего: «Товарищи, умер Сталин. Берегите наше первое рабочее государство». Алексей Петрович ничего не видел из того, о чем читал сейчас Олег Валерьянович.
Грек-Яксаев был натурой артистической. Артист, который жил в этом ученом, без труда подчинял себе студентов. И Олег Валерьянович давно уже не помнит своих лекций, которые не заканчивались бы овацией слушателей.
Читая доклад секретаря ЦК, он дал волю страстям, которые вызвал в нем этот доклад. Он дал волю артисту, который жил в нем всегда и порой доводил самого Олега Валерьяновича до экстаза.
Один человек только, Иван Иванович Таковой, посмел нарушить оцепенение и прервать чтеца. Розовое лицо Такового покраснело, он устало поднялся и сказал, обращаясь к президиуму и собранию:
— Товарищи, нельзя устраивать из этого балаган. Я предлагаю передать чтение другому.
Только теперь стало слышно дыхание людей.
— В чем дело? — спросил опешивший секретарь.
Но ответил не Иван Иванович, а Олег Валерьянович.
— А в том, — ответил Олег Валерьянович, — что товарищу Таковому не нравится мое чтение. Ему жалко товарища Сталина. А мне, дорогой Иван Иванович, не жалко, да, не жалко. — Он осторожно положил на стол, перед секретарем партбюро, красную книжицу и молча сошел с подмостков и по ступенькам прохода поднялся в глубину аудитории.
Доклад был дочитан секретарем партийного бюро. Он же прочитал и постановление, принятое съездом по докладу.
Во время перерыва не было обычного шума. Люди как-то сновали друг мимо друга, останавливались, заглядывали друг другу в глаза: «Вот какое дело» — и снова расходились. Иные разговаривали, обменивались мыслями. Только Иннокентий Семенович был оживлен, взбудоражен.
Таковой выглядел немного растерянным, глаза его останавливались на каком-нибудь предмете, потом прятались за припухшими веками. Обычно он был уравновешенным, чуть притомленным от излишней полноты и от чувства собственного достоинства. Он всегда знал свое место, никогда не суетился. А тут на какое-то время утратил свою степенность, стал немного растерян и суетлив. В его докторской диссертации было много ссылок на Сталина. Прежде всего он подумал об этом, когда слушал Олега Валерьяновича. Олег Валерьянович своим чтением терзал его без всякой жалости, бил по самому больному месту.
Алексей Петрович ни с того ни с сего вспомнил студентку-казашку, с которой учился на одном курсе. Звали ее Мэлсу. Подружку звали Райсэ, а ее — Мэлсу. «Что такое Райсэ? Это переводится?» — спросил он как-то Райсэ. «Просто — Рая», — ответила Райсэ. «А Мэлсу?» — «Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин, Уразалы, — ответила Мэлсу. — Уразалы — мой отец, пятый классик марксизма-ленинизма», — и Мэлсу захохотала над чудачеством своего отца.
В голову приходила всякая чепуха, а ведь было над чем подумать серьезно. Но Алексей Петрович был уверен, что подумать над всем этим еще будет время, потому что собрание — это только начало; думать он будет еще долго, очень долго.
Выступлений было много. Достойно и хорошо выступили Федор Иванович Пирогов, Иннокентий Семенович Кологрив, секретарь партбюро, несколько студентов. Алексей Петрович не выступал, он решил, что, поскольку все правильно, выступать ему не обязательно. Таковой говорил не так уверенно, как всегда, но не выступить он не мог. Он только позволил себе сделать замечание по поводу чтения Олега Валерьяновича. «Так читать исторические документы непозволительно, — сказал он. — Это не спектакль».
Олег Валерьянович говорил с присущей ему горячностью, с едва уловимыми загибами.
— Правильно говорили здесь, — начал Грек-Яксаев. — Двадцатый съезд партии восстановил ленинские нормы партийной жизни. Это все правильно. Но я скажу больше. Двадцатый съезд, да, восстановил не только нормы партийной жизни, он восстановил нормы всей нашей общественной жизни. И больше того, он восстановил в нас человеческое достоинство. — И, набрав высоты, закончил: — Если хотите, Двадцатый съезд восстановил в нас Человека, да, Человека! Может быть, это кому-то и не нравится, вам это не нравится, дорогой Иван Иванович, — он протянул руку в сторону Такового, — но это ваше личное дело.
В три часа ночи Лобачева разбудил телефон. Алексей Петрович вскинулся на своей оттоманке, прислушался тревожно. Звонок повторился — требовательно, с возмутительной настойчивостью. Телефон был почти невидим, почти неразличим в темном углу на письменном столе, но продолжал повторять свои звонки требовательно и с возмутительной настойчивостью.
Лобачев снял трубку.
— Петрович, спишь? — спросил кто-то дневным голосом.
Лобачев почти сразу узнал Олега Валерьяновича. В крохотном кабинете, где спал Лобачев, была глубокая ночь, но ему показалось, что там, откуда шел голос Грек-Яксаева, был день в самом разгаре.
— Сплю, а что?
— Ты спрашиваешь — что? Ничего. Извини, пожалуйста.
И Олег Валерьянович положил трубку.
Лобачев сел на оттоманку. Сначала он увидел как бы снаружи, со двора, единственное освещенное окно на их огромном четырнадцатиэтажном доме. Потом как бы заглянул через это окно. Дверь в спальню задернута шторой, в комнате горит люстра, под ней нервными шагами вышагивает Олег Валерьянович. Лобачев увидел крупное волевое лицо с выдвинутой нижней челюстью, с белесыми, немного косящими глазами, которые всегда смотрят мимо тебя, мимо всех предметов, на которые они смотрят. И крепкий череп с просторной, чуть прикрытой белесым пушком лысиной. Олег Валерьянович нервно вышагивает по освещенной комнате и мешает спать жене и шестилетнему Вакулю. Это Олег Валерьянович перекроил будничного Вову на Вакуля. «Вакуль, мошенство! — грозно говорит Олег Валерьянович. — Почитай дяде любимые стихи». Вакуль поднимает на дядю зеленые глазки и, поощренный грозной нежностью отца, начинает свирепо, под папу, шепелявить свои любимые стихи: «Я во-лком бы выгрыз бю-ро-кра-тизм, к мандатам почтения нету! К любым чертям с матер-рями катись!» — «Молодец, Вакуль!» — говорит Олег Валерьянович и гладит Вакуля по голове.
В троллейбусе Олег Валерьянович грузно садится рядом с Лобачевым, не узнавая его, даже не взглянув на него. Садится и с треском расщелкивает туго набитый портфель. Он извлекает из недр портфеля сколотую скрепкой очередную статью свою, направленную против очередных вульгаризаторов науки. Он листает страницы. «Так, так… Че-пу-ха-а!» — спорит с самим собой Олег Валерьянович…
Лобачев сидит на оттоманке и видит этого Олега Валерьяновича. Видит, как он ходит по освещенной комнате и бубнит что-то в нос и нянчит в сердце своем некую боль, может быть боль века.
— Петрович, спишь?
— Сплю, а что?
— Ты спрашиваешь — что? Извини, пожалуйста.
Он еще спрашивает: «А что?» Толстокожий кретин. Лобачев быстро включает свет и набирает номер.
— Олег?.. Слушай, старик, может, подышим?
— Петрович? Хочешь подышать?
— Да.
— Я жду тебя внизу.
Федор Иванович Пирогов заболел. К частым его заболеваниям на факультете уже немного привыкли, потому что через неделю-другую Федор Иванович поправлялся и начинал функционировать с прежней силой. На этот раз лаборантка Сима сообщила, что Федора Ивановича собираются положить в больницу, на операцию. К больному сердцу прибавилось еще воспаление желчного пузыря, и в связи с этим желчным пузырем декана собирались положить в больницу и оперировать.
Федор Иванович заболел не вовремя, потому что не успел закончить работу по подготовке к изданию своей книги — курса лекций по теории и практике советской печати. Этот курс, куда входила и его знаменитая вводная лекция, в которой он призывал молодых специалистов «бить в колокола» и «делать газету чистыми руками», он все же успел отдиктовать стенографистке. Но работа над стенограммами, которую Федор Иванович поручил Симе, была только начата, и поэтому перед тем, как лечь в больницу, Федор Иванович вызвал лаборантку домой и высказал ей свои пожелания и рекомендации. Пожелания и рекомендации сводились к тому, чтобы Сима оснастила стенограмму научным аппаратом, полезными ссылками и цитатами. Разумеется, Федор Иванович предупредил, чтобы ссылок и цитат, относящихся к работам, а также и к самому имени Сталина, не было. Если, сказал еще Федор Иванович, по ходу дела у нее возникнут какие-то мысли, а то и факты, углубляющие курс лекций, пусть Симу это не смущает. Ее старания не пропадут даром, накопленный ею опыт может сослужить Симе хорошую службу при подготовке и защите собственной диссертации.
Ответственное задание, полученное лаборанткой от декана, не то чтобы смущало ее, но все же… Говорить об этом каждому встречному не хотелось. Об этом своем задании и о разговоре по поводу этого задания Сима никому из членов кафедры не стала говорить. Она только рассказала о состоянии здоровья декана, о том, как он выглядит, а также передала от Федора Ивановича привет коллективу и отдельным товарищам.
— Не везет же старику! — сочувственно сказал Иннокентий Семенович и немного пошипел, посмеялся. Когда ему было по-настоящему весело, он смеялся громко, как все люди. А это шипение вырывалось у него в самых неожиданных случаях и обозначало самое неожиданное, чаще всего совсем невеселое.
Однако Кологрив ошибался, когда сказал: «Не везет же старику!» На этот раз «старику» повезло, потому что заболел он как нельзя вовремя.
Примерно в тот самый час, когда Иннокентий Семенович, выслушав Симу, сказал: «Не везет же старику!» — в другом месте, в маленькой аудитории, Виль Гвоздев излагал своим товарищам по комсомольскому бюро выношенную им после съезда партии идею. Осуществление ее, по мнению Виля, должно было всколыхнуть жизнь факультета.
Виль Гвоздев и его товарищи решили подготовить комсомольское собрание. Обозначилась и тема: «Место журналиста в общественной жизни».
— Я уже начал готовить доклад, — сказал Виль. — Я даже нашел эпиграф к докладу. — И Виль невыразительно прочитал на память эпиграф: «Великие мира кажутся нам великими только потому, что мы сами стоим на коленях. Подымемся!» (газета Лустало времен Великой французской революции 1789 г.).
Тамара Голубкова с обожанием смотрела на Виля. Она ничего не знала ни о газете Лустало, ни о тех словах из этой газеты, которые знал на память Виль Гвоздев. Она ничего этого не знала и с тем большим обожанием смотрела на своего Виля.
Деревенский очкарик Саватеев говорит тягуче, медленно, как бы вразвалку, а голос его всегда дрожит от волнения.
Володя написал правду о деревенской жизни, о судьбе одной семьи. Ничего в этой трудной судьбе не смазал, ничего не обошел. Раньше, при Сталине, не всегда можно было говорить всю правду. Володя написал теперь все, что видел, все, о чем думал. Он еще молод, очень молод, деревенский очкарик Володя Саватеев, а говорит, как взрослый, и большая жизнь его занимает, как взрослого. От этого счастья у него перебои в дыхании, когда он читал свой очерк, написанную им правду. Он читал этот первый свой очерк на занятии у Лобачева. Когда прозвенел звонок, к Володе подошел Гвоздев и молча пожал ему руку. Они стали друзьями.
Он тоже знал, что была такая газета — «Парижские революции», редактировал которую некий Лустало, помнил, хотя и не дословно, эпиграф из этой газеты, и оттого, что все это знал его друг Виль, ему было и радостно и немножко грустно. Он не совсем еще разобрался, то ли ему грустно было из-за ревности к эрудиции друга, то ли из-за того, что Тамара все время смотрела на Виля. Чтобы подавить в себе эту непонятную ревность, он спокойно сказал:
— Правильно, Виль. Эпиграф подходящий.
— Правильно! — повторили вслед за ним остальные члены бюро.
А через несколько дней состоялось задуманное Вилем комсомольское собрание на четвертом, предвыпускном курсе.
В тот вечер все партийное руководство и многие члены партии находились в актовом зале университета, где проходил партактив.
На комсомольском собрании присутствовал только секретарь факультетского бюро комсомола Григорий Нашев. Он сидел в президиуме и улыбался. Он улыбался потому, что перед ним была сотня хороших ребят и девчонок с комсомольскими билетами, со значками на платьицах, кофточках, на отворотах пиджаков и курток. Он был их руководителем, и ему хотелось, чтобы они видели его улыбку, видели, что ему приятно быть с ними. У него было хорошее настроение.
У Виля Гвоздева, когда он вышел на трибуну, лицо было бледное. Он положил перед собой стопку исписанной бумаги, выждал, пока улеглись разговорчики, и прочитал эпиграф из газеты Лустало. Стало тише, и Виль начал доклад.
— С тех пор как смерть Сталина положила начало критике… — начал Виль тихим голосом.
— Громче! — выкрикнул кто-то из зала.
Виль взглянул в этот зал неопределенным взглядом и прочитал снова и еще тише.
— С тех пор как смерть Сталина положила начало критике, жизнь все с большей настойчивостью требует объяснений. — В зале последние шорохи словно опустились в воду, в самую глубину, а Виль немного прибавил голосу. — Как это ни странно, — продолжал Виль, — как это ни противоречит нашим теориям, с судьбой одного человека связываются коренные изменения не только в истории страны, но и в жизни, в сознании массы людей. — Нашев перестал улыбаться и внимательно прислушался к докладчику. — Кончилось время непогрешимости авторитетов, время слепой веры вообще.
Нашеву только что казалось, что тише уже не может быть, но стало еще тише. А голос Виля уже звенел. Виль был еще бледен, но нервная напряженность сошла с его лица.
— Эта вера, доведенная к пятидесятым годам до крайности, в короткое время сменилась противоположной тенденцией. Орудие критики, — быстро читал Гвоздев, — которое взял на вооружение Президиум ЦК, оказалось и на вооружении массы…
Сославшись на высказывание Герцена: «Мы пережевываем беспрерывно прошедшее и настоящее, все случившееся с нами и с другими, — ищем оправданий, объяснений, доискиваемся мысли, истины. Все окружающее нас подверглось испытующему взгляду критики», — сославшись на это высказывание Герцена, Виль Гвоздев патетически закончил взводную часть своего доклада:
— Какая высокая честь жить в такую эпоху, в такое время, когда критическим огнем пылает человеческий разум!
Мирабо! Дантон! Друг народа Жан Поль Марат! Кто-то резко ударил ладонью в ладонь, и зал захлебнулся в аплодисментах.
Нашев, у которого лицо было теперь растерянным и беспомощным, не то аплодировал вместе со всеми, не то просто так, не отдавая себе отчета, сводил и отводил пальцы лежавших на столе рук. Одно только можно было прочесть у него на лице: Григорий Нашев срочно хотел что-то решить для себя, а решить не мог. Ему мешала и быстрая речь Гвоздева, речь, сразу видно, крамольная, и реакция комсомольцев на эту крамольную речь.
Виль говорил не совсем на тему. О месте журналиста в общественной жизни он сказал всего лишь несколько слов. Зато поднимал, ставил одну за другой такие проблемы, как личность и государство, народ и партия, свобода и необходимость и так далее. Он ставил эти проблемы и тут же, не сходя с места, решал их с удивительной смелостью. Никто не замечал отступления от темы, потому что сегодня любая тема сводилась к тому, о чем говорил Гвоздев.
— Из уст в уста, — продолжал Виль, — передается по секрету и выдается за единственную правду и то, что было, и то, чего не было. Маленькие людишки плюют на память того, кому еще вчера поклонялись, пели хвалу и кричали «ура». Пусть так. Не это должно интересовать нас. Честные, думающие люди — а мы должны быть именно такими людьми — по-иному воспринимают события этих дней. Не великие разоблачения их интересуют прежде всего. Их волнует судьба народа, судьба отдельного человека и его место в нашей жизни…
Теперь уже Вилю Гвоздеву аплодировали чуть ли не после каждой фразы. Страсти накалялись, и каждый, даже самый скромный мальчик или девочка, в эти минуты чувствовал себя революционером, наследником Маркса и Ленина.
— «Закон, карающий за образ мыслей, не есть закон, изданный государством для его граждан, это закон одной партии против другой. Преследующий за тенденцию закон уничтожает равенство граждан перед законом. Это закон не единения, а разъединения, а все законы разъединения реакционны». Так писал молодой Маркс — И это особенно подчеркнул Виль Гвоздев: мы — молодые, и с нами молодой Маркс.
Зал бурно отозвался на эту солидарность молодости…
— В социалистическом государстве, — говорил Гвоздев, а в это время партийное руководство факультета заседало на активе, в актовом зале университета, а Федор Иванович Пирогов лежал под ножом хирурга, — большинство народа прониклось социалистическими идеями, мы не знаем иных идеалов, кроме коммунизма, — кто же посмеет выступить против большинства! Врагу говорить не дадут. Народ — лучший цензор речей и дел. Так будем верить в благонамеренность соотечественников и единомышленников!
Виль зашел в такие философские дебри, что нельзя было проследить за мыслью, да и сама мысль пропадала в этих дебрях. Но собрание слушало тем не менее, а в тех местах, где что-то было понятно, принималось еще и еще раз аплодировать.
Нашев, измучившись нерешительностью, терзаниями совести, не зная в точности, как же ему ко всему этому отнестись, наконец сделал выбор. Человек еще молодой, вчерашний студент, к тому же вплоть до аспирантуры писавший стихи, Нашев сначала робко, а потом все уверенней стал утверждаться в мысли: да, наступает новое время. И ничего ужасного в том, что говорит Виль Гвоздев, решительно нет. Ужасно с точки зрения вчерашнего дня. А ведь после вчерашнего дня уже был сентябрьский Пленум ЦК с его беспощадной правдой и критикой, прошел очистительный шум вокруг очерков Овечкина, и, наконец, на съезде высказана тяжкая правда о Сталине, о трагических последствиях культа личности. Конечно, наступает новое время. Это даже хорошо, что так выступает Виль Гвоздев. Повеяло свежим ветром! И Нашев, не очень вслушиваясь в доклад, вернее, не улавливая смысла философских рассуждений докладчика, снова улыбнулся аудитории, горевшей многими десятками молодых глаз. Но улыбнулся он и окончательно определил свое отношение, когда Виль Гвоздев заканчивал свой доклад. Он заканчивал его монологом, обращенным к благополучному обывателю:
— Вы трусите, вы боитесь моих слов. Но самолюбие мешает вам признаться.
Душа Нашева в этом месте сморщилась и вздрогнула, и тут он решил окончательно: «Нет, я не обыватель, я тоже смелый человек, я с вами». И уже дальше слова Виля стали бить как бы мимо него, мимо Нашева, лишь временами, когда он забывался, неожиданно попадали опять в самое сердце. Но он делал вид, что не в его сердце попадали эти слова, потому что они направлены были совсем в другого человека.
— Вы еще молоды, но уже «умудрены», — говорил Виль Гвоздев. — «Мальчишество!» — вот ваша отповедь. И это отповедь вашей молодости. Что вы скажете через пятнадцать лет? Вы побоитесь разинуть рот и в страхе заткнете уши. Вы выгоните друга молодости из своего устроенного домашнего уюта. Намного ли ошибается мое воображение? Вы умны, но настолько, чтобы обеспечить семью, чтобы по вечерам в кругу добрых, милых знакомых предаваться «невинному» занятию: перемывать косточки ближних. Вы будете по-умному, по-взрослому честить всех ваших начальников, хихикать над бесцеремонностью и гадким цинизмом анекдотов. Вы будете наслаждаться вашей комнатной смелостью, своим мещанским свободомыслием. Мне жалко вас, мой друг!
Да, я тоже умру когда-нибудь. Меня тоже ждет такое удовольствие, но я презираю вас, потому что равенство в могиле безразлично для жизни. А в жизни я все-таки утру вам нос!
Красиво жить, легко и красиво умереть — вот мой идеал! Вы морщитесь. Я забыл, что вы не любите поэзии («А я писал стихи», — подумал в этом месте Нашев) и не верите в идеалы. Но что поделаешь, от вашего неверия даже мухи не дохнут! Поэты и идеалисты — тем более. В целом — вы столп или столб — что одно и то же, — столб любой власти, любой эпохи. Так вот я, — Виль прикоснулся к впалой своей груди, — и поэт, и идеалист (от слова «идеал» — для справочки). Послушайте меня, может, и у мальчишества есть своя правда… Чего я хочу? Я хочу иметь свой взгляд на жизнь моей страны и мира… Человек родился не для того, чтобы стать пешкой в чужих руках! Человек — это звучит гордо! Так цените человека, его мысли, его силу, его чувства. Человек творит историю. Так пусть он творит ее действенно. Этого хотят миллионы — безразлично, сознательно или инстинктивно. Этого хочу я. Это желание свободолюбивых. Так пусть оно восторжествует!
Аудитория ревела от восторга. Не так страстно, как все, но аплодировал и Нашев. Виль Гвоздев нервными пальцами собрал бумажки, сел за стол президиума и стал откашливаться в кулачок, стал поправлять неудобно стоявший стул, потом с кем-то из аудитории переглянулся по-свойски и постепенно сделался самим собой. Не Мирабо, не Дантоном и не Маратом — другом народа, а худеньким Вилькой Гвоздевым.
Виль достиг своей цели. Никто не зевал от скуки на этом собрании. Никого не приходилось тянуть за язык. Наоборот, охотников выступить было столько, что они не вмещались в регламент одного собрания.
Сначала стоял гвалт, беспорядочные выкрики, мешавшие говорить ораторам. Каждое удачное слово сопровождалось дробью, выбиваемой десятками ног. Вынужден был встать Виль. Председательствовавший Володя Саватеев не мог сдержать аудиторию. Виль поднялся и в абсолютной тишине попросил товарищей соблюдать дисциплину. «Теперь, — сказал он, — мы должны быть особенно дисциплинированными и собранными. Дух наших выступлений обязывает нас к этому, делает нас взрослыми».
Аудитория подтянулась и стала серьезной. Каждый из выступавших начинал с восторгов по поводу доклада и сразу же переходил к проблемам местного значения, к своим кровным делам. Все эти проблемы и все эти кровные дела ораторов сводились к тому, чтобы освободиться от Пирогова (студенты еще не знали, что Федор Иванович тяжело заболел);
от бездарных преподавателей типа Шулецкого;
от демагогии, лицемерия и фальши.
Нашев тоже выступил. И тоже высоко оценил доклад Виля, хотя не со всеми положениями он согласен, да и сам Виль, подумавши хорошенько, не станет отстаивать все свои положения.
— Но, — сказал Нашев, — мне нравится это собрание. Наконец-то подуло свежим ветром.
Эти слова комсомольцы встретили гулом одобрения и вполне искренними аплодисментами.
Нашев хотел еще сказать, что ребята допустили огульное охаивание преподавателей, допустили загиб, но, подумав немного, не сказал этого, а повторил свои слова насчет свежего ветра.
На следующий день, когда коммунисты-преподаватели должны были еще переживать события вчерашнего партактива, осмысливать и между собой обсуждать отдельные детали, отдельные выступления на этом активе, по всем кафедрам прошли слухи. Слухи были тревожные, неприятные, не очень определенные, но тем не менее захватившие всех.
— Слыхал?
— На четвертом?
— Какое собрание?
— О!
Иннокентий Семенович, отрываясь от бумаг, в которых близоруко возился каждый раз, когда сидел в своем отсеке, за своим гигантским столом, отрываясь от бумаг и вскидывая крупную седую голову, шипел в ответ на каждую новую реплику своих коллег.
— Ну что ты хочешь? Форменные мальчишки! — бросал свои реплики Сергей Васильевич Шулецкий. Он уже знал, что его фамилия не раз упоминались на злополучном собрании, и ему, конечно, было обидно. Но Сергей Васильевич старался держаться в седле, пренебрежительно бросал свои реплики и делал вид, что взрослого человека это не должно особенно волновать. Кологрив тоже знал все — его дочь училась на этом курсе, — он знал, что его имя никак не упоминалось на собрании, и потому с легкой душой сочувствовал Шулецкому.
— Ты прав, Сергей Васильевич, — сказал Иннокентий Семеновичи. — Мальчи-и-шки!
Иван Иванович Таковой был серьезнее других. Он сидел неподвижно, с набрякшей в целлулоидном подворотничке шеей.
— Толстых воспитываем, — сказал он с вялым презрением и голубыми глазками посмотрел в сторону Лобачева. А когда Кологрив в знак согласия прошипел своим смехом, устало и мудро прибавил: — Мало тут смешного. Очень мало, Иннокентий Семенович.
— Да вы знаете, что он говорил в докладе?
— О!
— Не помню, что он из себя представляет?
— Так, ничего особенного.
— Круглый отличник!
— Круглый отличник?
— У вас же дочка там.
— С дочкой разговор будет особый.
На кафедре появился Нашев. Это внесло еще большее оживление.
— Слушай, что там произошло?
— По-моему, ничего особенного. — Нашев улыбался.
— По-твоему, ничего особенного?
Так как доподлинно, текстуально, никто, кроме Нашева, не знал ни доклада, ни выступлений, то все эти разговоры велись в неопределенной форме, в форме догадок, предположений, вопросов, реплик и так далее.
А в партийном бюро уже кипела работа. Здесь изучались внимательнейшим образом и доклад, доставленный сюда Гвоздевым по просьбе партбюро, и протокольная запись выступлений.
Вечером состоялось внеочередное заседание партийного бюро, на которое был приглашен Нашев.
Лысый, с родинками на щеке, секретарь очень спокойно, без каких бы то ни было признаков паники, спросил:
— Товарищ Нашев, — спросил секретарь, — расскажите бюро, каким это ветром подуло вчера с четвертого курса? Одним словом, о собрании.
Нашев по этому спокойному тону сразу понял: персональное дело. Это было так неожиданно, что, до этой минуты не думавший о персональном деле, он ответил не вдруг. Понадобилось время, чтобы в душе произошла перестройка. И когда эта перестройка произошла, Нашев сказал:
— Товарищ, я допустил ошибку. — И замолчал.
Старый партийный зубр, много переживший на своем веку, доцент Ямщиков недобро посмотрел на Нашева.
— Скажите, — спросил он, — в чем же состоит ваша ошибка?
— Я допустил политическую беспринципность, — сказал Нашев. Он все время смотрел на красную скатерть длинного стола, упиравшегося в стол секретаря, смотрел на эту скатерть и вертел в руках жестяную инвентаризационную бирочку, свисавшую с угла скатерти. Потом он горестно взглянул на молчавших членов партбюро и добавил: — Политическую беспринципность и близорукость.
Павлу Степановичу Ямщикову тоже приходилось в свое время признаваться в политической близорукости — даже ему, старому партийному зубру, — но он верил, что близорукость излечима. Беспринципности же он не понимал, он не допускал беспринципности и не мог прощать эту болезнь другим.
Ямщиков заведовал кафедрой истории русской литературы и журналистики, на которой работал и секретарь партбюро — ученик и воспитанник Павла Степановича. Почти все члены бюро тоже были учениками Ямщикова. Учеником и воспитанником Павла Степановича был и Нашев. Все они, ученики, каждый по-своему любили этого человека с крестьянским лицом, побитым оспой. Нелегкие годы гражданской войны, полуголодного учения, партийной работы на износ и любимой работы с молодыми людьми, со студентами, — все оставило свой след на этом лице. Павел Степанович помнит не один случай, когда эта любовь из скрытой становилась явной. Это были минуты, ради которых стоит жить.
После войны, когда нынешние молодые преподаватели были еще студентами, на одном из партийных собраний обсуждалось как бы персональное дело Ямщикова. Был арестован в качестве врага народа некий доцент, которого за год до ареста Павел Степанович рекомендовал в партию. А в момент ареста Ямщиков оставался еще секретарем партийного бюро. Был секретарем и проглядел в своих рядах врага народа. Мало — проглядел, но и рекомендовал в партию. Все это показалось подозрительным. И само собой на собрании возникло как бы персональное дело Павла Степановича; секретаря парторганизации попросили рассказать биографию.
До революции, как уже было известно из его анкеты, отец Павла Степановича имел небольшую мельницу. После Октября мельница была передана обществу, сельисполкому, а отец вместе с несовершеннолетним сыном — нынешним доцентом Павлом Степановичем — добровольцами ушли в Красную гвардию. И хотя мельница была передана государству, а владелец ее погиб в боях за Советы, а сын — Павел Степанович Ямщиков — с 1919 года состоит в партии, эта мельница все же была. И за нее кое-кто ухватился. Образовалась едва уловимая связь между мельницей и нынешней виной Павла Степановича. По этой связи и рубанул тогда совсем еще молодой Грек-Яксаев. Он врезался в неловкую тишину собрания со своей страстной речью о сверхбдительности.
— Давайте, товарищи, не будем! — воскликнул Олег Валерьянович. — У каждого из нас, — сказал он, — есть своя мельница. И давайте не будем лить на эти мельницы!
После Олега Валерьяновича один за другим стали выступать ученики и воспитанники Ямщикова.
— Мы не позволим чернить нашего Степаныча — старого большевика!
Ямщиков, сидевший в президиуме и мужественно принимавший на себя удары, не выдержал, когда один за другим стали говорить коммунисты о своем доверии к Павлу Степановичу. В какую-то минуту он уронил голову на руку, лежавшие на столе, и долго сидел так, не поднимая головы. Он плакал.
Павел Степанович вспомнил все это и не так холодно спросил:
— Скажите, Нашев, в чем же вы видите свою беспринципность?
— Я вижу ее в том, — жалостно ответил Нашев, — что не только не препятствовал демагогии Гвоздева, но и поощрял ее… Сказал, что свежим ветром подуло. А надо было не допускать этого доклада. И собрание закрыть.
Членам бюро было неловко. Изучив документы собрания, они подготовились разъяснить Нашеву его ошибки, разъяснить ему вредный характер собрания, беспринципность поведения самого Нашева. И вдруг оказалось, что во всем этом нет нужды. Нашев с первых слов все признал сам, без разъяснений. Предварительный запал, боевая готовность членов бюро теперь была ни к чему. Сам все признал. От этого возникла неловкость. Неизвестно даже, что и говорить, когда человек сразу все понял и признал.
Павел Степанович покряхтел немного, ища выход из неловкого положения, потом сказал:
— Мне кажется, — начал он, — что Нашев перепугался сейчас и допускает ненужную крайность. Зачем же закрывать собрание? Надо было вести его. Мы не можем приказать молодежи не думать. Мы можем и должны сделать так, чтобы молодежь и думала и говорила правильно.
Одним словом, ничего такого на бюро не произошло. Драться было не с кем. Очень мирно и по-деловому, без разногласий бюро проголосовало за выговор Нашеву — секретарю факультетского бюро комсомола. И он не только на словах, но и в душе был согласен: выговор заслужен. Теперь Нашеву оставалось восстановить свою принципиальность, занять правильную позицию в дальнейшем ходе событий. В этом состояло напутствие партийного бюро. В этом и сам Нашев видел свой долг.
Никто ни с кем не сговаривался, но все, как по уговору, скрывали от Пирогова события последних дней. Ни лаборантка Сима, навещавшая Федора Ивановича, ни Кологрив, посылавший декану записки, никто другой ни словом, ни намеком не обмолвился о происшествии на вверенном Федору Ивановичу Пирогову факультете. В этом негласном уговоре проявились уважение к больному декану и простой человеческий такт.
Вся власть на факультете была теперь в руках заместителя декана Дмитрия Еремеевича Небыкова. Он сидел теперь в кабинете Пирогова и пользовался потайным звонком и услугами Шурочки, как настоящий декан.
— Честное слово, — сказал он как-то Лобачеву, — мне даже легче стало. — Небыков перешел на доверительный шепот и, глазами показывая на стол Пирогова, прибавил: — Ты знаешь, Алеша, он же ни черта не делал.
Конечно, Небыкову видней. Но Лобачев эти слова оставил на совести Дмитрия Еремеевича. Тот любил иногда пустить пыль в глаза. Иной раз он мог такую пыль пустить, что люди, много лет знавшие Небыкова, вынуждены были как бы заново открывать его. На последних перевыборах партийного бюро, когда Небыков уже защитил диссертацию и сделался заместителем декана, он первый раз в жизни выступил с самоотводом.
— Товарищи коммунисты, — с глубочайшим уважением к коммунистам сказал Дмитрий Еремеевич, — пять лет я был секретарем, бессменно. Не жаловался. Приотстал в научной работе… И потом, учтите, товарищи, я хожу, можно сказать, с пулей в легком.
С пулей в легком! Никто бы и не подумал, что этот крепкий, с синими цыганскими белками человек, Димка Небыков, Дмитрий Еремеевич Небыков, ходит с пулей в легком. «Можно сказать, с пулей…» А почему «можно сказать»? А можно сказать — и без пули? А может быть, с двумя пулями?.. Надо уважить. И его уважили. Так что Алексей Петрович знает, когда у Димы слова, а когда пули. Но что бы там ни было, Дмитрий Еремеевич любил и умел работать. Не откладывая в долгий ящик, он вызвал к себе Виля Гвоздева для беседы. Виль Гвоздев был тем главным звеном, ухватившись за которое можно было предотвратить дальнейшие никому не нужные эксцессы.
Виль прикрыл за собой дверь, скомкал в руках черный беретик и покорно остановился, не дойдя даже до середины кабинета.
— Ну, что ты остановился? — дружелюбно сказал Дмитрий Еремеевич. — Проходи, присаживайся… Да ты не на диван, а вот в кресло.
Виль сел в мягкое глубокое кресло.
— Куришь? — спросил Дмитрий Еремеевич, открывая пачку «Казбека».
Виль улыбнулся:
— Нет, не курю.
— А ты не стесняйся. Может, ты стесняешься?
Виль еще раз улыбнулся:
— Спасибо, я не курю.
— Ты не думай, Виль, что я тебя на допрос вызвал. — Дмитрий Еремеевич размял папиросу, постучал мундштучной стороной о крышку «Казбека» и закурил. «А что! — подумал он. — Мог бы и на допрос». Ему было приятно, что он может многое, может и на допрос, но он это отменяет, никому это не нужно.
Когда закончились все эти приятные мысли о себе и когда был выпущен первый дым, Дмитрий Еремеевич доверительно склонил к правому плечу голову, крупную, смоляную, с проседью.
— Ты вот что скажи, — обратился он к Вилю. А Виль тихонечко сидел в глубоком кресле и изредка, пока Дмитрий Еремеевич был занят папиросой и мыслями о себе, изредка вздыхал и откашливался в кулачок. — Ты вот что, Виль… Только давай так, без дураков, положа руку на сердце… Скажи, как ты дошел до такой жизни?
У Виля еще не было опыта в подобных разговорах со старшими, и поэтому вопрос Дмитрия Еремеевича поставил его в тупик. Он переспросил:
— До какой жизни?
— Ну как же? — удивился Дмитрий Еремеевич. — Вот ты комсорг курса. Так? Так. Отличник, персональный стипендиат. Так? Так. — Дмитрий Еремеевич оседлал любимого своего конька — железную логику. — Правильно, да? Правильно. К своему докладу ты берешь эпиграф из газеты Луста́ло.
— Лустало́, — поправил Виль.
— Хорошо, Лустало́. Не в этом дело. — Дмитрий Еремеевич читает выписанный им эпиграф: — «Великие мира кажутся нам великими только потому, что мы сами стоим на коленях. Подымемся!» Теперь ты мне скажи, что это такое?
— Эпиграф из газеты Лустало, — ответил Виль.
— А ты зря, Виль, разыгрываешь чеховского мужичка. Ты должен знать, что это субъективный идеализм в чистом виде.
— Как?
— А вот так. Ты считаешь, что объективно великие люди не существуют? Может, назвать имена?
— Не надо.
— Значит, великие нам не кажутся, а существуют объективно?
— Существуют, — признался Виль.
— Будем разбирать вторую часть эпиграфа?
— А зачем разбирать?
— Ну вот видишь? — Дмитрий Еремеевич совсем подобрел. — Оказывается, не так уж трудно разъяснить тебе твои ошибки и заблуждения. Нужно только работать. А мы плохо работали с молодежью, не вникали. — Все эти соображения Дмитрий Еремеевич высказал Вилю, и Виль согласился с ними. — Значит, — пошел дальше Дмитрий Еремеевич, — с эпиграфом мы покончили. Эпиграф неправильный.
— Почему? — сказал Виль. — Правильный.
— ?
— Правильный, — повторил Виль.
— Ты чудак какой-то. Ведь он правильный с точки зрения субъективного идеализма?!
— Почему? С точки зрения исторического материализма. Под «великими мира» в эпиграфе подразумеваются не настоящие великие люди, а только те, которых власть делает великими. «Великие мира» — это ирония.
— Ну это ты брось, — сказал Дмитрий Еремеевич. — Хороша ирония. — Он начал старательно давить в пепельнице окурок. Окурок все дымил и дымил. — И вообще, — сказал Дмитрий Еремеевич, — в твоем докладе много… ну, как тебе сказать… мутного, даже наносного, чужого.
— Я писал его в одну ночь, — сказал Виль, — там могут быть неточные формулировки. Но я писал его честно.
— Честно — не всегда правильно, — заключил Дмитрий Еремеевич. Он посмотрел в бумажку, хотел еще что-то сказать Гвоздеву, но в дверь заглянул Лобачев. — Заходи, Алексей, заходи, — почти обрадовался Небыков.
Лобачев подошел к черному кожаному дивану, присел, положив желтый портфель свой на колени.
— Вот путаник, — почему-то весело сказал Небыков, обращаясь к Лобачеву. — Может, ты поговоришь с ним, Алексей Петрович?
Лобачев молча взглянул на Виля и сказал:
— Да, мне хотелось бы задать ему один вопрос: какие именно взгляды хочется ему пропагандировать и каких единомышленников, как он заявил в своем докладе, хочется ему искать?
Виль не отозвался. Он мял руками черный беретик.
— Ну, что молчишь, давай, друг, говори, — с веселым торжеством сказал Небыков.
Но заговорил опять Лобачев. Он отбросил портфель, поднялся и, поднявшись, сказал:
— Если твои взгляды, Виль, твои идеи не расходятся с идеями нашего общества, с идеями партии, тогда не совсем понятен твой пыл, твое, как бы сказать, ломление в открытую дверь. Тогда, — Лобачев приблизился к Гвоздеву, — тогда мы твои единомышленники — вот моя рука. Но если ты требуешь свободы выражать иные идеи и взгляды — тогда, брат, общество вынуждено поставить перед твоей свободой свою свободу. Свободу избавить себя от чуждых нам идей и взглядов.
Виль поднял на Лобачева невинные глаза и тихо сказал:
— Все, что происходит, Алексей Петрович, мне кажется сложнее того, о чем говорите вы, Алексей Петрович. Мне действительно хотелось бы поговорить с вами, Алексей Петрович, серьезно.
Лобачев коснулся пальцами плеча Гвоздева, но обратился к Небыкову:
— Если ты не возражаешь, мы уйдем с Вилем, уйдем в город, к солнышку, к шуму. — Рыжие глаза Лобачева горели азартом. Улыбаясь про себя, поднялся и Гвоздев.
— Валяйте, — облегченно согласился Небыков.
И после того как закрылась за Лобачевым и Гвоздевым дверь, мысленно сказал самому себе: «Тихонький. Надо посмотреть, что это за тихонький». Он нажал потайную кнопку и попросил Шурочку принести личное дело Виля Гвоздева.
Алексей Петрович Лобачев, в отличие от своего друга Дмитрия Еремеевича Небыкова, был человеком неорганизованным и небрежным. Не вовремя поел, не вовремя поспал, а в результате подрывается жизнедеятельность человека и вообще его здоровье. Однако Алексей Петрович необыкновенно здоров, с отличным гемоглобином, замечательным сердцем и такими же легкими. И ничего с ним не происходит. Почему? Потому что он неорганизован и небрежен. Парадокс? Но так это есть на самом деле. Организм Алексея Петровича, не надеясь на своего хозяина, со временем сам взял на себя все заботы о себе. Например, идет длинное и утомительное собрание или заседание, люди, что называется, толкут воду в ступе или переливают из пустого в порожнее. Мозг Алексея Петровича дает сигнал, и Алексей Петрович помимо своей воли мгновенно засыпает. Он знает много способов прикорнуть так, чтобы окружающие этого не заметили. И не только на многолюдном собрании, но даже в деловом разговоре, в котором участвуют по крайней мере три человека. Двое обсуждают деловой вопрос, а третий, Лобачев, как только уяснил себе, что деловой разговор имеет только видимость делового разговора, незаметно выключается.
— Слушай, — скажет озабоченный товарищ или озабоченная особа, настроенные на деловой лад. — Слушай, — скажут они, — мы ведь обсуждаем твой вопрос, а ты, понимаешь, спишь.
— Пожалуйста, — отзовется Алексей Петрович и незаметно откроет глаза. — Пожалуйста, я же не мешаю.
— Странный человек, — обидчиво скажет он или она.
До такой тонкости доведены самозащитные рефлексы в организме Алексея Петровича. Эти рефлексы были выработаны им давно, когда переливание из пустого в порожнее кое-где имело место, когда очень часто слова значили одно, а дела значили совсем другое. И против этих слов постепенно вырабатывался в Алексее Петровиче самозащитный рефлекс. Однако сон — лишь крайнее выражение этого рефлекса. Наиболее привычным состоянием Алексея Петровича была вялость, функциональная приглушенность, что также экономило силы. Эта вялость стала как бы характером, отличительной чертой Алексея Петровича. Ходит с этаким полуприкрытым взглядом, с ленивым жестом: ничего, мол, работаю, и так далее. К чему встревать в драку, в споры, в диспуты — одним словом, лезть на рожон? Ни к чему. По изначальной же натуре своей, по сознанию своему Алексей Петрович считал себя человеком пылким, темпераментным. Это изначальное порой одерживало верх над хитрым организмом, и тогда люди, знавшие Алексея Петровича, удивлялись: гляди ты какой!
Вследствие этих внутренних противоречий, вследствие того, что Алексей Петрович находился как раз в состоянии борьбы с собственным организмом, вернее, с его рефлексом, он сочувственно отнесся к рассказам о событии, которое все связывали с именем Виля Гвоздева. Разумеется, он не мог разделить всего, что говорил Гвоздев, и в этом смысле скорее был согласен с Дмитрием Еремеевичем. К тому же Лобачеву было обидно за Федора Ивановича Пирогова («Долой Пирогова!»), за Сергея Васильевича Шулецкого («Долой преподавателей типа Шулецкого!»), хотя Алексей Петрович и сам знал истинную цену и Пирогову и Шулецкому. Но если говорить в целом, то собрание и доклад Гвоздева были ему все же близки. Чем-то они были созвучны его душе, в которой что-то такое происходило.
Для Алексея Петровича XX съезд был полной неожиданностью. Он был ударом, потрясшим в Лобачеве основы привычных для него понятий. Однако же ударом он был в конечном счете здоровым, точнее — оздоровляющим, разбудившим в Лобачеве не то чтобы человека вообще, а человека общественного. После этого удара Алексей Петрович почувствовал себя как бы выше, как бы значительнее, чем он был раньше. И это ему пришлось по душе. И этого было вполне, как ему казалось, достаточно, чтобы начать жить как-то по-другому, по-новому. Но вот прошел слух о событиях на четвертом курсе, и Алексей Петрович подумал, что XX съезд есть только начало чего-то большого и длительного, чем будут долгое время жить люди — каждый сам по себе и все общество в целом.
После разговора с Лобачевым Виль Гвоздев в своих выступлениях не касался ни одного из тех вопросов, которые занимали его в докладе.
Студенты — эти мальчишки и девчонки, — неожиданно опьяненные тем, что «бога больше нет», посходили с ума. Весенняя сессия была уже на носу, но они «митинговали» чуть ли не каждый день.
Какой-нибудь сморчок еще вчера заикаясь оправдывался перед преподавателем в том, что не подготовился к семинару, а сегодня с недосягаемых высот обличал того же преподавателя, своих учителей и наставников.
— Кого готовят из нас? — потрясал он худенькой ручкой. — Талмудистов и начетчиков! Кто готовит нас к жизни? Люди, не знающие жизни! Кто учит нас писать? Люди, не написавшие ни строчки!
Какая-нибудь пигалица, еще вчера робко дожидавшаяся приема у Дмитрия Еремеевича, сегодня, раскрасневшись от вдохновения, с пылающим взором прекрасных глаз, грозно обрушивалась на того же Дмитрия Еремеевича.
— Культ личности, — звенел ее прекрасный голос, — насаждал бюрократизм и бездушие, фарисейство и ложь. Если вы хотите посмотреть, — продолжала она, — как выглядит живой бюрократ, взгляните на него. Вот он сидит, товарищ Небыков.
И пигалица бесстрашным жестом обращала внимание зала на сидевшего в первом ряду Дмитрия Еремеевича Небыкова.
Плохо было преподавателям сидеть в первых рядах и молча смотреть на этот праздник безумства. Были среди них, конечно, и такие, не знавшие жизни, не написавшие ни строчки, но были и знавшие жизнь и кое-что написавшие. Плохо было и тем и другим. Потому что бесстрашные юнцы обрушивались на всех, не называя фамилий. Но хуже было тем, кого называли. Алексей Петрович, боясь шевельнуться, так жалко было ему Димку Небыкова, искоса посматривал на своего друга, непривычно онемевшего, окаменевшего, гипнотически глядевшего туда, куда меньше всего ему хотелось глядеть: на оратора, на победоносные лица сморчков и пигалиц, восседавших за столом президиума. Он глядел на них и, как обреченный, не мог отвести глаз, не мог переменить позу, — а как хотелось переменить позу и отвести глаза! Он собрал последние силы своей души, возле которой еще ходила где-то фронтовая пуля, собрал свое мужество, чтобы сделать вид вспомнившего о каком-то неотложном деле и вынужденного покинуть собрание. Он сделал такой вид, поднялся и трудно давшимся ему твердым шагом вышел из аудитории.
На трибуну поднялся Нашев. Нашев с выговором по партийной линии. Он не улыбался. Маленький, строгий, подобранный.
— Товарищи комсомольцы! — говорит он с подчеркнутой строгостью, и аудитория ждет. — Я много думал, — говорит он, — думал над тем, что произошло, что происходит на нашем факультете, да и на других факультетах. — Аудитория ждет напряженно, еще не зная, куда шарахнется она, чем ответит своему вожаку в самую ближайшую секунду. — Я думал, — говорит Нашев, — и пришел к выводу: возмутительно, безответственно поступаете вы, товарищи комсомольцы…
Аудитория взорвалась, затопала ногами. Топали не только те, кто сидел, но и те, кто стоял в проходах, вдоль стен. Не топали только преподаватели, занимавшие первый ряд.
Нашев вынужден был замолчать.
Он пригнул голову и поднял маленькую руку ладонью к аудитории, как бы защищая лицо от ударов.
— Возмутительно и безответственно, — с ходу повторил он, и сотни ног — ноги мальчишек и ноги девчонок — опять перекрыли голос Нашева. В дальнем углу тоненько улыбался Гвоздев. — Имейте мужество выслушать! — воскликнул Нашев.
Председатель собрания с белым пушком на губе бил пробкой по графину, жестами призывал товарищей своих соблюдать порядок и был счастлив, что не мог водворить этот порядок, ему самому хотелось топать ногами.
— Имейте мужество! — повторил Нашев. — Это безнравственно — слушать только то, что вам хочется, и не слушать того, с чем вы не согласны. Я хочу объяснить, почему вы, товарищи комсомольцы, ведете себя безнравственно и возмутительно… — Топот. Теперь уже непрерывающийся топот ног. И крики: «Долой!!!»
Нашев не дождался тишины. Он вынужден был покинуть трибуну. Он взошел на нее еще вожаком, хотя и с выговором, а покинул ее под крики: «Долой!» Полководцем без армии.
— Черт знает что такое! — возмутился Иннокентий Семенович Кологрив. — Не дают говорить.
Сидевший рядом с Кологривом Таковой протянул пухлую руку в сторону Лобачева:
— Пускай теперь он говорит со своими Толстыми.
Ни присутствие преподавателей, ни демонстративный уход Дмитрия Еремеевича Небыкова не производили на студентов никакого впечатления.
Больше того, в своих выступлениях они продолжали требовать: «Долой Пирогова! Долой Шулецкого! Долой Небыкова! Долой Такового!» И так далее.
Жестокие дети пятидесятых годов…
Чистенько одетый паренек, при галстучке, начал свое выступление с места. Он торопливо продвигался к трибуне и на ходу выкрикивал безумные слова:
— Хватит, довольно с нас! Довольно с нас заботы отцов!
Лобачев, весь напружинившийся, сидел на краешке скамьи и каждую минуту порывался встать. Он и не подозревал раньше, что в нем может вспыхнуть такая ярость против тех, кого он любил. Когда страсти накалились до предела, Алексей Петрович резко встал и, не спрашивая разрешения, поднялся на трибуну. Председатель с белым пушком на губе постучал стеклянной пробкой о графин.
— Всех и вся, — сказал Лобачев, — вы подвергаете жесточайшей критике. Всех долой! Но взгляните на себя. Кто вы? Ангелы? Дети ангелов?
И снова гул и топот ног. Глаза Лобачева под черными бровями потемнели. В дальнем углу поднялся Гвоздев. Он стоял молча, и все, кто был рядом с ним, перестали колотить ногами. И, как по цепной реакции, оттуда, где стоял Гвоздев, стала сползать тишина. Через минуту она заполнила весь зал. Гвоздев сел. Тогда, не повышая голоса, снова заговорил Лобачев.
— Вот что, — сказал он тихо. — Я предлагаю спеть «Цыпленок жареный».
Зал отозвался коротким взрывом смеха и смолк.
— Не хотите? Тогда, — почти выкрикнул Лобачев, — все на улицу! Будем громить винные склады «Арагви»!
Аудитория мрачно молчала. Но Алексей Петрович заметил на отдельных лицах улыбки — выжидательные, настороженные. Тоненько улыбался Гвоздев. Лобачеву стало ясно — зал сдался. И тогда Алексей Петрович спокойно продолжал свою речь.
— Мне стыдно за вас, — сказал он, — потому что я люблю вас. — Помолчал немного и прибавил: — Не всех, конечно. — Пробежал легкий смешок. — Да, это верно: наступило новое время, подул свежий ветер. Но ветер не анархия, а все той же Революции, великой Революции семнадцатого года. Все тот же ветер, который наполняет наши паруса вот уже скоро сорок лет. Сорок лет! Несмотря ни на какие культы, ни на какие его последствия. И, как во всяком ветре, в ветре Революции есть свои порывы. Новым порывом обдало нас с Двадцатого съезда. Кое-кому он вскружил голову, кое-что спутал в голове. Всех вас поднял этот ветер, и у меня к вам одна просьба! Не забывайте, откуда берет начало этот ветер. Вам хочется быть лучше, чем вы были вчера. Но сегодня того же хотят и ваши отцы, и ваши старшие товарищи.
Лобачев говорил долго, нарушая регламент. Его не останавливали, но и не аплодировали, когда он закончил.
Тик-так, тик-так, — топтался на месте тяжелый маятник. А на молодых топольках Юго-Запада, на липах возле старого университета уже вылупились и набухают почки, а клены показали свои красные коготки, по-хищному цепкие, напружиненные. Скоро они убедятся, что жизнь отвоевана, что где-то уже лопнула тополевая почка, расслабнут, подобреют, тихонько, почти неслышно выпустят клейкие листочки. И хотя ничего этого еще не случилось, над асфальтом уже устоялся горьковатый и молодящий запах весны. Значит, наступило трудное время весенних экзаменов. Митинговый угар пропал, исчез из университетских коридоров и аудиторий.
Погасив страсти, студенты ушли в себя, в свои заботы. Так же, как раньше, они просиживали до поздней ночи в читальных залах, готовясь к экзаменам; так же, как раньше, поубавив темперамент, деловито толпились у дверей аудиторий, где шли экзамены. И все же на их лицах, в их глазах, даже в походке появилось что-то новое. Подчеркнутая строгость, что ли, преувеличенная озабоченность, а может, и тревога — не отомстят ли им на экзаменах эти шулецкие, эти таковые…
Преподаватели догадывались об опасениях студентов, и от этого в преподавательских душах, возмущенных, отравленных горечью и обидами, становилось еще горше.
Все вроде стихло, а взаимную отчужденность, молчаливую и устойчивую, казалось, уже невозможно было рассеять никогда.
— Слушай, — с неестественной живостью сказал Шулецкий. — Как же работать дальше? В аудиторию неприятно входить!..
Иннокентий Семенович, думавший о том же самом, сначала ответил своим смешком-шипеньем, а потом, нахмурив седые брови, сказал:
— Ты прав, Сергей Васильевич. Черт знает что такое!
— Перемелется, — успокоил кто-то из доцентов. — Пошумели и перестанут. Сейчас все шумят.
Павел Степанович Ямщиков мудро усмехнулся и как бы самому себе сказал:
— Пошумели… Посмотрим, что осенью будет.
— А что осенью? — храбро спросил Шулецкий.
— Я говорю, посмотрим, — спокойно ответил Ямщиков. И этот спокойный голос как-то не понравился всем. Все вдруг вспомнили, что Павел Степанович, этот старый человек с усталым рябоватым лицом, за все время ни в чем не изменил своего поведения. Он не возмущался, не жаловался, не клял «мальчишек» огулом, как это делали другие. Его постоянные общения со студентами — то он консультировал кого-то в уголке профессорской, то просто беседовал где-нибудь на подоконнике в коридоре, — все эти общения со своими воспитанниками нисколько не изменились. И если раньше никто этого не замечал, теперь, в дни взаимной отчужденности, привычные встречи Ямщикова стали заметны, стали казаться чем-то вызывающим, бестактным по отношению к другим преподавателям. Кто-то уже поговаривал: подлаживается старик, заискивает, ищет дешевой популярности. Поэтому, когда Павел Степанович сказал: «Посмотрим, что осенью будет», Иван Иванович Таковой с ленивой неприязнью отозвался:
— Вам видней, Павел Степанович. Вы ведь с ними, кажется, заодно. — Иван Иванович сидел затылком к Ямщикову, ему трудно было поворачиваться в силу своей грузности. Ямщиков не сразу ответил, он был немножечко тугодум. Он сначала посмотрел на целлулоидный подворотничок кителя, врезавшийся в красную шею Такового, и уже потом ответил.
— Предположим, — ответил Ямщиков, — я с ними заодно. А с кем же заодно вы, Иван Иванович?
— С партией, — резко сказал Иван Иванович, не нарушив каменного спокойствия.
— Здесь нет посторонних, — сказал тогда чуть покрасневший Павел Степанович, — и вы не обижайтесь за откровенность. Иван Иванович. Вы просто титулованный дурак, а партия, к счастью, тут ни при чем.
— Вот я и говорю, — не поворачиваясь, но сильно повышая голос, сказал Таковой. — Я и говорю… А завкафедрой молчит.
Кологрив смутился.
— Во-первых, я — и. о. завкафедрой, во-вторых, чего это ради вы завелись, товарищи краснофлотцы?
— Вот, вот, — сказал Иван Иванович. — Ты пошути, пошути, а он и тебя дураком назовет… И не только тебя… Пор-рядки. — Стул под Иваном Ивановичем тоскливо скрипнул.
— Этого еще не хватало, — сказал Шулецкий, страшно не любивший скандалов.
Сергей Васильевич не любил скандалов потому, что у него, как у Федора Ивановича Пирогова, было больное сердце. Но в отличие от Федора Ивановича Шулецкий внешне всегда выглядел бодрым и очень благополучным. Посмотришь на розовые подушечки его щек, на молодые волосы — у него были не по возрасту молодые волосы, — послушаешь его играющий, округлый говорок, и все вокруг покажется тебе таким безмятежным, благополучным и даже гармоничным. На самом же деле и во всем вокруг и в самом Сергее Васильевиче далеко не все было безмятежно и благополучно. Вокруг ни на минуту не стихала борьба. Боролось настоящее с прошлым, доброе со злым, новое со старым, отживающим, боролись честные люди, преданные нашему делу, с людьми дурными, безразличными ко всему, кроме самих себя; умные боролись с дураками, человеческая доброта с человеческой жесткостью. Новый мир боролся со старым миром. А у Сергея Васильевича болело сердце. Он плохо спал по ночам. Но в том, что болело сердце и он плохо спал по ночам, не был повинен борющийся мир. Виною всему был сам Сергей Васильевич.
Правда, по утрам он делал гимнастику. Отправляясь на работу, почти треть пути шел пешком, в летние месяцы отказывался от поездки на жаркий юг и всячески уклонялся от какого бы то ни было спора, от какой бы то ни было критики и самокритики. Он не любил серьезной работы, изнашивающей сердце. После войны Сергей Васильевич побывал на очень многих ответственных постах, в издательствах и культурно-просветительных учреждениях. Старался руководить легко, без нервов, с добродушной улыбкой и часто, поговорив о том о сем с подчиненными, покидал свое учреждение чуть ли не в начале трудового дня. «Тонечка (или Маргариточка, или Анечка), — спрашивал он свою секретаршу с доброй улыбкой, — я вам не понадоблюсь сегодня?» — и покидал учреждение в самом начале трудового дня. Словом, Сергей Васильевич делал все, чтобы сберечь свое сердце. И все-таки оно болело.
— Хватит! — говорил он в минуты откровенности. — Эти пятилетки, понимаешь, эта война, все эти «давай, давай», и все на износ, на износ… К чертовой бабушке! Вся жизнь в трубу вылетела. Ей-богу, — разводил он руками, — у меня не было молодости. Все в трубу.
Такие вспышки были исключительно редкими, потому что Сергей Васильевич почти всегда был настроен положительно. Как человек образованный, он знал, что положительные эмоции сохраняют здоровье и продлевают жизнь. И все же, как он ни старался, ничего из этого не получалось. Здоровье не сохранялось, а жизнь казалась уже почти прожитой. Как ни старался Сергей Васильевич быть мягким, интимным и общительным с окружающими людьми, со своими подчиненными и со своими начальниками, и подчиненные, и начальники в конце концов начинали роптать на искусство Шулецкого делать свое дело с наименьшей затратой сил, а то и вовсе без всякой затраты. Сначала они роптали на Сергея Васильевича, потом, еще не теряя великодушия, называли его про себя халтурщиком, а когда кончалось терпение или обстоятельства не позволяли больше терпеть, начинали высказываться вслух при самом Шулецком. Он же делался еще простодушнее, еще общительнее, изо всех сил старался внушить окружающим, что ничего такого не происходит, что все остается по-прежнему. Тут-то и начинали мучить Сергея Васильевича бессонница и сердечные приступы, ибо он видел, что ничего и никому внушить он больше не в силах, что гроза надвигается неотвратимая. И Сергея Васильевича перемещали на другой пост, с повышением или с понижением. Это уже зависело от случая. Жизнь начинала двигаться по новому кругу, точь-в-точь похожему на только завершенный, на старый круг. Во всяком случае, так было до того, как он попал на доцентскую должность к давнему приятелю своему Федору Ивановичу Пирогову.
Теперь-то, думал Сергей Васильевич, попав с невезучих руководящих должностей на доцентскую должность, теперь-то он обрел наконец настоящее место. В молодые свои годы он исследовал публицистику Горького и соискал на этом поприще ученую степень кандидата филологии. После того многое видел, многое слышал, накопил опыт, и теперь ему ничего не стоило после утренней гимнастики, семейного завтрака и пешего моциона почти в треть пути от дома до места службы, — ничего не стоило выйти на кафедру и, предварительно, разумеется, продумав тему, прочесть лекцию по любому вопросу из теории и практики печати. И прочесть не как-нибудь, а на современный лад — без записей и конспектов. Аудиторию это подкупает.
Так думалось Сергею Васильевичу. На самом же деле все было но так.
Не мог ожидать этого Сергей Васильевич. Снова приходится делать вид, что ничего такого не происходит. «Мальчишки! Зазнавшиеся недоучки!» — великодушно, с трудной улыбкой отмахивается Сергей Васильевич. А сердце болит, чувствует приближение новой грозы. Он не поддается этому предчувствию, он старается удержаться в седле и для большей естественности с неестественной живостью восклицает:
— Слушай! Как же работать дальше? В аудиторию неприятно входить!..
Вообще, если покопаться в Сергее Васильевиче, то можно увидеть, что весь он состоит как бы из теневых сторон. Однако же не каждый день мы копаемся в людях. Каждый день мы здороваемся с ними, обмениваемся новостями, милыми шутками, иногда хлопаем друг друга по плечу, иногда травим баланду, то есть разговариваем о том о сем, трогательно вспоминаем прошлое, молодость и детство свое, вспоминаем хороших, а иногда и дурных людей, порой даже выпиваем по рюмочке и говорим — о чем только мы не говорим! Порой вроде бы и дружим с ними, хотя и не дружим на самом деле, а если долго не видимся, то даже и радуемся при встрече: «О! Сколько зим! Какими ветрами?!» — и так далее. Словом, если не копаться в Сергее Васильевиче, а просто жить рядом с ним, как живем рядом с другими, то Сергей Васильевич, как и многие другие, — неглупый собеседник, добрый, порядочный и вообще приятный человек.
Во всяком случае, когда они орут: «Долой Сергея Васильевича Шулецкого!» — все-таки надо сочувствовать не им, а Сергею Васильевичу. У него больное сердце.
В конце мая над Москвой начал кружиться легкий тополиный пух. Неслышно оседает он на подоконники больничной палаты, где окна растворены, где, медленно поправляясь, все еще лежит Федор Иванович Пирогов. Тополиный пух плавает в теплом воздухе, застилает безветренные уголки в тихих московских двориках, в глухих тупичках, отчаянно носится над широкими проспектами и площадями, проникает в окна и форточки горожан, медленно опускается на письменный стол к Иннокентию Семеновичу Кологриву, и к Сергею Васильевичу Шулецкому, и к Ивану Ивановичу Таковому, и даже к тем, у кого под окнами вообще никогда не росли тополя. Пушинки щекочут лицо, мелькают перед глазами, садятся на голову, на плечи и на ресницы. Летит тополиный пух.
Скоро, скоро все эти люди, о которых я пишу, разъедутся по разным местам — студенты на практику, их учителя и наставники на дачи, в санатории, дома отдыха, на юг, на север, на восток и на запад — земля наша вон как велика! Разъедутся и нарушат ровный ход моего рассказа, поломают сюжет и спутают запланированный порядок. И я, к сожалению, ничего не могу с этим поделать.
Алексей Петрович Лобачев и его друг Дмитрий Еремеевич Небыков мечтают о рыбалке. События вынудили их пропустить весенний жор, и теперь они с жадностью занимаются приготовлениями к летнему лову. Как бы ни были сильны для них переживания последних недель, эти переживания уже вытеснены новыми, а именно — предвкушением рыбной ловли.
Известно, что в наш атомный век рыбалка стала глобальным помешательством. Сдвиньте на минуту земные точки, и вы увидите с одной стороны земного шара на легком паруснике за ловлей океанской рыбы Эрнеста Хемингуэя, а на плесах степного Хопра — другого человека — Михаила Александровича Шолохова. Глаза, знающие о человеке и о мире почти всё, смотрят сейчас на эту малую малость, на пробковый поплавок, а сердце великого человека замерло в ожидании первой поклевки.
Окиньте мысленным взором водоемы нашей земли — реки и речушки, запруды и морские заливы, старицы и озера, искусственные моря и даже затопленные карьеры, — и вы увидите легионы этих фанатиков, бредущих по берегам в поисках счастья, сидящих и стоящих, завороженно глядящих на воду, укрывшихся в зарослях тальника, лозняка, в камышовых чащобах, в заранее приготовленных сижах, на отмелях и откосах, на мостах и отвесных кручах, на кормах лодок, на баржах и пристанях и просто по колено в воде. Они затемно прибывают сюда на своих двоих, на электричках и автобусах, на казенных, персональных и собственных легковиках, на мотоциклах и велосипедах, на попутных грузовиках и в рабочих поездах.
Крупный военачальник, герой многих сражений, форсировавший в свое время и Днепр, и Одер, и другие великие реки, сидит где-нибудь перед тихим омутом Нерли или Прони и, отрешенный от своей славы, таскает ершей. И рад этим ершам до смерти.
Командированный из столицы в областной город фанатик рыболов остается верным себе до конца. Справив дела и отказавшись от приглашений и визитов, с тростью и портфельчиком своим тайно проникает за городскую черту, на пустынный берег Воронки, или Орлика, или другой какой речки. Трость, благодаря современному уровню техники, очень скоро превращается в многоколенное капроновое удилище, из портфельчика извлекается леска, в аптечных склянках — замешенное еще дома, еще в Москве, тесто на растительном масле, а то и кашка из геркулеса, а то и просто мелко порезанная хлебная корочка. И нет уже командированного, он уже легионер бесчисленных легионов, осаждающих водоемы нашей бескрайней Родины.
И даже этот полковник, онемевший перед заброшенным прудиком. Как ни серьезен он и непроницаем в полковничьей тяжеловатой выправке — он тоже один из них. Личный шофер полковника, стоя на коленях, насаживает червя. Когда насадка готова, шофер поднимается с колен. «Можно бросать, товарищ полковник», — говорит он, обращаясь к застывшему монументу. Монумент коротким движении руки забрасывает снасть. «Клюет, товарищ полковник», — докладывает шофер. И монумент, не нарушая выправки, делает движение рукой. «Не подсекли, товарищ полковник!» — говорит шофер и снова насаживает червя. Через полчаса полковник устает, он выпускает из рук удочку, которую подхватывает шофер, чтобы смотать ее и убрать в машину.
Хотя рыбалка была и неудачной, полковник, довольный, отбывает в одному ему известном направлении. Он молча, со строгим и занятым лицом сидит на мягком сиденье. Но дома, сняв воинские доспехи, поделится с женой и детьми своими переживаниями, даже пошутит раз-другой и улыбнется при этом в нужных местах своего рассказа.
Словом, в какую бы незнакомую обстановку ни забросила вас судьба, с каким бы случайным или не случайным кругом людей она ни свела вас, вы всегда можете рассчитывать на то, что найдете родного человека, который обрадуется вам и поймет вас с полуслова. Пусть вы летите в самолете, или томитесь в приемной министра, или заседаете на важном ученом совете, даже если вы заседаете на каком-нибудь славянском конгрессе, или в одной из комиссий ООН, или с туристской группой стоите перед знаменитым Акрополем или римским Колизеем, или находитесь в кругу монтажников Братской ГЭС или заводских рабочих, инженеров и служащих, — одним словом, если вы томитесь одиночеством среди незнакомых вам людей, выберите такую минуту, киньте слово о рыбалке, и в тот же миг кто-нибудь из академиков или работяг, из писателей или генералов, из дипломатов или такелажников и даже из секретарей обкомов по пропаганде отзовется на ваш голос, окажется вашим родным братом по этой великой страсти. Вашему одиночеству наступит конец, вас будут слушать и сочувствовать, вам будут рассказывать, перебивая вас, о редких случаях, о невероятных случаях на рыбалках, где у всех до единого почему-то срывается и уходит самая крупная рыба.
Пенсионеры и большая часть работающего человечества подвержены этой глобальной страсти. Почему? Потому что за окном — атомный век. Потому что ежечасно и даже ежеминутно растут города, и но земному шару расползается асфальт, и теплая материнская земля уходит из-под ног, земля, по которой еще в детстве вы ходили босиком. Машина, бетон, стекло и асфальт и заботы, бесконечные заботы века отлучают горожанина от пыльного проселка, от лесной тропинки и луговой росы, от полевых горизонтов, заходов и восходов, от ночного костра у дремучей речушки, от того мира, из которого когда-то давным-давно выделился человек. И этот человек, не желая расставаться со своей колыбелью, тоскует и тянется к земле, к пыльному проселку, к лесной тропке и луговой росе, к полевым горизонтам, закатам и восходам, к ночному костру у дремучей речушки. Он тянется ко всему этому и становится рыболовом.
— Ешь твою мышь! — говорит Дмитрий Еремеевич и останавливает своего «москвичика». Засветло они успели проскочить шоссе и свернуть на полевую дорогу. И тут, на проселке, у Дмитрия Еремеевича из самых глубин души вырывается этот восторг. — Ешь твою мышь! — говорит он восторженно, останавливает «москвичика» и выходит из него вместе с Лобачевым.
Смеркается. За полями и лесами, за горбатыми перекатами опадает закат — плавлено-красный, а повыше горячо-оранжевый, и желтый, и наивно-лазоревый. А над всем этим — подожженные снизу облака.
Дмитрии Еремеевич мочится на обочину и глядит цыгановатыми глазами на этот закат. Потом перетряхивает плечами и говорит:
— Ей-богу, человеком становишься… Ты гля сюда, Леш, гля…
— Да вижу я, вижу, Дима, — отзывается Алексей Петрович. — Гля сюда, гля… Доцент ты паршивый, зануда и бюрократ…
У Дмитрия Еремеевича два года назад умерла под Рязанью мать, одинокая старушка. Небыков похоронил ее на родном кладбище, продал домик и на вырученные капиталы купил «москвичик».
Последняя нитка, связывавшая Небыкова с деревенским детством, оборвалась, и он навсегда стал круглым горожанином, столичным жителем.
И сейчас, сидя за рулем и испытывая острую тоску по далекому детству, говорит он с ученым глубокомыслием.
— Нет, Леш, — говорит он, — будущее человечества все-таки за деревней. Не такой, конечно, деревней, как сейчас. Но все же будущее человечества связано не с городом. — Он ковырнул носом вечереющие поля, мерцавшие за баранкой, за ветровым стеклом, и решительно заключил: — Не может человек отказаться от всего этого.
Промелькнули крайние дворики выселков. «Москвичик» сворачивает с полевой дороги и вот уже катится под уклон по жесткой травянистой целине мимо темной дубравки, мимо овражка и, развернувшись, останавливается на высоком берегу Осетра. Внизу, сквозь сумерки, вкрадчиво поблескивает вода, темнеют кусты лозняка и прибрежной осоки.
Дмитрий Еремеевич открывает багажник, глухо и деловито отдает команды. Хотя Лобачев и сам соображает, что взять, что положить, как развернуть резиновую лодку, как приладить насос и так далее, Дмитрий Еремеевич руководит каждым его движением.
— Ты, Леш, — говорит он, — не так качаешь, ты зажми мехи между колен. — Дмитрий Еремеевич берет между колен мехи и делает несколько качков. — Видишь, — объясняет он, — и руки работают, и ноги, и не так устаешь.
Наконец спущена на воду лодка. С одной стороны ее сидит с веслами Алексей Петрович, с другой — Дмитрий Еремеевич, у его ног две сети — «царица» и «малютка». Небыков закуривает и отдает команду:
— Давай, Леш, к перекату. Сперва «малютку» поставим.
Лобачев гребет вдоль черной осоки к перекату. Тьма стоит над рекой, воровато всплескивает вода, и в ее глубокой черноте ломаются звезды.
— Стоп! — Дмитрий Еремеевич подтягивается к берегу, привязывает конец «малютки» к собранной в пучок лозе.
— Теперь, — говорит он, — держи лодку торцом к сети. Держи торцом, и больше ничего от тебя не требуется.
Падают, булькая, железные кольца «малютки». Сопит Дмитрий Еремеевич.
— Ты можешь держать торцом? — вдруг вскидывается он. — Можешь или нет?
— Могу комелем, — отшучивается Лобачев и старается выровнять лодку, но наезжает на сеть.
Дмитрий Еремеевич ругается по-матерному:
— Какого ты… едрена вошь… — и так далее.
Отвратительная черта у этого человека — поучать и руководить. Был он еще аспирантом по первому году и секретарем партийного бюро, в которое входил тогда крупный ученый-лингвист Николай Николаевич Н. Николай Николаевич подготовил проект одного решения, и вечером в комнате партийного бюро они вдвоем стали просматривать этот проект.
— Не годится. Кто так пишет проекты! — ворчливо сказал аспирант Небыков профессору Н. — Ты вот что, Николай, — уже миролюбиво сказал аспирант профессору. — Вот тебе два рубля и двадцать копеек, сходи за «Беломором», а я подработаю проект.
И известный на всю страну ученый пошел за «Беломором».
— Дима, — говорит Лобачев, выровняв наконец лодку, — правда, ты посылал за «Беломором» Николая Николаевича?
— Врет он. Не было этого… Куда тебя опять заносит, едрена вошь! И веслом не плескай. Ты можешь не плескать веслом?
— А ты перестань материться, зануда.
— А ты держи торцом, интеллигенция. Гресть не умеет…
Лобачев только в крайних случаях давал отпор Дмитрию Еремеевичу. А вообще терпеливо переносил его грубость и занудство. И не только переносил, но как бы даже наслаждался этим. Потому что наслаждался этим сам Небыков. Особенно же когда он выпадал из круга своей доцентской жизни. Вот как сейчас: ночь, вода, в резиновой лодке сидит он в драных штанах, в сапогах резиновых, в какой-то дурацкой кепчонке, ни тебе ученого совета, ни кафедры, а только дикая вселенная и человек. И тут вылезает из Дмитрия Еремеевича Небыкова мужик или наоборот — Дмитрий Еремеевич влезает в шкуру мужика. И так свободно ему в этой шкуре, и так по-домашнему хорошо, что сам он начинает наслаждаться этим состоянием своим, начинает ворчать, как ворчал когда-то давно-давно его покойный батя, начинает но всякому поводу и без всякого повода материться, как матерились деревенские мужики.
Лобачев очень рано оставил деревню, не успел, в отличие от Дмитрия Еремеевича, вынести из нее крепких мужицких навыков, практической сметки и грубости, он сохранил только нежность к земле, к деревенскому солнцу — огромному, стоявшему по утрам под застрехой камышовой крыши. У Дмитрия Еремеевича крестьянская порода внешне выражается в грубости и практичности, у Лобачева — в чувствительности и в том, что называют — «себе на уме».
Это различие сказалось и на рыбацких характерах. Дмитрий Еремеевич рыболов-добытчик, больше любит ловить сетями, хотя не отказывается от удочек, от кружков, от зимних мормышек и так далее. Бралась бы только рыба. Если рыба не берет, Дмитрий Еремеевич зевает, скучно ходит по берегу и в конце концов уговаривает Лобачева сматывать снасти и возвращаться домой. Все, что индустрия наша придумала для любителя-рыболова, имеется у Дмитрия Еремеевича. Лобачев — простой удильщик. Кроме удочек, у него нет ничего. Берет ли рыба, не берет ли, ветер ли гонит волну, или дождь проливной хлещет весь день, — весь день до темноты Алексей Петрович будет торчать у воды, мокнуть, если дождь, и ждать, когда же наконец по-особенному дрогнет поплавок, и эта дрожь и неровное ныряние поплавка отдастся в самом сердце. Лобачев преданно любит воду. Но любит ее по-своему. Плесы и омуты, быстрые перекаты и подмоины у крутых берегов, реки, озера, а также моря имеют для него только один смысл, вернее, только одну красоту: как эта вода относится к поплавку.
И если Алексей Петрович старается сейчас держать лодку комлем к сети и вообще занимается этим браконьерством, то исключительно из чувства товарищества. Но даже и тогда, когда он гребет, помогая Небыкову сбрасывать или выбирать сетку, и в эти минуты каждое приглянувшееся место он мысленно примеривает к поплавку примеривает так, что порой хоть плачь — так ноет душа, так хочется бросить все к чертовой бабушке и затаиться с тонкой и гибкой удочкой хотя бы вот за этой осочкой.
Пока ставили на глубине «царицу» — сетку с крупной ячеей, — в «малютку» уже набралось с полведра рыбы. Ведро уже висит на перекладине, под ведром горит костер, и Дмитрий Еремеевич открывает бутылку «московской».
— Я пить не буду, — неуверенно говорит Лобачев.
— Так, — мрачно отзывается Дмитрий Еремеевич, — значит, не уважаешь общество? Не уважай. Я ее сейчас выброшу к едреной матери. — И норовит уже выбросить распечатанную бутылку. Лобачев, зная, что Дмитрию Еремеевичу ничего не стоит выбросить и он действительно выбросит, обреченно соглашается.
— Ладно, наливай, — соглашается Алексей Петрович. — Наливай.
Горит костер, к черному небу с треском летят искры, над заречным курганом встает красная татарская луна, внизу чуть слышно хлюпает в берег речка Осетр. Доцент Небыков и старший преподаватель Лобачев пьют водку. Они сидят друг против друга с красными от костра лицами — смахивающий на азиата Алексей Петрович и седоволосый, с твердым подбородком Небыков.
— Ты мне аргументы давай, — говорит Дмитрий Еремеевич. — Я могу разбить любые аргументы.
— Ты, Дима, не прав, — возражает Лобачев.
— Это не аргумент, — отмахивается Небыков. — Нет аргументов, — значит, нет спора.
— Хорошо, — говорит Алексей Петрович, — крестьяне вымирают, верней, становятся другим сословием. Сотрутся последние грани, и не будет ни рабочих, ни крестьян, ни интеллигентов — будут люди, во всем равные друг перед другом.
— Сотрутся, — повторяет Небыков. — А деревня уйдет навсегда… Понимаешь? Навсегда… Ну ладно, Леш, давай… поехали.
Алексей Петрович стукнул стаканом о стакан Небыкова и ответил:
— Поехали.
— Дима, — говорит Лобачев, — ты помнишь эту девчонку, которая тебя на собрании?
— Помню. К отчислению ее представлял…
— Все же молодцы они, — говорит Алексей Петрович.
— Работать не хотят. Я бы их заставил работать.
— Дима, а если бы эту девчонку посадить вот сюда, рядом с тобой, и водки дать?
Дмитрий Еремеевич улыбнулся открытым ртом.
— Ты прав, Леш, контакта у нас нет с ними. — И еще раз улыбнулся. — А что, — Дмитрий Еремеевич хлопнул по комлю бревна, на котором сидел. Ему очень понравилась эта мысль. — Ге-ге… А что! Посадить ее сюда и водки дать… А Виля Гвоздева я разбил в пух и прах. Родители у него порядочные, и сам парень неплохой, но путаник. Мозги надо чистить…
Сняли уху и поставили чайник. Татарская луна незаметно поднялась и выстелила через Осетр чешуйчатую дорогу. Дмитрий Еремеевич хлебнул немного ухи, ковырнул разваренную рыбу и как-то вмиг обмяк, уронил голову на грудь. Не поднимая головы, он с трудом выговорил:
— Ты, Леш, можешь спать. Я спать не буду. — И тут же захрапел.
А ночь уже начала размываться, зеленеть. Забрезжили горбатые поля, зарозовело за темной дубравой. Щелкнула в прибрежных кустах невидимая пичуга.
— Ты мне друг? — неожиданно спросил сонный Небыков. — Тогда выпьем.
Лобачев налил в стаканы, протянул Дмитрию Еремеевичу. А тот поднял тяжелые веки и замер. И плохо повинующимися губами выговорил:
— Помолчи! — Небыков отстранил Лобачева, встал и обнял его свободной рукой. — Вот… за это… — Из-под тяжелых век посмотрел он отрезвевшими глазами на занимающуюся зарю, на дубраву, на заречный курган, на русскую предрассветную землю. — Вот за это… выпьем…
— Ах ты сволочь, — тихо проговорил Лобачев. — Ах ты сволочь, — и приник щекой к небритой колючей щеке Дмитрия Еремеевича.
— Небыков — сволочь, — сказал Игорь Менакян.
— Нет, ребята, — возразила Тамара Голубкова, — он хам.
— Когда я разговаривал с ним, — сказал Виль Гвоздев, — мне казалось: если встать и рявкнуть на него, ударить кулаком по столу, он растеряется и струсит.
— А ты бы встал и рявкнул, — посоветовал Менакян.
— Что вы, ребята, — застенчиво улыбнулся Виль.
Ребята сидели на крыше гостиницы «Москва» за большим ресторанным столом. Перед выездом на практику они устроили небольшой праздник.
— Ну, хватит! — Володя Саватеев поднял рюмку. — Обсудили Пирогова, Шулецкого, Небыкова и кого еще? И Иннокентия Семеновича, и Ивана Ивановича, и Нашева, и — хватит. — Он посмотрел на Тамару и еще выше поднял рюмку. — Хватит.
— Ребята, — сказала маленькая Таня Чулкова, — закажите коньяку. От вина я пьянею.
— Танька, ты накладываешь пятно на советскую молодежь.
— Ну правда же, ребята, — взмолилась Таня.
Чулковой налили коньяку, и все выпили. Девочки пили вино, ребята — водку. Ребята пили с отвращением, скрывая это отвращение друг от друга. Им очень хотелось быть мужчинами, а мужчиной был один только Игорь. В университет он пришел не из школы, а со стройки. Один только Игорь морщился от водки и нюхал хлебную корочку, остальные выпивали свои рюмки лихо и бесстрашно.
Было еще не так поздно, но ресторанный оркестр уже играл. И когда он играл, почти все столики пустели, а пятачок возле оркестра кишел танцующими парами.
Внизу роилась огнями и гудела телеграфным гудом вечерняя Москва.
Володя Саватеев выключился из разговора, слушал ресторанный гомон и сквозь этот гомон — приглушенный гул вечерней Москвы. Слушал и думал о Тамаре. Он думал о ней всегда — дома, на лекциях, на улице, когда она была рядом и когда ее не было рядом с ним. Сейчас Тамара сидела наискосок от Володи, следила за каждым, кто говорил, отвечала каждому, кто обращался к ней, и губы ее чуть-чуть улыбались, и мягкие ресницы бросали легкую тень на веселые глаза ее, которые все время ждали чего-то, ждали какого-то чуда. Но чуда не происходило, а глаза все равно ждали, и Тамаре все равно было весело, было очень хорошо. Ей было весело и хорошо, и глаза ее ждали чуда, потому что где-то слева от нее, самым крайним, сидел Виль, Вилька Гвоздев. Она не смотрела на него, но все время слышала и видела его. И Виль не смотрел на Тамару, но так же, как она, видел и слышал ее. И Вилю так же, как и Тамаре, было хорошо. Плохо было только Володе. Перед ним, чуть наискосок, все время светились ждущие чего-то глаза и почти незаметно улыбающиеся губы. И эти глаза и губы, как никакие другие на свете, поднимали шум в висках, мучили и казнили Володю, преследовали его каждую минуту, хотя он сидел и как бы слушал ресторанный гомон и приглушенный гул вечерней Москвы. Чистое, порозовевшее лицо его, чуть расширенные глаза за стеклами очков, его светлая челочка над славным и умным лбом были так неизменчивы и привычны, что никто, кроме Тамары — а она, жестокая женщина, знала, — никто, кроме нее, не подозревал, что творится с их товарищем Володей Саватеевым. Володя думал о том, когда наконец все это кончится, когда они встанут и уйдут с этой крыши и там, в вечерней толпе, он останется вдвоем с Тамарой.
Он думал и мучился оттого, что никак не мог решить, каким же образом, что же надо сделать там, на улице, чтобы оказаться вдвоем с Тамарой.
А тут еще оркестр снова затянул свою волынку и сбил Володю с мысли. Труба пронзительно отделилась от чавкающих смычковых и начала изматывать Володину душу. И как только запела эта пронзительная труба, за дальним столиком поднялся бледный пижон со взбитым коком и галстуком-бабочкой, поднялся с ничего не говорящим лицом и направился к ребятам. Ловко лавируя между столиками, он подошел прямо к Тамаре, элегантно шаркнул ножкой и, слегка пригнувшись, обратился к соседу Тамары Саше Мальбахову.
— Разрешите, — сказал пижон, — пригласить вашу даму.
Саша от неожиданности растерялся, он поднял растерянные глаза на пижона и не знал, что сказать ему. Тамара переглянулась с Мальбаховым и тоже подняла ясные глаза свои на этого пижона, который стоял чуть пригнувшись и без всякого выражения на лице.
За столом все притихли и с любопытством наблюдали за немой сценой. Володя даже думать перестал, он словно приготовился к удару, он как будто ждал, когда его ударят по голове.
Тамара улыбалась и как бы с интересом разглядывала бледного юношу с коком и галстуком-бабочкой. Тогда сказал Виль Гвоздев.
— А вы знаете, молодой человек, — сказал Виль, — что это князь Мальбахов?
Саша Мальбахов был заикой, но перед тем, как весь стол взорвался смехом, он успел подтвердить.
— М-да, — подтвердил Саша, — я к-князь. П-повторите, что вам угодно?
Захохотали так, что танцующие пары оглянулись на этот стол, а Володя Саватеев облегченно выдохнул из себя остановившийся воздух.
Пижон молча посмотрел на Виля, на «князя» Мальбахова, на Тамару, на хохочущих ребят, молча выпрямился и безо всякого выражения направился к своему столику. Десятки глаз провожали его до самого места. Пижон занял свой стул, чуть вскинул маленькую головку и молча, бездумно стал смотреть в одну точку, где-то чуть выше оркестрового барабанщика. За тем же столиком сидели еще два пижона с такими же, как у первого, взбитыми коками, но не с бабочками, а ядовито-пестрыми галстуками. И еще две девочки в тяжелых черных ресницах и с красными ртами. И девочки и их пижоны, так же как первый, сидели отстраненно друг от друга, и каждый молча и бездумно смотрел в какую-то свою точку. Девочки держали в красных пальчиках сигаретки, глубоко, не по-детски, затягивались и смотрели в свои точки.
Никто из них не обратил внимания на неудачный поход их юного собутыльника, а собутыльник, вернувшийся под смех всего стола, не обратил на это равнодушие также никакого внимания. Как на витрине, сидели они независимо друг от друга и как бы демонстрировали свою свободу, свое бездумье, свое молчание, свои лица, не занятые ни мыслями, ни переживаниями. Сидели, молчали, ничего не думали и не стеснялись, а как бы даже гордились этим.
— Светские люди середины двадцатого века, — сказал Виль, и ребята опять захохотали.
— Как молчат! Как они молчат! — восторгался Игорь Менакян. — Потрясающие ребята.
Посмеялись и оставили светских людей в покое. А маленькая Таня Чулкова поднялась.
— А я бы, — сказала Таня, — пошла бы с этим чуваком. Почему мы не танцуем, почему?
— Тан-цевать! — скомандовал Игорь с армянским акцентом. Он отодвинул стул и протянул руки Танечке.
Застолье поломалось, стали разбираться по парам. И тогда Володя подошел к Тамаре. Она улыбнулась ему и спросила:
— А как же Вилька?
— Что Вилька? — одними губами переспросил Володя, сраженный внезапной догадкой.
— Мальчики! — воскликнула Тамара, поднявшись. Ребята и девочки остановились, повернулись к Тамаре и к Володе. — Мальчики! Смотрите, он не знает, что я люблю Вильку. — Ребята и девочки удивленно уставились на Тамару. — Ах, вы тоже не знаете?!
— Тамарка, — сказал насупившийся Виль, — ты пьяна. — А у самого заколотилось сердце. И румянец пятнами выступил на лице.
— Значит, и ты не знаешь?! — сказала Тамара, и глаза ее влажно и воинственно засветились. — Так знайте, я люблю Вильку. Люблю, понятно? — Она упала на стул, закрыла лицо руками и расплакалась.
— Тамара! Ребята! — говорил Гвоздев и стучал тупым концом вилки по краю стола. — Ребята, она пьяна. Она ничего не понимает. — Гвоздев бросил вилку, подошел к Тамаре, поднял ее золотую голову и стал целовать зареванные ее глаза. — Тамара, — тихо говорил он и целовал ее глаза, — сто лет, как я люблю тебя. А ты, дурочка, плачешь. Князь, поменяемся местами.
Саша Мальбахов с готовностью перешел на место Гвоздева, а Виль, обнявши за плечи Тамару, уже сидел рядом с ней.
— Танцы отменяются! — объявил Игорь, — Нальем и выпьем за новобрачных!
Загремели стулья, тонкий звон стекла прошел над столом. Володе надо было куда-то деться, но он не знал, куда ему деть себя, что ему делать, что сказать и вообще — как жить ему после всего этого.
Тамара, не вытирая счастливых глаз, встала и повернулась к Володе.
За ней поднялся и Виль.
— Володечка, — Тамара первый раз назвала так Володю, — прости нас с Вилькой. — Она подтянулась к Саватееву и поцеловала его в щеку.
Володя не ответил. Он обошел Тамару и Виля и, путаясь между столами, почти побежал к выходу.
В неловком молчании Тамара сказала:
— Ребята, я же не виновата.
Игорь поднял рюмку:
— Выпьем сначала за любовь безответную.
Выпили за безответную. Потом стали пить за ответную, взаимную, за счастливую. И в самый разгар этих тостов на крыше появился Сережа Чумаков.
Сережа был второкурсником, но жил он вне групп, вне курсов и отделений. Он был общий, факультетский Сережа Чумаков, известный всем и каждому, всегда куда-то спешащий, всюду успевающий, все на свете познавший, быстрый, взъерошенный воробышек. Он появился на крыше, пошарил своими блуждающими глазами и сразу заметил ребят. Приложив большой палец к виску и шевеля остальными пальцами, Сережа устремился к столу. Суховатая фигурка его и перышки растрепанных волос тоже были устремлены вперед.
— Общий привет брюзжащим! — с ходу приветствовал Сережа Чумаков.
— О-о-о! — ответили ребята и девочки, но никто не предложил ему места, потому что все знали Сережу как человека вне этики, вне морали, вне политики и вообще вне всего и вели себя по отношению к нему также вне всяких правил и норм.
— О-о-о! — сказали ему ребята и девочки. — Какими судьбами?
— Заглянул на минутку, — ответил Сережа, блуждая глазами. — Кстати, не найдется ли у вас немного вина? Вот и отлично. — Сережа протиснулся к освободившемуся Володиному стулу. Уселся, оглядел всех и сказал: — Вы знаете, я устроился.
Ребята знали, что Сережа все равно не даст никому говорить, поэтому, к радости Виля и Тамары, уже не возвращались больше к теме внезапного объяснения. Чумаков всегда носился с какими-нибудь новыми идеями, новыми открытиями, и его нельзя было застать за одним и тем же разговором дважды. То он открывал каждому встречному великого поэта нашего времени — никому не известного Вагинова: «Вы знаете, это даже не Блок и даже не Маяковский, а скорее современный Вийон», то носился с каким-нибудь никому не известным мировым режиссером номер один, то убеждал всех в справедливости непонятной ему самому теории ритма как главной субстанции прозы, то… одним словом, на каждый день у него оказывалось новое сногсшибательное увлечение или открытие.
Со знанием дела Сережа опрокинул рюмку водки и с ходу приступил к изложению новых своих откровений.
— Вы обратили внимание, — спросил Сережа, — что я приветствовал вас как брюзжащих? Так вот, — он отщипнул от ломтика хлеба крошку и как бы склевал ее с руки. — Так вот, исследуя общественную жизнь нашей страны… Простите, может быть, я преувеличиваю? Во всяком случае — жизнь нашего факультета, я обнаружил, что после известных событий, потрясших мировое сознание, в нашей общественной жизни четко определились три отряда.
— Во дает! — усмехнулся Виль.
— Что? — недослышал Сережа. — Так вот. Три отряда. Отряд брюзжащих, возглавляемый на факультете Вилем Гвоздевым…
Ребята заржали.
Сережа выждал, пока все отсмеялись.
— Отряд, — продолжал он, — веселящихся. Ну, этим отрядом руководит подонок, вы его не знаете. И во главе третьего отряда, отряда острящих, стою я, ваш покорный слуга. — Сережа очень мило улыбнулся и спросил позволения выпить еще рюмку. После этого опять стал говорить: — Совсем не потому, что я угощаюсь сегодня за счет этого отряда, а справедливости ради должен сказать: за брюзжащими идет большинство, они имеют колоссальное влияние на массы. Я имею в виду студенческие массы.
Виль и его товарищи были серьезными людьми, они не вступали в спор с Чумаковым, а только слушали его, поощряя Сережу своим вниманием.
А Сережа отщипывал и склевывал с руки хлебные крошки и говорил.
— Веселящиеся, — говорил Сережа, — это наша так называемая плесень, ни к чему не пригодные красавицы и пригодные для этих красавиц уроды — уроды духовные, но часто и физические. Они развлекаются в пустых дачах состоятельных пап и мам, плохо учатся и тщательно следят за своими костюмами. В целом же — люди скучные и неинтересные. — Сережа сделал паузу, опять очень мило улыбнулся и сказал: — Ну, теперь острящие. Ребята в высшей степени замечательные, правда — циники. — Сережа снова улыбнулся и склонил голову: — Можете, так сказать, судить по мне.
— Сережа, — спросил кто-то, — а почему ты один сегодня, без отряда?
— Дело в том, товарищи, — ответил Сережа, — что, как я уже сказал, мальчики мои — циники. Правда, каждый из них, в том числе и я, нежно, так сказать, и преданно так сказать, в кого-нибудь влюблен. Гм, гм… Но, как циники, все острящие имеют девочек — из молоденьких продавщиц, подавальщиц, библиотекарш, воспитательниц детских яслей и учительниц начальных классов, из этих, так сказать, слоев общества. Сегодня мальчики находятся у девочек.
— Ребята, — сказал Виль, — если бы Чумаков не был циником, он был бы… подонком. Конечно, если это не одно и то же.
— Вполне возможно, — согласился Сережа.
— А мне нравится, — перебила Танечка Чулкова.
— Между прочим, Виль, — сказал Сережа, — почти то же самое, что и ты, сказал мне Дмитрий Еремеевич, когда я просил его восстановить мне стипендию.
— И что же? — спросил Гвоздев.
— Разумеется, восстановил, — ответил Сережа, как будто другого исхода и быть не могло. — Дмитрий Еремеевич вполне деловой мужик. В самом деле, я представил ему расчеты: в неделю у нас двенадцать лекционных часов, в месяц — сорок восемь. Я поделил стипендию на сорок восемь часов, приходится около шести целковых за час. «Где, — сказал я Дмитрию Еремеевичу, — можно заработать молодому человеку шесть целковых за один час? Я, — сказал я, — не знаю. Поэтому отныне, — сказал я Дмитрию Еремеевичу, — все лекции буду посещать свято. Верните стипендию». — «Подход, — сказал Дмитрий Еремеевич, — деловой, это меня устраивает. Хотя ты и нахал, Сережа, — сказал Дмитрий Еремеевич, — но человек еще не потерянный, мы тебя еще воспитаем, а стипендию восстановим». — «Люблю, — сказал я Дмитрию Еремеевичу на прощанье, — люблю деловых мужиков». — «Ладно, — сказал Дмитрий Еремеевич, — иди». И я ушел. Пью за брюзжащих! — Он склевал хлебную крошку и от души прибавил: — Ей-богу, вы мне симпатичны. Общий привет! Благодарю за внимание. — И Сережа удалился. Проходя мимо столика, где молчали пижоны со своими чувихами, Сережка в знак приветствия пошевелил пальцами над ухом. Не меняя поз, пижоны ответили ему ленивыми полужестами.
Вскоре ушли и ребята.
Притихла полуночная Москва, пригасил огни свои огромный город.
Вот, взявшись за руки, Тамара и Виль перебежали полубезлюдную улицу. Потом остановились. Тамара взяла Виля за плечи, повернула к себе и сказала:
— Вилька, дай я посмотрю на тебя. Первый раз посмотрю.
Вилька, освещенный сверху, стоял перед Тамарой счастливый, с лобастым и прекрасным лицом. Тамара положила золотую голову свою на Вилькино плечо и тихонечко позвала его:
— Вилька!..
Вот Игорь Менакян крупно шагает вверх по Неглинной. Рядом, почти повисая на его руке, прижимаясь к ней маленькой грудью, едва поспевает за ним Таня Чулкова.
— Менакян, — говорит Танечка, — ты можешь потише?
— Могу, — отвечает Игорь и сбавляет шаг.
— Менакян, — говорит Танечка, — я хочу отдаться тебе.
— Где же ты хочешь отдаться мне, дурочка?
— Где хочешь…
— Налакалась, — говорит Игорь и снова прибавляет шаг…
А вот Сережа Чумаков. Он идет притомленной походкой по глухому Колодезному переулку и в который раз думает про себя: «А ты неплохо, старик, провел сегодня вечерок. Бывало, старик, и хуже». Сережа не торопится домой, ему не хочется забираться в крохотную комнатенку с обшарпанными обоями и урчащими по ночам канализационными трубами. Сережка живет один. Отца его арестовали за три года до смерти Сталина. Сережкина мать, вернувшись с юга и узнав об аресте отца, помешалась умом. Она жива и находится сейчас поблизости от Колодезного переулка, в больнице имени Ганнушкина, — худущая, остриженная, безумная. Когда Сережка приходит к ней, она не узнает его, единственного сына.
Не хочется Сережке домой, но он медленной притомленной походкой все же идет домой по вымершему ночному переулку. «Нет, старик, вечерок ты провел неплохо…»
А Володя Саватеев мотается по ночной Москве в пустом грохочущем трамвае.
Бывший батальонный комиссар и начальник отдела печати Балтфлота Иннокентий Семенович Кологрив проснулся в середине ночи, полежал немного с открытыми глазами, потом, стараясь не скрипеть половицами, стал пробираться на веранду. Там он открыл кухонный стол, нашарил в хлорвиниловом мешочке колбасу, хлеб и стал жадно есть. Он хотел нашарить еще что-то и опрокинул чашку. От стука проснулась Елена Борисовна.
— Аня, что там на веранде?
— Папка ест, — ответила Аня.
— Ох ты господи, — вздохнула Елена Борисовна, перевернулась на другой бок и тотчас же уснула.
Иннокентий Семенович, переживший ленинградскую блокаду, чуть было не погибший от дистрофии, до сих пор еще просыпается посреди ночи и начинает есть. До сих пор не может утолить голод. Приступы этого бедствия настигают его не только ночью, но и среди дня, после завтрака и обеда, в дороге и на службе и даже в разгар какого-нибудь заседания или собрания. Поэтому в карманах пальто, морского кителя, гражданского пиджака, в карманах брюк и в портфеле среди деловых бумаг у него всегда можно найти хлебную корку, огрызок копченой колбасы, завернутый в бумагу, сухарь, или печенье, или коробку с леденцами. Домашние Кологрива свыклись с этим наследием войны, а точнее — ленинградской блокады. Ведь в человеке все — и хорошее и дурное — появляется как наследие пережитого. Хотя домашние и свыклись и хотя недостатки Иннокентия Семеновича имеют свои причины, Елена Борисовна все же не оставляет их без внимания и как может борется с ними.
Утром Иннокентий Семенович в широкой полосатой пижаме принес из колонки свежей воды и начал беспокойно ходить по веранде, где Аня и Елена Борисовна готовили завтрак.
— Ну что ты, отец, мотаешься тут, — не выдержала Елена Борисовна, — погулял бы пока, прошелся немного.
— Правда, папа, может, на станцию сходишь? — сказала Аня.
Кологривы ждали гостя — Алексея Петровича Лобачева. На последней кафедре Лобачев и Кологрив, впервые за время совместной работы, крупно схлестнулись. Но, как всегда бывает между хорошими людьми, этот конфликт впервые и сблизил их. Когда они немного отошли, успокоились, Алексей Петрович заговорил с Иннокентием Семеновичем. Состоялось объяснение. Во время объяснения Алексей Петрович сказал между прочим, что поколение двадцатых годов он считает для себя святым, и сослался при этом на книжку Тодорского «Год с винтовкой и плугом», читая которую он плакал.
Признание Лобачева как бы перевернуло что-то в Кологриве. И хотя он говорил в ответ обычные слова: «Я очень рад, что ты так относишься к нашему поколению, очень рад», — хотя слова эти были обычными, Алексей Петрович заметил, насколько растроган был Иннокентий Семенович. Лобачев не знал, что Иннокентий Семенович не только считал себя, но и фактически был одним из тех святых бойцов революции. Когда Лобачев слушал рассказы или читал о таких людях, он становился растроганным.
Едва поспевая за бегущим днем, за потоком будничных забот и дел, два человека — белоголовый отставной полковник Кологрив и совсем еще молодой Лобачев — ничего, по сути дела, не знали друг о друге… И вот после крупной схватки эти люди прикоснулись друг к другу самыми заветными и, может быть, самыми больными уголками своих очень разных душ. И когда они прикоснулись этими уголками, в один миг поняли, что знают друг о друге все.
— Я очень рад, — сказал Иннокентий Семенович. — Очень рад. А то, что мы погорячились… Без этого не бывает…
Словом, сегодня Кологрив и его семья ждали Лобачева к завтраку.
— Может, сходишь на станцию? — повторила Аня.
— Но если он не приедет, — сказал Иннокентий Семенович, — вы что, будете морить меня голодом?
— Да не умрешь ты, сходи, — сказала Елена Борисовна.
А в это время Алексей Петрович уже открывал калитку из легкого штакетника и направлялся к домику, стоявшему в глубине двора. Лобачев был не один, рядом с ним, держась за руку, шел Саша, шестилетний сын Алексея Петровича. Когда они вошли на веранду, возник небольшой переполох: Кологривы на разные голоса стали выражать радость по поводу того, что Алексей Петрович вдвойне молодец, захватив с собой такого очаровательного сына, как две капли воды похожего на папу, хотя на самом деле Саша как две капли воды был похож на маму. От радости люди всегда впадают в преувеличение. А Лобачев каким-то чутьем понимал, что Кологривы — Иннокентий Семенович, Елена Борисовна и Анечка — действительно были рады его приезду.
«Значит, — подумал Лобачев, — у старика совсем нет друзей».
— Очень хорошо сделал, что приехал, — сказал Иннокентий Семенович, когда все уселись за стол.
— А ты, Сашок, не стесняйся, будь как дома, — сказала Елена Борисовна. — Анечка, поухаживай за Сашей.
Саша никого не стеснялся. Он был вполне современным молодым человеком — не шумным, не назойливым, но зато решительно не понимавшим, что значит стесняться. Ему было всего только шесть лет. У Саши пока еще не было никаких убеждений на этот счет, но у него было глубокое ощущение, что весь мир — это его родной дом. Поэтому, скажем, слово «нельзя» он понимал и принимал только в одном смысле: нельзя совать руку в кипящий чайник — можно обвариться, нельзя ложиться животом на подоконник, когда отворено окно, — можно вывалиться с одиннадцатого этажа и разбиться — и так далее… Все остальные «нельзя», связанные с тем, что это неудобно, это нескромно, нетактично, а это вообще не положено, — такого рода «нельзя» он еще не понимал и не принимал.
Таня, жена Лобачева, часто говорила: «Сашенька, так нельзя, ты же воспитанный мальчик». Алексей Петрович в таких случаях молчал, потому что ему, человеку стеснительному, эта черта в сыне была симпатична. Лобачев к своему сыну относился с глубоким уважением. А Саша любил Алексея Петровича беззаветно и преданно.
— А он у нас не стесняется, — сказал Алексей Петрович в ответ на слова Елены Борисовны.
— Правда, Сашок? — спросила Елена Борисовна.
— Да, — просто и с достоинством ответил Саша.
Елена Борисовна улыбнулась и погладила Сашу по голове.
— Замечательный мальчишка! — сказал Иннокентий Семенович. — Ну, давайте за наше знакомство!
Все подняли рюмки, а Саша сказал:
— Папа, а мы вчера видели пьяного, он вот так качался и пел неправильную песню.
Все очень весело посмеялись и весело выпили за встречу и знакомство.
Иннокентий Семенович ел торопливо и жадно и уже не обращал ни на кого внимания. Крупная белая голова его низко перемещалась над столом, он близоруко набрасывался сразу и на холодную курицу, и на салат, и на бутерброды, запивал все это молоком и сорил вокруг себя. Иногда исподнизу скашивал на Алексея Петровича глаза, но при этом не переставал с хрустом разламывать курицу.
— Отец, — сдержанно сказала Елена Борисовна, — ну куда ты спешишь?! И не сори, пожалуйста…
Кологрив смахнул на пол крошки и поднял голову.
— Мать, — сказал он, разгоряченный действием, — налей-ка нам еще по маленькой.
Саша посмотрел на Иннокентия Семеновича, и ему стало смешно. Он счастливо, по-детски рассмеялся.
— Тебе, брат, смешно, — сказал Кологрив, — а мне нет. Ты знаешь, — обратился он к Алексею Петровичу, — какое-то проклятье висит надо мной. Не могу насытиться.
— Да, — несмело пошутил Лобачев. — Трудно вас содержать…
— Поверите, Алексей Петрович, — поддержала Елена Борисовна, — вся зарплата уходит на еду.
Кологрив добродушно посмеялся над своим несчастьем.
Саша уже начал скучать, отказываться от всего, что предлагала ему вполголоса Анечка. Анечка говорила с Сашей вполголоса и немного краснела, потому что все время чувствовала, что за столом у них сидит Лобачев. Правда, Алексей Петрович был преподавателем, Сашиным отцом и вообще человеком семейным, но при всем этом молодым и довольно впечатляющим мужчиной. А молодые мужчины, даже и не очень впечатляющие, всегда почему-то беспокоят девушек своим присутствием. Видя все это, Алексей Петрович отпустил Сашу гулять. Тогда и Анечка ушла в свою комнату.
Разговор за столом шел о том о сем. Иннокентий Семенович ел уже спокойней, даже отвлекался от еды, чтобы вставить слово или замечание какое или чтобы пошипеть немного, то есть посмеяться. Елена Борисовна рассказывала о своем житье-бытье. И как бывает почти всегда в порядочных семьях, рассказывая гостю о своем житье-бытье, она слегка поругивала Кологрива, то поругивала, то как бы жаловалась на него. Когда Алексей Петрович несмело вступался за него, Елена Борисовна говорила еще настойчивей и решительней.
— Что вы, Алексей Петрович, — говорила Елена Борисовна, — вы просто не знаете его. Вы не глядите, что он вроде солидный, — ничего он не умеет, а главное — жить не умеет.
По словам Елены Борисовны выходило, что Иннокентий Семенович вовсе не умеет жить, ничего такого не добился, в то время как его товарищи сидят уже где-то высоко, имеют и то, и другое, и пятое, и десятое.
Иннокентий Семенович все отдает людям, взамен же ничего не получает, не умеет приспособиться, угодить начальству, показать себя с хорошей стороны там, где это нужно.
— А в результате, Алексей Петрович, — развела руками Елена Борисовна, — ни квартиры у нас, ни положения.
Лобачев уловил, однако, во всех этих жалобах и обличениях Елены Борисовны как бы второй план, как бы подтекст, означавший совершенно противоположное тому, что говорилось. Согласно этому подтексту выходило, что Иннокентий Семенович — человек бескорыстный, порядочный, не рвач и не карьерист, и, хотя мы не имеем ни квартиры, ни положения, слышалось в этом подтексте, все же мы честные и порядочные люди.
В том, что этот подтекст был на самом деле, убеждало и то, как отвечал на все эти обличения сам Кологрив. Он вертел смущенно головой, часто шипел, как бы давясь смехом, иногда даже смеялся в голос. Словом, вел себя так, как ведут себя люди, когда их не порицают, а хвалят.
Но жизнь есть жизнь.
За текстом вы увидели подтекст и уже довольны своим умом и проницательностью. А между тем это еще далеко не все. Вернитесь после этого снова к тексту и увидите, что и здесь есть своя правда, да еще какая правда.
Лобачев поглядывал на Елену Борисовну и невольно, понимая весь подтекст, снова и снова возвращался к прямому смыслу ее слов. Елена Борисовна сидела в ярком, хорошо отглаженном платье. Грудь ее держалась еще высоко, белая шея, и чистое лицо, и пышные волосы свидетельствовали о том, что ни отец Елены Борисовны, ни даже дед ее не пахали землю. Во всем облике Елены Борисовны, во всем екатерининском складе ее царственной фигуры угадывалась древняя белая кость. «Каким бы ни был подтекст, — думал про себя Лобачев, — а женщина эта имеет право на жалобы, ибо задумана была природой для другой жизни». Она задумана была по меньшей мере женой министра, ученого с мировым именем, видного дипломата, а может быть, и того больше. И поначалу так оно и складывалось, когда двадцатидевятилетний Иннокентий Кологрив, бывший чекист, взлетевший неожиданно высоко по служебной лестнице, женился на блистательной красавице Леночке Жарковской. Поначалу все так и складывалось, как было задумано природой. Через два года Иннокентий Семенович был еще повышен в должности, а еще через два года в судьбе Кологрива, а следовательно, и в судьбе Елены Борисовны, увы, произошли отклонения совсем в другую сторону. Слава богу, Иннокентий Семенович не был арестован, он был просто уволен с высокой службы и забыт там, наверху, навсегда. Пришлось начинать свой путь как бы сначала. Преподавал в одном из военно-морских училищ, работал в управлении Балтфлота и даже в Главпуре Военно-Морского Флота. Но что-то, видно, не совпадало в характере Кологрива с тем, что требовали от него обстоятельства для успешного продвижения по служебной лестнице. Не додержав несколько месяцев до пенсии, Иннокентия Семеновича уволили в запас. И это было вторым ударом в судьбе Кологрива и его семьи. И то, что судьба эта сложилась именно так, а не как-либо иначе, вернее, не так, как у бывших товарищей Иннокентия Семенович, стоявших сейчас высоко над ним, на всю жизнь и глубоко ранило Елену Борисовну. Та жизнь, к которой была предназначена Елена Борисовна, не состоялась и теперь уже — это стало абсолютно ясно — никогда не состоится. Вот почему не только подтекст, но и прямой текст речей Елены Борисовны содержал правду. И возможно, что прямой текст содержал этой правды больше, гораздо больше, чем благородный подтекст.
Лобачев слушал Елену Борисовну, из вежливости соглашался с ней, и, хотя шея ее была свежей, а вся она цветущей и внешне как бы счастливой женщиной, Алексею Петровичу было все же немножечко ее жалко.
После такого приятного и затянувшегося завтрака Иннокентий Семенович пригласил Лобачева пройтись по здешним местам, по излюбленному своему маршруту к Москве-реке и обратно. Алексей Петрович хватился Саши, но сына поблизости но оказалось. Тогда он вышел за калитку, где сразу начинались сосны, и углубился в этот сосновый лес.
Он прошел по одной тропинке, потом свернул на другую и за каким-то поворотом и спуском услышал голоса. Саша встретил Алексея Петровича чем-то взволнованный. В руках у него был жидкий букетик лесных цветов, в которых он, благодаря маме-биологу, уже понимал кое-какой толк. Был он не один, за его спиной стоял мальчик с удочкой.
— Папа, — восторженно сказал Саша, — мы нашли вот такое озеро, и там бьются вот такие щуки! — Он схватил Алексея Петровича и потащил вниз по спуску. — А у Стасика есть удочка и хлебная корочка.
Лобачеву ничего не оставалось, как посмотреть и на это озеро, и на этих щук, к тому же втайне он надеялся раз-другой забросить удочку в это озеро и попытать счастья. В этом Алексей Петрович не умел себе отказывать ни при каких обстоятельствах.
Тропинка привела их к забору из ржавых железных прутьев. Один прут был сдвинут и открывал в ограде проход, через который вела все та же лесная тропа. Они спустились по заросшему овражистому склону, и перед ними действительно открылось водное зеркало, опушенное густым лесом, и такое уютное, такое рыболовное, что у Лобачева сразу же забилось, заволновалось сердце. Только на мгновение он подумал об Иннокентии Семеновиче, но тут же забыл о нем, взял удочку, насадил хлебную крошку и, почти не дыша, забросил крючок в живую воду. Ребята насторожились, притихли. Поплавок качнулся, нырнул один раз, другой и пошел в сторону. Алексей Петрович подсек и стал подтягивать к берегу что-то живое, сопротивляющееся. Рыба! Да, это был сытый зеленовато-серый карпик.
— Я же говорил тебе! — воскликнул Саша и подал бидончик, наполненный водой.
Карпик стал плавать в бидоне, а ребята щупали его и взвизгивали. Потом Алексей Петрович выловил еще одного и еще одного. Карпикам было уже тесновато в бидоне, их было около десятка, когда Лобачев, уже освоившись с берегом, заметил в стороне, на небольшой плотнике, занятых каким-то своим делом рабочих. Они подавали Алексею Петровичу знаки, которых он не мог понять. Он их понял только тогда, когда за его спиной раздался тихий и очень благожелательный голос:
— Как успехи?
Лобачев оглянулся. Над ним стоял улыбающийся человек в сером плаще и в картузике.
— Здравствуйте, — сказал человек.
— Здравствуйте, — ответил Алексей Петрович.
— Клюет? — спросил человек.
— Вот посмотрите, — сказал Саша и поднял бидончик с карпами.
— Да, — сказал человек одобрительно. — Рыба тут есть. — И между прочим спросил: — Вы отсюда?
— Да, — ответил Алексей Петрович. — Отсюда. — Но кивнул в ту сторону, откуда они пришли.
— Что-то не узнал я вас, — извинительно сказал человек. — Ваша какая фамилия?
Лобачев ответил.
— А-а-а, — сказал человек. — Ну, желаю удачи.
Он ушел. Карпики ловились дружно, ребята были довольны, а у Алексея Петровича как-то нехорошо стало на душе. Он и сам не мог понять почему, но стало нехорошо. Человек, который разговаривал с ним, был одет так, что ни на кого не был похож, ни на отдыхающего, ни на рабочего, ни на служащего, — серый прорезиненный плащик, картузик и ботиночки. И оттого, что Лобачев никак не мог определить этого человека, ему стало как-то нехорошо. Пока он раздумывал над всем этим и подавлял в себе неприятное чувство, незаметно подошел опять тот же человек.
Но уже не один, а вдвоем. Другой был немного плотнее первого, но во всем остальном ничем от первого не отличался.
— Ну, как успехи? — спросил уже знакомый человек.
— Да вот, — сказал Алексей Петрович, — еще поймал. — Он положил зачем-то удочку на берег, а Саша и Стасик стали наблюдать за поплавком.
— Это Лобачев, — сказал человек своему товарищу. — А проживаете вы здесь, значит? — спросил он Лобачева.
— Да, вот здесь, — кивнул в сторону Алексей Петрович.
— Это где же? — переспросил второй человек.
— Возле школы. Собственно, я в гости приехал к товарищу по службе, — ответил Лобачев.
— Папа, клюет! — сказал Саша.
Алексей Петрович взял удочку и вытащил еще одного карпика.
— Молодняк, — сказал первый, — не подросли еще. На большом пруду, там крупный карп, а тут молодняк, в прошлом году запустили.
— А где большой пруд? — спросил Лобачев.
— За плотиной, — сказал человек. — Но там без разрешения нельзя.
— А тут? — спросил Лобачев.
— Тут тоже нельзя. Это санаторные пруды. Да и карпик молодой еще, для развода.
— А где можно получить разрешение? — спросил Лобачев.
Человек вроде обрадовался вопросу, с какой-то неожиданной готовностью отозвался:
— Разрешение? Это вот там. Мы сейчас пройдем туда, и вы попросите разрешение.
— Хорошо, — сказал Алексей Петрович. — Сашок, вы тут подождите, а я сейчас вернусь.
— Нет, ребят надо взять с собой. Знаете, то да се, еще заблудиться могут, малыши ведь.
— Я буду ловить, — запротестовал Саша. — Ты иди, папа, а я половлю.
— Нет, Сашок, пойдем вместе, — сказал Лобачев, а человек тут же поддержал его.
— Сашенька, — сказал он, — папу надо слушаться. Папа лучше знает, куда ему идти, а куда не идти.
— Может, карпиков выпустить? — догадался спросить Алексей Петрович.
— Да, — сказал человек, — лучше выпустить. Молодняк же.
Карпиков выпустили, и все вместе направились вдоль берега туда, куда вели идущие впереди два человека в серых плащах и картузиках. Когда они миновали плотину, показался большой каменный дом, рядом — ворота, а по другую сторону ворот — каменная будка, вроде заводского бюро пропусков. Лобачева пропустили в эту будку. Сашок вбежал первым и весело поздоровался с человеком, сидевшим здесь за канцелярским столом. Человек ласково ответил Саше, а потом обратил уже спокойное лицо в сторону Алексея Петровича.
— Сашенька, иди погуляй, — сказал Лобачев и присел на предложенное место, готовый отвечать на вопросы. Он сразу понял, что ни о каком разрешении не может быть речи.
— Надеюсь, Алексей Петрович, — сказал человек, — мы больше не встретимся на этих прудах?
— Думаю, что нет, — сказал Алексей Петрович и поднялся.
Лобачева вместе с ребятами выпустили через ворота. Пришлось возвращаться на дачу длинным окружным путем.
— Папа, — спросил Саша, как только они вышли за ворота, — получил разрешение?
— Нет, Сашок, не было человека, который дает разрешение, — соврал Алексей Петрович.
Шел он с ребятами по высокому крутояру, между бронзовых сосен, а внизу, в зеленом овраге, где бежала безымянная речушка, и дальше, за оврагом, земля была прекрасна, вся в зелени, в деревья и в летних цветах. И над этой зеленью было высокое летнее небо в белой кипени облаков.
— Мы подумали: заблудились, — радостно и встретил Иннокентий Семенович Лобачева с сыном и Стасиком.
— Так оно примерно и вышло, — ответил Алексей Петрович.
Лобачев оставил сына с его новым другом возле дома, попросил не заходить далеко в лес, а сам отправился с Кологривом по его излюбленному маршруту к Москве-реке и обратно.
Настроение у Алексея Петровича было восстановлено, и о своем происшествии он рассказывал уже весело, в лицах и даже посмеиваясь над самим собой. Он рассказывал весело, в лицах, а Иннокентий Семенович, усмехнувшись, сказал: «Угораздило же вас…»
Лес кончился, а Лобачев и Кологрив по травянистой дороге пошли дальше через открытый луговой простор к ослепительно сверкавшей реке. Здесь уже не было никакой тени, и солнце припекало в спины, а в заречной стороне чуть заметно струилось марево.
Иннокентий Семенович рассказывал о себе, о своей жизни. Перед Лобачевым стремительно проносились в штурмах и митингах те далекие годы, новониколаевская, сибирская молодость идущего рядом с ним седого человека.
Алексей Петрович слушал Кологрива как далекую, полузабытую, приснившуюся во сне щемящую музыку. Мальчишки в кожанках, с бомбами и маузерами, ночные облавы, операции по расчистке города от контрреволюции. А эти слова: «ЧОН», «РКСМ». А эта передовица из «Дела революции» — новониколаевской газеты — «Внимание Южному фронту!». А эти слова из передовицы, написанной шестнадцатилетним Кешкой Кологривом: «…разгромить полчища барона Врангеля, который угрожает России, и всей нашей боевой армией войти в светлые врата победного Третьего Коммунистического Интернационала». А этот двадцатитрехлетний председатель ЧК, гроза контрреволюции, эстонский паренек Махль. Ах эти имена!..
В морозный декабрьский день девятнадцатого года по пятам разгромленных колчаковцев в Новониколаевск входят партизанские отряды Громова-Мамонова, а за ним регулярные красные части тридцать пятой дивизии под командованием Василия Блюхера и тридцать седьмой — под командованием Путна. Дивизии входили в состав Пятой армии молодого Тухачевского. Двадцатисемилетний командарм 5!
На морозной площади — митинг. Выступает представитель командарма 5. Объявляется запись в партию. В ленинскую партию РКП(б). И гимназист-подпольщик Кешка Кологрив на морозной, кипящей, митингующей площади родного города записывается в сочувствующие ленинской партии. А спустя полгода, в возрасте пятнадцати лет и трех месяцев, становится членом этой великой партии.
— Когда мне было двадцать пять, — разгоряченно сказал Иннокентий Семенович, — я чувствовал себя стариком. За плечами ЧК, комсомол, гражданская война…
А вот совещание при ЦКК-РКИ по проверке советского и партийного аппарата. Председатель Крымской областной комиссии Иннокентий Кологрив выступает с трибуны. В президиуме — Куйбышев, Петерс, Землячка…
— Мне двадцать пять лет, — повторил Кологрив, — но я чувствовал себя равным среди равных.
Лобачев вспомнил вдруг Елену Борисовну в ее свежем, хорошо отглаженном платье, ее пышную екатерининскую осанку, ее тайную горечь от несостоявшейся жизни, которую ей предназначила сама природа. Он вспомнил эту Елену Борисовну, ее жалобы с подтекстом и прямым смыслом и подумал, что за долгие годы тайная горечь Елены Борисовны, может быть, совсем незаметно просочилась в бойцовскую грудь Кологрива. Сердце не камень, в него может просочиться и эта горечь…
Почему курильщику с большим стажем трудно, а порой и невозможно бросить курить, если он даже и решился на это? Сила привычки? Психология? Ничуть нет. Простая биология. Никотин, которым ежедневно травит себя курильщик, заставляет организм сопротивляться, вырабатывать для борьбы с ядом противоядие, антиникотин. Когда же организм научится хорошо и регулярно вырабатывать антиникотин, он, этот антиникотин, уже, в свою очередь, начинает требовать введения в организм никотина. Вы решили бросить курить, вы уже выбросили все запасы табака, выбросили на помойку свой «Беломор», но не тут-то было. Вырабатываемый в организме антиникотин требует своей порции никотина. Дайте яду! — вопит противоядие, вопит антиникотин. Иначе я сам стану ядом и разрушу вам организм. И вы сдаетесь. Постреляете раз-другой у товарищей, и вот уже в ваших карманах снова табак и спички, снова ваш любимый «Беломор», и вы начинаете подкармливать ваш антиникотин табаком.
Кологрив не курит. В бурной молодости, когда люди привыкают к табаку, Иннокентий Семенович как-то не нашел времени научиться этому пороку, он был занят революцией. Но его никотином стала тайная горечь Елены Борисовны, незаметно просочившаяся в сердце Иннокентия Семеновича. Начинало сосать под ложечкой, становилось как-то не по себе, появлялась раздражительность и даже неудовлетворенность жизнью. Горечь требовала себе какой-то непонятной пищи, и Кологрив, не отдавая себе в этом отчета, не сознавая этого до конца, начинал подкармливать просочившуюся от Елены Борисовны горечь созерцания дачных заборов, за которыми протекала неизвестная ему жизнь, предназначенная самой природой для Елены Борисовны.
Так думал Алексей Петрович, слушая Кологрива. Но, не осмеливаясь поделиться с ним своими путаными мыслями, он только спросил его:
— И зачем вам нужно снимать дачу в этих местах?
— Черт его знает! Сам не знаю, — развел руками Иннокентий Семенович.
А вот и река — в солнечных блестках, в изумрудной зелени берегов. И млеющие под белесым летним небом леса. Иннокентий Семенович остановился, набрал львиной грудью свежего речного воздуха.
— Все же хороша, черт возьми, эта штука, жизнь!
— Полностью с вами согласен, — немедленно отозвался Лобачев, потому что жизнь действительно была хороша — с ее легкими белыми облаками в высоком небе, с ее зеленой землей, с ее заботами и парадоксами, с ее вчерашними и завтрашними буднями и торжествами.
Скрипела земная ось. Но это только так говорится иногда, на самом же деле никто еще не слышал, как скрипит земная ось. Земля бесшумно несется по своему извечному кругу вокруг Солнца и вместе с Солнцем удаляясь все дальше и дальше в неизвестном направлении. Говорят, к созвездию Лиры. Но что это значит — к созвездию Лиры? Для простого человека, как, впрочем, и для всего человечества, это не значит ничего. Удаляется она или приближается, к созвездию ли, от созвездия ли, — об этом можно думать лишь отвлеченно. Если же думать практически, то час за часом, день за днем Земля пробивается к будущему.
Как долго она пробивается! И еще дольше будет пробиваться. Вечно. Сначала она пробивалась вслепую — это называется теперь предысторией. Возникали и рушились империи и царства, головы королей и тиранов скатывались с плеч, а за всем этим — кровь незащищенных, их слезы и унижения, жертвы и подвиги отважных защитников всего, что было поругано и унижено.
Тяжко пробиваться к будущему вслепую. Тяжек путь предыстории.
Сейчас Земля совершает свой путь сознательно. И хотя кровь течет еще, слезы еще текут, зато над миром взошла надежда.
Взошла она в октябре семнадцатого года.
Если представлять себе астрономический путь Земли — вокруг Солнца и к созвездию Лиры, — ничего такого не услышишь, но если хорошо представить путь ее человеческий, может быть, можно услышать, как скрипит ее ось, как трудно поворачивается вокруг этой оси многострадальная наша планета.
И все-таки, несмотря ни на что, мир остается удивительно устойчивым.
— Ил-лари-он! — кричит Олег Валерьянович, и от его трубного гласа шарахаются воробьи. Они испуганно покидают балконы и подоконники четырехэтажного здания.
Только что взошло солнце, еще влажен асфальт, еще листья на деревьях не пришли в движение, еще ветром не потянуло с Балтики, еще досыпают сладким сном санаторные жители, но Олег Валерьянович уже на ногах.
Он приехал на Рижское взморье потому, что отсюда, по его словам, не слышно, как скрипит земная ось.
Поселили Грек-Яксаева на первом этаже в двухместной палате. Со своим соседом по койке Олег Валерьянович как-то не сошелся — он вообще трудно и неожиданно сходился с людьми. Зато сразу же, с первого разговора, сдружился с Илларионом — столяром-краснодеревщиком из соседнего корпуса.
Каждый день, чуть только взойдет солнце, когда еще сладко спят отдыхающие и листья на деревьях еще не пришли в движение, Олег Валерьянович бесшумно одевается, покидает свой двухместный номер и тихо идет по немому и влажному асфальту. В легком кремовом костюме, с чуть выдвинутым вперед подбородком — от глубоких и напряженных раздумий, — он останавливается перед балконом Илларионовой палаты, поднимает вверх умные, немного косящие глаза и кричит: «Ил-ла-ри-он!»
Столяр-краснодеревщик вздрагивает от трубного голоса, вскидывается с кровати и лихорадочно начинает одеваться.
— Переселился бы ты к нему, что ли, — недовольно ворчит разбуженный сосед Иллариона — старый учитель.
Илларион не отвечает, молчит виновато, движения его становятся еще более нервными и торопливыми. Наконец он исчезает. Спустя две-три минуты через открытый балкон доносится голос Грек-Яксаева — уже спокойный, домашний.
— Опять проспал, — нежно укоряет он друга. Потом что-то вроде «бу-бу-бу-бу», а через минуту снова восстанавливается тишина. Ушли.
Иллариону уже под пятьдесят, Яксаеву — сорок. Илларион молчалив, умен, хотя и необразован. Яксаев и умен и образован. Доцент и столяр-краснодеревщик неторопливо идут по своим делам: перед завтраком, не отходя от ларька, который открывается в шесть утра, распить поллитровку. Нашли они этот ларек, облюбовали этот час, когда так нежно и полусонно дышит взморье и само море. И в этот сказочный час доцент и краснодеревщик с желтыми пальцами распивают свою поллитровку.
Отчего же так пьют люди? Отчего травят себя алкоголем? Когда-нибудь горько пожалеет человечество о своем подорванном здоровье.
После рыбалки алкоголь занимает второе место среди болезней, которыми болен современный мир. Но если рыбалка — здоровая болезнь, то алкоголь — болезнь больная, разрушительная. Отчего же пьют они, эти люди?
— А славно мы сегодня, — говорит на обратном пути Олег Валерьянович.
— И не говори, — отвечает Илларион.
На обратном пути Илларион тоже становится разговорчивым. С Олегом Валерьяновичем находит он много общих точек. И об этих точках они могут говорить часами. И не устают. И не надоедают друг другу.
Должно быть, прав был господин Смит — мастер музыки ее величества королевы Великобритании, энергичный старикан, однажды весной посетивший нашу державу. Должно быть, он был прав, сказавши: «Если бы в одной комнате собрались представители всех народов мира, я бы прямо направился к русскому, как к самому интересному собеседнику». Это сказал не вообще иностранец, а чопорный англичанин, музыкант ее величества. При этом надо учесть, что господину Смиту из-за недостатка времени не удалось встретиться ни с Олегом Валерьяновичем, ни с краснодеревщиком…
А под Москвой в эти последние дни августа Иннокентий Семенович Кологрив совершал свои прогулки по излюбленному маршруту — мимо огороженных дач к Москве-реке и обратно. Урывками составлял методическое пособие для заочников. А в праздные минуты, когда ум его не был занят делом, он подкармливал живучую горечь свою брюзжанием по поводу упомянутых дач и иного прочего.
А Дмитрий Еремеевич Небыков колесил на своем «москвичике» по лесным дорогам Валдая. Он осваивал новые, неизвестные для него охотничьи и рыболовные угодья.
А Федор Иванович Пирогов поправлялся уже у себя дома, в своей просторной четырехкомнатной квартире. Он поправлялся в домашних условиях и потихонечку обдумывал весенние события, о которых знал уже почти все. Обдумывал шаги, которые предпримет в новом учебном году после своего выздоровления.
А Павел Степанович Ямщиков грел свои старые кости на мысе Пицунда. Когда зной становился невыносимым, уходил в реликтовые сосны к своей раскладушке и в тени этих реликтовых сосен, вершины которых, раскачиваясь, жили высоко в небе, почитывал сборники «Былого».
Лобачев Алексей Петрович был совсем далеко, подальше Рижского взморья, Валдая и даже мыса Пицунда. Перед самым заходом солнца он устраивался в двухместной каюте ангарского теплохода «Карл Маркс». Когда он устраивался на верхней полке — нижнюю занимал бухгалтер иркутской автобазы, — «Карл Маркс» уже отчаливал от пристани. Алексей Петрович вышел на палубу и долго, пока не продрог, провожал прибрежные кварталы Иркутска, Маратовское предместье, белый монастырь, где захоронены декабристы. И когда зашло солнце и последние огоньки, вспыхнувшие по берегам, остались позади, Лобачев вернулся в каюту.
Бухгалтер занимал удобную нижнюю полку. Не снимая плаща, пахнувшего резиной, он ворчал что-то, недовольно фыркал, видимо раскаляя себя для какого-то разговора.
Членораздельно он заговорил только тогда, когда уселся, сняв картуз, и рукавом вытер потную лысину.
— Каюта называется, — сказал он членораздельно. — Разве это каюта? Гроб без музыки.
Однако в это самое время появилась музыка.
Завертелась в радиорубке входившая в моду пластинка. Алексей Петрович не раз слышал этого «Мишку» в Москве, а пролетевши пять тысяч километров, видел, как в Иркутском горсаду шмурыгали ногами парни и девчонки под этого «Мишку». И наконец, здесь, когда «Карл Маркс» оказался в дремучем безлюдье меж черных берегов Ангары, вдруг, ни с того ни с сего, сразу же перекрыв глухой плеск воды за бортом, по-дурацки громко резанул этот знакомый голос:
— Музыка, — опять недовольно проворчал бухгалтер. — Деться от нее некуда.
Немного позже Алексей Петрович понял, что в ворчании бухгалтера не было прямого смысла, он просто отвергал в эту минуту все, что ни попадалось ему под руки Подсунь ему сейчас хотя бы небольшой, хотя бы плавучий рай с ангелами и райскими яблоками, или беспроигрышную облигацию на сто тысяч, или бесплатный ужин с коньяком, он непременно и с ходу отверг бы все это. «Рай называется», — сказал бы он ворчливо «Подумаешь, сто тысяч» или «Подумаешь, бесплатный ужин» и так далее. Словом, ворчание его не имело прямого смысла, а было лишь отражением его внутреннего спора с чем-то более серьезным, нежели каюта, музыка или какой-нибудь плавучий рай. Бухгалтера где-то на берегу еще, в его автобазе, вызвали на спор, завели, а здесь, в каюте, он продолжал этот спор, не мог остыть от него В конце концов, когда он перешел на открытый текст, Лобачев узнал, что порядки на автобазе из рук вон плохие, в частности система учета не выдерживает никакой критики, и не только на автобазе, а и во всем городе и больше того во всей нашей державе.
«Критическая личность», — подумал про себя Алексей Петрович.
Какой-то инженер из Бодайбо в иркутском ресторане уничтожал вчера перед Лобачевым советскую литературу, которая якобы юлит, обходит правду. Он уничтожал литературу решительно и безжалостно, готовый затеять драку в честь этого или учинить скандал Алексею Петровичу, который попытался было спасти от разгрома хотя бы часть этой литературы. А с потной лысиной бухгалтера не устраивала система учета на автобазе и в целой нашей державе.
На всех дорогах, сухопутных и водных, можно встретить нынче критическую личность «Критическим огнем пылает человеческий разум!» — вспомнил Лобачев Виля Гвоздева.
Хорошо ли, плохо ли это? Сразу Алексей Петрович не ответил бы на этот вопрос. Сразу он ответил бы уклончиво, он сказал бы. «Неизбежно» Но хорошо ли, плохо ли — над этим ему хотелось бы подумать еще И все же он с симпатией посмотрел на лысого бухгалтера и сказал.
— Не хотите ли выйти на палубу, посмотреть — что там.
— Там ночь, — не задумываясь ответил бухгалтер.
Десятый раз начинал петь все тот же голос, не хотевший знать ничего другого, кроме этой нелепой истории с Мишкой. Да временами еще прорывался сквозь эту историю пронзительный фальцет капитана, молодого татарина.
— Лево руля! Так держать!
— У-у-у! У-у! — зверовато взревел «Карл Маркс», приближаясь к какой-то пристани.
Лобачев поднял воротник «дружбы» — зеленого своего плащика — и отвернулся от пронизывающего ветра. Мерцали под звездами хребтины сопок, под скалами левого берега густела чернота, а за бортом хлюпала, и гнулась в дугу, и лоснилась черная вода. Выключили наконец Мишку, утихомирился молодой капитан, ночь подавила все. На ходу спал «Карл Маркс» Спала Сибирь. Лобачев впервые увидел, какой огромной может быть ночь.
Дальше Сибири Алексей Петрович не бывал никогда. А страна эта лежала далеко.
Впервые за их совместную жизнь Таня поехала провожать Лобачева. И не одна, а вместе с Сашком. До этой Сибири они никогда еще не провожали и не встречали друг друга на вокзалах. Прощались и встречались дома.
Со студенческих лет в свободные летние месяцы он каждый раз уезжал куда-нибудь от газеты. Ездил в Каховку, на Волго-Дон, на Орловщину и в Тамбовскую степь, однажды добрался даже до Урала, в молодой город Еманжелинск. И ни в одну из этих поездок она не провожала его. И было непривычным сейчас и немного странным, оглянувшись, увидеть за железной оградкой Таню и Сашеньку. Сашок больше смотрел на серебристых чудовищ — он первый раз видел так близко и так много настоящих самолетов. А Таня смотрела на удалявшуюся толпу пассажиров, на уменьшавшуюся бесконечно знакомую фигуру своего Алеши, Алексея Петровича.
Он последним поднялся по трапу, чтобы оттуда, сверху, еще раз оглянуться. Опять он увидел взъерошенные ветром и выгоревшие за лето волосы, ему показалось, что он слышит, как пахнут они знакомым летом, нагретой травой. Он увидел эти волосы, и родной овал русского Таниного лица, и мягкие, немного удивленные глаза. И уже не так бодро, а как бы подневольно вошел в черную пасть серебристого лайнера.
Когда откатили от самолета трап, там, за железной оградой, захлюпал Сашенька, которого Таня подняла на руки. «Ты чего?» — спросила Таня и заплакала сама. Сашок плакал оттого, что ему стало страшно, когда черная пасть самолета проглотила папу А Таня плакала совсем по другой причине. Она была моложе Лобачева на двенадцать лет. И хотя она была уже матерью, она все еще чувствовала себя девочкой. Женщина уже научилась сдерживать себя, а девочка не умела и не хотела делать этого. Она стояла сейчас с Сашком на руках и плакала молча и беспомощно, как ребенок.
Алексей Петрович как бы видел сейчас все, что происходило там, за железной оградой посадочной площадки, и ему было нестерпимо больно от нежности к сыну, как две капли воды похожему на Таню, от нежности к своей Тане. Когда он занял кресло, сразу же стал искать через иллюминатор железную оградку, но лайнер стоял так, что нельзя было увидеть эту оградку, за которой все еще всхлипывала Таня с Сашком на руках.
Чтобы отвлечься от ноющей боли, он заставил себя думать о Сибири, в которой никогда не был, и даже оглядел с ног до головы своего соседа — корявенького, но разбитного мужичка.
Мужичок быстро освоил место, ощупал ремни, спинку и подлокотники кресла, кнопку принудительной вентиляции, открыл и закрыл выдвижной столик и, не отрываясь от этой работы, успел досконально и по-своему оценить Лобачева.
— Первый раз? — спросил он, доверчиво глядя на Алексея Петровича.
— А вы? — спросил Лобачев.
— Хм, — сказал мужичок и улыбнулся и прибавил. — Сейчас тронемся.
В самом деле, густо гудевшие моторы взяли октавой выше, и лайнер, качнувшись, тронулся. Мужичок поднял маленькую руку, как бы приглашая Лобачева следить за этой рукой. Когда самолет вышел на взлетную дорожку, набрал скорость, мужичок взмахнул рукой и с довольной улыбкой подал команду. «Пошел!» Именно в эту секунду Лобачев почувствовал, что машина отделилась от земли. Мужичок был очень доволен, что точно уловил этот момент. Он был доволен и горд настолько, что подмигнул Лобачеву. Да, этот знает все. И не только знает, но и готов все, что знает, объяснить любому случайному попутчику. До самого Омска, где ему надо было сходить, он все объяснял Алексею Петровичу.
— Облака, — говорил он, показывая в иллюминатор. — А счас над ими будем. — И все улыбался.
В небе он был как у себя дома. Когда поднялись над облаками, Лобачев спросил:
— Сибиряк?
— А как же, — ответил мужичок. — В совхозе работаю.
— Кем?
— Работал в магазине.
— Выгнали? — спросил Лобачев. Но его спутник не смутился, даже не перестал улыбаться.
— Как сказать, — ответил он загадочно и плутовато. Потом долго молчал, как бы не решаясь — выдавать тайну или погодить, не выдавать пока. Но не стерпел! Подтянулся к самому уху Алексея Петровича и радостно выдохнул: — На склад ставють…
Бухгалтер уже сердито похрапывал. Лобачев вскарабкался на свою вторую полку и лег, накрывшись «дружбой». Ему все еще не верилось, что он в Сибири, в этой далекой и огромной стране. Только с самолета по-настоящему увидел он, как огромна и как далека от Москвы эта Сибирь. А не верилось, что он находится именно в ней, что лежит на полке поперек ночной Ангары, которая утробно ворочается под днищем «Карла Маркса», не верилось потому, что кончился всего лишь третий день, а он вот уже где. И Москва, и Казань, и Свердловск, и Омск, и Новосибирск, и Красноярск, и даже Иркутск уже далеко позади, и к концу третьего дня к этому нельзя еще привыкнуть. В расслабленном сознании одно наплывало на другое — то солнечное утро в аэропорту Красноярска, Саяны в легком тумане, желтая бабочка на бетоне, клумбы в цветах; то влажная теплынь — этого уж никак не ожидал Алексей Петрович — в Новосибирском порту, то мягкий овал Таниного лица, то вся она с выгоревшими волосами, легкая и родная до последней крапинки на лице, а рядом Сашок — глазастый и как две капли похожий на маму. То этот инженер, низвергатель литературы, то, наконец, бухгалтер с потной лысиной, который храпел сейчас под полкой Лобачева, а то еще мужичок, которого «на склад ставють» и который всем был доволен — и собой, и облаками, и совхозом своим, и вообще всем на свете, не говоря уже о своем положении пассажира в божественном салоне лайнера «ИЛ-18».
Утром, когда Алексей Петрович открыл глаза, он понял, отчего проснулся, что разбудило его.
Как припадочный — трогательно и задушевно, будто ничего в мире не произошло за это время, будто не дрыхнул он всю ночь на столике радиста, — пел этот голос.
Сволочь такая. А деться действительно некуда. Надо было вставать.
Над сопками, над их медвежьими спинами, поднималось солнце — чистое, но по сравнению с московским чуть-чуть приглушенное. «Карл Маркс» шел к причалу, к полудикой пристани Усть-Уда. С крыши побуревшего пакгауза метровыми буквами эта Усть-Уда взывала ко всему человечеству. «МИРУ — МИР».
Одни люди, большей частью женщины с мешками и корзинами, сходили на пристань, другие — наоборот — грузились на борт «Карла Маркса». Они делали это озабоченно, полностью сосредоточив все живое, что в них было, на этом вылезании на пристань и влезании на борт «Карла Маркса». А вокруг стояла красота, будто не тронутая еще с сотворения мира.
Бухгалтер сошел на берег, с неожиданной веселостью попрощавшись с Алексеем Петровичем. Когда теплоход отчалил, Лобачев пробрался в маленький, с чистыми столиками ресторанчик. На средней палубе, перед окошком буфета, было натоптано, намусорено. А в ресторанчике было чисто и тихо, почти безлюдно.
Алексей Петрович сидел перед граненым графином коричневого, почти черного пива, потягивал из тонкого стакана и смотрел через стекла ресторанчика. Там жутко закручивала свои воронки Ангара, проплывал изменчивый берег, а за ним чуть покачивалась щетинистая, с увалами и распадками, с синеватыми хребтинами на горизонте, сказочная страна Сибирь. Если посмотреть в другое стекло, то начинала надвигаться навстречу зеленая живая вода Ангары, уже с двумя берегами, отвесным, как гранитная стенка, только сосенки желтеют на вершине, и плоским, медленно уходившим вверх, с рукавами и протоками, с зелеными островками. Невозможно подавить желание высадиться, отстать от «Карла Маркса» и прожить на этом зеленом острове хотя бы день, хотя бы три дня, если невозможно прожить на нем всю жизнь.
Когда бог, если он, конечно, есть, создавал землю, он начал создавать ее отсюда, из Сибири. Это можно доказать научно. Но даже без науки, простым глазом, видно, что эти гигантские удары резца и кисти, могучий и свободный полет воображения, чем отмечено все вокруг куда ни кинь глаз, — все это возможно только тогда, когда еще не иссякло вдохновенье, когда замыслы еще теснят грудную клетку, а но потом, когда, поистратившись, порастеряв силы, еле-еле плетешься к концу, лишь бы и как-нибудь завершить задуманное.
Нет сомненья, что Сибирь была создана в первые часы творенья, вся же остальная земля — в часы последующие.
Лобачев сидел один со своим черным пивом и почти физически ощущал, как менялись в нем масштабы его собственной души. Он не помнит, чтобы когда-нибудь раньше его мысли и чувства, даже просто ощущения были бы так крупны, так безгранично широки и свободны.
Он отчетливо вспомнил, что точно такое пиво однажды пил уже в Никополе, на Днепре. И хотя немыслимо было даже подумать, что в глубине Сибири, посреди диковатой Ангары, в ресторанчике «Карла Маркса» ему подадут украинское пиво, сейчас, когда все в мире казалось возможным и осуществимым, он ни на минуту не колебался: да, хотя это и невозможно, но пиво было из Никополя. И Лобачев бросил вызов судьбе. Он подозвал официантку и спросил:
— Скажите, сказал он, — какое это пиво?
— Украинское.
А он и не сомневался.
Вот что значит Сибирь.
Граненая посудина была уже пуста, а Лобачев был уже навеселе.
Главным делом своих сверстников Алексей Петрович считал минувшую войну. Братск же принадлежал к главным делам уже другого поколения. Но так как втайне Лобачев не отделял себя от молодых и так как одним из девизов новой жизни, которую он собирался начать, был девиз: не пройти мимо главных дел поколения! — отправляясь в Сибирь, он в первую очередь подумал о Братске.
Братск-Первый лепился на склоне огромной чаши, образованной сопками. Сопки были густо-зелеными, и на самом дне чаши лежала зеленая Ангара, и воздух, заполнявший чашу, тоже казался зеленым. И только сам городишко, с деревянными домиками и деревянными тротуарами, был пыльный и серый. Алексей Петрович сошел с «Карла Маркса» и сейчас поднимался в переполненном автобусе по пыльной дороге в гору, в сторону Братска-Второго. В запыленное заднее стекло смотрел он на эту гигантскую чашу, и его томило предчувствие чего-то значительного и необыкновенного.
Лобачев только здесь, на месте, узнал, что и Братск-Первый, и Братск-Второй — это еще никакой не Братск, не тот Братск, что обошел уже всю прессу мира. Настоящий Братск, где строилась ГЭС, был за несколько десятков километров отсюда. И то, что Братск настоящий явился не сразу, не в лоб, а со своим как бы секретом, это приятно удивило и даже обрадовало. Не тяготили ни пыльная дорога, ни переполненный и полуразбитый автобус, ни ожидание следующего автобуса, который должен увезти Лобачева с Братска-Второго на стройку, к знаменитому Падунскому порогу.
Алексей Петрович поставил под навес чемоданчик и посмотрел на прибитый к телеграфному столбу кусок фанеры. На этой фанере он собирался прочесть название остановки. Его желание было законным, потому что и в Москве, и в других городах, где ему приходилось бывать, на таких табличках возле остановок общественного транспорта он привык читать либо название остановки, либо график движения. Он привычно поднял голову и прочитал. «Превратим Сибирь в цветущий сад!» И никакого графика.
Когда он прочитал это, то сразу же понял, что станция, видневшаяся с автобусной остановки и заваленная по обе стороны путей каким-то оборудованием и строительными материалами, говорит о том, что рядом великая стройка.
«Превратим Сибирь в цветущий сад!» Значит, кому-то показалось, что эта земля, созданная в первый час творенья, несовершенна, как черновой набросок. Ее еще надо превратить. Превратим Сибирь в цветущий сад!
К соседнему дому подошли два паренька. Один из них был почти подростком, но на нем так же, как и на старшем, был лихо заломлен козырек кепки, а кирзовые голенища собраны гармошкой, с отворотами. Ребята прислонились к деревянной обшивке фундамента. Почти подросток достал из авоськи полосатый арбуз и ловко расколол его об острую коленку. Ели они молча, сплевывали семечки. Лобачев смотрел на них как бы сквозь стоявшие перед глазами слова — «Превратим Сибирь в цветущий сад». Это ведь им показалась земля несовершенной.
Что они думают, эти мальчишки с заломленными козырьками и в сапогах с отворотами? Как отнеслись бы они к Вилю Гвоздеву, к Пирогову, или Кологриву, или к нему, к Алексею Петровичу? И вообще — о чем они думают, взваливши на худенькие плечи эту непростую заботу — превратить Сибирь в цветущий сад? Желание было так велико, что Лобачев что-то преодолел в себе и подошел к ребятам.
— Здравствуйте, — сказал он, остановившись перед ними.
Почти подросток поднял большие глаза на Алексея Петровича и снова опустил их, впившись зубами в арбуз. Старший тоже не ответил на приветствие, даже не посмотрел на Лобачева. Вместо ответа он зло сплюнул семечки, но не перед собой, где стоял теперь Алексей Петрович, а в сторону.
Лобачева хотя и смутил такой прием, но в душе все это ему понравилось — не расшаркиваются перед каждым там в плащике да еще с фотоаппаратом через плечо.
— Как живете, ребята? — весело спросил Лобачев.
Младшенький еще раз поднял большие глаза и неожиданно признался.
— Бежать надо отсюдова. А как бежать, товарищ, не знаем.
Старший выел арбузную мякоть, а корку бросил на пыльную дорогу. Младшенький отломил от своей половины и протянул другу.
— Не, — сказал тот, — сам ешь.
— Откуда будете? — совсем уже по-другому спросил Лобачев.
— Ленинградские, — ответил младшенький, — вербованные.
Старшему, видно, жалко стало дружка, на которого навалился этот в плащике, с аппаратом, поэтому он принял на себя труд отвечать Лобачеву. Отвечать ему не очень хотелось, и он решил сказать все наперед, и — отваливай.
— Отцов нет, — сказал старший, — на войне погибли, матерей нет — в блокаду погибли. Кончили ФЗО, завербовались сюда. Вот и все. А бежать не знаем как. Деньги надо вернуть, а денег нет. — Он порылся в карманах, достал папироску и закурил.
— А чем же вы недовольны, ребята? — спросил Лобачев.
— Завтра получка, — сказал старший, — приходите и увидите. Напьются — и драка на ножах. Уголовники, шпана всякая — живем вместе, жрем что попало, спим как попало. За месяц не видели ни одного начальника, а поножовщины навидались.
— А как же Братск?
— На Братске — другое дело, но как попасть туда? Надо ж вербовочные вернуть.
Алексей Петрович записал фамилии ребят и название организации, фамилию начальника они не знали. Видно, очень плохо им было, потому что они покорно и доверчиво и с какой-то надеждой дали Лобачеву записать все, что нужно было ему записать.
На остановке подсобрались пассажиры, да и разговор, собственно, был уже закончен, и Лобачев за руку попрощался с ребятами. Они жали ему руку и, прощаясь, смотрели на него открытыми глазами. И глаза эти запомнились.
Автобус лихо шел по пробитой сквозь тайгу дороге. Пассажиры, работяги, грубовато пикировались между собой, иногда украдкой поглядывали на чужака в плащике и, как показалось Лобачеву, немного позировали, немножечко играли на него. Потом им надоело это, и они как-то сразу забыли об Алексее Петровиче и зажили своей естественной дорожной жизнью. Тискали и лапали девок в пыльных стеганках, а те только в крайних случаях издавали пронзительный визг, а то все смеялись грудным, еще не растраченным смехом.
Лобачеву хотелось войти в контакт с работягами, стать своим, но он страдал хотя и редкой среди журналистов, но хорошо им известной болезнью, называемой человекобоязнью. Он не мог с ходу вступать в общение с незнакомыми людьми, мучился от этого и всегда завидовал тем, у кого получалось это просто и естественно. А тут еще стояли перед ним молодые и печальные глаза тех пареньков-ленинградцев. Глаза эти перестали появляться перед ним только тогда, когда переменилась обстановка, когда автобус выскочил на берег Ангары, проехал по замшелому, вросшему в гранитный берег селению Падун и оказался перед свежей аркой, на раздужье которой было написано. «Добро пожаловать». За этой аркой начинался «зеленый» городок строителей. Один порядок домиков повыше, вдоль склона горы, другой — пониже, вдоль самого берега.
В конце улицы виднелись выцветшие палатки, островок, оставшийся от палаточного «зеленого» городка. А по склону горы, как ласточкины гнезда, понатыканы были крохотные домишки. В них жили, видимо, те, кто в любых условиях оставался верным своему девизу, хоть маленький, да свой.
Впереди, по ходу автобуса, открывался знаменитый Падунский порог, справа от него Ангара разливалась широко, рукавом огибая зеленые островки.
Кончилась рабочая смена, и по деревянным настильчикам шли люди — парни, девчонки, мужики, бабы и даже старушки с авоськами и продуктовыми сумками. Словом, обыкновенный рабочий люд, как и в других местах. Но люди шли чуть бойчей, чуть непринужденней, чем в других местах. Когда Лобачев заглянул мимоходом в книжный магазин, в столовку, он сообразил, что бойчей и непринужденней передвигаются они потому, что тон этому движению задает молодежь. По пути ему попадались и мужики, и бабы, и даже старушки, но в целом это был город молодых.
К прилавку в книжном магазине протиснуться было трудно. Десятки рук тянулись к продавщице со своими бумажками, каждый требовал свое, трудно было что-нибудь разобрать. Однако продавщица, отгороженная прилавком и потому спокойная, разбиралась в этом гаме и делала свое дело.
Влетевший ухарь через головы кричал, протягивая руки:
— Некогда, кореши, автобус задерживаю. Мне — так: три «Миссии дружбы», две — Эльзы Триоле и двенадцать, на бригаду, — «Теркиных».
Толпа громыхнула.
— Ну, чего заржали? Говорю, на бригаду, по «Теркину» на рыло.
— Отдельно «Теркина» нет, — тоже смеясь, ответила продавщица.
— Давай не отдельно, с чем хошь давай. Вся очередь через свои головы передавала ухарю закупленный им товар. Возней этой воспользовался парнишка в спецовке, затертый в самый конец прилавка. Наверно, десятый раз уже — это заметно было по его просящему голосу — он клянчил свое:
— Фаиночка, я же прошу тебя про жизнь, понимаешь?
— Господи, — потерянно сказала продавщица Фаиночка. — Ну вот возьми «Жизнь Бережкова».
— Опять ты романы подсовываешь. Я же говорю — про жизнь. Как, например, из яйца делается цыпленок. Понимаешь? И почему он делается?
Парнишке не дают объясниться до конца. Его забивают хохотом, в котором переплетаются ломающиеся ребячьи басы и девчоночьи всхлипывания.
— Отстань ты, пижон…
— Га-га-га!
— На инкубатор его!
— Дай людям!..
— Работяги, а может, он серьезно, может, он…
— Га-га-га… Ха-ха-ха…
Парнишка затих, но с места не сдвинулся. Он смотрит жадными глазами на мелькающие руки, на летающие книги и опять ждет своего часа, подходящего момента. Все равно он добьется, получит книгу про жизнь. Он же знает, что такие книги должны быть.
В столовке снова очередь, шумная, галдящая.
Лобачев стоит в хвосте и слушает не так уже внимательно — есть хочется.
— Маша! Пять компотов! Гидрокурицей подавился.
— Гуляш ему, Маша, гуляш…
— Маша!
Перед Лобачевым стоят два парня, усталых и грязных. Говорят они тихо, не обращая внимания на шум.
— Вить, читал письмо из Братска?
— В «Воссибправде»?
— Ну?!
— Ничего, правда?
— Не. Напечатано мелко, слов много, а по содержанию мало.
— Почему мало?
— Откуда я знаю.
— А-а, понял. Ты же не учитываешь художественность.
— Мало ли что.
— Нет, ну смотри. В художественной форме как получается? «Опустив голову», или «улыбнувшись, сказал он», или «затушив сигарету, он сплюнул»… К примеру говорю. Слов этих набирается много, а без них нельзя, получится нехудожественно. Понял? От этого тебе и кажется, слов много, а по содержанию — нет. Ты меня понял?
— Понял. Все равно плохо.
— Ты не прав, Витя.
Потом тот, что объяснял про художественность, устало окликнул девчонок.
— Ну как, девочки?
Девочки одеты в чистенькие лыжные костюмы.
— Сегодня похалтурили, а завтра на работу, — сказала одна из них и беспричинно рассмеялась.
— Тогда порядок. Швартуйтесь.
Девчонки пришвартовались к парням и стали перед Лобачевым. Это были хорошие девочки, с ясными личиками, вчерашние школьницы. Они шушукались, постреливали глазками.
— Представляешь? Я только вошла, а он как посмотрит. Ну этот, вчерашний…
— Ш-ш-ш…
— Хи-хи-хи…
И все же Алексей Петрович достиг цели, оказался у заветного окошечка.
— Девушка, — сказал он, — а что это — гидрокурица?
Девушка в белом халате скромно улыбнулась.
— Это камбала, товарищ.
— Две порции камбалы и компот.
Раз уж приехал в Братск, на великую стройку, ешь, Алексей Петрович, камбалу, то есть гидрокурицу. Ни в чем не обходи главных дел поколения!
Вечером Лобачев сидел в доме приезжих усталый и счастливый. Надо бы, конечно, завалиться спать, но на глазах у этой огромной Сибири не хотелось заваливаться спать, тем более что через окно слышно было, как низко и властно шумел Падун, шумел и тревожил душу.
В комнату без стука ввалился командировочный — грузный и весь белый от пыли. Мрачно оглядел себя, чертыхнулся и, забыв поздороваться, обрушил на Лобачева поток слов.
— Четыре часа прождал автобус, — начал он так, будто знал Лобачева не меньше ста лет. — Куда ж это годится? Та шо ж, я сам не был на стройках? Ну, трудно, ну, чего нельзя — того нельзя, жилье и так далее. Но невжели ж нельзя такой стройке дать с десяток автобусов? Невжели нельзя? А возьмите кино. Попадите-ка в это кино! Черта с два. Где ж, я спрашиваю, молодежи досуг проводить? Негде. Та склейте из двух фанерин во такое, налепите экран — и можно ж все лето кино смотреть… Не! Болтают дуже много, а делают дуже мало… Воны думають через пять лет пустить первые агрегаты. Не пустют. Я ж сам энергетик. Шо ж я, не вижу? Не пустют…
Он оборвал свою речь и махнул рукой. Потом попросил Лобачева выйти на улицу и выбить из него пыль.
Внизу, в деревянных домиках, и вверху, в «ласточкиных гнездах», горели огни. Распластавшись над черной хребтиной горы, дремала Большая Медведица, а снизу густо напирал тревоживший душу гул.
— Шумит стройка, — сказал Лобачев, закончив свою работу.
— Та какая ж то стройка, — проворчал хохол. — То ж Падун шумить. Ще долго ему шуметь. Не пустют через пять лет. Точно, не пустют.
Уснул Алексей Петрович только на рассвете. А то все слушал шум Падуна и думал. Думал и о своем соседе. И тут, на великой стройке, думал Лобачев, «критическим огнем пылает человеческий разум».
Когда он проснулся, соседа уже не было. Койка его была аккуратно заправлена, а на столе записка. «Будить пожалел, берите все и ешьте». Подпись неразборчива. Спешил.
В Братске Лобачев пробыл неделю. Первые дни только смотрел, слушал, привыкал к непривычным для него масштабам и объемам, привыкал ко всем этим УГЭ, УМР, ЛТК и всевозможным СМУ. Надо было привыкать даже к телефонным разговорам. Они тоже были непривычными.
— Дайте указание отпустить мне два комплекта… домов, — сказал кому-то в трубку начальник промстроя правого берега Пивоваров.
Два комплекта домов! Словно бы два комплекта журналов… Сказал и положил трубку.
А глаза ленинградских пареньков не выходили из памяти.
«Превратим Сибирь в цветущий сад!» Вроде и не думал Лобачев денно и нощно об этих ребятах, но каждую минуту и в самых неожиданных местах они могли возникнуть перед ним и своими доверчивыми и грустными глазами как бы отгородить от него собеседника или собеседников, улицу и весь поселок, если Лобачев смотрел на этот поселок, на Журавлиную грудь Ангары и самое Ангару, и стройку, и даже бесконечную тайгу, и всю Сибирь, если Лобачев смотрел откуда-нибудь с мыса Пурсей на эту великую Сибирь.
Глаза ленинградских ребят, когда они вставали перед Лобачевым, могли отгородить от него все.
Вот и сейчас, когда Пивоваров поднялся из-за стола, и сердито загремел брезентовым плащом, и прошелся по просторному, пахнущему свежей краской кабинету, похожему на прорабскую контору, и стал говорить о девчонках, вчерашних школьницах, поменявших домашний уют на таежную романтику Братска, перед Лобачевым опять встали эти глаза. Он слушал и почти не слышал Пивоварова.
— Да, это верно, — говорил начальник промстроя, — мы, строители, кочевые солдаты строек, но мы еще и отцы. Отцы всем этим девчонкам. — Пивоваров остановился перед Лобачевым. — Свою-то в поздний час и за хлебом не пошлешь, а этих, не своих, — на бетонные работы. Прибыла тут целая партия, веселенькие, бесстрашненькие, вот их — правда, в мое отсутствие — на бетонные работы. Приехал, посмотрел. Куда там! Горы свернем, платочками закидаем! А в отдельности поговорил с одной да с другой, по-отцовски, оказалось — не так уж и весело. Штуки разные начались у них, нескладности женские… Перевел всех на легкие работы.
Лобачев же, как бы слушая и не слушая Пивоварова и глядя в пространство, проговорил:
— Бежать отсюда надо, товарищи. А как бежать — не знаем.
Пивоваров молча обошел стол и снова сел в жесткое креслице.
— Ну… я не об этом. — ответил он отчужденно.
Когда взгляд Лобачева вернулся из пространства в этот кабинет, где они сидели с начальником промстроя, он виновато посмотрел на Пивоварова и извинился:
— Простите, товарищ Пивоваров, я отвлекся немного. Ребят вспомнил ленинградских… — И рассказал Пивоварову о своей встрече с теми пареньками на автобусной остановке. Рассказывал подробно, с деталями, со своими переживаниями по этому поводу.
Пивоваров не дослушал Алексея Петровича и грубовато перебил его:
— Значит, бросили ребят?
— Выходит, бросили, — подтвердил Лобачев. — На произвол стихии. А стихия — сами видите…
— Я о вас говорю, — снова перебил Пивоваров. — Вы бросили ребят.
Начальник промстроя на глазах у Лобачева весь переменился. Исчезла доверительность в голосе, в жестах, он стал жестким и определенно чужим для Лобачева.
— Ходите, в блокнотик записываете, переживаете, — ронял жестокие слова Пивоваров, и не смотрел на Лобачева, и уже, снявши трубку, ждал, когда отзовется телефонистка, чтобы связаться через нее с очередными своими заботами.
Аудиенция, разумеется, пришла к концу. К очень плохому концу.
Лобачев, уязвленный и злой не на Пивоварова, а на себя, покинул спартанский кабинет строителя и, не задерживаясь, отправился на левый берег. Оттуда — в старый Братск.
Снова трясло его в разбитом автобусе. Усталости он не чувствовал. Его гнала вперед потревоженная совесть. Где найти этого безымянного начальника МДО-148 треста «Ангарлесжилдорстрой»? Лобачев не ведал. Он думал об этом неведомом машинно-дорожном отряде, о МДО-148, а приехал в Братский горком партии. И был принят первым секретарем.
Разговор в горкоме закончился тем, что секретарь, несмотря на конец рабочего дня, послал вместе с Лобачевым своего работника в этот машинно-дорожный отряд, чтобы познакомиться с делом на месте и доложить затем секретарю для принятия необходимых мер.
Ни во время беседы в горкоме, ни во время долгого и трудного разговора с рабочими Лобачев еще не знал, что он так поступит. И только в самую последнюю минуту, когда прощался со знакомыми ленинградцами — двумя Анатолиями — Толей-старшим и Толей-младшим, почти неожиданно для себя сказал старшему:
— Собирайте вещи, поедете со мной.
Бригадиру Алексей Петрович объяснил, что ребята едут в горком.
Два Анатолия безропотно собрали свои чемоданчики и вслед за Лобачевым двинулись в гору, к знакомой уже автобусной остановке.
В дороге больше молчали. Лобачеву, собственно, и сказать-то было нечего. Он играл сейчас какую-то чужую, несвойственную ему роль. А может быть, это как раз и было то самое, что должно стать свойственным ему, стать тем, чего ему не хватало всю жизнь и без чего он не мог почувствовать себя полноценным человеком, ну, скажем, на уровне Пивоварова.
Так подумывал о себе Лобачев, но Толя-старший и Толя-младший думали совсем по-другому. Их души, простые и ясные, были безгранично преданы сейчас этому человеку в плащике «дружба». Ни к чему не обязывающий случайный разговор. Ни слов, ни обещаний, ни даже просьб каких-либо с их стороны. А человек помнил, не забыл и вот вмешался в их судьбу, сделал то, чего не сделал бы, по мнению ребят, ни один человек. Высоко думали два Анатолия об Алексее Петровиче. И Лобачев не дурак: он понимал это и старался держаться на уровне этой веры. И хотя он решительно не представлял себе, куда денется с ребятами и кто мог бы одобрить его незаконные действия, Лобачев ясно понимал, что ни отказаться от всего этого, ни поступить как-либо иначе он не может. Только не обмануть веру этих ребят в сильного и справедливого человека! Ради этого он сделает все, он станет любым, каким только понадобится стать ради этого дела. Никогда не вгрызавшийся ни в одно горло, он вгрызется теперь в любое горло, не пробивший лбом своим ни одну стену, он пробьет теперь все стены, какие встанут на его пути. Он, черт возьми… Он закурил в автобусе, и ребята последовали его примеру.
В этом боевом запале наутро и предстал Алексей Петрович с двумя Анатолиями перед начальником промстроя Пивоваровым. Они переночевали в комнате Лобачева в доме приезжих, а наутро переправились на правый берег и предстали перед лицом Пивоварова.
— Вот эти ребята, — без обиняков заявил Алексей Петрович, — они должны быть на стройке.
Пивоваров как-то сложно посмотрел в глаза Лобачеву, а сказал просто, спокойно:
— Присаживайтесь, товарищи, а сундуки свои поставьте.
Что тут можно было еще сказать? И не такое доводилось видеть начальнику промстроя. Пивоваров откашливался, молчал, соображал что-то. Становилось неловко. Первым не выдержал этой неловкости Толя-младший. Он сказал:
— Вербовочные мы отработаем, товарищ начальник. Расплатимся. Так что не волнуйтесь, товарищ начальник.
— Теперь ясно, — сказал Пивоваров, — Значит, отработаете?
— Отработаем, — подтвердили вместе два Анатолия.
Пивоваров вызвал помощника.
— Определить в общежитие, накормить, — сказал он помощнику.
Ребята поднялись, а младший сказал:
— Мы чай пили с Алексеем Петровичем, мы совсем есть не хотим.
— Ясно, — тем же тоном продолжал Пивоваров. — Устроить и накормить. — И, обращаясь к Анатолиям, приказал: — Сегодня отдыхать, завтра к семи ноль-ноль ко мне. До завтра.
Анатолии подхватили деревянные чемоданчики и торопливо вышли вслед за помощником. Потом снова вернулись.
— Может, не увидимся. До свидания, Алексей Петрович. — Они по очереди крепко пожали руку поднявшемуся Лобачеву и с отчаянной надеждой в глазах покинули кабинет.
Лобачев, оставшись с Пивоваровым, ждал неприятных объяснений. Но Пивоваров откровенно разглядывал Лобачева и медлил с разговором. Стол был завален какими-то графиками, расчетами, с краю стола — чугунная пепельница, доверху заваленная окурками. Вокруг стола беспорядочно стояли стулья. До прихода Лобачева здесь заседал штаб правого берега.
Алексей Петрович смотрел на этот беспорядок и ждал неприятного разговора и был готов вести его до победного конца. Но вместо этого он услышал:
— А ведь я помню вас, корреспондент. В Каховке встречались.
— В Каховке? — спросил Лобачев.
— По-моему, так, — подтвердил Пивоваров.
— Возможно, — согласился Лобачев, хотя припомнить Пивоварова так и не смог. — В Каховке приходилось бывать.
— Это лучшая стройка в моей жизни, — сказал Пивоваров и слегка задумался. Отодвинул деловые бумаги, чертежи, расчеты, за которыми только что шумно спорил с прорабами. Отодвинул и из стола извлек полинявший альбом с фотографиями каховской стройки. Он листал страницы с фотографиями и все рассказывал, рассказывал, называл по именам людей, стоявших и сидевших на этих снимках, называл места, и объекты, и время, когда были запечатлены эти места и объекты. Лобачеву казалось, что этот крупный человек с толстыми стеклами очков знает поименно каждую песчинку на этой лучшей в его жизни стройке.
А до Каховки были Волга, и Кама, и Свирьстрой, и Днепрострой, и десятки других великих и малых строек.
Лобачев слушал Пивоварова и думал с благодарностью о том, что этот умный и проницательный человек понял Лобачева и, видимо, решил не касаться его поступка, а молчаливо принять на себя всю ответственность за его последствия. Лобачев подумал еще и о том, что пройдут годы и где-нибудь в Каракумах, или в тундре, или на других чертовых куличках этот Пивоваров будет перед кем-то иным, а может быть, и перед ним, Лобачевым, вот так же листать свой братский альбом и так же мечтательно, как теперь, будет говорить:
— Да, Братск. Ведь это лучшая стройка в моей жизни…
Из Братска Алексей Петрович снова вернулся в Иркутск, потом поехал в Черемхово, к угольщикам, потом на Байкал, потом в Шелихово, где комсомольцы строили крупнейший в Европе алюминиевый комбинат, и только потом — в Москву. Сентябрь в Сибири стоял солнечный, тихий, уезжать отсюда не хотелось, но отпуск кончался, и надо было возвращаться к своим обязанностям.
Возвращался Лобачев перегруженный впечатлениями, как рабочая пчела. Он легко представил себе пчелу, которая так нагрузилась цветочным медом, что, не долетев до улья, упала в траву. Потом, передохнув немножко, собравшись с силами, она долетит все же до места.
Огромная Сибирь ворочалась в усталом его сознании, но по опыту прежних поездок он знал, что усталость пройдет, как только он доберется до дома.
В полутемной прихожей он поставит свой чемоданчик и, не снимая плаща, не снимая даже аппарата, перекинутого через плечо, успев лишь в полутьме заметить чуть смущенные от счастья Танины глаза, на минуту замрет, приникнув лицом к Таниному лицу. Он даст себе и ей успокоиться немного, потом легонько отстранит ее от себя и скажет чуть слышно:
— Здравствуй, Танечка.
Она поднимет на него смущенные от счастья глаза и так же тихо ответит:
— Здравствуй.
И тогда он поцелует ее долгим-долгим поцелуем. А потом — снимет свой аппарат и свой плащик «дружба», войдет в комнату и поднимет на руки Сашу. Сашок будет выскальзывать из рук, будет тянуть Алексея Петровича к своим игрушкам, к своим рисункам, к своим потрясающим тайнам и открытиям, будет пытаться сразу рассказать обо всем, но ни о чем толком не расскажет, потому что очень рад будет приезду отца.
Потом Лобачев вымоется, наденет на себя все чистое, свежее, хорошо выспится, а утром легкой походкой выйдет из подъезда своего огромного дома в свой огромный и необыкновенный город. От сигареты потянется легкий дымок, и все вокруг — молодые деревья, троллейбусы, люди и автомобили, — все будет петь и беспричинно радоваться жизни вместе с Алексеем Петровичем Лобачевым.
Первые дни Федор Иванович Пирогов никого не принимал. Он сидел в своем кабинете за дерматиновой дверью и тщательно изучал материалы весенних событий — протоколы собраний, доклад Виля Гвоздева и даже серые папки с личными делами студентов. Лицо его еще больше посерело, зато немного поубавилось в массе своей и слегка одрябло. Судя по этому лицу, Федору Ивановичу надо было еще лежать да лежать, но он вышел на работу в первый же день сентября и, вместо того чтобы поинтересоваться новым набором студентов, тщательно изучал свалившуюся на его голову эту весеннюю заваруху.
Когда документы были изучены, Федор Иванович стал вызывать по отдельности тех, кого считал нужным. Шурочка то и дело появлялась на его звонки, разыскивала кого-то на кафедрах, звонила кому-то домой. Люди вызывались для бесед, для более глубокого изучения событий. Начал Федор Иванович с низов. Сначала лаборантку — Симочку, потом молодого, только что начавшего лысеть лаборанта, за ним старого лаборанта, который давно уже облысел и даже думать об этом перестал. А уж потом всех остальных — доцентов, студентов и так далее.
Есть люди, которые любят всякие такие заварушки, скандальчики, где можно развернуться со своей подлой натурой. Но таких людей мало. Федор же Иванович, человек по природе добрый, тем более терпеть не мог таких вещей, он всячески старался гасить всякие заварухи. Даже споры на кафедре, когда они переходили границы, вызывали мучительные гримасы на рыхлом и сером его лице. Но раз уж скандальные события произошли и не считаться с ними было невозможно, Федор Иванович вынужден был уйти с головой в изучение этих событий.
Начать разговор легче всего было с лаборантки Симочки. Ее не надо было настраивать на лад, нужный Федору Ивановичу, не надо было дипломатничать и хитрить. Симочка была своим человеком, близким, доверенным. Она готовила для Пирогова курс лекций, вела как аспирантка-заочница пироговский семинар, проводила вместо Пирогова практические занятия. С ней было просто. Он мог без предварительной обработки, без всяких объяснений спросить ее: «А что говорят обо мне, Симочка?»
С этого, собственно, и начал он.
— Вот еще! — ломая слова грудным смехом, отозвалась Симочка. — Что я вам? Возьму вот и ничего не скажу.
— Ну, Симочка, — сказал Федор Иванович. Он сказал это с такой гримасой и таким голосом, точь-в-точь как у капризных детей, когда они пристают к родителям, да еще у стариков ловеласов, когда они пристают к девицам. — Ну, Симочка, ведь я же по дружбе.
Симочка сделалась серьезной, подчеркнуто озабоченной.
— Плохо говорят, — сказала она серьезно и озабоченно.
Федор Иванович принял этот тон. Проутюжив свое лицо, начал слушать, записывая изредка то фамилию, то выражение, употребленное кем-то по отношению к нему, к Федору Ивановичу. Но даже и Симочка не могла сказать всего, что говорилось о Пирогове. Она не могла сказать — а об этом уже говорили открыто, — что декан все делает чужими руками: кафедрой руководит с помощью подставного лица — Иннокентия Семеновича Кологрива, курс лекций готовят ему лаборанты, а сам он только читает их, практические и семинарские занятия также ведет не сам Пирогов, а по преимуществу лаборанты. Под словом «лаборанты» все имели в виду, конечно, ее, Симочку. И поэтому ей было еще трудней решиться рассказать обо всем Федору Ивановичу. Она и не решилась, и была, конечно, права.
Нетрудно было с молодым лаборантом, хотя разговор с ним шел не на полную откровенность. Но такой откровенности и не требовалось. Федор Иванович спрашивал лаборанта об одном, лаборант же говорил о другом. Он хорошо понимал, что интересовало декана в первую очередь. И он в первую очередь говорил именно то, что интересовало декана, а не то, что декан спрашивал. Это, конечно, была дипломатия. Глядя плутовато-доверчивыми глазами на Пирогова, лаборант думал про себя: «Да спрашивайте же, Федор Иванович, все, что вам нужно, и я сделаю все, что смогу. Неужели я не заслужил еще вашего доверия?»
А Федор Иванович, слушая не то, о чем спрашивал, а как раз то, что ему нужно было, думал про себя так: «Нет, дорогой. Не хватало еще, чтобы я оказался с тобой в сговоре». И делал вид, что выслушивает лаборанта исключительно из вежливости, а также в силу своей деликатности. И вслух благодарил его совсем не за то, за что должен был благодарить.
Труднее пришлось с лаборантом старым. Чтобы вызвать его на откровенность — а эта молчаливая старая лиса знала побольше других, — нужен был навык, такой навык у Пирогова был. И старый лаборант в конце концов сообщил немало сведений, которые вполне удовлетворили жадное и мстительное любопытство Пирогова. Жадное и мстительное любопытство разбудили и распалили в Пирогове насильственно. Сами обстоятельства дела были виною этому.
Беседы со студентами не дали никаких результатов. Одни запирались, отмалчивались, другие вели себя вызывающе.
Это неприятно встревожило Федора Ивановича, но он успокоил себя тем, что надеялся выправить настроен не студентов с помощью общественного мнения.
Между всеми этими беседами к Федору Ивановичу входил кое-кто и без вызова, по какому-либо поводу, а то и без видимого повода. Среди этих людей были Дмитрий Еремеевич, секретарь партийного бюро, давний приятель Пирогова, доцент Сергей Васильевич Шулецкий, и. о. завкафедрой Иннокентий Семенович Кологрив. С ними разговор был совсем другого характера — то деловой, то так, на общие темы, а то и вовсе приятельский. Если заговаривали о событиях, то и о них говорили в общей форме, как о временной, хотя и очень неприятной болезни.
Словом, не прошло и недели, как Федор Иванович был в курсе всех дел, знал о событиях и людях, участвовавших в событиях, больше кого-либо другого на факультете. Собственно, он и должен, как руководитель, знать больше всех.
Когда вошел Шулецкий, Федор Иванович заканчивал беседу с Вилем Гвоздевым.
— Входи, Сергей Васильевич, не помешаешь. — Пирогов привстал из-за стола. — Так как же быть? — обратился он снова к Гвоздеву, когда Шулецкий поздоровался, присел на диван. — Как же быть? Вызывать отца или не вызывать? А? Между прочим, это зависит от тебя самого, Гвоздев.
— Если просьба моя имеет значение, — сказал Виль, — то я прошу вас не вызывать отца. Я в состоянии ответить за свои поступки сам.
— Ну что ж, не возражаю, — согласился Федор Иванович. — Да, кстати, — сказал он, открыв личное дело Гвоздева, — отец у тебя Степан Игнатьевич, верно? Откуда же это немецкое имя: «Виль»?
Гвоздев наклонил голову и промолчал.
— Ты пойми меня правильно, — сказал миролюбиво Федор Иванович. — К делу это не относится, я спрашиваю из простого любопытства.
Гвоздев продолжал молчать.
— Может, я обижаю тебя этим вопросом? — спросил Федор Иванович. — В таком случае прошу прощения.
— Аббревиатура, — не поднимая головы, ответил Гвоздев.
— Что, что? — переспросил Федор Иванович.
— Аббревиатура, — повторил Гвоздев.
Федор Иванович не сразу вспомнил, что это значит, и поэтому почувствовал себя неловко, но Шулецкий выручил его. Он быстро сообразил, из каких слов, а вернее — начальных букв сложилось имя Гвоздева.
— Владимир Ильич Ленин. Так, что ли, Гвоздев? — вмешался Шулецкий.
— Так, — ответил Виль.
— Вот видишь, — подхватил Федор Иванович, скрыв свою неловкость, — видишь, какое имя дали тебе родители, а ты вроде и забыл об этом. Забыл, какое имя носишь. Верно я говорю?
— Нет, Федор Иванович, неверно, — тихо, но твердо сказал Гвоздев. — Я не выбирал имени, его дали мне родители. Но если это имеет какое-то значение, то все равно неверно, что я забыл об этом. Я, Федор Иванович, в последнее время много читаю Ленина, не по программе, конечно, и нахожусь сейчас под сильным его влиянием. Ни один человек еще не влиял на меня так сильно, как Ленин.
Федора Ивановича слегка покоробило от слов — «нахожусь под сильным его влиянием». «Это о Ленине так говорит, паршивец этакий! Да разве я сам посмел бы когда-нибудь так вольно выразиться о Ленине!» — подумал Пирогов. Но чтобы сказать это вслух, нужно было найти какие-то другие, более подходящие слова. Таких слов он не нашел. Тем более что ко всему этому примешивалось и другое чувство, вызванное в Пирогове теми же словами Виля. Это другое чувство было похоже на неожиданный прилив отцовской нежности к этому бледному ребенку, от которого он впервые в жизни услышал такие по-детски искренние слова об Ильиче. «Ни один человек еще не влиял на меня так сильно, как Ленин». «Ах ты паршивец, ах ты молокосос этакий», — отчитывал про себя этого Гвоздева Федор Иванович, а больное сердце вдруг заколотилось как-то — и от слабости, не успев еще отойти от перенесенной болезни, он мог бы пустить слезу, если бы вовремя не остановил себя, не встал бы вовремя и не сказал бы:
— Давай на этом закончим сегодня, Виль Степанович. Будь здоров.
— Я бы на твоем месте, Федор, не цацкался с ним, — сказал Шулецкий, как только Гвоздев закрыл за собой дверь. — Я бы выгнал его, ей-богу! Мальчишка! — Сергей Васильевич порозовел от гнева, встал с дивана и начал беспокойно ходить по кабинету, жестикулируя и выдавливая из себя бранные слова. — Сопляки!.. Недоучки!.. Ха! Ты обратил внимание? Он, видишь ли, находится под влиянием… Щенок… Нет, я бы по цацкался…
— А с кем же нам еще цацкаться? — как бы про себя, раздумчиво сказал Пирогов. Он отлично понимал причину негодования Шулецкого, он и сам, изучая стенограммы, не раз ловил себя на том, как захватывало его негодование, как хотелось стукнуть по столу кулаком, или схватить иного оратора за шиворот и выбросить вон, или гаркнуть так, чтобы онемели, прикусили языки. Но Федор Иванович был значительно умнее Сергея Васильевича, он умел держать себя в руках и знал, для чего это нужно — держать себя в руках. К тому же, как ни горько было читать эти стенограммы, каким-то дальним подсознанием он понимал этих ребят и даже признавал за ними право говорить то, что думают, что чувствуют, — право, которым он за долгие годы ни разу не воспользовался. Не то чтобы он лгал все это время, нет, но он ни разу не сказал того, что мучило его в душе и чего нельзя было говорить вслух. А ведь они даже и не думают, что можно, чего нельзя, они говорят, что думают, и все тут. И оттого, что он не мог, а они могут, что ему было нельзя, а им можно, от этого становилось Пирогову грустно.
— Не горячись, Сергей, — сказал он устало и начал утюжить свое лицо.
Тогда Шулецкий снова сел на диван и, как-то обмякнув весь, сказал потерянно:
— И на кой черт нужно было поднимать все это!.. На кой черт…
— Ну и так, как было, Сергей, тоже нельзя.
— А как можно? Не дают же работать.
— А Ямщикову? — спровоцировал Федор Иванович Шулецкого. Он сделал это потому, что лишний раз хотел убедиться в том, к чему пришел в результате тщательного изучения событий. Главную опасность лично для него, Пирогова, представляет не Гвоздев, конечно, не крикливые ораторы из его соратников, а этот тихий, бьющий исподтишка Ямщиков. Федор Иванович из всех бесед, которые провел в последние дни, сделал неожиданное открытие: а вдруг Ямщиков метит на его место? Все остальное после этого открытия передвинулось на второй план. — Дают же работать Ямщикову? — повторил Федор Иванович.
— Ну, скажу я тебе, Федор! Фрукт этот Ямщиков! — быстро отозвался Шулецкий. — Думает на спинах этих сопляков к славе пробраться.
— К власти, — жестко заключил Федор Иванович. И встал и прошелся по кабинету, усмиряя раздражение.
Алексей Петрович был еще в Сибири. В тот день, когда собралась кафедра, он стоял на палубе экспедиционного катера лимнологического музея. Над стеклянной гладью Байкала высоко поднималось небо, воздух был прозрачен, как байкальская вода, и противоположный берег в этом прозрачном воздухе казался совсем близким, только хребты Хамар-Дабана тушевались в мягкой синеве.
Лобачев был далек от всего, что происходило здесь. А здесь заседание вел сам Пирогов.
Иннокентий Семенович Кологрив сидел в сторонке, но самостоятельно, не смешиваясь с другими членами кафедры.
Все уже немного отвыкли от Федора Ивановича, но сам он держался так, будто и не разлучался со своим коллективом. Возможно, это давалось ему с некоторым трудом. Во всяком случае, Пирогов привычно стоял за председательским столом, кожаной рукой придавливая бумаги, а живой рукой с живыми пальцами то и дело оглаживая голый мясистый череп, стаскивая и вновь водружая на свое место очки в пластмассовой оправе. Речь его была спокойной, деловой, местами раздумчивой. Он говорил о решениях съезда, которые должны лечь в основу всей жизни коллектива и которые требовали известной перестройки в учебной, научной и воспитательной работе. В свете этих постановлений он, Пирогов не решился бы отмести все, что было во время так называемых весенних событий.
В этом месте под Иваном Ивановичем Таковым протестующе заскрипел стул.
Пирогов не обратил на это внимания. Он выразил сожаление, что неверные выступления студентов не встретили со стороны преподавателей отпора. В этом месте опять заскрипел стул под Таковым.
— С другой стороны, — сказал Федор Иванович, — я доволен, что из членов профилирующей кафедры никто не заигрывал с молодежью, как это имело место на других кафедрах, где нашлись люди, которые подогревали страсти, своими действиями разжигали конфликт между преподавателями и студентами.
— А вы не деликатничайте, — сказал Таковой. — Называйте фамилии.
— Я думаю, что это ни к чему, — слукавил Федор Иванович.
— Вот и будем темнить, — не успокаивался Таковой. — Все же знают: Ямщиков. И нечего тут темнить.
— А почему Ямщиков? — вмешался аспирант Симакин.
— А вы, товарищ Симакин, не знаете почему — будто не знаете? — недовольно отозвался Таковой.
Федор Иванович снял очки и начал утюжить свое лицо, пережидая возникшую перепалку.
— Может, потому, — сказал аспирант, — что студенты хорошо отзывались о Ямщикове? Так они и Яксаевым довольны, и нашим Лобачевым. Что же, и эти подогревали?
— Вот, вот, давайте либеральничать. У нас это в порядке вещей. Учебный год начался, а Лобачев у нас в Сибири путешествует, в газетки пописывает.
— Лобачев в отпуске.
— Лета ему не хватило!
— Относительно Лобачева, — вмешался наконец Пирогов, — ты не прав, Иван Иванович. Мы должны поощрять такие поездки и таких преподавателей, которые активно работают в печати.
— Вот, вот, — неопределенно огрызнулся Таковой.
— Но мы отвлеклись, товарищи, — сказал Пирогов и перешел к теме своего выступления.
С начала учебного года наконец стала выходить учебная газета. И среди мероприятий, которыми коллектив должен был ответить на решения съезда, а также на справедливые претензии со стороны студентов, среди этих мероприятий в первую очередь Федор Иванович назвал создание печатной газеты. Затем — пересмотр (в который раз!), учебной программы, тематики дипломных работ, семинаров и практикумов, повышение качества лекции и многое другое.
Конечно, Федор Иванович был не прав, сказавши, что никто из преподавателей не решился дать отпор неверным выступлениям на студенческих собраниях. И Кологрив, и Шулецкий, и Таковой непременно бы дали отпор, но они не сделали этого потому, что им не дали говорить, их не хотели слушать. И тем яростней они говорили здесь, на кафедре, хотя это и выглядело немного странно. Странно потому, что никто им не возражал: ни Федор Иванович, ни даже аспирант Симакин…
Почти все члены кафедры, кроме, может быть, старого лаборанта, постоянно жаловались на заседательскую суету, но втайне они любили эту суету. Если старый лаборант после заседания быстренько одевался, натягивал на лысину серую свою кепочку и незаметно, но тотчас же уходил домой, другие собирались в профессорской комнате и долго еще толкли воду в ступе, не наговорившись во время заседания. И сейчас они толкли эту воду в комнате, звонили по телефону, спорили о том, о чем не удалось доспорить на кафедре, гуртовались по двое, по трое. Иван Иванович тоже любил оставаться. Он обычно заполнял тучным телом своим кресло и сидел один, вроде бы и без дела и вроде бы с делом.
Он всегда выглядел немного усталым и оттого еще более важным и не был похож на человека, который сидит без дела, даже если он и на самом деле сидел без дела.
— Зря вы, Иван Иванович, на Лобачева, — сказал аспирант Симакин, остановившись перед креслом. — Все же способный преподаватель. Немного у нас таких.
— Я против Лобачева ничего не имею, — сказал Таковой. — Я против либеральничанья. Вожжи у нас распустили.
— Это верно, — согласился Симакин, потому что и ему, как и всем, после служебных полемик хотелось мира и взаимопонимания: все, мол, мы люди хорошие, порядочные, умеющие ценить друг друга, несмотря на то что иногда и спорим. И хотя оба знали, что все это неправда, продолжали держать себя так, как если бы это действительно было правдой.
— Читал в «Новом мире»? — спросил Иван Иванович, поддавшись возникшей сейчас взаимной доверительности.
— А что там, Иван Иванович?
Иван Иванович заскрипел креслом.
— Почитай, — сказал он и тяжело повернулся к столу, где лежал последний номер учебной газеты. — Обратил внимание? — Иван Иванович раскрыл газету, но в руки ее не взял, оставил раскрытой лежать на столе. — Видишь, как начинают верстать? — ткнул он пальцем в газетную полосу, где заголовок статьи был разбит на три части и вверстан в текст: одна часть сверху, другая внутри полосы, третья внизу.
Симакин молчал и долго смотрел на этот заголовок, но ничего не сказал, потому что ему это нравилось. Таковому же разверстанный по тексту заголовок казался крамольным, казался нарушением принципов партийно-советской печати.
— Ведь так можно до всего дойти! — сказал он с угрозой в неизвестно чей адрес — Ну, критикуй, если хочешь. Но нельзя же вместе с критикой выплескивать и ребенка — идейность нашу.
При всем этом Иван Иванович сидел в кресле несокрушимо, почти полуразвалясь, но не слишком. Словом, сидел так, что каждый, кто взглянул бы на него, мог понять только одно: мне-то ничего, я сижу прочно, но что будет с вами, что будет вообще, если начнут с верстки, а потом дойдут до всего?!
И только в маленьких, заплывших глазах Ивана Ивановича мелко-мелко, почти совсем незаметно, метался страх.
Когда газеты верстались правильно, этого страха у него не было, он уверенно смотрел в будущее, обзаводясь большим семейством. У него была жена с высокими требованиями и семь дочерей, которых он нежно любил, хотя и держал в строгости.
Тогда все было просто и понятно, и Иван Иванович вообще не любил рассуждать о сложностях жизни. Правда, иногда он поддерживал такие разговоры, но про себя думал другое. «Ладно, — думал он, — если вам хочется видеть жизнь сложной и запутанной — пожалуйста. Я-то знаю, что это не так, хотя вы можете и не знать».
Но Иван Иванович заблуждался.
Сегодня Пирогов провел заседание своей кафедры, на завтра было назначено заседание кафедры Павла Степановича Ямщикова. Сейчас Ямщиков сидел в домашнем кабинете и готовил на завтра свое выступление. А Федор Иванович сидел в троллейбусе — персональные машины недавно были отобраны у деканов — и, прикрывая усталые глаза, думал. Между прочим, он думал и о том решении, которое пришло ему в голову здесь, в троллейбусе: на ближайшем ученом совете поставить вопрос об очередном конкурсе, время которому, кстати, подошло. Ученый совет объявит конкурс по некоторым кафедрам. И хотя голосование тайное, Федор Иванович без особого труда сумеет сделать так, что Ямщиков будет большинством голосов забаллотирован и вследствие этого будет отстранен от заведования кафедрой. Что касается дальнейшей судьбы Ямщикова, то об этом Федор Иванович подумает позже.
Павел Степанович, освещенный зеленым светом лампы, писал крупным разборчивым почерком свои тезисы. Студенческая «буза», как по-старинному называл он весенние события, нисколько не сбила его с толку. Напротив. Это как-то взбодрило его, заставило внутренне подтянуться, вспомнить свою молодость, словом, разбудило желание работать лучше, быть откровенней, правдивей перед этими огольцами, которым, как там ни крути, придется передавать все заботы о государстве. Ямщиковы умрут, а им-то жить, двигать дело дальше.
Час назад Павел Степанович напоил чаем и проводил до метро своих дипломников — Виля Гвоздева, Феликса Ковалева, худущего и сутулого гения, и черноглазую Геру Гальперину. После того как он побеседовал с каждым в отдельности, жена Павла Степановича, привыкшая к таким визитам, собрала чай.
— Ты давай, мать, сегодня, варенье, — сказал Ямщиков. — Ребята этого заслужили, первые главы дипломных работ закончили, а главное — хорошие будут дипломы.
Ребята смущались, усиленно стали заниматься чаем, а Ямщиков смотрел на них с легкой усмешкой и говорил:
— Особенно заслуживает варенья Гвоздев, главный бузотер наш. Дельную главу написал. Да и Феликс. Но Феликсу легче, он гений. Да и Гера. Гера просто молодец, умница.
Когда жена Павла Степановича вышла на кухню, он, наклонившись через стол, вполголоса сказал:
— Вы не обижайтесь за комплименты, цену набивал, чтобы варенья получше да побольше принесла. Она, знаете, дураков не любит.
Ребята рассмеялись.
На улице Гвоздев спросил:
— Павел Степанович, вот я все думаю, почему нас не понимают, не хотят понять… некоторые, конечно, отдельные, так сказать, представители…
— А почему, — перебил Ямщиков, — вы ногами топочете? Говорить не даете?
— А мы тоже дураков не любим, — угрюмо ответил Феликс.
— Он прав, — подтвердил Гвоздев.
— Если бы вы спросили меня, — сказал Ямщиков, — почему Чернышевский не хотел понять Каткова, а Катков Чернышевского, я бы ответил. Но вы этого не спросите, потому что знаете это сами. Почему Таковой не хочет понять вас… а он и нас не понимает, он и Двадцатый съезд не хочет понять. Может, совести не хватает, разума, что ли…
Молчавшая всю дорогу Гера вздохнула от каких-то своих переживаний.
— Но ведь, Павел Степанович, — сказала она потом, — у кого есть и совесть и разум, тому жить труднее.
— Во всяком случае, — ответил полушутливо Ямщиков, — по теории разумного эгоизма Николая Гавриловича Чернышевского, быть хорошим выгоднее, чем быть плохим.
— До свиданья, Павел Степанович, постараемся быть разумными эгоистами, — сказал Гвоздев, и ребята стали прощаться.
…Ямщиков писал тезисы, полный новых замыслов и надежд, но его судьба как заведующего кафедрой была уже решена, решена Федором Ивановичем в троллейбусе.
И в этом тоже была сложность жизни, та самая сложность, о которой не хотелось думать Ивану Ивановичу Таковому.
Лобачев вернулся из Сибири и в первые же дни почувствовал разницу между Москвой и этой Сибирью. Самые острые для Москвы события туда, в Сибирь, доходили в ином, как бы ослабленном виде. Уж очень велики пространства, и на этих пространствах жизнь текла устойчивая, размеренная, и любые толчки для нее казались неприметными. Земля была большая, и дыхание у нее было спокойное и глубокое.
Здесь же, в Москве, дыхание учащалось, все становилось уплотненным, собранным в один тугой узел. А круги, расходившиеся от одного события, набегали, накладывались на другие круги, расходившиеся от других событий.
Комсомольское отчетно-выборное собрание. Прежде оно прошло бы незаметно для Лобачева. Сколько их было, этих собраний! Но сегодня на него шли не по долгу службы, не по обязанности, а по какому-то личному чувству, чувству волнующему и даже тревожному. И, как никогда еще, на этом собрании было много взрослых людей, не комсомольцев. Здесь были члены ученого совета, работники вузкома, горкома комсомола. Даже Таковой сидел в президиуме, во втором ряду, между Федором Ивановичем Пироговым и Олегом Валерьяновичем. Весь второй ряд в президиуме и третий были заняты взрослыми. Оказав им такой почет, комсомольцы как бы хотели сказать, что они совсем не те, за кого их стали принимать в последнее время, не противники старшим, а противники старому, не безродные шаркуны и критиканы, а достойные дети своих отцов. Да, так думал Виль Гвоздев и его друзья, так же думали и члены факультетского бюро комсомола. Однако делать все хотелось им по-своему. И если при этом требовалось нарушить то, чего нарушать, по представлениям старших, никак было невозможно, они нарушали.
Нашев, хотя и с партийным выговором, номинально считался еще секретарем факультетского бюро комсомола. Его никто не освобождал от этой должности, никто не выносил на этот счет никаких решений. Однако Нашев на самом деле уже не был комсомольским секретарем, его как бы стихийно и негласно изгнали с этого поста, подвергли, как в далекую старину, жестокому остракизму. Без него готовили отчетное собрание, а доклад поручили члену бюро Игорю Менакяну. Старшие товарищи ничего с этим поделать не смогли. Они ограничились лишь тем, что указали на отдельные места в отчетном докладе и предложили эти места поправить перед тем, как выходить на собрание. Однако поправлено было не все.
Игорь Менакян как автор доклада отдельные положения сумел отстоять и теперь, перед огромной переполненной аудиторией, которая называлась Коммунистической, часто отрывался от текста и своими словами разъяснял то, что скрывалось за скупыми формулировками доклада. Он говорил о культе, о его развращающем влиянии на общество и человека, он противопоставлял культ личности социалистической демократии.
— С этим, — говорил Менакян, — согласны теперь все или почти все. Но как только мы переходим от критики культа мертвого человека к живым проявлениям культа, так нас сразу же хватают за воротник и начинают прорабатывать. Мы отлучили от организации бывшего секретаря Нашева, отлучили за трусость и приспособленчество. Но за это нас не перестают прорабатывать. А ведь мы, комсомольское бюро, хотим работать с партийным бюро в контакте.
Подумать только — в контакте.
Иван Иванович Таковой сидел спокойно, с непроницаемым лицом. Один раз только, когда в прениях вихрастый паренек начал нести ахинею насчет перерождения сталинских кадров, он склонился к уху Олега Валерьяновича и прошептал:
— Это хорошо, что они открыто высказываются, легче будет ориентироваться.
— В каком смысле? — так же шепотом спросил Олег Валерьянович.
Таковой взглянул тогда в глаза Грек-Яксаеву и отвернулся, а про себя подумал: «Не понимает. Такие вещи надо понимать». Но Олег Валерьянович понял его и подумал о нем что-то свое.
После того как выступил представитель горкома комсомола, видимо побывавший не на одном таком собрании, прения разгорелись с еще большим жаром. Смысл выступлений горкомовца сводился к тому, что с разоблачением культа настало время, когда мы можем открыто говорить то, что думаем, и этому надо радоваться.
Тогда взял слово Виль Гвоздев.
— Причина для радости, — сказал он, — есть. И мы радуемся. Но мы только подготовили условия к тому, чтобы сделать шаг вперед. Я, конечно, верю Центральному Комитету, но не может ли случиться так, что мы остановимся на разговорах, на осуждении культа, остановимся на словах. Ведь и новые слова в бесконечном употреблении мы можем лишить подлинного смысла. Все или почти все, что говорил Сталин, было правильно. Но слова его были правильны сами по себе, а в жизни иногда творились неправильные дела под флагом правильных слов. Бюрократизм поведения и мысли может приспособить, приручить и новые слова, которыми заговорили сегодня все. С чего мы начали весной? С разговоров, с очень смелых фраз. Прошла весна, прошло лето, осень кончается, а все остается по-прежнему. По-прежнему процветает декан Пирогов, доценты Таковой и Шулецкий. Федор Иванович с первого курса призывает нас бить в колокола при виде недостатков. Когда же мы начинаем бить в колокола, он заявляет, что мы бьем неправильно, что мы бьем не в те колокола.
В подтверждение своих слов Гвоздев рассказал случай из летней практики. Редактор областной газеты дал задание написать очерк «Большое молоко». Виль отправился в передовой колхоз. В правлении колхоза его снабдили цифрами, которые вызвали у него удивление. Он понимал, что люди, откликнувшись на призывы партии, могут совершить большой скачок, но ему непонятно было, как за один год увеличили удой молока в два раза коровы. Чтобы раскрыть этот секрет, он пошел в поле, где на жнивьях паслось стадо. Пастух слушал молодого корреспондента, покрикивал на коров без всякой надобности, уклонялся от разговора.
— Что же, у вас коровы такие сознательные? — допытывался Виль. — Может, они газеты читают?
— Пока нет, но будут, к этому стремимся, — сказал пастух. Ему надоело отмалчиваться, а может, совестно стало, он взял и открыл Вилю секрет. — По бумагам, — сказал пастух, — у нас сто коров, а пасу сто пятьдесят. Молочко все дают, а раскладывают это молочко на сотню. Полсотни вроде совсем нету, а она, милай, есть, вот она. Для поднятия удоев служит, для обману, значит.
Сначала Виль не поверил и кинулся пересчитывать животных. Все сошлось. По данным правления, их было сто, а тут, в натуре, их было на полсотни больше.
— Это же обман, — сказал Гвоздев.
Пастух согласился.
— Как же так? Что ж, на них закона нет?
— Ты, милай, тальянку видал? — спросил тогда пастух у Виля Гвоздева. — Гармошку видал?
— Ну?
— Вот тебе и ну. Ее сюда ведешь, — пастух как бы растянул мехи, — ладно получается, хорошо. Обратно ведешь, — пастух как бы свел мехи, — опять ладно получается.
Виль поехал в район — там обвинили его в клевете. В обкоме один человек по-отечески посоветовал не ввязываться в это дело. Это большая политика, сказал он.
— Тогда я напишу очерк «Большая политика», — сказал Виль редактору.
— А мы отправим тебя домой с плохой характеристикой, — сказал редактор.
Вернувшись в Москву, Виль поделился всем этим с деканом. Федор Иванович сказал:
— Может, ты, Гвоздев, и прав, но областная газета является органом обкома партии, а раз так, то критиковать обком она не имеет права.
— Вы же сами говорили — бить в колокола.
— Не в те колокола бьешь, Гвоздев…
Рассказав обо всем этом, Виль сделал вывод: главный наш враг сегодня — косность мысли и поведения, под сенью которой могут благополучно существовать ничтожество, подлость и обман.
— Наши руководители, и в первую очередь декан, — сказал в заключение Гвоздев, — не хотят этого понимать. Я считаю, что мы должны обратиться с письмом в ЦК КПСС с просьбой пересмотреть кадры нашего факультета, укрепить его такими людьми, которые смогли бы воспитывать из нас не детей культа, а настоящих, мыслящих граждан.
Еще бы! Продолжительные и бурные аплодисменты.
Словом, говорили о чем угодно, только не о комсомольской работе, не о дисциплине, не об учении. И в один голос твердили о невыполненных весенних требованиях удалить с факультета Пирогова, Такового, Шулецкого и других неспособных преподавателей.
Вышел Олег Валерьянович. Попритихли. Поприслушались. Олег Валерьянович, всегда уверенный в успехе и всегда немножечко артист, посмотрел поверх голов чуть косившими белесыми глазами и начал, как бы раздумывая, размышляя над тем, что же такое происходит. Речь его была отчасти сатирической. Весной даже ему, своему любимцу, комсомольцы не дали бы произнести такую речь. Сейчас накал был уже не тот, и Олега Валерьяновича выслушали молча, не перебивая топотом ног. Но пока длилось его выступление, был положен на нем крест. В течение нескольких минут Олег Валерьянович из предмета поклонения стал предметом презрения сотен юных сердец.
Грек-Яксаев, может быть не подозревая этого, поддавшись раздражению от назойливых студенческих требований, все более и более увлекался сатирическим поворотом своей мысли.
— Они, — говорил Олег Валерьянович о комсомольцах, — готовы головой прошибить стену, биться до последней капли силы и живота своего — но с кем и во имя чего? Весенняя самодеятельность имела на своих знаменах хоть что-то: «нас плохо учат», «мы мало связаны с практикой». С тех пор пересмотрена программа, увеличена практика, создана своя типография, выходит газета. Замечено ли все это выступающими ораторами? Отнюдь нет. Комсомольцы собрались сюда затем, чтобы заявить декану, что он негодный руководитель и нечестный человек, что большинство преподавателей также никуда не годны. Одни и те же разговоры, хотя за лето как-то утерялось существо дела и движение четвертого курса подогревается теперь на остывших углях.
Грек-Яксаев очень выразительно замолчал и стал наливать себе из графина воду. Он налил полный стакан, но не выпил его, а только помочил пересохшие губы.
— Из всех выступлений, — продолжал Олег Валерьянович, — я понял только одно: преподаватели не годятся, и тот, и этот, и декан плох. Все остальное сводилось к сутяжничеству — кто когда кому что сказал, кто откуда и в какое время вышел и почему это важно и так далее. Но простите! Такого рода общественная жизнь была уже описана в русской литературе.
«Опять шарахнулись граждане к колокольне, сбросили с раската Семку и только что хотели спустить туда Ивашку, как были остановлены именитым гражданином Силой Терентьевым Пузановым.
— Атаманы-молодцы! — говорил Пузанов. — Однако ведь мы таким манером всех людишек перебьем, а толку не измыслим!
— Правда! — согласились опомнившиеся атаманы-молодцы.
— Стой! — кричали другие, — а зачем Ивашко галдит? Галдеть разве велено?» — и так далее.
Поначалу еще думалось, что Гвоздев выступает в роли именно гражданина и хочет помочь тут «толк измыслить». Но куда там! Он норовит возглавить деятельность но сбрасыванию неугодных с раската и уже в комиссии заседает.
Так давайте, как было предложено одним оратором, выберем прямо тут, на собрании, комсомольским секретарем товарища Гвоздева, человека честнейшего. И дело с концом! И тогда либо студенчество отложится от факультета и станет жить самостоятельно, упразднив наконец все науки, коллективно простившись с позорным благоразумием, либо честнейший Гвоздев поймет свою ответственность и подумает о своих словах и действиях и не станет искать врагов там, где их нет… Честнейший Гвоздев поймет, что вовсе не он один одержим идеями съезда. Это идеи партии, народа, но для этого нужна зрелость, а политическая зрелость не есть преимущество возраста, она не зависит от возраста, я призываю вас к зрелости. Пора оставить словесную трескотню, совестно ждать скидок на молодость.
Олег Валерьянович снова взял стакан и стал мочить губы, потом немножечко даже отхлебнул, но Коммунистическая аудитория не воспользовалась этой паузой, но ответила ему аплодисментами. Она молчала. Тогда без всякого перехода Грек-Яксаев закончил:
— Сергей Васильевич! Дорогой товарищ Шулецкий! — сказал он, персонально обращаясь с высокой трибуны к Шулецкому, сидевшему в первом ряду аудитории. — Уходили бы вы с факультета. Да, уходили. Я не знаю прежних ваших заслуг, но сейчас вы явно не на своем месте. Уходили бы. Мой вам совет. — И, уже садясь на свое место в президиуме, повторил как бы про себя, вполголоса: — Мой вам совет.
Это было несколько неожиданно. И аудитория беспринципно отозвалась на эти неожиданные слова бурей восторга.
Лобачев боялся, что могут закрыть прения и он не успеет попросить слова. Он сидел не в президиуме, а в том же ряду, где сидел Шулецкий. После поездки в Сибирь Коммунистическая аудитория виделась Лобачеву не сама по себе, не замкнутой в четырех стенах, а как бы одной из бесчисленных живых точек на большой земле. И то, что происходило сейчас в этой одной точке, происходило на всей земле — что-то сдвинулось с места. Общество начинало мыслить.
Все, что видел и пережил Лобачев за последние месяцы, сейчас выстраивалось в его голове как бы в два порядка. На одном были вот эти юнцы и, как это ни странно, вместе с ними — начальник промышленного строительства Пивоваров, даже лысый бухгалтер с иркутской автобазы и даже инженер, что нападал в иркутском ресторане на литературу, ленинградские пареньки на автобусной остановке и вообще вся эта огромная страна Сибирь. На другом порядке — Шулецкий, Иван Иванович Таковой, который сейчас натужно, как бы отчитывая кого-то, говорил с трибуны. А говорил он вот что:
— Мы уже встречались с ними, — швырялся словами Таковой, — тогда они назывались троцкистами. Надо же называть вещи своими именами!
Коммунистическая аудитория, очень долго хранившая выдержку, взорвалась и снова, как весной, топала ногами.
Попросил слова Лобачев. Послал записку в президиум в то время, когда на трибуне появился Шулецкий. Сергей Васильевич говорил о задачах, «поставленных перед нами», о преподавании и подготовке молодых кадров. Ни малейшей тени на лице с розовыми подушечками щек. Это было почти немыслимо, но Сергей Васильевич держался именно так — все, что говорилось о нем, — как горохом о стенку.
Однако он все же сказал.
— Я за критику, — сказал он, будто его критиковали, а не отвергали начисто, — но я за критику деловую, конкретную. На огульную критику я отвечать не могу, я просто не понимаю, чего лично от меня хотят. Укажите конкретно, я учту, подумаю. А так, знаете, странно…
Сергей Васильевич с недоумением пожал плечами и абсолютно невинным сошел с трибуны.
Лобачев подумал о Шулецком: «Натренированный. Живучий». Он и не подозревал, что Сергей Васильевич понимал все — и что происходило, и чего хотят от него лично. Может быть, сегодня ночью у него будет сердечный приступ.
В том же примерно духе держался и Федор Иванович Пирогов. Правда, несколько ловчей и поумнее, чем Шулецкий. Федор Иванович выразил сожаление, что весной ему пришлось лежать в больнице, но зато теперь он твердо обещал изучить все полезное из того, что было тогда и что происходит сейчас, и неотложно принять необходимые меры.
— Партия дает нам пример, — сказал Федор Иванович, — как надо перестраиваться и перестраивать свою работу. И мы должны крепко над этим подумать.
Лобачеву дали слово после двух шумных студентов, которых он не слушал, потому что обдумывал свою речь. Он еще не все обдумал, а председатель собрания уже объявил его фамилию. Когда Лобачев поднялся на трибуну, он еще не знал, с чего начинать, поэтому сначала посмотрел на огромную Коммунистическую аудиторию, потом выпил воду, оставшуюся еще от Олега Валерьяновича, и уж потом сказал.
— Это не тот случай, — сказал Алексей Петрович, — когда можно признаться: «мне все это нравится» или «мне все это не правится». И тем не менее, после долгих размышлений еще тогда, весной, и в поездке по Сибири, и после поездки, я должен признаться: мне все это нравится.
Алексей Петрович еще ничего не сказал о том, что ему нравится, а Комаудитория поняла его и отозвалась одобрительным гулом, даже в одном углу жиденько ударили в ладошки.
— Почему? — спросил Лобачев. — А потому, что иначе дальше жить нельзя. В самом деле, человека, который один думал и решал за всех, теперь уже нет, и мы должны думать и решать теперь сами, все вместе. Но это же не просто. Мы как-то отвыкли от этого. И даже если не отвыкли, все равно это очень сложно — думать и правильно решать самим. Даже в объеме нашего коллектива весенние события показывают нам — как это сложно. Некоторым весенние события и нынешнее собрание не нравится. Они потрясены и возмущены всем этим. Попробуем стать на их сторону. Что бы им хотелось сделать? Задушить так называемое движение четвертого курса, заставить молчать Гвоздева, заставить молчать всех остальных. Чтобы было тихо, чтобы ничто не мешало работе, привычному течению жизни. В то же время они не против Двадцатого съезда, наоборот — согласны с ним. Но они понимают. Двадцатый съезд как осуждение Сталина, не больше. Но ведь его уже нет, а недобрый след, оставленный им в нашем сознании, — живет. Значит, правильно говорили тут, что искоренять надо не культ мертвого человека, а живые остатки этого культа. И когда неопытные ребята, но ребята наши, советские, комсомольцы, начинают горячиться и думать над тем, как это сделать, — а думают и горячатся они во многом неправильно, и это вполне естественно, — тут мы начинаем обзывать их, проводить аналогии, готовы гнать их с факультета. Предположим, что всего этого мы добьемся. Тогда будет тихо, спокойно. Но ведь нам партия сказала с трибуны съезда: по-старому, как было раньше, жить нельзя, надо восстанавливать ленинские нормы. А кто из нас в точности знает, как восстановить эти нормы, скажем, у нас на факультете? Каждый, кто выступает, думает, что он знает. И каждый говорит свое. Найдем ли мы истину? Найдем. А пока ищем. И мне лично не страшно, что говорят здесь комсомольцы, что говорит Гвоздев. Мне нравится, что мы ищем, что мы думаем. И думаем вслух.
Теперь уже вся Комаудитория ударила в ладоши. Но Алексей Петрович предупредил их.
— Вы рано, — предупредил Алексей Петрович, — аплодируете. Сейчас мне тоже хотелось бы немножечко поорать на вас, это стало модным в последнее время. Хотелось бы взять и вашу сторону и посмотреть, куда все это идет. Меня, как и всякого человека, если он не полный дурак, трогает ваш энтузиазм, трогает то, что вы острее стариков чувствуете время, но когда вы начинаете кричать и вместе с культом сбрасываете всех тех, кто жил в условиях культа, — тогда, доводя логически вашу страсть до конца, я думаю: в условиях культа пострадала, может быть, лучшая часть нашей интеллигенции, теперь же, по вашей логике, надо извести остальную часть оставшихся в живых ваших отцов. Мне нравится, что вы кричите, но мне хотелось бы, чтобы все не забывали, куда это ведет. Тогда и кричать вы будете немного по-другому.
— Лобачев стоит на позициях централизма, — сказал с места Таковой. — Ни вашим ни нашим. Он хочет примирить всех со всеми.
— А вы? — спросил Алексей Петрович. — Хотите разжечь страсти? Борьбу? Но с кем? С вашими сыновьями? С комсомольцами? Вы считаете, что в этом разжигании и состоит долг коммуниста?
— Демагогия! — ответил Таковой и тяжело поднялся на трибуну. — В нашем обществе нет и не должно быть конфликта между поколениями. И незачем Лобачеву искусственно раздувать эту проблему.
Алексей Петрович, спокойно выслушав Такового, ответил:
— Конфликта между поколениями, может быть, и нет, — ответил Лобачев, — но поколения есть. И отменить это невозможно. Всегда было и всегда будет так: одно поколение сменяется другим. Кроме социологии есть еще биология, есть возраст, есть молодость и есть старость. Когда Эйнштейн сделал свое известное открытие, ему было годиков двадцать пять или двадцать шесть, но дело своей жизни он уже успел сделать и тогда уже записал в своем дневнике: «Я приближаюсь к неподвижному и бесплодному возрасту, когда жалуются на революционный дух молодых». Тут есть над чем подумать, — сказал Лобачев.
Не считаясь ни с уставом, ни с тем, что Олег Валерьянович в своей сатирической речи иронизировал по поводу предложения избрать секретарем Виля Гвоздева, тут же, на собрании, комсомольцы так и поступили. Они избрали своим секретарем Виля Гвоздева.
Проводив Тамару после собрания, Виль вернулся домой во втором часу ночи. Сейчас он спал в своей комнате, которую еще до сих пор домашние называли детской. Отец Виля, Степан Игнатьевич Гвоздев, вставал по расписанию — ровно в шесть. Вставал, делал армейскую зарядку, умывался и со стаканом чая уходил к себе в кабинет. Перед завтраком — в восемь ноль-ноль — он успевал сделать все, что намечал на эти часы заранее. Сегодня на его настольном календаре было записано два пункта: под номером первым — прочитать и продумать статью из «Красной звезды», под номером вторым — поговорить с сыном по вопросу его женитьбы.
Степан Игнатьевич был еще незнаком с Тамарой.
Его частые разъезды по воинским частям оставляли для семейной жизни немного времени. С Вилем общался он редко и как-то не заметил, что тот уже вырос, оказался взрослым пареньком и через год оканчивает университет. Зато мать, Тамара Марковна, не знала почти никаких забот, кроме забот о сыне. Разные девчонки приходили к Вилю домой, и Тамара Марковна знала, что все эти девчонки или школьные еще, или университетские товарищи, но когда пришла в дом Тамара — она была далеко не лучшая из девчонок, — Тамара Марковна в первую же минуту поняла, что это она, та самая она, которую всякая мать, имеющая сына, все время ждет и все время немножечко боится ее внезапного появления.
— Познакомься, мама, — сказал Виль в тот первый раз, — это Тамарка.
И когда Тамара Марковна пожала немного растерянно Тамаркину руку, Виль сказал то самое, чего она ждала.
— Мы с ней поженимся, мама, — сказал Виль.
Тамара Марковна осторожно подняла на Тамарку опечаленные глаза и ничего не сказала. А Тамарка все улыбалась, была почему-то уверена, что Вилькина мама должна радоваться Вилькиным словам так же, как и она сама. Но когда увидела опечаленные глаза, спросила счастливым голосом:
— А что, разве это нехорошо, Тамара Марковна?
Она спросила таким счастливым голосом, что сердце Тамары Марковны не выдержало. Оно уже любило эту Тамарку, но ему было все-таки грустно.
— Почему же нехорошо, доченька, хорошо.
— И моя мама говорит, что хорошо, — счастливым голосом сказала Тамарка.
Потом, когда Виль остался один, Тамара Марковна сказала ему:
— Уж очень рыженькая она, сынок.
— Зато, мама, зовут ее, как и тебя, Тамарой.
Тамара Марковна ни с того ни с сего заплакала. Вернее, она стояла посреди комнаты, смотрела на сына и молчала, а слезы сами заполнили ее глаза и стали скатываться по бледному лицу.
— Мама плачет, а плакать ей совсем незачем, — сказал бодренько Виль, подошел к Тамаре Марковне, и погладил ее по голове, и поцеловал ее в голову.
Позже Тамара Марковна сказала мужу, и на его настольном календаре появилась запись под номером вторым: «Поговорить с сыном по вопросу его женитьбы».
Степан Игнатьевич проработал статью из «Красной звезды», допил остывший чай и попросил жену разбудить сына.
— Может, ты отложишь, отец? — попросила Тамара Марковна. — Он поздно лег.
— А почему поздно?
— У них собрание было. Виля секретарем выбрали, секретарем всего факультета. Пускай поспит.
— Разбуди его, — сказал Степан Игнатьевич. — Отложить я не могу.
Тамара Марковна прошла в детскую, присела на Вилькиной кровати, сначала провела рукой по его голове, а потом тихонечко позвала:
— Сынок, вставай.
Виль открыл глаза.
— Вставай, сынок, отец вызывает.
Виль поднялся, поцеловал мать. Потом на ходу сделал две-три фигуры из утренней гимнастики и пошел умываться.
Через пять минут, одетый, причесанный, Виль открыл дверь кабинета.
— Можно, папа?
Степан Игнатьевич разрешил сыну войти.
— Садись, Виль, я должен поговорить с тобой, потому что сегодня уезжаю.
— Я слушаю, папа.
Степан Игнатьевич прошелся по кабинету.
— Это хорошо, — сказал он, — что тебя избрали комсомольцы своим вожаком. Это я ценю. Но ты неверно планируешь свою жизнь. Этого я не ценю.
— В каком смысле, папа? — спросил Виль, не понимая, о чем говорит отец.
Степан Игнатьевич остановился перед Вилем, застегнул верхнюю пуговицу пижамы и строго посмотрел на сына.
— В смысле твоей женитьбы, — ответил Степан Игнатьевич.
— Я этого не планировал, папа.
— Значит, мать говорит неправду?
— Правду, — сказал Виль.
— Об этом я и говорю. Неправильно планируешь свою жизнь.
— Это не планируют, — возразил Виль.
— То есть?
— А ты, папа, планировал свою женитьбу?
— Ты неправильно разговариваешь с отцом. Этого я не ценю. — Степан Игнатьевич снова прошелся по кабинету и потом сказал: — Запомни и усвой: сначала надо получить диплом, потом стать на ноги, то есть занять место в обществе, и только потом планировать женитьбу.
— Так, как говоришь ты, папа, я жить не могу. — Помолчал немного и прибавил: — И не хочу.
— Ты разучился разговаривать с отцом. Иди.
— Я хочу, чтобы ты понял, папа…
— Иди.
Виль поднялся и тихонько вышел из кабинета.
— Петрович, спишь? — спросила телефонная трубка голосом Олега Валерьяновича.
— Нет, а что? — спросил трубку Лобачев.
— Подышим?
— Иду, — сказал Алексей Петрович. Тихо, чтобы не разбудить домашних, Лобачев оделся, почти бесшумно открыл дверь и спустился по лестнице. Было далеко за полночь, и лифт в их доме не работал. На улице по черному голому асфальту ветер гонял поземку. Скоро зима.
— Петрович!
Лобачев обернулся на голос, поравнялся с черной фигурой. У нее был поднят воротник. Лобачев тоже поднял воротник. Когда они завернули под каменную арку, промозглый ветер кинулся опять им навстречу. Куда бы они ни сворачивали, ветер все время бил им в лицо. Казалось, что дул он сразу со всех четырех сторон. Скупая серая поземка змеилась вокруг огромного четырнадцатиэтажного дома.
— Роза ветров, — сказал Алексей Петрович. — Ты знаешь, Олег, московская роза ветров определяется здесь, на Ленинских горах.
— Да, да, роза. Как ты думаешь, чем это все кончится?
— В Венгрии?
— Да, в Венгрии. Или там все уже кончилось?
— Думаю, что нет, — сказал Алексей Петрович, — народ еще не сказал свое слово.
— А ты думаешь — скажет? Думаешь, в Венгрии еще есть опора?
— В народе всегда есть опора. В одном признаюсь тебе по секрету: третьей мировой не будет никогда.
Олег Валерьянович остановился, исподлобья посмотрел на Лобачева:
— Ты это серьезно?
— Серьезно и по секрету.
Они пошли молча. Мела скупая поземка. Серый сухой снежок набивался в трещинах, в уголках, откуда не мог выдуть его никакой ветер.
— Роза ветров, — сказал про себя Грек-Яксаев. Помолчал и спросил: — Чего молчишь, Петрович?
Лобачев не нашел что ответить.
— Ты прав, — опять сказал Олег Валерьянович. — Помолчать есть о чем. Меня, знаешь, стали раздражать эти мальчишки. Не по чину берут. Не заработали права. Не согласен?
— Нет, — отозвался Лобачев.
— Ну, извини меня, да, извини.
— Право думать дается человеку от рождения.
— Нет, ты извини. Ты прости меня, пожалуйста, я имею право, я заработал его на войне, и ты заработал его на войне. Я могу слушать тебя, если ты и не прав, даже если ты говоришь глупости. Но я не могу слушать их. Они замахиваются на то, чему не знают цены, потому что не пролили за это ни капли пота, ни капли крови.
— Ну и заставь их молиться на тебя. Они же в этом не виноваты.
— А я их в этом и не обвиняю. Я только не хочу слушать, когда они начинают учить нас жить.
— Они хотят разобраться, как им самим жить…
— Ты меня извини… Ну, пожалей их, да, пожалей. И Менакяна пожалей. Может, неправильно исключили его из кандидатов?
— Райком не утвердит исключения.
— Да… Роза ветров… А я думаю — утвердит.
Партийное бюро исключило Игоря Менакяна из кандидатов в члены партии. Поводом для этого был его доклад на комсомольском собрании. Менакян не учел замечаний и рекомендаций бюро и сохранил в докладе грубейшие политические ошибки. Главное, в чем был он обвинен — это авангардизм, отстаивание независимости комсомола от партии. Менакян призывал работать в контакте с партийным бюро, в контакте, но не под руководством. Никакие оправдания, ссылки на неточность и случайность формулировки не помогли. Исключило его старое бюро закрытым порядком, без обсуждения на собрании. Новое бюро, избранное несколько дней назад, должно теперь представлять дело Менакяна райкому. Членами нового бюро были избраны Олег Валерьянович и Лобачев. От секретарства и Грек-Яксаев и Лобачев отказались, выбрали молодую преподавательницу Антонину Викторовну. Лобачев стал ее заместителем по оргработе, Грек-Яксаев — по агитации и пропаганде.
— Ты знаешь, о чем я думаю, — сказал Олег Валерьянович после долгой паузы. — Никогда еще, во всяком случае за последние двадцать лет, в нашей стране не думали так по-разному об одном и том же. Тебя не тревожит это? Даже вот мы с тобой думаем по-разному. Что ни человек — то мнение. Не разъехались бы людишки.
— Лично я раньше не думал вообще, — признался Лобачев. — Я только верил. И не обсуждал свою веру. И не терпел, когда обсуждали эту веру другие.
— Ты в этом смысле? Но теперь-то не страшно?
— Не страшно. О главном думают все одинаково.
— И Менакян, и Гвоздев?
— И они, — ответил Алексей Петрович.
— Ты знаешь, — остановился Олег Валерьянович, — роза-то не шутит, пробирает до костей. — Он поежился, поправил поднятый воротник. — На эту бы розу поллитровку, и было бы в самый раз.
Мысль эта явилась Олегу Валерьяновичу потому, наверно, что к дому подошел грузовик и остановился перед служебным входом в магазин. Продукты подвозят, — значит, утро скоро. Рабочие открыли борт и стали разгружать. Распоряжался разгрузкой завмаг.
«Человек же он или не человек? — сказал про себя Олег Валерьянович и отправился к машине. Вернулся ни с чем. — Не человек», — мрачно наложил он свою резолюцию.
Выручил постовой, которого привлек сюда шум грузовика, голоса людей. Олег Валерьянович поздоровался и сразу стал жаловаться.
— Есть же люди в наш век, — стал жаловаться Грек-Яксаев. — Хоть ты околей на месте, не помогут. Как считаешь, старшина? Можно околеть?
Старшина по-хорошему улыбнулся и уточнил для порядка:
— С этого, что ль, дома?
— С этого, — ответил Олег Валерьянович. — Вышли, беседуем, и чего-то, понимаешь, не хватает. Холодно.
Старшина опять по-хорошему улыбнулся:
— Нынче все беседуют. Давай-ка деньги.
— Сразу видно: человек интеллигентный, — обрадовался Олег Валерьянович и подал деньги.
Через пять минут старшина вернулся с поллитровкой и даже со стаканом. Сам выпить отказался: на службе и так далее. И даже замахал руками.
— Ты не гоношись, старшина, — сказал Олег Валерьянович. — Погрейся.
Старшина сдался. Разговорились.
Машина была уже разгружена. Внутри магазина, в директорском кабинете, горел свет, оформлялись документы. Подошел грузчик. Он закурил, молча принял предложенный ему стакан, выпил и молча продолжал курить. В разговор не вступал. А говорили о том о сем, о Сталине, о том, кому живется весело сегодня на Руси. Олег Валерьянович взглянул на грузчика и сказал:
— Рабочий класс, — сказал он, — молчит.
Грузчик не отозвался и на этот раз. Тогда Грек-Яксаев обратился к нему с прямым вопросом: что и как думают работяги.
— Разное, — ответил грузчик.
— Но у вас лично, — допытывался Олег Валерьянович, — у вас есть свой взгляд? Свое отношение ко всему этому — вообще ко всем нашим делам?
Грузчик курил и думал, а Грек-Яксаев, Лобачев и старшина ждали.
— Ну, есть у вас взгляд? — наваливался Олег Валерьянович.
— Пока ишшо вче́рне, — ответил грузчик.
Олег Валерьянович радостно, с раскатом рассмеялся. Потом повторил как бы про себя, уже без смеха:
— Пока ишшо вче́рне…
И задумался.
Лобачев и Игорь Менакян сидели в приемной первого секретаря райкома партии и ждали вызова. Ехали сюда в неловком молчании и сейчас сидели в просторной квадратной комнате молча. Алексей Петрович, как заместитель по оргработе, должен был присутствовать при разборе персонального дела Игоря на бюро райкома. В дороге и здесь, в приемной, он чувствовал себя неловко, как бы виноватым перед Менакяном, хотя ни в чем перед ним не был виноват. Не виноват, но неловкость не проходила. Может, потому, что не Менакян сопровождал его, а все же он, Лобачев, сопровождал Менакяна и вот доставил его в эту приемную, где сидела у самой двери кабинета непроницаемая секретарша, а за двухслойными дверями, обитыми искусственной кожей, заседало бюро.
Лобачев немного робел. В этом отношении он был человеком не обтертым еще: мало приходилось общаться с начальственными лицами. Даже перед Федором Ивановичем Пироговым, к которому давно привык и запросто входил в кабинет, даже перед Федором Ивановичем, если они долго не виделись, Лобачев немножечко робел. Правда, в первые только минуты. В последующие минуты опять привыкал и чувствовал себя просто.
Здесь же, в райкоме, эта унизительная робость опять овладела им. Видно, теперь уже не вылечиться от этой болезни. А есть же, наверно, люди, которые, возможно, робеют и перед ним, перед Алексеем Петровичем. Тот же Игорь Менакян, возможно, робеет сейчас перед ним.
И от неловкости перед Менакяном и от этой противной робости на душе у Лобачева было нехорошо, гадко.
Ни одного слова, ни одного звука не было слышно из-за тех дверей, а там заседали люди, горячились, наверно, спорили, может быть, именно сейчас решали очень важные дела.
Потом послышался тихий-тихий звоночек. Секретарша отложила бумаги, прошла за двухслойную дверь и тут же вернулась обратно.
— Пройдите, товарищи, — сказала она без улыбки.
И Лобачев с Игорем вошли.
Окна кабинета были справа, а длинный стол, по обе стороны которого сидели члены бюро, стоял слева, у глухой стены. Первый секретарь сидел за отдельным столом, который как бы прикрывал собой с одного конца длинный стол. У первого секретаря лицо было живое, с энергией, но невзрачное, не внушающее ни особого уважения, ни тем более неприязни. Среднее лицо. Почти все, кто сидел по обе стороны длинного стола, по угадываемым в них достоинствам, а может, даже и недостаткам, были гораздо значительнее первого секретаря. Кто по лобастой голове, кто по осанке, кто по взгляду, а кто и вовсе непонятно по чему, но все они выглядели гораздо значительнее первого секретаря. Все они сидели боком к первому секретарю и как бы независимо от него, и все же головы их были чуть-чуть, почти незаметно, повернуты к нему, а сами они, несмотря на свою значительность, в сравнении с ним были в чем-то едва уловимом все же вторичны.
С этим неясным и почти мгновенным ощущением Лобачев, после того как поздоровался и после того как первый секретарь скупым жестом пригласил садиться, сел в отдалении, почти у самых окон. Игорь сел в конце длинного стола, на свободный, приготовленный для него стул.
Моложавый, хорошо ухоженный человек поднялся и открыл папку с делом Менакяна. Кратко, по-деловому он ознакомил присутствовавших с содержанием папки. Биографию, характеристику, а также доклад Менакяна на комсомольском собрании он пересказал своими словами — пересказал умело и довольно точно. Решение партийного бюро факультета и подтверждающее решение парткома он зачитал полностью, как были эти решения сформулированы на бумаге.
Началось обсуждение.
Игорь сидел с опущенной головой. Черные волосы его, жесткие, как у китайца, закрывали лоб и глаза, нельзя было увидеть, о чем он думал в эту минуту. Когда кто-нибудь из райкомовцев бросал особенно резкие и несправедливые слова, Игорь поднимал голову и с укором смотрел на своего обвинителя.
— Гнать таких из партии, — говорил лобастый член бюро. — Партия не жалеет сил, строит для них светлое будущее, а они, — лобастый свирепо взглянул на Игоря, — а они — страшно подумать! — поднимают против партии руку. Надо бить по таким рукам.
Среди членов бюро была женщина, грудастая, в мужском пиджаке и с мужским голосом. Она говорила зло и в то же время трогательно.
— Павка Корчагин, Матросов, — говорила она трогательно и зло, — были моложе тебя, Менакян. Но они во имя партии, во имя народа не жалели своих жизней. А Зоя?! Ты подумал о Зое Космодемьянской? Нет, не подумал, тебе плевать на ее подвиг, на ее светлую память. Разве я не права?
— Нет, вы не нравы, — глухо отозвался Игорь, — и не имеете права говорить такие гадости.
Все зашевелились, а женщина преодолела что-то в себе и сказала с убийственной сдержанностью:
— К тому же еще он и вести себя не умеет. Кто его родители? — обратилась она к человеку с папкой.
Тот повторил: отец и мать Менакяна погибли на войне.
— Кто же воспитал тебя вот таким? — спросила тогда женщина самого Игоря.
— Детский дом, — ответил Игорь.
— Это и заметно. Я, товарищи члены бюро, за исключение, — сказала она басом и отвернулась от Менакяна.
Каждый из обвинителей, в меру своих способностей, находил тяжелые слова и бросал их в адрес Игоря. Но были и другие мнения. Грузный и совсем седой человек отнесся к Игорю сочувственно. Он не оправдывал его, но и не орал на него, он говорил об ошибках Менакяна, которые, по его мнению, можно понять. Выговора, по мнению этого человека, было бы достаточно, чтобы Менакян сумел продумать все хорошенько и сделать для себя выводы на будущее. С грузным и седым человеком согласился другой, в пенсне, а молодая энергичная женщина заявила, что она вообще не видит во всем этом деле никакого «состава преступления».
Люди, разбиравшие дело Менакяна, были строгими и серьезными. Говорили не по мелочам, не придирались к неточностям, даже «работать в контакте» помянули мельком, но помянули все же… Алексей Петрович других людей и не ожидал увидеть здесь. И все же он не мог предполагать, что этот разбор будет настолько строгим и, как ему казалось теперь, безжалостным. И когда первый секретарь обратился к Лобачеву, не имеет ли тот что-нибудь сказать по существу дела, Алексей Петрович растерялся. Он встал и от растерянности пожал плечами.
— Вам нечего сказать? — спросил первый секретарь. — У вас нет своего собственного мнения?
Тогда Алексей Петрович глухо и несмело ответил:
— Мое мнение не совпадает с мнением большинства здесь выступавших.
Члены бюро переглянулись между собой и все вместе посмотрели на первого секретаря. Тот, в свою очередь, оживился, даже подался немного в сторону Лобачева. Он немного склонился в сторону Лобачева и спросил:
— В чем именно не совпадает?
— Во всем, — чуть посмелее ответил Алексей Петрович. — Я не вижу, — добавил он, — ничего серьезного в этом деле, не вижу и большой вины за Менакяном.
— Видите только малую вину?
— Никакой, — совсем тихо ответил Алексей Петрович.
Первый секретарь занял прежнее положение в кресле, а члены бюро загомонили. В их гомоне почувствовал Алексей Петрович раздражение тех, кто требовал строго наказать Менакяна.
— Возмутительно! — сказал лобастый член бюро. — Посылают своего представителя совершенно неподготовленным.
— Надо специальным пунктом, — сказала женщина, — указать на это. Вы что же, — обратилась она к Алексею Петровичу, — не согласны с решением своего бюро?
— Решение было вынесено прежним составом бюро, — ответил Лобачев.
— Но вы читали доклад Менакяна? — спросила женщина.
— Нет, я его слушал, — ответил Алексей Петрович.
— Вот видите, — сказала она своим коллегам и первому секретарю. — Отметить специальным пунктом. — Потом снова к Лобачеву: — Значит, слушали и ничего не услышали? Так?
— Это разговор большой, — сказал Алексей Петрович, втайне удивляясь и радуясь своей смелости. — Если же ответить коротко, то я действительно ничего такого, о чем вы здесь говорили, не услышал в докладе, потому что ничего такого там нет. Об этом правильно сказал здесь один из товарищей.
Молодая женщина что-то пошептала своему соседу. Тот согласно покивал головой. А первый секретарь попросил Лобачева сесть. Потом, обратившись к членам бюро, сказал, как бы подводя итог:
— Я думаю, — сказал он, — члены бюро не будут возражать, если мы ограничимся внушением товарищу Менакяну. Человек он молодой, коммунист — тем более молодой, кандидат еще, думаю, на всю жизнь запомнит, что комсомол работает под руководством партии, а не просто в контакте с ней… А у товарища Менакяна вся жизнь впереди. И не в наших интересах ломать эту жизнь. Как вы считаете, товарищ Лобачев?
Алексей Петрович почувствовал, как из глубины быстро-быстро подкатил к самому горлу горячий ком, и, если бы сию минуту заставили его что-то сказать, он бы не смог выговорить ни одного слова, мешал этот горячий ком. Но его никто говорить не заставил. Лобачев посмотрел в сторону первого секретаря. Взгляд Алексея Петровича пересек огромное пространство кабинета и встретился со взглядом первого секретаря. И только тут Лобачев увидел его глаза — на незначительном лице они были глубокими и спокойными. Лобачеву теперь показалось, что эти глаза знали что-то такое, чего не знал ни сам Лобачев, ни даже те, кто сидели за длинным столом. И самый незначительный из всех, первый секретарь, вдруг стал самым значительным, и более того — из никакого, из среднего, он вдруг, как только заговорил, стал таким, перед которым можно было преклоняться.
— А решение парткома об исключении Менакяна из кандидатов партии, — продолжал свое заключительное слово секретарь, — мы отменим как необоснованное и поспешное, продиктованное растерянностью товарищей, я бы сказал даже — паникой перед живыми процессами нашей обыкновенной живой жизни. Нет возражений?
Члены бюро угрюмо промолчали. Игорь оглянулся на Алексея Петровича и быстро опустил голову снова, но теперь уже от смущения.
— Значит, не будет возражений? Принимается единогласно.
За длинным столом опять промолчали, потом немножечко задвигали стульями, как бы усаживаясь поудобней. Правда, некоторые из них посматривали на Игоря уже иными глазами: мы можем и наказать со всей суровостью, но можем и пожалеть. Вот так!
Лобачев понимал, что всю обратную дорогу Игорь будет говорить всякие такие слова, будет делиться переживаниями и опять же будет благодарить. Поэтому и еще потому, что хотелось остаться наедине с самим собой, Алексей Петрович, как только они оказались на улице, сослался на срочные дела и быстренько попрощался с Менакяном.
Шел он по ветреной послепраздничной улице, с которой не успели еще снять ноябрьских украшений. Деловито фыркали автомобили, буднично шли по тротуарам люди, буднично и озабоченно стояли они на автобусных остановках. И никто из них, наверное, не думал сейчас о том, о чем думал Алексей Петрович, потому что ни у одного из них не стояли перед глазами те, что остались там, в здании райкома, за длинным столом, который был как бы прикрыт рабочим столом первого секретаря. Возможно, в эту минуту в кабинете секретаря шел спор. А может быть, никакого спора и не было. Не это занимало сейчас Лобачева. Его занимал первый секретарь.
В который раз уже Алексей Петрович убеждался в одном и том же: за никакой, по сути дела, внешностью открывается вдруг человек, доброе сердце, чистый разум и воля. Лобачев готов был приписать первому секретарю все качества, какие хотелось бы видеть ему в человеке, хотя приписывать тут ничего не надо, секретарь действительно был достойным уважения. Это уже не личный, это общий вопрос: каким должен быть первый секретарь. В его лице люди видят партию, стоящую у власти. А власть — это сила, и эту силу не с чем сравнить. В руках глупца или негодяя она может принести народу неисчислимые беды, в руках справедливого и умного человека она приносит неисчислимые блага.
Да, первый секретарь не имеет права быть всяким человеком. А всякий человек, скажем, и дурной, и неумный? Может ли он оказаться первым секретарем? Лобачев задумался. А в самом деле, может оказаться? По идее, по законам чистого разума — не может, не должен. А в жизни? Все равно — не может, не должен.
Лобачев невольно оглянулся вокруг и сразу же сообразил, что шел совсем не туда, в другую сторону. Он торопливо закурил и повернул назад, к автобусной остановке. Благо, что она была недалеко.
Пирогов встретил Павла Степановича Ямщикова дружелюбно.
— Павел Степанович?! Заходите, — сказал Пирогов и поднялся и стоя стал ждать, пока Павел Степанович подходил к столу. Подошедший Ямщиков сдержанно и сухо поздоровался. Они стояли друг против друга, разделенные письменным столом. Федор Иванович решился было протянуть левую свою руку, но тут же на всякий случай передумал: а вдруг Ямщиков не примет руки. Павел Степанович своей руки также не подал, поэтому, постоявши немного, Федор Иванович сказал: «Добрый день» — и сел.
— Садитесь, Павел Степанович, — сказал он уже сидя и взялся подписывать какую-то бумагу. — Одну минуточку.
Павел Степанович опустился в кожаное кресло, вынул платок и стал протирать глаза, потом посморкался немного и опять протер глаза. Ему надо было что-то сделать со своим лицом. Побитое долгими и нелегкими годами и в детстве еще перенесенной оспой, оно совсем осунулось и потемнело за эти три дня.
О результатах голосования по конкурсу Павел Степанович узнал дома, ему позвонил секретарь конкурсной комиссии. Результаты были отрицательные, по конкурсу Павел Степанович не прошел. Пирогов добился этого без особого труда, безо всякого нажима. Ему даже не в чем было себя упрекнуть. Просто члены комиссии поняли его правильно и сделали свое дело. Павел Степанович Ямщиков в результате тайного голосования — о это тайное голосование! — автоматически перестал быть заведующим кафедрой. К тому же оказалось, что кафедра не имеет и свободной доцентской ставки, даже преподавательской ставки на кафедре не было. Ямщиков оказался выброшенным за борт. Когда позвонил ему секретарь конкурсной комиссии, Павел Степанович в первую минуту принял эту весть спокойно, как бы даже безучастно. Обычным, немного охрипшим голосом ответил секретарю какими-то словами, теперь он и не вспомнит, какими словами он ответил секретарю, и положил трубку. А когда положил трубку, почувствовал слабость в ногах, а потом и во всем теле. Он присел возле телефона и ощутил каждой клеткой, как весть, только что переданная по телефону, стала быстро-быстро заполнять все его тело. Не мозг и не сердце, а все тело. Сначала Павел Степанович решил было успокоить себя мыслью: «Ну и что, уйду на пенсию. Надо же когда-нибудь уходить на пенсию…» Но это не принесло облегчения. Сама по себе мысль была правильной и уместной и должна была бы успокоить и освежить обмякшее вдруг тело, но она почему-то не успокоила и не освежила. Напротив, Павел Степанович понял, что даже подняться со стула самостоятельно он уже не сможет. Тогда он тихонько позвал из другой комнаты жену.
— Что-то плохо мне, — сказал он, — помоги прилечь.
Павел Степанович пролежал трое суток, иногда забываясь и засыпая ненадолго. Последнюю же ночь спал хорошо, крепко, а утром поднялся на ноги. Силы восстановились, но лицо, побитое в детстве оспой, потемнело и осунулось. Это бывает со всеми так. Живет человек, почти не меняясь, в одной поре — год, два, десять — и все такой же. Потом — бац, что-то сломалось, или даже не сломалось, а как бы осело внутри, и человек входит в новое качество, становится другим. Пожилой становится стариком. У Павла Степановича это самое «бац» случилось в три дня. Когда он встал на ноги и увидел себя в зеркале, сразу понял, что перешел в новое качество, то есть стал стариком. Это было горько и непривычно. Все время хотелось что-то такое сделать с лицом. Может, потереть его, чтобы оно стало прежним, но прежним оно, увы, уже никогда не станет.
Сидя сейчас в глубоком кожаном кресле, пока подписывал Пирогов какую-то бумагу, Павел Степанович опять почувствовал, что ему необходимо что-то сделать со своим лицом. Он вынул платок, протер глаза, потом посморкался немного и снова протер глаза. Очень ему не хотелось, чтобы Пирогов заметил, какое у него уже другое лицо.
Пирогов подписал бумагу, отодвинул ее в сторону и доброжелательно обратился к Ямщикову.
Однако же очков не снял и не положил их перед собой кверху оглобельками, как делал всегда, приготавливаясь к беседе.
— Хорошо, что зашли, — сказал Пирогов с искренним участием. — Надо потолковать.
— О чем? — тихо, но почти с вызовом спросил Павел Степанович.
— Ну как же, Павел Степанович! После этого конкурса, будь он неладен, надо что-то придумать.
Ямщиков промолчал. Он сидел в кожаном кресле боком к Пирогову и ни разу еще не повернулся к нему.
— Говорят… — сказал Пирогов, но его перебил телефон. — Одну минуточку, — кивнул он Павлу Степановичу. — Вас слушают! — телефонным голосом крикнул в трубку Пирогов. — Да, я. Очень прошу вас, позвоните через полчасика, у меня люди. — Федор Иванович положил трубку. — Говорят, Павел Степанович, вы собираетесь на пенсию? Не рановато ли?
Павел Степанович повернулся к Пирогову, посмотрел ему в расширенные за стеклами очков глаза и подумал: «Какой же ты подлец! » И после того как эти слова произнес про себя, вслух ответил:
— Да кто это вам сказал! Никуда я не собирался.
«Я знаю, куда ты собирался. Выбить меня из кресла, — подумал Федор Иванович. — Но вот что из этого получилось. Плохо получилось. Совсем плохо. Я готов даже пожалеть тебя, Ямщиков». А вслух Федор Иванович сказал другое.
— Значит, — вслух сказал Федор Иванович, — меня неправильно информировали… Что бы нам, Павел Степанович, такое придумать? Опротестовать решение конкурсной комиссии? Это исключено. На кафедре? Вы знаете, что там нет ни одной свободной единицы. Может, вечернее отделение? А что, в самом деле? Люди там взрослые, с трудовым стажем, производственники. Что, если в самом деле…
Павел Степанович поднялся с кресла, посмотрел сверху вниз на запнувшегося вдруг Федора Ивановича и, с трудом сдерживая себя, сказал:
— Я не за этим пришел, — сказал Ямщиков, и кровь прилила к его состарившемуся лицу. — Я пришел сказать, что вы, Пирогов, — подлец. И об этом знаю не только я один.
Сказавши это, Ямщиков повернулся и вышел.
Пока что-то стало приходить в голову в ответ на эти вызывающие слова, дверь за Ямщиковым успела закрыться. И Федор Иванович сначала без всякого выражения смотрел в пустоту, на закрывшуюся створку двери, на медную ручку, на рыжее дерматиновое покрытие, потом стал смотреть на эти предметы более осмысленно, с лютой ненавистью.
Каждый вторник собиралось партийное бюро. На этом настояла секретарь бюро Антонина Викторовна. Лобачев возражал против такой регулярности.
Заседать во что бы то ни стало! Вторник, вторник, вторник! Быть рабом календаря. Календарь для нас или мы для календаря? А если нет предмета для заседаний? Значит, надо выдумывать этот предмет? Кому это нужно?
— Что же ты предлагаешь? Самотек? — не сдавалась Антонина Викторовна.
— Предлагаю взять два-три крупных дела и довести их до конца, чтобы остались от нас дела, а не галочки. Давайте работать по-новому, Антонида.
— Отстань ты со своей Антонидой, во-первых, а во-вторых, что ты имеешь в виду?
— Курс теории и практики. Надо создать группу из умных людей и выработать научные основы этого курса. Надо кончать с кустарщиной, студентам это надоело. Второе — заняться серьезно кадрами, привлечь талантливых и избавиться от случайных. И третье — все это делать не за потайными дверями, а на глазах у всех — коммунистов, комсомольцев и вообще студентов. Разморозить отношения между студентами и преподавателями. Поменьше замкнутости, отгороженности, побольше гласности во всей работе.
— Я за это, но и за календарь, за дисциплину. Вторник — наш партийный день. Я настаиваю, если вы избрали меня секретарем.
С женщиной спорить трудно, тем более с этой Антонидой — худенькой, голосистой и к тому же, что там ни говори, женщиной юной еще и обаятельной.
Были, конечно, сторонники и у Лобачева, но верх все же взяла Антонина Викторовна.
Первые три вторника ушли на возню с комсомолом, вернее с Вилем Гвоздевым и его друзьями. Сначала разговор вели общий, как жить, что делать, с чего начать и так далее. На втором вторнике предполагалось обсудить план работы комсомольского бюро. Но комсомольцы пришли без плана. Они восстали против плана, против бумажных дел и заседательской суеты. Восставшие получили дружную отповедь со стороны старших товарищей и к следующему, третьему вторнику обещали план представить. Однако и в следующий раз план не был представлен. Вместо него Гвоздев познакомил членов партийного бюро с идеей создания клуба полемистов. «Спорклуб» — назвал его Виль Гвоздев. У каждого молодого человека накопилась за последнее время уйма вопросов, сомнений и недоумений. Исходя из этого, Гвоздев и его друзья поставили в качестве главной своей задачи работу по наведению порядка в мозгах и в душах своих сверстников и товарищей.
— О чем же вы собираетесь спорить? — спросила Антонина Викторовна.
— Обо всем, — ответил Виль.
— Точнее сказать трудно, — сказала Антонина Викторовна. — Это похвально.
Когда отпустили комсомольцев, бюро приняло решение: клуб так клуб. Поглядим — увидим… Лобачеву и Грек-Яксаеву было поручено не сводить глаз с этого «Спорклуба», быть на всех его заседаниях.
Четвертый вторник ушел на создание комиссий. Каждой проблеме — одну комиссию. Проблеме преподавания и проблеме кадров. И наконец, пятый вторник целиком был посвящен декану Федору Ивановичу Пирогову. Федор Иванович не был избран в новый состав партийного бюро. Он был забаллотирован. Сначала это показалось непривычным для всех, как бы даже нарушением чего-то заветного и обязательного. Потом с этим свыклись, но сам собой образовался некий разрыв между партийным бюро и административной властью, деканом. Может быть, отчасти это обстоятельство и позволило членам бюро во главе с Антониной Викторовной так единодушно посвятить пятый свой вторник целиком Федору Ивановичу Пирогову.
Когда ему сказали об этом, он подумал: «Ямщиков». «Нет, этого жалеть нельзя», — подумал Федор Иванович. Потом в упор посмотрел на Антонину Викторовну, надеясь прочитать в ее глазах что-то нужное для себя, посмотрел и не прочитал, однако согласился.
— Ну что ж, — сказал он, — я не возражаю.
Пришел он с небольшим опозданием, когда все уже были в сборе и ждали его.
— Прошу извинить меня, — сказал Федор Иванович деловым голосом бесконечно занятого человека, насилу вырвавшегося из плена своих бесчисленных служебных забот. За длинным столом, составленным из двух аудиторных столиков, загремели стульями, высвобождалось место для декана. Определившись за этим столом, Федор Иванович не сразу снял с себя озабоченность и некоторое время еще находился как бы не здесь, а там, среди своих безотлагательных дел, которые пришлось отложить в силу крайней необходимости. Он снял между тем очки и стал заниматься очками, протирать стекла, дышать на них и протирать.
Хотя Антонина Викторовна до сих пор еще не могла сладить со своей диссертацией, это еще ничего не говорило об ее уме и проницательности. Пирогова она видела сейчас насквозь. И поэтому перед тем, как открыть заседание, взглянула на занятого очками Федора Ивановича и тоненько улыбнулась.
— Федор Иванович, — сказала она, погасив улыбку. — Мы решили сегодня поговорить без протокола. О нас, о наших делах и… — Антонина Викторовна опять улыбнулась, — о вас. Мы решили, что протокол будет стеснять и вас и нас, а поговорить хотелось бы душевно, со всей искренностью и свободой. Вы понимаете, наверно, что после Двадцатого съезда жить и работать по-старому стало трудно и невозможно и людям оставаться в точности такими, какими они были раньше, нельзя. Что-то надо у себя пересматривать. Мы и просим вас поделиться своими мыслями, связанными со всем этим делом, своими планами, намерениями. Что вы думаете о себе как о человеке и руководителе, как относитесь к тому, что коммунисты впервые не избрали вас в бюро? Словом, темой не ограничиваем, регламентом — тоже. Пожалуйста.
В тесной комнатенке сидели свои люди — Олег Валерьянович Грек-Яксаев, Лобачев. Ямщикова не было, и это несколько озадачило Федора Ивановича. Зато в качестве приглашенного был парторг кафедры Иннокентий Семенович Кологрив — тоже свой человек. Немного смущали двое студентов, вошедшие в состав бюро.
— Поймите меня правильно, — начал Федор Иванович со своей коронной фразы, усвоенной им где-то там, в высших сферах. — Я прошу вас понять меня правильно.
— Поймем, Федор Иванович, поймем, — весело перебил его Олег Валерьянович, чтобы поломать некоторую неловкость первых минут и помочь Пирогову скорее почувствовать себя свободно и непринужденно.
— Я надеюсь на это, Олег Валерьянович, — продолжал Пирогов. — Конечно, я мог бы отказаться от участия в заседании, где нет определенных вопросов, поставленных на обсуждение, а вместо них разговор вообще, разговор, так сказать, по душам. Ну что ж, я готов пойти и на такой разговор, хотя начинать его, поймите меня правильно, мне начинать его первым — трудно.
Старое вышколенное сердце Федора Ивановича с тех пор, как он был предупрежден о бюро, и в первые минуты, когда он пришел сюда, в эту тесную комнату, не раз давало перебои, как бы заходилось на мгновение, сбивалось с ритма. Со старым вышколенным сердцем и раньше случалось такое, когда Федор Иванович ждал неприятностей для себя откуда-нибудь сверху. На этот раз оно вело себя точно так же, а может, и хуже, впервые предчувствуя неприятности снизу. Кто они такие, эти члены бюро? Не говоря уже о двух студентах, все они были его подчиненными. Однако переживал он сейчас то же самое, что раньше переживал перед лицами вышестоящими. Это было ново, непривычно и тем более неприятно.
Федор Иванович говорил долго, поначалу трудно, потому что ему все время мешало это новое, непривычное чувство. Потом он разговорился все же, стал на твердую почву. Твердой почвой были общие предметы, не задевавшие его лично, а если и задевавшие, то не его одного, а всех присутствовавших и не присутствовавших здесь. Он легко перешел на «мы» и в дальнейшем уже говорил только от имени всех.
— Я понимаю, — говорил он, — что мы должны сделать выводы не только из решений съезда, но также и из тех событий, которые развернулись у нас весной и осенью этого года. Разумеется, мы не должны шарахаться из одной стороны в другую, но выводы сделать обязаны. Вы, наверное, уже знакомы с новым вариантом диссертации Такового. Во всех местах, где говорилось о Сталине со знаком плюс, теперь, в новом варианте, говорится со знаком минус. Цитаты одни и те же. Но если раньше цитаты подавались как великие откровения — «гениальный вождь указывает» или «великий Сталин учит нас», теперь эти цитаты подаются так: «горе-теоретик Сталин утверждает» или «уверенный в своей непогрешимости» и так далее.
Тут Иннокентий Семенович Кологрив зашипел в кулак, то есть посмеялся от удовольствия, и этим самым еще больше воодушевил Федора Ивановича.
— Так же нельзя, товарищи! — продолжал воодушевленный Пирогов. — Сразу поворот на сто восемьдесят градусов…
Но странно все-таки. Чем больше воодушевлялся Федор Иванович, тем скучнее становились лица членов бюро. А тонкое лицо Антонины Викторовны открыто выражало нетерпение. Антонина Викторовна пыталась изловчиться, чтобы перевести речь Пирогова в другое русло, но Федор Иванович все больше воодушевлялся безопасными для него предметами.
Наконец Антонина Викторовна догадалась, что подходящего момента улучить ей не удастся, и она прервала Федора Ивановича. Это было грубо, но другого выхода у нее не было.
— Федор Иванович, — сказала она. И Федор Иванович остановился на полуфразе, снял очки и проутюжил свое рыхлое лицо. — Скажите, пожалуйста, почему коммунисты не захотели выбрать вас в партийное бюро?
— Об этом, — немного обиженно сказал Федор Иванович, — надо спросить у коммунистов.
— А все же? — не отступала Антонина Викторовна.
— Мне трудно ответить на этот вопрос, — серьезно, упавшим голосом ответил Федор Иванович.
— А как по-вашему, правильно они поступили или нет?
— Мне трудно ответить на этот вопрос, — повторил Федор Иванович.
— Если разрешите, — сказал Олег Валерьянович, — у меня есть другой вопрос. Федор Иванович, скажите нам, пожалуйста, кто является заведующим вашей кафедрой?
В этом месте белоголовый Кологрив сделал жест сконфуженного человека, но вслух ничего не сказал, Федор же Иванович ответил:
— Приказом ректора заведующим кафедрой назначен я.
— А фактически?..
— Антонина Викторовна, — обратился тогда Федор Иванович к секретарю партийного бюро, — как это понимать? Разбор моего персонального дела?
— Нет, Федор Иванович. Разговор по душам и без протокола. Мы ведь условились. Но вы, Федор Иванович, уклоняетесь от такого разговора. Поэтому товарищи задают не очень приятные для вас вопросы.
Алексей Петрович Лобачев также вмешался со своей репликой.
— Мы хотели… — вмешался Алексей Петрович, и реплика получилась с непривычки довольно длинной, — мы хотели… поговорить и о вас, Федор Иванович, лично. В каком плане? Примерно вот в каком. Хотели поговорить об облике человека и руководителя, который сложился в вашем, например, лице в годы культа. Как нам представляется ваш облик? Вы, Федор Иванович, являетесь заведующим кафедрой, помимо того, что вы еще и декан. Получаете за кафедру жалованье, а работает фактически, фактическим заведующим является по вашему же распоряжению Иннокентий Степанович. Недавно вышла в свет ваша книга по теории и практике печати, фактически же она написана и подготовлена к изданию лаборанткой. За вами числятся семинар и студенческие группы по разбору практики, ведет же занятия в семинаре и в группах та же лаборантка, она же ведет курсовые работы и даже дипломные работы ваших студентов. Только что выпущено нашим издательством учебное пособие для заочников. Эту трудоемкую и серьезную работу выполнил Иннокентий Семенович, но он и сам не может сказать, откуда появилось рядом с его именем и ваше имя как соавтора. Все это видимые, так сказать, проявления. Есть, разумеется, и невидимые, трудно улавливаемые проявления вашей личности. Все это обставлено, разумеется, так, что комар носа не подточит. Все это настолько отвечает вашим представлениям о нормах поведения руководителя, что вы никогда об этом серьезно не задумывались, наверно. Но если вчера комар не мог подточить носа, то сегодня он подточит, комар стал другим, Федор Иванович.
Во время этой длинной тирады очки Федора Ивановича сиротливо лежали перед ним кверху оглобельками, а сам Федор Иванович неподвижно и как бы в пустоту, где ничего нельзя было увидеть, смотрел перед собой. «И ты, Брут», — наверно, подумал в эту минуту Федор Иванович о Лобачеве.
— Так можем мы разговаривать сегодня на эту тему? — спросила после небольшой паузы Антонина Викторовна.
— В этом плане, — ответил Федор Иванович, — я не думал. — Он помолчал еще и прибавил: — К этому я не готов. Я готов об этом думать, но пока еще не разговаривать. Единственно, что могу сказать: все это жестоко, товарищи, но, как я понял сейчас, деться от этого некуда.
— А что? — сказал Олег Валерьянович. — По-моему, разговор состоялся. Как вы сами считаете, Федор Иванович?
— Для меня — да.
Антонина Викторовна подумала немного и спросила:
— Федор Иванович, — спросила она, — как вы относитесь к деловым качествам Ямщикова?
Пирогов задумался. Вопрос был трудный.
— Я могу сказать о нем по совокупности, — ответил Федор Иванович.
— А без совокупности? По-деловому?
— На лекциях я, к сожалению, не был у Ямщикова, — сказал Федор Иванович и подумал: «Так и знал, что кончится этим Ямщиковым». — На лекциях не был. Но ведь ученый совет забаллотировал его.
— А вы можете, Федор Иванович, поправить эту ошибку?
— Может, разумеется, может, — ответил за Пирогова Грек-Яксаев.
— Это, Олег Валерьянович, воля ученого совета, — возразил Пирогов.
— Но вы же хозяин на факультете, — сказала Антонина Викторовна.
— Похоже, что хозяева вы, — грустно сказал Пирогов.
— Не прибедняйтесь, Федор Иванович. — Антонина Викторовна улыбнулась очаровательной улыбкой и скромно прибавила: — Вы руководитель, а мы просто советуем вам, как лучше для пользы дела.
— Ну что же, если советуете… — Федор Иванович взял очки, повертел их в руках, снова положил. — Если советуете… я прислушаюсь к вашему совету. Ямщиков останется на кафедре. — Трудно далось Пирогову это решение, но тут же он уловил в самом себе смутное чувство облегчения. Это было так неожиданно, что Федор Иванович сразу даже не поверил в это чувство, и, чтобы не оставить в себе никакого места для отступления, он повторил твердо: — Пусть остается, пусть работает, с ученым советом я переговорю.
Снова Антонина Викторовна очаровательно улыбнулась и сказала:
— Вот видите, Федор Иванович, как легко, оказывается, с вами работать.
— Вот это секретарь! — громогласно воскликнул Олег Валерьянович и так же громогласно рассмеялся.
Не удержался от улыбки и Пирогов. Но улыбка его получилась скромной и немножечко грустной.
Лобачев с Олегом Валерьяновичем, жившие в одном доме, заехали за Небыковым, чтобы вместе отправиться на собрание «Спорклуба».
Час был ранний, но улицы были уже темны. Шел снег, крупный и тихий. В снежной каше видны были только ближние мохнатые фонари. Здания и дальние фонари едва угадывались.
Небыков вышел из подъезда и с ходу спросил:
— Что у вас там с Федором? — весело спросил он. Видно, ему нравилось то, что было с Пироговым, и хотелось услышать об этом еще раз от самих членов бюро.
Олег Валерьянович ухмыльнулся, но не ответил. Лобачев ответил уклончиво:
— Вроде и не было, но вроде и было. Скорее — было.
— Хе, — сказал Дмитрий Еремеевич. — Дипломат.
Они прошли одну остановку пешком. Идти было мягко и хорошо.
Попыхивая сигаретками, шли они, залепленные снегом и потому похожие один на другого.
— На его месте, — сказал Небыков, — я бы подал в отставку.
— А на своем? — спросил Грек-Яксаев.
— Мое заявление в ректорате. К едреной матери. Хватит.
Алексей Петрович даже приостановился.
— Хватит, — повторил Дмитрий Еремеевич. — Буду читать советскую литературу. Что я, дурей других? Скажи, Леш?
— Почему дурей?
— Брось, я знаю, что ты думаешь, — как бы с обидой сказал Небыков. — Плохо буду читать, так? Да, сначала плохо, потом хорошо. Надо когда-нибудь начинать, становиться человеком.
— Это верно, Дима, — сказал Лобачев.
— Не дурей других, знаю, что верно. Если ты доцент — будь доцентом, знай свое дело как бог. Если ж завхоз — будь завхозом. Завхоз — тоже человек, но я хочу быть доцентом, государство на меня деньги ухлопало. Надо быть доцентом не по званию, а по знанию.
— А кто же руководить нами будет? — с усмешкой спросил Олег Валерьянович.
— Ты и будешь. Ты вот член бюро — и руководи.
Грек-Яксаев добродушно ухмыльнулся.
Идут эти трое сквозь мягкий снегопад. Все разные, каждый на свой манер, но, облепленные снегом, кажутся одинаковыми. А если разобраться по существу, то и без снега они одинаковые. Во всяком случае, понятные друг другу, никто из них не может ни удивить другого, ни ошарашить его чем-то неожиданным. Живут они в одном городе, в одну эпоху. И возраст у них один, самый счастливый возраст, когда до будущего и до их прошлого одинаково далеко.
Им так все понятно друг в друге, что кажется, иначе и вообще не бывает. Но это «иначе» все же есть. Еще недавно Лобачеву казалось смешным отстать от идущего вслед поколения, потерять с ним живую связь, общий язык и так далее.
Как это отстать? Как это потерять связь и язык? Для кого-нибудь, может, это и были вопросы, Лобачев же не допускал, чтобы он мог отстать от кого-то. Он еще чувствовал себя Лешкой.
Но так ему казалось недавно. Теперь и для Лобачева эти вопросы стали вопросами, больше того — они стали беспокоить его, хотя внутренне он сопротивлялся этому. «Спорклуб»! Ну и что? Мы не спорили? Сколько угодно, и сейчас спорим. Ну, соберутся, пошумят, потом надоест, бросят. Что тут особенного? Ничего».
Но Лобачев опять ошибся.
В аудитории, куда собрались «спорклубовцы» и куда зашли Лобачев, Грек-Яксаев и Небыков, было тихо. В президиуме, на столе, справа от председателя, то есть Виля Гвоздева, стояла белая кошка. Вместо бумаг или блокнота перед самим председателем висела на кронштейне (от настольной лампы-«холуйки») медная тарелка — то есть гонг. Рядом с гонгом лежал деревянный молоток. Возле председательского стула был один свободный стул, на нем, невидимая из зала, стояла черная кошка, с такими же усами и с такими же горящими глазами, как и белая. Гвоздев взял молоток (все это его забавляло) и ударил в гонг, что значило: тише, собрание клуба считается открытым.
Потом он сказал то же самое словами.
— Первое заседание «Спорклуба» считаю открытым. Это — гонг, — сказал Виль и ударил еще раз в гонг. — Заменяет колокольчик или графин, по которому бьют пробкой. А это — кошка. Белая. Она всегда будет стоять на столе. Но если я увижу, что оратора начнет заносить и он станет говорить непотребное и недозволенное, на столе появится вот эта кошка, черная. — Виль поднял со стула черную кошку и поставил ее на место белой. — Как только это случится, то есть как только черная кошка появится на столе, оратор обязан немедленно поправить себя и держаться в рамках или же прекратить выступление. Не подчинившиеся этому правилу будут немедленно исключены из клуба и тут же выдворены за его порог.
Аудитория тихо кипела, как чайник на плите. Так ей все нравилось. И этот молоток, и кошки, и сам Виль Гвоздев.
— То, что я сказал вам, — продолжал Гвоздев, — войдет в устав клуба. Устав вырабатывается и будет представлен на обсуждение, после чего будет вывешен в этой аудитории.
Виль еще раз ударил в гонг и объявил тему сегодняшнего диспута; собственно, он прочитал то, что было крупно начертано на длинной полосе белой бумаги, прикрепленной к черной доске: «Вожди — диктатура — народ».
— Кроме этого, — прибавил Виль, — у нас имеется реферат Сережи Чумакова «Цинизм, или Принцип истинной человечности». Это — к следующему собранию.
Нет, Алексей Петрович уже с первых минут понял, что не может он на все это сказать: «Ну и что!»
И эти кошки, и молоток с гонгом, и темы эти — все было не похожим ни на что. Первые минуты его серьезно озадачили. Ничуть не озадачили эти минуты Дмитрия Еремеевича. Небыков сразу же все оценил без колебаний, он сказал: «Глупости и еще раз глупости!»
Когда Гвоздев объявил выступающего, Дмитрий Еремеевич встал и направился к столу с гонгом.
— У меня, Виль, — сказал он на ходу, — в порядке введения. Одно слово.
Гвоздев пожал плечами и улыбнулся: пожалуйста, если вы так настаиваете.
— Я не буду говорить о кошках и молотках, — сказал Дмитрий Еремеевич, — Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало. Забавляйтесь. Но я не могу понять, как вы, советские студенты, изучающие основы марксизма-ленинизма, ставите такие вопросы на обсуждение, поднимаете вокруг этих вопросов дискуссии? «Вожди — диктатура — народ», — прочитал Дмитрий Еремеевич на белой полосе бумаги. — Это что, вызов? — В зале как-то неспокойно заерзали и как бы подались вперед. — Вы что, — продолжал Небыков, — не понимаете, что эти вопросы не дискуссионны?
В зале зашумели, причем смотрели все не на Дмитрия Еремеевича, а на стол председателя.
Небыков постарался перекрыть шум.
— На все эти вопросы, — повысил он голос, — у марксизма-ленинизма есть точный ответ, и нечего тут поднимать дискуссии…
Внимание взволнованного зала так явно было обращено к председательскому столу, что Дмитрий Еремеевич сам повернулся к этому столу. На нем стояла черная кошка.
Виль улыбнулся невыразительно и сказал:
— Надо, Дмитрий Еремеевич, подчиниться.
Небыков махнул рукой и пошел на место.
— Демократы, — буркнул он на ходу, — глупости развели. — Потом он обернулся еще раз к столу, где снова уже стояла белая кошка, и бросил в воздух: — Я сказал свое, а вы подумайте, а то как бы вас не завели куда ваши кошки…
Слова эти никем не были приняты во внимание. Но и крамолы какой-либо, за исключением двух-трех выскочек, во время диспута не случилось. И в выступлении Виля Гвоздева, и в рефератах других участников диспута было очень много цитат. Из Маркса, Энгельса, Бебеля, Ленина и даже Сталина. Цитаты все правильные, бесспорные, но, собранные вместе, они создавали впечатление странное: одновременно — верное и вызывающее.
На этом поймал себя Алексей Петрович. По лицам своих товарищей он понял, что и Небыков и Грек-Яксаев также заметили этот эффект.
В самом деле: цитаты подлинные, насквозь марксистские, а звучат они как-то непривычно и словно бы даже запретно. Лобачев подумал, что происходит это оттого, видимо, что в длительной практике эти верные мысли и положения были преданы забвению, оттеснены. На этот эффект и били докладчики «Спорклуба».
На улице шел снег.
— Извини меня, да, извини, — сказал Олег Валерьянович, — но мы чего-то уже не понимаем.
— Почему? — ответил вопросом Лобачев.
— А тут и понимать нечего, — сказал Небыков.
Алексей Петрович, обдумывая свою жизнь, между прочим думал и о досуге, о досуге, достойном советского интеллигента. Из литературы он знал, как проводила свой досуг лучшая часть старой интеллигенции. Больше всего ему нравилось, как эта интеллигенция собиралась по вечерам дома и играла на разных инструментах. Один на скрипке, другой на фортепьяно, третий на кларнете. Играли они только серьезную музыку. Были такие жены, а иногда и мужья, которые при этом пели что-нибудь из оперных партий или романсы. В промежутках между музыкой вели разговоры об искусстве и даже об общественной жизни. После этого был ужин с графинчиком, солеными грибками и опять же с разговорами.
У Алексея Петровича тоже были друзья — Дмитрий Еремеевич Небыков, один веселый философ, один молодой, но довольно известный литературовед, даже писатель один, еще Олег Валерьянович Грек-Яксаев и, наконец, доцент Лопахин Михаил Павлович. И Лобачеву страсть как хотелось собираться с этими друзьями, как собирались раньше лучшие русские интеллигенты. Самому бы сесть за фортепьяно, за скрипку бы Олега Валерьяновича, кларнет — Дмитрию Еремеевичу, что-нибудь подобрать бы писателю, а философ бы пел. У него хороший баритон. Но господи! Сам Алексей Петрович только учился играть, и то в глубокой тайне, повторяя уроки за шестилетним сыном. Небыков, может быть, и держал в руках балалайку, но было это в глубокую давность, в деревенскую бытность. Олег Валерьянович был слишком неровен, одержим страстями и идеями, он часто выпадал из круга. Писатель же всегда пел одну и ту же песню про молодого коногона, пел ее жалобно, с сердцем.
Один только философ, приятный толстяк, умел все — и петь, и играть. Но ведь один! Литературовед и Лопахин вообще ничего не умели.
Когда Алексей Петрович выступал с этими идеями перед своими друзьями, они долго и радостно ржали. Философ, который ржал лучше всех, принимался изображать в лицах будущий квартет или квинтет, и это еще больше смешило друзей Алексея Петровича.
Однако нельзя сказать, чтобы друзья Алексея Петровича совсем не собирались по вечерам. Собирались, и довольно часто, особенно в зимние месяцы. Иногда собирались так часто, что начинали роптать жены: «Опять до трех часов ночи!» «Но ведь пойми ты, — говорил Лобачев своей Татьяне, — пойми, что я не могу без общения. Я же отстану просто-напросто от жизни, от умственной жизни общества». И он был прав. Даже философ, возможно, был прав, когда говорил своей жене более решительные слова. «Пойми, — говорил он, — без общения я умру от закупорки вен. Кому это нужно!»
Алексей Петрович и его друзья собирались у Лопахина и до поздней ночи играли в кинг. Когда Алексей Петрович работал еще в областной газете, он знал, что даже обкомовцы, не все, конечно, играли по вечерам в подкидного дурака. Кинг же с подкидным даже и сравнивать нельзя.
Жена Лопахина, Светлана, — бывшая фронтовичка. У всех других жены не были фронтовичками, и поэтому они терпеть не могли полуночных сборищ. Светлана же переносила это охотно и даже сама принимала участие. Фронтовая натура, она как-то ближе к мужской натуре. Может быть, поэтому и собирались у Лопахина.
Сам же Лопахин был человеком сложным. У него было подорвано, как он говорил, социальное мышление. Михаил Павлович Лопахин читал курс русской литературы.
— Может, чаю принести? — говорит Светлана и приветливо, по-фронтовому, смотрит на этих доцентов и кандидатов, усевшихся за круглым столом и сладко томящихся в ожидании, пока сдаются карты квалифицированной рукой хозяина дома — Лопахина. — Может, чайку, ребятки? — спрашивает бывшая фронтовичка Светлана.
Ребятки, то есть доцент Небыков Дмитрий Еремеевич, старший преподаватель Лобачев, сам Лопахин и толстяк философ, тоже доцент, — молчат. Потом, опережая философа, которому трудно отказаться от чая, Небыков отвергает предложение Светланы.
Чай на время откладывается, и доценты принимаются за кинг. Как бы ленивой, но в то же время сноровистой почти невесомой рукой Лопахин сдает карты. И на лице его предвкушение. И на других лицах тоже.
Ах этот кинг! Этот поздний час! И укромная комнатка с эркером, с деревянной люстрицей, недосягаемая ни для ученого совета, ни для тех, кого воспитывают эти доценты, ни для зимней стужи, ни для чего и ни для кого на свете. Этот укромный уголок в ночной вселенной, в котором можно резаться в кинг хоть до утра и говорить сколько угодно и о чем угодно.
Ах! Философ с прихлестом заходит с пик. И со всех сторон слетаются пики. Ах! Заходит с бубен, и с тихим шелестом сбрасываются бубны. Один круг закончен. С божьей помощью и другой закончен.
— Не брать девочек, то есть дам, — как бы мимоходом, между делом объявляет Лопахин.
И без того все знают, что взяток с дамами не брать, но не сказать об этом, не объявить как бы между делом, мимоходом Лопахин не может.
Еще круг и еще круг. Не брать кинга, короля червей, этого рыжего коронованного толстяка, который так и обжигает пальцы, неожиданно объявившись у кого-то в руках. Доценты лукаво переглядываются, темня друг перед другом, и больше всех темнит при этом владелец червонного короля.
Выпадает он неожиданно. Красная голова в короне упала в этот раз на такую малость, как восьмерка крестей. Доценты ахнули и, кроме философа, который взял кинга на злополучную восьмерку, весело хохочут. Хохот, как выстрел, вырывается через форточку в зимнюю глухую ночь.
Кинга сбросил Лопахин, сбросил изящно и небрежно, как рядовую карту, и этим вызвал взрыв хохота. Наблюдавшая за игрой Светлана пожалела философа.
— Обидно, Левушка, — сказала она. — Врагу монархии как раз и выпадает кинг.
— Дурочка, — сказал Лопахин, — а мы что? Сторонники?
— Он враг как философ, как истматчик, — пояснила Светлана, — а вы — вообще.
— Хватит нам королей и кингов, — философски за кончил философ. — Ералаш!
Ералаш! Не брать взяток, не брать мальчиков, не брать девочек, не брать червей, двух последних, не брать, наконец, кинга. Ничего не брать. Вот где находится высшая точка, умственный апогей игры. Ералаш! Он требует гибкости, на какую только способен доцентский ум, тренированный высшей школой и трехлетней аспирантурой. И приносит ералаш ни с чем не сравнимую радость в случае одержанной победы.
Глубоко понимая все это, философ повторяет почти сладострастно:
— Е-ралаш!..
Опять соскальзывали с легких рук карты, все с тем же сдержанным упоением то один объявлял, то другой:
— Не брать парней…
— Девочек не брать…
— Двух последних…
— Кинга не брать…
— Е-ра-лаш!..
А когда шла обратная игра, на откуп, слышалось другое:
— Лопахин, объявляй…
— Козырь пика, — объявлял Лопахин по трем первым картам.
— Даю две взятки…
— Заходи, Левушка…
Играли со свирепостью, со страстью и с вдохновением. Может быть, потому, что в минуты, когда сдавались карты, кинг прослаивался остренькими репликами, коротким обменом соображений по тому или другому поводу. А поводов накопилось достаточно.
И неизвестно, удалось бы в эту ночь закончить игру и побаловаться чайком, скорее всего — нет, если бы в самом разгаре кинга не раздался в передней звонок.
Звонок из ночной вселенной.
Еще там, в коридоре, отряхнувшись от снега, вошел писатель, тот, что пел про молодого коногона. Писатель был любимцем в этом тесном доцентском кругу.
— А-а-а! О-о-о!.. — радостно встретили игроки писателя и мигом смешали игру, от которой минуту назад, казалось, нельзя было оторвать их никакой силой.
Светлана воспользовалась паузой, быстро расставила перед игроками стаканы с горячим чаем. Потом поступили на стол бутерброды, сахар и масло и — раз уж такое дело, да еще писатель пришел — появилась бутылка «столичной». Возражений она ни у кого не вызвала. Писатель, когда увидел «столичную», покряхтел как бы с морозу и нетерпеливо стал потирать руки тоже как бы с морозу.
— Не пишется что-то, — сказал писатель, усаживаясь за стол. — И не спится. Вышел, смотрю, свет у вас, на всех четырнадцати этажах темно, а у вас свет. Ну, думаю, режутся. — И еще раз покряхтел и потер руки.
Когда выпили по одной, писатель спросил:
— Кто выигрывает? Лопахин небось?
Лопахин действительно играл сильно. Но когда вдруг накатывало на него невезение, это случалось редко, и он проигрывал кряду два-три раза, в такие минуты его можно было довести до слез. Играл он сильно и проигрывать — лучше ударь его — не любил.
— Пока Лопахин, — ответил философ, всегда мечтавший о реванше, потому что ему всегда не везло. Однако брыластое лицо его каждый раз сияло и было полно надежд на будущее.
— А Лева надеется на реванш?
— Да, Саня, я надеюсь на реванш.
Все здесь называли друг друга Левой, Левкой, Димкой, Лешкой и даже писателя, который был на десяток лет старше всех, называли мальчиковым именем — Саней. Одного Лопахина звали Лопахиным. «Миша» к нему как-то не шло. Хотя во всем он был равен со всеми.
Алексей Петрович, когда наперебой заговорили доценты и начали сыпать этими мальчиковыми именами, вспомнил вдруг веселое купанье летом на даче у писателя. Они ввалились в речку чуть повыше колен и затеяли возню. Философ с лысеющей головой и брыластым лицом и могучими бабьими плечами присел на дно реки. Небыков украсил его голову венком из водорослей. Римский сенатор! Потом писатель Саня, подкравшись к сенатору, утопил его вместе с венком. Поднялся опять ералаш, и среди визга, и шума, и выкриков — «Димка!», «Лешка!», «Саня!» — Алексей Петрович почему-то запомнил, его даже в сердце стукнуло, когда Саня крикнул философу.
— Левка, — крикнул писатель, — вытри, у тебя сопля, — и провел рукой под своим носом и тут же снова начал налетать на философа.
Алексей Петрович потому вспомнил об этом, что опять подумал, как и тогда, летом, что люди, даже если у них уже могучие обвисающие плечи, и обрыластые лица, и лысеющие головы, бессознательно хватаются за эти «Левка», «Димка» и так далее, как за некую соломинку, чтобы удержаться здесь и не скатиться туда. Люди, цепляясь за эти «Левка», «Димка», за «вытри, у тебя сопля» и так далее, бессознательно хотят забыть, что они давно не дети, что, в сущности, они уже пожилые люди, бессознательно хотят отодвинуть подальше некий роковой час.
— Леша, Лобачев, — сказал повеселевший писатель, — ты что? Захандрил и пьешь вяло. Ты что?
Лобачев улыбнулся и доверительно признался:
— Как становится весело, так сразу почему-то становится грустно. Правда.
— Это у тебя знаешь отчего? — сказал Небыков. — Это у тебя от вчерашней дискуссии. От Гвоздева.
— А что? — спросил писатель. — Опять у вас дискуссии?
— Да нет, — ответил Дмитрий Еремеевич. — Я им выдал вчера. Придумали, понимаешь, кошек каких-то. — И Небыков вроде захлебнулся или всхлипнул от смеха. Ему смешно было, как он вчера выдал им.
Лопахин подобрал момент, когда никто не говорил, и, не повышая голоса, как он делал всегда, и чуть шепелявя в каких-то звуках — не разберешь в каких, — сказал:
— Мальчишки! Барахтаются возле истины.
Так как пили уже чай, то при этих словах Лопахина все, как сговорились, сделали одно и то же движение. Все поставили стаканы на блюдца, отодвинули от себя.
— Нет, подождите, — сказал писатель и жестом руки как бы приостановил других, хотя никто еще ничего не говорил и пока даже не пытался что-нибудь сказать. — Подождите, — повторил писатель, — что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду — все… Вот сегодняшняя газета, — Лопахин взял с подоконника газету. — Две информации. Первая — о подвиге тракториста, ценою жизни своей спасшего чабанов и отару овец. Его подвиг отметили Почетной грамотой и сегодня сообщают об этом на четвертой полосе в разделе происшествий. Другой человек в это время заседал, потом принял ванну и лег спать в теплой спальне с кондиционированным воздухом. Сегодня, после выхода газеты, он будет отмечать свой праздник и принимать поздравления. Вся его заслуга состоит в том, что время отсчитало ему пятьдесят лет и в связи с этим правительство наградило его орденом Ленина, а газета сообщает об этом на первой полосе в разделе важных государственных сообщений. Человек этот — министр. Трактористу за подвиг — грамоту. Министру ко дню рождения — высший орден страны.
— А что, у нас рядовых не награждают? Загнул, — сказал Дмитрий Еремеевич.
— Я не об этом говорю, — продолжал Лопахин, — награждают или не награждают, я просто беру сегодняшний номер газеты и указываю на конкретный факт. Какова природа этого факта? — задал сам себе вопрос Лопахин, как он любил это делать в своих лекциях. — Во всяком случае, — ответил он, — не демократическая. Сущность этого факта ничего общего не имеет ни с народным государством, ни с социализмом.
— Ты же не знаешь ни этого министра, ни этого тракториста, — перебил писатель. — А говоришь — конкретный… Абстрактный гуманист! Может, этому человеку, который министр, по его делам памятник при жизни полагается? — уже всерьез сказал писатель.
Небыков слушал с открытым ртом, готовый снисходительно хмыкнуть, но не сделал этого, а только махнул рукой.
— Из мухи слона делаешь, — махнул он рукой.
— Я могу взять и слона, — не останавливался Лопахин. — Могу взять и не такой мелкий факт, хотя из подобных фактов складывается социальный быт общества. Трактористу — трактористово, министру — министрово.
— Ты имеешь в виду неравенство в нашем обществе? — спросил Лобачев, поняв, что разговор принял серьезный характер.
— Он имеет в виду, — ответил за Лопахина философ, — неравенство при социализме. Но об этом, Миша, — обратился философ к Лопахину, — об этом раньше тебя говорили Маркс в «Критике Готской программы» и Владимир Ильич Ленин в книге «Государство и революция». — Он быстро подошел к книжным стеллажам. — У тебя третье издание? Так, значит — двадцать первый том. Если не ошибаюсь — страница четыреста тридцать третья. Точно, память мне не изменяет.
Философ, заметно щеголяя своей памятью, открыл красный том на нужной странице и присел к столу.
— Все мы это читали, — отмахнулся Лопахин.
— Тем не менее, — с некоторым превосходством сказал философ и начал читать вслух: — «Коммунистическое общество, которое только что вышло на свет божий из недр капитализма, которое носит во всех отношениях отпечаток старого общества, Маркс и называет «первой» или низшей фазой коммунистического общества». Дальше Ленин говорит об ошибке Лассаля, которую поправляет Маркс. «Равное право, — говорит Маркс, — мы здесь действительно имеем, но это
Философ поднял голову и повторил последние слова.
— Набрано это, — сказал он торжествующе, — курсивом. И далее: «Справедливости и равенства, следовательно, первая фраза коммунизма дать еще не может…» Не может Миша. — Философ победоносно захлопнул красный том и поставил его на место.
— Но ведь и Лопахин, — обрадовалась жена Лопахина, — ведь и Миша говорит о том же самом.
— Точнее сказать, — поправил философ, — не о том же, а на ту же тему.
— С той только разницей, — вставил Лобачев, — что Ленин говорит об этом как о неизбежном, с целью трезвого учета этой неизбежности, учета и преодоления. Лопахин же говорит об этом как о неестественном, как о болезни общества, и потому его это пугает.
— Да, ребята, — сказал писатель. — Как-то мало у нас говорят на эту тему, совсем не говорят. А надо ведь говорить, Ленин говорил.
— Может, Алексей, ты и прав, — глухо сказал Лопахин, — может, меня действительно это пугает, у меня подорвано социальное мышление. Но почему печать наша закрывает на это глаза, ее что, тоже пугает?.. Как Никита толкует культ? Партия, по его толкованию, делала все правильно, а Сталин все нарушал, делал не так и то и другое, загонял в тюрьмы лучших людей государства. — Лопахин говорил быстро, слова его с шепелявостью были тяжелыми, но соскальзывали с языка легко и непринужденно, как соскальзывали карты с его пальцев.
— Ребята, а что в самом деле, Лопахин ведь прав, — сказала Светлана. — После войны мы поженились с Мишей и жили в общежитии. У нас появился ребенок. Комнату нам не могли дать. Стали снимать углы. Жили без прописки. Я до поздней ночи — пока не уснут хозяева — ходила с ребенком по улице, чтобы скрывать его от хозяев, — с ребенком никто не хотел сдавать комнату. Но обман наш раскрывался, нам приходилось проводить ночи на улицах, в скверах, на вокзалах.
— Ну ладно, не рыдай, — сказал Лопахин.
— А я и не рыдаю, — ответила Светлана со слезами на глазах.
— Да, накопилось всего по горло, — заключил писатель.
— Чего накопилось, истерики! — обозлился Лобачев. — Правильно сказал секретарь райкома. Паника перед обыкновенной жизнью. Это он про тебя сказал: социально подорванный. Как легко быть социально подорванным!
— Можно позавидовать твоему социальному здоровью. Но гуманизм нашей великой литературы, гуманизм Пушкина и Достоевского не дает мне примириться с дикими парадоксами наших дней…
— Опять Достоевский, опять книжные премудрости… Действительно, ты книжный человек, — махнул рукой Небыков.
Лопахин смотрел на Лобачева, не отводя глаз, и скороговоркой повторял:
— Говори, говори…
— Что тебе говорить? — вмешался Небыков. — Тебе философ прочитал Ленина? Прочитал. Тебе что, дураку, не хватает этого?
— Ну, говори, говори…
Писатель подошел к Лопахину, положил ему широкую ладонь на плечо:
— Скажу тебе, Миша, по-шахтерски. Жидковат оказался, жидковат. Вон и волос прет у тебя из ушей, и на носу растет — вроде бы порода, кряж. А на поверку — жидковат. Испугался жизни.
— Может быть, может быть, — как бы про себя бормотал Лопахин.
— Может быть, может быть, — повторил раздраженно Лобачев. — Ты уже не видишь ничего, кроме своих диких парадоксов… Культ культом, но этим ли одним жив народ? Ты много знаешь о гуманизме Достоевского, а чем твой народ жив сегодня, тебе известно? Тебе не приходит в голову, что книжной твоей мудростью не исчерпывается живой мир. Да и парадоксы. Кто тебя заставляет мириться с ними? Надо работать против парадоксов. Работать, не брюзжать и не ныть. Не надо ныть даже наукообразно… А вообще, ребята, в Сибирь его, в Сибирь!
Писатель добродушно рассмеялся. Пошли хохмы, смешки, шуточки. А Лопахину почему-то вспомнилось родное, его Мордовия, где он не был, кажется, с самого дня своего рождения.
Опять был февраль. Опять весна была где-то рядом — не только в небе, но и на земле. Может быть, еще не весна света, но уже весна снега.
В воскресенье утром в Москве было много солнца. Лобачев со своей Татьяной и своим Сашком возвращались с избирательного участка, где в честь выборов народных судей был открыт буфет, детская комната с хорошими игрушками и где без перерыва играла музыка — такая весенняя, приподнятая, что Алексею Петровичу захотелось немного походить под эту музыку строевым шагом. Избирательный участок размещался в школе. Школа уже осталась далеко позади, а в душе Лобачева и в душе Татьяны, а может быть, даже и у Сашеньки все еще гремела эта музыка, под которую Алексею Петровичу хотелось пройтись строевым шагом. Народ шел хорошо одетый, с легкими лицами, с улыбками и веселыми разговорами, то там, то здесь в глаза попадали красные полотнища, плакаты и лозунги. Красные флаги были водворены на свои специальные места в отвесных каменных берегах улиц. От всего этого и еще от разыгравшегося солнца было легко на душе и празднично, и Алексей Петрович и Татьяна, перебивая друг друга, с родительским увлечением объясняли своему Сашеньке все, что он видел сегодня на улицах и на избирательном участке.
У самого их дома, огромного, четырнадцатиэтажного, и тоже разукрашенного портретами и красными полотнищами, Лобачев издали еще увидел Федора Ивановича Пирогова, своего декана, который переехал сюда из старой трехкомнатной в новую четырехкомнатную квартиру. Декан шел с кем-то вдвоем и был, да, был навеселе — то ли в честь праздника, то ли по другому какому случаю. Кто-то, с кем он шел, держал Федора Ивановича под руку и неуверенно жестикулировал свободной рукой.
Хотя Алексей Петрович, как и всякий другой человек привык в праздники видеть на улицах подвыпивших людей, декан вызвал в нем ноющую, тоскливую жалость к себе. Праздничное настроение сразу смешалось с этой тоскливой жалостью, и в этих смешанных чувствах Алексей Петрович стороной, да подальше, обошел Федора Ивановича.
Так оно и вышло. Как будто не Федор Иванович, а черная кошка перешла дорогу в это солнечное утро. На следующий день, когда Алексей Петрович пришел на факультет, там было новое чрезвычайное происшествие. Комсомолец четвертого курса, по фамилии Дворянинов, отказался голосовать. Он не явился на избирательный участок, несмотря на вызовы агитаторов, и заявил, что даже дома у себя он голосовать не стал бы. Кто же такой этот Дворянинов? Обыкновенный гражданин, ничего особенного. Правда, отца Дворянинова, старого большевика, в тридцатых годах расстреляли как врага народа. Мать, больная, лежала в постели. Мать, конечно, проголосовала, а сын категорически отказался, обиделся, видать, за отца, которого почти не помнил, а знал больше по рассказам матери.
Вчера еще было солнечно и празднично, а сегодня опять все пошло колесом, опять на факультете чрезвычайная обстановка.
Сначала на партийное бюро вызвали Гвоздева: вот до чего доводят ваши дискуссии и так далее. Потом Гвоздев вызвал Дворянинова на экстренное заседание комсомольского бюро.
Дворянинов сидел скромно, даже как-то виновато. И хотя у него была такая фамилия, внешне он был похож на разночинца-шестидесятника, но без бороды. Похож, видимо, стрижкой да костюмом, да что-то в лице было от разночинца. Может, бледность и отеки под глазами — почки больные, что ли? А костюмчик — хлопчатобумажный и стиранный в домашних условиях — вылинял начисто и уже не разглаживался. Воротник серенькой рубашечки свернулся как-то вроде хомута, но вод этим хомутом был все же галстук, хотя и дешевенький.
— Ну, расскажи, Дворянинов, что у тебя там произошло? — спросил Гвоздев.
Дворянинов болезненно улыбнулся — так что под глазами еще заметней набрякли водянистые мешочки.
— Со мной, — ответил он неожиданным басом, — ничего не произошло. Если ты имеешь в виду выборы, то я действительно отказался принимать в них участие.
— Почему? — спросил Виль.
И Дворянинов выложил свою обиду, и голос его гремел, пока не остановил его член комсомольского бюро по фамилии Чекин.
— Ладно, хватит тебе, разошелся, — с сердцем сказал Чекин.
Дворянинов замолчал, и все другие тоже сидели и молчали.
— Ну что? — спросил у всех Гвоздев. Ему не ответили. Тогда Виль сам сказал. — Я думаю, — сказал он, — Дворянинов честно поступил, как свободный гражданин в свободном государстве. Он не захотел голосовать и честно об этом заявил. Будут другие суждения?
— Тогда, — сказал Чекин, — я прошу записать в протокол мое особое мнение.
— У нас же нет протокола, — сказал Гвоздев.
— Надо завести и записать туда мое особое мнение. Я считаю, что Дворянинова надо исключить из комсомола. — И вообще, — прибавил он решительно, — ничего общего с Гвоздевым у меня не осталось, и я буду просить вывести меня из бюро. Я требую внеочередного собрания. Пусть собрание нас рассудит.
Виль ничуть не испугался этих слов. Улыбнувшись тонкими губами, он даже пошутил:
— В наших рядах измена. — Потом серьезно добавил: — Собрание так собрание…
И на другой день, и на третий, до конца недели, шла проработка Гвоздева по всем инстанциям.
Лобачев заметил, что Гвоздев держится за свое уже не столько из убеждений, а в какие-то моменты держится уже из чистого упрямства, из ущемленной гордости. Внешне Виль немножечко посуровел и побледнел. Видно, трудной жизнью жила его неспокойная душа, трудно было парню в последние дни. Самого по себе Дворянинова, его поступка и последствий, связанных с этим поступком хватило бы даже взрослому человеку для серьезных переживаний.
Сложные чувства испытывал Алексей Петрович по отношению к Гвоздеву, который поведением своим, образом мыслей всегда ставил Лобачева в трудное положение, заставлял задумываться. «Дворянинов поступил честно, как свободный человек в свободном государстве». Так вот взял и выпалил, выпалил при всех, ни капли не сомневаясь в своих словах.
…Партия проводит выборы, комсомол же — дитя партии, ее резерв, ее смена. А комсомолец Дворянинов бойкотирует выборы, бойкотирует дело партии. Значит, ты не резерв партии, не ее смена?
Тогда уходи из этого резерва к чертовой матери, перестань считать себя сменой.
Так будет честно.
Такова логика.
И все-таки Виль вызывает в тебе сочувствие — в особенности тогда, когда выступает перед своими ребятами и девчонками, перед большой аудиторией.
Сейчас Алексей Петрович сидел в маленькой аудитории перед своей группой и слушал Борю Золотарева, выступавшего оппонентом по работе Заколюкиной.
Боря напропалую хвалил Заколюкину, превозносил так, что временами не верил сам себе, своим словам. То и дело он прерывал свою речь дурашливым всхихикиваньем, и разводил руками, и как бы оправдывался перед группой: «Нет, ребята, честное слово, это здорово. Хотите прочитаю?» И начинал читать что-нибудь из фельетонов или простых заметок Заколюкиной. А та сидела со своими дурацкими сережками — прямая, как вешалка, и важная, как королева. Боря хвалил Заколюкину искренне, но ему было легко это делать, потому что на этот раз сам он получил высшую оценку за практику, которую проходил далеко на Севере, в областной газете.
До сих пор еще он не мог прийти в себя и от впечатлений, и от высокой оценки, выставленной ему Алексеем Петровичем.
— Нет, честно, — Алексей Петрович, — говорил он во время перерыва. — Познакомился вот с такими морячками! Честно, моего возраста. — А сам все смущался чего-то, хихикал, как бы не веря в то, что с ним было. — Познакомился с человеком одним, во́ мужик. Честно, Алексей Петрович.
…Словом, внешне все было как было. Но что-то было уже другое. Чуть-чуть повзрослели ребята, хотя циник Сережа Чумаков сопровождал свои шуточки все тем же: «В нашем полку так, только так».
Алексей Петрович занимался со своими ребятами, но то и дело вспоминал Гвоздева, то лобастое лицо его с острым подбородком, то слова его и невыразительный тихий голос.
А в эти минуты отец Виля, Степан Игнатьевич Гвоздев, сидел в кабинете Федора Ивановича Пирогова и с глубочайшим вниманием, словно бы он изучал важнейший государственный документ, читал доклад своего сына еще на первом собрании, весной, а также протокольные записи выступлений Виля на других собраниях. Он сидел в том же кожаном кресле, в котором сидело до него много разных людей, в том числе и сын его, Виль, негодяй и мерзавец, маменькин сыночек, вожак комсомольский, жениться собирается… Ай-яй-яй-яй!.. Как же это случилось?..
Дело Дворянинова положило конец терпению Федора Ивановича, и поэтому он немедленно вызвал отца Гвоздева. Пусть, наконец, и родители подумают хотя бы немного о своих детях. Федор Иванович был настроен воинственно, однако, когда Степан Игнатьевич появился в дверях и сказал первые слова свои, Федор Иванович в ту же минуту пожалел, что не пригласил и не познакомился с отцом Гвоздева раньше, еще во время тех событий. Пожалел потому, что с полуслова понял Степана Игнатьевича как человека глубоко порядочного и серьезного. Перед таким человеком нечего тратить лишних слов, и Федор Иванович сразу же перешел к делу.
В свою очередь и Гвоздев-старший не стал утруждать декана объяснениями и всевозможными вопросами, в ходе которых могло бы сложиться неверное впечатление, будто у Степана Игнатьевича есть намерение выгородить собственного сына или, во всяком случае, переложить вину за все на комсомол, на учебное заведение и, в частности, на руководителя этого заведения. Ничего подобного не было даже в мыслях Степана Игнатьевича, и он, не утруждая Федора Ивановича лишними расспросами, тщательно изучил материалы, кое-что выписал себе для памяти и, опять без лишних слов, поблагодарил декана и раскланялся с ним строго, по-военному.
Первый раз за много лет Степан Игнатьевич нарушил график дня, несколько часов не мог найти себе занятий, проходил это время взад и вперед по кабинету в ожидании сына, мерзавца и негодяя. Вот уж чего не ждал, так не ждал… Ай-яй-яй-яй…
Мать Виля, Тамара Марковна, толком ничего не могла добиться от разъяренного мужа. Она только слышала глухие шаги за дверью кабинета и по этим шагам понимала, что Степан Игнатьевич разъярен. Тамара Марковна тоже не находила себе места, то принималась плакать, то садилась перед окном и бездумно смотрела в окно на снежную февральскую заваруху, то начинала ходить из комнаты в комнату, что-то поправляла, то на кухне затевала что-нибудь делать.
Наконец-то пришел Виль. Он пришел возбужденный, веселый, бледное лицо чуть заметно, с легкого морозца, розовело румянцем.
Тамара Марковна сняла с него пальтишко, повесила на вешалку.
— Есть хочу, шкура трещит, — сказал с улыбкой Виль и поцеловал мать.
— Виленька, тебя ждет отец. Он был у декана, — сказала Тамара Марковна. — Пройди к нему, я соберу пока.
С недобрым предчувствием Виль открыл дверь кабинета.
— Добрый вечер, папа, — сказал Виль.
Степан Игнатьевич не ответил. Последний раз он прошелся наискосок, из угла комнаты к письменному столу, резко повернулся и расстегнул на себе широкий офицерский ремень.
— Снимай штаны, — сказал он с глухой жестокостью.
Виль не сразу понял, но, как только понял, лицо его судорожно напряглось и побледнело, как тогда, в первый раз, на трибуне, когда он начинал свою речь с эпиграфа из Лустало́.
— Если ты, папа, посмеешь, — с дрожью проговорил Виль и осекся…
— Я не привык повторять!!! — взревел Степан Игнатьевич. Между прочим, взревел он на своего сына первый раз в жизни…
— Тогда ты перестанешь мне быть отцом, — холодно сказал Виль и поднял бледное лицо. Он стоял неподвижно, с поднятым лицом, как стояли перед смертью комсомольцы гражданской войны…
Читатель! Уйдем отсюда, из этого кабинета, где совершается вопиющее беззаконие.
Лучше не видеть и не знать нам, что происходит там в эти минуты.
Иннокентий Семенович Кологрив в первые дни после разговора на партийном бюро с Пироговым чувствовал себя неловко. Выходило, что он вроде бы пожаловался на Федора Ивановича и за соавторство, и за свое ложное положение подставного и неоплачиваемого заведующего кафедрой. На самом же деле он никому не жаловался. Просто в часы кейфования, разговоров о пустяках в своем отсеке за своим огромным столом он между прочим достал из своего гигантского портфеля свеженький сигнальный экземпляр методического пособия для заочников и бросил его на стол для обозрения, бросил небрежно, скрывая, видимо, глубоко запрятанное желание поделиться радостью, а может, и похвалиться книжечкой. Что там ни говори, а все-таки книжечка, все-таки приятно. Да, орел, старый орел, да, седоголовый, за могучей спиной огромная жизнь, полковничьи погоны на могучих плечах, на белом морском кителе, а все же — приятно, книжечка. Иннокентий Семенович бросил ее небрежно, и, чтобы еще глубже спрятать желание порадоваться перед товарищами, чтобы отвлечь вроде бы внимание, переключить внимание на другое, он и сказал:
— Федя вклеился, — сказал он про Федора Ивановича и немного пошипел в кулак. — В соавторы.
Однако этого было достаточно, чтобы биография декана, как она складывалась в сознании его подчиненных, пополнилась еще одним фактом, еще одним штришком. И об этом штришке не забыли сказать на партийном бюро.
С одной стороны, конечно, правильно. Хватит, в конце концов. Сколько можно! С другой же стороны — неловко. Когда Иннокентий Семенович разговаривал теперь с Федором Ивановичем, он все время помнил, что Федор Иванович тоже все время помнит, хотя и делает вид, что не думает об этом и не помнит.
И Кологрив тоже делает вид, что и он не помнит в ту именно минуту, когда смотрит в глаза Федору Ивановичу. И встречаются они на бегу теперь — то на лестнице, то в коридоре, то совсем уж у входа в факультетский двор. Постоят немного, перекинутся какими-то словами — лица непременно озабоченные — и разойдутся.
Вот и сегодня столкнулись они на лестничной площадке: один туда, а другой как раз оттуда. «Здравствуйте». — «Здравствуйте».
— Билеты, Федор Иванович, к экзаменам мы пересмотрели, — сказал Иннокентий Семенович.
— Ну что ж, это хорошо, — ответил Федор Иванович. — Большие изменения?
— Нет, не особенно. Сегодня я вам, Федор Иванович, пришлю их.
А тот потайной диалог в это время, хотя и без слов, хотя и никем не слышимый, как всегда, протекал своим чередом. И когда Иннокентий Семенович сказал, что он сегодня пришлет Федору Ивановичу экзаменационные билеты, а Федор Иванович сказал «хорошо», когда они готовы были уже разойтись, неожиданно тот потайной диалог вырвался наружу.
— Хорошо, — сказал Федор Иванович про билеты, но потом неожиданно притронулся к Кологриву, к бронзовой пуговице на его морском кителе, и вслух признался: — Неловко перед вами, Иннокентий Семенович, поймите меня правильно, просто неудобно.
— Да что вы, Федор Иванович, — густо покраснел Кологрив. И даже сквозь белые с желтизной волосы, которые, словно бы сосновая стружка, вились вокруг крупной и круглой головы, даже сквозь эту стружку проступила краснота. — Вы не подумайте, Федор Иванович, что я…
Федор Иванович не дал Кологриву договорить, взялся за пуговицу и перебил его:
— Не надо, Иннокентий Семенович, не надо, — перебил Федор Иванович. — В конце концов, они правы, как это ни неприятно мне признаться. — И вдруг как бы чему-то обрадовался. — Да что мы стоим тут! — воскликнул Федор Иванович. — Зайдемте ко мне. — И увлек Кологрива в свой кабинет. — Знаете, Иннокентий Семенович, — сказал Пирогов у себя в кабинете, — я много думал, может быть, даже не думал, а вспоминал. Какими мы были. Какими были… Мы же с вами одних лет. Время энтузиастов… бескорыстия… Иннокентий Семенович?!
Если чем и жив был Иннокентий Семенович Кологрив в последние годы, так это только этим, только памятью об этом чистом, как пламя, времени.
Он готов был говорить об этом где угодно и сколько угодно.
— Ты сколько получал? — вдруг неожиданно Иннокентий Семенович перешел на «ты». — Ну вот. И не жаловался…
И пошло тут, и пошло. Федор Иванович и Иннокентий Семенович не заметили, как проговорили до конца рабочего дня, когда Шурочка, приоткрыв дерматиновую дверь, сказала:
— Федор Иванович, я ушла.
Да, Кологрив стал много говорить. Он как бы наверстывал или как бы расплачивался за свое многолетнее молчание, за дурные предчувствия и ожидание стука в дверь среди ночи.
И как все живо, оказывается, как все стоит перед глазами, можно подумать, что это было вчера.
Можно подумать, что вчера только кончилась его молодость.
На голову Иннокентия Семеновича словно бы свалился нечаянный праздник. Сегодня они объяснились с Федором Ивановичем, разворошили — эх! — свою молодость, посамобичевались всласть и вроде прошли через некий желанный огонь самоочищения. Расстались чистыми, с возвращенным к самим себе уважением, с молодой надеждой и верой в том, что все идет к лучшему в этом все-таки прекрасном мире.
На другой день Иннокентий Семенович встал, как всегда, рано, как всегда, в одиночку проник на кухню, чтобы нашарить там что-нибудь из съестного. Но на душе и вообще во всем его грузном теле, не как всегда, было удивительно легко и необъяснимо празднично. Он даже попытался напеть вполголоса совсем неподходящую для этого рассветного часа, для этой кухонной обстановки песню.
«Партиза-а-анские отряды занима-а-ли города-а», — вполголоса напел Иннокентий Семенович.
Оно уж если пойдет, так одно к одному.
С утренней почтой принесли письмо — незнакомый почерк на конверте. Письмо из Сибири. С предчувствием радости — никакого другого предчувствия почему-то не было — Кологрив распечатал конверт. Да… Боевое сердце ударило раз, другой в старую грудь, а потом забилось часто-часто. Кто-то молодым и нежным, как показалось Иннокентию Семеновичу, почерком от имени обкома комсомола, от имени комсомольцев-сибиряков приглашал его, Кологрива, приехать в город его юности, отметить круглую дату сибирского комсомола, одним из создателей которого в письме назывался Иннокентий Семенович Кологрив.
Как не поехать! По нескольку раз читал он это письмо, читал и комментировал отдельные места перед своими домашними, перед Еленой Борисовной и перед Анечкой. «Ах, черт возьми, нашли все-таки Кологрива, вспомнили, черт возьми. Слышишь, мать?» И так далее.
Иннокентий Семенович чертыхался, чтобы скрыть или как-то превозмочь этот комок, который подступил, черт возьми, к самому горлу и мешал, понимаешь ты, говорить.
(«…Вдруг кинулась на меня старушка: «Иннокентий! Кешка!» — говорит, а сама обнимает меня и плачет, а я, понимаешь ты, не знаю этой старушки, а потом, когда отстранил ее от себя, — как молнией осветило. «Машенька!» — крикнул я и тоже прижал ее к себе, и тут уж я, понимаешь ты, заплакал. Мы с этой Машенькой целовались на ночном дежурстве в нашей рекесемовской ячейке. Да, а потом подходит контр-адмирал какой-то и говорит: «Опять целуетесь, окаянные!» Ха! А это Севка, чоновец наш…»)
Это уже потом рассказывал Иннокентий Семенович, долго рассказывал в своем отсеке, за своим гигантским столом после путешествия в Сибирь, после этого великого путешествия в свою далекую грозовую юность…
Да, но это еще не все. Когда он пришел на кафедру и уже готов был показать своим коллегам необыкновенное письмо из Сибири, почитать его и покомментировать, в это время к нему в отсек заглянула группа ребят и девчонок.
— Иннокентий Семенович, — выступила вперед одна девчонка. Она была отважной, с бесстрашными глазами — режь ее, не отступит, — и на беленькой блузке у нее — комсомольский значок. Не пожалела беленькой блузки. — Иннокентий Семенович, — сказала она, — мы к вам от редколлегии нашей «Комсомолии».
Кологрив сразу сменил лицо и не ласково, а очень буднично отозвался:
— Я вас слушаю, — сказал он. «Что еще понадобилось им от меня?» — подумалось в то же время.
— Ко Дню Советской Армии, — сказала девчонка, — мы готовим специальный номер «Комсомолии», в этом номере мы дадим слово нашим фронтовикам — студентам и преподавателям.
Ребята, стоявшие позади отважной девчонки, подтвердили все, что она сказала и еще собиралась сказать.
— Но от вас, Иннокентий Семенович, — продолжала она, — мы хотели бы получить другое. Вы нам расскажите, Иннокентий Семенович, о гражданской войне. — Девчонка неотразимо серьезными глазами посмотрела на белую голову Кологрива и решительно прибавила: — Расскажите нам о своей… когда вы были юношей.
При слове «юношей» она не выдержала и залилась краской.
Однако ни одним мускулом не дрогнула.
— Зачем это вам нужно? — так же холодно спросил Кологрив, хотя уже чувствовал, что что-то такое с ним уже происходит.
— Нам рассказывал о вас Алексей Петрович, и нам это нужно в воспитательных целях. И вообще нам это интересно.
Так же как в свое время признание Лобачева глубоко растрогало Кологрива, так и теперь защемило сердце от слов этой девчонки.
— Что я должен сделать? — спросил он, уже полностью сдавшийся глядевшим на него юным и бесстрашным глазам.
— Вы должны написать нам очень большую статью. Об этом даже комсомольское бюро вынесло решение.
Иннокентий Семенович сказал «кхм» и первый раз за время разговора несмело улыбнулся.
— Когда это нужно? — спросил он.
— Завтра.
Иннокентий Семенович — все-таки с ним что-то такое произошло — не только не возразил, но даже не удивился такому сроку.
Почти не думая, он сказал:
— Хорошо.
— Спасибо, — сказала девчонка, — до свидания. — И протянула легкую свою ладошку.
Иннокентий Семенович поднялся и, чуть-чуть засуетившись, пожал эту ладошку и тут же вспомнил уже полузабытую радость от простого, оказывается, пожатия другой руки. Есть, оказывается, такая, понимаешь ты, радость.
Словом, на крупную голову Кологрива, на его седую, в белых стружках голову свалился нежданный и негаданный праздник.
Виль Гвоздев ушел из дома. Он ушел к Тамарке, в маленькую комнатку, которую занимали Тамара и ее мама в одном из тупиков Потешной улицы. Никто не знал, что было в Вилькиной душе всего несколько дней тому назад.
Буря.
Ураган.
Тайфун в пустыне!
Теперь все улеглось. То есть все там болело, где прошел тайфун, но тайфун все же прошел.
Вилька сидел сейчас с очень усталым лицом в президиуме, а Тамарка сидела в зале, и сердце ее по-матерински — да, по-матерински — сжималось, потому что Тамарка смотрела на Вильку, сидевшего в президиуме.
Чтобы не баламутить всю организацию и весь факультет, собрали вместо общего собрания комсомольский актив.
Пригласили членов партийного бюро и преподавателей. Дело серьезное — идейные разногласия среди комсомольских руководителей, между Гвоздевым и Чекиным.
Валя Чекин, не так давно стоявший заодно с Гвоздевым, но ходивший в силу мягкости характера где-то на третьих ролях, сейчас решительно размежевывался с прежним своим единомышленником. Он все время откидывал рукой мягкую прядь волос, сползавших на лоб, и говорил о том, что давно в нем накипело. Он говорил о том, что осенне-весенние события страдали односторонностью, в них было много критики, всяческого отрицания, но почти совсем не было утверждения, положительного содержания.
— В результате, — сказал Чекин, — когда наступило время работать, а не митинговать, мы не знали, чем заняться, и у нас не оказалось положительной программы. Виль Гвоздев и сейчас стоит на негативных позициях, и мы — я и другие товарищи из бюро — не можем дальше работать вместе, особенно после известного случая с Дворяниновым.
Кто-то возразил Чекину, возразил горячо, с обидой за Виля: Чекин неправду говорит, Чекин приспособленец, Чекин такой, Чекин этакий и так далее.
Затем так же горячо выступил другой, он уже не осуждал, как первый, а восславлял Чекина. Чекин — хороший товарищ, Чекин — принципиальный, Чекин — мужественный, Чекин не боится правды, Чекин… и так далее.
Бессмертный Сергей Васильевич Шулецкий воспрянул духом. Слава тебе господи — с Гвоздевым, можно считать, все покончено, остальное уляжется само собой. Сергей Васильевич не удержался, чтобы не выступить. Он бодро заявил, что все было видно с самого начала. С самого начала было видно, что из этой затеи Гвоздева — дезорганизовать учебно-воспитательный процесс — ничего не выйдет. Конечно, придется освобождать Гвоздева. Как великодушный победитель, Сергей Васильевич пожал плечами — а что тут еще прибавить?! — и, великодушно улыбнувшись в сторону Гвоздева, спокойно опустился на свое место.
Виль же сидел почти неподвижно, почти спокойный, с усталым лицом, на котором, чуть заметные, выступили розоватые пятна.
Иннокентий Семенович начал свое выступление с рассказа о поездке в Сибирь.
— Там, — сказал он, — я встретился со своей молодостью. И признаюсь честно, — тут старик Кологрив густо покраснел, — уже там, в Сибири, меня начала мучить совесть: нет, не так, нехорошо мы отнеслись к нашим ребятам, в том числе и к Гвоздеву. На днях ко мне пришли комсомольцы и попросили написать в их газету. Ничего особенного мы не сказали друг другу, но чем-то они растрогали меня.
— Здравствуйте, растрогали, — бросил реплику Таковой.
— Да, Иван Иванович, растрогали. За все это время я первый раз подумал о них: это же дети наши, наши дети, черт возьми. Дети революции.
Иннокентий Семенович как-то вызывающе оборвал свою речь и сел и минуту-другую что-то говорил еще своими старыми орлиными глазами, своей белой, гордо посаженной головой.
И все молчали, как бы продолжая слушать возбужденно молчавшего Кологрива.
— Рано ты обольщаешься, Иннокентий Семенович, — устало сказал после паузы Таковой. — Ты обольщаешься, а они вон сидят да слушают, да про себя думают. И Гвоздев сидит и думает про себя. А я знаю, о чем он думает. Так что давайте, знаете, делом заниматься. Я думаю, что мы должны поддержать Чекина и посоветовать активу отстранить Гвоздева от руководства, а Чекину предложить возглавить комсомольскую организацию. А там посмотрим.
Гвоздев весь ушел в себя, он как бы прислушивался к самому себе, к тому, что происходило у него в глубине. После выступления Такового он словно очнулся, вернувшись в эту аудиторию, в этот президиум. Он очнулся и тихим жестом руки попросил слова. Вышел из-за стола и стал отдельно от всех, видный всем со всею своей худощавой фигуркой.
— В последние дни, — тихо сказал он, — я очень много думал. Разговаривал… с товарищами, спорил… со старшими, писал друзьям. Спрашивал у них, правильно ли я живу… — Остренький подбородок дрогнул раз-другой. Виль задержался на минутку, потом стал говорить дальше. — Спорил, слушал и думал все время. Я понял… — Опять немножечко дрогнул подбородок, словно бы Гвоздеву хотелось заплакать. Но он сдержал себя. — Я понял, что жил все это время… может быть, не все говорил правильно, но жил все это время правильно.
— А что я говорил, — чуть слышно сказал Таковой.
Гвоздев вернулся на свое место, но долго еще было тихо.
Где-то в глубине аудитории, в каком-то ряду, сухо горели Тамаркины глаза в рыжих ресницах. А поверх ее головы светились большие аудиторные окна, за которыми полыхала молодым светом ранняя весна. Она полыхала над огромной землей, летевшей вместе с весенним солнцем к далекому созвездию Лиры.
Годы и годы прошли с той весны. Многое покажется теперь смешным и даже нелепым, но что-то главное из того, что случилось тогда, продолжает и сегодня занимать наш ум, волновать наше сердце. После памятных событий, всколыхнувших мир, нам отчаянно захотелось очистить себя и страну от всего недоброго, что накопилось в нас самих и в стране, от всего, что мешало нам быть достойными своего знамени, своей революции и ее великих заветов.