Худшее для меня — учить стихи наизусть. Они почему-то не учатся. Шепчу себе под нос, в учебник заглядываю, стараюсь запомнить, а в голове — хоть бы что!.. Правда, иногда стихи сами запоминаются, надо только раз или два прочитать. Но такое бывает редко.

Вот и сейчас нам задали учить. За окном идет колючий осенний дождь. Ни во двор выйти, ни в гости к Славику зайти — сижу на кухне и учу.

Дома никого нет. Папа на собрании в своем НИИ: это такой институт, научно-исследовательский. Мама вечером работает. Она у меня учительница, преподает язык и литературу в вечерней школе, рабочим. Они днем работают и могут учиться только по вечерам. Поэтому для них и школу такую сделали — вечернюю.

Только бы вы знали, как трудно быть сыном учительницы! Лучшей мамы, чем моя, не найти, это правда. Но чего бы ей не быть, например, ткачихой, как мама Славика, или кондуктором, как Серегина? Не везет — и все!

Так что дома сейчас никого. Мама, если бы пришла, сразу начала бы меня проверять. А я ничего еще не выучил. Хочу, а не учится…

Вообще я люблю один оставаться — делай что хочешь! Можно посидеть на балконе или во двор выйти. Но в такой дождь не погуляешь! Вот и сижу на кухне, потому что ничего мне и не хочется. Разве что Сетона-Томпсона перечитать…

Мама говорит: я совсем обалдел от своих зверей, только о них и читаю, а про учебники забыл. Даже прячет мои любимые книги. Но за меня заступается папа. Он зоолог, изучающий птиц и зверей и книжки мне сам покупает. «Пусть читает, — говорит папа. — Это ты просто завидуешь, что он выбрал мой путь, а не твой». Тут мама, конечно, не сдерживается — ей, по-моему, действительно обидно — и начинается…

Тогда я включаю телевизор и сажусь перед экраном. Это сразу прекращает спор. «Вот, — кивает на меня папа, — результат твоей системы. Пусть лучше телевизор глаза портит, чем читает хорошую книгу!» Телевизор больная мамина проблема. Она сразу отдает мне книжку и выключает телевизор.

По правде, так я и сам не очень люблю его: что там хорошего? Разве «В мире животных» или «Клуб кинопутешествий». Ну, еще мультики — и все! Да и смотреть неинтересно: экран маленький. Все черно-белое, даже губы дикторши — черные, а не красные! Вот у Славки телевизор цветной, я футбол смотрю в него. Так что вам сказать? Тоже не очень. Разве же это цвет? Другое дело — кино…

Ну вот, пожалуйста! Опять мои мысли не туда побежали. А мне учить надо!

О, что это? Как будто в окно стучат? Видимо, показалось. Так, показалось. До нас не постучишь: мы живем аж на восьмом этаже!

Эх и красота в нашем окне! Весь правый берег Днепра — как на ладони: Дворец пионеров, Лавра, памятник Неизвестному солдату. А осенью, когда деревья меняют цвет, кажется, будто кто-то Киев покрасил. А говорят: «Русановка — не очень…» Так мамина тетя говорит. Она сама на Печерске живет. А я вам скажу — очень! Еще как — очень! Она просто завидует, потому, что из ее окна ничего не увидишь. Вот я со своего вижу ее дом, а она мой — нет, потому что живет на каком-то там втором этаже…

О! Кажется, кто-то же стучит! Но кто? Может, вор? И он, видимо, не стучал бы… Пойду, гляну, это в комнате родителей. Вот только мамину скалку для теста захвачу.

И я смело двинулся в комнату родителей. На мгновение остановился, набрал полную грудь воздуха и резко распахнул дверь.

— Руки вверх! — изо всех сил заорал я. — Стой, потому что вижу! — крикнул в темноту — и солгал. Никого я не видел, потому что в комнате никого не было. Я осторожно подкрался к окну, поглядел в окно, а там!.. Что я там увидел — никто и не угадал бы.

На подоконнике с другой стороны окна, сидел намокший, взъерошенный грачонок! Сидел и смотрел на меня грустным блестящим глазом. «Ну и чудеса, самый настоящий грачонок!» — подумал я, потому что узнал его сразу. Да и вы бы, наверное, узнали, если бы прочитали столько книг о птицах.

Я долго думал, что делать. Я открыл тихонько окно, чтобы не спугнуть птицу, и стал за дверью. Грачонок заглянул в комнату — и смело прыгнул внутрь. Тотчас же я выскочил из своего тайника и щелкнул окном. Все! Теперь не убежит!..

А грачонок и не думал убегать. Он отряхнул перья и начал оглядываться вокруг. Меня грачонок нисколько не испугался. Даже спустился на пол и клюнул тапку, будто знакомился.

Вот так история! Захочешь — не придумаешь: грачонок же прилетел ко мне, еще и в окно постучал! Птица, а знает, где ему рады.

«Но что скажут мама и папа? — подумал я. — Папа обрадуется, а мама?.. Ведь решает все она. Что же скажет мама?!»

Спать я не лег, а сидел на кухне и ждал маму и папу.

Они пришли в одиннадцать. Папа всегда встречает маму после работы, и они приходят вместе, когда я уже сплю. Поэтому понятно, как только они увидели, что я не в постели, так мама строго сказала:

— Это что такое?

И в этот же миг заметила грачонка.

— А это — что?! — совсем другим тоном повторила мама, не сводя взгляда с грачонка, которое сидел передо мной на столе и спокойно клевал кашу из моей тарелки.

— Неужели ты не знаешь? — сказал удивленно папа. — Это грач обыкновенный, или по латыни — корвус фругилегус. — и, пока мама не опомнилась, добавил: — Распространен в Европе и Северной Азии. Уничтожает грызунов, насекомых…

— И кашу нашего ребенка! — перебила его мама, но уже более приветливо.

Честно говоря, я терпеть не могу, когда меня ребенком называют. Какой я ребенок, когда в третий класс хожу? Но сейчас спорить с мамой не стал, потому что прекрасно понимал: судьба грачонка в ее руках.

— Откуда оно? — кивнула мама на птицу. И я все рассказал…

Мама дослушала меня, выхватила тарелку из-под носа грачонка и согнала его на пол. Потом вытерла стол и сказала:

— Чтобы завтра этого «фругилегуса», или как там его, в нашем доме не было. Все!..

Ох, это мамино «все»! Я хорошо знал из собственного опыта: когда мама сказала «все!», проси не проси, ничего не будет. Своим «все» мама поставила точку, когда я умолял купить попугая. Этим же словом кончились и мои попытки уговорить маму поселить у нас бездомную собаку. Многое кончалось этим словом. Как кончалось? Пожалуйста! Попугай до сих пор живет в «Зоомагазине» и сносит всякие издевательства посетителей. Собака? Кто знает, где он теперь слоняется, бедняга… А за попугаем и собакой растаяли мечты о клюшке, новом велосипеде и спиннинге. Я понимаю: «учительница и младший научный сотрудник — не миллионеры», как любит повторять мама, и не могут удовлетворять все прихоти сына. Но хоть иногда, хоть раз в месяц… Где там! Не везет мне, и все!..

— Вот, пусть ночует, — оборвала мои мысли мама и дала мне огромную картонную коробку из-под нашего телевизора.

— Надеюсь, он отсюда не вылезет и не поднимет среди ночи шума? — добавила мама и ушла к себе.

Папа виновато похлопал меня по спине, подмигнул мне и пошел за мамой.

А я взял грачонка, который уже не убегал от меня, и посадил в коробку.

Новый дом ему понравился. Грачонок осмотрело коробку, попрыгало из угла в угол, встопорщил перья и уснул.

Еще минут пять я стоял над ним и рассматривал его черное, словно металлическое перо, которое мягко блестело при свете. Мне вдруг захотелось погладить его. Я наклонился над коробкой и чуть-чуть, чтобы не разбудить птицу, тронул его крыло. Грачонок раскрыл один глаз, сонно посмотрел на меня, качнул головой, словно говорил «спокойной ночи!», и вновь уснуло. Тогда я выключил свет на кухне, пожелал доброй ночи родителям и тоже пошел спать.

Кровать в тот вечер была отчего-то неудобной. Я долго лежал и думал, как же сделать, чтобы грачонок осталось у меня, но ничего придумать не смог.

Утро выдалось веселым и солнечным, но я не обрадовался этому. Если бы шел дождь, грачонок остался бы у нас, а так…

Я встал и поспешил на кухню, к коробке. Из нее слышался стук. Видимо, грачонок уже проснулся и прыгал по своему дому. Я заглянул в коробку и увидел его, веселого и еще более черного, чем вчера. Перед ним стояла тарелка с кашей. Видно было, что грачонок уже позавтракал: по всей коробке валялись крошки.

— Привет! — сказал я грачонку.

— Кр-ры-ы! — ответило оно вдруг и радостно замахало крыльями.

И тут я увидел, что с крыльями у него не все в порядке! Я вытащил его из коробки и внимательно рассмотрел. Так и есть. Крылья ему кто-то подрезал. А это означало одно: в грачонка уже есть хозяин!

Нечего и говорить, как я расстроился. Теперь не оставалось надежды, что грач будет моим. Я опустил его на пол, а сам пошел в ванную, умылся, оделся, убрал кровать и вернулся на кухню — завтракать.

Дома снова никого не было…

Как мне это надоело! Почти никогда не бывает дома родителей, — так они заняты. Даже ни с кем поговорить, когда тебе грустно. Не пойду же я к Славе в семь утра! Вот и сиди себе и грусти… Папа уходит на работу, когда я еще сплю, потому что ехать ему далеко, с двумя пересадками, автобус и метро. А мама утром всегда куда-то бежит — то в магазин, то на базар, то еще куда. А сегодня пошла в парикмахерскую очередь занимать. У нее вечер в школе, и она должна быть красивой… Мама у меня и так всегда красивая, и ей почему-то обязательно понадобилась еще и прическа!

Я привык, что, когда утром нет никого, мама оставляет записку. Вот, кстати, и она! Ну-ка, посмотрю…

Ну вот, опять о кровати! Всегда мама напоминает, хоть я и сам помню… Что же там дальше? Ага!..

Конечно, творожок! Можно было и не писать…

Каждый раз — «оба замка», как будто их десять! Что там еще?

Буду, куда же я денусь! Разве что со Славой прошлись бы, так у него тренировки, он с первого класса гимнастикой занимается. Ну вот, вроде последнее!..

У меня аж дух перехватило! Я тряхнул головой и перечитал последние слова. Да, я не ошибся! Вот, пожалуйста, черным по белому:

Я подскочил чуть не до потолка и заорал:

— Ура! Да здравствует мама! Пусть живет папа! Ура-а-а! Он — мой, мой, мой!..

Видимо, я своим визгом напугал бедную птицу, потому грачонок крикнул и с разгона пустился в коробку, забился в угол и даже не шевелился.

Я потанцевал вокруг стола, еще трижды крикнул «ура!» маме и папе и вытащил испуганного птицы из его тайника.

— Ты представляешь, как тебе повезло! — начал было я, но сразу же исправился. — Ой, извини! Не тебе, а нам, нам с тобой! Теперь ты мой, а я — твой навсегда! Понимаешь, на-всег-да!..

И я чуть не заплакал от счастья, но вовремя вспомнил: мужчина я или не мужчина, как любил говорить папа, — и только чмокнул грачонка в крыло. А он, мой дорогой, мой хороший, клюнул на радостях меня просто в плечо. И совсем не больно, вот ни капельки не больно, а по-дружески, по-родному!

Конечно, детский творожок я проглотил за полминуты, и он показался мне таким сладким, как никогда. Тут я взглянул на часы — и вовремя! Было уже восемь. Я быстро собрал портфель, попрощался с грачонком, закрыл дверь на два замка и поспешил в школу.

На улице я вдруг вспомнил, что не выучил заданного стихотворения, а Татьяна Никитична может вызвать меня. Я на ходу вытащил учебник, чтобы запомнить хоть строчку. Портфель я зажал под мышкой, развернул книгу на нужной странице и прочитал:

Ну и чудеса, так это же про грачей! Я несколько раз пробежал глазами страницу, и стих сам собой запомнился. И так крепко, что я не сомневался: разбуди меня среди ночи и спроси — сразу же его прочитаю!

В класс я влетел вместе со звонком.

Запыхавшись, поздоровался со Славиком и тяжело бухнулся на скамейку.

— Ну что, выучил? — вместо приветствия поинтересовался Славик.

— Еще как! — гордо ответил я. — Даже повторять не буду.

— Тогда подними руку, я не успел, — прошептал Слава мне на ухо, потому что в класс уже заходила Татьяна Никитична.

Все обошлось как нельзя лучше! Таки счастье на свете есть! В этом я наконец убедился. Во-первых, мама и папа оставили грачонка. Во-вторых, пятерка за стих тоже чего-то стоит. И, в-третьих, я спас Славку. Получи он двойку — и тренер не пустил бы его на гимнастику, пока не исправит. А Славик же без гимнастики — как рыба без воды!..

Хорошо идти домой, когда тебя ждут! Даже ботинки поют, а прохожие улыбаются тебе, как давнему знакомому. Красота, когда в тебя кто-то есть, кому ты нужен!

Разумеется, прежде всего я нужен папе и маме. Но одно — быть нужным родителям и совсем другое — грачонку. Маме и папе я нужен, потому что я их сын… А грачонку — чтобы я заботился о нем. А это здорово, когда тебе есть о ком заботиться!

Я припустил сильнее и уже через несколько минут был дома. Только тут я вспомнил, что у грачонка уже есть хозяин, и мне стало плохо. Я вообразил, что хозяин отыскался и забрал грачонка. И когда я зайду в квартиру, на кухне будет стоять пустая коробка из-под телевизора.

Напуганный этими мыслями, я забыл про лифт и почти взлетел на восьмой этаж.

— За тобой что, волки гонятся? — спросила мама, открывая мне дверь. — У тебя же есть ключи. Или ты потерял их?

Нет, не потерял, а просто забыл о них.

— Где он?! — крикнул я.

— Кто «он»? — удивилась мама. — Грачонок!

— Где же ему быть: сидит и кашу уплетает, — улыбнулась мама, когда поняла причину моего волнения. — Мой руки и садись обедать. Заодно поговорим, ибо я скоро ухожу.

Я вымыл руки, плеснул холодной водой в лицо — так разгорячился! — и поспешил к маме.

— Ишь, куда залез! — кивнула мама на карниз.

Я взглянул на окно и увидел, что грачонок сидит под самым потолком и спокойно чистит свои черные, почти металлические, перья.

— Привет! — воззвал я к нему.

Грачонок бросил чиститься, повело на меня глазом и радостно крикнул:

— Кр-ры-ы!

На его языке это, видимо, означало: «Привет! Я за тобой соскучился».

— Если оно так будет орать, — недовольно заметила мама, — мы все оглохнем.

— Мамочка, — заверил я, — это он по мне соскучился. А на самом деле он очень спокойный!

— Садись, борщ остынет, — перебила мама и села напротив меня.

— Итак, — начала она торжественно, — мы с папой решили…

— Мамочка, дорогая! — воскликнул я, и мама оборвала мой пыл:

— Я не закончила! Так вот, мы его оставляем, но при одном условии: будешь ухаживать ты сам…

Я вновь открыл рот — заверить, что лучшего условия и не придумать, но мама строго подняла палец, и я стал слушать дальше.

— … И, конечно, чтобы это не отражалось на уроках. Одно замечание — и…

— Ни одного! — не утерпел-таки я. — Ни одного замечания с сегодняшнего дня! Сейчас увидишь…

Я выскочил из-за стола и выбежал в коридор, где стоял мой портфель.

— Как ты думаешь, мама, что это? — гордо протянул я маме дневника.

— Ой! — только и сказала мама, словно не верила глазам своим. Пятерка! По литературе! Дай я тебя поцелую, детка!

Опять — «детка»! Но я притворился, будто не слышал, и повис у мамы на шее.

— Итак, договорились, — сказала мама, когда наконец освободилась от моих объятий. — И чтобы мы с папой не напоминали о твоих обязанностях. Ты отвечаешь за жизнь птицы. Не забывай об этом. Все!

Какое хорошее слово — «все»! Лучшего я, пожалуй, и не слышал. Разумеется, я буду ухаживать за ним, потому что знаю, что нужен грачонку! Вот только крылья… Сказать маме или нет?

— Мам, — нерешительно начал я, потому что мама уже стояла перед зеркалом, а в такие минуты ее лучше не беспокоить, — послушай, пожалуйста!

— Разве мы не договорились? — оглянулась мама.

— Да, но, знаешь, у грачонка… крылья подрезаны.

— Ну и что? — не поняла мама.

— А то, что он уже чей-то!

— Действительно, — удивилась мама. — Как я не заметила?! Значит, он от кого-то убежал. Что же, придется вернуть. Конечно, когда хозяин отыщется. А ты сделай вот что… — Мама на мгновение задумалась и закончила: — Напиши объявление и повесь на парадные двери. С такими крыльями издалека не прилетишь. Итак, когда в него кто-то есть, то он живет в нашем доме. Все!..

Мама, как всегда, была права!

Я поплёлся в свою комнату, взял ручку, лист бумаги и сел писать объявление.

Я писал почти час. Надо было хорошенько поразмыслить, чтобы вышло как можно лучше, без ошибок. В конце концов я написал такое:

Кажется, получилось неплохо. Все на месте, как в школе учили. Даже этаж назвал, чтобы не искали долго (лучше бы совсем не искали!). И все мне нравилось: «… от кого сбежал грачонок…». Слово «убежал» я намеренно подчеркнул. Может, хозяину станет стыдно, что грачонок от него сбежал, и он за ним не придет.

Ведь из дома убегают, когда там ужасно плохо!..

Я вновь просмотрел объявление и пошел вешать его.

День сегодня выдался по-летнему теплый, хотя был ноябрь. Перед домом сидели на солнце бабушки и дедушки и о чем-то болтали.

А неподалеку, на площадке, собралась вся наше компания.

Видите пузана? Это Витька из первого подъезда. У него есть огромный бульдог. Он хоть и толстый, а очень хороший. Кто? Конечно, Витька, а не бульдог!..

А тот долговязый, худенький — Сергей, наш «главный»! Он всегда что-то придумывает. К примеру, наловить две тысячи воробьев, связать вместе и летать на них. Или построить машину, которая бы все на свете смешивала. Мы поинтересовались — зачем, — так Сергей обиделся и три дня не разговаривал с нами… А на четвертый предложил нам выпить по три тысячи триста тридцать семь стаканов газировки, чтобы стать от газа легкими, как аэростаты. Он все рассчитал, кроме одного — куда в нас влезет столько воды?.. А сейчас Сергей рассуждает, сколько нужно кротов, чтобы заменить машины для рытья метро. Представляете, красота какая?! Приказал кротам: «Ройте вот здесь!» — и сиди себе посвистывай. А на сэкономленные деньги, часть которых, конечно, дадут Сергею, мы купим настоящую футбольную форму для каждого. Вон как!..

А гляньте на того белобрысого, в вязаной шапочке. Он на лестнице вниз головой висит! Точно, это мой Славик. Мы с ним за одной партой сидим.

Ну вот, вроде все…

Ой нет, простите! Вон, за горкой, видите — косички торчат? Заметили? Это — наша Витуня! Ну и что, если девчонка? Зато — какая! Такую поискать… Мы все горой за нее, потому что она среди нас самая младшая. Да и мамы у нее нет. Говорят, куда-то уехала. Мы-то знаем, в чем дело, но ей не говорим: еще мала, не поймет… Зато папа у нее — ого-го! Нас всех запросто поднять может. А умеет абсолютно все. Ему скворечник сделать или велосипед починить — раз плюнуть!

Вот такая наша «компания»! А если кто-то к Витуне полезет, будет иметь дело с нами всеми. И, конечно, с бульдогом Витьки!

Я прицепил объявление и подошел к ребятам, которым до сих пор ничего не говорил о грачонке, потому что не знал, как оно будет…

— Что ты вешал там? — поинтересовался Сергей.

— Объявление… — печально проговорил я.

— «Меняю книги на хомяка!» — засмеялся Витька. То он так шутил. Ребята всегда шутят с меня, потому что знают, что я давно мечтаю о ком-нибудь животном.

— Почти угадал! — ответил я Витьке. — Это объявление о грачонке.

— Просишь грачей поделиться хоть одним с тобой? — ехидно спросил Витька, и увидел, что я даже не улыбнулся, и вдруг посерьезнел: — Что там у тебя? Говори!

Ребята сели вокруг меня, и я рассказал им все-все…

— Ну и ну! — проговорил Сергей. — Надо что-то придумать.

Он встал и начал ходить по площадке. По его лицу можно было догадаться, что он думает очень усердно. Вдруг он остановился:

— Вот что! Ты, Юра, иди домой и никуда не выходи. А мы пробежимся по квартирам. По-моему, в нашем доме никогда грачей не было, но надо проверить.

— Держись! — бросил Славик. — Айда, ребята!

И они вместе помчались к первому парадному, а я поплелся домой — ждать: придет хозяин или нет…

— Несчастливые мы с тобой, — говорил я грачонку, сидя на своем любимом месте за кухонным столом, — совсем-совсем несчастные. Почему ты не прилетел ко мне просто так? Неужели надо было от кого-то убегать?

Грачонок, понурый и грустный, сидел на плите и косил на меня блестящим глазом, будто тоже понимал, в какой мы беде.

— Теперь жди неизвестно чего, — продолжал я дальше, — а мне на завтра учить — ого-го! Ты посиди тихонько, а я — за уроки. Когда дело есть, время идет быстро.

Я разложил на столе учебники и засел за уроки. Грачонок перепрыгнул на стол, потом — на мое плечо, примостился там и затих.

Когда я решил последнюю задачу, кто-то позвонил. Я резко подскочил, и через мгновение остановился.

«А может, не открывать? — мелькнула мысль. — Может, притвориться, что никого нет?»

— Кр-ри-а! Кр-ри-а! — заголосил вдруг грачонок, да так громко, что за дверью точно услышали.

— Эх ты! — бросил я грачонку и пошел к двери…

На пороге стояла… наша компания!

— Ну как? — почти крикнул я.

— Люкс! — ответил Сергей, словно иначе и не могло быть.

— Следовательно он — мой?! — не поверил я.

— Не твой, а наш! — поправил меня Витька. — Мы все волновались.

Я ничего не имел против.

— Ну хорошо, наш, — согласился я.

— Давай показывай нашего, — скомандовал Славик, — нечего его прятать.

— Да, покажи, пожалуйста, — попросила и Витуня. И я повел всех к кухне…

— Ой, чернявый! — обрадовалась Витуня, когда увидела грачонка. — А хорошенький какой! Цып-цып-цып! — протянула она ладошку к грачонку, который сидел на карнизе и с опаской поглядывал на многоголосое общество.

В ответ мы так захохотали, что в шкафу зазвенела посуда. А грачонок порхнул к своей спасительной коробке.

— Эх, какой ловкий! — оценил Славик его головокружительный прыжок.

— О, дает! — восторженно воскликнул Витя.

А мы засмеялись еще сильнее, потому что не поняли, это он про прыжок грачонка или о Витунином «цып-цып».

— Хватит вам! — прекратил наше веселье Сергей. — Птицу пугаете… А ты не слушай, Витуня, они и сами не знают, как его звать. Даже он! — и Сергей показал на меня.

Он был прав: я таки не знал.

— А я знаю! — похвастался Витька. — Его надо звать по имени.

— Молодец, мальчик! На конфету, — пошутил Сергей. — Только у него, кажется, нет имени…

И вновь Сергей не ошибся, потому что я до сих пор не догадался назвать грачонка, хоть и знал, что без имени — не жизнь. Действительно, как его звать: «Эй, ты! Иди сюда!»? Ну и ну…

Поскольку я молчал, ребята поняли: Сергей был прав.

— А давайте, — обрадовалась Витуня, — сейчас же дадим ему имя!

Это нам понравилось. Мы немного покричали и договорились: напишем на бумажках имена для грачонка, а Витуня будет тянуть. Что вытянет — то и будет.

Я принес карандаши и бумагу — и началось…

Славик сел на подоконник, вперил глаза в потолок и зашептал что-то неслышное.

Сергей расхаживал из угла в угол, и его лицо было решительным и суровым.

Витуня отчаянно сосала за столом своего карандаша, словно хотела что-то высосать из него.

Лишь Витька настрочил сразу и бросил бумажку в кастрюлю.

Я участия в конкурсе не принимал, потому что согласен был на все — лишь бы грачонок оставался моим! Да и выдумки я не очень…

Наконец все бросили бумажки в кастрюлю. Я перемешал их, и Витуня вытащила.

— «Бу-це-фал»! — удивленно прочитала она.

— Что, что?! — переспросил Сергей.

— Буцефал, вот что! — ответил вместо Витуни Славка, потому что это была его бумажка.

— Сам ты Буцефал! — засмеялся Сергей. — Ты хоть знаешь, что оно такое — Буцефал?

— Так зовут моего хомяка.

— «Хомяка»! — опять засмеялся Сергей. — Так звали коня Александра Македонского. Или, может, ты не слышал, кто такой Македонский?

— Это его дядя! — встрял Витька.

— А ты — «тетя», — обиделся Славик. — Не все ли равно, кто такой Буцефал! Красиво — и все. А вы просто завидуете, что сами такого не придумали. И он отвернулся к окну.

— Ну подумай сам, — подошел к Славе Сергей, — разве можно сравнивать хомяка с птицей?

— А почему нет! — отозвалась Витуня. — Вот моего кота зовут Вася, как и Славиного папу. Ну и что же здесь плохого?

Мы едва не задохнулись от смеха. А Славик вернулся к Витуне, блеснул глазами, и… взмахнул рукой:

— Сама ты Вася! Ну хорошо, тяни еще.

Витуня достала второго бумажку и прочитала:

— «Гри-ня»!

— Ну как? — заволновался Витька, и мы поняли, что это его бумажка.

— Как будто неплохо, — рассудительно сказал Сергей и повторил: — Гри-ня…

Я хотел возразить, что это слишком просто для грача, и из коробки вдруг раздалось:

— Кр-ри-а! Кр-ри-а!

Казалось, грачонок повторяет: «Кр-ра-а!» — «Гриня!»

— Вот и ему нравится! — обрадовался Витька. Это меня убедило.

— Согласен! — сказал я. — Кто за? Против? Единогласно! И мы все обрадовались, что так легко решили эту сложную проблему — дать грачонку имя.

— А как тебе пришло в голову назвать его Гриней? — поинтересовался я у Витьки.

— Очень просто. Когда мы звонили к тебе, я услышал, как он кричит, то сразу и подумал: очень похоже на «Гриню».

Я забыл вам сказать, что наш Витя — поэт. Он всегда что-то рифмует или ищет одинаковые слова, к примеру — чайник-чайка-чашка или еще как-то… Правда, нам Витька свои стихи не читает. И вот почему. Когда только мы переехали в наш дом и познакомились, ресниц выбежал во двор и спросил:

— Хотите, стихи вам почитаю? Сам сочинил!

— Давай, — не очень искренне обрадовались мы, потому что как раз обсуждали последнюю победу киевского «Динамо».

Витька забрался на качели, взмахнул неизвестно зачем рукой и начал:

Что тут началось — не представляете! Мы схватились за животы и попадали на землю, потому что смех просто душил нас.

— Ну как? — поинтересовался Витька.

— Высший класс! — хихикнул Славка.

— Карл-сон-чик наш! — продекламировал Сергей, и мы еще сильнее расхохотались.

Тут Витька понял, что смеемся мы не из стихов, а из него, толстого и краснощекого, словно девчонка. Он всхлипнул и ринулся прочь. За несколько дней мы помирились, но стихов своих Витька нам больше не читает.

«Ничего, — думал я, — лишь бы не бросал писать. Станет когда-то всемирно известным, и мы вспомним, как слышали его первое выступление!»

Такой он, наш Витя! Поэтому ясно, что придумать какое-то там имя — для него пустое! Наконец все насмотрелись на Гриню досыта и стали собираться домой. Тут позвонили в дверь. Я попросил ребят подождать и побежал открыть.

За дверью стоял незнакомец. Под мышкой у него был черный облезлый портфель, а на голове сидела странная зеленая шляпа.

— Здравствуйте, молодой человек! — как-то слишком вежливо поздоровался он. — Это вы — Юрий Почепцов?

— Да, — ответил я.

— И это вы повесили объявление?

— …Объявление? — начал я, и вдруг все понял. «Он! Хозяин Грини!..» — подумал я, и в груди у меня похолодело…

— Может, пригласите меня в квартиру, или так через порог и будем разговаривать? — нарушил тишину незнакомец.

— Извините! — смутился я. — Заходите, пожалуйста.

— А это что за собрание? — поинтересовался он, когда увидел ребят.

— Никакое не собрание! — возразил я. — Мы просто так… Вы проходите на кухню, он там.

— Что — «он»? — удивился незнакомец.

— Не «что», а «кто»! — поправила его Витуня. — Потому что он живой.

— Конечно, «кто»! — сказал я. — Ваш Гриня.

— Простите, но я не очень понимаю, о каком Грине вы говорите. Нет у меня никаких Гринь!

— Как нет?! — удивился теперь Сергей. — А ваш грачонок?

— А, так вы о граче! — наконец понял незнакомец. — Так бы и говорили, а то «он», «Гриня»! А вы почему, собственно, решили, что он мой? Вы знаете, кто я?

— Конечно, знаем! — ответил Славик. — Вы его хозяин.

«Плохой хозяин!» — подумал я, и промолчал.

— Вот и не угадали! — улыбнулся незнакомец. — Я — ваш новый управдом! Хе-хе…

— Вы… правду говорите? — не поверила Витуня.

— Девочка! — строго оборвал ее управдом. — Запомни: Зиновий Всеволодович Панько, то есть я, всегда говорит правду!

— Извините нас, Зиновий Всеволодович! — зашумели сразу все. Мы это… ну, мы того…

— Я вижу, что вы «это» и немного, видимо, «того», но, — и он посмотрел на меня, — запомните раз и навсегда, гражданин Почепцов: никаких объявлений без моего разрешения вывешивать нельзя! В нашем доме, который борется за звание лучшего в районе, возле первого подъезда есть специальная доска для объявлений и объявлений. Двери — не для этого! Ясно?

— Ясно! — ответили мы как один.

— Тогда бывайте и об этом не забывайте! — заговорил вдруг стихами управдом и сам удивился. — Ах ты, поэт!.. Ну хорошо, ушел. А объявление снимите, «товарищи граждане»!

— Кажется, все! — сказал Славик, и мы облегченно вздохнули.

— Нам тоже пора. Бывай! — попрощались ребята. — А объявление мы снимем.

Они помахали Грине — нашему Грине! — и пошли, а я накормил грачонок и сел за уроки.

Скоро пришел папа.

Он заглянул в кухню и сразу — точь-в-точь как я у ребят спросил у меня:

— Ну как?!

— Люкс! — ответил я словцом Сергея, и папа счастливо улыбнулся.

— Ты уроки делаешь? — заметил он. — Делай, делай, потом расскажешь.

Папа отрезал хлеба и сыра, налил чаю и спросил:

— Ты прости, я на минутку. Можно, я побуду с ним… с грачонком?

— Конечно, можно! — щедро разрешил я, потому что прекрасно знал: папа тоже давно мечтал о нечто живом.

— Я немножко, пока ты учишь, — обрадовался папа, взял коробку с Гриней и поспешил к себе.

А когда я справился с уроками, мы с папой сидели на кухне и разговаривали. Я рассказал ему про все наши приключения. А потом папа рассказал мне о грачах.

Оказывается, они живут почти во всех уголках Советского Союза, а весной прилетают первыми. Гнездятся они огромными колониями и из года в год возвращаются на старые места. Грачи уничтожают вредных насекомых, очищают леса и поля, и что интересно — их можно научить разговаривать! Конечно, не так хорошо, как человека, но хоть несколько слов.

— Папа, а давай Гриню научим, — попросил я.

— А что, попробуем! Представляешь, приходим домой, а он нам: «Привет!» Или кто-то спрашивает, как его зовут, а он «Гриня!» Здорово?..

— Здорово! — согласился я. — А как его учить?

— Не так и просто, — признался папа. Надо ему каждый день повторять одно и то же, может, и научится, если не ленивый.

И он лучше всех! — восторженно воскликнул я.

— Даже за нас с мамой? — прищурился папа.

— Ой, что ты! Гриня лучше всех грачей.

— Если так — научится! — согласился папа и пошел встречать маму с работы. А я убрал на кухне, собрал на завтра портфель, подбросил Грине сыра — вдруг есть захочет! — и пошел спать.

Сегодня я заснул сразу. Даже не слышал, когда пришли родители. И всю ночь мне снилось, как мы с Гриней болтаем про все, про все на свете.

Теперь дни проходили быстро и весело. А с ними незаметно пролетели осень и зима.

Гриня стал уже совсем нашим и как только замечал кого-то, как выкрикивал свое приветственное «кр-ра-а!». Он заметно подрос, и только по клюву можно было угадать, что он молодой. У грачиной молодежи клювы покрыты небольшими коричневатыми перьями, а клювы взрослых — белые.

Грачи, ища пищу, часто втыкают клюв в землю, вот перья и вытирается.

Мы все время учили Гриню разговаривать.

Не скажу, что получилось сразу, но…

Однажды, когда я вернулся домой и бросил Грини привычное «Привет!» он не ответил.

— Гриню, ты не заболел? — взволновался я.

Гриня сидел на холодильнике и молча поглядывал на меня. Вдруг он приподнялся на цыпочках, вытянул шею, как петух, и крикнул:

— Кр-ри-ит!

— Что?! Что ты сказал? — не поверил я собственным ушам. — А ну повтори!

И Гриня повторил, да еще как!

Что здесь со мной случилось, я сейчас и не вспомню. Помню только, что я носился по квартире и кричал:

— Ура! Гриня говорит! Вот так Гриня!..

На радостях я угостил Гриню немалым куском папиной колбасы — на завтрашний завтрак — и помчался во двор делиться новостью.

— Выдумываешь! — не поверили ребята, когда я рассказал про Гриню.

— Пошли, сами услышите! — предложил я, и мы вместе помчались ко мне.

Как только мы переступили порог и даже не успели поздравить Гриню, как услышали: — Кр-ри-ит! Кр-ри-ит!

Гриня, наш умница, приветствовал моих товарищей.

Теперь все поверили. И хотя Гриня не очень разборчиво произносил свой «привет», но он в конце концов птица, а не человек. Вон сколько людей неправильно говорят и переучиваться не хотят! Поэтому Грине можно простить.

Мы окружили его и начали наперебой говорить ласкательные слова.

— Довольно! — остановил нас Сергей. — Разбалуем его, и он дальше не захочет учиться.

— Захочет, захочет, — затараторила Витуня. — Он такой хороший! — Она погладила Гриню.

А он вскочил ей на плечо, ибо давно уже этому научился, и благодарно потерся о ее щечку.

— А давайте его во двор вынесем, — предложил Славик. — Он уже хорошо летает, пусть погуляет на свободе!

— Не выдумывай! — возмутился я. — А если удерет куда-нибудь, тогда что?

— Не удерет, не удерет! — зашумели все, поддерживая Славка. Такой умный не удерет.

Если бы кто знал, как мне не хотелось рисковать Гриней! И отказывать друзьям не хотелось еще больше. Поэтому я согласился. Но попытался еще раз отговорить ребят.

— А он не простудится? — колебался я. — На улице еще снег.

— Не крути! — все поняли мою хитрость. — Ты сам знаешь: для грачей снег — ничто. Пойдем!

И мы пошли…

Пустить Гриню мы решили на площадке.

Я стал посреди него. За спиной была горка, спереди — ребята полукругом, на всякий случай.

— Запускай! — скомандовал Сергей, и я посадил Гриню на мартовский подтаявший снег.

То ли свежий воздух подействовал на него, или снег с непривычки обжег ему лапки, только Гриня вскрикнул, взмахнул крыльями — и помчался через наши головы!

Мы аж онемели. А когда поняли, что случилось, помчались с диким визгом за ним. Да разве догонишь молодого сильного грача, откормленного на домашних харчах?!

Гриня летел, как метеор. Через мгновение он исчез за углом дома.

— О-ох! — выдохнули мы одновременно и застыли на месте.

Но через несколько минут из-за противоположного угла появился — кто бы вы думали? Точно! Наш Гриня!

Он долетел до моего подъезда и уселся на бетонный козырек над входом.

Когда мы подбежали к двери, Гриня преспокойно, словно ничего и не случилось, чистил свои перья и гордо поглядывал на нас.

— Ну и дал! — восторженно воскликнул Славик.

— Высший пилотаж! — закричал Витька. И мы трижды крикнули Грине «ура».

А Гриня наслаждался славой и, казалось, не думал спускаться.

— Гриня, — позвал я ласково, — а иди-ка сюда!

Никакого внимания.

— Гриня, любименький! — взмолилась Витуня. — Будь хорошим, иди к нам.

То же самое…

Мы звали его на все голоса. Каких только слов мы не придумывали! И зря. На Гриню ничто не действовало. Он только косился сверху на нас. Еще бы, целая куча людей танцует перед ним!

— Ну вот что! — решительно сказал Славик. — Сейчас я тебя, разбойника, достану. Не Гриня ты, а настоящий Буцефал! А ну, ребята, — обратился он к нам, — станьте двое рядом, а я взберусь вам на плечи.

Дальше объяснять не было необходимости. Мы прекрасно поняли план Славки.

— Но ведь он может убежать! — испугалась Витуня.

— Молчи, — оборвал ее шепотом Сергей, — потому что услышит. Лучше ходи вокруг и говори с ним, чтобы ничего не подозревал.

— А о чем? — поинтересовалась Витуня.

— О чем хочешь. Сказку расскажи.

— Какую?

— Вот неумеха! — вскипел Сергей. — Да хоть «Плескачика».

— Я знаю только в стихах…

— Это то, что надо! — встрял Витька, потому что Сергей вот-вот закричал бы. А кричать нельзя, Гриня испугается.

— Хорошо, — согласилась наконец Витуня и начала:

Она прохаживалась перед подъездом и громко декламировала. А Гриня сидел на самом краешке козырька и внимательно слушал.

В это время я и Сергей стали спина к спине, Витька подсадил Славика, а тот ловко вскочил нам на плечи. Но… до козырька не дотянулся.

— Становитесь на цыпочки! — прошипел Витька, который руководил операцией. — Не достает!

Мы, кряхтя, потому что Славик таки весил немало, встали на цыпочки.

— Есть! — послышался Витькин радостный шепот.

Мы глянули вверх и увидели, как Слава ловко подтянулся и молниеносно перебросил тело на козырек. Еще какое-то мгновение — и Гриня был у него в руках!

— Славе — слава! — закричали мы. — Да здравствует лучший гимнаст в мире!

И только тут я вдруг заметил, что из-за угла дома за нами все время, пока мы доставали Гриню, следил какой-то парень. Я видел его несколько раз и до этого — он, видимо, жил в соседнем доме, поэтому решил позвать его к нам. Но он вдруг словно ошпаренный дернулся и так удрал — аж пятки засверкали!

«Так это же он, — сразу догадался я, — бывший хозяин Грини!.. Ишь, как помчался! Стыдно стало, что выгнал бедного птаха из дома!»

Я хотел было бросить ему вдогонку несколько «горячих» словечек, и меня сбил Славка.

— Вот что такое гимнастика! — гордо сказал он, когда спустился. Рекомендую всем: лучший вид спорта!

Мы дружно согласились и сразу же решили вместе записаться на гимнастику.

— А девушек берут? — забеспокоилась Витуня.

— Возьмут, — успокоил ее Славик. — Я за тебя попрошу.

Мы еще поговорили о Грине, о Славином подвиге и о пользе гимнастики и разошлись по домам, уроки учить. Приближались весенние каникулы, и нам не хотелось портить оценки за четверть.

Третью четверть я закончил почти на «отлично». Почему почти? Потому что по пению и рисованию у меня были четверки.

С пением ясно. Голоса и слуха у меня никогда не было. «Вылитый папа!» — говорила мама, когда мы с ним «давали концерт», то есть пели дуэтом и натирали пол.

А с рисованием произошла неприятность.

В конце четверти нам задали нарисовать стакан с чаем. Рисовать я люблю, поэтому сразу засел за рисунок. Чтобы все было по-настоящему, как в жизни, налил в стакан чаю и поставил его перед собой.

Когда я уже раскрасил свой рисунок, пришел Славка.

— Рисуешь? — поинтересовался он.

— Рисую, — ответил я. — Уже кончаю.

— А у меня не получается.

— Почему? — удивился я.

— И знаешь, — пожаловался Слава, — сначала я нарисовал, а потом подумал: чай рисовать с сахаром или без? Спросил у мамы. Она сказала с сахаром, разве это чай без сахара! Я и начал снова, и ничего не получилось.

— Да неужели? — улыбнулся я.

— А ты сам попробуй! — рассердился Славик и ушел.

А я сел за стол и начал думать: как же действительно нарисовать чай, чтобы видно было, что он с сахаром? Но ничего не придумал. Тогда я просто написал на рисунке: «Этот чай — с сахаром!»

— Почепцов! — вызвал меня на следующий день Николай Александрович, учитель рисования. — Это что за шутки? — и он ткнул мне мой рисунок.

— Это не шутки, а «Чай с сахаром», — сказал я.

— А где видно, что он с сахаром?

— Так я же написал!

— Я вижу, что написал, но ведь у нас урок рисования! Поэтому надо не писать, а рисовать! — возмутился учитель и влепил мне трояк. В результате — четверка в табеле.

И если не учитывать это, все было не так и плохо. Мама радовалась и удивлялась, почему я вдруг стал почти отличником. А папа даже произнес речь — о положительном влиянии домашних животных на учебный процесс.

А на следующий день…

А на следующий день папа рано прибежал с работы и весело сообщил, что его посылают в командировку в Чернигов. Мама ужасно обрадовалась и сразу решила, что мы поедем все вместе. Я не буду по улицам шататься, да и в Чернигове живет папина мама, моя бабушка, которой мы давно не видели. Поэтому мы погостим у бабушки и Чернигов осмотрим.

Идея была замечательной, если бы не… Гриня! Взять его с собой невозможно. Не бросать же на произвол судьбы!

— Это не проблема! — сказал папа. — Договорись с ребятами. Думаю, они помогут…

Славик и действительно радушно согласился взять Гриню к себе на время каникул.

— Только смотри, — предупредил я, — не выпускай его больше! И кормить не забывай.

— Все будет нормально! — поклялся Славка. — Езжай и не переживай.

И я поехал.

Почти всю дорогу до Чернигова я думал о Грине. «Бедняга, — думал я, — как он без меня? Хорошо ли ему? Или не голодает?»

В Чернигове у нас было столько дел, что я, честно говоря, даже иногда забывал про Гриню. И каникулы пролетели быстро, папина командировка — тоже, и мы поехали домой. И снова всю дорогу, уже в Киев, я думал только о нем.

Только мы помылись с дороги и распаковали чемоданчики с гостинцами, как я помчался к Славе.

Славик встретил меня почему-то не очень радостно.

— Вернулся, путешественник, — пробормотал он вместо приветствия.

— Вернулся! А чего ты стал такой гордый?

— Какой там гордый! — отмахнулся Славик. — С Гриней что-то не то…

— Как не то?! — испугался я. — Что с ним? Говори! Где он?

— Успокойся, вон он в коробке. Где же ему быть! Но, знаешь, как только ты уехал, Гриня ужасно загрустил. Наверное, по тебе.

— Где коробка? — перебил я Славика.

— Вон в углу…

Я побежал к коробке и заглянул в нее. Гриня неподвижно сидел в уголке, нахохлившийся и очень печальный.

— Гриня, — позвал я тихонько, — я приехал. Привет!

Он только искоса посмотрел на меня.

— Ты не узнал меня? Это я, твой хозяин!

Гриня даже не шелохнулся. Перед ним стояла тарелка почти на всю коробку. Видно было, что Гриня и не касался еды.

— Не ест? — спросил я Славика.

— Не ест…

— А зачем такая здоровенная тарелка! — набросился я на него, потому что не знал, что и сказать.

— Не приставай к тарелке! — огрызнулся Славик. — Тарелка в самый раз. Это Гриня маловат для нее.

Я взял коробку, отдал Славке тарелку и поблагодарил.

— Э, чего там! — бросил Славик, и глаза у него стали грустными, как у Грини.

Мы попрощались, и я понес Гриню домой.

Дома я все рассказал папе.

— Ничего, — успокоил папа, — иди ложись, все будет хорошо!

Заснул я почти перед рассветом. А утром, как только проснулся, сразу побежал к кухне.

Там за столом сидел грустный папа. Возле плиты, такая же печальная и тихая, хлопотала мама. А на подоконнике неподвижно сидел Гриня и смотрел в окно.

— Понял? — спросил папа, когда я увидел, куда смотрит Гриня.

— Понял… — едва выдавил из себя я и, ничуть не стесняясь, заплакал.

— Раскис, как девчонка! — сказала мама и сама вдруг всхлипнула.

— Ничего не поделаешь, — развел руками папа. — Решай сам… — и они с мамой пошли в комнату.

А я подошел к Грине, который так и припал к окну, и опять взглянул во двор. Там, неподалеку от площадки, гордо и независимо прохаживались черные-черные, аж металлические, грачи. «А что решать! — подумал я. — Теперь ему в коробке не жизнь…»

Я провел ладонью по его встопорщенным перьям, отвернулся и бросился прочь.

За несколько минут я обежал нашу кампанию. Мы собрались на площадке, сели на качели и долго-долго молчали. А зачем говорить, когда и так все понятно!

Странная все-таки вещь — держать дома птицу! Кажется, она так привыкает к тебе, что никогда, ну просто никогда-никогда в жизни вам не расстаться. Но приходит время, когда какая-то сила, гораздо сильнее за твою любовь, зовет его к своим! Ведь у всех-всех на свете есть своё, самое дорогое, самое родное. Да-да, и у каждой птицы, как и у человека, тоже есть родина, друзья, родители… А без них не может никто!

Многоголосый крик птичьей стаи прервал наши мысли. Грачи вдруг дружно поднялись в воздух и помчались на восток, в поля и леса, где их ждали родные гнезда.

— Ну что, — проговорил Сергей, — пора?

— Пора… — ответил я, потому что прекрасно его понял. Я встал с качели и побежал домой.

Вернулся я с Гриней в руках. Он сидел у меня в ладонях и даже не шевелился — так и прикипел взглядом к нескольким одиноким грачам, которые еще ходили вокруг площадки.

Ребята окружили меня, — каждый обратился к нашему Грине. В последний раз…

— Пока, — тихо сказал Сергей.

— Салют, — махнул рукой Славик.

— Прощай, — бросил Витька.

А Витуня лишь громко всхлипнула.

— До свидания! — сказал я и разжал ладони. Гриня радостно встрепенулся, изо всех сил взмахнул крыльями и — стрелой помчался к грачам. К своим грачам!

— Даже не оглянулся! — пробормотал Славик. — Правду говорят — как волка не корми…

Но мы так посмотрели на него, что он смутился.

— Да ну вас всех! — бросил Славик и побрел к своему подъезду.

Вскоре все разошлись. А я еще часа два сидел на площадке, будто надеялся, что Гриня вернется. Я ведь нарочно сказал ему не «прощай», а «до свидания»!

И зря. Он не возвращался!

Я и не заметил, как ко мне подошел Зиновий Всеволодович.

— Что, опять думаешь, куда бы его объявление прилепить?! — пошутил он, и хотел было засмеяться своей шутке, но заметил выражение моего лица и замолчал. Видимо, понял: мне сейчас не до шуток! Управдом еще с минуту потоптался на месте, будто подыскивал, что бы такое сказать в тему, и в конце концов махнул рукой и молча поплелся прочь.

На восьмой этаж я поднимался пешком и по дороге успокаивал себя:

— Это ничего. Это так, временно. Это пройдет…

Но на самом деле я прекрасно знал, что это уже никогда не пройдет, что это засело во мне навсегда, и с сегодняшнего дня каждый раз, когда на улице ветер будет обрывать листья, а холодный дождь колотит по земле, я буду внимательно прислушиваться: а может, снова кто-то, кому ужасно нужны тепло и ласка, постучит ко мне в окно?!