Сын шахтера, инженер Петер Крейцкопф, в столице своей страны был в первый раз. Вихрь автомобилей и грохот надземных железных дорог приводили его в восторг. Город, должно быть, населен почти одними механиками! Но заводов было не видно, — Крейцкопф сидел на лавочке центрального парка, а заводы стояли на болотах окраин, на полях сброса канализационных вод, за аэродромами мировых воздушных путей.

Крейцкопф был молод и совсем не имел денег; он серьезно поссорился с администрацией копей, желавшей добывать деньги из одного сжатого воздуха, посвоевольничал в своей копи, был отдан под суд, уволен и приехал в столицу.

Поезд пришел рано, но этот странный город был уже бодр: он никогда не просыпался, потому что и не ложился спать. Его жизнью было — равномерно-ускоренное движение. Город не имел никакой связи с природой: это был бетонно-металлический оазис, замкнутый в себе, совершенно изолированный и одинокий в пучине мира.

Роскошный театр из смуглого матового камня привлек взор Крейцкопфа. Театр был так велик, что мог бы быть стоянкой воздушных кораблей.

Горе раскололо сердце Петеру Крейцкопфу: его молодая, когда-то влюбленная в него жена Эрна осталась в Карбоморте, угольном городе, откуда Петер приехал. Петер предостерегал ее: «Не стоит расходиться, Эрна. Мы жили с тобой семь лет. Дальше будет легче. Я поеду в центр и приступлю к постройке „лунной бомбы“, — мне дадут денег, наверное, дадут».

Но Эрне надоели обещания, надоел угольный туман копей, узкая жизнь Карбоморта и одинаковые рожи бессменного технического персонала, особенно, две личности друзей Петера — узких специалистов, сознательно считавших себя атомами человеческого знания. Самый высокий разговор, слышанный Эрной, это слова сослуживца Мерца: «Мы живем для того, чтобы знать».

— А того и не знаете, — ответила тогда Эрна, — что люди живут не для того, чтобы знать…

Петер понимал и Эрну и своих друзей, а его-то они не особенно понимали. Аристократка, дочь крупного углепромышленника, получившая образование в Сорбонне, Эрна ненавидела друзей Петера — мастеров, электромонтеров и изобретателей, просиживавших в ее гостиной с Петером в ненужных спорах до полуночи.

Крейцкопф знал, что у него мало общего с Эрной: он, полусамоучка, инженер по призванию, — и она, овладевшая последними «цветами культуры», ему недоступными.

И Эрна ушла в свой круг людей.

Крейцкопф тосковал, он не знал, что ему делать одному среди множества людей.

Утром Крейцкопф пошел на окраину города, в гараж, на место новой службы. Гараж был открыт, но не было заведующего. Разгоралось утро. Крейцкопф курил и боролся со сном.

Наконец, пришел заведующий, и Крейцкопфу дали машину: с виду похожа на тип 90-сильных Испано-Суиза, но было в ней что-то иное: диаметр колес увеличен, и радиатор полукруглый. Мотор был запломбирован. В отдельном ящике, тоже на пломбе, стояли все нужные саморегистрирующие приборы.

Крейцкопф выехал. Машина шла мягко и тянула бешено, несмотря на неразогретый мотор. Вместо пассажиров был положен мертвый груз.

Крейцкопфу дали задание: сделать сегодня до обеда 300 километров по счетчику и возвратиться после этой дистанции.

Шоссе лежало пустым, Крейцкопф воткнул четвертую скорость, дал газ до отказа и полетел кирпичом. Таксометр показывал 104 километра. Но мотор разогревался и усиливал тягу. 118 километров… Мимо несся ветер в это тихое утро. Кругом распласталась природа. Вдалеке дымились трубы крематория[1]. Там гибнут останки людей.

Успокоенный, забывший горе своего сердца, Крейцкопф наращивал скорость. 143 километра… Дорога безлюдна, мертво наше прошлое, а навстречу — ветер, путь и восходящая стрелка измерителя скорости.

Вдруг показалась корова. Крейцкопф срулил мимо без тормоза. Дальше шел небольшой поворот, машину немного занесло от скорости. Крейцкопф выключил конус и в метре от машины заметил курчавую головку ребенка…

Крейцкопф рванул налево руль и повел ручным тормозом до отказа. Машина затряслась, запылила вывернутая мостовая, но ребенка ударило правым фонарем, и голова его рассеклась по черепным швам. Густая кровь залила его рубашечку, неповрежденные глаза полуприкрылись длинными ресницами, и пухлые алые губы сложились бантиком, который теперь никогда не развяжется.

Крейцкопф оледенел от рвущего тело страдания, он крикнул, выпрыгнул из автомобиля и припал к трупу ребенка, терзаясь и борясь с обступившей его темнотой отчаяния. Кругом было молчаливо, мотор потух, и город вдали ровно шумел.

Крейцкопф встал, поднял на руки ребенка и положил его в автомобиль. Это был мальчик, на фуражке его было написано «Океан». Кровь запеклась и остановилась. Мальчику было лет пять.

Крейцкопф тронул машину и тихо поехал, ища глазами мать, обходя выбоинки, чтобы не трясти трупик. Но не было никого. И Крейцкопф погнал, сбросив фуражку, резко подкидывая стрелку таксометра, — и слезы текли по его лицу, смешанные с пылью, грязными струями. Он рыдал, налегая грудью на руль. Трупик ребенка свалился с сиденья на пол и там шевелился от тряски, словно в конвульсиях.

Крейцкопф свернул на проселок и скоро остановил машину. У межевого столба была яма. Он слез с трупиком и положил его в готовую могилу. Личико ребенка уже сморщилось, не совсем прикрытые глаза побелели и закатились. Крейцкопф набрал воды из радиатора и обмыл его начисто, потом тихо поцеловал в чистые губы, и горячие слезы снова омыли его лицо.

— Я тебя не забуду никогда, милый, теплый ты мой… — шептал Крейцкопф, и горе горело в нем жгучим костром. Он отрезал пучок светлых волос и взял их себе вместе с шапочкой «Океан», потом засыпал могилу при помощи автомобильного инструмента. Засыпав яму, он затосковал по мальчику так, что захотел его откопать.

— Я искуплю тебя, милый, — прошептал он и пошел к машине. — Что Эрна! Тут будет теперь моя верная нежность!

Крейцкопф заметил местность могилы и поехал. Он ехал медленно, прижимая рукой к рулю круглую шапочку «Океан» с прядью тонких русых волос.

Вернувшись в гараж, Крейцкопф взял аванс под жалованье и ушел в город. Он купил вечернюю газету, желая найти имя мальчика, и нашел его: «Родители умоляют… ушел из дому в 6 час. утра… звать Гога… четыре с половиной года, русый, очень ласковый, фуражечка с надписью „Океан“… свекловичное хозяйство Ромпа… директору Фемм…».

— Гога Фемм, — шептал Крейцкопф. — Но что же мне делать, ведь мать его умрет, если я сообщу, что он раздавлен!..

Крейцкопф ликовал. Он с'ездил на могилу мальчика, где увидел, что холм порос лебедой, что поле глухо, что сердце его обрастает салом забвения. Дорогой он плакал и рвал сухие колосья. Однако, не имея никого из близких, не зная друга, он дал телеграмму в Брюссель: «Эрна, бомба будет брошена через два года, строю».

Эрна ответила: «Радуюсь, жму крепко руку».

Всю жизнь не видел Крейцкопф такой удачи. И не мог сдержать себя: он пел в своей комнате странным голосом путанные песни и ходил в пивную с шофферами.

Началась постройка. На плацдарме, открытом всему небу, бутили фундамент под электромотор в 120 тысяч лош. сил, под трансмиссионное устройство и под опорный подшипник — подпятник кидающего диска. Одновременно велось ответвление от ближайшей магистрали высокого напряжения для питания электродвигателя, и ставился трансформатор.

Крейцкопф был вне себя от энергии, кипевшей в нем, как в паровозе. Он бы построил всю систему сооружений для развития в «лунной бомбе» летной живой силы в полгода, но план финансирования был растянут на два года.

Самый снаряд строился Машиностроительным Трестом Монте-Монд, и его должны были закончить через пять месяцев.

Но черный случай шел вслед Крейцкопфу: при взрывных работах в котловане опорного подшипника сорок рабочих, из них пять лучших в стране специалистов, были убиты электрическим током, как констатировала особо назначенная комиссия. Но тока жизнеопасного напряжения на месте работ не было. Это точно установила техническая экспертиза. Однако, сорок трупов были обернуты в грубый холст и отвезены к семьям на пяти грузовиках.

Работа остановилась. Крейцкопф молчал и не предпринимал никаких шагов снова наладить постройку. В нем физически явственно разрушалось сердце. Он нечаянно умертвил рабочих. Крейцкопф раньше пробовал свой метод в копях, правда, в отсутствии людей, — и горные породы превращались в тонкий прах.

Метод состоял в том, что в материю, подлежавшую превращению из минералов в пыль, направлялись электромагнитные волны таких периодов и такой длины, что они совпадали с естественным колебанием электронов атомов материи. Эти искусственные волны раскачивали, усиливали электронный пульс атомов, и атом разрывался, частью превращаясь в неизвестный неощутимый газ, частью в легкую пудру.

Зная (теоретически — точно) безвредность электромагнитных волн такой структуры для человека, Крейцкопф, ничего не говоря, пустил в действие свой аппарат в направлении котлована. И он посеял смерть среди людей.

Странно, что следователь не обнаружил в Крейцкопфе преступника: его томящееся сердце было видно на его лице и в его глазах.

Работы возобновились, но шли тихо, и Крейцкопф не торопил производителей работ. Но скоро снова вышла заминка, где Крейцкопф был не при чем: в финансовой части работ обнаружились крупные хищения: кассир и начальник части скрылись. Крейцкопфа обвинили в административной халатности и даже, по какому-то грязному доносу, в соучастии.

Крейцкопф не защищался. Работы приостановили, Правительство назначило Особую Техническую Комиссию для пересмотра всего проекта, а Крейцкопф был судим и приговорен к одиночному заключению на год.

Очутившись в серой камере, Крейцкопф опомнился. Долгие недели он лежал на койке и думал. Лето догорало, падал лист, Эрна была в Брюсселе, Гога Фемм в могиле, те сорок тоже — прах. Впереди одна мертвая мечта — лунный полет.

Крейцкопф заболел какой-то кишечной болезнью. Его перевели в тюремную больницу. Неслышно, в туфлях, по опавшим листьям, ступала осень в природе.

Выздоравливая, Крейцкопф гулял по коридору на третьем этаже больницы. Коридор кончался открытым окном в тихий парк; там пели поздние птицы.

Крейцкопф подошел к раскрытому окну и долго рассматривал тающий сумеречный воздух и агонию растительного мира, потом сразу, без разбега, кинулся в окно. Его арестантская фуражка слетела с головы, а халат накрыл и его и часового, на которого упал Крейцкопф. Вонзившись в неожиданное мягкое тело, Крейцкопф захлебнулся своей кровью, хлынувшей из треснувших легких, но понял, что остался жив. Часовой лежал под ним мертвый, с ногами, упертыми в собственную голову, сломанный пополам в седалище.

Крейцкопфа осудили вновь за побег, за убийство часового и приговорили к восьми годам, по совокупности с прежним преступлением. Крейцкопф не мог доказать, что он искал не вольной жизни, а тесной могилы.

Время стало мутным и неистощимым: шли дни, как годы, шли недели, медленно, как поколения. Крейцкопф был обречен. Он выработал искусство не думать, не чувствовать, не считать времени, не надеяться, почти не жить: стало легче на одну нитку.

Ассоциация Инженеров его страны запросила Правительство о возможности досрочного освобождения Крейцкопфа для продолжения постройки «лунной бомбы». Правительство предложило подождать заключения Особой Технической Комиссии по пересмотру проекта в целом.

Лег снег. Крейцкопф разлагал в себе мозг, мертвел и дичал. Особая Комиссия закончила свои работы: проект верен, и, если бомба не встретит на пути к луне блуждающих метеоритов, снаряд способен достичь лунной периферии и возвратиться; предвидеть же все случайности межпланетного пути абсолютна невозможно. Особая Комиссия позволила себе вынести мнение о Крейцкопфе, как о человеке исключительного технического творческого дара и огромных познаний.

Правительство согласилось освободить Крейцкопфа под поручительство Ассоциации Инженеров. Страна удовлетворилась решением правительства. Все считали, что в Крейцкопфе редкий гений соединен со страшным антисоциальным существом, убийцей и темным бродягой, но что все же дать ему кончить «лунную бомбу» следует. Общественным мнением руководило не сострадание, а любопытство.

Крейцкопфа выпустили. Он долго приспособлялся и трудно вспоминал когда-то привычное.

Работы возобновились. Крейцкопф вел теперь узко техническую, конструкторскую работу. Главным инженером было другое лицо — инженер-электрик Нимт, второй муж Эрны. Нимт вошел в доверие Правительства и Ассоциации Инженеров и теперь делал карьеру на модном деле Крейцкопфа.

Крейцкопф не имел способности правильно и с тактом относиться к окру-

жающим вещам. Он отнесся ко всем переменам равнодушно: его теперь мало интересовало дело лунных изысканий, он вел свою работу ровно, усердно и автоматически. В нем развилась сонливость, и он все неслужебные часы спал дома один. Одиночество после тюрьмы стало его страстью, и он тяготился людьми на службе и не бывал в городе. Нимт вел себя с ним корректно, но оставался чужим и неясным.

Эрны на постройке не было ни разу: Нимт и она жили в городе.

Снаряд был, наконец, готов. Долго не удавалась совершенно точная установка метательного диска: диск должны были установить под некоторым углом к геометрической поверхности земного шара, и этот угол нужно было соблюсти с предельной тщательностью: угол наклона диска определял путь полета «лунной бомбы».

Весной работы были приостановлены на пять месяцев: надо было дожидаться нового бюджетного года и второй половины кредитов, ибо средства этого года были исчерпаны.

Нимт уехал с Эрной за границу, в Киссинген. Крейцкопф получил отпуск на все время до возобновления работ с сохранением содержания.

Он поехал на знаменитые электрометаллургические заводы в Стуасепте. Его интересовали опыты этих заводов по извлечению глубоких железных руд в предгорьях Алдагана.

Правление заводов дало Крейцкопфу рекомендательное письмо к главному инженеру на Алдаган, и он отправился. Ехать нужно было четыре тысячи километров. Крейцкопф поехал по железной дороге. Поезд вел не паровоз, а газовоз, сменивший собою недолго поживший тепловоз.

Газовоз представлял собою газовый двигатель на колесах. Все нижнее ходовое устройство было, как у паровоза; но в цилиндрах работал не пар, а сжатый воздух: передача энергии газогенераторного двигателя к ведущим колесам была пневматическая. Газовоз был самый дешевый транспортный двигатель: он работал на газе каменного угля, дров, торфа, соломы, сланца, бурых и малогорючих углей и на всех тлеющих отбросах, из которых только можно выгнать силовой газ.

Приехав домой, на мертвую постройку, Крейцкопф не знал, чем ему заняться: до начала работ оставалось не менее четырех месяцев. И он, нечаянно занялся чтением: купил раз книжку в палатке у древней стены, пришел домой, зажег свет, открыл книгу, а там значилось:

Дальше шли скучные слова, а потом опять:

Очарование смутной мысли, мысли, смешанной с горячим и скорбным чувством, охватило всего Крейцкопфа. И он читал и читал, пока комната стала желтой от зари и электричества. Он подкупил днем еще десятка полтора книг, заинтересовываясь лишь их названиями; это были: «Путешествие в смрадном газе» Бурбара, «Человек, сыпящий песок на гравий» Овражина, «Голубые дороги» Вогулова, «Зенитное время» Шотта, «Антропоморфная Революция» Зага-Заггера, «Лунный огонь» Феррента, «Антисексус» Беркмана, «Социальное зодчество» Далдон, «Тряска Смерти» Иоганна Бурса, «Толстый человек» Кермана, «Всегда ли была и будет история, и что она такое, наконец, в самом деле?» — философия Горгонда, и несколько других.

Крейцкопфа поразил книжный мир: он никогда не имел времени для чтения. И он мыл и промывал свой мозг, затесненный узким страданием, однообразным трудом и глухою тоскою. Он увидел совсем новых людей — мрачных, горячих, подвижных, ревущих страстью и восторгом, гибнущих в просторе мысли, торжествующих на квадратном метре в каменной нише в стене, ищущих праведную землю и находящих пустыню, бредущих по песку и набредающих на воду, уходящих в страны изуверов, меняющих тепло дома на ветер ночного пути…

Люди шли перед Крейцкопфом не как масса, а как странники, нищие, как бродяги, бредущие с завязанными глазами. Крейцкопф неожиданно отметил: литература не знает счастья, а самое счастье, где оно есть, лишь предсказывает близкую беду и землетрясение души.

В стране Крейцкопфа уже собирали урожай. Горела солома в топках локомобилей в полях и молотила хлеб. Падал лист с деревьев, и его жевали козы. Глотали ягоды змеи, и на деревьях от них трепетали птицы. Множество детей народилось от урожая, и появились хорошие писатели. Строились фабрики тонких сукон, и заготовлялись на зиму впрок фрукты и овощи. Люди явно поспешали.

Настал новый бюджетный год. Управлению Строительства Лунного Полета отпустили вторую половину сметной стоимости работ.

Крейцкопф, Нимт и пятьсот строителей занялись делом.

Недели за неделями шли в истощающем труде, — труде, где требовалась необычайная точность и где от каждой нитки гаечной резьбы зависело завоевание луны.

Кидающий диск был закончен. «Лунная бомба» давно готова. Электродвигатель, передачу и все измерители и автоматы установили. Осталось оборудовать самый снаряд всеми приборами наблюдения и фиксации.

Это пошло быстро. Строительное Управление было ликвидировано и заменено Научным Бюро Лунных Изысканий. Во главе его стал известный астрофизик, академик Лесюрен, а Нимт остался его заместителем по технической части. Крейцкопф значился попрежнему конструктором.

Временем отлета Бюро установило 19–20 марта, точная астрономическая полночь. В это время луна находилась в наивыгоднейшем для прицела положении. В полночь на 20 марта автомат отцепит снаряд от вращающегося диска, и «лунная бомба» улетит по направлению к нашему спутнику, а через 81 час возвратится вновь на землю и сядет близ города Коро-Коротанга.

Газеты в погоне за сенсацией писали о полете такие подробности, что и Лесюрен и Нимт сначала усердно помещали поправки информационных сообщений печати, а потом бросили: газеты, де, вовсе не созданы для новостей и точной информации, они — привычка людей, некое курево утомленного мозга.

* * *

На место отправления «лунной бомбы» с'езжался «весь мир». Правительство не хотело лишних затрат и ограничилось постройкой огромного цирка вокруг сооружения.

Крейцкопф задумался. Истекло 10 марта: день полета близок. Если прибавить в «бомбу» аппараты для производства кислорода и поглощения углекислоты, то можно лететь и человеку; ведь и полет будет длиться всего 81 час.

Крейцкопф написал заявление в Научное Бюро Лунных Изысканий о своем желании лететь к луне в бомбе и подробно изложил пользу делу от такого дополнения бомбы живым человеком.

Бюро переслало заявление Крейцкопфа Правительству; то отказало. Крейцкопф написал второе заявление: «Правительством не был куплен у меня патент на изобретение „лунной бомбы“, детали конструкции до сих пор известны только мне, Крейцкопфу, я не даю согласия на пуск моего изобретения в действие, да без меня практически его и не сумеют, как следует, пустить в ход: я, Крейцкопф, отказываюсь также от всякого денежного вознаграждения, я заменяю свое вознаграждение возможностью лететь в бомбе».

По существовавшим патентным законам этой страны, Крейцкопф был совершенно прав. Он создал безвыходное положение для Правительства, и оно разрешило ему сесть в «лунную бомбу».

Известие о полете Крейцкопфа в «лунной бомбе» поразило общество. Но потом решили: эффектный жест самоубийцы.

19 марта в 8 часов вечера Крейцкопф сел в бомбу. Посадка его и укупорка всего снаряда была исполнена в мастерских, после чего снаряд сразу был подан на диск. Этим действием Крейцкопф отвел от себя внимание публики. В 10 часов весь цирк, вплоть до последних амфитеатров был полон.

Было пышное освещение, музыка, продавали воды, квас и мороженое, дежурили таксо-моторы, — обычное окружение редкого события.

За три минуты до точной полуночи диску дали обороты. Электродвигатель ревел, пять гигантских вентиляторов прогоняли сквозь гудящий, греющийся мотор целые облака холодного воздуха, — и воздух вылетал оттуда сухим, жестким и раскаленным, как смерч пустыни. Масло в аппаратах охлаждалось ледяными струями из центробежных насосов, и все же едкий дым стоял вокруг диска и всего сооружения: подшипники грелись сверх меры, масло горело во льду.

Диск, несмотря на точную установку и совершенный монтаж, грохотал, как канонада и извержение вулкана: так велико было число его оборотов. Периферия диска дымилась, — она горела от трения о воздух.

Нимт холодел от ужаса: малейший отказ ничтожного автомата в этот миг повлечет неслыханную катастрофу: диск работает в окружении сотен тысяч живых зрителей…

Измеритель показывал уже нужное для полета число оборотов: 946.000 в минуту. До отрыва снаряда от диска оставалось полсекунды. Астрономические часы автоматически на 24 часах замкнут ток, управляющий автоматом на диске. Этот автомат освободит от диска бомбу, и она полетит за счет живой силы, накопленной ею в бытность на диске.

За три минуты до полуночи диску дали обороты. Электродвигатель ревел; гигантские вентиляторы прогоняли через мотор целые облака холодного воздуха; масло в аппаратах охлаждалось ледяными струями, — и все же едкий дым стоял вокруг всего сооружения. Диск грохотал, как канонада… До отрыва от диска «лунной бомбы» оставалось полсекунды… Измеритель уже показывал нужное для полета число оборотов.

Нимт закрепил регулятор числа оборотов: необходимая вычисленная скорость дана.

Сразу засияли на плацдарме солнечные прожекторы: сигнал, что бомба улетела. Момента отлета никто не заметил. Начальная скорость полета снаряда была непостижимо велика, и этот разлом природы техническим гением человека не поддается чувству.

Диск продолжал вращаться по инерции, уже разомкнутый Нимтом от ведущей муфты. Только через четыре часа удалось его остановить, применив всю силу мертвой хватки магнитных тормозов.

Из зрителей оглохло около пятнадцати тысяч человек, еще у десяти тысяч произошли какие-то нервные контузии: никто не ожидал увидеть в форме технического сооружения дикую страстную стихию, ревущую, как светопреставление.

На «лунной бомбе» был установлен радио особой конструкции. По этому радио должны были получаться от Крейцкопфа ежечасные, примерно (Крейцкопф не мог иметь часов), сообщения, и по волне же этого радиоаппарата можно с земли определять межпланетное положение бомбы.

Всю информацию от Крейцкопфа получало Бюро Лунных Изысканий в лице Лесюрена, и им же лично производились все расчеты по положению бомбы и осуществлялась вся слежка за ней.

Журналисты зарабатывали на экстренных выпусках и превращали деньги в пиво. Однако, в первый же день после отлета, одна газета дала статью о Крейцкопфе — «В поисках могилы», где обрекались на гибель и «лунная бомба» и Крейцкопф.

Вот сообщения Крейцкопфа из межпланетного пространства по порядку:

«1. Нечего сообщить. Приборы показывают угольно-черное небо. Звезды неимоверной силы света. Было слабое трение снаряда обо что-то: приборы не обнаружили причину. Чувствую свободу Читаю случайно взятую книгу — „Барский двор“ Андрея Новикова, интересное сочинение».

«2. Мимо „лунной бомбы“ прошло много синего пламени. Причин не имею. Температура не повысилась».

«3. Полет продолжается. Никакого движения, конечно, не чувствую. Приборы, аппараты, автоматы исправны. Передайте привет Скорбу на Алдаган».

«4. На мою бомбу падает луна. Мелкий болид пронесся параллельно снаряду в одном направлении. „Лунная бомба“ его обогнала».

«5. Бомба идет резкими толчками. Странные силы скручивают ее путь, бросают по ухабам и заставляют сильно нагреваться, хотя кругом должен быть эфир».

«6. Толчки усиливаются. Я чувствую движение. Приборы звенят от тряски. Ландшафт вселенной похож на картины давно умершего художника Чурляниса, — в космическом океане кричат звезды».

«7. Качка продолжается. Звезды физически гремят, несясь по своим путям. Конечно, их движение вызывает раздражение электромагнитной среды, а мой универсальный радиоприемник превращает волны в песни. Передайте, что я у источников земной поэзии: кое-кто догадывался на земле о звездных симфониях и, волнуясь, писал стихи. Скажите, что звездная песня существует физически. Еще передайте: здесь симфония, а не какофония. Поднимите возможно больше людей на межпланетных бомбах на небо, — здесь страшно, тревожно и все понятно. Изобретите приемники для этого звездного звона».

«8. Полет спокоен, тряски нет. Половина пространства занята фиолетовыми лучами, льющимися, как влага. Что это, не знаю».

«9. Я обнаружил кругом электромагнитный океан».

«10. Нет никакой надежды на возвращение на землю, лечу в синей заре. Приборы фиксируют напряжение среды в 800 тысяч вольт».

«11. Луна надвигается. Напряжение 2 миллиона вольт. Мрак».

«12. Пучина электричества. Приборы расстроились. Фантастические события. Солнце ревет, и малые кометы на бегу

визжат: вы ничего не видите и не слышите через слюду атмосферы».

«13. Тучи метеоров. По блеску — это металл, по электромагнитным влияниям — тоже. На больших метеорах горят свечи или фонари, горят мерцающим светом. Здесь я ничего не видел дрожащего».

«14. Среда электромагнитных волн, где я нахожусь, имеет свойство возбуждать во мне мощные неудержимые бесконтрольные мысли. Я не могу справиться с этим нашептыванием. Я не владею больше своими мозгами, хотя сопротивляюсь до густого пота. Но не могу думать, что хочу и о чем хочу, — я думаю постоянно о незнакомом мне, я вспоминаю события, разрывы туч, лопающиеся солнца, — все я вспоминаю, как бывшее и верное, но ничего этого не было со мной. Я думаю о двух явственных суб'ектах, ожидающих меня на суровом бугре, где два гнилых столба, а на них замерзшее молоко. И мне постоянно хочется шить и экономить свои консервы. Я ем по рыбке, а с'есть хочу акулу. Постараюсь победить эти мысли, рождающиеся из электричества и вонзающиеся в мой мозг, как вши в спящее тело».

«15. Только что вернулся с отвесных гор, где видел мир мумий, лежащий в небрежной траве… (Сигналы не поняты. — Примечание акад. Лесюрена). Все ясно: луна в ста километрах. Влияние ее на мозг ужасающее, — я думаю не сам, а индуктируемый луной. Предыдущего не считайте здравым. Я лежу бледным телом: луна непрерывно меня питает накаленным до бела интеллектом. Мне кажется, мыслит и снаряд, и радио бормочет внятно само собой».

«16. Луна проходит мимо в сорока километрах: пустыня, мертвый минерал и платиновый сумрак. Движусь мимо медленно, не более 50 километров в час по глазомеру».

«17. Луна имеет сотни скважин. Из скважин выходит редкий зеленый или голубой газ… Я уже овладел собой и привык».

«18. Из некоторых лунных скважин газ выходит вихрем: стихия это или разум живого существа?.. Разум, наверное; луна — сплошной и чудовищный мозг».

«19. Не могу добиться причин газовых извержений: я, кажется, открою люк своей бомбы и выпрыгну, мне будет легче. Я слепну во тьме снаряда, мне надоело видеть разверзтую вселенную только в глазки приборов».

«20. Иду в газовых тучах лунных извержений. Тысячелетия прошли с момента моего отрыва от земного шара. Живы ли те, кому я сигнализирую эти слова, слышите ли вы меня?..». (С момента отлета Крейцкопфа прошло 19 часов. — Примечание акад. Лесюрена).

«21. Луна подо мной. Моя бомба снижается. Скважины луны излучают газ. Я не слышу больше звездного хода».

«22. Скажите же, скажите всем, что люди очень ошибаются. Мир не совпадает с их знанием. Видите или нет вы катастрофу на Млечном Пути: там шумит поперечный синий поток. Это не туманность и не звездное скопление…».

«23. Бомба снижается. Я открываю люк, чтобы найти исход себе. Прощайте».

— Товарищ Канищев, возьмите аптечку.

— Надобности в ней нет никакой, а выбрасывать вместо балласта все-таки жалко. Уж оставьте себе, пригодится.

И Канищев так же флегматично, как проделывает все вообще, отправляется курить.

«Союз Авиахим» просрочил уже почти час, а мы все еще треплемся на старте в ожидании, пока нам доставят альтиметр[2] взамен предназначенного нам поломанного анероида. Публике начинает надоедать длительная отсрочка. Давно уже исчез из глаз на своем маленьком «пузырике» Константинов, и желтой горошиной кажется на серо-голубом небе аэростат Карелина, а мы все сидим.

— Ну, вот вам ваш альтиметр, — заявил, наконец, помощник стартера, укрепляя на рейке под обручем черный кругляк анероида.

Канищев недоверчиво постукал ногтем по стеклу. Стрелка дрожит, как от нервного подергивания. Все в порядке.

Больше ничто нас теперь не задерживает. Влезаем в корзину. Один за другим сдаю на руки команды загруженные в корзину мешки с балластом, пока не остается четыре мешка.

Крепкий, точно рубящий слова голос:

— Дать свободу!.. Вынуть поясные!..

И восхищенно-растерянные физиономии зрителей, тесным кольцом обступивших старт, уходят вниз. Сердце болит, глядя на то, как с места в карьер Канищеву приходится травить балласт, чтобы не напороться на мачты радио, так некстати плывущие нам навстречу. Но вот и они уже в стороне. Теперь мы на чистом пути. Внизу плывет в каких-нибудь двухстах метрах Москва, отчетливо кричащая гудками авто и быстро уходящими шумами трамваев.

В самое сердце Красной столицы врезались своими четкими щупальцами железные дороги. Пересекаем одну за другой несколько линий. Парк Московско-Казанской дороги — желтый песок с тонкими линиями рельсов на темных перекладинах шпал и со всех сторон пакгаузы, пакгаузы без конца.

Меньше домов, больше деревьев. Уже потянулись заводы. Свежеют деревья, свободней тянутся к небу их зеленые шапки, и расплывчатые пригороды Москвы тонут в буйной зелени садов. Как браслетом, отрезает «пределы города» Окружная дорога, и мы за границами столицы.

Канищев, не отрываясь, следит за приборами, время от времени посылая за борт совок балласта. Над Окружной дорогой он коротко бросает мне:

— Гайдроп[3]!

— Есть гайдроп!

Вытравить за борт пятипудовый корабельный канат не штука, а штука сделать это так, чтобы сам Канищев не заметил толчка, когда гайдроп повиснет на обруче. Фут за футом уходит гайдроп к земле. На руках кровавые пузыри.

— Гайдроп вытравлен.

— И, свидетельствую, вытравлен прекрасно. Это который у вас полет?

— Третий. После двух обязательных, в школе, не приходилось.

— Ну, ничего, теперь наверстаете. А у меня пятьдесят второй.

Однако, разговоры в сторону. Дела достаточно. Берусь за бортовой журнал. Надо заносить данные каждые 15 минут.

«18 часов 12 минут, высота 200 метров. Курс 29 Норд-Норд-Ост. Температура 14 с половиной выше нуля».

Карта полета аэростата «Союз Авиахим». Маршрут перелета указан пунктиром от Москвы до р. Лупьи (южнее Яренска).

Из зеленой гущи деревьев, с желтых прогалин, несутся задорные крики:

— Эй, дядя, садись! Са-а-ди-ись к нам!..

Внимательно гляжу вниз на конец гайдропа; сверяюсь с компасом — курс 32 и ветер как будто много быстрее, чем предсказанный нам метеорологами. Идем с вполне приличной скоростью в 40–45 километров.

Проплыли над Пушкиным. В стороне осталось Софрино. В сумерках маячат редкие дачники.

Массивная фигура Канищева все так же молча торчит в своем углу у приборов. Нет-нет да постучит он ногтем по стеклам их.

Беспредельно далеко и как-то, совсем точно рядом, на западе пылают последние лучи заката. Вернее, даже не лучи, а просто темно-розовое зарево, какого никогда никто не видит с земли. Пыль, дым навсегда закрыли от людей чистоту вечного светила, и люди никогда не увидят его в истинной красоте. А оно бесподобно красиво в эти минуты, когда шлет свой последний прощальный привет, застилая розовым золотом лиловые дали. И провожает его тишина. Такая тишина, какой не бывает на земле.

Никогда никто из пассажиров аэропланов не сможет постигнуть величия воздушного океана. Неумолчный рев моторов. Назойливая, выматывающая все, что есть в желудке, качка, — все это портит впечатление тем, кто думает, что он видит подлинную природу. Видеть ее и быть в ней можно только в свободном полете на аэростате.

Быстро тускнеет запад. Из розового он превратился уже в лиловый. Потом темно-серая мгла затянула все небо. И вот уже почти совершенно темно. Без помощи карманного фонаря нельзя разобраться в приборах. Только его белый луч выхватывает из мрака темные коробки альтиметра и барографа[4]. Мелькнет в серебре электричества циферблат часов, и снова все погружается в полную чернильного мрака ночь.

— Закурим?!

Вынимаю из сумки банку с монпансье — наши «папиросы». Принимаемся дружно жевать.

В десятке километров на Норд остаются огни Сергиева посада. Небольшая группа довольно ярких, мигающих желтых глазков, вкрапленных в черный бархат лесистых далей.

* * *

Курс склонялся все больше на Ост. Вместо черного бархата лесов под аэростат подбегает тускло-серая гладь огромного озера, прорезанная дрожащим на его поверхности мечом луны. Молодая, своим тонким серпом смеется она из-за облаков. Вправо, совсем невдалеке, бисерным венцом горит Переяславль Залесский.

Полет уже вполне установился. Можно закусить. Идем все той же скоростью под курсом 33–34 Норд-Норд-Ост. Внизу непросветная тьма, только изредка промерцает мимо одинокий глазок в какой-нибудь сонной деревушке, и снова точно внизу нет ничего. Разве, что иногда разнообразит картину едва уловимая светлая линейка дороги.

Под резким глазком фонаря карта, лежащая у меня на коленях, кажется светло-зеленым ковром. Леса, леса… без конца. Твердой черной стрелой вонзается в них моя курсовая черта и упирается прямо в Ростов. И, действительно, через несколько минут впереди, на Норд-Осте, ярким пятном вырисовываются его огни. Подходим к городу. Полная тишина. Всего еще только половина десятого, а внизу не лают уже и собаки, — мирным сном почивают ростовцы.

— Алло, алло, город Ростов… Алло, алло, город Ростов!.. — но зычный рупорный зов не имеет ответа. Ростов спит. Только из самого центра, с пятна затененных деревьями ярких фонарей, доносятся звуки оркестра, — бравурным маршем запоздалые ростовцы стараются отогнать охватывающий их спозаранку сон. Мирно плещется в сонную набережную огромное озеро. И на нем никакого движения.

Теперь уже, судя по карте, рукой подать до Ярославля. Через каких-нибудь полчаса убеждаемся в том, что это так и есть. Прямо на нас идет светло-голубое марево мерцающих ярославских огней.

Но в чем же дело? Почему вся масса огней не приближается к нам, а как будто уходит куда-то влево? Справляюсь с компасом и вижу, что ветер резко меняется здесь и курс круто склоняется на Ост. Приближаемся к Волге, но, вместо того, чтобы ее пересечь, идем вдоль правого берега и даже уклоняемся на Зюйд. Курс быстро переходит на 50, 60, 70 и продолжает склоняться на Ост.

— В чем там дело? Что за прелестная улица тут влево от нас? — спрашивает Канищев.

— Волга, — отвечаю я.

И, действительно, как улица хорошего города, сверкает под нами огнями фарватера Волга. И между ними, от огонька к огоньку, шлепая колесами, ползет пароход. Два ряда горящих огнями палуб отражаются в темной воде, и бегут в стороны, по зыбящейся от парохода воде, игривые блики. Но вот все это остается на Норд. Мы опять в темноте. Только далеко на Норд-Ост горит теперь Кострома.

Склоняюсь над дрожащей фосфорной линейкой компасной стрелки — курс уже 95. Снова из-под гайдропа показывается улица волжских огней. На этот раз мы идем ей в разрез и, оставив вправо тусклые огоньки набережной города Плесса, уходим снова на Норд-Ост. Где-то очень далеко, на Зюйд-Зюйд-Ост остается утонувшая едва заметными бликами в черной бездне Кинешма. Погружаемся в совершенно непроглядную темень. Месяц спрятался.

Какою-то странною нереальностью веет от доносящихся с земли из непроглядной темени двенадцати длинных ударов колокола. Полночь.

Под лучом фонаря белеет циферблат наших часов, — стрелки сошлись: полночь. Стрелка альтиметра точно заснула на 330 метрах. Перо барографа лениво ведет свою светло-лиловую тонкую линию по красным клеткам барабана. 11 градусов выше нуля. Курс Ост-Норд-Ост 55. Клонит немножко ко сну. Жуем шоколад.

А кругом тишина. Слабо доносится с черной земли шум гонимых ветром по лесу лиственных волн. Совсем особый шум, какого не бывает внизу. Хорошо! И кто раз летел, захочет лететь во второй. Но если бы пришлось сейчас садиться в эту черную прорву, то завидного было бы мало.

По этому поводу Канищев вспомнил один случай из прошлых полетов, когда он вот так же не знал, что под ним, а обстоятельства вынуждали садиться.

— Летело нас трое, — рассказывал он. — Еще давно, до войны, было дело. Вылетели мы из Питера. Направление было на Норд-Норд-Ост. Пересекли Ладогу. Ночь. Не видно ни зги. Но настроение, как всегда, бодрое.

«Дело было зимой. Внизу белый фон сменяется темными пятнами лесов. Так, одно за другим: поле, леса, поле, леса. Изредка слышен лай. Ну, значит, идем над населенными местами.

«И вот как-то так вышло, что из-за темноты никто не стал обращать внимания на землю, — все-равно, мол, ничего не видно. И вдруг снизу доносится какой-то отдаленный рокот. Глядим, — вода. Что за ересь! Ориентируемся по звездам. Не может быть, чтобы снова вернулись на Ладогу. Время уже позднее, давно бы пора светать, а солнца все нет. Самое же скверное, что балласта у нас почти нет, и, в случае чего, придется сыпаться прямо в воду.

«А главное: что за вода? Где мы находимся? Решаем садиться на первом! клочке земли, который увидим. Как будто начинает светать. Но именно только как будто. Вместо яркого солнца, которого мы ждем, какая-то серо-голубая феерия разливается по горизонту. Впечатление, близкое к нашей питерской майской ночи, но несколько темнее. Глаз начинает отчетливо различать поверхность воды под аэростатом. И при том поверхность удивительно неприветливую. Ни на реку, ни на озера не похоже, — самое типичное море. И только влево от нас, где-то очень далеко, тянется белая полоса снежного берега.

«Мало-по-малу этот берег стал к нам приближаться, и мы увидели горы, окаймленные нешироким поясом навороченных по берегу льдин. Гайдроп уже почти касался поверхности моря, и, как только мы подошли к берегу, за его концом потянулась целая снежная вьюга. По тому, как крутились клубы снега под гайдропом, мы могли судить о ветре внизу.

«Не могу сказать, чтобы расстилавшаяся перед нами снежная даль вселила в нас хорошее настроение, но выбора не было. Надо было садиться. Мы могли так протянуть еще какие-нубудь десять, пятнадцать минут. И мы сели. Ровно, мягко, как в пуховую перину, окунулись мы в глубокий снежный сугроб. Кругом, насколько хватал глаз, тянулись снежные сугробы. Ровные, словно волны прибоя, серебрились они под лучами невидимого солнца. Нам ничего не оставалось другого, как пуститься в путь по этим снежным сугробам. Перспективы были самые безнадежные: снег, снег кругом, насколько хватает глаз. И то, что казалось нам спасением по сравнению с посадкой в море, стало теперь казаться такой же безнадежной могилой…».

Канищев засунул в рот кусок шоколада и стал внимательно разглядывать свои приборы, выхваченные из чернильной темноты серебряным жалом фонаря. Его массивная фигура вырисовывалась на темном фоне неба, упираясь головой в самую ручку ковша Медведицы. За своим занятием он, казалось, забыл про рассказ, и я воспользовался перерывом, чтобы по едва уловимым колебаниям тонов на земле провизировать курс нашего полета. Компас говорил все то же: Норд- Норд-Ост 39–40.

— Ну, и чем же кончилось все ваше путешествие?

— А, как всегда, благополучно. Что вы думаете, где мы оказались на поверку?.. На самом Севере Лапландии, за полярным кругом. Мы все-таки, в конце концов, добрались до жилья. Ну, и жилье же, должен вам доложить. Я никогда, ни до, ни после, ничего подобного не видел. Представьте себе хижину поистине циклопической постройки. Стены, сложенные из огромнейших каменных глыб, глыб, которые могли наворотить только титаны. А посредине, из царящего внутри полумрака, выпирает огромный жертвенник-очаг. Пламя тянется прямо к двери, заменяющей трубу. И, доложу я вам, житьишко же было у нас в этом палаццо каменного века.

«Началось с того, что мы невольно обидели наших хозяев-лопарей, отказавшись есть совершенно протухшую рыбу. Лакомство это они специально для нас вытащили на стол из неприкосновенных запасов, а мы его не смогли оценить. Через два дня, однако, мы ели уже и эту отвратительную гниль. Но самое скверное не в тухлой рыбе и еще кое-каких лопарских деликатесах, все, как один, приноровленных для того, чтобы вызывать реакцию желудка у нормального человека.

«А вот, вообразите себе, что во время сна кожа ваша покрывается сплошным шевелящимся покровом насекомых. Вы не успеваете смазывать с одного места этот покров рукой, как в другом уже снова вся кожа оживает. Вши… Откормленные, породистые, привыкшие к своей полной неприкосновенности. Наконец, мы вынуждены были сбросить с себя все платье и так сидеть около очага, чтобы иметь возможность хоть на некоторое время освободиться от этих проклятых тварей. Мы не рисковали умереть с голода: хозяева оказались очень радушными и кормили нас на убой. Но волосы шевелились на голове от перспективы провести всю зиму в обществе вшей. Тело уже перестало чесаться. Оно просто горело, сделавшись красным, покрытое сплошными узорами мельчайших пятен укусов. Мы просто не могли постичь, да я и сейчас себе не представляю, как переносили эту пытку сами лопари. Ведь они при нас ни разу не снимали одежды.

«Как мы узнали от лопарей, проходящий невдалеке тракт оживлялся только весной, а до тех пор было очень мало надежды увидеть людей. Переправить нас к ближайшей почтовой станции, за двести с лишним километров, лопари тоже не брались, так как у них не было ни лошадей, ни оленей. Они усиленно рекомендовали ждать весны и даже как будто были в обиде, что мы не отдаем должного их гостеприимству и стремимся с такой поспешностью покинуть их кров. Не знаю, дождались ли бы мы весны или рискнули бы на путешествие пешком за двести верст. На наше счастье, через две недели сиденья в этом вшитом питомнике, мы услышали бубенцы на тракте и увидели упряжку запоздавшего возвращением с промыслов приказчика. Он выручил нас, дав знать на почтовой станции о нашем положении и прислав за нами целую экспедицию».

Мы помолчали несколько минут.

— Ну, однако, делается, что-то свежо, вероятно, скоро рассвет. Надо доставать фуфайку, — произнес Канищев, возвращаясь к действительности.

Через пять минут широкая спина его в белой фуфайке снова загораживает от меня доску с приборами. Ноготь меланхолически постукивает по стеклу, будя заснувшие стрелки анероидов. Тьма уходит. Делается холодно-серо, и сквозь серую мглу проступают снизу леса. Зеленая гуща деревьев, подернутая сильною ржавчиной осени, расступается иногда для того, чтобы дать место узенькой желтой прогалине полянки или болота. Столбик ртути в термометре быстро падает на четыре деления, и перо барографа заметно идет на снижение.

* * *

Проходит не больше часа в серой предрассветной мути, как из-за груды темных облаков на востоке проглядывают ярко-красные лучи дневного светила. Увы, не надолго. Сразу же тяжелые, серые тучи сгоняют их обратно. В 4 часа 16 минут пополуночи день вступает в свои права. После необычайно теплой ночи мы сразу чувствуем: его неприветливые об'ятия. Легкий холодок забирается под воротник тужурки и неприятно щекочет позвонки. Приходится прибегнуть к живительным глоткам глинтвейна и все тому же шоколаду.

Шум ветра в вершинах деревьев все более и более явственно доносится снизу. По тому, как гнутся стволы, можно судить о скорости ветра: по крайней мере метров 12 у земли. Наша скорость — почти семьдесят километров в час.

Мало-по-малу пейзаж несколько разнообразится маленькими деревушками, приютившимися на юру, около узких извилистых речек. Из лесов, окружающих деревушки, доносится разноголосое мычанье скота. Концерт получается очень своеобразный, и ему нельзя отказать в определенной благозвучности.

Однако, надо воспользоваться присутствием там внизу нескольких белых и красных рубах. В рупор кричу:

— Ка-а-ка-я губе-е-рния?

— Куды-ы летишь?

— Губерния какая?..

— Садись к нам…

— Отвечайте же, чорт побери, какой уезд…

— Никольской… Северо-Двинской…

Ага, Никольский уезд Северо-Двинской губернии. Значит, курс нанесен за ночь правильно. Вон совсем рядом с курсовой чертой значится на карте большими черными буквами город Никольск. Вероятно, вон то темное пятно на горизонте.

Следующий час проходит в борьбе с непреклонным желанием аэростата итти к земле. Балласта у нас мало. За борт летят пустые бутылки от Нарзана. Туда же следует срезанная взмахом финского ножа скамейка, наше единственное прибежище в корзине. Несколько совков песку, выброшенных за борт, окончательно преодолевают упрямство аэростата, и гайдроп перестает чертить по траве.

Внизу один за другим проходят извилистые рукава речки Юг. На земле никогда нельзя себе представить, даже при наличии карты, истинной картины течения такой речки, как этот Юг. Она завивается прихотливыми изгибами, десятки раз обходя одно и то же место.

Скорость нашего полета непрестанно увеличивается. Под нами настолько быстро пробегают селения, что мы не успеваем сговориться с жителями о месте нахождения. С большим трудом выясняем что в 50 километрах на Норд лежит город Великий-Устюг, и как бы в подтверждение правильности этого сообщения перед глазами начинает поблескивать широкой лентой зеркальной поверхности реки Сухона.

Но вот в прогалине леса показывается долгожданная линия железной дороги. Это ветка на Котлас. Теперь мы уверены в правильности ориентировки. Но возникает вопрос: дальше по карте, в направлении полета, на протяжении, по крайней мере, 200 километров не обозначено ни единой деревушки — сплошной и непрерывный лес.

Мы молча взираем на собирающиеся около нас со всех сторон серые облака и раздумываем над создавшимся положением. Пока мы советуемся, линия железной дороги остается уже далеко позади.

* * *

Внизу глазу не на чем остановиться. Подернутые желтизной, зеленые волны лесов тянутся, насколько хватает бинокль. Кое-где среди, зелени мелькают неприглядные ржавые пятна болот, утыканные редкими почерневшими стволами деревьев. Вот показывается и еще какая-то река. На большом расстоянии друг от друга по берегу разбросаны: крошечные деревушки. Веселым пятном выделяется квадратик монастырской ограды, тесно охватившей белую церковку и несколько крошечных белых зданий с зелеными крышами. И снова впереди нет ничего. Расспросить последние деревушки ни о чем не удается. На наш зычный рупорный голос никто не выходит. Точно вымерло все кругом. Не слышно даже обычного лая собак.

Вот исчезла вдали и эта река, и под нами снова бесконечное зелено-желтое море лесов, почти без всяких прогалин. Проходит томительный час. Канищев не отрывается от приборов. Из-за его спины я вижу, как предательская стрелка альтиметра, несмотря на бодрящее постукивание ногтя, тянется вправо. За какой- нибудь час она сошла с 450 метров на 150 и совершенно неуклонно продолжает падать. Перо барографа также предательски тянет книзу свою волнистую линию. Только бы не было дождя. Если его не будет, мы все-таки дотянем до поставленной цели: Усть-Сысольска. Придется пожертвовать всем, что есть в корзине способного лететь за борт, но, вероятно, вытянем.

Да, если не будет дождя… А так как дождь уже идет, то нам предстоит здесь где-нибудь неизбежная посадка. Проклятые облака, образовавшиеся под нами два часа тому назад, теперь уже плачут над нашей головой. Из-за их слез наш гайдроп уже чертит по верхушкам деревьев, так как наш аэростат намок.

Мой бинокль обшаривает все кругом, и нигде ни одной спасительной прогалины. Придется садиться прямо на лес. Быстро пристропливаю по углам корзины багаж. Срезаю с рейки часы и, не успев их засунуть в карман, кубарем лечу в угол корзины. Гайдроп захлестывает здоровый ствол и не может сломать его сразу, как все предыдущие. Крепкий хруст совпадает с освобождением гайдропа, и большая сосна, дернувшись нам вслед, валится на вершины соседних деревьев. Трещат за нами стволы, и подергивание корзины свидетельствует о той большой «лесозаготовительной» работе, которую сегодня проделывает наш гайдроп.

Вдруг сильный рывок гайдропа, уже на три четверти лежащего на деревьях. Из-за вершин передних сосен мелькает перед нами желтая прогалина, утыканная редкими стволами деревьев. Садиться!

— На разрывное![5] — командует Канищев.

— Есть разрывное!

Я всею тяжестью висну на красной возже разрывного полотнища. Щелкает карабин, я напрягаю все силы, чтобы отодрать разрывное. Однако, и постарались же его приклеить! Видя мое положение, рядом со мной на возже повисает Канищев. По его собственной оценке, в нем «три пуда восемьдесят пять фунтов». Однако, и этого груза оказывается недостаточно, чтобы вскрыть отрывное. Выхода нет. Бросаем разрывное, и оба виснем на клапане. Уже не хлопками, а непрерывным открытием его стараемся избавиться от части газа. Но это не делается в одну минуту. Наша корзина, как погремушка, хлопает по вершинам деревьев. Аэростат, гонимый порывами резкого ветра, тянет по соснам все дальше и дальше от облюбованной нами прогалины. Наконец, у него нет уже сил тащить за собой засевший среди стволов гайдроп. Он озлобленно бьется, не оставляя ни на секунду в покое корзину и грозя выкинуть из нее нас и все содержимое.

Ценою совершенно ободранных рук мне удается зачалить свою клапанную стропу за здоровый сук соседней сосны, и мы снова делаем попытку вскрыть разрывное. Но все напрасно. Тогда мы решаем переложить эту работу на аэростат и в удобный момент накоротко зачаливаем возжу разрывного за дерево. Однако, несмотря на сильные рывки ветра, разрывное не поддается. Огромным желтым пузырем оболочка аэростата бьется в вершинах, плеская и громыхая своей резиновой тканью.

Так или иначе, а посадка совершена. Обтираю кровь с ободранных рук и совершенно обессиленный опускаюсь на борт корзины, служащий нам теперь полом. А пол стоит за спиной совершенно отвесно. С удовольствием вижу, что все приборы совершенно целы, только легкая трещина легла на стекло альтиметра. Все в порядке.

— Помогите-ка мне немного подтянуть гайдроп, чтобы приспособить его вместо лестницы с нашего третьего этажа, — говорит Канищев.

Через пять минут грузная фигура Канищева уже скользит по гайдропу вниз и, коснувшись почвы, сразу уходит по колено в воду.

Избранная нами для посадки прогалина оказывается просто болотом.

— Ну-с. Итак, решено. Идем на Северо-Запад, пока не выберемся к реке. По карте совершенно ясно, что мы должны выйти к реке, держась такого направления. Вопрос только в том, как до нее далеко. Ведь в бинокль до последней минуты не было видно воды поблизости?

— Увы, все сухо кругом. Если, конечно, не считать того, что мы сейчас стоим почти по колено в воде.

— А что, ведь с провиантом дело, в общем, табак? Что вы, как завхоз, имеете пред'явить? — спрашивает меня Канищев.

— Восемь бутербродов, полфунта печенья, плитка шоколада и полбутылки портвейна, — отвечаю я.

— Не густо, милая Августа. Ну, и как же все это распределить? Надо считать, что в самом худшем случае нам придется итти не больше восьми суток. А на них, судя по карте, можно вполне рассчитывать. По скольку же это выходит на нос в сутки?

— Полбутерброда, одна биcквитка, полпалочки шоколада и по глотку портвейна. Да, вот с почтовыми голубями надо решить еще, что делать. Ведь не жарить же их?

— Ну, их мы пока понесем, а там видно будет. Итак, прошу вас вперед. Компас в руки и айда. Значит, решено: Западо-Северо-Запад. Пошли…

На деле, оказывается, еще недостаточно решения итти. Не больше, чем через десять шагов, дают о себе знать кое-как упакованные в балластных мешках приборы. Цепляясь за сучья, слезая с плеч, они не дают итти Канищеву, на долю которого выпадает эта нагрузка, более легкая, но зато более громоздкая и неудобная. Через какой-нибудь час эти мешки превращаются уже в его личных заклятых врагов, бороться с которыми тем труднее, что руки заняты еще корзинкой с голубями.

Так идем часа три. Кружим между тесно сгрудившимися вокруг нас стволами, поминутно теряя основное направление из-за того, что приходится обходить болото или непроходимые нагромождения древесных стволов.

Эти три часа вполне убеждают нас в том, что путь несравненно труднее, чем мы предполагали. Итти в шинели, как попробовал Канищев, вовсе нельзя. Поклажу нужно пристроить более старательно. Надо бросить громоздкую корзинку с голубями.

— Давайте решать, будем мы жарить этих птах или пустим их? — спрашивает Канищев.

— Голосую за выпуск.

— Возражений нет? Давайте записки.

На скользком, старом стволе открывается походная канцелярия. Испортив несколько бланков голубеграмм, наконец, составляем:

ГОЛУБЕГРАММА. Срочная. Доставить немедленно к первому телеграфному пункту. Всякий нашедший должен вручить местным властям для отправки.

Сели в болоте в треугольнике Сольвычегодск — Яренск — Усть-Сысольск. Думаем, что находимся в районе реки Лупьи или Лалы. Будем итти по компасу на Северо-Запад или Западо-Северо-Запад. Однодневный запас провианта разделили на восемь дней. Итти очень трудно. Выпускаем обоих голубей.

Канищев. Шпанов.

Под резиновые браслетики на трепетных розовых лапках засовываем эти записки. Канищев берет одну птицу, я — другую. Подброшенные вверх, оба голубя дружно проделали размашистый круг и взяли направление прямо на Север. Вероятно, пошли на Яренск. Ведь есть же хоть одна голубятня в Яренске. А эти птицы лезут сами в руки к людям. Так что, если они доберутся до жилья, то записки попадут к людям. Лишь бы нашелся кто-нибудь, кто догадается их снять и прочесть. Почти уверенные в том, что наши птицы дойдут до людей, мы отправляемся дальше.

Природа против нас. Непрестанный дождь уже успевает промочить нас до нитки. Кончилось болото, но зато начинается густой бор с беспорядочно наваленным буреломом. Оторопь берет, когда упираешься в кучу наваленных друг на друга стволов. И горизонтально и наклонно лежат двухобхватные великаны, наполовину истлевшие на своем вековом кладбище. Зеленый мох прикрывает гнилые навалы, куда нога проваливается выше колена. Мне искренне жаль грузного Канищева, которому вдвое труднее, чем мне, выбираться из таких западней.

Так, с небольшими передышками, идем до сумерек. К самой темноте залезаем в какую-то совершенно безвыходную дыру, из которой от усталости уже не можем и выбраться. Со всех сторон из неуютной мокрой темноты на нас глядят навороченные груды стволов. Высокие вершины сосен теряются в темнеющем небе. Мой спутник окончательно вымотался. Сквозь хриплое дыхание, почерневшими от жажды губами он заявляет:

— Ну, как хотите, а я — пасс. Больше итти не могу. Давайте здесь ночевать.

Выбираем свободное место между стволам высокой сосны и прильнувшим к ней кустом. Наскоро набранный хворост должен спасти нас от лежанья в воде. Попытка развести костер не удается. Напрасно мы бьемся с хворостом, с гнилыми щепками и берестой. Непрестанный дождь делает свое дело. Намокшее дерево, и без того трудно занимавшееся, с шипением гаснет под струями небесных слез. Так и ложимся без костра.

И в эту первую ночь нашего трапперского житья мы даже не задумываемся над тем, чтобы принять какие-нибудь меры против возможного визита зверья. Усталость берет свое, и мы оба засыпаем. Правда, наш сон не особенно крепок. Намокшее платье быстро остывает, и холод овладевает нашими усталыми телами, которые трудно отогреть насквозь промокшей шинелью Канищева. Мое теплое пальто служит подстилкой.

* * *

Чуть брезжит рассвет, мы уже на ногах. Не скажу, что мы отменно выспались, а просто немыслимо стало лежать от трясущего, точно в лихорадке, озноба. Даже натянутый на голову резиновый мешок от карт перестал греть. Решаем двигаться дальше. Но сначала едим: по полпалочке шоколада и по глотку портвейна. Канищев взмолился, и решаем выпить половину оставшейся еще у нас бутылки Нарзана.

На этот раз несколько удобнее связываем имущество, так что получается нечто вроде вьюка, перекинутого через плечи Канищева. Напоследок я сильно разрезаю себе руку о висящий у меня на боку топор. Пошли.

Сегодня для начала пути бурелом нам не кажется уже таким мрачно-непроходимым. Даже Канищев довольно бойко нагибается, чтобы пролезть под повисшими вековыми стволами, и без особых усилий вытаскивает ноги из наполненных холодной ржавой водой ям, предательски затянутых сверху мхом.

Но наша резвость недолга. Уже часа через два мы видим, что, в сущности говоря, чаща ничуть не улучшилась и итти попрежнему невыносимо тяжело. Канищев снова начинает возмущаться.

— Ну, скажите на милость, какой леший играл здесь в свайку и нагородил эту чортову прорву стволов? Ведь это ж, старайся, как лошадь, нарочно такого не наворотишь.

Но я не успеваю подать свою реплику, как ноги скользят вперед, обгоняя мой ход, и я, сидя, быстро ползу с косогора, прямо в об'ятия заросшего камышами болота. Я с'ехал, как на лифте, этажом ниже, и, кажется, прямо в подвал, судя по сырости. Ноги упираются в тинистый берег.

— Ау! Ого-го-го-го, — доносится призыв сверху, — куда вас унесло? Ау! — кричит мне Канищев.

Пошли…

Но мне не до шуток. У моих ног вовсе не болото. Желтые листья, пятнистым ковром укрывающие поверхность воды, заметно двигаются в одну сторону: течение. А раз течение, значит, река.

— Алло, плывите сюда. Речка! — кричу я Канищеву.

— Ну, что же, одно из двух: или это очень плохо или очень хорошо. Если нам нужно через нее переправляться, то плохо, если можно итти по берегу, то много лучше. А что, каково дно, — перейти можно?

— Не думаю. Судя по всему, тина, да, кроме того, вон в тех местах, где от камыша торчат только головки, вероятно, достаточно глубоко. Едва ли можно перейти вброд.

— Ну, а каково направление течения?

— Почти строго на Норд.

— Ну, что же, не попробовать ли итти по течению? Вероятно, это или один из притоков значащейся на карте Лупьи или сама Лупья в натуральную величину. Вы какого мнения?

— Какого бы я ни был мнения, а нам, в сущности, ведь ничего не остается, как только итти по течению, раз мы не можем переправиться. Да, наконец, и есть ли смысл переправляться и снова плутать с компасом по этому проклятому лесу. Не лучше ли итти вдоль реки?

— Пожалуй, и это верно. Давайте попробуем итти вдоль. Но только, чур, я уж сначала напьюсь здесь вволю и наберу с собой в бутылку воды.

Не малого труда стоит Канищеву спуститься к берегу так, чтобы не оказаться прямо в воде. Кусты на косогоре, за которые он пытается ухватиться, неуклонно следуют за ним, трава вырывается и не дает ни малейшей опоры.

Но, наконец, мы удовлетворяем свою жажду и, набрав с собой в запас воды, отправляемся в путь. Итти по берегу оказывается совершенно немыслимым, — настолько он зарос, и так близко лес подходит к воде. Волей-неволей приходится уклониться от реки в сторону. Еще часа три мы продираемся по бурелому. Местами приходим в полное отчаяние перед невероятными нагромождениями каких-то полуобгорелых, полусгнивших коряг. Но, в конце концов, добираемся снова до берега.

Судя по размерам и по направлению течения, это уже другая река. Вероятно, та речка, которую мы недавно миновали, впала в эту. Нам ничего не остается, как итти теперь по течению этой новой реки. Размеры ее внушают уже уважение. Если бы мы были в несколько ином настроении, то, вероятно, смогли бы оценить и дикую красоту ее берегов.

Из-за тусклой вуали дождя на нас хмуро глядят высокие песчаные обрывы, наполовину заваленные все тем же нескончаемым буреломом. Теперь нам остается решить еще одну нелегкую задачу: как итти по этим диким завалам, упорно преграждающим все наши попытки двигаться по самому берегу. Но выбора нет. Вероятно, такова уже наша злая участь: подобно медведям продираться прямо перед собой, не считаясь с условиями пути.

Так и идем. Ветви деревьев, тесно сгрудившихся на нашем пути, адски цепляются за нас, словно не желая выпускать из своих об'ятий. Их гостеприимство не останавливается перед тем, чтобы в кровь раздирать нам лица, хватать за руки и цепко сдирать с них кожу; цепляться за платье с тем, чтобы оставить себе на память хоть клочочки штанов. Но мы не внимаем их голосу и упорно идем вперед. Прем до последних сил. Пока в изнеможении не опускаемся на какой-нибудь особенно неудобный для преодоления ствол.

Скоро наш путь становится разнообразней. Круча берега время от времени сменяется небольшими отмелями с жесткой желтой травой. Это там, где река делает повороты. Отмели пологие и подходят к самой воде. Мы без труда черпаем воду прямо из реки. Это — большая отрада.

* * *

К вечеру дождь почти перестает. Надо подумать о ночлеге. На наше счастье на одной из отмелей натыкаемся на серый, вероятно, давнишний стог сена. Какими судьбами его сюда занесло? Вероятно, дровосеки и сплавщики заготовили когда-то, да так и бросили. Сено старое, сопревшее, не видно, чтобы человек занимался им недавно. А, впрочем, дело не в качестве сена. Каково бы оно ни было, стог — надежное убежище не только от ночного холода, но даже и от дождя.

С лихорадочной поспешностью я принимаюсь делать в стоге нору для спанья, пока Канищев разводит костер. Весело взвились к темному небу языки пламени, суля немного тепла перед сном. Столбом идет пар от подставленных к огню ног. Платье дымится, точно горит. А, впрочем, может быть, оно и горит, мы не чуждаемся огня и подбираемся к нему так близко, как только терпит лицо.

Сапоги почти что просохли, но платье совсем безнадежно. Шинель и пальто так пропитались водой, что нет никакой надежды просушить их за один раз. Немногим лучше с бельем.

У костра так тепло и уютно, что не хочется лезть в нашу тесную спальню. Но дождь отлично знает свое дело. Кончается тем, что он нас загоняет в сонную нору. В конце концов, в ней не так плохо.

Жаль только, что стенки нашего дома чрезвычайно эфирны и каждый поворот Канищева с боку на бок вышибает из стенок спальни по здоровому куску. К утру наша нора продувается насквозь через основательные окна, образовавшиеся за ночь.

У костра так тепло и уютно, что не хочется лезть в стог сена.

Однако, хотя спальня наша и до чрезвычайности тесна, но достаточно тепла, чтобы превратить сырое платье в надежный согревающий компресс. Холод мы чувствуем только тогда, когда вылезаем наружу, чтобы приняться за свои полпалочки шоколада и глоток портвейна.

* * *

День 15 сентября начинается для нас большим, развлечением. Мы видим около крутого обрыва берега плот, застрявший носом в песке, и решаем им воспользоваться для плавания по реке. Это сулит нам заманчивую перспективу избавления от непосильного лесного странствования.

Канищев отрекомендовался большим специалистом плотового дела. Мне остается только верить на слово. Сбрасываем с плота несколько бревен верхнего ряда, кажущихся нам лишними, накладываем кучу ветвей, чтобы наши пожитки не проваливались в воду, и, вырубив несколько здоровых шестов, отправляемся в плавание. Отплытие ознаменовалось общим купаньем: по очереди мы срываемся в воду и заново вымокаем до костей.

Но теперь не до мокрого платья. Работа с непривычной длинной слегой быстро разогревает, только успевай перебегать с одного борта на другой, по команде «капитана», стоящего на корме и направляющего ход своей жердиной.

Познания Канищева в плотовом деле понадобились нам очень скоро. Через четверть часа мы уже сидим на коряге.

И, как-то так странно вышло, что мы сели не носом и не кормой, которые легко своротить, а самой серединой плота взгромоздились на сук огромного, позеленевшего бревна, ласково улыбающегося нам своей мшистой поверхностью из-под ряби воды.

— Экая досада какая! Ведь место, смотрите, какое глубокое. Ну, да ладно, давайте с левого борта от себя и вперед. Так, так, еще!

Ноги скользят по обзеленевшим краям бревен. Слега глубоко уходит в песчаное дно, и наклоняешься к самой воде, упираясь в ее конец наболевшим плечом. Неверный шаг, и летишь вверх тормашками, цепляясь за настил плота, чтобы не выкупаться еще раз на середине реки. «Капитан» меняет свои распоряжения каждые пять минут. То «слева и вперед», то «справа и назад», и так до тех пор, пока мы оба окончательно не выбиваемся из сил. Прошло уже не менее двух часов, как мы двинулись, а пути пройдено всего с полверсты. Решаем отдохнуть и предоставить плот течению: вероятно, он сам снимется с коряги.

Однако, минует срок отдыха. Мы снова полчаса возимся со своими длинными слегами, а плот сидит на коряге, вращаясь, как около центра, вокруг ее сучка. Остается одно: переправляться на берег.

Через полчаса мы снова, уже наполовину измотанные борьбой с неподатливой корягой, прем через лес по высокому берегу Лупьи.

Плот упорно сидит на коряге. Остается одно: переправляться на берег.

Сегодня как-то особенно тяжело итти. Или, может быть, это так кажется после той радостной перспективы спокойного плавания, которую мы себе рисовали, сидя на плоту.

Обувь наша согласна с нами: путь тяжел. Сапог Канищева жадно открывает рот. Вероятно, не от жажды, воды он получает достаточно. Мои желтые ботинки, давно уже превратившиеся в совершенно белые опорки, тоже дышат на ладан; я с трепетом слежу за хлюпающей подметкой, потому что, когда она отлетит, я должен буду забастовать: босиком итти здесь немыслимо.

Если бы еще хоть на часок перестал дождь, а то льет, точно нанялся. Нам уже все равно, сухи мы или мокры. Хочется подсушить свой багаж только для того, чтобы его немного облегчить. В моем пальто, и вообще-то не слишком легком, теперь не меньше пуда воды. Сняв его на плоту, я уже больше не могу просунуть руки в рукава этой набухшей губки, и после длительного совещания мы приходим к решению его бросить. Прощай, одеяло и подстилка, но выбора нет. Тащить пальто, это значит — не итти самому. Бросаем.

К концу дня я настаиваю на том, чтобы и Канищев облегчил свою ношу. Нужно итти скорее, его приборы нас невероятно задерживают. После настоящей семейной сцены бросаем, наконец, психрометр[6] Ассмана и альтиметр. У Канищева сразу получается гораздо более компактный тюк. И, когда я беру от него все, кроме шинели и барографа, на спине его оказывается отличный рюкзак из пудовой шинели, пристроенный ремешками от разных приборов. Вид наш, вероятно, жалок со стороны. Но настроение пока еще сносное. Когда я кончаю засупонивать Канищева в сложную систему ремешков, он довольно крякает и заявляет:

— Ну, теперь совсем другой табак. «Хотя мою младую грудь в железо заковали, но дышится свободно и легко». Пошли!

Пошли, но не надолго. Путь нам пересекает глубокий овраг. На дне этого оврага, сползши в него почти на карачках, мы обнаруживаем неширокий, но чрезвычайно быстрый и глубокий приток Лупьи. Темно-коричневая вода холодна, как лед. Очень хорошо для питья, но совершенно неприемлемо для переправы вброд. Да, на поверку, вброд оказывается и невозможным перейти, так как глубина русла не меньше трех аршин.

Два часа мы убиваем на устройство трехсаженното моста из нескольких вырубленных тут же сосенок. Вспоминаем свое инженерное училище и, преодолев только трудность передачи первого ствола, уже уверены в том, что мост в наших руках.

Переправившись через этот приток, мы идем почти в сумерках. Лес кажется сегодня каким-то особенно неуютным. От реки поднимается легкий туман, и сырость пронизывает все тело. Стогов, которые мы рассчитывали опять найти на отмелях, больше не видно.

Внезапно я проваливаюсь в кучу гнилого хвороста и, когда выбираюсь из него, вижу, что я стою в десяти шагах от темного силуэта какой-то избушки.

Среди толстых сосен прячется совершенно прокопченный сруб дровосецкого зимовья. Мы уже видели такое сооружение на другой стороне реки, но не думали, что эта постройка настолько примитивна. На нескольких бревнах, вместо крыши, набросана куча валежника. Щит, заменяющий дверь, совершенно развалился и выпал из пазов.

Наставив сторожкий луч фонаря, лезу в полуторааршинное отверстие двери и вижу совершенно темную хату, прокопченную так, как бывают прокопчены курные бани в Литве. Скоро причина этого выясняется: посредине зимовья стоит небольшой глинобитный очаг, которому трубою служит все та же дверь. Другого выхода для дыма нет. Пол земляной и залит на вершок водой.

Целый час уходит у нас на то, чтобы устроить постель из валежника на залитом полу. Кроме того, решаем сегодня сушиться и потому запасаем топлива для очага.

Наконец, все устроено. Пламя весело перебегает по шипящим веточкам ельника, и белый дым клубами вьется к черному отверстию двери. Сразу делается теплей на душе; и весело принимаемся за наш ужин: по полбутерброда.

Сегодня мы можем спать совершенно спокойно. Даже сам Михал Иваныч нам не страшен, так как шестивершковые стены нашей хаты служат надежной защитой, а дверь загорожена поперек здоровенным пнем, прочно заклиненным.

Но с уютом приходит и сознание перенесенных трудностей. Все тело тоже точно оттаивает и начинает нестерпимо болеть. Острее чувствуешь боль в совершенно ободранных руках, когда ломаешь сучья для огня.

— Ну-с, вы какого мнения? — говорит Канищев.

— О чем это, позвольте узнать?

— Да вот о нашем ночлеге? Ведь, это зимовье служит уже показателем того, что здесь бывал человек, а раз так, наши шансы повышаются. Сегодня зимовье, а завтра и деревня. А? Как вы думаете?

— Не разделяю вашего оптимизма. Судя по всему, в этом зимовье уже чорт знает сколько времени никто не бывал. А от того, что в прошлом году здесь жили дровосеки, и от того, что они, может быть, приедут и на эту зиму, нам сласти очень мало.

— Это резонно, конечно. Но дело все-таки не меняется. Говоря откровенно, по моему мнению, у нас не больше 25 шансов из ста на то, что мы вcтретим в этом краю людей. Попробуйте привыкнуть к мысли, что нам придется устраиваться на житье в каком-нибудь таком зимовье и превращаться в настоящих лесных людей. Ведь вон сколько мы видели здесь дичи. Глухари сами лезут в руки. А раз так, значит, мы рано или поздно научимся их ловить и получим в наше распоряжение отличное жаркое.

— Хотелось бы только получить это жаркое раньше, чем мы сами превратимся в жаркое для кого-нибудь другого. А в этом я позволю себе усумниться. А, впрочем, утро вечера мудренее, давайте спать. Ух, чорт ее возьми, какая холодная эта шинель.

— Ну, спать, так спать. «Да не будет мне бренное ложе сие смертным одром»…

Сырые дрова так дымят, что дым не успевает выходить в дверь.

Канищев выколачивает трубку и теснее прижимается ко мне. Не знаю, долго ли мы дремлем. Вероятно, не больше получаса. Нас будит отчаянный дым, совершенно заполнивший всю нашу хату. Сырые дрова так дымят, что дым не уcпевает выходить в дверь и грозит нас задушить. Кончается наше блаженство у очага. Выбрасываем головешки за дверь.

* * *

Утро 16 сентября началось для нас еще более рано, чем все предыдущие. Оставаться в промозглом помещении нет никакой возможности. Холод пронизывает до костей. Нам приходится даже пойти на то, чтобы позволить себе по лишнему глотку портвейна, чтобы создать хоть иллюзию согревания.

Когда мы вылезаем в узкую прогалину двери, все становится ясно: почему ночью нас била лихорадка от холода и почему теперь зуб не попадает на зуб. Перед нами стоят совершенно серебряные сосны. Иней блестит на всем, что есть кругом, и, когда мы пошли, под сапогами слетают со стеблей травы настоящие снежинки.

— А, знаете, надо пользоваться этим морозом. Вероятно, рябина сегодня более приемлема.

И Канищев принимается за рябиновый завтрак, от которого воздерживался, несмотря на то, что я уже вторые сутки жевал эту отвратительную горько-кислую ягоду. Зато сегодня он отдает дань рябине. Приятно смотреть, как он уплетает гроздь за гроздью красивую красную ягоду, подернутую серебристым налетом ледка.

Этот день проходит, как и все, в отчаянной борьбе с буреломом, в проклятьях дождю и взаимных попреках: с моей стороны, что Канищев слишком тихо идет, а с его стороны, что нельзя так мчаться, как я, если не хочешь выдохнуться.

Разнообразие пути снова создается новым притоком Лупьи. Как и первый, он, глубокий и быстрый, лежит перед нами. Снова строим мост. На этот раз наша переправа упирается прямо в крутой и очень высокий песчаный обрыв. Я с ужасом думаю о том, что придется, вероятно, втаскивать Канищева на эту кручу. Но в самом начале под'ема нам бросаются в глава большие следы на песке.

— Смотрите-ка, — говорю я, — здесь недавно был человек. Вот ясный след. Как, по-вашему, сколько времени может след держаться в песке?

— А кто его знает, я не следопыт. Вот молодец-то какой пер здесь. Точно лестницу построил. А ведь комплекция у него была основательная, ишь как промял песок-то.

— Да, комплекция преосновательная, особенно, если учесть, что носок каждого следа кончается совершенно отчетливым рядом здоровых когтей.

— Вы правы. Я бы не хотел встретиться с владельцем этого следа.

С большими трудностями преодолеваем мы крутизну этого откоса, и то только благодаря медвежьей тропе.

На следующем роздыхе мы обнаруживаем невознаградимую утрату: с ременной привязи, где-то в чаще, у меня сорвался топор. Финский нож Канищева тоже оказался потерянным. Теперь мы остались с голыми руками.

Силы убывают. Плечи ломит от ремней. Руки болят до такой степени, что невыносимо трудно держать палку. Усталость во всем, теле доходит до того, что я перестаю уже нагибаться за брусникой, — этой милой ягодой, несравнимо более вкусной, чем рябина, но встречающейся нам очень редко.

Этот день стоит нам и еще одной большой потери. Мы понесли ее добровольно, от этого она еще чувствительней. Решаем вскрыть барограф. Снимаем с барабана барограмму, а самый прибор бросаем. Почти со слезами на глазах. Ведь это означает, по регламенту состязаний, нашу дисквалификацию. Но вопрос стоит просто или с барографом сидеть между какими-нибудь гостеприимными стволами, пока не придут зимою люди, или, бросив его, сделать попытку все же выйти к жилью.

На этот раз к ночи мы не находим уже ни стога, ни зимовья и наскоро сооружаем шалаш, зыбкое сооружение из шестов и ветвей. Такое, какое могут соорудить два человека, никакого представления не имеющие о строительстве шалашей и давно забывшие все наставления Фенимора Купера и Эрнест Сетон Томпсона. А этого наставника мальчуганов я не раз здесь вспоминал. Под дырявой крышей нашего шалаша я мечтаю о хорошем вигваме. А, разрезая ножом крагу на стертой до крови ноге, силюсь вcпомнить его советы о том, как следует делать мокассины из старых сапог. Так и не могу вопомнить.

Засыпаю у костра с зажатым в кулаке пистолетом. Проснувшись, не нахожу пистолета в руке, а, когда розыскиваю по соседству, в куче хвороста, решаю привязать его ремнем к кисти. Так и сплю. А Канищев вооружается… аккумуляторным фонарем. Это оружие он считает самым надежным:

— Пусть-ка любой медведь полезет! Как засвечу в морду, будет версту бежать, болея своей родовою болезнью.

Сегодня небеса нас жалеют. Дождя нет, и у костра, который мы по очереди поддерживаем почти до утра, мы отлично обсыхаем и отогреваемся. Это лучшая ночь, которую мы проводим в открытом шалаше, над самой рекой, темною лентой уходящей под нами в наше неведомое будущее. Может быть, к людям, а, может быть, наоборот, куда-нибудь в далекие дебри, где нам, действительно, суждено стать лесными жителями.

* * *

К утру 17 сентября наша ноша становится относительно легкой. Нет даже и той поклажи, с которой бы мы никогда не расстались добровольно: топора и бутылки. Но итти от этого не легче. Ноги двигаются как-то машинально, и препятствия кажутся еще более тяжкими. Канищев совсем насупился.

— Вот что я вам скажу: нет никакого смысла растрачивать силы. Если мы сегодня не встретим жилья или людей, дальше я не иду. Надо попробовать раздобыть настоящей пищи. Глухаря какого-нибудь убить, что ли. Поедим, отдохнем день-другой, а там будет видно, что делать.

Я думаю, что он не хуже меня понимал, что это только несбыточные мечты, навеянные пустым желудком. Никакого глухаря мы убить не могли, имея в запасе всего восемь патронов в пистолете. В таких условиях стрельба по летящей птице была бы пустою тратой зарядов. Надо было итти. И мы идем, — медленно, едва продвигаясь в отчаянной чаще. Идем уже почти без надежды увидеть людей и сегодня.

Скупо посветившее солнце снова закрывается вуалью мелкого дождика, и скоро мы снова до нитки промокаем. Но вот во второй половине дня мы один за другим встречаем несколько стогов. Эти стога свежее того, в котором мы ночевали третьего дня. Вероятно, люди были здесь этим летом. Вот на отмели лежит и полусопревшее, еще не убранное сено.

Это пахнет уже человеком. А его все нет, как нет.

— Ого-го-го… ого-го…

Но лес угрюмо молчит, возвращая нам только наше же эхо.

* * *

— Ну, знаете что, довольно! Погуляли, и будет. Я готов ко всему. Сдыхать, так сдыхать, а больше итти нету сил, — заявил Канищев.

— Нет, надо итти…

— Идите, если вам хочется, а, по-моему, гораздо лучше передохнуть. Вчера я вам говорил о двадцати пяти шансах из ста на наше спасение, а сегодня я не назову и пятнадцати.

С такими перспективами в голове спускаюсь к реке за водой и…

— Михаил Николаевич, дым на той стороне… Эге-ге… Эй, люди!..

Молчание. Но дым — не галлюцинация. Это столбик самого реального дыма. А дым сам не рождается. Там должны быть люди.

— Ого-го…

Мы не сразу даже можем оценить всю приятность вида мальчугана, выбегающего из-за прибрежных кустов на той стороне реки. С явным удивлением он смотрит на нас.

— Эй, мальчик. Что за река? — Желание знать, где мы находимся, берет верх над всем.

— А Лупья.

Ага, значит, ориентировка была верна.

— А ты кто, мальчик?

— Хресьяне мы…

— Ты здесь один?

— Не, не один.

— Батька есть?

— Есть.

— Позови батьку.

Мальчик думает, но вдруг поворачивается и уходит в лес.

Мы, в полном отчаянии, принимаемся снова звать.

На крики он снова выходит на берег и меланхолически спрашивает:

— Цаво?..

— Батьку-то позови.

Парень, точно нехотя, оборачивается к виднеющемуся из-за куста шалашу и кричит:

— Тять, а, тять, беглые клицут.

Выходит мужчина в серой домотканной одежде, с большим топором у пояса.

Переговоры наши длятся недолго. Через час готов плот, и мы уже сидим на том берегу у костра Павла Тимофеевича Серавина, крестьянина деревни Ржаницинской. Он пришел сюда накануне косить. Пришел косить? Значит, деревня рядом? — Ничего подобного, до деревни отсюда 12 верст напрямик, а, если рекой итти, берегом, так на два дня пути хватит. А сено здесь косят с тем, чтобы зимой, когда замерзнут болота, вывезти его на санях. Теперь же «приступу» к нему нет никакого.

Дождя нет, у костра можно отлично обогреться и обсохнуть.

Павел Тимофеевич говорит много и быстро, но понять я могу очень немногое. «Ч» вместо «Ц», а «Ц» вместо «Ч» путают ухо.

Канищев сразу же занялся своей излюбленной темой. Расспросив крестьянина кое-о-чем, он меня посвящает в историю этих краев:

— Здесь никогда не было крепостного права. Теперешняя Северо-Двинская губерния, а прежде Вологодская сохранила все черты оригинальной русской северной культуры.

— Это вы верно, — отозвался хозяин, — крепостного права здесь никогда не бывало. Только вот прежде по Вычегде здесь все сидели Строгановы. Но мы все равно были вольными.

Отдохнув немного, мы идем. Впереди — наш новый хозяин с огромным берестяным коробом на спине, в хвосте его сын, в такой же, как отец, домотканной одежде и с таким же длинным топором на боку. Мы уже видали, с какой необычайной ловкостью орудовали они этими длинными топорами: потребовалось не больше часа на то, чтобы навалить леса для плота, очистить его, приготовить вязку и все остальное. И носят они топор не за поясом, как в средней России, а на особом железном крюке на боку. Видно, что готов он к действию каждую минуту.

Идем ускоренным шагом всю остальную часть дня. Павел Тимофеевич, лавируя между деревьями по едва уловимому следу, выходит к огромному болоту. Его мы пересекаем по проложенным на расстоянии двух-трех верст бревнам. И прямо диву даешься: там, где мы с трудом пробираемся, балансируя с двумя жердями на скользком бревне, проводник легко идет, с одной палкой, уверенно ступая широкой подошвой своих кожаных кот. Обувь прилажена к этой ходьбе, свободная, широкая, без голенища, на широких ремнях, привязанных к икре.

Долги двенадцать северо-двинских верст. Уже совсем темно, когда мы добираемся, наконец, до деревни.

— Ну и версты ж у вас, Павел Тимофеевич.

— А цто? Версты, они у нас не меряны. Так, ведь, по ходу считаем.

Но, наконец, мы в просторной светлой избе. Жилье во втором этаже высокого дома. Внизу кладовые. Кругом все сверкает чистотой и опрятностью. Хозяйка, куча ребят, испуганно глазеющих на нас из-за печки, — все носит следы домовитой опрятности. Это не то, чего ждали мы в этой глуши.

Сбрасываем платье и сдаем хозяйке сушить. Скоро на столе шумит самовар, и с шестка глядит на нас сковородка большими желтыми очами шипящих яиц.

Много рассказывает нам хозяин о том, как живет здесь народ. Трудно, с надрывом дается здесь хлеб человеку. Мало земли. Кругом леса и болота. Хлеба своего нехватает. Сено везут за десятки верст. Чтобы выработать на жизнь, идут зимой на лесозаготовки Северолеса. Получают по полтиннику с пятивершкового ствола. С валкой, вывозкой и разделкой на берегу. А за сплоченье и сплав еще по двугривенному. В зиму выходит по двести стволов на человека. Рублей полтораста. Харч свой. Жилье тоже свое. Вот в таких зимовьях, какое попалось нам, и живут.

— А почему же вы не строите в зимовьях печей настоящих, с трубами? Ведь в таком может дым просто задушить.

— А простая пецка нам не годится. Мало тепла от ее. День ведь деньской по пояс в снегу, а весной и во льду вороцаешься. Ввечеру, как придешь, тела не цуешь, точно цужое. У пецки простой и просохнуть не можно. А такой вот очаг, как у нас, жару дает много больше. Цайку-то есцо стаканцик.

* * *

Изба набивается полным-полнешенька. В деревне всего восемь дворов, но народу в них чуть не сотня душ. Мужики народ все здоровый, степенный. Разговор ведется серьезный. Расспросы больше о том, зачем, мы летали, да как. Сели зачем в таком медвежьем углу. Удивление общее, что выбрались целы из лесу. Кишмя кишит, по словам крестьян, медведями. Грамотных здесь почти нет. Только те, что бывали на службе. Зато все знают компас.

— Во, компас-то у вас был, это ладно, а то бы не выйти из лесу.

— А вы разве знаете компас?

— Обязательно. У нас, у артели, свой. Старый вот только, деревянный еще. От дедов достался.

Газета бывает здесь иногда у брата хозяйского, Зотей Тимофеича. Но про Авиахим ничего не слыхали.

Быстро мы слаживаем партию здесь на выручку нашего аэростата. Двенадцать человек берутся подняться по Лупье до третьего притока и по нашим крокам разыскать его в лесу. Экспедиция на неделю. Плата двести рублей на всех на двенадцать. Доставка на плоту к пароходной пристани на Вычегде.

Ночью прощаемся с хозяевами и в лодке отправляемся на другую сторону Вычегды в Сойгу, ждать парохода.

— А когда он здесь ходит?

— Сказать затруднительно. Вот сегодня прошел, например, тот, цто должен был идти третьеводнись. Может, завтра пойдет, а, может статься, и не пойдет. Да там подождете. Там у Яков Иваныча дом преотлицный. И харц он вам приготовит.

Действительно, дом у Якова Иваныча преотличный. Я никогда таких домов в деревнях и не видел. Два этажа: зимний и летний. Чистота — все блестит. Жили здесь два дня до парохода. Отсюда же и телеграмму оправили в Москву с нарочным на телеграф, за пятнадцать северодвинских верст. По карте выходят все двадцать пять.

А потом поплыли по Вычегде на стареньком скрипучем «Льве Троцком». На палубе громоздились зыряне с лайками, востроносыми крепкими псами. На Урал на охоту. А в буфете первого класса, куда нас, оборванных и грязных, пустили с явной опаской, заразительно вкусно плескалось в стаканах кофе со сливками, и зажарили нам, единственным «пассажирам», старательно, с чувством, большую сковородку ветчины с луком. Все было в порядке.

* * *

Разноцветное поле разложенной на столе карты безобидно глядит на нас зелеными узорами лесов. Все в ней так просто и ясно. Курсовая черта твердой четкой стрелой упирается в излучину Лупьи. Всего каких-нибудь два дюйма, не больше, отделяют место посадки от жилья. И кажется странным, что ради победы над этими двумя дюймами мы могли пожертвовать всеми приборами, платьем. И на этих двух дюймах мы пять суток боролись с лесными завалами, плотной стеной вставшими между нами и жизнью. Все далеко. Только подсохшие ссадины рук да гнойная рана ноги говорят о том, что борьба была не такою уж легкой, и победой над этими дюймами мы можем гордиться.

Произошло повреждение на линии Владивосток — Нагасаки.

Кабель Владивосток — Нагасаки пролегает в шести тысячах футах от бухты Петра Великого и на глубине десяти тысяч футов проходит около 42-ой параллели северной широты, южнее ее.

Японское море, к югу от 42° северной широты, имеет форму громадного блюда в триста миль ширины и четыреста миль длины, простираясь от северной части Матсу-Шима до той широты, на которой находится самая южная бухта всей сибирской территории — залив Поссьета.

И вот, пароход франко-датской телеграфной компании «Президент Гирлинг», зайдя для ремонта в Гонконг, получил там известие об этом повреждении и, одновременно, приказ произвести починку кабеля.

«Президент Гирлинг» имел турбинный двигатель и был последним словом техники, начиная с заслонок и переборок и кончая грапнелем[7], — бреймовским патентованным грапнелем с клещами из цельной стали, изобретатель которого был главным кабельным инженером на том же самом «Президенте Гирлинге».

Известие пришло на борт судна в 11 часов утра, и капитан Грондааль получил его в тот момент, когда выходил на палубу из рубки кают-компании. Он сейчас же отправился отыскивать главного корабельного инженера Брейма, занятого в это время работой на носу.

Перед капитанским мостиком помещалась электрическая станция, а за нею под'емный аппарат, состоявший из громадного барабана, вокруг которого вился намотанный на него канат. Рядом стояла машина, вращавшая этот барабан. Окрашенные в красный цвет буи так и горели под ярким солнцем, заливавшим палубу, устланную канатами от них; их разбирали, чтобы обнаружить перетертые места, и огромный плечистый Брейм стоял тут же, наблюдая за работой. Капитан Грондааль подошел к нему, держа в руках только что полученную от главной конторы компании каблограмму.

— К вечеру надо будет выйти в море, — сказал он. — Хорошо еще, что все нужное снабжение у нас на борту.

Брейм взял у него каблограмму и медленно прочитал ее. Там указывалось, что место повреждения не было выяснено электриками-специалистами в Нагасаки, иначе сказать, повреждение надо было искать… на протяжении всей длины кабеля! Но все же были и кое-какие указания, позволявшие начать поиски не с самого берега.

— Это, вероятно, немножко севернее места наибольшей глубины, — сказал Брейм. — Скверное, покрытое кораллами дно.

— Да, там или около того места, — согласился с ним Грондааль. — У вас все готово?

— Да, да, — ответил Брейм. — У меня все готово.

Оба они были люди, не тратившие лишних слов. Грондааль через минуту уже отправился в помещение электрической станции, чтобы предупредить электриков, а Брейм пошел говорить со старшим по кабельной команде — Стеффансоном.

Беловолосый гигант-ирландец Стеффансон был опытным моряком, с пятидесятилетним стажем по ловле трески и по кабельной службе, и до своего поступления в франко-датскую компанию он работал в копенгагенской компании Ларcсен. Некогда он плавал шкипером в ирландской рыболовной флотилии и провел сезон на консервных заводах на Аляске. О нем даже можно было сказать, что он, собственно, всегда был рыболовом, потому что работа по исправлению повреждений в кабелях по существу на три четверти является специальной работой кабельного мастера, а на девять десятых это то же, что и работа рыболова.

Как Стеффансон был правой рукой Брейма, так и у него самого была правая рука — датчанин Андерсен, на котором лежал главный надзор по управлению под'емным аппаратом.

Эти трое людей составляли как бы одно собирательное целое, и каждый из них представлял собой, так сказать, часть единого трехсильного механизма. Когда приходилось поднимать поврежденный кабель и начинали работать барабан и под'емный аппарат, то Брейм становился у бимсов[8], Стеффансон у барабана, а Андерсен, положив руку на верхнюю часть машины, следил за общим ходом работы аппарата, исполняя ту же роль, что играют клеточки нервных узлов, контролирующие наши сложнейшие мускульные движения. И достаточно бывало одного знака, одного слова Брейма, а порою даже одного помысла его, — как это уже мгновенно воспринималось его помощниками и перевоплощалось в ту или иную тонну энергии.

В их власти были не только румпель и под'емный аппарат, но и турбинные двигатели главной машины: стоит Стеффансону сказать только слово стоящему на мостике Грондаалю, и судно сейчас же будет сдвинуто назад или пущено вперед, повернуто влево или вправо; а стоит только Андерсену кивнуть головой, как тотчас же придет в движение барабан и станет разматывать или наматывать накрученный на нем канат. А как поймают кабель, так заведут с ним целую игру, ни дать, ни взять — рыболов с попавшим на крючок лососем.

Брызжущий здоровьем Брейм носил в крови наклонность к спорту, унаследовав ее от своих предков англичан. Не раз он мысленно сравнивал барабан под'емного аппарата с катушкой спиннинга (рыболовного удилища). Да, в сущности, это было одно и то же, потому что в основу как того, так и другого был заложен один и тот же принцип. Как леску удочки вы можете распустить или закрутить, сматывая и наматывая ее на катушку, так и машина, управляемая Андерсеном, производила ту же самую работу, но была только лучшим патентованным усилителем ее. Ведь, вся разница состояла только в размерах: с одной стороны — крюк, представляющий огромную тяжесть, а с другой стороны — крючок в несколько гранов весом; с одной стороны — сплетенный из проволоки канат, выдерживающий сопротивление в двадцать тонн, с другой стороны — веревочка в двадцать ниток.

Плывя в этом жемчужном и розовом свете вечерней зари, «Президент Гирлинг» прошел Пескадорские острова, потом достиг Тунг-Хай-Си и вошел через Корейский пролив в Японское море.

Теперь перед ним лежал прямой путь вперед, навстречу противному ветру, и предстояла борьба с неприветливым морем.

У Японского моря много своих фокусов. Начиная от Сахалина и до самых Курильских островов, от него добра не жди, — отсюда идет почти всякая непогода на Японском море. Громадная равнина Манчжурии посылает сюда целые полчища бурь и ветров, и даже сама Япония, этот барьер перед Тихим океаном, не представляет настоящей преграды на пути этих ураганов.

Грондааль хорошо знал это море, знал, чего можно ждать от него, и потому непогода не могла застать его здесь врасплох. В бурной воде работа над кабелем невозможна, и «Президенту Гирлингу» не раз случалось задерживаться здесь на целые недели, не приступая к работе из-за ненастья на море. Капитан не падал духом и теперь, предрекая, что вся эта непогода не более, как последние остатки уже заканчивающегося периода бурь.

И Грондааль оказался прав. На рассвете, когда они достигли цели своего плавания, Японское море лежало гладкое, словно поверхность огромного сапфира, и такое спокойное, каким бывает только в мертвый штиль.

Перед самым восходом солнца судно остановилось. Брейм стоял у решетчатых люков и следил за работой кельвиновского аппарата для измерения глубины моря: с катушки трехмильного провода спускали лот. Тут же находился Стеффансон, готовясь сделать отметки о глубине.

Раздался шум машины, пущенной в ход, чтобы выбросить лот. Лот показал глубину в одну милю с четвертью и явные признаки того, что дно было каменистым.

Тут взялся за дело Брейм и начал установку первой отметки буем. Буй был закинут при помощи грибовидного якоря с канатом, длиною свыше мили с четвертью. Потом судно отошло в сторону и, пройдя милю к востоку, выкинуло второй буй. Оба буя были снабжены лампочками на случай, если бы работу не удалось окончить до наступления темноты. Кабель должен был находиться на дне морском, где-нибудь между этими двумя буями.

Стоя на носу, у бимсов, Брейм отдавал оттуда нужные распоряжения, пока с якорного каната спускали в море грапнель — весь сплошь из стали, бреймовский, патентованный, никогда не отпускающий пойманный кабель грапнель. Канат, выдерживавший напряжение в двадцать тонн, разматываясь с барабана, проходил через динамометр, так что можно было в любой момент видеть степень его напряжения. С корабля он свешивался через особое колесо на бимсах, между брашпиль-бимсами[10], установленное в том же месте, где обыкновенно приходится бугшприт.

Когда грапнель достиг глубины, громыхающий барабан, наконец, прекратил свое вращение. Брейм поднял руку, в машинном отделении зазвенел сигнал, и «Президент Гирлинг» медленно, совсем неслышным ходом стал продвигаться назад, по направлению к первому отметному бую.

Грапнель, тащась по морскому дну в поисках за кабелем, задевал на своем пути решительно за все, — и за скалы, и за коралловые рифы, — и все одолеваемые им на ходу препятствия отмечались на громадном циферблате динамометра подпрыгиванием стрелки. В спокойном состоянии стрелка имела постоянное указание на двух тоннах напряжения: это была тяжесть каната, взвешенного в морской воде.

Было восемь часов утра. Грондааль вместе с электриками и со старшим офицером судна спустился завтракать, оставив Брейма одного на его посту около бимсов, на носу, и поручив третьему офицеру вахту на мостике.

Кают-компания была уютная, просторная, красиво обставленная комната с длинным, человек на двадцать, столом посредине. В это утро, вся купаясь в ярких лучах солнца, она казалась особенно красивой, а Грандааль был особенно хорошо настроен. Ведь это же он напророчил хорошую погоду, и сияющий день доставлял ему необычайное удовольствие.

Нагасакский конец кабеля к двум часам пополудни был уже пойман и поднят. А ровно без десяти три начали охотиться за владивостокским концом.

Погода, действительно, переменилась. Барометр держался устойчиво, температура поднялась, а от равнин Манчжурии шла влажная, жаркая полоса и легкой дымкой расстилалась по всему Японскому морю. Линия горизонта совсем потерялась вдали за дымкой влажной полосы, а солнце, слегка умерив свое сияние, смягчило и остроту своей знойности; ветер же совсем затих, точно его никогда и не бывало.

Брейм скинув пальто, смотрел за работой, стоя на своем обычном посту. И, хотя дело шло великолепно, он все-таки все время был не в духе из-за жары и, кроме того, он испытывал напряженное состояние человека, гонящегося за призом большого кубка. Если только ему удастся поймать и выловить на борт владивостокский конец кабеля, положим, хоть к пяти часам, то, значит, вся работа закончится в один день, а это уж будет поистине неслыханно славным делом.

Грапнель был спущен в море, и наполовину уже было закончено первое испытание дна, когда указатель на динамометре, определявший до того напряжение в две тонны с четвертью, вдруг одним махом перескочил на восемь тонн, продержался так с секунду и опять, сразу же, упал до шести…

Затем стрелка прыгнула на десять тонн, через пять секунд взвилась до пятнадцати, потом упала до семи, снова поднялась, показала двенадцать и снизилась до пяти.

Стоявший у барабана Стеффансон, человек вообще малоразговорчивый, как только увидал все эти скачки динамометра, сейчас же окликнул Брейма и спросил его, что это могло бы значить.

Если бы был пойман кабель, то на динамометре это отразилось бы медленным, но устойчивым под'емом показателя напряжения. Если бы грапнель попал на скалу или на подводные растения, то стрелка могла бы, действительно, сделать скачок, но, как только грапнель освободился бы, она сейчас же упала бы до своей нормальной высоты.

Могло бы, конечно, случиться и так, что грапнель, тащась по морскому дну, встретил бы последовательно на своем пути несколько препятствий и одно за другим преодолел бы их, но тогда стрелка, в конце концов, все-таки водворилась бы на линии нормального напряжения, а не скакала бы подряд, то на шесть тонн, то на семь, то на пять.

— В чем тут дело? — спрашивал Стеффанcон.

Брейм ничего не ответил ему. Он сначала остановил двигатель, потом на несколько оборотов снова пустил его в ход.

Он наклонился и приложил ухо к канату. По звуку в канате он всегда мог распознать, на что наткнулся грапнель, — на скалу или на кабель. Но то, что он услышал сейчас, было для него совершенно новым: заглушенные, отрывистые звуки, словно биение какого-то гигантского сердца, слышное издалека.

Этот канат был точно стетоскоп[11], передающий смутный намек на биение сердца самого мира.

Брейм выпрямился.

— Рыба! — крикнул он Стеффансону. — Мы напали на рыбу. Вот увидите…

— Рыба? — переспросил Стеффансон. — Что же это за рыба длиною больше мили?

Но Брейм, повидимому, не расслышат вопроса.

— Сколько еще каната у нас на барабане? — крикнул он.

— Не больше полумили, — был ответ.

— Скажите Джонсону, чтобы он подкатил еще две мили каната и чтобы скрепил его с этим! — крикнул Брейм. — Андерсен, станьте-ка у машины. Стеффансон, следите хорошенько, чтобы барабан вертелся ровно. Чтобы никаких зацепок не было.

Едва успел он это договорить, как закинутый в море канат вдруг подался вперед и, став под острым углом к воде, взбурлил вокруг себя кольцо расходящихся волн. Гигантская ли рыба или что-то другое, словом, то, что было там, внизу, теперь ринулось куда-то вперед.

— Разматывайте понемногу! — крикнул Андерсену Брейм, и, едва только заслышались звуки громыхающего пустого барабана, как он буквально в два прыжка очутился уже на палубе, перебежал ее, и взвился по лесенке на капитанский мостик.

Отсюда он мог следить сразу и за динамометром и за канатом впереди него. Здесь у него под рукой было управление главной машиной, и с этого места он легко мог давать Андерсену распоряжения о под'емном аппарате. На этом месте он был полным хозяином всего механизма, а в то же время у него, как у рыболова, были в руках и удилище и катушка лески. И, как ни сильны были в нем инстинкты спортсмена, однако, двигала им в это время вовсе не его охотничья страсть. Сейчас ему просто хотелось прежде всего спасти канат, так как он хорошо видел, что внизу совершается что-то далеко не шуточное и что канат может лопнуть, а ведь он знал, что полторы мили свитого из стальной проволоки каната стоят хороших денег.

Канат с барабана разматывался медленно, напряжение его измерялось всего пятнадцатью тоннами, а между тем, нагнувшись над бортом, можно было заметить, что с канатом делалось что-то странное. Ясно было, что кто-то вел судно на буксире, совершенно так же, как попадает иной раз на буксир баркас рыболовов, охотящихся за семгой, когда семга начинает вырываться, натягивает со всех сил леску и пригибает удилище. Только порывы чудовищной добычи, которая зацепилась на грапнеле, были, пропорционально ее величине, гораздо медленнее.

И чем бы ни было это существо, пойманное грапнелем, во всяком случае два факта были уже на лицо: несомненно, что это было нечто очень громадное и нечто очень неповоротливое. И, как только Брейм уяснил себе оба эти факта, он почувствовал (как он описывал впоследствии), что у него «сердце повернулось на месте».

Как раз в это время на капитанский мостик поднялся Грондааль. Происшествие еще не успело наделать шуму на пароходе. Никто еще ни о чем не знал, кроме самих участников кабельной работы. Ничего не подозревал и Грондааль, когда взбирался на мостик, и потому был очень удивлен, застав там Брейма. Он сразу же увидел, как страшно натянулся канат, закинутый в море, и некоторое время ему казалось, что они идут, но вслед за тем он понял, что это неверно: пароходный винт не работал, а барабан разматывал канат…

— Что такое? В чем дело? — спросил изумленный Грондааль.

— Мы идем на буксире, — ответил Брейм.

— Как на буксире? Что там такое на грапнеле?

— Там что-то живое, — отозвался Брейм. — Какой-то прапрадед всех китов, насколько я могу понять… Эй, Стеффансон! Призадержите-ка барабан! Дайте-ка посильнее напряжение!

Стеффансон повиновался, замедлил ход барабана, и указатель на динамометре спокойно поднялся сначала до восемнадцати тонн, потом до девятнадцати и до девятнадцати с половиной.

— Убавьте напряжение! — крикнул Брейм.

Барабан стал понемногу вращаться быстрее, и указатель спустился до семнадцати тонн.

— Так держать! — скомандовал Брейм.

— Ничего себе, чорт возьми! — пробормотал Грондааль.

Брейм рукавом сорочки вытер себе потный лоб.

— Ну, а что же остается делать? — спросил он. — Надо либо тащиться, либо рубить канат. А мыслимо ли обрубать, раз мы весь канат выпустили?..

— А, может быть, еще удастся и высвободить его, — заметил Грондааль. — Ведь, если это был кит и если бы грапнель попал ему за челюсть, так ведь он начал бы кататься, как бревно, и весь запутался бы в канате. Эти его повадки я отлично знаю.

— Нет, это не кит, — сказал Брейм. — И чего я больше всего боюсь, так это какого-нибудь внезапного толчка. Вы же знаете эти проволочные канаты: стоит ему только удариться обо что-нибудь, он сейчас же отскочит и тут же весь в куски разлетится… Да вот, смотрите, пожалуйста. Видите, как он там зацепился за бимсы. Отойдите! Отойдите подальше от каната! Вы совсем здесь не у места! Встаньте вот сюда, за барабан!

До заката оставалось всего каких-нибудь полчаса, когда Брейму удалось, наконец, выгнать свою добычу на расстояние четверти мили от поверхности воды. По крайней мере, он сам так думал.

Опущено было каната на одну милю длиной, а добыча, по его предположениям, находилась в трех четвертях мили от судна, считая это расстояние по поверхности моря.

При этом в своих вычислениях он принимал во внимание и глубину моря в данном месте, и весь тот канат, что не был натянут, и угол выпущенного каната с поверхностью воды, или, другими словами, направление между точкой отхождения каната от носа судна и тем пунктом, где он входил в воду.

Но если добыча и была, действительно, всего на четверть мили под уровнем моря, то и до заката, ведь, оставалось всего полчаса. Восхода же луны раньше наступления полной темноты ждать было нечего. А разве не будет жалеть весь мир, если великое «Невиданное» извергнется из моря под покровом тьмы!.. Да, кроме всего прочего, это могло быть даже и не совсем безопасным.

Хардмута это волновало еще больше, чем самого Брейма. Он ждал со своей камерой наготове. Хардмут — страстный фотограф, а не только корабельный враль и насмешник; а это, всякий понимает, кое-что да значит.

__________

Нижний край солнечного диска уже коснулся линии моря, когда великое событие свершилось. Прямо на востоке от судна и в одной миле расстояния от носовой части штирборта вода вдруг всколыхнулась.

— Смотрите! — вскрикнул Брейм.

Над морем поднялся какой-то рог, какая-то темная колонна, заостренная вверху, живая, но, словно червь, безглазая. Он поднялся, упорно вздымаемый какой-то силой, поднялся и стоял, подобно рогу Иблиса[13], возвышаясь колонной в тридцать метров высотой, с выпуклостью у основания, темный, точно весь из черного дерева, и с отливом солнца вокруг своих очертаний.

И, казалось, будто от самых глубин своих взволновалось море… И ярким светом сияли лучи солнца на этом чудовище, освещая того, для которого еще никогда они не светили…

Впечатление еще усиливалось благодаря необычайной, полной тишине, внезапно водворившейся на всем судне.

Впоследствии, когда среди судовой команды начался обмен впечатлениями от этого момента, то оказалось, что у всех в тот миг была одна и та же леденящая сердце мысль: не столько дивили размеры чудища, не столько поражало и самое появление его, сколько то, что оно было живым…

Некоторым; оно показалось в полумилю высотой, другим оно представлялось в более правдоподобную величину, но не было ни одного, кто бы не был положительно сражен тем, что оно живое. И сознание этого становилось особенно острым при воспоминании о его неповоротливости, о том, с какой спокойной неподвижностью оно появилось и как оно поднялось над водою;

Таковы были впечатления команды, а у самого Брейма прямо голова пошла кругом от хлынувших на ум соображений.

Над морем поднялся какой-то рог, какая-то темная колонна, заостренная вверху, живая, но, словно червь, безглазая… И, казалось, от самых глубин своих всколыхнулось море… И заходящее солнце осветило того, для которого еще никогда оно не светило.

Ведь он же извлек из глубины глубин это чудовище; он знал, что оно принадлежало к миру, давно уже исчезнувшему с лица земли, и, если оно в тот момент, с биологической точки зрения, и было живо, то, с точки зрения исторической, оно все-таки не существовало теперь. А все эти неповоротливые, медленные движения, — разве они не были проявлением борьбы, и борьбы на жизнь и смерть!.. Давление, под которым это чудовище жило и приняло вид рога, было, как бы то ни было, одним из условий его существования, а вот теперь, когда это условие нарушено, оно должно умереть.

Да, верно, уж и умирает…

Тишину, царившую на капитанском мостике, прорезал какой-то слабый звук… Это Хардмут щелкнул затвором своей камеры. Фотограф первый из всех пришел в себя от оцепенения.

И при звуке этом, точно он был сигналом, живая колонна медленно нагнулась и затонула, как тихо погружаемый в воду меч.

Закат блеснул последними лучами на волнах неспокойного моря, и жаркий день угас. Окружающее чуть вырисовывалось в сменивших дневной свет туманных сумерках. И какие-то звуки пронеслись над морем: будто где-то, о какой-то далекий берег, ударилась волна… А потом несколько раз подряд слышалось что-то, похожее на бульканье гигантской бутыли, опускаемой в воду…

Но людям на борту «Президента Гирлинга» некогда было прислушиваться.

Брейм, стоя на мостике, орал во всю глотку. Канат совсем ослаб. Явно было, что добыча высвободилась с крюка даже еще до момента своего появления над водой. Барабан, сматывавший канат, заработал во всю и своим громыханьем заглушал все другие звуки. Но чего он не мог заглушить, — это запахов, а они наполнили собою весь стоячий безветренный воздух. Пахло илом и тиной, с примесью еще чего-то, напоминавшего запах грязи тропического берега.

__________

Понадобилось больше получаса, чтобы смотать канат. Когда грапнель вытащили на борт, его подставили под свет дуговой лампы и подвергли тщательному обследованию. Но обнаружить на нем не удалось ничего, за исключением зацепившегося у основания одного из грапнельных крюков какого-то крошечного кусочка, похожего на лоскуток черной кожи… Да еще на конце самого каната оказались какие-то царапины.

И как раз в то время, когда Брейм производил этот осмотр, воздух потряс какой-то звук, похожий на раскат грома, а вдали, над морем, в полутьме блеснуло что-то белое, как будто полоса упавшей вниз белой пены.

Грондааль крикнул с мостика Брейму:

— Нам пора убираться отсюда!

Он дал звонок в машинное отделение, и судно закружилось на месте, словно испуганный зверь, а потом дрогнули винты, и оно, взяв новый курс, пошло полным ходом. Оно прошло уже милю расстояния, когда раскат повторился снова, но на этот раз был уже слабее.

Они прошли мимо фонарика, горевшего на буе, которым отметили местонахождение нагасакского конца кабеля, предоставив ему одиноко светить над водой.

А потом, когда они уже умерили ход, они снова слышали звук того же грома вдали, — звук был совсем уж слабый, и раздался он в последний раз…

Поднялась луна, и под ее светом люди на палубе всю ночь напролет все прислушивались и все сторожили, но море расстилалось кругом, как ни в чем не бывало. И когда они на следующее утро подошли вплотную к месту происшествия, то не было заметно ничего особенного, только поверхность воды слегка подернулась зыбью под мягкой дымкой тумана, предвещавшего, что нарождающийся день будет тоже жарким.

__________

В одиннадцать часов из темной комнаты, где происходило проявление необычайной пластинки, наконец, вышел Хардмут.

И, словно та пена, что вздымают за собой винты корабля, было бело лицо его.

Он присел на ящик спасательного буя, точно хотел перевести дыхание. Бывший невдалеке от него Брейм подбежал к нему, выхватил у него из рук пластинку и стал разглядывать ее на свет.

На ней был снимок уголка одного из копенгагенских садов. Бедный Хардмут, относясь с презрением ко всяким кодакам, употреблял только сверх-великолепную односнимочную камеру и второпях всадил в нее кассетку с уже использованной пластинкой.

Говорят, что с той поры Хардмут никогда не лгал, никогда не насмешничал, — по крайней мере, на борту «Президента Гирлинга».

Трамп, по-американски, — бродяга.

В Европе трампы в свое путешествие обычно направляются по шоссе и большим дорогам.

В Америке дело обстоит не так, потому что тут почти все шоссейные дороги заменены железными, прорезающими огромные пространства от Атлантического до Тихого океана, от прерий на границах Канады до Мексиканского залива.

И между двумя блестящими стальными полосами, убегающими в бесконечные дали, не спеша, бредет трамп качающейся, но равномерной поступью, свойственной только американцам.

Конечно, этот легкий шаг прерывается, когда начинается песок или камни.

Железнодорожные мосты по-американски примитивны: они представляют собой стальные скелеты, как паутина висящие над рекой или пропастью, и в пролетах этих решетчатых ферм положены лишь перекладины и рельсы. Настилка моста и перила считаются роскошью, и между перекладинами зияет пустота. Если прибавить к этому значительную высоту моста, то надо сознаться, что для перехода через мост понадобятся крепчайшие нервы. На некоторых линиях железных дорог, на особенно длинных мостах, из похвальной бережливости проложена только одна колея.

Когда на таком мосту трампу повстречается мчащийся поезд, то для трампа — три выхода: быть раздавленным колесами, прыгнуть вниз, или повиснуть на руках на перекладине (последнее весьма редко кончается удачей).

Вопрос питания трампа решается просто: со стола щедрой здесь кормилицы-земли падает много крох, и равнинный американец гостеприимен, надо только во время поспеть к фермерскому обеду или ужину, так как в промежутке между ними в доме нет даже хлеба, который к каждой еде пекут в виде бисквитов из маисовой муки.

Ночлег для трампа на каждом шагу, и в законах пока еще нет параграфа, запрещающего сон на свежем воздухе. При дождливой или холодной погоде к услугам трампа — пустые товарные вагоны.

Постель трампа всегда при нем, это — газета, могущая, благодаря своей величине, служить и матрацом и одеялом. О приличном виде и чистоте американский трамп печется в гораздо большей степени, чем его европейский коллега; это относится и к свеже выбритым щекам, — поэтому бритва и зубная щетка обязательный, но, увы, и единственный багаж трампа. Со свертком путешествовать он не любит, изношенная рубашка или стоптанные башмаки им тотчас же выбрасываются, — новые можно заработать в один день.

Про документы, жандармов, убежища для беспризорных, про высылку на родину здесь никто не слыхал. «Сам себе помогай» — американское жизненное правило. Никто не печалится о жизни трампа, никто, конечно, не будет плакать и о его смерти. А в безлюдных пылающих пустынях и в бушующих бурунами прериях смерть найти легко.

В лексиконе трампа есть важное слово, играющее большую роль в его жизни, это слово — «прыжки», под которыми разумеется вспрыгиванье в вагоны и проезд «зайцем». Прыжки делаются на станциях, где поезд останавливается для наполнения паровоза водой. Взобравшись в вагон, трамп залезает куда-нибудь в укромный уголок или в пустую тормозную вышку; на скорых поездах он укрывается между колес на осях или газовых резервуарах. При большой скорости этих поездов, не зря названных «летунами», конечно, нужны и американские нервы.

Нельзя сказать, что такого рода пассажиры особенно желанны железнодорожной администрации. Последняя устраивает за ними охоту, и пойманные «зайцы» получают в награду шесть месяцев принудительных работ. В свою очередь, и трампу не покажутся уж так желанными эти полгода, и так как он более энергичен, чем его собрат в старой Европе, то он и «прыгает» в поезд не один, а в составе хорошо вооруженного взвода товарищей и кулаками и револьверами защищает свои права на бесплатное путешествие.

На этой почве часто развертываются, особенно в малонаселенных западных областях, регулярные бои между отрядами трампов и кондукторской бригадой. Дошло до того, что целый ряд железнодорожных обществ вынужден был заключить договоры с сыскными учреждениями, и теперь каждый товарный поезд сопровождается патрулями из сыщиков, вооруженных до зубов. Найдя запрятавшегося трампа, сыщик первый приветствует его словами: «Руки вверх». Ответ должен последовать немедленно, так как малейшее промедление вызывает выстрел. Второе приветствие: «Считаю до трех! Раз, два…» — перед «три» трамп должен добровольно спрыгнуть, иначе после «три» он волей-неволей повторит «прыжок», но уже с пулей в черепе, и тогда малейший след трампа уничтожат ястребы и вороны прерий Скалистых гор.

Однажды, в зимнюю ночь, по восточным отрогам Аллеганских гор громыхал товарный поезд Пенсильванской железной дороги.

В воющей тьме ночи слабо мерцала бегущая белая полоска вагонных крыш, покрытых снегом. Широкий снежный фонтан крутился в свете паровозных фонарей, освещавших только несколько шагов впереди; дальше стояла стена тьмы.

Внезапно на путях загорелся красный треугольник. Раздался пронзительный свисток, тормоза завизжали, и поезд стал. Из локомотива спрыгнул кочегар и перебросил толстую кишку водокачки к паровозу. Человек отвернул кран, и вода зашумела в котле. Кочегар стал прогуливаться вдоль паровоза, закрывая руками лицо от порывов снежного вихря.

— Сидят, наверное, как крысы в норах, — проворчал он. — Пожалуй, сегодня свободно могут к нам забраться все трампы нашего благословенного штата.

Кочегар положил кусочек жевательного табаку за щеку и взобрался на буфер. чтобы протереть стекла больших фонарей паровоза.

Едва отошел он от машины, как из снежного циклона вынырнули две тени и вспрыгнули на площадку тендера, закрытую сверху и со стороны паровоза.

Оба ночных гостя были высоки ростом. Первый, нащупывая ногами маленькую платформу, наступил на чье-то тело.

— Кто тут? — прошептал он.

— Мы, сэр, нас двое, — ответил голос.

Два маленьких скорчившихся человека услужливо отодвинулись, предоставив место прибывшим.

— Эге-ге, трампы, — сказал один из новых, заглянув в лицо сидевшим. — Алло, Карл, — продолжал он по-немецки своему спутнику, стряхивавшему с платья снег, — да тут два китайца.

— Вот как хорошо! Они бы вскипятили нам сейчас своего знаменитого чая. Я мокрый и мерзну, как щенок, — проворчал второй.

Все четверо прижались друг к другу и примолкли.

— Пожалуй, скоро тронемся, — произнес Карл. — Алло! — он вдруг весь сжался. Чья-то холодная мокрая рука схватила его руку.

— О, Исусе! — крикнул из темноты пьяный голос, и дыханье теплого винного перегара пахнуло в лицо немцу; перед ним выросла заснеженная шапка и пролезла вперед.

В это время поезд рванулся и пошел.

— О, Исусе, — снова печально промычал новичок.

— Вы, небесные сыны, подвиньтесь-ка еще, надо дать место джентльмену с прямым билетом до Питсбурга — сказал китайцам Карл. — Этот уж вдребезги, — прибавил он по-немецки.

— О, Исусе! Детчмен[15]! — крикнул пьяный.

— Слушай, Падди[16], если хочешь, чтоб мы были друзьями, не ругайся и, главное, не кричи, иначе мы выбросим тебя из этого пульмановского купэ, — проговорил Фред тихо, но грозно, и силой усадил ирландца между собой и китайцами.

Пьяница поперхнулся, глядя изумленно то на одного, то на другого, но взгляд его был уже по ту сторону нормального.

Поезд катился с возрастающей скоростью. Вихри снега хлестали лица пятерых путников. Пьяный, при сильных толчках вагона, качался из стороны в сторону. Когда его иногда отбрасывало к краю площадки, Карл схватывал его своими огромными руками и водворял на безопасное место. Китайцы сидели неподвижно, с'ежившись в своих тонких синих полотняных халатах. Снаружи бушевал снежный карнавал, воя по ущельям дикие мелодии. Изредка, на поворотах, долго и звонко свистел локомотив. Колеса монотонно грохотали. Ирландец что-то бормотал себе под нос. От времени до времени он вынимал из кармана бутылку и подавал белым и желтолицым.

Карл выпил глоток, Фред и китайцы отказались.

Ирландец стал их ругать.

Вверху, над их головами, вдруг что-то затрещало и зацарапалось; оттуда кто- то тихо спросил:

— Не найдется ли у джентльменов выпить? Я почти замерз.

— Выпить! О, Исусе.! Еще достаточно для тебя, дорогое дитя, — откликнулся ирландец.

Все увидели черное лицо, на котором ярко выделялись белки глаз. Карл подал негру бутылку; тот глотнул несколько раз.

— Благодарю вас, сэр. Скоро ли будет станция? Я думаю, что не выдержу. Я здесь уже около девяти часов. Ведь яиз Луизианы и не могу переносить холода.

— Увы, — сказал Карл. — Это порядочная разница в температуре. Ну, бодрись, через два часа мы будем в Блэк-Спринге. Там выйди и согрейся. Осматривал ли кто-нибудь поезд?

— Нет, сэр, до сих пор еще нет. Но самое плохое, что сыщики на этой линии стреляют чуть ли не в детей. Так я слышал.

Негр снова глотнул виски. Карл сел на свое место, проговорив:

— Прямо музей народов. Посмотри — белый, черный, желтый, еще не хватает красного — достойного сына Великого Духа.

Все пятеро опять с'ежились под ледяными порывами ветра. Слышно было, как наверху, по крыше, взад и вперед бегал негр, чтобы согреться. Бутылка виски у ирландца уже опустела, и он затеял ссору с китайцами. Те испуганно смотрели на него с каменной азиатской улыбкой.

— Вы, паршивые желтокожие, не хотите выпить с белым человеком! — с этими словами он совал в лицо одному из китайцев пустую бутылку.

Тогда Фред схватил его за шиворот и швырнул на прежнее место.

— Проклятый детчмен! — заорал ирландец и сунул руку в карман за револьвером.

— Оставь игрушку в покое, — спокойно сказал Карл.

Пьяный разразился проклятиями и бросился на Карла, но остановился, получив от Фреда пощечину.

— Еще одно движение или слово, и ты полетишь вниз, как мешок с песком!

Забулдыга с'ежился, злобно глядя в холодное лицо немца.

Поезд все мчался и мчался, со скоростью около восьмидесяти километров в час, спускаясь в долину. Слева загремело эхо, Карл выглянул вниз.

— Слышишь, мы проезжаем вдоль Черной реки, — сказал он.

В Сан-Луи сегодня было 42° жары. «Величайший в мире пивоваренный завод А. Буш» шумел на берегу Миссиссипи, едва поспевая за усиленным спросом на пиво.

Два загорелых, запыленных парня медленно брели вдоль улицы. Они заглянули на момент в открытую калитку на лихорадочную спешку во дворе и поплелись дальше. Вечернее красное солнце освещало беззаботные, смелые лица и окрашивало потертые синие блузы в нежный фиолетовый цвет. Оба озирались вокруг, словно ища чего-то.

Вправо от дороги было железнодорожное полотно, слева тянулся бесконечный деревянный забор. Солнце, честно исполнив свой долг, поспешило откланяться и юркнуло за горизонт.

Путники зашагали быстрей. Шум города сзади стих. Какой-то пароходик на реке свистнул: «Спокойной ночи». Легкий туман появился над водой.

Забор кончился. Один трамп нырнул в заборную дыру и позвал товарища. Тот безмолвно последовал его примеру. Оба пошли вдоль забора. Скоро они остановились и осмотрелись.

Они очутились на складе порожних бочек. Одна из них, колоссальной величины, привлекла их внимание.

— Как ты думаешь, можем мы заночевать в этом отеле? — спросил один.

Другой вместо ответа заглянул в бочку, — она была как раз для двух человек, внутри лежали два пустых мешка. Трампы, решив, что до ближайшего полицейского поста было не меньше мили, влезли в бочку, закурили трубки и вытянули усталые ноги.

Один из них, широкоплечий парень, буркнул:

— Так, и табаку конец. Клянусь, завтра надо садиться на воду.

— Знаешь, первая моя водная прогулка, собственно, не оставила у меня приятного воспоминания, но сейчас другого ничего не остается. Я тебе расскажу интересную историю про «Меррик», — сказал второй спутник и заложил руки под голову.

Говоривший был настоящий американец: длинен, худ, мускулист, с большими живыми глазами и энергичным спокойным лицом.

— Это случилось в тот благословенный день, когда я был выброшен из университета в Балтиморе за невзнос платы за ученье. Я взглянул на свои руки: они были достаточно сильны для того, чтобы зарабатывать доллары. Один продавец душ продал меня, в качестве кочегара, за 3 доллара 50 центов на пароход «Меррик». Эта галоша перевозила бананы с Ямайки в Балтимору. И я помогал в этом. Пожирая массу угля, она при хорошей погоде делала восемь морских миль, при плохой — половину, ковыряясь в волнах, как пьяный негр. Старый «Меррик» был здорово размалеван, да, пожалуй, краска и была единственным, что скрепляло эту посудину. Зато капитан и штурман слыли опытными моряками.

У старины капитана было маленькое пристрастие к ямайскому рому. В последний рейс он нелегально купил большую партию этого зелья и очень дешево. К заливу Чэзпик капитан имел полную нагрузку. В это время старик сам был на вахте, направляя свой пловучий ящик на великолепную, острую скалу. Это было под Новый Год, в одиннадцать часов вечера. Помню я бежал по палубе с чайником в руках, — мы хотели смастерить пунш. И вдруг загремело, затрещало, фокмачта кувыркнулась на сторону. У меня из глаз посыпались искры.

Старый «Меррик» прыгнул, как козел, затем что-то сильно ухнуло, и половина судна тихо опустилась на двадцать футов под воду. Затем настал отдых и для второй половины, она тоже легла на бок.

Я с непостижимой быстротой скользнул вниз, сидя на чайнике, как на санях, успев увидеть капитана, легко прыгающего в воду. Потом все скрылось, и я, Годфри Тальбот, бывший студент философии, рухнул в Атлантику.

Такая прекрасная прогулка и такой конец! Проклятый старик предвидел все, кроме существования скалы, и вот, по поверхности моря ничего не стало видно, кроме сотен плавающих ящиков с бананами. Куда не проникал мой взор, всюду были бананы, бананы, республика из бананов. Я поплыл к ним.

Была чудесная тихая ночь, штиль, — свинство со стороны старика допустить гибель в такую ночь! Где же были спасательные лодки? Ром и скала! А на кухне была свеже изжаренная индейка, теперь ею поужинала какая-нибудь акула. Моих товарищей по несчастью, сколько я не кричал, я не видел. На совести старого чорта было много душ, будь он проклят!

Далеко, на западе, около мыса Мак-Генри, блестел огонек. Вода была тепла, я был без куртки и плыл бодро около часа. Вдруг меня охватила жуть, — огонь исчез из вида. Однако, о причине этого я скоро догадался, — его поглотил туман. Надежда доплыть до суши была так же крепка, как и найти потонувшую новогоднюю индейку. Но я все-таки упорно плыл вперед, изредка отдыхая на спине. Куда? Разве я знал об этом? В новый год или, быть может, в вечность.

Это — обычная история: думается, плывешь прямо, на самом деле делаешь круг, так как удары правой руки сильнее и, таким образом, все время сворачиваешь влево. Руки и ноги мои одеревянели. И вот я приплыл к банановому ящику и взобрался на него. Тут все-таки я мог набраться сил.

Туман вокруг меня был густой и белый, словно саван. В голове стучали кузнецы, мускулы отказывались служить, туман перед глазами краснел. Измученный, одинокий на всем пространстве, носился я по волнам, изредка глотая соленую воду, как бы приготовляясь этим к принудительному исследованию морских глубин. Неужели я, как новорожденный котенок, утону у берегов родной страны?! Мысль уносила меня через широкие прерии к бушующим жизнью огромным городам. Машинально я сделал еще несколько движений, кровь запела в моих ушах… песню вечности.

Однако, волна все еще качала меня. Чорт побери, это был не шум в ушах, это прибой, это берег! Ликуя, я заработал руками туда, к этому драгоценному шуму. Тут меня опрокинуло назад, закружило, снова швырнуло вперед, и я почувствовал под ногами нечто, что было потверже, чем вода. Изможденный, дрожавший, едва дыша, вполз я на четвереньках на землю и поцеловал ее, завопив, как юная школьница. Через минуту я свалился, как сноп…

Я очнулся, ощутив на своем языке вкусные капли настоящего Элимен-виски; солнечный свет ослепил меня.

«Ага, — подумал я, — это пламя ада. Видишь, Годфри, ты всегда был безбожником, вот и попал к дьяволу».

Ну, в конечном счете, я находился на той же старой планете и нашел свое «я» на прекрасной белой постели, стоявшей рядом с кроватью какого-то джентльмена. Последний, при виде моей изумленной физиономии, расхохотался, за ним и я. Джентльмен оказался нашим вторым штурманом; он был немец, но так, вообще, хороший парень. Мы находились в доме рыбака, он подобрал на берегу семь человек с нашего судна. Десять утонуло, капитан тоже, к его же счастью, потому что все равно его фигура украшала бы собой высокую яблоню у дома.

Три дня спустя нас вызвали в морское министерство, где мы сказали, что ничего не знаем. Дело, видишь, шло о пенсии вдове старика капитана.

Долго еще я чувствовал во рту соль, словно сидел в бочке, полной сельдей. Я решил перейти лучше на сушу, проработал в Техасе два месяца и теперь, вот, с немцем опять, избиваю подметки, — закончил свой рассказ американец.

— Да, уж будь покоен, кому суждено быть повешенным, никогда не утонет, — ответил немец.

Янки тихо засмеялся, ничуть не обидевшись. Наступило молчание. Пространство перед складом было залито белыми лучами полной луны.

Тут произошло нечто интересное. Ночной сторож, худощавый, с вз'ерошенными волосами старик, подошел к бочке, намереваясь влезть в нее, но быстро ретировался, пятясь, как рак. Затем он задумчиво почесал бороду, опять подкрался к бочке и вдруг увидел четыре неимоверно стоптанных ботинка.

— Без сомненья, два несчастных трампа. Ну, погодите, — пробормотал он, тихонько взял деревянный брусок и плюнул на ладони.

— У тебя тоже что-то было там, в Пасифике[18]? — спросил американец в бочке.

— Да, было, сейчас припомню, — флегматично ответил немец.

Старик над бочкой навострил уши.

— В моем несчастном плаваньи виновато золото, открытое на прекрасной Аляске, где зимой одному зверю от'ели ноги. Я был тогда в Сан-Франциско, хотелось мне очень помочь парню. Северо-Западное береговое пароходство подняло тогда проездные цены в четыре раза. Я, в отместку, понизил их на 100 %, залезши в трюм угольщика «Мак-Кинлей». Однако, черти нашли меня, когда мы стояли еще в бухте, и, так как я добровольно не хотел выходить, то началась дикая охота за понижателем цен. Целые полчаса длилось состязание по всем углам парохода, пока, наконец, меня поймали. На вахте был штурман. Усмехнувшись, как горилла, он спросил меня тихо и очень вежливо:

— Ну, заяц, что с тобой делать?

Этому морскому волку не скажешь про Аляску.

— Что? Очень ясно, взять меня с собой кочегаром, — ответил я.

— Ах, ты, дьявол, мошенник! — С этими словами горилла ударила меня по лицу так, что полное собрание звезд всей вселенной засверкало пред моими глазами.

Но в следующий момент и он заработал от меня хороший удар по переносице. Тогда он, как техасский зверь, бросился на меня, схватил меня лапищами за шиворот и безо всяких слов, как кошку, швырнул за борт. Я отчаянно заработал руками и ногами, чтобы не попасть под пароходный винт. Пароход, изрыгая красные искры, сорвался во тьму, и горящие окна кают смотрели на меня весьма иронически. Я тут же дал себе слово никогда не ездить за золотом на Аляску. Было темно, я был избит, как ростбиф. В этих местах водились акулы, но они обычно плывут на большой глубине, и с этой стороны я был почти спокоен. Как автомат, двигал я руками, взбираясь на водяные холмы и падая в водяные пропасти.

Над темно-зелеными маисовыми полями дул теплый вечерний ветер. Из большой лужи гудело густое кваканье гигантских лягушек, из лесов поднималось голубое дыхание плодоносной земли.

Под огромным пробковым деревом лежали два трампа и ворчали друг на друга, как голодные тигры. Они были молодыми, отважными, худыми от голодовок людьми, опустившимися и одичавшими.

— Я тебе говорил, что негры ни черта не дадут. Лучше бы было поехать на Сан-Луи. Это ты виноват.

— Но ведь ты один не поехал бы.

— Один!?. Ах, вот как, ну, конечно… Святители небесные, я дьявольски голоден!

— Помолчи немножко!

— Не могу я молчать. Будь прокляты эти подлецы-негры с их так называемым городом. Однако, это не лучше подметок, — говоривший сплюнул и отбросил огрызок кукурузной шишки.

— Вон там, — указал его товарищ на два освещенных окна фермы в конце поля, — какая-то паршивая негритянка при мне зарезала на ужин индюшку, мне при виде этого даже сделалось дурно. Я ей показал табакерку, она страшно испугалась, приняв это за талисман.

— Эта сволочь суеверна до невероятия. Как раз здесь прошлый год проходили два крейсера и освещали прожекторами берег. Чернокожие повыскакивали из хижин, и одна старая негритянка закричала: «Это глаза бога, настает его суд», и свалилась замертво, — сердце разорвалось. Чорт возьми, нельзя ли эту глупость использовать для нашего ужина?

— Гмы, да что у тебя за идея? — поспешно спросил товарищ. Глаза его загорелись, как у голодного волка. — Поработаем можжечками.

Оба задумались.

— Генрих, найдется ли у тебя кусок мыла? — воскликнул один.

— Не знаю, кажется, есть. Вот, а что?

— Не торопись. Покажи мне эту ферму с индюшкой.

Оба достойных трампа побежали через маисовое поле. У низкого полуосевшего плетня фермы они остановились.

— Тише, Ганс, тут собака.

— Схожу на разведку.

Минут через восемь он вернулся, смеясь и потирая руки.

— Теперь пора показать, что я знаменитый художник. Давай свою рожу.

Товарищ беспрепятственно дал себя измазать.

— Вот, — сказал Ганс, — теперь любой негр Луизианы примет тебя за тень своего деда. Пусть меня повесят, если это не так. Теперь внимай, дуралей: ты подойдешь к окошку и будешь ждать, я влезу на крышу и буду орать в трубу, как буйно помешанный. В этот миг ты просовывай свою башку в окно и вопи, как больная корова.

Я убежден, что услышав этот прекрасный голос с небес, черномазые удерут из своей виллы. Когда это случится, ты бросишься в атаку на индюшку и хлеб и бежишь на ту полянку, где мы были. Я буду ждать тебя. Все это, конечно, делать надо молниеносно, ибо, если негры опомнятся от первого припадка страха, они непременно вырвут колья из плетня, чтобы побеседовать с приведеньями. Все понял?

Спрашиваемый рассмеялся.

— Ну, идем скорей, я опасаюсь за целость индюшки.

Бродяги подкрались к дому.

— Удастся ли мне проникнуть на крышу, она, кажется, рассыпется, как пуддинг под ногой у слона, — проворчал Ганс. — Дьявол, не дотрагивайся ты до физиономии, — прошипел он вдруг, — иначе ты будешь похож на зебру, а не на духа.

Ганс осторожно взлез на курятник. Один из брусьев под ним затрещал, петух внутри беспокойно заквохтал. Генрих внизу в волнении замахал руками.

Оба с минуту подождали, из дома доносился звон посуды и неясные голоса. Работая руками и ногами, Ганс выбрался на крышу, на ночном небе его фигура казалась гигантской обезьяной. Наверху он осмотрелся, согнулся над трубой и вобрал носом воздух.

Он уже начинал чувствовать себя, как дома, как вдруг несколько кирпичей подозрительно затрещали и загремели.

Генрих огромным прыжком потревоженной лягушки отскочил от окна и вонзился глазами в крышу. Но в этот миг приятель уже завопил громовым голосом:

— Небукаднеуар Сарданапал!..

Невообразимая суматоха закипела в доме, кто-то кричал дико и пронзительно. Генрих вспомнил о своей обязанности и пулей ворвался в окно.

Визг достиг необычайной силы. Генрих приготовился к удару стулом по своему черепу. С вытаращенными от страха глазами прыгал он по комнате, нацеливаясь на окно. Но в комнате уже никого не было.

С улицы доносились молитвы к божеству и топотали ноги бежавших. Из печки валил дым.

— Заходи же в комнату, ты, идиот! — кричал с крыши Ганс.

Но идиот задыхался от смеха и ничего не отвечал.

— Ах, скотина, он уже там и все пожрет, как саранча, а ведь моя идея, — с этими словами Ганс грохнулся в трубу, гениально — выбрав самый кратчайший путь.

Теперь и он был похож на чернейшего духа. Бросившись к Генриху, он стукнул его по шее, рванул индюшку со сковороды, набил карманы маисовым хлебом и одним прыжком выбросился в поле.

Генрих осмотрелся, накинулся на бутылку с каким-то напитком, мармелад и маисовый пирог.

На пороге трампу скатилась под ноги собака. Это была собака из породы, водящейся только у негров. Обычно собак этих кормят ремнем и пинками. Собака схватила повиснувшего на плетне Генриха за шаровары и, в свою очередь, повисла на нем. Брюки — единственная пара — жалобно затрещали. Генрих задрожал от злобы и страха.

Летом 1926 г. закончила свои трехлетние работы монголо-тибетская экспедиция, снаряженная на средства, ассигнованные Совнаркомом, и отправленная под начальством ученика и друга знаменитого исследователя Центральной Азии, Н. М. Пржевальского, — Петра Кузьмича Козлова.

За три года пребывания в пустынях Монголии экспедиция сделала чрезвычайно много ценных открытий: археологических, палеонтологических (в области ископаемого мира) и географических.

Первоначальной целью экспедиции было исследование мертвого города Хара-Хото, открытого П. К. Козловым в песках Монголии еще в 1909 г. Случайно задержавшись в 1924 г. в северной Монголии, экспедиция занялась исследованием местности в отрогах Кентея и здесь неожиданно открыла древнее кладбище гуннских князей, относящееся к I–II веку нашей эры.

Раскопки могил дали необычайно богатый материал, в виде ковров, тканей, монет и т. д. Этот материал позволяет установить факт связи древней Греции с Китаем через Монголию[24].

П. К. Козлов, заинтересовавшись сделанными открытиями, решил заняться изучением местностей, лежащих по берегам рек Орхона и Огиингола. На Орхоне экспедиция, между прочим, открыла большой водопад, высотой в 20 метров. В отрогах Хангая П. К. Козлову посчастливилось открыть еще одно интересное кладбище, в могилах которого было найдено много ценных предметов эпохи первых веков нашей эры.

В урочище Холд, в пустынных холмах северной части Гоби, на двести километров южнее этого кладбища, экспедиция обнаружила чрезвычайно богатый древнейшими остатками пласт. Здесь, в слоях красной глины, были найдены многочисленные кости (ребра, бивни, рога, челюсти, черепные и тазовые кости и т. д.) древнейших животных, населявших Монголию.

После этого экспедиция открыла и исследовала большое озеро с соленой водой — Орок-Нор. Это озеро, имеющее более восьмидесяти километров в окружности, находится между горными хребтами Хангая на севере и монгольским Алтаем на юге.

Однако, главными работами экспедиции, несомненно, следует считать археологические исследования в Хара-Хото.

Хара-Хото находится в центре Монгольской пустыни. Он был много веков тому назад погребен под толстым слоем песка, и только иногда сильные бури уносили песок в другое место и обнажали верхушки башен или стен мертвого города. П. К. Козлов, узнав о существовании этого города от монголов еще во время своих первых путешествий, неутомимо искал его в течение нескольких лет среди песков пустыни, и в 1909 г. ему удалось открыть этот город и найти среди его развалин массу старинных рукописей, статуй и картин.

Но в 1909 г. П. К. Козлову не удалось детально исследовать город. Мировая война помешала ему возобновить дальнейшие работы в Хара-Хото, и только в 1925 г. ему удалось попасть снова в этот мертвый город пустыни.

В Хара-Хото и на этот раз экспедицией П. К. Козлова было найдено много самых разнообразных предметов домашнего обихода, много фарфоровых статуэток очень изящной работы. Участниками экспедиции были сняты планы и детально обследованы развалины зданий и храмов Хара-Хото, бывшей столицы вымершего племени Си-Ся.

Все предметы, добытые экспедицией, выставлены для обозрения и изучения в залах Русского Географического Общества в Ленинграде.

* * *

Попутно с археологическими и палеонтологическими исследованиями, экспедиция вела и этнографические наблюдения над жизнью и обычаями монгольских племен.

Пустыни Монголии населены кочующими монголами-охотниками. Эти монголы находятся на чрезвычайно низкой ступени культуры. Они живут еще всецело во власти самых грубых предрассудков и суеверий. Вот как описывает сам П. К. Козлов быт монголов-кочевников:

«…В узкой пади (долине) уже совсем стемнело. Стадо овец и коз давно толпится около юрты. Все семейство плотно пообедало мясом, и каждый расстилает свою немудрую постель. Хозяин дома подходит к ящичку, на котором расставлены металлические изображения богов, или бурханы, и зажигает перед ними маленькую лампаду — металлическую рюмку с салом и горящим в нем фитилем.

«Правой рукой он вынимает из гаснущего костра тлеющий уголь и сыплет на него особый благовонный порошок, который начинает дымиться. Неторопливо и важно окуривает монгол прежде всего бурханов, ящики с священными книгами, все закоулки юрты, а потом и самого себя. Он подносит к лицу дымящийся порошок и, склонив голову, нюхает дым. Затем он становится на колени и справа налево замыкает около себя круг этим же ароматным дымом. После этого щипцы с углем последовательно переходят к хозяйке и детям, и каждый окуривает себя. Во время этой процедуры глава семьи низким басом и слегка нараспев повторяет формулу благословения: „Ом-ма-хум“, „Ом-ма-хум“, „Ом-ма-хум“…

«Перед бурханами зажигаются две тибетских свечки, которые не горят, а тлеют спокойным, неподвижным красным огоньком.

«Хозяин садится, поджав ноги, лицом к бурханам, берет четки в обе руки, прижимает их к глазам и ко лбу и долго сидит таким образом неподвижно. Зажав четки в ладонях рук, он потрясает ими, дует на них и начинает правой рукой перебирать их.

«Хозяйка молится одновременно с мужем, а, когда тот ложится спать, она выходит на улицу и начинает ходить кругом юрты, бормоча молитвы. Хождение продолжается иногда час и даже больше.

«Утром мать семейства встает раньше всех и прежде всего ставит на огонь пустую чугунную чашу. Когда она нагреется, женщина быстрым движением руки вытирает чашу куском войлока и наливает в нее воды, а сама особым топориком „нюдюр“ толчет кирпичный чай в деревянной ступе „ур“.

«Приготовив чай, хозяйка надевает маленькую остроконечную шапочку, заваривает чай и дает ему вскипеть вместе с молоком, солью и маслом. Первую ложку чая хозяйка наливает бурханам, а вторую выносит наружу, за дверь юрты, и выплескивает ее в воздух, в виде приношения духам.

«Из котла чай разливается по деревянным закрытым кувшинам — „домба“. Здесь теплый, постоянно подогреваемый чай хранится, как угощение, целый день…».

Путешественник П. К. Козлов.

Каждый монгол-охотник, говорит П. К. Козлов, носит на поясе ремешок с нанизанными на нем девятью китайскими монетами — «чохами». Прежде, чем отправиться на охоту, он снимает эти чохи, берет один из них, дует в его отверстие, прижимает его ко лбу, затем зажимает все чохи между ладонями, несколько раз встряхивает их так, чтобы они легли столбиком. Раскрыв ладони, охотник рассыпает монеты в ряд на ладони и гадает по их расположению об удаче или неудаче охоты.

Если гадание благоприятно, он садится около бурханов, берет ружье, шепчет молитву, смысл которой заключается в том, чтобы «хозяин» (монголы верят, что у всех животных есть свой «хозяин») позволил ему взять хотя бы одного зверя из охраняемых им стад.

Если гадание сулит неудачу, то монгол ни за что не поедет на охоту.

* * *

Богатейшие материалы, собранные экспедицией, их огромное научное значение — свидетельствуют о том, что П. К. Козлов и его товарищи по экспедиции являются вполне достойными учениками знаменитого их учителя, путешественника-исследователя Н. М. Пржевальского.

Но ученик оказался гораздо счастливее своего учителя: Пржевальского Центральная Азия свела преждевременно в могилу, а для П. К. Козлова Азия неожиданно раскрыла свои древние тайны, с лихвой вознаграждая его за то, что он с юных лет посвятил себя изучению и исследованию необ'ятных пустынь азиатского материка.

* * *

Петр Кузьмич Козлов, начальник Монголо-Тибетской экспедиции, родился в 1863 г. в Смоленской губ. Будучи еще мальчиком, П. К. познакомился с знаменитым исследователем Азии Н. М. Пржевальским, под влиянием рассказов которого он почувствовал влечение к путешествиям. В 1883 г. Пржевальский взял его в свою экспедицию, и с тех пор П. К. посвятил себя исследованию Азии. Он совершил шесть больших экспедиций по Центральной Азии, некоторые из них продолжались по два-три года.

Козлов исследовал Тибет, Восточный Туркестан, Джунгарию, Нань-Шань, Монголию и пустыню Гоби.

Открытия Козлова вызывают огромный интерес во всем мире, так как они проливают новый свет на древнюю историю Азиатского Востока.

Н. К. Лебедев.

В ноябре в Москве побывал известный шведский путешественник Свен Гедин. Гедин является, наравне с Н. М. Пржевальским и П. К. Козловым, одним из самых выдающихся исследователей Центральной Азии.

Географический Институт в Аргентине организовал экспедицию для исследования Антарктики. Во главе экспедиции стоит аргентинский географ Антоний Паули. Экспедиция должна отправиться в путь 15 ноября (когда в южной полярной области начинается лето). Отправным пунктом избрано местечко Ушайя в Южной Патагонии. Отсюда экспедиция на пароходе будет доставлена на Землю Грагама. Здесь будет оборудована постоянная база. С Земли Грагама члены экспедиции намереваются полететь на аэропланах через море Ведделя на Южный полюс.

Главной задачей экспедиции является более или менее детальное исследование Антарктического материка, на котором находится Южный полюс.

Экспедиция рассчитывает отыскать документы и коллекции, оставленные в 1911 г. погибшим на полюсе капитаном Робертом Скоттом. Экспедиция пробудет в Антарктике все южное лето, то-есть с декабря 1926 г. до конца марта 1927 г.

В Англии разработан новый тип аэроплана, представляющий собой конструкцию летательного аппарата без хвоста, вполне безопасного в полете. Аппарат уже построен и испытан его конструктором, летчиком Хиллем.

Вместо обычного длинного корпуса, с укрепленными на нем рулями направления и высоты, здесь имеется укороченный корпус, на конце которого помещен толкающий винт. Двигатель находится в задней части корпуса. Летчик сидит в передней части корпуса и имеет впереди себя вполне открытый и свободный вид. Крылья аэроплана (представляющего собою моноплан) загнуты назад под острым углом и напоминают по своему очертанию крылья птицы в полете. С обеих сторон аэроплана на определенном расстоянии от корпуса помещены рули направления.

Все преимущество этой конструкции заключается в полной устойчивости при полете, независимо от того, идет ли аэроплан по прямой или оказывается под углом, на котором обыкновенный аппарат теряет скорость. В обыкновенных аппаратах угол, под которым идет аэроплан, сравнительно ограничен. Бесхвостый аэроплан будет продолжать летать на определенной высоте после того, как рулевая система раз навсегда будет установлена, и будет держаться этого направления до тех пор, пока оно не будет изменено. Иными словами, этот аэроплан окажется устойчивым во многих положениях вместо одного.

Вместо опорного полоза под хвостовой частью машины, служащего у обыкновенных аппаратов третьей точкой опоры для посадки, здесь устроено третье колесо.

Я. Г.

Стремление уйти из душных и тесных поездов на свободные и открытые поля наталкивает мысль человека на создание таких средств передвижепия, которые могли бы свободно перемещаться по дорогам и не быть стесненными той узкой полосой, которая отведена рельсовым путям.

Благодаря успехам в строительстве автобусов, одному американскому конструктору пришла мысль о постройке грандиозного автобуса, в четыре этажа, представляющего собою как бы сухопутный корабль.

Нижний этаж этого гиганта служит помещением для отдельных или общих кают, здесь же происходит посадка и высадка пассажиров.

Второй этаж предназначается для «прогулок» и для осмотра видов проезжаемой местности. На этом же этаже находится помещение парикмахерской и бильярдная комната.

Следующий этаж приспособлен для отдыха путешественников, для чего здесь имеются в большом количестве лонгшэзы и гамаки. Часть третьего этажа предназначена для обеденного и танцовального зала.

Наконец, четвертый этаж, наиболее оригинальный по своему замыслу, служит гаражем для автомобилей и площадкой для взлета и спуска аэропланов. Здесь, кроме того, имеется дорожка для верховой и велосипедной езды. Автомобили поднимаются на эту площадку и спускаются вниз с помощью грузового под'емника (слева, впереди). С правой передней стороны автобуса имеется под'емник для пассажиров, которые, по желанию, могут быть подняты в соответствующий этаж. Задняя часть первого этажа приспособлена под турецкую баню, рядом с которой устроен открытый бассейн для игр, купанья и плавания. В передней части третьего этажа находится радио-станция.

Машинное отделение и аппарат управления расположены в первом и втором этажах. Автобус имеет 6 колес и, кроме того, две четырехколесные поддерживающие тележки.

Проект интересен, но… останется проектом: слишком дорого обошлось бы путешествие на таком корабле. Главное затруднение, конечно, в том, что для этого сухопутного корабля пришлось бы возводить специально на него рассчитанные дороги, мосты и под'ездные пути в населенных местах.

Успехи авиации идут по пути создания аэропланов большой грузоподъемности. Постройка таких аэропланов-гигантов требует особенно прочных и в то же время сравнительно легких по весу материалов.

На помещенном здесь рисунке показан летательный аппарат, предназначающийся для трансокеанских перелетов. С одинаковым успехом он может быть применен и для полетов на северный и южный полюс, и для поддержания сообщения над малонаселенными местностями. Аэроплан-гигант состоит из двухпланных передних крыльев и двухпланной задней хвостовой части. В центре проходит основной корпус аэроплана, по обеим сторонам которого на известном расстоянии размещены еще два боковых корпуса. Таким образом, аэроплан как бы состоит из трех корпусов, имеющих веретенообразную форму, представляющую наименьшее сопротивление при движении в воздухе.

Как боковые стенки корпусов, так и потолок и пол снабжены окнами и иллюминаторами, позволяющими свободно видеть все, происходящее вокруг аэроплана. В задней хвостовой части имеется три вертикальных руля направления и рули высоты. Рули направления соединены со стабилизирующими вертикальными поверхностями.

Для приведения в движение служат три воздушных винта. Один воздушный винт расположен по средней линии аэроплана, а два остальных — по обеим сторонам центрального корпуса. Таким образом, один винт как бы толкает аэроплан вперед, а два боковых винта как бы тянут за собой. Двигатели установлены в особых машинных помещениях, закрытых снаружи специальным кожухом, имеющим форму сигары.

Впереди среднего корпуса аэроплана установлен сильный прожектор.

В этом же роде разработан еще один проект (германский) воздушного гиганта.

Одним из препятствий к осуществлению аэроплана для транс-атлантического перелета являлась трудность постройки такого воздушного корабля, который в состоянии был бы поднимать большой груз и в то же время не рисковал согнуться или сломаться посредине. Эта задача в настоящее время решена разработкой в Германии «аэроплана неограниченного размаха».

В основном аэроплан представляет собою систему нескольких самостоятельных аэропланов, соединенных друг с другом и имеющих шесть поплавков, из коих четыре представляют собою корпуса морского аэроплана.

Для приведения в движение этого гиганта служат 10 двигателей по 1.000 л. с. каждый, приводящих во вращение 10 винтов, установленных позади передних крыльев. Как предполагает строитель, этот аэроплан сумеет с полной скоростью пройти путь от Азорских островов до Нью-Йорка за 15½ часов и от Гамбурга (Германия) до Нью-Йорка — за 36 час.

Внутренняя часть корпусов заключает в себе самостоятельные каюты для пассажиров, обеденные и курительные помещения, помещения для капитана, пилотов и остального экипажа. Этот аппарат сумеет перевозить 136 человек, не считая багажа и груза.

Одна из характерных особенностей аппарата заключается в широком коридоре, расположенном под прямым углом к направлению полета и соединяющем пассажирские помещения с остальною частью корабля.

Я. Г.

В северной части американского штата Аризоны, вблизи г. Уинслоу, находится замечательный кратер, имеющий 1.200 м в одном поперечнике и 120 м в другом, окруженный по краю насыпью в 40 м высотой. Глубина кратера, считая от верхнего слоя насыпи, около 150 м. На многие километры вокруг кратера в этой местности не заметно ни малейших следов вулканической деятельности.

Слои земных пород в кратере лежат не горизонтально, а в повернутом виде и в двух местах даже вертикально. На поверхности земли вблизи кратера разбросаны большие глыбы песчаника и известняка. В самом кратере и вокруг него лежит густой слой мельчайшей песчаниковой пыли до 3 м. толщиной. На дне кратера было собрано метеоритов больше, чем в каком-либо другом месте земного шара, вес их был от нескольких граммов до 900 клг.

Кратер этот стал известен белым только с 1871 года, и с тех пор многие ученые неоднократно пытались об'яснить причину его образования. Всего были выставлены три теории.

Первая из них, приписывавшая появление кратера вулканической деятельности, опровергалась тем фактом, что в кратере и на далекое расстояние от него не было обнаружено ни малейших признаков лавы, да и самая форма кратера исключала возможность вулканического происхождения его.

Вторая теория, полагавшая, что кратер появился в результате колоссального взрыва водяных паров в глубине земных недр, тоже оказалась несостоятельной, так как при глубоком бурении в кратере на 270 м ниже уровня дна был обнаружен неподвижный массивный слой твердого песчаника, тогда как выше слои породы были сдвинуты с места и совершенно смяты. Необ'яснимо было также по этой теории присутствие в большом количестве каменной пыли и метеоритов, как в кратере, так и вокруг последнего.

Третья теория утверждала, что многие тысячелетия тому назад исполинский метеор или ядро кометы столкнулись с землей, пробили толщу последней и перевернули земные пласты, образовав огромное отверстие, из которого наружу было выброшено до 300 милл. тонн земных пород. Зная скорость метеора в момент столкновения, можно было бы определить его величину. Допуская, что он двигался в том же направлении, как и земля, его скорость можно было бы принять в 38 клм, а при движении навстречу земле даже в 70 клм. Таким образом, масса этого небесного тела составляла не меньше одного миллиона тонн, а, вероятно, в пять раз больше.

Глубокое бурение, произведенное в последнее время на дне кратера, вполне подтвердило правильность третьей теории. На глубине 413 м ниже уровня дна у южного края кратера была обнаружена метеоритная масса толщиной в 2,7 м.

Находка эта представляет не только научный интерес. По подсчету, произведенному проф. Элигу Томсеном, масса эта, состоящая, главным образом, из железа, содержит в себе 8 % никеля, и в каждой тонне около 18 гр. платины и иридия. Если считать вес этой массы в 5 милл. тонн, то в ней может находиться 90.000 клг. платины и иридия. При весьма большой стоимости этих редких металлов, ясно, какую огромную сумму может дать разработка этого кратера.

Б. В.

Побережье южно-американской республики Перу, омываемое волнами холодного Гумбольтова течения, направляющегося к северу, благодаря почти полному отсутствию дождей, имело крайне скудную растительность и незначительное животное население. Зато море вблизи побережья изобиловало представителями животного мира.

Обычно в начале года в океане появляется теплое течение, направляющееся к югу навстречу Гумбольтову. Сила действия его меняется периодически и через каждые 34 года достигает своего максимума.

Такой максимум наступил в начале 1925 г., что повлекло целый ряд бедствий. Еще в декабре 1924 г. температура воды в океане была нормальной, а к 18 января она вдруг повысилась. День спустя пошли дожди, и с 27 января они лили, не переставая, до середины апреля.

Вследствие повышения температуры воды и вредных химических примесей, принесенных теплым течением, планктон (мелкий растительный и животный мир водного бассейна) погиб, и питавшиеся им рыбы и птицы также. Летающие рыбы, дельфины и разные тропические рыбы тщетно забирались в поисках пищи даже в гавани. Птицы, гнездившиеся массами по берегу, где за многие десятилетия из их помета образовались целые залежи ценного удобрения — гуано, тысячами трупов устилали все побережье.

Реки разлились до необычайных размеров, и пути сообщения были залиты или разрушены. Большие города в роде Кальяо и Лима на долгий срок были отрезаны водой и лишь с трудом снабжались продовольствием. Вновь образовавшиеся болота стали рассадниками малярии и других болезней. Понижение содержания соли в морской воде вызвало загнивание днищ морских судов.

С другой стороны бесплодная ранее прибрежная полоса превратилась в роскошный тропический ландшафт. Появились в большом количестве ядовитые змеи, а также и коршуны, которых ожидала богатая пища в виде всякого рода падали.

Б. В.

Таким странным именем называются небольшие рыбки южных морей, веретенообразной формы, покрытые черными пятнами (в верхнем левом углу рис.). Рыбка эта совершенно беззащитна, но зато природа снабдила ее необычайной особенностью: внезапно надуваться и приобретать шарообразную форму в момент опасности (в нижнем правом углу рис.). Крупная хищная рыба, задумавшая полакомиться этими рыбками, обращается в бегство от страха, при виде столь внезапной метаморфозы и «грозного вида», принятого «надувалами». Надуть врага, внезапно надувшись, это — верх рыбьей изобретательности.

Число заповедников СССР увеличивается новым крайне интересным зоологическим заповедником, к устройству которого Русское Географическое О-во уже приступило.

Новый заповедник организуется по типу нашего знаменитого южного заповедника «Аскания-Нова» и будет расположен на нескольких островам, разбросанных вблизи Владивостока.

На южной части одного из этих островов, острова Попова, имеется прекрасное пастбище для оленей, лосей и козуль; на острове же Рикорда будет отведена территория специально для сохранившегося там в небольшом количестве весьма редкого вида оленя — «пятнистого». Рога пятнистого оленя, так называемые «панты», из которых добываются лекарственные возбуждающие средства, до сих пор еще сбывались в Китай по высоким ценам.

По организации заповедника продажа «пантов» будет запрещена, пятнистый олень встанет под охрану государства от хищнического его истребления, и лишь оленеводственные хозяйства смогут получать этих животных в качестве производителей.

Очень любопытен также в научном отношении находящийся рядом с островом Рикорда остров Карамзина, где до сих пор еще сохранился так называемый «птичий базар». По количеству и разнообразию видов птиц, носящийся тучами в воздухе и сплошь покрывающих прибрежные скалы, остров Карамзина представляет собою один из самых редких уголков на земном шаре. Поэтому остров с его «птичьим базаром» также войдет в состав нового заповедника.

В зоо-заповедник постепенно будут собираться все виды животных и птиц края, с целью представить возможно полнее богатейшую фауну нашего Дальнего Востока.

Помимо этой чисто научной цели, заповедник, как питомник, будет иметь и другую — практическую: в настоящее время существует постоянный и большой спрос на птиц и животных со стороны русских и заграничных питомников, зоо-садов и музеев, и все эти учреждения получат возможность покупать представителей дальневосточной фауны, одни для размножения, другие — в качестве экспонатов.

X. П.

Что такое тигр? Трус, герой или кровожадный хищник? Кто может дать ответ на этот вопрос!..

— Тигр — ужасный зверь! — говорил мне в Коломбо молодой английский майор.

С другой стороны, я знал француженку, которая воспитала тигра и играла с ним, как с котенком.

— Все это до поры до времени. Дайте ему только понюхать крови!.. — уверяли местные охотники.

Бесстрашная француженка, тоненькая, как тростинка, с бледным личиком, захотела сделать опыт: порезала себе руку и сунула ее под нос зверя. Он понюхал ее и с отвращением отвернулся. Его владетельница вымазала ему морду кровью. Оскорбленный тигр с недовольным видом забился в угол, как капризный ребенок.

— Выкормили из рожка! Да разве это настоящий тигр? Это ярмарочная дрянь, — говорили ее знакомые.

Французский резидент в Дарлаке держал в своем доме прекрасного двухлетнего тигра, который целые дни валялся на площадке лестницы. Слуги при уборке прогоняли его оттуда метлой. Высший уполномоченный приехал в Банметхуот и был неприятно удивлен, встретив при самом входе такого неподходящего зверя. Заинтересованный желтыми сапогами знатного незнакомца, тигр пошел за ним, слегка ударяя лапой по икрам, как-будто играя с клубком. Уполномоченный старался не выказать волнения и поднимался по лестнице маленькими шажками, но побледнел, как смерть.

— Убирайся прочь, негодяй! — кричал хозяин, но тигр его не слушался.

Однако, за завтраком уполномоченный освоился с тигром и даже бросал ему косточки, как собачонке. Через несколько дней этот домашний тигр ни с того ни с сего в одно мгновение разорвал и собаку и свинью. Хозяин схватил револьвер и, не задумываясь ни на минуту, пустил ему пулю в лоб.

Жители Ганоя расскажут вам о прирученных тиграх, которых один доктор годами держал на своей вилле. Тигры играли на траве с детьми владельца, к великому изумлению испуганных прохожих. Во время отдыха тигр ложился на постель между хозяевами и мурлыкал, как кошка. Они могли спать спокойно: никто не приходил будить их…

Однажды у тигра заболел глаз. Доктор послал мальчика-слугу в госпитальную аптеку за мазью, точно обозначив ее название.

— Мой понимает, — гордо заявил мальчик.

Он так хорошо понял поручение, что надел веревку на шею тигра и повел его в аптеку, как собачонку. При его появлении на улице испуганные аннамиты разбежались в разные стороны, и все жители поспешили забаррикадировать двери своих домов. Бой шел, не обращая ни на что внимания, медленным шагом, дошел до госпиталя, вошел и подал провизору рецепт. Тот в ужасе убежал из аптеки. Весь госпиталь пришел в волнение: и больные и служителя, а заведующий выпроводил нового укротителя и велел ему скорее отправляться домой.

Но тигр устал и не хотел двигаться с места. Мальчишка должен был тащить его за веревку и награждать толчками, а сотни белых и желтых зевак сопровождали их громкими криками.

Знаете ли, как умер этот тигр? Он уморил себя с голода, потому что его посадили в клетку на время болезни одного из детей, а он не мог и не хотел жить без своего маленького друга…

Р. Д.

Единственная в мире ферма, где занимаются разведением львов, находится в Калифорнии.

Она занимает площадь около одной десятины и обнесена крепкой оградой, за которой находится 74 льва. Каждая львица дважды в год приносит по 3–4 детеныша. Если принять во внимание, что маленькие львы продаются по 500 рублей, а взрослые экземпляры расцениваются в несколько тысяч, то легко себе представить, насколько выгодно разводить львов. К тому же львы часто требуются для кино-с'емок. Еще недавно за одну львицу, заснятую специально для охотничьей фильмы, владелец ее получил около 4.000 руб.

Разведение львов и уход за ними дело, однако, не легкое. Особенных забот требуют молодые львята. В течение первых шести недель их жизни их кормят молоком из бутылки, и молоко составляет их единственную пищу, пока они подрастут настолько, что в состоянии будут есть конину. Питомцы фермы ежедневно с'едают по целой туше лошади, за исключением понедельника, когда их обрекают на пост, с целью предохранить от расстройства желудка, что часто случается с ними в неволе.

Б. В.

Одна американка, некая мисс Стипи, прослужившая пять лет сиделкой в индийском госпитале, обслуживающем исключительно туземцев, дает любопытное описание порядков в этом госпитале, представляющихся очень своеобразными с европейской точки зрения, но вызванных необходимостью применения к местным условиям. Так, врачу приходится допускать на операцию всех родственников больного, желающих на ней присутствовать, которые обычно и помогают врачу при операции. Таким путем врачу легче всего снискать доверие населения. Большие неудобства вызывают иногда религиозные предрассудки; напр., мусульманин отказывается лежать на койке рядом с язычником.

Но старые предрассудки постепенно изживаются. и религиозные различия теряют их прежнее значение. За отсутствием свободного помещения больным приходится располагаться в палатках, образующих род лагеря вокруг госпиталя. Пищу им готовят родственники. Однажды в госпиталь попал сын заклинателя змей. Отец его устроил небольшой очаг под деревом, где и готовил пищу для своего сына. В благодарность за леченье он устраивал больным представления со своими змеями.

Б. В.

Для усиления средств Союза Авиахима СССР с декабря тек. года им организуется Первая всесоюзная авиационная лотерея. Будет выпущено 2.000.000 выигрышных билетов стоимостью по 50 коп. Каждый, купивший такой билет, может выиграть путешествие. Всего будет разыграно 8.002 выигрыша, состоящих из путешествий с использованием преимущественно воздушных путей сообщения в СССР и за границей и из круговых полетов над рядом крупнейших городов СССР.

В состав выигрышей прежде всего входят три главных — кругосветные путешествия по маршруту: Москва — Кенигсберг — Берлин — Париж — Гавр — Нью-Йорк — Чикаго — Сан-Франциско — Токио — Владивосток — Москва. Путешествия совершаются на самолетах, в скорых поездах, на пароходах и автомобилях, для чего Авиахим входит в соглашение с различными иностранными транспортными компаниями. Кругосветное путешествие займет у выигравшего около двух месяцев.

Следующие выигрыши — два путешествия: Москва — Одесса — Константинополь — Афины — Бриндизи — Рим — Венеция — Вена — Прага — Дрезден — Берлин — Москва; три путешествия: Москва — Берлин — Париж — Ницца — Рим — Вена — Прага — Дрезден — Берлин — Москва; пять путешествий: Москва — Париж — Москва; пять путешествий — Москва — Берлин — Москва.

Сорок пять выигрышей — полеты по СССР, из них: пять путешествий: Москва — Тифлис — Москва, пять: Москва — Минераловодская группа — Москва, десять: Москва — Одесса — Крым — Москва, десять: Москва — Харьков — Ростов-на-Дону — Москва и пятнадцать путешествий: Москва — Харьков — Москва.

Остальные 7.939 выигрышей состоят из круговых полетов над городами: Москвой, Ленинградом, Харьковом, Новосибирском и др. городами.

В состав первых 18 выигрышей входит полная стоимость путешествия, как-то: стоимость воздушных, жел. — дор. и морских путей сообщения, стоимость заграничных паспортов, стоимость спец. полетной одежды выигрывшего, полное содержание за время путешествия путем выдачи суточных и пр. расходы.

Кроме того, обладатели этих 18 и следующих 45 выигрышей (путешествия по СССР) получают от лотерейного комитета жел. — дор. билеты от места своего жительства до Москвы и обратно, получают за все дни путешествия денежное вознаграждение в размере  

среднего содержания, получаемого выигравшим по основной своей работе, и, наконец, Авиахим страхует их жизнь на время путешествия

Стоимость отдельных путешествий установлена от 145 руб. до 4.383 руб., круговых полетов над городом — 8 руб. Таким образом, каждый купивший билет аввалотереи, может при выигрыше, в зависимости от его желания, или совершить выигранное путешествие или получить установленную сумму стоимости выигрыша.

Продажа билетов авиационной лотереи начнется повсеместно по СССР с 15 декабря с. г., при чем в первую очередь ими будут удовлетворены члены Авиахима. Билеты можно будет приобретать в местных отделениях и ячейках Авиахима, а также в Авиахиме СССР: Москва, Никольская ул., 17.

X. П.

Офицер французской колониальной армии в Африке лейт. Кервиллер задумал и осуществил смелый план поездки на автомобиле через Сахару, один, без провожатых. О своем проекте он предварительно не сообщил никому. Приобретя небольшой подержанный автомобиль в 10 сил, Кервиллер нагрузил его в большом количестве с'естными припасами и бензином и 30 июня этого года выехал из Орана, держась намеченного им по карте маршрута, выбранного и изученного за годы продолжительных странствований по пустыне. 7 июля он прибыл в Колон-Бешар и 27 июля в Бурем на Нигере, где и закончил благополучно свое путешествие.

Б. В.

Культура редьки началась еще на заре человеческой истории. Редька имеет особое название в санскритском языке, и это говорит о том, что в глубокой древности она была не новостью. С незапамятных времен ее разводили в Китае и Японии, где из ее семян добывали масло.

На стене древнего Карнакского храма в Египте сохранилось ее изображение. В Египте редька пользовалась особым вниманием и уходом; ее поливали там раствором селитры, и египетская редька в древности славилась своей особой сладостью.

Редька пользовалась особым почетом у древних греков. В Дельфийском храме ее подавали на золотом блюде. В дар Аполлону греки обычно подносили золотую редьку, серебряную свеклу и оловянную морковь. Римляне умели выращивать редьки до 100 фунтов весом и считали этот овощ очень полезным для желудка, а также противоядием при отравлении грибами.

В России редька разводилась с незапамятным времен и входила в состав древнейшего национального блюда — тюри. Родиной ее считают Палестину и Малую Азию.

Что касается хрена, то первоначальной родиной его была французская провинция Бретань, где он и теперь встречается в диком виде. Это овощ преимущественно русский и в Западной Европе разводится реже, чем у нас; лучший сорт его там называется «русским» хреном. Культура хрена началась сравнительно поздно, только с римского времени.

В Зап. Европе теперь его больше других разводят немцы; в Германии есть города, специально занимающиеся разведением хрена и имеющие особые «хреновые» рынки. Считается, что вкуснее всего хрен бывает в те месяцы, в названии которых имеется буква Р. О времени появления хрена в России точно ничего неизвестно; о нем упоминается только в описаниях обедов XVI века, когда во время постов его подавали за патриаршим столом.

В Англии хрен появился тоже с XVI века, при чем его там долго разводили исключительно, как лекарственное растение; девицы натирали им щеки вместо румян.

Хрен, как растение, отличается исключительной живучестью: где он раз завелся, оттуда его трудно искоренить. 

Московские факиры. Научно-фантастич. трилогия Сергея Григорьева.(3)

В стране незакатного солнца. Очерк Н. Лебедева.(26)

Жалят ли змеи. Заметки.(31)

Новый ландшафт Марса. Заметка.(32)

Заморские приключения Джони Руш: Остров крабов. Расск. Е. Бывалова.(33)

Летучие лисицы в плену. Заметка.(45)

Королева Ранчо. Маленький кино-роман Джорджа Ингленда.(46)

Русские морские следопыты. Очерк, исслед. плаваний Пловучего Морского Института Л. Старостина.(57)

Речной скорпион. Заметка.(67)

Черепаха — брат милосердия. Необ. приключ. в Индийск. океане.(68)

Тюлень — жертва моря. Заметка.(72)

Охотники за головами. Этнографический очерк.(73)

Женщина-водолаз. Заметка.(77)

Обо всем и отовсюду.(78)

Новая страна. Научно-фантаст. рассказ Сергея Григорьева.(3)

Необычайная ящерица. Заметка.(19)

Желтая Земля. Рассказ из китайской жизни И. Потапенко.(20)

Китайский пловучий город. Заметка.(35)

Заморские приключения Джони Руш: Месть Ай-Ки. Рассказ Е. Бывалова.(36)

Белая акула Саргассова моря. Заметка.(45)

У врат Аджаристана. Путевые очерки Дм. Фурманова.(46)

Туркестанск. рассказы: Лентяй Эмира. Рассказ Ал. Сытина.(53)

Нефтяной водолаз. Заметка.(58)

Скитания русского коммунара. Очерк Н. Лебедева.(59)

Расчесывание китового уса. Заметка.(70)

Могикане Камчатки. Охотничий рассказ.(71)

Птичья гостиница. Очерк.(74)

Самое древнее изображение лошади. Заметка.(77) Обо всем и отовсюду.(78)

Остров погибших кораблей. Фантастический рассказ А. Беляева.(3)

Охотники за орехами. Заметка.(20)

Гибель Британии. Научно-фантаст. рассказ Сергея Григорьева.(21)

Прыжок смерти. Заметка.(33)

Три шахматные партии Абдурахмана. Рассказ А. Сытина.(34)

Отшельник большого города. Заметка.(38)

В ущельях Алая. Рассказ Б. Рустам-Бека.(30)

Чудовищная маска. Заметка.(45)

Гигантский маяк. Заметка.(40)

Среди эскимосов. Очерк Н. Лебедева.(47)

Спорт за полярным кругом. Заметка.(55)

Вулкан заговорил. Очерк.(56)

В дебрях Амазонки. Из путешествия исследоват. Дойотта.(59)

Воздушные рыболовы. Заметка. (62)

9 дней в плену у дерева. Приключ. одинокого странника.(63)

Следопыт среди книг.(65)

Туалет сфинкса. Заметка.(72)

Из великой книги природы.(73)

Обо всем и отовсюду.(75)

Вокруг света в парусной лодке. Из записок капитана Дж. Слокум.(3)

Краб заболел. Заметка.(14)

Бандэ Матарам. Рассказ из революц. жизни Индии Рама Чаттерджи.(15)

Остров погибших кораблей. Фантаст. расск. А. Беляева (оконч.).(21)

Величайшая ветряная мельница. Заметка.(38)

Воспитатель орлят. Рассказ А. Сытина.(39)

Последний олень в Западн. Европе. Заметка.(46)

Пьяные фрукты. Приключ. американского траппера в Малайск. джунглях.(47)

Фигурное катание на лыжах. Заметка.(52)

Засыпанный лавиной. Рассказ Джона Хогг.(53)

Быки призадумались. Заметка.(60)

В дебрях черного материка. Два очерка и рассказ.(61)

Старый Том. К годовщине дня рождения Томаса Эдисона.(69)

Следопыт среди книг.(71)

Выстрел в луну. Заметка.(76)

Из великой книги природы.(77)

Обо всем и отовсюду.(79)

Ни жизнь, ни смерть. Научно-фантастич. рассказ А. Беляева.(3)

Марокканские страусы. Заметка.(15)

Спасательная шлюпка без весел. Заметка.(16)

Вокруг света в парусной лодке. Из запис. кап. Джозуа Слокум.(17)

Дикий путь. Рассказ В. Далматова.(31)

Знатный иностранец. Заметка.(39)

Воздушный «дом отдыха» для аэропланов. Заметка.(40)

За белыми шкурками. Рассказ Джорджа Хардинга.(41)

Современные Диогены. Заметка.(48)

Трагедия в шлюпках. Расск. Де-Вэр-Стэкпул.(49)

Вместо птичек певчих. Заметка.(54)

Лики Японии. Очерк.(55)

По курочкам и турачам. Охотн. рассказ И. Белова.(65)

Образовательные путешествия. Путешествия по Кавказу.(67)

Сладкий пароход. Заметка.(70)

Следопыт среди книг.(71)

Из великой книги природы.(77)

Обо всем в отовсюду.(79)

Ни жизнь, ни смерть. Научно-фантаст. рассказ А. Беляева (оконч.).(3)

Странный матрос. Необыч. приключения капитана Фурга.(15)

В подземном лабиринте. Рассказ С. Лихачева.(23)

Идеофон. Рассказ А. Рома.(29)

Пасть тигра. Фото с натуры.(34)

Два берега. Рассказ Леонида Тютрюмова.(35)

Победители моря. Очерк Н. Константинова.(41)

Месть пумы. Рассказ Ч. Робертса.(45)

Телеграфистка-краснокожая. Заметка.(47)

Двести часов ожидания. Заметка.(48)

Полярные следопыты. Очерки, отрывки, заметки по поводу экспедиции Амундсена к Северному полюсу.(49)

Охота летом.(67)

Образовательные путешествия. Путешествия по Крыму.(70)

Чудовищная ящерица. Заметка.(73)

Следопыт среди книг.(74)

Пень пеньку — рознь. Заметка.(77)

Из великой книги природы.(78)

Белый дикарь. Рассказ А. Беляева.(3)

Каспийские ловцы. Рассказ П. Егорова.(20)

Рудокоп Оладья. Рассказ Р. Бич.(25)

Охотники за золотом. Заметка.(27)

Джеки Куган — охотник. Заметка.(28)

В малайских джунглях: Путь к «Горе Духов». Прикл. амер. траппера.(29)

Бобровый городок. Расск. Ч. Робертса.(36)

Редкие гости в Америке. Заметка.(41)

Не именинный подарок. Рассказ Б. Макдональда Хестинга.(45)

Музей Народов СССР. Очерк Ю. А. Самарина.(51)

Пекинский карнавал. Фотографии с натуры.(54)

Лики Китая. Очерк Вл. А. Попова.(55)

По горным потокам Тибета. Очерк кап. Фезерстона.(67)

Охота летом (оконч.).(71)

Образовательные путешествия. Путешествие по Волге.(75)

Следопыт среди книг.(77)

Обо всем и отовсюду.(80)

Пещера чудовищ. Научно-фантастич. рассказ Мориса Ренар.(3)

На лыжах через Гренландию. Очерк Фритиофа Нансена.(21)

Вместо собачьей упряжки. Заметка.(32)

Он умер дважды. Морской рассказ Джона Нюландер.(33)

В малайских джунглях: Ловля диких слонов. Прикл. америк. траппера.(39)

Как быть с кашалотом? Рассказ Шарля Гоффик.(48)

Ящеры-гиганты. Очерк В. Афанасьева.(53)

В степях и горах Монголии. Из записок путешественника П. Козлова.(61)

Уссурийские тигрятники. Охотнич. рассказы. О. Бакланова.(66)

Герой медали «Голубой воды». Заметка.(70)

Образовательные путешествия. Путешествие по Каме.(71)

Следопыт среди книг.(73)

Обо всем и отовсюду.(77)

Из великой книги природы.(79)

Междупланетные Колумбы. Научно-фантаст. рассказ конца века. И. Окстон.(3)

Жемчужина Тахеу. Рассказ Де-Вэр-Стэкпул.(13)

Стальные браслеты. Рассказ Ирвинга Кобба.(28)

На дне Атлантики. Морской рассказ Франка Стоктона.(37)

В Малайских джунглях: Волшебная сеть. Прикл. американск. траппера.(44)

Приключения среди рыб. Расск. А-дра Сытина, А. Шубникова, и Дж. Дункан.(52)

Полярные следопыты: Первая и последняя экспедиции Амундсена.(58)

Кино-охота на осьминогов. Рассказ И. Дельмонт.(68)

Охота осенью. Очерк В. Сатинского.(70)

Следопыт среди книг.(74)

Обо всем и отовсюду.(79)

Муравьиный гнев. Научно-фантастич. рассказ И. Окстон.(3)

Пожар в шахте. Рассказ из жизни углекопов Г. Янсон.(11)

Прогулка львов. Заметка.(23)

Тифозная эстафета. Рассказ Клайда Кук.(24)

Семьсот миль на собаках. Заметка.(29)

Таинственный двойник. Морской рассказ. М. Сейлор.(30)

В Малайских джунглях: На острове Суматре. Приключ. американок. траппера.(44)

Песчаный дракон. Рассказ Александра Сытина.(50)

Герои Густава Эмара. Заметка.(56)

Диковинки Запада. Путешествия русских людей за границу в XVII веке.(57)

Следопыт Бобрового моря. Очерк Н. К. Лебедева.(67)

Емельян промысловый. Охотничий рассказ О. Бакланова.(72)

Следопыт среди книг.(74)

Индейцы-спортсмены. Заметка.(76)

Из великой книги природы.(77)

Обо всем и отовсюду.(79)

Властелин звуков. Научно-фантаст. рассказ Михаила Зуева.(3)

Страх золота. Рассказ Ч. Фигагер.(14)

Тайны Байкала. Рассказ Е. Кораблева.(24)

Подводный остров. Фантастический рассказ С. Е. Бичхофер-Робертс.(35)

Чемодан со змеями. Рассказ С. Муромского.(46)

Пятый лось. Заметка.(50)

От приключения к приключению. К 10-летию со дня смерти Дж. Лондона.(51)

Звериные концерты по радио. Заметка.(62)

Поединок с китом. Из китоловных былей.(63)

Родина ураганов. Очерк Н. К. Лебедева.(68)

Что сказал читатель о «Всемирном Следопыте». Результат. обработки анкет.(71)

Следопыт среди книг.(76)

Об всем и отовсюду.(78)

Лунная бомба. Научно-фантастич. рассказ. инж. А. Платонова.(3)

Затерянные в лесах. Рассказ пилота-аэронавта Н. Н. Шпанова.(16)

Из глубины глубин. Морской рассказ Де-Вэр-Стэкпул.(34)

Американские трампы. Рассказ Артура Хэйе.(45)

Тяжелый случай. Юмористический рассказ В. Джекобса.(54)

На новую квартиру (к расширению Моск. Зоопарка). Очерк и зарис. Д. Горлова.(60)

Путешествия и путешественники.(67)

Диковинки техники.(70)

Катастрофа Пилатра (к рисунку на обложке).(75)

Из великой книги природы.(76)

Обо всем и отовсюду.(78)