Станислав Владимирович Брейэр
ЛЕТЕЛО ОКНО, РАСПУСТИЛСЯ ТЮЛЬПАН
Самая чистая
В одном городе, напротив базара, жила грязная лужа. Днём она отражала в себе чистые-чистые облака, а ночью ясные-ясные звёздочки. И она сказала:
— Я тоже хочу быть чистой и ясной!
Купалась она под дождиком. Чистой воды добавилось, но и грязи тоже.
Грелась она на солнышке. Меньше стала, но не чище.
Пришла лужа на берег морской — стала мыться, а не отмывается. Тогда лужа поплыла в море, чтобы оно хорошенько прополоскало её.
— Что это там за грязное пятно в нашем самом чистом синем море?! — возмутились моряки на корабле, глядя в бинокли. — И где мы такое уже видели? Ах, это грязная лужа напротив базара!
Её выловили и вернули на прежнее место.
Тут одна прохожая старушка посоветовала ей сходить в баню.
И лужа отправилась в баню.
— Сюда даже люди ходют за деньги, — строго возразил банщик.
Лужа дала ему денежку, которую на прошлой неделе в неё обронил богатый коммерсант с базара, а взять из грязной лужи не захотел.
Банщик ей дал мыло, мочалку и тазик. Она прошла в баню, где множество людей мылось дочиста, и принялась скромненько мыться в углу.
Мылась-мылась, мылась-мылась. Стали чистые хорошие люди подходить и тереть ей спинку мочалкой. Даже сам банщик тёр лужу.
И отмыли все дружно, и стала она — зеркальной!
Улыбаясь, как ребёнок в минуты великой радости, шла лужа из бани, и все встречные люди, собаки и остальные жители города — её поздравляли с лёгким паром.
Она легла на своё место у базара и стала отражать небо ещё ярче, чем до бани. Напиться из неё голуби прилетают даже издалека (а раньше её все сторонились).
Её оградили красивой бронзовой цепью со столбиками по краям и с надписью: САМАЯ ЧИСТАЯ И ЯСНАЯ ЛУЖА. СМОТРЕТЬ И ОТРАЖАТЬСЯ МОЖНО СОВЕРШЕННО БЕСПЛАТНО И ПОДОЛГУ!..
Карапузов
Степан Петрович Карапузов — человек среднего телосложения, в широких штанишках и с ямочками на щеках — вышел из подъезда утром пораньше погулять. Выражение его лица было пасмурно, как и погода вокруг. И это несмотря на тот замечательный факт, что у него, у Степана Петровича, вышедшего из подъезда осенним утром, сегодня день рожденья. Карапузову стукнуло ровно семь. Поэтому, встав пораньше и приняв от родных и близких поздравления вместе с подарками, он вышел на пасмурную погоду. Погулять в одиночестве (пока другие пацаны не проснулись) и с очень серьёзным видом глубоко задуматься.
Но на скамейке у подъезда оказался незнакомый маленький старик в брезентовом плаще до земли: в таких рыбаки ходят рыбачить. На спине под плащом у него горб; и старик сидел с протянутой для милостыни рукой.
Не всякий гражданин заговорит с нищим. Но Степан Петрович уже знал, что во-первых, бедность это не порок, и просить милостыню не стыдно (в отличие от воровства, например), а во-вторых, что по виду о человеке вообще судить не стоит. Давно известно: не всё то золото, что блестит. Часто даже бывает наоборот. И он решил, что в одиночестве можно задуматься позже, а теперь бы посоветоваться с видавшим жизнь стариком.
— Что-то я сегодня какой-то грустный, — произнёс Карапузов.
— Дело серьёзное, — сказал старичок и пригласил сесть рядом, подложив ему часть широкого брезентового плаща, чтоб не холодно от скамейки. Мальчик сел и отдал ему все конфеты из своих карманов. А тот сказал: — В семь лет человек начинает исповедоваться в церкви в своих грехах (если, конечно, он до этого уже душой дорос). Семь лет — первый рубеж критического отношения к самому себе. В какой-то степени — новая жизнь начинается.
Карапузов удивился, что старик заговорил именно на ту тему, на которую он сам задумался этим утром.
— Как-то мне неуютно в самокритическую жизнь вступать, — сказал мальчик. — Хорошо бы на вчерашнем некритическом деньке остановиться. Чтоб спросу с меня было меньше. Это что же? За одно и то же дело — в шесть лет в угол не ставили, а с сегодняшнего хмурого дня — поставят?
— За плохое дело?
— Да.
— Тогда скорей всего.
— Как жить? — глядя старику в глаза, спросил Карапузов.
— Честно жить, — тоже глядя мальчику в глаза, ответил тот. — В любви к ближнему (то есть — к каждому человеку, которому нужна твоя любовь), но особенно к родным, близким и твоему духовнику. И надо животных да разных букашек, да всякое живое создание — не обижать по мере человеческой возможности и надобности. Со страхом Божьим жить, то есть — бояться Бога огорчить неблаговидными деяниями — из великой к Нему любви — за звёзды, солнце, воздух и многое другое. Всегда верить, что Он не оставит. И молиться надо очень хорошо, с верой, надеждой.
— Всё верно, — ответил мальчик и спросил, указывая пальцем на глаза старика. — Но скажите, откуда в ваших старческих глазах, которые много чего повидали плохого за долгую жизнь, — как будто маленькие ангелы порхают?
— Так и у тебя тоже, — улыбнулся старичок.
У мальчика слегка защекотало в глазах, и он их потёр.
— Крылышки им не помни́, — предостерёг старик.
— До этого пасмурного утра у меня их не было, — сказал Карапузов.
— Разве утро ещё пасмурно? — поинтересовался старик.
— О! — обрадовался мальчик. — Какое внезапно синее небо простёрлось над нами, и солнышко не жаркое, а ясное, засветило вдруг!
В это время из подъезда вышел другой мальчик.
— Иван Сергеич! — обратился к нему Карапузов по имени-отчеству, потому что тому уже было не то что семь лет, а уже восемь. — У тебя зеркальце есть?
— От всего сердца и души поздравляю с днём рожденья, желаю счастья в личной и общественной жизни, а также крепкого здоровья на многие годы! — обнял друга Иван Сергеевич. — А зеркальце у меня есть, только вот нету солнца, чтоб пускать солнечные зайчики.
— Как? Разве над нами не синее небо с ясным солнышком? — сказал Карапузов.
— Шутник! — залился звонким смехом Иван Сергеевич. — У тебя что, глазам щекотно, что ты их трёшь?
— Дай зеркальце.
Тот дал. Карапузов посмотрелся и пришёл в восторг:
— Смотри мне внимательно в глаза!
— Смотрю.
— Что видишь?
— Не что, а кого. Ангелов прекрасных вижу, малюсеньких. Ты где их взял?
— А теперь так же внимательно посмотрись сам в зеркало. Кого видишь?
— Ангелов вижу. Смотрю и не понимаю: в чём дело? И почему мои глаза слегка чешутся? Потому что крылышки машут?
Карапузов оглянулся на старика. Тот озорно улыбался беззубым ртом, и ангелов в его глазах видно даже издалека, как они радуются, порхают неслышно.
Из дому вышел третий мальчик и принялся гнуть юный тополёк, стараясь сломать. Он был явно не из самых мудрых мальчиков.
— Иди сюда! — позвали его Степан Петрович с Иваном Сергеевичем.
— Чё? — спросил тот развязным тоном.
— Что-то покажем!
— А чё?
— Удивительное!
Тот нехотя оставил мерзкое занятие, подошёл:
— Ну, чё?
— Кого в наших глазах видишь? — спросили первые двое.
Тот пригляделся, лениво ответил:
— Не верю. Так не бывает.
— Но ведь есть! Теперь и у тебя есть! Смотри в зеркальце!
Тот потёр себе глаза от щекотки и глянул в зеркальце.
— Так не бывает, — повторил он. — Не верю. Вот небо вдруг прояснилось, и появилось яркое солнце — вот, я понимаю, вот бывает.
Из дому вышли взрослые по своим делам. Они мимолётно глянули детям в глаза — и у взрослых тоже в глазах поселились ангелы.
— А небо какое стало синее, прекрасное! А солнце какое жёлтое, тёплое, милое и дорогое! — воскликнули те взрослые. — И у каждого из нас ангелы порхают.
— Весёлый у нас нарррод! — сердито пробасил с самого дальнего балкона дядя Федя, отец третьего мальчишки. — Вокруг инфляция, коррупция, бандитизм и тому подобное, — а они шутят. Кто мог порхать, те все помёрзли уже, потому что ноябрь на дворе! Пасмурный, хмурый! Ни просвета в сером небе!
— Эх, дядя Федя! — сказали ему взрослые и дети со двора. — Идите к нам, с вами тоже будет такая радость!
— Пап! — позвал его третий мальчишка. — Я тоже не верил, что ангелы, а теперь — вот чувствую, щекочут во мне ангелы в глазах! Всё правда!
— Чё правда? Какая радость в наше время? — возмутился дядя Федя. — Не верю! — И он ушёл с балкона, хлопнув дверью.
— Очень жаль, бедный дядя Федя, — произнёс тут старичок, встал со скамейки и сбросил брезентовый плащ.
И оказалось, что у него на спине не горб, а белые большие крылья сложены.
Все на него внимательно посмотрели.
— Когда придёшь домой, — обратился старик к третьему мальчику, — то загляни папе в глаза, так чтобы он в твоих глазах увидел ангелов.
Тот мальчик кивнул в изумлённом молчании.
Старик подошёл к улыбающемуся во всё лицо с ямочками на щеках Карапузову, склонился и поцеловал его в лоб, да перекрестил.
— Поздравляю тебя, Степан Петрович, что ты появился на свет, семь лет назад, и что у тебя теперь такая прекрасная дата. А твою милостыньку — конфеты в разноцветных фантиках — я возьму с собой: буду на них любоваться, тебя вспоминать.
Сказал это маленький старик — затем неожиданно сильно взмахнул своими большими белыми крыльями — и улетел в ясно-небо.
Тогда все, кто был во дворе, очень обрадовались, потому что точно узнали, что ангелы есть на свете.
Инфузория
Облака жили-были в небе, а Федя на земле, и он их не замечал. Не по причине зрения, но малого ума, с которым родился. Однако, что было не дано уму, далось мускулам, кулакам и росту. А, если учесть Федин взгляд из-под узенького лба в морщинках, — то вот вам и разбойник с большой дороги. Глянешь на него и подумаешь: самое место ему в тюрьме, и больше нигде в этом мире.
Так что наконец-то он в тюрьму угодил. Там он впервые увидел искусство: пейзаж на журнальном вкладыше.
А до этого события он с суровым видом, от которого народ жался к обочинам тротуара, бродил по станице и ночью крал из курятников яйца.
На рожон не лез. Пока хозяева услышат шум в курятнике, прибегут, а его уже нет, и куриного урожая тоже.
Но один пьяный дед подсмотрел его в курятнике; встав у двери, дед бесстрашно и крайне бестактно изъяснился на просторечии.
Огромный вор испугался, стукнул того кулаком по лбу и убежал.
Его поймали и приговорили к расстрелу.
— За что это? — басом удивился Федя. — Я его только кулаком.
— А кулак больше дедовой головы, — пояснил судья. — Убийца несчастный!
И вот Федя в одиночной камере увидел искусство. Когда тюремщики втолкнули его в камеру, то он упал лицом как раз на журнальный вкладыш на полу.
Федя покосил глаза и увидел, что его лицо лежит на берегу. А у берега течёт синь-река, не глубока — не широка, а за рекой — берег другой. Там горы далёкие, вершины высокие, лугами цветущие, высо́ко зовущие.
А на ближнем берегу росла трава, и на ней лежало Федино недоразвитое лицо, прежде не знавшее живописи и облаков.
Он потянулся рукой в реку, и та потекла вокруг руки, а Федя удивился, что как просто бывает искупать руку в синей реке. И теперь его ладонь, как остров из загорелого жилистого камня посреди воды.
Тут какая-то букашка поползла по берегу, а затем и через реку, запросто, будто по суше.
Она переползла воду и скрылась за горами в дырочку под унитазом.
Дырочка была ещё меньше букашки, и та потрепыхалась, протискиваясь. Федя спокойно наблюдал её трепыхания.
Встав утром с кровати, он опять увидел её. Теперь она ползала в унитазе по гладкой стенке и, заметив человека, замерла.
Феде стало интересно, живая ли она теперь. Он тронул её пальцем. Букашка испугалась, хотела вылезти, но стенка была слишком гладкой.
Тогда он очень осторожно взял её кончиками толстых пальцев и положил на пол у дырочки.
Она опять притворилась неживой, и он нарочно отошёл. Тогда она ожила и скрылась в дырочку.
— Инфузория… — басом подумал Федя. Он помнил из школы про какую-то козявку, и теперь решил, что, наверное, это она.
Реку с берегами и остальным миром он приклеил над серой кроватью, рядом с иконкой. Перед иконкой полагалось каяться каждому смертнику, но Федя ничего этого не понимал.
Он подолгу стоял и смотрел на реку.
День смотрел, два смотрел, иногда водя по ней пальцем, купая его в реке.
А на третий день в окошко под потолком так ярко засветило солнце, что оно попало и на пейзаж, и на иконку.
И он тогда подумал: что же это такое ценное, если накрепко приклеено рядом с синей рекой?
И он вгляделся в ясные глаза, а они — со скорбью и любовью следили за ним; в какой бы угол он ни отходил, они смотрели как раз на него — со скорбью и любовью.
Федя знал, что на иконке Спаситель, но кого и как Он спасал, не знал Федя.
Однажды он подошёл к Спасителю близко и напрямую спросил в ясные очи:
— Ты взаправду меня любишь?
А Спаситель только смотрел и не говорил, но Федя ещё не помнил такого случая, чтобы кто-нибудь и когда-нибудь на него, Федю, смотрел так внимательно и уважительно, что дыхание дрогнуло в груди.
Потом пришёл низкорослый батюшка с портфелем, исповедать и причастить. Скромно войдя, он перекрестился на Образ над кроватью.
А Федя его как увидел — замер.
— Это ты? — спросил Федя.
— Я, — улыбнулся священник. А был он лицом очень похож на Образ, и Федя подумал, что это Спаситель пришёл.
И тогда всё ему рассказал узник с малым лбом и огромными кулаками. И как родители его отдали в детдом, а вместо родительских лиц он помнит несколько фраз из области сквернословия. Потому сам он никогда такое не произносил и очень не любил слышать от других, — что те фразы и родители для него — одно и то же противное зло.
И что плохо ему было в детдоме, потому что товарищи Федю не любили, а только боялись его кулаков, хотя он не дрался, поглядывая исподлобья. И при нём они не выражались теми фразами. А воспитатели не боялись выражаться и его часто били за взгляд исподлобья, и сломали ему руку вот в этом месте, где шрам с уродливой шишкой.
Однажды сестра-хозяйка заругалась очень неприлично, а он на неё сурово посмотрел. Тогда она сказала, что не ему её учить.
— Ты же дебил. А я — кристально чистая женщина, — сказала она.
После детдома его устроили грузчиком в магазин. И он был бы очень рад физической работе, если б не всё та же простонародная ругань. Он морщил маленький лоб и говорил басом:
— Зачем это?
И сотрудники умолкали, боясь больших кулаков.
Но как-то он задержался с ящиком пивных бутылок, и заведующая на него заматерилась. Он вдруг взял её скулу одной рукой и так сдавил, что заведующая взвизгнула.
Вызвали милицию, милиция передала его санитарам, и те его отвезли. В больнице он вёл себя тихо, воткнув себе беруши в уши. И его начали водить в цех по сборке картонных коробочек. Тогда Федя толкнул санитара и сбежал.
Искать его не пытались, потому что в больнице на каждые две койки — по три человека. Да и хлеба на этих больных не напасёшься.
И рассказал ещё Федя, как шлялся по миру, беря, что где плохо лежит: майку с верёвки на балконе первого этажа, пирожное в магазине, яйца в курятниках. И как он, не помнивший своей улыбки, ничего не понимает, за какие такие грехи — он родился, и за что его теперь хотят убить…
— Простите их! — неожиданно вскрикнул священник, пав перед Федей на колени. — Всех, кто вас обидел!
В скрипучую стальную дверь ворвался охранник с палкой, услыхав возглас: думал, что Федя батюшку прибил. Увидел, ничего не понял и опять закрыл дверь, подглядывая в смотровое оконце.
Огромный узник, стоя над маленьким священником, наморщил лоб, соображая.
— Ты чего так?
— Ты всех прощаешь?
— Ладно… Да чего ты так?
Федя могучими руками, с нежностью поднял батюшку, так что тот повис, не доставая ногами пола, — и посадил на кровать.
— А я думал, ты побольше меня, — признался Федя и сравнил с Образом: — А в остальном, как на твоём портрете: борода, усы и — очи…
Священник стал объяснять, как умел, что на Образе — не он вовсе, а Всемогущий Боже.
— А
— Прости нас, Господи, прости нас… — пробормотал маленький священник, отпустил Феде все грехи и причастил. Затем достал из портфеля кулёчек тёплых пирожков с яблоками и дал Феде. А уходя, привстав на цыпочки, крепко обнял нагнувшегося к нему узника и трижды поцеловал в щёки, так что теперь удивился не один тюремщик, а сразу несколько, заглянув в дверь.
А Федя остался с огромной улыбкой в душе и на устах. Он подолгу стоял перед иконкой, — а потом вдруг да и приложится губами к спасительной щеке. И тишина вошла в узника, так что беруш теперь было не надо.
А священник из тюрьмы пошёл по судебным инстанциям. Но ему твёрдо отвечали:
— Ну и что, что он по медицинским показаниям неподсуден? А сколько бед он натворит, если его не расстрелять?
— Ведь не натворит! — напрасно убеждал маленький священник.
Но он всё ходил и писал прошения, а ему всё то же отвечали.
А ещё он у себя дома лепил пирожки с яблоками, жарил их в шипящем масле, обжигаясь брызгами, и, пока горяченькие, укладывал в кулёк.
Букашка приходила в гости, ползая у ног. Федя постучался в стальную дверь.
— Чего? — рявкнул надзиратель.
— Ты это… не знаешь, чем её кормить?
— Чего? — надзиратель глянул в дверное оконце.
— Вот эта инфузория — она что ест?
Надзиратель с палкой вошёл, проскрипев дверью.
— Не наступи! Чем бы её угостить?
Надзиратель разглядел козявку на полу, захохотал и ушёл, громыхнув дверью. Потом все тюремщики, вплоть до врача и начальника тюрьмы, заглядывали через дверное оконце и хохотали.
Однако на следующее утро один пожилой охранник зашёл в камеру и сказал:
— Ну-ка, какая она?
Федя постучал ногтем о дырочку. Букашка вылезла и забралась Феде на ладонь.
— Ух ты, ручная, — улыбнулся пожилой. — Правда, что ли, инфузория?
— Она…
Пожилой вынул из кармана фляжку с молоком:
— Редко какая тварь не пьёт молока.
Охранник налил на полу несколько капель. Букашка ткнулась в молоко и стала пить. Охранник и Федя склонились над ней, прислушиваясь, как она тихо хлебает. Другие охранники зашли, спросили:
— Вы что?
— Даже инфузории пьют молоко, — сказал пожилой охранник, покровительски глядя на крохотное, беззащитное создание, и улыбался очень хорошо: почти как Федя.
Охранники во главе с пожилым стали приходить в камеру ежедневно — на завтрак, обед и ужин. Даже жильцам других камер за хорошее поведение позволяли заглянуть. Федя с пожилым кормили букашку молоком, и все, затаив дыхание, слушали, как она тихо хлебает.
— Надо же, — рассуждали охранники и зэки. — Такая кроха, а тоже — питается.
После отбоя Федя брал инфузорию на подушку. Иногда среди ночи она заползала ему на лоб или в ухо.
— Тебе приснился плохой сон? — шептал ей Федя. — Не бойся, я тебя в обиду не дам…
Вот однажды ночью она стала едва слышно для человеческого уха кашлять и чихать.
— Э-эй! — позвал Федя пожилого охранника.
Пожилой убедился, что волнения не напрасны. Он привёл тюремного врача.
Тот выслушал её через фонендоскоп и заявил:
— Простыла. Вот порошок, добавлять в молоко.
— Безобразие! — воскликнул охранник. — Почему в камере такая холодина?
— Обычная, — ответил Федя.
Пожилой охранник осторожно, чтоб той было чем дышать, укрыл букашку носовым платком со своими инициалами.
— Много лет назад — совсем недавно, — когда я пошёл в тюрьму на мою первую вахту, мне этот платок жена вышила, — сказал охранник. — Поправится наша инфузория, куда она денется.
На неё Федя дышал, согревая. Приходил батюшка с пирожками и улыбался, глядя на инфузорию, на Федю и охранников.
— Ты это… — очень попросил Федя. — Чтобы было доброе чудо…
И она выздоровела.
Молоком теперь её кормило всё заведение, включая начальника тюрьмы.
— Самая малая букашка — творение Божие, достойное уважения, любви и заботы! — сделал открытие начальник. — Так что тут такое дело, Федя, что завтра по расписанию твоя очередь на расстрел…
Федя растерялся. И батюшка. И зэки с охранниками.
Всю ночь батюшка на коленях в свете лампады молился на Лик у реки, и послушному Феде так велел. И Федя окончательно простил всех людей, которые его обидели, включая родителей.
А инфузория мирно спала на его стриженной голове, потому что ничего не понимала в жизни.
Утром солнышко осветило Лик и реку с берегами да горами. И специально для Феди из соседнего района приехал маленький старик с большим пистолетом.
— Я пятый год без выходных и отпуска! — пожаловался он, входя в скрипучую дверь. — Представляете? Я у них один на весь край! Молодёжь работать не хочет, ей бы занятие почище, а зарплату побольше. Обидно, некому опыт передать. Вот сейчас немного поработаю — и в следующий район на старом «газике». И никаких мне премий, почти на голом энтузиазме!
— Простите, что вот из-за меня… — пробормотал Федя.
— Ладно. Ты молодец, что крупного сложения, не промажу. Ну, парень, где тут у вас тёмный подвал?
Священник и Федя крепко обнялись. Федя поцеловал солнечный Лик на стене в щёку и окунул ладонь в синюю реку. Затем священника в щёку поцеловал. Затем снял с головы инфузорию и, велев ей, чтоб слушалась батюшку, передал ему на попечение.
— Ничего не бойся! — горячо шептал священник, держа Федю за руку. — Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное. Блаженны плачущие, ибо они утешатся…
— Да я не боюсь…
На ступенях вниз он не отставал от узника, держа за руку.
— Не положено, — намекнул старик.
— Блаженны кроткие!.. — надрывно от горя и радости воскликнул священник. — Блаженны чистые сердцем!..
— Всё, — строго сказал старик, и священник остался у последней двери по эту сторону.
А по другую сторону привязали Федю к столбу, и завязали глаза.
Вдруг по Фединой груди под рубахой, на самом сердце — защекотала инфузория. Она ещё в камере перебежала из батюшкиного кармана на Федю.
— Дядя, погоди стрелять! — крикнул Федя. — Пошла вон, глупая! Погоди, дядя, забери её!..
Но палач не понял, что там кричит Федя, а понял бы — не остановился б. И попала пуля сначала в букашку, а затем и в сердце.
Говорят, у стен есть уши. Вся тюрьма узнала, каковы были прощальные Федины слова в этом мире и последняя, странная на самый первый взгляд, его забота. И сложили о нём народную тюремную песню.
А священник пошёл по адресам, которые дал Федя, чтобы всем обидчикам, включая родителей, передать Федино прощение.
И там, куда приходил батюшка, происходили сердечные вздохи и другие добрые чудеса.
По мотивам одной сирийской притчи
Жил-был грабитель, который залез в келью к святому отшельнику и стал спрашивать, где у того хранятся сокровища.
— Моё сокровище — на небе, — отвечал монах.
Грабитель посмотрел на небо и вздохнул:
— Э-эх, так высоко мне не залезть… — Пришлось уйти ни с чем.
Добрый и злой
— Он хороший человек, и тот хороший, и она хорошая, и они все хорошие люди! — так сказал добрый, улыбаясь от счастья.
— Он плохой, и тот плохой, и она плохая, и они все плохие люди! — сказал унылый и злой.
В лагере
В лагере расстреливали людей. Все молчали или молились Богу. А один закричал:
— Да здравствует товарищ Сталин!
Его всё равно расстреляли, со всеми.
Первый совет старца
К старцу пришёл юноша, заросший длинными волосами. И говорит:
— Батюшка! Я уже стал почти как монах. Что посоветуете для моего самоусовершенствования?
И старец сказал:
— Для начала пойди в парикмахерскую и постригись…
Плоды воспитания
Однажды грубиян, блудник и пьяница пришёл в дом своих интеллигентных родителей, связал их и принялся пороть розгами.
— За что?! — обиделись родители. — Не знаем, чем мы перед тобой провинились, что же ты нас порешь. Ведь мы тебя никогда не наказывали, и ты в детстве делал, что хотел.
— За то и порю, — сказал грубиян, блудник и пьяница…
Родить Ангела
У женщины умер младенец, и она очень плакала днями и ночами. Тогда ей во сне явилась Пречистая, её слёзки утёрла, по головке погладила и сказала:
— Ах, неразумная, дорогая моя, что ж ты плачешь днями и ночами? Ты — Ангела родила, радуйся!..
И подарила ей интересный аппаратик.
Женщина проснулась, взяла аппаратик и на кнопку нажала. И на экранчике, в саду сияющем, увидела своего младенца, только с крылышками. И он говорит весело:
— Мама, глянь, какие мне тут крылья подарили. И я теперь как все другие Ангелы. Летаю, радуюсь — да о тебе молюсь…
И стала она каждый день включать тот аппаратик — со своим ребёнком беседовать и улыбаться.
Как червяк собою поделился
Хотел дрозд толстенького червяка схватить, но тот уполз в норку.
А я давно ничего не ел, — тут сказал дрозд. — Болею я, оттого быстро бегать не умею, и летать не умею, вот тебя не успел поймать. Эх, лягу здесь у твоей норки — помирать…
Червяку его очень стало жалко. Высунулся он ровно наполовину и говорит:
— Тебе половина — и мне половина. Ага?
— Прости, брат, — вздохнул дрозд — да и оторвал пол червяка, и проглотил.
Потом червяк отрос, как прежде стал, даже ещё лучше.
И дрозд поправился, стал летать и быстро-быстро бегать. Только все червяки его не боялись, а с ним дружили. А другие дрозды над ним смеялись:
— Какой ты смешной, таких питательных червяков не хочешь есть!..
Как надо любить маму
Жил мальчик, и у него была мама. И однажды она схватилась за сердце и упала без чувств.
Мальчик так растерялся, что даже «скорую» не смог вызвать, а только молча смотрел на маму.
А тут мама пошевелилась, и оказалось, что это у неё был приступ, а теперь прошёл.
Кинулся мальчик к маме, как зарыдал громко, как прижался к ней да стал целовать ей лицо и руки, а она гладит его по голове и тихо говорит:
— Ты думал, что я от тебя ушла? Как же я тебя оставлю?..
А он целовал её ладони с трещинками от работы на огороде, которые ещё несколько минут назад ему были неприятны, а теперь стали вдруг самыми прекрасными на всём свете. И он все трещинки перецеловал, и никак нацеловаться не мог.
И тогда мальчик подумал, всхлипывая и целуя:
— Вот что я понял. Что маму надо каждую минуту своей жизни любить так, как будто она сначала умерла, а сын или дочь очень испугались, а потом мама вдруг ожила…
— Что ты шепчешь? — спросила мама, лаская губами его кудри.
А это он, оказывается, нечаянно подумал своё открытие тихонько вслух…
Трое друзей
Зимой трое друзей, когда уже стемнеет, брали каждый свои саночки и шли на трамплин. Они его сами сделали из снега, обливая водой. Они очень старались, и трамплин получился необыкновенный. Он подбрасывал детей на саночках так высоко, что аж до самого космоса! И мальчики вскарабкались на свой трамплин с санками.
Вот поехал на санках вниз — первый мальчик. Трамплин его как подбросил вверх — мальчик полетел прямо к луне, быстренько схватил лунный камень и вернулся на Землю.
Вот поехал второй. Да так высоко подлетел, что до самого Марса. Он быстренько взял розовый марсов камень и вернулся на Землю.
Вот и третий поехал. Поехал-поехал, быстро-быстро, и — ух-х!.. Взлетел выше всех! Выше даже Космоса со всеми планетами и звёздами! А когда приземлился обратно, то друзья его спросили:
— Ты куда летал так высоко? И что принёс?
А третий мальчик лоб ладошками закрывает. А потом ладошки вдруг убрал — а на лбу у него будто звёздочка ясная, блестит, сверкает и сияет… Стали те двое эту звёздочку трогать, а она не снимается.
— Ты что, в дальнюю галактику летал, — спрашивают его, — где есть такие удивительные звёзды?
— А вот и нет, — скромно улыбается третий мальчик. — А вот и ещё выше намного. Весь космос под ногами был. А рядом — Ангелы Небесные. Один — меня и поцеловал в лоб. И все они улыбались очень скромно…
С богатой добычей возвращались домой трое друзей. Один вёз на санках лунный камень, который светился, как маленькая луна. Второй на своих санках вёз камень марсовый, который светил розово, как небольшая Марс-планета. Ну а третий мальчик хотя и вёз свои санки пустыми, но ангелов поцелуй так ярко и разноцветно лучился у него на лбу, что освещал всё впереди на сто детских шагов.
И этот мальчик бы непременно загордился, а те двое бы обязательно ему позавидовали, — если бы они не были добрыми и хорошими людьми…
Летело окно. Распустился тюльпан
Оно летело средь бела дня, и все люди, собаки, кошки, голуби и воробьи удивились и обрадовались, потому что раньше никто из них не видел летящее в вольном полёте — окно.
Была весна в начале марта. Игорёк возвращался из больницы, где болел гриппом, по городской улице, и сразу узнал, увидев его в воздухе:
«Это окно. Из больницы. Я сидел тоскливо с гриппом у него на подоконнике и то рисовал на запотевшем стекле пальцем, то, прислонясь к прохладному стеклу горячим лбом, смотрел в даль светлую, где здоровые люди ходят по городу среди разноцветных домов, а не сидят в серой противной больнице у окна».
— Куда летишь? — поинтересовался Игорёк.
— Куда ты — туда и я, — заявило окно. — Мы с тобой жили душа в душу, и нет мне теперь человека родней, чем ты.
— Благодарю, — сказал мальчик. — Но я-то иду домой. Там своих окон достаточно.
Что-нибудь придумаем, — сказало окно. — Встану перед телевизором, и ты будешь через меня смотреть только
—
— Это такие, от которых хочется сделать что-то прекрасное. Богу помолиться для своей великой пользы и радости. Старушке сумку поднести, полить цветы, подмести квартиру…
Ну не отказать же такому замечательному окну! И оно поселилось у Игорька в квартире. Мальчик смотрел через окно только
Вдруг однажды — любимая сказка прервалась на самом интересном месте, и диктор строго объявил:
— Внимание-внимание! В больнице, откуда на днях улетело окно, от холода простыли семь мальчиков и семь девочек, лежавших там на излечении. Потому что ещё начало марта, а окно нельзя закрыть, так как оно где-то летает без стыда и совести, и ему нет дела до несчастных детей!..
Окно так густо покраснело от стыда, что и сказка по телевизора покраснела.
— Дорогой Игорёк! — вздохнуло оно после раздумья. — Мне очень нравится жить с тобой перед телевизором, но я должно срочно лететь обратно. Думаю, ты со мной согласишься.
— Ты стало мне самым дорогим окном на белом свете — а теперь улетаешь? — сказал Игорёк.
— Семь мальчиков и семь девочек… И могут простыть остальные.
— Я буду тебя навещать, — тогда сказал мальчик, на прощанье протирая окно мокрой тряпочкой.
— Буду очень ждать, — сказало окно, и по стеклу потекли капельки воды из тряпочки, очень похожие на слёзы.
— Каждый день. Я нарисую тебе подарок, хотя не очень умею рисовать, — сказал мальчик.
И нарисовал на его стекле несмываемыми красками — алый тюльпан.
Цветок получился нераскрывшимся, потому что раскрывшийся тюльпан Игорёк ещё не научился рисовать. Но зато от чистого сердца.
Затем он обнял окно, и оно улетело. Был прохладный серый вечер.
«Как там оно, без меня?» — переживал мальчик ночью. А утром пошёл к больнице.
Алый тюльпан с нераскрывшимся бутоном виднелся издалека.
— Здравствуй! — крикнул Игорёк.
— Привет, мой друг любезный! — обрадовалось окно. — Как жизнь молодая?
— Думал о тебе, друг. Как ты там, в этой противной больнице? Может, ты перелетишь опять ко мне?
— А больные дети? — заботливо сказало оно. — Только начали выздоравливать от простуды.
— Да, — согласился Игорёк. — Детей надо беречь.
Они ещё поговорили о неустойчивой погоде, и о том, что в африканской стране Эфиопии, по сообщению теледиктора, опять страшная засуха, и людям, даже младенцам, в очередной раз нечего пить и есть.
— Я купил две пачки овсяных хлопьев. Одну себе — другую хочу отослать в Эфиопию, — придвинувшись к окну, тихо-тихо поделился секретом Игорёк. Ведь о своих добрых делах — громче говорить нехорошо.
— Передавай им от меня, а также от всех пациентов и медицинских работников — большой, а ещё лучше — огромный привет. Главное, чтоб продержались до твоей посылки, — сказало окно.
…Каждое утро Игорёк приходил к больничному окну в гости. И каждый раз оно бодро встречало его: «Привет, мой друг любезный!..»
Но в это пасмурное утро мальчик пришёл, а оно промолчало.
— Здравствуй, друг! — опять поздоровался Игорёк с тревогой в сердце.
Мимо шла нянечка и сказала:
— Оно временно потеряло голос. Заразилось от пациентов ангиной. Врач специально для него выписал микстуру, и я его трижды в день протираю ею.
И тогда, не в силах произнести ни слова, ни звука, — окно расцвело. Вернее сказать, распустился алый тюльпан, нарисованный неумелой юной рукой от чистого сердца.
— Как это? — в радости изумился Игорёк.
На что нянечка ему пояснила:
— Это окно с тобой так поздоровалось. А вот и солнышко в небе проглянуло, оно тоже удивлено. И, судя по тому, что даже на оконном стекле распустился цветок, — весна вошла в силу и не уйдёт до самого лета!..
22-е апреля
(из 1968-го года, пос. Яблоновский под Краснодаром)
Оказывается, Ленин родился в один день с моей мамой — 22-го апреля. А я и не знал. Только мама годится Ленину в правнучки по возрасту, и она родилась через 12 лет после, как Ленин умер уже.
А когда мама выросла, то родился я, а теперь уже учусь в 1-м «Д» классе. И нас учительница спросила:
— Все знают, какой скоро будет день? — и сама сообщила: — Скоро будет 22-е апреля. А все ли знают, почему мы этот день так любим?
Я встал и сказал:
— Потому что родилась моя мама.
Всем стало смешно, и они закричали:
— Можно? можно, я скажу? В этот день родился Ленин.
— Правильно, дети, — сказала учительница. — Только надо говорить: Владимир Ильич Ленин. Или просто: дедушка Ленин. А тебе, Кляйнкнехт Ваня, стыдно не знать этого факта, и ты плохой октябрёнок. Так что 22-го апреля, дети, принесите по 50 копеек на цветы.
А я стоял покрасневший, потому что я Ленина любил. Когда я ещё ходил в детсад, то там моя кровать была под огромной картиной. Там на Красной площади стоял дедушка Ленин, и его ботинки напротив моего лица стояли. Я любил трогать ботинки пальцем, потому что они блестели и похожи на настоящие. А дедушка Ленин на меня сверху смотрел и улыбался от щекотки. И я его тогда полюбил, как родного. А наш сосед дядя Боря говорит, что у нас везде портреты вешают для того, чтобы к ним привыкали с детства и потом всю жизнь любили, тех, кто на портретах. Он говорит, ещё давно вешали иконы с Богом, а теперь портреты без Бога, а Его Самого отменили.
22-го апреля я маму обнял и подарил ей красивую открытку. К ней я приклеил подставку, и открытка на столе стоит, а на ней цветы нарисованы. Я говорю:
— Мама, сегодня не только ты родилась, но и дедушка Ленин! Учительница сказала, чтоб по 50 копеек принесли на цветы.
Мама стала искать по комнате деньги, а когда нашла, то села и заплакала. Я маму опять обнял, спросил, почему же она плачет в такой день. А мама плачет и говорит:
— Дожили. Дедушке Ленину цветы купить не на что. Есть только 20 копеек. Ты уж, сынок, сдай их сейчас и скажи, что потом обязательно сдашь ещё тридцать.
А учительница сказала:
— Как это у тебя, Кляйнкнехт Ваня, нет для дедушки Ленина пятьдесят копеек? 22-е апреля бывает только раз в году! Потом смотри принеси тридцать копеек. Держи ландыши.
Я кивнул, и она дала. Потом мы классом построились, пошли в актовый зал. А в актовом зале на красной тумбочке стоял дедушка Ленин. Но не весь. Только белая голова стояла, но я сразу его узнал, хоть он и без ботинок — в отличие от того Ленина, который на площади у консервного комбината.
Тогда наша учительница говорит:
— Первый Дэ! Встали тихо у стенки в две шеренги, по одному выходим из шеренги, подходим к дедушке Ленину и дарим ему от всего сердца свои цветы. Все поняли?
— Все! — сказали все и начали по одному выходить и дарить ландыши.
Они были очень душистые, мама говорила, что она их очень любит.
Вот и я наконец пошёл с ландышами. И я думал, когда шёл:
«Конечно же, дедушка Ленин не обидится, если я ему подарю полбукета, а полбукета маме подарю. У неё же тоже день рожденья».
Я положил на тумбочке полбукета, а там уже целая куча ландышей. И я тихо спросил шёпотом:
— Ведь ты не обидишься? Вон у тебя их сколько.
Но он, конечно, ничего не ответил. Я ведь знал, что он уже неживой очень давно, но я подумал: а вдруг он сейчас оживёт, все удивятся, а он что-нибудь за цветы скажет. Но он не говорил и не оживал, а был из белого камня.
И я понёс вторые полбукета обратно. Мне было жалко, что Ленин неживой. А учительница меня стала ругать:
— Ах ты бессовестный Кляйнкнехт! А ну иди быстро, положи на тумбочку все ландыши до одного!
Я опять покраснел от стыда, вернулся и положил.
Когда мы вернулись в класс, то учительница взяла мою тетрадь по арифметике и прямо на обложке красными чернилами написала:
ПОВЕДЕНИЕ 2! МАМА КЛЯЙНКНЕХТА! У ВАС РАСТЁТ АНТИПОЛИТИЧЕСКИЙ И БЕЗДУШНЫЙ СЫН!
Я взрослый почерк ещё не читаю, мне это мама потом прочитала и разъяснила, что означают эти слова. На следующий день, когда 22-е апреля кончилось, и я ей дал тетрадь.
А когда я шёл домой мимо школы, то в окно увидел нашу учительницу. Она ела хлеб с кефиром и смотрела на небо. А я удивился, потому что взгляд у неё был совсем не злой, а какой-то задумчивый и невесёлый.
А небо сегодня солнечное, прекрасное. Это потому, что у мамы день рожденья. Я приду и скажу: «Мама, посмотри в окно вверх». Она посмотрит за окно — и меня обнимет от большой радости…
Сказка о наивном человеке
Рядом с лесом была деревня. Вот из лесу стали по ночам выходить волки, и одну овечку со двора уже стащили.
А в деревне жило несколько старух да один старик — всё местное население.
Тогда этот старик снял со стены старое ружьё, которое уже сто лет никто не трогал (оно старику от прадеда досталось по наследству), и, прихватив еды в узелке, пошёл в лес охотиться на волков.
Встретился ему серый-пресерый волк, главарь всей волчьей стаи.
— Сейчас я тебя застрелю, — говорит старик, — чтоб в нашу деревню не ходил.
А волк (самый настоящий и злой) тут говорит басом:
— Не стреляй, деда, потому как не волк я вовсе, а невинная овечка из вашей, то есть нашей, деревни. Когда меня волки в лес унесли, то нам повстречался какой-то колдун и меня заколдовал в волка. Но на самом-то деле я овечка. Ме-е-е-е!..
Почесал старик шапку на макушке и говорит:
— Что ж, раз такое дело, дай я тебя привяжу за верёвку — уведу обратно в деревню.
— Ой, хорошо как, деда, наконец-то вернусь домой! Меня другие овечки заждались!
Повёл старик по деревне большого клыкастого волка за верёвку, а волк высматривает, в каком дворе овца пожирней. А овцы зверя увидели, заблеяли жалобно, а собаки залаяли, а старухи заахали да заохали:
— Ты кого привёл, старый?!
— Не волк это, а та наша овечка, которую злые волки стащили ночью! — радостно отвечает старик. — Это она превратилась будто бы в волка, но это совсем не волк.
Старухи схватили лопату и грабли — и на волка.
— Не дам безвинную овечку в обиду! — рассердился тогда старик. — Уйду с ней в лес, буду её пасти…
И стал он жить в лесу. Играет волку на пастушьем рожке, а тот привязанный ходит вокруг берёзки и делает вид, будто траву щиплет.
— Ты, дорогая овечка, попасись одна, пока я пойду из родника принесу воды нам обоим.
Ушёл дед, а волк скорей свою морду в его узелок — и стал лопать сало.
Старик вернулся скоро и застал его за тем занятием.
— Как так? Разве овцы едят сало? Да ещё то, которое я для себя взял!
— А меня колдун очень сильно заколдовал, мне скоромного захотелось, — сказал волк. — Такая беда!
— Не печалься, овечка моя, — успокаивает его старик. — Я вместо сала себе грибов поищу.
…А волк всю эту историю — хихикал потихоньку. Он таких наивных людей раньше не встречал. Но тут стало волку жаль деда, что у того из-за него столько неприятностей. А главное — человек уж очень хороший. Вот набрался волк мужества — да всё ему и рассказал.
— Прости меня, злого волка, что тебя разыграл.
А старик его выслушал — да как рассмеялся сам над собой.
— Ладно! — говорит. — Не расстраивайся. Иди себе с миром, только наших овец больше не воруй и своим накажи.
Обнялись они на прощанье — и волк пошёл своей дорогой. Потом остановился, спросил издалека:
— Де-да! Тебя как величать-то?
— Обыкновенно, — отвечает ему вдаль старик. — Иван. Когда-то Иванушкой звали…
Старик вернулся домой, старухи очень обрадовались, и волки больше в ту деревню не ходили.
Вышел бык, пришёл козлик…
Рано утром, на солнечной зорьке — запрягли в тяжёлую арбу могучего большого быка. И повёз бык арбу далеко: через поля, леса и горы.
— Скрип-скрип, — скрипела тяжёлая арба.
— Пуффф, — протяжно дышал бык.
…Только вечером, на солнечной зорьке, доехала арба до места. А люди удивились:
Опять эту тяжеленную арбу к нам притащил маленький худенький козлик! Как он её дотянул?..
Распрягли козлика, в хлев отвели, напоили, накормили хорошо.
А утром смотрят — вместо козлика стоит могучий большой бык.
— Тяжело же тебе эта тяжёлая арба даётся, — сказали люди, опять запрягли быка в тяжеленную арбу, только с другим грузом, — да в обратный путь отправили.
— Скрип-скрип, — скрипит тяжёлая телега.
— Пуффф… — протяжно дышит бык.
Ангельским голоском…
Птичку поймали да в клетку посадили. Хотели, чтоб запела ангельским голоском на всю квартиру. Но она не пела, ни пила, не ела, а всё молчала и глубоко вздыхала. Ти-ихо так вздыхала. Шёпотом…
А клетка слушала-слушала — не выдержала и ожила. И раскрылась. И птичка улетела на свободу.
Потом птичка прилетала, когда окно было открыто, и пела на подоконнике ангельским голоском. А клетка слушала, улыбаясь. И люди приходили (ти-ихо так, шёпотом) и, улыбаясь, слушали…
Хороший человек
Жил человек маленького роста, но с большой душой. Душа такая большая, что однажды он в неё вошёл и в ней поселился.
Маленький человек развёл там садик из самых удивительных деревьев и цветов, и построил себе маленький, но уютный домик.
Затем же он принялся строить — часовенку, православную, прекрасную, и трудился днями и ночами, пока не построил. В ней небесные ангелы запели.
…Вот на маленького человека и дождь льёт, и холодный снег его засыпает, и летняя жара печёт, — и ещё много у него всяких неприятностей. А маленький человек — то в саду трудится, то в часовенке с ангелами поёт, а потом сидит в своём домике у окошка, пьёт чай из самовара и улыбается.
И все люди, даже вроде бы недобрые, видя его улыбку, говорят:
— Какой хороший человек! Вот бы нам такими стать…