Имя Карела Полачека (1892–1944), чешского писателя погибшего в одном из гитлеровских концентрационных лагерей, обычно ставят сразу вслед за именами Ярослава Гашека и Карела Чапека. В этом тройном созвездии чешских классиков комического Гашек был прежде всего сатириком, Чапек — юмористом, Полачек в качестве художественного скальпеля чаще всего использовал иронию. Центральная тема его творчества — ироническое изображение мещанства, в частности — еврейского.
Несмотря на то, что действие романа «Дом на городской окраине» (1928) происходит в 20-е годы минувшего века, российский читатель встретит здесь ситуации, знакомые ему по нашим дням. В двух главных персонажах романа — полицейском Факторе, владельце дома, и чиновнике Сыровы, квартиросъемщике, воплощены, с одной стороны, безудержное стремление к обогащению и власти, с другой — жизненная пассивность и полная беззащитность перед властьимущими.
Роман «Михелуп и мотоцикл» (1935) писался в ту пору, когда угроза фашистской агрессии уже нависла над Чехословакией. Бухгалтер Михелуп, выгодно приобретя мотоцикл, испытывает вереницу трагикомических приключений. Услышав речь Гитлера по радио, Михелуп заявляет: «Пан Гитлер! Бухгалтер Михелуп лишает вас слова!» — и поворотом рычажка заставляет фюрера смолкнуть. Михелупу кажется, что его благополучию ничто не угрожает. Но читателю ясно, что именно такая позиция Михелупа и ему подобных сделала народы Европы жертвами гитлеризма.
1.0 — создание файла, скрипты — U-la, сканы — andrepa
Если бы к литературе были применимы табели о рангах, то Карела Полачека следовало бы считать третьим по значимости чешским сатириком и юмористом — после Гашека и Чапека.
«Полачек в отличие от Карела Чапека был настоящим юмористом, то есть человеком грустным, — вспоминает чешский писатель Франтишек Кубка. — Ни у кого я не видел таких печальных глаз, как на смуглом лице Полачека. Пожалуй, только Зощенко посмотрел на меня столь же скорбно, когда я в январе 1935 года сидел рядом с ним за столом в Ленинграде.
Полачек во многом близок Зощенко и по характеру своего творчества, представлявшего собой сатирическую энциклопедию чешского мещанства».
Трудно найти чеха, который бы не читал его. Но для большей части критики творчество Полачека долгое время как бы не существовало. Это в значительной мере объяснялось особенностями самого дарования Полачека. Его взгляд на мир казался чересчур обыденным, приземленным. Он был слишком тесно связан с жанрами литературной периферии — газетным фельетоном, бытовым анекдотом. Не так-то легко было разглядеть глубокое содержание за внешней развлекательностью, художественную новизну — за кажущейся традиционностью формы. И Полачека постигла участь его предшественника на ниве чешского юмора Ярослава Гашека: лаврами признания он был увенчан посмертно. Лучшие произведения Полачека по праву вошли в фонд национальной классики.
Родина писателя — маленький городок Рыхнов-над-Кнежной. Здесь 22 марта 1892 года у владельца бакалейной лавки родился сын Карел. Будущий сатирик помогал родителям обслуживать покупателей и вытаскивал старушкам счастливые лотерейные билеты. Автобиографическому герою одной из ранних повестей Полачека — репортеру Скальскому вспоминается такая привычная картина жизни родного городка:
«Пятница — и воздух насквозь пропитан запахом пирогов. Жарища такая, что мухи засыпают на потолке. Неожиданно во дворе раздаются булькающие звуки шарманки. Общинный нищий („Дай вам Бог здоровьица!“) исполняет на своем страдающем одышкой инструменте „Дунайские волны“. Дети приносят ему крейцеры и куски хлеба. Он перестает играть и гнусавит: „Дай вам Бог здоровьица!“ — и дети удивляются тому, что от него исходит какой-то странный нищенский тухлый запах. Вот уже тридцать лет каждую пятницу он ходит по городу и играет „Дунайские волны“. А гимназист Скальский должен зубрить неправильные греческие глаголы, иначе ему грозит переэкзаменовка. Скука». Атмосфера детства писателя еще не раз оживет на страницах его произведений.
Свою писательскую карьеру Полачек начал в пятом классе гимназии. Во время уроков он сочинял «сенсационный авантюрный роман», а на переменах давал его читать одноклассникам. Гонорар был столь щедрым, что на него можно было купить пару сосисок и булку. Затем юный издатель начинает выпускать «под партой» юмористический журнал «Вестготское ревю», программной целью которого было «воскрешение вестготской культуры».
Впрочем, предоставим слово для рассказа о себе самому Полачеку:
«Нет ничего удивительного в том, что я не пользовался славой прилежного ученика. Я часто проваливался на экзаменах, но ни в коем случае не по одному и тому же предмету. В восьмом классе нам было предложено в качестве сочинения написать фельетон, и я получил за него тройку с минусом. Когда я благополучно сдал экзамены, передо мной открылся целый мир. Я стал писарем у адвоката, но через два месяцы он дал мне понять, что охотно бы со мной расстался. Тогда я поступил на службу в фирму по производству противопожарного оборудования. Своих шефов мы никогда не видели — вскоре стало известно, что они сидят в панкрацкой тюрьме. Одним словом, с постоянными местами службы мне не везло. Должность с полным обеспечением я приобрел лишь после мобилизации».
К тому времени Полачек уже был пражанином и успел прослушать годичные курсы на юридическом факультете университета и в коммерческом училище.
Четыре военных года слились в памяти писателя в бесконечный маршевый переход. «Маршировали целую ночь, особенно когда был Gewaltmarsch[1], на марше ничего вокруг не замечаешь. Потом куда-то приходили и спали, и ты опять ничего не замечал. А потом снова шли дальше. И ты шел куда-то и где-то находился и ничего не знал о том, что тебя окружало». Трижды Полачек побывал на русском фронте, конец войны застал его в Сербии. Но в военных действиях он участвовал всего один раз. И тут же не замедлил попасть в плен. Как и большинство его соотечественников, Полачек отнюдь не жаждал «проливать кровь» за габсбургский престол. Но — увы! — через полчаса его «освободили» австрийские солдаты.
28 октября 1918 года Чехословакия была провозглашена независимой республикой. Полачек, едва сняв с себя австрийский мундир, вынужден был надеть новую форму. На собственном опыте ему пришлось убедиться, что милитаризм не умер вместе с рухнувшей Австро-Венгерской монархией. Затем Полачек поступил на службу в экспортно-импортную министерскую комиссию. Порядки, царившие в этом «учреждении для систематического истребления бумаги», были в такой степени достойны пера сатирика, что молодой чиновник не вытерпел и описал их — «для себя» — в рассказе «Карусель». Почти случайно (в дело вмешался знакомый Полачека сотрудник газеты «Реформа») рассказ был опубликован. И автору совершенно неожиданным образом представилась возможность удостовериться в чудодейственной силе печатного слова: его Немедленно уволили со службы.
На Полачека обратили внимание братья Чапек. Они привлекли его к участию в сатирическом журнале «Небойса», а позднее — к сотрудничеству в газете «Лидове новины», объединившей вокруг себя большую группу талантливых писателей. Работа в газете заменила Полачеку литературный институт. Он писал заметки для местной хроники, корреспонденции с маневров, фельетоны, рассказы. Вскоре фельетоны и юморески, подписанные псевдонимом Кочкодан (Мартышка), завоевали широкую читательскую популярность.
Полачек был одним из создателей и мастеров короткого фельетона, получившего в Чехии название «слоупек» (газетный столбец, колонка). Возникновение «слоупка» писатель шутя объяснял народной склонностью отпускать критические замечания по любому поводу. Подобный насмешливый комментарий самых разных сторон человеческой жизни содержали его книги «Марьяж и другие занятия» (1924), «35 слоупков» (1925), «Вокруг нас» (1927). Книге «35 слоупков» была предпослана ироническая фраза из фельетона Карела Чапека «Легко и быстро»: «В юморесках Полачека вы не найдете того метафизического, углубленного мировосприятия, каким отличался незабвенный Новалис». В этом, вероятно, самом лаконичном во всей мировой литературе «предисловии», несмотря на его нарочитую несерьезность, метко схвачено наиболее существенное в натуре Полачека: абсолютная нетерпимость к романтической отвлеченности. Сопоставлять с ним Новалиса — мистического немецкого романтика конца XVIII века — можно было только в шутку. Повод для остроумных и часто многозначительных выводов Полачеку давали самые повседневные факты. Но тут нужна была редкая наблюдательность и умение найти непривычный угол зрения. Особенно тонко Полачек умел подметить связь между внешними чертами человеческого облика и поведения и их социально-психологической подоплекой. В своих «слоупках» он выступает и как талантливый пародист. С позиций принципиального сторонника реализма он высмеивает сентиментально-романтические идиллии, бульварные романы, формалистические литературные коктейли авангардистов. А книгу «Жизнь на экране» (1927) писатель целиком посвящает веселому и едкому «анализу» стандартных приемов массовой кинопродукции.
Другим излюбленным жанром Полачека был судебный фельетон, весьма распространенный в чешской журналистике 20–30-х годов. Под его пером «соудничка» (так судебный фельетон называется по-чешски) из сухого газетного отчета превращалась в сжатый до предела сатирический рассказ с продуманной композицией, оригинальным развитием сюжета и резко очерченными характерами. В художественном построении этих миниатюр можно обнаружить традиции разнообразных литературных форм — от новеллы с неожиданной концовкой до романа в письмах. Сами по себе жизненные ситуации, служившие материалом для маленьких комедий и трагедий, развязки которых неизменно разыгрывались в зале суда, были подчас банальны. Но умение выводить на сцену персонажей, обладающих несомненной социальной типичностью, помогало автору преодолеть ограниченность бытового анекдота. Листая «соуднички» Полачека, мы попадаем в паноптикум, где для всеобщего обозрения выставлена длинная вереница мещан и обывателей. Все эти брачные аферисты, жеманные перезрелые невесты, заботливые отцы семейств, разочарованные в своих надеждах наследники, увядшие розы общества и старые бонвиваны воистину обременяют землю. И преступники и пострадавшие одинаково скудоумны и ничтожны. Но за бесстрастной и стереотипной формулой приговора, заменяющей в каждом судебном фельетоне эпилог, мы слышим голос автора, в котором звучат нотки горького сарказма. Тесные рамки газетного столбца приучали Полачека быть скупым в обрисовке своих персонажей, и он обходился всего несколькими выразительными языковыми или портретными штрихами.
Газетные жанры были для писателя своего рода разведкой боем в его борьбе с пошлостью мещанства, преступно искажающей подлинно человеческое в человеке. Вот почему в рассказах, повестях, романах Полачека мы встречаемся с темами, персонажами и ситуациями, нередко уже знакомыми нам по его «слоупкам» и «соудничкам».
Творчество Полачека-новеллиста приходится в основном на 20-е годы: это «Рассказы пана Кочкодана» (1922), «Еврейские рассказы» (1926), сборник «Без места» (1928).
Отвечая на одну литературную анкету, Полачек шутливо заметил: «Если бы писатели были объединены в средневековый цех и мое мнение что-нибудь значило для собратьев по ремеслу, я бы предложил каждому молодому подмастерью в качестве экзамена на звание мастера написать рассказ». И далее привел следующие доводы в пользу своего «проекта»: «Рассказ — труднейшее искусство развернуться на пятачке… В рассказе персонажи должны быть абсолютно ясны и действие — тоже ясным, драматичным. Каждому автору рассказа следовало бы обладать юмором, потому что юмор прочищает зрение». Вряд ли можно считать общеобязательным и всеобъемлющим такое определение жанра. Но это очень точная автохарактеристика.
В ранних рассказах Полачека немалую роль играет комизм исключительного. Писатель часто прибегает к фантастике, гротеску, гиперболе. В основе сюжета обычно лежит сатирический парадокс (например, вор возвращает пострадавшему украденное пальто, так как считает зазорным для себя носить подобную хламиду). Во многих из них, по-гашевски гротескных и неожиданных, звучит и по-гашековски резкая издевка над бюрократами и стяжателями. А порой за смехом мы улавливаем и грустную иронию.
Впоследствии писатель уже значительно реже прибегает к гиперболе и гротеску. Он стремится увидеть и показать комическое в самой повседневности. По его мнению, «добротно сделанное» литературное произведение содержит долю юмора, так как в жизни всегда обнаруживается несоответствие между сущим и должным. Юмор рассказов Полачека — юмор самой жизни. Фабула лишь оттеняет комизм обыденных обстоятельств и характеров. Каждый раз мы как бы присутствуем при выхваченной из жизни сценке, становимся немыми участниками разговора на улице или в магазине. Юмор книг «Еврейские рассказы» и «Без места» (второе, дополненное издание этого сборника вышло в 1933 году под названием «Пан Селихар освободился») — юмор преимущественно психологический. И основным средством раскрытия алогичного, комического становится прямая речь или внутренний монолог. Часто происходит как бы саморазоблачение персонажа.
Юмор Полачека социален. Образ мысли и манера речи его героев обычно носят яркий отпечаток психологии собственничества. И эта психология враждебна писателю. Недаром Пола-чек писал, что подлинные носители и «потребители» юмора — бедняки и пролетарии, а у всякого начальника «лицо постное» и на нем никогда не увидишь улыбки. Впрочем абсолютно положительных персонажей в его новеллах нет. Пользуясь известными гоголевскими словами, можно сказать, что единственный положительный герой в них — это смех. Авторское отношение выражают сами оттенки смеха, то злого и беспощадного, то снисходительно сочувственного. А сочувствие писателя всегда на стороне унижаемого.
Нередко Полачека называют бытописателем чешского еврейства. Вместе со своим предшественником Войтехом Ракоусом (Альбертом Остеррайхером) он создал в чешской литературе, так сказать, шоломалейхемовскую традицию. В 1933 году он выпустил сборничек «Еврейские анекдоты», и в самой его писательской манере было что-то от грустной иронии еврейского фольклора. Но Полачек прекрасно понимал, что людей разделяют не столько национальные различия и религиозные верования, сколько общественное положение. Характерна концовка рассказа «Большой Фишман и маленький Фишман», раскрывающего глубочайшую общественную пропасть, которая может разделять двух родственников и единоверцев. Служащий городской больницы, допустивший помазание умершего в ней Фишмана-маленького, заявляет в свое оправдание богачу Фишману-большому: «Бедного еврей от бедного христианина не отличишь»[2].
В своем творчестве Полачек во многом опирался на опыт русской реалистической классики. Он писал: «Сейчас самое время для того, чтобы литература вернулась к реалистическому способу выражения; здесь уже не сжульничаешь; зерно отделится от плевел. Лакеи Тургенева и Гончарова, разные Захары и Егорушки, своим лакейским языком произнесли не одну мысль, которая века будет жить в памяти народов». На страницах фельетонов и дневниковых записей чешского сатирика мы находим имена Писемского, Достоевского, Льва Толстого, Куприна, Горького. В числе его прямых литературных учителей были Гоголь и Чехов.
Во второй половине 20-х и в 30-х годах Полачек от фельетона и рассказа переходит к повести, пьесе, роману.
«Юмор есть столкновение реального и нереального»; «…юмор не что иное, как вскрытие жизненной правды», — два этих высказывания писателя, относящихся к почти одному и тому же времени, казалось бы, противоречат друг другу. Но в них выражены две основные тенденции его творчества: с одной стороны, склонность к фантастике и гротеску, с другой — типизация комического в самой действительности. И в этом отражается двойственное существо комического как такового. Сама реальность в сопоставлении с идеалом сатирика выступает как нечто фантастическое, уродливо-смешное, неожиданно парадоксальное. Дело лишь в том, насколько эта сторона комического непосредственно проявляется в произведении. В повести Пола-чека «На пороге неведомого» и сказке для взрослых «Волшебная колбаса» (1925), в романе-пародии «Хедвика и Людвик» (1931)[3], в сказочно-юмористической детской книге «Эдудант и Францимор» (1933)[4] повседневность преображается в кривом зеркале карикатуры, фантастическое соседствует с реальным, а привычные представления и каноны выворачиваются наизнанку. Наряду с этим он пишет комедию «Наусники» (1926), повести «Девица легкого поведения и репортер» (1926), «Дом на городской окраине» (1928), «Судебный процесс» (1932), где герои и ситуации подчеркнуто обыденны. Часто же, как, например, в юмористических повестях «Игроки» (1931), «Люди в офсайде» (1931), в сценарии фильма «У нас в Коцоуркове» (1934), одно произведение сочетает в себе обе тенденции. Но постепенно в крупных произведениях Полачека, так же как и в его рассказах, усиливается реалистически-бытовая струя. Выражением его художественного кредо становятся слова: «… величайшая сенсация — это повседневная жизнь, и я считаю самой большой задачей писателя сделать ее актуальной и сенсационной».
Карел Чапек как-то заметил, что Полачек — это писатель-монографист, каждая книга которого посвящена исследованию определенной сферы жизни, некоего «мира в себе». И действительно, уже одна из первых книг Полачека — сборник «Марьяж и другие занятия» представляла собой своеобразный опыт сатирической типологии, систематизированного описания различных категорий людей. Характерны названия отдельных очерков: «О сословии парикмахеров», «О сословии зубных врачей», «О сословии шахматистов» И так далее. «Игроки» — юмористическая монография о психологии и повадках заядлого картежника, а «Люди в офсайде» — проникнутый комизмом роман-трактат о «подклассе» футбольных болельщиков. Такая «научная» систематичность и методичность, свойственная творческой манере Полачека, была не случайна. Писатель считал художественную прозу чем-то очень близким науке. Но к какой бы жизненной сфере он ни обращался, под его исследовательским микроскопом в первую очередь оказывались микробы мещанства. Наличие этого социального заболевания он умел безошибочно угадывать по самым, казалось бы, незначительным внешним признакам.
В этом отношении очень характерна история создания сатирической повести «Дом на городской окраине». Однажды, бродя, как обычно, по городу в поисках материала для местной хроники, Полачек заметил на одном из домов надпись: «О сердце людское, не будь сердцем хищника!» Кто этот поэт-домовладелец, которого чувство собственника вдохновляет на лирику? — подумал писатель. В другом доме Полачек наше объявление: «Квартиранты должны сдавать котлы в образцово чистом виде». Вскоре он увидел и автора, «владычествовавшего над семьей, домашней птицей и квартирантами». В представлении сатирика именно такой человек с «сердцем хищника» мог украсить фасад своего дома лицемерно слащавой сентенцией. Заработала творческая фантазия, и возникла зловещая фигура старшего жандарма Яна Фактора, который, оказавшись собственником дома, установил для своих жильцов настоящий казарменный режим. Ян Фактор чуть ли не сживает со свету поселившегося у него робкого чиновника. «Дом на городской окраине» — еще одна юмористическая монография Карела Полачека. Взаимоотношения между частными домовладельцами и их жильцами получают здесь исчерпывающее освещение.
«Собственничество, — делает вывод Полачек, — срастается с человеческой индивидуальностью. И когда в доме живут чужие люди, у домовладельца такое ощущение, будто они живут в его внутренностях. Я все чаще прихожу к убеждению, что дома, населенные несколькими семьями, должны стать общественным достоянием». Многолетний опыт нашей страны показал, что и такой рецепт далеко не панацея от всех бед. Мы знаем, в какое запустение могут прийти дома, ставшие «общественным достоянием». Но нравственное предостережение, скрывающееся в повести Полачека, не утрачивает своей силы, а художественное обобщение, заключенное в образе Яна Фактора, выходит далеко за рамки взаимоотношений между домохозяевами и жильцами. Такие люди еще покажут себя в гораздо более крупных масштабах!
Комическое видение мира не покидает Полачека и в этой книге. Но пером его движут гнев и возмущение, писатель внутренне содрогается от сцен, которые сам нарисовал. Мария Пуйманова писала о «Доме на городской окраине»: «Эту юмористическую книгу нужно принимать серьезнее, чем добрых три четверти современной чешской литературной продукции». А сам Полачек, как вспоминают его друзья, порой удивлялся: «Что в моих книгах вызывает у людей смех? Ведь смеяться тут не над чем».
Но порой он прощал маленькому человеку родимые пятна мещанства. Видел в нем труженика, представителя социальных низов. И тогда едкая сатира уступала место добродушному юмору. Впрочем, добродушие это никак не проявляется в самой манере повествования. Полачек принадлежал к числу тех юмористов, которые при самом веселом повествовании сохраняют серьезную мину. Эта бесстрастность парадоксальным образом сближает его с другим знаменитым пражанином — Францем Кафкой. Чешский режиссер и критик Ян Гроссман убедительно доказал, что обстоятельное, почти протокольное и чрезвычайно конкретное описание, ровный, как бы безразличный тон повествования контрастируют у Кафки не только с трагическим, но и с комическим абсурдом. Гроссман приводит свидетельство Макса Брода о том, что, читая «Процесс», Кафка всегда смеялся. Его герои часто ведут себя совершенно несоответствующим ситуации образом. Алогизм тут граничит с анекдотичностью. А отстраненная, бесстрастная манера повествования заставляет нас необычное воспринимать как обыденное.
Подобным же образом мы воспринимаем и все, что происходит с героем юмористического романа Карела Полачека «Михелуп и мотоцикл» (1935).
«Писатель все должен брать из жизни. Но то, что он заметил вокруг себя, это лишь нераскрывшийся бутон мака. Надо осторожно развернуть его, додумать увиденное, призвав на помощь фантазию, чтобы этот бутон распустился во всей красе. Тогда выдумка становится правдивее, чем сама правда», — говорил Полачек. Из банальной истории, которая если не стала, то могла бы стать содержанием очередного судебного фельетона, писатель извлек комическую ситуацию, позволившую ему не только построить не банальный сюжет, но и ярко обрисовать черты распространенного социального типа.
По счастливому стечению обстоятельств скромный бухгалтер Михелуп выгодно покупает мотоцикл. Однако для героя Полачека это не покупка нужной вещи, а лишь удачная сделка, выгодное приобретение. Он вовсе не собирается ездить на мотоцикле. Но вскоре выясняется, что содержание мотоцикла сопряжено с большими материальными издержками; а для Михелупа любая трата — острый нож в сердце. Между тем на его голову обрушивается одно несчастье за другим: из-за мотоцикла его семья лишается возможности дешево провести часть лета у родственников; за использование мотоцикла, хоть он и стоит без употребления, нужно, оказывается, платить налог; из-за лишней уборки и тесноты в квартире уходит служанка; у Михелупа, расстроенного расходами, начинаются ссоры с женой; пытаясь избавиться от мотоцикла, несчастный бухгалтер становится жертвой мошенника. В конце концов, герою приходится искать для машины гараж, так как держать ее в квартире он больше не может, и шофера, потому что сам он управлять мотоциклом не умеет. Развязка носит трагикомический характер. На мотоцикл Михелупа налетает автомобиль богача, герой и его жена получают легкие ушибы, зато полученные супружеской парой отступные значительно превышают все понесенные убытки.
Михелуп вполне счастлив. Взамен мотоцикла он приобретает безобидный радиоприемник и, слушая речь Гитлера, самодовольно говорит: «Пан Гитлер! Бухгалтер Михелуп лишает вас слова!» Поворот рычажка — и Гитлер умолкает. Михелупу кажется, что его благополучию ничто не угрожает, политические события происходят где-то в другом мире и его не коснутся. Но читателю ясно, что именно такая позиция Михелупа и ему подобных способствовала трагедии Мюнхена, после которой многие из «маленьких людей» оказались в гитлеровских концлагерях.
Один из героев Полачека говорил: «Нравственно совершенные люди ценят лишь идеалы, но человека не видят. Для нас, грешников, человек ближе, чем идея». Вот почему идейной программой писателя было отсутствие всякой идейной программы. Не без влияния Карела Чапека он усвоил релятивистский взгляд на мир, что не мешало ему относиться к этому миру в высшей степени критически. Не идеализировал он и общественный климат в демократической Чехословацкой республике. «В этой стране, — писал Полачек не без горечи, — где слово „Отвага“ является предметом повседневной необходимости и где хнычут, что нет юмористов, которые бичевали бы злоупотребления, Шоу явно пришлось бы срочно собрать свои монатки. Сатирически бичевать разрешено только злоупотребления прошлого, например, разгул иезуитской реакции в эпоху тьмы. В остальном разрешено сатирически бичевать только извозчичьих кобыл, тещ да забывчивых профессоров». Свое политическое кредо Полачек порой выражал весьма неожиданным образом. На какие социальные обобщения, казалось бы, может навести обыкновенный мужской жилет? Но вот что пишет о нем чешский юморист: «Назначение жилета заключается в том, чтобы составлять переход между визиткой и брюками. Из этого видно, что характер у него компромиссный. Жилетка не любит крайностей, отдавая предпочтение надежному среднему пути. Если бы жилет решил приобщиться к политической жизни, было бы мало правдоподобно, чтобы он руководствовался тезисами Третьего Интернационала или на худой конец заразился настроениями поднимающих головы фашистских молодчиков… я уверен, что он склоняется скорее к либеральному третьему пути… Ибо назначение честного и сознающего свои обязанности жилета — нежно обнимать купол брюшка, которое в стремительном течении событий нашего мира означает твердую точку, имея каковую Архимед сдвинул бы земной шар».
Угроза «коричневой чумы», нависшая над Европой в середине 30-х годов, заставила Полачека серьезно задуматься над большими политическими и социальными проблемами эпохи. Он примыкает к широкому антифашистскому фронту, который объединил в то время все прогрессивные силы чешской интеллигенции. В фельетоне «Сгинь!», в котором Полачек обрушил язвительную силу своего сарказма на немецких гитлеровцев, франкистских мятежников в Испании и их чешских апологетов, мы читаем: «Год 1936-й будет жить в нашей памяти, как Отец Лжи. Его властью Правда была однажды ночью схвачена, подвергнута пыткам в подземельях Коричневого Дома, заточена в концлагерь и, наконец, расстреляна при попытке к бегству. Правда была объявлена врагом человечества, хулой на честь нации и вообще историческим пережитком (…).
Когда-то давно нашими национальными цветами были красный и белый. Год 1936-й ввел иную моду: патриотическими цветами стали черный и коричневый. Черный — цвет фашистских рубашек и испанских мавров, коричневый — цвет Гитлера (…).
Год 1936-й посеял ложь. Какой урожай взрастет из этого посева? Готовьте противогазы!»
Наметившаяся в романе «Михелуп и мотоцикл» тема: «мещанство и фашизм» — получает развитие в сатирической эпопее о судьбах мелкой чешской буржуазии с кануна первой мировой войны до периода возникновения независимого чехословацкого государства. Почву, на которой в конечном счете вырос чешский фашизм, писатель видит в косной психологии провинциального мещанства. Причем психология эта, по мнению Полачека, вовсе не являлась специфической чертой глухого захолустья. Она отравляла общественную атмосферу всей довоенной Чехии, которая была тогда большой провинцией Австро-Венгрии. Полачек успел опубликовать лишь четыре тома из предполагавшейся пенталогии: «Провинциальный город» (1936), «Герои идут в бой» (1936); «Подземный город» (1937), «Распродано» (1939). Однако актуальная политическая направленность всего цикла вырисовывается в них достаточно четко. Своекорыстие и зависть, самодовольная заносчивость и трусливое раболепие, политическая беспринципность и пустое фразерство, злобный шовинизм и преклонение перед духом казармы — все это не только в прошлом. И не только в прошлом — угроза войны.
На страницах сатирической хроники Полачека война предстает в самом неприглядном обличье: «Сильные мира сего… сунули в руки „простого человека“ оружие и приказали ему убивать себе подобных; если он убьет много неприятелей, будет назван героем; если он откажется убивать, поплатится собственной головой. Так ремесленники, чиновники, крестьяне и батраки вынуждены были присвоить себе славу героев, чтобы закон не преследовал их за трусость».
Между тем на Европу надвигалась новая война. После Мюнхенского сговора Чемберлена, Даладье, Гитлера и Муссолини Полачек с горечью цитировал избитую «утешительную» фразу европейской прессы: «Жертву идее мира должен принести народ малой страны», а к традиционным для чешской печати выражениям и эпитетам, когда она писала о «союзниках»: «гордый Альбион», «братская Франция» — язвительно добавляет: «… в прошлом». Вместе с тем он ни на минуту не сомневался в конечной победе народов над фашизмом, понимая, что поступательное движение истории осуществляется не прямолинейно.
После гитлеровской оккупации писатель не покинул Чехословакию. 1 сентября 1939 года он сказал одному из своих знакомых: «Война с Польшей! Это хорошо. Путь закрыт. Уже не надо бежать».
Полачек всегда считал себя чехом. Гитлеровцы напомнили ему, что он не ариец, заставили носить на одежде желтую звезду. И при встрече с друзьями он говорил, что Карела Полачека больше не существует. Ведь фашисты запретили ему печататься, вычеркнули его имя из литературы. И все же Полачек продолжал писать.
В 1941 году вышел юмористический роман Полачека «Гостиница „У каменного стола“». Фиктивным автором, несмотря на связанный с этим риск, согласился стать художник и юморист Властимил Рада. Смех, звучавший в этой книге, воспринимался как вызов гнетущей атмосфере тех лет. Рукопись пятого тома своей антивоенной эпопеи Полачек отдал на хранение нескольким знакомым. Только у одного из них сохранилось ее начало. Зато в тайном издательском сейфе дождалась освобождения рукопись юмористической повести «Нас было пятеро» (впервые она была издана в 1946 году)[5]. Трагической действительности писатель противопоставил светлый и чистый мир ребенка. Во многом это воспоминания о его собственном детстве. На первый взгляд «Нас было пятеро» — книга безоблачная, как младенческая улыбка. Она как бы доказывает, что в радужной призме детского восприятия даже серая повседневность способна заиграть солнечными красками веселой фантазии и поэтичности. Но в этом же наивном и непосредственном ребячьем восприятии особенно ярко выступает всякая фальшь и несправедливость. Противоречие между естественными человеческими побуждениями, раскрывающимися в мыслях и поведении маленьких героев, и теми сословными и социальными рамками, в которые заключена жизнь взрослых, составляет внутренний серьезный подтекст внешне непритязательного произведения.
В повести «Нас было пятеро» обнаружились некоторые новые черты таланта Полачека. Обычно писателя интересовал не внутренний мир персонажа, а психология «социального слоя». Общее нередко заслоняло индивидуальное. Сатирическая маска мешала разглядеть за ней человека. На страницах повести «Нас было пятеро» мы тоже встречаем такие образы-маски. Однако большинство персонажей раскрываются в своей духовной неповторимости, ибо подлинная человечность всегда глубоко индивидуальна.
Полачек виртуозно владел всеми оттенками мещанского говора, различными социальными и профессиональными жаргонами, особенностями делового и газетного стиля. Речевой трафарет воспринимался им как свидетельство автоматизации мышления. Он сознательно боролся против пустозвонного фразерства, видя в нем проявление «моральной инфляции». Вот почему со страстью подлинного коллекционера собирал Полачек всякого рода языковые штампы («Журналистский словарь», «Словарь для критиков»). Стилистический шаблон становится для него любимым оружием пародиста. Комического эффекта писатель часто добивался, сталкивая разнородные стилевые пласты. В повести «Нас было пятеро» Полачек с большим тактом и чувством меры смешивает на языковой палитре школьный жаргон и местный диалект, просторечие и архаично-книжный стиль. Но здесь разговорные и литературные клише погружены в стихию живой народной речи.
«Я усердно пишу, — читаем мы в одном из писем Полачека периода оккупации, — и, кроме того, хожу по лесам и резко дискутирую с самим собой. Я понял, что лучше всего думается, когда мысленно выберешь себе оппонента и затем споришь с ним. А сейчас, право, есть о чем поразмыслить, уже давно эпоха не была так щедра на события и факты».
Последней рукописью Полачека был дневник 1943 года, который он вел в пражском гетто[6]. Даже здесь он не перестает быть художником, набрасывая мимолетные портретные зарисовки, сюжеты будущих рассказов. Даже здесь он находит в себе силы для шутки… Повсюду закрываются магазины. Писатель замечает: «Вероятно, было сказано: нечего симулировать экономический расцвет…» Весна. По мостовой прыгает воробей. В дневнике — запись: «Он клюет и все время косится по сторонам, не свалится ли откуда-нибудь наказание за то, что он жив да еще вот кормится. Воробей чувствует себя на нелегальном положении». Полицейский заговорил с Полачеком на провинциальном наречии: «Поличейский и диалект? У чиновной машины собственный язык: бюрократический. Представьте себе приговор Верховного уда, написанный на ганацком диалекте». А вот еще одна запись: «Я всегда ношу с собой семена. Куда ни приду, бросаю их в землю. Я верю в чудеса. Никто не знает, что может вырасти из семени».
3 июля 1943 года Полачек под номером Де 541 был включен в эшелон, направлявшийся в еврейское гетто в городе Терезине. Известны темы «лекций», с которыми он выступал там: «Судебные свидетели и другие», «Из воспоминаний», «Психологические размышления о нетерпимости». Когда Полачеку грозила отправка в концлагерь, он, по свидетельству чешского драматурга Эдмонда Конрада, отказался воспользоваться представившейся возможностью спасения, потому что «не хотел… оставить ту, которая стала ему близкой. Он, с трезвостью реалиста любивший высмеивать „лирику“, пошел на смерть из самых лирических побуждений». 19 октября 1944 года писатель был вычеркнут из списков узников Освенцима. Умер он в конце января — начале февраля 1945 года в концлагере Дора в Германии.
Но Полачек причислял себя к «патриотам жизни». Один из его героев говорит: «Жизнь — правда, смерть — ложь. Жизнь победит, даже если мы этого и не дождемся…» Смех Карела Полачека служил и продолжает служить победе жизни. Из семян, которые он посеял, вырастают улыбки.
На окраине Праги есть район, расположенный меж двух холмов. На вершине одного из них стоит современное здание больницы, а у подножия ютятся неприглядные лачуги, смахивающие на ласточкины гнезда под кровлей деревенского дома. Одинокое дерево — скрюченная груша с растопыренными во все стороны сучьями. Старость пригнула ее к земле, однако весной груша покрывается пышным цветом в знак того, что еще не намерена заканчивать свои дни.
Другой холм оголен. Не так давно здесь волновались колосья хлебов. Но сейчас земля отдыхает, давая жизнь лишь желтой дикой редьке, да высокому лисохвосту, жухнущему на солнцепеке. На макушке холма раскинулось заброшенное еврейское кладбище. За ним присматривают старая женщина, полуслепая собака, да несколько куриц. Надгробия врастают в землю, время стерло с них еврейские письмена, а мертвецов укрыл плющ.
По ложбине тянется белесая дорога. Громыхающие грузовики оставляют за собой облака пыли. У обочины часовенка с образком богородицы, свидетельствующая о том, что когда-то это была сельская местность, которая ныне, разделенная на участки строительным ведомством, именуется парцеллами. И еще кто-то совсем недавно украсил Деву Марию веночком — красными и синими розами из шелковистой бумаги.
По косогорам карабкаются пятнистые козы, ощипывая колючие побеги боярышника. От шеста к шесту тянутся веревки с развешанным на них разноцветным бельем. Ветер вздувает голубые кальсоны и треплет женские лифы.
Сельская местность здесь смыкается с городом. На границе между ними и стоит часовенка, тут же — огороженное футбольное поле. Улица Гаранта относится к городу. Уже само название[7] говорит о том, что эта улица сплошь покрыта пылью и копотью. Ритмично пыхает фабрика металлоизделий: — эх-пф-рр-а!
На улице Гаранта жил полицейский, звали его Ян Фактор. Он обитал в доме желтовато-грязного цвета, невзрачном, как и весь квартал, несколько десятилетий тому назад выстроенный фабрикой для своих рабочих. В этих домах было множество кладовок, открытых галерей и голопузой ребятни. Из дворов несло острыми подливами и затхлым тряпьем.
Полицейский был высокий мужчина с широкими плечами, на которых сидела круглая, точно глобус, голова. В этой своей голове он вынашивал грандиозный замысел, который держал в строжайшем секрете, знала о нем лишь жена. Она относилась к разряду женщин, к которым обычно обращаются: «Тетка!». У нее были тонкие, плотно сжатые губы, а когда она их разжимала, то приоткрывались бледные, отекшие десны, какие бывают у прислуги, сидящей на хлебе и воде. Лядащая и юркая, она походила на вспугнутое насекомое, мечущееся в поисках спасительной щели. Полицейский прижил с нею двоих детей — придурковатого мальчонку, который вечно сидел на пороге, пялясь на улицу голубыми глазами, и девчушку, тоненькую, как оса, и такую же юркую, как мать; девочке исполнилось двенадцать.
По ночам полицейский патрулировал улицу, его каска блестела в свете единственного уличного фонаря. Он хватал пьяных за шиворот и тряс до тех пор, пока не вытряхивал из их тел строптивость. На воров он надевал наручники и тащил в участок, где пинком отправлял в карцер.
В остальное время, вымеряя темную улицу саженными шагами, он думал о своей тайне, и ход его мыслей был таков: «корчить из себя господина, когда у тебя есть деньги, — дело нехитрое. Я бы тоже мог корчить из себя господина, но разве в этом дело? Ведь ежели так посмотреть, что я видел в жизни хорошего? Положа руку на сердце — ничего. Ну да что говорить. Жить надо умеючи, иначе далеко не уедешь. Э, я еще покажу, на что я способен».
Днем он сидел в маленькой кухне, шил с женой галстуки и подтяжки, которые потом разносил по конторам и частным домам. В конце недели жена отправлялась в сберкассу, чтобы положить на книжку сэкономленные деньги. Иным доставляет удовольствие сорить деньгами. Но полицейский с женой экономили их изо всех сил; сколоченный ими крохотный капиталец побуждал супругов ко все более ревностному накопительству. И маленькая, пропитанная затхлыми запахами кухонька полнилась радужными мечтами.
И вот однажды в жаркий воскресный день в этих местах появился чиновник Сыровы с женой. Чиновник был в дурном расположении духа, поскольку жена подняла его на ноги, не дав как следует вздремнуть после обеда. Он не мог удержаться от сетований, сокрушаясь, что ему приходится лезть в гору. Супруга на это сказала: — Я для того веду тебя на пригорок, чтобы ты лучше рассмотрел место, где будет стоять дом. — В ответ чиновник не проронил ни слова, хотя эта вылазка стояла ему поперек горла, пересохшего от жажды.
Голубое небо простиралось над ними. А внизу виднелся ряд двухэтажных домиков. В каждом втором доме была мелочная лавка, в каждом третьем — пивная. Выкрашенные в зеленый цвет двери лавок были наглухо закрыты, зато из пивных доносились возгласы гуляк, стук биллиардных шаров; слышалось также, как стучат костяшками пальцев о стол картежники.
Вдали Прага, подернутая сизой дымкой. У подножия холма расположились группками семейства фабричных. Мужчины разулись. Верещат голопузые ребятишки. И надо всем, словно телячьи мозги в витрине мясной лавки, подрагивает раскаленный воздух.
— Глянь, — произнесла жена, указывая на груду строительного материала, — вон внизу, где кирпич, там будут строить. — И она испытующе посмотрела чиновнику в глаза.
Но чиновник только вздохнул, поскольку им овладело тоскливое чувство. Он принадлежал к людям, которые с трудом переносят незнакомое окружение. Он сказал: — Но ведь я никогда не жил в здешних местах. Никогда не слышал, чтобы кто-либо из моих знакомых жил в этой округе. Нет, переезжать сюда я не согласен. Мне кажется, что отсюда я уже никогда не выберусь обратно в город. И почему, собственно, — вздохнул он, — мы должны переезжать? Лучше остаться там, где мы сейчас. Я не сторонник перемен.
На что супруга ответила: — Да ради Бога. Нас никто переезжать не заставляет. Но ведь ты сам этого хотел. Если б не ты, я и не подумала бы утруждать себя поисками квартиры…
— Но ведь я хочу переехать, — прервал ее чиновник, — я мечтаю, чтобы мы, наконец, зажили самостоятельно… Но почему именно сюда? Место глухое и люди абсолютно незнакомые…
— При чем тут люди? — возразила супруга. — Что тебе до них? Впрочем, вовсе не обязательно поселяться именно здесь. Найди теперь ты что-нибудь более подходящее.
Затем пани Сырова принялась описывать те треволнения, которые ей пришлось пережить в поисках квартиры, ее щеки пылали от негодования при воспоминании о том, как в строительном бюро с нее требовали указать приданое, называя его долевым участием в строительстве. Пани Сырова вела бесконечные тяжбы с этими господами, одержимыми одной, весьма нехитрой идеей — построить дом за чужой счет. Она вознегодовала на мужа, который, пока она вела неустанную борьбу с чиновниками, посягавшими на ее скромное состояние, отсиживался дома и, витая в облаках, решал шахматные задачи.
— Другие мужья, — заключила она, — не заставляют своих жен бегать по квартирным бюро, а занимаются всем этим сами.
Услыхав такие слова, чиновник огорчился. «Как странно, — подумал он, — что приобретение квартиры сопряжено со столькими трудностями. Я вижу много домов, в которых живут люди; знаю массу людей, которые живут в собственных квартирах, просторных и удобных. И только мне суждено устраивать свои житейские дела, преодолевая невероятные препятствия». Вслух он произнес: — В общем-то я ничего не имею против твоего плана. Только все здесь мне кажется странным. Народ бедный. На траве валяются какие-то мужики, разутые… Головы у женщин повязаны синельными платками. Все галдят. А в пивных полно пьяных. Еще привяжутся к нам…
— Ерунда, — энергично произнесла жена. — Никто к тебе не привяжется. Для хулиганов существуют тюрьмы. А встретишь пьяного — посторонишься. Пускай себе идет своей дорогой.
— Тут и словом-то не с кем будет перемолвиться. Мы здесь окажемся в таком же одиночестве, как первые золотоискатели в Аризоне. А ведь с кем-то общаться надо. К тому же сообщение здесь плохое. Здоровье-то у меня неважнецкое. Случись что, врача не дождешься. Я состою на государственной службе, и мне подобает жить в Праге на Виноградах…
— Ну, что ж, — саркастически ответствовала жена, — найди квартиру на Виноградах. Я тоже не прочь жить на Виноградах.
В ответ чиновник не произнес ни слова, а его помятое, веснушчатое лицо приняло испуганное выражение и стало смахивать на птичье. Он молча поплелся за своей половиной, которая, храня угрюмое молчание, шагала вниз с холма.
Когда они уже достигли первого ряда домишек, их внимание привлекла такая сцена. Какой-то человек с желтушным скуластым лицом пытался схватить за волосы долговязую бабищу в голубой кофте; все лицо у нее было в ссадинах. Желторожий был пьян и никак не мог дотянуться до ее стянутых в узел волос. С истошными воплями женщина укрылась в доме. Пьяный, широко расставив ноги, чтобы не упасть, ревел: — Я тебя, падла, все равно пришибу, даже если меня за это посадят. Ты, кикимора, от меня не улизнешь. Все равно я с тобой разделаюсь. Сегодня же. Жить тебе осталось всего ничего. Решено и — баста. Хоть на коленях передо мной валяйся, я решил и — кончено. Пусть все знают, какой я.
Раскрываются окна, высовываются взлохмаченные головы, люди с удовольствием наблюдают за уличной сценой. Пьяный, из-под рук которого ускользнул узел волос, набрасывается на женщин, поспешивших к месту сражения, чтобы обрушить на голову пьянчуги свою хулу. Видя вокруг себя столько женщин, пьяный норовит вцепиться какой-нибудь из них в волосы. Он одержим желанием волочить женщину за волосы по земле, чтобы вконец не осрамиться. Но женщины полны воинственного пыла. С пронзительными криками, смахивающими на карканье рассерженных ворон, они окружают пьяного. Он валится наземь, поскольку его подкашивающиеся ноги приняли сторону врага. Но тут же поднимается с перепачканным грязью лицом, чтобы плюхнуться снова, бормоча угрозы разнести все вокруг.
Заслышав пронзительный боевой клич, местный сапожник встал, отложил в сторону копыл, и грудь его преисполнилась отвагой, ибо вспомнил он свою молодость, изобиловавшую драками и побоищами. Свесив руки, с деланным безразличием завзятых драчунов, которые из особой рисовки изображают расслабленность, неторопливо, вразвалочку, сапожник подходит к дебоширу. Миролюбиво обращается к пьяному с благим советом не дурить и отправиться дрыхнуть. Сапожник прекрасно понимает, что нынче небо ниспослало ему шанс отвесить пару хороших оплеух. Он может поучать пьяного, не опасаясь, что тот последует его советам.
И сапожник, отирая ладони о кожаный фартук, продолжает урезонивать: — Слышь, Густа, говорю тебе, не бузи, ступай проспись. По-хорошему тебе говорю.
Но пьяный упрямо стоит на своем, мол, во что бы то ни стало он должен вырвать у бабы клок волос. Однако судьбе было угодно, чтобы объектом его поползновений стал сам сапожник. И вот тут-то сапожник понял, что час его пробил, и он отвесил бузотеру по нескольку оплеух справа и слева. Измордованный скандалист ретируется за дверь, оповещая всех о том, что в долгу не останется.
Обувщик отер руки о зад и с удовлетворением произнес: — Что, получил, дубина стоеросовая? А если тебе этого мало, могу добавить.
Женщины продолжают выкрикивать: — Еще бы он не лупил Ружену, которая доводится ему лишь племянницей, ведь он и жену и детей лупит… — В окне второго этажа появляется голова пьянчуги, он орет: — Обо мне вся Прага будет говорить!
Стычка, происшедшая на глазах у супругов Сыровых, утвердила чиновника в мысли о том, что в этом районе миролюбивым людям жить небезопасно. Он был перепуган до смерти, но к его страхам примешивалось ощущение торжества по поводу своей правоты.
— Вот так-то… — со вздохом вымолвил он, горько усмехаясь, — меня хотят отдать в руки убийц. Я должен поселиться в местах, где на каждом углу тебя подстерегает коварный враг. Нет уж, увольте. Я не солдат, чтобы с оружием в руках усмирять эту варварскую округу, и не миссионер, чтобы силой слова насаждать здесь благочестивые нравы. Я чиновник, экзекутор, и хочу умереть спокойно.
— Ну, пожалуйста, — раздраженно отозвалась супруга, поскольку вся эта заварушка поставила под сомнение ее правоту. — Я вовсе не настаиваю, чтобы мы переезжали именно сюда. Ты мужчина, ты и хлопочи. С меня хватит. Найди квартиру там, где нет пьяных, и дело с концом. А то пальцем о палец не ударит, одни только попреки…
Чиновник почувствовал, как в нем закипает злоба. Он снял котелок и отер лоб платком. Супругам пришлось сойти с тротуара, поскольку навстречу им двигалось несколько мужчин, одетых в черное. Двое из них несли венок с красно-белой лентой, плечи следовавшего за ними господина охватывала перевязь с надписью: «Просветительское общество книголюбов».
«Скорее отсюда», подумал чиновник. «Теперь вот идут на похороны… Наверняка эти пропойцы кого-то прикончили. Полицейского тут днем с огнем не сыщешь. О порядке вообще никто не заботится. И я изволь здесь жить? Нет уж, голубушка, я себя в обиду не дам. Не такой я простофиля, как ты считаешь».
Вернувшись домой, они застали тестя, сидящим в кухне на кровати прислуги; на ногах у него были домашние войлочные туфли в черно-белую клеточку. Он попыхивал трубкой и предавался раздумьям. Кухню заволакивали сумерки. По углам густела тьма. Над Прагой лился перезвон колоколов, и тесть, округлив губы, словно рождественский карп, выпускал сизые клубочки дыма.
Сумерки обладают свойством будить в человеке мысли о прошлом. Тесть вспоминал о том, как он работал весовщиком на сахарном заводе. Морозное утро, снег в искрящихся звездах. По окну стучат кулаком, раздается голос: «Пан весовщик, пора вставать!» Хочешь — не хочешь, приходилось вставать. Ну и крепкие же были морозы во времена его молодости! Просто ужас… А сейчас сидит он тут, измученный ревматизмом. «Ох-хо-хо! Долго ли еще этак протянешь!» Старик скорбно качает головой. «Поставят ли мне мои молодые приличный памятник? Хорошо, если б он был украшен фотографией на фарфоре».
При виде зятя ему захотелось пожаловаться на то, что нынешней ночью у него опять сдавливало грудь.
— Есть такие капли, — начал он, — которые хорошо помогают при сердцебиении. Да вот не знаю, как они называются… Индржих, будьте добры, справьтесь в канцелярии…
Он вознамерился было завести разговор о странном привкусе во рту. Но зять не стал его слушать и прошел в свою комнату.
А в комнате теща клюет носом над газетами. Она сидит в кресле, обложенная подушками; на ее вздернутом носу-сучке пенсне на тесемке. Звуки шагов разбудили ее. — Господи, как я испугалась, — произнесла теща, увидев молодых, — мне как раз приснилось, что ушло молоко… — Вздыхая, она с трудом встает; ее бесформенное тело — что купол, удерживаемый похожими на глиняные жбаны ногами.
Чиновник лежит на диване и думает о своей жизни. «Незавидная же у меня судьба, — сокрушается он, — и никакой надежды на перемены». По углам валяются скомканные бумажки. Под ногами хрустит скорлупа. Стулья увешаны юбками и фартуками. И вечно дует.
— Ох! Хоть на коленях вас умоляй, вы все равно не будете закрывать двери…
Жена вошла в комнату и по обыкновению принялась переносить вещи с места на место.
— Ты что делаешь? — неприязненно спросил чиновник.
— Убираю, — ответила жена.
— Без конца убирает. Всю жизнь занимается тем, что убирает. Покою нет. У меня болит голова, а ей хоть бы что…
Следя ненавидящим взглядом за мокрой тряпкой, чиновник пришел к выводу, что жена — его личный враг. «Все меня притесняют, — угрюмо думал он, — а она больше всех. Вон, из какого материала отдала мне пошить костюм!»
Действительно, жена купила ему на костюм материю такого странного цвета, что, когда чиновник явился в новом костюме в присутствие, то привлек к себе всеобщее внимание. Один коллега приподнялся со своего места и озадаченно прищурился.
— Не знаю, что и сказать, — задумчиво произнес он.
— Как это вас угораздило выбрать такой материал? — спросил канцелярский посыльный. — Удивительно! Я бы сказал, что этот костюм пестрит как «волчье лыко».
Чиновника обступил весь персонал отделения. Сослуживцы принялись вертеть его во все стороны.
— А, знаю, — сказал один из старших чиновников. — Вы мне напоминаете форель. Спинка у нее тоже в таких вот крапинках. Диковинная расцветка. Не затеряетесь!
Последнее чиновника напугало. Больше всего на свете он боялся оказаться в центре внимания. Ему вдруг почудилось, будто в помещении слишком много света, и он сгорбился над письменным столом.
В тот день он пришел домой рассерженный и заявил, что обедать не будет.
— Не обедай, — отозвалась жена сухо, поскольку догадывалась, в чем дело. — Но материал этот дешевый и прочный. Мало ли кому что не нравится. Кому какое дело.
Чиновник покорился и молча съел суп.
В комнате зажгли свет и стали готовиться к ужину. Комната была огромна, точно графский манеж. Архитектор, некогда строивший этот дом, принадлежал к тому типу людей, которые не любят ломать голову над чем-либо. Изобразил четырехугольник — и вот вам комната. Когда же он начал вычерчивать соседние помещения, то обнаружил, что нехватает места, и присовокупил эркер. Архитектор был похож на швею-неумеху, которая не знает, как приняться за раскройку материала. Рукава оказались слишком широкими, и она закладывает складки, зато в другом месте материала нехватает. Комната эта разрослась за счет других помещений; остальным пришлось поужаться.
В центре потолка было звездообразное пятно, образовавшееся из-за непогоды и прохудившейся крыши. Однажды ненастным вечером вода просочилась внутрь. В эту звезду вперял свой взор тесть, когда по вечерам курил трубку. На эту звезду посматривала теща, раздумывая над тем, что она будет готовить завтра.
Тесть уныло дымил, и на его впалых висках вздувались жилы, как это случается у лошадей, когда они мотают головой с подвязанной торбой овса. Он как раз собирался что-то произнести, когда в прихожей раздался звонок. Пришла соседка за ключом от чердака. Но оказалось, что ключ всего лишь предлог. Женщина пришла сообщить, что рано утром нагрянул инспектор тайной полиции и накрыл воровскую шайку, устроившую логово в их доме. Преступники шастали по деревням и обворовывали лавки.
— Надо же, — изумилась теща. — А мы и знать ничего не знали!
Чиновник почувствовал, как у него обмерло сердце.
«Воры! — думал он, ошеломленный, — но ведь это кошмар. Я оказался в логове грабителей! — стон вырвался из его груди — Я был на волоске от гибели!»
Завязалась оживленная беседа о негодных людях. Тесть внес в разговор свою лепту, изложив теорию о том, что всего безопаснее жить именно в доме, где поселились воры. — Мы, — сказал он, — можем спать спокойно, поскольку воры нас стерегут.
— Что верно, то верно, — согласилась соседка, — но как подумаешь об этом…
Тесть сказал, мол, он уже давно чуял что-то неладное.
И пояснил: — Я замечал, как эти молодчики, что живут в каморке по соседству с нами, приносят домой к ужину свертки с эментальским сыром, сардины, угорский сервелат. И каждый раз это предвещало появление в доме криминальной полиции. Это уже третий случай. Воры всегда, когда им удается обтяпать какое-либо дельце, едят деликатесы. — Соседка ушла, довольная тем, что ей удалось сообщить столь интересную новость.
Тесть задумался и хотел было изложить некоторые мысли о недостаточной безопасности и о безобразиях, творящихся в доме. Он намеревался пуститься в рассуждения о том, что двери следует хорошенько запирать и ни одного чужака, появившегося на лестнице, не оставлять без должного внимания. Но зятю опротивела его физиономия, вся в складках, точно гармошка. Он презирал его нафабренные усы, торчащие словно щетина над заскорузлыми губами. Но больше всего зятя выводила из себя его круглая голова с низким лбом, за которым гнездились властность, упрямство и вспыльчивость. Чтобы избежать разговора, зять наскоро доел ужин и удалился в свою комнату. За ним тут же последовала его супруга.
Ей он сказал: — Будь, что будет, но я не собираюсь провести остаток жизни под звездой на потолке. Я не желаю выслушивать сетования тещи на дороговизну продуктов. Я не желаю быть жертвой разглагольствований тестя. Мне тоже хочется жить. Почему я все время должен смотреть на нижние юбки, развешанные по стульям, на банки с домашними компотами, красующиеся на шкафах наподобие крепостных зубцов? Неужели меня вечно должен преследовать горшок с салом, для которого не нашлось другого места, кроме как на рояле, рядом с майоликовой вазой, где тесть держит трубочный табак? И почему я должен смотреть на то, как дверь сама собой открывается, будто через нее проходят души давно почивших тестей, которые не обрели загробного покоя, поскольку в этой жизни не успели сполна изложить свои взгляды касательно воров?
— Да уж, эти воры, — подхватила супруга, решившая ковать железо, пока горячо. — А еще называется город! Хорошо же здесь пекутся о безопасности граждан! Разве порядочные люди могут жить в доме, где свила гнездо воровская шайка? Я хочу жить в собственной квартире. Я хочу, чтобы моя кухня сверкала белизной. У меня сердце кровью обливается, когда я вижу, как неаккуратно обращаются здесь с посудой. Но как быть? Переезжать ты отказался, потому что опасаешься соседей — скандалистов.
— Думаю, ты меня не так поняла, — отозвался чиновник. — Просто я выразил неудовольствие по поводу того, что люди напиваются. Я утверждаю: среди простолюдинов процветает пьянство и дебоширство, хотя в целом народ наш нрава кроткого и открытого. Я мечтаю вырваться из этого воровского логова. Я хочу переехать в тот район и надеюсь, ты не станешь противиться моему желанию.
— Я всегда делаю так, как ты хочешь, — сказала супруга. — Раз ты решил, что нам следует переехать, так и будет. Только потом меня не упрекай. Я пригласила нашего будущего хозяина посетить нас, поскольку необходимо заключить контракт о найме.
— Пусть приходит. Я приму его как полагается.
И вот однажды в прихожей раздался звонок, и на пороге появился человек в полицейской форме. Его сопровождала высокая костлявая женщина с гладко зачесанными волосами, стянутыми узлом в форме восьмерки. Полицейский осведомился, дома ли пан Сыровы?
— Ох, господи, — перепугалась теща, — а зачем он вам?
— У меня к нему дело.
— Тогда проходите. Он дома, — сказала теща, которую вид полицейского в форме привел в смятение. — Индржих, — крикнула она в комнату. — К вам пришли.
— Сержант полиции Фактор, а это моя супруга, — отрекомендовался пришедший.
— Вот как! — воскликнул чиновник, потирая руки. — Мария, поди сюда, к нам гости.
Плечистый сержант ухватил чиновника за руку и принялся трясти его, точно грушу. Невозможно себе представить более непохожих людей, чем эти двое. Чиновник стоял рядом с полицейским, словно воробей рядом с голубем-ватютенем, старательно выпячивая свою цыплячью грудь.
Вошла супруга, и полицейский зычно произнес «целую руку». Вслед за ним пропищала «целую руку» костлявая женщина. Полицейский уселся на предложенный ему стул, а его жена — в кресло, сложившись при этом, точно складной метр.
Дверь, угадав, что теще будет весьма любопытно знать, о чем пойдет речь, распахнулась настежь.
Обнаружилось, что полицейский — человек чрезвычайно разговорчивый и любит выражаться изысканно.
— Да, — начал он, — стало быть, так, ежели мы, так сказать, договоримся, я буду вашим хозяином, а вы моими жильцами.
— Совершенно верно, — подтвердил чиновник.
— Я, — продолжал полицейский, — человек открытый. Я не люблю ходить вокруг да около и толочь воду в ступе. Мое единственное желание — ладить с людьми. Можете спросить обо мне кого угодно, каждый вам скажет: сержант Фактор — человек, который занят своим и не сует носа в чужие дела. Всю свою жизнь я работал вот этими руками, — он продемонстрировал свои волосатые руки, — и экономил, как мог. Теперь я приобрел у города земельный участок, на котором построю собственный дом. Должен вам сказать, что и в свободное от дежурства время я не сижу без дела, шью вместе с женой галстуки, которые мы потом продаем вразнос. Я не теряю попусту ни минуты, потому как хочу кое-чего в жизни достичь.
— Это правильно, — произнес чиновник.
— Поверьте, мне пришлось изрядно побегать и поломать голову. Ну, сейчас дело, можно сказать, на мази; я все уже хорошенько обдумал. Мне остается только одно: приискать приличных жильцов.
Чиновник приосанился.
— Знаете, я вам скажу без обиняков. Рядом со мной будет строиться некий Мецль, портной. Так вот он похвалялся, что у него будет жить магистр. Я подумал: нехватало еще, чтобы этот портняжка задирал передо мной нос! Я хочу ответить ему так: а у меня будет квартировать чиновник департамента юстиции. На-кось, выкуси!
— А мне бы хотелось, — пропищала жена полицейского, — чтобы на нашем доме была сделана надпись: «Построено собственным горбом». И она умолкла, поджав тонкие губы, отчего они стали походить на тире.
— Ты помолчи! — осадил ее полицейский. — Надпись будет, но другая. Об этом я тоже позаботился. Я ничего не упускаю из виду.
— А как насчет… — робко заикнулся чиновник, — насчет э-э… каковы условия? — пану Сырову было как-то неловко затрагивать материальную сторону дела, ибо полицейский проявил столько чувства и бескорыстного восхищения.
— Условия? — вскричал полицейский, чуть улыбаясь, — какие могут быть условия? О, пан Сыровы, вы меня не знаете. Я такой человек… Одним словом! Я вот смотрю на вас и вижу, что мы с вами никогда не повздорим. Я со всеми по-хорошему, кто не желает мне зла. Об условиях не извольте беспокоиться. Пойдем к адвокату, составим договор и внесем в него все, что ни пожелаете. Я елико возможно пойду вам навстречу.
Они отправились к адвокату, который жил на той же улице через несколько домов. Это был однокашник чиновника. Совсем недавно он открыл собственную юридическую контору. Адвокат вознамерился воспользоваться случаем, чтобы покрасоваться перед бывшим однокурсником. Он хотел в манере старых адвокатов, ни слова не говоря, жестом пригласить стороны сесть в типично присутственные кресла с потертой, но не утратившей своего благородства старинной обивкой. Хотел выслушать клиентов, чуть сдвинув брови, выказывая некоторое нетерпение и поигрывая брелоком на цепочке своих карманных часов. Он помышлял откинуться на спинку кресла, усталым жестом сомкнуть растопыренные пальцы рук и затем сухо, бесстрастно, как то подобает служителю Фемиды, приступить к изложению законов.
Однако вопреки этим намерениям он смешался, стал кривляться и некстати похихикивать. Спохватившись, он одернул себя: «Что ж это я? Ведь мне надо было передать им через барышню, что, мол, пан доктор просит немного обождать. Я нарушаю церемониал». Он раздумывал над тем, как бы ему восстановить свое реноме и с места в карьер принялся излагать параграфы гражданского кодекса, начиная с 1091 и кончая 1121. Он заявил, что параграф 1096 гласит: «Квартиросъемщик обязан безоговорочно выполнять условия договора о найме». Между тем, в параграфе 1098 говорится, что «квартиросъемщик и арендатор имеют право по взаимному согласию пользоваться объектами найма, а также в свою очередь сдавать площадь при условии, что это не нанесет ущерба домовладельцу и впрямую не запрещено договором…»
Чиновник слушал все эти пояснения с затаенной тоской и устало думал: «И чего он распространяется? Толкует о параграфах! Напрасно он так важничает! Зачем он отрастил бакенбарды и к чему эти кожаные гамаши? Угораздило же нас сунуться именно сюда!»
Слово взял полицейский: — Э, пан доктор… Параграфов много, но не в них дело. Мы с паном Сыровым договоримся, и надеюсь, таскать друг друга по судам не будем, останемся друг с другом в ладу. — И он положил свою лапищу на плечо чиновнику.
— Я лишь хотел, — сухо откашлявшись, ответствовал пан с бакенбардами, — указать вам, как это положено, на требования, предъявляемые законом по найму квартир. Теперь мы можем перейти к делу.
Он нажал кнопку электрического звонка, и вскоре появилась секретарша с повязкой на лице и листами бумаги в руках.
Адвокат взглянул на нее и подумал: «Именно сегодня ей понадобилась напялить эту повязку. Ну не возмутительно ли? Какой уважающий себя адвокат примет на работу секретаршу с двойным подбородком?»
Вслух он произнес: — Вы готовы, барышня? Итак, пишите: «Контракт, заключенный… Э… между…»
Потирая подбородок, он принялся мерить канцелярию длинными шагами.
Был составлен контракт, согласно которому полицейский предоставляет чиновнику в своем доме, каковой он намерен построить на участке в кадастре номер таком-то, квартиру на четыре года с правом пользования садом и т. д.; в свою очередь чиновник внесет квартирную плату за четыре года вперед. Затем адвокат поднялся и подал сторонам руку с тем отеческим выражением лица, какое бывает у врача, выписывающего успешно вылеченного им пациента. Стесненность, возникающая при любой официальной процедуре, покинула участников сделки, и завязался оживленный разговор.
— Ну вот… — с удовлетворением перевел дух полицейский, — дело сделано.
— Я тоже рад, — сказал чиновник.
— А вот, найдется ли место, где вешать белье? — озабоченно спросила пани Сырова.
— А то как же! — воскликнул полицейский. — Место найдется!
— Я, — сказал чиновник, — буду выращивать георгины.
— Не забудьте и об овощах, — наставительно сказал полицейский, — ведь это выгодно — иметь сельдерей, морковь и савойскую капусту на собственной грядке. На этом можно изрядно сэкономить.
— Безусловно. Но выращивать георгины — это такое удовольствие. Посадишь клубень и с нетерпением ждешь, какой вырастет цветок. Забавно, когда вырастает не тот, какого ожидал.
— Однако ж, — снисходительно заметил полицейский, — нельзя из-за георгинов забывать о капусте, которая хороша к мясу.
— А капустными кочерыжками будем кормить кроликов, — мечтательно произнесла пани Факторова.
— О, кролики! — с энтузиазмом воскликнул чиновник. — Какие очаровательные зверюшки! Шерстка шелковистая…
— Ну, за шкурки-то много не выручишь, — рассудительно вставил полицейский, — а вот кролик под сметанным соусом… Это, доложу вам…
— А можно будет разводить домашнюю птицу? — осведомилась пани Сырова.
— Домашняя птица наполнит двор веселым гомоном, — подхватил чиновник, — а петух будет возвещать утро громким кукареканьем.
— Я ничего против не имею, — отозвался полицейский, — только вы должны будете следить, чтобы птица не нашкодила в саду.
— А что вы скажете, господин полицейский, насчет павлина?
— От павлинов никакого проку.
— Но зато какая красавица эта птица! Павлин будет царствовать над всем птичьим двором. На голове у него будет маленькая синяя корона, точно из эмали, а усевшись на ограду, он раскроет ко всеобщему восхищению роскошный веер хвоста.
— Нет, от павлинов никакого проку, — повторил полицейский. — Только вокруг все изгадит. Но если уж вам так хочется завести павлина, — извольте. Я не возражаю. Я во всем пойду вам навстречу.
— Моя супруга обожает розы, вы не собираетесь украсить стены вашей виллы вьющимися розами?
— Я об этом думал. Будет все, чего ни пожелаете. Заживете у нас, как в раю.
Этак беседуя, они дошли до трамвайной остановки. И, прощаясь, долго трясли друг другу руки. Полицейский приговаривал: — Ну, я рад, — а чиновник вторил: — и я рад.
К звезде на потолке поднимается сырость. Войлочные туфли в черно-белую клетку шаркают по кухне и бубнят сентенции о непочтении к родителям.
Теща вздыхает: — Так-то вот.
Тесть: — Недаром говорится — миром правит неблагодарность.
Теща: — И ведь до чего скрытные.
Тесть: — Она еще хуже его.
— Мне об этом можешь не говорить. Я уж давно к ней присматриваюсь.
— Да-с…
— Так-то вот.
Тесть прочищает проволокой трубку. Затем идет подтянуть гирьку на ходиках. — Черт знает что, — ворчит он. — Что вы с часами вытворяете? Коли не разбираетесь, не лезьте! Это моя забота. Да… Все здесь на ладан дышит.
— Если хотите знать, это скверно с вашей стороны, — скорбно произносит теща, натирая на терке сдобное тесто. — Хотите переезжать — переезжайте. Никто вас не держит. Так почему не придти и не сказать: «Мама, мы ищем квартиру»? А? Нет, этого мы от вас не заслужили!
— Что мы значим для них?! — не без иронии произносит тесть.
— Разве плохо вам было у нас? — патетически восклицает теща. — Разве я не делала для этого очкарика свиные шницели, потому что он не ест говяжьи в томатном соусе?
— А нечего потрафлять, — строго сказал тесть. — Не хочешь — не ешь!
— Она покупает себе новую шляпку и даже не считает нужным показать матери. О, покарает тебя Господь Бог за твои хитрости. И за что только он наказал меня, наградив эдаким чадом?
— Да будет тебе, — говорит тесть.
— Что значит будет? Другая придет: «Мама, а у меня новая шляпка, что скажешь?»
— А что тут скажешь? Помолчи, говорю. Не желаю я больше ничего слушать.
— А! Ты мне еще будешь указывать? Лучше на себя погляди. Целыми днями торчишь тут в шлепанцах. Ступай прочь, надоел!
Тесть вспыхнул, точно костер, сложенный из смолистых поленьев.
— Женщина! — патетически вскричал он. — Ты что это себе позволяешь? Оскорблять больного человека! Не выводи меня из себя, сердце-то у меня некудышное. Будь в тебе больше благородства, ты бы жалела меня из-за моих больных глаз. Я уже и читать-то не могу, круги перед глазами. Это мне-то за мое благодеяние, за то, что я принес себя в жертву…
— Какое еще благодеяние? Какая жертва?
Тесть воздел руки и обратил глаза к потолку.
Загубили, — надсадно хрипел он. — Замучили… Она хочет свести меня в могилу. Запомни, ты меня оскорбила! О, тяжким будет твой предсмертный час!
— Ну ладно же, — мстительно добавил он, надевая башмаки, — я ухожу… навсегда. Больше ты меня не увидишь. Пойду, куда глаза глядят. Сниму каморку… и там окончу свои дни.
— То-то я отдохну, — бросает теща.
— Так, так, — бормочет тесть, упиваясь своим унижением, — стало быть, все в порядке… Я вам больше не нужен. На что я годен? Можете выгнать меня из дому. Ну я пошел, не буду мешать…
— И так поступает со мной она? — сокрушается он, уходя. — Эта женщина? А ведь мне сватали другую, невеста — одно загляденье! Дочь хозяина распивочной. Стройная, богатая, добрая, порядочная… И где только были мои глаза. Рехнулся я что ли, что женился на этой бабе?
Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Ветхий дом содрогнулся. Из-за приоткрытых дверей высунулись головы жильцов. Теща выскакивает на лестницу и кричит, перегнувшись через перила: — Анна дала тебе от ворот поворот, потому что ты на меня зарился. Вот так! — И она заперла дверь изнутри на ключ.
Тесть сидит на лестнице, сжавшись в комочек, и причитает: — Люди добрые! Люди добрые! Взгляните на меня! Собственная жена выгнала меня из дома… На старости лет остался без крыши над головой… О-о-о! Она хотела меня убить, сжальтесь надо мной…
Портной Сумец выбежал на лестницу с висящим на шее сантиметром.
— Что такое, что случилось? — сочувственно спрашивает он, помогая старику подняться. — Не принимайте близко к сердцу. Все образуется. Пойдемте к нам, я угощу вас кофе. У каждого из нас есть свои огорчения…
Тесть с трудом поднимается и говорит слабым голосом: — Спасибо вам, пан Сумец. Я знаю, что вы на моей стороне. Но мне уже ничем нельзя помочь. Настал мой последний час. Она, — таинственно шепчет он, озираясь, — она хочет меня отравить… Я это знаю доподлинно… Вот, идут, видите? Они с ней заодно, погубить меня хотят.
По лестнице поднимаются чиновник с женой.
— Ступайте, полюбуйтесь, чего вы добились, — говорит тесть срывающимся голосом. И он уходит.
— Куда это он направился? — испугался чиновник.
— В кафе, — сухо бросает жена.
— А что… О чем это он говорил?
— Да они поругались. Ты что, не знаешь их?
Злобой веет изо всех углов. «Тик-так, тик-так», — жалобно тикают часы. Теща не отвечает на приветствия. На плите с сухим треском рухнула груда немытой посуды. В воздухе колышется тоскливая затхлость. У двери горбится рыжая кошка, норовящая шмыгнуть на лестницу. Ибо она любит покой, мирную обстановку, и ненавидит домашние свары.
— Убирайтесь отсюда! — топнула ногой теща при появлении супругов. — Видеть вас не желаю! Из-за вас все мои беды. Чтоб духу вашего здесь не было!
Супруги невозмутимо поворачиваются в дверях.
— В таком случае пойдем в кино, — решает жена.
Теплый вечер, и жизнь на улицах бьет ключом. На перекрестках столпотворение. Бегущая световая реклама возвещает: «Мод развернула письмо, грудь ее бурно вздымалась; о том, что было дальше, вы узнаете, прочитав роман». Огромная лампочка «Осрам» мигнула и зажглась красным светом, мигнула — и залила всю округу мертвенно бледной синевой. Женщины, ощущая за спиной присутствие мужчин, задерживаются перед витринами магазинов. У входа в кондитерскую жмется старуха, кланяется, как заводная, и словно шелест осиновых листьев на осеннем ветру, слышится ее бормотанье: — Дай вам Бог здоровья, милостивая пани, дай вам Бог здоровья, милостивая пани! — Возле столика, на котором задумчиво восседает прикрепленный цепью ястреб — перепелятник стоит мужчина, обмотанный зеленым шарфом, и выкрикивает: — «Главный выигрыш — сто тысяч! Завтра или никогда!»
Супруги Сыровы прогуливаются по городу.
Супруга улыбается, погруженная в свои мысли.
— Он сказал, — говорит она, — что осенью мы сможем переехать. Все будет готово к первому октября.
— Осень уже не за горами, — подхватывает чиновник.
— Нам повезло, что хозяином у нас будет полицейский. Он не обманет.
— Он понимает, что ему светит пенсия. И будет охранять нас от воров.
— Он такой заботливый, такой рассудительный!
— Мне он тоже нравится. Мы будем жить в добром согласии.
— А она, — сказала супруга с плохо скрываемым самодовольством, — называла меня «милостивая пани».
— Вот уж это ни к чему! — с жаром воскликнул чиновник. — Я такого раболепства не потерплю. Я хочу быть с ними на равных. Я постараюсь сделать так, чтобы они забыли о нашем превосходстве. С простыми людьми я хочу общаться по-братски. — Он на минуту задумался, а затем сказал: — На досуге займусь сад овод ствоим. Раздобуду специальную литературу, основательно ее проштудирую. Ах, я уже предвкушаю! Буду рыть, копать, мускулы у меня нальются, щеки покроются бронзовым загаром.
И он распрямился, словно ощущая в своих жилах приток свежих сил.
Жена думала про себя: «Это хорошо, что он станет работать в саду. Не надо будет нанимать человека. И на зелени сэкономим».
Когда они вернулись домой, тесть был уже в постели. Он курил, его круглую голову прикрывал черный ночной колпак.
Из-под перины на соседней кровати торчали завитки седых волос.
— А я тебе говорю, — пф, пф, пф, — что отлично помню тот момент, когда подцепил эту болезнь, — продолжает тесть начатый разговор.
— Неужто? — дивится теща.
— Мне было, — пф, пф, пф, — лет тринадцать. Стою я у забора и вдруг чувствую, как на меня пахнуло каким-то ядовитым ветром. И конец. С той поры я такой квелый… В чем только душа держится…
— Куплю себе растирание, — говорит седой завиток. — Гедвичка выписала мне рецепт.
Супруги Сыровы пожелали старикам спокойной ночи и прошли в свою комнату.
— Он даже не спросил, как я себя чувствую, — посетовал тесть.
— Не обращай на него внимания. Он еще хуже, чем она. Та всегда была к нам внимательна.
Раздеваясь, чиновник говорил: — А знаешь, как я оформлю клумбу? По краю, в первом ряду высажу темно-синие крокусы, во втором — желтые миниатюрные гиацинты, а посередине — тюльпаны…
Чиновник скользнул под холодную перину. — Или так, — продолжал он, — в первый ряд я могу посадить мускарий или сциллы, затем — розовые гиацинты…
— А где будет морковь, савойская капуста, сельдерей? — прервала его жена.
— Погоди, все будет… А еще я хочу вырастить аконит. Но с ним нужно осторожно! Это ядовитое растение…
Супруга улеглась и погасила свет.
— А многолетники… Вот погоди, когда ты увидишь многолетники…
— Отстань, что-то я сегодня устала.
— Многолетники, многолетники, — бормотал чиновник, обнимая супругу.
— Многолетники… — испустил он долгий вздох, перелезая обратно на свою постель.
— Я единственный из всего класса знал, что венерин башмачок по-научному называется cypripedium calceolus…
И он уснул.
На горушке за городской чертой закипели строительные работы. Обнаженные до пояса мужчины, стоя в ямах, выбрасывают на поверхность землю, — она летит, описывая дугу. Женщина с повязанным на голове платком размешивает дымящийся известковый раствор. Кирпичи позванивают на телегах; округа оглашается криками возниц, ноги которых обмотаны портянками. Груды песка привлекли ватагу голопузой ребятни. Среди строительного люда шныряет черная лохматая собаченка с хвостом — завитушкой наподобие часовой пружины. Собака радуется оживлению и суете. Видно, у нее нет хозяина, поскольку всяк ею помыкает. Откуда она взялась на стройке, никто не знает. Точно и ее вместе с работягами наняли в качестве подсобной силы. До этого она, бездомная, скиталась по деревням, на собственной шкуре испытывая суровость сельчан. Теперь же исполняет обязанности сторожа и гордится тем, что уже не болтается без дела, а занимает прочное место в общественной иерархии. И собака преисполняется решимости быть услужливой, внимательной к строительному люду, но зато грубой и свирепой со всеми, от кого не разит известкой. По ночам, когда стройка пустеет, черная собака бегает вокруг будки, где хранится строительный инвентарь. При малейшем шорохе она упирается в землю передними лапами, навострив уши, отрывисто и сердито лает. Свои обязанности сторожа она исполняет явно с чрезмерным усердием, жаждая похвалы от начальства.
Посреди рабочей братии стоит полицейский и энергично орудует заступом. Комья твердой земли, слишком долго лежавшей нетронутой, летят во все стороны. На полицейском потрепанные парусиновые штаны, старая форменная фуражка, из драной тульи которой торчит ржавая проволока, расстегнутая рубаха обнажает заросшую волосами грудь; мускулы на спине ходят ходуном, словно фабричная трансмиссия. Каждое его движение, точно рассчитанное, выдает в нем урожденного селянина.
По городу разнесся многоголосый звон, башенные часы принялись отбивать полдень. Полицейский воткнул лопату в землю. Рабочие стали вылезать из своих ям. Они разворачивают пестрые платки, в которых завернута краюха хлеба. В хлебе углубление, куда вложен кусочек масла. Жена полицейского принесла в клеенчатой сумке кастрюльку с обедом. Стоя, будто солдат, подкрепляющийся на марше, полицейский наспех хлебает суп. Одним глазом он косит в кастрюльку, другим посматривает на сделанную работу. Поев, снова берется за лопату. Жена собрала посуду и пошла, сопровождаемая черной собакой, — жалобно скуля, та словно бы вопрошала: — «А я? Как же я? Мне ничего?»
Полицейский посмотрел из-под руки. Он узнал чиновника, который приближался, перепрыгивая с одной груды строительных материалов на другую.
— А, гость пришел посмотреть на нас? — и лицо полицейского расплылось в улыбке.
— Да, да… — чиновник стоит и растерянно озирается по сторонам. Ему хотелось бы сказать нечто ободряющее, но ничего не приходит в голову.
— Стало быть, строите? — выдавил он из себя не сразу и тут же устыдился своего нелепого вопроса.
— А как же. Строим, строим. Каторжный труд.
Рабочие принялись подталкивать друг друга локтями.
— Эдакий хлеб в горле застревает, — говорит один с торчащим кадыком.
— Надо бы промочить горло, — подхватил парень с выбритой шеей.
— Что верно, то верно. Ты бы не прочь.
— Не прочь. А ты — нет? Маленько пивка-то ли дело…
— Еще бы. Пиво аккорат в самый раз…
— Пиво сил прибавляет.
Чиновника это надоумило. Он извлек двадцатикроновую бумажку и сказал, покраснев: — Вот вам, господа, на пиво.
— Ну что вы, что вы, — горячо отказывался рабочий с торчащим кадыком, — зачем? Мы это так, промеж себя балагурим потехи ради.
Однако деньги взял и крикнул: — Франтишек, дуй за пивом! Одна нога здесь, другая там! — Молодой каменщик отер руки о штаны и помчался. Чиновник оказался в центре внимания. Он не знал, что сказать, переминался с ноги на ногу, улыбался виноватой улыбкой. Потом простился и поспешно ушел.
Его окликнули. Он обернулся и увидел, что каменщики, обхватив друг друга за плечи, протягивают в его сторону стаканы с пивом. Чиновник остановился и приветственно помахал им рукой.
Перед одним из домиков сидел на крыльце пожилой мужчина с бескровным, водянистым лицом, рядом лежали костыли.
Тяжело дыша, пожилой мужчина сказал: — Пан, это не дело — давать им на пиво.
— Почему? — спросил чиновник.
— Ну, видите ли… Нечего им потакать… Они напиваются и начинают куролесить вместо того, чтобы работать. Одно слово — шваль. — Пожилой мужчина сплюнул так, что плевок описал широкую дугу. — Меня вот тоже никто не ублажает, — завистливо продолжал он, — мне говорят: чего ты бьешь баклуши? А я баклуши не бью, я калека. Будь у меня силы, я бы тут не сидел.
Чиновник опустил руку в сумку и дал старику крону. — Вознагради вас Господь Бог, — прокаркал ему вслед старик.
Потом люди выбрались из своих ям, каменщики клали кирпич на кирпич, стены росли ввысь, затем вокруг них поставили клетку из лесов. Полицейский стоял наверху и командовал, как капитан с капитанского мостика. Когда было нужно, он работал каменщиком. Но знал толк и в плотницком деле и в других строительных работах, поскольку, патрулируя во время дежурства улицы, он останавливался и наблюдал, как люди работают руками. Он многое от них перенял, так как страж закона должен глядеть во все глаза, особенно когда хочет стать домовладельцем.
За работой он раздумывал и прикидывал, как бы ему приумножить свое состояние и обратить все в свою пользу.
«Чердак жильцам я не отдам, — решил он, — вешать белье они могут и на дворе. На чердаке я устрою голубятню».
И он размечтался. В своем воображении он уже видел голубей, которые летают высоко, чертя круг за кругом. Он непроизвольно вскинул руку и тихим посвистом поманил невидимых голубей.
Спохватившись, он с подозрением бросил взгляд на соседний участок, где портной Мецль строил дом для своей дочери — весной та собиралась выходить замуж. Когда сосед опережал полицейского в строительстве, полицейский принимался нетерпеливо подгонять своих рабочих и радовался, видя, что портной от него отстает.
Тем не менее работа подвигалась медленно, так как полицейский, не имея денег на выплату жалованья, уволил нескольких рабочих. В конце концов строительство продолжал он сам со своим отцом и шурином, долговязым, унылым мужчиной с вечно слезящимися глазами, отчего создавалось впечатление, будто он страдает хроническим насморком.
Полицейский командовал ими деспотически, и оба беспрекословно ему подчинялись. Он без конца подгонял их в работе. Сетовал он и на вечерние сумерки, окутывавшие начатую работу, ему хотелось остановить время и отдалить ночь. Отец надеялся, что сын предоставит ему угол, где он сможет обрести покой на старости лет, а унылому шурину полицейский обещал одолжить денег на обустройство собственной мастерской.
Так пролетело лето, и наступила осень. Резкий ветер ворвался на окраину, срывая с голов у прохожих шапки. Ветер свистел, завывал и вселял тревогу. Вверх по холму карабкались козы и задумчиво жевали траву… Гуси сбивались в стайки и внезапно, словно сговорившись, раскинув с пронзительным гоготом крылья, припускали по улице, по-бабьи переваливаясь с боку на бок. Ветер вздувал белье, развешанное на обнесенной забором площадке, трепал нижние юбки и лифы и забирался в мужские кальсоны, надувая их пузырем. На электрических проводах трепыхались обрывки пестрых хвостов, застрявших там от бумажных змеев. До наступления зимы полицейскому удалось подвести дом под крышу. После чего он поссорился с отцом, который уехал в деревню с убеждением, что в нынешние времена благодарности от детей не жди. На вопрос шурина, а как же с обещанными на мастерскую деньгами? — полицейский ответил: — Э, милок, поживем — увидим. И тогда шурин, печально глянув на него слезящимися глазами, дотронулся не-гнущимися, краплеными известью пальцами до отворота шапки, извлек оттуда окурок; задымил, поразмышлял и, махнув рукой, отправился восвояси.
— Видите ли, — объяснял полицейский чиновнику, пришедшему взглянуть, как идет строительство. — Я хотел, чтобы к осени все было готово, но просчитался. Люди у меня разбежались, отец вбил себе в голову невесть что и уехал. Уперся и все тут. Ишь упрямец, говорю. Но я тоже упрямый. Дуешься — дуйся! Он не может мне простить, что я женился на своей против его воли. Он мне говорил: «Женишься на Маржене». А я ему: «Ни на какой Маржене я не женюсь. У меня есть другая». Он мне — мол, приглядись к Маржене-то — какая грудь, какие бедра! Аккурат для тебя. А что эта, твоя? Палка да и только. Мол, пораскинь мозгами, подумай. Я ему: «Не вам на ней жениться, а мне! Что я задумал, от того не отступлюсь никогда. Я такой».
Полицейский вытащил метр и начал замерять оконные проемы. Через минуту бросил, выпрямился и, сдвинув кепку на затылок, продолжал:
— А если моя матушка, паче чаяния, станет на меня наговаривать, так вы не обращайте внимания. Знали бы вы, до чего эта баба прожорливая. Так и норовит все съесть. От нее приходится все запирать. Э, да что говорить. Знаете, я мастерю из тряпья детские игрушки. Раз как-то шью из велюра слона. На столе лежат бивни, потянутые белым маркизетом. Старуха ходит вокруг и знай — зыркает. Думаю: «что ты, баба, здесь высматриваешь?» Оглядываюсь, а она — хвать один из бивней и сует себе в пасть. Заметила, что я на нее гляжу, мигом положила бивень обратно и бормочет: «Я-то, дуреха, думала, это ванильный рогалик!» Ха, ха, ха! Я тебе покажу — ванильный рогалик. Ненасытная утроба!..
Он нагнулся, взял ведерко с краской и выставил в коридор.
— А что до шурина… Поглядите, какой он тощий. Жадность его губит, глаза завидущие, руки загребущие. Без конца пристает — дай то, одолжи это. Ничего не дам, ничего не одолжу. Мне тоже никто ничего не дает. Когда-то я был простаком, теперь — нет.
Чиновник слушал эти излияния и царапал ногтем известку на стене. «Наговорил с три короба, — думал он, — но мне-то какое до всего этого дело?» Вслух же он произнес: — Да, бывает…
— Экономь, — сказал я шурину, — вон как я экономлю. И все у тебя будет. Я никогда не попрошайничаю. Так он, видите ли, обиделся и ушел. Скатертью дорога. Потому у меня и не вышло с домом к сроку, сами видите, сколько на меня всего свалилось.
Итак, не оставалось ничего другого, как провести зиму в старом доме. И потянулась зима, и старый дом погрузился в неизбывный сумрак. Вдоль улиц неслись снежные хлопья, вьюга тонко вызванивала на водосточных трубах и завывала в дымоходах. На тротуаре снег превращался в черное месиво, которое налипало на штанины прохожих. Звезда на потолке мокла, как старая рана. Двери распахивались сами собой, а окна тревожно дребезжали.
Но чиновник уже не замечал скорбного сумрака, не обращал внимания на звезду на потолке. Он уже жил в своем будущем саду. Ему представлялось, как он склоняется над клумбами. Когда же он поднимал глаза к потолку, звезда виделась ему прекрасным цветком необыкновенной расцветки. «Этот цветок, — блаженно шептали его губы, — я вывел у себя в саду. Он называется „Dahlia Maxima Serovy“. Он из семейства экзотических георгинов. Толпы ботаников приезжают издалека, чтобы увидеть это чудо. Им нужно спешить. Dahlia Maxima Syrovy на протяжении одной человеческой жизни цветет только раз».
Даже желтое здание на Фруктовом рынке тоже залито медовым светом. Исполнительное ведомство, где стеклянные перегородки отделяют чиновников от гудящего роя помощников адвокатов, стряпчих, канцеляристок, темных личностей в продавленных котелках, ловящих удачу, превращается в воображении чиновника в оранжерею, где в теплом, влажном воздухе буйно разрастаются невиданной красоты растения. На окнах исчезли решетки, исчезли дела, на которых красным карандашом надлежит проставить имена судебных исполнителей. Какие там приложения? Какие там досье? Вон зеленый газон. А желтые, выцветшие орнаменты на стенах зазеленели свежими, нежными листочками, которые завитушками усиков цепляются за подпорки, образуя восхитительные аркады. Пан Сыровы исполняет свои служебные обязанности в беседке, и цветы роняют ему на голову розовые лепестки.
— И чего это они не переезжают? — сетовала теща. — Все уши прожужжали, мол, будем переезжать, а сами ни с места? Не больно-то вы мне нужны. Отправляйтесь к своему жандарму, коли он вам больше по душе.
— А они и не будут переезжать, — высказал предположение тесть, — кто нынче съезжает с насиженного места? Ведь они отлично понимают, что лучше, чем у нас, им нигде не будет.
Произнеся это, он направился вытряхнуть свою трубку в ящик с углем.
— Я вовсе не хочу, чтобы они здесь жили, — продолжала теща, — я бы эти комнаты в два счета сдала. Как раз сегодня какие-то приходили, справлялись, не сдается ли жилье…
— Будет лучше, если они останутся. Я не хочу, чтобы здесь поселились чужие люди. Начнется нивесть что. Как внизу у Беднаржей. Квартирант их повесился, да еще в сочельник. Купил двести граммов колбасы, съел ее и повесился… Вот оно, как бывает. Теперь Беднаржи хлопот из-за этого не оберутся. Приходится таскаться то в полицию, то по всяким инстанциям. Поди докажи, что ты не верблюд. Вот так-то с чужими людьми. Чужому человеку на тебя наплевать.
— Не каждый же вешается, — возразила теща, — есть и порядочные люди. Возьми учителя, что квартировал у Беднаржей, тот до сих пор их помнит и намедни прислал такое хорошее письмо. Одни жильцы удачные, другие нет.
— Вечно ты что-то мелешь, конца этому нет. Дуреха. Вот съедут наши, а кто мне будет читать газеты? Ведь я уже почти слепой. Перед глазами делаются круги — красные, зеленые. Со мной, ясное дело, никто не считается.
— И вовсе не обязательно тебе читать газеты. Все равно ничего там не вычитаешь. Лучше бы делом занялся…
— А-а-а, ты опять за свое? Вот баба! Много ты понимаешь в газетах… Опять выставляешь меня из дому? Так, так… Прекрасный пример подаешь молодым. Я нисколько не удивляюсь, что они от нас бегут. Прямо житья никакого нет…
В тот день тесть не пришел к обеду.
А когда миновала зима, холм на окраине города вновь ожил. Пришли работяги и заполнили весь дом. Конопатые маляры вносили ведра с краской. Печник засовывал в печку свою взъерошенную голову. Повизгивал рубанок, из которого спиралями вылезала стружка. Затем явился декоратор с обмороженным носом в сопровождении невзрачного хромоногого подручного. Они расставили стремянки и, прикладывая к стене трафареты, распевали на два голоса:
Среди рабочих сновал полицейский со складным метром. Его фельдфебельский голос гулко отдавался в пустых помещениях.
Когда солнце стало садиться, полицейский надел куртку, фуражку и вышел. Отойдя на несколько шагов, он остановился и принялся рассматривать свой дом. На фронтоне красовалась надпись, сотворенная штукатуром, который вдобавок сопроводил ее несколькими стилизованными цветами.
— читал по складам полицейский, и на глазах у него выступили слезы умиления.
«Я собственник, я домовладелец, — повторял он про себя. — Хотел бы я посмотреть на того, кто станет мне поперек дороги».
Старый дом тоже воспрянул, охваченный непривычным оживлением. Перевозили скарб чиновника. «Раз, два — взяли!». Плечистые грузчики из экспедиционной конторы, головы которых были все в соломинах, а за уши заложена сигарета, сносили мебель с четвертого этажа и ставили ее на улице перед входом, где уже нетерпеливо переступали с ноги на ногу лошади с могучим крупом. Ломовой извозчик, сидевший словно акробат на трапеции на высоко поднятом над фурой складном сиденье, окрикнул одну из них: — Тпру, леший! Схлопочешь у меня по морде — ишь! — Леший запрядал ушами и, наклонившись к соседу по упряжке, словно бы что-то прошептал ему.
Теща размешивала на плите мучную заправку и утирала слезы.
— Мария, — растроганно говорила она, обращаясь к дочери, которая упаковывала в ящики посуду, — не забывай нас, навещай хоть изредка. Ты ведь знаешь — папа болеет. Нужно с ним быть повнимательнее. Я купила уголь, чтобы у тебя было на первое время.
Тесть с озабоченным видом метался вверх и вниз по лестнице и, как клоун в цирке, хватал то один, то другой предмет, которые мужики ставили на шлеи, накинутые на жилистые шеи. Чиновник стоял внизу подле фуры, точно почетный караул у генеральского катафалка, бдительно следя за тем, чтобы ничего не было повреждено.
А когда начали грузить последнюю вещь, высыпали жильцы, до того стоявшие в засаде за дверьми, их беспорядочные восклицания слились в прощальный благовест. Пришел портной Сумец. Он ерошил волосы и мямлил: — Желаю счастья! — Пришла жена точильщика, окруженная ватагой ребятишек, которые засовывали в рот пальцы. Самого маленького она несла на крутышках и громко повторяла: — Желаю вам счастья и да благословит вас Господь! — Точильщик поднял седую голову, дни напролет склоненную над жужжащим кругом, и произнес: — Удачи! — Снесли вниз на носилках даже разбитую параличом пани Редлихову, которая вытаращенными глазами взирала на всю эту кутерьму и повторяла — Вот как, вот как, вот как! — А дворничиха, о которой весь дом говорил, что она свинья, и муж которой женился в России вторично, плакала навзрыд, утирая нос ладонью. Трактирщик в черном фраке и с голой шеей, вышел из распивочной, распространяя вокруг себя кислый запах пивных ополосков, и протянул чиновнику руку: — Так вы нас уже покидаете, пан Сыровы? Ну что ж, ну что ж! Всего вам доброго! — и, обернувшись к двери своего заведения, крикнул работнику, что привезли содовую.
Чиновник был растроган, к горлу подступил комок. Ему вдруг стало жаль покидать этот старый дом, облупленные коридоры, темную лестницу, на которой по вечерам парни прижимали к перилам визжащих служанок, и свой четвертый этаж, где перед скорбным распятием мерцала красноватым светом масляная лампадка. И стало ему как-то жаль даже мокнущей звезды на потолке, даже войлочных туфель в черно-белую клеточку. Он ощутил, что тот, кто живет в одном и том же доме годами, становится сам как бы его частицей, и ему чудилось, будто старый дом, расчувствовавшись, хмурит брови и восклицает:
— В добрый час, пан Сыровы!
В новом доме жена развела огонь в печи. Тогда-то и вознесся над домом впервые дым, точно дым от костра Авраама, в знак того, что новостройка перестала быть новостройкой, а превратилась в обиталище человека. Как только влажные стены, от которых разит клеем, пропахнут человеческим духом, в них поселятся Пенаты. Но сперва дом должны покинуть духи строительные, которые глухо поскрипывают в полах, шеборшат в ванной комнате и, словно бы со вздохом облегчения ссыпают что-то внутри стен.
В печи затрещал огонь, плита раскалилась, и пани Сырова заварила для маляров кофе. Это было жертвоприношение, как бы скрепляющее договор, заключенный между человеком и домом. Маляры уселись на пол, обмакнули усы в кружки, затем отерли рты и сказали: — Дай Бог вам здоровья, милостивая пани.
После чего вновь залезли на стремянки и затянули на два голоса:
Разнеслась молва, что новый дом заселяется, и это взбудоражило весь квартал. От жилища к жилищу летела об этом весть; возбуждение рождало возбуждение, — так повстанцы в горах зажигают костры, пламя которых долженствует оповестить население о том, что час настал.
Из серых домов выбегают старухи; их фартуки так и развеваются на ветру, а отвисшие груди под кофтами колыхаются, словно пузыри в ватерпасе. Мужчины высовываются из окон, их трубки свисают к земле, словно отвесы. Старики усаживаются возле дверей и, точно коровенки, жуют беззубыми ртами.
Квартал протянул свои щупальца и с превеликим интересом огладил буфет, который был столь тяжел, что четверо мужчин, сотрясая небо проклятиями, едва дотащили его до комнаты. В переноске принимали участие, хотя и одними только советами, люди, торчавшие в окнах. При виде громадного буфета они тыкали в его направлении трубками и кричали: — На попа! Ребята, на попа его!
Когда все вещи были перенесены, грузчики получили на пиво, сдвинули кепки набекрень и направились в пивную напротив, где, сдувая пену, говорили: — Здорово же нам пришлось попотеть, а? Черт!
Под конец распаковали корзину с рыжей кошкой. Кошка, которая приготовилась к худшему, поскольку в такой переплет еще не попадала, выскочила и совершенно обалдевшая, остановилась посреди кухни; ее глаза с прорезями зрачков, округлились, как талер. Потом она обнюхала мебель, покрытую блестящей белой эмалью, и, заметив, что топится печь, успокоилась и принялась старательно вылизывать шерсть После перенесенных мытарств ей хотелось отдохнуть, но тревожило множество посторонних людей, которые сновали взад и вперед. «Экая толчея, — огорчалась она, — и до чего же у них огромные сапожищи! Ужас! Того и гляди наступят мне на хвост!»
Сгорбившись, она выскользнула наружу, вспрыгнула на садовую оградку и, свернувшись клубком, с тоской стала вспоминать о своем теплом закутке у печки, где она предавалась блаженным раздумьям о никчемности всего, кроме тепла.
Начали расставлять мебель. Пришел полицейский и предложил свои услуги. Могучими плечами он упирался в шкафы и с легкостью передвигал с места на место буфет. Он тоже получил свою кружку кофе, которую выпил стоя. Затем он ушел, снедаемый сомнениями, — гоже ли хозяину дома быть вроде как поденщиком у жильцов?
«Они считают, — думал он, — что я мальчик на побегушках. Ошибаетесь. Нынче я домовладелец, а не какой-то там прислужник. Я же не отказываю вам в том, что вы из чиновного сословия. Вы тут, господа хорошие, не больно-то задавайтесь, не то живо на место поставлю. Кто меня не знает, тот может насчет меня ошибиться. Больно мне нужен ваш кофе. Слава Богу, голодным не сижу».
По дороге к себе полицейский хмуро глянул на соседскую виллу, которая от его собственной отличалась только тем, что у нее был балкон, и неприязненно подумал: «Ишь ты, балконы ему понадобились, портняжка паршивый!» Схватив ком земли, он запустил им в воробьев, которые слетались на груду лошадиного навоза.
Тем временем в квартире чиновника свистела рисовая щетка и трудились метлы. Воспользовавшись сумятицей, чиновник улизнул из дому. Он решил обозреть незнакомую округу. Медленным шагом направился он вдоль фабричной стены, тянувшейся за рядом домов, в которых жили рабочие. В окнах фабрики были выбиты стекла, и оттуда доносился глухой гул станков и посвист трансмиссий. Сквозь железную решетку он увидел обширное пространство двора, где валялся железный лом. Согнутые, точно сучья старой вербы, женщины что-то собирали в джутовые мешки. К фабрике примыкало желтое здание в этом подобии мавританского стиля, какие строят для фабричной администрации.
Фабричная стена пестрела плакатами. Чиновник остановился перед зеленой афишей, которая оповещала о том, что
Продемонстрирует и покажет величайшие чудеса старого и нового времени, которые вызывают величайшее изумление всех специалистов и интересующихся, а также всех европейских знаменитостей.
А по соседству с профессором оккультных наук просветительский кружок «Витезслав Галек» сообщал, что такого-то числа состоится спектакль «Песни старого дома» — пьеса в четырех действиях. Чуть ниже виднелось размноженное на гектографе объявление, приглашающее на собрание, которое состоится в закусочной «У старинных ворот»… невыносимое экономии… отразить наступление… агитирует за массовое участие… Остальное смыто дождем. Из «Ринггоферки» хлынул поток рабочих в приплюснутых кепках набекрень и сдвинутых на затылок продавленных шляпах. Их сопровождают синие бидоны и клеенчатые сумки.
Когда чиновник возвратился домой, кошка уже сидела под чисто выскобленной скамьей и мурлыкала, примиренная с обстоятельствами. Жена тоже сидела, утомленная суматохой и уборкой, и мечтательно обозревала свою новую, сверкающую белизной, кухню. Душа ее ликовала: теперь у нее свой домашний очаг.
А когда в тот день они впервые легли спать в новой квартире, чиновник, вглядываясь в темноту, прислушивался к шорохам, доносившимся то вроде бы с чердака, то вроде бы из ванной. Той ночью чиновнику приснилось нечто столь прекрасное, что этого даже словами не выразить Он запомнил только, что у него в саду цветы расцвели стеклянными колокольчиками, которые, когда их раскачивал ветер, тоненько вызванивали песню «Едет парень на лошадке». Весь экзекуторский отдел сбежался послушать эту мелодию.
Затем нить сна запуталась, и чиновнику привиделось: он идет по улице какого-то города и смотрит на себя в зеркальные витрины. И вдруг он замечает, что правая ушная раковина у него — маленькая, нежная и свернутая словно весенняя почка. Он ощутил небывалую радость от того, что у него такое чудесное ушко. Проснувшись, он ощупал уши и устыдился того, что его посещают столь сумасбродные сновидения.
Была весна, и на перине плясали солнечные зайчики. Жена села на постели и сказала: — Мне приснились сливы. Это не к добру. Видеть во сне сливы — значит будут неприятности.
— Ничего подобного, — возразил чиновник, — видеть во сне сливы — это к болезни.
— У нас говорили, что это означает неприятности. Вот уж не хотелось бы, чтобы сон оказался в руку.
— Впрочем, — рассудил чиновник, — все это предрассудки. Приготовь-ка лучше завтрак, мамочка, ведь мне скоро уходить.
И началась история нового дома.
На долю черной псины, которая рассчитывала получить в новом доме место сторожа, выпало разочарование. Полицейский подарил ее юной молочнице в Страшницах. Запряженный в повозку, пес тяжким трудом добывал себе хлеб насущный, развозя молоко клиентам. Его место заняла молодая сучка неопределенного серого покраса. Она бы еще охотно предавалась детским забавам, но такое дано лишь собакам из зажиточных слоев. Бедняцкая же собака уже с малолетства вынуждена думать о том, как добыть себе пропитание.
Лежа перед конурой, сучка зарекалась быть услужливой по отношению к обитателям дома и стараться ладить со всеми. Ее звали Амина.
И вот уже спозаранку Амина подняла неистовый лай. Задрав морду кверху, она почуяла кисловатый запах, какой обычно исходит от нищих. В дверях появился старик со слезящимися глазами, заросший словно бы заплесневелой щетиной. Новостройка с белыми окнами привлекла его, как осу подпорченная груша в плетенке.
— Отче наш, иже еси на небесах, — загнусавил он голосом, смахивающим на звук растягиваемой гармоники, икнул, утер нос тыльной стороной ладони и продолжал: — да святится имя Твое, доброго здоровьица вам желаю, я калека, милостивая пани.
Он был принят с некоторой долей почтения, поскольку нищие в этом районе города большая редкость. Первый нищий в доме — это как бы официальная приемка дома. В тот же день пожаловали и мухи, решившие заделаться членами семьи. Особенно их привлекала люстра со стеклянными подвесками. Большей же частью они сосредоточивались на потолке и проводили время за тем, что терли ножкой о ножку.
А уже на следующий день появился какой-то франтоватый господин в элегантной, спортивного покроя одежде, который вприпрыжку преодолевал груды оставшихся стройматериалов. Балансируя на доске, перекинутой через липкую глину, он пытался приблизиться к дому. У франта были английские усики и портфель под мышкой. Его меланхолические глаза горели решимостью от своего не отступать, противопоставить унижениям изысканные манеры.
Поначалу чиновник надеялся избежать встречи с ним и спрятался, точно еретик в эпоху контрреформации… Но щеголь застиг его как раз в тот момент, когда чиновник всего менее этого ожидал. Щеголь уселся на кухне напротив чиновника и выложил перед ним кипу бланков. Бесстрастным заученным тоном он произнес сентенцию насчет того, что как бы мы ни были осторожны, предотвратить пожар удается далеко не всегда. И как пан Сыровы изволит знать из газет и по слухам, преступность приобретает угрожающие масштабы, и потому каждый, кто блюдет свои интересы, сочтет нужным застраховать имущество на случай ограбления квартиры. Возразить против этого что-либо было трудно, и чиновник поставил свою подпись на бланке.
Когда же агент ушел, чиновник обрушился на жену с упреками: — Опять мы выбросили деньги на ветер. Тебе обязательно надо каждого впускать?
— Разве я говорила, чтобы ты заключал договор о страховке? Ты его подписал сам по доброй воле. Я слова об этом не проронила. Вечно я во всем виновата.
Некоторое время супруги перебранивались и осыпали друг друга упреками, но затем успокоились, сойдясь на том, что страховка, в конце концов, ничему не помешает.
В тот день произошло еще одно событие: невысокого роста мужчина в рыжем реглане, с медной серьгой в ухе, крикнул из коридора: — Алло! Вам не нужна швейная машина?
— У нас уже есть швейная машина, — ответила пани Сырова.
— Но у меня дешевые швейные машины, — продолжал человек с медной серьгой.
— Нам не надо.
— Но у меня хорошие швейные машины.
— У меня уже есть, зачем мне вторая?
— У меня машины всемирно известных марок. Качество гарантируется. Извольте посмотреть проспект.
— Я своей машиной довольна.
— Я продаю машины в рассрочку, ежемесячные выплаты пустяковые, вы их и не заметите.
— В другой раз, пан.
— А как насчет… Алло! Алло-о! Паничка, а как насчет угля? Я продаю уголь мешками и возами.
— Уголь у нас есть.
— Ах, черт побери! С утра не заладилось. Но, паничка, уверяю вас, я поставляю первосортный уголь, сам горит, и идет его немного, чудо уголь, а, пани? Остравский, бурый, ореховый, газовый, будете меня за него благодарить, пани. А не желаете ли коксу, брикетов, антрацита?
— У нас всего с избытком.
— А вот чего у вас нет, так это чистоля, не так ли? Есть? Не может быть!
— А стиральный порошок «Удовольствие хозяюшки», средство для быстрой стирки, не портящее белья?
— Пока у меня есть, — миролюбиво сказала пани Сырова.
— И дал же я нынче маху. Ну да, ничего не поделаешь. Мое почтение, мое почтение, если что-нибудь понадобится, обратитесь ко мне, обслужу вас отменно. — Рыжий реглан вильнул и исчез, как рыба в омуте.
В обед чиновник пришел домой, снял пальто и сел за стол. Жена, вся раскрасневшаяся, хлопотала у плиты и рассказывала о том, как у нее прошло утро.
Ее приключения были незатейливы. Для того, чтобы разжечь воображение пани Сыровы, вполне достало соприкосновения с торговым миром: она вся ожила, рассказывая о ценах на самые необходимые товары.
— Лавочников на нашей улице несколько, самая большая лавка у вдовы Малечковой. Но мне сказали, что у нее все дорого, и качество неважное. Я сделала покупки у пана Штайна. Он человек приятный и любезный. Никогда бы не подумала, что у него такое дело. Лавочка небольшая, но купить там можно все. Это тот, у которого над входом в лавку подвешены на шнурке домашние туфли. Он спросил, есть ли у нас дети. «Жаль, что нет, — сказал он, — дети — это счастье семьи».
— Дети, — буркнул чиновник. — Я и сам бы не прочь. Но иметь детей нам сейчас не позволяют обстоятельства. Вот, когда я продвинусь по службе, тогда… Торговец забот не знает. Ему на руку, когда у покупателей есть дети, это выгодно для его торговли.
— Он сказал: — Я дал бы вам в придачу сказки для ваших детей. Ну, а на нет и суда нет. — И еще всякие шуточки отпускал. Такой веселый человек…
— Какие еще сказки, — сказал чиновник, помешивая ложкой суп, — пусть оставит их себе. Суп несоленый.
— Ну так посоли… Я рада, что плита так хорошо топится. Слышишь, какая тяга? Гудит, что паровик. Я затопила в десять — и вот, обед уже готов. Да, и еще я встретила нашу хозяйку, — продолжала жена, таинственно понизив голос.
— Ну и что?
— Она мне не сказала «целую руку», а всего лишь: «Желаю вам доброго утра». Деньги с нас получили, так зачем же теперь «целую руку».
— Прекрати, — оборвал ее чиновник. — Я уже сказал, что никаких «целую руку» не будет. Держи себя проще… Не задавайся. Я не потерплю никакого высокомерия.
— Да мне этого от нее и не нужно. Это я так, к слову. Она лишь головой кивнула, проходя мимо. Я даже не остановилась.
Чиновник доел, взял календарь и улегся на диван.
— Немного отдохну, — сказал он умиротворенно.
К концу недели в доме появились новые жильцы. В мансардные комнатушки въехал одноногий трафикант — владелец табачного киоска — трафики, которая находилась под аркой виадука. Помимо мебели крестьянская телега привезла жену с бескровным лицом, клетку с канарейкой и гармонику. Когда мебель начали сгружать, подошел полицейский. Он опытным взглядом окинул пожитки трафиканта и сказал, обращаясь к пани Сыровой: — Стало быть, они уже здесь, никуда не денешься, я пустил их, как говорится, из сострадания. Они без конца приставали ко мне, плакались, мол, жить им негде. Вот я и подумал — черт с вами, так и быть. Я человек жалостливый. Гляжу на их скарб и вижу: шушера какая-то. Ну да ладно. Если что — в два счета отсюда вылетят.
— И мебель-то у них гнутая, — заметила пани Сырова.
— Вы на них не обращайте внимания, — рассудил полицейский. — Вы люди приличные, они вам не чета. А что до этого… ежели он вздумает по вечерам играть на гармонике, дайте мне знать, я шума в доме не потерплю. Я найду управу на тех, кто нарушает порядок.
Полицейский сплюнул и ушел.
— Послушай, — сказал чиновник, слышавший этот разговор, — я терпеть не могу заглазных разговоров. Мне этот одноногий ничего плохого не сделал, я хочу быть со всеми в хороших отношениях, может, они порядочные люди.
— Но ведь я ничего такого не сказала? — защищалась жена.
— Ты сказала, что у них гнутая мебель, этого отрицать ты не можешь.
— А что в этом плохого?
— Я запрещаю тебе обращать внимание на чужую мебель. Начинается с мебели, а кончается бог знает чем, я все это знаю по опыту. У нас в суде уже тридцать лет длится тяжба между домовладельцем и жильцом. А началось все с того, что стороны повздорили из-за прислуги, которая не закрывала двери… Так вот оно обычно и случается.
— Слишком много рассуждаешь, — оборвала его жена, — лучше бы помог мне отодвинуть шкаф, удивляюсь, откуда взялось столько пыли?
— А-а-а, — застонал чиновник, потягиваясь, — опять что-то нужно. И что ты с этой вечной уборкой… А-а-а! Покоя нет.
Наконец, в квартиру на первом этаже вселился некий блондин. Его сорочку без воротничка украшала вышивка в славянском духе, на носу сидело пенсне. Блондин привел жену, пани с карими ласковыми глазами.
Он поклонился и сказал: — Я учитель средней школы Шолтыс, а это моя супруга.
Супруга улыбнулась и обнажила малиновые десны.
— Весна в этом году погожая, — произнес пан Шолтыс, — правда, снег иногда выпадал, но в апреле иначе и не бывает…
— Конечно, разумеется, — поддакнул чиновник.
— Главное, что наконец-то у нас есть крыша над головой. У нас было много хлопот с квартирой. Нам все время приходилось откладывать свадьбу. Теперь мы обзавелись квартирой, правда, стоило нам это немалых материальных жертв, мы долго раздумывали, пока нам не явился дед Гинек и не посоветовал снять без колебаний квартиру. Дед Гинек был в высшей степени разумный человек…
Учитель умолк, не зная в растерянности, что бы еще такое сказать… Ему ничего не приходило в голову, он откланялся и удалился в сопровождении своей половины.
— У них белая спальня, — сообщила жена после их ухода, — но не могу сказать, чтобы она мне уж очень понравилась. Кровати с резьбой, а это непрактично, потому что на резьбе оседает пыль.
— Ты опять? Ведь я тебя уже просил не обращать внимания на чужую мебель, — произнес чиновник, нахмурившись. — А ты все свое. О, Господи! Я уже предчувствую: неприятностей нам не миновать.
— Что он имел ввиду, говоря о деде Гинеке? — спустя некоторое время озабоченно спросил чиновник. — Якобы им явился дед Гинек… Не понимаю, что он хотел этим сказать…
— Ну, они посоветовались, — отозвалась жена, — посоветоваться всегда неплохо прежде чем выложить такие сумасшедшие деньги… Хотела бы я знать, сколько они дали полицейскому. Если меньше, чем мы, то, видимо, они не простачки.
Чиновник стоял на террасе без пальто, наслаждаясь весенним солнцем. Полицейский работал в саду. Он перелопачивал землю и таскал в коробе компост.
Увидев чиновника, он распрямился, отер со лба пот, лицо его расплылось в широкой улыбке.
— Ну вот, — произнес он с удовлетворением, — дом у меня полнехонек. Одной заботой меньше.
— А я-то думал, — удивился чиновник, — вы тоже будете жить здесь… Дом построили, а не переезжаете…
— Помилуйте, — отозвался полицейский, — разве по карману мне такое жилье? Я, голубчик, не могу себе позволить платить такие деньги за квартиру. К чему это приведет. Какое там…
Он нагнулся, чтобы выдрать корень, торчавший из земли. Комель с шумом осыпался.
— Моя домохозяйка тоже рассчитывала, что я от нее съеду, когда обзаведусь собственным домом. Но я поостерегусь… так она подала на меня жалобу. Такие нынче люди! Когда вы меня узнаете поближе, увидите — цены мне нет. Жалобу она на меня подала, но ничего не добилась, с квартиры я не съеду — и баста. Она мне: «Сами хотите платить за квартиру гроши, а с жильцов драть втридорога». Я ей: «А как же, любезная, нынче только так». Ох, язва! Но не на того напала. Котелок у меня варит.
— Иные люди не желают входить в положение другого, — сказал чиновник.
— Как аукнется, так и откликнется, — продолжал полицейский, — со мной можно только по-хорошему…
Он взвалил короб на спину и сказал: — Кто меня не знает, тот может подумать… Но я, голубчик, знаю, что почем, меня на мякине не проведешь…
И он отправился за компостом, исполненный самодовольства.
Чиновник еще немного постоял, а затем обошел дом, чтобы взглянуть на двор. Завидев его, Амина как-то чудно заскулила, вскочила и начала рваться на цепи.
— Хорошая, Амина, хо-ро-шая, а то как же, конечно, — нахваливал чиновник собаку, почесывая и поглаживая ее по шерстке.
Сучка от подобных почестей полностью утратила душевное равновесие, повалилась на спину и комично засучила всеми четырьмя.
— Умная собака, — похвалялся полицейский, который пришел во двор, чтобы наколоть дров, — она мне досталась от садовника. Хорошая будет сторожиха. — Амина, — повелительно крикнул он, — покажи пану, что ты умеешь. Дай лапу! Ну, что у говорю? Лапу!
Амина села на задние лапы, выпрямилась и, сморщив нос, замахала передними конечностями.
— Надо же, — удивился чиновник. — Кто ее этому научил?
— Никто, — гордо ответил полицейский. — Сама научилась. Понятливая собака, только что не говорит… Но придется ее отсюда убрать, поставлю конуру на террасе, а здесь будут клетки для кроликов.
— А где будет птица?
— Здесь же, во дворе.
— Гм… А жильцам хватит места для птицы?
— Как? — удивился полицейский. — Вы тоже хотите завести птицу? Это не выйдет!
— Но ведь… — смущенно возразил чиновник, — это записано в контракте…
— В контракте… Мало ли чего там записано, — ухмыльнулся полицейский, фамильярно ухватив жильца за пуговицу.
— Нельзя воспринимать это буквально. Я думал об этом и пришел к выводу, что так не пойдет. Птица, сударь, причина всех недоразумений и распрей в доме. Поверьте, я человек опытный. Птица заберется в сад, нашкодит там, и начнутся перепалки, крики. А я больше всего ненавижу раздоры в доме. Я за согласие в доме, за то, чтобы все друг другу уступали — вот это по мне… Остальные жильцы с этим согласны. Я им все растолковал — и они не хотят ни птицы, ни кроликов.
Чиновник слушал, опустив голову, и повторял: — Так, так, да только…
— Ну вот, видите, — с жаром воскликнул полицейский, — я был уверен, что мы с вами всегда поладим!
Он закурил сигарету и пошел в подвал за топором По дороге он говорил себе: «Птицу захотел! Ха-ха! Они на шею готовы сесть. Сказано „нет“ — и все тут, помалкивай и проваливай. Я здесь хозяин!»
На окраину ворвалась весна. Склоны холмов покрылись густой зеленью. А на лужайках запестрели женские юбки — матери выносили детей понежиться на солнышке, подростки расстелили подстилки и с азартом дулись в карты. Старики выходили поразмяться и, покуривая трубки, вели неторопливые разговоры о былых временах, порицали нынешние порядки. В садах блестящие самочки дроздов издавали глубокие призывные звуки, напоминающие звуки гобоя. Повсюду царили гомон и оживление. Босоногие ребятишки, взявшись за руки, кружились и распевали неокрепшими голосами: «Мой пятнистый пёс остался дома, сторожит он скакуна гнедого…» По саду прохаживались сторожа, которых распирало сознание своей служебной значимости и ревностно следили за соблюдением порядка.
Подле деревянных домишек суетились люди. Они таскали воду от муниципальной колонки, поливали грядки и сосредоточенно копались в земле. Они обихаживали палисадники, искусно разбитые на каменистом склоне.
Полицейский трудился у себя в саду и разговаривал с чиновником. — Здесь, — показывал он, — будут ваши грядки. Я выбрал для вас самое лучшее место, тут целый день солнце, — чтобы вы знали, как я вас уважаю. Рядом с вами будет участок пана учителя. А что до этих, — он мрачно указал рукой на мансарду, — они получат клочок перед самым домом. Для них любого клочка земли жалко. За квартиру платят меньше всех, а вид такой, будто они чем-то недовольны. Особенно она со своей постной физиономией. Моя жена говорит, что трафикант-ша, похоже, ждет, что она первая с ней поздоровается. Я одолжу вам инструмент и — работайте себе на здоровье!
Чиновник вооружился лопатой и начал копать с таким усердием, что даже запыхался. Полицейский отошел в сторонку и снова принялся за дело. Нагибался, разминал в пальцах комья, выбирал осколки стекла и бросал их через ограду. Каждую его клеточку переполняло чувство собственника; грудь распирало от гордости, и он говорил себе так:
«У меня есть земля. На этой грядке я буду выращивать красный редис. Овощ не сытный, но полезный для здоровья, и его хорошо погрызть после ужина, поскольку он очищает кровь. На этом месте будет расти сельдерей, листья которого придают аромат картофельному супу. Дальше. Вся эта грядка отводится под капусту, которая, если ее хорошо помаслить, насыщает почти как мясо. Кое-где я посажу и цветы, чтобы удовлетворить свою потребность в прекрасном. Посреди грядок — гвоздики и анютины глазки. Эти цветы можно приобрести у садовника по дешевке. Посажу и несколько розовых кустов, чтобы мой сад стал еще более великолепен. Надо непременно проследить, чтобы жильцы на своих участках высадили саженцы плодовых деревьев, а также кусты смородины и крыжовника. Когда они съедут, все это перейдет в мою собственность. Я не настолько глуп, чтобы платить за саженцы из собственного кармана. Какую-то толику крейцаров я на этом сэкономлю. Хоть и небольшая, а все же выгода. Вовсе не обязательно все овощи съедать самим. Излишки продам. И опять-таки выгода».
«У меня есть загоны и клетки, в которых я буду держать птицу и кроликов. Не надо будет покупать мясо. Сейчас я не могу себе позволить покупать мясо, потому как банк здорово прижимает меня процентами. Птицу мы есть не будем, это для нас слишком дорогое удовольствие. А вот яйца оставим для себя; все выгода. Стану продавать кроличьи шкурки. Так и приложится крейцер к крейцеру».
«У меня есть семья. Жена усердно шьет и этим приумножает мое состояние. Есть у меня и дети, которые пока что ничего не зарабатывают. Мальчишку надо определить в такое место, где ему сразу будут платить, — чтобы деньги в дом приносил. У меня есть отец, который помог мне построить дом. Теперь надо быть начеку, как бы он не стал от нас чего требовать.
Мать вечно хочет есть. Поразительно, что с годами она становится все прожорливее. Она будет стирать нам белье; но еду от нее придется запирать. Кстати, надо будет потребовать от зятя, чтобы он давал деньги на содержание тещи. Его долг уважительно относиться к матери своей жены».
«У меня есть жильцы, которые мне подчинены. Я распространил свою власть и на них, поскольку обязанность жильцов — вести себя смирно, соблюдать установленный мною порядок и правила, оказывать мне почтение. Теперь я не только полицейский, но еще и домовладелец. И жильцам надлежит при встрече со мной не ждать, когда я с ними поздороваюсь, а здороваться первыми. Жильцы будут приносить мне квартирную плату, таким образом мой долг в банке будет идти на убыль, и через несколько лет домик будет чист от долгов и полностью принадлежать мне. Люди станут говорить: „Вот ведь простой полицейский, а достиг многого“».
Он обошел вокруг дома, прочитал надпись: «О, сердце людское, не будь сердцем хищного зверя!» и сказал себе: «Замечательная надпись и славный домишка. Этот домик принадлежит Яну Фактору, сержанту полиции».
Чиновник пришел из сада и уселся, свесив руки, на скамью у печки. Спина у него болела от непривычной работы. А ладони, ставшие шершавыми от известковой почвы, жгло. Он был печален, во рту у него пересохло.
— Ну как подвигается работа в саду? — спросила жена.
— Так себе… — кисло ответил чиновник. — Это каторжный труд и, что удивительно, никаких сдвигов. Я копал все время на одном месте. Земля сухая и твердая, как камень.
— Полицейский нас обманул, — сказала жена, — он обещал нам отдать половину сада, а выделил всего-навсего крохотную грядку. Это нечестно.
— Это его право, — сказал чиновник, тяжко вздыхая, — он прекрасно понимает, что я не смог бы обработать половину сада… Прямо невероятно. Долблю эту проклятую землю, бьюсь, бьюсь, откалывается кусками и все тут. Благодарю покорно, я не батрак… Я привык к канцелярской работе. Ой, ой! Все тело ноет, голова как в огне… расхвораюсь еще. Как я неосторожен.
— Гм… — отозвалась супруга, — а где ты посадишь шафран? Где будет клумба с аконитом? Ты говорил, что в первом ряду посадишь миниатюрные гиацинты… А многолетники?
— Многолетники, многолетники! — рассердился чиновник.
— Какие еще многолетники? Садовые цветы можно выращивать лишь на черноземе. А тут вообще не почва… это мертвая земля. Пустыня, где даже белена расти не будет… Тебе хорошо говорить, а я не чую ни рук, ни ног. Не жизнь, а мука!
— Ты все время твердил, — возразила жена, — что начнешь новую жизнь… Мол, свободное время буду посвящать садоводству. Обзаведусь специальной литературой и досконально ее проштудирую.
— Отстань от меня, ясно? — в сердцах воскликнул чиновник.
— О, я уже предвкушаю, говорил ты, как буду копать, рыхлить, — неумолимо продолжала жена, — мои мускулы окрепнут, щеки покроет золотистый загар, — никто тебя за язык не тянул…
— О, Боже, — простонал чиновник, — ни минуты покоя… Не хочу я никакого сада, понятно тебе? Не нужен он мне. Не мое это призвание — бороться с суровой природой…
«Придется кого-нибудь нанимать, — с огорчением подумала супруга, — опять лишние расходы. Но садик я хозяину не подарю. Еще чего! Платить за квартиру такие деньги и не пользоваться садом…»
Однако, поразмыслив, она взяла заступ, тяпку и до захода солнца обрабатывала грядки.
— Ну вот, — сказала она, с удовлетворением глядя на результаты своих трудов, — и нанимать никого не надо. В первый год нужно будет посеять горох. Потому что горох разрыхляет почву, как динамит. А на будущий год можно будет выращивать что-нибудь другое.
Опустился теплый вечер. Со склонов холмов повеяло свежей травой и росой. С улицы доносился громкий говор: каждый спешил насладиться чудесным вечером. Откуда-то с полей слышались звуки гармоники. Мужской голос томно пел: «Милка-светик, дай мне цветик, дай мне цветик розовый…» Песню оборвал пронзительный женский визг.
Пани Сырова сказала: — Не пойти ли нам прогуляться?
— Сегодня ни в коем случае, — простонал чиновник, — я весь разбитый.
— Чепуха. Все это с непривычки. Пройдет.
Они вышли из дома и направились в поля.
Лавочник, завидев супругов, снял кепку и крикнул:
— Мое почтение! Низкий поклон! Желаю приятно провести вечер! Стало быть, на прогулку, на прогулку?
— На прогулку, — ответила пани Сырова.
— Значит, на прогулку, ну-ну, дело хорошее.
— Это что, те самые жильцы полицейского? — спросил у лавочника сосед.
— Да, — ответил лавочник, прочищая трубку, — его фамилия Сыровы.
— А кто он, этот Сыровы? — допытывался сосед.
— Не могу сказать. Не то, кем-то в суде работает, не то где-то еще, не знаю…
— Похоже, из господ, — рассуждал сосед, — вон, как приоделись. На ней лаковые туфельки.
— Внешность обманчива, — вмешалась в разговор жена соседа. — Факториха мне говорила, что они даже прислугу не держат. Так скажите на милость, какие же это господа, если у них даже прислуги нет. Видать, кишка тонка.
— Я ничего не знаю, ничего не слышал, ничего не сказал, — произнес лавочник, проявляя осторожность, присущую торговцам. — Они у меня покупают, расплачиваются наличными, а не в долг, как это чаще всего водится. Что еще нужно? Я в чужие дела не вмешиваюсь. Что бы со мной сталось, если б я всюду совал нос?!
— Ну это я так, за что купила, за то и продаю, — оправдывалась соседка.
— Ну, ну… — проворчал лавочник и поплелся домой.
Пани Сырова подметала пол, и кошке это мешало, особенно ей не нравилось, что хозяйка, убирая, отставила от плиты скамью.
В остальном утро было великолепное, и кошку выманило из дому белесое солнце, она уселась на пороге и принялась охорашивать шерстку, слипшуюся от сажи, ей уже начало нравиться новое окружение, не одну ночь проплутала она по крышам в поисках приключений. Ей удалось лапкой пригладить торчащий на голове хохолок, и тут ее внимание привлекли воробьи, которые прыгали по саду в поисках корма. С невинным видом зажмурила она глаза, словно бы давая понять, мол, не думайте, воробьиная мелюзга, будто я обращаю на вас внимание, и равнодушно глядя в сторону, волоча брюхо по земле, стала подкрадываться к птичьей стайке.
Учуяв ее, собака во дворе тихо и предупреждающе зарычала. Внезапно она истово залаяла и бросилась на кошку, обнажив черные десны. Кошка молниеносно обернулась и цапнула пса коготками прямо по носу. Амина заскулила и с удвоенной яростью атаковала ее. Кошка взвилась на каменную ограду, выгнула спину дугой, шерсть ее встала дыбом, а зеленые глаза вперились в Амину злобно и угрожающе.
— Я разорву вас в клочья, — орала Амина вне себя от злости, — кишки выпущу, вонючая кошка… Как вы посмели войти во двор? Тут для вас нет места. Дворик — это мои владения, а не ваши. Мой хозяин не потерпит, чтобы здесь ошивались кошки. Я не позволю! Убирайтесь отсюда!..
— Так я вас и испугалась, — шипела кошка — попробуйте только, троньте меня, я вам покажу… Прекратите ваши оскорбления. Мы снимаем здесь квартиру и имеем право ходить по двору.
— Двор наш, ясно вам? — в бешенстве хрипел пес. — Своевольничать вам никто не позволит, мы найдем управу на строптивых жильцов. Я вцеплюсь вам в загривок… Дрянь такая!.. Я не позволю! Не позволю!
«Что это собака так разоряется?» — подумала пани Сырова и вышла во двор.
— Амина, что это такое? — приструнила она собаку. — Я тебе! Сейчас же оставь кошечку в покое. Ты ляжешь?
Амина испугалась и, скуля, забралась в конуру.
«Я оплошала, — пристыженно думала она, — хватила лишку. Ну и странные же эти люди! Ведь кошки так противно пахнут, а люди их любят. Ну и дела… Так это кошка господская и с ней надо обращаться учтиво? Ладно, больше я никогда… Что мне до нее? Пускай себе ходит по дворику, мне она не мешает…»
— Барышня, — любезно окликнула собака кошку, — я пошутила, извините. Если вам угодно прогуливаться, — пожалуйста… Я не возражаю.
Но кошка надулась, презрительно глянула на собаку и с оскорбленным видом удалилась. Она нашла солнечное местечко, свернулась клубочком и уснула, грезя о ночных приключениях.
Когда днем пани Сырова принесла собаке остатки от обеда, Амина сказала себе: «Забыли о скандале. Не сердятся, слава богу…»
Жадно разгрызая кости, она радовалась: «Полезно иметь жильцов, полезно… Вкуснятина… Опять-таки выгода!»
Теща попросила мужа сходить посмотреть, как живется молодым в новой квартире.
— Я так соскучилась, — вздохнула она, — даже передать не могу. Хотя он и был молчуном, а все ж таки мне его не хватает. Сидел вон там в уголке на диванчике, помнишь? — ничего не говорил и все только смотрел на потолок… Что-то они там поделывают? Живут, бедняги, как на чужбине, и никогошеньки-то у них нет, кто бы о них позаботился.
Тесть всплеснул руками: — Чужбина! Ничего себе чужбина! Везде живут люди, заруби ты себе это на носу. Мы же их не бросаем. Загляну к ним и помогу…
— Тебе-то что, тебе легко говорить. Ты человек бывалый, ты жил за границей. А Сыровы — такой домашний. Ступай туда, старик… Я испекла кекс и приготовила гусиные потроха. Пусть полакомятся, бедняжки, в чужих-то краях.
Тесть без дальних слов отправился в путь. Он сел на трамвай и приехал на окраину города. К немалому огорчению тестя ему долго пришлось расспрашивать прохожих, прежде чем он нашел дом полицейского.
«И как это им могло взбрести в голову, — возмущался он, — поселиться на такой горе. Даже голова закружилась. Будто в замке живут. Это они, верно, нарочно, чтобы никто не мог их навещать. Ну да ладно… Как хотите, дело ваше. Вам на нас начхать, мы тоже без вас обойдемся…»
На лестнице, ведущей к дому, он нос к носу столкнулся с полицейским и спросил, здесь ли живет пан Сыровы.
Полицейский ответил: — Ну, здесь, а что вам от него надо?
Тесть измерил его взглядом, раздумывая, осадить грубияна или не стоит? Вслух он произнес: — Пан Сыровы — мой зять.
— А-а-а, — возликовал полицейский, — так вы изволите быть его тестем? — Узнав, кто это, и отметив, что у тестя пенсне на золотой цепочке и в золотой оправе, он рассудил, что перед ним человек из зажиточного сословия. И ему тоже захотелось не ударить в грязь лицом.
Возле них вдруг оказался со свертком под мышкой какой-то подросток, который хотел было прошмыгнуть в дверь.
— Куда? — строго остановил его полицейский.
— Здесь проживает пан Каверзный? — спросил подросток хриплым голосом. — Если он здесь, ему нужно прийти к пану Нестоящему.
Полицейский, чувствуя на себе взгляд тестя, выпятил грудь и гаркнул: — А ну, марш отсюда! Нет здесь никакого Каверзного. Это вилла сержанта Фактора. Я сержант Фактор. Это моя вилла и мой сад. Если я увижу тебя здесь еще раз, схвачу за шиворот и спущу с лестницы. Катись отсюда, шпана, не то я тебя проучу!
Подросток перепугался и с видом побитой собаки поспешно ушел.
— Еще не хватает, — обернулся полицейский к тестю, — чтобы здесь шаталась всякая шантрапа. Я, сударь, человек строгий, с преступниками не церемонюсь. Жильцы находятся под моей охраной. Здесь они в безопасности, как в тюрьме. Любого отважу!..
Полицейский оскалил зубы и затопал ногами. Он был доволен своим монологом.
— А хозяин у вас решительный, — сказал тесть дочери, — он очень строг. Преступника и на порог не пустит, что я весьма одобряю. Мать обрадуется, когда я ей сообщу, что вы в надежных руках. Тут она вам кое-что посылает из еды.
— Ура! — воскликнула дочь, со знанием дела рассматривая гусиные потроха. — Я как раз ломала голову, что приготовить завтра.
— Заботимся о вас, делаем, что можем, — сказал тесть. — Вы за нами как за каменной стеной. Вам же не следует забывать, что ваш долг — относиться к нам с почтением. Вчера меня опять замучила изжога. Я думаю, — тут он таинственно понизил голос, — что у меня высохли внутренности. Мне бы надо смазать желудок. Я справлялся об этом у врача. Говорю: «У меня в боку колет. Что бы это значило?» «Пустяки, — сказал доктор, — пройдет». И прописал мне капли. Мне кажется, он ничего не понимает. Будь у меня деньги, я бы поехал к какому-нибудь светиле за границу. А так приходится погибать из-за бедности… А, Индржих пришел. Ты уже из присутствия, из присутствия? Что новенького?
Чиновник, снимая пальто, ответил, что все по-старому.
— Да… — вздохнул тесть, — а там, у черта на куличках опять какая-то заваруха.
— Где заваруха?
— В Китае. Все время какие-то стычки. То одни берут верх, то другие. Поди разберись. Какое там… Вот когда я был молодым, я в политике здорово разбирался. Ну а теперь по слабости зрения я и газеты-то читать не могу. Нынче мне газеты читает портной Сумец…
Тесть задумался и взялся за ручку двери. — А французский кабинет ушел в отставку. Интересно, в чем тут дело? А какие безобразия творятся, сейчас никому нельзя верить. Мне говорят: «Приходите на собрание. Вас давно уже не было». Как бы не так! Шевелитесь сами. Вы что, собрание не можете без меня открыть? Хорошо же вы справляетесь с делами, ничего не скажешь… Нам повысили плату за воду. Владей я пером, я написал бы об этом статью для редактора. А вы тоже… хороши. Вон в каком состоянии лестница. Следовало бы заявить об этом в магистрат, — по такой лестнице и ходить-то опасно. Власти заставят вашего хозяина исполнять свои обязанности. Деньги берет, а как чинить лестницу — его нет. Все делается только из-под палки… — уходя, ворчал старик.
— Поливаете?
— Поливаю, поливаю.
— Да, влага нужна. Дождичка давно не было.
— Вот-вот… Земля совсем пересохла.
И полицейский зачерпнул из бочки лейкой воду; солнечные лучи, преломившись в полукружии водяных брызг, образовали радужный веер.
— А вы? Что это вы сооружаете? — спросил он соседа.
Портной Мецл стоял над грудой досок, сосредоточенно делая замеры и чертя плотничьим карандашом.
— А… хочу построить беседку, — ответил он, — навес для ребятишек. Через месяц у дочки свадьба. Ей всегда хотелось беседку, ну вот тебе беседка, куда денешься. Сами понимаете.
— Да ну? — слащавым голосом воскликнул полицейский, — барышня выходит замуж? Стало быть, у вас радость?
— И радость, и хлопоты, — ответил портной с выражением отеческой озабоченности на лице.
«Беседку… — ворчал себе под нос полицейский, — я тоже намеревался построить беседку, да вот теперь не смогу! Этот портняжка еще вообразит, будто я обезъянничаю. Дочь, говорит, замуж выходит. А о том, что в австро-венгерские времена она спала с офицерами, об этом он помалкивает. А старшая родила ребенка без мужа… Нам все известно, пан портной… Нечего нам пыль в глаза пускать! Беседка! Надо будет его зятя поставить в известность, как хорошо пан Мецл следил за своими дочерьми… Не вам фигурять перед нами!»
После этого полицейский отправился в подвал за инструментом, поскольку намеревался в тот день цементировать дворик.
По пути он встретил жену трафиканта с кринкой молока.
— Пани, — сказал он, таинственно ей подмигивая, — не могли бы вы исполнить одно мое пожелание?
— А что вы хотите?
— Да так, пустяки… пойдите в сад и крикните: «Ротмистр шестого артиллерийского полка!»… Только и всего.
— А зачем мне кричать «Ротмистр шестого артиллерийского полка!»? Не понимаю…
— Я вам объясню. Это такая шутка.
— Шутка… — удивилась трафикантша, — но я стесняюсь. Я не смогу, пан домовладелец, я по натуре застенчивая.
— Да ведь тут нет ничего такого… Ну, крикните хотя бы «Мадьярский поручик!». Увидите, что скажет на это Мецл.
— Я, пан домовладелец, не могу никому ничего кричать, потому что муж мне этого не разрешает.
— А я вам разрешаю. Как хозяин дома.
— Хоть вы и хозяин дома, но склонять меня к незаконным действиям вы не вправе.
— Хорошо же, милочка… — злобно проворчал полицейский, — я не скажу больше ни слова… Между прочим, мне доподлинно известно, что это вы заляпали лестницу краской…
— Он мне сказал, — сообщила пани Сырова мужу, — что золу можно ссыпать прямо во дворе. Сказал, что все равно еще кругом беспорядок, и что золу он уберет потом сам. Я возразила, мол, мне не трудно донести ящик с золой до телеги мусорщика. Но он на это сказал: «Ни в коем случае, пани Сырова, вы слабенькая, вам надо беречься. Зачем надрываться с этой золой?»
— По всему видно, что наш хозяин человек предупредительный. Это похвально, — отозвался чиновник.
— Но он уже не говорит мне «милостивая пани», а просто «пани Сырова». Пани Сырова, скал он, вы такая слабенькая, вам надо беречься.
— Он уже не говорит тебе «милостивая пани»? Странно. Гм… Не высказывалась ли ты о нем как-нибудь?
— Я? Упаси Бог! Наоборот… Тут мне как-то трафикантша стала рассказывать, будто полицейский не продвигается по службе, потому что у него ревнивая жена… А я ей на это…
— Постой! — прервал чиновник жену. — Что ты сказала? Будто он не продвигается по службе потому, что у него ревнивая жена? Что за чепуху ты несешь?! Продвижение по службе может быть приостановлено лишь вследствие дисциплинарных взысканий, а дисциплинарные взыскания налагаются в случае различных нарушений, как-то: недобросовестное исполнение служебных обязанностей, вопиющая непочтительность по отношению к вышестоящим и тому подобное. Разумеется, учитывается также, какова личная жизнь человека, находящегося на государственной службе. Чиновник, ну, вот как я, должен вести себя прилично и быть во всех отношениях примером для сограждан. Что же касается ревности, об этом мне ничего неизвестно… Впрочем, вышестоящие лица, безусловно, наказывали бы за такую ревность, которая приводит к нарушению общественного спокойствия. Но ты, я вижу, черезчур болтлива. К чему эти разговоры о том, ревнива хозяйка или нет?
— Но ведь я ничего и не сказала, — оправдывалась супруга, — это трафикантша… Я ей сказала так: «Пани Крейзова, я ничего не знаю, в чужие дела не вмешиваюсь». А она мне, что она тоже не вмешивается, что она это просто слышала…
Чиновник промолчал и принялся рассматривать свою коллекцию марок. Жена убрала посуду и поставила воду для кофе.
— А знаешь ли ты о том, — сказала она спустя некоторое время, — что их парень появился на свет, когда они еще не были женаты?
— Кто тебе это сказал? — спросил чиновник с явным неудовольствием.
— Она сама мне сказала… Мальчонке было уже пять лет, когда они поженились.
— Ну если она сказала это тебе сама, тогда все в порядке, — с облегчением произнес чиновник. — А теперь помолчи и займись кофе. У всех свои трудности.
Полицейский долго раздумывал о беседке соседа и, наконец, решил соорудить для сада стол и скамейку.
«Хоть это не Бог весть что, а все-таки… Пусть портной увидит, чем я обзавелся. В конце концов, что такое беседка? Блажь да и только. А на скамейке мы будем сидеть — я, жена и все жильцы, беседовать будем. Пусть люди видят, что я с жильцами разговариваю. Когда в доме царит согласие, никакие беседки не нужны…»
Как решил, так и сделал. Он сколотил из старых ящиков стол и скамью, поставил их в саду и в гордом ожидании глянул через забор, — что-то скажет на все это сосед? Но тут он увидал нечто такое, от чего у него перехватило дыхание.
Откинувшись на спинку кресла-качалки и не замечая ничего вокруг, самозабвенно качалась дочь портного Мецля. Было видно, что кресло-качалку она лелеяла в своих мечтах как символ мещанского благополучия и принадлежности к высшим сословиям. И когда портной задался целью выстроить себе виллу, то первое, о чем было решено на семейных советах, это обзавестись креслом-качалкой, каковое долженствует свидетельствовать об их принадлежности к высшему кругу.
Полицейский остолбенел, кровь бросилась ему в голову.
— Кресло-качалка — прошептал он, ошарашенный, — и что это вы опять такое придумали в пику мне?! Ведь это же издевательство! Тоже мне, аристократы! Ах ты, жалкий портняжка! Вы воображаете, будто я не могу позволить себе кресло-качалку? Кресло-качалка… Подумаешь! Будто мы вас не знаем… Но я не дозволю вам делать мне назло… Терпеть не могу, когда передо мной задирают нос… ужо расквитаюсь с тобой…
Однако, на лице своем он изобразил радушную улыбку и крикнул через забор голосом, в котором слышалась добрососедская приязнь:
— Качаетесь, барышня, качаетесь?
— Качаюсь, — ответствовала барышня блаженным голосом.
— Что ж, качайтесь, качайтесь, — отеческим тоном продолжал полицейский. — Приятно качаться, свежим воздухом подышать… Качайтесь себе на здоровье. Молодым барышням пристало качаться.
И тут в саду появилась жена полицейского с завтраком для мужа. — Глянь-ка, Анастазия, — вне себя прошептал полицейский. — Они обзавелись креслом-качалкой.
Жена поглядела в соседский сад, всплеснула руками и прошипела: — Кресло-качалка? Ну, погоди же!
И она помчалась к лавочнице.
Теплые сумерки обволокли городскую окраину. Воздух напоен сладким ароматом цветущих деревьев и влажной травы. Муниципальный фонарщик с длинным шестом в руке переходил от одного фонаря к другому и зажигал газовые горелки. За окнами опускались шторы. На улицах звенели радостные ребячьи голоса и раздавался женский смех. Из подвальных квартир доносились хрюкающие звуки граммофонов. Юноша с мандолиной собрал вокруг себя ватагу подростков. Над еврейским кладбищем вынырнула огромная луна, кровавая и трагическая. Из труб к звездному небу восходил сизый дым. Где-то в полях мужской голос выводил: «У зеленой ели рядышком сели, рядышком сели, но никак, никак, никак ладить не хотели»… Пронзительно стрекотали цикады, и, словно заводская сирена, завыла в леске у кирпичного завода ночная птица.
Полицейский обходил своих жильцов и приглашал: — После ужина приходите посидеть в саду!
Трафикант, закончив ужин, прицепил свою деревянную ногу и вышел с женой в сад.
Затем появился чиновник с пани Сыровой.
Наконец, к ним присоединился пан учитель Шолтыс с супругой.
— Вот мы и все вместе, — умилялся полицейский, — сядем рядком да поговорим ладком, как одна семья. Я вроде как ваш отец, а вы — мои детки, у меня на попечении. Мне это по сердцу. Бывает, жильцы бранятся с хозяином, что цыгане. Это скверно. Уступать друг другу — вот как надо. А если между вами какое недоразумение случится, обратитесь ко мне, я все улажу. Прямо ко мне и я вам тоже все напрямую. Заглазные пересуды я не люблю. От пересудов одни неурядицы.
— Какой чудесный вечер, — мечтательно вздохнула жена полицейского.
— Чудесный вечер, — подтвердила трафикантка.
— Да, вот мы и дождались прекрасной погоды, — томно произнес чиновник.
— А над нами опрокинулся небосвод, — сказал учитель Шолтыс скорбным голосом. — И око Божье взирает на нас… Прямо голова кругом идет, когда смотришь в головокружительные бездны небесные…
Все умолкли.
Пан учитель продолжал: — Когда подумаешь, что лучу света для того, чтобы преодолеть расстояние от созвездия Сириуса до нас, нужны сотни тысяч лет, трепет охватывает от сознания своей ничтожности.
Полицейский задумался. «Мне принадлежит земельный участок размером в сто семьдесят пять саженей. Значит ли это, что часть неба размером в сто семьдесят пять саженей над моими владениями тоже принадлежит мне?» Но он тут же отбросил эту мысль, рассудив, что от неба никакой пользы не будет.
— Вы сказали, пан учитель, — заговорил он, — что человека охватывает трепет от сознания своей ничтожности. Да… Но это как посмотреть. Кто-то ничтожен, а кто-то и нет. Я тоже был ничтожным.
Как вспомню о своих юных годах… Отец каменщик, детей полна горница. Меня отдали в ученье к резчику — никчемное ремесло, никакого от него проку. Я не мог найти работу и хватался за что попало. Работал на землечерпалке и нанимался в артели. Так и перебивался кое-как. Ну, а потом приспело время идти в армию. В армии я хорошо все схватывал, держал себя исправно, а потому и по службе продвигался. Отслужил без единого взыскания и без единой помарки в кондуите. Выдали мне бумагу, благодаря ей я и получил место в полиции.
— Звезда упала, — мечтательно прошептала жена полицейского.
— Надо загадать желание, — сказала пани Сырова.
— Это всего навсего примета, — назидательно произнес пан учитель, — а ведь по сути это гибель одного из отдаленных миров…
— Когда я еще только начинал в полиции, — продолжил свой рассказ полицейский, — мне хотелось отличиться, поймать убийцу. Знаете, молодые люди всегда усердствуют. И однажды произошел такой случай. Стою я на своем посту и смотрю в оба. Подбегает какой-то мужчина, перепуган до смерти. «У трех маленьких трубочистов», говорит, человека убили.
Со всех ног бегу следом за ним. Сами понимаете, это было как раз то, что мне надо. Влетаю в трактир. За столом сидит компания господ. Завидели меня и давай гоготать. — Где убитый? — спрашиваю. А они заливаются. Один, говорят, уже мертвецки пьян. Вижу, что меня разыграли. Но обижаться я не мог, потому как они меня накормили и напоили, да так, что я не мог…
Полицейский полез в карман жилета, вытащил окурок и закурил.
Выпустив клуб дыма, он вновь погрузился в воспоминания.
— Чего только не случалось во время дежурства. Раз как-то патрулирую я на Малой Стране, комиссариат прикрепил меня к этому району. Подходит ко мне пан Бем, он тогда арендовал винный ресторан «Под ключом». У меня, говорит, сидит человек, думаю, это Сладечек. Прошу вас, заберите его, я не хочу с ним связываться. Претензий к нему у меня нет, пусть только уберется из моего заведения…
В те времена Сладечек был знаменитым вором, его коньком была кража зимних пальто. Я говорю ресторатору: «Моментик». Он мне: «Только, пожалуйста, без эксцессов. Репутация моего заведения должна быть безупречной. Мои посетители сплошь уважаемые люди, чиновники из магистрата. Им трудно будет примириться с тем, что ко мне заходит Сладечек». «Я говорю: „Не извольте беспокоиться“».
Вхожу в зал. Хозяин наливает мне бокал вина. Я приглядываюсь и вроде как не гляжу. Разрази меня гром, если это не Сладечек! Я дождался, пока он вышел в коридор. Там я подошел к нему и говорю: «Вы Сладечек!»
«Какой Сладечек? Не знаю никакого Сладечека».
«Ладно. Пройдемте со мной».
Я надел на него наручники, потому как знал, на что Сладечек способен.
Дорогой он мне говорит: «Вы единственный, кто доставит меня в участок. До сих пор ни один фараон со Сладечеком не совладал…»
Пан комиссар, который его допрашивал, задал ему вопрос: «Признайся, Сладечек, сколько в своей жизни ты стибрил зимних пальто?» «Думаю, поболе трех тысяч», ответил Сладечек гордо. Он умер потом в Картезианской тюрьме от чахотки.
— Да… — вздохнул полицейский, — чего только не бывало в моей жизни. Да и в полиции поначалу было не сладко. Полегчало, когда начальство приметило, что физической силы мне не занимать. Тогда в полиции как раз организовывали спортивный клуб. Я вступил в него и получил множество призов на соревнованиях по тяжелой атлетике. Потом я это бросил. Понял: тут мне ничего не светит. Я состязаюсь, а другие за это получают похвалы и поощрения. Нет, голубчики, так дело не пойдет. Все тренировки, да тренировки… ну вас к лешему! Но кое-какая польза от этого все же была. Меня перевели на телеграф. А это, само собой, служба полегче и поспокойнее, чем ловить воров да разгонять демонстрантов.
Я всегда стремился к тому, чтобы не топтаться на месте, а как-то продвигаться. Говорят, фараон… Да, фараон. А вот пусть теперь поглядят, чего я достиг. Я и с господами могу разговаривать на равных. Потому как я — домовладелец.
Он поднялся и, широко расставив ноги, окинул своих жильцов начальственным взглядом. Он прикидывал, что бы ему еще такое сказать, дабы утвердить свой престиж.
Потом он произнес: — Было время, когда я мог за один присест выпить двадцать пять кружек пива.
— Да ну? — поразился трафикант, — двадцать пять кружек! Вот это да!
— Теперь, конечно, уже не то… Нужна экономия, приходится отказывать себе….
— А-а-а, — зевнул чиновник. — В сон клонит. Подошло мое время.
— Поговорили, теперь пора и на боковую, — сказала пани Сырова.
Собеседники разошлись. Остались лишь трафикант и полицейский.
— Пан домовладелец, — вкрадчиво произнес трафикант, — не зайдете ли к нам? Перекинемся в картишки… Жена заварит чаю с ромом…
Полицейский с минуту колебался. Затем сказал: — Я бы перекинулся. Да вот только давненько не держал в руках карты. Не знаю, получится ли.
— Ну что вы! — с жаром принялся уговаривать его трафикант, — как-никак старый вояка. В очко по шестачку…
— Так и быть, — решился полицейский. — Схожу за зятем и приведу его тоже. Сыграем. Отчего не сыграть?
Полицейский отправился за худосочным шурином, который как раз собирался ложиться спать. Полицейский приказным тоном потребовал, чтобы тот одевался и шел играть в карты. Худосочный в глубине души возмутился, он не был любителем картежных игр и боялся проиграть. Он взглядом попросил жену о помощи.
Но жена сказала: — Ступай, Алоиз… с ним надо по-хорошему. Авось, смилуется и заплатит тебе то, что удержал при расчете.
Вздыхая и проклиная в душе все на свете, шурин поплелся вслед за полицейским. По дороге они встретили лавочника, который запирал ворота.
— А вот, — сказал полицейский, — и четвертый… Пан Мейстршик. Вы оставляете все дела и идете скинуться в картишки. Будем играть всего-то по шестачку. Это все равно, что играть на интерес…
Лавочник подумал: — Видали таких? Ни с того, ни с сего — иди играть в карты. Будто у меня других дел нет. Ведь я обещал жене починить сегодня полочку. Когда я теперь это сделаю? Да провались ты пропадом, фараон — медный лоб!
Но потом он вспомнил, что когда-то полицейский на него составил протокол о том, что он продавал товар в воскресенье с заднего входа. Лавочник почесал затылок и сказал про себя: «Нельзя ему перечить. Иначе эта дрянь станет на мне ездить. Вспомнит о том случае и начнет меня штрафовать. Сейчас фараонам дали такое право».
Вслух он сказал — Ну что ж… Только сбегаю за трубкой и мигом обратно.
Пани трафикантша стояла у плиты и мрачно взирала на гостей, которые курили трубки и смачно сплевывали на пол. «Уборки-то будет, Боже мой!» роптала она про себя. «Спать охота, глаза так и слипаются, едва на ногах держусь. И чего только этот мой выдумал? И ведь они ни за что не уберутся отсюда, хоть ты лопни».
Полицейский был в приподнятом настроении, поскольку выигрывал. Он тасовал и сдавал карты, проявляя сноровку завзятого игрока. Когда он крыл, то так прихлопывал их кулаком на столе, что весь дом сотрясался. А когда он вскричал: «Мне снимать!», то Алина отозвалась на дворе яростным лаем, решив, что в доме началась потасовка.
Когда забрезжило туманное утро, полицейский отправился домой с выигранными шестьюдесятью кронами в кармане.
— Ты что-нибудь выиграл? — спросил он у шурина.
Худосочный мужик меланхолически зашмыгал носом.
— Какое там, — ответил он, икнув, — оставил больше двадцати крон. Проклятая житуха…
— Потому что ты вислоухий осел, — накинулся на него полицейский, — разве можно тебе давать деньги! Оттого я тогда и заплатил тебе меньше, потому как знаю, что у тебя в руках ничего не удержится. И никаких денег в долг на мастерскую ты от меня не дождешься. А не то плакали мои денежки.
Он повернулся и зашагал домой.
Перед глазами у него мелькала дама, размахивающая двумя мечами. Амурчик на десятке червей пронзал стрелой сердце, пригвождая его к колу, увенчанному листьями. Из шляпы какого-то юнца, держащего в руке дымящуюся трубку, вырастала семерка пик. Зеленый валет играл на флейте. Трефовый туз с голубыми ушами держал в когтях два щита и широко разевал пасть. Полицейский провел рукой по лбу, чтобы отогнать видение бубнового короля с отвисающими вниз усами, которое постоянно возникало в его распаленном мозгу, поскольку бубны были его счастливой мастью.
Сердце у него сладко стучало, и он говорил себе:
«Вот как я обштопал этого трафиканта. Выиграл шестьдесят крон. Целых шестьдесят крон… На эти деньги можно купить рубаху.
Шестьдесят крон — это десять кило сахару.
За шестьдесят крон я получу почти два кило кофе.
За шестьдесят крон можно поставить на сапоги новые подметки.
Если куст смородины стоит шесть крон, то стало быть, мы заимеем десять смородиновых кустов.
На шестьдесят крон можно прожить два дня.
Шестьдесят крон — это шесть пар голубей.
За шестьдесят крон я припасу курева на два месяца.
Скажут: шестьдесят крон — это все равно что ничего, — но ведь за шестьдесят крон можно арендовать десятину земли и посадить на ней картошку. И вот вам запас на всю зиму.
Я могу истратить шестьдесят крон трафиканта, и мне не придется истратить шестьдесят собственных крон. Вот это экономия! Вот это выгода! Очень хорошо! Очень хорошо!
Денежки ко мне плывут, хозяином своим почитают.
Очень хорошо!»
Трафикантша сетовала: «Вам, мужикам, все нипочем. Заявились целой оравой, и вон какой свинарник устроили! На меня вам наплевать. В другой раз вытолкаю вас взашей»…
— Цыц! — одернул жену трафикант, — с твоей стороны так говорить несерьезно. Это я исключительно ради общего согласия. Как-никак он домовладелец и полицейский. Я сам не большой любитель карт. По мне так лучше выспаться. Но ведь ты же сама отлично знаешь, что он смотрит на нас косо, потому что наш пай на строительство всего семь тысяч крон. Я хотел его угостить, чтобы он больше не говорил о нас, будто мы шушера какая-то. Нам следует держать себя смирно, а не то он нас выгонит.
— Он все равно нас выгонит, — бормотала трафикантша, засыпая, — я это точно знаю… Он нарочно сказал во всеуслышание, что мы первыми вылетим отсюда, как только истечет срок найма… Зря я заваривала чай с ромом… В год мы платим за квартиру всего полторы тысячи, так что мы у него не в чести. И кроликов он не позволит нам разводить, хотя это оговорено в контракте.
— Молчи, жена, спи! Что нам кролики… Главное — согласие… Нам надо быть тише воды… О кроликах даже и не заикайся, поняла? Мы люди маленькие и не можем прекословить…
— Черт знает что, — роптал чиновник, ворочаясь с боку на бок — уже два пробило, а он знай свое: «Козырные, взятки!» — куда это годится? Я уже второй порошок принял, а все никак не уснуть из-за их гвалта…. И такое творится в доме полицейского? Полиция существует для того, чтобы подавать пример и наказывать тех, кто нарушает порядок, а отнюдь не для того, чтобы самой учинять дебоши. По ночам все должны спать, не спят только те, кому это положено. Это трафикант подбил полицейского. Я слышал, что трафиканты люди испорченные… Бух! Опять дубасит по столу и гогочет так, что стекла дрожат. Разве так можно? Прямо голова кругом идет от этого безобразия…
Чиновник встал и пошел выпить воды.
— Играет с трафикантом в карты, — бормотала жена, — а ведь сам говорил, что это шушера, которую нужно выставить из дому… дескать, чудно, когда трафикант живет рядом с чиновником и учителем. А теперь с ним в одной компании. Вчера встречает меня и говорит: «Мне не нравится, когда жильцы ходят друг к другу в гости. Каждый жилец должен находиться в своей квартире и не обращать внимания на других. Встретите трафикантшу, говорит, поздоровайтесь и все. Никаких разговоров с ней не заводите, тем более, что вам это не к лицу. Говорильни в доме я не потерплю. Эдак жильцы стакнутся и начнут оговаривать хозяина. Я, говорит, все вижу, все примечаю. Трафикантша уже давно у меня на примете, потому как знаю, что она разносит сплетни…»
— Молчи, жена, спи! — остановил ее Сыровы, — ты же знаешь, чего нам стоило найти эту квартиру. Не веди никаких разговоров, иначе худо будет… Сейчас право на стороне хозяина дома. Нам остается только терпеливо все сносить. Ни с кем не разговаривай и не общайся. Да, положение наше не из легких…
— Мы ухлопали на него двадцать тысяч и не можем шага ступить. Двадцать тысяч, а ему все мало. Он не имеет права запрещать мне разговаривать с кем бы то ни было… двадцать тысяч…
— Двадцать тысяч, — бурчал чиновник, — ладно, ладно, но об этом ни слова… Полицейский прав. Нечего с другими разговаривать, ни к чему хорошему это не приведет… спи. Наверху уже утихомирились.
Сегодня окраина поднимается чуть позже обычного. Если заглянуть в окна, то можно увидеть обнаженных до пояса мужчин, стоящих над умывальниками, и женщин, снующих по комнатам в одном белье. Из подвальных жилищ доносится агуканье, хныканье младенцев и сердитые голоса. Из окна высовывается плешивая голова, раздается окрик: — Маня! Ма-а-ня! Сейчас же вылезай из лужи! Не то возьму ремень!
Две тетки стоят на углу и точат лясы: …Так вот, в тесто я положила два яичка… два яичка… дала ей полную тарелку лепешек… а она: «Мама, я хочу еще преснушек…!» Ишь ты какая, тебе только успевай подавать… ха-ха… съела пять, а ей все мало…. Гляжу на нее — золотко ты мое! Благослави тебя Господь… По мне так лучше пусть ест много, чем совсем не ест…
— Вот, вот, — соглашается другая. — Наша такая же, а все худющая…
Чиновник потянулся, сладко зевнул, вскочил с кровати и поплелся на кухню. Ему было весело при мысли, что нынче воскресенье и что день обещает быть погожим. Он попытался было запеть оперную арию, но голос у него сорвался, в горле забулькало…
— Ты под ногами у меня не путайся, — сказала жена, — у меня уйма работы. Одевайся и ступай на прогулку. И поживее!
— Мария, — отозвался чиновник, — ты со мной сурова. Ну да будь по-твоему. Пойду немного пройдусь и куплю газету. Так и быть. После обеда почитаем, что в мире нового.
Мурлыча себе под нос и насвистывая, он надел выходной костюм и вышел из дому.
Пани Сырова как раз решала вопрос, приготовить ли ей на второе шницель с гарниром или натуральный бифштекс, когда в кухню вошел ее отец.
Он остановился в дверях, точно странник, со шляпой в руке.
— Доброе утро, папа, — поздоровалась с ним дочь, — ты что же не проходишь?
Старик тяжко вздохнул.
— А ты не прогонишь меня от своего порога? — спросил он глухим голосом.
— С чего бы это я стала тебя прогонять? — удивилась дочь.
— С чего, спрашиваешь? — патетически воскликнул тесть, трагическим жестом простирая руки, словно король на оперной сцене. — С чего? Да с того, что я, оказывается, человек никудышный и не заслуживаю жалости. Я больше не нужен… Все ждут, когда я умру.
«Так вот, в чем дело…» — подумала пани Сырова, сохраняя спокойствие.
Старик приблизился к дочери и таинственно зашептал: — Она выгнала меня из дому… Убирайся, говорит, видеть тебя не желаю… осточертел…
— Это почему же?
— Дело было так… — сказал старик, тяжело опускаясь на стул. — Прислуга от нас ушла. Мол, замуж выходит… А я сказал: «замуж захотела, эка невидаль. Служанок сколько угодно. Говорю: пойду в бюро по найму и приведу девчонку». А она говорит: «Ты в этом не разбираешься, я сама схожу за прислугой». Ну и иди, раз ты в этом больше разбираешься. Она привела Качену. Та мне не понравилась, что это за прислуга, прическа каланчой! «У меня такое предчувствие, говорю я матери, что толку от этой девчонки не будет». «Убирайся! — кричит, — не мужское это дело». Ну что ж… В субботу Качена растапливает плиту. Я присматриваюсь. «Кати, — говорю, — разве так растапливают? Кто вас научил так растапливать?» И стал ее учить. «Сперва надо положить бумаги и щепок, а когда разгорится, подбросить полный совок угля. Вот, как надо растапливать. А так, как делаете вы, никуда не годится». А она мне на это: «Будь у меня такой муж, как они, так я бы его кипятком ошпарила». Я так и обомлел от ее дерзости и сказал обо всем матери. А она говорит: «И поделом тебе, мужчине на кухне делать нечего». Вот она какая! Собственного мужа унижает перед служанкой…
— Оставайтесь у нас обедать, папа, — сказала дочь.
— Обедать? Ни в коем случае… Я ни в чьей жалости не нуждаюсь. Какой еще обед для меня?! Дай мне немного теплого супу да кусочек черствого хлеба, чтобы подкрепиться… Потом я встану и пойду, куда глаза глядят… Уж раз меня близкие выгоняют, пойду искать кров у чужих людей. И где-нибудь испущу свой последний вздох, и никто об этом не узнает… Вот так, зажился я… Даже родным в тягость…
Однако, за обедом тесть забыл о своих горестях и о том, что дни его сочтены и что суждено ему умереть у чужих людей. Он подкрепился и повеселел. После обеда ему захотелось поболтать. Отрывочные воспоминания всплывали в его сознании, он хмурил брови и с грозным выражением лица принялся разглагольствовать.
— Ты знала Шолара? Нет, ты его не знала, тогда ты была еще маленькая и ходила в школу домоводства… Этот Шолар держал речь… а я направился с депутацией к окружному гетману… «Скажите, — говорю, — пан начальник, по какому праву, спрашиваю я его, вы руководствуетесь законами „власти сильной руки“?» Он опешил и говорит: «Вы что, разбираетесь в законах?» — «Да, хоть я и не юрист, а все эти штучки знаю…» Потом у нас было собрание, и я сказал: «Собрание-то я открываю, но от председательства увольте… выберите, кого угодно другого, только не меня… Среди нас находится человек, чье имя я назову при всех, если он не сделает это сам… Я назову его подхалимом, если он не представится, а ежели представится, то воздержусь». — Председатель говорит: «но вы уже назвали его так, пусть встанет тот, к кому это относится…» Шолар покраснел как рак и ушел с собрания, и каждому стало ясно, что я назвал его так за дело… Да!.. Меня все знали, потому что я никому не давал спуску… А у вас, я вижу, лестница так и не починена, но ведь это опасно для жизни, я это предам гласности, если дело не сдвинется с места… Ну и разгильдяи же вы…
— Папа, возьми еще кусочек мяса, — прервала его пани Сырова.
— Не могу, доченька, не могу, ты не представляешь, как я слаб… Сегодня ночью мне приснилось, будто я в каком-то большом городе, вроде как в Кельне… но это был не Кельн, и там была большая казарма, как в Младой Болеславе… и я загружал ФУРУ, сплошь шнурки для ботинок, одни шнурки, конца этому не было, а я очень торопился… И нет никого, кто бы мне растолковал, что значат эти шнурки для ботинок?.. Большую тяжесть чувствовал я в груди. Мать заказала для меня пояс на кошачьем меху… Доказано, что кошачий мех вытягивает все немочи… Ну, мне пора. Мама дома одна… так что ей от вас передать?.. Вы давно у нас не были, так негоже. Ну, прощай, да поскорее к нам приходите!
Когда зной немного спал, супруги отправились на прогулку. Они шли по селению, тянущемуся вдоль извилистой долины. На деревянном мостике, перекинутом через ручей, стоял шарманщик, надвинув на глаза козырек от солнца, и автоматически крутил ручку своего инструмента. На брёвнах, сняв пиджаки, сидело несколько стариков. Из ресторанчиков под открытым небом доносился глухой стук сбиваемых кеглей.
Супруги вознамерились было свернуть в поле, но тут путь им преградила процессия, двигавшаяся под бренчанье оркестра. Во главе процессии вышагивал мужчина, облаченный в платье барского надсмотрщика; у него были накладные усы, и он устрашающе вращал глазами. Вслед за ним ехало верхом несколько мужчин и пышнотелых женщин в национальных костюмах, лошадиные гривы были заплетены в косички и украшены лентами.
Садовые рестораны были заполнены горожанами, которых привело сюда, под разноцветные фонарики, желание приятно провести воскресный день. Целыми семьями расположились они под раскидистыми каштанами, мужчины мусолили сигареты и потягивали пиво, женщины крошили в кофе рогалики. Дети отхлебывали красный и желтый лимонад. Распелёнутые младенцы в колясках блаженно сосали большой палец ноги. Это был благословенный воскресный день пражского маленького человека.
На полях волновались уже поднявшиеся хлеба. Над цветущим клеверным полем порхали флегматичные бабочки-белянки… На компостной куче вымахали огромные дикие маки. Резко пахло свекольными котлетами.
Супруги молча шли по меже, отмахиваясь от назойливых мух, которых привлекал запах пота.
И тут жена сказала: — Не знаю, в чем дело, но по-моему пани хозяйка что-то имеет против меня. Недавно я с ней поздоровалась, а она мне не ответила.
— Чиновника это ошеломило: — О, Господи! Ты ее чем-то обидела?
— Ума не приложу, — вслух размышляла жена, — разве что…
— Ну, ну? — настоятельно побуждал ее муж.
— Недавно, кажется, это было в среду, мне никак было не открыть окно. Она проходила мимо, и я ей крикнула: «Пани хозяйка, будьте так любезны, помогите мне открыть окно!» Но она дернула головой, поджала губы и пошла прочь. Не могла же она на это обидеться?
— На что же здесь обижаться? Тут ничего такого нет. Вероятно, это просто недоразумение. Но я тебя прошу — будь осторожна… Никакого неудовольствия. Мы маленькие люди, мы находимся в зависимости от домовладельцев и должны исполнять их волю. Только по-хорошему, спокойно. К хозяйке ты должна относиться почтительно. Мы не можем себе позволить выказывать гордость, ведь мое жалование слишком мизерно…
— Это верно, но ведь не говорить же мне ей «целую руку»?
— Конечно, нет. Терпеть не могу такого пресмыкания. Я хочу быть равным среди равных. Ты жена чиновника, никто не смеет тебя обижать.
На улице сгущаются сумерки, под зажженным фонарем на углу стоит группа подростков, обрывки их разговора доносятся до ушей чиновника, высунувшегося из окна.
— …говорит — знать ничего не знаю, тащи допуск, иначе и разговаривать не о чем.
— …его поставили правым полусредним, а он не потянул…
— …все без толку… но гоняли что надо…
— …что тут сделаешь, когда тебя все время опекают…
— …а ты мяч не держи, бей сразу…
— Мне противно смотреть на эту вашу мазню, — сказал горбатый подросток и презрительно цыркнул сквозь зубы слюной.
— Тебе хорошо говорить, — возразил ему долговязый юнец, — но если хочешь знать, такой мяч вообще не возьмешь.
— Гляньте, Бланка идет…
Через улицу перебегала девушка с высокой грудью.
— Иди к нам, мадам, дай полюбоваться! — крикнул горбун.
— Ишь какой, — сказала девушка, презрительно щуря глаза, — отвяжись от меня, понял?
— Пожалуйста, пожалуйста, — иронически раскланялся горбун, — передай от меня привет своим дражайшим предкам…
Девушка что-то ответила, но что — расслышать уже было невозможно. Горбун бросил ей вслед непристойное ругательство.
«Ну и народец, — ужасался в душе чиновник, — мне даже непонятно, о чем они говорят. Какое счастье, что мы живем в доме полицейского. Для таких убить человека ничего не стоит. Теперь вон сдвинули головы, наверняка сговариваются, как кого ограбить. Надо будет обратить на них внимание полицейского. Посадить бы их всех — и дело с концом».
Уже отходя от окна, он услышал детский возглас:
— Пан Фара, папа сказал, чтобы вы дали ему почитать детективные книжки.
— Передай папе, — прохрипел в ответ мужской голос, — что он многого хочет, пусть сперва вернет, которую у меня брал.
Чиновник захлопнул окно и пошел спать.
Тем временем к дому полицейского, взбираясь по ступеням, крались какие-то фигуры. Учитель Шолтыс стоял перед дверью своей квартиры и шепотом приветствовал входивших словами: «Господь Бог с вами!».
Тусклый свет лампы освещал их лица. Это были пожилые мужчины в черных долгополых пальто и пожилые женщины в невообразимо старомодных салопах.
Часы на здании школы пробили одиннадцать, когда откуда-то с первого этажа донесся странный сдавленный голос. Казалось, кто-то стонет, в отчаяньи моля о помощи.
Чиновник приподнялся на постели и широко раскрытыми от ужаса глазами вперился в темноту.
— Слышишь? — в страхе прошептал он.
Жена стряхнула с себя дремоту. — Что случилось? — сонно спросила она.
— Там… там… — заикаясь, произнес чиновник, — кого-то душат…
— Погоди… — сказала чиновнику жена, положив руку ему на плечо. Оба стали напряженно вслушиваться.
Через некоторое время снова раздались жалобные стоны, казалось, они исторгаются из горла женщины, испытывающей нечеловеческие страдания. Затем стали различимы отдельные слова.
— …оборачиваюсь, вижу церковь, — стенал голос, — оборачиваюсь, вижу людей… Но тот, кто взывал, услышан не был… И поднялась великая смута, нельзя было отличить грешника от праведника… многие подступались, но тут же были повержены… Господь обрушил свой гнев на вавилонян, посеявших семя злобы… А-а-а, он уже идет, я чувствую — он идет… Добро пожаловать к нам, брат, молви слово спасительное!
— Кто это еще идет? — прошептал чиновник, дрожа всем телом — Что за шум? Боже правый, да что же это такое? Поди, взгляни, что там происходит!
— А, я уже знаю, — спокойно произнесла жена, — это спириты собрались у Шолтысов. У них там столик, который вращается, и они вызывают духов. Пани Шолтысова и меня приглашала, но я сказала, что этим не увлекаюсь.
— Да разве это допустимо — вызывать духов посреди ночи? — с неудовольствием воскликнул чиновник. У него отлегло от сердца, и он принялся негодовать. — Мы вложили в эту квартиру свои кровные сбережения, а не можем даже спокойно выспаться. Вызывайте своих духов до десяти вечера! После десяти в доме должна быть тишина, никаких сборищ — это запрещено! Я этого так не оставлю. Пусть объясняются с нашим хозяином…
— Брось, — успокаивала его жена, — ведь в общем-то пан Шолтыс неплохой человек, такой вежливый, услужливый. Бывают жильцы и похуже. В старом доме у нас каждую ночь внизу устраивали драки, в пивной. Пьяницы поломали на лестнице перила… Везде что-нибудь да есть, нужно быть терпимее. У всякого барона своя фантазия. Кто-то увлекается духами, а ты иностранные марки коллекционируешь…
— Филателия никому не мешает, — возразил чиновник, — это занятие тихое. Но гвалт ни в одном приличном доме не потерпят. К тому же, должен тебе сказать, столоверчение — занятие противозаконное…
— Ладно, спи, — прервала его жена.
— Легко сказать — спи, — ворчал чиновник, — заснешь тут, как же?! До смерти напугали!
Было веселое утро, полицейский уже стоял в саду и смотрел на дружные всходы люцерны, которую он посеял на пологом откосе, отделявшем овощные гряды от цветника. Во двор вышла с ящичком пани Сырова и высыпала грудку золы.
— Вы уже встали? — приветливо воскликнул, обращаясь к квартирантке, полицейский, а про себя подумал: «Я хоть и не гляжу, да вижу. Мне и глядеть-то незачем. Стало быть, ты высыпаешь золу прямо на моем дворе?!»
Вслух он продолжал: — Я смотрю, люцерна что-то жидковата.
Пани Сырова сказала: — Долго ли еще постоят хорошие деньки?
— Думаю, постоят, — ответил полицейский. — Луна-то все прибывает. — Он и сам, расплываясь в улыбке, был похож на луну. Но в глубине души испытывал неудовольствие, не только от того, что у него на дворе ссыпают золу, но и от того, что что-то заставляет его улыбаться жилице. Он измерил пани Сырову косым взглядом и сказал себе: «Да, кто меня не знает, тот может подумать… Но лучше пусть не думает, не то это выйдет ему боком. О, я умею кусаться! По-твоему золу должен за тобой убирать я? Я тебе кто — работник или твой хозяин? Отвечай!»
— А как мы спали? — слащаво осведомился он.
— Плохо — ответила пани Сырова, — мы провели бурную ночь.
Полицейский поднял голову: — Как это бурную? — с подозрением спросил он. — Разве может быть в моем доме по ночам тарарам? Кто же это галдел? Небось, опять трафикант созвал свою компанию и до ночи дулся в карты. Я эту лавочку прикрою. Я ему покажу. Внес семь тысяч на строительство, платит тысячу двести за квартиру и воображает, будто имеет право галдеть. Мне он давно уже не по нутру. В будние дни ходит на деревянной ноге, а по воскресеньям и в праздники ему, видите ли, нужно нацепить на себя резиновую, пижон! Расфорсился! Плати он за квартиру побольше, тогда другое дело, — имей хоть десяток резиновых протезов… Придется мне, черт подери, наводить порядок!
— Да нет же, — прервала его пани Сырова, — у них было тихо. Гвалт стоял у Шолтысов. Мы даже спать не могли.
— Что вы говорите? — удивился домовладелец, — пан учитель… Вот-те раз! А еще образованный называется… Мне он казался таким тихим… В тихом омуте… Но я его вижу насквозь… Толкует мне о звездах, думает, я такой простак, что про звезды ничегошеньки не знаю… Ученость свою показывает. «Когда думаешь, что лучу света нужны сотни тысяч лет, чтобы преодолеть такое расстояние, то содрогаешься при мысли, как мы ничтожны…» Я отлично понимаю, на что ты намекаешь. Это ты ничтожный, а я-то не ничтожный. Пятнадцать тысяч на строительство, это тьфу по нынешним временам. Дай хотя бы двадцать тысяч, тогда и рассуждай себе о звездах сколько угодно! А образованностью мне в нос не тычь. Я ничего не кончал, но обо всем имею свое понятие.
Так говорил полицейский. Лицо его побагровело, и он все больше распалялся, испытывая потребность излить свое возмущение тем, что казалось ему оскорбительным. Он относился к довольно распространенной категории властных людей, которым доставляет наслаждение чувствовать себя уязвленным.
— Мы уже лежали в постели, — продолжала пани Сырова кротким голосом, — глаза слипаются… вдруг слышим страшный крик. Муж вскочил, спрашивает — что происходит?
— А что же было причиной такого шума? — дознавался полицейский.
— Они вызывали духов. Муж сказал: «Я ничего против спиритизма не имею, но я буду вынужден потребовать, чтобы при этом соблюдалась тишина. Я устаю и нуждаюсь в отдыхе». Разошлись они глубокой ночью. Мы потом долго не могли заснуть. И я сказала, что надо непременно сообщить об этом пану хозяину, чтобы он навел порядок.
— Будьте спокойны, я это сделаю, — ответил полицейский, — духов в своем доме я не потерплю. — Этого еще не хватало! В моем доме должны царить мир и порядок. Я не для духов строил жилище.
И полицейский, расставшись с пани Сыровой, решительно вошел в квартиру на первом этаже. Пан Шолтыс расположился за столом, погруженный в чтение. Его жена сидела за швейной машинкой и шила. Канарейка прыгала в клетке, норовя перекричать стрекот швейной машинки.
Полицейский пожелал обоим доброго утра.
— Благослави вас Господь! — глухим голосом ответил учитель. — С чем пожаловал к нам пан хозяин?
— Значит… — начал полицейский, поводя пальцем за воротничком, — значит так — на вас поступила большая жалоба, если можно так выразиться… — Он смутился и, вкрадчиво улыбаясь, принялся энергично потирать руки.
— Да что вы?! — удивился пан Шолтыс.
— Вот так! — продолжал полицейский, с трудом подыскивая слова. — Говорят, в доме стоял неописуемый гам. А я на это, мол, надо выяснить. Только по-хорошему, такое мое правило. Один другому уступает, — вот как надо!
— Не понимаю, о чем вы, — тихо произнес учитель.
— А тут и понимать нечего! — взорвался полицейский. — Дело не во мне. Это пани Сырова жалуется, что вы вызываете духов. Говорит, они с мужем спать из-за этого не могут. Я-то не больно прислушиваюсь к ее словам, знаю, с кем имею дело. Это люди, которые всех ставят ниже других и перед всеми пыжатся. Я уж давно присматриваюсь к их поведению, и терпение мое лопается. Но должен вам сказать — духов в доме я не потерплю. Вызывать духов — это нарушает домовый распорядок, потому как шума много.
— Но, пан хозяин… — печальным голосом возразил учитель, — в конце концов мне было бы понятно…
— Послушайте, — прервал его полицейский, — после десяти вечера всякие сборища запрещены. Так заведено во всем мире. Никаких духов больше не будет — все!
— Послушайте, пан хозяин, — жалобно произнес учитель, — но я не могу не общаться с духами…
— Бросьте, — грубо оборвал его полицейский, — какой от этого прок? По мне так этих духов хоть бы и вовсе не было!.
— Что верно, то верно, не все испытывают потребность в общении с Неведомым… Но ведь у человека есть и другие запросы, кроме удовлетворения плотских желаний. Впрочем, если даже подойти к этому с практической точки зрения, то… Дед Гинек, который явился нам во время сеанса, рекомендовал снять квартиру именно у вас. Я поступил так, исключительно следуя его совету. Ибо дед Гинек, когда был на этом свете, отличался редкостной рассудительностью, и я всегда с большой пользой для себя руководствовался его советами. Если бы не его подсказка, я бы подыскал другую квартиру…
— Ха-ха, подумаешь, облагодетельствовал меня этот ваш дед Гинек! — с ухмылкой отозвался полицейский. — Вы что же думаете, не нашлось бы других желающих снять у меня квартиру?! Как бы не так! От жильцов сейчас отбоя нет! Прямо-таки, без деда Гинека мне зарез! Вы мне дали пятнадцать тысяч на строительство и ежегодно платите три тысячи за квартиру. И я еще должен разрешать духам шастать по моему дому?! Этого еще не хватало! Так вот, предупреждаю, спиритизм — занятие противозаконное. У меня могут быть неприятности по службе, потому как полицейский обязан пресекать незаконные действия, и уж тем более не потрафлять нарушителям. Вот так-то, сударь! Словом, духов в своем доме я не потерплю! И — баста!
Пан учитель поднялся и ласково положил руку на плечо полицейскому.
— Пан хозяин, — сказал он, не повышая голоса, — вы выразились в том смысле, что мы мало платим за квартиру. По нашим доходам, однако, это деньги отнюдь не малые. И это требует от нас больших усилий, поверьте мне! Ну да ладно… С другой стороны, ни я, ни моя супруга не можем отказаться от общения с братьями. Ведь это единственное, что поднимает человека над суетной повседневностью и возносит в заоблачные выси. Мы не оплакиваем потерю своих близких, потому что знаем: они продолжают жить и разделяют с нами наши радости и горести…
— Все это прекрасно, — резко оборвал его полицейский, — но это не дозволяется, и это мое последнее слово!
— Я еще не все сказал, пан хозяин, — мягко произнес учитель, — вернемся к квартирной плате. Если вы разрешите нам наши сеансы, я, не колеблясь, прибавлю некую толику за квартиру.
Полицейский весь обратился в слух..
— Продолжайте, пан учитель, — любезно побудил он собеседника, — все, что будет в моих силах, я сделаю. Ведь вы знаете, я всегда иду жильцам навстречу. У кого есть ко мне подход, тот запросто договорится со мной.
— Я буду приплачивать вам пятьсот крон в год, — продолжал учитель.
— Пятьсот крон? Да вы что, смеетесь? Вы забыли, что речь идет о противозаконном деле?! Вот тысяча — это другой разговор.
— Восемьсот, — торговался учитель.
— Идет, — согласился полицейский, — знайте мою доброту. Не хочу прослыть человеком, который препятствует общению с дорогими усопшими. Никто не посмеет вам этого запретить, я за вас заступлюсь. Посмотрю я на того, кто вздумал бы вас ущемлять. Восемьсот — договорились. А с пани Сыровой я разберусь, нечего на других наговаривать…
И он ушел, удивленно покачивая головой.
«Кто бы подумал, — рассуждал он про себя, — что и от духов может быть польза. Да еще какая польза! Большая польза! Восемьсот… Очень хорошо. Уменьшается долг в банке…»
И полицейский прибавил шагу, чтобы поскорее сообщить эту новость жене.
В тот день у полицейского не было дежурства. Он управился с самой черной работой в саду и теперь в одних лишь грубых холщевых штанах, без френча, прохаживался по дорожкам, аккуратно посыпанным им синеватым шлаком.
Созревало знойное лето, стояли последние дни июня… Хозяин дома осматривал свое хозяйство и с удовлетворением отмечал: сад приумножит его достаток. Раскинув широкие листья, наливалось кольраби; дружно тянулись кверху мясистые стебли лука-порея; крупные кочаны капусты, сгрудившись, покоились в лоне листьев с фиолетовым отливом. Розовые и голубые фиалки источали пряный аромат, напоминавший запах французской пудры. Полицейский обходил грядки, порой наклонялся, чтобы вырвать сорняк, который высасывает из почвы питательные соки, предназначенные для культурных растений. Потом он уселся на скамейку и устремил мечтательный взгляд на красную крышу своего дома, где, раздувая зобы, сладко ворковали голуби. Сердце полицейского преисполнилось нежностью, и он сказал себе: «Этот дом с такой красивой красной крышей — мой, и голуби тоже мои. После двухнедельной отсидки на чердаке они уже здесь привыкли, теперь они не улетят, потому как твердо усвоили, что являются моей собственностью». Он позавидовал голубям, которые могут парить в воздухе и обозревать его владения с высоты. «Я видел свой дом со всех сторон, — думал полицейский, — но каков он сверху? Наверняка и сверху он красив, красивее других».
Он встал и направился во двор, где вереницей расположились клетки для кроликов и выгородки для домашней птицы. Завидев полицейского, кролики усаживались на задние лапки, а передними упирались в проволочную сетку, выпрашивая корм. Хозяин давал им кочерыжки и ликовал, глядя, как они соперничают из-за лакомства и с какой жадностью, забавно подергивая носишками, поедают кочерыжки. «Ешь, кормись, живность, — приговаривал полицейский, — жирей побыстрее, чтобы вскорости доставить мне удовольствие на противне. Вы и не представляете, как вы вкусны под сметанным соусом».
Повернувшись к курятникам, он проговорил: «А вас, курочки, я выпущу. Ищите себе червячков, но в сад не лазать, чтобы там не нашкодить. Грядки жильцов разгребать дозволено; жильцы не имеют права вас обижать. Но на участок соседа ни-ни, а коли заберетесь, будьте осторожны. Потому как сосед — злыдень, и вам может от него достаться. И усердно неситесь. Летом яичко стоит восемьдесят геллеров, а зимой за него дают целую крону. Крона да крона итого две кроны. Крона льнет к кроне. Глядь, вскоре уже целая кучка. Такая вот арифметика…»
— Цыц, Амина, лежать, — приказал он собаке, которая металась на цепи, вымаливая у хозяина хоть малую толику внимания. — Ну, ну, знаю, ты псинка хорошая, хорошая, сторожи как следует, чтобы плохие люди не нанесли ущерба имуществу хозяев… — Он погладил собаку, и та, ошалев от радости, плюхнулась на спину и засучила всеми четырьмя лапами.
— Ну а теперь я схожу в подвал за инструментами, — сказал полицейский, — надо починить лестницу, понимаешь, Амина?
Амина потянулась, заскулила, ибо сердце ее изнемогало от избытка чувств.
Не успел полицейский уйти, как во двор заявился пес, обитавший по соседству. Он не скрывал своего интереса к сучке полицейского — этот уродливый пес, поросший жесткой, в желтых подпалинах, шерстью и с бельмом на левом глазу. Однако, несмотря на малопривлекательную внешность, Амина принимала его весьма благосклонно, поскольку он скрашивал ей скуку долгого сидения на цепи. Застав свою подружку в одиночестве, желтый пес возрадовался и преисполнился надеждой, что приблизился момент, когда его мольбы будут услышаны. Он принялся прыгать вокруг Амины, трепать ее за уши, издавая отрывистый, нетерпеливый лай. Он принялся совершать ритуал, являющийся составной часть собачьего ухаживания.
Но тут неожиданно во двор вернулся из подвала полицейский и, завидав чужую собаку, сердито затопал ногами.
— А ну, пошел отсюда, портняжий ублюдок, — рявкнул он, вращая глазами. — Ещё не хватало, чтобы тут у меня чужие собаки ошивались!
Жёлтая псина в страхе сиганула через невысокую оградку и со всех ног бросилась прочь, сопровождаемая бранью полицейского и яростным лаем сучки, которая, смекнув, что хозяин не одобряет их отношений, сменила благосклонность на ненависть.
— Говорила я тебе, — орала Амина, — пан против того, чтобы я с тобой водилась. Не лезь ко мне, гадкий пес. Мы тебя видеть не желаем…
Портновский пес, чувствуя себя за оградой в безопасности, повернул морду вбок и принялся истошно выть, выражая разочарование по поводу обманутой любви.
— Хорошенькое дело, — ворчал полицейский, — еще не хватает, чтобы сучка ощенилась… На кой ляд мне щенки? Их никто не купит. На что они мне… Скажу портному, пусть собаку привязывает, если не хочет нарваться на неприятности.
Он заскрежетал зубами и погрозил кулаком в сторону забора.
После обеда у пана Сыровы были гости. Пришла его двоюродная сестра — дородная, румяная женщина, которая привела с собой двоих детей. Тяжело дыша, отдуваясь, она принялась жаловаться на крутизну ступеней, из-за чего, пока она карабкалась наверх, у нее началось сердцебиение.
Пани Сырова угостила детей сладостями и предложила им поиграть на террасе. Шестилетний кудрявый мальчик и рыжая, розовощекая девчушка, взявшись за руки, вышли за дверь.
Дородная пани отпила из чашечки кофе и завела беседу. Речь ее была столь монотонна, что навевала сонливость. Чиновник почувствовал, что у него слипаются глаза. Извинившись, он удалился в спальню.
— У вас тут чудесно, — говорила, вздыхая, румяная пани, — кругом зелень, чистый воздух. Единственно — немного далековато. А какие у вас отношения с хозяином?
— Очень хорошие, — ответила пани Сырова, — он любезен и во всем идет нам навстречу. Мы им довольны.
— В таком случае вы можете только радоваться, — рассудительно сказала кузина, — в наше время это большая редкость.
Подумав, она добавила: — У тебя хороший кофе. Почем ты покупаешь?
— Осьмушка за семь крон, — ответила пани Сырова.
— То же, что и в городе, — вздохнула румяная пани, — везде одинаково… Так хозяин, говоришь, у вас неплохой? Это хорошо. Это хорошо… Нам вот не повезло. Наш требовал, чтобы мы съехали. Задарма, говорит, квартируете. Мыслимое ли это дело? За нашу квартиру давал больше какой-то торговец. Хозяин кинулся в суд, где рассматривают дела о найме. Но суд постановил, что съезжать мы не обязаны. Да и куда съезжать-то? Денег у нас нет, приходится сидеть на одном месте. Зато теперь у нас каждый божий день дверные ручки вымазаны нечистотами. Я-то знаю, чья это работа. Это дело рук дворника, и пакостит он по наущению хозяина. Но поймать его с поличным мы никак не можем. Так и мучаемся. И никакой управы на них нет.
— Да, скверно, — сочувственно произнесла пани Сырова.
Детей привлекла куча песка перед домом. Они принялись выбирать голубые и розоватые камешки, тихо о чем-то воркуя.
— Красивый домик, правда? — восторгалась рыжая девчушка.
— И никакой он не красивый, — упрямо возражал мальчик.
— Этот домик замеча-а-ательный, — нараспев тянула девочка.
— Наш еще замечательнее, — твердил мальчик. — В нашем доме на лестнице зеркала.
— Да-а, — соглашалась девчушка.
— У нас на лестнице красный ковер.
Сзади тихонько подкрался полицейский и стал подслушивать лопотанье детей.
— А в этом доме нет ни зеркал, ни нарисованных роз, — продолжал мальчик, презрительно морща лоб, — он гадкий, гадкий, самый гадкий из всех.
Злость закипела в полицейском. «Они поносят мой дом, — заскрежетал он зубами, — какая наглость!», — подумал он.
— Кто вам сказал, что мой дом гадкий? — елейным голосом проговорил полицейский. — Это вам пани Сырова сказала, а?
— Ну говорите, детки, говорите, я вам кроликов покажу, — не унимался полицейский. — Или это сказал пан Сыровы?
Но ответа он так и не дождался. Побагровев, он затопал ногами и зашипел: — Вон отсюда, негодники, не то огрею вас палкой!
В этот момент на террасе появилась пани Сырова с кузиной. Полицейский осекся, подвигал шапкой на голове и сказал: — Смотрю, как хорошо здесь детки играют… Песок для них радость. Я это знаю. Играйте, ребятки, играйте, и не смотрите на меня так… Я вас не обижу, какое там! Я умею с детьми.
— Какой здесь чудесный воздух, — защебетала румяная пани, — а какой замечательный вид! — добавила она, глядя на город, простиравшийся у ее ног, город задымленный, подернутый сизой дымкой, необъятный, увенчанный куполами и башнями.
— А то как же, — принялся похваляться полицейский, — здесь воздух как в горах. О, я приискал хорошее местечко для своего жилища.
Пани Сырова позвала детей к полднику.
Полицейский, хмуро глянув на то место, где только что стояли дети, пробурчал: — Чудесный воздух, говорит. Я тебе покажу чудесный воздух! Чудесный воздух и красивый вид только для тех, кто платит за квартиру, а не для каких-то там посторонних баб… Терпеть не могу гостей в своем доме. Разве за ними уследишь. Будут тут без моего ведома шастать всякие! Еще вред какой причинят!
Он пошел в сад, постоял над яблоневым саженцем. Единственный розовый цветок отцвёл, оставив вместо себя зеленый плод, наливавшийся в солнечных лучах.
«Вот у меня растет яблоко, — сказал себе полицейский, — первое яблоко в нашем саду… Надо беречь его как зеницу ока. Горе тому, кто на него позарится. Руки перешибу!.. Сад закрою и никому не разрешу сюда входить, особенно детям. Дети хуже любой скотины».
— Слышь, Анастазия, — обратился дома полицейский к жене. — Сыровы плохо отзываются о нашем доме. Не нравится он им. Якобы в других домах зеркала и ковры на лестнице. Дождался. Наш, видите ли, некрасивый. А я-то, добрая душа, молчу и все им спускаю. Вот тебе и благодарность за все.
— Так! — бросила жена и, схватив глазурованную кринку для молока, отправилась к лавочнице.
— А вы, — сказал после ее ухода полицейский своим детям, — все отложите и ступайте на улицу. Ходите от дома к дому и прислушивайтесь, что говорят люди. Если кто будет толковать о нас, сейчас же прибегите мне сказать.
Дочка вскочила и опрометью выскочила за дверь.
Подросток вразвалку вышел на улицу и с тупым выражением лица уселся на кучу щебня. Достав из кармана складной нож и высунув язык, он принялся усердно обстругивать деревяшку.
Жена полицейского вошла в лавку, где обычно под вечер собирались женщины из окрестных домов. При лавке был еще и механический каток для белья. Здесь женщины простаивали, оживленно судача, собирая и затем разнося новости по всей округе. Не было ни одного человека, которому не перемыли бы у катка косточки. Трудно было утаить семейные дела в здешних местах, лишь недавно ставших окраиной разраставшегося города.
Жена полицейского, благодаря служебному положению своего мужа, играла здесь заметную роль. Власть полицейского над мелкой сошкой неограниченна. Ведь в полицейском воплощена частица государственного могущества. Полицейский — лицо привилегированное, и закон защищает его в гораздо большей степени, нежели простого смертного.
— У Сыровых, — рассказывала жена полицейского, — сегодня были гости. Пришла пани с двумя детьми.
— Так-с, — отозвался лавочник, колдуя над цикорием, чтобы разноцветные пакетики, будучи расположенными на полках, образовали геометрический орнамент.
— М-да, — продолжала женщина, — но такие гости не делают им чести. Мой сказал: «Ну и ну! У пани такой пронзительный голос, что ее во всем доме было слыхать».
Лавочник издал звук, который вполне можно было принять за выражение согласия.
— Мой муж эту пани знает… О, это такая особа, что не приведи Господь! Перед войной она, — тут жена полицейского понизила голос до шепота, — держала дом терпимости в еврейском квартале. Моему пришлось там как-то наводить порядок, когда клиенты затеяли драку.
Лавочник откашлялся и сказал: — Иной раз сболтнут, и пошло — поехало.
— Наш дом им не по вкусу, вы только подумайте… Якобы не дом, а развалина. Стены сплошь в щелях, того и гляди рухнет.
В этот момент вошла жена лавочника и, услыхав последние слова, спросила: — Кто же это такое может говорить?
Но муж принялся гневно ей подмигивать и сказал: — Что ты здесь забыла? Я обслужу покупателей сам. Ступай лучше наколи дров, у нас уже ни поленца.
— Но если вам у нас не нравится — скатертью дорога, — продолжала свой рассказ жена полицейского, — свет на вас клином не сошелся. Мой сказал, что этой квартирой интересовался какой-то врач. Они так важничают, что даже павлина хотели завести, а самим есть нечего. Но Фактор им не дозволил. Он им сказал: «Никакого павлина не будет. Здесь я решаю, что можно, а чего нельзя». Небось, она ждет, что я буду с ней здороваться, как бы не так. Кто здесь хозяйка, я или она? Что вы на это скажете, пан Мейстршик?
Лавочник, проронив лишь: — Ну, это, ну… — нагнулся, чтобы передвинуть боченок с капустой.
— Ну, пойду, — заявила жена полицейского, — а эти полфунта сахара, что я взяла, запишите в долг. Рассчитаемся после воскресенья.
— Не горит, — живо отозвался лавочник.
Когда она ушла, лавочник крикнул жене, уже хлопотавшей на кухне: — Сколько раз я тебе говорил, Майдалена, в присутствии фараонши не раскрывай рта. Молчи, не то пойдут пересуды. Лучше ни во что не впутываться. Я не хочу портить отношения с полицейским. Фараонам всегда верят на слово.
— Да ведь я ничего такого не сказала, — оправдывалась Майдалена.
— Не только ничего не говори, но забейся куда-нибудь в угол, чтобы тебя и видно-то не было. Люди так могут напакостить…
Жена полицейского подошла к женщинам, сидевшим на ступенях крыльца и объявила, что портняжке Менцлю несдобровать, так как он запустил комом земли в их курицу, сунувшуюся было в соседский огород. Она сказала, что вся улица увидит, как обходятся с человеком, не уважающим чужую собственность. Полицейский ему задаст. Сообщение о распре между соседями женщины с удовлетворением приняли к сведению. Весть о предстоящей стычке облетела улицу и достигла ушей всех ее обитателей.
Полицейский вышел в сад с лейкой в руке. В тот же миг появился портной, прикрепил шланг к крану и приготовился поливать гряды. Обитатели дома напротив сгрудились у дверей, с нетерпением ожидая дальнейшего развития событий.
Соперники приветствовали друг друга с холодным достоинством.
— Будете поливать? — спросил полицейский.
— Так точно, — ответствовал портной. — Дождя не дождаться.
— Да уж.
— Салат пошел в рост, — сказал портной, чувствуя озноб — предвестье назревавшего конфликта.
— Зато сельдерей чахлый, — заметил полицейский, хмуря лоб.
Они вели себя, как едоки за миской слив. Сперва выбирают зрелые и сочные плоды, пренебрегая сморщенными и подгнившими. Но аппетит растет во время еды. И поглотив непопорченные фрукты, люди довольствуются и подгнившими. И в конце концов съедают все.
Так поступали и оба соседа. Сначала они потчевали друг друга учтивыми словами, сопровождая их приветливой улыбкой. Но, исчерпав запас вежливых выражений, они перешли к глухим намекам.
Полицейский упомянул о своей курице. Портной в ответ заметил, что не для того он ухаживает за своими грядками, чтобы их разрывала чужая живность. Полицейский высказался в том смысле, что птица лишена разума, тогда как портной разумом наделен и потому мог бы снисходительно отнестись к проступку курицы. Портной парировал: вот именно потому-то полицейскому и следовало позаботиться, чтобы его курицы не заходили за границы участка. Полицейский сказал, что за курами не уследишь. Курица не настолько понятлива, чтобы уважать чужую собственность. Портной намекнул, что полицейский нарочно засылает своих кур портить ему огород.
— Знаем мы это, — помаргивая, сказал портной.
— Много вы знаете, — отозвался полицейский. — Чья бы корова мычала…
— Посторонним на моем огороде делать нечего, — твердо сказал портной.
— Больно мне нужен ваш огород, — гаркнул полицейский.
Мужчины начали перебрасываться ругательствами, словно швыряя через забор дохлую кошку.
Портной одерживал верх, поскольку был языкастее. Он попрекнул полицейского тем, что тот держит своих родителей в черном теле; недавно он, сосед, даже угостил на кухне мать полицейского кофе, сжалившись над ее бедственным положением. Сперва позаботься о том, чтобы твоим старикам не приходилось побираться у чужих людей, а уж после указывай! Но корчить из себя пана и при этом не накормить ближних — это смешно!
— Вы… вы… — орал полицейский, — вы, аристократы!.. Да я на вас плевал с вашими этими балконами и креслом-качалкой. Я на это уже не клюю… Кое-кто имеет, к примеру, балконы, задирает нос, а дочка тем временем…
Тут полицейский осекся, вспомнив о судебных тяжбах и о своем служебном положении. И лишь пробормотал, мол, на каждый роток не накинешь платок, но он-де не охотник до сплетен. — Я в чужие дела не вмешиваюсь, — произнес он.
— Надеюсь, что так, — отозвался портной и ушел с чувством победителя.
Толпа любопытных разбрелась, разочарованная. Лавочник, заприметив среди развесивших уши женщин свою жену, крикнул ей: — Майдалена, домой! У тебя молоко уходит!
А когда жена вошла в лавку, сердито сказал:
— Зачем тебе там понадобилось слушать, белобока ты эдакая?! Разве не говорил я тебе, чтобы ты ни во что не вмешивалась?!
— Да разве я вмешиваюсь? — защищалась супруга. — Я и не думала слушать! Мне и дела-то ни до чего нет, знать не знаю, где там что происходит.
— Если где-то сыр-бор, тебе там не место. Наша хата с краю. Мы люди торговые. Портной покупает у нас. Что как дойдет до суда, тебя — в свидетели. Отваживать клиентов я не намерен. Если каша заварится, скажешь, что ты глуха, как полено, и ничегошеньки не знаешь. Поняла?
После того, как портной ушел, полицейский ощутил смутное недовольство результатом поединка. Он обеспокоился: не сложилось ли у соглядатаев впечатления, будто верх одержал портной, что могло бы повредить его, полицейского, репутации во всей округе.
Снедаемый опасениями, он постучался к пани Сыровой и спросил, не слыхала ли она, как портной назвал его «негодяем».
— Он посмел меня обругать, — сказал полицейский, — и вы наверняка это слышали. Больно много он себе позволяет. За оскорбление полицейского полагается тюрьма.
— Я ничего не слышала, — сказала пани Сырова, — потому что обваливала в сухарях отбивные… Слышала какой-то шум, но из-за чего — это мне неизвестно.
— Однако, — упрямо настаивал хозяин, — вы должны были слышать, как он произнес «негодяй». Ведь он так орал, что небось вся округа слыхала.
— Не знаю, — сказала пани Сырова, — не думаю, чтобы он осмелился вас ругать. Он прекрасно понимает, к чему это приведет, и не станет вредить самому себе. Я слыхала только, что речь шла о курице. Больше я ничего не знаю и ничего сказать не могу.
— Но даже если вы не слыхали, как он выражается, — продолжал напирать полицейский, — вы не можете не согласиться: такой человек способен на любые выражения. Ведь он отпетый мерзавец, ему на все наплевать. Но со мной шутки плохи, уж я позабочусь о том, чтобы его сгноили за решеткой. Мое слово там, наверху, значит много. И никакие виллы с балконами ему не помогут… Но все ж таки странно, что вы не слыхали, как он обругал меня негодяем, меня это крайне огорчает.
— Что знаю, то знаю, а чего не знаю, того не знаю, — отозвалась жиличка.
— Ну что ж, ничего не попишешь, — произнес полицейский, саркастически усмехаясь. — По крайней мере все ясно… А я-то думал, вы заодно с хозяином. Теперь по крайней мере знаю, что и как…
Когда чиновник пришел домой и сел обедать, жена принялась рассказывать ему о ссоре между хозяином и соседом. Чиновник слушал с озабоченным видом и раздумчиво качал головой.
— Портной Менцль, — сказал он, — человек неуживчивый и склочный. Он не старается поддерживать добрососедские отношения. И думаю, он достаточно зловреден. Я знаю, что он бросает через забор всевозможный мусор, осколки и тем самым засоряет наш сад. Лишь благодаря миролюбию полицейского нас миновали ежедневные скандалы.
Он склонился над тарелкой и сосредоточенно принялся разрезать отбивную.
— Жить в мире и согласии со всем человечеством, — произнес он, многозначительно потрясая ножом, — это залог жизненного успеха. Портному Менцлю следует об этом помнить. О себе мы, слава Богу, можем сказать: мы умеем ладить со всеми. И потому пользуемся заслуженным уважением. Ну вот я и насытился. А теперь, мамочка, дай-ка мне черного кофе.
Супруга поставила перед ним чашку с черным кофе и сказала: — Пан хозяин хотел, чтобы я подтвердила, как портной обругал его.
— И что ты ему на это сказала? — обеспокоился чиновник.
— Что я ничего не знаю.
— И правильно сделала, жена. Ничего не слушай и ни во что не вникай. В чужие распри вмешиваться нельзя. Ведь мы хотим со всеми быть в хороших отношениях. Поэтому нас следует быть глухими и слепыми.
— Да, — сказала супруга, — но дети хозяина с некоторых пор со мной не здороваются. Что бы это значило?
— Не здороваются? — чиновник задумался. — Пусть себе не здороваются. Верно, они просто не знают, что это полагается делать. Их никто не воспитывает. Не обращай внимания и занимайся своими делами. Будь благоразумна, бери пример с меня!
— Ох, ох… — завздыхал чиновник, — ну и уморился же я нынче в конторе… Пан шеф захворал, и бремя забот легло на мои плечи. Мне нужно немного отдохнуть. Да, да… нужно сделать небольшую передышку.
Уже несколько дней стояла нестерпимая жара. Воздух был неподвижен, как монолит, а трава, цветы и деревья покрылись ржавой пылью. Улицы раскалились, словно под для выпечки хлеба, прохожие жались к стенам домов. С кленов, обрамлявших извилистые тропинки, слетали, кружа, крылатые семена. На межах стояли гуси, спрятав одну ногу под крыло и меланхолически склонив голову набок. Курицы полицейского оставили суетливую беготню и, вырыв ямки, расселись над канавой. Они замерли там в оцепенении, их глаза подернула голубоватая пелена. Амина лежала перед конурой, положив морду на вытянутые лапы, и о чем-то мечтала, не обращая внимания на мух, роившихся вокруг ее гноящихся глаз.
Пополудни на голубевшем, точно каленая сталь, небе появилось пухлое облачко с желтыми краями. Все пришло в движение. Деревья затрепыхались, а над дорогой поднялись, закружились клубы пыли, увлекая за собой клочки бумаги и соломинки. С полей потянуло прохладой. Небо покрылось зловещей мглой, и где-то вдали громыхнул гром. С громкими выкриками женщины бросились закрывать окна и снимать развешанное белье. «Быть грозе» — многозначительно изрекали старики, с тревогой поглядывая на небо.
Небо рассекла изломанная молния, сопровождаемая сухим треском, — точно разорвали холстину. Разразилась гроза, и на землю хлынули потоки воды.
Когда гроза прошла, отдаляясь с глухим и сердитым ворчаньем, обратив свою мощь в мелкий дождик, кухня у Сыровых наполнилась едким дымом, который, не находя себе выхода в сыром воздухе, повалил через печные заслонки вспять. Нужно было звать печника.
Пришел зять полицейского. Печально осмотрел печь и сказал:
— Дело тут не только в грозе, нужно подправить дымоход. — Он разложил свои инструменты и принялся за работу. Молча снял метлахские плитки, меланхолически вымесил податливую глину и в облаке взвихренной сажи стал подгонять кирпич к кирпичу. К полудню он с работой управился, положил в топку лучины и зажег бумагу. Сперва огонь робко, словно пробуя поленья на вкус, лизнул их, а потом загудел во всю мочь. Уже вскоре плита так и пылала жаром.
Сухопарый мужчина утер нос тыльной стороной ладони и сказал:
— Все в порядке. Думаю, печка не сплохует. А если что, сразу позовите меня, я все налажу. Но думаю, этого не потребуется.
Он переступил с ноги на ногу, поскреб в хохолке на макушке и добавил, хмуро глядя себе под ноги: — Последние башмаки донашиваю. И одежонка поистрепалась. Так-то вот…
Он поднял глаза на пани Сырову, смотревшую на него непонимающе.
— Одежонка, говорю, поистрепалась, — продолжал он. — Собачья жизнь. Не найдется ли у вас, милостивая пани, какого-нибудь старого мужнина костюмчика?
Тут пани Сырова все поняла и загорелась желанием помочь. Она вышла в прихожую и достала из шкафа костюм в красную крапинку, — точно спинка форели.
— Не подойдет ли вам это? — спросила она печника.
Сухопарый взял костюм, подошел к окну и стал тщательно рассматривать, на ощупь определяя качество материала. Тихая радость засветилась в его слезящихся глазах.
— Да благословит вас Господь, милостивая пани, — принялся благодарить он. — Костюмчик — загляденье, отменная шерсть. В нем я буду что пан. Жена одобрит.
— Донашивайте на здоровье, — сказала пани Сырова.
Пока они разговаривали, и сухопарый мужчина громогласно выражал свою радость по поводу подаренного костюма, пани хозяйка, что серна взбежала на второй этаж и влетела в квартиру трафикантши.
Сказала: — Я должна слышать, что говорят там, внизу.
Она встала у полуприкрытых дверей и с напряженным выражением в лице принялась подслушивать. Снизу до нее донесся голос печника, нахваливавшего добротность подаренного костюма и выражавшего готовность оказать любую услугу.
— Что понадобилось брату от них?.. — с жадным любопытством спросила пани хозяйка.
— Откуда ж мне знать, — отозвалась трафикантша, — верно, печку у них чинил.
— А о каком это они говорят костюме? — допытывалась жена полицейского.
— Ему дали поношенную двойку господина чиновника.
— Двойку ему дали? Хорошенькое дело. Нам он ничего не сказал. Ему бы только попрошайничать. Глаза завидущие у нашего братца. Что ни увидит, — все ему подавай! То-то муж удивится, когда узнает, что брат якшается с жильцами. И это в благодарность-то за все…
Она замахала руками, сбежала по лестнице и выскочила на улицу.
Когда полицейский вернулся вечером с дежурства, жена сообщила ему, что зять с ними хитрит. Не произнеся ни слова, полицейский натянул френч и отправился к сухопарому.
— Что ты делал, Алоиз, у Сыровых? — начал он дознание.
— Что ж я еще могу делать? — ответил печник. — Говорят, печь барахлит. Ну я и подправил ее.
— Гм… А что ты получил от пани Сыровой?
— Что я получил? Ничего не получил, — отпирался печник.
— Не отпирайся! — громыхнул полицейский. — Получил, не юли! Мне все известно, ты это знаешь… Меня, сударь, не проведешь! Костюм ты получил, вот что. Покажи!
— Какой костюм? — попытался было увильнуть печник.
— Да не бойся ты, дурень, — уговаривал его полицейский, — не отберу я у тебя этот костюм! Больно мне нужно старое тряпье…
Сухопарый внял уговорам и нерешительно протянул полицейскому подаренную одежку.
Полицейский ловко расправил пиджак, осмотрел подкладку, прощупал карманы и произнес безразличным тоном: — Ну, сказать по правде, ничего особенного. Не больно-то в нем пофорсишь… Десятку я тебе за него дам, сейчас у меня как раз такое настроение, что готов сорить деньгами…
— Ну уж нет, — сказал печник, любовно поглаживая сукно. — Костюмчик — первый сорт, и я рад, что у меня есть такой.
— Ну и балда же ты, — укоризненно произнес полицейский. — Воображаешь, будто у тебя Бог весть что, а я-то вижу, что оно сплошь в дырьях. Штаны ветром подбиты. Мальчишку отдам в ученье, вот и закажу перешить на него, пусть донашивает за прилавком. Десятку, говорю, дам. Бери, пока дают…
— А что мне десятка? — возражал зять, — гляну на нее и тю, тю, а костюм поношу, потому как сукно добротное…
— Ну на кой он тебе, — ласково уговаривал полицейский, — ты и надеть-то его не сможешь. Ты вон какой дылда, а Сыровой — что женатый воробей.
Печник задумался и приложил брючины к своим ногам. Штанины и впрямь доходили ему лишь до щиколоток.
Тем не менее он всей душой прикипел к подаренному костюму и решил не расставаться с ним.
— Не продам, — твердо заявил он.
Полицейский завращал глазами: — Не продашь? — прошипел он. — Ну хорошо же! Но запомни, я тебе этого не забуду! Ты еще пожалеешь, скупердяй костлявый!
Печник прижал штаны к груди и стал кричать, дрожа перед разъяренным полицейским, как кролик перед удавом. — Не продам. Не продам!..
— Да я вообще могу отобрать у тебя этот костюм, — орал полицейский, — потому как ты без моего ведома взял его у моего жильца… Жильцы не имеют права раздавать свои вещи без разрешения хозяина. Есть такая инструкция… Нечего сказать, красиво же ты поступаешь, сговариваешься с жильцами за спиной собственного зятя. Ладно, ладно… Но чтобы твоей ноги не было в моем доме. А увижу — спущу на тебя собаку, дрянь ты эдакая!
И полицейский хлопнул дверью.
Побагровевший, как медный таз, он трусил к своему дому, шипя: — Не позволю! Запрещаю! Не потерплю!..
На следующий день был праздник. После обеда пани Сырова осталась дома, чиновник же решил навестить дядюшку Криштофа.
— Поскольку я давно у него не был, — сказал он, — а забывать родственников негоже.
— Сходи, — согласилась жена, — а я пока починю белье. — И она села за швейную машинку.
Дядюшка Криштоф жил в одном из старых пражских домов в районе Нове Мнесто. Это было серое здание, тихое и тяжеловесное. Узкий тротуар под сенью аркады. Под аркадой с незапамятных времен сидит слепец с бледным застывшим лицом. Ноги у него скрещены как у фараона, а в протянутой руке — спичечный коробок.
Фасад дома украшен двумя деревянными лошадиными головами. Лошадиные морды насмешливо улыбаются, обнажая крупные зубы. На первом этаже — мастерская по изготовлению сбруй, старинное название фирмы гласит: «Флориан Ленц».
Дом зевает, разинув сводчатую подворотню, из которой даже летом тянет затхлым холодом. Во дворе уместилось несколько бочек, перевернутая тележка, хилое фикусовое деревцо в деревянной кадушке. Прямоугольный проем двора обрамляют застекленные галереи, затканные плющом и голубеющими цветками вьюнка. За стеклянными галереями живут старые люди, чье время давно миновало. Их голоса напоминают шелест бумаги, а шорох их шагов скрадывают войлочные туфли.
Тихий дом принадлежал дядюшке Криштофу. Раз в квартал у него собирались седовласые жильцы. Они приносили квартирную плату и получали от хозяина по рюмочке шоколадного ликера. Затем расходились по своим жилищам, предварительно справившись друг у друга о состоянии здоровья. Деньги дядя Криштов прятал в шкафчик с лекарствами. И время от времени покупал на них ценные бумаги.
По каменной лестнице чиновник поднялся на второй этаж и остановился перед дверью с прикрепленной на ней эмалированной табличкой. Готическим шрифтом на табличке было выведено: «Криштоф Отто Кунстмюллер». Чиновник потянул за деревянную грушу, в прихожей тонко задребезжал звонок. Долго никто не открывал. Затем послышались шаги, и чиновник увидел, как дверной глазок осторожно приоткрывается. За дверью, снабженной дребезжащим звонком, жили люди опасливые, знающие из газет, что мир кишит залетными ворами, алчущими чужого добра. Хмурая экономка, с подозрением глянув на гостя, не без колебаний впустила его в квартиру.
Старик сидел в кресле и разноцветными шелковыми нитями вышивал какую-то салфетку. Из узких рам взирали со стен чопорные господа в высоких черных жабо. Облезлый попугай в позолоченной клетке бросил на чиновника косой взгляд и вдруг зычно выкрикнул: «Habt — acht!» — «Держи его!».
Пан Сыровы поздоровался. Дядя отложил рукоделие, снял очки и исподлобья взглянул на племянника. Казалось, он его не узнавал. Чиновник назвал себя. Старик пришел в восторг, с трудом поднялся и дрожащими руками обнял гостя, восклицая: — Сам Бог посылает тебя, Фердинанд! Как здоровье твоей супруги Валерии? — Всякий раз старик путал племянника с кем-нибудь из своей многочисленной родни. Теперь он принял его за кузена Фердинанда, который умер в девяностых годах, а при жизни был ротмистром Пардубицкого драгунского полка. Не сразу удалось чиновнику втолковать ему, что он не Фердинанд, а сын Йозефа, дядюшкина племянника по материнской линии. Сознание дядюшки было затуманено старостью, и события перемешались у него в голове самым причудливым образом. С натугой вникал он в генеалогические выкладки, вздыхая: — «Как летит время! Только подумать!». — Попугай закричал опять: «Habt — acht!»
Затем дядюшка озорно подмигнул и, насилу передвигая ноги, заковылял к конторке, открыл дверцу, вынул из жестяной коробочки горсть мятных конфет. Он сунул их племяннику в руку и сказал: — Ешь, это лечебные пастилки. Они освежают и на целый день дают заряд бодрости. Угощаю ими тебя, потому что хорошо к тебе отношусь. Кого я люблю, для того мне ничего не жаль.
Старик повеселел. Чиновник, ворочая во рту невкусные конфеты, старался уразуметь то, о чем говорил старик, — речь его текла монотонно, словно струйка воды из водосточной трубы. Старик рассказывал, как брали штурмом Сараево. Затем он вдруг перенесся в своих воспоминаниях куда-то в горы. Вот он едет в санях с женой по заснеженному плато. Жена стонет в родовых схватках, а за ними мчится стая голодных волков. Глаза разъяренных зверей фосфоресцируют в ночной тьме. Миг промедления может стоить жизни. Пока дядюшка рассказывал эту историю, он запамятовал, что говорит как бы о самом себе, и чиновник понял, что эта страшная история приключилась с начальником какой-то железнодорожной станции, впоследствии умершим от тифа в Сремском краю на севере Сербии.
— Случилось это, — сказал старик, — в семидесятых годах. Возьми вон ту толстую книгу, в ней все описано. Тогда выдалась такая суровая зима, что все птицы позамерзали. И об этом ты прочитаешь в книге, потому как в ней описано все, что случалось на белом свете. Так что не подумай, будто я что-то выдумываю…
— Да, — вздохнул дядюшка, с минуту помедлив. — Чего только не бывало… Но куда эта книга задевалась? Ума не приложу. Все растащат, ежели не глядеть в оба. А мне бы хотелось знать, какова высота Вандомской колонны. В той книге она была изображена. Теперь же ничего и не почерпнешь… Ты не знаешь, Отто, какова высота Вандомской колонны?
Чиновник не знал.
— Жаль, — сказал старик и задумался. — Спроси у кого-нибудь из знакомых и скажи мне потом. Так, так…
Он вдруг оживился. — Бог ты мой, совсем забыл! — воскликнул он. — Ты это уже видел? — и он показал племяннику коробочку из-под лекарства, в которой, когда он ее открыл, чиновник узрел кусочек черного минерала.
— Знаешь, что это такое? Не знаешь? Это окаменелое зерно из Тетина. Большая ценность. Ученые давали мне за него уйму денег, но я с этим не расстанусь, потому как знаю, что это такое…
Так болтал старик. Чиновника охватила невероятная скука. Он стал раздумывать над тем, как бы ему ретироваться. Наконец, он поднялся и заявил, что ему пора идти.
Дядюшка всполошился.
— Катержина, — крикнул он в сторону кухни. — Дайте Габриэлю булочку на дорогу! Булочку заверните в бумагу, чтобы он не проголодался в дороге… Так, так… И приходи снова, ведь я очень одинок…
Очутившись на улице, чиновник с облегчением вздохнул. У него было такое чувство, будто он только что покинул начало девятнадцатого столетия и разом шагнул в наш век. Он дошел до трамвайной остановки и стал дожидаться своего номера. Вечер, наступивший после знойного дня пражского лета, облегчения не принес. От вокзала валили толпы людей, возвращавшиеся из пригородов и покрытые дорожной пылью. Мужчины с рюкзаками за спиной и с палкой в руке; женщины с загорелыми шеями и охапками полевых цветов. По улицам тарахтели мотоциклы с колясками, которыми управляли банковские служащие; позади них сидели девицы в брюках в обтяжку и в плоских шапочках — это напоминало сцепившихся друг с другом летящих бабочек.
Трамваи были переполнены, люди, держась за кожаные петли, покачивались из стороны в сторону. Сквозь толпу пассажиров протискивались кондукторы, щелкая щипчиками. Слышался громкий говор и плач сонных детей. Сиденья были заняты дебелыми матронами с озабоченными лицами и их тщательно выбритыми мужьями в белых жилетах. На площадках стояли, поглощенные друг другом, парочки; им казалось, что они еще не сказали всего, что хотели в течение дня поведать друг другу.
На площадку вошел мужчина с гладильной доской и принялся шарить по карманам в поисках мелочи. С глухим гулом трамвай двигался по мосту. Черная гладь была покрыта мелкой рябью. Чиновнику удалось сесть. Устало опустился он на освободившееся место и стал рассматривать в окне отражения пассажиров. Ему казалось, будто человек с гладильной доской, неестественно высокий, бесшумно скользил вдоль витрин магазинов и порталов зданий.
За мостом в трамвай начали входить мужчины с обвислыми усами, женщины с клеенчатыми сумками и подростки с заложенной за ухо папиросой. Кондукторы начали утрачивать свой официальный вид. Весело балагуря, они раздавали билеты и толковали с пассажирами о домашних делах. Трамвай шел вдоль желтых стен фабричных корпусов. От химзавода с гигантским газгольдером несло сладковатым запахом светильного газа. Внизу, под холмом была видна железнодорожная станция, занимавшая обширную территорию. Паровозы извергали огнедышащие снопы искр и лязгали буферами. Из сада богадельни тянуло горьковатым запахом цветущей черной бузины.
На конечной остановке чиновник вышел. Под фонарем опять стояла, сдвинув головы, группа подростков, был среди них и горбун. Чиновник прибавил шагу. «Скажу полицейскому, — решил он, — что эти постоянно о чем-то сговариваются. Пусть отгонит их подальше от нашего дома».
В квартире у чиновника было темно, а когда он зажег свет, то увидел, что жена лежит на диване с обвязанной головой.
— Ты что, заболела? — встревожился чиновник.
— Немного голова болит, — слабым голосом ответила жена, — ужин в духовке, подогрей сам…
Чиновник снял пиджак, повесил его на плечики и аккуратно поместил в шкаф. В соседней комнате послышались всхлипывания.
— Что случилось? — обеспокоенно спросил чиновник. — Почему ты плачешь?
Жена не ответила. Она рыдала, и по щекам ее текли слезы.
— Он… полицейский… сбежался народ, а он все не унимался… Я, говорит, долго молчал, а мы якобы злоупотребили его добротой. Мол, теперь он нам покажет…
— Да кто, кто? Кто не унимался? — допытывался Сыровы.
— Он… полицейский… сбежался народ, а он видит, что его слушают, и ну кричать еще пуще… Якобы мы слишком много о себе понимаем, нам не угодишь, а ведь кто мы такие? Голь чиновная!..
— Но из-за чего? Из-за чего поднял он такой крик?
— Мол, с какой стати я попросила хозяйку помочь мне закрыть окно… Эй вы, кричал, что вы себе позволяете? Моя жена вам не прислуга! Как вы смели!? Вы что, не знаете, что должны относиться к пани хозяйке дома с почтением?! — Потом попрекал меня тем, что когда мы переезжали, он помог нам передвинуть шкаф, дескать, он к нам не нанимался. Думал, мы искренне держим его сторону и никак не ожидал, что тайком сговоримся с его зятем.
Чиновник обомлел. — Так, так… Он посмел обратиться к тебе «эй вы»?! Ну ладно, ладно, успокойся, не плачь… Я с ним поговорю. Я скажу ему все, что об этом думаю. Сударь, молвлю ему, от своей супруги я узнал, что вы грубо с ней разговаривали. Сударь, ужели вы не знаете, как надлежит разговаривать с дамой? Весьма прискорбно, но я в вас разочаровался…
Чиновник выпятил грудь, и продолжил свой монолог, энергично размахивая руками: — Вы, сударь, явно не отдаете себе отчета, кто перед вами. Я приму меры к тому, чтобы вы вели себя пристойно. Не беспокойся, Мария, я этого так не оставлю…
— Я ему покажу, я ему покажу… — бормотал он, укладываясь в постель.
Уже длительное время полицейский ощущал какую-то тяжесть, словно проглотил костяную пуговицу от воротничка. Для себя он свое состояние определил так: «Эти Сыровые сидят у меня в печенках».
В один прекрасный день он осознал, что Сыровые обосновались в его доме, а за квартиру не платят. При этом он как-то запамятовал, что чиновник преподнес ему приданое своей жены, а он за это дал обязательство предоставить им жилье сроком на четыре года… Но уже по истечении первого квартала полицейский с горечью отметил, что семьи двух других съемщиков содействуют умножению его достатка, тогда как семья чиновника отнюдь нет. «Засели в моем доме, — гневно думал он, — а пользы от них никакой. Чиновничья голытьба..!»
«Если вздумают съехать, — размышлял он далее, — то мне это будет только на руку… За такую квартиру, какую они занимают, я могу получить тысяч двадцать пять, да что я говорю — все тридцать… Как взнос на строительство. Сверх того новый жилец будет платить за квартиру, пусть и немного. А сейчас я не получаю ничего. Меня просто обдирают, обдирают, как липку, черт побери!»
Полицейский сжимал кулаки и изрыгал злобные слова. Он уже стал жертвой того душевного состояния, в какое впадают владельцы доходных домов. Когда хозяин заключает с кем-ни-будь контракт о найме, он преследует одну цель — улучшить свое финансовое положение. Но стоит съемщику переселиться с вещами под его кров, домовладелец тотчас начинает воспринимать присутствие этого съемщика только как помеху, обусловленную правом жильца пользоваться чужой недвижимостью. То есть, как ограничение собственных прав домовладельца на эту собственность.
Различными могут быть причины, в силу которых домовладелец испытывает враждебность по отношению к съемщикам. Как правило, съемщики ведут себя шумно. А если они не шумят, то это весьма подозрительно: наверняка замышляют что-то против хозяина. У жильцов бывают дети и мелкие домашние животные. Домовладелец же зачастую держит дворника; последнее обстоятельство особенно не идет на пользу добрым отношениям между противоположными сторонами. К тому же съемщики не выказывают должного почтения к своим хозяевам, что является их прямой обязанностью.
После обеда полицейский снова трудился возле своего дома. Из бетонных брусков он сооружал лестничный парапет, выкладывая некое подобие зубчатого ограждения, коими обносились средневековые замки. Попутно он обмозговывал, какую бы ему соорудить ограду вокруг участка, дабы обособить его от окольного мира. В конце концов он остановился на колючей проволоке, которая всего надежнее предохранит от вторжения всяких пакостников.
Чиновник вышел на террасу и увидел хозяина, который, сидя на корточках, мастерком подхватывал раствор. У чиновника захолонуло сердце. Но вспомнив, как грубо обрушился полицейский на его жену, он попытался собраться с духом. «Надо ему сказать, что я об этом думаю. Воздержусь от резких выражений и не дам спровоцировать себя на повышенный тон. Простые люди нередко ведут себя неправильно и неспособны сдерживаться. Напомню ему, что мы с женой люди образованные, а образованность должно уважать. Но скажу все это ясно, четко, твердо».
Он подошел к полицейскому и поздоровался.
Даже не глянув на жильца, полицейский что-то промычал и рукавом отер пот со лба. Проверил, плотно ли прилегает брусок к бруску, а затем принялся усердно разравнивать раствор.
Чиновник нерешительно переминался с ноги на ногу, потом спросил, как подвигается работа.
Полицейский вдруг отбросил мастерок и поднялся. Строго взглянув чиновнику в глаза, он начал: — Вот, что я вам скажу, пан Сыровы. Я уже по горло сыт всем этим. Меня выводит из себя, когда мои указания не выполняются. Я человек миролюбивый, но не выношу, если мне что-то делают назло. Как говорится, всему есть предел…
Чиновник хотел было что-то сказать, но полицейский не дал ему и рта раскрыть.
— Хозяин дома ничьим рабом не состоит, — продолжал он, — со мной шутки плохи! Я долго молчал, думал, авось наладится. А оно ни с места, и терпение мое лопнуло.
— Позвольте, — возразил чиновник, — но чем же мы провинились? Что вызвало ваше неудовольствие?
— Как?! — повысил голос хозяин дом. — Вы еще спрашиваете! А когда ваша краля высыпает золу прямо во дворе, — я что ли должен убирать за ней? Я к вам не нанимался. Золу следует выгребать в ящик, а потом отдавать мусорщику. Так это делается…
— Я бы вас попросил… — обиделся чиновник, — моя жена никакая не краля.
— Ну пусть пани, — ехидно парировал полицейский, — пусть хоть милостивая пани, фу-ты, ну-ты! Я этого у нее не отнимаю. Но коли она хочет, чтобы я называл ее милостивой пани, пусть изволит соблюдать заведенный мною порядок. Так-то, сударь.
Полицейский отхаркнулся и плюнул.
— Что же до вас, пан Сыровы, — сказал он более миролюбивым тоном, — то против вас я ничего не имею, вы человек смирный. Ради вас я встану хоть среди ночи и буду с вами разговаривать. О вас я самого высокого мнения. Но ведь вы же ничего не знаете, потому как целый день на службе. А тут такое творится! Порой охота бежать без оглядки. Он снова опустился на корточки и принялся за прерванную работу.
Чиновник немного постоял, не зная, что еще сказать, потом предложил хозяину сигарету. Буркнув «Спасибо», полицейский заложил сигарету за ухо и снова взялся за дело, не обращая больше на чиновника никакого внимания.
Жилец ушел, размышляя о результатах своего демарша. Он испытывал некоторое недовольство собой.
«Надо было высказать ему свое мнение более определенно, — думал он. — Надо было сказать ему: пан хозяин, советую вам тщательнее выбирать слова и выражения. Если вы признаете свою вину, мы останемся добрыми друзьями… Но на меня он не сердится. Я со всеми умею ладить».
Полицейский поднялся и направился в сад. Он был так взбудоражен, что не мог продолжать работу. В нем все клокотало от злости.
— И этот мямля будет меня еще поучать! — шипел он. — Почему я ему не выдал? Почему я такой добряк? Пьют мою кровь, а я, как говорится, не мычу, не телюсь, да еще беру от него сигарету. Стыд и срам…
Он шел по дорожкам мимо гряд, под ногами у него хрустел шлак. Полицейский остановился перед кустом роз. Он заметил, что лыко, которым куст был подвязан к колышку, ослабло. На кусте расцвела одна-единственная роза, желтая, роскошная. Полицейский наклонился, понюхал розу, зажмурив глаза.
«Красивая роза расцвела в моем саду, — восторгался он, — а у портного розы совсем захирели. Похоже, нынче у него ни одна цвести не будет». — Но тут он снова помрачнел, вспомнив, что чета Сыровых будет жить в его доме целых четыре года…
Он застонал: «Что мне эти розы, раз я такой осел! Портной Менцль взял под свои каморки тридцать пять тысяч кредита и вдобавок получает квартирную плату. Нет, вы только поглядите на него! Эдакий шибзик, а котелок у него варит дай Боже! Все умеет обернуть себе на пользу. Такому и розы-то ни к чему, лишь бы шестаки в кармане звенели».
Он постоял, давая успокоиться вскипевшей в жилах крови. Затем принял решение и сделал широкий жест правой рукой.
«Грядки жильцов ликвидировать, сад будет только моим! Портной тоже не выделил жильцам гряды, потому как осторожен. Вы не будете отрывать от меня мое кровное. Не будете жировать за мой счет. Быть добреньким я больше не желаю! Хватит! Сад мой, а кому это не нравится, тот может убираться! Вот мое последнее слово!»
Полицейский глянул на молодую яблоньку и увидел, что плод увеличился в размерах и округлился.
— Расти, расти, яблоко, — нежно сказал он, — ты мое, только я могу тебя съесть. Сад тоже мой, и дом тоже. И все, что тут находится, подчинено моей воле…
Жене чиновник сказал: — Я с ним переговорил. Высказал ему все, что надо.
— Что же он ответил, — спросила жена.
— Что ответил? А что он может ответить? Он понимает, что неправ. Думаю, это было просто недоразумение.
— Недоразумение… — раздраженно сказала жена. — Ничего себе недоразумение! Орал на меня так, точно я какая-нибудь… Ты сказал ему, что он не смеет обращаться ко мне «Эй, вы»?
— Все в порядке, — уклончиво ответил чиновник. — Он только настаивал, чтобы ты не высыпала золу во дворе. Золу, говорит, нужно высыпать на телегу мусорщика. Хозяину претит любой беспорядок.
— Да как же так! — возмутилась жена. — Ведь когда мы сюда только переехали, он сам сказал: — Милостивая пани, не трудитесь таскать золу через улицу. Не стесняйтесь, высыпайте ее прямо во дворе. Я потом уберу… — Тогда через улицу было не перейти, из-за глины, которая там лежала грудами. А теперь он хамит…
— Теперь снова все будет хорошо, — успокаивал ее чиновник, — мало ли что бывает. Мы должны друг другу уступать. Мир в доме это главное.
— Ты же меня знаешь, — сказала жена, — я не из тех, кто затевает скандалы. Но никто не в праве на меня кричать.
Она пошла в ванную комнату и вернулась с плетеной корзиной.
— Схожу за бельем. Мне его катали у лавочника, — сказала она, — а ты оставайся дома и будь начеку.
Сказав это, она вышла за дверь. Чиновник подошел к окну и принялся задумчиво выстукивать по стеклу какой-то марш.
Выдалась темная ночь, тихая и душная, какие бывают в конце июля. Нависшие над горизонтом рваные облака поглотили серп луны. Все спало, одни лишь кошки беспокойно блуждали по крышам, издавая пронзительные вопли. Собаки вторили им протяжным, заунывным воем. Из пивной «На уголке» доносились грохот оркестриона и пьяные голоса — накануне был день получки. Временами вдоль вереницы домов плелся на полусогнутых какой-нибудь запоздалый прохожий. Он размахивал руками и что-то бессвязно бормотал себе под нос.
И лишь в саду возле дома полицейского трудился человек. Он копал, орудуя лопатой, а затем старательно утаптывал землю. Закончив работу, он спустился в подвал и запер там инвентарь. Потом нахлобучил фуражку, надел френч и произнес: — Так! — Он сбежал по лестнице и исчез.
Утром пани Сырова вышла в сад, чтобы снабдиться свежими овощами для готовки. Каково же было ее изумление, когда она увидала, что грядки ее полностью разорены. Выдернутые овощи валялись на дорожке. Анютины глазки, гвоздики и резеда увяли, втоптанные в землю. Только кусты смородины и крыжовника остались нетронутыми. Вскрикнув от изумления, пани Сырова позвала мужа. Беспомощно взирали они на эту картину опустошения.
— Вот оно… — сокрушенно вымолвила пани Сырова.
— Кто это мог сделать? — вслух размышлял удрученный чиновник.
— Кто! — сдавленным голосом произнесла жена. — Кто же еще, как не этот…
— Тсс! — прошипел чиновник. — Не смей! Не пойманный — не вор. Молчи, иначе будет худо!
— Я знаю, что говорю, — возразила жена. — Никто другой этого сделать не мог.
— Умоляю, молчи! Мы не в праве кого-либо обвинять… Лучше снести обиду, чем навлекать на себя новые неприятности.
— Какая злокозненость! — простонал он и ушел в дом.
Узнав о случившемся, полицейский, пыхтя, поспешил в сад. На месте происшествия он застал собравшихся жильцов, которые рассуждали на тему о хулиганстве.
С мрачным видом полицейский обошел вокруг разоренной грядки.
Затем произнес: — Провалиться мне на этом месте, если я не думал, что так оно и будет.
— Мы так не думали, — сказала пани Сырова.
— А вам-то как раз и следовало об этом подумать! — язвительно заметил полицейский.
— Что вы хотите этим сказать? — осведомилась пани Сырова.
— То, что сказал, — ответил полицейский, многозначительно подмигивая столпившимся жильцам.
— Вот и давай людям землю в саду, — добавил он, — это в благодарность-то за все…
— На кого это вы намекаете? — повысив голос, спросила пани Сырова.
— Я не намекаю. Я знаю.
— Что вы знаете? — не отступалась пани Сырова.
— Ладно, ладно, милочка.
— Скажите еще, что мы сами себе навредили!
— Ладно, ладно, милочка.
— Попрошу без намеков…
— Ладно, ладно, милочка.
— Это неслыханно! — возмутилась пани Сырова.
— Я уже сыт всем этим по горло, — сказал полицейский. — Теперь я приму меры. Причинять ущерб моей собственности я не позволю. Сад будет закрыт, и доступа в него не будет никому. Таково мое решение.
— Это мы еще посмотрим! — вскричала пани Сырова. — Контрактом предусмотрено пользование садом.
— На этот ваш контракт… — полицейский сделал непристойное телодвижение. — Сад мой, понятно? Я хозяин. Я здесь всем распоряжаюсь. Никто мне не указ. Как скажу, так и будет. Закрою сад и — баста!
— А мы-то как же? — робко заикнулись остальные жильцы.
— Ха, голубчики, — произнес полицейский, — один за всех, все за одного. Так уж оно повелось. Коли жильцы не ладят между собой, должен вмешаться хозяин.
— А кто с кем не ладит? — раскипятилась пани Сырова.
— Ладно, ладно, милочка.
Всю вторую половину дня полицейский трудился, не покладая рук. К вечеру вход в сад был перекрыт калиткой из металлических прутьев. Перед калиткой полицейский вбил в землю деревянный кол с табличкой; видная издалека надпись гласила:
БЕЗРАБОТНЫМ ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН
И под ней:
Согласно распоряжению домовладельца с сегодняшнего дня сад закрывается.
Ключ хранится у хозяина, и жильцы, желающие работать на своих грядах, заявляют об этом хозяину дома, каковой выдает им ключ во временное пользование.
Ключ выдается ежедневно с восьми до девяти утра.
Жильцы обязаны ключ аккуратно возвратить и дать отчет о проделанной работе.
Закончив работу, полицейский отступил на несколько шагов и снова перечитал по слогам надпись. Его глаза пылали огнем, какой разжигает в человеке чувство частной собственности. Полицейский сказал себе: — Это я хорошо составил. Никто лучше не смог бы. Я знаю, что и как. Теперь я их прижму, чтоб знали — доброта не безгранична!
Он увидел несколько воробьев, высматривавших на грядках корм. Он выругался, наклонился и запустил в них деревяшкой. Гнев охватил его, — как это птицы пересекают без разрешения границы его участка! Выходит, его власть на птиц не распространяется!
— Эка наглость! — злобно просипел он. И твердо решил обзавестись охотничьим ружьем, чтобы воробьев изничтожить.
— Всяк, кто без спросу посягнет на мое добро, поплатится за это головой! — произнес он.
Трафикантша вышла во двор наколоть дров.
Полицейский указал на табличку с предостерегающей надписью и спросил: — Как вам это нравится, пани?
— Нравится… — прошептала жилица.
Полицейский пытливо поглядел ей в глаза.
— Вы говорите это так, что не поймешь — нравится вам или не нравится. Смотрите у меня…
— Да нравится мне, Бог ты мой! — испуганно воскликнула трафикантша.
— То-то! — с удовлетворением обронил полицейский. — Кому не понравится мое распоряжение, тот будет иметь дело со мной.
И минуту спустя: — Пани, я давно хотел с вами поговорить. Вам я доверяю больше, чем другим, хотя за квартиру вы платите меньше других. Уследить за всеми я, понятно, не могу. Поэтому требую докладывать мне о любых беспорядках в доме. Особенно, если кто-нибудь станет непочтительно обо мне отзываться. Вы согласны?
— Извольте, — ответила жилица.
— Хорошо. Вы не прогадаете. Я в долгу не останусь. Как ко мне люди относятся, так и я к ним. Гм… Не говорила ли когда-нибудь эта Сырова что-нибудь худое обо мне?
— Не слыхала, — ответила трафикантша.
— Не говорила ли она, к примеру, что я грубиян, хам и тому подобное?
— Не знаю…
— Или что я болтун, вымогатель, злодей?
— Не могу сказать.
— Гм… Что-то не похоже, что вы со мной откровенны. Зато я могу вам доложить, что о вас она не сказала ни одного доброго слова. Еще когда вы только сюда переезжали, она заявила, мол, это какой-то сброд… Воротила нос от вашей мебели. — Их мебель, — говорит, — из мягкого дерева, боюсь, как бы они не занесли в дом клопов.
— Господи, — запричитала жилица, — да как она может такое говорить. У меня такая чистота, что сам президент мог бы у нас заночевать. Надо же, какая склочница! Ну надо же, надо же… Вот ведь как она к людям относится!
— Все они такие, — наставительно сказал полицейский.
Когда трафикантша ушла, полицейский чуть не задохся от сдерживаемого смеха.
«Есть закон, — сказал себе полицейский, — по которому жильцы, постоянно не ладящие с остальными квартиросъемщиками, могут быть выселены».
У полицейского умерла мать. Деревня и прилегающая к ней городская окраина знали эту старуху, ссохшуюся, как старая верба. Все постоянно видели, как она, точно дельфин за кормою судна, следует позади фуры с углем, подбирая упавшие куски и складывая их в котомку, оттягивающую ее сгорбленную спину. Ее устремленные вниз глаза обшаривали мостовую. Она походила на воробьев, рассматривающих кучки лошадиного навоза.
У сына ей был выделен закуток в каком-то сарае. Там она коротала ночи на ложе, устланном тряпьем и дырявой лошадиной попоной. В окрестных домах она исполняла поденную работу и обстирывала семью полицейского. Тот требовал, чтобы она до конца своих дней приносила ему пользу. За это он предоставлял ей ночлег. Кормилась она в разных домах. Заработанные деньги сын от нее отбирал, держась того мнения, что она их все равно растранжирит.
Ее муж жил в деревне, где у него была халупа. С женой он виделся редко, поскольку полицейский гостей не любил. Полицейскому не нравилось, когда кто-нибудь приоткрывал завесу над его кухней. От родни ничего не дождешься, кроме язвительных слов и разного рода вредностей. Так он не раз говаривал.
Смерть матери огорчила полицейского. Сравнив сумму расходов на содержание старухи с пользой, приносимой ее трудом, он понял, что терпит убытки.
«Что делать, — сокрушался он — покинула меня, ничего не попишешь. — Тут он вспомнил о трафикантше, и его лицо прояснилось. — А! Как это мне раньше не пришло в голову. Бельем займется трафикантша. Она не осмелится мне перечить».
Он нахмурился, подумав о расходах на погребение, поскольку похороны намеревался устроить пышные, как то и подобает владельцу дома. Нельзя допустить, чтобы его репутация пострадала из-за скромности погребального обряда. Однако, услуги похоронного бюро, сулившего ему достойную и солидную церемонию, он отверг. Будучи натурой предприимчивой, он решил организовать похороны самолично. Он торговался со столяром до тех пор, пока тот не сбавил цену на гроб. После длительных заклинаний вынуждены были уступить и музыканты. И священник смягчился, когда полицейский лицемерно принялся расписывать ему свою бедность. Таким образом, похороны, как он сообразил, обойдутся ему вдвое дешевле, чем если бы за это взялось погребальное братство.
«Что ни говори, — мысленно резюмировал он с удовлетворением, — а я смекалистый, днем с огнем такого не сыщешь! Попробуй, потягайся со мной!»
Для полицейского наступила пора беготни и хлопот. Выяснилось, что власти не так-то легко отпускают граждан на тот свет, ибо каждый из них на учете.
«Какое счастье, — деловито рассуждал про себя полицейский, — что я со своим домом, можно сказать, управился. Ведь сколько времени теперь ухлопаю на всю эту ерунду».
Наступил день похорон. Возле домов толпятся женщины, пряча руки под фартуки. Судачат о покойнице и о том, что все, мол, там будем. Пришел отец полицейского и наполнил комнату причитаниями. Глаза сухопарого зятя, как всегда слезились. Жена полицейского скулила от безмерного горя. При этом её зоркие глаза следили за тем, чтобы ребятишки не затеяли какой-нибудь шалости, каковая могла бы нарушить торжественную атмосферу траурного обряда.
Полицейский снует туда-сюда, следя за порядком. Примечает, кто пришёл отдать последний долг. Один за другим появляются участники похорон. Вот приходит лавочник Мейстршик и, пожимая полицейскому руку, выдавливает из себя слова соболезнования. Торговец пришёл аккуратно одетый, с серьёзным выражением на лице. Знакомых и друзей собралось предостаточно, и это как бы свидетельствует о популярности полицейского. Наконец, появляются и квартиросъемщики. Жена трафиканта в чёрном платке, пан учитель Шолтыс с супругой. Одних только Сыровых недосчитывается полицейский. Мстительно хмурит он лоб: «Даром это вам не пройдёт!»
Наконец, перед домом загромыхал катафалк. Тощие лошади грызут удила и потряхивают черными султанами. Прибыли музыканты в синих фуражках с прямым козырьком. Духовые инструменты отблескивают начищенной медью. Тут же священник в четырехгранном уборе на плешивой голове и с мешками под глазами. Служители из похоронного бюро выносят гроб. Траурная ливрея сидит на них до циничности мешковато.
Процессия выстраивается, музыканты занимают место во главе её. Впереди выступает церковный служка с распятием. Когда ветер раздувает полы его накидки, видны голые колени и короткие скаутские штаны. Бум-бум, бум-бум-бум — грянула музыка. Процессия движется по улицам. Сворачивает на шоссе, окаймлённое бараками, поодаль — на холме кладбище, где покоятся останки жителей окраинного района. Полицейский вышагивает за гробом, уткнув нос в платок. Он думает о том, что надо бы завести в доме электрический звонок. — «Опять расходы, чёрт бы их побрал! — вздыхает он. — А что ж это музыканты не играют? Должны играть. Небось губы не отсохнут, содрали такие деньги, безбожники. От дома до Мальвазинок играли всего три раза и думают дело сделано. Три раза, не больше… Мошенники, мерзавцы, надувалы проклятые! Надо скостить им плату, пусть не думают, что имеют дело с простофилей…»
На кладбище священник святой водой кропит гроб и произносит латинские слова молитвы: «Lux aeterna luceat ei» (И вечный свет да светит им), — тянет он нараспев елейным церковным баритоном. Собравшиеся вполголоса вторят ему: — Отче наш…
«Небось, побормочет немного, — завистливо ропщет полицейский, — и выкладывай ему полсотни! Вот заколачивает!» — Он склонился над могилой и бросил на гроб пригоршню земли. При этом он прикидывал, какова глубина ямы. «Два мужика три дня копали, — подумал он негодующе, — я бы за полдня управился. Ах Боже, что я могу сделать, на каждом шагу обман…»
Участники похорон разошлись, а полицейский с отцом и зятем отправились в пивную «На уголке». Они уселись за стол, покрытый красной клетчатой скатертью. Полицейский заказал три кружки пива, решив сегодня шикануть.
Отец запрокинул кружку, затем отер ладонью пену с усов и вздохнул: — Бедная мать… Она уже там…
— Да-а-а, — протяжно произнес зять.
— Что поделаешь, — рассудительно заметил сын, — мы уже ничего не исправим. — Он заказал себе еще кружку пива, так как в горле у него пересохло. И тут же третью, четвертую. Слегка захмелев, он принялся разглагольствовать.
— Если хотите знать, — начал он, — я могу мигом вас заарестовать. Обоих. Прямо тут.
— Это как же? — оторопел отец. — Мы же ни в чем не виноваты.
— Ого! — воскликнул зять.
— Не бойтесь, не арестую, — успокоил их полицейский. — Это я так, к слову.
— Ещё не хватало, — усмехнулся старик, — кто по правде живёт, того зачем арестовывать!
— Много вы понимаете, батя, — презрительно сказал полицейский. — Да вы ничего в этом не смыслите. Вы даже не представляете, кто такой полицейский. Полицейский, голубчики, — похвалялся он, — как скажет, так и будет.
Старик с сомнением качал головой.
— Стало быть, — начал он, — ты подойдешь ко мне и скажешь: «Следуйте за мной, потому как вы убили Алоиза». Но ведь это неправда, я не убивал. Ты что же, все равно меня загребешь? И меня вздернут, поверят тебе на слово?
— А то как же, коли дело дойдет до этого, — воскликнул сын и ударил кулаком по столу. — Надену на вас наручники и айда в участок. Подведу к стойке и возьму под козырек: «Пан комиссар, разрешите доложить! Этого человека я задержал на месте преступления — убийство с целью ограбления!» «А, — скажет пан комиссар, — хорошенькое дело! За решетку его!» Вы и рта не успеете раскрыть, как окажетесь в кутузке! Без всяких яких.
Полицейский поднял кружку, посмотрел на свет и большими глотками опорожнил.
— Я, батя, — продолжал он, поставив кружку на стол, — знаю разные приемчики. У нас своя тактика. «Ты это сделал?» — «Нет. Что вы». — «Ах, нет?» — хрясь его по морде. И опять спрашиваем. «Что вы, нет» — «Ах, нет?» — хрясь по морде. И снова, и снова спрашиваем. «Да, я». Вот то-то. А вы что, раньше этого не могли сказать? Вон сколько провозились с вами!
— Э, да где вам это понять…
— Ну, нет… — ворчал отец, — окосел ты, вот и несёшь Бог знает что. Смешно слушать. Что ты шишка, я знаю, но чтобы такая уж шишка, когда все дозволено, это навряд. Над тобой есть еще другие начальники. Самоуправство не позволено даже полицейским. Будет тебе болтать, ступай домой! Что перед людьми-то позориться…
— Спокойно, — бормотал полицейский, — сперва ещё на посошок выпью. Я могу себе это позволить. У меня денег больше, чем у вас обоих. Я домовладелец, а вы голь перекатная. Вы мне, батя, ни шиша не дали. Малолеткой выгнали на мороз, — мол, зарабатывай себе на жизнь сам! Я построил себе самый красивый дом в округе. Всех переплюнул. Нынешних съемщиков вытурю, заведу новых, которые будут больше меня уважать. Что мне балконы, главное — мир в доме. Этот портняжка паршивый проклянет тот день, когда он забрал себе в голову отгрохать дом с балконом. Кто норовит меня ущучить, тому несдобровать. О, я живоглот, каких мало…
Он грохнул кулаком по столу: — А этот Сыровы пусть убирается сей же момент, сей же момент! Такого я не намерен больше терпеть, расхозяйничался, за квартиру не платит. Выгоню взашей…
— Коротышка, шибзик, — хмуро прогудел зять, который не мог простить чиновнику его неприметный рост, — подаренного костюма из-за этого не надеть!
— А когда я тебе говорил, что он шибзик, — воскликнул полицейский, — ты перечил. Что мне, костюм что ли был нужен? Я это только ради того, чтобы мир был в семье, чтоб не говорили, будто мы живем, как кошка с собакой. Ну так как? Я получу этот костюм?
— Ну, нет, — сказал сухопарый.
— Но ведь ты ж все равно не можешь его носить. Или думаешь, он растянется?
— Растянется — не растянется, — стоял на своем сухопарый, — однако ж и я могу иметь хорошую вещь…
— Добро. Я тебя насквозь вижу. Глупо ты все это замыслил. Слизываешь все с меня, хочешь со мной сравняться. Стоило мне обзавестись козой, как ты спроворил две, чтоб нос мне утереть. Ан, обе подохли, ни коз, ни ума — тю-тю… Все вы такие…
Он побагровел, глаза его налились кровью. Старик ткнул зятя в бок, и они оба выскользнули из распивочной.
Уже по дороге домой полицейский протрезвел при мысли об истраченной в пивнушке сумме. Увидев сидящих перед его калиткой женщин с детьми, он громовым голосом крикнул: — Всем разойтись! Нечего здесь торчать. Занимайтесь своим делом!
Женщины встали и с тихим ропотом разошлись. Затем полицейский поднялся по лестнице в мансарду. Трафикантшу он застал у плиты, сказал: — Пани, я вот что надумал. Мать моя, бедняжка, умерла. И я решил, хоть по миру пойду, поставлю ей знатный памятник. Могилу красивыми цветочками засажу. А вы каждый день будете ходить на погост подливать масла в лампадку да цветы поливать.
Трафикантша согласилась.
— И белье в память об усопшей матушке будете нам теперь стирать.
Трафикантша не возражала.
— Так, так… — меланхолически кивал головой хозяин. — Где ты, матушка моя! Хорошая была женщина. Её кончина для меня большая потеря. Приходится думать, как возместить убытки…
Он взялся за ручку двери.
— Будете докладывать мне обо всем, — добавил он, — что бы ни случилось в доме, о любой мелочи. Коротко и ясно. Назначаю вас старшей над всеми.
— Немедленно убрать это! — заорал пан домовладелец на всю лестницу.
— Вы что, оглохли?! — снова закричал он, не дождавшись ответа.
Только теперь пани Сырова поняла, что это относится к ней. С упавшим сердцем вышла она на террасу.
Полицейский стоял, широко расставив ноги, его багровое лицо пылало ненавистью.
— Что это такое?! — показывал он на что-то перед собой.
С оскаленными зубами и остекленевшим взглядом на террасе лежала рыжая кошка.
— Долго еще будет здесь валяться эта падаль? — рявкнул полицейский. — Я, хозяин дома, должен убирать за вами всякую пакость?!
— Бедная Мицинка, — прошептала пани Сырова, наклоняясь над мертвой кошкой. — И твой черед настал…
— Ну так как?! — выходил из себя хозяин. — Или это останется здесь для украшения?
Увидев, что ее противница мертва, Амина пустилась в радостный пляс перед конурой, прыгая на цепи.
— Даже это животное помешало… — сказала жилица.
— Что вы сказали? — с вызовом спросил полицейский.
— Ничего…
— То-то… Думайте, что говорите! Свои шпильки оставьте при себе!
— Но ведь…
— Поосторожнее! Я знаю, что у вас на уме.
— Что у меня на уме — это не ваше дело.
— Ах, вы эдакая… Вы меня доведете. Грубить хозяину я не позволю! И вообще! Поделом этой дряни! Безобразничала и собаку мне калечила. Портить свою собственность я не позволю.
— Мицинка была, как мы. Пока ее не трогали, она вела себя смирно…
— Как же, — осклабился полицейский, — лучше вас никого нету…
Пани Сырова промолчала.
Полицейский еще с минуту постоял, затем махнул рукой и ушел, злобно ворча.
Пани Сырова взяла лопату, вырыла яму и похоронила кошку. По щекам у нее текли слезы.
— Вот так-то, Мицинка, — всхлипывала она, — в доме, где убивают животных, и людям житья нет…
Когда пани Сырова проходила мимо собачьей конуры, Амине ощерилась и зарычала: «Жильцы нам не указ. Здесь мы хозяева!»
— Лежать! — прикрикнула на нее жилица.
Сука испугалась и спряталась в конуру.
После обеда полицейский собирался на дежурство, и тут ему доложили, что к пани Сыровой кто-то пришел. Все бросив, он рысцой припустил к своему дому. Поднялся по лестнице и встал под дверью, прислушиваясь.
— Как здесь красиво! — говорила пани Сыровой кузина. — Сад весь в цвету. Запахи, как в аптеке. А какая тишина вокруг… Право, ты здесь, золотко, как в раю. Ах, как это благотворно для моих нервов, для моих бедных нервов…
Пани Сырова вздохнула: — Хочешь с пенкой или без?
— С пенкой, — молвит румяная пани. — А молоко-то у вас здесь какое вкусное, натуральное, деревенское. Везет же людям, но мне… Ложась спать, молю Бога, чтобы он избавил меня от хозяина. Это такой тиран, слов нет. Намедни ему взбрело в голову, что в пятницу, субботу и воскресенье нельзя ходить на чердак.
— Почему?
— А, спроси его! Сама не знаю. Так его левая нога захотела. По пятницам, субботам и воскресеньям он ключ от чердака не выдает. Ты только подумай. Квартира маленькая, и кое-какие вещи нам пришлось сложить на чердаке. Теперь три дня в неделю мы не можем ими пользоваться. Исключительно из-за его самодурства. Мой справлялся у адвоката, что следует предпринять. Подавайте жалобу в связи с посягательством на ваши имущественные права. Легко сказать! А где взять денег на суды? Лучше махнуть на все рукой.
— Для хозяев закон не писан… — произнесла негромко пани Сырова.
— Вот я иногда и думаю: уж лучше бы меня Господь Бог прибрал, так жить невмоготу…
Наступившая тишина была прервана истошным воплем. Кто-то забарабанил в дверь и заорал: — Вон!
Пани Сырова пошатнулась. Кузина побледнела.
— Что это? — дрожащим голосом спросила она.
Прежде, чем пани Сырова смогла ответить, в комнату ворвался полицейский.
— Ну?! — властно громыхнул он. — Долго мне еще ждать? Сказано — эта дамочка должна убраться!
— Позвольте… — отважилась произнести румяная пани.
Полицейский указал ей на дверь: — никаких «позвольте».
Убирайтесь сию же минуту! Посторонних в доме я не потерплю. Ну, скоро?
— Ну, знаете…
— Без разговоров, чтоб духу вашего здесь не было. Ступайте к себе, к вашим зеркалам и дорожкам на лестнице. Мой дом вам не по вкусу, потому как у меня без выкрутасов. Поносить свою виллу я не позволю. Проваливайте!
— Какие зеркала? Я ничего не понимаю… как вы посмели меня оскорблять? Скажи мне, душечка, чего он так разоряется?
— Т-с-с, — зашипел полицейский, и на губах у него выступила пена. — Вон, вон!
Гостья поднялась: — Ну. Я ухожу… Мне жаль тебя, Маринка. Вижу, тебе еще хуже, чем мне. Стыдитесь, сударь! Позор, позор…
— Ни слова больше! Не то я вас арестую.
На улице, задержавшись взглядом на изречении «О, сердце людское, не уподобляйся сердцу хищного зверя!», она еще раз воскликнула: — Позор, позор!
Полицейский запустил в нее комом земли.
В тот же день полицейский сочинил такую бумагу:
Довожу до сведения всех квартиросъемщиков, что посещение дома посторонними строго воспрещено. Такие посещения могут быть разрешены лишь в исключительных случаях. Для этого жильцы не позднее чем за сутки, должны подать хозяину дома письменное прошение. В прошении должно быть указано: 1) Кем доводится посетитель квартиросъемщику; 2) Цель посещения; 3) Как долго намерен посетитель пробыть в доме.
Нарушение данного распоряжения влечет за собой наказание.
Распоряжение он написал в трех экземплярах и вывесил их на лестнице. Прочитанное встревожило пана Шолтыса, усмотревшего в предпринятом хозяином демарше ущемление своих прав.
— Как это прикажете понимать? — спросил он полицейского. — Ведь согласно нашему уговору братья могут посещать меня беспрепятственно…
— Вас это не касается, пан учитель, — успокоил его хозяин. — Вы — другое дело. Вы собираетесь, чтобы покалякать с духами. А духи, как известно, лестницу не пачкают и вообще не причиняют никакого ущерба. Против духов я ничего не имею. Они не оговаривают людей, не распространяют по округе сплетен, не восстанавливают жильцов против хозяина. Люди с того света моего распорядка не нарушают. А потому у меня нет оснований принимать меры против них.
— Ну, ну, — обрадовался учитель.
— Вы золотой человек, на вас я полагаюсь. Но Сыровых я выставлю из дому, потому как они меня не уважают. Будто я для них не хозяин вовсе.
— Это неправильно, это, конечно, неправильно, — качает головой пан учитель.
— Сколько можно терпеть!
Полицейский ушел и, шагая по улице, говорил про себя: — Ну теперь такая начнется заваруха, какой свет не видывал.
Опустив голову, чиновник слушал рассказ жены об утреннем происшествии.
— Ты только подумай, — жаловалась она, — какой позор! Кто бы мог такое предположить… Стали сбегаться люди, я думала, провалюсь сквозь землю.
— За собственные деньги, вложив все свои сбережения, мы живем здесь как в тюрьме. И ведь справедливости не добьешься. Ну времена!..
— Даже гости к нам не могут придти! Этак он и дышать нам запретит. А ведь чего он только нам не обещал! «Будете жить у меня, — говорил, — как в раю». А живем как в рабстве.
Чиновник осторожно приоткрыл дверь и выглянул на лестницу. Потом сказал: — Я никогда ему не верил. Он казался мне черезчур любезным. За чрезмерной любезностью кроется низменная расчетливая душонка. Когда опускаешь руку в воду, сразу не понять, ледяная она или горячая. Ошиблись мы. Попались на удочку. А теперь мы в его руках. И никакой надежды освободиться от него. На это у нас нет денег. Для бедняков свободы не существует…
— Мне хуже всего, — стонала жена, — ты в канцелярии по крайней мере можешь отдохнуть. Я же целыми днями вынуждена сносить его деспотизм. Иногда мне просто страшно, — того и гляди ударит меня. Я здесь одна, без свидетелей.
— Надеюсь, он не распояшется до такой степени, чтобы ударить беззащитную женщину. А если он осмелится поднять на тебя руку, то… взгляни… — и он указал рукой в сторону окна.
Под фонарем, обступив горбуна, опять стояли подростки.
— Видишь их? Это хулиганы. Если полицейский на тебя нападет, позови их. Они защитят тебя от полицейского. Ребята они славные, привыкшие к стычкам с полицейскими… А я завтра выговорю ему. Вот увидишь. Скажу ему такое, что… Я ему этого не прощу, эдакому мерзавцу.
Утром пани Сырова хотела было выйти на лестницу, но дверь не поддавалась, будто ее что-то держало. Она позвала мужа. Чиновник вскочил с постели, и они вдвоем навалились на дверь. После долгих усилий им удалось ее открыть. За дверью стояли огромные десятичные весы.
— Как они здесь очутились? — недоумевала жена.
В растерянности взирали он на весы.
— Какое безобразие! — роптал чиновник. — Слыханное ли дело, чтобы десятичные весы ставили прямо под дверью! Долго ли покалечиться!..
Сообща она оттащили весы в сторону.
— Пани Сырова, — донесся сверху приглушенный голос. — Это весы пана хозяина. Я слыхала, как он сказал жене: «Поставлю-ка им под дверь весы, то-то обрадуются!». Я это говорю вам, чтоб вы знали, чья это работа.
Затем послышалось, как трафикантша осторожно закрывает дверь.
— Злобный человек! — возмутился чиновник. — Целыми днями только и думает, как бы нам досадить. Мошенник, негодяй, свинья! Я все ему выскажу. Видит Бог, ему будет не до смеха, когда он услышит, что я о нем думаю.
За окном возник и исчез темный силуэт.
— Он здесь, — шепнула пани Сырова.
— Отлично, — решительно произнес чиновник, — я иду.
— Боже… — взмолилась жена.
— Не бойся, я буду благоразумен.
Он вышел.
Полицейский ходил возле дома, мрачный и злой. Гневные мысли колобродили в нем и будоражили желчь.
— Пан Фактор, — сказал чиновник дрожащим голосом.
Полицейский, словно он был туговат на ухо, приложил к уху ладонь.
— Пан Фактор, я считаю… — снова заговорил чиновник.
— Что?! — вдруг заорал полицейский. — Вы что, не знаете, кто я такой? Я — владелец дома, и ко мне надо обращаться «пан домовладелец»! Зарубите это себе на носу, не то я за вас примусь! Эдакий сморчок, а позволяет себе черт знает что!
— Пожалуйста, не выражайтесь! — взвизгнул чиновник.
— Хорошо я его подцепил! — загоготал полицейский. — Сказал «сморчок» — стало быть сморчок и есть. Другим одежду раздает, а сам пищит с голодухи. Чиновник недоделанный! Ишь какой! Будет тут еще язык распускать. Горбатится, что мраморная кошка. Стойте прямо, когда с вами разговаривают!
Полицейский изверг на жильца все ругательства и выражения, заимствованные им из армейского лексикона.
— Если вам здесь не нравится, какого лешего вы сидите у меня на шее? — ревел он — Я вас не держу. С удовольствием с вами распрощаюсь. На ваше место сотня желающих найдется…
— Пожалуйста, не кричите! — отважился произнести чиновник. — Мы здесь потому, что заплатили вам деньги, а не по хозяйской милости…
— Ха-ха! Дали каких-то двадцать тысяч, а воображают, будто помогли мне встать на ноги. А ну, марш отсюда, проваливай, голодранец, чтоб я вас здесь больше не видал…
Чиновник пожал плечами и поплелся к себе.
— Прямо-таки напугал! — насмешливо произнес полицейский.
— Ну что? — спросила мужа пани Сырова.
Чиновник не ответил. Он опустил голову на ладони и тихо застонал.
— Ах, — сказал он минуту спустя, — что я за человек!.. Тряпка, размазня, ничтожество. Другой давно бы уже дал ему отпор, а я… я неспособен говорить резкости и неспособен… Каждый может плюнуть мне в лицо, а ответить я не в силах.
Жене стало жалко своего слабохарактерного супруга.
— Не говори об этом! Не каждый способен быть грубияном… Ты хорошо воспитан и не всегда умеешь за себя постоять. Только не падай духом, я уж как-нибудь сама найду выход из положения…
Полицейский ворочался под жаркой периной и никак не мог уснуть. Ему не давала покоя мысль о жильцах, от которых нет никакой пользы. Часы на здании школы отбивали час за часом, ламповщик потушил газовый фонарь перед домом, и комнату наполнили предрассветные сумерки.
— Тьфу! — сплюнул он и встал. Во рту у него пересохло, и он с жадностью напился воды.
— Ну да я, — бурчал он, снова ложась в постель, — уж что-нибудь да измыслю… Буду кумекать до тех пор, покамест чего-нибудь не придумаю. Не я буду, если не вытолкаю их взашей. — Наконец, он уснул.
В саду у его дома закопан клад. Он об этом знал и предвкушал, как однажды ночью извлечет кованый сундук, тяжелый, доверху заполненный дукатами.
Он сказал себе: «Выкопаю клад в ночь на четверг, когда сон жильцов самый крепкий».
Стоит полицейский на высоком холме и смотрит на свой сад. Луна над мертвенным краем висит, что медная тарелка над парикмахерской. Фабричные трубы, деревья, дома отбрасывают длинные тени. И тут он замечает, что в саду мелькают какие-то фигуры. Это жильцы, орудующие ломами и заступами. Они громко смеются и объясняются на иностранном языке. Среди них, словно кузнечик, прыгает чиновник.
Полицейский догадался: они выкапывают клад. Бешенство охватило его. Он силится крикнуть, а голоса нет. Хочет бежать, но видит, что у него и ног нет, что вместо правой ноги — резиновый протез. Он кричит: «Убью вас, убью! Всех перережу!» Но никто его не слышит, поскольку голос его похож на глухое гудение телеграфного провода.
Он проснулся в поту, измученный, в дрянном настроении… Поколотил жену и детей, и ему полегчало.
Той же ночью чиновнику приснился такой сон.
К нему на квартиру пришли какие-то люди. Было их человек десять, нет, сто, целая орава. У всех квадратные подбородки, усы под носом и полицейские фуражки. Чиновник обнаружил, что его кухню и комнату заполонила сотня Факторов — полицейских. Главный Фактор бормотал и что-то измерял. Потом крикнул: «Марш!». После чего остальные Факторы разбежались и тут же вернулись с тачками, наполненными землей и навозом, и вывалили все на пол. Они разбили гряды и посадили на них отливавшие голубизной капустные кочаны. Один из кочанов разрастался с такой быстротой, что начал вытеснять чиновника за дверь.
При виде этого светопреставления чиновник крикнул: «Я подам на вас в суд за нарушение гражданского кодекса!» Но главный Фактор расхохотался так, что весь побагровел. Чиновник кричал, проклинал, негодовал, но никто его не слышал: открыв дверцу печи, он выкрикивал слова протеста в дымоход…
Потом он проснулся и сказал жене: — Я не хотел переезжать к полицейскому. Это ты хотела. Вся вина лежит на тебе.
Возле трамвайной остановки полицейский встретил знакомого адвоката. — Фью — присвистнул полицейский, подняв палец — Вот удача.
Адвокат протянул два пальца и спросил: — Куда вы?
— Да еду в город купить гвоздей, а то у меня кончились, — учтиво ответил полицейский, подумав: «Вот у кого куры денег не клюют! Мне бы его заработки!»
— Нет, вы полюбуйтесь, — возмущался адвокат, — четверть часа жду трамвая, а его все нет. Но стоит мне закурить сигару, как он появляется. Нате, докурите!
— Благодарю за сигару, — обрадовался полицейский и аккуратно спрятал недокуренную сигару. — Хоть я употребляю сигареты, но выкурю сигару за ваше здоровье.
Они вошли в трамвай и сели друг против друга. Перекинулись несколькими ничего не значащими фразами, после чего адвокат извлек из портфеля бумаги и погрузился в чтение.
«Э! — подумал полицейский. — Да ведь у адвокатов есть в загашнике такие штучки, что враз вытурят жильца из квартиры. Незаметно выужу это из него, да еще и задарма…»
Вслух он произнес: — Чего только не бывает… Я знаю одного домовладельца, у него есть жилец…
Гм… — хмыкнул адвокат, не отрывая глаз от бумаг.
— Случай, пан доктор, куда как занятный, — продолжал полицейский. — Этот домовладелец — человек хороший, а жилец — мерзавец.
— Кхе, кхе, — закашлялся адвокат и приложил платок к губам.
— Домовладелец готов во всем пойти ему навстречу, а жилец все делает ему назло.
Адвокат провел ладонью по лицу.
— И вот приходит ко мне этот домовладелец и говорит, мол, так и так, пан Фактор, совсем замучился, посоветуйте, как выселить жильца. У меня на примете есть другой, гораздо лучше… Я ему отвечаю: есть на то законы, да ведь разве в них разберешься. Что я должен был ему посоветовать, пан доктор?
Адвокат холодно взглянул на своего визави и сухо обронил: — К этому можно подойти по-разному…
— Видите ли, пан доктор, — не унимался полицейский, — он все время пристает ко мне. Я уж и не знаю, как быть… Этот жилец и впрямь фрукт, а уж жена его — и говорить нечего! Что бы ему такого дельного присоветовать и чтоб по закону было?
— Зайдите ко мне после обеда в канцелярию, там поговорим, — сказал адвокат. Он сунул бумаги в портфель, прикоснулся к шляпе и вышел из трамвая.
«Тертый калач, — с уважением подумал полицейский, — сообразил, что я норовлю выудить из него совет задарма… Держи карман шире… И слушать не желает… „Зайдите ко мне после обеда в канцелярию…“ Хитер бродяга. Это, чтоб меня нагреть…»
— Обед сегодня будет позже, — сказала пани Сырова.
Когда утром чиновник уходил на работу, в квартире царил раскардаш. Был день большой стирки, ненавистный день в семьях среднего сословия.
На полу валяется белье, жеваное, слежавшееся, бесформенное. Появляются плетеные корзины. Приходит пожилая женщина в нижней, некогда синего цвета, юбке, плоская, как доска. Волосы торчат во все стороны, руки красные, потрескавшиеся.
В доме суматоха. В прачечной в медном котле бурлит кипящая вода. Мыльный пар поглотил фигуры пани Сыровой и женщины в линялой юбке.
Когда чиновник пришел обедать, на столе, как всегда, дымился суп. Распорядок нарушен не был.
На сундучке возле плиты сидела прачка и пила кофе из синей эмалированной кружки. Ее потное лицо выражало ту степень блаженства, которым неизменно наполняет прачек кофепитие. Попив, она большим и указательным пальцами отерла уголки рта и благодарственно произнесла: — Благослови вас Господь, милостивая пани!
Она взяла свою мзду и ушла, постукивая опорками.
— Ну, дело сделано, — с облегчением вздохнула пани Сырова, предвкушая послеобеденный отдых.
Однако ей не было суждено отдохнуть. Возле дома расхаживал полицейский, мрачный и злой. Алчность превратила его кровь в желчь. Он был одержим стремлением отказать от квартиры жильцам, не приносящим ему никакого дохода.
Внезапно раздался его возглас: — Котел! Идите, полюбуйтесь на котел!
Чиновник испугался и положил ложку.
— Что случилось? Чего он опять кричит?
Пани Сырова вышла за дверь.
— Ступайте со мной! — шумел полицейский. — Ступайте, полюбуйтесь, в каком виде вы оставили котел! — и он устремился в прачечную. Следом за ним — пани Сырова. Чиновник тоже поднялся с места из-за стола посмотреть, что происходит.
Когда Сыровые вошли в прачечную, полицейский стоял возле котла, багровый, как медный чан. Ноги он расставил, словно лаборант, намеревающийся продемонстрировать слушателям любопытный физический опыт. В углу стояли трафикантша и пани Шолтысова. Они жались друг к дружке наподобие перепуганных куриц.
— Это, по-вашему, чистый котел?! — рявкнул полицейский.
— Как?! — попробовала было защититься пани Сырова. — Ведь я целый час отмывала котел содой с песком.
— Молчать! — гаркнул хозяин. — Знаю я вас! Вы меня не обманете! Вам это не удастся! Я человек по натуре добрый! Но портить свое имущество не позволю!
— А кто его портит? — попытался возразить чиновник.
— Вас не спрашивают! — обрезал его полицейский. — Я привел свидетелей, чтоб вы не говорили, будто я возвожу на вас напраслину. Пани, — обратился он к трафикантше, — как по-вашему, это чистый котел?
— Нет, — пискнула та.
— А что скажете вы, пани Шолтысова?
— Котел грязный, — шепнула другая.
— Слыхали? — торжествовал полицейский. — Им незачем врать! Если вы не приведете котел в порядок, разговор с вами будет короткий.
Он повернулся на каблуке и вышел из прачечной.
— Слушайте, слушайте, — вскричал, осмелев, чиновник.
Но полицейский натянул френч, схватил синий бидон и направился к себе, бормоча под нос: «С меня хватит!»
— Как вы могли сказать, что котел не мыт? — укоряла пани Сырова соседок.
— Не сердитесь на нас, пожалуйста, пани Сырова! — просительным тоном отозвалась пани Шолтысова. — Мы прекрасно знаем, что котел вымыт, но что оставалось делать. Ворвался: «Вы обязаны подтвердить!» Вы же его знаете. Он способен на все. Я боюсь его, как сатаны. Мы еще натерпимся от него…
Трафикантша расплакалась. — Со всеми хочется по-хорошему, — всхлипывала она, — а вот не получается. Проклятая жизнь, чего мне только не приходится сносить — не передать словами… Пресмыкаюсь перед ним, дальше некуда. Только бы не лишиться крыши над головой. Контракт нам обещал, а не дает. Говорит: «Там видно будет…» В результате мы совершенно беззащитны и целиком от него зависим.
— Теперь и к нам прицепился, — жалобно говорила пани Сырова. — А уж мы так стараемся… Прямо дышать боимся.
— Ничего не поможет, — сказала трафикантша, — он хочет вас выселить, поэтому, как бы вы ни старались, все без толку. Изо дня в день пристает ко мне с расспросами: — Ну что? Не было ли у вас чего с Сыровыми? Не было ли какого крика, ссоры? А почему? Почему никаких скандалов? Уж не заодно ли вы с ними? Смотрите! — Кто-то ему сказал, что семью, которая не ладит с остальными, можно выселить. Поэтому он хочет нас натравить друг на друга. А я не из тех, кто ссорится… Хоть бы он оставил меня в покое! Задарма ему стираю, убираю, лишь бы все было тихо, — запричитала трафикантша. — Если он не прекратит, не знаю, что с собой сделаю…
— Да, угораздило же нас всех… — пробормотал чиновник.
Ночь опустилась на предместье. Все живое спало, лишь полицейский бодрствовал. Усердно писал и разлиновывал. В результате этой деятельности под руками у него появилась аккуратно разграфленная инструкция под названием:
Графы разделяли месяц на равные части, и в каждой из них был обозначен день, когда тому или иному жильцу разрешалось заниматься стиркой.
Ниже следовало, во-первых,
Пояснение,
которое гласило:
Ежели дата приходится на праздничный день, стирка переносится на первый день после праздника.
И, во-вторых:
Жильцам вменяется в обязанность сдавать котел и помещение прачечной в полном порядке. Жильцы обязаны докладывать обо всех неполадках и нарушениях хозяину дома.
Виновные в несоблюдении данного распоряжения будут наказаны.
Наступил сентябрь. Дни были прозрачны и нежно-меланхоличны. Кустарники и деревья на косогорах поредели, в парках под ногами прохожих шуршала опавшая листва. Над полями к чистому, стального оттенка небу поднимался дым от костров. Детвора, шумно резвясь, запускала бумажные змеи. Солнце было еще в силе, но уже ощущалось, что конец лета не за горами.
Яблоко в саду полицейского созрело. В один прекрасный день хозяин сорвал плод, пожелтелый, с румяными полосками. Он завернул яблоко в платок и понес его домой с такой осторожностью, будто в руках у него был сосуд с драгоценной влагой. Некоторое время яблоко лежало у него между окон, и он тешил себя созерцанием плода. Однако позже он осознал, что фрукты относятся к той категории собственности, которую мы сполна ощущаем таковой, лишь когда употребляем в пищу.
Однажды он собрал все свое семейство, разделил яблоко на четыре части, поскольку семья состояла из четырех человек, и, глубоко растроганный, сказал: — Вот вам на пробу первое яблоко из моего сада. Это яблоко выросло на моем саженце, который я посадил на своей земле. Никто другой не имеет права съесть это яблоко, кроме меня самого, а также вас, ежели я с вами поделюсь. Съешьте и запомните: я всего лишь сын бедных родителей, и только благодаря своему усердию и предусмотрительности я владею сейчас домом и садом. Хозяином всего, что находится на моем участке, являюсь я. Кто над моей собственностью надругается, на того обрушится мой гнев.
Затем семья молча съела яблоко, преисполненная сознанием значительности момента.
В лавке пана Мейстршика пани Сырова делала покупки. Там же была какая-то женщина в плюшевой шали, которая уже управилась с покупками, но не торопилась уходить, поскольку пребывание в лавке давало ей возможность пообщаться с людьми. Она этой возможностью воспользовалась, вступив в разговор с пани Сыровой.
— Вы живете, — спросила она, — у Факторов?
Лавочник навострил уши и воскликнул: — Что-нибудь еще изволите? Может, цикорий? Или одеколон, растирание, кофе брандысский, в зернах, цикориевый с добавлением жареных фиников? У меня имеется все.
— Нет, не надо, — ответила женщина. — Так, значит, вы живете у полицейского. Право, пани, не завидую вам…
— Душистый перец, бадьян, горький перец, — нервозно прервал ее лавочник. — Может, все это у вас кончилось?
— Специй у меня достаточно, — провозгласила женщина. — Ну и жук этот ваш полицейский! Такой скупердяй…
— Есть метлы из рисовой соломки, щетки из натуральной щетины, извольте взглянуть! — восклицал лавочник.
— Мне не нужно… О, этого Фактора все знают. Как-то раз…
— Шлепанцы под названием «микадо», — в отчаянии выкрикивал лавочник. — Нужная и очень практичная вещь для дома. Есть на складе и по сниженной цене.
— На что мне домашние туфли! У меня есть, никак износить не могу. Этот Фактор подложил полиции хорошую свинью, — во время войны он отпускал за взятки спекулянтов…
— Пани, — простонал пан Мейстршик, — купите манной… Чечевицы, гороху, пшена, или спирта для горелки…
— В другой раз. На этом ваш полицай и разжился, дом себе отгрохал…
— Мамаша! Вы ничего не забыли купить? Вернетесь домой и скажете: «Ах, я растяпа, ведь я же уксус хотела купить!»
— Какое там! Я ничего не забываю. Теперь он задирает нос и делает вид, будто ему принадлежит весь город. И всех тиранит…
Внезапно лавочник принялся истово петь:
пел он, приплясывая за прилавком, точно в него вселился бес.
— Вы сегодня какой-то веселый, пан Мейстршик, — заметила женщина, с подозрением глядя на лавочника.
— Да! Да! А почему бы и нет! — восклицал тот. — Ведь я такой молодой и красивый! О, я знаю столько песен, и таких замечательных, вы удивитесь! Когда придете в следующий раз, я спою вам хотя бы эту — об убийстве на Лужицкой улице. Знаете ее? Вот послушайте! «На Лужицкой улице кто же не знает, что Бемова Анна такая-сякая… В окошке сидит, молодых завлекая. Прости ее, Господи, что не святая!»
— Отстаньте, — презрительно воскликнула женщина. — Песенки — это не для меня…
И она направилась к выходу, жестами показывая пани Сыровой, что лавочник сегодня явно под мухой.
Оставшись в одиночестве, лавочник отер пот со лба и простонал: — Проклятые бабы! Вечно перемывают косточки этому полицаю. Вы что, в другом месте не можете о нем говорить! Еще подведут меня под монастырь, а ведь я вообще не причем…
Говорят, чему быть, — того не миновать. Утром лавочник нес жене полицейского кринку молока, что входило в его ежедневные обязанности. Во дворе дома, где жил полицейский, глазам его предстала такая картина: он увидел стоявших кружком жильцов, посреди круга — две женщины. Руки в боки, волосы растрепались, меряют друг друга дикими взглядами.
— Тоже мне инженерша! Тоже мне домовладелица! — визжала супружница полицейского. — Да я вас ни в грош не ставлю!
Но по части красноречия пани домовладелица нисколько не уступала жене полицейского. Это была старая мегера, закаленная в непрестанных стычках с жильцами дома на улице Гаранта. Тщедушная, с крючковатым, как у совы, носом, она с поразительным бесстрашием кидалась в бой, сражаясь за свое верховенство со всем сонмищем беспокойных обитателей своего огромного дома.
— Тоже мне полицейша! — бросала она в ответ. — Вам следовало бы самой заботиться о порядке в доме, а не подначивать других безобразничать!
— Я — безобразничаю? — полицейша повысила голос на целую квинту. — Повторите, что вы сказали!
— Безобразничаете! — повторила домовладелица, обводя взглядом собравшихся и ища в них моральной поддержки. — Вместо того, чтобы учить своих сорванцов хорошему, вы подговариваете их плевать на мое окно…
— Как вы смеете называть моих деток сорванцами, — взвизгнула жена полицейского. — Ах вы, ах вы!..
— Что — я? — с вызовом вопросила пани домовладелица.
— Сами знаете, — ответила пани полицейша.
— Что я сама знаю? — спросила пани домовладелица.
— Всем известно, что вы за птица, — и жена полицейского обвела глазами ротозеев, тоже ища их поддержки. Но собравшиеся оставались безучастными, ничем не выражая своего предпочтения той или другой стороне: ни пани домовладелица, ни пани полицейша не пользовались симпатией обитателей дома.
Борьба ожесточалась. Страсти накалялись.
— Вы… Вы… — пыхтела пани домовладелица. — Вы бесстыжая, тьфу, тьфу, тьфу!..
— Как вы смеете? — заорала пани полицейша. — Вы… Называете себя инженершей, а сами торговали на барахолке. Горшки продавали на Кампе. Мы все о вас знаем. Нас на мякине не проведешь. Нечего нос задирать!..
— Это неслыханно! — ужаснулась пани домовладелица. — Такая подлянка, а еще осмеливается… Вы… не доводите меня… Не то я за себя не ручаюсь… Я не настолько вульгарна, чтобы вступать с вами… ах вы, кляча эдакая…
— Что? Вы обозвали меня клячей? Хорошо же… Пан Мейстршик, вы свидетель!
— А вы обозвали меня торговкой с барахолки. Пан Мейстршик — свидетель.
— Вы свидетель!
— Вы свидетель!
Соперницы принялись тыкать в пана Мейстршика указательными пальцами, как это делают дети, декламируя считалку.
У бедного лавочника потемнело в глазах.
— Я… — залепетал он, — я принес молоко…
— Вы свидетель, что она обозвала меня клячей, — взвизгнула жена полицейского.
— Вы свидетель, что она меня оскорбила, — прокаркала пани домовладелица.
— Я молоко принес… — забормотал пан Мейстршик. — Отличное молоко, высшего качества, у меня всегда все свежее, извольте посетить мое заведение…
В этот момент появился возвращавшийся с работы полицейский. Учуяв неладное, он ощутил, как в нем шевельнулся начальственный инстинкт.
— Разойдись! — скомандовал он. — Не скапливаться в одном месте! Живо, живо, не то накажу!
Собравшиеся зашумели, как сосновый бор, и начали расходиться, наперебой обсуждая случившееся.
— Накажите лучше свою жену, — закаркала пани домовладелица. — Арестуйте ее, если вы такой справедливый! Она во всем виновата.
— Молчать! — гаркнул полицейский. — Слышать ничего не желаю! Все по свои местам! Пани Мандаусова, именем закона призываю вас удалиться в свою квартиру!
— Я вам никакая не пани Мандаусова, — запротестовала старая мегера. — Я ваша домохозяйка! А если вам это не по нутру, съезжайте! Буду только рада.
— Молчать! Что вы такое говорите? Я арестую вас за то, что вы мешаете мне исполнять служебные обязанности! Расходиться в разные стороны. Анастазия налево, пани Мандаусова направо…
— Вы здесь не распоряжайтесь! Не вы здесь начальник! Я хозяйка этого дома, а вы — всего лишь квартиросъемщик. Она посмела обзывать меня. За эту наглость я подам на вас в суд!
— Ха-ха! Сделайте одолжение, обратитесь к правосудию, ежели думаете, что чего-нибудь добьетесь! Сделайте одолжение… Я и суды — это одно и то же. Я представлю суду доказательства, что вы силком выставляете нас. Там вам объяснят, что такое права квартиросъемщика…
— Позвольте… — вмешался в разговор молодой человек с крысиным лицом, — должен вам сказать, что пани Мандаусовой нанесена незаслуженная обида. Ваша супруга заявила, что она не инженерша, а торговка… Если вы человек справедливый, то и рассудите по справедливости. Всем известно, что покойный муж пани Мандаусовой был инженером, а посему…
— Вас не спрашивают, — ощерился полицейский, бросив на молодого человека с крысиным лицом испепеляющий взгляд. — А коли не спрашивают, то и ступайте своей дорогой….
— Это мой будущий зять, — заверещала пани Мандаусова, — и он имеет право вступаться за меня. Или, может, уже и говорить нельзя?
— Ха-ха, зять! — ехидно засмеялась пани полицейша. — Таких зятьев… Когда девка себя не соблюдает, то хоть полсотни зятьев сыщется…
— Что вы хотите этим сказать? — проскрежетала пани Мандаусова. — Кажется, я вас… Пан Мейстршик свидетель, что вы задели честь моей дочери…
— Пан Мейстршик — мой свидетель и на суде скажет все, как было.
— Свидетель! — простонал пан Мейстршик. — Я ничего не знаю… Я принес молоко… Я тут не причем… Я старый человек и не понимаю, о чем идет речь…
— Встретимся в суде! — воскликнула пани домовладелица.
— Пожалуйста! — насмешливо отвесила поклон жена полицейского.
— Пойдемте домой, пани Мандаусова, — увещевал молодой человек с крысиным лицом, таща пани домовладелицу за юбку, — на суде выяснится все. И будет установлено, кто является виновником таких вот безобразий…
«Ах, Господи на небеси! — стенал лавочник по дороге домой. — Вот ты и получил, Мейстршик, свое. Будешь, говорят, свидетелем на суде. Они даже не спрашивают, хочешь ты этого или нет… Какой из меня свидетель, Боже ж ты мой! Простите, я ничего не знаю. Говорите со мной по-ангельски или по-сатанински, я ничего не слышал и ничего не видел, потому как мой старый котелок уже не варит… Досточтимый суд, разумеется, я хочу говорить чистую правду… Но если вы хотите что-то узнать, соблаговолите вызвать кого-нибудь другого, ведь там было полно людей, что сельдей в бочке, если можно так выразиться. А что толку от меня, старого дурака. Кто-нибудь из молодых обо всем расскажет вам толково и складно.
Иные наделены таким даром речи, что способны часами говорить, не закрывая рта. Я же не могу ничего сказать… У меня уже и глаза не видят и уши не слышат, ведь мне, досточтимый суд, пошел уже седьмой десяток, годы, как изволит знать досточтимый суд, не малые.
Говорят, ты свидетель. Какой же я свидетель, скажите на милость?! Я, простите, держу лавку… Зарабатываю себе на жизнь по слову Божьему. Каждого стараюсь обслужить как следует. Никто не может поставить мне в вину ни вот столечко. Если досточтимый суд закажет у меня шнурки для ботинок, — сделайте одолжение, я к вашим услугам. Пожелает досточтимый суд ваксу для обуви, свечи или мыло, — рад стараться… А также повидло, соду, сахар, цикорий, у меня на складе есть все. Хлысты, ручки, вишневые чубуки… — все может получить у меня досточтимый суд. А ведь сколько хлопот с такой торговлей! О другом мне и думать некогда… Я из лавки-то и отлучиться не могу, иначе пойду по миру… Лучше уж соизвольте милостиво освободить меня от дачи показаний, я к этому не приспособлен… Я — торговец, а никакой не свидетель. Я должен ладить со всеми. Скажешь словцо, и потерял клиента… Я скажу попросту, пусть никто, в том числе и досточтимый суд, не морочит мне голову. И все тут!»
Придя домой, пан Мейстршик жалобно сказал жене: — Ах, Майдалена, великая напасть свалилась на наши старые головы. Дурно мне и слабость большую ощущаю я.
Он улегся, тяжко вздыхая. Жена заварила ему чай из лечебных трав.
Лавочник все надеялся, что его не вызовут в суд. Авось мах-нут рукой, — чего, мол, таскать в суд старую перечницу; ведь я даже не знаю, как там себя держать. Может, забудут… Такое бывает. Чертова история! Надо же, угораздило…
Тщетно. Однажды появился почтальон, вручивший лавочнику повестку. Ловким движением он оторвал квитанцию и потребовал, чтобы адресат расписался в получении. Лавочник вздохнул: вот оно, началось!.. И угловатым корявым почерком нацарапал свою фамилию.
В повестке было сказано, что пан Мейстршик должен явиться в районный суд (зала такая-то) в десять часов утра для дачи показаний по делу пани Факторовой и пани Мандаусовой. В случае неявки, подчеркивалось в повестке, адресат будет доставлен в суд в принудительном порядке.
Еще чего не хватает! — жалобно бормотал пан Мейстршик. — Чтоб меня как преступника вели по улице конвоиры! То-то была бы реклама для нашего заведения!.. Я уж пойду без пререканий. Мне угрожать не надо. Я человек честный. Можете спросить. Я сорок лет как за прилавком. Налоги плачу исправно, а потому извольте мне не грубить…
Он оделся во все чистое, как на похороны… Ему было жаль самого себя, в животе у него, когда он отправился в путь, урчала мелодия отчаяния. Жена вышла на крыльцо и крикнула ему вслед: — скажи им, что ты ничего не знаешь! И что мы закрываем лавку, перебираемся к сыну в Водняны. Скажи им об этом прямо. Пусть знают, что и как.
Пан Мейстршик ответил: — Конечно, я им все это скажу, и еще многое другое.
Войдя в трамвай, он сказал кондуктору, пробивавшему его билет: — Голова кругом идет. Своих хлопот полно, а тут еще о посторонних людях думай…
— Не говорите, пан Мейстршик, — отозвался трамвайщик.
Сумрачный коридор районного суда кишит людьми. Толстые чиновники с трубкой во рту открывают и закрывают двери. Временами пробегают барышни с охапкой дел, поедая на ходу ломоть хлеба с маслом. Арестант в брезентовой робе производит уборку. На скамьях сидят люди. Деревенский дядюшка со впалыми висками. Человек в надвинутой на лоб шляпе. Девушка в зеленом свитере. У всех на лицах то напряженное выражение, какое отличает людей, едущих в поезде.
Пан Мейстршик расхаживает взад-вперед, и у него такое чувство, будто его запродали. Уж вызвали бы поскорее. Он им все спокойно скажет, мол, так и так, и они отнесутся к нему с пониманием. Главное, не сказать ничего такого, о чем ему потом пришлось бы сожалеть.
Он подошел к окну с матовыми стеклами, испещренными непристойными рисунками, какие обычно встречаются в общественных местах. Чья-то рука испытывала потребность зафиксировать, что «танец есть ни что иное, как ритмический балдеж». Автор этого умозаключения подписался и старательно вывел дату. Некто, недовольный этим, заявляет: «Кто писал — тот дурак». Другой оповещает, что сидел в этом здании с пятнадцатого июня по четвертое сентября. «Вы называете меня, — пишет он, — мошенником, но вы сами мошенники, а самый большой мошенник — это надзиратель Пунята»…
Пан Мейстршик отвернулся от окна и взглянул на дверь зала судебных заседаний, из-за которой доносились громкие крики.
Судья — красивый, седовласый старец, сидит, опустив голову на руки; перед ним — распятие. Делопроизводитель с угреватым лицом смотрит через окно на улицу, скребя в сальных волосах вставочкой.
Посреди зала судебных заседаний в специальной выгородке галдят истица и ответчица. Жена полицейского и пани Мандаусова продолжают разговор, начатый ими в достопамятный день во дворе. С одной стороны старую мегеру поддерживает молодой человек с крысиным лицом, с другой — дочь, востроносая девица. Жена полицейского стоит, расставив ноги, и слова из ее рта извергаются с быстротой горного ручья. Рядом с ней стоит полицейский, решая дилемму: «Вмешаться или не вмешиваться?»
Судья очнулся от раздумий и встал. Его многолетний опыт подсказывал ему, что перед началом разбирательства следует предоставить сторонам возможность выговориться. Он знал, что после этого они будут более склонны к примирению.
Заложив руки за спину, он неторопливо вышагивал от окна к двери и обратно и тихим, проникновенным голосом произносил заученные слова: — Да… да… это некрасиво, когда интеллигентные дамы так бранятся. Правда, мы все несколько нервозны, иначе и быть не может в нынешнюю послевоенную пору. Бывает, вырвется слово, хотя сам человек так и не думает. Протяните друг другу руки и пообещайте, что больше не будете придираться друг к дружке. Ради согласия в доме…
— Помириться? Никогда! — восклицает старая мегера.
— Чтобы я этой подала руку? — визжит жена полицейского. — Я, досточтимый суд, требую, чтобы ее засадили в тюрьму за все ее непотребства!
Опять поднялся гвалт, в котором утонул отчаянный призыв судьи.
— Ох, ох, — стонет старая мегера, — мне дурно…
— Маменька, — вскричала востроносая девица.
— Милостивая пани, Бога ради… — подскакивает молодой человек с крысиным лицом.
— Господа, — взывает судья к обоим адвокатам. Но один адвокат — человек с холодным взглядом — пожимает плечами, а его оппонент разводит руками, давая понять, что сделать тут ничего нельзя.
Когда гвалт несколько поутих, судья спросил: — Кстати, пани Мандаусова, почему вы подали две жалобы? Кто вам написал вторую?
— Я! — гордо воскликнул молодой человек с крысиным лицом и выступил вперед.
— А для чего?
— Видите ли… адвокат никогда так не поддержит, как свой человек.
— Зачем вы вмешиваетесь, ничего во всем этом не смысля?
Ведь своей жалобой вы нанесли еще одно оскорбление… Вы обвиняете пани Факторову в том, что она написала анонимное письмо… где это?… ага, вот… «Вы, старая кляча, целыми днями лижетесь с собакой, а ваша дочь — с ухажором, который ни на шаг от нее не отходит, даже когда она…» Фу! Это невозможно читать… Как вы можете утверждать, что «эти слова принадлежат пани Факторовой»?
— Извините, господин советник, но я в качестве свидетелей могу привести всю улицу, все это святая правда…
— Моя дочь — девушка честная… — кричит старая мегера.
— Я, пан советник, просил придти следователя, — сказал мужчина с крысиным лицом, — чтобы он на месте удостоверился… От нашей собаки, пан советник, видите ли, воняет, а три десятка их кроликов вроде как не в счет…
Полицейский кашлянул и подмигнул судье как особа начальственная, принадлежащая к тем же сферам власти. После чего начал: — Досточтимая судейская коллегия! Ежели отнестись ко всему по закону, то видно, что началось это…
У него явно была заготовлена большая речь. Но седовласый судья схватился за голову и простонал: — Что все это значит? Где я нахожусь?
— Но ведь… — продолжил молодой человек с крысиным лицом, — оно, конечно… Но почему пан Фактор не скажет, что он делал в нашем подвале четырнадцатого июня? Я все видел в окно, но опасаясь, что он огреет меня дубинкой по голове, ведь блюстители порядка нынче…
— Вон! — рявкнул судья. — Не желаете мириться, — дело ваше. Слушание продолжится. Здесь останутся только тяжущиеся стороны, остальные покинут зал. Ну, я жду, — обрушился он на молодого человека с крысиным лицом.
— Идем, Блаженка, — побудил молодой человек свою невесту.
— Ах, детки мои! — воскликнула патетически старая мегера. — Вы меня покидаете, а ведь настает мой смертный час…
— Маменьке дурно, — пискнула востроносая девица.
— Идем, Блаженка… Отдадим себя в руки правосудия… Оно установит, кто сказал «это вы такая-сякая!» Да еще таким тоном, что…
— Немедленно выйти! — заорал седовласый судья. — Ну, а вы что? — обрушился он на полицейского. — Чего вы стоите?
— Я? — растерянно сказал полицейский, удивленный тем, что судья не считает его начальственной особой. — Я при жене… Я могу кое-что объяснить… Пролить свет на то, какая обстановка царит в доме.
— Выйдите немедленно! — сухо произнес судья.
Со словами «Это удивительно» полицейский вышел из зала судебных заседаний.
— Пригласите свидетеля, — сказал судья.
Делопроизводитель открыл дверь в коридор и крикнул: — Пан Мейстршик!
Пан Мейстршик вдруг ощутил в животе такую тяжесть, точно он проглотил булыжник.
— Сюда, сюда! — обхватив свидетеля за плечи, делопроизводитель поставил его перед распятием.
— Вы пан Мейстршик? — спросил судья.
— Итак, пан Мейстршик… четвертого сентября во дворе дома номер двадцать семь по улице Гаранта имел место некий инцидент. Что вы можете нам об этом сказать? Вы должны говорить правду, иначе будете привлечены к ответственности.
— Я всегда правду… — пробормотал свидетель, отирая пот со лба.
— Так что же произошло?
— Что произошло… Жена говорит: отнеси молоко Факторам. Хорошо, — говорю, — но ты из лавки не отлучайся, обслуживай клиентов. Несу кринку с молоком. Они берут каждый день. Когда литр, когда пол-литра, когда как… Ну, несу…
— Ближе к делу! Вы вошли во двор и услышали крик. Ругались пани Мандаусова с пани Факторовой. А что было дальше?
— Ну что было дальше… Я принес молоко, а они разговаривали… Громко разговаривали.
— Разговаривали… Ничего себе — разговаривали… Они кричали друг на дружку и ругались. Как они ругались?
— Простите, я об этом ничего не знаю. Я пришел, когда уже все кончилось.
— Вы слышали, как пани Факторова якобы сказала пани Мандаусовой «Вы торговка с барахолки»?
— А год назад она обозвала меня «старой козой», — вставила старая мегера. — Стоит у помойки и во весь голос кричит: «Старая коза!»…
— Помолчите! Пан свидетель, вы слышали это выражение «Торговка с барахолки»?
— Простите, не слышал.
— Как это не слышали? Вы что, глухой?
— Нет. Не то, чтобы глухой…
— Вот то-то… А что пани Мандаусова сказала пани Факторовой «Вы — старая кляча», — этого вы тоже не слыхали?
— Ничем не могу вам помочь…
— Слушайте, — рассердился господин советник. — Да где вы стояли, что ничего не слышали?
— У кринки с молоком. Я поставил ее возле себя и смотрел…
— Но ведь не можете вы утверждать, будто не слышали вообще ничего?!
— И слышал и не слышал… Кто-то что-то говорил, но я не обращал внимания…
— Одумайтесь! Свидетель не имеет права о чем-либо умалчивать. За это строго наказывают.
— Я бы рад вам услужить, — залепетал свидетель, — я ничего не замалчиваю… Но что делать, если у меня голова такая дурная?!
— Так вы ничего не знаете? — угрожающе спросил судья.
— И знаю и не знаю.
— А что вы знаете?
— А что я могу знать?.. Что-нибудь скажу, — будет плохо, не скажу ничего — опять плохо. Я, простите, говорить не мастер. Со мной лучше не разговаривать. Жена мне говорит: «старый дурак» — и это правда. Обязательно кому-нибудь не угодишь. А ведь надо со всеми по-хорошему. Я охотно услужу, но так чтобы все честь по чести… Жена велела сказать, что мы закрываем лавку.
— Что? — простонал судья.
— Лавку, простите, закрываем. Тут не разбогатеешь. Мы такие убытки понесли за эти годы… Переезжаем к сыну в Водняны, он там управляющим работает…
— Ох, — вздохнул судья и провел рукой по лбу.
Вдруг он покраснел, стукнул кулаком по столу и заорал на свидетеля: — Марш отсюда, чтоб я вас больше не видел!.. Не то и меня обвинят в оскорблении личности!..
— Вот это правильно, совершенно правильно, пан судья, — обрадовался лавочник, — какой может быть разговор с дубиной стоеросовой?!.. Не умеешь говорить на суде, — оставайся дома! Честь имею!..
И вне себя от счастья лавочник, как мышка, шмыгнул за дверь.
— А теперь, — рассвирепел судья, — вы либо помиритесь, либо я вас обеих посажу за решетку!
Опять поднялся гвалт. Зал огласился причитаниями, стонами, сетованиями. Не скоро удалось судье и обоим адвокатам унять рассорившихся женщин. Делопроизводитель составил примирительную, и стороны подписали ее.
— Отныне, — торжественно провозгласил судья, — вы не должны даже замечать друг дружку, ясно?
— Чего мне ее замечать, — отозвалась пани Мандаусова, — я рада-радешенька, когда ее не вижу.
— Я и не погляжу в ее сторону, — высказалась жена полицейского.
Молодой человек с крысиным лицом и востроносая девица вывели пани Мандаусову из зала.
В коридоре полицейский сказал молодому человеку с крысиным лицом: — так значит, от моих кроликов идет вонь, пан Спьевак? Ну ладно. Я вам покажу, как возводить напраслину на моих кроликов!..
— Слава Богу, еще одно дело с плеч долой, — с удовлетворением произнес судья.
Шелестящая тишина наполнила зал заседаний. По коридору, поджидая своего, слонялся полицейский.
Седовласый судья спрятал бумаги в папку и собрался уходить. С минуту он помедлил в задумчивости и затем машинально снова положил досье на стол.
— Ах, господа, — вздохнул он, обращаясь к адвокатам, которые сосредоточенно делали какие-то пометки.
Он сложил руки под мантией и продолжал, нахмурив брови: — Уже тридцать лет, господа, служу я в суде… Легко сказать! Тридцать лет выслушиваю крики, причитания, дурацкие речи повздоривших между собой людей… Изо дня в день, как автомат, произношу слова о необходимости быть снисходительными по отношению друг к другу…
Адвокат полицейского в ответ только вздохнул.
— И все напрасно. Тридцать лет! Нет мне спасения. Я обречен.
— Да, — отозвался адвокат пани Мандаусовой, поглаживая широкую плешь, — радости в этом мало, я понимаю… Кто хотя бы раз имел случай слышать мою клиентку, — и тот уже сыт по горло. Бой-баба!..
— Что там ваша, — вступил в разговор оппонент, — это ангел по сравнению с моей полицейшей! Э, да что говорить!..
— Сразу видно, пан коллега, что вы не знаете пани Мандаусову… Эта особа, без конца тягаясь, спустила уже два дома, вот-вот и третий пойдет в уплату судебных издержек.
— Не мудрено, с такими жильцами, как моя достопочтенная клиентка. Ах, Боже милостивый!..
— Это что, пан коллега, вам следовало бы знать предысторию, чтобы оценить все достоинства пани Мандаусовой! Эта слабая, беззащитная вдова полтора года отсидела в тюрьме за то, что склоняла людей к ложным показаниям. Это было еще в те времена, когда ей принадлежал дом «У семи ангелов» на Виноградах. Она специализировалась на том, что вовлекала квартиросъемщиков в бесконечные тяжбы. Под рукой у нее были люди, которым она платила за то, что те свидетельствовали в ее пользу. Таким образом она избавлялась от жильцов. Да, чего только не было… Пан советник все эти случаи знает.
Седовласый судья махнул рукой.
— Я часто размышлял над тем, — заговорил он, — как упорядочить отношения между домовладельцами и квартиросъемщиками, но к какому-либо определенному выводу так и не пришел. Вечно одно и то же. Дети, птица, домашние животные… грязь на лестнице, шум в доме, неэкономное пользование водой… сплетни, неуважительное отношение жильцов к домовладельцу; домовладельцу кажется, что именно ему попались самые плохие жильцы… Бесконечные крики и жалобы. В действительности проблема заключается в том, что люди совместно пользуются чужой собственностью. Все равно, как если бы домовладельцы и жильцы были вынуждены есть из одной тарелки. Собственность срастается с конкретным индивидуумом. И потому, когда в доме живут посторонние люди, у хозяина такое чувство, будто они сидят у него на шее. Я не раз приходил к выводу, что дома, в которых проживает несколько семей, должны быть муниципальной собственностью. Но я в этом не разбираюсь, я для этого слишком стар. Извините сумасбродного старика…
Плешивый адвокат рассмеялся.
— Иногда просто изумляешься, — сказал он, — чего только ни придумывают люди, задавшиеся целью обобрать человека в обход закона. Как-то я защищал одного такого ловкача. В доме у него жил ремесленник, который хотел обустроить себе мастерскую. Хозяин позволил с условием, что жилец оборудует ее за свой счет. Ладно. Ремесленник пригласил строителя, и тот соорудил ему мастерскую. Когда все было закончено, жилец обнаружил, что в мастерскую ему не попасть. Разве что через двор, но этому воспротивился хозяин, поскольку совместное пользование двориком в контракте оговорено не было. «Я разрешу вам ходить через двор, — сказал хозяин, — если вы приведете его в порядок». Ладно. Квартиросъемщик вымостил двор и этим приподнял его на полметра. Когда дело было сделано, хозяин увеличил квартирную плату, взимаемую с этого жильца. «Так не пойдет, — сказал он, — пользоваться такой прекрасной мастерской и двориком за прежнюю плату, эдак я прогорю». Жилец согласился и на повышение платы. Вскоре хозяин продал дом тому самому строителю, который соорудил мастерскую. Новый хозяин отказал ремесленнику от квартиры, так как мастерская понадобилась ему под гараж…
— Я знаю другой случай, — подал голос адвокат с холодными глазами. — Один господин хотел построиться, но у него не было денег. Тогда он купил земельный участок в кредит. Нашел жильцов для будущего дома и те предоставили ему деньги на строительство. Он вырыл котлован под фундамент и свернул работы. У съемщиков истощилось терпение и они возроптали. Будущий домовладелец вернул им деньги, разумеется, без процентов. Нашел других клиентов и подвел дом под крышу. После чего опять свернул работы. История повторилась. На деньги очередных съемщиков он завершил строительство дома. Но с внутренней отделкой не спешил. В готовый дом он пустил жильцов, которым пришлось задним числом возместить расходы на строительство, а сверх того платить круглую сумму за квартиру. Теперь у него есть и дом и деньги. Смекалистый малый, практичный…
— Ну что же тут особенного! — презрительно заметил плешивый адвокат. — Это обычный прием нынешних дельцов. А вот послушайте, что расскажу я. Случай весьма забавный. Один человек построил дом, где свободной оставалась комната для холостяка. Эту комнату он сдавал за пять тысяч крон в год. Съемщик внес деньги. Ладно. Через месяц его зовет к себе хозяин и говорит: так и так, мил-человек, комната, которую вы занимаете, мне нужна для родственника. Когда вы съедете, я возвращу вам две тысячи. Съемщик не съехал. Хозяин подал на него жалобу в суд за рукоприкладство, поскольку знал, что кулачная расправа является основанием для выселения.
В этот момент в зал судебных заседаний вошел полицейский. Он слышал последние слова.
«Ага! — возликовал он в душе. — Стало быть, рукоприкладство является основанием для выселения. Вот оно что! Пан доктор мне этого небось не сказал бы, каналья. Только бы деньги выуживал. Плевать я на него…»
…рукоприкладство является основанием для выселения, — продолжал плешивый адвокат. — У него всегда были люди, которые подтверждали, что квартиросъемщик применил по отношению к нему физическое насилие. Так он и пускал, а затем выселял съемщиков. И жил себе припеваючи. Но однажды вышла осечка. Теперь он разъезжает, торгует открытками.
— Да… — вздохнул адвокат с холодными глазами. — Иной раз думаешь: лучше защищать пиратов, чем вот таких… — Он повернулся к полицейскому и сказал: — Минутку, пан Фактор, я сейчас освобожусь.
Но полицейский не торопился. Невысказанные слова жгли ему язык, точно раскаленные угли. Его так и подмывало произнести речь, которую во время слушания судья не дал ему досказать.
Он подошел к судейскому столу и сказал: — Досточтимый суд! Я хочу объяснить, как все это было…
— Говорите, пан полицейский, — благосклонно побудил его судья. Ему удалось завершить примирением кляузное дело и потому он пребывал в благодушном настроении.
— Я по природе человек добрый, мирный, — начал полицейский, — каждому стараюсь пойти навстречу. Ты о них заботишься, а они тебе платят черной неблагодарностью. Уступить друг другу. Уважить — так, по-моему, надо…
— Вот это правильно, — похвалил его судья.
Полицейский воодушевился.
— Но съемщики — это такой народ, что вы себе представить не можете! Хозяин ломает голову над тем, как бы сделать их проживание приятнее. Думаете, они благодарны за это? Как бы не так! Только и думают, как бы подложить свинью. Строят за спиной козни, лишают хозяина сна. Портят, смею доложить, имущество; ни во что не ставят хозяина, устраивают скандалы…
— Ну видите, — заметил судья, — если вам все так ясно, то почему вы не побудите жену ладить с хозяйкой дома и не причинять ей неприятности?
Полицейский прикусил язык. Вспомнил, что он тоже жилец. И сказал себе: «Эге-ге…»
— Прошу позволения объяснить вам все. Не все съемщики одинаковые. Иные тише воды, ниже травы. Лишь бы хозяин ни в чем не упрекнул их. Но есть хозяева, которым не угодишь. Вот как нашей… Люди называют ее фурией. Не знаю… У меня язык не повернется сказать такое. Я только вижу, женщина она взбалмошная. Говорю ей по-хорошему: Пани Мандаусова, — советую, — не стойте во дворе и не придирайтесь к жильцам. Невозможно выносить все эти крики и свары! Сидите себе в квартире, чтобы не вызывать ссор. — Думаете, она слушается? Какое там! Еще глотку, с вашего позволения, дерет. Так вот одно к одному, и согласия как не бывало. У нашей хозяйки нет никакого понятия, что такое благонравие, иначе она не позволила бы своей дочке путаться с молодым парнем…
— Ну, будет, — махнул рукою судья.
— Пойдемте, пан Фактор, — произнес адвокат, вставая.
Однако сам полицейский был своей благостной речью необычайно растроган. Ему хотелось витийствовать дальше.
— Я сам домовладелец, — с жаром произнес он, — но вовсе не такой, как другие, которые разбогатели, выгодно женившись, получив наследство или занявшись воровством. Я стал домовладельцем без посторонней помощи. И мой дом — самый красивый из всех. Будете проходить мимо, пан советник, загляните. Я подарю вам розу из своего сада. Ей-ей. Я не только о себе, но и о других пекусь…
Судья взял папки и направился к выходу. Полицейский тоже собрался уходить. Но в дверях он обернулся и сказал: — У меня, между прочим, две серебряные медали, я чемпион по классической борьбе. Извольте проверить, я не вру.
А в коридоре он таинственно сообщил адвокату: — У меня на него алиби.
— Какое алиби? — удивился адвокат.
— Такое алиби, что скажи я об этом на суде, и он как миленький вылетит из моего дома.
— Да о ком вы?
— О моем квартиросъемщике. Помните, я рассказывал вам в трамвае.
— Но ведь вы говорили о каком-то другом домовладельце.
— Да, верно. Но мне тоже досаждает один жилец. Так уж водится.
— Вы имеете ввиду что-нибудь конкретное, на основании чего ваш съемщик может быть выселен из квартиры?
— Вот-вот…
Адвокат взглянул на свои ногти и сказал: — После обеда зайдите ко мне в контору. Здесь не место говорить о таких вещах, да и времени у меня сейчас нет, — и он протянул полицейскому два пальца.
Глядя вслед удаляющемуся адвокату, полицейский обозленно прохрипел: — Как же, приду я к тебе в контору! Я знаю, во что это обходится. Я и сам не хуже всяких докторов сумею его прижать.
«Рукоприкладство в отношении домовладельца является основанием для выселения» — эта фраза застряла в его мозгу.
Рукоприкладство… Это было бы неплохо. Но ведь он, каналья, руки на меня не поднимет… — Полицейский заскрежетал зубами. — Недоносок, разве он осмелится. Шибзик несчастный… Сморчок…
И, труся домой, он проклинал чиновника за его тщедушие и боязливость. Он ощутил потребность зайти в пивную, чтобы рассеять невеселые мысли.
Домой он пришел затемно, раскрасневшийся и возбужденный. Собрав вокруг себя семью, сказал: — А теперь мы нашей бабке-хозяйке подсластим замирение на суде.
После чего жена полицейского схватила бак для белья и принялась колотить по нему мешалкой. Оба отпрыска вооружились швабрами и стали ритмично стучать ими по полу. Полицейский, раздувая щеки, оглушительно трубил в трубу. Этот адский концерт поднял на ноги весь дом.
— Ох, ох, — завздыхала старая мегера. — Опять начинают. С ума сойти можно. — Она открыла дверь и крикнула на всю лестницу: — Вы прекратите или нет?!
В ответ прозвучало одно-единственное крепкое словцо полицейского.
Концерт продолжался до глубокой ночи.
Мрак окутал участок земли размером в сто семьдесят пять квадратных саженей. Дом на окраине превратился в тюрьму, окруженную зубчатой оградой. Супруги Сыровые печально сидели на кухне, боясь выйти из квартиры, когда чуяли присутствие хозяина во дворе. Тот при виде Сыровых выходил из себя. Он не мог им простить, что они не собираются освобождать квартиру и тем самым лишают его прибыли. Мысль избавиться от Сыровых не выходила у него из головы. Это был заколдованный круг, и полицейский влекся за своей навязчивой мыслью, как лошадь в упряжке.
При встрече с Сыровыми он разражался громовыми проклятьями и бранью, стараясь, чтобы его голос был слышен на всю улицу. От супругов все отвернулись. Обитатели квартала опасались выказывать им свои симпатии.
Один только сапожник, живший напротив, держал сторону преследуемых съемщиков. Он сидел у окна, прилежно занимаясь своим ремеслом, и при этом внимательно следил за всем, что происходило снаружи. Ему был присущ неукротимый инстинкт оказывать поддержку притесняемым.
— Милостивая пани, — сказал он пани Сыровой, — в эти сапожки нужны новые стельки. И набоечки сносились. К воскресенью все будет в ажуре. Можете не беспокоиться. А этому вашему хозяину, мерзавцу-полицаю, я всыплю по первое число, только попадись он мне. Я ему покажу, как измываться над мирными гражданами…
— Полно тебе, Шупита! — одернула его жена, — что ты такое несешь, еще накликаешь на себя беду.
— Молчи, жена, — отозвался сапожник, — я ничего не боюсь. Несправедливости я не выношу. Меня и травили и сажали, любому скажу все начистоту. Тут людей притесняют, и я этому паршивцу должен хорошенько за это врезать. А полицейша тоже не лучше. Как-то я относил им башмаки и застал полицая, когда он лупил жену. Зло меня взяло, и я говорю: — А можно ли, пан Фактор, истязать женщину? — А он мне на это: — Не лезьте не в свое дело. Жена моя, и я могу делать с ней, что хочу. — Вот еще! Женщина — это не имущество, у нее такие же права.
— А ну валите отсюда! — он мне. — Не то заберу в участок!. — Чего меня забирать, меня и так знают. — И тут она сама на меня набросилась: — Вас это не касается, — говорит. — Ну что ж, коли так, я умываю руки.
— Когда-нибудь ты пожалеешь, что у тебя такой длинный язык, — кипятилась жена сапожника.
— Он там?
— Я его не видела, — ответила жена, — наверно, он на дежурстве.
— Хорошо бы выйти, — тоскливо произнес чиновник, — я здесь как в тюрьме.
— Разумеется, выйди немного подышать. Мы имеем на это полное право. Этого он запретить нам не может. Мы сняли здесь квартиру и можем пользоваться свежим воздухом.
Чиновник вышел на террасу.
В саду, доступу в который препятствовал висячий замок, отцветали последние цветы. Разноцветные георгины и астры покрылись сизым инеем. Подсолнухи развесили свои круглые мишени. Веяло тленом и умиранием. На прощальное великолепие угасающего лета чиновник смотрел с некоторым подозрением. Ему казалось, что подсолнухи поспевают лишь по приказу полицейского. И что георгины такие желтые, красные и оранжевые только потому, что так распорядился полицейский. И что дождь выпадает на участок размером в сто семьдесят пять саженей лишь тогда, когда это необходимо полицейскому для освежения растительности в его саду. Вся природа на этом огороженном участке земли подвластна полицейскому, надо всем незримо возносится полицейский, ни один лист не слетит с ветки, не будь на то воля хозяина.
Обуреваемый скорбными мыслями, чиновник поплелся во двор. Заслышав шаги, кролики заметались в клетках и воззрились своими глазищами на чиновника. Сыровому не понравилось, как они подергивают носишками.
— Не насмехайтесь, — проворчал он, — не над чем насмехаться. Вы тоже принадлежите полицейскому. Он может вас порешить, когда ему заблагорассудится.
Курица с голой шеей остановилась поодаль и немигающим зрачком смотрела на чиновника.
Чиновник рассердился.
— Чего глазеешь, полицейша?! — закричал он. — Кыш! Убирайся! Хочешь доносить на нас…
Курица испугалась и с громким кудахтаньем убежала.
Внезапно чиновник затрясся. Он обернулся: позади него стоял полицейский, могучий и грозный. Он злобно угрожающе молчал, глядя чиновнику прямо в глаза.
— Ну, — проговорил он через некоторое время. — Вы что, не знаете, что полагается сделать?
Чиновник весь сжался и хотел было улизнуть.
Полицейский его задержал.
— Вы что, не можете поздороваться с хозяином? — прохрипел он. — Я уже давно замечаю, что вы со мной не здороваетесь. Это какая-то новая мода не здороваться с хозяином. Если не нравится, съезжайте. А что вы здесь делаете?
— Прогуливаюсь, — прошептал чиновник.
— Это место не для прогулок, — взъярился полицейский, — вам выделено помещение, там и находитесь… Ну, скоро? Чтоб я вас здесь больше не видел! Голодранец!
Чиновник запротестовал и вошел в дом.
— Голодранец, голодранец, голодранец!
Полицейский обошел вокруг дома, чтобы выяснить, все ли в порядке. Когда он возвратился во двор, внимание его привлек тонкий писк, исходивший из собачьей конуры. К своей досаде он обнаружил, что ночью Амина ощенилась.
Он озлился и сказал: — Этого еще не хватало! В этой жизни одни огорчения. Кто тебе, несчастная, разрешил? Здесь, в этом доме каждый делает, что ему заблагорассудится, точно хозяина нет и в помине. Собственная сука доставляет неприятности. Это опять происки портного. Я строго запретил пускать его собаку ко мне во двор, так-то он уважает принятые мною меры! Ну, портняжка, боком тебе выйдет порча моей дворняжки!
Он нагнулся и вытащил из конуры семерых разноцветных щенят, беспомощно скребшихся на земле.
— Так, так, — укоризненно обратился полицейский к сучке, — не только жильцы, но и ты делаешь мне пакости! Ну ладно же.
Он отнял у сучки шестерых щенят, не обращая внимания на Алину, тихо скулившую в своем материнском горе, и утопил их в кадке, наполненной дождевой водой.
— Одного, — рассудил полицейский, — оставлю. Когда вырастет, будет сторожить. А тебя, — обернулся он к суке, — я выгоню, раз не умеешь ценить хорошего места.
Было уже темно, когда полицейский вернулся домой, переполненный мыслями о человеческой подлости. Квартира была пуста и не прибрана.
Когда появилась жена, полицейский напустился на нее: — Где ты все время шляешься?!
— Где мне шляться? — защищалась жена полицейского. — Была у лавочника.
Полицейский нахмурился. Он вспомнил о падшей сучке и смутное чувство ревности шевельнулось в нем.
— Смотри у меня! — сказал он с угрозой. — Чего ты все время торчишь у лавочника? Ты должна сидеть дома и заниматься хозяйством, а не баклуши бить. Я уж давно замечаю, как ты увиваешься вокруг лавочника. Кикимора! Если, чего доброго, спутаешься, узнаешь, кто твой господин!
И он ткнул кулаком жене под нос.
— И не стыдно, что тебе приходит такое в голову? — возмутилась жена полицейского. — Будто я не знаю, что можно, а…
— Молчать! — рявкнул полицейский. — Сгинь с моих глаз! Делаете со мной, что хотите, но я наведу порядок!
Он зажег лампу, приготовил письменные принадлежности и, подумав, принялся писать. Из-под его пера вышло такое:
Замечено, что квартиросъемщики появляются без надобности на террасе. Строго предупреждаю: терраса — не место для того, чтобы глазеть по сторонам и ловить ворон. Террасой можно пользоваться лишь как подходом к двери.
Кроме того, было установлено, что квартиросъемщики навещают друг друга, и вообще поддерживают между собой связи, а, главное, науськивают один другого против хозяина дома. Подобное поведение категорически возбраняется. Квартиросъемщикам предписывается находиться исключительно в своих помещениях, а посещать квартиры других — лишь с ведома хозяина.
В начале октября месяца произошло страшное событие, которое всколыхнуло жителей квартала, расположенного меж двух холмов.
Чиновник пришел из канцелярии домой, но супа на столе не обнаружил. Топка прогорела, жены в кухне не было. Встревоженный, чиновник принялся разыскивать пани Сырову и нашел ее в спальне, — она плакала навзрыд.
— Мария, — спросил он с тяжелым сердцем, — что с тобой? Почему ты плачешь?
Жена не отвечала. Она содрогалась в слезах.
Чиновник подсел к ней на диван.
— Мария, — настаивал он, — говори. Ты нездорова?
Прошло немало времени, прежде чем она начала говорить.
Из ее бессвязного рассказа чиновник узнал: жена собиралась стирать, но обнаружила, что прачечная на запоре. Когда же она спросила ключ, разразился, как всегда, скандал.
— Он ужасно меня оскорбил… — снова заплакала жена.
— Что он тебе сказал?
— Что будто бы я нехорошая женщина… Он произнес такое слово… Он назвал меня… он назвал меня «потаскухой».
Чиновник содрогнулся.
— Он осмелился сказать такое? — вырвалось у него.
Гнев огнем наполнил его жилы. Он почувствовал, как внутри у него что-то оборвалось. Красные и зеленые точки зароились перед глазами.
Не владея собой, он кинулся во двор. Там стоял полицейский и кормил кроликов. Чиновник бросился на него с той безумной отвагой, с какой наседка бросается на ястреба; он рванул его за френч и принялся бить кулаками по лицу, вопя словно полоумный.
Оторопевший полицейский попятился. — Ого! — сказал он в изумлении. Он изготовился было сделать резкое движение, свалить чиновника наземь. Как вдруг в голове у него промелькнуло: «Рукоприкладство»… Великая радость охватила его, и он, прикрывая лицо, жалобно закричал: — Есть ли тут кто, люди добрые? Поглядите, как пан Сыровы обращается со своим хозяином! Он хочет меня убить, а меня и защитить некому! Моя жизнь в опасности! Глядите, я пред ним что овечка, а он так жестоко со мной обошелся…
Внезапно чиновник опомнился и устыдился.
Полицейский внушительно сказал: — Вы за это ответите, пан Сыровы. Вы совершили тяжкое преступление, которое карается многолетним тюремным заключением. Вы напали на полицейский чин с целью убить его. Больше того — вы избили своего хозяина. За это вы понесете суровое наказание. Я вас сгною в тюрьме.
Как во сне, доплелся чиновник до своей квартиры. Ноги у него одеревенели, его бросало в жар, его лихорадило. Жена раздела его и уложила в постель.
— Все кончено, — прошептал чиновник и закрыл глаза.
Теперь, — прикидывал полицейский, — я напишу на него жалобу. На руки и ноги ему наденут кандалы и отведут в тюрьму. На основании судебного приговора я потребую освободить квартиру.
Простерев руки, он обратился к воображаемым судьям: — Не принимайте, досточтимые судьи, в расчет, что обвиняемый является чиновником. Это человек опасный для жизни окружающих, и я не могу оставить его в своем доме. Ведь еще немного, и он прикончил бы меня!
И мысленно добавил: — А за квартиру можно выручить тысяч тридцать, а то и больше, пай на строительство…
Тут он увидел поднимавшегося по лестнице к дому тестя чиновника.
Тесть поздоровался с ним и сказал: — Ну вот, не успели оглянуться, а лето уже пролетело. Теперь наступит осень, за осенью — зима. Так уж ведется искони.
— Ваша правда, сударь, — приветливо отозвался полицейский, а про себя подумал: — Пусть убедится, кто порядочный человек, а кто преступник.
Вслух он продолжал: — Изрядно ветерок задувает. Надо будет запастись углем на зиму. Так вот времячко и идет.
— И не говорите, пан полицейский, — молвил тесть, — мы все ближе к могиле… Нынче я сказал жене, что недолго мне осталось быть с нею…
Полицейский лихорадочно раздумывал, что бы ему такое сделать, дабы упрочить благоприятное о себе впечатление.
Преподнести ему астру? Преподнесу, — решил он, — все равно сгниет.
Он пошел в сад и сорвал цветок.
— Это вам, — сказал он, — я всех привечаю.
Тесть с выражением благодарности принял цветок и вошел в дом.
Своей дочери он сказал: — Славный человек этот ваш хозяин. Цветочком меня почтил. Дай Бог ему долгих лет жизни. А где Йиндржих?
— Лежит, — прошептала дочь, — ему нездоровится.
— Нездоровится? — встревожился тесть. — А что с ним? Это его наверняка продуло, ветер такой нехороший, погода прямо-таки анафемская. Я принесу ему снадобье, которое поставит его на ноги.
Долго рассуждал он о том, как плохо болеть и насколько лучше быть здоровым. Затем он ушел.
Обливаясь холодным потом, метался чиновник под одеялом. Жена сидела подле него, погруженная в невеселые мысли.
Жизнь моя погублена, — проносилось в мозгу чиновника, — теперь за мной придут и уведут в тюрьму. С работы уволят, поскольку преступник состоять на государственной службе не может. Я буду обесчещен, и жена тоже будет опозорена.
С трудом произнес он, обращаясь к жене: — Теперь ты от меня уйдешь…
— С чего это я от тебя уйду? — утешала его жена.
— Не можешь же ты жить с преступником, — простонал чиновник.
— Ты не преступник, ты — рыцарь, — сказала супруга. — Ты смело заступился за жену. Все будут тебя хвалить.
— Знаешь… — таинственным голосом продолжал чиновник, — если меня посадят в тюрьму, сделай вид, будто ты от меня отказалась… У меня есть друзья, которые помогут мне оттуда выбраться. Сбегу за границу, там мы встретимся и начнем новую жизнь.
«Бредит, — подумала жена, — надо пригласить врача». Чиновник забылся тяжелым, горячечным сном. Жена на цыпочках вышла, чтобы вызвать врача.
На холме горит большой костер, вокруг которого расположились люди. Они смотрят на пламя и хором поют:
Это заговорщики, — пробормотал чиновник и побежал наверх. Там он обнаружил, что вокруг костра собрались и поют не люди, а кролики. Завидев чиновника, они насмешливо задергали носами и повскакивали. Надев на чиновника кандалы, они повели его в сад. Перед ними бежала курица и кричала: — Ведут! Ведут!. — Чиновник вспомнил, что эту курицу зовут Анастазия.
Его подвели к полицейскому, который сидел на перевернутой тачке.
Полицейский сказал: — Я — Полицейский Первый, мое царство простирается на сто семьдесят пять квадратных саженей. На этой территории мне подвластно все живое и мертвое. Кто воспротивится мне, тому несдобровать. Чиновника схватить и бросить в тюрьму! Пусть он там сгниет! У меня есть на примете другой квартиросъемщик, гораздо лучше этого.
Чиновник вскричал: — Я протестую.
Чей-то голос ответил: — Где ваш пациент?
В комнату вошел розоволицый, с белой бородой врач, принесший с собой запах свежего воздуха и амбулатории. Чиновник проснулся и сказал, вяло улыбнувшись: — Чтобы кролики пели, — такого я никогда не слыхал. Это был очень странный сон…
— Тара-ра-бумбия… — запел врач, энергично потирая свои пухлые руки. — Не станем же мы, доблестный рыцарь, болеть! — пророкотал он.
С ритуальностью, в которую с незапамятных времен облекли свое ремесло эскулапы, он пациента постукивал и щекотал по спине ушами. Закончив осмотр, он провозгласил, что ничего страшного нет, если, конечно, не возникнут осложнения. Он предписал какие-то микстуры, жидкую пищу и покой, ибо относился к числу тех врачей, которые лечат пациентов ободрениями и утешениями.
Болезнь чиновника вызвала у обитателей улицы сочувствие. Лавочник Мейстршик объявил жене, что проведает больного.
— Пойдешь и будет тебе ой как худо! — предостерегла его пани Мейстршикова.
— Хуже быть уже не может, — нахмурился лавочник.
Он побеседовал с чиновником и пожалел, что тот такой слабый. Но выразил надежду, что вскоре все образуется.
Пани Сыровой он сказал: — Пусть ваш муж не опасается, что у него будут какие-то неприятности в суде. На всей улице не найдется человека, который согласился бы свидетельствовать в пользу полицейского. Он был у нас и уговаривал свидетельствовать. Но, помилуйте, не желаю я в это встревать! Я ничего не видел, потому что чинил у себя во дворе водяную колонку. А жена ходила к Дынибилам получить долг.
И наклонившись к пани Сыровой, он зашептал: — Полицейский — негодяй, запомните это. Долго я об этом молчал, но сейчас скажу прямо. Все до поры — до времени. Я со всеми хочу по-хорошему, но когда это не получается, я серчаю. Вот давеча в воскресенье. Посылает он за фунтиком кофе. Но, помилуйте, так не годится! Ведь полагается соблюдать воскресный покой. А он на это: мол, полицейскому можно. Но я помню, что однажды он меня на этом подловил. Я заскочил к соседям за отверткой, а жена в это время по глупости обслужила его. После этого он объявил мне, что наложит на меня штраф, дабы я впредь знал, как свидетельствовать на суде. Ну что ж, если ты думаешь, что это тебе поможет, валяй. Я здесь все равно не останусь. Что хорошего ждет меня здесь? Сын, он управляющий, экономический управляющий, и так ругается, дескать, мать ему нужна, чтобы готовила. А жениться, шельмец, не желает, хотя невест вокруг хоть отбавляй. Ну я пойду.
— Навестите нас как-нибудь еще, пан Мейстршик, — сказала пани Сырова. — Мужу было очень приятно с вами поговорить.
— Само собой, — ответил лавочник, уходя, — отчего же не навестить, коли вашему мужу было приятно поговорить с таким вот старым хрычом. А вы, милостивая пани, хорошенько за мужем ухаживайте, чтоб ухудшения не было. Иной, бывает, уже прыгать готов, а дело-то швах! Пусть хорошенько пропотеет, вся пакость-то из него и выйдет.
Дав этот добрый совет, он ушел.
Под вечер пришел пан учитель Шолтыс. Он сел возле кровати больного и стал печальным голосом произносить слова утешения.
— С вами Господь, он посетил вас, ниспослав испытания! — начал он. — Нам надлежит не роптать, а радостно принимать удары, наносимые рукою Божьею.
— Я очень слаб, — прошептал чиновник. Он был обрадован, ему была приятна участливость, проявленная в связи с его болезнью и свидетельствовавшая о том, что он отнюдь не так одинок, как ему казалось.
«Какой славный человек» — растроганно думал он.
— Я к вам с радостной вестью, — продолжал пан учитель, — вчера нам снова являлся дед Гинек. Давно мы его не видели и приятно провели с ним время за такой задушевной беседой… Наш друг нам сказал, что вы скоро поправитесь и наберетесь сил. Только не падайте духом, надежда укрепляет человека.
— Да, да… — пробормотал чиновник.
— Я встретил пана домовладельца и призвал его быть более сдержанным. Пусть себе печется о своем достатке, но не надо подкапываться под других. Сжальтесь над своим ближним, сказал я ему, а, главное, над собой. Что толку от того, что человек приобретет хоть весь мир, если он взял на душу грех?! Словами священного писания я старался направить его на путь истины, но он грубо оборвал меня. Мол, он владелец дома и знает, как ему поступать. Мол, выслушивать наставления жильцов он не намерен. Печально было видеть, как человек гибнет по собственной вине…
Пан учитель еще некоторое время произносил цветистые фразы, обильно пересыпанные библейскими изречениями.
Затем он ушел, оставив для больного два апельсина и букет красных георгинов.
Пана учителя сменил сапожник. С его появлением в квартире стало оживленно и шумно, чиновнику он принес большую пожелтелую книгу со множеством загнутых уголков.
— Вот, несу вам почитать, пан Сыровы, — сказал он, — то-то позабавитесь, и время пройдет незаметно. Это книга старинная. Я носил ее с собой, еще когда скитался в подмастерьях. Никогда с ней не расставался, читал по харчевням. В ней все по правде описано, все как оно есть на белом свете… Один граф, подлец, хотел лишить красивую графиню наследства. Она была сиротой, тихая такая, смирная. Звали ее Анжеликой. Этот граф Куно припрятал куда-то завещание и под шумок пользовался всеми владениями. Церковники подсобили ему упрятать Анжелику в глубокое подземелье, бедняжка томилась там, пока ее не вызволил преданный слуга Ансельм, он помнил старые времена и завещание разыскал. Потом Анжелика взяла себе в мужья рыцаря Руперта, но не сразу, много прошло времени, покамест они смогли обвенчаться, сколько она перед тем зла претерпела от этого негодяя Куно. Попадись он мне, мерзавец, я бы его так отделал… Из этой книги видно, что по-хорошему с этакими фруктами ничего не добьешься, с ними надо пожестче… Глаза у них завидущие, они готовы все что угодно заграбастать, но это уже ни в какие ворота не лезет. Пока люди держатся вместе, напрасно зарятся господа на карманы плательщиков. Я большой охотник до книг, потому как они многому могут научить. Но только все должно быть по правде, как вот в этой книге. Есть тут картинки, люди на них что живые, особливо где оруженосец Иаков, который выносит из горящего дворца младенца Дитриха…
— Благодарю вас, пан Шупита, — прочувствованно сказал чиновник.
— Э, не за что, — откликнулся сапожник и продолжал. — Помните, вас я всегда защищу! Я хорошо видел, как вы измордовали эту полицейскую свинью. Вот так и надо. Лучше двинуть такому под дых, а когда поперхнется, трахнуть еще по черепку, чтоб носа не задирал. Я, мил-человек, все это опробовал. Не один подлец помнит мою тяжелую руку…
— Если меня посадят в тюрьму… — заговорил чиновник.
— Насчет этого вы не печальтесь, — прервал его сапожник. — Лучшие люди томились в казематах. Как в том романе, который я вам принес, есть там такой епископ Сильвио, того бросили в темницу, потому как он отказался дать ложное показание… А ежели, это самое, полицай на вас донесет, знайте — и я и все остальные, мы под присягой покажем, что ничего не видели…
Так говорил сапожник, чем весьма порадовал чиновника… Затем он забылся беспокойным сном.
И ему приснилось.
Он находился на каком-то дворе, заставленном порожними ящиками. Ящики были нагромождены один на другой, причем самый маленький был внизу, на нем — побольше, потом — еще больше, а самый большой стоял сверху. Пирамида эта была шаткой и грозила обрушиться.
Возле чиновника стоял полицейский — маленький мальчик в коротких штанишках и жабо. Тем не менее чиновник знал, что этот мальчик — полицейский. Странно: как это полицейский носит жабо… Однако сам чиновник тоже был еще ребенком, и на голове его красовалась матросская шапочка. На шапочке золотом была вышита надпись: «О сердце людское, не будь сердцем хищного зверя!»
Полицейский скомандовал: — Держи ящики!
— Не буду, — возразил чиновник, — держи сам.
— Если не придержишь, — угрожающе сказал полицейский, — все свалится и случится большое несчастье. Подержи немного, я сейчас вернусь и сменю тебя.
Чиновник согласился и стал придерживать ящики.
Полицейский отскочил в сторону и захохотал: — Теперь будешь держать до скончания века!
Чиновник понял, что его обманули, и заплакал. Полицейский ушел, бросив чиновника на произвол судьбы. Стоит он у пирамиды из ящиков и придерживает ее… Уже смеркается, но никто не слышит жалобных призывов и никто не приходит вызволить его.
Чиновнику становится дурно.
«А, теперь все равно, — думает он в отчаянии, — отпущу!»
Он зажмурился и отскочил в сторону. Но к его удивлению, пирамида не рухнула. Больше того, ящики открылись и к своей радости чиновник увидел, что они заполнены редкими иностранными марками…
Охваченный невыразимым восторгом, он проснулся. Чиновник почувствовал, что малодушие покинуло его, и он сказал: — Может, меня и не посадят в тюрьму… Авось, все хорошо кончится…
— Ну разумеется, — подхватила жена и пошла сварить для больного два яичка всмятку.
Через несколько дней чиновник уже настолько оправился, что смог пойти на службу. Он был еще вял, как осенняя бабочка, когда в один из туманных октябрьских дней оказался на улице.
В канцелярии коллеги расспрашивали его о течении и симптомах его болезни с тем интересом, какой чиновная братия всегда проявляет к любым заболеваниям.
— Да, — вздохнул пожилой служащий, — такие теперь времена. В двадцатом году я почувствовал, что смерть явилась за мной, это было в пору, когда свирепствовала испанка. Я отправился в пивную и выдул десять кружек. Так я прогнал костлявую. Уверяю вас — это лучшее лекарство.
Чиновник уселся за свой стол, чтобы заняться текущими делами.
Через некоторое время коллега заговорил снова: — Чуть не забыл, вчера вам звонили.
Чиновник почувствовал, как кровь стеарином застывает в его жилах.
«Начинается, — с ужасом подумал он, — меня разыскивают. Я надеялся, забудут, но не забыли…»
— А кто звонил? — опасливо спросил он. — Зачем я понадобился? Я ничего не знаю…
— Минутку, — сказал коллега, — у меня все записано… А, вот, звонил нотариус доктор Верих, просил зайти к нему в контору в первой половине дня.
— Какой еще доктор Верих? — попытался было воспротивиться чиновник. — Я с этим господином не знаком. Пусть меня оставят в покое. Я едва оправился после болезни…
— Доктор Верих, нотариус. Платнержска, двадцать семь, — повторил коллега, глядя в блокнот.
— Я ничего не знаю и не хочу с ним иметь никаких дел, — запальчиво возгласил чиновник. — Я никому не причинил никакого зла, зачем же мне нотариус?
— Может, нужны какие-нибудь сведения или что-нибудь в этом роде… — успокаивал коллега.
— Какие еще сведения, — бормотал чиновник. — Скажут — сведения, а у самих на уме другое…
Однако по некоторому размышлению он поднялся и покинул канцелярию, чтобы разыскать нотариуса. Очутившись перед указанным домом, он заколебался: «Может, не так срочно? Может, это можно сделать позже? Прошу прощения, но в канцелярии у меня скопилась уйма бумаг. Я не могу просто так расхаживать по нотариусам…»
Протестуя в душе, он все же поднялся на третий этаж. Перед дверью нотариуса чиновник остановился перевести дух. Сердце, казалось, колотится в горле. Опасливо, точно прикасаясь к раскаленной плите, дотронулся он до кнопки электрического звонка. В прихожей пронзительно зазвенело. Чиновник испугался.
«Какой трезвон! Весь дом переполошу…»
Человек во фраке стряпчего открыл дверь и пригласил посетителя войти. Чиновник назвал свое имя. Фрак испытующе посмотрел на него сквозь очки и велел присесть.
Еще приглядывается!.. — враждебно буркнул про себя чиновник. — Сказал же ему, что я Сыровы. Мне скрывать нечего…
Через минуту снова вынырнул стряпчий и пригласил пана Сырового в кабинет шефа.
Ну! — выдохнул чиновник и призвал себя к бдительности.
Нотариус, маленький человечек с большой головой, смахивавший на высохшую вербу, справился бархатным голосом: — Пан Сыровы?
— Да, это я, — с трудом выдавил из себя чиновник.
Нотариус хрустнул пальцами.
— Гм… Вы изволили состоять в родстве с покойным господином Криштофом Кунстмюллером, финансовым советником в отставке?
Чиновник насторожился. С покойным господином Кунстмюллером? Это какая-то ловушка!
— Да, состоял, — ответил он, — это мой двоюродный дядя… однако мне ничего неизвестно о его кончине… я живу уединенно…
Он отер лоб носовым платком и залепетал: — А что касается этой истории с моим хозяином, соблаговолите принять во внимание… я поступил так потому, что меня вынудили к этому обстоятельства… пожалуйста, не верьте поклепам…
Нотариус строго глянул на пана Сырового.
— Это к делу не относится, — сказал он, — гм… продолжаем. В своем завещании господин Кунстмюллер назвал вас универсальным наследником, а меня обязал исполнить свою волю.
Чиновника охватила дрожь.
— По наследству вам переходит, — продолжал нотариус, смотря в разложенные на столе бумаги, — дом на проспекте Обраны под номером 23… (он загнул один палец), затем наличных… всего… восемьсот тридцать пять тысяч крон… (он загнул второй палец).
Чиновнику вдруг показалось, что стены комнаты раздвинулись и сквозь них вылетело кресло нотариуса. Окна и двери превратились в расплывчатые водяные пространства; откуда-то были слышны звуки водопада… В комнату величественно вплыли фиолетовые и красные круги и принялись важно водить хоровод вокруг люстры.
Чиновник опомнился.
— Нет, все в порядке… — он поспешно начал извиняться, — я так ослаб… знаете, после болезни.
Нотариус закивал головой.
— Итак, это все, — сказал он. Он застегнул пуговицу на пиджаке и встал.
— Вам надо заявить о вступлении в наследство, что является делом формальным, и заплатить налог на наследство. — И он протянул чиновнику руку.
— Хорошо, — покорно пробормотал пан Сыровы. — Я готов… я сделаю все, что прикажете…
Внезапно он расплакался.
— Не извольте чинить со мной несправедливость… — навзрыд произнес он, — каждый вам даст обо мне самый лучший отзыв… все, что произошло, произошло не по моей воле…
Нотариус опешил.
— Как это понимать? — взвизгнул он, — о чем это вы говорите?
Начался переполох. Чиновник ничего не понимал, ничего не видел и не слышал. Он только запомнил, что фрак провожал его до лестничной площадки и горячо уговаривал успокоиться.
Чиновник оказался на улице.
— Все во мне одеревенело…
Эта произнесенная им вслух фраза вывела чиновника из странного оцепенения. Людской поток увлек его в один из староместских пассажей. Он дрожал, как щенок, и бормотал нечто бессвязное.
Несомненно, несомненно, это ошибка… — уверял он себя, размахивая руками. — Тут надобно… Что надобно?.. Минутку! — решительно одернул он себя. — Нужно собраться с мыслями… Я все знаю, господа… вы хотите, чтобы я заплатил пошлину за наследство? Ах, господин нотариус! — воскликнул он с горькой иронией. — Это некрасиво с вашей стороны, милейший… Позвольте вас кое о чем спросить. Вы говорите: движимость, недвижимость, пошлина за вступление в права… выразитесь яснее… чьи интересы вы отстаиваете? Я знаю, кто мне друг, а кто враг…
Он махнул рукой и скорбно добавил: — Впрочем, все это бессмысленно…
Внезапно в голове у него словно бы произошло короткое замыкание, и все озарилось. У чиновника перехватило дыхание.
Но ведь я!.. — изумленно воскликнул он. — Ведь я же богач! Ведь это переворачивает всю мою жизнь, это потрясающе! Радуйся, дружище, все беды твои позади!..
Точно обезумев, ринулся он из пассажа и опрометью кинулся бежать по улице. Он хохотал, как сумасшедший, и все приговаривал: — Потише, потише, дружище. Что-то ты больно прыток…
Он ничего не видит и не слышит, как тетерев в осеннюю пору. Он толкает локтем какую-то женщину. Тетка заголосила: — Вы что, ослепли? Увалень вы эдакий! Стыд и позор! Средь бела дня надрался, как сапожник. И как только не совестно, такой молодой!
— Пани, — оправдывался чиновник, — если я вас толкнул, то сделал это нечаянно. И вовсе я не пьян. Я вообще не пью. Разве что на выпускном вечере в школе немного побаловался. Впрочем, эта слабость в молодом возрасте простительна. Вам бы это следовало знать. Не нападайте на меня, я не дамся…
И обращаясь к собравшейся вокруг него толпе, он сказал: — Господа, подтвердите, что я сделал это нечаянно.
Женщина сплюнула и ушла.
Чиновник продолжил свой путь.
«Вот уж когда я займусь разведением миниатюрных гиацинтов… посажу ряд горечавки, затем — тюльпаны… а уж многолетники и подавно, вот когда ты увидишь многолетники…»
Тут он осекся, подозрение опять шевельнулось в нем и спазмой сдавило горло.
«Чему я радуюсь, чего беснуюсь?! Сумасброд я эдакий! Какой там нотариус! Может, это все обман… Разве может на мою долю выпасть счастье? Я такой, что сразу же всему верю…»
И ему вспомнился сон, который он видел в детстве.
Он посещал детский очаг при женском монастыре. Накануне Рождества монашки раздавали детям подарки. Йиндржиху достался подарок, какого не было ни у одного из детей — он получил ящичек из-под дрожжей, обладающий чудодейственной силой. Стоило на ящичек сесть, как он взлетал, но отнюдь не стремительно и высоко, а летел над самой землей вдоль уходящей под гору улицы — мягко и плавно. Йиндржих радовался и думал: «Подлечу к нашему дому и покажу это чудо папе с мамой».
Он подлетел к дому и позвал родителей, чтобы похвастаться. Родители вышли из дверей, а Йиндржих сел на ящичек. Но ящичек не взлетает, да и только. Все смеялись над Йиндржихом.
«С той поры — хмуро добавил про себя чиновник, — все у меня в жизни пошло вкривь и вкось… Такой уж я невезучий. Не помню, чтобы в трамвае хоть раз рядом со мной села красивая девушка… Но этому нотариусу я разыгрывать себя не позволю. Я ему покажу!..»
Он помчался обратно на Платнержскую улицу и, вконец запыхавшись, взбежал на третий этаж. Перед дверью нотариуса он замешкался.
«Позвонить — не позвонить?» — заколебался он.
И тут его взгляд упал на табличку с надписью:
«Если на этой табличке нечетное количество букв, — позвоню, — решил он, — если четное — не позвоню».
На табличке количество букв было нечетным.
«Стало быть, войду? Но, может, нужно было засчитать и дефис в modes-robes?»
В этот момент дверь отворилась, и вышел нотариус взглянуть, нет ли чего в почтовом ящике. Увидев чиновника, он несколько опешил и приветливо спросил: — Вы что-то забыли?
— Нет, нет, ничего, — поспешил заверить его чиновник. — Я только…
Он низко поклонился и ушел.
Он вдруг осознал, что все это правда.
Он ощутил в себе необыкновенную силу и свежесть. Солнце проглянуло из тумана и залило улицы мягким теплом.
«Солнышко славы мне засияло — подумал чиновник, впадая в пафос, но тут же одернул себя. — Не торопись! Громкие слова ни к чему. Ты не малое дитя».
Стремительно шагал он, вскинув голову. Мимо спешили люди. С высоты своего триумфа он жалел их, суетящихся в погоне за куском хлеба. В витрине гастронома он увидел фигурку китайца, предлагавшего приобрести пакетик чая. Чиновник остановился и принялся рассматривать статуэтку. Полюбовавшись, он послал ей воздушный поцелуй.
«Этого китайца я мог бы купить, если бы захотел, — сказал он себе, — но я не хочу. Куплю шахматы из слоновой кости и автомобиль „Пежо“. Это моя любимая марка».
Ему чудилось, будто он вырос на три головы. И он очень удивился, когда увидел свое отражение в зеркале небольшого магазина. Неприметного роста, сутулый, птичье лицо — все, как и до происшедшей в его жизни крутой перемены.
— Зеркало лжет, — категорично произнес он. Ибо он чувствовал, как растет, как расправляются у него плечи. Подходя к своему дому, он был уже могуч, словно страж императорского дворца. Уже издали завидел он дом полицейского, — крохотный, будто спичечный коробок. Полицейский возился с чем-то в саду. Чиновник видел его как бы в перевернутый бинокль, таким маленьким тот казался.
«А что, если грохнуть его о земь?.. — задался вопросом чиновник. — Долго ли? Я его как засохшего клопа раздавлю ногтем!.. Пусть лучше удирает, пока я не вошел во двор, иначе я его в порошок изотру! В порошок!»
Однако чем ближе он подходил к дому, тем больше становился полицейский, а сам он — все меньше и меньше.
Полицейский же рос и рос, все больше раздавался, матерел, пока не достиг ста семидесяти пяти саженей в высоту и ста семидесяти пяти саженей в ширину. Его голова возвышалась над холмом в предместье, а тень от него легла во всю длину улицы. Зато чиновник превратился в крохотное насекомое, которое невозможно было различить невооруженным глазом.
Проходя мимо полицейского, чиновник машинально притронулся к шляпе и поздоровался. Удивленный полицейский прикоснулся к фуражке и буркнул в ответ. С минуту он смотрел на дверь, за которой скрылся жилец, а затем победоносно сказал: —Все-таки я научил их, как надо себя вести.
— Разве в такое время приходят домой?
Чиновник хмуро молчал.
— Разве обедать приходят в половине четвертого? — снова вопросила пани Сырова. И осыпала чиновника градом упреков. Никто не может от нее требовать, чтобы она караулила обед в духовке. Ей некогда этим заниматься. Но муж ни с чем не считается. Забывает, что жена должна еще вымыть посуду и все прибрать. Пусть полюбуется, на что похожа кухня. Если кто-нибудь придет и увидит этот кавардак, сраму не оберешься!
Чиновник смиренно склонил голову над тарелкой супа, подцепил кончиком ножа немного соли и пробурчал: — Опять нотации… Неужто и в других семьях так же… Пойдешь к нему сама… Нечего меня поучать!
— Куда это я должна идти? — удивленно спросила жена.
— К нему… К нотариусу… — ответил чиновник.
— А что мне там делать, у нотариуса?
— Я же хожу к нотариусу… — возроптал чиновник. — Все на мне. Сам бегай, сам все устраивай… Он мне толкует о пошлине на наследство, и я опаздываю к обеду… А мне его разглагольствования ни к чему. У меня есть своя голова на плечах… Как видишь, я задержался не по своей вине.
Жена обомлела.
— У какого нотариуса ты был? — принялась она расспрашивать. — И что ты там делал?
Но чиновник вспылил и напустился на жену. Свои укоры он пересыпал бессвязными упоминаниями о наследстве, движимом и недвижимом имуществе, о ренте и наличности.
Жена пристально взглянула на него и сказала: — Вот видишь, я говорила тебе, чтобы ты надевал свитер, когда идешь в канцелярию. Поешь и снова в постель… Вот чем кончается, когда не слушаются.
Она уложила мужа в постель и принялась за уборку. Но слова о наследстве не выходили у нее из головы. Некое подобие надежды шевельнулось в ее груди.
А что если?..
Но она упрямо отгоняла от себя эту мысль, ибо обездоленным любые помыслы о счастье кажутся кощунственным искушением судьбы.
Тем не менее она осторожно, с безразличным выражением лица справилась у мужа относительно адреса нотариуса. И ничего не сказав, ушла из дома.
Вечером домой вернулась красивая и молодая женщина. Щеки ее порозовели, а морщинки у глаз — следы времени и страданий, исчезли. Она принесла чиновнику гроздь черного винограда.
— Это тебе, маленький, — произнесла она с нежностью, — ешь, это тебя освежит.
— Ну вот видишь, — отозвался чиновник, с удовольствием ощипывая гроздь, — я говорил правду… — он успокоился и преисполнился безмятежной уверенности, видя, что жена поверила.
С жаром принялись они говорить о будущем. В своем воображении пани Сырова уже ворвалась в новое жилище, сопровождаемая роем женщин с мокрыми тряпками, швабрами и рисовыми щетками в руках. Она перевернула вверх дном всю квартиру, сделала ремонт и расставила мебель.
— И найму прислугу, — сказала она.
— А то как же, — поддержал ее чиновник.
Он повеселел, проворно вскочил с постели и принялся бегать по комнате.
— Какой поворот, какая перемена! — восклицал он вне себя от восторга. — Конец мытарствам, открываются новые горизонты… Даже не верится.
Он вдруг запнулся и строго посмотрел на супругу. Тень сомнения опять закралась в его душу.
— Надеюсь, ты не позволила себя обмануть, — сказал он, — надеюсь, все в порядке…
— Разумеется, — ответила жена.
Уверенный тон жены успокоил чиновника. Он опять воодушевился и начал: — Чудесная жизнь открывается перед нами. Конечно, сорить деньгами мы не станем, будем жить пристойно и сообразно нашему положению.
Жена очнулась от своих грез.
— Жаль… — вздохнула она.
— Чего жаль? — удивился чиновник.
— Восемьсот тридцать пять тысяч… Как жаль, что не целый миллион!..
— Почему?
— Так… Была бы круглая сумма…
— Мария, не кощунствуй! — серьезно произнес чиновник. — Восемьсот тридцать пять тысяч — это огромные деньги.
— Дело не в этом. Просто мне странно, как это он не скопил миллиона, если уж сумел скопить восемьсот тридцать пять тысяч.
— Моего покойного дядюшку ты не трогай. Это был ученый, человеколюб. Ты должна благодарить Господа Бога за то, что вышла замуж именно за меня, человека, который может гордиться такой замечательной родней.
— Я делила с тобой трудности, сумею жить с тобой и в достатке.
— Вот, вот… И я буду совсем не таким домовладельцем, как полицейский, увидишь. Квартиросъемщики будут жить в моем доме в спокойствии и довольстве… Двери в квартиры жильцов я велю покрасить в коричневый цвет, а свои — выкрасить белой эмалью. Перед дверью положу коврик с надписью «Salve» (Привет тебе!). Потому что хозяин дома должен выделяться среди съемщиков.
— Куплю тебе материал на костюм, — сказала жена. — Чтобы ты одевался, как подобает твоему положению.
— Но только без меня этого не делай, я не могу допустить, чтобы ты опять выбрала какую-нибудь экстравагантную расцветку.
— Тогда для меня было важно другое… — оправдывалась жена. — Материя была прочная, долговечная. Сколько ты носил тот костюм? Теперь, конечно, ты можешь себе позволить что-нибудь более элегантное.
Она задумалась. Через минуту встрепенулась и сказала: — Нужно будет заявить, что мы отсюда съезжаем.
— Конечно, — сказал чиновник с чувством собственного достоинства. — Я с ним переговорю.
— Незачем. Пошлем ему уведомление по почте.
— Ты права. Это лучше.
Они еще немного поговорили и вышли подышать свежим воздухом, — нынче квартира казалась им слишком тесной.
На улице жене пришло в голову, что следовало бы навестить родителей и сообщить им эту грандиозную новость. Она поехала в город.
Тесть сидел на диване, курил трубку и задумчиво поглядывал на мокрое звездообразное пятно на потолке. Она застала его в тот момент, когда он рассказывал теще какую-то историю.
…я ему сказал: — Пан трактирщик, все-таки чудно у вас как-то… — Что чудного-то? — он мне на это. — Что чудного? А вот что чудного. Даете хорошую порцию мяса и всего две картофелинки к нему. Как это понимать? Я привык к изрядной порции картофеля. Мне не столько мясом угодишь, сколько картошкой. Я смолоду картошечник. — Он ничего не сказал и ушел на кухню. Официант принес мне полную, с верхом, тарелку картошки. Поглядела бы ты…
— Но тебе пришлось заплатить за эту картошку дополнительно… — заметила теща.
— Э, ты меня не знаешь! Я заказал еще две кружки пива и сигару Кубо, все вместе стоило семьдесят пять крейцеров. Тогда все было по старинке, не то что нынешняя обдираловка… В том городе у меня вышло недоразумение из-за двух центнеров мака.
Известие о наследстве вызвало панику. Это было неслыханно, чтобы такое счастье, как крупный выигрыш или наследство, подвалило беднякам. Подобное случается лишь в рассказах из календарей для простонародья. Теща переполошилась и принялась бесцельно бегать по комнате. Не отдавая себе отчета в том, что она делает, движимая силой привычки, она приготовила кофе. Тесть от восторга издавал звуки, похожие на скрип продавленного дивана.
Теща пустила слезу и обняла дочь. Тесть полагал, что тут нужна твердая рука. У человека есть определенные обязанности в отношении собственности.
Допоздна засиделись они, толкуя о предстоящей радужной жизни.
«…отказываюсь от квартиры, съеду в конце нынешнего квартала, не позднее Нового года…»
Снова и снова возвращался полицейский к этой фразе, приведшей его в полное смятение.
«Как это так? — ломал он себе голову, длинными шагами меряя комнату. — С чего это они съезжают? Вдруг на тебе, ума не приложу».
«Может, чиновник испугался, что на него подадут в суд за ту выходку?» — раздумывал полицейский, но потом решил: вряд ли. Чиновник знает, что люди, живущие на их улице, отказались свидетельствовать по этому делу, а времена сейчас такие, что на суде не верят даже полицейскому.
Может, нашли что получше?..
Это не исключено, и все-таки странно… Разве сейчас можно так сразу найти квартиру? Они воображают, будто кто-то будет их обхаживать. Как бы не так, могу дать голову на отсечение. Уж не считают ли они, что я буду плакать по ним. Как же! На их место найдется десяток желающих.
Полицейский подумал, что, собственно, ему следовало бы радоваться, — удалось достичь того, чего он так долго добивался.
«Я рад, — внушал он самому себе, — если хотите знать, на этой квартире можно кое-что выгадать. Дом полностью построен, и я могу требовать более высокой платы. Испугали, ха-ха!»
Между тем никакой радости он не испытывал. Напротив, смятение его усиливалось, и он оказался в тенетах сомнений.
«Не перегнул ли я палку, так нажимая на них? А, велика беда! Ступайте себе на здоровье! Упрашивать не буду. И без того с вами была одна морока…
Собственно, какая морока? Не так уж и плохо все было… Бывают жильцы и похуже.
Он еще куда ни шло. С ним еще можно ладить. Но она… Это такая штучка!
Ну да что уж!.. Нужно только не обращать внимания, что бы там люди ни говорили!.. Не просчитался ли он, раз дело приняло такой оборот?
Проклятье! — отвел он душу. — Надо все разнюхать!»
Он нахлобучил фуражку и отправился к своему дому.
На улице нос к носу столкнулся с женой. Лицо у нее горит, глаза вытаращены.
— Что такое? — спросил полицейский. — Где ты была?
— В лавке, у катка. Женщины мне все сказали…
— Что они тебе сказали?
— Ходишь туда-сюда, а ничего не знаешь!.. Они получили наследство… Дом получили в наследство и тысячи!..
— Кто получил наследство?
— Кто, кто, — закудахтала жена полицейского, — Сыровые получили в наследство дом и тысячи… Какие там тысячи — миллионы. Миллионы, ты только подумай! Женщины врать не станут…
Полицейский остолбенел.
— Ага! Так вот оно что! — с облегчением произнес он.
Придя в себя, он почувствовал, как в нем вскипает злоба.
— Ах ты такая!.. — заорал он и погрозил жене кулаком. — Вместо того, чтобы сидеть дома, слушаешь сплетни. Ты все время к ним придиралась, вот и выжила из дому. Вечером я с тобой расквитаюсь!
И он поспешил прочь, задыхаясь от ярости.
На террасе он увидел чиновника. Тот сидел на стуле и читал газету, преисполненный того спокойствия, какое присуще людям с обеспеченным будущим.
Полицейский опять ощутил приступ некоего подобия гнева. «Он не выполняет распоряжения!» — мелькнуло у него в голове. Но тут же, осознав, что имеет дело с человеком, вырвавшимся из кабалы, взял себя в руки. Возмущенная гладь его солдафонской душонки успокоилась. И он поздоровался.
Чиновник затрепетал.
— Стало быть, отдыхаете после работы? — ласково справился полицейский. — Это хорошо, это хорошо… В канцелярии духота, и так приятно посидеть на свежем воздухе. Немного расслабиться и снова за дело. Так и полагается…
Чиновник, вновь обретя присутствие духа, согласился с тем, что отдохнуть после работы, действительно, приятно.
— А что это вы?.. — перешел в атаку хозяин. — Съехать от нас хотите? Вам в моем доме уже не нравится? Оно, конечно, кое-какие недоразумения были, но я уже понял, где собака зарыта. Я прекрасно вижу, кто виновник всех неурядиц. Я составлю такое распоряжение, что… Все опять будет в порядке. Сделаю вас старшим над другими жильцами, и ваше слово будет значить то же, что и мое…
Чиновник отозвался в том смысле, что, к сожалению, он уже не сможет участвовать в благотворительном законотворчестве и реформаторских усилиях пана хозяина. Вскоре он переезжает в собственный дом.
Полицейский скорбно поддакивал.
— А я-то думал, — проникновенно сказал он, вздохнув, — что мы никогда не расстанемся, что будем всю жизнь верны друг другу… Стало быть, переезжаете в собственный дом? Это хорошо, поздравляю… Стало быть, теперь так: я — домовладелец и вы домовладелец. Мы оба — домовладельцы, ха-ха… Но вы — крупный домовладелец, а я — мелкий домовладелец.
Так витийствовал полицейский, и слова из его уст текли сладкие, словно патока. Чиновнику от его речей стало тошно. Он поднялся, намереваясь уйти.
Полицейский подошел к нему вплотную и, дыша прямо в лицо, сказал доверительно: — Я вам дам один совет, пан Сыровы, раз вы начинаете новую жизнь… Вы должны держать жильцов в строгости, потому как жильцы — большие мерзавцы. Я это испытал на собственной шкуре. Говорю вам это как опытный домовладелец. Мы, домовладельцы, должны держаться вместе…
— Йиндржих, — крикнула из квартиры пани Сырова.
— Милостивая пани вас зовет, — предупредительно сказал полицейский. — Верно, что-то приготовила, чтобы вы подкрепились после работы. Так и полагается. Одобряю.
Чиновник ушел. Полицейский с минуту помешкал, а затем сказал самому себе: — Крупный домовладелец, а со мной, мелким домовладельцем, был вполне обходителен.
— Милостивая пани, — обратился лавочник к пани Сыровой, — вам должно было подвалить счастье, потому что вы ко всем относитесь чистосердечно. Господь Бог все так ловко устроил, что вам досталось наследство. Каждому — свое. Он уже не мог больше смотреть на ваши неимоверные муки. Вот он все и изменил к лучшему. Все в этой жизни предопределено. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Эта полицейская свинья всем строит козни, но до поры! Наступит и его черед.
— Мейстршик, — одернула его жена. — Как ты неосторожен!
— Я долго осторожничал, Майдалена, — отозвался лавочник. — А что толку? Все равно он точил на нас зубы и, где мог, пакостил. Мы закрываем дело и потому можем позволить себе иметь собственное мнение… Это пока занимаешься торговлей, нужно держаться в сторонке. С чем пожаловал к нам пан Шу-пита?
Правой рукой, черной от клея, сапожник схватил руку пани Сыровой и с пафосом заговорил: — Троекратное ура и да здравствует! Наступает день высвобождения из оков угнетателей… Долой полицейский произвол! Да здравствует маленький человек!
Он подмигнул лавочнику и продолжал: — Я малость хватил на радостях. Да не осудят меня за это! Я не позволял себе этого со дня бала нашего сапожного цеха. А полицая я отколошмачу, даже если меня потом за это посадят! И пропишу о нем в газете. В голове у меня уже все это есть. Всю его биографию и все делишки пропишу, — пусть общественность знает, что это за фрукт!.. Вот так…
И принялся горланить песни. Прибежала пани Шупитова. После длительных уговоров ей удалось увести мужа.
Полицейский ковырялся в саду, предаваясь размышлениям о деньгах и внезапном обогащении.
«Один, — размышлял он, — в поте лица зарабатывает каждый крейцер, а на другого деньги сами сваливаются нежданно-негаданно и попробуй, разберись тут!»
Он нахмурился. Его снедала зависть. Он глянул на входную дверь в дом и увидал трафикантшу. Заметил, что она раздалась в боках.
Он подошел к ней и сказал: — Пани, что я вижу? Как вы могли себе такое позволить?.. О детях у нас уговора не было…
— Вот еще, — парировала трафикантша.
— Молчать! Никаких «вот еще»! Здесь каждый делает, что ему взбредет в голову. Я пустил вас в дом как бездетных супругов. О детях в контракте по найму нет ни слова. Дети наносят вред хозяйскому имуществу. — У пана Фактора, — будут говорить, — полон дом детей, и приличного съемщика мне не видать. И вообще я стал замечать, что вы все делаете мне назло. Я велел вам содержать в порядке могилу моей матери, а давеча я пошел на кладбище взглянуть… Разве это могила? Куча перегноя, а не могила. Позорите меня перед всем честным народом! Я вижу, придется вас проучить!.. Вы должны были подливать в лампадку масла. Вы делаете это?
— Делаю… — всхлипнула жена трафикантка.
— Нет, не делаете… Лампадка погасла. Придется за вами приглядеть. Наушничали на Сыровых, теперь они от меня съезжают. Шастаете туда-сюда, а ведь я наказал жильцам находиться в своих квартирах. Худо вам будет! Я за вас примусь…
Полицейский остался один. Он стиснул кулаки и злобно произнес: — Грошовые съемщики! Толку от них никакого, а делают, что хотят. Пусть выкатываются! До сих пор выплачиваю проценты, точно швыряю деньги в бездонную бочку. А они не желают этого понимать! Никто не поверит, какая голь перекатная живет у меня в доме.
Прошло несколько месяцев, и холмы в предместье покрылись снегом. На улице трещали морозы, люди говорили: — Ну и холодина же нынче! — По косогорам сновали дети с санками.
Супруги Сыровы готовились к переезду. Пани Сырова паковала вещи, среди разбросанных монатков метался тесть, забравший себе в голову быть во что бы то ни стало полезным.
Полицейский ходил вокруг своего дома, наблюдал за всей этой кутерьмой и меланхолически говорил себе: «Ну вот, началось!» Снедаемый тайным умыслом, он подкарауливал чиновника. Когда пан Сыровы появился из-за двери, полицейский остановил его и сказал: — Стало быть, вы всерьез!
— Да, пришла пора, — ответил чиновник.
— Как быстро пролетело время! — заметил полицейский.
— Даже в голове не укладывается… — печально произнес полицейский.
— Даже в голове не укладывается.
— Повстречались и вот уже должны расставаться… — философствовал полицейский.
— Один съедет, другой въедет, — чиновник в ответ.
— Это будет уже не то, — сказал полицейский.
— Привычка много значит… — сказал чиновник.
— Познакомились, пожили бок о бок и вот — конец.
— Появятся другие съемщики…
— Только смерть может оборвать узы между хозяином и жильцом. Иначе грош нам цена.
— Не всегда так получается. Мало ли что может измениться…
— Это верно.
Полицейский в нерешительности помолчал, потом подошел к чиновнику ближе и сказал, понизив голос: — Коль скоро мы домовладельцы, так вот промеж себя… У меня сейчас столько хлопот… Понимаете, иначе никак… Мы ведь всегда понимали друг друга… Я на этих днях должен внести в городскую казну пять тысяч на тротуар перед домом. А банк… дескать только после Рождества. Сейчас не время. Вот я и подумал, что вы как домовладелец…
Некоторое время он еще продолжал в том же духе, пока, наконец, чиновник не уразумел, что полицейский просит у него взаймы. Странное настроение овладело им. Ему, Бог весть почему, сделалось стыдно; было у него такое чувство, будто его заставляли глотать невкусную еду.
И тут в дверях появилась пани Сырова. Она резко сказала: — Ничего из этого не получится, пан Фактор! С какой это стати, скажите на милость, мы будем одалживать вам деньги? Разве мало причинили вы нам неприятностей?! Обратитесь к другим. Мы не желаем вас знать! Йиндржих, не стой, иди домой!
Полицейский опешил, но тут же обрел прежнюю агрессивность.
— Ну, ну, эко, скажите!.. — язвительно воскликнул он. — Я не с вами разговариваю, любезная. А пан Сыровы — это совсем другое. С ним я и среди ночи буду разговаривать. Не боль-но-то мне нужны какие-то пять тысяч. У меня, может, денег-то побольше, чем у вас. Я уже давно домовладелец, а вы понятия не имеете, что это такое. Я рад, что избавлюсь от вас, все равно от вас проку что от козла молока. А находиться на террасе вы не имеете права. Пока я здесь, мои распоряжения вы обязаны исполнять. Хозяин здесь я.
Через несколько дней на окраине появился какой-то господин. Он был одет в шоферскую бунду, а его массивный череп прикрывала кожаная кепка. У него были выступающие скулы, черные усы и черные бакенбарды. «Я знаю, что почем, меня не проведешь!» словно было написано у него на лбу.
В сопровождении полицейского и с сигарой во рту он посетил квартиру Сыровых. Все тщательно осмотрел, с видом знатока проверял, плотно ли прилегают оконные рамы и двери, сунул голову в печь и опробовал сливное устройство в клозете. Все это он проделывал с придирчивостью кровно заинтересованного человека. Затем они вышли во двор, и чиновник услыхал их разговор.
— В моем доме, пан Балоун, — произнес полицейский, — вы будете жить, как в раю. Я такой человек, что… другого такого хозяина вам не сыскать. Уступать друг другу, — вот это по-моему. До вас тут многие интересовались квартирой, но я — молчок. В этих делах я осторожен…
Человек в шоферской одежде сдвинул сигару из одного угла рта в другой и прохрипел: — Ну все это разговорчики. А вот где здесь белье сушить?
— О, Боже ты мой! — с воодушевлением воскликнул полицейский. — Найдем где! Я сделаю для вас все, чего ни пожелаете. Главное, это согласие. Вот здесь, перед домом, будет бассейн с фонтаном. Может, и золотых рыбок заведу.
— Меня интересуют не золотые рыбки, а подвал с крепким запором. Если кто позарится на мой уголь, я тому ноги переломаю. Я человек вспыльчивый.
— Не извольте беспокоиться, — принялся горячо заверять полицейский, — я и сам пекусь о порядке! Вижу, мы друг друга поймем. Я как встретил вас, так сразу же себе сказал: мы не разойдемся, всю жизнь будем верны друг другу.
— Не о том речь, — перебил его пан Балоун, — я — за. Уж снимать, так снимать. Я крейцеры считать не буду, но одурачить себя не дам. И на том буду стоять.
— Вот это по-моему, — вскричал полицейский. — Все будет в ажуре. Э, вам у нас понравится! Взгляните, вот здесь, где мы стоим, я посажу липку. Когда она вырастет, из нее получится эдакая раскидистая славянская липа, понимаете? И под этой липой мы будем с вами сиживать в добром согласии…
— Вот как, — буркнула шоферская тужурка, — даже липа… А на кой ляд такое дерево? Главное, куда мне прикрепить антенну? Я любитель музыки, и если у меня не будет радио, то со мной лучше не заговаривай.
— Ради Бога, — отозвался полицейский, — ради Бога, пан Балоун! Будет вам радио, все будет! Чего ни пожелаете, — все сделаю!..
Некоторое время они продолжали этак толковать, а затем полицейский проводил нового съемщика к калитке.
Под Новый год супруги Сыровы переезжали. Прибыла гужевая подвода, и носильщики погрузили вещи. Сбежалась вся улица, выказывавшая свою участливость. Пришли знакомые, чтобы проститься. Лавочник вышел на порог и помахал рукой. Прибежал сапожник в шлепанцах на босу ногу, провозглашая здравицы в честь супругов Сыровых. Подошел пан учитель-Шолтыс, пожал чиновнику руку и меланхолически произнес: — Вы уезжаете, а мы остаемся здесь в плену вавилонском.
— И для вас, — сказал ему чиновник, — настанет день искупления.
Пан учитель покачал головой. Обронил, понизив голос: — Дед Гинек полагает, что горькую чашу мы должны испить до дна. Вам же он пророчит времена счастливые и благополучные.
— Ваш пан дедушка Гинек, — растроганно произнес чиновник, — человек достойный и рассудительный. Когда будете с ним говорить, передайте ему мой нижайший поклон.
— Благодарю, передам, — поклонился пан учитель. — Буду вспоминать вас…
Когда ломовик стегнул лошадей, перед домом остановился автомобиль. Пан Сыровы с супругой важно сели в машину, шофер захлопнул дверцу, мотор заурчал, и авто плавно тронулось с места.
Чиновник обернулся. Дом в предместье и зубчатая ограда становились все меньше и меньше. За углом они исчезли с его глаз.
Чудесным солнечным днем перед входом в здание суда по гражданским делам адвокат с холодными глазами столкнулся со свои плешивым коллегой.
— Кого я вижу! — воскликнул он. — Вы куда, пан коллега?
— А, — ответил плешивый доктор юриспруденции, — у меня тут одно дело… Мой клиент подает иск на своего хозяина, из-за какой-то липы.
— Вот как! — удивился адвокат с холодными глазами. — Вы представляете пана Балоуна?
— Откуда вы знаете?
— Как же мне не знать… Я защищаю пана Фактора.
— Ха-ха, вот так оказия… Стало быть, мы опять в соперниках.
— Но это дело вы проиграете, пан коллега. Мы не обязаны предоставлять вам липу.
— Ошибаетесь, пан коллега. Эта липа является основным пунктом договора о найме, она была твердо обещана, и мы на этом настаиваем.
— Липа не является составной частью контракта о найме. В данном случае речь могла бы идти о дарении, и то при наличии дарственной, составленной при участии нотариуса.
— Какое там дарение! Объектом контракта о найме может быть и часть недвижимости, в данном случае — дерева. Мы пригласим свидетелей, которые покажут, что мой клиент искал квартиру с твердым намерением жить в согласии с хозяином. Со своей стороны пан Фактор обещал посадить липу, под которой намеревался сиживать с моим клиентом в добром согласии. И от этого мы не отступимся, пойдем даже на меры принуждения ad faktum praestandum… Впрочем, об этом мы поговорим в суде. Что поделывает ваш полицейский?
— Что поделывает? На его участок зачастили лица с портфелями.
— О, это плохо!
— Думаю, он лишится своего дома. Но не судиться он не может. Упорно судится с каждым, упрямец…
— А моя клиентка, его хозяйка, — тоже… Она уже в богадельне. Ее последний дом как раз пошел с молотка.
Плешивый адвокат взглянул на часы.
— Не пора ли нам?
Оба адвоката исчезли в здании суда.
Роберт Михелуп был в Америке, но Америка явилась ему чем-то вроде высокого деревянного здания, разделенного перегородками на множество маленьких каморок. Бухгалтер Михелуп получил в Америке два куска хлеба с маслом, совсем задаром. С аппетитом их съел, но тут вдруг заметил, что толпа молодых мужчин бежит куда-то с алюминиевыми мисками за кофе; Михелуп присоединился к бегущим — ужасно захотелось горячего кофейку. Вот он бежит по коридору, спрашивает у молодых мужчин, где походная кухня, где раздают кофе, дико несется, но повсюду натыкается на деревянные перегородки. Деревянное здание рушится, Америка исчезает, и бухгалтер Михелуп чувствует, что просыпается. Он еще хочет перехитрить, удержать сон и в последнее мгновение шепчет:
— Погоди, вот получу кофе, тогда можно и проснуться…
Потом зачмокал губами и открыл глаза.
В солнечном луче мельтешили пылинки, сердитая оса с жалобным жужжанием билась об оконное стекло. Весна продиралась в душную спальню, наступала на городские стены, и, казалось, даже темные, мрачные карлинские[8] дома посветлели. На башне расположенного неподалеку костела звонили колокола, издали неопределенно и бодряще доносился звон городского трамвая и как-то особенно четко слышалось постукиванье женских каблучков о тротуар. Бухгалтер потягивается на постели и снисходительно улыбается бессмысленному сну. Кто бы поверил, что этакие экстравагантности могут сниться сорокадвухлетнему серьезному человеку! Он заранее радуется, как развеселит свою жену, когда во время обеда станет ей рассказывать, что ему приснилось. Да не так-то легко пересказать содержание сна! В нем много действия и никакого разумного порядка. Но жена не посмеется над ним. Как всякая порядочная женщина, она верит в сны и предзнаменования. Задумается и начнет ломать голову, не содержит ли его сумбурный сон какого пророчества? Не готовит ли завистливая судьба ее семье какую-нибудь коварную неожиданность? «Лучше ничего не говорить, — решает бухгалтер, — мало ли что она напридумывает».
Пробило десять, и Михелуп упрекнул себя за долгое лежанье. Зевнув во весь рот, он сунул ноги в шлепанцы. Приятно было сознавать, что сегодня воскресенье и торопиться некуда. Сегодня шторки американских шкафов в их канцелярии задвинуты, телефон не звонит, не слышно, как под полом глухо гудят печатные станки. В воскресенье у ворот типографии сидит тугой на ухо дворник, читает газету, а рядом с ним лежит серая овчарка и показывает прохожим язык.
Бухгалтер встал, подошел к окну. Под окнами его жилища простирался худосочный парк с симметричной планировкой. Газоны робко зеленели, форзитии покрывались первыми желтыми цветами. На клумбе резвились две собаки. Появился человек в форме паркового сторожа, рассердился, заулюлюкал, замахал над головой палкой. Собаки испугались сторожа, которому подчиняется городская природа.
Пани Михалупова, услышав, что муж встал, приказала дочери:
— Сбегай за газетой для папы.
Девочка выскочила за дверь. Ее худенькое личико и веснушчатый носик выражают жажду движения. Мать заставляет ее помогать на кухне. Не работа — скука да мука! Какие на кухне приключения? У матери резкий голос, все-то она замечает. А в спальне незастланные постели, и прежде чем их приведут в порядок, можно придумать какую угодно интересную игру. Покрыть стол простыней и превратить его в палатку. В палатке можно сидеть, подпирая коленями подбородок, и петь туристские песни. Потом подраться с прислугой, которая явится стелить постели, отнимет простыню и разрушит палатку. Мать всегда нанимает прислугу из краев, населенных немцами, надеясь, что дети переймут от них немецкий язык и не надо будет платить учителю. Маня прилагает все усилия, чтобы научить прислугу чешскому. Но девушка с Кашперских гор ничего не может запомнить, только глупо хихикает. И без конца напевает: «Vaterland, deine Kinder weinen…»[9] Каждый вечер она пишет домой, а Маня тайком плюет в ее чернила.
Маня идет за газетой, но отнюдь не как нормальные люди — это было бы неинтересно. Она скачет на одной ноге, после каждой пятой ступеньки переступая с левой ноги на правую. На площадке нужно остановиться перед зеркалом. Увидев свое отражение, Маня начинает гримасничать. Мгновенно превращается в учительницу и произносит: «Зубы — лучшее украшение рта». Слово «рта-а-а» протянет и оскалится. Многое успеет она пережить, прежде чем зазвонит у двери пана Кафки, на равных паях с которым ее отец оплачивает подписку на газету.
Из столовой доносится бормотанье. Бухгалтер Михелуп различает слова:
— Нижняя завязь — одногнездная, семяпочки в ней расположены на двух пристенных завязях, и таким образом она состоит из двух плодолистьев… из двух плодолистьев… таким образом состоит из двух плодолистьев, что мы так же определяем и по тому, что пестик… что пестик явственно разделен надвое…
Тихонько приоткрыв дверь, бухгалтер увидит бледного мальчика в очках. Он сидит, согнувшись над книгой, и механически раскачивается. Заметив отца, мальчик встал, поцеловал ему руку и, растягивая слова, пожелал доброго утра.
Михелуп, погладив его по голове, спросил:
— Учишься, Иржичек? Это хорошо, хвалю тебя, мой мальчик. Что же ты учишь?
— Мотанику, папочка, — отвечал гимназист, — завтра у нас мотаника и меня вытянут к доске.
Отец нахмурился:
— Мотаника! Мотаника! Вытянут! Сколько раз повторять, что о школе так непочтительно не говорят. Как нужно сказать?
— Пожалуйста, папочка: завтра у нас ботаника и меня вызовут к доске, — послушно произнес мальчик.
— Вот, вот. Образованный человек должен выражать свои мысли согласно правилам чешского языка. Для того я и послал тебя в гимназию, чтобы радоваться твоим успехам. Образованного человека узнаешь, как только он откроет рот. Так-то… Имущества своего ты можешь лишиться, но знаний никто у тебя не отнимет…
Бухгалтеру захотелось поговорить. Делать ему было нечего, обед еще не скоро.
— Когда я был гимназистом третьего класса… — начал он, — у нас по мотанике… то есть по ботанике был учитель Корн… пан профессор Корн. Мы прозвали его старый Корень… Такой был чудак… Когда он кого-нибудь вытягивал… когда вызывал кого-нибудь к доске, так непременно хотел, чтобы ему отвечали быстро, без размышлений. Ученик что-нибудь быстро бубнил, профессор его не слушал и ставил хорошую отметку. Главное было — скорость. А потому к мотанике… то есть к ботанике мы никогда не готовились…
Мальчик улыбается и слушает с интересом.
— Расскажите, папочка, — просил он, — как еще вы доводили учителей?
Лицо папаши разом становится серьезным. Он морщится и говорит:
— Но не вздумай… не вздумай подражать тому, что я рассказываю… Я только к примеру, понимаешь? Мы всегда уважали своих учителей, не то что нынешняя молодежь… Знай, учись и чтобы я не слышал на тебя нареканий…
Михелуп встал и вышел в ванную. А в столовой опять послышалось:
— Завязь одногнездная, семяпочки в ней расположены на двух пристенных завязях…
«Славный мальчик, — бормочет довольный Михелуп, — надо что-нибудь ему купить. Но что? Ладно, при случае куплю что-нибудь недорогое…»
Из ванной слышно журчанье текущей воды. Бухгалтер рассматривает в зеркале свое отражение. Выясняет, что сеть лиловых морщинок на щеках стала гуще. Под глазами — мешки, черты лица огрубели. Он со вздохом признается себе, что стареет… Потом раскрывает рот и радуется. Там сияют два золотых зуба. Прищурив глаз, бухгалтер наслаждается блеском золота. И ехидно усмехается, вспомнив, как старательно и преданно трудился над его золотыми зубами врач, не подозревавший, что перед ним пациент «от больничной кассы»; он работал энергично и бодро, да еще старался развеселить пациента шуточками. И только когда дело было кончено, бухгалтер сообщил, что он пришел по направлению больничной кассы. Врач приуныл, слова его теперь звучали строго, официально. Бухгалтер должен оплатить материал, иначе он, врач, потерпит убыток. Пациент ответил, что без разговоров доплатит. Маленький человек всегда должен прибегать к хитрости, иначе все, кому не лень, будут его притеснять.
Бухгалтер принялся петь: «Коли сбудется воля твоя и вовек не вернусь; Ты мою дорогую храни, утоли ее грусть, Повязала судьбина лихою обидою нас. Горный дух, я прощаюсь с тобой. В добрый час, в добрый час!» Гимназист, заткнув уши, бубнил: «Под чашечкой из пяти лепестков находится еще одна чашечка, пять копьеобразно заостренных лепестков которой перемежаются с лепестками основной чашечки…» Михелуп высчитал, что должен семь раз пропеть шахтерскую песенку, пока его лицо будет как следует намылено. Затем приготовил бритву.
Из ванной он вышел с ощущением свежести, поглаживая синеватый подбородок. Мальчик раскачивался как правоверный еврей в синагоге, глядел в потолок и шевелил губами. Отец остановился возле него:
— Я десять раз побрился одним лезвием. Сосчитай-ка, гимназист, сколько бы я за десять раз должен был заплатить парикмахеру? Так-то, дружище, это и есть высшая математика…
Когда прислуга ставит на стол суп — как будто воздетый палец невидимой руки приказывает: тихо! Воскресный обед у Михелупа похож на жертвоприношение ларам, божкам домашнего очага: пар, поднимающийся из кастрюль, явно доставляет этим божкам удовольствие, и они с благосклонной улыбкой взирают на добропорядочное семейство.
Во главе стола сидит бабушка, высокая, злая и своенравная старуха. Она проявляет необычайную прожорливость. Ее черные пронзительные глаза завистливо определяют, какие порции пани Михелупова кладет остальным членам семьи. Особенно придирчиво она измеряет порцию Мани, поскольку ей кажется, что девочка слишком быстро ест; старуху трясет от страха, что ей ничего не достанется.
Михелуп уважал бабушку как завещание предков, ибо все, что несло на себе печать прошлого, трогало его, возвышало его душу. Он уважал бабушку, как маленький человек может ценить старинные, изъеденные червоточиной шкафы, дверцы которых отворяются с каркающим скрипом.
Поначалу бабушка жила общим хозяйством с семьей. Но без конца жаловалась, что не имеет ни минуты покоя и что ее нарочно сживают со свету шумом. Ей сняли комнату в том же доме, тогда бабушка стала жаловаться на одиночество. От нее хотят избавиться, это ясно как день. Если с ней что случится, некому даже стакан воды подать. Обида тлела в ущербной душе, точно уголек под слоем сажи. Старуха с наслаждением перебирала воспоминания о каждом причиненной ей в этом доме обиде. Постоянно угрожала, что уйдет в дом престарелых. Тем-де найдется для нее уголок, где она тихо умрет, проклиная неблагодарную родню.
Для гимназиста второго класса Иржика общий обед был сплошным страданием. Очкастый мальчик не осмеливается поднять глаза. Рядом сидит бабушка. Гимназисту отвратительны ее большие, точно лайковые уши, а когда старуха двигает челюстями, кадык у нее под подбородком скачет как ткацкий челнок. Напротив сидит Маня и ждет, когда брат глянет на нее, чтобы скорчить смешную гримасу. Гимназист знает, что ему не удержаться от смеха, а это будет ужасно. Отец не допустит, чтобы своевольно нарушался обряд обеда.
Михелуп с просветленным лицом смотрит на жену. Ему нравится ее прическа, разделенная посередине ровным пробором. Он любит ее карие добрые глаза, круглый подбородок и такие мягкие, аппетитные губы. Он влюблен в нее, как в пору, когда они впервые встретились. Растроганный, он говорит себе: «У меня хорошая, умная жена. И к тому же красивая, да славится имя Господне!»
Он со смаком обгладывает кость, и его подбородок блестит от жира. Жена сообщает, что специально встала пораньше, чтобы купить на базаре дешевую гусыню. «Молоденькая гусыня, а сала с нее не меньше двух горшочков. Никто бы не поверил», — возвещает она семейству.
Бухгалтер поощрительно покивал, а бабушка вздрогнула от оскорбления.
— Со мной никто не посоветуется, — заскрипела она. — Только зря деньги переводят!
Она готова немедленно выйти из-за стола, где ее не уважают, но боится остаться без сладкого.
Во время обеда прислуживает девушка с Кашперских гор. Когда она выходит с грязной посудой, пани Михелупова провожает ее взглядом. После того как девушка закрыла за собой дверь, пани произносит:
— До чего же она растолстела! Раздулась, как бочка. Придется ее рассчитать.
В семье Михелупов строго придерживаются закона: на тарелке не должно оставаться никакой еды. Прислуге положено доедать остатки. Но она так разъедается, что утрачивает подвижность и впадает в ленивую спячку. Тогда ее рассчитывают, она уезжает в свои Кашперские горы и присылает вместо себя тощую сестру. Та живет у Михелупов до тех пор, пока не разъестся и не станет неподвижной как куколка майского жука.
Михелуп соглашается.
— У нее глаза залиты салом. Самое время от нее избавиться.
Бабушка прохрюкала:
— Нельзя позволять прислуге столько есть. Она выходит из-под контроля и начинает воровать. Я всегда это говорю, но, ясное дело, в этом доме никто не придает моим словам значения.
Бабушка жадно доела торт, а поскольку ей показалось, что Маня получила большую порцию, она оскорбилась, отстранила блюдечко и поднялась из-за стола.
— В этом доме, — взвизгнула она, — меня постоянно притесняют и унижают. — Она приложила к глазам платок. — Горькая у меня старость! До чего я дожила!
Бабушка трагически пошатнулась, девушка с Кашперских гор, подскочив, поддержала старуху и увела в ее комнатку.
Обед закончился. Бухгалтер схватил газету и направился в спальню. Гимназист склонился над учебником ботаники, а Маня стала размышлять. Может, украсть у мамы из кружки денежку и купить чемерицы? Или посыпать бабушкин носовой платок нюхательным табаком? Вот была бы потеха! Это надо обдумать.
Михелуп отправился в спальню, развалился на диване и погрузился в чтение газеты, сохраняя при этом иронический вид, точно желая сказать: «Посмотрим, какие пакости наделал нынче этот мир!» Чтение газет рождает в бухгалтере некое сладостное, даже злорадное чувство; Михелуп растет в собственных глазах, ибо газеты доказывают ему, что он человек порядочный, дальновидный и отнюдь не легкомысленный. Никогда он по ошибке не выпьет кислоты и уж наверняка из мести не подожжет чей-нибудь стог.
Газета была для него перечнем грехов, подлостей, легкомысленных выходок и чрезвычайных происшествий. Это было кривое зеркало, показывающее лишь дурные стороны света. Чтобы вот так, за здорово живешь, пришел к Михелупу мошенник и захотел подцепить его на крючок лотерейных махинаций! Никакая сила не толкнула бы бухгалтера на убийство из ревности! «Ага, — думает он, — я тоже оплачиваю полицию и суды, но никогда ими не воспользуюсь». К конференциям государственных деятелей маленький человек чувствовал недоверие.
Много разговоров, и конца им не видно. На днях Муссолини обратился с речью к студентам. В одной руке он держал книгу и размахивал ею, в другой — сжимал карабин. Увидим, что из этого получится. Будь у бухгалтера такая возможность, он подошел бы к итальянскому премьеру и сказал бы ему что-нибудь достаточно решительное. «Господин премьер, — сказал бы ему бухгалтер, — разве мало бед и горя вы взвалили на плечи человечества? Ведите себя скромнее, любезный господин, мы, маленькие люди, не будем без конца смотреть на все это, молчать да поплачивать». В республике Никарагуа произошло землетрясение, погибли тысячи людей. Естественно, что в стране, носящей такое непривычное уху название, люди гибнут тысячами. Бухгалтер не слишком верит в существование Никарагуа, оно вне круга его представлений. Равнодушно читает о гибели этих тысяч. Но сообщение о том, что после продолжительной и тяжкой болезни скончался некий Фердинанд Свобода, прокурист заведения, торгующего медицинским оборудованием, его по-настоящему трогает. Подумать только! Михелуп хорошо знал покойного. Он был взволнован и послал вслед усопшему несколько добрых слов.
Взрыв бензиновых хранилищ в Аргентине. Бухгалтер зевнул. Грозы и наводнения в Словакии. Пожар по чьему-то недосмотру. В Зноймо умер неизвестный иностранец. Поимка поездных грабителей. В понедельник вечером, когда чиновник Вилем Рейлих вернулся из канцелярии в свою квартиру в Новых Павловичах, он обнаружил, что его двери заперты… Бухгалтер прикрыл глаза, газета выпала из его рук. Он еще успел проворчать: «Опять не пишут ничего интересного…»
В половине четвертого жена его разбудила. В этот час они обычно выходят на воскресную прогулку. Дети были одеты и ждали отца. Маня хмурилась. Она сговорилась с подружкой пойти в кино на «сеанс для взрослых». Экая скучища ходить с родителями на прогулку! У очкастого гимназиста озабоченное лицо. Его мысли прикованы к учебнику ботаники. Он уж было думал, что все вызубрил, и вдруг знания начисто испарились у него из головы. Какая жалость! А преподаватель требует, чтобы они отвечали слово в слово. Иржи подозревает, что он сам выдумал все эти рыльца да завязи, чтобы портить ученикам жизнь.
Прислуга объявила, что семейство Кафки уже готово и ждет перед домом. Бабушка выглядывает из окна своей комнатки на первом этаже, точно сова из дупла старой ивы. Многозначительно шевелит черными бровями, провожает родственников враждебным, ядовитым взглядом. Угадать ее мысли нетрудно: «Поглядите-ка на них! Идут развлекаться, а меня, старую немощную женщину, оставляют одну. Если со мной что случится, некому даже стакан воды подать».
Коммивояжер Кафка снял шляпу и галантно поцеловал старой даме ручку. Это было сделано не из вежливости, а ради комического эффекта: Кафка был юморист.
— Как вы поживаете, милостивая пани? Нет, видно, я ослеп, если задаю вам такой вопрос. Вижу, вы цветете, как розочка.
— Хороша розочка, пан Кафка, — со вздохом заметила старая дама. — Как я могу поживать, когда вокруг родственники, которые охотнее всего видели бы меня в гробу. Есть на свете люди, пан Кафка, которым я в тягость, и да будет вам известно, пан Кафка, они хотят уморить меня голодом. Это я говорю вам, пан Кафка, чтобы вы знали, какая у меня родня.
Бухгалтер Михелуп поспешил прервать эту сцену.
— Бабушка, — извиняющимся тоном произнес он, — мы ненадолго. Немного прогуляемся на свежем воздухе. И быстренько вернемся.
— Знать ничего не желаю, я не любопытна, — буркнула свирепая старуха и захлопнула окно.
Бухгалтер пожал плечами, а Кафка подмигнул ему: мол, он все понимает…
Шли медленно, часто останавливаясь, чтобы подождать пани Кафкову, у которой болели ноги. Это была полная дама с маленьким ротиком, напоминавшим цветок японского львинохвоста. Она тащила большую сумку из пестрого бисера.
Семейную процессию заключал юноша с явственно пробивающимся пушком над верхней губой, в коверкотовой курточке и штанах-гольф, его оттопыренные уши подпирали плоское кепи. Движения его были угловаты, как у всех подростков. Мать пыталась заставить молодого человека поздороваться с собравшимися, но он выдавил из себя лишь бессвязное мычанье. Пани Кафкова пришла в отчаяние. Ну видел ли кто такого дылду гимназиста, который не умеет как следует поздороваться? Бухгалтер утешал ее, изобразив на лице участие с легким оттенком сострадания.
— Время все исправит, — заметил он. — Молодой человек подрастет и усвоит хорошие манеры.
Но в душе был рад, что его дети куда воспитаннее этого угловатого подростка.
Коммивояжер Кафка угадал его мысли и стал громко расхваливать сына.
— Никогда не вижу его с книгой в руках, — объявил он, — а ведь все знает!
— Если бы он учил уроки, был бы в гимназии первым, — добавила его супруга.
Михелуп должен был отразить атаку и спросил очкастого гимназиста:
— Скажи-ка нам, Иржи, какие доказательства подтверждают, что у нас был ледниковый период?
— Доказательства, что у нас был ледниковый период, следующие: — быстро затараторил мальчик, — во-первых, эрратические валуны, обилие коих мы обнаруживаем в наших краях. Во-вторых…
Бухгалтер победоносно взглянул на коммивояжера.
— Я окончил реальное училище, — заметил он, — но нынче уже не мог бы сказать, какие доказательства подтверждают, что у нас был ледниковый период… Да, теперешняя молодежь много знает…
На это коммивояжер ответил хвастливым заявлением, что его сын участвовал в состязаниях по плаванию за клуб Гагибор и получил приз для юниоров. А пани Кафкова, засмеявшись, поведала, что однажды застигла мальчика перед зеркалом, когда он разучивал движения кроля.
Приунывший было бухгалтер объявил, что не разрешает своим детям плавать. Он обвинил нынешнее общество в том, что оно слишком большое внимание уделяет спорту в ущерб духовному воспитанию.
Усатый мальчик страдал, выслушивая похвалы своих родителей. Кроме того он придерживался мнения, что спортсмену не положено ходить на прогулки с папой и мамой, нарочно замедлял шаг и искал случая, чтобы смыться.
Разговор зашел о воспитании детей. Бухгалтер поведал, что мальчика он крестил, а дочка вместо уроков закона божьего посещает занятия с раввином. Его супруга, сама христианка, хотела, чтобы и сын был воспитан в иудейской вере. Однако бухгалтер воспротивился и предпочел раввину католического священника. У того, мол, университетское образование, а раввины часто вообще недоучки. Кроме того, многие раввины ленивы, дети вряд ли чему от них научатся. На уроках иудейской религии учат только Ветхий Завет, в то время как на уроках закона божьего за ту же плату толкуют и Новый Завет. Бухгалтер всегда выбирает то, где за свои кровные получит большую выгоду.
На Поржичи к ним присоединился еще и Макс Гаек с супругой. Пан Гаек был уже старик: морщинки на левой половине его розового лица смотрели не вниз, а были повернуты вверх, левое веко свисало на глаз, а левую ногу он приволакивал. У пани Гайковой была вертлявая, жеманная походка — по моде сорокалетней давности. Впрочем, внешне супруги были очень друг на друга похожи. От обоих пахло какой-то допотопной парфюмерией, смешанной с запахом старения. Оба имели достойный и меланхолический вид людей, знавших лучшие времена, о чем также говорили крахмальный воротничок и белоснежные манжеты пана Гаека и круглая шляпка, украшенная множеством искусственных цветов, сидевшая на голове супруги.
Бухгалтеру было известно, что Макс Гаек погорел на военных займах, и это повышало его интерес к пожилой супружеской паре. Утрата чужого состояния приводила Михелупа в сладостный трепет, разжигала его воображение, так детей одновременно и привлекают и пугают страшные сказки. Он не спускал глаз со старого пана, надеясь дождаться, когда тот загробным голосом начнет рассказывать о былом богатстве, о том, как все его уважали и как неожиданно его состояние развеялось в прах. Но Макс Гаек молчал и только с приветливой улыбкой прислушивался к тому, что говорили другие. «Как может улыбаться человек, утративший все?» — удивлялся бухгалтер, полагавший, что вокруг такого человека должна простираться вечная тьма.
Лучи юного солнца играли на оконных стеклах, воробьи возбуждено переговаривались, голуби на карнизах раздували зобы, а дым из труб столбом поднимался в чистое небо. Между домами суетливо металась пестрая бабочка, случайно занесенная в город ветром.
— Эй! С дороги, тащишься как черепаха! — неожиданно взвизгнул рядом клаксон автомобиля. Бухгалтер отскочил на тротуар. Мимо профырчала машина. Михелуп побледнел. Почувствовал, как на миг остановилось сердце. Успел заметить пренебрежительный жест шофера. Девица, сидевшая рядом с шофером, высокомерно улыбнулась. Бухгалтер перевел дух и стал браниться. Он был полон горячей ненависти ко всем самовлюбленным, спесивым автомобилистам и сопровождающим их девицам, которые презрительно, сверху вниз взирают на мрачную, покорную толпу пешеходов. В ту пору весь мир разделился на два лагеря — Медленноходящих и Быстроездящих, тех, кто отнял у богов их силу и спустил ее с небес на землю. Род Быстроездящих обдает род Медленноходящих тучами пыли, вынуждая их к торопливым движениям. Каждый Быстроездящий имеет свою даму, которая боготворит господина, ставшего покорителем пространств.
Михелуп размахивал руками, обзывал автомобилистов разбойниками и убийцами, агрессорами, попирающими общественный порядок.
— В тюрьму их, всех в тюрьму! — кричал он. — Содрать с них кожу заживо! Не будет людям покою, пока они не сотрут с лица земли последнего автомобилиста!
Коммивояжер Кафка смеялся. Да и на лицах супругов Гаеков забрезжила вялая улыбка.
— Смеетесь? — удивился бухгалтер. — Уверяю вас, здесь не над чем смеяться. Читали сегодняшнюю газету? Шофер ехал с превышением скорости и вовремя не просигналил. Сбил школьницу, смертельно ее ранив. Получил шесть месяцев заключения. Всего-то и делов! Да таких надо вешать на месте. Кто вернет родителям их дитя?
Дошли до набережной. Толпы людей, опирающихся о решетку, смотрели на воду. По широкой мирной реке, пыхтя, двигался веселый пароходик, уносивший экскурсантов. Под вышгородской скалой белели парусные яхты, урчали моторные лодки. Все радовалось приходу буйной, взбалмошной весны. Издали доносились звуки шарманки. Заунывная, протяжная мелодия звучала на удивление четко. С баррандовских скал потянуло горячим дыханьем — предвестием близкого лета. Это напомнило бухгалтеру, что пора позаботиться о даче. Общество вело оживленную беседу. Всплыли воспоминания о прошлогодних дачах, подробно анализировались красоты природы, цены на питание и квартиры.
Отвечая на вопрос бухгалтера, Макс Гаек не скрыл, что ежегодно проводит лето в Ишле.
— Нам эти места очень понравились, — заметила его жена.
Но в нынешнем году она не знает, удастся ли туда поехать: из-за валютных затруднений сейчас очень нелегко ездить за границу.
Бухгалтер с интересом выслушал их и принялся расспрашивать, какие скидки предлагают в курортах Ишля. Мак Гаек пожал плечами. О скидках он ничего не слышал. Михелуп был поражен. Получили ли они хотя бы скидку на проезд по железной дороге? Пани Гайкова объяснила, что они ехали за полную стоимость. Бухгалтер покачал головой и заметил, что не в силах этого уразуметь. Обменялся взглядами с женой, их глаза говорили: грешные, легкомысленные люди! Едут на чужеземный курорт и даже не поинтересуются скидкой! Было бы удивительно, если бы после этого они сберегли какое-то состояние…
На семью Михелупа опустился вечер, дети поцеловали родителям руки и отправились спать. Маня, свернувшись в клубок, мгновенно уснула, а очкастый гимназист уложил в постель удрученное сердце, отягощенное неприятными мыслями о предстоящем уроке ботаники. Бухгалтер же, сидя за столом, листал журнал «Über Land und Meer».[10] В прихожей у него было несколько годовых комплектов этого журнала, которые он получил от торговца по цене макулатуры. Он рассматривал портреты немецких князей и изображения известных зданий; картинки из жизни цветных народов и фотографии диких животных; улыбался остротам о французах, которые проиграли войну с пруссаками, изучал моды восьмидесятых годов. В который уже раз перечитал любовную историю о дочери пастора, вышедшей замуж за майора гренадерского полка, и мир воцарился в его душе.
Потом, погасив свет, он улегся рядом с супругой. За окном что-то шептал весенний ветер, вдалеке послышался визг автомобильного тормоза. В спальне мигали светлые тени: это ветер играл лампами уличных фонарей.
Бухгалтер всматривался в мягкую тьму, благословляя прожитый день и прося судьбу даровать ему еще бесчисленное множество таких дней, непрерывное благоденствие, без тревог и всяческих треволнений. Он был поклонником постоянства, неизменности и врагом торопливых действий.
Однако не всегда удается лежать спокойно; бухгалтера тревожит мысль, спят ли дети, не угрожает ли что их беззаботным снам. Встав, он на цыпочках идет в детскую. Маня лежит, зарывшись лицом в подушку, свернувшись калачиком, как кошка. У гимназиста открыт рот, точно он вслушивается и не может разобрать чью-то невнятную речь. Воспоминание унесло бухгалтера в недалекое прошлое: он видит своих детей морщинистыми красными комочками, орущими и прожорливыми. Растроганный, он носит их по комнате, напевая безыскусную песенку, без конца что-то им говорит, рассказывает, считая, что младенцы его понимают.
Михелуп тихонько подошел к окну и выглянул на площадь. Два полицейских стоят и разговаривают. Какой-то мужчина несет футляр с музыкальным инструментом, торопится домой. Михелуп прислушался к порывам ветра, беспокойно пробегавшего по улицам затихшего города.
Потом вспомнил, как впервые вел мальчика в школу. Он купил сыну пенал с пестрой картинкой. Мальчик был восхищен, ему казалось, что нет ничего на свете прекраснее этого пенала. Маня получила передник из черного сатина, была необычайно горда и отважно покинула дом. Но, едва увидев здание школы, разревелась. Напрасны были все уговоры — пришлось увести ее домой.
Спит Карлин, отдыхая на солидном геологическом фундаменте; он ничем не напоминает Никарагуа, где живут дикари и неистовствуют землетрясения. Поэтому Карлин редко попадает в газеты. Полицейские патрулируют улицы, а на автостоянке шоферы играют в «орел-решку», переругиваясь сиплыми голосами.
Михелуп опять лег и осторожно повернулся на бок, стараясь не разбудить супругу. Она заслужила свой отдых, эта решительная, деятельная женщина. Он выбрал ее одну единственную их всех женщин мира, и нигде не найдется ей равной. У нее карие, ласковые глаза и улыбчивый рот; она всегда в хорошем настроении. Родня сетовала, что он берет в жены христианку, словно мало невест — евреек. Родня шелестела как тростник, но он был неумолим. Отстаньте от меня… со своими невестами, я знаю, что делаю.
Родня крутила головой, вздыхала и предсказывала бухгалтеру погибель. Разумеется, денег он в приданое не получил. Она состояла в обществе, заботящемся о приданом для невест, но это общество обанкротилось, и жена лишилась приданого. Жаль, но денег лишились и другие.
Его мысли перескочили на супругов Гаеков, потерявших большое состояние на военных займах. Михелупа интересовали точные цифры. Он несколько раз осторожно заводил об этом речь, но Макс Гаек молчал. Фантазия бухгалтера рисовала цифру со многими нулями, которую он был готов внести в графу расходов. Это его возбуждало и наполняло беспокойством. Мистическая власть цифр притягивала его, как иных притягивает черная магия.
Супругов Гаеков должен был бы сокрушить удар судьбы, но не сокрушил. Они должны были чувствовать себя растоптанными роком и раненными неизлечимой печалью. Должны были от горя иссохнуть и превратиться в пепел. Но они дышат, говорят и смеются, как все прочие люди. Другой питался бы сухой коркой и рыдал о потерянном состоянии. Они же спокойно едут на дачу в Ишль и не позаботятся даже заполучить какую-нибудь скидку. Легкомысленные, грешные люди эти супруги!
— Хотелось бы мне знать, — неожиданно произнесла пани Михелупова, — на что Гаеки живут? Как они могут позволить себе дорогое путешествие за границу? Я себе не представляю! Наверно, у них там, в Ишле, какие-нибудь родственники, иначе это вообще невероятно.
Они лежали и прислушивались, как снаружи бормочет ветер и вдали гудит паровоз.
Бухгалтер пробормотал:
— Мне ни до кого нет дела. Пусть каждый живет, как знает…
Жена ответила:
— Думаешь, мне до кого-нибудь есть дело? Вовсе нет. Я только удивляюсь…
По оконному стеклу забарабанил дождь.
Дом, куда бухгалтер ежедневно отправлялся на службу, отличался почтенной дряхлостью и барочной крышей. Входили туда через проезд, напоминавший туннель. В этом проезде, окутанные полумраком, за длинным столом над тарелкой супа из требухи обычно сидели торговцы овощами да кучера с медными лицами и синими фартуками. В понедельник проезд заполнялся деревенскими подростками, которые пили черное пиво и громко обсуждали, когда пойдут на футбольные матчи. Выходил проезд во двор, заканчивающийся новостройкой — чем-то вроде фабрики. Здание звенело как телеграфные провода, окна его дрожали, невидимые машины грохотали. Дворник, сидевший у ворот, глядел на двор пустыми глазами и жевал беззубым ртом. Он был неподвижен и каменно-спокоен; волновать его могло лишь появление мальчишек, прокрадывающихся во двор за обрезками цветной бумаги. Дворницкий пес подполз ближе, чтобы обнюхать брюки бухгалтера. Распознал запах свинца, равнодушно улегся и стал вылизывать мокнущую морду. От старости пес тоже пал духом и стал проявлять равнодушие к службе. Его обоняние притупилось; если он не мог распознать работника предприятия, то, не глядя на пришедшего, дважды равнодушно лаял.
Канцелярия, где работал бухгалтер, была просторна, залита светом. За современными письменными столами, за пишущими машинками и у телефона сидели барышни, словно бы сработанные в мастерской одного и того же манекенщика. Все они носили серебряно-волнистые прически, все демонстрировали молочно-белую кожу и неподвижные черты лица. Холодными пальцами они еле прикасались к клавиатуре пишущих машинок; казалось, их беспокоит только одно: не блестит ли у них нос, не попала ли на молочно-белое лицо крупинка сажи? Серебристые барышни вертелись в заколдованном круге. Служили в канцелярии, чтобы иметь средства для ухода за кожей, которая увядала от бесконечного сидения в канцелярии. В груди их жило единственное желание: чтобы их полюбил фабрикант преклонного возраста и оплачивал их расходы по восстановлению платиновой окраски волос и молочно-белого цвета кожи. Они голодали из принципа, чтобы сохранить линию. Но в любой канцелярии появляется девица с естественным цветом волос и дряблой кожей. Она голодает поневоле, потому что ей не хватает жалованья. Дряблокожие девицы лелеют мечту, что из канцелярии их вызволит какой-нибудь пожилой ремесленник.
Бухгалтера отыскал в канцелярии коммивояжер Кафка. Уселся на стул, разглагольствовал, передавал приветы и не собирался уходить. Михелуп поглядывал на него с подозрением. Уж не пришел ли он занять денег? Но коммивояжер рассеял его опасения и продолжал без устали говорить. Повздыхал насчет плохо идущей торговли… Он явно томился скукой и старался убить время. Глазел по сторонам, с какой-то судорожной веселостью пытался вставить в разговор то один, то другой анекдот. Косился в сторону серебристых барышень, надеясь рассмешить их своими шуточками. Но барышни хранили серьезность, прекрасно сознавая, что от смеха появляются морщины.
Чтобы как-нибудь избавиться от посетителя, бухгалтер предложил ему осмотреть предприятие. Коммивояжер поднялся со стула. Михелуп убедил его взглянуть на оборудование центральной телефонной станции, где поминутно выскакивают разноцветные огоньки и барышни проворно переключают реле. Затем повел его в наборную, где типографы выбирают из ящиков буквы, в такт движению руки кивая головой, точно с чем-то соглашаясь. При виде типографских машин с без устали двигающимися рычагами бухгалтер испытал восхищение. Ему страстно хотелось, чтобы и Кафка разделил его восторг. Объясняя устройство станков, бухгалтер чуть не лопался от усердия. Он относился к ним с такой любовью, будто сам их изобрел и вдохнул в них жизнь. Коммивояжер не скупился на похвалы, а Михелуп разрумянился от энтузиазма, словно местный патриот, в присутствии которого иностранцы хвалят его город.
Они спустились в подвальное помещение, где однообразно гудела ротационная машина, из утробы которой, словно изо рта фокусника в варьете, выползала лента покрытой печатным текстом бумаги.
— Новейшая немецкая машина, — объяснял бухгалтер. — Обошлась нам в баснословную сумму. Столько работы, столько работы! — вздыхал он. — Чем больше экономических трудностей, тем больше выпускается печатной бумаги.
Потом вывел коммивояжера во двор. Там стоял крикливо-желтый автомобиль, напоминавший огромную черепаху. Пан Кафка, как и бухгалтер, принадлежавший к роду Медленноходящих и разделявший его ненависть к самонадеянным авто, которые угрожают общественной безопасности, при взгляде на роскошную машину не смог скрыть восхищения. Он трогал радиатор и с видом знатока тихо присвистывал.
— Красивая вещь!
Бухгалтер нахмурился. Ему не хотелось, чтобы коммивояжер хвалил машину.
— Чья она? — пожелал знать пан Кафка.
— Нашего шефа, — пробормотал Михелуп. В его голосе звучало неудовольствие. Когда речь заходила о владельце предприятия, он становился недоброжелательным сатириком.
— Вы спрашиваете, кому принадлежит этот автомобиль? — скрипел он. — Так знайте же, он принадлежит господину Артуру Гану…
Сама природа повелевала бухгалтеру почитать начальников, но господина Гана он не выносил. Да и как он мог почитать человека, который ведет себя легкомысленно и радуется, когда серебристые барышни фамильярно зовут его: «Турль». Владелец большого предприятия, а подписывается «Турль Ган» словно агент, торгующий открытками. Бухгалтер не любил этого господина, потому что тот окликал его «Эй!», говорил с ним нарочито громко, точно он плохо слышит и плохо соображает. Кого это ты окликаешь «эй»?! Бухгалтер окончил реальное училище, в то время как этого Турля выгнали из коммерческого училища. Бухгалтер был возмущен и желал Турлю погибели.
Со вздохом он вспоминал его отца. Это был достойный человек. Голыми руками на пустом месте создал крупное предприятие. Михелуп как сейчас видит великого человека, как он в обеденный перерыв, склонив голову, рыщет по двору. Тросточкой роется в куче отходов. То гвоздик найдет, то ржавую подкову. Все это уносит в свой кабинет и раскладывает на письменном столе. Подкараулит бывало идущих домой рабочих и проверяет их карманы: не уносят ли они кусок свинца. Он уважал товар, а деньги уважали его. Сына отправил в Англию, пусть, мол, повидает свет и получит образование. Но Турль обнаружил в Лондоне племя таких же Турлей и привез из Англии лишь пристрастие к виски, английскому сукну и кровавому бифштексу.
Коммивояжер поддакивал: так, так, совершенно верно, а как же, настали иные времена… Бухгалтер сообщил Кафке, что на следующей неделе пани Михелупова будет праздновать день рождения и он надеется, что тот почтит их посещением. Коммивояжер обещал прийти.
Дважды в неделю Михелуп выходил из дому, чтобы побыть на людях. Он шел в кафе, служившее резиденцией клубу шахматистов. Как шахматист он не многого стоил: проигрывал даже слабым соперникам. Однако на шахматном поприще его уважали за самоотверженность и старание. Кто раздобыл для шахматистов помещение? Кто организовывал турниры между разными клубами? Бухгалтер также посодействовал, чтобы у шахматистов были членские билеты, которые обеспечивали им скидку в некоторых магазинах. Для себя же он добился от хозяина кафе скидки при расчете за съеденное и выпитое.
Прогуливаясь по кафе, он с удовольствием отмечал, что все здесь его любят: это проявлялось в дружеских тумаках по животу, похлопыванье по спине, в безудержной болтовне и веселом похохатыванье. Бухгалтер оберегал и преумножал свою популярность. Он обладал счастливым даром приобретать полезные знакомства и отталкивать людей, которые могли причинить вред. Михелуп умел снискать расположение государственных чиновников, обычно прирожденных противников маленького человека. На официальной почве он чувствовал себя уверенно, не раз побеждая в битвах со свирепой гидрой власти.
Хозяин кафе, сочтя, что шахматисты не слишком украшают его заведение, велел перевести их в самую отдаленную залу, где их никто не увидит. В шахматистах нет ничего притягательного, светского. Знай молчат, думают и тратят слишком мало денег. Уйму часов могут просидеть над стаканом минеральной воды.
Нынче Михелуп привел в клубное помещение свою супругу. За шахматными досками, шевеля губами, сидели мрачные личности, производили странные пассы пальцами над деревянными фигурками и обсыпали табачным пеплом жилеты. Бухгалтер намеревался предложить им свою жену в качестве пирожного: ему хотелось, чтобы шахматисты развеселились при виде женских прелестей, чтобы похвально отозвались о свежести пани Михелуповой. Да только шахматный народец по своим душевным склонностям относится к типу вегетарианцев, сектантов и людей с дурным пищеварением. Пани Михелупову приветствовали вяло и рассеянно. Шахматисты были далеки от мирской жизни с ее радостями, женское очарование их не взволновало.
Среди официантов бухгалтер произвел переполох: они взвихрили пыль, изо всех сил стараясь как можно лучше обслужить пани Михелупову, предлагая ей кофе и модные журналы. Михелуп сел за шахматную доску, его жена задумчиво склонилась над разного рода литературой. Перерисовывала фасоны платьев, изучала меню с целью привнести что-нибудь новенькое в свою кухню. Размышляла над письмами недооцененных и обманутых жен и не могла нарадоваться своей упорядоченной семейной жизни Она увлекалась романами, в которых красавец пилот влюбляется в бедную продавщицу, а озорная гимназистка выходит замуж за скромного, но красивого преподавателя. Такой род литературы ее воспламенял и трогал.
Изредка бухгалтер подходил к ней со словами:
— Опять я проиграл. Что ты на это скажешь, Руженка?
— Будь внимательней, — выговаривала ему жена. Ей было неприятно, когда кто-нибудь брал верх над ее мужем.
— Не заметил, что у меня под угрозой тура, — извинялся Михелуп. — А ведь чуть было не выиграл! Что поделаешь, мне никто ничего не спустит…
Время шло, Михелуп подозвал официанта. Расписался на квитанции, что ему был представлена десятипроцентная скидка, и стал осторожно, по одной доставать из кошелька монеты, чтобы заплатить по счету.
По возвращении их встретил аромат домашнего очага, составленный из кухонных испарений, особого запаха плюшевого дивана и чего-то неуловимого, чем обычно пахнет квартира маленького человека. Пани Михелупова заглянула в кладовку, выяснила, не полакомилась ли девушка с Кашперских гор сахаром, не съела ли остаток сыра. Бухгалтер проверил, хорошо ли завернут кран газовой плиты, потом направился в детскую, чтобы убедиться, не потревожен ли чем-нибудь сон детей. Потешил душу видом девочки, которая уже спала, свернувшись калачиком, и гимназиста, который что-то бормотал и скрипел зубами. Поправил на детях одеяла и на цыпочках удалился.
Бухгалтер отправил девушку с Кашперских гор на первый этаж с наказом пригласить бабушку на праздничный ужин в честь дня рождения пани Михелуповой. Прислуга застала взбалмошную старуху в постели. Та была задета новым проявлением неблагодарности, которую позволили себе родственники, не взяв ее на воскресную прогулку, и объявила, что ждет лишь часа, когда за ней придет смерть.
— Если кто-нибудь спросит вас, — поучала она девушку с Кашперских гор, — кто повинен в моей смерти, скажите, что меня спровадили в могилу самые близкие люди.
Прислуга вернулась, неся семейству это злобное проклятье. Михелуповы глубоко вздохнули. Они опасались, как бы старуха не явилась на торжество и не начала оскорблять гостей. Тогда пани Михелупова во второй раз послала к бабушке девушку с Кашперских гор, снабдив ее подносом, полным всяческих яств. Это была жертва, приносимая злому божку домашнего очага.
Старуха сидела на кровати, шевелила черными бровями и жевала беззубым ртом. Да еще при этом взволнованно и сбивчиво говорила. Одну за другой сочиняла она фантастические истории о неблагодарности и обидах. Настоящее в них утратило реальные очертания и перепуталось с давно минувшим. Старуха была одинока, как сова в дупле, единственным ее обществом были призраки.
Угощение она поначалу с угрюмой мимикой отвергла.
— Эти люди насквозь фальшивы, не хочу их подачек, — ворчала она. — Пускай сами обжираются. Пусть хоть лопнут!
Тем не менее, не удержавшись, жадно набросилась на лакомства. Она была ненасытна, как личинка шелкопряда. Глотала еду, дрожа от нетерпения. Торопилась, точно боясь, что кто-нибудь вырвет добычу из ее рук.
И гнусавым голосом причитала:
— Подсунули мне объедки, негодяи!.. Сами пируете, а бабушку заставляете голодать! Пожалеете еще, когда узнаете, что у меня водятся денежки. Есть у меня состояние, но я его вам не оставлю, раз вы такие. Ленорка лучше вас, Ленорка даст бабушке поесть!
Она разговаривала с призраком, называя его Леноркой, обещала оставить этому призраку наследство. Девушка с Кашперских нор уносила пустой поднос, а взбалмошная старуха все еще пела свою однообразную песню о несправедливостях.
Первыми пришли супруги Гаеки. Макс Гаек со старомодным поклоном вручил хозяйке букет роз. Пани Гайкова принесла детям коробку конфет. Пани Михелупова приняла подарки, и они с мужем обменялись понимающими взглядами. Ее глаза говорили: «Лишились всего состояния, а тратятся на такие подарки». Глаза бухгалтера: «Легкомысленные, грешные люди!» Жена: «Лучше бы приберегли к старости». Но вслух произнесла:
— Что вы, что вы, разве так можно!
Супруги Гаеки стыдливо отмахнулись от скрытого комплимента, уселись рядышком, тихие, улыбчивые, с чистенькими розовыми лицами.
Потом появился коммивояжер Кафка с супругой. Эти не принесли никаких подарков, и бухгалтер в душе их даже похвалил. Взгляд в сторону пани Михелуповой говорил, что человек, угнетенный бедностью, должен проявлять смирение и не выставляться с дорогими подарками. Зато пани Кафкова помогла хозяйке накрыть праздничный стол.
Затем пришли еще два молодых человека запущенного вида, порядком неуклюжие — депутация от шахматного клуба. Молодые люди запущенного вида произнесли слова поздравления, потом сели и стали молча ждать, когда их накормят.
Последним примчался доктор по детским болезням Гуго Гешмай. Маленький, коренастый, он больше был похож на ученого, и еще немного на артиста или торговца. На его челе было написано: «Не могу же я обидеть этих людей и не прийти!» Квартира сразу же пропахла эфиром и лизолом. В подарок бухгалтеру он принес коробку импортных сигар, ибо по рассеянности спутал, чей сегодня день рождения. Сигары он получил от президента торговой палаты, у которого успешно лечил детей. Пришлось ему выдержать жестокое сражение с собственной персоной, прежде чем он решился расстаться с сигарами: очень хотелось выкурить их самому, но он боялся никотина. Доктор был уверен, что у него angina pectoris,[11] глотал какие-то капли и без конца считал себе пульс. Приняли его с подчеркнутыми почестями. Бухгалтер уважал этого ученого мужа, известного врача, обладавшего множеством полезных знаний. Шахматисты встали и мрачно поклонились, супруги Гаеки спокойно улыбались, а коммивояжер Кафка гримасничал и хихикал.
Доктор сел, и на его лбу явственно обозначились буквы, составлявшие фразу: «Не мог же я обидеть этих людей и не прийти!» Он рассеянно взглянул на часы. Даже когда он сидел неподвижно, создавалось впечатление, будто он носится из дома в дом, от пациента к пациенту.
Михелуп привел очкастого гимназиста и, поставив его перед доктором, попросил осмотреть. Мальчик ни на что не жаловался, но бухгалтер решил: «Пускай. Раз уж доктор здесь, пускай его осмотрит. Зато это будет бесплатно».
Доктор Гешмай отделался несколькими привычными движениями и, сердито ворча, велел гимназисту раскрыть рот.
Бухгалтер сказал, что у мальчика беспокойный сон и по ночам он часто вскрикивает. Мол, он, бухгалтер, опасается, нет ли тут какой серьезной болезни. Доктор посветил себе карманным фонариком, осмотрел горло мальчика и пробормотал:
— Все в порядке. Немного малокровный. Что-нибудь пропишу.
— Буду вам чрезвычайно обязан, — поблагодарил его Михелуп.
Но сам-то гимназист знал, что вовсе не болезнь не дает ему по ночам покою, а завязь нижняя одногнездная, которая каждую ночь прокрадывается в его сны, что это «Ботаника для учащихся младших классов средних учебных заведений» в самом ужасающем подобии стоит у его изголовья, внушая отвратительные видении. Он неохотно ложился в постель и со страхом ожидал момента, когда к ней подойдет завязь нижняя одногнездная, несущая семяпочки на двух пристенных завязях…
Михелуп хотел, чтобы мальчик продемонстрировал перед врачом свои знания; но доктор Гешмай отвернулся, нахмурил брови и стал считать собственный пульс.
Учащийся младших классов гимназии вежливо поклонился и хотел удалиться. Но доктор вдруг схватил его волосатой рукой. Рассеянно глядя на него через очки, он ни с того, ни с сего спросил:
— Любишь ездить в авто?
— Люблю, — отвечал мальчик.
— В следующее воскресенье поедешь со мной на прогулку, — и, кинув быстрый взгляд на бухгалтера, добавил: — Я вас всех приглашаю.
Михелуп с трудом выдавил из себя, что-де он очень рад.
Поскольку ужин еще не был готов, бухгалтер решил похвастать своей обстановкой. Гости с трудом продирались среди мебели. Квартира Михелупов была до предела набита, как лавка антиквара, полна самых фантастических вещей, точно мусорная свалка. Тут стояли тяжелые пузатые шкафы, неподвижные, точно они никогда не собирались покидать отведенное им место. Бухгалтер любовно дотрагивался до каждого предмета, рассказывал гостям его историю. Этот пуф он купил из наследства одного нотариуса, который застрелился, промотав денежки клиентов. Этот диван когда-то принадлежал баронессе Аспас. Он набит настоящим конским волосом, не какой-нибудь там морской травой, извольте убедиться. Гости щупали диван. От мебели пахло нафталином и меланхолическим ароматом прошлого.
Бухгалтер преклонялся перед прошлым, напоминания о котором всегда пребывают на одном месте, спокойно и миролюбиво. И не любил настоящего с его треволнениями и вздорным шумом. Прошлое соразмерно и округлено, как бакенбарды императора на серебряной монете, настоящее же лишено солидных очертаний.
Родился Михелуп в 1892 году, но обладал мирной и спокойной душой мещанина восьмидесятых годов прошлого века. В те поры посыльный еще подремывал на Вацлавской площади рядом с ручной тележкой; на Мустеке бегали босоногие мальчишки; кучер прятал лицо под капюшоном плаща; а между плитами тротуаров буйно росла трава. Бухгалтер любил шелковые жилеты и крахмальное белье; охотнее всего он носил бы цилиндр, да боялся привлечь к себе лишнее внимание.
Картины, украшавшие стены квартиры, тоже свидетельствовали о пристрастиях бухгалтера. Пастух с открытой шеей и романтической прической мечтательно стоит посреди стада овец. Комическое изображение неопытного наездника. Гравюра на библейскую тему; под ней надпись: «Agar présentée à Abraham par Sara».[12] Кавалеры в камзолах времен рококо и дамы в кринолинах играют в жмурки. Альпы, романтическое озеро, унылый закат солнца. Побагровев от волнения, бухгалтер рассказывает, при каких обстоятельствах купил ту или иную картину. Когда речь заходит о цене, уплаченной за любимую вещь, он хитро улыбается, от наслаждения прижмуривает глаза. Пусть все знают, какие выгодные покупки умеет делать Михелуп! Он выискивал то, что продается по случаю, был ловцом счастья, в непроходимой чаще цен уверенно шел по следу добычи. Он ценил товар любого сорта, цвета и формы за содержащуюся в нем стоимость, скидку, которую всегда умел выторговать.
— А рамы к этим картинам я приобрел даром, — победоносно объявил он гостям. И рассказал, что рамы ему изготовил один ремесленник из благодарности за то, что Михелуп помог ему устроиться на место банковского посыльного.
Гости вяло слушали. Мрачные шахматисты думали о еде; на лицах супругов Гаеков блуждала отсутствующая, безучастная улыбка, коммивояжер гримасничал, а доктор мысленно летал из дома в дом, от пациента к пациенту.
Наконец хозяйка и пани Кафкова пригласили гостей к столу. Шахматисты плотоядно накинулись на крошечные бутерброды. Доктор Гешмай ел рассеянно, временами щупая свой пульс. Пани Гайкова повязала вокруг шеи мужа салфетку и больше всего беспокоилась, как бы он не испачкал костюм. Шутник Кафка, помахивая салфеткой, изображал официанта. Пани Кафкова судорожно смеялась и приговаривала:
— Много воды утечет, пока мой муж образумится!
Бухгалтер развлек гостей воспоминаниями о военной поре.
Он умел красноречиво повествовать о кровавых сражениях, массовом убийстве и невыразимых страданиях, как всякий, кто провел годы войны на интендантской службе. Дамы испуганно вздыхали. Михелуп проглотил сардинку и удовлетворенно закончил:
— Главное, все уже позади, и мы выбрались оттуда живыми и невредимыми.
Склонившись к самому лицу Макса Гаека, доктор жаловался, что люди будят его по нескольку раз за ночь, причем пациенты-то здоровы, а он тяжело болен, но это никого не интересует; а хуже всего, что нынче никто не платит. И удивился, когда услышал ответ из уст пани Гайковой: только теперь он заметил, что все это время жаловался не Гаеку, его жене.
Под разговоры гости попивали домашнее вино из шиповника и шоколадный ликер. К чаю было домашнее печенье; хозяйка придерживалась принципа: не стоит покупать ничего, что можно приготовить дома. Михелуп с наслаждением поглядывал на ее полные зардевшиеся щеки, на спокойные глаза и аппетитные губы и говорил шахматистам:
— Хороша у меня жена, приятели, а? Ведь правда, и вам хотелось бы иметь рядом такое создание?
Оторвавшись от еды, шахматисты закивали. Бухгалтер развеселился, стал громко нахваливать супругу. Такой женщины нигде не сыскать. Правда, у нее не было приданого, но и без гроша она не сидит. Гости должны знать, что пани Михелупова, некогда служившая на почте, теперь получает пенсию. Пусть не слишком густую, но ведь нынче, господа, каждая денежка сгодится. Бухгалтер благословляет судьбу: жена ему досталась выгодная.
Подошло время прощаться. Дамы обнимали пани Михелупову, добавляя к смачному поцелую пожелания: «Будьте здоровы и счастливы, душенька!» Шахматисты, добираясь до прихожей, несколько раз споткнулись. Доктор стоял, держа в руке пальто, и размышлял, что-де не надо было столько есть на ночь. «Я подрываю собственное здоровье!» — с горечью констатировал он.
Михелуп услужливо помогал ему надеть пальто, и тут доктор Гешмай неожиданно рявкнул:
— Значит, в воскресенье! Поняли? В воскресенье я заеду за вами. Детям необходим свежий воздух, вы меня поняли? Нельзя им все время торчать среди этой рухляди. Воздух, побольше воздуху! Проветривать, а всю рухлядь вон! Она отнимает у детей воздух!
— Я вам чрезвычайно благодарен, пан доктор, — заметил бухгалтер, — с удовольствием воспользуемся вашей любезностью. — Он откашлялся и добавил: — Но в связи с этим я бы кое о чем вас попросил…
— Что? — гаркнул доктор.
— Не соизволите ли вы остановить свой автомобиль на углу? Я бы попросил вас не подъезжать к самому дому.
— Но почему?
— Как бы бабушка не узнала, что мы едем на прогулку. Она бы тоже захотела, а это как-то неудобно… Дело в том… бабушка у нас немного ребячлива… Но в остальном это весьма почтенная дама, дай ей Бог еще долгие годы жизни… Она будет браниться, если узнает, что мы уехали без нее…
В следующее воскресенье шестиместный автомобиль доктора Гешмая остановился на некотором расстоянии от дома, где жила семья бухгалтера. Как было условлено, клаксон трижды коротко квакнул. Семейство Михелупов, спрятавшись за прикрытой дверью, напряженно прислушивалось. По сигналу бухгалтер поднял руку и приглушенным голосом скомандовал: «Вперед!»
В соответствии с заранее продуманным планом первой из засады выскочила Маня, получившая строгий наказ не шуметь на лестнице. Девочка проскользнула в дверь, как мышка, и съехала по спирали перил. За ней последовал очкастый гимназист. Спускаясь по ступенькам, он затаил дыхание. Под окном каморки наклонился — и бегом к автомобилю.
Бухгалтер взволнованно прислушивался. Когда звук удаляющихся шагов стих, он с облегчением вздохнул. И горячо прошептал:
— Слава богу, как будто тихо.
— Надеюсь, пронесет, — отозвалась жена.
Выполняя полученную от мужа инструкцию, она тщательно заперла дверь и тоже тихонько вышла.
На углу ждал одетый в кожаную куртку доктор; на голове его была плоская фуражка. Казалось, это совсем другой человек. С лица исчезли усталость и рассеянность; весь он так и сиял свежестью и бодростью. Похлопывая себя по бедрам и фальшиво напевая какую-то мелодию, доктор со всех сторон обошел машину. Подобревшим взглядом влюблено погладил блестящий кузов. Пятнистый фокстерьер, заливаясь восторженным лаем, стал рваться к дверце машины. Доктор приобрел его у одной девицы, которую господа часто катали в автомобиле; песик боготворил авто: он не принадлежал к тем собакам, которые с громкими проклятьями бросаются вслед едущей машине; фокстерьер был поклонником рода Быстроездящих.
— Извольте садиться, господа! — распорядился доктор.
В этот момент раздался крик. Взбалмошная старуха выскочила из дому и галопом мчалась к машине. Она размахивала над головой кулаками, лицо ее было перекошено злобой.
— Бабушка! — простонал бухгалтер.
— Скорей в машину! — крикнул доктор.
Пани Михелупова втолкнула в автомобиль детей и со стуком захлопнула дверцу. Доктор включил мотор.
— Какая неприятность! — в смятении бормотал бухгалтер.
— А ведь мы были так осторожны…
— Кто мог выдать нас бабушке? — допытывалась пани Михелупова и подозрительно посмотрела на Маню: — Маня!
— Причем тут я, мамочка! — защищалась та.
И все же именно Маня выдала тайну противнику. Девочка знала, что бабушка относится к ней с неприязнью, и платила ей той же монетой, как это умеют только дети. От старости бабушка тронулась умом и сама впала в детство, а потому относилась к Мане как к равной.
Маня часто представляет себе, как ходит с бабушкой в школу. Бабушка сидит с ней рядом, руки на парте, и внимательно слушает учительницу. Маня нарочно гримасничает, чтобы рассмешить ее. Бабушка не в силах удержаться от смеха, и учительница выставляет ее на позор перед всем классом. Маня захлебывается от наслаждения, представив себе, как бабушка стоит лицом к стене. По пути из школы она сорвет с бабушки сумку, и мальчишки будут пинать сумку ногами вместо мяча.
— Вот будет крику! — вздохнул бухгалтер.
— Подумаешь, — роптала супруга, — не сидеть же нам ради нее дома!
— Не говори так, — сердито заметил Михелуп, — хоть бабушка немного ребячлива, но это добрая, благородная женщина, которая так много испытала…
В память Мани накрепко врезалась фигура старой скандалистки, стоящей посреди улицы, размахивающей руками и кудахчущей, точно испуганная курица. Когда Маня вернется домой, она непременно попытается перед зеркалом двигать бровями и жевать ртом как бабушка. Для того и выдала бабушке тайну их отъезда. Захотелось посмотреть на негодующую и мечущую грома старуху.
Маня решает: в школе изображу девчонкам бабушку. Вот будет потеха!
Она сидит возле доктора, который крутит руль, и наблюдает за его лицом. На нем застыло властное, чрезвычайно гордое выражение, как и положено владельцу машины. Маня обнимает за шею пятнистого фокстерьера. Пес высовывает голову из окна и жадно глотает ветер.
Автомобиль пыхтит по улицам, клаксон коротко и звучно бросает пешеходам замечания и предостережения. Многие Медленноходящие смешно отскакивают. Другие нарочно замедляют шаг, чтобы подчеркнуть плебейское пренебрежение к автомобилю.
Михелуп не выдерживает:
— Как эти люди ходят, глазам своим не веришь! Не удивительно, что так часто случаются катастрофы!
— Вы правы, пражские пешеходы не признают никакой дисциплины, — соглашается доктор, — тут гляди в оба.
— Надо бы полиции больше за этим следить, — негодует бухгалтер. — И каждого штрафовать на месте. Быстро научатся ходить!
Клаксон взревел, какой-то старик поспешно отскочил в сторону. Было видно, как он размахивает зонтиком и громко кричит им вслед.
— Где у тебя глаза, идиот! — гаркнул в окошко бухгалтер.
Город уплывает назад, вот уже появились огороды, поросшие бедным кустарником, холмы, группки бараков, где на протянутых от дома к дому веревках полощется пестрое белье. Оглянешься назад — видишь фабричные трубы, а там, далеко, в синем тумане — петршинскую наблюдательную вышку.
В воздухе пахнет весной. Поблескивают серебром липкие почки каштанов, золотятся сережки верб. Над футбольными стадионами трепещут на ветру флаги. Прикосновение весеннего солнца пробуждает к новой жизни шарманщиков. А под небесным куполом, где в прежние времена пролетали стаи аистов, гудит эскадрилья самолетов.
Вдоль реки движется процессия пестро, по-воскресному одетых людей, движется очень медленно: кажется, она вообще стоит на месте. Разглядывая эту толпу, бухгалтер горестно усмехается.
«Убогие людишки, — думает он, — какую страдальческую жизнь они ведут, как скорбен их путь! Их душит жара, они вынуждены глотать дорожную пыль!»
Ему хотелось встретить какого-нибудь приятеля из рода Медленноходящих. Он помахал бы ему шляпой, а тот глядел бы ему вслед с завистью и почтением.
Завизжал тормоз автомобиля — все подскочили на сидениях. Откуда-то вынырнул грузовик с ящиками пустых бутылок от содовой. Из кабины высунулись красные, потные рожи.
— Куда смотришь, дурья башка! — просипел шофер.
— Сперва научись ездить, дубина! — проворчал доктор.
Завязался резкий обмен мнениями. Противники не скупились на бранные словечки. В голосе доктора звучала та грубая сиплость, которая характерна для профессиональных шоферов. Так еще в стародавние времена сипели, едва не стукаясь лбами, слуги, тащившие на носилках дам в кринолинах.
Противники осыпали друг друга всеми обидными именами, которыми только можно обозначить неосторожного водителя; и все же в этих проклятиях слышался отзвук дорожного братства, сглаживающего классовые противоречия и объединяющего врача с человеком из народа.
Освежившись щедрой бранью, они простились с пеной у рта, но приятно разгоряченные и довольные.
«Уа! Уа!» — ревел клаксон. Тополиная аллея расступалась, придорожные столбы оживали и убегали назад. От быстрой езды глаза обоих детей сияли исступленным восторгом. Пес жадно вынюхивал в воздухе следы людей и животных. Бухгалтер тоже был доволен. Только с лица пани Михелуповой не сходило напряженное, озабоченное выражение.
Доктор обернулся к бухгалтеру:
— Слышите, как поет мотор? — восторженно спросил он. — Вы только послушайте, как поет эта машина!.. Любой подъем берет с ходу. Моим коллегам пришлось бы переключать на третью скорость. У нее отличное сердце и здоровое дыхание. А ведь уже, с вашего позволения, наездила почти сто тысяч километров…
Михелуп почувствовал, что должен что-нибудь сказать.
— Наверное, вы не скупитесь на хорошее смазочное масло? — спросил он, как бы проявляя заинтересованность.
— Э, милый, где бы я сейчас был, если бы как следует ее не смазывал? — воскликнул доктор Гешмай.
В его голосе задрожали лирические нотки.
— Я покупаю для нее первоклассное масло, — растроганно сообщил он, — я ее не обижаю. Даю ей все самое лучшее, и машина это понимает… Я машину чувствую, а машина чувствует меня. Не то что некоторые мои коллеги… Бывают такие, — и поверьте, их немало, — которые просто ужасающе обращаются с автомобилем! А потом еще удивляются, что у них не автомобиль, а старый рыдван…
— Отличная машина, — одобрительно заметил бухгалтер.
Доктор лихо сдвинул фуражку на затылок.
— Вы взгляните, какой на ней лак! Блестит точно новенькая! А ведь досталось ей немало! Сколько бы она могла порассказать!
— Вы уже делали капитальный ремонт? — продолжал расспрашивать бухгалтер.
Доктор с досадой отмахнулся:
— Разве американская машина нуждается в капитальном ремонте? — с презрением отвечал он. — То-то! «Америка» накрутит свои двести тысяч километров, а потом я куплю новую.
Бухгалтер вежливо промолчал.
Есть такое озерцо с бетонной плотиной, а над ним террасами располагается ресторация. За садовыми столиками, покрытыми белыми скатерками, над чашками кофе или над гренадином собралась празднично разодетая, шумливая, беспокойная толпа. Между столиками, услужливо склонив головы набок, носятся официанты, мечутся большеухие мальчики в белых курточках. А над всем этим многоголосым гомоном из ящика-репродуктора плывет какая-то громкая оперная мелодия.
Разыскивая свободный столик, бухгалтер с удовлетворением отмечал присутствие знакомых. Со многих мест поднимались господа, чтобы пожать ему руку.
«Все-таки я кое-что значу, — с гордостью думает бухгалтер, — имею немало полезных знакомств. Меня, милые мои, голыми руками не возьмешь, во всем знаю толк».
Семейство разместилось за столиком, и бухгалтер молодецки распорядился:
— Возьмем кофе со сливками. Официант, четыре кофе со сливками! И пирогов! Самых вкусных пирогов!
Жена потянула его за рукав.
— Еду я взяла из дому, — вполголоса проговорила она. — Зачем швыряться деньгами?
Но бухгалтер вошел в раж и проявил склонность к кутежу.
— Женщина, — с упреком возразил он, — неужели ты не постеснялась бы разворачивать перед всем обществом свои запасы? Я этого не допущу. Я тут распоряжаюсь, я плачу. Будем пользоваться жизнью!
Пани Михелупова тихонько вздохнула и замолчала.
— Где пан доктор? — забеспокоился Михелуп.
Доктор задержался возле своей машины. Покачивая бедрами, он обходил вокруг автомобиля, щупал шины и ласково поглаживал капот. Немного постоял, задумчиво вздохнул и двинулся вслед за семейством бухгалтера. Но у входа в ресторацию был атакован мамашами, которые подталкивали к нему своих деток. Доктор привычными движениями тряс их, разводил руками и лаконично произносил ученые слова. Когда же наконец ему удалось освободиться от мамаш и их отпрысков, он, уже мрачный и неразговорчивый, разыскал столик, за которым сидели Михелуповы. Заказал стакан минеральной и проглотил таблетку. Потом вынул часы и стал озабоченно считать свой пульс. В голове у него шумело, мысленно он уже носился из дома в дом, от пациента к пациенту.
— Что с вами, доктор? — с участием спросил Михелуп.
— Я больной человек, — простонал тот.
— Да что вы! Ведь вы так прекрасно выглядите!
Доктор повеселел.
— Правда? Правда я хорошо выгляжу? — жадно допытывался он. — Вы не ошибаетесь?
Бухгалтер клятвенно заверил доктора, что редко кого видел в его возрасте таким цветущим.
Доктор Гешмай жадно глотал его слова. Но вскоре снова пал духом:
— Я больной человек, мое состояние безнадежно. Сердце отказывает… И никто мне не поможет. Ich bin geliefert.[13] Один коллега говорит то, второй — другое. И все вместе ничего не знают…
Из репродуктора над их головами звучал военный марш. Веял приятный ветерок, трепал обесцвеченные кудри серебристых барышень, которые наполняли пепельницы окурками со следами помады. Потом, охваченные внезапным беспокойством, изучали в карманном зеркальце, не блестят ли у них носы. Юноши в пестрых свитерах заливались громким смехом. Коммерсанты иудейского исповедания покрикивали на своих непослушных отпрысков.
Неожиданно бухгалтер помрачнел. Среди столиков прокладывал путь Артур Ган, по прозвищу Турль, его сопровождали Турль пониже рангом и две серебристые барышни. Оба Турля щеголяли в брюках-гольф, у обоих были плотоядные мясистые губы, а в горле клокотала пражско-немецкая речь.
Заметив в толпе бухгалтера, Турль закричал:
— Эй! Пан Михелуп! Как делишки, пан Михелуп? Что поделываете, пан Михелуп? Как поживаете, пан Михелуп?
Бухгалтер опустил глаза и что-то пробурчал. Но успел заметить, как Турль ткнул в бок Турля пониже рангом, и тот расхохотался.
Побледнев, Михелуп сказал доктору:
— Об этом господине мы еще когда-нибудь прочтем в отделе происшествий. Помяните мое слово!
Но доктор его не слушал: только пялился на часы и шевелил губами. Репродуктор теперь хрюкал комическую песенку; бухгалтер качал головой и постукивал в такт кофейной ложечкой; его лицо говорило: «Мы на прогулке, мы далеко от Праги, слава Богу, мы бодры и здоровы». А толпа мельтешила и шумела, и все в честь приятного весеннего денька поедали пироги.
Вдруг наш герой испуганно огляделся:
— Где дети?
— Только что были здесь, — ответила жена, — наверное, куда-то ушли…
Михелуп вскочил:
— Где дети? О господи, куда девались дети?!
Уже стоя, он принялся ругать жену:
— Почему ты не смотришь за ними? Где у тебя глаза?
— Да я… — начала было пани Михелупова.
— Ты… ты… — сипел Михелуп, — ты легкомысленная женщина… Тут озеро… я должен смотреть за всем… если с ними что-нибудь случится… разнесчастный я человек…
— Постой, да ведь…
Но бухгалтер уже ничего не слышал, он помчался разыскивать детей.
Обежал вокруг ресторации, в отчаянии выкрикивая:
— Маня! Иржик! Где вы? Немедленно вернитесь! Сюда, сюда… Идите к папочке!..
На дворе полукругом стоят запаркованные автомобили. На них глазеет несколько человек: горожане, попыхивающие сигарами, подростки в пестрых пуловерах, светские львы в брюках-гольф, с трубками во рту; тут же околачиваются и деревенские парни в нескладных праздничных костюмах, напряжено прямые, с пустыми голубыми глазами. Все эти люди впиваются взглядами в блестящие лимузины, задумчиво дотрагиваются до их капотов; светские львы в брюках-гольф обходят машины, слегка покачиваясь в бедрах. Казалось, все эти люди совершают тихое богослужение, славят божков Скорости, принявших подобие лимузинов, машин с открытым верхом, спортивных автомобилей.
Тут-то и нашел Михелуп очкастого мальчика и девочку. Он услышал, как мальчик объясняет:
— Это отличная машина, с восьмицилиндровым двигателем!
— Дурак, — возразила ему девочка. — Здесь вовсе не восьми, а шестицилиндровый двигатель, да будет тебе известно…
— Сама ты дурра! Посмотри, какой длинный капот… У шестицилиндровых таких не бывает!
— Лучше никому этого не говори, осрамишься, — усмехнулась Маня, — это шестицилиндровик с передним приводом, поэтому и капот такой длинный…
Гимназист понемногу сдается. Девочка права. И чтобы окончательно не утратить авторитет, он с видом знатока добавляет:
— Но драндулет что надо…
— Верно, драндулет что надо, — соглашается Маня, — только бензину жрет…
— Потребляет она много, — рассудительно поддакивает Иржи, — а это большой недостаток…
Иржи сделал открытие, что машина иностранная, потому как управление у нее слева, и сразу вырос в глазах сестры.
У бухгалтера отлегло от сердца: его потомство цело и невредимо. Он выслушал их суждения об автомобилях и заметил, что не любит, когда дети забивают себе голову всякими глупостями. Главное место в мозгах должны занимать знания, за которые приходится платить деньги. Предпочтение нужно отдавать купленным знаниям!
— Лучше бы вы взяли с собой книжки и позанимались, — ворчал он, — я, видите ли, должен покупать им дорогие учебники… а они будут интересоваться всякой ерундой…
Но в душе ликовал, что у него такие умные дети — любую мелочь подметят.
«Это же мудрецы… И непоседы… Все видят насквозь, глаза как у мышек! И это мои дети! Надо бы что-нибудь им купить, если подвернется случай…»
— У нас в гимнажке, — сказал мальчик, — некоторые ребята собирают номерные знаки от машин. Впереди всех Крейза Йозеф из нашего класса. У него записано больше всех. Зато у Микишки — весь ЦеДе.
Бухгалтер хотел знать, что такое ЦеДе.
Гимназист объяснил, что так начинается номерной знак дипломатического корпуса.
— Да что там ЦеДе! — продолжал очкарик. — Один малый, Штейнбах Карел, собрал целую коллекцию иностранных знаков. Раздобыл даже номерной знак сиамскго короля! Вот это да!..
— А как учится это Штейнбах Карел? — допытывался бухгалтер.
— Француз вызывал его предков, — сознался Иржи.
Бухгалтер вознегодовал.
— Как ты выражаешься, невежа! Надо сказать: Преподаватель французского языка приглашал в гимназию его родителей… Сколько раз я тебя учил: о педагогах надо говорить вежливо… Вот дам оплеуху — будешь помнить! Стыдись! И это воспитанный мальчик! Хорошенькую радость ты доставляешь папочке… Посмей только дружить с этим Штейнбахом!..
— Я с ним не дружу… — защищался гимназист.
— То-то! Ведь такой чему угодно тебя научит. Ты должен добиваться дружбы тех, кто хорошо учится, а плохих учеников сторонись!
Тени удлинились, все кругом потемнело, завихрился прохладный ветерок. Горожане, раздраженно галдя, наперебой спешили расплатиться. Между столиками, услужливо склонив головы набок, носились официанты и рассчитывались с клиентами. Большеухие мальчики в белых курточках собирали выложенную на скатерти мелочь. Толпа с шумом поднималась из-за столиков.
Доктор завел мотор, рассеянность снова исчезла с его лица: увядшие щеки напряглись, глаза заискрились бодростью. Больной человек превратился в предприимчивого хвата, властелина времени и покорителя пространств.
— Жаль, — вспомнил бухгалтер, — что с нами не было бабушки. Целыми днями сидит дома, никуда не выходит. Ни-каких-то у нее радостей, у бедняжки… Ей тоже необходимо по временам глотнуть свежего воздуха и получить новые впечатления…
Пани Михелупова не стала отвечать, но подумала: «Этого нам только не хватало! Мало мы натерпелись от нее дома!»
В деревнях уже зажглись огни, на небе загорелись звезды. В полях стрекочут кузнечики, а откуда-то издалека доносятся звуки гармоники. Узенький серпик месяца прокладывает себе путь между разодранными облачками. Бесперебойно, монотонно гудит мотор, доктор растроганно прислушивается к его песне и говорит себе: «Вот она какая, моя „америка“! Кто с ней сравнится? С кем хочешь потягается…»
Мотоциклы следуют за длинным блестящим автомобилем, как акулы за кораблем. Честолюбивые девицы побуждают своих возлюбленных перегонять автомобили. Мотоциклисты стараются изо всех сил, хотят отличиться перед своими возлюбленными.
Враждебно поглядывая на мотоциклистов, доктор презрительно бурчит:
— Дорожные вши! Много себе позволяете! Куда вам до «америки»! Вот я вас проучу!
Он прибавил газу, и мотоциклы остались далеко позади.
— Ага! — заорал доктор. — Всех вас одной левой! Всех обгоню!
Бухгалтер тоже разошелся.
— Ага! — орал он, — так его! Ату его!
«Уа, уа, — надрывался клаксон, — с дороги, астматические драндулеты! Назад, старомодные колымаги! Дорогу гордой „америке“!»
Тополиные аллеи расступаются, и машина летит во тьму, словно в глубокий колодец. Фью, фью! Разбуженный вихрь пытается перереветь гул мотора.
Каждый раз, когда американская машина обгоняет соперника, Михелуп оборачивается назад, ухмыляется и показывает «нос»:
— Старая колымага! Ну-ка, покажи, на что ты способна, жалкая тарахтелка!
— Все подъемы берем с ходу! — ликует доктор. — Пускай кто попробует! И все на скорости девяносто километров! Ни на одно деление не сбавлю!
— Девяносто километров! Нет, сто! — фанатично восклицает Михелуп. — Едем как господа!
Он отбросил все благоразумие, всю скромность маленького человека. Стал мальчишкой, обуреваемым страстью к движению.
— Пан доктор! — простонала пани Михелупова. — Будьте благоразумны! Не так быстро, не так быстро, ради всего святого! Здесь дети… У меня душа не на месте… Прошу вас… с нами что-нибудь случится…
Доктор Гешмай, мгновенно охладев, замедлил бег машины.
— Вы правы, пани, — смущенно пробасил он, — сам не знаю, какой бес в меня вселился. Казалось бы, наездился вволю — хоть иди в профессиональные шоферы. Ведь автомобиль у меня уже несколько лет, я к нему привык. И вдруг веду себя, как мальчишка…
«Уа! Уа!» — взывают догоняющие их машины.
Доктор высовывает из окна руку, давая знать, что пропускает их. «Извольте… — машет его рука, — нам торопиться некуда…»
Мотоциклы обгоняли американский автомобиль, барышни насмешливо гримасничали. Бухгалтер согнулся в три погибели, как складной нож, свирепо глядит им вслед и злобно бормочет:
— Пожалуйста, если вам это нравится… У нас времени хватает. Мы не торопимся. Мы бы могли, да не желаем…
Дорога медленно забирала вверх, как на вздымающейся волне. На горизонте возник слепящий свет.
— Что это? — удивился бухгалтер. — Как будто пожар?
— Это маленькие автомобили, — буркнул доктор, — любят светить во всю…
Их обогнало, производя невероятный шум, миниатюрное авто.
— Видите этого хулигана! — разбушевался доктор. — Ни за что не убавит света! А шуму — как от автобуса! Маленькие автомобили, — размышлял он, — любят выставлять себя напоказ. Шуму от них — на весь белый свет. Чтобы каждый их слышал. Ослепляют фарами, чтобы не заметили, какие они малявки. Шумом пытаются прикрыть свое ничтожество. Большие — те летят неслышно, словно ночные бабочки. Им незачем обращать на себя внимание, они уверены в своем величии и силе, ничто не угрожает их достоинству. Вокруг такого богача простирается молчаливое спокойствие; бедность же чванливо шумит.
У границы города все остановились. Могучие лимузины, элегантные открытые кабриолеты, скромные допотопные автомобильчики, тщеславные двухцилиндровики и тандемы. Состязания окончены, машины стоят, покорно выстроившись в затылок друг дружке, и ожидают, когда к ним подойдет служащий, собирающий мзду за проезд по городским мостовым.
— Грабеж! — сетует, обернувшись к Михелупу, доктор. — Знаете, во сколько мне обойдется этот простой? В десять крон. По меньшей мере, в десять! Тут вам и перерасход бензина, и износ тормозов и шин. Не говоря уж о гарантийных сроках и амортизации. С ума можно сойти….
— Десять крон только за простой, — с уважением шепчет бухгалтер, — хорошенькое дело…
Их поглотили улицы огромного города. С надсадным визгом трогаются неуклюжие трамваи, на их ступеньках висят гроздья человеческих тел. Молодые люди в комичных шапочках, с гитарами через плечо; женщины с ветками цветущей черемухи; сонные, верещащие дети, бранчливые ремесленники, хихикающие девицы. С башни доносится надрывный звон колоколов, а из трактира — дребезжащая музыка, хриплое пьяное пение. Служанки бегут по улицам с кружками пива. Под крышами больших торговых домов мигают движущиеся буквы реклам — красные, синие, зеленые. Из раскрытых окон на улицу выглядывают старики и собаки. Где-то граммофон хрипит песню о том, что «я понял все с первого взгляда…»
Машина остановилась, и семейство бухгалтера стало прощаться с доктором. Тот задумчиво сдвинул фуражку на затылок и, выразительно посмотрев на бухгалтера, произнес:
— Как считаете, во сколько мне обойдется такая прогулка? Бензин, масло, амортизация мотора… Не подумайте, будто я говорю это для того… боже сохрани! Только ради интереса…
Бухгалтер подыскивал ответ, но доктор, взглянув на часы, запричитал:
— О господи! Мне пора! Никогда я не дождусь покоя…
«И правда, во что ему обойдется такая прогулка? — размышляет бухгалтер. — Надо подсчитать. Это была бы забавная калькуляция. Я знаю, такие вещи стоят ужасно дорого! И пусть! Зато нам развлечение обошлось совсем дешево. Сколько у меня знакомств, сколько выгодных знакомств! Если все подсчитать, — рассуждает бухгалтер, — на каждого из нас может прийтись крон по сорок. Непременно запишу…»
— Бабушка закатит скандал, — произнесла пани Михелупова.
— Ничего, поскандалит и угомонится, — рассеянно ответил бухгалтер, а про себя продолжал расчеты: «Сколько тут примерно километров… Мы, и правда, сэкономили сегодня немалые деньги».
Уа! Уа! — вдруг взвизгнул клаксон. — С дороги, медленно-ходящее создание! Тут едут господа!
Бухгалтер отскочил и задрожал от испуга и злости. Мимо промелькнул автомобиль, в котором сидели веселые господа. Михелуп поднял кулак и свирепо крикнул:
— Торопишься, гад? Убийцы! Всех вас пересажать! Вы — угроза человеческой жизни!
В голосе его уже отсутствовала бодрая сиплость: это был плаксивый голос мелкого буржуа, возмущенного царящей в мире несправедливостью.
Мысль, которая чаще всего приходит в голову маленькому человеку: как бежит время! Смена времен года каждый раз пробуждает в нем наивное изумление.
Из окна своей квартиры Михелуп видит, что в парке расцвела сирень; потом ее гроздья увяли и кусты поржавели. Начавшееся лето зажгло свечи каштанов; затем цветы каштанов тоже увяли, а на набережной расцвела акация, и цветы ее дышали слабым ароматом былого. Солнце поднималось все выше и выше. Рабочие раскопали улицу и нагромоздили горы брусчатки. Из открытых ям противно воняло светильным газом. Официанты вынесли и установили перед кафе легкую белую мебель, а для пущей красоты расставили кадки с олеандрами. За столиками посиживают жители большого города, попивают лимонад, почитывают вечерние газеты и тяжело вздыхают. А когда давящий душный день сменяется сумерками, со всех сторон доносится шепот скрипок и блеяние саксофонов.
Приход равноденствия в хозяйстве маленького человека отмечается шумной уборкой. Волнение сотрясает всю квартиру. Пани Михелупова и девушка с Кашперских гор, обвязав головы платками, бегают по лестнице вниз на двор, со двора вверх на чердак и выносят предметы, которые нагромоздили время и непрерывная накопительская деятельность бухгалтера. Опустошаются выдвижные ящики, обнажая тайны своего полузабытого содержимого. Клочья ваты, коробочки из-под пилюль, обломки детских игрушек, манжеты и выцветшие шелковые галстуки. Ни с одним из предметов, составлявшим его быт, бухгалтер не хотел расставаться. Маленькому человеку никогда не приходило в голову размышлять о бессмертии души, зато он наверняка верил в бессмертие вещей. И не мог взять в толк, каким образом корсет, некогда изготовленный умелым ремесленником из добротной материи, вдруг может потерять всякую цену.
Голый остов зонтика можно покрыть новым шелком, и зонтик снова сослужит службу. В передней есть угол, где покоятся коробки со страусовыми перьями, целлулоидными фруктами, некогда украшавшими дамские шляпки, пожелтевшими журналами, оберточной бумагой, связками шпагата и высокими ботинками со шнуровкой. На шкафах валяются ослепшее зеркало, наусники и воск для усов, на котором все еще можно обнаружить прилипший волос предков.
Вещи спят в темных углах, в ящиках и на шкафах, но перед праздниками их вытащат на свет, почистят, уложат назад. Девушка с Кашперских гор драит керосиновую лампу, напевая: «Vaterland, deine Kinder weinen…». Бухгалтер с удовольствием наблюдает за ее движениями и думает: «Прекрасная лампа. Солидная работа. Таких уже больше не делают. Ведь она из шлифованного стекла и бронзы. А какой на ней красивый розовый абажур! И пускай никто мне не говорит, что сейчас она потеряла всякую цену…»
Супруга чистит серебряные приборы, свадебный подарок, многие месяцы без употребления дремавший в бархатном футляре. Серебро в хозяйстве маленького человека не употребляют, но почитают как напоминание о столь значительном моменте в его жизни. Из горки достают чайный прибор, подарок общества шахматистов. Чайник в форме замка с зубцами, чашечки — домики. «Превосходная работа, — восхищается Михелуп, — может ли кто-нибудь еще похвастать такой вещью?»
— И велит жене и девушке с Кашперских гор как можно осторожнее и деликатнее обращаться с такими драгоценностями. Маленький человек предан вещам, с которыми связана история его рода. На дневной свет вытаскивается стародавняя еврейская книга без переплета. Пани Ружена не допустит, чтобы она погибла, ведь над ней при свете восковых свечей молился отец ее мужа.
Над городом запылал июль, закончился учебный год. Михелуп отправился с визитами к знакомым, чтобы похвастать годовыми табелями своих детей. Супруги Гаеки поздравили бухгалтера со счастливым окончанием учебного года. Похвалили Маню, которая принесла одни пятерки. Умное дитя, светлая головка! Михелуп краснеет, и сердце его замирает от счастья. И верно, голова у Мани хорошая, только девочка ужасная непоседа. Пани Гайкова оправдывает Маню:
— Помилуйте, чего вы хотите, это же дети! И мы в ее возрасте были не лучше.
У Иржика тоже хороший табель, лишь по естествознанию тройка. Пан профессор просто бессердечен: испортить мальчику табель! Иржичек сокрушается и жалуется на несправедливость.
— Я бы ничего не сказал, — замечает бухгалтер, — если бы не видел, как мальчик учит уроки. Целые вечера просиживает над этой мотаникой… над учебником ботаники. Честное слово, профессор не должен был так с нами поступать…
Супруги Гаеки его утешают. Что случилось, то случилось — эка невидаль! Впредь мальчик постарается, порадует родителей. Бухгалтер кладет табели в карман и идет к Кафкам. Там Михелупа ожидают разочарование и скорбь. Кафка взглянул на отметки очкастого гимназиста и лицемерно похвалил табель. Потом, позвав сына, заставил и его показать свой табель. Подросток с черным пушком под носом противился: Михелуп полагал, что он стыдится плохих отметок. Но оказалось, гимназист даже получил похвальную грамоту. Лицо бухгалтера вытянулось: он кисло поздравил отца. Подросток покраснел и хлопнул дверью. Коммивояжер паясничал, а Михелуп бормотал:
— Вот оно как… а все не показывал виду… Какая радость иметь такого сына… Примите поздравления, пан Кафка… Пусть лопнет тот, кто от души вас не поздравит, я буду последний, кто бы вас не поздравил…
Он не мог перенести вида самодовольной улыбки счастливого отца и поскорее распрощался. Ясный день погас, в сердце бухгалтера закралась горечь.
«Знаете, кто вы, пан Кафка? — обратился он в душе к своему сопернику. — Для меня вы просто балаболка, зарубите себе на носу! Вы… с этой вашей грамотой… Мне вы не будете ухмыляться, уж я вам ручаюсь. То, чего достигли вы, я достиг давно. Мы тоже можем получить грамоту, подумаешь… Я прекрасно видел, как вы хихикали… Да, да… Но я вам это еще припомню… А мой мальчишка! — злился он. — Тоже мог позаботиться, чтобы получить грамоту. Как я теперь выгляжу? Стоило ему немного поднажать — и был бы не хуже, чем сынок Кафки. Но у него в голове одни глупости, вот в чем дело… Вижу, нельзя мне быть таким добряком…»
В квартире доктора Гешмая бухгалтеру пришлось прождать битый час, пока известный врач не кончил прием больных, после чего пришел усталый и хмурый. Рассеянно взглянув на гостя, он грубо рявкнул:
— Что случилось?
Михелуп достал табель сына. Доктор надел очки. Потом, сложив бумажку, стал тихо причитать. У него нет ни минуты свободной! Любому ничтожеству живется лучше! По ночам его будят бессовестные люди… Он больной человек, он сам нуждается в лечении. Но этого никто не желает знать!
Бухгалтер учтиво выслушал доктора и опять завел речь про табель. Он так озабочен, что его сын плохо учится, тогда как сын Кафки получил грамоту.
— Что? Грамоту? — проскрипел доктор. — У меня никогда не было грамот!
— Как? Что я слышу, пан доктор! — поразился Михелуп.
— Что бы вы — и никогда не имели грамот?!
— Ну и что? — ворчал доктор. — Что бы я сегодня с этого имел? Эка невидаль! Многие таскают домой грамоты, а потом из них ни черта не получается! Сколько таких случаев…
Он схватился за сердце и стал тихо причитать:
— Какие еще грамоты… Дни и ночи кручусь, как белка в колесе. Минуты спокойной не дадут. Другой на моем месте наплевал бы на практику, мол, наше вам с кисточкой…
— Так значит, вы никогда не получали грамоты?.. — удивился Михелуп.
— Повторяю, никаких грамот мне даром не надо, — бормотал доктор. — Я хочу только покоя, понятно? Когда-нибудь я свалюсь — и крышка! У меня давление. Я обращался к коллегам — никакого толку. Один говорит то, второй другое. И это называется медицина! Пропадите все пропадом, коновалы! Я прекрасно знаю, как обстоят мои дела… И не вздумайте отдать своего сына на медицинский, — продолжал шуметь доктор. — Нас, врачей, скоро будет на каждом углу по десятку. И пациенты не платят. Если бы мне уплатили по всем счетам, я стал бы богатым человеком. А так я больной человек, в любой момент могу умереть. Вот и все мои грамоты…
Бухгалтер принялся его утешать, но известный доктор не желал слушать. Нащупал свой пульс и, тараща глаза, зашевелил губами.
Снова очутившись на улице, Михелуп приободрился: глаза его прояснились, настроение поднялось.
Улыбаясь, он говорил себе: «Ну что, пан Кафка? Что вы на это скажете, пан Кафка? Так, значит, ваш сын получил грамоту? Хорошо! Мой сын не получил грамоты. Тоже хорошо! Вы полагаете, я опечален, огорчен? Вовсе нет, пан Кафка… Зря вы ухмыляетесь, пан Кафка. Знаю я вашу ухмылочку, но меня с толку не собьешь! Я не рвусь к этой грамоте, запомните, пан Кафка! А вы слышали, что известный доктор никогда не получал никаких грамот? Что вы на это скажете, пан Кафка? Известный доктор сказал, что из гимназистов, которые приносят домой грамоты, редко получается что-нибудь путное, Ну, пан Кафка! Теперь я даю слово вам, пан Кафка! Балаболка вы, пан Кафка, вместе со своей грамотой. А я и без грамоты обойдусь, пан Кафка!»
Он сиял, разговаривал с самим собой и размахивал руками. Своего мальчика он ругать не будет. Это хороший ребенок и наверняка доставит папочке радость. А если мальчик захочет обучаться медицине, он пошлет его на медицинский. Не пожалеет расходов. Всему миру будет ясно, на что способен сын Михелупа…
На следующий день бухгалтер принес табели своих детей в канцелярию. Раздумывал, не стоит ли похвастать и перед серебристыми барышнями. Но отказался от этой затеи. Барышни не верят в силу образования, не поклоняются наукам да и вообще знания их не интересуют. Их забота — лакированные ногти и фарфоровая кожа. Они непрерывно сражаются с бегом времени, с подкрадывающейся немощью старения.
Войдя в канцелярию, бухгалтер поморщился, точно напился какой-то гадости. Он увидел Турля в жокейских брюках и высоких начищенных сапогах. Молодой человек постегивал стеком по голенищу сапог, покачивал боками и в профиль позировал перед серебристыми барышнями. От него веяло самодовольством и беспечностью. Турль был небольшого роста, со впалой грудью, но сам себя считал спортсменом и был убежден, что он по крайней мере на две головы выше, чем в самом деле. Его жокейские брюки словно бы кричали: «Я изящен. Я фешенебелен. Я dernier cri.[14]» — «Мы спортсмены! Мы представители высшего света!» — кричал его высокие сапоги.
Турль рассказывал серебристым барышням какой-то анекдот, после смешной развязки он, по примеру комиков из кабаре, сделал глупое лицо и отбежал в сторону. Барышни хохотали, а на пухлых губах молодого повесы играла самодовольная улыбка.
Завидев бухгалтера, он закричал:
— Эй! Пан Михелуп! Как делишки, Михелуп? Что новенького, Михелуп? Все в порядке, Михелуп?
— Я уже несколько раз просил вас, пан Ган, — недовольным тоном отвечал бухгалтер, — чтобы вы на меня не кричали. Кричите на своих друзей. Я вам не коллега по развлечениям…
Но Турль его не слушал: он отвернулся и щегольски натянул жокейскую кепчонку. Потом обнял одну из серебристых барышень, смачно ее поцеловал и удалился танцующим шагом, как бы дающим понять, что молодой человек знает свет и его радости и, как говорится, умеет пить из чаши наслаждений полными глотками.
— Ах, какой противный! — воскликнула серебристая барышня и старательно припудрила место, к которому прикоснулись плотоядные мясистые губы.
— Никчемный, пустой человек! — шептал возмущенный бухгалтер.
Пишущие машинки стрекотали, Михелуп, склонившись над бухгалтерской книгой, вписывал в нее столбцы цифр, временами отодвигаясь от работы, чтобы полюбоваться своим красивым почерком.
Затем он отложил ручку и придушенным голосом спросил у одной из барышень, свободен ли господин директор. Та кивнула. Бухгалтер поправил галстук, подтянул жилет, сгорбился и постучал.
Директор Паздерник, сидя за столом, писал. Услышав шаги, он снял очки и взглянул на входящего.
— А, — тихо произнес он, — пан Михелуп… н-да… что вы мне принесли, пан Михелуп?
Еще при старом Гане директор работал на предприятии простым рабочим. Однако он был интеллигентен, настойчив и плебейски честолюбив. За узким лбом прочно сидела упрямая неуступчивость, страстное желание подняться как можно выше. После работы он еще посещал вечерние курсы, сидел за партой как послушный ученик и жадно впитывал знания. Старый шеф, сам начинавший типографским рабочим, внимательно за ним наблюдал и питал к нему слабость, а позднее доверил руководство фирмой. И до сих пор еще к директору ходили преподаватели иностранных языков.
— Н-да… — повторил директор, выжидательно глядя на бухгалтера.
Михелуп полез в карман и положил перед Паздерником оба табеля.
— Табели моих детей… — забормотал он. — Позвольте показать…
— Н-да… табели… благодарю за внимание…
Директор надел очки и стал читать. Михелуп не отводил взгляда от его лица, где над всем царил приплюснутый нос, а под узким лбом искрились маленькие серые глазки. С той поры, как директор стал подниматься по лестнице успехов, его нижняя челюсть отяжелела и стала четырехугольной. Это случилось оттого, что директор привык стискивать зубы, чтобы не проронить лишнего слова. Он перестал быть рабочим и отказался от многоречивости маленького человека, который щедро сыплет словами — единственным своим достоянием.
Наконец директор сложил табели, снял очки и с приветливой улыбкой обратился к Михелупу:
— Н-да… — как всегда неторопливо начал он, — прекрасные табели… н-да… поздравляю… рад видеть хорошие успехи… что ж, вы меня порадовали… н-да, благодарю вас, мой друг.
Он встал и подал бухгалтеру руку.
— Семейство пребывает в добром здравии?
— Спасибо, господин директор, — зарделся Михелуп, — все в порядке…
— Рад слышать… н-да… — Директор замолчал, не зная, что бы еще сказать, не мастер он был на светские беседы.
Но Михелуп не собирался уходить. Откашлявшись, он заговорил:
— У меня есть жалоба, пан директор…
— Н-да?
— Хочу вам пожаловаться и прошу о заступничестве.
— Говорите, мой друг, я охотно вам помогу… н-да… жалоба… и какая?
— Пан Ган невежливо со мной разговаривает, — плаксиво начал бухгалтер, — покрикивает на меня, я уже несколько раз его просил не делать этого. Похоже, он меня высмеивает, а это, простите, не положено, я уже солидный человек, он против меня щенок, если позволите такое грубое выражение…
Лицо директора потемнело.
— Н-да… — проскрипел он, — молодой пан Ган… н-да… избрал для себя комическую роль… н-да… никчемный человечишка… танцор… whisky and soda[15]… знаем-знаем… allround[16] спортсмен, но к делу непригоден… н-да… — Он подошел к бухгалтеру ближе и продолжал: — Его отец был прекрасный человек, трудолюбивый, экономный… а у сыночка ветер в голове… так нельзя… я не потерплю… н-да… я его сокрушу, уничтожу… дурной пример для остальных… вырву с корнем и разотру в порошок…
Он положил руку на плечо бухгалтера и стал подталкивать его к двери.
— Идите и будьте спокойны… н-да… не волнуйтесь… отцовская доля с его помощью поуменьшилась… скоро ничего не останется… я выставлю, выставлю его за дверь… вы-став-лю… никто о нем и не вспомнит…
«Он выставит Турля за дверь, — повторял Михелуп. — Выкинет, выставит, как вам это понравится, пан Турль? Не будете больше покрикивать на меня, пан Турль. Он вас выставит, да, сокрушит, да, уничтожит, да, директор — настоящий мужчина! директор — молодчина, дай ему бог здоровья!»
Пани Михелупова и девушка с Кашперских гор скатали ковры, сняли со стен картины. Выстирали белье и разложили его по шкафам. Мебель покрыли старыми газетами. Квартира утратила весь свой блеск и стала похожа на склад вещей. Семья готовилась к переезду на дачу.
Явился коммивояжер Кафка с сообщением, что нашел дачу для себя и для своих друзей. Это небольшой климатический курорт в северной Чехии. Кафка во всю расхваливал это место. Там есть леса, купанье и покой. Бухгалтер прервал его урчащую речь. Он хотел знать, безопасно ли на этом курорте. Не бродят ли там дурные люди. Не могут ли дети получить какое-нибудь увечье.
Пани Кафкова чуть ли не обиженно вмешалась в разговор:
— И Гаеки туда едут. А они бы не выбрали место, где что-нибудь не в порядке.
Михелуп задумался:
— Гаеки? Это, пожалуй, меняет дело…
Но все же вновь набросился на коммивояжера с расспросами, желая знать точные цифры. Сколько стоят продукты и квартира? Коммивояжеру было известно все, до мельчайших подробностей. Разгорелись жаркие дебаты; цифры летали в воздухе, гулко отдаваясь в пустых комнатах прибранной квартиры.
Пани Михелупова желала знать, готовят ли в тамошних трактирах хорошую, питательную пищу; и самое главное — можно ли заказывать для детей половинные порции. Ведь они только поковыряются в еде, жаль зря выбрасывать столько денег.
Коммивояжер горячо выкрикивал:
— Это курорт, которому нет равных! Обслуживанье первоклассное! Не будь я Кафка… За все могу поручиться! Если вам не понравится, я буду не я!
Вспомнилась прошлогодняя дача. Пани Михелупова мечтательно произнесла:
— Мы жили в Литограде. Там было чудесно. Мы получали такие порции, что их невозможно было съесть. А брали с нас по тридцать крон в день. Я вам говорю: это настоящая сказка! — А мы, — вздохнула пани Кафкова, — были в Новых Млынах. Плата за все про все — сорок крон. Жили в прекрасной вилле. Великолепный вид. Это настоящая сказка, уверяю вас…
— Это настоящая сказка… — задумчиво прошептал бухгалтер. Тем не менее не в его правилах возвращаться на прежние места. Дети любят знакомиться с чем-нибудь новым. Отец поддерживает в них это пристрастие. Он хочет, чтобы дети расширяли свои географические познания.
— Минуточку, минуточку, прошу вас…
Пани Михелупова хотела бы знать, есть ли на этом курорте общество.
— Разумеется, общество — чрезвычайно важная вещь, — поддержал жену бухгалтер, — мы не хотели бы оказаться в одиночестве. Мы любим общество. Необходимо завязывать полезные знакомства…
Коммивояжер издал восторженный вопль. Общество?! О да! И как этот бухгалтер может задавать такие глупые вопросы? Общество там первоклассное. В прошлом году там жили Корецы, Канторы, Кошераки, Коминики, Коралеки, Невиклуфы, пан доктор Бишицкий с супругой, пан доктор Гастерло с супругой, Синки, Полаки, Вогрызеки, пан доктор Штедрый с супругой, Оренштейн со своим братом, паном Орлицким, и Моргенштерн со своим братом, паном Монтером…
— Ох! — вздохнула пани Михелупова. — Там, наверное, принято ходить в нарядах…
— В каких нарядах, пани?! — воскликнул коммивояжер. — Насчет этого можете не беспокоиться. Ведь туда ездят и государственные служащие. В прошлом году там был начальник отделения Кроснарж, министерский секретарь Пиларж с супругой, ревизор Пейер, финансовый уполномоченный Дласк, два чиновника земского управления Укса и Срнец, доцент Гоман, начальник отделения Кноблох… Какие уж здесь, простите, наряды? Можете ходить совсем по-домашнему, на мою ответственность, пани Михелупова…
Расстались они поздно вечером, усталые, но приятно возбужденные. И порешили вместе поехать на этот курорт.
Однако отъезд на дачу не был для Михелупа делом простым и будничным. Перед ним стояла проблема величайшей сложности. Страстный искатель скидок и выгод, бухгалтер и за пребывание на курорте не собирался платить полную, установленную прейскурантом цену. Никакие леса, луга, ручьи, да и вся природа не имеют для него смысла, если он не может пользоваться их очарованием с выгодой для себя. Красота в его глазах меркнет, если не досталась ему со скидкой. Он не поправится на курорте, если будет платить, как все.
На другой день ловец выгод, наполнив грудь отвагой и перепоясавшись решимостью, отправился в завоевательный поход. Даже ступая на почву государственных учреждений, Михелуп не терял присутствия духа, он умел встретить лицом к лицу атаку любого неприятеля за окошком с опускающейся шторкой. Его оружием были терпение, красноречие и непоколебимая учтивость. Вооружившись всем этим, он отыскал здание больничной страховой кассы.
Это был современный дворец из бетона, кубообразный, но пропахший чем-то невероятно кислым, как в старых, обветшалых зданиях Терезианского[17] типа, где по коридорам снуют страшилища — духи давно усопших здешних писарей. В канцелярии для переговоров с клиентами бухгалтер отыскал чиновника, к которому и решил обратиться со своей просьбой. Это был еще молодой человек, от которого так и разило свирепой яростью, будто его только что выкупали в кислоте. Молодой человек с презрением выслушал просьбу бухгалтера и разъяснил ему, что тот не может получить курортную скидку, поскольку он отнюдь не болен. Молодой чиновник полагал, что после такого объяснения избавится от Михелупа. Но не тут-то было. Бухгалтер заново начал растолковывать свою просьбу; молодой чиновник вновь и вновь разъяснял, бухгалтер его учтиво выслушивал и опять заводил свою монотонную песню. Молодой чиновник пал духом и решил отвести просителя к референту по вопросам курортного лечения.
Бухгалтер прождал час, пока его пригласили в кабинет. Он сидел в коридоре спокойно, как факир, не двигаясь и не волнуясь, точно человек, твердо знающий свои права.
Референт учтиво его выслушал, чуть склонив голову набок. Потом тщеславно усмехнулся и принялся так же учтиво разъяснять, что ничем не может помочь, поскольку проситель не болен. Однако Михелуп прервал поток его увещеваний и еще раз повторил свою просьбу в тех же выражениях, что и чиновнику из приемной.
Тогда референт, пожав плечами, стал цитировать просителю соответствующие параграфы законоположений. Михелуп с почтением их выслушал, высказал уважение к законам, но тут же снова принялся излагать свою просьбу. Референт покраснел и поднял крик. Бухгалтер и бровью не повел. Когда же референт выкричался, бухгалтер вновь завел свою монотонную песню. Его слова гудели, как ткацкий станок. Без каких бы то ни было признаков волнения он монотонно повторил просьбу. Референт схватился за голову, но речь бухгалтера все лилась и лилась… После чего референт встал и объявил, что просьбу может удовлетворить только директор страховой кассы.
Много долгих часов утекло, прежде чем бухгалтер проник за тяжелые двери, прежде чем дождался, когда раздвинется плюшевый занавес и он окажется лицом к лицу с директором страховой кассы. Но его боевой дух не был сломлен, а решимость добиться своего осталась непоколебленной.
Директор страховой кассы выслушал бухгалтера с хладнокровным спокойствием, которое отличает высоких чиновников. Потом, не спеша и растягивая слова, отказал просителю, поскольку его заявлению не доставало законных оснований. Бухгалтер в тех же словах повторил свою просьбу. Высокий чиновник, покраснев, перешел на визг. Слова бухгалтера гудели, гудели монотонно, как ткацкий станок; директор морщился и ждал момента, чтобы выставить просителя за дверь, но тот все гудел и гудел… Директор поглаживал лоб и вздыхал; бухгалтер гудел с постоянством осеннего дождя. Наконец директор пал духом и сдался.
После чего между вышеуказанным учреждением и Михелупом был заключен договор, по которому бухгалтер должен был дать письменное обязательство заплатить жилищные расходы, если страховая касса выдаст ему ордер на поселение за ее счет. Михелупу была вручена бумага в управление курорта, согласно которой его семья должна получить жилье за счет страховой кассы. Курорт выдаст страховой кассе счет за предоставление жилья с двадцатипроцентной скидкой, а бухгалтер потом вернет эти деньги страховой кассе.
— Вот видите, все-таки можно было договориться, — заключил Михелуп, обращаясь к железобетонному дворцу. — Разумные люди всегда найдут общий язык. Только иметь желание…
Но и этим его поход за выгодами не кончился. В тот же день он отправился в канцелярию дирекции государственных железных дорог, чтобы добиться скидки за проезд. Там ему дали добрый совет: полностью оплатить дорогу, а снижения платы за проезд добиться, предъявив правлению курорта разрешение больничной кассы на скидку за жилье; на обратном пути он предъявит железнодорожной кассе подтверждение о том, что действительно был на курорте, и тогда уплатит за билеты всего половину стоимости.
— Хорошо, — бурчал бухгалтер, — это мне подходит… Но разве можно требовать, чтобы дорогу туда я оплатил полностью? Сдается, вы плохо знаете Михелупа.
Разумеется, Михелупу и в голову не придет платить за что-либо полностью. А посему он вместе с супругой записался в общество туристов, члены которого имеют право на скидку в треть стоимости билета. Если мы добавим к членским взносам общества еще и стоимость нагрудного значка, то поймем, что все равно кое-что они еще сэкономили. Хотя в общем-то право на эту скидку дают только тем, кто путешествует в субботу.
— Ну и что, поедем в субботу, — воскликнул бухгалтер. — Нам все равно!
Он возвращался домой усталый, точно целый день окучивал свеклу, но не сломленный, с гордым челом победителя.
Объявил супруге результаты своего похода и стал в красках повествовать, как покорил железобетонный дворец. Погладил свою подругу по лицу и победоносно спросил:
— Ну, что ты на это скажешь? Разве я не влиятельная персона?
Обняв его, жена согласилась.
— Ты мудрый человек. Хоть полсвета обойдешь, другого такого не сыщешь.
Теперь нужно было сообщить об отъезде бабушке. Михелупу предстояло войти в львиное логово и осторожно подготовить старуху к этой вести.
Сердце у него бешено колотилось, все члены были скованы страхом; представ перед ужасной старухой, он как-то сразу осунулся и уменьшился в объеме.
Бабушка сидела в кресле, как курица в гнезде. Черные брови энергично двигались, пронзительные глаза беспокойно бегали по сторонам.
Откашлявшись, чтобы прочистить сдавленное страхом горло, бухгалтер тихонько начал. Он заверил бабушку в своем почтении. Ничто, — сказал он, — так его не волнует, как забота о ее благе. Но существует обычай, согласно которому с наступлением лета семьи покидают свои квартиры, чтобы отдохнуть на природе.
Взбалмошная старуха издала вопль.
О, она прекрасно знает свою родню, ее ни в чем не надо заверять! Сколько бы она могла порассказать, если бы только захотела! Лучше бы ей провести остаток жизни в приюте для бедных! Чужие люди относятся к ней с большим пониманием, чем собственное семейство…
— Бабушка, — стонал бухгалтер, — да мы же… мы все вас любим… Мы не хотим вас покидать, но раз…
— Молчи, мерзавец! — ополчилась на него старуха. — Вижу тебя насквозь. Тебя и твою жену. Хотите, чтобы я умерла тут одна, чтобы некому было мне помочь. Будь по-вашему. Скоро я умру и не стану вас обременять. Уж вы дождетесь!
— Бабушка, — стонал Михелуп, — грех вам так говорить!.. Разве кто ждет вашей смерти? Что бы мы без вас делали? Руженка всегда говорит…
— Оставь меня в покое со своей женой, — бушевала взбалмошная старуха, — не произноси при мне имя этой особы! Я на нее досыта нагляделась… как она расточительна, сколько масла идет в вашем доме… Даже губы у вас блестят от жира, а бабка голодает! Все меня спрашивают, почему я так плохо выгляжу. А что мне отвечать? Что мне не дают наесться досыта? Бог покарал меня бесчувственной родней…
Черные брови энергично задвигались. Старуха жевала беззубым ртом, и на ее длинной шее, точно челнок на ткацком стане, подпрыгивал кадык.
Бухгалтер печально махнул рукой и удалился. Прозвучали последние предотъездные приказания. Рогожку, лежавшую перед дверью, перенесли в прихожую, на окнах опустили занавеси. Семейство двинулось в путь. Впереди с двумя чемоданами пыхтел отец. Мать тащила дорожную сумку. Мальчику сунули в руку портфель, а Маня несла плетеную кошелку с запасом провизии.
Зал ожидания на вокзале гудел, как мельница. Перед глазами наших путешественников предстала картина суматохи и беспорядка. Возбужденные, взволнованные, взбудораженные люди суетились и галдели. И в этот общий гул вплетались отчаянные возгласы служителя, выкликавшего названия станций назначения. Перед запертыми дверями, ведущими на перрон, толпилось несметное множество народу. Крестьянки с коробами, деревенские девушки с плетеными корзинами; рюкзаки, синие флаги, узелки, мандолины и свитеры туристов, лоденовые куртки их девиц, священник с зонтом, портфели чиновников, дичь в корзине, младенцы в перинках, солдаты с походными ранцами… И все это ждало, когда отопрут двери, чтобы с криками броситься к поезду.
При виде такой устрашающей толпы пани Михелупова пришла в отчаяние.
— Ради Бога, как мы попадем в вагон?
Бухгалтер успокоил ее самоуверенным жестом. Он обо всем позаботится. Только без паники! Пусть жена положится на него.
Уж кто-кто, а Михелуп все предусмотрит. Все до мелочей заранее взвесит. И потому он еще дома открыл коробку сигар, которые доктор Гешмай подарил в день рождения его супруги. Эти сигары бухгалтер запер тогда в письменный стол, решив про себя, что будет потчевать ими только самых важных гостей. Сам бы себе он не позволил курить импортные сигары — для маленького человека это слишком дорогое зелье.
Михелуп вынул из коробки одну сигару, обернул ее шелковой бумагой и во всеоружии направился в зал ожидания второго класса. Там тоже стоял служитель, стороживший выход на перрон. Бухгалтер знал его еще по военной службе. Служитель был фигурой незначительной, но Михелуп включил его в коллекцию полезных знакомств.
Теперь он хотел, чтобы тот пропустил его семейство к поезду через зал второго класса. Служитель заколебался, и в этот момент Михелуп предложил ему импортную сигару.
Как следует рассмотрев подношение, служитель сказал:
— Сигар я не курю. Но, пожалуй, высыплю табак в трубку.
Засунул сигару в фуражку и посоветовал бухгалтеру незаметно переправить семейство в зал ожидания второго класса. Свою супругу Михелуп застал взволнованно беседующей с пани Кафковой и коммивояжером. Он поднял руку и скомандовал: «За мной!»
Каждый схватил свою поклажу, и все вместе кинулись в зал ожидания второго класса. Служитель, уже поджидавший их, отпер дверь на перрон.
Они влетели в купе, где у окна сидел только один пассажир, сухой, морщинистый старичок. При виде беспокойного общества, шумного, трясшего своими вещами, старец был возмущен и расстроен. Очевидно, за всю свою жизнь он не совершил проступка, нарушающего законы человеческого общежития. Тем не менее по враждебному взгляду, каким он встретил незваных соседей, можно было сделать вывод, что он готов на семикратное убийство. С легким сердцем отправил бы он на тот свет и Михелупа с женой, и коммивояжера с его супругой, и очкастого гимназиста с сестрой, и подростка с черным пушком на верхней губе. Совершил бы это вопиющее преступление и только порадовался бы, что наконец-то остался в купе один. Но никого старец не убил, а лишь быстро пожевал беззубым ртом и пробурчал что-то невразумительное.
Бухгалтер разместил поклажу, рассадил общество, отер потное лицо и удовлетворенно произнес:
— Ну, самое страшное позади.
— Самое страшное позади, — повторил за ним коммивояжер.
— Сидим, как важные господа, — добавила пани Михелупова.
Все засмеялись.
— Послушайте, а где Гаеки? — спохватился бухгалтер.
— Супруги Гаеки, — объяснил коммивояжер, — едут вторым классом.
Михелуп с женой обменялись удивленными взглядами: «Легкомысленные люди! Прогорели на военных займах, но почему-то им непременно нужно ехать вторым классом…»
Михелуп высказал эту мысль коммивояжеру. Тот пожал плечами.
— Чем люди старше, тем легкомысленнее, — со вздохом заметил он.
— Нет чтобы приберечь деньги на черный день, — присоединилась его жена.
Будущее супругов Гаеков всем рисовалось в самых мрачных красках.
«Им грозит страшный конец! — ужасались оба семейства.
— Какое может быть будущее у людей, которые за всю жизнь не скопили ни крейцара? Ах! Их старость будет горька! Пожалеют, что ни в чем себе не отказывали, да будет поздно…»
В вагонах загромыхало; послышались топот, крик, ругань. Это взбудораженная толпа пассажиров ринулась к поезду.
Каждую секунду кто-нибудь заглядывал в купе, где сидело просочившееся через второй класс общество. Бухгалтер махал руками и кричал:
— Все занято!
— А мы сидим как важные господа! — блаженно произнесла пани Кафкова.
Поезд тронулся. Сморщенный старикан притулился в углу и тотчас уснул.
Бухгалтер объявил, что должен навестить во втором классе супругов Гаеков, чтобы убедиться, хорошо ли они устроились; он считал себя как бы начальником экспедиции, неким железнодорожным маршалом.
Супруги Гаеки сидели вдвоем в купе второго класса. Ноги Макса Гаека были укутаны клетчатым пледом. На голове его была дорожная шапочка. Пани Гайкова сидела напротив, опустив на лицо серую вуаль, и чистила для мужа грушу. Макс Гаек с приветливым выражением лица помахал бухгалтеру рукой в кожаной перчатке.
Михелуп справился об их здоровье и узнал, что их здоровье в порядке. На следующий вопрос ему ответили: спасибо, мы устроились очень удобно. Бухгалтер высказал удивление, почему они едут вторым классом. Пани Гайкова с легким сожалением заявила, что они всегда ездят только вторым классом. Не менять же привычку на старости лет! Бухгалтер стал защищать третий класс, там тоже вполне уютно, зачем зря швыряться деньгами… Пани Гайкова заметила, что в третьем классе шумно и дымно, да и пассажиры там беспокойные и назойливые.
Бухгалтер помолчал, затем сообщил, что добился скидки за проезд. Но увидев, что и это не произвело на супругов впечатления, ощутил досаду и простился. Макс Гаек приветливо махнул ему рукой в гладкой перчатке.
Продираясь через толпы теснящихся в проходах пассажиров, Михелуп вспоминал супругов Гаеков и мстительно говорил себе: «Ничего, когда-нибудь мы им это припомним!»
В отделении третьего класса шла веселая дружная беседа. Коммивояжер шутил, пани Кафкоа то и дело взвизгивала и восклицала: «Нет, вы посмотрите на моего! Он отдохнет, только когда поумнеет!» Пани Михелупова наделила детей кусочками шоколада. Подросток с черным пушком на верхней губе тоже получил свою порцию. Приняв ее, он что-то хмуро буркнул. Мать сделала ему замечание:
— Не знаешь, что нужно сказать? Не можешь как следует вслух поблагодарить? Стыдись, такой большой мальчик!
Пани Михелупова заступилась:
— Да ведь когда-нибудь Зденечек научится!
Разговорились о будущем детей. Михелуп хотел, чтобы его сын стал адвокатом. Это уважаемая профессия, и, уверяю вас, адвокат всегда получит свое. Коммивояжер хлопал угловатого подростка по спине, приговаривая:
— А этот станет великим ученым, вот увидите! Что-нибудь изобретет и удивит весь мир. Да что там — это голова!
На голову помрачневшего усатого подростка посыпались громкие похвалы, в которых приняли участие и бухгалтер с супругой. Под градом похвал он зарделся, смотрел в сторону, а в груди его роились гневные слова: «А вот и нет! Никакого ученого из меня не будет! Не доставлю вам такого удовольствия за то, что вы меня хвалите! Ничего, кроме позора и озорных выходок вы от меня не дождетесь! Убегу из дома, вступлю в труппу бродячих комедиантов! Увидим тогда, захотите ли вы похваляться мной…»
Маня, прижавшись носом к оконному стеклу, считала убегающие телеграфные столбы. Если кто-нибудь в поле махал вслед поезду, она высовывала язык. Очкастый гимназист старательно записывал в блокнот названия станций. За это отец похвалил его.
Поезд подъехал к повороту, вагон зашатался, и старик открыл глаза. Рассердившись, он начал ругать всех евреев. Третий класс и пивная — места, где маленький человек обычно занимается высокой политикой. Старикан поносил правительство, посылал его ко всем чертям, сбивчиво пытаясь доказать, что дороговизна — дело рук свободных каменщиков и евреев.
Пани Михелупова воинственно нахохлилась.
— Что вы имеете против евреев? — налетела она на старого антисемита.
Бухгалтер, не любивший ссор, пытался их примирить.
— Главное — жить дружно, — провозгласил он.
Но морщинистый дед, враждебно на него глянув, прошипел:
— Может, вы тоже продались евреям?!
— Оставьте нас в покое! — напустилась на него пани Михелупова. — Мы вас не трогаем, и вы нас не задевайте!
Старик бормотал:
— Я сидел тут один, а теперь вас полно… И никакого покою!.. В купе не повернуться и все время откуда-то сквозит… Пора с этим покончить…
Общество приумолкло. Всех объединяла одна мысль: «Надо держать язык за зубами. Никогда не можешь знать, с кем имеешь дело…»
А бухгалтер укорял себя: «Я-то все присматривался к этому старику и даже подумал, что можно завязать полезное знакомство. А он вот как себя показал…»
На горизонте вырастали очертания гор, похожих на неподвижно застывшие тучи. Все кругом потемнело, поезд гудел, грохоча по высоким насыпям, часто ныряя в туннели. Повеяло влагой, смолой и свежеободранными стволами. На дорогах можно было видеть мужчин в остроконечных соломенных шляпах, женщин в черных кофтах. Деревни стали чище, домики жались один к другому, а в ельнике свистела паровая пила. Темно-зеленые свежие луга, прорезанные шумными ручьями. Вместо трактиров появились «гастхаузы» с готическими буквами на вывесках. Маня, притиснув нос к стеклу, наблюдала, как выныривают и вновь плавными волнами погружаются вниз телеграфные провода. Очкастый гимназист записывал чешские и немецкие названия станций.
Вот показалась покинутая, разъеденная ржавчиной фабрика, запущенная, как развалины разбойничьей крепости. И скрылась за обнаженной скалой с зарослями ежевики. Тяжело поднимаясь в гору, паровоз пыхтел, выпускал тучи черного дыма, жалобно свистел, и потревоженные лесные чащи отвечали ему эхом. Среди расступившихся скал забелел городок с неприветливой башней костела. Повсюду виллы с покатыми крышами и швейцарские домики с черными балками. Городок скрылся, поглощенный котловиной, а затем вновь вынырнул — уже с другого конца. Паровозный гудок простонал, локомотив завалил дымом вокзальчик, заросший диким кленовником.
На вокзале семейства Кафки и Михелупа простились. Коммивояжер уже заранее позаботился о квартире. Михелуп был осторожнее: он хотел собственными глазами убедиться в качестве жилья, которое соизволит нанять. Семейству он велел подождать на вокзале около багажа, а сам отправился на обход соответствующих инстанций.
Дорога привела его в управление по жилищному устройству приезжих, и в мозгу, всегда плодотворно работающем на ниве обретения выгод, родилась идея добиться скидки на курортную таксу за жилье. Про себя Михелуп выстроил целую речь, которой собирался задурить головы чиновников. Он будет трясти их до тех пор, пока не вытрясет какое-нибудь исключение из общего правила.
Выслушав его просьбу, чиновник сказал, что скидка на курортную таксу дается только журналистам. Бухгалтер уловил лишь звук его слов, даже не пытаясь вникнуть в их содержание.
И завел все ту же монотонно журчащую песню. Чиновник махал руками и возражал. Михелуп был полон решимости придавить его своей многоречивостью, когда вдруг его взгляд упал на стену, где висел план городка. Он подошел ближе и задумался. Граница курорта была обозначена красной чертой, за этой границей оставалось несколько домиков.
Он спросил чиновника, относится ли правило оплаты и к тем, кто поселится за курортной чертой. Тот ответил, что, безусловно, они этому правилу подчиняться не должны. Лицо Михелупа прояснилось, и он простился.
За городской чертой бухгалтер отыскал домик, на фронтоне которого было написано «Вилла Вайдемансхайль». Это была вовсе не вилла, а нечто среднее между городским домиком и хозяйственной постройкой. С первого взгляда было ясно, что в сравнении с людьми домашняя птица и скотина пользуются здесь всеми преимуществами. Когда бухгалтер ступил на дворик, его приветствовал громогласный гогот гусей, машущих на чужака крыльями. Куры в ужасе разбежались. Петух взлетел на забор, надул грудь и закукарекал. На цепи, заливаясь хриплым лаем, рвался грязный пес.
Наконец Михелуп обнаружил тощего жилистого человека с вислыми усами и спросил его, есть ли тут свободная квартира. Жилистый человек ответил на каком-то непонятном языке. Пес продолжал хрипеть. Человек гаркнул на пса, тот испуганно замолчал, залез в конуру и оттуда недоверчиво следил за пришельцем. Михелуп еще раз попытался завязать разговор, но из горла жилистого человека выходили только какие-то странные звуки, какое-то «каля-маля»… Бухгалтер расстроился, но в этот момент на двор вышла хозяйка, дама в пенсне, настоящая немецкая Mütterchen.[18] Она обратилась к Михелупу на литературном немецком языке, защебетала и повела его в дом, бухгалтер вновь высказал желание снять здесь квартиру.
Дама показала ему комнату, украшенную олеографиями святых, — помещение с низким потолком, где дремали мухи, при любом шуме разлетавшиеся в разные стороны и вновь садившиеся на прежнее место. Было душно, как бывает в каждом строении, где скот имеет численный перевес над людьми. Бухгалтер объявил, что ему здесь нравится, и хотел знать цену. Хозяйка назвала сумму; Михелуп возразил; вежливо улыбаясь друг другу, они обменивались цифрами; бухгалтер проявил большую настойчивость, добился своего, и хозяйка приняла задаток.
На вокзал он вернулся с сообщением, что квартира найдена. Пани Михелупова встретила его удрученным, хмурым выражением лица. Коммивояжер Кафка обманул ее. Она успела заметить, что на этом курорте одеваются очень нарядно, с большой элегантностью.
— А я ничего нового себе не заказала, — вздохнула она. — Как я теперь буду выглядеть?
Бухгалтер ее успокоил.
— Мы ни на кого не будем обращать внимания, — решил он, — будем жить сами по себе. Какое нам дело до других?
Он отказался от услуг подростка, околачивавшегося на вокзале, и сам подхватил чемоданы. Вспотев, дотащил поклажу до нового жилища.
Выбором квартиры Михелуп угодил всем членам семьи. Иржику и девочке новое место понравилось высокими кладками бревен во дворе. Ничто не может так вдохновить детское воображение, как груды бревен. На бревнах можно качаться. За бревнами можно прятаться. По бревнам можно прыгать на одной ноге. Бревна — это крепость, оборонительное укрепление, разбойничий вертеп; бревна — это все, что угодно!
Пани Михелуповой понравилась дама в пенсне, а та в свою очередь доброжелательно отнеслась к новой квартирантке. Едва успев сказать друг дружке несколько слов, они уже ощутили, как между ними протянулась ниточка неистребимой симпатии. Сближало обеих фанатическое пристрастие к домашнему хозяйству. Только настоящие специалисты умеют так преданно чему-нибудь служить. Они разговорились о консервировании фруктов, об одежде, о детях, о рукоделии, о болезнях, об уборке и прислуге, о пятнах ржавчины на белье — и их лица порозовели. Глядя на свою супругу, бухгалтер возрадовался.
— Я нашел жену себе под стать! — нахваливал он сам себя. — Другой такой нет на свете. Никому ни в чем не уступит. С любым как ровня! Замечательная женщина! Днем с огнем не сыщешь второй пани Михелуповой!
Он расстегнул воротничок, надел зеленую куртку и белую панаму и сразу же превратился в дачника. Вышел на улицу перед воротами, заложил руки за спину, повернулся направо, повернулся налево и стал с наслаждением вдыхать свежий воздух.
— Какой воздух! — восторгался он. — Удивительный воздух! И притом я получил его со скидкой…
Хозяюшки развлекались беседой, гуси гоготали, куры кудахтали, только человек с вислыми усами, не обращая на чужаков внимания, бродил по двору. Никто не мог разобрать, что он говорит, только скотина прислушивалась к его голосу, а он понимал язык животных.
Маня приблизилась к псу, который бешено рвался с цепи. Тот смолк и выжидательно глядел на девочку. Девочка погладила его по голове. Пес замер, а потом с громогласными выражениями собачьего восторга перевалился на спину и в экстазе замахал в воздухе всеми четырьмя конечностями. Таких почестей грязный блохастый зверь не удостаивался за всю свою жизнь. Хозяин, жилистый человек с усами, не обращал на него внимания — он признавал только полезную скотину. При случае хозяин мог пнуть собаку в бок или швырнуть в нее поленом. В воспоминаниях всеми презираемого пса жизнь была непрерывным рядом летящих поленьев, вечным голодом, тяжкой скукой сидения на цепи да укусами прожорливых блох.
Пес решил, что отныне будет признавать только Маню, только ей поклоняться, только ее чтить и о ней думать. Он до предела натянул цепь, пытаясь лизнуть боготворимое существо в лицо.
А Иржик, обнаружив в хлеву козла, заметил, что тот очень похож на их учителя ботаники. Такая же бородка щеткой, такая же зловредная, коварная улыбка. Именно так выглядит их преподаватель, когда вызывает не выучившего урок гимназиста и записывает в свой кондуит двойку. Только, — размышлял он, — учитель безрогий, а у козла нет кондуита.
Пани Михелупова разложила вещи, расставила, как ей хотелось, мебель, и семейство отправилось осматривать городок.
Картина курортного городка складывалась из вилл с нюрнбергскими фронтонами; на фасаде каждой значилось выведенное готическим шрифтом женское имя. Тут были вилла Эльфрида, вилла Лизелотта, Кетти, Тони… Каждая имела балкон, на балконе восседал господин в домашней пижаме, задумчиво помешивал в чашечке черный кофе и читал газету. Напротив него сидела дама в купальном костюме и вязала джемпер.
Здесь была кондитерская с садиком-кафе, где барышни лизали мороженое, дамы постарше играли в карты, а господа сидели, погруженные в чтение газет. Перед входом в трактир, сунув руки в карманы, стоял бритый официант, а за окнами опять же сидели господа, хмуро читавшие газеты.
Картину дополняли плетенки с фруктами, кадки с огурцами, фанерные щиты с открытками, распахнутое окно фотографа, в котором сушились негативы, в витринах гастрономического магазина колбасы и консервы; в окнах — гирлянды нарезанных для сушки грибов; с рам свисают влажные купальные трусы; красная бензиновая колонка; лавки с плавательными поясами и надувным резиновым зверьем; надписи «Scharfer Hund»[19] и «Bitte klingeln»[20]…
Они увидели Макса Гаека, который восседал на заросшем петуниями балконе. На плечи пана Гаека было наброшено пальто, лицо светилось неизменной вялой улыбкой. Пани Гайкова отдыхала в шезлонге и что-то вязала на спицах. Заметив семью бухгалтера, Макс Гаек приветливо помахал рукой в серой перчатке.
Балкон с петуниями был частью Грандотеля. В любом дачном поселке мы найдем Грандотель с петуниями, с вращающимися дверьми, которые обслуживает мальчик в ливрее; там непременно есть паркетная эстрада для танцев и каждый вечер играет музыка; лестница там покрыта красной дорожкой, а стены оклеены обоями с диким рисунком; возле кухни обычно расположены двери с надписями «Messieurs» и «Dames»[21]; столы украшены вазами с искусственными цветами.
Пани Гайкова крикнула с балкона:
— Отсюда открывается чудесный вид!
— Хорошо ли вы устроились? — спросил бухгалтер.
Пани на балконе поблагодарила его за внимание. Да, да, мы очень довольны. Персонал так внимателен. Муж надеется поправить здесь здоровье. И главное — великолепный вид!
Бухгалтер и его супруга обменялись взглядами, в которых сквозило недоверие к легкомысленным супругам, сорящим деньгами и беззаботно поселяющимся в самом дорогом отеле.
Михелуп снял панаму и пожелал супругам Гаекам приятного дня. Мак Гаек махал рукой и все так же улыбался.
— Ну, что ты на это скажешь? — спросил Михелуп.
Жена пожала плечами и ответила голосом, в котором кипело негодование:
— Я давно уже ничего не говорю!
Бухгалтер качал головой и воздевал очи горе.
— Им, видите ли, необходимо жить в Грандотеле, точно они мультимиллионеры… И откуда только эти люди берут деньги?! Ума не приложу…
Навстречу двигалось семейство Кафки. Коммивояжер сообщил, что они поселились на вилле «Эльфрида», и добавил:
— У нас чудесный вид!
Пани Михелупова сказал, что и у них чудесный вид. Бухгалтер же поинтересовался, сколько они платят. Зажурчали цифры. Все погрузились во взволнованную беседу о квартирах, ценах и выгодах. Оказалось, бухгалтер отвоевал значительно больше выгод.
Коммивояжер посмотрел на него с уважением и похвалил за доблесть. Бухгалтер зарделся, точно художник, в присутствии которого хвалят его картину.
Спокойное озеро, вклиненное между невысокими конусообразными холмами, заросло сосняком. Над его гладью с пронзительными криками кружат элегантные чайки, вечно голодные и куда-то спешащие. Эта безмятежная, тешащая душу картинка могла бы украсить обертку швейцарского шоколада. Вряд ли поверхность этого миролюбивого озера часто волнуется; его лик всегда сияет покоем, дружелюбием и светом.
Зато на пляже гвалт, как на базаре. В горячем песке, словно мучные черви, копошатся белые тучные тела. Длинноногие загорелые барышни занимаются ритмикой, вокруг патефона сидят служащие частных компаний и подпевают пластинке с шансонами из немецких фильмов. Черноглазые большеухие детишки бегают между телами с криками: «Mutti! Pappi!»[22] Коммерсанты сидят в шезлонгах, греют на солнце набухшие вены и с мрачным, озабоченным видом читают газеты. Порой снимут пенсне и испуганно вглядываются в даль озера. И вдруг, отбросив газету, издают дикий, полный нервного напряжения крик:
— Герти! Paß auf die Kinder! Um Gotteswillen,[23] взгляни, что это дитя делает… сколько раз я говорил, пускай не лезут в глубокие места… ich will es nicht, я этого не желаю!
Солнце поднимается все выше и выше, и женщины разворачивают промасленную бумагу, созывают детей и наделяют их кусками хлеба с маслом. Пляж превращается в сотни жующих челюстей; солнечные лучи играют поблескивающими на песке кусками станиоля.
Пани Михелупова с пани Кафковой притащили клетчатые пледы, а коммивояжер изготовил из парусины палатку. Он сидит перед палаткой, и бухгалтер со вздохом произносит:
— Прекрасные, прекрасные места…
— Воистину романтический пейзаж, — соглашается коммивояжер.
— Мы, и правда, удачно выбрали.
За их спинами слышен голос. Какая-то дама рассказывает курортному смотрителю: «В прошлом году мы провели лето в Клаштерце. Там были леса, купанье и все прочее. Жили в вилле наших знакомых, у нас был чудесный вид из окна. А платили всего навсего тридцать крон. Я вам скажу — это была сказка! Fabelhaft! Das war ein Märchen!».[24]
В воде расшалились государственные чиновники и их жены. Держась за руки, они поют: «Мельница, крутись-вертись!».
Подросток с черным пушком над верхней губой, расставив руки, присел на корточки. Потом распрямил бронзовое тело, на котором играет каждый мускул. Побежал к берегу, поднялся по лесенке на мостки, вытянул руки вперед и красивым полукругом прыгнул в воду.
— Вот так мальчик, а? — похвастал коммивояжер, — чистый атлет… Если бы он и все так умел, как умеет плавать… Что с вами, пан Михелуп?
Бухгалтер вскочил и, испуганно вытаращив глаза, смотрел как подросток, разрезая воду сильными взмахами рук, устремился к островку посреди озера.
Побледнев и заломив руки, Михелуп помчался к воде. Он бегал вдоль берега, точно курица, у которой уплыли утята, и дико вопил:
— Зденек! Зде-е-енек! Немедленно вернись! Утонешь! Сейчас же возвращайся! Слышишь? Не повторять же мне сто раз! Ради бога, что этот мальчик вытворяет!.. Пан Кафка, велите ему вернуться! — умолял он коммивояжера.
Но коммивояжер только смеялся:
— Да что вы, ничего с ним не случится! Если бы мы с вами умели плавать, как этот мальчик, ой-ёй! Он первый среди юниоров клуба пловцов «Гагибор», рекордсмен по длительности пребывания в воде и вообще…
— Пан Кафка, я не могу это видеть, мне делается дурно, ведь речь идет о жизни…
— Не принимайте все так близко к сердцу, пан Михелуп! — убеждал его коммивояжер. — Если бы это был ваш мальчик, я бы ничего не сказал…
Пани Кафкова поддержала бухгалтера.
— И верно, так негоже, — упрекнула она мужа, — конечно, это прекрасно, когда мальчик что-то умеет, но нельзя так перегибать палку! Никто не знает, что может случиться. Я тоже этого не люблю, пан Михелуп, поверьте…
Она отбежала, и до отдыхающих донесся ее крик:
— Зденя! Ты когда-нибудь выберешься из глубины? Или я возьму прут!
Солидные полные дамы подпрыгивают на песке, подбрасывая пестрый резиновый мяч. Одна дама доела хлеб с маслом, выбросила бумагу и побежала к поставленным перед кабинами весам. Глянула на цифру, возле которой остановилась стрелка, вздохнула и о чем-то взволнованно заговорила с приятельницей.
Коммерсанты почитали газеты, посмотрели на часы и стали тоскливо считать минуты, оставшиеся до обеда. Слышно, как одна дама уговаривает плешивого господина с волосатой грудью:
— Альфред, пойди искупайся!
— Оставь меня в покое! — визгливо отвечает тот.
— Альфред, вода теплая…
— Отстань, говорю!
— Альфред, вода — словно парное молоко, вода — как в бане…
— Иди сама. У меня нет настроения.
— Альфред, чтобы я так была здорова…
— Отвяжись!
— Альфред, клянусь тебе…
Дама повела господина с волосатой грудью к берегу; тот дотронулся белой ногой до воды и зашипел, как от боли. Дама не переставала его уговаривать; наконец господин с заросшей грудью, неожиданно заржав, с отчаянной решимостью погрузился в воду. Потом жена растирала его полотенцем, а господин рассказывал окружающим о своем подвиге. Он улыбался, стучал зубами и убеждал:
— Вода, правда, теплая. Я бы и сам не поверил, вы бы тоже сходили искупались…
Родственники отнекиваются, машут руками, а господин с волосатой грудью настойчиво их уговаривает:
— Непременно надо искупаться, раз уж вы сюда приехали. Говорю вам, так вы лучше всего наберетесь сил. Честное слово!
Усатый подросток вылез из воды и несколько раз перекувырнулся. Бухгалтер выговаривал ему:
— Ну, мальчик, и заставил же ты меня поволноваться! До сих пор сердце колотится!
Зденек отвечал, улыбаясь:
— Это же сущая ерунда, пан Михелуп. Обо мне можете не беспокоиться…
И снова куда-то убежал.
— Он дикарь, но на удивленье славный ребенок! — гордо произнесла пани Кафкова.
— Mutti! Pappi! — верещали черноглазые большеухие дети.
— Трудерле! Буберле! — нервно покрикивали коммерсанты.
Спокойное, миролюбивое озеро, улыбчивые, покрытые сосняком пригорки возвращали отголоски взволнованных криков бурлящего людьми пляжа.
Тени сократились, приближался полдень, люди поднимались с мест. И двинулась долгая череда широких бедер, волосатых грудей, купальных халатов, большеухих детишек, клетчатых пледов, ведерок и совков, мячей, надувного резинового зверья, патефонов и шезлонгов…
Торопливо обмениваясь впечатлениями, процессия медленно направилась к трактирам. Жгучие лучи солнца раскаляют крыши веранд, под которыми сотни челюстей жуют обед.
Бухгалтер стоял у лотка с фруктами и подозрительно смотрел на пальцы продавщицы. Тетка наполнила кулек грушами, бросила на весы и собралась было вручить его покупателю.
— Не бросать, пани. Я хочу иметь правильный вес! — сделал замечание Михелуп.
У этой торговки всегда были хорошие фрукты и дешевле, чем у других. Но Михелуп никак не мог отучить ее незаметно, как бы между прочим ударить по миске весов, чтобы хоть самую малость надуть покупателя.
Сегодня торговка была непривычно замкнута, глаза ее покраснели.
— Я взвешиваю правильно, — возразила она.
— К тому же в последний раз половина яблок была червивая, — ворчал бухгалтер.
— Что поделаешь, я в них заглянуть не могу, — упорствовала торговка, — какие покупаю, такие и продаю…
Глубоко вздохнув, она отерла фартуком глаза.
— Что с вами, пани? — с участием спросил Михелуп.
Торговка разрыдалась и долго не могла ответить.
— Мой мальчик… — всхлипывая, произнесла она, — мой дорогой мальчик, бедняжка…
Ее сын на прошлой неделе умер, неожиданно заболел, поднялась высокая температура, он слег и больше не встал.
— У него было такое хорошее место… хозяева нахвалиться не могли… выучился на мастера по художественной обработке металла… прекрасные вещицы делал и невесту себе подыскал, хорошую, порядочную девушку… мамочка, говорил, оставь все и переселяйся к нам, тебе тоже пора отдохнуть… Вам еще чего-нибудь, пан? Возьмите ренклод. Он зрелый — хоть пей из него сок. Скажете мне спасибо…
— Пока что мне больше ничего не надо, — сказал бухгалтер. И с участием добавил: — Так, значит, умер ваш сын? Чрезвычайно вам сочувствую, пани. Как же это случилось?
Тетка снова заплакала.
— Позвала я доктора, тот велел ставить компрессы. Целую ночь около него просидела, мальчик весь горел, глаза так и светились, все хотел встать, звал маму, что, мол, мальчик, зовешь мамочку? Она вот, рядом… к утру успокоился и уснул…
— У каждого свои печали, — сочувственно поучал ее бухгалтер, — все мы гости на этом свете. Недаром говорится: старому сам Бог велел, молодому как Бог прикажет… Ну, ну, пани, хватит уж плакать, я этого не люблю…
— Купил себе мотоцикл, — сетовала торговка, — да так его любил… Чистит бывало и песни поет. По ночам не сплю, все вижу мальчика своего золотого, как он смотрит на мотоцикл, а глаза у него от радости так и сияют….
— Ну-ну… — проворчал бухгалтер, — вы, мамаша, успокойтесь… У меня от ваших слез тяжко на сердце. Что случилось, то случилось, назад не воротишь…
— Невесту свою возил на прогулки… и так они друг дружку любили… заплатил последний взнос и умер…
У Михелупа, и правда, было тяжело на сердце, горло сжималось от подступающих слез. Схватив пакет с фруктами, он пробормотал:
— Помогай вам бог, матушка, больше мне сказать нечего…
— Пан, а пан! — прокричала ему вслед торговка. — Не знаете ли кого, кто бы купил мотоцикл? Совсем новая машина.
Бухгалтер обернулся:
— Пока не знаю. Но кое-кого спрошу.
— Премного буду благодарна, — тараторила ему вслед торговка, — машина стоила восемнадцать тысяч, но я бы отдала и за три тысячных. Только бы с глаз долой…
— Я вам уже сказал, постараюсь кого-нибудь подыскать.
Он вошел во двор своего дома. Очкастый гимназист и Маня носились по бревнам, скакали и вопили.
— Сколько раз я вам говорил, — рассердился отец, — чтобы вы не бегали по бревнам! Можете пораниться, а я потом вызывай доктора.
— Мы играем в школу, папочка, — объявила Маня.
— Это хорошо… но разве в школе бегают и скачут?
— Сейчас у нас урок физры, — объяснил Иржи.
— Не физра, а физкультура, — поправил отец, — когда уж вы научитесь правильно говорить?
Михелуп вошел в дом и отыскал жену. Пани Михелупова была на кухне, вместе с хозяйкой резала лапшу. Обе женщины взволнованно, со страстью обменивались сведениями о способах хранения брусники.
— Посмотрела бы ты, как чудесно играют дети, — сказал Михелуп. — Я долго не мог оторвать глаз…
— Мой муж хотел бы убрать бревна, — сказала Mütterchen в пенсне, — но я не позволила. Пока дети здесь, пускай бревна остаются на дворе.
— Они бы целый день с них не слезали, — пожаловалась пани Михелупова, — обедать не дозовешься. Всякий раз за ними гоняйся…
— Что поделаешь, — возразила дама в пенсне, — дети есть дети. Уж я-то знаю.
Бухгалтер с минуту постоял, но, увидев, что женщины не обращают на него внимания, вышел во двор. Вспомнилась ему торговка, и он помрачнел.
— Какое несчастье, — думал он, — единственный сын, а теперь у нее нет никого… Что там она еще говорила? Хоть умри, не вспомню…
Он заглянул в хлев: оттуда пахнуло теплом, духотой; жующая корова уставилась на него блестящим глазом. Хотел погладить козла, но животное воинственно склонило голову.
— Ишь ты! — испугался Михелуп.
«Неплохое у них хозяйство. Корова, коза и козел, гуси, кролики, куры… Сколько примерно доходу дает такое хозяйство? И от дачников прибыль. Хорошо тут живут люди…»
Он остановился возле хозяина, тащившего тачку с люцерной. Начал его расспрашивать. Какой будет нынче урожай? Много ли он выручает за полевые культуры?
Но жилистый человек с вислыми усами только бормотал свое «каля-маля»; бухгалтер с минуту терпеливо вслушивался в эти звуки, да так ничего и не понял.
«Что я хотел?.. Ага, торговка… сын у нее умер, да, о чем бишь она еще говорила? Нет, голова моя, и правда, уже ни к черту не годится… Все обвешивает и обвешивает… Никогда не взвесит как положено, но фрукты у нее хорошие…»
Договорились, что после обеда все отправятся на прогулку. Бухгалтер остановился под окнами виллы «Эльфрида» и посвистел. Из виллы вышел коммивояжер, зевнул и, прищурившись, глянул в небо.
— Как погодка?
Михелуп заверил, что погода вполне сносная. Почесываясь, коммивояжер снова с подвыванием зевнул и зашаркал в дом. Оттуда послышался крик:
— Мальвина!
Через некоторое время на балкон вышла пани Кафкова. И тоже стала изучать небо:
— Не испортится ли погода?
— Не бойтесь, не испортится! — успокоил ее бухгалтер.
Пани Кафкова заверила их, что через минуту будет внизу.
Они проваландались перед домом довольно долго, бухгалтер тросточкой терпеливо писал на песке какие-то цифры. По улице прогуливались длинноногие загорелые девицы в коротких штанишках, с обнаженными плечами и животами; брови у них были выбриты и подрисованы тушью; карминовые губы — что нарезанный арбуз; грудь прикрыта пестрой косынкой.
Пани Михелупова поглядела вслед весело щебечущим девицам и печально подумала: «А у меня нет ни одного нового наряда».
Бухгалтер тоже оглянулся вслед длинноногим девицам и сказал себе: «Девочки тут недурны. Будь я свободен, я бы еще покуролесил…»
А вслух произнес:
— Надо бы и тебе приобрести что-нибудь в этом роде. Фигура у тебя не хуже, чем у всякой. Ты бы не одну молоденькую переплюнула.
— Где уж мне! — смутилась супруга. — Да я бы это и не надела. Какая уж ни есть… а рядиться во что попало не стану…
Дети расстраивались, что отец заставил их бросить интересную игру на бревнах и принять участие в семейной прогулке. Гимназист хмурился, а Маня хныкала.
— Прекрати, — рассердилась мать, — или мы больше никогда тебя с собой не возьмем!
Наконец коммивояжер, мрачный и сонный, вышел из дому. Неприязненно глянул на небо, где сияло жаркое солнце, и высказал мнение, что погода портится. Вслед за ним появилась пани Кафкова с пледом через руку:
— Надеюсь, мы не вымокнем?
— Не волнуйтесь, — успокаивал ее бухгалтер, — в газетах писали: погода без изменений…
— Что там газеты… — проворчал Кафка.
Подняв трость, Михелуп дал знак: двигаемся. Но коммивояжер задержал его. Нужно еще подождать родственников. Они собирались принять участие в прогулке.
Прошло немало томительных минут, коммивояжер почесывал спину и мрачно зевал, бухгалтер рисовал на песке орнаменты, дамы беседовали. Наконец они увидели, как из соседнего домика выходят три дамы, три сестры, три кузины коммивояжера Кафки, — все могучего телосложения, у всех прически убраны под сетку, все с большими, похожими на коровье вымя, сумками.
Три кузины — Эма, Гедвика и Ида — шли гуськом; вслед за ними появились трое маленьких мужчин — плосконогих, с клетчатыми пледами через руку, с красными, точно обмороженными лицами, три зятя: Леопольд, Гуго и Рихард. Клубок родственников стал постепенно распутываться.
Начались приветствия и представления. Бухгалтер с удовольствием оглядывал толпу, радуясь: «Вот нас сколько!»
Двинулись, бороздя дорогу, точно паровой каток. А из дверей домиков, несущих на фронтонах женские имена, выходили все новые и новые родственники; прибавлялось глазастых, крикливых и невоспитанных детишек. Толпа росла, заполняя улицу. Под конец к ним еще присоединилась и пани Гайкова, ведущая под руку своего розового, улыбающегося мужа.
Бухгалтер радовался, он любил большое и шумное общество. Взяв на себя командирские обязанности, он заботился, чтобы толпа не расползалась. Но нелегко было подчинить всю эту ораву родственников походному строю. У кузины развязался шнурок, зять Леопольд склонился к ее ботинку. Гуго остановился, чтобы поддержать жену, высыпающую из туфли песок. Ида вдруг вспомнила, что забыла запереть шкаф, пришлось Рихарду вернуться, а общество было вынуждено ждать. Дамы пустились в волнующую беседу о ценах на продукты, о детях и о прислуге. Они уже забыли обо всем на свете, остановились посреди дороги и энергично жестикулируют.
— Дорогие мои, вы идете слишком быстро! — сетуют кузины. И Михелуп, обежав толпу, командует, призывает к порядку.
Общество перешло через железнодорожную колею и направляется к лесу. Навстречу походным строем движется толпа туристов. Женщины с узлами светлых волос, с четырехугольными лицами и обнаженными икрами. Коротконогие мускулистые мужчины со строгими лицами. Они сгибаются под тяжестью рюкзаков, увенчанных свернутыми плащами. Все покрасневшие, усталые, поднимающие пыль тяжелыми туристскими башмаками. Во главе этой толпы шагает господин в пенсне, с бритой головой, украшенной на темени черным чубом. На шее у него раскачивается бинокль, через плечо висят карта в целлулоидном планшете и фотоаппарат.
Предводитель оборачивается к вверенной ему колонне, пятится на несколько шагов и зычным голосом кричит:
— Kinder, nicht schlapp werden! Ausrichten! Decken![25]
Дружина выровняла шаг, подтянулась, сомкнула ряды. Зазвякали фляги, затопали башмаки.
А начальник, подняв руку, запел: «Wenn die Kanone blitzt und kracht, das Herr im Leibe lacht…»
— Ja im Leibe lacht,[26] — подхватила толпа.
Родственники отступили с дороги и, прижавшись к обочине, ждали, пока они пройдут. А потом угрюмо смотрели вслед туристам, удалявшимся крепким, воинским шагом; они исчезли за поворотом дороги, откуда все тише долетали слова песни:
Бухгалтер нарушил тишину.
— Поют во всю глотку, — враждебно произнес он. — А если бы в Берлине кто-нибудь из наших позволил себе так вопить?
Родственники зашелестели, как камыш. Нет, это, действительно, переходит всякие границы! Необходимо принять какие-то меры!
Но кто должен принимать меры? Учреждения! Они неповоротливы и слепы, они знают свое дело, только когда речь идет о налогах. Мужчины распалились, и государственные органы получили по заслугам. Дошла очередь и до правительства, которому все высказали решительные претензии. Посадите туда, наверх хорошего коммерсанта и увидите! Да еще в помощь ему дайте осмотрительного бухгалтера — и все будет в порядке. Править страной, — утверждал Михелуп, — в сущности бухгалтерская проблема. Здесь дебет — там кредит. Обе странички должны совпадать. И пожалуйста! Бухгалтер остановился и стал возмущенно выводить тросточкой в пыли цифры.
Несколькими вескими фразами они навели порядок во всей вселенной. Их мысли были туманны, зато слова звучали решительно. Вынесли порицание европейским государственным деятелям. Политики представлялись им некоей помесью поэтов с зазывалами на храмовом празднике. Редко когда услышишь в голосе маленького человека такие твердые нотки, как в момент, когда он наводит порядок в общественных делах.
Бухгалтер обернулся, чтобы проверить, как идет общество. Недовольно покрутил головой. Далеко позади остались три оживленно жестикулирующие кузины. Отставали и зятья с клетчатыми пледами. Михелуп возроптал:
— Так мы никуда не дойдем!
И тростью описывал круги:
— Кучнее, господа, порядок есть порядок!
Дорога вела туннелем из ветвей ольхи, ильма и ясеня; где-то булькал невидимый ручей. Деревья расступились — открылся озаренный солнцем луг. Пахло тимьяном и крестовой травой. На лугу, на подстилке, уже сидело семейство, состоявшее из господина с обнаженной шеей и дамы, которая вязала джемпер. Неподалеку девушка в костюме медицинской сестры покачивала детскую коляску. Господин, нахмурив лоб, читал газету и яростно шлепал себя по затылку, отгоняя комаров.
Перед путниками высилась зубчатая черная стена леса. Все остановились и стали недоверчиво изучать обстановку. Послышались голоса, предлагавшие вернуться. И так уже поздно, тени удлинились. Никто не чувствовал склонности лезть в эту чащу, от которой так и веяло холодом. Из глубины леса доносились какие-то глухие удары, звуки показались им подозрительными. В лесу темно, влажно, за шиворот сыплется хвоя, в гуще деревьев укрываются злые звери. Можно наткнуться на какого-нибудь обросшего щетиной грубияна, и тот ни с того, ни с сего поднимет крик и кинется на них.
Человеческая изобретательность усовершенствовала и реформировала природу, дабы снискать ей симпатии среднего сословия. Дикие и неприветливые места она превратила в парки и украсила ресторанами. Дороги снабдила указателями и стрелками, острия которых направлены в сторону трактиров, откуда открывается красивый вид. Лес неожиданно расступается, и взглядам открывается широкое, тенистое дерево посреди лесосеки; под деревом — столики и стулья, где среднее сословие может попить сметаны, поесть хлеба с маслом и почитать газету. Осталось только изобрести устройство, которое избавило бы природу от сквозняков.
Но преодолеть врожденную недоверчивость среднего сословия не удалось. Кузины жалуются, что у них болят ноги. Господа вслух выражают отсутствие всякого интереса к прогулке лесом. Слышно, как в городке на башне костела звонит колокол.
Кузина Гедвика говорит:
— Сегодня на ужин будут почки.
— Откуда ты знаешь? — допытывается зять Леопольд.
— Во время обеда я попросила показать меню, — объяснила она. — А завтра к обеду будет мясо косули. Я его люблю.
Воспоминания о еде подняли общее настроение. Все оживленно заговорили и прибавили шагу.
На дороге затарахтел мотоцикл, оставляя за собой столб пыли.
Бухгалтер ударил себя по лбу и воскликнул:
— А! Уже знаю, что я собирался сказать! Торговка фруктами хочет продать мотоцикл. Слышишь, Руженка?
— Что? — рассеянно переспросила жена. — Мотоцикл?.. Какое нам дело до мотоцикла?
И, повернувшись к одной из кузин, продолжала прерванный разговор:
— За модными журналами пошлите ко мне, я с удовольствием вам одолжу.
— Мотоцикл, который стоит восемнадцать тысяч, — бормотал Михелуп и тростью чертил в песке цифру 18.
Он постоял, задумчиво шевеля губами, и перечеркнул цифру.
— Хватает с меня и своих забот, — проворчал он и побежал догонять общество.
К курортному городку подполз мягкий сумрак; вокруг фонарей танцевали ночные бабочки, а на улицах барахтались в пыли визжащие дети. Первая звезда засветилась в небе. В деревенских домах колют дрова, слышно, как звенят, отскакивая, поленья. В садиках шипит и потрескивает, вырываясь из брандспойтов, вода; обнаженные по пояс мужчины поливают пестрые клумбы, кусты роз, нахохленные головки пионов. Рабочие с усталыми одеревеневшими лицами на велосипедах возвращаются с работы, дачники в пестрых пиджаках, со смешными панамками на головах направляются к трактирам.
Михелуп с семьей вышел на вечернюю прогулку. Они идут вдоль заборов, а из садиков доносится сладкий запах фиалок и резеды. Бухгалтер жмурится и восторженно вздыхает:
— Какой воздух, какой воздух… Дети, дышите глубже, в Праге такого воздуха не будет…
Очкастый гимназист прутом сбивает головки репейника, уничтожает притулившуюся у садовых оград крапиву. С воинственным видом он размахивает прутом и выкрикивает:
— Я уничтожу тебя, ботаника!
Маня размышляет о девочке, с которой познакомилась на пляже. Обе они любят ананасное мороженое, но подружка не ходит на уроки закона божьего и обложка на ее книжке для чтения розовая, тогда как у Мани — серая.
— И зовут ее Сильва, — вслух пропела она.
Потом Маня стала думать о том, что когда подрастет и станет барышней, мама должна будет купить ей пляжную пижаму с короткими штанишками; в душе она уже подбирает косынку, которой прикроет грудь. Штаны должны быть из грубого шелка, и к ним она приобретет синее болеро. «Но мне идет и бежевый цвет». А вслух:
— Мама, купишь мне спортивные шаровары? У всех девчонок есть шаровары.
Мать резко ее обрывает:
— Не все обязательно иметь, что видишь.
Но отец улыбается, гладит ее по мальчишески остриженной голове и говорит:
— Возможно… посмотрим… возможно, будут и шаровары.
Пани Михелупова выговаривает ему по-немецки, мол, не к чему так баловать детей…
Бухгалтер только машет рукой:
— Дети есть дети, что с них возьмешь?
Под верандами, в садиках возле кондитерских, за окнами трактиров жуют сто пар челюстей. Между столиками, склонив головы набок, кружат официанты, покрикивая:
— Momang, meine Herrschaften![28]
Мальчики-подавальщики в белых курточках с оттянутыми от вечных наказаний мочками ушей учатся вежливо раскланиваться и собирать мелочь со столов. Они уносят грязную посуду — одна пара челюстей за другой перестают жевать… Орудуя во рту зубочистками, дачники тоскливо размышляют: «Все съедено, что теперь? В Праге уже вышли газеты. А тут и почитать нечего».
Как и каждый вечер, берут они в руки обтрепанные и замусоленные иллюстрированные журналы, вестник охотника, курортные проспекты, местный еженедельник и газету трактирщиков; водят глазами по печатным строчкам, с хмурым, озабоченным выражением вновь и вновь перечитывают знакомые статьи. «Как тянется время! Как невыносимо тянется время!» — говорят их измученные лица.
Понаблюдав за жующими челюстями, Михелуп мрачно замечает:
— Просто диву даешься, как это люди могут столько времени проводить в трактире!
— За кофе тут берут три кроны, а он плохой, — поддерживает его жена.
— Когда кому-нибудь хочется бросать деньги на ветер, я не могу ему запретить, — бурчит Михелуп.
На телефонных проводах ласточки устраиваются на ночлег. Маня потянула отца за рукав:
— Посмотри, я заметила: всегда две ласточки сидят, повернув головки к улице, а две — наоборот. Почему так?
Бухгалтер глянул вверх и сказал:
— И верно! Я даже не обратил внимания.
— А почему? — не унималась девочка.
— Потому… хм… сам не знаю.
Маня задумалась, потом заявила:
— Наверно, потому, что им надо следить на обе стороны, не приближается ли опасность.
— Вот как? Вполне вероятно! — воскликнул отец. И стал громко расхваливать девочку. — Удивительное дело, чего только она не углядит. Я бы никогда не додумался.
— Не люблю, когда хвалят детей, — приглушенно по-немецки сделала замечание пани Михелупова, а вслух напустилась на дочь. — Лучше бы смотрела на дорогу, как бы на что не наступить!
— Оставь ее, — огорчился бухгалтер. Взял девочку за руку и стал ей внушать, чтобы в школе она сказала о своем открытии учительнице.
— Мои дети, — заключил он, — должны быть в школе первыми.
Вышли за городскую черту, сошли с шоссе и двинулись по полевой дороге. За зубчатой стеной леса показался месяц, открыв людям блестящее лицо с застывшей улыбкой. Сверчки оглушительно тараторили свою монотонную песню. Задышало свежескошенной отавой. Из ложбины вынырнула тетка в приспущенном на спину платке и напевно пожелала доброго вечера. Перед ними в унылом лунном свете раскинулся луг, по которому были рассеяны призрачные тени деревьев, трагичных в своем одиночестве. Из ближней деревни доносились звуки губной гармоники, где-то отчаянно выла собака. Вверху блеснул метеор и скрылся в глубоком небесном омуте. От болота поднимался туман; без устали квакали лягушки.
— А-а-а, — зевнул бухгалтер, — до чего хочется спать. Дети, пора домой!
Они повернули назад, к городку. Дорогой встречали идущие в обнимку парочки влюбленных; весело хохоча, они направлялись к рощице. В спальнях зажигались лампы, дамы снимали с оконных рам высохшие купальные костюмы.
Пани Михелупова уложила детей, улеглась рядом с мужем и погасила свет. Было так тихо, что стало слышно, как в шкафу прогрызает себе путь жук-точильщик. За окном царила лунная ночь, все вокруг окутывая серебром. Черная и белая ночь.
Было душно, как бывает в жилищах, где скот имеет численное превосходство над людьми. Бухгалтер ворочался на кровати и стонал. В лицо ему горячо дышал хлев, пахло курами и сушеными грибами.
Неожиданно к нему подползла мысль о мотоцикле, который торговка фруктами предлагала продать за бесценок. Его охватила дрожь, известная людям искусства под именем вдохновения. Творческий инстинкт, тот огненный куст, который полыхает в груди каждого человека, проявлялся у него в поисках выгод и покупке предметов по цене ниже общепринятой. Иметь всего как можно больше! Добыть что-нибудь дешевле, чем другие! Это и была сила, заставлявшая бухгалтера энергично суетиться.
Он и его супруга верили, что вещи имеют душу, бессмертную, вечную душу! Человек умрет, все исчезнет, но вещи останутся. Когда он распадется в прах, его потомки будут окружены предметами, которые он насобирал по дешевке, и уже тем самым будут чтить его память.
Из трактира слышалась танцевальная музыка, тихо шептала скрипка, бренчал рояль, блеяли саксофоны. Люди бодрствуют и сорят деньгами — Михелуп не разбрасывает, а собирает. Нагромоздит пирамиду вещей, купленных по случаю и ниже своей стоимости. Память о нем будет жить дольше, чем металл.
«Ах да, мотоцикл…»
Он защищался, воевал с искушением. Пытался укрыться за броней равнодушия.
Говорил себе: «Не все обязательно иметь, что видишь. Я могу преспокойно обойтись без такой вещи. Нет, голубчик, так сразу меня не проймешь! Я осторожен и хорошенько подумаю, прежде чем что-нибудь предприму, Да, да, так-то…»
Он перевернулся на другой бок. Рядом спокойно дышит жена. Хорошая, отличная жена! Он выбрал ее изо всех женщин и не ошибся. Михелуп никогда не ошибается, он умеет точно определить цену. Жена поддерживает его и воюет с невзгодами бок о бок со своим мужем, стараясь перехитрить истинную цену вещей.
«Ах да, мотоцикл… Какой еще мотоцикл? И вообще, стоящая ли это вещь? Лучше буду думать о чем-нибудь другом. О чем например? Например…
Например, что Кафка не должен позволять своему мальчику заплывать на такую глубину. Конечно, хорошо, если что-то умеет, но ведь речь идет о жизни… Даже подумать страшно… Это большая ответственность, пан Кафка!
Посмотрите на меня. Лучше я куплю детям что-нибудь вкусненькое. Куплю им фрукты… У этой торговки хороший товар, только зачем она экономит на весе! Недоглядишь — и сразу ударит по миске весов, и при этом без конца говорит, точно фокусница в варьете, зубы заговаривает… А сын у нее умер, это горько, утратить единственного сына — тут ничего не скажешь. После него остался мотоцикл, что теперь ей с ним делать?.. Между прочим, я могу взглянуть на машину, это мне ничего не будет стоить…
Ой-вей! Ой-вей! Опять мотоцикл…
Подумаем о чем-нибудь другом. Гаекам непременно нужно жить в Грандотеле!.. Аристократия! Легкомысленные, достойные порицания люди! Ваша старость будет горька… Взгляну на машину одним глазком и скажу: Матушка, ничего из этого не выйдет…»
— В конце концов ты можешь взглянуть на мотоцикл, это тебе ничего не будет стоить, — вдруг услышал он голос жены.
Торговка наполнила мешочек сливами, поставила товар на весы и уже собралась ударить по миске.
Бухгалтер ее удержал:
— Не делайте так. Это запрещено!
Она добавила в мешочек две сливы и покорно произнесла:
— Пускай я буду в накладе…
Потом завернула товар и выжидательно посмотрела на покупателя. Бухгалтер выловил из кошелька мелочь, опустил ее в ладонь торговки, взял пакет, дотронулся до шляпы и собрался уходить.
Но под маской равнодушия и незаинтересованности скрывалось напряжение спортсмена перед решающей схваткой. Он вел себя, как боксер, вступающий на ринг, согнув спину, чтобы изобразить усталость, и свесив руки, чтобы подчеркнуть, как все это ему наскучило и осточертело. Но стоит такому боксеру оказаться лицом к лицу с противником, как он вдруг бросится на него и засыплет градом ударов. Точно так же наш искушенный искатель выгод, наш охотник за покупками по случаю изображал ледяной холод и незаинтересованность.
Торговка его задержала.
— А как насчет мотоцикла, пан?
Михелуп нахмурил лоб, словно бы припоминая:
— Насчет какого мотоцикла?
— Да ведь вы пообещались, помните?.. Та машина, что осталась после моего мальчика…
— А! Как же, как же! Вспомнил. Знаете, пани, я спрашивал разных людей, никто не проявил интереса. Короче — никто не хочет.
Торговка заплакала:
— Так я и знала… Уж такое мое счастье, что и говорить… А мне страсть как хочется убрать машину из дому, глаза бы мои на нее не глядели…
— Не плачьте, пани, — утешал ее бухгалтер, — может, еще что-нибудь подвернется…
Он помолчал, а потом этак небрежно заметил:
— Пожалуй, я бы взглянул на эту вещицу.
— Вы бы купили? — ожила тетка.
— Такого я не говорил. Но посмотреть могу.
В любой деревне найдется старый, давно не бритый человек, который в самую лучшую погоду стоит, опершись о стену, покуривает трубку, щурит глаза на солнце, молчит и размышляет. Простояв так множество дней, немало передумав и взвесив, он уйдет из этого мира тихо, никем не замеченный. А его место у стены займет другой небритый старый человек.
К такому-то человеку и обратилась торговка:
— Гуцле, будьте добры, постойте возле моего лотка. Если кто спросит, я мигом вернусь — одна нога там, другая здесь.
Старик что-то пробурчал в знак согласия и неспеша расположился за прилавком. Торговка пригласила Михелупа идти за ней.
Вслед за женщиной он вошел в дом, оттуда — на дворик, где в углу под маленькой галереей стояла машина, на которую было накинута старая конская попона. Торговка сняла попону и открыла мотоцикл с привесной коляской.
Бухгалтер загляделся на машину: на сложное переплетение блестящих трубок, приводов и рычагов, на красный бак для бензина с золотой иностранной надписью, на гофрированные цилиндры. Мотоцикл напоминал ему молодого бычка, исполненного тайной, зловещей силы.
Но видел Михелуп не машину, которая умеет неожиданно заворчать, извергнуть из ноздрей огонь и дым и буйно ринуться вперед. Он видел товар, который так и просится, чтобы им овладели, предмет, который преумножит его богатство и придаст ему вес в глазах людей.
— Красивая вещь, — восхищенно произнес он, точно это был не мотоцикл, а старая, давно бездействующая аркебуза, пистоль или кинжал, оставшийся после какого-нибудь дворянина; предмет, которому предназначено украшать парадный угол в жилом помещении.
— Красивая вещица, — повторил он. — Сколько бы вы за него хотели, пани?
— Сын заплатил восемнадцать тысяч, но я бы… я бы отдала… за четыре… — назвала она сумму, однако увидев, что бухгалтер сделал отрицательный жест, тут же поправилась: — Ну, скажем, за три…
— Пани, надеюсь, вы это несерьезно? — угрожающе произнес Михелуп.
— Дешевле не могу… — запричитала тетка.
В душе Михелуп понимал, что торговка предлагает машину за непомерно низкую цену. Но снизить и эту цену повелевала ему спортивная честь. Разница между ценой предложенной и уплаченной была для него словно победный кубок, уносимый с футбольного поля.
— Ну, сколько бы вы дали? — настаивала торговка.
— Сколько бы я дал? Это как посмотреть… — неопределенно отвечал Михелуп. — Чтобы вы знали, — объяснил он, — мне эта вещь нужна не для себя, а для одного коллеги. Дело в том, что он… недавно открыл дело и что-нибудь в таком роде ему бы для начала пригодилось…
— Понимаю, — соглашалась торговка, — так на чем мы порешим?
Бухгалтер прищурил глаз.
— Чтобы вы сказали, — сладко прошептал он, — если бы я произнес одно слово?..
Торговка жаждала слышать это слово.
— Одно слово: две тысячи и восемь сотенных.
Тетка запричитала:
— Не могу, пан, Я была бы в убытке, поймите…
— Пани, я не хочу вводить вас в убыток, это бессмысленно. Я сказал две тысячи и восемь сотенных, это уже кое-что! Пойдите, поищите нынче такие деньги на улице.
— Да ведь я…
— Подумайте, мамаша. Я желаю вам добра. Лучше всего посоветуйтесь с кем-нибудь. А пока — с Богом.
Он повернулся, чтобы уйти. Торговка схватила его за пиджак. Он отбивался и устало говорил, что с удовольствием оставит эту вещь для кого-нибудь другого, у кого есть лишние деньги.
Сражение развернулось с новой силой. Однако тетка защищалась слабо и вскоре сдалась на милость более опытного и закаленного победителя.
В тот день после обеда бухгалтер с семьей отправился в лес. Жена расспросила хозяйку обо всех достопримечательностях городка, о прелестях окрестного пейзажа, о местах прогулок и красивых видах. Неподалеку от городка есть исторические развалины, которые непременно нужно осмотреть. Михелуп не любил ходить, прелести пейзажа и красивые виды его не прельщали, природа была не в силах его воспламенить; лазанье по скалам и холмам он считал рискованным занятием. Тем не менее он признавал, что все нужно видеть собственными глазами, все познать самому, и чувствовал бы себя обманутым и ущемленным, если бы от его внимания ускользнул хоть один красивый вид. Разумеется, более всего он не хотел пропустить возможность даром осмотреть эти исторические развалины. Не ради себя, — уверял Михелуп, — он бы как-нибудь прожил свой век и без развалин; но ради детей — они не должны упускать случая познакомиться с чем-то поучительным.
Бухгалтер был весел и оживлен. Обращал внимание детей на деревья, цветы и камни, названия которых были ему неизвестны. Маня вприпрыжку бежала по лесной тропе и что-то мурлыкала под нос, опьяненная пылкой фантазией. Очкастый гимназист молчал, клонил голову и на природные красоты взирал враждебно и подозрительно. Деревья, кусты, птицы и танцующие мушки напоминали ему о страданиях на уроке естествознания. Он опасался, как бы вдруг из чащи не вышел преподаватель, держа в руке травинку и вопрошая: «Что это за растение? Каково его научное название? К какому семейству мы должны его отнести? Имеет ли оно корень веретенообразный, листья краткочерешковые, ножку простую или расчлененную в виде вилочки? Говорите, ученик, отвечайте, быстро, у меня нет лишнего времени. Не знаете? Вижу, что не готовились. Ставлю вам неудовлетворительно. Вы не проявляете интереса к изучаемым в гимназии предметам, как бы не пришлось вам раньше времени познакомиться с жизнью практической…»
Над полувысохшим, утомленным ручьем вздымаются конические песчаниковые скалы, — подобия неких языческих храмов. Дождь выдолбил в их боках странные изображения, похожие на древнееврейские надписи. По скалам пятнами лепится желтый лишайник, между камнями кое-как примостились березки и перекрученные корни сосен.
Из расщелин тянуло холодом, дорога сужалась, ее окутала тень. Все невольно смолкли и глядели вокруг настороженно. Из глубины леса отозвалась горлинка, это было похоже на пляжное «Трудерле-Буберле!» Солнце спряталось за густым сплетением ветвей и только кое-где, словно волшебная лампа, отбрасывало на тропу световые изображения.
— Ну, что? — приглушенно спросила пани Михелупова.
— Что-что? — отвечал ее муж. — Поговорил, видел эту вещь.
— И какова она?
— Что ты об этом думаешь?
— Нет, скажи, что думаешь ты? Ты мужчина.
Маня навострила уши.
Мать напустилась на нее:
— Не подслушивай старших, гляди под ноги!
— Я не подслушиваю и гляжу, — заверещала девочка.
Мать приказала детям не отходить от родителей, вести себя пристойно и следить, чтобы не порвалась одежда.
Под ногами хрустнула сухая ветка. Какая-то птичка возмущенно крикнула: «Mutti — Pappi!» — и быстро вспорхнула.
Шли по узкой тропе между стенами песчаниковых скал, стараясь обходить поросшие мхом скользкие камни. Дорога стала полого забирать вверх, бухгалтер побагровел и тяжело дышал. Пани Михелупова — заботливая курочка — искала лесные плоды. Там клюнет — сорвет малинку, там протянет руку за земляничинкой. А если находила особенно крупную и зрелую ягоду, громко подзывала детей.
Бухгалтер посмотрел на нее ласковым взглядом и, размягченный, расслабленный, запел в душе песнь во славу своей супруги, своей семьи и себя самого: «У меня хорошая, стройная и привлекательная жена. Иные разбрасываются, а эта несет в дом. Я породил двух удачных детей. У Мани умная головка, полная капризов и идей. Иржи хорошо учится и получит грамоту. Нельзя, чтобы только сын какого-то Кафки имел отличный табель. Иржи поднимется выше всех, и я смогу с гордостью смотреть людям в глаза.
Когда я буду лежать на кладбище, возле меня будет почивать моя жена, которая не покинет мужа и после смерти. Дети придут поклониться теням своих предков, памятуя, что родители вывели их на верный путь.
Есть у меня семисвечник, который в давние времена принадлежал одному ученому. Есть ковер „шираз“ из имущества главного управляющего поместьем. Есть такая смешная вещица, изображающая четырех девушек, которые сидят верхом на помеле, а на нем выбита надпись: „Лизи, Лени, Лори, Лотти“. Пожалуй, художественной ценности эта штучка не имеет, но очень мила. Я выиграл ее в вещевой лотерее.
У меня много предметов, каких ни у кого больше нет. Когда я умру, после меня останется немало памятных вещей».
Он с наслаждением зажмурил глаза и представил себе мотоцикл. Видел хитроумно сконструированную машину, состоящую из блестящих трубок, приводов и рычагов; видел красный бак для бензина с золотой иностранной надписью. Видел гофрированные цилиндры и привесную коляску в форме турецкой туфли.
В душе он уже поставил мотоцикл на почетное место в своей квартире. Придут гости и поклонятся этой великолепной вещи, которую он приобрел до смешного дешево.
Раздумия Михелупа прервал топот, шлепанье босых ног. Групка белоголовых загорелых детишек несла корзинки с черникой, дети поздоровались неестественно громкими, напевными голосами, какими бедные ребятишки приветствуют по-городскому одетых людей.
Бухгалтер остановился, спросил, как каждого из них зовут, как он учится в школе. Дети отвечали очень вежливо, высокими голосками. Спросил о цене собранных ими ягод. Ничего не купил, но подарил им двацатигеллеровик. В приподнятом настроении он отпустил детей и смотрел им вслед, как они шлепают босыми ногами и один из них сжимает в кулаке монетку. Кивал и приговаривал:
— Ах, дети, дети… Разве ж так можно?.. С детства им приходится зарабатывать и помогать родителям.
Лес расступился, открывая залитый солнцем луг. Посреди него тянулась узкая полоса картофельной посадки.
Вдруг бухгалтер остановился и сжал плечо гимназиста.
— Тссс! — прошептал он.
— Что случилось?
— Там… там… — показывал Михелуп. — Тише, не спугните…
— Где? Я не вижу.
— Ти-хо!
Из лесу выскочила косуля. Сделала несколько шажков в направлении полосы картофеля и остановилась. Все смотрели, зачарованные, полные напряжения, с бьющимися сердцами. Городской человек не верит в существование крупной дичи, которую знает только по украшающим его жилище цветным олеографиям. Если он увидит такое животное в реальной жизни, то вдруг приходит в неистовый восторг, точно присутствует при явлении призрака.
— Я вижу, я вижу! — запищала Маня.
Косуля подняла голову, принюхалась и — гоп, гоп — скрылась в лесу.
— Неужели так нужно было ее спугнуть! — рассердился отец.
— Ну и красотища… — восхищенно протянула Маня. — С черным носиком…
— Косулю мы уже проходили, — пробормотал гимназист. — Крайцову Веру вызвали, и она получила кол.
— Надо было лучше учить, — укоризненно заметил отец и посмотрел на часы. — Глянь-ка, скоро шесть, — обрадовался он. — Вернемся как раз к ужину!
Пляж на берегу озера бугрился телами людей, визжал и кричал. Заросшие волосами коммерсанты, выставляющие солнцу набухшие вены, поминутно прерывают чтение газет, вскакивают и покрикивают: «Trude! Edith! Paß die auf Kinder! Пускай не лезут в глубокие места!»
— Альфред, не нервничай, — отвечает голос из воды.
Коммерсант с заросшей грудью укоризненно возводит глаза к небу, качает головой и бормочет, мол, как ему не нервничать, когда у него от всего этого голова раскалывается. Солнечные лучи обжигают смуглые тела, играют с поблескивающими в песке кусками станиоля. Дудка фотографа визжит «дуду, люлю-та!», собирая на пляже комичные группки. Вот фотоаппарат застиг за шалостями и веселыми проказами министерских чиновников.
Бухгалтер Михелуп лежит в шезлонге, заложив руки за голову, и глядит на приветливое озеро, где резвятся белые парусные лодки да кружат голодные чайки. На мостки взбежал Зденек, сын коммивояжера, спортсмен и член «Гагибора». Развел руки в стороны и красивым прыжком бросился в воду.
— Тони! — мрачно ворчит Михелуп. — Раз папа тебе это позволяет. А я на тебя никаких прав не имею…
Прижмуренными глазами он измеряет тень, которую отбрасывают на песок кабины купальни. Вершина тени коснулась корней сосны; бухгалтер знает: сейчас три часа. Как только тень поднимется до половины ствола — настанет пора возвращаться, приблизится ужин. Ах, как медленно тянется время… Трудно выносить липкую, назойливую жару, скука так и вползает в нервы и сосуды. В последнее время его все чаще посещают ностальгические воспоминания о канцелярии, где барышни печатают на пишущих машинках, где звонит телефон, а пол содрогается от невидимых печатных станков. В канцелярии прохлада и покой, а здесь бессмысленные крики и суета.
— К чему об этом думать… — жалобно вздыхает он, — раз я должен отдохнуть… Воздух тут действительно великолепный, и зелень, и природа, и все прочее… Зря мне лезут в голову такие мысли, я должен отдыхать…
Дамы развернули промасленную бумагу и созывают детей, наделяя их кусками хлеба с маслом. Глазастые большеухие детишки перескакивают через лежащие на песке тела. Прибежал очкастый гимназист и пожаловался, что Маня разрушила замок, который он выстроил из песка.
— Стыдись, ябеда! — рассердился бухгалтер. — Ты должен думать о науке, а не о глупостях. Вечно мне приходится быть у вас сельским старостой. Я должен иметь хоть немного покоя, мне необходимо отдохнуть…
«Что еще я хотел? — старательно вспоминает бухгалтер. — Ага, мотоцикл…»
Он привел коммивояжера с супругой во двор, явились туда и Макс Гаек с женой. Пришли и три зятя с какими-то озябшими лицами в сопровождении трех кузин. Когда собралось все общество, бухгалтер снял попону.
Общество разразилось возгласами восхищения. Михелуп предложил зятьям пощупать, чтобы убедиться в качестве товара. Господа с озябшими лицами боязливо дотрагивались до блестящих трубок.
— Красивая вещь! — с видом знатока произнес Кафка. Умник! Он еще берется рассуждать… Как будто что-нибудь понимает в мотоциклах…
— Сколько вы заплатили? — интересуется общество. Михелуп коварно прищуривает глаза:
— Угадайте!
Они гадают, но отгадать не могут. Бухгалтер называет цифру. Раздается гул восхищения.
— Молодец, ничего не скажешь! — хвалит Михелупа Кафка.
Михелуп зарделся, как художник, у которого похвалили картину.
— Красивую вещицу вы приобрели в свой дом… — продолжает коммивояжер. А потом, задумавшись и покрутив головой, спрашивает: — И вы сами собираетесь на этом ездить?
Общество восторженно вопит и покатывается со смеху. Пани Кафкова утирает слезы и даже всхлипывает:
— Мой скажет… Экий фрукт! И когда он поумнеет? Вообразите: Михелуп, типичный представитель рода Медленноходящих, — и вдруг превратится в смелого ездока, владыку времени и покорителя пространств…
Сам бухгалтер не может удержаться от смеха. И верно, не в бровь, а в глаз…
Общество сотрясалось, икало и давилось хохотом. Потом коммивояжер успокоился и вдруг произнес:
— Хорошо… Но если вы не будете ездить, то что станете с ним делать?
Михелуп онемел от неожиданности и не сразу смог найти ответ. С минуту поколебавшись, он предложил коммивояжеру не слишком вразумительное объяснение:
— Что я с ним буду делать? Это уж предоставьте мне… Ведь я…
— Я, и правда, не знаю… — снова начал Кафка.
Но бухгалтер резко его перебил:
— Я… я оставлю его себе. Неужели я не имею права иметь что-нибудь красивое?
— Вы совершенно правы, — согласилось общество. Очкастый гимназист вмешался в разговор.
— Папочка, — провозгласил он, — когда я вырасту, я буду на нем ездить.
Вздрогнув, бухгалтер закричал:
— Ты?! Что ты сказал? Да как ты посмел?! — его охватил приступ бешенства. — Как? Как?.. — кричал он. — Попробуй только! Хочешь, чтобы тебя принесли домой изувеченным? Да? Так? Кто тебя научил таким глупостям, дерзкий мальчишка?
— Да ведь я, папочка, — клянчит гимназист, — я осторожно…
— А-а-а! — в каком-то экстазе возопил бухгалтер. — Осторожно! Вы слышите? Не допущу! Не бывать этому! Возьми книжку и учись! Чего я только с вами не натерплюсь, просто слов нет…
Его уговаривали, просили успокоиться. Ведь мальчик сказал это, не подумав, несерьезно. Он же еще дитя.
Но бухгалтер, глядя перед собой в одну точку, глубоко вздыхал:
— Что за ребенок…
Еще и сегодня, как подумает, мороз пробирает по коже.
«Дуду, люлю-та!» — поет дудочка фотографа. Полнотелые дамы бросают резиновый мяч. Под группкой сосен пристроился учитель с учениками. Он гладит обтянутый трусами живот и задает голым мальчуганам вопросы. Дети его не слушают, посмеиваются над учительским пупом. Учитель сердится, грозит им наказаниями. Неподалеку — палатка скаутов. Скауты взобрались на скалу, дрынкают на гитаре и уныло поют о том, что сказка юности никогда не вернется. Воскресенье, понаехало много горожан. Прирожденные светские львы в пестрых свитерах, в брюках-гольф и смешных шапочках приехали сюда, чтобы громким гоготом прославлять природу. Заунывно ноют патефоны, хрипит громкоговоритель, укрепленный на деревянном киоске, где продают мороженое.
Михелуп прикрыл веки и чувствует, как к нему подкрадывается сон. Вдруг неожиданная мысль кольнула его, заставила открыть глаза.
«Что такое? — произнес он. — Ах да, у нас… Опять этот мотоцикл!»
Торговка фруктами спросила его:
— Пан, когда уж вы заберете свою машину?
— Но почему, пани?
Торговка удивилась:
— Как почему? Да ведь он ваш…
Бухгалтер задумался, потом сказал:
— Что-нибудь придумаю…
— Не может он здесь оставаться, — простонала торговка, — я не желаю его видеть… — Утерев глаза, она добавила: — Машина все время напоминает мне о моем несчастном мальчике. Из-за этих мыслей я и не могла его здесь оставить…
Михелуп почесал за ухом и ушел, чтобы спросить свою хозяйку, нельзя ли пристроить мотоцикл у нее на дворе.
Mütterchen ласково его выслушала и ответила, что ничего бы против не имела, но вряд ли это возможно.
— Почему? — поинтересовался бухгалтер. — Ведь места предостаточно!
— В том-то и дело… что места нет. В сарайчике — дрова, в хлев вы поставить его не можете, там негде будет повернуться, и я бы не поручилась, что машина не испортится. А во двор всякий зайдет, мотоцикл будет мозолить людям глаза, разве я уберегла бы его от воров?
Михелуп вернулся к торговке и категорически заявил:
— Пока что машина остается здесь.
Торговка протестовала, но бухгалтер упрямо твердил:
— Пока что она остается здесь, а я тем временем решу, как быть дальше.
«И верно, что будет дальше?» — думает бухгалтер. Такая жара, что мысли у него расплываются.
— Да уж я… — вяло бормочет он, — да уж что-нибудь я соображу… Это дело последнее…
Тень медленно ползет по стволу сосны. То тут, то там поднимаются пляжные пижамы, клетчатые пледы, купальные халаты, резиновое зверье, ведерки, совки, шезлонги — и все это собирается в верещащую, кричащую и перекликающуюся толпу, которая постепенно приходит в движение.
Пани Михелупова с несколькими кузинами устроилась в сторонке. Быстро мелькают спицы, наперебой слетают с губ мудрые соображения о домашнем хозяйстве; по лицам пробегают зеленые блики от деревьев и световые пятна. В полудреме бухгалтер слышит слова: «Ну, там мы жили как в сказке, и совсем недорого. В следующем году нужно снова туда заглянуть…»
Голова бухгалтера упала на грудь, в носу тоненько засвистело. Но вздремнуть ему не удалось. Неподалеку послышалось какое-то блеющее пение. Он поднял голову, протер глаза.
И увидел Турля в плавках, с улыбкой балованного, всем обожаемого дитяти на плотоядных мясистых губах. За ним следовало несколько Турлей, рангом пониже, и две серебристые барышни. Они вышагивали гуськом, подпрыгивая на цыпочках по примеру девиц из ревю, держа в руках ключи от кабин и блеющими голосами напевая:
Бухгалтеру показалось, будто весь пляж взбугрился бесчисленным множеством Турлей. Всюду, куда ни глянь, скакали Турли, наполняя пространство блеющим пением. Скалы, разверзаясь, рождали новых Турлей. Воды озера расступились, чтобы произвести на свет водяных Турлей. Он слышал завывание патефона — но и в этом ящике сидел Турль, напевающий свою смешную песенку.
Бухгалтера затрясло от возмущения, вмиг ему обрыдло и мирное, ласковое озеро, над которым парили крикливые чайки, и пригорки, заросшие задумчивыми соснами, погасло солнце, и настал полумрак.
— И здесь нет покоя, и здесь нет радости, — сердито бурчал он. — Я приехал отдохнуть. А могу я отдохнуть?
Сильнее стало его манить видение канцелярии, где царят покой и серьезные воззрения. Поскорей бы избавиться от этого озера, от пляжных пижам, резинового зверья, клетчатых пледов, криков, бутербродов в промасленной бумаге, чиновных титулов, от неврастенических отцов семейств, от патефона и всего, что составляет дачный быт.
Михелуп поднялся на ноги и рявкнул:
— Домой!
Даже не позволил дамам дорассказать свои истории, заставил их сложить рукоделия в сумочки, согнал в кучку детей и велел немедленно одеваться.
Впрочем, и так уже подошло время уходить с пляжа. Тень от кабины коснулась ветвей сосны. В трактирах все пришло в движение, постепенно нарастал шум и гомон. Веранды, садики и кондитерские наполнились волнообразно колышущимися толпами. Официанты очнулись от летаргического сна и принялись кружить между столами.
Перед Грандотелем есть площадка, обозначенная белой буквой «Р»[30] по синему полю. Это место заполнилось автомобилями съехавшихся на weekend. Толпа юношей и мужчин, детей и старцев явилась сюда, чтобы оказать почести божкам быстрой езды. Они почтительно дотрагивались до радиаторов и нарочито громко мудрствовали по поводу свойств машин тех или иных марок, притащились и деревенские с жилистыми загорелыми шеями: сельский народ, порожденный землей, из земли слепленный и всегда отличавшийся медлительностью, здесь ожил, тоже мудрствует, рассуждает.
На площадке просторно разместились роскошные лимузины, которые могут принять в свои объятия целую семью, домашнего учителя, девицу в форме дипломированной медицинской сестры и множество чемоданов. Теснились тут и маленькие, по-плебей-ски шумные машины, изготовленные из дешевого материала, но окрашенные в какой-нибудь особенно яркий цвет. Модные автомобили броской формы с пестрым флажком и множеством разнообразных значков; машины, которые, казалось бы, предназначены, чтобы вывозить в лес серебристых барышень. Непритязательного вида автомобили, купленные из третьих рук, — бедные родственники и жалкие калеки среди автомобилей, гордо именуемых их владельцами: «мой драндулет». Машины, по которым с первого взгляда можно определить, что куплены они «по встречному счету», а мотоциклы — в рассрочку.
Публика из рода Медленноходящих глазела и громко комментировала. А владельцы машин с холодным, независимым видом покуривали короткие трубки. Им не хотелось смешиваться с родом Медленноходящих.
— Вот тот мотоциклет, папочка, — заметил гимназист, — точно такой же, как у нас!
Бухгалтер взглянул на мотоцикл с привесной коляской в форме турецкой туфли и серьезно ответил:
— Ошибаешься, мой мальчик! Наш мотоцикл единственный в своем роде. Наш мотоцикл самый красивый…
Никто не может похвастать такой красивой и такой дешевой машиной! Михелуп чувствует, как грудь его заливает горячая волна гордости. Хорошо он сделал, что купил мотоцикл. Он всегда поступает хорошо, этого уж от него не отнимешь.
Да. Но… мотоцикл — не только радость, он еще и забота. Тетка-торговка очень наседает, чтобы бухгалтер забрал свое имущество. Легковесна твоя речь, торговка… Ну, куда мне его поместить, скажи?
Глядите-ка! Не доктор ли это Гешмай? И правда, это известный врач… Стоит возле американской машины, уперши руки в бока, и нежно осматривает свою любимицу.
Бухгалтер приблизился к нему, снял панаму и громко заговорил:
— Низко кланяюсь, пан доктор, вот неожиданная встреча!
Известный врач, оторванный от своих дум, остановил на бухгалтере рассеянный, отсутствующий взгляд.
— Ну как, ну как, — не унимался общительный Михелуп. — Надолго или накоротке?
Доктор Гешмай узнал бухгалтера и потряс ему руку. Он еще не решил, останется ли тут. Уже несколько дней ездит с места на место, преследуемый каким-то неясным беспокойством. Знакомые стараются его убедить, что он должен отдохнуть и набраться сил. Он пытается, делает, что может… Но стоит ему куда-нибудь приехать, как тут же его осаждают дамочки, сующие под нос своих глазастых большеухих детишек. Проклятая судьба! Нигде не найти покоя…
Голос его дрожал от возмущения. Каждая задаром добивается его консультации. Любой хочет его использовать, точно учение ему ничего не стоило, точно он не несет никаких расходов… Доктор Гешмай бесплатно лечил детей бедняков во всем квартале. Когда кто-нибудь из них ему и пытался заплатить, он заливался краской мучительного стыда, извинялся и ни за что не принимал гонорар. А люди побогаче, зная стеснительность доктора, не оплачивали посылаемые им счета. И тогда доктор опять приходил в ярость от того, что все считают его простофилей. Я им не шут гороховый, не мальчик на побегушках! — возмущался он. — Вот передам счета в медицинскую ссудную кассу, та уже найдет на них управу. Я им покажу! Со мной шутки плохи!
— Надо бы вам тут остаться, — энергично уговаривал бухгалтер, — местность очаровательная, все утопает в зелени, купанье, куда ни глянь — всюду прекрасный вид. А воздух! Исключительный воздух, скажу я вам…
— Мне тут, и правда, нравится, — согласился доктор, — пожалуй, я бы задержался на несколько деньков.
— В таком случае я попросил бы вас о небольшой любезности, пан доктор, не хотели бы вы взглянуть…
— Я не хочу осматривать вашего мальчика! — возопил доктор Гешмай. — Ваш мальчик в полном порядке. Если бы я был так здоров!..
Доктор просил Михелупа войти в его положение: он серьезно болен. Ночами не спит, сердце работает с перебоями.
Михелуп пытался прервать сетования:
— Это недоразумение, пан доктор… Речь не о мальчике, а о мотоцикле. То есть…, чтобы вы знали: я купил мотоцикл.
Но доктор не слушал и продолжал свое. Какой мотоцикл? Он ни о чем не в состоянии думать… Оставьте все меня в покое! — страстно взывал он. — Сколько мне еще осталось жить?!
Но от бухгалтера так легко не отделаешься.
— Выслушайте меня, пан доктор, — просил он, — у меня есть мотоцикл и… В случае, если вы тут останетесь, не мог ли бы я поместить машину к вам в гараж? Он вам не помешает…
— Я тут не останусь! — перешел на визг доктор. — Тут слишком многолюдно. Все будут требовать моих советов. Чтобы я лечил задаром! Нет! Ни за что! Укроюсь где-нибудь, где нет ни души, и там, прошу вас, дайте мне спокойно умереть… и вообще я никуда не поеду! Вернусь в Прагу! У меня и там дел по горло. Все там будет вверх тормашками!
Он умолк, нащупал свой пульс и принялся мрачно считать.
Бухгалтер был разочарован. Он так надеялся на даровой гараж — и все расстроилось. Доктор должен был его понять. А он все о своей болезни, старый эгоист, нет, чтобы помочь человеку в беде — такое ему и в голову не придет!
— Что поделаешь, — вздохнул он. — Придется мне позаботиться о гараже самому. Но об одном я бы вас попросил, пан доктор: не соизволите ли посмотреть на мою машину и как специалист оценить ее. Буду вам чрезвычайно признателен…
— Посмотреть? — с облегчением воскликнул доктор. — Посмотреть могу…
Бухгалтер привел врача во двор торговки фруктами и, сняв попону, с замиранием сердца стал ждать приговора:
— Ну, что скажете, доктор?
Доктор Гешмай, подбоченясь, задумчиво осматривал машину.
— Красивая вещица, а? — не сдержался Михелуп. — Вы только потрогайте этот товар!
Доктор молчал, покачивая бедрами.
— Угадайте, сколько я заплатил. Назовите цифру!
Доктор не отвечал.
Бухгалтер произнес цифру и ожидал, что доктор удивится и будет поздравлять его с выгодной сделкой.
Но тот молчал и только тихо насвистывал.
Михелуп все повторял:
— Ну что, выгодная сделка? Я не просчитался? Пусть пан доктор учтет, что в машинах я дилетант. И очень хотел бы услышать мнение специалиста.
Наконец доктор очнулся. Внимательно взглянул на бухгалтера, и тот заметил в его глазах тень сострадания.
— Лучше бы, пан Михелуп, — медленно протянул доктор, — вы завели третьего ребенка… Лучше ребенок, чем машина в доме…
— Как вас понять, пан доктор? — настаивал бухгалтер.
Но доктор только махнул рукой и пошел со двора.
К концу месяца небо затянулось тучами, исчезло сияние солнца и по лугам пополз туман. Завывающий ветер приносил мелкие капли дождя, острые и колючие, как иголки. Приветливое озеро зарябило мелкой волной, улыбчивые пригорки потемнели. Люди ходили, закутавшись в непромокаемые плащи, смотрели на мир кисло, изучали небо и начинали ссориться с близкими. В трактирах было влажно, игральные карты набухли влагой, как зеленые листья, мухи спали на потолке, а официанты дулись в биллиард. Ласточки на телефонных проводах, чтобы согреться, жались друг к дружке.
Поезд изверг на платформу новых дачников, хлопотливых и обремененных множеством забот отцов семейств, их полнотелых супруг, немалое количество чемоданов, свертков и коробок, визжащую и хнычущую детвору. Эти люди тоже глубоко дышали и говорили: «Ах, какой воздух, какой воздух, один только воздух чего стоит!» И тоже будут считать медленно текущие минуты, томительно ожидать, когда наступит час обеда, и демонстрировать собственноручно изготовленные фотографические снимки. Будут посиживать под навесами веранд и писать открытки, посылать своим знакомым сердечные приветы с удачно избранного места отдыха и Gruß und Handkuß an die liebe Mama.[31] Пожилые господа будут подолгу простаивать перед канцелярским магазином, терпеливо ожидая, пока почта привезет газеты. После чего жадно набросятся на покрытую печатными знаками бумагу, будут с недоверчивым и озабоченным видом переворачивать страницы, а потом уныло считать часы, отделяющие их от момента, когда почта доставит вечерние выпуски газет.
Единственный, кто с удовлетворением приветствовал перемену погоды, был бухгалтер Михелуп.
— Отпуск у меня прошел прекрасно, — говорил он. — Ни разу даже дождичком не спрыснуло. Я о себе позаботился, а теперь пускай заботятся другие.
Он злорадно и лицемерно рассудил, что сейчас самое время для дождей. Земля нуждается во влаге.
Попрощались с хозяйкой дома, Mütterchen со слезинкой в глазу обняла пани Михелупову. Она привязалась к квартирантке, да и пани Михелупова воспылала к хозяйке горячей симпатией. Сколько благодатных минут провели они в беседе о приготовлении пищи, варке варений, о детских болезнях и неблагодарной прислуге! Попытались проститься и с усатым хозяином. Но он лишь издавал невразумительные звуки, а потом и вовсе отвернулся, занявшись скотиной. Дети неохотно расставались с бревнами, на которых пережили столько волшебных, удивительных приключений.
Переселение семейства — чрезвычайно сложная и трудная задача, требующая немалых организаторских способностей. На сей раз эта задача была еще затруднена необходимостью перевезти и мотоцикл. Пани Михелупова высказала мнение, что, мол, нужно доверить машину опытному носильщику, чтобы тот переправил ее на вокзал.
Бухгалтер решительно восстал против такого предложения. Он еще не сошел с ума, чтобы платить за услуги, без которых может обойтись, пусть жена оставит его в покое. Он сам управится с мотоциклом.
И принялся за дело. Привесную коляску набил чемоданами, бутылями с малиновым соком, свертками с купальными халатами, пледами и разными женскими принадлежностями; к корпусу прикрепил мешочек сушеных грибов, коробку с обувью и разную одежду. Свертки поменьше разобрали жена и дети. Бухгалтер взялся за руль и приналег на машину, собираясь дотащить ее до вокзала.
Семейство со всех сторон обступило мотоцикл и пустилось в путь. Подоспели коммивояжер Кафка с женой и долговязым сыном, готовые сопровождать их в качестве эскорта. Появился Макс Гаек с супругой и с приветливой вялой улыбкой на розовом лице. Примчались три зятя с сообщением, что они и их жены тоже хотят проститься с семейством Михелупа. Пришлось дожидаться, пока медлительные одышливые женщины присоединятся к обществу.
Неторопливо раскручивался клубок прощающихся. Из домиков выходили люди, большей частью новые знакомые, с которыми семейство бухгалтера сблизилось на курорте. Эскорт разрастался до гигантских размеров. Это была манифестация дружеского единения, доказательство того, какую популярность сумел здесь завоевать Михелуп.
Очень скоро Михелуп понял, что взвалил на себя нелегкий труд. Машина была тяжелая, приходилось напрягать все силы, чтобы втащить ее на холм. А когда дорога шла под уклон, мотоцикл норовил пуститься в резвый галоп. Он влек бухгалтера за собой, швыряя его из стороны в сторону, чуть не вытряс из него душу. Михелуп полагал, что он хозяин машины, на самом же деле мотоцикл полностью завладел им. Все время ему хотелось туда, куда вовсе не хотелось бухгалтеру. Казалось, он не желает попасть на вокзал и пытается свернуть на боковую дорогу.
Эта битва бухгалтера с машиной привлекла всеобщее внимание. Окна распахивались, из них выглядывали любопытные. Из лавок выскакивали приказчики, а в дверях трактиров выстраивались официанты. Развеселившиеся зрители напряженно следили за представлением.
Бухгалтер покраснел от натуги и тяжело дышал. От ручейков пота его воротничок смялся в гармошку. А тут еще шуточки коммивояжера Кафки! Михелуп остановился передохнуть. Оглянулся и пришел в ужас.
Эскорт настолько увеличился, что запрудил всю улицу, как во время демонстрации. К толпе присоединились визжащие и верещащие уличные мальчишки, радующиеся неожиданной потехе. Собаки восприняли происходящее в том смысле, что-де бухгалтер совершает нечто непристойное, и с оглушительным лаем набросились на него, пытаясь схватить за штаны. Откуда-то появились подростки и мужчины, старики и женщины — все желали принять участие в общем веселье.
Ибо ничто не может так вдохновить на сатирические замечания, как машина, которая передвигается не собственным ходом. Если бы в эту минуту бухгалтер был способен обратиться к своей памяти, он обнаружил бы там воспоминания о том, как несколько раз в своей жизни веселился, видя на улице автомобиль, который тянут на веревке. По примеру остальных пешеходов он останавливался и со злорадным удовлетворением глядел вслед инвалиду, радуясь его унижению. Машина, которую нужно толкать и тащить, — все равно, что император, с которого сорвали горностаевую мантию. Так, наверное, радовалась парижская чернь, когда короля везли к месту казни.
К стыду пани Михелуповой мы должны признать, что в эту тяжкую минуту она покинула своего мужа. Впервые за всю жизнь предала его. Но ничего не могла с собой поделать. Ей было до слез стыдно. Среди ротозеев она заметила нескольких знакомых. Пойдут теперь пересуды, возникнут сплетни, и семья окажется беззащитной перед насмешками.
В душе она резко выговаривала мужу, обвиняя его в мелочном скупердяйстве. Неужели для такой работы нельзя было нанять человека? Не так уж дорого это бы обошлось. Надо было подумать о положении в обществе, о достоинстве семьи. Ничего она так не боялась, как осуждения ближних.
Пани Михелупова разрыдалась и сделала попытку спастись бегством. Пани Кафкова удержала ее, пытаясь утешить.
— Кто к этому относится серьезно? — уговаривала она приятельницу. — Дорогая, вы не должны плакать, все это выеденного яйца не стоит…
— Но мой-то, мой… — всхлипывала пани Михелупова, — неужели не мог избавить меня от таких переживаний… Я этого не заслужила…
— Сами знаете — мужчины всегда останутся мужчинами, — с презрением проговорила пани Кафкова, — если они что вобьют себе в голову, им уже кажется — это верх гениальности. А нам, женщинам, положено молчать и думать свое…
Очкастый гимназист шел в эскорте пристыженный, низко свесив голову. Но Маня заступилась за отца. Со слезами на глазах, сжав кулачки, набросилась на улюлюкающих мальчишек.
— Не смейтесь над моим папочкой! — закричала она и принялась тузить тех, кто стоял ближе. Ей уже досталось несколько царапин и наверняка пришлось бы отступить в неравном бою, если бы вдруг не подоспела помощь. Зденек, сын коммивояжера, встал с нею рядом и принялся раздавать направо и налево меткие удары. Юный спортсмен работал кулаками молча, с мрачным выражением лица. Мальчишки с ревом покидали поле боя. Мрачный подросток преследовал их, и если кого догонял, то принимался трепать, как фокстерьер кота.
Он навел порядок, потом, присоединившись к Мане, удовлетворенно проворчал:
— Я им показал, где раки зимуют. Будут помнить!
Наконец крестный путь был завершен. Михелуп дотащил машину до вокзала и вверил служителю. Он изнемогал от усталости, был зол на целый свет, но еще сильнее рассвирепел, когда за провоз мотоцикла с него взяли больше, чем за любого члена семьи.
В эту минуту он попенял мотоциклу, не скупясь на обидные слова:
— Эк ты меня радуешь! Такого я от тебя не ожидал. Ничего себе выгодная покупка, когда из-за нее столько расходов.
Машина молчала, только поблескивала загадочно, со злорадством.
Наконец бухгалтер успокоился и стал приглядывать, как грузят мотоцикл в багажный вагон. Суетился и призывал служителей к осторожности. Только когда мотоцикл был как следует устроен, бухгалтер позаботился об удобствах семьи.
Разложил чемоданы, убедился, что семья уселась с комфортом и, утерев со лба пот, с улыбкой произнес:
— Машина погружена, и мы тоже сидим хорошо. Все в наилучшем порядке. Надеюсь, с мотоциклом ничего не случится, и мы во здравии доберемся домой. Дай-то Бог!
Поезд тронулся.
Окружной городок, угнездившийся у подножья невысоких гор, ничем не отличался от большинства провинциальных городков. Обычно такой городок начинается с вросших в землю кособоких домишек, перед каждым из которых вы увидите запущенный садик — слишком буйно разросшиеся ирисы и лилии повалили его забор. В маленьких окошках вы непременно обнаружите горшки с каким-то странным цветком страстоцвета, а за этим окошком будет сидеть и что-то мастерить голодный ремесленник. Козы карабкаются по склонам, заросшим акацией, вязом и орешником.
В ряды домиков обычно вклинивается фабрика с разбитыми окнами. На стене вокруг фабричных зданий выросло предательское растение коровяк, а за верхний край кирпичного забора, защищенного от нарушителей порядка осколками стекла, уцепились травы и хромые березки. Вокруг фабрики лепится квартал неприглядных, мрачных домиков, которые принадлежат рабочим; там бродят чумазые детишки и раздаются резкие голоса озлобленных женщин.
Чем ближе к площади, тем домики чище, ярче окрашены, с садами, где выращивают все виды фруктов, с огородами, с раскидистыми кустами крыжовника; здесь вы увидите пестрые клумбы с крикливым лядвенцем, с розами и флоксами; возле чугунной ограды паразитируют крапива, чистотел. Порой между этими домиками можно заметить строение с претензией на то, чтобы называться виллой, поскольку оно может похвастать лепниной и башенкой, увенчанной скрежещущим жестяным петушком. Окна таких вилл, окруженных туями и тиссами, обычно прикрывают зеленые жалюзи, не подымающиеся в течение всего дня. А если окна не закрыты, в них можно заметить усеянный красными ягодами аспарагус, мускат, бледные шары гортензий и белый фунтик ароновой бороды. За всеми этими цветами обычно ухаживает старая женщина, которая боится людей и сквозняков и больше всего заботится, чтобы внутрь ее дома не проник никакой уличный шум. Тут на нищенскую пенсию живет тешащая себя воспоминаниями вдова имп. и кор. сотника. Каждый день ровно в четыре часа выходит она из дому, укрывшись от солнца под кружевным зонтиком, упрямо одетая по старой моде. Сопровождает ее пожилой желтый песик, с кривыми от подагры лапами.
На площади, мощеной булыжником, царят пузатая ратуша с нарисованным на фасаде городским гербом, различные учреждения да еще кутузка. В витрине городской сберегательной кассы, стены которой окрашены в желтый цвет, помещен плакат с изображением пчелиного улья. Здесь великое множество трактиров и самый большой из них носит название отель «Корона». В нем есть зал для танцев, где проходят различные собрания жителей городка и театральные представления. У входа прикреплена карта окрестностей городка — для туристов. Посреди площади располагается статуя святого, поднявшего к небу слепые глаза. На постаменте статуи отдыхают пришедшие из окрестных деревень старики. Столетняя бабка продает яблоки и запыленные леденцы. Над городком высятся графский замок, барочный пивной завод и костел.
Это городок, который никого не чтит, никого не признает, кроме самого себя, городок, нашпигованный местным патриотизмом, презирающий чужаков и равнодушный ко всему, что находится за его пределами. Тем не менее события нашей беспокойной эпохи прокатились и через окружной городок, оставив здесь зримые следы. На площади выросла красная бензиновая колонка, где проезжающие поят свои машины. Вместо окружной столовой, где у бродяг просматривали трудовые книжки и рубахи — нет ли в них вшей, — выстроили железобетонное здание окружной кассы социального страхования. Перед кино, засунув руки в карманы, стоят гогочущие парни в вязаных жилетах, споря о спортивных достижениях, о голах, очках и рекордах; они мастерски плюют элегантной дугой, и их речь пересыпана выражениями, почерпнутыми из дешевых вечерних газет и у пражской периферии. Магазины присваивают себе титул торговых домов и на вывесках вместо названий помещают экстравагантные аббревиатуры. Вечером над трактиром сияет неоновая надпись «Бар». Там местные жители обучаются современным танцам; правда, вместо коктейлей пьют сливовицу. В витрине фотографа можно увидеть снимки серебристых барышень с мечтательными лицами киноактрис. И наконец в каждом из этих городков посреди импровизированного сквера есть памятник павшим. Обычно он изображает солдата, который широко расставив ноги, сжимает в руке знамя. О его сапоги и трется гривой лев, чья морда смахивает на фарфоровую фигурку в стиле рококо, изображавшую писаря… И наконец то, чего прежде не бывало: перед местной «биржей труда» стоит толпа унылых оборванцев.
В такой-то городок и привез бухгалтер свое семейство и мотоцикл. Каждый год они проводили здесь, у родственников, вторую часть летнего отпуска. Ибо бухгалтер подсчитал, что платить все лето за дачу слишком дорого.
Тетя бухгалтера Михелупа с дочерью Ирмой владели старым обшарпанным домом на площади. В передней его части находилась лавка, где была конторка с бухгалтерской книгой, десятичные весы, куча помазков для противней и мешки с пером. Вокруг дома, в коридоре, на дворе непрестанно кружились мелкие перышки. В квартире перья носились вихрями; когда открывался шкаф, оттуда вылетало целое облако перьев. Тетя Фрони и ее дочь Ирма, обе круглые и плотные, всегда носили перья в волосах, на бровях, даже на ресницах. У обеих лица были украшены растительностью, и на усиках постоянно подрагивали перышки.
Тетя отказывалась брать за гостеприимство наличными, впрочем, бухгалтер не слишком-то ее и уговаривал. Вместо этого он привозил практичные подарки. Однажды привез плиту, поскольку печка в доме развалилась, в другой раз — столовые приборы и посуду. Как-то за свой счет отремонтировал осыпавшуюся от старости галерею. Обычно он привозил отрезы на платья и непременно какие-нибудь вкусные вещи: тонкие сорта сыра, венгерскую колбасу, консервы. Дамы лицемерно восторгались дарами и высказывали сожаление, что бухгалтер истратил столько денег. Но вечером, оставшись одни, всесторонне изучали привезенное, осуждали родственников за скупость и запирали все на ключ. А когда подворачивался случай, продавали подарки, поскольку ценить умели только деньги, и ничто больше на этом свете их не привлекало.
Тетя с дочерью встретили Михелупа возгласами, которые должны были выражать радость. Долго обнимались и целовались, и перья вихрем носились вокруг. Бухгалтер показал табели обоих детей и в ответ получил похвалы. Гости привезли родственникам отрезы на зимние пальто. Тетя восклицала:
— О господи, это уж лишнее! Ты не должен, Роберт, нести такие убытки! Помни, у тебя дети, лучше отложи лишний грош для них.
— Ерунда, тетушка, — скромно защищался Михелуп.
— Я так рада, — шумно выражала свои чувства тетя, — хотя (она вздохнула)… хотя лучше бы ты привез Ирмоче жениха.
— Ах, мамочка! — стыдливо вмешалась в разговор дочь.
Кузине Ирме шел уже тридцать пятый год, и мать очень удивлялась, почему до сих пор никто ею не интересуется, ибо считала свою дочь красавицей. Насчет всего этого у нее было ряд собственных теорий, самая правдоподобная из которых основывалась на предположении, будто соседи сговорились и не пускают в дом ни одного жениха. В представлении тети Михелуп нес особую ответственность за то, что Ирма до сих пор кукует в девках.
— Там, в Праге, — говорила она, — есть все. Все, что только пожелаешь. Не то, что у нас, в маленьком городке, где женихов днем с огнем не сыскать.
Она считала Прагу городом, где улицы полны женихов, где так и взметаются беспокойным прибоем толпы желающих жениться. По ее мнению, бухгалтеру достаточно сказать слово — и эти толпы ринулись бы добиваться руки ее дочери.
— Я всюду спрашивал, — нерешительно произносит Михелуп, — но ничего подходящего не подвернулось…
— Постарайся, мальчик, уж будь так добр, — уговаривала его тетя, — а я до смерти тебе этого не забуду. Хотелось бы видеть Ирмочку замужем…
— Мамочка! — простонала дочь.
— Иди в лавку, а если кто зайдет, как-нибудь обслужи.
Когда дочь ушла, она обратилась к бухгалтеру:
— Понимаешь, Ирмочка немного стеснительна, при ней я не хочу говорить о таких деликатных вещах.
Михелуп сказал, что понимает.
Наклонившись к нему, старуха прошептала:
— Я тебе кое-что скажу… Минутку!
Она встала, чтобы убедиться, что двери как следует заперты. Потом приглушенным голосом с таинственным видом сообщила:
— Один у нее уже есть.
— Неужели? — удивился бухгалтер.
— Пан Гейчл. Знаешь пана Гейчла?
Михелуп не знал.
— Да как же так? Наверняка знаешь! Его отец долгие годы был почтальоном. Ездил на почтовой машине к поезду. А потом с ним приключилась беда. Въезжал в ворота почты, забыл наклонить голову и свернул шею. Тогда это вызвало большой переполох. Все его так жалели, это был очень приличный человек, хоть и выпивал немного. Сын совсем не в него. Даже дороги в трактир не знает. Это весьма образованный человек, каждый раз целует мне ручку, называет «мамочкой». Но мне такие галантности ни к чему.
Бухгалтер заметил:
— Значит, у Ирмочки уже есть жених. Рад слышать! Но скажи мне, тетя, зачем ты хочешь, чтобы я привез жениха, если жених у вас уже есть?
— На этот счет, мальчик, я выведу тебя из заблуждения, — отвечала старуха, — слава Всевышнему, у Ирмочки хороший жених. Но не мешает иметь кого-нибудь в запасе. Тогда жених больше старается понравиться и следит за своей внешностью. А потом я скажу тебе, в последнее время пан Гейчл что-то перестал мне нравиться. Слишком уж он лезет в душу, не люблю я сладких речей. Все пристает, чтобы я записала на него дом, как только они с Ирмочкой поженятся. Я ему не доверяю. Порой мне кажется, он бы охотно позабавился с Ирмочкой, а потом бросил…
— Дети, идите играть во двор, — обратилась пани Михелупова и очкастому гимназисту и девочке.
— Оставь их, пускай слушают, — заступилась за детей старуха, — пускай знают, каков нынче мир…
— Не обязательно им все слышать. Ловят каждое слово. Я этого не люблю.
И пани Михелупова прогнала детей из-за стола.
— Так на чем я остановилась? — снова начала старуха.
— Он бы охотно позабавился с Ирмочкой… — подсказала пани Михелупова.
— Верно! Ему бы только попользоваться, да… — Но ей так и не было суждено досказать начатую фразу. С улицы донесся грохот. В комнату ворвалась Маня с известием:
— Уже привезли!
— Что такое? — забеспокоилась тетя. — Что привезли?
— Ничего особенного, тетя, — успокаивал ее бухгалтер, — мою машину привезли…
Он был уже научен мытарствами с мотоциклом, а потому для доставки его с вокзала воспользовался тетиной прислугой. Служанка была в ярости, по ее раскрасневшемуся лицу было видно, что дорогой она сражалась с уличными мальчишками.
Старуха бросилась во двор. За ней кинулся бухгалтер; неуверенное выражение его лица свидетельствовало о нечистой совести. Услышав крик, из лавки прибежала Ирма.
— Что это такое? — проквакала старуха, указывая на машину.
— Это… так сказать… к примеру… мой мотоцикл… — объяснил Михелуп.
— Кому он принадлежит? — допрашивала тетя.
— Мне, тетушка, — пытался подольститься бухгалтер.
— Тебе? А зачем?
— Так… я купил его из надежных рук… Очень выгодная покупка, тетушка… — быстро тараторил бухгалтер. — Красивая вещица, правда? Потрогай, тетушка…
Окаменевшее лицо тетушки не предвещало ничего хорошего.
— Что?! — взвизгнула она. — Потрогать? Ни за что на свете! Убирайся с этим вон!
— Но тетушка… — простонал Михелуп. — Ведь он не кусается. Посмотри, вот я кладу на него руку — и ничего…
— Нет! Нет! Уберите эту вещь из моего дома! Не желаю ее здесь видеть!
— Мы не желаем ее здесь видеть! — подержала старуху дочь.
— Позволь, тетя, но почему?
— Никогда ничего подобного в нашем доме не бывало. Вечно вы приезжаете с чем-нибудь этаким… Так я и знала!
Она принялась жаловаться на свою горестную, тяжкую судьбу. Всю молодость она провела на ярмарках. Пока другие пользовались жизнью, она только наживала подагру. Теперь она совсем калека, никто ее не пожалеет, каждому только давай да давай. В мотоцикле она видела какую-то ловушку, придуманную специально, чтобы ее погубить. Сама не понимала, в чем суть этой ловушки, но была ужасно расстроена.
— Я слишком добра, — бубнила она, — но так, Роберт, ты не должен со мной поступать!
— Куда же мне его деть, тетушка, пойми… — стонал несчастный бухгалтер.
— А куда хочешь! — стояла на своем старуха. — Какое мне дело! Мне и вас-то хватает по горло! До чего лживые люди…
И снова принялась причитать; своеобразная логика направляла ее гнев против квартиранта. Старуха срамила его. Все вы такие! Люди за их спинами только ухмыляются. Отгоняют женихов от их порога. Куда ни глянь — везде заговор. Неужели и бухгалтер заодно со всеми?
Михелуп заверил ее, что далек от подобного умысла. Ловко отвлек ее внимание от мотоцикла и завел речь о женихах.
— Я вам такого жениха привезу, — запел он тоненьким голоском, — что вы до смерти будете меня благодарить. Воспитанного, внимательного, будет вокруг вас на цыпочках скакать… Увидите, какую радость будете иметь! Одного я уже присмотрел: тихий, ничего ему не надо, будет на вас молиться…
— Рада слышать, — у старухи отлегло от сердца, — хорошо, что ты о нас так заботишься. Уж мы тебя отблагодарим. А это… Эта вещь… Этот мотоцикл… Долго он у нас простоит?
— Недолго, тетушка. Всего несколько дней…
— Слава Богу. Хватит с меня и своих бед.
На другой день Михелуп уехал, чтобы приступить к служебным обязанностям. Он был весел и бодр, как человек, который проделал огромную работу, справился со своей задачей и теперь может вздохнуть всей грудью. Правда, в канцелярии он лицемерно вздыхал, сетовал, что-де кончилась чудесная пора отдыха и вновь предстоит тяжкий труд. Но при этом искренне радовался свиданию с бухгалтерскими книгами, с наслаждением взирал на свой красивый, выработанный годами почерк. Он снял зеленую дачную куртку, надел старый канцелярский пиджак и сразу приобрел облик человека, у которого нет времени на всякие там глупости.
По окончании трудового дня он совершал долгие прогулки, жадно впитывая городской шум. Останавливался возле витрин, раздумывал о качестве товара и о ценах на него. Вдыхал запах раскаленного асфальта, сточных канав и базаров и убеждал себя: «Плохой воздух! Не то, что в дачной местности…» Но выражение его лица говорило: этот запах не так уж ему неприятен, более того — интимно близок. Его радовали светящиеся рекламы, крики газетчиков, ржавые от жары деревья. Он смотрел на Прагу растроганным взглядом влюбленного, радующегося свиданию. Открывал для себя новые забавные подробности на фасадах старых домов, на которые прежде не обращал внимания.
— Прага — это вещь, — с гордостью говорил он, — в Праге можно задаром увидеть больше, чем в ином месте за тысячу крон!
Встречая знакомых, он махал им рукой и громко приветствовал как человек, уверенный во всеобщей любви к своей персоне. Друзья поздравляли его с тем, что он так загорел и так хорошо выглядит.
— Ничего удивительного — провинция, здоровый деревенский воздух, — отвечал он.
Разумеется, провинция — совсем иное дело!
А как в остальном? Как ему живется?
Человек среднего сословия никогда не скажет, что ему живется хорошо. Это привлекло бы нежелательное внимание. Но и сказать, что живется плохо, тоже не смеет. Это вызвало бы град вопросов. Он должен ответить неопределенно.
Да знаете ли, все так же…
Иначе уже и не будет. Главное — здоровье, правильно я говорю?
Мои слова!
А как семейство?
Благодарю вас, в порядке.
Теперь настает момент показать дачные фотографии. Приятели рассматривают снимки, из вежливости издавая возгласы восхищения. Это ваши дети? Мои, если позволите. Я бы их уже и не узнал. Помню, как вы возили их в коляске. Растут, словно на дрожжах. По детям сразу видно, как мы стареем. Вздох: Что поделаешь… Ах, дети, дети… С ними — и радости, и заботы…
Случается бухгалтеру встретить приятеля, у которого семья тоже на даче. Они берут друг друга под локоть, рассказывают разные двусмысленные истории, краснеют и похохатывают. Порой толкнут один другого локтем и обернутся.
Хороша девочка, а?
Критически смерят ее прищуренным глазом.
Ничего, — звучит благосклонный ответ.
Будь я свободен, пустился бы во все тяжкие.
И демонстрируют друг другу утонченный вкус светских скептиков.
Фигура вполне приличная, да вот ножки подвели.
И верно, ножки неважнецкие.
В эту пору в Праге особенно много красивых девушек, правда?
Я тоже заметил.
Ну, и шалун же вы, хе-хе-хе… Погодите, скажу вашей жене!
Подумаешь! Посмотреть на смазливую рожицу — какой тут грех?..
Вечером бухгалтер завернет в свое кафе. Шахматисты сидят на прежних местах, в задумчивости производя странные пассы пальцами над деревянными фигурками и тихонько насвистывая. Узлы галстуков у них сдвинуты набок, жилеты обсыпаны пеплом. Сделав ход, они складывают руки на коленях и откидываются на спинку стула.
Михелуп влетел в помещение шахматного клуба шумно, с сияющим лицом. Но шахматисты приветствовали его, уставившись на доски, подавая для приветствия левую руку. Он и перед ними похвастал дачными фотографиями; шахматисты рассеянно взглянули на снимки и тут же углубились в свои партии.
Михелупу хочется рассказать о дачных впечатлениях: мол, погода была великолепная, общество прекрасное, красивые пейзажи, чудесные виды, питание совсем недорогое, и правда, стоило туда съездить, а воздух, воздух…
Но шахматисты без стеснения дают понять, что им безразличны красивые пейзажи и чудесные виды; их устраивает и прокуренный воздух кафе.
В качестве последнего козыря бухгалтер похвастал фотографией мотоцикла.
— Что это? — рассеянно спрашивают шахматисты.
— Это моя машина, — с гордостью объявляет бухгалтер. Он ожидал, что его приятели из шахматного клуба онемеют от удивления. Но те молчали, уставившись на свои доски. Машина — так машина, что тут особенного?..
Оскорбленный в лучших чувствах, Михелуп засунул снимок в портмоне и стал следить за игрой.
Когда пришло время, он вздохнул: «Ничего не попишешь, пора идти» — и подозвал официанта.
Дома его окружила знакомая, приветливая атмосфера, которую выдыхают купленные по дешевке предметы. Он повернул штепсель и прошелся по заставленным мебелью комнатам. Дотрагивался до вещей, и те рассказывал ему свои истории. Брал их в руки, придирчиво рассматривал, всеми порами впитывая благотворный запах, составленный из запахов плюшевого дивана, нафталина и пожелтевших древнееврейских молитвенников.
В постель лег со вздохом удовлетворения: ну вот, опять мы дома… и стал листать купленные на улице газеты. Читал, что производятся консервы на случай войны, что жена адвоката под гипнозом свидетельствовала против собственного мужа, читал о конфирмации под охраной жандармов, о личинках майского жука, которые расползлись по парку, о том, как на одну женщину напал олень в пору течки и она спаслась от него в последнюю минуту, вскарабкавшись на дерево.
Михелуп пробормотал: «Когда уже вы оставите меня в покое», зевнул и погасил свет. В наступившей темноте все вещи сбивчиво, лихорадочно заговорили. Мебель принялась потрескивать. В ванной, падая в умывальник, мелодичным аккордом звенели капли. Карманные часики тикали, как птичка, заговорившая со сна. Тьма шумела, точно вспененная вода.
Михелуп прикрыл глаза и стал думать о мотоцикле, о детях и о жене. В уме подсчитал, что машина уже заставила его наделать кучу трат, хотя он ею еще как следует не попользовался. Всего перед несколькими людьми похвастал дешевой покупкой, да и те, пожалуй, недостаточно ее оценили. Михелуп морщил в потемках лоб, размышляя о тратах, связанных с двойной перевозкой машины. Что поделаешь, зато вещь замечательная, любой это признает. Нет, лучше не думать… Главное, чтобы дети не поранились, особенно Маня, эта сумасбродная девчонка… Ему хотелось, чтобы они вели себя смирно и были вежливы с тетей Фрони и ее дочерью Ирмой. Странные они женщины, все им кажется, будто кто-то их преследует. Нелегко с ними жить, но Руженка тактична и умеет избегать столкновений.
Ясная полоса света раздвинула тьму, медленно проплыла по потолку и пропала в углу. Под окном послышались голоса.
— Кто это опять колобродит? — нервно проворчал бухгалтер. — И зачем только шляются по ночам! Я же лежу в постели, почему не может лежать в постели и весь свет? Так-то.
Руженка, говорю, ты должна поддерживать с родственниками наилучшие отношения. Будь мудрой, а если что, — лучше уступи. Кто хочет жить с родственниками в мире, кое-что должен и проглотить. Не могу же я оплачивать дачу за целых восемь недель! Да, что я еще хотел? Просто удивительно: только прикоснешься к какой-то мысли, как она вдруг тихо уплывает куда-то вдаль. И никак ее не удержать…
Жениха… Где я достану ей жениха? Однако ловко я все устроил с мотоциклом… Все-таки она разрешила поставить у них машину, а я таким образом сэкономлю на гараже. До чего бы я дошел, если бы стал платить за такие бесполезные вещи? Но… кому я покажу мотоцикл, если его не будет в доме? Никто не похвалит меня за выгодную покупку… Просто удивительно: покупаешь вещь — и никакого проку… Только бы никто его не испортил…
Он поймал себя на том, что в последнее время больше всего думает о мотоцикле и только во вторую очередь о детях и жене. Машина стала в доме главным лицом. Казалось, мотоцикл хочет, чтобы вокруг него танцевали.
— Получишь все почести, какие тебе причитаются, — обратился бухгалтер к мотоциклу. — Об одном тебя прошу: не вводи меня в напрасные расходы. Понял? Я не могу сорить деньгами…
В эти дни Михелуп жил свободно, не подчиняясь никакому строго установленному распорядку. Минутами он ощущал себя гимназистом, снимающим меблированную каморку, где всегда царит хаос — разваленные перины, разбросанные бумаги, остатки ужина. У него даже возникало чувство, будто на его плечах буйная голова гимназиста, над которой где-то высоко витают блистательные, неопределенные надежды. Он легко двигался, был склонен к шутливым беседам, с лица его исчезло озабоченное выражение вечно торопящегося отца семейства; и даже показалось, будто у него много лишнего времени.
Обедать он ходил в дешевые рестораны, где служащим частных фирм предлагают еду по сниженным как для простого люда ценам. Сидел под гипсовым бюстом исторической личности, глотал суп с лапшой и свиное ребрышко с кнедликом, пил хорошее пиво и плохой кофе. Ругал еду, препирался с официантами из-за нерадивого обслуживания, но прекрасно себя чувствовал среди скатертей в пятнах, развешенных по стенам рекламных плакатов, рядом с оркестрионом и маленькими металлическими кассами для сбора средств на общенациональные нужды.
Он заводил неторопливые разговоры с соседями по столу и заодно с ними поносил дурную еду, жару и общественные злоупотребления. При случае был готов похвастать фотографиями своего семейства. Любому, кто соглашался уделить ему внимание, до небес превозносил свою жену и удачных детей. Правда, обедающие слушали вполуха, с утомленными лицами. Чужое семейное счастье не вызывало в них понимания; возможно, он заинтересовал бы их рассказом о страданиях, неприятностях и семейных горестях — чужое благополучие навевает скуку.
Вечером он бродил по улицам, чуть сдвинув шляпу на затылок, помахивая тросточкой и тихо насвистывая. Его привлекали вывески, зазывающие в увеселительные заведения, но он всегда находил в себе силу одолеть искушение. Он заглядывал в освещенные окна кафе и в уме подсчитывал, сколько дохода может оно приносить. Иной раз ловил себя на том, что размышляет о каком-нибудь стоящем на улице мотоцикле. Подходил к нему, трогал блестящие трубки и оглядывался, нет ли поблизости владельца, чтобы завести профессиональный разговор. Тогда он похвалит машину, признает ее достоинства, но не сможет сдержаться, чтобы не высказать мнение, что его мотоцикл превосходит все другие марки. Михелуп приходил в веселое настроение и про себя обращался к своему мотоциклу, называя его самыми ласковыми именами.
«Хорошо ли ему там, — беспокоился бухгалтер, — все ли с ним в порядке? Пусть только никто к нему не прикасается! Если что случится, я… Ох, тогда они узнают почем фунт лиха!»
Так он и двигался по кругу — от канцелярии к дешевому ресторану, от ресторана к своей квартире, бодрый, всегда в хорошем настроении. Но в один прекрасный день он получил из окружного городка письмо.
Разорвав конверт, Михелуп узнал почерк сына, очкастого гимназиста.
Иржик писал:
«Дорогой папочка, сообщаю тебе, что все мы здоровы и часто о тебе вспоминаем. Ходим на прогулки. Погода очень хорошая. Еще ходим купаться, но речка здесь неглубокая.
Я нашел себе приятеля, которого зовут Поливка Ян, он пойдет в пятый класс. Мы с ним изучаем уравнения второй степени, которые будем учить в следующем году. Его отец егерь, у них мы и занимаемся».
Михелуп удовлетворенно покивал, мысленно обращаясь к сыну: «Рад слышать, мой мальчик, что и во время каникул ты не забываешь о науках. Так и действуй, чтобы чего-то в жизни добиться и чтобы я мог с гордостью смотреть на любого человека. Тогда уж коммивояжер Кафка со своей похвальной грамотой ничего нам не докажет!»
Следующие строчки были от Мани. Она писала:
«Тетушка без конца ругается, а когда говорит, точно у нее насморк. И все время вытирает пальцами уголки губ. А когда сдвинет очки на лоб, так похожа на швейную машинку. Не знаю почему. У них кот, которого зовет Мельник. Его запирают в лавку, чтобы ловил мышей. А он не хочет. Кто тащил его за голову, кто за ноги, а кто за туловище, но все равно он вырвался и всех нас перецарапал…»
«У девочки в голове одни глупости, — рассердился бухгалтер, — уж и не знаю, что с этим ребенком делать! Просто невероятно, какая ерунда лезет ей в голову, и почерк некрасивый, точно у первоклассницы. Ну, погоди! Уж я тебя научу порядку!»
Далее следовало несколько строк от жены. Ее сообщение было сумбурно и сбивчиво. Ружена писала о каком-то недоразумении между тетей и ею, обеспокоенный Михелуп почувствовал, что главную роль в семейных неурядицах играл мотоцикл. Жена настоятельно просила его приехать. «В этом доме я не останусь и часу!»
«Почему? Что случилось? Чепуха какая-то… Теперь, в середине лета вернуться в Прагу?
Абсолютно исключено, моя дорогая! Что бы я с вами тут делал? По-вашему, дети должны остаться без свежего воздуха? Слышали вы когда-нибудь подобную бессмыслицу? Где вы сейчас живете, там и останетесь! Мое слово — закон…
И не подумаю приезжать! Ни с того, ни с сего стану выбрасывать деньги за дорогу! Была бы разумная женщина, сама бы сумела уладить. Тетя — странный человек, но добрым словом от нее всего можно добиться. А у меня, простите, другие заботы!»
Но хорошее настроение после этого письма исчезло. Он стал вялым, на лице появилось типичное выражение женатого человека. Шляпа теперь была надета прямо, он перестал помахивать тросточкой и интересоваться афишами увеселительных заведений. В глазах появилось уныние курицы, которую со связанными ногами несут на базар.
В следующее же воскресенье он поехал в окружной городок. Только открыл дверь, как оттуда вместе с вихрем перьев вырвался раздраженный крик. Старуха завопила:
— Ага, это ты, жулик! Ты, негодяй! Всех вышвырну! Видеть не желаю! Теперь я вас раскусила! Убирайтесь из моего дома!
Под этот крик Михелуп двигался по комнате ощупью, словно в дурном сне.
— Что случилось, тетушка? — вопрошал он. — Ну, пожалуйста, не расстраивайся и объясни мне, что произошло. Я ничего не понимаю…
Но старуха верещала, как сумасшедшая. Кузина Ирма тоже визжала и терла заплаканные глаза. Пани Михелупова стояла, свесив голову. Только Маня радовалась скандалу и жадно вглядывалась в лицо разъяренной тети, стараясь не пропустить ни словечка.
Напрасно бухгалтер задавал вопросы и требовал объяснений. Двери хлопали, перья кружились в воздухе. Дом сотрясался. Тетя с дочерью, укрывшись среди мешков с гусиным пером, отказывались от дальнейших родственных переговоров.
Оставшись вдвоем, Михелуп попросил жену объяснить ситуацию. Пани Михелупова всхлипывала и никак не могла успокоиться. Бухгалтер продолжал настаивать. Наконец жена приободрилась и начала рассказ.
Однажды в дом пришел пан Гейчл, жених. Увидел мотоцикл и говорит:
— Ага, прекрасно! Мы с Ирмочкой совершим прогулку.
Осмотрел машину и наполнил бак бензином.
— Что вы собираетесь делать, пан Гейчл? — забеспокоилась тетя.
— Поедем, матушка, поедем с Ирмочкой прогуляться, — ответил развеселившийся жених.
— Разве вы умеете обращаться с этой штуковиной? — допытывалась старуха.
— Я во всем разбираюсь, — хорохорился жених.
Тетя боялась.
— Такого я, — говорит, — позволить не могу. Вдруг с Ирмочкой что-нибудь случится. Оставьте меня с этим мотоциклом в покое, пан Гейчл.
— Ничего с вашей дочкой не случится, — самоуверенно парировал жених, — даю вам слово.
— Ну только ради вас, пан Гейчл, — уступила наконец старуха, — вам я Ирмочку доверяю. Никому другому бы не доверила. Но всего на часок. Иначе я умру со страху!
— Через часок мы будем тут, — пообещал жених. — Я принял Ирмочку целой и невредимой, в таком же виде вам ее и доставлю.
Кузина Ирма с бесконечными ужимками и визгом забралась в коляску, жених сел в седло. И они укатили.
Прошел час, другой… Старуха ходит по дому и вздыхает:
— Что же мои не возвращаются? Как бы с ними чего не случилось… Только не это, о господи!
Прошел третий час, четвертый.
Старуха выходит на улицу, спрашивает прохожих:
— Не видал ли кто такого-то и такого-то мотоцикла, а на нем господина с барышней?
Люди отрицательно качали головами и говорили, что ничего подобного не видели и ни о каком господине с барышней понятия не имеют.
Тетя отправила Маню с гимназистом за город на поиски. Дети выбежали из дому.
Сама же, повязав на голову платок, кинулась к околице, стояла там и смотрела вдаль, на дорогу.
Уже темнело, а от жениха с невестой ни слуху, ни духу. Старуха перевернула все в доме вверх дном. Пыталась поднять на ноги полицию, требуя найти пропавших без вести нареченных. Но полиция равнодушно выслушала ее и заметила, что у нее есть дела и поважнее, чем разыскивать каких-то жениха и невесту.
Тетя провела бессонную ночь, а пани Михелупова должна была ее утешать и за ней ухаживать. Старуха прокляла всю свою родню.
— Если с ними что случится, — грозила она, — ты и твой муж еще ответите!
На другой день к обеду с грохотом подкатил мотоцикл. Выскочив из дому, старуха набросилась на жениха:
— Где вы были?
— Где нам быть? — спокойно отвечал жених. — На прогулке.
— Но вы же обещали через часик вернуться. Так-то вы держите слово, пан Гейчл?!
— Обещал — что верно, то верно, но дело затянулось…
Старуха напустилась на дочь:
— Разве так поступают? Разве так ведут себя воспитанные девицы из хорошего семейства? Какой позор! Весь город подняли на ноги! От стыда я не могу носа высунуть! — И опять на жениха: — И это называется порядочный мужчина? И это жених?
Молодой человек цинично отвечал.
— Был жених, да весь вышел.
— Та-а-ак, — протянула тетя, — опозорил девушку, а теперь знать ничего не знаете…
— В том-то и дело, — спокойно возразил пан Гейчл, — что вовсе я ее не опозорил. Ладно. В придачу к мотоциклу неплохо бы иметь девушку. И девушка есть, попользуюсь, думаю. — И со злостью заключил: — Черта с два попользовался! Ваша дочь не из мяса и крови! Она вообще не женщина. Что бы я ни говорил, ни в чем не соглашалась. Я к ней на ангельском языке — без толку. Ну, и решил: какая из такой жена! Хорошенькую радость бы я имел…
Ирма плакала.
— Теперь вы плачете, барышня, — проскрипел бывший жених, — только это вам не поможет. Говорю: прощайте, не желаю вас больше видеть! Как вы ко мне, так и я к вам!
Из дому вырывались глухие звуки, вокруг дома летали перья, когда семья Михелупа покидала гостеприимный кров. Не удалось бухгалтеру уломать родственников; и вот его семья уезжала, понимая, что покидает этот дом навсегда: Михелуп уже предчувствовал ужасные потери, огромные расходы, и под тяжестью этих дум впал в уныние.
Пришлось заплатить человеку, чтобы доставить мотоцикл на вокзал. Михелуп нашел его на площади, где он стоял на углу и спокойно курил, щуря глаза на лучи заходящего солнца. Договариваясь о плате, Михелуп вступил с ним в нелегкое сражение, но покидал поле боя, не добившись победы. Человек дал ему понять, что куда интересней, не сходя с места, наблюдать за игрой света и тени, чем валандаться с его машиной. Пришлось заплатить, сколько он запросил.
Когда же, наконец, все сидели в поезде, жена задала Михелупу робкий вопрос: где он в Праге поставит мотоцикл и собирается ли нанять гараж?
Михелуп чуть не подскочил: что за нелепость! — Он истерически засмеялся и замахал руками.
— Гараж! Нанять гараж! — кричал он. — Слыханное ли дело! Что у меня — лишние деньги? Ты хоть знаешь, сколько стоит нанять гараж, если задаешь такой дурацкий вопрос?
— Хорошо, — мирно возразила супруга, — но тогда скажи, куда мы его денем?
— Я все взвесил, — отвечал Михелуп, — и решил так: мы освободим прихожую, вещи сложим на чердаке. Мотоцикл там встанет, места достаточно.
Пани Михелупова пожала плечами и заметила:
— Как знаешь…
Однако такое равнодушное пожатие плечами, в котором бухгалтер усмотрел неуважение к своему авторитету, привело его в ярость. Он чувствовал, как все у него внутри клокочет, пришлось напрячь силы, чтобы не взорваться.
Мотоцикл стоял между супругами и злорадно раздувал пожар несогласия.
«Гараж, — глухо клокотал Михелуп, — легко ей сказать: гараж! Чьими деньгами ты швыряешься? Кто их добывает потом и кровью? Ты или я? То-то и оно! Пялится на меня, а у самой серьги точно сливовые косточки! Думает, они ей к лицу! Ничего подобного… И щеки напудрены. Ей, видите ли, нужно подкрашиваться, это замужней-то женщине, матери семейства… Гараж! Сколько ты принесла приданого, что так легко разбрасываешься деньгами? Ага, то-то… И не пялься, нечего на меня пялиться…»
Пани Михелупова отвечала примерно так:
«Говори, что хочешь, все равно я тебя не слушаю. Все мужчины растяпы, а ты самый большой растяпа на свете. Надо же — придумал, куда поставить мотоцикл! Слыханное ли дело — держать его в прихожей?.. Умник! Только посмотрите, как он таращит глаза! Думает — я испугаюсь. Счас тебе! Комик! Чучело гороховое!.. До чего же горькая у меня судьба! Что я с ним имела? Другая на моем месте давно бы его бросила. От жадности даже ссохся, на щеках вылезли лиловые прожилки. А на меня еще и молодые заглядываются…»
Это была немая перебранка, но супруги уже слышали, как хлопают двери и звенит разбитая посуда.
— Папочка, что такое эстетика? — вдруг спросила Маня.
— Эстетика — это… — пробормотал отец, — да отвяжись ты от меня! Будете проходить в школе…
— Не приставай к папочке, — сделала ей замечание мать, — ты же видишь, сколько у него забот.
— И вообще, — вдруг разъярился Михелуп и пригрозил девочке кулаком, — у тебя в голове одни глупости. Я уже давно за тобой наблюдаю. Смотри, выпорю! Чтобы от вас была радость, как от других детей — так нет же! Одна мука… Одно горе… Вот приедем в Прагу, — угрожающе продолжал он, — глаз с вас не спущу. Не будет вам ни озорства, ни шалостей. Я из вас выбью дурь…
Он замолчал, потому что в купе вошел какой-то деревенский дядя с вонючей трубкой.
Поезд с грохотом въехал в застекленный дебаркадер. Михелуп предложил жене идти с детьми домой, а сам занялся доставкой мотоцикла. В уме он перебрал список фирм, занимающихся доставкой, и с удивлением обнаружил, что среди пражских экспедиторов у него нет ни одного знакомого. Бухгалтер обозвал себя легкомысленным глупцом. Как мог он, опытный и предусмотрительный охотник за скидками и выгодами, забыть о такой важной вещи?
Но теперь уже поздно плакаться. Он нашел фирму, помещавшуюся в старом, неказистом доме. Рассмотрел облупленную штукатурку портала, заглянул внутрь, в темную, неуютную канцелярию. И у него возникла надежда, что в этом заведении пойдут ему навстречу.
«Авось, назначат сходную цену, — подумал Михелуп, — нынче у них немного работы, постараются не упустить заказчика».
Он обратился к одному из служащих.
Тот принял заказ, взял карандаш и стал подсчитывать. Мотоцикл с вокзала Масарика до Карлина, на площадь. Тут не будет и двух километров. Мотоцикл весит не более двухсот килограммов.
— Пустяки, — объявил он, наконец, — сделаем вам все за пятнадцать крон.
— А это не слишком дорого? — стыдливо спросил бухгалтер. — Сбросьте чуточку, уж будьте так любезны. В дальнейшем я предложу вам что-нибудь покрупнее. Включу ваше заведение в свой список.
— Увы… — с сожалением вздохнул служащий.
— В других местах берут дешевле, — попытал счастья Михелуп.
— Исключено, уважаемый, — воскликнул служащий, — все рассчитано точно по тарифу.
— Ну, раз иначе нельзя… — сдался Михелуп.
Весь карлинский дом был на ногах, когда четверо силачей втаскивали мотоцикл на четвертый этаж. Люди отпирали двери, спрашивали, что случилось. Приплелась дворничиха и высказалась на счет того, не противоречит ли содержание мотоцикла в квартире правилам найма. Бабушка, которую шум заставил выглянуть из ее берлоги, выбежала на лестницу с криком:
— Так я и знала! Никогда не дадут хоть капельку покоя!
Михелуп, запыхавшийся, красный и потный, бегал вокруг, прося носильщиков быть осторожней. Как бы они не испортили машину и не оббили ступеньки. Он-де не хочет иметь в доме неприятности. До сих пор он был примером спокойного, не нарушающего порядков квартиросъемщика. И не желает утратить эту добрую репутацию.
Оказалось, машина в маленькой прихожей не помещается. Пришлось отделить коляску, и только тогда с большим трудом мотоцикл втиснулся, и то лишь после того, как платяной шкаф был выставлен в столовую.
Пани Михелупова следила за всем происходящим, свесив руки, и на ее челе бухгалтер прочел: «Любопытно посмотреть, чем это кончится…»
— Так. Вроде бы все в порядке, — удовлетворенно проворчал Михелуп.
— Пришлось-таки попотеть, — заметил один из носильщиков.
Они торчали в прихожей, словно и не собираясь уходить.
— Мы не получим на пиво, пан? — спросил один из них.
Бухгалтер возмутился:
— Что вам еще нужно? Думаете, для меня деньги валяются на улице?
И захлопнул дверь.
В тот вечер Михелуп, разбирая ящики письменного стола, нашел чистую школьную тетрадь. На обложке чернильным карандашом было написано:
«Эта тетрадь была куплена 23 мая 1933 года, стоила она одну крону.
Выторговано 20 геллеров.
Итого — 80 геллеров».
И решил записывать в сию тетрадь все расходы, связанные с мотоциклом.
Таким образом, тетрадь стала биографией мотоцикла, хроникой, которая поведает о его дальнейшей судьбе в семье Михелупа.
Дачники вернулись в город, на улицах вздувался и пенился человеческий прибой; дни становились короче, а над городом полыхало сияние световых реклам. Подошла, дыша грозами, сердитая осень. Ветер носился по улицам, как мальчишка, торгующий специальным выпуском газеты. От парков тянуло кладбищенским запахом увядания, похожим на запах табака или кадила, тихо кружились в воздухе отчеканенные из меди листья.
Бухгалтер Михелуп поймал себя на том, что стал часто задумываться над расчетами, а между столбцами цифр перед его взором нередко возникал образ мотоцикла, который, раскорячившись в прихожей, загромоздил вход в квартиру. Он понял, что в последнее время не любит возвращаться домой и нарочно околачивается в канцелярии, уговаривал себя, будто завален работой. Прежде он шел к дому самым коротким путем. Как только кончалось рабочее время, он снимал нарукавники из черной тафты, складывал письменные принадлежности и спешил на трамвай. Теперь он бродит по улицам, порой жестикулирует, точно кому-то возражая, голова у него вялая, руки-ноги ослабели.
Его притягивают освещенные витрины, где выставлены оптические инструменты, барометры и термометры, он останавливается перед книжными магазинами, где его влекут к себе книги в разноцветных переплетах; он рассматривает торты в кондитерской, витрину обувной лавки и заведение с лотереей, где крутится светящийся диск с цифрами; конфекцион, на витрине которого медленно переворачиваются листы большой книги с пестрыми образцами материй; он втягивает в себя чесночный запах автоматов, в которых поджаривается хлеб.
Вот он остановился на небольшом пространстве, где разбила лагерь Армия спасения,[32] и, стоя в кучке бездельников, прислушивается к нестройной, плаксивой музыке, принимает к сведению утверждение мужчины в военной форме о том, что все мы должны идти путем Иисуса; а когда женщины в странных старомодных шляпах зажмурили глаза, чтобы предаться медитации, он тоже опустил веки, и перед его внутренним взором возник мотоцикл.
Этот мотоцикл занял всю квартиру, заполонил все и вся. Кто хотел войти в комнату, должен был бочком проползти через прихожую. А в столовой нахально стоял неуклюжий платяной шкаф. Нарушилась соразмерность квартиры, в которой бухгалтеру так славно жилось. Теперь этот шкаф был, как кривой зуб во рту. Все было стеснено чудовищной машиной в прихожей, отныне верховодившей в семье Михелупа. Вещи, которые он покупал с выгодой, всегда проявляли к нему особую преданность. Он был окружен верными, симпатизирующими ему предметами, подчеркивавшими его солидность и создававшими интимную атмосферу. Эти вещи всегда были в добром расположении духа, всегда ласковы, приветливы и преданны семье. Мотоцикл же загадочен и враждебен. Ему нельзя доверять. Кажется, будто он таит какие-то коварные замыслы.
Между супругами установилось невысказанное напряжение. Бывает, жена отрежет кусочек хлеба и прибавит к нему свою любимую присказку: «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», потом засмеется и добавит: «И с маслом». Прежде это Михелупу нравилось. Теперь он каждый раз чувствует злобную тошноту.
«Вечно она мелет одно и то же, — сердито ворчит он про себя. — Неужели так никогда и не придумает чего-нибудь новенького? Даждь нам днесь! Хотел бы я знать, что тут смешного?»
— Не чавкай! — напустился он на сына. — Не умеешь прилично есть, ты, поросенок? Выгоню из-за стола!
Очкастый гимназист боязливо склонился над тарелкой.
Пани Михелупова молчала, пытливо изучая лицо мужа.
«Все молчат, как зарезанные, — сетовал бухгалтер. — Точно хранят от меня какую-то тайну. И эта надулась, словно голубь. Уж вы простите меня, грешного, что я здесь, с вами. Стоит мне выйти за порог, как вы заговорите. Так скажите прямо, что я вам мешаю! Пожалуйста, я уйду. Мне совсем не обязательно тут находиться…»
После обеда он обычно ложился вздремнуть. Теперь о сне и думать не приходится. Мешает проклятый шкаф, нелепо торчащий посреди комнаты.
Михелуп сел на диван, закурил сигару, прежде он никогда дома не курил, потому что знал: жена не выносит табачного дыма. А сейчас курит дорогие сигары из ящичка, который некогда доктор Гешмай принес на день рождения пани Михелуповой. Бухгалтер тогда спрятал эти сигары для гостей; но ведь теперь никто к ним не ходил. Человек общительный и разговорчивый, прежде он любил, когда приходили гости. Но кто к ним нынче придет, когда из-за мотоцикла не протиснешься в квартиру? Сигары Михелупу не нравятся, после них болит голова, однако из упрямства он продолжает курить.
«Для меня это слишком дорогое курево, ну и пускай! Все равно у нас деньги выбрасываются на ветер. Если не суждено мне ничего иметь, пусть ничего и не будет…»
Он дымил, наморщив лоб, и наблюдал за женой.
«Пялишься на меня? Ну и пялься! Не нравится тебе, что я курю? Скажи, что не нравится, и я тебе отвечу. Никому не позволю себя учить!»
Из соседней комнаты слышно, как Иржи зубрит вслух:
— Матиаш Корвин[33] стремился добыть чешскую корону. Корвин необычайно возвысил значение Венгрии… необычайно возвысил значение Венгрии. Он заботился не только о материальном благополучии, но и о культурном… о культурном развитии государства. Когда, вызвав печаль всей страны, этот князь мира умер… вызывав печаль всей страны, когда всей страны князь умер… Корвин необычайно возвысил значение Венгрии…
«Все бормочет, все учит — а никак ничему не научится, дубина стоеросовая! Ничего из него, дурака, не выйдет. Надо было устроить его приказчиком в торговлю. Зубрила, но способностей лишен начисто».
— Когда, вызвав печаль всей страны, умер… — доносилось из комнаты.
— Тихо! — заорал бухгалтер. — Неужели мне не дадут ни минуты покоя?
Звуки из соседней комнаты оборвались.
Михелуп упорно размышляет о том, что не надо было отдавать мальчика в гимназию. Слишком большой расход для скромного служащего — скажите на милость, откуда ему взять такие деньги? А теперь еще и Маня ходит в гимназию. Это же просто глупо: какое нынче будущее у образованного человека? Надо покупать книги, тетради… тут, и правда, голову потеряешь…
Девочка, вбежав в комнату, бросилась к отцу.
— Знаешь, папочка, какой у нас новый классный? Как тот наездник, который все время падает с коня и при этом не прерывает объяснения…
У Мани привычка, когда она что-нибудь говорит, подпрыгивать на обеих ногах.
— Знаешь, — нетерпеливо продолжает она, — про это написано в книге «Алиса в стране чудес». Там был наездник, который все время падал с коня, но при этом не прерывал объяснения…
Она продолжала щебетать, не замечая, как налилось кровью лицо отца.
— Что? — взвизгнул он и вскочил с дивана. — Как ты сказала? Классный? Я тебе дам — классный! Уличная девчонка! Хорошо же ты начинаешь учебный год! Разве так называют классного наставника.
— Да ведь вся наша клада зовет классного наставника классным, — возразила Маня, — в гимнашке все так говорят.
— Клада! Гимнашка, Классный! — повторил бухгалтер. — А вот я тебе сейчас всыплю… Я плачу за них такие сногсшибательные деньги, а они приносят из школы одни грубости… Иди-ка сюда! Иди! Ко мне! Я тебе сейчас покажу! Где моя трость? Я тебя научу…
Маня пустилась наутек. Отец попытался ее схватить, но пани Михелупова преградила ему путь.
— За что ты собираешься наказывать ребенка?
Бухгалтер хотел ее отстранить:
— Я прекрасно знаю, за что, и не суйся не в свое дело…
— Ты не будешь бить ребенка…
— А кто мне запретит?
— Я этого не хочу…
— Ты! — с презрением произнес Михелуп. — Вы с ней одного поля года, детям есть с кого брать пример…
— Она не виновата, что у тебя плохое настроение…
— Ну ладно, ладно… — с иронической улыбкой проворчал бухгалтер. — Я для вас никто. Вижу, я тут никому не нужен. Слова вымолвить не смею. Впрочем, делай, что хочешь. Я больше ничего не скажу…
Он поднялся, надел теплое пальто.
Уходя процедил:
— Когда-нибудь вы пожалеете, да будет поздно…
Протиснулся мимо мотоцикла, который злорадно хватал его за полы, и громко хлопнул дверью.
Пани Михелупова сделала то, что делают в подобных случаях женщины среднего сословия. Открыла шкаф и стала ронять горькие слезы на перевязанные шелковой лентой стопки белья.
«Что происходит, Боже мой, отчего все это?.. Ведь он никогда таким не был… Всегда в хорошем настроении, всегда доволен жизнью. Точно злой дух в него вселился…»
Уже довольно долго Михелуп носил в себе душащее, не знающее границ бешенство, злобу, которая ни на что определенное не нацелена и распространяется на весь белый свет. Точно его скрутила какая-то неведомая болезнь, и не выздоровеет он до тех пор, пока предмет его ненависти не обретет реальной формы. Это была враждебность ко всему, что прежде составляло его жизнь. Он с неудовольствием смотрел на жену, которая ходит по квартире, суетится вокруг плиты, хозяйничает, отдает распоряжения прислуге и воспитывает детей; ему обрыдла квартира, переполненная вещами, с которыми связаны воспоминания, обрыдли предметы, купленные с выгодой; он стал врагом мотоцикла, который раскорячился в прихожей, и шкафа, который нелепо торчит посреди столовой; дети причиняли ему беспокойство и беспрерывно ссорились.
Семья и вещи сговорились против него, в собственной квартире он стал чужим. А хуже всего было то, что когда он возвращался из канцелярии, в доме все стихало. Жена заботилась, чтобы его покой ничем не нарушался. Девушка с Кашперских гор осторожно переставляла посуду; жена ходила на цыпочках; гимназист забивался с книгой в угол, чтобы не мозолить отцу глаза; Маня, укротив свою непоседливость, тихо, с добродетельным видом вырезала ножницами бумажных куколок.
Как и большинство людей, бухгалтер с нетерпением ожидал утреннюю почту. Когда у двери зазвонил почтальон, он поспешил открыть ему в надежде, что как раз сегодня наконец-то придет то освежающее послание, которое изменит всю его жизнь, почтальон роется в сумке, и бухгалтер чувствует, что сердце его сладко замирает. Быть может, бодрый и всегда веселый посланец выловит письмецо, которое возвестит о невиданном счастье. Но все было как обычно. Почтальон сунул ему две бумажки, одна из которых вопрошала, запасся ли он на зиму углем, в другой некий парикмахер извещал об открытии заведения для мужчин и дам и выражал надежду, что общество одарит его своей приязнью. Третьим посланием была серая повестка из налогового управления; его приглашали явиться для опроса. Скомкав две никому не нужные бумажки, Михелуп яростно хлопнул дверью. Повестку положил в нагрудный карман, в бумажник, и несколько дней раздумывал: что нужно от него налоговому управлению? У него с налогами все в порядке: каждый месяц с жалованья снимается определенный процент в пользу государственной казны, посторонних заработков у него нет.
«Что еще они от меня хотят? Оставьте меня, наконец, в покое! Разве нет у меня других забот? Не пойду. Не о чем мне с вами разговаривать…»
И все же в назначенный день и час он явился в налоговое управление. Пришлось долго ждать в узенькой приемной, полной людей с испуганными и удрученными лицами, какие бывают у пациентов перед кабинетом зубного врача.
Михелуп разглядывал эти лица: не найдется ли среди них хоть одно, с которым он мог бы поделиться своими невзгодами. Но все были погружены в собственные заботы, и сразу было видно, что до чужих забот никому нет дела. Он попытался завязать разговор, но натолкнулся на хмурое молчание. Прежде, когда Михелуп ступал на почву какого-либо учреждения, его голова наполнялась свежей мыслью, а в груди начинало биться воинственное сердце. На этот раз мысли его помутились, и он почувствовал, как почва заколебалась под ногами.
Наконец его вызвали. Бухгалтер оказался лицом к лицу с еще довольно молодым чиновником — его жесткие волосы были коротко подстрижены, круглые щеки излучали самоуверенность. Бухгалтер не обнаружил в этом лице ничего обнадеживающего.
Чиновник заглянул в бумагу, потом впился глазами в лоб бухгалтера. Спросил, правда ли, что Михелуп владеет мотоциклом.
Бухгалтер допустил, что, очевидно, так оно и есть.
Чиновник повысил голос. А разве Михелупу не известно, что моторизованные транспортные средства облагаются налогом?
Бухгалтер ответил, что он об этом как-то не подумал.
— Странно, — заметил чиновник, — но ведь параграф 11 закона от 14 июля 1927 года (статья 116 Свода законов и распоряжений), измененный и дополненный статьей VII, параграфа 1 закона от 6 мая 1931 года (статья 76 Свода законов и распоряжений) однозначно говорит о такой обязанности граждан.
Михелуп ответил, что об этом законе не имел понятия.
— Так любой скажет, — заметил чиновник.
— Я говорю правду, — недовольно возразил бухгалтер, — можете мне поверить…
— В налоговом управлении никто не говорит правду, — победоносно перебил его чиновник. — До чего бы мы дошли, если бы верили клиентам!
Михелуп пал духом и спросил чиновника, сколько он должен платить.
— Размеры налогов на отечественные марки моторизованных транспортных средств приведены в указанном законе, — сказал чиновник с таким тщеславным выражением лица, точно он сам изобрел этот закон.
По привычке бухгалтер стал монотонно бормотать, прося чиновника снизойти к его бедности, доказывая, что новые налоги означали бы для него полное разорение. Он бормотал и бормотал, слова, булькая, выскальзывали из его рта, но чиновник окаменел и с презрительной усмешкой постукивая карандашом по столу, терпеливо ждал, когда это бульканье прекратится.
Михелуп сник и умолк.
Воспользовавшись этим моментом, чиновник авторитетно заявил:
— Я бы мог выписать вам штраф за то, что вы не сообщили о приобретении моторизованного транспортного средства, но не сделаю этого. Надеюсь, вы исправите свою ошибку.
Вдруг в мозгу бухгалтера сверкнула идея, и он ухватился за нее.
— Позвольте, прошу прощения, но почему я должен платить налог за мотоцикл, когда я им не пользуюсь?
Пораженный чиновник вопросительно заглянул ему в глаза.
— Вы хотите сказать, — начал он, — что ваше моторизованное средство не эксплуатируется?
— Да. Именно так. Не эксплуатируется.
— Вы хотите сказать, — продолжал чиновник, — что не используете моторизованное транспортное средство для езды, поскольку оно к езде не пригодно?
— Этого я сказать не хотел, — возразил бухгалтер. — Мой мотоцикл к езде пригоден.
Чиновник самолюбиво усмехнулся, точно говоря: «Вот я тебя и поймал». Михелупу эта усмешка совсем не понравилась.
— Извольте мне ответить, — продолжал допрашивать чиновник, — что же вы делаете со своим моторизованным транспортным средством, если на нем не ездите?
Михелуп смутился. Что ему сказать?..
— Быстро, у меня нет лишнего времени, — рассердился чиновник.
— Да так… — бормотал бухгалтер. — Оно у меня дома…
— Где дома? — пожелал знать чиновник.
— В прихожей…
— В прихожей?! В прихожей! — воскликнул чиновник. — Оно у него в прихожей! — Чиновник был вне себя от восторга. — В прихожей! Оно у него в прихожей!
— Да, в прихожей, — подтвердил бухгалтер, — можете сами, когда угодно, убедиться. Хотелось бы мне знать, что тут смешного?..
— В прихожей! — уже кричал чиновник. — Моторизованное транспортное средство у него в прихожей! Ну и ну… — Он сотрясался от хохота, а потом, успокоившись, начал заново: И что же вы делаете с мотоциклом… в прихожей… смею поинтересоваться? Любуетесь им, да?
— Любуюсь, — выдавил из себя бухгалтер.
— Он любуется! Он любуется мотоциклом в прихожей! Ха-ха! Другой приобретает моторизованное транспортное средство, чтобы на нем ездить, а он любуется… Зачем вы купили мотоцикл, коли на нем не ездите? Не соизволите ли нам объяснить?
— Подвернулась выгодная покупка, — пытался растолковать Михелуп, — вот я и купил…
— И поставили в прихожей! — добавил чиновник.
Он погладил подбородок и нагло взглянул на бухгалтера.
— Значит, вы думаете, — начал он нарочито тихим голосом, — что можете в государственном учреждении морочить людям голову? — Он усилил голос. — Можете рассказывать нам сказки? — И взорвавшись: — Что вы можете делать из государственных служащих шутов гороховых? Ну нет! Знаем мы ваши штучки! У нас найдутся средства, уж мы сумеем укротить шутников! Такого мы не допустим!..
— Это правда, — плачущим голосом настаивал бухгалтер, — извольте убедиться… Я бы не посмел утверждать какую-то чепуху. Я далек от того, чтобы морочить голову государственным служащим…
— В течение трех дней, — твердо произнес чиновник, — извольте подать заявление о взыскании с вас налога. Больше мне не о чем с вами говорить.
Он встал и застегнул пиджак.
— Я подам апелляцию! — протестовал бухгалтер.
— Подать прошение о снятии платежей вы можете. Если докажете, что мотоциклом вы действительно не пользуетесь, налоги вам вернут. Но платить вы обязаны!
— Удивительное дело, — горько воскликнул Михелуп, — хорошенькие у вас порядки! Платить неизвестно за что…
Чиновник погрузился в бумаги. Бухгалтер хотел было еще что-то сказать, но, взглянув на каменное самодовольное лицо, махнул рукой и удалился.
Когда Михелуп пришел домой, лицо его говорило, что он уже мертв для этого мира и не может ожидать от жизни ничего хорошего; одновременно оно как бы предупреждало каждого: да не посмеет никто ко мне приблизиться! Мотоцикл в прихожей попытался цапнуть его за брюки; бухгалтер ответил ему взглядом, в котором светилась откровенная жажда мести.
«Недолго тебе осталось тут торчать, — сказал этот взгляд, — уж я найду на тебя управу! Он думает, я буду платить за него налог! Счас тебе!»
Машина не отвечала, но ее трубки, пружины, винты и рычаги поблескивали загадочной, злорадной ухмылкой.
Жена предложила Михелупу поужинать. Он отказался усталым, надломленным голосом и ожидал, что пани Михелупова начнет беспокойно расспрашивать: «Что случилось? Ты нездоров? Ты, и правда, неважно выглядишь». Но жена только еле заметно пожала плечами и продолжала молчать.
«Значит, такая ты теперь стала? Ну, ладно же… Узнал я тебя, бесчувственная женщина. Вижу, ничего хорошего от тебя ожидать не приходится…»
Он взял из ящичка импортную сигару и закурил. Курил, наморщив брови, задыхаясь и отхаркиваясь. Жена закашлялась, стала разгонять клубы дыма рукой.
«Курю, милостивая пани. Сижу дома, в собственной квартире и курю. Может, у вас есть возражения?»
Жена упорно молчала. Села к столу с рукоделием и принялась сосредоточенно считать петли. Через окно в квартиру заглядывала густая, влажная тьма, стекла подрагивали под капельками дождя, камин яростно гудел.
Платяной шкаф неуклюже торчал посреди столовой как наглядное свидетельство полного разброда в семействе Михелупов. Часы уныло тикали, торопясь по пути, который не имеет конца. Гимназист сидел в углу с книгой, положив подбородок на ладони. Маня убежала к соседке.
Бухгалтер докурил, бросил в пепельницу окурок, и ему захотелось полистать переплетенный годовой комплект журнала «Über Land und Meer». Но он вспомнил, что вынес книги на чердак, чтобы освободить место для мотоцикла. Предстоял длинный вечер в окружении печальных мыслей. Пытаясь вырваться из плена пасмурных дум, Михелуп начал сам себе рассказывать разные сценки из своей молодости, когда все было куда яснее и приятнее. Но мысли упрямо возвращались к больной теме.
«Что-то я должен с этой проклятой машиной сделать. Не может она оставаться в квартире. Ведь она перевернет все вверх дном!»
Он забрасывал стоящий в прихожей мотоцикл горькими упреками. Негодная вещь! Неблагодарный товар! Вылез среди всех выгодно купленных предметов на первое место. И даже не пытается чем-нибудь его порадовать. Наоборот, безобразничает, причиняет неприятности и вводит в расходы. Если у предметов есть душа, то эта машина была наделена коварной и хитрой душонкой. Неожиданно в его памяти возник доктор Гешмай, говоривший: «Лучше бы, пан Михелуп, вы завели третьего ребенка… Лучше ребенок, чем машина в доме…»
Только теперь дошел до него смысл слов известного доктора. Ребенок рождается, его ждут с радостью и великими надеждами. Акушерка, одновременно смахивающая и на монашенку, и на сводню, с величавой и бесстыдной улыбкой выносит на руках комочек красного сморщенного мяса. Поздравляет отца с этим крикуном, и слова ее сладки, как кофе для прислуги. Дом сотрясается от крика, гармония в квартире нарушена, всюду валяются какие-то пеленки, предметы, имеющие отношение к медицине, все отдает унылым запахом. Посланец небес прожорлив и ненасытен: никому не дает сомкнуть глаз. Им полон дом; всех он отодвинул на задний план и требует неусыпного внимания. А когда подрастет, хочет все иметь для одного себя. Целый свет принадлежит ему! Семья стонет под его ярмом. Он щиплет воспитательницу, и та демонстрирует родителям синяки на плече. Потом он крадет у отца сигары, тайком учится курить, ему от этого плохо, и напуганные родители зовут к любимчику доктора. Когда же ребенок подрастет, ему с величайшим напряжением и по большой протекции раздобудут место в страховой конторе, но молодой человек подделывает векселя, а отцу без конца приходится платить, чтобы позор не обнаружился…
Михелуп вздрогнул. «Отец, — говорит он себе жалобно, — делает для них, что может, а они платят ему черной неблагодарностью. Ужасная жизнь! Старость моя будет безотрадна…»
Из кухни доносится протяжное пение. Девушка с Кашперских гор поет: «Vaterland, deine Kinder weinen…»
Бухгалтер, покраснев, вскочил.
— Что такое? У нас концертный зал? Я вас научу порядку! Каждый делает, что ему вздумается. Не дадут ни минуты покоя…
Пение смолкло. Но тут заговорила жена.
— Оставь ее, — заступилась она за прислугу. — Я рада, что она у нас. И немало потрудилась, пока всему ее обучила. Она добрая и порядочная.
Наконец-то жена решилась заговорить! Михелуп ожил и ринулся в бой.
— Выходит, я напрасно ее обижаю, да? — вызывающе вопрошал он. — Я не имею права судить о ее пении? Отправляйся к ней и пойте дуэтом. Я люблю хорошую музыку…
— Почему ей нельзя петь? Прежде это тебе не мешало. Целый день она работает не покладая рук, а когда со всем справится, должна еще чистить мотоцикл. У нас три комнаты, двое детей и машина. Поищи нынче прислугу, которая согласится обслуживать еще и мотоцикл…
— Да ведь я ничего не говорю. Я молчу. Ведь я прекрасно знаю, что в этом доме мне нечего сказать.
— Она и так не хочет чистить машину, и не удивительно. Придется прибавить ей жалованья, чтобы не ушла…
— Прибавить, — ехидно соглашается бухгалтер. — А как же, прибавить необходимо! Немедленно! Безотлагательно! Денег у нас куры не клюют, чего уж там… Я беру деньги задаром, отчего бы ими не швыряться!
Он говорит подозрительно спокойным голосом, старательно изображая человека, измочаленного жизнью, но примирившегося со всем светом.
Супруга не смолчала, и скоро голос Михелупа достиг высоких нот. В конце концов он раскричался на полную катушку и хлопнул дверью.
Соседи, высыпав на лестницу, с наслаждением слушали. Ссора, доносившаяся из квартиры Михелупов, наполняла их души злорадным удовлетворением. Вот оно как! Жили, точно два голубка, до того дружно, что это всех даже возмущало. Мужчины ставили пани Михелупову в пример своим женам, а жены нахваливали бухгалтера. И вдруг… Все-таки занятная штука жизнь….
Михелуп надевает пальто и делает вид, будто собрался покинуть дом. Но на улице непогода, сырость, густыми полосами с неба свисает дождь. Супруги вдруг поняли, что подают детям дурной пример. Застыдившись, они умолкли. Пани Михелупова сердитым голосом отправила гимназиста и Маню спать.
Бухгалтер тоже разделся и лег в постель. Жена погасила свет, легла рядом. Было еще слишком рано, спать не хотелось.
Они продолжали ссору приглушенными голосами, чтобы не разбудить детей. Шипели, посылая во тьму ядовитые слова, выпуская друг в друга отравленные стрелы.
Вытащили старые, давно забытые раздоры. Бухгалтер вспомнил о какой-то девице, которую ему некогда прочили в невесты, стал расхваливать ее добродетели, ее прелести и душевное спокойствие, привел слова родственников, которые предостерегали его от женитьбы на христианке. Надо было послушаться, да притом та еврейская девица еще бы и приданое принесла.
Пани Михелупова в свою очередь привела мнение родственников-христиан, которые с недоверием относились к браку с иудеем. И были правы, ибо теперь она была бы счастлива и довольна.
Михелуп проявил запоздалую ревность к некоему банковскому диспоненту, с которым она некогда обменивалась письмами. Пани Михелупова в ответ упомянула даму, к которой бухгалтер в прошлом проявлял особое внимание.
Оба устали от тихой ссоры, охрипли. Жена повернулась к мужу спиной, всем видом показывая, что хочет спать.
Но уснуть они не могли, их заставляли метаться в постели невысказанные ядовитые слова, которых в запасе у супругов всегда предостаточно.
Михелуп чувствовал, что так можно без толку ссориться хоть до утра. Спор был бессмысленный; а тем временем мотоцикл раскорячился в прихожей, стоит там неподвижно и требует все новых расходов.
«Продам его, — решил бухгалтер, — все плати да плати, и конца этому не видно. Зачем он мне? Это была неудачная идея — купить вещь, которая тебе ни к чему».
Вдруг жена заговорила.
— Послушай, — сказала она деловито, — вместо напрасных разговоров, взял бы ты да и продал этот мотоцикл. Зачем он нам? Только деньги жрет…
Михелупа разозлило, что жена высказала его собственную мысль. Он ожидал сопротивления, и теперь чувствовал себя обобранным, разочарованным, застигнутым врасплох.
— С какой стати мне его продавать? — засипел он. — Сперва пристаешь, чтобы я его купил, а потом хочешь от него избавиться. Пойми вас, женщин! Но таких, как ты, я еще не видывал. Ничего не будет продаваться! Мотоцикл останется тут…
— Это я-то хотела, чтобы бы его купил? — протестовала жена. — Вот чудеса, я же еще буду виновата! А сам носился с этой идеей как с писаной торбой…
И ссора разгорелась с новой силой.
В канцелярии, на улице, среди знакомых Михелуп спрашивал, не хочет ли кто купить мотоцикл. Ходил с равнодушным видом, чтобы не выдать нетерпеливое желание поскорее избавиться от машины, которая ему постоянно мешает и так запутала его жизнь. До сих пор он уважал себя, считал выдающимся охотником за дешевыми покупками и никак не хотел поверить, что потерпел такое поражение. Оказалось — никому мотоцикл не нужен; бухгалтер не мог найти такого человека, которой мечтал бы стать владельцем замечательной машины. Во время этих поисков Михелуп ощутил, как на глазах тают его полезные знакомства; он стал человеком самоуглубленным, ходил по земле с задумчивым, неприветливыми лицом; мотоцикл встал между ним и людьми. Дом Михелупа осиротел, дружелюбие покинуло его. И в клуб шахматистов Михелуп перестал ходить, а потому во время очередных перевыборов лишился должности кассира. Из любителя поговорить он превратился в разочарованного, погруженного в себя молчуна.
Кто-то посоветовал Михелупу искать лицо, заинтересованное в покупке мотоцикла, по объявлению. Бухгалтер возмущенно отверг этот путь: можно подумать, будто у него есть лишние деньги! Он не даст вовлечь себя в подобные сумасбродные затеи! И все надеялся, что ему как-нибудь удастся найти покупателя. Между тем девушка с Кашперских гор уволилась. Показала хозяйке письмо, в котором ей сообщали о болезни матери. Пани Михелупова подозревала, что письмо — только отговорка, и учинила строгий допрос.
Прислуга созналась, что не хочет оставаться в доме, где стоит мотоцикл. У нее нет ни минутки свободной. Вот, познакомилась было с одним ремесленником, который выказывал серьезные намерения. Но несколько раз не смогла прийти на свидание, потому что занималась чисткой машины. Возлюбленный охладел, рассердился и исчез. Прислуга потребовала вернуть ей трудовую книжку, а потом еще наговорила кучу дерзостей.
Ссора между супругами разгорелась с новой силой. Из квартиры доносились раздраженные голоса, топанье и глухие удары. Добрые духи семейного очага с плачем покидали некогда гостеприимный кров. Пани Михелупова осыпала мужа оскорблениями, а бухгалтер настолько пал духом, что лишь слабо отбивался. Ему даже захотелось, чтобы какой-нибудь злой дух унес Карлин в страну Никарагуа, где бывают землетрясения. Пусть земля разверзнется, пускай языки пламени поглотят и этот город, и этот дом, и его квартиру!
Соседей возмущало, что они вынуждены жить на одной лестнице с супругами, которые ссорятся, как цыгане. Однажды Михелупа встретил домохозяин, старый, седой нотариус, остановил и намекнул, что не любит, когда в его доме нарушается спокойствие. Его дом издавна славился добропорядочностью, благонравием, и ему неприятно, что бухгалтер нарушает сложившуюся традицию.
Михелуп горько посетовал на свою супругу. Жить с ней невыносимо. Это женщина, которая так и выискивает, к чему придраться, чтобы начать ссору. Он пытается сохранить спокойствие, но что поделаешь с женой, у которой такой нервный и вспыльчивый характер? Он тяжко наказан судьбой и сам не знает, за что ему выпали такие страдания. Жизнь ему не мила…
Нотариус вежливо его выслушал, а потом заметил, что не хочет вмешиваться в их домашние раздоры. Он не собирается быть арбитром в супружеских делах.
— Я бы вам посоветовал, — закончил он свою речь, — соблюдать режим. Это главное условие для здоровой семейной жизни. Послушайтесь меня, соблюдайте строгий режим, — повторил он, как будто бухгалтер предавался какому-нибудь тайному пороку.
Это безрадостное существование осветил слабый лучик счастья, на какое-то время освеживший душу бухгалтера. Директор Пандерник вызвал к себе Артура Гана, прозванного Турлем, и сообщил, что его наследственная доля в заведении кончилась и что никто не намерен более его держать. Впервые в жизни Турлю пришлось подумать о будущем. Как обиженный ребенок он сморщил плотоядные мясистые губы. Но уже через несколько мгновений заботы подобно эфирному маслу испарились из его сознания. Он вспомнил, что сегодня вечером встречается с приятелями, а значит будет веселье. У приятелей есть деньги, они не позволят Турлю пропасть. Многие знакомые с радостью дадут ему взаймы. Он вновь обрел бодрость духа, стал заигрывать с серебристыми секретаршами и танцующим шагом покинул заведение своего отца.
В конце концов Михелуп решил искать покупателя по объявлению. С тяжелым вздохом он пометил в тетради, где в цифрах запечатлелась биография мотоцикла, еще и расход на объявление и стал ждать покупателя.
Вскоре покупатели появились: они звонили у дверей и желали увидеть машину. Приходили молодые люди с решительным, предприимчивым видом, в пестрых свитерах, вызывающих галстуках, с торчащей посреди лица короткой трубкой. Стояли над машиной, не вынимая рук из карманов, и задумчиво насвистывали, как приличествует мужчинам, которые разбираются в двигателях внутреннего сгорания. Все желали испытать машину в деле, но бухгалтер решительно протестовал. Не станет же он спускать мотоцикл по лестнице и выбрасывать деньги на бензин и масло! Молодой человек покатается, а потом, возможно, и не купит. И что же? Снова надрывайся, втаскивай мотоцикл на четвертый этаж? Михелуп назовет цену, за которую согласен отдать машину, покупатель скажет свое слово, быть может, бухгалтер что и уступит, он вовсе не такой человек, с которым нельзя договориться; покупатель заплатит, и Михелуп передаст ему машину. Тогда покупатель может сколько угодно проверять ее. Ведь это так просто, верно? Но молодые люди в пестрых свитерах были иного мнения. Они заявляли, что и не подумают покупать кота в мешке.
Приходили и такие, кому вообще в голову не приходило что-нибудь покупать. Это были люди самого разного возраста, профессий и пристрастий. По виду в большинстве своем они принадлежали к роду Медленноходящих, между ними и мотоциклом чувствовалось глубокое отчуждение. Подобные люди появляются всюду, где что-то предлагают и продают, со страстью посещают аукционы, напряженно следят за их ходом, воспламеняются, а потом с удовлетворением покидают поле сражения, ибо их день был наполнен интереснейшими и волнующими событиями. Порой такой человек остановится перед ларьком уличного торговца. Осмотрит и ощупает товар, поругает его, поторгуется и, насладившись игрой, уйдет.
Они прикасались к блестящим трубкам, трогали рычаги и поршни. Поморщив лоб сосредоточенно размышляли, рассуждали вслух, расспрашивали о каждой мелочи, ужасались цене, которая казалась им слишком высокой, и, вдоволь поторговавшись, уходили, пообещав подумать. Потом Михелуп имел неприятный разговор с дворничихой, которая жаловалась, что посторонние люди загадили ей лестницу.
Явился и стройный, элегантный господин, который настоятельно желал переговорить с паном Михелупом. По его смиренному лицу было видно, что он ужасно страдает от грубости окружающих, пытаясь противостоять им изысканной речью и отутюженными брюками. Супруги Михелуповы приняли его в дверях. Мотоцикл пытался тяпнуть господина за отутюженные складки; элегантный господин осторожно отступил. Вынул из портфеля какие-то брошюрки и заговорил тихим, усталым голосом:
— Вы, — обратился он у бухгалтеру, — как искушенный спортсмен, должны осознавать опасность, с которой сопряжен мотоциклетный спорт. Как мотоциклист, вы наверняка размышляли о возможности аварий и прочих несчастных случаев. Возьмите любую газету и загляните в новости дня. И что же? Здесь насмерть разбился мотоциклист, оставив после себя необеспеченную семью. Там тяжело раненный спортсмен стал инвалидом, не способным заработать на хлеб. Что же делать несчастной семье? Какое будущее ждет бедных сироток? Наверное, вы, уважаемый пан, ответите мне, что водите машину твердой рукой, что вы достаточно опытны, умеете предвидеть опасность, зрение у вас отличное и вообще вы человек бывалый. Ошибаетесь, уважаемый пан, глубочайшим образом ошибаетесь! Вы, спортсмены, обязаны считаться с непредвиденными случайностями. Маленький камешек на шоссе может стать причиной вашей гибели. Неожиданная пробуксовка — и вы лежите на земле с разбитым черепом. А потом, уважаемый пан, предположим даже, что вы во всем можете на себя положиться. Но, — спрошу я вас, — поручитесь ли вы за то, что мотоциклист, который едет вам навстречу, так же осторожен, как вы?
Он говорил монотонным, журчащим голосом и без передышки, как человек, отбарабанивающий заученную роль.
— Наше учреждение, — продолжал он, — кое я имею честь представлять, — наилучшая защита от аварий, могущих постигнуть мотоциклистов. Наши страховые взносы весьма умеренны. Извольте взглянуть. Наше учреждение существует уже восемьдесят лет и слывет своей корректностью и добросовестностью…
Он втиснул в руку Михелупа бланк.
— Мы не знаем ни дня, ни ночи, — продолжал отутюженный господин, — и когда-нибудь вы еще будете меня благодарить. Воспользуйтесь же этой возможностью. Я застраховал уже множество мотоциклистов. У меня масса знакомств, могу подтвердить это рекомендацией Автоклуба, членом которого вы наверняка состоите…
Он не договорил. Бухгалтер захлопнул дверь перед самым его носом.
На следующий день почтальон принес Михелупу четыре письма. Два — с обычными печатными текстами. В одном, ссылаясь на общеизвестную благотворительную деятельность бухгалтера, нижеподписавшееся правление позволяло себе обратиться к нему с просьбой о небольшом взносе в пользу создания приюта для учеников-ремесленников. Во втором какой-то профессор приглашал посетить свою лекцию на тему «Есть ли жизнь на Марсе?» Плата за вход — одна крона.
Но два письма бухгалтера заинтересовали. Одно, написанное корявыми, старательно выведенными буквами сообщало, что некое лицо хотело бы приобрести Михелупов мотоцикл и с этой целью приглашает его встретиться в кафе «Универсаль». Письмо оканчивалось круглой печатью, на которой значилось, что фирма Мирослав Длабач торгует веревками и щетками оптом и в розницу.
Второе письмо имело гордый заголовок, выполненный в современном типографском оформлении:
Инж. Ярда Нуц
Dental Depôt & Comp. LTD.
телефон №… банковский счет №…
Адрес для телеграмм: Ярнуц
По вопросу: ПОКУПКИ МОТОЦИКЛА
по поводу Вашего объявления о продаже мотоцикла с почтением имеем сообщить, что хотели бы на него откликнуться. Предлагаем Вам для сего встретиться в баре «Пикадилли» с нашим полномочным представителем, который сообщит Вам наши условия. В случае, если Вы не сможете явиться, соизвольте сообщить нам по телефону, какие шаги Вы собираетесь предпринять.
В установленный день и час Михелуп отыскал кафе «Универсаль». Встреча была назначена на субботу, и бухгалтер был свободен. Он сел за пустой столик, заказал кофе со сливками и долго выбирал рогалик в стоявшей перед ним корзинке.
Доел, закурил сигару и стал смотреть в окно, под которым медленно и лениво катила свои воды Влтава. Поверхность ее рябила дождем, печально лившимся с грязного неба. Михелуп наблюдал, как плотины вздувались вспененными волнами, как рыболов в старом бурнусе неподвижно сидел с удочкой в своей лодчонке.
Потом устал смотреть, отвернулся от окна, надел очки и принялся разглядывать окружение. За круглыми столиками теснились полнотелые крупные дамы с завитыми волосами и большими бутонами в прическе; они откусывали куски торта и разговаривали жеманными сюсюкающими голосами, столь характерными для перезрелых женщин. Крикливо рыжие барышни с цветущими улыбками, моложавые и стройные, пронзительно визжали, обнажая здоровые, сверкающие белизной зубы. Озабоченные чиновники обмакивали рогалики в кофе, поглощая газеты, в то время как их жены, морща брови, бросали алчные взоры на покатывающихся со смеху молодых людей.
Бухгалтер попытался читать вечерний выпуск газеты, но не мог сосредоточиться — мешал громкий разговор за соседним столиком. Двое молодых людей сидели друг против друга, размахивали руками и пытались перекричать гул кафе.
— Представь, дружище, я заказал в мастерской тормоза новой конструкции, и теперь делаю поворот на четвертой скорости, — донеслось до бухгалтера.
Ответа визави он не расслышал.
— Машинка работает, как часы. Угадай, за сколько я доехал до Младой Болеслави?
Приятель что-то пробурчал.
— Протарахтел за сорок минут. Секунда в секунду.
Казалось, другой пан что-то возразил.
Рассказчик воспламенился:
— Если я сказал, значит, так оно и есть. Даю слово, коллега. Головой ручаюсь. От акцизного управления — и до самой площади. Я специально засек время.
— Не заливай, — просипел его приятель, — тогда бы тебе пришлось переть всю дорогу на стокилометровой скорости.
— Так оно и было. Повороты я брал на второй скорости. Полиция не успевала записывать. Вот, скажу я тебе, красотища!
— Рассказывай своей бабушке!
— Спроси хоть Аду, умник! Путци Лёви тоже был с нами. Он подтвердит. Выжимаю газ — волосы на голове шевелятся. Дым от нас так и валит, словно из кадила!
Приятель расхохотался.
— Карбюратор забарахлил. Бахало как из пушки…
Кафе гудело, словно рыночная площадь. Человек в ливрее звонил в колокольчик, вызывая посетителей к телефону. Приходили все новые люди, принося с собой влажный запах осеннего дня. Молодые господа с соседнего стоика расплатились и, не прекращая громкого спора, вышли. Их место заняли двое юношей с потасканными лицами и невинными глазами. Оба терялись в рыжих пиджачках с кокетливыми складками на спине; эти пиджачки как бы давали понять, что их владельцы недавно закончили театральное училище и ищут место в театре. Будущие актеры заказали трубочки со сбитыми сливками и погрузились в страстную беседу об искусстве.
От крика и шума у бухгалтера пухла голова, он страдал в этой тесноте. Минуты ползли медленно. Пожилая дама с той-терьером на руках спросила, свободно ли место за его столиком. Михелуп поднял голову и ответил, что у него назначена встреча. Дама пронзила его взглядом, полным ненависти, а той-терьер оскалил зубы.
Со скуки бухгалтер принялся разглядывать картины на стенах. Одна изображала синюю печень и зеленые кишки, развешанные на веревке. Михелуп задумался над этим изображением, ничего не понял и повернулся к другой картине. Из рамы выглядывало нечто, похожее на розовую задницу; но в розовое мясо почему-то были воткнуты пестрые флажки, какими пользуются для обозначения боевых позиций. Еще одна картина изображала половинку обыкновенной гитары, сквозь которую просвечивали селедка и скособоченный бокал. Это были картины, нарисованные своенравной, доведенной до отчаяния кистью; странные одноглазые, безносые лица, калеки с обезображенными членами, безумный вихрь сумбурного бреда без ладу и складу. От них веяло безнадежностью и скукой. Бухгалтеру стало не по себе, точно он наелся опилок. Он вспомнил шкаф, который нелепо торчит посреди его столовой, нарушая симметрию и привычный порядок. Прощаясь с картинами враждебным взглядом, он почувствовал, как внутри у него клокочет тяжелая злоба. На современное искусство он реагировал как любой представитель среднего сословия, в душе призывая на художника полицию.
«Надо бы это запретить, — в ярости бормотал он, — нельзя такое терпеть. Подобные вещи художники могут себе позволить только у нас! Моя девчонка и та нарисовала бы лучше. Уж я бы призвал вас к порядку!»
Он посмотрел на часы.
«И что этот Длабач не идет? — возроптал он. — Жду его целую вечность!»
Тут он заметил маленького пожилого господина с седой щелочкой под носом.
— Пан Михелуп? — спросил господин.
Бухгалтер встал, чтобы представиться.
Человечек, потирая руки, провозгласил, что сегодня омерзительный день, холодно и без конца идет дождь.
Михелуп согласился с ним и добавил, что в это время года иначе не бывает.
Пан Длабач проявил солидарность с его мнением. Нельзя ожидать, что погода улучшится:
— Отвратная пора! — воскликнул он. — У меня дома госпиталь. Жена лежит, дети кашляют, словом, черт знает что!
Бухгалтер заметил, что-де теперь только и слышишь о болезнях. Он сам неважно себя чувствует.
Человечек захлопал в ладоши, призывая официанта. Долго раздумывал, что заказать, потом попросил рюмочку «капуцина» и стакан минеральной воды.
— Вы долго меня ждали, пан Михелуп? Я уже собрался выходить, как вдруг меня задержал шурин — не могу ли я откупить у него билет на концерт, он-де не сможет пойти. Черт возьми, на кой мне этот билет? Музыкой я не увлекаюсь.
— Много работы, да? — спросил Михелуп.
— Работенки хватает, — скривился человечек, — да какой от нее прок? Одни неприятности, одни заботы…
Михелуп помог ему обругать дурную экономическую ситуацию и предложил несколько точек зрения на нынешний кризис. Оба сошлись во мнении, что маленького человека режут без ножа и что самое время взяться за дело решительнее. Они подвергли нелицеприятной критике государственный аппарат и высказали недоверие властям.
— Так чтобы перейти к делу, — сказал миниатюрный господин. — У вас есть мотоцикл?
Бухгалтер подтвердил. У него есть мотоцикл, эта красивая и почти новая машина. Не хотелось бы с ней расставаться, но приходится, так сказать, по семейным обстоятельствам.
Пан Длабач кивал: он понимает.
— А сколько бы вы за эту вещь хотели? — спросил он.
Михелуп стал выкручиваться — мол, это нелегкий вопрос, и осведомился, сколько человечек даст.
Тот пожал плечами:
— Вы сами должны назвать цифру.
— Дело не шуточное, — колебался бухгалтер, — в этом вопросе у меня нет опыта…
А про себя: «Скажу — восемь тысяч», и вслух: «Я бы хотел семь тысяч», — про себя: «Черт побери, кажется, я запросил слишком много!»
Он ожидал, что пан Длабач расстроится и уйдет. Но тот продолжал спокойно сидеть и даже не стал торговаться.
Сказал только:
— С ценой я бы согласился, если эта вещь мне понравится. Мне нужно что-нибудь в этом роде для магазина, чтобы развозить товар. До сих пор у меня был мальчик с ручной тележкой. Но этот лоботряс весь день пробездельничал, пока вернулся — прошла целая вечность. И я его выставил.
— Пожалуй, мы договорились, — сказал бухгалтер, — а теперь… Как будет с условиями платежа?
Пан Длабач попросил объяснить, что бухгалтер имеет в виду.
— Получу ли я деньги сразу же при передаче товара или как-нибудь иным образом?
Маленький господин вытаращил глаза.
— Какие деньги? Я вас не понимаю!
Теперь пришла очередь удивляться Михелупу.
— Да ведь… — неуверенно произнес он, — как же иначе… Я продаю вещь, а вы платите деньги…
Пан Длабач не дал ему договорить.
— Деньги! — раздраженно закричал он. — Где я возьму деньги?
Бухгалтер недовольно поинтересовался, каким образом он собирается купить мотоцикл, если у него нет денег?
Но человечек все не успокаивался.
— Деньги! Кто сейчас платит наличными? Мне тоже никто не платит!
— Значит, мы с вами напрасно разговаривали, — хмуро произнес бухгалтер и встал.
Маленький господин толкнул его назад, на стул.
— Погодите! Я еще не договорил. Я возьму мотоцикл на встречный счет.
Михелуп не понял и потребовал объяснений.
— Все удивительно просто. Я даю вам по встречному счету свой товар — веревки и щетки — на указанную вами сумму.
Бухгалтер даже взвизгнул:
— Что мне делать с вашими щетками и веревками?
— Это легче легкого! Если не сможете ими воспользоваться — продадите.
— Но кто у меня купит?
Человечек распалился:
— А кто купит у меня? Это не моя забота, это ваша забота! У меня товар тоже лежит на складе, и никто им не интересуется! Такая уж теперь торговля! Ой-вей!
Резко жестикулируя, они перебивали друг друга. Михелуп раздраженно подозвал официанта и расплатился.
Пан Длабач кричал ему вслед:
— До следующей субботы я жду! Взвесьте как следует и дайте мне знать! У меня высококачественный товар, это вам не хухры-мухры!
Михелуп уже не слушал и выскочил на улицу.
Дождь кончился, только с крыш еще стекали ручейки. На мокром асфальте отражались огни уличных фонарей. Михелуп чувствовал себя, как после долгой езды в поезде. Склонив голову, он локтями пробивал себе путь через толпу, что-то бормотал и жестикулировал. Пешеходы оглядывались вслед господину среднего возраста, который крутил головой и пискляво смеялся. Его охватила какая-то судорожная веселость. Он продолжал беседу с отсутствующим продавцом щеток, тыкал его игриво в живот и приговаривал: «Отчего нет, уважаемый пан? Я принимаю ваше предложение. Завтра мы сложим в квартире ваш товар. В столовой, в гостиной и спальне будут валяться рисовые метелки, свиная щетина, рыболовные принадлежности, плетеные сетки, мотки веревок… Превратим квартиру в склад. Все равно она уже ни к чему не пригодна! Видите ли, пан Длабач, моя квартира — это уже вообще не квартира. Это склад, где вещи имеют явный перевес над людьми. В передней раскорячился мотоцикл и выставил шкаф в столовую. Шкаф же потеснил остальную мебель. А та в свою очередь выгнала из дому меня. Вы должны знать, милый пан Длабач, что у меня вообще нет дома. Мне некуда идти. Никто не хочет меня видеть. По моей квартире гуляет сквозняк, как на перекрестке всех четырех сторон света.
Вы говорите, Длабач, что, вероятно, моя супруга не потерпит, чтобы я сложил в квартире ваш товар. Вам нечего опасаться, милый пан Длабач! Это добрая, миролюбивая женщина, которая согласится со всем, что ее муж сочтет нужным…»
Он расхохотался.
«Нет на свете другой такой женщины, честное слово, пан Длабач! Я выбрал ее — одну из всех. Меня предостерегали, говорили, что, мол, ничего хорошего это не сулит. Извольте нас посетить, и вы будете наилучшего мнения о нашей семейной жизни. Куда муж, туда жена. Мы друг другу словечка дурного не сказали…
Моя квартира, милый пан Длабач, негостеприимна, как сарай. С некоторый пор мы живем, точно на перевалочной станции. Если вы хотите перенести ко мне свой склад — пожалуйста, я не возражаю. Когда-то я был человеком, а теперь я всего-навсего товар. Меня ест моль. Куда вы, пан Длабач? Торопитесь на свой склад? Обождите, нам с вами по пути…»
Пронесшийся мимо автомобиль обдал Михелупа фонтаном грязи. В другой раз он бы обернулся вслед зловредной гадине, с громкой бранью стал бы искать полицейского, свидетелей, дебатировать с ними и ругать беспорядки. Теперь же он равнодушно отер с лица грязь и продолжал свои блуждания, погруженный в самые фантастические мысли.
«Итак, мой мотоцикл никому не нужен, — размышлял он. — У щеточника никто не покупает его товар. Он хотел бы взять мой товар, если бы я избавил его от его товара. Странные времена!» Бухгалтер помнит, что когда-то, до войны, люди верили в Бога, в деньги и аттестат зрелости. Бог одаривал невинно гонимых, но не утративших веры людей вечным блаженством. Деньги давали проценты. Аттестат открывал перед тобой весь мир и давал право на прочное место. На этих трех китах и держалась земля.
Потом пришла война, люди отказывались от денег и набрасывались на товар. Тогда-то и бухгалтер примкнул к секте уверовавших в товар. Теперь он чувствует, как уходит из-под ног и эта вера. Что ему остается? На что надеяться, чему поклоняться? Михелупом овладело невероятное смятение. Все человечество движется от заблуждения к заблуждению, мир — как его столовая, где нелепо, словно кривой зуб во рту, торчит платяной шкаф.
В витрине он увидел свое отражение. С зеркальной поверхности на него смотрело чужое, измученное лицо со впавшими щеками, с глазами, обведенными черной рамкой. Он изучал это лицо, в котором с трудом узнавал бодрые черты прежнего бухгалтера Михелупа, широким жестом приветствовавшего приятелей, охотно участвовавшего в громогласных дружеских беседах и заводившего множество полезных знакомств. Перед ним стоит чудак, человек, бесцельно слоняющийся по улицам, какому только в приюте и место.
— Я болен, — прошептал он, и какая-то пасмурная радость согрела его сердце. Да, он нездоров, он тает как воск на солнце и вот-вот совсем зачахнет. — Скоро вы от меня избавитесь, — мстительно говорит он. — Недолго я буду вам мешать. Я был дурным человеком, пани Михелупова, признаю. Жил только для себя, все проматывал и притеснял семью. Правильно я говорю, пани Михелупова? Почему вы плачете, пани? Пожалуйста, не надо плакать. Теперь вы свободны. Имеете то, что хотели. Найдете себе другого мужа и начнете новую жизнь. Прошу вас об одном: не вспоминайте обо мне, я этого не желаю. Был бухгалтер Михелуп — да весь вышел. Таков порядок вещей. Мне нужен лишь небольшой, неприметный кусочек земли на кладбище, там я сожмусь в комок, чтобы никому не мешать.
По улице неслось протяжное блеяние: «Полная официальная выигрышная таблица облигаций государственной строительной лотереи и лотереи Красного креста!» Другой голос вторил: «Элегантный карманный маникюрный прибор, всего за одну крону!» «По кроне штука — прекрасные бананы, подходите, господа и дамы!» Газетчики мечутся со стопками газет, налетают на подходящие к остановке вагоны трамвая с криком: «Чрезвычайный выпуск! Сенсационное разоблачение, всего двадцать геллеров!» Выскакивают буквы световой рекламы: синие, красные и зеленые огни пронзают тьму.
Бухгалтер налетел на пешехода и, пошатнувшись, пробормотал:
— Извините, я не хотел…
Но кто-то положил ему руку на плечо. Он поднял голову и увидел перед собой доктора Гешмая.
— Как идут дела, пан Михелуп? — спросил известный врач.
— Плохо, — прошептал бухгалтер.
— Отчего же?
— Я болен…
И доктор услышал бессвязные, путаные жалобы на пани Михелупову, на квартиру, которая стала негостеприимной, как сарай, на мотоцикл, который загородил вход, на какого-то Длабача, предлагающего веревки и щетки…
Доктор приложил руку к его лбу и сказал:
— Температуры у вас нет. Полагаю, немного пошаливают нервы… Вы не знаете, что такое болезнь. Вы еще вполне молодцом. Посмотрите лучше на меня — вот настоящий больной. Я уже одной ногой в могиле. Неделю назад у меня был небольшой инсульт. О, я прекрасно знаю, что такое болезнь! Всего хорошего, тороплюсь…
Михелуп придержал доктора за локоть.
— Пан доктор… — простонал он, — я бы попросил совета…
— Тороплюсь! — гаркнул доктор Гешмай.
— Всего минутку… я только… относительно мотоцикла… не знаю, что с ним делать…
— Машине, — проговорил доктор, — не место в прихожей. Машина должна работать…
— Как вы сказали?
— Мотоцикл должен ездить! — уже кричал доктор. — А я тороплюсь. Больные не ждут. Кручусь, как белка в колесе…
Бухгалтер, не видя ничего кругом, дошел до Карлина, пролез мимо сторожившего вход злого дога — мотоцикла, снял пальто, лег на диван, который купил некогда из наследства баронессы Аспас. И принялся стонать, стараясь возбудить в жене участие; пытался ее напугать, чтобы склонить к примирению, и вообще ему очень хотелось, чтобы кто-нибудь его пожалел. Но супруга разгадала его ухищрения. Женщины хорошо знают, что мужья и дети притворяются больными, когда у них совесть не чиста. Она с достоинством надула губы, и ее высоко поднятая голова выражала холодное безразличие к судьбе мужа. Двигалась она неслышно и больше не ходила плакать к бельевому шкафу. Но и бухгалтер притих. По квартире уже не разносились глухие удары захлопываемых дверей. Супруги утомились и обессилели; их домашний очаг наполнился унынием.
Шум исходил только от новой прислуги, которая топала ножищами на кухне. У нее были неловкие красные руки, специально созданные, чтобы бить хрупкий фарфор. На бледном узком лице, точно пуговицы, сидели два маленьких черных глаза — предвестники стихийного бедствия. Стоило только этим глазам посмотреть на стену — как уже летела на пол полка с посудой.
Сквозь опущенные веки бухгалтер увидел ее испуганное лицо и вздохнул. Новая прислуга… Все время какие-то перемены. Это не сулит ничего хорошего. И взгрустнулось ему по девушке с Кашперских гор, которая, моя окна, напевала «Vaterland, deine Kinder weinen…». Эта уж наверняка не запоет. В воскресенье пойдет на мессу, а потом в больницу — навестить хворую тетю.
Маня вбежала с раскрасневшимся лицом, сорвала с головы шапку, тряхнула стрижеными под мальчика волосами и крикнула:
— А у нас сегодня были спортивные игры!
Отец посмотрел на нее с упреком.
Остановившись перед диваном, она спросила:
— Почему ты лежишь?
— Я болен, — простонал бухгалтер.
— И позовешь доктора? — заинтересовалась Маня, которая любила все необычное. — Знаешь, — продолжала она, — я люблю болеть. Только доктор прописывает мне горькие лекарства. Хорошо Сильве Кратиновой из нашей клады — ей прописывают сладкие. Она тоже любит болеть.
Маня присела к отцу на диван.
Михелуп взял ее за руку.
— Что делает мама?
— Что ей делать? Сидит на кухне.
— Говорила что-нибудь?
— Ничего не говорила. Вяжет свитер… — В голове у нее возникла новая мысль: — Мне сегодня пришлось надеть серые чулки, потому что все коричневые в грязном белье. Удивительно, как такая мелочь меняет внешность! Правда, серые чулки мне не идут?
— Слушайся маму, — печально произнес отец, — она так о вас заботится, только для вас и живет. Обещай мне, что не будешь ее раздражать.
— Да ведь я ничего такого не делаю, — захныкала Маня, — я слушаюсь…
— Это хорошо… Если что случится, у тебя останется одна мама…
Склонив голову, Маня играла отцовской цепочкой от часов.
— Папочка, расскажи, как вы доводили учителей в твоей реальной гимназии.
— Мы никогда не безобразничали, — с достоинством ответил отец. — Мы сидели тихо и внимательно слушали.
Манин интерес разом погас. Она задумалась и решила, что в таком классе, где за партами сидят одни серьезные женатые люди, должно быть, жуткая скучища.
Последнюю надежду Михелуп связывал с письмом инженера Ярды Нуца: тот, наконец, избавит его от мотоцикла. Он верил в этого незнакомого инженера, представлял себе его почтенным господином, с которым можно обменяться разумным словом. Бухгалтер предложит ему товар, назовет цену, инженер немного поторгуется, но потом они ударят по рукам, ведь с бухгалтером всегда можно договориться. Михелуп надеялся, что этот господин ничем не будет походить на взбалмошного щеточника, который хотел завалить его квартиру своим товаром. Письмо незнакомого господина понравилось ему больше, чем послание щеточника: оно было написано на машинке и имело солидный вид деловой бумаги. Одно его беспокоило: почему инженер назначил свидание в баре? Место непривычное для торговых сделок. Михелуп попробовал позвонить по указанному номеру. Телефон был мертв — в трубке ни звука.
На встречу он собирался, как в дальнее странствие. Слово «бар» ему было знакомо только по газетной рубрике «Куда пойти сегодня вечером», которую он лишь машинально пробегал глазами.
Под голубой надписью ПИКАДИЛЛИ-БАР его встретил господин в форме генерала какой-то экзотической армии. Нос генерала, несколько покрасневший, подпирали густые усы; однако черты его лица были собраны в благородные морщины. Генерал снял фуражку, резким рывком распахнул дверь и благосклонно пропустил бухгалтера в помещение, где зеленела целая роща олеандров, фикусов и пальм. Михелуп поднимался по лестнице, покрытой красной ковровой дорожкой, но на одном из поворотов был атакован целой бандой под предводительством старухи, грудь которой была утыкана булавками. Старуха схватила посетителя за воротник, девица в белом чепчике расстегнула его пальто, а молодой человек в форме, с девичьим лицом и дерзким пробором стал дергать его за рукав. Затем бухгалтером завладел господин в смокинге, по виду бывший воспитатель в королевском семействе или дипломатический атташе. Выражение его лица свидетельствовало о том, что он давно ожидал бухгалтера и необычайно польщен его посещением. Дипломат проводил его к столу с такой бережностью, будто Михелуп разучился ходить, и усадил в кресло так осторожно, словно тот превратился в ветхую, но весьма благородную старушенцию. После этого бочком подлетел официант с вопросом, будет ли пан ужинать. Михелуп ответил, что он сыт. Официант бросил перед ним прейскурант напитков в красивой обложке. Надев очки, бухгалтер погрузился в изучение бесконечных иностранных названий, ничего не понял, покраснел и смутился. Официант стоял над ним с гордой покорностью, и лицо его выражало легкое нетерпение. Видя, что посетитель в винах не разбирается, он проквакал название какого-то крепкого напитка. Бухгалтер неуверенно кивнул, официант подпрыгнул, исчез и вскоре вернулся, неся рюмку, наполненную желтовато-розовой жидкостью, в которой, как в аквариуме, плавали какие-то водоросли.
Михелуп понял, что он во дворце магараджи из какого-то фильма. Стены были оклеены красными обоями диковинного вида: золотые птицы с длинными пестрыми хвостами сосали нектар из фантастических цветов. Зала была разделена тяжелой портьерой на две части. Из экзотических фильмов бухгалтер знал, что за такой портьерой проводит время магараджа с остекленевшим взором и чувственными губами; окруженный одалисками, он слушает приглушенную струнную музыку; или кто-нибудь по каплям вливает яд в его хрустальный бокал, наполненный искристым вином. Напротив ухмылялась статуэтка уставившегося в свой пуп Будды. Бухгалтеру было не по себе, он чувствовал неуверенность, точно бедняк, приглашенный на придворное пиршество и не знающий, как пользоваться вилкой и ножом, как есть незнакомые яства.
Иллюзию дворца магараджи нарушала лишь стойка бара, за которой виднелся буфет в стиле барокко, уставленный пестрыми бутылками. У стойки на высоких стульчиках сидело несколько смокингов; они сосали через соломинки лимонад и были похожи на бабочек, прильнувших хоботками к влажной глине. Над стойкой царила благородная дама с желтыми волосами, от которых пахло ромашкой.
Михелуп попробовал желто-розовую жидкость. На вкус она была одновременно и сладкой, и горькой; от нее перехватило дыхание — даже слезы навернулись на глаза, а потом по всем жилам растекся огонь. Пытаясь одолеть смущение, Михелуп подбадривал себя: «Выше голову, старина! Мы не сегодня родились. Посидим, поглядим на людей и отправимся восвояси». Беспокойная мысль нашептывала ему: «Здесь все ужасно дорого. Бог знает, сколько они насчитывают!» Но он тут же себя успокаивал: «Может, как-нибудь обойдется, а если нет — все равно уже ничем не поможешь! Кутить так кутить…»
Люстры были обернуты красным крепом, дворец магараджи расплывался в красном тумане, а вдоль стен, на низких шелковых стульчиках, расположились серебристые и рыжие девицы с обнаженными плечами и рядами звякающих браслетов на каждой руке. Они щурили длинные, налепленные ресницы, а на их красных губах застыла привычная улыбка.
Портьера раздвинулась, появился необычайно высокий человек с невероятно широкими плечами, искусно подложенными так, что они торчали вверх как острия. Казалось, его только что вынули из коробки и, еще пахнущего новизной, пустили в мир. Долговязый господин оглядел зал и вдруг направился прямо к столику, где сидел бухгалтер. Пахнул на него испарениями парикмахерской, показал золотую челюсть, дал полюбоваться только что подбритыми узкими баками и сообщил, что он и есть инженер Ярда Нуц. Михелуп обрадовался, вежливо встал и потряс пришедшему руку. Инженер извинился за опоздание: он задержался в одном обществе, у него было несколько важных заседаний; впрочем, он не собирается утомлять пана Михелупа своими делами; как человек искушенный, бухгалтер поймет его.
Михелуп его понял.
— Надеюсь, вы здесь не скучали. Отличное заведение, не правда ли?
— Да, здесь красиво, — согласился бухгалтер.
— Однажды я привел сюда принца Астурийского, как-то мы вместе охотились, понимаете? — небрежно уточнил он. — Принц хотел познакомиться с нашей ночной жизнью; отчего не познакомить, случайно я в тот вечер был свободен — и представьте, потом никак не мог его отсюда увести — алло, официант! Рюмочку кюрасо…
Ему пришлось замолчать, потому что на сцену вышел какой-то господин в смокинге, с забавной шапочкой на голове, и стал петь английские куплеты. Он блеял, как козел, размахивал руками, вертел головой, подскакивал, как чертик из шкатулки, и гримасничал, как павиан. Музыканты копировали его движения — тоже подскакивали и гримасничали. Трубачи поднимали инструменты к потолку, точно пили из бутылки. Главный среди них надувался, точно голубь, и потрясал кудрями. Ударник с оливковым лицом отплясывал вокруг своих инструментов, словно под ним была раскаленная плита. Саксофоны квакали, кларнеты щебетали, мелодии вихрились точно сухие листья. Казалось, оркестр без конца над кем-то подшучивает и издевается. Музыка раздражала бухгалтера, как грубоватый гимназический жаргон его детей.
На паркете кружились смокинги, обнаженные напудренные спины, блестящие лысины и завитые кудри. Молодые — с сияющими улыбками, старые — точно слабоумные дети с подкрашенными усами. Все плавно двигали плечами, крутили задами и стучали каблуками. Музыка рявкнула по-собачьи и смолкла.
Инженер Нуц, хлопком подозвав официанта, заказал виски. Бухгалтер откашлялся и заговорил о мотоцикле.
— И верно! — воскликнул человек с остро подбритыми баками. — Я чуть было не забыл о цели нашего свидания! Расскажите мне о машине.
Михелуп стал нахваливать мотоцикл. Инженер слушал с приветливым видом, то и дело обнажая золотую челюсть. Бухгалтер как раз хотел назвать цену, когда английский певец снова начал блеять. Ударник бил в тарелки, саксофоны и кларнеты пустились наперегонки. Паркет заколыхался, танцующие затрясли боками. И вдруг в толпе танцующих бухгалтер заметил Турля, который держал в объятиях немолодую даму с кокетливой прической легкомысленной девицы, щекотал ее щеку своими плотоядными мясистыми губами, а та шаловливо смеялась и роняла ласковые словечки. Потом бухгалтер увидел и других Турлей. Паркет рябил Турлями. Все они крутили задами, плавно двигали плечами и стучали каблуками. Ничто их не отягощало, они летали по залу, точно наполненные газом шарики. На их лицах было написано, что они решили прожигать жизнь и подходят к этой задаче серьезно, со всей ответственностью. Эти лица не были омрачены и тенью мысли. Скепсис не коснулся их чистых душ, образование не обременяло головы. На площадке в несколько квадратных метров они спускали состояние отцов, которые не знали иных утех, как только добывать деньги, носиться со своим диабетом да совращать прислугу. На этом паркете ликвидировались старые предприятия и завершались солидные родословные.
«Видел бы тебя покойный отец! — мысленно обратился Михелуп к молодому Турлю. — Его счастье, что он до этого не дожил. Всю жизнь тянул из себя жилы, старался, наживал деньги. Рыскал по двору, подбирая подковы и гвозди, проверял у рабочих карманы, не уносят ли они из типографии металл, даже по ночам, никому не доверяя, сам обходил цеха».
Дипломатический атташе с благосклонной улыбкой прогуливался между столиками, заботясь о том, чтобы гости веселились на славу. Девицы щурили налепленные ресницы и улыбались однообразной призывной улыбкой. Английский певец блеял и размахивал руками, во всю стараясь взбодрить посетителей. Музыканты гримасничали и подскакивали; инструменты гудели, щебетали, шипели, синкопы вихрем носились по зале.
Бухгалтеру вдруг стало не по себе, как ученику, очутившемуся в школе блуда и чувственности: он вдруг понял, что не подготовился к уроку. Блеющий певец, музыканты и девицы — это коллектив учителей, преподающих искусство веселья. Господин с лицом дипломата — директор учебного заведения. У Михелупа нечистая совесть: слишком много учебного материала пропущено. Он боится, как бы учитель его не вызвал — пришлось бы, заикаясь, бормотать в свое оправдание, что-де он не смог подготовиться, поскольку…
«Садитесь! — прикажет ему учитель. — Вы паршивая овца среди моих воспитанников. Так вы никогда не научитесь прожигать жизнь. Посмотрите на остальных, как они стараются. Придется вас наказать…»
Бухгалтер говорил о мотоцикле горячо, как будто отдавал свое дитя в ученье к ремесленнику и, растроганный, просил мастера заботиться о его благе и нравственности. Инженер вежливо слушал, обдавая Михелупа золотой улыбкой. Он сидел, небрежно подперев голову ладонью и демонстрируя тонкую цепочку-браслет с брелоками в форме ключей. Договорив, Михелуп напряженно ждал, как отреагирует господин с золотыми зубами. Но тот, снова хлопнув в ладоши, крикнул: «хеннесси!» А когда его обслужили, принюхавшись к напитку, отхлебнул, сморщил лоб, произнес «хм!» и разом опрокинул содержимое рюмки в рот. Потом вынул шелковый носовой платок, распространяющий аромат экзотических духов, вытер губы и заговорил.
Голос у него был вкрадчивый, казалось, он притягивал к себе бухгалтера за лацканы и одновременно ощупывал его карманы. О мотоцикле упомянул лишь вскользь, как бы сдул его, словно перышко. Но, наклонившись к уху бухгалтера, таинственно сообщил, что очень скоро станет богачом. Казна задолжала ему шестнадцать миллионов. Все это неоплаченные гербовым сбором банковские билеты, которые он скрыл при инвентаризации. Его приятель, министр финансов, по секрету сообщил, что теперь он будет амнистирован и деньги освободятся. Вся трудность в том, что у него сейчас нет расхожего капитала для оплаты налогов.
Михелупа это не интересовало, он пытался привлечь внимание господина с золотыми зубами к мотоциклу. Стиснув бухгалтеру локоть, инженер успокоил его:
— Разумеется, разумеется. Я не забываю. Но покупка этой машины для меня лишь деталь. Тут мы легко договоримся. Однако относительно вас у меня есть и другие планы. Ваше лицо мне нравится. Думаю, я могу вам доверять…
В этот момент свет погас, дворец магараджи погрузился в голубоватую полутьму, музыка зазвучала жалобно, и барышня с обнаженным животом, звякая браслетами, начала египетский танец: ее руки и ноги змеились, она крутила боками и загадочно улыбалась. Музыка оборвалась ударом литавров, танцовщица скрестила руки на груди — вспыхнул свет. Племя Турлей и старые, слабоумные дети с подкрашенными усами зааплодировали. Только смокинги у стойки бара, не обращая внимания на программу, продолжали сосать из тонких бокалов свой нектар.
Снова заблеял английский певец, размахивая руками, подскакивая и смешно дергая всем лицом. Музыканты разбушевались, Турли принялись колыхаться, трясти плечами и вертеть задами. Господин с лицом дипломатического атташе пристально следил за ходом веселья; казалось, он хлопает в ладоши и поучает: «Деточки, будьте внимательны, учитесь прожигать жизнь. Кто не будет как следует учиться, тому придется сделать замечание…»
Бухгалтер пригнулся, чтобы дипломат не заметил, как мало он тратит; не пожаловались бы на него официанты: «Посмотрите, Михелуп не хочет прожигать жизнь!» Но те вертелись только вокруг людей светской наружности.
Инженер задумался, потом заказал себе шартрез. Когда официант принес рюмку зеленого напитка, он покачал головой и посетовал на себя: «Что я делаю? Надо было взять джин». Но все же опрокинул в рот и эту рюмку. Потом, подмигнув Михелупу, спросил:
— Знаете два доходных дома на набережной? Ну те, в готическом стиле…
Бухгалтер вспомнил.
— Это мои, — со значением объявил инженер.
Михелуп его поздравил.
— Я их получил в наследство от тети, — пояснил инженер.
Бухгалтер выразился в том духе, что, мол, приятно быть владельцем двух домов, тем не менее… Откашлявшись, он снова завел речь о мотоцикле.
Золотая улыбка сдула машину, словно перышко; потом, чуть приуныв, инженер сказал:
— Но тут есть небольшая заковыка.
Михелупа заковыка не интересовала, однако из вежливости он спросил:
— Какая?
— Дело в том, — объяснил господин с золотой челюстью, — что у меня сейчас нет наличных для уплаты налога за наследство. Это в какой-то мере меня сковывает. Фатальная ситуация!
«Что он без конца мелет? — расстраивался бухгалтер. — Какое мне дело до его домов и его финансовой ситуации? Ужасный болтун. Я этого не люблю. Скажи, хочешь купить машину или нет, и больше мне не о чем с тобой говорить. Кто его разберет…»
Инженер забыл про два готических дома на набережной и стал говорить о своих связях. Из его слов можно было сделать вывод, что у него множество чрезвычайно важных знакомств. Перед Михелупом продефилировала вереница банковских директоров, шефов крупных промышленных предприятий и политиков. Членов правительства инженер называл уменьшительными именами. Вспоминал про какого-то Енду (бухгалтер полагал, что речь идет о друге детства, но оказалось, это председатель совета министров). Инженер похвалил Енду как хорошего, искреннего товарища, но позволил себе незначительный упрек; тот частенько делает глупости. Он намекнул Михелупу, что правительственные круги обращаются к нему за советами и он не скупится на добрые поучения.
— Енда — славный парень, и что мне в нем особенно нравится, так это то, что он никогда не фальшивит. Что на сердце, то и на языке. Не то, что Руда…
— Руда?
— Ну конечно… он самый! Да вы его знаете! Министр железнодорожного транспорта. Мы долгие годы жили вместе. Ярда сделай то, Ярда сделай это, а теперь еле узнает…
— И такие люди бывают, — заметил бухгалтер.
— Я-то в нем не заинтересован, — грустно заметил инженер, — но когда ему самому что-нибудь нужно, он любого разыщет! Только я скажу ему напрямик, что о нем думаю. Нет, Енда не такой. Тот товарища в беде не оставит.
Михелуп тайком глянул на часы. О господи! Скоро два! А он сидит тут и слушает болтовню о каком-то Енде! Голова у него пошла кругом. Музыкой, криком и табачным дымом он был сыт по горло. Жена будет беспокоиться. Ведь он долгие годы не приходил так поздно. Бухгалтер с тоской представлял себе, как неласково встретит его пани Михелупова. Что он скажет? И он решил поставить перед инженером вопрос ребром, хочет ли тот, в конце концов, купить мотоцикл.
— Ответьте прямо, покупаете вы или нет? Я больше не могу задерживаться, пан инженер!
Господин с золотыми зубами, неожиданно ему подмигнув, произнес:
— Мы с вами еще не такие делишки обделаем! Мы давно друг друга искали и вот наконец нашли… Ведь мы оба продувные бестии! Ваше здоровье!
Он хотел поднять рюмку, но заметил, что она пуста. Заказал вишневку, опрокинул и ее, а потом приглушенно сообщил, что мог бы задаром приобрести бывшее феодальное поместье с отличным маленьким замком. Но, увы, и тут есть загвоздка.
Он прищурил левый глаз и выразительно потер указательным пальцем о большой. Мол, нужно дать взятку одному чиновнику в земельном управлении. В том-то и камень преткновения. У инженера нет расхожих денег, чтобы сунуть чиновнику. В данный момент у него слишком крупные купюры. Он пристально уставился на бухгалтера и попросил высказаться насчет этого проекта.
Но Михелуп дал понять, что не интересуется ни бывшим феодальным поместьем, ни замком и что на сердце у него один лишь мотоцикл.
— Странный вы человек с вашим мотоциклом, — обиделся инженер, — такую мелочь мы решим в два счета. Я полагал, вы человек широкого размаха, знаете что к чему. Неужели я в вас ошибся? Нет, не верю…
Дворец магараджи стал понемногу пустеть. Смокинги покинули высокие стульчики у стойки. Старые, слабоумные дети уходили в сопровождении здешних девиц. Михелупу показалось, что дипломат косится на их стол. Он решил расплатиться и уйти. Хотелось скорее выбраться на свежий воздух, ностальгически вспоминалась теплая постель.
Но воображение господина с золотыми зубами казалось неисчерпаемым. Он уже забыл о феодальном поместье и начал пылко повествовать о крупной афере с картинами. Он приобрел коллекцию голландских и итальянских мастеров и хотел бы провезти их через таможню. Картинами интересуются долларовые магнаты. Деньги валяются на улице, только наклониться и поднять.
— Это проще простого, — утверждал инженер, — и, так сказать, тут нет ничего противозаконного. Всего-навсего обойти кое-какие формальности…
Рассердившись, Михелуп спросил напрямик:
— Значит, мотоцикл вы купить не хотите?
Инженер пожал плечами и вновь вкрадчивым голосом стал прощупывать карманы бухгалтера. Тут подбежала девица в чепчике и позвала:
— Пан инженер Нуц, к телефону!
— Минутку! — обратился инженер к Михелупу. — Важный разговор. Потерпите. Я сейчас вернусь. — И убежал.
Михелуп откинулся на спинку кресла и стал ждать. Посмотрел на часы. Полчетвертого. Он вздрогнул. Дипломат обходил зал. Прошло несколько минут — инженер не возвращался. Прошло четверть часа. Музыканты стали складывать инструменты.
Подойдя к столику, официант просипел:
— Пан желает расплатиться?
Михелуп кивнул и стал рыться в бумажнике. Он сказал, что пил американский лимонад, — официант назвал такую сумму, что бухгалтер чуть не потерял сознание, но был слишком подавлен, чтобы возражать.
— А тот господин заказывал кюрасо, виски, коньяк, джин, шартрез, вишневку, мокку и суп… — начал бойко перечислять официант, покрывая листок цифрами.
— Какой господин? — удивился Михелуп.
— Тот, что изволил с вами сидеть, — пояснил официант.
— Но простите! — возмутился бухгалтер. — Тот господин заплатит сам. Я его не угощал.
— Мне очень жаль, — возразил официант, — тот господин уже ушел…
— Это невозможно! — простонал Михелуп. — Ведь он сказал, что вернется…
Официант пожал плечами. Бухгалтер встал, застегнул пиджак и энергично заявил, что с господином инженером не знаком, не приглашал его и вообще ему до господина инженера нет никакого дела. И собрался уходить, но официант его задержал.
Подошел дипломат. Внешность его мгновенно преобразилась. С лица сползла приветливая улыбка, черты его отвердели. Дипломат превратился в фельдфебеля. Послали за привратником. Генерал тут же превратился в палача, а официанты — в его подручных. Во дворце магараджи, где должна звучать лишь приглушенная печальная музыка укрытого от глаз струнного инструмента, послышались дикие крики. Генерал схватил бухгалтера за шиворот и стал безжалостно трясти. Дипломат отправился на поиски полицейского.
Испугавшись скандала, Михелуп заплатил. Гардеробщица швырнула ему пальто прямо на голову, а паренек с нежным девичьим лицом, глядя на него, только ухмылялся. Генерал открыл двери и не слишком вежливо подтолкнул его. Бухгалтер вылетел на улицу и, пока не свернул за угол, слышал за спиной хриплую брань человека в генеральской форме.
Дневной свет уже мешался с отлетающей ночной тьмой; на фоне бледного неба неясно вырисовывались ветви деревьев, напоминающие рентгеновский снимок человеческого скелета. Из люков канализации поднимался белесый туман. Он льнул к лицу как паутина, Михелуп чувствовал на губах его кисловатый привкус. Веки у бухгалтера были тяжелые, голова пустая, и эхо его шагов гулко ударялось о стены мертвых домов.
Он по памяти шел в сторону Карлина, шел, словно усталая, разваливающаяся на ходу машина. Над городом лежал тяжелый сон, который предшествует пробуждению. Два полицейских размахивали руками, чтобы согреться. Сквозь рваные лохмотья тумана виднелся бледный, призрачный лик луны. Около киоска, где днем продавались сосиски, околачивалось несколько девиц; бухгалтер слышал их грубые голоса и свистящий смех. То тут, то там зажигались окна, гремел ключ в замке, скрипели открываемые двери. День просыпался, но еще не разлепил веки и судорожно зевал. Вдоль улицы протянулись повозки зеленщиков с зажженными фарами. Кони, покрытые парусиной, неподвижно стояли, подбрасывая привязанные к мордам мешки с овсом. Огрубевшими от холода голосами сипло переругивались зеленщики.
Какой-то человек, вынырнув из тумана, подошел к Михелупу и приблизил к его лицу посиневшие, заросшие густым волосом губы. Бухгалтер ощутил его отдающее луком дыхание и запах водки. Человек что-то промямлил о милостыне; не дослушав, Михелуп прошел мимо, а тот потом выкрикивал вслед ему ругательства. Это напомнило бухгалтеру о привратнике в генеральской форме, так бесцеремонно выставившем его за дверь. В его памяти вдруг мучительно зримо встала вся эта отвратительная сцена, когда с ним, мирным и справедливым человеком, обошлись, точно с бродягой, который пытается сбежать, не заплатив по счету. Он видит перед собой директора заведения с искривленной физиономией; снова видит, как его трясут разъяренные корыстолюбивые официанты, а привратник лает на него, будто пес.
Слезы навернулись на глаза Михелупа. Стало жаль себя. Так-то они поступили с бухгалтером типографии, отцом семейства, который всегда шел честными путями, не совершал ничего предосудительного… Поглядели бы на него в тот момент дети и жена, друзья и сослуживцы… Он застонал и вытер глаза рукавом.
Что он такого сделал, чем провинился? Ничем, только хотел продать мотоцикл. В нем поднялась ярость, он ненавидел эту машину, нахально расположившуюся в его прихожей и подобно злому догу стерегущую вход в квартиру. Раскорячился, проклятый! Он тут всех главнее, целую семью под себя подмял, а самого бухгалтера отрезал от всего света. Осудил на одиночество, стал хозяином его судьбы.
«Кюрасо, виски, джин, вишневка, шартрез, коньяк, мок-ка… — бормотал Михелуп. — Все вылакала эта машина, но ей и того мало! Я себе ничего не позволяю, на детях экономлю, нет у них, бедняжек, никакого развлечения, а этот мотоцикл, видите ли, будет прожигать жизнь! Вот приду домой, возьму тетрадь и впишу туда все, что выложил за напитки! А он… нет, чтобы отплатить добром… Зловредный, неблагодарный!»
Так бормотал бухгалтер, и в его помутившейся голове кружился вихрь странных представлений, обрывков, картин и скомканных мыслей. Вдруг ему вспомнилась сказка, которую он читал в книжке своих детей, а может, ему только кажется, что читал? Ирландская или арабская сказка… Один человек продал душу Дьяволу, а тот подсунул ему бутылку, в которой был заперт джин, — мол, дух добудет для него все на свете радости. Его земная жизнь будет исполнена наслаждений, зато после смерти он обречен на вечную гибель. Он может отвратить от себя беды, но только если ему удастся продать эту бутылку другому несчастному и притом взять за нее на геллер меньше, чем дал. Если удастся найти такого безумца — и тот сможет спастись лишь тем же способом. Бутылку с проклятьем нужно продавать все дешевле и дешевле, пока последний владелец вовсе не сумеет ее продать, потому что купил всего за один геллер.
«Странно, — качает головой бухгалтер. — Вещи соблазняют и зачаровывают. Купишь — и уже видишь, что ошибся. Вещь тут же теряет цену. И ты должен найти дурака, который избавит тебя от джокера. Но надо непременно запрашивать меньше, чем заплатил сам. До сих пор я верил в товар и чтил его цену. Теперь вижу: нельзя верить и товару. Я думал, что приобрел вещь, а эта вещь приобрела меня. Я стал ее рабом. Теперь я должен ее обслуживать и кормить… И не смогу свободно дышать, пока от нее не избавлюсь…»
Когда бухгалтер дошел до своего дома, дверь внизу уже была отперта, а возле лавочки стояла повозка молочника. В подъезде он встретил бабу с газетами. Потом услышал доносившийся из квартиры грохот кофейной мельницы. Бухгалтер отпер дверь, протиснулся мимо мотоцикла и, ко всему готовый, ступил на кухню.
Прислуга, которая в этот момент подкладывала в плиту дрова, взглянула на хозяина, и на ее узком лице отразились упрек и изумление. Жена, еще в халате, доставала из буфета чашки.
Михелуп поздоровался подчеркнуто громко, пытаясь сделать вид, будто лишь на минутку выбегал по каким-то незначительным делам и только что вернулся.
Пани Михелупова ответила с вызывающим спокойствием и подчеркнутой вежливостью, точно приветствовала официального посетителя.
— Уф! — облегченно вздохнул бухгалтер. — Хорошенькую ночь я провел!
— Надо думать, — вежливо откликнулась супруга.
Бухгалтер посмотрел на нее с опаской. Но ее лицо оставалось непроницаемым.
— Ты даже не спросишь, где я был? — снова начал Михелуп.
— Зачем мне спрашивать? — тоненьким голоском пропела жена. — Ты хозяин, куда хочешь — туда идешь. Не будешь же ты держаться за мою юбку!
Хмурая физиономия прислуги выражало негодование. «Стыдно, стыдно, милостивый государь! — словно бы говорила она. — Разве так ведут себя воспитанные люди? На месте хозяйки я бы показала вам, где раки зимуют!»
— Похоже… — беспокойно бормотал бухгалтер, — как будто я… как будто ты думаешь, что я всю ночь развлекался, в то время как я…
— Ничего я не думаю, — резко оборвала жена, — я уже давно разучилась думать.
— Если хочешь знать, я продавал мотоцикл…
— Кто продает днем, кто ночью. Кому как нравится. Что тут удивительного?
— С тобой невозможно разговаривать, — огорчился Михелуп, — другая бы рта не закрывала, подняла бы крик!
— Я не другая, — спокойно возразила пани Михелупова и налила бухгалтеру кофе. — Не слишком крепко? — осведомилась она.
— Нет, нет, — с поспешной любезностью отвечал Михелуп, — спасибо! Я предпочитаю крепкий….
Он пил кофе, искоса поглядывая на жену. На ее лице не было и тени гнева. Пани Михелупова только что не улыбалась, не пела… Бухгалтер не узнавал ее. Он был обеспокоен и все порывался дать какие-то объяснения.
— До чего же я устал, — начал он снова очень громко и бодро, — весь точно переломан.
Жена не ответила. Из ванной было слышно, как моются и препираются дети. Пани Михелупова выбежала, чтобы призвать их к порядку. Оттуда донеслось: «Хотите, чтобы я взяла метлу? Мойтесь, не то опоздаете в школу!» Потом она вернулась на кухню.
— Я весь словно переломан… — пытался завязать разговор Михелуп.
Никакого ответа. Дети шумно вбежали. Смущенно взглянули на отца и громко поздоровались.
— Доброе утро, дети! — учтиво ответил бухгалтер. Притянул их к себе и демонстративно приласкал. Пускай они видят, что он не какой-нибудь распутник, а порядочный семьянин.
— Уроки выучили? — спросил он. — Не забудьте чего-нибудь. А в школе поднимайте руку и отвечайте громко и отчетливо. Я хочу слышать о вас похвальные слова… — Ведь кроме вас, у меня нет никого, — горячо говорил он и гладил из по волосам. — Обещайте, что будете доставлять папочке одни только радости.
— Сегодня никого не вызовут, — сообщила Маня, — будем исправлять контрошку.
— Нельзя говорить контрошка, надо сказать контрольная работа, — мягко поправил отец. — Ну, идите, идите уж, а то опоздаете…
Слышно было, как дети галопом несутся по лестнице.
Взглянув на жену, Михелуп начал:
— Говорю, я весь точно переломан…
Жена взяла швабру и стала тереть пол.
— Тебе не пора на службу? — спросила она после минутного молчания.
— Надо бы потихоньку собираться, — с готовностью ответил муж. — Но сперва я бы… так сказать… ты, наверно, и вправду думаешь, но это не так… я ей-ей… да только инженер, знаешь, тот, что написал мне…
— Иди уж, иди, опоздаешь, — перебила его пани Михелупова.
— Не беспокойся, не опоздаю… Тот инженер… это было в одном баре… и я говорю: Так хотите купить или не хотите? Я больше не могу здесь задерживаться. Я не привык к ночным развлечениям. Жена будет беспокоиться…
— Я вовсе не беспокоилась, — перебила его пани Михелупова, — ты взрослый человек, имеешь голову на плечах.
— Тем не менее… — снова начал Михелуп.
Пани Михелупова принялась петь.
Бухгалтер, покраснев, вскочил.
— Какая ты женщина! — вскричал он.
— А какая? — невинно спросила она.
— Ты… ты… — сопел бухгалтер.
— Ну, какая я женщина?
Вдруг он распалился:
— Кричи! Ты должна кричать! Должна сердиться! Ну, начинай! Начинай же наконец! Я жду! Я больше не могу этого выносить! Скажи, что я дурной человек. Назови негодяем, кутилой, распутником, который забыл про честь и доброе имя. Который пускает на ветер деньги своих детей… шатается по ночным заведениям с подозрительными людьми и плохо кончит…
— Зачем мне кричать? Зачем ругаться? Я не такая…
— Но я так хочу! Я этого ждал! Не мучь меня, покричи. Я этого ждал!
— Я не такая, чтобы кричать на своего мужа. У меня не тот характер. Я не как другие женщины…
— В том-то и дело! — рассвирепел бухгалтер. — Ты действительно не как другие женщины. Ты вообще плохая жена…
— Это я-то плохая? Вот чудеса!
— Да, плохая. Другая бы, может, и побила мужа, но потом разговаривала бы с ним, понятно! Ругала бы, но разговаривала. Я хочу слышать человеческое слово! Могу я требовать от своей жены, чтобы она был оскорблена, чтобы сердилась, не слушала никаких оправданий?..
Пани Михелупова пожала плечами.
— Это трудно. Ругаться я не умею и не буду. Придется тебе искать другую жену…
Бухгалтер зарыдал.
— Хоть словечко… пусть самое грубое… — всхлипывал он, — чтобы я знал, что кто-то есть рядом, чтобы не был так одинок…
Но ничего не услышал.
Михелуп повздыхал, тяжело поднялся и пошел на работу. После его ухода жена побежала в комнату, раскрыла шкаф и стала ронять горькие слезы в перевязанное шелковой лентой постельное белье.
Когда Михелуп явился в канцелярию, ему сообщили, что его ожидает директор. Он испугался и попробовал выяснить, что директору нужно. Все пожимали плечами и спешили чем-нибудь заняться. На дверях директорского кабинета светилась красная табличка: «Не входить» — значит, у шефа посетители. Бухгалтер склонился над толстой книгой, но видел лишь мутную слизь, в которой плавали столбцы цифр. Глаза у него горели, а в том месте, куда он смотрел, вяло двигались какие-то прозрачные тельца, словно бактерии под микроскопом. Он все еще не мог избавиться от табачного дыма в носу и щебечущей музыки в ушах; во рту было так погано, точно он выпил раствор английской соли; а кожу раздражал липкий зуд, как будто он выкупался в машинном масле да впридачу еще вывалялся в саже. Однообразно стучали пишущие машинки, пол подрагивал от невидимых станков. Внутренности Михелупа палила неутолимая жажда; он мечтал о чистом белье, о ванне и прохладных перинах.
Красная надпись погасла, из двери вывалился тучный господин с портфелем. Бухгалтер уменьшился в размерах, откашлялся, выражение его лица говорило: сегодня он вряд ли услышит что-нибудь приятное.
Директор ждал его за письменным столом, его розовое лицо казалось смущенным, глаза за стеклами пенсне беспокойно бегали. Опершись локтями о стол, он сцепил пальцы наподобие домика. Поздоровался с бухгалтером и после множества «н-да, н-да» осведомился о его здоровье. Бухгалтер ответил, что здоровье у него в порядке. Директор откликнулся, что, мол, это н-да, н-да очень приятно. Потом замолчал, подыскивая слова, которых у него в запасе было не так уж много, оратор он был никудышный, впрочем, как любой предприимчивый человек не слишком высокого происхождения.
Но потом все же начал:
— Н-да, н-да, я замечаю… с неудовольствием замечаю, что свою работу, н-да… работу вы выполняете спустя рукава… вы уже не так интересуетесь делом, немного рассеяны, н-да… что с вами? Я вас не узнаю…
— Но я же не допустил никакой ошибки… — пробормотал бухгалтер.
— Пожалуй, нет… разумеется… этого я не хотел сказать… очевидно, я плохо выразил свою мысль, н-да, плохо, плохо… Но я замечаю в вас некую… н-да, расслабленность, н-да… недостаток энергии что ли… дурной пример для молодых людей, что верно, то верно, н-да… Возможно, вы больны?
— Мне немного не по себе, — ухватился за соломинку Михелуп.
Директор пронзил его взглядом и наморщил нос. Ему показалось, будто он учуял запах табачного дыма и бессонной ночи.
— Ах, значит, вы больны… — недоверчиво произнес он, — н-да, н-да… не люблю больных… сам никогда не болею, потому что не имею на это права…
У Михелупа в горле застрял ком. Ужасно хотелось поведать директору о своих затруднениях, но он почувствовал, что его гнусную историю не передать никакими словами.
Он бы мог сказать: «Это не я, простите, это все мотоцикл… Он заманил меня во дворец магараджи… А мне, простите, нечего делать в этой школе греха. У меня, простите, не тот характер. Попробуйте договориться с этим мотоциклом… это коварное, хитрое и зловредное создание. Мой дом он превратил в руины. Взял надо мной верх. Я с ним просто не справляюсь. Вас он, возможно, и послушал бы. Пускай оставит меня в покое. Я много испытал, сразу и не расскажешь…
Я вовсе не хочу прожигать жизнь. Это не для меня. Я всегда был домоседом и все меня радовало. Теперь уже не радует, потому что машина раскорячилась в прихожей и нарушила гармонию…»
А вслух произнес:
— Я постараюсь…
Директор снял пенсне, отер глаза и заметил, что хотел в этом месяце повысить бухгалтеру жалованье, но пока… н-да, н-да… воздержится… н-да, он советует бухгалтеру подтянуться и надеяться, что больше не придется ему напоминать…
— Я постараюсь, — повторил Михелуп.
В этот момент зазвонил телефон, директор взял трубку и взмахом руки отпустил бухгалтера.
Дома его ожидала ехидная вежливость пани Михелуповой. Квартира была пропитана иронией. Бухгалтер впал в уныние, как-то весь съежился. Был учтив с детьми и прислугой. Сам себе казался квартирантом, который нерадиво платит хозяйке, а потому должен быть особенно подобострастен. Ему хотелось бы залезть куда-нибудь в уголок, но покоя не было нигде. Стоило присесть, как появлялся ушат с водой и женщины с грохотом начинали уборку. Тряпка так и плескала ему в уши, швабра летала по комнате. Женщины мели пол, передвигали мебель, выколачивали ковры. Без конца наказывали его этой уборкой!
Только раз еще он возмутился и попытался взбунтоваться. Когда жена поставила перед ним еду, Михелуп с подчеркнутым равнодушием заявил, что не голоден. Он ожидал, что пани Михелупова обеспокоится, начнет расспрашивать, не заболел ли он. В таком случае он ответил бы слабым голосом и с невозмутимым спокойствием, что, мол, нет, он не болен; вот когда жена испуганно забегает по квартире и начнет готовить компрессы.
Но пани Михелупова не только не осведомилась о его здоровье, но заметила, что иного и не ожидала; не удивительно, что Михелупу ее однообразная пища не нравится, ведь она умеет готовить лишь примитивные блюда, ее не учили варить для светских господ и гурманов. Бухгалтер обиделся и пошел обедать в трактир.
Несколько дней он просидел под гипсовым бюстом исторической личности, поедая свой обед в обществе неженатых служащих частных фирм. Ел говядину под хреном, жареную свинину с капустой и кнедликами, суп с лапшой. Жевал вяло, как будто насыщал не собственное тело, а ел за кого-то другого. Ему казалось, будто он нарезает и глотает мясо для мотоцикла, льет суп с лапшой, пиво и черный кофе не в себя, а в бензиновый бак. Плату за обеды в трактире он записывал на счет мотоцикла, ибо и в этих непредвиденных расходах была повинна машина. Мотоцикл виноват и в том, что бухгалтеру не прибавили жалованье. Он подсчитал, какой суммы лишился, — и вписал предположительную потерю в тетрадь.
Знакомые, видевшие, как он обедает в трактире, удивлялись:
— Что случилось? У вас уборка?
— Да, да, уборка, — с грустной иронией отвечал Михелуп. — Все уборка да уборка, и нет ей конца. Выставили меня на улицу.
— Ха-ха, известное дело. Вечно они так, ха-ха-ха.
Вечерами Михелуп бродил по улицам. Шатался в гудящей толпе, потерянный, точной муха в молоке. Сам себе он казался одиноким путником, который идет и идет, пока асфальт не сменится бугристой мостовой, а потом вдруг окажется среди фабрик, дровяных складов, светлооштукатуренных новостроек и временных бараков; но продолжает идти по белеющей во тьме дороге; не оглядываясь, продвигается вперед к неизвестной цели; да и зачем ему оглядываться — нет у него дома. Кругом тьма, мокреть, глаза ест липкий снег. Вдали трепещет несколько огней. Доносится хриплый лай собак. Он дойдет до деревни, постучится в первую же дверь. Может, подадут тарелку горячего супа. Михелуп съест суп, смиренно сидя на ступеньках крыльца, поблагодарит именем божьим и побредет дальше. Когда-нибудь найдут его, притулившегося к стене. Должностные лица осмотрят труп и увидят, что это тот самый Михелуп, бухгалтер, проживавший на Карлине. А когда весть о его смерти дойдет до знакомых, сколько она вызовет негодования!
— Как это могло случиться? — будут расспрашивать люди.
— Да знаете, его жена…
— Какой грех она взяла на душу! Ведь он был хороший человек! Ах, как жаль…
— Что теперь поделаешь… Мы с вами беднягу не воскресим…
— Да, да…
Шахматисты почтят его память торжественным собранием. Председатель назовет его имя — и все встанут. Директор Паздерник окажется в затруднительном положении. Где найти такого пунктуального и добросовестного бухгалтера?
— А все она… — бормочет бухгалтер Михелуп. — Она виновата. Все могло быть иначе…
Устав, он вернулся домой. На следующий день сдался и покорно ел за общим столом.
Бабушка прослышала, что в семье бухгалтера не все в порядке, и отправилась на разведку. Но мотоцикл не пустил ее в квартиру. Зато когда прислуга спустилась, чтобы прибрать в ее комнатке, бабушка приступила к допросу. Что случилось? Никто ей ничего не говорит. У каждого от нее тайны. Она сидела, выпрямившись на постели, резко двигала черными бровями и стреляла ядовитыми глазами.
Прислуга ответила, что ничего не знает.
Бабушка возмутилась:
— Вы со мной не откровенны, если бы вы были откровенны, вам было бы гораздо выгоднее. Я бы вас отблагодарила.
Старуха показала сберегательную книжку и сверток ценных бумаг, — все это она прятала под подушкой.
— Я богатая, — бормотала старуха. — У меня есть средства, но тем, верхним, ничего не оставлю. Они морят меня голодом. Я так исхудала, так больна… Все после меня получат чужие люди И в первую очередь — Ленорка, потому что она со мной откровенна. Не забывает старую одинокую родственницу… У меня большое состояние, но молодым ничего не говорите — отнимут.
Медленно и однообразно проходит череда дней, наконец подползла зима; падающий с хмурого неба дождь, перемешавшись с сажей и мокрым снегом под ногами пешеходов и колесами транспорта, превращается в черную жижу. На улицах вырастают ряды лотков, на которых торгуют жареным миндалем, шербетом и рахат-лукумом. Зазывалы наперебой расхваливают свои патенты и изобретения: носки, которые можно превратить в галстук; особые зажимы, заменяющие подтяжки; чудодейственное мыло, смывающее любое пятно; дешевые духи трех сортов; десять листов почтовой бумаги, десять конвертов, карандаш и резинку — все за одну крону; нож для шинковки овощей; клей, которым можно слепить всякий разбитый предмет. Уличный фотограф приглашает в свою палатку; человек в турецкой феске демонстрирует панталоны дамы, весящей двести пятьдесят кило; еще один зазывала орет в мегафон, что-де в его заведении можно увидеть чудеса индийских факиров; на другом лотке вы найдете поучение о преследующих человеческий род болезнях; веселый мужчина представляет своего бородатого друга в тюрбане, который три года изучал тайны оккультных наук в тибетских монастырях; супружеская пара показывает ручного енота и трех белок, вертящихся в колесе; калека выставляет изготовленный из щепочек храм святого Вита; слепой вертит ручку ящичка, в котором танцуют деревянные куклы; попугай вытаскивает «счастье»; а в наполненном водой цилиндрическом сосуде ангелочек поднимается вверх, а черт одновременно опускается ко дну. Силач постелил на тротуаре коврик и показывает свое искусство; бродячий жонглер подбрасывает в воздух разные предметы; двое туристов — юноша и девушка — в сопровождении гармонии поют печальные песни о костре, каноэ и карминовых губках. Наступил праздник щедрого святого Микулаша, витрины полны шоколадных чертей с высунутыми языками.
В тот день бухгалтер получил по почте два печатных листка: один просил о взносе для облегчения судеб незрячих девиц, во втором Общество кучеров и возниц Чехословацкой республики приглашало его принять участие в вечере с веселой программой, который организуется в честь святого Микулаша.
Потом приблизились рождественские праздники, на площадях ставили елки, увешанные асбестовой ватой, бумажными лентами и стеклянными украшениями. В торговых домах, в проездах, в распивочных и ночных заведениях из репродукторов неслись хриплые рождественские колядки, а замерзшие дети бродячих ремесленников ходили по домам и, стоя перед закрытой дверью, в два голоса пели о событии, происшедшем в городе Вифлееме. Нищие и нищенки с младенцами на руках и с толпой грязных худых детишек собирали мзду у входов в кафе и кондитерские. Девушки в брюках, мужчины с рюкзаками и туристскими сумками штурмовали поезда, увозившие их в горы. Улицы, автобусы и трамваи были завалены горами пустых пакетов, украшенных елочными веточками. Перед гастрономическими магазинами были вывешены косули и фазаны со стеклянными глазами, в бочонках плескались откормленные карпы. Город шумел, как река в половодье, на улицах вздымался прибой человеческих толп.
В ту пору бухгалтер обнаружил в почтовом ящике три позолоченные открытки с прикрепленной к ним бумажкой, где чернилами было написано, что кормилец большого семейства, в данный момент безработный, просит о самом скромном воспомошествовании. Кроме того, там было печатное приглашение, призывающее бухгалтера записаться на курсы современных танцев.
Подошел сочельник, пани Михелупова напекла имбирного печенья, поставила на стол яблочный рулет и прянички. Зажгли свечи на маленькой елочке, под которую положили носки, белье и два сборника сказок. Потом съели по тарелке рыбного супа, выпили чаю и стал угрюмо щелкать орехи. Прислуга тоже получила тарелку румяных яблок и орехов, а также отрез на платье. Она поцеловала хозяйке руку, потом ушла на кухню и стала сочинять поздравительное письмо родным, в деревню.
Город замер, нетерпеливые официанты подсчитывали выручку и выпроваживали из кафе последних посетителей. Супруги Михелупы поговорили о старых временах, вспомнили тех, кто умер, и отправились спать. Над городом раззвонились колокола, улицы ожили, под окнами бухгалтер слышал сумятицу веселых голосов, опьяненных пуншем и приведенных в доброе расположение духа чаем с ромом.
Настал Новый год, почтальон вручил Михелупу адресную книгу, трубочист — календарь, на котором был изображен веселый, круглый, розовый печник с залихватскими усами. Оба пожелали много счастья и получили на чай.
Январь, февраль, март… Каждый вечер, сидя на диване, купленном из наследства баронессы Аспас, бухгалтер подолгу размышляет. Мир прояснился, тают кучи снега, собранные снегоочистителем, капельки воды трепещут под лучами помолодевшего солнца, и напевно журчит вода в водосточных трубах.
Михелуп притих и непрерывно размышляет. Притихли и дети, даже непоседа Маня не нарушает царящей в квартире унылой тишины. Прислуга воюет с ушатами грязной воды, с ведерком угля, а пани Михелупова крутится около плиты и приглушенным голосом отдает приказания.
Бухгалтер упорно размышляет… На улице рабочие подрезают ветви деревьев; парковый сторож прогуливается по песчаным дорожкам, следит за порядком; оглушительно визжат детишки; воробьи взволнованно решают свои проблемы; по улицам в сладком беспамятстве бродят влюбленные. Новорожденный ветер сотрясает оконные рамы, стучит в ворота и бежит дальше с вестью о приходе весны.
О чем размышляет бухгалтер?
Он размышляет о мотоцикле, который раскорячился в прихожей и, точно злой дог, не дает войти в квартиру. Порой берет в руки тетрадь, где в цифрах запечатлена биография машины. Наморщив лоб, подсчитывает столбцы цифр и приходит к выводу, что мотоцикл уже давно не может считаться дешево и выгодно приобретенной вещью.
Бухгалтер думает о словах, сказанных известным доктором Гешмаем: «Мотоцикл хочет ездить».
Он размышляет об этой фразе, и вдруг на него нисходит просветление. Мотоцикл хочет ездить! Машина хочет работать! До сих пор бухгалтер приобретал статичный товар, предметы, которые стоят на одном месте и, как он сам, любят покой. С вещами, наполняющими его квартиру, связаны разные воспоминания; это товар, пахнущий унылой неподвижностью, дремлющий по темным углам, в ящиках и на шкафах, пузатые шкафы и не подумают покинуть свое место. Пуф, купленный из наследства нотариуса, который застрелился, промотав деньги клиентов, абсолютно не склонен к мятежу, диван баронессы Аспас в любой момент готов принять усталого бухгалтера в свои объятия. Это предметы лояльные, они всегда доставляют хозяину радость; Михелуп мог ими гордиться; все они украшали его жизнь, рассказывали ему о прошлом, к которому он ощущал наклонность, повышали его вес среди людей.
Но мотоцикл — вещь нестатичная. Он как молодой бычок, в котором скрыта легко воспламеняющаяся, зловещая сила. Он не хочет быть декорацией. Не желает украшать квартиру. С ним не связаны воспоминания, потому что мотоцикл не знает старых, добрых времен. Какое ему дело до прошлого, он молод и хочет пользоваться жизнью. Не удивительно, что он недоволен своей участью. Мотоцикл хочет показать свою силу, хочет глотать пространство и повелевать временем.
«Не он, а я поступал неправильно, — признается бухгалтер. — Он желает служить человеку в полном согласии со своей природой, а я не предоставляю ему такой возможности. Зачем ему без толку пылиться в прихожей? Это связанный молодой дог, он стремится к свободе, мечтает познать мир. Его дом — дорога. Вот он и протестует, мстит…»
Нет, Михелуп неправильно себя вел: хотел, чтобы машина, так же, как и он сам, любила покой. Хотел переиначить ее по своему образу и подобию. Так люди поступают с животными. Думают, будто чем больше животное копирует человека, тем оно умнее и благороднее. Гордого кондора, который бороздил небо над вершинами гор, заставляют неподвижно, с облезлыми крыльями сидеть в клетке. Держат в неволе диких зверей, которые в плену ошалевают от скуки. Медведя принуждают быть не медведем, а танцором. Из обезьяны делают хлыща, который умеет есть, повязав на шею салфетку, умеет обращаться с ножом и вилкой и курить сигарету. Не жалеют труда, чтобы превратить слона в балерину и научить тюленя подбрасывать мяч. Попугай должен выкрикивать слова на непонятном ему языке. Серьезных и полных достоинства животных люди превращают в шутов гороховых. На радость зевакам заставляют исполнять бесчисленные роли.
«Точно так же и я поступаю с мотоциклом», — решил бухгалтер.
И когда дороги подсохли, когда любвеобильное солнце засияло на чистом небосклоне и весна предстала во всем своем великолепии, бухгалтер очнулся от задумчивости и объявил:
— Будем ездить!
Пани Михелупова поинтересовалась, что он имеет в виду.
— Будем ездить! — возбужденно повторил бухгалтер. — У нас есть мотоцикл, и мы будем им пользоваться! Каждое воскресенье будем выезжать за город, как делают другие люди.
— И что же, — допытывалась жена, — всякий раз станем вытаскивать его из прихожей, а потом снова втаскивать наверх?
— Ни в коем случае, — громко возмутился бухгалтер, — я найму гараж!
Пани Михелупова блаженно вздохнула:
— Наконец-то… наконец-то он уберется из дому…
— Не будет торчать здесь пугалом, — вторил ей бухгалтер.
Пани Михелупова задумалась.
— Но послушай… Так нельзя. Кто же будет управлять машиной?
— Найму шофера, — парировал Михелуп.
— Гараж… шофер… — вслух размышляла жена, — не слишком ли большие расходы…
— И пускай, и пускай! — с воодушевлением выкрикивал Михелуп. — Если на это способны другие, то почему мы — нет? Надеюсь, мы не обеднеем…
— Мы будем ездить! — ликовали дети.
— Мы будем ездить! — радовался бухгалтер. — Мы начнем новую жизнь! С нынешнего дня все будет прекрасно.
Несколько дней он потратил на поиски гаража для своего мотоцикла. Бегал, рыскал, звонил по телефону, расспрашивал знакомых, пока, наконец, не удалось найти подходящий гараж в Либни. Один важный лимузин, потеснившись, принял мотоцикл как временного жильца. В Михелупе пробудился старый искатель выгод и ловец дешевых приобретений. Он предпринял на владельца гаража энергичную атаку и после долгих переговоров отвоевал скидку. Домой вернулся усталый, но довольный. Он распрямился, обрел прежнюю бодрость и громко отдавал приказания двум парням, которые выволакивали мотоцикл из прихожей. Потом сопровождал их, когда они тащили машину по ступенькам. Он помолодел, его жизнь вновь стала интересной и разнообразной.
Михелуп лично приглядывал, когда рабочие ставили мотоцикл в гараж. Приняв из его рук довольно щедрые чаевые, оба удалились. Бухгалтер постоял в тихой задумчивости; ему казалось, что капризная машина теперь удовлетворена. Здесь ее дом, ее истинное место. Гордость не позволяла ей торчать в прихожей среди старого барахла.
Он обратился к мотоциклу:
— Теперь ты получил, что хотел. Больше тебе не в чем меня упрекнуть. Я о тебе позаботился. Надеюсь, мы будем довольны друг другом.
Уходя, он еще раз обернулся и пригрозил пальцем:
— Смотри у меня! Набедокурил вдоволь, озорной мальчишка! — Ты готов насмерть перепугать человека! Я из-за тебя чуть не заболел…
Машина не отвечала, только поблескивала во тьме трубками, поршнями и баком для бензина, словно бы загадочно и ехидно улыбалась.
Платяной шкаф занял прежнее место. В столовую вступила симметрия, все упростилось, и квартира засверкала ясностью и порядком. Пани Михелупова порозовела. Казалось, даже бледное удлиненное лицо прислуги улыбается. А памятные предметы, приобретенные с выгодой, удовлетворенно вздохнули: теперь их снова будут чтить, бухгалтер будет демонстрировать их гостям, и гости не станут скупиться на похвалы. Люди получили в квартире перевес над вещами, мебель вновь распространяла интимный запах, состоящий из испарений нафталина, плюша и стародавних еврейских молитвенных книг.
Уходя на службу, бухгалтер похлопал жену по спине и заметил:
— Знаешь, мамочка, приготовь-ка к обеду что-нибудь вкусненькое. Что-нибудь этакое… деликатесное.
Она улыбнулась мужу своими аппетитными губами и ответила:
— Сегодня у нас телячья грудинка. Мясник выбрал для меня хороший кусок, так уж не знаю, подойдет ли.
— Великолепно! — похвалил ее супруг. — Уж ты, мамочка, постарайся, — и звучно чмокнул в щечку.
Был ясный, синий и золотой день, точно Провидение хотело отметить бухгалтера особой милостью. Встречая знакомых, он махал им рукой и громко приветствовал. С каждым был накоротке, и все отвечали ему дружелюбием. Канцелярия встретила его радушно. Он обнял взглядом накрепко привязанных к пишущим машинкам серебристых барышень. Отпустил несколько шуточек — и почувствовал удовлетворение, когда машинистки захихикали. С особым наслаждением набросился на бухгалтерскую книгу и начал подсчитывать длинные столбцы цифр.
Труднее было найти шофера. Михелуп прочел все объявления в газетах, но ни одно ему не подходило. Посетил канцелярии, посредничающие в найме рабочей силы, говорил с безработными шоферами. Многие лишь кое-как сводили концы с концами, испытывали крайнюю нужду, но бухгалтеру отказывали с нескрываемой иронией. Настоящий шофер не позволит себе пасть так низко, чтобы сесть за руль частного мотоцикла. Что скажут коллеги?
Дома бухгалтер сетовал на свои горести и поносил шоферов. Хороши безработные! Он предлагает им работу, а они предпочитают давить блох.
— Брать пособие — это они умеют, — бушевал бухгалтер, — а трудиться им, видите ли, неохота! Мученье с ними! Уж я, и правда, не знаю…
Жена его утешала. Не надо падать духом. Какой-нибудь шофер непременно найдется. Она сама порасспрашивает знакомых.
Очкастый гимназист сидел над учебником, механически раскачивался и бубнил:
— Линия пересечения проецируемой плоскости данного отрезка со второй проекцией… со второй проекцией… совпадает с данным отрезком… с данным отрезком… Линия пересечения проецируемой плоскости…
Вдруг он поднял голову, посмотрел на отца и сказал:
— Один семиклассник хотел бы стать шофером нашего мотоцикла. Его зовут Пох Индржих. — И снова завел: — Линия пересечения проецируемой плоскости данного отрезка…
— Погоди! — велел отец. — Оставь свою зубрежку… Что ты сказал?
— Пох Индржих из седьмого класса хотел бы стать шофером мотоцикла, — повторил гимназист. — Он ходит в нашу гимнажку…
— Ходит в вашу гимназию, — поправил отец. — Погоди, говорю! Отложи книгу и отвечай четко и вразумительно. О ком речь? Кто такой этот Пох Индржих?
— Да ведь я и говорю: это семиклассник из нашей гимназии. Учит нас играть в волейбол. Я с ним перебросился парой слов, а он — мол, будет нашим шофером, если ты ему что-нибудь заплатишь.
— Разумеется, заплачу, — загорелся бухгалтер, — я ничего даром не прошу.
— Не знаю, годится ли для этого гимназист, — засомневалась пани Михелупова. — Кто знает, есть ли у него водительские права? Ведь он еще молод.
— Права у него есть, — заверил Иржи. — И не так уж он молод. Два раза оставался на второй год.
— И умеет ездить на мотоцикле? — допытывался Михелуп.
— А то как же! Собирается стать гонщиком.
— Так приведи его к нам. Слышишь?
— Слышу… Линия пересечения проецируемой плоскости данного отрезка…
— Не забудь!
— Я не забуду… Данного отрезка со второй проекцией…
Бухгалтер задумался. Он поглаживал подбородок и тер нос.
В его плодовитой голове родилась новая идея. Лицо заиграло румянцем вдохновения.
— Разве он может ездить на мотоцикле, — рассуждала пани Михелупова, — когда ему надо учиться? Как-никак он ходит в гимназию.
— Не говори глупости. Мы же не заставим его ездить по будням. На это у нас у самих нет времени. Но… у меня идея! Послушай!
Пани Михелупова выслушала идею бухгалтера. Он наймет этого молодого человека на должность репетитора, хотя Иржи и сам достаточно прилежен и учится неплохо. И все-таки будет хорошо, если он подтянется. Почему сын Михелупа не может получить похвальную грамоту, если ее добился сын какого-то коммивояжера Кафки? Отчего и бухгалтер не может дождаться таких почестей? Чем он хуже коммивояжера?
— Верно, — согласилась пани Михелупова.
Итак, этот Пох совместит должность домашнего учителя с должностью шофера. В обычные дни он станет повторять с Иржиком пройденное в школе, а по воскресеньям будет превращаться в шофера. Таким образом Михелуп приобретет шофера с выгодой.
— Что ты на это скажешь?
Жена поздравила его с прекрасной идеей.
На следующий день Иржик привел долговязого молодого человека в темной рубашке с пестрым галстуком. На нем были спортивная куртка из серого лодена и брюки-гольф.
— Гарри Пох, — пробормотал он, показав крупные неровные зубы. — Я насчет места, — громко добавил он. — Как мы договоримся?
Михелуп внимательно его разглядывал. Это был один их тех молоды людей, которых можно каждый вечер встретить перед освещенным входом в кино: он ходил вразвалку, говорил отрывисто, на каком-то деревянном языке и каждую минуту готов был разразиться наглым хохотом. Юноша показался бухгалтеру чересчур умным и самоуверенным. Вот он стоит перед ним и не испытывает никакого смущения. Ни в чем он не похож на довоенных гимназистов, какими помнил их Михелуп. Те были тихие, покорные и очень вежливые. Пили бледный, жидкий кофе своих квартирохозяек, испытывали робость перед старшими: всегда усталые, затурканные, они жили надеждой, что когда-нибудь получат место и станут господами. Поэтому были осторожны, боялись испортить будущую карьеру.
А эти непокорны, никого не уважают, потому что им доподлинно известно, что мест для них не будет и даже после сдачи экзаменов они останутся никем. Они вообще не верят в надежные места и прочное положение и стараются не размышлять о будущем.
Гарри Пох с ходу стал выяснять условия. На вопрос, может ли он давать уроки, он ответил презрительной усмешкой:
— Неужто я не знаю материал третьего класса! Ясное дело — могу! А как вы полагали?
— Но спросить мне все-таки дозволено! — примирительно оправдывался бухгалтер.
— Отчего же, спрашивайте!
— Хорошо… — Подумав, бухгалтер назвал сумму гонорара. Юноша дал понять, что он не такой дурак, и начал бессовестно торговаться. Бухгалтер парировал, но Гарри Пох, скривив рот, процедил, что если пан Михелуп не хочет, пускай все останется по-старому. А он подыщет что-нибудь более выгодное.
— Если бы мне так не нужны были деньги, — добавил он, — я бы с вами и разговаривать не стал. Да только…
Бухгалтер сдался и завершил сделку словами:
— Надеюсь, пан Пох, мы оба будем довольны.
— Надо думать, — согласился молодой человек.
После этого бухгалтер проводил его в гараж, чтобы продемонстрировать машину. Казалось, мотоцикл признал в молодом человеке хозяина и приветствовал его радостно, задушевно. Пан Пох и мотоцикл, обнюхав друг друга, поняли, что они пользуются взаимной симпатией. Если бы в эту минуту машина превратилась в собаку, она положила бы лапы на грудь молодого человека и попыталась бы лизнуть его в лицо. А на бухгалтера оскалила бы зубы. Так, по крайней мере, почудилось самому Михелупу.
Яркое, радостное утро продиралось сквозь плотные занавеси в квартиру Михелупа. Золотистые пылинки гонялись наперегонки, словно крошечные мушки над озаренной солнцем лесной тропой. Под окнами шумело воскресенье.
С раннего утра квартира была наполнена суетой. Семейство бухгалтера готовилось впервые выехать за город на мотоцикле. Михелуп бегал из угла в угол и, стараясь скрыть волнение, отдавал решительные приказания. Жена приготовила холодные шницели и крутые яйца, чтобы не платить за еду в трактире. Теперь решался вопрос: кто примет участие в первой поездке, ибо мотоцикл, кроме шофера, мог взять лишь троих, — дети вдвоем помещались в привесной коляске. Михелуп уговаривал жену тоже прокатиться. Целый день она крутится возле плиты и заслужила отдых на свежем воздухе. Но пани Михелупова отказалась. Она с удовольствием посидит в воскресенье дома: починит белье, почитает, сходит в гости. Пусть уж лучше насладится поездкой муж и дети.
Она простилась с семьей, трогательно наказав бухгалтеру беречь себя и детей. Бухгалтер пообещал быть осмотрительным, энергично развеяв ее опасения. Всем своим видом он изображал бесстрашного путешественника и снисходительно разрешил жене обвязать себе шею шелковым платком. Уже уходя, позвал прислугу и напомнил ей:
— Не вздумайте сказать бабушке, что мы едем на прогулку. Она бы за нас беспокоилась, это такая добрая душа…
Учащийся Гарри Пох ждал их перед гаражом, красочно опершись о мотоцикл в точно такой же позе, как фотографируются прославленные гонщики. Он был в кожаной куртке, на его голове козырьком назад сидела кепка. Гарри Пох покуривал сигарету и дугообразно сплевывал.
— Все в порядке, пан Пох? — поинтересовался Михелуп со строгим видом работодателя.
— Еще бы! — прозвучал лаконичный ответ.
Дети разместились в привесной коляске, напоминающей турецкую туфлю, обняли друг друга за шею, их лица были разгорячены напряженным ожиданием. Бухгалтер сел на заднее сидение. Гарри Пох нажал на стартер, мотор засопел, выпустил облачко синеватого дыма, и мотоцикл с радостным курлыканьем ринулся вперед, подобно пленному животному, которое неожиданно вырвалось на свободу.
Ту-ту! Расступись! Бухгалтер выезжает на собственной машине! Ту-ту! Пошевеливайтесь, Медленноходящие! Дорогу машине! На тротуар, Медленноходящие! Ту-ту! Почему вы так злобно оглядываетесь, Медленноходящие? Что вам не нравится?
«Странные люди эти пешеходы! — думает бухгалтер. — Считают, будто улицы только для них и предназначены! Если бы могли, они вообще запретили бы пользоваться всеми видами транспорта. Своенравный, завистливый народец…»
— Что ты путаешься под колесами, дурачина! — заорал он на испуганного пешехода. — Эти люди не умеют ходить… Надо ввести какие-нибудь курсы для пешеходов…
Мотоцикл проскочил через вышеградский туннель и очутился на кривых улочках Браника. Михелуп только охал — неровная мостовая растрясла ему внутренности; он хотел спросить детей, нравится ли им ехать, но слова дробились, превращаясь в бессвязные звуки. Тем не менее он чувствовал себя властелином пространств и смотрел вокруг молодецким взором.
Вдруг из-за угла какой-то кривой улочки перед ними вынырнул полицейский. Величественно поднял руку в белой перчатке, приказывая мотоциклу остановиться.
— Почему не подаете сигнала? — спросил он строго и достал блокнот.
Бухгалтер испугался, но бесстрашно ответил:
— К чему нам гудеть, пан инспектор? Только зря поднимать шум и нарушать спокойствие…
Полицейский бросил холодный взгляд на место, откуда исходили эти слова, и вновь накинулся на шофера:
— Почему не подаете сигнал? Не знаете предписаний?
— С чего бы это я не подал сигнал? Я подавал, — отговаривался пан Пох.
Полицейский был любителем дискуссий; как и все пражские полицейские, он с наслаждением вступал в спор с каждым шофером.
— Вы не подали сигнал, не подали, — снова завелся он. Открыл блокнот и с достоинством, точно собираясь сесть за уставленный яствами стол, произнес: — Придется мне вас наказать, чтобы вы научились ездить.
— Отчего вы хотите меня наказывать, пан инспектор? — простонал бухгалтер. — Ведь я ни в чем не виноват…
Полицейский не обратил на него внимания. Какой-то там пассажир позволяет себе прерывать дискуссию с шофером!
— Придется выписать вам штраф, — повторил он. — Потому что вы не гудели, в то время как должны были гудеть.
— Да ведь я гудел, — упирался учащийся. — У меня есть свидетели.
— Какое мне дело до ваших свидетелей? Я тут регулирую движение и слышал бы, если бы вы гудели.
— Раз я говорю… Я не виноват, что вы не слышали…
— Как так не слышал? Это исключено! Не отговаривайтесь и не задерживайте. Платите пять крон!
— Пять крон! — вздохнул Михелуп. — Не слишком ли много, пан инспектор?
Полицейский не ответил, заполнил бланк и протянул его Поху.
— Платит вон тот, — учащийся показал пальцем назад.
Выловив из портмоне пятикроновую бумажку, бухгалтер протянул ее полицейскому. Мотоцикл закурлыкал и сорвался с места. Михелуп метнул в полицейского уничтожающий взгляд. Пусть знает, что о нем думают. Однако полицейский и на сей раз не обратил на него внимания и медленно, величественно прошествовал за угол.
Приподнятое настроение Михелупа улетучилось. Бухгалтера угнетало, что он просто так, за здорово живешь потерял пять крон.
«Ни с того, ни с сего штрафуют, — сердился он. — Легко сказать! Что вы думаете, нынче пять крон на улице не валяются. И поспорить с ним нельзя! Человек не смеет возразить полицейскому. Об этом надо написать в газету. Пригвоздить к позорному столбу! Разве что-либо подобное может случиться за границей? Хотят, чтобы у нас развивался моторизированный транспорт, а сами на каждом шагу суют палки в колеса…»
Больше всего его злило, что полицейский не захотел с ним разговаривать. Обращался со своими упреками к Поху, точно бухгалтера тут вовсе не было.
«Простите, пан полицейский… Это мой мотоцикл, а пан Пох — мой наемный персонал. Я ему плачу. И если что-то вам не нравится, извольте обращаться исключительно ко мне. Вы делаете вид, будто я ничего не значу, а это, позвольте заметить, со стороны официального лица некрасивое поведение. Я налогоплательщик и уже тем самым заслуживаю уважения. Вы меня не знаете, но у меня, уважаемый, найдутся такие знакомства… Я мог бы стереть вас в порошок…»
Шквальный ветер ревел в ушах и затруднял дыхание. Мотор торжествующе пел песнь о свободе, о вольных просторах и глотал километры. По шоссе мчалась вереница автомобилей и мотоциклов, блестящие громоздкие лимузины с длинными радиаторами, солидные семейные драндулеты, щегольские авто экстравагантных форм, предназначенные для свободной любви; дребезжащие автомобильчики, купленные из третьих рук; тандемы с молодым человеком на переднем седле и его утехой сзади; машины, купленные по встречному счету, и мотоциклы, приобретенные в кредит, а за рулем шоферы, чье мировоззрение тоже куплено по встречному счету или приобретено в кредит.
Мотоцикл вел себя прекрасно. Бросался вперед, как преследующий неприятеля буйный бычок. Оставлял позади семейные драндулеты, перегонял щегольские экстравагантных форм авто, нередко побеждал и горделивых восьмицилиндровиков.
«Превосходная машина, — не мог нахвалиться бухгалтер. — Ей-ей, хорошая покупка. Сразу видно, не какая-нибудь рухлядь. Сколько автомобилей мы перегнали! Всех обойдем! Разве не замечательно иметь такую вещь? Только-только были в Праге, и вот уже куда залетели. Мотоцикл — великое достижение техники. Если бы наши предки встали из могил, вот бы подивились! Ей богу… Хотел бы я на них посмотреть!»
Потом снова вспомнил о пяти кронах, уплаченных полицейскому, и наморщил лоб.
«Жаль этих денег, — огорчался он, — я бы мог купить детям чего-нибудь вкусненького. Или Руженке букетик ландышей, она их любит. Просто так взять и выбросить пять крон — разве не обидно?.. Да и пан Пох мог бы погудеть, не развалился бы! Нужно гудеть, раз так положено. Придется его побранить. Нынче на персонал нельзя положиться…»
Мотоцикл въехал во двор одной из гостиниц. Сторож автомобилей в зеленой ливрее размышлял, надо ли поздороваться; он привык снимать форменную круглую шапочку только перед автомобилистами; но, подумав, все же чуть сдвинул ее на затылок.
— Шамать охота, — объявил учащийся Пох.
— Мы кое-что захватили, — ответил бухгалтер, — можете поесть с нами.
— Домашнее ешьте сами, — возразил молодой человек. — А я поем горяченького.
— Это, пожалуй, излишне, — печально вздохнул бухгалтер.
— Мне лучше знать, — заметил Гарри Пох и заказал себе обед.
Развернув сверток с едой, Михелуп стал наделять детей. Заказал только кофе с молоком. Грустно поедая шницель, он тайком наблюдал за своим шофером, который крупными зубами размалывал еду да еще прихлебывал пиво.
«Ну и жрет, — враждебно думал он. — Такому неплохо живется… Не он платит. А я опять зря трачу деньги. Бессовестный тип!»
А вслух заметил:
— Все-таки вы могли бы и погудеть, молодой человек! Это не обошлось бы мне в пять крон. А ведь я не краду, знаете?
— Знаю, — спокойно отвечал тот, — можно и погудеть. Что было, то уплыло. Иной раз легавый не заметит, а бывает — поднимет хай. Зависит от настроения.
Михелуп медленным шагом прогуливался по ресторации, оглядываясь, не встретит ли кого-нибудь из знакомых; и вдруг остановился, заметив два крупных розовых лица, совершенно одинаковых, только концы морщинок на левой щеке одного были направлены не вниз, а вверх. Гаеки одарили его слабой, приветливой улыбкой.
Михелуп помахал им шляпой:
— Вы тоже тут?
— Тоже, тоже, — отвечали розовые лица. — И вы тоже?
— Тоже, тоже.
— Прекрасный денек, верно?
— Прекрасный, прекрасный… Откуда вы тут взялись?
— Да вот, выбрались на свежий воздух…
«Всюду им нужно поспеть, — укоризненно подумал бухгалтер. — Просадили состояние на военных займах, но, конечно же, не могут не показаться на люди… Благородная голытьба! Лучше бы что-нибудь приберегли на черный день… Легкомысленные, грешные супруги! Ваш конец будет печален…»
— А что вы тут делаете? — спрашивает Макс Гаек.
— Я тут на своем драндулете, — гордо отвечает Михелуп.
Рот одного из розовых лиц почтительно произнес:
— О!
Второе лицо добавило:
— Вот как!
— Хотите взглянуть на мою машину? — обрадовался бухгалтер.
Пани Гайкова взяла мужа под руку и помогла ему подняться. Михелуп повел их к стоянке автомобилей.
Учащийся Пох стоял возле мотоцикла, — руки в карманах, окурок сигареты прилип к нижней губе, — и болтал с какой-то девицей.
— Вот не знала, что у вас есть мотоцикл, — говорила та, — почему вы мне ничего не говорили, Гарри?
— Да что там… — бормотал молодой человек, скривив рот и пренебрежительно цедя слова, как это делают искушенные прожигатели жизни.
— Вы должны когда-нибудь меня прокатить, Гарри, — упрашивала девица.
— Прокачу, Марлис, но как-нибудь в другой раз…
— И знаете что? — защебетала она. — Отвезите меня сегодня в Прагу.
— Сегодня не могу, я…
Но тут подошел Михелуп с супругами Гаеками.
— Индржих! — воскликнул бухгалтер. — Все в порядке?
Учащийся неохотно ответил, что, мол, да, в порядке. Он пытался оттеснить барышню подальше, знаками пытаясь ей втолковать, что вынужден уйти.
— Кто это? — спросил Гаек.
— Мой шофер, — небрежно сообщил бухгалтер.
Пани Гайкова сложила губы бантиком и произнесла учтивое:
— О!
— Мне его порекомендовали, — объяснял бухгалтер, — хоть он и чересчур молод, но в остальном я им доволен. Свое дело он знает хорошо.
— Кто это? — спросила барышня, указывая на бухгалтера и сопровождавшую его пару.
— Да так… родственники из провинции, — после некоторых колебаний ответил шофер.
— Пох! — окликнул бухгалтер.
— Чего вам? — проворчал юноша.
— Приготовиться к отъезду! Скоро стартуем! — Михелуп отдал лаконичные приказания и, обернувшись к розовым лицам, добавил: Увидел барышню и уже сам не свой. Мученье с этим персоналом…
— Что поделаешь, — сказал Макс Гаек, — молодой человек… И мы были такими…
— Пожалуй, — согласился Михелуп, — но когда ты на службе, тут не до глупостей. Я этого не люблю.
Он простился с супругами Гаеками, расплатился в гостинице, погрузил детей в привесную коляску, а сам занял место за спиной шофера. Подбежал человек в зеленой форме, снял круглую шапочку и подставил руку. Михелуп нахмурился, поколебался, но все-таки протянул ему крону.
Мотоцикл выпустил облачко синего дыма и громко затарахтел. Бухгалтер заметил, что возбуждает всеобщее внимание. Он гордо выпрямился в седле и огляделся, выискивая кого-нибудь, кому можно махнуть рукой. Зато учащийся Пох относился к присутствию публики без особого удовольствия и обрадовался, когда мотоцикл выехал на шоссе.
Тра-та-та! Ту-ту! Тра-та-та! Михелуп мчится на своей машине, на своем красивом мотоцикле, который приобрел по дешевке. Деревья и придорожные столбы отлетают назад. Дорогу окаймляет процессия Медленноходящих, процессия ползающих по земле, питающихся дорожной пылью. Мотоцикл оставляет позади семейные автомобили, приобретенные из третьих рук, обшарпанные, заляпанные, с помятыми крыльями.
— Аа-а! — в восторге вопит бухгалтер. — Вот это машина! Умеет себя показать!
Тра-та-та! Ту-ту! Они обгоняли щегольской формы автомобили, купленные по встречному счету и покрытые ярким лаком. Ветер свистел в ушах. Михелуп захлебывался быстрой ездой.
Ту-ту! Аллея расступается, принимая их в свою утробу; мотоцикл тарахтит и глотает километры.
— Вы слышите, как поет мотор! — растроганно произносит бухгалтер. — Отличная машина! Всех обгонит, всех оставит позади! Мы кого угодно победим! Вперед, вперед, мы должны быть первыми!
Но один автомобиль никак не хочет уступить дорогу. Как только мотоцикл делает попытку обогнать его, авто загораживает ему путь. Это спортивный, самолюбивый кабриолет, фат среди автомобилей.
Ту-ту! — вопит на него мотоцикл. — С дороги, пижон, мы хотим быть первыми! Но авто преграждает путь и делает вид, будто ничего не слышит.
— Хулиган! — бурчит бухгалтер. — Не умеешь себя вести!
Наконец мотоциклу удалось проскользнуть мимо кабриолета. Обернувшись, бухгалтер заорал:
— Осел! Дурак! Не умеешь ездить?
Тут вдруг кабриолет прибавил газу, обогнал мотоцикл, преградил ему путь и остановился. Мотоциклу тоже пришлось остановиться.
Из машины вышел молодой человек в полосатом прорезиненном плаще с поднятым воротником. И направился прямо к бухгалтеру.
У него был острый носик, острый подбородок, колючие глазки и тонкие усики. Все в нем было острое. Из машины выглядывало ангельское личико какой-то девицы с мечтательными голубыми глазами и полными губками, так и манившими к наслаждению.
Молодой человек, пронзив Михелупа колючими глазками, завизжал:
— Кто тут осел? Кто дурак?
Бухгалтер испугался. Поведение этого человека не вызывало доверия.
— Видите ли… — пробормотал он.
Допустимо ли в рамках дорожных нравов, чтобы мотоцикл обращался к автомобилю «на ты»? Допустимо ли, чтобы он ругал автомобиль? Это спорный вопрос. В общественной иерархии мотоцикл стоит куда ниже автомобиля; в глазах автомобилей мотоцикл не более чем дорожная вошь. Одно абсолютно ясно: грубость ни в коем случае не смеет позволить себе пассажир. Он из рода Медленноходящих — как бы ни лез из кожи.
— Кто тут осел? Кто дурак? — наступал молодой человек.
Михелуп попытался придать голосу сиплую бодрость. Хотел встретить неприятеля этаким шоферским покриком.
Но молодой человек отверг всякое панибратство и все добивался, чтобы бухгалтер повторил свои оскорбления. Михелуп в отчаянии оглянулся на своего шофера. Пусть поможет! Наверняка у него есть опыт в дорожных конфликтах. Но Гарри Пох безучастно сидел в своем седле и, казалось, забавлялся. Неспеша, с явным удовольствием он закурил сигарету и стал ждать, чем кончится перепалка.
Молодой человек с острыми усиками подступил к бухгалтеру ближе и, чуть не касаясь его лбом, продолжал требовать объяснений.
Покорившись, Михелуп стал жалобным голосом объяснять, что произошло недоразумение, он вовсе не собирался оскорблять этого господина. Пожалуй, усатый господин и удовольствовался бы такими оправданиями, но присутствие дамы с ангельским личиком толкало его на угрозы и грубость.
— Ваши документы! — потребовал молодой человек. Бухгалтер вздрогнул.
Но тут ангельское личико зевнуло и полные губки произнесли:
— Джонни! Оставь его. Мы только напрасно тратим время. Не будешь же ты вступать в пререкания с таким идиотом!
Острый господин приморозил бухгалтера колючими глазками, похлопал ладонью о ладонь, точно притронулся к какой-то нечисти, махнул рукой и удалился. Заносчивая машина поехала дальше.
Михелуп занял свое место за спиной шофера и сидел, молчаливый и унылый. Он открыл для себя один принцип дорожного кодекса: тому, кого везут, надо вести себя тихо и не встревать в конфликты. Точно во сне сунул он деньги сборщику платы за проезд по мостовой и даже не заметил, как они очутились на асфальте и их вновь поглотил город.
Бухгалтер молча простился с учащимся Похом, а мотоцикл даже не удостоил взгляда. Взял детей за руки и направился домой.
Жена приветствовала его:
— Наконец-то вы дома! Хорошо покатались?
— Хорошо, прекрасно, Руженка, — потирая руки, горячо заверил ее бухгалтер. — Попользовались свежим воздухом, погода была великолепная. Нам, и правда, было очень хорошо.
Он склонился над тарелкой и стал с аппетитом поглощать ужин, как человек завершивший тяжелое и значительное дело. Передал пани Михелуповой приветы от супругов Гаеков. О неприятности с полицейским и конфликте с острым господином упоминать не стал.
Жена попросила рассказать что-нибудь о супругах Гаеках: ей доставляли удовольствие мелкие сплетни. Но Михелуп не сумел сказать ничего иного, кроме как «легкомысленные супруги, всюду им надо себя показать» и «потратиться на железнодорожные билеты».
— А мы, мамочка, — добавил он, — мы-то приехали на собственной машине! Это уже совсем другое дело. Мотоцикл — великое достижение современности. Прежде чем успеешь что-нибудь сообразить, ты уже далеко за городом. Прогресс в мире необычайно продвинулся, человеческий ум побеждает на каждом шагу… — Он проглотил колечко колбасы и убежденно, точно уговаривая самого себя, повторил: Отлично покатались, нагляделись на природу. Я доволен. Давно надо было приобрести мотоцикл. Это неоценимая вещь.
После ужина он достал тетрадь, на первой странице которой было написано:
«Эта тетрадь была куплена 23 мая 1933 года, стоила она одну крону.
Выторговано 20 геллеров.
Итого 80 геллеров».
Бухгалтер вписал в эту тетрадь траты, произведенные сегодня мотоциклом. Штраф, заплаченный полицейскому.
— Этого не должно было случиться, — бурчал он.
Обед учащегося Поха.
— Заглатывает, точно молодой слон. Эту обжираловку надо прекратить.
Крону, которую пришлось дать человеку в зеленой форме.
— Кое-кто берет деньги просто так, за здорово живешь. Вечно они тянут руку за чаевыми!
Одна крона пятьдесят геллеров — плата за проезд по мостовой.
— Безобразие! Я плачу налоги, чего еще от меня хотят?
К этому нужно добавить израсходованный бензин, страховку и долю, приходящуюся на амортизацию. Столбцы цифр, в которых запечатлена биография мотоцикла, растут с ужасающей быстротой. Бухгалтер чувствует, что у него спирает дыхание. Сможет ли он на свое жалованье прокормить семью и мотоцикл? Но он поспешно, как с блохой, расправился с этой мыслью и захлопнул тетрадь.
Пани Михелупова высказала желание сходить в кино. Весь день она провела дома и вечером хотела бы получить хоть ка-кое-то удовольствие. Она любила фильмы, особенно такие, которые были похожи на слезливые романы в дамских журналах. Ее трогали истории о красивых юношах и девушках, которые страдают во имя верной любви, но, преодолев различные препятствия, в конце концов добиваются счастья. Жена бухгалтера обладала всеми пристрастиями женщин из народа. Она была дочерью мелкого ремесленника и девичьи годы прожила, работая швеей в салоне мод. Любила посудачить на углу с соседками, обсуждая личную жизнь своей приятельницы. Порой тайком забегала в кондитерскую, чтобы съесть что-нибудь вкусненькое, после чего ей казалось, будто она совершила великий грех. Ее волновали торжественные похоронные процессии и свадьбы; в мыслях она часто выходила замуж за многих молодых мужчин, особенно за киноактеров; она была немного суеверна, испытывала отвращение к любым насекомым и пищала, увидев мышь; вид маленьких детей трогал ее, чужих детей она всегда сравнивала со своими; ее дети были самые красивые и самые воспитанные; муж — ворчун и не умеет ее оценить, но при этом он лучший из мужей на всем свете.
— В кино?.. — расстроился бухгалтер. — А я-то думал, мы посидим дома…
— Ишь какой, — с плутовской миной проговорила жена, — сам попользовался жизнью, а о жене и не думает. Ах, эти мужчины!
— Ты права, прости, — поторопился извиниться Михелуп, — об этом я не подумал.
А в душе простонал: «Опять расходы! Где мне на все взять?..»
Пани Михелупова нарядилась, припудрила лицо и самую малость подкрасила аппетитные губки. Бухгалтер с удовольствием смотрел на нее и удовлетворенно думал: «Красивая у меня жена, не одна современная красавица могла бы ей позавидовать…»
Затем взял чистый воротничок, натянул выходной пиджак. Прощаясь с детьми, наказывал им не шалить и пораньше лечь спать. Очкастый гимназист пообещал, что будет повторять уроки на завтра. Маня решила, как только родители уйдут, разыграть перед зеркалом драму о конфликтах отца с полицейским и с острым господином. Обе эти особы слились для нее в одну роль интригана. Своего папу она наделила ролью гораздо более героической, чем это было на самом деле. В конце концов он одержит блестящую победу, справится с неприятелем, и интриган с позором покинет сцену.
В буфете кинотеатра бухгалтер купил жене плитку шоколада. В душе он колебался, не записать ли новый расход на счет мотоцикла. Ибо если бы из-за этой первой прогулки у него не была нечиста совесть, он бы, наверное, отказался от похода в кино и рискнул небольшой перепалкой. Но потом все же рассудил, что в этой статье расхода машина неповинна.
Глухой жестяной голос возвестил:
— Предлагаем вашему вниманию новейшие и интереснейшие сообщения со всего света: звуковой журнал Фокса!
Затрубили фанфары, потом раздалось: р-р-р-р-р! На экране возникли автомобильные гонки. Молодой человек, победитель гонок, с лавровым венком на шее раскланивается перед зрителями. Снова: р-р-р-р-р! — Соревнования на моторных лодках. Моторные лодки скользят по волнам, оставляя за собой борозды пены. Изображение погасло, но еще слышен нестройный гул голосов. — Когда экран засветился вновь, они увидели скачки. Трибуны, а на них — взволнованные, испуганные лица зрителей. — Карнавал цветов в Ницце. Огромные куклы с глупыми физиономиями крутят украшенные цветами колеса. — И опять крик, шум, визг. Ковбои демонстрируют свои трюки на диких жеребцах. Жеребец становится на дыбы, выгибает шею и сбрасывает седока в опилки. Зрители от души смеются. — Демонстрация красивейших женских ножек и выставка редких пород собак. — Потом соревнования пловцов. Стройные тела олимпийцев прыгают с вышки Замедленная съемка подчеркивает гармоничные движения ладных тел. Победитель, окруженный группкой улыбающихся господ, промямлил несколько слов по-английски. — В Риме: смотр берсальеров.[34] Муссолини произносит речь. — В Лондоне: смотр шотландского полка. Мычание оркестра волынщиков. — Тихий океан: маневры американского флота. — И вновь состязания. На этот раз: кто съест больше кнедликов со сливами. Таково эхо мира, лик современной эпохи. Озвученный журнал говорит бухгалтеру и остальным зрителям, что самое главное в жизни — прыгнуть дальше всех, взлететь выше всех, двигаться быстрее всех, съесть больше всех кнедликов со сливами; необходимо поставить какой-нибудь рекорд, если не хочешь умереть в безвестности.
Потом зажегся свет. Входили опоздавшие. Билетеры громко предлагали программки. Стук опускающихся сидений. Снова тьма, экран погружается в фиолетовый полумрак. Рыдающие звуки музыки. На экране молодой мужчина с блестящими кудрями и белыми, как сахар, зубами. Этот юноша влюбился в дочь керосинового короля; но он беден и не имеет доступа в богатый дом, где танцуют, обедают в огромной комнате, где есть беловласый, прекрасно вышколенный лакей, где даже телефонные трубки отличаются крикливой роскошью. Девушка с первого взгляда влюбляется в юношу. Но какой от этого толк? Миллиардер ему бесцеремонно отказывает, а язвительная леди, супруга миллиардера, меряет молодого человека насмешливым взглядом через лорнет.
— Погодите же! — произносит справедливо возмущенная пани Михелупова. — Вы еще будете рады, если ваша дочь сделает такую партию.
В далекие сказочные времена молодой человек, чтобы добыть принцессу, убивал дракона. В более недавние времена старался накопить капитал или добиться постоянного места с обеспеченной пенсией. Теперь же юноша идет в пилоты, чтобы поставить мировой рекорд и прославиться на всю страну. Наградой ему послужит рука богатой наследницы.
Молодой человек с блестящими кудрями становится пилотом. Участвует в головокружительных состязаниях. И побеждает. Потом наступает драматический момент. Самолет стремительно падает. Жив или погиб? Тут для пани Михелуповой тоже наступает волнующий момент: она разворачивает шоколад. И откусывает квадратик, посоленный слезами. Шоколад кажется ей вдвойне прекрасным.
Но герой не разбился. Только был ранен. Ухаживала за ним дочь керосинового короля. Под конец молодой пилот воркующим тенором поет страстную любовную песнь; дочь керосинового короля сопровождает ее нежной трелью колоратурного сопрано. Тенор и сопрано сливаются: лица влюбленных прижимаются друг к другу.
Свет загорается. Пани Михелупова с напудренным заплаканным лицом идет к выходу. На губах вкус шоколада, смешанного с солью слез. Она всей душой впитала трогательную историю двух любящих сердец, добившихся счастья. И чувствует себя облагороженной, ибо по дороге домой ее не покидает ощущение, будто она-то и есть дочь керосинового короля, ставшая женой героического пилота, молодого бога с блестящими кудрями.
Миновало еще несколько воскресений. В последнее время к концу недели бухгалтер ощущал особенное беспокойство. В субботу, после полудня, едва пообедав, он мог целыми часами выглядывать из окна и изучать небо. Их всех газетных сообщений больше всего его интересовал прогноз погоды. Пани Михелупова на кухне слышала его восклицания:
— Ой, в небе появилась тучка! Ну, ну, ну, только бы не испортила нам воскресенье…
И вскоре снова:
— Как думаешь, мамочка, будет дождь!
— Думаю, не будет, — отвечала жена.
Бухгалтеру почему-то становилось досадно.
— Из чего ты делаешь такой вывод? — настойчиво допрашивал он.
— Когда я ходила за покупками, небо было совершенно ясное.
— Это было давно. Сейчас совсем другое дело. Такая туча появилась…
— Что ты! — слышал он из кухни. — Никакого дождя не будет.
— Глупая женщина, — помрачнел бухгалтер, — все-то она знает. Точно пророк!
— Газеты пишут, — кричал он через всю квартиру на кухню, — что ожидается переменная погода.
— Что там газеты! — отвечала кухня.
— Ясное дело… — усмехался бухгалтер, — ты лучше всех разбираешься…. Лучше, чем газеты…
— Зачем же ты спрашиваешь, если я ни в чем не разбираюсь?
Михелуп смолк. Он внимательно изучает облачко, неподвижно застывшее в небе, круглое, вздувшееся, как деревенская перина.
Но вскоре снова раздается его голос:
— А ведь возможно — пойдет дождь. Да и неплохо бы. Хлеба поднимутся, будет урожай. Ведь только и слышишь, что у нас катастрофическая засуха.
Он говорил рассудительно, как крестьянин, чье благополучие зависит от милости небес.
— Воды всюду не хватает. Я слыхал, есть деревни, где вода продается. Жбан за двадцать геллеров…
Из кухни доносятся возгласы изумления.
— Если уж и воду приходится покупать, значит настали трудные времена, — замечает пани Михелупова.
— Вот видишь… А в Лабе обнажился валун, на котором написано: «Ежели узришь меня — заплачешь». Да… Такой засухи не помнят и старые люди…
— Пожалуй, неплохо, если спрыснет дождичком, — соглашается жена, — но только не в воскресенье, когда каждый мечтает о прогулке…
— Когда речь идет о всеобщем благе, — с упреком в голосе замечает бухгалтер, — о прогулках не приходится думать… — Мне тоже будет неприятно, если погода в воскресенье испортится, — лицемерно добавляет он.
Когда небо чистое и солнце палит во всю, бухгалтер в дурном настроении, нервно ходит по квартире и мрачно бормочет. Ничто ему не мило, он даже обнаруживает склонность к скандалам. Но как только небо хмурится и дождь начинает сотрясать оконные рамы, лицо его проясняется словно по мановению волшебной палочки.
— Давай, лей, лей во всю! — ликует он. — Золотой дождь! Да разверзнутся небеса, да грянет гром. Это я люблю…
Если на улице дождь, гораздо приятней находиться в квартире. Волоча ноги, бухгалтер бродит по комнатам, рассматривает памятные предметы, купленные по дешевке, и освежает свои воспоминания о том, как они были приобретены. Он в прекрасном расположении духа, шутит с детьми.
Тучка на небе мерцает и расплывается. Лицо Михелупа хмурится. К чертям! Будет хорошая погода, придется ехать на мотоцикле за город…
Лето в тот год было очень сухое, каждое воскресенье приходилось самоотверженно предпринимать поездки на лоно природы. Бухгалтер немало выстрадал, глядя, как крупные зубы учащегося Поха размалывают пищу и тем самым наносят ему непоправимый урон. Возвращаясь из таких поездок, он с печальным лицом склонялся над тетрадью, где в виде цифр была представлена биография машины, и, глядя на все увеличивающиеся колонки, шевелил обветренными губами.
Из-за границы к нам проникли слова standard of life.[35] Эти чужеземные слова чрезвычайно распространились в кругах, где господствует мировоззрение «на встречный счет», мировоззрение в кредит. В сущности, это означает: чтобы шагать в ногу с духом времени, нужно тратить больше, чем мы зарабатываем. С той поры, как Михелуп приобрел мотоцикл, он понял, что такое standard of life. Прежде он старался без промедления расплачиваться по всем счетам. Прочно стоял на фундаменте упорядоченной экономики и упрекал легкомысленных людей, которые делают долги. К долгам он испытывал отвращение, как к омерзительным насекомым. Но теперь он стал откладывать счета в ящик стола, на напоминания не отвечал и говорил:
— Кто нынче платит наличным? Кто платит все сразу? Сегодняшняя экономика основана на кредите. — И со знанием дела добавлял: — Кредит — главный рычаг коммерции.
Однако вопреки этим ученым экономическим теориям он стал мелочным и прижимистым. Из-за каждого геллера препирался с женой, злился и поднимал шум. Заглядывал на кухню, контролировал расход продуктов. Ему казалось, там слишком много пекут, варят и сдабривают маслом. Всюду он видел жующие челюсти, даже по ночам ему снился раскрытый рот, который грозил поглотить его.
Пани Михелупова, как все женщины из народа, была милосердна к нищим и нуждающимся людям. Но из предосторожности наделяла их только провизией или ношеной одеждой, ибо была убеждена, что любой нищий пропивает милостыню в трактире. Прежде и бухгалтер бывал щедр к беднякам, и его сердце сокрушалось при виде убогих людей. Теперь, когда он слышал звонок, то сам шел отворить и яростно гнал просителя прочь:
— Бог поможет! У нас и у самих ничего нет!
Как-то он подкрался сзади, когда жена только что облагодетельствовала нищего старыми сношенными ботинками, вырвал дар из его рук и завопил:
— Ботинки еще хорошие! Можно поставить крепкую подошву, и я буду их носить. У меня нет денег на покупку новых!
— Позволь… — упрекнула его жена, — ведь эта обувь валялась в шкафу с бог весть каких времен и никто на нее не обращал внимания…
Но Михелуп, прижимая старую рвань к груди, кричал:
— Не дам! Не дам! Мне тоже никто ничего не дает! Хотите содрать с меня кожу? Хотите пустить меня по миру?
Он ходил, точно во сне, и как невменяемый бормотал:
— В собственном доме у меня враг. Его имя — мотоцикл. Он хочет меня сожрать. И-таки сожрет. Я уже, и правда, не знаю, что делать. Чем я провинился, за что так наказан?..
А иной раз его вдруг одолевала не знающая меры щедрость. Тогда он совал нищему всю мелочь, какую находил в кармане.
— Нате, нате! — взволнованно лепетал он. — Возьмите, пожалуйста, и помните, что я — бухгалтер Михелуп. Я, дружище, к каждому с открытой душой… Не могу смотреть на убогих людей!
А когда жена упрекала его в расточительности, он с загадочной усмешкой отвечал:
— Оставь! Возможно, когда-нибудь мы и сами будем рады, если люди проявят к нам милосердие…
— Что у тебя за мысли! — пугалась жена.
— Никогда не знаешь… — бормотал бухгалтер, — не придется ли самому ходить с сумой. Сколько даже весьма состоятельных людей потеряло все.
Он отказал детям в деньгах на школьные принадлежности.
— Скажите своим педагогам, что у вас нуждающиеся родители и вы голодаете. О детях бедняков должно заботиться государство. Пока у меня было что давать — я давал. А сейчас нет… — И язвительно захохотал: — Зато у нас есть мотоцикл, и мы каждое воскресенье выезжаем на лоно природы… Есть нам нечего, но прогулок мы не пропускаем. Мы веселые нищие…
Однажды прислуга пришла с сообщением, что лавочник, у которого они покупали продукты, сегодня как-то глядел в сторону и намекал, что он не крадет и за товар надо платить. Мол, никто не станет ждать, пока он отдаст деньги, а потому и он ждать не намерен. Он-де долго терпел и ничего не говорил, но что чересчур, то уж чересчур…
Узнав об этом, бухгалтер поднял страшный крик. Что такое? Что он слышит? Лавочнику не платят по счетам? Где это видано? Что подумают о нем люди? Любой сосед станет говорить, что Михелупы еле сводят концы с концами и покупают в долг. По счетам нужно платить без промедления! Это его принцип, от которого он никогда не отступит! Он не допустит, чтобы его честное имя втаптывалось в грязь!
Бухгалтер бегал по квартире, размахивал руками и возмущенно повторял:
— Отроду такого не бывало! Не допущу! Это возмутительно!
Пани Михелупова возразила: пусть он даст денег, и тогда она сразу же вернет долг. Бухгалтер приуныл, что-то промямлил и умолк. В тот день он попросил на службе аванс. Впервые в жизни.
Директор его выслушал, нахмурился, пробормотал: н-да, н-да, аванс, он не любит, когда служащие берут аванс, и стал задавать неприятные вопросы. Зачем пану Михелупу столько денег? Пан Михелуп не умеет соизмерить расходы с заработком? Он недоволен, н-да, н-да, очень недоволен. Это дурной пример, н-да, н-да, для молодых коллег…
Бывали и такие времена, когда после долгого периода подавленности, Михелупа охватывал приступ веселья и розового оптимизма. Все переменится, откуда-нибудь прилетит освежающая весть. Как в киноопереттах, вдруг войдет в дом счастье и осыплет их своими дарами. Все печали улетучатся, настанет всеобщая радость.
— Только не падать духом, мамочка! Как-нибудь выкрутимся…
То воскресенье вновь обещало хорошую погоду, и Михелуп приказал учащемуся Поху подъехать за ними на мотоцикле прямо к дому. На сей раз испытать прелесть прогулки должна была пани Михелупова. Она долго колебалась: ей вовсе не хочется на прогулку, она не любит многолюдья, шума и толчеи, лучше она посидит дома, что-нибудь почитает, потом будет смотреть в окно; она любит покой, пусть лучше получат удовольствие дети.
Бухгалтер продолжал настаивать. В такой прогулке много приятного. Езда на мотоцикле поднимает настроение. Да и для здоровья мы должны что-нибудь делать, верно? Прочь из тесных городских стен на свежий воздух!
— Увидишь, мамочка, как ты будешь мне благодарна, — горячо убеждал он жену. — Кто бы в такой прекрасный день оставался в городе? Надышишься свежим воздухом и целую неделю будешь в хорошем настроении. Дети один раз могут остаться дома; пускай делают уроки, и так мне кажется — в последнее время они учатся спустя рукава.
В конце концов пани Михелупова согласилась. Принарядилась, напомнила детям, чтобы они никого чужого в квартиру не пускали, и когда под окном послышался гудок мотоцикла, вместе с мужем вышла из дому.
Но ей так и не удалось принять участие в прогулке. Когда они уже собирались садиться, на улицу неожиданно выскочила бабушка. Рокочущая машина смолкла. Появление старухи приморозило бухгалтера к тротуару. Бабушка была одета во что-то переливчато шелковое, вокруг плеч развевалась старомодная мантилья, на голове сидела шляпка — целый райский сад: пестрые цветы, целлулоидные гроздья винограда, а в самом центре свила гнездо птица с пестрым хвостом. Это было точное подобие модной дамы семидесятых годов, собравшейся на прогулку в Кравин, — от ее ветхого наряда пахло камфорой.
Она махала зонтиком с кружевными воланами и дико вопила:
— Вот вы какие! Можете вывезти меня на воздух — да разве от вас дождешься! Я тоже хочу получить удовольствие! Я поеду с вами! Сделаю ландпартию.[36]
Пани Михелупова облегченно вздохнула. И охотно уступила бабушке место в коляске.
— Бабушка права, — сказала она, — сидит дома одна и никуда не выходит. Пусть немного развлечется…
Бухгалтеру ничего не оставалось, как покориться.
— Что ж, бабушка, — заметил он учтиво, — мы с удовольствием возьмем вас. Нам будет очень приятно. Прошу вас, садитесь.
Учащийся Гарри Пох смотрел на бабушку, разинув рот. Виданное ли дело, чтобы мотоцикл, машина, предназначенная для любви и наслаждений, вез на лоно природы этакое допотопное страшилище.
— У нас мало бензина, — угрюмо пробурчал он, — я не знаю, дотянем ли. Надо где-нибудь заправиться…
— Не надо, — решительно возразил бухгалтер, — поедем медленно и дотянем. Нельзя же без конца покупать бензин! Какой карман это выдержит?..
Учащийся пожал плечами и сел в седло. Бухгалтер занял место за его спиной. Бабушка удобно устроилась в коляске. Мотоцикл выпустил черное облачко и тронулся с места.
В этот миг Гарри Пох хотел бы до неузнаваемости изменить свою внешность. Хоть бы не встретить никого из знакомых! Сжав зубы, он решил не смотреть ни вправо, ни влево. Но все же замечал, как пешеходы останавливаются и с удивлением смотрят им вслед. Да и самому бухгалтеру было не по себе, и в его голове роились злые, мутные мысли.
— Стоять! — вдруг взвизгнула бабушка.
Мотоцикл, не обращая внимания на ее крик, несся по улица.
— Я говорю: стоять! Остановите! — кричала бабушка.
— Остановите, Индржих, — приказал бухгалтер и спросил:
— Что случилось, бабушка?
— Я забыла веер, — объявила старуха.
— Для чего вам веер, бабушка? — удивился бухгалтер.
— Так… — упорствовала бабушка, — я должна иметь веер…
Она представляла себя молодой дамой, катающейся по Стромовке в экипаже. Навстречу верхом на рыжем коне едет молодой поручик с навощенными усами. Глаза его сверкают, а грудь покрыта золотой шнуровкой. Поручик бросает на даму в экипаже жгучий взгляд. Она скрывает лицо за веером и с девичьей стыдливостью кокетливо возвращает ему признание в любви.
Вокруг мотоцикла уже собираются люди, из толпы летят ехидные замечания пражан, всегда склонных к насмешливым комментариям.
— Вернитесь! — яростно приказал учащемуся Михелуп. — Если она хочет иметь веер, она должна его иметь, ничего не попишешь…
Позднее мотоцикл можно было видеть на шоссе, в цепочке автомобилей, приобретенных в кредит и по встречному счету; скромных машин с помятыми крыльями, драндулетов, купленных из третьих рук, обшарпанных и покрытых пылью, и невесть что о себе мнящих лимузинов, и тщеславных щегольских авто экстравагантных форм. Вьется лента шоссе. Убегают назад деревья и придорожные столбы. Ветер свистит в ушах. Бабушка сидит в коляске, прямая — точно курица в гнезде, строго глядит вокруг и быстро шевелит черными бровями. Мотор громко тарахтит, безжалостно сотрясая путников. Кружевной зонтик подпрыгивает; бабушка едва удерживает веер в руке; и нигде не видно поручика с навощенными усами, галопирующего на рыжем коне, тем не менее бабушке кажется, что она полулежит на мягких подушках ландо и видит перед собой два потных гармонично покачивающихся конских зада. Со скоростью в семьдесят километров мчатся по шоссе семидесятые годы прошлого столетия.
Путников обволокла лесная прохлада. Край дремучих лесов окаймлен вереницей пустых автомобилей и мотоциклов. Их пассажиры, мужчины и девицы, укрылись в чаще, чтобы предаться любви. Мимо всего этого мчится мотоцикл, оставляя позади рекламные щиты, шарманки, сюсюкающими голосами просящие милостыню, весь род Медленноходящих, прижатых к краю шоссе, глотающих поднятую машинами пыль. Ту-ту! С дороги, ползучие твари! Освободите проезд мотоциклу, несущему на спине бухгалтера и даму семидесятых годов! Ту-ту! Здесь мчится властелин времени и покоритель пространств…
Вдруг мотоцикл забулькал и остановился. Учащийся слез с седла, отвинтил крышку бака и погрузил туда прутик.
— Так я и знал, — возмутился он, — нет бензина….
— Придется купить, — мрачно отвечал бухгалтер.
— Ага. А где? — ворчал шофер. — Деревня еще далеко. Теперь мы на мели. Я вас предупреждал.
— Ну-ну, — бормотал Михелуп, — что-нибудь придумаем…
Он сошел на землю и вместе с Гарри Похом стал толкать мотоцикл. Солнце жгло им шеи. Бабушка как ни в чем не бывало сидела в коляске и спокойно смотрела, как надрываются мужчины. Она прикрыла лицо зонтиком и кокетливо обмахивалась веером. Не говоря ни слова и громко сопя, мужчины толкали мотоцикл в гору.
Неожиданно из лесной чащи вынырнула смуглая женщина с дико растрепанными волосами. И направилась прямо к Михелупу. Схватив его за руку, она объявила, что будет гадать. Бухгалтер хотел резко ее оттолкнуть, но тут заметил, что неподалеку расположились табором цыгане. Над костром висела пустая консервная жестянка, усатый мужчина готовил обед. Рядом крикливо препиралось несколько чумазых детишек. Неподалеку сидел ребенок и пытался играть на скрипке с двумя струнами. Тощий коняга обкусывал лесную траву.
Михелуп испугался, раскрыл ладонь. Цыганка впилась взглядом в линии руки и напевным голосом предрекла бухгалтеру, что он должен получить по почте приятное известие. Она охарактеризовала Михелупа как человека с твердым характером, он на верном пути к успеху. Ему предстоит получить в приданое или в наследство большие деньги. Его ждет счастье в любви, но он должен опасаться высокой русоволосой женщины, жаждущей его погибели.
Цыганка взяла за гаданье крону, но уходить не собиралась. Цыганята окружили мотоцикл и стали клянчить табачку. Усатый мужчина поднялся, скорчил угрожающую мину. Другой мужчина, с латунным гвоздем в ухе шагнул вперед. Бухгалтер пал духом, да и учащемуся стало не по себе. Смеркалось. И как ни странно, не видно было ни единого автомобиля, хотя только что ими было забито все шоссе. Михелуп уже представлял себя догола раздетым и до последней монетки обобранным.
Вдруг бабушка рассердилась. Резко двигая черными бровями, она замахала зонтиком. Цыгане остановились, выжидая. Старуха подняла крик:
— Прочь, прочь отсюда! Не желаю вас видеть! Вы грязные и отвратительные! Я позову полицейского, он отведет вас в участок!
Цыгане отступили. Бабушка вылезла из коляски и пошла в наступление. Испугавшись страшной старухи, цыгане пустились наутек и скрылись в лесной чаще. Михелуп глубоко вздохнул, а вслед за ним и учащийся Гарри Пох.
Двое мужчин молча толкали мотоцикл по шоссе. Тьма густела. Зигзагами разрезали небо летучие мыши. Луга звенели монотонной песней кузнечиков, точно тысячи рук заводили тысячи карманных часиков. Вот ночная птица неслышно перелетела через шоссе. Вдали прозвучал гудок паровоза, послышалось его натужное сопенье.
Так-так-так… затарахтел где-то мотор. Минутами ветерок доносил приглушенный рокот, так-так-так слышалось все явственней. На горизонте вспыхнуло ослепительное сиянье, и подлетел маленький автомобиль. Синеватый свет озарил двух мужчин, толкавших мотоцикл, и старую даму, которая неподвижно, как статуя, сидела по кружевным зонтиком в привесной коляске. Развязное так-так-так смолкло. Автомобиль остановился. Господин за рулем, высунувшись из окошка, всмотрелся и вдруг воскликнул:
— Ха, пан Михелуп! Что случилось, пан Михелуп? Что происходит, пан Михелуп?
Бухгалтер поднял голову: злость сотрясла все его тело, когда он узнал Турля. Он даже не заметил, что машина, которой тот управлял, уже отнюдь не щегольской кабриолет в форме черепахи, а маленькая развалюха, пролетарий среди автомобилей, и единственное, чем она могла обратить на себя внимание, — это яркий свет фар да шум, помогающий ей скрыть низкое происхождение.
Турль захлопнул дверцу и подошел к мотоциклу. Сунув руки в карманы, он окинул машину испытующим оком.
— Что такое, пан Михелуп? Что происходит, пан Михелуп? — вновь посыпалось с его плотоядных, мясистых губ.
Раздраженный бухгалтер собирался ответить резким замечанием, но учащийся опередил его:
— Видите ли, пан, у нас кончился бензин. Не можете ли вы помочь?
— Пожалуйста, с удовольствием, с удовольствием! — воскликнул Турль и, отбежав к своей машине, вскоре вернулся с канистрой; учащийся отвинтил пробку — автомобилист наполнил бак. Гарри Пох нажал на педаль, но машина фырчала впустую. Он нажимал еще и еще — с тем же результатом.
— Пустите-ка, — приказал Турль, — я посмотрю, что тут не в порядке. Я разбираюсь в любой машине.
Он сел в седло, нажал на педаль, — мотор бездействовал.
— Ничего не понимаю… — проворчал Турль. Зажег карманный фонарик, и оба молодых человека, склонив головы, стали испытующе дотрагиваться до разных блестящих деталей. Бухгалтер беспомощно наблюдал.
— У вас в бензине какие-то хлопья, — задумчиво произнес Турль. — Явно какой-то дефект… Тут ничего не увидишь. Надо бы машину разобрать…
— Что мы будем делать? — сокрушался Михелуп.
— Придется подремонтировать, ясно как день, — с профессиональной рассудительностью заметил Турль.
— Где мы сейчас найдем мастерскую? Скоро ночь. Треклятая работенка! — сердился учащийся, сдвинув шапку на затылок.
— До ближайшей деревни добрых восемь-десять километров, — неуверенно произнес Турль, — вам и за два часа не добраться. Где там! — Он задумался, потом добавил: — Ничего не поделаешь, придется прицепить вас за трос и подвезти туда.
С помощью учащегося он достал трос, привязал мотоцикл к автомобилю. Бухгалтера залила волна благодарности. Он растроганно произнес:
— Пан Ган, должен сказать, прежде я сердился на вас, потому что вы на меня покрикивали, как на мальчишку. Но теперь я понимаю, вы порядочный человек. Уж и не знаю, как вас отблагодарить…
— Ладно, ладно, — отмахнулся Турль, — мы, спортсмены, должны друг другу помогать. Хорошенькое было бы дело, если бы я бросил коллегу в беде. Когда-нибудь вы поможете мне…
Он сел в автомобиль и включил мотор. Трос натянулся. Мотоцикл пришел в движение.
В деревне их окружила толпа мальчишек, несколько собак усердным лаем тоже выразили явный интерес к их появлению. К любопытным детишкам в надежде на заработок присоединился какой-то подросток.
Турль смотал трос и попрощался с Михелупом.
— Как вы живете, пан Ган? — спросил бухгалтер.
— Что тут скажешь, пан Михелуп, как нынче можно жить? — защебетал тот. — Один день так, другой — этак. Кое-как перебиваюсь. Не могу пожаловаться. Раз лучше не получается… Знаете, — добавил он оживленно, — цитронки у меня уже нет. Отъездил на ней сто пятьдесят тысяч, а потом загнал. Теперь вот приобрел бейбинку[37] и вполне доволен. Уже набегала тридцать тысяч, и при этом как новенькая. Вот только подъемы берет неважнецки. Как-никак не тот колер.
— Еще раз огромное вам спасибо! — кричал ему вслед Михелуп.
Подросток предложил сбегать за владельцем авторемонтной мастерской. И помчался к строению с ярко освещенными окнами, за которыми слышались громкая музыка и гул веселых голосов. «Шрум-шрум», — бубнил контрабас, «трам-там», — дудели саксофон и трубы, «тай-рай-рай», — щебетали кларнеты. Трактир содрогался. Бабы и босые детишки, повиснув на подоконниках, заглядывали в танцевальный зал.
Подросток вернулся, ведя человека со взъерошенными усами и раскрасневшимся лицом. Михелупа обдал запах рома. Владелец мастерской спросил:
— Что там у вас? Не едет?
— Не едет, — подтвердил бухгалтер.
— Раз не едет, поглядим, — сказал человек со взъерошенными усами, — сразу поедет, не может не поехать. Хотел бы я посмотреть, как этот мотоцикл не поедет.
— Эй, Тоник! — подозвал он подростка. — Сбегай за моими причиндалами. Живо!
Подросток в два счета принес инструмент. Владелец мастерской, став на колени, принялся за работу. Что-то мыча под нос, он разбирал машину.
Из трактира доносилось веселое пение: «Маленько подожду — сама тебя найду, откуда только взялся ты на мою беду…»
Человек со взъерошенными усами поднялся и почесал за ухом. Стоя над грудой блестящих деталей, он пробормотал:
— Ума не приложу… Что-то тут не в порядке, а что — не пойму…
— В чем дело, пан мастер? — спросил бухгалтер.
Автомеханик только смерил его уничтожающим взглядом профессионала.
— Говорю: что-то тут не в порядке, а что — сходу сказать не могу. Треклятая работенка! Придется глянуть на него утречком. Сейчас слишком темно…
Он махнул рукой и зашагал к трактиру.
— Ну вот! — простонал бухгалтер. — Что теперь будем делать?
— Может, вернемся домой поездом, а? — предложил учащийся.
— Поездом, пожалуй, не получится, — вмешался в разговор подросток. — До станции добрых два часа ходу, а первый поезд, рабочий, едет только в шесть утра.
— Ничего не поделаешь, придется ехать утренним, — решил бухгалтер, — иначе нам домой не попасть.
Но он забыл о бабушке. Старая дама решительно отказалась идти пешком. Бухгалтер принялся ее уговаривать.
— Ну послушайте, бабушка, будьте разумны, — умолял он, — не можем же мы здесь остаться!
— Останемся! — упрямо кричала старуха. — Не хочу пешком! У меня больные ноги…
— Но ведь я должен завтра попасть на службу, — стонал бухгалтер, — если я опоздаю, будут неприятности…
Бабушка стояла на своем. Она хотела в трактир. Слышала музыку и желала видеть, что там происходит.
Бухгалтер сдался и решил ночевать в деревне. Направились к трактиру. Вход в него загораживали двое ссорившихся мужчин, какая-то женщина тянула одного из них за полу.
— Скажи, что ты мне друг, — лепетал один, пытаясь обнять второго, — если ты мне не друг, так я тебе вда-вдарю…
— Иди домой, старый, — упрашивала женщина, — и так уж набрался!
— Оставь меня! — завопил пьяный. — Он должен сказать последнее слово… Я хочу знать, не продал ли он меня…
— Вовсе я тебя не продал! — ревел второй. — Что бы я был за человек… друга я никогда в беде не оставлю! Я — нет! Может, кто другой! Еще не бывало, чтобы Алоис Хиле кого-нибудь продал… Вместе мы воевали, мучились в окопах… Вот он я! Я всегда только с чистой душой…
— Разрешите, господа… — обратил их внимание Михелуп: мол, позвольте войти.
— Франц, пусти пана, — обратился пьяница к своему другу. И, глубоко поклонившись, добавил: — Пехотинец ополчения — Хиле Алоис имеет честь доложить. Все в порядке, господин капитан…
Михелуп пролез в трактир и наткнулся на официанта, который обегал залу с несколькими кружками пива. Бухгалтер его спросил, нельзя ли получить ночлег на троих.
— Минуточку, к вашим услугам, — ответил официант и убежал. Слышно было, как он заорал:
— Хозяин! Тут какие-то господа хотят переночевать!
«Шрум-шрум. Трам-тарам. Тай-рай-рай», — «Погоди, еще будешь жалеть, когда мир этот лучше узнаешь…», — поют хриплые голоса. А первый тромбон долдонит: «Дылдыл-бум, дыл-дыл-бум…»
Зашлепали войлочные туфли, притащился трактирщик; его словно отчеканенное на меди лицо отличалось почти фиолетовым оттенком; глаза у него были влажные, жалостные, а из носа буйно росли дикие заросли седой шерсти. Он страдал астмой и дышал со свистом.
— Господа желают получить ночлег? Это нелегко. В данный момент у меня нет свободного помещения. Разве что…
Он судорожно закашлялся, прогибаясь в пояснице, лицо его из фиолетового стало черным.
— Оххо! Оххо! Кхе-кхе! Кашель не отпускает… Ничего не поделаешь, годы… Так значит — ночлег? Оххо! Оххо! Кхе-кхе! Экая жалость… Все занято. Разве что шестнадцатый освободится. Я слыхал, будто тот коммивояжер собрался съезжать… — Трактирщик жестом пригласил прибывших зайти в помещение. — Пожалуйте в залу, — сипел он, — нынче там веселье. Ветераны устроили вечеринку. Жаль, что вы не приехали пораньше. Посмотрели бы художественную программу. Охо! Кхе-кхе! Нет, мне от этого кашля не избавиться…
Он отыскал для них свободный столик. В зале, украшенной хвоей и пестрыми лентами, кружились завитые молодые люди и деревенские мужчины со впалыми, досиня выбритыми щеками. У некоторых шея была голая, а изжеванный воротничок выглядывал из кармана. Одни торжественно держали своих дам на большом расстоянии и выписывали ногами кренделя; другие, прильнув к щеке дамы, переступали на месте. Близилась полночь, и нравы становились все свободней. Пьяные голоса перекликались от столика к столику, рюмки дребезжали, контрабас без устали бормотал свое «шрум-грум», скрипка отвечала ему «трам-тарам, тидли-дидли», а кларнет щебетал «тай-рай-рай».
Учащийся Гарри Пох объявил, что он голоден, и после переговоров с официантом заказал гуляш. Бабушка последовала его примеру. Бухгалтер же из-за всех этих диких приключений совсем пал духом, и есть ему не хотелось. Сокрушаясь всей душой, он только смотрел, как крупные зубы учащегося перемалывают пищу; бабушка от него не отставала, кадык на ее высокой шее прыгал как челнок на ткацком станке.
«М-тата, м-тата…» Оркестр наяривал попурри из допотопных песен, переводя их в современный ритм. Кое-кто из музыкантов вскакивал и гримасничал, подражая джазистам. В особенно сложных местах трубачи, точно пьющие из лужи курицы, задирали жерла труб к потолку. Танцующие расставляли ноги наподобие циркуля; находились, однако, и такие, что дергали плечами, крутили боками и трясли задами, старательно изображая, будто танцуют блюз.
Учащийся Гарри Пох доел гуляш и заказал копченую колбасу. Бабушка не отставала. Учащийся заливал еду пивом, старуха тоже потребовала бокал пива. Бухгалтер хмуро наблюдал за ними: «Подавитесь! Съешьте и меня с потрохами, несознательные люди!»
«М-тата, т-тата…» Саксофонист отложил инструмент, встал и заливистым тенорком запел. Танцующие присоединились к нему пьяными голосами:
Под потолком плыли густые клубы табачного дыма. За одним из столиков возник спор. Двое мужчин сцепились, пытаясь открутить друг другу носы. Трактирщик спокойно подошел и привычным, многократно проверенным движением разнял противников. Никто бы не подумал, что в этом подагрическом старике с апоплексическим цветом лица столько силы. Он хорошенько встряхнул драчунов и придавил их к стульям.
— Э, нет, господа, э, нет! — присовокупил он к решительным действиям. — Я таких вещей не люблю. Хотите драться — идите на улицу. В моем заведении это не положено. Или я возьму кнут… Оххо! Кхе-кхе…
Старик откашлялся и прошлепал за стойку, его громкое дыхание напоминало удары хлыста, лицо его снова почернело. Но влажные глаза бдительно следили за всем происходящим; заметив где-нибудь в зале непорядок, он моментально направлялся туда и карал буяна собственноручным подзатыльником, так что тот отлетал в угол. Все это он проделывал с унылым спокойствием, точно выполняя какой-то старинный обряд.
Поразмыслив, учащийся Гарри Пох заказал эментальского сыру. Старуха поглядела на него с завистью и тоже потребовала порцию сыра. Между ними началось своего рода состязание. То бабушка одерживала верх, то учащийся. Михелуп только наблюдал, бледнел и весь как бы съеживался.
«Какой расход! — стонал он в душе. — Оба точно бездонные бочки. О, я несчастный! До каких горестных дней я дожил…!»
Потом напустился на ненасытного студента:
— Пора бы кончать с едой!
— И не подумаю! — цинично отрезал молодой человек. — Я здорово проголодался.
Старуха заказала рюмку рому, глаза ее покрылись шелковистым блеском. Озирая танцующую молодежь, она предавалась воспоминаниям, которые брезжили в ее мозгу, подобные пожелтевшим даггеротипам. Вот она плывет в объятиях молодого кавалера, кружевной шлейф повешен на мизинчик левой руки. Голова, украшенная мягкими кудрями, мечтательно откинута назад. Молодой человек щекочет ее полную шейку навощенными усами и шепчет галантные слова. Она кокетливо бьет его веером и с упреком произносит: «О, вы гадкий!» Кавалер выводит ее в вестибюль и усаживается с ней под пальмой. Он взволнован, говорит заикаясь… Мол, он давно скрывает свои чувства, но ничего не может с собой поделать. Его сердце бунтует и рвется к ней.
«Моя богиня, жизнь моя, я ваш преданный раб!» — восклицает он и становится перед ней на колено.
«Встаньте! Что вы делаете? — испуганно шепчет она. — Вдруг нас кто-нибудь увидит! — И стыдливо прикрывает лицо. — Уйдите! — Вы хотите меня скомпрометировать?»
«О, только слово, одно словцо, дорогая — неужели у вас ледяное сердце?»
«Уйдите, говорю вам! Я честная девушка. Такие слова я даже не смею слушать. Ведь мне бы пришлось потом краснеть перед мамочкой… Уйдите!» — повторила она и топнула ножкой.
«О, только слово, одно словцо, дорогая барышня Флора, и я буду на верху блаженства! Я смею надеяться?»
Она молчит, опустив глаза.
«Очаровательная барышня Флора! — настойчиво продолжает разгоряченный кавалер. — Едва я вас увидел, сердце мое заговорило. Я хотел его успокоить, искал забвения в бурном вихре жизни, — напрасно. Повсюду меня преследовало воспоминание о вас, ваше прелестное личико являлось мне даже во сне. Я понял, что пленен вашими прелестями, очаровательная волшебница… Смилуйтесь же над раненым сердцем! Без вас жизнь для меня лишена всякой привлекательности. Ответьте: я смею надеяться?»
Она прижимает руки к лицу, и молодой человек слышит шепот: «Поговорите с mama…»
«М-тай, м-тай, м-татай…» Танцующие притоптывают и молодецки выкрикивают: «Юх, юх, юхайда!» Некоторые молодые люди выводят своих девиц из трактира во тьму. Учащийся Гарри Пох заказал копченые сосиски с луком, разделался с ними, запил пивом и теперь глубоко задумался: чего бы еще съесть? А бабушка ушла в мечты: ее ухажер получил увядшую розу, которую она вынула из прически. Счастливый юноша прижал этот залог вечной любви к губам… Михелуп взглянул на часы и ужаснулся: «Черт побери, уже полвторого…» В кругу танцующих нарастал шум, один из парней, размахивая складным ножом, вопил как ненормальный. Девицы с визгом бросились к дверям. Трактирщик, вздохнув, с трудом поднялся с места, проковылял к хулигану, встряхнул его за шиворот и пинком выставил за дверь. Покончив с этим, он судорожно раскашлялся: «Оххо! Кхе-кхе! Не дадут покоя, пока кому-нибудь не переломаю руки-ноги. Голытьба чертова, невежи проклятые… Оххо! Кхе-кхе…»
Бабушка заказала бокал вина, ее глаза мечтательно блуждают по зале. Что она видит? Вот ее отец, резко жестикулируя, бранится: «Не позволю! Какая это для тебя партия!»
«Но, papá», — всхлипывает Флора.
«Молчи! Ни слова больше! Неужто для того я всю жизнь трудился как проклятый, всю жизнь экономил, чтобы потом сунуть свое состояние в глотку такому голодранцу? Ха! Ни за что!»
Флора поднимается, ее очи пылают гневом.
«Если вы не дадите мне разрешения, — взволнованно произносит она, — клянусь, я уеду к тетушке и никогда вас больше не увижу!»
«Ради всевышнего! — ужаснулась мать. — Что ты, заблудшее дитя, говоришь?»
«Оставь ее, — твердо произносит отец, — у нее своя голова на плечах. Да… В прежние времена не бывало, чтобы дети поднимали голос против родителей. Вот до чего я дожил…»
Он остановился перед плачущей девушкой и, подняв палец, произнес: «Так помни же, неблагодарная дочь, на мои похороны можешь не являться…»
— Хозяин! — закричал официант. — Тот, из шестнадцатого убрался, номер свободен…
— Вот и хорошо, — обрадовался трактирщик; поднявшись, он подошел к Михелупу. Спросил, не хочет ли тот взглянуть на свою спальню. Бухгалтер согласился. Голова казалась ему слишком тяжелой, скорей бы на боковую. Да и старуха, устав от воспоминаний, объявила, что хочет спать.
Трактирщик открыл дверь номера, и в нос бухгалтеру ударило тухлятиной, как будто здесь сто лет жил пропахший пивом трактирный половой. Вдобавок оттуда несло какими-то насекомыми и мышами. Против дверей висело покривившееся полуслепое зеркало, с ухмылкой отразившее лицо Михелупа. Стены были разрисованы дикими цветами; если приглядеться, можно было на них рассмотреть написанные чернильным карандашом цифры и каракули. В комнате ютились постель с полосатыми перинами и горбатый диван.
— Тут бы вы и могли расположиться, — просвистел трактирщик, — дама может лечь в постель, а пан, надеюсь, удовольствуется диваном. Оххо! Кхе-кхе!
Одолев, наконец, приступ кашля, трактирщик спросил:
— А как быть с молодым паном? Для него у меня нет места.
— Молодой пан, — разъярился бухгалтер, — может лечь хоть на меже в поле.
— Это другое дело. Впрочем, как я заметил, он уже нашел себе девушку. О сне и не вспомнит. Оххо! Кхе-кхе! У молодости свои права… Оххо! Оххо!.. И мы были такими… Желаю спокойной ночи…
И удалился, заходясь удушливым кашлем.
Старуха разделась, улеглась в постель. Михелуп повалился на диван и завернулся в какую-то попону. Но только лег, как заметил, что комната вокруг него вращается. Поначалу медленно, потом все быстрее и быстрее. Он пытался приостановить вращение. Комната на минутку послушалась, но потом начала вращаться в обратном направлении. Бабушка, казалось, этого не замечала — едва успев лечь, она преспокойно уснула, и теперь издавала носом два звука: один — бурчащий, другой — резкий, писклявый.
Музыка в зале без устали наяривала свои «м-цадра, м-тадра, шрум-шрум и тай-рай-рай», а распаренные вином и пивом глотки уныло тянули: «Звездочки, звездочки, зря вы сияете, милый мой сердится, а вы не знаете…» Из залы доносился топот ног, визг и пронзительное звяканье ударных инструментов.
В отчаянии Михелуп обернул голову попоной, только бы не слышать этого воя. Он делал попытки уснуть, но горбатый диван впивался в спину, а невидимые насекомые лихо шли в атаку, выискивая на его теле самые чувствительные места. Столетняя вонь раздражал ноздри, шум в зале не стихал. Весь трактир дергался, вскидывал руки, тряс боками, громко топал и взвизгивал от восторга. Несчастный бухгалтер мечтал, чтобы этот беспокойный трактир провалился в тартарары. Ему почудилось, будто он вдруг оказался в грязном бурлящем потоке. Мучила жажда, голова казалась наполненной какой-то кошмарной слизью. Он сбросил попону и воспаленными глазами стал вглядываться во тьму. Комната еще несколько раз покачнулась и остановилась. Зато на стенах появились огненные надписи. Бухгалтер читал:
Учащийся Индрижик Пох, гуляш 6 кр.
Бабушка Флора Брумлик, гуляш 6 кр.
Учащийся, порция копченой колбасы 3,50 кр.
То же бабушка Флора Брумлик 3,50 кр.
— Учащийся, эментальский сыр 3 кр.
— То же бабушка Флора Брумлик 3 кр.
Появлялись новые надписи. Огненные цифры танцевали. Михелуп лихорадочно подсчитывал итог. Только успел подсчитать стоимость зельца, пива и дебреценского жаркого, как уже подоспела бабушка с рюмкой рому, бокалом вина и тарелкой мясных закусок. Цифры выскакивали как на электрической счетной машинке. Михелуп все считал и считал… столбцы вырастали до гигантских размеров. Взмахом руки он пытался стереть пылающий столбец. Цифры сбежались в угол, рассыпая огненные хвосты искр.
А бабушка спокойно дремлет, издавая носом два звука: один — бурчащий, другой — резкий, писклявый. Зала внизу гудит свои «мцадра, тидлюм-тайдлюм, грум-грум, м-тата, м-тата». Чей-то голос дико заверещал: «Трактирщик! Он хочет меня убить!» Слышен свистящий ответ: «Подай-ка мне кнут. Оххо! Уж, я вас сейчас помирю». Потом грохот поваленного стола и отчаянный вопль. Лихие насекомые непрестанно атакуют тело бухгалтера. Тем не менее Михелуп погружается в вязкое беспамятство, в некое подобие сна. Стены комнаты расступаются, через щелку протискивается мотоцикл. Он похож на молодого бычка, полного скрытой враждебной силы. Его трубки, поршни, шестерки поблескивают еле приметной зловещей улыбкой, точно он хочет что-то сказать бухгалтеру.
— Чего тебе? — спрашивает Михелуп.
Мотоцикл не отвечает.
— Я тебя спрашиваю, что ты здесь потерял? — повышает голос Михелуп.
Мотоцикл молчит.
— Сколько раз тебя спрашивать? — возмущается бухгалтер. — Что ты стоишь столбом? Скажи хоть что-нибудь. Твой хозяин желает с тобой говорить.
— Вы мне не хозяин, — ухмыляется Мотоцикл.
— Что, что ты сказал, бесстыжий?
— Сказал, что вы мне не хозяин.
— Как же так не хозяин? Разве не я тебя купил? Ты мое имущество.
— А хоть и купил, все равно вы мне не хозяин…
— Ого! Экая чепуха! Купил я тебя или нет? Я плачу за твой гараж. Кормлю тебя бензином. Покупаю машинное масло. Плачу за тебя налоги, страховку…
— И все равно вы мне не хозяин, — упрямо твердит Мотоцикл.
Михелуп застонал.
— Ну, знаешь, это уже переходит всяческие границы. За все мои расходы я еще должен выслушивать дерзости?! Ты не захотел дремать в прихожей? Ладно. Будь по-твоему, я нанял гараж. Ты хотел ездить? Я нанял шофера. Чего тебе еще не хватает? Зачем ты меня преследуешь? Что я тебе сделал?
— Вы мне не хозяин, потому что вы из рода Медленноходящих. Имеет ли право подобный человек вступать в союз со взрывчатой энергией? Не имеет. Он ползучая тварь, которая кормится пылью дорог. Медленноходящий не может стать властелином времени и покорителем пространств. Ни одна уважающая себя машина не станет слушаться Медленноходящего.
— Я тебе… я тебе дам… какая дерзость! — в ярости кричит Михелуп. — Ты еще ответишь за свои слова!
— А что вы мне сделаете? — вызывающе спрашивает Мотоцикл.
— Я заткну твою бесстыжую глотку. Я тебя вдребезги разобью!
— О, это уже что-то новенькое! Только так вы и сможете проявить свою власть надо мной. Живым вы меня не возьмете, зато мои мертвые детали могут стать украшением вашего салона. Я превращусь в вещь, в приобретенный по дешевке товар, в предмет, с которым связаны воспоминания. Вы сможете всем меня показывать, и гости не будут скупиться на слова восхищения.
Мотоцикл сотрясается угрюмым смехом. Рассвирепев, Михелуп вскочил, собираясь как следует его наказать. Но мотоцикл исчезает со словами:
— Нижайший поклон. До свидания, пан бухгалтер…
Кажется, из трактира кого-то выставили; с улицы доносится неистовый крик:
— Сожгу! Всех перебью! Вы еще меня узнаете!
Звон стекла, быстрый топот, жалобное восклицание:
— Он пырнул меня ножом! Полиция!
— Оххо! — с присвистом откликается трактирщик. — Где ты, хулиган? Сейчас я тебя в клочья разору!
А музыка без устали наяривает свое «м-цадра, м-тадра, шрум-грум, трам-тарам, тидли-тидли, тай-рай-рай…»
Приподнявшись, бухгалтер прислушивается к беспокойному биению сердца и испуганно стонет: «Как я сюда попал? В какой притон меня занесло? Здесь убийцы! Помогите!»
Бабушка спокойно спит, и ее нос издает то бурчащие, то писклявые звуки.
«Хорошо ей тут спится, — с ненавистью думает бухгалтер. — А нас тем временем могут перебить. И я никого не дозовусь…»
Музыка в последний раз взвизгнула и умолкла. И сразу же послышалось громкое буханье, внизу все сотрясалось: это трактирщик и половой громоздили один на другой столики. Праздник ветеранов окончился.
Окна побледнели, в комнату вползало молочно-белое утро. Лихие насекомые, оставив бухгалтера в покое, расползлись по щелям. И вдруг, точно по команде, птицы в саду подняли оглушительный писк и щебет, как будто слетелись для бурных дебатов.
Потом вышло победоносное солнце, залило светом и трактир, и все вокруг. Михелуп встал, подошел к умывальнику, долго брызгал водой, фыркал и ворчал:
— Какая ужасная ночь! О господи, какая ночь! Если кому рассказать, не поверят…
А бабушка все так же спокойно спала, издавая носом два регулярно чередующихся звука.
Первой его заботой было выбраться из деревни, где ему пришлось провести эту кошмарную ночь. Он направился к авторемонтной мастерской в надежде, что мотоцикл уже готов и можно ехать. Но застал машину в том же виде, в каком оставил ее вечером. Какой-то парень в зеленой спецовке, держа в руке кишку, мыл автомобиль. Михелуп спросил, где владелец мастерской, парень намекнул, что-де, видно, шеф отсыпается, потому как до сих пор не показывался. Бухгалтера охватил гнев. Он готов был покинуть эти разбросанные по земле детали, эти жалкие составные части, которые некогда были мотоциклом. Бежать! Бросить этот источник вечных несчастий! Освободиться от рабства!
Но, овладев собой, попросил позвать мастера. Паренек выразил сомнение в том, что хозяин вообще сможет сегодня работать, и продолжал преспокойно лить из кишки воду. Михелуп настаивал, злился; парень с непреклонным спокойствием делал свое дело; наконец бухгалтеру удалось возбудить в нем заинтересованность возможными чаевыми.
— Ладно уж, схожу, — сказал он, — да только наперед знаю: старый не любит, когда его будят. — Парень выключил воду и ушел.
Михелуп сел на перевернутый ящик, стал ждать. Ждал мучительно долго. Ни мастер, ни его помощник не появлялись Бухгалтера охватило беспокойство, он то и дело вскакивал; а солнце тем временем продолжало свой путь, одаривая Михелупа знаками особой приязни. Начинался жаркий день, по деревне разносился громкий гогот гусей, кукареканье петухов. Не выдержав столь долгого ожидания, бухгалтер пошел прогуляться. Пробило десять. Из дома, где помещались здешние власти, вышел полицейский с какими-то бумагами. Двое босых мальчишек бросались друг в друга камнями. Какой-то старик перебежал площадь с бадейкой воды. Близ костела Михелуп встретил бабушку все в том же парадном одеянии, в шляпе, на которой между цветами и целлулоидными фруктами угнездилась птица с пестрым хвостом. Размахивая кружевным зонтиком, бабушка оживленно беседовала с какой-то здешней старушкой. Бухгалтер издали видел, как у обеих шевелятся черные брови и отвисшие челюсти.
Он вернулся к мастерской и, усевшись на ящик, опустил голову в ладони. Время шло, бухгалтер горестно размышлял о неминуемом опоздании на службу. Что скажет директор? Он и так теперь поглядывал на Михелупа косо и давал понять, что его место мог бы занять и более прилежный работник. Михелуп содрогнулся. Ко всем пережитым страданиям не хватало еще, чтобы его прогнали со службы…
Наконец помощник вернулся. Бухгалтер бросился к нему с нетерпеливыми расспросами: когда придет мастер.
— Скоречко, — отвечал тот, — вот обуется и придет.
Михелуп хотел знать, долго ли продлится ремонт мотоцикла.
— А это смотря по тому, — объяснил помощник.
Наконец появился пан с взъерошенными усами. Приковылял с помятым лицом, слипшимися глазами и смердящим ртом, в котором еще ворочалась бессонная ночь.
Едва ступив в мастерскую, он обратился к помощнику:
— Ольда, сбегай за пивком для хозяина, будь так ласков, пока я не съездил тебе по морде. — Потом, повернувшись к бухгалтеру, подмигнул и произнес: — Нужно промочить глотку, главное дело — чуток влаги, прежде чем возьмешься за работу…
Сел возле бухгалтера на другой ящик, достал из кармана окурок сигареты и задымил. Выпуская носом дым и поглядывая на кучку мотоциклетных деталей, он бормотал:
— Вот сейчас Карличек Кейдана засучит рукава, сейчас Карличек возьмется за дело — и все будет в порядочке. Работа должна гореть под руками, работа должна спориться, а не то лучше бросить это дело. Но сперва чуток влаги…
Подручный прибежал с влагой, мастер жадно перевернул в себя кружку, однако за работу не брался; сидел на ящике, уставившись на обломки мотоцикла, и рассуждал:
— Начинать дело надо с подходцем, не умеешь начать с подходцем, беги прочь и пусти на свое место другого. Разве я не прав, уважаемый?
Бухгалтер согласился, что в этой сентенции есть зерно истины, но тем не менее робко заметил, что-де пора бы мастеру начать работу.
Пан со взъерошенными усами только презрительно махнул рукой:
— Сказать по чести, уважаемый, не люблю заниматься мелкой халтурой. Это не для меня. Дайте Кадлу настоящее дело и увидите, как он с ним справится…
Мастер со всхлипом зевнул, судорожно почесал под мышкой, потом под лопаткой и добавил:
— Ну дал я вчера звону! Оно, конечно, — не хотелось мне идти в трактир, да внутренний голос так и нашептывал: «Кадл! Только глянешь одним глазком. Кадл! Надо чуток показаться среди людей, что они о тебе подумают… До того не хотелось идти… Но точно кто меня вилами толкал… Ну, не совладал я, а потому уж засел до утра. Так-то, хоть подручным будет наука»…
Долго еще говорил мастер, осуждая дурное поведение и распутство и заверяя, что куда лучше упорядоченный, богобоязненный образ жизни, что надо рано ложиться спать, а утречком весело браться за работу.
Бухгалтер нервно доставал из кармана часы и каждый раз ужасался, как быстро бежит время. Но пан Кейдана ничего не замечал и все предавался раздумьям. Еще раз глянув на останки мотоцикла, он задал бухгалтеру вопрос:
— Это ваш мотоцикл?
Михелуп подтвердил.
Мастер покрутил головой, точно ответ ему не понравился. И заметил:
— Мотоцикл — не про вас. Мотоцикл хорош, когда надо побеситься, когда ты молод и у тебя есть девушка для любовных утех. Солидному человеку вашего возраста это не подходит. Вам бы приобрести что-нибудь посущественней, этакой подержанный автомобильчик… Я знаю один шестицилиндровик, вполне доступный…
Бухгалтер сказал, что не хочет никакого шестицилиндровика, с него и мотоцикла по горло хватает.
— Не говорите, уважаемый, — возразил мастер, — это машина точно создана для вас. Ничего лучше вы не найдете. Уж поверьте, у меня глаз наметанный. Наездила пятьдесят тысяч, а по ней не заметишь. Да сразу покупать и не нужно, только взглянуть, за погляденье денег не просят. Еще спасибо скажете… — Он замолчал, подмигнул бухгалтеру и с кривой усмешкой добавил: — Что, угадал, о чем вы подумали? На спор, угадал!
Михелуп не знал, о чем он подумал. Пан со взъерошенными усами объяснил:
— Подумали: это машина краденая. И здорово ошиблись. Карел Кейдана такими вещами не занимается. Карел не хочет лезть в подобные дела, потому как ничего путного от них не бывает. Можете спросить кого угодно, каждый вам скажет. Да, голубчик, я в таких вещах разбираюсь. Не хотелось бы снова влипнуть…
Бухгалтер прервал эти размышления и жалобно попросил, чтобы мастер принялся, наконец, за работу.
— Чего уж там… — проворчал тот. — Я как раз думал начинать…
Он встал, потянулся, разогнул спину и простонал:
— Черт возьми! Ольда! Втащи-ка эту штуку на верстак да пришпандорь покрепче. Видишь, я не могу нагнуться!
Подручный выполнил его приказание. Поднял мотоцикл домкратом и прикрепил к столу.
Мастер ходил вокруг и ворчал:
— Ей-ей, эта работенка не по мне! Сил нету! Сидел бы я лучше в канцелярии и глядел бы перед собой, как вы, уважаемый. Я создан для чего-нибудь более тонкого… — Он брал в руки одну деталь за другой и бормотал: — Посмотрим, посмотрим, чего эта штуковина хочет… Ага, ага… поршень забит… Так я и знал. И свеча вдрызг, вы ее порядком засвинячили…
— Ольда! — взорвался он. — Выпусти масло да подай мне керосин и помазок…
— Сейчас наведем порядочек, уважаемый, — утешал он бухгалтера. — Со мной лучше без спешки. Вот сменим сальники — и будет ваш мотоцикл, словно жених. Но повторяю: надо бы вам взглянуть на тот шестицилиндровик. Эта машина не для вас… Ольда! Подай француза!
Подручный принес французский ключ. Мастер глянул на инструмент и брезгливо его отбросил.
— Не то, — ворчал он. — Дай-ка пробойник, да поживее! Не то я тебе врежу, слышишь? И еще зубило… Да не болтайтесь у меня под ногами, уважаемый! — набросился он на бухгалтера. — Вы мне тут ни к чему. Когда сделаю, тогда и сделаю. Все должно идти своим чередом. И карбюратор у вас забит. Шли бы вы к чертям собачьим с такой развалюхой. Можете взять этот мотор домой, пускай супруга присобачит его к швейной машинке… Ольда, где у тебя пассатижи? Все я один должен помнить. Поганый мальчишка, убить тебя мало! Что за работники у меня… Извольте убираться, уважаемый, вы мне тут мешаете, не скажу, что вы мне так уж не нравитесь, но нельзя же смотреть человеку под руки…
Бухгалтер выбрался из мастерской. Обе старухи все еще стояли неподалеку от костела. Он незаметно приблизился и услышал, как бабушка рассказывает:
— Какая у меня, матушка, жизнь! Они бы с радостью меня извели, ей-ей, не лгу…
Деревенская приятельница отвечала:
— То же и у меня, милостивая пани. Мы все отдали молодым, да только я имею право на половину дома. А теперь боюсь, как бы мне не подсунули отравленную конфетку. С ними никогда не можешь быть спокойной.
Подойдя к старухам, Михелуп сказал:
— Бабушка, собирайтесь, скоро поедем.
Старая дама смерила его угрюмым взглядом:
— Оставьте нас в покое! Никто вас не звал! Мы тут так хорошо разговариваем…
Бухгалтер пожал плечами и удалился. Он слышал еще, как бабушка говорит приятельнице:
— А этот всех хуже. Этот рад бы видеть меня в гробу…
Вернувшись в мастерскую, бухгалтер с облегчением увидел, что работа закончена. Возле мотоцикла стоял учащийся Гарри Пох, с руками в карманах и с прилипшей к нижней губе сигаретой. Михелуп на него напустился:
— Где вы были все это время? Я вас не видел…
Покачивая боками, молодой человек дерзко ответил:
— Где был, там и был.
— Смотрите у меня! — пригрозил бухгалтер. — Вы хорошенькая штучка! Когда будете от меня уходить, уж не знаю, какую я вам дам характеристику…
Молодой человек даже не потрудился ответить.
— Дело сделано, — сказал мастер Кейдана, потом пощупал шины и добавил: — В шинах нет и пол-атмосферы. Точно вареные. Ольда! Накачать или я схвачу что ни попадя и кончится это плохо…
Все это время бухгалтер получал много почты. В почтовом ящике он обнаруживал не только печатные издания, но и письма, написанные то на машинке, то от руки, даже написанные чернилами обыкновенные замызганные открытки. Но теперь он не испытывал сладкого оцепенения, ожидая почтальона в синей пелерине: напротив, всякий раз, услышав его резкий звонок, приходил в уныние. Бухгалтер знал, что ни одно из писем не сулит приятных вестей, которые могут его духовно возвысить и освежить. Теперь каждая новая весть принимала облик строгой придирчивой дамы, отчитывающей нерадивого должника.
Михелуп обтрепался, посерел. Это уже был не тот чистоплотный немного шумный человечек, который любил общество и старался обратить на себя внимание, чтобы каждый его видел и слышал. Куда делись все выгоды и скидки, где теперь прежние полезные знакомства? Непредвиденные расходы разрастались как сорняки, знакомства возникали отнюдь не желательные. Бухгалтер притих, и на его лице угнездилась виноватая улыбка, в старые времена метившая лица банкротов. Друзья избегали его, чутьем понимая, что он бедняк и, очевидно, не желая давать в долг. Впрочем, и сам Михелуп не искал встречи и был рад, если проходил по улице, не повстречав никого из знакомых.
Однажды, когда с головой склоненной и отягощенной грустными думами Михелуп возвращался со службы, он столкнулся с супругами Гаеками, которые под руку совершали свой непременный моцион. Избежать встречи было уже невозможно. На их крупных розовых лицах светилась неизменная улыбка. Гаеки приветливо расспросили его о здоровье, о том, о сем, как, мол, ему живется, что поделывает семейство. Глядя в сторону, бухгалтер бормотал, что, слава Богу, здоровье у него в порядке и в остальном все по-старому. Супруги дружно закивали в знак того, что рады это слышать.
Бухгалтер нетерпеливо ждал, когда они распрощаются, чтобы вновь предаться печальным размышлениям. Но розовые лица не собирались уходить и добивались мнения бухгалтера о нынешней погоде.
— Погода прекрасная, — неохотно промямлил бухгалтер.
— Да, да, просто чудесная! — согласился пан Гаек.
— Давненько не было такой прекрасной погоды, — вторила мужу пани Гайкова.
Михелупу больше нечего было добавить, предмет разговора был исчерпан. Наступило молчание. Тем не менее супруги все не уходили: казалось, они хотят еще что-то сказать.
— Простите, я тороплюсь, — прервал молчание бухгалтер.
— Пан Михелуп, я… мы… — неуверенно начал пан Гаек и посмотрел на жену.
— Мы бы, и правда, весьма охотно… — подхватила пани Гайкова.
Михелуп поднял голову.
— То есть… по старому знакомству… — пан Гаек закашлялся, не зная, как продолжать.
— Мы ведь старые друзья… — вставила жена.
Бухгалтер испытующе всмотрелся в розовые лица.
— Если бы случайно… — снова начал Макс Гаек, — ведь бывает же так… если случайно…
— Если бы вы случайно нуждались в какой-нибудь помощи… — добавила супруга.
— Мы к вашим услугам, — с трудом довел фразу до конца Макс Гаек.
— Можете всегда на нас рассчитывать, — подтвердила пани Гайкова.
— Как мне вас понимать? — спросил Михелуп. Его голос дрогнул от негодования.
— Неужели вам обращаться к чужим? Это нехорошо… У вас есть друзья, которые всегда с удовольствием… это самое… одолжат вам любую сумму… — сердечно договорил Макс Гаек.
— Только скажите, сколько нужно, — ободряла Михелупа пани Гайкова, — и мы в любой момент готовы… Вернете, когда сможете…
— Ага, значит вот как я должен вас понимать… — протянул Михелуп, задрожав от злости, и угрюмо напустился на стариков: — Кто вам сказал, что я нуждаюсь в деньгах?
— Да так… кое-что слышали, — ответил Макс Гаек.
— А-а-а… значит, слышали… — ядовито передразнил его бухгалтер и вдруг закричал: — Пустые сплетни! Мне ничего не надо! Я запрещаю такие наговоры! Поняли? Категорически запрещаю! Абсолютно!
Он разбушевался, дошел до визга.
Супруги Гаеки затрепетали. Начали его успокаивать. Не надо сердиться. Они не хотели его обидеть, боже сохрани! Они от чистого сердца…
Но Михелуп не поддавался уговорам.
— Это оскорбление, уважаемые! — кричал он. — Вы за это еще ответите! Объявляю, что каждого, кто будет распространять неблагоприятные слухи о моем финансовом положении, я буду привлекать к ответственности! Я не стану молчать! Обращусь к адвокату!.. — Он остановился, чтобы набрать воздуху, и предпринял язвительную контратаку: — А вы-то… Вы меньше всех можете предлагать помощь. Вы и сами в ней нуждаетесь. Знаете, кто вы? Вы, если хотите слышать, благородные нищие. Так вот! Профинтили целое состояние, а все равно хотите жить на широкую ногу! Всюду появляетесь. Но когда-ни-будь вы пойдете, побираясь, от дома к дому, потому что вы легкомысленны и не думаете о завтрашнем дне. Если никто еще вам этого не сказал, так это говорю я, Михелуп! Когда-нибудь вы еще припомните мои слова…
Бухгалтер покинул застывших от изумления супругов и энергично зашагал прочь. Он бежал по улицам, возмущенно разгребая воздух руками. Слыханное ли дело! Что люди себе позволяют… Он это так не оставит… Он найдет того, кто распускает подобные слухи, покажет ему, что почем!
«Я вас проучу! Вы еще узнаете, что за человек бухгалтер Михелуп! И кто только выдумал такую нелепость? Подать его сюда! Пускай посмотрит мне в глаза! Ах, так это вы, любезный? Да как вы посмели? Что-о-о? Молчать! Я прикажу примерно вас наказать! Уж я позабочусь, чтобы вы сгнили в тюрьме! Что вы говорите? Ага! Просите прощения? Ни за что! Я был слишком добр, но теперь мое терпение лопнуло! Я буду преследовать вас до десятого колена. Я вас проучу! Что? Больше не будете? Ладно, ладно… Я вас прощаю, но помните — в последний раз! И обещайте мне, что везде станете объявлять: финансовые дела Михелупа в отличном состоянии. В полном порядке. Между доходами и расходами — абсолютное равновесие. Он может с доверием смотреть в глаза будущему…
— Слишком уж я мягок, — горюет Михелуп. — Каждому прощаю, к каждому с открытой душой. А они в благодарность награждают меня отвратительной клеветой…»
Потом немного успокоился.
«Чего это я так разбушевался? Зря только порчу себе нервы. А ведь они хотели мне добра… Нет, я был дурак. Поторопился! Мог бы и попросить взаймы. Это осталось бы между нами, а мне бы немного полегчало…»
И он простонал: «Дурак я, набитый дурак! Вчера к нам рвался лавочник со счетом и орал на весь дом. Я бы мог дать ему пару крейцаров — и избавился бы от крика. Вот вам, любезный, и не отнимайте у меня времени. Я запрещаю вам говорить со мной в таком грубом тоне. И одновременно ставлю вас в известность, что прекращаю с вами торговые отношения. Свои потребности с нынешнего дня я буду удовлетворять, обращаясь к другой, более обходительной фирме, которая умеет пойти навстречу клиенту… Посмотрели бы вы, как бы он присмирел. Стал бы тише воды. Мол, он не хотел сказать ничего дурного и так далее, и тому подобное… То есть… он бы присмирел, если бы я не был идиотом и не накинулся на супругов Гаеков… Но что поделаешь? Трудно иметь дело с таким болваном, как я. Что я, собственно говоря, о себе возомнил? Я, гордый нищий… Лучших друзей отталкиваю. Такие милые, образованные люди эти супруги Гаеки! И за свое же участие им пришлось выслушать грубости! Последний половой в трактире воспитан лучше вас, уважаемый! Стыдитесь! Тьфу, на вашу голову! И поделом вам, если люди начнут вас сторониться…»
Ах, деньги, деньги… Где их взять? Вечерами бухгалтер, сгорбившись, сидит на диване из наследства баронессы Аспас и думает все об одном, мысли его крутятся на месте, как белая мышь на деревянном диске. Теперь он понял, что могут быть люди, которых неустанно гложет мучительная нехватка денег. Неожиданно всплыло воспоминание о предприимчивом молодом человеке с золотой челюстью. Может, он тогда сделал ошибку, что решительно не пожелал иметь с ним дело? Это был смелый, бойкий господин, вполне вероятно, с ним можно было бы что-нибудь подработать. Этим светским щеголям приходят в голову разные идеи, как раздобыть денег. Наш брат сидит всю жизнь на одном месте, ежемесячно получая свое жалованье и дрожа над каждым крейцаром. Теперь весь свет переменился, милый бухгалтер! Люди с широким размахом обладают волшебными палочками, которые надежно ведут их к скрытым под землей источникам.
Нередко Михелуп ловил себя на том, что перебирает в уме странные идеи. Скажем, что мог бы открыть предприятие… Как тогда сказал господин с золотой челюстью. Михелуп ломает голову, но вспомнить не может. Единственное, что приходит на ум: он упоминал о двух готических домах на набережной и еще о каких-то картинах. Так легко и складно говорил… Но что поделаешь, теперь уже не вспомнить. Михелуп вздохнул: «Нет, на такие вещи я не гожусь. Меня воспитывали в представлении, что только усердием и экономией можно приобрести состояние. Да, но ведь тогда у меня не было мотоцикла…»
Постой! В газетных отчетах из зала суда можно обнаружить какой-нибудь трюк, с помощью которого приобретают деньги. Он дивился отважным проделкам разных жуликов и оживленно рассказывал знакомым вычитанные из газет истории. Обычно маленький человек на стороне аферистов, которые смело обманывают людей и подолгу избегают наказания. «Вот, плут! Вот, хитрюга! Почему бы ему и не разжиться за чужой счет, если люди так глупо доверчивы?» Но потом кто-то украл циновку, лежавшую у дверей Михелупа, он пришел в ярость и требовал для преступника виселицы.
Вдруг бухгалтер опомнился и даже вздрогнул.
«Вот до чего я дошел… — рассердился он на себя, — за всю жизнь не сделал ни единого ложного шага, а теперь вдруг этакое…»
В тот день почтовый ящик Михелупа был полон доверху. Один листок приглашал его принять участие в лотерее; другой сулил: «Обставлю вашу квартиру современно, удобно и дешево». Но вот среди нескольких неприятных, злобных листков бухгалтер обнаружил официальное письмо из школы, в котором сообщалось, что учащийся третьего класса реформированной реальной гимназии Иржи Михелуп не успевает по чешскому языку, математике и физике. Пришлось еще доплатить, поскольку письмо было послано без марки.
Это был новый удар, обрушившийся на голову измученного жизнью бухгалтера.
— Почему именно я? — стонал он. — Чем я провинился, за что мне выпало столько испытаний?
Он тряс мальчика, яростно вопрошая:
— Отчего ты не учишь уроки, негодяй? Зачем позоришь отца?
Мальчик виновато моргал за стеклами очков и готовился заплакать.
— Я учу… — всхлипнул он.
— Если бы учил, так знал бы, — бесился отец.
— Я все время тяну руку, а училкин не хочет меня вытаскивать…
— Училкин! Вытаскивать! Училкин! Вытаскивать! Я тебе дам училкина. Сразу видно, как ты относишься к учителям, если позволяешь себе такие выражения…
Бухгалтер, как бешеный, носился по комнате, выкрикивая:
— Училкин! Училкин! Где это слыхано? Теперь я уже не удивляюсь, что он не успевает. Вытаскивать! Вытаскивать! У меня в доме преступник! Он кончит в тюрьме! Училкин! Училкин! Не желаю видеть этого училкина!..
Он снова накинулся на очкастого гимназиста и стал его трясти.
— Ты хочешь моей погибели, да? Хочешь довести меня до могилы? Говори же!
— Не хочу… — всхлипывал несчастный гимназист.
— Не ври, хочешь! Мерзавец! После каникул поступишь в ученье. Сейчас же начну подыскивать для тебя место в магазине. Не позволю сидеть на своей шее! Тружусь, стараюсь, ничего себе не позволяю, чтобы дать им образование, и вот вам благодарность! Убирайся вон из дома! Чтобы следа от тебя не осталось!
Взрыв сменился элегическим, слезливым настроением.
— Посмотрите на меня, какие беды сыплются на мою голову… — вздыхал Михелуп, — неужели нет в вас капельки сочувствия, зачем вы заставляете меня так страдать? Я для вас никто. Я самый последний человек. Я нужен только, чтобы вас кормить и одевать. Ладно, будь по-вашему. Я не заслуживаю уважения. Лучше всего мне уйти из этого дома. Что уж со мной считаться? Такому человеку и положено сдохнуть на мусорной свалке. Так нате же! Чего вы хотели, того добились. Я больше не буду вам мешать.
Эти жалобные слова падали на голову несчастного гимназиста, как удары бича.
— Папочка! — стонал он. — Я буду стараться… увидишь, я исправлюсь… только, пожалуйста, не страдай так!..
Но Михелуп его не слушал. В нем проснулся талант трагического актера. Он наслаждался ролью удрученного отца. Говорил надломленным, слабым голосом, как человек, оканчивающий свой жизненный путь и готовящийся навеки закрыть глаза.
— Куда ни глянь, везде родители ненарадуются на своих детей… У всех моих знакомых удачные дети, которые знают, что обязаны благодарить и чтить отца и мать. Взять хоть Кафку. Кто такой Кафка? Никто. Кто-нибудь знает пана Кафку? Обыкновенный коммивояжер, который рад, если ему дадут заработать крейцер. И что же: его сын учится с отличием. Приносит великолепный табель. Каждый удивляется. Каждый может взять с него пример. Зденек Кафка — вот это гимназист! У него есть цель, и он идет прямиком к ней… А кто такой сын бухгалтера Михелупа? И не спрашивайте. Он не заслуживает вашего внимания! Прошу вас, лучше поговорим о чем-нибудь другом. Всюду бывают неприятности. В любой семье можно найти неудавшихся детей, это доказано наукой. Я тут не виноват. Покупаю учебники, плачу репетитору, чтобы тот с ним занимался, что я еще могу сделать? Большего он требовать не может…
Но во время обеда бухгалтер, отложив в сторону маску трагического актера, превратился в сатирика.
— Мамочка, — спросил он с язвительной иронией, — кто сидит с нами за столом? Ты не знаешь этого господина? Думаешь, это твой сын Иржи Михелуп, гимназист? Ошибаешься, мамочка, очень ошибаешься! Это крупный ученый. Светило науки! Ты должна знать, с кем имеешь дело. Он ночи напролет проводит за книгами и потому все знает. Когда чего-нибудь не знают педагоги, они спрашивают у него. Мамочка, добавь ему жаркого, пусть подкрепится, ведь труд ученого так изнурителен…
Бедняга низко склоняется над тарелкой, и слезы капают ему в суп. Он не осмеливается поднять голову, чтобы не встретиться взглядом с Маней. Знает, что та корчит смешные гримасы. Он бы не удержался от смеха, и тогда разразился бы настоящий скандал.
Отец все ведет свои ядовитые речи, а гимназист глотает соленые слезы.
Мать взяла его под защиту.
— Довольно, папочка, оставь уж его в покое, — обратилась она к бухгалтеру, — он получил свое и теперь, я уверена, исправится. Будет стараться, увидишь.
Михелуп отодвинул тарелку, встал из-за стола и с нарочитым смирением произнес:
— Я не достоин сидеть за одним столом с ученым. Как-то неловко, ведь я скромный, необразованный человек…
На следующий день он отправился в гимназию, чтобы расспросить о сыне. Должно же выясниться, отчего мальчик неожиданно стал так плохо учиться. Михелуп уже не горячился, злость прошла, ее сменили трезвые рассуждения.
«Это не могло произойти само собой, — думал он. — Ведь мальчик как пришитый сидит над книгами, все время учит уроки. Это большой труженик. Если бы такое случилось с Маней, я бы не удивился. Девочка себя ученьем не обременяет. Но при этом учится примерно. Хорошая голова. Будь у Иржи-ка хоть половина ее способностей, все было бы в порядке…»
Педагог — еще молодой человек, по которому сразу видно, что совсем недавно он бегал по частным урокам и ложился спать натощак. Но в его голосе уже слышится нечто блеющее, педантичное, а в словах — холод и уничижение.
— Михелуп Иржи, третий Б, — говорит учитель, заглянув в записную книжку. — Так вот, ваш сын, пан Михелуп, в последнее время весьма сдал и перешел в ряды худших учеников. Не только я, но и остальные члены педагогического коллектива жалуются на него. Он невнимательно слушает объяснения. Когда его ни вызовут, сразу видно, что он словно бы совершенно отсутствовал. Советую вам, пан Михелуп, взять его из гимназии. Для него же будет лучше, если он займется чем-либо практическим.
Педагог возвышался над Михелупом и говорил сдержанно, постукивая по столу карандашом. Бухгалтер точно уменьшился в росте, лицо его приняло покорное выражение, он почувствовал, что колени у него дрожат.
— Но он все время учит уроки, пан учитель… Можете мне поверить… Я вижу, как он корпит над книжками… Я бы нижайше просил, пан учитель, еще раз его вытащить… то есть вызвать, чтобы он мог исправить отметку…
Преподаватель его перебил.
— Ваш сын, пан Михелуп, та паршивая овца, которую нужно удалить из моего стада. Он мешает товарищам и плохо себя ведет. Как-то я отобрал у него приключенческий роман, который он читал под партой. Я вообще наблюдаю, что он больше, чем науками, интересуется спортом, особенно автомобильным. Пожалуйста, пусть становится шофером или гонщиком, если имеет к этому склонность. Так он тоже может стать полезным членом общества. Но нам такой ученик не нужен…
— Чтобы мой сын проявлял интерес к спорту? — удивился бухгалтер. — Впервые слышу…
— Право же, будет лучше, пан Михелуп, если вы возьмете мальчика из гимназии, — повторил педагог. — Не обязательно каждому учиться. Кто хочет поступить в высшую школу, должен быть прекрасно вооружен знаниями. Я строгий учитель и никому ничего не спускаю. Классы у нас переполнены, так что их не мешает просеять…
Михелуп настоятельно упрашивал дать сыну возможность исправить отметки, обещал строго с ним поговорить; он уверен — мальчик послушается.
В конце концов педагог несколько смягчился, но, отпуская бухгалтера, спросил:
— Ваш сын освобожден от платы за обучение?
Бухгалтер подтвердил.
Педагог поднял карандаш.
— Смотрите, — сказал он, — так недолго и лишиться этой льготы.
«Так недолго и лишиться этой льготы…» Что происходит? Как мог Иржик неожиданно оказаться среди последних учеников в классе? Бухгалтер не может этого понять. Разумеется, его сын никогда не был среди первых, но мальчик был старателен и честолюбив. Классный наставник говаривал: «Я отдаю предпочтение менее способным, но прилежным перед способными, но разгильдяями, которые из своеволия и врожденной живости не подчиняются дисциплине, внося в ученическую среду беспорядок». Учителям нравился гимназист Михелуп, который сидел неподвижно и внимательно слушал объяснения. Его ставили в пример остальным и сулили прекрасное будущее. А теперь называют паршивой овцой и грозят выгнать из стада.
«Если он лишится освобождения от платы, эту сумму я припишу за счет мотоцикла. Потому что с тех пор, как машина вошла в нашу семью, Иржи начал пренебрегать учением, а теперь и вовсе может остаться на второй год. Во всем виноват мотоцикл! Он принес в мой дом горе и потребовал невероятных трат. Испортил мою жизнь и еще доведет меня до гибели».
Михелуп берет тетрадь, в которой цифрами обозначена биография машины. Столбец достиг головокружительной высоты. Здесь и суммы, запечатлевшие насмешки и позор, за которые бухгалтер не получил никакого вознаграждения, никаких удовольствий. Плата цыганке за дурацкое пророчество. Штраф за нарушение уличных правил. Чаевые всяким паразитам. Неслыханные счета трактирщика за прожорливых шофера и бабушку. Как много расходов, как много страданий, и так мало радостей и удовольствий! Баланс пассивный. Мотоцикл — это железная корова, ненасытное, лакающее все подряд создание.
Бухгалтер испытывает искушение во что бы то ни стало избавиться от паразита. Вывезти его подальше за город и бросить. Сбежать от него! Изгнать прожорливого крикуна! Может, возьмут его добрые люди и напоят бензином. Может, он отблагодарит своих новых хозяев особой симпатией. Только бы избавиться от этого чужака, от этого узурпатора, постоянно требующего кровавой дани!
Но после кратких раздумий Михелуп отвергает эту идею. Все равно мотоцикл снова к нему вернется. Как паршивый пес, которого в мешке унесли подальше от дома, вновь находит своего хозяина. Мотоцикл с ним неразлучен. Видно, он пригрел на груди яйцо черной курицы, из которой вылупилась ненасытная птица. Впрочем, кто добровольно откажется от собственности? Пока человек жив, он держится за свое имущество. Вещь срастается с владельцем, образуя с ним единое целое. Они связаны цепью огромных расходов.
А хуже всего то, что эта зловредная машина постепенно вытесняет из квартиры предметы спокойные, не стоящие бухгалтеру лишних затрат, вещи, симпатизирующие и преданные своему хозяину, приобретенные с выгодой и скидками, доселе тихо пребывавшие на своем месте и создававшие картину прошлого. Чтобы предотвратить полный крах, Михелуп постепенно продает вещи, с которыми его связывают воспоминания. Отнес антиквару чайный прибор, подарок шахматистов. Отдал ковер «шираз» в руки торговца, который прикасался к нему грубыми пальцами, безжалостно переворачивая со стороны на сторону. Этого живоглота не трогали чужие воспоминания, связанные с вещью. Он обращался с ней, как будто перед ним всего лишь товар; хаял его качество и пустился во все тяжкие, пытаясь добиться наибольших выгод.
— Если не хотите продавать, никто вас не неволит, — цинично объявил он, — я за это добро не держусь. У меня таких полная лавка. Никто на него и не взглянет. Чего вы хотите, уважаемый? Это старая ветошь. Нынче старье никого не интересует. Каждый жаждет новенького. В последний раз вас спрашиваю: отдаете или нет? Коли не хотите, так и не задерживайте, идите себе с богом…
В конце концов Михелуп отступил и продал любимую вещь за мизерную цену торговцу, который бесчувственно швырнул ее куда-то в угол. Так, продавая предмет за предметом, избавляется он от прошлого, скоро в его пустой квартире шаги будут звучать гулко, как в туннеле. При мысли об этом бухгалтер морщит лоб, его сердце сжимается от печали. Пустеет дом, пустеет жизнь. Но он все еще должен ездить на прогулки, не имеет права посидеть дома…
Через стенку, в гостиной, учащийся Гарри Пох готовит со своим подопечным уроки. Маня вырезает из цветной бумаги куколок, напевая:
Михелуп, вынужденный прервать печальные думы, обрушился на девочку:
— Что ты бездельничаешь? Тебе нечего учить?
— Я все выучила, — ответила Маня и продолжала петь:
— Прекрати пение, — приказал отец, — отправляйся в соседнюю комнату и послушай, что они учат. Это пойдет тебе на пользу.
Она прервала пение и возразила:
— Все равно они не занимаются. Болтают всякие глупости.
— Тихо! Прекратишь ты наконец это идиотское пение? — закричал отец. — Что ты сказала? Не занимаются? Что же они делают? О чем говорят?
— Да… сама не знаю. Раз я с ними сидела, а они меня прогнали…
— Так, — промолвил бухгалтер. — Хорошенькие вещи я слышу. Я плачу добытые кровью и потом денежки, а они не занимаются…
Он встал и на цыпочках подошел к двери гостиной. Прислонил ухо к замочной скважине. Слышал слова, обрывки фраз, но смысла их понять не мог.
— Набрав великолепную скорость, машина фон Штука на одиннадцатом этапе сохранила разрыв.
— …На четвертое место вырвался Нуволари, показавший рекордное время…
— …фон Штук, бывший король гор, стал королем автогонок имени президента Масарика…
— … Варци ехал в довольно хорошем темпе…
— …Карачиола бился как лев…
«Что это? — изумился бухгалтер и чуть-чуть приоткрыл дверь. Он увидел своего сына и учащегося Поха, обоих — с раскрасневшимися лицами. Стоя один против другого, они быстро жестикулируют, и глаза у них горят. Учитель Пох спрашивает ученика:
— Кто улучшил рекорд, поставленный в 1931 году Широном, и насколько?
Ученик отвечал:
— Рекорд, поставленный в 1931 году Широном, на 29,7 секунды улучшил Ганс фон Штук со временем 13 минут 51,1 секунды.
— Правильно, — похвалил учитель, — а кто поставил новый рекорд во втором заезде для машин тяжелого класса?
— Пожалуйста: Фаджиоли, — отвечает ученик, — время — 13:39,5.
— И за это я плачу! — бормочет бухгалтер.
— Тацио Нуволари! Ганс фон Штук! Широн! Варци! Фаджиоли! — Имена гонщиков выкрикиваются с таким энтузиазмом, с каким набожный человек взывает к святым и особо почитаемым божествам. Бухгалтер присутствовал при поклонении идолам, служении современным божкам. Текст этого Евангелия распространяют корыстные газетчики, радио, киножурналы, изображающие героев различных рекордов с лавровыми венками на шее; это божество прошамкает с экрана несколько английских слов — послание новой веры и воссияет в небе всего на несколько мгновений, потому что вскоре будет повержено новым, в чем-нибудь его превзошедшим.
— Я, — мечтательно произносит учащийся Гарри Пох, — я буду как Варци. Красная машина, синий спортивный костюм, белый шлем и сигарета во рту. Это мой тип.
— А я, — подхватывает ученик, — буду Ганс фон Штук, выносливый работяга, непреклонно добивающийся успеха…
— Мой портрет будет помещен в газете, — кричит Гарри Пох, — я буду получать уйму монет, а девушки будут бросать мне цветы. Провалюсь на экзаменах — и наплевать. Брошу ученье, стану гонщиком.
— Я тоже провалюсь! И пускай! — вторит ученик. — Буду гонщиком и прославлюсь на всю страну!
Михелуп резко распахнул дверь и влетел в гостиную. Учитель и ученик застыли. Очкастый гимназист только моргал. Бухгалтер насладился их растерянностью, потом проговорил:
— Ай-ай-ай! Так-то вы занимаетесь! И я это терплю! Очень мило…
— Мы, папочка, — пробормотал очкастый гимназист, — мы уже повторили все предметы и теперь разговариваем…
— Ах, вот как… разговариваете… — ядовито подхватил Михелуп, — хорошо же вы разговариваете! Теперь я понимаю, почему тебе не дается ученье. Ясное дело, раз у тебя такой учитель, который, вместо того, чтобы учить прилежанию, еще толкает тебя на безобразия…
Учащийся Гарри Пох закурил сигарету и сунул руки в карманы.
Набрав в легкие побольше воздуха, бухгалтер заорал:
— Вот! Вон из моего дома!
Учащийся Гарри Пох выдыхнул дым, брезгливо передернул плечами и процедил сквозь зубы:
— Ежели вы думаете, что я заплачу, так ошибаетесь. Я только рад. И так чуть не сдох у вас со скуки.
Протянув вперед руку, Михелуп повторил:
— Вон!
Гарри Пох взял шапку, бросил:
— Я пошел.
И исчез. После его ухода отец пригрозил сыну:
— А с тобой мы еще поговорим, балбес несчастный!
И в тот же день поместил в газете новое объявление, что ищет шофера.
Михелуп пообедал и собирался прилечь на диван баронессы Аспас, когда пришла прислуга с сообщением, что бабушка не встает с постели и не притронулась к еде.
Обеспокоившись, бухгалтер встал. Невозможно было постичь, как это старуха, всегда отличавшаяся прекрасным аппетитом, вдруг ни с того, ни с сего отказывается от пищи. Не сердится ли на что-нибудь, — пытался вспомнить он, но память ничего ему не подсказывала. В задумчивости бухгалтер спустился на первый этаж.
Бабушка лежала в постели, непривычно розовая, руки ее беспокойно перебирали бахрому одеяла. Черные брови быстро двигались, она смотрела в потолок и что-то бормотала.
— Что с вами, бабуля? — спросил бухгалтер. — Почему вы ничего не ели?
Она взглянула на говорящего, но, казалось, не узнала его.
— Есть необходимо, бабушка, — уговаривал ее Михелуп, — не будете есть — ослабеете. Вы заставляете нас волноваться. Хоть несколько ложечек супу… Руженка сварила вкусный суп, вы меня слышите, бабушка? С печенкой, вы такой любите…
Но бабушка не слышит, все перебирает бахрому, и ее пересохшие губы что-то шепчут. Вдруг, повернувшись к бухгалтеру, она сообщила ему с судорожной веселостью:
— Наконец-то мы дождались. Пришло письмо из Линца.
— Какое письмо, бабушка? — удрученно спросил бухгалтер.
— Пришел экипаж, из него вышла Ленорка и привезла детей. Подойдите ближе, дети, я хочу на вас взглянуть. Как вы выросли! Закройте глаза и откройте рот. Я припрятала для вас конфетки. Их привез Оскар…
— Боже мой, — испугался Михелуп. — Она больна…
— Бабушка! — закричал он. — Бабушка, вы меня слышите? Что с вами? Что у вас болит? Вы не должны хворать…
Старуха продолжала выкрикивать:
— Дети, давайте играть. Кто хочет со мной играть? — Хлопала в ладоши и тоненьким голоском пела: — Fuchs, du hast die Gans gestohlen, gib sie wiederher».[38] — Потом захныкала: Гедвичка не хочет со мой играть. Я пожалуюсь!
Михелуп побежал наверх и испуганно объявил:
— Скорее, Руженка, беги, осмотри, что там с бабушкой! Мне кажется, она заболела…
— Не может быть! — воскликнула жена. — Иди к ней и подожди меня. Я пока заварю ей чай.
Бухгалтер бросился к телефонной будке, чтобы вызвать врача. Поспешно набрал номер, из трубки отозвалось: «Алло, канцелярия Пражской промышленной ярмарки. Что вам угодно?» Он повесил трубку и снова набрал номер доктора Гешмая.
— Алло, алло… пан доктор дома? На визите?.. Это ужасно!.. Прошу вас, когда он вернется, пусть немедленно приедет ко мне… Позвольте, барышня, очень серьезный случай… Благодарю вас, я буду ждать…
Потом вновь, печальный и озабоченный, уселся возле бабушкиной постели, взял больную за руку.
Удрученного бухгалтера утешало одно: пан доктор Гешмай за визит ничего не возьмет. Сделает это по знакомству.
С чашкой чая вошла пани Михелупова. Бухгалтер, приложив палец ко рту, зашипел:
— Тссс! Она спит…
Старуха лежала с закрытыми глазами и тяжело дышала, в груди у нее что-то хрипело.
— Что за жизнь! — причитал бухгалтер. — Удар за ударом, а теперь еще и это…
— С чего бы вдруг? — размышляла его жена. — Еще вчера она была здорова. Обругала привратницу за то, что та пустила в дом чужую собаку…
Старуха открыла глаза, поднялась на постели и звучным голосом произнесла:
— Приветствую вас, мадам Шнабль! Благодарю за визит, мадам Шнабль! Отчего вы так редко показываетесь? Я уж думала, вы никогда не придете…
— Бабушка, — уговаривала ее пани Михелупова, — выпейте чаю. Это промоет вам желудок, и вы снова будете молодцом.
Старуха отворачивает лицо и обиженно бормочет:
— Гусыня вполне могла бы весить добрых семь-восемь кило. Меня никто не спросит. Каждый делает, что вздумается. Много жиру! Слишком много жиру! У вас уходит уйма сала!
— Бредит, — прошептал бухгалтер.
Пани Михелупова положила руку бабушке на лоб.
— Горячий, — сказала она.
— Боже мой, до чего я дожил… — простонал Михелуп.
К вечеру под окнами зафырчал автомобиль. Михелуп вышел встретить доктора.
— Что случилось? Что случилось? — пробасил доктор Гешмай. — Уж не собрались ли вы, бабушка, заболеть? Ну нет, этого мы не допустим… — Он посмотрел в лицо больной и вдруг умолк. Потом вложил старухе под мышку термометр и сел на стул против Михелупа.
С минуту стояла тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием больной.
— Ну, а в остальном как ваши дела? — спросил врач.
— Все так же, — отвечал бухгалтер.
— Куда нынче поедете летом?
— Сам не знаю, — вздохнул бухгалтер.
— Пани Кафкова говорила, что в этом году они скорее всего поедут в Седм Млыну, — вмешалась в разговор жена бухгалтера, — ей сказала пани Тауссигова, что была там в прошлом году. Места, говорит, великолепные. Леса, купанье, прекрасная природа, виды… И платили за все про все тридцать крон. Просто заслушаешься! А куда поедете вы, доктор.
Известный врач приуныл.
— Еще не решил, — глухо произнес он, — наверно, куда-нибудь поеду. Надо набраться сил. Все мне это говорят. — Он вздохнул: — Работы у меня выше головы. Кручусь, как белка в колесе. Даже ночью не дают покоя. Вот и не знаю, смогу ли выбраться…
— Этим летом, — сказал бухгалтер, поглядывая на больную, — мы возьмем бабушку с собой. На природе к ней вернутся и бодрость, и здоровье. Ведь она, бедняжка, совсем не знает радостей. Сколько раз я себя упрекал…
Доктор взглянул на термометр, покрутил головой и сказал:
— Этим летом бабушка никуда не поедет. У нее уже все заботы позади… — Он встал, взял шляпу и вышел в коридор. Михелуп проводил его до машины.
— Что с ней, пан доктор? — взволнованно спросил он.
— Плохи ее дела, — пробасил тот, — воспаление легких.
— Не говорите! — испугался бухгалтер. — А что… она поправится?
Доктор Гешмай пожал плечами.
— Острое воспаление легких в ее возрасте… — пробормотал он, — вы должны быть готовы ко всему. Я думаю, она продержится не более двух дней.
Михелуп заплакал.
— Пан доктор, прошу вас, спасите ее! Что я без нее буду делать?
— Ну-ну… — растроганно проворчал доктор, — уж вы, пожалуйста… я ведь… Наука тут бессильна… Мужайтесь, авось я ошибаюсь… но я не ошибаюсь…
— Бедная бабушка! — всхлипывал бухгалтер.
— Если что — позвоните, хоть ночью, я немедленно приеду, — сказал доктор и уселся в машину.
Когда бухгалтер вернулся к больной, жена встретила его вопросительным взглядом. Увидела его расстроенное лицо и все поняла. Нос у нее покраснел, по щекам покатились слезы.
Они сидели друг против друга, погрузившись в горестные мысли. Так, значит, бабушка их покидает…
— Наверно, простудилась во время прогулки, — прошептала жена.
Бухгалтер скорбно покивал. Разумеется, и в этом горе виноват мотоцикл, недруг их семьи. Не будь его, старушка была бы здорова и ее крик разносился бы по дому. Все осталось бы по-старому, и общность членов семьи ничем не была бы нарушена. Злая судьба воплотилась в этой коварной машине.
«Все она у меня отнимает, — размышлял бухгалтер, — ковер „шираз“, семисвечник из наследства ученого раввина, пуф, оставшийся после нотариуса, который застрелился, растратив деньги клиентов. Мои вещи, хранившие память о прошлом, уходят к торговцам. Машина опустошила квартиру и грозит мне гибелью. А теперь еще отнимает у меня и бабушку — память о прежних, лучших временах. Ничего у нас больше нет…»
Старуха перестала хрипеть, ее пересохшие губы быстро задвигались. И вдруг она заговорила звучным голосом. Супруги Михелуповы напряженно слушали. Что она говорит? Будто бы какие-то стихи…
— «Я смерть, — произносит она, — а ты кто, отвечай!» И гордо отвечает: «Меня не знаешь ты? Я — На-по-леон…» Куда вы дели мои очки? Вечно прячете мои очки, дурачье, я на вас очень сердита…
— Бабушка, мы здесь, хочешь чего-нибудь? — шепчет пани Михелупова.
К утру старуха умерла.
Траур по бабушке отвлек бухгалтера от неотвязных мыслей, даже принес облегчение; на некоторое время он забыл про нелюбезные, злые письма, про беды и заботы, которые прежде не давали ему покоя. Он целиком был занят мыслью о похоронах, которые должны стать свидетельством того, каким почтительным родственником был для бабушки Михелуп; должны были стать пышной и достойной демонстрацией семейного единения, смотром семейных чувств. Пусть никто не сможет дурно отозваться о похоронном обряде, сказать, будто родственники проявили скупость и небрежность. Михелуп хотел, чтобы друзья были удовлетворены и растроганы; чтобы каждый ощутил некую приподнятость духа и никто не ушел разочарованным.
Он отыскал похоронное бюро, высказал свои пожелания, служащий, принимавший заказ, пожал ему руку и в нескольких словах выразил искреннее сочувствие по поводу постигшей его утраты. Михелуп принял соболезнование с подавленным, смиренным видом. Но когда перешли к технической стороне дела, служащий мгновенно смысл с лица всю печаль, ожил и с явным удовольствием принялся смаковать подробности. Он объяснил Михелупу, что существуют похороны для богатых, для бедных и по среднему разряду. Богача провожают в последний путь колокольным звоном, гремит музыка, гроб и погребальная колесница вызывают восхищение своим великолепием, форменная одежда похоронных служителей отличается великолепием, а над открытой могилой певцы поют трогательную прощальную песню. На такие похороны каждый рад посмотреть — прохожие на улице сразу понимают, что к месту последнего упокоения отправляется человек, который предусмотрительно сумел накопить достаточно большое состояние. Служащий предложил клиенту проспекты, где наглядно, в картинках было изображено все, о чем он говорил. Михелуп дал понять, что бабушка была неприметной женщиной, не искавшей внешних эффектов, жила уединенно и скромно, чему соответствуют похороны по среднему разряду. Служащий тут же любезно заметил, что его заведение стремится всесторонне удовлетворить заказчика. Похвалил свое бюро и высказал надежду, что их услуги оставят в заказчике приятные воспоминания. Затем они договорились о цене и подробностях. Бухгалтер торговался как во сне, ведомый лишь подсознательным инстинктом, протестовал вяло и неэнергично. На сей раз он не отдался торгу с привычной страстью. Не смог даже сослаться на знакомства и воспользоваться протекцией. Никогда прежде он не думал, что и в области похоронных услуг не худо иметь полезные связи. Служащий отразил все его попытки снизить цену. Михелуп ушел, даже и не осознав, что не добился никаких выгод.
Со сдержанной благожелательностью он принимал в своем доме соболезнующих посетителей; пожимал руки и выслушивал слова участия с достойным видом человека, сокрушенного безутешным горем. Перед ним проходили друзья и знакомые, и каждый произносил что-либо связанное с уходом человека из жизни. Ах, что мы, смертные? Мы только гости на этом свете. Молодому — как Бог даст, старому и Бог велел. Перед смертью все равны. Все встретимся на небесах. Заводили речь об усопшей: превозносили ее доброе сердце и благородный характер. Михелуп прижимал к глазам платок и прерывающимся голосом повторял, что-де никогда не сотрется в его душе память о покойной. Он не в состоянии поверить, что она мертва. Все ждет: вот она сядет с ними за обеденный стол — и не может примириться с тем, что ее место за общей трапезой пусто. Пани Михелупова рассказала гостям несколько случаев, свидетельствующих о хорошем аппетите и отменном пищеварении умершей; бабушка был женщиной необычайно твердого характера, никто и не подозревал, что это произойдет так быстро. Гости задумчиво кивали. Так, так… Что поделаешь? Все мы в руках Божьих. Все там будем…
Перед домом стоят погребальные дроги, кони кивают головами с черными султанами. На козлах неподвижный кучер под кивером, похожим на лодку. Катафалк — точно витрина. По четырем углам серебряные ангелочки с опущенными к земле факелами. Похоронные служители в форменной одежде с длинными фалдами подхватывают гроб и ловко ставят его на катафалк. Процессия строится рядами, церемониймейстер поднимает руку, кучер кнутом оглаживает коней по блестящим задам.
Пани Михелупова подхватила своего мужа под руку, ее веки покраснели, нос погрузился в платочек. Бухгалтер пожалел, что жена не одета в глубокий траур, поскольку хоронила весьма далекую родственницу и отдала дань горестному событию лишь темным костюмом. Он бы предпочел вести ее в черной ниспадающей вуали, спотыкающуюся под тяжестью разрывающего душу горя. С неудовольствием он замечал, что жена склонна к оживленным разговорам и одновременно зорко следит за детьми, чтобы они вели себя пристойно и не дай бог не вызвали осуждения.
Медленно движется процессия; катафалк покачивается, кони кивают головами, словно в такт своим мыслям. Бухгалтер поздравляет себя с тем, что не заказал погребальный автомобиль, который навязывал ему служащий похоронного бюро. Это была роскошная машина, украшенная золотым орнаментом. И все же вид автомобиля, едущего по улицам с выставленным как на витрине гробом, предосудителен. Мертвым приличествует медленное, полное достоинства передвижение, как королю, который направляется на открытие парламентской сессии. Всего раз в жизни везут обыкновенного человека на роскошных, украшенных резьбой и серебряным позументом дрогах.
Небесное светило окунуло похоронную процессию в горячую ванну. Бухгалтер чувствовал, как по его шее стекают капельки пота; крахмальный воротничок обмяк; ноги в тесных лакированных туфлях горели. Он проверяет, кто принял участие в траурном шествии, кто почтил память усопшей. Вот идет коммивояжер Кафка с супругой. Пани Гайкова поддерживает мужа, который чуть припадает на левую ногу. Михелуп растроган. Добрые люди! Благородно забыли о жестоком оскорблении. Он должен перед ними извиниться. Михелуп незаметно оглядывается назад, чтобы определить длину процессии. С удовлетворением отмечает: людей пришло много. И оценивает свою популярность: она не уменьшилась, полезные связи не распались.
Потом помрачнел, сообразив, что нужно будет еще поставить на могиле бабушки какой-нибудь камень. Снова расходы! Но несколько успокоился, вспомнив, что у него есть знакомый каменщик, с которым он завел дружбу на вечере служащих частных фирм. Наверняка с этим каменщиком можно договориться и приобрести надгробье по умеренной цене.
Прохожие на улице останавливаются, с любопытством разглядывают процессию. Проходя мимо катафалка, мужчины снимают шляпы, старухи крестятся. Михелуп распрямился, давая людям возможность полюбоваться своей благородной печалью. Он был горд, что стал частицей торжественного обряда, получил главную роль в столь великолепном театральном представлении. Неприятно было лишь то, что процессии мешало уличное движение, не позволяя плыть непрерывным потоком. Тарахтящая телега с углем вдруг стала поперек улицы. Кучер орет, машет кнутом, но лошадиные подковы никак не могут оттолкнуться от скользкой мостовой. Ученик пекаря с корзиной за спиной нагло въехал на велосипеде в их процессию. Громко сигналит поливающий улицу трамвай. На перекрестке всем пришлось остановиться и ждать, пока полицейский даст знак рукой в белой перчатке. Люди торопятся по своим делам, им нет дела до того, что у Михелупа сегодня траур. Из погребальной процессии долетают слова, свидетельствующие о том, что провожающие пустились в оживленные разговоры о повседневных делах. Коммивояжер Кафка, старый шутник, даже пытался вставлять в общую беседу свои анекдоты. Гордость бухгалтера была задета.
«Ну и воспитание у некоторых, — расстраивался он. — Могли бы понять, как полагается вести себя, пан Кафка! Вы не в кафе, пан Кафка! Ваши шуточки здесь неуместны. Погодите, я еще скажу вам, что я об этом думаю, пан Кафка! Я вас сюда не приглашал…»
Очкастый гимназист идет за гробом, держа за руку Маню. Иржи скучает, а Маня в восторге. Она радуется происходящему и старается не упустить ни одной подробности. Ее занимает раввин в шелковой шапочке с помпоном. Она усердно бросает маленькой лопаткой землю в могилу. Наблюдает, как отец и некоторые мужчины произносят в воротах кладбища молитву за всех усопших. Когда вернется домой, будет играть в похороны. Изобразит раввина, служителей похоронного бюро, своего отца и остальных участников обряда. А Иржи должен ей помогать. Это будет интересная игра, только бы Иржик все не испортил. Он слишком скучный, никакого воображения, любая забава сразу же ему надоедает. Ему можно поручать только самые второстепенные роли. Пусть сыграет кучера, который сидит на козлах погребальных дрог.
Вечером Михелуп рано отправил детей спать, а когда они с женой остались одни, с торжественным и растроганным лицом развязал оставленный покойницей сверток. Он был единственным наследником, самым близким родственником, ибо бабушка умерла, не оставив завещания. Пани Михелупова напряженно следила за мужем: она считала бабушку состоятельной и ожидала хоть какого-то наследства.
Бухгалтер разложил на столе разноцветные бумажки. Здесь была облигация венского городского займа семидесятых годов. Два старых сербских лотерейных билета. Венгерский лотерейный билет Общества Милосердия. Долговое обязательство трансильванской сберегательной кассы. Турецкий лотерейный билет. Два письменных долговых обязательства Нижнеавстрийского ссудного банка. Облигации железной дороги имени кронпринца Рудольфа в Зальцкаммергуте[39] и наконец сберегательная книжка на наличные в гульденах. Все это были деньги, от старости ставшие трухой, превратившиеся в мираж и перешедшие в царство теней.
— Имеют ли эти бумаги хоть какую-то цену? — спросила жена.
Михелуп отрицательно покачал головой:
— Они не стоят и крейцера, — сказал он, потом растроганно добавил: — Бедняжка думала, что оставляет нам ценности, ах, золотая душа! Всю жизнь откладывала, чтобы мы были счастливы и довольны. Вышло иначе, что поделаешь…
Он сложил пестрые бумажки и аккуратно убрал их в письменный стол. Потом торжественно произнес:
— Зато останутся на добрую память о бабушке…
— Объясните, подсудимый, зачем вы это сделали? — Старческие глаза всматриваются в приятное лицо обвиняемого, с руками по швам стоящего перед крестом.
Судья поглаживает подбородок, а молодой человек глядит на сморщенный старческий рот, заросший седой щетиной. Скоро полдень, зал заседаний пуст, только слышно, как скрипит перо ведущего протокол писаря.
— Вам это было так уж необходимо? — произносит морщинистый рот.
Обвиняемый, не меняя позы, громко отвечает:
— Нет, господин судья.
Отвернувшись, судья бормочет:
— Обвиняемый отвечает точно так же, как записано на странице тринадцатой, и присовокупляет…
Писарь склонился над листом бумаги, его перо вновь заскрипело.
— Садитесь, — приказывает судья.
Молодой человек в коричневой шоферской форме садится на место между двумя другими обвиняемыми.
«Вам это было так уж необходимо?» — еще звучит в его ушах. — «Нет», — отвечает он сам себе. — «Зачем же вы это сделали?» — «Если бы кто знал…» — Он с ненавистью смотрит на человека, сидящего по его левую руку.
«Вот кто знает, зачем я это сделал. Он меня втянул». О господи! Как я только мог спутаться с таким подонком! Пожалуй, из-за того, что этот Лагулек земляк и однокашник. Не избегать же его, раз когда-то мы сидели на одной парте. Все ходил за мной и долбил:
— Не будь дураком, Людва! Тут можно кое-что урвать. Ты был бы сам себе враг, если бы не воспользовался случаем. Сойдет гладко, ничто не может помешать. Я тебе ручаюсь, ты же меня знаешь! Если мы можем пополнить свои финансы, зачем отказываться? Крадут и другие, и им все сходит с рук… — Он заносчиво щурил глаз как человек дошлый, опытный и до того осточертел своими уговорами, что Людвик Марган не устоял. И вот результат. Поделом ему.
Судья, послюнив указательный палец, листает бумаги.
— Людвик Марган. Зачитывается характеристика, лист пятый…
Молодой человек в коричневой шоферской форме встает, но один из заседателей кивает ему: можно не вставать. Он опускается на скамью и снова пристально всматривается в морщинистый рот судьи.
— Лист пятый. Обвиняемый пользуется хорошей репутацией, судим не был, неимущий… Где вы работали до ареста? — обращается он к обвиняемому.
Людвик Марган, вскочив и стукнув каблуками, выпаливает:
— Последнее место службы — личный шофер директора Гартенегга.
— А теперь?
Склонив голову, обвиняемый шепчет:
— Безработный…
— Садитесь!
Да, теперь он безработный… Но дома сказать этого не смеет. Мать бы, возможно, не пережила. Каждый день он, как прежде, уходит из дому и до вечера болтается по улицам, чтобы мать считала, будто он вернулся с работы. Если она все узнает, для нее это будет удар. Ведь она всюду расхваливала своего сына. «У него прекрасное место, господа с ним, как с родным, он будет получать большие деньги. Кое-что уже отложил на книжку. Да он и заслужил это за свою доброту, такого сына днем с огнем не сыщешь, он бы мать на руках носил, только бы ради нее и дышал». Торговец из лавки напротив выслушает эти похвалы и раздраженно пробурчит:
— У кого дети удачные, у кого нет. Это уж какое кому выпадет счастье. Мне, к примеру, не повезло. Мой сын к торговле склонности не имеет, нигде подолгу не удерживается, только бы день-деньской шлялся. Девчонки, кино, приятели… И так далее. Да, нечего сказать, удачный у меня сыночек!
Как все произошло? Людвик Марган не любит об этом вспоминать. Его приятель Войтех Лагулек был кладовщиком в одной фирме. Лаки, олифа, машинное масло, бензин. Лагулек выносил товары со склада и прятал в проезде. Марган заходил туда, разносил банки с машинным маслом по автостоянкам и продавал шоферам. Вечером встречались с кладовщиком в трактире и делили деньги. Со временем им и этого показалось мало, довольно большую партию краденого они продали тому старику, что теперь сидит по его правую руку. Шеф фирмы заметил недостачу, провел инвентаризацию… Так все и вышло наружу.
Хуже всего, что этот негодяй Лагулек присягнул перед судом, будто он ни в чем не виноват, и все свалил на Маргана. Экий дошлый тип! Ведет себя как баба. Настоящий мужчина, если что натворит, признается и не потянет за собой другого. Господин судья сразу понял, что к чему, и прямо сказал — Лагулеку: «Вы бы лучше молчали, у Маргана до сих пор ни одной судимости, а вы дважды отсидели за кражу. Запирательством вы себе не поможете, только лишитесь облегчающих вину обстоятельств». Для Маргана тоже оказалось новостью, что его однокашник Лагулек был дважды судим. Знай он это прежде, он бы с таким мерзавцем не связывался.
— Если нет еще каких-либо предложений, считаю разбор доказательств законченным, — объявил председатель. — Пан прокурор, прошу, ваше слово.
Прокурор привстал, промямлил, что настаивает на обвинении и наказании всех трех подсудимых, и сел. Взял слово адвокат Лагулека.
«Нанял доктора права, — со злостью думает Марган. — Он может себе это позволить! И меня облапошивал. Оставлял себе львиную долю наворованного, а мне совал пару крейцеров. Своего хозяина обокрал, товарища обжулил, а теперь доктор вытаскивает его за уши».
Адвокат пририсовал своему клиенту ангельские крылышки и теперь тычет пальцем в Маргана и третьего обвиняемого, перекупщика краденого: вот злодеи, совратившие его несчастного, добросердечного и слишком доверчивого подзащитного. Маргана так и подмывает вскочить, он не может слышать это наглое вранье, поднимает руку и просит слова. Хочет прямо в глаза адвокату высказать, что о нем думает. Но судья делает ему знак рукой: мол, сиди смирно. Старику справа все безразлично. Он сонно уставился на свой грязный указательный палец, украшенный перстнем с большим желтым халцедоном. За судопроизводством он не следит, болтовня адвоката его не интересует. Старик знает, что его посадят, и не расстраивается. Сколько раз он уже сидел за скупку подозрительных вещей? Тюрьму он воспринимает как часть накладных расходов. Подержат и выпустят. Посидит пару недель и снова будет скупать краденые вещи. А потом опять сядет. От этого еще никто не умирал.
Защитник кончает:
— Учитывая перечисленные доводы, прошу оправдать моего клиента. Если же, вопреки ожиданиям, высокочтимый суд не согласится с моим мнением, прошу о милостивом приговоре и условном наказании.
Последние фразы его речи суд выслушал уже в дверях совещательной комнаты, судья, не глядя на адвоката, прогундосил:
— Суд удаляется на совещание.
И писарь закрыл дверь.
Через четверть часа они вернулись и объявили торговцу, что он признан виновным, но срок наказания уже отбыл в предварительном заключении. Торговец удалился со словами: «Низко кланяюсь, желаю всего наилучшего». Марган был осужден на четыре месяца тюремного заключения, но ему было сказано, что отсиживать этот срок не придется, если в течение двух лет он будет вести себя примерно, не предастся праздной и предосудительной жизни и не совершат нового проступка. Молодой человек в коричневой форме выслушал приговор, держа руки по швам, поклонился и щелкнул каблуками.
Лагулек получил тринадцать месяцев. Когда охранник уводил его в тюрьму, он держался дерзко, как бывалый арестант, и в коридоре крикнул Маргану:
— Будь здоров, Людва! Живи весело, до скорой встречи!
Марган перекосился от злости, пригрозил ему кулаком, но Лагулек только захохотал и махнул рукой.
Взволнованный, раздраженный, Марган вышел на улицу. Он ужасно хотел есть, нашел ближайший трактир и заказал тарелку супа. Поганая история! Он боязливо огляделся по сторонам, нет ли тут кого из знакомых: вдруг по его лицу можно понять, что минуту назад ему припаяли четыре месяцы тюрьмы. Но в трактире всего один посетитель, кучер в синем фартуке, который сидит над кружкой пива и жует рогалик. Кажется, и официант не видит этих нависших над Людвиком четырех месяцев. Вытирает стол салфеткой и спрашивает: «Чего изволите?..»
Счастье еще, что на суде не было никого из газетчиков, если бы его позор стал широко известен, он бы вообще погиб, только бы и оставалось — удавиться… А мама, что бы она, бедняжка, делала?
«Шкуру с тебя содрать мало за твою глупость! А этому пройдохе Лагулеку я еще припомню! Пусть напрасно не надеется, наши пути еще пересекутся! Увидит, с кем имеет дело! Отплачу ему с процентами…»
Он с жадностью доел суп, но сытым себя не почувствовал. Сегодня он бы легко справился и с обедом посолидней. Но знает, что позволить себе этого не может. Сбережения его кончаются, скоро он окажется совсем на мели. А сестра после каникул должна начать занятия в промышленном училище. Он обещал купить ей краски и чертежную доску. Теперь ничего не получится. Бедная девочка! Она так надеялась…
Сжав зубы, Людвиг Марган простонал:
— Мерзавец я и негодяй, что мне теперь делать…
Марган снял с крючка подшивку газет — не для того, чтобы узнать городские новости, но чтобы просмотреть объявления. Рубрика «Биржа услуг и труда» стала теперь его ежедневным чтением. Он знал, что одновременно с ним эти объявления читают тысячи тех, кто еще пытается найти себе место в трудовом процессе. С толпой усталых отощавших людей стоял он перед отделами найма, перед металлическими решетками затихших фабрик и все надеялся: вдруг кому-то понадобятся его руки. Но каждый раз выяснялось, что он пришел поздно; если бы он пришел минутой раньше, — говорили ему, — можно было бы что-нибудь сделать. Но почему-то он всегда на минуту опаздывал.
На этот раз в «Отделе объявлений» он прочел, что какой-то господин ищет шофера для мотоцикла. Осмотрительного, опытного шофера, — как было сказано. Марган задумался. Управлять мотоциклом он умеет, разбирается в любом бензиновом моторе да только… До сих пор он обслуживал элегантный, тихо шуршащий шинами автомобиль, возбуждавший всеобщее восхищение, возил господина в очках с черепаховой оправой и с портфелем, полным бумаг, заголовки которых гласили: экспозе, докладная, критические замечания, заключение экспертизы, памятная записка, резолюция, протокол… Случалось, возил и супругу генерального директора, нервную даму с капризным, гордым лицом, и ее детей, двух мальчиков в матросских курточках с золотыми пуговицами; даже секретаря генерального директора с утонченным, самолюбивым лицом и англичанку-воспитательницу.
Как и его отец, Людвик Марган привык служить господам. В эту минуту он отчетливо увидел отца: его чопорную бритую физиономию, украшенную светло-русыми бакенбардами. Тот сидел, выпрямившись на козлах блестящего экипажа. На голове его красовался цилиндр с пестрой пряжкой. Вид отца внушал уважение; он всегда восседал, не глядя ни направо, ни налево, а на приветствия вежливых горожан отвечал, притрагиваясь к цилиндру рукой в белой перчатке. Это был гордый человек, который кроме своих хозяев чтил одного себя, причем настолько, что не вступал в разговоры даже с собственной женой. Мать в его присутствии не осмеливалась раскрыть рот. Услышав чуть громче сказанное слово, он недовольно морщился. В усадьбе его господ шум и беготня были запрещены. Слуги говорили приглушенными голосами, передвигались, словно тени, их ноги в туфлях на войлочной подошве едва касались земли.
По примеру своего отца Людвик тоже умел молча сидеть за рулем и долгими часами неподвижно ожидать перед мраморным порталом банка, директором которого был его хозяин. Когда господин Гартенегг выходил из дверей, он вскакивал — руки по швам — и открывал дверцу. Хозяин сообщал, куда ехать, лаконичным, для других непонятным полусловом. Шофер знал: спрашивать не положено; лишние разговоры утомляли директора.
Марган стряхнул воспоминания и еще раз просмотрел объявление. Приглашается шофер для мотоцикла. Странное дело! Что это за люди, если они ездят на мотоцикле с наемным шофером? Сходить туда? Марган колеблется. Если кто-нибудь из его бывших коллег увидит, как вымуштрованный шофер барского автомобиля управляет мотоциклом… Он уже слышит их грубые, ехидные замечания. Что бы сказал его гордый отец? Наверняка отрекся бы от недостойного сына, который пал так низко, что нанялся в услужение к какому-то плебею.
«И пускай! Сегодня у меня нет выбора. Надо хвататься за то, что предлагают. Нечего было преступать закон и связываться с этим пронырой Лагулеком. Хорошо, если получу это место. Надо хоть как-то устроиться! Потом, возможно, появится что-нибудь более путное…»
Пани Михелупова открыла дверь молодому человеку в элегантной шоколадного цвета форменной одежде и высоких шнурованных ботинках. Шофер представился. Показал бумаги, свидетельствующие о том, что он много лет служил личным шофером генерального директора Гартенегга. Пани Михелупова провела его в гостиную и предложила сесть. Молодой человек отказался, в его голосе звучало изумление: как может наемный слуга сесть в присутствии дамы?
— Благодарю вас, — с гордым смирением отказался он. — Я постою.
Этот молодой человек со слишком изысканными манерами беспокоил пани Михелупову.
— Прошу вас подождать, — нервно произнесла она, — я не знаю… что скажет мой муж…
— Не беспокойтесь, — вежливо отвечал он. — Я подожду.
Смущение пани Михелуповой растет. Господин в коричневой форме стоит неподвижно, чуть наклонившись вперед, свесив руки, с учтивым, выжидательным выражением лица. Она хотела завязать с ним беседу. Он отвечал на вопросы тихим, бархатным голосом. Говорил только то, о чем его спрашивали. И вновь умолкал, продолжая стоять в той же позе.
— Отчего это супруг не идет? — удивлялась пани Михелупова. Обычно она говорила о нем «мой», но в присутствии корректного молодого человека складывала губки бантиком и старалась выбирать изящные выражения. Нервно вскакивала, открывала дверь и прислушивалась, не раздадутся ли на лестнице шаги Михелупа.
— Отчего он так задерживается? Давно бы пора вернуться…
— Не беспокойтесь, милостивая пани, я подожду, — с неизменной учтивостью повторял молодой человек.
Наконец послышался звук поворачиваемого в замке ключа. Пани Михелупова обрадовалась. От сердца отлегло.
— Вернулся мой муж, — объявила она, — сейчас войдет. Извините, что заставила вас так долго ждать.
Молодой человек молча поклонился.
Слышно, как Михелуп протопал по кухне и за что-то громко побранил прислугу. Пани Михелупова зарделась.
«Ведет себя, как мужлан, — подумала она. — Что этот господин о нас подумает? Он служил в благородном семействе и не привык к таким нравам. Да и вообще не похож на шофера». Привлекательным лицом и стройной фигурой он скорее напоминал пани Михелуповой молодого пилота, который женится на дочери керосинового короля.
— Роберт! — позвала она.
— Чего тебе? — послышалось из кухни.
— Иди сюда. У нас гость.
— Иду!
Бухгалтер появился в гостиной без пиджака, вытирая полотенцем лицо.
Пани Михелупова снова зарделась.
«Ужасный человек. Ходит в жилете… Как это, скажите на милость, выглядит со стороны?»
— Мой супруг… — пан Марган… — представила она.
Михелуп повесил полотенце на спинку стула и поклонился:
— Очень рад. Чем могу быть полезен? — И протянул гостю руку.
Молодой человек, поколебавшись, пожал ее, но взглядом словно бы хотел сказать: господа не здороваются с обслуживающим персоналом за руку.
Пани Михелупова громко объяснила мужу, что пан Марган интересуется местом шофера.
— Ах так… — протянул Михелуп. — Это в общем-то… несколько… — Он вдруг засмущался перед этим изящным господином в коричневом форменном костюме и стал поспешно объяснять, что место у них скромное и вряд ли ему подойдет.
— Мы простая семья, — торопливо говорил он, — вы вряд ли к нам привыкнете. Да и платить много я не могу… видите ли, мы… я… мы не можем жить на широкую ногу… мы люди скромные…
Шофер, поклонившись, сказал, что счел бы за честь служить в этом доме. Больших претензий у него нет. Он настойчиво просил, чтобы бухгалтер взял его на службу, и обещал, что постарается удовлетворить все его требования.
Михелуп задумался, потом назвал ему сумму, какую мог бы платить. Он ждал, что молодой человек обидится и уйдет. Но тот без промедления согласился.
— Хорошо… А что касается того… Где вы живете? Видите ли, у нас нет лишнего места. Квартирка маленькая…
Шофер его успокоил. Он живет у матери. Каждый день будет являться сюда и ждать приказаний.
А как с едой? Михелуп предложил шоферу к небольшому жалованью еще и обеды за общим столом. Но молодой человек категорически отказался: объяснив, что, мол, обслуживающему персоналу не положено есть вместе с хозяевами. Он будет обедать с прислугой на кухне.
Они договорились, и бухгалтер, проводив шофера к дверям, поклонился и подал ему руку. Молодой человек, поколебавшись, пожал ее.
Каждый день появлялся шофер у Михелупов, неслышно возникал перед бухгалтером, щелкал каблуками и спрашивал тихим, бархатным голосом:
— Нет ли каких приказаний?
Михелуп приходил в замешательство, клал молодому человеку руку на плечо и беспричинно громко отвечал:
— Сегодня нет, дружочек, сегодня как-то… вы свободны… — И, бодро похохатывая, подталкивал его к двери. Шофер поднятием бровей давал знать, что не одобряет такой фамильярности между хозяином и наемным слугой.
Он вносил в карлинский доходный дом тонкое, деликатное обхождение дворянских особняков. Супруги Михелупы чувствовали себя в его присутствии напряженно, как во время официальных приемов. Бухгалтер потирал руки, елозил по полу ногами и мурлыкал себе под нос какую-нибудь мелодию. Пани Михелупова, стараясь держаться светски, издавала писклявые звуки, почему-то считая, что именно так говорят в салонах светских домов. Бухгалтеру казалось, будто его грудь сжата тугой манишкой, а пани Михелупова воображала себя в вечернем туалете с обнаженными плечами. Они не говорили, как обычно, а лепетали и сюсюкали, не ходили, как привыкли, а передвигались мелкими шажками, манерно подпрыгивая.
Карлинский дом превратился в дворянское гнездо. Пани Михелупова быстро освоилась с ролью владелицы замка. Из бульварных романов, в большом количестве предлагаемых женскими журналами, она почерпнула четкое представление о том, как должна вести себя хозяйка благородного дома. Молодой человек, слепок героического пилота из фильма, вознес ее в царство иллюзий. Она прикрепляла к волосам большие старинные бутоны, какие, по ее понятиям, носят очаровательные, чуть капризные дамы большого света. Играла невидимым веером, а на базаре рассматривала ощипанную курицу через несуществующий лорнет. Пани Михелупова умеет вести себя как положено, да только муж у нее, увы, глуповат. Жена втолковывает ему свои знания тонких манер без плебейского крика, но внушительно и энергично. В ее присутствии Михелуп не смеет снять пиджак. Она следит, чтобы во время обеда все сидели чинно и правильно пользовались приборами. Впервые в истории семей среднего сословия хозяйка достала из горки свадебное серебро и без всякого торжественного повода выдала для повседневного употребления. Она загородила подступы к дивану баронессы Аспас, не позволяет мужу валяться на нем с газетой в руках; разрешила бы, наверное, подремывать в стародавнем глубоком кресле, но такого предмета в их квартире не было. Очкастый гимназист теперь в ее представлении — некий наследник майората, в Мане она видит юную графиню. Не позволяет им играть с соседскими детишками, опасаясь, как бы они не переняли от них дурные манеры. Впрочем, подражая матери, Маня очень скоро тоже научилась писклявой сюсюкающей речи.
Если пани Михелупова заходила на кухню, шофер, обедавший за одним столом с прислугой, вставал и продолжал стоять столбом до тех пор, пока хозяйка не уходила. Он совмещал в себе черты господского кучера, который в блестящем цилиндре неподвижно восседает на козлах, лакея, сидящего с ним рядом со скрещенными на груди руками, и слуги, который только и ожидает, стоя за стулом хозяина, чтобы по кивку подбежать и выполнить приказание. Пани Михелупова делает вид, будто зашла на кухню не за тем, чтобы крутиться возле плиты, а лишь, чтобы присмотреть за прислугой.
И только прислуга не поняла, что квартира в карлинском доме превратилась в дворянское поместье: по-прежнему, топает как слон, ее шаги гулко разносятся по комнатам; красные руки потрескались от щелока и мыльной воды; она пьет кофе стоя, закусывая огромным куском хлеба; только глянет на стену и — уже летит на пол посудная полка, фарфор под ее взглядом бьется сам. Она заводит с шофером разговоры, но тот благородно молчит, ибо ниже достоинства господского кучера болтать с простой батрачкой.
Золотые буквы О.Г. на шоферской фуражке — инициалы своего бывшего работодателя — Марган сменил теперь на P.M. (Роберт Михелуп). Это обстоятельство довершило перемену, происшедшую в душе бухгалтера. Если бы нынешний благородный Михелуп встретил прежнего неприметного бухгалтера Михелупа, он бы вообще не посмотрел в его сторону. Теперь Михелуп говорит своим знакомым:
— Извольте почтить нас посещением. Я пришлю за вами машину. Мой шофер вас доставит в целости и сохранности. Это надежный водитель, уверяю вас! Я нанял его по рекомендации генерального директора Гартенегга.
Когда семья собирается ехать на прогулку, Людвик Марган стоит перед домом, выпрямившись и положив руку на руль мотоцикла. Окаменевший и неподвижный, он ждет, как ждал в автомобиле перед банком. Когда выходит хозяин, он снимает фуражку и помогает бухгалтеру взгромоздиться в седло. Очкастого гимназиста он зовет молодым паном, а Маню барышней. Во время прогулки следует за семейством на некотором расстоянии с пледом через руку. Как только заметит, что Михелуп с детьми хочет сесть, подбежит и расстелет плед. Потом отойдет на несколько шагов, стоит и ждет приказаний.
Поначалу бухгалтер предлагал ему:
— Пан Людвик, сходите выпейте пива. За мой счет, да вы не стесняйтесь. Вам необходимо освежиться. Я плачу!
Шофер мягко отвечал:
— Благодарю вас. Но прошу меня извинить. Во время службы я не пью.
Приподнятые брови дают понять, что он против интимных взаимоотношений между господами и слугами.
Это приводит Михелупа в смущение, но в душе он нахваливает своего шофера: «Сразу видно — воспитанный человек… Прошу извинить, во время службы я не пью… Вот как надо…» И вспоминает учащегося Гарри Поха: «Тот готов был и меня сожрать с потрохами. Ему не жаль. Даже не спрашивал, можно или нет: жрал и пил без спросу, если смею употребить такое грубое выражение. Только вспомнить его здоровенные зубы — жуть берет. Такого охламона свет не видывал. Хорошо, что я его выставил… Зато пан Людвик может давать молодым людям уроки приличного поведения. Поглядишь — и душа радуется. Превосходный человек! Надо бы ему что-нибудь купить, не знаю только, принято ли это…»
Но и в благородную резиденцию господ находят пути некорректные, грубые письма. Их не убывает, более того, кажется, их даже прибыло. Почтовый ящик на дверях каждый день переполнен. Среди этих писем бывают и серые неприглядные конверты из официальных учреждений. Они содержат жалобы кредиторов.
Лавочник, не подозревая, какие изменения произошли в доме бухгалтера, как прежде, врывается в квартиру и с криками домогается уплаты долгов. Пани Михелупова меряет нахала взглядом через невидимый лорнет. Гордо вскинув голову, она сверлит глазами ничтожного плебея, который позволяет себе орать в ее присутствии.
— Милый человек, — снисходительно произносит она, — незачем так кричать. Я к этому не привыкла, понимаете? Можете спокойно идти, скоро вам будет заплачено…
Торговец поначалу сбит с толку ее недосягаемым тоном. Но вскоре, опомнившись, вопит с новой силой:
— Я хочу получить свои денежки, понимаете, дамочка? Хочу получить назад только свое. Без конца слышу, что будет уплачено, да посулами сыт не будешь. Хватит. Я передаю счета пану доктору права.
В тот же миг пани Михелупова забывает, что она благородная дама. В ней просыпается женщина из народа, которая на одно слово отвечает десятью.
— Кто тут для вас дамочка, вы, грубиян неотесанный?! — кричит она. — В моем доме никто не будет разевать пасть! Я научу вас приличным манерам, негодяй!
С пылающим лицом она воинственно шагнула вперед.
Лавочник чуть поутих. Собравшись с духом, он жалобно произносит:
— Я вам тоже не милый человек. В соответствии с параграфом тридцать восьмым я мелкий торговец. Как вы со мной, так и я с вами. Вы кричите, а я не должен разевать пасть? Отдайте мне мое, и я пойду восвояси. Мне тоже никто ничего не дает даром.
— А мы от вас даром ничего и не хотим, — кричит хозяйка. — Мы вам заплатим, как только…
— Когда? — насмешливо спрашивает лавочник.
— Завтра! Завтра же получите свои деньги, а теперь проваливайте. Мне некогда.
Лавочник сокрушен и печально шлепает вниз, но, дойдя до первого этажа, вновь собирается с духом и вопит:
— Побирушки несчастные! Я не краду, для меня деньги на улице не валяются. Еще будут наскакивать! Ого! Вот передам счета пану доктору права. Я себя в обиду не дам!..
Вскоре пришлось хозяйке замка принять еще одного неприятного посетителя. Явился человек с портфелем и показал ей какую-то бумагу. Благородная дома попыталась фехтовать невидимым лорнетом и сверлить посетителя гордым взглядом. Но это на него не подействовало. Сухим голосом он сообщил, что похоронное бюро возбуждает против Михелупа дело о принудительном взыскании по неоплаченному счету за торжественные похороны покойной бабушки. Непрошеный гость огляделся по сторонам, подошел к шкафу и начал без зазрения совести ощупывать одежду. Из литературы и кино пани Михелупова знает, что старые дворянские семьи нередко оказываются в когтях ростовщиков. Сокрушенная горем, она падает на стул и закрывает лицо руками. Бесчувственный судебный исполнитель шастает по квартире, осматривая вещи. Налепил на мебель круглые этикетки, означающие, что пузатые шкафы, которые с давних пор неподвижно стоят на своем месте, в один прекрасный день могут покинуть гостеприимный кров бухгалтера и оказаться на аукционе. Там сии благородные предметы окружит кричащая толпа; корыстные торговцы будут прикасаться к дивану баронессы Аспас, к горке и ко всем предметам, с которыми связаны воспоминания; покупатели станут набавлять цену, чтобы завладеть вещами, приобретенными со скидкой и выгодами.
Пани Михелупова видит свою обстановку развеянной по лавкам старьевщиков и горюет над разорением семьи, чей замок продали с торгов. Изгнанная из родного дома, она возьмет детей за руки и поведет их в бедное жилище, где будет жить воспоминаниями о былом счастье. Но каждый угадает в этой сломленной обстоятельствами женщине ее высокое происхождение; ее тонкие манеры выдадут, что она получила благородное воспитание и знала лучшие времена…
Вечер склонялся над полями и лесами, на потемневшем небе мерцала одинокая, затерявшаяся в бесконечных просторах звезда. По дороге мчалась длинная вереница машин, унося людей, приятно утомленных прогулкой. И в этой веренице летел мотоцикл Михелупа, неся в похожей на турецкую туфлю привесной коляске двух детей. Впереди сидел шофер Людвик Марган, а за ним — бухгалтер, веселый и довольный. Он гордился молодым человеком в шоколадной форме, гордился золотыми буквами «Р.М.» на его фуражке, гордился тем, что мотоцикл и особенно пан Людвик привлекали всеобщее внимание.
«Сегодня мы всласть попользовались жизнью, — говорит себе бухгалтер, — побеседовали со многими уважаемыми людьми, надышались свежим воздухом, набрались новых сил, а завтра снова на работу! Так оно и должно быть. Всю неделю трудимся, промышляем и хлопочем, а потому в воскресенье нужно хоть немного поразвлечься…»
Молодой человек в коричневой форме сидит прямо, глаз у него зоркий, опытной рукой он осторожно ведет машину. Он не из тех опрометчивых, честолюбивых людей, которые несутся сломя голову, обгоняя друг друга, он безо всякого неудовольствия пропускает вперед шикарные машины, спортивные кабриолеты и даже медлительные обшарпанные автомобильчики, купленные из третьих рук.
— Прошу вас, извольте, — произносит Михелуп, когда за их спинами раздаются нетерпеливые гудки. — Мы не торопимся. Если кто хочет свернуть себе шею, я не могу запретить. Мы не новички, которые любят себя показать, мы старые, опытные мотоциклисты…
У городской черты Михелуп заплатил за проезд по мостовой, и вот уже мотоцикл мчится по кривым улочкам Браника.
— Алло, пан Людвик! — воскликнул бухгалтер.
— Слушаю, хозяин.
— Тут надо сильнее гудеть, — поучал его Михелуп. — Больше сигналить. В этих местах такой порядок.
Казалось, шофер не понимает. Бухгалтер пояснил:
— Однажды я заплатил тут штраф за то, что мы не гудели. Это обошлось мне в пять крон. Не хотелось бы обжечься еще раз. Пять крон ни за что, ни про что, разве не жаль?
Шофер стиснул клаксон, и тот дважды лаконично квакнул.
— Этого мало, — настаивал Михелуп. — Гудите больше.
Клаксон взвыл.
— Еще, еще! — подбадривал бухгалтер. — Хочу, чтобы было ясно: я выполняю предписания.
Казалось, молодой человек хотел что-то сказать, но молчал: врожденное послушание не позволяло возражать хозяину.
— Уа-уа! — вопил гудок.
Вдруг, откуда ни возьмись, перед ними вынырнул полицейский. Повелительно поднял руку в белой перчатке, приказывая машине остановиться.
— В чем дело? — высказал недовольство Михелуп. — Что случилось?
Полицейский его даже не заметил и обратился к шоферу. Сразу было видно: он рассчитывает на длительную и обстоятельную дискуссию.
— Что это такое? — гремел он. — Что я слышу? Гудите, точно торопитесь на пожар. Что вы себе позволяете?
— Но, пан инспектор, — удивился бухгалтер, — ведь мы согласно предписанию…
Человек в форме с презрением посмотрел на то место, откуда исходили звуки, и вновь обрушился на шофера:
— Так. Выходит, вы не знаете, как положено себя вести. Вы полагаете, что разрешено нарушать ночную тишину. Вы себе гудите, а население должно слушать. Странные у вас представления…
— Позвольте, пан инспектор, — возроптал Михелуп, — недавно вы оштрафовали меня за то, что мы не гудели. Теперь порицаете нас за то, что гудим. Извольте нам объяснить, чем мы должны руководствоваться: гудеть нам или не гудеть?
Полицейский снова не обратил на него внимания. С явным наслаждением вынул блокнот и проскрипел:
— Так вот, налагаю на вас штраф, чтобы вы знали, что разрешено, а что нет.
Михелуп разозлился.
— Позвольте, как так? — заговорил он на высоких тонах.
— С какой стати? Снова платить, без конца платить, не зная, за что и почему, это уже переходит…
Полицейский остановил его властным взглядом:
— Предупреждаю вас, — пробурчал он, — придержите язык! Вмешиваться в действия государственных органов запрещено. У меня тут деловой разговор с шофером, а вы молчите; ответите, если вас спросят.
— Со мной вы должны говорить, — бушевал бухгалтер, — я тут для этого. Мотоцикл принадлежит мне, а шофер — мой персонал. Что от меня требуется?
Полицейский послюнил карандаш и буркнул:
— Платите пять крон штрафа за нарушение ночной тишины.
— Ничего себе! — возмутился Михелуп. — Не гудишь — плати штраф. Гудишь — опять плати. Как это понимать? Где человеку набрать столько денег?
— Ну, хватит! — взревел полицейский. — Платите штраф и отчаливайте, чтобы я вас больше не видел! Или я буду вынужден попросить ваши документы.
Вокруг них собрались зеваки, с наслаждением следившие за ходом дебатов. Толпа росла. Новые и новые люди подбегали, чтобы не пропустить спектакль.
— Документы! Документы! — передразнил бухгалтер. — Ясное дело… Других забот у нашей полиции нет. Зачем ей ловить убийц, куда легче отравлять жизнь порядочным гражданам!
— Это правда! — послышался голос из толпы.
Полицейский выпрямился.
— Кто сказал? — прогремел он. — Кто осмелился?
Никто не отозвался. Смерив толпу леденящим взглядом, полицейский заметил:
— У кого-то длинный язык. Не мешало бы его прикусить! Как бы не пришлось поплатиться!
Потом снова набросился на бухгалтера:
— Ну?
— Не советую вам так со мной разговаривать! — взбунтовался бухгалтер. — Перед вами не какой-нибудь уличный бродяга. У меня связи! Я мог бы уничтожить вас одним словом. Я обращусь к знакомому депутату. Просто безобразие!
— Это правда, — послышалось из толпы.
Полицейский сунул блокнот в карман и схватил Михелупа под руку.
— А теперь вы пойдете со мной! — Ну-ка, марш! Живо! Я вас проучу!
Очкастый гимназист испугался и заплакал. Маня завопила:
— Не трогайте папочку, я выцарапаю вам глаза, вы плохой!
— Что я сделал? — негодовал Михелуп. — Почему вы хотите забрать меня? Я же…
— Вы препятствовали действиям государственных органов. Оскорбление полиции. За это вы еще ответите! — пригрозил полицейский, дергая арестованного за руку.
Бухгалтер размахивал руками, обращаясь к толпе:
— Господа, будьте свидетелями, я ничего не сказал. Господа, вы видели, я ни в чем не виноват!
— Это правда! — послышалось из толпы.
Михелуп попросил крикнувшего выйти вперед и быть его свидетелем. Никто не отозвался.
Толпа росла, заполняя всю улицу. Развеселившиеся зеваки следовали за полицейским и правонарушителем. Люди покидали дома и присоединялись к процессии. Сорванцы скакали и гикали. Толпа восторженно гудела, высказывая вслед свои соображения.
Бухгалтер потерял шляпу и очки. Шофер поднял затоптанную, испачканную шляпу и нес ее за хозяином; очки погибли под ногами любопытных. Михелуп шагал с обнаженной головой, все перед ним плыло в тумане, рука полицейского крепко сжимала его плечо.
Он жалобно говорил:
— Но ведь я ничего не сделал… Едем, едем — и все в порядке. Ни до кого нам нет дела, ведем себя как положено… Пан инспектор, я бухгалтер Роберт Михелуп, живу в Карлине. Можете обо мне спросить кого угодно, каждый скажет только хорошее. Я не преступник, чтобы меня так вели. Что я такого сделал?
— Идите, идите, — строго отвечал полицейский. — У нас вам все скажут!
Дошли до участка, человек в форме с силой втолкнул арестованного в помещение. Там его, удрученного и растерянного, посадили на скамью. За ними вошел шофер, пригладил и очистил рукавом шляпу хозяина, надел ее бухгалтеру на голову, учтиво поклонился и сказал:
— Хозяин, сейчас я отвезу молодого пана и барышню домой. Нет ли для меня еще каких приказаний?
Михелуп закрыл глаза, всхлипнул и не ответил.
Шофер откашлялся в кулак и добавил:
— Извещу милостивую пани об этой неприятности и сразу же вернусь. Надеюсь, тем временем все выяснится…
Бухгалтер громко сморкался в носовой платок, предаваясь горю. Какой-то господин в форме накинулся на Маргана:
— Извольте убираться, приятель, или мы вас тоже задержим!
Молодой человек щелкнул каблуками, поклонился хозяину и вышел. На улице еще долго стояли группки любопытных, обсуждая происшествие.
Шофер отвез мотоцикл в Карлин и пришел к пани Михелуповой, чтобы рассказать, что произошло. Он встал перед этой дамой на вытяжку, учтиво откашлялся в кулак и произнес:
— Должен вам сообщить, милостивая пани, к сожалению, с хозяином случилась маленькая неприятность…
Пани Михелупова заломила руки и простонала:
— Что случилось? Говорите, пан Людвик! О, не мучьте меня… Он жив? Говорите же, говорите… Случилось несчастье? Он ранен? Отчего вы молчите? О, мое сердце предчувствует что-то ужасное! Я так и знала… весь день места себе не находила… Говорите, скорее говорите! Что случилось с моим супругом?
Она опустилась на стул и закрыла глаза.
Пан Людвик выждал, пока хозяйка замолчит, потом сказал:
— Ничего страшного не случилось, милостивая пани… Хозяина забрал полицейский, а потому он, очевидно, вовремя не придет ужинать…
Тут в комнату ворвалась Маня с горящими щеками и, захлебываясь, затараторила:
— Мама, мама! Папу схватил полицейский… Папа с ним подрался… потому что полицейский требовал штраф, а папа сердился… очень сердился и кричал… полицейский тоже кричал… я тоже кричала… полицейский взял его за руку и велел идти… а папа не хотел и сбил с него каску… папа бы его победил, он сильнее, но потом пришел еще один полицейский… и папа сдался… его посадили в кутузку, и он там сидит… Мама, пойдем, освободим папу… если нас будет двое, им не справиться… дадим полицейским как следует, они упадут, мы возьмем папу за руку и убежим… Слышишь, мама?
Пани Михелупова вскочила и накинулась на девочку:
— Кто тебе позволил так врываться? Не умеешь поздороваться? Странно ты себя ведешь! И это называется гимназистка! Мне стыдно за вас. И что у тебя за вид! Волосы, как у цыганки, — немедленно причешись, не желаю тебя видеть такой растрепой!
И обратилась к шоферу, который навытяжку стоял рядом; деликатное выражение его лица говорило, что он ничего не видит и не слышит.
Пани Михелупова зарыдала:
— Ах, мой супруг… вы видите, пан Людвик, что это за человек… Взрослый мужчина, а дерется с полицейским как уличный мальчишка! Какой позор! Что скажут о нас люди? Обо мне он не думает, этот бесчувственный, упрямый человек! Я так исстрадалась! Что мне с ним делать, пан Людвик?
Пан Людвик постарался не заметить ее вопроса, деликатно откашлялся в кулак и спросил мягким, плюшевым голосом:
— Прикажете, милостивая пани, съездить за хозяином?
— Да… Впрочем, нет! Оставьте его там… Я не желаю видеть этого грубого, невоспитанного человека! Пусть сгниет в тюрьме! Пусть не показывается мне на глаза… Я столько с ним натерпелась…
Шофер поднял брови в знак того, что не одобряет откровенность хозяев с персоналом, видит и не видит, слышит и не слышит, а главное — не хочет участвовать в семейных сценах.
— Немедленно его привезите! — вскричала пани Михелупова. — Я сама с ним поговорю! Не позволю себя компрометировать… Пусть сейчас же возвращается! Но я ему покажу, этому… ненормальному, этому хулигану.
Пан Людвик поклонился и прошептал:
— Слушаюсь, милостивая пани…
А в это время за паном Михелупом закрылись двери кутузки и в замке загромыхал ключ. Бухгалтер очутился в сером, безнадежно пустом помещении, где не было ничего, кроме двух нар. На одних сидел ремесленник, делавший перстни и кольца и схваченный полицейским при попытке продать провинциалу латунное кольцо как драгоценность. Другой сокамерник, низкорослый человечек с рыжей бородой, был посажен за нищенство. При задержании полиция отобрала у него черные очки и костыль.
Михелуп бросился к двери, колотил ее ногой и кулаками и плачущим голосом кричал:
— Пустите меня! Слышите? Что вы себе позволяете? Я ничего не сделал… Не хочу тут оставаться! Мне надо попасть домой! Завтра у меня в канцелярии много работы! Кто ее за меня сделает?
Нищий, уныло глядя на него, прохрипел:
— Не шумите зря, приятель, не имеет смысла.
— Как это возможно? — визгливо кричал бухгалтер. — Я тут по ошибке… я ничего не сделал…
— Говорю, это бессмысленно, — повторил нищий, — то, что вы тут по ошибке, никого не интересует…
— Это же недопустимо! Я этого так не оставлю! Я буду жаловаться!
— Садитесь и ведите себя тихо. Не старайтесь понапрасну. Подумаешь, посадят и снова выпустят. Обыкновенное дело.
Унылый голос нищего подействовал на Михелупа успокоительно. Он сел на нары и стал тупо смотреть перед собой.
— Я тоже бушевал, когда меня взяли в первый раз, — равнодушно говорил нищий. — А потом привык.
Монотонным голосом он рассказал, что за бродяжничество и нищенство сидит уже девяносто седьмой раз. Скоро отметит сотый юбилей. В глазах бухгалтера появился какой-то интерес. Он спросил:
— Скажите, сколько дохода приносит вам нищенство? Сколько примерно вы зарабатываете?
— Как когда, — отвечал нищий.
— Я не спрашиваю, сколько точно. Скажем, примерно…
— По-разному… Сто-сто двадцать крон в день. А бывает, и сотни не соберу. Все зависит от того, какое у людей настроение.
Михелуп вытаращил глаза.
— Неплохо, — с уважением заметил он.
— Ясно — неплохо, — расхвастался нищий, — прежде-то бывало лучше, но в нынешние кризисные времена надо радоваться и этому…
— Ах, этот кризис… — задумчиво согласился бухгалтер. — И никак не становится лучше! — Он вздохнул. — Тычемся из угла в угол, словно в лабиринте. Господа ломают себе головы, но ничего придумать не могут.
Нищий презрительно улыбнулся и заметил, что экономическая ситуация не может улучшиться, если капитаны промышленности и финансов дилетанты. По его мнению, причина нынешних затруднений — слишком высокий дисконт.[40]
Если правительство заставит банки снизить проценты, ситуация мгновенно улучшится. Колеса фабрик закрутятся, поскольку кредит — основа современного предпринимательства.
— Как раз наоборот, — возразил Михелуп, — я утверждаю, что причина экономической нестабильности в слишком широком пользовании кредитом. Вот, например… До войны, скажем, обыкновенный приказчик, накопив денег, мог открыть собственное дело. Я бы назвал это предпринимательством на здоровой основе…
— Да только, приятель, — не согласился с Михелупом нищий, — все это давно миновало… При нынешней передовой технике такой способ предпринимательства невозможен…
— Позвольте! — вскричал Михелуп.
— Вы будете учить меня основам банковской политики!.. Прошу вас, это же просто смешно… — возвысил голос и нищий.
— Скажите на милость, что вы знаете о финансах? — пренебрежительно спросил бухгалтер.
— Больше чем вы, дорогой, — парировал нищий. — Я был банковским диспонентом. В двадцать первом году я принял участие в забастовке банковских служащих и был уволен. Потом стал агентом — из этого тоже ничего не вышло, и тогда я принялся за нищенство. Меня никто не уличит, будто я не разбираюсь в банковской технике…
— Я этого и не утверждаю, но… — начал Михелуп.
Разгорелся жаркий спор. Каждый из соперников знал самое верное лекарство против кризиса. Бухгалтер восхищался Рузвельтом и проведенной им отменой золотого стандарта.
Подняв палец, нищий выкрикивал:
— Опасная система! Я против индексированной валюты. Это прыжок во тьму. Мы знаем, с чего начнем, но не знаем, чем кончим. Назовите меня ретроградом, но я за золотой стандарт.
— Ха-ха! — иронизировал Михелуп. — А где золото? Кто его сегодня имеет, пан нищий… э… пан диспонент?
— Золото есть, пан бухгалтер… если бы мы с вами владели теми запасами золота, что хранятся в подвалах национальных банков, нам обоим было бы не худо. Но дело не в том… послушайте… главное…
Бухгалтер не слушал нищего, а тот не слушал бухгалтера. Как и в любых дебатах по вопросам экономики, каждый прислушивался только к своему голосу и следил только за своей мыслью.
Ремесленник сидел на нарах, открыв рот и глотая незнакомые слова. Очевидно, впервые в жизни он слышал такие выражения, как автаркия, таможенный тариф, уровень цен, инфляция, дефляция, редефляция, экспансия, кредитный рескрипт, экспортная премия, демпинг, режим наибольшего благоприятствования… Все это звучало, как колдовские заклинания.
— Я вам вот что скажу, — орал нищий, — риск предпринимательства увеличивают тяготы налогообложения и социальная нестабильность…
— Картели, дорогой, картели! — бушевал бухгалтер. — Я приведу вам пример. Отчего… да вот хотя бы… шведская бумага дешевле и лучше… Но вы же не даете мне договорить…
— Картели! Скажете тоже! — парировал нищий. — Картели — логическое следствие либерализма… Или я стою на принципе свободной торговли, или я за государственное вмешательство… Я против вмешательства в производственный процесс третьего фактора. Впрочем, скажу вам, при этом я вовсе не против экономической самодостаточности. Я за укрепление национального самосознания. Мы должны быть стойки и готовы ко всему…
— В конце концов я вот что вам скажу, пан диспонент, — прокричал бухгалтер, — нас с вами кризис не касается. Наоборот, чем больше кризис, тем больше работы типографиям. Потому что чем больше экономические затруднения, тем больше политической неразберихи и горячей агитации. И мы печатаем без передыху, день и ночь. То — за, то — против… Нам все время есть что делать. Но…
Они стояли друг против друга с яростно пылающими взглядами, жестикулировали и кричали.
Кто-то постучал в дверь. Послушался голос:
— Эй, голодранцы, будете сидеть тихо? Или я заткну вам глотки!
Спорщики притихли, перешли на шепот. Нищий злобно шипел:
— Образования вам не хватает, образования, пан бухгалтер. Вы не пошли дальше физиократов и меркантилизма. Об одном вас прошу, ответьте: вы хоть прочли «Богатство народов»[41] Адама Смита?
— Кое-кто дни и ночи проводит над книжками, — шипел в ответ бухгалтер, — а сам ничего не соображает. Я практик…
— Да помолчите хоть чуток, олухи! — взмолился ремесленник. — Оба ни черта не смыслите. Вы мир не переделаете, а я хочу спать.
Но противники — лоб ко лбу, кулаки сжаты — жужжали над его ухом всю ночь.
Уже рассветало, когда нищий подвел итог дискуссии:
— Вы упрекаете меня в консерватизме, — произнес он осипшим от жарких прений голосом, — но имейте в виду, защищая существующий порядок, я защищаю и свое положение. Частная благотворительность расцветает только при частно-капиталистической системе. Если этот порядок будет подорван, что станет с нами? Мы, нищие, будем полностью уничтожены!
На улице в ожидании хозяина неподвижно стоял шофер Людвик Марган.
Бухгалтер пал в объятия своей супруги со словами:
— Я преступник!
Пани Михелупова с помощью шофера раздела больного мужа и уложила в постель. Он противился, повторяя:
— Я преступник, пани… Возьмите своих детей и уходите из этого дома. Не станете же вы жить под одной крышей с преступником…
Квартира в карлинском доме преобразилась. Порядок здесь нарушен. На стуле оказался таз с водой, по всей мебели разбросаны полотенца, какие-то пеленки, половинки лимонов; пахнет свежеразостланной постелью и горячим чаем. Женщины говорят свистящим шепотом, еле слышно звякают посудой и тихо ходят по комнатам.
Измученная хозяйка послала за доктором Гешмаем. Известный врач примчался на своей американской машине, наполнил комнату унылым медицинским запахом. Без единого слова он схватил больного, перевернул на живот и приложил ухо к спине. Открыл ему рот и сунул туда чайную ложечку. После чего с покрасневшим лицом поднялся, покачал головой и буркнул:
— Ничего особенного не нахожу… никаких объективных показателей… Что случилось?
Пани Михелупова рассказала, что произошло с ее мужем. Когда она кончила, доктор испытующе посмотрел на больного и процедил сквозь зубы:
— Ах, вот оно что… — И, подумав, добавил: — Все в порядке. Небольшая температура на нервной почве. Пройдет.
— Я не виноват, это все мотоцикл, — стонал больной. — Извольте, пан комиссар, подвергнуть машину предварительному заключению. Это он во всем виноват, уверяю вас! Только взгляните на его зловредную физиономию. За одну эту физиономию он заслуживает десяти лет тюремного заключения! Но меня соизвольте отпустить, потому как я человек справедливый…
— Я ему что-нибудь пропишу, — сказал доктор, — но не это главное. Важнее всего для больного покой.
— Покой у него будет, — пообещала пани Михелупова. — Никто сюда и носа не покажет. Уж я позабочусь.
Доктор покачал головой.
— Покоя ему не найти, пока у вас будет мотоцикл. Машина и пан Михелуп друг другу не подходят. Из этого ничего хорошего не выйдет. Понимаете, пан бухгалтер в паре с мотоциклом — это, я бы сказал, нарушение чистоты стиля, из чего и возникают самые большие неприятности. Советую вам, пани, куда-нибудь пристроить машину. Здесь ей нечего делать. Увидите, как все упростится.
Так говорил мудрый доктор. Пани Михелупова ответила ему:
— Я бы и сама рада избавиться от машины, но никто не хочет покупать, в том-то и трудность.
Однако доктор ее не слушал. Казалось, он полностью ушел в собственные мысли. Больной метался по постели, в бреду вновь сражаясь с полицейским, препираясь с мотоциклом и вписывая бесконечные столбцы цифр в тетрадь, содержащую биографию машины.
Помолчав, доктор произнес:
— Да, что я еще хотел сказать?.. Знаете Грефенберг? Мне советуют поехать туда на лето.
Пани Михелупова ожила.
— В Грефенберге я не была, — горячо заговорила она, — но слышала, что там прекрасно. Зелень, купанье, множество красивых уголков и прекрасные виды. В прошлом году там были пан Бонди, пани Канторова, жена доктора Щедрого, прокурист Пик с супругой, пан Ганц, тот, что держал на Малом рынке галантерею, — и все эти места очень хвалят. Супруга инженера Альтшула говорит, что они платили всего сорок крон и что это была сказка.
Известный доктор выслушал сообщение с сумрачным лицом и печально пробормотал:
— Этим летом я поеду в Грефенберг. Делать нечего, говорят, я должен позаботиться о своем здоровье…
Он поднялся и стал прощаться.
В дверях сказал:
— Если случится что-нибудь чрезвычайное — позвоните. Ничего страшного я не нахожу. Через два дня пан Михелуп будет молодцом.
После его ухода больной открыл глаза и проговорил:
— Прекрасный человек пан доктор Гешмай, не знаю, как его отблагодарить… Счастье еще, что он ничего не берет за визит…
— Прекрасный человек, — согласилась жена, — но ты не разговаривай, спи. Ты же знаешь, тебе нельзя напрягаться…
Свое мнение о знаменитом докторе она оставила при себе. Как раз сегодня почтальон принес от него счет за лечение покойной бабушки. Она знала, что доктор Гешмай недавно женился. И из врача-филантропа превратился в обыкновенного супруга. Его жена очень бдительно следит за тем, чтобы пациентам вовремя посылались счета. Пани докторша содержит дом на широкую ногу, а в таком доме нет места благотворительности. Больше доктор Гешмай не может носиться со своими недугами, не имеет права предаваться ипохондрии — это женатый человек, он должен трудиться в поте лица, летать с места на место, от пациента к пациенту и зарабатывать на свой семейный очаг.
Пани Михелупова не смеет сказать мужу, что счет известного доктора непомерно высок. Бедняга огорчился бы, это ему вредно. Когда поправится, она скажет, что теперь доктор Гешмай женатый человек и рассчитывать на его любезность не приходится.
Маня пришла из школы, села на кровать к отцу.
— Болеешь, папочка? — с жадным любопытством спросила она.
— Я очень… нездоров, — через силу отвечал Михелуп.
— Везет тебе, — позавидовала девочка, — я бы тоже с удовольствием поболела, а все здорова…
Она представляет себе, что лежит в постели больная.
«Пришлось бы надеть пижаму из грубого шелка, с широкими зелеными полосами. Мне зеленое очень к лицу. А на ночном столике поставили бы тонкую хрустальную вазу и в нее — веточку турецкой черешни. Розовое и зеленое очень хорошо гармонируют».
Она прищуривает глаза и мечтает.
«А может быть, доктор прописал бы мне ананасное мороженое. Вот было бы здорово! Ах, как бы я была хороша, если бы заболела…»
После обеда прибежали пан Кафка с супругой. Пани Кафкова расспросила, что сказал и прописал доктор. Выслушала ответ пани Михелуповой и пренебрежительно поджала губы.
— Эти врачи ничего не понимают, — заявила она. — Самое лучшее поставить ему на живот два компресса. Снизу — теплый, сверху — холодный. Мне они всегда помогают. Послушайтесь меня и увидите, какой это хороший совет.
— Ну, как мы себя чувствуем, вьюноша? — дурашливо наседал на больного коммивояжер, — валяться в постели — дело, конечно, приятное, вполне вам верю, лежебока… Я бы тоже не прочь, если на то пошло!
— У меня сильные боли, — жаловался больной, — точно кто вот здесь… каленым железом сверлит…
— Наверно, продуло, — успокаивал коммивояжер. — Мне это знакомо. Главное тут пропотеть. И снова будете кум королю!
Они пробыли у Михелупов довольно долго, получая удовольствие от разговоров о болезнях, неприятностях и несчастных случаях.
Их сменили два мрачных, брезгливых и небритых молодых человека — делегация шахматного клуба. Они стыдливо вручили кулек апельсинов вместе с пожеланием клуба, чтобы пан Михелуп поскорее выздоравливал. Больной ожил, начал заинтересованно расспрашивать о результатах последнего шахматного турнира. Молодые люди замолчали, уставились в потолок и стали размышлять, как бы поскорее выбраться на улицу. Пани Михелупова предложила им по рюмочке домашнего вина из шиповника. Молодые люди послушно выпили, промямлили слова благодарности и неуклюже распрощались.
Михелуп наблюдал, как они оба споткнулись о порог, потом прислушался к топоту удаляющихся по ступенькам шагов и растроганно прошептал:
— Все меня любят. Я тоже к каждому хорошо отношусь и потому пользуюсь всеобщей симпатией.
Он блаженствовал в теплой постели, как загнанный зверь, укрывшийся в надежной норе от стаи яростно щелкающих зубами собак.
Вскоре пришли супруги Гаеки, к их крупным розовым лицам была прикреплена неизменная легкая улыбка. Пани Гайкова принесла больному для подкрепления сил большой круглый торт. Пани Михелупова побранила ее за легкомысленную щедрость, с бесконечными благодарностями подхватила торт и немедленно убрала в безопасное место. В душе она уже разрезала его на части и распределила по собственному усмотрению: дети получат по куску, а остальное она спрячет и будет угощать посетителей.
Как только двери за Гаеками закрылись, пани Михелупова не удержалась от осуждения:
— Эти люди никогда не поумнеют. Просадили состояние на военных займах, да так ничему и не научились. Им лишь бы раздавать! Припрятали бы лучше пару крейцеров на черный день! Кто знает, что будет завтра…
Бухгалтер вспыхнул.
— Не позволю дурно о них говорить! — сердито произнес он. — Они этого не заслужили за свою доброту. Слишком ядовитый у тебя язычок. Смотри у меня!
— Молчу, молчу, — успокоила его жена, — я только так, вообще… Ты не должен расстраиваться, доктор тебе запретил…
Через несколько дней бухгалтер встал с постели. Он был еще слаб, но мысль, что ему угрожает судебное разбирательство за нарушение общественного порядка и оскорбление полицейского чина, придала его ногам живость. Он принялся бегать, точно за ним кто-то гнался; постучался тут, постучался там, всюду прося помощи. Он должен сделать все от него зависящее, чтобы избежать тюремного заключения.
Родственники заволновались, готовые приложить все усилия. Пани Кафкова вспомнила про какую-то даму, вместе с которой посещала курсы шитья нижней одежды. У той дамы есть кузен, крупный адвокат.
— Это известный доктор права, — добавила она, — свое дело он знает. Если уж возьмется, непременно выиграет.
— Только бы взялся, — высказал сомнение Михелуп, — слишком много напраслины они на меня возвели, когда составляли протокол, исписали целых четыре страницы… Это вам не шутка! Мое дело непростое. Если бы там значился только один параграф, а ведь их не перечесть! Это грозит ужасными неприятностями.
— Не бойтесь, пан Михелуп, — утешала его пани Кафкова, — нет такого мошенника, которому не помог бы доктор Глюк-лих. Он все параграфы знает на зубок. Я бы очень удивилась, если бы он вас не выручил, ведь он вытаскивал из беды даже убийц!
— Дороговат он, наверно, этот доктор Глюклих, — хотел знать бухгалтер.
— Известно, такие вещи дешево не обходятся, — согласилась с ним пани Кафкова, — зато дело будет в надежных руках. У меня есть знакомая — родственница господина Глюклиха, я ей скажу, чтобы она замолвила за вас словечко. Пан доктор назначит сходную цену.
— Буду вам чрезвычайно благодарен!
Родственники напрягли все силы, чтобы пробить Михелупу путь к скидке. И на следующий день бухгалтер отыскал контору адвоката.
Знаменитый адвокат принял преступника в своем кабинете, заваленном книгами и грудами бумаг. Он склонил голову, и бухгалтер стал шепотом исповедоваться в своих грехах. Доктор Глюклих выслушал историю Михелупа, задумался и попросил аванс. Михелуп ужаснулся величине требуемой суммы и хотел что-то возразить. Но адвокат махнул ему рукой и погрузился в чтение какого-то дела. Бухгалтер на цыпочках вышел из кабинета, задержался в приемной и там вложил требуемую сумму в руку прыщавого писаря.
— Да, дорогой, дорогой доктор… — с уважением шептал он.
— Только поглядишь на него, и это уже стоит тебе головокружительных денег. И то для меня еще выговорили скидку! А сколько бы пришлось платить, если бы у меня не было протекции?
Бухгалтер подсчитал в уме, получилась такая цифра, что он сам испугался и пожалел несчастных, которые попадутся в руки известного защитника без возможности сослаться на полезные знакомства.
Дома он сразу достал тетрадь с колонками цифр, в которых запечатлелась биография мотоцикла. Добавил к огромному столбцу еще и плату, которую пришлось внести в адвокатской конторе. Но при этом убедился, что вся тетрадь уже исписана; оставался лишь маленький уголок последней страницы. Он задумался. Что делать? Удастся ли приобрести новую тетрадь со скидкой? Вряд ли. Ведь тот владелец канцелярской лавки, который уступил ему двадцать геллеров, умер. Где теперь найти другого, столь же благожелательного?
С великими опасениями явился он после болезни в канцелярию. Сгорбившись, снял пальто, надел нарукавники и сел к своему столу. Украдкой взглянул на девиц — не шепчутся ли? Не чуют ли в нем преступника! Но одни серебристые барышни безучастно тюкали по клавишам пишущих машинок, другие рылись в шкафах с пыльными бумагами. Наверное, и не подозревали, что бухгалтера скоро переоденут в серую арестантскую одежду и захлопнутся за ним тюремные ворота.
Однако он должен уведомить о своем проступке директора. Со слабеющим сердцем и дрожащими коленями переступил Михелуп порог директорского кабинета. Что сделает директор Паздерник, когда узнает, что держит у себя на службе преступника? Закричит громовым голосом и выставит его за дверь? И он будет влачить жалкое существование, как множество выкинутых за борт людей. Бухгалтер вспомнил нищего, с которым познакомился в камере. Возможно, и он будет, как этот нищий, с обнаженной головой стоять у входа в кафе и бормотать просьбу о милостыне. Михелуп содрогнулся.
Директор Паздерник, сняв очки, встретил бухгалтера вопросительным взглядом.
— Как поживает наш пан бухгалтер?.. Мы его не видели… н-да, н-да… мы не видели его несколько дней… н-да… он был болен, н-да?
Михелуп подтвердил, что был болен. Очень болен. Был, так сказать, на волоске от смерти. Врачи не знали, что делать.
— И что же… что же? — обеспокоился директор.
— Удивительное дело, — объяснил бухгалтер, — доктора ломали головы, и никто не мог определить, что это за болезнь. Это было что-то необычное. Доктор Гешмай сказал, будто такая болезнь случается раз в сто лет.
— Что же это все-таки было?
— Не могу знать, пан директор. Доктор произнес какое-то латинское слово, но я забыл. Что-то с нервами…
— Так, так… н-да, н-да… нервы… вы немного похудели… н-да, н-да, сразу видно — болели, н-да… Я рад, что теперь все в порядке.
Он надел очки, чтобы показать: аудиенция окончена.
«Сейчас начнется, — подумал бухгалтер. — Выслушает ли он меня? Пожалуй, нет. Скажу только одно слово и вылечу на улицу. Но что поделаешь? Скорее выкладывай — и с плеч долой».
— Пан директор, — начал он.
Паздерник надел очки.
— Н-да?
— Пан директор, я…
Директор сложил на животе руки и откинулся на спинку кресла.
— Говорите, дружище, я слушаю…
Михелуп, заикаясь, выпалил:
— Дело в том, что я преступник…
Директор вытаращил глаза:
— Преступник? Н-да, н-да… Пан бухгалтер преступник? Что же совершил пан бухгалтер?
Дрожащим голосом Михелуп поведал о своем приключении. Закончив, склонил голову и подумал: «Так. А теперь да свершится воля Господня!»
Неожиданно директор расхохотался.
— Н-да, н-да… пан Михелуп преступник, н-да… — простонал он, — пан Михелуп будет сидеть в тюрьме, н-да, н-да… посмотрите-ка на него… — Директор покраснел, живот его сотрясался от смеха. — Вот молодчина, — с издевкой подбадривал он бухгалтера, — видали — он дерется с полицейскими, н-да, н-да… никогда бы о нем не подумал…
У бедного Михелупа слезы брызнули из глаз.
— Пан директор… — взмолился он, — у меня семья…
Директор заливался смехом.
— Хотел бы я видеть, н-да… как пан бухгалтер сражается с полицейским… н-да, полагаю, это было великолепное зрелище…
Михелуп разрыдался.
Директор сурово на него прикрикнул:
— Что такое? Взрослый мужчина и слезы… не могу видеть, н-да, н-да, когда плачет мужчина…
Он поднялся, сжал могучей лапищей плечо бухгалтера и заставил его сесть.
— Не надо принимать это так близко к сердцу. Что вы распустили нюни? Я рассержусь, н-да, я серьезно рассержусь…
— Какой позор! — простонал бухгалтер.
— Позор? Посадят и выпустят, н-да, не оставят же там пана бухгалтера навечно. Послушайте, дружище! Я ведь тоже сидел!
У Михелупа от удивления отвисла челюсть.
— Пан директор… сидел?
— Да, в тюрьме.
Директор задумался, и его глаза заволоклись ностальгическим туманом.
— Еще в молодости, — начал он печально, — сколько мне тогда было? Н-да, семнадцать, я был учеником в типографии, н-да, н-да, и принял участие в драке с буршами… н-да… кровавое сражение на окраине Праги, в Крчи… н-да… Где те времена?.. Где мои молодые годы?.. Мы были крутые ребята. Н-да… политика и тому подобное… где какая потасовка, там и мы, н-да…
Он стряхнул с себя волнение, пробужденное воспоминаниями о минувшей молодости, и продолжал:
— Это было хорошо… Тюрьма пошла мне на пользу… н-да… я раздобыл книг и занялся самообразованием… история, социология, основы экономики, н-да, н-да… изучал иностранные языки… нигде не бывает столько свободного времени, н-да… я многое обдумал… духовно созрел, н-да…
У Михелупа отлегло от сердца.
— Значит, пан директор тоже сидел, — прошептал он.
— Тоже, тоже, хе-хе… А что, уголовное дело уже начато?
— Еще нет.
— Хорошо… н-да, н-да… я позабочусь… н-да, чтобы пану бухгалтеру не пришлось сидеть.
Михелуп промямлил слова благодарности.
— Ничего-ничего, н-да… идите спокойно, н-да… дело будет закрыто.
Он подталкивал бухгалтера к дверям и вдруг опять расхохотался:
— И что же вы, сбили с полицейского каску да?
Михелуп вежливо улыбнулся.
— Сбил, простите…
— Ха-ха-ха… Так-таки размахнулись и сбили?
— Сбил, простите…
— Н-да, хи-хи-хи… это вы здорово… а что он? Ругался?
— Ругался, простите. И стукнул меня дубинкой, простите.
— Стукнул дубинкой? Ха-ха-ха, а-ха-ха… хо-хо… и больно?
— Больно, простите. Еще и сегодня чувствую.
— Ха-ха-ха… ну и развеселили же вы меня, пан бухгалтер, спасибо вам…
И снова настало воскресенье. Бухгалтер Михелуп, выйдя на балкон, испытующе взглянул на небо. Посмотрел на запад, посмотрел на восток, задрал голову вверх — всюду сияющая синева, и лишь низко над горизонтом плывут два невинных облачка. Бухгалтер нахмурился, почесал спину, вернулся в комнату и вяло объявил:
— Установилась хорошая погода.
— Очень хорошая, — радостно согласилась жена.
«Не понимаю, что тебя так радует, — грустно подумал бухгалтер. — Хорошая погода, ну и что из того?» А вслух пробурчал:
— Поедем на прогулку.
— Поедете на прогулку, — вторила ему пани Михелупова. — Тебе необходимо освежиться после болезни.
Бухгалтер помрачнел, развалился на диване, купленном из наследства баронессы Аспас, и взял газету. Он вяло листал страницы воскресного номера. Газета сообщила ему, что в Македонии на горизонте появляется фигура гигантского воина в полном вооружении, со шлемом на голове и мечом в руке. Ученые считают, что это дух Александра Македонского. Перевернув лист, он узнал, что какой-то человек в плавках прямо на дороге напал на дочь крестьянина. Один американский ученый выяснил, что обыкновенная ванна в тысячу раз безопаснее поезда и в двести раз опаснее самолета. В Словакии одна деревенская женщина родила девочку, у которой вместо пальцев когти, а между руками и телом перепонки. Старушка задохнулась, проглотив кость. 60 000 зрителей видели поражение «Арсенала», а знаменитый автомобильный гонщик Луи Широн еще не решил, на какой машине будет ездить в будущем сезоне. И, наконец, газета сообщила бухгалтеру, что погода будет устойчива, а на западе намечаются осадки.
— Опять в газете ничего нет, — сердится Михелуп. — Не буду больше ее выписывать. Нет смысла. Только зря деньги переводишь.
Он швырнул газету на пол, встал, принялся тереть кулаками глаза и зевать. Потом позвал:
— Руженка!
— Да? — отозвалась пани Михелупова.
— Сегодня со мной на прогулку поедешь ты.
— Сказать по правде, я… не так уж к этому стремлюсь. Лучше останусь дома, схожу к соседям напротив, послушаю радио.
— Почему бы тебе не поехать, глупая ты женщина? Такая прогулка — стоящее дело. Свежий воздух, зелень и так далее. Можем и выкупаться.
— Что-то не хочется. Там будет много народу.
— Тем лучше. Хоть будет веселее.
— Поезжай сам. Я отдохну дома.
Вдруг Михелуп вышел из себя.
— А! — закричал он. — Все только я да я, она, видите ли, хочет отдыхать дома, а я в такую жару трясись в мотоцикле, глотай пыль и страдай от неудобного положения в седле, от которого потом болит все тело! Разве я не имею права немножко отдохнуть? Что я, нанялся ездить? Почему только я обязан выезжать на лоно природы, а ты нет? Всю неделю я маюсь в канцелярии, а по воскресеньям должен гарцевать как ненормальный? Эгоистка! Нет у тебя ко мне сочувствия, вот что! Неужели я не заслуживаю хоть капли внимания?
Пани Михелупова вошла в комнату.
— Что ты кричишь, дикарь? Не хочешь ехать на прогулку — никто тебя не неволит. Оставайся со мной дома.
— Так… — ядовито произнес бухгалтер. — Значит, я просто так, за здорово живешь буду держать мотоцикл, платить шоферу, буду выбрасывать бешеные деньги — и в конце концов мы все останемся дома! Для чего, по-твоему, у меня машина? Чтобы смотреть на нее? Нюхать ее? А? Есть у тебя разум, мать? — И уже на самых высоких тонах. — Если я, больной, слабый человек, должен ехать на прогулку, то и ты поедешь со мной. Не гоже все взваливать на одни плечи. Мотоцикл куплен для всех. Здоровый воздух, зелень и красивые виды придуманы не только для меня. Поедешь на прогулку и точка.
— Хорошо, я поеду… — постаралась успокоить его жена, — поеду на лоно природы, чтобы вышло по-твоему. Только, прошу тебя, не кричи. У меня голова пухнет.
Наскоро пообедали, пани Михелупова наказала детям не шалить и не пускать в квартиру чужих. И когда под окном раздался гудок, супруги Михелупы вышли из дому. Шофер Людвик Марган выпрямился, усадил пани Михелупову в коляску, бухгалтер занял место на заднем сидении, мотор заворчал, выпустил клубы синего дыма, и машина ринулась вперед.
Над белым шоссе висела неподвижная жара, воздух струился, и казалось, что с зеленеющих на полях всходов и с крыш домиков отскакивают серебряные язычки огня.
Ту-ту! Мотоцикл, словно гончий пес, мчался по асфальтовому шоссе, пани Михелупова подскакивала в коляске, деревья аллей кружились, как балерины, верстовые столбы оживали и убегали назад. По обочинам дорогу окаймляла пестрая воскресная толпа, в уши ударила заунывная песня шарманки, инвалид-шарманщик вынырнул из небытия и тут же был поглощен пространством. Михелуп чувствовал, как пот, смешанный с пылью, впитывается в его кожу. Хотелось пить, издалека сладко манило видение дивана баронессы Аспас. Тем не менее, обернувшись к жене, он прокричал, пытаясь перекрыть грохот мотора:
— Нравится?
— Что, что?
— Нравится тебе? — еще громче заорал Михелуп.
— Не понимаю…
— Нра-вит-ся те-бе?
— О-чень хо-ро-шо! — ответила дама в привесной коляске.
Небесная синь постепенно посерела. Нивы взволновались, точно по ним пробежал какой-то шустрый зверек. Над головами четко обрисовалась туча. Минутами она напоминала странствующего подмастерья с мешком за плечами, потом превратилась в брюзгливого старика, который мгновенно был заколдован в улитку со светло-желтыми краями. На шоссе взвился и затанцевал столб пыли.
«Глу-глу-глу-глу», — послышалось с угрюмого неба. Все покрылось зеленоватым полумраком.
— Этого нам только не хватало… — запричитал Михелуп.
— Будет гроза! Пан Людвик! Пан Людвик!
— Слушаю, хозяин.
— Скорее… скорее… куда-нибудь в безопасное место!
Шофер прибавил газу.
Трах-тах-тах! Небо раскололось надвое.
Пани Михелупова перекрестилась:
— Помогай нам Господь!
Трах-тарарах! На горизонте вспыхнул огненный куст. Упали первые капли.
Вдруг с боковой дороги выскочил длинный блестящий автомобиль. Тррах! Бухгалтер не успел осознать, что произошло. Почувствовал только, как могучая сила вознесла его в воздух и бросила в придорожную канаву. Он успел смутно разглядеть: привесная коляска в форму турецкой туфли волчком крутилась посреди шоссе. Потом его лицо погрузилось в вонючую грязь.
В следующие мгновения кто-то его поднял, и двое мужчин под руки повели его к длинному блестящему автомобилю. Он увидел свою жену, вывалявшуюся в пыли, с окровавленным лицом. Дождь плескался об асфальт, гроза бушевала.
Пани Михелупова кинулась к мужу:
— Роберт! Ты не ранен?
— Ой-ой-ой! — хныкал бухгалтер.
Над ним склонился большой тучный господин в длинном плаще. Лицо господина выражало отчаянье.
— Пан, пан! — взывал он. — Вы живы? Говорите же!
Хотя дождь лил как из ведра, очень скоро место происшествия было окружено любопытными. Они рассуждали, делились соображениями и советами. Некоторые предлагали себя в свидетели. Они готовы присягнуть перед судом, что длинная блестящая машина виновна в аварии. Она ехала на большой скорости и не подавала сигналов.
Бухгалтер огляделся и увидел свой мотоцикл. Но это уже была не та буйная машина, в которой, как в бычке, скрывалась зловещая сила. Мотоцикл привалился к стволу дерева, — смятый в гармошку, поникший, несчастный калека; из него ушла жизнь; детали рассыпались в разные стороны, обезображенное тело мертво. Михелуп бросил на него прощальный взгляд. Трубки и шестерни уже не поблескивают загадочной, зловредной улыбкой; казалось, машина покорно просит прощения; бухгалтер почувствовал жалость к побежденному врагу.
— Ах, пан, — в отчаянии кричал большой тучный господин, — прошу вас, только не умирайте! Я вам все возмещу!..
Из окошка длинного автомобиля высовывала голову расфуфуренная взъерошенная дама и кричала толпе:
— Люди, не бойтесь! Со мной ничего не случилось!
Неожиданно большой тучный господин узнал шофера Людвика Маргана и бросился к нему:
— Людвик! Вы здесь? Откуда вы взялись?
Шофер в нескольких словах объяснил, что теперь служит у бухгалтера Михелупа.
Господин взмолился:
— Прошу вас, Людвик, сядьте за руль. На этого типа я не могу положиться. Он пьет! Я чувствую запах пива! Это он во всем виноват! Людвик, я снова принимаю вас на работу. Какое мне дело до того, что у вас были неприятности… Вы прекрасный человек, осмотрительный шофер, а не убийца, как этот… — Ведь это он всем нам причинил столько горя!..
— Пожалуйста, пан директор, — сказал Людвик, — я приму ваше предложение… разумеется, если пан Михелуп меня отпустит.
— Люди! Люди, не бойтесь! — продолжала кричать взъерошенная дама. — Со мной ничего не случилось!
— Дэзи, — рассердился генеральный директор, — прошу вас, замолчите. Вы действуете мне на нервы…
— Со мной, в самом деле, ничего не случилось! — истерически кричала дама.
— Будешь сидеть тихо или нет? — взревел генеральный директор. — Смотри, я заставлю тебя замолчать! Ах, пан, — снова обратился он к Михелупу. — Вы живы? Ответьте, ради бога! Или нет, лучше молчите, я вам все возмещу. А как дама? Жива? Боже мой, какое несчастье!..
Пани Михелупова была жива и пыталась усадить мужа в машину.
— Люди, не бойтесь! Со мной ничего не случилось! — все еще кричала взъерошенная дама. Из толпы начали доноситься ядовитые замечания, пани Дэзи, наконец, умолкла и притулилась в уголке автомобиля.
Директор Гартенегг сел рядом с шофером; пану Михелупу было предоставлено место рядом с пани Гартенегговой; пани Михелупова оказалась рядом с бывшим шофером. Когда все места были заняты, директор приказал сидевшему за рулем пану Людвику трогаться. Ему хотелось поскорее уехать с места аварии. Автомобиль умчался, оставив кучку взволнованно дискутирующих свидетелей.
«Глу-глу-глу», — шумела затихающая гроза. Сквозь поредевшие тучи прорвался пучок солнечных лучей и, как рефлектор, осветил мокрое шоссе. С лугов поднимались клочья пара, над всем краем неожиданно выгнулась арка радуги. Бухгалтер чувствовал, как на его лице подсыхает грязь, а по телу расползался зуд; костюм был в нескольких местах порван. Да и пани Михелупова выглядела не лучше. К ее щеке пристал конский навоз, по всему телу растеклась боль от ушибов. В довершение бед бывший шофер уснул, склонив голову ей на грудь, — из его рта несло пивом.
Пани Гартенеггова брезгливо забилась в угол, стараясь, чтобы между ней и бухгалтером оставалось свободное пространство. Она сморщила нос и пожаловалась:
— Освальд, этот пан дурно пахнет.
Обернувшись, директор с укором произнес:
— Молчите, Дэзи, ради бога молчите!
— Он ужасно пахнет, Освальд…
— Пахнет — так пахнет! Что ему делать? Вывалялся в навозе, вот и пахнет. Как вы себя чувствуете, пан? — обратился он к бухгалтеру. — Не слишком сильно расшиблись?
— Ой-ой-ой, — простонал Михелуп.
— Ну-ну… — пытался утешить Михелупа директор Гартенегг, — неужели так плохо? Прошу вас, успокойтесь, я вам все возмещу…
— Мы оставили… там… мотоцикл… — с трудом выдохнул бухгалтер.
— Неважно, пан, неважно… — залебезил директор, — все убытки я беру на себя…
— Но я… мы… он был у нас так долго… а теперь там… лежит, всеми покинутый…
С неожиданной грустью вспоминал бухгалтер машину, коварного врага, свидетеля его страданий, причину всех удивительных и запутанных приключений. Мотоцикл взбудоражил его тихую, упорядоченную жизнь. Бухгалтер тысячекратно проклял машину, тысячекратно отрекся от недруга, который гонял его с места на место и не давал спокойно вздохнуть. И вот теперь понимает, как привык к этому коварному созданию. Ему будет не хватать машины с блестящими трубками, шестернями, гофрированным цилиндром и привесной коляской наподобие турецкой туфли…
— Ой, ой, ой, — простонал он.
— Вам больно, друг мой, больно? — участливо спрашивал директор, — надеюсь, вы не слишком сильно расшиблись. Я вам все возмещу, будьте покойны.
— А вы как себя чувствуете, мадам? — обратился он к пани Михелуповой.
— Я… еле… жива… — простонала она.
— Ах, какое горе! — вздохнул господин Гартенегг. — Какое несчастье! Я так удручен…
Он погрозил бывшему шоферу кулаком.
— Хулиган! Мерзавец! Я тебя выведу на чистую воду! Я тебя… Ну, погоди же!
Но виновник несчастья не слышал, он был погружен в невинный сон.
— Освальд! — хныкала жена. — Этот господин, действительно, дурно пахнет. Я не перенесу…
— Дэзи! — возвысил голос директор. — Ни слова больше! Это действует мне на нервы.
Шофер Людвик опытной рукой вел машину, смотрел вперед, и его безучастное лицо говорило, что на все эти разговоры он не обращает внимания. А директор Гартенегг все вертелся на сидении и приставал к бухгалтеру.
— Я, — говорил он, — не желаю, чтобы дело дошло до суда. Мне было бы крайне неприятно, если бы началась юридическая волокита. Вы меня понимаете? Я лицо известное в высоких кругах… понимаете? И не хотел бы, чтобы мое имя попало в газеты… Надеюсь, мы с вами поладим. Что вы об этом думаете?
— Ой, ой, ой, — услышал он вместо ответа.
— Пан бухгалтер, — жалобно взывал директор, — не причиняйте мне лишнего беспокойства. Скажите, будьте добры, сколько бы вы хотели в качестве возмещения убытков? Я готов на любую сумму.
Сзади громче прежнего послышалось:
— Ой, ой, ой!
Пани Михелупова, тоже поняла, что настал подходящий момент присовокупить свои стоны к жалобным возгласам мужа.
— Говорите же, пан, — настаивал директор, — как высоко вы оцениваете свои потери? Скажите хоть слово, чтобы мы могли договориться.
— Ой-ой-ой…
Пани Михелупова тоже застонала громче.
— Прошу вас, скажите что-нибудь вы, мадам, — уговаривал директор. — Сколько бы вы хотели получить? Я предлагаю вам десять тысяч, — снова обратился он к Михелупу, — неплохая сумма, верно?
— Ой-ой-ой…
— Двадцать тысяч, куда ни шло… Согласны?
— Ой-ой-ой…
В довершение несчастья начала верещать и пани Дэзи.
Директору Гартенеггу казалось, что он бредит.
— Попрошу тишины. Ти-хо! Я не слышу собственных слов. Даю тридцать, даю…
И стал, как ненормальный, набавлять, точно они были на аукционе.
Мотор ровно гудел, шофер Людвик неподвижно восседал за рулем и, казалось, не видел, как директор рядом с ним жестикулирует и взволнованно кричит.
Однако прежде чем машина въехала на улицы города, жалобное «ой-ой-ой» затихло, и в автомобиле воцарилась тишина.
Вечером супруги Михелупы сидели за столом, искупавшиеся, розовые, с лицами, облепленными пластырем. Доктор Гешмай осмотрел их и нашел лишь несколько синяков, ушибов да царапин. Прописал компрессы, свинцовую примочку и покой.
Ночь склонялась над городом. С улицы доносились голоса запоздалых пешеходов, гудки автомобилей и звяканье трамваев. Дети спали. Бухгалтер на цыпочках прошел в детскую и увидел, что Маня сладко сопит, свернувшись в клубок, а гимназист лежит с приоткрытым ртом и бормочет во сне. Видно, и здесь его мучит геометрия или еще какой-нибудь призрак.
Вернувшись, Михелуп вынул из ящика тетрадь, где в цифрах запечатлелась биография покойного мотоцикла, и принялся подсчитывать. Пани Михелупова блаженствовала, сложив руки на коленях.
Закончив подсчеты, бухгалтер поднял голову.
— Руженка, — сказал он, — если сравнить количество расходов, связанных с оплатой и содержанием мотоцикла, и вознаграждение, которое мы получили от директора Гартенегга, то напрашивается вывод, что мы с тобой остаемся в большой выгоде. Баланс у нас, слава Богу, весьма обнадеживающий. Угадай, много ли мы заработали?
Пани Михелупова склонилась к нему, и бухгалтер шепнул ей на ухо цифру. Жена зарделась от радости.
— А еще говорят, — похвалялся бухгалтер, — будто я не умею покупать. Сколько разговоров было из-за этого мотоцикла!
— Я тебя никогда не упрекала, — защищалась жена, — от меня ты ни словечка не слышал.
— От тебя нет, — согласился Михелуп. — Но от остальных… Сколько было пересудов!
Он встал и, прохаживаясь вокруг стола, вслух размечтался:
— Теперь мы избавлены от всех забот. Отдадим долги и еще немалые денежки положим на книжку, чтобы в случае чего не остаться с пустыми руками… Будем вести размеренную, уравновешенную жизнь.
— Я все не могу успокоиться, — призналась жена. — Никак не поверить…
— Верь не верь, а это так, мать, — с воодушевлением отвечал бухгалтер, — уж я позаботился. Все как следует рассчитал. Я знал, что не ошибусь, если куплю мотоцикл. Чутье никогда меня не подводит…
— У тебя прекрасная голова, этого не отнимешь! — воскликнула пани Михелупова. Она обняла мужа за шею и смачно поцеловала в щеку.
Бухгалтер снова сел, взял со стола чек, полученный от директора Гартенегга. Некоторое время задумчиво его разглядывал, потом произнес:
— Удивительное дело… вот бы никогда не подумал! Генеральный директор, а почерк вполне приличный…
Прошло несколько дней. Бухгалтер Роберт Михелуп сидит у окна, миролюбиво сложив руки на животе, и смотрит на площадь. Карлинские дома выдыхают тупой жар, глухо звучит воскресное утро, кулдычут моторы автомобилей, протяжно воют клаксоны. На подоконник присел черный дрозд, склонил головку и испытующе поглядывает на человека за оконным стеклом.
Бухгалтер блаженствует: очевидно, так чувствовал себя мореплаватель Одиссей, после бесконечных трудных странствий и невероятных приключений вернувшийся домой. Бухгалтер покуривает среднего качества сигару, смотрит на порыжевший от жары парк под окном и от сытости и благополучия улыбается.
— Мамочка! — кричит он. — Как думаешь, выстоит сегодня погодка?
— Я думаю, что-нибудь прольется, — отзывается жена. — Ужасная духота!
— Глупая, — укоряет ее Михелуп. — Газеты пишут, что погода сохранится устойчивая.
— Что там газеты…
— Посмотрите-ка на нее! Она хочет быть умнее редакторов. Газеты сто раз подумают, прежде чем напишут. Если написано, что погода будет устойчивая, значит так оно и будет…
— Ту-ту! — взвизгнул клаксон автомобиля. Бухгалтер лукаво усмехается.
— Так, так, — бормочет он, — на прогулку, ребята, на прогулку! Давайте, давайте… Никаких отговорок! Коли ты породнился с мотором, изволь ехать на лоно природы. Ничего не попишешь! Надышишься свежим воздухом, взбодришься, и всю неделю будешь как огурчик. Ах, тебе не хочется? Ты бы лучше посидел дома? Хо-хо! Вперед, на вольную природу! Наше вам с кисточкой! И не сопротивляться…
На пуфе, оставшемся после нотариуса, который застрелился, растратив деньги клиентов, стоит радиоприемник: большой ящик в форме органа. Михелуп поворачивает рычажок — в ящике зажигается свет, раздается какой-то шум и треск и вскоре оттуда несутся звуки духовой музыки.
Тара-тара-тарарам и тай-рай и тай-рай-рай…! Бухгалтер жмурит глаза и покачивает боками. Красивая, бодрящая музыка умеет разогреть кровь в жилах. Радио — вот великое достижение! Если бы ваши предки встали из гроба и послушали эту музыку… Превосходная вещь — радио! Бухгалтер поглаживает блестящие бока ящика. Ему нравится все, что выходит из его утробы. Дребезжащая музыка, грубоватые, не слишком умные шуточки каких-то комиков, поучительные лекции, болтливые рассуждения о смене погоды… Даже передачи для земледельцев он слушает не без удовольствия.
У двери зазвонил электрический звонок, и сразу же послышались громкие голоса. Пришли родственники. Михелуп сияет. Он любит принимать гостей, любит шумное общество. Постепенно ожили, точно сбрызнутые живой водой, полезные знакомства.
Входит пан Кафка и озорно покрикивает:
— Что это вы, пан Михелуп, сидите дома? Такой прекрасный день, ах вы лентяй… Марш на лоно природы!
— Отправляйтесь-ка вы сами на лоно природы, пан Кафка, — усмехается Михелуп, — а я останусь тут. Вашей природой я сыт по горло!
— Я с вами согласен, пан Михелуп, — говорит, усаживаясь, коммивояжер.
— Что новенького, пан Кафка?
— Да знаете, все по-старому. А что новенького у вас, пан Михелуп?
— Все то же. Живем помаленьку.
— Верю. Хоть за неделю до смерти я хотел бы пожить, как вы, пан Михелуп.
— А что поделывает семья? Как поживает пан гимназист?
Коммивояжер нахмурился.
— Мальчик у меня как-то испортился, — сказал он, — получил неуд по чертухе.
По телу Михелупа пробежала сладкая дрожь. Ага! Зденек Кафка, этот первый ученик, получил неудовлетворительно по черчению. Все когда-нибудь кончается…
А вслух с показным сочувствием заметил:
— Мне очень неприятно, пан Кафка… Вы озабочены, да?
— Ничуть, — легкомысленно ответил коммивояжер, — мальчик исправится. А как ваше молодое поколение?
— Маня с похвальной грамотой, — победоносно объявил бухгалтер, — у этой девочки золотая голова! Порой мне кажется, что она долго так не удержится, ведь в книгу даже не заглядывает. Ну, а Иржик… известное дело… Имел неуды по чеху, французу, по физии и матике, пришлось сдавать зачеты… Я очень за него боялся. Но все-таки сдал. Я спрашивал классного, он его хвалит. Говорит, парень старается и проявляет интерес. Так уж не знаю…
Из соседней комнаты доносятся оживленные женские голоса. Пани Кафкова заливается соловьем:
— Ну-ка, ну-ка, покажитесь, повернитесь, дорогуша, я хочу осмотреть со всех сторон, м-м-м, какая красота! Как элегантно! Прелесть! Кто вам шил?
Пани Михелупова в ответ:
— Кто шил? Пани Карола Книна.
— О! Пани Карола Книна! Смотрите-ка! Вы живете на широкую ногу, дорогуша… У пани Альтшуловой очень похожее, только в зеленом. И на плечах у вас немножко затянуто… Ммм, какая красота! Надо бы и мне сделать что-нибудь этакое. Сколько вы платили за фасон?
— Не так уж дорого. Вы, очевидно, знаете: Карола Книна делает скидку членам Карлинского женского и девичьего общества благотворительности.
— Ах, вот оно что! Иначе бы такой туалет был просто недоступен — эта портниха дорога, как аптека!
Бухгалтер предложил коммивояжеру сигару. Кафка закурил, сделал несколько затяжек. Завязалась беседа.
— Вы знаете, что доктор Гешмай женился?
— Знаю, — печально ответил Михелуп, — с той поры с ним невозможно иметь дело. Совсем испортился. А какой был прекрасный доктор! Мировая величина!
— Да, да… — вздохнул коммивояжер, — он-то добряк, но она! Вот штучка! Ему, бедняге, приходится вокруг нее танцевать, как заводной кукле. Собирался вместе с нами ехать на дачу в Седм Млыну. А она не захотела. Мол, там нет никакого общества. Ей, видите ли, необходимо в Грефенберг!.. Что она вытворяет — никакими словами не передать! Чтобы вы знали, пан Михелуп, она выписывает себе самолетом новейшие модели из Парижа, поносит два дня и выбрасывает, ей уже не нравится…
В дверях появилась пани Михелупова, за ней — пани Кафкова.
— Что?! — взвизгнула пани Михелупова. — Модели из Парижа? Неслыханно! Вы только посмотрите на эту пани Гешмайову! Как будто мы не знаем, из какого она теста… Из дому ночной рубашки не принесла эта пани Гешмайова! Замуж выходила голая, как Ева, эта пани Гешмайова, а теперь строит из себя невесть что…
— Бывает же… — вздохнул бухгалтер. Потом, что-то вспомнив, обратился к коммивояжеру:
— Я все хотел вас спросить, вы наверняка знаете… Что поделывает пан Турль?
Коммивояжер от души рассмеялся:
— Пан Турль! Еще бы, пан Турль! Я случайно столкнулся с ним в баре, знаете…
Михелуп кивнул. Он знал бар, как не знать… Боже мой, мы тоже когда-то были молоды… Что там творится, в этих барах… Жизнь бьет ключом! Знаем, знаем, немного понюхали этой жизни… Бухгалтер заговорщически подмигивает коммивояжеру и усмехается:
— А что вы, пан Кафка, потеряли в этом баре?
Коммивояжер, смущенный присутствием жены, намекает, что-де у него там были кое-какие торговые дела. Да, чтобы не забыть… Мы говорили о Турле. Так он теперь импресарио в баре «Пикадилли». Учит подрастающее поколение рода Турлей на площадке в несколько квадратных метров спускать состояние отцов. Пан Турль похвалялся, будто зарабатывает большие деньги.
Бухгалтер кивнул и серьезно произнес:
— Из чего видно, что каждый в конце концов находит свое место. В нашей профессии он не многого достиг. К этому у него не было склонности. Вечно его тянуло в ночные заведения. Он пошел туда по зову души и обрел счастье. В каждом человеке есть искра, которая только и ждет случая, чтобы разгореться…
Из радиоприемника потекло заливистое женское пение. Коммивояжер уставился на аппарат:
— Отличная штука…
— Великолепная! — с воодушевлением подхватил Михелуп.
— Я ловлю им весь мир! Покручу регулятор — слушаю речь господина Гитлера. Немного послушаю — и сыт по горло. Пан Гитлер! Бухгалтер Михелуп лишает вас слова! Гитлер замолчит, точно ему пробкой заткнули рот. Хотите послушать миланскую Ла Скалу? Пожалуйста. Или вам больше по душе оркестр балалаек? Как угодно — включу Москву. А может, вам нравится английский театр или негритянский джаз из Нью-Йорка? Извольте, рад услужить. Или что-нибудь по-чешски? Прошу: Лекция о кооперативах в Дании. О да, приемник — это вещь!
— И сколько вы за него заплатили?
Бухгалтер прищуривает глаз.
— Угадайте!
Коммивояжер заранее сдается.
— Нисколько не заплатил! — победоносно восклицает бухгалтер.
— Нисколько? Как это нисколько?
— А вот как…
Бухгалтер объясняет. Одно курортное местечко заказало его фирме отпечатать проспекты и прейскуранты. Михелуп при этом посредничал. Ладно. Проспекты были отпечатаны, и курорт выслал типографии по встречному счету вагон минеральной воды. Понимаете ли, наличными нынче никто не платит. Ладно. Типография приняла воду и оплатила ею счет за строительные материалы одной фирме, которая вела в типографии строительные работы. Ладно. Эта строительная фирма послала вагон минеральной воды предприятию, которое проводило для нее телефонную линию. Указанная фирма перед тем предложила свои радиоприемники Союзу трактирщиков. А поскольку приемники показались трактирщицам слишком дорогими, эта фирма добавила к ним еще вагон минеральной воды. И покупка была совершена. Ну, а бухгалтер за посредничество получил радиоприемник.
Подняв к потолку глаза, коммивояжер с уважением произнес:
— Деловой человек! Деловой человек бухгалтер Михелуп, этого у него не отнимешь…
— А куда вы поедете на дачу, пан Михелуп? — спросила пани Кафкова.
Бухгалтер расхохотался.
— Никуда, господа, никуда. Этими дачами мы сыты по горло. Детей отправим в скаутский лагерь, а сами поедем на курорт.
— На курорт?
Михелуп самодовольно посмотрел на пепел своей сигары и добавил:
— Видите ли, на том курорте, о котором я вам говорил, нам положен трехнедельный бесплатный отпуск. По встречному счету.
Коммивояжер, расставив руки, восторженно воскликнул:
— Да, деловой человек! Деловой человек пан бухгалтер Михелуп!
Марш-бросок
Избранные фельетоны и рассказы К. Полачека опубликованы по-русски в книге:
См. книгу: Чешские юмористические повести. Л., «Художественная литература». Ленинградское отделение. 1978. С. 337–447.
См.:
См. книгу:
См. книгу: Аппасионата под гильотиной. М., «Правда», 1985. С. 352–361.
Гарант в переводе на русский означает «сорванец», «безобразник»
Карлин — район Праги.
Родина, твои дети плачут…
«Через земли и моря»
Грудная жаба
Сара представляет Агарь Абрахаму
Я погибший человек
Последний крик
Виски с содовой
Во всем
То есть построенных в эпоху Марии Терезии (1717–1780), эрцгерцогини Австрии с 1740 г.
Мамаша
Злая собака
Прошу звонить
«Господа» и «Дамы»
Мама, папа!
Присматривай за детьми! Ради всего святого.
Чудесно! Это была сказка!
Дети, не расслабляться! Выправку! Надеть головные уборы!
Когда пушки сверкают и грохочут, сердце в груди смеется. Да, в груди смеется
Момент, мои господа!
Parking
Поклон и поцелуй в ручку любимой маме
Религиозная благотворительная организация, основанная в 1878 г. в Лондоне по военному образцу
Матиаш I Корвин (1443–1490) — с 1458 г. король Венгрии, с 1469 г. — также король Чехии, в 1478 г. присоединил к своей короне Моравию, Силезию и Лужицу
Части итальянской легкой пехоты
Жизненный стандарт
Прогулка на природу
Цитронка, бейбинка — сленговые названия автомобилей марок «Ситроен» и «Прага-Бэби»
Лиса, ты украла гуся, верни его назад
Горный край в австрийских Альпах, центр соляных разработок
Процент, взимаемый банками при учете векселей
Имеется в виду трактат А. Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов»