Начать я предлагаю со сталинской внешней политики. В ней отчётливее всего проявился его консерватизм, который, впрочем, не следует путать с ретроградством. На международной арене он выразился в категорическом нежелании «бороться за коммунизм во всемирном масштабе». Само коммунистическое движение рассматривалось Сталиным сугубо прагматически — как орудие геополитического влияния России. Во внешней политике сталинское неприятие революционного нигилизма и радикализма заметно более, чем где бы то ни было.

Ещё в 1918 году Сталин публично выражал своё скептическое отношение к пресловутой мировой революции. Во время обсуждения вопроса о мирном соглашении с немцами он заявил: «…Принимая лозунг революционной войны, мы играем на руку империализму… Революционного движения на Западе нет, нет фактов, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться».

Свой скепсис Иосиф Виссарионович сохранил и во время похода на Польшу (1920 год). Тогда вся партия жила ожиданием революционного вторжения в Германию. Один лишь Сталин был против. И он же, один-единственный во всём Политбюро, не верил в возможность пролетарской революции в Германии, которую советские вожди хотели осуществить в 1923 году. В письме к Зиновьеву он замечал: «Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадёт, а коммунисты подхватят, они провалятся с треском. Это «в лучшем» случае. А в худшем случае — их разобьют вдребезги и отбросят назад… По-моему, немцев надо удерживать, а не поощрять». И не случайно, что именно Сталин возглавил в 20-е годы разгром левой оппозиции, которая зациклилась на мировой революции.

На протяжении всех 30-х годов, будучи уже лидером мирового коммунизма, Сталин сделал всё для того, чтобы не допустить победы революции где-нибудь в Европе. Он навязал западным компартиям оборонительную тактику. Западные коммунисты всегда были нужны ему как проводники советского влияния, но не в качестве революционизирующей силы. В 1934 году в Австрии (февраль) и Испании (октябрь) вспыхнули мощные рабочие восстания, в которых приняли участие и тамошние коммунистические партии. Сталин этим восстаниям не помог вообще ничем — ни деньгами, ни оружием, ни инструкторами. Любопытно, что советские газеты сообщали об указанных революционных событиях довольно отстранённо, со ссылками на западные телеграфные агентства.

Сталин не верил в революционные устремления европейского пролетариата. Известный деятель Коминтерна Г. Димитров рассказывает в своих дневниковых записях об одной примечательной встрече со Сталиным, состоявшейся 17 апреля 1934 года. Димитров поделился с вождём своим разочарованием: «Я много думал в тюрьме, почему, если наше учение правильно, в решающий момент миллионы рабочих не идут за нами, а остаются с социал-демократией, которая действовала столь предательски, или, как в Германии, даже идут за национал-социалистами». Сталин объяснил этот «казус» следующим образом: «Главная причина — в историческом развитии — исторические связи европейских масс с буржуазной демократией. Затем в особенном положении Европы — европейские страны не имеют достаточно своего сырья, угля, шерсти и т.д. Они рассчитывают на колонии. Рабочие знают это и боятся потерять колонии. И в этом отношении они склонны идти вместе с собственной буржуазией. Они внутренне не согласны с нашей антиимпериалистической политикой».

В тот период Сталин пытался создать систему коллективной безопасности, сблизиться с Францией и Англией. В данном вопросе он действовал заодно с наркомом иностранных дел М.М. Литвиновым, который был убеждённым сторонником внешнеполитической ориентации на западные демократии. Как и Сталин, Литвинов категорически выступал против мировой революции, стремясь вместить советскую дипломатию в формат государственного прагматизма. Правда, в этом своём отрицании они преследовали разные стратегические цели. Литвинов стремился к интеграции советизма в западную систему, тогда как Сталин не ставил налаживание хороших отношений с Западом в зависимость от копирования западных моделей общественно-государственного устройства.

Он не хотел «класть яйца в одну корзину» и одновременно вёл переговоры с нацистской Германией (по свидетельству разведчика В. Кривицкого, сбежавшего на Запад, они велись с 1935 года). И когда западные демократии отказались заключить с СССР полноправный договор, вождь заключил его с Германией. Тем самым оттянул начало войны и сделал всё зависящее от него, чтобы к ней подготовиться.

Советский вождь с большим удовольствием поделил бы мир с германским фюрером, но последний проявил себя в вопросах геополитики как завзятый революционер-авантюрист троцкистского типа.

В любом случае воевать с Гитлером Сталин не желал. Для него вообще было характерно стремление избегать по возможности каких-либо военных конфликтов. Сталин отлично понимал, что каждый из них может окончиться настоящей катастрофой — настолько сложным было положение России на международной арене. Конечно, речь шла не о том, чтобы избежать войны ценой забвения национальных интересов. Это уже характерно для наших «демократических реформаторов». Нет, просто внешняя политика Сталина являла собой образец гибкости и взвешенности.

В этом плане поучительно обратиться к событиям, предшествовавшим советско-финской войне 1939–1940 годов. Её довольно часто считают проявлением сталинской агрессивности, указывая на сам факт территориальных претензий Москвы. Но мало кто знает, что до начала официальных переговоров с Финляндией Сталин вёл с этой страной переговоры неофициальные, тайные.

Документы, подтверждающие это, содержатся в архиве Службы внешней разведки. Не так давно они были опубликованы в 3-м томе «Очерков истории внешней разведки». Архивные материалы повествуют о том, как ещё в 1938 году Сталин поручил разведчику Б.А. Рыбкину установить канал секретных контактов с финским правительством. (В самой Финляндии Рыбкина знали как Ярцева. Он занимал должность второго секретаря советского посольства.)

Финны согласились начать тайные переговоры. Через министра иностранных дел Таннера Рыбкин-Ярцев сделал правительству Финляндии следующее предложение: «…Москву удовлетворило бы закреплённое в устной форме обязательство Финляндии быть готовой к отражению возможного нападения агрессора и с этой целью принять военную помощь СССР». На вопрос министра, что значит «военная помощь», советский разведчик ответил: «Я не имею под этим термином в виду посылку советских вооружённых сил в Финляндию или какие-либо территориальные уступки со стороны вашего государства».

То есть советское руководство всего лишь хотело, чтобы финны стали воевать, если на них нападут, да ещё и приняли бы советские военные поставки. Сталин очень опасался, что Финляндию захватит Германия, ведь советско-финская граница пролегала в 30 километрах от Ленинграда.

Но гордые финны отказались от столь заманчивого предложения. И только тогда Сталин выдвинул территориальные претензии, причём обязался компенсировать потерю Финляндией своих земель бо́льшими по размеру территориями Советской Карелии.

Если говорить о предвоенной политике СССР в отношении Прибалтики, то здесь тоже полно разных мифов. Считается, что Сталин с самого начала ставил своей целью коммунизацию Балтийских республик. Между тем факты свидетельствуют против мифов.

На первых порах СССР хотел только одного — чтобы прибалтийские правительства согласились на размещение советских войск. Это было нужно в интересах безопасности северо-западной части страны. В октябре 1939 года наши войска вошли в Прибалтику, и уже 25 ноября 1939 года нарком обороны К.Е. Ворошилов отдаёт приказ советским военным частям, находящимся в Эстонии: «Настроения и разговоры о «советизации», если бы они имели место среди военнослужащих, нужно в корне ликвидировать и впредь пресекать самым беспощадным образом, ибо они на руку только врагам Советского Союза и Эстонии… Всех лиц, мнящих себя левыми и сверхлевыми и пытающихся в какой-либо форме вмешиваться во внутренние дела Эстонской Республики, рассматривать как играющих на руку антисоветским провокаторам и злейшим врагам социализма и строжайше наказывать».

Маршал А.И. Мерецков, бывший в то время командующим Ленинградским военным округом, вспоминает об одном показательном инциденте. Ему понадобилось построить укрепления на одном из участков эстонской земли. Он взял разрешение у эстонского правительства, а также получил согласие местного помещика, на чьей территории планировалось строить укрепления. Но инициативу Мерецкова категорически не одобрили в Москве, и он подвергся резкой критике В.М. Молотова.

Ситуация изменилась к лету 1940 года. Немцы в течение рекордно короткого срока подмяли под себя Данию, Норвегию, Голландию и Бельгию. Выяснилось, что маленькие государства неспособны хоть как-то сдерживать напор немецкой военной машины. Кроме того, в Прибалтийских странах резко активизировались антисоветские элементы, которые стали готовить фашистский путч. Тогда руководство СССР потребовало от стран Прибалтики создание правительств, способных в случае агрессии оказать сопротивление и поддержать СССР. Первоначально в новых правительствах коммунисты составляли меньшинство. В правительстве Эстонии вообще не было ни одного коммуниста. Лишь после выборов, состоявшихся в июле 1940 года, СССР взял курс на советизацию Прибалтики. Очевидно, Сталина воодушевил тот успех, который одержали на них просоветские, левые силы.

Потерпев неудачу в попытке дружить с Германией, Сталин очень многое сделал для того, чтобы поделить мир с США и Великобританией. Он видел послевоенное будущее планеты как геополитическую диктатуру трёх империй, сосуществующих друг с другом в режиме мягкой и даже симуляционной конфронтации. Страны-гиганты, по его замыслу, должны были вести долгую игру в геополитический преферанс. Таким образом в мире сохранялась бы стабильность. Она консервировала бы капитализм на Западе, но в то же время позволяла СССР идти по пути планомерного усиления государства и сворачивания товарно-денежных отношений. Итогом такого неспешного пути должно было стать создание полностью управляемого общества, победившего мировой хаос как в национальном, так и в мировом масштабе. Позволю себе привести цитату из Гейдара Джемаля, убеждённого противника сталинизма, который тем не менее весьма точно схватил его суть: «На наш взгляд, внутренней психологической доминантой Сталина было стремление войти в мировую систему, которая имеет гарантию существования завтра, послезавтра и далее. Войти её полноправным членом… Сталина характеризует своеобразный консерватизм — он строит модель отношений в своей стране и между государствами на политической карте мира таким образом, чтобы из этих схем невозможно было вырваться. Такова структура режима полномасштабного сталинизма, сложившегося в 1949 году. Таков «ялтинский» мировой порядок, образованный при участии Рузвельта и Черчилля. Именно Ялта раскрывает внутренний пафос сталинского проекта — триумвират, правящий миром, опираясь на неисчерпаемые человеческие и материальные ресурсы. Некий коллегиальный всемирный фараон» («Мировая контрреволюция»).

Если бы у власти в США остался Рузвельт, Сталин, вне всякого сомнения, реализовал бы свой план, вписав Россию в мировую систему на правах её важнейшего и неотъемлемого элемента. Более того, он бы преобразовал саму систему, превратил бы её в нечто сверхустойчивое. Но на Западе верх взяли совершенно иные силы, ориентирующиеся на хаотизацию мировых процессов, главным моментом которой стала «холодная война». И война эта привела к тому, что один из важнейших столпов ялтинского мира — СССР — уже пал.

Но даже в формате «холодной войны» Сталин продолжал позиционировать себя как стойкого консерватора, не желающего отвечать революцией на революцию. Он предложил коммунистам Франции и Италии проводить взвешенную и осторожную политику.

Ещё не окончилась Вторая мировая война, когда Сталин встретился с лидером Французской компартии Морисом Торезом. Это произошло 19 ноября 1944 года. Во время беседы Сталин покритиковал французских товарищей за неуместную браваду. Соратники Тореза хотели сохранить свои вооружённые формирования, но советский лидер им это решительно отсоветовал. Он дал указание не допускать столкновений с Шарлем де Голлем и активно участвовать в восстановлении французской военной промышленности и вооружённых сил.

Какое-то время ФКП держалась указаний Сталина. Но склочная марксистская натура всё же не выдержала, и 4 мая 1947 года фракция коммунистов проголосовала в парламенте против политики правительства П. Рамадье, в которое, между прочим, входили представители партии. Премьер-министр резонно обвинил коммунистов в нарушении принципа правительственной солидарности, и они потеряли важные министерские портфели. Сделано это было без всякого согласования с Кремлём, который ответил зарвавшимся бунтарям раздражённой телеграммой Жданова: «Многие думают, что французские коммунисты согласовали свои действия с ЦК ВКП(б). Вы сами знаете, что это неверно, что для ЦК ВКП(б) предпринятые вами шаги явились полной неожиданностью».

Историк М. Наринский, изучавший документы, связанные с вышеуказанными событиями, сделал следующий, весьма показательный вывод: «В целом ставшие доступными документы подтверждают, что Сталин был деятелем геополитического мышления — территории, границы, сферы влияния, компартии стран Запада выступали для него как инструменты советской политики, как своеобразные и специфические участники разгоревшейся «холодной войны». Ни о каком захвате ими власти вооружённым путём не было и речи».

Сталин предостерегал коммунистов Греции против обострения отношений с правительством. Но они вождя не послушали и подняли восстание. Тогда Сталин отказал в поддержке коммунистическим повстанцам. Более того, он упорно настаивал на прекращении ими вооружённой борьбы. В феврале 1948 года на встрече с лидерами Югославии и Болгарии Сталин сказал прямо: «Восстание в Греции нужно свернуть как можно быстрее». В конце апреля того же года повстанцы уступили и пошли на мирные переговоры с правительством.

Именно Сталин не допустил создания коммунистической Балканской Федерации, вызвав тем самым упрёки И.Б. Тито, который обвинил генералиссимуса в измене большевистским идеалам.

Сталин был готов отказаться от идеи строительства социализма в Восточной Германии и предложил Западу создать единую и нейтральную Германию — по типу послевоенной Финляндии. В марте — апреле 1947 года на встрече четырёх министров иностранных дел (СССР, США, Англии, Франции) В.М. Молотов показал себя решительным поборником сохранения национального единства Германии. Он предложил сделать основой её государственного строительства положения конституции Веймарской республики.

Сталин советовал коммунистам Западной Германии отказаться от слова «коммунистическая» в названии своей партии и объединиться с социал-демократами (данные предложения зафиксированы в протоколе встречи с руководителями Восточной Германии В. Пиком и О. Гротеволем, состоявшейся 26 марта 1948 года). И это несмотря на огромную нелюбовь вождя к социал-демократии во всех её проявлениях! В странах Восточной Европы коммунисты тоже объединились с социал-демократами, но это объединение было направлено на то, чтобы обеспечить преобладание самим коммунистам. А в Западной Германии, контролируемой буржуазными странами, коммунисты были гораздо слабее социал-демократов, и объединение могло привести к совершенно непредсказуемым результатам. И тем не менее Сталин готов был рискнуть западногерманской компартией ради объединения германских земель. (Любопытно, что в западных зонах оккупации тамошние власти запретили коммунистам менять своё название. Они даже запрещали совместные мероприятия коммунистов и социал-демократов.)

Напротив, Сталин допускал возможность возобновления деятельности социал-демократов в Восточной Германии. Ранее произошло слияние коммунистов и социал-демократов в одну, Социалистическую единую партию Германии (СЕПГ). Но 30 января 1947 года на встрече с лидерами СЕПГ Сталин предложил им обдумать идею воссоздания на востоке Социал-демократической партии, не разрушая при этом СЕПГ. Такой гибкой мерой Сталин рассчитывал укрепить доверие немцев, многие из которых продолжали разделять идеи социал-демократов. На удивлённый вопрос лидеров СЕПГ о том, как же удастся сохранить единство их партии, Сталин посоветовал больше внимания уделять пропаганде.

Порой Сталин вынужден был сдерживать левацкие загибы, присущие части лидеров СЕПГ. В руководстве этой партии очень многие не хотели воссоединяться с Западной Германией. Ну как же, ведь состояние раскола сулило им возможность остаться в роли хозяев, правителей! А в единой Германии коммунисты вряд ли могли рассчитывать на монополию власти. Весной 1947 года лидер СЕПГ В. Ульбрихт высказался против того, чтобы участвовать в общегерманском совещании министров-президентов всех немецких земель. Пришлось осадить не в меру «принципиального» товарища.

Сталин спустил на тормозах коммунизацию Финляндии, угроза которой была вполне реальной. Тамошние коммунисты заняли ряд ключевых постов, в том числе и пост министра внутренних дел, и тихой сапой уже начали расправу над своими политическими противниками. Но из Москвы пришло указание прекратить «революционную активность».

Кстати сказать, Сталин далеко не сразу пошёл на установление коммунистического правления в странах Восточной Европы. В 1945–1946 годах он видел их будущее в создании особого типа демократии, отличающегося как от советской, так и от западной модели: Сталин надеялся, что социалистические преобразования в этих странах пройдут без экспроприации средних и мелких собственников. В мае 1946-го на встрече с польскими лидерами вождь сказал: «Строй, установленный в Польше, это демократия, это новый тип демократии. Он не имеет прецедента. Ни бельгийская, ни английская, ни французская демократия не могут браться вами в качестве примера и образца… Демократия, которая установилась у вас в Польше, в Югославии и отчасти в Чехословакии, это демократия, которая приближает вас к социализму без необходимости установления диктатуры пролетариата и советского строя… Вам не нужна диктатура пролетариата потому, что в нынешних условиях, когда крупная промышленность национализирована и с политической арены исчезли классы крупных капиталистов и помещиков, достаточно создать соответствующий режим в промышленности, поднять её, снизить цены и дать населению больше товаров широкого потребления…» Сталин надеялся на то, что демократия может стать народной, национальной и социалистической тогда, когда будет устранена крупная буржуазия, превращающая «свободные выборы» в фарс, основанный на подкупе политиков и избирателей.

По замыслу вождя, странам Восточной Европы вовсе не обязательно было идти к социализму под руководством коммунистических партий. Коммунисты рассматривались Сталиным в качестве важнейшего, но отнюдь не главного элемента восточноевропейской системы. Он решил сделать ставку на политиков-центристов, свободных от ориентации на марксизм. Так, Сталин считал ключевой фигурой новой Чехословакии патриота-центриста Э. Бенеша, который ратовал за немарксистский вариант социализма («национальный социализм»). Аналогичное отношение у него было к таким немарксистским и нелевым политикам, как О. Ланге (Польша), Г. Татареску (Румыния), З. Тильза (Венгрия), Ю. Паасикиви (Финляндия).

Но усиление конфронтации с Западом (по вине последнего), а также выбор многими несоциалистическими политиками Восточной Европы сугубо прозападной ориентации подвигли Сталина взять курс на установление там господства коммунистических партий. Кроме того, некоторые из восточноевропейских лидеров прямо-таки подталкивали советское руководство усилить политику безжалостного давления на политических оппонентов коммунизма, да и просто на представителей тех социальных слоёв, которые не очень вписывались в новый строй. Так, лидер венгерских коммунистов М. Ракоши в апреле 1947 года рассказывал Молотову об очередном раскрытом «заговоре контрреволюционеров» и при этом сетовал: «Жалко, что у заговорщиков не оказалось складов с оружием, тогда могли их крепче разоблачить… Мы хотим разгромить реакцию и снова поставить вопрос о заговоре. Сейчас нам известно более 1500 фашистов… Это — расисты, профессора, представители интеллигенции. Мы должны их удалить». Характерно, что Молотов пытался образумить Ракоши, выражая некий скепсис в отношении его левачества: «Значит, большая часть венгерской интеллигенции замешана в заговоре? Если вы пойдёте против всей венгерской интеллигенции, вам будет трудно».

Весьма возможно, что Сталин несколько поторопился с коммунизацией Восточной Европы, однако это его решение диктовалось накалом геополитического противостояния.

Не желая посягать на европейские зоны влияния Запада, Сталин в то же время был непреклонен в решимости создать свою зону влияния на Востоке. Он поддержал коммунистических повстанцев Мао Цзэдуна, доведя дело до провозглашения в 1949 году Китайской Народной Республики. Но опять-таки поддержку оказали не сразу. Осенью 1945 года, пока ещё существовала возможность договориться с Западом, он приказал отозвать наших советников из Янани — провинции, контролируемой китайскими коммунистами. Самим коммунистам было дано распоряжение «отгонять» свои вооружённые отряды от городов этого региона. Весной 1946 года Сталин вывел советские войска из Маньчжурии, что противоречило пессимистическим прогнозам американских военных. Вообще, Сталин долгое время не разрушал мосты даже после провокаторской речи Черчилля в Фултоне. Какой-то период после этого советское руководство метало стрелы критики в «англо-американскую реакцию», противопоставляя её некоей прогрессивной тенденции, якобы существующей в западном истеблишменте. Сталин лично вычёркивал из проектов речей любые упоминания об «англо-американском блоке».

И всё-таки его нельзя поставить в один ряд с такими политиками, как Горбачёв или Ельцин. Последние хотели, чтобы Россия вписалась в мировую Систему на правах младшего партнёра. Сталин же гнул линию на паритет. Он не ослаблял армии, не допускал в страну иностранного капитала, не распускал «пятые колонны» в лице компартий.

В принципе сталинская внешняя политика была почти идеальной. Любой шаг влево или вправо грозил либо впадением в троцкистский авантюризм, либо сдачей всех государственных позиций. Сталин не подчинялся Западу, но и не шёл с ним на революционный конфликт. Он выступал за, выражаясь по-современному, многополярный мир. Многополярный не только в цивилизационном, но и в идеологическом отношении. Данный курс следует считать продолжением курса внутриполитического. Выше говорилось о том, что сталинское неприятие революционного нигилизма было заметнее во внешней политике. Заметнее — да, но это вовсе не значит, что во внутренней политике Сталин был более авантюристичен. Просто во внутриполитической сфере сталинский курс встретил самое ожесточённое сопротивление революционеров из ленинско-троцкистской гвардии, что и предопределило многие откаты влево.

Внутри страны Сталин также являл собой тип радикально-консервативного политика. То есть он, безусловно, не был ретроградом, противодействующим каким-либо значимым преобразованиям. Напротив, именно Сталин провёл промышленную модернизацию России. Радикализм его консервативной политики заключался в том, что «вождь всех времён» стремился к максимальной управляемости всех общественных и государственных процессов. А этой управляемости нельзя достичь без сознательного их торможения, перевода на низкие, «надёжные» скорости. Очевидно, и сам марксизм привлекал Сталина тем, что декларировал планомерное руководство всеми сферами общественной жизни. Капитализм с его невидимой рукой рынка вносил и вносит в эту жизнь слишком много хаоса, многое решая за счёт интуиции и даже просто счастливой случайности. Иное дело марксизм, который даже философию рассматривал как средство переустройства мира. Но если марксисты стремились к небывалому обществу, то Сталин чурался экспериментов. Он хотел укрепить с помощью марксистской методологии (а отнюдь не идеологии) уже вполне «бывалое», Российское государство.

Анализируя позицию Сталина в самые разные периоды его политической деятельности, не перестаёшь удивляться тому инстинктивному отторжению хаоса, которое было присуще этому человеку, занимавшему видные посты в революционной партии большевиков. О том, как он укреплял государственность в 30–50-е годы, написано много. Мы позже также коснёмся некоторых аспектов тогдашней его деятельности. Но более интересно затронуть момент, на который нечасто обращают внимание. Я имею в виду позицию Сталина в 1917 году. В том самом году, когда в стране произошло сразу две революции. Существует довольно распространённое мнение, согласно которому Сталин отказался от революционного нигилизма и встал на государственно-патриотические позиции только в 30-е годы из прагматических соображений. Дескать, он исходил из того, что скоро наступит война, которую не выиграешь под левацкими, интернационалистическими лозунгами. Отсюда и его эволюция. Однако факты эту концепцию опровергают. Сталин был национальным патриотом и творческим консерватором ещё в 1917 году.

В первые месяцы после Февральской революции Сталин был против перерастания буржуазной революции в революцию социалистическую (свою точку зрения он изменил только после возвращения Ленина). В марте — апреле на подобных позициях стояло почти всё высшее партийное руководство, находящееся в России. Вообще, партией большевиков тогда управлял триумвират, состоящий из Л.Б. Каменева, М.И. Муранова и Сталина. Позиция триумвирата была очень близка к меньшевизму. Подобно лидерам правого крыла российской социал-демократии триумвиры не считали необходимым брать курс на перерастание буржуазной революции в революцию социалистическую. Они также были против поражения России в войне. По их убеждению, социалисты должны были подталкивать Временное правительство к выступлению на международной арене с мирными инициативами. Во всём этом руководящая тройка была едина. Но Сталин всё же занимал в ней особую позицию, весьма далёкую от меньшевизма.

В отличие от Каменева и Муранова он не был сторонником сотрудничества с Временным правительством. Сталин осознавал, насколько можно дискредитировать себя поддержкой правительства либеральных болтунов, которые разваливают страну и во всём оглядываются на своих англо-французских покровителей. Вместе с тем Иосиф Виссарионович подходил к проблеме гибко, диалектически. Согласно ему надо было поддерживать «временных» там, где они, вольно или невольно, проводят преобразования, необходимые для России. В этом Сталин выгодно отличался и от беззубых соглашателей типа Каменева, и от экстремистов ленинского склада, требующих жёсткого противостояния. Позднее, в августе 1917 года, Ленин с присущим ему прагматизмом поймёт правоту двойственного, сложного подхода. Он поддержит Керенского против Корнилова и тем самым укрепит позиции партии.

В марте 1917 года Сталин открыто декларировал приверженность русскому национальному патриотизму. Это смотрелось довольно необычно на фоне российского социалистического движения, напичканного демагогами и авантюристами, готовыми любое проявление национальных чувств объявить черносотенством.

Нет, в рядах меньшевиков и эсеров было достаточное количество тех, кто объявлял себя патриотами, но их патриотизм сводился к идее войны с немцами до «победного конца». Однако после свержения царя война вообще теряла свой смысл, ибо произошло ослабление государства и разложение армии. Получалось, что Россия должна была воевать за англо-французские интересы, ведь достижения своих планов, которые она ставила в начале войны, ей уже нельзя было добиться. Таким образом, настоящим патриотом становился тот, кто желал прекращения войны, но без ущерба для национальных интересов страны (к этому вели пораженцы, руководимые Лениным).

Сталин как раз и принадлежал к числу таких патриотов. Но речь сейчас идёт не только об этом. Будущий строитель (правильнее сказать, реставратор) великой державы выступал за руководящую роль русского народа в революции, против интернационализма, который потом длительное время осуществлялся за счёт стержневого народа России. Ленин в 1922 году назовёт русских нацией, «великой только своими насилиями, великой только так, как велик держиморда». Поэтому, отмечал Ленин, интернационализм со стороны такой нации должен состоять не только в обеспечении равенства. Нужно ещё и неравенство, которое «возмещало бы со стороны нации угнетающей, нации большой, то неравенство, которое складывается в жизни фактической…» Подобный подход привёл к мощным диспропорциям в государственном строительстве и в конечном счёте к развалу державы.

Сталин ещё в марте 1917 года предлагал иной подход. В своей статье «О Советах рабочих и солдатских депутатов» он обращался с призывом: «Солдаты! Организуйтесь и собирайтесь вокруг русского народа, единственного верного союзника русской революционной армии». Это был призыв к созданию русской военной организации, связанной с рабочими и крестьянами, а также с их революционной партией. Примечательно, что, говоря о крестьянах, Сталин имел в виду всё крестьянство, взятое как единое целое, а не одних только беднейших крестьян, к которым апеллировали большевики.

Ещё один важный пункт сталинской программы того периода составляют его специфические взгляды на Советы. Как известно, после победы Февральской революции в Петрограде и других регионах стали возникать Советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Но общенационального, всероссийского Совета так и не возникло. По сути, деятельностью других Советов руководил Петроградский Совет, бывший собранием столичных левых политиков, не всегда точно учитывающих интересы трудового населения столь огромной страны. Формально над Советами возвышался их съезд, то есть общенациональный орган, однако он созывался время от времени и не был постоянно действующей структурой, способной конкурировать со столичными политиками, которые были рядом с центральной властью.

25 октября 1917 года Ленин провозгласил власть Советов, однако это была всего лишь голая декларация. Очень скоро Советы, созывавшие свои съезды время от времени, попадут под жёсткий контроль своего Центрального исполнительного комитета (ЦИК), представлявшего коллегию столичных бюрократов. А сам ЦИК окажется подмят партийной бюрократией.

Если бы Советы имели свой общенациональный постоянно действующий орган, то в России возникло бы действительно народное представительство, свободное от буржуазного парламентского политиканства западного типа (выборы могут быть свободными только тогда, когда нет ни бюрократического диктата, ни подкупа избирателей крупными капиталистами). Оно сочеталось бы с мощной правительственной, исполнительной вертикалью, но не подавлялось бы ей.

Так вот, Сталин предлагал российским революционерам именно этот вариант. В двух своих мартовских статьях «О войне» и «Об условиях победы русской революции» он выступит за создание органа под названием Всероссийский Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

Тогда проект Сталина, предполагавший установление реального советовластия, был отвергнут как правыми сторонниками Каменева, так и левыми радетелями Ленина. К чему это привело — известно. Позже Сталин ещё попытается снова вернуться к своему мартовскому проекту. Во время конституционной реформы 1936 года на месте громоздкой системы съездов Советов будет создан Верховный Совет страны. Однако и на сей раз советовластия не получилось, несмотря на все старания вождя. О причинах этого будет сказано попозже.

Различия между подходами Сталина и Ленина прямо-таки бросаются в глаза после сравнения двух вариантов воззвания партии большевиков, опубликованных 10 июня в «Солдатской правде» и 17 июня в «Правде». Первый принадлежит Сталину, второй, отредактированный, Ленину. В сталинском тексте написано: «Дороговизна душит население». В ленинском: «Дороговизна душит городскую бедноту». Разница налицо. Сталин ориентируется на весь народ, имея в виду общенациональные интересы, тогда как Ленин апеллирует к беднейшим слоям, пытаясь натравить их на большинство.

Сталин желает: «Пусть наш клич, клич сынов революции, облетит сегодня всю Россию…» Ленин расставляет акценты по-иному: «Пусть ваш клич, клич борцов революции, облетит весь мир…» Как заметно, Сталин мыслит патриотически, в общенациональном масштабе, Ленин — космополитически, в общемировом. Показательно, что у Ленина дальше следует абзац, отсутствующий в тексте Сталина. В нём говорится о классовых «братьях на Западе».

Сталин в своём варианте воззвания вновь говорит о «Всероссийском Совете», Ленин же поправляет его, говоря о Советах.

В сентябре, по горячим следам Корниловского мятежа, Сталин написал статью. В ней он обрушился на англо-французских покровителей кадетствующего генерала. Примечательно, что для характеристики заграничных манипуляторов им используется слово «иностранцы». Ленин и другие большевики больше писали об «империалистах», используя свой любимый классовый подход. Для Сталина же эти империалисты являются, в первую очередь, внешним врагом, который, как и встарь, пытается ослабить Россию. Позволю себе привести обширную цитату из этой статьи: «Известно, что прислуга броневых машин, сопровождавших в Питер «дикую дивизию», состояла из иностранцев. Известно, что некие представители посольств в Ставке не только знали о заговоре Корнилова, но и помогали Корнилову подготовить его. Известно, что агент «Times» и империалистической клики в Лондоне авантюрист Аладьин, приехавший из Англии прямо на Московское совещание, а потом проследовавший в ставку, — был душой и первой скрипкой Корниловского восстания. Известно, что некий представитель самого видного посольства в России ещё в июне месяце определённо связывал себя с контрреволюционными происками Калединых и прочих, подкрепляя свои связи с ними внушительными субсидиями из кассы своих патронов. Известно, что «Times» и «Temps» не скрывали своего неудовольствия по поводу провала Корниловского восстания, браня и понося и революционные Комитеты, и Советы. Известно, что комиссары Временного правительства на фронте принуждены были сделать определённое предупреждение неким иностранцам, ведущим себя в России, как европейцы в Центральной Африке».

Иосифу Виссарионовичу была крайне неприятна мысль о вооружённом восстании. Даже после разгона июльской демонстрации, когда партия фактически ушла в подполье, он всё равно пытался ориентировать её на мирное развитие революции. Эта его позиция зафиксирована в статье «По выборам в Учредительное собрание», опубликованной 27 июля.

Он отказывается принимать участие в деятельности так называемого Информационного бюро по борьбе с контрреволюцией, созданного в сентябре при ЦК для организации переворота. Он не вошёл и в Военно-революционный комитет при Петросовете, который фактически и руководил Октябрьским восстанием. Правда, его включили в Военно-революционный центр при ЦК. Но, во-первых, ВРЦ не играл главной роли в организации выступления, а во-вторых, сам Сталин занимал там пассивную позицию. В протоколах заседания ЦК от 24 октября 1917 года ему не даётся никаких поручений, связанных с подготовкой переворота. Сталин вообще не был на этом заседании.

Почти через месяц после Октябрьского переворота, 20 ноября Сталин на заседании Совнаркома предложил не разгонять Учредительное собрание, а просто оттянуть его открытие. Он хотел найти некий компромисс между сторонниками Советов и парламентаризма западного образца.

Сталин отлично понимал, что большая часть крестьянства и мелкая городская буржуазия идут за эсерами и меньшевиками, которые настаивают на верховенстве Учредительного собрания (выборы это великолепно продемонстрировали). Противопоставить себя этому громадному большинству означает развязать жесточайший конфликт. И он этого конфликта опасался. В отличие от членов большевистской верхушки и Ленина, которые на упомянутом заседании правительства приняли решение разогнать «учредилку».

По сути дела этот авантюристический шаг и вызвал Гражданскую войну. Именно идея восстановления Учредительного собрания и привела к тому, что антибольшевистское движение стало действительно массовым. Корниловы, алексеевы, деникины, дутовы мало кого привлекали. В них видели чужаков, защитников «старого режима». Они таковыми конечно же в массе своей не являлись. Большинство белых лидеров придерживалось либеральных ценностей. Тот же А.И. Деникин признался в разговоре с В.В. Шульгиным, что он согласился бы и на «толковую республику». Но они воспринимались в массовом сознании именно как старорежимные генералы. И их нежелание идти на кардинальные преобразования только подтверждало устоявшийся имидж. Нет, за беляками массы бы не пошли.

Другое дело — сторонники Учредительного собрания, выглядевшие как законные наследники Февральской революции. И когда большевики стали устраивать хлебные реквизиции и насаждать комбеды, массы «мелкой буржуазии» (так троцкисты-ленинцы пренебрежительно называли большинство населения страны) поддержали эсеров с их лозунгами Учредительного собрания. Умеренные социалисты создали ряд довольно сильных коалиционных правительств в регионах. По сути, эсеры и меньшевики были в авангарде борьбы с большевиками в мае — октябре 1918 года. Именно их поддержал чехословацкий корпус, чьё восстание привело к падению советской власти на широком пространстве, охватившем и Сибирь, и Поволжье. Было создано два умеренно-социалистических правительства — одно в Омске, другое — в Самаре. Последнее именовалось Комитетом членов Учредительного собрания. Оно-то и создало «Народную армию», чьи части взяли 6 августа Казань. Теперь оставалось только форсировать Волгу и двинуться на Москву. Так впервые возникла серьёзная угроза красной столице. Большевики дико перепугались и приняли серьёзные меры по организации отпора. Вот теперь Гражданская война вспыхнула по-настоящему.

Конечно, позже выяснилось, что умеренные социалисты не могут наладить должное руководство антибольшевистским движением. Слишком уж они были непоследовательны и либеральны. Слишком уж острыми были разногласия в их собственной среде. В результате центр силы сместился резко вправо, в сторону белых генералов, симпатизирующих идеям кадетов. Но лозунги в поддержку разогнанной «учредилки» свою роль сыграли. Они подвигли «мелкую буржуазию» на решительную борьбу с большевизмом. А не будь самого разгона, найди большевики компромисс с его сторонниками (как того хотел Сталин), гражданской войны могло бы и не быть или же она приняла бы гораздо менее ожесточённый характер.

Так как же после всего относиться к Сталину, которого большинство считает деспотом, хорошим или плохим, но всё равно — деспотом? Сталин предложил объединить Советы в постоянно действующий всероссийский «парламент», то есть создать реальное народное представительство, независимое от диктатуры исполкомов. Это как, деспотизм? Сталин высказался против разгона Учредительного собрания, которое вызвало Гражданскую войну и красный террор. Это что, тоже деспотизм? Сталин был против штурма мятежных кронштадтцев, тех же самых рабочих и крестьян в матросской форме, возмущённых продразвёрсткой. И это опять деспотизм? Да если бы большевики приняли некоторые предложения этого «деспота», удалось бы избежать пролития крови миллионов. Да и самого «большого террора» 1937–1938 годов не было бы. Ведь ясно же, что он был бы невозможен без того озверения, к которому страна привыкла в ходе Гражданской войны.

Сегодня кое у кого из старых «антисталинистов» началось некоторое прояснение. Они с удивлением стали понимать, что Сталин-то, оказывается, иногда был прав, да ещё как! А вот его оппоненты ещё как неправы.

Например, историк Ж. Медведев, бывший одним из пионеров диссидентского антисталинизма, недавно в сборнике «Неизвестный Сталин» поделился таким откровением: «Конфликт между Лениным и Сталиным по вопросу о первой Конституции СССР требует нового рассмотрения не потому, что малоизвестен историкам, а потому, что сама история лишь недавно позволила дать ему более объективную оценку. Все прошлые характеристики этого конфликта приводили к выводу о необоснованности сомнений Сталина в прочности «союза», не скрепленного жёсткой центральной властью и основанного лишь на «солидарности трудящихся», то есть на партийной дисциплине. Сейчас, через 10 лет после удивительно лёгкого распада СССР, можно убедиться, что политическую недальновидность при разработке первой Конституции Союза проявил Ленин, а не Сталин». Наконец-то г-н Медведев хоть что-то нашёл в Сталине хорошего. И Сталин тоже бывал иногда прав? А может, пора признать, что Сталин вообще был прав?

Возникает вопрос: не делаю ли я из Сталина либерала? Нет, не делаю. К счастью, он таковым не был. По ряду вопросов вождь занимал либеральную позицию, а по ряду других проявлял себя жёстким государственником и централистом. Как, например, по вопросу о создании Союза Советских Республик. Тогда либералом показал себя именно Ленин, требующий огромных прав для республик (в частности, права на выход). Зато Ильич был гораздо более жесток по отношению к Учредительному собранию или кронштадтским повстанцам. Он вообще критиковал Сталина за излишнюю мягкотелость по отношению к врагам. Как-то во время одной из бесед с Молотовым Ф. Чуев спросил, кто был жёстче — Ленин или Сталин? Молотов уверенно ответил: «Конечно, Ленин. Строгий был. В некоторых вещах строже Сталина. Почитайте его записки Дзержинскому. Он нередко прибегал к самым крайним мерам, когда это было необходимо. Тамбовское восстание приказал подавить, сжигать всё. Я как раз был на обсуждении. Он никакую оппозицию терпеть не стал бы, если была такая возможность. Помню, как он упрекал Сталина в мягкотелости и либерализме: «Какая у нас диктатура? У нас же кисельная власть, а не диктатура»».

Зато Ленин очень хвалил Троцкого с его методами расстрела каждого десятого в отступившей красноармейской части. Он всячески защищал Троцкого от обвинений в жестокости, утверждая, что Лев Давидович пытается превратить диктатуру пролетариата из «киселя» в «железо».

В своё время я очень сильно удивлялся тому, что наши либеральные и демократические обличители коммунизма основной огонь своей критики направляли и направляют именно против Сталина. Ленину, конечно, тоже достаётся, но не столь сильно. Главный демон — именно Сталин. Помнится, как в середине 90-х годов Г.А. Зюганов решил процитировать отрывок из сталинской речи на XIX съезде. Так гневу телеобозревателя Е. Киселева не было предела. Дескать, вот наконец-то Зюганов окончательно показал своё тоталитарное лицо. Но всякие культовые ритуалы коммунистов, связанные с Лениным, Киселева и ему подобных не раздражали, скорее забавляли.

Как же так? Ведь именно Ленин был основателем «советской», большевистской системы. И он был гораздо жёстче Сталина, при нём погибло намного больше людей. Почему же большая часть шишек достаётся Сталину? Всё очень просто. Сталин выволок на своём хребте великую державу и сделал её сверхдержавой. А либералам нужно, чтобы Россия стала всего лишь частью Запада, войдя туда на правах прилежной ученицы. Вот они и не могут простить Сталину изменение траектории движения России в конце 20-х годов. Проживи Ленин чуть подольше или приди к власти какой-нибудь действительно «верный ленинец», страна бы просто не выдержала груза коммунистической утопии. Она бы сломалась, а «добрые» дяденьки с Запада подобрали осколки и склеили что-нибудь нужное себе. Вроде ночного горшка…

Теперь затронем вопрос психологического свойства. Может, сталинский консерватизм был проявлением трусости? Но ведь когда Сталин отказался организовывать вооружённое восстание, он не сидел дома и не скрывался по конспиративным квартирам. В день 24 октября Сталин был на своём рабочем месте, в редакции газеты «Рабочий путь», которую возглавлял по заданию партии. Редакцию никто не охранял, и, позвольте спросить, кто рисковал больше — Сталин или члены ЦК, находящиеся в Смольном, который был напичкан вооружёнными солдатами, матросами и рабочими? Характерно, что Зиновьев, патологический паникёр, «отважно» предложил участникам заседания принять специальную резолюцию, обязав себя не покидать Смольный. И эту резолюцию «героически» приняли…

Здесь вообще по-особому встаёт вопрос о личной храбрости Сталина. Надо отдавать отчёт, что «нереволюционность» Сталина и «консерватизм» вовсе не были следствием какой-либо трусости. Д. Волкогонов называет Сталина «патологическим трусом», но это полный абсурд. Сталин активно участвовал в вооружённых экспроприациях, шесть раз бежал из ссылки. Личную охрану он получил только в 1930 году — специальным решением Политбюро. А Ленин с его «планов громадьем» особой личной храбростью похвастаться не смог бы. Вот рассказ участницы революционного движения Т. Алексинской о поведении Ленина во время социал-демократического митинга близ Петербурга: «Когда раздался крик: «Казаки!», он первый бросился бежать. Я смотрела ему вслед. Он перепрыгнул через барьер, котелок упал с его головы… С падением этого нелепого котелка в моём воображении упал сам Ленин. Почему? Не знаю!.. Его бегство с упавшим котелком как-то не вяжется с Буревестником и Стенькой Разиным. Остальные участники митинга не последовали примеру Ленина. Оставаясь на местах, они… вступали в переговоры с казаками. Бежал один Ленин».

Сравнивая поведение Ленина и Сталина, социальный психолог Д.В. Колесов замечает: «Дело в том, что смелость мысли (и планов) и личная смелость — далеко не одно и то же. Ленин, безусловно, был намного смелее всех своих соратников в новизне и масштабности планов… Но зато как частное лицо он был осторожен, законопослушен, добропорядочен… Напротив, Сталин в молодости — смелый и даже дерзкий… умевший поддерживать хорошие отношения с уголовным миром, в политических вопросах был много умереннее и традиционнее Ленина».

Сталин гибко сочетал решимость и осторожность, радикализм и консерватизм, прагматизм и идейность. Нельзя сказать, чтобы он отрицал необходимость революции вообще. Иосиф Виссарионович признавал революцию, но не как цель. И даже не как средство улучшения общества. Точнее сказать так — само улучшение общества рассматривалось им в качестве средства усиления страны, государственности, улучшения жизни народа. Один их ближайших соратников Тито, М. Джилас, писал по этому поводу: «В связи с тем что Москва в самые решительные моменты отказывалась от поддержки китайской, испанской, а во многом и югославской революции, не без оснований преобладало мнение, что Сталин был вообще против революций. Между тем это не совсем верно. Он был против революции лишь в той мере, в какой она выходила за пределы интересов советского государства…»

Постараемся разобраться со спецификой сталинского отношения к революции. Революцию, как и любое явление в природе и обществе, надо рассматривать с точки зрения диалектики, науки о развитии. Всё в мире противоречиво, двойственно. Как и всякая другая вещь, революция несёт в себе свою же собственную противоположность, которая по мере развития процесса активно на него влияет, усиливается и в конечном счёте приводит к созданию некоего гибрида. Возникает контр-революция (именно так — через дефис), характеризующаяся причудливым сочетанием «старого» и «нового». Причём соотношение этих начал может быть самым разным. Порой происходит так, что революция уже как бы начинает работать против самой себя, используя некие новые социальные и политические технологии, родившиеся на начальном этапе процесса. Наиболее известные примеры — канцлерство Оливера Кромвеля, империя Наполеона Бонапарта, диктатура Иосифа Сталина. Во всех трёх случаях имело место наращивание контрреволюционных процессов по мере развития самой революции.

Революция становилась всё более консервативной и национальной, сбрасывая с себя различные нигилистические пласты и стремясь оставить лишь то «новое», что способствует укреплению страны и нации. В общем, подобная эволюция неудивительна. Революция только тогда и побеждает, когда правящая элита становится совершенно неспособной к управлению государством, то есть объективно (вне зависимости от своего желания) превращается в антинациональную силу. Поэтому любая революция объективно национальна в том смысле, что она устраняет препятствие на пути нации, даёт ей саму возможность идти вперёд. Другое дело, что направление своего пути революция выбирает неправильно и лишь потом вносит необходимые коррективы. Можно даже сказать так — любая революция обречена начаться именно как антинациональный по преимуществу процесс. Почему? Это вопрос особый.

Вся соль его в том, что любой, даже самый выродившийся и самый антисоциальный режим (строй, порядок) является не грязевым наростом на теле национального организма, как думают революционеры, а его, организма, неотъемлемой частью. Нельзя сменить строй и не разрушить общество. В начале каждой революции происходит переплавка всего и вся, в ходе которой смерть рождает новую жизнь. Это и есть тот «ужас революции», который пугает консерваторов, но без которого невозможна жизнь нации.

Так вот, на первоначальном, хаотическом периоде революции патриоты, думающие о созидании, усилении страны, её возглавить не могут. Патриот, «убивающий» свою нацию, пусть даже и с благой целью, — нонсенс. Он, конечно, может и должен диалектически сочетать разрушение и созидание, но доминировать всё равно будет позитив. Поэтому руководить революцией на разрушительном этапе отрицания могут только нигилисты. Они сразу задают революции «неверное», «антинациональное» направление, которое потом приходится менять новой когорте революционеров.

Это происходит тогда, когда революция начинает превращаться в контрреволюцию, подавляя своё нигилистическое начало, не отказываясь при этом от самой реставрации прежних форм. Тогда и только тогда на арену могут выходить настоящие патриоты, консерваторы новаторского склада, консервативные революционеры. У них появляется шанс стать революционерами по отношению к самой революции, оседлать её и направить в нужное русло.

Итак, патриот и созидатель не может (вернее, не сможет) вписаться в первый этап революции. Но тогда впору задаться вопросом: как же ему быть в данном случае? Не правильнее ли сохранять жёсткую оппозицию к ней?

Действительно, у многих патриотов практически всегда возникает желание занять место в рядах реакции, контрреволюции, которая апеллирует к позитиву, обличая нигилизм революционеров — во многом совершенно оправданно. Но, как это ни парадоксально, на первый взгляд, в данном случае патриот объективно, вне зависимости от своего желания занимает антипатриотические позиции. Ведь революция уничтожает то, что уже сгнило окончательно и бесповоротно, открывая дорогу для дальнейшего развития. Препятствовать этому и бессмысленно, и вредоносно. Можно легко оказаться на содержании у геополитических противников своей страны, обеспокоенных возможностью её прорыва к новым рубежам. (Такой прорыв происходит неизбежно. Например, английская и российская революции при всех вредных нигилистических последствиях провели промышленную модернизацию своих стран.) Они работают как с революционерами, пытаясь максимально использовать нигилистические моменты самой революции, так и с реакционерами. Последних геополитический противник пытается задействовать так, чтобы они воспрепятствовали любому развитию революции — в том числе и такому, которое ведёт к её перерастанию в позитивную контрреволюцию.

Подобным образом Англия поддерживала французских роялистов, а Антанта — российских белогвардейцев. Подобным же образом гитлеровцы использовали русских фашистов и монархистов красновского образца. И очень часто реакционеры оказываются в одной упряжке с теми революционерами, которые стремятся вести революцию по нигилистическому пути. Здесь можно вспомнить о французских якобинцах, которые боролись против контрреволюционера Наполеона в союзе с теми же самыми роялистами на денежки той же самой Англии. Менее характерный, но всё же показательный пример — антисталинизм русских крайне правых эмигрантов, который объективно смыкался с антисталинизмом троцкистов и прочих «пламенных революционеров». И в том, и в другом случае имело место сотрудничество с геополитическим противником. Ультраправые работали на Германию, ультралевые — на США и западные демократии.

По всему выходит, что националист не может связывать свою судьбу ни с революцией, ни с контрреволюцией. Уже на самом первом этапе развития революционного процесса он должен думать о том, как ему действовать в тех условиях, когда указанный процесс перейдёт в свою позитивную, контрреволюционную фазу. Задача патриота — изнутри подтолкнуть революционную власть в нужном направлении. Именно такую задачу в 20–30-е годы поставили перед патриотами страны эмигранты-младороссы (Союз «Молодая Россия», позже преобразованный в Младоросскую партию).

По мнению младороссов, большинство эмигрантов ничего не поняли в Октябрьской революции и в последующих за ней событиях. Согласно им Октябрь, несмотря на свою субъективно антирусскую направленность, объективно привёл не только к торжеству материализма и интернационализма, но ещё и породил новый тип человека героической ориентации, разительно отличающегося от большинства типажей старой России, неспособных обрести всю полноту мужества и самопожертвования. Они были уверены, что «новый человек» органически склонен к патриотизму и на самом деле не соответствует тому типу, который стремятся выработать комиссары-интернационалисты.

От взора младороссов не укрылись процессы, происходившие в СССР в 20–30-е годы и способствующие национальному перерождению советизма. Одним из основных постулатов младороссов была «вера в Россию», то есть вера в способность русской нации переварить большевизм и преодолеть его изнутри, используя всё положительное, возникшее за годы советской власти: героический стиль, мощную индустрию, научно-технические кадры, активную социальную политику, плановую экономику и т.д.

Перерождение советизма связывалось ими с активностью «новых людей» — молодых и решительных выходцев из социальных низов — лётчиков, полярников, военнослужащих, инженеров, стремившихся превратиться в особую аристократию. Младороссы надеялись, что, окрепнув и осознав свою историческую миссию, «новые люди» сумеют покончить с материализмом, интернационализмом и эгалитаризмом соввласти, совершив победоносную национальную революцию — естественно, без вмешательства иностранцев.

Младороссы хотели всемерно способствовать этому процессу. Они объявили себя «второй советской партией», призванной заменить первую, старую. Сами они были чрезвычайно далеки от исторического пессимизма, разговоров о «гибели России», бесконечного плача о жертвах и лишениях. Младороссы уверяли, что «всякая внутренняя смута в конечном счёте всего только эпизод».

Стратегия младороссов заключалась в том, чтобы не просто бороться с «неправильной» революцией (по их убеждению, любая революция имеет корни в действительной потребности общества), но доводить её до результата, прямо противоположного тому, которого желают её руководители. Поэтому они желали не только преодолеть большевизм, но и развить некоторые его моменты до национал-патриотизма.

Исходя из всего этого, можно сделать вывод о положении Сталина в революционном движении. Сталин осознавал необходимость самой революции, хотя и понимал, что на первых порах она освободит много разрушительной энергии. Отсюда и его призывы к мирному развитию революционного процесса, апелляция к общенародным (а не классовым) интересам, отказ от участия в вооружённом восстании. Потерпев неудачу, Сталин тем не менее не сдался. И когда ему представилась возможность стать первым лицом в стране, он попытался изменить ход революционного процесса, увести революцию от разрушения к созиданию.

Конечно, изживание нигилизма произошло бы и без Сталина. Это — объективный процесс. Но субъективный, личностный фактор тоже значит многое. Контрреволюция может происходить по-разному. Не исключён и вариант национальной катастрофы. Так, Наполеон Бонапарт многое сделал для изживания нигилистических последствий Великой французской революции, не отказавшись в то же время от её действительно необходимых завоеваний. Он укрепил государство и мораль, сделав Францию сильнейшей державой. Но его авантюризм во внешней политике привёл страну к страшнейшему военному поражению и длительному национальному унижению. Державы-победительницы вообще хотели покончить с существованием французской государственности. И лишь твёрдая позиция нашего императора Александра I воспрепятствовала этому.

Не будь Сталина, его дело сделал бы кто-нибудь другой. Но весь вопрос в том, как бы он его сделал. Авантюристов наполеоновского склада тогда хватало.

Однако победил Сталин. И присущее ему сочетание решительности и осторожности сделало Россию сверхдержавой, чьим научно-техническим и промышленным потенциалом мы пользуемся до сих пор.

Как видно, Сталин вовсе не был поклонником революционного радикализма ни во внешней, ни во внутренней политике. Но как же всё-таки быть с репрессиями? Может быть, радикальный консерватор Сталин всё же был склонен к жестокости и это обстоятельство вызвало противоречивость его внутренней политики? Сомнительно. Но попробуем порассуждать и на эту тему. Посмотрим, имел ли Иосиф Виссарионович склонность к проведению репрессивной политики. Ведь, что ни говори о сталинском консерватизме и сталинской осторожности, а сам факт массовых репрессий 1937–1938 года налицо. И его надо объяснить.

Прежде всего давайте обратим внимание на то, что сам Сталин вовсе не был каким-то любителем репрессий. Он, конечно, прибегал к ним, но лишь тогда, когда считал их неизбежными. По возможности же старался избегать их или смягчать.

Вот несколько крайне показательных примеров. Сам Троцкий в письме к сыну Льву Седову (от 19 ноября 1937 года) признавался, что Сталин, в отличие от него и других красных вождей, был противником штурма мятежного Кронштадта. Он был убеждён, что мятежники капитулируют сами.

Пример второй. В 1928 году был организован процесс по так называемому Шахтинскому делу. На нём судили специалистов-инженеров, которых обвиняли во вредительстве. В Политбюро столкнулись два подхода к судьбе обвиняемых. «Гуманист» и «либерал» Н.И. Бухарин — вместе со своими правыми единомышленниками — А.И. Рыковым и М.П. Томским — выступали за смертную казнь. А «кровавый тиран» Сталин был категорически против.

Сталин был и против казни самого Бухарина. На февральско-мартовском пленуме ЦК (1937 год) бывшего «любимца партии» вместе с Рыковым обвинили в контрреволюционной деятельности. Для решения их дальнейшей судьбы пленум создал специальную комиссию. Во время её работы были выдвинуты три предложения. Нарком Н.И. Ежов предложил предать Бухарина и Рыкова суду с последующим расстрелом. Первый секретарь Куйбышевского обкома П.П. Постышев предложил предать их суду без расстрела. Предложение же Сталина сводилось к тому, чтобы ограничиться всего лишь высылкой. И это предложение задокументировано, оно содержится в протоколе заседания комиссии, датированном 27 февраля 1937 года.

Безусловно, Сталин был заинтересован в отстранении Бухарина и Рыкова от политической деятельности (исключении из ЦК и партии), но крови он не жаждал. Однако более радикальные члены ЦК Сталина не поддержали. Характерно, что среди них оказались такие «безвинные» жертвы репрессий, как упомянутый уже Постышев, С.В. Косиор (первый секретарь ЦК Компартии Украины), И.Э. Якир (командующий Киевским военным округом). В то же время либеральное предложение поддержали «кровавые сталинские палачи» — Молотов и Ворошилов. И всё равно Сталин добился передачи дела обвиняемых на дознание в НКВД, не желая предрешать решения суда.

Ещё раньше, в 1936 году, на декабрьском пленуме ЦК он призвал обвинителей Бухарина и Рыкова не торопиться с выводами и внимательно исследовать дело. Любопытно, что в качестве обвинителей опять-таки выступали «безвинно пострадавшие» — Косиор, первый секретарь Западно-Сибирского крайкома Р.И. Эйхе, первый секретарь Донецкого обкома С.А. Саркисов. Также любопытно, что ещё в августе — сентябре Косиор был в числе защитников Бухарина, против которого дали показания на первом московском процессе. Позже мы остановимся на этой метаморфозе, которая объясняется сменой политической обстановки.

Сталин отнюдь не был жесток ко всем бывшим участникам оппозиций. Он ничего не предпринял в отношении бывших активных троцкистов — А.А. Андреева и Н.С. Хрущёва. Последний вообще держал своё троцкистское прошлое в тайне и рассказал о нём Сталину только в 1937 году в кулуарах московской партийной конференции. Сталин, по собственному рассказу Хрущёва, не бросил ему и слова упрёка. Он даже порекомендовал Никите Сергеевичу не сообщать об этом никому, чтобы не портить нервы. Но присутствовавший при разговоре Молотов всё же убедил Сталина порекомендовать Хрущёву рассказать о своём троцкистском прошлом участникам конференции.

Теперь самое время вспомнить о том, что Сталин так и не тронул самого главного своего оппонента в области внешней политики — М.М. Литвинова. Он также сохранил жизнь и свободу Г.И. Петровскому, который участвовал во многих антисталинских интригах и отзывался о Сталине с нескрываемой неприязнью. Характерно, что именно Петровский был одним из инициаторов попытки смещения Сталина на XVIII съезде, когда ряд делегатов предложили поставить во главе ВКП(б) С.М. Кирова. Тем не менее Петровский репрессиям не подвергся и даже пережил самого Сталина на несколько лет.

О многом говорит история с А.А. Сольцем, который некогда был одним из руководителей Центральной контрольной комиссии ВКП(б). Осенью 1937 года Сольц, будучи уже помощником прокурора СССР по судебно-бытовому сектору, выступил на партактиве Свердловского района Москвы с острой критикой Прокурора СССР А.Я. Вышинского и репрессивной политики. Сольц потребовал создания особой комиссии для расследования деятельности Вышинского. Собрание было шокировано этим выпадом, раздались даже призывы расправиться с «волком в овечьей шкуре». Но ничего страшного не произошло. Сольца не репрессировали, а только освободили от занимаемой должности — несколько месяцев спустя, в феврале 1938 года, с учётом возраста и в связи с болезнью. Неугомонный старик с этим не смирился и настойчиво требовал встречи со Сталиным, как будто у того не было более важных дел. Пришлось полечить его два месяца в психиатрической клинике. В годы войны Сольц был заботливо эвакуирован в Ташкент, где и умер своей смертью за несколько дней до Победы.

После войны Сталин отказался репрессировать маршала Г.К. Жукова, к которому испытывал огромную неприязнь и который часто и резко спорил с вождём. И это несмотря на то, что госбезопасность сигнализировала Сталину об «измене» маршала. Есть объяснение, согласно которому Сталин побоялся тронуть «народного любимца». Но это полная чушь. Во-первых, авторитет Сталина перевесил бы авторитет десятка Жуковых. Во-вторых, авторитет Жукова был не таким уж и огромным — в отличие от Рокоссовского или Конева. Солдаты его недолюбливали из-за пренебрежения к их жизням во время войны. И, в-третьих, Сталин вполне бы мог организовать Жукову нечто вроде автомобильной катастрофы. И всё-таки он его не тронул, ограничившись перемещением с поста замминистра на пост командующего Одесским военным округом.

Показательно, что в выступлениях Сталина никогда не было того пафоса осуждения врагов, который присущ многим ораторам 30-х годов. Более того, иногда он выражает сожаление о том, что такие-то и такие-то оказались в лагере противника. Это заметил Ю. Мухин в интересной, хотя и очень спорной работе «Убийство Сталина и Берия». Он цитирует любопытный отрывок из сталинского выступления на заседании Военного совета от 2 июня 1937 года. В нём вождь обещает простить всех тех, кто оступился. Не удержусь от частичного воспроизведения этого отрывка: «Я думаю, что среди наших людей, как по линии командной, так и по линии политической, есть ещё такие товарищи, которые случайно задеты. Рассказали ему что-нибудь, хотели вовлечь, пугали. Шантажом брали. Хорошо внедрить такую практику, чтобы, если такие люди придут и сами расскажут обо всём, — простить их… Кой-кто есть из выжидающих, вот рассказать этим выжидающим, что дело проваливается. Таким людям нужно помочь с тем, чтобы их прощать… Простить надо, даём слово простить, честное слово даём».

Сталину претило воспевание репрессий, карательных методов, которое стало нормой для многих представителей политической и творческой элиты. По свидетельству адмирала И.С. Исакова, во время посещения Беломорско-Балтийского канала Сталин не хотел выступать, всячески отнекивался. Всё-таки один раз он выступил, испортив настроение многим «энтузиастам». Сталин резко раскритиковал (за излишний пафос) предыдущие выступления, в которых воспевалась стройка и сопутствующая ей «перековка» заключённых.

Репрессии часто выводят из «сталинской нетерпимости». В сознании очень многих прочно утвердился образ Сталина-деспота, требующего от всех, и в первую очередь от своего политического окружения, строжайшего единомыслия и беспрекословного подчинения. Надо сказать, что этот образ бесконечно далёк от действительности. Безусловно, революционная эпоха с присущими ей радикализмом и нигилизмом сказалась на характере Сталина. В определённые моменты ему были присущи и нетерпимость, и грубость, и капризность. Но он никогда не препятствовал тем, кто отстаивал собственную точку зрения.

Сохранились свидетельства очевидцев, согласно которым Сталин вполне допускал дискуссии по самым разным вопросам. Вот что говорят люди, работавшие с вождём. И.А. Бенедиктов, бывший наркомом, а затем и министром сельского хозяйства, вспоминает: «Мы, хозяйственные руководители, знали твёрдо: за то, что возразили «самому», наказания не будет, разве лишь его мелкое недовольство, быстро забываемое, а если окажешься прав, то выше станет твой авторитет в его глазах. А вот если не скажешь правду, промолчишь ради личного спокойствия, а потом всё это выяснится, тут уж доверие Сталина наверняка потеряешь, и безвозвратно».

Сталинский нарком вооружения В.Ф. Устинов отмечает, что «при всей своей властности, суровости, я бы даже сказал, жёсткости, он живо откликался на проявление разумной инициативы, самостоятельности, ценил независимость суждений».

А Н.К. Байбаков писал о вожде следующее: «Заметив чьё-нибудь дарование, присматривался к нему — каков сам человек, если трус — не годится, если дерзновенный — нужен… Я лично убедился во многих случаях, что, наоборот, Сталин уважал смелых и прямых людей, тех, кто мог говорить с ним обо всём, что лежит на душе, честно и прямо. Сталин таких людей слушал, верил им как натура цельная и прямая».

Порой споры Сталина с лицами из своего окружения носили достаточно жёсткий характер. Вот что вспоминает Жуков: «Участвуя много раз при обсуждении ряда вопросов у Сталина в присутствии его ближайшего окружения, я имел возможность видеть споры и препирательства, видеть упорство, проявляемое в некоторых вопросах, в особенности Молотовым; порой дело доходило до того, что Сталин повышал голос и даже выходил из себя, а Молотов, улыбаясь, вставал из-за стола и оставался при своей точке зрения». Хрущёв великолепно дополняет Жукова, говоря о Молотове так: «Он производил на меня в те времена впечатление человека независимого, самостоятельно рассуждающего, имел свои суждения по тому или иному вопросу, высказывался и говорил Сталину всё, что думает».

Может быть, Жуков и Хрущёв имеют в виду чисто технические вопросы, не затрагивающие сферу большой политики (по таким вопросам разногласия неизбежны в любом случае)? Вопросы типа: сколько подкинуть «на бедность» какому-нибудь заводу? Нет, дискуссии касались важнейших вещей. Так, в 1936 году Молотов серьёзно и долго спорил со Сталиным по вопросу об основном принципе социализма, который предстояло закрепить в новой, третьей Советской конституции. Вождь предлагал объявить таким принципом своё положение «от каждого — по способностям, каждому — по труду». Молотов же считал, что в условиях социализма, т.е. только первой фазы коммунизма, государство не может получать от человека по его способностям, это станет возможным лишь при переходе ко второй фазе, собственно коммунизму.

Указанное разногласие, безусловно, имело важнейший характер. Сталин, по сути, пытался внедрить ту мысль, согласно которой при социализме общество может достичь наивысшего уровня развития, и ему вовсе не обязательно уповать на коммунистическую утопию (ниже будет приведена аргументация в пользу того, что «вождь всех народов» не был ни марксистом, ни вообще коммунистом). Конечно, напрямую он этого не говорил, но создавал некий базис для будущих идеологических новаций. То была излюбленная сталинская «игра» — создавать некое компромиссное положение и использовать его как ступеньку для создания ещё одного положения, более смелого, но всё равно компромиссного. Постепенно продвигаясь вверх по этим ступенькам, вождь оставлял далеко внизу первоначальный посыл, делая его незаметным.

Своё, отличное от сталинского, видение перспектив социалистического развития не боялся высказывать А.А. Жданов. Его почему-то считают одним из наиболее последовательных сторонников «жёсткой линии», ссылаясь на травлю Зощенко и Ахматовой. Особенно из-за этого Жданова не любит наша либеральная интеллигенция.

Между тем всё не так просто. Жданов и его выдвиженцы в Ленинградской парторганизации как раз и покровительствовали Зощенко и Ахматовой. Именно Ленинградский горком ВКП(б), контролируемый людьми Жданова, в мае 1946 года утвердил Зощенко членом редколлегии журнала «Звезда». А ведь незадолго до этого писатель подвергся жёсткой критике в журнале «Большевик». Но уже в сентябре на узком заседании членов Политбюро Жданову самому пришлось выслушать много критических отзывов в адрес положения, сложившегося в Ленинграде. Досталось и литераторам, в частности Зощенко и Ахматовой. Понимая, что крутых мер не избежать, Жданов подготовил и озвучил свой знаменитый доклад, в котором обрушился на Зощенко и Ахматову. Их исключили из Союза писателей. Однако, что показательно, именно Ленинградский горком вернул указанным литераторам их продовольственные карточки, отнятые после исключения из Союза.

Интеллигенции вообще грех сердиться на Андрея Александровича. Не кто иной, как он настоял на издании журнала «Вопросы философии», сломив сопротивление Сталина, который поначалу был противником этого мероприятия. Первый же номер журнала встретил нарекания Политбюро. «Вопросы философии» хотели уже закрывать, когда Жданов приободрил редакцию, сказав: «Не бойтесь, мы вас в обиду не дадим и крепко поддержим». И он таки настоял на продолжении издания.

Жданов был ревностным покровителем Издательства иностранной литературы, которое возникло по его инициативе. Назначением издательства было ознакомление советских читателей с новейшими трудами зарубежных учёных. Только в 1947 году оно выпустило мощную серию книг, принадлежавших перу западных биологов — Э. Шредингера, М. Флоркэна, Дж. Нидхэма.

Доктор философских наук Г.С. Батыгин, отрицательно относящийся и к Жданову, и к сталинизму, тем не менее признаёт: «Вне сомнения, Жданов покровительствовал философскому интеллектуализму и его личную образованность вряд ли стоит недооценивать…»

Но это всё по большей части лирика. А вот политика. Факты свидетельствуют: Жданов считал необходимым провести широкомасштабные политические реформы. В 1946 году, на мартовском пленуме ЦК, ему было поручено возглавить работу идеологической комиссии по выработке проекта новой программы партии. И уже осенью будущего года проект был готов. Он предусматривал осуществление целого комплекса мер, призванных радикально преобразовать жизнь в стране. Так, предполагалось включить в управление СССР всех его граждан (само управление предлагалось постепенно свести к регулированию хозяйственной жизни). Все они должны были по очереди выполнять государственные функции (одновременно не прекращая трудиться в собственной профессиональной сфере). По мысли разработчиков проекта, любая государственная должность в СССР могла быть только выборной, причём следовало провести всенародное голосование по всем важнейшим вопросам политики, экономики, культуры и быта. Гражданам и общественным организациям планировалось предоставление права делать непосредственно запрос в Верховной Совет.

Совершенно очевидно, что Сталин, убеждённый сторонник укрепления государства, не мог согласиться с таким весьма либеральным проектом. Наверное, поэтому в 1948 году так и не состоялся XIX съезд, подготовка к которому шла и который был должен принять новую программу. Но, что в высшей степени характерно, Жданов имел возможность представить вниманию Сталина и всего высшего руководства собственную программу преобразований, резко противоречащую устоявшимся взглядам и подходам. Причём даже после её отклонения он не только не был репрессирован, но и полностью сохранил расположение вождя.

Иногда и всё раболепное сталинское окружение занимало позицию, совершенно отличающуюся от позиции вождя, и последний был вынужден уступать. Приведу яркий пример. Историк Б. Старков на основании архивных документов (материалы общего отдела и секретариата ЦК, речь М.И. Калинина на партактиве НКВД) сделал поразительное открытие. Оказывается, Сталин хотел поставить на место потерявшего доверие Ежова Г.М. Маленкова, которого очень активно продвигал по служебной лестнице. Но большинство членов Политбюро предпочло кандидатуру Л.П. Берии.

Конечно, далеко не все и далеко не всегда имели полную возможность выражать свою позицию открыто. Но было бы совершенно неверным считать, что неугодные мнения обязательно карались и для тех, кто их высказывал, неизбежно заканчивались расстрелом или лагерем.

Рассмотрим некоторые любопытные примеры. В апреле 1943 года в Институт экономики Академии наук СССР была представлена рукопись докторской диссертации Н.И. Сазонова «Введение в основы экономической политики». В ней он объявил ошибочной всю предвоенную политику в области экономики. Для исправления ситуации Сазонов предлагал: привлечь иностранный капитал в виде концессий; перевести 80% советских предприятий на акционерную основу с распродажей преимущественно за границей; отменить монополию на внешнюю торговлю. Естественно, диссертацию задвинули и раскритиковали, но самого автора не репрессировали.

В том же самом ИЭ АН СССР летом 1945 года была предложена к рассмотрению рукопись докторской диссертации С.И. Мерзенева, бывшего, кстати говоря, секретарём парткома указанной организации в 1943–1944 годах. Она носила название «Заработная плата при социализме». В ней предлагалось пересмотреть многие основы марксизма. Партбюро исследование отвергло, порекомендовав Мерзеневу пересмотреть не марксизм, а собственные воззрения. Он обиделся и написал письмо Маленкову, в котором доказывал необходимость «пересмотра учения Маркса о форме социалистического хозяйства». По мнению экономиста, и Маркс, и Энгельс ошибались, считая, что при социализме и коммунизме будет господствовать натуральное хозяйство. Маленков аргументы Мерзенева не принял, и тот вынужден был расстаться с институтом. Тем не менее до репрессий дело не дошло. И даже не это главное. Обращает на себя внимание то, что Сазонов и Мерзенев не побоялись представить свои смелые (мягко говоря) выводы на суд научной и партийной общественности. Значит, они не ждали сколько-нибудь серьёзных преследований и даже надеялись отстоять собственную точку зрения. А это, в свою очередь, означает наличие в обществе определённой свободы.

Кстати, об экономистах. При Сталине, в 1951 году, среди них провели широкую дискуссию, в ходе которой высказывались самые разные, порой довольно неожиданные мнения. Вкратце укажу на некоторые из них. Заведующий кафедрой Московского финансового института А.Ф. Яковлев отметил плачевное состояние отечественной экономической мысли. Причину он видел в том, что учёные ждут, пока за них всё сделает Сталин, и боятся обвинений в «антиленинизме».

Профессор Института международных отношений Я.Ф. Миколенко сделал вывод о том, что экономические законы социализма носят, подобно законам капитализма, стихийный характер. Близко к нему по воззрениям стоял директор Института экономики АН Латвийской ССР Н.А. Ковалевский, уверявший, что при коммунизме на первых порах будут сохраняться и деньги, и стоимость.

Противоположной позиции придерживались сотрудники ИЭ АН СССР И.А. Анчишкин и Н.С. Маслова. Они выдвинули положение, согласно которому экономические законы социализма определяются и формируются социалистическим государством, проводимой им политикой. А научный сотрудник ИЭ АН СССР Д.О. Черномордик вообще отрицал действие закона стоимости при социализме.

Начальник управления Министерства финансов СССР В.И. Переслегин предложил провести широкомасштабную экономическую реформу, заключающуюся в переводе на хозрасчёт всех хозяйственных структур — от завода до главков и министерств.

И никто не препятствовал в высказывании этих и многих других интереснейших предположений и предложений. Правда, одного участника дискуссии, Л. Ярошенко, всё же репрессировали — в январе 1953 года, через год после её окончания. Тогда Сталин поручил вынести определение позиции Ярошенко двум участникам высшего руководства — будущему правдолюбцу Хрущёву и Д. Шепилову. Они признали её антипартийной, и Ярошенко арестовали. Да, безусловно, ситуация со свободой слова при Сталине была неудовлетворительной (так же, как и до него). Но не стоит преувеличивать удельный вес несвободы и произвола.

Указанное преувеличение во многом обусловлено тем, что, начиная с перестроечных лет, огромное количество историков, публицистов и политиков упорно завышало масштабы репрессий, развернувшихся в 30–50-е годы. До сих пор называются цифры в пять, семь, а то и пятнадцать миллионов репрессированных. При этом никто из разоблачителей сталинизма не называет источники, из которых берётся столь жуткая цифирь. А между тем историки, стоящие на позициях объективного рассмотрения, давно уже задействовали данные Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), чьи фонды содержат документы внутренней отчётности карательных органов перед высшим руководством страны. Эта информация была закрыта, и доступ к ней имели только VIP-персоны.

О чём разговор? Есть данные ГАРФа, которые давно опубликованы в куче изданий. Здесь, в первую очередь, нужно упомянуть справку, предоставленную Хрущёву 1 февраля 1954 года. Она была подписана Генеральным прокурором Р. Руденко, министром внутренних дел С. Кругловым и министром юстиции К. Горшениным. В справке отмечено: «В связи с поступающими в ЦК КПСС сигналами от ряда лиц о незаконном осуждении за контрреволюционные преступления в прошлые годы Коллегией ОГПУ, тройками НКВД, Особым совещанием, Военной коллегией, судами и военными трибуналами, и в соответствии с вашим указанием о необходимости пересмотреть дела на лиц, осуждённых за контрреволюционные преступления и содержащихся в лагерях и тюрьмах, докладываем: за время с 1921 года по настоящее время за контрреволюционные преступления было осуждено 3.777.380 человек, в том числе к ВМН (высшая мера наказания. — А.Е. ) — 642.980 человек, к содержанию в тюрьмах и лагерях на срок от 25 лет и ниже — 2.369.220, в ссылку и высылку — 765.180 человек».

Вот точное количество лиц, пострадавших от политических репрессий и во время сталинизма, и в период НЭПа.

Теперь внимательнее вглядимся в данные отчётности НКВД. Сразу скажем, что приуменьшить масштабы репрессий ежовско-бериевские «монстры» никак не могли. Им это попросту не нужно, ведь материалы не предназначались для широкой публики.

Итак, согласно подсчётам НКВД, в его лагерях, знаменитом ГУЛАГе, по данным на 1 января 1938 года, находилось 996.367 заключённых. Через год их количество составляло 1.317.195 человек. Но это общее количество всех заключённых, а ведь сажали не только (и даже не столько) политических. Не надо забывать и об обычных уголовниках. Так сколько же всё-таки пострадало политических? Тот же самый НКВД даёт точный расклад. В 1937 году в лагеря, колонии и тюрьмы по политическим мотивам было заключено 429.311 человек. В 1938 году — 205.509. А уже в 1939 году число новых политзэков снизилось почти в 4 раза, до 54.666. Любопытно, что в этом же году основательно выросло общее количество заключённых ГУЛАГа, составив 1.344.408. Обычно недоброжелатели Сталина любят козырять этой цифрой, утверждая, что никакого ослабления террора в 1939 году не произошло. Но, как очевидно, они игнорируют данные о репрессированных по политическим мотивам. На поверку же получается, что в этом году новый наркомвнудел Берия больше усердствовал по линии борьбы с уголовниками, за счёт которых и произошло увеличение численности гулаговского контингента.

За годы перестройки в общественном сознании возникло множество штампов, связанных с ужасами сталинизма. Взять хотя бы утверждение о том, что после войны сидело большинство репатриированных советских граждан. Якобы тот, кто побывал в плену, обязательно сидел. Однако стоит только обратиться к архивным данным, к материалам статистики, как от этого штампа ничего не остаётся. Историк В. Земсков не поленился пойти в ГАРФ и покопаться в тамошних коллекциях. И что же он выяснил? Оказывается, уже к 1 марта 1946 года 2.427.906 репатриантов были направлены к месту жительства, 801.152 — на службу в армию, а 608.095 репатриантов зачислены в рабочие батальоны Наркомата обороны. И лишь 272.867 (6,5%) человек передали в распоряжении НКВД. Они-то и сидели.

Вряд ли такая цифра должна удивлять и уж тем более возмущать. Надо бы учесть, что примерно 800 тысяч военнопленных подали заявление о вступлении во власовскую армию. А сколько служили в разных «национальных частях» — прибалтийских, кавказских, украинских, среднеазиатских? Кстати, и к этим людям отношение было зачастую вполне либеральным. Так, 31 октября 1944 года английские власти передали СССР 10 тысяч советских репатриантов, служивших в вермахте. По прибытии в Мурманск им было объявлено о прощении и освобождении от уголовной ответственности. Около года они проходили проверку в фильтрационном лагере НКВД, после чего их отправили на шестилетнее поселение. По истечении срока большинство было оттуда освобождено с зачислением трудового стажа и без указания в анкете на какую-либо судимость.

Ещё один штамп — страшные кары опоздавшим на работу. «Ах, ты опоздал? Вот тебя при Сталине за это посадили бы, знал бы, как нарушать дисциплину!» — такие слова в годы застоя можно было часто слышать от не в меру ретивых почитателей Иосифа Виссарионовича. Противники Сталина тоже любили, да и сегодня любят рассуждать о «посаженных за опоздание». На самом деле за опоздание практически никого не сажали. Было специальное Бюро исправительных работ при НКВД, в чьё ведение и переходили нарушители дисциплины. Их приговаривали к общественным работам, которые они выполняли на своём же рабочем месте. Просто из зарплаты провинившихся вычитали 25%. По сути, это был штраф в пользу государства. Крутовато? Да, бесспорно. Но не следует забывать о том, что подобный жёсткий режим был введён накануне войны, когда речь шла о судьбе страны.

Многие упрекнут меня за то, что я так вот легко оперирую цифрами, за которыми стоят судьбы конкретных людей. Дескать, какая разница, сколько было репрессировано — три миллиона или пятнадцать? Всё равно же живые люди…

Но по такой логике можно смело ставить знак равенства между нынешними США, где частенько выносят смертные приговоры невиновным, и, скажем, Кампучией при Пол Поте, уничтожившем половину населения этой страны. Однако всем ясно, что это неправильно. Существует огромная разница между пятнадцатью и тремя миллионами жертв. И всем стоит задуматься — почему была допущена такая грандиозная фальсификация? Уж не для того ли, чтобы замазать чёрной краской целый период в нашей истории?

Другое дело, было бы неправильно игнорировать сам факт массовых репрессий. Они, безусловно, имели место быть, причём зачастую принимали совершенно абсурдный характер. Что же было их причиной, почему наряду с революционными палачами ленинской поры и политическими интриганами пострадали сотни тысяч безвинных людей? Можно ли возложить ответственность за репрессии на Сталина и его ближайшее окружение?

Мне представляется, что политические репрессии 1937–1938 годов были вызваны острой внутрипартийной борьбой, которая к этому времени достигла своего размаха. В 20-е годы, как это ни покажется странным, она ещё не была столь ожесточённой. Исследователи обычно оказываются загипнотизированными яркими образами ближайших ленинских соратников — Л.Д. Троцкого, Г.Е. Зиновьева, Л.Б. Каменева, Н.И. Бухарина. Считается, что они-то и составляли самую мощную оппозицию Сталину, а с их устранением от высшей власти в партии и правительстве сложился некий консенсус, коварно разрушенный «тираном». Рационального объяснения подобному поступку не даётся. Непонятно, почему Сталину понадобилось уничтожать согласных с ним людей. Версия об излишней подозрительности абсолютно несостоятельна. Попытка свести истолкование важнейших исторических событий к психологии затушёвывает их социально-политический смысл. Даже если бы Сталин и был подозрительным, жестоким маньяком, совершенно непонятно, как этот маньяк смог осуществить грандиозную кадровую революцию в партии большевиков?

Но всё становится объяснимым, если признать, что в 30-е годы на властном Олимпе столкнулись самые разные политические силы, бывшие едиными ранее, в 20-е годы. Действительно, влияние и левых, и правых уклонистов (троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев) в партийно-государственном аппарате, армии, госбезопасности было довольно слабым. Да, они занимали многие высшие должности, однако не пользовались особым авторитетом в среднем и низшем звеньях партийцев. Когда речь шла о вотуме доверия оппозиционерам, выяснялось, что они представляют собой группу превосходных ораторов без широкой аудитории. Осенью 1926 года, во время общепартийной дискуссии линию ЦК поддержали 724.066 членов ВКП(б), тогда как оппозиционеров — 4120. В Московской парторганизации за платформу левых был подан лишь 171 голос (всего в обсуждении приняло участие 53.208 человек). Даже в Ленинграде, вотчине Зиновьева, оппозиция собрала лишь 325 голосов при 34.180 голосовавших. Бухаринская оппозиция не пользовалась даже такой поддержкой. А вот в 1934 году, во время XVII съезда ВКП(б), на выборах в ЦК против Сталина было подано около 270 голосов из 1225. Спрашивается, когда борьба внутри партии была ожесточённей — в 20-е или в 30-е годы? Думаю, ответ очевиден.

В 20-е годы подавляющее большинство функционеров сплотилось против старых вождей, придерживающихся опасных крайностей. Функционеры, партийные менеджеры, идеологи, военные, чекисты не желали подчиняться диктатуре высших лидеров, которые звали либо к немедленной мировой революции, либо к возвеличиванию единоличного крестьянского хозяйства. Они желали реализовывать более умеренные проекты, не уклоняясь сильно влево и сильно вправо. Сталин почувствовал эту тенденцию, поэтому вокруг него сплотились самые разные партийные течения, группы и кланы. Но когда с уклонами старых вождей было покончено, началось стремительное расслоение внутри бывшего просталинского большинства.

В 30-х годах в партийном руководстве существовали как минимум четыре партийные группы, по-разному видевшие судьбы политического развития СССР. Этим группировкам можно присвоить следующие, во многом условные названия: 1) «левые консерваторы», 2) «национал-большевики», 3) «социал-демократы», 4) «левые милитаристы». Борьба между ними и привела к мощным кадровым перестановкам сверху донизу. Накал этой борьбы предопределил использование в её ходе методов массового террора, ставших привычными во времена Гражданской войны. Причём особый размах и даже абсурд террору придали действия одной из групп, занимавшей антисталинские позиции. Речь идёт о левых консерваторах, с характеристики которых я и начну анализ политического расклада, сложившегося во второй половине 30-х годов.

Сочетание двух терминов, левый и консерватор — может показаться парадоксальным с точки зрения кабинетной политологии, однако реальная политика преподносит разные сюрпризы, соединяя то, что порой выглядит несовместимым. Социальное и политическое развитие нашей страны после Октября 1917 года преподнесло один из таких сюрпризов.

Ленин, осуществляя «пролетарскую», как ему казалось, революцию, предполагал, что новое советское государство станет государством-коммуной, в котором все чиновники будут выборными, а вооружение — всеобщим. Однако реальность опровергла его утопические расчёты. Молодой республике пришлось решать уйму управленческих и военных вопросов, что потребовало создания сильнейшего профессионального аппарата, малозависимого от масс непрофессионалов. И поскольку вопросы перед государством в огромном количестве случаев ставились небывалые, определённые утопической марксистской идеологией, то и аппарат в Советской России достиг мощи небывалой. Более того, именно зацикленность на новой, небывалой идеологии потребовала сращивания государственного и партийного (идеократического) аппарата с переходом доминирования к последнему.

Это чуть не привело к гибели всей страны. Уже через несколько месяцев после Октябрьского переворота в недрах партаппарата вызрели самые чудовищные экстремистские силы, которые сделали попытку отстранить от власти советского премьера Ленина. Речь идёт о политической группе Свердлова. На её деятельности стоит остановиться, ибо без этого сложно понять всю мощь и всю опасность партийного аппарата.

Для того чтобы глубже вникнуть в политический смысл «большого террора» 1937–1938 годов, обратимся к событиям 1918 года, когда развернулся гораздо более масштабный и разрушительный красный террор. Он был инициирован Свердловым, который являлся убеждённым сторонником сращивания государственного и партийного аппаратов. Есть основание предположить, что именно он в течение нескольких месяцев 1918 года обладал почти единоличной властью, оттеснив на вторые роли председателя Совнаркома (правительства) Ленина.

Свердлов в мае 1918 года занимал два важнейших поста — председателя ВЦИК и секретаря ЦК. Тогда этот пост приобрёл огромное значение, и Свердлова можно с полным правом считать руководителем партийного аппарата. (Сам он считал себя лидером всей партии. Сохранились документы, под которыми Свердлов подписывается в качестве «председателя ЦК».) Изучение партийных документов наглядно демонстрирует стремительное его возвышение и соответственно резкое ослабление позиций Ленина. Приведём цитату из исследования Ю. Фельштинского «Вожди в законе»: «Именно Свердлов зачитывает вместо Ленина на Московской общегородской партийной конференции 13 мая «Тезисы ЦК о современном политическом положении». В протоколе заседания ЦК от 18 мая Свердлов в списке присутствующих стоит на первом месте. Заседание ЦК от 19 мая — полный триумф Свердлова. Ему поручают абсолютно все партийные дела… Ленину на этом заседании дали лишь одно поручение… Проследить дальнейший рост влияния Свердлова… по протоколам ЦК не представляется возможным, так как протоколы за период с 19 мая по 16 сентября 1918 года не обнаружены. Очевидно… потому, что в них в крайне невыгодном свете выглядела позиция Ленина. Об этом имеются лишь отрывочные сведения. Так, 26 июня ЦК обсуждал вопрос о подготовке проекта Конституции РСФСР для утверждения его на V съезде Советов. ЦК признал работу по подготовке проекта неудовлетворительной, и Ленин, поддержанный некоторыми другими членами ЦК, предложил «снять этот вопрос с порядка дня съезда». Но Свердлов настоял на том, чтобы этот вопрос остался».

Есть множество оснований предполагать, что Свердлов был причастен к организации покушения на Ленина 30 августа 1918 года. Именно по его распоряжению Ленин был отправлен на завод Михельсона без охраны. И это после известия об убийстве в Петрограде председателя тамошней ЧК М.С. Урицкого. Свердлов приказал забрать Ф. Каплан, якобы стрелявшую в вождя, из тюрьмы ВЧК и поместить её в личную тюрьму, которая находилась под его кремлёвским кабинетом. Он же отдал приказ о её расстреле, хотя прав на это никаких не имел. Кстати, обращает на себя внимание и та поспешность, с которой Каплан была казнена. Никакой экспертизы (судебно-медицинской и баллистической) проведено не было, свидетелей и потерпевших никто не допрашивал. Вызывает очень серьёзное сомнение то, что в Ленина стреляла именно Каплан. Эта женщина была почти слепой (то есть не могла сделать точный выстрел), а Ленин после покушения спрашивал: «Поймали ли его?» Его, а не её!

Кроме того, в покушении были замешаны два эсеровских боевика — Г. Семёнов-Васильев и Л. Коноплева. В 1921 году на процессе, который проводился над эсерами, власти официально признали, что именно они готовили покушение на Ленина. И самое пикантное в том, что указанные личности с начала 1918 года работали в ВЧК. Благодаря их агентурной работе оказалась парализована вся работа боевой организации эсеров. Вывод напрашивается сам собой — теракт в отношении Ленина был организован руководством ВЧК.

Кстати, Ф. Дзержинский находился в очень доверительных и дружественных отношениях со Свердловым. Железный Феликс был готов выполнить практически любую просьбу Якова Михайловича. Когда последний попросил взять на работу его молодого родственника Г.Г. Ягоду (будущего председателя ОГПУ и наркома НКВД), Дзержинский не только сделал того сотрудником ВЧК, но сразу поручил новому работнику ответственное задание. Нужно было решить: отпускать или нет за границу некоего Лопухина, сыгравшего в своё время важную роль в разоблачении полицейского провокатора Азефа. Железный Феликс попросил новичка вынести решение по данному вопросу. Тот решил, что Лопухин может выехать за рубеж. Выехать он выехал, но там же и остался, несмотря на то что клятвенно обещал вернуться. Это был крупный прокол в первом же деле новоиспечённого чекиста. Однако его слегка пожурили, и Дзержинский как ни в чём не бывало продолжал давать родственнику друга важнейшие поручения с подписью «ваш Ф. Э. Д.». Этот самый Железный «Ф. Э. Д.» не удосужился даже провести проверку данных, которые Ягода сообщил о себе. А не мешало бы! Молодой выдвиженец самым нахальным образом наврал, приписав себе 10 лет партийного стажа. На самом же деле в партию большевиков Ягода вступил только в 1917 году, а до этого симпатизировал анархистам.

Тандем Свердлова и Дзержинского оттёр раненого Ленина от власти, сделав всё, чтобы как можно дольше не «тревожить Ильича». Вождь уверенно шёл на поправку и уже 1 сентября принял участие в заседании ЦК. Это никак не входило в планы заговорщиков, и Свердлов добился создания загородной резиденции Ленина в посёлке Горки. Туда его и перевезли, от власти подальше — «выздоравливать».

Захватив власть, Свердлов с Дзержинским стали проводить самую левацкую политику. Ленин, конечно, тоже не был ангелом, он ответствен за многие радикальные и нигилистические начинания. Однако «вождю пролетариата» был присущ и некоторый прагматизм, который делал его своеобразным центристом в ЦК и СНК. Ярчайший пример такого прагматизма — борьба за подписание Брестского мира, во время которой Ленин оказался в меньшинстве.

Весной 1918 года прагматизм подсказал Ленину, что пора прекращать «красногвардейскую атаку на капитал». В первые месяцы советской власти большевики попытались наладить на предприятиях рабочее самоуправление, столкнув рабочих и предпринимателей. Но время показало, что руководить рабочие не готовы, а промышленность всё больше погружается в кризис. Тогда Ильич решился пойти с предпринимателями на компромисс. Начались переговоры с крупным бизнесменом Мещерским, которому предлагалось создать совместный с государством мощный металлургический трест. Велись переговоры и с промышленником Стахеевым, пробивавшим идею образования крупного хозяйственного объединения на паритетных с правительством началах. Кое-кого из предпринимателей стали привлекать для разработки тарифов зарплаты.

Но все благие начинания закончились в июне 1918 года, когда большевики приняли решение о национализации крупных предприятий. Результаты такого шага были ужасны — в конце года закрылись сотни национализированных предприятий, в стране работали лишь оборонные заводы. Обращаю внимание — национализация началась в июне, когда на первые роли вышел уже Свердлов. Он стал фактическим руководителем Советской России ещё в мае, когда, кстати сказать, была установлена продовольственная диктатура. В деревню были посланы продотряды, которые изымали хлеб у крестьян, причём без какой-либо установленной нормы. В июне же, когда руководство приступило к национализации, оно «осчастливило» крестьян новым подарочком — в деревне были созданы комитеты бедноты. Члены комбедов приступили к грабежу своих более зажиточных соседей. Они отняли у богатых крестьян свыше 50 миллионов десятин земли.

Но всё это были ещё цветочки. Ягодки пошли в сентябре, когда покушение на Ленина было использовано для организация массовых политических репрессий, вошедших в историю под названием «красный террор». Эти репрессии ни в какое сравнение не шли со сталинскими. Сегодня даже трудно назвать точную цифру их жертв, поскольку никакого учёта и контроля не было, расправа осуществлялась в соответствии с принципом «революционного правосознания». Уничтожались представители целых социальных слоёв — священников, дворян, предпринимателей, чиновников, офицеров.

Жестокость свердловского руководства потрясала даже самых радикальных коммунистов, ранее не замеченных ни в какой сентиментальности. Так, Троцкий был крайне удивлён, когда, вернувшись с фронта, узнал от Свердлова о расстреле царской семьи. «Как, всех?» — воскликнул Троцкий. «Да… — ответил Свердлов. — А что?» Показательно, что важнейшее решение о казни царя и его семьи было принято без ведома такой важной фигуры, как Лев Давидович. Очевидно, что группа Свердлова имела более чем крепкие позиции.

Бросается в глаза и такое немаловажное обстоятельство. До революции Свердлов был руководителем уральского куста боевой организации РСДРП(б). Формально он подчинялся Боевому центру при ЦК партии, однако на деле был абсолютно независим от кого бы то ни было. По сути, Свердлов создал партию в партии. Историк О. Платонов, изучавший архивные материалы, связанные с деятельностью куста, так описывает специфику этой организации: «Как в классической мафии или масонских орденах, были созданы несколько уровней посвящения в тайну организации. Полной информацией обладал только тот, кто находился на верху пирамиды, он согласовывал свои действия с боевым центром. На уровень ниже сидело тайное оперативное руководство и инструкторы боевой организации, на следующем, тоже тайном, уровне — исполнители различных грязных дел, они получали задания с предыдущего уровня и следовали точным инструкциям; в самом низу — массовка, рядовые члены, которые привлекались к работе, но ничего не знали о характере деятельности высших уровней посвящения».

Свердлов сочетал незаурядный организаторский талант, жестокость и кругозор регионального сепаратиста. Дорвавшись до власти, он превратил её в личную лавочку. И продержись Яков Михайлович ещё немного, вся партия и вся соввласть распались бы на множество таких вот лавочек.

Но Ленин, несмотря на ранение, всё же шёл на поправку. Ильич был крайне обеспокоен амбициями своего ретивого коллеги, а кроме того, боялся, что его левацкие эксперименты и совсем уже отвязанный террор нанесут непоправимый ущерб большевикам. Опираясь на других недовольных, возможно, даже на Троцкого, Ленин начал подчищать за уральским мафиози. В ноябре 1918 года решением VI Всероссийского съезда Советов были упразднены ненавистные большинству крестьян комбеды. Был отменён «чрезвычайный революционный налог». А в январе следующего года ввели продразвёрстку. Она, конечно, тоже была грабежом, но теперь хоть стали определять какой-то потолок государственных требований. Ранее же не было никаких норм, продотряды могли отнимать хоть весь хлеб.

Свердлов тем не менее продолжал «чудить». В противовес ленинским мерам им принимается печально известная директива Оргбюро от 14 января 1919 года. Она предписывала «провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью». Так началось расказачивание, стоившее десятки тысяч жизней.

До казачьих жизней Ленину, может, и не было особого дела, но свердловские безумства привели к тому, что казачество перешло на сторону контрреволюции. Свердлов становился всё более опасен. И так уж получилось, что до очередного, VIII съезда партии он не дожил.

По официальной версии, «пламенный революционер» умер от испанки, то есть от гриппа. Злые языки потом стали утверждать, что на самом деле Свердлова до смерти избили рабочие на одном из митингов. Однако в пользу этой версии не существует никаких документальных подтверждений. Приходится всё же признать официальную версию, внеся в неё, правда, одну «маленькую» поправочку. Свердлова доконала не столько болезнь, сколько лечение. Исследование его истории болезни убеждает в том, что оно осуществлялось совершенно неправильно. Кто стоял за такой «нетрадиционной» медициной, можно только догадываться.

На партийном съезде, открывшемся без Свердлова, Ленин очень талантливо изображал скорбь и огорчение. Но досада на покойного всё же прорвалась. Отдав дань талантам Якова Михайловича, Владимир Ильич поведал делегатам, что тот взвалил на себя слишком уж много партийных и государственных забот.

Положение поправили. Ленин резко снизил значение Секретариата, поставив во главе его второстепенную фигуру — Е.Д. Стасову, бывшую помощницей Свердлова. Стасова была довольно жёстко подчинена Политбюро. Одновременно Ленин, очевидно, ещё не оправившись от испуга и оберегая свой Совнарком от возможной конкуренции, посадил в кресло председателя ВЦИК простоватого тверского мужичка М.И. Калинина. Тем самым был нанесён ещё один удар, значительно ослабивший значение Советов.

Время шло, а поток организационной работы нарастал. Это усиливало вес «опального» Секретариата. Вскоре количество секретарей ЦК выросло до трёх человек. В их узком кругу неминуемо должна была возникнуть некая иерархия. И она возникла. В апреле 1922 года был введён пост генерального секретаря, который занял Сталин.

Многим показалось, что Свердлов и его времена вернулись — в умеренном, естественно, варианте. Казалось, бюрократия обретает своего аппаратного «царя». Однако у Сталина были совершенно другие планы.

Но как бы то ни было, а в стране возникла многочисленная и влиятельнейшая партийная номенклатура, не желающая делить свою власть ни с народом, ни с вождями. По сути, она стала олигархией. Как известно, важнейшим признаком олигархии является сращивание какой-либо социальной группы с политической властью. А здесь социальная группа — бюрократия — вообще соединилась с массовой правящей партией, вооружённой утопической идеологией.

Для любой олигархии характерен социальный эгоизм, который и является причиной сращивания с государством (это ведь даёт такие выгоды!). А эгоист думает о себе слишком уж много, ему очень хочется сосредоточить в своих руках как можно больше богатства и власти — в ущерб целому, общим интересам. Олигархи сколачивают группы по интересам, которые разрывают общее одеяло на лоскуты. Любопытно, что при этом они против своей воли действуют и против своих же интересов. Без целого ведь нет и части, поэтому олигархия всегда рискует уничтожить собственную среду обитания, растащив защитные механизмы по своим медвежьим углам. Подобным образом собственное государство разрушила польская шляхта, намеренно создавшая у себя слабую власть, покорную её олигархии, но неспособную защитить страну от геополитических конкурентов — мощных монархий — России, Австрии, Пруссии.

Но олигархии часто хватает ума понять всю губительность абсолютной власти. Так, буржуазная западная олигархия хоть и контролирует политику, но всё же предоставляет право заниматься ей именно профессионалам — политикам, которые могут осознать интересы государственного целого. Им предоставляется некая автономия, и порой они используют её, чтобы несколько потеснить олигархов, умерить их эгоистические аппетиты. Например, проведя частичную национализацию с целью улучшения работы отдельных отраслей, с которыми буржуазия не всегда может справиться.

Подобное благоразумие возможно потому, что в буржуазной среде сильный эгоизм сочетается с недюжинной деловой сметкой. Скрипя зубами, буржуа понимают, что им же самим невыгодно грести под себя слишком уж много. А в бюрократической среде такой сметливости нет и быть не может. Ведь бюрократ — исполнитель, его главное достоинство в том, чтобы точно и быстро выполнить указание какого-то внешнего источника власти — народа, буржуазии, вождя, монарха. Излишний ум даже вредит бюрократу.

А как уже было сказано выше, в России политика и политическая власть теснейшим образом сплелись с бюрократий. Ее олигархия грозила стать абсолютной, всепоглощающей. Особенно сильны были региональные организации партийной номенклатуры, возглавляемые секретарями партийных комитетов. В конце 20-х годов они даже пролоббировали административную реформу, в результате которой были ликвидированы прежние губернии. Взамен возникли гигантские края. В одной РСФСР их было 14, и каждый из них был сопоставим по значению с союзной национальной республикой. Руководители областных парторганизаций и компартий нацреспублик вкупе с подконтрольными им руководителями региональных советских и иных властных организаций представляли мощную политическую силу, чья идеологическая платформа сочетала элементы и консерватизма, и левачества.

Ниже идейная позиция группы будет рассмотрена подробно. Пока же стоит назвать её участников. Возглавлял «левых консерваторов» С. Косиор, глава мощнейшей Компартии Украины. В руководстве страны вообще были крайне сильны украинские регионалы — В. Чубарь, П. Постышев и Г. Петровский. Сильные позиции занимали региональные лидеры РСФСР, первые секретари краевых комитетов: И. Варейкис, М. Хатаевич, Р. Эйхе, П. Шеболдаев, К. Бауман.

Возникает большое искушение причислить к данной весьма влиятельной группе С.М. Кирова, руководившего одной из важнейших парторганизаций — Ленинградской. Именно Кирова региональные бароны (Косиор, Варейкис, Шеболдаев, Эйхе и др.) пытались сделать лидером партии вместо Сталина на XVII съезде. Однако осторожный Мироныч от такого подарка отказался, сообщив об этом Сталину. Кто-то оценивает это как проявление лояльности вождю, кто-то склонен считать, что Киров сделал ставку на постепенное оттеснение Сталина от власти. Последнее предположение кажется надуманным. Киров не имел никаких политических амбиций общепартийного и всесоюзного масштабов. Партийная документация свидетельствует о том, что он очень редко посещал заседания Политбюро и высказывался лишь по вопросам, связанным с Ленинградом. Его волновали только нужды города — новые капиталовложения, ресурсы, утечка местных кадров в столицу, открытие новых торговых точек. Хрущёв сообщает в своих воспоминаниях: «В принципе Киров был очень неразговорчивый человек. Сам я не имел с ним непосредственных контактов, но потом расспрашивал Микояна о Кирове… Микоян хорошо его знал. Он рассказывал мне: «Ну как тебе ответить? На заседаниях он ни разу ни по какому вопросу не выступал. Молчит, и всё. Не знаю я даже, что это значит»». Действительно, очень странно. Всё-таки Киров был важнейшей политической фигурой хотя бы уже в силу того, что возглавлял «вторую столицу». Говорят, что в тихом омуте черти водятся, и весьма возможно, это в полной мере относится к Кирову. Уж не представлял ли он собой законченного регионального сепаратиста, мечтавшего о полной самостоятельности Ленинграда, но очень тщательно свои вожделения скрывающего (даже от самих регионалов)?

Логика подсказывает: оппозиция никогда бы не предпочла Кирова Сталину, если бы видела в нём человека, полностью лояльного вождю. Какая-то кошка между Сталиным и Кировым пробежала. И некоторые свидетельства позволяют нам отнести Кирова к одним из самых ярых противников генсека. Очень любопытные данные сообщил француз Жан ван Ейженорт, бывший секретарём и телохранителем Троцкого в 1932–1939 годах. Согласно ему, Киров пытался наладить контакты с «демоном революции», когда последний проживал в Париже. Мироныч послал своего доверенного человека в столицу Франции, но там Троцкого не оказалось, и вместо него посланец общался со Львом Седовым. Сообщение Ейженорта кажется фантастическим, особенно в свете сказанного выше. И тем не менее полностью отмахнуться от него нельзя — слишком уж важный источник информации. Весьма возможно, что какие-то контакты с троцкистами Киров всё же имел, хотя бы и через бывшие зиновьевские кадры. Весьма возможно, что он всё же решил включиться в политическую игру — в самый последний момент. Есть ведь и ещё одно свидетельство иностранной, так сказать, стороны. Деятель Французской компартии М. Боди, со слов кремлёвского врача Л. Левина, рассказывал о «тайных мыслях» Кирова, которые сводились к тому, чтобы отказаться от колхозов, вернуться к НЭПу и дать свободу всем оппозиционным течениям, в том числе и троцкистам.

В любом случае Киров устраивал оппозицию своим сугубо региональным складом ума. В своё время она обожглась на Сталине, который хоть и был аппаратчиком, но оказался способен мыслить в общенациональных масштабах. А Киров был типичным вотчинником. Вот показательный случай: летом 1934 года Киров без разрешения Москвы использовал неприкосновенные продовольственные запасы Ленинградского военного округа. Великолепный образчик отношения к оборонным нуждам всей страны! Такими мерами Киров пытался завоевать дешёвую популярность «питерского пролетариата».

Преследуя эту задачу, Мироныч не останавливался и перед жёсткими репрессивными мерами. Так, он весьма лихо решил жилищную проблему в Ленинграде, которая там была весьма острой. Кирову советовали соорудить около города два кирпичных завода и на базе выпускаемой ими продукции начать строительство упрощённых пятиэтажных домов (по сто квартир в каждом). Это должно было решить проблему, хотя и не сразу. Но Кирову ведь нужно было поддерживать своё реноме сверхэнергичного руководителя! И он принял решение выселить из Ленинграда полторы тысячи семей «непролетарского происхождения». В течение одного (!) дня из Северной столицы выслали в более северные края десятки тысяч «бывших» (чиновников, священников, дворян и их потомков), музыкантов, врачей, инженеров, юристов, искусствоведов. Среди них было огромное количество детей, стариков, женщин. Многие из высланных погибли в дороге…

Ко всему прочему Киров устраивал регионалов тем, что сам не претендовал на весомую роль в «коллективном», олигархическом руководстве. Идеальный боярский «царь». Такой мог бы стать лидером только для того, чтобы передать власть регионалам. А власти у Кирова в 1934 году оказалось очень много, особенно если учесть его «тихое» и «скромное» поведение. Он был участником сразу трёх руководящих партийных органов — Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК.

Впрочем, вряд ли можно утверждать на все сто, что именно Сталин приложил руку к убийству Кирова. Не меньше оснований для его убийства было у той же самой оппозиции. Взять хотя бы мотив мести, ведь Киров не только не поддержал их, но выдал тайные планы вождю. Такое не прощают.

К вождям регионального масштаба примыкали и многие видные управленцы союзного масштаба. Особенно здесь выделяется колоритная фигура наркома тяжёлой промышленности С. Орджоникидзе. Это уже был ведомственный магнат-хозяйственник, ревниво охраняющий свою вотчину — крупнейший и важнейший наркомат, где он считал себя полным хозяином. А за ним стояли руководители различных промышленных ведомств.

Орджоникидзе занимал активную политическую позицию. Его, как и Кирова, часто считают фигурой, совершенно лояльной по отношению к Сталину. Якобы лишь в конце своей жизни, но в начале массовых репрессий прекраснодушный Серго понял, каким тираном является его старый друг Коба. На самом же деле Орджоникидзе интриговал против Сталина начиная с 20-х годов. Так, ещё при жизни Ленина, в 1923 году, он принимал, вместе с Зиновьевым, Фрунзе и др., участие в неофициальном совещании близ Кисловодска. Там, собравшись в пещере, как заговорщики из романов, крупные коммунистические бонзы решили ослабить позиции Сталина в аппарате. Ими было принято решение о вводе в состав контролируемого Сталиным Оргбюро Троцкого, Зиновьева и Каменева.

Во время борьбы с объединённой левой оппозицией (Троцкий, Зиновьев, Каменев) Орджоникидзе был главным инициатором примирения с ней, которое чуть не состоялось в октябре 1926 года. Тогда лидеры оппозиции, шокированные отсутствием широкой поддержки в партийных массах, дали, что называется, задний ход и сделали официальное заявление, в котором отказались от фракционной борьбы. Доброхоты во главе с Орджоникидзе немедленно простили левых и проявили трогательную заботу об возвращении «блудных сыновей» в объятия «отцов партии». Вот как об этом говорил он сам: «Нам приходилось с некоторыми товарищами по три дня возиться, чтобы уговорить остаться в партии… Таким порядком мы восстановили в партии почти 90 процентов всех исключённых».

И что же? Оппозиционеры вполне справедливо усмотрели в позиции ЦК признак слабости, обусловленный противоречиями в его руководящей группе. Они возобновили оппозиционную деятельность.

Не где-нибудь, а на квартире Орджоникидзе регионалы вынашивали планы смещения вождя. Там же часто собирались многие недоброжелатели Сталина, с которыми Серго вёл дружбу. Одним из таких недоброжелателей был Виссарион (Бесо) Ломинадзе, некогда занимавший пост первого секретаря Закавказского крайкома. В 1930 году он вместе с председателем Совнаркома РСФСР создал фракционную группу, состоявшую из леваков и «правых оппортунистов», объединённых ненавистью к Сталину. Группу довольно быстро разгромили, а её участников вычистили из руководящих органов партии. Тем не менее Орджоникидзе не оставил в беде своего друга Бесо. Он добился, чтобы бывшего оппозиционера наградили орденом Ленина и назначили на ответственный пост секретаря Магнитогорского горкома. После убийства Кирова Ломинадзе застрелился. Его объявили врагом. Так вот, уже после этого объявления Орджоникидзе выбил его вдове и сыну солиднейшее денежное вспомоществование со стороны государства. Вещь небывалая…

Ещё при жизни Бесо написал Орджоникидзе письмо, в котором содержались резкие выпады против Сталина. Хитроумный Серго пришёл с этим письмом к вождю и, сообщив о самой его направленности, отказался дать прочесть текст и показать его членам Политбюро. Тем самым Орджоникидзе поставил Сталина в глупейшее положение. Он продемонстрировал свою лояльность, но лишил генсека любой возможности хоть как-то сослаться на текст письма и принять меры к его автору. Всё это лишний раз характеризует Серго как опытного и прожжённого интригана.

Орджоникидзе часто считают этаким прагматиком-технократом, пытающимся уберечь инженерно-технические кадры от сталинского террора. Действительно, он горячо выступал в защиту работников своего ведомства. Выступал потому, что считал его именно своим собственным, не подлежащим контролю какой-либо инстанции — партийной или правительственной. «Орджоникидзе, — утверждает историк О. Хлевнюк, — отстаивал своё «традиционное» право самостоятельно «казнить и миловать» своих людей». («Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е годы».)

Есть такая мудрая поговорка: «Не место красит человека, а человек место». В случае с Орджоникидзе всё было как раз наоборот. Его «красило» именно место, занимаемый пост. Сначала в ярко-красный цвет радикализма, потом в розовые, либеральные тона. В конце 20-х годов, занимая пост председателя Центральной контрольной комиссии ВКП(б), Серго был горячим поборником форсированной индустриализации, ратуя за безумные темпы промышленного роста. Тогда же он активно боролся против «вредителей» среди специалистов-хозяйственников. Того требовала контрольно-карательная должность. А вот должность наркомтяжпрома потребовала уже совершенно иных подходов. Орджоникидзе внезапно возлюбил специалистов и выступил за снижение темпов промышленного роста. По последнему вопросу он полемизировал с Молотовым, который, как председатель правительства, отстаивал точку зрения Госплана, хозяйственные интересы всего государства. Если Вячеслав Михайлович считал необходимым увеличивать капиталовложения в промышленность, добиваясь её быстрого роста, то Орджоникидзе хотел, чтобы капиталовложений в его отрасль вкладывалось побольше, а темпы роста были поменьше. Побольше получать и поменьше работать — такова формула любого бюрократического вотчинника.

Один из ближайших соратников Орджоникидзе С.З. Гинзбург вспоминает, как на одном заседании Политбюро произошёл весьма показательный спор между Серго и Сталиным. По своему обыкновению нарком требовал увеличения капиталовложений. Сталин тогда сказал: «Ни одной копейки вам не добавим». Орджоникидзе настолько достал его своими претензиями, что Сталин даже пригрозил созвать специальный пленум ЦК для обсуждения данного вопроса. Обратим внимание на такой казус — «деспот» Сталин грозит «либералу» Серго созывом коллегиального органа. А что же тот? Смело принимает вызов? Нет, по воспоминанию Гинзбурга, Орджоникидзе предложил Госплану сократить и законсервировать ряд объектов — в связи с отказом увеличить капиталовложения. Тем самым этот хитрющий интриган попытался не только уменьшить масштабы своей работы, но и переложить возможную ответственность на Госплан. Однако Сталин раскусил Орджоникидзе и потребовал, чтобы он сам наметил список объектов, подлежащих сокращению и консервации.

Не отставал от Орджоникидзе бывший (бывший ли?) активный троцкист Г.Л. Пятаков, занимавший должность заместителя наркома тяжёлой промышленности. В 1935 году он выступил с предложением сократить отчётность наркомата по военной продукции. Обосновывалось это якобы соображениями государственной безопасности, ведь речь идёт о вооружениях и связанной с ними секретности. Реализация этой инициативы привела бы к тому, что НКТП оказался фактически вне контроля Госплана и Наркомата финансов, которым указанная отчётность поступала. А от этих двух структур информация шла в Совнарком. Получается, что Пятаков (очевидно, с ведома и при поддержке Орджоникидзе) планировал «освободить» НКТП от правительственного контроля.

Орджоникидзе представлял группу «технократов». Они были не такими влиятельными, как регионалы, но всё же представляли собой определённую силу. «Технократы» довольно часто сталкивались с регионалами по поводу дележа ресурсов (дальше об этом будет сказано). Однако и регионалы, и «технократы» занимали единую, сепаратистскую, по сути, позицию в отношении Центра. Поэтому последних можно считать частью, хотя и специфической, группы левых консерваторов.

Ни Киров, ни Орджоникидзе не дожили до решающих событий весны 1937 года, когда «большой террор» развернулся во всю мощь… Тем не менее анализ их политических портретов крайне важен, ибо он даёт яркие образы революционного бюрократа, восторжествовавшего в 20-е годы. Теперь самое время нарисовать политический портрет всей группы левых консерваторов.

Консерватизм их мышления определял сам статус бюрократа, получившего в результате революции огромную власть, несопоставимую с властью царских губернаторов. Как уже было сказано, бюрократ по сути своей исполнитель, а исполнителю всегда присущ сильнейший консерватизм.

С другой стороны, все красные региональные (и ведомственные) князьки имели богатое революционное прошлое, они вступили в партию ещё задолго до 1917 года. Опыт подпольной (или эмигрантской) работы и Гражданской войны оказал огромное влияние на их политический кругозор. А он, как понятно, был густо замешен на революционном нетерпении и революционном же насилии, национальном нигилизме и атеизме.

Левые консерваторы не хотели каких-либо серьёзных поворотов — ни в сторону троцкистской перманентной революции, ни в направлении бухаринского углубления НЭПа, ни навстречу сталинскому национализму. Они хотели, чтобы развитие страны осталось где-то на уровне первой пятилетки.

Эта группировка оказывала всяческое противодействие конституционной реформе, затеянной Сталиным ещё в 1934 году. Вождь желал законодательно закрепить отказ от левого, троцкистско-ленинского курса. Из мнимой диктатуры пролетариата, контролируемой мнимой диктатурой партии, он хотел сделать общенародное, национальное государство. Как известно, на выборах в Советы один голос от рабочего засчитывался за четыре голоса от крестьян, что было крайне унизительно и ставило большинство населения страны в положение людей третьего сорта. Сотни тысяч людей были вообще лишены избирательных прав. Речь идёт о «бывших» — священниках, дворянах, предпринимателях, царских чиновниках, а также о их детях. Права избирать лишили и сосланных в ходе коллективизации крестьян. Само голосование происходило мало того что безальтернативно, но ещё и открыто. Местные Советы избирали вышестоящие и так до самого их Всесоюзного съезда. Очевидно, что подобные политические технологии на сто процентов обеспечивали успех местной бюрократии. Сталин решил покончить со всем этим и наткнулся на яростное сопротивление регионалов, не желавших терять власть и поступаться ленинскими принципами, реализация которых им её и предоставила. Эта подковерная борьба блестяще проанализирована в монографии Ю.Н. Жукова «Иной Сталин».

На июньском пленуме ЦК 1936 года во время обсуждения проекта новой Конституции никто из участников, кроме докладчика Сталина, не пожелал выступить по его поводу. Не было даже слов формального одобрения. Похоже на то, что большинство аппаратчиков объявило сталинским инициативам бойкот. Сталин, конечно, мог бы двинуть в бой лично преданных ему людей, но ему интересно было прощупать реакцию неподконтрольной аудитории.

Сталин хотел провести съезд Советов для принятия Конституции уже в сентябре. Но один из представителей регионалов, председатель Совнаркома Украины П. Любченко выступил с предложением перенести его на декабрь (по сути, это означало затягивание и саботаж). И президиум ЦИК Советов, контролируемый теми же самыми регионалами, поддержал именно Любченко.

После пленума о проекте Конституции высказывались в основном деятели из сталинского окружения — Молотов, Калинин, Вышинский. Региональные же руководители всесоюзное обсуждение просто проигнорировали. В своих статьях и выступлениях того периода они подчёркнуто демонстративно рассуждают о повседневных вопросах — организации Домов пионеров, уборке свеклы и т.д.

На съезде Советов, принимавшем Конституцию, регионалы (Грядинский, Голодед, Рахманов, Косиор) в своих выступлениях основной упор делали на «борьбу с врагами». Примечательно, что тон подобным выступлениям задал упоминавшийся уже Любченко. Напротив, сталинисты — Молотов, Жданов и Вышинский — о врагах практически не говорили, вновь и вновь обращая внимание аудитории на необходимость демократизации.

Оппозиция региональных лидеров конституционной реформе совершенно понятна. Эти люди привыкли во главу угла ставить именно административные методы решения всех проблем.

Показательно поведение регионалов во время коллективизации. Они своим бюрократическим рвением, помноженным на революционную нетерпимость, довели ошибочную политику Кремля до абсурда. Так, Варейкис, руководивший в то время Центрально-Черноземной областью, увеличил процент коллективизации в своем регионе с 5,9% на 1 октября 1929 года до 81,8% к 1 марта 1930 года. Сделал он это по собственной инициативе. Первоначальный план предусматривал завершение в регионе сплошной коллективизации к весне 1932 года. Но Варейкис на областном собрании партактива призвал осуществить её к весне 1930 года. Руководители Елецкого и Курского округов пытались его образумить, но Варейкис заявил: «Люди, выступающие в данный момент против быстрых, высоких темпов, есть не осторожные люди, какими они себя выдают, а оппортунисты, самые настоящие оппортунисты».

Ещё один красный князёк, Бауман, немногим отстал от Варейкиса — в указанный период он довёл процент коллективизации в Московской области с 3,3 до 73%.

Регионалы часто сами подталкивали Москву к усилению пагубной чрезвычайщины. Так, П. Шеболдаев, секретарь Нижне-Волжского крайкома, просил обеспечить высылку кулаков, предлагая для выполнения данной задачи «ускорить опубликование декретов и присылку работников». «Обстановка в деревне, — подчёркивал Шеболдаев, — требует форсирования этих мер».

Регионалы действовали гораздо более радикально, чем того от них требовал Сталин, часто опережая центральное руководство. Ещё за три дня до принятия постановления Политбюро ЦК «О мероприятиях по ликвидации кулацких хозяйств» Эйхе заявил на партактиве в Новосибирске: «Первое, что нам придётся провести, это экспроприация средств производства у кулачества, экспроприация живого и мёртвого инвентаря, его хозяйственных и жилых построек». Причём он имел в виду повсеместное раскулачивание, хотя Политбюро считало, что надо ограничиться одними лишь районами сплошной коллективизации. Эйхе хотел быть первым во всём, и часто ему это удавалось. Голод в Западной Сибири начался на год раньше, чем в других регионах страны…

Князьки демонстрировали открытое неповиновение Центру тогда, когда тот пытался поправить ситуацию. Особенно яркий пример — политика раскулачивания, проводившаяся в Средне-Волжском районе тамошним партийным боссом М. Хатаевичем. Очевидно, тоскуя по временам Гражданской войны, тот создал в крае боевой штаб по раскулачиванию. Было принято решение за пять дней арестовать 5 тысяч человек и 15 тысяч семей собрать для выселения. Для проведения операции предлагалось привлечь армейские части и (внимание!) раздать коммунистам края оружие. Последнее было уже шагом к гражданской войне.

Закидоны Хатаевича не на шутку встревожили Кремль, и Сталин вместе с Молотовым и Кагановичем послали ему 31 января 1930 года телеграмму, в которой определили: «Ваша торопливость в вопросе о кулаке ничего общего с политикой партии не имеет». От Хатаевича потребовали прекратить аресты. И что же? Хатаевич испугался, поспешил выполнить распоряжение «свирепого диктатора»? Ничуть не бывало. На следующий день в Москву пришел ответ: «Арест кулацко-белогвардейского актива приостановить не можем, ибо он почти закончен». Как это так «почти закончен» когда последним сроком арестов «боевой штаб» назначил 3 февраля? Допустим даже, что Хатаевич и его банда выполнили свои карательные планы досрочно — с них станется. Но ведь могли же они выпустить хотя бы часть арестованных с тем, чтобы услужить Кремлю? Могли, но не хотели, что великолепно опровергает мнение, согласно которому региональные лидеры закручивали гайки, боясь Сталина и желая ему услужить. И уже 5 февраля Хатаевич написал Сталину и Молотову о своём антикулацком «геройстве»: «Я полагаю, что с проведением этой меры мы никакой поспешности не проявили». Он же имел наглость наехать на Сталина, когда тот покритиковал местные организации за перегибы. В апреле Хатаевич написал Сталину письмо, в котором изволил попенять вождю: «Приходится выслушивать много жалоб; что зря нас всех объявили головотяпами. И действительно, надо бы дать указание нашей центральной прессе, чтобы при критике допущенных искривлений и перегибов в колхозном строительстве шельмовали и крыли не только низовых работников».

При всём при том Хатаевич откровенно лгал Сталину, утверждая, что арест раскулаченных проводился лишь в районах сплошной коллективизации. На самом же деле «кулаков» арестовывали везде. Что ж, Хатаевичу было не привыкать врать. Именно он дезинформировал высшее руководство в декабре 1929 года, когда сообщал о 35% привлечённых к коллективизации в своём крае (в реальности было всего 20%).

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что дезинформацией занимались тогда (и не только тогда) многие другие «старые большевики». Так, председатель Колхозцентра Г. Каминский докладывал 15 декабря 1929 года о том, что в Центрально-Черноземной области Льговский округ коллективизирован полностью, а Тамбовский — на 60%. Настоящие же цифры были таковы — 60% и 9,9% соответственно. На основании липовых данных Каминский предложил совершенно нереальные темпы коллективизации. Он планировал осуществить сплошную коллективизацию за 3–4 года, причём в зерновых районах сроки были предложены от восьми месяцев до полутора лет. Получается, такие люди, как Каминский, несут не меньшую, чем Сталин (а то и большую), ответственность за многочисленные жертвы коллективизации.

А ведь в июне 1937 года на пленуме ЦК Каминский резко критиковал сталинское руководство за репрессивную политику. Уж чья бы корова мычала… Надо сказать, что такое часто случалось с критиками сталинского «деспотизма». При тщательном рассмотрении они, как правило, оказывались ответственными за ужасы коллективизации. Так, С. Сырцов и В. Ломинадзе, создавшие в 1930 году антисталинскую право-левацкую группу, в 1929 году категорически возражали против приёма кулаков в колхоз. (Причём Сырцов был секретарём Западно-Сибирского крайкома зимой 1927/28 года, когда там были впервые опробованы чрезвычайные меры. И опробованы они были на совесть!) А саму идеологическую кампанию по раскулачиванию начала газета «Красная звезда», редактируемая М. Рютиным, главой подпольного Союза марксистов-ленинцев, выступающего против Сталина.

Регионалы подталкивали Центр на различные авантюры и штурмовщину не только в ходе коллективизации. Они пытались максимально ускорить и процесс индустриализации, с тем чтобы выбить для своих областей побольше ресурсов. Например, Варейкис всячески пытался ускорить строительство Липецкого металлургического комбината. И ВСНХ, и Госплан считали, что нужно время для подготовки к такому важному строительству. Но Варейкису ждать не хотелось, и он требовал форсировать строительство. И плевать ему было на то, что Центрально-Черноземный округ представлял собой зону, выделяющуюся на фоне многих других своим экономическим неблагополучием (то есть надо было действовать осторожнее и гибче, исходя из наличия слабой базы для индустриализации). Покрыть отставание одним прыжком — вот стиль работы таких руководителей.

Региональные князьки ставили интересы своих территорий выше интересов страны в целом. Так, целых три года (1926–1929) шли острые споры между украинскими и сибирско-уральскими руководителями по поводу того, где строить стратегически важные металлургические комбинаты. Лишь после долгих и ожесточённых баталий выбор был сделан в пользу Урала и Западной Сибири, где и приступили к строительству знаменитых комбинатов — Магнитогорского и Кузнецкого.

В 1934 году самарское руководство взяло да и завернуло составы с хлебом, направленные в Среднюю Азию. Экспроприированный хлеб пошёл на нужды самарцев. Это дало А. Икрамову, первому секретарю ЦК Компартии Узбекистана, повод потребовать от Сталина снабжения республики продовольствием так, как будто это был промышленный регион.

Во время беседы по этому поводу Сталин принялся было задавать наводящие вопросы, обычные для делового разговора начальства с подчинённым, но Икрамов резко оборвал его.

Князьки стремились грести всё под себя, требуя новых и новых вливаний, не считаясь с реальностью. На XVII съезде, во время доклада Орджоникидзе (тоже активного любителя «аппаратной гребли») между ним и Эйхе состоялся очень краткий, но показательный «обмен мнениями». Орджоникидзе хвалился успехами в области производства электроэнергии, когда его прервал владыка Западно-Сибирского края:

Едва ли не самым действенным административным методом региональные лидеры считали репрессии. Ю. Жуков обращает внимание на то, что именно они больше всех и громче всех призывали к ним и на декабрьском (1936 года), и на февральско-мартовском (1937 года) пленумах.

Один из активных заговорщиков 1934 года, секретарь Западно-Сибирского крайкома Эйхе, инициировал образование в своём регионе первой тройки в составе партсекретаря, начальника управления НКВД и прокурора. К слову сказать, этот деятель был, пожалуй, самым ярким представителем старой региональной элиты, уповающей на административные меры и репрессии. Не кто иной, как Эйхе, стал инициатором проведения в 1936 году образцово-показательного процесса по делу «кузбасских» вредителей, якобы виновных в участившихся на шахтах авариях. Конечно, на вредителей сваливать всегда легче, чем исправлять бюрократический стиль руководства! А ещё раньше, осенью 1934 года, во время хлебозаготовок, Эйхе выпросил у Политбюро право на внесудебное вынесение смертных приговоров. С лёгкой руки будущей «жертвы репрессий» людей расстреливали с сентября по ноябрь.

Постоянным обращением к теме врага «левые консерваторы» подчёркивали, что реформы несвоевременны потому, что в стране существует огромное количество врагов. Именно эта группа была крайне заинтересована в начале репрессий, которые бы похоронили политико-экономические преобразования, затеянные группой Сталина. Она желала инициировать вакханалию кровавых преследований, с тем чтобы потом свалить их на Сталина, бывшего во главе партии и страны.

Регионалы заставляли горбатиться рабочих и колхозников, но себя жалели, очевидно, берегли для последних и решающих боёв за коммунизм. Во времена правления Хрущёва, а потом при, скажем так, безвластии его верного последователя Горбачёва вышло множество воспоминаний, в которых «соратники» репрессированных князьков непомерно воспевали собственных шефов. Они много говорили о трудоголизме своих патронов, намекая, что, дескать, вот и наши были не хуже Сталина. Но бойкие создатели светлых образов советских великомучеников нет-нет, да и проговариваются. Так, помощник Косиора В.Н. Косинов обмолвился, что обеденный перерыв его босса занимал два часа. Хороший был обеденный перерыв у товарища Косиора! Небось не такой, как у донецких шахтёров.

Помимо себя, любимых, князьки радели и о родственничках, часто двигая их в большую политику. А те наглели необычайно, требуя, чтобы перед ними все стелились. Но не все на это были согласны. Занятная история произошла с женой Постышева. Она занимала видный пост секретаря парткома Украинской ассоциации марксистско-ленинских институтов. Партийная челядь, естественно, бегала перед ней на задних лапках. А вот простая женщина, рядовой коммунист П.Т. Николаенко, осмелилась покритиковать всесильную жену всесильного босса. Расправа со стороны разгневанной супруги последовала незамедлительно — Николаенко исключили из партии. Причём само исключение прошло в январе 1936 года, но путём подчисток в документации холопы Постышева датировали его сентябрем 1935 года. Николаенко не успокоилась, пошла искать правду. И она таки нашла её, Комитет партийного контроля восстановил «настырную» женщину в рядах ВКП(б). Однако региональным князькам всё было нипочём, в Киеве просто отказались отдавать назад партбилет. Волынку тянули до 1937 года…

Региональные лидеры всячески раздували свой собственный культ личности, доводя его до сталинских размахов. Но Сталин был общенациональным вождём, и его культ соответствовал масштабам его же личности. А потуги князьков дотянуться до Сталина были смешны.

Смешно, да не до смеха. Именами региональных боссов назывались многие улицы и населённые пункты, предприятия и радиостанции. Повсеместно красовались их бюсты и портреты, им посвящались обильные здравицы и хвалебные стихотворения.

Сталин пытался объяснить князькам всю абсурдность их поведения, причём старался сделать это достаточно тактично. Любопытный диалог состоялся у него по этому поводу с Варейкисом. В 1935 году в кулуарах ноябрьского пленума ЦК вождь подошёл к нему и спросил: «Вы часто бываете в магазинах города и области, товарищ Варейкис? Сколько стоит ваш бюст?» Варейкис ответил, что не знает. Тогда Сталин задал такой вопрос: «А бюст Сталина — ходкий товар в магазинах Воронежа?» Варейкис ответил, что его покупают охотно. Сталин: «Охотно? Не многовато ли два бюста на одну семью? Не отражаются ли наши бюсты на бюджетах рабочих, колхозников?»

Варейкис намёк понял и приказал свои бюсты из продажи изъять. Но все остальные атрибуты своего «величия» оставил. Другие не сделали и этого. А жаль, может быть, более скромное поведение уберегло бы их от многих неверных поступков. Вот характерный эпизод. Ответственный работник ЦК Компартии Узбекистана В.С. Хоромская рассказывает сыну А. Икрамова о поведении отца после вынужденной отставки в 1937 году: «Мы расходились подавленными… В коридоре я увидела его (Икрамова. — А.Е.) и пошла за ним. На стуле в приёмной стояла уборщица тётя Дуня и протирала тряпкой портрет твоего отца. Отец сказал ей: «Снимайте портрет, тётя Дуня. К чёрту его надо выбросить». Золотые слова! Нет чтобы сказать их чуть пораньше! Но ведь так хочется власти и почёта. Так хочется побыть Сталиным, даже если ему и в подмётки не годишься…»

Разумеется, красные князьки считали себя непревзойдёнными идеологами. И если в погоне за властью они хотели догнать Сталина, то в плане теории им не давал покоя Ильич. Варейкис накропал аж 66 книжонок (его статей не сосчитать вообще). Вот название некоторых из них: «За удвоение урожайности», «О ходе весенней путины и задачах парторганизации Волго-Каспийского бассейна», «О коровах, свиньях, овцах, домашней птице и усадебных землях в связи с переходом к сплошной коллективизации». Не забыты и враги народа, им, например, посвящён такой опус, как «О контрреволюционной деятельности подонков бывшей зиновьевской оппозиции и задачах внутрипартийной работы». Как-то осенью 1930 года председатель исполкома ЦЧО Рябинин с удивлением спросил Варейкиса: «Иосиф Михайлович! Как это вы сумели уже в этом году издать, кажется, пять-шесть брошюр и книг, да ещё опубликовать статьи в журналах и газетах?» Удивляться было чему.

Между прочим, Сталин очень выгодно отличался от варейкисов и прочих красных князьков. Он тоже практиковал свой культ личности, признавая его неизбежность. В России, где только недавно свергли многовековую монархию, была очень сильная тоска по царю.

Некоторые чересчур уж «свободолюбивые» интеллигенты любят поиздеваться над тягой русского народа к вождю, монарху. Однако без этой тяги мы не выжили бы в сложнейших исторических условиях Средневековья, когда нам приходилось противостоять мощному натиску Степи и одновременно обороняться от западной экспансии. Очевидно, что без вождизма Россия не выжила бы и в не менее сложных условиях послереволюционного существования, когда нужно было преодолевать нигилизм времён Гражданской войны и срочными темпами проводить индустриализацию. Сталин это понял, и ему удалось создать великую державу.

Собственно, его культ во многом создавался снизу. Массы, уставшие от революционных лидеров, хотели державного вождя. Настроения, царившие тогда в народе, великолепно описал литератор Л. Лиходеев: «И понадобился ватажный на всю державу, чтобы был он не велик и не мал, скорый на расправу и тороватый на ласку, чтобы был он родом посадский, прямодушный без лукавства, учёный в меру, без господской завиральности, чтобы не завирался гордостью, чтобы ел от небогатой хлеб-соли и чтобы охранял народ от скверны. Понадобился вождь невзрачный, как пехотный солдат, без барского витийства, без заумного блудословия, без сокрытой кривды. Понадобился старшой на всю ватагу — свой в доску от корней до листьев, правильный по самому своему естеству, чтобы казнить — казнил, а миловать — миловал, чтобы разобрался, что к чему в державе, чтобы сказал заветное слово, как быть. Понадобился вождь ликом рябоватый, ходом угловатый, десницей суховатый, словами небогатый, чуток убогий для верности, однако без юродства. Долгожданный на́больший всех, кто был ничем. Понадобился великодержавный муж во многоязычной державе, но чтобы не иудей, не дай Бог, ибо продаст за тридцать сребреников, да и не русак, ибо пропьёт государство».

Избежать культа личности в тех условиях было невозможно. Однако Сталин, в отличие от красных князьков, отлично осознавал, что поклонение воздают не столько ему, сколько символу державы, государственной власти. Он порой и говорил о себе в третьем лице, ибо имел в виду некий державный миф, волей Истории воплотившийся и персонифицировавшийся в грузинском семинаристе Сосо. Однажды, ругая своего сына Василия, Сталин спросил его: «Ты думаешь, ты — Сталин? Ты думаешь я — Сталин?» И ответил, ткнув пальцем в собственный портрет: «Сталин — это он!»

Не желая ликвидировать культ как таковой, Сталин часто противился его непомерному раздуванию. Мало кто знает, но в 1925 году он категорически выступил против переименования Царицына в Сталинград. В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) хранится письмо Сталина секретарю Царицынского губкома ВКП(б) П.Б. Шеболдаеву. Приведу его текст полностью: «Я узнал, что Царицын хотят переименовать в Сталинград. Узнал также, что Минин (один из активных участников обороны Царицына в Гражданскую войну. — А.Е.) добивается его переименования в Мининград. Знаю также, что Вы отложили съезд Советов из-за моего неприезда, причём думаете произвести процедуру переименования в моём присутствии. Всё это создаёт неловкое положение и для Вас, и особенно для меня. Очень прошу иметь в виду, что: 1) Я не добивался и не добиваюсь переименования Царицына в Сталинград; 2) Дело это начато без меня и помимо меня; 3) Если так уж необходимо переименовать Царицын, назовите его Мининградом или как-нибудь иначе; 4) Если уж слишком раззвонили насчёт Сталинграда, и теперь трудно Вам отказаться от начатого дела, не втягивайте меня в это дело и не требуйте моего присутствия на съезде Советов, — иначе может получиться впечатление, что я добиваюсь переименования; 5) Поверьте, товарищ, что я не добиваюсь ни славы, ни почёта и не хотел бы, чтобы сложилось обратное впечатление». Однако выяснилось, что Шеболдаев уже успел раззвонить о переименовании, протолкнув это решение через городские и уездные съезды, а также заручился поддержкой им же и организованных «беспартийных рабочих собраний». Бесспорно, этот князек переименовывал Царицын в Сталинград, надеясь, что он и сам со временем сможет дать своё имя какому-нибудь городу. Пройдёт девять лет, и этот подхалим станет активным участником заговора регионалов на XVII съезде…

Приведу ещё несколько фактов. Вот отрывок из письма Сталина в «Детиздат»: «Я решительно против издания «Рассказов о детстве Сталина»… Книжка имеет тенденцию вкоренить в сознание советских детей (и людей вообще) культ личностей, вождей, непогрешимых героев. Это опасно, вредно. Теория «героев» и «толпы» есть не большевистская, а эсеровская теория. Герои делают народ, превращают его из толпы в народ — говорят эсеры. Народ делает героев — отвечают эсерам большевики. Книжка льёт воду на мельницу эсеров… Советую сжечь книжку».

После Великой Победы в 1945 году Сталин был награждён звездой Героя Советского Союза. Однако вождь отказался забрать награду, подчеркнув, что он её не достоин. Звезда так и осталась лежать в отделе награждений Президиума Верховного Совета СССР.

Когда в 1946 году подготовили к изданию сталинскую автобиографию, Сталин был ей жутко недоволен. Он крепко врезал всему авторскому коллективу за возвеличивание его собственной персоны. Сталин самолично вычёркивал в макете автобиографии многие хвалебные фразы в свой адрес. Эти правки сохранились, и с ними можно ознакомиться в 16-м томе Собрания сочинений И.В. Сталина, который был издан профессором Р. Косолаповым в 1997 году. Кстати говоря, при жизни самого вождя вышло всего 13 томов его сочинений. Последний, 13-й том завершается статьёй за январь 1934 года. Такое вот было у Сталина «трепетное» отношение к своей личности.

В 1949 году Сталин выступил против выдвижения на Сталинскую премию портрета А.М. Герасимова «И.В. Сталин у гроба А.А. Жданова». Аргументировал он следующим образом: «…Нельзя же так: все Сталин и Сталин». Вождь запретил показ нескольких посвящённых ему документальных фильмов. В документальном фильме о Грузии он потребовал снять заголовок «Фильм о родине великого Сталина». Ещё раньше, в 30-е годы он отменил премьеру спектакля «Юность Сталина», которая должна была состояться в Драматическом театре им. К.С. Станиславского.

Несомненно, что Сталин был на голову выше всех этих старых большевиков, уютно устроившихся в крайкомовских кабинетах. Совершенно правильно сказал Шолохов: «Был культ, но была и личность». А в случае с региональными баронами личности тянули всего лишь на культик. И очень символично, что сталинский культ «разоблачил» Хрущёв, тоже бывший одним из красных князьков. Разоблачил для того, чтобы на обломках поклонения великому человеку создать свой собственный культик — смешной и нелепый.

Такое видение перспектив развития СССР сложилось у Сталина не сразу. Ему нужно было пройти долгий путь проб и ошибок, чтобы осознать весь вред партократии. В начале 20-х годов, став генеральным секретарём ЦК, он попытался подчинить и партию, и страну мощной административно-партийной вертикали. По мысли Сталина, всем должен был заведовать партаппарат, которому следует подчинить массы коммунистов, их выборные органы, а также Советы, правительство и общественные организации. Партноменклатурная вертикаль виделась ему как некая жёстко иерархическая пирамида, в которой низы строго подчиняются верхам, а срединные и низовые аппараты — центральному, который структурирован вокруг Секретариата ЦК, Оргбюро ЦК и разных отделов ЦК. Выборность Сталин думал сделать сугубо формальной процедурой, сосредоточившись на подборе кадров путём назначения. Уже в августе 1922 года на XII партконференции было введено дополнение в Устав, согласно которому секретари губернских партийных комитетов обязательно должны были утверждаться вышестоящими инстанциями. Это изменение было упрочено несколько месяцев спустя на совещании секретарей и заведующих отделами губкомов (декабрь 1922 года). Тогда было решено, что именно аппарат ЦК учитывает и распределяет партийных работников всероссийского, губернского и областного уровней.

На XII съезде ВКП(б) (1923 год) Сталин пропел настоящий гимн Учредительно-распределительному отделу ЦК (Учраспредотделу), без которого вся «партийная политика теряет смысл». Главное, считал генсек, чтобы во всех звеньях аппарата «стояли люди, умеющие осуществить директивы, могущие принять эти директивы, как свои родные, и умеющие проводить их в жизнь». Он отметил необходимость такого порядка вещей, когда влияние аппарата распространится на каждый уезд.

В принципе Сталин не создал ничего нового. Уже в период Гражданской войны партийные комитеты стали подчинять себе парторганизации и Советы (которые, в свою очередь, были подчинены своим исполкомам). Генсек лишь завершил структурирование новой системы, придал ей легитимность в виде партийных решений. Он считал, что именно такая жёсткая структура управления из одного центра сумеет упрочить государство и провести необходимую модернизацию.

Но очень скоро Сталин поймёт всю ошибочность своих замыслов. Партаппарат (центральный и местный) его поддержал, но по разным мотивам. Если центральные кадры действительно связывали свою судьбу с генсеком и жёсткой моделью подчинения, то местные аппаратчики, напротив, надеялись укрепить свою самостоятельность, сделав власть аппарата ЦК формальной. Их устраивало, что он подчиняет себе правительство и Советы, устраняя опасных конкурентов. С одним центром силы, как это ни покажется странным, дело иметь всегда легче. Лучше подчиняться одному контролёру, чем нескольким. К тому же Центр, подминая под себя правительственные и советские органы, создавал нужный прецедент — регионалы считали себя вправе поступать так же.

Здесь очень важный момент. Чем больше Сталин укреплял вертикаль подчинения, тем больше он усиливал региональные, нижестоящие звенья. Жёсткое давление на них побуждало регионалов оказывать такое же давление на собственные низы. И как Центр усиливался от высшего звена регионов, так и оно черпало силы снизу. Сталин невольно плодил собственных двойников, которые превращались в самостоятельные центры силы и влияния. Тому способствовала система единообразия, имевшая своей целью сделать региональные органы столь же эффективными в проведении политики подчинения, сколь и Центр.

Так, центральный аппарат всюду навязывал режим секретности. Практически вся важная информация сообщалась (и сверху вниз, и снизу вверх) в обстановке строжайшей секретности. За этим следил особый орган — Секретный отдел ЦК. Но ведь и региональные органы, которые Сталин хотел уподобить Центру, также имели свои секретные отделы. То есть они обладали всем арсеналом противодействия породившему их Центру. Очевидно, что структура, облеченная слишком большими властными полномочиями, обречена иметь внизу такие же структуры, которые будут минимизировать её власть. Спасение для самой же центральной структуры только в одном — иметь иные центры силы, находящиеся вне основной управленческой вертикали. Лишь они могут стать необходимым противовесом, сдерживая поползновения двойников Центра.

Середина 20-х годов стала настоящим «золотым веком» советской бюрократии. В 1923–1927 годах численный состав республиканских ЦК, обкомов, горкомов и райкомов увеличился в два раза. Причём, что характерно, на уровне рескомов и обкомов уровень обновления кадров не превышал 22%, тогда как в райкомах и горкомах за указанный период обновилось не менее 50%. Получается, что крупные региональные боссы сохраняли на своём уровне стабильность кадровой ситуации, а в низах проводили нечто вроде чистки, призванной подчинить их только своей воле.

Было бы ещё полбеды, если властная вертикаль исходила бы от правительства, тогда страна имела бы дело с бюрократией по типу царской. Но советская бюрократия была именно партократией, она представляла собой сплав канцелярщины, политиканства и революционности. Мало того, что управление страной в таких условиях не могло быть эффективным. Всегда сохранялась угроза совершения непродуманных, авантюристических, левацких поступков. Троцкий потерпел поражение, но его дело продолжало жить в мыслях и поступках ветеранов революции и Гражданской войны, сохраняющих контроль над властной вертикалью. Надо было переносить центр власти из партии в правительство, что требовало снижения роли партийного аппарата, особенно на местах.

Сталин довольно рано заметил всю ненормальность складывающейся ситуации. Уже в июне 1924 года на курсах секретарей уездных комитетов ВКП(б) он резко обрушился на тезис о «диктатуре партии», принятый тогда всеми лидерами. Генсек доказывал, что в стране существует не диктатура партии, а диктатура рабочего класса. А в декабре 1925 года в политическом отчёте XIV съезду Сталин особо подчеркнул — партия «не тождественна с государством», а «Политбюро есть высший орган не государства, а партии». Это были первые, осторожные шаги на пути к ослаблению партократии. Выше уже обращалось внимание на сталинскую методику — начинать с очень компромиссных и внешне безобидных положений, которые на самом деле были чреваты очень радикальными нововведениями. Партократия не почувствовала в этом никакого подвоха, восприняв заявления Сталина как обычную демагогию, попытку убедить широкие массы в наличии так называемой «диктатуры пролетариата».

Пока шла ожесточённая борьба с левой оппозицией, Сталин ограничивался лишь осторожными декларациями. Когорта секретарей была тогда очень нужна ему, он использовал её как мощную дубину против Троцкого, Зиновьева и Каменева. Но когда левые были полностью разбиты и исключены из партии, Сталин немедленно попытался ослабить партократию, начав с… себя и своего поста. В декабре 1927 года, на пленуме ЦК, состоявшемся после XV съезда, он предложил ликвидировать пост генерального секретаря. Иосиф Виссарионович заявил следующее: «Если Ленин пришёл к необходимости выдвинуть вопрос об учреждении института генсека, то я полагаю, что он руководствовался теми особыми условиями, которые у нас появились после X съезда, когда внутри партии создалась более или менее сильная и организованная оппозиция. Но теперь этих условий нет уже в партии, ибо оппозиция разбита наголову. Поэтому можно было бы пойти на отмену этого института… Я уже не говорю о том, что этот институт, название генсека, вызывает на местах ряд извращений… На местах получились некоторые извращения, и во всех областях идёт теперь драчка из-за этого института между товарищами, называемыми секретарями, например, в национальных ЦК. Генсеков теперь развелось довольно много, и с этим теперь связываются на местах особые права. Зачем это нужно?»

Но пленум ЦК отказался поддержать Сталина, причём одним из наиболее ревностных противников сталинского проекта был А.И. Рыков — председатель Совнаркома СССР. Он хотел избежать ответственности, которая неизбежно свалилась бы на него в случае перенесения центра власти именно в правительство. Впрочем, не исключено, что Рыков боялся уйти в этом случае на вторые роли, уступив место тому же Сталину.

В попытке устранить свою должность генсек потерпел сокрушительное поражение, но на обострение отношений с кастой секретарей всё же не пошёл. Намечалось проведение форсированной индустриализации и сплошной коллективизации, а идти на такие преобразования в условиях жёсткой внутрипартийной конфронтации было самоубийственно. Сталин отложил борьбу с регионалами и даже позволил им провести административную реформу, которая привела к созданию в РСФСР гигантских бюрократических монстров — крайкомов.

Регионалы Сталина поддержали, но довели его политику (и без того достаточно ошибочную в ряде вопросов) до абсурда. Более того, в их среде стали назревать оппозиционные настроения, выплеснувшиеся на XVII съезде ВКП(б) в попытку отстранить Сталина от власти. Впрочем, ещё задолго до съезда наиболее радикально настроенные регионалы создали довольно-таки сильную оппозиционную группировку. Речь идёт о так называемом «право-левацком» блоке Сырцова и Ломинадзе, возникшем в 1930 году. Левацки настроенный Ломинадзе занимал должность первого секретаря крупнейшего Закавказского комитета ВКП(б), а симпатизирующий Бухарину Сырцов (кстати, выдвиженец и любимец Сталина) — должность председателя Совнаркома РСФСР. Компартии в России создано не было, поэтому носителем региональных амбиций в этой республике был руководитель тамошнего правительства.

К оппозиционной деятельности его подталкивала некая ущербность своего статуса. С одной стороны, РСФСР представляла собой обширную территорию с огромными материальными и людскими ресурсами. С другой — в руках Сырцова не было никакой партийной организации, тогда как реальная власть принадлежала именно партийному аппарату. Более того, некоторые российские регионалы желали лишить российское руководство и тех немногих организационных возможностей, которые у них всё-таки оставались. Так, на XVI съезде ВКП(б), прошедшем в 1930 году, Хатаевич сказал делегатам следующее: «Я думаю, что без всякого ущерба для РСФСР как таковой можно поставить вопрос, чтобы по линии важнейших объединённых наркоматов, каковыми являются НКЗем, ВСНХ, НКТорг, провести слияние с тем, чтобы иметь в Москве один наркомат и чтобы заместитель соответствующего союзного наркома входил в состав Совнаркома РСФСР и ведал всеми делами РСФСР». По сути, Хатаевич предлагал ликвидировать правительственные организации РСФСР. Он выражал интересы секретарей крайкомов РСФСР, которые видели в СНК России возможного конкурента. Сырцов на съезде выступил с решительной критикой этого предложения. Можно предположить, что одним из условий создания «право-левацкого блока» была попытка россиянина Сырцова и закавказца Ломинадзе составить оппозицию не только Сталину, но и спайке гораздо более влиятельных региональных баронов из РСФСР и УССР.

Поведение секретарей в ходе коллективизации и возникновение блока Сырцова — Ломинадзе Сталина насторожило. Он по-прежнему не предпринимал никаких радикальных мер, ограничившись некоторым разукрупнением крайкомов. Их число было увеличено до 32.

И уже в 1933 году, когда стало ясно, что промышленная модернизация страны, несмотря на все трудности, так и не захлебнулась, Сталин предпринял решительный шаг. Он инициировал широкую партийную чистку. Она затянулась на три года, и в ходе её был вычищен примерно каждый третий из членов и кандидатов в члены ВКП(б). Целью чистки являлось выдвижение наверх молодых коммунистов, вступивших в партию уже после Гражданской войны. Как писал «невозвращенец» А. Орлов, симпатизирующий троцкизму, чистка «с циничной откровенностью была направлена против старых членов партии». «Парткомы, — сетовал он, — возглавлялись молодыми людьми, вступившими в партию лишь недавно». Эти новые кадры испытали минимальное влияние революционного лихолетья и были готовы воспринять сталинские новации.

Исследователи, симпатизирующие Троцкому, всячески скорбят по поводу процесса обновления партии, в то же время парадоксальным образом обвиняя Сталина в бюрократизме. Но, что любопытно, с ними согласны историки, отдающие свои симпатии так называемым правым, бухаринцам. Так, А.А. Авторханов, бывший в своё время участником бухаринской оппозиции, в работе «Технология власти» пишет, что главной целью чисток являлась «ликвидация думающей партии». «Этого можно было добиться, — утверждает Авторханов, — только путём ликвидации всех и всяких критически мыслящих коммунистов в партии. Критически мыслящими как раз и были те, которые пришли в партию до и во время революции, до и во время Гражданской войны». С этим высказыванием совершенно солидаризуется историк В. Роговин, воспевающий Троцкого. И такая солидарность наводит на определённые мысли. Очевидно, что и левым, и правым была свойственна этакая барская, псевдоэлитарная неприязнь к молодым кадрам, которым было отказано в праве считаться думающими вообще и уж тем более «критически мыслящими». Получалось, что думать могли лишь герои Гражданской войны. Интересно только, когда они этому научились? Наверное, тогда, когда бегали по России, как выразился Маяковский, с «Лениным в башке и наганом в руке», расстреливая «буржуев» и снося церкви.

Сталин проводил чистку постепенно, не прибегая сразу к полномасштабному обновлению кадров. Подобная революционность могла бы только дестабилизировать положение в стране. Сначала он укомплектовал новыми выдвиженцами нижние этажи партийного здания. Теперь на очереди стояло обновление верхних этажей.

О нём Сталин заявил в присущей ему осторожной манере на XVII съезде партии (март 1934 года). В своём Отчётном докладе генсек охарактеризовал некий тип работников, мешающих партии и стране: «…Это люди с известными заслугами в прошлом, люди, которые считают, что партийные и советские законы писаны не для них, а для дураков. Это те самые люди, которые не считают своей обязанностью исполнять решения партийных органов и которые разрушают, таким образом, основание партийно-государственной дисциплины. На что они рассчитывают, нарушая партийные и советские законы? Они надеются на то, что советская власть не решится тронуть их из-за их старых заслуг. Эти зазнавшиеся вельможи думают, что они незаменимы и что они могут безнаказанно нарушать решения руководящих органов…»

Разговор теперь уже зашёл не просто о бюрократах, канцеляристах — их Сталин до этого выделил в отдельную группу. Под огонь критики попали именно «вельможи» с богатым революционным прошлым (обладатели «старых заслуг»), которых обвинили в неподчинении высшему руководству. Генсек дал понять, кого он считает главным противником. При этом в докладе многие другие противники не были обозначены вообще. Сталин не сказал ни слова о разнообразных оппозиционных группах, образовавшихся в начале 30-х годов (имеются в виду блок Сырцова — Ломинадзе, «Союз марксистов-ленинцев», блок И.Н. Смирнова, группа А.П. Смирнова — Н.Б. Эйсмонта — В.Н. Толмачева). О бывших лидерах «правого уклона» Сталин сказал, что они «давно уже отреклись от своих взглядов и теперь всячески стараются загладить свои грехи перед партией». «Левый уклон» (троцкисты), в отличие от «правого», не разгромленный до конца и имеющий свой центр за границей, был объявлен таким же опасным. (Масштабы сталинского либерализма порой просто ошеломляют. В мае 1934 года Бухарин издал работу «Экономические проблемы Советской власти», написанную с рыночных позиций. Сталин был с этими позициями категорически не согласен, однако никаких оргвыводов не предложил. Он ограничился тем, что послал в ПБ свои критические замечания. Этот факт признаётся историками-антисталинистами — А. Зевелевым, Г. Бордюговым и др.)

Касаясь вопросов внешней политики, Сталин подчеркнул, что СССР будет стремиться поддерживать миролюбивые и дружественные отношения со всеми странами, в том числе и фашистскими.

Доклад Сталина являл собой образчик миролюбивого спокойствия во всём, что не касалось бюрократов и вельмож. Такими же спокойными были и выступления его ближайших соратников. В своей речи, открывающей съезд, Молотов не сказал о «правых» ни слова. О них он упомянул лишь в докладе о перспективах развития народного хозяйства, но сделал это в том же контексте, что и Сталин, говоря об уклоне как о чём-то окончательно и бесповоротно завершённом. «Ликвидаторская сущность правого уклона, — утверждал Молотов, — и его кулацкая подоплёка были вовремя разоблачены большевиками».

Даже неистовый Каганович был настроен довольно миролюбиво, указывая на монолитность партии и отсутствие в ней каких-либо уклонов: «Мы, товарищи, раздавили на нашем пути, как лягушек, всех врагов нашей партии — «правых» и «левых», которые мешали этому великому строительству, и мы пришли к XVII съезду как никогда единой, монолитной, ленинско-сталинской партией».

Напротив, выступления многих регионалов были насыщены именно идеологической нетерпимостью, желанием продолжить выискивание различных уклонов и борьбу с ними. Так, Эйхе высказал подозрения в отношении Рыкова и Томского: «Мне кажется, товарищи, что XVII съезд может и должен спросить этих товарищей, как они своё заявление на XVI съезде оправдали». Он выразил сомнение в искренности вчерашних «правых уклонистов».

Жёсткую позицию занял украинский лидер Косиор: «…Бухарин, Рыков, Томский, хотя и приняли покаяние на XVI съезде, но их позицию после XVI съезда можно было бы характеризовать так, что, покаявшись, они всё ещё оглядывались, — а не выйдет ли по-ихнему, тем более что этот период был богат трудностями…»

Уральский партбосс Кабаков обратил внимание на то, что Рыков не сказал «ни звука о том, что если бы была принята линия правых, то партия идейно была бы разоружена и советская власть кончила бы своё существование. И вы, товарищ Рыков, здесь это должны были прямо и откровенно сказать, что вы вели партию и страну к гибели».

В полемику с Бухариным и Рыковым (по поводу их высказываний и действий, имевших место в конце 20-х годов) вступил Постышев. На былые прегрешения «правых» указал и новая «звезда» на политическом небосклоне СССР — первый секретарь МГК Н. Хрущёв.

Но, пожалуй, резче всех на «правых» обрушился С. Киров, посвятивший едва ли не большую часть своего выступления критике обозников из числа «правой» оппозиции. Ленинградский партбосс нарисовал яркую, поэтическую картину, сравнив партию с наступающей армией, а оппозиционеров — с обозниками, находящимися позади самого войска. И вот, когда армия наконец побеждает, обозники «выходят, пытаются вклиниться в это общее торжество, пробуют в ногу пойти, под одну музыку, поддерживают этот наш подъём». «Но, — бдительно замечал «Мироныч», — как они ни стараются, не выходит и не получается. Вот возьмите Бухарина, например, по-моему, пел как будто по нотам, а голос не тот… Я уже не говорю о товарище Рыкове, о товарище Томском».

Кстати сказать, указанная тенденция обозначилась ещё на предыдущем, XVI съезде (1930 год). Сталин и тогда выступил в качестве осторожного «либерала», в то время как региональные лидеры наяривали по части совершенно неумеренных нападок.

Конечно, в своём Политическом отчёте съезду Сталин жёстко покритиковал правых. Уклон ведь только-только был разгромлен, что требовало проявить достаточную жёсткость. Несколько колких замечаний в адрес «правых» Сталин сделал, касаясь экономических вопросов. А в разделе «Вопросы руководства внутрипартийными делами» он уже остановился на «правом уклоне» специально. Но вот что любопытно: даже в рамках этой части своего доклада Сталин больше внимания уделил критике троцкизма. Вопрос о троцкизме вообще разбирался им прежде вопроса о «правом оппортунизме».

Сталин критиковал бухаринцев за старые прегрешения, но не высказывал никакого подозрения по отношению к ним. Он объявлял опасными не столько самих правых, сколько условия, ведущие к возникновению «правого уклона». «Лидеры правых уклонистов, — отмечал Иосиф Виссарионович, — открыто признали свои ошибки и капитулировали перед партией. Но было бы глупо думать на этом основании, что правый уклон уже похоронен. Сила правого оппортунизма измеряется не этим обстоятельством. Сила правого уклонизма состоит в силе мелкобуржуазной стихии, в силе напора на партию со стороны капиталистических элементов вообще, со стороны кулачества в особенности». В качестве сил, сопротивляющихся социалистической реконструкции, были объявлены верхушка старой буржуазной интеллигенции, кулачество и бюрократия (прежде всего новая, советская). Правые в числе антисоциалистических сил названы не были. Более того, Сталин назвал бухаринскую формулу мирного врастания капиталистических элементов в социализм «ребяческой», чем фактически снял с Бухарина все обвинения в антисоветизме и контрреволюционности.

Напротив, выступления секретарей крайкомов были полны обвинительного пафоса. Они не только критиковали былые ошибки лидеров «правого уклона», но и подозревали их в скрытой оппозиционности. В данном плане очень показательно выступление Шеболдаева, которое всё, от начала и до конца, было посвящено «правому уклону». Он сообщил о том, что у него на Нижней Волге разоблачена контрреволюционная организация, состоящая из сторонников Бухарина, которые якобы допускали даже возможность вооружённого восстания. Это уже был почти открытый призыв к репрессиям.

Сталин, конечно, тоже не очень доверял правым. И не без основания (разговор об этом ещё впереди). Но он знал, что отсечение их от партии будет означать начало внутрипартийной гражданской войны, которая приведёт к невиданным политическим потрясениям. Дай он волю нахрапистым секретарям, и они начали бы «большой террор» уже в начале 30-х годов, благо обстановка, сложившаяся в ходе коллективизации, к этому вполне располагала. Но Сталину это не было нужно. Он надеялся на то, что бывших оппозиционеров всё же удастся включить в созидательную работу, использовав их несомненные таланты. И весьма возможно, что это ему бы и удалось, если бы не постоянные революционные истерики, которые закатывали разного рода шеболдаевы.

«Наезд» региональных вождей на бухаринцев, предпринятый в ходе XVII съезда, был, по всей видимости, неким манёвром, отвлекающим внимание съезда от сталинского наезда на вельмож. Регионалы впервые опробовали тактику, которая и приведёт к «большому террору», — всегда говорить о врагах и уклонистах тогда, когда речь заходит о реформах и бюрократизме. По сути, их критика в адрес «правых» была косвенной критикой Сталина, ибо она выставляла его коммунистом, потерявшим бдительность.

К тому же речь Кирова была прямо-таки насыщена революционным антифашизмом. Он яростно бичевал фашизм, сравнивая его с русским черносотенством. Это был завуалированный упрёк Сталину, допускавшему возможность мирных отношений с Третьим рейхом и дрейфовавшему в сторону национал-большевизма.

По всему получается, что выступление Сталина и выступление Кирова были диаметрально противоположными, отличаясь принципиально разным видением вопросов как внутренней, так и внешней политики. (Надо думать, что кировское выступление и было той кошкой, которая пробежала между ним и вождём.) И не надо смущаться тем, что Киров всячески восхвалял Сталина — до, во время и после съезда. Тот же самый Эйхе, принявший деятельное участие в попытке сместить Сталина с поста генсека, во время своего выступления на съезде произнёс его имя 11 раз, и каждый раз в плане восхваления. Это было излюбленным шагом многих оппозиционеров — прятаться за имя Сталина и раздувать его культ, занимаясь в то же самое время борьбой против вождя. Например, Ломинадзе, будучи главой закавказских коммунистов, давал указание своим людям решительно защищать генеральную линию и даже выбирать в руководящие органы сталинистов — для отвода глаз. Об этом сообщает не кто-нибудь, а Троцкий в своём «Бюллетене оппозиции», ссылаясь на данные информированного источника из Москвы.

Неумеренные славословия в адрес Сталина зачастую таили в себе некую логическую ловушку. От приписывания всех заслуг одному Сталину очень легко было перейти к приписыванию ему и всех недостатков. Так ведь, собственно говоря, и произошло в период так называемой «перестройки». Так же могло и произойти в случае отстранения Сталина от власти.

Напуганные сталинским намерением покончить с диктатурой вельмож, регионалы попытались его снять и заменить Кировым. Но тот оказался слишком осторожным и тем самым подписал себе смертный приговор. Кто бы ни убил Кирова (ниже мы ещё коснёмся этого вопроса), ясно, что выстрелы в Смольном были результатом его двурушнического поведения на съезде.

Сталин провёл на съезде две важнейшие реорганизации — аппарата ЦК и органов партийного контроля.

Первая реорганизация заключалась в образовании отраслевых отделов ЦК. Всего их было создано четыре: промышленный, транспортный, сельскохозяйственный, планово-финансово-торговый. Отделы ставили перед собой следующую задачу — надзирать за соответствующими наркоматами и ведомствами. Эта мера была направлена против «технократов», разнообразных ведомственных диктаторов. Теперь они контролировались не только председателем правительства, но и заведующими отделов ЦК. Таким образом, создание отраслевых отделов косвенно укрепляло и Совнарком, персонально — Молотова, который имел серьёзные разногласия со многими ведомственными сепаратистами, в частности с Орджоникидзе.

Съезд, кроме того, постановил ликвидировать коллегии в наркоматах, оставив у каждого наркома лишь двух заместителей.

Показательно, что Каганович, объявивший на съезде о создании отраслевых отделов, довольно жёстко критиковал «хозяйственников» за бюрократизм. Он отметил необходимость сокращения количества звеньев в управлении промышленностью. Каганович обратил внимание на то, что именно ЦК вынудил Наркомат тяжёлой промышленности провести реорганизацию, выразившуюся в разукрупнении отраслевых главков, ликвидации многих трестов и объединений. Но, по мысли Лазаря Моисеевича, в «самом Наркомтяжпроме всё ещё оргсистема недоработана, там существует ещё… много функциональных секторов».

Здесь Каганович, скорее всего с подачи Сталина, проявил дипломатичность. Он не стал особенно критиковать крупнейший наркомат, который возглавлялся всесильным Орджоникидзе. Зато устроил разнос Наркомату лёгкой промышленности (НКЛП), который был признан, ввиду наличия аж 39 крупных управлений и 60 секторов, «исключительно громоздким». «Железный Лазарь», говоря о раздутом аппарате НКЛП, указывал: «Имеются также главные отраслевые управления, которые не располагают собственной производственной базой (главные управления швейной промышленности, галантерейной и кустарной, полиграфической промышленности и т.п.) Промышленность этих управлений в большинстве своём находится в ведении мест». Ругая НКЛП, Каганович неожиданно и плавно перешёл на хозяйственные наркоматы как таковые: «Я не хочу сказать, что надо удовлетворить стремления многих местных товарищей и передать в ведение мест бесспорно союзные предприятия. Но надо наркоматам в гораздо большей мере опереться на помощь местных советов и исполкомов».

Данные слова встретили аплодисментами некоторые делегаты съезда, очевидно, те самые «местные товарищи». Эти «товарищи» есть наши любимые регионалы. Региональные олигархи пускали слюнки на многие ресурсы экономических наркоматов, и это было причиной серьёзного противоречия между партократами и технократами. Сталин это противоречие мастерски использовал, добившись согласия первых на ослабление последних.

Но этого мало. Вступив в сговор уже с технократами, Сталин ослабил партократов. На это была направлена вторая реорганизация. Она заключалась в упразднении Центральной контрольной комиссии ВКП(б). Это вообще был довольно любопытный монстрик, представляющий гибрид партийной и государственной организации. Полное его название было Центральная контрольная комиссия — Рабоче-крестьянская инспекция. Пожалуй, именно в данном случае сращивание партийного и государственного аппаратов достигло своего апогея.

Теперь Сталин отделил РКИ от ЦКК, преобразовав последний в Комитет партийного контроля при ЦК ВКП(б). Тем самым партконтроль сам попадал под контроль Сталина и аппарата ЦК. Прежний орган ЦКК избирался съездом партии и был зависим от него. Всегда существовала угроза того, что съезд, на котором большинство автоматически принадлежало регионалам, сделает ЦКК неким противовесом Сталину. В принципе это можно было бы сделать и с ЦК, но в ЦК был очень сильный сталинский аппарат, с ним такую операцию было бы провести гораздо сложнее. Позднее КПК в лице своего председателя Н.И. Ежова очень поможет Сталину во внутрипартийной борьбе и установлении эффективного контроля над органами госбезопасности.

Сталин добился ещё одной меры, ослабившей регионалов. После XVII съезда в обкомах, крайкомах и ЦК нацкомпартий были ликвидированы секретариаты. Теперь там дозволялось иметь лишь двух секретарей. А через несколько месяцев ноябрьский пленум ЦК принял постановление, согласно которому обкомы, крайкомы и республиканские ЦК теряли право назначать и смещать секретарей нижестоящих организаций. Данное право переходило к аппарату ЦК.

Это был довольно хитрый манёвр — усилить аппарат ЦК за счёт ослабления ведомственных и региональных сепаратистов. Сталин знал, что главная трудность заключается в обуздании регионалов и технократов, а «свой», центральный аппарат он мог в случае чего урезонить легко.

Однако административных мер было недостаточно. Да, они вводили бюрократов в некие рамки, но не устраняли саму проблему наличия могущественных вельмож. Не устраняли её и периодические перемещения кадров с одного места на другое. «За долгие годы работы старые кадры притёрлись друг к другу, установили достаточно прочные контакты между собой, — пишет историк Хлевнюк. — Сталин периодически тасовал колоду руководителей, однако совершенно разбить установившиеся связи, разрушить группы, формировавшиеся вокруг «вождей» разных уровней по принципу личной преданности, при помощи одних лишь перетасовок не удавалось. По существу в номенклатуре складывались неформальные группировки, сплочённые круговой порукой, стремлением обеспечить кадровую стабильность…»

В 30-х годах внутри партии действовала группировка, сложившаяся на базе разгромленного ранее правого уклона. Её возглавляли бывшие члены Политбюро — Бухарин, Рыков и М.П. Томский. Многим может показаться странным, что эти «отработанные» фигуры, лишившиеся своих высоких постов, выделяются в отдельную группу, сопоставимую по своему влиянию с группой Сталина или объединением региональных лидеров. Однако логика фактов заставляет считать бухаринцев серьёзным течением.

Ещё в августе 1936 года, во время процесса над Зиновьевым и Каменевым, были даны показания против Бухарина и Рыкова. Совершенно очевидно, что это делалось не случайно. Кому-то (скорее всего Сталину) было нужно скомпрометировать правых и поставить вопрос об их удалении с политической арены. Но в сентябре было объявлено, что факты, сообщённые на процессе, не подтвердились. И от Бухарина с Рыковым отстали вплоть до декабря 1936 года, когда на пленуме ЦК правые попали под обстрел региональных лидеров — Эйхе, Косиора и проч. Тогда Сталин спустил всё на тормозах, и за правых взялись только на февральско-мартовском пленуме 1937 года. Причём немалую роль сыграли те же самые регионалы. И только на этом форуме произошло долгожданное падение правых титанов. Получается, что решали вопрос целых шесть месяцев, а следовательно, Бухарин и Рыков имели серьёзный политический вес. Иначе их свалили бы в гораздо более сжатые сроки.

Существует такое объяснение столь долгой волынке. Дескать, надо было убедить партию и всё её тогдашнее руководство в том, что такие старые и заслуженные большевики оказались контрреволюционерами и врагами народа. То есть на правых якобы работала их революционно-героическая репутация и прежние заслуги. Абсурдность подобных доводов очевидна. Региональные боссы, такие как Эйхе или Косиор, настоящими старыми большевиками считали себя, а всех бывших оппозиционеров презирали. Особенно Бухарина, который уютно и спокойно теоретизировал в Кремле, в то время как косиоры были на фронтах Гражданской войны и в прифронтовых регионах. Они полоскали бухаринцев и на XVII съезде, и на упомянутом уже декабрьском пленуме. И какого особого почтения к «старым заслугам» Бухарина и Рыкова от этих людей можно было ждать? Морально они были готовы сожрать правых уже давно.

Сталина и его группу также нельзя было заподозрить в ностальгических симпатиях к старым большевикам. Кто остаётся? Партийная масса? Но она покорно следовала за вождями. Что бы они сказали, в то бы эти самые массы и поверили. Вот и получается, что перед нами не кучка раскаявшихся партийных интеллигентов, а серьёзная политическая сила.

Никакого чистосердечного раскаяния за свой правый уклонизм Бухарин не совершил. Почему-то считают, что в 30-е годы он был совершенно лоялен к вождю и лишь в душе своей возмущался «сталинскими беззакониями». Всё, однако, было вовсе не так. Формально признав правоту Сталина и даже закидав того славословиями, Бухарин всё равно оппонировал ему, правда, более тонко. Приведу один пример, касающийся вопросов внешней политики. На XVII съезде ВКП(б) Сталин в Отчётном докладе подчеркнул, что он вовсе не считает фашистские государства самыми опасными для СССР: «…Дело здесь вовсе не в фашизме хотя бы потому, что фашизм, например, в Италии не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной». Бухарин же в своём выступлении подчеркнул другое. Он охарактеризовал фашистскую Германию наряду с милитаристской Японией в качестве главной угрозы. Что это, как не откровенная полемика со Сталиным по важнейшему вопросу внешней политики? При этом Бухарин не нападает на Сталина, как это полагается при дискуссии, не возражает ему, он просто излагает совершенно иной взгляд на вещи. Одновременно сам Сталин в речи бывшего лидера правого уклона воспевается как «фельдмаршал пролетарских сил» и т.д. и т.п.

О том, каковы были подлинные, а не декларируемые взгляды Бухарина, рассказывает эмигрантский историк меньшевик Б. Николаевский, который теснейшим образом общался с Бухариным в 1936 году. Тогда Бухарин посетил Европу (Францию, Австрию, Голландию) по заданию Политбюро. Ему поручили купить у немецких социал-демократов, спасавшихся от Гитлера в эмиграции, некоторые архивы — в первую очередь архив Карла Маркса. Николаевский осуществлял при этом посредничество и во время всей бухаринской загранкомандировки находился рядом с гостем из СССР. Любопытно, что именно Бухарину поручили общаться с немецкими социал-демократами и российскими меньшевиками. Может быть, ввиду сходства воззрений? Может, кто-нибудь из руководства пролоббировал отправку Бухарина к своим? Вообще, в СССР были каналы не только явной, но и тайной связи с деятелями меньшевизма. Так, знаменитая рютинская платформа, близкая к социал-демократии, подозрительно быстро оказалась напечатанной в меньшевистской эмигрантской газете «Социалистические ведомости».

Из разговоров с Бухариным Николаевский вынес много интересного, о чём он поведал только в 1965 году, накануне своей смерти. В частности, Бухарин сообщил ему о переговорах Сталина с Германией, явно в надежде на то, что его сообщение будет передано кому надо, — меньшевики в эмиграции (как и другие левые) занимали яростно антигерманские позиции. Позже Николаевский встретится с Оффи, секретарём У. Буллитла, бывшего посла США в СССР. Тот поведает ему о том, как Бухарин дважды — в 1935 и 1936 годах — слил американцам информацию о переговорах с Германией.

По данным Николаевского, Бухарин в 1936 году исповедовал идеологию, весьма близкую к социал-демократии. Он говорил о необходимости «вернуть марксизм к его гуманистическим основам». Гуманизм рассматривался им как основа, на которой следует создать широкое международное антинацистское движение. То есть по сути дела, Бухарин как бы предвосхитил будущую горбачёвскую перестройку с её «гуманным, демократическим социализмом», «общечеловеческими ценностями» и прочим социал-демократическим барахлом. Показателен тот упор, который он делает на гуманизм, противопоставляя его «нацизму». Когда на первый план выдвигается некая абстрактная общечеловечность, то происходит забвение национальных ценностей, причём в первую очередь ценностей своего народа. Бухарин прославился в своё время критикой Есенина в своих «Злых заметках», опубликованных в «Правде». Там он вдоволь поиздевался над русской культурой. Даже в 1934 году, когда волна революционного нигилизма пошла на спад, Бухарин всё равно продолжал «бдительно» критиковать русских поэтов. На Первом съезде советских писателей он обрушился на Блока и Есенина, инкриминировав им попытку создания особой версии социализма, соединённого с национальными и религиозными ценностями. Бухарин отлично помнил, что и Блок, и Есенин были активными деятелями скифства — литературно-политического движения, стремившегося дать религиозно-мистическую трактовку Октябрьской революции, ввести её в русло защиты национальных идеалов русского народа. Признавая Есенина певцом социализма, «любимец партии» в то же время отмечал: «Но что это за социализм? Это «социализм» или рай, ибо рай в мужицком творчестве так и представлялся, где нет податей за пашню, где «избы новые, кипарисовые, тесом крытые», где «дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золотой ковш с сыченой брагой». Этот социализм прямо враждебен пролетарскому социализму».

О Блоке Бухарин отзывался следующим образом: «Но разве эта опоэтизированная идеология, эти образы, эти поиски внутреннего, мистического смысла революции лежат в её плане?.. Разве это — прелюдия к новому миру? Конечно, нет… Здесь есть нечто и от старого славянофильства, которому стал противен торгаш, подправленного народничеством… Блок угадывал… грядущую катастрофу и надеялся, что революционная купель, быть может, приведёт к новой братской соборности».

Бухарина крайне беспокоили любые попытки соединить социализм и национальный патриотизм. И его полемику с «непролетарским социализмом» следует считать скрытой полемикой со сталинским национал-большевизмом. Очевидно, что и критикуя нацизм, Бухарин беспокоился не только по поводу агрессивных устремлений Гитлера. Он смертельно боялся, что пример немцев будет творчески осмыслен в России и приведёт к созданию новой версии патриотического социализма, свободной от гегемонизма гитлеровского типа. Боялся он и союза с Германией, который мог плодотворно сказаться на судьбах России и самой Германии, удержать последнюю от непродуманных внешнеполитических авантюр.

Вне всякого сомнения, для «любимца партии», проклинавшего «отсталую, крестьянскую Россию», «страну Обломовых», организовавшего посмертную травлю Есенина, было вполне естественным люто ненавидеть любые режимы, достигшие национального подъёма. Также естественным было для него выступать против Сталина, осуществившего русификацию большевизма и пытавшегося сблизиться с националистическими режимами Германии и Италии. Отношения с самим Сталиным Бухарин в беседе с Николаевским оценивал на три с минусом. А в разговоре с вдовой известного меньшевика Ф. Дана он был ещё более категоричен, сравнив Сталина с дьяволом.

Замечу, что гуманизм Бухарина был своеобразным. Это был действительно пролетарский гуманизм. Участвуя в работе комиссии по созданию новой конституции, Бухарин категорически выступал против предоставления избирательных прав всем гражданам, требуя исключения для лишенцев — бывших и раскулаченных.

Подобный подход может показаться странным, ведь тяготение Бухарина к социал-демократии вроде бы должно сочетаться с умеренностью, которая всегда декларируется представителями данного течения. Однако в том-то и дело, что в ряде случаев социал-демократы и социалисты занимали (и занимают!) гораздо более левацкую позицию, чем даже коммунисты. Во время гражданской войны в Испании большинство руководителей Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП), и в частности её лидер Л. Кабальеро, находились левее коммунистов, требуя немедленной и широкомасштабной национализации. Во времена правительства Народного единства в Чили (1970–1973 годы) руководители Социалистической партии Чили также выступали за революционно-социалистические преобразования, полемизируя по данному вопросу и с коммунистами, и со своим лидером Сальвадором Альенде. Последние выступали за союз с мелким и средним капиталом, а также с патриотически настроенными военными. Но левые в СПЧ настояли на смещении с поста командующего сухопутными силами генерала Праттса. Его место занял Пиночет…

Любопытная история случилась с немецкой социал-демократией после Второй мировой войны в советской зоне оккупации. Выйдя из подполья на востоке Германии, социал-демократы заняли позицию гораздо более левую, чем КПГ. Они провокационно требовали радикальных преобразований, и это после долгих лет гитлеровского режима. В частности, восточногерманские социал-демократы настаивали на ускоренных темпах проведения земельной реформы. Одновременно они практически поставили под сомнение необходимость возмещения немцами ущерба, который был нанесён гитлеровской агрессией. Это привело к тому, что к социал-демократам потянулись самые разные элементы, ненавидящие СССР (в том числе и скрытые нацисты). И тогда Сталин решил от греха подальше ускорить процесс объединения коммунистов и социал-демократов с тем, чтобы первые растворили в себе последних.

Примеры левацкой позиции социал-демократов даёт и нынешняя ситуации в Европе, где указанное движение чрезвычайно сильно. Все привыкли считать тамошних эсдеков умеренными и респектабельными политиками. Отчасти так оно и есть. По отношению к крупному капиталу социал-демократы более чем умеренны. Но в ряде социальных вопросов им присущ завуалированный радикализм. Возьмём, к примеру, процветающую Швецию, чьё процветание во многом обусловлено тем, что она не участвовала в мировых войнах и занимала хитрую позицию нейтралитета. Местные социал-демократы создали в стране режим общенациональной халявы. Любой может получать большое денежное пособие не только не работая, но даже и не пытаясь найти работу. Многим такое положение дел кажется благодатным. Одно время утверждалось, что в Швеции построен чуть ли не коммунизм (это в своё время вызывало восхищение Хрущёва, которое, однако, он не демонстрировал на публике). Ну как же, многие признаки налицо — изобилие, максимальное количество свободного времени. Однако такое обилие «свободных» бездельников привело к моральной деградации населения — чего стоит знаменитая шведская порнография! Такой морализм может показаться непонятным и издевательским. Дескать, нам бы их проблемы, в России миллионы живут за чертой бедности. Но ведь у разных стран и разные проблемы. У нас — как бы поесть, а у шведов — как бы поэффектней жирок растрясти. И поверьте, в своей собственной стране свои собственные проблемы кажутся куда как более серьёзными, чем любые проблемы в чужом государстве. В любом случае бесконечное потакание бездельникам и меньшинствам, присущее социал-демократам, должно считаться проявлением левацкой политики. Кстати, элементы такой вот халявы были присущи СССР времён застоя, когда партия потихоньку отходила от коммунизма в сторону социал-демократии. Горбачёв-то с его «демократическим социализмом» появился не случайно. И не вдруг.

В ряде европейских стран, где у власти социал-демократы (Англия, Бельгия), радикальная халява, именуемая активной социальной политикой, практикуется в отношении уже не столько своих, сколько чужих «пролетариев», нахлынувших из Азии и Африки.

Европейские социал-демократы и социалисты поддержали в 1999 году варварские бомбардировки Югославии. (Вспомним, что знаменитый Хавьер Солана был важной шишкой в Испанской социалистической рабочей партии.) Это кое-кому показалось удивительным, ведь левые вроде бы всегда выступали пацифистами. Ну да, не выводили социал-демократические правительства свои страны из НАТО, так на то они и умеренные. А тут как-то всё совершенно непонятно. Мало кто пытался проанализировать причины такого странного политического поведения, списывая всё на один конформизм.

Ларчик открывается просто. Социал-демократы были крайне обеспокоены проблемой албанского меньшинства в Косово, которое якобы подавляли «злобные сербские националисты» и «православные фанатики». Отсюда и поддержка натовских бомбардировок. И чем это, позвольте спросить, не левачество? Сейчас албанские «беженцы», нагруженные героином, шастают по всей Европе. И сие вполне вписывается в социал-демократическую политику поддержки «неевропейского пролетариата».

История российской революции также богата примерами социал-демократической левизны. Меньшевики и политически близкие к ним эсеры жёстко критиковали большевиков за усиление государственности, видя в этом «возвращение к самодержавию». Особую их ярость вызвало использование в Красной Армии военных спецов, начавших свою карьеру ещё в царское время. В этом они «перетроцкистили» самого Троцкого, который (из соображений прагматизма) был сторонником активного привлечения спецов. На заседании ВЦИК от 22 апреля 1918 года предложение Троцкого об использовании офицеров и генералов старой армии было встречено критикой как «левых коммунистов» (в рядах которых тогда был и Бухарин), так и «правых» меньшевиков. Лидеры последних — Дан и Л. Мартов обвинили большевиков чуть ли не в блоке с «контрреволюционной военщиной». А Мартов вообще заподозрил Троцкого в том, что он расчищает путь для Корнилова.

В апреле 1918 года меньшевистская газета «Вперёд» открыто солидаризировалась с левыми коммунистами, протестующими против укрепления трудовой дисциплины на предприятиях, не подвергнувшихся национализации: «Чуждая с самого начала истинно пролетарского характера политика Советской власти в последнее время всё более открыто вступает на путь соглашения с буржуазией и принимает явно антирабочий характер… Эта политика грозит лишить пролетариат его основных завоеваний в экономической области и сделать его жертвой безграничной эксплуатации со стороны буржуазии». Меньшевики встретили в штыки объявление новой экономической политики, расценив эту совершенно своевременную и прагматическую меру как капитуляцию перед буржуазией. Поэтому ничего удивительного в левацких загибах социал-демократа Бухарина нет и быть не может (как и в социал-демократических загибах в политическом поведении левых, о чём речь ещё зайдёт).

Но отчего же в социал-демократии столь сильна левизна? Для ответа стоит обратиться к истокам этого движения. В принципе на первых порах социал-демократы были ещё более ортодоксальными марксистами, чем революционеры-коммунисты. Так, они считали вслед за Марксом, что социалистическая революция может быть только всемирной. Она свершится лишь тогда, когда во всех странах мира капитализм пройдёт период длительного развития, исчерпает себя и на смену ему закономерно придёт социализм. В этом была вся соль полемики меньшевиков с большевиками в 1917 году. Придя к власти в одной, отдельно взятой стране, большевики были вынуждены обособиться от всего мира (мировой пролетариат на выручку, естественно, не пришёл) и волей-неволей взяться за укрепление государства. А это уже совсем не по Марксу. По нему и государства должны сближаться (ввиду интернационализации капитала), да и само государство отмирать. А тут непорядок, к тому же усиление государства неизбежно совпадает с усилением патриотизма, тогда как нациям ведь тоже нужно отмирать.

Поэтому меньшевики и занимали столь подчёркнутую антигосударственную и антинациональную позицию. И зарубежная социал-демократия всегда тоже стремилась размыть государственные границы. Даже социал-демократический ура-патриотизм времён Первой мировой, раздувающий воинственные настроения, был обусловлен надеждами эсдеков на то, что война радикально изменит геополитическое лицо Европы и мира, приведёт к крушению грандиозных империй, вызовет колоссальную подвижку границ. А там недалеко и до Соединённых Штатов Европы. Между прочим, нынешние социал-демократы стоят в авангарде продвижения к Единой Европе, стирающей прежние государственные границы и национальные различия.

Для ослабления государства очень подходят различные социальные эксперименты. Поэтому социал-демократы в ряде случаев и выступают гораздо более радикально, чем коммунисты. Последние же были обеспокоены проблемой противостояния враждебным странам Запада, что требовало большего прагматизма и ответственности. Впрочем, многие коммунистические эксперименты затмевали эксперименты социал-демократов. Тут уже «виноват» марксизм, у которого эсдеки и коммунисты брали на вооружение разные «моменты». Социал-демократов больше привлекало ослабление государства, коммунистов — искоренение любых проявлений частной собственности.

Однако, увлёкшись экскурсом в политологию, я чуть не забыл про Бухарина. А его забывать нельзя, он фигура важная, претендующая на соперничество с самим Сталиным. С ним Бухарчик был намерен сражаться до конца. По данным Николаевского, во время своего заграничного вояжа он встречался с Ф. Езерской, некогда бывшей секретарём Розы Люксембург. Она сделала ему предложение остаться за границей, с тем чтобы выпускать «правую» газету, направленную против Сталина и сталинистов. Однако Бухарин отказался, заявив, что не считает положение безвыходным, так как в Политбюро Сталин ещё не имеет большинства (!). Действительно, требование Вышинского на процессе Зиновьева и Каменева привлечь к ответственности ещё и Бухарина с Рыковым было отклонено в Политбюро во время заседаний августа — сентября 1936 года. По мнению таких историков, как С. Коэн и А. Авторханов, его спасли Орджоникидзе, Косиор, Чубарь, Постышев и Я.Э. Рудзутак, занявшие либеральную позицию (чуть позже они отвернутся от «любимца партии», о чём разговор пойдёт ниже).

Однако Бухарин надеялся не только на поддержку коллег-партийцев. В качестве одного из орудий будущих антисталинских боёв Бухарин намеревался использовать масонство, к которому имел некоторое отношение и которое в 30-е годы было настроено враждебно как в отношении Сталина, так и в отношении Гитлера. Н. Берберова приводит рассказ знаменитой масонки Е.Д. Кусковой про выступление Бухарина перед общественностью в Праге. Тогда он делал вполне заметные масонские жесты. Не будем торопиться с зачислением Бухарчика во франкмасоны. Но не пройдём и мимо одного интересного документа, только недавно открытого отечественными историками. Речь идёт о письме эмигранта-масона Б.А. Бахметьева Кусковой (от 29 марта 1929 года). В нём он возлагает надежды на приход к власти в СССР лидеров правого уклона. Это должно было стать началом конца большевистской России: «У правого уклона нет вождей, чего и не требуется: нужно лишь чтобы история покончила со Сталиным как с последним оплотом твердокаменности… Внутри русского тела будут нарастать и откристаллизовываться те группировки и бытовые отношения, которые в известный момент властно потребуют перемены правящей верхушки и создадут исторические связи и исторические личности, которым суждено будет внешне положить конец большевистскому периоду и открыть будущий».

Кстати, как всё это перекликается с событиями времён перестройки! Пришедший к власти «ненастоящий вождь» Горбачёв, восхищавшийся социал-демократией, идеализирующий Бухарина, всего лишь открыл шлагбаум для сил, навязавших стране прозападный капитализм.

Правым были готовы помочь многие. Но, пожалуй, самая прочная опора у Бухарина, Рыкова и Томского была в органах государственной безопасности. К ним примыкал всесильный нарком внутренних дел Ягода, который формально возглавил органы в 1934-м, после смерти В.Р. Менжинского, а фактически был их шефом с 1926 года.

Ягоду давно уже принято считать верным сталинским сатрапом, который на определённом моменте перестал устраивать «тирана». Но ряд данных свидетельствует об обратном. Ягода вовсе не был таким уж подхалимом, во всём поддакивающим Сталину и высшему партийному руководству. Довольно часто он противопоставлял себя партийным верхам, проявляя качества ведомственного вотчинника, имеющего свои «хозяйственные» интересы. А какие интересы могут быть у вотчинника, если он стоит во главе тайной полиции? Стремиться всячески усилить свою власть над свободой и жизнью людей. Что Ягода и старался делать, иногда пытаясь обходить Сталина и Политбюро. Так, 9 августа 1934 года наркомвнудел разослал на места телеграмму, в которой приказал создать при каждом концлагере суд НКВД. В телеграмме сообщалось о запрещении обжалования приговоров этих судов и выдвигалось требование согласовывать данные приговоры лишь с краевыми прокурорами и судьями. Политбюро и сам Сталин были в шоке от подобного сепаратного мероприятия, но это вовсе не привело к падению «верного сталинского сатрапа». С ним был заключён компромисс (внимание! именно компромисс) — лагерные суды оставались, но им разрешали право кассационного обжалования.

Тогда Сталин заметил, что органы частенько идут впереди самой партийной верхушки в развязывании репрессий. В сентябре 1934 года он инициировал создание комиссии в составе Л.М. Кагановича, В.В. Куйбышева и И.А. Акулова (прокурора СССР). Её целью была проверка органов на основании жалоб в ЦК. Жалобы касались дела о «вредительстве» в Наркомате земледелия (1933 год), по которому репрессировали около сотни ответственных работников. Комиссия выявила серьёзнейшие нарушения, допущенные в ходе расследования этого и других дел. Сталин вообще хотел назначить Акулова главой тайной полиции вместо Ягоды, но тот упорно не хотел выпускать такой пост из своих рук. Довольно странно, если считать Сталина всесильным диктатором, а самого Ягоду бесхребетным подхалимом. Ведь если верить нашим тираноборцам, решение Сталина было законом, неукоснительно исполнявшимся.

В том же году были выявлены серьёзнейшие нарушения законности со стороны ГПУ Таджикистана. Его местное руководство во главе с Солоницыным развернуло репрессии против ответственных работников. Только в 1933 году их было арестовано 662 человека. При этом первый секретарь ЦК Компартии Таджикистана Гусейнов был во всём согласен с действиями органов. Узнав о репрессиях, Сталин вызвал руководство республики и Солоницына в Москву на ковёр. Бывший тогда членом ЦК КПТ и наркомом земледелия республики М. Урунходжаев так передаёт состоявшийся разговор между Сталиным и руководителем ГПУ Таджикистана:

После беседы было принято решение отозвать Солоницына и провести тщательную проверку ситуации, сложившейся в республике.

Железный Генрих (Г. Ягода) показывал себя ведомственным сепаратистом и в вопросах, не связанных напрямую с госбезопасностью. Например, постановлением СНК от 8 сентября 1935 года на него была возложена ответственность за строительство силами заключённых Московского Северного городского канала и реконструкцию акватории и набережных реки Яузы. Не желая тратить на эти проекты труд «своих» заключённых, Ягода от выполнения этих обязанностей отказался.

Итак, перед нами не сатрап, но фигура вполне самостоятельная, которая не могла не иметь собственных политических взглядов. Он их и имел. Ягода симпатизировал лидерам «правого уклона». Об этом свидетельствовал сам Бухарин во время своих тайных переговоров с Каменевым летом 1928 года. Тогда Бухарин искал опору в противостоянии со Сталиным и не побрезговал пойти на контакт со вчера ещё столь ненавистными левыми. Мало кто сомневается в факте проведения этих переговоров, а также в подлинности текста беседы, который содержится в Государственном архиве РФ. Так вот, убеждая Каменева в необходимости сотрудничества, Бухарин заявил: «Ягода и Трилиссер (заместитель председателя ОГПУ. — А.Е.) с нами».

Но, может быть, «любимец партии» приврал Каменеву, надеясь вызвать у него прилив оптимизма — дескать, даже и органы с оппозицией? Очень может быть, с него станется. Но слова Бухарина далеко не единственный аргумент.

О правом уклоне Ягоды в 1929 году открыто заявил второй заместитель Менжинского Трилиссер. Он, конечно тоже мог приврать (нравы в ЧК были далеки от монастырских), но в любом случае этот деятель исходил из факта тесных деловых и дружеских контактов Ягоды с лидерами правых. Председатель ОГПУ входил в состав Московского комитета ВКП(б), возглавляемого бухаринцем Н.А. Углановым. На партучёте он состоял в Сокольнической районной парторганизации, чьим секретарём был Гибер — также сторонник Бухарина. Ягода частенько пьянствовал с Рыковым и Углановым, и это тоже наводит на некоторые мысли. Ясно, что такой опытный карьерист, как Трилиссер, не мог основывать своё публичное обвинение, не имея никаких оснований.

Когда, опасаясь репрессий, застрелился Томский, он оставил предсмертное письмо. В нём бывший профбосс сообщал о наличии второго письма, в котором содержатся факты о его «великих провинностях перед партией». Это письмо не сохранилось, но сын Томского Юрий рассказал, как он вместе с братом Виктором и заместителем отца Броном нашёл письмо в личном сейфе застрелившегося. Они передали его Н. Ежову, бывшему тогда председателем Комитета партийного контроля. Тот прочёл письмо и восхитился. Сохранилась запись телефонного разговора Ежова со Сталиным по поводу этого письма. Ежов сообщает о самом факте обвинений Томского в адрес наркома внутренних дел. Это не отчёт о фальсификации, а описание действительного факта. Очевидно, что письмо Томского как раз и содержало эти обвинения. Томский признавался и в своей вине перед партией, причисляя к своим соучастникам Ягоду.

Получается, что третий московский процесс, объединяя на скамье подсудимых Бухарина, Рыкова и Ягоду, имел в виду некоторые реальные факты. Бухарин был весомой фигурой, опирающейся на поддержку шефа тайной полиции.

Здесь я снова коснусь «загадки Кирова», повод к тому имеется. Если до сих пор нет достаточных фактов, чтобы определить с точностью самого заказчика этого политического убийства, то можно с полным основанием говорить о вовлечённости в него руководства НКВД. Весь вопрос только в том, кто и зачем его туда вовлекал. Версия о том, что органами командовал диктатор Сталин, очень сомнительна. Как видно из приведённых выше фактов, Ягода вовсе не был послушной марионеткой в руках вождя. А если признать, что он был участником бухаринской группы, то уместно возложить ответственность за убийство Кирова именно на эту группу.

У бухаринцев были все основания желать смерти Мироныча. Самое время вспомнить, что именно он был наиболее ярым критиком правых на XVII съезде. Очевидно, Киров хотел серьёзно увеличить свой политический капитал на критике правых и отвлечь партию от борьбы с региональным местничеством, переключив внимание на «врагов». В качестве таковых могли быть выбраны либо левые (троцкисты, зиновьевцы), либо правые. Трогать первых Кирову не было никакого резона. Даже если не брать в расчёт его возможные связи с Троцким, всё равно надо учесть наличие в окружении ленинградского босса множества «раскаявшихся» зиновьевцев, которых он не хотел чистить, несмотря на требования Сталина. Ленинград некогда был вотчиной Зиновьева, и наезд на левых вызвал бы нездоровый интерес к нынешнему его владыке — Кирову. Характерно, что, критикуя правых обозников, Киров ни словом не обмолвился о левых.

Мишенью были выбраны правые, но и у тех оказались свои стрелки. Теперь мишенью стал уже сам Киров. И благоприятные для правых последствия его убийства не замедлили проявиться. С декабря 1934 года прекращается любая критика правого уклона. Пальба (в том числе и свинцом) ведётся теперь по левым — троцкистам и зиновьевцам. Бухарин же переживает новый взлёт своей карьеры, не такой, правда, впечатляющий, как после Октябрьского переворота. Он редактирует газету «Известия», превращая её в интереснейшую, охотно читаемую газету. Основной упор газета делает на гуманизм и антифашизм, сильно отличаясь тем самым от скучноватого, казённого официоза — «Правды». Бухарин активно включается в процесс написания новой конституции. Явно не обошлось без его влияния и создание концепции антифашистского Народного фронта, объединяющего коммунистов и социал-демократов.

Всё пошло путём, хотя на первых порах Бухарин очень сильно перепугался. По свидетельству И. Эренбурга, узнав об убийстве Кирова, этот интеллигент-истерик промямлил: «Вы понимаете, что это значит? Ведь теперь он сможет сделать с нами всё — что захочет. И будет прав». Он — это, понятное дело, Сталин. А вот что значит — «и будет прав»? Значит, всё-таки есть за что трогать? По всей видимости, Бухарин, узнав о том, что Кирова устранили, ужаснулся содеянному. Одно дело замышлять убийство вообще, в кругу соратников по оппозиции, принимая «политическое» решения и оставляя практическое воплощение на Ягоду с его головорезами. Другое — узнать о реальном факте убийства, о тёплой крови, пролившейся в коридоре Смольного. Тут сердечко рафинированного интеллигента может и дрогнуть. А вдруг поймают, это какой ужас-то? Ох, и зачем я туда влез? Но всё обошлось, Сталин, очевидно, поверил в левый след и занялся зиновьевцами и троцкистами. В этом ему активно помогал Бухарин, развернувший в «Известиях» настоящую охоту на троцкистско-зиновьевских ведьм.

Вообще надо отметить, что слезливость и сентиментальность сочетались в Бухарине с какой-то инфантильной, детской жестокостью. Сам он, мягкотелый интеллигент и кабинетный теоретик, на роль палача и террориста не годился, но мог призывать к осуществлению различных кровавых и жестоких мероприятий. Ещё в 1918 году Бухарин был не прочь арестовать Ленина вместе с левыми эсерами. В том же году «любимец партии» написал: «Пролетарское принуждение во всех формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи».

Это что касается массового террора, но были у Бухарина и задумки по поводу террора индивидуального. Так, швейцарский коммунист Ж. Эмбер-Дро, занимавший антисталинские позиции, рассказывал, что в 1928 году Бухарин доверительно сказал ему о своей готовности пойти на блок с левыми оппозиционерами и использовать против Сталина методы личного террора. Примерно тогда же подвыпивший Томский пообещал Сталину, что «скоро наши рабочие будут в вас стрелять».

«Сталиноведы», собаку съевшие на разоблачении «тоталитаризма», обычно не принимают всерьёз эти и другие закидоны Бухарина. Дескать, ну что с него взять — яркая, эмоциональная личность, эксцентрик, интеллигенция. Ну пошутил человек, с кем не бывает. Ничего себе шуточки! Сталину эти господа не прощают и малейшего капризного высказывания. Мне же представляется, что Бухарин представлял собой самый отвратительный тип убийцы, который не убивает сам, не идёт на риск, но подталкивает к этому других.

Кстати, об интеллигентах. Бухарин с его страстью к теоретизированию и с неуемным красноречием был кумиром довольно-таки значительной части творческой интеллигенции. Как известно, среди этой прослойки всегда очень сильны оппозиционные настроения, особенно по отношению к тем правителям, которые укрепляют государство и отстаивают ценности патриотизма. На Первом съезде советских писателей (1934 год) его участники устроили Бухарину громовую овацию (в отличие от делегатов съезда партийного). Возможно, некоторые из них знали о том, что Бухарин разделяет мнение А.М. Горького о необходимости создания в СССР второй партии, состоящей из представителей интеллигенции (на худой конец Горький готов был удовлетвориться неким Союзом беспартийных). По сообщению Николаевского, Бухарин считал, что «какая-то вторая партия необходима».

Горький, который в первые годы советской власти критиковал большевиков именно с социал-демократических позиций, тоже очень много распространялся о гуманизме. И так же, как Бухарин, был не прочь порассуждать о «национальной отсталости» России. Оба они, как русофобы, стоили друг друга. Буревестник сравнивал русскую историю с «тараканьими бегами», Бухарин писал о «стране Обломовых». Оба ненавидели русское крестьянство. Не кому-нибудь, а именно Бухарину «великий гуманист» писал в июле 1925 года: «Надо бы, дорогой товарищ, Вам или Троцкому указать писателям-рабочим на тот факт, что рядом с их работой уже возникает работа писателей-крестьян и что здесь возможен, — даже, пожалуй, неизбежен конфликт двух «направлений». Всякая «цензура» тут была бы лишь вредна и лишь заострила бы идеологию мужикопоклонства и деревнелюбов (слова-то какие! — А.Е.), но критика — и нещадная — этой идеологии должна быть дана теперь же. Талантливый, трогательный плач Есенина о деревенском рае — не та лирика, которой требуется время и его задачи, огромность которых невообразима… Город и деревня должны встать — лоб в лоб».

Но как же так? Все мы привыкли считать Бухарина образца 20-х годов защитником крестьянских интересов, грудью вставшего против «сталинской коллективизации». А тут сам неистовый Буревестник призывает его сталкивать лбами город и деревню. Да ещё и с Троцким сравнивает, дескать, оба неплохо справились бы с антикрестьянской писаниной.

Горький знал, кому писать. На самом деле Бухарин был всей душой за искоренение кулака. В октябре 1927 года он заявил: «Теперь вместе с середняком и опираясь на бедноту, на возрождённое хозяйство и политические силы Союза и партии, можно и нужно перейти к более форсированному наступлению на капиталистические элементы, в первую очередь на кулачество». Но когда зимой 1927/28 года Сталин пошёл на чрезвычайные меры с целью выбить хлеб из крестьян, прекраснодушный интеллигент Бухарин испугался, что «тёмный мужик» разнесёт советскую власть по клочкам. С этого самого испуга он и создал свою замечательную экономическую теорию, которой столь восхищались в эпоху перестройки.

Бухарин не верил в российского крестьянина и считал, что его можно кооперировать только лет через десять-двадцать. Только тогда простейшие формы кооперации (потребительская, кредитная и т.д.) дорастут до высшего типа — производственного кооператива. Возникнут крупные крестьянские хозяйства, способные эксплуатировать новейшую технику. А промышленность, по Бухарину, должна была соответствовать этим черепашьим темпам и развиваться медленно, ожидая, пока село потихоньку разбогатеет и окажется в состоянии покупать промышленные товары.

В общем-то программа Бухарина вполне подошла бы России, если бы только она находилась где-нибудь на Луне и нам не угрожала бы возможность агрессии. Тогда можно было бы развивать промышленность медленно и не заботиться об её оборонном секторе, который может быть развит лишь на базе мощной тяжёлой промышленности. Но мы были не на Луне, а на Земле, которая только что пережила Первую мировую войну и готовилась ко второй. Пойди в конце 20-х годов партия за Бухариным, и нас просто-напросто задавил бы какой-нибудь предприимчивый агрессор. Уж он не стал бы ждать 10–20 лет.

Сталин, в отличие от Бухарина, подходил к данному вопросу как патриот и прагматик. Он понял, что надо срочно создавать производственные кооперативы (колхозы) и форсировать развитие индустрии. Другое дело, что поставленных перед страной верных задач он достигал слишком уж крутыми средствами. Впрочем, снова обращу внимание на то, что ответственность за это несёт не только Сталин.

Горький, как уже понятно, был о Бухарине очень высокого мнения. Между ними поддерживались весьма тёплые отношения, которые сложились ещё в 1922 году, в то время как Бухарин лечился в Германии. Именно Бухарин встречал Горького, когда тот возвращался из-за границы. Горький при каждом удобном случае оказывал Бухарчику протекцию. После поражения лидеров правого уклона Горький пытался убедить Сталина вернуть их на прежние посты. Для этого он выбрал довольно хитрую тактику, устраивая на своей квартире якобы случайные встречи Сталина и «правых». Таким образом он хотел смягчить генсека.

Горький настаивал на том, чтобы Бухарин представлял СССР на Международном антифашистском конгрессе в 1932 году. Двумя годами позже Алексей Максимович упрашивал Политбюро поручить Бухарину приветствовать съезд писателей от имени партии.

Очень неплохо ладил престарелый Буревестник с железным наркомом Ягодой (они подружились ещё до революции, в Нижнем Новгороде). Интересно почитать их переписку, в которой главный чекист пытается подняться до вершин поэтического пафоса, а Горький ему всячески сочувствует. Два ценителя прекрасного любили уединяться в угловой комнате горьковского особняка в Москве, где подолгу беседовали. О чём? О литературе? А может, не только о ней?

Горький и Ягода оставили после себя обширную переписку. Из неё явствует, что отношения между ними можно смело считать дружескими. Исследователь взаимоотношений между Горьким и советскими властями А. Ваксберг так характеризует письма к нему Ягоды: «…Он раскрывал свою душу в таких выражениях, которые и впрямь позволительны лишь интимному другу». Письма «великого пролетарского писателя» к «железному наркому» также наводят на эту мысль. Вот отрывок из одного такого горьковского письма, датированного 20 ноября 1932 года: «Я бы тоже с наслаждением побеседовал с Вами, мой дорогой землячок, посидел бы часа два в угловой комнате на Никитской. Комплименты говорить я не намерен, а скажу нечто от души: хотя Вы иногда вздыхаете: «Ох, устал!»… на самом же деле Вы человек наименее уставший, чем многие другие, и неистощимость энергии Вашей — изумительна, работу ведёте Вы грандиозную».

В 1934 году Горький устроил Ягоде грандиозный, выражаясь по-современному, пиар. Он организовал вылазку огромной писательской оравы на Беломорско-Балтийский канал. Там Ягоду всемерно восхваляли, славя за перековку десятков тысяч заключённых. После исторической «прогулки» Горьким и его сотрудниками был выпущен красочно оформленный альбом, в котором фотография главного чекиста находилась аккурат сразу же за фотографией Сталина. Тем самым тонко намекалось на то, кто должен быть в доме хозяином. Или же, по крайней мере, стоять на втором месте в государстве. По итогам «прогулки» вышла книга, в которой Горький написал: «К недостаткам книги, вероятно, будет причислен и тот факт, что в ней слишком мало сказано о работе 37 чекистов и о Генрихе Ягоде».

В известном смысле Горький и Ягода являлись родственниками. Приёмный сын Алексея Максимовича, Зиновий Пешков, был братом ещё одного великого «гуманиста» — Свердлова, чья племянница была замужем за Ягодой. Правда, по стопам своего выдающегося брата-цареубийцы Зиновий не пошёл, он стал советником колчаковского правительства. Позже служил офицером во французском Иностранном легионе и вступил в масонскую ложу.

К слову, Ягода в своё время тоже пытался сделать ставку на писательские организации. Так, он весьма активно поддерживал Российскую ассоциацию пролетарских писателей (РАПП), которой заправлял его родственник, упёртый левак, «литературный гангстер» Л. Авербах. Любопытно, что Горький пытался взять под защиту эту организацию, когда Сталин её распускал. Довольно странно. Ведь тем самым Сталин вроде бы расчищал место для самого Горького и для новой организации — Союза писателей, который создавался явно под Буревестника. Очевидно, Горький опасался, что в Союзе его ототрут от реального руководства, оставив в качестве декоративной фигуры. А РАПП, патронируемый любезным другом и «землячком» Ягодой, был более надёжным резервом. С Авербахом и его леваками было надёжнее, чем с государственниками-сталинистами типа А.А. Фадеева.

Любопытные совпадения, не правда ли? И Бухарин, и Ягода крутятся вокруг патриарха отечественной интеллигенции, певца социалистического реализма. А он им всячески помогает, причём помогает политически. Вот и ещё одна ниточка, позволяющая пришить этих двух пламенных большевиков к одному антисталинскому блоку, чьи границы раскинулись от НКВД до Союза писателей. Очевидно, многим творческим людям, в чьём кругу, кстати, очень любил вращаться Ягода, планировалось поручить ту роль, которую через много лет играли их коллеги в событиях «Пражской весны» и горбачёвской шестилетки.

Но, конечно, главную ставку социал-демократы делали на вторую партию, которая должна была объединить интеллигентов. По сути, её основа уже была создана. Здесь имеется в виду малоизвестная историкам, но вполне легальная Всесоюзная ассоциация работников науки и техники для содействия социалистическому строительству (ВАРНИТСО). Этой сугубо интеллигентской организации покровительствовал Горький. Она бы и превратилась в столь желанную для правых вторую партию. Планировалось поставить во главе её самого Буревестника и академика Н.И. Павлова. В руководство партии также намечалось включить известного учёного и философа В.И. Вернадского, некогда бывшего членом ЦК партии кадетов.

Тайные дневники Вернадского, опубликованные лишь в период перестройки, свидетельствуют о том, что он был ярым противником Сталина и знал об оппозиционной деятельности Ягоды. В дневниках упоминается некая «случайная неудача овладения властью людьми ГПУ — Ягоды». Опять совпадение! Как интересно…

К счастью, Сталин, понимавший всю губительность социал-демократии, не согласился с планами создания второй партии.

В 1936 году правая группировка была существенно ослаблена. В июне умер Горький, в августе покончил жизнь самоубийством Томский. А в сентябре руководство страны снимает с поста наркомвнудела могущественного Ягоду. Он, правда, занимает важный пост наркома связи (наркомат был приравнен к оборонному). Но прежним наркомом был единомышленник Ягоды Рыков, который теперь остался не у дел. Отныне правые превращаются в самую слабую группировку. Из всех фракций, проигравших Сталину, она первой сгорела в испепеляющем огне «большого террора».

В 30-е годы в ВКП(б) существовала ещё одна, весьма специфическая группировка, которую можно назвать левыми милитаристами. В неё входило ближайшее окружение заместителя наркома обороны маршала М.Н. Тухачевского. Перечислим её основных участников: командующий Московским военным округом А.И. Корк, командующий Киевским военным округом И.Э. Якир, командующий Белорусским военным округом И.П. Уборевич, начальник Главного политического управления РККА Я.Б. Гамарник, начальник Административного управления РККА Б.М. Фельдман. Все участники были репрессированы в 1937 году по обвинению в «военно-фашистском заговоре». Им также приписывали шпионаж в пользу нацистской Германии. Пожалуй, именно эти формулировки обвинения и обеспечили ту лёгкость, с которой при Хрущёве прошла реабилитация пострадавших военачальников. Впрочем, то же самое можно сказать и в отношении всех других репрессированных деятелей. Обвинения в фашизме и шпионаже в пользу фашистских стран действительно выглядят абсурдными, ведь их предъявляли убеждённым коммунистам и интернационалистам.

Но посмотрим на дело с несколько иной стороны. Представим, что заговоры против Сталина действительно имели место быть. Выше я уже приводил кое-какую фактуру в пользу этого, приведу и дальше. Однако сейчас давайте допустим, заговор был. Предположим также, что Сталину нужно было представить заговорщиков именно агентами западных держав. Официально потенциальным противником тогда считалась фашистская Германия. С такими странами западной демократии, как Англия и Франция, СССР пытался заключить военный союз, а с США поддерживал неплохие отношения. Ясно, что эти страны на роль патронов и спонсоров оппозиции не годились. А фашизм был довольно-таки демонизирован, поэтому обвинения в нём вполне «катили» с дипломатической точки зрения. Даже если бы оппозиционеры работали на, скажем так, Абиссинию, Сталину всё равно было выгоднее зачислить их в фашисты. Таковы издержки идеократии.

Поэтому не надо обращать внимания на ярлыки тех лет. Хотя за ними всё-таки и стоит некая реальность. Обвинения сталинской поры вообще были некоей амальгамой, то есть соединением правды и вымысла. И речь идёт о том, чтобы отделить одно от другого.

Так был ли заговор? Не стоит торопиться. Сначала поговорим о Тухачевском и его друзьях как о группе, имеющей свою политическую платформу. То, что сама группа существовала, ни у кого сомнений не вызывает. Правда, историки-антисталинисты склонны говорить о некоем сообществе военных профессионалов, которые противостояли «кавалеристам» — К.Е. Ворошилову и С.М. Будённому. Первые якобы были сторонниками научно-технического прогресса, вторые ратовали за «лошадок». Сталин по глупости поддержал «кавалеристов» и репрессировал «мотористов», что и привело к страшным поражениям в первые дни войны.

Схема эта очень старая и совершенно неверная. Она родилась в мудрых головушках хрущёвских идеологов, которые очень хотели все недостатки коммунистической системы списать именно на «извращенца» Сталина, хотя правильнее было бы поступить противоположным образом. Так и родился миф о великом полководце Тухачевском.

Сегодня, однако, вышло уже достаточно много серьёзных, аргументированных трудов, разбивающих этот миф. Наиболее жёстко по Тухачевскому и его «блестящей команде» прошёлся В. Суворов (Резун) в своей книге «Очищение». Чего только стоит найденная им фраза маршала о фронтах Первой мировой войны протяжённостью в сотни тысяч километров! Но он привёл далеко не все факты, проливающие свет на убожество этого «гениального стратега». Одно их перечисление по объёму равно средних размеров монографии. Поэтому я ограничусь тем, что выделю лишь некоторые из них, наиболее важные с моей точки зрения.

Тухачевский больше блистал революционной фразеологией, чем военными победами. Достаточно вспомнить, как он подавлял тамбовское восстание. Против плохо вооружённых повстанцев Тухачевский бросил части регулярной армии, укомплектованные бронетехникой и авиацией, поддерживающиеся различными вспомогательными подразделениями (ЧОНом и т.д.). Несчастных крестьян даже травили газами. И тем не менее первый натиск на восставших не удался, победа была одержана лишь со второго захода. Впрочем, о победе Тухачевского тут можно говорить только с очень большой долей условности — тамбовских повстанцев всего лишь рассредоточили и вытеснили в другие губернии, где их и добили уже совсем другие «красные герои». На это почти не обращают внимания, но это факт — тамбовский мятеж так и не был подавлен Тухачевским.

Ещё более крупно этот деятель облажался во время советско-польской войны 1920 года. Будучи командующим Западным фронтом, он крайне неумело использовал резервы и не согласовывал свои действия с командованием Юго-Западного фронта. Тухачевский слишком зарвался в своём стремительном марше на Варшаву, что и стало причиной поражения России в этой войне. В результате она потеряла ряд своих западных территорий, а 50 тысяч красноармейцев попали в польский плен, где с ними обращались самым злодейским образом — почти никто из пленных домой не вернулся (об этом почему-то молчат наши гуманисты-демократы, столь любящие рассуждать о «сталинских зверствах» в Катыни).

Апологетически настроенные биографы Тухачевского восторженно утверждают: их кумир узнавал о новейших военных достижениях потенциальных противников СССР из иностранных журналов. Но это уже какая-то антиреклама, ведь очевидно же, что для получения знаний подобного рода заместитель наркома обороны должен пользоваться услугами военной разведки. Ничем иным, как антирекламой, нельзя назвать и их восторженные указания на то, что Тухачевский регулярно посещал театры, музицировал по нескольку часов в день.

Заведуя обеспечением вооружения РККА, Тухачевский также оказался не на высоте. Например, он всячески препятствовал внедрению в армию миномётов, называя их «суррогатом» артиллерийского оружия. В планах перевооружения на вторую пятилетку производство миномётов попросту не предусматривалось — вместо них «военный гений» предлагал использовать пехотные мортиры, которые так и не были созданы. В 1931 году он совершенно необоснованно ликвидировал заказ на 37-мм противотанковую пушку, ничего не предложив взамен. Тухачевский недооценивал роль автоматического оружия, им было заказано всего 300 пистолетов-пулемётов для начальствующего состава. Недооценивались этим «гением» и ракеты, которым он предпочитал безоткатную артиллерию.

Тухачевский до краев заполнил армию дрянными танками Т-28 и Т-35. Эти уродцы имели много башен, но в то же время отличались очень тонкой бронёй. Она могла предохранять только от пуль. А ведь в других странах уже наращивалось производство танков с противоснарядной бронёй.

«Гений» пожелал, чтобы дивизионная артиллерия выполняла роль корпусной, ведя огонь на более дальние расстояния. Сделать это было можно, но лишь при условии увеличения калибра орудий. Однако Тухачевский категорически воспротивился подобной модернизации. Результаты — нулевые.

К числу «великих достижений» Тухачевского на ниве развала нашей армии следует отнести и роспуск конструкторского бюро, занимавшегося усовершенствованием нарезной ствольной артиллерии. Он объявил этот вид вооружения устаревшим, хотя именно нарезная артиллерия сыграла одну из главных ролей во время Великой Отечественной войны.

Между прочим, именно Тухачевский разработал вредную идею «ответного удара», которая нацеливала нашу армию больше на наступление, чем на оборону. Хотя давно очевидно, что для РККА была более предпочтительна идея стратегической обороны. Наступательный синдром, порождённый Тухачевским, с трудом изживался нами до 1943 года, когда в ходе Курской битвы противник был сокрушен именно в зоне, великолепно подготовленной к обороне.

Вообще, выдвиженцы времён Гражданской войны, занявшие высокие посты в РККА, какой-то пользы для вооружённых сил принести не смогли. Опыта современной войны они не имели, а опыт Гражданской был скорее отрицательным. Воевали «красные командиры» храбро, но из рук вон плохо. Деникин наступал на Москву, имея соотношения четыре к одному — не в свою пользу. И он почти взял столицу, помешали махновские бандиты, ударившие в тыл белым по договоренности с красными. Выезжали красные на трёх вещах — энтузиазме, репрессиях и опыте спецов из царской армии. Вот последние-то и привели армию Троцкого в божеский вид, если только так можно о ней выразиться.

И какую же они получили благодарность? Их по большей части репрессировали или вычистили. Именно эти чистки, прошедшие в 1930–1931 годах и вымывшие из армии около 40 тысяч великолепных специалистов с дореволюционным стажем, как раз ещё более ослабили и без того слабую армию.

Некоторые из этих спецов были репрессированы именно потому, что осмелились спорить с «великим» Тухачевским. В этом плане весьма показательна печальная судьба профессора Военно-морской академии и начальника учебно-строевого управления Военно-морских сил РККА М.А. Петрова. Будучи в первой половине 20-х годов начальником ВМА, этот специалист с дореволюционным стажем фактически спас академию, вернув ей былой престиж. Казалось бы, его заслуги перед новой властью неоценимы. Но 8 мая 1928 года на заседании Реввоенсовета профессор имел несчастье не согласиться с Тухачевским. «Великий стратег» считал, что если СССР является континентальной державой, то большой флот ей не нужен. Военно-морские силы должны были, по мысли Тухачевского, иметь сугубо вспомогательное значение. Они якобы могли сыграть значимую роль лишь в войнах с лимитрофами, то есть со странами Восточной Европы (Румынией, Болгарией, Венгрией и т.д.). По сути, Тухачевский предлагал свернуть судостроительную программу. При этом он козырял цитатой из работы Энгельса «Анти-Дюринг».

Петров активно возражал Тухачевскому. Он не отрицал того, что для СССР главное значение имеют именно сухопутные войска. Но это, по его мнению, вовсе не являлось поводом для пренебрежительного отношения к флоту. Своим смелым выступлением профессор не дал «гению» запороть судостроительную программу. И это ему дорого обошлось. Через некоторое время Петров был арестован и осуждён. Его обвинили в том, что он создал некую «вредительскую организацию» в ВМС, которая выдвигала «нереальную задачу» создания «большого флота», призванного ослабить боеспособность РККА. О таких вот фальсифицированных «военных заговорах» у нас почему-то не пишут, зато чуть ли не каждый день снова проливается дежурная слеза по «безвинному маршалу».

До репрессий 1937–1938 годов Красная Армия представляла собой жуткое зрелище, в чём отдавали себе отчёт сами её вожди. Сравнивая РККА даже с вооружёнными силами демилитаризованной Веймарской республики, комкор Уборевич отмечал: «Немецкие специалисты, в том числе и военного дела, стоят неизмеримо выше нас».

И эта оценка более чем обоснованна. Организация нашей армии была ужасной. С 1920 по 1939 год в РККА вообще не было армейских управлений. Крупные манёвры начали проводиться только с 1935 года. Но самое главное, наша армия до 1939 года не была регулярной в полном смысле этого слова. В начале 20-х годов Троцкий и Ленин радикально сократили Красную Армию и перевели её на территориально-милиционную основу.

Бездумное и безудержное сокращение сделало нашу страну практически беззащитной. В 1924 году во Франции было 200 солдат на 10.000 населения, в Польше — 93, в Румынии — 95, в Эстонии — 123, в России — всего 41. (Весьма возможно, таким образом Троцкий хотел спровоцировать страны Запада на оккупацию России, с тем чтобы разжечь пожар революционной солидарности за границей.) Сокращались и военно-учебные заведения. Академия Генштаба была преобразована в Академию РККА, а Военно-хозяйственная академия стала её факультетом. Были слиты воедино Военно-техническая и Военно-хозяйственная академии. Причём и преподаватели, и выпускники военно-учебных заведений зачастую направлялись оттуда в «область народного хозяйства». Так, в одном лишь 1924 году заниматься народным хозяйством отправили свыше 300 классных специалистов, выпущенных Академией РККА. Результаты были плачевны. Особая комиссия ЦК во главе с С.И. Гусевым 3 февраля 1924 года признала, что Красная Армия попросту небоеспособна.

На армии стали сильно экономить. В 1924 году её бюджет составил 395 миллионов рублей — 24,9% от пресловутого 1913 года. И, как сегодня, армия стала в ряде случаев недоедать. Осенью 1926 года заместитель начальника снабжения РККА В.М. Гиттис докладывал: «…С вопросами питания красноармейцев дело обстоит весьма неблагополучно. Вследствие низкого приварочного оклада в истекшем хозяйственном году части испытывали постоянные перебои в довольствии и не могли вести планомерно заготовки, поэтому хозяйственный план разрушался…»

Но самый большой вред обороноспособности страны нанесла так называемая территориально-милиционная система, которую ввели ещё при Троцком из соображений всё той же экономии, чтобы не содержать кадровую армию. В соответствии с волей тогдашних «военных вождей» (Троцкого, а потом и Фрунзе) люди служили в армии на сборах недалеко от места жительства. Срок службы составлял в общей совокупности 8 месяцев в течение 5 лет. Этого явно не хватало для того, чтобы подготовить хоть сколько-нибудь умелого солдата. Потихоньку, правда, вводились кадровые дивизии, но в 1939 году они составляли всего 26%, а во внутренних округах их вообще не существовало.

Есть одно характерное высказывание Г.К. Жукова: «Наши территориальные дивизии были подготовлены из рук вон плохо. Контингент, на котором они развёртывались до полного состава, был плохо обучен, не имел ни представления о современном бое, ни опыта взаимодействия с артиллерией и танками. По уровню подготовки наши территориальные части не шли ни в какое сравнение с кадровыми. С одной из таких территориальных дивизий, 82-й, мне пришлось иметь дело на Халкин-Голе. Она побежала от нескольких артиллерийских залпов японцев. Пришлось её останавливать всеми подручными средствами».

Вот уж сэкономили так сэкономили! Но, может быть, и впрямь не на что было армию содержать? Ведь ситуация в экономике и в самом деле была тяжёлая. Это, конечно, так. Однако, скажите на милость, какого лешего тогда большевики тратили грандиозные средства на Коминтерн? На эту организацию в 20-е годы проливались настоящие золотые потоки. В принципе Коминтерн являлся подобием государства в государстве с соответствующим финансированием. У него была даже своя разведка, скромно именуемая Отделом международных связей (ОМС). И сей отдел имел собственный штат оперативных работников, шифровальщиков, курьеров, радистов. Умельцы из ОМСа могли изготовить любой фальшивый документ — от паспорта до секретного постановления. Представитель из ОМСа курировал деятельность всех компартий, причём его настоящего имени не знал никто. В 20-е годы ОМС имел такой же статус, как и Разведывательное управление Генштаба РККА и Иностранный отдел ГПУ. Именно через него осуществлялось финансирование зарубежных компартий — за счёт русских рабочих и крестьян, а также их рабоче-крестьянской армии.

Причём порой денежки на «мировую революцию» присваивались некоторыми её предприимчивыми творцами. В 20-е годы один из таких махинаторов, Любарский (числящийся сотрудником Наркомата иностранных дел), из 750 тысяч лир, предназначенных для Итальянской компартии, вручил ей всего лишь 288 тысяч. Он же куда-то истратил 124.487 тысяч шведских крон. Литвинов предложил для Любарского «страшное» наказание — объявить выговор. Но с ним обошлись ещё более «круто» — его исключили из партии.

Сталин в 1935 году прекратил всю эту халяву, запретив финансирование компартий. Отныне на жалованье сидел только аппарат Исполкома Коминтерна, находившийся в Москве. Это было нужно для того, чтобы руководить самими компартиями, используя их в интересах СССР. И характерное совпадение — Сталин же превратил РККА в настоящую кадровую армию, введя в 1939 году всеобщую воинскую повинность. Но для этого ему нужно было основательно почистить военную верхушку, с которой не имело смысла начинать никакие преобразования. Такая армия, которая была создана в 20-е годы, могла породить только бездарей. Точнее сказать так — именно бездари её и породили, став за время существования данной квазиармии ещё бездарнее.

Репрессировать руководство такой армии значило не ослабить её, а усилить. Новые выдвиженцы, возглавившие РККА после сталинских чисток, такие, как Жуков, Рокоссовский, Конев, были не в пример перспективнее, чем тухачевские, якиры, дыбенки и блюхеры. Хотя бы уже тем, что не были так долго на высших руководящих постах в столь дрянной, «троцкистской» армии.

Сталинские же чистки только укрепили РККА. В кадровом отношении мы имели в 1941 году армию лучшую той, что существовала до 1937 года. И её создал в 1939–1941 годах Сталин, использовавший передышку, которую ему дало советско-германское сближение.

В те же годы он перевёл армию на кадровую основу, создав систему «армий прикрытия» (186 дивизий, из них 16 представляли собой дивизии второго стратегического эшелона). Именно в их зоне Гитлер притормозил свой бешеный натиск и вынужден был отказаться от идеи молниеносной войны (блицкрига), на которой и строилась вся его стратегия.

Кроме того, за два предвоенных года Сталиным была укреплена промышленная база в глубинных районах страны. Между Волгой и Уралом он создал нефтяную базу — Новое Баку. В Сибири и на Урале возвёл заводы-дублёры, выпускающие продукцию машиностроительной, химической и нефтеперерабатывающей промышленности. Расширил Магнитогорский металлургический комбинат и завершил строительство Нижнетагильского металлургического завода.

Итак, мы имели в 30-е годы две группировки одинаково бездарных военных руководителей. Никакое иное руководство в такой армии возникнуть и не могло. Ни Ворошилов, ни Тухачевский ничего дельного для нашей обороны предложить не смогли бы. Но устранять и тех, и других у Сталина возможности не было. Это означало бы действительно обезглавить армию, а без головы (даже самой дурной) не проживёшь. К тому же, и это наиболее важно для темы нашего разговора, Ворошилов сохранял личную преданность Сталину, в то время как Тухачевский был в оппозиции вождю.

Группа Тухачевского вовсе не была группой профессионалов, оппонирующих «тупому» Ворошилову, это мы выяснили выше. Она даже не была группой карьеристов, борющихся за власть. У Тухачевского и его друзей была собственная политическая платформа.

Она представляла собой некую особую версию марксизма. Согласно ей авангардом революции становился не рабочий класс и даже не коммунистическая партия, а «пролетарская армия». Тухачевский хотел милитаризировать страну, жёстко подчинив все сферы её жизни интересам армии. Ещё в декабре 1927 года он предложил Сталину выпустить в следующем году 50–100 тысяч новых танков. В. Суворов (Резун) по этому поводу обрушил на Тухачевского поток иронии, подробно расписав, к чему привела бы реализация этого гениального замысла. Но, как мне кажется, особой необходимости в этом не было. Любой думающий человек сразу поймёт всю нелепость данного плана. Страна ведь ещё даже не приступила толком к индустриализации, а 50 тысяч — это количество, которое позволила себе советская танковая промышленность за весь послевоенный период (имеется в виду, конечно, Великая Отечественная война).

Таким же нереальным был план, предложенный Тухачевским в 1930 году. Согласно ему СССР нужно было срочно произвести на свет 40 тысяч самолётов. Это уже не единичный факт, это тенденция. Тухачевский вёл дело к тому, чтобы перевести всю страну на военные рельсы. Всё народное хозяйство должно было работать на производство вооружения, а всё мужское население призывного возраста его осваивать. Примерно такой же порядок существовал у нас в 1941–1945 годах, но ведь тогда полыхала невиданная в истории человечества война. И тогда уже состоялась индустриализация.

Такое вот «светлое будущее» готовил стране Тухачевский. И будущее это было чревато неизбежной войной. Зачем нужна такая гора оружия? Для обороны? Не смешите мои тапочки, как говорят в Одессе. Оружие было нужно для революционной войны, призванной сокрушить капитализм на Западе. Тухачевский для того и навязал нашей армии теорию ответного удара, из которой выходило, что война обязательно будет наступательной и закончится именно на чужой территории. Но ведь от этого лишь один шаг к агрессии. Многие на Западе (и демократическом, и фашистском) потому-то и относились к нам с таким подозрением, что мы имели на вооружении сугубо наступательную доктрину Тухачевского. А какую ещё теорию прикажете выбрать Сталину, когда в армии Троцкого были только такие стратеги, как Ворошилов и Тухачевский, а армия Жукова и Конева ещё только создавалась?

Тухачевский ждал революционной войны и готовился к ней тщательно, правда, больше в идеологическом плане. И войска он предлагал готовить именно политически. Вот весьма любопытное пожелание: «Вся… подготовка должна быть регламентирована определёнными тезисами, охватывающими понятия: о целях войны, о неминуемости революционных взрывов в буржуазных государствах, объявивших нам войну, о сочетании социалистических наступлений с этими взрывами, об атрофировании национальных чувств и о развитии классового самосознания». Особенно, конечно, умиляет положение об «атрофировании национальных чувств»!

«Гениальный полководец» усиленно разрабатывал классовую теорию войны. По ней выходило, что пролетарская армия обязательно победит в силу своей однородности. А вот армия буржуазная непременно продует, потому что обладает смешанным составом.

Тухачевский ещё немного осторожничал. А у некоторых его сподвижников военно-революционная горячка проявлялась гораздо сильнее. Так, В.М. Примаков, особо близкий к Тухачевскому, написал в 1930 году книгу «Афганистан в огне», в которой предлагал послать войска на помощь «угнетённым братьям». Эвон когда ещё пытались ввязать Россию в широкомасштабную авантюру в этом регионе!

Итак, перед нами особая политическая позиция. Сталин после ознакомления с предложениями Тухачевского по поводу производства 50–100 тысяч танков довольно точно охарактеризовал их «красным милитаризмом». Я же использую термин «левые милитаристы» как более точный в плане политологии.

Но, может быть, имея свою политическую платформу, левые милитаристы в то же время не хотели её навязывать стране насильственным путём, посредством военного переворота? В конце концов, был заговор или не был?

Любопытно, что о «заговоре Тухачевского» были разговоры уже в начале 20-х. Именно с ним была связана первая серьёзная армейская чистка в 1923 году. (Вторая состоялась, как уже было сказано, в 1930–1931 годах, когда репрессировали множество военспецов. Это уже была настоящая утрата для армии.) О том, что в РККА существовала достаточно сильная организация бонапартистов-заговорщиков, информация поступала по самым разным каналам. Об этом знали и Русский национальный комитет А. Гучкова, и праволиберальные круги (Е. Кускова), и А. фон Лампе (представитель Врангеля), и т.д.

В любопытнейшей работе «Большая «чистка» советской военной элиты в 1923 году» С.Т. Минаков делает такой вывод: «Информация о «группе-организации Тухачевского»… была не беспочвенной. Её более или менее полная расшифровка и проверка на основе разнообразных архивных данных, в том числе и прежде всего архивных материалов советских спецслужб, задача будущих исследований и исследователей. Однако имеющиеся в моём распоряжении документальные сведения уже позволяют утверждать, хотя бы частично, её достоверность».

Советское партийно-государственное руководство было не на шутку обеспокоено положением дел и вплотную занялось Тухачевским. Очень сложную игру с «красным Бонапартом» вёл Троцкий. Сначала он требовал решительных мер против строптивого военачальника, но потом, как написано у Минакова, троцкисты предложили Тухачевскому организовать военный заговор. Однако Тухачевский занял выжидательную позицию, и всё сорвалось.

То есть, как видим, репутацию заговорщика Тухачевский приобрёл намного раньше, чем в 30-е годы. Но тогда всё было уже гораздо серьёзнее. Давайте обратимся к фактам. Существует огромное количество прямых свидетельств в пользу заговора. (Большинство их собрали и обобщили в своём интереснейшем исследовании А. Колпакиди и Е. Прудникова «Двойной заговор. Сталин и Гитлер: несостоявшиеся путчи».) Назову основные. Ещё задолго до 1937 года было несколько разведдонесений (по линии ОГПУ-НКВД и ГРУ), сообщающих о заговоре Тухачевского. О заговоре, со слов французского премьера Даладье, сообщал Сталину наркоминдел Литвинов. О нём же говорит в своём секретном послании чехословацкому президенту Э. Бенешу его посол в Берлине Мастны. Та же информация содержится в послании французского посла в Москве Кулондра своему берлинскому коллеге. Перебежчик Орлов после войны тоже подтвердил, что заговор Тухачевского против Сталина действительно имел место.

Но особенно интересно, на мой взгляд, свидетельство руководителя политической разведки рейха В. Шелленберга. Он сообщает о решении Гитлера поддержать Сталина против Тухачевского. Хитроумный фюрер полагал, что тем самым он обезглавит и ослабит Красную Армию. (Наивный человек, знал бы он о всех художествах Тухачевского!) «Гитлер… распорядился, чтобы офицеров штаба германской армии держали в неведении относительно шага, замышлявшегося против Тухачевского, так как опасался, что они могут предупредить советского маршала, — пишет Шелленберг. — И вот однажды ночью Гейдрих (шеф имперской безопасности. — А.Е.) послал две специальные группы взломать секретные архивы генерального штаба и абвера, службы военной разведки, возглавлявшейся адмиралом Канарисом. В состав групп были включены специалисты-взломщики из уголовной полиции. Был найден и изъят материал, относящийся к сотрудничеству германского генерального штаба с Красной Армией. Важный материал был также найден в делах адмирала Канариса. Для того чтобы скрыть следы, в нескольких местах устроили пожары, которые вскоре уничтожили всякие следы взлома. В поднявшейся суматохе специальные группы скрылись, не будучи замеченными. В своё время утверждалось, что материал, собранный Гейдрихом с целью запутать Тухачевского, состоял большей частью из заведомо сфабрикованных документов. В действительности же подделано было очень немного, не больше чем нужно было для того, чтобы заполнить некоторые пробелы. Это подтверждается тем фактом, что весьма объёмистое досье было подготовлено и представлено Гитлеру за короткий промежуток времени — четыре дня».

То есть не было никакой фальшивки, которую якобы немцы подбросили Сталину. Они предоставили ему подлинную информацию, касающуюся тайных от Сталина и Гитлера контактов советских и немецких военных. И речь не идёт о секретных, но известных советскому руководству контактах времён Веймарской республики. Иначе какой был бы смысл сообщать об этому Сталину, он и так об этом знал? Нет, разговор шёл о сговоре за спиной Сталина и всего Политбюро, партийного и государственного руководства.

Но не может ли быть так, что Шелленберг наврал? А зачем, спрашивается, ему это было нужно? Ведь эта информация только подтверждает правоту Сталина. Что, Шелленберг был сталинистом? Как будто нет. Наоборот, к Сталину он относился как к врагу. Мемуары бывший главный разведчик рейха писал в Швейцарии. Ладно бы ещё в СССР, тогда пиар Сталину был бы понятен. А так какой был резон врать? Нет, Шелленберг просто сообщил о том, что происходило в реальности.

Обращает на себя внимание то, что и немецкие генералы тоже действовали тайно от фюрера. Иначе зачем было Гейдриху орудовать втайне от них самих? Получается, что немецкие генштабисты и абвер могли предупредить Тухачевского. То есть перед нами самый настоящий двойной заговор — против Гитлера и Сталина. Точнее, против НСДАП и ВКП(б). Заговорщики были настроены не только против Гитлера и Сталина, но и против партийного руководства как такового. Армии против партий. Социалисты-милитаристы против социалистов-идеократов.

Характерно, что Сталин, выступая на известном заседании Военного совета, посвящённом разгрому заговорщиков, вовсе не утверждал, что они работали на Гитлера. Он указывал именно на армию: «Это военно-политический заговор. Это собственноручное сочинение германского рейхсвера. Я думаю, эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера». То есть Сталин явно отделяет немецкое военное руководство от руководства политического, партийного. Он приписывает ему собственные амбициозные цели, направленные на изменение строя в СССР. Любопытно, что Сталин упорно именует немецкую армию рейхсвером, хотя она с 1935 года именовалась вермахтом. Скорее всего, это оговорка, но оговорка не случайная. В сознании Сталина военная верхушка Германии представлялась чем-то отдельным от нового руководства этой страны. Рейхсвер в определённом плане продолжал быть рейхсвером. Кстати сказать, именно во времена рейхсвера и Веймарской республики, то есть в период тесного военного сотрудничества СССР и Германии, Тухачевский, Якир и прочие военачальники активно знакомились с идеологическими наработками некоторых германских военных. Особенное влияние на них оказала концепция генерала Г. фон Секта, бывшего сторонником передачи власти в руки армии.

Гитлер сделал Сталину царский подарок. Последний, конечно же, знал о заговоре сам. Но ему нужны были лишние доказательства, которые Гитлер и предоставил. Хоть что-то полезное сделал фюрер для России. Нет, он-то думал, что ослабляет нашу армию. Своих собственных генералов Гитлер не тронул, хотя и знал об их оппозиционности и тайных связях с красными вояками. Слишком уж велико было преклонение фюрера перед традиционной прусской аристократией. Строя новую Германию, Гитлер не удосужился создать новую армию. А зря. Это стоило ему проигрыша в войне. К тому же прусские милитаристы постоянно организовывали различные заговоры против фюрера. Свою ошибку Гитлер осознал только в конце войны, после 20 июня 1944 года. Тогда-то он и воскликнул: «Сталин был совершенно прав, когда чистил свою армию». О том же с горечью писал и Геббельс в своих дневниковых записях.

Итак, заговор был, причём немалую роль в его организации играли внешние связи. Настораживает то, что в описанных Шелленбергом событиях замешан абвер — служба адмирала Канариса, который, как известно, работал на англичан. Генералы-заговорщики (Бек, Бломберг, Фрич) тоже сотрудничали с английскими спецслужбами. Возникает резонный вопрос: а не имел ли связей с Англией и сам Тухачевский?

А почему бы и нет? Прямых доказательств тому, правда, пока ещё представить нельзя. Но есть некоторые косвенные доказательства. Так, Тухачевского в мае 1937 года не пустили в Лондон на коронацию английского короля. Очевидно, эта его поездка была тесно связана с заговором, о котором Сталину уже стало известно. Победа Тухачевского была крайне выгодна именно западным демократиям. Если бы он пришёл к власти, то СССР, скорее всего, ввязался бы в революционную войну с нацистской Германией. Тухачевский был настроен резко антигитлеровски, и, зная его склонность к авантюрам, можно предположить, что война разгорелась бы уже в 1937 году. Возможно, что немецкие заговорщики поддерживали Тухачевского с целью натравить СССР на гитлеровскую Германию и получить в лице РККА уже мощную поддержку себе. В этом случае Гитлер, скорее всего, не только победил бы бесталанного маршала, но и сам застрял бы в России, встретив ожесточённое сопротивление различных сил. Две великие страны вымотали бы друг друга в противостоянии. Вот тут-то по бессовестному агрессору и ударили бы «доблестные» армии демократических стран. В результате Англия и Франция установили бы своё полное доминирование на пространстве от Дублина до Владивостока. Известно уже о плане демократий натравить Гитлера на Россию. А почему не мог прорабатываться и обратный вариант — натравить Тухачевского на Германию?

После разгрома группы Тухачевского немецким заговорщикам пришлось действовать самим. В 1938 году генералы предприняли попытку свергнуть Гитлера, вошедшую в историю под названием Берлинского путча. Но она потерпела сокрушительное поражение ввиду полнейшей неорганизованности путчистов.

Надо сказать, что политические амбиции генералитета уже однажды нанесли огромный вред России. В феврале 1917 года именно начальник Генерального штаба М.В. Алексеев и командующий Северным фронтом Н. Рузский убедили царя Николая II отречься от престола. А между тем в стране было достаточное количество верных императору частей, которые легко могли бы подавить бунт в Петрограде. Не будем сейчас рассуждать о том, хорошим или плохим царём был Николай Александрович. Это тема отдельного и очень глубокого разговора. Замечу, что свергать главу государства в условиях ведения войны есть не просто безумие, а безумие в квадрате. Отставка царя вызвала либеральный развал страны и армии, который закономерно закончился всеми «прелестями» большевизма.

Через двадцать лет после февральского переворота Сталин поступил жёстко, но справедливо. Он уничтожил заговорщиков.

Итак, мы рассмотрели четыре внутрипартийные группировки, сложившиеся в 1930-е годы. За каждой из них стоял свой социально-политический проект. Каждая опиралась на свой социальный слой, который видела главенствующим. Левые консерваторы ориентировались на партийный аппарат, национал-большевики — на государственное чиновничество, социал-демократы — на интеллигенцию, левые милитаристы — на генералитет. Это только кажется, что борьба за власть ведётся лишь за обладание самой властью. Всегда и всюду имеется в виду ещё и политическая мотивация. В 1936–1938 годах в ожесточённой битве сошлись, по сути дела, четыре политические партии. Послушай большевики Сталина в ноябре 1917 года, и эти партии имели бы возможность отстаивать свою точку зрения в Учредительном собрании или на Всероссийском Совете. Однако в 30-е годы такой возможности уже не было. Проигравших ждали не депутатские мандаты парламентского меньшинства, не места в «теневом кабинете», а подвалы Лубянки и девять граммов свинца.

В 30-е годы существовала ещё одна советская коммунистическая группировка. Правда, её нельзя назвать внутрипартийной, так как центр группы находился вне самой партии. Речь идёт о Троцком и троцкистах.

Многие почему-то уверены, что у изгнанного Троцкого почти не было сторонников в СССР. Якобы лишь только в больном мозгу подозрительного Сталина могла существовать троцкистская оппозиция, с треском разгромленная в конце 20-х годов.

Но факты со всем своим упрямством свидетельствуют об обратном. Конечно, из открытых троцкистов, тех, кто бушевал во времена НЭПа, на свободе оставались немногие. Но они в большинстве своём продолжали сохранять верность идеям изгнанного кумира. Даже в лагере троцкисты имели некую организацию и вели пропаганду. Через эту пропаганду, через школу троцкизма прошли тысячи заключённых ГУЛАГа, многие из которых выходили на свободу убеждёнными сторонниками Троцкого. Этот факт не отрицается никем из историков-антисталинистов, однако мало кто признаёт советских троцкистов 30-х годов как серьёзный политический фактор.

Да ведь дело не только в зэках! Троцкий — это действительно фигура, создавшая мощное направление в марксизме, которое и по сей день пользуется большой популярностью. Так неужели же в СССР не могло быть солидного количества людей, симпатизирующих Троцкому? В том числе и в партийно-государственном аппарате, в армии.

Разумеется, они были. Вот, например, как не поверишь «сталинским сатрапам», когда архивные данные свидетельствуют о том, что технический секретарь ЦК ВКП(б) Е. Коган сочувствовала Троцкому и передавала ему важную информацию, когда тот находился в Норвегии. Уже в Норвегии информацию получали её сестра Р. Коган, а также некто П. Куроедов. Оба они работали шифровальщиками в советском посольстве. И данные обо всём этом публикует не какой-то там «сталинистский листок», а серьёзное академическое издание «Исторические архивы». Их подтверждают даже симпатизирующие Троцкому историки (В. Роговин), талдычащие о надуманности репрессий.

Отдельная статья — «генералы от троцкизма», видные оппозиционеры 20-х годов. Все они покаялись перед партией, кто раньше, кто позже. Но вот насколько искренним было такое покаяние? Факты (только факты!) свидетельствуют о том, что для многих оно было только хитрым манёвром.

Взять хотя бы Ивана Никитича Смирнова, одного из ближайших соратников Троцкого. Это был старый большевик, изрядно поднаторевший в революционной деятельности. Достаточно сказать, что во время Гражданской войны он организовывал восстания в сибирских городах, с тем чтобы облегчить задачу Красной Армии, сражающейся с Колчаком. В 1929 году Смирнов раскаялся в своей оппозиционной деятельности, но уже в 1931-м опять свернул на скользкую дорожку троцкизма. Летом этого года, будучи в заграничной поездке, он якобы случайно встретился в берлинском супермаркете с сыном Троцкого Львом Седовым. Как писал сам Седов, сообщивший о встрече, они «установили известную близость взглядов».

Осенью 1932 года Смирнов присылает в «Бюллетень оппозиции», выпускаемый Троцким, статью о бедственном положении народного хозяйства в СССР, а также обильную корреспонденцию.

Лев Седов публично признавал только эти два факта. Остальное было объявлено ложью организаторов первого московского процесса. Однако Гарвардский архив Троцкого, открытый для исследователей только в 1980 году, свидетельствует об обратном. Работавшие в нём историки А. Гетти (США) и П. Бруэ (Франция) независимо друг от друга обнаружили материалы, свидетельствующие о более широких контактах Троцкого с его сторонниками в СССР. Связи между Смирновым и Троцким поддерживались постоянно через двух человек — Гавена и Гольцмана. Более того, согласно данным архива, именно группировка Смирнова объединила вокруг себя все другие антисталинские течения, как левые, так и правые. Единый антисталинский фронт составили: организация И.Н. Смирнова (в неё ещё входили такие старые соратники Троцкого, как И. Смилга и С. Мрачковский), группа Стэна — Ломинадзе, лидеры давно разгромленной рабочей оппозиции Шляпников и Медведев, а также Зиновьев и Каменев. Последнее чрезвычайно важно. Получается, что троцкистско-зиновьевский блок был всё-таки восстановлен, а московский процесс исходил из реальных фактов. Как явствует из архива Троцкого, Зиновьев и Каменев считали необходимым установить связь с Троцким (они её фактически уже установили, контактируя со Смирновым). И мы ещё знаем только часть правды о контактах этой «сладкой парочки» с «демоном революции». Историк В. Роговин пишет: «В отношениях Троцкого и Седова с их единомышленниками в СССР была отлично отлажена конспирация. Хотя ГПУ вело тщательную слежку за ними, оно не могло обнаружить никаких встреч, переписки и иных форм их связи с советскими оппозиционерами. Далеко не все оппозиционные контакты были прослежены и внутри Советского Союза. Хотя в конце 1932 — начале 1933 года была осуществлена серия арестов участников нелегальных оппозиционных групп, ни один из арестованных не упомянул о переговорах по поводу создания блока. Поэтому некоторые участники этих переговоров (Ломинадзе, Шацкин, Гольцман и др.) до 1935–1936 годов оставались на свободе».

Мне представляется, что Роговин несколько недооценивает органы ГПУ. Довольно сложно представить себе, чтобы они постоянно следили за участниками неотроцкистских оппозиций, но не могли обнаружить факты, свидетельствующие о контактах оппозиционеров друг с другом и с Троцким. Даже царская охранка, получается, действовала более эффективно. Нет, тут скорее заметно нежелание «органов», возглавляемых Ягодой, вести серьёзную борьбу с троцкизмом и левыми. Вспомним о том, как «всевидящее око» партии не увидело контактов Бухарина и Каменева в 1928 году. К тому же вызывают множество вопросов те поблажки, которые зачастую делались в отношении ссыльных и заключённых троцкистов, да и вообще политических всех мастей. Конечно, делались они до поры до времени, но всё же делались.

Так, поначалу многих политических заключённых помещали в особые изоляторы. В них заключённые сидели в камерах только вместе со своими политическими единомышленниками. То есть посаженные троцкисты получали уже готовую форму самоорганизации в условиях заключения. В политизоляторах им жилось привольно. Там даже существовали спортивные площадки. Осужденным предоставлялось право выписывать неограниченное количество книг и журналов, проживать вместе с жёнами. Им выдавался усиленный паёк, ассортимент своего питания политзэки всегда могли расширить — заключённым разрешали закупать с воли любые продукты и получать денежные переводы в большом количестве.

Ссылка поначалу тоже была для троцкистов чем-то вроде санатория. Журналист М.Я. Презент фиксировал в своём дневнике встречи с троцкистами, освобождёнными из ссылки. Будучи в Сибири, они имели возможность держать оружие, выписывать из-за границы новые книги и журналы. Так, ссыльный троцкист Радек вполне легально носил с собой револьвер и получал из-за границы 12 газет и журналов. С собой в Сибирь он перевёз почти всю свою домашнюю библиотеку. «Когда я ехал на место ссылки, — рассказывал Радек, — на тройке с начальником ГПУ, а за ним везли на нескольких санях ящики с книгами, крестьяне думали, что везут золото». А ведь это всё было до того, как Радек покаялся в троцкизме.

Существуют свидетельства о том, что Ягода был обеспокоен судьбой Зиновьева, Каменева, Смирнова и иных участников новой, точнее, даже новейшей левой оппозиции, сложившейся в 1932 году. По сообщению перебежчика Орлова, «железный Генрих» испытал облегчение, когда Сталин дал обещание сохранить жизнь всем предполагаемым участникам процесса 1936 года. Кстати, обращает на себя внимание то, что осуждённых расстреляли сразу же после вынесения приговора, не став даже формально рассматривать их апелляцию, хотя ЦИК устанавливал для этого обязательный срок — 72 часа. Откуда такая спешка? Что, осужденные могли убежать? Или Троцкий высадил бы десант для их вызволения? Нет, очевидно, была реальная возможность того, что осужденным смягчат меру наказания. А может быть, и освободят через некоторое время. Следовательно, существовала некая сила, способная вступиться за левых. И пока по всем статьям этой силой мог быть именно Ягода, активный участник бухаринской оппозиции.

Ягода не хотел по-настоящему выкорчёвывать троцкизм, ибо видел в нём потенциального союзника во внутрипартийной борьбе. Его социал-демократическая группа всё-таки была слабее и национал-большевиков, и левых консерваторов. Поэтому он и искал дружбы с троцкистами. А на жёсткие меры по отношению к ним шёл только после давления со стороны иных политических группировок.

Вообще же по отношению к Троцкому, его соратникам и союзникам в партийно-государственном руководстве было нечто вроде консенсуса. «Демона революции» боялись больше, чем кого бы то ни было. И дело здесь не только в его несомненных политических талантах, а также героическом ореоле «второго человека после Ленина». Троцкий был наиболее радикальным и последовательным сторонником проведения прозападной политики, ориентированной на Англию, Францию и США. Он действительно был агентом иностранных разведок, но не фашистских, а «буржуазно-демократических». За ним стоял не только самый левацкий и авантюристический из всех революционных проектов. За ним стояла и мощь ведущих западных держав.

И когда в 1936 году открылась связь Зиновьева и Каменева с Троцким, и Сталин, и почти все его противники пришли в ужас. Речь шла уже не только о политической борьбе, но и о работе на иные страны. То есть о шпионаже очень высокого уровня. Шпионов такого ранга обычно называют почтительно — агенты влияния. Но суть от этого не меняется. И с такими людьми разговор может вестись только на языке уголовного преследования.

Вот почему по поводу Зиновьева и Каменева в руководстве не возникло никаких разногласий. Их судили и тут же казнили, осознавая всю опасность левой оппозиции. А позже расправятся с Бухариным и Рыковым, потому, в первую очередь, что заподозрят их (и не без оснований) в связи с Троцким и троцкистами. Именно троцкизм представлялся главным орудием западного влияния.

Но может быть, руководство страны демонизировало Троцкого и его союзников? Может быть, Зиновьев и Каменев, контактировавшие с Троцким, всё же были казнены за собственные убеждения, а то и по прихоти «жестокого» Сталина? Для ответа рассмотрим вопрос о «западничестве» Троцкого. Это необходимо.

У нас принято много писать о пломбированном вагоне, в котором, пользуясь поддержкой кайзеровской Германии, прибыл в Россию Ленин. Но мало кто писал о норвежском пароходе «Христиан-Фиорд», на котором Троцкий с группой своих единомышленников отправился «домой» из эмиграции при покровительстве американских властей и попустительстве британской разведки.

Только недавно английская газета «Дейли телеграф» опубликовала рассекреченные документы разведслужбы МИ-6, из которых следует, что англичане имели возможность предотвратить возвращение «демона революции» в Россию. Более того, поначалу его задержали по инициативе руководителя канадского бюро английской разведки Уильяма Вайзмена в порту Галифакс. Вайзмен наивно считал, что он помогает спасти западный мир от заразы социалистического радикализма, но лидеры этого самого мира были настроены более благодушно. За «перманентного революционера» тут же заступился президент США В. Вильсон, а через некоторое время руководство британской разведки распорядилось отпустить Троцкого на все четыре стороны. Западные лидеры ещё раньше заключили с Троцким политический договор, согласно которому он должен был выполнять функцию противовеса прогермански настроенному Ленину, не желавшему продолжать войну на стороне Антанты. Сам Троцкий против такой войны не возражал, конечно, при условии, что вести её будет новая революционная армия, которая сначала покончит с кайзером (что отвечало интересам Антанты), а затем разберётся и с бывшими «союзниками». Показательно, что Троцкий прибыл в Штаты в январе 1917 года и пробыл там чуть больше месяца. Складывается впечатление, что единственной целью его пребывания были переговоры с людьми Вильсона.

Поначалу расчёты западных лидеров оправдывались. После победы Октябрьского переворота Троцкий занял пост народного комиссара иностранных дел, и это дало ему мощные рычаги для противодействия ленинскому «германофильству». При этом он действовал довольно хитро и никогда не выступал в открытую за войну с немцами, отдавая себе отчёт в том, что она крайне непопулярна в народе. Он выдвинул идею «ни мира, ни войны», предложив не подписывать мирное соглашение с Германией как «унизительное для пролетариата», но и не поддерживать состояние войны, демобилизовав старую армию и приступив к созданию новой. Такое предложение только кажется идиотским. На самом деле в нём заключался железный расчёт старого провокатора. Троцкий хотел спровоцировать немцев на широкомасштабное наступление, которое сделает войну с ними неизбежной. При этом сам он не потерял бы имидж социалиста, выступающего против войны, ведь на ней Троцкий, в отличие от фракции левых коммунистов (Дзержинского, Бухарина и т.д.), публично не настаивал.

И действительно, на первых порах именно эта позиция Троцкого встретила поддержку большинства. 10–18 января прошёл III съезд Советов, согласившийся с мнением наркоминдела, о чём советская историография всегда скромно умалчивала, отделываясь фразами типа: «Съезд также одобрил политику Совнаркома в вопросе о мире и предоставил ему в этом вопросе самые широкие полномочия» (а никакой единой политики в вопросе о мире в тот момент не было и в помине). Поддержал Троцкого и ЦК РСДРП(б), несмотря на протесты Ленина, который отлично понимал: Троцкий втягивает его в крупномасштабную внешнеполитическую авантюру.

Окрылённый поддержкой товарищей по партии, Троцкий прибыл в Брест-Литовск, где шли переговоры о мире. Там он какое-то время эпатировал немецкую делегацию, требуя признать Советскую Украину и грозя обратиться ко всем народам мира за поддержкой в борьбе против агрессивных устремлений Германии. Одновременно по указанию Троцкого большевики развернули мощную агитацию в немецких и австро-венгерских войсках. Наконец 10 февраля наркоминдел провозгласил свою знаменитую формулу «ни мира, ни войны», крайне изумив тем самым немцев. И через неделю, 18 февраля, Германия начала крупномасштабное наступление. В тот же день Ленин решительно потребовал заключить мир с немцами любой ценой и впервые получил поддержку большинства ЦК, напуганного быстрым продвижением тевтонов — бывшая российская армия была неспособна сопротивляться и в панике бежала. Но уже на следующий день, 19 февраля, Франция и Великобритания предложили РСФСР крупную финансовую и военную поддержку с одним только условием — продолжать войну с кайзером. Сторонники «революционной войны» тут же воспряли духом и решили не спешить с заключением мира. Более того, 22 февраля ЦК принял предложения Антанты, и Россия встала на пороге грандиозной бойни за англо-французско-американские интересы. Совершенно очевидно, что полностью деморализованная событиями 1917 года старая армия не смогла бы победить тогда ещё мощную немецкую военную машину. Она бы закидывала трупами наступавших немцев, как можно дольше отвлекая их внимание от Западного фронта.

Ситуацию переломила только воля Ленина, 23 февраля добившегося-таки принятия германских условий мира, гораздо более тяжёлых, чем те, которые выдвигались поначалу. ЦК с большой неохотой поддержал своего вождя, опасаясь его угроз подать в отставку и обратиться за поддержкой к народу. При этом Троцкий вёл себя предельно хитроумно — он выступил со следующим заявлением: дескать, по совести надо бы объявить обнаглевшей Германии революционную войну, однако сейчас в партии раскол и она невозможна. Позицию главного советского дипломата поддержали ещё два хитрована — Дзержинский и Иоффе. В результате выиграл Ленин. Дальше всё развивалось в соответствии с его волей — VII Чрезвычайный съезд партии большевиков (6–8 марта) и IV съезд Советов (14 марта) высказались за принятие немецких условий — несмотря на яростное сопротивление левых коммунистов и левых эсеров.

Однако Троцкий на этом не успокоился. Он продолжал лоббировать идею союза РСФСР и Антанты, причём на весьма непростых для России условиях. Нарком был готов на то, чтобы обеспечить союзникам контроль над нашими железными дорогами, предоставить им порты Мурманска и Архангельска с целью ввоза товаров и вывоза оружия, разрешить допуск западных офицеров в Красную Армию. Более того, «демон революции» предлагает осуществить интервенцию Антанты в Россию по… приглашению самого Советского правительства. Да, такое предложение неоднократно и вполне официально обсуждалось на заседаниях ЦК. В последний раз это произошло 13 мая 1918 года, а уже 14 мая Ленин бодро зачитывал во ВЦИК сообщение советского полпреда в Берлине Иоффе, уверявшего в отсутствии у кайзеровской Германии каких-либо агрессивных намерений.

Троцкий уже откровенно выступал за войну на стороне союзников — 22 апреля он заявил, что новая армия нужна Советам «специально для возобновления мировой войны совместно с Францией и Великобританией против Германии». На «просоветскую» интервенцию очень надеялись многие деятели Антанты, и в этих надеждах их поддерживали западные представители в РСФСР. Так, британский представитель Б. Локкарт считал необходимым заключить с большевиками детально разработанный договор и «доказать им делами, что мы готовы, хотя и не поддерживая напрямую существование Советов, не бороться с ними политическим путём и честно помогать им в трудно начинающейся реорганизации армии».

Пробный шаг был сделан уже 2 марта, когда Мурманская народная коллегия, являвшаяся коалиционным органом местной власти (Советы, земства и т.д.) и возглавлявшаяся сторонником Троцкого А. Юрьевым, «пригласила» в город две роты солдат английской морской пехоты. Сделано это было по благословению самого наркоминдела. 1 марта коллегия прислала в Совнарком телеграмму, спрашивая, принять ли военную помощь, предложенную руководителем союзной миссии контр-адмиралом Т. Кемпом (тот предлагал высадить в Мурманск войска с целью защиты его от возможного наступления немцев). Ответил мурманским властям Троцкий, его телеграмма гласила: «Вы обязаны незамедлительно принять всякое содействие союзных миссий». На следующий день английские военные моряки в количестве 150 человек вошли в город (к началу мая иностранных солдат будет уже 14 тысяч).

Через три дня, 5 марта, Троцкий официально встретился с английским и американским представителями — Б. Локкартом и Р. Робинсоном. На встрече он объявил, что большевики готовы принять военную помощь Антанты. А 11 марта, во время проведения IV съезда Советов, президент США Вильсон прислал телеграмму, в которой обещал РСФСР всемерную поддержку в деле защиты её суверенитета — ясно от кого. Но политические весы уже слишком сильно склонились на сторону Ленина, и от помощи демократий в конечном счёте отказались. Троцкий же в скором времени был снят со своего поста, который занял более управляемый Чичерин.

Тем не менее на этом всё не закончилось. Антигерманская партия попыталась взять реванш 6 июля 1918 года, убив немецкого посла Мирбаха с целью спровоцирования Германии на войну и организации военного переворота, дабы отстранить Ленина от власти. В историю попытка этого переворота вошла под названием «мятеж левых эсеров». Однако в июльском путче прослеживается участие и левых коммунистов, разумеется, негласное.

Особенно обильную пищу для размышлений даёт поведение левого коммуниста Дзержинского, хрестоматийно считающегося ближайшим и вернейшим соратником Ленина. Во время мятежа он в сопровождении всего нескольких охранников явился в самый центр мятежа — в расположение отряда ВЧК, возглавляемого левым эсером Поповым. Естественно, его арестовали. Очевидно, что Дзержинский совершил довольно-таки странный поступок, который нельзя объяснить наивностью — качеством, абсолютно чуждым старому подпольщику и руководителю советской тайной полиции. Складывается впечатление, что Железный Феликс не хотел участвовать в подавлении мятежа. Весьма вероятно и то, что Дзержинский сам был одним из активных заговорщиков. Тогда своим появлением в отряде мятежного Попова он убил сразу двух зайцев — обеспечил себе алиби (арест) и получил возможность непосредственно руководить наряду с другими проведением восстания.

В высшей степени любопытно, что убийца Мирбаха Я. Блюмкин возглавлял в ВЧК секретный отдел по борьбе с немецким шпионажем и был назначен на этот пост по инициативе Дзержинского, крайне обеспокоенного контрразведывательной деятельностью именно в отношении Германии. На этой почве он даже сошёлся с антантовской агентурой. Так, весной 1918 года, во время поездки в Петроград, Дзержинский установил теснейший деловой контакт с Михаилом Орлинским (настоящая фамилия Орлов), руководителем Центральной уголовно-следственной комиссии Северной области. Этот деятель работал в следственных структурах ещё до революции и уже тогда весьма активно разоблачал немецкий шпионаж, добираясь и до так называемой распутинской партии. Сам он, будучи монархистом и антисемитом, в геополитическом плане ориентировался на Англию и Францию. Служа большевикам, Орлов-Орлинский одновременно поддерживал связи с английской и французской резидентурами, которые снабжал первоклассной информацией. Например, знаменитый английский разведчик Сидней Рейли получал львиную долю своих данных именно от Орлинского.

Дзержинского в этом скрытом агенте Антанты привлекла явная германофобия и зацикленность на немецком шпионаже. Он прикладывает максимум усилий для того, чтобы затащить Орлинского в Москву и поставить его во главе ещё только создаваемой тогда контрразведки ВЧК. Однако власти Петрограда воспротивились намерению отнять у них столь «ценного» работника, и планам Дзержинского не суждено было сбыться. А в августе 1918 года Орлинский сбежал из Питера и объявился уже только в рядах Белого движения, где полностью посвятил себя борьбе с большевиками. Позже, в эмиграции, он станет всячески вредить заговорщической и диверсионной деятельности Коминтерна, чем принесёт множество хлопот ведомству своего бывшего покровителя Дзержинского.

Как тут не заинтересоваться такими странными связями. Живой интерес вызывает и то, что упомянутый выше Блюмкин, который, по законам любой страны, должен был бы как минимум оказаться на тюремных нарах, не только не был репрессирован, но и получил своеобразное повышение, став начальником личной охраны Троцкого, бывшего в то время уже вождём Красной Армии. Это позволяет предположить, что в июльском путче оказался замешан и сам Лев Давидович. Впрочем, было бы удивительно, если бы в этой авантюре не прослеживался след столь убеждённого сторонника союза с Антантой.

В союзе Троцкого и Дзержинского нет ничего необычного, хотя Железного Феликса и любят представить непримиримым врагом «демона революции». В 1921 году главный чекист поддержал главного красноармейца, выступившего за милитаризацию профсоюзов. Вместе с выдающимися троцкистами Л.П. Серебряковым, Е.А. Преображенским, Х.Г. Раковским, Железный Феликс встал (который уже раз?) в антиленинскую оппозицию. Причём он не ограничился политическими дискуссиями, а попытался мобилизовать на поддержку Троцкого всю систему ВЧК. Сталин позже прокомментировал его поведение следующим образом: «Дзержинский не только голосовал, а открыто Троцкого поддерживал при Ленине против Ленина… Это был очень активный троцкист, и всё ГПУ он хотел поднять на защиту Троцкого».

Западничество Дзержинского подчёркивает следующий факт. Однажды заместитель наркома иностранных дел Максим Литвинов (к слову, тоже убеждённый сторонник сближения с западными демократиями) обратил внимание Железного Феликса на то, что в тюрьмах чрезвычайки сидит слишком много иностранцев. Тогда руководитель всесильной тайной полиции дал Литвинову пропуск в лубянскую тюрьму, открыл для него все камеры, показал все дела на иностранцев и разрешил освободить (!) любого из них. И что же? Многих освободили. Как очевидно, Дзержинский, один из организаторов кровавого красного террора, вовсе не был так уж жесток там, где дело касалось иностранцев. Это русские люди — дворяне, чиновники, священники, а то и рабочие с крестьянами — могли гнить в советских тюрьмах без всякой защиты. Другое дело — иностранцы! Их защищали высокопоставленные сотрудники НКИДа, присваивавшие, когда надо, функции правоохранительных органов.

Касаясь проблемы советского западничества, было бы весьма уместным вспомнить о том, что в 20-е годы прошлого века Троцкий был горячим поборником интеграции экономики СССР в систему международного хозяйства, которая тогда была сугубо капиталистической. В 1925 году он неожиданно для многих предложил весьма любопытный план индустриализации страны. Согласно этому плану промышленная модернизация СССР должна была основываться на долгосрочном импорте западного оборудования, составляющем от 40 до 50% всех мощностей. Импорт сей следовало осуществлять за счёт экспорта сельскохозяйственной продукции. Кроме того, предполагалось активно задействовать иностранные кредиты. (В своих упованиях на Запад Троцкий не был одинок. К примеру, нарком внешней торговли Л.Б. Красин в 1923 году предложил прибегнуть к грандиозному займу в размере нескольких миллиардов долларов и полученные средства вложить в индустриализацию.)

Обращает на себя внимание то, что Троцкий предлагал наращивать советский экспорт за счёт развития фермерских капиталистических (!) хозяйств. То есть в данном вопросе он встал на одну линию с Бухариным, который бросил призыв: «Обогащайтесь!» Подобная эволюция вправо позволяла Троцкому заключить союз с Бухариным и Сталиным, в то время категорически выступавшими против свёртывания НЭПа (на этом настаивали ультралевые — Зиновьев с Каменевым). Тем более что сам Троцкий в 1925 году занимал нейтральную позицию, облегчая Сталину и Бухарину борьбу с Зиновьевым и Каменевым. Кто знает, как тогда изменился бы ход истории…

Но в 1926 году бес мировой революции снова стукнул Троцкого в ребро, и он примкнул к левой оппозиции, что окончилось для него колоссальным проигрышем и в конечном счёте высылкой из страны.

Позднее Троцкий уже ни слова не говорил о фермерах и капиталистическом развитии села, однако ориентацию на включение СССР в экономическую систему мирового капитализма так и не сменил. Призывы к ней периодически появлялись в так называемом «Бюллетене оппозиции» — печатном органе зарубежных троцкистов.

Нынешние сторонники Троцкого утверждают, что план их кумира мало чем отличался от плана сталинской индустриализации, в которой также далеко не последнюю роль сыграл импорт западного оборудования. («Идейное наследие Л.Д. Троцкого») Но тут господа-троцкисты конечно же лукавят. Троцкий в отличие от Сталина предлагал сделать импорт оборудования долгосрочным мероприятием, рассчитанным на 10–15 лет. Последний же, наоборот, стремился, используя западные поставки, тем не менее постоянно сокращать их в зависимости от освоения отечественными специалистами иностранных технологий. Так, если в 1928 году удельный вес импорта машиностроительных станков составлял 66%, то уже в 1935 году он равнялся 14%. Общий импорт машин в 1935 году уменьшился в 10 раз по сравнению с импортом 1931 года. Таким образом, сталинская индустриализация не ставила советскую экономику в зависимость от мирового рынка с его постоянными колебаниями цен и циклическими кризисами.

Здесь впору задаться вопросом: что же заставило Троцкого, столь яростного врага мирового капитала, возлагать большие надежды на этот самый капитал? Ведь не был же он, в самом деле, сторонником реставрации капитализма в СССР… А почему бы, кстати сказать, и нет? То есть ясно, что эта реставрация не могла устроить Троцкого как конечная цель, но она же могла казаться ему весьма действенной как средство ликвидации «плохого» советизма ради «хорошего».

Наблюдая усиление сталинского национал-большевизма, грозящее полным забвением мировой революции в пользу «узконационального» строительства социализма в одной отдельной взятой стране, Троцкий постоянно думал о союзниках в борьбе против сталинизма. О настоящих союзниках, а не о Зиновьеве с Каменевым. Таковых он мог отыскать только за пределами СССР. Как и в 1917–1918 годах, ими оказались страны западной демократии, которым было невыгодно долгосрочное усиление советской державы. Но оно же было невыгодно и Троцкому, ибо уводило советских коммунистов в сторону от разлюбезной его сердцу мировой революции.

Союз Троцкого и западных капиталистов не мог быть равноправным, ведь в 20-е годы певца перманентной революции уже оттёрли от реальной власти. Он представлял собой всего лишь оппозиционера, пусть и всемирно известного. Его положение было даже ещё хуже, чем положение Ленина, сотрудничавшего с кайзером. В 1917 году Ленин контролировал мощную, боеспособную, хорошо дисциплинированную партию, а Германия уже начинала потрескивать под тяжестью войны. Да что там Ленин, весьма неплохим было и положение Троцкого в 1918 году! Тогда он занимал ведущие посты в Советском государстве, и с ним солидаризировалось левокоммунистическое большинство в ЦК. Теперь же всё было по-иному, и Троцкий располагал лишь поддержкой опальных оппозиционеров. В подобных условиях таким людям, как он, обычно бывает не до щепетильности, и они могут пойти на самые разные финты. В том числе и на предательство идеи во имя её же самой. Нужно было идти на громаднейшие уступки Западу, одной из которых была бы капитализация советской экономики.

Расчёт Троцкого был таков. Предложение пойти на интеграцию встретит понимание и сочувствие западных демократий, которые помогут «демону революции» в борьбе против Сталина. После устранения последнего прозападная капиталистическая экономика будет уравновешена революционной «диктатурой», точнее, её видимостью — компромисс есть компромисс. Если удастся сохранить это равновесие до лучших времён, когда весы склонятся на сторону «диктатуры», — хорошо. Нет — тоже неплохо: окончательная реставрация капитализма вызовет новое революционное движение и «перманентный революционер» попадёт в привычную ему ситуацию. В любом случае всё лучше сталинской диктатуры с её потугами на великодержавность. Многие могут подумать, что мы только приписываем Троцкому подобные бредовые, в общем, мысли. Однако бредом всё это кажется для нормальных людей, имеющих хотя бы элементарные понятия о патриотизме. Для троцкистов же всегда была характерна именно такая вот вывороченная логика освобождения через самоубийство. Заботы о судьбах конкретного государства и конкретного народа у них уступали место рассуждениям о разного рода идеологических абстракциях. Достаточно ознакомиться с позицией современных троцкистов, горячо желающих окончательного демонтажа тех элементов социальной защиты, которые ещё сохраняются в нашей стране. Дескать, пусть сталинский социализм будет уничтожен окончательно, возникнет нормальный капитализм — вот тогда-то народ и поднимется.

Подобная логика заставила Троцкого в 30-е годы стать обычным стукачом. В эмиграции он предавал своих вчерашних товарищей по борьбе, сообщая американской администрации информацию о секретных агентах Коминтерна и о сочувствующих «сталинистским» компартиям. В конце прошлого века были опубликованы рассекреченные (за сроком давности) материалы госдепа, свидетельствующие о теснейшем сотрудничестве Троцкого с американцами. Так, 13 июля 1940 года «демон революции» лично передал американскому консулу в Мехико список мексиканских общественно-политических деятелей и государственных служащих, связанных с местной промосковской компартией. К этому списку прилагался список агентов советских спецслужб. Через пять дней, уже через своего секретаря, Троцкий предоставил подробнейшее описание деятельности руководителя нью-йоркской агентуры НКВД Энрике Мартинеса Рики. Помимо всего прочего, Лев Давидович тесно сотрудничал с пресловутой Комиссией по антиамериканской деятельности Палаты представителей США, всегда стоявшей в авангарде антикоммунизма и антисоветизма.

Кстати, о птичках — «дятлах». Простейшая логика подсказывает, что Троцкий не мог сдавать опытных агентов советской разведки, не имея своей агентуры в НКВД. Очевидно, в органах, как и в других структурах СССР, у него всегда были искренние пособники. Достаточно вспомнить хотя бы упомянутого уже Блюмкина, занимавшего ответственный пост в ОГПУ. Причём обращает на себя внимание та быстрота, с которой его расстреляли. 31 октября был выдан ордер на арест этого авантюриста, а 3 ноября коллегия ОГПУ уже приговорила его к высшей мере. А ведь Блюмкин начал давать показания о встречах в Турции с Троцким и его сыном. Складывается впечатление, что эти показания были очень невыгодны тем высокопоставленным чекистам, которые также имели тайные контакты с «демоном революции».

Предательство Троцкого не было каким-то исключением. Многие другие «пламенные революционеры», недовольные сталинской «контрреволюцией», также вполне успешно стучали на своих товарищей. В этом плане особенно выделяется Вальтер Кривицкий, в середине 30-х годов бывший руководителем советской военной разведки в Западной Европе. Осознав «пагубность сталинизма», сей деятель сбежал на Запад, где стал громогласно обличать «тиранию» Сталина. Различные леваки и социал-демократы с радостью ухватились за эти разоблачения. Однако западным спецслужбам нужно было кое-что посущественнее. И, немного покочевряжившись, Кривицкий дал им всеобъемлющую информацию секретного характера. Его биограф Б. Старков, несмотря на всё сочувственное отношение к, так сказать, предмету исследования, всё же признал: «…Он был вынужден фактически предать своих товарищей… Как сообщает Г. Брук-Шефферд, он передал около 100 фамилий своих агентов в различных странах, в том числе 30 в Англии. Это были американцы, немцы, австрийцы, русские — бизнесмены, художники, журналисты». («Судьба Вальтера Кривицкого».)

Впрочем, были и такие «пламенные революционеры», которые сотрудничали с западными разведками ещё задолго до всякого сталинизма. В качестве примера можно привести деятельность Ф.Ф. Раскольникова, типичного представителя разгромленной Сталиным ленинской гвардии. Раскольников известен своим «смелым» письмом на имя Сталина, в котором он, находясь во Франции, обличал его «преступления против революции». Прославился этот несгибаемый большевик и своим поведением на посту командующего Балтфлотом — в тяжелейшие для страны дни он вместе со своей семейкой вёл роскошную жизнь на глазах всего Кронштадта, чем в немалой степени спровоцировал известный мятеж тамошнего гарнизона. После мятежа партия доверила психически неуравновешенному Раскольникову возглавлять Главрепертком, и, находясь на этом посту, тот чуть было не застрелил писателя М.А. Булгакова.

Показателен сам объект ненависти Раскольникова — Булгаков. В своих произведениях «Бег» и «Белая гвардия» (пьеса «Дни Турбиных») этот писатель подводил своих героев — царских офицеров и белых эмигрантов — к мысли о том, что советская власть есть власть национальная, русская, восстанавливающая прежнюю великую державу на новом уровне. А поскольку эти произведения предназначались для широкой советской аудитории, то подобные мысли должны были возникать и у сторонников коммунистической идеи. Булгаков привязывал эту идею к русскому национальному патриотизму. Именно потому Сталин и был в таком восторге от указанных произведений (представление пьесы «Дни Турбиных» он посетил аж 17 раз!) и так благоволил к Булгакову. Напротив, такие пламенные интернационалисты, как Раскольников, всячески травили Булгакова, не стесняясь при этом вступать в открытую полемику с лидером партии. В феврале 1930 года состоялась встреча Сталина с делегацией писателей. Во время беседы последние всячески поносили Булгакова за контрреволюционность. Один из гостей, А. Десняк, заявил буквально следующее: «Когда я смотрел «Дни Турбиных», мне, прежде всего, бросилось то, что большевизм побеждает этих людей не потому, что он есть большевизм, а потому, что делает единую и неделимую Россию. Это концепция, которая бросается всем в глаза, и такой победы большевизма лучше не надо». Напор оказался столь силён, что Сталин был вынужден обороняться и оправдываться.

Крайне интересен такой эпизод из жизни Раскольникова, как нахождение его в 1919 году в английском плену. Попав туда, он был перевезён аж в Лондон, где его переводчиком работал знаменитый Локкарт. Именно он добился того, что Раскольникова обменяли на пленных английских матросов и освободили ещё до отправки в Россию. Ожидая возвращения на родину, Раскольников вёл привычный для себя образ жизни, останавливался в роскошных гостиницах, носил дорогие костюмы и посещал лондонские театры. В этом ему способствовал всё тот же Локкарт. Уже в 1937–1938 годах, будучи советским полпредом в Болгарии, Раскольников неоднократно встречался с Локкартом, что наводит на вполне определённые мысли. «Таким образом, — отмечает А.М. Иванов в работе «Логика кошмара», — прославленный герой на поверку оказывается вульгарным английским агентом, и не случайно бедный невозвращенец жил в 1939 году на фешенебельных французских курортах на Ривьере».

Вот ещё один пример невозвращенца-ленинца — Александр Бармин. Будучи поверенным СССР в делах Греции, сей «пламенный революционер» разочаровался в сталинизме и решил остаться на Западе. В эмиграции он даже вступил в контакт с Троцким, но затем отвернулся от коммунизма вообще. В 1945 году Бармин опубликовал книгу «Один, который выжил», где уже воспевал западную демократию и частное предпринимательство. Более того, он даже поступил на работу в американскую спецслужбу.

Несколько более сложную позицию занял невозвращенец Александр Орлов, изнывавший под «сталинским игом» в советской разведке. Избавившись от него, этот «верный ленинец» написал письмо Ежову, в котором пригрозил, что, если его не оставят в покое, он выдаст «западникам» имена 62 советских агентов и расскажет о всех крупных операциях НКВД. Орлова не тронули, и до смерти Сталина он хранил молчание, вполне обоснованно опасаясь мести. Но в 1953 году «тиран» умер, и наступили времена хрущёвского либерализма. Тогда Орлов осмелел и рассказал всё, что ему известно о деятельности советской разведки, заодно облив Сталина помоями. При всём при том он продолжал оставаться большим почитателем Ленина вплоть до 1973 года.

Но так вели себя далеко не все коммунисты-антисталинцы, чему ярчайший пример Бармин. Любопытна политическая судьба группы литераторов, созданной Троцким в эмиграции. В её состав вошли такие левацкие писатели, как Э. Вильсон, С. Хук, Д.Т. Фаррел, Д. Макдональд и др. Сначала они троцкиствовали во весь опор, но уже в 40-х годах перешли на позиции самого радикального антикоммунизма.

В 70-е годы такую же эволюцию проделали сторонники Макса Шахтмана, известного теоретика и практика американского троцкизма. Из пламенного революционера он стал не менее пламенным консерватором, да не простым, а новым. Шахтман основал движение неоконсерваторов, которое выступало за радикализацию гегемонистского курса США — с позиций воинствующего мессианизма. И в деятельности его последователей, бывших троцкистов, таких, как Пол Вулфовитц и другие политики, имеющих влияние на президента Дж. Буша-младшего, вполне прослеживается страсть товарища Троцкого к различного рода международным авантюрам (подобным иракской), призванным спровоцировать мировую революцию. (К слову, троцкизм ныне стремительно наращивает свою популярность. Так, на последних президентских выборах во Франции кандидат от одной из троцкистских организаций Арлетт Лагийе собрала полтора миллиона голосов — впервые в истории этой страны. Всего троцкисты получили 10% голосов.) А ведь поначалу Буш придерживался умеренного изоляционизма, считая, что Америке нужно больше внимания уделять своим внутренним проблемам. На таких позициях стояла (согласно данным социологии) и большая часть американцев. Но, как известно, подрывные силы отлично умеют раздувать псевдопатриотическую истерию, ввергая разные страны и народы в международные авантюры…

Впрочем, сегодня для некоторых авантюристов международного масштаба Буш не подходит, слишком уж он национален. К примеру, крупнейший банкир Джордж Сорос, транснациональный спекулянт и яростный пропагандист космополитического «открытого общества», ныне активно поддерживает американских троцкистов. Тех, кто ещё не разочаровался в нигилистических идеях Ленина и Троцкого.

В борьбе за власть Троцкий стремился всячески ослабить СССР — вплоть до его раскола с передачей части территорий под контроль западных держав. Летом 1939 года он заявил: «Отделение Украины означало бы не ослабление связей с трудящимися Великороссии, а лишь ослабление тоталитарного режима, который душит Великороссию, как и все другие народы Союза… Священный трепет перед государственными границами нам чужд. Мы не стоим на позициях «единой и неделимой»». («Об украинском вопросе».)

Ещё раньше, чем сам Троцкий, ставку на сепаратизм сделал его активный сторонник Раковский, бывший в 1919–1923 годах председателем Совета народных комиссаров Украинской ССР. Он максимально противопоставлял эту республику России. В январе 1922 года им было принято решение, что «торговые договора, подписанные РСФСР, не распространяются на Украину». Раковский пытался даже добиться жёсткого разграничения сфер влияния славянских республик. Украине он планировал предоставить обширную зону геополитического воздействия, включающую Польшу, Чехословакию, Болгарию, Турцию, Австрию. Ленин, относящийся к амбициям советских республик с подлинно интернационалистским терпением, вынужден был признать, что иногда Советская Украина «пытается нас обойти». Любопытна и та оценка, которую Троцкий дал тогдашней ситуации на Украине: «…Никто не знал, как будут складываться международные отношения, и никто не мог сказать, будет ли это выгодно для Украины связывать свою судьбу с судьбой России».

При всём при том Раковский закономерно приходил к мысли о необходимости теснейших и односторонних связей Украины и Антанты. И эти мысли находили понимание у западных демократий. Англия и Франция после Гражданской войны вынашивали планы разделения бывшей Российской империи, вновь собранной большевиками, на множество независимых частей, с тем чтобы потихоньку втянуть их в орбиту Запада. Предполагалось начать с Украины, которой отводили «почётную» роль пионера в деле «цивилизации» «отсталой» империи.

В апреле — мае 1922 года французское правительство вырабатывает план широкомасштабной помощи УССР. Париж планировал создать специальные центры, поставляющие украинским крестьянам тракторы и другую сельскохозяйственную технику. Кроме того, был создан план реконструкции украинской промышленности.

В то время Раковский предпринимает попытки сближения с Антантой, задействуя при этом некоторые круги украинской националистической эмиграции. На Генуэзской конференции он входит в прямой контакт с Маркотиным, руководителем так называемого «Украинского национального комитета» (НУК), ориентированного на Париж. В ходе этих контактов Маркотин согласился стать посредником между Раковским и французским премьер-министром Пуанкаре. За это ему было обещано предоставить НУК статус легальной организации, правда, при условии признания советской власти.

В своём стремлении услужить Антанте Раковский делал всё для того, чтобы сорвать советско-германское сближение. Именно он прервал переговоры между НКИД РСФСР и МИД Германии тогда, когда они касались распространения действия Рапалльского договора на Украину и Закавказье. Делегация УССР, возглавляемая Раковским, потребовала у немцев выплатить Украине 400 миллионов марок за ущерб от оккупации. И это при том, что взаимные претензии по этому вопросу были однозначно сняты всеми сторонами при заключении Рапалльских соглашений.

В начале 20-х годов Раковский вёл с Францией переговоры по поводу того, чтобы французский капитал играл такую же роль, как и до 1917 года, то есть обладал многими командными позициями. Он официально предлагал восстановить деятельность крупнейшего французского анонимного общества по добыче руды в Кривом Роге. Предсовнаркома Украины допускал самое широкое толкование понятия «концессия», считая, что все бывшие иностранные владельцы смогут снова управлять «своими» предприятиями. На мази уже была реализация проекта по созданию англо-украинского коммерческого банка. И апофеозом «красного самостийничанья» было постановление ЦК Компартии Украины, принятое в июне 1923 года. По нему иностранные компании могли открывать свои филиалы на Украине, только получив разрешение её властей. Все коммерческие договора, заключённые в Москве, аннулировались.

Но тут терпению Кремля наступил конец, и через месяц решение ЦК КПУ было отменено. Окончательно же с сепаратистскими безобразиями Раковского покончил генсек Сталин, добившийся смещения «незалежного» троцкиста.

При всём при том сам Раковский вовсе не был украинцем по рождению и не придерживался идеологии украинского национализма. Вот показательная характеристика, данная ему Троцким: «Одна из наиболее интернациональных фигур в европейском движении… Раковский… активно участвовал в разные периоды внутренней жизни четырёх социалистических партий — болгарской, русской, французской и румынской…» Раковский вполне в духе троцкистского западничества видел в сближении с Западом прежде всего возможность сближения с «самым передовым в мире» западным пролетариатом, без которого мировой революции не победить. И его мало волновало, что данное сближение откалывает от Союза Советских Республик (во главе с РСФСР) важнейшую во всех отношениях территорию, а следовательно, и сильно ослабляет Советскую Россию. Россия для троцкистов всегда была не более чем вязанкой хвороста, которую надо кинуть в костёр мировой революции.

Характерно, что своё радикальное западничество Раковский сочетал с не менее радикальным левачеством. Во время Гражданской войны он усиленно насаждал на Украине коммуны и совхозы (только в 1919 году им было организовано 1655 единиц совместных хозяйств), за что его сильно критиковал Ленин. В 1920 году под предлогом борьбы с «кулацким бандитизмом» этот пламенный революционер направо и налево сыпал распоряжениями — брать заложников, уничтожать хутора и сёла, являющиеся «очагами» бандформирований. Именно Раковский осчастливил Украину созданием комитетов незаможних селян — аналог российских комбедов. Но если в РСФСР комбеды были фактически распущены уже осенью 1918 года, то в УССР они просуществовали как орган власти до 1925 года, а окончательно были отменены аж в 1933 году.

Изучая политическую историю XX века, неизбежно приходишь к мысли о том, что левый экстремизм просто обречён эволюционировать в сторону западного либерализма. В этом великолепно убеждает и пример Троцкого, и пример Бухарина. Последний в 1918 году был крайне левым, а в 20-е годы превратился в сторонника развития рыночных отношений. Причём закономерность подобной эволюции подтверждает не только отечественный опыт, но и пример зарубежных компартий. Так, Иосип Броз Тито, лидер югославских коммунистов, начал своё противостояние Сталину, выступая именно с позиций «возврата к ленинизму». На заседании Политбюро ЦК Компартии Югославии, прошедшем 1 марта 1948 года, вполне в троцкистском духе говорилось о перерождении СССР и утверждалось: «…Восстановление русских традиций — это проявление великодержавного шовинизма. Празднование 800-летия Москвы отражает эту линию… навязывается только русское во всех областях жизни… Политика СССР — это препятствие на пути международной революции…» Это уже позже, после разрыва с Союзом, титовцы пойдут на либерально-рыночные реформы и станут сотрудничать с Западом, а первоначально всё начиналось с критики сталинской великодержавности и «национальной ограниченности» («ограниченности», которая сделала Россию космической державой).

Показателен и пример ещё одного левого экстремиста, Мао Цзэдуна, творца «культурной революции», чьи эксцессы не сравнятся с ужасами сталинизма и гитлеризма, вместе взятыми. Вдоволь порассуждав о пользе ядерной войны для мировой революции, поразоблачав СССР в контрреволюционности и отправив на тот свет десятки миллионов китайцев, Мао в начале 70-х годов пошёл на стратегический союз с США, который был сорван только после его смерти, разгрома левацкой «банды четырёх» и прихода к власти прагматика Дэн Сяопина.

Всё это не случайно — р-р-революционная горячка и левачество так же вредны, как и рыночно-демократические эксперименты. Из леваков, скорее всего, выйдет либерал или агент западных спецслужб, ибо троцкистов всех мастей и капиталистов объединяет подчёркнутая ненависть к традиционным ценностям и национальной самобытности.

К сожалению, смерть Сталина помешала вытравить до конца утопизм, космополитизм и экстремизм Марксова учения, которые дали свои ядовитые всходы в 50–80-х годах. Левый экстремизм бывшего троцкиста Хрущёва (сопровождавшийся прекращением реабилитации русского патриотизма и очередным витком гонений на церковь) был, по сути своей, новым проявлением «синдрома мировой революции». Стремительное политическое наступление на Запад, чуть не приведшее к мировой войне, сопровождалось заигрыванием с ним же и заимствованием многих его цивилизационных установок. Воспроизводилась «старая добрая» модель поведения Троцкого, парадоксальным образом сочетающего антизападную революционность и западничество. Но в отличие от своих предшественников советские неотроцкисты всё-таки победили — хрущевизм, временно остановленный осторожными брежневскими партаппаратчиками, возродился при Горбачёве. Тогда начались разговоры о «ленинском социализме», о том, что «революция продолжается». Произошла реабилитация Троцкого и иже с ним. Окончилось всё, правда, торжеством в России самого дикого прозападного капитализма. Но ведь примерно того же и хотел Троцкий.

Сознание Троцкого было сформировано на основе преклонения перед буржуазным Западом, его научно-промышленной мощью. «Троцкий был убеждённым западником, — отмечает доктор философских наук Б. Межуев. — Для него пролетарская революция представляла собой окончательную победу города над деревней, рационализма науки над стихийностью чувства (вспомним всё, что нам стало известно в последнее время в основном благодаря популярным исследованиям Александра Эткинда об увлечении Троцкого психоанализом как орудием преодоления не контролируемых сознанием человеческих страстей), в конечном счёте мирового города над мировой деревней, Запада над Востоком». («В объятиях большевизма».)

Вестернизации сознания Троцкого мощный импульс дали размышления над догмами марксизма. Маркс и Энгельс не считали возможной победу пролетарской революции в странах крестьянских, недостаточно развитых в промышленном отношении. Для неё необходимо наличие мощного промышленного пролетариата, составляющего большинство населения. В России такого пролетариата не было, зато там было мощное социалистическое движение. Поэтому требовалось как-то выйти из положения, согласовать его с требованиями Марксовой ортодоксии. Меньшевики объявили, что пролетариату и марксистам надо идти на союз с либеральной буржуазией и всячески способствовать ей в деле капитализации России. Она-то и доведёт дело до пролетарской революции. Большевики считали, что пролетарская революция в стране возможна, но пролетариат должен осуществлять её в союзе с крестьянством. Троцкий же занимал специфическую позицию, которую Межуев резюмирует следующим образом: «Пролетарская революция в крестьянской стране должна полагаться на поддержку пролетариата «передовых стран»… в которых, в отличие от России, существуют все предпосылки для социализма… Пролетарская революция в отсталых, небуржуазных странах должна перерастать в интернациональную революцию… По Троцкому, периферия революционизирует центр. Но при этом прежние иерархические отношения между ним и периферией сохраняются и даже укрепляются — центр в процессе мировой революции восстанавливает своё доминирующее положение».

Троцкий не верил в то, что Россия способна сама построить социализм или хотя бы серьёзно поднять своё хозяйство. «Отстояв себя в политическом и военном смысле как государство, — писал он в 1922 году, — мы к созданию социалистического общества не пришли и даже не подошли. Борьба за революционно-государственное самосохранение вызвала за этот период чрезвычайное понижение производительных сил; социализм же мыслим только на основе их роста и расцвета… Подлинный подъём социалистического хозяйства в России станет возможным только после победы пролетариата в важнейших странах Европы» («Программа мира»).

Сердце Троцкого принадлежало Западу, в особенности США, с чьими спецслужбами он сотрудничал на закате своей жизни. Ещё до событий 1917 года «демон революции» предсказывал их хозяйственное и культурное доминирование во всём мире. Вот отрывок из его воспоминаний об «открытии Америки» в 1916 году: «Я оказался в Нью-Йорке, в сказочно-прозаическом городе капиталистического автоматизма, где на улицах торжествует эстетическая теория кубизма, а в сердцах — нравственная философия доллара. Нью-Йорк импонировал мне, так как он вполне выражает дух современной эпохи».

И надо сказать, что Западу Троцкий тоже импонировал. В том числе и некоторым западным капиталистам. Вообще, как это ни покажется странным, но многие деловые круги на Западе были весьма заинтересованы в развитии революционного движения. Марксисты были убеждены в необходимости и неизбежности отмирания как наций, так и государств. Поэтому они своей деятельностью способствовали стиранию национально-государственных различий, что было на руку транснациональному капиталу. К тому же на революциях в некоторых странах можно очень неплохо поживиться, используя свои связи среди самих революционеров.

Ещё в начале XX века Троцкий активно сотрудничал с немецким социал-демократом Гельфандом Парвусом, который по совместительству успешно торговал зерном. (Удачливый зерновой магнат и ярый ненавистник России, он оказал огромное влияние на складывание политического мировоззрения Троцкого. Именно от него Лев Давидович взял идею «перманентной революции».) Одно совсем не мешало другому. Так, прогрессивное требование создания «Соединённых штатов Европы», которое упорно выдвигал Троцкий, весьма отвечало интересам зерноторговцев, способствуя устранению таможенных барьеров. «Таможенные барьеры стали препятствием для исторического процесса культурного объединения народов, — писал Парвус. — Они усилили политические конфликты между государствами».

Один из серьёзнейших и объективных исследователей Троцкого Ю. Емельянов в книге «Троцкий. Мифы и личность» комментирует деятельность Парвуса следующим образом: «Создаётся впечатление, что представитель влиятельных финансовых кругов Парвус (и, видимо, не он один) делал всё от себя зависящее, чтобы приход к власти социал-демократов в западноевропейских странах не привёл к краху капиталистической системы. Но, выражая интересы межнациональных финансовых группировок, он явно был заинтересован в том, чтобы общественные изменения в мире привели бы к тому, чтобы национальная буржуазия различных стран была поставлена под контроль международных монополий и надгосударственных структур интегрированной Европы. В конечном счёте история XX века в Западной Европе пошла именно по тому пути, который намечал Парвус. Как известно, приход к власти социал-демократических и социалистических партий Западной Европы отнюдь не привёл к падению капитализма, а сопровождался его укреплением. Конец же XX века ознаменовался установлением гегемонии транснациональных корпораций в мире, а также экономической и политической интеграцией Западной Европы».

Очень любопытные данные, подтверждённые источниками, приводит американский историк Э. Саттон в книге «Уолл-стрит и большевистская революция». Согласно ему, Троцкий имел теснейшие контакты с банковскими кругами Америки. Связь осуществлялась посредством его родственника Абрама Животинского, некогда бывшего банкиром в Киеве, а потом эмигрировавшего в Стокгольм. Сам Животинский был настроен антисоветски, но охотно помогал молодой Советской республике в заграничных операциях с валютой.

Когда Троцкий снова оказался в эмиграции, на этот раз уже по воле «красного царя», капиталисты не оставили в беде своего яростного обличителя. Буржуазная пресса охотно предоставила ему страницы своих изданий. «Демон революции» печатался даже в люто реакционной газете лорда Бивербрука, обосновывая это якобы тем, что у него нет денег. Однако биограф Троцкого и его искренний почитатель И. Дейчер признаётся, что бедность его кумиру никогда не грозила. Только проживая на Принцевых островах, он имел доход 12–15 тысяч долларов в год. В 1932 году буржуазная газета «Сатердей ивнинг пост» заплатила ему 45 тысяч долларов за издание книги «История русской революции».

Закон всех деловых людей гласит: «Ты — мне, я — тебе». Лев Давидович тоже частенько помогал представителям столь ненавистной ему «мировой буржуазии». Так, в 1923 году он оказал весьма своевременное содействие семейной фирме американских предпринимателей Хаммеров «Эллайд америкэн», точнее, её московскому филиалу «Аламерико». Наркомат внешней торговли тогда склонялся к мысли аннулировать привилегии, которые советское правительство дало этим предприимчивым буржуа. Инспекция наркомата после проверки счетов Арманда Хаммера установила, что «Аламерико» получает чрезмерные прибыли. Оказалось, что она списывает огромные суммы на личные расходы, предоставляет необоснованные скидки партнёрам и перечисляет деньги третьим лицам. Договор компании с Фордом, по которому Хаммеры осуществляли посредничество в деле продажи тракторов в Советскую Россию, был признан «вредным» и «наносящим ущерб» нашей стране. Был принят компромиссный вариант. «Аламерико» должна была сойти со сцены, но не сразу. Ей позволили торговать лицензиями, получая от этого повышенные комиссионные, но до тех пор, пока она не окупит расходы. Некоторая время фирма должна была сотрудничать с Фордом, но под строгим контролем особых советских организаций. Вскоре возникла одна из них, «Амторг», руководитель которой И. Хургин объявил о том, что берёт на себя деловые связи Хаммеров с Фордом.

Тогда отец знаменитого Арманда Хаммера, Джулиус, навестил ещё всесильного Троцкого. Они были хорошо знакомы по совместной подрывной деятельности, осуществляемой в Нью-Йорке в январе 1917 года. Троцкий в то время не был большевиком, но многое сделал для активизации левого крыла Социалистической партии США, в которой состоял Джулиус Хаммер. Хаммер попросил вождя Красной Армии помочь поддержать его посреднические контакты с Фордом. Ну и «как не порадеть родному человечку»? Троцкий сделал всё от него зависящее, и Хургину приказали держаться Хаммеров. Наверное, тот проявил несговорчивость, поскольку через некоторое время его труп, обвешанный цепями, извлекли из озера Джордж (штат Нью-Йорк). А что же вы хотите, революция — революцией, а большие деньги — большими деньгами!

И напоследок снова о социал-демократии. Троцкий был весьма близок к правой социал-демократии и её российскому ответвлению — меньшевизму. На II съезде РСДРП, когда в партии произошло размежевание на большевиков и меньшевиков, он фактически стоял на позиции последних. Потом Троцкий отойдёт от меньшевиков и займёт особую позицию в социал-демократии. Но при этом он будет неоднократно настаивать на объединении двух крыльев российского марксизма. В меньшевизме ему импонировало отрицание революционности крестьянства, а также ориентация российских правых социал-демократов на «передовой Запад». Меньшевики считали, что без западного пролетариата русские рабочие не смогут осуществить свою революцию, Троцкий же отрицал возможность построения социализма без пролетарской революции на Западе. Кроме того, и меньшевиков, и Троцкого привлекали западные демократии, в наибольшей степени свободные от «религиозных», «националистических» и «консервативных» предрассудков.

Уже в 30-е годы, в эмиграции, изгнанный из Коминтерна, Троцкий попытается сделать ставку на социал-демократию. Это вполне укладывалось в его стратегию сотрудничества с западными, буржуазными демократами (эсдеки были их левым крылом) в борьбе против сталинского национал-большевизма. Длительное время «демон революции» проживал в Норвегии, будучи приглашённым тамошним социал-демократическим правительством. Тогда орган правящей Рабочей партии писал о восторге норвежского рабочего класса, который тот якобы испытывал в отношении Троцкого. Революционного коммуниста № 1 приветствовал сам лидер и основатель реформистской НРП Мартин Транмаль.

Восторги несколько приутихли, когда выяснилось, что Троцкий активно работает против приютившего его правительства, раздувая костёр мировой революции и в самой Норвегии. Тогда Троцкого изолировали от общественности на четыре месяца, после чего он отправился в Мексику, которой правил президент Карденас, чьи национал-реформистские позиции были весьма близки к позиции социал-демократов.

В 30-е годы Троцкий благословил своих французских сторонников вступить в тамошнюю социалистическую партию СФИО (Французская секция Социалистического Интернационала). Те послушались его и создали там свою фракцию — Французский поворот. Через некоторое время после этого Троцкий рекомендовал поступить подобным образом всем своим симпатизантам. Так предводитель ультралевых снова сыграл за команду капитализма.

Совершенно ясно, что связи с таким деятелем могли восприниматься только как шпионаж. Зиновьеву и Каменеву приписали контакты с немецкой разведкой, но это была уже дань дипломатии. С западными демократиями велись открытые переговоры, а фашизм официально был предан анафеме. Отсюда и формулировка обвинений.

Приходится признать, что контакты Зиновьева и Каменева с Троцким были одной из причин начала массового террора. Не казнить их было нельзя, но сам факт казни старых большевиков создавал некий важный прецедент. Руководство перешло некоторую черту, после которой уже никто не мог рассматриваться в качестве фигуры, неприкосновенной ввиду прежних заслуг и принадлежности к «ленинской гвардии».

Раньше старых большевиков из ленинского окружения рассматривали как неких божеств, входящих в состав блистательного пантеона. Исключение составлял Троцкий, но он-то как раз и не был старым большевиком. В партию «демон революции» вступил только летом 1917 года. То ли дело Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков. Пусть они и пали с вершин пантеона, переместившись на уровень второстепенных божеств, ореол вокруг них всё же сохранялся. Теперь боги были низвергнуты на землю и оказались в роли трухлявых идолов. Одни боги принялись убивать других богов. Они хотели этого и ранее, но теперь получили хороший повод.

А ведь можно было отстаивать западнические взгляды вполне легально. И в этом плане очень характерен пример Максима Литвинова, долгое время бывшего наркомом иностранных дел — почти все 30-е годы (вплоть до 1939 г.). Он представлял собой занятный тип большевика-западника, чрезвычайно распространённый в советской элите. Литвинов никогда не примыкал к троцкистам и прочим «левым коммунистам», не был замечен в «правом уклоне», придерживался довольно-таки взвешенной линии во внутриполитических вопросах. Но в плане внешней политики не было, пожалуй, столь яростного поборника дружбы с западными демократиями, как Литвинов.

Свою карьеру в революционном движении он начинал как большевик-подпольщик, занимающийся доставкой в Россию подрывной литературы и оружия. Тут, правда, есть одна «небольшая» странность, которая заставляет кое о чём задуматься. Литвинов примкнул к фракции большевиков сразу же после II съезда РСДРП(б), однако, по собственному признанию будущего наркома иностранных дел, личные симпатии он испытывал к лидерам меньшевиков — Л. Мартову, П.Б. Аксельроду, В.И. Засулич. Это позволяет предположить, что Литвинов не во всём был согласен с большевиками, а видел много ценного у их оппонентов. Вероятно, ему была по нраву меньшевистская ориентация на парламентаризм западного образца. Уже тогда сказывались симпатии Литвинова к Западу, его демократической системе.

Впрочем, это всего лишь предположение. Как бы то ни было, молодой революционер по кличке Папаша (он же «Граф», он же «Феликс») весьма лихо подрывал устои самодержавия, пока его не арестовали французские власти в 1908 году (кстати, арест произошёл в связи с делом известного экспроприатора и головореза Камо). Царское правительство потребовало выдачи Литвинова, однако французы предпочли депортировать его в Англию, где он и прожил вплоть до свержения царизма.

И вот здесь заметна ещё одна странность. Находясь на берегах туманного Альбиона, Литвинов работал всего лишь на должности руководителя большевистской секции Международного социалистического бюро. По сути, его деятельность сводилась к выступлениям на различных форумах. Возникает резонный вопрос — неужели организатора с таким опытом работы, нелегала, выполняющего столь экстремальные поручения, нельзя было использовать с большим толком для революционного дела? А может, его просто не хотели посвящать в тайны подпольной деятельности? Что-то чувствовали или знали?

Рискну сделать ещё одно предположение. Наверное, Ленин и его соратники исходили из того, что Литвинов симпатизирует правому крылу социал-демократии. Показателен такой случай. В декабре 1913 года Роза Люксембург предложила большевикам объединиться с меньшевиками. Ленин послал в Лондон Литвинову негодующую резолюцию, в которой напрочь отметал это предложение. И тогда Литвинов потребовал смягчить ленинские положения: «Мне кажется, — писал он, — что слишком резким тоном резолюции против Розы мы вооружаем себя против европейцев».

Само собой, полностью доверять такому симпатизанту меньшевизма было нельзя. С другой стороны, Папаша не рвал с большевиками, а значит, его далеко не всё устраивало в деятельности «правых». Поэтому Ленин и счёл, что можно и нужно задействовать его способности, но при этом лучше держать «странного большевика» на чисто представительской должности.

Хоть сколько-нибудь ответственный пост Папаша получит только в январе 1918 года, когда его назначат полпредом в ту же самую Великобританию. Очевидно, тогда подозрения с него были окончательно сняты. Очевидно потому, что на первых порах сам Литвинов показал себя «упёртым» адептом мировой революции. Он использовал своё положение дипломата для воздействия на местные левые организации — тред-юнионы и лейбористскую партию. Папаша пытался подвигнуть их на революционную деятельность, чем и вызвал большое раздражение английских властей, некогда давших ему приют и, по сути, спасших от царской охранки. Ситуацией проявил обеспокоенность сам нарком иностранных дел Чичерин, давший Литвинову указание свернуть его бурную деятельность.

И в данном случае у меня снова возникают вопросы. Примечательно, что в указанный период Литвинов неоднократно высказывал свой скепсис в отношении перспектив мировой революции. Он даже утверждал, что никакого революционного движения в Европе не наблюдается. Так как же соединить, казалось бы, несоединимое — активную работу с местными левыми и неверие в их революционный потенциал? Если придерживаться той версии, что Литвинов хотел любой ценой реабилитировать себя в глазах ленинцев, думая и говоря одно, а делая другое, то всё встаёт на свои места.

Уже в конце 1918 года Литвинов изрядно остудил свой революционный пыл. От имени Совнаркома им была направлена нота в адрес бывших союзников. В ней он предложил вывести иностранные войска из России, а также помочь техническими советами, «как наиболее эффективно эксплуатировать её природные богатства».

Отныне и до самого своего конца, Литвинов будет настойчиво и упрямо добиваться сближения со странами западной демократии — Великобританией, Францией и США. Им же будут торпедироваться все попытки сблизить СССР с Германией и Италией.

На протяжении 20-х годов Литвинов, заместитель наркома иностранных дел, был в жёсткой оппозиции к самому наркому НКИД Чичерину, считавшему краеугольным камнем советской внешней позиции договор с Германией, который был заключён в Рапалло. Он приложил все усилия для того, чтобы в 1922 году провалить договор с фашистской Италией.

В конце 1925 года Совет Лиги Наций (сама Лига контролировалась Англией и Францией) принял решение создать подготовительную комиссию, с тем чтобы организовать широкую международную конференцию по вопросам всеобщего разоружения. При этом Совет пригласил принять участие в работе комиссии страны, которые не являлись членами Лиги, — США, Германию и СССР. Советское руководство приглашение приняло, но выступило против самого места проведения — Швейцарии. Дело в том, что с этой страной СССР разорвал все отношения ещё в 1923 году в связи с убийством Воровского. Чичерин указывал на то, что, упорно держась за Швейцарию, Совет Лиги на самом деле не желает присутствия там нашей страны. Ехать в Швейцарию, по его мнению, означало унизить себя перед Западом, напроситься в гости к негостеприимному хозяину. Однако его заместитель Литвинов настоял на участии в работе комиссии, что было серьёзной моральной уступкой Западу.

В 1928 году министр иностранных дел Франции Бриан и госсекретарь США Келлог выступили с «миротворческой инициативой». Они призвали страны мира к отказу от агрессивных войн. Чичерин был против присоединения к пакту Бриана-Келлога, тогда как Литвинов выступил «за». Вся загвоздка состояла в том, что СССР никто присоединяться к указанному пакту не приглашал. И снова Литвинов настоял на своём, лишний раз продемонстрировав Англии и Франции свою готовность добиваться их дружбы.

Но звёздный его час наступил в 1934 году. Тогда, будучи уже сам наркомом НКИД (с 1930 года), Папаша станет осуществлять новый курс советского руководства, призванный создать систему «коллективной безопасности» в Европе. Предполагалось включить в неё СССР, Великобританию, Францию, Польшу, Чехословакию и Румынию.

Сталин осуществил поворот к демократическому Западу ввиду того, что с приходом к власти Гитлера возник ещё и Запад фашистский, настроенный агрессивно в отношении России. Дух Рапалло исчез, зато возникла угроза крупномасштабного германского вторжения в нашу страну, о необходимости коего Гитлер писал в «Майн кампф». Расчётливому вождю очень не хотелось оставаться один на один с немецкой армией. Ещё меньше его радовала перспектива оказаться перед лицом единого антисоветского фронта. Поэтому Сталин и пошёл на сближение с демократами, резонно считая, что лучше всего с данной задачей справится такой западник, как Литвинов. Знаком особого доверия стала значительная автономия НКИД от партийного руководства. Даже летом 1934 года, когда все правительственные ведомства оказались строго подчинены отделам ЦК и его секретарям, данный наркомат оказался вне этого подчинения.

Но при всём при том вождь с присущей ему хитростью не захотел класть, как говорится, «все яйца в одну корзину». Выступая за сближение с демократиями явно, Сталин втайне налаживал контакты с нацистами — на случай того, что сближение с Англией и Францией потерпит неудачу. История доказала правоту Сталина, который вовсе не собирался связывать судьбу советской внешней политики исключительно с Антантой.

Другое дело — Литвинов. Для него западничество было не политическим манёвром, а мировоззрением. Скорее всего, он надеялся на некоторую конвергенцию капитализма и коммунизма, важнейшим следствием которой должна была стать демократизация советского строя по западному образцу. Именно поэтому Литвинов столь активно поддержал сталинскую конституционную реформу 1936 года, призванную ввести в СССР парламентскую систему, внешне напоминающую западную.

В отличие от Сталина Литвинов не допускал и мысли о возможности сближения с немцами. Когда он узнал о миссии Конделаки, то немедленно подал заявление об отставке, но оно не было принято. Будучи наркомом НКИД, Литвинов вёл себя вызывающе в отношении Германии — страны, с которой СССР поддерживал нормальные дипломатические отношения. Он мог игнорировать немецкого посла Шуленбурга, не встречаясь с ним по нескольку месяцев. Бывая неоднократно транзитом в Германии, Литвинов ни разу не встретился с кем-либо из её высших официальных лиц.

Вплоть до подписания договора с Германией в августе 1939 года советская пресса резко критиковала нацистский режим. Но даже этот накал критики казался Папаше слишком слабым. Вот выдержки из его письма Сталину, написанного 3 декабря 1935 года: «Советская печать в отношении Германии заняла какую-то толстовскую позицию — непротивление злу. Такая наша позиция ещё больше поощряет и раздувает антисоветскую кампанию в Германии. Я считаю эту позицию неправильной и предлагаю дать нашей прессе директиву об открытии систематической контркомпании против германского фашизма и фашистов».

Сталин сместил Литвинова с поста наркома НКИД в 1939 году, но не репрессировал его. Это лишний раз опровергает байки о «кровожадном тиране», сверхподозрительном диктаторе, для которого человеческая жизнь не стоила и копейки. Правда, один из биографов Литвинова, З. Шейнис, утверждает, что процесс над опальным наркомом готовился, но был отменён по причине войны — понадобился-де авторитет Литвинова на Западе. Однако такие утверждения голословны и страдают полным отсутствием логики. Литвинова сняли 3 мая 1939 года, Гитлер напал на СССР 22 июня 1941 года. Уж за это время Сталин вполне мог подготовить десяток процессов. Но он ничего не предпринял.

Литвинову даже позволили выступить на февральском пленуме ЦК в 1941 году, на котором он подверг критике сталинскую политику сближения с Гитлером и потребовал повернуться лицом к Англии и Франции. Но и после такого явного антисталинского выпада бывшего наркома никто не тронул. Да, он находился не у дел вплоть до первой военной осени, однако в том не было вины сталинского руководства. Тот же самый Шейнис сообщает о разговоре Молотова, нового шефа НКИД, и Литвинова, который произошёл сразу же после отставки последнего. Молотов спросил его, на какую новую должность тот претендует, и получил в ответ: «Только на Вашу!» Вообще Литвинов был очень проблемным человеком в плане личного общения, на что обращают внимание даже его доброжелатели. Американский историк Дж. Хаслэм рассказывает о том, как Литвинов кричал по телефону на Молотова: «Дурак!» Бывший одно время послом Германии в Москве Г. фон Дирксен говорил, что Литвинов «не любит вокруг себя никаких других богов».

В период войны Папаша много сделал для укрепления антигитлеровской коалиции. Тогда он неоднократно подчёркивал «правоту» своей ещё довоенной позиции, игнорируя смену исторических обстоятельств. Видный советский дипломат А. Громыко вспоминал о том времени: «Я поразился тому упорству, с которым Литвинов пытался выгораживать позицию Англии и Франции. Несмотря на то, что Литвинов был освобождён от поста наркома за его ошибочную позицию, он почему-то продолжал подчёркнуто демонстрировать свои взгляды перед Молотовым».

Свою ориентацию на Запад Литвинов сохранит и после окончания войны, в период охлаждения между СССР и англо-американцами. На встрече с корреспондентом Си-би-эс 18 июня 1946 года ему был задан вопрос: «Что может случиться, если Запад пойдёт на уступки Москве?» Ответ старого большевика был таков: «Это приведёт к тому, что Запад через некоторое время окажется перед лицом следующей серии требований». А 23 февраля 1947 года в беседе с корреспондентом «Санди таймс» Литвинов возложил ответственность за «холодную войну» на Сталина и Молотова. Он же, указывая на СССР, советовал британскому дипломату Фрэнку Робертсу: «Вам остаётся только напугать задиру».

Факт ведения подобных разговоров подтверждает в своих воспоминания Микоян. Спецслужбы активно «писали» Литвинова, и записи попадали на стол к Сталину и другим членам Политбюро. Но и тогда Сталин не тронул престарелого фрондера, ибо чувствовал себя достаточно сильным, чтобы не прибегать к репрессиям в данном случае. Папаша дожил свой век в обстановке максимального комфорта. И, пожалуй, это тот случай, когда надо говорить не о кровожадности, а, напротив, об излишнем либерализме вождя.

Как видим, Сталин вполне терпел взгляды Литвинова, человека довольно трудного и своенравного. Он использовал его талант дипломата, когда это шло на благо страны, и отправлял Литвинова на отдых, когда расходился с ним по вопросам текущей политики. Сталина вообще зря представляют этаким изоляционистом, ненавистником всего западного, европейского и американского. Порой и он проявлял определённое западничество. Для примера можно привести «проамериканские» высказывания Сталина, искренне восхищавшегося штатовской деловой хваткой. «Мы, — уверял Сталин, — уважаем американскую деловитость во всём, — в промышленности, в технике, в литературе, в жизни… Среди американцев много здоровых людей в духовном и физическом отношении, здоровых по всему своему подходу к работе, к делу». Или вот ещё: «Американская деловитость, это та неукротимая сила, которая размывает своей деловой настойчивостью все и всякие препятствия, которая не может не довести до конца раз начатое дело, если это даже небольшое дело, и без которой немыслима серьёзная строительная работа».

Крупнейший исследователь личности Сталина Ю.Н. Емельянов сделал следующее наблюдение: «Предпочтение, отдаваемое Сталиным американским методам организации работы, так явно проявилось в его стиле деловой активности, что американский историк Алекс де Джонг без труда узнал в его действиях знакомые ему приёмы отечественных менеджеров. В разговоре с наркомом Анцеловичем, воспроизведённом Чадаевым, Сталин по ходу беседы изрекал одну за другой афористичные формулировки, словно взятые из пособий для американских бизнесменов: «Кто не умеет беречь малое, тот потеряет и большое… Потеряешь время — не вернёшь, как пролитую воду не соберёшь… Честный отказ лучше затяжки…»» («Сталин. Путь к власти».)

Проводя индустриализацию, Сталин ни в коей мере не выступал как сторонник полной автаркии, опоры на собственные силы. Он активно задействовал западный капитал, без которого мы конечно же не создали бы свою индустрию. То есть, безусловно, огромнейшую роль здесь сыграли и сверхмобилизация ресурсов, и нажим на деревню, и трудовой энтузиазм сотен тысяч и миллионов людей. Однако без помощи Запада модернизационный рывок 30-х годов прошлого века был бы невозможен. Важнейшую роль в индустриализации сыграли поставки новейшего западного оборудования, современных технологий, помощь иностранных специалистов, а также выполнение иностранными фирмами советских проектов. Гиганты отечественной индустрии никогда не вступили бы в строй без поставок отсутствующих в Союзе технологий: Магнитстрой — без техники алмазного бурения, Автострой — без конвейерного производства, Днепрогэс — без мощных турбогенераторов, и т.д. Иностранные фирмы заключили сотни типовых договоров с советской стороной. «Западники» продавали советской стороне пакеты и лицензии, присылали специалистов по надзору, принимали у себя стажёров из СССР. Более чем солидным был вклад в индустриализацию западных спецов. В 1933 году их насчитывалось 6550 только в тяжёлой промышленности. А общее количество иностранных специалистов тогда составляло 20 тысяч.

В 1944 году, когда речь зашла об американском автомагнате Генри Форде, Сталин воскликнул: «Да храни его Господь!» Ещё бы, знаменитый завод АЗЛК (в 30-х гг. — КИМ) был точной копией фордовского сборочного завода! Впрочем, Форд сотрудничал с советской властью с самых первых лет её существования. В 1919 году, когда в США действовало эмбарго на поставку в Россию автомобилей, он продавал Советам свои знаменитые тракторы-«фордзоны». Посредниками при операции выступали американские бизнесмены Джулиус Хаммер (отец знаменитого Арманда) и Абрахам Геллер. Примечательно, что сам Форд был величайший антисемит и антикоммунист. В 1938 году Гитлер наградил его Верховным орденом Германского орла, почти одновременно с Бенито Муссолини.

Конечно, помощь с Запада была небескорыстной, за неё приходилось платить твёрдой валютой, полученной с продаж за границу хлеба, отнятого у крестьян. И тем не менее защита государственных интересов во взаимоотношениях с «западниками» (в отличие от нынешнего времени) проводилась тогда неукоснительно. Никакого участия во владении советскими предприятиями иностранный капитал не принимал и был должен строго выполнять довольно-таки жёсткие наши условия — предоставлять подробные технические характеристики, использовать советские стандарты и т.д.

Любопытно, что после войны некоторые черты западника проявил Молотов, которого уж никак не упрекнёшь в низкопоклонстве. Осенью 1945 года, когда Сталин был в отпуске (два месяца) и оправлялся от инсульта, Мистер Нет, фактически выполнявший обязанности руководителя страны, сделал ряд шагов навстречу западным странам. Он разрешил полностью опубликовать речь У. Черчилля. И хотя она содержала множество комплиментов в адрес Сталина, сам вождь счёл публикацию низкопоклонством и проявлением зависимости от мнения Запада.

Ещё более резко он отреагировал на то, что Молотов разрешил западным корреспондентам снять любые цензурные ограничения на материалы, отправляемые из Москвы. После этого западная пресса моментально провозгласила Молотова преемником вождя. Своеволие наркома иностранных дел страшно разозлило Сталина. Гнев вождя вызвало и то, что Молотов в обход Потсдамских договорённостей разрешил Франции и Китаю участвовать в обсуждении послевоенных мирных договоров. Таково было требование западных союзников, и Молотов ему фактически подчинился.

Теперь отношения между старыми друзьями были безнадёжно испорчены. «Я убедился в том, — писал Сталин в Политбюро, — что Молотов не очень дорожит интересами государства и престижем нашего правительства, лишь бы добиться популярности среди некоторых иностранных кругов: я не могу больше считать такого товарища своим первым заместителем». На XIX съезде партии вождь подверг Молотова (и Микояна) довольно-таки резкой критике за капитулянтство в отношении США: «Вообще Молотов и Микоян, оба побывавшие в Америке, вернулись оттуда под большим впечатлением от мощи американской экономики. Я знаю, что и Молотов, и Микоян — храбрые люди, но они, видимо, здесь испугались подавляющей силы, какую видели в Америке. Факт, что Молотов и Микоян за спиной Политбюро послали директиву нашему послу в Вашингтоне с серьёзными уступками американцам в предстоящих переговорах».

Но, вне сомнений, и Сталин, и Молотов западниками не были. Просто они выступали за хорошие и взаимовыгодные отношения с западными демократиями. И могли терпимо относиться к западникам. Тогда, конечно, когда сами западники не занимались шпионажем и заговорами.

В заключение не могу не затронуть «германский вопрос». Мы увидели наличие в советской элите сильнейших антигерманских и одновременно «проантантовских» настроений. У многих читателей неизбежно возникнет вопрос: «А может быть, как раз позиция Литвинова и была наиболее верной? Ведь именно с гитлеровской Германией мы в 1941–1945 годах вели столь страшную, столь ожесточённую войну?» Но ведь в том-то и дело, что Сталин отлично осознавал весь ужас грядущего противостояния с мощной военно-политической машиной Третьего рейха. И он желал по возможности избежать его (программа-максимум) или, на худой конец, оттянуть (программа-минимум).

Последнее желание ему удалось осуществить — война началась не в 1936-м и не в 1939 году, а в 1941-м. А послушай вождь литвиновых и бухариных, прикрепи он СССР намертво к антифашизму и антигерманизму, и война стала бы неизбежной уже в первой половине 30-х годов. При этом реальной помощи от западных демократий наша страна не получила бы — Англия и Франция воевать не хотели (как показали события Второй мировой, правильно не хотели, ибо не умели). Сталин согласился на сближение с ними главным образом для того, чтобы избежать полной изоляции России или, что самое ужасное, образования единого антисоветского фронта. С западных демократий, в случае чего, нужно было попытаться получить хотя бы клок шерсти — продовольственную и технологическую поддержку.

Оттянуть войну любой ценой, используя для этого тайные переговоры с Германией, — это было главной внешнеполитической национальной задачей России и её вождя Сталина. Без этих переговоров, без отказа от однозначного, идейно ангажированного антифашизма нельзя было подготовить почву для соглашения с Германией. Альтернатива была бы одна — раннее начало войны. И в этом случае мы проиграли бы её со стопроцентной вероятностью. Вспомним, насколько «блестяще» обстояли дела в РККА в 20–30-е годы.

А возможен ли был долгосрочный союз с Германией, означающий мир для нашей страны на многие годы? Сталин ведь явно рассчитывал на это. Так, может быть, его всё-таки стоит упрекнуть в утопизме? Как мне представляется, реальная возможность долгосрочного союза существовала. Другое дело, что она не была реализована. Но мало ли какие возможности не удаётся реализовать в политике. Это ещё не говорит о несостоятельности самих политиков.

Курс на прочное сближение с Германией имел под собой все основания. Симпатии к большевизму и СССР испытывали многие видные руководители нацистской партии. Шелленберг вспоминает, что шеф могущественного гестапо Г. Мюллер был в восторге от большевизма, понимая под ним систему, существовавшую в сталинском СССР. Сравнивая коммунизм и нацизм, Мюллер приходил к выводу о том, что «в учении национал-социализма слишком много компромиссов», поэтому его идеи не могут вызывать такой веры, которая присуща коммунистам. Гитлер, по мнению Мюллера, очень сильно проигрывал Сталину. «Сталин представляется мне сейчас в совершенно ином свете, — говорил Мюллер. — Он стоит невообразимо выше всех лидеров западных держав, и если бы мне позволено было высказаться по этому вопросу, мы заключили бы с ним соглашение в кратчайший срок. Это был бы удар для заражённого проклятым лицемерием Запада, от которого он никогда не смог бы оправиться».

Шелленберг утверждал, что Мюллер ещё в 1943 году пришёл к мысли о необходимости сепаратного мира с Россией. В 1945 году, в разгар боёв за Берлин, он якобы перешёл на сторону Красной Армии, после чего его видели в 1950 году в Москве.

Информация о том, что Мюллер сотрудничал с советской разведкой, содержится в его досье, только недавно рассекреченном Национальной архивной службой США (дело № 8601). Американцы знали, кем был Мюллер, но длительное время молчали.

О контактах Мюллера с советской разведкой рассказал в 90-е годы Рудольф Барак, бывший в 1951–1962 годах министром внутренних дел Чехословакии.

Есть и косвенные данные в пользу версии о Красном Мюллере. В архивах гестапо хранятся документы, относящиеся к 1941 году, в которых шеф гестапо выступает сторонником самого мягкого обращения с советскими военнопленными, подчёркивает необходимость их лечения. Он организовал широкомасштабную проверку положения дел в концлагерях. В ходе её ряд начальников лагерей, командиров охраны и рядовых охранников были осуждены судом СС. О многом говорит и секретный приказ, отданный Мюллером 17 августа 1944 года. Согласно ему, в случае особой опасности, по двойному сигналу «Решётка и гроза», органы гестапо должны были арестовать бывших секретарей Коммунистической партии Германии. Получается, что многие секретари коммунистических парторганизаций находились на свободе аж в 1944 году. В таком случае Мюллера нужно считать главным саботажником борьбы с коммунизмом в Третьем рейхе. Ведь именно на его ведомство было возложено искоренение «коммунистической заразы».

Мюллер находился в оппозиции к руководству СС, которую возглавлял Гиммлер, настроенный на сговор с англо-американской демократией. При этом шеф гестапо опирался на поддержку Мартина Бормана, главы всемогущего аппарата НСДАП. Борман в своё время сумел максимально отдалить от Гитлера Р. Гесса, бывшего убеждённым сторонником немецко-английского сближения.

Сегодня есть множество данных, свидетельствующих о том, что сам Борман работал на СССР. Я сейчас даже не буду сколько-нибудь подробно затрагивать некогда сенсационную книгу журналиста Б. Тартаковского. В ней автор пытается убедить читателей в том, что Борман был советским агентом, ссылаясь на рассказы некоторых весьма важных советских руководителей (например, маршала А.И. Ерёменко). Гораздо важнее для нас мнение Райнхарда Гелена, руководившего в абвере отделом «Иностранные армии Востока». Согласно Гелену, Борман сотрудничал с советской разведкой, используя для этого партийную радиостанцию, вещавшую на Латинскую Америку. Странно, но она была единственной радиостанцией в рейхе, не прослушивающейся соответствующими органами. Это давало Борману практически неограниченные возможности в информировании руководства СССР о тайнах нацистской Германии.

Можно, конечно, сказать, что Гелен врёт. Но где в таком случае мотивы этого вранья? Предположим следующее. Гелен, который был убеждённым антикоммунистом, захотел скомпрометировать СССР фактом тайного, сепаратного сотрудничества с одним из лидеров рейха. Всё это один-единственный возможный мотив. Однако Гелен рассказал о шпионаже Бормана лишь после выхода на пенсию в 1968 году. Очевидно, что если бы в компрометации СССР возникла нужда, то откровения Гелена пригодились бы гораздо раньше. Но он смог «разоблачить» Бормана только будучи частным лицом. Отсюда максимальное доверие к его «показаниям».

Крайне важно свидетельство знаменитого немецкого скульптура Арно Брекера. В трагический день 22 июня 1941 года Борман посетил Брекера в его резиденции. Он был в шоковом состоянии и повторял одну фразу: «Небытие в этот июньский день одержало победу над Бытием… Всё закончено… Всё потеряно…»

Борман находился в деловых и дружеских отношениях с Вальтером Николаи, бывшим во время Первой мировой войны начальником военной разведки кайзера. Николаи являлся убеждённым сторонником сближения с Россией и СССР, в чём не сомневается почти никто из отечественных и иностранных исследователей. Так вот, Николаи был ещё личным другом министра иностранных дел Третьего рейха Иоахима фон Риббентропа. И не просто другом, но и руководителем его секретной разведки, проворачивающей различные деликатные операции. Одной из них была, несомненно, попытка заключения сепаратного мира со Сталиным, о которой Риббентроп рассказывает в своих мемуарах.

Риббентроп был вообще убеждённым сторонником сближения с СССР. Не случайно именно ему выпала честь представлять рейх на переговорах в Москве, закончившихся заключением знаменитого соглашения. По воспоминанию Альфреда Розенберга, после возвращения из Москвы Риббентроп пребывал в восторге от общения со Сталиным и его соратниками. «Русские, по его словам, — рассказывает Розенберг, — были очень милы, он чувствовал себя среди них, как среди старых национал-социалистов… Сталин провозгласил здравицу не только в честь фюрера, но также и в честь коммунистов, то есть тех, кто верил Сталину, а тот без всякой на то необходимости провозглашает здравицу в честь истребителя своих приверженцев». Розенберг, догматик от антикоммунизма, не мог понять того, что Сталину были глубоко враждебны такие же догматики от коммунизма, пламенные интернационалисты, воспитанные на фразе «Манифеста Компартии»: «Пролетариат не имеет своего Отечества». Они были ему не нужны и только мешали проводить национал-большевизацию страны и партии.

А вот Риббентроп, талантливый дипломат и большая умница, отлично понимал Сталина и его «советский антикоммунизм». На исторической встрече в Москве рейхсминистр иностранных дел сказал: «…Господин Сталин наверняка меньше испугался Антикоминтерновского пакта, чем Лондонский Сити и английские лавочники. Отношение к этому факту немцев хорошо просматривается в шутке, которая родилась среди берлинцев, известных своим чувством юмора. Они говорят, что Сталин вскоре сам присоединится к Антикоминтерновскому пакту». Действительно, крупные банкиры и спекулянты нуждались в коминтерновцах гораздо больше Сталина. И те и другие были завзятыми космополитами. Не имеющие Отечества пролетарские революционеры вольно или невольно помогали не имеющим Отечества плутократам стирать национальные границы и различия, мешающие успешному продвижению безнационального капитала.

Война положила конец усилиям по сближению с Россией. Но даже и в условиях войны Риббентроп предпринял ряд шагов по исправлению ситуации. Уже в ноябре 1942 года он предложил Гитлеру создать канал для установления контактов со Сталиным. Предполагалось вести зондирование почвы для мирных переговоров через А. Коллонтай, бывшую советским послом в нейтральной Швеции. Тогда Гитлер отреагировал на предложение своего министра иностранных дел с большим раздражением, не стал даже обсуждать сам проект. После разгрома немцев под Сталинградом Риббентроп снова завёл разговор о мирных переговорах с Гитлером. На этот раз Гитлер не стал отрицать возможности их проведения, но заметил, что на мир он может пойти только после крупной военной победы над СССР. Риббентроп приободрился таким ответом и установил косвенный контакт с Коллонтай. В сентябре 1943 года Гитлер почти уже принял решение о переговорах с Москвой и даже наметил на карте ту демаркационную линию, которая должна была разделить Россию и Германию после заключения мира. Но на следующий день он отказался от своей идеи.

После того как Муссолини был освобождён из заключения и доставлен в ставку Гитлера, тот всё-таки решился договориться с СССР. Но опять-таки на следующий день отменил своё решение, сказав министру иностранных дел: «Знаете ли, Риббентроп, если я сегодня и договорюсь с Россией, то завтра снова схвачусь с ней, иначе я не могу!» Последнюю попытку уговорить Гитлера пойти на мирный зондаж Риббентроп предпринял в январе 1945 года. Ответом ему были слова: «…Не устраивайте мне никаких историй вроде Гесса».

Показательна эволюция внешнеполитических взглядов Йозефа Геббельса. В 1944 году рейхсминистр пропаганды понял необходимость заключения мира с Россией и совместного с ней выступления против западных демократий. Он даже направил Гитлеру особую записку, в которой высказывал соображения на сей счёт. В его дневниковых записях, относящихся к 1944–1945 годам, можно найти «просоветские» записи. Геббельс восторгался Сталиным, его волей и дисциплинированностью русских людей. И, напротив, он был в ужасе от тех порядков, точнее беспорядков, царивших в последние месяцы существования Третьего рейха.

Могут возразить, что готовность договориться с Москвой возникла у Геббельса только в последнее время. Испугался, дескать, рейхсминистр, вот и потянуло его на мирные переговоры. Но ведь испугались в рейхе многие, однако далеко не всем из них была по душе идея перемирия с Москвой. Было много и тех, кто хотел договариваться с западными демократиями (пример тому Гиммлер). К тому же Геббельс имел левое прошлое, которое не могло не влиять на его убеждения и пристрастия. В 20-е годы он примыкал к штрассеровскому крылу в НСДАП и даже требовал исключить из партии «буржуа Гитлера». Тогда в дневниках Геббельса тоже появлялись довольно-таки просоветские записи. Вот, например, запись от 1 января 1926 года: «По-моему, ужасно, что мы (нацисты) и коммунисты колотим друг друга… Где и когда мы сойдёмся с руководителями коммунистов?» Примерно в то же самое время он отправил открытое письмо в адрес руководства КПГ, в котором заявил: «Между нами идёт борьба, но ведь в сущности мы не враги».

Позже Геббельс попадёт под обаяние Гитлера и покинет лагерь левых нацистов. Однако некоторые симпатии к советизму и коммунизму у него, очевидно, остались. Иначе как объяснить тот факт, что 20 октября 1930 года именно он представлял НСДАП на объединённом митинге нацистов и коммунистов? Тогда от НСДАП присутствовало 1200 человек, а от КПГ — 300.

Надо отметить, что проблески правильного отношения к России иногда посещали и самого Гитлера. В 1936 году Г. Раушнинг, один из лидеров национал-социалистического движения в Гданьске (Данциге), спросил Гитлера: «Нет ли опасности большевизации Германии»? На это фюрер ответил: «Германия не станет большевистской. Скорей большевизм станет чем-то вроде национал-социализма. Вообще-то между нами и большевиками больше объединяющего, чем разделяющего. Из мелкобуржуазного социал-демократа и профсоюзного бонзы никогда не выйдет настоящего национал-социалиста, из коммуниста — всегда».

В своей интимной корреспонденции, не имеющей никакого пропагандистского значения, Гитлер часто допускал положительные высказывания об СССР. В письме Муссолини, которое датируется 8 марта 1940 года, фюрер утверждал, что большевизм в России со времени прихода к власти Сталина идёт в сторону национального уклада. Ввиду этого у Германии нет никакого повода к войне с СССР. Тем более что экономические пространства обеих стран великолепно дополняют друг друга.

Но в том же самом 1940 году разногласия между СССР и Германией резко усилились. В это внесли свой вклад и агенты западной демократии. Война между двумя великими странами становилась почти неизбежной.

Предвижу и такой вопрос: этично ли было идти на союз (тем более долгосрочный) с Гитлером? А как же ужасы фашизма?

Должен сказать, что в политике, тем более международной, мораль не очень уместна. Точнее сказать, неуместна совсем. А в тех конкретно-исторических условиях она была неуместна вдвойне. Никто в тогдашней Европе и не думал занимать нравственную позицию в отношении Гитлера. Ругать его ругали, но это только слова.

Европейские демократии боялись Германии, но очень хотели направить её возрождающуюся мощь против сталинской России. Они играли с Гитлером в сложную геополитическую игру и доигрались. Именно демократическая и буржуазно-либеральная Европа виновата в том, что возникла сама возможность новой мировой войны. После Мюнхенского сговора, который Англия и Франция заключили с Гитлером, немцы безнаказанно оккупировали Чехословакию, получив в свои руки огромный военно-промышленный потенциал. О многом говорит уже одно то, что в результате этой оккупации Гитлер вооружил два миллиона (!) немецких солдат. Да не будь мюнхенской отмашки, не будь заигрывания с Гитлером, тот не смог бы, при всём своём желании, продолжать агрессивную политику! Германскому диктатору пришлось бы развивать экономическую мощь Третьего рейха не вширь, а вглубь, что могло в корне изменить ход мировой истории.

И после этого кто-то ещё хочет, чтобы мы были «моральными»?

Было бы очень неплохо заключить прочный союз с Гитлером и спокойно смотреть, как он расправляется с Англией. На это у фюрера ушло бы много сил, всё-таки — мировая колониальная империя. Да и США подмогли бы чем могли. После этого Гитлер и думать бы не думал о Востоке, разрабатывая отнятые у Англии колонии. Может быть, когда-нибудь, где-нибудь мы с ним бы и столкнулись. Но это вряд ли. По-любому, прошло бы много лет бурного промышленного развития СССР в мирных условиях. Мы стали бы непобедимы, и это было бы лучшим залогом длительного мира во всём мире.

А как же освобождение Европы от фашизма? Ведь России выпала честь освободить Европу от коричневой чумы? Ох, лучше бы нас этой чести лишили. Делать нам было нечего, как кого-то спасать, сами только-только вылезли из революционной трясучки. И когда мы громили немецкую армию, то думали, конечно, уж не о спасении мира (и тем более не о мировой революции), а о собственном спасении и возможности выжать из него побольше геополитических выгод. И ничего бы с миром не сделалось, пойди Гитлер на Запад, а не на Восток. Ну потрепал бы он маленько Англию, ей это было бы полезно. США он не смог бы захватить никак, Россия к тому времени была бы неодолима. И всё, милый друг Адольф, ограничьтесь Европой. Которая, между прочим, сама напросилась на гитлеризм.

На этот факт мало обращают внимание, но он прямо-таки вопиет. Во Франции в рядах Сопротивления воевало 200 тысяч человек, в то время как за Гитлером пошли 500 тысяч французов. Когда началась Первая мировая война, воевать с немцами были готовы только французские офицеры, остальные ситуаены — и правые, и левые, — ожидали Гитлера, кто с радостью, а кто с равнодушием. Ну придёт и придёт, всё лучше, чем наши депутаты-воры. Даже компартия вступила в сговор с оккупационными властями по поводу издания в новых условиях своей газеты «Юманите». На Восточном фронте в плен взяли 23 тысячи французов. Голландцев и тех было в нашем плену около 5 тысяч. Попадались даже и цыгане — 383 человека.

Германия пользовалась в Европе почти всеобщей поддержкой. Это после Сталинграда союзники стали отворачиваться от неё. Начались всякие восстания, заговоры. Господа-европейцы поняли, что первая попытка интеграции провалилась. И вот тут их возмущению гитлеризмом не было предела. Ай-яй-яй, какое дело проворонил.

А по всему по тому лучше бы европейцы разбирались с Гитлером сами.

Но что же англичане, разве они не были готовы мужественно противостоять гитлеровской чуме? Да, противостоять были готовы, и даже противостояли, но по-настоящему делать это очень и очень не хотели.

Великий «антифашист» Черчилль всячески затягивал открытие второго фронта и в принципе склонялся к тому, чтобы не ввязываться в сухопутную войну с Германией на европейском континенте. Даже в 1944 году он предложил Рузвельту отложить данное мероприятие, которое до этого откладывалось уже неоднократно. Второй фронт мог бы возникнуть ещё в 1942 году, соответствующая договорённость была заключена, однако тогда Черчиллю удалось убедить своих американских друзей попытать военного счастья в Северной Африке. Но через два года президент США всё же настоял на высадке союзных войск во Францию.

Обычно открытие второго фронта объясняют боязнью англо-американцев допустить Советскую Армию в Западную Европу, но поведение принципиального антикоммуниста Черчилля, упорно не желающего лезть на континент, заставляет в этом усомниться. Он строил свои расчёты на заключении сепаратного мира с Третьим рейхом, вернее, с частью его руководства, которая должна была отстранить Гитлера от власти (даже после войны он держал под ружьём десятки тысяч пленных немцев, которых хотел бросить на СССР). В этом случае коммунизму положили бы ещё более надёжный заслон, чем во времена «холодной войны» — постгитлеровская Германия сосредоточила бы всю свою мощь на противостоянии красной чуме. Если это предположение верно, то именно Рузвельта следует считать могильщиком нацизма — в случае сепаратного мира СССР не пошёл бы на Берлин, Вену и другие европейские города, ограничившись освобождением своей территории.

Кстати, если уж кто-то хотел сокрушить Германию, то это Рузвельт. Американский президент всегда занимал довольно твёрдую антифашистскую позицию, чураясь связей с гитлеровцами и всячески стараясь создать условия для вооружённого разгрома стран фашистского блока. В этом плане весьма интересно исследование историка К. Танзилла «Задняя дверь к войне», в котором приводятся документы американского госдепа, из коих следует, что в 1939 году Рузвельт приложил огромные усилия для обострения отношений между Германией и Великобританией. Тогда же он серьёзно подумывал об американской интервенции в Европу.

Рузвельт желал продавать американское оружие всем противникам Германии, Италии и Японии, в чём с ним не была согласна большая часть политического истеблишмента Соединённых Штатов, настроенная изоляционистски и в ряде случаев прогермански. В 1935 году республиканцы и правые демократы приняли в конгрессе закон о нейтралитете, запрещающий продажу оружия всем воюющим странам. Лишь в 1939 году рузвельтовское окружение сумело протащить поправки к данному закону, которые позволяли пробить брешь в американском нейтралитете.

При Рузвельте было сделано всё для того, чтобы спровоцировать войну с Японией. В 1939 году правительство США уведомило Японию о расторжении торгового договора, срок коего истекал только в будущем году. Адмирал Теобальд в своей книге «Чрезвычайный секрет Пирл-Харбора» приводит доказательства в пользу того, что Рузвельт был неоднократно предупреждён о японском нападении, но так и не сообщил об этом адмиралу Киммелю. Теобальд пишет: «Наш главный вывод заключается в том, что президент Рузвельт заставил Японию начать войну с помощью неослабного дипломатического и экономического давления и соблазнил эту страну на начало враждебных действий путём неожиданного нападения, собрав в гавайских водах Тихоокеанский флот (США) в качестве приглашения к этому нападению». С мнением адмирала полностью согласен его коллега генерал Ведемайер.

Повторю свой вопрос ещё раз: и они хотят от нас, чтобы мы придерживались морали в своей внешней политике?

В августе 1936 года прошёл первый московский процесс. На скамье подсудимых собрали участников единого антисталинского блока, сложившегося в 1932 году: Зиновьева, Каменева, Смирнова, Мрачковского и т.д. Подсудимые много рассказывали о своих подлинных и мнимых прегрешениях, создавая весьма эффектную амальгаму. Среди прочих преступлений была и подготовка терактов против руководителей партии и государства. И тут произошла маленькая сенсация. Заговорщики не назвали в числе объектов покушения Молотова, бывшего вторым лицом в советской иерархии.

Само собой, это было не случайно. По логике тех лет отсутствие Молотова в списках кандидатов в жертвы могло означать только то, что он не представляет особой опасности для террористов. А если Молотов не опасен, то, может быть, он и сам действовал заодно с врагами? Именно такими вопросами задавались люди, читавшие отчёт о судебном процессе.

Кому-то было очень выгодно скомпрометировать Молотова. Очевидно, такая компрометация была первым шагом к началу шельмования председателя правительства. А само шельмование должно было завершиться падением этого политического исполина. И уж само падение неминуемо привело бы его на скамью подсудимых.

Возникает вопрос — кому же было выгодно красноречивое молчание подсудимых, не включивших Молотова в почётный список будущих жертв? Историки-антисталинисты по старой привычке валят всё на Сталина. При этом сам Молотов объявляется верным и кровожадным сталинским сатрапом. Но зачем же было Сталину валить своего верного сатрапа? Из любви к искусству, что ли? Или же по дури?

Ответ всегда даётся невразумительный. Наиболее вдумчивые антисталинисты пытаются выискать какие-то разногласия между Сталиным и Молотовым по вопросу текущей политики. Иногда ссылаются на данные невозвращенца Орлова, который уверял, что Молотов был категорически против организации процесса над Зиновьевым и Каменевым.

Вот уж позвольте не поверить! Чтобы Молотов жалел Зиновьева и Каменева? Это уже фантастика. Причём антисталинисты опять же противоречат сами себе. То у них Молотов кровавый сатрап, а то прямо какой-то либерал-правозащитник.

В. Роговин с превеликой осторожностью допускает более правдоподобную версию, согласно которой Молотов серьёзно расходился с вождём по вопросам о концепции Народного фронта. Вячеслав Михайлович был против объединения коммунистов с социал-демократами и иными центристами, поэтому и рассорился с Иосифом Виссарионовичем. Но ведь в том-то и дело, что и сам Сталин не был горячим поборником идеи Народного фронта. Ему эту, как показала практика, совершенно проигрышную идею навязали.

В 1934 году в Коминтерне резко усиливаются позиции Г. Димитрова, блестяще выигравшего поединок с Герингом на процессе о поджоге рейхстага. У Димитрова были свои представления о перспективах развития коммунистического движения. В апреле — июне 1934 года он настойчиво пытался убедить Сталина отказаться от прежней теории «социал-фашизма», отождествляющей социал-демократов и фашистов. 1 июля он написал вождю письмо, в котором спрашивал, верна ли по-прежнему жёсткая линия в вопросе о социал-демократии? Сталин ответил, что верна.

А уже 27 июля 1934 года во Франции коммунисты и социалисты подписали пакт о единстве действий против фашизма. Но ведь никакого курса на создание Народного фронта тогда не проводилось. Что же, Москва никак не контролировала французских коммунистов, предоставляя им полную свободу политических манёвров? Рушится миф о контроле ВКП(б) над Коминтерном?

А если взглянуть на это с другого бока? Если признать, что Сталин тогда ещё не имел единоличной власти и был вынужден считаться с мнением неких влиятельных политических сил? Вот тогда всё становится на свои места.

Дальнейшее развитие событий только подтверждает явное нежелание Сталина соглашаться с идеей Народного фронта. Он тянул до октября, когда Димитров написал ему нечто вроде ультиматума. 15 октября Сталин получает от него письмо, в котором болгарский коминтерновец резко критиковал руководство самого Коминтерна (то есть того же Сталина) и требовал решительного поворота в сторону объединения с социал-демократами.

Через десять дней Сталин ответил Димитрову согласием. Но даже и тогда он дотянул созыв очередного, VI конгресса Коминтерна (на котором и планировалось принять новую концепцию) до мая 1935 года. Очевидно, за это время вождь пытался противодействовать сторонникам Народного фронта.

Уже на самом конгрессе Сталин вёл себя подчёркнуто отстранённо. Он не выступал с речами и докладами и почти не присутствовал на заседаниях. За месяц работы конгресса Сталин появился там один, от силы два раза, причём садился в президиум так, чтобы его закрывала колонна.

Совершенно очевидно, что сломить упорное сопротивление Сталина могла только очень влиятельная сила в партии и государстве. Ни Димитрову, ни кому бы то ни было из руководства Коминтерна такое было не под силу. Логичнее всего предположить, что таковой силой были левые консерваторы. Вряд ли кто-то иной мог добиться подобных политических побед над вождём.

Регионалы были крайне напуганы укреплением фашизма. Война их явно не устраивала, она была бы концом спокойного и привольного хозяйничанья в их «уделах». В этом левые консерваторы были едины со Сталиным, который не хотел войны, исходя из общенациональных интересов. Поэтому и он, и они считали необходимым сближение с западными демократиями, пытались выстроить систему коллективной безопасности. Но Сталин полагал, что войны можно избежать и путём сближения с Германией. Как гибкий политик, он считал необходимым иметь несколько вариантов, с тем чтобы можно было выбирать, исходя из смены внешнеполитической ситуации. Иными словами, коли могут быть разные ситуации, то надо прорабатывать и разные варианты поведения. Исходя из этого, он вёл тайные переговоры с немцами.

Но левым консерваторам с их инерцией мышления и догматизмом такая гибкость была недоступна. Фашизм казался этим людям абсолютным злом, с которым нельзя было идти ни на какие тактические манёвры. Они исходили из теории, согласно которой фашизм был открытой, террористической диктатурой монополий, гораздо худшей, чем буржуазная демократия. Эта формула, созданная, кстати говоря, Димитровым, была неверна. Да, Гитлер укрепил монополии (в том числе за счёт среднего и мелкого капитала), но лишил их политической власти. Поэтому он был в принципе гораздо ближе к социализму, чем кто бы то ни было из буржуазных (либеральных или социальных) демократов, всегда подчинявшихся крупному монополистическому капиталу. Другое дело, что его непомерные геополитические амбиции представляли серьёзную проблему. Сталин и подходил к этой проблеме геополитически, исходя не из идеологических схем, а из реальных национальных интересов. Согласно этому подходу можно было дружить и с фашистами, лишь бы это отводило беду от твоей страны. Или, по крайней мере, давало ей время окрепнуть и подготовиться к серьёзным схваткам.

Вот этот подход и не могли взять на вооружение левые консерваторы. К тому же многие из них были настроены крайне германофобски, чему в определённой мере способствовало этническое происхождение некоторых из них. Так, С. Косиор, этнический поляк, был ярым ненавистником немцев. Во время дискуссий, развернувшихся вокруг заключения мира в Бресте, он занял совершенно антиленинские позиции, при этом не будучи левым коммунистом (лидер которых Дзержинский, к слову сказать, тоже был поляком).

Приведу любопытный отрывок из воспоминания Косинова, помощника Косиора. Тому было поручено написать биографию своего босса. Старательный помощник решил собрать побольше материала непосредственно из бесед с первоисточником. Он провёл несколько вечеров в беседах с Косиором, который вспоминал вехи своей жизни. И вот разговор зашёл о событиях 1918 года. Между начальником и подчинённым состоялся следующий диалог:

— Как вы, Станислав Викентьевич, могли не понять правильность позиции В.И. Ленина в этом вопросе? Ведь вы так близко к нему стояли, жили одними мыслями — и вдруг какое-то сомнение.

— Вам этого не понять, Косинчик, для вас история решается очень просто.

— Так вы же, Станислав Викентьевич, левым никогда не сочувствовали, и вдруг ваши позиции сошлись.

— Да что вы, Косинчик, понимаете в психологии человека? Не всё в душе человека отображается так прямолинейно. Левые тут ни при чём. Дело происходило много сложнее. Очевидно, какое-то влияние на меня имело настроение Дзержинского, позицию которого я никак не связывал с позицией левых…

— А как Ленин воспринял вашу ошибку?

— Воспринял он правильно. Как всегда, Ленин был непримирим к любым колебаниям. Сначала был страшно возмущён. И лишь позже стал мягче: «Ненависть к немецким империалистам вас ослепила, — сказал он. — А в вопросах политики надо иметь трезвый ум и не идти на поводу у чувств. Ну что же, ненавидите немецких захватчиков, поедете на Украину!»

Здесь сразу обращает внимание надменно-барское отношение Косиора к своему помощнику, которого он и называет-то как мальчишку — Косинчиком. Хорошо хоть, что на «вы». Впрочем, Косинчик запросто мог и облагородить своего обожаемого шефа. Косиор открыто, в глаза сомневается в умственных способностях человека, который тратит на него, на его биографию своё личное время. Дескать, что вы можете понять… А чего тут особо понимать-то? Косиор так достал Ленина своей ненавистью к немецким (а почему не французским или английским?) империалистам, что он просто вышвырнул «пламенного революционера» на Украину. Езжай отсюда подальше, думал Ленин, может быть, тебя, психа, подстрелят, к общему спокойствию.

Между прочим, ситуация на Украине была довольно специфической. Очень сильные позиции здесь имели выходцы из тамошней партии левых эсеров, именовавших себя боротьбистами. Так, одно время бывший боротьбист Любченко возглавлял Совнарком республики. По многим данным, именно он был одним из самых ярых противников Сталина в Украинской компартии. А ведь левые эсеры были в своё время горячими поборниками революционной войны с кайзеровской Германией. В этом они сходились и с левыми коммунистами, на чьих позициях стоял Косиор.

Явно не отличался любовью к немцам и латыш Эйхе. В 1934 году он сигнализировал в ЦК «о саботаже по хлебоуборке и активизации фашистских проявлений на почве получения гитлеровской помощи». «Саботаж» и «активизация» якобы имели место в колонии советских немцев, живущих в Западной Сибири. По собственной инициативе Эйхе направил на территорию проживания немцев спецвойска НКВД, устроившие там массовую резню.

Понятно, что красные бароны просто не были способны полностью осознать сталинскую диалектику международных отношений. Они думали-думали, да и придумали (с подачи таких международных авантюристов, как Димитров) дополнить усилия по сближению России с Англией и Францией ещё и усилиями по сближению с европейской социал-демократией. Последняя как раз и ориентировалась на страны западной демократии, будучи в восторге от тамошней политической и экономической системы. Сталин же предпочитал договариваться не со слугами, а с хозяевами — деловыми и военными кругами Англии и Франции. Он и от них-то не ожидал особых результатов, но объединение с эсдеками считал просто дохлым номером.

И был прав. В Испании, где победил Народный фронт, левые социал-демократы попытались немедленно скопировать опыт Ленина, а правые просто-напросто летом 1939 года сдали Мадрид войскам генерала Франко. А во Франции, где также было создано правительство Народного фронта, сами социалисты уже в 1937 году разорвали пакт о единстве действий с коммунистами. Народный фронт возник ещё в далёкой Чили, но и там от него тоже не было особого прока.

Сталина частенько поругивают за его нелюбовь к социал-демократии. Вспоминают о том, как он отождествлял её с фашизмом. Уверяют, что, разреши вождь немецким коммунистам союз с социал-демократами, и не было бы Гитлера, а значит, не было бы и войны.

Эти «соображения», чрезвычайно распространённые в дурную эпоху перестройки, не учитывают многих исторических реалий. Начать хотя бы с того, что и сами европейские социал-демократы отождествляли коммунистов с фашистами. Так же, как и Сталин. Ими был даже изобретён термин — коммуно-фашизм. Они отличались крайне антисоветским настроем и где только возможно мешали сближению с нашей страной. Особенно вредной была позиция немецких эсдеков, всячески пытающихся сорвать советско-немецкое военное сотрудничество. Их активисты даже подговорили в 20-е годы грузчиков Гамбургского порта разбить несколько ящиков с военными грузами, тайно доставляемыми из СССР. Когда ящики были разбиты и их содержимое стало достоянием публики, социал-демократы немедленно устроили скандал в парламенте.

С такими «союзничками» было бы очень сложно остановить Гитлера. Но представим себе даже, что в Германии возник бы Народный фронт и из него вышел какой-нибудь толк. Фюрера к власти не пустили бы, но к ней пришли бы именно социал-демократы, бывшие намного сильнее коммунистов. Не возглавили бы правительство, как это было уже, а захватили бы ещё и президентскую власть. Вот тогда в Европе и образовался бы единый антисоветский фронт, включающий в себя три наиболее развитые промышленные державы — Англию, Францию и Германию. Веймарская республика всё же не порывала своих дружеских связей с Россией, но абсолютно прозападная социал-демократия сделала бы это легко. Используя промышленный потенциал Германии, воссоздав её армию, объединённая антисоветская коалиция двинулась бы на СССР. И в армии захватчиков нашлись бы места и нацистам, и коммунистам, и, само собой, социал-демократам. Вспомним, что на стороне Гитлера вполне дисциплинированно воевали бывшие коммунисты и социал-демократы. А почему бывшие нацисты не могли так же дисциплинированно воевать под чутким руководством социал-демократов?

Война грянула бы намного раньше, где-нибудь в начале 30-х годов. И надо ли напоминать о состоянии нашей армии в то время? Вот мы и продули бы, оказавшись под оккупацией. А так приход Гитлера к власти запутал геополитическую ситуацию в Европе. Западные демократии оказались между двух огней — национал-большевистской Россией и национал-социалистической Германией. Им пришлось маневрировать, сближаясь то с первой, то со второй, и при этом ещё и науськивать их друг на друга. Эта сложность по большому счёту и затянула развязку с Мировой войной. Веймарская же республика всё равно дышала на ладан. И приход там к власти левых сил во главе с антисоветски настроенными социал-демократами сделал бы ситуацию однозначной в плане развязывания войны против СССР. Ведь не секрет, что западные демократии считали своим главным врагом именно красный Восток. Не будь фашистского блока, нечего было бы им и маневрировать, двинули бы на восход солнца, и вся недолга.

Но почему социал-демократы всё же пошли на союз с коммунистами, одобрив идею Народного фронта? Просто им захотелось получить лишнюю политическую выгоду. Чем враждовать, сталкиваясь лоб в лоб, и получать шишки, рассуждали вожди Социалистического Интернационала, лучше уж коммунистов обмануть, войти с ними в союз, а потом и подчинить своей воле, используя собственное преимущество. Это и попытались сделать французские и испанские социалисты. У них, правда, ничего не получилось, тут Сталин был начеку. Но страны свои они подразвалить успели. В результате испанским социалистам дал пинка Франко, а французским — Гитлер. Финита ля комедия.

Вот против этой комедии и выступал Сталин. А то, что против неё был и Молотов, явно опровергает версию о наличии у него серьёзных разногласий с вождём.

Молотов вообще был самым сильным звеном в цепи сталинского окружения. Ворошилов и Калинин были довольно слабы интеллектуально, Каганович слишком много (и часто не по делу) трещал, а Жданов и Маленков ещё не вошли в обойму высших руководителей (хотя и стояли рядом со Сталиным). Выщелкивать это звено из цепи, отдалять столь сильного соратника от себя, компрометировать его было бы безумием. Конечно, между Молотовым и Сталиным существовали некоторые разногласия в вопросах теории, например в формулировке основного принципа социализма. Но они не были острыми и не касались вопросов текущей политики. Сталин вообще (и это было показано выше) не очень-то жёстко относился к разным идеологическим излишествам. Для того чтобы отказать в доверии, Молотову нужны были более актуальные вещи. После войны Молотов самочинно стал делать уступки западным странам, вот тогда (никак не раньше) Сталин выступил против него. И то их ссора не была вынесена из избы, а самого Молотова не сняли с поста, он не был репрессирован.

По всему выходит, что в компрометации Молотова Сталин заинтересован не был. У Вячеслава Михайловича был другой, очень сильный противник. Такой же, как и у Сталина. Кто же он?

На ум сразу приходят все те же региональные бароны. Без них явно не обошлось бы. Но, конечно, одни они в атаку не пошли бы. Да и какую возможность имели косиоры и эйхе прямо повлиять на показания подсудимых? Здесь нужен был «железный нарком» Ягода, который очень плотно работал с Зиновьевым, Каменевым и прочими подследственными. Скорее всего, он и добился исключения Молотова из числа несостоявшихся красных «великомучеников».

Роль Ягоды в оправдании правых очевидна. Даже Р. Конквест, автор известного антисталинского триллера «Большой террор», признаёт: «Временная реабилитация Бухарина и Рыкова была объявлена без единого их допроса. Тем не менее вряд ли можно сомневаться, что политическое решение об их реабилитации сопровождалось, по крайней мере формально, рапортом НКВД о сомнительности выдвинутых против них обвинений… Возможно… что Ягода как-то пытался смягчить судьбу участников оппозиции… Есть также сообщения о том, что внутри самого НКВД было некоторое сопротивление террору, что следователи ставили вопросы в такой форме, чтобы предостеречь и даже защитить подозреваемых».

Но ведь подсудимые «оговорили» и Бухарина с Рыковым. Что же, Ягода подгадил лидеру своей же политической группировки? Нет, тут всё гораздо тоньше и просчитывается лишь на уровне хитрой, многоходовой комбинации. Как известно, через несколько дней после августовского процесса с Бухарина и Рыкова были сняты все обвинения. Это было их триумфом. Сначала людей обвинили, а потом оправдали, что может быть лучше в плане отбеливания сомнительных фигур? Бывшие лидеры правого уклона нажили себе неплохой политический капиталец, который им, правда, не очень помог в ближайшее время (почему, выясним ниже). По сути, была сделана попытка полной и окончательной реабилитации Бухарина и Рыкова.

А как же быть с Томским, который застрелился, узнав о показаниях на процессе? Есть все основания полагать, что Томский вообще хотел отойти от группы Бухарина и находился в состоянии стресса. Об этом свидетельствует и написанное им письмо, в котором он рассказал о роли Ягоды. Томский не выдержал напряжения и покончил жизнь самоубийством, он, несомненно, был «слабым звеном» бухаринской оппозиции. А может, ему и помогли. В НКВД это хорошо умели делать.

Консенсус между регионалами и правыми был невозможен без Орджоникидзе, который связывал эти две фракции воедино. Он был близок к группе регионалов, но, как ведомственный магнат, имел свои собственные интересы и потому сохранял независимость от самой группы. С другой стороны, Серго был очень близок к бухаринской группировке. С самим Бухариным у него был очень хорошие, дружеские отношения. Когда Бухарина попёрли с высоких партийных постов, его подобрал именно Орджоникидзе. Он устроил Бухарина на место заведующего объединённым научно-исследовательским и технико-пропагандистским сектором НКТП. Часто Бухарин прибегал к помощи Орджоникидзе, чтобы избавиться от критики чересчур злопамятных партийцев. Во время большой партийной чистки он писал ему письма с просьбой о защите. Вот, например: «Дорогой Серго. Извини, ради Бога, что я к тебе пристаю. У меня к тебе одна просьба: если меня будут чистить… то приди ко мне на чистку, чтобы она была в твоём присутствии». В декабре 1936 года на пленуме ЦК Орджоникидзе фактически выступил в защиту Бухарина, подтвердив, что тот плохо отзывался о Пятакове, одном из лидеров левых. После смерти Серго Бухарин скажет: «Теперь надеяться больше не на кого».

Группа Бухарина, сильная своими позициями в НКВД, была нужна Орджоникидзе для противовеса группе регионалов. Сам же он мыслил себя именно в центре этих качелей, первым среди равных, мудрым «технократом», направляющим развитие страны. И он был очень близок к тому, чтобы выдвинуться на первое место, оттеснив Сталина. Серго удовлетворял запросам всех политических групп, кроме сталинской. Он явно не желал лезть в вожди и был в принципе удовлетворён своим положением ведомственного диктатора. Ведущая роль в партии ему была нужна для того, чтобы не допустить создания монолитного национал-большевистского единства, которое враз бы покончило с групповщиной и местничеством.

Конец августа — начало сентября были неким звёздным часом в политической жизни Орджоникидзе. В это время он предпринимает нечто вроде наступления. Оно было призвано продемонстрировать его кадровое могущество. Орджоникидзе образцово-показательно приказывал прекратить все политические дела, заведённые на работников его «вотчины» — тяжёлой промышленности. Например, 28 октября он потребовал от Ежова восстановления в партии директора Кыштымского электролитного завода Курчавого. Тот был исключён из ВКП(б) за связь с троцкистами. Теперь по требованию Орджоникидзе его восстановили. А 31 августа Орджоникидзе выступил на Политбюро в защиту директора Криворожского металлургического комбината Я.И. Весника, также исключённого за содействие троцкистам. На заседании ПБ было принято постановление о работе Днепропетровского обкома ВКП(б). В нём Весник и заместитель Ильдрым были взяты под защиту высокого партийного руководства. Члены ПБ направили в адрес обкома специальную телеграмму, в которой предписывалось прекратить любые преследования Весника. А несколькими днями позже, 5 сентября, в «Правде» была размещена информация о пленуме Днепропетровского обкома. На нём критиковались организации, допустившие «элементы перехлёстывания, перегибов, мелкобуржуазного страховочного паникёрства». Пленум снял с поста секретаря Криворожского горкома.

В начале сентября Орджоникидзе вынудил Вышинского прекратить уголовное дело против нескольких инженеров Магнитогорского металлургического комбината.

Но, пожалуй, наиболее характерная история произошла с директором саткинского завода «Магнезит» Табаковым. 29 августа 1936 года газета «Известия» опубликовала статью своего челябинского корреспондента. Называлась она вполне в духе тех лет — «Разоблачённый враг». В ней сообщалось о том, что директор Табаков был изобличён в связях с троцкистами и исключён за это из партии. Орджоникидзе как будто ждал этой статьи и немедленно организовал крупномасштабную проверку. И уже (вот это оперативность!) 1 сентября ЦК принимает специальное решение, в котором с Табакова были торжественно сняты все обвинения.

Обращает на себя внимание схожесть почерка. И в случае с обвинениями в адрес лидеров правого уклона, и в деле Табакова наблюдается задействование схожих технологий отбеливания. Сначала людям предъявляют страшные обвинения, а потом их торжественно оправдывают. А если вспомнить, что газету «Известия» редактировал именно Бухарин, всё становится абсолютно понятным.

Любопытно, что ещё и раньше наркомат Орджоникидзе практически не подвергался партийным чисткам. Например, во время так называемого «обмена документов», проходившего весной-летом 1936 года, из 832 номенклатурных работников НКТП было уволено всего 11, из них 9 исключили из партии и арестовали.

Теперь же Орджоникидзе наступал. В августе и в начале сентября действовала и усиливала свои позиции одна и та же спайка, один и тот же блок, во главе которого стоял «король тяжпрома».

Куда же глядел Сталин? А есть все основания полагать, что его в то время никто ни о чём особо и не спрашивал. На стыке двух месяцев, августа и сентября, Иосифа Виссарионовича вообще не было в столице, он находился на отдыхе в Сочи. Практически все руководители — Калинин, Ворошилов, Чубарь, Каганович, Орджоникидзе, Андреев, Косиор, Постышев — вернулись из отпуска 27 августа. Чуть позже прибыл Молотов. Только Сталин продолжал оставаться в Сочи. Вопросы о лидерах «правого уклона» и о вредителях были решены в его отсутствие. И это показатель того, что вождь на тот момент находился в состоянии некоей изоляции.

Но что же всё-таки послужило причиной столь резкого усиления оппозиции? Очевидно, произошли определённые подвижки в сталинской группировке. Там появились колеблющиеся, готовые перебежать на другую сторону.

К таким колеблющимся можно с большой долей вероятности отнести Кагановича. Его считают тенью Сталина, но ведь тень она на то и тень, чтобы уменьшаться или даже исчезать в зависимости от движения Солнца. Вообще, любой человек гораздо сложнее, чем то стереотипное мнение, которое складывается о нём. Каганович тоже был вовсе не так прост, как его пытаются изобразить. Любопытно, что наша антисталинская историческая школа грешит теми же шаблонами, что и официальная советская. Её представителям и в голову не может прийти, что какие-то деятели сталинского окружения могли позволить себе определённые уклонения от нормы. Есть готовая схема, есть привычный образ, и ничего за их рамки выйти не может.

Мы, однако же, не будем уподобляться догматикам от либерализма. Задумаемся над таким вопросом: не могла ли произойти определённая эволюция во взглядах Кагановича за время его пребывания на посту наркома транспорта? В 1934 году, на XVII съезде, Каганович жёстко критиковал руководителей наркоматов. Но ведь тогда он не занимал пост наркома, а был прежде всего секретарём ЦК. Ясно, что за два года работы в экономическом наркомате Железный Лазарь не мог не подвергнуться влиянию узковедомственного духа, царившего в таких заведениях.

Исследования американского историка А. Риза, опиравшегося на архивные источники, показывают, что в 1936 году Каганович был очень близок к Орджоникидзе. Их переписка отличается подчёркнутым дружелюбием. Два наркома-хозяйственника исходили из своих ведомственных интересов. Так же, как и Орджоникидзе, Каганович протестовал против любых попыток тронуть кого-нибудь из работников своей отрасли. В публичных выступлениях Кагановича в тот период содержатся призывы избегать массовых преследований «вредителей». На основании изученных источников Риз пришёл к выводу, что и Орджоникидзе, и Каганович на определённом этапе сумели установить неплохие отношения с НКВД. Что ж, неудивительно, если учесть, что и Ягода, и Орджоникидзе дружили против Сталина вместе с одним и тем же человеком — Бухариным.

Не следует сбрасывать со счетов и того, что старший брат Кагановича, Михаил Моисеевич, был в то время одним из заместителей Орджоникидзе. Перед нами типичный ведомственный клубок, характеризующийся тесным переплетением аппаратных связей. Такие клубки, впрочем, существовали и в партийных организациях. Сталин их ненавидел страшно, а организованную в кланы бюрократию называл «проклятой кастой». Теперь эта каста брала вождя за горло, причём с участием его же соратников.

Именно Каганович присутствовал на очной ставке Бухарина и Рыкова с Сокольниковым, который давал показания против правых. После беседы Каганович доверительно сказал Бухарину о Сокольникове: «Всё врёт, б… от начала и до конца! Идите, Николай Иванович, в редакцию и спокойно работайте». Какая трогательная забота!

Можно предположить, что Каганович был настроен не столько против Сталина, сколько против Молотова. Будучи председателем правительства, Молотов неоднократно пытался образумить ведомственных баронов. Мы уже видели, насколько серьёзные разногласия у него были с Орджоникидзе, пытавшимся выпускать меньше продукции при увеличении капиталовложений. Но в любом случае позиция Кагановича в 1936 году была объективно антисталинской. Очевидно, именно это и привело к резкому усилению оппозиции, которая потребовала крови Молотова. В сущности, оппозиция уже переставала быть оппозицией.

Позже, когда вождь возьмёт реванш за свои временные неудачи, Каганович вернётся на сталинские позиции. В попытке реабилитировать себя в глазах Сталина он развернёт беспрецедентную кампанию по борьбе с вредителями в своём наркомате. И так уж получится, что этот «верный изменник» будет прощён. У Сталина конечно же тоже были свои слабости и свои ошибки.

О том, что ряды сталинистов дрогнули, свидетельствует поведение «дедушки Калинина». И.М. Гронский, редактор «Известий», а затем и «Нового мира», сообщает о следующих словах председателя ЦИК, сказанных в адрес вождя в 1936 году: «Сталин — это не Ленин. Ленин на десять голов был выше всех окружающих его людей, он ценил всякого образованного, умного, толкового работника и пытался его сохранить. У Ленина все бы работали — и Троцкий, и Зиновьев, и Бухарин. А Сталин это не то — у него нет ни знаний Ленина, ни опыта, ни авторитета. Он ведёт дело к отсечению этих людей». Калинин и раньше не очень жаловал Сталина. В 20-е годы Михаил Иванович говорил о генсеке: «Этот конь когда-нибудь завезёт нашу телегу в канаву». Он, как и Ворошилов, был по своим взглядам ближе к Бухарину и Рыкову. И только неуклонное усиление Сталина вынудило хитроватого «дедушку», работающего под простачка, решительно встать в ряды сталинистов. И какой же должен был начаться раздрай в сталинской команде, чтобы это осторожное растение посмело вякнуть на вождя? Конечно, потом Калинин вернётся обратно, к отцу народов, который по-отечески простит его. Кстати, этот факт, как и прощение Кагановича, лишний раз опровергает миф о сверхмстительном Сталине.

Усиление оппозиции сильно отразилось на внешней политике страны. Оппозиция хотела продолжать свою прежнюю политику Народного фронта. В связи с этим она добилась того, что СССР оказал поддержку республиканской Испании против мятежников Франко. Сталин поддерживать республиканцев явно не хотел. Его никак не радовала перспектива противостоять Германии и Италии, патронировавшим мятежного генерала. И, самое главное, — во имя чего? Победа левых сил в Испании была вождю совершенно не нужна. В противном случае он поддержал бы испанских коммунистов и социалистов ещё в 1934 году, во время рабочего восстания в провинции Астурии (чего сделано не было). Испания буквально кишела троцкистами, анархистами и прочими леваками, которые были настроены враждебно в отношении сталинистской Компартии Испании (КПИ). Если бы они взяли верх в ходе политической борьбы, Испания вполне могла стать полигоном для реализации коммунистических проектов, не укладывающихся в схему сталинского национал-большевизма. А такая угроза реально была. Те же самые анархисты контролировали многие районы, где они терроризировали местное население. Особенную ярость леваков вызывали католические монахи и монахини, которых они уничтожали и насиловали, закрывая и даже разрушая сами монастыри. Вообще, в республиканскую Испанию съезжался авантюристический сброд со всего мира, создавая питательную среду для явных и скрытых троцкистов.

Показательный факт. Два высокопоставленных невозвращенца, занимавших видные посты в советской разведке, И. Райсс и упоминавшийся уже Кривицкий, решили порвать со Сталиным и поддержать Троцкого ещё в 1936 году. Тогда от этого шага их удержало только желание использовать свои посты в разведке для оказания помощи испанской революции.

Исходя из всего этого, Сталин первоначально решил не поддерживать республиканцев, заняв позиции невмешательства. Ещё в первых числах сентября 1936 года Литвинов писал советскому послу в Мадриде М. Розенбергу: «Вопрос о помощи испанскому правительству обсуждался у нас многократно, но мы пришли к заключению о невозможности посылать что-либо отсюда». И всё-таки 6 сентября руководство приняло решение продать республике самолёты через Мексику. Решение это, кстати сказать, саботировалось в течение трёх месяцев, очевидно, самим Сталиным, который резонно считал, что назначенные к продаже самолёты больше пригодятся нашей армии. Инициатива перешла к представителям ленинской гвардии, по инерции мыслящим в категориях прежнего интернационализма. И ничего переиграть уже было невозможно.

Правда, Сталин сделал всё, чтобы предотвратить «социалистическую революцию» в Испании. По большому счёту именно он, а не Франко, спас испанцев от ужаса большевизма, который повторили бы в этой стране левые социалисты, анархисты, троцкисты. Повторили бы, дай им Сталин волю.

Однако вождь СССР скомандовал революции: «Стоп!» 21 декабря 1936 года он, вместе с Молотовым и Ворошиловым, направил телеграмму испанскому премьер-министру Ларго Кабальеро. В телеграмме было высказано пожелание воздержаться от конфискации имущества мелкой и средней буржуазии, заботиться об интересах крестьян, привлекать к сотрудничеству представителей не только левых организаций. А коммунистам строго предписывалось забыть о всякой революции.

И они забыли. Компартия Испании стала ориентироваться на средний класс и говорить больше о национальной независимости, чем о социализме. Во время гражданской войны её ряды пополняли главным образом мелкие предприниматели, офицеры, чиновники. По сути, КПИ занимала позиции национального, патриотического социализма. Но только её национальный социализм, в отличие от гитлеровского, был свободен от ксенофобии и шовинизма.

По словам чилийского дипломата М. Серрано, который был приближен ко многим сильным мира сего, Гитлер сожалел по поводу своей «испанской политики». Фюрер пришёл к выводу о том, что Германия поддержала «не тех». Конечно, не тех, Франко был марионеткой в руках адмирала Канариса, агента влияния Англии. Во время Второй мировой войны Франко «отблагодарил» Гитлера тем, что отказался открыть для немцев проход через Гибралтарский пролив. Это и предопределило поражение вермахта в Северной Африке.

Прозрение пришло к Гитлеру очень поздно. Он надеялся, что когда-нибудь эмигранты-республиканцы вместе с левыми фалангистами (фашистами) поднимут победоносное восстание против Франко. Он явно имел в виду сталинскую когорту республиканцев. Эх, если бы Гитлер ещё при этом понял, что именно Сталин, воспитавший такие кадры, был главным противником и мировой революции, и мировой плутократии. История пошла бы тогда совершенно по-иному.

Обращает на себя внимание то, что оправдание «гуманиста» и германофоба Бухарина совпало с решением поддержать испанских левых, противостоящих европейскому национализму. Также любопытно и абсурдное обвинение (на августовском процессе) Зиновьева и Каменева в сотрудничестве с нацистской разведкой. Будучи левыми, они, безусловно, никак не могли работать на Гитлера. Такое ощущение, что организаторы процесса указывали на Германию как на главного врага, демонстративно игнорируя простейшие вещи. Обычно организацию всех «московских процессов» приписывают Сталину, но в 1936 году засудить Зиновьева и Каменева хотело всё высшее партийное руководство, в среде которого Сталин не чувствовал себя уверенно. Более того, летом-осенью сталинская группа теряет инициативу, уступая её «стойким ленинцам»-интернационалистам. Это обстоятельство делает понятным германофобскую упаковку первого московского процесса.

А вот на третьем процессе (март 1938 года), когда Сталин уже расправился с большинством своих противников, внешнеполитический антураж был совсем иным. Правотроцкистов Бухарина, Рыкова, Крестинского и др. обвиняли в том, что они пытались сорвать нормализацию отношений между СССР и Германией, причём именно с 1933 года, когда Гитлер пришёл к власти. На процессе утверждалось: троцкисты-бухаринцы ещё в 1931 году вступили в сговор с определёнными кругами в нацистской партии. Оказывается, в 1936 году ими планировалось втянуть Германию в войну с СССР. Сталин явно указывал Гитлеру, кто мешает сближению двух социалистических и национальных государств. И он же обращал его внимание на то, что в самой НСДАП существуют силы, заинтересованные в их стравливании. Скорее всего, вождь имел в виду германофилов в высшем немецком руководстве, таких, как Гесс, сбежавший в Англию в 1940 году.

Было бы совершенно невероятным, если бы Сталин отказался от борьбы и позволил съесть себя просто так, за здорово живёшь. Используя положение Ежова, возглавлявшего КПК, вождь пошёл в атаку на наркомат Орджоникидзе. В качестве первой цели им был выбран Пятаков, заместитель Серго и бывший троцкист. В конце июля арестовали его жену, а 10 августа с ним «поработал» Ежов. Председатель КПК был поражён реакцией Пятакова. Тот заявил, что ничего не может сказать в своё оправдание, «кроме голых опровержений на словах». Виновным же он себя признал только в том, что не обратил должного внимания на «контрреволюционную работу» своей жены. С целью искупить эту вину Пятаков предложить дать ему самолично расстрелять всех оппозиционеров, которых приговорят к высшей мере на будущем процессе. Он даже был готов расстрелять собственную супругу.

Такое поведение не могло не настораживать. Все деятели оппозиции, попавшие под подозрение, пытались выдвинуть хоть какие-то аргументы в пользу своей невиновности. И уж если не смог ничего сказать Пятаков, то это говорит о его полной растерянности. О том же самом говорит и совершенно абсурдное предложение самолично расстреливать приговорённых. Пятаков испугался, причём испугался до неприличия. Спрашивается, что же так напугало этого «пламенного революционера», в своё время боровшегося в подполье? Его ведь не только не пытали, но даже и не допрашивали. Ни одного смертного приговора ни одному из лидеров оппозиции ещё не было вынесено, все считали, что и Зиновьева с Каменевым в конце концов помилуют. Очевидно, Пятаков действительно был замешан в оппозиционной деятельности, и арест жены его просто сломил.

Несмотря на более чем подозрительное поведение Пятакова, его не арестовали, и целый месяц держали на свободе. Тут явно не обошлось без заступничества Орджоникидзе. Но вот наступило 12 сентября, и органы всё же забрали Пятакова. Комиссия Ежова сделала своё дело. Слишком уж подгадил себе Пятаков своим истеричным поведением и слишком уж боялись в высшем руководстве троцкистов (даже бывших).

Это был ответный удар Сталина, нанесённый по Орджоникидзе. Серго долго не хотел смириться с арестом своего подчинённого. Когда один из директоров НИИ принялся публично ругать Пятакова, нарком его резко осадил: «Легко нападать на человека, которого здесь нет и который поэтому не может защититься. Подождите, пока Юрий Леонидович вернётся». Орджоникидзе даже посетил Пятакова в тюрьме, пообещав ему скорое освобождение.

Потом, правда, Серго переменит свою точку зрения. По воспоминаниям его жены, Зинаиды Григорьевны, после прочтения показаний, данных Пятаковым, Орджоникидзе возненавидел его со страшной силой. Очевидно, сообщённые данные действительно имели под собой реальные факты сотрудничества Пятакова с троцкистами. У нас обычно представляют всё дело так, что Пятаков себя оговорил (под давлением следователей НКВД), а простодушный Серго поверил. Но утверждать такое значит делать из Орджоникидзе последнего идиота, которым он конечно же не был. Надо думать, что Орджоникидзе, прожжённый политический интриган, отлично знал специфику работы НКВД и то, как она выбивает показания. Его вряд ли мог убедить сам факт дачи Пятаковым показаний. Но было в них нечто, что Орджоникидзе вполне убедило.

Но это произойдёт в декабре, а в сентябре Серго был страшно взбешен сталинским контрударом. И через четыре дня после ареста Пятакова органы замели К.Б. Радека, бывшего одним из доверенных лиц Сталина.

Историки-антисталинисты, разумеется, приписывают зачистку именно Сталину. Его вообще делают ответственным за каждый чих, произошедший в 30-х годах. Но вот какого-либо внятного объяснения, зачем Сталин репрессировал Радека, антисталинисты не дают. Они находятся даже в некоторой растерянности. «С тех пор как Карл Радек принёс покаяние в своей оппозиционной деятельности ещё в двадцатые годы, Сталин не мог на него пожаловаться, — признаёт Конквест. — Радек предавал оппозицию при каждом удобном случае и превозносил Сталина в небывалых выражениях. Он был единственным человеком, который действительно сжёг за собой все мосты после выхода из оппозиции… И поэтому до сих пор неясно, какие причины побудили Сталина привлечь именно Радека к выдуманному заговору Пятакова».

Надо отметить, что и в 20-е годы Радек был одним из наиболее вменяемых лидеров левой оппозиции. Находясь в руководстве Коминтерна, он часто занимал вполне взвешенные и осторожные позиции. Например, выступал против выхода Компартии Китая из националистической партии Гоминьдан.

В самый разгар внутрипартийной борьбы троцкист Радек предлагал самому Троцкому пойти на союз со Сталиным. А ведь в троцкистской среде выдвигались и совсем уж радикальные предложения. Так, Муралов, командующий Московским военным округом, вообще выступал за военный переворот, предлагая «демону революции» использовать подчинённые ему войска. Радек на этом фоне явно выделялся умеренностью и благоразумием.

Троцкий прислушался к мнению Радека и в известной мере воспользовался его советом. В 1925 году, когда Сталин громил своих вчерашних коллег по правящему триумвирату, Зиновьева и Каменева, Троцкий держался подчёркнуто отстранённо. На XIV съезде он занял нейтралитет и спокойно глядел, как Иосиф Виссарионович расправляется с лидерами «новой», зиновьевской оппозиции. Если бы Троцкий вмешался в борьбу тогда, то ещё неизвестно, чем бы всё завершилось. Но он был над схваткой и тем самым облегчил победу Сталина. И тем не менее «неистовый Лев» так и не пошёл на сближение со Сталиным, которое ему столь настоятельно рекомендовал Карл Бернгардович.

Радек остался вместе с Троцким, но продолжал пытаться остудить пыл своего не в меру горячего патрона. Он был категорически против выхода левых оппозиционеров на улицы Москвы 7 ноября 1927 года. Радек упорно придерживался линии на прекращение острой конфронтации со Сталиным. И неудивительно, что именно он первым из всех троцкистов капитулировал перед генсеком.

Но главное всё-таки в том, что Радек был, пожалуй, самым последовательным сторонником сталинского курса на сближение с национал-социалистической Германией. В 70-е годы бывший ответственный работник Наркомата иностранных дел Е.А. Гнедин сопоставил данные из архивов МИДа Германии с советскими дипломатическими документами и пришёл к выводу, что Радек был тем загадочным человеком, которого посол в Москве называл «нашим другом».

В 1934 году Радек издал брошюру «Подготовка борьбы за новый передел мира». В ней он обильно цитировал Г. фон Секта, немецкого генерала, бывшего убеждённым сторонником союза с Россией. Приведу одну из цитат фон Секта: «Германии крайне нужны дружественные отношения с СССР». Наличие у Радека прогерманских настроений подтверждает и «невозвращенец» В. Кривицкий. Он приводит следующие слова Карла Бернгардовича: «…Никто не даст нам того, что дала Германия. Для нас разрыв с Германией просто немыслим». По утверждению Кривицкого, Радек ежедневно консультировался со Сталиным. Очевидно, эти консультации касались вопросов внешней политики.

Радек создал канал особой связи с Германией. Через этот канал осуществлялись тайные контакты с политической элитой Третьего рейха. Они проходили, минуя как НКИД, так и НКВД. И Литвинов, и Ягода были категорическими противниками сближения с Германией. Последний использовал возможности своего ведомства для того, чтобы рассорить СССР и Германию. Например, когда произошло убийство Кирова, НКВД тут же стал разрабатывать несуществующий «немецкий след». Убийство Мироныча хотели свалить на разведку рейха и тем самым радикально ухудшить и без того сложные советско-германские отношения. Однако Сталин быстро раскусил замысел Ягоды и приказал прекратить поиски «немецкого следа».

Ясно, что на НКИД и НКВД в деле сближения с Германией опираться было ни в коем случае нельзя. Правда, Сталин использовал один правительственный канал. Он вёл секретные переговоры с Германией ещё и через торгпреда СССР Д. Канделаки. Но это всё-таки были контакты второго уровня. Статус торгпреда явно не соответствовал тем грандиозным политическим задачам, которые поставил Сталин. Зато им удовлетворяла миссия Радека. Он ведь был не только одним из ведущих советских публицистов 30-х годов. На это мало обращают внимание, но Радек занимал пост руководителя Бюро международной информации при ЦК ВКП(б). Под этим скромным названием скрывалась очень серьёзная структура, которая представляла собой нечто вроде партийной разведки. Вот это уже был серьёзный политический уровень.

Возникает вопрос: но как же мог активный коминтерновец и участник левой оппозиции ратовать за сближение с Германией? Может быть, на Радека наговаривают? Тем не менее комплексное изучение политических взглядов этого деятеля убеждает в том, что он вообще придерживался стратегии на сближение коммунистов и националистов. Германофилия была лишь частью, хотя и весьма органической, этой стратегии. Что же до увлечения троцкизмом и левачеством, то они были попыткой наиболее чётко обозначить своё неприятие западной плутократии. К тому же Троцкий на определённом этапе заигрывал с русским национальным патриотизмом, используя его в прагматических целях. Так, он писал о «национальном характере» Октябрьской революции. Лев Давидович делал определённые реверансы в сторону национал-большевиков сменовеховского толка, которые, в свою очередь, осыпали его комплиментами (как «вождя русской армии»). На основании этих и других фактов некоторые исследователи, например М. Агурский, считают возможным отнести Троцкого именно к национал-большевикам. Это конечно же неверно, однако уже и сама возможность подобного допущения говорит о многом. Радек, очевидно, тоже считал Троцкого воплощением национал-большевизма. Однако в дальнейшим понял, что вождём национал-большевиков является именно Сталин. И с этого момента стал ревностным сталинистом.

По всей видимости, формирование Радека как национал-большевика следует отнести к 1919 году. Тогда Радек, помогавший организации коммунистического движения Германии, был обвинён в подрывной деятельности властями этой страны и брошен в тюрьму Моабит. Режим пребывания там был довольно свободный, и Радек имел возможность общаться с разными политическими деятелями, находившимися на воле. В заключении его в числе других гостей навещали представители немецкого национал-большевизма, горячо ратовавшие за союз с Советской Россией против демократической Антанты. Одним из посетителей Радека был пионер немецкого национал-большевизма барон Ойген фон Рейбниц. Кроме того, Радек тесно общался с лидерами Германской коммунистической рабочей партии (ГКРП) Генрихом Лауфенбергом и Фрицем Вольфгеймом, которые стояли на позициях национал-большевизма. Основная тема разговоров Радека с его посетителями — это необходимость советско-германского сближения, которое следовало дополнить сближением коммунистов и националистов. Правда, надо отметить, что в то время Радек только начинал осознавать в полной мере всю глубину национал-большевизма. Он полемизировал с Лауфенбергом и Вольфгеймом, выступавшими за объединение с крайне правыми. Причём Радека смущала не столько сама идея объединения (в принципе он допускал такую возможность). Карл Бернгардович считал, что лидеры ГКРП несколько мягкотелы и националисты захотят использовать их в качестве зонтика.

Но, вне всякого сомнения, ярче всего национал-большевизм Радека проявился в 1923 году. Имеется в виду его сенсационная речь, произнесённая 20 июня на расширенном пленуме Исполкома Коминтерна (ИККИ). Она была посвящена молодому немецкому националисту Лео Шлагетеру, казнённому за терроризм французскими оккупационными властями в Рейнской области. В Германии началась кампания всенародной солидарности с казнённым патриотом. К ней присоединился и Радек. В своей речи он высоко оценил подвиг молодого националиста: «Шлагетер, мужественный солдат контрреволюции, заслуживает того, чтобы мы, солдаты революции, мужественно и честно оценили его». По мнению Радека, националисты должны были сделать правильные выводы из трагической судьбы Шлагетера. Им следовало сосредоточить всю свою борьбу именно против Антанты в союзе с коммунистами, а также с русскими рабочими и крестьянами.

Многие немецкие националисты (например, граф фон Ревентлов) стали обсуждать возможность такого объединения. А коммунистическая газета «Роте Фане» даже предоставила им для этого свои страницы. К дискуссии подключились и нацисты. Члены НСДАП стали посещать собрания коммунистов, а коммунисты — собрания членов НСДАП. Положения Радека поддержали такие лидеры компартии, как Рут Фишер и Клара Цеткин.

Новый курс коммунистов, получивший название линии Шлагетера, продлился недолго. Его провалили догматики из Коминтерна и КПГ. Тем не менее идея объединения коммунистов и националистов была озвучена. В этом направлении будут предприняты некоторые шаги, которые всё-таки не приведут к желаемому результату.

Многие исследователи (политологи, историки, философы) давно уже обратили внимание на сходство между коммунизмом и тем, что называют фашизмом (под этим термином объединяют самые разные варианты крайне правой идеологии, имевшие место в 20–40-е годы прошлого века). Кое-кто даже рассуждает о тождестве указанных направлений, что конечно же неверно. Какой смысл был бы тогда в их противостоянии, которое принимало ожесточённый характер? А вот о сходстве действительно говорить можно и нужно. Сходство можно найти вообще между любыми идеологиями. Например, между коммунизмом и либерализмом, которые едины хотя бы в таком вопросе, как роль экономики в общественной жизни. И коммунисты, и либералы стоят именно на позициях экономического детерминизма. Между прочим, в послевоенный период европейское коммунистическое движение перешло на либеральные позиции, и современные коммунисты в большинстве своём представляют нечто вроде левых социал-демократов. А социал-демократы, как известно, есть левое крыло либерализма.

Но это произошло в 60–80-е годы, а в 20-е и 30-е среди коммунистов было очень большое тяготение к национализму. В лагере же националистов наблюдалось движение в сторону коммунизма и социализма. Многие объясняют это взаимопритяжение общностью двух экстремизмов — правого и левого. Дескать, и коммунисты, и «фашисты» хотели пострелять да помучить вволю, вот вам и сходство.

Но постараемся взглянуть на эту проблему с несколько иных позиций. В 20-е годы так называемая мировая капиталистическая система вступила в полосу мощного экономического кризиса. Он сопровождался кризисом политическим. Вскрылись факты потрясающей коррупции, которой способствовали минусы парламентской, демократической системы (прежде всего её зависимость от крупного капитала). В Германии кризис ещё усугублялся и горечью от поражения в Первой мировой войне и тяжестью навязанной извне Версальской системы.

В Европе ответом на мощный кризис стала мощная оппозиция. Иногда она бывала чересчур радикальной, но ведь радикальными были и сами последствия кризиса. Сопротивление капитализму и буржуазной демократии разделилось на два потока — коммунистический и «фашистский». В первом потоке упор делался на социальный протест, и здесь прежде всего обращали внимание на интересы низших классов. Во втором потоке на первый план выдвигали протест национальный, и внимание было поглощено интересами нации и государства. Причём оба потока страдали некоторой однобокостью, замыкаясь либо на классовом, либо на национальном подходе. Но и среди коммунистов, и среди националистов всегда было понимание указанной однобокости, стремление её преодолеть. Так или иначе, но социалисты пытались сделать шаг навстречу национализму, а националисты — навстречу социализму.

Гитлер ведь не случайно назвал свою партию «социалистической» и «рабочей», он понял, куда двигались массы после Первой мировой войны. Другое дело, что никакого социализма Гитлер строить не хотел, он взял на вооружение лишь некоторые его элементы (такие, как активная социальная политика). Но ведь в самой НСДАП было очень сильно левое крыло, группировавшееся вокруг братьев Г. и О. Штрассеров. На радикально-социалистических позициях стояло руководство штурмовых отрядов, а также Национал-социалистическая организация заводских ячеек — объединение нацистских профсоюзов.

И что любопытно, левые в НСДАП стояли на куда менее экстремистских позициях, чем Гитлер. И они были куда большими «демократами». Штрассеры выступали за многопартийный режим, свободу мнений и реальное народное представительство. Их идеалом была христианская республика для Германии и свободная конфедерация для всей Европы. И без каких-либо разделений на «высших» и «низших».

Даже после того как Гитлер разгромил левое крыло в Ночь длинных ножей, социалистическая оппозиция в стране сохранилась. Она действовала и в подполье, и на полулегальном положении. Так, в рядах, уже зачищенных СА, существовала глубоко законспирированная организация Колонна Шерингера, названная так по имени одного из офицеров-нацистов, перешедшего в начале 30-х годов на сторону коммунистов. Колонна была теснейшим образом связана с подпольной организацией КПГ и издавала нелегальную газету «Красный штандарт». Её активисты поставили задачу отомстить организаторам Ночи длинных ножей, и многие чины СС погибли в результате терактов, устроенных Колонной.

Впрочем, социалистическая оппозиция действовала и в самих СС. Там существовала европейская служба «Амтсгруппа C», чьи руководители (А. Долежалек и др.) вполне открыто разрабатывали проект создания европейской социалистической конфедерации. В рамках проекта Гитлеру отводилась роль всего лишь главы немецкого народа. Предполагалось создание в Европе плановой экономики, очень близкой к советскому образцу, хотя и более гибкой, пластичной. По замыслу Долежалека и его друзей, в новой Европе должно было функционировать реальное народное представительство и самоуправление, а права личности следовало соблюдать неукоснительно. И опять вроде как парадокс — чем больше национализм устремляется к социализму, тем больше у него демократических моментов, тем менее он тоталитарен и шовинистичен.

А что же на левом фланге? Там происходили сходные процессы.

В 1930 году КПГ принимает «Декларацию о национальном и социальном освобождении», в которой критика Версаля и Антанты была доведена до предела. Кроме того, коммунисты стали апеллировать к средним слоям — мелким предпринимателям, ремесленникам, зажиточным крестьянам. Их позиция становилась всё более национальной, патриотической и одновременно более умеренной. Нередко можно было видеть колонны ротфронтовцев, скандирующих лозунги в поддержку «Великой Советской Германии», и представителей мелко- и среднебуржуазных кругов, аплодирующих этим колоннам.

В тот период совместные митинги коммунистов и нацистов не были редкостью. А в августе 1931 года КПГ и НСДАП вместе голосовали на референдуме за роспуск социал-демократического правительства Пруссии. Кстати, двумя годами раньше «умеренные» и «либеральные» эсдековские власти Берлина приказали расстрелять мирную рабочую демонстрацию, проходившую 1 мая. Теперь рабочие Германии поквитались за этот вполне тоталитарный акт.

В том же самом 1932 году при поддержке КПГ председателем прусского ландтага (местного парламента) был избран представитель НСДАП. В июле 1932 года канцлер Ф. Папен, опираясь на фракции КПГ, НСДАП и правых консерваторов, распустил социал-демократическое правительство Германии.

Но апогеем красно-коричневого сотрудничества была забастовка транспортных работников Берлина, прошедшая в два тура — 3 и 7 ноября 1932 года. Эту забастовку организовали коммунистическая Революционная профсоюзная оппозиция и Национал-социалистическая организация заводских ячеек. Она получила столь серьёзный размах, что Берлинское транспортное общество с очень большим затруднением смогло организовать лишь частичное функционирование транспорта. Дело дошло до уличных боёв, которые сопровождались строительством баррикад.

Исследователи либерального толка единодушны в том, что ноябрьская транспортная забастовка была сугубо экстремистским мероприятием, которое лишний раз подтвердило: крайности (в данном случае правого и левого радикализма) сходятся. Что тут можно сказать? Конечно, лучше обойтись без уличных боёв и баррикад, да и вообще без забастовок. Но нельзя забывать и то, что крайности социального протеста часто вызваны эгоизмом сильных мира сего. И разве не экстремизмом следует считать ту политику, которая загнала Германию в пропасть экономического кризиса, разорила и сделала безработными миллионы людей? Странная у либералов логика. Когда в Веймарской республике десятки тысяч детей рождались без ногтей (ввиду физической истощённости своих родителей), это экстремизмом не считается. А когда последовательно социалистические партии пытались положить конец подобному безобразию, это, безусловно, является только лишь экстремизмом и ничем иным?

Кстати, не лишним будет обратить внимание читателей на причину, вызвавшую столь радикальную акцию протеста. Муниципальные власти Берлина вознамерились осуществить понижение зарплаты на транспорте с тем, чтобы выровнять доходы на всех предприятиях столицы. То есть, по сути, они захотели осуществить вполне левацкую затею в духе социальной уравниловки. И акцию КПГ и НСДАП можно смело считать акцией, направленной против левого экстремизма.

Неизвестно, как сложились бы судьбы Германии, России, да и всего мира, если бы курс 1930 года (именуемый линией Шерингера) продлился ещё на несколько лет. Однако в Москве резко усилились позиции сторонников франко-советского сближения. После этого антиверсальская тональность лидеров КПГ снизилась. В НСДАП на пятки левым всё более жёстко наступал авторитарный Гитлер — фанатичный антикоммунист и антисоветчик.

Тоталитарный режим в Германии был установлен потому, что монополию на власть в НСДАП захватил «правый» Гитлер. Если бы верх взяли Штрассеры, то в этой стране возник бы национал-большевистский режим, сочетающий ценности национализма, социализма и свободы. Там бы нашлось место всем — и коммунистам, и Гитлеру.

Теперь давайте вспомним о том, что и Сталин, лидер русского национал-большевизма, пытался сделать тоталитарный советский режим более свободным и демократическим, не отказываясь в то же время от социализма. Закономерно, не правда ли?

Теперь начинаешь несколько в ином свете воспринимать возможные перспективы сближения СССР и Третьего рейха. Оно, несомненно, сопровождалось бы отказом двух стран от присущих им крайностей — классового и расового шовинизма. Усиливались бы позиции тех деятелей Германии, которые стояли на более умеренных позициях.

Вот почему я делаю такой упор на разногласиях по поводу Германии. Сближение с этой страной имело не столько внешнеполитическое, сколько внутриполитическое значение. Оно способствовало национал-большевизации и одновременно демократизации страны. Впрочем, была и обратная связь.

Радек пал как политическая фигура именно на переднем фронте борьбы за объединение национализма и социализма. Он со своими международными связями и талантами дипломата-игрока был крайне опасен для противников сближения с Германией.

Ещё раньше такая участь постигла Авеля Енукидзе, занимавшего до 1935 года пост секретаря ЦИК СССР. Его падение тоже сваливают на Сталина, что опять-таки неверно. Енукидзе был самым близким Сталину человеком. Иосиф Виссарионович знал его с 1900 года. Первая жена Сталина крестила дочь Енукидзе, а дети Сталина называли его дядей. Сохранилась фотография, на которой члены Политбюро позировали после окончания XVII съезда. На ней мы видим Енукидзе — единственного не члена ПБ. Такое к нему было доверие. Ко всему этому Авель был активным сторонником сталинского курса на сближение с Германией.

В дневнике М.Я. Раппорта приводится следующее высказывание Енукидзе: «…Только союз Германии и СССР может спасти и ту, и другую страну». А вот описание этого деятеля, сделанное немецким послом Дирксеном: «Добродушный, с чудесной шевелюрой, голубоглазый грузин, явно симпатизировавший Германии».

Летом 1933 года Енукидзе провёл отпуск в Германии. Вернувшись, он пригласил к себе на дачу Дирксена и министра-советника немецкого посольства Твардовски. Секретарь ЦИК (кстати, лицо представительское) заявил, что приход национал-социалистов к власти может положительно отразиться на германо-советских отношениях. Он с явным неудовольствием заметил, что и в СССР, и в Германии многие ставят на первое место политические задачи своих партий. Таких людей, по мнению Енукидзе, нужно сдерживать, приучая к государственно-политическому мышлению. В ходе беседы было достигнуто соглашение о встрече заместителя наркома иностранных дел Н.Н. Крестинского с Гитлером. Но встреча так и не состоялась. По некоторым данным, на её отмене настоял Литвинов. Стоит ли говорить, какой это был удар по самолюбию Гитлера?

Надо отметить, что взгляды Сталина, Радека и Енукидзе на германский вопрос разделяли и многие другие партийцы. Явным сторонником сближения с Германией был Молотов, неустанно повторяющий, что «наш главный враг — Англия». Ещё в июле 1932 года руководитель ТАСС Долецкий сказал советнику немецкого посольства Г. Хильгеру, что здравый смысл требует утверждения в Германии именно национал-социалистического правительства. И совсем уж яркой была краткая речь председателя Киевского облисполкома Василенко, обращённая к тому же самому Хильгеру в 1934 году: «Политика Литвинова для масс неубедительна, и история скоро расставит всё по своим местам. Ведь глупо Советской России вступать в союз с таким загнивающим государством, как Франция! Только дружба с Германией может обеспечить мир. Кому какое дело до расовой теории национал-социализма?»

Но в партии было немало могущественных противников советско-немецкого сближения, к числу которых принадлежал и нарком НКВД Ягода. Они не сидели сложа руки, всячески пытаясь дискредитировать своих «оппонентов». Одним из первых вышибли из седла Енукидзе. Органы НКВД пристегнули его к явно сфальсифицированному делу о так называемом кремлёвском заговоре, которое ещё называют «делом полотёров». Начиналось всё, казалось бы, с пустяков. Выяснилось, что некоторые кремлёвские уборщицы ведут между собой весьма вольные разговоры, позволяя себе критику Сталина. Органы стали работать с ними, и через некоторое время в сферу их внимания попали многие сотрудники кремлёвской комендатуры. Были обнаружены серьёзные недостатки в деле охраны Кремля. Положение усугубляло то, что начальником кремлёвской библиотеки работал Н.Б. Розенфельд, дядя известного левого уклониста Л.Б. Каменева. Кроме того, вспомнили, что начальник кремлёвской комендатуры Р.А. Петерсон некогда был троцкистом. Всё это обернулось против Енукидзе, ибо кремлёвская комендатура подчинялась ему, как секретарю ЦИК. Правда, наряду с ЦИК ею заведовал ещё и наркомат обороны. Однако ведомство Ворошилова трогать не стали. Почти обо всех военных, замешанных в кремлёвском деле, «забыли», а Петерсона благополучно перевели в Киевский военный округ заведовать материальной частью, не став тормошить его троцкистское прошлое.

Кстати, пример с Петерсоном весьма показателен. Ещё с 1919 года Петерсон возглавлял комендатуру, а Сталин даже не озаботился его перемещением. Ничего себе «подозрительный деспот»! Держать рядом с собой пусть и бывшего, но всё равно троцкиста, это как-то не вяжется с тем образом, которым нас пичкают антисталинисты. Правильно, образ-то совершенно иной.

А вот Енукидзе, в отличие от Петерсона, повезло гораздо меньше. Нет, сначала его просто вынудили уйти с поста секретаря ЦИК СССР, сделав секретарём ЦИК Закавказской Федерации. Не снять Авеля было просто нельзя. Ведь недостатки в работе комендатуры действительно имели место. Но крови Енукидзе Сталин явно не хотел. Зато её хотели другие, весьма влиятельные недоброжелатели бывшего секретаря ЦИК. Это выяснилось на июньском пленуме ЦК (1935 год), который разбирал дело Енукидзе. С докладом о его проступках выступал Ежов, председатель КПК. Он подверг Енукидзе довольно жёсткой критике, но взыскание предложил довольно умеренное — вывести Авеля из ЦК ВКП(б). Новая должность Енукидзе не требовала присутствия в ЦК.

Обратим внимание на то, что Ежов был человеком Сталина. Вождь для того и создавал КПК, независимый от партсъезда, чтобы иметь собственный контрольный орган, этакую дубину центрального партийного аппарата. Поэтому можно с полной уверенностью считать, что предложение Ежова было и предложением Сталина.

Но вот дальше последовали предложения с гораздо более крутыми мерами взыскания. Ещё относительно умеренным было выступление Л.П. Берии, предложившего вывести Енукидзе из ЦИК. Тут сказалась личная давнишняя неприязнь двух грузинских коммунистов. Но поскольку Берия был лоялен Сталину, он ограничился требованием малой крови. Однако другие региональные лидеры требовали уже большого кровопролития.

Особенно выделяется выступление Косиора, который ратовал за исключение Енукидзе из партии. Это означало уже полное политическое недоверие. Вспомним о давнишней нелюбви Косиора к немцам. Тут явственно прослеживается попытка регионалов ударить по сталинской политике сближения с Германией, персонально — по одному из её активных проводников. Предположу также, что Енукидзе был выбран мишенью ещё и потому, что как деятель советской вертикали был задействован в осуществлении конституционной реформы. (Радек, кстати, тоже являлся одним из активных творцов новой конституции.) Такую важную фигуру Сталина выбить с шахматной доски было просто необходимо.

По степени кровожадности с Косиором мог сравниться только Ягода, который также выступил за исключение Енукидзе из партии. А ведь этот чекист-бухаринец тоже был заинтересован в крушении столь видного германофила.

Под совокупным натиском регионалов и чекистов Енукидзе пал. И это было генеральной репетицией зачистки Радека, партийного министра иностранных дел, который весил больше секретаря ЦИК. Его самого смогли зачистить только благодаря начавшемуся колебанию среди сталинистов, а также резкому усилению влияния Бухарина. Очевидно, именно Бухарин является главным застрельщиком всех антигерманских игр. И это отлично понял Радек, который сделал отчаянную попытку остаться на свободе. Незадолго до ареста он посетил Бухарина, попросив его о заступничестве. Этот факт антисталинисты, как всегда, внятно объяснить не могут. Они навязывают представление о том, что временно реабилитированный Бухарин находился в изоляции и с тревогой ждал решения своей участи. А вот, поди ж ты, именно у него просит заступничества заведующий важнейшей структурой аппарата ЦК. В чём же дело? Да всё просто. Радек знал, что Бухарин находится в ударе, а Сталин, наоборот, под ударом. Вот он, проявив душевную слабость, и пошёл просить Бухарина о пощаде.

Сталина лишили двух ближайших соратников — Радека и Енукидзе. Третий, Молотов, был скомпрометирован на августовском процессе. В середине сентября вождь оказался перед мощным фронтом оппозиционеров, который включал в себя регионалов, технократов и правых. Очевидно, к этому фронту примыкали и левые милитаристы, которых весьма устраивал Орджоникидзе, поддерживавший неплохие отношения с Тухачевским.

Они тесно сошлись ещё во время Гражданской войны, когда вместе действовали на Кавказском фронте. В 1931 году именно Орджоникидзе способствовал продвижению авантюристических предложений Тухачевского, который пытался поставить перед армией нереальные задачи. Серго лично передал Сталину одно из писем зарвавшегося «полководца», написанное в апреле 1930 года.

В сентябре 1934 года Орджоникидзе и Тухачевский вместе с Куйбышевым попытались ослабить влияние Сталина на армию. Иосиф Виссарионович был обвинён в нескромности и некомпетентности. Поводом стала беседа Сталина с чехословацкой военной делегацией, во время которой тот ничего не говорил о роли Орджоникидзе и Куйбышева в деле модернизации армии. Более того, Сталина обвинили в разглашении государственных секретов. Якобы он сообщил иностранцам страшную «тайну» о том, что СССР хочет модернизировать свои вооружённые силы!

Именно Орджоникидзе жаловался Уборевич, человек Тухачевского, в своём письме от 17 августа 1936 года: «Ворошилов не считает меня способным выполнять большую военную и государственную работу… Нужно тут же сказать, ещё хуже оценивает он Тухачевского… Если т. Ворошилов считает меня малоспособным командиром для большой работы, то я очень резко и в глаза, и за глаза говорю о его взглядах на важнейшие современные вопросы войны». Знал, ох знал Уборевич, кто сейчас главный и кого нужно просить о заступничестве!

Правда, 14 и 31 августа были арестованы Примаков и Путна, люди из ближайшего окружения Тухачевского. Но они пострадали из-за теснейших связей с Троцким и троцкистами. И тот и другой в 20-е годы открыто поддержали «демона революции», причём пытались создать троцкистскую организацию в РККА, чего не отрицают и историки-антисталинисты. И когда в 1936 году крепко взялись за левых, эти два тухачевца закономерно попали под раздачу. Пока трудно сказать, контактировали ли они с Троцким и в 30-е годы. Обращают на себя внимание тесные связи Путны с И.Н. Смирновым, который на самом деле тайно контактировал с Троцким. В любом случае этих добрых молодцев сгубил троцкизм, который изрядно пугал и сталинистов, и технократов, и регионалов. Больше никого из видных представителей левого милитаризма не тронули, и они с радостью ожидали падения Сталина. А оно, похоже, было реальностью, ибо против вождя действовал целый фронт.

Ко всему прочему в лагере Сталина наступил разлад. Многие, наверное, просто испугались повторения судьбы Радека и Енукидзе.

Надо было что-то предпринимать, причём весьма срочно…

25 сентября 1936 года было для наркома Ягоды роковым. Сталин и Жданов, бывшие на отдыхе в Сочи, прислали оттуда телеграмму, в которой предлагалось снять Железного Генриха с его чекистского пьедестала. Почти все исследователи «большого террора» считают нужным цитировать содержание этой судьбоносной телеграммы. Не изменю данной традиции и я. «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом, — уведомляли Политбюро Сталин и Жданов, — назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела. Ягода явно оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на четыре года».

Историки заворожены мнимым всемогуществом Сталина и поэтому не обращают внимания на то, что свои предложения вождь присылает именно из Сочи. По их мнению, Сталин был всевластен, а следовательно, какая ему разница — откуда приказывать. Но, согласитесь, кажется очень странным, что вождь проводил столь важное кадровое решение откуда-то издалека. К тому же непонятно, почему он вновь оказался в Сочи. Ведь Иосиф Виссарионович уже отдыхал там в августе, причём задержался у тёплой водички гораздо дольше всех других высших руководителей. И вот снова — у моря. Может быть, у него были какие-то серьёзные проблемы со здоровьем? Да нет, вроде не было. Решил отвертеться от работы? Ну уж, простите, в этом трудоголика Сталина ещё никто никогда не упрекал. И время, прямо скажем, было очень жаркое и сложное.

Складывается впечатление, что вождя просто сослали в Сочи до выяснения его дальнейшей судьбы. Полностью ему связь с внешним миром не отрубили, но возможности присутствовать на заседаниях Политбюро лишили. Дескать, отдохни, Иосиф Виссарионович, подумай о своём дальнейшем поведении. А в компанию ему определили стойкого сталинца Жданова.

Но оппозиционеры не учли того, что в Москве у Сталина осталось мощное сверхоружие — Николай Иванович Ежов, возглавляющий партийную охранку. По своей партийно-контрольной линии он много чего уже нарыл, в частности и по наркому Ягоде. Заметим, что в телеграмме об опоздании последнего в деле борьбы с левыми говорится как о каком-то общеизвестном (на тот момент) факте. Сталин не приводит никаких доказательств, он обращает внимание на нечто очевидное.

Что-то во второй половине сентября было объявлено членам Политбюро. Может быть, им стали известны данные, которые Ежов сообщил Сталину в телефонном разговоре? В том самом, где Иосифа Виссарионовича информировали о предсмертном письме Томского, содержащем обвинения в адрес Ягоды. Если так, то Ягода сразу оказался замешан в двух неприглядных делах: связях с троцкистами и в потворстве им, в попытке привести к власти группу Бухарина.

Далее Сталин сделал красивый жест, разыграв из себя невинную жертву, которой он, по большему счёту, на тот момент и являлся. Его послание говорило — вот вы как со мной, а ведь Ягода-то каков, а как мой Ежов, а? Он явно обращал внимание на события 1932 года, когда И.Н. Смирнов создал единый лево-правый оппозиционный блок. Точнее, на то, что Ягода этот самый блок прозевал. Раньше ему это простили. Не простили бы именно этого зевка, так сняли бы уже гораздо раньше, во время разбирательства дел участников единого блока. Но теперь зевок Ягоды красиво наложился на данные Ежова. И прощения Железному Генриху уже не было.

Ежову регионалы, которые тогда и составляли организационный костяк оппозиции, поверили. Он был тихим и скромным партийным аппаратчиком, вполне исполнительным бюрократом. Таким, каким бюрократы считали Сталина. И то, что Ежов сообщил в отсутствие потерявшего доверие Сталина, их напугало. Органы были всё-таки органами, а уж если они контактируют с Троцким… Нет, тут было от чего прийти в панику. Уж лучше Сталин.

Теперь в руководстве оформляется новый, вернее, очень старый блок — Сталина с регионалами. На пост наркома НКВД назначают тихоню и очаровашку Николая Ивановича. От него ожидали многого. И он эти ожидания оправдал. Причём с лихвой.

После назначения Ежова НКВД начал усердно копать под Бухарина, Рыкова и Ягоду, скомпрометированных признаниями Томского. Но главной мишенью в то время были всё-таки не они. Решили серьёзно взяться за вредителей на промышленном производстве. То есть за Серго Орджоникидзе, который был наркомом тяжёлой промышленности.

Он уже перестал удовлетворять регионалов. Более того, князьки были встревожены. Орджоникидзе покровительствовал Бухарину, который на поверку оказался очень не прост, являясь лидером целой группы, имевшей своим человеком наркома внутренних дел. Этот самый нарком не просто опоздал на четыре года с борьбой против троцкизма, но имел с ними какие-то связи. В заместителях Серго ходил Пятаков, бывший троцкист, чьё слишком нервное поведение сразу наводило на мысль о некоей политической вине.

Кроме того, вспомним, что у партократов были весьма серьёзные разногласия с технократами. Разногласия эти касались вопроса о промышленных предприятиях. Регионалы хотели как можно больше заводов и фабрик подчинить себе, а технократы, соответственно, наоборот. Для того чтобы получить представление о масштабе этих разногласий, достаточно ознакомиться с выступлением регионала Хатаевича на XVII съезде. Позволю привести весьма обширную цитату: «…Мы натолкнулись на сильное сопротивление аппаратов наркоматов, центральных ведомств, главков, которые не хотят передать в местное подчинение предприятия второ- и третьестепенного значения, предприятия, не имеющие союзного значения. Здесь бюрократическая инерция аппарата очень велика. Нас ставили в такое положение, что мы сами вынуждены были соглашаться на изъятие из нашего ведения ряда предприятий и передачу их в союзное и республиканское подчинение, ибо планирование и распределение ресурсов, финансирование данной отрасли оставалось в руках главка. А главки и союзно-республиканские объединения распределяли средства только между теми предприятиями, которые остаются в их ведении, а заводам, которые переданы в местное подчинение, средств на капитальное вложение не давали. Таким путём получалось, что нас, областных работников, принуждали соглашаться: раз такова перспектива, что не получишь ничего, лучше уж пускай завод будет в союзном подчинении… но пускай при распределении средств его не обидят. В результате союзные объединения загромождали себя небольшими третьестепенного значения предприятиями… Сопротивление наркоматских аппаратов будет тут, несомненно, очень большое».

Как представляется, именно наличие указанных разногласий не позволило регионалам и технократам достигнуть той степени единства и сплочения, которая была необходима для устранения Сталина от власти в 1934 году. Летом 1936 года такое единство было достигнуто, и Сталин оказался на самом краю пропасти. Но его умелые манёвры с Ежовым позволили вождю разрушить опасное единение.

Теперь орава секретарей была настроена против Орджоникидзе. Ему объявили «священную войну», против которой не возражал и Сталин, желавший окончательно ослабить короля тяжпрома.

Сокрушительным ударом по Орджоникидзе стал Кемеровский процесс, состоявшийся 19–22 октября в Новосибирске. На нём судили группу «троцкистов-вредителей», действовавших в угольной промышленности. «Вредителям» (восьми советским и одному немецкому инженеру) приписали, в частности, взрыв, произошедший 23 сентября на кузбасской шахте «Центральная». Как «выяснилось», лидеры группы Дробнис и Шестов, примыкавшие к троцкистской оппозиции в 20-е годы, подчинялись непосредственно Муралову, лидеру так называемого западносибирского троцкистского центра. А деятельность этого центра направлялась из Москвы Пятаковым. Ясно, что «разоблачение» столь широкомасштабного заговора в промышленности, да ещё и возглавляемого бывшим замом Орджоникидзе, било именно по наркомтяжпрому.

Процесс носил именно региональный характер. Участникам группы предписывалось намерение убить «хозяина» Западной Сибири Р. Эйхе. Скорее всего, именно он и организовал (с благословения других региональных бонз) этот дутый процесс. Тем самым Эйхе не только бил по Орджоникидзе, но и укреплял свой собственный престиж. Получалось, что именно западносибирского лидера троцкисты считают своим важнейшим врагом.

Тут надо сделать одну существенную оговорку. Говоря о процессе, я употребил слово «дутый». Действительно, никакого троцкистского вредительства в промышленности не было. Троцкий, как истый марксист, не мог быть поклонником индивидуального террора. Однако это вовсе не означает, что в системе промышленности вообще не было никакой троцкистской оппозиции. Любопытно, что участникам Кемеровского процесса инкриминировали создание тайной типографии, которая, и это признают сами антисталинисты, например Конквест, существовала в реальности. Антисталинисты утверждают, что типографию создали работники НКВД, однако это маловероятно. Зачем было так сильно напрягаться, чтобы обеспечить фальсификацию? К тому же участников процесса обвиняли именно в диверсионной деятельности, так на кой ляд нужно было приписывать именно типографию? Приписали бы склад с оружием или взрывчаткой, и вся недолга. Скорее всего, новосибирские энкавэдэшники напали на политическую организацию троцкистов, которой и приписали вредительство.

Региональными делами всё конечно же не ограничилось. В ноябре «выявили» ещё одну вредительскую организацию, возглавлявшуюся начальником Главного управления химической промышленности С.А. Ратайчаком. Группе инкриминировали взрыв на Горловском комбинате азотных удобрений.

Наконец «разоблачили» и третью группу «вредителей», которая якобы орудовала на транспорте. Верховодил ей, по уверениям НКВД, заместитель наркома транспорта Я. Лившиц (кстати, тоже являвшийся бывшим троцкистом). Это уже били по Кагановичу, который летом 1936 года перешёл на сторону Орджоникидзе.

В ноябре Орджоникидзе нанесли ещё один удар. Органы НКВД в Закавказье арестовали его брата Папулию. Попытки Серго вызволить арестованного родственника или же хотя бы ознакомиться с материалами дела наткнулись на отказ торжествующего Берии, которому наконец-то представился шанс сделать бяку ненавистному соплеменнику.

Почти сразу же после Кемеровского процесса открыл работу декабрьский пленум ЦК ВКП(б). На нём уже всерьёз взялись за Бухарина с Рыковым. В своём докладе Ежов ознакомил участников пленума с показаниями Радека, Пятакова, Сокольникова, которые свидетельствовали о том, что в «левой», троцкистской оппозиции были замешаны и «правые» — Бухарин с Рыковым.

Насколько такие утверждения имели под собой основу? Трудно сказать. Тем более что речь может идти о самых разных видах участия. Возможно, что «правые» только знали о каких-то действиях троцкистов, но молчали о них. И этого было вполне достаточно, чтобы настроить против себя самые разные силы в партийном руководстве.

Могли быть и попытки нащупать контакты с Троцким — с твёрдым намерением сотрудничать с ним или же без него. Николаевский сообщает, что Бухарин во время своей последней заграничной поездки изъявлял желание тайно навестить Троцкого в Норвегии: «А не поехать ли нам на денёк-другой в Норвегию, чтобы повидать Льва Давидовича?… Конечно, между нами были большие конфликты, но это не мешает мне относиться к нему с большим уважением». Однако историк-эмигрант так и не обмолвился о том, предпринял ли Бухарин какие-либо практические шаги в этом направлении. Опять-таки само желание встретиться с «демоном революции» могло вызвать бурю негодования у ЦК.

Тревогу участников пленума нагнетало и то, что в начале декабря Троцкий готовился уже выйти из домашней изоляции, куда его поместили норвежские власти. Правда, решение мексиканского правительства предоставить Троцкому убежище было озвучено лишь в середине декабря, но очевидно, что такие решения сразу не возникают. Какие-то шевеления на международном уровне, связанные с изменением места пребывания Троцкого, начались ещё до середины декабря. И о них явно знала советская разведка, наконец-то начавшая серьёзную борьбу с «демоном революции». Ягода в течение многих лет не мог внедрить агентов ОГПУ-НКВД в окружение Троцкого. А Ежов справился с этим за несколько месяцев, подкинув Льву Давидовичу «провокатора» Зборовского.

Как бы то ни было, но Бухарин и Рыков очутились в заведомо враждебной обстановке. Масла в огонь подлило ещё и то, что они весьма неумело защищались. Николай Иванович напирал на свои «чудесные» качества, на то, что он в отличие от Зиновьева и Каменева якобы никогда не хотел власти. А Рыков даже вынужден был согласиться с тем, что троцкисты прочили его на пост председателя Совнаркома (спрашивается, за какие такие коврижки?)

Правда, разные участники пленума проявили разную степень усердия. Жёстче всех Бухарина и Рыкова критиковали регионалы. Особенно отличился секретарь Донецкого обкома Саркисов. Он вспомнил о том, что Бухарин призывал в 1918 году, в разгар борьбы вокруг Брестского мира, арестовать Ленина. В той обстановке это было равнозначно политическому обвинению. И вполне логичным было требование Саркисова предать правых суду. По сути, он озвучил требование группы левых консерваторов, которые уже тогда были настроены на долгожданный террор, видевшийся им в качестве панацеи от всех бед.

Усердствовал по части обвинения и Эйхе, который, очевидно, решил стяжать лавры главного обличителя троцкизма и правого уклона. Он, не чинясь, предложил расстрелять обвиняемых по делу пятаковского центра, а правым выразил недоверие кратко, но ясно: «Бухарин нам правды не говорил. Я скажу резче — Бухарин врёт нам!»

Почти так же резок был Косиор, который пристегнул правых к Троцкому и Зиновьеву, родив тем самым концепцию троцкистско-бухаринского блока.

Комическим было поведение Кагановича. Железный нарком так пытался загладить свою вину перед Сталиным, что довольно сильно пережал в деле поиска улик. Так, им было проведено расследование о связях Томского с Зиновьевым. В качестве главного доказательства Каганович привлёк смехотворный аргумент. Это творение напуганного наркома заслуживает того, чтобы быть процитированным хотя бы отчасти: «…Зиновьев приглашает Томского к нему на дачу на чаепитие… После чаепития Томский и Зиновьев на машине Томского едут выбирать собаку для Зиновьева. Видите, какая дружба, даже собаку едет выбирать, помогает. (Сталин. Что за собака — охотничья или сторожевая?). Это установить не удалось… (Сталин. Собаку достали всё-таки?) Достали. Они искали себе четвероногого компаньона, так как ничуть не отличались от него, были такими же собаками. (Сталин. Хорошая собака была или плохая, неизвестно? Смех). Это при очной ставке было трудно установить… Томский должен был признать, что он с Зиновьевым был связан, что помогал Зиновьеву вплоть до того, что ездил с ним за собакой».

Из сталинских реплик, вызвавших в конце концов смех в зале, было видно, что он пытался высмеять Кагановича, указать на всю несерьёзность его аргументации. Сам Иосиф Виссарионович вовсе не был настроен кровожадно. Он, безусловно, вёл себя с правыми холодно, рассуждая о том, какое это неблагодарное дело верить оппозиционерам. Однако и с конкретными обвинениями Сталин не торопился. Он вынес предложение продолжить дальнейшую проверку по делу правых и отложить решение до следующего пленума.

Возникает вопрос — зачем же Сталину было миндальничать с Бухариным, симпатизировать которому он не имел ни малейших оснований? Тем более что всплыли факты, свидетельствующие о неискренности их (Бухарина, Рыкова и Томского) прежнего покаяния и о ведении ими оппозиционной деятельности. Ведь и регионалы были настроены на крутые меры. Чего, спрашивается, ждать?

Сталин не хотел репрессий. И не столько потому, что они были ему не по нраву. Как прагматик, он понимал, что развёртывание террора может ударить по кому угодно. Начнётся кровавый кадровый хаос, который сделает ситуацию неуправляемой. Сталин хаос страшно не любил и, будучи знатоком истории, отлично понимал, насколько может быть абсурдным массовый террор. Бесспорно, вождь выступал за политическую изоляцию Бухарина и Рыкова, но уничтожать их он не желал. Это явно продемонстрирует его поведение на следующем, февральско-мартовском пленуме, о котором речь впереди.

Единственный из членов ЦК, кто хоть как-то вступился за Бухарина, был Орджоникидзе. Бухарин пытался убедить собрание, что он лично высказывался о Пятакове очень плохо. Подтвердить данный факт Бухарин попросил Орджоникидзе, что тот и сделал. Надо сказать, что это была очень неуклюжая попытка выкрутиться. Мало ли что мог говорить Бухарин о Пятакове, может быть, это было в целях маскировки? Но всё равно Орджоникидзе явно симпатизировал Бухарину. Однако и с открытой поддержкой бывшего «любимца партии» он не выступал. Слишком уж было рыльце в пушку у самого Орджоникидзе. Сталин и регионалы своей умелой кампанией против вредителей отбили у Серго всякое желание качать права на пленуме и уж тем более заступаться за кого-либо.

Вот ещё один показательный факт, связанный с вопросами внешней политики. Во время доклада Ежова Сталин бросил реплику о том, что разоблачённые троцкисты были связаны со странами западной демократии — Англией, Францией и США. И лишь после этой реплики Ежов заговорил о переговорах, которые оппозиционеры вели с американским правительством и французским послом. Дальше возник конфуз. Ежов сказал о заговорщиках, что они «пытались вести переговоры с английским правительственными кругами». Молотов поправил его — оказывается, переговоры велись с французскими кругами. Ежов извинился за оговорку, но было очевидно — произошёл конфуз.

Историк Роговин объясняет произошедшее тем, что ««вожди» ещё не сговорились даже между собой, в чём следует обвинять подсудимых будущего процесса». Очень сомнительно, вряд ли Сталин и Молотов были такими разгильдяями. Тут, скорее всего, произошло иное. Оговорка Ежова явно свидетельствует о том, что его слова о связях троцкистов с западными демократиями были не заготовкой, а импровизацией. Ежов и не думал, что ему придётся кивать на Запад, но Сталин вынудил его к этому. Наркомвнудел сказал о французах, но сталинцам нужно было приложить, в первую очередь, англичан. Вот Ежов и был вынужден срочно перестаиваться. Очевидно, что ранее, при обсуждении этого доклада между сталинистами и регионалами, о западных демократиях и речи не было. Левые консерваторы тянули именно к Германии. Однако Сталин решил всё-таки связать троцкистов и Запад в сознании участников пленума. Сделано это было очень тонко, по-византийски.

Произошедший конфуз свидетельствует о том, что Ежов не был фигурой, абсолютно послушной Сталину. Он вынужден был ещё и учитывать интересы регионалов. Ещё будучи председателем Комитета партийного контроля, Ежов пытался оказать некоторые услуги региональным «вождям» без ведома Сталина. Так, в начале 1936 года была арестована жена брата Косиора Владимира Викентьевича. Последний некогда был активным участником троцкистской оппозиции и в указанное время находился в ссылке вместе с супругой. Владимир направил брату гневное письмо, в котором потребовал её освобождения. Интересно, что Косиор поспешил помочь братцу-троцкисту и попросил Ежова «привести это дело в порядок». И тот уже начал «приводить», когда обо всём этом междусобойчике разузнал Сталин. Разгневанный вождь потребовал прекратить «наведение порядка» по-косиоровски. Получается, что Ежов не был до конца человеком Сталина и в некоторых случаях вёл свою игру.

Понятно, почему Сталин опасался вступать с Ежовым в предварительный сговор о поправках в его докладе, связанных с прозападной ориентацией троцкистов. Показательно, что на московском процессе 1937 года подсудимым всё же припишут связь с Германией. Очевидно, Сталин был ещё слишком слаб, чтобы успешно гнуть свою антиантантовскую линию.

Декабрьский пленум ЦК продемонстрировал обострение политической обстановки. Правые своей действительно двурушнической позицией озлобили руководство, особенно регионалов. Последние по старой привычке стали нагнетать революционно-карательные настроения, предлагая репрессии в качестве наиважнейшего метода решения всех проблем. Показательно, что о новой конституции, которую тогда принимал последний, VIII Всесоюзный съезд Советов, на пленуме почти никто не говорил, хотя Сталин и пытался навязать активное обсуждение. Однако членам ЦК было не до конституции, их сердца снова наполняло упоение от грядущих классовых битв. Что ж, скоро они их получат…

В январе прошёл очередной московский процесс, на котором судили Радека, Пятакова, Серебрякова и прочих троцкистов. Его результаты носят компромиссный характер. Засудили сталинца Радека, но судебной расправы не избёг и человек Орджоникидзе — Пятаков.

Для самого Орджоникидзе дела складывались плохо. В начале 1937 года партноменклатура в союзе со Сталиным продолжила наступление на «вредителей», то есть на Серго и прочих технократов. Эта борьба достигла своего обострения в феврале, накануне пленума ЦК. Орджоникидзе было предложено подготовить особый доклад, посвящённый вредительству. Он это сделал, но тема вредительства там была обозначена довольно слабо. В результате доклад подвергся серьёзной правке со стороны Сталина. Вождь особо обращал внимание на политические моменты, требуя, чтобы нарком не замыкался на одних лишь хозяйственных вопросах.

В свою очередь, Орджоникидзе предпринимает контратаку. Он поручает своему наркомату в десятидневный срок осуществить проверку тех предприятий, на которых вредительство якобы предприняло наиболее широкий размах. Им были назначены три комиссии, которые практически опровергли утверждения о вредительстве.

Есть мнение, что накануне пленума Орджоникидзе готовил выступление, направленное против «охоты на вредителей». Так это или нет, установить сегодня невозможно. Орджоникидзе не дожил до пленума, и нам неизвестно, что он сказал бы на нём. Нельзя установить и точную причину смерти Серго. Непонятно, идёт ли речь о самоубийстве или же наркому помогли оставить грешную землю умельцы из ежовского ведомства. В любом случае кончина Серго была обусловлена резким обострением политического противоборства.

Попутно группы решали свои проблемы, проводя накануне пленума аппаратные манёвры.

Первой их жертвой пал секретарь Азовско-Черноморского крайкома ВКП(б) Шеболдаев (инициатор переименования Царицына и один из главных заговорщиков на съезде «победителей»). Новый, 1937 год, начался для него печально — уже 2 января ЦК принял постановление, в котором Шеболдаев обвинялся в «политической близорукости». Оказалось, что он засорил парторганизацию края врагами народа всех мастей. Шеболдаева переместили на более скромную должность секретаря Курского обкома.

Эта аппаратная операция была инициирована группой Сталина. Перед тем как ЦК принял постановление по Шеболдаеву, в крае побывал Андреев, один из наиболее стойких сталинцев. В ходе его поездки была тщательно исследована ситуация, сложившаяся в крупнейших городах региона — Ростове, Краснодаре, Новороссийске, Новочеркасске, Сочи. Проверка показала, что руководство горкомов и горсоветов оказалось переполнено троцкистами. Нас сейчас не должно интересовать, сколько процентов правды и лжи было в этой амальгаме, столь типичной для того времени. Очевидно одно — вождь стремился ослабить позиции одного из крупнейших регионалов, который занимал антисталинские позиции.

Реакция региональных лидеров не заставила себя ждать. Так, 13 января ЦК подверг резкой критике Постышева, и уже через три дня он был перемещён с поста секретаря Киевского обкома на место руководителя гораздо менее значимого Куйбышевского обкома. Это перемещение обычно связывают с коварством Сталина, однако тут очевидна коварность Косиора. Дело в том, что Постышева на Украину прислали только в 1933 году, когда там с 1928 года уже образовалась весьма тёплая компашка во главе со Станиславом Викентьевичем. Вместе с Постышевым в республику прибыла группа новых партийных работников численностью примерно в 5 тысяч человек. Почти никто из них не имел отношения к, так скажем, этническим украинцам. То была хитрая задумка Центра — создать сильному руководству этой республики сильный противовес. По сути, с прибытием Постышева на Украине сложилось некое двоевластие, которое ослабляло Косиора и его команду.

Само собой разумеется, Сталину вовсе не было никакой нужды нападать на Постышева до полного и окончательного подчинения Украины. А вот Косиор такую нужду испытывал. Кроме того, смещение Постышева стало яркой демонстрацией той силы, которой обладали регионалы.

Сталин, правда, выжал из этой неудачи определённую пользу. Он послал в Киев Кагановича с одним поручением — встретиться с Николаенко, той самой дотошной дамой, пострадавшей за критику жены Постышева. Каганович поручение выполнил и сообщил Сталину о благоприятном впечатлении, которое произвела на него Николаенко. После этого сталинские политтехнологи сделали из неё этакий символ антибюрократического сопротивления рядовых масс. Был создан образ нового героя — «маленького человека», вступающего в опасную схватку с коварным и сильным противником. Культ этого человека призван был дополнить культ Сталина и заменить культ региональных вождей. На февральско-мартовском пленуме Сталин уделит Николаенко очень много внимания.

Обе стороны обменялись полновесными ударами, однако так и не разрушили тактический союз, направленный против Орджоникидзе и правых. Орджоникидзе «своевременно» ушёл из жизни накануне пленума. А вот с правыми надо было что-то решать. Совершенно ясно, что они падут на предстоящем пленуме, но вот в какой форме это произойдёт, пока было неизвестно. По этому поводу между Сталиным и левыми консерваторами существовали разногласия.

Во второй главе уже говорилось о том, что Сталин поначалу предложил пленуму исключить Бухарина и Рыкова из партии, а потом направить в ссылку. Однако это предложение не прошло ввиду упорного сопротивления партноменклатурных кланов. Тогда Сталин пошёл на некий компромиссный вариант: он предложил не решать судьбу правых сейчас, а провести расследование в НКВД. Что и было сделано.

Надо отметить, что на пленуме сталинская группа выступала в качестве «демократического» крыла ВКП(б), тогда как регионалы по большей части проявили себя как приверженцы «тоталитарно-революционных методов». Они без удержу разоблачали «врагов» и требовали проведения репрессивных мер. С наиболее кровожадными речами выступали Косиор, Эйхе, Постышев, Саркисов, Шеболдаев, Варейкис и др. Очевидно, к регионалам тогда примкнули и левые милитаристы. Их представитель Якир голосовал за расстрел Бухарина и Рыкова. Милитаристы поняли, куда дует ветер, и теперь уже сами набросились на друзей Орджоникидзе.

И вот что любопытно. С наиболее либеральными и антитеррористическими соображениями на пленуме выступили как раз «наиболее одиозные фигуры из сталинского окружения» — Ежов и Вышинский.

Нарком внутренних дел пытался уверить пленум в том, что «вражеский фронт» сужается «изо дня в день». Теперь уже нет никакой необходимости в массовых арестах и ссылках, которые проводились в ходе коллективизации. Ежов заговорил о коллективизации не случайно. Он напомнил регионалам об их собственных бесчинствах, творимых во время раскулачивания. Подчёркивал, что теперь уже нет вообще никакой нужды прибегать к массовым репрессиям.

С резкой критикой НКВД выступил Вышинский. Он вскрыл факты недостойного поведения следователей-чекистов, пытавшихся давить на людей и даже фальсифицировать дела. По мнению Вышинского, следственные мероприятия страдают «обвинительным уклоном». В работе НКВД и прокуратуры он выявил опасную «тенденцию построить следствие на собственном признании обвиняемого». «Между тем, — утверждал этот «сталинский монстр», — центр тяжести расследования должен лежать именно в… объективных обстоятельствах».

Критики Сталина и здесь обнаруживают полную неспособность дать вразумительное объяснение тем фактам, которые не укладываются в их схемы. Более или менее серьёзный анализ выступления Вышинского дал только В. Роговин, но и он не сумел обойтись без противоречий себе же. Этот историк, например, уверяет, что «демонстрируя свою приверженность строгому соблюдению юридических норм, Вышинский стремился снять существующее у некоторых участников пленума внутреннее сомнение в юридической безупречности недавних процессов, на которых он выступал государственным обвинителем». Допустим, это так. Но ведь тогда получается, что при этом он ставил под сомнение ту репрессивную кампанию, которая разворачивалась накануне пленума и во время его. То есть выходит, что Вышинский выступал против дальнейшей эскалации репрессий. Правильно, так оно и было. Вот только как тогда быть с обвинениями в адрес «тоталитарного» сталинизма?

Ну а что касается слов Ежова о ненужности массовых репрессий, то здесь никто ничего путного не говорит вообще. Странно, как это наши разоблачители не смогли приписать Сталину ещё одно потрясающее коварство в духе Макиавелли.

Сталинисты, конечно, тоже призывали к борьбе с «врагами народа» и «троцкистами». Тот же самый Ежов выступал за расстрел Бухарина и Рыкова (подобное требование было неизбежным для человека его должности). Они не могли не учитывать того, что революционные настроения не изжиты в полной мере и были присущи довольно широким кругам в партии и обществе. Но при этом национал-большевики несколько смещали акценты. Они настойчиво обращали внимание на необходимость демократизации ВКП(б), скорейшего проведения тайных выборов в партийные органы, отмену кооптации.

Регионалы вынужденно соглашались со сталинистами (подобно тому как сами сталинисты вынужденно соглашались с регионалами по поводу репрессий). Однако они всё время пытались перевести разговор на тему поиска врагов. Подчас только реплики Сталина заставляли регионалов согласиться с отказом от кооптации.

О силе регионалов и нежелании идти на демократизацию партийной жизни свидетельствует тот факт, что пленум так и не принял предложение Жданова, который настаивал на скорейшем проведении партийных перевыборов. ЦК поддержал Косиора и Хатаевича, которые потребовали оттянуть сроки окончания выборов в парторганизациях. Вот и верь после этого в байки о сталинском всевластии! Оказывается, ещё в марте 1937 года Центральный комитет мог запросто не согласиться с мнением ближайшего сталинского соратника, то есть, по сути, с самим Сталиным. И весьма показательно то, по какому вопросу ЦК полемизировал с «кровавым палачом». Оказывается этот палач, «великий и ужасный» Сталин, прямо-таки навязывал демократию, а его будущие «невинные» жертвы от этой демократии бегали как чёрт от ладана. Да ещё и требовали репрессий — побольше.

На пленуме были окончательно ослаблены «хозяйственные» наркоматы. По ним били как сталинисты, так и регионалы. Поводом для нападок послужило так называемое «вредительство». Его масштабы раздувались чрезвычайно, с тем чтобы создать впечатление о крайне неблагоприятной обстановке, царившей в наркоматах. Она, конечно, такой и была, но связывать это следовало не с вредительством, а с бюрократизмом и канцелярщиной, царившей во многих ведомствах.

Однако так ставить вопрос регионалы не могли. Они сами были прожжёнными бюрократами и понимали, что критика бюрократизма ударит по ним же самим. Нужно было всё списать на политический фактор, на врагов, деятельность которых якобы и является причиной большей части хозяйственных трудностей.

Группа Сталина с таким подходом была согласна, хотя и расставляла свои специфические акценты, о которых ещё будет сказано. Очевидно, в сентябре 1936 года между сталинистами и регионалами был заключен некий компромисс. Последние обещали поддержать Сталина против Орджоникидзе, а тот пообещал перевести борьбу с технократами в плоскость борьбы с вредительством.

Надо отметить, что именно регионалы чересчур усердствовали в разоблачении вредителей. Выступления первых секретарей — Кабакова, Саркисова, Е.Г. Евдокимова, М.Д. Багирова — дают образчик самой разнузданной травли. Порой они доходили до откровенно фантастических утверждений. Так, уральский босс Кабаков утверждал: «В одном магазине встретили такой факт — на обёртку используют книги Зиновьева, в другом ларьке обёртывают покупки докладом Томского. Мы проверили, и оказывается, такой литературы торгующие организации купили порядочное количество тонн. Кто может сказать, что эту литературу пользуют только для обёртки?»

Гораздо более взвешенным было выступление Молотова. Вячеслав Михайлович очень сурово проехался по «вредителям», однако не стал зацикливаться только на них одних. Он обратил внимание на «канцелярско-бюрократические методы», которые плодят многочисленные структуры, мешающие друг другу. Он призвал к улучшению организации на производстве, причём назвал конкретные меры, призванные оздоровить ситуацию: установление технических правил, личный инструктаж, регламентация техники и т.д.

Кроме того, Молотов предостерёг от излишнего усердия в борьбе с «вредителями». В качестве примера такого усердия он привёл несколько фактов. Например, травлю директора Пермского авиамоторного завода Побережного, организованную первым секретарём Пермского горкома Голышевым. Спасло директора лишь своевременное заступничество Политбюро. Молотов прямо сказал, что партийные работники должны заниматься своей работой, а не искать врагов, предоставив это дело органам НКВД. Это был уже явный наезд на регионалов.

Результаты пленума были двойственными. Левые консерваторы сумели ещё больше наэлектризовать обстановку, сильнее заострить «тему врага». Настояв на аресте Бухарина и Рыкова, они перешли ещё одну важную черту. Раньше не поглядели на заслуги Зиновьева и Каменева, но эти деятели были очень и очень скомпрометированы своей поддержкой Троцкого в 20-е годы. А Бухарин с Рыковым были гораздо более авторитетны, к тому же они в своё время внесли большой вклад в разгром троцкизма. Их арест сломал очередную преграду на пути к террору. Теперь было ясно, что жертвой репрессий может стать любой человек.

В принципе это совершенно правильный подход для нормальных государств, обладающих сильной правовой системой. Никто не должен считать себя неподсудным. Однако СССР был государством, травмированным так называемым революционным правосознанием, и элементы этого правосознания оказывали очень и очень ощутимое воздействие на поведение людей. В такой ситуации всегда лучше недожать, чем пережать. Это отлично понимал Сталин, которого многому научили уроки коллективизации. А вот регионалы этих уроков не усвоили. Они склонялись к тому, чтобы пережать. И на пленуме победил именно их подход.

В то же самое время Сталин сумел убедить ЦК в необходимости демократизации партии. Секретари вынуждены были признать ненормальной ту обстановку, которая сложилась вокруг выборных органов, чья выборность оказалась фикцией. Были назначены тайные перевыборы партийных органов. Эта кампания нанесла мощный удар по местному руководству.

Кампания по перевыборам чрезвычайно оживила политическую жизнь страны. Делегатам партийных собраний и конференций было предоставлено право неограниченного отвода кандидатур, которым они активно пользовались. Порой обсуждение кандидатов затягивалось на целую неделю. Делегаты были склонны не особенно обращать внимание на высокий статус обсуждаемого кандидата. Так, Маленков, ближайший соратник Сталина, вынужден был около часа отвечать на вопросы участников конференции.

Демократический характер перевыборов очевиден. Это, правда с большими оговорками, признают даже многие историки-антисталинисты. Например, Р. Такер в своей монографии «Сталин у власти. 1929–1941» пишет следующее: «…Ясно, почему Жданов (читай — Сталин) высказался на февральско-мартовском пленуме за «внутрипартийную демократию». Под последней понималось не только тайное голосование при выборах в партийные органы, но и наделение рядовых членов партии правом критики своих партийных руководителей на партсобраниях. Прежде партиец не поднимал голоса против маленького Сталина в Омске — т-ща Булатова, или маленького Сталина в Смоленске т-ща Румянцева. Теперь же, призывая членов партии всерьёз воспринимать «внутрипартийную демократию», их мобилизовали именно на это…»

Причём Сталина всё равно ругательски ругают. Дескать, он хотел свалить неугодных ему людей, опираясь на недовольство партийной массы. Правильно, хотел. И это, между прочим, вполне нормально. В любой самой либеральной стране лидер желает подбирать руководство сам — из числа тех людей, которым он доверяет и которых считает своими единомышленниками. Другое дело, что делает он это, опираясь на мнение широких кругов, которые выносят лидерам доверие или недоверие. И Сталин как раз использовал самый демократичный из всех механизмов выявления поддержки — выборы. Они, конечно, сопровождались поисками врагов и обвинениями в государственных преступлениях. Такова была специфика положения СССР, который был весь покрыт родимыми пятнами Гражданской войны. В стране произошёл рецидив революционности. Ответственность за это несут прежде всего левые консерваторы, упрямо не хотевшие переходить на новые методы руководства, считавшие, что всего можно добиться путём административного нажима и репрессий. Сталин в первой половине 1937 года ещё надеялся на то, что этот рецидив удастся довольно быстро подавить, пока он не привёл к большой крови.

Критики Сталина, как всегда, противоречат самим себе. То его обвиняют в бюрократизме, а то, напротив, в том, что он не церемонился с самой бюрократией. О последнем обстоятельстве особенно сокрушаются авторы, стоящие на левых позициях. Они почему-то считают, что старые заслуги перед революцией должны были автоматически превращать человека в некоего небожителя, совершенно недоступного для простых смертных. А обновление кадров ими трактуется как выдвижение на первый план молодых карьеристов. И только лишь.

Позволю себе сделать ещё одно отступление. На этот раз в область литературы. Вообще, освещение эпохи сталинизма литераторами, в первую очередь прозаиками, тема особая. И разговор по этому поводу должен быть отдельным. Я обращу внимание на творчество писателя А. Рыбакова, автора некогда популярнейшего романа «Дети Арбата». Это произведение в своё время нанесло по образу Сталина удар такой силы, которая намного превышает силу десятка толстых академических исследований, написанных «внезапно прозревшими» историками. «Дети Арбата» представляют собой некую квинтэссенцию левого антисталинизма, выражающего недовольство потомков революционной элиты, которая была выращена Лениным и решительно сметена Сталиным. Если внимательно читать «Детей», то легко заметить недовольство именно демократизмом Сталина. Потомки устранённых с властного олимпа «комиссаров в пыльных шлемах» потому и ударились в прозападное диссидентство, что видели в буржуазной демократии единственно возможную альтернативу демократии национальной и социалистической, отвечающей особенностям нашей страны. Неотроцкистская революция не прокатила бы в любом случае, вот сынки и дочки красных палачей и сделали выбор в пользу капитализма.

Рыбаков приписывает Сталину довольно-таки верные мысли. Так, в романе Сталин определяет в качестве своего главного врага красный бюрократизм: «Аппарат имеет свойство коснеть, аппарат, сплочённый многими многолетними связями, вместо рычага становится тормозом, становится мумией… Аппарат надо сохранить, аппарат надо укреплять, но надо в зародыше убить в нём самостоятельность, непрерывно менять людей, не давать цементироваться взаимным связям, непрерывно сменяющийся аппарат не имеет самостоятельной политической силы, но остаётся могучей силой в руках вождя… нынешний аппарат (действия романа происходят в 1934 году. — А.Е.) — это уже старьё, отработанный пар, хлам. Однако эти старые кадры и наиболее сцементированы, наиболее взаимосвязаны, они со своего места так просто не уйдут, их придётся убирать».

Весьма любопытно описание проработки главного героя романа — Саши Панкратова. Партийная организация вуза, в котором Саша учился, выдвинула против него политическое обвинение. За Сашу пытается вступиться его дядя — Марк Рязанов, директор одного из крупнейших заводов и любимец самого Сталина. По просьбе Марка за Сашу хлопочет старый большевик нарком Будягин. И что же, это пугает обвинителей? Нисколько. На собрании, прорабатывающем Сашу, секретарь партбюро Баулин говорит следующее: «Панкратов рассчитывал на безнаказанность. Рассчитывал на высоких покровителей. Был уверен, что партийная организация спасует перед их именами. Но для партийной организации дело партии, чистота партийной линии выше любого имени, любого авторитета».

Прямо какой-то апофеоз демократизма! Почему же Рыбаков так недоволен сталинизмом? А потому, что он никакой демократии не хотел, как не хотели её (и не хотят) другие критики сталинизма. Им нужна власть олигархии. Не получилось с коммунистической олигархией, так получится олигархия капиталистическая. Такая логика и способствовала во многом тому направлению, которое выбрала горбачёвская перестройка. Вместо действительной демократизации она пошла по пути капитализации, передав власть в руки обуржуазившейся бюрократии, а собственность — буржуазным олигархам.

Рыбаковы и подобные ему «левые» авторы проговариваются, и эта их оплошность позволяет сделать правильные выводы. Я, правда, вовсе не склонен столь высоко оценивать степень демократизма, который существовал в 1934 году, как это невольно делает Рыбаков. В то время проведение таких собраний было невозможно. А вот в 1937 году они были самым обычным делом.

И надо сказать, что региональные лидеры всячески препятствовали демократическому волеизъявлению рядовых партийных масс. Уже 20 марта Косиор прислал Сталину телеграмму, в которой вопрос о закрытом голосовании был назван неясным. Сталин ситуацию прояснил, ответив кратко, но чётко: «Все выборы проводятся путём тайного голосования». А для подстраховки он в тот же самый день провёл через Политбюро циркуляр, в котором предписывалось проводить именно тайное голосование, запретить голосовать списком и обеспечить право неограниченного отвода кандидатур. Сопротивление регионалов было столь сильным, что 8 мая ПБ принимает циркуляр, в котором ещё раз обращает внимание на недопустимость открытого голосования.

Конечно, Сталин вовсе не полагался во всём на стихию масс (этого не делает ни один политик). Движение «снизу» он дополнил неким движением «сверху», призванным ослабить позиции секретарей крупнейших региональных организаций. Он сделал довольно остроумный ход, организовав через Секретный отдел ЦК непосредственную и скрытую связь с секретарями районных комитетов (о том, что такая связь действительно была, свидетельствуют данные Смоленского партархива, захваченного немцами во время войны). Тем самым вождь натравил мелких партократов на крупных.

Позиции Сталина укрепились ещё и после мартовских арестов Ягоды и нескольких лиц из бывшего руководства НКВД — П.П. Буланова, И.М. Островского, М.И. Гая, К.В. Паукера. Ежовское руководство НКВД лишний раз позиционировало Сталина в качестве разоблачителя серьёзного заговора спецслужб и гаранта от любых заговоров в ЧК. Это была ещё одна из причин, по которой партократия скрипя зубами позволила Сталину осуществить ряд выгодных для него структурных преобразований.

Так, 14 апреля в ПБ были созданы две постоянные комиссии. Одна из них должна была решать внутриполитические вопросы, не позволяющие отлагательства. В её состав вошли Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович и Ежов. Другой комиссии предстояло решать такие же вопросы внешней политики. В неё включили Молотова, Сталина, Чубаря, Микояна и Кагановича. Ю. Жуков считает, что эта мера была призвана дезинформировать противников Сталина. По его мнению, в комиссию не входили многие из тех партийных деятелей, кто активно участвовал в подготовке реформ (Вышинский, Яковлев, А.И. Стецкий, Б.М. Таль) и в силу этого вроде бы принадлежал к самому высшему эшелону власти. Сталин якобы отвлекал от них внимание своих противников. Однако представляется странным, чтобы указанные деятели были бы равнозначны таким фигурам, как Молотов или Каганович. К тому же вряд ли можно было скрыть от регионалов истинное положение каждого из сталинистов. Оно определялось теми должностями, которые они занимали. А то, что эти руководящие работники занимались разработкой многих важных и деликатных вопросов, ещё ни о чём не говорит. Разработка — это одно, а принятие самих решений — совершенно другое.

Мне представляется, что созданием указанных комиссий Сталин достигал усиления позиций правительства, Совета народных комиссаров. Обращает на себя внимание, что в комиссии, кроме самого Сталина, были включены исключительно деятели союзного правительства (Чубарь на тот момент был заместителем председателя СНК СССР). Очевидно, его включение во внутриполитическую комиссию было неким компромиссом с группировкой регионалов. Чубарь происходил из их среды, но находился уже под влиянием чуждого им аппарата Совнаркома. Любопытно, что при перечислении членов внешнеполитической комиссии Сталин стоит на втором месте после Молотова. Может быть, Сталин уже тогда прочил его на пост наркома иностранных дел? Некоторые историки, например Р. Такер, утверждают, что соглашение с Германией (подобное пакту Молотова — Риббентропа) могло быть заключено уже в мае 1937 года. В этом случае Литвинов не смог бы оставаться руководителем советской дипломатической службы.

Своим решением создать комиссии Сталин ясно давал понять, что главную роль в стране будут играть именно государственные деятели. От них в первую очередь должно было зависеть решение важнейших и безотлагательных проблем как внутренней, так и внешней политики.

Через девять дней Сталин одержал ещё одну победу. Он провёл разукрупнение 7 крайкомов и обкомов РСФСР — Северо-Кавказского, Сталинградского, Саратовского, Горьковского, Свердловского, Ленинградского, Восточно-Сибирского. Из их подчинения вывели парторганизации автономных республик, которые подчинили ЦК ВКП(б). Кроме того, были созданы компартии и их ЦК в двух республиках — Казахской и Киргизской. Закавказский крайком был ликвидирован, и на его месте возникли три независимые друг от друга компартии — Грузии, Армении и Азербайджана. Подобной мерой Сталин сталкивал секретарей новых партообразований с теми лидерами, которым они раньше подчинялись.

А 25 апреля ПБ создало особый орган — Комитет обороны при СНК СССР. В него вошли 11 человек: Молотов, Сталин, Каганович, Ворошилов, Чубарь, Гамарник, Жданов и Ежов, В.М. Рухимович, В.И. Межлаук. Председателем КО стал Молотов. Здесь бросается в глаза то, что в правительственный Комитет включили Сталина и Жданова — двух секретарей ЦК, не занимающих никаких должностей в правительстве. Они оказались подчинёнными именно Молотову — председателю СНК. Речь конечно же не шла о том, чтобы Сталин подчинялся Молотову как политик. Сталин хотел, чтобы в подчинённом положении оказалась сама должность первого секретаря ЦК. Сам Сталин явно метил на пост руководителя правительства, наиболее подходящий ему — вдумчивому и кропотливому организатору. На пост первого секретаря ЦК он, скорее всего, намечал поставить идеолога Жданова.

Однако весной в политическую игру активно включается группа левых милитаристов. До той поры она в основном стояла в стороне, хотя её настрой и оказывал определённое влияние на расклад политических сил. Так, летом 1936 года милитаристы поддержали Орджоникидзе, чем придали ему определённый вес. А в феврале — марте 1937-го они приняли участие в травле Бухарина и Рыкова, что облегчило расправу над лидерами правых. Но всё это были периферийные шевеления. А ставку свою милитаристы делали именно на военный переворот.

Молотов, несокрушимо убеждённый в наличии заговора, говорил Чуеву, что высшее руководство даже знало точную дату переворота. Он её, правда, не называет, но можно с большой долей вероятности считать, что переворот планировалось осуществить 1 мая 1937 года. Скорее всего, он должен был произойти во время военного парада.

Наблюдатели отмечают, что празднование Первомая прошло в довольно-таки напряжённой обстановке. По свидетельству английского журналиста Ф. Маклина, «члены Политбюро нервно ухмылялись, неловко переминались с ноги на ногу, забыв о параде и о своём высоком положении». Все, кроме Сталина, хранившего ледяное спокойствие.

Сталин, поднявшись на трибуну Мавзолея, демонстративно отказался пожать руку Тухачевскому. Что это было? Проявлением гнева? Вряд ли. Сталин никогда не дал бы воли своим чувствам при таком большом скоплении VIP-персон, если бы не ставил перед собой определённых, вполне прагматических целей. Скорее всего, он хотел предупредить Тухачевского, что знает о заговоре и чтобы тот не предпринимал никаких необдуманных поступков, которые могут привести к огромным жертвам и падению престижа СССР на международной арене.

Обращает на себя внимание и странное поведение Тухачевского. На всём протяжении парада он стоял, держа руки в карманах, что было ему несвойственно. Не имея военных талантов, Тухачевский всё же обладал красивой выправкой и аристократическими манерами. Очевидно, в карманах у Тухачевского находилось готовое к бою личное оружие.

Кстати, о личном оружии. Отличалось ведь и поведение Ворошилова, одного из главных оппонентов Тухачевского. Обычно он стоял на Мавзолее без оружия. Однако в тот день на его поясе была кобура от пистолета. И вряд ли пустая…

Обычно военные руководители после парада оставались ещё и на праздничную демонстрацию трудящихся. Так делал и Тухачевский. Но на этот раз он, дождавшись конца парада, спустился с Мавзолея и ушёл.

В. Кривицкий, принимавший участие в майских торжествах в качестве почётного гостя, рассказывает о том, что спецотдел НКВД готовился к 1 мая в течение двух недель, забросив все другие дела. На торжествах присутствовало невиданное количество чекистов, одетых в штатское.

Переворот не удался, однако заговорщики остались на свободе — временно. Сталин хотел собрать как можно больше доказательств в пользу заговора и тем самым оглоушить руководство всех уровней, сделать его более податливым. К тому же решительные действия, предпринятые в самом начале мая, могли окончиться вооружёнными столкновениями со всеми вытекающими последствиями. Слишком сильны были мятежные генералы. Сталин решил сначала ослабить влияние Тухачевского, переместив его с должности заместителя наркома обороны. Это произошло 13 мая, когда Тухачевский получил новое назначение на пост командующего Приволжским военным округом. Потом пришло время Якира, которого перевели в Ленинградский военный округ. Потом начались крупные посадки. Органы арестовывают бывшего начальника ПВО Медведева, Фельдмана, Корка. Все они быстро и оперативно дают показание на Тухачевского и многих других высших военных руководителей. Одновременно следователи трясут военных-троцкистов — Примакова и Путну. Они тоже показывают на Тухачевского. И вот наконец 22 мая арестовывают Тухачевского, 28 мая — Якира, а 29-го — Уборевича. 30 мая из Наркомата обороны изгоняют начальника Политуправления РККА Гамарника. На следующий день он кончает жизнь самоубийством.

Далее события развиваются стремительнейшим образом. Уже 12 июня, в течение одного дня, проходит закрытый процесс, на котором Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Фельдман, Эйдеман, Примаков и Путна были приговорены к смертной казни.

Сразу настораживает та быстрота, с которой были осуждены военные вожди. С Зиновьевым и Каменевым, Бухариным и Рыковым возились гораздо дольше. Складывается впечатление, что каждый день жизни военных заговорщиков представлялся Сталину очень и очень опасным. Почему? У мятежников явно были покровители в политическом руководстве страны. Они могли решительно выступить на июньском пленуме ЦК, добившись освобождения и реабилитации милитаристов. Тогда события пошли бы по самому опасному пути (вплоть до гражданской войны).

Кто же из партийного руководства мог быть заодно с Тухачевским? Мне представляется, что надо внимательно приглядеться к группе регионалов. Все они были недовольны апрельскими успехами Сталина. Но наиболее радикальная их часть отвергла путь аппаратного противоборства и решила пойти на государственный переворот.

Что говорит в пользу этого предположения? Прежде всего отметим такое любопытное совпадение. В мае происходят аресты военачальников и в мае же начинаются аресты секретарей крайкомов и обкомов. До этого их могли смещать и критиковать. Но арестовывать? Нет, это уже дело небывалое. И оно свершилось.

По решению ПБ от 13 мая был снят с занимаемой должности первый секретарь Свердловского обкома И.Д. Кабаков. Через три дня было дано разъяснение. Оказывается, Кабаков принадлежал к «контрреволюционному центру правых». Одновременно с ним были сняты Саркисов и А.Р. Вайнов, секретарь Ярославского обкома. Правда, против них пока ещё не выдвигали никаких политических обвинений. Весьма возможно, что они просто стали жертвами той кадровой игры, которую Сталин вёл с регионалами. А вот Кабаков, скорее всего, был как-то связан с военными заговорщиками, не случайно его сняли почти одновременно с перемещением на Волгу Тухачевского. Вряд ли бы Сталину тогда удалось передать дело в НКВД, не имей он твёрдых доказательств вины Кабакова. А так его сдали свои же. Военного переворота боялись почти все левые консерваторы. И не зря — авантюрист Тухачевский, ненавидящий партийные структуры, очень скоро устроил бы им Ночь длинных ножей. И поддержавшим его, и тем более не поддержавшим. Он не стал бы тянуть, как Сталин, терпеливо наставлявший «заблудших» олигархов.

Через месяц со своего поста слетел ещё один региональный барон — Румянцев, бывший первым секретарём Западного (Смоленского) обкома. Он был обвинён в связях с «врагом народа Уборевичем». Связи в любом случае были — в то время Смоленская область входила в состав Белорусского военного округа.

Кого ещё из регионалов можно считать запутанным в деле Тухачевского? Очевидно, Варейкиса. Он не побоялся позвонить Сталину, с тем чтобы выразить протест в связи с арестом Красного Бонапарта. Вообще Варейкис дружил с Тухачевским ещё с 1918 года, когда они вместе свергли мятежного главкома Муравьёва, примыкавшего к левым эсерам. Однако Сталин простил Варейкису его дерзкий звонок. Наверное, его подкупила искренность человека, вступившегося за друга. Сталин такую прямоту ценил. К тому же тогда он просто не имел никаких других доказательств связей Варейкиса с заговорщиками.

Есть и ещё кое-какие соображения по поводу возможных участников заговора, принадлежавших к партократии. Но о них мы поговорим чуть позже, когда речь зайдёт об июньском пленуме. Пока рассмотрим такой вопрос — а не был ли связан с заговорщиками Лев Давидович Троцкий? Человечище был действительно матёрый.

По официальной версии, троцкисты, само собой, были связаны с заговором. Но надо помнить, что официальные версии той поры являются сплавами и в них надо скрупулёзно отделять зёрна от плевел. А это весьма трудно. Особенно в данном случае. Троцкий надёжно законспирировал большинство своих контактов с СССР. И надо думать, что возможные связи с армией держались бы им в самом большом секрете. Ведь армия — это надёжнейший путь к власти. Поэтому придётся включить логику и соотнести одни известные и бесспорные факты с другими такими же фактами.

Вспомним, что сам Тухачевский был выдвиженцем Троцкого, активно им поддерживался. И тот и другой благоволили милитаризму. Одно время Троцкий выступал за милитаризацию профсоюзов и наяривал по части создания трудармий, бывших чем-то средним между казармой и концлагерем. Наркомвоенмор уже видел себя во главе массовых революционных армий, освобождающих Европу. И военизированная организация всего общества должна была служить грядущим завоевательным походам. Троцкий сравнивал Россию с передовым отрядом мировой революции, который должен был погибнуть в битвах за социалистические Соединённые штаты Европы.

Демократом Троцкий стал, когда почувствовал, что его отсекают от руководства. Вот тут-то он и вспомнил про «внутрипартийную демократию». Она ему понадобилась, чтобы свободно оппонировать Сталину и другим противникам. А приди Демон революции к власти, он бы такую «демократию» устроил, мало не показалось! По крайней мере, уже в эмиграции он вовсе не церемонился со своими соратниками по IV Интернационалу. Когда мексиканский троцкист Галисия потребовал свободы мнений внутри троцкистского Интернационала, сам Троцкий немедленно заявил о том, что это требование противоречит принципам централизма. Как только американские троцкисты предложили провести внутри движения референдум по вопросу о том, является ли СССР рабочим государством, Троцкий взял и дезавуировал их предложение. А троцкистов Бэрнхэма и Шахтмана, усомнившихся в пролетарской природе СССР, Троцкий просто-напросто исключил из своего Интернационала. Так что демократ он был ещё тот. Типа Ельцина.

Получается, что Троцкий и левые милитаристы были весьма близки друг к другу в идейном смысле. И «демон революции», и полководцы-заговорщики одинаково ценили милитаризм, мечтая использовать его для осуществления внешнеполитических авантюр революционного характера.

Ещё в 1932 году Троцкий призвал к военному свержению сталинизма. Было бы наивно думать, чтобы такой опытный политик и убеждённый борец не попытался бы выйти на связь с недовольными генералами. И так же наивным было бы полагать, что сами генералы-заговорщики отказались бы от поддержки Троцкого. Ведь в СССР их группировка была самой слабой. Да, конечно, армия — это сильный козырь. Но, во-первых, они её полностью не контролировали. А во-вторых, власть в стране всё же принадлежала политическим элитам.

Характерно и наличие в рядах тухачевцев Примакова и Путны, бывших активных троцкистов. Это навевает кое-какие интересные мысли.

Но более всего интересен «испанский след». По данным Кривицкого, Тухачевский был очень сильно недоволен политикой Сталина в Испании. Он считал, что СССР беспардонно вмешивается во внутренние дела испанцев, а сталинские агенты распоряжаются в Испании, как в покорённой стране. На первый взгляд, выглядит всё это очень благородно. Не забыть бы только о том, что сам Тухачевский, как и Троцкий, мечтал о революционных завоевательных походах в другие страны. На самом же деле маршала волновало то, что сталинская агентура сдерживает чрезвычайно бурную активность испанских леваков, среди которых не последнюю роль играли троцкисты. Выше я уже отмечал, что сталинистская компартия Испании (КПИ) получила из Москвы чёткие инструкции — препятствовать развитию революции и опираться на самые широкие слои. В КПИ стали в массовом порядке вступать представители средних слоёв. Вряд ли это было бы возможно, если сталинская агентура проводила репрессивную политику в отношении испанского народа. Нет, спецслужбисты из СССР преследовали именно крайне левых, особенно троцкистов и близких к ним. Вот это и тревожило Тухачевского. Он-то хотел сделать из Испании некую военно-революционную базу на Пиренеях. Но ведь того же самого хотел и Троцкий…

Когда в Испании началась гражданская война, Тухачевский и Уборевич предложили Сталину направить их в эту страну на помощь республиканцам. Об этом сообщал сам Сталин задолго до репрессий в иронично-снисходительном тоне.

Заместитель наркома обороны хочет ехать воевать в чужую страну? Вот уж это «оздоровило» бы международное положение! Какой сильный козырь получили бы сторонники вооружённого «крестового похода против коммунизма». Но главное даже не в авантюризме подобного предложения. Авантюризм здесь наличествует с точки зрения дипломатии, а Тухачевский преследовал не дипломатические цели, не цели внешней политики СССР. Он явно хотел подготовить почву для победы ультралевых сил, которая создала бы столь желанную для него революционную базу. Кстати, с этой базы военным заговорщикам могли оказать самую действенную поддержку.

Бросается в глаза одно потрясающее совпадение! В конце апреля — начале мая, когда в Москве планировалось осуществить военный переворот, в испанской провинции Каталония полыхал ультралевый мятеж. Костяк его составляли анархисты из Национальной конфедерации труда (НКТ). Серьёзную поддержку им оказала Рабочая партия марксистского единства (испанская аббревиатура — ПОУМ). А это была протроцкистская организация.

Я использовал приставку «про» не случайно. Троцкисты очень обижаются, когда ПОУМ считают троцкистской партией. И это тот редкий случай, когда они хоть отчасти правы. Действительно, в ПОУМ существовало несколько фракций. Только часть из них склонялась влево, к троцкизму, другую часть кренило вправо — к левой социал-демократии. (Между прочим, это отлично демонстрирует ту лёгкость, с которой ультралевые объединятся с правыми оппортунистами — тогда, когда речь идёт о борьбе против сталинизма. То есть против патриотического социализма.) Однако сам Троцкий возлагал очень большие надежды на ПОУМ, считая, что она способна перевести испанскую революцию на коммунистические, пролетарские рельсы. И мы можем смело делать вывод — Троцкий был замешан в левацком мятеже. А то, что попытка путча в Москве совпала по времени с путчем в Барселоне, говорит о многом.

Сталин, однако, сумел подавить оба путча. Победа над военными заговорщиками ещё больше укрепила его позиции и дала ему основания для новых структурных преобразований. Решение ПБ от 11 мая 1937 года предоставляло верному сталинцу Маленкову и руководимому им Отделу работы с партийными органами (ОРПО) очень большие полномочия. Теперь аппарат ЦК напрямую контролировал все кадровые перемещения, осуществляемые как в партийных, так и в государственных организациях. Во-первых, это давало в руки первого секретаря ЦК Сталина мощнейший организационный ресурс. Во-вторых, решение ПБ было серьёзным шагом на пути затеянных им широкомасштабных реформ.

Сталин хотел избавить партию от непосредственного руководства государством. Но он вовсе не хотел, чтобы она перестала быть правящей партией. Он планировал сосредоточить её руководящую роль на идеологии, а также на контроле за кадровой политикой. Иными словами, партия, по мысли Сталина, должна была руководить государством, но лишь опосредованно, более гибко. Решения по всем вопросам внутренней и внешней политики принимали бы государственные организации, однако партия могла бы сказать своё веское слово посредством кадровых рычагов. Таким образом и государство, и партия находились бы в равновесном состоянии, дополняя друг друга.

Сталин был противником догматизма и заидеологизированности, присущим коммунистам. В то же время он отлично понимал, что первейшей слабостью дореволюционной правящей элиты была её аполитичность. Царская Россия обладала мощным государственным аппаратом, сильнейшей армией, неплохой жандармерией. Однако у неё совершенно не было политической организации, которую она могла бы противопоставить революции. Власть смогла подавить вооружённые восстания времён первой русской революции. Власть обуздала кровавый эсеровский террор. Но она показала себя абсолютно беспомощной в 1915–1917 годах, когда в основу подрывной деятельности была положена парламентско-пропагандистская деятельность либеральных партий. Прогрессивный блок нападал на правительство в Думе, но Совет министров принял решение никак не отвечать на клевету кадетских адвокатишек. В крайнем случае цензура вымарывала из газет речи оппозиционеров, что не только не помогало, а, напротив, вредило. Люди тянулись к запретному плоду, любопытствовали, рождали самые невероятные слухи и домыслы. Итог общеизвестен.

Сталину было очевидно, что государственный аппарат, замкнувшись сам на себе, окостенеет, превратится в силу, неспособную отвечать на политические вызовы эпохи. Мало чего хорошего принесла бы и партийная монополия, которая растворила бы партию в рутине повседневных дел, сделав её организацией бюрократов и канцеляристов. Так оно и произошло. Сталинский урок пошёл не впрок хрущёвско-брежневским маразматикам.

Жарким оно было прежде всего в политическом отношении. Именно тогда в стране и развернулся настоящий «большой террор», который унёс жизни множества людей — и правых, и виноватых. Окончательный поворот к массовому террору произошёл на июньском пленуме ЦК. Тогда была предпринята мощная атака на Сталина.

Старый большевик Темкин рассказывал о том, что накануне пленума некоторые руководители провели серию тайных совещаний, названных «чашкой чая». На них обсуждался вопрос о смещении Сталина с поста первого секретаря ЦК. Причём на вооружение была взята довольно осторожная тактика — подвергнуть критике не популярного вождя, а его выдвиженца, Железного наркома Ежова, и сам НКВД. Доподлинно известно о двух выступлениях на пленуме, которые были направлены против НКВД (в течение четырёх дней, с 22 по 26 июня, заседания пленума не стенографировались, поэтому судить о многих событиях можно только опираясь на воспоминания очевидцев). Речь идёт о выступлениях наркома здравоохранения Г.Н. Каминского и заведующего политико-административным отделом ЦК И.А. Пятницкого.

Каминский вначале напал на сталиниста Берию, обвинив его в сотрудничестве с английской разведкой, которое якобы имело место во время Гражданской войны. Берия был также обвинён в репрессиях против партийного руководства в Закавказье. Затем Каминский плавно перешёл на НКВД. Он выразил недоверие Ежову и его ведомству, обратив внимание на массовые аресты среди коммунистов: «Так мы перестреляем всю партию».

А между тем на февральско-мартовском пленуме Каминский был одним из наиболее ревностных борцов с «врагами». Тогда он не боялся за судьбу партии. Что же произошло? Может, стали арестовывать не тех, кого нужно? Например, военных заговорщиков и связанных с ними секретарей обкомов?

Не менее критическим было и выступление Пятницкого. Он заявил, что НКВД фабрикует дела и необходима его комплексная проверка. Это выступление было очень весомым. Дело в том, что отдел Пятницкого как раз и занимался курированием органов госбезопасности по партийной линии. И, кстати говоря, сам Пятницкий непосредственно участвовал в организации московских процессов и политических преследований, которые были санкционированы февральско-мартовским пленумом и на котором его голос протеста не был слышен так же, как и голос Каминского. Это ещё более укрепляет уверенность в том, что критики НКВД возражали не против репрессий как таковых. Их беспокоило то, что репрессии пошли не по тому пути.

Выступление Пятницкого было для Сталина неожиданным. Поначалу он даже попытался уговорить его взять свои слова обратно. Сталин в 1935 году вытащил Пятницкого из Коминтерна, где он возглавлял Отдел международных связей (ОМС), бывший чем-то вроде спецслужбы. Пятницкий не верил в идею Народного фронта, и это объективно сближало его со Сталиным и отдаляло от коминтерновской бюрократии. Иосиф Виссарионович надеялся, что работа в аппарате ЦК «исправит» Пятницкого, превратит его в проводника сталинских идей. Но Пятницкий продолжал жить идеями мировой революции. Он сделал ставку на заговорщиков-авантюристов, которых стали чистить в мае — июне.

Об остальных участниках атаки можно судить только предположительно. Я склонен согласиться с реконструкцией В. Роговина. Он отметил, что уже в самом конце работы пленума Сталин предложил вывести из ЦК внезапно арестованных М.С. Чудова, И.Ф. Кодацкого и И.П. Павлуновского. Скорее всего, они тоже выступили против Сталина.

Чудов и Кодацкий были представителями кировской гвардии. Один был вторым секретарём Ленинградского обкома, второй — председателем Ленгорисполкома. Жданов, который стал руководителем Ленинграда после убийства Кирова, далеко не сразу смог устранить этих кировских выдвиженцев с их высоких постов. Поначалу он вообще смог осуществить кадровые перестановки лишь на уровне секретарей райкомов.

Заметим, что сам Киров был теснейшим образом связан с Тухачевским, некогда командовавшим Ленинградским военным округом. Это сразу настораживает и заставляет предположить связь Чудова и Кодацкого (да и всех критиков Сталина на июньском пленуме) с военными заговорщиками.

Атака на Сталина захлебнулась. Уже во время работы пленума были арестованы Каминский, Чудов, Кодацкий, Павлуновский. С Пятницким пришлось повозиться, слишком уж высоким было его положение. Этого фанатика мировой революции арестовали только 6 июля. Казалось бы, Сталин должен был торжествовать. Однако ему было не до торжества.

Региональные лидеры воспользовались атакой недобитых заговорщиков для того, чтобы ещё больше раскрутить маховик террора. Критики НКВД дали повод для «усиления бдительности». 28 июня по предложению Эйхе в Западной Сибири была создана самая первая карающая тройка, состоявшая из первого секретаря, прокурора области и начальника местного управления НКВД.

А через несколько дней, 2 июля, ПБ приняло решение о повсеместном создании таких троек. Эти органы кошмарным образом возродили практику Гражданской войны с её ревкомовщиной. Несомненно, что их создание было выгодно в первую очередь регионалам. Оно усиливало их позиции в организационном плане и давало возможность наращивать репрессивную политику на местах. Для Сталина же тройки создавали новую опасность. Они представляли собой структуры, которые могли организовать настоящее сопротивление Центру.

Регионалы, выражаясь по-современному, достали Иосифа Виссарионовича. Он решил предпринять открытый поход против красных князьков, начав с самого могущественного из них — Косиора. В августе 1937 года на Украину прибыла руководящая группа в составе Молотова, Хрущёва и Ежова. Группу сопровождал контингент спецвойск НКВД. Прибыв на заседание пленума ЦК ВКП(б), посланцы из Москвы потребовали снять со своих постов Косиора и председателя СНК УССР Любченко. На место Косиора предлагалось поставить Хрущёва.

Однако сталинская группа явно переоценила свои силы. Пленум взбунтовался и отверг требования Москвы. Тогда Сталин решил действовать хитрее. Он через Молотова предложил руководству УССР прибыть в столицу для переговоров и достижения компромисса. Это предложение вызвало раскол среди украинских боссов. Если Косиор склонялся к компромиссу, то Любченко категорически выступал за усиление конфронтации. Победил Косиор, который обвинил последнего в создании на Украине «национал-фашистской организации». Первый секретарь попытался передать Любченко Москве на расправу, но там от такого «подарка» отказались, заявив, что украинские власти должны сами разобраться со своим премьером. И они, несомненно, разобрались бы, но Любченко их опередил, застрелившись сам и застрелив жену. Косиор прибыл в Москву, где радостно рассказал о раскрытии «национал-фашистского заговора». Ему позволили вернуться на Украину.

Теперь Сталин перестал противиться террору, который стал неизбежным. Он решает принять активное участие в организации репрессий, с тем чтобы сделать процесс управляемым и выжать из него максимальную выгоду. К счастью, вождь СССР не был упёртым гуманистом и прекраснодушным мыслителем. Он был прагматиком и понимал, что, если какой-либо процесс нельзя остановить, его нужно возглавить самому.

Регионалам была дана отмашка. От них даже стали требовать всё новой и новой крови. Сталин рассудил, что, коли местные лидеры не хотят демократического обновления кадров, оно пройдёт диктаторскими методами.

Регионалы с радостной готовностью принялись сажать и расстреливать. На той же Украине погром кадров прошёл несколько кругов. В Белоруссии первым чистильщиком был Гикало, но его весной сменил Шарангович, который тоже не отставал по линии репрессий. Наконец ему на смену пришёл Волков.

Пожалуй, круче всех развернулся Постышев, напуганный регионалами в начале 1937 года. Он организовал в Куйбышевской области террор, беспрецедентный даже по меркам тех времён. Им была с успехом опробована своего рода новация — массовый роспуск райкомов. За время своего секретарства Постышев разогнал 30 РК. Разумеется, почти все разогнанные комитетчики были репрессированы.

Постышев доходил до абсурда. Так, он с лупой в руке рассматривал школьные тетради, пытаясь обнаружить там свастику и другую фашистскую символику. И ведь «находил»! Свастикой могла быть объявлена даже простая ромашка.

Свирепствовал Варейкис — ещё одна «безвинная» жертва сталинизма. В сентябре он послал в Москву весьма показательное письмо. В нём сообщалось о разоблачении «краевого троцкистско-правого японского (!) центра». Варейкис рапортовал: «…Почти вся группа старых работников из дальневосточных партизан разложена политически и была втянута в военно-фашистский заговор… на всех сколько-нибудь значительных железнодорожных узлах, станциях и депо были расставлены японские шпионы, агенты, резиденты. За это время основательно почистили дорогу. Свыше 500 шпионов расстреляно».

Не миндальничали и сталинисты. В Москве репрессии организовывал будущий разоблачитель культа личности Хрущёв. В Ленинграде — Жданов. Из 65 членов ЛГК, избранных 29 мая 1937 года, до лета 1938 года дотянули лишь двое. Пятеро были переведены на другие должности, остальных почистили. Члены команды Сталина разъезжали по стране, участвуя в разгромах местных организаций. При этом они выводили из-под удара нужных людей, а участь особо вредных, напротив, усугубляли. Вождь не хотел пускать процесс на самотёк.

В огненном вихре репрессий сгорело большинство ведомственных олигархов. «Карающий меч НКВД» обрушился на голову наркома оборонной промышленности М.Л. Рухимовича, наркома лёгкой промышленности И.Е. Любимова, наркома пищевой промышленности С.С. Любова. Регионалы не вступались за социально близких хозяйственников, чем способствовали ослаблению позиций всей группировки левых консерваторов.

Показательно, что эти страшные времена были страшными прежде всего для коммунистической партии, которая являлась своеобразной элитой, аристократией. Простой народ пострадал в гораздо меньшей степени. По стране ходил даже такой опасный для самих рассказчиков анекдот: «Ночь. Раздаётся стук в дверь. Хозяин подходит и спрашивает: «Кто там?» Ему отвечают: «Вам телеграмма». «А-а-а, — понимающе тянет хозяин, — вы ошиблись, коммунисты живут этажом выше»».

Как ни удивительно, но 1937 год был весьма благоприятным для крестьянского большинства России. Большой террор сопровождался уступками крестьянству. В марте была аннулирована задолженность колхозов и единоличников государству. Крестьянам позволили пускать на продажу излишки зерна — до того как они выполнят обязательные госпоставки. Жёсткий критик сталинизма Такер вынужденно замечает: «…Выгодные крестьянам меры в сочетании с благоприятными погодными условиями, позволившими собрать в 1937 году небывалый урожай (в отличие от 1936 года с его охватившей многие районы небывалой засухой), способствовали возникновению в деревне атмосферы удовлетворённости. Многие могли с мрачным удовлетворением рассуждать о том, что те самые коммунисты, которые совсем недавно подвергали их суровым испытаниям коллективизации и голода, получили по заслугам».

Проводя репрессивную политику, регионалы в конечном счёте подрывали своё же собственное могущество. Они чистили одних людей и приближали к себе других. Однако новые выдвиженцы уже относились к местному руководству с недоверием, опасаясь (и не без оснований), что оно рано или поздно репрессирует их самих. Репрессии связывались в основном с региональным начальством, Москва же была далеко, и считалось, что тамошнее руководство ничего не знает о произволе на местах. Поэтому в определённые моменты местные кадры оказывались готовыми одобрить смещение и аресты их руководства.

Кроме того, регионалы сами создавали почву для будущих обвинений. Неизбежно возникал вопрос, если в регионе оказалось столько врагов, то кто в этом виноват? Уж не удельные ли князьки? Сам же факт массовых расправ давал повод и для открытых сомнений в том, что все репрессированные пострадали за дело.

В течение нескольких месяцев, прошедших между июньским и октябрьским пленумами, Сталину удалось свалить таких региональных гигантов, как Варейкис, Хатаевич, Шарангович, Икрамов. Группировка левых консерваторов стремительно таяла, как льдина весной. Оставались, правда, ещё магнаты самого высшего эшелона — Косиор и Эйхе. В правительстве сидел их ставленник Чубарь. На Волге куролесил Постышев. Вся эта публика находилась в составе Политбюро в качестве членов или кандидатов в члены. Атаковать их впрямую было бесполезно и даже опасно, региональные вотчинники вполне могли сделать ставку на самый решительный сепаратизм и развязать гражданскую войну. И вот тогда Сталин решил доконать их не мытьём, так катаньем.

Вождь соблазнил Эйхе и Косиора ключевыми постами в правительстве СССР. Это ему было нужно для того, чтобы выманить их из региональных вотчин и переместить в чуждую совнаркомовскую среду. В данной среде, контролируемой Сталиным и Молотовым, влияние регионалов неизбежно должно было ослабнуть.

Сталин умело использовал непомерное честолюбие князьков. Им уже было мало вершить судьбы своих регионов и влиять на положение страны через ПБ. Они захотели ещё и правительственных постов, которые им щедро предложил Сталин. Первым поддался искушению Эйхе, ставший в октябре 1937 года наркомом земледелия СССР. За ним последовал Косиор, получивший в январе 1937 года сразу два поста — заместителя председателя СНК СССР и председателя Комитета советского контроля.

Регионалы были людьми хитрыми, но подвоха так и не обнаружили. Во-первых, потому, что честолюбие всегда мешает политической зоркости. А во-вторых, Сталин сумел притупить их бдительность, используя фигуру Чубаря, бывшего когда-то председателем СНК Украины. Этот деятель находился на посту заместителя председателя Совнаркома аж с 1934 года, несомненно выполняя роль лоббиста региональных элит. Сталин его не трогал, разумно полагая, что особой погоды он не сделает. Пример Чубаря успокаивал регионалов, которые полагали, что Сталин по старой традиции пытается наладить некий компромисс. Их оптимизм поддерживался ещё и тем, что одновременно с назначением Косиора Сталин двинул Чубаря на повышение, дав ему пост уже первого заместителя председателя СНК.

Из предполагаемого компромисса регионалы хотели выжать как можно больше преимуществ. Возможно, они даже рассматривали свой новый статус как некий задел для захвата власти. Но Сталин в этот раз не был настроен на компромисс. Он постарался сделать так, чтобы новые должности стали трамплином для прыжка в никуда.

Но сначала расправился с менее опасным Постышевым. В начале 1937 года, на январском пленуме ЦК, были приведены данные о небывалом размахе репрессий в Куйбышевской области. Сталин охарактеризовал происходящее там следующим образом: «Это расстрел организации. К себе они мягко относятся, а районные организации они расстреливают… Это значит поднять партийные массы против ЦК». Постышева на пленуме жёстко критиковали сталинцы — Молотов, Ежов, Микоян, Берия, Каганович. При этом Косиор, Эйхе и Чубарь отмалчивались. Они не были склонны обвинять Постышева, однако то, что он делал, являлось перегибом даже с их точки зрения. К тому же они получили видные назначения и не хотели столкновения со Сталиным. Регионалы отдали Постышева на съедение. В январе его сместили со всех постов, исключили из партии. А 22 февраля он был арестован.

Потом пришло время и самих регионалов. Подождав немного, Сталин стал бить по ним, причём уже не оглядываясь на мнение ЦК, изрядно подчищенного не без помощи самих регионалов. В апреле был арестован Эйхе, в июне — Косиор. Последним упал с вершин властного олимпа бесполезный уже Чубарь. Сталин поначалу не стал его арестовывать, а просто переместил на должность начальника строительства Соликамского целлюлозно-бумажного комбината. Но потом передумал и всё-таки подверг репрессиям.

Совершенно очевидно, что регионалы пали жертвой собственных же левоконсервативных политических убеждений, которые на практике вылились в массовый террор. Однако не следует возлагать на них всю ответственность за случившееся. Рецидив Гражданской войны был спровоцирован деятельностью разнообразных заговорщиков — троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев, тухачевцев. И левые, и правые изрядно потрудились для того, чтобы взбудоражить самые широкие партийные массы.

Теперь перед Сталиным встала важнейшая задача — вернуть страну к нормальной жизни. Ещё на январском пленуме Г. Маленков много говорил о необоснованных исключениях из партии. Правда, тогда не был поднят вопрос о несправедливо осуждённых. Сталин осторожничал и не решался назвать кошку кошкой. После январского пленума судьи стали в массовом порядке отправлять липовые дела на дополнительное расследование. В апреле Прокуратура СССР дала особые инструкции в областные и республиканские прокуратуры. Согласно им для возбуждения всех дел по политическим обвинениям необходимо было заручиться согласием союзной прокуратуры. И она постаралась дать как можно больше отказов. В мае — декабре ведомство Вышинского получило 98.478 просьб о возбуждении политических дел, из которых было удовлетворено всего 237. Работники прокуратуры стали привлекать к судебной ответственности многочисленных доносчиков. В прессе против них развернулась настоящая кампания. Только в апреле — сентябре «Правда» опубликовала десять статей, разоблачающих безудержное доносительство.

Регионалы пали, но было ещё одно серьёзное препятствие, которое мешало свернуть «большой террор». Я имею в виду Железного наркома Ежова. За время «большого террора» Ежов чрезвычайно укрепил свои позиции на властном олимпе. Этому способствовала и концентрация в его руках двух важнейших постов — секретаря ЦК и председателя Комиссии партийного контроля.

Ежов, что называется, вошёл во вкус командования грандиозным аппаратом тайной полиции. Те прерогативы, которые были даны НКВД, сопряжённые с высшими партийными должностями, превращали его в самостоятельную политическую фигуру, которая не могла не ставить перед собой особых целей. Если Ягода находился в поле идейного влияния бухаринцев и ориентировался на интеллигенцию, то Ежов хотел поставить во главе угла собственное ведомство. Всё было вполне логично. Технократы выдвигали на первый план хозяйственную бюрократию, регионалы — местные элиты, военные — армейскую верхушку. Ну а Николай Иванович Ежов двигал свой собственный, весьма специфический наркомат. Очевидно, он хотел сделать тайную полицию некоей доминирующей ветвью власти, а репрессии превратить в механизм постоянной и планомерной организации жизни страны. Террор для него становился уже самоцелью. Он стал рассматривать его как некий производственный процесс, который должен постоянно наращиваться и повышать качество.

В конце концов Ежов решил замахнуться на членов сталинской команды. Существуют данные о том, что он готовил репрессивную акцию против Кагановича. По крайней мере, показания на него уже стали выбиваться. Так, директор Харьковского тракторного завода Бондаренко дал в НКВД показания на «контрреволюционера» Кагановича.

После ареста Ежова в его сейфе нашли досье, составленное на Сталина и лиц из его ближайшего окружения. А не так давно во время ремонтных работ в Кремле обнаружилось, что ведомство Ежова регулярно «слушало» кабинет вождя.

НКВД стал предпринимать сепаратные акции, направленные против лиц, лояльных по отношению к Сталину и пользующихся его полным доверием. Особенно показательна история с Шолоховым. Органы подбирались к нему ещё в 1936 году, когда в Вёшенской, родной станице писателя, была вскрыта липовая «контрреволюционная организация». Однако тронуть его боялись. Сталин высоко ценил и любил Шолохова. Писатель не боялся открыто информировать вождя о тех безобразиях, которые творились на местах. Он решительно выступил против злоупотреблений в ходе коллективизации. В 1933 году писатель направил Сталину три письма, в которых описал тяжёлое положение родного края.

Ознакомившись с письмами Шолохова, Сталин распорядился выслать в Вёшенский район 120 тысяч пудов ржи, а в Верхне-Донской район — 40 тысяч пудов. Таким образом Шолохов своей отважной акцией, грозившей опалой, спас многие человеческие жизни.

Местное руководство явно было не в восторге оттого, что у них в регионе находится такой важный канал непосредственной связи со Сталиным. Отсюда и попытки скомпрометировать писателя. Они продолжились и в 1937 году, а 1938-м стали очень настойчивыми. Ростовское управление НКВД действовало ещё более решительно, чем прежние партократы, прищученные Сталиным. Они подготовили арест писателя. Однако некто Погорелов, заместитель начальника УНКВД Когана, предупредил писателя о готовящейся акции. Шолохов и Погорелов тайно выбрались в столицу, где и добились встречи со Сталиным, на которой тот решительно взял великого писателя под свою защиту.

Эта воистину детективная история свидетельствует о том, что органы НКВД становились всё более и более неуправляемыми. Нужно было срочно менять их руководство.

Сталин не торопился и провёл эту замену в два этапа. Сначала он сосватал Ежову своего давнишнего сторонника Берию. Он сделал Лаврентия Павловича заместителем наркома внутренних дел. Ежов же получил в прибавку ко всем постам новое назначение — нарком водного транспорта. Это произошло в августе 1938 года. И уже очень скоро Ежов, занимавшийся делами «водного» наркомата, оказался оттёртым от реального управления НКВД. Теперь все официальные документы, спускаемые сверху, поступали уже на имя Берии. Наконец 9 ноября Ежов был снят с поста наркома НКВД. Он ещё протянет до 10 апреля, когда произойдёт его арест. Однако судьба Ежова была уже решена. Отныне он не имел политического влияния и стремительно деградировал в личном плане, ожидая ареста.

Надо сказать, что далеко не все чекисты были рады появлению нового начальства. Перед Берией была поставлена задача — прекратить массовый террор, а эти лихачи жаждали «продолжения банкета». В феврале группа высокопоставленных чекистов во главе с М.С. Кедровым направила на имя Сталина письмо, в котором резко осуждался новый стиль руководства. Он был назван фельдфебельским. Наверное, Сталин не мог читать этого письма без смеха. Получалось, что прежде, во времена Ежова и Ягоды, НКВД был прямо-таки демократическим учреждением, а теперь, когда он выпускал на волю десятки тысяч невинно осуждённых, появился откуда-то неожиданно фельдфебельский стиль.

Перемены надвигались со всей неотвратимостью. Комиссия партийного контроля, которую Ежов возглавлял уже только формально, рассматривала дела бывших партийцев, необоснованно исключённых из ВКП(б). В тех случаях, когда необоснованность исключения была доказана, Комиссия требовала отмены приговора (если только имела место судимость).

Осенью Верховный суд СССР получил беспрецедентное право принимать любое дело любого советского суда и рассматривать его в порядке надзора. Только до конца года ВС отменил и предотвратил исполнение около 40 тысяч смертных приговоров, вынесенных за «контрреволюцию».

Апогеем либерализации стало совместное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия». Принятое 11 ноября 1938 года, оно предписывало положить конец массовым арестам и высылкам. Согласно положению прекращалась деятельность печально известных карательных троек. Кроме того, восстанавливался прокурорский надзор за следственным аппаратом НКВД.

Внутри самого НКВД тоже произошла определённая либерализация. Новый наркомвнудел Берия уже 9 ноября 1939 года подписал приказ «О недостатках в следственной работе органов НКВД». В нём предписывалось освободить из-под стражи всех незаконно арестованных. Приказ устанавливал строгий контроль за соблюдением уголовно-процессуальных норм.

Теперь «органы» стали не только карать, но и миловать. За один только 1939 год они освободили 330 тысяч человек. Всего же в ходе преодоления последствий «большого террора» реабилитировали свыше 800 тысяч пострадавших.

Американский историк права П. Соломон, относящийся к числу недоброжелателей Сталина, всё-таки характеризует процесс нормализации достаточно высоко: «Одним из аспектов возрождения было повышение требования к стандартам доказательства и процедуры. В большем объёме, чем когда-либо до этого за весь период советской истории, прокуратура и наркомюст стали посвящать страницы своих журналов объяснениям значения законов, установлению стандартов судебно-прокурорской деятельности и пропаганде методов работы образцовых следователей и судей, которые представлялись как пример для подражания. Суды под руководством Верховного суда СССР стали требовать представления более веских доказательств… Похоже, что возрождение прежних стандартов в работе судей имело прямое воздействие на качество работы следователей. Процент дел, возвращённых в прокуратуры на доследование, упал с 15,4% в мае 1938 г. до 7,6% в мае 1939 г. Следователи всё ещё необоснованно возбуждали дела, но умудрялись останавливать многие из них ещё до начала судебного разбирательства (по Москве за первую половину 1939 г. их количество составило 27,6% от общего числа начатых расследований)».

«Большой террор» нанёс огромный удар по реформаторским замыслам Сталина. Тем не менее от самих реформ он не отказался, сделав основной упор на усиление правительственной вертикали. В ноябре 1937 года в дополнение к Комитету обороны в системе СНК был создан Экономический совет (сначала его возглавил Микоян, потом молодой экономист Н.А. Вознесенский). Эта коллегиальная структура, обладающая правами постоянной комиссии, была призвана усилить вес СНК.

В марте 1941 года КО и ЭС были упразднены, на их месте возник новый орган — Бюро Совета народных комиссаров. Оно обладало всеми правами СНК. В его задачу также входило усиление влияния правительства, проведение работы так, чтобы она стала более оперативной. Совершенно очевидно, что несколько десятков наркомов и других членов правительства должны были подчиняться некоему узкому руководству, состоящему из влиятельных и энергичных координаторов. Заседания Бюро проходили регулярно — один раз в неделю, тогда как заседания и КО, и ЭС созывались лишь раз в месяц.

Было увеличено количество заместителей председателя СНК. Теперь зампредсовнаркома контролировал два-три наркомата, причём обладал правом решать вопросы каждого из них. В каждом наркомате был введён пост заместителя наркома по кадрам. Это усиливало кадровую самостоятельность правительственных организаций, делало их более независимыми перед лицом могущественного партийного аппарата.

Последнему предлагалось отойти от руководства хозяйством, сосредоточиться на идейно-политических вопросах. Это пожелание, скорее даже требование, отчётливее всего было выражено Ждановым на XVIII съезде ВКП(б). Он заявил: «Там, где партийные организации приняли на себя несвойственные им функции руководства хозяйством, подменяя и обезличивая хозяйственные органы, там работа неизбежно попадала в тупик». Именно этим обстоятельством он и объяснял все промахи и отставания в экономическом развитии страны. То есть речь уже не шла ни о внутренних врагах с их вредительскими замыслами, ни о международном империализме. Корень всех бед виделся в гипертрофированном могуществе партийного аппарата.

Жданов обрушился с критикой на саму систему функционирования отраслевых отделов ЦК и местных комитетов: «Производственно-отраслевые отделы ныне не знают, чем им, собственно, надо заниматься, допускают подмену хозорганов, конкурируют с ними, а это порождает обезличку и безответственность в работе». Практическим выводом из этих наблюдений стала повсеместная ликвидация отраслевых отделов. Исключение сделали только для сельскохозяйственного отдела, чью ликвидацию отложили на время ввиду чрезвычайной важности аграрного вопроса.

На съезде был принят новый партийный Устав, разработанный под руководством Жданова. В нём появился раздел, определяющий права членов ВКП(б). Провозглашался окончательный отказ от массовых партийных чисток. Среди них выделяются такие права партийца, как критика действия любого партийного органа, возможность выбора и возможность быть избранным, присутствие на партийном собрании любого уровня тогда, когда речь идёт о решении персонального дела.

Съезд отменил прежнюю дискредитацию по социальному признаку. Теперь представители всех слоёв общества имели равные возможности для вступления в ряды ВКП(б). Всем претендентам устанавливался один и тот же испытательный срок (один год), а также предъявлялось единое требование — получение рекомендации трёх членов партии с трёхлетним стажем. Рабочий класс перестал быть привилегированной прослойкой, «диктатура пролетариата» всё больше уходила в прошлое.

Это не замедлило сказаться на социальной структуре партии. В начале 1938 года рабочие составляли 64,3% членов ВКП(б), крестьяне — 24,8%, служащие — 10,9%. Через два года ситуация сильно изменилась, рабочие составляли уже 43,7%, крестьяне — 22,2%, служащие — 34,1%. Чрезвычайно важным источником пополнения последней категории партийцев стала интеллигенция, прежде всего техническая. Это было чрезвычайно важно ввиду настоятельной необходимости научно-технического рывка. Историк-антисталинист Дж. Боффа признаёт: «…Вербовка новых членов партии в предвоенные годы шла по большей части именно за счёт новых кадров, выдвинутых на новые рубежи в обществе, и из тех, кого осчастливило своими плодами развитие системы образования… из этих слоёв партия черпала в этот период 70% своего пополнения».

Вообще, следует заметить, что советская элита в конце 30-х годов пережила процесс, который можно назвать интеллектуализацией. Руководящие кадры стали гораздо более грамотными и деловыми. Это были в основном молодые сталинские выдвиженцы, пришедшие на смену ленинским кадрам, созревшим по большей части во времена Гражданской войны. На XVII съезде ВКП(б) делегаты, принятые в члены партии до 1920 года, составляли всего 19%. На предыдущем съезде их было 80%. Новые кадры были чужды прежнему нигилизму, они ориентировались на созидание.

В первую очередь интеллектуализация затронула Совет народных комиссаров (СНК). Молодые сталинские наркомы, пришедшие в правительство в конце 30-х, представляли собой крайне энергичную команду профессионалов, обладающую к тому же и ценным опытом. Вот что пишет о членах нового правительства Ю.Н. Жуков: «От старой формации руководителей — прежде всего партфункционеров их отличало то, что они не только имели высшее образование, но даже успели поработать, несмотря на молодость, несколько лет по специальности на производстве, познавая его изнутри».

Но интеллектуальный рост был заметен и в других подразделениях элиты. В 1939 году среди руководящих работников центрального, республиканского и областного уровня доля лиц, имеющих высшее и среднее образование, составила 71,4%. Высшее образование имели 20,5% руководителей.

Серьёзный шаг на пути структурных преобразований был сделан 4 мая 1941 года. В этот день председателем Совета народных комиссаров СССР был назначен И.В. Сталин. Одновременно в аппарате ЦК ввели новый пост — заместителя первого секретаря. Им стал руководитель Управления пропаганды и агитации (УПиА) Жданов. Так окончательно нарисовались контуры новой системы руководства страной. Высшая власть переходила в руки председателя правительства. И хотя Сталин ещё не ушёл полностью из Секретариата ЦК, он явственно обозначил того, кто должен будет сменить его в скором времени. Жданов должен был заместить, а потом и заменить Сталина на партийном олимпе. Это свидетельствует о том, что вождь предполагал сосредоточить партию прежде всего на решении задач идеологического характера. Следующим по степени влияния в ЦК был Маленков, возглавляющий Управление кадров. Таким образом, кадровая политика становилась второй главной заботой партии.

Вместе с тем преобразования не были такими решительными, как это задумывалось до начала «большого террора». Сталин так и не реализовал свой замысел проведения свободных и альтернативных выборов. Это было опасно, ибо террор пробудил нешуточные революционные страсти. Они, конечно, постепенно утихали, но отпечаток, оставленный ими, был ещё очень силён. Объявить в таких условиях о начале политического противоборства означало обречь страну на второй раунд террора.

Дальнейшей демократизации препятствовало ещё и то обстоятельство, что страна жила в ожидании войны. Руководство пыталось её предотвратить, но не переставало к ней готовиться. Это вызвало потребность в некотором ограничении гражданских свобод. По указу от 26 июня 1941 года работникам воспрещалось расторжение трудового договора в одностороннем порядке. Резко ужесточили ответственность за нарушение трудовой дисциплины, сделав её уголовной. Страна перешла на восьмичасовой рабочий день и семидневную рабочую неделю. Присоединение новых территорий на Западе усилило репрессивную политику в отношении несогласных с советской властью.

Необходимость скорейшей мобилизации всех ресурсов привела к тому, что партия была вынуждена вновь вмешаться в хозяйственные процессы. Переход к новой системе руководства требовал времени, а война была уже не за горами. Поэтому Сталин принял решение снова задействовать организационный ресурс партийных комитетов, используя его в хозяйственных целях. Уже в сентябре 1939 года (время начала Второй мировой!) в некоторых регионах возобновляется деятельность производственно-отраслевых отделов. А 29 ноября Политбюро объявило о воссоздании их на местном уровне.

К величайшему сожалению, Сталин так и не довёл свои преобразования до конца. Грянула война, которая стразу расстроила все замыслы. Стало уже не до реформ. Весьма распространена точка зрения, согласно которой при всём своём трагизме война создала некоторые условия для демократизации. Народ, выигравший войну, якобы испытал рост гражданского самосознания. Отчасти это так, но при этом забывается, что в войну гибнут в первую очередь самые смелые и решительные люди, в наибольшей степени обладающие чувством достоинства. Думается, не надо лишний раз напоминать о том, каковы были масштабы наших людских потерь. Вернувшиеся к мирной жизни люди думали главным образом о том, как бы оправиться от потрясения, пережитого в военное лихолетье. Им конечно же не было особого дела до реформ. И вряд ли их можно в этом упрекнуть…

Время работало против Сталина. Он старел, его интеллект стал давать неизбежные сбои, его реакция стала менее острой. Страна боготворила вождя, но его окружение наблюдало то, что не было видно стране, — процесс естественного старения человека, стоящего во главе огромной державы. Соответственно этот человек всё больше и больше терял влияние на своих ближайших соратников. Очевидно, в этих условиях нужны были меры быстрые, решительные и самое главное — идеологически прозрачные. Нужно было отказаться от марксизма. Но Сталин пошёл по другому пути.

В 30-е годы Сталин не мог открыто декларировать своё отрицание марксизма и свою приверженность национально-государственному социализму. Многие видные партийцы и так уже распознали его намерения и встали на путь аппаратных манёвров, а то и заговоров, призванных отстранить вождя от власти. Вся история 30-х годов есть история скрытой борьбы между государственниками-сталинистами и ортодоксами-ленинцами. И в этой борьбе Сталин одержал решительную победу, укрепив режим своей личной власти и доказав его жизнеспособность в ходе войны с немцами. В 1945 году он завоевал невиданную популярность, став чем-то вроде «живого бога». Вот тут и настал момент отбросить маскировку, отказаться от марксизма и поставить в центр официальной идеологии именно свои идеи и свою личность. Де-факто так и было сделано, однако де-юре от апелляции к Марксу и Ленину с их разрушительным нигилизмом Сталин не отказался. Он продолжал действовать под прикрытием, оттягивая момент окончательной атаки на марксизм-ленинизм.

Генералиссимус понимал, что со старой сталинской гвардией много каши не сваришь. Молотов, Маленков, Каганович, Берия, Хрущёв — люди прежней закалки. Они были хороши в 30-е годы (особенно в сравнении с ленинскими комиссарами), но на какие-то серьёзные революционные (точнее, контрреволюционные) шаги их уже не подвигнешь. Нужно было привести к власти новую генерацию руководителей, сформировавшуюся в период войны. Таких, например, как П.К. Пономаренко, руководитель партизанского движения, или Косыгин, показавший себя толковым экономистом, свободным от официальной догматики. (Любопытно сообщение одного из сталинских наркомов сельского хозяйства, И. Бенедиктова. Согласно ему, незадолго до своей смерти Сталин назначил своим официальным преемником именно Пономаренко. Но это было сделано в присущей ему манере — тайно, чем и воспользовались лица из ближайшего сталинского окружения, скрывшие решение вождя от страны и народа.) Для этой цели необходимо расчистить место наверху.

Зачистку Сталин решил делать в лучших традициях аппаратной борьбы 30-х годов. Он принялся сталкивать между собой политических игроков, провоцируя их на серьёзный внутрипартийный конфликт. Вождь приказал органам МГБ начать расследование деятельности Берии, подверг резкой критике Молотова, Микояна и Ворошилова. Вождь рассчитывал, что одни фигуры на советской «шахматной доске» пожрут других, а ему останется лишь добить оставшихся, обратив внимание партии на серьёзный кризис в её рядах.

Далее последовали бы серьёзные перемены идейно-политического курса. Структурная подготовка к ним уже осуществилась — в 1952 году, на XIX съезде ВКП(б). Тогда Политбюро ЦК (9 человек) было существенно расширено (до 25 членов и 11 кандидатов) с переименованием в Президиум ЦК. Если раньше большинство в партийном ареопаге составляли секретари ЦК — ставленники партноменклатуры, то теперь контроль над ним переходил в руки высших государственных чиновников, в массе своей бывших молодыми сталинскими выдвиженцами. Они и составили большинство Президиума ЦК. Совет министров, таким образом, становился над партией, что вполне отвечало идеалам вождя, согласно которым страна должна управляться именно государственным аппаратом, а партии следует осуществлять идейное воспитание народа и проведение кадровой политики. Сталин даже пожелал выйти из состава ЦК и сосредоточиться на работе в Совете министров, чьим председателем являлся. Но пленум ЦК пришёл от этой затеи в ужас и стал уговаривать вождя остаться на партийной работе. Сталин уступил просьбе партийцев, и это было его самой большой ошибкой. По крайней мере, одной из самых больших.

Одержи Сталин свою главную победу на внутриполитическом фронте, и партийные догматики оказались бы на вторых ролях, что неизбежно привело бы к реформе самой идеологии. Подготовка к ней тоже велась, и довольно быстрыми темпами. Речь Сталина на съезде вышла в печать уже под заголовком «Материалы съезда партии» (какой — не указывалось!). То есть Сталин ясно дал понять, что он видит правящую партию в качестве не коммунистической, но социалистической организации. Одновременно вовсю шёл процесс переименования зарубежных компартий в «трудовые», «народные», «социалистические». На самом съезде Сталин охарактеризовал коммунистическое движение как ударный отряд «национально-освободительного движения». Он заявил, что коммунисты должны поднять знамя национального патриотизма, брошенное космополитической буржуазией: «Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их «превыше всего». Теперь не осталось и следа от «национального принципа». Теперь буржуазия продаёт права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять». Тем самым была определена суть новой официальной идеологии, которой должен был стать национальный, державный патриотизм, имеющий чётко выраженную социалистическую ориентацию. Проще говоря, речь шла о национальном социализме.

В то время Сталин любил повторять: «Ленин, Ленин, а что Ленин? Справлялись мы без Ленина столько времени и дальше будем справляться!». А этим уже ясно указывалось на то, что марксизм-ленинизм не может считаться идеологической основой партии, а фигура Ленина, нигилиста и разрушителя, должна уступить место фигуре Сталина — творца, создателя новой, великой державы. Генералиссимус начинает кампанию по постепенной дискредитации Ленина. Так, в ответе на письмо профессора Е. Разина, специалиста по военной истории, Сталин заявил об отсутствии у Ленина компетенции в военных вопросах. Сказать такое о человеке, руководившем Россией в период Гражданской войны и интервенции, было равносильно тому, чтобы вообще поставить под сомнение его государственную компетенцию.

Одновременно наращивалась пропаганда русского национального патриотизма, бичевались «безродные космополиты», утверждался культ русских царей. В народе упорно ходил слух о том, что Сталин возродит монархию, а себя сделает новым царём. Вряд ли, конечно, он бы пошёл на такой шаг, но показателен сам факт наличия подобных настроений. И, наконец, была полностью прекращена антирелигиозная пропаганда, и Русская православная церковь стремительно отвоёвывала ранее сданные позиции.

Процесс перерастания социалистической революции в революцию национальную шёл, но шёл по-сталински — медленно, осторожно, с уступками партократии, с использованием затяжных бюрократических манёвров и дворцовых интриг. В результате Сталин упустил время — 5 марта он скончался, после чего партийные догматики свернули все сталинские начинания.

Сегодня очень популярна версия, согласно которой генералиссимус умер не своей смертью, ему помогли его же соратники — Берия, Хрущёв, Маленков. В пользу этой версии существует множество фактов, одно перечисление которых заняло бы объём большой журнальной статьи. Но для нас обстоятельства смерти вождя в данном случае не так уж и важны. Ушёл ли Сталин из жизни сам или же его ушли, в любом случае вывод может быть только один — всё дело национальной революции держалось лишь на самом Сталине. У него не было общественно-политической поддержки. Точнее, её оказывали официально провозглашаемому курсу, но истинные цели, преследуемые Сталиным, оказались неизвестны даже его искренним сторонникам. Кто-то, безусловно, о них знал, но таких людей было немного. Об этом свидетельствует весь ход последующих событий. Дорвавшиеся до власти зубры из сталинского окружения свернули все реформы своего вождя и разоблачили его на XX съезде КПСС. Никто и не пикнул в защиту бывшего кумира — ни лидеры, ни рядовые делегаты. Им просто показали, что сталинизм с его культом личности и антикоммунистическими репрессиями имеет мало общего с марксизмом. Даже пресловутая «антипартийная группа» в 1957 году спорила с Хрущёвым отнюдь не по вопросам реабилитации Сталина. О ней и речи не шло! Хрущёва критиковали за волюнтаризм и принятие непродуманных решений. Позднее, используя те же самые обвинения, партийная олигархия сместит Хрущёва с поста генсека, опасаясь, как бы он не развалил всё окончательно.

Тогда же партия прекратит критику Сталина и станет просто-напросто замалчивать сталинский период в истории. Отдельные попытки возвеличивания вождя будут предприниматься (в основном в кинофильмах и романистике), но, во-первых, это будут очень редкие попытки, а во-вторых, сталинисты будут исходить из мифа о Сталине-коммунисте, верном продолжателе дела Ленина. И никто не вознамерится продолжить дело настоящего сталинизма, который представлял собой попытку повернуть большевистскую революцию в национально-социалистическое русло. Многие враги Сталина из среды комдвижения (такие как Троцкий) об этом знали и оповещали «мировую общественность», а его последователи так и продолжали наивно верить в марксизм вождя…

Будь в распоряжении Сталина собственная политическая сила, придерживающаяся его оригинальных воззрений на социалистическое строительство в СССР, ход исторического развития пошёл бы по-другому. В этом случае Сталин смог бы открыто провозгласить свою идейно-политическую платформу и покончить с коммунизмом в стране. Народ его бы поддержал, ведь авторитет у вождя был колоссальный. Но Сталин поостерёгся использовать свою сверхпопулярность в целях открытой политической борьбы и перемудрил самого себя. Весьма возможно, что он пытался вызвать своё окружение на бунт. Подавив его, вождь провёл бы ещё одну большую чистку и создал бы совершенно новую партию. Если это так, то вождь повторил ошибку А. Керенского. Судя по воспоминаниям участников Временного правительства, премьер хотел дождаться начала большевистского восстания, чтобы получить законный повод к разгрому большевизма. Но выяснилось, что эффективнее действует тот, кто наносит удар первым.

Сталин не сумел победить марксизм и партократию. Тем не менее он сумел предотвратить развал страны, который был бы неизбежен в том случае, если бы в 30-е годы победу одержали левые или правые. Под руководством Сталина наша страна создала огромный научно-промышленный потенциал. На нём мы до сих пор и держимся, о чём неплохо было бы почаще вспоминать нынешним руководителям.