Дом 666 по Пятой-авеню представлял собой неудачный гибрид «международного» стиля и нашей доморощенной технологии, называемой «хвостовой плавник». Он возник между 52-й и 53-й улицами два года назад. Миллион квадратных футов деловой площади, заключенный в оболочку из алюминиевых панелей, смахивал на сорокаэтажную терку для сыра.

Поднявшись на верхний этаж скоростным лифтом, я взял номерок у девушки-гардеробщицы и застыл, наслаждаясь интерьером ресторана, а метрдотель, тем временем, пробежал по мне оценивающим взглядом санитарного инспектора, определяющего сортность говядины. Он нашел имя «Сифр» в книге предварительных заказов, но это не улучшило его отношения ко мне. Я последовал за ним через вежливо бормочущую толпу служащих к маленькому столику у окна. За ним располагался загорелый и элегантный человек с черными, густыми волосами, зачесанными назад, квадратной бородкой и остроконечными усами, в сшитом на заказ синем костюме в мелкую полоску и кроваво-красной розой в петлице. Крошечная золотая звездочка блестела на его шелковом бордовом галстуке. На вид ему можно было дать сколько угодно: от сорока пяти до шестидесяти.

— Я Гарри Энджел, — представился я после того, как метрдотель выдвинул для меня стул. — Адвокат по имени Уайнсэп сказал, что вы хотите со мной поговорить.

— Мне нравятся люди, не теряющие времени, — произнес он. — Выпьете?

Я заказал двойной «Манхэттен» и Сифр, постучав по своему бокалу наманикюренным ногтем, сказал, что последует моему примеру. Легко можно было представить, как эти ухоженные руки сжимают плеть. Наверно, такие же руки были у Нерона. И у Джека Потрошителя. Это была рука императоров и наемных убийц. Томная, но беспощадная и жестокая, а ее изящные пальцы — совершенное орудие зла.

Когда отошел официант, Сифр подался вперед с застывшей на губах улыбкой заговорщика.

— Ненавижу тривиальности, но предпочитаю взглянуть на ваше удостоверение личности, прежде чем мы начнем.

Я вытащил бумажник и показал ему фотокопии нескольких документов.

Пробежав пальцами по целлулоидным футлярам, он вернул мне бумажник, и улыбка его потеплела градусов на десять.

— Предпочитаю верить человеку на слово, но мои поверенные настояли на этой формальности.

— Обычно, лучше перестраховаться.

— Неужели, мистер Энджел? А я полагал, вы любите азартные игры.

— Только по необходимости. — Я пытался уловить в его голосе следы акцента, но он походил на полированный металл, гладкий и чистый, будто его драили банкнотами с самого дня рождения. — Не пора ли нам перейти к делу? — предложил я. — Болтовня — не мой профиль.

— Еще одно завидное качество. — Сифр извлек из внутреннего нагрудного кармана отделанный золотом и кожей портсигару открыл его и выбрал узкую, зеленоватую «панателлу»[2].

— Хотите закурить?

Я отклонил предложение и наблюдал за тем, как Сифр отрезает кончик сигары серебряным ножичком.

— Вам, случайно, не знакомо имя «Джонни Фейворит»? — спросил он, согревая узкую палочку сигары пламенем газовой зажигалки.

Я подумал.

— Кажется, так звали певца из довоенного свинг-бэнда?

— Именно он. Свежеиспеченная сенсация, как выражается пресса. Он пел с оркестром Спайдера Симпсона в 1940. Лично я не приемлю джазовой музыки и не могу припомнить названий его шлягеров; так или иначе, их было несколько. Он бешено завел публику в «Парамаунт Театре» еще за пару лет до того, как кто-либо услышал о Синатре. Вы должны помнить об этом — ведь «Парамаунт» находится в вашем районе.

— Джонни Фейворит не был кумиром моей юности. В 1940-м я едва окончил школу и поступил в полицию в Мэдисоне, штат Висконсин.

— Так вы уроженец Среднего запада? А я принял вас за коренного нью-йоржца.

— За чертой Хьюстон-стрит их вообще не бывает.

— Вы правы. — Лицо его скрылось в голубом дыму, запах табака был восхитительным, и я пожалел о том, что не взял одну сигару на пробу. — Этот город чужаков, — заметил он. — Я тоже из таких.

— Откуда вы?

— Ну скажем, я просто путешественник. — И Сифр взмахом руки разогнал клубы дыма, блеснув сверкнувшим на пальце изумрудом, к которому не зазорно было бы приложиться губами самому Папе Римскому.

— Прекрасно. Почему вы спрашиваете о Джонни Фейворите?

Официант поставил на стол напитки, нарушая наш покой не более, чем скользнувшая мимо тень.

— Говорят, у него был приятный голос. — Сифр молча поднял бокал на уровень глаз, как это принято в Европе, и выпил. — Я уже говорил, что не переношу джазовой музыки; слишком громко и грубо для моего слуха. Но Джонни мог петь нежно, как исполнитель романсов, стоило ему захотеть. Я взял его «под крыло», когда он еще начинал. Он был неотесанный, тощий паренек из Бронкса. Отец и мать у него умерли. И настоящее его имя не «Фейворит», а «Джонатан Либлинг». Он сменил его по профессиональным мотивам. «Либлинг» не слишком подходящее имя для сцены. Вы знаете, что с ним случилось?

Я не имел об этом понятия.

— Его призвали в армию в 1943-м. Благодаря своему таланту, Джонни был назначен в Особую музыкально-развлекательную часть и в марте присоединился к шоу-труппе в Тунисе. Больше у меня нет подробных сведений; в общем, как-то днем, во время представления, случился воздушный налет. «Люфтваффе» прочесали огнем сцену. Большинство артистов были убиты. Джонни по чистой случайности отделался ранами в лицо и голову. Точнее говоря, он едва выжил. Но уже не был прежним Джонни. Я не разбираюсь в медицине и поэтому не могу описать его состояния точнее. Кажется, это называется «шок после бомбежки».

Я подтвердил, что мне знаком такой термин.

— Вот как? Вы были на войне, мистер Энджел?

— Несколько месяцев, с самого ее начала. Я оказался среди тех, кому повезло остаться живым и невредимым.

— Что ж, с Фейворитом получилось иначе. Его переправили сюда через океан совершенно невменяемым.

— Очень жаль, — заметил я, — но в чем, собственно, моя задача? Вы не могли бы уточнить?

Сифр погасил сигару в пепельнице и покрутил в пальцах пожелтевший от времени мундштук из слоновой кости. Тот был резным, в форме змеи с головой кричащего петуха.

— Будьте терпеливы, мистер Энджел. Постепенно я доберусь до сути дела. Я оказал Джонни помощь в начале карьеры. Не будучи формально его агентом, я смог обратить ему на пользу свои связи. Чтобы узаконить эту помощь — довольно значительную, — мы с ним подписали контракт. В дело был вложен определенный кредит, аннулируемый в случае его смерти. Я не могу объяснить детали подробнее, но в нашем соглашении с Джонни были пункты, оговаривающие конфиденциальность.

— Итак, состояние Джонни было безнадежным. Его отправили в клинику для ветеранов в Нью-Хэспшире и дело шло к тому, что остаток дней он мог провести в больничной палате. Но у Джонни остались друзья и деньги, много денег. Хотя он был транжирой, но его довоенные заработки оказались достаточно значительными, чтобы их мог промотать один человек. Некоторая сумма была инвестирована, и агент Джонни имел права адвоката.

— Сюжет становится все более запутанным, — заметил я.

— В самом деле, мистер Энджел! — Сифр постучал мундштуком из слоновой кости по краю пустого бокала.

— Друзья Джонни добились, чтобы его перевели в частную клинику на севере штата. Там к нему собирались применить какое-то якобы особо действенное лечение. Типичные медицинские штучки-дрючки… Конечный результат был прежним: Джонни остался зомби. Только расходы на этот раз были оплачены из его кармана, а не государственного…

— Вы знаете имена этих друзей?

— Нет. Надеюсь, вы сочтете меня излишне благотворительной натурой, поскольку мой непреходящий интерес к Джонни Либлингу касается лишь нашего контрактного соглашения. Я так и не видел Джонни после того, как он отправился на войну. И вопрос в том, жив ли он все еще или мертв. Раз или два в год мои поверенные связывались с клиникой и получали оттуда заверенное нотариусом подтверждение того, что Джонни еще числится среди живых. Это положение сохранялось до конца прошлой недели.

— И что же случилось?

— Нечто весьма странное. Клиника Джонни находится в пригороде Пафкипси. Будучи неподалеку от нее по делам, я вдруг решил навестить своего старого приятеля.

Возможно, мне захотелось увидеть, что могли сделать с человеком шестнадцать лет пребывания на кровати. Но в клинике сказали, что по будням приемные часы у них ограничены дневным временем. Я настаивал, и тогда появился дежурный доктор. Он сообщил мне, что Джонни подвергают специальной терапии, и его нельзя беспокоить до следующего понедельника.

— Похоже, они хотели, чтобы вы убрались прочь.

— Верно. В манерах этого типа было нечто, не внушающее доверия. — Сифр вложил свой мундштук в кармашек жилета и сложил ладони на столе. — Я остался в Пафкипси до понедельника и вернулся в клинику, позаботившись о том, чтобы прийти точно вовремя. Доктора я больше не видел, но услышав, что мне нужен Джонни, девушка в регистратуре спросила, не родственник ли я ему. Разумеется, я сказал «нет». Тогда она заявила, что посещать пациентов разрешено только родственникам.

— А раньше они этого не говорили?

— Ни слова. Я возмутился. Устроил им небольшой скандал, и это было ошибкой. Дежурная пригрозила вызвать полицию, если я не уйду немедленно.

— И что вы сделали?

— Я ушел. А что оставалось? Это частная клиника, и мне не хотелось неприятностей. Вот почему я и нуждаюсь в ваших услугах.

— Вы хотите, чтобы я отправился туда и все выяснил?

— Вот именно. — Сифр выразительно воздел руки, словно давая понять, что ему нечего прятать. — Во-первых, я хочу знать, жив ли Джонни Фейворит — это очень важно. И если да, то где он находится.

Сунув руку во внутренний карман пиджака, я вытащил из него маленькую записную книжку в кожаном переплете и механический карандаш.

— Думаю, это несложно. Адрес и название клиники?

— «Мемориальная больница Эммы Додд Харвест», она находится к востоку от города, на Плезэнт Вэлли-роуд.

Я записал название и спросил имя доктора, выпроводившего Сифра.

— Фаулер. Кажется, его звали Альберт или Альфред.

— Фейворит зарегистрирован под собственным именем?

— Да. Джонатан Либлинг.

— Пожалуй, этого достаточно. — Я убрал книжку на место и поднялся. — Как мне связаться с вами?

— Лучше всего через моего адвоката. — Сифр разгладил усы кончиком указательного пальца. — Надеюсь, вы не покидаете меня? Я полагал, мы отобедаем вместе.

— Жаль отказываться от бесплатного обеда, но если я начну прямо сейчас, то успею в Пафкипси до закрытия клиники.

— В клиниках нет приемных часов для посторонних.

— Но они есть для собственных служащих. На этом держится любое мое прикрытие. Если я подожду до понедельника, это обойдется вам дороже. Я беру пятьдесят долларов в день плюс издержки.

— Что ж, это немного за хорошую работу.

— Работа будет выполнена. Удовлетворение гарантировано. Я позвоню Уайнсэпу, как только что-нибудь прояснится.

— Прекрасно. Рад был познакомиться, мистер Энджел.

Метрдотель все еще скалил зубы, когда я забирал из гардероба свое пальто и «дипломат», прежде чем покинуть ресторан.

Мой «шеви»[3], купленный шесть лет назад, стоял в «Ипподром Гэридж» на 44-й улице, рядом с Шестой-авеню. От этого в свое время легендарного театра сейчас осталось лишь название. Когда-то в «Ипп» танцевала Павлова, а оркестром дирижировал Джон Филипп Суса. Теперь здесь не выветривался запах автомобильных выхлопов, а музыка доносилась лишь из маленького приемничка в конторе гаража.

К двум часам дня я уже катил по Вест-Сайдскому шоссе. «Великий Исход» машин из города, присущий уикэнду, еще не начался, и движение по Сомилл Ривер-парквэю было небольшим. Остановившись у супермаркета, я купил себе здесь пинту «бурбона», чтобы не скучать в дороге. К тому времени, как я добрался до Пикскилла, бутылка наполовину опустела, и я упрятал ее в «бардачок», сберегая виски на обратный путь.

Я добрался до окраин Пафкипси в начале четвертого и вырулил на Плезэнт Вэлли-роуд. Миновав поселок, проехал пять миль и увидел окруженное стеной поместье с резными коваными воротами. Большие бронзовые буквы на кирпичной стене гласили: «МЕМОРИАЛЬНАЯ БОЛЬНИЦА ЭММЫ ДОДД ХАРВЕСТ». Свернув на покрытую щебенкой подъездную дорожку, я с пол-мили кружил по зарослям болиголова, прежде чем передо мной возникло шестиэтажное здание из красного кирпича в «георгианском стиле», более смахивавшее на студенческое общежитие, чем на клинику.

Внутри все полностью напоминало больницу — бледно-зеленоватые стены и серый линолеум, настолько чистый, что прямо на нем можно было бы и оперировать. Вдоль одной из стен, во встроенном алькове, размещался крытый стеклом регистрационный стол. Напротив висел большой портрет, изображавший бульдожье лицо какой-то титулованной вдовицы, и я догадался, что это — Эмма Додд Харвест, еще раньше, чем посмотрел на пластину, привинченную к позолоченной раме. Дальше тянулся длинный блестящий коридор; санитар в белом прокатил по нему пустую инвалидную коляску и исчез за углом.

Я всегда ненавидел больницы: слишком много времени я провел в них, поправляясь после ранений на войне. В эффектной стерильности подобных заведений было нечто подавляющее. Приглушенный шорох резиновых подошв по ярко-освещенным коридорам, воняющих лизолом. Безликие служащие в накрахмаленных белых халатах. Монотонность режима, придающая особое значение любой процедуре, даже выносу ночной посудины. Клиники в принципе ничем не отличались от тюрем.

Девушка за регистрационным столом оказалась юной и простоватой. На ней были белая униформа и черная бирочка с именем «Р. Флис». В глубине алькова находилась приоткрытая дверь в кабинет, уставленный шкафчиками для досье.

— Чем могу помочь? — голос мисс Флис был сладок, как дыхание ангела. Отблески ламп дневного света лежали на толстых линзах ее очков без оправы.

— Можете, и весьма. Мое имя Эндрю Конрой, я занимаюсь исследовательской работой для Национального института здоровья. — Поставив на стеклянную крышку стола свой «дипломат» из черной телячьей кожи, я извлек и показал ей поддельное удостоверение, которое всегда ношу в запасном бумажнике. Я вставил его в прозрачный футляр еще спускаясь вниз на лифте, в доме 666 по Пятой-авеню, заменив первую карточку.

Мисс Флис изучала меня с подозрением, и ее водянистые глаза бегали за толстыми линзами будто тропические рыбки в аквариуме. Я понимал, что ей не понравился мой мятый костюм и пятна от супа на галстуке, но все же дорогой «дипломат» выручил меня.

— Кого именно вы хотели бы увидеть, мистер Конрой? — слабо улыбнулась она.

— Возможно, вы сами ответите на этот вопрос. — Я сунул запасной бумажник в карман и оперся на крышку стола. — Институт проводит исследования неизлечимых травматических случаев. Моя работа состоит в сборе информации о выживших пациентах, находящихся в данный момент в частных клиниках. Думаю, у вас есть пациент, отвечающий этим условиям.

— Будьте любезны, его имя?

— Джонатан Либлинг. Любая информация, которой вы поделитесь, будет строго конфиденциальна. По сути, в официальном докладе не будет никаких имен.

— Подождите минутку. — Простоватая девушка с ангельским голосом удалилась в кабинет и вытянула нижний ящик в одном из шкафов с досье. Довольно быстро она нашла требуемое. Вернувшись с открытой картонной папкой в руках, она подвинула ее ко мне по стеклянной крышке.

— Когда-то у нас был такой пациент, но, как видите, Джонатан Либлинг был переведен в одну из клиник для ветеранов войны в Олбэни, несколько лет назад. Вот его медкарты. В них все, что нам о нем известно.

Перевод в Олбэни был надлежащим образом отмечен в формуляре, рядом стояла дата: 5.12.45 г. Я вынул записную книжку и принялся заносить в нее кое-какие данные из формуляра.

— Вы не знаете, кто из врачей им занимался?

Она потянулась к папке и прочла.

— Это был доктор Фаулер. — Девушка легонько постучала пальцем по досье.

— Он все еще работает здесь, в клинике?

— Ну конечно. Как раз сейчас он на дежурстве. Хотите с ним поговорить?

— Если это удобно.

Она снова скривила губы в улыбке.

— Я позвоню и узнаю, свободен ли он. — Девушка шагнула к коммутатору и тихо заговорила в маленький микрофон.

— Пожалуйста, доктора Фаулера в регистратуру… доктора Фаулера просят пройти в регистратуру.

— Вы работали здесь в прошлый уик-энд? — спросил я, пока мы ожидали.

— Нет, меня не было несколько дней. Моя сестра выходила замуж.

— Раздобыли где-нибудь букет?

— Мне не настолько везет…

Доктор Фаулер возник словно ниоткуда, подойдя по-кошачьему бесшумно в своих туфлях на каучуке. Он был высокий, далеко за шесть футов и шагал сутулясь, что делало его чуть похожим на горбуна. На нем был мятый коричневый костюм в «елочку», висевший на теле, как на вешалке. На вид ему было лет семьдесят. Остатки волос на голове напоминали цветом олово.

Мисс Флис представила меня как мистера Конвоя, и я выложил ему кое-что о своей «работе» в НИЗе[4], после чего добавил:

— Если можете поделиться со мной данными, касающимися Джонатана Либлинга, я буду вам очень признателен.

Фаулер поднял картонную папку. Возможно, его пальцы дрожали из-за частичного паралича, но я в этом сомневался.

— Давняя история, — произнес он. — До войны он работал на эстраде. Печальный случай. Физического подтверждения неврологического ранения не было, но он не поддавался лечению. Продолжать содержать его здесь показалось нам излишним — подумайте о расходах, поэтому мы перевели его в Олбэни. Он был ветеран, и ему полагалась койка на всю оставшуюся жизнь.

— Так значит, сейчас его можно найти в Олбэни?

— Вполне возможно. Если он еще жив.

— Что ж, доктор, не смею вас задерживать.

— Ничего. Жаль, что я не смог оказаться более полезным.

— Нет-нет, вы очень помогли.

И впрямь, так оно и было. Чтобы убедиться в этом, стоило посмотреть ему в глаза.

Я вернулся в Пафкипси и остановился у первого попавшегося гриль-бара. Для того, чтобы дозвониться в больницу для ветеранов в Олбэни, потребовалось немало времени, но там лишь подтвердили то, о чем я уже знал: к ним никогда не переводился пациент по имени Джонатан Либлинг. Ни в 1945 году, ни позже. Я поблагодарил их, и, оставив трубку болтаться на проводе, поискал в книге адрес доктора Фаулера. Записав адрес и домашний телефон, я позвонил ему. Ответа не было. Я выслушал дюжину гудков и затем повесил трубку.

Быстренько пропустив стопку спиртного, я спросил у бармена, как проехать к дому 419 по Саут Киттридж-стрит. Он изобразил свои пояснения на салфетке и с наигранным безразличием заметил, что этот район городка считается элитарным. Картографические усилия бармена оправдали выложенные мной чаевые.

Саут Киттридж была опрятная, окаймленная деревьями улица в нескольких кварталах от кампуса[5]. Дом доктора оказался деревянной викторианской постройкой в готическом стиле, с круглой башенкой на углу и массой резных орнаментов под свесом крыши, напоминающих кружева на воротнике старой леди. Постройку огибала широкая веранда с дорическими колоннами, а высокие изгороди из сирени отделяли дворик от соседних домов.

Я медленно проехал мимо, приглядываясь к дому, и поставил свой «шеви» за углом, перед церковью, обнесенной стеной из тесанного камня. На фасаде висела табличка с объявлением о субботней проповеди: «СПАСЕНИЕ В НАС САМИХ». Я пешком вернулся к дому 419 по Саут Киттридж-стрит, неся в руке свой черный «дипломат». Обычный страховой агент в погоне за комиссионными.

На парадной двери был вырезан овал из непрозрачного стекла, за которым смутно различалась обшитая панелями прихожая и покрытые ковром ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Я дважды позвонил, но никто не вышел. Я снова позвонил и подергал ручку двери. Она была заперта. Замку было по меньшей мере лет сорок, а отмычки при мне сегодня не было.

Пройдя вдоль веранды, я попробовал открыть каждое окно, но безуспешно. Чуть дальше находилась дверь в подвал. Она была заперта на висячий замок, но некрашеная деревянная рама казалась слабой и старой. Я извлек из «дипломата» фомку и отогнул скобу.

Спускаться пришлось по темным, увешанным паутиной ступеням, и только луч узенького фонарика не позволял мне сломать себе шею. Посреди подвала, словно громадный языческий идол, высилась угольная печь. Я отыскал лестницу и направился по ней наверх.

Дверь наверху оказалась открытой, и я вышел в кухню. Должно быть, она являла собой чудо современной техники во времена президента Гувера: газовая плита с длинными, гнутыми ножками, холодильник с круглым мотором, сидящим сверху наподобие шляпной коробки.

Если доктор жил здесь один, то ему нельзя было отказать в аккуратности. Тарелки были вымыты и стопкой выложены на подставке, а покрытый линолеумом пол навощен. Я оставил чемоданчик на застеленном клеенкой кухонном столе и осмотрел весь дом.

Столовая и гостиная выглядели так, будто ими никогда не пользовались. Громоздкую мебель, расставленную «напоказ», как в мебельной лавке, толстым слоем покрывала пыль. Выше находились три спальни, шкафы в двух из них были пусты. Доктор Фаулер жил в самой маленькой, с единственной железной кроватью и простым дубовым комодом.

Я осмотрел комод, но не нашел ничего, кроме обычного комплекта рубашек, платков и хлопчатобумажного белья. В шкафу висело несколько шерстяных костюмов. Неизвестно зачем, я пошарил в их карманах, но ничего не обнаружил. В прикроватном столике, рядом с переплетенной в кожу Библией, лежал «Уэбли-Марк» калибра 45,5. Такими револьверами пользовались британские офицеры в первую мировую войну. Я проверил его, но «Уэбли» не был заряжен.

Мне повезло в ванной. На умывальнике исходил паром стерилизатор. Внутри я обнаружил с полдюжины иголок и три шприца. Подвесная аптечка не хранила ничего, кроме обычного набора из аспирина, бутылочек с сиропом от кашля, тюбиков зубной пасты и глазных капель. Я осмотрел несколько пузырьков с пилюлями, но все они оказались легальными. Наркотиков среди них не было.

Но я знал, что они должны быть где-то поблизости, поэтому снова спустился вниз и осмотрел старомодный холодильник. Наркотики находились на одной полке с молоком и яйцами. Морфин: не менее двадцати бутылочек по 50 кубиков. Достаточно, чтобы вырубить дюжину наркоманов на месяц.

Снаружи постепенно темнело, голые деревья во дворе преобразились в силуэты на фоне кобальтового неба, чтобы затем слиться с кромешной тьмой. Я непрерывно курил, наполняя девственно чистую пепельницу окурками. Около семи дом осветили лучи света фар и вскоре погасли. Я ожидал услышать шаги доктора на крыльце, но не услышал ни звука, пока в замке не повернулся ключ.

Он щелкнул выключателем, и прямоугольник света пронизал темную гостиную, высвечивая мои вытянутые ноги до колен. Я затаил дыхание, опасаясь, что меня выдаст запах дыма, но, видимо, ошибся. Он повесил пальто на перила и прошаркал на кухню. Когда доктор включил там свет, я направился туда же через столовую.

Казалось, доктор Фаулер не замечал моего «дипломата» на столе. Он открыл дверцу холодильника и наклонился, роясь внутри. Я наблюдал за ним, опершись плечом о резной, изогнутый в виде арки косяк двери из столовой.

— Самое время для вечерней дозы? — спросил я.

Он резко повернулся, прижимая к рубашке обеими руками картонку с молоком.

— Как вы сюда попали?

— Через щель в почтовом ящике. Почему бы вам не посидеть и не выпить молока за приятным, долгим разговором?

— Вы не из НИЗа. Кто вы?

— Меня зовут Энджел. Я частный сыщик из города.

Я вытянул один из кухонных стульев, и он устало сел на него, держась за свое молоко, будто это было все, что у него осталось.

— Взлом и вторжение — серьезные преступления, — заметил он. — Полагаю, вам ясно, что вы потеряете лицензию, если я вызову полицию?

Я повернул свой стул сиденьем назад и оседлал его, сложив руки на спинке из гнутого дерева.

— Мы оба знаем, что вы не вызовете полицию. А вдруг они отыщут в холодильнике наркотики?

— Я врач. Хранить дома фармацевтические средства не противоречит правилам.

— Бросьте, док, я видел, как ваши «препараты» варятся в ванной. Вы давно уже «на игле»?

— Я не… наркоман! И не потерплю вмешательства в мою личную жизнь. У меня жестокий ревматоидный артрит. Иногда, когда боль становится нестерпимой, я применяю слабый обезболивающий наркотик. А теперь, будьте любезны убраться отсюда, или я действительно вызову полицию.

— Валяйте. Могу даже набрать для вас номер. Они с удовольствием подвергнут вас специальному тесту.

Доктор Фаулер обмяк в своем мешковатом костюме, съеживаясь у меня на глазах.

— Чего вы от меня хотите? — Оттолкнув картонку с молоком в сторону, он оперся подбородком о ладони.

— Того же, зачем я приходил в клинику. Информации о Джонатане Либлинге.

— Я рассказал все, что знал.

— Перестаньте валять дурака, док. Либлинга никогда не переводили ни в какую больницу для ветеранов. Я знаю это, потому что звонил в Олбэни и проверил. Не слишком было умно пытаться отделаться такой дешевкой.

Вытряхнув сигарету из пачки, я сунул ее в рот, но не закурил.

— Вторая ваша ошибка в том, что вы сделали запись о переводе на карточке Либлинга шариковой ручкой. Они не очень-то были в ходу в 1945-м.

Доктор Фаулер простонал и, стиснув голову руками, опустил ее на стол.

— Я знал, что все кончено после того, как у нас появился тот человек. Около пятнадцати лет им никто не интересовался, никто.

— Похоже, парень наконец-то пользуется успехом, — заметил я, крутанув колесико своего «Зиппо» и сунул кончик сигареты в пламя. — Где он сейчас?

— Не знаю. — Фаулер выпрямился. Кажется, этот разговор отнял у него все силы. — Я никогда не видел этого пациента после войны.

— Но ведь он куда-то отправился, доктор?

— Не имею понятия, куда. Как-то ночью, — это было давно, — за ним пришли какие-то люди. Он сел к ним в машину, и они уехали. Больше я его не видел.

— В машину? Мне казалось, что он был совершенно невменяем.

Доктор потер глаза и моргнул.

— Когда он прибыл к нам, он был в коме. Но уже через месяц, хорошо реагируя на лечение, встал на ноги и чувствовал себя неплохо. Обычно днем мы играли с ним в теннис.

— Значит, он уехал нормальным?

— Нормальным? Это гадкое слово, «нормальный». Абсолютно ни о чем не говорит. — Нервные пальцы Фаулера сомкнулись в кулаки на выцветшей клеенке. На левой руке сверкнула золотая «печатка» с пятиконечной звездой. — Что касается вашего вопроса, — Либлинг был не похож на нас с вами. Придя в себя и обретя речь, зрение и прочее, он продолжал страдать от острой амнезии.

— То есть, потерял память?

— Совершенно верно. Он понятия не имел, кто он и откуда здесь появился. Даже собственное имя ничего для него не значило. Он уверял, будто он — кто-то другой и когда-нибудь вспомнит обо всем. Я сказал, что за ним приехали друзья, но ему пришлось поверить мне на слово. Джонатан Либлинг не узнал их. Для него они были чужими, впрочем, ему было на все наплевать.

— Расскажите об этих друзьях подробнее. Кто они? Как их звали?

Доктор закрыл глаза и прижал дрожащие пальцы к вискам.

— Это было так давно. Я постарался выбросить это из памяти.

— Только не пугайте меня своей амнезией, док.

— Их было двое, — медленно произнес он, и слова словно приходили к нему издалека, просеиваясь сквозь сито сожалений. — Мужчина и женщина. Не могу вам сказать ничего о женщине: было темно, и она оставалась в машине. В общем, раньше я ее не видел. Мужчину я знал, встречал его несколько раз. Именно он выполнил все формальности.

— Как его звали?

— Он назвался Эдвардом Келли. Проверить это я не мог.

Я пометил имя в моей черной книжечке.

— А что это были за формальности? В чем там дело?

— Деньги! — Доктор выплюнул это слово, будто кусок гнилого мяса. — Разве у каждого человека нет своей цены? Так вот, у меня она была. Однажды этот парень Келли пришел ко мне и предложил деньги…

— Сколько денег?

— Двадцать пять тысяч долларов. Может, сейчас эта сумма не кажется огромной, но во время войны я и мечтать о такой не смел.

— С ней и сейчас можно осуществить кое-какие мечты, — заметил я. — Что нужно было за эти деньги Келли?

— Вы и сами уже догадываетесь: выпустить Джонатана Либлинга, не оставляя записи в досье. Уничтожить все свидетельства о его выздоровлении. И самое главное, мне следовало делать вид, будто он все еще числится пациентом у «Эммы Харвест».

— Именно это вы и делали.

— Это было несложно. У Либлинга не было никаких посетителей, кроме Келли и своего театрального агента — или менеджера, не помню точно.

— А как звали этого агента?

— Кажется, Вагнер, а имени я не помню.

— Он был в сговоре с Келли?

— Насколько я знаю, нет. Я никогда не видел их вместе и похоже, он не знал, что Либлинг исчез. Он регулярно звонил несколько месяцев, или раз в год, чтобы спросить, не наступило ли улучшения, но сам никогда не приезжал. А потом и вовсе перестал звонить.

— А как же клиника? Администрация не заподозрила, что у них пропал пациент?

— С какой стати? Я постоянно делал записи в его досье, неделю за неделей, а каждый месяц из доверенного фонда Либлинга приходил чек для покрытия расходов. Поскольку по счетам уплачено, никто не проявит излишнего любопытства. Я выдумал некую историю, чтобы удовлетворить медсестер, да у них и так достаточно было хлопот с прочими пациентами. В общем, у Джонни никогда не было посетителей. Через какое-то время, все, что мне приходилось делать — это заполнять официальный запрос, приходивший раз в полгода, с точностью до единого дня от адвокатской конторы в Нью-Йорке.

— «Макинтош, Уайнсэп и Спай»?

— Именно этой. — Фаулер поднял испуганные глаза и встретил мой взгляд. — Деньги эти я взял не для себя, хочу, чтобы вы это знали. Тогда еще была жива моя жена, Элис. У нее был канцерогенный синдром, и она нуждалась в операции, которую мы не могли себе позволить. Деньги пошли в уплату за это и за поездку на Багамы, но она все равно умерла. Меньше, чем через год. Боль не окупить деньгами. Будь это все деньги на свете.

— Расскажите еще о Джонатане Либлинге.

— Что вы хотите узнать?

— Все что угодно; всякие мелочи, его привычки, причуды, какую он предпочитал яичницу. Какого цвета у него были глаза?

— Я уже не помню.

— Выдайте все, что помните. Начните с физических примет.

— Это невозможно, я понятия не имею, как он выглядел.

— Перестаньте дурачить меня, док. — Я наклонился вперед и пустил струю дыма в его водянистые глаза.

— Я скажу правду, — закашлялся доктор. — Молодой Либлинг приехал к нам после радикальной операции по восстановлению лица.

— Пластическая хирургия?

— Да. Лицо у него было укрыто бинтами все время его пребывания тут. Мне не довелось менять ему повязки, и поэтому у меня не было возможности увидеть его лицо.

— Я знаю, почему они называют это «пластической хирургией», — заметил я, ощупывая собственный, смахивающий на картофелину нос.

Доктор впился в меня профессиональным взглядом.

— Воск?

— Военный сувенир. Пару лет он выглядел прекрасно. У парня, на которого я работал, был летний дом на побережье Джерси, в Барнегате. Однажды в августе я заснул на пляже, а когда проснулся — он расплавился изнутри.

— Теперь воск для подобной операции не используют.

— Мне так и сказали. — Я встал и оперся о стол. — Теперь выдайте все, что знаете об Эдварде Келли.

— Это было давно, — протянул доктор, — а люди меняются.

— Как давно, док? Какова дата отъезда Либлинга из клиники?

— Это было в 1943-м или 44-м. Во время войны. Точнее мне не вспомнить.

— У вас снова приступ амнезии?

— Прошло больше пятнадцати лет, что вам еще нужно?

— Правду, док. — Я уже терял терпение с этим стариком.

— Я и говорю правду, насколько могу ее припомнить.

— Как выглядел Эдвард Келли? — прорычал я.

— Тогда он был молодым человеком, лет тридцати пяти. В любом случае, сейчас ему за пятьдесят.

— Док, вы меня задерживаете.

— Я встречался с ним всего три раза.

— Док. — Я потянулся и ухватил узел его галстука, зажав его между указательным и большим пальцами. Не слишком крепкая хватка, но когда я поднял руку, Фаулер подскочил с легкостью пустого кукурузного початка.

— Поберегите свое здоровье, док, не заставляйте меня выбивать из вас правду.

— Я рассказал все, что мог.

— Почему вы покрываете Келли?

— Вовсе не покрываю. Я почти не знал его, я…

— Не будь ты таким старым пердуном, я расколол бы тебя, как пустой орех. — Он попытался было вырваться, но я затянул на нем узел галстука чуть сильнее. — Ну к чему такие грубости, когда все можно сделать гораздо проще. — В налитых кровью глазах Фаулера сквозил неприкрытый ужас. — А вы уже в холодном поту, док. Видно, ждете не дождетесь, пока я исчезну, чтобы взяться за свою отраву в холодильнике?

— Каждому нужно что-то, помогающее забыть. — прошептал он.

— А я не хочу, чтобы вы забывали. Хочу, чтобы вспомнили, док. — Я взял его за руку и повел прочь из кухни. — Вот почему мы пойдем сейчас наверх, в вашу комнату, где вы полежите и подумаете как следует, пока я схожу куда-нибудь перекусить.

— Что еще вам нужно? У Келли были темные волосы и тонкие усы, под стать Кларку Гэйблу.

— Этого маловато, док. — Я силой втащил его по лестнице за воротник твидового пиджака. — Пара часов хорошей ломки поможет освежить тебе память.

— Он всегда дорого одевался, — взмолился Фаулер.

— Строгие костюмы, ничего яркого.

Я втолкнул его в узкую дверь его спартанской спальни, и он повалился вперед, на кровать.

— Подумайте как следует, док.

— У него были отличные зубы. Очаровательная улыбка. Пожалуйста, не уходите…

Я закрыл за собой дверь и повернул длинный ключ в замке. Такими ключами пользовалась моя бабушка, храня свои секреты. Я опустил его в карман и, посвистывая, сошел вниз по лестнице.

Я вернулся в дом доктора Фаулера после полуночи. Свет еще горел в спальне. То, что этой ночью доку не удастся хорошо выспаться, мою совесть не тревожило. Я прекрасно поужинал в гриле и посидел в кинотеатре на двухсерийном фильме от начала до конца, не испытывая при этом ни малейшего сострадания. Такая уж у меня бессердечная профессия.

Войдя через главную дверь, я прошел по темному коридору на кухню. Холодильник жужжал в полумраке. Сняв бутылочку с морфином с верхней полки, я направился наверх, подсвечивая путь узеньким фонариком. Дверь в спальню была крепко заперта.

— Уже иду, док! — возвестил я, нашаривая в кармане ключ. — Я принес вам вашу конфетку.

Повернув ключ, я открыл дверь. Доктор Альберт Фаулер не произнес ни слова. Он лежал на своей постели, опираясь на подушки. Левой рукой он прижимал к груди фотографию женщины, а в другой держал «Уэбли-Марк 5».

Пуля вошла в правый глаз. От сотрясения он наполовину выскочил из глазницы, делая дока похожим на пучеглазую тропическую рыбку.

Я коснулся тыльной стороны его ладони — она была холодной. Прежде чем потрогать еще что-нибудь, я поставил на пол мой «дипломат», извлек из внутреннего кармана с клапаном пару хирургических перчаток из латекса и надел их.

Что-то здесь было не то. Довольно странный способ покончить с собой выстрелом в глаз, но предположим, что медики разбираются в подобных вещах лучше меня. Тогда я попытался представить себе дока с перевернутым «Уэбли» в руке, откинувшего назад голову, как будто для того, чтобы закапать себе глазных капель. Это совсем не походило на правду.

Дверь однако была заперта, а ключ находился у меня в кармане. Самоубийство — единственное логическое объяснение. «Если глаз твой — враг твой…» — бормотал я, пытаясь найти выпадающую из общей картины деталь. Комната выглядела точь-в-точь по-прежнему, военный гребень и зеркало лежали на бюваре, а нетронутый запас носков и белья — в ящиках.

Я поднял с прикроватного столика кожаную Библию, и на коврик высыпались патроны из открытой коробки. Книга была пустой внутри, «кукла». Я был такой же набитой «куклой», не найдя патронов раньше. Подняв их с пола и выудив закатившиеся под кровать, я вернул их вместе с коробкой на место, в пустую Библию.

Я прошелся по всей комнате с платком, вытирая все, к чему прикасался во время предыдущего обыска. Полиции Пафкипси вряд ли понравится то, что заезжий сыщик вынудил к самоубийству местного выдающегося гражданина. Я повторял себе, что они не будут искать отпечатки пальцев, если констатируют самоубийство, но продолжал тереть все вокруг платком.

Вытерев дверную ручку и ключ, я закрыл дверь, оставляя ее незапертой. Внизу опорожнил пепельницу в карман своего пиджака, отнес ее на кухню и вымыв, поставил на подставку рядом с тарелками. Я убрал в холодильник морфин и картонку с молоком и тщательно прошелся платком по всей кухне. Затем отступил назад, до самого подвала, протирая за собой перила и ручки. Но со скобой на двери сарая делать было нечего. Хотя я и поставил ее на место, втолкнув шурупы в ноздреватое, точно губка, дерево, любой, делающий свою работу как следует, сразу заметит следы взлома.

На обратном пути мне никак не удавалось отделаться от мысли, что именно я толкнул старика на смерть. В душе зашевелились печаль и сожаление. Запирать его таким образом, да еще вместе с револьвером было ни к чему. Тем хуже для меня: док многого не успел рассказать.

Я попытался мысленно представить сцену его смерти.

Доктор Фаулер, вытянувшийся на кровати с дырой в глазу и с мозгами на покрывале. На столике, рядом с Библией, горит электрическая лампа. Фотография в рамке, снятая с бювара, крепко зажата в его холодеющей руке. Указательный палец на курке револьвера.

Я просматривал эту сцену бессчетное количество раз, но в ней по-прежнему чего-то не хватало, буквально одного кусочка мозаики всей картины. Но какого? И где ему место? Это нечто ускользающее тревожило меня, как заноза. Может, я просто не хотел примириться с сознанием собственной вины? Но я-то был уверен, что смерть доктора Альберта Фаулера — не результат самоубийства.

Утро понедельника выдалось ясное и холодное. Поплавав в бассейне «Молодежной христианской лиги» напротив Челси-отеля, я съездил в «Ипподром Гэридж», поставил там свой «шеви» и пешком прошел в свою контору, остановившись на углу Таймс-Тауэр, чтобы купить в киоске, торгующем провинциальной прессой, вчерашнюю «Пафкипси Нью — Йоркер». О докторе Альберте Фаулере нигде не было написано ни слова.

В начале одиннадцатого я отпер дверь своего кабинета. Напротив, через улицу, обычные плохие новости: «НОВОЕ НАПАДЕНИЕ ИРАКА НА СИРИЮ… ПОГРАНИЧНИК РАНЕН В СТЫЧКЕ С БАНДОЙ НАРУШИТЕЛЕЙ ИЗ ТРИДЦАТИ ЧЕЛОВЕК…» Я позвонил в юридическую фирму Германа Уайнсэпа на Уолл-стрит, и вышколенная секретарша тут же соединила меня с адвокатом.

— Чем могу служить вам сегодня, мистер Энджел? — спросил поверенный, и голос его напомнил мне звук хорошо смазанной дверной петли.

— Я звонил вам в выходные, но горничная сказала, что вы уехали в Сэг-Харбор.

— У меня есть местечко, где я могу расслабиться. Никакого телефона. Выяснилось что-нибудь важное?

— Есть кое-какая информация для господина Сифра. Но я не смог отыскать его номера в телефонной книге.

— Вы позвонили как раз вовремя. Мистер Сифр в эту минуту сидит за столом напротив меня. Передаю ему трубку.

Послышался приглушенный разговор сквозь придерживаемую ладонью трубку, и я услышал мурлыкающий голос Сифра.

— Как любезно, что вы позвонили, сэр, — произнес он. — С нетерпением ожидаю от вас новостей.

Я рассказал ему большую часть того, что удалось узнать в Пафкипси, умолчав о смерти доктора Фаулера. Закончив, я слышал лишь тяжелое дыхание в трубке. Я ждал. «Невероятно!» — пробормотал Сифр сквозь крепко сжатые зубы.

— Существуют три варианта развития событий, — пояснил я. — Келли и девушка хотели устранить Фейворита и увезли его с собой; в этом случае его уже не найти. Возможно, они работали на кого-то другого, но увезли Джонни с той же целью. Или же Фейворит симулировал амнезию и инсценировал все это сам. В любом случае, дело кажется мне совершенно безнадежным.

— Я хочу, чтобы вы нашли его, — сказал Сифр. — Не имеет значения, сколько времени это займет или во что обойдется, мне нужен этот человек.

— Довольно сомнительное предприятие, господин Сифр. Пятнадцать лет — большой срок. След уже холоден, как лед. Лучшее, что вы можете сделать — обратиться в Бюро по розыску пропавших.

— Никакой полиции. Дело сугубо личное. Я не хочу, чтобы оно получало огласку на радость назойливых гражданских служащих. — Едкому презрению в голосе Сифра мог позавидовать любой патриций.

— Я предлагаю все это вам потому, что в бюро есть достаточное количество людей для такой работы, — заметил я. — Фейворит может быть в любом конце страны или за границей. Я же работаю в одиночку и не могу добиться таких же результатов, как организация с международными информационными связями.

Кислота в голосе Сифра стала еще более концентрированной.

— Скажем короче, Мистер Энджел: согласны вы на эту работу или нет? Если вы не заинтересованы, я найму кого-либо другого.

— Ну конечно, я заинтересован, господин Сифр, но с моей стороны было бы нечестно не поставить вас, как клиента, в известность о возможных сложностях проекта. — Почему Сифр заставляет меня казаться себе мальчишкой?

— Разумеется, я ценю вашу откровенность в этом вопросе, поскольку я понимаю огромные трудности этого предприятия. — Сифр помолчал и я услышал щелчок зажигалки и вдох — видимо, он закурил очередную «панателлу». Он продолжал, и голос его несколько смягчился под воздействием ароматного табака.

— Я хочу, чтобы вы немедленно включились в работу. Тактику я оставляю на ваше усмотрение. Делайте то, что считаете нужным. Впрочем, главное в этом деле — конфиденциальность.

— Я могу быть конфиденциален, как исповедник, если постараюсь.

— Я в этом уверен, мистер Энджел. Я распоряжусь, чтобы мой поверенный выписал вам чек на пятьсот долларов, авансом. Он придет по почте сегодня. Если вам понадобится больше, пожалуйста, свяжитесь с Уайнсэпом.

Я сказал, что пять сотен определенно хватит, и мы распрощались. Меня охватило страстное желание приложиться к бутылочке, имеющейся в моей конторе, чтобы отпраздновать соглашение, но я подавил его и закурил сигару. Пить до завтрака — плохой знак.

Вначале я позвонил Уолту Риглеру, знакомому репортеру из «Таймс».

— Что ты можешь рассказать мне о Джонни Фейворите? — спросил я его после обычной легкой болтовни.

— Джонни Фейворит? Похоже, ты шутишь. Почему бы тебе не спросить о том, как звали других ребят из тех, что пели с Бингом Кросби в «Эй-Пи Джипсис»?

— Серьезно, можешь что-нибудь откопать про него?

— Я уверен, что в «морге» ведут досье. Дай мне пять-десять минут, и я приготовлю для тебя весь материал.

— Благодарю, дружище. Я знал, что могу на тебя положиться.

Он проворчал «пока», и мы повесили трубки. Разбирая утреннюю почту, — большей частью счета и предписания, — я потушил сигару и закрыл контору. Обычно я спускаюсь по пожарной лестнице, — это быстрее, чем на служебном, тесном как гроб, лифте, — но на этот раз я не спешил и нажал кнопку, слушая, как в соседнем кабинете стучит на арифмометре Айра Кипнис.

В здание «Таймс-Билдинг» на 43-й улице я вошел, чувствуя себя преуспевающим бизнесменом. Вышедший же из глубины «комнаты новостей» Уолтер в рубашке и с ослабленным узлом на галстуке, кроме репортера из фильма, не напоминал мне никого.

Мы пожали друг другу руки и вошли в комнату, где в сигаретном тумане стучала сотня пишущих машинок.

— С тех пор, как в прошлом месяце умер Майк Бергер, это место стало чертовски мрачным. — Он кивнул в сторону пустого стола в первом ряду, на котором в стакане воды, помещенном на зачехленной машинке, стояла увядшая красная роза.

Я последовал за ним мимо грохочущих механизмов к его столу посредине комнаты. На подносе для входящих бумаг, на проволочной корзинке, лежала толстая картонная папка. Я поднял ее и просмотрел собранные здесь пожелтевшие газетные вырезки.

— Не возражаешь, если я прихвачу кое-что из этого с собой? — спросил я.

— Контора говорит: «нет». — Уолтер просунул указательный палец под воротник шерстяного пиджака, висевшего на спинке крутящегося стула. — Я отправляюсь завтракать. В нижнем ящике есть несколько конвертов. Если что-нибудь пропадет, моя совесть будет чиста.

— Спасибо, Уолтер. Если когда-нибудь я смогу тебе чем-то помочь…

— Ну да, еще бы! Для парня, читающего «Джорнэл Америкэн», ты выбрал себе для расследований идеальное место.

Я смотрел, как он тащится между рядами столов, обмениваясь остротами с другими репортерами. Усевшись за его стол, я более основательно просмотрел папку.

Большинство старых вырезок принадлежали не «Таймс», а другим ежедневным газетам и национальным журналам. Большей частью они касались выступлений Фейворита с оркестром Спайдера Симпсона. Некоторые из них рассказывали о нем подробнее, и я внимательно прочел их.

Он был подкидышем. Его нашел полицейский в картонной коробке. К казенному роддомовскому одеялу была прикреплена лишь записка с его именем и датой рождения: «2 июня, 1920». Первые месяцы он провел в больнице для найденышей на Восточной 68-й улице. Воспитывался он в приюте в Бронксе, в шестнадцать лет начал работать посыльным и сменил несколько ресторанов. Через год он уже играл на пианино и пел в придорожных закусочных на севере штата.

«Открыл» его Спайдер Симпсон в 1938 году, и вскоре Джонни успешно выступал с оркестром из пятнадцати музыкантов. Он поставил рекорд посещаемости на недельном договоре в «Парамаунт Театре» в 40-м и рекорд не был побит вплоть до Синатры в 44-м. В 1941 его пластинки перевалили тиражом за миллион, а предполагаемый доход превысил семьсот пятьдесят тысяч долларов. Существовало несколько историй о его ранении в Тунисе; одна из газет ухитрилась даже сообщить о «предполагаемой смерти» артиста. Материалов о его госпитализации или возвращении в Штаты не было.

Я просмотрел остаток материала, отложив в маленькую стопку все то, что мне хотелось подержать пока у себя. В том числе два фото, на одном из них Фейворит был запечатлен во фраке, с блестящими от помады волосами. Сзади на карточке стоял штамп с именем агента и его адресом: «УОРРЕН ВАГНЕР, ТЕАТРАЛЬНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ, 1619 БРОДВЕЙ (БРИЛЛ БИЛДИНГ). УИНДХЭМ 9–3500».

На другом снимке был заснят оркестр Спайдера Симпсона в 1940. Джонни стоял сбоку, сложив руки на груди как мальчик из церковного хора. Имена оркестрантов были отпечатаны рядом с ним, прямо на фотографии.

Я позаимствовал еще три вырезки, показавшиеся мне интересными, потому что не подходили к общей подборке. На первой было фото из «Лайф», снятое в баре Дики Уэллса в Гарлеме, где Джонни облокотился на кабинетный рояль. В руке у него был бокал. Он пел в сопровождении негритянского пианиста по имени Эдисон «Туте» Суит. Еще я взял вырезку статьи из «Даунбита», рассказывающую о суевериях различных певцов. История гласила, будто Джонни каждый раз выступая в городе, посещал на Кони-Айленд цыганку, предсказывающую будущее по ладони; ее звали Мадам Зора.

На последней вырезке был памфлет в колонке Уинчелла, датированный 20 ноября 1942 года, в котором объявлялось, что Джонни Фейворит разрывает свою двухлетнюю помолвку с Маргарет Круземарк, дочерью Этана Круземарка, владельца судов и миллионера.

Сложив все это вместе, я вытащил из нижнего ящика картонный конверт и уложил материал в него. Затем, словно по наитию, я выудил обратно фото Фейворита и позвонил по указанному на нем номеру.

— Товарищество Уоррена Вагнера, — ответил мне бойкий женский голос.

Я назвался и попросил встречи с мистером Вагнером в полдень.

— В двенадцать — тридцать у него деловой завтрак, поэтому он сможет уделить вам лишь несколько минут.

— Этого достаточно, — заверил я.

Брилл Билдинг находился на углу 49-й улицы и Бродвея. Подходя к зданию я попытался вспомнить, как выглядела площадь в тот вечер, когда я увидел ее в первый раз. С тех пор много изменилось. Был канун Нового 1943 года. Предыдущий выпал целиком из моей жизни; я только что вышел из армейского госпиталя с новеньким лицом и пустыми, не считая мелочи, карманами. В тот же вечер кто-то украл у меня бумажник вместе со всем, что у меня было: водительскими правами, выписными бумагами, «собачьими жетонами»[6] и прочим. Стоя в тесной толпе, глазеющей на чудеса электрической пиротехники, я чувствовал, как мое прошлое слезает с меня как со змеи старая кожа. У меня не было ни документов, ни жилья, ни денег. Тем не менее я направлялся в центр города.

Целый час я добирался от Палас-Театра до Площади, между Астором и магазином одежды «Бонд», местом рождения «двубрючных костюмов». Именно там я и увидел огни конторы «Кроссроудс» и доверился инстинкту, который привел меня к Эрни Кавалеро и работе, которую я до сих пор не бросил.

В те дни электрический водопад на крыше «Бонд» замыкали с двух сторон гигантские статуи — мужчины и женщины. Теперь на их месте — огромные бутылки «Пепси». Интересно, не прячутся ли внутри этих металлических бутылок те алебастровые статуи, словно гусеницы в тесной оболочке куколки.

Перед Брилл Билдинг расхаживал туда-сюда бродяга в потрепанной армейской шинели, бормоча всем, кто входил внутрь «подлец, подлец». В конце узкого Т-образного вестибюля я сверился с указателем и нашел, где располагается «Товарищество Уоррена Вагнера». Скрипящий лифт поднял меня на восьмой этаж, и я бродил по тускло освещенному коридору, пока не нашел в углу здания несколько перегороженных комнатушек, соединенных между собой дверьми.

Секретарша что-то вязала. «Вы — мистер Энджел?»

— пробормотала она сквозь огромный ком жевательной резинки.

Я достал карточку из запасного бумажника. На ней я числился представителем страховой корпорации «Западная жизнь». Мой приятель, владелец печатной мастерской в Виллидже снабдил меня дюжиной профессий: от водителя скорой помощи до ученого-зоолога.

Секретарша взяла карточку, зажав ее ногтями, зелеными и прозрачными, как крылышки жучка. Большие груди и стройные бедра подчеркивались розовым ангорским свитером и узкой черной юбкой. Волосы носили платиновый, отливающий латунью, оттенок.

— Погодите, пожалуйста, минутку, — попросила она, улыбаясь и не переставая жевать резинку. — Присядьте, что-ли…

Она протиснулась мимо меня, стукнула костяшками пальцев в дверь слева от себя и вошла внутрь. Напротив располагалась точно такая же дверь, а на стенах между ними висели сотни фотографий в рамках, среди которых я и обнаружил ту самую, восемь на десять, что держал у себя в картонном конверте. Джонни Фейворит забрался высоко на левую стену, где находился в компании женщины-чревовещателя и толстого мужчины, играющего на кларнете.

Дверь за моей спиной открылась, и появившаяся из-за нее секретарша сказала:

— Мистер Вагнер примет вас немедленно.

Я поблагодарил и вошел. Кабинет был размером с половину наружной кабинки, и большую его часть занимал деревянный стол в отметинах от сигарет. За ним брился электрической бритвой парень в рубашке. «Пять минут», — произнес он, поднимая руку ладонью ко мне, чтобы я мог сосчитать его пальцы, если окажусь глухим.

Поставив свой «дипломат» на зеленый коврик, я уставился на юношу, заканчивающего бритье. У него были кудрявые, цвета ржавчины волосы и веснушки. Очки в роговой оправе не могли бы добавить ему ни года к его двадцати четырем или двадцати пяти.

— Мистер Вагнер? — спросил я, когда он выключил бритву.

— Да?

— Мистер Уоррен Вагнер?

— Совершенно верно.

— Но вы наверняка не были агентом Джонни Фейворита?

— Вы говорите о папаше. Я Уоррен-младший.

— Тогда мне хотелось бы поговорить с вашим отцом.

— Вам не повезло. Он умер четыре года назад.

— Понятно.

— А в чем дело? — Уоррен-младший откинулся назад на своем стуле и обхватил ладонями затылок.

— Один из наших клиентов владеет полисом, согласно которому Джонатан Либлинг числится получателем наследства. Адрес вашей конторы был указан в качестве его адреса.

Уоррен-младший рассмеялся.

— Вряд ли это большие деньги, — заметил я. — Скорее, причуда старого почитателя. Вы можете сказать, где я могу найти мистера Фейворита?

Паренек смеялся, как безумный.

— Ну и дела! — фыркнул он. — С ума сойти. Джонни Фейворит — пропавший наследник.

— Откровенно говоря, я не вижу здесь ничего смешного.

— Неужто? Ладно, я нарисую вам картинку. Джонни Фейворит не слезает с казенной койки в психушке на севере штата. Он смахивает на турнепс вот уже двадцать лет!

— Прекрасная шутка. А еще какие вы знаете?

— Вы не поняли. — Он снял очки и вытер глаза. — Джонни Фейворит был крупной ставкой моего папаши: он вложил все свои деньги в контракт, который выкупил у Спайдера Симпсона. И вот, когда он, казалось, ухватил жар-птицу, Фейворита призвали в армию. А ведь были заключены контракты на киносъемки и прочее. Армия отправляет собственность ценою миллион долларов в Северную Африку и через три месяца возвращает домой «мешок с картошкой».

— Очень жаль.

— Чертовски верно, жаль. А для папы тем более. Он так и не оправился от этого. Несколько лет он все еще не терял надежды, что Джонни поправится и вернется, по-крупному подсластив ему пилюлю. Наивный бедняга…

Я встал.

— Можете дать мне название и адрес больницы, где содержится Фейворит?

— Спросите у секретарши. Должно быть, он у нее где-то припрятан.

В наружном кабинете я прошел кучу формальностей, чтобы получить от секретарши записанный на бумажке адрес «Мемориальной клиники Эммы Додд Харвест».

— Вы бывали когда-нибудь в Пафкипси? — спросил я ее, засовывая сложенную полоску бумаги в карман рубашки. — Это прекрасный городок.

— Вы шутите? Я вообще нигде не бывала дальше Бронкса.

— Ну а в зоопарке?

— В зоопарке? А что мне там делать?

— Не знаю. Но все-таки как-нибудь побывайте. Местная компания может вам понравиться…

Выходя из конторы, я снова взглянул на нее и, прежде чем захлопнулась дверь, успел заметить разинутый красный рот величиной с хула-хуп и бесформенный ком жвачки на розовом языке.

На первом этаже Брилл Билдинг по обе стороны от входа находились два бара, выходившие окнами на Бродвей: «Джек Демпси», где собирались завсегдатаи боксерских матчей, и «Тэрф», местечко для музыкантов и поэтов.

«Тэрф» был обычной алкогольной забегаловкой. Я прогулялся вдоль стойки и нашел человека, который был мне нужен, — Кенни Помероя, аккомпаниатора и аранжировщика.

— Как дела, Кенни? — шепнул я, влезая на соседний табурет.

— Неужто Гарри Энджел, знаменитая ищейка? Давно не виделись, приятель.

— Верно, Кенни. У тебя пустой бокал. Погоди, я закажу тебе повторную. — Я помахал бармену и заказал «Манхэттен» себе и Кенни.

— Твое здоровье, малыш, — произнес он, поднимая бокал, едва напитки очутились перед нами. Кенни Померой был лысым толстяком с носом-лампочкой и комплектом подбородков, помещавшимися один над другим, словно запчасти. Его стилем в одежде были колючие пиджаки и кольца с розовыми сапфирами на пальцах. Единственным местом, где я когда-либо встречал его, кроме репетиционного зала, была стойка в «Тэрфе».

Мы немного поболтали о старых временах, а затем Кенни спросил:

— Что привело тебя в наш притон? Погоня за злодеями?

— Не совсем. Я работаю над одним делом, в котором ты мог бы мне помочь.

— Всегда рад, приятель.

— Что ты можешь рассказать о Джонни Фейворите?

— Джонни Фейворите? По сути, почти ничего.

— Ты знал его?

— Не-ет. Несколько раз был на его выступлениях перед войной. Последний раз в Старлайт-Лаундж, если не подводит память.

— Ну а после этого, случайно, не встречал? Скажем, в последние пятнадцать лет?

— Ты шутишь? Он умер, ведь так?

— Не совсем. Он в больнице, на севере штата.

— Что ж, если он в больнице, как же я мог повстречать его?

— Иногда он покидал ее, — сказал я. — Ну-ка глянь сюда. — Вынув фотографию оркестра Спайдера Симпсона из конверта, я подал ее Кенну. — Который из этих парней Симпсон? Здесь, на снимке, не сказано.

— Симпсон ударник.

— А чем он занят сейчас? Все еще руководит оркестром?

— Не-ет. Из ударников никогда не получаются хорошие лидеры. — Кенни отхлебнул из бокала и задумчиво наморщил лоб, гладко взбегающий на самую макушку. — Как-то я слыхал, будто он работает на студии где-то на Побережье. Можешь попробовать позвонить Натану Фишбайну в «Кэпитол Билдинг».

Я записал имя и спросил Кенни, не знает ли он что о ком-нибудь из остальных оркестрантов.

—^: Как-то несколько лет назад я работал в Атлантик Сити с одним тромбонистом. — Кенни ткнул пухлым пальцем в фото. — С этим парнем, по имени Рэд Диффендорф. Сейчас он играет «кантри» с Лоренсом Уэлком.

— Ну, а что-нибудь о других? Не знаешь, где я могу их найти?

— Вообще-то я припоминаю многих. Все они до сих пор при деле, но не могу сказать тебе, кто с кем работает. Тебе придется расспросить музыкантов, или позвонить в профсоюз.

— А как насчет негра-пианиста по имени Эдисон Суит?

— «Туте»? Он неподражаем. У него левая рука, как у Арта Татума. Бесподобно. Его и разыскивать нечего. Последние пять лет он играет в «Красном петухе» на окраине города, на 138-й улице.

— Кенни, ты кладезь полезной информации. Хочешь позавтракать?

— Я к этому добру не прикасаюсь. Но не откажусь от еще одного коктейля.

Я заказал еще и позвонил в местное отделение Американской федерации музыкантов. Назвавшись свободным журналистом, работающим по заказу журнала «Лук», я спросил, нельзя ли взять интервью у оставшихся в живых музыкантов оркестра Спайдера Симпсона.

Меня соединили с заведующей досье членов профсоюза. Я подсластил им пилюлю, пообещав отметить профсоюз в своей статье, и дал девушке имена оркестрантов на фото, упомянув инструменты, на которых каждый из них играл.

Десять минут я сидел на линии, ожидая результатов. Из пятнадцати музыкантов четверо скончались, а шестеро были вычеркнуты из профсоюзных списков. Диффендорф, тромбонист у Лоренса Уэлка, жил в Голливуде. У Спайдера Симпсона тоже было местечко поблизости от Лос-Анджелеса, в Студио Сити. Остальные были здесь, в городе. Среди них — альт-саксофонист Вернон Хайд, работающий в бэнде «Тунайт», в «Эн-Би-Си Студиос» и два  «духовика» — трубач Бен Хогарт с Лексингтон-авеню и тромбон — Карл Валински, живший в Бруклине.

Я записал все Это в свою книжку и тут же обзвонил все местные номера, но безуспешно. «Духовиков» не было дома и лучше ее, что я мог сделать, это оставить на коммутаторе «Эн-Би-Си» номер своей конторы.

Я чувствовал себя, как новичок на бекасиной охоте, сидящий всю ночь напролет в лесу с пустым мешком в руках. Шансов на то, что кто-либо из бывших коллег Джонни по оркестру случайно встретил его после войны, было меньше, чем один на миллион. Но это была пока единственная ниточка в городе, и я решил подержаться за нее.

Вернувшись к стойке, я сьел свой сэндвич и поклевал увядшей на тарелке картошки.

— Ведь ты еще не уходишь, Гарри? — спросил Кенни.

— Мне пора, старина, хотя я с удовольствием побыл бы еще с тобой и залил на пару отравой печень. Спасибо, Кенни.

Я натянул пальто.

— Тебе говорит что-нибудь имя Эдвард Келли?

Кенни сосредоточенно наморщил гигантский куполообразный лоб.

— Я помню только Горацио Келли, — пробормотал он. — Примерно в то время, когда «красавчик» Бой Флойд вырубил федеральных агентов на Юнион Стэйшен, Горацио играл на рояле в Рено-клубе, на 12-й и Черри. Между делом, он занимался букмекерством. Он, случаем, не родственник твоему?

— Надеюсь, нет, — ответил я. — До встречи, Кенни.

— Я вставлю твое обещание в рамку, если ты не против…

Я проехал остановку подземкой до Таймс-сквер и вошел к себе в контору как раз, когда зазвонил телефон. Это был Вернон Хайд, саксофонист Спайдера Симпсона.

— Очень рад, что вы позвонили, — сказал я и принялся распространяться о якобы полученном мною задании для журнала «Лук». Он проглотил эту историю, и я предложил встретиться за выпивкой в удобное для него время.

— Сейчас я в студии, — пояснил он. — Через двадцать минут мы начнем репетицию и я не освобожусь до четырех-тридцати.

— Меня это вполне устраивает. Если сможете уделить мне полчаса, то давайте встретимся. На какой улице ваша студия?

— На 45-й. Хадсон-театр.

— Отлично. Хикори-Хаус лишь в паре кварталов оттуда. Как насчет того, чтобы встретиться там без четверти пять?

— Годится, начальник. Я прихвачу свой топор, чтобы вам легче было меня узнать.

— Человек с топором бросается в глаза в любой толпе, — заметил я.

— Ты не понял, приятель. «Топор» — мой инструмент, усек?

Я усек, подтвердил, и мы повесили трубки. Высвободившись из пальто, я уселся за стол и вновь стал рассматривать принесенные с собой вырезки и фотоснимки. Разложив их на столе, подобно музейным экспонатам, я пристально вглядывался в слащавую улыбку Джонни Фейворита, пока мне это не надоело до тошноты.

Вырезка с колонкой Уинчелла была хрупкой как Скрижаль Мертвого Моря. Я перечел его статью о разрыве помолвки Фейворита и позвонил Уолту Риглеру в «Таймс».

— Привет, Уолт, это снова я. Мне хотелось бы узнать об Этане Круземарке.

— Крупный босс, судовладелец?

— Именно он. Мне нужно все, что у тебя на него есть, плюс адрес. Меня особенно интересует разрыв помолвки его дочери с Джонни Фейворитом в начале сороковых.

— Снова Фейворит. Похоже, для тебя сейчас в мире не существует никого другого.

— Он звезда моего шоу. Так мне рассчитывать на помощь?

— Я сверюсь с Женским Департаментом, — сказал он. — Они следят за всеми скандалами в высшем обществе. Перезвони мне через пару минут.

— Да пребудет с тобой мое благословение. — Я бросил трубку на рычаг. Было без десяти два. Я вынул записную книжку и сделал пару звонков в Лос-Анджелес. Голливудский номер Диффендорфа не отвечал, но когда я позвонил Спайдеру Симпсону, то попал на его горничную. Она была мексиканкой, и хотя мой испанский был не лучше ее английского, я ухитрился оставить ей свой номер телефона.

Я повесил трубку. Телефон зазвонил, не успел я снять с него руку. Это был Уолт Риглер.

— Значит, так, — произнес он. — Круземарк сейчас в крупных шишках: благотворительные балы, общественные мероприятия и прочее, и тому подобное. У него контора в «Крайслер Билдинг». Адрес — Саттон Плэйс, номер 2, телефон найдешь в справочнике. Все понял?

— Уже записал.

— Ладно. Круземарк не всегда был таким важным. В начале двадцатых он работал на торговом флоте моряком и сделал первые денежки на контрабандном спиртном. Но он никогда не привлекался, так что его досье чисто, в отличие от носа. Собственный флот он начал сколачивать во время Депрессии, разумеется, зарегистрировав его в Панаме.

Первые крупные заказы он получил в войну, на корабельные корпуса. Затем против его фирмы пошли обвинения в недостаточно качественном материале, из которых делались конструкции. Эти суда класса «Либерти» прямо разваливались во время шторма, но комиссия конгресса, которая вела расследование, оправдала его, и в дальнейшем об этом деле не вспоминали.

— А что ты узнал о его дочери?

— Маргарет Круземарк родилась в 1922-м, мать с отцом в разводе с 1926-го. Мать покончила самоубийством в том же году, после развода. Маргарет повстречала Фейворита на выпускном балу в колледже. Он пел там с оркестром. Их помолвка состоялась в 1941. Похоже, именно Фейворит порвал ее, но по какой причине — никому неизвестно. Впрочем, говорят, девушка была «с заскоком», так что возможно, поэтому.

— В чем выражались эти заскоки?

— Это было связано с видениями. Обычно она предсказывала будущее на вечеринках. Всегда приходила в гости с колодой «таро» в сумочке. Некоторое время все находили это оригинальным, пока Маргарет не начала налагать заклятья на публике.

— Это серьезно?

— Абсолютно. У нее было прозвище — «Колдунья из Уэллели». Она пользовалась успехом у юных богачей из «Лиги Плюща».[7]

— А где она теперь?

— Никто из тех, кого я о, просил, не знает. Редактор колонки светской жизни утверждает, что она не живет с отцом и не относится к тем, кого приглашают на балы в Уолдорф, так что у них нет на нее материала. Последний раз о ней упоминали в «Таймс» по поводу ее отбытия в Европу десять лет назад. Возможно, она все еще там.

— Уолт, ты здорово помог мне. Пожалуй, я начал бы читать «Таймс», печатай они комиксы с продолжениями.

— А в чем дело? Есть тут что-нибудь для меня?

— Пока что я не могу открыться, приятель, но когда придет время, ты получишь материал первым.

— Премного благодарен.

— Взаимно. Пока, Уолт.

Я вытащил из стола телефонную книгу и пробежал пальцем вниз по странице, обозначенной «К». В списке числились компании «Круземарк, Этан и Круземарк Инкорпорейтед» и «Круземарк М., Консультации по Астрологии». Стоило попробовать. Я набрал номер и подождал. Ответила женщина.

— Я узнал номер вашего телефона у своего приятеля, — сказал я. — Сам-то я не очень полагаюсь на звезды, но моя невеста всерьез верит в астрологию. Вот хочу сделать ей сюрприз, подарив два гороскопа — мой и ее.

— Я беру пятнадцать долларов за карту, — сказала женщина.

— Меня это устраивает.

— И я не консультирую по телефону. Вам придется договориться о встрече.

Я согласился и на это, спросив, нет ли у нее свободного времени сегодня.

— Мой настольный календарь абсолютно чист после полудня, — ответила она. — Так что выбирайте, когда вам удобнее.

— Может, прямо сейчас? Скажем, через полчаса?

— Чудесно, приходите.

Я назвал ей мое имя. Она тоже сочла его чудесным и сказала, что ее квартира находится в Карнеги-холл. Заверив, что знаю, как ее найти, я повесил трубку.

Я проехал подземкой до 57-й улицы и сошел по лестнице, спускающейся к углу Карнеги-холла. По пути в Студию какой-то бродяга вытряхнул из меня десятицентовик. Кварталом ниже, на противоположной стороне Седьмой-авеню, перед «Парк Шератоном» расхаживала цепочка пикетчиков.

Вестибюль Карнеги-холла был маленьким и лишенным каких-либо украшений. Рядом со входом в Карнеги-таверну висел настенный указатель. Я поискал строчку «Круземарк М., Консультации по Астрологии» и нашел ее в списке напротив цифры 11.

Дверцы лифта открылись, и первым из них показался огромный дог, влекущий за собой грузную женщину в шубе. За ними вышел бородач с виолончелью. Я вошел и назвал номер этажа старику-лифтеру в своей плохо подогнанной униформе похожему на пенсионера-отставника, воевавшего в Балканской армии. Он с подозрением осмотрел мои ботинки, но промолчал. Затем закрыл металлические воротца, и мы начали подниматься.

Я проехал до одиннадцатого этажа без остановок. Коридор наверху был таким же широким и унылым, как и нижний вестибюль. В конце его раздавались рулады обладателя сопрано, исполняющего для «разогрева» гаммы.

Вот и контора М. Круземарк. Ее имя написано на двери золотыми буквами, а под ними — странный символ, похожий на букву «М» с перевернутой стрелой, напоминающей хвост. Я позвонил и подождал. За дверью послышался стук высоких каблуков, повернулся замок и дверь открылась ровно на длину предохранительной цепочки.

Из темноты на меня изучающе уставились зеленые кошачьи глаза. Затем послышалось вопросительное «да?»

— Я Гарри Энджел, звонил вам предварительно насчет приема..

— Ну конечно. Одну минутку. — Дверь закрылась и распахнулась вторично.

Вся в черном, она напоминала представительницу богемы на уик-энде в кофейне «виллиджа»: черная шерстяная юбка и свитер, черные чулки и черные, густые волосы, закрепленные в узел парой эбонитовых палочек, по величине смахивающих на китайские палочки для еды. Уолтер Ригли говорил, что ей лет тридцать шесть — тридцать семь, но без косметики она казалась намного старше. Груди ее едва обозначались под тяжелыми складками свитера. Единственным украшением служил золотой медальон на простой цепочке в виде перевернутой пятиконечной звезды.

«Поймай же мне звезду, что падает…» — эхом прозвучали у меня в голове начальные слова поэмы Данна[8], а перед глазами возникли руки доктора Альберта Фаулера; золотое кольцо, на котором была выгравирована пятиконечная звездочка. Но его уже не было на пальце доктора, когда я нашел его тело наверху, в спальне. Вот она — пропавшая частица мозаики.

Мне будто вставили клизму с ледяной водой. Вдоль позвоночника пробежал холодок и дыбом поднял волосы на затылке. Что случилось с кольцом доктора? Может оно было у него в кармане; я не обыскал его одежду. Но зачем он снял его перед тем, как выбить себе мозги? А если это был не он, то кто же?

Я почувствовал, как в меня впились лисьи глаза женщины.

— Кажется, вы мисс Круземарк, — заметил я, чтобы нарушить молчание.

— Да, — ответила она без улыбки.

— Я прочитал ваше имя на двери, но не понял значения символа.

— Это мой знак, — объяснила она, запирая за мной дверь. — Я «скорпион». — Она с минуту всматривалась в меня, словно мои глаза были замочными скважинами. — А вы?

— Я?

— Каков ваш знак?

— Вообще-то, я не знаю, — пробормотал я. — Астрология — не мой конек.

— Когда вы родились?

— Второго июня, 1920-го. — Я дал ей дату рождения Джонни Фейворита так, на пробу, и на мгновенье мне показалось, что в ее пристальном, холодном взгляде мелькнула далекая искорка.

— Близнец, — сказала она. — Любопытно. Когда-то я знала парня, родившегося в тот же самый день.

— Неужели? И кто он такой?

— Это неважно, — заметила она. — Это было давным-давно. Как невежливо с моей стороны держать вас здесь, в прихожей. Пожалуйста, входите и присаживайтесь.

Я последовал за ней из полутемного холла в просторную, с высоким потолком, жилую студию. Мебелью служила убогая коллекция ранних трофеев Армии спасения, оживленная пестрыми шотландскими покрывалами и многочисленными вышитыми подушечками. Смелая геометрия нескольких прекрасных туркестанских ковриков на полу лишь подчеркивала интерьер лавки подержанных вещей. До самого потолка громоздились всевозможные папоротники и пальмы. Зелень свешивалась из подвесных кашпо. В закрытых стеклянных террариумах исходили паром миниатюрные дождевые леса.

— Прекрасная комната, — заметил я, подавая ей пальто, которое она уложила на спинку кушетки.

— Да, она прекрасна, ведь так? Я счастлива здесь. — Вдруг ее перебил резкий свисток издалека. — Не хотите чаю? Я как раз поставила чайник перед вашим приходом.

— Если это вас не побеспокоит.

— Никакого беспокойства. Вода уже кипит. Какой вы предпочитаете: «Дарджелинг», жасминовый или «Улонг»?

— На ваш вкус. Я не знаток чая.

Она одарила меня вялой полуулыбкой и торопливо ушла на свист. Я присмотрелся к комнате повнимательней.

Везде, где могло быть свободное местечко, теснились экзотические безделушки — вещицы, наподобие храмовых флейт, молельных колес, индейских фетишей и сделанных из папье-маше инкарнаций Вишну, исходящих из пастей рыб и черепах. На книжной полке поблескивал ацтекский кинжал из обсидиана в форме птицы. Я просмотрел стоявшие вперемешку томики и обнаружил несколько книг по китайской и тибетской магии.

Когда М. Круземарк вернулась, неся перед собой серебряный поднос с набором для чаепития, я стоял у окна, думая об исчезнувшем кольце доктора Фаулера. Она поставила поднос на низенький столик у кушетки и присоединилась ко мне. На противоположной стороне улицы стоял особняк с белыми дорическими колоннами.

— Кто-то купил дом Джефферсона[9] и перенес его туда? — пошутил я.

— Особняк принадлежит Эрлу Блэквеллу. Он дает восхитительные приемы. По крайней мере, за ними интересно наблюдать.

Она вернулась к кушетке, и я последовал за ней.

— Знакомое лицо, — кивнул я на выполненный маслом портрет пожилого пирата во фраке.

— Мой отец, Этан Круземарк. — Струйка чая зажурчала в прозрачных фарфоровых чашках.

На жестких губах Круземарка играла плутовская улыбка, а беспощадные и хитрые глаза были зелеными, как и у дочери.

— Кажется, он судостроитель? Я видел его фото в «Форбсе».

— Он ненавидел живопись маслом. Сливки или лимон?

— Пожалуйста, без добавок.

Она подала мне чашку.

— Портрет был выполнен в прошлом году. По-моему, замечательное сходство.

— Он симпатичный мужчина.

Она кивнула.

— Поверите ли, что ему за шестьдесят? Он всегда выглядел на десять лет моложе людей своего возраста. Его солнце благоприятствует Юпитеру, очень полезный аспект.

Я пропустил ее «мумбо-джумбо» мимо ушей и сказал, что он похож на просоленного морского капитана из пиратских фильмов, которые я смотрел в детстве.

— Совершенно верно. Когда я была в колледже, все девочки в общежитии думали, что он Кларк Гэйбл.

Я попробовал чай. По вкусу он напоминал сок чуть забродившего персика.

— Мой брат знал одну девушку по фамилии Круземарк, когда учился в Принстоне, — заметил я. — Она приехала в Уэллсли и предсказала ему судьбу на выпускном балу.

— Наверное, то была моя сестра, Маргарет, — сказала она. — Я Миллисент. Мы близнецы. В нашей семье она — черная колдунья, а я — белая.

Тут я понял, что чувствует человек, сначала нашедший, а затем потерявший миллион долларов.

— А ваша сестра живет здесь, в Нью-Йорке? — беззаботно спросил я, уже зная ответ.

— Боже, нет. Мэгги уехала в Париж больше десяти лет назад. Я не видела ее целую вечность. А как звать вашего брата?

Вся моя шарада лопнула как мыльный пузырь.

— Джек, — сказал я.

— Не помню, чтобы Мэгги хоть раз упоминала какого-нибудь Джека. Впрочем, тогда в ее жизни было множество молодых людей. Мне необходимо задать вам несколько вопросов. — Она потянулась к кожаному блокноту и подставке для карандашей, находящимся на столе. — Чтобы я смогла начертить вашу карту.

— Валяйте. — Я выбил из пачки сигарету и сунул ее в рот.

Миллисент Круземарк помахала перед лицом ладонью, как женщина, дающая ногтям просохнуть.

— Пожалуйста, не надо. У меня аллергия на дым.

— Конечно. — Я спрятал сигарету за ухо.

— Вы родились 2 июня 1920 года, — начала она. — Я уже знаю о вас кое-что только из этого единственного факта.

— Расскажите мне все, что знаете.

Миллисент Круземарк уставилась на меня своим хищным взглядом.

— Я знаю, что вы прирожденный актер, — сказала она. — Играть роли удается вам легко. Вы меняете лица инстинктивно, подобно хамелеону, меняющему цвет. Хотя вы глубоко озабочены тем, чтобы открыть правду, ложь слетает с ваших губ без колебаний.

— Довольно хорошо. Продолжайте.

— Я бы сказала, что зачастую вы оказываетесь жертвой своих сомнений, «как мог я это сделать?» — вот вопрос, который постоянно задаете себе вы. Жестокость дается вам легко, но вы находите непостижимой свою способность причинять боль другим. С одной стороны, вы методичны и настойчивы, но в то же время очень полагаетесь на интуицию. — Она улыбнулась. — Что касается женщин, то вы предпочитаете молодых и темнокожих.

— Пять с плюсом, — похвалил я. — Вы полностью оправдываете свой гонорар. — И в самом деле, аналитик, способный так углубляться в чужие секреты, вполне стоит двадцати пяти долларов в час. Но есть одна проблема: неверный день рождения, она предсказала мою судьбу, исходя из данных Джонни Фейворита. — Вы не подскажете заодно, где мне повстречать молоденьких, темнокожих женщин?

— Я смогу рассказать гораздо больше, как только получу то, что мне нужно. — Белая Колдунья принялась царапать карандашом в своем блокноте. — Не могу гарантировать вам девушку вашей мечты, но могу несколько развить эту тему. Итак, я отмечаю положение звезд на этот месяц, чтобы увидеть, как они повлияют на вашу судьбу. Точнее, не на вашу, а на судьбу юноши, о котором я упомянула. Несомненно, ваши гороскопы сходны.

— Я полностью в вашем распоряжении.

Миллисент Круземарк нахмурилась, изучая свои пометки.

— Данный период чреват большой опасностью. Недавно, не более недели назад, вы увидели смерть. Покойный не был вам хорошо знаком, но все же вы очень обеспокоены его кончиной. В деле присутствует медицинская профессия. Возможно, вы сами вскоре окажетесь в больнице: неблагоприятные аспекты очень сильны. Берегитесь незнакомцев.

Я не сводил глаз с этой странной женщины в черном и чувствовал, как невидимые щупальца обвивают мое сердце. Откуда она так много знала? С пересохшим ртом и слипшимися губами, я спросил:

— Что это за украшение у вас на шее?

— Это? — Рука женщины замерла у шеи, словно птица, отдыхающая в полете. — Обычный пентакль. Приносит удачу.

Пентакль доктора Фаулера не принес ему удачи, но ведь он и не носил его, когда умер. Или же кто-то забрал кольцо после того, как убил старика?

— Мне нужна дополнительная информация, — потребовала Миллисент Круземарк, и ее золотой карандашик завис над бумагой, словно метательный дротик. — Когда и где родилась ваша невеста? Мне нужен точный час и место, чтобы я смогла определить долготу и широту. Кстати, вы не сказали мне, где родились.

Я сымпровизировал кое-какие фальшивые даты и места и наигранным жестом глянул на часы перед тем, как поставить чашку на стол. Мы поднялись одновременно, как на пружинах.

— Спасибо за чай.

Она проводила меня до двери и сказала, что карты будут готовы на следующей неделе. Я пообещал позвонить, и мы пожали друг другу руки с механической учтивостью заводных солдатиков.

Я вспомнил про сигарету, что положил себе за ухо, уже в лифте и жадно закурил ее, едва вышел на улицу. До встречи с Верноном Хайдом оставалось больше часа. Я неторопливо шел по Седьмой-авеню, пытаясь найти причину того беспричинного страха, охватившего меня в квартире гадалки. Конечно, дело не обошлось без классических трюков типа «берегись незнакомцев». Обычное дерьмо, которое получаешь за свои денежки полной мерой. Она надула меня своим вещим голосом и гипнотическими глазами.

Пятьдесят вторая улица теперь стала довольно заурядной. «Клуб-21» все еще сохранял былую элегантность, на месте же былых джаз-клубов появился целый ряд «стрип»-притонов. С закрытием Оникс-клуба лишь «Птичий остров» поддерживал священное пламя би-бопа на Бродвее. И клуб «Знаменитая дверь» закрылся навсегда. Кабачки «Джимми Райан» и «Хикори Хаус» были последними из пятидесяти «слепых свиней»[10], которых приютила эта улица во времена Сухого закона.

Пройдя последний отрезок пути мимо китайских ресторанов и шлюх в юбках из искусственной кожи я оказался, наконец, в «Хикори Хаусе». Заказав виски, я уселся за столик, из-за которого можно было наблюдать за дверью, и после двух стопок заметил парня с футляром для саксофона в коричневой замшевой куртке и светлой свитере ирландской вязки. Волосы у него были короткие, цвета перца с солью. Я махнул ему рукой, и он подошел.

— Вернон Хайд?

— Это я, — произнес он, криво улыбаясь.

— Пристраивай свой «топор» и присаживайся.

— Ладно. — Он осторожно положил футляр на стол и подставил стул. — Итак, ты писатель. И что за вещи ты пишешь?

— В основном для журналов. Например, биографические зарисовки.

Подошла официантка, и Хайд заказал бутылку «Хайнекена». Хайд от души хлебнул и перешел к делу:

— Итак, ты хочешь написать о бэнде Спайдера Симпсона. Что ж, ты попал в точку. Если бы бетон обладал даром речи, этот тротуар выложил бы тебе историю моей жизни.

— Послушай, я не хочу сбивать тебя с толку. История коснется этого бэнда, но по сути я больше хотел бы услышать о Джонни Фейворите.

Улыбка Хайда превратилась в гримасу.

— О нем? К чему тебе писать об этом сукином сыне?

— Похоже, он не относился к твоим приятелям?

— И вообще, кто сейчас помнит о Джонни Фейворите?

— Редактор «Лука» помнит… А твои воспоминания, кажется, достаточно свежи. Что он из себя представлял?

— Этот тип был подонком. То, что он сделал со Спайдером, подлее трюка Бенедикта Арнольда[11].

— А что он сделал?

— Пойми, Спайдер «открыл» его и вытащил из какого-то жалкого провинциального пивного зала.

— Я знаю об этом.

— Фейворит был многим обязан Спайдеру. Ведь он получал проценты со сбора, а не просто ставку, как остальные музыканты из бэнда, так что у него не было причин жаловаться. И вот он порвал контракт со Спайдером, когда ему оставалось отработать еще четыре года. Из-за этой маленькой подлости мы потеряли несколько выгодных приглашений на гастроли.

Я вытащил записную книжку и автоматический карандаш.

— Он когда-нибудь потом хотел связаться с кем-то из оркестра Спайдера?

— Разве призраки хотят?

— Не понял?

— Этот тип перекинулся, парень. Его угробили на войне.

— А это правда? Я слыхал, что его поместили в больницу на севере штата.

— Возможно, но по-моему, он все-таки умер.

— Мне говорили, что он был суеверным. Ты ничего такого не замечал?

Вернон Хайд снова скривил лицо в улыбке.

— Ага, вечно бегал на какие-то сеансы и отыскивал хрустальные шары. Однажды на гастролях, кажется, это было в штате Цинциннати, мы уговорили гостиничную шлюху, чтобы та притворилась гадалкой. Она выдала Джонни, что он подцепит триппер, так он даже не глянул ни на одну бабенку до конца гастролей.

— Кажется, у него была подруга из высшего общества, которая занималась предсказаниями?

— Ну да, что-то такое было. Я с этой девицей не встречался. В то время мы с Джонни вращались на разных орбитах.

— Оркестр Спайдера Симпсона состоял только из белых, когда с вами пел Фейворит, не так ли?

— Мы все были белыми, ага. Впрочем, целый год на виброфоне играл один кубинец. — Вернон Хайд прикончил свое пиво. — Сам знаешь, даже Дюк Эллингтон в то время не мог позволить себе белого музыканта.

— Верно. — Я черкнул пару слов в записной книжке.

— Другое дело после работы, в тесной компании.

При воспоминании о былых «посиделках» в дымных комнатах улыбка Хайда едва не стала симпатичной.

— Когда в городишко приезжал бэнд Бэйси, мы собирались маленькой группой и устраивали «джем» на всю ночь.

— А Фейворит участвовал в этих «сейшенах»?

— Нет. Джонни не любил черных. Единственными черными, которых он хотел видеть, были горничные из пентхаусов на Парк-авеню.

— Интересно. Мне казалось, Фейворит был другом Тутса Суита.

— Может, он и просил Тутса почистить ему разок ботинки. Поверь, у Джонни было предубеждение против черномазых. Помню, он говорил, что тенор Джорджи Оулд лучше тенора Лестера Янга. Можешь себе представить?

Я согласился, что это немыслимо.

— Он думал, будто они приносят беду.

— Тенор-саксофонисты?

— Черномазые, парень. Для Джонни все они были «черные кошки», кроме шуток.

Я спросил его, не было ли у Джонни Фейворита близких друзей в бэнде.

— Не думаю, что у него вообще были друзья, — ответил Вернон Хайд. — Можешь сослаться на меня в статье, если хочешь. Он был одиночкой. Почти всегда держался в стороне. Бывало, шутит с тобой и улыбается до ушей, но это ровным счетом ничего не значило. Джонни умел очаровать и пользовался этим для того, чтобы не подпустить тебя поближе.

— А что ты знаешь о его личной жизни?

— Я никогда не видел его где-либо, кроме эстрады или автобуса. Лучше всех его знал Спайдер. Вот с этим парнем тебе и нужно поговорить.

— У меня есть его номер телефона на Побережье, — заметил я. — Но пока еще мы не успели связаться. Еще пива?

Хайд не возражал, и я повторил заказ. После этого мы целый час обменивались байками о 52-й улице и былых деньках и уже не единым словом не упомянули Джонни Фейворита.

Вернон Хайд простился со мной около семи, а я прошел пару кварталов на запад, к закусочной Галлагера, где подавали лучшие бифштексы в городе. К девяти часам я прикончил сигару и вторую чашку кофе, заплатил по счету и, поймав такси, проехал восемь кварталов по Бродвею до своего гаража.

Я покатил на север по 6-й улице, следуя в потоке машин через Центральный Парк мимо водоема и Гарлем-меер. Выехав из парка через Уорриорс-гейт на угол 110-й и Седьмой, я углубился в полутемные переулки, застроенные доходными домами. Я не был в Гарлеме с тех пор, как в прошлом году снесли танцзал Савой, но улица выглядела точь-в-точь по-прежнему. В этом районе города Парк-авеню располагалась под железнодорожными линиями Нью-Йорк Сентрал, поэтому вся активность сосредоточилась на Седьмой, с ее бетонными площадками, разделяющими уличное движение.

На перекрестке 125-й улицы все сияло как на Бродвее. Кабачки «Смоллс Парэдайз» и «Каунт Бэйси», судя по всему процветали. Я приметил себе местечко для парковки напротив «Красного петуха» и остановился, ожидая смены сигнала. От группы бездельников на углу отделился молодой темнокожий парень с фазаньим пером в шляпе и спросил, не хочу ли я купить часы. Вздернув рукава своего щегольского пальто, он показал мне с полдюжины часов на каждой руке.

— Могу предложить тебе отличную цену, братишка. Ей-ей отличную.

Я ответил, что часы у меня уже есть, и пересек авеню на «зеленый».

Оркестровый пятачок в «Красном петухе» окружали столики, за которыми сидели местные знаменитости, а компанию этим богачам-транжирам составляли блистательные леди в радужном великолепии расшитых блестками вечерних платьев без бретелек.

Найдя свободный табурет у стойки бара, я заказал крошечную стопку «Реми Мартин». На эстраде играло трио Эдисона Суита, правда с моего места видна была лишь нависшая над инструментом спина пианиста.

Бэнд играл блюз; гитара то замирала, то вновь оживала. Рояль вибрировал и гремел. Левая рука Тутса Суита полностью оправдывала похвалы Кенни Помероя —. группа не нуждалась в ударных. Туте сопровождал печальный, меняющийся басовый ритм сложными вставками, а когда запел, голос его наполнился сладкой горечью.

Отыграв несколько номеров, музыканты, вытирая потные лица большими белыми платками, направились в бар. Я сказал бармену, что хочу поставить группе выпивку. Он подал им заказ, кивнув в мою сторону.

Двое взяли бокалы и, взглянув на меня, затерялись в толпе. Туте Суит оседлал табурет в конце стойки и откинулся назад, чтобы удобней было разглядывать толпу; его большая, с сединой в волосах голова упиралась в стену. Я взял свой бокал и подошел к нему.

— Я просто хотел поблагодарить вас, — начал я, влезая на соседний табурет. — Вы настоящий артист, мистер Суит.

— Зови меня «Тутс», сынок. Я не кусаюсь.

— Хорошо, пусть будет «Туте».

Лицо у него было широкое, темное и морщинистое, будто брикет выдержанного табаку. Густые волосы цветом напоминали сигарный пепел. Тело пианиста распирало синий саржевый костюм так, что он едва не трещал по швам, но ноги в черно-белых туфлях были маленькие и изящные, как у женщины.

— Мне понравился блюз, который вы сыграли в конце.

— Я написал его когда-то в Хьюстоне, на обратной стороне салфетки, — рассмеялся он. Внезапная белизна его улыбки расколола темное лицо. На одном из передних зубов показалась золотая коронка с вырезом в форме перевернутой пятиконечной звезды. Я заметил это.

— Это ваш родной город?

— Хьюстон? Господи, нет, я просто был там на гастролях.

— А откуда вы родом?

— Я-то? Я — паренек из Нью-Орлеана, со всеми моими потрохами. Перед тобой мечта антрополога. Я играл в дешевых борделях Сторивилла, когда мне не было и четырнадцати. Знавал всю эту шайку: Банка, Джелли и Сачельмаута. Потом тронул вверх по реке, в Чикаго. Хо-хо-хо. — Туте расхохотался и хлопнул себя рукой по крупным коленям. В полумраке сверкнули перстни на его толстых пальцах.

Я улыбнулся и пригубил напиток.

— Как здорово, должно быть, помнить о многом…

— Ты пишешь книгу, сынок? Уж я-то распознаю писателя быстро, как лис курицу.

— Вы почти угадали, старый лис. Я работаю над очерком для «Лук».

— Неужто, Туте появится в «Лук»? На равных с Дорис Дэй! Ну и дела!

— Не буду вам вкручивать, Туте. Очерк будет о Джонни Фейворите.

— Кто это?

— Певец. Выступал со свинг-бэндом Спайдера Симпсона в начале сороковых.

— Ага. Я помню Спайдера. Ух и барабанил он, мать его, будто отбойными молотками.

— А что вы думаете о Джонни Фейворите?

Темное лицо Эдисона Суита стало невинным, как у студента, прячущего шпаргалку на глазах преподавателя.

— Ничего о нем не помню; ну разве, что он, кажется, сменил имя и стал Фрэнком Синатрой. А по уик-эндам Виком Дамонэ.

— Может, у меня неверная информация, — сказал я, — но мне казалось, что вы с ним дружили.

— Сынок, когда-то он сделал запись одной из моих песен, и я благодарен ему за тот давно потраченный гонорар, но это не делает нас приятелями.

— Я видел фотографию, на которой вы поете вместе. Она была в «Лайф».

— Ага, я помню тот вечер. Это было в баре Дики Уэллса. Я встречал его раз-другой, но он никогда не навещал меня на окраине, где я работал.

— А кого он там навещал?

Туте Суит насмешливо закатил глаза.

— Ты заставляешь меня раскрывать тайны, сынок.

— Какое они имеют значение после стольких лет? — возразил я. — Так значит, он навещал какую-то леди?

— Да, и та леди была на все сто, это точно.

— Назовите мне ее имя.

— Это не секрет. Любой, кто входил в нашу компанию перед войной, знает, что Эванджелина Праудфут всерьез уцепилась за Джонни Фейворита.

— Но городская пресса ничего об этом не сообщала.

— Сынок, если в те дни кто-то нарушал приличия, он вовсе не хвастал этим.

— Кем была Эванджелина Праудфут?

— Прекрасной и сильной вест-индианкой, — улыбнулся Туте. — Она была лет на десять-пятнадцать старше Джонни, но выглядела такой красоткой, что он рядом с нею и вовсе терялся.

— Не знаете, как мне ее найти?

— Не видел Эванджелину много лет, но ее магазин все еще там и она, быть может, тоже.

— Что это за магазин? — спросил я, изо всех сил маскируя полицейскую назойливость вопроса.

— У Эванджелины был магазин лекарственных трав на Ленокс-авеню. Он работал до полуночи ежедневно, кроме воскресенья. — Туте нарочито подмигнул. — Нам пора поиграть еще. Ты побудешь здесь еще отделение, сынок?

— Я вернусь.

Аптека «Праудфут Фармасютикэлс» находилась на углу Ленокс-авеню и 123-й улицы. Я поставил машину за полквартала от нее и подошел поближе. На витрине, облитые призрачным синим светом, лежали пыльные образцы товаров. На маленьких круглых полках по сторонам витрины лежали выцветшие коробочки с гомеопатическими лекарствами. К задней стене кнопками была прикреплена многоцветная анатомическая диаграмма человеческого тела с частично удаленными мускулами и плотью, позволяющая увидеть кишечную «набивку». Каждая картонная полка соединялась с соответствующим внутренним органом провисающими атласными лентами. На лекарстве, соединенном с сердцем значилось: «Благотворный экстракт из белладонны Праудфут».

Сквозь витрину была видна часть магазина. С потолка из прессованной жести свисали лампы дневного света; старомодные, застекленные полки из дерева тянулись вдоль дальней стены.

Я вошел внутрь. В воздухе витал едкий запах благовоний. Дверь закрылась, и над головой звякнули колокольчики. Я быстро огляделся. На вращающейся металлической подставке у входа располагалась коллекция «сонников» и брошюр по любовным проблемам, соперничающих в борьбе за покупателя своими яркими разноцветными обложками. «Порошки удачи», расфасованные в высокие цилиндрические коробки из картона, были сложены в горку в виде пирамиды; насыпь немного порошка себе на костюм утром и номер, взятый наугад из «сонника», обеспечит тебе на сегодня большой куш.

Я разглядывал ароматизированные цветные свечи, гарантирующие удачу при длительном пользовании, когда из задней комнаты вышла симпатичная девушка в белом халате поверх платья и встала за прилавок. На вид ей было лет девятнадцать-двадцать. Волнистые, до плеч волосы напоминали оттенком полированное красное дерево. На изящной кисти позвякивало несколько тонких серебряных обручей.

— Чем могу помочь? — спросила она и, несмотря на тщательно смодулированную дикцию, в ее голосе слышалось мелодичное «каллипсо» Карибского моря.

Я сказал первое, что пришло в голову:

— У вас есть корень «Джон-завоеватель»?

— В порошке или целиком?

— Мне нужен целый корень. Разве действие амулета не зависит от его формы?

— Мы не продаем амулеты, сэр. У нас гомеопатическая аптека.

— А как назвать эти штуки на витрине? Патентованными лекарствами?

— У нас не лавка новинок. Поздравительные открытки, например, продаются в других местах.

— Я пошутил. Не хотел вас обидеть.

— Никакой обиды. Скажите, сколько «Джона-завоевателя» вам нужно, и я взвешу его.

— Нет ли поблизости мисс Праудфут?

— Это я мисс Праудфут.

— Мисс Эванджелина Праудфут?

— Я Эпифани. Эванджелина была моей матерью.

— Вы сказали «была»?

— Мама умерла в прошлом году.

— Мне очень жаль.

— Она долго болела и лежала пластом несколько лет. Может, то, что она умерла было даже к лучшему.

— Она оставила вам милое имя, Эпифани, — сказал я. — Оно вам идет.

Ее лицо кофейно-молочного оттенка слегка порозовело.

— Она оставила мне гораздо больше. Эта аптека дает прибыль как и сорок лет назад. У вас были дела с мамой?

— Нет, мы никогда не встречались. Я надеялся, что она ответит на некоторые вопросы.

Топазовые глаза Эпифани потемнели.

— Вы что, легавый?

Я улыбнулся, и на моем серебряном языке было выгравировано алиби журнала «Лук», но мне показалось, что она слишком умна, чтобы купиться на эту байку, и поэтому сказал:

— Частная лицензия. Могу показать фотокопию.

— Спрячьте вашу фотокопию из дешевой лавчонки.

О чем вы хотели поговорить с мамой?

— Я ищу человека по имени Джонни Фейворит.

Она напряглась. Словно кто-то прикоснулся к ее затылку ледяным кубиком.

— Он умер, — сказала она.

— Нет, он жив, хотя многие думают, что он умер.

— Для меня разница невелика.

— Вы знали его?

— Мы никогда не встречались.

— Эдисон Суит сказал, что Джонни был другом вашей матери.

— Это было до моего рождения.

— А ваша мать когда-нибудь говорила о нем с вами?

— Послушайте, мистер… как-вас-там, неужели вы думаете, что я поделюсь с вами признаниями матери?

Я пропустил это мимо ушей.

— Может, вы скажете мне, встречался ли вам или матери Джонни Фейворит последние лет пятнадцать или около того?

— Повторяю, мы никогда не встречались и кстати, меня всегда представляли всем друзьям матери.

Я вытащил бумажник, тот, в котором носил наличные, и дал ей карточку своей конторы «Кроссроудс».

— Ну ладно, — согласился я. — На особую удачу я и не рассчитывал. Там, на карточке, номер телефона моего агентства. Я хочу, чтобы вы позвонили, если что-то вспомните, или услышите о ком-то, встречавшем Джонни Фейворита.

Она улыбнулась, но довольно холодно.

— Зачем вы его преследуете?

— Вовсе не преследую; просто хочу узнать, где он находится.

Она сунула карточку в стакан, стоявший на кассовом аппарате.

— А если он умер?

— Мне заплатят в любом случае.

На этот раз на ее лице заиграла настоящая улыбка.

— Надеюсь, вы отыщете его под шестью футами земли.

— Меня это не опечалит. Пожалуйста, не потеряйте мою карточку. Никогда не знаешь, как повернутся обстоятельства.

— Это верно.

— Спасибо за внимание.

— Так вы не захватите с собой «Джонни-завоевателя»?

Я расправил плечи.

— Неужели похоже, будто я в нем нуждаюсь?

— Мистер «Кроссроудс», — начала она и рассмеялась от всей души, — вы похожи на человека, нуждающегося в помощи от кого угодно.

Когда я вернулся в «Красный петух», музыканты уже отыграли отделение; Туте сидел на том же табурете у стойки бара, держа в руке бокал с шампанским. Протиснувшись к нему через толпу, я закурил сигарету.

— Ты нашел то, что искал? — равнодушно спросил Туте.

— Эванджелина Праудфут умерла.

— Умерла? Вот жалость-то. Она была прекрасной леди.

— Я поговорил с ее дочерью. Она не смогла мне помочь.

— Может, тебе лучше выбрать для своего очерка кого-то другого?

— Не думаю. Это дело интересует меня все больше.

Пепел с сигареты упал мне на галстук, оставив на нем пятно рядом с суповым.

— Кажется, вы довольно хорошо знали Эванджелину Праудфут. Вы не могли бы рассказать что-нибудь о ее романе с Джонни Фейворитом?

Туте Суит грузно слез с табурета на маленькие ножки.

— Не могу рассказать тебе ничего, сынок. Я слишком пузатый, чтобы прятаться под кроватями. Да и работенка не ждет.

Он блеснул своей «звездной» улыбкой и направился на оркестровый пятачок. Я затрусил рядом, словно преданный пес.

— Может быть, вы помните кого-то из ее старых друзей? Тех, которые знали ее и Джонни, когда они были вместе?

Туте уселся за рояль и оглядел комнату, отыскивая своих припозднившихся музыкантов.

— Пожалуй, потешу себя музыкой. Может, что-то при этом и вспомнится.

— Я не спешу. Могу слушать вашу игру всю ночь.

— Посиди хотя бы отделение, сынок. — Туте поднял резную крышку кабинетного рояля. На клавишах лежала куриная лапа, покрывающая целую октаву — от острого желтого когтя на чешуйчатом пальце до окровавленного обрубка над суставом. Под кустиком белых перьев скрывалась перевязанная «бантиком» черная лента. Он резко захлопнул крышку. — Не торчи у меня за плечом! — проворчал он. — Мне надо играть.

— Что это было?

— Ничего особенного. Не бери в голову.

— Что происходит, Туте?

Гитарист сел на свое место и включил усилитель. Глянув на Тутса, он покрутил ручку громкости. У него были проблемы со звуковым фоном.

— Ничего такого, о чем тебе следует знать, — прошипел Туте. — Теперь я с тобой не разговариваю. И после отделения тоже. Никогда!

— Кто вас преследует, Туте?

— Убирайся отсюда.

— При чем тут Джонни Фейворит?

Туте заговорил медленно, не обращая внимания на появившегося за его спиной басиста.

— Если ты не уберешься отсюда к чертям собачьим, прямо на улицу, то пожалеешь, что твоя беленькая, нежная задница родилась на свет!

Я встретился с беспощадным взглядом басиста и огляделся. Кругом полно народу. Я понял, как чувствовал себя Кастер[12] на холме у Литтл Бигхорна.

— Мне стоит крикнуть словечко, — пригрозил Туте.

— Можешь не утруждать свою глотку, Туте.

Я бросил окурок на пол танцплощадки, придавил его каблуком и вышел прочь.

Моя машина по-прежнему стояла напротив Седьмой и, подождав смены сигнала светофора, я направился к ней. Компания на углу уже исчезла и их место занимала тощая смуглая женщина в потасканной лисьей горжетке. Она покачивалась взад-вперед на высоких каблуках, к чему-то жадно принюхиваясь, словно заядлая марафетчица после трехдневной непрерывной «подзарядки».

— Гульнем, мистер? — спросила она, когда я проходил мимо. — Гульнем?

— Не сегодня, — сказал я.

Сев за руль, я закурил очередную сигарету. Тощая следила за мной еще пару минут, а затем, пошатываясь, пошла прочь. Было около одиннадцати.

К полуночи у меня кончилось курево. Я прикинул, что Туте не сорвется из клуба раньше, чем отработает. Времени было навалом. Я прошел полтора квартала вверх по Седьмой в ночную лавку и купил две пачки «Лаки» и пинту «Эрли Таймс». На обратном пути я пересек авеню и на минуту задержался у «Красного петуха». Внутри гремело характерное для Тутса попурри из музыки дешевого салуна и Бетховена.

Ночь была холодной, и я то и дело заводил мотор, прогоняя озноб. Лучше не нагревать салон, иначе легко заснуть. Без четверти четыре, когда закончилось последнее отделение, пепельница на приборной доске была полна, а бутылка «Эрли Таймс» пуста. Я чувствовал себя прекрасно.

Туте вышел из клуба за пять минут до его закрытия. Застегивая свое тяжелое пальто, он попрощался с гитаристом. Проходящее мимо такси резко затормозило на его пронзительный, в два пальца свист. Я включил зажигание и завел «шеви».

Движение было редким, и мне захотелось дать им форы пару кварталов, поэтому я, не включая фар, следил в заднее зеркальце за тем, как такси разворачивается на 138-й улице и направляется назад по Седьмой в направлении ко мне. Я отпустил их вперед, затем включил фары и отъехал от тротуара.

Я преследовал такси до 152-й, где оно свернуло налево. Посреди квартала такси остановилось у одного из Гарлемских «риверхаусов». Я проехал дальше до Мэйком-плейс, свернув к центру и, обогнув жилой микрорайон, вырулил обратно на Седьмую. Почти на углу, перед открытой дверью, я увидел такси. На заднем сиденье никого не было. Туте взбегал вверх по лестнице, очевидно, спеша избавиться от куриной лапы. Я выключил передний свет и встал бок о бок рядом с припаркованной у тротуара машины таким образом, чтобы видеть такси. Довольно быстро Туте вернулся. Он нес на плече красную клетчатую сумку из брезента для кегельбанных шаров.

У Мэйком-плейс такси свернуло налево и продолжало двигаться к центру от Восьмой-авеню. Я держался в трех кварталах позади, не упуская его из виду всю дорогу до Фредерик Дуглас-серкл, где машина свернула на восток по 110-й и прошла вдоль северной стены Центрального парка до того места, где Сент-Николас и Ленокс-авеню начинают расходиться. Проезжая мимо, я увидел Тутса, держащего в руках бумажник в ожиданий сдачи.

Резко свернув влево, я встал на углу Сент-Николаса и успел пробежать назад до 110-й вовремя, чтобы заметить отъезжавшее такси и удаляющуюся фигуру Тутса Суита, силуэт, скользнувший в чрево темного и молчаливого парка.

Он держался дорожки, идущей по западному краю Гарлем-Меер, появляясь и исчезая в конусах света, отбрасываемого уличными фонарями, подобно Джимми Дэранте[13], прощающемуся с миссис Калабаш. Я шел за ним, прячась в тени, но Туте Суит ни разу не оглянулся. Он торопливо шагал по краешку водоема и вскоре исчез под аркой Хаддлстонского моста.

Тропинка петляла вниз, в глубокий овраг, где теснились деревья и кусты, совершенно скрывая его от города. Здесь было темно и очень тихо. На миг мне показалось, что я потерял Тутса, но вдруг услышал барабаны.

Я осторожно пробирался между деревьев, пока не достиг огромного камня, за которым и укрылся. В тусклом свете четырех свечей в блюдцах я насчитал пятнадцать человек. Трое барабанщиков играли на инструментах разной величины. Самый большой из них напоминал «конгу». По нему колотил голой рукой и маленьким деревянным молотком тощий, седовласый человек.

Девушка в белом платье выписывала в танце разные фигуры и полными пригоршнями рассыпала муку вокруг круглой дыры, выкопанной в утоптанной земле. Девушка повернулась, и ее лицо осветило пламя свечи. Это была Эпифания Праудфут.

Зрители покачивались из стороны в сторону, распевая и хлопая в такт барабанному бою. Несколько мужчин потряхивали погремушками из долбленых тыкв, а одна женщина извлекла яростное стакатто из пары железных трещоток. Я смотрел, как Туте Суит взмахивает маракатсами, словно Ксавьер Кугат, управляющий своим румба-бэндом. Пустая клетчатая сумка для кегельбанных шаров лежала у его ног.

Несмотря на холод, Эпифани плясала босая. Когда фигуры были завершены, она отпрыгнула назад, поднимая белые, как у призрака, руки над головой, словно вещающий судьбу пророк. Ее похожий на приступы эпилепсии танец вовлек в себя всю толпу.

Тени метались в неровном пламени свеч. Демонический бой барабанов околдовал танцующих своими пульсирующими чарами. Глаза их закатились в глазницах, слюна пенилась на поющих заклинания губах. Мужчины и женщины стонали, прижимаясь к друг другу, а белки глаз блестели на потных лицах подобно опалам.

Кто-то играл на детском свистке. Барабаны ворчали и рычали, ритм их был настойчивым, как жар, вовлекающий тело в лихорадочный транс. Одна из женщин рухнула на землю и принялась извиваться, как змея.

Белое платье Эпифани прилипло к ее молодому влажному телу. Она потянулась к плетеной корзине и вытащила из нее петуха со связанными ногами. Птица гордо подняла голову, и гребень ее приобрел при свете свеч кроваво-красный оттенок. Танцуя, Эпифани водила белым оперением по своим грудям, и, кружась среди толпы, ласкала птицей каждого. Пронзительный петушиный крик заставил замолчать барабаны.

Грациозно приблизившись к круглой ямке, Эпифани наклонилась и перерезала петуху яремную вену проворным движением бритвы. Кровь хлынула в темную дыру. Гордый, петушиный крик перешел в захлебывающийся вопль. Крылья умирающей птицы бешено забились. Танцоры застонали.

Эпифани поместила обескровленную птицу рядом с ямкой, где та дергалась и подпрыгивала, пока ее крылья не расправились, чтобы содрогнуться в последний раз и медленно сложиться. Танцоры подходили по одному и бросали приношения в яму. Пригоршни монет, сушеных зерен, всевозможного печенья, конфет и фруктов. Одна из женщин вылила на мертвую птицу бутылку кока-колы.

После этого Эпифани взяла петуха и подвесила его вверх ногами на ветке ближайшего дерева. К этому времени ритуал подошел к концу. Несколько членов конгрегации стояли, склонив головы, шепча молитвы и держась за руки. Барабанщики упаковали свои инструменты и, вскоре пожав друг другу руки, ускользнули в темноту. Туте, Эпифани и двое-трое других отправились по тропинке к Гарлем-меер.

Я следил за ними, держась в тени деревьев. У водоема тропа разделилась. Туте свернул влево, Эпифани и остальные избрали правую дорожку. Мысленно я подбросил монету, и она выпала «на Тутса». Он направился к Седьмой-авеню. Все говорило за то, что он идет к себе домой. Я решил добраться туда раньше.

Пригибаясь, я пробрался сквозь кустарник, перелез через каменную стену и сделал рывок через 110-ю улицу. Достигнув угла Сент-Николаса, я оглянулся и увидел Эпифани в белом платье у входа в парк. Она была одна.

Я подавил желание переиграть свой план и побежал к «шеви». Улицы были почти пусты, и я понесся к центру по Сент-Николас, пересекая Седьмую и Восьмую, не ожидая смены сигналов. Повернув на Эджкомб, я поехал по Бродхерсту вдоль кромки Колониального парка до 151-й улицы.

Я поставил машину на углу вблизи от Мэйком-плейс и прошел остаток пути через гарлемский микрорайон «риверхаусов» — симпатичных четырехэтажных зданий, располагавшихся вокруг открытых дворов и торговых променадов. Это был проект времен Депрессии, но он демонстрировал гораздо более цивилизованный подход к жилищному строительству, в отличие от бесчеловечных монолитов, пользующихся предпочтением у нынешних муниципалитетов. Я нашел вход в здание, где проживал Туте и номер его квартиры в ряду почтовых ящиков. Входную дверь я открыл лезвием перочинного ножа менее, чем за минуту. Зато осмотр двери квартиры Тутса быстро показал, что без моего «дипломата» здесь не обойтись. Оставалось только ждать.

Ждать пришлось не долго. Я услышал как Туте пыхтя поднимается по лестнице, и загасил сигарету о подошву ботинка. Не заметив меня, он поставил сумку на пол и полез в карман за ключами. Настало время действовать.

Он наклонился за своей клетчатой сумкой, и я напал на него сзади, схватив одной рукой за воротник, а другой толкнув в прихожую. Пошатнувшись, он упал на колени. Я включил свет и закрыл за собой дверь.

Дыша, будто загнанный пес, Туте поднялся на ноги. Его правая рука исчезла в кармане пальто и вынырнула оттуда с опасной бритвой. Я слегка напрягся.

— Я не собираюсь бить тебя, старина.

Он пробормотал что-то невнятное и неуклюже бросился вперед, размахивая бритвой. Поймав его руку своей левой, я шагнул к нему вплотную и резко ударил коленом в самое, уязвимое место. Туте с тихим стоном осел на землю. Я слегка крутанул ему кисть, и он уронил бритву на коврик. Ногой я отбросил ее к стене.

— Глупо, Туте. — Я поднял бритву, сложил ее и спрятал в карман.

Туте сел, держась за живот обеими руками, словно боясь, как бы что-нибудь из него не вывалилось.

— Что тебе от меня нужно? — простонал он. — Ты не писатель.

— Попал в точку. Так что не трать время на брехню и расскажи все, что знаешь о Джонни Фейворите.

— Мне больно. Кажется, у меня внутри все отбито.

— Поправишься. Хочешь присесть?

Он кивнул. Я подтащил к нему красно-черную сафьяновую оттоманку и помог ему поднять с пола свою тушу. Туте мычал, держась за живот.

— Послушай, Туте. Я наблюдал вашу маленькую вечеринку в парке. Номер Эпифани с петухом. Что это было?

— Обеа, — простонал он. — Ву-ду. Не каждый чернокожий — баптист.

— А при чем тут эта девушка, Праудфут?

— Она «мамбо», как и ее мать. Духи вещают через это дитя. Она приходит на собрания «хумфо» с десяти лет. Заняла место жрицы в тринадцать.

— После того, как заболела Эванджелина Праудфут?

— Ага. Кажется, так.

Я предложил Тутсу сигарету, но он покачал головой. Закурив, я спросил:

— Джонни Фейворит увлекался ву-ду?

— Он путался с «мамбо», понимаешь?

— Джонни посещал собрания?

— Само собой. Почти всегда. Он был «гунси-босал».

— Как?

— Он был посвящен, но не крещен.

— А как называют того, кто крещен?

— Гунси-канзо.

— Ты тоже «гунси-канзо»?

— Я был крещен давно, — кивнул Туте.

— Когда ты видел Джонни Фейворита в последний раз на вашем курином празднике?

— Я уже говорил, что не встречал его с начала войны.

— А что означала куриная лапа? Та, что лежала на рояле, перевязанная лентой?

— Означала, что я слишком много болтаю.

— Насчет Джонни Фейворита?

— Вообще о том, о сем.

— Не слишком убедительно, Туте. — Я выпустил ему в лицо облачко дыма. — Ты не пробовал играть на рояле с рукой в гипсе?

Туте попытался было подняться, но с гримасой плюхнулся на оттоманку.

— Ты не сделаешь этого.

— Сделаю все, что нужно, Туте. Могу запросто сломать тебе палец.

В глазах старого пианиста появился неподдельный страх. Для пущей убедительности, я пощелкал костяшками правой руки.

— Спрашивай, все, что хочешь, — выдавил он. — Я и так сказал тебе слишком много.

— Ты не встречал Джонни Фейворита последние пятнадцать лет?

— Нет.

— А Эванджелина Праудфут? Она не говорила, что видела Джонни?

— Я об этом не слышал. Последний раз она упоминала его лет восемь или десять назад. Я помню это, потому что тогда здесь появился какой-то профессор из колледжа; он хотел написать книгу о ритуале Обеа. Эванджелина сказала ему, что белым людям нельзя бывать на «хум-фо». А я тогда пошутил, что дескать, другое дело, если они умеют петь.

— И что она?

— Сейчас скажу. Так вот, она не рассмеялась, но и не рассердилась. Просто сказала: «Туте, будь Джонни жив, он был бы могущественным хунганом, но это не значит, что я должна открывать дверь каждому белому, умеющему шевелить розовым язычком и желающему нанести нам визит». Видимо, она все же думала, что Джонни мертв.

— Туте, я рискну поверить тебе. А к чему эта звезда на твоем зубе?

Туте скривился. Резная звезда блеснула в свете электрической лампы над головой.

— Это чтобы люди знали, что я ниггер. Не хочу, чтобы они когда-нибудь ошиблись.

— А почему она перевернута?

— Так покрасивее.

Я положил одну из своих визиток на телевизор.

— Оставляю тебе карточку со своим телефоном. Услышишь что-нибудь — позвони.

— Ага. Будто у меня и без этих звонков мало неприятностей.

— Трудно сказать, может тебе и понадобится помощь, когда снова получишь заказной почтой куриную лапу…

 Заря уже окрасила ночное небо румянцем на щеке девушки из церковного хора. По пути к машине я выбросил бритву с жемчужной рукояткой в мусорный бачок.

Когда я, наконец, завалился в койку, солнце уже сияло вовсю, но я ухитрился проспать почти до полудня, несмотря на дурные сны. Меня преследовали кошмары более яркие, чем фильмы ужасов из «Вечернего шоу». Эпифани Праудфут резала горло петуху под рокот барабанов «ву-ду». Танцоры покачивались и стонали, но на этот раз кровь не иссякала, и алый фонтан бил из бьющейся птицы, поливая все кругом словно тропическим ливнем, пока танцоры не начали тонуть в кровавом озере. Я увидел, как тонет Эпифания и, покинув свое укрытие, бросился бежать, меся каблуками кровавую жижу.

Ослепленный паникой, я несся по пустынным ночным улицам мимо пирамид из мусорных бачков. Из канав на обочинах за мной следили крысы величиной с бульдога. Воздух источал гнилое зловоние. Я бежал, почему-то превращаясь из добычи в преследователя, и пытался догнать далекую фигуру на бесконечных, незнакомых авеню.

Как быстро я не бежал, догнать ее не удавалось. Беглец ускользал от меня. Когда тротуар кончился, погоня продолжалась по усеянному мусором и мертвой рыбой песчаному пляжу. Впереди замаячила огромная как небоскреб морская раковина. Человек вбежал внутрь. Я последовал за ним.

Изнутри раковина напоминала радужно-светящийся кафедральный собор с высоким сводчатым потолком. Наши шаги отдавались эхом в закручивающемся спиралью проходе. Вот он сузился, и я свернул в последний раз, чтобы увидеть противника, путь которому преградила огромная, подрагивающая стена из мясистой плоти самого моллюска. Выхода отсюда не было.

Я схватил человека за воротник пальто и развернул к себе, одновременно толкая назад, в слизь. Это был мой близнец. Он заключил меня в объятия и поцеловал в щеку. Губы, глаза, подбородок, каждая черточка была моей. Я обмяк, сраженный жаром его любви. Затем ощутил его зубы. Братский поцелуй становился свирепым, руки двойника добрались до моего горла.

Я начал сопротивляться, мы оба упали, и я попытался нащупать его глаза. Мы боролись на жестком перламутровом полу. Вдруг его хватка ослабла, и я всадил ему в глазницы большие пальцы. Он не издал ни звука. Мои ладони глубоко погрузились в его плоть, и знакомые черты просочились между пальцев наподобие влажного теста. Лицо его стало бесформенной массой, лишенной костей и хряща, и когда я попытался убрать руки, они увязли в ней, как крючок в застывшем жире. С воплем я проснулся.

Горячий душ успокоил мои нервы. Через двадцать минут, выбритый и одетый, я ехал к своему гаражу. Оставив в нем «шеви», я подошел к киоску с провинциальными газетами рядом с Таймс-Тауэр. На первой странице «Пафкипси Нью-Йоркер» была напечатана фотография доктора Фаулера. Заголовок гласил: «ИЗВЕСТНЫЙ ДОКТОР НАЙДЕН МЕРТВЫМ». Я прочел всю заметку за завтраком в аптеке Уэлана на углу Парамаунт-билдинг. Причиной смерти называлось самоубийств во, несмотря на то, что предсмертной записки найдено не было. Тело нашли в понедельник утром коллеги Фаулера, обеспокоенные тем, что он не явился на работу и не отвечал на звонки. Женщина на фотографии, которую покойный прижимал к груди, оказалась его женой. О морфине и пропавшем перстне не упоминалось.

Я выпил вторую чашку кофе и направился в контору, чтобы просмотреть почту. Среди обычного заурядного хлама на столе лежало письмо от одного человека из Пенсильвании, предлагавшего выслать почтой за десять долларов курс лекций по анализу сигаретного пепла. Я смахнул его в корзинку для мусора и прикинул, чем мне сейчас заняться. Можно было съездить на Кони-Айленд и попытаться отыскать мадам Зору, цыганку-предсказательницу Джонни Фейворита, но я решил, на всякий случай, вернуться в Гарлем. Эпифани Праудфут многое утаила от меня прошлым вечером.

Вынув из конторского сейфа свой «дипломат», я начал было застегивать пальто, но тут зазвонил телефон. Это был междугородный заказной вызов от Корнелиуса Симпсона. Я сказал телефонистке, что беру оплату на свой счет.

— Горничная передала ваше послание, — произнес мужской голос. — Ей показалось, что у вас было что-то срочное.

— Вы Спайдер Симпсон?

— В последний раз был таковым.

— Мне хотелось бы расспросить вас о Джонни Фейворите.

— А о чем именно?

— Ну скажем, не встречали ли вы его в последние пятнадцать лет?

Симпсон рассмеялся.

— В последний раз я видел Джонни на следующий день после Пирл-Харбора.

— А что здесь смешного?

— Ничего-. Что касается Джонни, то смешного в нем было мало.

— Так почему же вы рассмеялись?

— Я всегда смеюсь, как подумаю о том, сколько денег потерял, когда он надул меня, — объяснил Симпсон. — Это все же приятней, чем плакать. А в чем, собственно, дело?

— Я готовлю очерк для «Лук», касающийся забытых певцов сороковых. Джонни Фейворит стоит первым в списке.

— Не в моем списке, братишка.

— Вот и чудесно, — согласился я. — Если бы я говорил только с его поклонниками, у меня не получилось бы интересной истории.

— Единственными поклонниками Джонни были чужаки.

— Что вы можете рассказать мне о его романе с вест-индианкой по имени Эванджелина Праудфут?

— Ни черта. В первый раз об этом слышу.

— Вы знали, что он интересовался ву-ду?

— Втыканием булавок в кукол? Что ж, это на него похоже. Джонни был с причудами. Всегда влезал во что-то странное.

— Например?

— Погодите-ка; однажды я увидел, как он ловил голубей на крыше нашей гостиницы. Мы были где-то на гастролях, не помню точно где, и он сидел там с большой сётью, словно какой-то чокнутый собаколов. Я решил, что ему, может быть, не понравилась гостиничная жратва, но после шоу заглянул к нему в номер. Он сидел там, а на столе лежал дурацкий распотрошенный голубь, и Джонни тыкал карандашом ему в кишки.

— Зачем это было нужно?

— Вот и я спросил его о том же. Я спросил: «Что ты делаешь?» Он сказал мне какое-то забавное слово, не помню какое, и тогда я попросил растолковать его по-английски, он объяснил мне, что так предсказывают будущее. Дескать, этим занимались жрецы в древнем Риме.

— Похоже, он полностью был очарован черной магией.

— Ты угадал, братишка, — рассмеялся Спайдер Симпсон. — Не будь это потрохами голубя, так было бы черт знает чем другим: чайными листьями, например. Он носил тяжелое золотое кольцо с древнееврейскими письменами. Хотя насколько я знаю, он не был евреем.

— А кем он был?

— Будь я проклят, если знаю. Может, чертовым розенкрейцером[14]. Он носил в своем чемодане череп.

— Человеческий череп?

— Когда-то он был человеческим. Джонни сказал, что череп взят из могилы человека, который убил десятерых. Божился, что он придает ему силы.

— Похоже, он вас разыгрывал.

— Может быть. Бывало, перед представлением он сидел, уставившись на него часами. Если это шутка, то она чертовски хороша.

— А вы знали Маргарет Круземарк? — продолжал я.

— Маргарет как-ее?

— Невесту Джонни Фейворита?

— Ах, да, дебютантка из высшего общества. Я встречал ее пару раз. А в чем дело?

— Как она выглядела?

— Очень хорошенькая. Не болтливая. Знаете, есть девушки, которые в основном говорят глазами.

— Я где-то слышал, что она предсказывала судьбу.

— Может быть. Но мне она не предсказывала.

— Почему они расстались?

— Понятия не имею.

— Вы не могли бы дать мне имена некоторых старых друзей Джонни? Людей, которые могли бы помочь мне с моим очерком?

— Братишка, кроме костяной головы в чемодане, у Джонни не было ни единого друга на свете.

— А как насчет Эдварда Келли?

— Никогда о нем не слышал, — заметил Симпсон. — Я знавал пианиста по имени Келли, но это было задолго до того, как я повстречал Джонни.

— Что ж, спасибо за информацию, — поблагодарил я.

— Вы очень помогли.

— Не за что.

Мы повесили трубки.

Я лавировал между выбоинами по автостраде «Вест-сайд» до самой 125-й улицы, а затем проехал по Гарлем-Реалто мимо гостиницы «Тереза» и Апполо-театра на Ленокс-авеню. Неоновая вывеска в витрине аптеки Праудфут не горела. Зеленый раздвижной козырек спускался до самого полу, а к стеклу скотчем была прикреплена картонная табличка «СЕГОДНЯ ЗАКРЫТО».

В закусочной я нашел настенный телефон и справочник. Эпифани Праудфут в нем не числилась, только ее аптека. Я позвонил туда, но никто не ответил. Полистав справочник, я обнаружил номер Эдисона Суита. Набрав первые четыре цифры, я повесил трубку, решив, что неожиданное посещение будет более полезным. Через десять минут моя машина стояла на 152-й улице, напротив его дома.

У входа молодая домохозяйка с двумя вопящими у ее ног малышами, придерживая хозяйственную сумку, пыталась отыскать в сумочке ключи. Я предложил помочь и подержал сумку, пока она открывала дверь. Она жила на первом этаже и слабо улыбаясь, поблагодарила меня, когда я вернул ей сумку с покупками. Малыши прижимались к ее пальто, шмыгая сопливыми носами, и не сводили с меня широко раскрытых карих глаз.

Я поднялся по лестнице на третий этаж, и тут же обнаружил, что дверь в квартиру Тутса не совсем закрыта. Я толкнул ее ногой, открывая настежь. Ярко-красное пятно растеклось по противоположной стене, словно на холсте абстракциониста. Это могло быть краской, но чисто теоретически.

Закрыв за собой дверь, я надавил на нее спиной, пока замок не щелкнул. В комнате царил кавардак. Мебель в беспорядке была свалена на сдвинутый волнами ковер. Кто-то здесь здорово подрался. Полка с цветочными горшками, перевернутая, валялась в углу. Стержень, поддерживающий шторы, был изогнут клином, и шторы провисли, напоминая чулки шлюхи после недельного запоя. Посреди всего этого развала стоял включенный телевизор, на экране которого медсестра из «мыльной оперы» обсуждала случай супружеской неверности с внимательно слушающим ее практикантом.

Перешагивая через перевернутую мебель, я старался ни к чему не прикасаться. На кухне следов борьбы не было. На столе с пластиковой крышкой стояла чашка холодного черного кофе.

В конце короткого темного коридора была еще одна дверь. Прежде чем повернуть ручку, я вынул из «дипломата» пару хирургических перчаток и натянул их на руки. Один только взгляд в спальню — и мне немедленно захотелось напиться.

Туте Суит лежал на спине в узкой кровати, руки и ноги его были связаны отрезками бельевой веревки. Его брюхо прикрывал скомканный, пропитанный кровью фланелевый халат. Простыни задубели от крови.

Лицо и тело Тутса были покрыты синяками. Белки его открытых, выпученных глаз желтели, как старинные биллиардные шары из слоновой кости, а в раскрытый рот было засунуто нечто вроде куска жирной колбасы.

Я внимательней пригляделся к тому, что торчало из его распухших губ и сразу же понял, что колбаса здесь не при чем. Туте задохнулся насмерть от собственных гениталий. Снаружи, тремя лестничными пролетами ниже, я услышал счастливый детский смех.

Никакая сила на свете не заставила бы меня поднять скомканный халат на животе Тутса. Даже не заглядывая под него, можно было догадаться, откуда взялось орудие убийства. На стене кровью были нарисованы звезды, спирали, длинные изогнутые линии. Три перевернутые пятиконечные звезды своим положением, вероятно, обозначали падение.

Пора уходить отсюда. Сказав Эдисону Суиту «до свидания», я закрыл дверь спальни, провожаемый невидящим взглядом его выпученных глаз. Хотелось осмотреть еще и гостиную, но там было слишком грязно, и я побоялся оставить следы. Моя визитная карточка исчезла с телевизора. Ее не оказалось и среди прочих вещей, а свежий бумажный мешок в кухне означал, что мусор уже вынесен.

Входную дверь я оставил слегка приоткрытой и, стащив с рук резиновые перчатки, запер их в свой «дипломат». На лестнице никого не было. Как я сюда входил, вроде никто не видел. Правда, меня могла вспомнить домохозяйка с первого этажа, но с этим ничего не поделаешь.

Я спустился по лестнице и покинул дом мимо детишек, играющих в «классы» во дворе. Они на меня даже не взглянули.

Три порции спиртного в баре по соседству успокоили мои нервы. Сидя спиной к телевизору, я обдумывал положение. Теперь у меня на руках двое покойников. Оба знали Джонни Фейворита и… кстати, пятиконечные звезды… Интересно, где сейчас передний зуб Тутса? Пропал, как и перстень доктора? Хотя, конечно, звезды могли быть и совпадением, к тому же наркоман-доктор и блюзовый пианист могли знать Джонни Фейворита и не знать друг друга. Но я буквально нутром чуял: все это связано между собой. Смахнув в ладонь сдачу с влажной стойки бара, я продолжил свою работу на Луи Сифра.

Поездка на Кони-Айленд оказалась приятным развлечением. До «часа пик» оставалось девяносто минут и движение по Федеральной автотрассе и через Бэттери-туннель было свободным. Я опустил окно на Шор-парк-вэе: дунул холодный морской ветерок. На Кропси-авеню запах крови уже выветрился из моих ноздрей.

Проехав по Западной 17-й улице до Серф-авеню, я поставил машину у заколоченного досками аттракциона электромобилей.

Несколько неприкаянных душ бродили вокруг в поисках приключений. Ветер гнал по пустынным улицам старые газеты. Пара чаек выискивала на земле объедки. Киоски, торгующие сахарной ватой, «галереи ужасов» и аттракционы «на выигрыш» были плотно заколочены. В Кони-Айленде начался «мертвый сезон».

Я остановился у закусочной «Натане Фэймоус», чтобы подкрепиться «хот-догом» и запить его пивом из картонного стаканчика под броской вывеской на фасаде. Буфетчик как будто и не покидал своей стойки со времен бывшего здесь когда-то «Луна-парка», и я спросил у него, не слышал ли он о гадалке по имени «мадам Зора».

— Мадам «кто»?

— Зора. Она пользовалась большим успехом в сороковых.

— Не припоминаю, приятель, — признался он. — Я получил эту работу меньше года назад. Лучше спроси меня что-нибудь о пароме Стейтен-Айленда. У меня была концессия на ночное питание на «Матери Золотой Звезды» целых пятнадцать лет. Ну валяй, спрашивай.

— Почему вы уволились?

— Не умею плавать.

— И что с того?

— Боялся утонуть. Решил не играть с судьбой.

Я набил рот остатками «хот-дога» и, прихлебывая пиво, зашагал прочь.

Бауэри, расположенная между Серф-авеню и Променадом, скорее напоминала парк развлечений, нежели улицу. Я прогуливался вдоль павильонов и раздумывал над своим следующим ходом. Цыганская община закрыта для чужих получше, чем все ячейки «клана»[15] в Джорджии, так что с этой стороны помощи мне не получить. Работай ногами. Меси асфальт, покуда не нарвешься на кого-то, кто помнит мадам Зору и захочет рассказать тебе о ней.

Начать поиски можно было с заведения Дэнни Дринана. Он был мелким мошенником на пенсии и содержал убогий музей восковых фигур на углу 13-й улицы и Бауэри. Я познакомился с ним в 1952 году, когда он только-только отбыл свой четырехлетний срок в Даннеморе. Агенты ФБР пытались было пришить ему биржевую аферу, но тут он идеально подошел на роль «козла отпущения» для пары продажных адвокатов, которых звали Пи-ви и Мунро. В то время я работал на третью сторону, также павшую жертвой их махинаций, и заодно помог Дринану. Дэнни был обязан мне и при необходимости снабжал информацией или компроматом.

Галерея восковых фигур втиснулась между павильоном с пиццей и залом игральных автоматов. Ка фасаде алыми буквами высотой в фут красовалась надпись:

СПЕШИТЕ:

ЗАЛ АМЕРИКАНСКИХ ПРЕЗИДЕНТОВ

50 ЗНАМЕНИТЫХ УБИЙСТВ

ПОКУШЕНИЯ НА ЛИНКОЛЬНА И ГАРФИЛДА

ДИЛЛИНДЖЕР В МОРГЕ

ЖИРНЫЙ АРБУКЛ ПРЕДСТАЕТ ПЕРЕД СУДОМ ПОЗНАВАТЕЛЬНО! ЖИЗНЕПОДОБНО! ПОРАЗИТЕЛЬНО!

В кассовой будке крашеная хной гарпия возраста вдовы президента Гранта раскладывала «солитер».

— Дэнни Дринан у себя? — спросил я.

— Он там, внутри, — проворчала она, извлекая трефового валета из колоды. — Оформляет экспонаты.

— Можно войти и поговорить с ним?

— Сначала придется заплатить, — кивнула она головой в сторону картонной таблички: «Вход 25 центов».

Я выудил из брюк четвертак, просунул монету в зарешеченное оконце и вошел внутрь. Здесь воняло, как в канализации. На провисшем картонном потолке расплылись большие рыжие пятна. Под ногами скрипел и стонал пересохший деревянный настил. Вдоль стен, за стеклянными витринами, словно армия индейцев, выставленных в сигаретных лавках, неуклюже застыли манекены.

Все американские президенты были наряжены в обноски из водевильной костюмерной. После Ф. Д. Рузвельта шел сплошной ряд убийц. Холл-Миллз, Снайдер-Грей, Бруно Гауптманн, Уинни Рут Джад, убийцы «Одиноких сердец»: все собрались здесь, размахивая дубинками и мясными пилами, пряча части тел в сундуки и плавая в океанах красной краски.

В одной из витрин я нашел Дэнни Дринана. Это был маленький мужчина в выцветшей синей рабочей рубашке и шерстяных брюках цвета соли с перцем. Курносый нос и редкие светлые усы делали его похожим на испуганного хомяка. Его привычка быстро моргать во время разговора подчеркивала это сходство.

Я постучал по стеклу — он поднял глаза и улыбнулся, насколько это позволяли обойные гвозди у него во рту. Пробормотав что-то неразборчивое, он положил молоток и выскользнул ко мне через маленькую щель в дальнем углу. Он работал над парикмахерской, где убивали под руководством Альберта Анастасии, Верховного Палача компании «Убийство инкорпорейтед». Двое убийц в масках наставили револьверы на укутанную простыней фигуру в кресле, а парикмахер спокойно стоял в сторонке, ожидая следующего клиента.

— Эй, Гарри! — весело вскричал Дэнни Дринан, неожиданно появляясь у меня за спиной. — Ну, что скажешь о моем последнем шедевре?

— Похоже, у всех у них наступило трупное окоченение, — заметил я. — Умберто Анастасиа, верно?

— Выдайте парню призовую сигару. Угадал сразу.

— Вчера я был в Шератон-парке, так что все достаточно свежо в моей памяти.

— Эта сцена — конек моего нового сезона.

— Ты опоздал на год.

Денни нервно кивнул.

— Парикмахерские кресла дороги, Гарри. В прошлом году я не смог позволить себе никаких обновок. Впрочем, эта гостиница действительно хороша для бизнеса. Ты не знал, что здесь прикончили Арнольда Ротштейна в 1928 году? Только тогда это место называлось «Парк-сентрал». Пойдем, я установил Арнольда впереди, я покажу тебе.

— Как-нибудь в другой раз, Дэнни. Я за глаза повидал всего этого в натуре.

— Ага, пожалуй, ты прав. Так что же привело тебя в наш заброшенный уголок? Хотя, будто я этого не знаю…

— Вот и скажи мне, если уже знаешь.

Глаза Дэнни зажглись наподобие безумных семафоров.

— Ну, подробности мне неизвестны, — заикаясь, произнес он, — но смекаю, что если Гарри приходит навестить меня, ему нужна какая-то «инфо».

— Точно, — подтвердил я. — Что ты можешь рассказать о предсказательнице судьбы по имени «мадам Зора»? Она работала здесь в начале сороковых.

— Эх, Гарри, сам знаешь, что в этом я помочь не могу. В то время я торговал недвижимостью во Флориде.

Я вытряхнул сигарету из пачки и предложил, ее Дэнни, но тот покачал головой.

— Я и не думал, что ты сможешь найти ее, Дэнни, — продолжал я, закуривая, — но уже освоился здесь и наверное, сможешь указать мне старожилов. Намекни на того, кто разбирается в местных делах.

Дэнни почесал голову, показывая этим мне, что он раздумывает.

— Я сделаю все, что смогу. Загвоздка в том, Гарри, что все, кто мог бы помочь, сейчас на Бермудах или прочих курортах. Я и сам валялся бы на пляже, не будь по уши в долгах. Хотя после тюряги Брайтон Бич выглядит не хуже Бермуд.

— Но ведь кто-то мог и остаться. Не только твоя контора открыта для бизнеса.

— Ага, именно сейчас я и понял, к кому тебя нужно послать. На 10-й улице, возле Променада, есть «Шоу уродов». Обычно большинство уродцев подрабатывают в это время в цирке, но есть и старики. Они не берут отпусков.

— А как называется это место?

— «Конгресс чудес Уолтера». Заправляет им господин по имени Хаггарти. Его сразу узнаешь. Он покрыт татуировками, как дорожная карта.

— Спасибо, Дэнни. Ты кладезь ценной информации.

«Конгресс чудес Уолтера» находился на 10-й улице возле пандуса, ведущего на Променад. Фасад низенького здания был увешан транспарантами, под которыми висели примитивные рисунки красками, представляющие экспонаты «конгресса». Широкие холсты в простой карикатурной манере изображали человеческие уродства с наивностью, предполагавшей врожденную жестокость.

«ВОТ ЭТО ТОЛСТУХА!» — гласила надпись под рисунком раздутой как дирижабль женщины с крошечным пляжным зонтиком над тыквообразной головой. По сторонам от татуированного человека — КРАСОТА НЕ ГЛУБЖЕ КОЖИ — располагались портреты Йо-йо, Собакоголового мальчика и Принцессы Софии, Бородатой леди. Прочие портреты показывали гермафродита, юную девушку, обвитую змеями, человека-тюленя и великана в смокинге.

«ОТКРЫТО ТОЛЬКО ПО СУББ. И ВОСКР.» — предупреждала вывеска в пустой кассовой будке у входа. Поперек открытых дверей висела цепь, но я поднырнул под нее и вошел внутрь.

Свет, падающий сквозь грязноватый люк наверху позволял разглядеть несколько задрапированных флагами платформ по сторонам пустого помещения. В дальнем его конце из-под закрытой двери пробивалась полоска света. Я подошел к двери и постучал.

— Открыто, — произнес голос.

Повернув ручку, я заглянул в большую, голую комнату, уют которой придавали лишь несколько продавленных кушеток из комиссионки и веселые цирковые плакаты на покрытых плесенью стенах. Крошечная толстуха с черной, вьющейся бородой, распущенной по скромному розовому корсажу, сидела, углубившись в полусобранную картинку из кусочков картона.

Под пыльной бахромой абажура сидели четыре странных урода, погруженные в обычный ритуал игры в покер. На большой подушке восседал человек без рук и ног; он был похож на Шалтая-Болтая и держал карты в ладонях, растущих прямо из плеч, словно ласты. Рядом сидел великан, в массивных пальцах которого карты казались маленькими, как почтовые марки. Кожа сдающего напоминала шкуру аллигатора.

— Ты ставишь или нет? — спросил игрок слева, высохший гном в нижней рубашке. Его шея, плечи и руки были так густо татуированы, что походили на какое-то экзотическое, обтягивающее кожу одеяние. В отличие от яркой работы художника, представленной на холстине снаружи, человек поблек и выцвел, и представлял собой размытую копию того, что было обещано рекламой на входе.

Татуированный впился взглядом в мой «дипломат».

— Что бы ты не продавал, нам это не нужно! — рявкнул он.

— Я не торговец. Сегодня никаких страховок и громоотводов.

— Так какого черта тебе нужно, может, бесплатное представление?

— Наверно, вы мистер Хаггарти. Мой друг подумал, что вы сможете помочь мне кое-какой информацией.

— А кто он такой, твой друг? — требовательно спросил многоцветный Хаггарти.

— Дэнни Дринан, владелец воскового музея за углом.

— Ага, я знаю Дринана, он тот еще мошенник. — Хаггарти отхаркнулся в стоявшую у его ног корзинку из-под мусора. Затем улыбнулся, показывая, что не хотел меня обидеть. — Я уважаю всех друзей Дэнни. Скажи, о чем ты хочешь узнать, и я выложу тебе напрямик все, что смогу.

— Можно присесть?

— Будь моим гостем. — Хаггарти ногой вытолкнул из-под картонного стола свободный складной стул.

— Я ищу цыганку-гадалку по имени «мадам Зора», — сказал я, ставя чемоданчик между ног. — Она пользовалась здесь большим успехом перед войной.

— Не могу вспомнить, — произнес Хаггарти. — Может вы, ребята?

— Я помню гадалку на чайных листьях по имени «Мун», — пропел человек с ластами вместо рук.

— Она была китаянкой, — проворчал великан. — Вышла замуж за аукциониста и подалась в Толедо.

— А зачем она тебе? — захотел узнать человек со шкурой аллигатора.

— Она знала парня, которого я пытаюсь отыскать. Я надеялся, что она сможет мне помочь.

— Ты частная ищейка?

Я кивнул. Отрицание могло лишь ухудшить положение.

— Значит, легаш? — Хаггарти снова сплюнул в корзинку. — Я не держу на тебя зла. Всем нужно зарабатывать на жизнь.

— А я вот сроду не перевариваю мусоров, — прогудел великан.

— У тебя что, в желудке бурчит после того, как пообедаешь сыщиками?

Великан хмыкнул. Хаггарти рассмеялся и стукнул по столу своим узорчатым красно-синим кулаком, рассыпая по сторонам аккуратные стопки фишек.

— Я знала Зору, — заговорила толстая леди нежным, как китайский фарфор, голосом. В ее мелодичном акценте цвели магнолии и жимолость. — Зора была такая же цыганка, как вы — цыган, — добавила леди.

— Вы уверены в этом?

— Ну конечно. Эл Джолсон носил черное лицо, но это не делало его негром.

— А где я могу найти ее сейчас?

— Этого я не знаю. Я не видела ее с тех пор, как она свернула свою палатку.

— Когда это было?

— Весной сорок второго. Однажды она просто исчезла отсюда. Закрыла свою лавочку, не сказав никому ни слова.

— Что вы можете о ней сказать?

— Не слишком много. Иногда мы собирались на чашку кофе. Болтали о погоде и о всякой всячине.

— Она когда-нибудь упоминала о певце Джонни Фейворите?

Толстуха улыбнулась. Глубоко под пластами жира в ней пряталась маленькая девочка в нарядном платьице.

— Вот уж у кого была золотая глотка, — просияла она и промычала одну из давнишних мелодий. — Они впрямь был моим любимчиком. Однажды я прочитала в бульварном листке о том, что он консультировался у Зоры, но когда я спросила ее об этом, она сразу «захлопнулась». По-моему, говорить об этом все равно, что выдать тайну исповеди.

— Вы не добавите еще что-нибудь, хоть немного?

— К сожалению, мы не были настолько близки, Знаете, кто может вам помочь? Старый Пол Болц. В то время он работал с ней на пару. Он по-прежнему ошивается здесь.

— Где мне его найти?

— В Стиплчейзе. Он служит там цепным псом. — Толстуха принялась обмахиваться киножурналом. — Хаггарти, сделай же что-нибудь с этой парилкой. Здесь жарко, как в бойлерной. Я скоро растаю.

Хаггарти рассмеялся.

— От тебя останется самая большая на свете лужа.

Променад и Брайтон-Бич были пусты. Там, где в разгар лета лежали, как моржи на лежбище, людские толпы, сейчас бродили в поисках пустых бутылок лишь несколько упрямых старьевщиков. За ними бушевал прибоем свинцово-серый Атлантический океан, разлетаясь каскадами брызг на волнорезе.

Стиплчейз-парк занимал двадцать пять акров земли. Парашютная вышка — подачка с Всемирной выставки 1939 года — возвышалась над большим павильоном со стеклянными стенами, похожими на каркас гигантского зонта. На фасаде, над смеющимся раскрашенным лицом основателя С. Тайлоу, находилась вывеска «СМЕШНОЕ МЕСТО». Но в это время года Стиплчейз был смешон настолько, насколько может быть смешон анекдот без «соли». Я глянул вверх, на улыбающуюся физиономию господина Тайлоу и задумался над причиной его веселья.

Отыскав в проволочном заборе подходящую дыру, я пролез на территорию и постучал кулаком по стеклу рядом с запертой входной дверью. Стук эхом разнесся по пустынному парку развлечений, напоминая дюжину побушевавшихся полтергейстов. Проснись, старик! А вдруг шайка воров собирается обчистить парашютную вышку? Я начал круговой обход огромной постройки, стуча по всем стеклам ладонью. За углом я встретился «лицом к лицу» с дулом револьвера. Это был полицейский «Кольт-Позитив» 38-го калибра, но с моей незавидной позиции он казался мне величиной с «Большую Берту».

Пушку держала уверенная рука старого кремня в коричневой с рыжим форме. Пара поросячьих глазок над огромным круглым носом, прищурясь, изучала меня.

— Замри! — приказал он, и я замер.

— Кажется, вы мистер Болц? — начал я. — Пол Болц?

— Это тебя не касается. Какого хрена ты здесь делаешь?

— Мое имя Энджел. Я частный детектив. Мне нужно поговорить с вами о деле, которым я занимаюсь.

— Покажи мне что-нибудь в доказательство.

Я полез за бумажником, но Болц многозначительно ткнул меня «кольтом» в пряжку ремня.

— Левой рукой, — прорычал он.

Переложив «дипломат» в правую руку, я вынул бумажник левой.

— Брось его и сделай два шага назад.

Болц нагнулся и поднял бумажник, не сводя револьвера с моего пупка.

— Откройте клапан, и сразу увидите фотокопию.

— Кстати, твоя «жестянка» ни шиша для меня не значит. У самого дома лежит такая же.

— Я и не говорю, что она чего-то стоит; просто, гляньте на фотокопию.

Охранник не говоря ни слова пробежал глазами по кармашкам моего бумажника. Я подумывал было обезоружить его, но передумал.

— Ну ладно, ты частный «дик», — произнес он. — Так что тебе от меня нужно?

— Вы Пол Болц?

— Допустим. — Он бросил бумажник на бетон к моим ногам.

Я поднял его левой рукой.

— Вот что: день у меня был тяжелый. Спрячьте револьвер, мне нужна ваша помощь. Разве не ясно, что парень просит вас об услуге?

Он глянул на свою пушку, словно прикидывая, не употребить ли ее на ужин. Потом пожал плечами и упрятал револьвер в кобуру, нарочито не застегивая клапан.

— Я Болц, — подтвердил он. — Послушаем твою байку.

— Мы не могли бы где-нибудь спрятаться от ветра?

Болц кивнул уродливой головой, показывая, что мне следует идти впереди. Мы спустились по короткой лестнице к двери, на которой значилось «ВХОД ЗАПРЕЩЕН».

— Сюда, — сказал он. — Она открыта.

Наши шаги гулко грохотали по пустому зданию. Помещение было достаточно большим, чтобы вместить пару летных ангаров. Остального места хватило бы для полдюжины баскетбольных площадок. Большинство аттракционов сохранились со старых, немеханизированных времен. Большая деревянная горка поблескивала вдали словно водопад из красного дерева. Еще одна горка, называемая «Водоворот», спиралью летела вниз с потолка, чтобы «пролиться» на «Живой Биллиардный Стол», представленный рядом полированных вращающихся дисков, встроенных в пол их жесткого дерева. Легко было представить себе «Гибсоновских девушек» и изящных джентльменов в соломенных шляпах, танцующих под механическое пианино, исполняющее мелодию «Возьми меня поиграть в мяч».

Мы постояли у ряда кривых зеркал, отражения которых превратили нас обоих в уродов.

— Ну ладно, ищейка, — произнес Болц. — Выкладывай свою просьбу.

— Я ищу цыганку-гадалку по имени «мадам Зора». Мне известно, что вы работали у нее в сороковых годах.

Хриплый от курева смех Болца взмыл к усеянному лампочками каркасу и напомнил мне тявканье дрессированного тюленя.

— Знаешь, — выдавил он, — в этом направлении ты не доберешься и до первой базы.

— Но почему?

— Почему? Я скажу тебе. Во-первых, потому что она не цыганка, вот почему.

— Я слыхал об этом, но не был уверен, что это серьезно.

— Но я-то уверен. Разве я не знал ее лавочку вдоль и поперек?

— Расскажите.

— Ладно, «дик». Я выложу тебе напрямую: она не была цыганкой и ее звали не Зора. Между прочим, я знаю, что она была дебютантка с Парк-авеню.

С минуту мой язык отказывался работать.

— Вы знали ее настоящее имя?

— Ты что, за дурачка меня принимаешь? Я знал о ней все. Ее звали Маргарет Круземарк. У ее отца кораблей было больше, чем в британском военном флоте.

— Когда вы видели ее в последний раз? — спросили мои резиновые губы.

— Весной сорок второго. Однажды она просто слиняла. Так сказать, оставила меня с хрустальным шаром в руках.

— А вы не видели ее с певцом, которого звали Джонни Фейворит?

— Ну еще бы, часто. Она была помешана на нем.

— Она говорила о нем что-нибудь, что вам запомнилось?

— Сила.

— Что?

— Она сказала, он владеет «силой».

— И все?

— Знаешь, я не обращал на это внимания. Для меня все это было обычной карнавальной чепухой. Я не принимал это всерьез. — Болц откашлялся и сглотнул. — Для нее все было по-другому. Она была одержимой.

— А что Фейворит? — настаивал я.

— Он тоже был одержимый. По глазам видно было.

— А потом вы его встречали?

— Никогда. Может, он улетел на луну на помеле, мне на это начхать. На нее тоже.

— Она когда-нибудь упоминала негра-пианиста по имени «Туте Суит»?

— Нет.

— Может, вспомните еще что-нибудь?

Болц сплюнул себе под ноги.

— А к чему? Те дни давно умерли и похоронены…

Разговаривать было уже не о чем. Болц проводил меня за забор и запер ворота. Чуть поколебавшись, я дал ему одну из своих карточек и попросил позвонить, если вспомнит что-нибудь новое. Он не обещал звонить, но и не порвал при мне карточку.

Я попытался дозвониться до Миллисент Круземарк из ближайшей телефонной будки, но бесполезно. Вот так. День был трудный, и даже детективы нуждаются в отдыхе. По пути назад, на Манхэттен, я остановился в «Хайтс» и набил живот дарами моря в ресторане «Кэйдж и Толлнер». После фаршированного лосося и бутылки ледяного Шабли жизнь уже не казалась прогулкой в лодке со стеклянным днищем по городской сточной системе.

Туте Суит занял всю третью страницу в «Дэйли ньюс». Никакого намека на орудие убийства в заметке под оглушительным заголовком «СВИРЕПОЕ РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО». Зато был снимок кровавых рисунков на стене над кроватью и еще один, где Туте играет на пианино. Тело обнаружил гитарист из трио, заехавший за боссом по пути на работу. Его отпустили после допроса. Подозревающих не было, но в Гарлеме многие знали, что Туте давно состоял в тайной секте вуду истов.

Я прочел утреннюю газету в вагоне подземки по дороге в центр, после того, как оставил свой «шеви» на стоянке у Челси. Моей первой остановкой была Публичная библиотека, где после нескольких неудачных попыток я все же задал верный вопрос и получил свежий парижский телефонный справочник. М. Круземарк значилась на улице Норт-Дам де Шан. Я записал номер телефона в свою книжку.

Прежде чем вернуться в контору, я просидел на скамье в Брайнт-парке достаточно долго, чтобы выкурить подряд три сигареты и обдумать последние события. Я чувствовал себя человеком, гоняющимся за тенью. Джонни Фейворит был замешан в зловещих делах подпольного мира ву-ду и черной магии. Вне сцены он вел тайную жизнь, включавшую в себя черепа в чемодане и гадалку-невесту. Он был посвященным, хунси-босал. Туте сыграл в ящик за болтовню. Почему-то к этому имел отношение и доктор Фаулер. Джонни Фейворит отбрасывал длинную-длинную тень.

Когда я отпер внутреннюю дверь своей конторы, был уже полдень. Разобрав почту, я нашел чек на 500 долларов от фирмы «Макинтош, Уайнсэп и Спай». Остальное было макулатурой, которую я сбросил в корзинку прежде, чем позвонить в свою телефонную службу. Сообщений для меня не было, хотя этим утром три раза звонила женщина, отказавшаяся назвать имя и дать номер своего телефона.

Затем я попытался дозвониться Маргарет Круземарк в Париж, но заокеанская телефонистка не смогла соединить меня, несмотря на свои двадцатиминутные старания. Я набрал номер Германа Уайнсэпа на Уолт-стрит и поблагодарил его за чек. Он спросил, как продвигаются дела, и я ответил «прекрасно», намекнув, что хотел бы связаться с господином Сифром. Уайнсэп заметил, что днем у него назначена деловая встреча с хозяином, и он передаст ему мою просьбу. Я выразил ему признательность, мы тепло распрощались и повесили трубки.

Я хотел было надеть пальто, но тут зазвонил телефон. Это была Эпифания Праудфут.

— Я должна вас немедленно увидеть, — запыхаясь, проговорила она.

— Что случилось?

— Не по телефону.

— Где вы сейчас находитесь?

— В своем магазине.

— Давайте встретимся у меня в конторе. Знаете, как ее найти?

— У меня есть ваша карточка.

— Отлично. Увидимся через час.

Она повесила трубку, не прощаясь.

Прежде чем выйти, я запер чек адвоката в конторский сейф. Я все еще стоял перед ним на коленях, когда услышал шипение пневматической пружины наружной двери. Моя контора всегда рада клиентам; вот почему на входной двери, под названием фирмы, написано «ВОЙДИТЕ». Но обычно, клиенты стучат во внутреннюю дверь. Ввалиться в контору без единого слова мог лишь легавый или непрошеный гость. Или тот и другой в одном лице.

На этот раз это был «дик» в наброшенном на коричневый мохеровый пуловер сером, габардиновом плаще и коротковатых брюках, манжеты которых почти не скрывали грубые башмаки с перфорацией и белые спортивные носки.

— Вы Энджел? — рявкнул он.

— Да, точно.

— Я детектив, лейтенант Стерн. Это мой напарник, сержант Деймос.

Он кивнул в сторону открытой двери, у которой стоял, нахмурившись, чисто выбритый мужчина с бочкообразной грудью в одежде портовика, вязаной шерстяной шапочке и куртке в черно-белую клетку.

— Чем могу служить, джентльмены? — спросил я.

— Ответьте на пару вопросов. — Стерн был высоким парнем с квадратной челюстью, носом ледокола. Голова его агрессивно торчала на сутулых плечах. Он говорил, еле шевеля губами.

— С удовольствием. Я как раз собирался пойти позавтракать. Хотите присоединиться ко мне?

— Лучше поговорим здесь, — предложил Стерн. Его напарник закрыл дверь.

— Не возражаю. — Я обошел свой стол и извлек бутылку канадского виски и коробку своих рождественских сигар. — Это все угощение, которое я могу предложить. Бумажные чашки найдете у водоохладителя.

— Никогда не пью на службе, — заметил Стерн, угощаясь пригоршней сигар.

— Что ж, тогда не обращайте на меня внимания. Мне пора позавтракать. — Я поднес бутылку к охладителю, наполнил чашку наполовину и добавил на палец воды. — Ваше здоровье.

Стерн сунул сигары в нагрудный карман.

— Где вы были вчера утром, около одиннадцати?

— Дома. Спал.

— Завидую тем, кто работает на себя, — процедил краем рта Стерн Деймосу. Сержант лишь хрюкнул в ответ. — А почему вы дрыхли, когда все давно работали, Энджел?

— Я работал допоздна позавчерашней ночью.

— А где это было?

— В Гарлеме. А в чем дело, лейтенант?

Стерн извлек из кармана плаща вещицу и показал ее мне.

— Узнаете?

— Одна из моих визитных карточек, — кивнул я.

— Может, потрудитесь объяснить, как она оказалась в квартире жертвы убийства?

— Туте Суит?

— Расскажите-ка об этом. — Стерн сел на краешек моего стола и сдвинул свою серую шляпу на затылок.

— Рассказывать почти не о чем. Я отправился в Гарлем, чтобы повидать Суита. Мне нужно было расспросить его по делу, которым я занимаюсь. Он оказался бесполезен. Я дал ему свою карточку на случай, если что-то прояснится.

— Не слишком убедительно, Энджел. Попробуйте-ка еще раз.

— Ладно. Я занимаюсь поисками пропавшего человека. Объект моего внимания исчез более дюжины лет назад. Одной из немногих ниточек было старое фото, где парень снялся вместе с Тутсом. Прошлой ночью я поехал в центр, чтобы попросить его помочь мне. Он собирался кое-что рассказать мне, но вдруг начал осторожничать. Я решил последить за ним, и оказался в парке, на какой-то церемонии ву-ду. Они потусовались, убили петуха и разошлись.

— Кто «они»? — спросил Стерн.

— Около пятнадцати мужчин и женщин, цветных. Я никого из них раньше не видел, кроме Тутса.

— Что вы потом делали?

— Ничего. Туте покинул парк один. Я проследил его до дома и заставил заговорить. Он сказал, что не видел парня, которого я ищу, с тех пор, как был сделан снимок. Я дал ему мою карточку и попросил позвонить в случае, если он что-нибудь вспомнит… Сейчас вам понравилось больше?

— Не намного. — Стерн равнодушно поглядел на свои толстые ногти. — А с помощью чего вы заставили его говорить?

— Психология, — объяснил я.

Стерн поднял брови и оглядел меня с тем же равнодушием, которым только что удостоил свои ногти.

— Кем был объект вашего интереса? Тот, который исчез?

— Я не могу дать вам эту информацию без согласия моего клиента.

— Чепуха, Энджел. Вы вовсе не поможете вашему клиенту, если я заберу вас с собой, а именно это я и сделаю, если вы «захлопнетесь».

— К чему сердиться, лейтенант? Я работаю на адвоката по имени Уайнсэп. Это дает мне такие же права конфиденциальности, как и ему. Если вы арестуете меня, я выйду обратно в течение часа. Не стоит тратить городские деньги на мою доставку в участок.

— Номер телефона этого адвоката?

Я записал его в своем конторском журнале вместе с его полным именем и, вырвав страничку, подал ее Стерну.

— Я рассказал вам все, что знаю. Судя по тому, что я прочел в газете, с Тутсом разделались его друзья-сектанты, любители куриных потрохов. Если вы прихватите кого-нибудь из них, буду рад помочь в опознании.

— Очень благородно, Энджел, — усмехнулся Стерн.

— Что это? — спросил вдруг сержант Деймос. Он бродил по конторе, держа руки в карманах, посматривая туда-сюда. Вопрос касался йельского диплома степени, принадлежащего Эрни Кавалеро. Он висел в рамке на стене, над шкафчиком с досье.

— Это диплом степени, — объяснил я. — Когда-то принадлежал парню, который начал этот бизнес. Он уже умер.

— К чему эта сентиментальность? — пробормотал Стерн в своей манере чревовещателя.

— Придает солидность.

— А что в нем сказано? — захотел узнать Деймос.

— Понятия не имею. Я не читаю на латыни.

— Вот оно что. Латынь.

— Вот именно.

— Какая разница, будь это даже иврит? — осведомился Стерн. Деймос пожал плечами.

— Еще какие-нибудь вопросы, лейтенант? — спросил я.

Стерн вновь уставился на меня взглядом мертвого легаша. По его глазам видно было, что он никогда не улыбается. Даже во время допроса третьей степени. Он просто делал свою работу.

— Нет. Можете отправляться завтракать вместе с вашим правом на конфиденциальность. Может, мы и позвоним вам, но беспокоиться вам нечего. Подумаешь, помер какой-то черномазый. Всем начхать на него.

— Позвоните, если я понадоблюсь.

— Само собой. Нет, каков принц, а, Деймос?

Мы вместе втиснулись в крошечный лифт и спустились вниз, не произнеся больше ни слова.

Закусочная Гуфа находилась на 43-й улице, напротив Таймс-Билдинг. Там было полно народу, но я протиснулся в уголок возле бара. Время поджимало, поэтому я заказал только ростбиф с ржаным хлебцем и бутылку эля. Клиентов обслуживали быстро, и я уже смаковал пиво, когда меня заметил пробиравшийся к выходу Уолт Риглер.

— Что привело тебя в эту берлогу щелкоперов, Гарри? — прокричал он, перекрывая шум толпы газетчиков. — Я думал, ты обедаешь у Дауни.

— Стараюсь не становиться рабом привычки.

— Звучит по-философски. Что новенького?

— Почти ничего. Спасибо, что позволил мне потрясти морг. За мной должок.

— Брось. Как продвигается твой маленький детектив? Раскопал хорошего дерьма?

— Больше, чем достаточно. Вчера мне показалось, что я вышел на приличный след. Пошел повидать предсказательницу судьбы — дочку Круземарка, но оказалось, что промахнулся.

— Что ты имеешь в виду, говоря, «промахнулся»?

— Одна из них черная колдунья, другая белая. Та, что мне нужна, живет в Париже.

— Я не понял, Гарри.

— Они близнецы: Мэгги и Милли, эти девицы Круземарк.

Уолт почесал затылок и нахмурился.

— Кто-то подшутил над тобой, парень. Маргарет Круземарк — единственный ребенок в семье.

Я едва не захлебнулся пивом.

— Ты в этом уверен?

— Ну еще бы. Вчера я как раз навел для тебя справки. Целый день их семейная история пролежала у меня на столе.

— Ну и провели же меня!

— С этим трудно поспорить.

— Мне следовало понять, что она держит меня за простака. Слишком гладко все выглядело.

— Знаешь, приятель, ты говоришь загадками.

— Извини, Уолт. Просто мысли вслух. Сейчас пять минут второго, верно?

— Почти так.

Я поднялся, оставляя мелочь на стойке.

— Пора бежать.

— Будто я уговариваю тебя остаться, — криво улыбнулся Уолтер Риглер.

Через несколько минут я был в своей конторе, где меня ожидала Эпифани Праудфут. Юбка из клетчатой «шотландки» и синий кашемировый свитер делали ее похожей на юную студентку.

— Извините за опоздание, — сказал я.

— Не за что. Я пришла рано. — Она отбросила в сторону зачитанную «Спорте Иллюстрейтед» и распрямила скрещенные ноги. Они прекрасно смотрелись даже на дешевом стуле из пластика.

Отперев дверь в кабинет, я пригласил ее войти.

— Почему вы хотели меня видеть?

— У вас не слишком внушительная контора. — Она сняла со стола свою сумку и пальто, приподняв стопку старых журналов. — Видимо, вы не относитесь к модным детективам.

— Я не лезу в глаза. — Я закрыл дверь и повесил свое пальто на вешалку.

Она стояла у окна и смотрела вниз, на улицу.

— Кто платит вам за поиски Джонни Фейворита? — спросила она у собственного отражения в окне.

— Я не могу этого сказать. Кроме прочего, моя служба включает в себя конфиденциальность. Вы не присядете?

Я взял у нее пальто и повесил рядом с моим, а она грациозно опустилась на мягкий, обтянутый кожей стул напротив стола. Это было единственное удобное местечко во всем помещении.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — заметил я, откидываясь на спинку крутящегося кресла. — Зачем вы пришли?

— Эдисона Суита убили.

— Ага. Я читал в газете. Но вам не стоило бы слишком удивляться этому: вы, именно вы его подставили.

Она сжала сумку на коленях.

— По-моему, вы сошли с ума.

— Быть может. Но я не тупица. Вы были единственной, кто знал, что я разговаривал с Тутсом, Только вы могли донести об этом ребятам, которые прислали ему куриную лапу в подарочной упаковке.

— Вы ничего не поняли.

— Неужели?

— Никаких ребят не было. После того, как вы покинули аптеку, я позвонила моему племяннику. Он живет неподалеку от «Красного петуха». Это он спрятал лапу в рояль. Туте был болтуном. Ему следовало напомнить о том, чтобы он держал язык за зубами.

— Вы хорошо об этом позаботились. Теперь его язык остался там навсегда.

— Неужели вы думаете, я пришла бы к вам, будь я в этом замешана?

— Я отдаю должное вашим способностям, Эпифани. Ваше представление в парке было весьма убедительным.

Эпифани куснула себя за костяшки пальцев и нахмурилась, ерзая на стуле. Она чертовски походила на прогульщицу, вызванную на ковер к школьному директору. Если это было игрой, то она удалась.

— Вы не имели права шпионить за мной, — сказала Эпифани, стараясь избегать моего взгляда.

— Департамент парковых хозяйств и Общество гуманистов не согласятся с вами. Ваша маленькая религия исповедует зловещие ритуалы.

На этот раз Эпифани впилась в меня черными от ярости глазами.

— Обеа не подвешивала человека на крест. И никогда не порождала «Священную войну» или инквизицию…

— Ну да, конечно: прежде, чем сварить суп, нужно убить цыпленка, верно? — Я закурил сигарету и выпустил струйку дыма в потолок. — Но меня беспокоят не мертвые цыплята, а скорее, мертвые пианисты.

— Вы думаете, я спокойна? — Эпифани подалась вперед и кончики ее девичьих грудей натянули тонкую материю синего свитера. Про таких девушек говорят «сочная», и мне представилось, как я утоляю жажду ее смуглой плотью.

— Не знаю, что и подумать, — продолжал я. — Вы звоните, уверяя, что должны меня срочно видеть. Теперь вы здесь, но ведете себя так, будто делаете мне одолжение.

— Возможно, так оно и есть. — Она откинулась назад и скрестила длинные ноги. — Вы начинаете поиски Джонни Фейворита, и на следующий день убивают человека. Это не простое совпадение.

— А что же это?

— Посмотрите, как расшумелись газеты, связывая это убийство с «ву-ду», но я могу сказать совершенно точно: смерть Тутса Суита не имеет к «обеа» ни малейшего отношения.

— Откуда вам это известно?

— Вы видели фотоснимки в газете?

Я кивнул.

— Тогда вы знаете, что кровавые знаки на стенах — это символы «ву-ду»?

Моя голова снова сделала молчаливый кивок.

— Так вот: легавые разбираются в «ву-ду» не лучше, чем свиньи в апельсинах! Эти символы должны были изображать «веве», но вовсе их не изображают.

— Что за «веве»?

— Магические знаки. Я не могу объяснить их значение непосвященному, но вся эта кровавая чепуха совершенно не относится к настоящему ритуалу. Я уже много лет «мамбо» и прекрасно в этом разбираюсь.

Я затушил окурок в пепельнице из Сторк-клуба, памяти о давно угасшем любовном романе.

— Я уверен, что вы в этом разбираетесь, Эпифани. Так значит, знаки фальшивые?

— Не фальшивые, а скорее, неправильные. Не знаю, как объяснить по-другому. Ну скажем, кто-то описывает футбольный матч и путает «гол» с «угловым». Вы понимаете?

Я сложил «Ньюс» так, чтобы она видела третью страницу, и показал ей змееобразные зигзаги, спирали и прерывистые кресты на фото.

— Вы подразумеваете, что все это выглядит похожим на «веве» и прочее, но изображено неверно?

— Вот именно. Видите вот этот круг, где змей заглатывает собственный хвост? «Дамбалла», настоящее «веве», символ геометрического совершенства вселенной. Но ни один посвященный никогда не начертит его рядом с «Бабако», как здесь.

— Итак, тот, кто начертил эти рисунки, по меньшей мере знает, как выглядят «Бабако» и «Дамбалла».

— Именно это я и стараюсь вам растолковать. Вы знали, что Джонни Фейворит некоторое время был связан с обеа?

— Я знаю, что он был «хунси-босал».

— У Тутса и впрямь был длинный язык. Что еще вам известно?

— Только то, что в то время Джонни Фейворит путался с вашей матерью.

Эпифани скривилась, будто глотнув что-то горькое.

— Это верно. — Она покачала головой, в то же время как бы отрицая этот факт. — Джонни Фейворит был моим отцом.

Это откровение будто вдавило меня в кресло.

— Кто еще знает об этом?

— Никто, кроме меня и мамы, но она умерла.

— А как же Джонни?

— Мама так и не сказала ему. Он очутился в армии еще до того, как мне исполнился год. Я не солгала вам, когда сказала, что мы с ним не встречались.

— А почему вы откровенничаете со мной сейчас?

— Я боюсь. Смерть Тутса чем-то связана со мной. Не знаю, каким образом, но я чувствую это каждой клеточкой тела.

— И вдобавок, вы считаете, что в этом замешан Джонни Фейворит?

— Не знаю. Мне казалось, что вам это уже известно, ведь думать — ваша работа.

— Возможно. А теперь: если вы что-то утаили, сейчас самое время открыться.

Эпифани уставилась на свои сложенные на коленях руки.

— Мне больше сказать нечего. — Она встала, бодрая и деловитая. — Мне пора. Я уверена, у вас полно работы.

— Я как раз ею и занят, — заметил я, поднимаясь.

Она сняла свое пальто с вешалки.

— Полагаю, вы были серьезны, когда говорили насчет конфиденциальности?

— Все, что вы мне рассказали — строго конфиденциально.

— Надеюсь. — Она улыбнулась. Улыбка была искренней и не рассчитанной на какой-то результат. — И все же, несмотря на мою интуицию, я вам верю.

— Спасибо. — Я обогнул стол, когда она открывала дверь.

— Не беспокойтесь, — бросила она. — Я сама найду выход.

— У вас есть мой номер?

— Я позвоню, если что-нибудь услышу, — кивнула она.

— Позвоните в любом случае.

Она снова кивнула и исчезла. Я стоял у стола не двигаясь, пока не услышал, как за ней закрылась дверь наружной комнаты. И только после этого схватил «дипломат», сорвал с вешалки пальто и запер контору.

Приложив ухо к наружной двери, я дождался, пока закрылись дверцы автоматического лифта и вышел. Коридор был пуст. Слышны были лишь стук арифмометра и жужжание электробритвы мадам Ольги, которой та устраняла непрошенные волоски. Я ринулся к пожарной лестнице, и прыгая через три ступени, заспешил вниз.

Я опередил лифт на добрых пятнадцать секунд и ожидал его на площадке, чуть приоткрыв дверь пожарного входа. Эпифани прошла мимо меня на улицу. Я последовал за ней. Мы вместе свернули за угол и спустились в подземку.

Она села на поезд местной линии. Я вошел в следующий вагон и, едва поезд тронулся, вышел из него и встал на подрагивающую металлическую платформу над буфером, откуда удобно было следить за ней через окно в двери. Эпифани сидела прямо, сжав колени и устремив взгляд на цепочку реклам над окнами вагона и через две остановки вышла на Колумбус-Серкл.

Она пошла на восток вдоль Центрального парка, мимо Мэйн-Мемориэл, с его влекомой морскими коньками колесницей, отлитой из спасенных с затонувшего корабля пушек. Пешеходов было мало, поэтому я мог держаться от девушки даже так далеко, чтобы не слышать стука ее каблуков по десятиугольным асфальтовым плитам, окаймляющим парк.

На Седьмой — авеню Эпифани свернула к центру. Сначала она принялась высматривать номера домов, а затем почти побежала мимо Атлетического клуба и украшенного скульптурами жилого комплекса Алвин-Корт. На углу 57-й улицы ее остановила пожилая дама с тяжеленной продуктовой сумкой, и мне пришлось подождать в дверях магазина нижнего белья, пока Эпифани подскажет ей дорогу.

Я едва не потерял ее, когда она перебежала через улицу с двухсторонним движением на красный свет. Я растерянно стоял у края тротуара, но тут Эпифани замедлила шаги, изучая номера домов над магазинами, расположенными вдоль Карнеги-Холл. Прежде чем передо мной загорелась зеленая надпись «ИДИТЕ», я заметил, как она останавливается в конце квартала и входит в здание. Я уже знал адрес: 881, Седьмая-авеню. Там жила Маргарет Круземарк.

Убедившись, что правый лифт поднял Эпифани на одиннадцатый этаж, я вошел в соседний, попросив лифтера отвезти меня на девятый.

На этаж Маргарет Круземарк я поднялся по пожарной лестнице, оставляя позади лихорадочный ритм чечеточного класса и далекие переливы сопрано. Через несколько секунд я оказался у двери со знаком «скорпиона»…

Положив «дипломат» на потертый коврик, я щелкнул замочками. Сверху в «аккордеонных» перегородках торчали пачки липовых формуляров, придающие чемоданчику официальный вид, но под фальшивым дном я хранил свой профессиональный инструмент: «набор грабителя» из особо прочной стали, контактный микрофон с миниатюрным магнитофоном, десятикратный бинокль фирмы «Литц», фотоаппарат «Минокс» с подставкой для пересъемки документов, коллекция отмычек, никелированные стальные наручники и заряженный «Смит и Вессон-Сентенниэл» 38-го калибра с корпусом из облегченного сплава.

Я извлек контактный микрофон и подсоединил к магнитофону наушник. Это была отличная штука. Стоило поднести микрофон к поверхности двери, и я слышал все, что происходило в квартире. Если рядом кто-то появлялся, я ронял магнитофон в карман рубашки, а наушник сходил за слуховой аппарат.

Но коридор пока был пуст — лишь эхо вибрирующего сопрано сливалось где-то вдали с фортепианными арпеджио. В комнате был слышен голос Маргарет Круземарк:

— Мы не были близкими подругами, но я очень уважала твою мать.

Эпифани что-то пробормотала в ответ, и предсказательница продолжала:

— Я часто виделась с ней перед тем, как ты родилась. Она владела «силой».

— Вы долго были обручены с Джонни?

— Два с половиной года… Со сливками или с лимоном, дорогая?

Очевидно, пришла пора чаепития. Эпифани выбрала лимон и сказала:

— Моя мать была его любовницей, когда вы были с ним помолвлены.

— Милое дитя, не думаешь ли ты, что я этого не знала? У нас с Джонни не было друг от друга секретов.

— Поэтому вы с ним и порвали?

— Наш разрыв — всего лишь измышления прессы. У нас имелись свои причины, чтобы сделать вид, будто мы порвали отношения. По сути, мы никогда не были так близки друг другу, как в последние месяцы перед войной. Наши отношения выглядели необычно, я не отрицаю. Полагаю, ты воспитана достаточно свободно, чтобы не поддаваться буржуазным предрассудкам. Правда, твоя мать была полна предрассудков.

— Что может быть буржуазнее, чем «менаж а труа»?

— Это не было «менаж а труа»! Не думаешь ли ты, что мы создали некий ужасный уголок секса?

— Не имею ни малейшего понятия о том, что вы «создали». Мама никогда не говорила мне об этом.

— А к чему ей было говорить? Насколько я знаю, Джонатан мертв и похоронен.

— Но он жив.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю.

— Никто не расспрашивал тебя о Джонатане? Ответь, дитя — от этого могут зависеть наши жизни.

— Почему?

— Не спрашивай. Так значит, кто-то расспрашивал о нем, да?

— Да.

— Как он выглядел?

— Обыкновенный мужчина, ничего особого.

— Он не казался здоровяком? Не то, чтобы толстым, но с излишним весом? Неряшлив? Ну, по части одежды: мятый синий костюм и туфли, нуждающиеся в чистке. Черные усы и короткие, седеющие волосы?

— И добрые голубые глаза, — добавила Эпифани. — Их замечаешь в первую очередь.

— Он не назвался Энджелом? — в голосе Круземарк послышались нетерпеливые нотки.

— Да. Гарри Энджел.

— Чего он хотел?

— Он ищет Джонни Фейворита.

— Зачем?

— Он не сказал мне зачем. Он детектив.

— Полицейский?

— Нет, частный детектив. Что все это означает?

Слабо звякнул фарфор, и Маргарет Круземарк сказала:

— Я не уверена, что знаю. Он побывал здесь. Но не сказал, что он — детектив; притворился клиентом. Я знаю, это покажется грубостью, но я должна попросить вас немедленно уйти. Мне и самой нужно выйти. Боюсь, это срочно.

— Вы думаете, что мы в опасности? — голос Эпифани дрогнул на последнем слове.

— Не знаю, что и думать. Если Джонатан вернулся, может случиться все что угодно.

— Вчера в Гарлеме убили одного человека, — выпалила Эпифани. — Моего друга. Он знал маму, и Джонни тоже. Мистер Энджел расспрашивал этого человека.

Послышался скрип стула по паркету.

— Теперь мне пора идти, — сказала Маргарет Круземарк. — Живо, я возьму твое пальто и мы спустимся вместе.

Я сорвал с двери контактный микрофон и, выдернув из аппарата наушник, сунул все добро в карман пальто. Держа «дипломат» под мышкой, я промчался через длинный коридор будто гончая, нагоняющая зайца. Ухватившись за перила для равновесия, я понесся через четыре, а то и пять ступеней вниз по пожарной лестнице.

Ждать лифта на девятом этаже было слишком рискованно из-за большой вероятности очутиться в одной кабине с двумя леди, поэтому я бежал по пожарной лестнице вплоть до пустого вестибюля.

Я выбежал на тротуар и, спотыкаясь, пересек Седьмую-авеню, не обращая внимания на уличное движение. Очутившись на противоположной стороне, я начал прохаживаться у входа в здание Осборн-Апартаменте, сипя будто жертва эвфемизмы. Проходившая мимо гувернантка с детской коляской сочувственно поцокала языком.

Эпифани и Круземарк вышли из здания вместе и прошли с пол-квартала до 57-й улицы. Я двигался прогулочным шагом по противоположной стороне авеню, держась вровень с ними. На углу Маргарет Круземарк нежно поцеловала Эпифани в щеку, будто тетушка, прощающаяся с любимой племянницей.

Когда зажегся зеленый сигнал светофора, Эпифани направилась через Седьмую-авеню в моем направлении. Маргарет Круземарк лихорадочными взмахами руки останавливала проходящие такси. Я подозвал к тротуару новенький «кэб» с включенным фонарем на крыше и влез внутрь прежде, чем меня заметила Эпифани.

— Куда едем, мистер? — осведомился круглолицый таксист.

— Хочешь получить пару долларов сверх счетчика?

— А что ты задумал?

— Проследить за машиной. Остановись-ка на минутку у «Русской чайной».

Он сделал, как я просил и повернулся, чтобы посмотреть на мои документы. Я позволил ему взглянуть на «почетный жетон», пришпиленный к бумажнику, и сказал:;

— Видишь даму в твидовом пальто, которая садится в такси возле Карнеги-Холл? Не упусти ее.

— Это пара пустяков.

Указанное такси вдруг резко развернулось на 57-й улице. Нам удалось повторить маневр, не привлекая к себе внимания, и мы тронули следом по Седьмой-авеню, держась за пол-квартала от них. Круглолицый поймал мой взгляд в зеркальце и улыбнулся:

— Ты обещал пятерку, парень, верно?

— Пятерку и получишь, если тебя не заметят.

— Я в этом деле дока.

Мы проехали по Седьмой до Таймс-сквер, и тут первое такси свернуло налево и помчалось по 42-й улице. Искусно маневрируя среди потока машин, мы держались достаточно близко. Однажды, видя, что мы отстаем, таксист газанул и проскочил на красный у Пятой-авеню.

Два квартала между Пятой и Гранд-Сентрал были забиты транспортом, и движение резко замедлилось.

— Видел бы ты это местечко вчера, — извиняющимся тоном произнес Круглолицый. — Тут был парад в честь «Святого Пэдди». Заварили кашу на весь день…

«Кэб» Маргарет Круземарк снова повернул к центру на Лексингтон-авеню и остановился у Крайслер-Билдинг. На крыше такси вспыхнул индикатор «свободен».

— Останови-ка здесь, — приказал я, и Круглолицый подъехал к Чэнинг-Билдинг. На счетчике набежало полтора доллара. Я протянул ему семь — он отработал их до единого цента.

Я зашагал через Лексингтон-авеню. Маргарет Круземарк уже исчезла. Но это не имело значения. Я знал, куда она направляется. Пройдя через вращающиеся двери и очутившись в угловатом, отделанном хромом и мрамором вестибюле, я выяснил в справочном бюро, что компания «Круземарк Маритайм Инкорпорейтед» находится на сорок пятом этаже.

Уже выйдя из лифта, я передумал встречаться с Круземарками лицом к лицу. Сейчас они с легкостью могли побить все мои козыри. Дочь выяснила, что я разыскиваю Джонни Фейворита, и помчалась прямо к папаше. Видно то, что она хотела ему сообщить, было слишком важно, чтобы довериться телефону. Я начал было жалеть о том, что не могу услышать их дружескую беседу за семейным столом, но к счастью, в эту, минуту заметил мойщика окон, собирающегося приступить к работе.

Лысый, пожилой, со вдавленным носом бывшего боксера мойщик шел по блестящему коридору, фальшиво насвистывая прошлогодний шлягер «Птичник». На нем был зеленый комбинезон, а крепления пояса безопасности болтались позади, напоминая пару расстегнутых подтяжек.

— Минуточку, приятель! — окликнул его я, и он, оборвав мелодию, замер со сложенными в трубочку, будто в ожидании поцелуя, губами. — Держу пари, ты не сможешь сказать мне, чей портрет находится на пятидесятидолларовой бумажке.

— В чем дело? Это что, телепередача «Откровенная камера»?

— Ни в коем случае. Просто, я держу пари, что ты не знаешь, чье лицо изображено на полтиннике.

— Ну ладно, умник: Томас Джефферсон.

— Ты ошибся.

— Неужто?… Ну и что с того?

Вытащив бумажник, я извлек из него сложенную полусотенную, которую ношу при себе на крайний случай для непредвиденной взятки и поднял так, чтобы он увидел ее достоинство.

— Мне показалось, тебе захочется глянуть на счастливчика-президента.

Мойщик окон кашлянул и моргнул.

— Ты что, чокнутый, или как?

— Сколько тебе платят? — продолжал я. — Не стесняйся, выкладывай. Надеюсь, это не секрет?

— Четыре-пятьдесят в час, благодаря профсоюзу.

— А каково сделать в десять раз больше? Благодаря мне?

— Вот как? А что я должен сделать за эти бабки?

— Дай мне на часок свой костюм и прогуляйся. Спустись вниз и купи себе пива.

Он почесал макушку, словно она нуждалась в дополнительной полировке.

— Сдается, ты все же чокнутый, — В голосе его послышалось явное восхищение.

— А тебе что за разница? Все, что мне нужно — твоя упряжь и никаких вопросов. Сделаешь полсотни, посидев часок на своей заднице. Ну как, согласен?

— Идет. Заметано, приятель. Если хочешь выложить бабки — я беру.

— Вот и умница.

Мойщик окон кивком головы позвал меня за собой и отвел в конец коридора, к узкой дверце рядом с пожарным выходом. Там был шкафчик для обслуживающего персонала.

— Оставишь мое барахло здесь, когда закончишь, — сказал он, расстегивая пояс безопасности и стягивая грязный комбинезон.

Я повесил свое пальто и пиджак на ручку швабры и натянул комбинезон. Он был заскорузлый, со слабым запахом аммиака, напоминающим пижаму после оргии.

— Лучше сними свой галстук, — предупредил он, — не то подумают, что ты баллотируешься в местные органы самоуправления.

Я сунул галстук в карман пальто и попросил его показать, как пользоваться упряжью. Это оказалось довольно простым делом.

— Ведь ты не собираешься вылезать наружу? — спросил он.

— Ты шутишь? Я всего лишь хочу подшутить над знакомой дамой. Она секретарша на этом этаже.

— Ну и на здоровье, — заметил мойщик окон. — Только оставь барахло в шкафу.

Я всунул сложенный полтинник в нагрудный карман его рубашки.

— Можешь пойти выпить вместе с Улиссом Симпсоном Грантом.

Его лицо осталось равнодушным, как кусок отбивной говядины. Я посоветовал ему взглянуть на картинку, но он, посвистывая, удалился.

Прежде, чем задвинуть свой «дипломат» под бетонную раковину, я извлек свой револьвер. «Смит и Вессон-Сентенниэл» — удобная штука. Его двухдюймовый ствол уютно ложится в карман, а отсутствие курка не позволяет ему цепляться за материю в ответственный момент. Однажды мне пришлось стрелять, не вынимая револьвера из кармана пиджака. Жаль было гардероба, но это куда лучше, чем заполучить казенный костюм без спинки из похоронного бюро.

Упрятав в карман комбинезона свой пятизарядник, я переложил контактный микрофон в другой карман. С ведром и щеткой в руке я заспешил по коридору к внушительной бронзово-стеклянной двери «Круземарк Маритайм Инкорпорейтед».

Дама из регистратуры смотрела на меня, как на пустое место, когда я шел мимо нее через устланную коврами приемную, минуя модели танкеров в застекленных кубах и гравюры с парусниками. Я подмигнул ей, и она отвернулась прочь на своем крутящемся стуле. Вместо ручек на матовых дверях внутреннего «святилища» находились бронзовые якоря, и я толкнул двери, тихонько бормоча старую морскую песенку: «Йо-хо, сбей парнишку пулей…»

За дверьми открылся длинный коридор. Я вперевалку зашагал по нему, помахивая ведром и читая вывески на дверях. Нужной среди них не было. В конце коридора находилась большая комната с парой грохочущих телетайпов. У одной стены стоял деревянный корабельный руль, а на остальных стенах опять-таки висели гравюры с парусниками. За столом со стеклянной крышкой сидела блондинка, вскрывающая ножом конверты. На полированной двери красного дерева слева от нее бронзовыми буквами было написано: «ЭТАН КРУЗЕМАРК».

Блондинка подняла на меня глаза и улыбнулась, пронзая письмо ножичком с ловкостью леди Д‘Артаньян. Стопка неразобранной почты рядом с ней достигала высотой фута. Так что мои надежды на уединение с контактным микрофоном рассыпались в прах.

Блондинка не обращала на меня внимания, занятая своим простым делом. Пристегнув ведро к моему снаряжению, я открыл окно и закрыл глаза. Зубы у меня застучали, и вовсе не от порыва холодного ветра.

— Эй! Пожалуйста поторопитесь, — попросила блондинка. — Мои бумаги разлетаются по всей конторе.

Крепко схватившись за нижнюю перекладину рамы, я сел спиной вперед на подоконник, удерживая ноги в безопасности помещения. Потянувшись вверх, я прицепил один из ремней упряжи к наружному ограждению. Перехватив руки, я защелкнул другой ремень.

Чтобы встать, я собрал в кулак всю свою волю. Я пытался припомнить боевых приятелей, не получивших ни царапины после сотни парашютных прыжков, но это не помогло. Мысль о парашютах лишь ухудшила мое состояние.

На узком карнизе едва нашлось место для пальцев ног. Я толкнул раму вниз, и утешительный стук телетайпов исчез. Я приказал себе не смотреть вниз. Но посмотрел именно туда в первую очередь.

Подо мной зиял темный каньон 42-й улицы. Пешеходы и машины уменьшились до размеров муравьев и металлических жуков. На востоке за бело-коричневыми вертикальными полосами Дэйли-Ньюс Билдинг и блестящим зеленым обелиском здания Секретариата ООН виднелась река. По ее ленте пыхтел дымком игрушечный буксир, в серебристом фарватере которого ползла цепочка барж.

Порывистый ледяной ветер обжигал мое лицо и руки и рвал комбинезон, отчего широкие манжеты рукавов хлопали, будто боевые знамена. Ветру хотелось оторвать меня от фасада здания и швырнуть в парящий полет над крышами, мимо кружащих голубей и извергающих клубы дыма труб. Мои ноги дрожали от холода и страха. Если меня не сдует ветер, я слечу вниз, побежденный вибрацией, от которой побелели костяшки моих пальцев. Внутри блондинка беззаботно вскрыла очередной конверт. По-видимому, она уже считала, что со мной все кончено.

И вдруг меня разобрал смех: Гарри Энджел — «Человек-муха». Мне вспомнилось громогласное «оп-ля!» инспектора манежа, объявляющего «смертельный номер необычно смелого ангел а…». Не выдержав, я расхохотался, и откинувшись назад на ремнях безопасности, с радостью обнаружил, что они меня держат. Дела были не так уж плохи.

Я ощутил себя альпинистом-новичком. Несколькими этажами выше, у углов небоскреба торчали, как химеры, крышки радиаторов, а еще выше вздымался к солнечному свету стальной шпиль, сверкая, будто покрытая льдом вершина непокоренного пика.

Пора было сделать ход. Я отстегнул правый ремень, перенес и присоединил его к карабину, державшему другой ремень. Затем осторожно переместившись по подоконнику, отстегнул внутренний ремень и потянулся через бездну к ограждению следующего окна. Вслепую пошарив по кирпичной стене, я нашел скобу и прицепился к ней.

Подстраховавшись за оба окна, я шагнул левой ногой вперед. Отцепился, затем прицепился и шагнул правой ногой: готово. Весь путь занял не более нескольких секунд, но мог тянуться и дней десять.

Закрепив левый карабин за ограждение окна, я заглянул в контору Этана Круземарка. Это была большая угловая комната с дополнительной парой окон на моей стене и еще тремя, выходившими на Лексингтон-авеню. Его стол представлял из себя широкую овальную плиту из мрамора, совершенно голую, не считая шестикнопочного телефона и черненой бронзовой статуэтки Нептуна, взмахивающего трезубцем над волнами. У двери сверкал хрусталем встроенный бар. На стенах висели картины французских импрессионистов. Никаких парусников.

Круземарк с дочерью сидели на длинной бежевой кушетке у дальней стены. На низеньком мраморном столике перед ними поблескивала пара крошечных стопок для брэнди. Круземарк очень напоминал свой портрет: краснолицый, стареющий пират, увенчанный гривой прекрасно уложенных серебристых волос. На мой взгляд, он походил скорее на Дэдди Уорбакса, чем на Кларка Гэйбла.

Маргарет Круземарк сменила свое черное торжественное платье на крестьянскую блузу с вышивкой и широкую юбку в сборку. Иногда, то один из них, то другой, поглядывали за окно, на меня. Я нанес щеткой мыльную воду перед своим лицом.

Достав из комбинезона контактный микрофон, я подключил наушник. Завернув аппарат в большую тряпку, я прижал его к стеклу и сделал вид, будто протираю окно. Их голоса звучали так ясно и четко, будто сидел рядом с ними на кушетке.

Говорил Круземарк:

— … и он знал день рождения Джонатана?

Маргарет нервно поигрывала своей золотой звездой на блузе.

— Он назвал его совершенно точно, — ответила она.

— Узнать день — дело нехитрое. Ты уверена, что он детектив?

— Так сказала дочь Эванджелины Праудфут. Он знал о Джонатане достаточно, чтобы прийти к ней со своими вопросами.

— А как насчет доктора в Пафкипси?

— Он мертв. Самоубийство. Я звонила в клинику. Это произошло в начале недели.

— Так значит, мы никогда не узнаем, говорил ли с ним детектив?

— Мне не нравится все это, отец. После стольких лет… Энджел знает уже слишком много.

— Энджел?

— Детектив. Пожалуйста, слушай меня повнимательнее.

— Я перевариваю все это, Мег. Только не торопи меня. — Круземарк отпил немного брэнди.

— Почему бы нам не избавиться от Энджела?

— Что в этом проку? Этот городишко кишит дешевыми сыщиками. Беспокоиться следует не об Энджеле, а о человеке, который его нанял.

Маргарет Круземарк схватила отца за руку обеими руками.

— Энджел вернется. За своим гороскопом.

— Выполни его заказ.

— Я уже выполнила. Он очень похож на гороскоп Джонатана, отличается лишь место рождения. Я смогла бы сделать его по памяти.

— Хорошо. — Круземарк осушил стопку. — Если он на что-то способен, он узнает, что у тебя нет сестры к тому времени, как явится за гороскопом. Поиграй с ним. Ты умная девочка. Если не сможешь выудить из него какую-то информацию, накапай ему что-нибудь в чай. Мы должны узнать имя его клиента. Нельзя позволить Энджелу умереть, не узнав, на кого он работает. — Круземарк встал. — Сегодня днем у меня несколько важных встреч, так что, если ты не возражаешь, Мег…

— Да, у меня все. — Маргарет встала и разгладила юбку.

— Чудесно. — Он обнял ее за плечо рукой. — Позвони мне, как только появится этот детектив. На Востоке я обучился искусству убеждать. Посмотрим, сохранил ли я свои способности.

— Спасибо, отец.

— Идем, я провожу тебя. Каковы твои планы на оставшийся день?

— Ах, не знаю. Я подумывала зайти за покупками к «Саксу». После этого… — Остаток фразы поглотила закрывшаяся за ними тяжелая дверь красного дерева.

Я сунул завернутый в тряпку контактный микрофон в карман комбинезона и попробовал окно. Оно оказалось незапертым и открылось после легкого усилия. Отцепив один из ремней, я перебросил в комнату дрожащие ноги. Через секунду я отстегнул другой ремень и очутился в сравнительной безопасности конторы Круземарка. Риск оправдался: стоило притвориться мойщиком окон, чтобы из первых рук узнать о восточном искусстве Круземарка.

Закрыв окно, я огляделся. Мне очень хотелось порыскать кругом, но на это не было времени. Рюмка Маргарет стояла почти нетронутой на мраморном столике. Вдохнув фруктовый аромат, я сделал глоток. Коньяк скользнул бархатным пламенем по языку. Я прикончил его тремя быстрыми глотками. Он был старым и дорогим, и заслуживал лучшего обращения, но у меня не было на это времени.

Блондинка-секретарша едва удостоила меня взглядом, когда я захлопнул за собой полированную дверь. Возможно, она привыкла к мойщикам окон, пользующихся конторой ее босса. На выходе я столкнулся с самим Этаном Круземарком: он гордо вышагивал по коридору, выставив грудь, будто на его фланелевом сером костюме позвякивал ряд невидимых медалей. Наверно, он ожидал, что я рассыплюсь перед ним в извинениях. Вместо этого я грубо обругал его, но непечатное слово скатилось с него, как плевок с гуся.

Выходя из приемной, я послал громкий воздушный поцелуй регистраторше с «кочергой в заднице». В ответ она скорчила такую гримасу, будто ненароком проглотила гусеницу, и двое торговцев, сидевших на плетеных стульях, нашли ее очень забавной.

Я переоделся у служебного шкафчика так быстро, что мне мог позавидовать сам «Супермен». Перекладывать вещи в «дипломат» было некогда, поэтому я рассовал револьвер и контактный микрофон в карманы пальто и бросил скомканный комбинезон и снаряжение в помятое ведро. В лифте я вспомнил о галстуке и сделал неуклюжую попытку вслепую завязать узел под воротничком рубашки.

На улице Маргарет Круземарк уже не было. Наверное, она поймала такси и поехала к «Саксу». Перейдя через Лексингтон, я вошел в вокзал Грэнд-Сентрал через боковой вход.

Спустившись по пандусу в «Ойстер-бар», я заказал дюжину устриц на полураковине. Они живо исчезли. Допив сок из опустевших раковин, заказал еще полдюжины и решил не спешить. Через двадцать минут я оттолкнул тарелку и набрал номер Маргарет Круземарк. Я выждал десять гудков, прежде чем повесить трубку. Она наверняка еще не вернулась из универмага. И возможно, нагрянула по пути домой к «Бонвиту и Бердорфу».

Поезд подземки доставил мою набитую моллюсками тушу на Таймс-сквер, где я пересел на местную линию до 57-й улицы. Я снова позвонил в квартиру Маргарет из автомата на углу и снова не получил ответа. Пройдя мимо дома 881 по Седьмой-авеню, я заметил в вестибюле трех человек, ожидающих лифта и, не останавливаясь, прошел до угла 56-й улицы. Закурив сигарету, я повернул обратно. На этот раз вестибюль был пуст. Я прошел прямо к пожарной лестнице. Не стоило давать лифтерам повода узнать меня.

Подъем на одиннадцать пролетов не представляет труда, если ты готовишься к марафону, но проделывать его с восемнадцатью кувыркающимися в желудке устрицами вовсе не весело. Я поднимался потихоньку, отдыхая на каждом втором этаже.

Когда я очутился у двери Маргарет Круземарк, сердце мое стучало, словно метроном в темпе «престо». Коридор был пуст. Открыв «дипломат», я извлек хирургические перчатки. Замок оказался обычным. Я несколько раз нажал на звонок, прежде чем пробежаться по связке своих дорогостоящих отмычек и подобрать подходящую.

Замок открылся с третьей попытки. Подхватив чемоданчик, я шагнул в квартиру и закрыл за собой дверь. Все пронизывал сильнейший запах эфира; он витал в воздухе, вызывая во мне воспоминания о больничной палате. Я вытащил револьвер из кармана пальто и тихонько двинулся вдоль стены прихожей. Не нужно было обладать талантом Шерлока Холмса, чтобы понять: здесь произошло что-то очень серьезное.

Оказывается, Маргарет Круземарк вовсе не собиралась в магазин. Она лежала навзничь в залитой солнцем гостиной, распластавшись на низеньком кофейном столике. Кушетка, сидя на которой мы с ней пили чай, была отодвинута к стене, так что Маргарет находилась посредине ковра, словно фигура на алтаре.

Ее «крестьянская» блуза была порвана и крошечные белые груди являли бы приятное зрелище, не будь грудная клетка грубо вспорота примерно до середины. Рану переполняла кровь, и ее красные потоки, сбегая по ребрам, образовали на столе лужицы.

Убрав револьвер, я коснулся кончиками пальцев ее шеи. Через тонкий латекс чувствовалось, что она еще теплая. Черты лица ее были спокойны, почти как у спящей, а на губах играла тень улыбки. В дальнем конце комнаты, на каминной полке, мелодично пробили часы. Было пять вечера.

Я нашел орудие убийства под кофейным столиком. Ацтекский жертвенный нож из собственной коллекции Маргарет, с ярким лезвием из обсидиана, потускневшим от засохшей крови. Я не дотронулся до него. Никаких признаков борьбы не было. Воссоздать преступление было нетрудно.

Маргарет Круземарк передумала идти за покупками. Вместо этого, она направилась прямо домой, и убийца ждал ее в квартире. Он — или она — застал ее врасплох, напав сзади и прижав ко рту тампон с эфиром. Она потеряла сознание прежде, чем смогла оказать сопротивление.

Сморщенный молитвенный коврик у входа показывал, откуда ее втащили в гостиную. Осторожно, почти с любовью, убийца поднял ее на стол и отодвинул мебель, чтобы освободить место для «работы».

Я долго осматривал помещение. Похоже, ничего не пропало. Коллекция оккультных безделушек Маргарет Круземарк казалась нетронутой. Лишь обсидианового кинжала не было на месте, но я уже знал, где его найти. Ящики оставались задвинутыми, в шкафах никто не рылся. Попытки инсценировать ограбление не предпринималось.

У высокого окна, между филодендроном и дельфиниумом, я кое-что обнаружил. В чашке высокого греческого треножника находился блестящий, влажный от крови комок мускула, размером с деформированный теннисный мяч. Это напоминало нечто, принесенное с улицы собакой, и я долго смотрел на него прежде, чем понял, что это такое. Отныне «Валентинов День»[16] никогда не будет для меня прежним. Это было сердце Маргарет Круземарк.

Какая простая вещица, человеческое сердце. Оно работает день за днем, год за годом, пока кто-нибудь не придет и не вырвет его из груди, после чего оно покажется лишь собачьей пищей. Я отвернулся от «машинки» «Колдуньи из Уэллсли», ощущая, как пляшут в моем желудке, просясь на волю, все восемнадцать устриц.

Продолжив осмотр, я нашел пропитанную эфиром тряпку в плетеной корзинке для мусора в прихожей. Я оставил ее там: пусть ребята из отдела по расследованию убийств порадуются. Пусть заберут ее вместе с куском мертвого мяса и пропустят через лабораторию. Досье у них вновь распухнут от протоколов, но такова уж их работа, — в отличие от моей.

Кухня не представляла особого интереса. Обычная кухня: поваренные книги, кастрюли и сковороды, полочка для специй, холодильный шкафчик, забитый остатками еды. Продуктовая сумка от «Блумингсдейла» с хламом в виде кофейных осадков и куриных костей.

Спальня же, напротив, обещала кое-какие находки. Постель была незастелена, простыни — мятые, запятнанные сексом. Колдунья не оставалась без колдунов. В примыкавшей к спальне маленькой ванной я нашел пластиковый футляр из-под диафрагмы. Он был пуст. Если она трахалась этим утром, диафрагма должна быть на ней. Ребята из полиции обнаружат и ее тоже.

Медицинский шкафчик хозяйки был переполнен, и содержимое его перешло на высокие полочки по обеим сторонам зеркала, расположенного над ванной. Аспирин, зубной порошок, магнезия и флакончики из-под пилюль боролись за место с баночками пахучих порошков, обозначенных непонятными алхимическими символами. Разнообразные ароматические порошки содержались в запечатанных металлических коробочках. По запаху я определил лишь мяту.

С коробки для гигиенических салфеток на меня скалился желтый череп. На полке, с «Тампаксом», лежали пестик и ступка, а на крышке туалетного бачка красовались обоюдоострый кинжал, журнал «Вог», щетка для волос и четыре толстых черных свечи.

За баночкой крема для лица я обнаружил отрезанную человеческую кисть: она лежала там, темная и съежившаяся, будто старая перчатка. Когда я поднял ее, она неожиданно оказалась такой легкой, что я едва не уронил ее. Что касается тритоньего глаза, то я не нашел его, но не потому, что не приложил к этому усилий.

В стене спальни был альков, где она занималась своей работой. Шкафчик, забитый гороскопами клиентов, для меня ничего не значил. Я безуспешно пытался отыскать фамилию «Фейворит» или Либлинг. Рядом висела полочка со справочниками и глобусом. Книги подпирала запечатанная алебастровая шкатулка размером с сигаретную коробку. Крышку ее украшала трехглавая змея.

Я перелистал книги, надеясь найти в них какую-нибудь записку, но ничего не обнаружил. Поискав среди разбросанных на столе бумаг, я заметил маленькую карточку с черной окантовкой. В ее верхней части помещалась перевернутая пятиконечная звезда в круге. В пентаграмму была вписана голова рогатого козла. Под талисманом надпись узорчатым шрифтом: «МИССА НИГЕР». Текст был также латинским. Внизу находились цифры: III.XXII.MCML.IX. Это обозначало дату. Вербное Воскресенье, четыре дня назад. Там же находился соответствующий конверт, адресованный Маргарет Круземарк. Вложив карточку в конверт, я сунул его в свой «дипломат».

Остальные бумаги представляли собой большей частью астрономические расчеты и незаконченные гороскопы. Я глянул на них без интереса и обнаружил в верхней части одного из них собственное имя. Неужели подобная находка не доставит удовольствия лейтенанту Стерну? Следовало сжечь лист или спустить его в канализацию, но вместо этого я машинально отправил его в чемоданчик.

Найденный гороскоп заставил меня проверить настольный календарь Маргарет Круземарк. Я был записан на понедельник 16-го числа: «Г. Энджел, 13.30». Вырвав листок, я присоединил его к прочим находкам. Сегодняшняя страница календаря показывала встречу на 17.30. Мои часы спешили, но показывали уже 16.20. Мое время истекало.

Выходя, я оставил дверь приоткрытой. Кто-то найдет тело и вызовет полицию. Мне не хотелось оказаться замешанным в этом дерьме… Смешно! Разве я уже не сидел в нем по уши?

Теперь можно было не спешить, спускаясь вниз по пожарной лестнице. На сегодня я поупражнялся достаточно. Оказавшись в вестибюле, я не вышел на улицу, а прошел узким коридором напрямую в бар «Карнеги-таверн». Я всегда ставлю выпивку после того, как нахожу мертвеца. Такова старая традиция.

Бар ломился от толпы, обычной для этого радостного времени. Расталкивая прессу локтями, я пробился к стойке и заказал двойной Манхэттен со льдом. Когда он прибыл, я сделал долгий глоток и с бокалом в руках протиснулся, ступая прямо по ногам, к платному телефону.

Я набрал номер Эпифани Праудфут и прикончил свою порцию, слушая бесконечные гудки. То, что ответа не было, показалось зловещим признаком. Я повесил трубку, думая о Маргарет Круземарк, вскрытой наподобие рождественского гуся одиннадцатью этажами выше. На свой звонок ей я тоже не дождался ответа. Оставив пустой бокал на полке под телефоном, я плечом проложил себе путь на улицу.

За полквартала отсюда, у входа в напоминающий мечеть Городской Центральный театр, остановилось, чтобы выпустить пассажира, такси. Я крикнул, и водитель подождал с открытой дверью, пока я обгоню бегущую через улицу женщину, потрясавшую сложенным зонтиком.

Шофер был негром; он и глазом не моргнул, услышав, что мне нужно на перекресток 123-й улицы и Лeнокс-авеню. Видимо, он решил, что я собрался на собственные похороны и был не прочь получить от меня последние чаевые. Мы тронули в центр, не тратя время на рассуждения. Транзисторный приемник громко вещал голосом балагурящего диск-жокея «Только наша станция покоряет любую дистанцию…»

Через двадцать минут он высадил меня у входа в «Праудфут Фармасютикэлс» и умчался прочь, сопровождаемый певучим «ритм-энд-блюзом». Аптека не работала и длинная зеленая штора из металла по-прежнему висела за стеклянной дверью, напоминая приспущенный в знак поражения флаг. Я постучал и подергал за дверную ручку, но безуспешно.

Эпифани как-то упоминала про свою квартиру над лавкой, поэтому я прошел по Ленокс-авеню до входа в здание и проверил фамилии на почтовых ящиках в вестибюле. Третья слева: ПРАУДФУТ, 2-Д. Дверь в холл была открыта, и я вошел внутрь.

В узком, отделанным кафелем коридоре, пахло мочой и вареными свиными ножками. Я поднялся по выщербленным от времени мраморным ступеням на второй этаж и услышал, как кто-то наверху спускает воду в туалете. Квартира 2-Д находилась в самом конце площадки. Из осторожности, я позвонил, но ответа не было.

Замок не представлял проблемы. При мне было с полдюжины подходящих ключей. Натянув свои перчатки из латекса, я открыл дверь, инстинктивно принюхиваясь, не пахнет ли эфиром. Окна в угловой гостиной выходили одновременно и на Ленокс-авеню, и на 123-ю улицу. Гостиная была обставлена стандартной мебелью и украшена африканскими сувенирами из резного дерева.

Кровать в спальне была аккуратно застелена. Пара гримасничающих масок окаймляла кленовый, под «птичий глаз», туалетный столик. Я прошелся по ящикам комода и шкафа, но не нашел ничего, кроме одежды и мелких вещиц, принадлежащих хозяйке. На прикроватном столике стояло несколько фотографий в серебряных рамках, на каждой из которых на меня смотрела надменная женщина с тонкими чертами лица. В романтическом изгибе ее губ было что-то от Эпифани, но нос был более плоским, а глаза широко раскрыты и неукротимы, как у одержимой. Я видел перед собой Эванджелину Праудфут.

Она приучила дочь к аккуратности. Кухня блистала чистотой: на столе и в раковине никаких крошек и тарелок. На присутствие хозяйки указывала лишь свежая пища в холодильнике.

В последней комнате было темно, как в пещере. Выключатель света не работал, и я воспользовался своим фонариком. Мне не хотелось споткнуться о чье-нибудь тело, и поэтому в первую очередь я осмотрел пол. Похоже, когда-то комната служила хозяевам спальней, но это было давно. Оконное стекло было выкрашено в одинаковый со стенами и потолком темно-синий оттенок. На нем играли радужные всполохи неоновых граффити. Одну стену украшали гирлянды из цветов и листьев, а на другой кувыркались друг за другом грубо нарисованные рыбы и русалки. Потолок являл собой панораму из звезд и полумесяцев.

Комната была храмом «ву-ду». У дальней стены помещался кирпичный алтарь. На нем — ряды расположенных ярусами глиняных кувшинов с крышками, напоминающие торговый прилавок на рынке. Под цветными литографиями католических святых, прикрепленными к стене, покоились в блюдцах огарки свеч. Перед алтарем в доски пола была воткнута ржавая сабля. Сбоку висел деревянный костыль, а меж кувшинов стоял изящный крест из кованого железа, служивший подставкой для помятого шелкового цилиндра.

На полке я увидел несколько погремушек из маленьких тыкв и пару железных трещоток. Рядом теснилось множество цветных бутылочек и кувшинов. Большую часть стены над алтарем занимал примитивный рисунок маслом, изображающий грузовой пароход.

Я вспомнил Эпифани, с жаром возносящую заклинания духам в своем белом платье под рокот барабанов и тыкв-погремушек, шелестящих, будто ползущие в сухой траве змеи. Я вспомнил ловкий поворот ее кисти и яркий фонтан петушиной крови в ночи… Выходя из этой «часовни», я стукнулся головой о пару подвешенных к потолку барабанов-конг, отделанных деревом и кожей.

Я осмотрел в коридоре встроенный шкаф и не добился успеха, но мне повезло в кухне: я обнаружил узкую лестницу, ведущую вниз, в лавку. Пройдя в кладовую, я порылся среди запасов сухих корешков, листьев и порошков, не зная, что мне, собственно, нужно.

Аптека была пустой и полутемной. На стеклянной стойке лежала пачка нетронутой почты. Я просмотрел ее, подсвечивая фонариком: телефонный счет, несколько писем от владельцев гомеопатических складов, печатное послание от конгрессмена Адама Пауэлла и заявка о помощи от некой благотворительной организации. Под ними находился картонный плакат. Внезапно мое сердце подпрыгнуло в груди. На плакате было лицо Луи Сифра.

На нем был белый тюрбан. Его кожа казалась опаленной ветрами пустыни. В верхней части плаката было напечатано:

«ЭЛЬ СИФР, ПОВЕЛИТЕЛЬ НЕВЕДОМОГО», а ниже добавлено: «Знаменитейший и Всезнающий эль Сифр обратится к конгрегации Нового Храма Надежды в д. 139 по Западной 144-й улице, в субботу 21 марта, 1959 г, в 20.30. Сердечно приглашаем навестить нас. ВХОД БЕСПЛАТНЫЙ».

Я сунул плакат в свой чемоданчик. Кто может устоять против бесплатного представления?

Закрыв на ключ квартиру Эпифани Праудфут, я вышел на улицу, прошел до 125-й улицы и поймал такси возле кафе «Пальма». Поездка в центр города по вестсайдской автостраде дала мне время немного поразмышлять. Я не сводил глаз с Гудзона: река казалась черной на фоне ночного неба, а у пристаней теснились, подобно плавучим карнавалам, ярко освещенные роскошные лайнеры.

Карнавал смерти. Поднимись на борт и взгляни на смертельный ритуал «ву-ду»! Торопись, торопись, торопись: не упусти жертвоприношения! Впервые, только у нас! Но это не все. Колдуньи и гадалки, их клиент, прячущий лицо за черным шарфом, подобно шейху аравийскому. Я был словно рубин на этой галерее смерти, ослепленный ее огнями и одураченный ловкими трюками. Я едва различал действия, происходящие за ширмой театра теней…

Мне нужен был бар поближе к дому. Например, «Силвер Рэйл» на углу 23-й и Седьмой. Кажется, я выполз оттуда после закрытия на четвереньках, но точно не помню. Каким образом я очутился в своей постели, в Челси, тоже останется для меня тайной. Но сны мои казались реальными.

Мне снилось, что меня вырвали из глубокого забытья чьи-то крики на улице. Я подошел к окну и раздвинул шторы. Толпа кишела на мостовой от тротуара до тротуара, завывая и бормоча, словно громадный мускулистый зверь. Через людское море ползла двухколесная телега, влекомая древней клячей. В телеге сидели мужчина и женщина. Я достал из «дипломата» свой бинокль и пригляделся к ним. Женщиной была Маргарет Круземарк, мужчиной — я.

Магия сна вдруг перенесла меня в телегу. Я держался за грубый деревянный борт, глядя на бушующую вокруг безликую толпу. С другого края колыхающейся телеги мне соблазнительно улыбалась Маргарет Круземарк. Мы были так близки, что это почти напоминало объятие. Может, она была колдуньей на пути к костру? А я — палачом?

Телега катила вперед. Сквозь толпу я безошибочно распознал силуэт гильотины, возвышающейся над ступенями «Молодежной Христианской Ассоциации» Макберни. Империя террора. Несправедливо осужденные. Телега, вздрогнув, остановилась у подножья эшафота. Грубые руки потянулись и выдернули из нее Маргарет. Толпа смолкла, и женщине позволили одной подняться по ступеням.

В последних рядах зрителей мне бросился в глаза один революционер. Он был в черном, с пикой в руке. Это был Луи Сифр. Его шапочка «либерти» была лихо заломлена набок и украшена броским значком-триколором. Заметив меня, он взмахнул пикой и шутливо поклонился.

Я пропустил зрелище на эшафоте. Загрохотали барабаны, ударило лезвие, и когда я поднял глаза, палач стоял спиной ко мне и показывал голову Маргарет Круземарк ликующей толпе. Я услышал, как назвали мое имя, и шагнул с телеги, чтобы освободить место для гроба. Луи Сифр улыбнулся. Он явно наслаждался происходящим.

Доски были скользкими от крови. Едва не поскользнувшись, я обернулся к улюлюкающей толпе. Солдат поддержал меня под руку и почти нежно подвел к столу.

— Ты должен лечь, сын мой, — произнес пастор.

Я опустился на колени для последней молитвы. Палач стоял рядом. Порыв ветра поднял черный клапан его капюшона. Я узнал напомаженные волосы и насмешливую улыбку. Палачом был Джонни Фейворит!

Я проснулся, едва не заглушив своим воплем трезвонивший телефон. Я нырнул за трубкой словно тонущий за спасательным кругом.

— Алло… это Энджел? Гарри Энджел? — Звонил Нерман Уайнсэп, мой любимый адвокат.

— Энджел у телефона. — Мой язык с большим трудом шевелился у меня во рту.

— Бог мой, парень, где вы были? Я звоню в вашу контору часами.

— Я спал.

— Спал? Но сейчас уже одиннадцать.

— Я работал допоздна, — объяснил я. — Рабочий режим детективов отличается от режима юристов с Уоллстрит.

Если колкость и задела его, он оказался достаточно умен, чтобы не показать этого.

— Я ценю ваш труд. Вы должны работать так, как считаете нужным.

— У вас для меня что-нибудь важное?

— Кажется, вчера вы упомянули, что хотели бы встретиться с господином Сифром?

— Это верно.

— Что ж, он приглашает вас сегодня отобедать.

— Там же, где в прошлый раз?

— Нет. Господин Сифр полагает, что вам понравится обед в «Ле Вуазен». Это в доме 115 по Парк-авеню.

— Время?

— Час дня. Вы еще можете успеть, если снова не уснете.

— Я приду.

Уайнсэп повесил трубку без обычных для него цветистых прощаний. Стащив измученное тело с кровати, я прохромал в душ. Двадцать минут горячей воды и три чашки ядерного кофе помогли мне вновь ощутить себя человеком. Надев отглаженный костюм из коричневой шерсти, хрустящую после прачечной сорочку и незапятнанный галстук, я был готов к посещению самого чопорного из всех французских ресторанов города. Я поехал туда по Парк-авеню через старый железнодорожный туннель под Мюррей-хиллом, а затем через автовиадук, огибающий по сторонам Гранд-Сентрал, наподобие горной автострады. Еще через четыре квартала купол здания Нью-Йорк Сентрал пронзил Парк-авеню словно висящий на кронштейне готический восклицательный знак. Внутренний пандус выбрасывал поток автомашин на верхнюю Парк-авеню, преображенную из безликого кирпичного каньона в «кордильеры» из безупречных стеклянных башен.

Я нашел парковочное место у «Церкви Христианского Учения» на углу 63-й и Парк-авеню и пешком пересек улицу в восточном направлении. Навес над рестораном «Лe Вуазен» гордо нес на себе адрес Парк-авеню, но вход находился на 63-й улице. Войдя, я сдал в гардероб свои пальто и «дипломат». Судя по всему, это место идеально подходило для деловых встреч влиятельной клиентуры.

Старший официант приветствовал меня учтиво и вежливо. Я назвал ему имя Луи Сифра, и он провел меня к его столу. Увидев нас, Сифр поднялся. На нем были серые фланелевые брюки, блейзер цвета морской волны и красно-зеленый шелковый шарф. Нагрудный карман украшал вышитый герб Теннисного клуба. На лацкане сияла все та же перевернутая золотая звездочка.

— Рад вновь видеть вас, Энджел, — произнес он, пожимая мне руку.

Мы уселись и заказали напитка. Я выбрал бутылку импортного пива, чтобы сразиться с похмельем, а Сифр попросил «Кампари» и содовую. В ожидании заказа мы немного поболтали. Сифр рассказал мне о своих планах на Страстную Неделю, включающих поездки в Париж, Рим и Ватикан. Он искренне восторгался великолепием Пасхальной службы в соборе Святого Петра. В план входила и аудиенция у Папы. Я безразлично глядел на Сифра, представляя это благородное лицо, увенчанное тюрбаном. «Эль Сифр, Повелитель Неведомого, встречается с его святейшеством, Папой Римским».

Чуть позже мы заказали обед. Сифр разговаривал с официантом по-французски, и я мало что понял. Я разбирался во французском лишь настолько, чтобы с трудом прочесть меню и заказать Tournedos Possini и салат из эндивия.

Едва мы остались одни, Сифр сказал:

— А теперь, мистер Энджел, — полный отчет вплоть до последнего дня, если не возражаете. — Он улыбнулся и пригубил рубиново-красный напиток.

— Материала у меня много. Неделя была напряженной, и она еще не закончилась. Доктор Фаулер мертв. Официально это самоубийство, но я лично не держал бы на это пари. Случилось еще две смерти, обе в результате убийства и обе связаны с этим делом.

— Отсюда следует, что вы не нашли Джонатана?

— Пока нет. Я многое узнал о нем, но хорошего — очень мало.

Сифр помешал коктейль соломинкой в высоком бокале.

— Вы полагаете, он все еще жив?

— Похоже, да. В понедельник вечером я отправился в Гарлем, чтобы расспросить о нем старого джаз-пианиста по имени Эдисон Суит. Я видел его на давнишней фотографии вместе с Фейворитом, и это меня заинтересовало. Мне удалось разнюхать, что Суит был членом секты «вуду». Это серьезное дело: том-томы, жертвенная кровь и прочее. Когда-то в сороковых тем же занимался и Джонни. Он спутался со жрицей «ву-ду» по имени Эванджелина Праудфут и вовсю ударился в мумбо-джумбо. Я узнал все это от Суита. На следующий день он был убит. Предполагалось обставить это, как ритуальное убийство, но тот, кто это сделал, не слишком разбирался в «веве».

— Веве? — поднял брови Сифр.

— Мистические символы «ву-ду». Они были выведены кровью на стенах. Эксперт определил их как фальшивые. Это была липа.

— Вы не упомянули второе убийство.

— Я доберусь до него. Я заинтересовался подружкой Фейворита из общества и навел кое-какие справки. Найти ее было нелегко, хотя она все это время была у меня под носом. Она оказалась астрологом по имени Маргарет Круземарк.

Сифр подался вперед, как заядлый сплетник, стремящийся не упустить ни слова.

— Дочь судостроителя?

— Единственная и неповторимая.

— Расскажите мне, что случилось.

— Что ж, я не сомневаюсь, что она и ее отец были той парочкой, которая забрала Фейворита из клиники в Пафкипси. Я отправился к ней и притворился клиентом, желающим приобрести гороскоп, и ей удалось направить меня на некоторое время по ложному следу. Когда я, наконец, кое-что уяснил, я вернулся к ней, но…

— Вы вломились к ней?

— Я использовал «железку».

— Что?

— Отмычку.

— Понимаю, — кивнул Сифр. — Пожалуйста, продолжайте.

— Хорошо. Я проник к ней в квартиру, намереваясь тщательно обыскать все помещение, но получилось иначе. Она оказалась дома в гостиной, мертвая. Кто-то вырезал ей сердце.

— Как мерзко. — Сифр вытер губы салфеткой. — В сегодняшних газетах не упоминается ни о каком сердце.

— Ребята из отдела убийств придерживают определенные детали, чтобы можно было определить, кто из психов, сознающихся по телефону, говорит правду.

— Вы вызвали полицию? В том, что я прочитал, о вас не пишут.

— Никто не знает, что я был там. Я сбежал. Возможно, это было не самый разумный поступок, но полиция уже привязала меня к убийству Суита, поэтому мне не хотелось давать им лишний повод зацепить меня.

— Как именно вы связаны с убийством Суита? — нахмурился Сифр.

— Я дал ему свою визитную карточку. Легавые нашли ее у него дома.

Сифр погрустнел.

— А как с этой женщиной, Круземарк? Вы тоже дали ей свою карточку?

— Нет. Здесь я чист. Я нашел свое имя у нее в настольном календаре и свой гороскоп, который она начертила, но забрал их с собой.

— А где они сейчас?

— В надежном месте. Не беспокойтесь.

— Почему бы не уничтожить их?

— Вначале я и хотел это сделать. Но гороскоп может дать какую-то нить. Когда Маргарет Круземарк спросила дату моего рождения, я назвал ей дату Фейворита.

В эту минуту появился официант с нашим заказом. Изящным жестом фокусника он открыл блюдо, а тут же рядом материализовался стюард с бутылкой «бордо» в руке. Сифр занялся привычным ритуалом: понюхав пробку, он сделал крошечный глоток «на пробу» и лишь затем кивнул, одобряя выбор. Наполнив два бокала, официанты бесшумно удалились, как карманные воришки, обшарившие толпу.

— Шато Марго, сорок седьмого года, — произнес Сифр. — Прекрасный год для урожая в Хот-Мэдок. Я взял на себя смелость заказать нечто такое, что подходило бы к обоим нашим заказам.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Но я не слишком разбираюсь в винах.

— Вам оно понравится. — Он поднял свой бокал. — За ваш окончательный успех. Полагаю, вы смогли удержать мое имя при себе, когда с вами связалась полиция?

— Когда они попытались «выкрутить мне руки», я назвал им Уайнсэпа и сказал, что работаю на него. Таким образом, я получил равное с адвокатом право молчания.

— Весьма умно, мистер Энджел. Но каковы ваши соображения?

— Выводы? У меня их нет.

— Вы полагаете, всех этих людей убил Джонатан?

— Ни в коем случае.

— А почему бы и нет? — Сифр нанизал на вилку паштет.

— Потому что все это дело выглядит слишком основательно спланированным. По-моему, из Фейворита сделали «козла отпущения».

— Интересная гипотеза.

Сделав глоток вина, я поднял глаза и встретился с его ледяным взглядом.

— Беда в том, что я не могу понять мотивы. Все ответы похоронены в прошлом.

— Извлеките их. Поработайте лопатой.

— Моя работа могла быть значительно облегчена, господин Сифр, если бы мне посодействовали.

— Простите, не понял?

— Вы почти ничем не помогли. Все о Джонни Фейворите мне пришлось узнавать самому. Вы не дали ни одной нити. Хотя и были связаны с ним общим делом. Вы — и этот паренек-сирота, который потрошит голубей и носит в своем чемодане череп. Подобные вещи не следовало бы удерживать от меня в тайне.

Сифр скрестил нож и вилку на тарелке.

— Когда я впервые повстречал Джонатана, он работал помощником официанта. Если у него и были черепа в чемодане, я не имел об этом понятия. Я буду счастлив ответить на любые ваши вопросы.

— Хорошо. Почему вы носите перевернутую звезду?

— Эту? — Сифр глянул на свой лацкан. — Вы и в самом деле правы. — Он аккуратно повернул ее в петлице. — Это награда от «Сыновей Республики» — одной из патриотических организаций. Они избрали меня почетным членом в благодарность за финансовую помощь. Никогда не помешает выглядеть патриотом. — Сифр подался вперед, блеснув улыбкой, затмевающей рекламу зубной пасты. — Во Франции я всегда ношу триколор.

Я уставился на него, и он подмигнул мне. Ледяной ужас пронзил мое тело словно электрический ток. Я застыл на месте, завороженный безупречной улыбкой Сифра. Это была улыбка у подножия эшафота. Во Франции я всегда ношу триколор.

— Что с вами, Энджел? Кажется, вы побледнели.

Он забавлялся со мной, ухмыляясь, будто Чеширский Кот. Я сложил руки на коленях, чтобы он не заметил их дрожи.

— Что-то проглотил, — пробормотал я, — и оно застряло у меня в горле.

— Следует быть более осторожным. Эдак можно задохнуться насмерть.

— Со мной все в порядке. Не беспокойтесь. Ничто не помешает мне добраться до истины.

Сифр оттолкнул свою тарелку с остатком роскошного паштета.

— Истина, мистер Энджел — ускользающая добыча.

Мы предпочли десерту брэнди с сигарами. О деле больше не было сказано ни слова. Я поддерживал разговор как мог, но страх застыл в моих потрохах как камень. А может, этот насмешливый намек мне лишь привиделся? Чтение мыслей — старейший фокус в истории человечества, но и зная это, я все же не мог избавиться от дрожи в пальцах.

Мы покинули ресторан вместе. У тротуара ожидал серебристо-серый «Ролле». Шофер в мундире открыл для Луи Сифра заднюю дверцу.

— Сообщайте мне обо всем, — произнес он, крепко пожимая мне руку перед тем, как влезть в просторный лимузин. Я проводил взглядом плавно заворачивающий за угол лимузин. После него мой собственный «шеви» уже не казался мне таким симпатичным, как раньте. Вдобавок в нем пахло, как в дешевом кинотеатре с 42-й улицы. Я проехал по Пятой-авеню, придерживаясь зеленой полосы, оставшейся после недавнего парада. На 45-й улице я свернул на запад. Подметив посреди квартала — между Шестой и Седьмой-авеню — место для парковки, я поспешил воспользоваться им.

На рыжей виниловой кушетке в комнате своей конторы я обнаружил спящую Эпифани Праудфут в шерстяном костюме цвета сливы поверх блузы с широким воротом из серого атласа. Темно-синее пальто было свернуто и подсунуто под голову вместо подушки.

Я нежно тронул девушку за плечо, и ее ресницы затрепетали.

— Эпифани?

Глаза широко распахнулись, мерцая полированным янтарем. Она подняла голову.

— Сколько времени?

— Почти три.

— Так поздно? Я очень устала.

— Вы давно здесь ждете?

— С десяти. Вы не слишком придерживаетесь режима.

— У меня была встреча с клиентом. А где вы были вчера днем? Я приходил в аптеку, но там никого не было.

Она спустила ноги на пол.

— Я была у подруги. Просто боялась оставаться дома.

— Почему?

Эпифани посмотрела на меня, как на глупое дитя.

— А как вы думаете? Вначале убили Тутса. Потом я слышу по радио, что убита женщина, когда-то обрученная с Джонни Фейворитом. Насколько я поняла, теперь моя очередь.

— Почему вы называете ее «женщиной, обрученной с Фейворитом»? Разве вы не знаете ее имени?

— Откуда мне его знать?

— Не хитрите со мной, Эпифани. Я выследил вас до квартиры Маргарет Круземарк, когда вы отправились туда вчера из этой конторы. Я подслушал ваш разговор. Вы зря принимаете меня за мальчишку.

Ее ноздри раздулись, а глаза поймали луч света и блеснули словно драгоценные камни.

— Я пытаюсь спасти свою жизнь!

— Подыгрывать и тем, и другим — не самый лучший способ спастись. Что именно вы придумали с Маргарет Круземарк?

— Ничего. До вчерашнего дня я даже не знала, кто она такая.

— Можно быть более откровенной, Эпифани.

— Каким образом? Что-нибудь выдумать? — Она обошла низенький столик. — После вчерашнего звонка к вам со мной связалась это женщина, Круземарк. Она сказала, что когда-то давно была подругой моей матери. Маргарет хотела приехать и повидать меня, но я торопилась в центр, и она пригласила меня зайти к ней, когда у меня будет время. До моего прихода мы вообще не упоминали Джонни Фейворита, честное слово.

— Ну хорошо, — согласился я. — Поверю вам, потому что некому опровергнуть. Где вы провели прошлую ночь?

— В «Плазе». Я решила, что шикарная гостиница — последнее место, где кто-либо будет искать черную девушку из Гарлема.

— Вы по-прежнему живете там?

— Не могу себе этого позволить, — покачала она головой. — И вообще, я не чувствую себя в безопасности. Не могу сомкнуть глаз.

— Но здесь вы почувствовали себя хорошо, — заметил я. — Когда я пришел, вы крепко спали.

Вытянув изящную руку, она разгладила лацкан моего пальто.

— После вашего прихода я чувствую себя в полной безопасности.

— В обществе храброго и здоровенного сыщика?

— Не принижайте себя. — Эпифани ухватила меня за оба лацкана и подошла вплотную. Ее волосы пахли чистым, высушенным солнцем бельем. — Вы должны помочь мне…

— Я приподнял ее подбородок и провел кончиками пальцев по ее щеке, наши глаза встретились.

— Можете остаться у меня дома. Это удобнее, чем спать здесь, в конторе.

Она поблагодарила меня так серьезно, будто я был учителем, похвалившим ее, ученицу, за хорошо выполненное домашнее задание.

— Я отвезу вас туда прямо сейчас.

Я поставил «шеви» на углу Восьмой-авеню и 23-й улицы, перед старым зданием Гранд-Опера, где когда-то размещалось управление железной дороги.

— Это та самая цитадель, в которой «Юбилейный» Джим Фиск забаррикадировался от своих разъяренных акционеров, — заметив заинтересованный взгляд Эпифани, пояснил я. — Тут же Джима скосил пулями на задней лестнице гостиницы Гранд-Сентрал Нед Стокс.

— А где находится гостиница Гранд-Сентрал? — спросила Эпифани, когда я запер дверцу машины.

— Вниз по Бродвею, неподалеку от Бликер-стрит. Теперь она называется «Бродвей-Сентрал». Когда-то дом принадлежал фирме «Лафарж».

— Вы в самом деле знаток города, — заметила она, беря меня под руку.

— Детективы напоминают таксистов: учатся географии прямо на работе.

Всю дорогу до центра я развлекал Эпифани болтовней в манере автобусных экскурсоводов. Похоже, ей очень нравилось играть роль экскурсанта, так как постоянно одолевала меня своими вопросами.

Она пришла в восторг при виде отделанного кованым железом фасада старого коммерческого здания на 23-й улице и призналась, что никогда не была в этом районе города. Мы миновали ресторан «Кавэно».

— Бывало, «Алмазный» Джим Брэди ухаживал здесь за Лилиан Рассел. В конце прошлого века этот квартал был в большой моде. Центром города считались Мэдисон-сквер, а выше, на Шестой-авеню находились шикарные универмаги: Стерн-Вразерс, Альтмане, Зигель-Купер и Хью 0‘Нейлс. Теперь их используют под склады, но выглядят они по-прежнему. А вот и мой дом.

Вытянув шею, Эпифани подняла глаза на викторианский «дворец» из красного кирпича, украшавший наш Челси. Ее улыбка говорила о том, что девушка очарована изящными железными балконами, украшавшими каждый этаж.

— Который ваш?

— Шестой, — указал я. — Под аркой.

— Давайте войдем.

Вестибюль не представлял из себя ничего особенного, если не считать черных резных грифонов на камине. Эпифани уделила им внимания не более, чем бронзовым табличкам на фасаде. Чуть внимательней она была к седовласой женщине с леопардом на поводке, что вышла из служебного лифта.

Две комнаты и кухонька с окнами на улицу — вот из чего состояла моя квартира. Не слишком шикарно по нью-йоркским стандартам, но когда я открыл дверь, на лице Эпифани появилось такое восхищенное выражение, словно перед ней был особняк Дж. П. Моргана.

— Люблю высокие потолки, — заметила она, уложив пальто на спинку кушетки. — Они помогают чувствовать себя важной персоной.

Взяв ее пальто, я повесил его вместе со своим в шкаф.

— Они что, выше, чем в «Плазе»?

— Почти такие же. Ваши комнаты больше.

— Но не сравняться с баром внизу. Хотите выпить?

Она с удовольствием согласилась, и я отправился на кухню, а когда вернулся с бокалами, она стояла, опираясь о дверной косяк и не сводя глаз с двухспальной кровати в соседней комнате.

— Не беспокойтесь, — заметил я, подавая ей напиток. — Мы выработаем какое-нибудь соглашение.

— Не сомневаюсь, — произнесла она чуть хрипловатым, не лишенным намека голосом, сделала глоток и села на кушетку у камина. — Он действует?

— Действует, когда я не забываю купить дров.

— Я вам напомню. Грех не пользоваться им.

Открыв свой чемоданчик, я показал ей плакат Эл?

Сифра.

— Знаете что-нибудь об этом типе?

— Эль Сифр? Кажется, он какой-то «свами»[17]. Несколько лет ошивается в Гарлеме, по крайней мере, с тех пор, когда я была еще маленькой девчонкой. У него собственная маленькая секта, но он проповедует везде, куда пригласят: для «Папашиной Благодати», «Отца Божественного», мусульманских сект — для кого угодно? Однажды он даже выступал с кафедры «Абиссинских Баптистов». Пару раз я получала его плакаты почтой и вывешивала их в витрине аптеки, как делаю с Красным крестом и Сестрой Кенни. Вы понимаете, это долг обществу.

— Вы когда-нибудь встречались с ним лично?

— Никогда. А к чему вам знать об этом человеке? Он как-нибудь связан с Джонни Фейворитом?

— Возможно. Но я не уверен.

— Вы просто не хотите сказать.

— Давайте для начала кое о чем условимся. Не пытайтесь выкачать из меня информацию.

— Извините. Обычное любопытство. У меня тоже «ставка» в этом деле.

— Вы замешаны в нем по уши. Вот почему кое-какие вещи лучше не знать.

— Боитесь, что я кому-нибудь о них расскажу?

— Нет. Я боюсь, кто-нибудь решит, что у вас есть что рассказать.

Кубики льда задребезжали о стенки пустого бокала Эпифани. Я повторил коктейли и сел рядом с ней на кушетку.

— Скажу вам честно, Эпифани, — продолжал я. — В поисках Джонни Фейворита я не продвинулся нисколько с тех пор, как ты впервые встретились. Он был вашим отцом. Должно быть, ваша мать рассказывала вам о нем. Постарайтесь припомнить хоть что-нибудь, пусть совсем незначительное.

— Она почти не говорила о нем.

Эпифани гладила пальцами сережку, маленькую камею, оправленную в золото.

— Мама сказала, что он человек «силы и власти». Она называла его волшебником. Обеа — один из многих путей, которые он исследовал. Мать сказала, что он научил ее многому в черной магии, больше, чем ей хотелось бы узнать.

— Что вы имеете в виду?

— Поиграй с огнем и обязательно обожжешься.

— Ваша мать не интересовалась черной магией?

— Мама была доброй женщиной: ее душа была чистой. Однажды она поведала мне, что Джонни Фейворит подошел к истинному злу так близко, как хотела бы подойти она.

— Наверное, это его сильно развлекало, — заметил я.

— Может быть. Обычно подобные типы заставляют страдать девушек.

Ну, с тобой-то этого не происходит, подумал я.

— Припомните еще что-нибудь, о чем говорила мать.

Эпифани улыбнулась.

— Что ж, могу вспомнить еще одно: она говорила, что он классный любовник.

Я кашлянул. Она откинулась назад на кушетке в ожидании моего хода. Я извинился и прошел в ванную.

Горничная оставила здесь ведро и швабру, поленившись отнести их в служебную кладовую после работы. На ручке швабры висел ее серый рабочий халат.

Застегивая «молнию» на брюках, я не сводил глаз со своего отражения в зеркале. Вообще-то глупо путаться с подозреваемой. Неразумно, неэтично и, вдобавок, опасно. Занимайся своим делом и спи на кушетке. Отражение лишь безмозгло и похотливо улыбалось в ответ.

Когда я вернулся в комнату, Эпифани уже сняла туфли и жакет. Нежная шея цветком распускалась в открытом вороте ее блузки.

— Хотите повторить? — Я потянулся к ее пустому бокалу.

— Почему бы и нет?

На этот раз я сделал коктейли более крепкими. Подавая бокал Эпифани, я заметил, что две верхние пуговицы на ее блузке расстегнуты. Я повесил свой пиджак на спинку стула и ослабил узел галстука. Топазовые глаза Эпифани следили за каждым моим движением. Молчание обволакивало нас, будто накрывая огромным колоколом.

Одним коленом я опустился на кушетку и кровь молотом застучала в висках. Взяв ее стакан, я поставил его рядом со своим на кофейный столик. Губы Эпифани слегка разжались. Я притянул ее к себе ладонями за затылок и почувствовал, как она резко вдохнула и замерла.

Три недели воздержания не пошли на пользу моим любовным стараниям. Я обещал выступить лучше, если представится еще один случай.

— Случай здесь ни при чем. — Эпифани стряхнула расстегнутую блузку с плеч. — Секс — наше общение с богами.

— Может, — продолжим его в спальне? — Я пинком освободился от спутанных брюк вместе с трусами.

— Я серьезно, — шепотом говорила она, снимая с меня галстук и медленно расстегивая рубашку. — Есть легенда, которая старше Адама и Евы. О том, что мир начался с совокупления богов. Мы вместе — все равно что зеркало Мироздания.

— Не будь слишком серьезной.

— Все серьезно, что приносит радость. — Она сбросила на пол лифчик и расстегнула «молнию» на помятой юбке. — Женщина — это радуга, мужчина — молния и гром. Смотри. Вот так.

Оставшись в одних нейлоновых чулках и поясе с подвязками, Эпифани выгнулась на «мостик» с легкостью мастера йоги. Ее медленное, легкое движение являло собой натуральное чудо, краткий миг совершенства. Она опускалась до тех пор, пока не легла на пол, касаясь его лишь плечами, локтями и подошвами ног. Это была самая плотоядная позиция из всех, в которых я видел когда-либо женщину.

— Я радуга, — прошептала она.

— Молния бьет дважды. — Я опустился возле нее на колени и схватил алтарь ее раскрытых бедер. Тогда она сократила дистанцию и поглотила меня. Радуга превратилась в тигрицу. Ее напряженный живот, дрожа, прижался к моему.

— Не шевелись, — вновь прошептала она, ритмично сокращая скрытые в глубине мускулы. Я едва удержался от вопля, когда кончил.

Эпифани оседлала мою грудь. Я коснулся губами ее влажного лба.

— С барабанами лучше, — сказала она.

— Ты делаешь это на публике?

— Бывают мгновенья, когда в тебя вселяются духи. «Банда» или на «бамбуше», — минуты, когда ты можешь танцевать и пить всю ночь, — да, и трахаться до рассвета.

— Что такое «банда» и «бамбуше»?

Эпифани, улыбаясь, поиграла моими сосками.

— «Банда» — танец в честь Гуэде. Он очень свирепый и священный, и всегда исполняется в «хунфорте» общины. В том, что ты называешь храмом ву-ду.

— Туте говорил «хумфо».

— Другой диалект, но то же слово.

— А «бамбуше»?

— Это просто вечеринка. Члены общины выпускают излишки пара.

— Наподобие церковных посиделок?

— Ага, но тут гораздо веселее…

Мы провели день как дети, играя, принимая душ и совершая набеги на холодильник в перерывах общений с богами. Эпифани поймала по приемнику какую-то пуэрториканскую станцию, и мы танцевали, пока не изошли потом. Я вновь предложил выйти пообедать, но моя смешливая «мамбо» вывела меня на кухоньку и покрыла наши интимные части тела пенящимися сливками. Пир был послаще, чем тот, что когда-либо задавал в ресторане «Кавэно» Алмазный Билл своей грудастой Лил.

Когда за окном стемнело, мы, подобрали с пола одежду и уединились в спальне, отыскав несколько свечей в хозяйственном шкафчике. В их бледном свете ее тело напоминало созревший на дереве плод. Хотелось попробовать его со всех сторон.

В промежутках между «дегустациями» я спросил Эпифани, где она родилась.

— В Женской больнице на 110-й улице. До шести лет меня воспитывала бабушка в Бриджтауне, на Барбадосе. А как ты?

— В маленьком поселке в Висконсине, о котором ты никогда не слышала. Совсем рядом с Мэдисоном. Наверно, сейчас он уже слился с городом.

— Не похоже, чтобы ты часто его навещал.

— Я не возвращался туда с тех пор, как ушел в армию. Это было через неделю после Пирл-Харбор.

— А почему ты не возвращался? Ведь там, должно быть не так уж плохо.

— У меня там уже ничего не осталось. Мои родители погибли, пока я лежал в армейском госпитале. Я даже не смог поехать, на их похороны.

— Ты был единственным ребенком?

— Вдобавок приемным, — кивнул я. — Но они любили меня как родного. Моя же любовь к ним заменяла мне чувство патриотизма. Она была жива все эти годы, хотя в моей памяти уже стерлись их черты.

— Висконсин — повторила Эпифани. — Не удивительно, что ты разбираешься в «церковных посиделках».

— И еще в танцах на площади, самодельных машинах, велосипедных распродажах и кеггерах.

— Кеггерах?

— Это наподобие «бамбуше» в средней школе…

Она заснула в моих объятиях, а я долго лежал, не засыпая и глядя на нее. Ее дыхание нежно колыхало груди-чашечки, а их соски напоминали шоколадные поцелуи в пламени свеч. Трепет ее ресниц выдавал мечущиеся на ними тени смутных сновидений. Она походила на маленькую девочку. Невинное выражение лица ничем не напоминало страстной гримасы, искажавшей ее черты, когда она выгибалась подо мной, как тигрица.

Увлечься ею было с моей стороны безумием. Эти нежные пальцы умели крепко сжимать нож. Она, не моргнув глазом, приносила в жертву животных. Если она убила Тутса и Маргарет Круземарк, мне грозили крупные неприятности.

Я не помню, как заснул. Мой сон был чередой кошмаров. Я очутился в затерянном городе, названия которого не помнил. Улицы были пусты, а светофоры на перекрестке потухли. Ближайшие здания казались незнакомыми, не имели окон и были непривычно высокие.

Вдалеке какой-то человек клеил на голую стену рекламные плакаты. Они уже обретали чей-то облик. Я подошел ближе. С огромного листа бумаги мне ухмылялось лицо Луи Сифра: шутовская улыбка в три ярда шириной напоминала ухмылку господина Тилу с рекламы в Стиплчейз-парке. Я подозвал расклейщика, и тот повернулся ко мне, сжимая в руке кисть на длинной ручке. Это был Сифр. Он смеялся.

Плакат разошелся в стороны, как театральный занавес, открывая бесконечную панораму лесистых холмов. Сифр бросил кисть и банку с клеем и бросился бежать. Я не отставал от него, огибая кустарник с ловкостью пантеры. Все же я потерял его и одновременно понял, что заблудился сам.

Звериная тропа обегала парки и луга. Я остановился напиться из ручья. Идиллию нарушил пронзительный крик.

Услышав его во второй раз, я заспешил в ту сторону, откуда он донесся. Третий вопль застал меня на маленькой поляне. На ее краю медведь раздирал женщину. Я бросился к ним. Огромный хищник встряхнул перед собой безжизненную жертву словно тряпичную куклу, Я увидел окровавленное лицо. Это была Эпифани.

Не раздумывая, я кинулся на медведя. Зверь поднялся на задние лапы и одним ударом отшвырнул меня прочь. Ошибиться было невозможно. Несмотря на клыки и влажную морду это был Сифр. Он лежал в траве обнаженный и вместо того, чтобы грызть Эпифани, насиловал ее. Я прыгнул вперед и схватил его за горло, стягивая со стонущей девушки. Мы боролись в траве рядом с ней. Он был сильнее, но я держал его за горло. Я стискивал пальцы, пока лицо его не потемнело от прилива крови. Эпифани взвизгнула подо мной, и ее вопль разбудил меня.

Я сидел в постели, окутанный простынями как саваном. Мои ноги обхватили талию Эпифани. В ее распахнутых глазах стояли страх и боль. Я держал ее за горло смертельной хваткой.

— Боже мой! Как ты себя чувствуешь?

Задыхаясь, девушка перебралась в безопасный угол постели, едва я отпустил ее.

— Ты просто сумасшедший! — кашляя, выдавила она.

— Боюсь, иногда это со мной случается.

— Что на тебя нашло? — Эпифани потерла шею. На безупречной коже появились темные отпечатки моих пальцев.

— Не знаю. Принести тебе воды?

— Да, пожалуйста.

Я прошел на кухню и вернулся со стаканом ледяной воды.

— Спасибо. — Она улыбнулась, принимая его. — Ты угощаешь этим всех знакомых девушек?

— Как правило, нет. Мне приснился сон.

— Что за сон?

— Кто-то мучил тебя.

— Ты его знаешь?

— Да. Он снится мне каждую ночь. Безумные, жестокие сны. Кошмары. Этот человек приходит снова и снова, дразня меня. Причиняя боль. Сейчас мне снилось, что он мучил тебя.

Эпифани поставила стакан и взяла меня за руку.

— Кажется, какой-то «боко» наложил на тебя мощную «уанга».

— Говори по-английски, куколка.

— Придется для начала просветить тебя, — рассмеялась она. — «Боко» — это злой хунган. Он занимается только черной магией.

— Хунган?

— Жрец обеа. То же, что и «мамбо» — наподобие меня — но мужчина. «Уанга» — то, что вы называете сглазом. Судя по всему какой-то колдун управляет тобой.

Мое сердце заколотилось.

— Кто-то пробует на мне магию?

— Похоже на то.

— Может быть, это человек из моих снов?

— Скорее всего. Ты знаешь его?

— В общем, да. Скажем, у меня с ним деловые отношения.

— Это Джонни Фейворит?

— Нет, но ты почти отгадала.

Девушка схватила меня за руку.

— Точно в такие же дела ввязался мой отец. Он был дьяволопоклонником.

— А ты не такая же? — Я погладил ее волосы.

Эпифани обиженно отшатнулась.

— Неужели ты так думаешь?

— Но я знаю, что ты — «мамбо» ву-ду.

— Я мамбо высокого ранга. Я работаю на добро, но это не значит, что я не разбираюсь во зле. Когда твой противник силен, нужно держаться настороже.

Я обнял ее за плечи.

 — Ты уверена, что сможешь наложить на меня заклятье, которое защитит от дурных снов?

— Будь ты нашей веры, я смогла бы.

— С каждой минутой я верю все сильнее. Прости, что я причинил тебе боль.

— Это ничего. — Она поцеловала меня в ухо. — Я знаю способ отогнать боль.

И она показала мне его.

Первое, что я увидел — это танцующие в утреннем солнечном луче пылинки. Эпифани лежала рядом, отбросив простыни со стройной руки и плеча цвета корицы. Приподнявшись, я облокотился о подушку и потянулся за сигаретой. Луч солнца рассекал постель надвое, очерчивая топографию наших тел узкой золотистой автострадой.

Наклонясь, я поцеловал веки девушки, и в этот миг кто-то забарабанил в дверь квартиры. Только легавый может объявить о себе таким стуком.

— Эй! Откройте дверь, Энджел! — Это был Стерн.

Глаза Эпифани в страхе расширились. Я прижал палец к губам.

— Кто там? — Мне удалось сделать голос хриплым, будто со сна.

— Лейтенант Стерн. Быстрее, Энджел, мы не можем ждать целый день.

— Сейчас иду.

Эпифани села на постели, моля меня испуганным ошарашенным взглядом о помощи.

— Это полиция, — шепнул я. — Не знаю, что им понадобилось. Может, просто хотят поболтать. Оставайся здесь.

— Поживее, Энджел! — взревел Стерн.

Эпифани тряхнула головой и широкими шагами устремилась в ванную. Я пинками позакидывал предметы ее туалета под кровать, а сумку запихнул на верхнюю полку под свой чемодан. Во входную дверь стучали без передышки.

— Уже иду! — крикнул я, натягивая мятый махровый халат. — Не надо ломать дверь.

В гостиной на спинке кушетки висел один из чулков Эпифани. Повязав его на себе под халатом, я отпер дверь.

— Как раз вовремя! — рявкнул Стерн, оттирая меня плечом.

Следом за ним вошел сержант Деймос.

— Вы, ребята, несете с собой дыхание весны, — заметил я.

— Как всегда, спите допоздна, Энджел?. — Стерн сдвинул на затылок пропотевшую шляпу и оглядел неубранную комнату.

— Вы что, кувыркались здесь?

— Встретил старого армейского дружка и кажется, мы с ним перебрали.

— Прекрасная жизнь, Деймос, а? — восхитился Стерн. — Целыми днями напролет можно напиваться, как захочешь, и спать, когда захочешь. До чего же мы глупы, что поступили в полицию. Как звать вашего армейского дружка?

— Паунд, — с ходу выдумал я. — Эзра Паунд.

— Эзра? Имя как у фермера.

— Не-е. Он владелец автомагазина в Хэйли, штат Айдахо. Отправился домой утренним самолетом из Айдвилла. Поехал отсюда прямо в аэропорт в пять утра.

— Это факт?

— Неужто я солгу вам, лейтенант? Поглядите, как я нуждаюсь в кофе. Не возражаете, если я поставлю на плиту кофейник?

Стерн присел на подлокотник кушетки.

— Валяйте. Если кофе нам не понравится, мы выльем его в туалет.

В ванной что-то громко стукнуло.

— Там кто-то есть? — ткнул пальцем в закрытую дверь Деймос.

Дверь распахнулась, и появилась Эпифани с ведром и шваброй. На ней был серый халат горничной, волосы прятались под грязноватой косынкой. Она двинулась навстречу нам походкой, покачиваясь, как древняя старуха.

— Я управилась с ванной, мистер Энджел, — гнусаво объявила она на чистейшем диалекте черной глубинки.

— Вижу, у вас тут друзья, так что вернусь попозже, ежели вы не против.

— Прекрасно, Этель, — я проглотил улыбку, когда она прошаркала мимо. — Я скоро уйду, так что приходите когда захотите.

— Так и сделаю. Уж вы не сомневайтесь. — Она причмокнула губами, словно поджимая вставную челюсть, и тронулась к двери. — Доброго утра вам, джентльмены. Надеюсь, не шибко вас обеспокоила…

Стерн уставился на нее, разинув рот. Деймос просто стоял и почесывал затылок. Интересно, заметили они, что она босая? — подумал я, не переводя дыхания, пока не закрылась входная дверь.

— Ох уж эти бабы из джунглей, — пробормотал Стерн. — На кой было снимать их с деревьев?

— Эта Этель славная женщина, — заметил я, наполняя кофейник в кухонной нише. — Она немного туповата, но хорошо присматривает за чистотой в комнатах.

— Ага, лейтенант, — хмыкнул сержант Деймос. — Кто-то же должен пошвабрить сортир.

Стерн глянул на напарника со слабым отвращением, словно именно сержант лучше всего сгодился бы для ответственного задания по мытью туалетов. Я подкрутил пламя на моей двухконфорочной плите.

— Так зачем вы, ребята, хотели меня видеть? — спросил я, бросая хлебец в тостер.

Стерн поднялся с кушетки и, пройдя в прихожую, оперся о стенку ниши рядом с холодильником.

— Вам знакомо имя Маргарет Круземарк?

— Не слишком.

— Но что-то вы знаете?

— Только то, что читал в газетах.

— Она дочь миллионера, и на днях ее убили.

— Что-нибудь еще?

— Я не могу уследить за каждым убийством в городе. У меня хватает своей работы.

Стерн поерзал и осмотрел пятно на потолке над моей головой.

— Надо полагать, вы делаете ее на трезвую голову?

— Что это? — спросил сержант из соседней комнаты.

Я посмотрел в его сторону. Он стоял у моего открытого «дипломата» и рассматривал отпечатанную карточку, найденную мной на столе Маргарет Круземарк.

— Это? — улыбнулся я. — Приглашение на конфирмацию от моего племянника.

— Почему она на иностранном языке?

— Это латынь.

— У этого парня кругом латынь, — не разжимая губ, процедил Стерн.

— Что означает эта штука? — указал на перевернутую пентаграмму Деймос.

— Вижу, вы, ребята, вовсе не католики, — сказал я.

— Это эмблема ордена Святого Антония. Мой племянник — алтарный служка.

— Смахивает на штуковину, которую носила мадам Круземарк.

Тостер выбросил готовый хлебец, и я намазал его маслом.

— Может, она тоже была католичкой.

— Ничуть не бывало, — отрезал Стерн. — Скорее, язычницей.

Я пожевал хлебец.

— Разве это имеет какое-нибудь значение? По-моему, вы расследовали смерть Тутса Суита.

Снулые глаза Стерна встретились с моим взглядом.

— Это верно, Энджел. Так уж получилось, что «модус операнди» в обоих убийствах очень схожий.

— Думаете, они связаны между собой?

— Может, стоит спросить об этом у вас?

Кофе начал закипать, и я убавил пламя.

— Что с меня толку? С тем же успехом вы можете опросить привратника внизу.

— Не умничайте, Энджел. Ниггер-пианист был замешан в «ву-ду». Девица Круземарк была предсказательницей и, судя по всему, тоже баловалась черной магией. Оба убиты в течение одной недели с разницей в один день при очень схожих обстоятельствах неким неизвестным или неизвестными…

— Что общего в обстоятельствах их смерти?

— Эта информация касается только полиции.

— Но как я тогда смогу помочь ей? — Вытащив из шкафчика три чашки, я выстроил их на стойке.

— Вы пытаетесь что-то утаить от нас, Энджел?

— А почему бы и нет? — Выключив пламя, я разлил по кружкам кофе. — Я не работаю на город.

— Послушай, умник: я связался с твоим важным адвокатишкой в центре. Похоже, ты загнал нас в угол. Ты можешь «захлопнуться», и мы вынуждены убрать от тебя лапы. Но если ты хотя бы нарушишь правила парковки, я наеду на тебя как паровой каток. И в этом городе тебе будет не видать даже лицензии на торговлю земляными орешками.

Я попивал кофе, вдыхая ароматный пар.

— Я всегда уважаю закон, лейтенант.

— Брехня! Парни вроде тебя пляшут над законом на канате. Но когда-нибудь, скоро, ты поскользнешься, и я поймаю тебя в свои объятия.

— Ваш кофе остывает.

— Хрен с ним, с кофе! — прорычал Стерн.

Стекло на фотографии в рамке треснуло; застывшая молния прочертила зигзаг между обнаженными костяшками сжатых в кулаки пальцев Великого Джона Л. и Джейка Килрэйна. Я снова повесил ее на стену и услышал тихий стук во входную дверь.

— Войди, Этель. Она открыта.

Эпифани, все еще в тряпичной косынке, заглянула в комнату.

— Они больше не вернутся?

— Скорее всего, вернутся. Но сегодня они нас уже не побеспокоят.

Она внесла в прихожую ведро со шваброй и закрыла дверь. Опершись о нее спиной, девушка захихикала. В ее смехе проскальзывали истеричные нотки и, обняв ее, я ощутил дрожь тела под тонким хлопковым платьем.

— Ты была бесподобна, — заверил я.

— Ты уже видел, как чисто я вымыла туалет?

— Куда ты уходила?

— Пряталась на пожарной лестнице.

— Ты голодна? Есть кофейник с готовым кофе и яйца в холодильнике.

Мы приготовили завтрак и принесли свои тарелки в гостиную. Эпифани обмакнула поджаренный хлебец в желток.

— Они не нашли чего-нибудь из моих вещей?

— Да они по-настоящему и не искали. Один из них порылся в моем «дипломате» и нашел кое-что, взятое мною из квартиры Круземарк, но не знал, что это такое. Черт, даже я этого не знаю.

— Можно посмотреть?

— Пожалуйста. — Я встал и протянул ей карточку.

— «МИССА НИГЕР», — прочитала она. — Инвито тэ венирэ ад кландестинум риту м…

Она держала карточку, словно туза пик.

— Это объявление о Черной мессе.

— Что?

— Черная месса. Это магическая церемония поклонения дьяволу. Я не слишком в ней разбираюсь.

— Откуда же ты это взяла?

— Но здесь так сказано. «Мисса нигер» — Черная месса на латыни.

— Ты знаешь латынь?

Эпифани довольно улыбнулась.

— Что еще можно было выучить за десять лет приходской школы?

— Приходской школы?

— Конечно. Я ходила в «Священное Сердце». Моя мама не доверяла государственной системе обучения. Она верила в дисциплину. «Эти монахи вобьют здравый смысл в ваши тупые головы», — говорила она.

— Принцесса «ву-ду» в «Священном Сердце», — засмеялся я. — Посмотреть бы на фотографии из твоего школьного альбома…

— Когда-нибудь я их тебе покажу. Я была классным президентом.

— Еще бы. А ты можешь перевести весь текст?

— Запросто, — улыбнулась Эпифани. — «Вы приглашаетесь на тайную церемонию во славу Господина Сатаны и его власти». Вот и все. И еще дата, 22 марта, и время, 9.00. Адрес: подземкой линии Истсайд-Интерборо до остановки «18-я улица».

— А что с заголовком? Эта перевернутая звезда с козлиной головой. Не скажешь, что она означает?

— Звезды — важный символ в любой религии из тех, что мне известны. Например, звезда Вифлеема, звезда Давида. На талисмане «Аговэ Ройо» тоже есть звезды.

— Агове Ройо?

— Обеа.

— Это приглашение связано с «ву-ду»?

— Нет-нет. Это поклонение дьяволу. — Эпифани явно страдала от моего невежества. — Баран - это знак дьявола. Перевернутая звезда означает несчастье. Возможно, это сатанинский символ.

Я схватил ее и заключил в объятия.

— Ты достойна своего веса в золоте, малышка. А в «обеа» есть дьявол?

— Множество дьяволов.

Она улыбнулась мне, и я похлопал ее по попке. Чудесная попка.

— Пора подтянуть меня по черной магии. Сейчас мы оденемся и пойдем в библиотеку. Ты можешь помочь мне по хозяйству.

Утро было прекрасное и теплое — можно было выйти без пальто. Яркое солнце поблескивало в кусочках слюды, вкрапленных в асфальт. Фактически весна вступала в свои права через день, но столь хорошей погоды мы могли не увидеть до мая. Эпифани в своей клетчатой шерстяной юбке и свитере очень походила на школьницу. Мы уже ехали по Пятой-авеню, когда я спросил у нее, сколько ей лет.

— Шестого января исполнилось семнадцать.

— Господи, да ты еще не имеешь права покупать спиртное.

— Неправда. Когда я наряжусь как следует, меня обслуживают без проблем. В «Плазе» у меня ни разу не спрашивали удостоверение личности.

Я поверил ей. В своем лиловом костюме она выглядела пятью годами старше.

— А ты не слишком молода, чтобы управлять магазином?

В изумленной улыбке Эпифани проскользнуло презрение.

— Я занимаюсь бухгалтерским учетом еще с тех пор, как заболела мама, — объяснила она. — Я стою за прилавком только по вечерам. Днем у меня работают двое продавщиц.

— А чем ты занимаешься днем?

— В основном учусь. Я первокурсница в Городском колледже.

— Хорошо. Значит, ты привычна к работе в библиотеке, и я поручаю поиски материала тебе.

Пока Эпифани просматривала каталоги, я ожидал в главном читальном зале. За длинными деревянными столами с расставленными на них лампами молчаливо сидели учащиеся всех возрастов. Благоговейную тишину изредка нарушало приглушенное покашливание.

Я отыскал свободное место за одним из столов. Он был пуст, лишь на овальной латунной табличке был выгравирован его номер: 666. Мне вспомнился сопливый метрдотель в «Верхней Шестерке», и я переменил место: «724-й» внушал мне большее доверие…

— Посмотри, что я нашла. — Эпифани со стуком опустила передо мной стопку пыльных книг. Вдоль стола в нашем направлении одновременно повернулся ряд голов.

— Кое-что из этого — чепуха, но зато есть «Гримуар Папы Гонория», изданный частным образом в Париже в 1754 году.

 — Я не читаю по-французски.

— Это латынь. Я переведу.

Я потянулся к огромному, размером с кофейный столик тому и открыл его наугад на одной из страниц. Всю ее занимал средневековый рисунок рогатого чудовища с чешуей ящера и когтями вместо ног. Из его ушей и разверстой пасти, усаженной рядами устрашающих клыков, исходило пламя. Под рисунком было написано: «САТАНА, КНЯЗЬ АДА».

Я перелистал еще несколько страниц. Елизаветинская гравюра на дереве изображала женщину в платье с фижмами, стоявшую на коленях перед нагим дьяволом, сложенным, как пловец-спасатель. У него были крылья, козлиная голова и когти, как у Неряхи-Питера. Женщина обнимала его ноги, а нос ее покоился у него под задранным хвостом. Она улыбалась.

— Гнусный Поцелуй, — заметила Эпифани, заглядывая через мое плечо. — Таким образом колдунья традиционно присягала в верности дьяволу.

— Похоже, в те времена не доставало контор с адвокатской братией…

Я перевернул еще несколько страниц, усеянных разными демонами и их подручными. В разделе, посвященном талисманам, было изображено множество пятиконечных перевернутых звезд. Заметив среди них звезду с числом 666 в центре, я показал ее Эпифани.

— Мой наименее любимый номер.

— Это из «Книги Откровений».

— Что?

— Библия: «Кто имеет ум, тот сочтет число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».

— Это факт?

Девушка нахмурясь, глянула на меня поверх очков.

— Неужели ты совсем ничего не знаешь?

— Почти ничего, но я быстро наверстываю. А вот женщина, которую зовут так же, как ресторан, где я вчера обедал… — Я показал Эпифани гравюру с пухлой матроной в крестьянском плаще с капюшоном.

— Вуазен — по-французски «соседка», — заметила она.

— Вижу, монашки действительно вколотили тебе в голову кое-какие знания. Ну-ка, прочитай надпись.

Взяв книгу, девушка шепотом прочитала маленькие буквы под гравюрой: «Катрин Дешайе по прозвищу Ла Вуазен, гадалка и колдунья из высшего общества. Устраивала Черные мессы для маркизы де Монтеспан, любовницы короля Луи XI, и для прочих дворян. Была арестована, подвергнута пыткам и, после осуждения, казнена в 1680 году».

— Эта книга — то, что нам нужно.

— Она занимательна, но собака зарыта вот здесь: «Маллеус  Малефикарум», «Открытия Колдовства» Реджинальда Скотта, «Магия» Алестера Кроули и еще «Тайны Альбертуса Магнуса» и…

— Хватит, отлично. Теперь отправляйся домой и устройся на кушетке с книгой. Отметь места, которые, на твой взгляд, стоит прочесть мне, особенно то, что относится к Черной мессе.

Эпифани принялась складывать книги в стопку.

— А ты не поедешь со мной?

— У меня есть кое-какая работа. Все будет в порядке, вот ключ от квартиры. — Вынув бумажник, я вложил ей в руку двадцатидолларовую бумажку. — Это на такси и еще на что-нибудь, что тебе понадобится.

— У меня есть собственные деньги.

— Придержи их. Возможно, мне понадобиться занять у тебя.

— Я не хочу оставаться одна.

— Закрой дверь на цепочку. Все будет чудесно.

Я усадил Эпифани в такси перед входом в библиотеку и уложил на сиденье рядом с ней книги. Наш жгучий «французский» поцелуй заслужил презрительные взгляды двух проходивших мимо бизнесменов и бурные аплодисменты маленького сорванца-сорванца-чистильщика обуви, пристроившегося неподалеку.

Оставив «шеви» в гараже, я пошел назад к Бродвею, держась солнечной стороны 44-й улицы. Я не торопился: шел, наслаждаясь погодой, как вдруг заметил выходившего из главного подъезда гостиницы «Астор» Луи Сифра. На нем был рыжевато-коричневый берет, твидовое норфолькское пальто, бриджи из тонкой шерсти и блестящие сапоги для верховой езды. В затянутой в перчатку руке он нес потрепанную кожаную сумку.

Он жестом отказался от предложения привратника подозвать такси и быстрым шагом тронулся к центру мимо Парамаунт-билдинг. Я хотел было догнать его, но решил, что он так или иначе направляется в контору «Кроссроудс», и решил сэкономить силы. Но вот он, не сбавляя шага, миновал подъезд моего дома, и я инстинктивно приотстал, задержавшись у витрины магазина. Он пересек 42-ю улицу и повернул на запад. Я следил за ним от угла, затем зашагал следом по другой стороне улицы.

Сифр выделялся в толпе. Это было немудрено среди сутенеров, мошенников и наркоманов, толпившихся на 42-й улице, если одеться, к тому же, будто на скачки в Гарденж. Я предположил, что он направляется в Порт-Оторити, но он удивил меня, нырнув посреди квартала в Музей Хьюберта.

Я пересек четыре линии двухстороннего движения, петляя, как обезумевший заяц, чтобы через миг застыть перед вывеской у входа. «УДИВИТЕЛЬНЫЙ ДОКТОР СИФР» — прочитал я на ней. Фотографии восемь на десять дюймов показывали моего клиента в цилиндре и фраке похожим на Волшебника Мандрейка.

Первый этаж Музея Хьюберта представлял собой галерею павильонов: сцена находилась в подвале. Я вошел, купил билет и нашел себе в полутьме место у фанерного барьера по грудь высотой, не позволяющего зрителям «участвовать» в представлении. На маленькой ярко освещенной сцене вращала животом грудастая танцовщица. Кроме меня в зале было еще пять темных фигур.

Какого черта понадобилось в таком дешевом заведении элегантному Луи Сифру? Блошиный цирк и прочие фокусы не обеспечивают человека лимузинами и адвокатами с Уолл-стрит. Может, он удовлетворяет свое тщеславие, выступая на публике? Или же это ловушка, предназначенная для меня?

Когда заигранная пластинка смолкла, кто-то за сценой поднял звукосниматель и поставил ее снова. Танцовщица казалась утомленной. Она смотрела в потолок и думала о чем-то своем. На третий раз проигрыватель выключили, не успела мелодия отыграть восемь тактов, и женщина опрометью бросилась за кулисы. Никто не зааплодировал.

Мы вшестером глазели на пустую сцену, пока на ней не появился старый чудак в красном жилете и нарукавниках.

— Дамы и господа, — просипел он. — С великим страхом и трепетом представляю вам удивительного, таинственного и незабываемого доктора Сифра. Поприветствуем его, как подобает! — Старик похлопал в ладоши и никем не поддержанный, зашаркал прочь.

Тусклый свет сменился кромешной тьмой. За сценой послышался приглушенный шепот и постукивания, и вдруг темноту разрезала ослепительно яркая вспышка. Мне понадобилась минута-другая, чтобы восстановить зрение. Расплывчатый, сине-зеленый ореол колыхался над фигурой на сцене, скрывая черты ее лица.

— Кто из вас знает, когда закончатся наши дни? Кто может сказать, наступит ли однажды для нас «завтра»?..

Луи Сифр стоял посреди сцены, окруженный дымом с запахом жженой магнезии. На нем был черный сюртук времен Эдуарда[18] с длинными фалдами и жилет на двух пуговицах. На краю стола стоял черный сундучок на петлях размером с хлебницу.

— Будущее — неписанный текст, и тот, кто посмеет прочесть его пустые страницы, сделает это на свою беду.

Сифр стянул белые перчатки и щелчком пальцев заставил их исчезнуть. Он поднял со стола резную эбонитовую «волшебную» палочку и взмахнул ею в сторону кулис. Оттуда робко вышла танцовщица: ее крупное тело укутывал длинный, до пола, бархатный плащ.

— Время день за днем по-новому рисует наш портрет, и никто не может его остановить. — Сифр очертил палочкой небольшой круг над головой женщины. Как по сигналу, она начала кружиться. — Кто из вас посмеет взглянуть на конечный результат его работы? Одно дело ежедневно смотреться в зеркало; при этом перемены практически незаметны, другое…

Женщина повернулась спиной к зрителям. Ее черные разметавшиеся волосы блеснули в свете прожектора. Сифр пронзил зрительный зал своей палочкой, как шпагой.

— Те, кто увидит будущее, да убоятся меня!

Танцовщица сделала оборот: беззубая, тощая старуха. Один глаз был слеп и отражал свет, будто шарик из глазурованной глины. Очевидно, я не заметил, как она натянула маску, и эффект ее превращения был поразительным. Сидевший рядом в темноте пьяница, трезвея, охнул.

— Плоть смертна, друзья мои, — проповедовал Сифр, — а страсть умирает, как догорающая свеча на зимнем ветру. Господа, я предлагаю вам прелести, еще недавно волновавшие вашу кровь.

Он взмахнул палочкой, и танцовщица распахнула складки тяжелого плаща. На ней все еще красовался украшенный кистями наряд, но за нашитыми блестками висели пустые, сморщенные груди. Когда-то внушительный живот вяло провис между угловатых, скелетообразных бедер. Это была совершенно другая женщина. Сымитировать эти распухшие от артрита колени и истощенные ляжки было невозможно.

— Итак, к чему мы придем? — Сифр улыбнулся, как простой врач, практикующий на домашних вызовах. — Спасибо, дорогая: весьма поучительно. — Движением палочки он отпустил старуху и та, хромая, удалилась со сцены. В зале прошелестели аплодисменты.

Доктор Сифр поднял руку.

— Благодарю, друзья мои. — Он с изяществом кивнул. — В конце каждой тропы лежит могила. Бессмертна только наша душа. Как следует охраняйте это сокровище. Ваша гниющая оболочка — лишь временный сосуд для него на бесконечном пути.

— Позвольте рассказать вам историю, — продолжил Сифр. — Как-то раз, будучи молодым человеком, едва начинавшим свои путешествия, я разговорился со старым моряком в портовом баре Танжера. Мой собеседник был немец, родившийся в Силезии, но в последнее время жарился под марокканским солнцем. Зимы он проводил в Марракеше, а летом пьянствовал в тех портах, которые приходились ему по душе. «Я кочую эдак уже сорок пять лет», — отвечал немец. «Вам очень повезло, — заметил я, — сорок пять лет спокойной жизни и ни одного удара судьбы». «Повезло? — рассмеялся старый моряк. — Ну так считай, что повезло тебе. В этом году я должен передать свою удачу другому». Я попросил его объясниться, и он поведал мне то, чем я и делюсь с вами. Когда он был молодым и начинал путешествовать, то встретил в первом плавании старого моряка с Самоа, и тот дал ему бутылку, в которой была заключена душа испанского квотермейстера, когда-то плававшего с армадой короля Филиппа. Любая болезнь или несчастье, которые могли этого моряка постигнуть, доставались несчастному узнику. Старик не знал, как попала в бутыль душа испанца, но знал, что дожив до семидесяти лет, он должен будет передать ее первому встречному юноше, который согласится ее принять, иначе ему придется взять на себя страдания, поменявшись местами с несчастным конкистадором… Тут старый немец глянул на меня с печалью. До семьдесят первого дня рождения ему оставался лишь месяц. «Время постижения жизни подошло к концу», — сказал он и отдал мне янтарного цвета бутылку из-под рома. Ей было лет сто.

Доктор Сифр извлек из черного сундучка на столе бутылку и поставил ее на сундучок. Описание было точным, если не считать мечущуюся внутри сосуда тень.

— Да, я прожил долгую и счастливую жизнь, но послушайте… — Мы вшестером вытянули шеи, прислушиваясь. — Слушайте, — голос Сифра перешел в едва различимый шепот. В наступившей тишине жалобным колокольчиком забились причитания, как будто цепочку из скрепок протащили по краю хрустального кубка. Я навострил уши, пытаясь различить тонкие звуки, исходившие, как казалось, из янтарной бутылки.

— Ай — юда — мэй… ай — юда — мэй. — Снова и снова все та же призрачная мелодичная фраза.

Я пытался разгадать движения губ Сифра. Его улыбку высвечивали напольные прожектора. Он даже не скрывал чувственного наслаждения происходящим.

— Таинство судьбы, — продолжал он. — Почему я должен вести жизнь, свободную от страданий, в то время, как другая душа обречена на вечные муки в бутылке из-под рома? — Сифр извлек из кармана черный бархатный мешочек и сунул в него бутылку. Крепко стянув тесемки, он поместил его на крышку сундучка. Не говоря ни слова, он грациозно развернулся и нанес мешку сабельный удар эбонитовой палочкой. Звука разбивающегося стекла не последовало. Пустой мешок был подброшен в воздух и ловко пойман. Луи Сифр скомкал его в шарик и сунул в карман, коротким поклоном благодаря за аплодисменты.

— Я хочу показать вам еще кое-что, — добавил он. — Но прежде, чем это сделать, хочу подчеркнуть, что я не дрессировщик животных, а всего лишь коллекционер экзотики.

Он постучал по черному сундучку палочкой.

— Содержимое этой коробки я купил в Цюрихе у одного египетского торговца из Александрии. Он уверял, что то, что вы увидите, было душами, заколдованными когда-то при дворе Папы Льва X. Прекрасная забава для воображения в духе Медичи. Неправда ли, это звучит слишком немыслимо?

Доктор Сифр расстегнул металлические застежки, и открытый сундучок принял форму миниатюрного театра с декорациями и тщательно выписанным фоном в стиле итальянского ренессанса. Сцена была заполнена белыми мышами в костюмах из шелка и парчи в качестве персонажей из «комеди дель арт». Там были Пульчинелло и Колумбина, Скарамуш и Арлекин. Все изящно расхаживали на задних лапках. Изящную акробатику сопровождало позвякивание музыкальной шкатулки.

— Египтянин клялся, что они никогда не умрут, — сказал Сифр. — Возможно, это слишком экстравагантное предположение, но могу сказать, что за шесть лет я не потерял ни одной штуки.

Крошечные артисты ходили по канатам и ярким шарам, потрясали спичками-шпагами и парасольками, кувыркались и шлепались на пол.

— Предполагалось, что заколдованные подданные не нуждаются в питании. — Наклонившись над чемоданом, доктор Сифр с искренним восторгом наблюдал за представлением. — Но я ежедневно снабжаю их пищей и водой. У них невероятный аппетит, должен добавить.

— Игрушки, — пробормотал в темноте мой сосед. — Должно быть, это игрушки.

Словно расслышав эти слова, Сифр протянул руку к маленькой сцене, и Арлекин, взбежав по рукаву, уселся на его плече, обнюхивая воздух. Чары нарушились. Сейчас это был всего лишь грызун в крошечном, усеянном ромбиками костюме. Сифр ущипнул розовый хвост и опустил дрыгающего лапками Арлекина на сцену, где тот немедленно принялся вышагивать на передних лапах, что совершенно претило мышиной породе.

— Как видите, я не нуждаюсь в телевизоре. — Сифр сложил боковые стенки миниатюрной сцены и щелкнул застежками. Сунув палочку под мышку, он уронил что-то на стол. Белая вспышка на миг ослепила меня. Я заморгал и принялся тереть глаза. Сцена была пуста. В свете прожектора одиноко стоял голый деревянный стол.

Из невидимого динамика послышался бестелесный голос Сифра:

— Зеро — точка соприкосновения позитивного и негативного — это врата, через которые неизбежно проходит каждый.

Старина в нарукавниках прошаркал из-за кулис и унес прочь стол, сопровождаемый блеющими звуками заигранной пластинки с записью «Ночного поезда». На сцене вновь появилась розовая и пухлая арабская танцовщица и принялась за свои телодвижения, столь же механические, как и имитирующая паровоз музыка. Я наощупь пробрался к выходу и поднялся по провисшим ступеням. Ужас, испытанный мною во французском ресторане, вернулся. Мой клиент забавлялся со мной, проделывая трюки с моим мозгом, словно игрок в «три листика», вытряхивающий карманы простаков-зевак.

Снаружи молодой толстяк в розовой рубахе, штанах «хаки» и грязно-белых перчатках вынимал блестящие фотоснимки из застекленной витрины для объявлений. За ним наблюдал нервный, смахивающий на наркомана, парень в армейской куртке и теннисных туфлях.

— Отличное шоу, — заметил я толстяку. — Этот доктор Сифр — просто чудо.

— Слишком жуткое, — отозвался он.

— Это последнее представление?

— По-моему, да.

— Я хотел бы поздравить доктора. Могу я как-нибудь пройти за сцену?

— Вы опоздали. — Он снял плакат с доски и сунул его в картонный конверт. — Доктор не любит ошиваться здесь после шоу.

— Опоздал? Но это невозможно.

— В конце акта он использует магнитофонную запись. Она дает неплохой выигрыш во времени. Да и костюма он не снимает.

— Он нес кожаную сумку?

— Ну да, и черный сундук тоже.

— Где он живет?

— Откуда мне знать? — Толстый юноша замигал глазами. — Вы легавый или как?

— Я? Ничего подобного. Просто хотел сказать ему, что он приобрел нового поклонника.

— Скажите его агенту. — Он подал мне фото. Я перевернул снимок и прочел надпись на обороте:

ТОВАРИЩЕСТВО УОРРЕНА ВАГНЕРА Вайоминг, 9–3500

Дерганый наркоман занялся игральным автоматом в вестибюле. Я вернул толстяку карточку и растворился в толпе.

Поймав такси, я вскоре очутился неподалеку от Бродвея, перед театром «Риволи» напротив Брилл-билдинг. Старика-лифтера в армейской шинели на месте не оказалось, и я сам поднялся на лифте на восьмой этаж. Сегодня у секретарши с выкрашенными перекисью волосами были серебряные ногти. Она не вспомнила меня, пришлось показать ей мою карточку.

— Мистер Вагнер у себя?

— Как раз сейчас он занят.

— Спасибо. — Я обошел ее стол и распахнул дверь.

— Эй! — Секретарша за моей спиной пустила в ход когти, превратившись в гарпию. — Вы не смеете…

Я захлопнул дверь перед ее носом.

— …Три процента с общего дохода — оскорбление, — пропел лилипут в красном свитере с глухим воротом. Он сидел на потертой кушетке, задрав крошечные, как у куклы ножки.

Уоррен Вагнер-младший зло уставился на меня с противоположного конца своего стола.

— Какого черта вы врываетесь сюда без спроса?

— Мне нужно, чтобы вы ответили на два вопроса, и у меня нет времени ждать.

— Вы знаете этого человека? — спросил лилипут хриплым фальцетом.

Я помнил его по субботним концертам, которые часто посещал в детстве. Он играл во всех комедиях «Чертовой кухни» и его сморщенные черты не изменились с того времени, только черный ежик волос стал теперь белым, как стиральный порошок.

— Не видел никогда в жизни, — огрызнулся Уоррен-младший. — Вали отсюда, парень, покуда я не вызвал легавых.

— Вы видели меня в понедельник, — напомнил я, стараясь говорить спокойно. — Я представился поверенным. — Я вынул бумажник и позволил ему взглянуть на свое удостоверение.

— Ха, значит вы сыщик. Большая шишка. Но это не дает вам права вторгаться в частную беседу.

— Почему бы не сэкономить адреналин и не рассказать о том, что мне нужно? Я слезу с вас через полминуты.

— Джонни Фейворит не значит для меня ничего. Тогда я был мальчишкой.

— Забудьте о Джонни Фейворите. Расскажите о вашем клиенте, называющем себя Луи Сифром.

— А что о нем? Я познакомился с ним только на прошлой неделе.

— Каково его настоящее имя?

— Луи Сифр. Попросите мою секретаршу произнести вам его по буквам.

— Где он живет?

— Джанис вам скажет… Джанис!

Серебряные ногти отворили дверь, и секретарша застенчиво заглянула в комнату.

— Слушаю, мистер Вагнер? — пискнула она.

— Пожалуйста, дайте мистеру Энджелу всю требуемую информацию.

— Да, сэр.

— Большое спасибо, — сказал я.

— В следующий раз стучите.

Джанис-Серебряные ногти не удостоила меня своей рекламной улыбкой, но разыскала адрес Луи Сифра в досье. Она даже выписала его для меня.

— Вам самому место в зоопарке, — заметила она, подавая листок. Видимо, она думала над этим ответом всю неделю.

Дом 123 по Западной 46-й улице находился между Бродвеем и Шестой-авеню. Это была гостиница с изящными флеронами, фронтонами и мансардами, венчающими простое кирпичное здание. Я вошел и подал дежурному администратору свою визитную карточку, завернутую в десятку.

— Мне нужен номер комнаты постояльца по имени Луи Сифр, — сказал я, называя имя по буквам. — И не стоит говорить об этом местному детективу.

— Я помню его. У него белая борода и черные волосы.

— Попали в точку.

— Он выписался неделю назад.

— А новый адрес?

— Не оставил.

— А как насчет его комнаты, вы уже сдали ее?

— От нее мало толку. Она вычищена сверху донизу.

Я вышел на солнечный свет и направился к Бродвею.

Был прекрасный день для прогулки. Под шатром Армии спасения играло трио из трубы, аккордеона и тамбурина: музыканты чествовали уличного разносчика горячих каштанов. Объявление на шатре обещало зрительские места на представление, посвященное Пасхальному воскресенью. Я наслаждался запахами и звуками, пытаясь мысленно перенестись в реальный мир недельной давности, когда в нем еще не было такой штуки, как магия.

На этот раз, обращаясь к дежурному администратору в «Астор», я применил другую тактику.

— Извините, не можете ли вы помочь мне? Двадцать минут назад я должен был встретиться в кафе с дядей. Я бы позвонил ему, но не знаю номера.

— Как звать вашего дядю, сэр?

— Сифр. Луи Сифр.

— Мне очень жаль, но мистер Сифр выписался этим утром.

— Как? Он снова отправляется во Францию?

— Он не оставил нового адреса.

Следовало бросить все это дело прямо теперь и взять Эпифани в экскурсионную поездку вокруг острова. Вместо этого я позвонил в контору Германа Уайнсэпа и потребовал объяснить, что происходит.

— Какого черта делает Луи Сифр в Блошином цирке Хьюберта?

— А вам какое дело? Вас наняли не для слежки за господином Сифром. Предлагаю вам вернуться к работе, за которую вам платят.

— Вы знали, что он фокусник?

— Нет.

— Но разве это не интересует вас, Уайнсэп?

— Я знаю господина Сифра уже много лет и высоко ценю его утонченную натуру. Он человек с широким кругом интересов. Меня ничуть не удивило бы, знай я, что в него входит престижитация.

— В дешевом Блошином цирке?

— Возможно, в качестве хобби и релаксации.

— Это бессмыслица.

— Мистер Энджел, за пятьдесят долларов в день мой клиент — пока что и ваш тоже — так вот, за эту сумму он всегда сможет найти себе нового детектива.

Я сказал Уайнсэпу, что понял его намек и повесил трубку.

Пополнив запас своих десятицентовых в табачной лавке, я сделал еще три звонка. Первый — в справочную службу своей конторы, и мне прочитали послание от некоей леди из Вэлли Стрим, у которой пропало жемчужное ожерелье. Подозрение падало на одного из членов ее Бридж-клуба. Я не стал записывать ее номер.

Затем я позвонил в «Круземарк Маритайм Инкорпорейтед» и узнал, что президент и председатель правления сегодня в трауре и не занимаются делами. Тогда я позвонил ему домой и назвал слуге свое имя. Мне не пришлось ждать долго.

— Что вы знаете об этом, Энджел? — рявкнул старый пират.

— Кое-что. Согласен поделиться своей информацией с вами. Могу сразу приехать к вам.

— Хорошо. Я позвоню привратнику, вас будут ждать.

В доме 2 в Саттон Плейс в свое время проживала Мэрилин Монро. Частная подъездная дорожка сворачивала туда с 57-й улицы и мое такси высадило меня под аркой из розового известняка. Через дорогу находился ряд предназначенных к сносу четырехэтажных кирпичных домов. На каждом окне были грубо намалеваны белые кресты наподобие тех, что рисуют дети на кладбище.

В вестибюле ко мне устремился привратник, напоминающий золотым шитьем на униформе адмирала.

— Я — Гарри Энджел.

— Да, сэр. Пройдите налево к лифту.

Я вышел из него на пятнадцатом этаже и очутился в строгом, отделанном панелями из каштана, фойе. Там находилась лишь одна дверь: я дважды позвонил и подождал. Мне открыл темноволосый мужчина с родинкой на верхней губе.

— Пожалуйста, войдите, мистер Энджел. Господин Круземарк ждет вас. — В сером костюме с крошечными бордовыми полосками он походил скорее на банковского кассира, чем на дворецкого. — Прошу вас, сюда.

Он провел меня через несколько больших, роскошно обставленных комнат, напоминавших выставочные залы Метрополитэна. В подобных помещениях торжественно подписывают гусиными перьями соглашения.

Мы подошли еще к одной закрытой двери, в которую мой гид в сером костюме стукнул один раз.

— Мистер Энджел здесь, сэр.

— Проводите его сюда, чтобы я мог увидеть его… — Хриплое ворчание Круземарка поражало властностью даже через толщину двери.

Я оказался в маленьком гимнастическом зале без окон. С зеркальных стен меня окружало множество отражений различных механизмов для занятий культуризмом. Под одним из них лежал Этан Круземарк в боксерских трусах и тенниске. Для мужчины его возраста он качал немалый вес.

Едва дверь закрылась, он сел и оглядел меня.

— Мы хороним ее завтра, — сообщил он. — Бросьте-ка мне полотенце!

Я повиновался. Он был мощно сложен. Бугристые мускулы выпячивались под варикозными венами. Старик был не из тех, с кем хотелось бы шутить.

— Кто убил ее? — ворчливо спросил он. — Джонни Фейворит?

— Когда я найду его, спрошу.

— Этот оркестровый джиголо. Мне следовало утопить ублюдка при случае. — Он аккуратно уложил на место длинные серебряные волосы.

— Когда это было? Когда вы с дочерью похитили его из клиники?

Его взгляд уперся в меня.

— Вы заблуждаетесь, Энджел.

— Не думаю. Пятнадцать лет назад вы заплатили доктору Альберту Фаулеру двадцать пять тысяч долларов за одного из его пациентов. Вы назвались тогда Эдвардом Келли. От Фаулера требовалось, чтобы он делал вид будто Фейворит по-прежнему содержится в какой-то палате в качестве невменяемого. Фаулер неплохо поработал для вас, но на прошлой неделе тайна открылась.

— Кто платит вам за то, что вы в это лезете?

Вытащив сигарету, я покатал ее в пальцах.

— Вы знаете, что я этого не скажу.

— Я мог бы вам хорошо заплатить.

— Не сомневаюсь, — согласился я, — лучше не надо. Можно, я закурю?

— Валяйте.

Я закурил, выдохнул дым и сказал:

— Вот что: вам нужен человек, который убил вашу дочь. Мне нужен Джонни Фейворит. Возможно, нас интересует один и тот же парень. Мы не узнаем этого, пока не найдем его.

Толстые пальцы Круземарка сложились в кулак. Кулак был большой. Он резко ударил им в ладонь другой руки, и эхо шлепка напомнило треск сломавшейся доски.

— Ладно, — сказал он. — Я был Эдвардом Келли. Это я заплатил Фаулеру двадцать пять «косых».

— Почему вы выбрали имя Келли?

— По-вашему, следовало назваться собственным именем? Идея насчет «Келли» принадлежала Мег и не спрашивайте меня, почему.

— Куда вы дели Фейворита?

— Привезли на Таймс-сквер. Был канун нового, 1943 года. Мы высадили его прямо в толпу, и он ушел навсегда. Так нам казалось.

— Давайте порассуждаем, — предложил я. — Вы думаете, я поверю в то, что заплатив за Фейворита двадцать пять «косых», вы «потеряли» его в толпе?

— Так и случилось. Я сделал это для своей дочери. Я всегда давал ей то, чего ей хотелось.

— И ей захотелось, чтобы Фейворит исчез?

Круземарк натянул махровый халат.

— По-моему, они обделали что-то вместе перед тем, как он отправился за океан. Некий фокус-покус, которым они баловались в то время.

— Вы говорите о черной магии?

— О черной или белой — какая разница? Мег всегда была странной девчонкой. Она играла с картами «Таро» раньше, чем научилась читать.

— С чего началось это увлечение?

— Не знаю. Суеверная гувернантка, один из наших поваров из Европы… Никогда не знаешь, что скрыто в людях, когда нанимаешь их.

— Вы знали, что ваша дочь содержала гадательную палатку на Кони-Айленд?

— Да, я помог ей в этом. Она была для меня всем, и я баловал ее.

— Я нашел у нее в квартире мумифицированную человеческую руку. Знаете об этом?

— «Рука славы». Это талисман, якобы открывающий любой замок. Правая рука осужденного убийцы, отрезанная, пока шея еще находится в петле. У Мег есть этот сувенир. Рука принадлежала некоему уэльскому разбойнику по имени «Капитан Силверхилз», осужденному в 1786 году. Она купила ее в парижской антикварной лавке несколько лет назад.

— Значит, обычный сувенир из заокеанской поездки, то же, что и череп из чемодана Джонни Фейворита. Наверно, у них были одинаковые склонности.

— Ага. Фейворит отдал этот череп Мег в последний вечер перед отплытием. Все дарят своим девушкам роскошные кольца или фирменные свитера. Он подарил череп.

— Мне казалось, что к тому моменту Фейворит уже порвал отношения с вашей дочерью.

— Официально — да. Может быть, это было лишь игрой.

— А почему вы так думаете? — Я стряхнул дюймовую палочку пепла на пол.

— Потому что в их отношениях ничего не изменилось.

Круземарк нажал кнопку возле двери.

— Хотите выпить?

— Немного виски не помешает.

— Шотландское?

— Бурбон, если есть. Со льдом. Ваша дочь когда-нибудь упоминала женщину по имени Эванджелина Праудфут?

— Праудфут? Не припомню, может быть.

— А как насчет «ву-ду»? Она говорила с вами о «ву-ду»?

Дверь распахнулась.

— Слушаю, сэр? — осведомился человек в сером.

— Мистер Энджел выпьет бокал бурбона со льдом. Для меня — немного брэнди. И еще, Бенсон…

— Да, сэр?

— Принесите Энджелу пепельницу.

Бенсон кивнул и закрыл за собой дверь.

— Он что, дворецкий? — спросил я.

— Бенсон мой личный секретарь. То есть, дворецкий с мозгами. — Круземарк оседлал смонтированный на полу велосипед и начал крутить педали, размеренно набирая воображаемые мили. — Вы что-то сказали о «ву-ду»?

— Джонни Фейворит состоял в гарлемской секте «ву ду» в те времена, когда баловался черепами. Интересно, упоминала об этом ваша дочь?

— Насчет «ву-ду» — никогда.

— Доктор Фаулер сказал мне, что когда вы забрали из клиники Фейворита, он страдал от амнезии. Он узнал вашу дочь?

— Нет, не узнал. Он вел себя, как лунатик. Почти ничего не говорил. Просто сидел, уставившись в окно машины.

— То есть, он отнесся к вам как к чужим?

Круземарк во всю мочь крутил педалями.

— Мег этого и хотела. Она настаивала, чтобы мы не звали его «Джонни» и помалкивали о наших былых отношениях.

— Вам это не показалось странным?

Я услышал звяканье хрусталя за дверью за секунду до того, как Бенсон постучал. Дворецкий «с мозгами» вкатил в комнату портативный бар. Он налил порцию мне и крошечный бокал для хозяина и осведомился о дальнейших пожеланиях.

— Чудесно, — заметил Круземарк, поднося к носу бокальчик в форме тюльпана. — Большое спасибо, Бенсон.

Дворецкий ушел. Заметив возле ведерка со льдом пепельницу, я загасил сигарету.

— Однажды я слышал, как вы просили дочь подсунуть мне кое-какое пойло. Вы еще сказали, будто научились на Востоке искусству убеждать.

Круземарк оделил меня странным взглядом.

— На этот раз все чисто.

— Убедите меня. — Я подал ему свой бокал. — Выпейте это сами.

Он сделал несколько внушительных глотков и вернул мне напиток.

— Слишком поздно для игр. Мне нужна ваша помощь, Энджел.

— Ну так играйте со мной в открытую. Ваша дочь хоть раз виделась с Фейворитом с тех пор, как вы его высадили?

— Ни разу.

— Вы уверены?

— Ну конечно, уверен. У вас есть повод для сомнения?

— Моя работа — подвергать сомнению то, что говорят мне люди. Откуда вам известно, что она ни разу его не видела?

— У нас с ней не было секретов. Она не стала бы скрывать от меня подобное.

— Похоже, вы разбираетесь в женщинах похуже, чем в корабельном бизнесе, — заметил я.

— Я знаю собственную дочь. Если она и видела его, так это в тот день, когда он убил ее.

Я пригубил виски.

— Сработано — не подкопаешься, — похвалил я. — Парень с абсолютной потерей памяти, не знающий даже собственного имени, пятнадцать лет назад уходит в нью-йоркскую толпу, исчезает бесследно — и вдруг, появляется ниоткуда и начинает убивать людей.

— Кого еще он убил? Фаулера?

Я улыбнулся.

— Доктор Фаулер покончил жизнь самоубийством.

— Это нетрудно было подстроить, — фыркнул он.

— Неужели? А как бы вы подстроили это, господин Круземарк?

Старик уперся в меня стальным пиратским взглядом.

— Не дергайте меня за язык, Энджел. Если бы я хотел шлепнуть Фаулера, это было бы сделано уже давно.

— Сомневаюсь. До тех пор, пока он помалкивал о дельце с Фейворитом, он был для вас гораздо полезнее живым.

— Мне следовало разделаться с Фейворитом, а не с Фаулером, — проворчал он. — Кстати, чье убийство вы расследуете?

— Я не расследую чьих-либо убийств. Я ищу человека с амнезией.

— Чертовски надеюсь, что вы его найдете.

— Вы сообщали полиции о Джонни Фейворите?

Круземарк потер квадратный подбородок.

— Пришлось. Мне хотелось направить их в нужную сторону, не впутывая себя.

— Я уверен, что вы состряпали хорошую версию.

— Я выдал им просто конфетку. Они расспрашивали меня о романтических увлечениях Мег. Я дал им имена пары ребят, которых она когда-то упоминала, но отметил, что единственным серьезным романом в ее жизни был Джонни Фейворит. Естественно, после этого они захотели узнать о нем побольше.

— Естественно, — согласился я.

— В общем, я рассказал полиции об их помолвке, о том, каким странным типом он был, и о прочих делах. О тех, что не попали в газетные заголовки в те дни, когда он был знаменит.

— Держу пари, вы поймали их на крючок.

— Они этого и хотели: вцепились в него так, что не вырвешь.

— Вы подсказали им, где они могут найти Джонни Фейворита?

— Нет, я подтвердил, что не видел его с войны. Сказал, что в последний раз слышал о нем только то, что его ранило. Если они не смогут вычислить его до того времени, им придется поискать себе другую работу!

— Они вычислят его до Фаулера, — сказал я. — Вот тут-то у них и начнутся проблемы.

— Забудьте об их проблемах, подумайте о своих. Куда отправитесь из новогоднего Нью-Йорка 1943 года вы?

— Никуда. — Я прикончил виски и поставил бокал на стойку. — Я не могу найти его в прошлом. Если он здесь, в городе, то скоро объявится, и на этот раз я буду поджидать его.

— Думаете, он охотится за мной? — Круземарк соскользнул со своего приспособления.

— А вы как думаете?

— Я не собираюсь страдать из-за этого бессонницей.

— Нам с вами не мешает держать друг друга в курсе дел, — заметил я. — Если я понадоблюсь, мой номер в справочнике. — Я не собирался оставлять свою карточку еще одному потенциальному покойнику.

Круземарк хлопнул меня по плечу и улыбнулся.

— Вы лучше всех сыщиков Нью-Йорка, Энджел!

Он проводил меня до входа, расточая любезности, как корове мясник на бойне.

Моя ладонь ощущала энергичное рукопожатие Круземарка до тех пор, пока я не вышел на улицу.

— Такси, сэр? — предложил привратник, прикасаясь рукой к обвитой гирляндами шнуров фуражке.

— Нет, спасибо. Я пройдусь пешком.

Мне захотелось поразмышлять, а не болтать с «кэбби» о философии, мэре или баскетболе.

На углу здания, из которого я вышел, стояли двое. Один низенький и плотный, похожий в своей синей синтетической куртке и черных спортивных брюках на школьного тренера по футболу. Его компаньоном был парень слегка за двадцать, с короткой стрижкой и влажными, молящими глазами Иисуса с почтовой открытки. Зеленый пиджак из акульей кожи на двух пуговицах и с подложными плечами болтался на нем, как на вешалке.

— Эй, приятель, погоди минутку! — позвал тренер, в развалочку приближаясь ко мне и держа руки в карманах куртки. — Хочу показать тебе кое-что.

— В другой раз, — сказал я.

— Нет, сейчас. — Тупое рыло автоматического пистолета уставилось на меня через клиновидный вырез наполовину расстегнутой на куртке молнии. Калибр пистолета предполагал профессионализм парня или его желание выглядеть профессионалом.

— Ты ошибся, — сказал я.

— Никакой ошибки. Ведь ты — Гарри Энджел, верно?

— Пистолет нырнул под куртку и исчез.

— К чему спрашивать, если сам знаешь?

— Напротив, через улицу, есть парк. Давай пройдем туда и поговорим спокойно, где нам не помешают.

— А как с ним? — кивнул я на паренька в акульем пиджаке, нервно следившим за нами влажными глазами.

— Он идет с нами.

Паренек пристроился позади; пересекли Саттон Плейс и начали спускаться по ступеням к узкому парку, выходившему на Ист-ривер.

— Хитрый трюк, — заметил я. — Взять да отрезать карманы в куртке…

— Срабатывает четко, а?

Аллея шла вдоль кромки реки, и вода находилась в десяти футах под железными перилами. В конце маленького парка седовласый мужчина в джемпере на пуговицах прогуливал йоркширского терьера на поводке. Он шел к нам, подстраиваясь под семенящий бег пса.

— Подождем, пока этот тип слиняет отсюда, — предложил тренер. — Любуйся панорамой.

Паренек с липкими глазами облокотился на перила и ycтавился на баржу, рассекавшую течение в проливе у Вэллфер-Айленд. Тренер стоял за мной, балансируя на цыпочках, будто призовой петух. Йоркширский терьер задрал ногу над мусорной урной. Мы ждали.

Я поднял глаза на ажурные переплеты моста Куинсборо и на застывшее в их изгибах синее, безоблачное небо. «Любуйся панорамой». Какой прекрасный день. Лучшего для смерти и не выпросишь, так что любуйся панорамой и не рыпайся. Спокойно глазей на небо, пока не исчезнет единственный свидетель, и старайся не думать о радужных, с примесью нефти, волнах под ногами, пока ребята не перебросят тебя через перила с пулей в глазу.

Я покрепче сжал ручку «дипломата». С тем же успехом мой курносый «Смит-Вессон» мог быть и дома, в ящике стола. Человек с собакой уже находился в двадцати футах. Я перенес вес тела на другую ногу и посмотрел на тренера, ожидая, что он сделает ошибку. На секунду он отвлекся на владельца собаки, и этого было достаточно.

С силой размахнувшись чемоданчиком, я ударил его в промежность. Он искренне завопил и согнулся вдвое; случайный выстрел грохнул из-под куртки. Шума от него получилось не больше, чем от чиханья.

Йоркширский терьер натянул поводок и визгливо залаял. Я схватил «дипломат» обеими руками и опустил его на голову тренера. Он хрюкнул и рухнул наземь. Я пнул его по локтю, и Кольт-Вудсман с жемчужной рукояткой запрыгал по асфальту.

— Зови полицию! — заорал я разинувшему рот джентльмену в джемпере, когда паренек с глазами Христа и короткой кожаной дубинкой в костлявом кулаке насел на меня. — Эти типы хотят убить меня!

Я прикрылся «дипломатом» как щитом, и кулак паренька скользнул по дорогой телячьей коже. Я пнул его, и он, приплясывая, отскочил. Длинноствольный кольт лежал маняще близко, но я не мог рискнуть и наклониться. Паренек тоже заметил его и попытался отрезать мне путь, но недостаточно быстро. Пинком я сбросил пистолет в реку.

На мгновение я открылся, и он смазал мне по шее своей тяжелой дубинкой. Теперь пришел мой черед завопить. Боль вышибла слезы из глаз и воздух из легких. Я как мог прикрывал голову, но паренек овладел положением. Он нанес мне косой удар по плечу, затем взорвалось мое левое ухо. Падая, я увидел, как человек в джемпере сгреб своего тявкающего пса в охапку и вопя, побежал вверх по ступеням.

Я проводил его взглядом сквозь розовый туман боли, стоя на четвереньках. Голова гудела, как охваченный пламенем паровоз. Паренек ударил еще раз, и паровоз скрылся в тоннеле.

В кромешной тьме мигали лучики света. Грубый асфальт под моей щекой был липким и скользким. Открыв один глаз, я увидел, как паренек помогает подняться на ноги тренеру.

У того выдался крутой денек. Он держался за пах обеими руками. Приятель поторапливая, тянул его за рукав, но тренер не спешил и, прохромав ко мне, ударил прямо в лицо. «Получай, падаль», — расслышал я прежде, чем он повторил удар. После этого я уже ничего не слышал.

Я находился под водой. Тонул в ней: только это была не вода, а кровь. Поток крови нес меня, переворачивая раз за разом. Задыхаясь, я жадно разевал рот, но глотал только сладкую кровь.

Наконец, кровавый прилив вынес меня на далекий берег. Я услышал ревущий прибой и пополз, чтобы он не увлек меня назад. Мои руки коснулись чего-то холодного и металлического. Это была кривая ножка парковой скамейки.

Из тумана донеслись голоса:

— Вот он, офицер. Это тот самый. Боже мой! Гляньте, что они с ним сделали.

— Спокойно, приятель, — произнес другой голос. — Теперь все в порядке. — Сильные руки подняли меня из кровавой лужи. — Расслабься, парень. Все будет хорошо. Ты меня слышишь?

Попытка ответить родила лишь булькающие звуки. Я цеплялся за скамейку, как за спасательный плотик в бурном море. Крутящийся красный туман рассеялся, и я увидел честное, простое лицо полицейского. Я сосредоточился на его жетоне, пока его номер почти не стал разборчивым. Пытаясь сказать «спасибо», я вновь издал булькающий звук.

— Расслабься, приятель, — повторил патрульный с простоватым лицом. — Через минуту нам помогут.

Закрыв глаза, я услышал первый голос:

— Это просто ужасно. Они пытались застрелить его.

— Останьтесь с ним, — попросил патрульный, — пока я не найду телефон и вызову скорую помощь.

Шум голосов снова вырвал меня из забытья. Патрульный благодарил человека с собакой, называя его «мистером Гротоном». Он попросил его зайти в удобное для него время в участок, чтобы написать заявление. Гротон пообещал сделать это сегодня днем. Я снова прохрипел слова благодарности, и патрульный опять принялся успокаивать меня.

Казалось, именно в эту минуту прибыла скорая помощь, но я знал, что этому предшествовало очередное забытье.

— Полегче, — говорил один из санитаров. — Возьми его за ноги, Эдди.

Я сказал, что могу идти, но колени подогнулись, едва я попытался встать. Меня уложили на носилки, подняли и понесли. Пожалуй, следить за происходящим не имело смысла. В машине пахло блевотиной. Заглушая вой сирены, хохотали водитель с напарником.

Мир снова приобрел свои первозданные очертания в приемном покое больницы Бельвю. Сосредоточенный юный практикант промыл и зашил мой рваный скальп и пообещал сделать все возможное с тем, что осталось от левого уха. Димедрол облегчил эту процедуру. Я улыбнулся медсестре сквозь сломанные зубы.

Меня как раз повезли на рентген, когда появился детектив из полицейского участка. Шагая рядом с креслом-каталкой, он спросил, знаю ли я людей, которые попытались меня ограбить. Я ни единым словом не разочаровал его в этой версии, и он ушел с описанием тренера и паренька.

После того, как кончили просвечивать мою голову изнутри, док посоветовал мне немного отдохнуть. Меня уложили на койку в палате для несчастных случаев, угостив еще одним уколом под ночную рубашку.

Поглощая порцию тертой моркови, я узнал, что меня собираются оставить в больнице на ночь. Рентген не обнаружил трещин, но не исключалось сотрясение мозга. Я чувствовал себя слишком паршиво для того, чтобы поднимать шум, и после ужина сестра проводила меня к платному телефону в коридоре, откуда я позвонил Эпифани, чтобы сообщить, что не приду домой.

Я как мог успокоил ее, добавив, что ночной сон мне не помешает. Она сделала вид, что поверила.

— Знаешь, что я сделала с двадцаткой, которую ты мне дал?

— Нет.

— Купила дров для камина.

Я заверил ее, что спичек у меня предостаточно, и она, рассмеявшись, попрощалась. Я начинал влюбляться в нее. Это было плохой приметой.

Снов я почти не видел, но призрак Луи Сифра все же раздвинул тяжелый занавес из снотворного, чтобы подразнить меня. Утром все позабылось, но один образ остался в памяти: ацтекский храм, вздымающийся над людскими толпами, крутые ступеньки которого были липкими от крови. Наверху стоял Сифр в своем сюртуке из блошиного цирка; смеясь, он поглядел вниз, на украшенных плюмажами дворян, и подбросил истекающее кровью сердце высоко в воздух. Жертвой был я.

На следующее утро в палате неожиданно появился лейтенант Стерн. На нем по-прежнему был тот же самый мохеровый костюм, но отсутствие галстука на синей фланелевой рубашке говорило о том, что он не на службе. Лицо, впрочем, выдавало легавого за версту.

— Похоже, кто-то как следует потрудился над вами, — заметил он.

Я показал ему мою улыбку.

— Жалеете, что это были не вы?

— Будь это я, вы бы не вышли отсюда раньше, чем через неделю.

— Вы забыли цветы.

— Я приберегаю их на вашу могилу, мерзавец вы этакий. — Стерн сел на белый стул рядом с кроватью и уставился на меня, как гриф на расплющенного на шоссе опоссума. — Вчера вечером я пробовал дозвониться вам домой и ваша справочная служба сообщила, что вы попали в больницу. Поэтому я и решил первым делом навестить вас здесь.

— Что у вас на уме, лейтенант?

— Я подумал, что вас может заинтересовать то, что мы нашли в квартире Круземарк. Помнится, вы отрицали знакомство с этой леди?

— Я не дышу от волнения, лейтенант.

— Именно это вам подобные и делают в газовой камере, — сказал Стерн. — Задерживают дыхание. Правда, толку в этом никакого.

— А что мне подобные делают в Синг-синге?

— Что касается меня, я зажимаю свой нос. Потому что они гадят себе в штаны в ту же секунду, как врубают ток.

Для твоего носа и двух рук мало, подумал я и сказал:

— Расскажите, что вы нашли в квартире Круземарк.

— Скорее, чего мы не нашли. Я не нашел страницы за 16 марта в ее настольном календаре. Это единственная недостающая страница. Подобные вещи сразу замечаешь. Я отправил следующую страницу в лабораторию, и они проверили ее на возможные оттиски. Отгадайте, что нашли?

Я сказал, что не имею об этом понятия.

— Инициал «Г», а замет буквы Э — н — д — ж.

— Получается «Гэндж».

— Эти буквы подвесят вас за задницу, Энджел. Вы чертовски хорошо понимаете их значение.

— Совпадение и доказательство — две разные вещи, лейтенант.

— Где вы были в среду днем, примерно, в половину четвертого?

— На вокзале Грэнд Сентрал.

— Ожидали поезда?

— Обедал устрицами.

— Это не пройдет, — покачал большой головой Стерн.

— Меня вспомнит буфетчик. Я сидел там долго и съел много устриц. Мы шутили, и он сказал, что они смахивают на смачные плевки. А я говорил, что они полезны для сексуальной жизни. Можете проверить это.

— Можете заложить свою задницу, что я это сделаю.

— Стерн поднялся со стула. — Я пройдусь по всем направлениям начиная с воскресенья и — знаете что? Я буду рядом и зажму нос, когда вас усадят на стул-сковородку.

Стерн взял своей толстой лапой с подноса бумажную чашку с консервированным соком, опорожнил ее одним глотком и вышел прочь.

К полудню все формальности были соблюдены и мне разрешили покинуть больницу.

Первая-авеню перед больницей Бельвю была перекопана вдоль и поперек. Баррикады из деревянных загородок с надписями «ВЕДУТСЯ РАБОТЫ» окружали площадку, отделяя от улицы кучи грязи и уложенные штабелями плиты. В этой части города асфальт покрывал старую мостовую лишь тонким слоем. Отдельные участки булыжной поверхности сохранились с прошлого века. Забытому прошлому принадлежали и вычурные фонарные столбы из кованого железа и редкие вкрапления медного купороса на тротуарах.

Я ожидал за собой «хвост», но не заметил его и подошел к стоянке такси у здания авиакасс на 38-й улице. Погода оставалась теплой, но небо уже заволокло облаками. Мой револьвер в кармане пиджака с каждым шагом постукивал меня по бедру.

Прежде всего мне следовало побывать у дантиста. Я позвонил ему из больницы и он согласился открыть свою приемную в Грейбар-билдинг и быстренько снабдить меня временными коронками. Мы поговорили о рыбалке. Он очень жалел, что не забрасывает в этот день мотыля в заливе Шипшед.

Онемев от обезболивающего, я заторопился в вестибюль Крайслер-билдинг, чтобы успеть на назначенную  на час встречу. Я опоздал на десять минут, но Говард Нусбаум терпеливо поджидал меня у входа с Лексингтон-авеню.

— Это шантаж, Гарри, обычный и наглый, — произнес он, пожимая мне руку.

— Я не отрицаю этого, Говард. Скажи спасибо, что я не требую от тебя денег.

— Мы с женой рано утром собирались отправиться в Коннектикут. У нее родственники в Нью-Канаане. Но я упросил ее не спешить, как только ты позвонил мне.

Говард Нусбаум контролировал секцию универсальных ключей в компании, обеспечивающей безопасность нескольких больших контор в центре города. Он был обязан своей работой мне, или, по крайней мере, тому факту, что я изъял его имя из доклада, составленного мною для его фирмы с целью проследить один из таких ключей. В конце концов, ключ оказался в сумочке у одной из молодых проституток.

— Ты принес его? — спросил я.

— Разве я пришел бы без него? — Он полез в пиджак и подал мне незапечатанный коричневый конверт, в котором лежал новенький ключ.

— Это «универсал»? Он выглядит как совершенно обычный.

— По-твоему, я должен доверить тебе «универсал» в Крайслер-билдинг? — Говард Нусбаум нахмурился. — Это «универсал» второго класса для сорок пятого этажа. На этом этаже нет замков, к которым бы он не подошел. Ты не скажешь мне, за чем охотишься?

— Не задавай вопросов, Говард. И ты не будешь считаться сообщником.

— Я уже замешан в этом по уши, — возразил он. — Я всю жизнь чей-то сообщник.

— Желаю хорошо отдохнуть в Коннектикуте.

Поднимаясь в лифте, я изучал маленький коричневый конверт снаружи и ковырял в носу, смущая этим лифтера. На конверте был штамп и адрес. Инструкции Говарда гласили, что после «работы» мне следует запечатать ключ в конверт и бросить в ближайший почтовый ящик. Конечно, был шанс, что сработает одна из моих дорогих отмычек. Но отмычка действует только на хорошо разработанный ключами-дубликатами замок, а фирма Говарда Нусбаума предпочитает заменить замок, нежели тратить деньги на ключи третьего поколения.

За матовыми стеклами дверей «Круземарк Маритайм Инкорпорейтед» тускло горел свет. На другом конце коридора то и дело принималась стучать пишущая машинка. Натянув свои хирургические перчатки, я вложил «универсал» в первый замок. Чем не талисман, открывающий двери, и не чета высушенной «руке славы» Маргарет Круземарк.

Я осмотрел свою контору, переходя из комнаты в комнату мимо рядов зачехленных пишущих машинок и молчащих телефонов. Никто из молодых, озабоченных своей карьерой служащих не пожертвовал на этот раз своим субботним гольфом. Даже телетайпы получили свои выходные.

Я установил фотокамеру «Минокс» и копировальную подставку на Г-образный стол и включил лампы дневного света. Чтобы открыть шкафчики для досье и ящики стола, понадобились лишь перочинный нож и согнутая скрепка. Я не знал, что он стремится спрятать; ведь пошел же он на то, чтобы нанять бандитов и попытаться устранить меня.

Время шло. Я просмотрел сотни досье, фотографируя все, что казалось интересным. С криминальной точки зрения лучшим, что мне удалось добыть, было несколько поддельных договоров и одно письмо к конгрессмену с открытым предложением взятки. Это не значило, что все остальное здесь чисто. Если знаешь, где искать, то под вывеской любой корпорации всегда найдешь небольшой компромат.

Я отснял пятнадцать кассет фотопленки. Документы о всех крупных сделках компании «круземарк Маритайм» прошли через мою копировальную подставку. В них было достаточно фактов, способных загрузить контору окружного прокурора на месяц.

Закончив с досье, я вошел в личный кабинет Круземарка и выписал себе порцию спиртного в его зеркальном баре. Осматривая настенные панели и заглядывая под картины, я не выпускал из рук хрустальный пузатый бокальчик. Никаких призраков тайника или скрытого сейфа.

Не считая кушетки, бара и стола с мраморной крышкой, комната была пустой: никаких шкафчиков, ящиков или полок. Я поставил пустой бокал на середину блестящего стола. Никаких бумаг или писем; даже подставка для карандашей и ручек не портила безупречной поверхности стола. В конце стола над собственным четким отражением возвышалась бронзовая статуэтка Нептуна.

Я заглянул под мраморную крышку. Там оказался незаметный снаружи стальной выдвижной ящик. Он не был заперт. Небольшой рычаг сбоку высвободил защелку, и потайные пружины заставили ящик мягко скользнуть наружу. Внутри лежали несколько дорогих авторучек, фотография Маргарет Круземарк в овальной серебряной рамке, восьмидюймовый кинжал с позолоченной рукоятью из слоновой кости и беспорядочно разбросанные письма.

Заметив знакомый конверт, я вынул из него карточку, в верхней части которой была отпечатана перевернутая пентаграмма. Латинские слова уже не представляли для меня проблемы. У Этана Круземарка было собственное приглашение на Черную мессу.

Я навел в конторе порядок и упаковал фотокамеру. Перед уходом я сполоснул бокальчик в служебном умывальнике и аккуратно поставил его в ряд с остальными на стеклянную полочку над баром. Вообще-то хотелось оставить его на столе Круземарка, чтобы у того было о чем подумать утром в понедельник, но сейчас эта идея уже не казалась столь удачной.

Когда я выкатился на улицу, шел дождь. Подняв воротник пиджака, я перебежал через Лексингтон-авеню на Грэнд Сентрал и позвонил Эпифани из первой свободной будки. Я спросил у нее, через сколько времени она будет готова, и она ответила, что готова давным-давно.

— Это звучит заманчиво, милая, но я говорю о деле. Возьми такси. Жди меня в моей конторе через полчаса. Мы поужинаем, а потом поедем в одно место на лекцию.

— Какую лекцию?

— Возможно, это будет проповедь.

— Проповедь?

— Захвати мой плащ из шкафа и не опаздывай.

Перед тем, как спуститься в подземку, я отыскал газетный киоск, где можно было заказать ключ и подождал, пока мне изготовят копию с «универсала» Говарда Нусбаума. Запечатав оригинал в конверт, я бросил его в почтовый ящик у автоматической камеры хранения.

Я сошел с поезда подземки на Таймс-сквер. Все еще шел дождь. Отражения неоновых вывесок и огней машин на яркой панели извивались будто огненные змеи. Пришлось двигаться перебежками от подворотни до подворотни, чтобы не промокнуть. Мелкие торговцы наркотиками и несовершеннолетние проститутки ютились в дешевых барах и торговых галереях, словно бродячие кошки. Купив себе в угловой лавке пригоршню сигар, я взглянул вверх, на несущуюся сквозь морось дождя «бегущую строку» над Таймс-Тауэр… ЖИТЕЛИ ТИБЕТА ВОЮЮТ С КИТАЙЦАМИ В ЛХАСЕ…

Я повернулся к себе в контору в десять минут седьмого. Эпифани ожидала меня в рыжем кожаном кресле. На ней был костюм цвета сливы, и в нем она выглядела фантастично.

— Я скучала по тебе, — шепнула девушка. Ее пальцы скользнули вдоль бинта, покрывающего мое ухо. — О, Гарри, как ты себя чувствуешь?

Чудесно. Конечно, я уже не столь красив, как раньше.

— Эти швы на голове делают тебя похожим на Франкенштейна.

— Я стараюсь не заглядывать в зеркала.

— А твой бедный, бедный рот.

— А как насчет носа?

— Почти такой, как был, разве чуть больше.

Мы поужинали в ресторане «Линди». Особенность этого заведения заключалась в том, что если кто-то обратит на вас внимание, остальные посетители подумают, будто вы обязательно чем-то знамениты. Но никто не обратил на нас внимания.

— Тебя навещал в больнице тот самый лейтенант? — спросила она, макая креветку в миску в коктейль-соусом, обложенную измельченным льдом.

— Его присутствие оживило мой завтрак. Ты молодец, что представилась ему «справочной службой».

— Я сообразительная девушка.

— И хорошая актриса, — похвалил я. — Ты провела Стерна дважды за день.

— Во мне не одна женщина, а много. В тебе тоже не один мужчина.

— Это что, «ву-ду»?

— Это просто факт.

Около восьми часов мы ехали через парк на окраину города. Когда мы проезжали через «Меер», я спросил Эпифани, почему в ту ночь их группа совершала жертвоприношение здесь, под звездами, вместо того, чтобы сделать это у себя в «хумфо». Она что-то пробормотала с древесных «лоа».

— Лоа?

— Это духи. Воплощения Бога. Много-много лоа. Рада лоа, петро лоа: добрые и злые. Дамбалла — тоже лоа. Баде — это лоа ветра; Согбо — лоа молнии; Барон Самеди — хранитель кладбища, повелитель секса и страсти. Папаша Легба присматривает за нашими домами и местами, где мы собираемся, за воротами и изгородями. Мэтр Каррефут стережет перекрестки дорог.

— Должно быть, он мой покровитель, — заметил я.

— Он покровитель колдунов…

Когда-то Новый Храм Надежды на 144-й улицы был кинотеатром. Этот факт напомнил мне старый навес, украшенный со всех трех сторон футовыми буквами «ЭЛЬ СИФР». Я поставил машину в конце квартала и взял Эпифани под руку. Мы пошли назад, к ярким огням.

— Почему ты интересуешься Сифром? — спросила она.

— Он волшебник из моих снов. Доктор Сифр, собственной персоной.

— Ты знаешь его?

— Роль «свами» — одна из многих, которые он играет. Он все равно что хамелеон.

Эпифани крепко сжала мою руку.

— Будь осторожен, Гарри, прошу тебя.

— Постараюсь, — пообещал я.

— Не шути. Если этот человек действительно таков, как ты говоришь, он владеет большой силой. С ним нельзя валять дурака.

— Войдем внутрь.

У пустой кассовой будки помещался картонный фотосилуэт Луи Сифра, подзывающего верующих жестом вытянутой руки. Вестибюль представлял собой алебастровую золоченую пагоду, интерьер бывшего «кинотеатра-паласа». На месте буфета с воздушной кукурузой и тянучками находилась стойки с полным набором духовной литературы.

Мы нашли себе места у бокового прохода. За плотно задернутым красно-золотым занавесом бормотал орган. Оркестровая яма и балкон были полны зрителей. Казалось, никто, кроме меня, не замечал, что я здесь — единственный белый.

— Какую именно веру здесь исповедуют? — шепотом спросил я.

— В основном, баптистскую. — Эпифани сложила затянутые в перчатки руки на коленях. — Это церковь Любви. Неужели ты никогда о ней не слышал?

Я признался в собственном невежестве.

— Так вот: у ее Преподобного отца автомобиль больше твоей конторы раз в пять, — объяснила она.

Освещение в зале погасло, звуки органа усилились, и занавес раздвинулся, открывая взору хор из ста человек, выстроенный в форме креста. Конгрегация поднялась со своих мест с пением «Был Исусе рыбаком». Я присоединился к аплодисментам и одарил улыбкой Эпифани; та наблюдала за происходящим с суровой отстраненностью истинно верующей среди варваров. Музыка достигла крещендо, и на сцене появился маленький смуглый человек в одежде из белого атласа. На обеих руках блестели алмазы. Хор смешал порядок и, маршируя с четкостью оловянных солдатиков, образовал вокруг него ряды из белых мантий, напоминающие лучи, отражаемые полной луной.

Поймав взгляд Эпифани, я прошептал одними губами:

— Это Преподобный отец «Любовь»?

Она кивнула.

— Прошу вас сесть, братья и сестры, — произнес с середины сцены Преподобный. Голос у него был комично-высокий и визгливый, словно у распорядителя детских аттракционов.

— Братья и сестры, я с любовью приветствую вас в Новом Храме Надежды. Я радуюсь, видя ваше счастье. Как вы знаете, сегодня не простое собрание. Нам выпала высокая честь принимать в этот вечер весьма святого и знаменитого человека. Хотя он не исповедует нашу веру, я уважаю этого человека, владеющего кладезем мудрости, и у которого можно многому научиться. Вы извлечете для себя большую пользу, внимательно выслушав нашего почтенного гостя по имени «эль Сифр».

Преподобный повернулся и протянул открытые ладони к кулисам. Хор запел «Новый день уж рассветает». Конгрегация захлопала в ладоши, и на сцене появился вырядившийся султаном Луи Сифр.

Я пошарил в «дипломате» в поисках десятикратного бинокля. В слоенке из вышитых халатов мог оказаться и другой человек, но выправив фокус, я безошибочно узнал своего клиента.

— А вот и мавр со своей трубой, — шепнул я Эпифани.

— Что?

— Шекспир.

Эль Сифр приветствовал аудиторию причудливым поклоном.

— Да улыбнется вам благодать, — произнес он, — ибо разве не писано, что Рай открыт всякому, кто лишь осмелиться войти?

По конгрегации прошелестело эхом многоголосое «аминь».

— Этот мир принадлежит сильным, а не слабым. Разве не так? Лев поглощает овечек, ястреб упивается кровью воробья. Кто отрицает это, тот отрицает порядок вселенной.

— Так оно и есть, — страстно выкрикнул голос с балкона.

— Похоже на обратную сторону Нагорной проповеди, — краешком рта пробормотала Эпифани.

Эль Сифр разгуливал по сцене. Его ладони были покорно сложены, но глаза горели неприкрытой яростью.

— Рука, владеющая плетью, влечет телегу. Плоть всадника не чувствует уколы шпор. От сильных в этой жизни требуется усилие воли. Сделайте выбор: быть волком, или газелью.

Конгрегация реагировала на каждое слово аплодисментами и одобрительными выкриками. Его слова повторяли хором, будто Священное Писание. «Будь волком… волком…» — твердили они.

— Оглянитесь на тесных от людей улицах. Разве не сильный правит?

— Сильный. Сильный правит.

— А слабый лишь молча страдает!

— Аминь. Еще как страдает.

— Там, на улицах — джунгли, и выживает лишь сильный.

— Только сильный…

— Уподобляйтесь льву и волку, а не ягненку. Пусть режут глотки другим. Не покоряйтесь трусливому стадному инстинкту. Закаляйте сердца смелыми делами. Если должен быть лишь один победитель — пусть им будет кто-либо из вас!

— Один победитель… смелые дела… быть львом…

Он приручил их как овечек, как дервиш кружась по сцене в развевающихся одеяниях и заклиная свою паству певучим голосом:

— Будьте сильными. Будьте смелыми. Познайте страсть нападения вместе с мудростью отступления. Если подвергнется возможность, вцепитесь в нее, как лев в косулю. Вырывайте успех из поражения; рвите его с мясом, пожирайте его. Вы — опаснейшие звери этой планеты, так чего же вам бояться?

Он, пританцовывая, заклинал, источая власть и силу. Конгрегация завывала безумным эхом. Даже певцы из хора злобно поддакивали ему, потрясая вздетыми над головами кулаками.

Я впал в некий транс и уже перестал обращать внимание на всю эту риторику, как вдруг мой клиент произнес нечто такое, от чего я живо пришел в себя.

— Если глаз твой оскорбит тебя, вырви его, — произнес эль Сифр, и мне показалось, будто он смотрел при этом на меня. — Это чудесное изречение, но я добавлю: если чей-то глаз оскорбит тебя, вырви его. Выцарапай! Выбей его пулей! Глаз за глаз!

Его слова пронзили меня спазмой боли. Я подался вперед, будучи настороже как никогда.

— К чему подставлять другую щеку? — продолжал он. К чему вообще позволять себя бить? Если чье-то сердце ожесточилось к тебе, вырежь его. Не жди, пока станешь жертвой. Бей по врагу первым. Если глаз его оскорбит тебя, выбей его. Если сердце его оскорбит тебя, вырви его. Если любой его член оскорбит тебя, вырежь его и забей ему в глотку.

Своими воплями эль Сифр перекрывал рев аудитории. Я онемел. Неужели мне не почудилось, что эль Сифр только что описал три убийства?

Наконец, эль Сифр победно вздел над головой руки.

— Будьте сильными! — вскричал он. — Обещайте мне быть сильными!

— Мы… обещаем! — лихорадочно вопила паства.

Эль Сифр исчез за кулисами, а хор вновь выстроился в изначальную фигуру и разразился жизнерадостным гимном «Сильна рука Господа».

Схватив Эпифани за руку, я вытащил ее в проход. Перед нами стоял народ и я, бормоча извинения, прокладывал плечом путь. Мы торопливо выскочили через вестибюль на улицу.

У тротуара ожидал серебристо-серый «Ролле». Я узнал шофера в униформе, праздно облокотившегося о крыло лимузина. Но тут распахнулась дверь с надписью «Пожарный выход», на панель лег прямоугольник света и шофер застыл по стойке смирно. Два негра в строгих костюмах и темных очках шагнули на улицу и оценили обстановку. Они выглядели так же солидно, как Великая Китайская стена.

Следом за ними вышел эль Сифр, и они направились к машине, сопровождаемые еще одной парой тяжеловесов.

— Одну минуту! — позвал я, шагнув к ним. В тот же миг меня оттеснил главный телохранитель.

— Не делай ошибку, о которой придется пожалеть, — предупредил он, загораживая мне дорогу.

Я не спорил. Повторное посещение больницы не входило в мои планы. Шофер открыл заднюю дверцу, и я поймал взгляд человека в тюрбане. Равнодушно посмотрев на меня, Луи Сифр поднял подол своих одеяний и влез в «ролле». Шофер закрыл дверцу.

Я проводил взглядом отъезжающий лимузин, выглядывая из-за туши телохранителя. Тот стоял с безразличием идола с острова Пасхи, ожидая каких-либо действий с моей стороны. Эпифани подошла сзади и взяла меня под руку.

— Пойдем-ка домой и разведем в камине огонь, — сказала она.

Вербное Воскресенье было сонным и чувственным: я засыпал и просыпался, то рядом с Эпифани, то на полу, среди разбросанных кушеточных подушек и скрученных простыней. В камине осталась единственная обугленная деревяшка. Я поставил на огонь кофейник и принес в комнату газеты, оставленные почтальоном на коврике у входа. Эпифани проснулась раньше, чем я разделался с комиксами.

— Ты хорошо спал? — шепнула она, уютно устраиваясь на моих коленях. — Никаких кошмаров?

— Вообще ничего. — Я погладил ее гладкую коричневую ляжку.

— Это хорошо.

— Может быть, заклятье нарушилось?

— Может. — Ее теплое дыхание согревало мою шею.

— Прошлой ночью он приснился мне.

— Кто? Сифр?

— Сифр, эль Сифр, называй как хочешь. Мне снилось, будто я в цирке и он — инспектор манежа. А ты был одним из клоунов.

— И что дальше?

— Ничего особенного. Сон был приятный. — Она села прямо. — Гарри, как он связан с Джонни Фейворитом?

— Не уверен, что знаю. Кажется, я очутился между и двух враждующих магов.

— Сифр — тот, кто нанял тебя, чтобы найти моего отца?

— Да.

— Гарри, будь осторожен. Не доверяй ему.

«А тебе можно доверять?» — подумал я, обнимая ее изящные плечи.

— Я люблю тебя. И не хочу, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

Я подавил в себе горячее желание откликнуться на эти слова о любви бесконечным эхом.

— Это лишь увлечение, свойственное недавним школьницам, — заметил я, и мое сердце участило удары.

— Я не ребенок. — Она пристально уставилась мне в глаза. — Я принесла свою девственность в жертву «Бака», когда мне было двенадцать.

— Бака?

— Это злой лоа, очень опасный и плохой.

— И твоя мать позволила это?

— Это было большой честью для меня: ритуал совершил самый сильный из хунганов Гарлема. И он был старше тебя на двадцать лет, так что не говори мне, что я слишком молода.

— Мне нравятся твои глаза, когда ты сердишься. Они горят как угли.

— Разве я могу сердиться на такого милого парня, как ты?

Она поцеловала меня. Я ответил на поцелуй, и мы предались любви в кресле с мягкой набивкой в окружении газетных страниц с воскресными комиксами.

Позже, после завтрака, я отнес стопку библиотечных книг в спальню и растянулся на постели, решив заняться «домашней работой». Эпифани устроилась рядом, сидя на коленях в моем махровом халате и своих очках.

— Не теряй времени на разглядывание картинок, — сказала она, беря из моих рук книгу и закрывая ее. — Вот, — она подала мне другую, чуть тяжелее обычного словарика. — Глава, которую я отметила, полностью о Черной мессе. Литургия описана во всех подробностях, от обратной латыни до лишения девственности на алтаре.

— Похоже на то, что случилось с тобой.

— Да. Здесь есть сходные моменты. Жертвоприношение. Танцы. Пробуждение необузданных страстей, как в Обеа. Различие в том, что в одном случае силу зла умиротворяют, а в другом поощряют.

— Ты в самом деле веришь, что существует такая вещь, как «сила зла»?

Эпифани улыбнулась.

— Иногда ты кажешься мне ребенком. Разве ты не ощущаешь ее, когда Сифр управляет твоими снами?

— Предпочитаю «ощутить» тебя. — Я потянулся к ее гибкой талии.

— Будь серьезным, Гарри, это не обычная шайка мошенников. Эти люди владеют силой, демонической силой. Если не сможешь защититься, считай себя пропавшим.

— Ты намекаешь на то, что пора взяться за книжки?

— Всегда полезно знать, с чем сталкиваешься. — Эпифани постучала по открытой странице пальцем. — Прочти эту и следующую главы, они касаются заклятий. Затем кое-какие места — я пометила их — в книге Кроули. Реджинальда Скотта можешь пропустить. — Она выстроила стопку и оставила меня наедине с книгами.

Я изучал этот «любительский курс» сатанинских наук до тех пор, пока не стемнело. Эпифани развела в камине огонь, и отклонив приглашение поужинать у «Кавэно», волшебных образом вдохнула жизнь в тушеную рыбу по-французски, которую приготовила, пока я был в больнице. Мы поужинали при зажженном камине, и наши тени метались по стенам, словно проказливые духи. Мы почти не разговаривали; все было сказано ее глазами, и они были самыми прекрасными из всех, что я когда-либо видел.

Все хорошее когда-нибудь кончается. Около половины восьмого я начал готовиться к работе. Я оделся в джинсы, темно-синий свитер с глухим воротом и грубые туристские ботинки на каучуковой подошве. Затем зарядил свою черную «лейку» кассетой «трай-экс» и вынул свой револьвер из кармана плаща. Растрепанная Эпифани, завернувшись в одеяло, молча следила за мной, сидя у огня.

 Я выложил все это на обеденный стол: фотокамеру, запасные кассеты с пленкой, револьвер, наручники из моего «дипломата» и мои незаменимые «железки», к которым добавил «универсал» Говарда Нусбаума. В спальне, под стопкой рубашек, я нашел коробку с патронами и завязал пять штук в угол носового платка. Повесив «лейку» на шею, я надел кожаную летную куртку, оставшуюся у меня с войны. Все служебные нашивки с нее были спороты. Ничего блестящего, способного отражать свет. Она была подбита овчиной и наилучшим образом годилась для слежки в холодные зимние ночи. «Смит-вессон» отправился в правый карман вместе с запасными патронами; наручники, кассеты и ключи — в левый.

— Ты забыл свое приглашение, — заметила Эпифани, когда я, просунув руки под одеяло, привлек ее к себе в последний раз.

— Обойдусь без него. Появлюсь на этой вечеринке без спроса.

— А как насчет бумажника? Думаешь, и он тебе не понадобится?

Она была права. Я оставил его в кармане пиджака прошлой ночью. Мы оба рассмеялись и тут же начали целоваться, но она, вздрогнув, оттолкнула меня и покрепче завернулась в одеяло.

— Уходи, — сказала она. — Чем раньше уйдешь, тем раньше вернешься.

— Постарайся не волноваться.

Она улыбнулась мне, показывая, что и не думает волноваться, но глаза у нее были большие и влажные.

— Береги себя.

— Это мой девиз.

— Я буду ждать тебя.

— Не снимай цепочку с двери. — Я достал свой бумажник и вязанную матросскую шапочку. — Пора трогать.

Эпифани промчалась по коридору, высвобождаясь из одеяла, подобно возникающей из волн нимфе. У двери она впилась в меня долгим поцелуем.

— Возьми, — сказала она, вкладывая мне в ладонь маленький предмет. — Держи его при себе всегда. — Это был кожаный диск с грубым изображением дерева, обрамленного зигзагом молний, продолженных чернилами на обратной, замшевой стороне.

— Что это такое?

— Рука, фокус, моджо; люди называют его по-разному. Этот талисман — символ Гран Буа, лоа большой силы. Он берет верх над всеми несчастьями.

— Когда-то ты сказала, что мне нужна любая возможная помощь.

— Она нужна тебе и теперь.

Я сунул амулет в карман, и мы снова поцеловались, на этот раз, платонически. Больше мы не произнесли ни слова. Уже у лифта я услышал, как скользнула на место дверная цепь. Почему я не воспользовался случаем, чтобы сказать ей «люблю»?

Добравшись до 14-й улицы, я проехал подземкой до Юнион-сквер и заторопился вниз по железной лестнице, на платформу местной линии. Поезд только что ушел. До прихода следующего я успел уничтожить целую пригоршню земляных орешков. Вагон был почти пуст, но я не сел на скамейку. Прислонясь к двойным дверцам, я следил за летящими мимо грязными плитками стены по мере того, как поезд набирал скорость, уходя со станции.

Освещение погасло и вновь вспыхнуло, когда поезд огибал поворот, входя в тоннель. Скрежет металлических колес о рельсы походил на крик раненого орла. Вцепившись в штангу, чтобы не терять равновесия, я всматривался в кромешную тьму. Мы набрали скорость, и через миг она показалась.

Чтобы заметить ее, нужно очень постараться. Лишь огни проходящего поезда, отразившиеся от покрытых сажей плиток, указывали на наличие призрачной, заброшенной станции «18-я улица». Судя по официальной карте подземки, ее не существовало.

Я различил мозаичные цифры, украшающие каждую отделанную плиткой колонну, и даже заметил темный штабель сложенных у стены мусорных бачков. Вот мы снова оказались в тоннеле, и она исчезла, как сон, которого уже не помнишь.

Я сошел на следующей остановке, «23-я улица». Поднялся наверх, пересек авеню, снова спустился и отсчитал еще пятнадцать центов для очередного жетона. На платформе в ожидании поезда из центра стояло несколько человек, и поэтому мне пришлось в восхищении глазеть на плакат новой мисс Рейнгольд с подрисованными усами и надписью на лбу: «ПОДДЕРЖИТЕ УМСТВЕННО ОТСТАЛЫХ».

Подошел поезд, и в него вошли все, кроме меня и старухи, что ошивалась у конца платформы. Я неторопливо зашагал в ее сторону, поглядывая на плакаты и делая вид, будто интересуюсь улыбающимся мужчиной, получившим работу благодаря газете «Нью-Йорк Таймс», и симпатичным китайчонком, жующим ломтик ржаного хлеба.

Старуха не обратила на меня внимания. На ней было черное мешковатое пальто, на котором не хватало нескольких пуговиц, в руке она держала продуктовую сумку. Краем глаза я увидел, как она влезает на деревянную скамью и, открыв проволочный колпак быстро вывинчивает лампочку.

Когда я подошел к ней, она уже слезла со скамьи и упрятала лампочку в сумку. Я улыбнулся ей и сказал:

— Поберегите силы. Эти лампочки вряд ли вам пригодятся. На них на всех левая резьба..

— Не знаю, о чем вы болтаете, — бросила она.

— Департамент перевозок использует особые лампочки с левой резьбой. Чтобы отвадить воров. Эти лампочки не войдут в обычный патрон.

— Понятия не имею, о чем вы болтаете. — Она заторопилась прочь, ни разу не оглянувшись. Я подождал, пока она не исчезла в женском туалете.

Экспресс из центра с грохотом пронесся через станцию, и я начал спускаться по узкой мёталлической лесенке в конце платформы. Дорожка возле рельсов вела в темноту, только тусклый свет слабомощных электролампочек вдоль стены тоннеля указывал мой путь во мраке. Было очень тихо, и я спугнул нескольких крыс, ударивших по усыпанной угольной крошкой полотно между рельсами.

Подземный тоннель напоминал бесконечную пещеру. С потолка капала вода, а грязные стены были скользкими от плесени. Мимо меня пронесся поезд, и я задрав голову и прижавшись к липкой стене спиной, уставился на освещенные вагоны, проносящиеся в нескольких дюймах от моего лица. Один мальчишка заметил меня, и его равнодушное лицо вытянулось от удивления. Но вагон уже промчался мимо, и он не успел указать на меня пальцем.

Мне казалось, что я прошел гораздо больше, чем пять городских кварталов. Когда встречались ниши с сетевыми разводками и ведущими вверх металлическими лесенками, я торопливо проскакивал мимо, держа руки в карманах. Рубчатая рукоять моего пистолета, грубая на ощупь, привычно покоилась в ладони.

Я не видел заброшенной станции, пока не оказался в десяти футах от лесенки. Покрытые сажей плитки поблескивали, как руины храма в лунном свете. Я замер на месте, затаив дыхание и чувствуя биение сердцам висевшую под курткой «лейку». Где-то вдалеке заплакал ребенок.

Плач эхом разнесся в темноте. Я долго прислушивался, и решил, наконец, что он раздается с противоположной платформы. Перспектива пересечь четыре комплекта рельсов не казалась мне заманчивой, и я решил было воспользоваться своим узеньким фонариком, но вспомнил, что оставил его дома.

Далекие огоньки тоннеля поблескивали на лентах рельсов. В темноте были видны ряды железных крепежных стоек, похожих на тени голых стволов в полуночном лесу. Но, к сожалению, я не различал собственных ног и в полной мере чувствовал таящуюся угрозу третьего рельса, смертельного, как гремучая змея во мраке.

Услышав грохот приближающегося поезда, я оглянулся. На полотне моего пути — пусто. Я перешагнул меж крепежных стоек через два комплекта третьих рельсов и продолжал шагать по полотну, осторожно втыкая ноги в промежутки между шпалами.

Вскоре послышался звук очередного поезда. Я оглянулся и почувствовал бросок адреналина. Поезд несся прямо на меня. Я шагнул в сторону и оказался между стоек, разделяющих экспресс-пути; интересно, заметил ли меня машинист? Поезд проревел мимо разъяренным драконом, плюющим искрами из-под стучащих колес.

Наконец, я пересек последний, третий рельс и оглушительный грохот перекрыл шум, с которым я влез на противоположную платформу. Четыре хвостовых огня последнего вагона исчезли из виду, и я замер, прижимаясь к холодным плиткам станционной стены.

Ребенок уже не плакал. По крайней мере, его не было слышно сквозь монотонное бормотание голосов. Слова казались полной абракадаброй, но благодаря своей дневной учебе, я смог определить их, как латынь наоборот. Я опоздал к началу «службы».

Вынув из кармана револьвер, я тихонько принялся продвигаться вдоль стены. Передо мной колыхался слабый, призрачный занавес света. Вскоре я различил гротескные силуэты, раскачивающиеся в вестибюле станции. Вертушек и проходных воротец здесь давно уже не было. Я видел свечи: жирные, черные свечи, расставленные вдоль стены. По всем правилам, они должны были быть сделаны из человеческого жира, как и те, что находились в ванной комнате Мэгги Круземарк.

Конгрегация была облачена в мантии и маски животных. Козы, тигры, волки, всевозможные рогатые существа всех типов, — все хором повторяли литанию наоборот. Я сунул револьвер в карман и извлек «лейку». Свечи окружали алтарь, задрапированный черной материей. На плиточной стене над ним висел перевернутый крест.

Службу вел пухлый и розовый священник в буйно расшитой золотой нитью черной ризе, украшенной каббалистическими символами. Под ней он был совершенно нагим, и его эрегированный член подрагивал в пламени свеч. Двое молодых прислужников, тоже нагих под тонкими хлопчатобумажными стихарями, стояли по обе стороны от алтаря, размахивая кадилами. Дым отдавал едким приторным запахом горящего опиума.

Я сделал пару снимков священника с его юными красавчиками. Священник декламировал молитвы, и конгрегация отвечала воем и хрюканьем. С грохотом пронесся поезд в центр, и в его мигающем свете я сосчитал присутствующих: семнадцать человек, включая священника и алтарных служек.

Насколько я заметил, вся толпа не одела ничего под свои мантии. Мне показалось, что я заметил крепкое тело старика Круземарка. На нем была маска льва. Тряся своей серебряной гривой, он шаркал ногами и подвывал конгрегации. Прежде, чем прошел поезд, я сделал еще четыре снимка.

Священник поманил рукой, и из мрака вышла красивая юная девушка. Ее длинные светлые волосы струились через капюшон мантии, как солнечный свет, рассеивающий ночь. Она замерла, как изваяние, и священник расстегнул на ней все застежки. Мантия тихо скользнула наземь, обнажая тонкие плечи, девические груди и золотую пряду волос на лобке.

Я сделал еще несколько снимков, пока священник вел девушку к алтарю. Ее механические, вялые движения предполагали большую дозу снотворного. Девушку опустили на черную материю, и она, раскинув руки и свесив ноги, осталась лежать там. В каждую открытую ладонь священник вложил по короткой черной свече.

— Прими непорочную чистоту этой девы, — декламировал он. — О Люцифер, мы молим тебя… — Он плюхнулся на колени и поцеловал девушку между ног, оставляя там блестящие жемчужины слюны. — Да прославит эта чистая плоть твое божественное имя.

Священник поднялся, и один из алтарных служек подал ему открытую серебряную шкатулку. Он извлек оттуда сакраментальную облатку, затем перевернул шкатулку, высыпая прозрачные крошечные диски под ноги конгрегации. Паства принялась топтать облатки, продолжая распевать на обратной латыни. Некоторые шумно помочились на бетонный пол.

Один из служек подал священнику высокую серебряную чашу-потир; остальные склонились и, собрав крошки облаток с пола, положили их внутрь. Под шарканье и похотливое хрюканье конгрегации, он поместил потир на живот юной девушки.

— О Астарот и Асмодей — князья дружбы и любви, я молю вас принять эту кровь, пролитую ради вас.

Вопли грудного ребенка пронзили тишину. Из темноты вышел алтарный служка с извивающимся в руках младенцем. Священник ухватил его за ножку и высоко поднял, не обращая внимания на его попытки вырваться.

— О Ваалверит, о Вельзевул! — вскричал он. — Это дитя приносится в жертву твоим именем.

Это случилось очень быстро. Священник отдал младенца служке и получил взамен нож. Яркое лезвие блеснуло в пламени свеч и перерезало ребенку горло. Крошечное существо, приглушенно хрипя, забилось, цепляясь за жизнь.

— Я приношу тебя в жертву Божественному Люциферу. Да прибудет с тобою покой Сатаны навсегда. — Священник поднес потир под бьющую толчками кровь. Я доснял кассету, пока младенец умирал.

Утробное мычание конгрегации перекрыло даже лязг и грохот приближающегося поезда. Бессильно привалившись к стене, я перезарядил фотокамеру. Служка потряс младенца, выжимая последние капли драгоценной крови. Яркие брызги блестели на грязных стенах и бледной плоти девушки на алтаре. Я жалел, что каждый отснятый кадр не превратился в пулю и не обагрил стены другой кровью.

Священник отпил из чаши и выплеснул остатки на толпу. Ряженые завывали от восторга. Все позабыли про мертвого младенца. Служки, закинув головы и смеясь, мастурбировали друг друга.

Отбросив прочь чашу, пухлый розовый священник опустился на колени перед обрызганной кровью девушкой и вошел в нее короткими, собачьими толчками. Девушка не шевелилась. Свечи ровно горели в ее раскинутых руках, а широко распахнутые глаза невидяще смотрели в темноту.

Конгрегация обезумела. Сбрасывая свои плащи и маски, они лихорадочно совокуплялись на бетоне. Мужчины и женщины, во всех мыслимых позициях, включая квартет. Резкий свет проходящего поезда отбрасывал мечущиеся тени на стены подземной станции. Их вой и стоны заглушали яростный стук колес.

Я увидел Этана Круземарка, содомирующего волосатого коротышку с брюшком. Они стояли у входа в мужской туалет, и в мигающем свете эта сцена напоминала отрывок из черно-белого немого порнофильма. Я не пожалел целую пленку на «магната в действии».

Вечеринка продолжалась таким образом не более получаса. Для сезона подземных оргий было еще рановато, и холодный липкий воздух, наконец, погасил жар даже самых горячих дьяволопоклонников. Вскоре все забегали, отыскивая свою одежду и ворча по поводу затерявшихся во тьме туфель. Я не сводил глаз с Круземарка.

Он уложил свой костюм в саквояж и помог кое-кому с уборкой. Черную материю с алтаря и перевернутый крест убрали, а кровь вытерли тряпками. Некоторые направились к центру, другие к пригородам. Несколько человек с фонариками зашагали через пути на ту сторону. Один из них нес тяжелый, пропитанный кровью мешок.

Круземарк покидал станцию чуть ли не последним. Несколько минут он что-то шептал священнику. Светловолосая девушка брела за ними, как зомби. Но вот они попрощались друг с другом, как добрые пресвитериане[19] после окончания службы. Пройдя на расстоянии вытянутой руки от меня, Круземарк направился по пустой платформе в направлении пригорода.

Круземарк вошел в тоннель и быстро зашагал по узенькой дорожке: ясно, что это была не первая его прогулка по лабиринтам подземки. Я пропустил его вперед, а затем тронулся следом. Я шел за ним шаг в шаг бесшумной тенью в высоких ботинках на каучуковой подошве. Если он обернется — игра проиграна. Следить за человеком в тоннеле — все равно, что выслеживать клиента по делу о разводе, прячась под кроватью гостиничного номера.

Приближение поезда дало мне случай, в котором я нуждался. Грохот набегающего экспресса возрос до железного крещендо, и я бросился бежать сломя голову. Рев поезда заглушил звуки бегущих ног. Пистолет был у меня в руках. Круземарк ничего не услышал.

Последний вагон промелькнул мимо, и одновременно исчез Круземарк. Он был от меня менее, чем в десяти ярдах, и вдруг исчез. Как я ухитрился потерять его в тоннеле? Еще пять широких шагов, и я увидел открытую дверь. Это было нечто вроде служебного выхода, и Круземарк уже поднимался по металлической лесенке, прикрепленной у стене.

— Стой! — Я держал «смит-вессон» надежной хваткой, вытянув руки вперед.

Круземарк обернулся.

— Энджел?

— Повернись лицом к лестнице. Положи обе ладони на перекладину над головой.

— Не глупи, Энджел. Мы можем договориться.

— Шевелись! — Я перевел дуло пониже. — Первая пуля пойдет через коленную чашечку. Будешь ходить с тростью до конца жизни.

Круземарк сделал, как было сказано, и уронил свой кожаный саквояж на пол. Я шагнул к нему за спину и быстро обшарил сверху донизу. Вынув из кармана куртки «браслеты», я защелкнул один на его правой кисти, а другой на перекладине, за которую он держался. Он уставился на меня, и я с силой ударил его по губам тыльной стороной левой ладони.

— Гнусный подонок! — Я ткнул его под подбородок дулом, вынуждая закинуть голову назад. — Я бы с удовольствием выбил тебе мозги на стену, грязный извращенец.

— Ты что, с ума с-сошел? — пробормотал он.

— Я-то? Ты чертовски прав. Я даже озверел после того, как ты натравил на меня своих бандюг.

— Ты делаешь ошибку.

— Брось! Все, что ты говоришь, дерьма не стоит. Может, пересчитать тебе зубы? Это поможет тебе вспомнить. — Я улыбнулся ему, обнажив временную работу дантиста. — Как это сделали твои «торпеды» со мной.

— Я не знаю, о чем ты говоришь…

— Да знаешь. Ты подставил меня, а теперь пытаешься спасти свою задницу. Ты лгал с первой минуты, как я тебя встретил. Эдвард Келли — имя фокусника елизаветинских времен. Вот почему ты выбрал себе этот псевдоним, а не потому что он понравился твоей дочери.

— Похоже, ты все об этом знаешь.

— Я проделал кое-какую домашнюю работу. Подтянул себя по черной магии. Так что отбросим сказки о том, как гувернантка подсунула твоей дочери карты «таро», когда та едва вылезла из пеленок. Все это твоя работа. Это ты — дьяволопоклонник.

— Глупо, если бы  им не был. Князь Тьмы покровительствует сильным. Тебе самому следует молиться ему, Энджел. Ты поразился бы тому, сколько добра это может принести.

— Добра? Это вроде того, что вы сделали с ребенком? Где ты похитил малыша, Круземарк?

— Никакого похищения не было, — он злобно улыбнулся мне. — Мы заплатили за маленького ублюдка наличными. Одним ртом меньше на пособии — тем лучше для налогоплательщиков. Ведь ты тоже налогоплательщик, Энджел, верно?

Я плюнул ему в лицо. Я никогда не поступал так ни с кем.

— Рядом с тобой и таракан — Божья тварь. Я ничего не чувствую, наступая на таракана, но наступить на тебя было бы удовольствием. Начнем сначала: я хочу узнать о Джонни Фейворите все. Всю подноготную. Все, что ты когда-либо видел или слышал.

— Что с того, что ты этого хочешь? Ты не убьешь меня. Ты слишком слаб. — Он вытер плевок со щеки.

— Мне не понадобится убивать тебя. Я могу уйти отсюда и оставить тебя висеть. Как ты думаешь, когда тебя найдут? Через пару дней или через пару недель? Можешь развлекаться, считая проходящие поезда.

Круземарк слегка посерел, но продолжал блефовать.

— А какой тебе в этом прок?… — Остаток фразы поглотил рев очередного поезда.

— Возможно, это добавит мне приятных воспоминаний, — заметил я после того, как он прошел. — А когда я проявлю свои пленки, у меня останется кое-какая память о тебе для домашнего альбома. — Я поднял желтую кассету с пленкой повыше, чтобы он хорошо ее разглядел. — Мой любимый снимок — тот, где ты трахаешь маленького толстяка. Может, я даже закажу увеличить его для себя.

— Ты блефуешь.

— Неужели? — Я показал ему свою «лейку». — Я отснял две кассеты по тридцать шесть кадров. Как говорится, все здесь, черным по белому.

— Там недостаточно светло для фотосъемок.

— Для пленки «трай-экс» достаточно. Вижу, фотография не входит в число твоих увлечений. Те снимки, что посочнее, я повешу на доску для объявлений в твоей конторе. Газеты тоже получат от них удовольствие. Не говоря уж о полиции. — Я повернулся, собираясь уходить. — До скорого. Почему бы тебе не начать молиться дьяволу? Может, он придет и освободит тебя?

Презрительная ухмылка Круземарка перешла в гримасу глубокого беспокойства.

— Энджел, погоди. Давай обговорим это.

— Именно это мне и нужно, хозяин. Ты говори, а я послушаю.

Круземарк вытянул свободную руку.

— Отдай мне эту пленку. Я расскажу тебе все, что знаю.

— Ну нет, рассмеялся я. — Вначале спой. Если песенка мне понравится, получишь пленку.

Круземарк потер переносицу и уставился на грязный пол.

— Ну хорошо. — Его глаза бегали вверх-вниз, как йо-йо, следя за тем, как я подбрасывал и ловил в ладонь пленку. — Впервые я встретил Джонни зимой тридцать девятого. Был канун Сретения Господнего. Это праздновали в доме у одной особы — имя не имеет значения, ее нет в живых уже лет десять. У нее был особняк на Пятой-авеню, возле того места, где строят этот гадкий музей Френка Ллойда Райта. В те времена это место славилось своими балами, типа тех, что задавала миссис Астор и прочие. Но большая бальная зала использовалась только для ритуалов Старой веры и Саббатов.

— Черные мессы?

— Иногда. Я не посетил ни одной, но у меня были друзья, которые посещали их. Впрочем, вернемся к вечеру, когда я встретил Джонни. Он с самого начала произвел на меня впечатление. Ему вряд ли было больше девятнадцати-двадцати лет, но в нем было что-то особенное. Чувствовалось, как сила струится из него подобно электрическому току. Я в жизни не видел таких живых, как у него, глаз, хотя повидал их немало.

Я познакомил его с моей дочерью, и они сразу приглянулись друг другу. Она уже превосходила меня в «черном искусстве» и сразу распознала в Джонни это «нечто». Его карьера лишь начиналась, и он жаждал славы и богатства. Силы у него уже хватало в избытке. Я наблюдал, как он вызывает дух Рофокаль в моей собственной гостиной. Это очень сложная процедура.

— Ты думаешь, я все это проглочу?

Круземарк оперся спиной о лесенку, поставив одну ногу на нижнюю перекладину.

— Проглотишь или выплюнешь — мне начхать. Это правда. Джонни влез туда гораздо глубже, чем посмел это сделать я. То, что он проделывал, могло свести обычного человека с ума. Он всегда хотел большего. Он хотел всего. Вот почему он и заключил договор с Сатаной.

— Договор о чем?

— Обычная сделка. Он продал душу за то, чтобы попасть в «звезды».

— Брехня!

— Это правда.

— Нет, чушь, и ты хорошо это знаешь. Ты еще скажешь, что он подписал этот контракт кровью?

— Я не знаю подробностей. — Высокомерный взгляд магната выражал нетерпеливое презрение. — Принимая посвящение, Джонни провел полуночный час в одиночестве, в церкви Святой Троицы. Не следует шутить над этим, Энджел, особенно над силами, которые тебе неподвластны.

— Ну хорошо, допустим, я поверил: Джонни Фейворит заключил сделку с дьяволом.

— Его Величество Сатана поднялся из бездны Ада. Наверное, это было величественное зрелище!

— Но продажа души выглядит рискованной затеей. Вечность — слишком большой срок.

Круземарк улыбнулся, и его ухмылка казалась скорее злобной гримасой.

— Тщеславие, — бросил он. — Джонни грешил тщеславием. Я посещал ритуалы, как свидетель, но не смог бы объяснить магическую суть посвящений или смысл недельной подготовки к ним.

— Ближе к делу.

Не успел он продолжить, как его прервал экспресс, направляющийся к центру. Я следил задним, но он выдержал мой взгляд и, быстро прогоняя в уме свою историю, не выдал себя ни малейшим жестом, пока мимо не промчался последний вагон.

— С помощью Сатаны Джонни стал знаменитым очень быстро. По-настоящему знаменитым. За ночь он попал в заголовки газет, а через пару лет разбогател, как Форт Нокс. По-моему, успех вскружил ему голову. Он поверил, будто источник силы в нем самом, а не в Хозяине Тьмы. Вскоре Джонни принялся хвастать, что нашел способ увильнуть от выполнения своего обязательства по сделке.

— И ему это удалось?

— Он попытался. У него была порядочная библиотека, и он отыскал некий полузабытый ритуал в рукописи какого-то алхимика времен ренессанса. Ритуал касается трансмутации душ. Джонни пришло в голову поменяться с кем-либо психическим кодом. То есть, стать изначально другой личностью.

— Продолжай.

— Что ж, ему понадобилась жертва. Некто его возраста, родившийся под тем же знаком. Джонни нашел молодого солдата, только что вернувшегося из Северной Африки, откуда тогда прибывали наши первые раненые. У парня было новехонькое демобилизационное медсвидетельство, и он праздновал канун Нового года. Джонни выбрал его из толпы на Таймс-сквер. Он опоил его в баре наркотиком и затем отвез к себе. Там и состоялась церемония.

— Что за церемония?

— Ритуал трансмутации. Мег ассистировала ему. Я был свидетелем. У Джонни был номер в Уолдорфе, где он всегда держал свободную комнату для исполнения обрядов. Горничные считали, что он занимается в ней вокалом.

Окна были завешаны темными велюровыми шторами. Голого солдата уложили спиной на резиновый мат и привязали. Джонни выжег пентакль у него на груди. По углам комнаты дымились ароматические жаровни, но запах горелой плоти был намного сильней…

Потом Мег вынула из ножен девственный кинжал, ни разу не побывавший в деле. Джонни благословил его на иврите и на греческом, произнося незнакомые мне молитвы, в которых я не понял ни слова. Закончив, он омыл лезвие в пламени алтаря и сделал глубокие надрезы поперек сосцов солдата. Окунув кинжал в кровь паренька, он начертил им круг на полу рядом с телом.

Затем снова прозвучали заклинания, которых я не понял. Хорошо помню запахи и пляшущие тени. Мег пригоршнями бросала в огонь химикалии, и языки пламени становились то зелеными и синими, то фиолетовыми и розовыми. Это завораживало.

— Похоже на цирковое представление. Что случилось с солдатом?

— Джонни съел его сердце. Он вырезал его так быстро, что оно еще билось, когда он пожирал его. Это было концом ритуала. Может, он и в самом деле заполучил душу парня, хотя для меня он по-прежнему остался Джонни.

— Какой прок был ему от убийства солдата?

— Он задумал при случае скрыться из виду и затем «всплыть» в качестве солдата. Предположительно, Великий Сатана не должен был почувствовать разницу. Но к сожалению, он не замел все следы. Его отправили за океан раньше, чем он успел это сделать, а существо, которое вернулось домой вместо него, не помнило даже собственного имени, не говоря уже о заклятьях на иврите.

— И тут в игру вступила твоя дочь?

— Верно. Прошел год, и Мег потребовала, чтобы мы помогли ему. Я выложил деньги для подкупа доктора, и мы высадили Джонни на Таймс-сквер в канун Нового года. Мег настояла на этом. Это было «начальной точкой» и последним местом, которое запомнил солдат, прежде чем Джонни опоил его.

— Что случилось с телом?

— Они расчленили его и скормили охотничьим собакам в моей деревенской псарне.

— Что еще ты помнишь?

— Пожалуй, больше ничего. Разве что шутки Джонни. Он высмеивал свою жертву, говорил что бедняге здорово не повезло. Его послали, чтобы завоевать Оран и кто же, в конце концов, подстрелил его? Долбаные французы! Это казалось Джонни очень забавным.

— Так то был Оран! — Схватив Круземарка за рубашку, я ударил его о лесенку. — Как звали этого солдата?

— Не знаю.

— Ведь ты был в той комнате.

— Я не знал об этом ничего до самого начала ритуала. Я был свидетелем.

— Ну там тебе сказала об этом дочь!

— Нет, не сказала. Она сама не знала. Это входило в магию ритуала. Только Джонни мог знать настоящее имя жертвы. Кто-то, кому он доверял, должен был хранить для него эту тайну. Он запечатал жетоны солдата в древнюю египетскую шкатулку и отдал ее Мег.

— Как она выглядела?! — Я едва не придушил его. — Ты видел ее хоть раз?

— Много раз. Мег держала ее у себя на столе. Она была из алебастра, белого алебастра, с вырезанной на крышке трехглавой змеей.

Я торопился. Плотно прижимая пистолет к ребрам магната, я отомкнул «браслеты» и засунул их в карманы куртки.

— Не шевелись, — предупредил я, отступая к открытой двери, и направляя револьвер ему в живот. — Даже не дыши.

Круземарк потер кисть.

— А как насчет пленки? Ты обещал мне пленку.

— Извини. Я лгал насчет нее. Когда общаешься с типами вроде тебя, приобретаешь плохие манеры.

— Я должен получить эту пленку.

— Ага, знаю. Мечта шантажиста сбывается.

— Если тебе нужны деньги, Энджел…

— Можешь подтереть задницу своими вонючими деньгами.

— Энджел!

— До встречи, хозяин. — Я шагнул на дорожку в тот миг, когда мимо загремел поезд на пригород. Мне было наплевать, видел меня машинист или нет. Единственной ошибкой было то, что я убрал в карман «смит-вессон». Все мы иногда делаем глупости.

Я не слышал, как меня догонял Круземарк, пока он не схватил меня за глотку. Я совершенно недооценил его. Он был опасен и силен, как дикий зверь, невероятно силен для своего возраста. Дыхание рвалось из него короткими злыми толчками. Он был единственным из нас двоих, кто дышал.

Даже обеими руками я не мог разбить его смертельную хватку. Просунув ногу меж его ног, я зацепил его за лодыжку и дернул. Мы упали на движущиеся вагоны, и мощный удар отбросил нас друг от друга, как тряпичных кукол.

Круземарк ухитрился остаться на ногах. Мне не столь повезло: разметавшись на пыльной дорожке, как пьяный, я следил за мчавшимися мимо моего лица железными колесами. Поезд пронесся мимо. Круземарк намеревался пнуть меня в голову, но я поймал его за стопу и дернул вниз. Я уже получил свою долю ударов ногами на неделю вперед.

Лезть за револьвером было поздно. Пока Круземарк сидел на дорожке лицом ко мне, я прыгнул на него и ткнул кулаком ему в шею. Он крякнул, как жаба, попавшая под каблук. Я ударил снова сильнее и почувствовал, как нос его оседает под кулаком, словно гнилой плод. Он ухватил меня за волосы, прижимая мою голову к своей груди, и мы принялись топтаться на дорожке, яростно размахивая руками и пинаясь.

Наш бой не укладывался в рамки правил. Маркиз Куинсберри его бы не одобрил. Круземарк повалил меня наземь и схватил жесткими ладонями за глотку. Не в силах разжать его тренированные руки, я поддел его правой рукой под подбородок и попытался отогнуть ему назад голову. Трюк не удался, поэтому я ткнул ему большим пальцем в глаз.

Это сработало. Вопль Круземарка заглушил даже шум грохочущего по туннелю поезда. Его хватка ослабла, и я вырвался, жадно глотая ртом воздух. Я отбил прочь его шарящие руки, и мы вновь покатились по рельсам. Очутившись над ним, я услышал, как его голова ударилась о шпалу. Для верности я добавил ему коленом в пах. В старике почти не осталось боевого задора.

Я встал и пошарил в кармане в поисках «смит-вессона». Револьвер исчез, потерявшись в схватке. Услышав хруст угольной крошки, я насторожился и увидел, как темная фигура Круземарка, пошатываясь, поднимается на ноги. Он бросился ко мне и сильно размахнувшись, выдал правой. Шагнув навстречу, я припечатал его дважды посреди туловища. Он был жилист и крепок, но я знал, что причинил ему боль.

Приняв плечом почти безобидный удар левой, я ткнул кулаком правой ему в лицо, войдя в контакт с костью надбровья. Это было все равно что ударить каменную стену, и моя рука онемела от боли.

Впрочем, удар нисколько не замедлил Круземарка. Он лез напролом, жестко и коротко работая кулаками. Я не смог блокировать все его удары, и он ужалил меня пару раз, пока я нашаривал в куртке наручники. Я использовал «браслеты» как цеп, ударив его слева направо поперек лица и треск стали о кость показался мне сладкой музыкой. Я повторил удар повыше уха и он, хрюкнув, рухнул навзничь.

Резкий вопль магната эхом разнесся в истекающем влагой тоннеле и замер. В темноте гигантской мухой загудело электричество. Третий рельс.

Я не хотел прикасаться к телу. Было слишком темно, чтобы разглядеть его как следует, и я отступил на безопасную дорожку. При свете далекой лампочки смутно виднелся силуэт фигуры, распростершейся поперек рельсов.

Вернувшись к двери, я поискал возле лесенки кожаный саквояж. Из него на меня уставилась оскаленная львиная маска из папье-маше. Под скомканным черным плащом я нашел маленький пластиковый фонарик. Больше ничего. Я шагнул назад, в тоннель, и включил его. Круземарк лежал съежившись, словно кучка старой одежды, с застывшим в агонии лицом. Невидящие глаза уставились на убегающие рельсы, а раскрытый рот застыл в беззвучном вопле. Спираль едкого дыма поднималась над его сожженной плотью.

Я сер свои отпечатки с ручки саквояжа и бросил его рядом с телом. Маска выпала на угольную крошку. Посветив лучом фонарика на дорожку, я нашел свой револьвер у стены, в нескольких футах от себя, и сунул в карман. Костяшки правой руки мучительно болели, но пальцы двигались, значит, они не сломаны. «Лейке» повезло меньше — в глубине линз появилась паутина крошечных трещин.

Я проверил свои карманы. Все было на месте, не считая кожаного талисмана Эпифани. Он потерялся в драке. Я немного поискал, но не нашел его. Предстояли дела поважнее. Освещая путь фонариком Круземарка, я заспешил по дорожке, предоставит миллионера-судовладельца очередному поезду, который расчленит его. Сегодняшней ночью крысы угостятся на славу.

Выйдя из подземки на станции «23-я улица», я взял такси на углу Южной Парк-авеню. Я дал водителю адрес Маргарет Круземарк, и через десять минут от высадил меня перед Карнеги-холл. На углу стоял старик в потрепанной одежде и наяривал Баха на скрипке, скрепленной маскировочной лентой.

Я поднялся на одиннадцатый этаж, не заботясь о том, помнит меня высохший старик-лифтер или нет. На хорошие манеры уже не хватало времени. Дверь в квартиру Маргарет Круземарк была опечатана полицией. Замок был заклеен полоской липкой бумаги. Я сорвал ее, подобрав нужную «железку» и вошел внутрь, вытерев ручку рукавом куртки.

Включив фонарик папаши, я направил его луч в гостиную. Кофейный столик, на котором было распростерто тело, исчез вместе с кушеткой и персидским ковром. На их месте остались силуэты из пластыря. Очертания рук и ног Маргарет Круземарк, торчащие с четырех сторон прямоугольного силуэта стола, были похожи на автопортрет человека, напялившего на себя бочонок.

В гостиной не нашлось ничего интересного, и я прошел по коридору в спальню колдуньи. На всех ящиках и шкафчиках с досье находилась печать полицейского Департамента. Я пробежал лучом фонарика по крышке стола. Календарь и разбросанные бумаги исчезли, но на краю блестела полированной костью древняя алебастровая шкатулка.

Дрожащими руками я поднял ее. Несколько минут я возился с ней, но крышка с резной трехглавой змеей не поддавалась. В отчаянии я швырнул шкатулку на пол. Она разлетелась вдребезги.

Среди осколков блеснул металл. Я схватил со стола фонарик. Комплект армейских «собачьих жетонов» серебрился в переплетениях цепочки из бусин. Я поднес к свету маленький прямоугольный жетон. Непроизвольная дрожь холодом пронзила мое тело. Я провел ледяными пальцами по выпуклым буквам. Вместе с серийным номером и типом крови машина отштамповала имя: ЭНДЖЕЛ, ГАРОЛЬД Р.

По пути вниз я не сводил глаз с ботинок лифтера, машинально поглаживая большим пальцем выпуклые металлические буквы, словно слепой, читающий текст по Брайлю. Мои колени ослабли, но голова лихорадочно работала, пытаясь увязать все вместе. Головоломка никак не сходилась. Все это наверняка подстроено, а жетоны — приманка. Круземарк — один или с дочерью — замешан в деле, а Сифр — его мозг. Но зачем? К чему все это?

Промозглый ночной воздух вывел меня из транса. Я бросил пластиковый фонарик Круземарка в мусорную урну и подозвал проходящее такси. Прежде всего мне необходимо было уничтожить доказательства, спрятанные у меня в сейфе. «Угол 42-й и Седьмой», — сказал я водителю, откидываясь назад и задирая ноги на откидывающееся сиденье.

Мы понеслись по авеню, удачно попав на «зеленую волну». Облака пара выбивались из-под крышек люков, напоминая сцену из последнего акта «Фауста». Джонни  Фейворит продал душу дьяволу, а затем попытался обмануть его, принеся в жертву солдата с моим именем… Какова его выгода в этом деле? Я вспомнил Новый, 1943 год на Таймс-сквер с такой четкостью, будто то был самый лучший вечер в моей жизни. Я был трезвым, как стеклышко, среди моря пьяных, и мои «собачьи жетоны» были надежно спрятаны в бумажнике. Через шестнадцать лет они оказались в квартире у мертвой женщины. Что за чертовщина?

Таймс-сквер сияла огнями, как неоновое чистилище. Я коснулся пальцами своего невероятного носа, пытаясь вспомнить свое прошлое. Большую его часть стер залп французской артиллерии в Оране. Остались лишь отдельные фрагменты. Их всегда вызывают из памяти запахи… Черт побери, я знал кем был. И знаю, кто я такой сейчас.

Когда мы остановились перед сувенирной лавкой, я увидел, что в моей конторе горит свет. На счетчике было семьдесят пять центов. Я сунул водителю доллар, пробормотав, чтобы он оставил сдачу себе. Может, было еще не поздно.

Я поднялся на третий этаж по пожарной лестнице, чтобы меня не выдал шум лифта. В коридоре было темно, как и в моей приемной, но свет из кабинета отражался на рельефном стекле входной двери. Вынув револьвер, я тихонько вошел внутрь. Дверь в кабинет была широко открыта. Я с минуту подождал, но ничего не услышал.

Контора была перевернута вверх ногами: ящики стола были перевернуты, а их содержимое разбросано по линолеуму. Помятый зеленый шкафчик для досье лежал на боку и глянцевые фотографии потерявшихся детишек валялись в углу, скрученные, словно осенние листья. Поднимая с пола упавшее кресло, я заметил, что стальная дверца конторского сейфа открыта.

В этот миг погас свет. Не в конторе, а у меня в голове. Кто-то оглушил меня предметом, похожим на бейсбольную биту. Только проваливаясь в кромешную тьму, я услышал ее резкий щелчок.

Брызги холодной воды привели меня в чувство, и я сел, отплевываясь и моргая. В голове пульсировала резкая боль. Надо мной стоял Луи Сифр, одетый в смокинг, и лил на меня воду из бумажной чашки. В другой руке он держал мой «смит-вессон».

— Нашли то, что искали? — спросил я.

— Да, благодарю вас, — улыбнулся Сифр и смяв чашечку, швырнул ее на уже достаточно замусоренный пол. — Человеку вашей профессии не следовало бы хранить свои секреты в жестяной банке. — Он извлек гороскоп, изготовленный для меня Маргарет Круземарк, из внутреннего кармана смокинга. — Полагаю, полиция рада будет заполучить это.

— Думаете, вам это сойдет с рук?

— Ну конечно, мистер Энджел, уже сошло.

— Почему вы вернулись? У вас уже был гороскоп.

— А я и не уходил отсюда, я был в другой комнате. Вы прошли мимо меня.

— Ловушка.

— В самом деле, и неплохая ловушка. Вы шагнули в нее с огромным удовольствием. — Сифр вернул гороскоп во внутренний карман. — Прошу извинить за довольно неприятный удар, но мне нужны были кое-какие из ваших вещиц.

— Что за вещицы?

— Ваш револьвер. Он мне пригодится. — Сифр полез в карман и медленно извлек из него жетоны, покачав их передо мной на цепочке из бусин. — И еще это.

— Неплохо задумано, — заметил я. — Подложить их в квартиру Маргарет Круземарк. Как вам удалось склонить ее отца к сотрудничеству?

Улыбка Сифра стала шире.

— Кстати, как поживает господин Круземарк?

— Мертв.

— Жаль.

— Я вижу, как вы по нему убиваетесь.

— Потеря одного из верующих всегда достойна сожаления. — Сифр поигрывал жетонами, пропуская цепочку меж стройных пальцев. На его наманекюренной руке блеснул гравированный золотой перстень доктора Фаулера.

— Бросьте свои дешевые замашки! Ваше смахивающее на кличку имя еще не делает вас настоящим.

— Предпочитаете раздвоенные копыта и хвост?

— Я не раскусил игры до сегодняшнего вечера. Вы забавлялись со мной. Обед у «Вуазен». Мне следовало обо всем догадаться, когда я узнал, что 666 — число Зверя из Книги Откровений. Я уже не столь сообразителен, как раньше.

— Вы разочаровываете меня, Энджел. Мне-то казалось, вам запросто удастся расшифровать имя «Сифр». — Он громко хмыкнул.

— Навлечь на меня подозрения за ваши убийства было хитрым трюком, — продолжал я, — если бы не одна зацепка.

— И в чем она заключается?

— Герман Уайнсэп. Ни один легавый не поверит в историю о клиенте, притворившимся Люцифером — лишь чокнутый способен выдумать такое. Но у меня есть свидетель, Уайнсэп.

Сифр с волчьей усмешкой повесил жетоны себе на шею.

— Поверенный Уайнсэп пропал вчера во время лодочной прогулки в Сэг-Харбор.

— Предусмотрели все, не так ли?

— Я стараюсь быть пунктуальным. А теперь, вы должны извинить меня, Энджел. Несмотря на крайне приятную беседу, боюсь, мне следует заняться делами. С вашей стороны было бы крайне неразумно пытаться задержать меня. Если это произойдет, мне придется стрелять. — Сифр застыл в дверях, как артист эффектно обставляющий свой уход. — Поскольку я горю нетерпением заполучить обещанное, крайне жаль было бы уничтожить его при помощи собственного револьвера.

— Поцелуйте мою задницу! — крикнул я.

— В этом нет надобности, Джонни, — улыбнулся Сифр. — Ты уже поцеловал мою.

Он тихо закрыл за собой дверь. Я подполз на четвереньках по усеянному мусором полу к открытому сейфу. В пустой сигарной коробке на нижней полке у меня хранился запасной пистолет. Сбрасывая с полки стопки документов, я почувствовал, Как у меня заколотилось сердце. Коробка была на месте. Откинув крышку, я вытащил из нее «кольт-коммандер» 45-го калибра. Большой автоматический пистолет лег мне в ладонь осуществленной мечтой.

Я сунул в карман запасную обойму и заторопился к выходу. Прижав ухо к стеклу, я стал ожидать, когда закроются дверцы лифта. В тот же миг затвор пистолета послал патрон в патронник. Я увидел, как крыша кабины лифта скользнула мимо круглого стеклянного оконца в двери, и тут же бросился к пожарной лестнице.

Я понесся вниз через четыре ступеньки, придерживаясь за перила, и мне удалось поставить новый рекорд в соревновании с лифтом. Задыхаясь, я стоял на лестничной клетке, сунув в приоткрытую пожарную дверь носок ботинка и упирая о косяк обе руки с зажатым в них пистолетом. Сердце выстукивало в моей голове барабанной дробью.

Я молился, чтобы в руке у Сифра все еще был мой револьвер, когда дверца распахнется. Это представит его смерть как результат моей самообороны. Поглядим, какова его магия в поединке в полковником Кольтом. Я представил себе, как в него впиваются тяжелые пули, швыряя его тело вверх и орошая темной кровью манишку вечерней рубашки. Можно было корчить из себя дьявола, обманывая поклоняющегося «ву-ду» пианиста или пожилую леди-астролога, но со мной этот номер не пройдет. Он выбрал на роль «козла отпущения» неподходящего человека.

Круглое оконце в наружной двери наполнилось светом, и лифт со звоном остановился. Я прицелился и задержал дыхание. Сатанинская шарада Луи Сифра подошла к концу. Красная металлическая дверца скользнула в сторону. Кабина была пуста.

Я побрел вперед, как лунатик, не веря собственным глазам. Он не мог исчезнуть. Там не было выхода. Я следил за индикатором над дверью и видел, как зажигались номера по мере безостановочного спуска лифта. Сифр не мог сойти, если лифт не останавливался.

Я вошел в кабину и нажал кнопку верхнего этажа. Едва лифт тронулся вверх, я влез на латунные поручни, опираясь обеими ступнями о стенки, и толчком распахнул люк аварийного выхода на потолке.

Высунув голову наружу, я огляделся. На крыше лифта Сифра не было.

С четвертого этажа я влез по пожарной лестнице на крышу. Двигаясь по вздувшемуся волдырями рубероиду, я поискал за дымовыми трубами и вентиляционными шахтами. Его не было на крыше. Прислонясь к выступу карниза, я посмотрел вниз, на улицу, вначале на Седьмую-авеню, а затем, с угла, на 42-ю улицу. Воскресная вечерняя толпа была редкой. Лишь шлюхи обеих полов ошивались на тротуарах. Почтенной фигуры Луи Сифра нигде не было видно.

Я попытался побороть собственное смущение логикой. Если его нет ни на улице, ни на крыше и он не сходил с лифта, значит он где-то в здании. Это было единственным возможным объяснением. Он где-то прячется. Иначе не могло быть.

В последующие полчаса я обошел все здание. Я заглянул во все туалеты и служебные кладовки. С помощью моих «железок» я побывал в каждом кабинете. Я безуспешно обыскал конторы Айры Кипниса и «Электролисис» Ольги. Я прочесал убогие приемные третьеразрядных дантистов и крошечные комнатушки торговцев редкими монетами и марками. Там не было ни души.

Я вернулся к себе в контору, чувствуя себя опустошенным. Во всем этом не было ни капли здравого смысла. Никто не может исчезнуть как в сказке. Это мог быть лишь трюк. Я погрузился во вращающееся кресло, не выпуская из руки «кольта». Через улицу непрерывным маршем бежали строки новостей:

…В США ОБНАРУЖЕН САМЫЙ ВЫСОКИЙ УРОВЕНЬ СТРОНЦИЯ-90 В ОСАДКАХ… ИНДИЙЦЫ ОБЕСПОКОЕНЫ СОСТОЯНИЕМ ДАЛАЙ ЛАМЫ…

К тому времени, когда я решил позвонить Эпифани, было слишком поздно. Величайший Обманщик на свете вновь провел меня.

Бесконечные гудки телефона звучали на той же струне отчаяния, что и одинокий голос испанского моряка в бутылке доктора Сифра. Еще одна пропавшая душа вроде меня. Я долго сидел в своей конторе, прижимая трубку к уху и уныло глядя на следы погрома. Все надежды окончательно испарились. Я перешагнул роковой порог судьбы.

Я встал и, пошатываясь, спустился по лестнице на улицу. Я стоял на углу Всемирного Перекрестка[20] и выбирал себе путь. Теперь это не имело значения: я уже досыта набегался и хотел покончить с этим навсегда.

Заметив такси неторопливо двигающееся на восток по 42-й, я подозвал его взмахом руки.

— Может, назовете какой-нибудь адрес? — саркастически осведомился водитель, нарушая мое долгое угрюмое молчание.

— Гостиница «Челси» на 23-й улице.

— Это между Седьмой и Восьмой?

— Верно.

Мы повернули к центру на Седьмой-авеню. Я нахохлился в уголке, глядя через окно машины на мертвый мир. Вдали, словно свирепые демоны, выли пожарные машины. Мы проехали мимо массивных колонн вокзала Пенн-стейшн, серых и строгих в свете уличных фонарей. Водитель помалкивал. Я тихонько мурлыкал под нос мелодию популярной во время войны песенки Джонни Фейворита. То был один из лучших моих шлягеров.

Бедняга Гарри Энджел, скормленный собакам… Я убил его и съел его сердце, но при этом умер сам. Ни магия, ни сила не изменят этого. Я жил взаймы, пользуясь памятью другого человека, будучи падшей тварью, пытающейся убежать от своего прошлого. Давно нужно было понять, что это невозможно. Как ловко не подкрадешься к зеркалу, твое отражение всегда посмотрит тебе прямо в глаза…

— Сегодня вечером здесь случилась заварушка, — заметил водитель, останавливаясь напротив «Челси», возле которой стояли бок о бок три патрульные машины и скорая помощь. Он щелчком откинул флажок со счетчика. — Доллар шестьдесят, пожалуйста.

Я расплатился своим неприкосновенным полтинником и предложил ему оставить сдачу себе.

— Но это не пятерка, мистер. Вы сделали ошибку.

— Множество ошибок, — бросил я и заспешил через тротуар цвета могильных надгробий.

В вестибюле по телефону разговаривал патрульный. Он позволил мне пройти, даже не удостоив взглядом. …«Три черных кофе, пять обычных и один чай с лимоном», — слышал я, пока закрывалась дверь лифта.

Я вышел на своем этаже. В коридоре стояли носилки на колесах. Двое санитаров подпирали стену.

— Ну к чему эта спешка? — протянул один из них. — Ведь они прекрасно знали, что имеют дело с покойником…

Дверь в мою квартиру была широко открыта. Внутри мигала фотовспышка. В воздухе витал запах дешевых сигар. Я прошагал внутрь без единого слова. Трое легавых в мундирах бесцельно расхаживали туда-сюда. За столом сидел сержант Деймос и описывал кому-то по телефону мои приметы. В спальне снова мигнула фотовспышка.

Я заглянул внутрь. Эпифани лежала на кровати лицом вверх, нагая, не считая моих жетонов, и привязанная за кисти и лодыжки к раме четырьмя безобразными галстуками. Мой бескурковый «смит-вессон» торчал меж ее раскинутых ног, и его короткий ствол играл роль инструмента любви. Кровь из ее матки цвела на открытых бедрах яркими розами.

Лейтенант Стерн был одним из пяти детективов в гражданском, сгрудившихся вокруг опустившегося на колени фотографа.

— Кто вы, черт побери? — спросил патрульный за моей спиной.

— Я здесь живу.

Стерн глянул в мою сторону, и его сонные глаза расширились.

— Энджел? — его голос изумленно дрогнул. — Это тот самый тип. Арестовать его!

Легавый крепко ухватил меня сзади за руки. Я не сопротивлялся.

— Оставь свой запал на будущее, — сказал я ему.

— Обыщите его, нет ли при нем «пушки»! — рявкнул Стерн. Остальные полицейские смотрели на меня, как на зверя в зоопарке.

Пара наручников впилась в мои руки. Легавый обшарил меня и вынул «кольт-коммандер» из-за пояса моих брюк.

— Тяжелая артиллерия, — заметил он, протягивая его Стерну.

Лейтенант взглянул на оружие, проверил предохранитель и положил его на прикроватный столик.

— Почему ты вернулся?

— Больше некуда было идти.

— Кто она? — ткнул большим пальцем Стерн в сторону Эпифани.

— Моя дочь.

— Брехня!

В спальню важно вошел сержант Деймос.

— Итак, что мы здесь имеем?

— Деймос, позвони в управление и скажи, что мы арестовали подозреваемого.

— Слушаюсь, — ответил сержант и, не особенно торопясь, покинул комнату.

— Выкладывай, Энджел. Кто эта девушка?

— Эпифани Праудфут. Она владела гомеопатической лавкой на углу 123-й и Ленокса.

Один из детективов записал адрес. Стерн вытолкнул меня назад, в гостиную. Я сел на кушетку.

— Ты давно живешь с ней?

— Пару дней.

— В самый раз, чтобы убить ее, а? Посмотри, что мы нашли в камине. — Стерн поднял мой обугленный гороскоп за не сгоревший уголок.

— Хочешь рассказать нам о нем?

— Нет.

— Ну и ладно. У нас есть все, что нужно, не считая вероятности того, что в ее «норке» торчит чужой 38-й калибр.

— Он мой.

— Ты сгоришь за это, Энджел.

— Я сгорю в аду.

— Может быть, но для верности мы вначале подпалим тебя в этом штате.

Акулья пасть Стерна растянулась в злой усмешке. Я уставился на его желтые зубы и вспомнил смеющуюся физиономию, намалеванную в Стиплчейз-парке; та же полная злобы ухмылка шута. Единственная под стать ей — издевательская улыбка Люцифера. Я почти слышал Его смех, заполняющий комнату. На этот раз шутка достигла цели…

Полицейский Хантон прибыл на место происшествия, когда скорая помощь с выключенной сиреной и потушенными фарами медленно покидала прачечную. «Зловещее предзнаменование», — подумал он. По конторе сновали притихшие люди, некоторые из них плакали. Сама же прачечная была пуста. Большие автоматические стиральные машины, стоящие в дальнем конце зала, все еще работали. То, что прачечная оказалась пуста, заставило Хантона насторожиться. Казалось бы, люди должны остаться на месте происшествия, а не в конторе: в человеческих существах живет дикое желание видеть останки себе подобных. Похоже, на этот раз это было не очень привлекательное зрелище. Как всегда, когда Хантон присутствовал на месте серьезной аварии, мышцы его живота напряглись. Четырнадцать лет, проведенные за расчисткой человеческого мусора с автострад и тротуаров, не притупили его чувств. Каждый раз Хантону казалось, что внизу живота поселился какой-то злой зверь.

Увидев Хантона, человек в белой рубашке неохотно направился к нему. Это был богатырского сложения крупный мужчина. Из широченных плеч торчала голова. Нос и щеки были покрыты жилками и бугорками, то ли от высокого давления, — то ли от частных встреч с бутылкой. Он медленно попытался что-то сказать, но Хантон быстро прервал его:

— Вы мистер Гартли, владелец прачечной?

— Нет… Нет. Я — Стэннер, мастер. Боже, это…

Хантон вытащил блокнот.

— Пожалуйста, покажите мне место происшествия, мистер Стэннер, и расскажите, что произошло.

Стэннер побледнел.

— Я… я должен это сделать?

Хантон поднял брови.

— Боюсь, что должны. По телефону нам сообщили, что авария — серьезная.

— Серьезная… — казалось, что Стэннер борется с отвращением. Какое-то мгновение его кадык двигался как живой. — Миссис Фроли мертва. Боже, как не повезло, что Билла Гартли сейчас нет.

— Что произошло?

Стэннер ответил:

— Лучше пойдемте в цех. — Он провел полицейского мимо ручных прессов, упаковщиков рубашек и остановился около большой машины. Дрожащей рукой Стэннер провел по лбу. — Посмотрите сами. Боюсь, что я больше не смогу… От этого… Я не могу, извините.

С недоумением Хантон обошел машину. Оборудование здесь было устаревшее, пар подавался через сваренные чуть ли в домашних условиях трубы, людям приходилось работать без должной защиты с опасными химикалиями, и, в конце концов, вот вам результат — авария, да еще закончившаяся смертельным исходом. А теперь они не могут смотреть, не могут…

И тут Хантон увидел.

Машина все еще работала — ее никто не выключил. Машина скоростного гладильно-сушильного катка и упаковщика, которую позже он узнал так близко — шестая модель Хэдли-Уотсона. Длинное и неуклюжее название. Люди, работающие на ней, придумали лучшее имя — просто мэнглер.

Хантон долго, как завороженный, смотрел на машину. Потом он сделал то, что ни разу не делал за все четырнадцать лет своей службы — он быстро отвернулся, конвульсивно прижал руку ко рту, и его вырвало.

— Ты что-то сегодня мало ел, — сказал Джексон.

Джон Хантон и Марк Джексон сидели на лужайке около автоматического вертела. Женщины в доме мыли посуду и болтали о детях. Хантон слегка улыбнулся — этим вечером он вообще ничего не ел.

— Сегодня был плохой день, — сказал Хантон. — Просто ужасный день.

— Дорожное происшествие?

— Нет, авария на производстве.

— Серьезная?

Хантон ответил не сразу, но на его лице появилась непроизвольная гримаса. Он вытащил из холодильника пиво, открыл его и опустошил половину банки.

— Вы, книжные черви, наверное, ничего не знаете о промышленных прачечных?

Джексон засмеялся.

— Не знаю, как другие, а я знаю. Когда я учился на последнем курсе, я целое лето проработал в такой прачечной.

— Тогда ты должен знать машину, которую они называют мэнглером.

Джексон кивнул.

— Конечно. Они пропускают через нее влажные вещи, в основном простыни и белье. Это большая и длинная машина.

— Ну так вот, — сказал Хантон, — в прачечной «Голубая лента» эта машина засосала в себя женщину по имени Адель Фроли.

Джексону стало явно не по себе.

— Но… это не могло произойти. В ней есть рычаг автоматического отключения. Если кто-нибудь из женщин, засовывающих белье, случайно опустит туда руку, рычаг автоматически отключит машину. По крайней мере, так было, когда я там работал.

Хантон кивнул.

— Да, так должно было быть, и все же несчастье произошло.

Джон Хантон закрыл глаза и в темноте опять, как днем, увидел Хадли-Уотсоновский скоростной гладильщик размером 30 на 6 футов. Там, куда закладывалось белье, под рычагом автоматического отключение вверх-вниз двигалась брезентовая лента. Она-то и протягивала белье через шестнадцать огромных вращающихся валков, которые выполняли основную работу — сушку и глажение. Между восемью парами валков белье зажималось, как тонкий ломтик ветчины зажимается между двумя кусками нагретого хлеба. На предельном режиме температура пара в валках достигала трехсот градусов.

Для того, чтобы разгладить каждую складку и морщинку, на ремень подавалось приличное давление.

И миссис Фроли каким-то образом очутилась в этой машине. Стальные, покрытые асбестом, валки имели цвет амбарной краски. Пар, клубами поднимающийся от катка, тошнотворно пах горячей кровью. Лохмотья белой блузы Фроли и ее голубых брюк, и даже скомканные кусочки лифчика и трусиков были разбросаны в радиусе тридцати футов от машины, а более крупные остатки одежды, перепачканные кровью, были аккуратно сложены роботом-упаковщиком. Но даже не это было самым ужасным.

— Она попыталась сложить все, — хрипло сказал Джексону Хантон, как будто у него в горле застрял комок. — Но человек — не простыня, Марк. Что я видел… что осталось от нее… — Как и несчастный мастер Стэннер, он не мог продолжать. — Они вынесли ее в корзине, — все же закончил он тихо.

Джексон свистнул.

— Кто понесет ответственность? Прачечная или инспектор по технике безопасности?

— Еще не знаю, — ответил Хантон. Перед его глазами по-прежнему стоял зловещий образ кашляющей, шипящей и фыркающей машины, капающая кровь, собирающаяся в ручейки, запах горелого мяса… — Все зависит от того, кто и как проверял этот чертов рычаг автоматического отключения.

— Если это администрация прачечной, она сможет выпутаться?

Хантон невесело улыбнулся.

— Погибла женщина, Марк. Если окажется, что виноваты Гартли и Стэннер, они попадут за решетку, независимо от того, кого они знают в городском совете.

— Думаешь, это их вина?

Хантон думал о прачечной «Голубая лента», помещение которой было плохо освещено, полы в которой были мокрыми и скользкими, а некоторые машины настолько старыми, что при работе они скрипели и трещали.

— Вполне вероятно, — спокойно ответил он.

Они встали и вместе вошли в дом.

— Потом расскажешь мне, чем это закончится, Джонни, — попросил Джексон, — Меня это заинтересовало.

Хантон был неправ, думая, что машина неисправна — она работала как часы.

Шесть инспекторов по технике безопасности перед слушанием дела внимательнейшим образом обследовали каток. Результатом было заключение — машина в полнейшем порядке. Суд вынес решение — смерть от несчастного случая.

После слушания ошеломленный Хантон отвел в сторону одного из инспекторов, Роджера Мартина. Отвечая на вопросы полицейского, Мартин нервно крутил в руках шариковую ручку.

— Так вот, машина действительно была в порядке?

— Да, — ответил Мартин. — Конечно, весь вопрос заключается в этом рычаге, но он тоже в отличном состоянии. Вы слышали показания миссис Гиллиан. Наверное, миссис Фроли далеко засунула руку. Все занимались своей работой, и никто не наблюдал за ней. Потом она закричала. Ее кисть уже была в машине, и каток начал затягивать руку. Началась паника, и вместо того, чтобы выключить гладильщик, они начали ее вытягивать. Правда, одна работница, миссис Кин, сказала, что она пыталась выключить машину. Но скорее всего в смятении она перепутала кнопки. В любом случае, было уже поздно.

— Значит, не сработал рычаг автоматического отключения, — ровным голосом констатировал Хантон. — Если только она не засунула руку над ним, а не под рычагом, как должно быть.

— Это невозможно. Над рычагом расположена панель из нержавеющей стали. Сам рычаг в нормальном состоянии. Как только он срабатывает, в ту же секунду каток отключается.

— Тогда как же это все случилось, черт возьми?

— Не знаем. Мы все думаем, что единственная возможность — ее падение сверху в машину. Но с десяток свидетелей могут подтвердить, что в момент аварии она обеими ногами стояла на полу.

— Вы описываете невозможное, — сказал Хантон.

— Нет, не невозможное, а то, что мы просто не понимаем, — он остановился и после паузы продолжил. — Так как вы серьезно отнеслись к этому делу, Хантон, я вам скажу одну вещь. Только не вздумайте об этом кому-нибудь рассказывать, я все буду отрицать. Мне не нравится эта машина. Похоже… она почти смеется над нами. За последние пять лет я обследовал не менее десятка подобных катков. Некоторые из них были в таком плохом состоянии, что… но закон, к сожалению, по этому вопросу очень расплывчат и неопределенен. И все же то были обыкновенные машины. Но эта… какая-то странная. Я еще не знаю, в чем тут дело, но что-то здесь явно не так. Если бы мне удалось найти хотя бы какую-нибудь неисправность, я бы смог приказать ее совсем отключить. Какое-то безумие, правда?

— Я чувствую то же самое, — сказал Хантон.

— Сейчас я вам расскажу, что произошло два года назад в Мильтоне, — продолжил инспектор. Он снял очки и начал медленно протирать их о жилет. — Нам позвонила женщина и сказала, что ее собака каким-то образом попала в старый ненужный холодильник и там задохнулась. Мы сообщили полицейскому, находящемуся поблизости, что холодильник нужно вывезти на городскую свалку. Так вот, один парень на следующее утро погрузил этот холодильник на пикап и отвез его на свалку. Во второй половине дня в полицию обратилась женщина и заявила о пропаже сына.

— О боже! — воскликнул Хантон.

— Холодильник был на свалке, а в нем лежал мертвый мальчик, смышленый мальчик, если верить его матери. Она сказала, что он никогда не садился в машину к незнакомым людям и тем более не стал бы играть с пустым холодильником. И все же его нашли в холодильнике. Как вы думаете, дело закончилось?

— Думаю, да, — ответил полицейский.

— Нет. На следующее утро один из рабочих приехал снять с холодильника дверь, как и полагается согласно пункту N 58 Правил содержания городских свалок. — Мартин смотрел на него безо всякого выражения. — Внутри он нашел шесть мертвых птиц: чайку, воробьев, малиновку. И еще он сказал, что когда он их вытаскивал, дверь внезапно захлопнулась, и он очень перепугался. Каток из «Голубой ленты» напоминает мне тот холодильник, Хантон. Мне все это не нравится.

Они молча смотрели друг на друга, находясь в здании суда в шести кварталах от прачечной, где шестая модель Хэдли-Уотсоновского скоростного гладильщика и упаковщика усердно пыхтела над бельем.

Через неделю под влиянием других более прозаических полицейских дел Хантон забыл об этом происшествии. Ему пришлось о нем вспомнить, когда как-то вечером он с женой отправился к Джексонам выпить пива и поиграть в вист.

Джексон встретил его словами: «Джонни, тебе не приходило в голову, что в той машине из прачечной, о которой ты мне рассказывал, кто-то есть?»

Хантон только моргнул.

— Что? — не понял он.

— Я говорю о скоростном гладильщике из «Голубой ленты». Значит, ты еще не видел газет?

Джексон передал ему вечернюю газету и показал на низ второй страницы. В заметке говорилось, что паровая труба, питающая сушильно-гладильный каток и упаковщик в «Голубой ленте», прорвалась и обварила трех из шести женщин, находящихся около машины. Авария произошла в 16.45 и была отнесена на счет резкого подъема давления в котле прачечной. Одна из работниц, миссис Аннет Гиллиан, была доставлена в городской госпиталь с ожогами второй степени.

— Веселенькое совпадение, — сказал Хантон, сразу же вспомнив слова инспектора Мартина, что здесь что-то неладно, и его историю о собаке, мальчике и птицах, найденных в холодильнике.

В этот вечер он играл в карты из рук вон плохо.

Когда Хантон вошел в четырехместную больничную палату, миссис Гиллиан, сидя в постели, читала «Секреты экрана». Рука и шея миссис Гиллиан были забинтованы. Ее соседка, молодая женщина с бледным лицом, спала.

Увидев синюю полицейскую форму, миссис Гиллиан моргнула и неуверенно улыбнулась.

— Если вы пришли к миссис Черны, вам придется прийти попозже. Ей только что дали лекарство.

— Нет, я к вам, миссис Гиллиан. — Ее улыбка немного померкла. — Я здесь неофициально. Меня интересует происшествие в прачечной. Джон Хантон, — он протянул руку.

Это был верный ход. Улыбка миссис Гиллиан стала шире, и она неуклюже пожала его руку своей здоровой рукой.

— Пожалуйста, присаживайтесь, мистер Хантон. Чем смогу, помогу. Я думала, что мой Энди опять что-то натворил в школе.

— Как произошел несчастный случай?

— Мы засовывали в каток простыни, а он вдруг как бы остановился. Я думала о том, как пойду домой и выведу гулять моих собачек, когда раздался взрыв, словно от бомбы. Раздалось шипение и появился пар… Ужас. — Ее лицо задрожало, и улыбка почти исчезла. — Вы знаете, казалось, что гладильщик дышит, как дракон. Потом Альберта, Альберта Кин, закричала, что что-то взорвалось. Все начали бегать и кричать, а Джини Ясон заорала, что ее обварило паром. Я попыталась отбежать от машины, но споткнулась и упала. Сначала я даже не поняла, какие сильные ожоги получила. У этого пара температура триста градусов.

— В газете сказано, что лопнула труба. Что это значит?

— Эта труба сверху спускается к машине. Джордж, мистер Стэннер, сказал, что, наверное, в котле резко поднялось давление или еще что-нибудь. Короче, труба лопнула.

Хантону больше нечего было спрашивать. Он уже собрался уходить, когда миссис Гиллиан неуверенно сказала:

 — Мы никак не привыкнем к фокусам этого катка. Сейчас лопнула труба. Совсем недавно был этот ужасный, ужасный случай с миссис Фроли, пусть бог хранит ее душу. Были еще пустячные происшествия. Например, движущие цепи захватили платье Эсси. Это могло бы для нее кончиться очень плачевно, не разорви она вовремя платье. А если бы вы знали, как Херб Димент, это наш механик, мучается с этой машиной… Чаще всего простыни скапливаются в упаковщике, и машина останавливается. Джордж сказал, что это происходит из-за того, что при стирке используют очень много хлорной извести, но ведь раньше этого не было. Теперь все ненавидят этот каток. Никто не хочет на нем работать. Эсси даже говорит, что машина до сих пор выплевывает кусочки Адель Фроли, и что Адель была принесена в жертву. И еще, что над машиной висит какое-то проклятие. А все началось с того дня, когда Шерри порезала руку о зажим.

— Шерри? — спросил Хантон.

— Шерри Оулетт. Такая хорошенькая девушка, только что из средней школы. Хорошая работница, но иногда неловкая. Вы же знаете, какие они, молоденькие.

— Она порезала руку?

— В этом нет ничего необычного. Понимаете, в машине есть зажим для регулировки натяжения ремней. Шерри настраивала зажимы, чтобы в машину можно было заложить побольше белья, и, наверное, думала о каком-нибудь парне. Она сильно порезала палец и было много крови. — На лице миссис Гиллиан появилось озадаченное выражение. — А неделю назад случилось это несчастье с Адель. Как будто машина попробовала крови и ей понравился ее вкус. Не правда ли, нам, женщинам, в голову порой приходят забавные мысли, мистер Хинтон?

— Хантон, — думая о чем-то своем и глядя поверх ее головы в пустое пространство, автоматически поправил он.

По иронии судьбы Хантон часто встречался с Марком Джексоном в прачечной самообслуживания в квартале, разделяющем их дома. Там полицейский и преподаватель английского языка имели наиболее интересные беседы.

Сейчас, пока их белье крутилось за стеклами стиральной машины, в которую через определенные промежутки времени нужно бросать монеты, они сидели рядом в мягких пластиковых креслах. Рядом с Джексоном лежал томик избранных произведений Мильтона, а сам он внимательно слушал Хантона, рассказывающего о встрече с миссис Гиллиан.

Когда Хантон закончил, Джексон сказал: «Я тебя уже как-то спрашивал, не заколдована ли эта машина. Тогда это было наполовину шуткой. Сейчас я задаю тебе этот вопрос еще раз».

— Нет, — смущенно ответил Хантон, — не говори ерунды.

Размышляя, Джексон наблюдал за стиркой.

— Заколдована, может, не самое лучшее слово. Существует множество заклинаний для приваживания и изгнания бесов. Например, немало таких заклинаний можно найти в «Золотой ветви» Фрэзера. Их очень много в фольклоре друидов и ацтеков и даже у более древних культур, например, в древнем Египте. Почти все их можно, как бы, свести к нескольким наиболее общим типам. Особенно часто в них встречается, конечно, кровь девственницы, — он посмотрел на Хантона. — Миссис Гиллиан сказала, что все беды начались после того, как Шерри Оулет случайно порезала палец.

— А, брось, — сказал Хантон.

— Ты должен признать, что ее рассказ совпадает с тем, что я только что тебе рассказал, — заметил Джексон.

— Конечно, я сейчас поеду к ней домой, — слегка улыбнулся Хантон, — и скажу: «Мисс Оулетт, я — полицейский Джон Хантон. Я расследую дело о вселении злых бесов в гладильный каток и хотел бы знать, девушка ли вы». Думаешь, я успею проститься с Сандрой и детьми, прежде чем меня заберут в психушку?

— Я не шучу, Джонни, — серьезно ответил Джексон.

— Хоть я ее и не видел, но эта машина меня сильно пугает.

— Только для поддержания разговора, — спросил полицейский, — что ты тут говорил о «типах»?

Джексон пожал плечами.

— Без подготовки ответить трудно. Во многие англосаксонские магические формулы по завораживанию бесов входит кладбищенская грязь или глаз жабы. В европейских заклинаниях часто присутствует «десница божья», которую можно интерпретировать как руку мертвого человека, или снадобья, используемые ведьмами на шабатах. Это обычно белладонна или какое-нибудь производное от псилосибина.

— И ты думаешь, что вся эта чертовщина находится б катке «Голубой ленты»? О боже, Марк, держу пари, что в радиусе пятисот миль нет никакой белладонны. Или ты думаешь, что кто-то отрезал руку у своего дяди Фреда и засунул ее в машину?

— Если бы семьсот мартышек печатали семьсот лет…

— ….то одна бы из них сочинила сонеты и пьесы Шекспира, — кисло закончил Хантон. — Иди к черту! Твоя очередь идти в аптеку и менять медяки для сушилки.

Джордж Стэннер потерял руку в сушильно-гладильном катке очень странным образом. В понедельник в семь утра за исключением Стэннера и Херба Димента, механика, в прачечной никого не было. Работа начиналась в семь тридцать. Они смазывали каток. Смазку проводили дважды в год. Димент в дальнем конце машины смазывал второстепенные детали, думая о неприятностях, доставленных ему недавно этой машиной, когда каток внезапно с ревом проснулся к жизни.

В это время Димент держал четыре брезентовых ремня, надеваемых сзади на шкивы двигателя. Ремни внезапно пришли в движение, сдирая кожу с рук и затягивая его в машину.

За какую-то долю секунды перед тем, как его руки оказались внутри, Дименту удалось их освободить.

— О боже, Джордж! — заорал он. — Выключи ее!

В ответ раздался высокий, завывающий, леденящий душу крик, заполнивший прачечную и эхом отражающийся от стальных корпусов стиральных машин, усмехающихся пастей паровых прессов, пустых глаз сушилок. Стэннер с хрипом втянул в себя воздух и опять закричал:

— О боже, она меня схватила!..

Из валков повалил пар. Казалось, что каток живет какой-то своей, тайной жизнью.

Димент бросился к другому концу машины.

Первый валок уже зловеще покраснел. Из горла механика вырвался какой-то булькающий нечленораздельный звук. Машина шипела, ухала, завывала.

Глухому наблюдателю сначала могло бы показаться, что Стэннер как-то странно наклонился над машиной. Но и глухой заметил бы смертельно бледное лицо, выпученные глаза и искривившийся в крике рот. Кисть уже исчезла под рычагом автоматического отключения и первым валом. Ткань рубашки разорвалась до плеча и верхняя часть руки раздулась от прилившей крови.

— Выключи ее! — заорал Стэннер. Он был в шоке. Раздался треск сломанного локтя.

Димент нажал кнопку, но машина продолжала рычать и жужжать, как будто ничего не произошло. Не веря своим глазам, он несколько раз нажал кнопку «стоп» — машина продолжала работать. Кожа на плече Стэннера заблестела и сильно натянулась. Вскоре давление валка разорвет ее. Стэннер в полном сознании кричал от невыносимой боли. Механик вспомнил карикатуру на человека, раздавленного паровым катком и превратившегося в тень.

— Пробки!.. — заорал Стэннер. По мере того, как машина затягивала его вовнутрь, его голова наклонялась все ниже и ниже.

Димент бросился в котельную. За ним как привидение гнались вопли Стэннера. В воздухе появился запах пара, смешанный с запахом крови.

На левой стене висели три большие серых шкафа, в которых находились все предохранительные пробки прачечной. Открыв шкафы, Димент как безумный начал выдергивать длинные цилиндрические пробки и бросать их через плечо. Сначала погас свет, затем остановился воздушный компрессор, а потом с громким предсмертным воем отключился сам котел.

Остановилось все, кроме сушильно-гладильного катка. Сверху доносились уже не крики, а булькающие стоны.

Глаза Димента остановились на топоре, висящем в стеклянном пожарном ящике. С каким-то тонким хныкающим звуком он схватил его со стены и бросился назад. Рука Стэннера была в машине уже почти по плечо. Еще несколько секунд, и его склоненная, напряженная, со вздувшимися венами шея скроется в катке.

— Я не могу, — заплакал механик, держа в руках топор. — О боже, Джордж, я не могу, я не могу, я…

Сейчас машина больше была похожа на скотобойню. Упаковщик выплевывал лохмотья ткани, куски мяса, пальцы. Стэннер издал новый нечленораздельный вопль, и Димент, высоко подняв топор, опустил его. И еще раз. И еще.

Посиневший Стэннер без сознания упал на пол. Из обрубка плеча фонтаном била кровь. Каток втянул в себя последние остатки и… замер.

Димент, рыдая вытащил из брюк пояс и начал накладывать жгут.

Пока Хантон разговаривал по телефону с инспектором Роджером Мартином, Джексон терпеливо наблюдал за ним, катая взад-вперед мяч, за которым бегал трехлетний сынишка Хантона — Пэтти.

— Он выдернул все предохранители? — спросил полицейский. — И кнопка остановки тоже не действовала?.. А перед смазкой машину выключили? Ну и ну… Да? Нет, неофициально. — Хантон нахмурился и искоса посмотрел на Джексона. — Это все еще напоминает вам тот холодильник, Роджер?.. Да, мне тоже. До свидания.

Он положил трубку и посмотрел на Джексона.

— Поехали к той девушке, Марк.

У нее была своя квартира, но Хантону показалось, что девушка живет здесь недолго. С видимым смущением она села в кресло в уютной гостиной.

— Я — Хантон, а это мой помощник, мистер Джексон. Я пришел узнать о происшествии в прачечной. — Рядом с этой маленькой хорошенькой брюнеткой он чувствовал себя как слон в посудной лавке.

— Какой ужас, — прошептала Шерри Оулетт. — Это моя первая работа. Мистер Гартли — мой дядя. Мне нравилось работать в «Голубой ленте», потому что у меня там были друзья, и работа позволила мне снять отдельную квартиру. Но теперь… там просто пахнет нечистой силой.

— Отдел по технике безопасности труда отключил машину и начал серьезное расследование, — сказал Хантон. — Вы слыхали об этом?

— Конечно, — беспокойно вздохнула она. — Я не знаю, что мне теперь делать…

— Мисс Оулетт, — прервал ее Джексон, — у вас самой был маленький несчастный случай с гладильщиком, не так ли? Вы порезали палец о зажим?

— Да, я порезала палец, — внезапно ее лицо затуманилось. — Это был первый несчастный случай. — Девушка с жалким видом посмотрела на них. — Теперь мне иногда даже кажется, что другие стали недолюбливать меня… как будто я всему виной.

— Я вынужден задать вам не очень приятный вопрос, — медленно произнес Джексон, — вопрос, который вам не понравится. Несмотря на то, что он покажется вам сугубо личным и не относящимся к делу, уверяю вас, что это не так. К тому же, ваш ответ не будет занесен в протокол.

Она испугалась.

— Я что-нибудь сделала?

Улыбнувшись, Джексон покачал головой, и она сразу успокоилась. Хантон подумал: «Слава богу, что я догадался взять с собой Марка».

— Я еще хочу добавить, что ваш ответ может вам помочь сохранить эту прекрасную маленькую квартиру, вернуться на работу и восстановить прежние отношения с подругами по прачечной.

— Для этого я отвечу на любой ваш вопрос, — сказала она.

— Шерри, вы девушка?

Она была поражена и шокирована, как если бы в церкви священник после причастия ударил ее по лицу. Девушка подняла голову и обвела взором свою уютную и аккуратную квартиру, как бы спрашивая, как они могли подумать, что она может быть местом любовных свиданий.

— Я берегу себя для мужа, — просто ответила она.

Хантон и Джексон спокойно посмотрели друг на друга. За эту долю секунды Хантон понял, что все рассказанное Джексоном — правда: дьявол захватил власть над неживой сталью и оживил ее.

— Что теперь? — мрачно спросил Хантон, когда они ехали от Оулетт. — Нам нужно найти священника, чтобы он изгнал бесов?

Джексон фыркнул.

— Тебе придется долго искать, прежде чем ты найдешь священника, который не вызовет сразу же скорую помощь. Нет, нам нужно будет это сделать самим, Джонни.

— А мы сумеем?

— Может, и сумеем. Проблема вот в чем — мы знаем, что в сушильно-гладильном катке что-то есть, но не знаем, что это. — Хантон почувствовал холод, как будто кто-то невидимой рукой коснулся его.

— На свете существует множество бесов. Но кто наш бес? Может быть, он из приближенных Бубастиса или Пана? А вдруг он из команды Ваала. Или он христианское божество, которое мы называем Сатаной? Мы не знаем. Кстати, если бес намеренно вселился в машину, с ним легче будет справиться. Но, похоже, он очутился в нашем катке случайно.

Джексон пригладил волосы.

— С кровью девственницы все в порядке, но вряд ли нам это поможет. Нам нужно быть уверенными до конца, действовать наверняка.

— Почему? — резко спросил Хантон. — Почему просто не попытаться изгнать бесов?

Лицо Джексона стало холодным.

— Джонни, это не так просто, как у вас — грабители и полицейские. Ради бога, не думай, что это ерунда. Изгнание бесов очень опасно. Оно похоже на контролируемое расщепление атома — мы можем ошибиться и уничтожить самих себя. Бес сидит в этой машине, как в клетке. Но только дай ему шанс…

— Он может вырваться наружу?

— Он очень этого хочет, — угрюмо ответил Джексон, — и ему нравится убивать.

Когда следующим вечером Джексон пришел к Хантону, тот отослал жену и детей в кино. Они устроились в гостиной. Хантон едва мог поверить в то, что сейчас они собираются сделать.

— Я отменил свои занятия, — сказал Джексон, — и весь день просидел за такими ужасными книгами, о которых ты и понятия не имеешь. Потом я заложил более тридцати формул в компьютер и получил, на удивление, немного главных элементов.

Он показал Хантону список, в котором были кровь девственницы, кладбищенская грязь, десница божья, кровь летучей мыши, ночной мох, лошадиное копыто, глаз жабы.

Кроме этих главных были и другие, второстепенные элементы.

— Лошадиное копыто, — задумчиво произнес полицейский. — Смешно…

— Очень обычно, ничего смешного. Фактически…

— Необходимо ли присутствие всех этих ингредиентов в том виде, как ты их назвал? — прервал его Хантон.

— Например, может ли лишайник, сорванный ночью, заменить ночной мох?

— Да.

— Очень может быть, — сказал Джексон. — Магические формулы очень эластичны и неопределенны. Черная магия всегда оставляла широкое поле для творчества.

— Тогда заменим лошадиное копыто на желе «Джеллоу», — предложил Хантон. — Его очень легко достать. В день смерти Фроли я заметил под машиной небольшую коробочку с «Джеллоу». Кстати, желатин делают из лошадиных копыт.

Джексон кивнул.

— Согласен. Что-нибудь еще?

— Возьмем кровь летучей мыши… ничего страшного — в прачечной большой зал. Там есть немало неосвещенных углов и щелей, в которых могут жить летучие мыши. Хотя я сомневаюсь, что администрация допустит это. Во всяком случае, если они там водятся, одна из них легко могла попасть в машину.

Джексон потер руками воспаленные глаза.

— Всё сходится… да, все сходится.

— Правда?

— Да, я думаю, мы спокойно можем Отбросить десницу божью. Конечно же, до смерти миссис Фроли никто не засовывал туда руку мертвого человека, и так же маловероятно, что там могла оказаться белладонна.

— Грязь с кладбища?

— А ты что о ней думаешь?

— Все могло произойти случайно, — сказал Хантон.

— Ближайшее кладбище находится в пяти милях от «Голубой ленты» на Плэзэнт-Хилл..

— О'кей, — сказал Джексон. — Я попросил оператора, который думает, что я готовлюсь ко Дню всех святых, провести точный анализ главных и второстепенных элементов и дать мне все возможные комбинации. Конечно, пришлось отбросить десятка два совершенно бессмысленных, но оставшиеся сочетания выглядят вполне вероятными. Так вот, элементы, которые мы только что выделили, входят в одну из комбинаций.

— В какую?

Джексон усмехнулся.

— Все очень просто. Она применялась в Южной Америке и на Карибах шаманами. У них был культ Саддата или, как они его называли «того, кого нельзя назвать по имени». Бес, находящийся в машине, собирается улизнуть, как нашкодившая кошка.

— Как мы это сделаем?

— При помощи святой воды и благодарственного гимна. Еще попробуем кое-что из Левита. Это настоящая христианская белая магия.

— Ты уверен, что от этого не будет хуже?

— Не вижу, как может стать хуже, — задумчиво ответил Джексон. — Не хочу скрывать, что я беспокоился об этой деснице божьей. Это самая дремучая магия.

— А святая вода с ней справится?

— Бес, которого вызывают десницей божьей, может запросто на завтрак съесть стопку библий. Если бы это был он, весь обряд изгнания для нас мог бы закончиться плачевно.

— Ты абсолютно уверен?..

— Не абсолютно, конечно, но все сходится.

— Так когда?

— Чем скорее, тем лучше, — ответил Джексон. — Как мы попадем в прачечную? Разобьем окно?

Улыбнувшись, Хантон достал из кармана ключ и помахал им перед носом Джексона.

— Где ты его взял? У Гартли?

— Нет, — ответил полицейский, — мне его дал инспектор Мартин.

— Он знает, что мы собираемся делать?

— Думаю, догадывается. Пару недель назад он рассказал мне занятную историю.

— О катке?

— Нет, — ответил Хантон, — о холодильнике. Пошли.

Мертвая Адель Фроли лежала в гробу. Гробовщику пришлось немало потрудиться, прежде чем он смог привести ее в приличное состояние. И все же какая-то часть ее, наверное, оставалась в машине. И, если это действительно было так, то она кричала. Она знала об опасности и могла бы предупредить. У Адель было не все в порядке с желудком, и из-за болезни она пила широко используемые в данных случаях таблетки Е-3 Джель, которые легко можно было купить в любой аптеке за семьдесят девять центов. На коробочке было написано: «Противопоказано для людей, страдающих глаукомой. Активные ингредиенты Е-3 Джель могут вызвать ухудшение состояния». К несчастью, Адель Фроли не болела глаукомой и, следовательно, она принимала Е-3 Джель. Она могла бы вспомнить тот день незадолго до происшествия с Шерри Оулетт, когда она случайно уронила в машину полную коробочку этих таблеток. Но сейчас она была мертва, и уже не узнает, что тот самый активный ингредиент, который успокаивал ее изжогу, был производным белладонны, известной в некоторых европейских странах под названием «десницы божьей».

В абсолютной тишине прачечной «Голубая лента» раздался ужасный отрыгивающий звук. Испуганная летучая мышь бешено забилась в своем гнезде в вентиляционном отверстии над сушилками.

Звук был похож на сдавленный смех.

Внезапно сушильно-гладильный каток заработал. В темноте завертелись ремни, зубья шестерен со скрежетом терлись друг о друга, тяжелые валки набирали обороты.

Машина была готова.

Когда Хантон затормозил на парковочной площадке перед прачечной, было уже за полночь. Луна скрывалась за облаками. Стало темно. Резко нажав на тормоз, он выключил фары. Джексон едва не ударился головой о приборный щиток.

Когда полицейский выключил зажигание, они услышали ровное шипение и уханье.

— Это каток, — медленно сказал Хантон. — Да, это он. Работает в полночь сам по себе.

Некоторое время они сидели молча, чувствуя, как их охватывает страх.

Наконец Хантон сказал: «Все в порядке. Пошли».

Они вышли из машины и направились к прачечной. Шум работающей машины становился все громче. Хантон, засовывая ключ в замок служебной двери, подумал, что каток ведет себя как живое существо — он тяжело дышал и шипение походило на шепот.

— Послушай, Джонни, сейчас я рад, что ты полицейский, — сказал Джексон, перекладывая в другую руку коричневую сумку. В ней была завернута в вощеную бумагу баночка со святой водой и гидеоновская библия.

Они вошли в здание, и Хантон включил свет. Люминесцентные лампы загорелись холодным белым светом.

Над валками машины витали клубы пара. Каток остановился и в зловещем молчании ждал их.

— Боже, до чего же она безобразна, — прошептал Джексон.

— Пошли, — сказал Хантон, — пока мы окончательно не струсили.

Они подошли к машине. Рычаг автоматического отключения находился в нижнем положении над приводным ремнем.

Хантон протянул руку.

— Достаточно близко, Марк. Давай мне все вещи и говори, что нужно делать.

— Но…

— Не спорь.

Джексон протянул сумку, и Хантон положил ее на столик перед машиной. Он дал Джексону библию.

— Я буду читать, — сказал Марк Джексон. — Когда я дам знак, побрызгай святую воду пальцами на машину. Ты должен будешь сказать: «Во имя отца, сына и святого духа изыди, нечистый». Понял?

— Да.

— Когда я дам знак во второй раз, сломай облатку и повтори заклинание.

— Как мы узнаем, сработало ли заклинание?

— Увидишь. Выходя из катка, этот бес перебьет все окна в здании. Если с первого раза не получится, будем продолжать.

— Я умираю от страха, — сказал Хантон.

— Я тоже.

— Если мы ошиблись с этой десницей божьей…

— Нет, — прервал его Джексон, — давай начинать.

И он начал. Его голос наполнил пустую прачечную и отозвался эхом.

— Не обращайтесь к идолам и богов литых не делайте себе. Я Господь, Бог ваш… — В пространстве, внезапно наполнившемся могильным холодом, слова падали как камни. Под тусклым неживым светом люминесцентных ламп машина стояла тихо, и Хантону показалось, что она ухмыляется.

— Чтоб и вас не свергла с себя земля, когда вы станете осквернять ее, как она свергла народы, бывшие прежде вас. — Джексон оторвал от книги напряженное лицо и подал знак.

Хантон побрызгал святой водой на приводной ремень.

Металл, как будто его пытали, внезапно закричал. На брезентовых ремнях, там, куда упала святая вода, появился дым. Каток проснулся к жизни.

— Мы сделали это! — раздался над шумом работающей машины голос Джексона. — Машина заработала!

Пытаясь перекричать каток, он опять начал читать. Джексон подал знак, и Хантон сломал облатку. В этот момент его до самых костей пробрал ужас. У полицейского возникло ощущение, что заклинание не сработало, что машина сильнее их.

Голос Джексона поднимался все выше и выше, приближаясь к кульминационной ноте.

Между главным и вспомогательным моторами запрыгали искры. Воздух наполнился озоном, пахнущим как свежая кровь. Из главного мотора повалил дым. Машина работала как безумная. Валки вращались с такой скоростью, что казались неподвижными. Если бы сейчас кто-нибудь дотронулся пальцем до ремня, его бы в течение пяти секунд затянуло в машину, и его тело превратилось бы в окровавленные лохмотья. Бетонный пол начал дрожать.

Оставив в воздухе кровавый след, из катка с громоподобным грохотом вылетел главный подшипник, но машина продолжала работать. Она работала все быстрее и быстрее, ремни, валки, зубцы двигались с такой бешеной скоростью, что они будто таяли в воздухе, меняя форму…

Хантон, стоявший как загипнотизированный перед машиной, сделал шаг назад. — Уходи! — над этим сверкающим безумием закричал он.

— Мы почти добрались до него! — заорал в ответ Джексон. — Почему?..

Внезапно раздался ужасный звук разрываемой ткани, и в полу появилась расширяющаяся трещина, которая устремилась к ним. Куски старого цемента облаком пыли поднялись в воздух.

Джексон взглянул на каток и в ужасе закричал.

Как динозавр, пытающийся выбраться из ямы, машина пыталась сойти с бетонной платформы. И она уже больше не была катком. Он как бы растворялся в воздухе, все время меняя форму. Выплевывая синее пламя, на машину упал 550-вольтовый кабель и был моментально изжеван валками. Какое-то мгновение как сверкающие глаза на них смотрели два огромных огненных шара, светящиеся ненасытным холодным голодом.

В полу появилась еще одна трещина. Машина, почти освободившись от платформы, наклонилась к ним. Она злобно усмехалась. Рычаг автоматического отключения раскачивался и стучал о железную обшивку. Хантон увидел раскрытую голодную пасть кровожадного чудовища, из которой валили клубы пара.

Они бросились бежать, но на их пути возникла новая трещина. За спиной раздался ужасный грохот. Это машина, наконец, оторвалась от бетонной платформы. Хантону удалось перепрыгнуть через трещину, но Джексон, споткнувшись, упал.

Полицейский повернулся помочь товарищу, но над ним, закрывая тусклый свет люминесцентных ламп, уже нависла огромная расплывчатая тень.

Каток стоял над онемевшим от ужаса Джексоном, лежавшим на спине, как жертвоприношение на алтаре кровожадного бога. Последнее, что помнил Хантон, было смутное видение чего-то черного и огромного громадной высоты, с мерцающими электрическими глазами размером с футбольный мяч и разверзнутой пастью, в которой шевелился брезентовый язык.

Преследуемый предсмертным криком Джексона, он бросился бежать.

Когда Роджер Мартин встал с кровати, чтобы отпереть дверь, он проснулся только на треть. Но шок от внешнего вида ворвавшегося в гостиную Хантона моментально вернул его в реальность.

Глаза полицейского были так выпучены, что казалось, что они вот-вот вывалятся из орбит. Как когтями он вцепился в халат Мартина. На лице, испачканном цементом, была ссадина, из нее сочилась кровь. Волосы Хантона были белы, как снег.

— Ради бога, помогите мне! Марк — мертв, Марк Джексон — мертв! Ради бога, помогите мне!

— Успокойтесь, — сказал Мартин. — Пойдемте в гостиную.

По-собачьи завывая, Хантон последовал за ним.

Мартин налил ему две унции неразбавленного «Джима Бима». Хантон одним глотком опустошил стакан, уронил его и опять вцепился в инспектора.

— Каток убил Марка Джексона. Он… он… о боже!.. Он может вырваться на волю! Мы не можем этого допустить! Мы не можем… мы… о-о-о! — он начал истерически кричать.

Мартин попытался заставить его еще выпить, но полицейский сбросил стакан на пол. — Мы должны сжечь его! — заорал он, — сжечь до того, как он вырвется из машины. Что будет, если он освободится? О боже… — его безумные глаза внезапно остекленели, выпучились, и он упал на пол в обмороке.

В дверях стояла миссис Мартин, нервно сжимая халат у горла. — Кто это, Родж? Сумасшедший? Я подумала… — она задрожала.

— Не думаю, что он безумец…

Ужас мужа сразу передался и ей.

— Боже, я надеюсь, он приехал достаточно быстро!..

Мартин схватил телефон и… замер.

С востока, с той стороны города, откуда приехал Хантон, донесся неясный шум. С каждой секундой он становился все громче. Окно в гостиной было наполовину открыто, и в ночном ветерке Мартин уловил непонятный запах. Запах озона… или крови.

Он держал в руках телефонную трубку, понимая, что уже поздно.

Шум стал грохотом. Запах крови наполнил комнату.

Трубка выпала из рук инспектора. Поздно. Мэнглер уже на свободе.

Пятница, два часа ночи.

Когда пришел Варвик, Холл сидел у подъемника, в единственном месте на третьем этаже, где можно было покурить.

Появление Варвика не сулило ничего хорошего. Мастер редко бывал на третьем этаже во время ночной смены. Он обычно сидел у себя в полуподвале и пил кофе из кофейника, стоящего на углу стола.

И, кроме того, стояла страшная жара.

С тех пор, как в Гейтс Фоллс начали проводить метеорологические наблюдения, здесь еще не было такого жаркого июня. Недавно в три утра термометр, висящий здесь же у подъемника, показал девяносто четыре градуса[21]. Только один бог знал, каким адом становилась фабрика во время дневной смены.

Холл работал на громоздкой сортировочной машине, сделанной в Кливленде еще в 1934 году уже не существующей фирмой. На фабрику он устроился недавно, только с апреля. Это значило, что Холл все еще получал минимальную часовую плату — один доллар 78 центов, что, однако, его вполне устраивало. У него не было ни жены, ни девушки, он не платил алиментов. Холл долго не засиживался на одном месте. За последние три года он автостопом перебрался из Беркли, где учился в колледже, на озеро Тахо. Там он убирал грязную посуду в ресторане.

Потом в Голвестоне работал портовым грузчиком. В Биллинге водил такси и мыл посуду. И наконец Холл добрался до Гейтс Фоллса, штат Мейн, и устроился работать оператором на сортировочной машине. Холл не собирался уезжать отсюда до зимы, пока не выпадет снег. Ему нравилось одиночество, и он любил работать в ночную смену, с одиннадцати до семи, когда на фабрике царило относительное спокойствие и было не так жарко, как днем.

Ему не нравились только крысы.

Третий этаж представлял из себя длинное помещение, освещенное лампами дневного света. В отличие от других этажей он был довольно тихим и относительно безлюдным. Но крысы сводили на нет все преимущества. На этом этаже находилась только одна машина — его сортировщик. Все остальное место занимали девяностофунтовые мешки, которые укладывала длинная машина Холла. Мешки складывались, как сосиски, в длинные ряды. Некоторые из них лежали здесь уже не один год и стали грязно-серыми. Они оказались идеальными норами для крыс, огромных грызунов с горящими глазами и впалыми животами.

У Холла выработалась привычка собирать во время перерыва из мусорных баков консервные банки. Когда работы было немного, он бросал банками в крыс, а потом во время затишья опять собирал их. Только на этот раз мастер, поднявшись по лестнице, а не на подъемнике, поймал его. Все рабочие называли Варвика шпиком, и он оправдывал это прозвище. Вот сукин сын!

— Чем это ты тут занимаешься, Холл?

— Крысами, — ответил Холл, понимая, как неубедительно это звучит сейчас, когда все крысы попрятались по норам. — Когда они выползают из нор, я бросаю в них банки.

Варвик, большой, тучный, с коротко остриженными волосами, кивнул. Рукава его рубашки были закатаны, а галстук съехал. Он внимательно посмотрел на Холла.

— Мы платим вам не за то, чтобы вы швыряли банками в крыс, даже если вы их потом и собираете.

— Сверху от Гарри уже двадцать минут не поступало сигналов, — начал оправдываться Холл, думая про себя: «Почему ты, черт побери, не остался внизу пить свой кофе?» — Я не могу работать, если наверху молчат.

Варвик кивнул, будто эта тема его больше не интересовала.

— Наверное, я поднимусь наверх и проверю Висконски. Пять против одного, что он читает журналы, а его баки в это время переполняются мусором.

Холл ничего не сказал.

Внезапно Варвик ткнул куда-то пальцем.

— Вон там крыса! Бросай скорее!

Ловким движением руки Холл швырнул банку, которая со свистом рассекла воздух. Крыса, смотревшая на них с мешка яркими глазами-бусинками, слабо пискнув, исчезла. Холл отправился за банкой, а Варвик откинул голову назад и засмеялся.

— Я пришел к тебе по делу, — объявил он.

— Да?

— На следующей неделе — Четвертое июля[22]. (Холл кивнул). С понедельника до субботы фабрика будет закрыта. Для рабочих, проработавших как минимум год, это время станет оплаченным отпуском, для тех, кто на фабрике меньше года, — отпуском за свой счет. Хочешь подработать?

Холл пожал плечами.

— А что делать?

— Мы собираемся очистить подвал. Уже двенадцать лет никто им не занимался, и он страшно загажен. Попробуем шланги.

— Что, санэпидемстанция проникла в совет директоров?

Варвик пристально посмотрел на Холла.

— Так хочешь или нет? Два доллара в час, четвертого — двойная плата. Будем работать по ночам — не так жарко.

Холл подсчитывал в уме. После выплаты налогов он получит семьдесят пять долларов.

— Согласен.

— Придешь в следующий понедельник к красильне.

Холл наблюдал, как мастер идет к лестнице. На полпути Варвик остановился и оглянулся.

— Ты учился в колледже?

Холл кивнул.

— 0‘кей, студент. Постараюсь запомнить.

Варвик ушел. Холл уселся и закурил. Взяв банку, он принялся искать крыс. Холл попытался представить подвал под красильней — сырой, темный, полный пауков, сгнивших тряпок и речного ила. И еще крыс. А может быть, там водятся даже летучие мыши — эти авиаторы семьи грызунов. Брр!

Холл с силой метнул банку. Через вентканалы над головой он услышал слабый звук голоса Варвика и чуть улыбнулся.

0‘кей, студент. Постараюсь запомнить.

Он внезапно перестал улыбаться и загасил сигарету. Через несколько секунд Висконски начал подавать вниз нейлон, и Холл приступил к работе. А через некоторое время крысы вылезли из нор на мешки и уставились на него немигающими черными глазками. Они были похожи на присяжных заседателей.

Понедельник, одиннадцать вечера.

Когда Варвик в старых джинсах, заправленных в высокие резиновые сапоги, вошел в красильню, там уже собралось около сорока человек. Холл слушал Гарри Висконски, необыкновенно толстого, очень ленивого и угрюмого мужчину.

— Представляю, какая там грязь, — ныл Висконски.

— Вот увидите, мы вернемся домой чернее трубочистов.

— Мы там повесили шестьдесят лампочек, так что внизу будет светло, — возразил Варвик. — Вы, ребята, — он показал на группу рабочих, облокотившихся на сушильные барабаны, — подключите шланги к главной колонке. Можете спустить их вниз по ступенькам. У нас примерно по 25 метров на человека — этого хватит.

Только не очень-то шутите и не направляйте шланги друг на друга, можете попасть в больницу. Они работают под очень высоким давлением.

— Кто-нибудь обязательно получит увечье, — начал пророчествовать Висконски. — Вот увидите.

— Вы, — Варвик указал на группу людей, в которой находились Холл и Висконски, — сегодня займетесь уборкой мусора. Работать будете парами. Там валяется старая конторская мебель, мешки с одеждой, металлолом. Все это будем свозить к вентиляционной шахте в западном углу. Все знают, как обращаться с электрической тележкой?

Никто не поднял руку. Тележки были машинами на электрических батареях, похожими на миниатюрные грузовики по уборке мусора. От постоянного употребления они страшно воняли, и этот запах напоминал Холлу вонь горящих проводов.

— О’кей, — сказал Варвик. — Мы разделили подвал на участки. Надеюсь, к четвергу закончим. В пятницу шлангами уберем мусор. Есть вопросы?

Вопросов не было. Холл пристально изучал лицо мастера. Варвик ему явно не нравился. У него внезапно появилось предчувствие чего-то необычного, из ряда вон выходящего.

— Отлично, — заключил Варвик. — Тогда за работу.

Вторник, два часа ночи.

Холлу очень надоело слушать непрекращающееся хныканье Висконски. Но он не останавливал его — для Висконски и это лишний повод для нытья.

Холл знал, что внизу будет несладко, но действительность превзошла все его ожидания. Их встретил ужасный запах. Вонь загрязненной реки смешивалась с запахом гниющей материи, покрытой плесенью грибков и лишайников. Холл обнаружил целую колонию белых громадных поганок, проросших через потрескавшийся цемент. Поднимая ржавое колесо, он дотронулся до них. Грибы оказались почему-то теплыми и раздувшимися, как тело человека, больного водянкой.

Лампы не могли разогнать темноту, скопившуюся за 12 лет. Они только немного пробивали ее и разливали над всей этой грязью нездоровый желтый свет. Подвал напоминал полуразрушенные своды оскверненной церкви с высоким потолком и кучей ржавых машин, которые уже никогда не сдвинутся с места. Мокрые стены покрывали пятна желтого мха. Вода, бегущая в полузабитую канализацию и оттуда в реку ниже водопадов, создавала шум нестройного хора.

Здесь были огромные крысы, по сравнению с которыми крысы на третьем этаже казались карликами. Один только бог знал, чем они здесь питались. Переворачивая доски и мешки, Холл и Висконски постоянно натыкались на огромные норы из разорванных гнилых газет. С атавистическим отвращением они смотрели, как крысята с огромными и слепыми от постоянной темноты глазами прячутся по щелям.

— Давай перекурим, — предложил Висконски. Холл не мог понять, почему его напарник так часто дышит — Висконски сачковал всю ночь. Постепенно они отбились от остальных, и сейчас вокруг никого не было видно.

— Хорошо, — он облокотился о край тележки и закурил.

— Я никогда бы не позволил Варвику уговорить себя, — скорбным голосом произнес Висконски. — Разве это мужская работа! Если бы ты знал, как он разозлился, когда поймал меня несколько дней назад.

Холл промолчал. Он думал о Варвике и о крысах. Странно, но казалось, что между ними существует какая-то связь. Создавалось впечатление, что за время долгой жизни под фабрикой крысы совсем забыли людей. Они превратились в существ наглых и почти не боялись рабочих. Одна из крыс, как белка, сидела на задних лапах, пока Холл не подошел близко. Затем она бросилась на него и вцепилась в сапог.

Тут сотни, а может быть, тысячи крыс. Ему даже стало интересно, сколько болезней можно заработать в этой черной клоаке. И еще Варвик. Что-то в нем…

— Мне нужны деньги, — продолжал ныть Висконски.

— Но, господи Иисусе, дружище, разве это мужская работа. Эти крысы! Брр! — Он со страхом огляделся по сторонам. — Мне кажется, что они умеют мыслить. Ты не задумывался, что бы случилось, если бы мы стали маленькими, а они — большими…

— Заткнись, — ответил Холл.

Висконски обиженно посмотрел на него.

— Извини, дружище. Просто… — он запнулся. Боже, как здесь воняет! — закричал толстяк. — Нет, это не мужская работа. — С края тележки на его руку заполз паук. Почти задохнувшись от отвращения, он смахнул насекомое.

— Пошли, — сказал, затягиваясь напоследок, Холл.

— Быстрее начнем — быстрее закончим.

— Конечно, — с несчастным видом согласился Висконски.

Вторник, четыре часа утра.

Время завтрака.

Холл и Висконски сидели вместе с несколькими другими рабочими и черными руками — грязь не смывалась даже растворителем — ели бутерброды. Холл жевал и наблюдал через стеклянную перегородку конторы за мастером. Варвик пил кофе и с удовольствием жевал холодные гамбургеры.

— Рэя Ансона отправили домой, — сказал Чарли Броху.

— Сильно блевал? — спросил кто-то. — Я сам едва удержался.

— Нет, Рэя укусила крыса.

Оторвав взгляд от Варвика, Холл задумчиво посмотрел на них.

— Да? — рассеянно переспросил он.

— Угу, — потряс головой Броху. — Мы работали в паре. Я еще такого не видел. Она выскочила из дырки в одном из мешков. По-моему, крыса была не меньше кошки. Она вцепилась в руку Ансона и начала ее жевать.

— О, боже, — пробормотал один из рабочих, лицо его изменилось.

— Да, — продолжал Броху. — Рэй завопил, как женщина, и я его за это не осуждаю. Кровь с него хлестала, как со свиньи. Думаете, она его отпустила? Нет, сэр, как бы не так. Мне пришлось несколько раз ударить тварь доской, прежде чем она его бросила. Рэй чуть не сошел с ума. Он топтал крысу до тех пор, пока от той не осталось ничего, кроме кучки шерсти. Да, я такой мерзости еще не видел. Варвик забинтовал ему руку и отправил домой. Сказал, чтобы завтра он пошел к доктору.

— Гадский лицемер, — с негодованием произнес кто-то.

Как будто услышав, Варвик встал из-за стола. Он потянулся и направился к двери.

— Пора работать.

Дожевывая, рабочие медленно встали. Они двинулись вниз, невесело стуча каблуками по металлическим ступенькам.

Проходя мимо Холла, Варвик хлопнул его по плечу.

— Ну, как дела, студент? — не дожидаясь ответа, мастер направился в подвал.

— Пошли, — нетерпеливо сказал Холл Висконски, завязывавшему шнурок на ботинке. Они начали спускаться.

Вторник, семь часов утра.

Холл и Висконски поднялись наверх. Висконски перепачкался почти до смешного. Его толстое, похожее на луну лицо было грязным, как у мальчишки, только что получившего трепку от главного задиры квартала.

Остальные выходили молча. Никто не смеялся и не шутил, как обычно, насчет того, кто согревает жену Тони с часу до четырех. Не было никаких проделок. Лишь изредка тишину прерывал звук плевка, когда кто-то из рабочих плевал на грязный пол.

— Хочешь, подвезу? — нерешительно спросил Висконски.

— Спасибо.

Они молча проехали по улице, затем переехали через мост. Когда Висконски высадил Холла перед его домом, они кратко попрощались.

Первым делом Холл принял душ. Все еще думая о Варвике, он пытался определить, что ему показалось странным в мастере и что могло связывать его с крысами.

Как только голова Холла коснулась подушки, он заснул тревожным и неспокойным сном. Ему снились крысы.

Среда, час ночи.

Со шлангами работать оказалось легче.

Они не могли приступить к работе, пока уборщики мусора не подготовят очередной участок. Довольно часто уборщики не успевали, и это давало несколько минут для перекура. Холл держал конец длинного шланга, а Висконски бегал взад-вперед, разматывая кольца, перенося шланг через препятствия, включая и выключая воду.

Из-за того, что работа движется медленно, у Варвика испортилось настроение. Если они будут работать такими темпами, то никогда не закончат к четвергу.

Сейчас разбирали конторский мусор, сваленный в углу. Там валялись письменные столы-бюро, с крышками на роликах, покрытые плесенью бухгалтерские книги, стопы накладных, стулья со сломанными сиденьями. Все это было раем для крыс. Десятки животных с писком метались в темноте по проходам в этом хламе. После того, как крысы укусили двух человек, остальные отказались работать, пока Варвик не пошлет за толстыми прорезиненными перчатками, которыми обычно пользуются рабочие на красильнях при работе с кислотами.

Холл и Висконски ждали своей очереди. В этот момент здоровенный мужчина с волосами песочного цвета и бычьей шеей, по имени Кармишаэль, начал изрыгать проклятия. Он пятился назад и колотил себя по груди руками в перчатках.

Огромная крыса с белыми полосами и яростно сверкающими глазами вцепилась в грудь Кармишаэля, визжа и колотя человека по животу задними лапами. В конце концов Кармишаэль ударом кулака сбросил тварь с груди, но в рубашке осталась огромная дыра, из которой тоненькой струйкой с соска стекала кровь. Постепенно с его лица сошел гнев. Кармишаэль отвернулся и его вырвало.

Холл направил шланг на старую крысу, которая медленно отползала в сторону, держа в пасти кусок рубашки. Струя воды понесла ее и с громким шлепком разбила о стену.

Варвик с застывшей на лице напряженной улыбкой подошел к Холлу и похлопал его по плечу.

— Это лучше, чем бросать банки в этих маленьких гадов, а, студент?

— Ничего себе, маленькие гады, — возмутился Висконски. — Да они с фут длиной.

— Направь шланг туда, — Варвик показал на гору мебели. — Ну-ка, ребята, с дороги.

— С удовольствием, — прошептал кто-то.

Кармишаэль бросился к Варвику с серым, перекошенным лицом.

— Я собираюсь получить за это компенсацию. Я собираюсь…

— Конечно, — улыбаясь, прервал мастер. — Тебя укусили за сиську. Ну-ка, с дороги, пока тебя не сбило с ног.

Холл направил на гору мебели сопло шланга. Оттуда вырвалось белое облако водяных брызг. Струя воды перевернула стол и вдребезги разбила два стула. Крысы, еще крупнее, чем Холл видел раньше, бросились в разные стороны. Остальные рабочие при виде этих тварей с огромными глазами и гладкими пухлыми телами завопили от страха и отвращения. Холл заметил одну крысу размером со здорового шестимесячного щенка. Только когда все паразиты исчезли, он опустил брандспойт.

— О’кей! — закричал Варвик. — Давайте разбирать эту гору.

— Я не нанимался на должность крысолова, — с вызовом воскликнул Си Иппестон. Холл познакомился с ним неделю назад. Это был молодой парень в грязной бейсбольной кепке и хлопчатобумажной майке.

— Это ты, Иппестон? — дружелюбно поинтересовался Варвик.

Иппестон смутился, но все же вышел вперед.

— Да, мне надоели все эти крысы. Я нанимался убирать мусор, а не получать бешенство или тиф, или еще что-нибудь в этом роде. Так что лучше на меня не рассчитывайте.

Раздался одобрительный шепот. Висконски тайком взглянул на Холла. Тот внимательно изучал шланг, который держал в руках. Сопло было размером с дуло кольта сорок пятого калибра, и, наверное, струя могла сбить человека с ног на расстоянии в двадцать футов.

— Так ты говоришь, что не будешь работать, Си?

— Да, я подумываю об этом, — ответил Иппестон.

— О’кей, — кивнул Варвик. — Я никого не заставляю. Но у нас не профсоюзная лавочка и никогда ее не было. Если ты сейчас уйдешь, то навсегда. Уж об этом я позабочусь.

— Не слишком ли вы горячитесь? — прошептал Холл.

Варвик резко повернулся к нему.

— Ты что-то сказал, студент?

— Нет, я просто откашлялся, мистер мастер, — вежливо отвётил Холл.

— Тебе что-нибудь не нравится? — улыбнулся Варвик.

Холл промолчал.

— Ну ладно, за работу! — заорал мастер.

Они начали разбирать мебель.

Четверг, два часа ночи.

Холл и Висконски опять работали с тележками, собирая хлам. Гора у западной вентиляционной шахты выросла до огромных размеров, но работа еще не была сделана и наполовину.

— Счастливого Четвертого июля! — поздравил Висконски, когда они остановились перекурить. Работали около северной стены, далеко от ступенек. Свет был очень тусклый и из-за акустики казалось, что другие рабочие находятся на расстоянии в несколько миль.

— Благодарю, — Холл затянулся. — Что-то сегодня не видно крыс.

Они стояли в конце уютного изгибающегося коридора, образованного грудами старых бухгалтерских книг, кучами накладных и покрывшихся плесенью мешков.

— Ха, — отозвался, сплюнув, Висконски. — Этот Варвик…

— Как ты думаешь, куда делись все крысы? — как бы сам себя спросил Холл. — Не в стены же… — Он посмотрел на мокрую, почти рассыпающуюся кладку, которая, окружала огромное каменное основание. — А может быть, они утонули. Река может поглотить все, что угодно.

Внезапно что-то черное с хлопающими крыльями, как бомбардировщик, упало на них сверху. Висконски закричал и закрыл голову руками.

— Летучая мышь, — объяснил Холл, следя за животным, пока Висконски со страхом выпрямлялся.

— Мышь! Мышь! — заревел толстяк. — Что в подвале делает летучая мышь? Они живут на деревьях, под козырьками и…

— Это была большая мышь, — прошептал Холл. — По-моему, даже не мышь, а крыса с крыльями.

— Господи Иисусе! — застонал Висконски. — Как…

— Как она сюда попала? Может быть, тем же путем, каким отсюда выбираются крысы.

— Что там происходит? — откуда-то сзади закричал Варвик. — Где вы?

— Молчи, — приказал Холл. В темноте блестели его глаза.

— Это ты, студент? — голос мастера приближался.

— Все о’кей! — заорал в ответ Холл. — Просто я ободрал голень.

Раздался короткий лающий смех Варвика.

— И ты хочешь за это «Пурпурное сердце»[23]?

— Почему ты соврал? — Висконски посмотрел на Холла.

— Смотри, — Холл нагнулся и зажег спичку. В середине мокрого крошащегося цемента виднелся квадрат. — Постучи.

Висконски постучал.

— Деревянный.

— Это верх опоры, — кивнул Холл. — Я видел несколько других таких же поблизости. Под этой частью подвала есть еще один подвал.

— О боже, — с отвращением произнес Висконски.

Четверг, полчетвертого утра.

Холл и Висконски работали в северо-восточном углу. За ними со шлангом шли Иппестон и Броху. Вдруг Холл остановился и показал на пол.

— Вот. Я так и думал, что мы на него наткнемся.

В полу находился деревянный люк со ржавым железным засовом, находящимся почти в центре.

Он вернулся к Иппестону и попросил:

— Выключи шланг на минуту.

Когда из шланга перестала течь вода, Холл громко закричал:

— Эй! Эй! Варвик! Быстрее сюда!

Шлепая по лужам, прибежал Варвик, глядя на Холла все с той же холодной усмешкой.

— Что, студент, опять шнурок развязался?

— Смотрите, — Холл постучал ногой по люку. — Еще один подвал.

— Ну и что? — удивился Варвик. — Еще не время для перерыва, студент…

— Крысы там, — пояснил Холл. — Они размножаются там, внизу. Только что мы с Висконски видели летучую.

Вокруг собрались несколько человек. Все смотрели на люк.

— Плевать, — заявил Варвик. — Наша задача — очистить подвал, а не…

— Вам понадобиться около двадцати профессиональных крысоловов, — продолжал Холл. — Дирекции это обойдется в копеечку. Да, неважно…

Кто-то засмеялся.

— Ну и дела.

Варвик разглядывал Холла, словно жука в увеличительное стекло.

— А ты еще та штучка, — как бы удивленно произнес он. — Думаешь, мне не все равно, сколько там внизу крыс?

— Вчера я посетил библиотеку, — сказал Холл. — Хорошо, что вы не забыли, что я когда-то был студентом. Я перечитал постановления городской санэпидемстанции, Варвик. Их напечатали в 1911 году, еще до того, как фабрика стала достаточно большой. Знаете, что я нашел?

Мастер холодно наблюдал за Холлом.

— Можешь идти погулять, студент. Ты уволен.

— Я обнаружил, — как бы не слыша, продолжал Холл, — что в Гейтс Фоллс есть муниципальное постановление против паразитов. Если интересуетесь, это слово «п-а-р-а-з-и-т-ы». Оно означает животных — переносчиков болезней, таких, как летучие мыши, скунсы, незарегистрированные собаки и крысы, особенно крысы. В двух параграфах крысы повторяются четырнадцать раз, мистер мастер. Так что имейте ввиду, как только я буду уволен, я сразу же пойду к городскому уполномоченному по санитарии и расскажу, что здесь творится.

Он остановился, разглядывая исказившееся от ненависти лицо Варвика.

— Уверен, что вашу фабрику закроют. Ваш отпуск может значительно затянуться, мистер мастер. И, кажется, я догадываюсь, что скажет босс, когда он об этом узнает. Надеюсь, ваша страховка по безработице оплачена, Варвик?

Руки Варвика сжались в кулаки.

— Ах ты, чертов сопляк! Я должен был… — Он посмотрел на люк и внезапно на его лице опять появилась улыбка. — Считай, что тебя вновь наняли на работу, студент.

— Я так и думал, что вы сообразите, что к чему.

Варвик кивнул. Его лицо не покидала все та же странная усмешка.

— Ты очень умен. Думаю, что тебе, Холл, придется спуститься туда вниз, чтобы мы получили мнение образованного человека. Ты и Висконски.

— Только не я! — воскликнул Висконски. — Нет, я…

— Что ты? — Варвик посмотрел на него.

Висконски замолчал.

— Хорошо, — весело согласился Холл. — Нам понадобятся три фонаря. Кажется, я видел несколько шестибатарейных фонарей в конторе.

— Хочешь еще кого-нибудь взять с собой? — дружелюбно поинтересовался Варвик. — Выбирай.

— Вас, — тихо произнес Холл. На его лице появилось странное выражение. — Вам не кажется, что администрация должна быть кем-нибудь представлена? А то мы с Висконски увидим очень много крыс там внизу.

Кто-то (похоже, это был Иппестон) громко рассмеялся.

Варвик внимательно оглядел рабочих, изучающих кончики своих сапог. В конце концов он приказал Броху:

— Броху, поднимись в контору и принеси три фонаря. Скажешь сторожу, что я велел тебя впустить.

— Зачем ты втянул меня в это? — застонал Висконски. — Ты же знаешь, как я ненавижу этих…

— Это не я, — возразил Холл и посмотрел на Варвика. Мастер в свою очередь смотрел на него, и ни один из них не отвел взгляда.

Четверг, четыре часа утра.

Броху вернулся с фонарями и раздал их Холлу, Варвику и Висконски.

— Иппестон! Дай Висконски шланг. — Иппестон передал шланг в дрожащие руки Висконски.

— Молодец, — похвалил Варвик Висконски. — Пойдешь вторым. Если там будут крысы, покажешь им, где раки зимуют.

Конечно, подумал Холл. Если там будут крысы, мастер их не увидит. И Висконски их не увидит, когда в день зарплаты найдет в конверте лишнюю десятку.

Варвик велел двум рабочим:

— Поднимайте люк.

Один из них нагнулся и потянул засов. Сначала Холл подумал, что люк не откроется. Однако через несколько секунд со странным чавкающим звуком засов поддался. Второй рабочий начал помогать поднимать люк, просунул в щель пальцы и немедленно отдернул руку с криком. Ее покрывали огромные слепые жуки.

Конвульсивным рывком первый рабочий перевернул крышку. Нижняя ее часть оказалась черной от каких-то неизвестных Холлу грибков. Одни жуки упали в черную бездну, другие — на пол и были раздавлены ногами рабочих.

— Смотрите, — воскликнул Холл.

На нижней стороне крышки висел сломанный ржавый замок.

— Но как он оказался внизу? — открыл рот Варвик.

— Ведь он должен быть сверху. Почему…

— По множеству причин, — ответил Холл. — Может быть, чтобы ничто на этой стороне не могло открыть его — по крайней мере, когда он был новым. А может быть, чтобы ничто на той стороне не могло выбраться оттуда.

— Но кто тогда его замкнул? — не успокоился мастер.

— Ах, какая тайна, — насмешливо заметил Холл.

— Слушайте, — прошептал Броху.

— О боже, — зарыдал Висконски. — Я не пойду вниз. Снизу раздавался тихий, почти выжидательный звук — шелест хвостов, шорох множества лап, крысиный писк.

— Наверное, лягушки, — сказал Варвик. Холл громко рассмеялся.

Мастер направил фонарь вниз. Старые деревянные ступени вели на черные камни пола второго подвала. Вокруг не было ни одной крысы.

— Эти ступеньки нас не выдержат, — с авторитетным видом заметил Варвик.

Броху сделал два шага вперед и прыгнул на верхнюю ступень. Она заскрипела, но устояла.

— Я не просил тебя этого делать, — сказал мастер.

— А где вы были, когда крыса укусила Рэя, — проворчал Броху.

— Пошли, — скомандовал Холл.

Варвик в последний раз оглядел стоящих кругом молчащих рабочих и направился с Холлом к люку. Висконски неохотно занял место между ними. Они спускались по очереди — сначала Холл, затем Висконски и последним Варвик. Фонари, раскачиваясь, освещали неровный пол. На нем виднелись десятки каких-то холмиков и долин. За Висконски, как неуклюжая змея, с глухим шорохом тянулся шланг.

Спустились вниз, и Варвик посветил вокруг. Луч фонаря осветил несколько гнилых ящиков, бочек и еще чего-то. Жижа из реки стояла в лужах, доходила до щиколотки.

— Я больше их не слышу, — прошептал Висконски.

Шаркая ногами по жидкой грязи, они начали медленно отходить от люка. Холл остановился и осветил огромный деревянный ящик, на котором белыми буквами было что-то написано:

— «Элиа Варни», — прочитал он. — «1841». Здесь тогда уже была фабрика?

— Нет, — ответил Варвик. — Фабрику построили в 1897 году. Какая разница?

Холл не ответил. Они опять двинулись вперед. Сверху подвал казался короче. Вонь усилилась — запах гнили смешивался с каким-то трупным смрадом. Как в пещере, единственным звуком было тихое капанье воды.

— Что это? — спросил Холл, освещая бетонный выступ, примерно на два фута врезавшийся в подвал. Темнота за ним продолжалась, и Холлу показалось, что за выступом слышатся какие-то неясные тайные звуки.

Варвик посмотрел на выступ.

— Это… Нет, здесь что-то не так.

— Наружная стена фабрики? А там впереди…

— Я возвращаюсь, — объявил мастер и внезапно повернул назад.

Холл грубо схватил его за горло.

— Никуда вы не возвращаетесь, мистер мастер.

Варвик взглянул на него с ухмылкой.

— Ты спятил, студент. Ведь так же? Ты сошел с ума.

— Надо поменьше издеваться над людьми, дружище. Пошли.

— Холл, — застонал Висконски.

— Дай мне шланг, — Холл выхватил шланг. Он отпустил Варвика и направил шланг ему в голову. Висконски внезапно бросился назад к люку. Холл даже не повернулся.

— Только после вас, мистер мастер.

Варвик двинулся вперед. Сейчас они проходили под местом, где наверху заканчивалась фабрика. Холл посветил вокруг. Он почувствовал холодное удовлетворение — предчувствие сбывалось. Молчаливые, как могила, ряд за рядом их окружали крысы. Тысячи глаз жадно смотрели на него. Некоторые из животных доходили ему до голени.

Мастер увидел их через секунду и замер.

— Они вокруг нас, студент. — Он все еще держал себя в руках. Его голос был напряженным, но спокойным.

— Вижу, — согласился Холл. — Вперед.

Они пошли вперед. За ними тащился шланг. Оглянувшись, Холл увидел, как крысы, занявшие проход позади их, грызут толстый брезент. Оторвавшись от шланга, одна тварь почти усмехнулась ему. Затем ее голова опустилась. Появились и летучие мыши. Огромные, размером с ворону или грача, они гроздьями свисали с потолка.

— Смотри, — Варвик направил фонарь на место футах в пяти впереди.

Им улыбался зеленый от плесени череп. Дальше Холл увидел тазовые кости, часть грудной клетки.

— Не останавливайтесь, — велел он. Холл почувствовал, что внутри у него что-то взорвалось, что-то ужасное и темное. — Вы сломаетесь раньше меня, мистер мастер, и да поможет мне бог.

Они прошли мимо костей. Крысы пока не приближались. Одна из них пересекла их путь. Хотя тварь пробежала в тени. Холл все же заметил извивающийся розовый хвост толщиной с телефонный провод.

Впереди поверхность резко поднималась, а затем опускалась. Холл услышал шелестящий громкий звук. Там находилось что-то, что, вероятно, не видел ни один живой человек. Может быть, я и искал что-нибудь похожее во время своих странствий, подумал Холл.

Крысы приблизились. С трудом двигаясь вперед, они подползали на животах.

— Смотри! — воскликнул Варвик.

Холл видел, что в этом подвале с крысами что-то произошло, какая-то ужасная мутация, которая никогда не могла произойти наверху, под солнцем — природа бы не позволила ее. Но здесь, внизу, природа имела другое, страшное лицо.

Крысы выросли до гигантских размеров, некоторые достигали метра в высоту. Задние лапы отсутствовали, и они оказались слепыми, как кроты и их летающие родственники. С ужасающей серьезностью они ползли к людям.

Варвик посмотрел с улыбкой на Холла. «Надо отдать ему должное — у него сильная воля», — подумал Холл. Он начал даже восхищаться мастером.

— Мы не можем идти дальше, Холл. Ты должен это понимать.

— По-моему, у крыс к вам есть дело, — возразил Холл.

Самообладание начало покидать Варвика.

— Пожалуйста, — начал просить он, — пожалуйста.

— Вперед, — улыбнулся Холл.

Мастер оглянулся назад.

— Они грызут шланг. Когда они его перегрызут, мы не сможем вернуться назад.

— Знаю. Идите вперед.

— Ты обезумел… — Крыса прошмыгнула по сапогу Варвика, и он закричал. Холл улыбнулся и махнул фонарем вперед. Животные окружили их, самая ближняя находилась не далее чем в футе.

Варвик снова двинулся вперед. Крысы отступили. Люди взобрались на маленький холмик. Мастер поднялся первым, и Холл увидел, что его лицо побелело, как бумага, а по подбородку потекла слюна.

— Господи Иисусе! — Варвик повернулся, чтобы бежать.

Холл открыл вентиль, и струя воды под высоким давлением сбила Варвика с ног. Звук воды заглушил длинный крик. Послышались глухие удары.

— Холл! Бога ради…

Внезапно раздался звук раздираемой ткани. Затем еще крик, на этот раз слабее. Внизу шевелилось и переворачивалось что-то огромное. Вполне отчетливо Холл услышал треск, который издают кости при переломах.

В этот момент безногая крыса с вялым теплым телом бросилась на него. Почти рассеянно Холл открыл вентиль, и вода отбросила тварь. Но теперь давление воды понизилось.

Холл взобрался на маленький скользкий бугорок и посмотрел вниз.

Всю борозду в дальнем конце этой отвратительной могилы заполняла огромная крыса. Она была без глаз и без лап, и тело ее вздрагивало. Когда на ужасную тварь упал свет фонаря, она издала отвратительный мявкающий звук. Королева, Magna mater[24], безымянная тварь, у чьего потомства уже начали расти крылья. То, что осталось от Варвика, казалось карликовым по сравнению с гигантским паразитом. Увидеть крысу величиной с теленка было сильным шоком.

— Прощай, Варвик, — прошептал Холл. Крыса примостилась на мастере, с треском отрывая неподвижную руку.

Отпугивая крыс шлангом, давление в котором все падало, Холл быстро пошел назад. Некоторые из паразитов, не обращая внимания на воду, бросились к его ногам и начали кусать их выше сапог. Одна тварь упрямо повисла на бедре, раздирая вельветовые джинсы. Холл сбил ее ударом кулака. Он почти прошел три четверти пути, когда темноту наполнило хлопанье крыльев. Он взглянул наверх, и огромная летучая мышь врезалась ему в лицо.

Крысы-мутанты еще не потеряли хвосты. Отвратительной спиралью хвост обвился вокруг шеи Холла, а зубы искали мягкое место на шее. Тварь извивалась и хлопала крыльями-мембранами. Во все стороны летели клочья рубашки.

Холл слепо поднял конец шланга и начал бить им мышь. Она упала, и он начал топтать ее, почти не сознавая, что кричит. Крысы потоком устремились к нему, поползли по ногам наверх.

Шатаясь как пьяный, он стряхнул несколько тварей и бросился бежать. Оставшиеся грызуны вцепились в живот и грудь. Одна из крыс взобралась на плечо и залезла мордой в ухо.

Сверху упала вторая летучая мышь. На какое-то мгновение она сделала из головы Холла гнездо, а затем, визжа, взлетела с куском его скальпа.

Холл чувствовал, как тело начинает неметь. Уши наполнились криками и визгом множества тварей. Он сделал последнюю попытку вырваться, споткнулся о пушистые тела и, упав на колени, засмеялся высоким ужасным смехом.

Четверг, пять часов утра.

— Кто-то должен спуститься вниз, — задумчиво произнес Броху.

— Только не я, — прошептал Висконски, — только не я.

— Конечно, не ты, разве ты мужик, — с презрением ответил Иппестон.

— Ладно, пошли, — Броган взял шланг. — Я, Иппестон, Дайнджерфилд, Неду. Стивенсон, сходи в контору за фонарями.

Иппестон задумчиво посмотрел вниз, в темноту.

— Может быть, они остановились перекурить, — сказал он. — Подумаешь, несколько крыс.

Стивенсон вернулся с фонарями, и через несколько минут они начали спускаться вниз.

…Вечеринка подходила к концу. Угощение удалось на славу: и спиртное, и мясо на ребрышках, поджаренное на углях, и салат, и особый соус, который приготовила Мег. За стол они сели в пять. Теперь часы показывали полдевятого, уже темнело; при большом количестве гостей настоящее веселье в это время обычно и начинается. Но их было всего пятеро: литературный агент с женой, молодой, недавно прославившийся писатель, тоже с женой, и журнальный редактор, выглядевший гораздо старше своих шестидесяти с небольшим. Редактор пил только минеральную: в прошлом он лечился от алкоголизма, о чем рассказал писателю литагент. Однако все это осталось в прошлом, как, впрочем, и жена редактора, отчего их, собственно говоря, и было пятеро.

Когда на выходящий к озеру участок позади дома писателя опустилась темнота, вместо веселья их охватило какое-то серьезное настроение. Первый роман молодого писателя получил хорошие отзывы в прессе и разошелся большим числом экземпляров. Ему повезло, и, к чести его, надо сказать, он это понимал.

С раннего успеха молодого писателя разговор, приобретя странную, игриво-мрачную окраску, перешел на других писателей, которые заявляли о себе рано, но потом вдруг кончали жизнь самоубийством. Вспомнили Росса Локриджа, затем Тома Хагена. Жена литературного агента упомянула Сильвию Платт и Анну Секстон, после чего молодой писатель заметил, что не считает Платт интересным автором: она покончила с собой не из-за успеха, а скорее наоборот — приобрела известность после самоубийства. Агент улыбнулся.

— Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — попросила жена молодого писателя, немного нервничая.

— А что вы думаете о безумии? — игнорируя ее, спросил агент. — Бывали среди писателей и такие, кто сходил с ума от успеха. — Голосом и манерами он немного напоминал актера, продолжающего играть свою роль вне сцены.

Жена писателя собралась снова перевести разговор в другое русло: она знала, что ее мужа интересуют подобные темы, и не только потому, что ему доставляло удовольствие говорить об этом в шутливом тоне. Напротив, он слишком много думал о таких вещах и от этого, может быть, пытался шутить. Но тут заговорил редактор, и сказанное им показалось ей таким странным, что она забыла про свой невысказанный протест.

— Безумие — это гибкая пуля.

Жена агента взглянула на редактора удивленно. Молодой писатель в задумчивости наклонился чуть вперед.

— Что-то знакомое… — произнес он.

— Конечно, — сказал редактор. — Эта фраза, вернее, образ «гибкой пули», взят у Марианны Мур. Она воспользовалась им, описывая какую-то машину. Но мне всегда казалось, что он очень хорошо отражает состояние безумия. Это нечто вроде интеллектуального самоубийства. По-моему, и врачи теперь утверждают, что единственное истинное определение смерти — это смерть разума. А безумие — это гибкая пуля, попадающая в мозг.

Жена писателя поднялась из кресла:

— Кто-нибудь хочет выпить?

Желающих не нашлось.

— Ну, тогда я хочу, раз уж мы собираемся говорить на эту тему, — сказала она и отправилась смешивать себе новую порцию коктейля.

— Как-то, когда я работал в «Логансе», — сказал редактор, — я получил рассказ. Сейчас, конечно, «Логане» там же, где «Кольере» и «Сатердей ивнинг пост», но мы протянули дольше их обоих. — В его голосе слышались нотки гордости. — Каждый год мы публиковали тридцать шесть рассказов, иногда больше, и каждый год четыре-пять из них попадали в антологию лучших рассказов года. Люди читали их. Короче, рассказ назывался «Баллада о гибкой пуле». Написал его человек по имени Per Торп. Молодой человек такого же примерно возраста, как наш хозяин, и примерно в такой же степени известный.

— Это он написал «Персонажи преступного мира», да? — спросила жена литературного агента.

— Да. Удивительная судьба для первого романа. Отличные отзывы, коммерческий успех и в твердой обложке, и в мягкой, издание Литературной Гильдии, и все такое. Даже фильм оказался неплох, хотя, конечно, с книгой не сравнишь. До книги он просто не дотянул.

— Мне она понравилась, — сказала жена писателя, втягиваясь в разговор против своей воли. — Он что-нибудь еще с тех пор написал? Я читала «Персонажи» еще в колледже, а это было… в общем, это было слишком давно.

— Нет, он ничего больше не написал, — сказал редактор. — Кроме того рассказа, о котором я упомянул. Он покончил с собой. Сошел с ума и покончил с собой.

— О-о-о… — устало протянула жена писателя. — Опять это.

— Рассказ публиковался? — спросил молодой писатель.

— Нет, но не потому, что автор сошел с ума и покончил с собой. Он так и не попал в печать, потому что сошел с ума и чуть не покончил с собой редактор.

Агент вдруг встал, чтобы налить себе еще, хотя его стакан был почти полон. Он знал, что летом 1969 года, незадолго до того, как «Логане» прекратил свое существование, редактор перенес тяжелое нервное расстройство.

— Этим редактором был я, — проинформировал гостей редактор. — В определенном смысле мы с Регом Торпом сошли с ума вместе, хотя я жил в Нью-Йорке, а он в Омахе, и мы никогда не встречались. Книга его вышла за шесть месяцев до этого, и он перебрался в Омаху, как говорится, собраться с мыслями. Что произошло с ним, я знаю, потому что иногда вижусь с бывшей женой Рега, когда она заезжает в Нью-Йорк. Она художница, и довольно неплохая. Ей повезло. В том смысле, что он чуть не взял ее с собой.

— Агент вернулся и сел на место.

— Теперь я начинаю кое-что припоминать, — сказал он. — Там была замешана не только его жена. Он пытался застрелить еще двоих: один из них совсем мальчишка.

— Верно, — сказал редактор. — Именно этот мальчишка его в конце концов и доконал.

— Мальчишка? — переспросила жена агента. — В каком смысле?

По выражению лица редактора было понятно: он не хочет, чтобы его торопили. Он расскажет все сам, но не будет отвечать на вопросы.

— Свою же часть этой истории я знаю, — сказал он, — потому что я ее прожил. Мне тоже повезло. Чертовски повезло. Интересное явление… эти люди, которые пытаются покончить с собой, приставив к виску пистолет. Казалось бы, самый надежный способ, гораздо надежнее, чем снотворное или перерезанные вены. Однако это не так. Когда человек стреляет себе в голову, часто просто нельзя предсказать, что произойдет. Пуля может отлететь рикошетом от черепа и убить кого-то другого. Она может обогнуть череп по внутренней поверхности и выйти с другой стороны. Может застрять в мозгу, сделать вас слепым, но оставить в живых. Можно выстрелить себе в голову из «тридцать восьмого» и очнуться в больнице. А можно выстрелить из «двадцать второго» и очнуться в аду… Бели такое место вообще есть. Я лично думаю, что это как раз здесь, на Земле, возможно, в Нью-Джерси.

Жена писателя рассмеялась звонко и, пожалуй, чуть-чуть неестественно.

— Единственный надежный способ самоубийства — это прыжок с очень высокого здания, но таким методом пользуются лишь крайне целеустремленные личности. Слишком уж потом все безобразно. Я это вот к чему говорю: когда вы стреляете в себя, так сказать, гибкой пулей, вы не можете знать заранее, какой будет исход. В моем случае произошло то же самое: я махнул с моста и очнулся на замусоренном берегу. Какой-то водитель лупил меня по спине и так двигал мои руки вверх и вниз, словно ему приказали в двадцать четыре часа привести себя в атлетическую форму, и он принял меня за тренажер. Для Рега пуля оказалась смертельной. Он… Однако я начал рассказывать вам свою историю, хотя у меня нет уверенности, что вы захотите ее выслушать.

В сгущающейся темноте он посмотрел на всех вопросительно. Литературный агент и его жена неуверенно переглянулись. Жена писателя собралась было сказать, что на сегодня мрачных тем уже достаточно, но в этот момент заговорил ее муж:

— Я бы хотел послушать. Разумеется, если тебе это не будет неприятно по каким-то личным мотивам…

— Рассказ Торпа пришел, что называется, «самотеком», — начал редактор, — но в это время в «Логансе» уже не читали незаказанные рукописи. Когда они все приходили, секретарша просто клала их в конверт с обратным адресом и прикладывала записку примерно с таким текстом: «Из-за возрастающих затрат и отсутствия возможности у редакторского состава справляться с постоянно возрастающим числом предложений „Логане“ рассматривает теперь только заказанные рукописи. Искренне желаем успеха и надеемся, что вам удастся заинтересовать своим произведением кого-то еще». Надо же такую белиберду придумать!

— Короче, — продолжил редактор, доставая портсигар, — рассказ пришел. Девушка, занимавшаяся почтой, достала его, подколола к первой странице бланк с отказом и уже совсем собралась сунуть его в конверт с обратным адресом, когда взгляд ее упал на фамилию автора. «Персонажей» она читала. В ту осень все читали эту книгу, либо ждали очереди в библиотеке, либо рылись по книжным полкам в аптеках, ожидая, когда она выйдет в мягкой обложке.

Жена писателя, заметив мимолетное беспокойство на лице мужа, взяла его за руку. Тот ответил ей улыбкой. Редактор щелкнул золотым «Ронсоном», чтобы прикурить, и при вспышке пламени в сгущающейся темноте все они заметили, какое старое у него лицо: висящие, словно из крокодиловой кожи, мешки под глазами, испещренные морщинками щеки, по-старчески торчащий подбородок, похожий на нос корабля. «И этот корабль, — подумалось писателю, — называется „Старость“. Никто особенно не торопится в плавание на нем, но каюты всегда полны. И палубы, если уж на то пошло».

Огонек зажигалки погас, и редактор в задумчивости затянулся сигаретой.

— Девушка, которая прочла рассказ, вместо того, чтобы отправить его обратно, теперь редактор в «Патнамз Санз». Как ее зовут, сейчас не важно. Важно то, что на большой координатной сетке жизни вектор этой девушки пересекся с вектором Рега Торпа в отделе корреспонденции журнала «Логане». Ее вектор шел вверх, его — вниз. Она отправила рассказ своему боссу, тот передал его мне. Я прочитал, и мне понравилось. Чуть длиннее, чем нам нужно, но я уже видел, где можно без ущерба сократить пять сотен слов, и этого вполне бы хватило.

— О чем рассказ? — спросил писатель.

— Об этом можно было бы и не спрашивать, — ответил редактор. — Его содержание отлично вписывается в мою историю.

— О том, как сходят с ума?

— Вот именно. Чему первым делом учат в колледжах обучающихся писательскому ремеслу? Пишите о том, что знаете. Per Торп писал об этом, потому что сходил с ума. И мне, возможно, рассказ понравился, потому что я двигался в том же направлении. Вы можете, конечно, сказать, что меньше всего читающей публике нужен рассказ на тему «В Америке мы сходим с ума со вкусом». Популярная тема в литературе двадцатого века. Все великие писали на эту тему, и все писаки заносили над ней топор. Но рассказ был смешной. Я хочу сказать, просто уморительный.

Никогда раньше я не читал ничего похожего, и позже тоже. Ближе всего, может быть, стоят некоторые рассказы Скотта Фитцжеральда… и «Гэтсби». В рассказе Торпа его герой сходит с ума, но сходит очень забавным образом. Вас не оставляет улыбка, когда вы доходите до парочки мест — самое лучшее из них, где герой выливает белила на голову одной толстой девице, — и тогда вы просто смеетесь в голос. Но знаете, смех такой… нервный. Смеетесь, а сами поглядываете через плечо: не подслушивает ли кто. Строчки, создающие это напряжение, исключительно хороши: чем больше вы смеетесь, тем больше нервничаете. И чем больше нервничаете, тем больше смеетесь… до того самого места, когда герой возвращается домой с приема, устроенного в его честь, и убивает жену и дочь.

— А какой сюжет? — спросил агент.

— Это не имеет значения, — ответил редактор. — Просто рассказ о молодой человеке, который постепенно проигрывает в сражении с успехом. Детальный пересказ сюжета просто скучен.

Короче, я написал ему: «Дорогой Per Торп, я только что прочел „Балладу о гибкой пуле“ и думаю, что рассказ великолепен. Хотел бы опубликовать его в „Логансе“ в начале будущего года, если Вас это устроит. Что Вы скажете о 800 долларах? Оплата сразу по соглашению. Почти сразу».

Редактор снова проткнул вечерний воздух своей сигаретой.

— Новый абзац: «Рассказ немного великоват, и я хотел бы, чтобы Вы сократили его примерно на пятьсот слов, если это возможно. Я даже соглашусь на две сотни: мы всегда можем выкинуть какую-нибудь карикатуру». Абзац. «Позвоните, если захотите». Подпись. И письмо пошло в Омаху.

— Вы все помните слово в слово? — спросила жена писателя.

— Всю нашу переписку я держал в специальной папке, — сказал редактор. — Его письма, копии моих. К концу их набралось довольно много, включая и три или четыре письма от Джейн Торп, жена Рега. Я часто их перечитывал. Безрезультатно, конечно. Пытаться понять гибкую пулю — это все равно что пытаться понять, почему у ленты Мебиуса только одна сторона. Просто так уж устроен этот лучший из миров… Да, я действительно помню все слово в слово. Почти все. Есть же люди, которые помнят наизусть «Декларацию Независимости».

— Готов спорить, он позвонил на следующий же день, — сказал агент, ухмыляясь.

— Нет, не позвонил. Вскоре после выхода «Персонажей преступного мира» Торп вообще перестал пользоваться телефоном. Это сказала мне его жена. Когда Торпы переехали из Нью-Йорка в Омаху, они даже не устанавливали в новом доме аппарат. Он, понимаете ли, решил, что телефонная сеть на самом деле работает не на электричестве, а на радий. Считал, что это одни из нескольких наиболее строго охраняемых секретов истории человечества. Он уверял, жену в том числе, что именно радий ответственен за растущее число раковых заболеваний, а вовсе не сигареты, выхлопные газы и промышленные отходы. Мол, каждый телефон содержит в трубке маленький кристалл радия, и каждый раз, когда вы пользуетесь телефоном, ваша голова наполняется радиацией.

— Пожалуй, он действительно свихнулся, — сказал писатель, и все рассмеялись.

— Он ответил письмом, — продолжал редактор, отшвыривая окурок в сторону озера. — В письме говорилось: «Дорогой Генри Уилсон (просто Генри, если не возражаете), Ваше письмо меня взволновало и обрадовало. А жена, пожалуй, была рада даже больше меня. Деньги меня устраивают, хотя, признаться, публикация на страницах „Логанса“ — уже вполне адекватное вознаграждение (но деньги я, разумеется, приму). Я просмотрел Ваши сокращения и согласен с ним. Думаю, они и рассказ сделают лучше, и сохранят место для карикатур. С наилучшими пожеланиями, Per Торп».

После его подписи стоял маленький рисунок, скорее даже что-то просто начириканное, глаз в центре пирамиды, как на обратной стороне долларового банкнота. Только вместо «Novus Ordo Seclorum» внизу были слова «Fornit Some Fornus».

— Или латынь, или какая-то шутка, — сказала жена агента.

— Просто свидетельство растущей эксцентричности Рега Торпа, — сказал редактор. — Его жена поведала мне, что Per уверовал в каких-то маленьких человечков, что-то вроде эльфов или гномов. В форнитов. Для него это были эльфы удачи, и он считал, что один из них живет в его пишущей машинке.

— О господи, — вырвалось у жены писателя.

— По Торпу, у каждого форнита был маленький приборчик наподобие пистолета-распылителя, заполненный… Видимо, можно сказать, порошком удачи. И этот порошок удачи…

— …называется «форнус», — закончил за него писатель, широко улыбаясь.

— Да, его жена тоже думала, что это забавно. Вначале. Форнитов Торп придумал двумя годами раньше, когда планировал «Персонажей преступного мира», и поначалу она думала, что Per просто над ней подшучивает. Может быть, когда-то так оно и было. Но потом выдумка развилась в суеверие, потом в непоколебимую веру. Я бы это назвал… гибкой выдумкой, которая стала в конце концов твердой. Очень твердой.

— В этом деле с форнитами имелись и забавные стороны, — сказал редактор. — В конце пребывания Торпов в Нью-Йорке пишущую машинку Рега очень часто приходилось отдавать в ремонт, и еще чаще она оказывалась в мастерской после их переезда в Омаху. Один раз, когда его собственная машинка была в ремонте, Per в той же мастерской взял машинку напрокат, а через несколько дней после того, как он забрал свою домой, ему позвонили из мастерской и сказали, что вместе со счетом за ремонт и чистку его машинки Per получит еще и счет за чистку той, которую он брал на время.

— А в чем было дело? — спросила жена агента.

— Там оказалось полно всяческой еды, — сказал редактор. Маленькие кусочки тортов и пирожных. На валике и на клавишах было намазано ореховое масло. Per кормил форнита, живущего в его пишущей машинке. И на тот случай, если форнит успел перебраться, он кормил и машинку, взятую напрокат.

— О боже, — произнес писатель.

— Как вы понимаете, ничего этого я тогда еще не знал. Поэтому я ответил ему и написал, что очень рад его согласию. Моя секретарша отпечатала письмо, принесла его мне на подпись, а потом ей понадобилось зачем-то выйти. Я подписал, — она все не возвращалась. И вдруг — даже не могу сказать зачем — я поставил под своей фамилией тот же самый рисунок. Пирамиду. Глаз. И «Fornt Some Fornus». Идиотизм. Секретарша заметила и спросила, действительно ли я хочу, чтобы она отправила письмо в таком виде. Я пожал плечами и сказал, чтобы отправляла.

Через два дня мне позвонила Джейн Торп. Сказала, что мое письмо привело Рега в сильное возбуждение. Per решил, что нашел родственную душу. Кого-то еще, кто знает про форнитов. Видите, какая сумасшедшая получилась ситуация? Тогда для меня форнит мог означать что угодно: от гаечного ключа до ножа для разделки мяса. То же самое касается и форнуса. Я объяснил Джейн, что просто скопировал рисунок Рега. Она захотела узнать почему. Я, как мог, уходил от ответа: не мог же я ей сказать, что, подписывая письмо, я был здорово пьян.

Он замолчал, и над лужайкой повисла неуютная тишина. Присутствующие принялись разглядывать небо, озеро, хотя ничего интересного там за последнюю минуту-две не прибавилось.

— Я пил всю свою взрослую жизнь и едва ли смогу сказать, когда начал терять контроль над этой страстью. Я начинал пить во время ленча и возвращался в редакцию «на бровях», однако там я работал безупречно. А вот выпивка после работы — сначала в поезде, потом дома, — именно это выбило меня из колеи.

У нас с женой и так хватало проблем, но пьянство эти проблемы только усложняло. Жена довольно долго собиралась уйти от меня, и за неделю до того, как я получил рассказ Торпа, она все-таки ушла.

Когда пришел рассказ, я как раз пытался справиться с этим ударом. Пил слишком много. И вдобавок у меня наступило то, что сейчас модно называть «кризисом середины жизни». Тогда, однако, я знал только, что угнетен состоянием моей профессиональной жизни так же, как состоянием личной. Я с трудом справлялся… пытался справиться с растущим ощущением, что редактирование рассказов для массового потребителя, которые будут прочитаны лишь нервными пациентами в стоматологических клиниках, домохозяйками да изредка скучающими студентами — занятие отнюдь не благородное. Я пытался сжиться с мыслью — все мы в «Логансе» пытались, — что через шесть, или десять, или четырнадцать месяцев «Логанса», возможно, уже не будет.

И вот посреди этого серого осеннего ландшафта средневозрастной озабоченности появляется, словно яркий солнечный луч, очень хороший рассказ очень хорошего писателя — забавный, энергичный взгляд на механику сумасшествия. Я знаю, это звучит странно, когда говоришь про рассказ, в котором главный герой убивает жену и маленького ребенка, но вы спросите любого редактора, что такое настоящая радость, и он скажет вам, что это — неожиданно появляющийся блестящий роман или рассказ, приземляющийся на вашем столе, словно большой рождественский подарок. Вы все, наверно, знаете рассказ Ширли Джексон «Лотерея». Он кончается так плохо, как даже нельзя себе представить. Я имею ввиду, что там до смерти забивают камнями одну добрую леди. И в убийстве участвуют ее сын и дочь, можете себе представить! Но это великолепный рассказ… Готов спорить, редактор «Нью-Йоркера», который первым его прочел, в тот день ушел домой, насвистывая.

Я все это говорю к тому, что рассказ Торпа стал для меня лучшим, что случилось тогда в моей жизни. Единственным хорошим событием. И из того, что его жена сказала мне в тот день по телефону, я понял, что для Рега мое согласие на публикацию рассказа тоже было единственным хорошим событием за последнее время. Отношения автора и редактора — это всегда взаимный паразитизм, но в нашем с Регом случае этот паразитизм достиг неестественных размеров.

— Давайте вернемся к Джейн Торп, — предложила жена писателя.

— Да, я в каком-то смысле отвлекся. Она была очень рассержена из-за форнитов. Сначала. Я сказал ей, что начирикал символ с пирамидой и глазом под своей подписью, не имея понятия, что это такое, и извинился, если сделал что-то не так.

Джейн подавила свое раздражение и рассказала мне о том, что происходило с Регом. Она, видимо, тревожилась все больше и больше, потому что поговорить ей было не с кем. Родители умерли, а все друзья остались в Нью-Йорке. Рег не пускал в дом никого. Они все, говорил он, или из налогового управления, или из ФБР, или из ЦРУ. Вскоре после переезда в Омаху в их двери постучала маленькая девочка-скаут, продававшая скаутские пирожные для сбора средств. Per наорал на нее, велел убираться к черту, поскольку он, мол, знает, зачем она здесь, и все такое. Джейн пыталась спорить с ним, заметив, что девочке всего десять лет. На что Per ответил, что у людей из налогового управления нет ни души, ни совести, И, кроме того, эта маленькая девочка вполне могла быть андроидом. Андроиды якобы не подлежат защите по законам о детском труде. Люди из налогового управления запросто могут подослать к нему андроида — девочку-скаута, набитую кристаллами радия, чтобы вызнать, не прячет ли он каких-нибудь секретов, а заодно и напулять в него канцерогенных лучей.

— Боже правый, — произнесла жена агента.

— Жена Торпа ждала дружеского голоса, и мой оказался первым. Я услышал историю про девочку-скаута, узнал о том, как ухаживать за форнитами и чем их кормить, услышал про форнус и про то, что Per отказывается пользоваться телефоном. Со мной она говорила по платному телефону из аптеки, что в пяти кварталах от их дома. Джейн сказала мне, что на самом деле Per боится не чиновников из налогового управления и не людей из ЦРУ или ФБР. Больше всего его беспокоило, что они — некая анонимная группа лиц, которые ненавидят Рега, завидуют ему и не остановятся ни перед чем, чтобы с ним разделаться, — узнают про форнита и захотят убить его. А если форнит умрет, не будет больше ни романов, ни рассказов, ничего не будет. Чувствуете? Квинтэссенция безумия. Они собираются его прикончить. В конце концов главным пугалом стало даже не налоговое управление, устроившее ему адскую жизнь из-за доходов от «Персонажей преступного мира», а они. Типичная параноидная фантазия. Они хотели убить его форнита.

— Боже, и что ты ей сказал? — спросил агент.

— Попытался успокоить ее, — ответил редактор. — Можете себе представить, я только что после ленча с пятью мартини разговариваю с этой перепуганной женщиной, стоящей в телефонной будке в аптеке в Омахе, и пытаюсь убедить ее, что все в порядке, и она не должна волноваться из-за того, что ее муж верит, что в телефонах полно кристаллов радия или что какая-то анонимная группа подсылает к нему андроидов в обличье девочек-скаутов собирать о нем информацию. Уговариваю не беспокоиться из-за того, что ее муж до такой степени отделил свой талант от собственных способностей, что в конце концов поверил, будто в его пишущей машинке живет эльф.

Я не думаю, что в чем-то ее убедил.

Она просила меня — нет, умоляла, — чтобы я поработал с Регом над его рассказом, чтобы он был опубликован. Она едва-едва не признала, что «Гибкая пуля» — это, может быть, последний контакт Рега с тем, что мы, смеясь, называем реальностью.

Я спросил ее, что мне делать, если Per снова упомянет форнитов. «Подыграйте ему», — ответила она. Именно так: «Подыграйте ему», — и повесила трубку.

На следующий день я нашел в почте письмо от Рега. Пять страниц, отпечатанных через один интервал. В первом абзаце говорилось о рассказе. Он сообщал, что второй вариант продвигается успешно. Предполагал, что сможет убрать семьсот слов из первоначальных десяти тысяч пятисот, доведя объем рассказа до плотных девяти тысяч восьмисот.

Все остальное было про форнитов и форнус. Его собственные наблюдения и вопросы…

— Что ты написал в ответ? — спросил агент.

— Здесь-то и начались все неприятности, — медленно произнес редактор. — Для нас обоих. Джейн попросила подыграть ему, что я и сделал. К несчастью, слишком хорошо. Ответ на его письмо я писал дома, будучи сильно пьяным. Я сидел перед машинкой с заправленным в нее бланком и думал: «Мне нужен форнит. Пожалуй, даже мне нужно целую дюжину форнитов, чтобы они посыпали форнусом весь этот проклятый одинокий дом». В тот момент я был достаточно пьян, чтобы позавидовать помешательству Рега Торпа.

Я написал ему, что у меня, конечно же, тоже есть форнит, удивительно похожий повадками на форнита Рега. Ведет ночной образ жизни. Ненавидит шум, но, кажется, любит Баха и Брамса… Мне часто работается лучше всего после того, как я вечером послушаю их музыку, — так я ему и написал. Написал также, что мой форнит определенно питает слабость к киршнерской колбасе. Пробовал ли Per кормить своего этим блюдом? Я просто оставляю кусочки около своего синего редакторского карандаша, который беру домой, и наутро они почти всегда исчезают. Разумеется, если предыдущим вечером не было шумно, как Per и сам заметил. Я поблагодарил его за информацию о радии. Рассказал, что мой форнит живет у меня еще с колледжа. Мое собственное сочинительство так захватило меня, что я отпечатал почти шесть страниц, добавив в самом конце несколько строк о рассказе, чисто для проформы, и подписался.

— А под подписью?.. — спросила жена литературного агента.

— Разумеется, «Fornit Some Fornus». — Он умолк на секунду. — Вы в темноте не видите, конечно, но я покраснел. Я был тогда жутко пьян и жутко доволен собой…. Утром я, возможно, опомнился бы, но к тому времени было уже поздно.

— Ты отправил письмо в тот же вечер? — пробормотал писатель.

— Да, именно. А потом полторы недели ждал затаив дыхание. Наконец получил рукопись, адресованную в редакцию на мое имя, но без сопроводительного письма. Он сократил все, о чем мы договаривались, и я решил, что теперь рассказ просто, безукоризнен, но сама рукопись… Я положил ее в свой кейс, отнес домой и перепечатал. Все листы были в странных желтых пятнах, и я подумал…

— Моча? — спросила жена агента.

— Да, я сначала тоже так подумал. Но оказалось, нет. Вернувшись домой, я обнаружил в почтовом ящике письмо от Рега. На этот раз десять страниц. И из его содержания становилось ясно, откуда взялись желтые пятна: он не нашел киршнерской колбасы и попробовал кормить форнита джорданской. Писал, что форниту понравилось. Особенно с горчицей.

В тот день я был более-менее трезв. Но его письмо в сочетании с этими жалкими горчичными пятнами, отпечатавшимися на листах рукописи, заставили меня двинуться прямиком к бару. Как говорится: «Круг не прошел — двести долларов не получаешь. Двигайся прямо в бар»[25].

— А что еще он писал? — спросила жена агента. Рассказ все больше и больше завораживал ее. Она наклонилась вперед, перегнувшись через собственный немалых размеров живот в позе, напомнившей жене писателя щенка Снупи[26], влезшего на свою будку и изображающего горного орла.

— На этот раз всего две строчки про рассказ. Мол, вся заслуга принадлежит форниту… и мне. Идея с колбасой, мол, просто великолепна. Ракне от нее в полном восторге, и как следствие…

— Ракне? — переспросил писатель.

— Это имя форнита, — ответил редактор. — Ракне. И как следствие, Ракне серьезно помог ему с доработкой рассказа. А все остальное в письме — настоящий параноидный бред. Вы такого в жизни никогда не читали.

— Per и Ракне… Союз, заключенный на небесах, — произнесла жена писателя, нервно хихикнув.

— Вовсе нет, — сказал редактор. — У них сложились чисто рабочие отношения. Ракне был мужского пола.

— Ладно, расскажи нам, что было дальше в письме.

— Это письмо я наизусть не помню. Для вас же, может быть, лучше. Даже ненормальность начинает через некоторое время утомлять. Per писал, что их молочник — из ЦРУ. Почтальон — из ФБР: Per видел у него в сумке с газетами револьвер с глушителем. Люди в соседнем доме просто какие-то шпионы: у них, фургон с аппаратурой для слежки. В угловой магазин за продуктами он больше ходить не осмеливается, потому что его хозяин — андроид. Он, мол, и раньше это подозревал, но теперь совсем уверен. Per заметил перекрещивающиеся провода у него на черепе под кожей в том месте, где хозяин магазина начал лысеть. А засоренность дома радием в последнее время значительно повысилась: по ночам он замечает в комнатах слабое зеленоватое свечение.

Письмо его заканчивалось следующими строками: «Я надеюсь, Генри, Вы напишите мне и расскажете о Вашем отношении (и Вашего форнита) к врагам. Уверен, что контакт с Вами — явление весьма не случайное. Я бы сказал, это спасательный круг, посланный (Богом? Провидением? Судьбой? — любое слово на Ваш выбор) в самый последний момент. Человек не может в одиночку долго сопротивляться тысяче врагов. Но вот наконец узнаешь, что ты не один… Видимо, я сильно преувеличу, если скажу, что общность происходящего с нами — это единственное, что спасает меня от полного краха. Мне нужно знать, преследуют ли враги Вашего форнита так же, как моего? Если да, то как Вы с ними боретесь? Если нет, то, как Вы думаете, почему? Повторяю, мне очень нужно это знать».

Письмо было подписано закорючкой с девизом «Fornit Some Fornus», потом следовал постскриптум в одно предложение. Одно, но совершенно убийственное: «Иногда я сомневаюсь в своей жене».

Я прочел письмо три раза подряд и по ходу дела «уговорил» целую бутылку «Блэк Велвет». Потом начал раздумывать, что ему ответить. Я не сомневался, что передо мной «крик тонущего о помощи». Какое-то время работа над рассказом держала его на поверхности, но теперь она завершилась. Теперь целостность его рассудка зависела от меня. Что было совершенно логично, поскольку я сам навлек на себя эту заботу.

Я ходил туда-сюда по пустым комнатам. Потом начал выключать все, что можно, из сети. Я был пьян, вы понимаете, а обильное принятие спиртного открывает неожиданные перспективы внушению.

Литературный агент ухмыльнулся, но атмосфера общей неуютной напряженности сохранилась.

— И пожалуйста, помните, Per Торп был исключительным писателем. Он демонстрировал абсолютную убежденность в том, о чем писал. ФБР, ЦРУ, налоговое управление. Они. Враги. Некоторые писатели обладают очень редким даром писать тем серьезнее и спокойнее, чем больше их беспокоит тема. Стейнбек умел это, и Хемингуэй… И Per Торп обладал тем же талантом. Когда вы входили в его мир, все начинало казаться очень логичным. И приняв саму идею форнитов, вполне можно было поверить в то, что почтальон действительно держит в своей сумке пистолет тридцать восьмого калибра с глушителем. Или что соседи-студенты на самом деле агенты КГБ с упрятанными в восковых зубах капсулами с ядом, агенты, посланные убить или поймать Ракне любой ценой.

Конечно, же, я не поверил в базовую идею. Но мне было так тяжело думать. И я стал выключать из сети все подряд. Сначала цветной телевизор, потому как всем известно, что телевизоры действительно что-то излучают. Я отключил телевизор, и мне показалось, что мои мысли действительно прояснились. Мне стало настолько лучше, что я отключил радио, тостер, стиральную машину и сушилку. Потом я вспомнил про микроволновую печь и отключил ее тоже. Меня охватило настоящее чувство облегчения, когда я вырвал у проклятой твари зубы: у нас стояла печь одного из первых выпусков, огромная, как дом, и, возможно, действительно опасная. Сейчас их экранируют гораздо лучше.

Раньше я просто не представлял, сколько в обычном зажиточном доме вещей, которые втыкаются в стену. Мне привиделся образ эдакого зловредного электрического осьминога со змеящимися в стенах электропроводами вместо щупалец, которые соединены с проводами снаружи, идущими к энергостанции, принадлежащей правительству.

Редактор замолчал, отхлебнул минеральной и продолжил:

— И пока я все это делал, мое мышление как бы раздвоилось. В основном я действовал, подчиняясь суеверному импульсу. На свете множество людей, которые ни за что не пройдут под лестницей и не станут открывать зонтик в доме. Есть баскетболисты, которые крестятся перед штрафным броском, и игроки в бейсбол, которые меняют носки, когда игра не клеится. Я думаю, в таких случаях рациональный разум просто играет в стерео-дисбалансе с иррациональным подсознанием. Если бы меня попросили определить «иррациональное подсознание», я бы сказал, что это расположенная в мозгу у каждого из нас маленькая, обитая изнутри мягким материалом, комната, где стоит только один карточный столик, и на нем нет ничего, кроме револьвера, заряженного гибкими пулями.

Когда вы, идя по улице, сворачиваете, чтобы не проходить под лестницей, или выходите из дома под проливной дождь со сложенным зонтиком, часть вашей цельной личности отделяется, заходит в эту комнату и берет со стола револьвер. Может быть, вы даже держите в голове одновременно сразу две мысли: «Ходить под лестницей безопасно» и «Не ходить под лестницей тоже безопасно». Но как только лестница оказывается позади или когда зонтик открывается — вы снова воссоединяетесь.

— Очень интересная мысль, — сказал писатель. — Я надеюсь, ты не откажешься развить ее чуть дальше. Когда, по-твоему, иррациональная часть личности прекращает баловаться с оружием и приставляет пистолет себе к виску?

— Когда человек начинает писать в газеты, требуя, чтобы лестницы запретили, потому что ходить под ними опасно.

Все рассмеялись.

— Короче, уже не сдерживаемый ничем, я пошел в свой кабинет, напечатал письмо Регу Торпу, вложил его в конверт, наклеил марку и отправил в тот же вечер. На самом деле ничего этого я не помню: слишком я был пьян. Но, видимо, я все это действительно сделал, потому что, проснувшись на следующее утро, я обнаружил рядом с пишущей машинкой копию письма, марки и коробку с конвертами. Содержание письма вполне соответствовало тому, что можно ожидать от пьяного. Общий смысл был таков: врагов привлекают не только форниты, но еще и электричество, поэтому, когда ты избавишься от электричества, ты избавишься от врагов. В конце я приписал: «Электричество влияет на то, что ты думаешь об этих вещах, Per. Интерферирует с ритмами мозга. Кстати, у твоей жены есть кухонный смеситель?»

— Фактически, ты начал «писать письма в газету», — сказал писатель.

— Да. Это письмо я написал в пятницу вечером. В субботу утром я проснулся около одиннадцати в жутком похмелье и с очень смутными воспоминаниями о том, что это на меня вчера нашло. Втыкая электроприборы в розетки, я ощущал мощные приливы стыда. И еще более мощные приливы, когда я увидел, что написал Регу. Я перерыл весь дом, разыскивая оригинал письма в надежде, что все-таки не отправил его. Но оказалось, что отправил. Остаток того дня я как-то пережил, приняв решение справляться с ударами судьбы, как мужчина, и завязать пить. Я был уверен, что сумею.

В следующую среду пришло письмо от Рега. Одна страница, от руки, почти целиком изрисованная закорючками со словами: «Fornit Some Fornus». А в центре — несколько предложений: «Ты был прав. Спасибо, спасибо, спасибо. Per. Ты был прав. Теперь все в порядке. Per. Огромное спасибо. Per. Форнит чувствует себя отлично. Per. Спасибо. Per».

Он получил мое письмо с утренней почтой в понедельник. В полдень он отправился в местную контору энергокомпании и сказал, чтобы они отключили подачу электричества в его дом. Джейн Торп, конечно, закатила истерику. Ее плита работала на электричестве, а кроме того, еще смеситель, швейная машинка, посудомоечно-сушильный агрегат… ну, сами понимаете. К вечеру понедельника, я уверен, она была готова меня убить.

Только поведение Рега убедило ее в том, что я не псих, а чудотворец. Он спокойно усадил ее в гостиной и вполне рационально объяснился я ней. Сказал, будто понимает, что последнее время вел себя несколько странно, и знает, что она беспокоится. Сказал, что без электричества он чувствует себя гораздо лучше и будет счастлив помогать ей по хозяйству, чтобы облегчить хлопоты, которые вызвало отключение электроприборов. Потом предложил заглянуть поболтать к соседям.

— К агентам ФБР с фургоном, набитым радием? — спросил писатель.

— Да, к ним. Джейн это просто ошеломило. Она согласилась пойти, но призналась мне позже, что готовилась к какой-нибудь действительно некрасивой сцене: обвинения, угрозы, истерика. Она даже собиралась уйти от Рега, если он не согласиться на профессиональную помощь. В ту среду утром Джейн сказала мне по телефону, что дала себе обещание: электричество — это последняя капля. Еще что-нибудь в том же духе, и она уезжает в Нью-Йорк. Джейн, понятно, начинала бояться. Все менялось так постепенно, почти неуловимо… и она любила его, но даже ее терпению приходил конец. Джейн решила, что, если Per скажет этим соседям-студентам хоть одно резкое слово, она уйдет. Гораздо позже я узнал, что она окольными путями пыталась получить информацию о том, как оформляется в Небраске отправка на принудительное лечение.

— Бедная женщина, — пробормотала жена писателя.

— Но вечер, однако, прошел блестяще, — сказал редактор. — Per был обаятелен, как в лучшие свои дни, а если верить Джейн, это значит, очень обаятелен. Она уже три года не видела его таким веселым. Замкнутость, скрытность — все исчезло. Он выпил пива и охотно разговаривал на любые темы, что волновали людей в те сумеречные дни: война, перспективы добровольной воинской службы, беспорядки в городах, законы против марихуаны.

Потом всплыло, что это Per написал «Персонажей преступного мира», и они все, как выразилась Джейн, «авторопели». Трое из четверых книгу уже читали, и, можете быть уверены, четвертый потом пулей понесся в библиотеку.

Писатель рассмеялся и кивнул. Знакомая ситуация.

— Итак, — сказал редактор, — мы оставим на какое-то время Рега Торпа и его жену без электричества, но гораздо счастливее, чем прежде…

— Хорошо еще, что он печатал не на электрической машинке, — сказал агент.

— …и вернемся к вашему редактору. Прошло две недели. Кончалось лето. Ваш редактор, конечно, не удержался и несколько раз «развязывал», хотя в целом ему удавалось сохранять респектабельность. Дни шли своим чередом. На мысе Кеннеди готовились отправить человека на Луну. Вышел свежий номер «Логанса» с Джоном Линдсеем на обложке и, как всегда, разошелся плохо. Я сдал заказ на оформление рассказа «Баллада о гибкой пуле»: автор Per Торп, право первой публикации, предполагаемая дата публикации — январь 1970 года, предполагаемый гонорар — 800 долларов, что в те времена было стандартом для основного произведения в номерах «Логанса».

Потом позвонил, мой начальник, Джим Доуган. Не могу ли я заглянуть к нему? Я поднялся в его кабинет к десяти утра, чувствуя себя в лучшем виде и всем своим видом это демонстрируя.

Я сел и спросил, чем могу быть полезен. Не буду говорить, что имя Рега Торпа не приходило мне в голову: то, что мы заполучили его рассказ, было для «Логанса» огромной удачей, и кое-кому полагались поздравления. Поэтому можете себе представить, как я был ошарашен, когда он придвинул мне через стол два бланка заказов на приобретение произведений. Рассказ Торпа и повесть Апдайка, которую мы планировали на февраль 1970-го. На обоих стоял штамп «ВОЗВРАТ».

Я взглянул на возвращенные заказы, потом на Джимми. Я ничего не понимал. В полном смысле слова не мог собраться с мыслями и сообразить, в чем тут дело. Что-то мешало. Я оглянулся и увидел маленькую электроплитку. Секретарша Джима Джейн приносила ее каждое утро и включала в сеть, чтобы шеф всегда, когда захочет, мог пить свежий кофе. Эта процедура вошла в правило года три или четыре назад. Но в то утро у меня вертелась в голове только одна мысль: «Если эту штуку выключить, я смогу думать. Я знаю, что если выключить эту штуку, я во всем разберусь».

— Что это, Джим? — спросил я.

— Мне чертовски жаль, Генри, что именно мне приходится тебе об этом сообщать, — сказал он, — но с января 1970 года «Логане» больше не печатает беллетристику.

У меня началась головная боль. Сначала совсем не сильная, и я вспомнил, что у Дженни Моррисон на столе стоит электрическая точилка для карандашей. Потом все эти флюоресцентные лампы в кабинете Джима… Обогреватели. Торговые автоматы в конце коридора. Если вдуматься, все здание целиком работало на электричестве. Я с удивлением подумал, как тут вообще что-то удавалось сделать… И, наверно, в этот момент мне в голову заползла новая мысль. О том, что «Логане» идет ко дну, потому что никто здесь не может думать в полную силу. А причина этого в том, что редакция размещается в высотном здании, которое работает на электричестве. Все наши мыслительные процессы совершенно искажены. Еще подумал, что если сюда пригласить медика с машиной для снятия электроэнцефалограмм, она бы выдала совершенно дикие кривые, сплошь состоящие из больших пиковых альфа-ритмов, характерных для злокачественных опухолей в мозгу.

От таких мыслей голова у меня совсем разболелась. Но сделал еще одну попытку. Я попросил его по крайней мере поговорить с Сэмом Вадаром, главным редактором журнала, чтобы тот разрешил оставить рассказ в январском номере. Хотя бы как символ прощания с беллетристикой в «Логансе». Последний рассказ журнала.

Джимми поигрывал карандашом и кивал. Потом сказал:

— Я попробую, но, знаешь, я не думаю, что из этого что-то получится. У нас есть рассказ автора всего одного романа и рассказ Джона Апдайка, который ничуть не хуже. Может быть, даже лучше, и…

— Рассказ Апдайка не лучше! — не выдержал я.

— Бога ради, Генри, вовсе не обязательно кричать…

— А Я И НЕ КРИЧУ! — заорал я.

Мой кабинет находился этажом ниже. Я сбежал по лестнице, влетел к себе и, включив свет, схватил кейс. Вниз добрался лифтом, но при этом я зажал кейс между ног и зажал пальцами уши. Помню, три или четыре человека, что ехали со мной в лифте, посмотрели на меня довольно странно. — Редактор сухо, коротко хохотнул. — Они испугались. Посади вас в маленький движущийся ящик с явным психом, вы тоже испугаетесь.

— Что-то не очень правдоподобно, — сказала жена агента.

— Отнюдь. Безумие должно начинаться с чего-то. И если мой рассказ вообще о чем-то — при условии, что про человеческую жизнь можно сказать, что она о чем-то, — тогда это история генезиса безумия. Безумие должно где-то начинаться и куда-то идти. Как дорога. Или траектория пули из ствола пистолета. Я, конечно, отставал от Рега Торпа, но на самом деле тоже уже шагал по этой дороге. Бесспорно.

Куда-то нужно было идти, и я пошел к «Четырем Отцам», к бару на Сорок Девятой. Помню еще, что этот бар я выбрал, потому что там не было ни обильного освещения, ни музыкального автомата, ни телевизора. Помню, как заказал первую рюмку. После этого не помню уже ничего до тех пор, пока не очнулся на следующий день у себя дома в постели. На полу высыхала лужа блевотины, а в простыне, которой я накрывался, зияла огромная прожженная окурком дыра. Видимо, я чудом избежал сразу двух ужасных смертей — не захлебнулся и не сгорел. Хотя вряд ли я что-нибудь почувствовал бы.

— Отключка, — продолжал редактор, — первая в моей жизни настоящая отключка. Это всегда преддверие конца: редко кто испытывает подобное много раз. Так или иначе, это вскоре кончается. Любой алкоголик скажет вам, что «отключка» — это совсем не тоже самое, что «отруб». Жизнь стала бы гораздо проще, если бы это было так. Но дело в том, что отключаясь, алкаш продолжает что-то делать. Алкаш в отключке ведет себя, словно неугомонный бес. Что-то навроде зловредного форнита. Он может позвонить своей бывшей жене и оскорбить ее по телефону, а может, выехав на противоположную полосу шоссе, врезаться в машину, полную детей. Может бросить работу, украсть что-нибудь в магазине или отдать кому-нибудь свое обручальное кольцо. Одним словом, неугомонный бес.

Я, однако, как потом выяснилось, придя домой, написал письмо. Только не Регу, а себе. И судя по этому письму, написал его как бы не я.

— А кто? — спросила жена писателя.

— Беллис.

— Кто такой Беллис?

— Его форнит, — произнес писатель в оцепенении. Тусклый взгляд его, казалось, сосредоточился на чем-то очень далеком.

— Да. Именно, — сказал редактор немного удивленно, потом снова прочел им по памяти то письмо. — «Привет от Беллиса. Твои проблемы вызывают у меня искреннее сочувствие, мой друг, но я хотел бы сразу заметить, что ты не единственный, кому трудно. Мне тоже досталась не самая легкая работа. Я могу посыпать пишущую машинку форнусом до конца твоих дней, но нажимать на клавиши придется тебе. Именно для этого Бог создал людей. Так что я сочувствую, но не более того.

Понимаю твое беспокойство по поводу Рега Торпа. Однако гораздо больше меня волнует положение моего брата Ракне. Торп беспокоится о том, что с ним станет, если Ракне его покинет, но лишь потому, что он эгоистичен. С писателями всегда такая беда: они все эгоистичны. Его совсем не волнует что будет с Ракне, если ТОРП покинет его. Или станет ei bonzo seco.

Это никогда, видимо, не трогало его чувствительную душу. Но, к счастью, все наши тягостные проблемы имеют одно и то же промежуточное решение, поэтому я напрягаю свои крошечные руки и тело, чтобы предложить его тебе, мой пьяный друг. Ты можешь пожелать узнать окончательное решение, но, уверяю тебя, его нет. Все раны смертельны. Принимай то, что есть. Веревка иногда бывает слабо натянута, но у нее всегда есть конец. Так что благодари судьбу за лишние секунды и не трать время, проклиная последний рывок. Благодарное сердце знает, что в конце концов всем нам висеть.

Ты должен заплатить ему за рассказ сам. Но не своим чеком. Торп, может быть, и страдает серьезным и опасным расстройством ума, но это ни в коем случае не означает глупость». — Редактор произнес это слово по буквам: «Г-л-у-п-о-с-т-ь», потом продолжил — «Если ты пошлешь ему чек от своего имени, он раскусит тебя в пять секунд. Сними со своего счета восемьсот долларов с мелочью, и пусть твой банк откроет для тебя новый счет на имя „Арвин Паблишинг Инкорпорейтед“. Дай им понять, что тебе нужны чеки, выглядящие серьезно, по-деловому. Никаких там картинок с пейзажами и прочей ерундой. Выбери друга, которому ты доверяешь, и оформи его сотрассантом. Когда все будет готово, выпиши чек на восемьсот долларов, и пусть этот друг его тоже подпишет. Потом отправь чек Регу Торпу. На какое-то время это его выручит».

Все. Дальше стояла подпись «Беллис». Но не от руки, а на машинке.

Писатель присвистнул.

— Первое, что я заметил проснувшись, была машинка. Выглядела она так, словно кто-то старался сделать из нее пишущую машинку, принадлежавшую привидению. Днем раньше у меня стоял черный конторский «Ундервуд». Когда же я проснулся — с головой размерами с Северную Дакоту — машинка приобрела странный грязновато-серый оттенок. Последние несколько предложений в письме выглядели сжато и бледно. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять, что моему старому доброму «Ундервуду», по всей видимости, пришел конец. Я попробовал порошок на вкус и двинулся на кухню. На столе стоял вскрытый пакет сахарной пудры с воткнутой в него ложкой. А по дороге от кухни до закутка, где я в те дни работал, сахарная пудра была рассыпана буквально везде.

— Ты кормил своего форнита, — сказал писатель. — Беллис оказался сладкоежкой. По крайней мере ты так думал.

— Да. Но даже с такого жуткого похмелья я знал совершенно точно, кто этот форнит.

Он начал загибать пальцы.

— Во-первых, Беллис — это девичья фамилия моей матери. Во-вторых, фраза ei bonzo seco. Этой фразой мы с братом в детстве обозначали психов. В-третьих — и это самое главное, — написание слова «глупость». Это как раз одно из тех слов, в которых я обычно делаю опечатки. Я как-то работал с одним в высшей степени грамотным человеком, который писал «рефрижератор» через «д» — «рефриджератор» — независимо от того, сколько раз корректор это слово исправлял. Был еще один доктор наук из Принстона, который неизменно писал «женыцина» вместо «женщина».

Жена писателя неожиданно рассмеялась — Я тоже так пишу.

— Я, собственно, хотел сказать, что опечатки или описки человека — это нечто вроде его письменных отпечатков пальцев. Можете спросить любого корректора, который занимался произведениями одного и того же писателя несколько раз.

Короче, мы с Беллисом были одним лицом. Однако совет он мне дал чертовски хороший. Я решил, что он просто великолепен. Потом я так и поступил. Но тут есть кое-что еще: подсознание, конечно, оставляет свои следы, но в нем живет совершенно незнакомый человек. Очень странный тип, который знает чертовски много. Я, например, никогда в жизни, как мне казалось, до этого не встречал выражения «сотрассант», однако оно присутствовало в письме, казалось уместным, и позже я узнал, что банки таким термином пользуются.

За трехнедельный период я написал Регу Торпу и его жене по паре писем. Помню, как писал ей, но не ему. Как и письмо Беллиса, я написал их в периоды «отключки». Но, даже впадая в полную невменяемость, я сохранял свои рабочие навыки, так же как и привычные отпечатки. Я ни разу не забыл сделать второй экземпляр под копирку и, очухавшись утром, всегда находил копию где-нибудь рядом с машинкой. Потом читал все написанное, словно письмо от другого человека. Не то чтобы они выглядели письмами сумасшедшего. Нет. То, которое я закончил постскриптумом насчет смесителя, было гораздо хуже «Эти казались… почти здравыми.

В этот короткий период я получал ответные письма, удивительно светлые… Хотя этот солнечный свет казался мне каким-то странным, финальным. Словно… Впрочем, не обращайте внимания. Когда у меня оформится то, что я хотел сказать, я скажу. После.

Per каждый вечер играл в карты со студентами, жившими по соседству, и к тому времени, когда начали опадать листья, они считали его чуть ли не богом, спустившимся с небес. Если они не играли в карты или во фризби, они разговаривали о литературе, и Per ненавязчиво помогал освоить им этот мир. Он взял щенка в местном отделении общества защиты животных и прогуливался с ним каждое утро и каждый вечер, встречаясь с другими соседями. Люди, решившие было, что Торпы — очень странная семья, начали менять свое мнение о них. Когда Джейн предложила менять прислугу, поскольку справляться с домашним хозяйством без электричества ей оказалось не под силу, Per сразу же согласился. Его беззаботное отношение к этой идее крайне удивило Джейн. Дело было не в деньгах: после „Персонажей преступного мира“ денег им хватало. Дело, по мнению Джейн, было в них. Они, заявлял ранее Per, скрывались везде, а что может быть лучше для их агента, чем приходящая прислуга, женщина, которая может ходить по всему дому, заглядывать под кровати, в шкафы и, возможно, даже в ящики письменного стола, если они не заперты или не заколочены накрепко.

Однако, он дал ей добро, сказав, что чувствует себя бессовестным эгоистом, потому что не додумался до этого сам раньше, хотя он — Джейн специально об этом упомянула — выполнял почти всю тяжелую домашнюю работу вроде стирки и тому подобного. Per поставил только одно условие: чтобы эта женщина не смела заходить в его кабинет.

Лучше всего — с точки зрения Джейн — и наиболее обнадеживающее было то, что Per вернулся к работе, на этот раз над новым романом. Она прочла первые три главы и решила, что они просто великолепны. Все это, сказала она, началось, когда я взял „Балладу о гибкой пуле“ для „Логанса“: до этого момента он практически ничего не писал. Джейн меня буквально благословляла.

Джейн договорилась с темнокожей среднего возраста женщиной насчет работы по дому, потом решилась на более-менее откровенный разговор о странностях своего мужа. Женщина, которую звали Гертруда Рулин, рассмеялась и сказала, что ей приходилось работать у людей гораздо более странного поведения. Первую неделю, после того как Рулин приступила к своим обязанностям, Джейн провела примерно также, как и первый визит к живущим по соседству молодым людям — в ожидании какого-нибудь дикого взрыва. Но Per очаровал прислугу с такой же легкостью, с какой расположил к себе студентов: разговаривал с ней о ее работе для церкви, о муже и о младшем сыне Джимми, по сравнению с которым, по словам Гертруды, Грозный Денис[27] выглядел просто паинькой. Всего у нее было одиннадцать детей, но между Джимми и предыдущим ребенком прошло девять лет. Справлялась она с ним с трудом.

Рег, казалось, поправлялся. По крайней мере, если смотреть на вещи его глазами. Но на самом деле он оставался таким же сумасшедшим, как и всегда. И я, конечно, тоже. Безумие можно сравнивать с гибкой пулей, и любой специалист по баллистике скажет вам, что двух одинаковых пуль не бывает. В одном из писем ко мне Per рассказывал немного о новом романе, потом сразу перешел к форнитам вообще и к Ракне в частности. Рассуждал о том, действительно ли они хотят захватить их и подвергнуть исследованиям. Письмо заканчивалось словами: „С тех пор как мы начали переписываться, мое отношение к жизни заметно улучшилось. Возрос и мой интерес к ней. Я очень это ценю, Генри. Очень признателен тебе, Per.“ А ниже постскриптум с неназойливым вопросом: определили ли мы уже художника-иллюстратора для работы над его рассказом? Вопрос вызвал у меня очередной приступ вины и острую необходимость оказаться рядом с домашним баром…

Per помешался на форнитах, я — на электричестве. В моем ответном письме форниты упоминались только мельком: к тому времени я действительно подыгрывал Регу, по крайней мере в этом вопросе. Эльф с девичьей фамилией моей матери и мои собственные опечатки волновали меня мало.

Но с течением времени я все больше и больше начинал интересоваться электричеством, микроволнами, радиочастотами, воздействием радиоволн, излучаемых бытовыми электроприборами, микродозами радиационного излучения и бог знает чем еще. Я пошел в библиотеку и набрал книг на эти темы. Еще несколько книг купил. Обнаружил там массу пугающей информации. Конечно, именно эту информацию я и искал.

Я распорядился, чтобы у меня сняли телефон и отключили электричество.

Когда я получил письмо от Джейн Торп, где она писала про новое „открытие“ Рега — фольгу, одна часть моего разума восприняла сообщение как еще один признак безумия Рега, и эта часть знала, что я должен отнестись к новому факту так, словно я целиком понимал правоту Джейн. Другая же часть — к тому времени гораздо большая — подумала: „Замечательная идея!“ И на следующий день я закрыл в своей квартире розетки фольгой. Это я-то, который как вы помните, в принципе помогал Регу Торпу. В некотором смысле это даже забавно.

В ту ночь я решил уехать из Манхэттена. Я мог поехать в старый семейный дом в Адирондаксе, и эта мысль показалась мне удачной. Единственное, что удерживало меня в городе, — это рассказ Рега Торпа. И если „Баллада о гибкой пуле“ служила Регу своего рода спасательным кругом в водах безумия, то тем же самым она стала и для меня: я хотел поместить ее в хороший журнал. Сделав это, я мог бы уехать.

Таково было состояние бесславной переписки Уилсона и Торпа к тому моменту, когда все действительно пошло вразнос. Мы с ним сильно напоминали двух умирающих наркоманов, обсуждающих сравнительные достоинства героина и транквилизаторов. У Рега завелись форниты в пишущей машинке, у меня — в стенах, и у обоих нас форниты завелись в голове.

Он замолк, погасил сигарету и взглянул на часы. Затем, словно проводник, объявляющий о прибытии поезда в какой-то значительный город, сказал:

— А теперь — необъяснимое.

Именно эта часть рассказа больше всего интересовала двух психиатров и других сотрудников клиники, с которыми я общался в течение последующих тридцати месяцев своей жизни. Собственно говоря, они добивались отречения только от этой части, что доказывало бы им мое выздоровление. Как сказал один из них: „Это единственный эпизод истории, который не может быть объяснен. После, разумеется, восстановления вашей способности здраво рассуждать“. В конце концов я отрекся, потому что знал — врачи тогда этого еще не знали, — что действительно выздоравливаю, и мне с невероятной силой хотелось поскорее вырваться из клиники. Мне казалось, что если я не выберусь оттуда вовремя, я снова свихнусь. И я отрекся — Галилей тоже так поступил, когда его пытали огнем, — но я никогда не отрекался внутренне. Я не стану говорить, что события, о которых я хочу сейчас рассказать, действительно произошли. Скажу только, что я до сих пор в это верю.

Итак, друзья мои, необъяснимое!

Последние два дня я проводил в сборах. Кстати, мысль о том, что придется вести машину, не волновала меня нисколько. Будучи еще ребенком, я вычитал где-то, что машина — это самое безопасное место во время грозы, потому что резиновые шины являются почти идеальным изолятором. Я ждал, когда наконец заберусь в свой старенький „шевроле“, закрою все окна и покину этот город, который начал казаться мне сплошным заревом огней. Однако, готовясь к отъезду, я вывинтил лампочку под крышей салона, залепил гнездо изолентой и вывернул регулятор мощности фар до упора влево, чтобы перестала светиться приборная панель. Когда я вернулся домой, чтобы провести последнюю ночь в квартире, там не оставалось уже ничего, кроме кухонного стола, кровати и пишущей машинки. Машинка стояла на полу. Я не собирался брать ее с собой: слишком много недобрых воспоминаний она у меня вызывала, и, кроме того, у нее постоянно заедали литеры. „Пусть она достанется следующему жильцу, — подумал я. — Она и Беллис тоже“.

Солнце садилось, и всю квартиру заливало удивительным светом. Я уже довольно сильно набрался, а в кармане пальто лежала еще одна бутылка. На ночь. Я вышел из своего закутка, направляясь, кажется, в спальню. Там я, наверно, сел бы на кровать и думал бы о проводах, электричестве и радиации, напиваясь все сильнее, пока не напился бы до такого состояния, когда смог бы наконец уснуть.

То, что я называю „закутком“, на самом деле было самой лучшей во всей квартире жилой комнатой с видом на запад до самого горизонта, а это для квартиры на пятом этаже в Манхэттене просто чудо. Почему я, собственно, и выбрал эту комнату для своего кабинета. Не удивляясь чуду, я просто наслаждался им. Комнату даже в дождливые дни наполнял чистый радостный свет.

Но в тот вечер свет казался мне каким-то странным. От лучей заходящего солнца стены окрасились в красный цвет. Цвет пламени в топке. Пустая комната казалась слишком большой. Звук шагов по деревянному полу отдавался коротким эхом.

Машинка стояла посреди комнаты на полу, и, обходя ее, я вдруг заметил в каретке неровно оторванный кусок бумаги. Я вздрогнул от испуга: когда я в последний раз выходил за новой бутылкой, бумаги в машинке не было.

Я начал озираться, решив что в квартире есть кто-то еще. Взломщик, например. Хотя, признаться, на самом деле я испугался тогда не взломщика, грабителей или одуревших наркоманов… Я подумал о призраках.

Потом я заметил ободранный участок на стене слева от спальни, и по крайней мере стало понятно, откуда взялась бумага: кто-то просто оторвал кусок старых обоев.

Я все еще смотрел на стену, когда за моей спиной раздалось „Клац!“. Подпрыгнув, я обернулся и почувствовал, что сердце у меня колотится почти под самым горлом. Испугался я ужасно, но я знал, что это за звук. Никаких сомнений. Когда работаешь со словами всю свою жизнь, звук удара пишущей машинки по бумаге узнается мгновенно, даже в пустой комнате в сумерках, когда некому нажимать на клавиши.

Белые размытые пятна лиц смотрели на редактора из темноты, все сидели молча, чуть сдвинувшись друг к другу. Жена писателя крепко держала своего мужа за руку.

— Я чувствовал, как… реальность ускользает от меня. Может быть, это и положено чувствовать, когда подходишь наконец к границе необъяснимого. Я медленно приблизился к машинке. Сердце продолжало бешено биться у самого горла, но сам я сохранял спокойствие. Ледяное спокойствие.

„Клац!“ Мелькнул еще один рычажок. На этот раз я даже заметил от какой клавиши.

Очень медленно я опустился на колени, но потом мышцы ног у меня как бы обмякли, и я полусел-полуупал перед машинкой. Мое грязное пальто расстелилось по полу, словно юбка девушки, присевшей в глубоком книксене. Машинка быстро клацнула еще два раза, замолчала, потом еще раз. Каждый удар отдавался в квартире таким же коротким эхом, как мои шаги.

Обои были заправлены в машинку стороной с высохшим клеем наружу, и от этого буквы получались морщинистые и бугристые, но я сумел разобрать напечатанное слово: „ракне“.

— Тогда… — Редактор прочистил горло и сдержанно улыбнулся. — Даже по прошествии стольких лет мне трудно об этом говорить… Трудно вот так сразу… Впрочем, ладно. Все дело вот в чем: я увидел, как из машинки высунулась рука. Невероятно маленькая рука. Она пролезла между двумя клавишами в нижнем ряду, сжалась в кулачок и ударила по клавише пробела. Каретка сдвинулась на один шаг, издав короткий икающий звук, и рука снова исчезла.

Жена агента пронзительно захихикала.

— Угомонись, Марша, — сказал агент мягко, и она замолчала.

— Удары посыпались чаще, — продолжал редактор, — и через какое-то время мне начало казаться, что я слышу, как это маленькое существо, двигающее рычаги клавишей, пыхтит, словно человек, который выполняет тяжелую работу уже на пределе своих сил. Потом машинка перестала печатать. На большинстве литер налип старый обойный клей, но прочесть выдавленные на бумаге буквы мне удалось. Машинка остановилась на „ракне у мира“, когда следующая литера прилипла к клеевой стороне обоев. Я просто смотрел на нее какое-то время, потом протянул руку и высвободил клавишу. Не уверен, что Беллис смог бы справиться сам с этой задачей. Думаю, нет. Но я не хотел быть свидетелем его жалких попыток. Одного вида его кулачка мне оказалось достаточно. Наверное, если бы я увидел эльфа, так сказать, целиком, я бы свихнулся тут же. А подняться и убежать я не мог. Ноги меня просто не слушались.

„Клац-клац-клац“. Крошечные всхлипы и вздохи, кулачок, высовывающийся после каждого слова, чтобы нажать пробел. Я не помню, сколько это продолжалось. Минут семь, может быть. Может, десять. Или вечность.

Но в конце концов клацанье прекратилось, и я понял, что уже не слышу его дыхания. Может быть, он потерял сознание, или просто бросил все и ушел, или умер. От сердечного приступа или еще от чего. Послание его осталось незаконченным. Весь текст состоял из прописных букв: „ракне умирает это все мальчишка джимми торп не знает передай торпу что ракне умирает мальчишка джимми убивает ракне белл“.

Я нашел в себе силы подняться на ноги и пошел из комнаты, двигаясь большими шагами на цыпочках, как будто Беллис уснул, и я боялся, что он проснется, если в комнате опять раздастся отдающий сухим эхом звук шагов по голому полу. Проснется и снова примется печатать. Мне казалось, что я не выдержу и закричу, если услышу еще один „клац“. И буду кричать до тех пор, пока у меня не разорвется сердце или голова.

Мой „шевроле“ ждал на стоянке неподалеку от дома, заправленный, загруженный и готовый в путь. Я сел за руль и вспомнил о бутылке в кармане пальто. Руки у меня тряслись так сильно, что я выронил ее, но она не разбилась, упав на сиденье.

Я вспомнил про отключки, друзья мои, но отключка тогда была как раз то, чего я хотел, и что в конце концов получил. Помню, как сделал первый глоток, второй, как повернул ключ зажигания и поймал песню Фрэнка Синатры „Древняя Черная магия“, которая, как мне тогда показалось, очень соответствует обстоятельствам. Помню, как пел вместе с ним и прикладывался к бутылке. Машина моя стояла в последнем ряду автостоянки, и оттуда я видел равномерно переключающиеся огни светофора на перекрестке. Я продолжал размышлять о коротких клацающих звуках, раздавшихся в пустой квартире, и тускнеющем красноватом свете, льющемся через окно кабинета. О пыхтении, при воспоминании о котором мне представился эльф-культурист, выполняющий упражнения внутри моей старой пишущей машинки. Снова и снова я видел перед собой шероховатую поверхность оторванного куска обоев с налипшими песчинками. Я невольно представлял, что происходило в квартире до моего прихода… Мысли сами возвращались к воображаемой сцене, показывая, как он, Беллис, подпрыгивает, хватается за оторванный уголок обоев у двери в спальню, потому что в квартире не осталось ничего более, похожего на бумагу, повисает на нем, отрывает в конце концов и несет к машинке на голове, как огромный лист пальмы. Я пытался понять, как ему удалось заправить лист в каретку… Мысли крутились, но отключка не наступала, и я продолжал пить. Фрэнк Синатра кончил петь, пошла реклама, потом Сара Вон запела „Я сяду и напишу себе письмо“, и это опять же относилось ко мне, потому что совсем недавно я сделал то же самое или по крайней мере я думал что сделал это до сегодняшнего вечера когда случилось нечто заставившее меня изменить свое мнение по этому поводу так сказать и я снова пел вместе со старой доброй Сарой Соул и видимо как раз тогда я достиг „скорости отрыва“ потому что в середине второго припева без всякого перерыва меня вдруг начало рвать, потом кто-то двинул ладонью мне по спине, поднял мои руки за локти и снова отпустил, хлопнул ладонью, поднял руки и отпустил… Это был шофер грузовика. Каждый раз, когда он бил меня по спине, я чувствовал, как у меня из горла поднимается и тут же собирается упасть обратно огромный глоток жидкости, но в этот момент шофер задирал мои локти вверх, и каждый раз, когда он это делал, меня снова рвало и вовсе не виски, а обычной речной водой.

Когда я наконец пришел в себя настолько, что смог поднять голову и оглядеться, было уже шесть часов вечера тремя днями позже, и я лежал на берегу реки Джексон в западной Пенсильвании, примерно в шестидесяти милях от Питтсбурга. Мой „шевроле“ торчал багажником из воды, и со своего места я даже мог разглядеть стикер с фамилией Маккарти на заднем бампере… У тебя еще есть минеральная, дорогая? Совсем в горле пересохло.

Жена писателя молча принесла ему стакан воды, и, подавая, она неожиданно для себя наклонилась и поцеловала его в сморщенную, как шкура аллигатора, щеку. Он улыбнулся, и в темноте заблестели его глаза. Это, однако, не обмануло ее: от веселья глаза никогда не блестят именно так.

— Спасибо, Мег.

Он сделал несколько крупных глотков, закашлялся и жестом отказался от предложенной сигареты.

— На сегодняшний вечер мне хватит. Собираюсь совсем бросить. В моем, так сказать, следующем воплощении.

Конец этой истории, в общем-то, я мог бы не рассказывать. Если и бывает за подобными историями какой грех, так это предсказуемость развязки… В моей машине нашли около сорока бутылок „Блэк Велвет“, большинство из них пустые. Я нес что-то про эльфов, электричество, форнитов, плутониевые рудники, форнус и, видимо, казался им совершенно чокнутым. Собственно говоря, я и был совершенно чокнутым.

А вот что произошло в Омахе, пока я колесил, судя по найденным в отделении для перчаток корешкам чеков за бензин, по пяти северо-восточным штатам. Все это, как вы понимаете, я узнал от Джейн Торп в ходе долгого и болезненного периода переписки, закончившегося нашей встречей в Нью-Хейвене, где она теперь живет. Мы встретились после того, как меня в награду за отречение выпустили из клиники. В конце этой встречи мы буквально плакали друг у друга на плече, и именно тогда я поверил в то, что у меня еще будет настоящая жизнь и даже счастье.

В тот день около трех пополудни в дверь дома Торпов постучали. Посыльный с телеграфа принес телеграмму от меня — последний образчик нашей злополучной переписки. Там говорилось: „РЕГ РАСПОЛАГАЮ ДОСТОВЕРНОЙ ИНФОРМАЦИЕЙ ЧТО РАКНЕ УМИРАЕТ ПО СЛОВАМ БЕЛЛИСА ВО ВСЕМ ВИНОВАТ МАЛЕНЬКИЙ МАЛЬЧИШКА БЕЛЛИС СООБЩИЛ ЧТО ЕГО ЗОВУТ ДЖИММИ FORNIT SOME FORNUS ГЕНРИ“.

Если вам в голову пришел классический вопрос: „Откуда я это знал?“ — сразу скажу: я знал, что Джейн наняла прислугу, но узнать о ее маленьком чертенке-сыне по имени Джимми я (кроме как через Беллиса) никак не мог. Видимо, вам придется поверить мне на слово, хотя справедливости ради должен добавить, что психоаналитики, работавшие надо мной в течение двух с половиной лет, так мне и не поверили.

Когда принесли телеграмму, Джейн была в бакалейной лавке. Бланк она нашла уже после смерти Рега в заднем кармане его брюк. На нем, кроме времени передачи и доставки, стояла также приписка: „Вручить лично. По телефону не передавать“. Джейн сказала, что, хотя прошел всего один день, телеграмма выглядела такой затрепанной, словно пробыла у Рега целый месяц.

В определенном смысле эти двадцать пять слов и стали той „гибкой пулей“, которой я выстрелил прямо в голову Торпу аж из самого Патерсона, штат Нью-Джерси, будучи настолько пьяным, что даже не помнил этого.

Последние две недели своей жизни Per прожил так, что казалось, будто он сама нормальность. Он вставал в шесть, готовил завтрак себе и жене, потом час писал. Около восьми запирал кабинет, уходил из дома и неторопливо прогуливался с собакой по окрестностям. Вел он себя во время этих прогулок очень общительно, останавливаясь поболтать с каждым желающим: заходил, привязав собаку снаружи, в кафе неподалеку, где выпивал чашечку кофе, потом отправлялся бродить дальше. Раньше полудня он возвращался домой редко, чаще в двенадцать тридцать, а то и в час. Джейн полагала, что отчасти это делалось, чтобы избежать встреч с шумной Гертрудой Рулин, потому что такой распорядок установился у Рега через пару дней после того, как она начала работать в их доме.

Возвратившись домой, он съедал легкий ленч, отдыхал около часа, потом поднимался и писал еще два-три часа. Иногда вечерами отправлялся навестить молодых людей, живущих по соседству, с Джейн или один. А иногда они с Джейн ходили в кино или просто сидели в гостиной и читали. Спать ложились рано, Per — обычно раньше Джейн. Она писала, что интимная сторона их жизни не отличалась особым богатством, а то редкое, что между ними случалось, как правило, было неудовлетворительно для обоих. „Но секс для большинства женщин не так важен, — писала она, — a Per снова работал в полную силу, и для него работа служила вполне приемлемой заменой. Я бы сказала, что даже при всех прочих обстоятельствах эти две недели были для нас самыми счастливыми за последние пять лет.“ Я чуть не плакал, когда читал ее письмо.

Я ничего не знал о Джимми. Но Per знал. Он знал все, кроме самого главного — что мать Джимми, приходя работать, стала брать мальчишку с собой. В какую, должно быть, Per впал ярость, когда получил мою телеграмму и начал понимать! Опять они! И его собственная жена определенно одна из них, потому что только она бывала дома, когда там находились Гертруда и Джимми, но ничего ему не сказала. Еще раньше он писал мне в одном из писем: „Иногда я сомневаюсь в своей жене“.

Вернувшись домой в тот день, когда пришла телеграмма, Джейн не застала Рега, но на кухонном столе лежала записка от него: „Дорогая, я в книжном магазине. Буду к ужину“. Записка совершенно не встревожила Джейн… Хотя, знай она о моей телеграмме, именно ее нормальность, я думаю, испугала бы Джейн до смерти. Она бы поняла, что Per решил, будто она перекинулась на их сторону.

Per, однако, и не думал ходить за книгами. Он направился прямиком в оружейный салон „Литлджонс“ на окраине города и купил автоматический пистолет сорок пятого калибра и две тысячи патронов. Наверное, он купил бы себе „АК-70“, если бы их разрешили продавать в „Литлджонсе“. Он собрался защищать своего форнита. От Джимми, от Гертруды, от Джейн. От них.

На следующее утро все происходило в соответствии с установившимся порядком. Джейн, правда, показалось, что Per надел слишком толстый свитер для такого теплого дня, но она ничего ему не сказала. Свитер Per надел, разумеется из-за пистолета, который он, отправляясь гулять с собакой, сунул за пояс брюк.

Все происходило по-прежнему, за исключением того, что Per дошел только до кафе, где он обычно пил кофе, причем на этот раз он двинулся туда прямиком, не сворачивая и не останавливаясь поболтать. Он отвел щенка к задней двери, привязал поводок к перилам и околицей вернулся к своему дому.

Хорошо представляя себе распорядок дня своих молодых соседей, он заранее знал, что их не будет дома. Кроме того, он знал, где они держат запасной ключ. Открыв дверь и поднявшись наверх, Per принялся наблюдать за своим домом.

В восемь сорок он увидел, как прибыла Гертруда Рулин. Не одна. С ней действительно был маленький мальчишка. Совершенно неукротимое поведение Джимми Рулина в первом классе почти мгновенно убедило учителя и школьного воспитателя, что для всех будет лучше (кроме, может быть, матери Джимми, которая не отказалась бы отдохнуть от него), если он подождет еще год. Джимми повторно оказался в детском саду, и на первую половину следующего года его записали в послеполуденную смену. Два детских сада в том районе, где жила Гертруда, были переполнены, а договориться с Торпами, чтобы работать у них после полудня, она не могла, так как с двух до четырех работала еще в одном доме на другом конце города.

Джейн без особой охоты, но все же разрешила Гертруде приводить Джимми с собой до тех пор, пока она не сумеет его куда-нибудь пристроить, или пока об этом не узнает Per, что рано или поздно наверняка случилось бы.

Она думала, что Per, может быть, не станет возражать: он так мило все воспринимал в последнее время. С другой стороны, с ним мог случится приступ, и, если это произойдет, Гертруде придется куда-то пристраивать Джимми. Гертруда сказала, что все понимает. „И ради бога, — добавила Джейн, — пусть он ни в коем случае не трогает никакие вещи Рега“. Гертруда сказала, что все будет в порядке: кабинет хозяина заперт и останется запертым…

Торп, должно быть, пересек два двора, как снайпер, пробирающийся по ничейной земле. Он видел, что. Гертруда и Джейн стирают постельное белье на кухне, но не видел мальчишку. Подобравшись к дому, он двинулся вдоль боковой стены. В гостиной никого… Джимми оказался в кабинете, где Per с мрачной уверенностью и ожидал его увидеть. Лицо мальчишки горело от возбуждения, и Per, видимо, впрямь решил, что перед ним наконец-то их настоящий агент.

Мальчишка держал в руке игрушечный лучемет, направляя его в сторону стола, и Per слышал, как внутри машинки кричит Ракне.

Вы можете подумать, что я приписываю умершему свои субъективные домыслы, другими словами, выдумываю. Но это не так. С кухни и Гертруда, и Джейн отлично слышали завывание пластмассового „космического бластера“ Джимми… Он носился с ним по дому, стреляя во все подряд, с самого первого дня, и Джейн с надеждой ожидала, что у него вот-вот сядут батарейки. Звук они узнали безошибочно. И безошибочно определили, откуда он доносится — из кабинета Рега.

Мальчишка был настоящим сорванцом. Знаете такой тип? Если в доме есть комната, куда ему нельзя заходить, то он или попадет туда, или умрет от любопытства. На то, чтобы узнать, что Джейн держит ключ от кабинета Рега на каминной полке в гостиной, у него ушло немного времени. Бывал ли он там раньше? Думаю, да. Джейн припомнила, как она тремя или четырьмя днями раньше дала Джимми апельсин, а потом обнаружила апельсиновую кожуру под маленьким диванчиком в кабинете. Сам Per апельсины не ел, уверяя, что они вызывают у него аллергию.

Джейн бросила обратно в раковину простыню, которую в тот момент полоскала, и бросилась в кабинет. Она слышала „вау-вау-вау“ „космического бластера“ и крик Джимми: „Попался! Теперь не убежишь! Я вижу тебя через стекло!“ И она говорила… Она говорила, что слышала еще какой-то крик. Тонкий, отчаянный, столь наполненный болью, что он был почти непереносим.

— Когда я услышала это, — сказала она, — я поняла, что мне придется уйти от Рега независимо от того, что случилось в действительности, потому что все эти старушечьи сказки оказались верными… И безумие — заразная болезнь. Потому что я сам слышала Ракне.

Каким-то образом этот паршивец, расстреливал Ракне, убивая его из двухдолларового игрушечного лучемета.

Дверь в кабинет была открыта. В замке торчал ключ. Позже в тот день я обратила внимание, что один из стульев в гостиной стоит у каминной полки и все сиденье выпачкано следами кроссовок Джимми. Сам он стоял, склонившись, у стола Рега. Per пользовался старой конторской моделью пишущей машинки со стеклянными окошечками по бокам корпуса. Джимми прижал дуло своего бластера к одному из окошек и палил внутрь пишущей машинки. „Вау-вау-вау“, фиолетовые отсветы пламени из машинки — все это внезапно заставило меня понять то, что Per говорил об электричестве, потому что, хотя эта штука работала на самых обычных безобидных батарейках, и я действительно вдруг почувствовала себя так, словно из лучемета вылетают волны губительного излучения, проникают мне в голову и выжигают мозг.

— Я вижу тебя! — кричал Джимми. Лицо его светилось самозабвенным мальчишеским ликованием — зрелище одновременно красивое, но и в чем-то страшное. — Ты не скроешься от капитана Фьюче![28] Ты умрешь, пришелец!

И жалобный крик становился все слабее и тоньше.

— Джимми, немедленно прекрати! — взвизгнула я.

Он подскочил от неожиданности. Потом повернулся, взглянул на меня, высунул язык и, прижав бластер к стеклянному окошку, снова начал стрелять. Снова „вау-вау-вау“ и этот мерзкий фиолетовый свет.

По коридору бежала Гертруда, крича, чтобы он прекратил и немедленно убирался, и обещая ему трепку, какой он еще в жизни не полу чал… Но в этот момент входная дверь отлетела в сторону, и в прихожую с ревом ворвался Per. Я взглянула на него всего один раз и тут же поняла, что он сошел с ума. В руке он держал пистолет.

— Не стреляйте в моего мальчика! — завизжала Гертруда и попыталась остановить его, но Per одним ударом руки отбросил ее в сторону.

А Джимми, казалось, даже не замечал, что происходит. Он просто продолжал стрелять в пишущую машинку. Я видела, как пульсирует в темноте между клавишами машинки фиолетовый свет, и это напомнило мне электрическую дугу, про которую говорят, что на нее нельзя смотреть без специальных очков, потому что можно сжечь сетчатку глаз и ослепнуть.

Per вбежал в кабинет, сбив меня с ног.

— РАКНЕ! — закричал он. — ТЫ УБИВАЕШЬ РАКНЕ!

И когда он бросился через комнату, намереваясь, видимо, убить мальчишку, я еще успела подумать: „Сколько же раз он побывал здесь, стреляя из своего бластера, пока мы с его матерью меняли постели на втором этаже или развешивали белье во дворе, где мы не могли слышать ни звука, издаваемого его игрушкой, ни крика этого существа… этого форнита…“

Джимми не остановился, даже когда Per ворвался в кабинет. Он просто продолжал стрелять в пишущую машинку, словно знал, что это его последний шанс, и с тех пор я иногда думаю, может быть, Per был прав насчет них тоже? Только они вроде как плавают вокруг, время от времени ныряют кому-нибудь в голову и заставляют этого человека делать всякую грязную работу, а потом выскакивают, и тот человек, в котором они жили, говорит удивленно: „Я? Что я сделал?“

За секунду до того, как Per добрался до Джимми, крик, доносившийся из пишущей машинки, превратился в короткий пронзительный вопль, и я увидела на внутренней стороне стекла разбрызганную кровь, словно то, что находилось там внутри, наконец просто взорвалось, как люди говорят, должен взорваться живой зверек, если посадить его в микроволновую печь. Я знаю, как это дико звучит, но я видела кровь: она ударила стуком в стекло и начала стекать вниз.

— Готов, — удовлетворенно произнес Джимми. — Я его…

В этот момент Per отшвырнул его через всю комнату, и он ударился об стену. Бластер выпал у мальчишки из рук, грохнулся об пол и раскололся. Внутри, конечно, ничего, кроме пластика и батареек, не оказалось.

Per заглянул в машинку и закричал. Не от боли или ярости, хотя ярости в этом крике тоже хватало. Сильнее всего в крике звучало отчаяние. Потом он повернулся к мальчишке. Джимми упал на пол, и чтобы там в него ни вселялось, если в него действительно что-то вселялось, теперь он был всего лишь испуганным шестилетним мальчишкой. Per направил на него пистолет, и это последнее, что я помню».

Редактор допил содовую и осторожно поставил стакан в сторону.

— Гертруда Рулин и Джимми помнили, однако, достаточно, чтобы восстановить картину происшедшего, — сказал он. — Джейн закричала: «Per, НЕТ!». Когда он обернулся, она поднялась на ноги и бросилась к нему. Он выстрелил, раздробив ей левый локоть, но она так и не отпустила Рега, а пока она пыталась удержать мужа, Гертруда Рулин позвала сына, и он бросился к ней.

Per оттолкнул Джейн и снова выстрелил. Пуля царапнула по левой стороне ее черепа, и, пройди она на долю дюйма правее, Джейн была бы убита. Впрочем, если бы она не вмешалась, Per, без сомнения, убил бы Джимми Рулина и, возможно, его мать.

Он выстрелил в мальчишку, когда тот бросился на руки матери в дверях кабинета. Пуля прошла через его левую ягодицу вниз, вышла из бедра, не задев кости, и зацепила лодыжку Гертруды Рулин. Было много крови, но никто серьезно не пострадал. Гертруда захлопнула дверь и потащила своего кричащего, истекающего кровью сына через коридор на улицу.

Редактор снова замолчал, задумавшись.

— Джейн или потеряла сознание к тому времени, или просто заставила себя забыть, что произошло дальше. Per сел в кресло, приставил пистолет к середине лба и нажал на курок. Пуля не прошла сквозь мозг, оставив его на всю жизнь «растением», и не скользнула по внутренней поверхности черепа, вылетев без вреда с другой стороны. Несмотря на гибкость фантазии, последняя пуля оказалась твердой, как ей и положено быть. Мертвый Per упал на свою пишущую машинку.

Когда ворвалась полиция, они его так и нашли. Джейн сидела в дальнем углу в полубессознательном состоянии. Всю пишущую машинку залило кровью, внутри, видимо, тоже была кровь: при попадании в голову всегда много крови.

Но вся кровь, как оказалось, группы «О».

Группы Рега Торпа.

И это, леди и джентльмены, конец моего рассказа. Я уже не могу говорить — действительно, голос редактора превратился в хриплый шепот.

Вечер закончился без обычной легкой болтовни напоследок и даже без неестественно веселых разговоров, которыми люди, бывает, пытаются прикрыть чрезмерную откровенность, возникшую за коктейлями, или по крайней мере замаскировать тот факт, что в определенный момент разговор стал более серьезным, чем допускает обстановка вечеринки.

Однако, провожая редактора до машины, писатель не смог удержаться от последнего вопроса:

— А сам рассказ? Что случилось с рассказом?

— Ты имеешь в виду рассказ Рега?..

— Да. «Балладу о гибкой пуле». Рассказ, из-за которого все это произошло. Он, собственно, и явился той «гибкой пулей», по крайней мере, если не для него, то для тебя. Что же, черт побери, случилось с этим великим рассказом?

Редактор открыл дверцу своего маленького голубого «чеветта» с наклейкой на заднем бампере: «Настоящие друзья не позволят пьяному гостю сесть за руль».

— Он не был опубликован. Если Per держал копии, то он, видимо, уничтожил их, получив мое согласие на публикацию. Что, приняв во внимание параноидные фантазии про них, вполне вписывается в его характер.

Когда я свалился в Джексон-Ривер, у меня оставался оригинал рассказа и три фотокопии, все в картонной коробке. Если бы я положил ее в багажник, рассказ бы сохранился, потому что багажник машины даже не ушел под воду. Впрочем, если бы это случилось, листки бы потом высохли. Но я хотел, чтобы рассказ лежал рядом со мной, и положил коробку на соседнее с водительским сиденье. Когда я свалился в реку, окна машины были открыты, и листки… Я полагаю, они просто уплыли, и их унесло к морю. Мне гораздо легче и спокойнее верить в это, чем в то, что они сгнили вместе со всей остальной дрянью на дне реки, или что их сожрала рыба, или еще что-нибудь столь же эстетически непривлекательное. Верить в то, что их унесло в море, более романтично, хотя это и менее вероятный исход. Но, выбирая, во что верить, я все-таки сохраняю гибкость. Так сказать.

Редактор сел в машину и уехал. Писатель стоял, глядя ему вслед, пока огни машины не скрылись вдали. Потом обернулся. Мег стояла у начала садовой дорожки, крепко обхватив себя руками, хотя в ночном воздухе все еще держалось тепло.

— Мы последние, — сказала она, нерешительно улыбаясь ему. — Пойдем в дом?

— Конечно.

На полпути к дому она остановилась и спросила:

— В твоей пишущей машинке нет форнита, Поль?

И писатель, который иногда, хотя не так уж и редко, задумывался о том, откуда же все-таки к нему приходят нужные слова, храбро ответил:

— Решительно нет.

Рука об руку они прошли в дом и закрыли за собой дверь, оставив ночь снаружи.

— Я пришел рассказать вам свою печальную историю, — сказал Лестер Биллингз, лежа на кушетке в кабинете доктора Харпера. Сестра Викерс записала в историю болезни, что ему 28 лет, работает в промышленной компании в Нью-Йорке, отец троих детей, причем всех троих нет в живых. — Я не могу обратиться к священнику, потому что я не верующий. Не могу пойти к адвокату, потому что в этом деле адвокату делать нечего. Я всего-навсего убил своих детей, одного за другим. Убил всех.

Доктор Харпер включил магнитофон.

Биллингз вытянулся, как линейка. Ноги свешивались с кушетки. Весь вид его олицетворял неизбежное унижение. Руки сложены на груди, как у покойника, Лестер Биллингз торжественно смотрел в белый потолок, словно видел там что-то интересное.

— Вы хотите сказать, что убили своих детей?..

— Нет. — Нетерпеливый взмах руки. — Но я несу ответственность. Денни в 1967, Ширл в 1971 и Энди в этом году. Я хочу вам об этом рассказать.

Доктор Харпер молчал. Он думал, что Лестер Биллингз выглядит старше 28 лет — волосы начали редеть, нездоровый цвет лица, глаза выдавали человека зависимого от выпивки.

— Понимаете, их убили. Только в это никто не верит. Если бы мне поверили, все было бы в порядке.

— Почему? — удивился доктор.

— Потому что… — Биллингз замолчал и резко приподнялся на локтях. Он пристально смотрел в пространство. — Что это? — наконец резко спросил он. Глаза сузились до черных щелочек.

— Что «что это»?

— Дверь.

— Это стенной шкаф, — пояснил доктор Харпер. — Я держу там пальто и галоши.

— Откройте. Я хочу взглянуть, — попросил пациент.

Доктор Харпер молча встал и открыл шкаф. На одном из четырех-пяти плечиков висел светло-коричневый плащ. Внизу стояли блестящие галоши. Из одного торчала аккуратно свернутая газета. Больше ничего не было.

— Все в порядке? — спросил доктор.

— В порядке, — ответил Биллингз и вернулся в прежнее положение.

— Вы говорили, — сказал Харпер, вновь усаживаясь за стол, — что если бы удалось установить убийства ваших трех детей, все бы ваши неприятности закончились. Почему?

— Меня бы посадили в тюрьму, дали пожизненный срок, — мгновенно ответил Биллингз. — А в тюрьме можно заглядывать во все камеры, во все. — Он чему-то улыбнулся.

— Как были убиты ваши дети?

— Не старайтесь вытянуть что-нибудь из меня! —  Лестер Биллингз злобно уставился на доктора, но через несколько секунд проговорил: — Не бойтесь, скажу. Я-то не из тех уродцев, которые мнят себя Наполеонами или пытаются объяснить увлечение кокаином тем, что в детстве их не любила мать. Знаю, вы мне не поверите. Ну и пусть, плевать! Будет достаточно, если я все расскажу.

— Хорошо. — Доктор Харпер закурил трубку.

— Я женился на Рите в 1965 году. Мне тогда был двадцать один, а ей — восемнадцать. Она уже носила Денни. — Губы Биллингза скривились в такой неестественной, страшной усмешке, которую сменила улыбка.

— Пришлось бросить колледж и устроиться на работу. Но я не горевал — я очень любил их обоих. Мы были безумно счастливы.

После рождения Денни Рита опять забеременела. В декабре 66-го родилась Ширл. Эндрю появился на свет летом 69, когда Денни уже умер. Эндрю получился случайно, Рита объяснила мне, что иногда противозачаточные не действуют. А по-моему, вышло так вовсе не случайно. Знаете, женщины считают, что дети привязывают к ним мужчин. Им это важно, особенно, когда мужчина умнее их. Как по-вашему, я прав?

Психиатр неопределенно хмыкнул.

— Как бы там ни было, я любил его, — мстительно добавил Биллингз, будто любил сына назло жене.

— Кто убил детей? — не выдержал Харпер.

— Домовой, — немедленно откликнулся Биллингз, — всех убил домовой. Конечно, вы думаете, что я псих. Не отрицайте, это у вас на лице написано. А мне плевать! Единственное, чего я хочу, — все рассказать, а там будь что будет.

— Я внимательно слушаю, — подбодрил больного доктор.

— Все началось, когда Денни исполнилось два года. Он принялся кричать, когда его укладывали спать. Мы жили в доме с двумя спальнями. Ширл, тогда еще совсем малышка, спала в нашей комнате, а Денни — в детской. Сначала я думал, что он плачет, потому что у него отняли соску. Жена хотела, чтобы он со временем бросил сам. Но так можно испортить детей с самого раннего детства. Вы разрешаете им все, балуете, а затем они садятся вам на шею.

Денни не успокаивался. Я начал укладывать его сам. Если он кричал, я его немного шлепал. Рита говорила, что он все повторяет: «Свет». Не знаю, как можно что-то разобрать в лепете малыша. Только мать, наверное, способна его понять.

Рита хотела не выключать ночник, но я не разрешил. Если ребенок не перестанет бояться темноты с самого начала, это на всю жизнь.

Денни умер летом через полгода после рождения Ширл. Той ночью я положил его в кроватку, и он сразу заревел. Тут уж я сам разобрал, что он лепечет. Он показывал на стенной шкаф и говорил: «Домовой, папа».

Я выключил свет и отправился спать. Спросил у жены, зачем она выучила его этому слову. Я даже хотел немного ее за это поколотить. Когда Рита ответила, что никогда не учила такому Денни, я еще больше разозлился и обозвал ее проклятой лгуньей.

Понимаете, лето 67-го было для меня неудачным. Единственная работа, которую удалось найти — на складе «Пепси-Колы» грузчиком. Днем я надрывался на работе, а по ночам Ширл закатывала концерты. Рита брала ее на руки, но девчонка не унималась. Порой мне хотелось выбросить их обеих из окна. Господи, дети способны свести с ума и здорового человека. Иногда даже возникает желание убить их.

В ту ночь, как обычно, Ширл разбудила меня в три часа утра. Еще в полусне я отправился в ванную. Рита попросила заглянуть к Денни, но я велел ей сделать это самой, а сам улегся спать. Я уже почти заснул, когда услышал ее вопль.

Я бросился в детскую. Мертвый Денни лежал на спине, белый, как снег. Только… кровь… на ногах, голове, ягодицах. Глаза широко раскрыты. Они остекленело блестели как на фотографиях несчастных вьетнамских детей, как глаза у лосей, чьи головы охотники вешают над камином. Мертвый Денни лежал на спине в пеленках и прорезиненном подгузнике — последние пару недель он опять начал мочиться. Какой кошмар, я так его любил!

Лестер Биллингз медленно покачал головой, потом опять улыбнулся какой-то «резиновой» испуганной улыбкой.

Рита вопила так, будто ее режут. Она хотела взять Денни на руки, но я не позволил. Копы не любят, когда трогают трупы. Я знаю…

— Тогда вы уже знали, что это домовой? — спокойным голосом поинтересовался доктор Харпер.

— Тогда еще нет, но в ту ночь я кое-что видел. Правда, я не обратил внимание, но все же то, что я увидел, запало мне в голову.

— Что это было?

— Дверь стенного шкафа оказалась чуть-чуть приоткрытой, хотя я отлично помню, что закрывал ее. Там хранились полиэтиленовые мешки. Если ребенок добрался до них, он мог бы надеть мешок на голову и задохнуться. Понимаете?

— Да. Что случилось потом?

— Мы похоронили его. — Биллингз пожал плечами и мрачно уставился на руки, которые засыпали землей три маленьких гробика.

— Какое-нибудь расследование было?

— Конечно. — Глаза Лестера Биллингза сардонически заблестели.

— Какой-то кретин со стетоскопом и полным детских пилюль черным саквояжем заявил, что это «синдром внезапной детской смерти» Вы когда-нибудь слышали подобную ахинею? Мальчику было больше двух лет.

— В первый год жизни ребенка внезапная детская смерть самая распространенная, — осторожно возразил доктор. — Нередко этот диагноз ставят детям до пяти, особенно когда не могут найти лучшего объяснения…

— Чушь собачья! — яростно выкрикнул Биллингз.

Харпер зажег трубку.

— Через месяц после похорон мы перенесли Ширл в комнату Денни. Рита сражалась до последнего, но решающее слово осталось за мной. Конечно, мне не хотелось расставаться с дочкой. Господи, мне все же было спокойней за не, когда она спала с нами. Но с детьми нельзя носиться и защищать от всего белого света. Так можно испортить ребенка. В детстве мать часто брала меня на пляж и там надрывалась до хрипоты: «Не заходи так далеко! Не ходи туда! Осторожнее, там сильное течение! Ты ведь ел всего час назад! Смотри, сюда заплывают акулы!» Знаете: чем все это закончилось? Сейчас я не могу даже приблизиться к воде. Честное слово. У меня начинаются судороги, когда я вижу воду. Однажды, когда Денни был еще жив, Рита упросила меня свозить их в Сзйвин Рок. После той поездки я долго страдал, как бешеная собака. Так что я знаю, о чем говорю! Главное — не переусердствовать в защите детей от внешнего мира. Себя, кстати, тоже нельзя баловать.

Жизнь продолжалась. Ширл заняла кроватку Денни. Конечно, мы вышвырнули на свалку старый матрац. Я не хотел, чтобы девочка чем-нибудь заразилась.

Прошел год. Однажды, когда я укладывал Ширл спать, она начала кричать: «Домовой, папа, домовой!»

Я испугался. Ведь все, как с Денни! Тогда я и вспомнил о приоткрытой двери шкафа. Я хотел взять ее на ночь к нам.

— Ну и как? — спросил доктор Харпер.

— Да никак. Не взял. — Лестер Биллингз разглядывал свои руки. Его лицо при этом кривилось. — Как я мог пойти к жене и признаться в том, что был не прав. Мужчина должен быть сильным. Рита — такая тряпка… если бы вы знали, как легко она согласилась переспать со мной еще до того, как мы поженились!

— С другой стороны, как легко вы согласились переспать с ней, — парировал Харпер.

Биллингз замер и злобно посмотрел на психиатра.

— Острите?

— Нет.

— Тогда позвольте мне рассказывать так, как я считаю нужным! — рявкнул больной. — Я пришел к вам облегчить душу, рассказать все, как было, а не обсуждать свою сексуальную жизнь. В плане секса у нас с Ритой было все нормально, как положено, без всяких грязных штучек.

— О’кей, — согласился доктор Харпер.

— О’кей, — эхом отозвался Лестер Биллингз. Он забыл, о чем говорил, и со страхом смотрел на дверцу стенного шкафа.

— Хотите, чтобы я опять ее открыл? — поинтересовался доктор.

— Нет, — быстро ответил Биллингз и нервно рассмеялся. — С чего бы мне хотеть смотреть на ваши галоши?

— Домовой добрался и до Ширл, — продолжил пациент. Он почесал лоб, словно это улучшает память. — Через месяц. Как-то ночью я услышал шум. Затем девочка закричала. Я бросился в детскую. В коридоре горел свет… Ширл сидела в кроватке и плакала… у стены около шкафа что-то двигалось, ползло.

— Дверь шкафа была открыта? — поинтересовался Харпер.

— Чуть-чуть. — Биллингз облизнул губы. — Ширл кричала о домовом и еще что-то, похожее на «когти». Только она не выговаривала «г» и лепетала «кофти». Когда прибежала Рита, я сказал ей, что Ширл просто испугалась теней на потолке от веток.

— «Кофти», — повторил доктор Харпер. — Может, она хотела сказать «шкафчик»?

— Едва ли, — не согласился Лестер Биллингз. — По-моему, она сказала «когти». — Его взгляд вернулся к шкафу. — Когти, длинные когти. — Последние слова он прошептал.

— Вы не заглядывали в шкаф?

— Д… да. — Биллингз так крепко обхватил грудь руками, что суставы пальцев побелели.

— Там что-нибудь было? — не унимался доктор. — Вы видели?

— Я ничего не видел! — внезапно закричал больной. Из него бурным потоком хлынули слова, будто со дна души вытащили черную пробку. — Понимаете, я нашел ее мертвую. Ширл вся почернела. У нее запал язык, и она стала черной, как негр. Ширл смотрела на меня ужасными, блестящими глазами, как у чучел животных. Они словно говорили: «Он убил меня. Папа, ты позволил ему убить меня. Ты помог ему меня убить. Ты убил меня.» — Биллингз затих. По щеке пробежала большая слеза. — Иногда у детей происходят спазмы сосудов мозга. В Хартфорском госпитале сделали вскрытие. Она задохнулась от собственного языка. Врачи сказали — биоспазм. Домой я возвращался один. Рита была так потрясена, что ее оставили в госпитале и напичкали снотворным. Она тогда чуть с ума не сошла. Я возвращался домой и знал, что у Ширл не было никакого спазма. Это в их мозгах спазмы. Ребенок проглотил язык из-за сильного испуга. Итак, я вернулся в дом, где жил один. Я спал на кушетке при свете, — прошептал Биллингз.

— Что-нибудь случилось?

— Мне снилось, что я в темной комнате. В шкафу что-то есть, но мне плохо видно. Я слышу какой-то шум, какое-то хлюпание… Он напомнил мне о комиксе, который я читал в детстве — «Рассказы из склепа». Помните? Там был парень по имени Грэм Инглз, который мог нарисовать все, что угодно. Помните, там жена утопила его? Привязала к ногам камни и сбросила в карьер, наполненный водой. Но он все равно вернулся, весь сгнивший, черно-зеленый, рыбы съели один глаз, в волосах запуталась тина. Он вернулся и убил ее. Я просыпался, и мне казалось, что надо мной что-то склонилось… с когтями… с длинными когтями.

Доктор Харпер посмотрел на часы, стоящие на столе. Лестер Биллингз говорил уже почти полчаса.

— Когда ваша жена вернулась домой, как она к вам относилась?

— Она продолжала любить меня, — с гордостью ответил пациент.

— Она еще слушалась меня. Настоящая жена так и должна вести себя, правильно? От всех этих разговоров об эмансипации меня просто тошнит. Самое главное в жизни — знать свое место. — Биллингз щелкнул пальцами. — Дена должна слушаться мужа. Первые четыре-пять месяцев Рита была сама не своя… как привидение, блуждала по дому, молчала, не смотрела телевизор, совсем не улыбалась. Я знал, что со временем она станет такой, как раньше. Терять маленьких детей — не так уж страшно. Через некоторое время они забываются, и, чтобы вспомнить их лица, приходится смотреть на фотографии.

Она хотела ребенка, — угрюмо продолжил Лейснер Биллингз. — По-моему, это была неудачная идея. Не вообще, конечно, а только в этот период. Я сказал, нам необходимо побыстрее все забыть и побольше времени уделять самим себе. Раньше у нас было мало возможностей заниматься друг другом. Если хотелось сходить в кино, приходилось долго искать няньку. Даже в город на футбол нельзя было съездить, если ее родители не соглашались взять детей. Моя мать ничего не хотела даже слышать о внуках. Понимаете, Денни родился слишком быстро после женитьбы. Она считала Риту обычной девкой, которые околачиваются на углах. Она всегда почему-то вспоминала об углах, когда говорила о женщинах легкого поведения. Однажды просветила меня насчет болезней, которые можно подхватить, если пойти на уг… к проститутке. Как это бывает… в паху возникает маленькая язвочка, а потом и опомниться не успеете, как все начнет гнить. Мать даже не приехала на свадьбу. — Биллингз постучал пальцем по груди. — Ритин гинеколог присоветовал ей ту штуку… ну, спираль. Утверждал, стопроцентная гарантия. — Лестер Биллингз мрачно улыбнулся, глядя в потолок. — Несмотря ни на что, она опять забеременела. Стопроцентная гарантия!

— Ни одно из противозачаточных средств не дает полной гарантии, — объяснил доктор Харпер. — Таблетки, например, дают лишь 98-процентную гарантию.

— Вот-вот! Она принялась вязать детские вещи, напевать в душе и есть маринады, как ненормальная. Она взбиралась ко мне на колени и что-то проповедовала о провидении. Чушь собачья!

— Ребенок родился через год после смерти Ширл?

— Да. Это был мальчик. Она назвала его Эндрю Лестером Биллингзом. Я не хотел даже дотрагиваться до него, по крайней мере, сначала. Мой девиз — сама натворила, сама расхлебывай! Понимаю, вам это кажется диким, но не забывайте, через что я прошел.

Потом я полюбил его. Ведь он оказался похож на меня, как две капли воды. Денни был похож на Риту, а Ширл вообще ни не кого. Ну может, разве на бабушку Энн. Один Эндрю был вылитый я.

После работы я возился с ним. Он хватал мой палец, улыбался и гукал. Можете себе представить, мальчику исполнилось всего девять недель, а он уже улыбался отцу?

Я даже начал покупать ему всякие игрушки. Это я-то! Дети начинают ценить родителей только, когда подрастают и могут сказать: «Спасибо». Мое правило — ни в чем их не баловать. Но вот я начал покупать ему всякие глупые вещи и понял, как сильно люблю его. К тому времени мне удалось найти другую работу. Я продавал сверла для «Клуетта и сыновей» и неплохо зарабатывал. Когда Эндрю исполнился год, мы переехали в Уотербери. Со старым домом было связано так много печальных воспоминаний… И в нем было слишком много стенных шкафов.

Следующий год для нас оказался самым удачным. Я бы отдал все пальцы на правой руке, чтобы вернуть его! О, война во Вьетнаме, конечно, еще продолжалась, вокруг бродили голые хиппи, негры на каждом углу надрывали глотки, но никто нас не трогал. Мы поселились на тихой улице с прекрасными соседями. Мы были счастливы. Однажды я спросил Риту, не тревожит ли ее что-нибудь? Ведь несчастья ходят по три… Нет, к нам это не относится, ответила она. Она считала Эндрю необыкновенным ребенком и думала, что Бог приметил его и не даст в обиду.

Биллингз угрюмо смотрел на потолок.

— Следующий год оказался не таким удачным. В доме что-то изменилось. Я начал держать книги на столе, потому что не хотел лишний раз лезть в стенной шкаф. Я думал, а вдруг он там? Вдруг он притаился и прыгнет на меня, как только я открою дверь? Мне уже казалось, что я слышу хлюпающие звуки и что-то черно-зеленое шевелилось в шкафу.

Рита считала, что я слишком устаю на работе, и просила побольше отдыхать, а я начал огрызаться, как раньше. Каждый день я со страхом шел на работу, оставляя их одних. И в то же время я был рад выбраться из дома. Господи, помоги мне, как мне хотелось уйти из дома! Я думал, что он, наверное, после переезда потерял нас, а сейчас ползает по ночам по канавам и ищет. И вот через год он нашел нас и поселился в нашем доме. Ему были нужны мы с Эндрю. Мне уже начало казаться, что, если долго о чем-то думаешь, это сбывается. Может, все страшилища, которых мы боялись в детстве - Франкенштейн, оборотни, Мамми, может, все они на самом деле существуют. Может, это они убивают детей, которые якобы падают в шахты, или тонут, или просто исчезают. Может…

— Вы что-то утаиваете, мистер Биллингз?

Лестер Биллингз долго молчал, минуты две. Затем он неожиданно ответил:

— Эндрю умер в феврале, когда Рита уехала к своим старикам. Позвонил ее отец и сказал, что мать попала в аварию и, наверное, долго не протянет. Рита уехала той же ночью на автобусе.

Ее мать не умерла, хотя и находилась два месяца в критическом состоянии. Днем с Эндрю оставалась очень хорошая женщина, а по ночам мы были одни. — Биллингз нервно облизнул губы. — Сначала мальчик спал в нашей спальне. Когда ему исполнилось два года, Рита решила перевести его в детскую. Спок или какой-то другой шарлатан говорил, будто плохо, когда ребенок спит в одной комнате с родителями. Что-то там с сексом. Но мы никогда не занимались любовью, когда он не спал. Я не хотел, чтобы он спал в детской. Я боялся, что с ним случится то же, что с Денни и Ширл.

— Значит, он остался с вами? — спросил доктор Харпер.

— Нет. — Лестер Биллингз вымученно улыбнулся. После продолжительного молчания он резко добавил — Я был вынужден, вынужден! Все шло так хорошо, когда Рита была дома. Но когда она уехала, этот негодяй осмелел. Он начал… — Биллингз обнажил зубы в кривой усмешке. — О, вы не поверите. Знаю, что вы думаете — еще один псих. Но если бы вы там были, вы бы так не думали. Однажды ночью все двери распахнулись настежь, а утром я нашел в прихожей пятна ила. Не знаю, куда вели эти следы — к двери или в дом. Клянусь богом, я не знаю этого! Весь линолеум был испачкан, покрыт жидкой грязью, зеркала разбиты… и звуки… звуки. — Он взъерошил волосы. — Я просыпался в три утра, смотрел в темноту и старался убедить себя, что это только часы. Но вместе с тиканием слышались тихие шаги. Хотя, наверное, и не такие уж тихие, раз он хотел, чтобы его услышали. Понимаете, какие-то хлюпающие звуки, как из раковины. Или скрип, словно царапают когтями по деревянным перилам. Закрываешь глаза и знаешь, что если увидишь его…

Я все время боялся, что шаги стихнут, надо мной раздастся смех, и я почувствую зловонное дыхание, будто рядом поставили кадку с гнилой капустой, а в горло вцепятся лапы.

Биллингз побледнел и задрожал.

— Я знал, что ему нужен Эндрю, потому что мальчик слабее меня. Сынишка как-то разбудил меня. Он стоял в кроватке и кричал: «Домовой, папа, домовой… хоцу к папе… хоцу к папе!» — голос пациента доктора Харпера стал высоким как у ребенка. Казалось, глаза заполнили все лицо. — Но я не мог взять его к себе, не мог, — продолжал рассказывать детским голосом Биллингз. — Через час он опять закричал. Если бы вы знали, как я его любил! Я бежал, бежал, бежал… Когда я вбежал в детскую, я не включил свет. О господи, эта дрянь схватила мальчика и трясла его, как терьер треплет тряпку. Я видел что-то ужасное с покатыми плечами и головой огородного пугала. От него воняло дохлыми мышами. Я услышал… — Он замолчал и быстро продолжил вполне взрослым голосом: — Я услышал треск, похожий на треск льда, когда катаешься на коньках. Это сломалась шея Эндрю.

— Что случилось потом?

— Я выскочил из дома, — мертвым и холодным голосом ответил Биллингз, — и спрятался в ночной закусочной. Там я выпил шесть чашек кофе. Домой вернулся уже на заре и сразу вызвал полицию. Потом поднялся наверх. Эндрю лежал на полу и с укоризной смотрел на меня. От одного уха тянулась тоненькая струйка крови, даже не струйка, а одна большая капля. Дверь в шкаф была чуть приоткрыта.

Лестер Биллингз замолчал. Харпер смотрел на часы. Прошел почти час.

— Сестра назначит вам время следующего приема, — сказал доктор. — Вторник и четверг вас устроят?

— Я пришел к вам только рассказать. Тогда мне пришлось солгать полиции. Сказал, что мальчик, наверное, хотел ночью выбраться из кроватки и… они поверили, конечно. Все выглядело очень правдоподобно. Эта смерть казалась такой же случайной, как и все остальные. Но Рита знала. Рита… в конце концов… поняла…

Биллингз закрыл глаза рукой и начал тихо плакать…

— Мистер Биллингз, нам еще нужно поговорить об очень многом, — после непродолжительной паузы сказал доктор Харпер, — Думаю, мне удастся облегчить сознание вашей вины, при условии, конечно, что вы сами захотите избавиться от этого.

— Неужели вы думаете, что я не хочу. — Вскричал Лестер Биллингз, убирая руку от мокрых глаз.

— Пока не хотите. — спокойно возразил Харпер. — Значит, вторник и четверг?

После долгого молчания Лестер Биллингз прошептал:

— Ладно, черт возьми!

— Попросите миссис Викерс записать вас в журнал, мистер Биллингз. Всего доброго.

Биллингз глухо засмеялся и, не оглядываясь, вышел из кабинета.

В приемной сестры не оказалось. На столе лежала промокашка: «Скоро вернусь». Лестер Биллингз опять заглянул в кабинет Харпера.

— Доктор, ваша сестра…

Но доктора Харпера он не увидел. Дверь в стенной шкаф была слегка приоткрыта.

— Прекрасно, — произнес голос из шкафа. — Прекрасно.

Биллингзу показалось, что у говорящего рот чем-то забит, может, гнилыми водорослями. Он замер, как вкопанный. Дверь открылась, и мистер Биллингз почувствовал в паху тепло — это он обмочился.

— Прекрасно, — повторил домовой, выбираясь из стенного шкафа. В сгнившей руке с длинными когтями, похожими на лопаты, он все еще держал маску доктора Харпера.

...Следователь по делам о насильственной смерти меня не волновал. Ему было шестьдесят пять. Сонливый и обходительный. Ему нравилось отпускать шуточки, где надо и не надо, в надежде, что какой-нибудь репортер захочет упомянуть их, и люди, прочтя газетную заметку, скажут: старина Карсон — тот еще остряк. Следователь провел слишком много допросов, пресытился и потерял к ним интерес. Нет, Карсон меня не волновал. Но от его помощника можно было ожидать любую гадость.

Потому что он молод, слишком молод. На вид лет двадцать пять. По-петушиному дерзкий и нахальный. Готовый загнать человека в угол и вывести его из себя. Он предпочитал подкалывать и нервировать допрашиваемого своими вопросами в надежде что-нибудь выудить. Он поднимался по служебной лестнице, и ему было все равно, каким образом он окажется наверху, но только побыстрее. Помощник выжимал все соки из свидетелей, и я для него, разумеется, не составлял исключения.

В прошлом меня допрашивали и не один раз. Я знал, они хотят, чтобы я отвечал на их вопросы четко и ясно, опираясь на голые факты. Да, погиб человек, и теперь им необходимо выяснить, как это произошло и почему. Все очень просто…

Следователь спросил, как меня зовут и где я живу. Я ответил. Затем он поинтересовался, почему я оказался в мотеле. Я сообщил, что неизвестный позвонил мне по телефону и известил, что моя жена находится в этом мотеле. Я немедленно поехал туда на своем автомобиле и стал ее искать. В процессе поисков я обнаружил мертвое тело, лежащее у подножья каменной лестницы. Я описал, в каком положении находилось тело, и добавил, что первым позвонил в полицию, прибывшую затем на место преступления.

Следователь поблагодарил меня и посмотрел на своего помощника. У них все было намечено по заранее отработанному образцу. Следователь начинал допрос, а помощник его продолжал. И он не стал терять времени.

— Мистер Харвей, почему вы забеспокоились в связи с поступившим к вам сообщением, что ваша жена находится в мотеле?

— Она моя жена. И я, естественно, предположил, что, возможно, она там с другим мужчиной.

— Подобную ситуацию вы рассматриваете как противоправную?

— Разумеется.

— Мистер Харвей, ваша жена покинула вас год назад и в настоящее время ожидает судебного решения по делу о разводе, возбужденному против вас. Она обвиняет вас в жестоком обращении с ней и пренебрежении ее интересами. В течение года вы ни разу не встретились с ней, хотя знаете, где она живет. Отчего же у вас возник такой внезапный интерес к тому, в мотеле ли она и с кем?

— Она все еще моя жена. Я думаю, что у мужчины есть право на ревность. И, если он подозревает, что его жена встречается с другим, я бы не полагал, что он проявляет неразумность с учетом обстоятельств.

— Вам не кажется, что было бы глупо для вашей жены встречаться с другим мужчиной в мотеле, зная, что ей предстоит разводиться с вами в суде?

— Кто знает, что может взбрести женщине в голову?

— Но, как выяснилось, вашей жены не было в мотеле. Она туда даже и не собиралась.

— Да, это верно.

— Хорошо. Но представим на минуту, что вам действительно позвонил какой-то аноним и, как разъяренный муж, вы ринулись к мотелю, чтобы застать жену и ее любовника в процессе грехопадения. Скажите мне, почему в таком случае вы не навели справки у сотрудника службы размещения, а вместо этого занялись сами розысками вашей жены?

— Это поставило бы меня в неловкое положение.

— По отношению к кому? К вашей жене или к служащим мотеля?

— Ко всем, кого это касается. Особенно, если речь идет о мужчине.

— О, да. Вы, наверное, имеете в виду того человека, которого, как и вашей жены, никогда не было в этом мотеле. Однако давайте внимательно взглянем на то, как вы приблизились к мотелю. Другие свидетели показали, что Лейквью мотель расположен в пяти милях от главного северного шоссе. Это сооружение не соответствует представлению об обычном типе мотеля, по крайней мере, по двум причинам. Он расположен не у главного шоссе или другого большого асфальтированного пути. И, второе, — маленькие коттеджи мотеля разбросаны на территории, превышающей добрые десять акров. Иными словами, этот мотель — достаточно уединенное заведение и известен среди публики как место, где можно провести медовый месяц. Мотель даже так и рекламируют. Вы были когда-нибудь там раньше или, может быть, проезжали мимо, или читали какую-нибудь брошюру о Лейквью мотеле?

— Нет.

— Вы, наверное, удивились, когда увидели, что это за место?

— Я не обращал внимания на окрестности, когда подъезжал.

— Разумеется, не обращали. Извините. Вы думали о жене. Вы думали о ней все время. Поэтому вы вышли из машины, которую остановили на значительном расстоянии от ворот, ведущих на территорию мотеля, пробрались сквозь заросли между коттеджами к озеру. Так дело было?

— Так.

— Тогда скажите мне снова: что было у вас на уме? Вы проверяли, не скрывается ли ваша жена в каком-нибудь из коттеджей?

— Думаю, что вы правы. У меня было плохое настроение. Все, что я хотел, это увидеться и поговорить с ней. Может быть, подсознательно, я все еще надеялся, что мы как-то помиримся. Мысль о том, что Луиза с другим, задела меня за живое.

— Вы имеете в виду, что эта мысль вас разозлила, взвинтила ваши нервы?

— Нет. Я уже сказал. Она повергла меня в плохое настроение. Я почувствовал себя опустошенным, несчастным, брошенным. Все время спрашивал себя, что плохого случилось между нами… когда начался наш разлад… что я могу сделать в будущем.

— Согласно показаниям вашей жены разлад в семье начался ровно через неделю после бракосочетания и продолжался три года.

— Это неправда. Все было не так уж плохо. Между нами происходили стычки, но редко. У нас было и много радости.

— Хорошо. Оставим эту тему на какое-то время. Вернемся к вашему петлянию по территории мотеля. Как долго вы бродили там, скажите, пожалуйста, прежде чем наткнуться на мертвое тело?

— Пять, десять минут… Не больше.

— За это короткое время вы не могли обследовать все коттеджи, не так ли?

— Я заглянул в два или три.

— И вы никого не обнаружили?

— Да.

— Скажите мне, мистер Харвей, как вы действовали?

— Вы хотите сказать, как я обследовал коттеджи?

— Да. Вы стучались в двери?

— Нет. Я просто их осматривал.

— Но как? Вы раздвигали бамбуковые занавеси у входа? Подсматривали между дверью и полом? Заглядывали между жалюзи на окнах?

— Я не представляю, к чему вы клоните. Я просто осматривал коттеджи. По-моему, я ясно выражаюсь.

— Нет, не достаточно ясно, мистер Харвей! Наоборот, вы темните. Однако продолжим. На территории мотеля имеется десять коттеджей. Они расположены следующим образом: первый — у входа, шесть — среди мелколесья и кустарника и три — на берегу озера. В день случившегося восемь из коттеджей были заняты, все молодоженами, справляющими свой медовый месяц. К концу дня осталось семь пар и одна вдова.

— Мне это известно. Я сожалею о ее несчастье, как всякий другой.

— Сожалеете? Действительно, произошла ужасная трагедия. Но вернемся все-таки к теме нашего разговора. Сколько коттеджей вы осмотрели, как они выглядели, где были расположены и, прежде всего, каким образом вы удостоверились, что в них нет вашей жены? Посмотрите сюда: на этой карте показана территория мотеля и местонахождение всех его коттеджей. Как вы видите, я пометил цветными карандашами передвижение всех обитателей мотеля в течение часа, предшествовавшего обнаружению тела. Могли бы и вы сейчас показать на карте ваш путь по этой территории?

…Я не ошибся в своей оценке этого типа, прежде чем начал давать свидетельские показания. Он и впрямь вознамерился посадить кого-то на скамью подсудимых. И мне бы не хотелось, чтобы это был я. Я старался сохранять спокойствие, хотя мне удавалось это с трудом. Он чувствовал себя уверенно и в безопасности, зная, что на его стороне закон. Иногда своими манерами и тоном голоса он напоминал мне молодого лейтенанта, который несколько месяцев командовал нашим взводом. Стоило только выйти на полшага из строя, этот лейтенант уже готов был наложить взыскание согласно дисциплинарному уставу…

Я постарался вспомнить ту субботу и что произошло после полудня. Потом взял карандаш и стал чертить на карте свой маршрут. Я начал от того места, где сошел с дороги и углубился в заросли. Помощник следователя внимательно следил за моей рукой, державшей карандаш. Когда я закончил, он взял карту, еще раз изучил и затем передал следователю.

— Таким образом, вы прошли мимо двух коттеджей. Еще раз скажите, что вы делали вблизи каждого из них?

— Я осматривался.

— Мистер Харвей, или сознательно, или по недомыслию вы уклоняетесь от ответа. Скажите поточнее, каким образом вы „осматривались“? Что вы конкретно делали?

— Боюсь, я не очень обращал внимание на детали. Вполне возможно, даже чувствовал, что напрасно трачу время.

— И тем не менее вы продолжали розыски жены. Вы случайно не возвращались назад, а двигались напрямик, к озеру?

— Да.

— Вы не слышали каких-либо звуков, указывающих на то, что на берегу находились люди? Смех, голоса? Что-нибудь подобное?

— Я не помню. Вероятнее всего, я слышал и поэтому двигался к озеру. Но не могу поклясться. Что бы там ни было, до озера я так и не дошел.

— Не дошли. Но вы приблизились настолько близко, что могли видеть, есть ли кто-нибудь на пляже. И, все же, вы утверждаете, что не видели никого. Правильно ли я вас понимаю?

— Правильно. Я не встретил и не видел никого, пока не наткнулся на мертвое тело.

— Вы увидели тело лежащим внизу у каменной лестницы?

— Да. Я посмотрел вниз и увидел, что он лежит, скрючившись, и кровь течет у него изо рта. Я понял, что он мертв.

— Разве вам не в диковинку делать столь категоричный вывод? Ведь вы находились на высоте тридцати футов от того места, где лежал человек. И, тем не менее, вы пришли к выводу, что он мертв?

— Я видел мертвецов раньше.

— Конечно, видели. Ведь вы служили в разведывательном подразделении и воевали в Корее. Не так ли?

— Так.

— Вы по-прежнему сохраняете свою боевую форму?

— Я бы этого не сказал. Ведь мне уже сорок два года.

— С вашим здоровьем все в порядке?

— Оно соответствует человеку моего возраста.

— Соответствует, мистер Харвей?

— Вполне.

— Вы высокорослый мужчина. На вид крепкого телосложения и солидного веса. Занимаетесь три раза в неделю в гимнастическом зале. И говорите, что у вас всего лишь среднее здоровье?

… Ну вот, началось. Он по-настоящему подкапывается под меня. Я этого ожидал, хотя не думал, что он окажется столь настойчивым. Пока ему не удалось поколебать меня, но все труднее становится сдерживать эмоции. Откуда он узнал о гимнастическом зале? Кто ему сказал? Впрочем, сам по себе этот факт ничего не значит. Помощник следователя вел допрос по шаблону. Такие, как он, чувствуют себя превосходно, когда ставят в неловкое положение свидетеля…

— Своим здоровьем я не отличаюсь от других. Как все, я иногда болею.

— Чем болеете?

— По-разному случается. Иногда у меня происходит легкое расстройство кровообращения, из-за чего приходится лежать в постели несколько дней. Временами я испытываю переутомление. Я всегда с нетерпением жду отпуска. В общем, если бы кто-нибудь сказал, что я чем-то, в смысле здоровья, отличаюсь от миллионов людей моего возраста, я бы очень удивился.

— Я не оспариваю ваше утверждение, мистер Харвей. Просто хочу, чтобы вы ясно отвечали. А теперь… Ваша жена, все же, утверждает, что настроение у вас может резко меняться и без видимой причины. Утверждает, что у вас проявляются даже садистские наклонности. Например, взять хотя бы случай с собакой вашей жены. Почему вы убили эту собаку, мистер Харвей?

… Собака! Они даже раскопали эту давно забытую мною историю. Мне потребовалось напрячь память, чтобы вспомнить, как выглядела злобная тварь. Этот тип, должно быть, провел много часов в обществе Луизы. Я мог себе представить их, сидящих рядом в автомобиле. Он, конечно, лебезил перед ней и расточал комплементы, а Луизе почти любой может затуманить мозги. Она сказала ему все, что он хотел услышать. О, да, Луиза, разумеется, распустила слюни по поводу своей овчарки, но это случилось так давно. И я не помню уже, почему прикончил собаку. И, если вспомню, следователь и помощник поймут меня, ибо я ничего не делаю без веской причины…

— Могу ли я освежить вашу память? — спросил помощник следователя.

— Буду только рад. Человеку в моем возрасте трудно припомнить всякую мелочь.

— Вы находились вместе с собакой на лужайке перед вашим домом. Внезапно вы убили ее. Почему, мистер Харвей? Почему вы убили собаку?

— Лужайка! Все верно. Я вспомнил. Овчарка взбесилась. У нее вся морда была в пенистой слюне.

— Взбесилась?

— Я так полагаю. В тот момент я прежде всего думал о безопасности детей, живущих по обе стороны от нашего дома. Сначала я попытался посадить собаку на цепь, чтобы затем показать ее ветеринару. Но она заворчала, и я понял, что эта тварь готова броситься на меня. И я опередил ее.

— Но ветеринар, который обследовал овчарку, заявил, что она была здорова до того, как вы ее убили.

— Я этого не знал. Не знал, что ветеринар обследовал ее.

— Ваша жена отнесла овчарку к нему.

— Она мне об этом не сказала.

— Вам, возможно, и не сказала, а мне сообщила, мистер Харвей. Ветеринар утверждает, что у собаки был хороший нрав и она не представляла опасности ни для кого. И тем не менее, вы ее убили.

— У вас свое мнение об этом псе. У меня свое. Я стоял на лужайке, а собака, оскалив клыки, находилась в двух шагах от меня. Иногда мужчине приходится действовать быстро.

— Рефлекторно?

— Совершенно верно.

— Мы склонны согласиться с вами по этому поводу. Вы — человек, привыкший к жестокости и смерти, с которыми часто сталкивались во время войны в Корее. Вы склонный действовать инстинктивно, если чувствуете себя в опасности или если вам кажется, что что-то вам угрожает.

— Пожалуй.

— Но, вполне возможно, вероятны ситуации, которые другим людям кажутся безобидными. Как в случае с убитой вами взбесившейся собакой, которая вовсе не взбесилась.

— Как я уже сказал, это всего лишь ваше мнение о собаке. Овчарка на меня зарычала. И у меня не было времени на то, чтобы взять у нее анализ крови.

— Действительно, для анализа крови у вас времени не было. Вам нужно было действовать быстро, инстинктивно.

— Да.

— Хорошо. Но вернемся теперь к тому несчастному молодому человеку, который погиб на территории мотеля. Другие свидетели показали, что этот двадцатидвухлетний парень был физически крепким, увлекался греблей. Вам не кажется удивительным, что такой человек оказался настолько неуклюжим, чтобы упасть с лестницы и сломать себе шею?

— Может быть, он поторопился.

— Почему? Как установлено, он направлялся с пляжа в свой коттедж, чтобы взять там для жены солнцезащитные очки. Почему ему потребовалось бить рекорды скорости?

— Откуда я знаю? Я никогда не встречал его раньше.

— Мистер Харвей, думаю, настало время поговорить нам серьезно. Я изложу вам свою версию случившегося. Вам никто не звонил по телефону и, следовательно, не сообщал, что ваша жена находится в мотеле. Кому это было нужно, даже если она там была? Я разговаривал с вашими друзьями, знакомыми и коллегами по службе. Они единодушны в одном: вам абсолютно все равно, что делает ваша жена. Поэтому я думаю, вы проникли на территорию мотеля с единственной целью: скрытно подглядывать, как молодые парочки занимались любовью. Вы этим и занимались, когда Филипс наткнулся на вас.

— Вы в своем уме?

— Конечно. Но в своем ли вы уме, мистер Харвей?

— На что вы намекаете?

— А вот на что. Вас застали во время непристойного занятия, и вы мгновенно осознали нежелательные для вас последствия. Иначе говоря, почувствовали опасность. И вы поступили так, как вас учили. Как вы привыкли действовать в момент опасности. Вы первым нанесли удар. Вы сбросили молодого человека с лестницы, и он умер. Затем позвонили в полицию. Я верно излагаю факты, мистер Харвей?

— Нет. Как вам только в голову пришел подобный бред?

… Я почувствовал, что повышаю голос. Но ничего не мог поделать с собой. Этот тип постепенно начал выводить меня из себя. Жалкий слюнтяй, который по странной воле закона превратился в облаченную властью персону. Ему явно доставляло наслаждение подвергать словесной пытке и играть на нервах тех, кто в силу того же закона обязан отвечать на его ехидные вопросы. Слюнтяй, у которого еще молоко на губах не обсохло и который никогда ничего не знал о жизни, кроме того, как набить жратвой брюхо и выспаться в теплой постели. Разве он когда-нибудь пробирался по болотистой топи, по пояс погружаясь в вонючую жижу? Или валялся часами в грязи, как свинья, под пулями врага, стреляющего из засады? Разве он когда-нибудь выскакивал из окопной дыры навстречу солдатам противника, надвигающимся на тебя со штыками наперевес? Сверкающий на солнце штык! Одна из тех вещей, которые я никогда не смогу забыть. Занесенный надо мной штык и искаженное ненавистью вражеское лицо.

Он никогда не бредил штыком, этот слюнтяй. Он продолжал как ни в чем не бывало свой допрос. Но что-то в этом допросе изменилось. Или мне померещилось? Тон его голоса стал другим: мягче, почти дружеским. Возможно, это значило, что ему больше не о чем меня спрашивать. Что моей нравственной пытке приходит конец?

— Имейте в виду, пожалуйста, мистер Харвей. Я вовсе не обвиняю вас в убийстве. Если человек подвергается нападению, он защищается, и это не считается преступлением. Но Филипс мертв, и только вы можете сказать нам, как это произошло.

— Я уже сказал вам. И могу еще повторить сотню раз. Кто-то позвонил мне по телефону…

— Не надо об этом, мистер Харвей. Расскажите лучше о Филипсе. Это очень меня интересует, потому что я не могу понять, каким образом он умудрился напугать вас. Хотя умерший был значительно моложе, он, тем не менее, уступал вам и в росте, и в физической силе. Я склонен объяснить случившееся только одним обстоятельством. Филипс держал что-то в руке, и он намеревался напасть на вас. Что это могло быть? Крупный по размеру прибрежный камень-голыш?

… Филипс, Филипс, все время он толкует об этом Филипсе! Да кому на свете, черт побери, нужен был этот Филипс? Лицо в толпе этот Филипс и больше ничего! Все они одни и те же — серые лица, да и только. Минутой, секундой раньше вы даже и не подозревали об их существовании. И вдруг они появляются, словно ниоткуда, маячат перед вами, перекрывают дорогу. Внезапно они превращаются в решающий фактор борьбы человека за выживание…

— Нет, не голыш… То есть, я хочу сказать, откуда мне знать, что было у него в руке?

— Откуда? Но, дорогой мистер Харвей, вы ведь были там. Вспомните. Вы говорите, что в руке Филипса был не камень. Тогда что же? Ветка дерева? Палка? Что? Что-то ведь было?

… Комната внезапно показалась мне наполненной бесчисленным количеством лиц, лишенных выражения, лиц, уставившихся на меня. Бледные, розоватые, загорелые, они как бы слились в одно огромное море, и мы, то есть я, следователь и его помощник, как бы оказались единственными обитателями на маленьком острове, до которого никому нет дела. Я заметил, что старик-следователь вдруг насторожился и зорко следит за мной, в то время, как мною овладела усталость. Мне стало все труднее сосредоточиться…

— Мистер Харвей, мы ждем. Мы только хотим, чтобы вы объяснили нам, каким образом он заставил вас почувствовать опасность. Так что же было у него в руке, если не камень, не палка?

…Я устал. О боже, как я устал. В последний раз, я помню, на другом допросе, там не было такого настырного молодого прохиндея. В последний раз я имел дело с пожилым следователем, вечно куда-то торопившимся. Я уже не помню, что ему говорил, но знал, что всегда выгодно проявлять на допросе вежливость и ни в коем случае не терять самоконтроля, не кричать. Такое поведение всегда оставляет хорошее впечатление. Так они сказали мне в тот раз, последний раз. Они сказали, что я очень хороший свидетель…

— Будьте так любезны, повторите ваш вопрос.

— Охотно, мистер Харвей. С помощью чего Филипс угрожал вам?

…Наконец-то я переиграл их. Словно озаренный воспоминанием, представшим перед моими глазами, я восстановил подлинную картину во всех деталях…

— Он держал в руке… штык!

— Теперь мне ясно. Он пошел на вас со штыком в руке.

— Да, это так. Мне нужно было что-то предпринять и быстро. Я сделал ему подсечку и, когда он упал, нанес ему два удара ребром ладони чуть ниже затылка. Затем я сбросил его вниз по ступенькам лестницы. Мне чертовски повезло. Промедли я секунду, и все было бы кончено!

— Что кончено, мистер Харвей?

— Он бы добрался до меня своим штыком! Вы когда-нибудь видели обезглавленное тело? Нет! Этого нельзя забыть.

… Мне полегчало. Я словно выпустил из себя накопившийся пар. Я увидел, что сказанное мною произвело на них впечатление. Они уже не задавали мне больше вопросов, но я готов был отвечать. Я хотел рассказать им о тех, других случаях, о которых они не знали. Лица допрашивающих меня людей чуть вышли из фокуса, поблекли, но я знал, что они внимательно слушают, что я говорю…

— А еще их было двое. Девица оказалась куда опаснее парня. У нее в руке был кинжал с широким лезвием, и она подкрадывалась ко мне сзади. Мне пришлось положиться на быстроту своей реакции. Действовать, полагаясь на старые боевые рефлексы. В общем, я уложил их. Но я не могу сейчас вспомнить все детали. Это произошло шесть лет назад, на южном побережье. И я сохранил вырезки из газет, сообщивших об их гибели.

Люди. Вы никогда до конца не знаете людей. Что от них можно ожидать. Вам кажется, что они вполне безобидны, и вдруг они набрасываются на вас в самый неожиданный момент. Я не хочу умирать. Вот в чем дело. Я не хочу, чтобы меня убили.

Взять хотя бы ту женщину, которая пыталась убить меня четыре года назад. Вы бы никогда не подумали, что она способна на такое. В потрепанной одежде она была похожа на беженку. Но вам никогда не следует доверять оборванцам. Они, как правило, прячут что-то смертоносное под лохмотьями. Я сразу заподозрил ее в недобром. Примерно милю я крался за ней и в подходящий момент ринулся в схватку…

… Внезапно усталость вновь с еще большей силой навалилась на меня. Я уже не мог говорить. Я слишком, слишком устал. Мне захотелось убраться из этой комнаты поскорее. Поскорее вновь очутиться на военной базе, где бы я мог отдохнуть несколько дней. Больше мне ничего не нужно.

Марвин Геллер явился в свой зубоврачебный кабинет утром в понедельник убежденным, что ведет скучный и ничем не примечательный образ жизни. Накануне вечером он побывал в компании, где встретил альпиниста, актера, сержанта морской пехоты. Рассказы об их свершениях и приключениях все еще воспламеняли его сознание. Он немного задержался перед дверью, не испытывая, вопреки обычному, чувства гордости при виде позолоченных букв, которые извещали о его профессии в этом мире.

Вздохнув, он вставил ключ в замок и вошел в кабинет. Мрачное настроение Марвина не развеяли вид ослепительно белого оборудования, нового смесителя, способного готовить отличный пломбировочный материал за восемь секунд, аккуратно расставленных папок на клиентуру, а также общая атмосфера высокой эффективности, присутствовавшая в его кабинете. Тем не менее, он привычно улыбнулся, когда мисс Форбс, его ассистентка, вошла, чтобы начать свой рабочий день.

— На утро назначена миссис Холленд, — сказала она деловито. — Вы намеревались сделать снимок ее четвертого верхнего зуба. И я должна напомнить вам о флюсе у мистера Дженкинса.

— Благодарю вас, — ответил он несколько рассеянно.

— Сегодня прекрасный день, не правда ли? Я даже прогулялась, прежде чем прийти сюда. Вы хорошо провели прошлый вечер?

— Отлично. А этот мистер Смит снова звонил вчера, после того как я ушел?

— О, да. — Мисс Форбс перелистала лежащий перед ней календарь записей на прием. — Я сказала ему, что вы сегодня целый день заняты, но он был необычайно настойчив и пообещал, тем не менее, явиться.

— Странный тип. Да, ладно. — Марвин надел свежий белый халат. — Пора начинать работу.

Настроение Марвина улучшалось по мере того, как день шел на убыль. Он успешно решил, что делать с резцом миссис Холленд, флюсом мистера Дженкинса, гингивитом мисс Бич, зубом мудрости мистера Конроя. Он почти вновь уверился в полезности и престижности своей профессии. Случаются ли с дантистами приключения? Навряд ли.

В три часа мисс Форбс объявила ему:

— Человек по имени Смит здесь. Поскольку две минуты назад миссис Флетчер известила, что не явится на прием, вы можете принять этого Смита, если хотите.

— Пусть войдет.

Мистер Смит оказался небольшого роста, плотного телосложения, с широкими, прямыми плечами. Он крепко сжал Марвину руку и обнажил неровные, плохо ухоженные зубы. Смит с недоверием посмотрел на зубоврачебное кресло и затем устремил свой взгляд на доктора. Глаза вошедшего, маленькие и черные, смотрели на Геллера спокойно и без боязни.

— Устраивайтесь поудобнее, — сказал ему Марвин.

— Что-то вас беспокоит, или вы хотите, чтобы я просто проверил состояние ваших зубов.

— Я все объясню вам, док, — голос Смита звучал хрипло. — Я чувствую какую-то занудную боль там внутри.

Пациент указал коротким толстым пальцем себе в рот.

Марвин прозондировал коренные зубы. Быстро нашел кариес в одном из них. Да и некоторые другие требовали к себе внимания, и дантист с интересом занялся их осмотром.

— Ну что, док? Каков приговор?

— У вас несколько кариозных полостей. Наиболее серьезная во втором жевательном зубе, который и причинит вам боль.

— Будете сверлить?

— Немного. Но это не причинит вам особого беспокойства.

— Не пудрите мне мозги. Я уже слышал эту чушь о лечении зубов безо всякой боли. — Смит решительно закрыл рот, а затем его губы раздвинулись вширь и немного вверх, изображая улыбку. — К тому же я явился к вам не для того, чтобы вы мне сверлили зуб. Я обдумал, что лучше всего войти с вами в контакт, притворившись пациентом. Извините, что лишил вас профессионального удовольствия.

Марвин внимательно посмотрел на Смита и убедился, что тот говорит правду. Он отнюдь не походил на пациента. Смит выглядел слишком уверенным в себе, небрежно развалившись в стоматологическом кресле.

— Я не понимаю, чего вы хотите, мистер Смит?

— Я хочу уладить с вами один маленький бизнес, док.

— Смит небрежно махнув рукой в сторону полок, где размещались медицинские карты на клиентуру. — Один мой приятель намеревается тоже заняться лечением чужих зубов. И я хотел бы купить у вас для него все досье на ваших клиентов.

Марвин остолбенел от удивления.

— Но в них мои личные отчеты о стоматологическом лечении разных людей. Они не для продажи.

— Как правило, действительно не для продажи, док.

— Мистер Смит вновь обнажил свои неухоженные зубы.

— Но в данном случае, может быть, вы сделаете исключение. Скажем, если я уплачу вам тысячу долларов.

— Вы в своем уме?

Мистер Смит засунул руку в пиджак и вытащил помятый конверт. Он похлопал им по подлокотнику кресла, продолжая улыбаться.

Марвин отрицательно покачал головой.

— Ваш приятель начинает не с того конца. Эти карты никому не помогут. Они содержат сведения о состоянии зубов моих пациентов, о состоянии в прошлом и настоящем. И, конечно, я не могу их продать.

Смит еще более оскалился в своей улыбке.

— Я все усек, док. О’кей. И я могу быть понятливым. Берите два куска, а я прихвачу карты с собой.

— Мисс Форбс, — позвал Марвин.

— В чем дело, доктор Геллер? — отозвалась ассистентка, входя в кабинет.

— Все в порядке, док, — поспешно промолвил посетитель. — Я ухожу. Благодарю за обследование. Может быть, в другой раз я позволю вам просверлить мне зуб. Бифштексы уже не доставляют мне того удовольствия, что раньше.

Когда Смит ушел, мисс Форбс удивленно посмотрела на дрожащие руки врача.

— Что-нибудь случилось, доктор Геллер?

— Нет, ничего. Этот пациент какой-то ненормальный, — Марвин привел в порядок свой халат. — Пригласите мистера Дженкинса и приготовьтесь сделать рентгеновский снимок.

В десять часов следующего утра мисс Форбс вошла в кабинет в тот момент, когда дантист заканчивал ставить временную пломбу очередному пациенту.

— Я сказала ему, что вы заняты, доктор.

— Кому?

— Мистеру Смиту. Он хочет поговорить с вами по телефону. Марвин вздохнул, извинился перед пациентом. В приемной он взял телефонную трубку, лежавшую рядом с регистрационным журналом.

— Привет, док, — услышал он знакомый хриплый голос. — Вы, очевидно, не спали, обдумывая мое предложение?

— Я о нем забыл. Мои карты не продаются.

— Тогда слушайте внимательно. Это мое последнее предложение. Даю три тысячи наличными. Я приеду с деньгами в половине шестого вечера.

— Нет, — отрезал Марвин сердито. — Вам незачем являться сюда, мистер Смит, если вы, конечно, не захотите избавиться от вашего кариеса. В противном случае вы потратите время зря.

— Да, конечно, док. Я хочу, чтобы вы запломбировали мне этот зуб. Чертовски болит сегодня. Я буду у вас в половине шестого.

Марвин провел остальное время этого дня, размышляя о странном поведении мистера Смита. Он думал об этом, пломбируя кариозные полости, удаляя зубы, забивая наполнителем каналы корней. В пять пятнадцать мисс Форбс распрощалась с ним.

Невысокого роста крепыш вновь объявился в точно назначенное время и легко, по-спортивному, впрыгнул в зубоврачебное кресло.

— Ну как, вы обдумали мое предложение, док?

— Обдумал. Но сначала лучше мы займемся вашим больным зубом, прежде чем он причинит вам настоящую муку.

— Разумеется, док. Все, что вы скажете.

Марвин ввел в рот мистера Смита изогнутое зеркальце и сказал:

— Это не займет много времени. Две-три минуты сверления, а затем я поставлю вам временную пломбу. Через два дня придете, и я поменяю ее на постоянную.

— Со всем согласен, док.

Марвин приступил к делу, приладил хирургическое сверло к наконечнику шнура бормашины и полностью сосредоточился на процессе сверления зуба, уже больше не беспокоясь о мотивах, которые привели этого пациента к нему. Все пациенты были для Марвина одинаковыми людьми с открытыми ртами и больными зубами. Он работал быстро и методично, используя деликатно наконечник сверла, мастерски приготавливая каверну в зубе для заполнения временной пломбой.

— Пока все, — сказал Марвин наконец. — Ошибся ли я, когда говорил, что вам будет не больно, мистер Смит?

— Все так, как вы сказали, док, — ответил пациент, поглаживая ладонью челюсть. — И в знак благодарности я тоже постараюсь выполнить мое обязательство в нашей сделке безболезненно для вас.

Смит вновь засунул руку в карман и достал еще более плотный на вид пакет.

— Здесь три тысячи, док. И они ваши.

Марвин опять отрицательно покачал головой.

— Извините, но вы неправильно поняли меня, мистер Смит. Речь не идет о деньгах.

Мистер Смит перестал улыбаться.

— Я опасался, что вы что-то скажете в этом духе, ок. Я надеялся, что мы сумеем решить нашу маленькую проблему безболезненно. Теперь я вижу, что без боли не обойтись.

Его рука вновь опустилась во внутренний карман пиджака и на этот раз вытащила оттуда значительно более тяжелое, чем пакет с деньгами. Этим нечто оказался небольшой, но внушительно смотревшийся пистолет, который, казалось, как нельзя кстати соответствовал руке мистера Смита.

— Теперь вы убедились, к чему приводит упрямство, ок? Если бы вы поступили по-моему, вы бы стали богаче на три тысячи. Теперь вы не получите ничего. — Мистер Смит поиграл пальцами свободной руки. — Давайте их мне и побыстрее, док. Все ваши карты.

— Послушайте, ведь это грабеж! — сказал Марвин, ставясь в черное дуло пистолета.

— Да, грабеж. Выкладывайте, док, папки на вашу клиентуру от "А" до "Я" и не вздумайте что-либо выкинуть.

Марвин повернулся к полкам. Сердце колотилось в его груди. Он взял все папки и отдал человеку, сидевшему в кресле. Смит запихнул их себе под мышки и ухмыльнулся.

— Спасибо, док. Мой друг будет очень счастлив. — держа Марвина на мушке пистолета, мистер Смит направился к двери. — Спасибо также за хорошую работу. Сегодня я обязательно полакомлюсь бифштексом.

Марвин некоторое время неподвижно смотрел на захлопнувшуюся дверь и потом поспешил в приемную к телефону. Когда соединили, сержант полиции сухим беспристрастным тоном спросил, в чем дело.

— Я хочу поговорить с кем-нибудь из отдела, занимающегося расследованием убийств.

В трубке раздался щелчок, и другой голос сказал:

— Лейтенант Грегг слушает. Что я могу для вас сделать?

— Мое имя Марвин Геллер, я — дантист. Мой зубоврачебный кабинет расположен на Пятой авеню, в Брукс билдинге на восьмом этаже. Только что вооруженный пистолетом пациент ограбил меня, взяв все мои медицинские карты.

— Вам нужно связаться с другим отделом, мистер.

— Нет, подождите! Не случилось ли в городе недавно какое-нибудь убийство? Может, быть, найден труп, который вы не можете опознать?

— А при чем тут ограбление?

— Вы не совсем меня понимаете. Этот человек, мистер Смит, пытался сначала купить у меня мои карты и когда я решительно отказался, он взял их силой. И если вы нашли недавно труп, может быть, это значит, что он пытается предотвратить опознание.

— Никуда не отлучайтесь, — оборвал его Грегг. — Мы сейчас выезжаем к вам.

Лейтенант был решительного вида с квадратной челюстью человек, но и он несколько стушевался при виде стоматологического оборудования в кабинете Марвина. Полицейский уселся небрежно в кресло и спросил:

— О’кей, почему вы так уверены, что совершено убийство?

— Ну, убийства случаются все время, не так ли? Иногда жертв изувечивают или сжигают так, что их можно опознать только по состоянию зубов. Каждый дантист имеет свои архивы из стоматологических карт, а зубы наших пациентов так же индивидуальны, как и отпечатки пальцев. Так или нет?

— Да. Это вполне так. И потому, что этот тип сграбастал ваши папки…

— А для чего он предложил мне такие деньги? Один из моих пациентов, по-видимому, стал его жертвой. Вполне возможно, что он обнаружил у убитого одну из моих визиток. Если жертву не опознают, возможно, вообще не будет расследования. Теперь вы понимаете? — Марвин нервозно облизал свои губы. — Скажите, вы обнаружили неопознанное тело в последнее время?

— Да, — ответил Грегг, почесав щеку. — Говоря откровенно, мы столкнулись с подобным три дня назад. Если ехать по двадцать первому шоссе, в кустарнике. Тело принадлежит мужчине, но обгорело до костей. Очевидно, использовали бензин.

— В таком случае это должен быть мой пациент. Все, что вам необходимо сделать, это выяснить, кто из моих пациентов исчез. Именно он и есть жертва. Тогда вам останется лишь найти убийцу.

— Мистера Смита?

— Да.

Детектив задумчиво покачал головой.

— Это будет нелегким делом. Он заполучил ваши папки, а теперь, возможно, скрылся в неизвестном направлении. Вы можете описать этого типа?

— Конечно. Вплоть до его зубов, — Марвин торжествующе улыбнулся. — Может быть, я смогу сделать для вас больше, чем просто описать его. Может быть, я смогу сообщить вам, где его найти.

— Где же?

Лицо дантиста засияло.

— Я не думаю, что это будет слишком сложно. Все, что от вас требуется, — это предупредить всех дантистов в округе о нем и сообщить его приметы. И он сам попадется в ваши руки. И знаете почему? — продолжил Марвин. — После того как я понял, что он замешан в серьезном преступлении, я просверлил ему зуб насквозь до самого нерва. Затем я поставил такую временную пломбу, которая не продержится и пятнадцати минут.

— Ух, — болезненно сморщился лейтенант.

— Вот именно, — довольно улыбнулся Марвин. — Ему потребуется медицинская помощь и очень скоро. Этот зуб вызовет у него такую боль, которую он не испытывал за всю свою жизнь. Тут-то вы и арестуете его. О’кей?

— Не сомневайтесь, — детектив обнажил в широкой улыбке зубы. Затем он крепко пожал Марвину руку, и тут дантист заметил, что у Грегга кариес на верхнем правом резце.

— Скоро я вновь приду к вам, док, — сказал Грегг.

— Я вовсе не удивлюсь, — ответил Марвин с радостью.

В понедельник, около одиннадцати часов, в один из тоскливых февральских вечеров коротко прозвучал телефонный звонок. Марта Пруэтт была уже в ночной рубашке и сидела, накинув купальный халат, возле потухающего камина с Хо Ши Мином на коленях и, как обычно перед сном, пила теплое молоко.

Хо Ши Мин по-сиамски энергично возмутился, когда она встала и сбросила его с теплого места. Он последовал за нею в спальню, продолжая мяукать. Марта села на край кровати и поставила стакан на ночной столик. Кот пожаловался последний раз и свернулся калачиком у ног хозяйки.

— Алло, — сказала Марта и погладила Хо Ши Мина.

Приятный, чуть хрипловатый женский голос в трубке медленно проговорил:

— Я узнала ваш номер из объявления в газете.

Марта Пруэтт ожидала этого звонка. Знакомые не звонили ей так поздно. Объявление, на которое ссылалась звонившая, появлялось каждый день в газете и гласило: "Не допустить самоубийства! Мы готовы помочь вам в любое время суток. Конфиденциально. Бесплатно. 648–2444". Это был не Мартин номер. Звонки, которые раздавались вечером и ночью в этой службе, автоматически переключались на номер дежурного.

Марта ответила дружелюбным голосом:

— Вы говорите со службой предотвращения самоубийств. Могу ли я чем-то помочь вам?

Женщина с минуту помолчала, прежде чем ответила:

— Право, не знаю, почему я вам звоню. Я даже не… Я ведь не собираюсь себя убивать. Я чувствую себя настолько подавленной, что просто должна с кем-то поговорить.

Марта поняла: звонившая относится к тому меньшинству, которое поневоле начинает задумываться о самоубийстве. Большинство потенциальных самоубийц не знают таких препятствий. Старая мудрость, гласившая, [то люди, угрожающие самоубийством, никогда его не совершают, давно отвергнута. Многие самоубийцы часто высказывали угрозы покончить с жизнью, прежде чем действительно совершали это. Правда, случается, что самоубийцы не говорят о своем намерении. Однако сам факт, что женщина набрала номер службы предотвращения самоубийств, позволяет думать, что эти мысли приходили к ней в голову.

Марта сказала:

— Я здесь как раз для того, чтобы разговаривать с людьми. Итак, что вас угнетает?

— Ах, всякое, — ответила женщина неопределенно. Вновь возникла пауза, а затем: — Вы ведь узнаете, кто вам звонил, или?..

— Нет, конечно, нет. Если бы мы так делали, люди перестали бы нам звонить. Мы могли бы узнать, кто нам звонит, но мы не настаиваем на этом. Если вы хотите остаться инкогнито, это ваше право. Если вы все-таки назовете мне имя, это будет между нами. Вам не следует опасаться, что я вышлю к вам полицию и она отправит вас в больницу. Я здесь только для того, чтобы помочь вам, и без вашего категорического разрешения я не буду не говорить о вас с какими-либо другими людьми и не связываться с какими-либо другими службами.

Женщина некоторое время помолчала, затем внезапно сказала:

— Кажется, что вы действительно приятная женщина. Кто вы?

Это был вопрос, от ответа на который Марте часто приходилось уклоняться. Работникам службы было строжайше запрещено выдавать свое настоящее имя. Следовало избегать этого, чтобы эмоционально неуравновешенные люди не пытались установить личный контакт. Обнародовать имена служащих просто глупо, особенно если речь идет о шестидесятилетней женщине сорока пяти килограммов весом, которая живет одна с сиамским котом.

— Я всего лишь одна из многочисленных служащих, посвящающих этой работе свое свободное время, — сказала Марта. — Более важно, кто вы?

— Что, у вас нет даже имени? — спросила женщина.

— Ах да! Меня зовут Марта.

Это допускалось, если клиент продолжал настаивать. Но при дальнейшем напоре, звонивший получал вежливое, но довольно четкое разъяснение, что служащим не разрешается называть своей фамилии. К счастью, женщина больше не досаждала Марте подобными вопросами.

— Меня зовут Джанет, — добровольно сообщила она.

Марта взвешивала, стоит ли ей попытаться узнать фамилию женщины, однако подумала, что это может помешать постепенно завязывающемуся контакту. Вместо этого Марта сказала:

— Меня радует, что мы познакомились немного поближе, Джанет. Вы, наверное, еще довольно молоды. Что-то между двадцатью и тридцатью годами?

— О нет. Мне тридцать два года.

— С высоты моего возраста — вы довольно молоды. Вы замужем?

— Да. Почти десять лет.

— Ваш муж сейчас дома? — спросила Марта как бы между прочим. Это был классический прием: попытка выяснить, есть ли кто-нибудь у клиента дома и кто именно.

— В понедельник он уходит играть в боулинг и приходит домой заполночь.

— Ах так. У вас есть дети?

— Нет. У меня было два выкидыша. — Она произнесла фразу без сожаления. Это была всего лишь констатация.

— Вы сейчас дома совсем одна? — спросила Марта.

— Да.

Марта помолчала несколько секунд, потом дружелюбно спросила:

— Не могли бы вы назвать вашу фамилию, Джанет?

Прошло столько же секунд молчания, прежде чем хриплый голос поинтересовался:

— Я обязательно должна это сделать?

Марта испугалась, что женщина поставит на этом точку. Поэтому она немедленно ответила:

— Конечно нет. — Она вновь выждала несколько секунд, затем спросила: — Кем работает ваш муж?

— Он человек свободной профессии.

Марта натренированным ухом уловила легкую смену интонации, потому что женщина внезапно стала отвечать очень осторожно на те вопросы, которые могли раскрыть ее. Марта немедленно сменила тактику.

— Что-нибудь произошло между вами и вашем мужем, что заставило вас позвонить по этому номеру? — спросила она.

— О, нет. Фред — чудесный муж. Это только так…так, в общем, вы понимаете?

Марта отметила, что мужа зовут Фред. И почти в то же мгновение она получила еще крупицу информации. Где-то в глубине комнаты, из которой звонила женщина, раздалось "Ку-ку" — одиннадцать быстрых ударов — и затем еще раз "Ку-ку".

Шумы в трубке нередко помогали представить место, откуда звонили. Шумы вне дома, например, шумы транспорта или проезжающих мимо поездов, помогали зачастую больше, чем шумы внутри дома. Но часов с кукушкой, и с боем, было вполне достаточно, чтобы установить номер квартиры и дома, если примерно известно место.

Марта имела привычку фиксировать каждую крупицу информации, которую получала от клиента.

— Что же вас так угнетает, Джанет? — спросила Марта.

— Сейчас это для меня уже не так важно, как прежде, до того, как я решилась вам позвонить. Я чувствую себя намного лучше, только потому что я с вами поговорила. Могу я вам когда-либо еще позвонить, если мне вновь станет плохо?

Вы не обязательно застанете именно меня, но кто-нибудь всегда дежурит у телефона, круглосуточно.

— О! — Хриплый голос прозвучал разочарованно. — А когда дежурите вы?

— Только в понедельник и в среду, с восьми часов вечера до восьми утра.

— Ну, ладно. Быть может, я специально постараюсь чувствовать себя угнетенной только в понедельник и среду вечером, — женщина сделала нервозную и довольно безнадежную попытку пошутить. — Спасибо, что вы со мной поговорили, Марта.

— Я делала это с удовольствием, — сказала Марта. — Вы уверены, что у вас снова все в порядке?

— Это пройдет, — уверила женщина. — Вы оказали мне большую помощь. Еще раз спасибо. — Она положила трубку.

Пока Марта разговаривала по телефону, молоко в стакане остыло. Она вылила его в миску Хо Ши Мина и легла спать.

Второй звонок раздался в следующую среду, ровно в полночь. Марта уже спала, и телефонный звонок разбудил ее.

Когда она включила ночник и поднесла к уху трубку, она услышала быстрые удары часов, отбивающих полночь. Марта выждала последнее "Ку-ку" и сказала:

— Алло!

— Марта? — спросил неуверенно хриплый женский голос.

— Да, Джанет.

— О, вы узнали мой голос? — удивилась та. — Я думала, что вы не вспомните меня. Ведь вам звонят многие.

— Я вас не забыла. Вы снова чувствуете себя плохо?

— Просто отвратительно. — Марта услышала сдавленные всхлипывания, и ей показалось, что голос женщины сорвался, — Я… я… обманывала вас в понедельник, Марта.

Да? Как так?

— Я сказала вам, что не думаю о самоубийстве. Я думаю об этом все время, я не знаю, что я сделаю с собой.

— Джанет, ваш муж сегодня дома?

— Нет, его нет в городе. Он в союзе дан… — Она помолчала и добавила: — Я совсем одна.

В союзе дан?.. Что это? Какой-нибудь клуб, объединение или еще что-то подобное? Марта удивилась. Юные туристы называли свои встречи как-то так же, вспомнила она. Быть может, муж Джанет в Национальном клубе туристов? Она должна это запомнить.

— А у вас нет подруги, которая живет недалеко от вас и могла бы прийти и побыть с вами, Джанет?

— О, я не могу рассказать подругам, что со мной случилось, — ответила женщина голосом, полным ужаса.

— Что же случилось с вами? — поинтересовалась Марта.

После минуты абсолютного молчания женщина прошептала:

— Марта, этого я не говорила еще никому. Я поняла, что схожу с ума.

— Как вы пришли к такой мысли, Джанет?

— Это не просто мысль. Я это знаю твердо. Я люблю мужа, но еще больше меня охватывает желание его убить. — Ее голос наполнился отчаянием. — В последнее воскресенье он пришел так поздно, что я вылезла из постели и пошла на кухню, чтобы взять секач для мяса. Я уже шла обратно с твердым намерением убить Фреда в спальне, но все-таки разум вернулся ко мне. Это и заставило меня позвонить вам.

Сердце Марты билось очень сильно. Это была ее первая клиентка, которая страдала острым неврозом. Женщина явно психически больна. С нею нужно говорить очень осторожно.

Марта Пруэтт работала в отделе социального обеспечения, пока в прошлом году не ушла на пенсию, скопив за свою жизнь кой-какие деньги. Ее образование дало ей весьма скромные знания по психиатрии, и Марта понимала, что ей совершенно не хватает подготовки, чтобы использовать психоанализ хотя бы в беседах по телефону. Она знала, что бессмысленно пытаться отговаривать психически больных людей от самоубийства. Оставалось предложить единственно разумное решение: убедить клиентку срочно начать лечиться.

— Вы кому-нибудь говорили о своем желании убить мужа? — спросила Марта.

— Только вам, — ответила женщина упавшим голосом.

— И муж ничего не знает о ваших желаниях?

— Он знает, что я его люблю, — отчаянно бросила Джанет. — Поэтому, когда я в ясном уме, мне больше хочется убить саму себя. Лучше умру я, чем муж, которого я люблю.

— Но в этом нет необходимости: ни в том, ни в другом, — ответила Марта твердым голосом. — Я полагаю, вы позвонили мне потому, что нуждаетесь в совете. Вы примете его?

— Что это за совет? — прошептала женщина.

— Вы понимаете, что психически больны. Все психологи скажут вам, что это — первый шаг к исцелению. Душевнобольной, который знает о своей болезни, в действительности вовсе не опасен в своих поступках.

— Если вы мне никого не порекомендуете, я навещу своего домашнего доктора, — устало произнесла женщина. — Но он родственник моего мужа, и я не могу рассказать ему всего того, что рассказала вам.

— Ни ваш доктор, ни ваш муж не должны знать, что вы нуждаетесь в лечении, Джанет. Вы можете найти адреса многочисленных психиатров на желтых страницах телефонной книги. Но, если вас больше устраивает, я могу вам кого-либо порекомендовать.

Надолго воцарилось молчание, прежде чем хриплый голос медленно спросил:

— Он ничего не скажет моему мужу?

— Джанет, вы должны знать, что у докторов строгая профессиональная этика, согласно которой все, о чем говорит им пациент, является врачебной тайной. Я не обещаю вам, что психиатр, которого вы выберете, не попытается убедить вас довериться мужу, но гарантирую: он ничего о вас не разболтает.

Голос женщины снова зазвучал, полный надежды.

— Вы думаете, тот, кого вы хотите предложить, может мне помочь?

— В этом я убеждена.

— Кто он?

— Доктор Альберт Маннерс из врачебного центра. Я никогда не была его пациенткой, но знаю его достаточно хорошо, потому что он был членом административного совета попечительной организации, в которой я когда-то работала. Я знаю, что у него хорошая репутация. У вас есть под рукой карандаш и бумага?

— Я могу запомнить и так. Доктор Альберт Маннерс из врачебного центра.

— Позвоните ему рано утром.

— Хорошо. Обещаю вам. Благодарю вас, Марта.

— Когда ваш муж приедет домой? — спросила Марта, однако сказала это уже в пустоту. Женщина положила трубку.

Марта осталась недовольна своей работой, поэтому, прежде чем уснуть, она встала и пошла подогреть молоко. Она должна узнать фамилию женщины. Если Джанет убьет себя или своего мужа, на совести Марты останется то, что она не смогла предотвратить катастрофу. Если бы она могла узнать фамилию женщину и предостеречь ее мужа!

Третий и последний звонок раздался за несколько минут до девяти часов вечера следующего понедельника. Когда Марта подошла к телефону, ей не удалось сразу узнать голос, который произнес что-то непонятное.

— Слишком поззо. Я не… ждать. Слишком поззо…

Тогда Марта узнала хриплые нотки в приглушенном голосе.

Она резко спросила:

— Джанет?

— Да, — ответил голос. — Слу-у-шай, Марта…

— Вы что-то приняли? — воскликнула Марта.

— Слишком поззо… Я не мо-о-гу ждать до завтра.

— Чего ждать, Джанет?

— Приема. Приема у доктора Маннера. Убила бы его сегодня, когда бы он вернулся с боулинга. Так лучше.

— Джанет! — крикнула Марта. — Что вы приняли?

— Скажи Фреду, что я это сделала для него, — прохрипел голос, который становился все глуше и неразборчивее. Скажи ему… я люблю…

— Где мне его найти, Джанет? — отчаянно спросила Марта. — Где находится этот спортивный клуб?

— Команда по боулингу "Лоси". Скажи ему… скажи ему… — голос потерялся в гибельном молчании.

В трубке послышалось —"Ку-ку!", затем девять быстрых ударов и снова — "Ку-ку!"

— Джанет! — крикнула Марта. Никакого ответа. Она еще несколько раз звала женщину, но все безуспешно. Однако связь не прервалась, ведь Марта не слышала гудков. Марта знала, что даже если она положит трубку, связь не прервется — для этого надо, чтобы положил трубку тот, кто позвонил ей. Марта не могла объяснить этот феномен в сфере электроники. У нее уже бывали звонки, после которых звонивший почему-то забывал положить трубку, и тогда она была вынуждена выходить из дома к другому телефону и звонить в бюро ремонта, чтобы снова иметь возможность пользоваться своим аппаратом.

Поэтому я ничего не испорчу, подумала Марта, если пару раз нажму на рычаг — быть может, телефонисты обратят на это внимание. Вдруг, опустив рычаг во второй раз, она, к своему ужасу, услышала в трубке длинные гудки. Следовательно, она напрасно понадеялась на свои наблюдения за тем, как действует телефон, поняла Марта, потрясенная. Она уничтожила всякую возможность разыскать клиентку через телефонистов. Но у Марты осталось несколько отправных точек, которые могли ей помочь в дальнейшем. Самым драгоценным было то, что она знала — муж Джанет играет в боулинг в команде "Лоси".

Она нашла номер местного спортивного клуба и набрала его. Спустя некоторое время ей ответил мужской голос.

— Есть кто-нибудь, кто знает всех членов команды "Лоси"? — спросила Марта.

— Простите, леди, — ответил мужчина, я определенно не знаю. Я всего лишь бармен, а управляющий уже ушел домой.

— Тут крайний случай, — пояснила Марта. — Речь идет о человеческой жизни. Неужели нет никого, кто знает игроков клуба?

— Владелец клуба здесь. Я могу его позвать.

Когда владелец клуба, оказавшийся неким Эдуином Шеем, подошел к телефону, Марта назвала ему свое имя и сказала, что является сотрудницей службы предотвращения самоубийств.

— Я должна немедленно договорить с игроком вашего клуба, — закончила она. — Проблема только в том, что я совсем не знаю его фамилии. Его зовут Фред.

Эдуин Шей объяснил ей сухо:

— В клубе четырнадцать команд, мисс Пруэтт, по пять мужчин в каждой. Я вам с ходу могу назвать сразу трех Фредов.

— Его жену зовут Джанет, мистер Шей, и у него есть брат-врач. Говорит вам это о чем-нибудь? Вы знаете, кто это?

— О, конечно вы говорите о докторе Уотерсе. Он зубной врач.

Это он, думала Марта с ликованием, поняв вдруг то загадочное замечание, которое сделала Джанет в прошлую среду. Женщина наверняка имела в виду "Союз дантистов", но остановилась на полуслове, и получилось "Союз дан…".

— Где играет его команда? — спросила Марта.

— В клубе "Делмар". Почему вы, собственно, спрашиваете?

— К сожалению, у меня сейчас нет времени объяснять вам, я благодарю вас за помощь, — закончила Марта.

Она положила трубку, нашла в телефонной книге номер клуба "Делмар" и набрала его. Прошло несколько минут, пока послали за доктором Фредом Уотерсом. Наконец приятный мужской голос сказал в трубке:

— Да, Джанет. Что такое?

— Это не ваша жена, доктор, — сообщила Марта. — Я добровольная помощница службы предотвращения самоубийств. Ваша жена проглотила какие-то таблетки. Она была почти без сознания, когда я с нею разговаривала.

— Что?! — воскликнул доктор наполовину в ужасе, наполовину в изумлении. — Моя жена проглотила таблетки?

— Вы действительно должны поторопиться, доктор. И если до вашего дома путь не близкий, советую вам вызвать "скорую", чтобы она тем временем выехала к вашему дому.

— Ладно, ладно, — сказал он торопливо. — А кто, скажите, пожалуйста, звонит мне?

— Мисс Марта Пруэтт. Я буду очень признательна вам, если вы запишите мой телефонный номер и позвоните мне, чем все закончится.

— Конечно, мисс Пруэтт. Какой номер?

Марта продиктовала ему.

— Благодарю вас, — сказал дантист. — Спасибо вам за звонок.

Потянулось бесконечное время ожидания. Марта была в состоянии гнетущей неизвестности. Ее не интересовали ни телевизор, ни книга. Она занялась тем, что почистила щеткой шерсть Хо Ши Мина. Она сделала себе маникюр и, наконец, в полном отчаянии занялась педикюром.

Таким образом ей удалось убить два часа. Но больше она не могла найти для себя никаких занятий. Она уже обдумывала, не выколотить ли ей пыль из безукоризненно чистой квартиры, когда в половине двенадцатого зазвонил телефон.

Ее нервозность давно уже удерживала Хо Ши Мина от мысли устроиться и вздремнуть у нее на коленях, а потому он разлегся посреди ковра. Кот расположился возле кресла, где сидела Марта, на пути в спальню, так, что Марта споткнулась о него, когда бросилась к телефону. Хо Ши Мин убежал на кухню.

Марта схватила трубку и сказала, запыхавшись:

— Да?

Мисс Пруэтт? — спросил незнакомый мужской голос.

— Да.

— Лейтенант Герман Эбель из полиции, мисс Пруэтт. Доктор Уотерс попросил меня позвонить вам, потому что сам он не в состоянии. Он мне сказал, что вы — сотрудница службы предотвращения самоубийств и сообщили доктору Уотерсу, что его жена проглотила таблетки.

— Да, верно. А как она?

— Было слишком поздно что-либо сделать для нее. Она была уже мертва, когда ее привезли в больницу.

— О, я сожалею, лейтенант.

— Ничего не поделаешь, мисс Пруэтт. Только после вскрытия мы узнали, как много снотворного она приняла. Флакон, в котором, по словам доктора Уотерса, было три дюжины таблеток, оказался пуст.

— Какой ужас! Ведь ей было всего лишь тридцать два года.

— Вы были знакомы с ней лично? — внезапно спросил полицейский. — Я думал, люди вашего рода занятий сохраняют свою анонимность по отношению к клиентам.

— Это действительно так, но я сделала это, чтобы выведать у нее как можно больше. До сегодняшнего вечера мы уже дважды разговаривали друг с другом по телефону.

— О, значит, это было не первой ее попыткой?

— Да, я, конечно, не знаю, делала ли она попытки еще раньше, но о самоубийстве она уже думала. Я бы раньше отыскала ее мужа, но мне ничего не удалось выведать у нее, только имя. Большего она мне не говорила до сегодняшнего вечера. Лишь благодаря одной детали, которую она упомянула, я установила, кто он. Мне очень жаль, что не удалось сделать этого раньше. Я, быть может, могла бы ее спасти.

— Вы все делали правильно, — сказал лейтенант. — Тем не менее нам, безусловно, нужны ваши показания. Когда бы вы могли прийти в полицейское управление?

— Когда вам угодно, — ответила Марта. — Я пенсионерка и поэтому могу свободно распоряжаться своим временем.

— Чудесно. У меня ночные дежурства, и поэтому я прихожу на службу не раньше четырех часов. Вас устраивает в четыре часа?

— Вполне.

— Тогда я жду вас после четырех в комнате комиссии по убийствам. Только спросите лейтенанта Эбеля.

— "Комиссия по убийствам"? — поразилась Марта.

— Только не удивляйтесь, — тихо засмеявшись, сказал полицейский. — Комиссия по убийствам занимается не только убийствами, но и полдюжиной других дел, и самоубийствами в том числе.

— A-а, — сказала Марта. — Хорошо, лейтенант. Я буду у вас завтра после четырех.

Марта надеялась найти в утренней газете фотографию Джанет Уотерс, но безуспешно. Только короткая заметка, сообщавшая, что ее смерть произошла от чересчур большой дозы снотворного и что полиция придерживается версии самоубийства.

Ровно в четыре часа Марта появилась в комнате комиссии по убийствам. Лейтенант Герман Эбель оказался полным серьезным мужчиной в возрасте 40–50 лет. Доктор Фред Уотерс тоже был здесь и сразу же произвел впечатление на Марту. Это был высокий, стройный, красивый мужчина с густыми волнистыми волосами и ослепительно белыми зубами. Он, казалось, был совершенно потрясен, когда услышал, что его жену не раз посещала мысль убить его. В ответ на вопросы лейтенанта он сказал, что у Джанет с недавних пор случилось несколько сильных припадков, однако он не мог предположить, что это психоз.

— Она все время говорила, что любит меня, — повторял он настойчиво.

— Она вас любила, — уверила его Марта. — Доктор, вы должны смириться с тем, что у вашей жены была нарушена психика.

— Это проявилось достаточно ясно, — подтвердил лейтенант Эбель. — Мисс Пруэтт, вы готовы дать показания для протокола?

Когда Марта это подтвердила, он записал ее показания на магнитофонную пленку, затем их перепечатали на пишущей машинке, и Марта поставила под ними свою подпись. Марта упомянула обо всем, что было на ее памяти: о трех телефонных разговорах с погибшей женщиной, а также о своем разговоре с владельцем спортивного клуба.

Вся процедура длилась не более часа. Это был настолько явный случай самоубийства, что лейтенант, казалось, делал все из чистой формальности. Однако Марта заметила, что он тем не менее проверил все очень основательно. Так, лейтенант, к примеру, позвонил медсестре психиатра Альберта Маннера и узнал, действительно ли Джанет записывалась на прием, как сказала Марте в последнем несвязном телефонном разговоре.

Она действительно записывалась. Но так как медсестра сказала, что Джанет только позвонила по телефону, а доктор Маннер даже не разговаривал с нею, лейтенант Эбель не стал расспрашивать доктора.

Когда Марта познакомилась с Фредом Уотерсом, она пробормотала слова соболезнования, за что тот учтиво поблагодарил ее. На прощание она сказала дантисту, что она очень огорчена его утратой, но в ответ увидела такую странную улыбку, что это ее несколько встревожило.

Так как ее зубной врач недавно ушел на пенсию и переехал во Флориду, она решила как-нибудь прийти к доктору Фреду Уотерсу, проверить зубы.

Марта посещала зубного врача раз в полгода. Прошло три месяца после этой истории, прежде чем подошел очередной срок. Марта позвонила в приемную доктора Уотерса. Медсестра, выслушав Марту, назначила ей прием на пятницу, в половине пятого.

Кабинет доктора Уотерса находился в добрых семи милях от дома Марты. Она не рассчитала время на дорогу и опоздала на пять минут. Она опоздала бы еще больше, если бы не нашла место для припарковки своего маленького спортивного автомобиля прямо около дома, где был зубной кабинет. Так как он располагался на первом этаже, Марта еще сэкономила время на ожидание лифта. Она вошла в клинику, довольно запыхавшаяся, ровно в четыре тридцать пять.

Молодая рыжеволосая медсестра выслушала ее извинения с успокаивающей улыбкой и сама извинилась перед Мартой. Прием больных затянулся, и доктор Уотерс едва ли примет ее раньше пяти часов.

— Возможно, я уже уйду к тому времени, когда он примет вас, — сказала девушка, еще раз извинившись. — Я уезжаю на выходные и должна до шести успеть на автобус. Я дам вам вашу карточку, и вы сами передадите ее доктору, когда пойдете на прием.

— Договорились, — согласилась Марта.

Медсестра предложила ей присесть. Это была типичная приемная дантиста, с несколькими кожаными креслами и софой. На столе лежала куча старых журналов. Марта взяла женский журнал, который еще не читала. В ожидании она присела, погрузившись в чтение. Медсестра за окошечком занималась какими-то бумагами.

Спустя десять минут после прихода Марты внезапно раздалось знакомое "Ку-ку!", за которым последовали три быстрых удара и снова — "Ку-ку!".

Марта взглянула вверх на деревянные настенные часы как раз в тот момент, когда из своего домика появилась птичка со вторым "Ку-ку!" и исчезла вновь. Не эти ли часы Марта слышала в трубке, когда разговаривала с Джанет Уотерс по телефону? Там кукушка тоже куковала дважды, до и после боя часов. Но, быть может, эти просто бьют так же, как те?

Марта откашлялась и спросила медсестру:

— Мисс, вы случайно не знаете, есть ли у доктора Уотерса дома такие же часы?

Медсестра вежливо ответила:

— Я никогда не была в квартире доктора Уотерса. Я работаю у него всего лишь две недели.

— А-а, — сказала Марта, откинувшись на спинку кресла.

Некоторое время было тихо, но затем девушка вновь оторвалась от своей работы.

— Может быть, у них есть такие часы, и поэтому они привезли сюда эти. Лучше бы они этого не делали! Я схожу с ума, когда они бьют каждую четверть часа.

Марта озадаченно спросила:

— Как вы говорите, кто привез их сюда?

— Доктор и миссис Уотерс, как только поженились.

— Но ведь они были женаты уже почти десять лет, если я не заблуждаюсь, — удивленно заметила Марта.

Девушка улыбнулась:

— Я имею в виду его нынешнюю жену, мисс Пруэтт. Они поженились две недели назад. Таким образом я получила это место, потому что раньше Джоанн была у него медсестрой.

Марта была слегка шокирована. Время, которое Уотерс выжидал, чтобы жениться во второй раз, было до неприличия коротким. Мужчины! Марта возмущенно потерла нос. А как он притворялся из-за так называемой мучительной потери!

Медсестра откровенно рассказывала Марте:

— Эти часы находились в квартире Джоанн, но когда она переехала в дом доктора Уотерса, там не было места для ее вещей, потому что дом весь уже обставлен. Большинство вещей она продала, но кое-что перевезла сюда.

Девушка вновь принялась за работу. Марта пристально уставилась на часы, в то время как поток удивительных мыслей пронесся в ее голове. Если все те разы звонили из квартиры бывшей медсестры доктора Уотерса, то, очевидно, звонила не Джанет. И тот факт, что эта медсестра так быстро после смерти первой жены стала второй миссис Уотерс, пролил окончательно свет на все дело.

Эта мысль так сильно потрясла Марту, что она не заметила, как долго уже она здесь просидела, пока часы опять не пробили. "Ку-ку!", пробили пять раз, затем снова раздалось "Ку-ку!".

В этот момент дверь кабинета открылась, и доктор Уотерс вышел проводить пациента.

— Назначьте, пожалуйста, мистеру Киртису время на следующей неделе, — сказал он медсестре. — Вы можете идти, я знаю, что вам нужно успеть на автобус. Я заканчиваю.

Он повернулся к Марте, и на его лице отразилось удивление.

— О, здравствуйте, — воскликнул он. — Я не знал, что вы моя последняя пациентка. Раби всегда преподносит мне сюрприз.

Это замечание заставило медсестру с любопытством взглянуть на Марту и зубного врача, однако она ничего не сказала. Она только протянула ему карточку.

— Это карточка мисс Пруэтт, доктор.

Быстро взглянув на нее, доктор Уотерс обратился к Марте:

— Мне жаль, что вам пришлось ждать. Проходите, пожалуйста.

Марта лишь судорожно кивнула вместо ответа на приветствие доктора, но он, казалось, не обратил на это внимания. Она поднялась и будто одеревеневшая прошла в кабинет. Марта села в лечебное кресло, повязала вокруг шеи простынку и послушно открыла рот.

— Гм, — хмыкнул зубной врач после короткого осмотра. — Необычно здоровые зубы для человека вашего возраста. — Он улыбнулся, как бы извиняясь, и поправился: — Я хотел сказать — вообще, для любого возраста.

Он начал манипулировать железным крючком, проверяя пломбы. К счастью, это не располагало к разговору; Марте не приходило на ум ничего, что она могла бы сказать доктору. Время проходило в молчании. Когда часы пробили четверть часа, Марта поняла, что прошло пятнадцать минут, хотя ей казалось — прошло гораздо больше времени.

Спустя несколько секунд, когда Марта приподнялась, чтобы прополоскать рот, кто-то слегка постучал и сразу же открылась дверь. Поразительно красивая блондинка примерно двадцати пяти лет стояла на пороге.

— О, извини, любимый, — сказала она чуть хрипловатым голосом. — Я думала, что твой последний пациент уже ушел.

Она уже готова была закрыть за собой дверь, когда Марта выпалила:

— Вы, должно быть, Джоанн?

Женщина остановилась и вопросительно взглянула на нее. Лицо доктора Уотерса выражало сомнение: познакомить ли женщин друг с другом или попросить блондинку подождать его снаружи?

Его пациентка уменьшила его решительность, заявив:

— Я — Марта. Вы меня вспомнили, Джоанн?

Лицо блондинки окаменело. Доктор Уотерс побледнел. Женщина посмотрела на Марту, поджав губы.

— Да, возможно, что мы где-то уже встречались, — сказала она. Ее лицо выражало беспомощность и замешательство, однако не могло ни в коей степени обмануть Марту. Марта увидела по реакции женщины, что та тоже сразу узнала ее голос.

Марта холодно произнесла:

— Мы с вами не встречались, только беседовали по телефону. Какой замечательный план убийства вы придумали. Вам удалось доказать при помощи совершенно беспристрастных свидетелей, что Джанет была психопаткой и лишила себя жизни, а бедная женщина, вероятно, была абсолютно нормальной. — Марта посмотрела на зубного врача. — Это вы дали ей таблетки, прежде чем уехали играть в боулинг, доктор? Подсыпали ей в кофе?

Как глупо увлекаться такого рода выражениями, она поняла слишком поздно, когда увидела, как они оба посмотрели на нее. Марта сползла с кресла, сняла простынку и повесила ее на спинку стула.

— Я думаю, что мне сейчас лучше уйти, — сказала она нервно.

Блондинка Джоанн осталась стоять в открытых дверях. Холодным, безучастным голосом она сказала мужу:

— Если ты дашь пациентке повышенную дозу наркотического средства, это, конечно, повредит твоей профессиональной репутации, но не так сильно, как ее убийство. Все будет выглядеть как несчастный случай.

Зубной врач в отчаянии перевел взгляд с жены на Марту, а потом опять поглядел на жену. Марта с угрозой, смешанной со страхом, бросила:

— Лучше бы вам дать мне уйти.

Не обращая на нее внимания, Джоанн сказала доктору Уотерсу:

— У тебя не остается никакого выбора. Все это будет выглядеть, как несчастный случай. У других зубных врачей это бывало.

Внезапно доктор Уотерс решился и бросился на Марту, застав ее врасплох. Он схватил ее за хрупкие плечи и усадил обратно в кресло.

Марта была уже немолода и мала ростом, но подвижная, как угорь. Дважды ей удалось вырваться, прежде чем доктор одолел ее наконец. Он уложил ее к себе на колени и прижал руками плечи. Тут Марта сдалась, потому что он весил в два раза больше, чем она.

— Ты хорошо работаешь с газом, — сказал он жене.

— Натяни ей маску на лицо. Я пока крепко подержу ее. В следующее мгновение рот и нос Марты закрыла коничеекая резиновая маска, из которой с шипением шел газ. Она отчаянно мотала головой из стороны в сторону и сбросила маску. Однако Джоанн схватила Марту рукой за подбородок и крепко держала ей голову, а другой рукой снова надевала маску.

Марта задержала дыхание. Она чувствовала, как ее щеки замерзали от газа, выходившего из-под маски. Марта ощущала давление большого пальца Джоанн, которым та прижала маску к ее лицу.

Легкие у Марты уже почти разрывались, она была готова сдаться и вдохнуть хоть разочек. Но тут она услышала, как медсестра Раби, запыхавшись, вбежала в кабинет и крикнула:

— Я забыла проездной, доктор. Мне нужно бежать… Боже мой! Что здесь происходит?!

Доктор Уотерс резко вздрогнул и выпустил плечи Марты, обернувшись на голос. Джоанн тоже вздрогнула, не так сильно, но все же этого было достаточно, чтобы давление ее руки немного ослабло. Марта рванулась в сторону и своими замечательно сохранившимися зубами, столь восхитившими доктора Уотерса, прокусила почти до кости большой палец Джоанн.

Завопив от боли, блондинка уронила маску и отскочила назад. Марта подняла колени к груди и изо всех сил ногами ударила зубного врача в живот. Он полетел по кабинету и рухнул на стол с инструментами.

Марта выскочила из кресла и проскользнула мимо пораженной рыжеволосой медсестры вон из кабинета. Она возблагодарила бога, что кабинет был на первом этаже. Ей так нужно было глотнуть свежего воздуха. Она бы задохнулась, если бы пришлось спускаться по лестнице. Отчаяние придало ей сил, и она понеслась, как спринтер. Она уже завела свой спортивный автомобиль, когда на улицу выбежал доктор…

Марта ехала в полицейское управление к лейтенанту Эбелю, в комиссию по расследованию убийств.

Молодая женщина в отделе объявлений прочитала текст, переписала его карандашом и неуверенно взглянула на меня.

— Это нужно перепечатать точно так же?..

— Да. И я хотел бы заказать абонентский ящик для ответов.

Объявление, которое я намеревался поместить в "Гералд Джорнэл", гласило: "Вы прикованы к своему супругу или супруге и у вас нет выхода? Возможно, в вашей ситуации есть только одно решение. Конфиденциальное обращение с клиентами гарантируется. Письма отправляйте по адресу: ’’Гералд Джорнэл", отдел объявлений".

Девушка нервозно покусывала карандаш.

Я изобразил на лице нерешительность.

— Что? Что-нибудь не так?

— Я здесь недавно и еще не знаю установки редакции.

Она позвала мистера Уилсона, очевидно, старшего по должности. Он прочел мое объявление.

— Вы адвокат?

— Нет.

— Я полагаю… Стало быть, вы хотите заниматься разводами?

— Нет.

Он откашлялся.

— Как в таком случае понимать ваше "только одно решение?".

— Ответ на этот вопрос — в моем объявлении.

Тогда меня пригласили наверх и привели в кабинет Бингхэма, руководителя отдела объявлений.

Мое объявление опередило меня и уже лежало на его столе. Он сразу, без обиняков, начал разговор.

— Я настаиваю на том, чтобы вы сделали более ясным текст вашего объявления, иначе мы не сможем его напечатать.

Я вздохнул.

— Итак, если без условностей, меня зовут Джейм Паркерсон, я работаю в университете. Профессор психологии.

Он указал на листок с моим объявлением.

— И ваше объявление имеет какое-то отношение к вашей профессии?

— Конечно. В настоящее время я работаю над практическим подтверждением моих тезисов, что браки заканчивались бы убийством одного из супругов почти в 10 раз чаще, если бы определенные психологические условия не сдерживали бы партнера, готового к убийству.

— Боязнь быть разоблаченным?

— Конечно, это также играет существенную роль, но я считаю другой фактор столь же важным, если даже не более важным. Я думаю, что большинство людей боится самого акта насилия. Если бы они могли доверить это кому-нибудь другому, например профессиональному убийце, то намного большее число наших сограждан умерло бы насильственной смертью.

Бингхэм нахмурился.

— Вы совершенно серьезно хотите предложить себя в качестве убийцы? Это значит, что кто-нибудь случайно клюнет на ваше объявление?

— Само собой разумеется, они клюнут. Если бы вы знали, как много людей обращается с любыми вопросами, даже с глупейшими бессмыслицами! Приведу пример: несколько лет назад в крупном журнале появилось объявление следующего содержания: "Это ваш последний шанс. Отправьте доллар на почтовый ящик № 107". Все, ни единого слова об ответной услуге. Однако тысячи людей отправили доллар.

Что означает моя формулировка, которую я преднамеренно выбрал? "Только одно решение". Слово "убийство", естественно, испугало бы всех, кроме несколько душевнобольных, а на мою фразу будут реагировать. Я думаю, что те, кто откликнется, разделятся на две группы. Первые примут меня за юриста и будут ждать нового объяснения бракоразводных законов, но с такого рода письмами я не стану возиться. Они не продвинут меня ни на шаг.

Я говорил стоя, но тут Бингхэм предложил мне стул, и я сел.

— Письма второй группы едва ли будут отличаться от первых при поверхностном чтении, но между строк в этих письмах можно будет прочесть нечто иное, а именно — замысел убийства, и я считаю себя способным распознать этот замысел. Авторы писем будут разгадывать мое объявление, колебаться между сомнением и надеждой и спрашивать себя, действительно ли объявление означает то, что им нужно. И тогда они потратят немного времени и почтовую марку, чтобы прозондировать мое предложение.

Бингхэм засомневался.

— Если эти люди обнаружат, кто вы и какую цель преследуете на самом деле, они как можно скорее разорвут с вами всякие контакты.

— Я, естественно, не расскажу им, кто я на самом деле, пока не сделаю опрос. До тех пор все будет выглядеть так, будто я — профессиональный убийца, который продает свои услуги.

Бингхэм погрузился в раздумья. Затем почесал затылок.

— Так, хорошо. Вообще говоря, я не должен принимать ваше объявление, но вы меня заинтересовали. Я разрешаю его опубликовать. Когда это нужно?

— Лучше сегодня.

Прежде чем я ушел, Бингхэм дал мне еще один добрый совет.

— Будет лучше, если за письмами вы будете приходить прямо сюда, в мой кабинет. Кто знает, может быть, вас будет подстерегать внизу у почтовых ящиков какой-нибудь потенциальный клиент или любопытный репортер.

Мое объявление появилось в тот же день в вечернем выпуске "Гералд Джорнэл", и на следующий день после обеда, как только закончился мой последний семинар в университете, я зашел в кабинет Бингхэма за почтой.

Бингхэм несколько смущенно представил мне коренастого мужчину, который сидел около двери.

— Сержант Ларсон из отдела по делам мошенничества. Он только что объяснил мне — его основной задачей является ежедневный просмотр газет с целью поиска подозрительных объявлений, особенно маленьких.

— В моем объявлении нет ничего противозаконного, — сказал я. — Будьте любезны, расскажите, пожалуйста, сержанту Ларсону о моих намерениях, мистер Бингхэм.

— Он уже сделал это, — возразил сержант. — Я должен убедиться сам в достоверности вашего объявления. Могу я взглянуть на ваш бумажник? Но сначала освободите его от денег.

Я повиновался, протянул ему бумажник, и он проверил его содержимое.

— В целом все в порядке, — сказал он. — По крайней мере, у вас документы Паркерсона. Я еще съезжу в университет и позволю себе проверить эти данные.

Бингхэм придвинул ко мне маленькую пачку писем, лежавших на столе.

— Они пришли сегодня рано утром на ваше имя.

Только шесть писем. Я был немножко разочарован.

Ларсон обстоятельно рассматривал меня, пока я укладывал письма в сумку.

— И вы верите, что часть этих писем пришли от людей, которые хотят убить своего партнера? — спросил он.

— Я еще не читал их, но не исключено.

Он протянул руку.

— Отдайте их мне.

Я проигнорировал его требование.

— Сожалею, — сказал я. — Корреспонденцию, адресованную мне лично, я не дам никому.

— Я не понимаю вас, профессор! — со злобой выпалил сержант. — Неужели вам нет дела до того, чтобы не допустить деяний убийц?

— Меня это даже слишком волнует, — ответил я. — На это, в конце концов, направлены мои исследования. Но ведь прежде чем уничтожить эпидемию, нужно иметь свое представление о границах ее распространения. Кроме того, люди, которые обращаются ко мне, могут быть опасны лишь в том случае, если найдут того, кто завершит задуманное ими, вам это не понятно? Таким образом, пока я занимаюсь с ними и удерживаю их, все равно ничего не произойдет.

Сержант Ларсон принял мои аргументы, правда, с неохотой.

— Но если вы свяжетесь с этими людьми, то мы хотим знать их фамилии. Мы обязаны отговорить их.

Я согласился.

— Вы требуете от меня нарушения доверия, — сказал я. — Но вы имеете право на знание фамилий, с этим я согласен.

Я приехал домой и хотел сразу же пройти прямо в рабочий кабинет, но Дорис, моя жена, задержала меня в прихожей.

— Ты уже обдумал, как мы проведем в этом году твой отпуск, Джеймс?

— Как проведем? — спросил я. — Мы останемся дома. Я работаю над новым проектом и буду продолжать над ним работать и во время отпуска.

— Ты перегружен работой, дорогой, — сказала Дорис и вздохнула. — Я пролистала проспекты, и мне приглянулось предложение совершить кругосветное путешествие. Знаешь, на таком небольшом пароходике, который вмещает несколько пассажиров?.. Было бы очень мило провести отпуск на судне, ты не находишь?

Я хотел заняться наконец чтением писем и нетерпеливо ответил:

— Дорис, чего ты ждешь от этого путешествия?

— Как чего? Встреч с новыми людьми и…

— Люди везде примерно одинаковы, ты согласна с этим или нет?

— Ну да, это так, но…

— Поэтому ты хочешь истратить кучу денег, чтобы проверить подлинность того факта, который тебе уже известен?

Я оставил жену, прошел в кабинет и начал читать письма. Четыре из них однозначно относились к первой группе, но два оставшихся заинтересовали меня. Я еще раз перечел первое из них.

"Глубокоуважаемый господин!

Я прочитала ваше крайне интересное объявление в вечернем выпуске "Гералд Джорнэл" и задалась вопросом, представляете ли вы себе возможные интерпрэтации своей формулировки "только одно решение"? Или же нет? Если вы заинтересованы в переписке со мной, то в следующем объявлении в "Гералд Джорнел" дайте мне, пожалуйста, такой ответ: "Потерялась собака. Колли. Кобель. Отзывается на имя Регис".

Письмо было не подписано.

Я принялся под лупой рассматривать на листе машинописный шрифт. "О" и "е" были характерно смазаны, и остальным литерам не повредила бы хорошая чистка. Цветная лента тоже нуждалась в замене. Шрифт был бледный. Судя по правописанию "возможные интерпрэтации" и по лишнему слову "собака", автор письма был явно необразованным человеком.

Или все-таки "интерпретация" пишется через "э"? Я поискал словарь, который обычно лежал на моем столе, но напрасно — словаря не было. Тогда я встал и крикнул в открытую дверь:

— Дорис, как бы ты написала слово "интерпретация"?

— Ин-тер-прэ-та-ци-я.

Прозвучало фальшиво.

— Где словарь?

— На секретере в комнате, дорогой.

Я пошел за ним и принес его в кабинет. "Интерпретация" было написано через "е".

Второе письмо этой группы было похоже на первое. В нем не было ни обращения, ни подписи, и оно было крайне коротко.

"Бар Макса. На углу 21-й стрит и Уэлса. Сегодня вечером в 20.00. Закажите шотландское виски. Развяжите шнурок на правом ботинке и вновь завяжите."

Это нужно сделать, подумал я. Во всяком случае, я обязательно появлюсь там в это время. Я снял телефонную трубку, набрал номер "Гералд Джорнэл" и продиктовал текст объявления о Регис, убежавшем колли. Напечатали бы его завтра! Я положил трубку, взглянул на эти два письма. Минут пять я сидел неподвижно и пристально смотрел на бумажные листы.

Наконец я достал из письменного стола чистый лист, вставил его в машинку и напечатал: "Интерпретация моего объявления вынуждает читателя поверить". И ниже: "Тщательно изучить, затем интерпретировать".

Я осмотрел шрифт. Он был темный и четкий, а буквы "о" и "е" красовались, как выгравированные. Я скомкал лист и ухмыльнулся. Иногда человеческий мозг соблазняется абсурднейшей идеей.

После ужина я надел пальто.

— Я съезжу в университет. Пробуду там некоторое время. Когда вернусь, точно не знаю.

— Хорошо, — сказала Дорис. — Ты даже не заметил, что я вычистила твою пишущую машинку. Я и ленту поменяла.

Шляпа, которую я только что намеревался одеть, осталась висеть в гардеробе.

— Когда ты это сделала?

— Сегодня до обеда, дорогой.

Я вышел в моросящий дождь.

Миллионы людей пишут слово "интерпретация" с ошибкой, говорил я себе, в то время как с излишней агрессивностью пытался завести автомобиль. И ежедневно миллионы людей чистят пишущие машинки и ставят новые цветные ленты…

Мотор наконец завелся, и я поехал в бар Макса.

Высмотрев в переполненном зале свободное местечко, я заказал шотландское виски. Затем я склонился над правым ботинком, развязал шнурок, снова завязал и огляделся, полный ожидания.

Никто, казалось, не интересовался мною.

Спустя десять минут в бар вошел мужчина среднего телосложения. Мой фужер уже был пуст, поэтому я громко и внятно заказал еще порцию шотландскою виски и повторил маневр со шнурком. Вновь вошедший не обратил на меня никакого внимания.

Я терпеливо стал ждать следующего посетителя.

После восьмого, я решил оставить эту затею. Кроме того, шнурок на правом до того запутался, что я не мог его больше развязать.

Когда я возвратился домой, Дорис, по-видимому, была уже в постели. По крайней мере внизу ее не оказалось. Я опустошил кулек с чипсами, который купил — я вспомнил это, но очень смутно — во время вечера в баре Макса, с трудом поднялся по лестнице и отправился спать. Наутро я проснулся с ужасной головной болью — вероятно, аллергия на картофельные чипсы — и с некоторыми усилиями повозился с узлами на шнурке. Во время завтрака у меня не было никакого аппетита, и я лишь выпил чашку кофе.

Дорис озабоченно смотрела на меня.

— Ты случайно не болен?

— Возможно, — сказал я. — Возможно, что у меня легкий грипп.

Я проглотил две таблетки аспирина и ушел.

Казалось, что мои лекции и семинары никогда не кончатся, и я почувствовал облегчение, когда подошел наконец обеденный час.

Я перекусил в факультетской столовой и решил немного прогуляться в университетском саду. Свежий воздух и движение пошли бы мне на пользу. Я остановился рядом с памятником, чтобы раскурить трубку, и сквозь пламя спички заметил высокого, хорошо одетого мужчину, который направлялся прямо ко мне.

Он таинственно улыбнулся.

— Как вы чувствуете себя сегодня?

Я никогда с ним прежде не встречался и нашел его вопрос просто наглым. Какое ему дело до моего здоровья?

Он посмотрел на мои ботинки.

— Ага, как вижу, вы все-таки развязали узлы.

Я пристально посмотрел на него.

— Вы были?.. Вы меня?..

Он кивнул.

— Да. И кроме того, я был вчера вечером в баре Макса.

— Отчего же, дьявол, вы не дали о себе знать? Прежде чем я купил эти проклятые чипсы? Вы были обязаны это сделать хотя бы из вежливости!

— Я осторожный человек, — ответил он равнодушно. — В таких делах нужна осторожность. — Он внимательно осмотрел меня. — Что вы понимаете под "только одно решение"?

Я все еще не отошел от гнева.

— Отгадайте с трех раз! — ответил я грубо.

Он непринужденно улыбнулся.

— Убийство?

— Верно, — согласился я после некоторого колебания.

Он испытывающе посмотрел на меня.

— Сколько вы попросите за убийство моей жены? — спросил он наконец.

Я назвал первую попавшуюся сумму, пришедшую мне в голову.

— Десять тысяч долларов.

Величина суммы, казалось, ничуть не удивила его.

— И как бы вы это осуществили?

— Сначала бы мы сделали алиби для вас, а затем я застрелил бы вашу жену, — пояснил я. — Я целиком вывел бы вас из игры.

Он кивнул.

— Весьма просто, стало быть, уладится, профессор Паркерсон.

Мне стало немного жутко.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Вчера вечером я проследил за вами до вашего дома, а сегодня утром проехал за вами до университета. Само собой разумеется, я хотел знать, с кем имею дело. И если вам интересно, профессор, я отказываюсь верить, что человек вашего социального положения является убийцей или что он занимается убийствами как своего рода хобби.

— Сэр, — возразил я жестко. — Вы хотите переложить на меня убийство своей жены или нет?

— Нет, — сказал он. — Я не женат. Итак, профессор, что это за игра, в которую вы играете?

— Это мое дело.

Его глаза сверкали.

— В таком случае я лучше сообщу о вас в полицию. Она заинтересуется вами.

— Полиция уже в курсе, по крайней мере — среднее начальство.

— Тогда, может быть, я обращусь к газетчикам. Из моей информации наверняка получится стоящая история.

Это немного вывело меня из себя. Газета была мне нужна, но только для публикации объявлений. А статья обо мне самом спутала бы все мои планы. Она отпугнула бы сразу и навсегда всех моих потенциальных клиентов.

Мужчина не отступал.

— Ну так как, мне обращаться в газету?

Я вздохнул.

— Нет.

Мы сели на скамью, и я рассказал о своем проекте. Когда я закончил, он некоторое время в задумчивости смотрел на землю. Затем спросил:

— Кто-нибудь уже дал о себе знать после вашего объявления?

— Да. Я получил шесть писем.

Несколько минут он обдумывал мой ответ и снова спросил:

— Не могли бы вы дать мне имена ваших корреспондентов, если вам удалось их узнать, профессор? Я имею в виду лиц второй группы.

— Что? Как вы смеете?

— Я заплачу вам пятьсот долларов за каждое имя, конечно, при условии, что я сам займусь этими людьми.

Наконец кое-что стало проясняться в моей голове.

— Почему вы хотите знать именно эти имена?

Он улыбнулся.

— При моей специальности трудно установить контакт с клиентами. Я не могу афишировать свои услуги, как вы.

Мой вопрос был излишним, но, несмотря на это, я выдавил его из себя.

— Вы профессиональный убийца?

— Может, вместо пятисот долларов мы договоримся на комиссионные для вас? — ответил он уклончиво. — Скажем, процентов 15 от моих доходов.

Я встал.

— Думаю, сейчас моя очередь отправиться в полицию.

Он пожал плечами.

— У вас есть доказательства против меня? Я буду отрицать, что мы с вами о чем-либо разговаривали, а опечатки моих пальцев не найдут ни в одной полицейской картотеке.

Его глаза заблестели.

— По-видимому, вам не ясно, какое колоссальное депо мы можем из этого сотворить. Вам нужны исследования, неограниченные рамками города. Вы могли бы провести национальный референдум и написать целый статистический отчет по результатам такого референдума. А ваша профессия стала бы превосходной рекламой.

— Никогда! Никогда, и еще раз — никогда!

Мужчина продолжал.

— Подождите с выводом, профессор. И не забудьте, что сотни ваших коллег подрались бы из-за моего предложения.

Я посмотрел ему вслед: как он пересек улицу и открыл дверцу элегантного новехонького кабриолета.

После вечерней лекции я приехал домой в своем уже почти что древнем лимузине.

Дорис разбирала кучу одежды.

— Для благотворительного базара в приходском доме, дорогой.

Я просмотрел вещи, которые она хотела отдать.

— Что здесь делает мой коричневый свадебный костюм?

— Он уже давно изношен, Джеймс. Я не знала, что ты сентиментален к таким вещам.

— Это не имеет ничего общего с сентиментальностью. Костюм вполне послужит еще некоторое время. Повесь его обратно в шкаф.

— Хорошо, дорогой. Но сейчас в таком костюме только венчаются и хоронят.

Я с удивлением посмотрел на нее. Почему она употребила этот речевой оборот: венчаться и хоронить?

Я пожал плечами, затем прошел в свой кабинет и достал из письменного стола почтовую бумагу. Население Соединенных Штатов в настоящее время составляет около ста восьмидесяти шести миллионов. Из них по меньшей мере сто тысяч хотят отделаться от своих партнеров. Но зачем ограничиваться только женами и мужьями? Есть еще тети, дяди, племянники, племянницы, друзья…

Учитывая, что пять тысяч таких людей были бы согласны на коммерческую сделку и каждый из них заплатил бы по пять тысяч долларов, в итоге получалась бы сумма в двадцать пять миллионов долларов. А пятнадцать процентов от двадцати пяти миллионов долларов…

Я скомкал листок, бросил его в корзину и принялся ожесточенно проверять стопку экзаменационных работ.

В четверг после обеда я приехал в "Гералд Джорнэл" и нашел в почтовом ящике № 1183 ответ на мое объявление о Регис, убежавшем колли.

Я вскрыл конверт и прочел письмо.

" Глубокоуважаемый господин!

Я прочла ваше объявление о Регис, вашей собаке колли, и готова найти время, чтобы встретиться с вами.

В качестве места встречи предлагаю ресторан "Леони" на углу 27-й-стрит и Гералд-стрит. Я буду там в пятницу вечером около восьми часов, и на мне будет розовый шифоновый шарф. Приколите, пожалуйста, холостяцкий букетик в петлицу. Я обращусь к вам со словом "Регис" и буду ждать от вас ответ "Черное ожерелье".

Я прочел письмо еще раз. Оно пришло от женщины, насколько я понял, и в этот раз машинописный шрифт был темный и четкий.

"Леони"? Ах да, ресторан, в котором год назад мы с Дорис обедали. Или прошло уже два года?

Я думал об этом по дороге домой. Войдя в комнату, я сказал:

— Мы уже давно никуда не выходили вместе, Дорис. Как ты смотришь на то, если в пятницу вечером мы пойдем в "Леони"?

Она оторвала взгляд от журнала.

Мне жаль, дорогой, но в пятницу у меня вечер в женском клубе. Я бы отказалась, но в этом году меня избрали секретарем, и поэтому не могу пойти с тобой. Когда тебя избирают на такую должность, нужно появляться регулярно.

Я снова надел шляпу.

— Еще немного прогуляюсь.

— Но ты ведь только что пришел, дорогой!

— Ну и что? Я пойду еще на некоторое время.

Вечер был темный и ветреный. Хотела ли Дорис только подшутить надо мной? Но как тогда она раскрыла мой новый проект? Я из принципа ничего не болтаю о своей заботе, пока не добьюсь результатов. Это обережет меня от позора на тот случай, если я натолкнусь на непреодолимые препятствия и проиграю.

Или она действительно вынашивала фантастическую мысль убить меня?

Мы были женаты десять лет. Брак был счастливый — по крайней мере, так я думал до сих пор. Конечно, наша жизнь текла очень спокойно и однообразно, но в конце концов была привычной. Я сознательно выбрал жену из своего круга. Отец Дорис был специалистом по романской филологии в нашем университете, а ее мать — профессор зоологии. Ее модель экологии пруда оценивалась зоологами как образцовый научный труд.

Поговорить ли мне с Дорис? Потребовать ли объяснения?

Я покачал головой. Нет. Она ничего мне не расскажет откровенно. Я должен сам понять, чем вызван ее замысел убийства. Приделать ли мне усы, бороду или какие иные элементы маскировки для свидания в "Леоне", чтобы быть неузнаваемым? Я обращусь завтра к профессору Тиббери, нашему заведующему кафедрой изобразительных искусств и посоветуюсь с ним.

Элегантный кабриолет проехал медленно мимо и остановился в нескольких шагах от меня. Стройный незнакомец, чья жизнь служила убийству чужих жизней, вышел из автомобиля и подождал меня.

— О чем это вы думаете, профессор? Вы уже готовы к сотрудничеству?

Почему этот мужчина решился на такую профессию? По каким мотивам люди становятся убийцами? Жадность, страсть, хотя, возможно, и самозащита.

Внезапная мысль озарила меня. Не имею ли я морального права убить Дорис, пока она не воспользуется случаем уничтожить меня? Кого я должен для этого нанять? Может быть, этого мужчину, который стоит передо мною, полный ожидания? Я не открывал глаз, пока холодная логика и горячие эмоции боролись во мне.

Нет, исключено, я не могу убить Дорис. Она моя жена, и брак был союзом и в хорошие, и в плохие времена, хотя я и не предполагал, что все это когда-нибудь дойдет до такой скверной ситуации.

— Ну, профессор, — сказал незнакомец. — Как наше дело?

Я открыл глаза.

— Я не знаю, о каком деле я должен говорить с вами.

Он наклонил голову и молча посмотрел на меня. Затем достал из внутреннего кармана пальто, визитку и дал ее мне.

— Я останусь еще на день в отеле "Уэстланд". Буду ждать вашего решения. Кроме того, я хотел бы еще раз напомнить вам, что есть другие психологи, которые не упустили бы такой шанс.

— Пожалуйста, — ответил я, — Воля ваша!

Когда его автомобиль исчез за углом, я подошел к фонарному столбу. Кроме имени Чарльз А. Хаскер на визитке ничего не значилось. Действительно ли его так звали? Вполне возможно, если его нет ни в одной полицейской картотеке преступников. Но это не имеет отношения к делу. Я мог бы передать сержанту Ларсону, где найти Хаскера. Хотя у полиции в настоящее время нет против него никаких улик, необходимо сообщить ей о нем и его занятии. Тогда они смогут взять его под наблюдение и рано или поздно арестуют.

По возвращении я застал дома соседа, профессора Коннера. Он сидел за шахматной доской и ждал меня. Я понятия не имел, почему он пришел ко мне. Он — зоолог, и между нами было мало общего. Я сыграл с ним шахматную партию, потому что предпочел игру разговору.

Около одиннадцати он съел два бутерброда с тунцом, которые предложила нам Дорис, и ушел.

В пятницу после ужина Дорис поднялась наверх, чтобы переодеться для клубного вечера. Через полчаса она спустилась по лестнице на первый этаж и слегка поцеловала меня в щеку.

— Я не знаю, когда точно я сегодня вернусь, дорогой. Темой для дискуссии мы выбрали Кастро, мы будем вырабатывать резолюцию. Поэтому при всем желании не могу предсказать, когда все закончится.

Я посмотрел на нее печально.

— Ты ничего не забыла? Розовый шифоновый шарф, например?

— Он у меня в сумочке. Могу я взять автомобиль?

— Профессор фрау Бронсон не заедет за тобой, как всегда?

— Я ей сказала, чтобы она не беспокоилась. С машиной я чувствую себя независимой. Иначе мне всегда приходится следовать за ней и уходить, когда соберется она.

Как только Дорис ушла, я открыл маленький платяной шкаф и достал реквизит, который мне дал перед обедом профессор Тиббери. Я еще раз прокрутил в голове его указания и сел возле зеркала.

Почему Дорис из всех людей в мире захотела убить меня? Что она получит от этого? Деньги? Смешно. Наши сбережения были весьма скромными. Моя страховка? Сумма страховки была велика, но не настолько, чтобы ввести кого-то в искушение. Появился другой мужчина в ее жизни? Я улыбнулся. У нее нет ни малейших оснований для…

Лишь спустя несколько минут я вышел из оцепенения.

Почему профессор Коннер так часто посещал нас? Только для того, чтобы сыграть в шахматы? И почему Дорис регулярно делает эти отвратительные бутерброды с тунцом, когда он приходит? Она знает, что я их не люблю.

А Коннер — зоолог и специализируется на позвоночных. Тот, кто очень долго занимается низшими позвоночными, рано или поздно проявляет интерес к высшим…

Некоторое время я рассматривал свое бородатое отражение, затем надел тонированные очки и достал из холодильника холостяцкий букетик в петлицу, спрятанный за банкой с огурцами.

Я подошел к "Леони" около восьми и встал у входа, откуда любому хорошо был виден букетик в петлице моего пиджака. Это было скромное заведение примерно с двенадцатью столиками в середине зала и с таким же количеством в нишах вдоль стен. Я пробежал взглядом по залу, но не увидел никакой женщины с розовым шарфом. Может быть, она сидит в нише, и я не смог ее заметить.

Минут пять я стоял на своем наблюдательном посту и думал, проверить ли мне ниши, когда вдруг женщина двадцати пяти лет встала из-за стола и подошла ко мне.

— Регис? — спросила она и подозрительно посмотрела на меня. Я был поражен.

— Но ведь на вас не розовый шифоновый шарф!

— Однако!

Я почувствовал, как кровь хлынула к моим щекам.

Конечно! Мои зеленые очки! Я снял их. Шифоновый шарф был розового цвета.

Я никогда раньше не видел ее.

— Черное ожерелье, — проговорил я, совершенно оцепенев.

Женщина провела меня к столику и рассказала мне свою историю. Она хотела убить мужа, но молчала о своих мотивах. Наверное, деньги, но мне это было безразлично.

Мы без обиняков договорились о гонораре в десять тысяч долларов и о второй встрече, чтобы уже обговорить детали, но я не намеревался еще когда-либо увидеть эту женщину. Сержант Ларсон может вразумить ее; я сообщу ему ее имя и адрес.

Что касается меня, то это был конец моего нынешнего проекта. Я мог бы во время отпуска заняться вместо этого личностным анализом государственных контролеров, то есть исследованием, которое я предусмотрел как возможную запасную тему.

Я зашел в другой бар и заказал шотландское виски с содовой. Я ощущал огромное облегчение. Я чувствовал себя прямо-таки окрыленным; наверное, это нормальная реакция мужчины, который сделал открытие — его жена, вопреки его опасениям, все же не хочет его убить.

Часы показывали половину одиннадцатого, когда я пропустил третью порцию виски и решил отправиться домой. От бара до дома было около трех миль, месяц уже находился высоко в небе, но я пошел домой пешком.

Улицы были так тихи и пустынны, что я не мог не обратить внимания на автомобиль, который обогнал меня на пару кварталов до моего дома.

Это был мой собственный автомобиль. Дорис возвращалась из клуба. Она проехала еще квартал и остановилась в конце улицы. Ага, она увидела меня и хочет взять: собою, подумал я. Но в следующий момент я вспомнил, что не снял бороду. Странно. Как она узнала меня с бородой, да еще к тому же при рассеянном лунном свете?

Озадаченный, я направился к своему автомобилю. Расплывчатая, удивительно массивная фигура, которая вырисовывалась на фоне ветрового стекла, внезапно превратилась в две отчетливые фигуры. Дорис была не одна. Я остановился, наклонился к автомобильному стеклу и заглянул внутрь. Дорис и… профессор Коннер! Две пары глаз, холодно окинувшие меня взглядом, не оставили сомнения, что мой интерес они расценили как грубое вмешательство. Голос жены, необычно резкий, проник мне в ухо.

— Что вы здесь потеряли, мистер? Убирайтесь прочь!

Я ушел. Я завернул за угол и прополз за кустами обратно, в конец улицы, откуда мог без помех наблюдать за машиной. Я не ошибся. Они снова обнимали и ласкали друг друга. И это в моей машине!

Я посмотрел на часы и стал считать минуты. Десять… пятнадцать… и конца не видно. Наконец я поднялся и направился к освещенной светом фар телефонной будке.

Что потребует Хаскер за то, чтобы помочь мне навсегда отделаться от Дорис? И от профессора Коннера тоже? Наверное, ростовщическую цену. Даже при пятнадцатипроцентной скидке я едва бы мог позволить себе такую роскошь.

Но если мы договоримся о сотрудничестве, возможно, он согласится сделать это бесплатно.

Внутри магазинчика бакалейной торговли никого не было, кроме его хозяина и меня. Я купил две пачки сигарет, надорвал уголок одной из них и закурил.

Он зарегистрировал покупку в книге, бросил монетки в ящик и спросил:

— Здешний?

— Нет, проездом.

Он чуть улыбнулся.

— Хотите попытать счастья?

— Смотря в чем.

Он опустил руки под прилавок и достал оттуда подставку для игры в панч.

— Десять центов за удачу, мистер.

Нехитрое устройство обошлось хозяину в пять долларов. Он почти вернул назад свои деньги, потому что около сорока лунок на подставке были уже пробиты. В ранце из полупрозрачного пластика, прикрепленном к подставке с одной стороны, лежали два карманных электрических фонарика, несколько оловянных зажигалок и складных ножей с деревянными ручками.

Я сделал несколько затяжек, изучая расположение лунок на подставке.

— Недавно один парень выиграл фонарик, — сказал он поощрительно. — Хороший фонарик с зеленым светом.

И наверняка потерял на нем не меньше доллара, подумал я. Фонарики выглядели в лучшем случае на тридцать пять центов.

— Я согласен. На мне вы потеряете сразу нож и зажигалку.

Он наклонился над прилавком.

— В одной из этих лунок лежит жетончик с номером двадцать. Если вы найдете ее, я выплачу вам двадцать долларов.

Я не казался убежденным.

— Вы недовольны, что никто не пробил эту лунку до меня? И не подсовываете мне уже использованный пульт?

Мои слова немного задели его.

— Что вы, мистер. Приз на месте. Мы ведем честную игру.

Десять шансов против одного шанса из девятисот шестидесяти. Я положил десятицентовую монетку на прилавок, взял в руки ключ и пробил лунку. Я достал из нее туго скатанный комочек плотной бумаги и развернул его.

На бумажке ничего не было.

Я порылся в карманах в поисках десятицентовиков.

— Как жареные орешки. Стоит только начать, и потом уже не остановишься.

Я потерял еще тридцать центов и только потом набрал на центральной панели восемь вниз и семь вправо. Еще через несколько секунд я протягивал ему узкую полоску бумаги, при взгляде на которую у него отвис подбородок.

— Первый раз в жизни выигрываю что-нибудь, — сказал я скромно.

Моя скромность стоила ему огорченного покачивания головой, записи в графе убытков и двух бумажек по десять долларов, которые он отдал мне с заметным сожалением.

Еще один панч был в "Шведской таверне", кварталом выше по главной улице.

Я выиграл двадцать долларов и там.

Других подставок для панча в городе не было.

Следующим по списку шел Итон-сити.

Эта история началась вчера, когда Ирэн Роджерс пришла в бюро и рассказала мне о своем деле.

— Как долго отсутствует ваш муж? — спросил я.

— Сэм обещал мне позвонить в понедельник или, самое позднее, в среду, но не позвонил.

Сегодня была пятница.

— Не вижу поводов для расстройства. Наверняка он просто немного перебрал где-нибудь в дороге.

— Сэм почти не пьет. Маленький стаканчик пива — его предел. И то когда заставляют.

— Я не отказываюсь от работы, миссис Роджерс, поймите меня правильно, но почему бы вам не обратиться в полицию? Их все-таки гораздо больше, чем нас. Кроме того, у них есть специальный отдел по розыску пропавших лиц.

На первый взгляд Ирэн Роджерс можно было дать не больше двадцати пяти — двадцати шести лет, но ее зеленые глаза уже научились тщательно и бесстрастно оценивать все окружающее.

— Если с Сэмом все в порядке, я не хотела бы причинять ему лишние хлопоты.

— Что, по-вашему, могло произойти?

Она задумчиво изучала меня.

— Могу я надеяться, что то, что я собираюсь сказать вам…

— Оно умрет во мне.

Она удовлетворенно кивнула.

— У Сэма есть напарник — Пит Кейбл. Пит разъезжает по городам и продает подставки для панча везде, где это возможно, — в тавернах, бакалейных лавках, на заправочных станциях. Подставки идут по пяти долларов за штуку и, кроме обычной прибыли, могут принести другую, более крупную выгоду — двадцать долларов. Тот, кто покупает подставку у Пита, должен выплачивать их из своего кармана, если кто-нибудь из играющих пробьет выигрышный номер, но даже и в этом случае ее новый хозяин чаще всего не остается в накладе.

Она достала из плоского металлического портсигара сигарету.

— На каждой подставке тысяча лунок по десять центов. Покупателю важно не только вернуть первоначальные пять долларов, но и получить сверх этого как можно больше, прежде чем будет пробита лунка с главным призом. Даже выплачивая выигрыш, он почти наверняка остается с прибылью, которая может составить долларов пятьдесят — как повезет.

Я дал ей прикурить.

— Но ведь вычислить, где выигрыш, невозможно.

— Нет, конечно. Но это специальные подставки, и Пит знает, в какой лунке выигрыш. Он составляет список мест, где продал подставки, и звонит мне в отель. Мой муж дня через три-четыре едет вслед за Питом и, покупая для отвода глаз пару галлонов бензина или стакан пива, набивается на приглашение сыграть в панч. Разумеется, он выигрывает двадцать долларов.

Я захотел прикинуть в уме, какой доход мог приносить им панч.

— Сколько подставок Питу обычно удавалось продать в поездке?

— От десяти до пятнадцати за день.

Я принял за среднее двенадцать. Получилось, что Сэм Роджерс, следуя маршрутом Пита, собирал посеянный им урожай в двести сорок долларов, который они, по всей вероятности, делили пополам.

Ирэн Роджерс продолжала:

— Пит предпочитал продавать подставки в маленьких городах. Мы полагали, что в крупных городах больше опасность нарваться на неприятности.

— Вы сказали, что ваш муж обычно звонил вам. А вы сами ездили с ним?

— Нет. Чаще всего я останавливалась в отеле на месяц-другой, если мы задерживались в одном месте. Сейчас я снимаю номер в отеле "Вашингтон". Пит звонит мне и перечисляет все места, где он продал подставки, а я передаю список Сэму. Обычно Сэм звонил на третий или четвертый день.

— Как давно вы занимаетесь этим?

— Около трех лет.

Доля Сэма составляла около тридцати пяти тысяч долларов в год, и я не поручусь, что он делился ими с дядей Сэмом. Но я подумал и о другом. Тридцать пять тысяч в год и отель "Вашингтон" с дешевыми четырехдолларовыми номерами плохо сочетались друг с другом. Кроме того, междугородные автобусы никогда не ходили после семи часов.

— Пит знает об исчезновении вашего мужа?

Она ответила не сразу:

— Нет.

— Почему вы не поставили его в известность?

— Я не уверена, что он одобрительно отнесется к моему намерению пойти к вам.

Она стряхнула пепел на поднос.

— В прошлую среду, когда Сэм позвонил, я передала ему последний список Пита. Он должен был закончить с ним в понедельник или, самое позднее, в среду и снова позвонить мне. Но я так и не дождалась от него звонка.

— А не могло так получиться, что он еще не все закончил?

Она покачала головой:

— Вряд ли. Но даже если бы дело обстояло именно так, он все равно должен был позвонить. По крайней мере до сегодняшнего дня.

— Вы знаете, где сейчас может быть Пит Кэйбл?

— Нет. Знаю только, что он предпочитает отель "Медфорд" любым другим и вообще находит удовольствие в постоянстве привычек. Но я не хотела бы, чтобы вы сейчас встречались с ним. Во всяком случае, чтобы это произошло по вашей инициативе.

— У вас сохранилась копия списка, который вы передали мужу в последний раз?

Она порылась в своей сумочке и достала из нее листок бумаги. Я пробежал глазами первые несколько строк.

"Рокфорд:

"Гараж Джека" — Л — 18 — 2.

"Таверна Ви и Дика" — С — 9 — 11.

"Пивная Гарольда" — Л — 6 — 14.

Нью-Оборн:

Продовольственный магазин "Красная звезда" — Р — 12–16.

"Таверна Кловера" — С — 17 — 1.".

— На листе отмечено сорок семь мест, — объясняла Ирэн. — Буквы "Л", "С" и "П" означают левую, среднюю и правую панели, а цифры — направление вниз и направо.

Она протянула мне фотографию своего мужа. У Сэма Роджерса были некрупные, но чрезвычайно четкие и энергичные черты лица, однако что-то неуловимое в них сообщало взгляду выражение некоторой озабоченности и даже беспокойства.

— Какая машина была у Сэма?

— "Форд", модель "седан" выпуска 1956 года. Окрашена в темно-голубой цвет.

Я записал номер водительского удостоверения Сэма.

— "Седан" пятьдесят шестого года?

— Да. Сэм боялся лишних подозрений. Он говорил, что в маленьких городах никто не будет доверять чужаку с новой машиной.

У меня уже сложилась одна версия, но я не считал ее серьезной.

— Вам не приходила в голову мысль, что он собирался сбежать от вас?

Ее лицо стало непроницаемо холодным.

— Если так, я хочу знать об этом.

Я мог начать с первых строчек на листке, переданном мне Ирэн Роджерс, но потом решил, что не будет большого вреда, если я начну с другого конца. В конце концов я не против двадцатидолларовых экспериментов.

Я приехал в Итон-сити в начале восьмого и остановился у "Закусочной Харрисона". Потом купил еще две пачки сигарет, и, пока я курил, хозяин все время вертелся около панч-пульта.

С четвертой попытки я протянул ему узкую полоску бумаги и снова разыграл удивление.

— Первый раз в жизни выигрываю что-нибудь.

Отдавая мне двадцать долларов, он вздохнул и с досадой посмотрел на часы.

— Мне следовало бы закрыться в семь, как всегда.

В списке против Итон-сити значилась еще одна строчка — "Станция обслуживания и гараж Торка".

Мой бак был полон до отказа, с маслом все в порядке, и шины содержали ровно столько воздуха, сколько им требовалось. Я отсоединил проводок звукового сигнала и поехал вниз по главной улице, пока не добрался до цели.

Парень лет девятнадцати-двадцати вышел мне навстречу из приземистого здания "Станции".

— Что-то случилось с рожком, — сказал я.

Он кивнул и поднял капот.

Я вылез из машины.

— Вы Торк?

Он улыбнулся.

— Нет, просто работаю у него. Торк там.

Я посмотрел через открытую дверь "Станции". Тучный коренастый мужчина пытался доказать себе, что под автомобилем для него достаточно места. Он производил впечатление человека, которого мало волнует, как он зарабатывает деньги.

Парень отыскал неисправность через несколько секунд.

— Всего-навсего соскользнул проводок, мистер.

Он проверил уровень масла и воды, потом опустил капот.

— Бензин?

— Не стоит. Я заправился в дорогу туда и обратно. Сколько я вам должен?

Он пожал плечами.

— Нисколько. Я работал меньше минуты.

Он собрался уходить. До панча дело не доходило. Я положил руку на дверцу своего автомобиля.

— Остановился у закусочной ниже по улице. Сыграл в панч и потерял полдоллара.

Парень вытер руки тряпкой.

— Совсем недавно Торк тоже купил подставку для панча. Но дня через четыре заявился один шустрый малый и нагрел Торка на двадцать долларов.

Это мог быть либо Сэм Роджерс, либо кто-нибудь еще, кому случайно улыбнулась удача. Я завистливо поцокал языком.

— С таким везением надо на "кадиллаках" разъезжать.

Он отрицательно мотнул головой.

— Нет. На "форде" пятьдесят шестого года. Да и сам водитель не очень похож на счастливчика — чем-то расстроенный и усталый. Я даже подумал, что ему нездоровится. К нам приехал около половины восьмого вечера.

Теперь я мог считать, что правильно представляю себе, как все происходило. Сэм приехал к Торку и выиграл у него двадцать долларов. С Харрисоном Роджерсу не повезло: тот закрылся в семь или чуть позже.

Много говорило за то, что Сэму пришлось заночевать в городе. Было слишком поздно, чтобы снова садиться за руль. Утром он должен был явиться к Харрисону за оставшейся двадцаткой и только потом покинуть город. Но к Харрисону он так и не попал.

Вслух я сказал:

— Целый день в дороге. Где я могу остановиться на ночь?

— В "Листон-хаусе". Единственное, что могу вам посоветовать. Маленькая гостиница, но кровати там вполне приличные. Один квартал назад по главной улице.

Я остановил машину около "Листон-хауса" и достал свой дорожный чемодан.

"Листон-хаус" размещался в старом, видавшем виды доме с просторным и пустынным вестибюлем. Человек за столиком дежурного отложил в сторону газету и привстал мне навстречу. Ему было явно за сорок. Вписывая в книгу регистрарции сведения о себе, я чувствовал его любопытный взгляд из-под очков без оправы.

— Надолго к нам?

— Еще не знаю. Думаю, на пару дней.

Я посмотрел все записи перед своей и увидел, что был единственным, кто зарегистрировался сегодня.

— Мертвый сезон?

— Что-то вроде этого.

Я перевернул страницу. Теперь в его голосе зазвучали резкие нотки:

— Что вы делаете?

— Всего-навсего смотрю, не останавливался ли здесь мой приятель Сэм. Сэм Роджерс.

Наконец я нашел его имя в книге. Он зарегистрировался неделю назад.

— В какой комнате он живет?

Дежурный спрятал книгу регистрации в ящик стола.

— Его здесь нет. Он пробыл у нас всего одну ночь.

Я удивленно поднял брови.

— Вот это номер! А мне сказал, что пробудет здесь не меньше недели.

— Видимо, что-то изменилось в его планах. Он уехал на следующее утро.

Я сделал вид, что задумался.

— Он звонил кому-нибудь?

— Нет.

— Может быть, давал телеграмму?

— Нет. Вы сказали, что вы его друг?

— Мы были как родные братья. У него не было секретов от меня.

Он снял с гвоздика ключ.

— Ваш номер — двести четвертый. Вас проводить?

— Не стоит беспокоиться. — Я взял свой чемодан. — Вы и коридорный тоже?

— Я здесь все сразу, — ответил он скорее угрюмо, чем охотно. — Коридорный, посыльный, дежурный на коммутаторе. С семи вечера до семи утра.

Я оставил багаж в номере и вышел в город поужинать.

Сэм Роджерс провел ночь в "Листон-хаусе" или по крайней мере зарегистрировался там. Он мог внезапно переменить намерения и уехать. В любом случае мне не оставалось ничего другого, как ждать утра, чтобы узнать то, что я хотел знать о Сэме Роджерсе.

После ужина я пошел в бар, главным образом чтобы просто убить время. Трудно придумать что-нибудь более свежее и оригинальное для провинциального городка в пятницу вечером.

В "Листон-хаус" я вернулся около половины одиннадцатого.

Через несколько минут ко мне в дверь осторожно постучали.

Первое, что я увидел, когда открыл дверь, был "кольт" сорок пятого калибра в руках моего гостя. Он втолкнул меня в комнату и закрыл за собой дверь.

— Мы неплохо путешествуем, не так ли, приятель? Двадцатка там и двадцатка здесь, а?

Я ничего не ответил.

Улыбка сошла с его лица.

— Где Сэм, черт побери? Или мне надо спрашивать, что вы сделали с ним?

— Вас, вероятно, неправильно информировали. У меня нет знакомых по имени Сэм.

Он досадливо тряхнул головой.

— Не надо делать большие глаза. Мы оба знаем, о ком и о чем идет речь.

Я пожал плечами.

— Ну хорошо. Одного Сэма я знаю. По-вашему, я что-то сделал с ним?

— Это только предположение. Но как иначе вы могли достать список? Только не говорите мне, что вам дьявольски везет в панч. Кто вы такой, черт вас возьми?

Сорокапятимиллиметровый "кольт" в его руках был для меня достаточно веским аргументом, чтобы перестать валять дурака.

— Майк Риган.

— Это имя мне ничего не говорит. Для большей определенности кинь-ка мне свой бумажник.

Он открыл бумажник легким щелчком и достал оттуда мое удостоверение. После того как он заглянул в него, в его глазах появилось недоумение.

— Миссис Роджерс поручила мне вести розыск ее мужа, — сказал я. — Он исчез загадочным образом.

Он переваривал мои слова несколько секунд, потом все-таки вернул мне бумажник.

— Почему она ничего не сказала мне?

— А почему вас это интересует?

— Меня зовут Пит Кейбл. Полагаю, Ирэн говорила вам обо мне?

Я кивнул.

— Если вы ничего не знали об исчезновении Сэма, что привело вас сюда?

Он посмотрел на "кольт", потом спрятал его в карман.

— В последнее время Сэм часто повторял, что настали плохие времена. Раньше примерно в одном случае из двадцати номер был выбит до Сэма. Я справедливый человек и готов допустить одну накладку, но не три или четыре, как говорил мне Сэм весь последний месяц. Я не люблю, когда меня водят за нос, поэтому решил сам проверить его статистику. Как я и предполагал, он врал мне.

— Почему вы не уличили его во лжи?

— Я собирался сделать это сейчас. Я снял номер с Сиукс-Фоллз — это последний город в списке, — и поджидал Сэма, чтобы поговорить с ним начистоту. Но он не приехал. Я начал уже терять терпение, но все равно оставался в Сиукс-Фоллз и не спускал глаз с последней подставки. Потом вдруг я узнал, что наш номер уже пробит. Нет, не Сэмом. Вами. Мне сообщили ваши приметы. Я было подумал, что это совпадение, случайная удача. Но следующий номер был тоже пробит. И снова вами. Естественно, мне захотелось узнать, какой дьявол рвет орешки на нашем дереве. Когда я приехал сюда, Харрисон уже закрылся, и мне пришлось снова ехать к Торку. В конце концов я узнал, что вы снова выиграли двадцать долларов и собираетесь заночевать в "Листоне".

Я достал сигарету.

— Сэм зарегистрировался здесь неделю назад и потом исчез. Поэтому я здесь. У вас нет никаких предположений насчет того, что могло произойти с ним?

Кейбл немного подумал, потом пожал плечами.

— Я не знаю. Думаю, он просто смотал удочки. А может, он уже чувствовал, что я готов взяться за него всерьез. Скорее всего, он убрался отсюда подальше — туда, где он может найти другого партнера для своей игры.

— Почему в таком случае он не взял с собой жену?

Кейбл рассмеялся.

— Вы не знаете Сэма так, как знаю его я. Нет такой силы, которая смогла бы удержать его при ней. Единственное, что он любит — деньги, и только к ним он по-настоящему нежно относится.

Он достал сигару и снял с нее целлофан.

— Что вы собираетесь делать теперь, Риган?

— То, за что мне платят деньги. Искать Сэма.

— Америка — большая страна. Есть где спрятаться. Вы готовы ездить по ней, пока вам будут платить деньги?

— Ничего не имею против этого.

Он пошел к двери.

— Я переночую здесь, а завтра поеду дальше. Вы всегда найдете меня в отеле "Медфорд". Позвоните мне, если обнаружите Сэма. За мной пара сотен, если вы доставите мне удовольствие повидаться с ним.

Как только он ушел, я закрыл дверь на ключ.

Не исключено, что Сэм и впрямь смотал удочки. Или собирался сделать это. Однако, если он действительно так любит деньги, как говорит Пит Кейбл, он не уедет из города, не забрав последние двадцать долларов у Харрисона.

Стоит принять во внимание и другое. Если вы всерьез задумали порвать со своим партнером и женой, вы обязательно сделаете одну вещь. Вы заберете с собой деньги.

Вам неудобно оставлять деньги в банке или на текущем счете. Люди редко верят тем, кого трудно застать на одном месте.

Утром я внимательно изучил чек с суммой аванса, который дала мне Ирэн Роджерс. Печать подтверждала, что он записан на Уайтфилдский сберегательный банк в Сент-Луисе.

Довольно поздно позавтракав, я вышел прогуляться и обнаружил, что в Итон-сити есть отделение этого банка. Оно было небольшим — из тех, что открыты четыре часа в день. Здание банка было одноэтажным, и, насколько я мог судить, девица-кассир и мужчина, вероятно, ее шеф, были в нем единственными служащими.

Я перешел улицу, зашел в кафе, заказал кофе и стал размышлять, как получить интересующие меня сведения. Я держал банк в поле зрения и ровно в десять часов увидел, что управляющий взялся за шляпу. Он вышел из банка в сопровождении какого-то мужчины в рабочей одежде, которого можно было принять за фермера, добивающегося от банка льготной ссуды. Я видел, как они садились в пикап и как он отъехал от банка. Было очень похоже на то, что управляющий имел свой взгляд на заемные обязательства собеседника и что, к моему счастью, они не скоро придут с единому мнению.

Я вошел в телефонную будку, нашел в табличке номер итонского отделения банка и списал его. После этого заказал междугородный разговор с банком в Сент-Луисе.

Когда меня соединили с Сент-Луисом и я услышал в трубке голос, который мог принадлежать человеку, привыкшему себя уважать и требующему уважения от окружающих, я сказал:

— Говорит Джеймс Риордан, Итон-сити.

— Да, я вас слушаю.

— Речь идет о чеке на крупную сумму, представленном нам мистером Сэмом Роджерсом. Двадцать тысяч долларов, если быть точным. Мистер Роджерс утвержд… говорит, что у него счет в нашем банке.

Он понял вопрос сразу.

— Ваш пост в "Итон-сити банк", мистер Риордан?

— Вице-президент.

— Номер телефона?

Я сообщил ему телефон итонского отделения.

— Мы позвоним вам, как только получим информацию.

Уайтфилдскому сберегательному банку хватит и пяти минут, чтобы проверить, какую сумму хранил в нем Сэм Роджерс, но для этого я должен был убедить голос в трубке, что мое любопытство имеет законные основания, что на свете существуют вице-президент и итонское отделение банка. Частные лица не так часто звонят в банк в надежде узнать, сколько денег держит на своем текущем счете их знакомый.

Я пересек улицу, вошел в здание банка и сразу же направился к девице за прилавком.

— Меня зовут Риордан. Мне не звонили?

Девица ошарашенно подняла брови.

Я обольстительно улыбнулся.

— Извините меня за навязчивость, но все дело в том, что по работе мне приходится много ездить и моему банку трудно связаться со мной в случае необходимости. Разумеется, я мог бы звонить каждый день сам, однако мне случалось неделями накапливать счета за бесполезные междугородные звонки. Поэтому мы решили, что мой банк будет оставлять инструкции для меня в местных банках.

Я взглянул на часы. Они показывали четверть одиннадцатого.

— Обычно мне звонят между десятью и десятью тридцатью. — Я снова улыбнулся. — Они могут и не позвонить, так чаще всего и бывает, но вы не возражаете, если я подожду?

После секундного раздумья она согласилась не возражать.

Телефон зазвонил ровно через четыре минуты. Когда она поднесла к уху трубку, ее глаза удивленно расширились:

— Вице-президент Риордан?

Я усмехнулся.

— Да. В Сент-Луисе. Но Генри — ужасный педант. Всегда называет меня полным титулом. Даже по телефону.

Я взял у нее трубку и затем изобразил нерешительность.

— Вы не возражаете, если я поговорю вон там? — и я показал рукой на стеклянную кабину позади нее.

Она не сразу согласилась, но то ли моя улыбка, которой я не давал сойти с лица, то ли то обстоятельство, что я где-то вице-президент, заставили ее милостиво кивнуть головой.

Я вошел в кабину и снял трубку. Когда я увидел, что девушка положила свою, я сказал:

— Риордан слушает.

Мне ответил тот же голос, что и в первый раз.

— По поводу счета в нашем банке. Он выписан на Сэма и Ирэн Роджерс. Согласно нашим записям, на нем в настоящий момент числится всего пятьсот тридцать шесть долларов двадцать семь центов.

— Спасибо, я понял.

Это было еще не все.

— Пожалуйста, подождите несколько секунд, — сказал я.

Я выждал секунд сорок и потом сказал в трубку:

— Мистер Роджерс, к счастью, здесь. Он говорит, что произошло недоразумение. Он держал у вас деньги на процентном вкладе, но недавно он послал вам письменное распоряжение перевести двадцать тысяч на текущий счет.

— Не бросайте трубку, — сказал голос.

Прошло еще три минуты, прежде чем я вновь услышал его.

— Мистер Роджерс действительно имел в нашем банке процентный вклад, причем только на свое имя. Тридцать пять тысяч восемьсот двенадцать долларов тридцать девять центов. Но он закрыл его по почте, и мы выслали ему чек на эту сумму десять дней назад. По просьбе "Милуоки банк" мы уже заверяли этот чек. Судя по всему, по нему уже востребованы деньги.

— Спасибо за вашу любезность, — сказал я. — Я должен поговорить с мистером Роджерсом.

— На вашем месте я бы давно сделал это, — сухо согласился голос.

Я поблагодарил девицу за кассой и пошел обратно в "Листон-хаус".

За столиком сидел другой дежурный — мужчина с жизнерадостным лицом лет пятидесяти пяти — шестидесяти. При моем появлении он встал.

— Я уже отметился, — сказал я.

Он показался мне человеком, которому можно без особого риска задать несколько вопросов о Роджерсе.

— Мне нужна ваша помощь. Я ищу человека по имени Сэм Роджерс. Он останавливался у вас неделю назад и после этого куда-то исчез. Может быть, он говорил вам, куда собирается поехать?

После того как дежурный нашел в книге запись Роджерса, он отложил ее в сторону и немного подумал. Наконец он отрицательно покачал головой.

— Боюсь, что ничем не смогу вам помочь. Насколько припоминаю, я его никогда не видел.

Но кое-что он все же вспомнил.

— Он оставил на столике записку, в которой просил разбудить его утром в шесть тридцать. Я увидел ее, когда пришел в семь на дежурство. Я спросил о ней Берта, думая, что он просто забыл разбудить постояльца, но Берт сказал, что Роджерс уже уехал. Да, той ночью дежурил Берт, Берт Драйер.

— Я бы хотел поговорить с Бертом. Где я могу найти его?

— Он живет в небольшом домике неподалеку от города. Какое-то глухое предместье. Он живет там один.

Заставив дежурного дать более подробные указания, я поехал искать дом Берта, который оказался полуразвалившейся халупой с двумя сорокапятигаллоновыми баками на стене возле кухонного окна. С домом соседствовали покосившийся сарай и еще несколько хозяйственных построек. Старый, вдребезги разбитый "седан" украшал собой подъездную дорогу, усыпанную мелким гравием.

Я остановил машину позади него, вышел и двинулся к заднему крыльцу.

На мой стук никто не отозвался. Наличие автомобиля на дорожке говорило, что хозяин скорее всего дома, но если это так, то он предпочитал играть со мной в прятки.

Я направился к сараю и открыл одну из больших двойных дверей. На полу были в беспорядке разбросаны части какой-то машины. Чтобы соорудить эту замысловатую композицию, ее автору понадобился газовый резак и некоторое терпение, а его жертвой вполне мог оказаться темно-голубой "седан" выпуска пятьдесят шестого года.

Я поискал пластинку с номером, но ее уже не было. Однако мотор остался на месте, и я списал номер на блоке цилиндров.

Я вернулся к дому и снова постучал в дверь. Потом толкнул дверь рукой.

У Берта Драйера нашлась слишком уважительная причина, чтобы не торопиться открывать дверь. Он лежал спиной на полу, заваленном мусором, и его широко открытые глаза уже ничего не могли увидеть. Это была быстрая смерть, ей хватило одной пули в грудь.

Я прошел через небольшую гостиную и заглянул в спальню. Дом не отличался чистотой, но, насколько я мог судить, привычное расположение вещей не пострадало.

Я стер свои отпечатки со всех дверных ручек и пошел к автомобилю.

В Итон-сити я остановился у ближайшей телефонной будки рядом с закусочной.

Я позвонил в Центральное бюро моторов в Миссури.

— Говорит шериф Риордан из Итон-сити, штат Висконсин, — сказал я. — Я нашел автомобиль с номером удостоверения, зарегистрированного в вашем штате.

На том конце провода взяли карандаш.

— Какой номер?

Я продиктовал ему номер двигателя. Номерной знак может быть с другого автомобиля.

И я сказал ему номер, который списал в сарае у Берта Драйера.

— Мне нужно минут десять — пятнадцать, — сказал он. — Я должен позвонить вам?

— Нет. Я не у себя в кабинете и не скоро буду. Может быть, я сам позвоню вам?

Мои затруднения не вызвали у него никаких подозрений. Устанавливать принадлежность автомобиля частному лицу так же несвойственно, как выяснять величину банковского вклада, и он не проявил никакого любопытства к моей персоне.

Через двадцать минут я снова позвонил ему.

— Удостоверение принадлежит Сэму Роджерсу из Сент-Луиса.

— А что насчет двигателя? От его машины?

— Да. Мы проверили.

Я поблагодарил его и повесил трубку.

Избавляться от машины — не такое простое занятие, как может показаться. Если сбросить машину с отвесной скалы или утопить в реке, девять шансов из десяти, что кто-нибудь найдет ее и начнет задавать ненужные вопросы.

Но если разобрать машину на части, разрезать на кусочки, оставить крыло здесь, дверцу там — на свалке, в лесу или в озере, почти наверняка никто не задастся вопросом, почему здесь оказался тот или иной кусочек. Судя по всему, именно такую участь предназначал машине Сэма Роджерса Берт Драйер.

Но почему?

Предположим, Берт Драйер убил Сэма Роджерса. Зачем он сделал это? Насколько я знал, Берт и Сэм не подозревали о существовании друг друга до того момента, когда Сэм пришел в "Листон-хаус", и это обстоятельство начисто исключало причины личного свойства. Оставался только один правдоподобный мотив для убийства — деньги.

Сэм Роджерс собирался оставить жену и партнера. Он закрыл счет в банке Сент-Луиса и получил по чеку деньги в Милуоки. Сэм носил деньги с собой, и Берт каким-то образом узнал об этом.

Но сегодня Берт был мертв. Это могло значить только одно — что Берту помогал избавиться от Роджерса некто, кто не доверял Берту до конца или не собирался делиться с ним деньгами Роджерса.

Я позвонил в отель ’’Вашингтон" и вызвал Ирэн Роджерс.

— Ничем не могу порадовать вас, — сказал я. — Сдается мне, что вашего мужа уже нет в живых. Правда, пока это только мое предположение, что он убит.

После некоторой паузы Ирэн Роджерс ответила ровным, лишенным эмоций голосом.

— Расскажите мне подробности.

Я рассказал ей все, что узнал и что подозревал.

— Вы знали, что у него с собой тридцать пять тысяч долларов?

Вопрос застал ее врасплох.

— Мы с Сэмом договорились порвать с Питом после того, как Сэм закончит последний список. Сэм забрал деньги из банка и носил их с собой. Он считал, что так будет удобнее. Мы собирались перебраться на восточное побережье. Вы уже были в полиции?

— Еще нет. А по-вашему, стоит?

Я не услышал сомнений в ее голосе, когда она сказала:

— Нет.

— Когда тело Берта будет найдено, полиция примет во внимание, что я спрашивал, где он живет. Они спросят меня о причинах моего интереса к убитому, и, чтобы выпутаться, мне придется рассказать все, что я знаю.

— Если полиция найдет тридцать пять тысяч, мне будет очень трудно доказать свои права на них. Ведь Сэм приобрел их не совсем честным и законным путем. Если вы разыщете деньги раньше полиции и не скажете им об этом, пять тысяч ваши. Вас устраивает мое предложение?

— Вне всяких сомнений. Я сделаю всевозможное.

Когда я вышел из закусочной, то увидел, что на тротуаре меня дожидается Пит Кейбл. Он приветливо ухмылялся.

— Как ваши успехи?

— Я полагал, что вы давно уже уехали.

— Я решил немного задержаться. Здесь больше шансов разузнать все получше. — Он снял целлофан с сигары. — Сегодня утром я следил за вами. Когда вы уехали, я тоже заглянул в сарай. В этих железках мне почудилось что-то знакомое. Потом ночной дежурный. Потом они разузнают все про машину и выйдут на Сэма. Они потянут клубочек дальше, и тогда в поле их зрения попадет Ирэн, вы и, возможно, я. Я не знаю, насколько чисты в этом деле вы, Риган, но я не люблю, когда обо мне узнают слишком много подробностей. Наверное, надо поскорей уезжать отсюда, но мои мозги упорно твердят мне, что, если я хочу выпутаться из этой скверной истории, я должен остаться здесь. Что за чертовщина приключилась с Сэмом? Хотел ли он просто смыться и оставить меня в дураках, или тут кроется что-то другое? Вот что я должен узнать.

— Мне нечего предложить вам, Кейбл. Я сам теряюсь в догадках. — И я сел в машину, оставив его в полной неопределенности.

Теперь я думал о Пите Кейбле. Был ли он действительно непричастен ко всему этому, как хотел представить мне? Или он все-таки успел перехватить Роджерса? Тогда какое отношение к этому имеет Берт Драйер? Вряд ли Кейбл подошел к первому встречному и сказал: ’’Послушай, мне нужно спрятать подальше одного типа и его машину. Что, если ты поможешь мне в этом? Я нашел тридцать пять тысяч долларов, мы можем поделить их с тобой". И потом преспокойно укокошил своего нового помощника.

Я посмотрел в зеркало заднего обзора. За мной, держась на небольшом расстоянии, ехал двухцветный "бьюик". Я ожидал этого.

Я остановил машину у небольшого магазинчика и вышел. "Бьюик" остановился метрах в двадцати за моей машиной. Теперь у Кейбла был выбор: ждать меня у парадного выхода или у заднего. Он не мог быть сразу в двух местах. Наверняка он крыл меня последними словами, но все же решил держаться моей машины. Если я обману его ожидания, это будет стоить мне прогулки пешком.

Я вышел через задний выход и пошел к "Листон-хаусу".

Теперь меня интересовала Ирэн Роджерс. Она была замужем уже три года, но непохоже, чтобы Сэм тратил на нее много денег. Он был не из тех людей. Решила ли она, что сейчас самое время прибрать к рукам тридцать пять тысяч — когда деньги были у Сэма, а не в банке?

Нуждалась ли она в Берте, чтобы спрятать концы в воду? Или Берт просто шантажировал ее, и у нее не осталось иного выхода, как избавиться от него?

Если деньги уже у нее, зачем ей в таком случае нанимать меня? Вряд ли в ее интересах, чтобы кто-то докапывался до истины. Она могла просто спрятать деньги, а полиции сообщить, что ее муж исчез, — если она хотела создать себе алиби.

Тогда кто был сообщником Берта Драйера? Не Кейбл и не Ирэн, а кто-то третий, о ком я ничего не знал.

Дежурный в "Листон-хаусе" поднял голову при моем появлении.

— Ну как, застали Берта?

— Я стучался, но, по-моему, в доме никого не было.

Дежурный был невысоким. Как Берт. Сколько нужно коротышек, чтобы спрятать одно тело?

В коридоре стоял карточный стол, пинокль был в самом разгаре. Почти всем игравшим было за шестьдесят, а то и за семьдесят. Я закурил сигарету и снова повернулся к дежурному.

— Вы работаете здесь каждый день?

Он вяло улыбнулся.

— Приходится. Я владелец "Листон-хауса". Фрэнк Листон, к вашим услугам. — Он посмотрел в сторону игроков. — Впрочем, это не так тяжело, как может показаться. В воскресенье меня подменяет студент из колледжа. Двадцать один год, но вполне надежен.

Меня не заинтересовал студент из колледжа. Вряд ли Берт обратился к нему, когда потребовалось скрыть убийство.

— Вы и ночуете здесь? — спросил я.

— Нет. У нас с женой маленький коттедж в Честнуте.

— Давно у вас Берт Драйвер?

— Двадцать лет.

Он перевел взгляд с меня на входную дверь со старомодной латунной ручкой, которую открывал толстяк в форме сержанта полиции.

— Это сержант Старк, — сказал Листон. — Похоже, чем-то всерьез озабочен.

Старк подошел к столику.

— Плохие новости, Фрэнк. Берт Драйер мертв.

У Листона отвисла нижняя губа.

— Мертв? Несчастный случай?

Старк отрицательно покачал головой.

— К сожалению, нет, Фрэнк. Его застрелили. Джим Хаген повез Берту бензин и случайно заглянул в кухонное окно. Он увидел Берта лежащим на полу.

Фрэнк Листон неотрывно смотрел на меня. И я почел за благо вступить в разговор раньше, чем он мог вынудить меня к этому.

— Около часа назад я был у Берта, сержант. Я постучал в дверь, но мне никто не открыл, и я вернулся сюда.

Старк воззрился на меня с повышенным интересом.

— Зачем вам понадобился Берт?

Я показал ему свое удостоверение.

— Миссис Роджерс мне поручила поиски ее мужа. Он исчез примерно неделю назад. Я установил, что он зарегистрировался в "Листон-хаусе", провел в своем номере одну ночь и, по словам Берта Драйера, уехал рано утром. Я пробовал искать в других местах, но неудачно. Поэтому я снова приехал к Берту, надеясь, что он вспомнит что-нибудь еще, что может помочь мне в поисках.

— Как выглядел этот Роджерс?

Я протянул ему фотографию.

Он внимательно изучил ее.

— Никогда не видел этого человека здесь. — Он вернул мне фотографию. — Пропавший муж и убийство? Случайное совпадение или одно связано с другим?

— У меня еще нет выводов, сержант.

— Как вы узнали, что Роджерс останавливался в "Листон-хаусе"?

Я рассказал ему о фокусе с панчем, который придумали Роджерс и Кейбл. Рано или поздно он узнает об этом, и то, что я сам рассказал ему, должно свидетельствовать в мою пользу.

— Кейбл сейчас в городе. Если вы хотите допросить его раньше, чем он уедет, вы можете найти его на главной улице. Не так давно я видел там его автомобиль.

Я сообщил Старку приметы Кейбла и его машины.

Сержант явно колебался. Видно было, что он понимал, что исчезновение Роджерса и проделки с панчем требуют к себе более пристального внимания. Но связаны ли они с убийством, расследованием которого он сейчас занимался? Все же Старк решил не упускать случая поговорить с Кейблом.

— Не уезжайте из города еще некоторое время, Риган. Вы можете понадобиться мне.

Когда он ушел, я позвонил Ирэн Роджерс.

— Полиция обнаружила труп. Меня уже допрашивали.

— Что вы сказали им?

— Только то, что я ищу вашего мужа. Мы говорили о панче, но я не сказал, что ваш муж имел с собой тридцать пять тысяч долларов.

— Все равно они узнают об этом.

— Но если ни я, ни вы не скажем, кто сделает это? Убийца Берта Драйера? У нас есть шанс найти деньги раньше полиции. Они наверняка придут к вам, когда установят связь между Драйвером и вашим мужем. Будьте готовы к этому.

— Хорошо. Я спокойна за деньги.

Я не видел Старка до пяти часов вечера.

Он удобно устроился в одном из кресел в коридоре.

— Мы нашли вашего Роджерса.

Мое удивление было искренним.

— Где он скрывался?

— В земле. — Старк достал сигарету из кармана и закурил. — Мы послали своих людей обследовать участок Берта Драйера. Сначала они обнаружили яму в фут глубиной за одним из сараев Берта. Очень похоже, что оттуда выкапывали небольшой ящичек. Вроде тех, в которых многие хранят дома личные бумаги.

— Выходит, Берта убили из-за денег?

— Мы тоже подумали об этом, хотя у Берта никогда не водилось много денег. Но потом мы обнаружили в леске за участком кусок свежевскопанной земли. Мы вырыли два с половиной фута и наткнулись на труп Сэма Роджерса.

— Отчего он умер?

— Мы произвели вскрытие сегодня утром. Он умер от сердечного приступа.

Старк стряхнул пепел с сигареты.

— В сарае мы нашли разобранный на части автомобиль. Судя по номеру на блоке цилиндров, он принадлежал Роджерсу. Кстати, сержант из Центрального бюро моторов говорит, что сегодня кто-то уже интересовался этой машиной. Какой-то шериф Риордан из Итон-сити.

— Вы говорили с ним?

— У нас нет шерифа по имени Риордан. — Старк пристально посмотрел на меня. — Вам, конечно, ничего не известно об этом звонке, не так ли, Риган?

Я неплохо разыграл удивление.

— Боюсь, что нет, сержант.

Несколько секунд Старк смотрел в окно.

— В этой задачке очень много неясного, но я постараюсь найти ответ на нее. Пока я могу предположить только одно. Роджерс остановился в "Листон-хаусе". Ночью с ним случился сильный сердечный приступ. Не исключено, что он успел позвонить Берту. Или Берт нашел его уже мертвым.

— Эта версия не объясняет, почему Берт решил сам похоронить его.

— Из-за денег. У Роджерса их могло быть достаточно, чтобы заставить Берта сделать то, что, как я предполагаю он сделал. Он нашел деньги и решил присвоить их.

— Но почему именно таким способом? Зачем хоронить Роджерса у себя на участке?

— Думаю, он боялся, что кому-то еще известно о деньгах Роджерса. Его жене, например. Или другим родственникам. Если труп найдут без денег, не миновать расследования и неприятностей для Берта. Деньги и Роджерс должны были исчезнуть. При расследовании полиция пришла бы к выводу, что Роджерс решил исчезнуть — сам, по своим собственным мотивам. Не так уж редко случается.

— Кто и зачем убил Берта?

— Опять же из-за денег. Одно из двух: или кто-то узнал, что у Берта деньги Сэма Роджерса, или кто-то не захотел делиться с ним.

— Когда убили Берта?

— Следователь предполагает, что сегодня утром около десяти.

— У вас есть какие-нибудь предположения?

— У меня была одна хорошая версия. Я грешил на Фрэнка Листона. Он вполне мог быть тем человеком, к которому обратился Берт. У Берта было не так много друзей, и Листон мог позволить ему уговорить себя. Его дело не приносит хорошего дохода. Но если сообщником Берта был Листон, он не мог убить Берта. Он не покидал отеля с девяти утра до моего появления. В коридоре играли в пинокль, все игравшие свидетельствуют, что Листон все утро сидел за столиком.

Старк поднялся из кресла.

— Я прошу вас еще немного задержаться в городе. Кроме того, мне нужен адрес миссис Роджерс, я хочу задать ей несколько вопросов.

Я сообщил ему адрес Ирэн Роджерс и, после того, как увидел, что полицейская машина уехала, завел свою.

Когда я подъехал к "Станции технического обслуживания Торка", мне навстречу вышел тот же парень. На этот раз я показал ему свое удостоверение.

— Вчера вечером я спрашивал у вас о человеке, который выиграл двадцать долларов в панч.

Я показал ему фотографию Сэма Роджерса.

— Это он?

Парень кивнул.

— Да, это он.

— Его звали Сэм Роджерс. Я хочу, чтобы вы рассказали все, что происходило, когда он был здесь. Все. Что он делал, что он говорил.

Парень немного помедлил, припоминая.

— Он приехал к нам вечером, около восьми. Просил меня проверить уровень масла, но оказалось, что все в норме. Потом он сказал, что играл в панч в Ривер-Фоллз и проиграл, я сказал ему, что у нас тоже есть подставка для панча и что, может быть, у нас ему повезет. Роджерс выбил двадцать долларов со второй или третьей попытки.

— Он сразу уехал?

— Нет. Он спросил, где находится "Закусочная Харрисона". Я сказал ему, что Харрисон закрывается в семь. Потом Роджерс спросил, где он может переночевать. Я сказал ему, что ниже по улице есть "Листон-хаус".

— Это все?

— Нет. Он сказал, что у него спустило одно колесо. Прокол случился в дороге, и он был вынужден сам менять его. Торк ответил, что мы очень заняты и не можем сразу заняться его колесом. Это была неправда, но Торк злился на Роджерса из-за панча, и я думаю, он решил отыграться на нем. Роджерс оставил нам колесо и спросил, когда мы открываемся утром. Торк сказал — в девять. Роджерсу это не подходило, он собирался уехать раньше. Торк сказал, что сам принесет колесо в отель, когда укрепит его. Они договорились, что Роджерс оставит машину на автомобильной стоянке перед отелем. Роджерс сразу же расплатился и уехал.

Я посмотрел в сторону станции. Торк сидел за столиком и заполнял какие-то бланки.

— Торк отнес колесо в отель?

Парень кивнул.

— Когда Торк вернулся?

— Он не вернулся. Позвонил мне через полчаса и сказал, что плохо себя чувствует. Велел закрыть станцию на ночь. Было без четверти десять.

Я посмотрел на свой автомобиль.

— По-моему, у меня тоже подозрительно мягкие шины. Посмотрите их.

Когда парень занялся моими шинами, я вошел в здание станции. Торк на секунду оторвался от своего занятия, чтобы взглянуть на меня, но потом снова вернулся к нему.

Я опустил монету в щель колонки и повернул рычаг.

— Хороший город, — сказал я. — Но я слышал, что у вас свои неприятности.

Он посмотрел на меня.

— Какие неприятности?

— Убийство. Какой-то Берт Драйер.

Он снова вернулся к своим бумажкам.

— Да. Я тоже слышал об этом.

Я выдержал небольшую паузу и сказал:

— Впрочем, меня это мало касается. Не мне расследовать, слава богу.

Он воззрился на меня с живейшим интересом.

— В управлении мне поручили розыски некоего Сэма Роджерса, — сказал я. — Мы шли по его следам до Итон-сити, но потом он вдруг исчез.

Он с трудом выдавил из себя вопрос:

— В управлении?

Я кивнул и вытащил из кармана фотографию.

— Вы не видели этого человека?

Его лицо стало непроницаемым.

— У меня плохая память на лица.

Я вздохнул.

— Мы долго шли за ним. У него было с собой на тридцать пять тысяч мусора.

Он покрылся испариной.

— Мусора?

Я кончил заправляться и вытер пальцы.

— Тридцать пять тысяч долларов. И все фальшивые.

Я вернулся к своей машине, расплатился с парнем и уехал. Через три квартала на некотором возвышении я остановился, устроился в кресле поудобнее и принялся наблюдать за станцией. Думаю, в этот момент я правильно представил себе, как все происходило. Торк принес колесо к стоянке у "Листон-хауса". Ему нужен был ключ, чтобы открыть багажник Роджерса. Он нашел номер Роджерса и постучал. Не получив ответа, Торк вошел в номер, где увидел Роджерса уже мертвым.

Что сделал Торк в этой ситуации? Я думаю, он в панике ринулся вниз, к столику дежурного, за которым сидел Берт Драйер. Они вернулись в номер Роджерса уже вдвоем. После того как первое потрясение прошло, они более внимательно осмотрели комнату. И нашли деньги.

Столько денег в своей жизни они еще не видели. Уйти просто так, оставив их в комнате с мертвым Роджерсом, было свыше их сил. Роджерс и все, что ему принадлежало, должно было исчезнуть без следа.

Потом в Итон-сити приехал я и начал интересоваться Сэмом Роджерсом. Берт позвонил Торку и рассказал ему обо мне. По зрелом размышлении Торк решил, что без Берта он будет спокойнее. Или, во всяком случае, богаче. Он принудил Берта показать, где тот прятал свою долю, и затем хладнокровно убил его.

Интуиция подсказывала мне, что я не заблуждался.

Сейчас у Торка было тридцать пять тысяч долларов, и, чтобы завладеть ими, он пошел на убийство. Ему ничего не оставалось, как держаться за них любой ценой.

Но теперь, после моих слов, они стали для него простой бумагой, которая, ко всему прочему, могла отправить его на электрический стул. Он должен сделать попытку избавиться от опасной улики, и чем скорее, тем лучше.

Где Торк мог прятать деньги? В помещении станции обслуживания? Вряд ли. Кроме персонала станции, он должен был опасаться и своих многочисленных клиентов. Риск потерять деньги, если кто-нибудь случайно наткнется на них, был очень велик.

Дома? Это было больше похоже на истину. Я думаю, что, скорее всего, он предпочел держать деньги около себя.

Из ворот станции выехал пикап; за рулем сидел Торк. Я развернулся и поехал следом, стараясь держаться двумя кварталами сзади, чтобы между нами было по крайней мере две машины.

Примерно через милю он свернул с главной улицы, и я снизил скорость. Дома стали быстро редеть, пока окончательно не перешли в самые настоящие сельские постройки.

Он съехал с дороги позади небольшого домика, расположенного на участке в несколько акров. Когда я проезжал мимо, он уже вышел из машины и размашисто шагал к гаражу.

Я выбрал место, где можно остановить машину и наблюдать за его действиями без риска быть замеченным.

Я был уверен, что он приехал за деньгами. Решит ли он сжечь их? Опасность такого поворота событий была не исключена, но мне уже доводилось замечать, что большинство местных жителей держат у себя горелки, чтобы отапливать дом, и очень немногие используют их для того, чтобы жечь мусор. Если он выйдет из гаража и направится к дому, мне придется действовать очень быстро.

Когда Торк вышел из гаража, в его руках был сверток размером с обувную коробку. Он снова сел в пикап и, когда выехал на дорогу, повернул машину в мою сторону.

После того как он проехал мимо, я включил стартер. Теперь я держал Торка на расстоянии полумили от себя, позволяя другим машинам вклиниваться между нами, но не теряя пикап из вида.

Пикап въехал на мост, перекинутый через небольшую речушку, и остановился.

Когда я проезжал мимо него, то прикрыл лицо одной рукой, закуривая сигарету, но он даже не посмотрел в мою сторону. Он поднял капот и сосредоточенно копался в моторе.

Я доехал до первого холма и остановил машину на обочине дороги. Мне пришлось пройти немного пешком в обратную сторону до места, откуда я мог отчетливо видеть мост и машину Торка.

Капот был по-прежнему поднят, и Торк не отходил от машины. Несколько раз он разгибал спину и настороженно оглядывал дорогу, выжидая, когда она опустеет. Этот момент наступил минут через семь-восемь.

Торк быстро вытащил из кабины сверток и швырнул его в реку. Затем он сел в пикап и направился к Итон-сити.

Я бросился к своей машине и поехал к мосту. Течение было спокойным, и, если Торк даже не снабдил сверток лишним грузом, тот не мог уплыть далеко, но я все же надеялся на его предусмотрительность.

Под мостом я снял шорты. Река была неширокой — футов шестьдесят, не больше — и неглубокой. Вода доходила мне только для груди. Я сделал в воде шесть кругов, переходя от отмели к отмели, пока не наступил на сверток.

Я вытерся парой носовых платков и только после этого, уже в машине, вскрыл сверток. В свертке было две коробки, в которых, сухие и нетронутые, лежали тридцать пять тысяч долларов. Я знал, что одна из коробок когда-то принадлежала Берту Драйеру.

Теперь я ехал на север и по дороге миновал два маленьких городка, пока в третьем не нашел автобусную станцию с автоматическими камерами хранения. Я выбрал ячейку, опустил в щель монетки, захлопнул дверцу и поехал обратно в Итон-сити.

Я склонялся к тому, что полиция в конце концов выйдет на Торка. Он расскажет им, почему он убил Берта Драйера и где выбросил сверток с деньгами. Они прочистят дно реки драгой, но в конце концов прекратят поиски, найдя течение достаточно сильным, чтобы унести сверток.

А тридцать пять тысяч долларов? Пять для меня и тридцать для Ирэн Роджерс?

Я улыбнулся.

Я скажу Ирэн, что близко не подходил к ее деньгам.

Ей будет нелегко пережить это известие, но думаю, что мы в конце концов поладим. Ирэн, я и, может быть, Кейбл.

На меня произвел впечатление их трюк с подставками для панча.

Идея принадлежала Тони. Мы только что вышли из мерцалки — я, он и Джейн, моя новая девочка. Мы ухлопали свои последние монеты, а картина оказалась дерьмо. Уже поздно, почти полночь. И нам надо придумать, как добыть башлей. Побыстрее. И тут мы засекаем его.

Он стоит у входа в мерцалку, тараща буркалы на кошечек, которые выходят оттуда. Толстый, жирный жлоб с отвислым брюхом, но одет… убиться можно. Яркий спортивный пиджак и безвкусный кричащий жилет. Ну чистое золото.

Однако увидев его лицо, вы забываете о том, как он одет. Круглая белая лепешка с крошечными бегающими поросячьими глазками, которые в мгновение ока раздевают вас догола. На его верхней губе выступили капли пота, и он поминутно промакивает лоб носовым платком. Когда какая-нибудь кошечка проходит мимо, он болезненно оскаливается и подается вперед, как пес, обнюхивающий кость.

Знакомый тип, я таких пачками видел и догадываюсь, что происходит в их тухлых мозгах. Ему нравятся кошечки, молоденькие, свеженькие, только он не знает, как получить хотя бы одну.

Но вот он замечает Джейн и начинает потеть, будто внутри у него работает плавильная печь. Правда, тут его трудно винить. Джейн сегодня выглядит что надо. На ней белая шелковая юбка, настолько узкая, что через нее хорошо просматриваются ее рельефные бедра, и красная блузка с широким открытым Y-образным воротом. Она чистенькая и аккуратная.

Мы доходим до конца квартала и останавливаемся. Тони вытаскивает чинарик и закуривает. Он кивает в сторону Толстяка.

— Возьмем его, — говорит он.

Мне это не слишком нравится, так я и говорю ему.

— Что с тобой, парень? — удивляется он. — Этот Толстяк не похож на пустышку. Посмотри, как он разодет.

— Мне не нравится его рожа. Выглядит он как Хорн Баг.

— Имеешь в виду этого секс-маньяка? Джека Потрошителя? Брось, о чем ты говоришь? Он просто пытается подцепить девчонку, вот и все.

— Все равно, он мне не нравится, — говорю я.

— Это же настоящий куш, посмотри.

Я уже знаю, что он все равно уговорит меня. У него всегда это получается. Я смотрю на Джейн.

— Как ты думаешь?

— Не знаю, — говорит она медленно. — Мне не понравилось, как он на меня посмотрел. У меня просто мурашки побежали по коже.

Тони сплевывает и швыряет окурок в водосток.

— Слушай, парень. Стал бы я рисковать, если бы не был уверен, что мы справимся с ним. Ну, стал бы?

— Нет… я думаю, нет… — говоря это, я смотрю на Джейн. Она тоже знает, что Тони уговорит меня, и ей страшно. На самом деле страшно. Она побледнела и стоит, переступая с ноги на ногу. Она в этом деле новичок, но сделает все, что я ей скажу. Она выглядит совершенно беспомощной, и мне хочется послать Тони к черту, но у меня не хватает духу. Он подумает, что я сопляк и сдрейфил.

— Уверен, что мы с ним справимся?

— Легче легкого!

Я не смотрю на Джейн, но слышу, как она тяжело дышит. Она берет меня за руку. Ее рука дрожит.

— Ну как, Джейн? — спрашиваю я.

Секунду она колеблется, затем медленно кивает. Но голос ее дрожит.

— Если ты хочешь, Джек. Я сделаю все, что ты скажешь.

Тони потирает руки.

— Отлично. Значит, договорились, а?

— Да, — говорю я, — похоже, что так.

— Действовать будем так: Джейн, иди назад и пусть Толстяк подцепит тебя. Подморгни ему, ясно? Затем ты протанцуешь с ним по улице в ближайший темный переулок. Я и Джек — за вами. Как только вы в переулке, мы подскакиваем, обрабатываем твоего мальчика и все сматываемся. Это просто.

Я вытаскиваю сигарету и закуриваю. Меня всего трясет, но я пытаюсь не показывать этого. Говорю себе, что сам стал девкой с тех пор, как встретил Джейн. Мы обделывали такие дела раньше. Много раз. Никогда ничего не случалось.

— Хорошо, — говорит Джейн слабо, — но обещайте, что вы будете все время рядом. Я его боюсь.

— Будем, детка, — обещаю я и твердо намерен выполнить свое обещание. Она подходит ко мне, поднимается на цыпочки и целует меня на глазах у Тони. Славная девочка.

Прислонившись к фонарю, я смотрю, как она идет по улице, и мне вдруг становится нехорошо. Что-то в этом Толстяке пугает и меня.

Улица уже опустела. На ней только Джейн и Толстяк. Он смотрит, как она приближается, и начинает вытирать свой лоб как сумасшедший. От него просто валит пар. Тони и меня он не видит. Мы смотрим, что она предпримет. Она еще молодая. Шестнадцать. Но свое дело знает. Она останавливается, и некоторое время они стоят, разговаривая. Затем я вижу, как Толстяк вытягивает руку и сует ей палец в вырез блузки. Слышу, как он хихикает, и мне хочется вышибить ему печенку.

— Легче, парень, легче, — шипит Тони, и я соображаю, что начал ругаться вслух.

Этот гад хватает Джейн за талию, и они идут по улице. По тому, как она медлит, видно, что она перепугана до смерти.

— Пошли, Тони, — говорю я и двигаю вперед. Он хватает меня за руку.

— Стой, рано еще. Ты что, хочешь все испортить?

Я заставляю себя расслабиться. Знаю, что он прав. Мы должны ждать. Если Толстяк увидит нас сейчас, все пропало. Я затягиваюсь, как псих, но легче мне не становится. Я уже завелся.

Джейн и Толстяк подходят к переулку в конце квартала и ныряют в темноту.

— Давай! — командует Тони, и ему не приходится повторять это дважды. Мы быстро идем по улице. Мне хочется бежать. Мне холодно. Я просто трясусь. До переулка не меньше сотни миль. Похоже, что мы никогда не дойдем до него.

— Иди нормально, — шипит Тони. — Нормально иди!

Ему легко говорить. Это не его девушка там в темноте.

Время бежит. Я не хочу прийти туда слишком поздно.

В следующий момент полицейский автомобиль выворачивает из-за угла, и два быка выскакивают из него.

— Стойте, вы, двое, — приказывает грубый голос.

— В чем дело, коппер? — интересуется Тони.

— Сейчас узнаешь, парень. Лицом к стене.

— Слушай, коп… начинаю я.

— Пошевеливайтесь!

Что-то в его голосе не оставляет места для спора. Мы подходим к стене здания. Руки вверх, ладони к стене. Бык быстро обыскивает меня. Я чист.

— Где вы были? — хочет знать Грубый Голос.

— В мерцалке. Только вышли. Вшивый фильм.

— Да?

— Ей-богу. Это ведь законом не запрещено?

— Как второй? — спрашивает Грубый Голос.

— Чист как младенец, — докладывает второй бык. — Думаешь, стоит забрать их?

Внезапно я чувствую, что сейчас хлопнусь в обморок. Мои колени трясутся так, что я вынужден прислониться к стене, чтобы не упасть. Я грубый малый. Я не люблю копов. Никогда не любил и не скрывал этого. Но не сейчас. Я думаю о том, что происходит в переулке, и начинаю молиться, потому что до полицейского участка не меньше мили и если они потащат нас туда…

— Слушайте, мы только что из мерцалки. Честно!

Грубый Голос размышляет.

— Возьми этого, сходи с ним в кинотеатр и проверь, — говорит он через некоторое время.

Второй бык забирает Тони, и они идут вверх по улице. Мне хочется кричать.

Грубый Голос вытаскивает сигарету и закуривает. Он никуда не торопится. Прищурившись, разглядывает меня.

— Ты что-то волнуешься, сынок. В чем дело?

Я выдавливаю улыбку.

— Ни… ни в чем. А что?

— Ничего, просто так спросил.

Я принужденно смеюсь. Нет, все в порядке. Все в порядке, если только Толстяк не Хорн Баг. Все в порядке, если мы поспеем в переулок вовремя. Я кошусь в сторону переулка. Ничего. Просто пустая улица. Ни звука. Ничего. Я снова обращаюсь к быку.

— Кого вы ищите? — спрашиваю я. Мне совершенно наплевать на все.

— Двое бандитов ограбили магазин кварталом ниже.

— Это не мы, — говорю я быстро.

Бык изучает свою сигарету.

— Скоро узнаем, сынок.

Мои глаза снова возвращаются к переулку. Я чувствую, как пот струями течет по мне, и вцепляюсь пальцами в кирпичную стену до тех пор, пока боль не останавливает меня.

Из переулка появляется Толстяк. Минуту он стоит, глядя через плечо назад в темноту. Я вижу, как что-то падает из его кармана на тротуар. Он этого не замечает. Затем он видит меня и полицейского и быстро начинает двигаться по улице в противоположном направлении.

У меня перехватывает горло. Я открываю рот, чтобы закричать, но не могу. Я вижу, как Толстяк исчезает из виду. Тони и бык возвращаются.

— У них алиби, — говорит бык. — Кассирша припомнила этого парня.

— О’кей, ребята, валите домой, — говорят нам. Но я уже не слышу. Мои ноги начинают двигаться сами собой. Тони за мной. Быки садятся в автомобиль. Я иду все быстрее, потом бросаюсь бежать. Черт с ними!

Мы подбегаем к переулку, Тони наклоняется и поднимает с тротуара то, что уронил Толстяк. Он подходит к фонарю. Это бритва. Лезвие покрыто кровью. Мгновение мы с Тони смотрим друг на друга, затем очертя голову бросаемся в переулок. Меня мутит и хочется блевать. Я уже знаю, что мы там найдем.