Говорят, колония на этой, в остальном необитаемой, планете была основана христианскими поселенцами, членами двух истово верующих семей. Эти семейства — как и прочие набожные переселенцы — преодолели немыслимые расстояния, отринув все нечестивые блага цивилизации, забывшей о Боге, и мобилизовали все сил, дабы противостоять бесстыдному безбожию и начать все с чистого листа, наново выстроить мир. Этим чаще всего объяснялось настойчивое стремление колонистов к глухой изоляции, равно как и их потрясающая сила духа: считалось, что никто, кроме глубоко религиозных людей, не сможет выжить в столь суровом, бесплодном краю. Колония располагалась на крошечной безымянной планете, по размерам сравнимой с Фобосом, спутником Марса, причем одно полушарие этой планеты пребывало в вечных мутно-серых сумерках. Кроме серебристых пределов самой колонии, состоявшей из трех стеклянных куполов — под ними стояли жилые дома и были разбиты поля и огороды в окружении сложной системы тоннелей, вспомогательных помещений и воздушных шлюзов, — на планете не было ничего: только иссохший пустынный пейзаж из низких холмов, припорошенных красной пылью, и удручающе чистое звездное небо над головой. Впрочем, даже не небо, а сразу космическое пространство.

— Вот он. Там, впереди. — Куинн указал на красный холм чуть поодаль.

Мальчик уже отчаялся отыскать это место. Но вот он, здесь: низкий пирамидальный холм и рядом с ним — тропинка, которую Куинн протоптал на прошлой неделе.

Левой рукой он взял девочку Лану за тяжелую серебряную перчатку. Его круглый шлем запотел изнутри — дыхание участилось, поскольку они забирались в гору. Лана поскользнулась, и Куинну пришлось поддержать ее двумя руками. Поднявшись на вершину холма, они немного передохнули. Куинн нагнулся вперед, упершись руками в колени. На внутренней поверхности шлема то появлялся, то исчезал пар от его дыхания. Лана сидела в пыли и поддерживала свой тяжелый шлем двумя руками.

— Если бы я знала, что это так далеко… — сказала она, но не сумела закончить фразу.

Лана закрыла глаза, пытаясь отдышаться. Куинн видел, что под выпуклым стеклом шлема ее щеки разрумянились. Это было красиво. Прядь ее светлых волос прилипла ко лбу, покрытому едва заметными бисеринками пота. Сейчас Лана была похожа на сердитую маленькую девочку, которая сидит слегка надув губки. Лане четырнадцать, она на год старше Куинна. Они оба родились во время долгого путешествия Оттуда Сюда, в какой-то точке на карте звездного неба, которую теперь никто не сумел бы найти, поскольку все, что связывало колонистов с Прошлым, включая корабль, доставивший их сюда, давным-давно было разрушено, демонтировано или зарыто в красной пыли. Когда Куинн был совсем маленьким, его мама часто шутила по этому поводу, когда укладывала его спать. Что-то насчет «моего ребенка, рожденного из звездной пыли». Он никогда не понимал эту шутку и сейчас уже толком не помнил. Он наблюдал, как разгоряченные щеки Ланы постепенно охлаждаются и белеют. И когда они стали совсем белыми, спросил:

— Ну что, пойдем?

Лана легонько кивнула, но осталась сидеть на месте. Она подняла голову и посмотрела прямо в глаза Куинна. Ее взгляд был очень серьезным.

— Если мой отец узнает, что мы ходим так далеко…

Она опять не закончила фразу, но на этот раз не потому, что не смогла. Просто в том не было необходимости.

Отец Ланы, Форрест Блау, человек строгих правил, отличался суровым нравом. Крепкий, широколицый мужчина с большой седой бородой, он лично профинансировал Великое Переселение. На Земле он был владельцем большой агропромышленной фермы. Сейчас, будучи основателем и старшим священником этой скромной колонии, он проводил богослужения и наедине исповедовал Куинна. Для Куинна лицо Форреста Блау было как лик самого Господа, насколько он себе его представлял: строгое, жесткое, непреклонное, немного похожее на суровые серые камни самой планеты. А еще у него был длинный белый хлыст — с заостренным концом, навощенный до блеска, вырезанный из ветви березы, первого из деревьев, прижившихся на планете и теперь заполнявших весь Третий купол своими жизнелюбивыми, древними с виду ветвями. Форрест не расставался с этим белым хлыстом, даже садясь за обеденный стол. Иногда он размахивал им на проповедях, поочередно указывая на присутствующих и вопрошая: «Кто из нас не без греха?» — и Куинн всегда опускал голову и отводил взгляд. Ему далеко не единожды доводилось терпеть удары березового хлыста по рукам или по спине — и каждый раз заставлять себя сдерживать слезы. В такие мгновения Форрест казался глубоко опечаленным и безутешным, страстно желавшим, чтобы мальчик сполна искупил вину. Как будто карать провинившегося Форресту было больнее, чем наказуемому терпеть кару. А потом хлыст вздымался и вновь обрушивался на руки Куинна, и все мысли о том, что сейчас чувствовал Форрест Блау, вмиг вылетали у мальчика из головы, когда его пальцы взрывались болью. И еще раз. И еще.

У Форреста Блау была винтовка — древний «Спрингфилд M1903» в отличном рабочем состоянии, — обычно она висела заряженная над переходным шлюзом, ведшим из колонии во внешний мир. Куинн ни разу не видел, чтобы из нее стреляли, ни разу не видел, чтобы кто-то брал ее в руки, кроме одного раза в неделю, когда Форрест забирал ее, чтобы разобрать и почистить. В каком-то смысле это тоже был религиозный ритуал — настоящее священнодействие, когда седобородый мужчина смазывает маслом спусковой механизм и проверяет нарезку ствола. Закончив чистить и собирать винтовку, Форрест поднимал к небу морщинистое лицо, закрывал глаза и возносил таинственную краткую молитву с видом кающегося грешника и одновременно сурового поборника веры.

Лана Блау была совсем не похожа на отца; Куинну она представлялась мускусной розой наподобие тех, что росли во Втором куполе, — непредсказуемые, но невероятно красивые, с каждым годом они дичали все больше и больше, завоевывая себе жизненное пространство среди острых углов и трещин в щербатых камнях безымянной планеты. Или, возможно, она была словно розовые цветы вишен, которые выросли гораздо выше, чем можно было бы ожидать от деревьев на почве, перенасыщенной углекислым газом. Уильям, отец Куинна, частенько говаривал, что все дело в характеристиках местной почвы. На Земле Уильям работал пищевым генетиком на агропромышленной ферме Форреста Блау. Он утверждал, что избыток непригодного для дыхания углекислого газа благотворно влияет на химию почвы, отчего все растет и цветет буйным цветом. Именно из-за высокого содержания углекислого газа в атмосфере планеты колонистам приходилось носить скафандры за пределами поселения, и по той же причине отходить далеко от Трех куполов было категорически запрещено. Если закончится воздух в баллоне или, не дай бог, произойдет какая-нибудь поломка… Но такого не случалось еще ни разу, а кроме этих долгих прогулок в холмах, у Куинна не было другой возможности побыть с Ланой наедине. И хотя они еще были детьми, Куинн в последнее время постоянно ловил себя на том, что засматривается на ее лоб, на ее шею, на ее губы и задается вопросом: о чем она думает? Догадывается ли она, о чем думает он? А что, если сегодня во время прогулки им встретится длиннохвостый грызун или какое-то другое животное, которого раньше никто не видел, и Лана отпрянет в испуге, и Куинну придется ее подхватить, чтобы она не упала? И тогда, может быть, она поймет, какие чувства он к ней питает?

— Да, надо идти. — Лана поднялась на ноги. — А то не успеем вернуться к началу молитвы.

Куинн кивнул, и они пошли дальше, скользя по рассыпанным красным камням. Их длинные тонкие тени играли друг с другом, то сливаясь, то расходясь под их ногами в тяжелых запыленных ботинках.

Там было красивое розовое деревце, сделанное из чего-то, похожего на мерцающие кристаллы. Куинн обнаружил его недели три назад, когда гулял в одиночестве. Теперь он хотел показать его Лане; он думал, что, взглянув на такое чудо, она начнет хотя бы приблизительно понимать всю глубину его чувства к ней. А может, и нет. Скорее всего, она просто взглянет на деревце, улыбнется, пожмет плечами, а потом они молча вернутся в колонию и запыхаются, потому что будут спешить, чтобы успеть добраться до Первого купола до комендантского часа, и эта одна на двоих одышка станет их единственной тайной, единственным способом общения, наполненным особым смыслом.

Но на планете не встречалось ничего, даже отдаленно похожего на это сверкающее деревце, выросшее среди голых камней и как будто покрытое белыми и розовыми кристаллами — ни мистер Блау, ни отец Куинна ни разу не упоминали о чем-то подобном, — и Лана просто должна была это увидеть. До деревца оставалось всего несколько метров, надо было лишь перебраться через последний невысокий холм. Куинн заметил, что Лане трудно идти вверх по склону, и, когда она поскользнулась на рассыпчатом сером гравии, он подхватил ее под локоть. Его пальцы задержались в пространстве между ее рукой и боком на мгновение дольше положенного. Девочка приостановилась и с подозрением на него посмотрела. Потом перевела взгляд на его ладонь у себя под мышкой, и Куинн кивнул головой и быстро убрал руку. Он еще никогда не прикасался к Лане в таком сокровенном месте, и даже через два скафандра — через несколько слоев ткани, майлара и плотной подкладки — чувствовал странное покалывание, словно в пальцах скопились электрические заряды. Его щеки вспыхнули краской. Он пропустил Лану вперед, а сам пошел сзади. Она опять оступилась на камнях, но удержала равновесие. Она оглянулась посмотреть, заметил ли это Куинн, а потом улыбнулась спокойной улыбкой человека, которому все равно, заметил ли кто-то его неловкость. Куинн смутился и в то же время разволновался. Это было так странно — видеть, как Лана преображается. Еще секунду назад она оставалась самой собой, той же девчонкой, какой была всегда, но что-то менялось — улыбка, наклон головы, мягкость во взгляде, — и Лана становилась совершенно другой, как будто вдруг становилась старше. И Куинн даже не знал, в кого из этих двух Лан он влюблен.

Он поспешил вверх по склону, стараясь прогнать из головы эти странные новые мысли, и тут сверху посыпались красно-серые камни, слой гравия сдвинулся, выскользнул из-под ног, Куинн упал, и его потащило вниз вместе с обвалом. Когда ему наконец удалось подняться на ноги — кто бы мог подумать, что на это уйдет столько времени, — Лана исчезла. Ее нигде не было. Осталась только громадная куча красных камней, рассыпанных по всему склону, и неумолимые бледно-голубые огни колонии, мерцающие в подернутой дымкой дали. Случилось страшное. Лана пропала.

Куинн в жизни не бегал так быстро, но три стеклянных купола колонии все равно казались такими далекими, недостижимыми. Он упал, поднялся на ноги, побежал дальше, опять упал — и на этот раз остался лежать в пыли, прижавшись лбом к холодному стеклу шлема. Что он сделал? Куда подевалась Лана? Что будет, когда Форрест узнает? Будет ли ему, Куинну, прощение?

Он думал, что взрослеет, превращается из мальчика в мужчину. Но сейчас он повел себя не по-мужски. Бросил Лану, убежал, как испуганный ребенок. Как он теперь посмотрит в глаза отцу, маме, Форресту Блау и расскажет им, что случилось? И что с ним будет, когда они все узнают?

Мальчик заставил себя подняться. Перед глазами стояло суровое лицо Форреста Блау, прислоненный к столу белый березовый хлыст, хорошо смазанная винтовка, висевшая над переходным шлюзом. Он развернулся туда, откуда бежал: над цепочкой его следов все еще висели маленькие облачка мелкой красной пыли. Вот тогда он и принял решение. Проверив, сколько воздуха осталось в баллоне, он со всех ног побежал назад, по собственным следам. Кровь колотилась в висках, ноги в тяжелых ботинках глухо стучали по толще пыли, дыхание сбивалось, шлем опять запотел изнутри, но Куинн упорно бежал вверх по склону, к насыпи красных камней — туда, где еще пару минут назад была Лана. Была, а потом вдруг исчезла.

Там, где прежде стояла Лана, теперь была только куча камней. Ничего, кроме камней и обрывавшихся у завала следов Ланы, оказавшихся на удивление крупнее его собственных. Куинн поднял небольшой валун, отбросил в сторону. Потом — еще один. И еще. Надеясь, что вот сейчас он увидит ее серебристый скафандр, ее черный ботинок, ее круглый стеклянный шлем. Но под камнями была только пыль, все та же мелкая красная пыль. Куинн отшвыривал камень за камнем и вдруг понял, что плачет. Он стукнул себя кулаком по шлему. Его лицо, мокрое от пота и слез, застыло в гримасе отчаяния. Он был в шлеме и не мог вытереть слезы, и поэтому ему казалось, что он тонет в соленой воде. Он согнулся пополам, уверенный, что его сейчас вырвет. Тошнота, отдававшая горькой желчью, подступила в горлу, и пока Куинн стоял согнувшись, он краем глаза заметил, как что-то сдвинулось, шевельнулось.

Что-то странное.

Шелохнулось едва уловимо.

Свет.

Мягкий розовый свет, струившийся из щелей между камнями.

Куинн упал на колени и принялся раскидывать камни, зарываясь руками в толщу мелкого щебня; и вот луч света стал ярче — точно такого же розового оттенка, как таинственное деревце из кристаллов, которое Куинн обнаружил в холмах и хотел показать Лане, — а потом вдруг ударил в стекло его шлема, преломился, ослепил глаза. Омыл все лицо, забрался под веки, в нос и рот. На мгновение Куинн испугался, что и вправду ослеп, свет изменился, теперь он стал белым, и мальчик прищурился, пытаясь разглядеть, что стоит за этим светом. Потом увидел, что свет идет из отверстия в склоне. Дыра была довольно широкой, его плечи прошли бы в нее без труда. Он подошел ближе и запустил в дыру правую руку — она тут же исчезла в загадочном ярком сиянии. Из дыры поднимался какой-то звук, знакомый и волнующий, словно хор поющих голосов. Похоже на музыку, которую Форрест Блау иногда играл в самом начале богослужения, — вдохновенную и радостную. Мальчик почувствовал, что руке стало тепло, как будто белый свет наполнял его плоть электричеством. А потом, позабыв об осторожности, о здравом смысле, о том мире, который он знал всегда, Куинн забрался в дыру, залез в нее весь, целиком. Он успел ощутить, как стал падать — когда ты срываешься вниз, проиграв битву с силой тяжести, — а потом все заполнила обжигающая белизна.

Сначала он был уверен, что ему это снится. У него даже мелькнула мысль, не умер ли он. Но нет; он резко сел, выпрямил спину и приложил руку к боковой части шлема. Прежде он лежал на спине, и теперь пульсирующее свечение у него над головой превратилось из белого в бледно-розовое, потом — в голубое и больше уже не менялось. Повсюду вокруг были и другие цвета: желтый, зеленый, ярко-красный. Куинн поднялся на ноги, морщась от боли в спине — он сильно ударился, когда упал, — и вдруг увидел такое, что видел лишь на иллюстрациях в книгах или в фильмах в библиотеке. Стройного тонконогого оленя, пившего из ручья.

Это был не совсем олень, но животное, похожее на оленя, с синевато-серой шерстью и ветвистыми красно-розовыми рогами, почти касавшимися чистой, прозрачной воды. Здесь, на планете, была вода! Как бы неправдоподобно это ни звучало, но здесь действительно была вода или что-то очень похожее. Куинн смотрел во все глаза, совершенно ошеломленный. Здесь были и вода, и растения, и всевозможные цветы, некоторые — с лепестками размером с его лицо. Куинн посмотрел себе под ноги и увидел, что упал на небольшую полянку крупных розовых маков. Оглядевшись по сторонам, он понял, что оказался в пещере. А наверху, на высоте почти в десять метров, темнела дыра, через которую он свалился сюда. Она висела над головой, словно ложная черная луна, и сквозь нее виднелся кусочек ночного неба. Наверное, Куинн простоял бы, разинув рот, намного дольше, но тут прямо перед ним пролетела птица — похожая на колибри, но гораздо крупнее, размером примерно с его лицо, — она на мгновение скрылась в чашечке странного незнакомого цветка, потом вылетела наружу и устремилась к другому цветку. Куинн наблюдал за ее полетом, дивясь на стремительные взмахи ее тонких малиновых крыльев. Он никогда в жизни не видел птиц и вообще ничего, что способно летать по своей собственной воле. Птица пробралась сквозь заросли винограда высотой Куинну по пояс, усыпанные красноватыми ягодами, и, проследив за ней взглядом, он увидел Лану. Она лежала ничком на невысоком пригорке, поросшем оранжевыми цветами. Лежала, как неживая. Куинн снова запаниковал, бросился к ней и увидел, что стекло ее шлема покрыто серебряной паутинкой тонких трещин. Он быстро проверил ее баллон с воздухом. Датчик показывал, что баллон пуст. Весь воздух вышел сквозь трещины в шлеме. На миг Куинн застыл, а потом принялся снимать с Ланы шлем. Руки дрожали, но он все-таки справился с маленькими серебристыми защелками. Лана была без сознания; ее лицо было спокойным и безмятежным — такой Куинн не видел ее никогда. Он нащупал резервную маску и шланг на боку своего собственного баллона и прижал маску к носу и рту Ланы. Вскоре она закашлялась, ее глаза распахнулись, огромные и испуганные. Она попыталась сорвать маску с лица. Куинн делал все, чтобы удержать маску на месте, но Лана оказалась сильнее, чем он думал. Она все-таки сдвинула маску, ее лицо налилось краской. Собрав все силы, Куинн опять прижал маску к ее рту, и она наконец перестала сопротивляться и задышала. А уже в следующую секунду уровень воздуха в его баллоне снизился до аварийной отметки, Куинн почувствовал привкус азота в пространстве внутри шлема, и баллон зашипел, выдавая последние порции воздуха.

Во всем виноват только он, он один. Теперь Куинн нашел в себе силы это признать. Он впал в искушение, и теперь они оба расплатятся жизнью за его грех. Он схватил Лану за руку, очень надеясь, что потеряет сознание первым. Ему не хотелось видеть страшные глаза Ланы, когда она начнет задыхаться воздухом, насыщенным углекислым газом. Куинн ждал, надеясь, что тьма поглотит его быстро.

Но ничего не случилось. Лана держала его за руку и продолжала дышать. Она смотрела на Куинна сначала испуганным, потом озадаченным взглядом, а затем, когда воздух в его баллоне закончился и прозвучал слабый сигнал аварийного режима, ее взгляд переполнился исступленным восторгом на грани слез. Куинн не понимал, как такое возможно, но Лана дышала. Неуверенно и осторожно она отняла от лица маску и вдохнула воздух пещеры. Вдохнула неглубоко, только на пробу. А потом — не закашлявшись кровью — заулыбалась. Такой улыбки на ее лице Куинн не видел еще никогда, и, хотя все случилось в одно мгновение, этого было достаточно, чтобы он снял собственный шлем и вдохнул.

Воздух, вся эта зелень… невероятно, но факт: в здешнем воздухе было достаточно кислорода, чтобы оба они могли дышать.

Куинн положил шлем на землю и сделал еще один вдох. Ноздри наполнились потрясающим ароматом цветов — таким сильным и сладким, что он казался почти невыносимым. Лана села и тоже сделала глубокий вдох. Они дышали, дышали — смотрели друг на друга и тихонько смеялись.

Позже им обоим пришло в голову, что это было настоящее чудо. В этой глубокой, никому не известной пещере почему-то хватало воздуха, чтобы дышать без шлема, и там были звери и птицы, цветы и травы, и весь мир поражал буйством красок — мир, точно такой же, каким он описан в первой книге Библии. Держась за руки, дети долго стояли посреди этого великолепия, а потом медленно двинулись вдоль розоватого края зеленых зарослей.

Упасть в дыру было легче, чем выбраться обратно. И еще надо было решить, что делать с пустыми баллонами и трещиной в шлеме Ланы. С вопросом, как выйти наверх, Куинн разобрался достаточно быстро: нашел тропинку, ведшую по каменистым выступам в стенах прямо к дыре в потолке. А вот о проблеме с баллонами пришлось крепко подумать. В конце концов, Лана нашла решение. Она предложила полностью опустошить баллоны, а потом взяла тонкую палочку и вскрыла клапаны. При этом фильтры скафандров создали вакуум, и воздух пещеры втянулся в баллоны, после чего их опять плотно закрыли. Трещина в шлеме «схватилась» и больше не расширялась, и хотя небольшая утечка воздуха все же имелась, все оказалось не так уж и страшно, и, когда они выбрались из пещеры под бесконечное звездное небо, Куинн посмотрел на ломаную линию, разделявшую пополам лицо Ланы, и вдруг почувствовал — в первый раз, — что для них двоих что-то переменилось или вот-вот переменится.

В тот вечер за общим столом — на ужин было порошковое картофельное пюре и пластинки из красноватых соевых бобов со вкусом какого-то неопознанного мяса — Лана и Куинн молча поглядывали друг на друга. «О чем ты думаешь?» — как будто говорили их взгляды. А потом: «То, что мы видели… нельзя, чтобы кто-то об этом узнал. Пусть это будет нашей тайной». Вот так вот молча, без единого слова, они обо всем сговорились. Раньше у них никогда не было тайн, потому что на то не имелось причин, и первая тайна повлекла за собой первую в жизни ложь: когда Лану спросили про трещину в шлеме, она не моргнув глазом ответила, что ударилась об острые зубья утилизатора. Форрест Блау кивнул и еще не раз повторил, что наружный мусоросжигатель — неподходящее место для детских игр.

Уже ночью, когда они лежали каждый в своей постели, мысли детей переполнялись их общей тайной вкупе с их первой ужасной ложью. Это было как будто еще только пытаясь заснуть, они уже видели сон о том, что еще с ними произойдет, какие еще заповеди им придется нарушить и на какие пойти ухищрения, чтобы все получилось.

Они вернулись к пещере лишь через семь дней. Им пришлось дожидаться, пока Уильям, отец Куинна и единственный ученый в колонии, не починит шлем Ланы, к тому же надо было убедиться, что в их ложь поверили. Дети взяли с собой — в серых набедренных сумках — моток веревки, фонарик и немного еды сухим пайком: все, что удалось потихоньку стащить, так чтобы это не заметили родители или братья и сестры.

Они разыскали пещеру гораздо быстрее, чем думали. Куинн обвязал веревку вокруг тяжелого валуна и спустился по ней в сияющую цветущую пещеру. Казалось, спуск занял целую вечность, и когда его ноги наконец коснулись травы, он тут же снял шлем и с облегчением вдохнул ароматный воздух. Лана спустилась следом за ним, сорвала с себя шлем, положила его на траву и принялась расстегивать молнию на скафандре.

— Что ты делаешь? — спросил Куинн, но она не ответила.

Лана выбралась из скафандра, оставшись лишь в желто-белом нательном белье, подбежала босая к маленькому озерцу цвета лазури и медленно вошла в воду.

— Я всю неделю об этом мечтала, — прошептала она, стоя по шею в воде. — Иди сюда. Вода теплая!

Куинн смотрел на нее, раскрыв рот, а потом словно очнулся и принялся раздеваться. Руки тряслись и не слушались. В груди клокотала нервная дрожь. Его захватило странное ощущение новизны, как будто они с Ланой вдруг превратились в совершенно других существ, в некий новый биологический вид — в легких, сотканных из света животных, выбравшихся из коконов, где они провели много веков.

Наплававшись вдоволь, они уселись на берегу и разделили между собой пакетик сухофруктов — розовых, как их собственные ладошки. Рядом со шлемами, лежавшими на траве, опустилась большая птица. Дети рассмеялись и бросили ей несколько кусочков сушеных подов. Потом улеглись на траву и принялись наблюдать, как оживает вокруг маленький мир пещеры — распускались цветы, над ними летали безымянные насекомые. Маленькая антилопа с розоватой шерстью подошла к озерцу, напилась и умчалась прочь. Время шла медленно, если и вовсе не остановилось. У них было чувство, что все предыдущее существование, мир колонии из трех куполов, где они жили всю жизнь, — все это можно забыть. Здесь, в пещере, они были взрослыми. Здесь они могли делать все, что им заблагорассудится. Это место наполняло их души надеждой — это был новый мир, таящий в себе тысячи небывалых возможностей, которые они могли разделить друг с другом, и не было никакой необходимости говорить о них вслух.

В тот же день, когда они вернулись в колонию, Лана впервые в жизни надерзила отцу. За ужином Форрест Блау спросил, где она пропадала весь день, и она прошептала в ответ:

— Не твое дело.

Белый хлыст взметнулся и обрушился на ее руки еще прежде, чем Куинн успел прошептать: «Берегись». Лана прижала вмиг покрасневшие пальцы к груди, спросила разрешения уйти из-за стола и провела следующие несколько дней, молча выпалывая сорняки на полях биологически модифицированной кукурузы. Она избегала встречаться глазами с Куинном, как бы тот ни старался поймать ее взгляд; здесь, в колонии, вдали от пещеры, она стала сама на себя не похожа.

Однажды Куинну приснилось, что у него в груди бьется птица, пойманная в силки. Он проснулся, дрожа мелкой дрожью, и не смог снова заснуть. Он осторожно спустился с двухэтажной кровати, стараясь не потревожить двух младших сестер, спавших внизу, и выбрался из жилого отсека в тускло освещенный коридор. Какое-то время он просто стоял у смотрового окна, глядя на холодные звезды, мерцавшие в небе. А потом вдруг услышал какой-то звук, тоненький и высокий, похожий на переливчатый горловой шепот, — точно такие же звуки издавала птица из его сна. Куинн пошел на этот звук по галерее вокруг Первого купола к пересечению коридоров неподалеку от входа в Третий купол, где располагалась библиотека. Дверь в библиотеку была приоткрыта. Куинн заглянул туда и увидел девочку — конечно, это была Лана, — которая смотрела в экран видеомонитора, тихонько раскачивалась на стуле. Картинка была слегка смазанной, но Куинн разглядел двух спаривавшихся птиц, одну серую, другую синюю. Их крылышки бешено бились, и одна из них заливалась звонкими трелями. На втором экране шел другой фильм, о лошадях. На третьем — о леопардах, и все они были заняты тем же самым, что делают звери, и птицы, и всякие твари для продолжения рода. Волосы Ланы падали ей на лицо и казались темнее, чем обычно. Кажется, она тоже издавала какие-то звуки, но так тихо, что Куинн не мог их расслышать. Мальчик бросился к себе в комнату, залез на кровать и зарылся горящим лицом в подушку. В ту ночь ему так и не удалось заснуть, его мысли мерцали, словно зыбкий свет звезд над куполами колонии, и он еле дождался, когда включится утренний свет.

За завтраком светлые волосы Ланы свисали сосульками, закрывая лицо, и чуть ли не лезли в миску с овсянкой. Лана яростно поглощала кашу, практически не жуя. А потом она вонзила зубы в дольку сочного грейпфрута, и в этом было что-то дикое и звериное — что-то пугающее и одновременно притягательное.

Но Форрест Блау, конечно же, заподозрил неладное; каждый раз, когда Куинн встречал мистера Блау в коридорах, когда тот давал ему поручение, когда их взгляды случайно встречались, воздух словно подрагивал от напряжения, от нарастающей неуверенности. В то же утро, когда завтрак закончился, посуду убрали и колонисты занялись делами, порученными им на сегодня, — родители Куинна снова отправились собирать розовые яблоки в Третьем куполе, а потом по личному распоряжению пастора им надлежало предпринять очередную попытку зачать ребенка, или, как выразился Форрест Блау, «соединиться на благо нашего общего будущего», — Куинн трудился на поле соевых бобов. Когда у него за спиной вдруг возник мистер Блау и молча встал, наблюдая за его работой с напряженным интересом, он невольно поежился. Длинная тень от фигуры пастора падала прямо на шею Куинна, стоявшего на коленях у грядки, и шея как будто похолодела. Мальчик старался не поднимать глаз и поэтому уставился на огромные, страшные на вид руки Форреста Блау. Молчание длилось целую вечность, а потом Форрест откашлялся и проговорил:

— Похоже, бобы наконец созревают.

Куинн кивнул и пробормотал:

— Да, мистер Блау.

Форрест Блау протянул огромную волосатую лапищу и провел ладонью по верхушкам всходов. Сорвал один боб и уставился на него, словно пытаясь раскрыть какой-то секрет.

— У Бога найдется время для всякой вещи, мой мальчик. И не нам вопрошать и знать, почему и когда.

Куинн снова кивнул:

— Да, мистер Блау.

Но Форрест не уходил. Наоборот, склонился еще ближе к Куинну и защекотал седой бородой ухо мальчику.

— Где вы с Ланой были вчера?

— Мы… с Ланой?

Произнося ее имя, Куинн побледнел.

— Да. Насколько я помню, вам двоим было поручено прополоть сорняки в Третьем куполе. И что я вижу сегодня утром? Все поле по-прежнему в сорняках.

— Мы их пололи, — солгал Куинн. — Только… только их там оказалось как-то уж слишком много. Прошу прощения, надо было сказать вам сразу. Их очень много… Сегодня я все доделаю, если хотите.

— Да, хочу, — сказал Форрест Блау. — Очень хочу, Куинн. Грех нерадения и недостаточного усердия всегда остается грехом. — Он улыбнулся натянутой улыбкой, жесткой и страшной не меньше, чем хмурые брови. — Кстати, раз мы об этом заговорили. Когда ты с последний раз исповедовался?

Куинн запаниковал. Он уставился на зеленые колючие листья, пытаясь придумать ответ, любой ответ. В конечном итоге он просто тряхнул головой и слабо пожал плечами.

— Тебе наверняка есть в чем покаяться, — добавил Форрест, и его фальшивая улыбка превратилась в столь же фальшивую усмешку.

Куинн молча кивнул, опасаясь, что если откроет рот, то выложит Форресту все — все тайны, которые он прятал в себе, все страшные мысли рванутся наружу испуганным сбивчивым галопом.

— Ты знаешь, Куинн, что я всегда готов тебя выслушать. Если тебе вдруг захочется поделиться со мной чем-то важным или просто какой-то малостью, — тут Форрест Блау раздавил пальцами соевый боб, — ты знаешь, где меня найти. Мне хочется думать, что я для тебя как отец. Твой духовный отец.

Куинн снова кивнул, хорошо понимая, что если Форрест задержится здесь еще на минуту, еще на секунду, то все закончится очень плохо. Но Форрест больше не стал задерживаться. Он положил в рот сырой соевый боб, развернулся и зашагал прочь. Очень скоро он скрылся за серебристой живой изгородью, но его тень как будто задержалась на поле, и у Куинна по спине еще долго бежали мурашки.

Ни о чем не сговариваясь — им не требовалось выражать свои мысли вслух, — после обеда двое детей вновь забросили все дела, оставили грабли и шланги на кукурузном поле во Втором куполе, облачились в скафандры и выбрались из колонии обратно в красный бесформенный мир. Перед тем как шагнуть сквозь пневматическую дверь переходного шлюза, Куинн на миг поднял глаза и взглянул на винтовку Форреста Блау — ее грозная тень упала на его шлем, как проклятие, как осуждение. В глубине души всколыхнулось сомнение, но мальчик тут же его подавил и поспешил следом за серебристой фигурой Ланы, которая молча шагала к красным холмам. Обратно к наполненной светом пещере.

В тот день во всем облике Ланы сквозила сосредоточенная решимость: в ее твердом взгляде, в изгибе губ. Как только они спустились в пещеру, на поляну с серебряными и розовыми цветами, она тут же сняла с себя шлем и отшвырнула его, словно не собиралась надевать снова вообще никогда. Потом расстегнула скафандр и сбросила его на траву. Куинн еще не успел отстегнуть свой шлем, как Лана опустилась перед ним на колени.

— Что ты делаешь? — прошептал он, когда она расстегнула на нем скафандр и запустила руки внутрь. — Что ты делаешь? — повторял он вновь и вновь, пока ее руки и губы исследовали безобидные изгибы его худенького мальчишеского тела, а потом как-то так получилось, что он тоже встал на колени и она уложила его на траву. В какой-то момент, лежа в расстегнутом скафандре, все еще в шлеме, сдвинутом только наполовину, Куинн испугался, что Лана поглотит его живьем, что ее зубы, которые он ощущал где-то в районе нижней половине тела, вдруг сомкнутся и предадут их обоих. Но нет, все обернулось неспешным, растянувшимся в вечность мгновением под воркование неведомых птиц и хрупким смятением тел, затеявших действо, для которого человеческие тела предназначены изначально. Они были вместе, так близко, как только возможно, и Куинн преисполнился тихой веры, что эта пещера стала для них райским садом, и Бог был где-то рядом, среди этого восхитительного пышного свечения, в этой невероятной хрустальной листве.

На обратном пути дети снова молчали. Шагая по красным бесплодным камням, Куинн попытался взять Лану за руку, но девочка вдруг стала стеснительной, безучастной, необъяснимо смущенной. Метров за пятьдесят до входа в Первый купол Куинн опять попытался заговорить, взять ее за руку, но она отстранилась и что-то выкрикнула, он не расслышал, что именно. И тут они оба заметили, как что-то сверкнуло в тени среди расставленных зигзагом колонн, отмечавших границы колонии. Сверкнуло ослепительной вспышкой, на мгновение исчезло и сверкнуло опять. Куинн шагнул вперед, загораживая собой Лану, на миг замер на месте и поднял руку. Но прежде чем он сумел разглядеть, что там движется среди серебристых колонн, прогремел выстрел. Потом — еще один и еще. Первая пуля чиркнула по боку шлема, сбив Куинна с ног. Вторая выбила облачко пыли в полуметре от его правой ноги, а третья, похоже, ушла в никуда. Эхо третьего выстрела еще звенело в его ушах, когда Куинн оглянулся и увидел, что Лана пошатнулась и начала падать на бок. Он вскочил на ноги, но не успел ее подхватить. Она упала, раскинувшись в странной позе. Он обхватил ее двумя руками и попытался ее посадить — она была, словно мешок с землей, обмякшая и невероятно тяжелая. Куинн обернулся к колонии и увидел блестящий стеклянный шлем Форреста Блау, увидел, как тот поднимает винтовку. Пастор выстрелил еще раз. В плотном, насыщенном углекислом газом воздухе выстрел прозвучал резко, как удар хлыста. Пуля пробила верхнюю часть шлема Куинна и застряла в армированном стекле. Стекло пошло мелкими трещинами. Воздух внутри скафандра зашипел, выходя наружу. Куинн не дернулся, не пригнулся. Он просто смотрел, как Форрест Блау расстегивает молнию на кармане скафандра, чтобы достать запасные патроны. Куинн знал, что времени у него мало — из разбитого шлема вытекал воздух, и Лана, лежавшая на открытом пространстве, была беззащитна, — поэтому он схватил девочку под мышки и потащил обратно, вверх по склону холма, прячась за каменистыми выступами. А Форрест Блау снова открыл огонь.

Пастор стрелял умело, пули ложились близко, но Форресту было несподручно перезаряжать винтовку руками в тяжелых громоздких перчатках.

Куинн увидел, как Форрест сорвал с себя перчатки и принялся шарить по карманам в поисках новых патронов. Мальчик сделал глубокий вдох, закинул обмякшее тело Ланы на левое плечо и полез вверх по склону. У него за спиной грохотали выстрелы, облачко пыли взвилось над камнями в нескольких метрах справа, потом — еще одно, ближе. Эта пуля легла буквально к его ногам. Но он уже приближался ко входу в пещеру — к сияющей, наполненной светом дыре, — и, еще прежде чем третья пуля отрикошетила от кучи неровных красных камней, Куинн успел закрепить веревку и начал спускать Лану вниз. Они вместе неловко скользнули вниз по веревке, а потом, изможденные, повалились на мягкий ковер из розовых и белых цветов.

Куинн подумал, что надо спрятаться — все равно ничего другого им не оставалось, — и затащил безвольное тело Ланы в заросли ежевики, где они оба могли бы укрыться. Он осторожно снял с Ланы шлем, надеясь, что воздух, насыщенный кислородом, приведет ее в чувство. Ее глаза были закрыты, губы побелели. Куинна не покидало странное чувство, что это неправильно — то, что сейчас с ними происходило. Это не входит в Божий замысел. Он огляделся, увидел валявшийся на земле большой камень и поднял его: какое-никакое, а все же оружие. Мальчик прислушивался, мальчик ждал, судорожно вдыхая воздух сквозь дырку от пули в шлеме. Веревка, свисавшая с потолка пещеры, не шевелилась, никем не тронутая, а потом, и довольно скоро, из дыры показались ноги Форреста Блау, затем — его туловище и круглый стеклянный шлем. Винтовка висела у него за плечом, пока он резкими рывками спускался вниз по веревке. И вот он ступил на траву и на мгновение застыл среди золотистых цветов с озадаченным, ошеломленным видом. На миг строгое лицо пастора озарилось чем-то похожим на религиозный экстаз, но уже в следующую секунду оно исказилось от ярости — ярости, что его обманули, что от него скрыли такое чудо, что он был не первым, кто обнаружил это волшебное место. Он сорвал с плеча винтовку, зарядил в магазин несколько патронов, щелкнул затвором и, глядя в прицел, осторожно двинулся в глубь пещеры сквозь высокую, по пояс, траву.

— И что теперь, милые дети? — бормотал он на ходу. — Где вы прячетесь, милые дети? Вы же не станете прятаться от своего собственного отца? Вы же не станете прятаться, как злодей Каин, кто сотворил первый грех против брата своего Авеля? Выйдите, дети. Забудьте об искушении. Выйдите — и, обещаю, вам все простится.

Дети съежились в страхе в своем укрытии, буквально в нескольких метрах от того места, где остановился Форрест Блау. Куинн с трудом подавил рыдание, рвавшееся из горла, и уже начал задумываться о том, чтобы сдаться на милость пастора. Если покаяться, если сознаться во всем, их, конечно, простят. Форрест Блау, папа с мамой, все колонисты сумеют простить их обоих за то, что они натворили. Но тут что-то зашелестело в высокой траве — всего в нескольких метрах от их укрытия. Форрест Блау вскинул винтовку и дважды выстрелил. Что-то упало в траву и забилось в предсмертных судорогах. Небольшая, почти бескрылая птица. Когда пастор увидел, кого он убил, его лицо вспыхнуло раздраженным смущением. Птица с багряными перьями умирала, почти разорванная пополам, ее крошечные крылья все еще трепыхались. Форрест Блау встал на колени и ткнул в нее пальцем, прислушиваясь к ее судорожным хриплым крикам.

Глядя на это, Куинн содрогнулся. Он уже понял, что никакого прощения не будет. Форрест Блау собирался убить их обоих. Его грозный лик, его гнев были ужасны и неумолимы, как Бог из Ветхого Завета.

Куинн сжимал в кулаке тяжелый камень, его рука дрожала от страха.

Пастор поднял убитую птицу и задумчиво проговорил, держа ее перед собой на ладони:

— «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы; и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?» — И сам же себе и ответил: — Нет, нет, нет.

Предполагая, что это его единственный шанс, Куинн медленно поднялся на ноги, шагнул вперед и со всей силы обрушил тяжелый заостренный камень на шлем Форреста Блау. Шлем получилось сбить уже со второго удара. Пастор издал то ли стон, то ли рык — рев смертельно раненного льва — и упал на колени. Мальчик ударил его еще раз, теперь — по затылку. И еще раз, и еще. Пастор обмяк и завалился набок. Куинн вырвал винтовку у него из рук, неловко приставил приклад к плечу и прицелился. Палец в толстой перчатке никак не мог нащупать спусковой крючок, однако все-таки лег куда нужно. Куинн приготовился стрелять.

Но тут Форрест Блау поднял голову. В его седой бороде серебрились капельки слюны и пота. Его голые пальцы скребли по земле. Он поднялся на колени, превозмогая боль, и посмотрел прямо на Куинна, державшего винтовку. В затуманенном тусклом взгляде пастора не было страха. Куинн вздрогнул, вдруг осознав, что не сможет выстрелить. Но, прежде чем мальчик успел это осмыслить, Форрест упал лицом в землю, сотрясаясь в конвульсиях. А потом как-то разом затих. Куинн еще долго стоял, нацелив винтовку на тело, и ждал, что пастор опять зашевелится. Когда же этого не случилось, когда Куинн услышал, как в кустах ежевики у него за спиной надсадно закашлялась Лана, он опустил винтовку и подошел на шаг ближе к Форресту Блау, распростертому на земле. Пастор еще пытался дышать, но его искалеченное тело уже отказывалось подчиняться. Что-то случилось с левой половиной его лица. И вот наконец оно все напряглось, глаза широко распахнулись и остекленели: это была безошибочная, неприкрытая гримаса смерти. Казалось, Форрест Блау улыбался, и впервые на памяти Куинна его улыбка была хоть отчасти человечной — улыбка того, кто обрел мир и покой.

Лана была жива, но, похоже, слегка не в себе. Из раны на ее правом плече текла кровь. Девочка что-то шептала, возможно, какую-то песенку или молитву. Куинн надел на нее шлем, наложил жгут на плечо, чтобы остановить кровотечение, и обвязал ее талию веревкой. Похоже, Лана вообще не заметила своего мертвого отца, лежавшего на погребальном костре из розовых и желтых цветов.

Куинн выбрался наружу, а потом вытащил Лану. Поднял ее на веревке через омытую светом дыру и осторожно уложил на камни, присыпанные красной пылью. Он отвязал веревку, сбросил в пещеру — окончательно и бесповоротно — и принялся заваливать дыру на склоне большими камнями, а когда все было готово, замаскировал завал горкой пыли и щебня. Лана по-прежнему учащенно дышала и разговаривала сама с собой, как безумная. Куинн наконец разобрал, что она бормотала. Это была песня. Вернее, церковный гимн. «Восстаньте, неверующие», — шептала она, но с таким пылом, словно это вселяло надежду, словно в этом была истина. Куинн помог ей подняться, крепко обнял ее за талию и закинул одну ее руку себе на плечо. Так, держась друг за друга, они побрели, шаг за шагом, к бледному свету трех куполов — и мир вокруг был безмолвен и тих. Рука в руке, сквозь бесконечную красную пыль, они шли назад.

Мое знакомство с Рэем Брэдбери началось с рассказа «Вельд». Мне было одиннадцать или двенадцать, и рассказ мне подсунул мой старший двоюродный брат, хорошо понимавший в таких вещах. Я и раньше читал фантастику, но только в комиксах, никогда — в прозе. Именно этот рассказ, как и многие другие произведения мистера Брэдбери, захватил мое воображение и навсегда поселился в той почти бессознательной его части, где сохраняются наиболее яркие и значимые впечатления детства, — образ, который воспроизводится в сновидениях или всплывает в дневных мыслях в те странные мгновения, когда ты вдруг ловишь краешком глаза проблеск незримого.

«Вельд», как и все образцы лучшей фантастики, с его юными персонажами, его откровенной жестокостью, с его безжалостным выбором: жизнь или смерть, происходит от мифа или народной сказки. Дети, столкнувшиеся с неизвестным, — для меня это всегда интересно и драматично. В «Вельде» сильна также и моральная составляющая, как и в некоторых других очень мною любимых научно-фантастических произведениях, и в этом смысле он соотносится с еще одной мощной нравоучительной книгой, а именно с Библией. Черпая вдохновение из этих двух источников, я решил перенести место действия своей истории на неведомую планету, населить ее религиозными миссионерами и их взрослеющими любознательными детьми. Оттолкнувшись от этих персонажей и их окружения, я стал развивать мысль, что Куинн и Лана — это Адам и Ева из будущего, при этом черпая идеи из Библии и «Потерянного рая» Мильтона. Последняя строка рассказа — это отсылка к последним строкам Мильтона. Я работал над этой вещью с искренним удовольствием. Мне было приятно побыть в мире мистера Брэдбери пусть всего час, пусть всего несколько минут.

Джо Мино