Вокруг света в парусной лодке. Из записок капитана
Орфография оригинала максимально сохранена, за исключением явных опечаток
1.0 — распознавание, вычитка, создание файла — Гриня
Помещая сжатое изложение записок капитана Джозуа Слокум, совершившего трехлетнее кругосветное путешествие в самых необычных условиях, — редакция «Всемирного Следопыта» считается не только с тем, что приключения автора и его рассказ о далеких уголках суши и моря с их обитателями сами по себе интересны. Нас особенно живо задевает другая сторона в этих записках. Джозуа Слокум не писатель, его речь проста, порой скупа, и внешность записок нельзя признать вполне художественной. И все же мы чувствуем в нем художника своей стихии и своего дела, и он тем ближе советскому читателю, что это не просто авантюрист и не праздный яхтсмен. Перед нами борец и труженик, которого безработица выгнала в открытое море.
С тех пор, как я начинаю себя помнить, я уже был моряком. Восьми лет я уже плавал, ежедневно рискуя утонуть, в шлюпке по заливу Атлантического океана, у берегов Новой Шотландии, где я родился и вырос. Совсем еще мальчиком я попал в коки (повара) на рыбачью барку, но эта должность оказалась не по мне, и скоро пришлось ее оставить. Сначала юнгой, потом матросом, потом на более ответственных должностях я дослужился до управления парусным судном, которое плавало и в Китай, и в Австралию, и на Пряные острова.
В часы досуга, выпадавшие во время плавания, я высчитал, какова должна быть форма и размер самого маленького судна, которое могло бы плавать по океану, — я знал толк в кораблестроении и любил его.
До сорока двух лет я прожил этой жизнью и содержал своим заработком себя и семью.
Но вот настали тяжелые времена для парусных судов. Пароходы вытеснили эти суда, на которых я мог иметь работу, и они были переделаны в буксирные угольные баржи. Что оставалось делать пожилому человеку? На бирже в Бостоне оказалось столько безработных моряков, что мало было надежды получить какую-нибудь работу.
В один зимний день, во время самого тяжелого раздумья, я встретил старого приятеля, капитана китоловного судна, который предложил мне поехать с ним в Ферхавн, где он подарит мне судно. Он предупредил меня, что судно требует незначительной починки. Я с радостью принял подарок: к этому времени выяснилось, что я должен внести 50 долларов, прежде чем рассчитывать на заработок на верфях. На следующий день я высадился в Ферхавне, и тут обнаружилось, что мой приятель подшутил надо мной: судно оказалось ветхой шлюпкой, которая стояла на подпорках в поле, недалеко от моря; соседи утверждали, что ей более восьмидесяти лет. Семь лет ею, уже никто не интересовался, но в день моего приезда собралась толпа. Удивлению не было границ, когда любопытные услышали, что я купил шлюпку не на слом и собираюсь ее починить для плавания. Особенно их беспокоило, окупится ли это дело.
На ближнем лугу я свалил одинокий дуб для киля, и работа закипела.
По морским законам, судно, перестроенное из другого, не может носить нового названия. Старая шлюпка называлась «Спрей» (пена). Постепенно распадаясь, «Спрей» возрождалась. Ни одной щепки не осталось от прежнего судна, но имя сохранилось.
Дело двигалось, но и время шло, У меня не было недостатка в советчиках и зрителях. Трудно сказать, в какой момент старая «Спрей» перестала существовать и родилась новая. Когда кузов был готов, я принялся конопатить «Спрей» хлопком, а затем забил слой пакли. «Вылезет!» — кричал один, «Поползет!» — ужасался другой. Но «Спрей» ни разу не дала течи. Когда судно было выкрашено, навешен руль и поставлена мачта, «Спрей» спустили на воду, и пробное плавание показало, что все в порядке. Единственная подробность, смущавшая моих друзей, состояла в этом вечном «окупится ли». Материал на постройку обошелся мне в 553 доллара, и тринадцать месяцев ушло на работу. Но я пробыл в Ферхавне несколькими месяцами больше, потому что должен был время от времени работать на соседней верфи, чтобы добыть денег на материал и для семьи.
Сначала я попытал счастье в рыболовстве. Но мне не повезло, и я решил привести в исполнение давно задуманное путешествие вокруг света.
Первая гавань, в которую мне пришлось входить, была Глостер. Я никогда еще не входил один ни в какую гавань, а тут, как нарочно, море волновалось, порт же был полон судов. «Спрей» влетела так стремительно, точно хотела разбиться о каменную набережную; с ближайших судов и доков сбежались рабочие и рыбаки, которые славятся по всей стране, как искусные мореходы. Не знаю, какими судьбами удалось избежать несчастья. Я бросил руль и успел во-время спустить кливер. «Спрей», конечно, повернула к ветру и подошла к набережной так спокойно, что даже не царапнула бортом. Громкие одобрительные возгласы раздались из кучки зрителей. Этой удаче я обязан тем, что снаряжение «Спрей» всем необходимым совершилось без всякого труда. С одного судна прислали боченок сухой трески, с другого — боченок масла для успокоения волн в бурю, третий шкипер подарил фонарь для мачты, четвертый — багор и ящик медянки, известного противогнилостного средства, которым я и покрасил с нижней стороны свою шлюпку. Но мне еще была нужна лодка, такая, которую я мог бы один спускать и опять втаскивать. Для этого я распилил пополам заброшенную лодочку и забил досками тот конец, который был отпилен: управляться одному с цельной лодкой было мне не под силу, да и на палубе трудно было бы поместить ее. Кроме того, этот новый тип лодки мог исполнять и другие назначения: она годилась для ванны и для стирки белья. На островах Самоа одна женщина заявила, что это новое американское изобретение превосходит все, что раньше к ним привозили. Теперь меня беспокоило только отсутствие хронометра. У меня был старый, но починка его обошлась бы в 15 долларов.
Снаряжение завершилось присылкой из Бостона от одного моряка большой лампы с двумя горелками; ночью она должна была освещать каюту, а днем ее можно было приспособить для варки пищи.
7-го мая я был готов выйти в море. При чудной погоде «Спрей» снялась с якоря. Мой выход из гавани представлял собою живописную картину. Вся передняя сторона обширного фабричного здания, расположенного на берегу, была покрыта развевавшимися платками и фуражками. Из огромного жилого корпуса сотни веселых лиц улыбались, сотни рабочих рук протягивались мне вслед, и целый хор бодрых голосов желал мне счастливого пути. Звонкие возгласы провожали меня, пока «Спрей» не вышла из порта.
Выйдя в открытое море, я еще раз спросил себя, не слишком ли рискованно пускаться в такое путешествие одному, но я уже об'явил, что об'еду вокруг света один, да и договор с самим собою обязывал меня не отступать.
К вечеру я занялся ловлей рыбы на удочку, и семь крупных рыб пополнили мои запасы провизии.
На своей последней остановке, в Ярмуте, я запасся часами. Они стоили полтора доллара, но, так как циферблат был помят, торговец уступил их мне за доллар. Других часов у меня не было за все путешествие, и они сослужили мне отличную службу. Я купил также боченок картофеля, немного коровьего масла, наполнил шесть боченков водой и распростился с сушей. Невелики были запасы, но я считал, что обеспечен всем нужным.
Один маяк за другим скрывались в отдалении, и скоро я остался один между небом и водою. Однако, общество нашлось и здесь. Весь первый день «Спрей» шла в тумане. К вечеру прояснилось, и я с удовольствием следил за солнцем, которое тихо опускалось в волны. Когда же оно зашло и я повернулся к нему спиною, прямо на меня глянуло красное, улыбающееся лицо луны. Если бы какое-нибудь древнее морское божество вышло из воды, я не мог бы удивиться сильнее, так неожиданно было ее появление. «Здравствуй, я тебе рад», — закричал я луне. И много долгих бесед вел я после с луною: она была моим поверенным в пути.
В бурную погоду у меня было много работы, и некогда было скучать. Но когда море успокаивалось, случалось, что одиночество меня угнетало. Я пробовал громко командовать воображаемыми матросами, но голос мой звучал так глухо в беспредельном просторе, что я прекратил эту забаву. Потом я стал петь. Мое пение никогда ни у кого не вызывало особого восторга, но правда и то, что я никогда не певал так, как на «Спрей», среди океана. При самых громких переливах из воды выскакивали дельфины, а большие черепахи выставляли головы и таращили глаза. В общем, дельфины оказались музыкальнее и прыгали очень высоко. Один раз, когда я заливался своей любимой песней, дельфин подскочил выше бушприта, так что «Спрей» подхватила бы его на палубу, если бы шла быстрее. Общество пополнялось и морскими птицами.
Через неделю мне встретился пароход, и я подошел к нему совсем близко. Судно шло в Виго. Испанец-капитан перебросил мне веревку и переправил по ней привязанную за горлышко бутылку вина. Но когда я попросил его сообщить в ближайшем порту, что на «Спрей» все благополучно, он пожал плечами, поднимая их выше головы. Когда же его помощник, знавший о моем путешествии, сказал ему, что я совсем один, капитан поспешно перекрестился и спасся в каюту. Больше я его не видал.
Через несколько дней я встретил баркас, шедший в Квинстоун. Капитан напомнил мне медведя, которого я однажды встретил на Аляске, только тот был приветливее. Должно быть, я потревожил послеобеденный отдых капитана, когда окликнул его. Ветер был слабый, и тяжелое судно не двигалось с места, тогда как легкая «Спрей» превесело неслась на всех парусах. И это, вероятно, еще больше испортило настроение капитана.
Утром 19-го июля из моря, в серебряном тумане, поднялся высокий купол. Это был остров Флорес, довольно далеко отстоящий от главной группы и открытый много лет после нее. На следующий день я бросил якорь в Файяле. Не успел я поравняться с молом, как юный морской офицер явился на «Спрей» и предложил свои услуги в качестве лоцмана. Может быть, он был бы на месте на военном корабле, но на «Спрей» оказалось мало простора для его пышного мундира. Зацепившись за все суда в гавани и пустив ко дну баржу, «Спрей» причалила сравнительно благополучно. Этот странный лоцман, кажется, хотел получить вознаграждение, за то ли, что он не потопил «Спрей» или потому, что его правительству предстояло заплатить за потопленную баржу, я не понял.
Я попал на острова как раз в фруктовый сезон, и вскоре палуба моей «Спрей» была завалена таким количеством плодов, какого я не мог с'есть. Все островитяне славятся своей добротой, но таких приветливых жителей, как здесь, мне никогда не случалось встречать.
В числе разных продуктов, которыми меня снабдили добрые люди на Азорских островах, был шар белого сыра и гора слив, которые я уничтожал с большим аппетитом. К ночи у меня поднялась такая резь в желудке, что меня свело пополам. Всю ночь я бредил и метался на полу каюты, потому что не имел силы взобраться на койку. Тем временем разыгралась буря, но я уже не мог исполнять работу с парусами.
Утром мне стало получше, и, когда я выполз наверх, оказалось, что волнами снесло все, что только они могли смыть. Но «Спрей» шла, как ни в чем не бывало; закрепленный руль оставался в прежнем виде, и за сутки судно прошло 90 миль. Я развесил сушиться промокшую одежду и выбросил уцелевшие сливы в море. После болезни появился волчий аппетит и, хотя у меня было немало всяких продуктов, мне захотелось изжарить кусок черепахи. Она мирно спала, покачиваясь на волнах, и я убил ее гарпуном. Но не так легко было втащить тяжелое животное на палубу: оно весило почти столько же, сколько моя лодка. Однако, мне удалось зацепить веревкой за один из ее ластов.
Ужин состоял из жареной черепахи, картофеля, печеного лука, вареных груш с молоком и чая с гренками. Черепах было много, и я мог бы наловить большой запас их, но мне негде было хранить мясо; погода изменилась раньше, чем я успел с'есть первую, а с ненастьем они пропали.
31-го июля налетела буря с севера, и к следующему дню так разыгралась, что снесло кливер с бушприта и разорвало его в клочки. Я не особенно жалел о кливере, собрал его остатки и употребил их на тряпки, которые мне были необходимы при стряпне. Но буря не давала мне возможности готовить кушанье в кухне, и я испек себе хлеб в горшке, разведя огонь на палубе.
Дня через четыре, 3-го августа, непогода унялась, и показались признаки земли. Все птицы летели в одном и том же направлении.
Действительно, на следующий день «Спрей» бросила якорь в Гибралтаре.
Двадцать девять дней, которые я провел один в море, несколько утомили меня, и я был рад отдохнуть недели три. Я предполагал пройти через Гибралтарский пролив и направиться по Средиземному морю на восток, через Суэзский канал и далее, но опытные моряки, много плававшие в этих водах, настойчиво утверждали, что по берегам множество пиратов.
Таким образом, пришлось изменить мой кругосветный маршрут; только что пересекши Атлантический океан, предстояло вновь переплыть его в ином направлении. Однако, не прошло и нескольких часов после моего выхода из Гибралтара, как из ближайшего порта вылетела фелюга и понеслась в догонку за мною. Я изменил курс, — фелюга сделала то же самое. «Спрей» неслась на всех парусах по бурному морю, а расстояние от фелюги все уменьшалось. Шквал был так силен, что мне нужно было убирать паруса. «Спрей» зарывала носом, и мачте грозила опасность. Я недолго копался с уборкой грота, наверно, не дольше четверти часа, но за это время фелюга приблизилась так близко, что я мог различить пучки волос на маковке у двенадцати арабов, сидевших в ней (говорят, что на том свете Магомет дергает грешников за эти пучки).
Уже по их движениям видно было, что они уверены в удаче, но в одно мгновение все изменилось. Фелюга, парусность которой была слишком велика, нырнула носом на гребне большой волны; через три минуты та же волна настигла «Спрей» и встряхнула ее, как игрушку. Я бросился спускать кливер, тем временем сломалась рея.
Не оглядываясь, я спрыгнул в каюту, схватил оттуда заряженную винтовку и патроны. По моему расчету пираты должны были быть со мною рядом, но, когда я огляделся, никаких пиратов вблизи не оказалось. Волна, сломавшая мою рею, снесла всю мачту у разбойников. Вдали можно было различить, как все они усиливались выловить из волн остатки своей оснастки.
Пока я все убрал и привел в порядок, стемнело, и я так устал, что не имел сил приготовить летучую рыбу, которая сама свалилась на палубу. Это показало мне, что немало трудов предстояло еще перенести во время затеянного путешествия.
На следующее утро уже не было видно ни самих пиратов, ни их земли. Только две высокие вершины виднелись в чистом утреннем воздухе, да и те скрылись в дымке, когда взошло солнце.
3-го сентября «Спрей» проходила мимо самого восточного из Канарских островов. Штиль сменился шквалом, который принес с африканского берега тучи краснобурой пыли. Пока дул ветер, воздух затуманился, и море надолго окрасилось ею. Ночью ветер повернул на север, и вода и небо очистились. «Спрей» неслась с попутным ветром, длинные валы вскидывали судно, проходя под килем, надутый грот цеплял за гребни, а сердце старого моряка радовалось такому увлекательному ходу.
Дня через два я нашел утром на палубе три летучих рыбы, а четвертая упала вниз через люк и очутилась у самой сковороды. Такой способ снабжения мне очень нравился, а самая стряпня не занимала много времени: жареная рыба, гренки с маслом, картофель, кофе с молоком, — все эти кушанья изготовляются скоро. Кроме того, на «Спрей» никогда не бывало недоразумений между экипажем и поваром, стряпня которого всегда приходилась персоналу по вкусу. Вообще, одно из крупных преимуществ моего судна состояло в том, что не могло быть и речи о ссорах или обидах.
Вскоре «Спрей» вступила в пояс пассатных ветров. Шлюпка побежала сама собою под надутыми парусами, и целыми днями я пользовался полным досугом. Я занялся главным образом чтением и описанием своего путешествия, а также исполнял необходимую работу для поддержания снастей и парусов в порядке.
Оставив за собою берега мыса Зеленого, я надолго очутился среди пустынных вод, но и во сне и наяву я всегда знал положение судна: оно как бы двигалось по карте перед моими глазами. Раз ночью, когда я сидел в каюте, окружавшая меня глубокая тишина вдруг была нарушена человеческими голосами, которые раздались совсем близко. Не умею передать, до чего я испугался: у самого борта, бок о бок со «Спрей», точно призрак, проходила на всех парусах большая барка; матросы были заняты со снастями, и меня никто не окликнул, но я слышал, как кто-то сказал, что на шлюпке огонь и что это, вероятно, рыбачья барка.
Тем временем «Спрей» вышла из области северо-восточного пассата и попала в область неправильных ветров и капризных перемен погоды.
16-го сентября «Спрей» вошла в эту ненадежную область, где ей предстояла борьба с неожиданными штормами и непредвиденными штилями; ветры северного и южного полушарий, встречаясь в этом поясе, борются между собою за преобладание и растрачивают свою силу, вращаясь по всем направлениям компаса. Такое тревожное состояние еще усиливалось неправильными волнами и круговыми течениями, а в довершение всего проливной дождь не прекращался день и ночь. Наконец, спустя десять мучительных дней, мы со «Спрей» выбрались из этой ненавистной полосы.
23-го сентября большая грузовая шхуна поравнялась со «Спрей». Капитан обменялся со мной несколькими словами, и мы расстались. Так как дно этого судна было сильно повреждено моллюсками, оно увело с собою рыб, которые следовали за «Спрей». На нем этой пищи было меньше. Рыбы всегда следуют за судами, дно которых источено. За шхуной ушел и мой приятель дельфин, сопровождавший «Спрей» более тысячи миль. Он довольствовался остатками кушанья, которые я выбрасывал за борт. Когда-то он был ранен и не мог носиться по морю в погоне за рыбой. Я привык к этому дельфину, которого я отличал по его шрамам, и мне бывало скучно, когда он отлучался.
Однажды после того, как он несколько часов пропадал, он вернулся в обществе трех желтохвостых дельфинов. Это маленькое общество держалось вместе и разлучалось только при опасности или для охоты по морю. Им часто угрожали голодные акулы, тоже плававшие вокруг судна, и я с любопытством следил целыми часами, как они спасались. При нападении акулы все они бросались в разные стороны, так что хищница, преследуя одного, теряла из виду прочих. Через некоторое время они возвращались и опять сходились вместе под тем или другим бортом. Два раза мне удалось отвлечь внимание преследователей жестяной кастрюлькой, которую я привязал за веревку и тащил сзади судна. Акулы принимали ее за блестящую рыбу, а когда они повертывались брюхом вверх, как они делают, хватая добычу, я не раз успевал прострелить им голову.
Хотя, кажется, все живые существа избегают смерти, я видал, как некоторые мелкие животные сбивались в кучу, точно сознавая, что их назначение — служить пищей для более крупных и как-будто желая избавить своих врагов от хлопот. Видал я также, как киты плавали вокруг стаи сельдей, производя водовороты могучими движениями плавников. Когда же сельди оказывались сбитыми в плотную массу, тот или другой великан, разинув пасть, бросался в середину и одним глотком втягивал в себя груз целой рыбачьей шлюпки.
Не раз я видел, как большие хищные рыбы точно так же кормились у стаи сардинок или другой мелкой рыбы. Для сардинок не было ни малейшей надежды на спасение; хищники плавали кругом и об'едали края стаи.
Еще одним спутником «Спрей» была меч-рыба. Она плыла рядом с судном, пока я не вооружился гарпуном. Тогда ее большой плавник погрузился в воду, и рыба скрылась.
Во время моего плавания мне часто приходилось наблюдать подобные любопытные явления.
30-го сентября я пересек экватор и скоро вступил в область юго-восточных пассатов. 5-го же октября, ровно через сорок дней после выхода из Гибралтара, «Спрей» стала на якорь в Пернамбуко, а 5-го ноября в Рио де Жанейро. И тут и там у меня были друзья и старые приятели; каждый старался помочь мне, чем мог. Поэтому 28-го ноября, покидая Бразильские берега, «Спрей» была опять снабжена не только провиантом, но получила в подарок якорь с цепью и новый кливер, взамен пострадавшего. При входе в гавань Монтевидео «Спрей» была встречена такими торжественными пароходными гудками, что я совсем смутился: очевидно, уругвайцы считали мое плавание в одиночку подвигом и находили нужным отметить его чем-нибудь. Но мне предстояло еще столько плыть одному, что это приветствие было весьма преждевременным. В Монтевидео мне пришлось прокатить по реке до Буэнос Айрес одного старого друга. Он был мастер стряпать рыбу, и пока мы ее ловили, готовили и ели, защемив котелок на палубе между двумя ящиками, чтобы он не опрокинулся, «Спрей», при закрепленном руле, шла своим ходом, не уклоняясь ни на йоту от курса, по мелкой воде и при сильном, неправильном течении, так что мой приятель, старый, бывалый моряк, мог убедиться, на что «Спрей» способна.
Я уже очень давно не бывал в Буэнос Айрес. Много оказалось в нем перемен, но кое-что сохранилось с самых дней моей молодости. Уцелел мелочной лавочник, который для оживления своих торговых оборотов написал на стене громадными буквами: «Этот грешный мир будет на днях разрушен кометой. Поэтому владелец магазина принужден распродать товар за бесценок в самый краткий срок». Под надписью все еще была нарисована комета с длинным хвостом.
26-го января «Спрей», в изобилии снабженная всем необходимым, отплыла из Буэнос Айрес. Между прочим, я получил на новый год в подарок большую круглую печку, которая сослужила мне немалую службу в холодных водах Огненной Земли.
Дельта Ла Платы и берега материка на юг от нее полны опасностей. Прибрежные течения, приливы и отливы и бурные ветры гонят валы в разные стороны. Сталкиваясь, могучие гряды волн то образуют водовороты, то сливаются вместе, и тогда длинные горы воды несутся по морю. Дня через два после выхода «Спрей» из Буэнос Айрес, на нее налетела такая волна, что и «Спрей» и я едва уцелели. Грозный вал катился на «Спрей» с таким ревом, что я издали его услышал. В одно мгновение паруса были убраны, и сам я едва успел взобраться на рею, как могучий гребень поднялся надо мною выше мачты. Гора воды обрушилась на судно и залила его. «Спрей» затрепетала и заметалась под ее тяжестью, но быстро вынырнула. Прошла минута, пока я, повиснув на снастях, не мог видеть кузова «Спрей». Может быть, прошло и меньше времени, но при такой опасности и секунды тянутся бесконечно. В награду за тревогу погода улучшилась. Однообразие пути скрашивалось миражами. Альбатросы, сидевшие на воде, казались большими судами; два тюленя, заснувшие на поверхности моря, принимали размеры китов.
11-го февраля, между водоворотами и встречными течениями, «Спрей» вошла в Магелланов пролив. Под килем судна закачались зловещие гряды длинных водорослей, свидетельствуя о подводных камнях, а на берегу остов большого парохода как бы предостерегал меня против дальнейшего пути.
Нелегко достался мне Магелланов пролив. К ночи, когда совершенно стемнело, по небу раскинулась, быстро разрастаясь, белая дугообразная туча, о которой с ужасом вспоминает всякий, побывавший в Магеллановом проливе. Едва были убраны паруса, как шторм грянул, точно пушечный выстрел. Тридцать часов ревела буря, но «Спрей» устояла, и меня не вынесло обратно в океан. 14-го февраля «Спрей» прибыла на мыс Песочный, имеющий около 2.000 жителей разного происхождения, большею частью чилийцев, Поселенцы разводят овец, добывают золото и охотятся; они живут сносно, но туземцы-патагонцы и дикари Огненной Земли доведены бессовестными торговцами до последней степени нищеты. Главную роль в меновой торговле играет «огненная вода», то-есть водка. Статные и степенные патагонцы, побывавшие в городе утром с каким-либо товаром, к вечеру утрачивают человеческое подобие и оказываются начисто обобранными. Не удивительно, что они считают всякого белого врагом и мстят ему, где бы он им ни попался. Как раз перед моим прибытием начальник Песочного послал отряд с приказом опустошить поселок туземцев и стереть его с лица земли за то, что где-то, совсем в другом месте, был вырезан экипаж одной шхуны. И так всегда, когда происходит возмездие за действительное преступление, ему подвергается не тот, кто его заслужил. Таким образом, я попал в Магелланов пролив в крайне неблагоприятный момент, и мне предстояло вынести на себе озлобление дикарей после этой несправедливой расправы.
После многих уговоров и убеждений подождать попутчика в виде какой-нибудь канонерки или большого парохода, которые могли бы взять меня на буксир и провести самыми опасными местами, начальник порта отказался от надежды переубедить меня и решил предоставить меня собственной судьбе.
В первый день после выхода из мыса Песочного я не видал дикарей. Зато я имел полную возможность оценить столь ославленные мореходами шквалы. Ветер налетал такими порывами, что мог поставить на нос большое судно, даже при спущенных парусах, чему бывало много примеров. Мне приходилось отстаиваться на якоре под страхом ежечасного нападения туземцев. В промежутках сравнительного затишья я медленно подвигался вперед. Только в Фортскью меня впервые окружили сигнальные огни дикарей. На всех высотах курились дымки, однако, ветер был так силен, что ни одна лодка не могла рисковать выйти в море. Но как только погода несколько улучшилась и я двинулся дальше, за мною погнались лодки, полные туземцев. Ветер слабел, и лодки меня настигали. В ближайшей лодке стоял человек с густой черной бородой, — это был Черный Педро, предводитель шайки головорезов и беглый преступник. Его не трудно было отличить от туземцев, у которых не бывает бороды. «Яммерскунер, яммерскунер!» — закричал он, а за ним и остальные, когда лодка подошла на расстояние голоса. Этим словом они просят милостыню. Но я больше всего боялся, как бы он не узнал, что я один. Поэтому я сошел в каюту, переменил одежду и вышел опять наверх через другой люк: это уже составило двоих. Для третьего я поставил на носу фигуру, изображавшую часового, надев шляпу на отломанный кусок бушприта и привязав к нему веревку. Когда я за нее дергал, получались движения, похожие на человеческие. Однако, и при троих людях дикари все приближались. Оставалось приготовиться к обороне. Я выстрелил из дробового ружья, прицелившись в воду возле лодки, и все дикари тотчас же повернули обратно к острову, из-за которого выехали. На следующий день я уже был далеко от этого места. Правда, сигнальные огни дымились на прибрежных утесах, и где-то лаяли собаки, но очень далеко, как показывали птицы, сидевшие по скалам, и тюлени на камнях: и те, и другие всегда держатся подальше от жителей.
Возобновившиеся шквалы обеспечивали мне сравнительную безопасность. Я привел «Спрей» в тихую бухту, а сам отправился на берег за дровами, захватив и ружье. Но эта предосторожность была излишняя, меня никто не потревожил. Скоро места, населенные дикарями, остались позади.
После долгой борьбы с противными ветрами и встречными течениями я увидал на западе мыс Пилар. Здесь уже чувствовалось биение сердца Великого океана. По берегам и в море было мало живых существ. Кроме нескольких тюленей и птиц, я видел еще странную утку, утку-пароход, прозванную так за необычный способ передвижения. Она никогда не летает, но машет крыльями по воде, вместо воздуха, и при помощи таких ударов она плывет скорее гребной лодки; на ходу она, действительно, напоминает колесный пароход. Тихий океан встретил меня такой бурей, какие не часто бывают. Ветер метался из стороны в сторону, волны сталкивались и ревели, «Спрей» со спущенными парусами легла в дрейф. Судно так взлетало и так проваливалось между гребнями валов, что мне и на ум не могло придти приготовить себе кушанье: сказать по правде, я страдал морского болезнью. На четвертый день шторма, когда тучи разорвались, оказалось, что меня отнесло обратно ко входу в Магелланов пролив. Море вздымалось горами, а ночь наступила раньше, чем я приблизился к земле, и в темноте я увидал пред собою белеющую пену бурунов. Тогда я повернул опять в море, но тотчас же раздался оглушительный шум волн на новой гряде подводных скал. Я вновь повернул кормою к опасному месту, отошел подальше, но в третий раз наткнулся на рифы. Так прошла вся ночь. Град и мелкая крупа секли мне лицо, так что кровь текла струями, но мне было уже не до того. Когда рассвело и я огляделся, все море, насколько я мог окинуть взглядом, кипело и бурлило на рифах. Про это место, прозванное моряками Млечным Путем, великий натуралист Дарвин сказал: «Один вид такого поморья может заставить обитателя твердой земли бредить в течение недели кораблекрушениями, смертельной опасностью и гибелью». Он мог бы сказать то же самое и про всякого моряка. Это было опаснейшее из всех моих морских приключений.
«Спрей» не разбилась о подводные камни ночью, а при дневном свете мы с ней разыскали проход и выбрались из этого ада. Но буря загнала судно довольно далеко на юг; я вошел в пролив Кокберн, где мог, наконец, отдохнуть, став на якорь в спокойной бухте. Тут только я почувствовал, насколько меня измучили бессонные ночи и утомительные дни. Наконец, я мог отойти от руля, приготовить себе пищу и заснуть. Впрочем, ложиться спать было еще нельзя, пока не были приняты меры против нападения дикарей. Стрелять я не хотел до последней крайности, да и мог бы не успеть, если бы меня захватили сонного врасплох. Я прибегнул к столь же действительному, но более безвредному способу защиты. Я посыпал полубу мелкими обойными гвоздями в расчете, что человек, неожиданно наступив в темноте на гвоздь, не удержится от восклицания, и я тогда проснусь. Так оно и случилось. Ночью, когда я крепко спал, на палубе внезапно раздались такие крики и ругательства, что в огнестрельном оружии, действительно, не было надобности. Пока я вышел наверх, последние дикари уже успели попрыгать вниз, — кто в свою пирогу, а кто и мимо, прямо в море, чтобы только спастись поскорее от страшного врага.
Оставалась еще опасность пожара. В каждой туземной лодке есть огонь: они привыкли сообщаться между собою дымовыми сигналами. Головня, которая лежит на дне пироги, не представляет опасности для нее самой, хотя она все время тлеет, но если бы дикарь, размахнувшись, забросил такое полено на палубу «Спрей», она могла бы загореться так скоро, что беда стала бы непоправимой. Пока я размышлял, как мне оградить «Спрей» от этой угрозы, новый шквал дал иное направление моим мыслям. «Спрей» сорвало с места, и она понеслась, таща за собою два якоря. И вот, 10-го марта, я очутился в той же самой бухте, в которой стоял 19-го февраля, совершив невольное плавание вокруг самой дикой и грозной части Огненной Земли. Через несколько дней нескончаемые шквалы и течение принесли меня почти к самому мысу Песочному. Я уже видел вдали мачты судов в его гавани и не прочь был бы отстояться в безопасном месте и, главное, возобновить разорванные паруса. Но тут ветер повернул на северо-восток, и «Спрей» вновь направилась по проливу в сторону Тихого океана.
То в борьбе со шквалами, то против течения, «Спрей» двигалась медленно. Я пользовался каждой минутой, чтобы чинить паруса, но дело шло не быстро. В бурную погоду было много работы со снастями, зато нечего было опасаться дикарей, так как их хрупкие пироги не могут держаться при волнении. Как только немного затихло, появлялись пироги, полные вооруженных дикарей, которые издали следили за мною, выжидая удобный момент, чтобы завладеть судном. Они были хорошо вооружены луками и копьями, но все-таки не решались открыто приближаться к судну, на котором имелось огнестрельное оружие. А я тем временем обильно проливал собственную кровь: от трудной работы с жесткими и мокрыми канатами у меня растрескались руки, и кровь иногда текла из них струей. Однако, я выбрал время еще раз нарубить дров на берегу; при этой высадке я не видал ни одного живого существа, кроме маленького паука, который поселился в сухой палке и которого я взял на «Спрей». К моему удивлению, на судне он тотчас же встретился с другим таким же пауком, который, вероятно, совершил все путешествие вместе со мною от самого Бостона. Туземец первый сделал нападение на моего пассажира, но американец не дался в обиду: в одну минуту он смял пришельца, переломал ему ноги и оторвал их поочередно.
Наконец, я приблизился к такому месту, где меня снова караулила целая стая пирог. Положив на самое видное место винтовку, я знаками об'яснил им, что одна лодка может подойти ближе. В лодке, которая приблизилась, стоял Черный Педро и сидели две женщины. Обе они знаками просили с'естного, а Педро стоял на носу, как будто не принимая участия в происходящем. Но едва я обернулся назад, чтобы взять сухари и мясные консервы, которые я приготовил для женщин, как Педро одним прыжком очутился на палубе. Быстро оглядевшись вокруг, он спросил у меня по-испански, где остальной экипаж, так как, когда я проходил здесь три недели тому назад, он видел троих. Я ответил, что на судне тот же экипаж, что и прежде, и об'яснил, что я днем работаю, а прочие спят, чтобы ночью караулить шлюпку от дикарей. Пока я вел этот разговор, не спуская с него глаз, одна из женщин показывала мне знаками, чтобы я был настороже. Я отдал женщинам приготовленное угощение, а они дали мне несколько кусков сала, при чем старательно выбирали самые большие из лежавших в лодке. Педро спросил меня, указывая на ружье, сколько раз оно стреляет. Я ответил, что оно стреляет без остановки. Тогда лицо его вытянулось, и он собрался уходить. Я его не удерживал. Но на прощанье он попросил спичек и сделал вид, будто хочет достать концом копья коробку, которую я ему протянул. Увидав это движение, я положил коробку на конец дула того самого ружья, которое стреляет без остановки. Он жадно ухватился за коробку, но подпрыгнул, когда я сказал ему быть осторожным с ружьем.
Женщины захохотали, и мы расстались, вполне понимая друг друга.
В следующие дни мне удалось без особой помехи со стороны туземцев пройти значительное расстояние по проливу. Пользуясь неблагоприятными условиями моего плавания, Педро еще раз догнал меня и осадил разными просьбами.
Я дал ему складной нож и другие инструменты, которые могли ему пригодиться для постройки лодок. Наконец, он оставил меня в покое.
Дня через три, медленно подвигаясь вперед, я натолкнулся на находку. В небольшой бухте лежали выброшенные морем остатки груза разбитого судна: боченки с салом валялись на берегу, другие разбились, и сало большими пластами лежало по берегу; в водорослях, у самой воды, запутался боченок вина. По морским законам, найденный груз принадлежит нашедшему. Целый день я проработал, возя боченки на буксире и поднимая их воротом на палубу. Некоторые бочки весили по двадцати пудов, и я измучился не на шутку, но пренебречь такой находкой было нельзя. Она могла надолго пополнить мою истощенную казну. Очевидно, за последний месяц в этой местности не было дикарей, может быть, с того самого шторма, который снес «Спрей» к мысу Горну: иначе они подобрали бы сало и вино. Несколькими милями дальше, в другой бухте, я увидал еще новый груз, вынесенный морем. Пришлось провести под снегом и дождем еще целый день и поработать, пока «Спрей» не забрала полный груз.
Я был счастлив этой находкой и, когда, наконец, пустился дальше, мое судно было замазано салом все сплошь, каюта, трюм и палуба были завалены салом, и сам я покрылся жиром с головы до пят.
Груз был настолько тяжел, и второпях я расположил его так неудачно, что вскоре должен был остановиться для перегрузки и приведения судна в порядок к предстоявшему долгому плаванию в Тихом океане. И тут я в последний раз получил приветствие от дикарей.
Раз днем, когда я хлопотал на палубе с разными неотложными работами под дождем и снегом, что-то прожужжало в воздухе, и стрела вонзилась в мачту. Я огляделся, — никого не было видно. Очевидно, дикари засели в кустах на берегу. Я выстрелил на воздух в направлении кустов, и тотчас же показалось несколько туземцев, убегавших со всех ног. Это было мое последнее столкновение с ними.
По мере того, как время шло, период дурной погоды приходил к концу, и я,
после шести попыток выйти из пролива, при которых меня каждый раз встречные ветры загоняли обратно, решил уже не торопиться выходом в океан, а дожидаться хорошего попутного ветра, 13-го апреля небо начало проясняться, и «Спрей», приведенная по возможности в порядок, хотя довольно глубоко сидевшая, вследствие значительной нагрузки, могла, наконец, отправиться в путь. Если бы я был хоть сколько-нибудь суеверен, я ни за что не снялся бы с якоря 13-го числа, — столько разных мелких случайностей и досадных задержек приключилось со «Спрей».
Был и странный эпизод. Однажды «Спрей» обошла трижды вокруг островка против моей воли и на третий раз запуталась мачтой за дерево. Тут мое терпение лопнуло, и я, распутывая снасти, увещевал «Спрей» так, как нетерпеливый крестьянин разговаривает с волом или лошадью.
— Куда ты лезешь, давно ли ты выучилась лазить по деревьям? — кричал я.
Но бедной «Спрей» досталось немало всякой трепки в Магеллановом проливе, и я смягчился, когда об этом подумал.
С какими только животными не приходится иметь дело зоологам в большом зоосаде любого европейского центра! Не мало животных, попав в неволю, чахнут, лишенные привычных условий существования на воле. Между тем, некоторых из них очень трудно доставать, и поэтому они представляют большую ценность. Вот почему нередко администрации сада приходится принимать меры к тому, чтобы спасти тот или иной драгоценный экземпляр, поддержать его слабеющие силы. На нашей фотографии мы видим необычную сцену кормления бульоном с ложки сухопутного краба, захиревшего в неволе.
Индия — «самая драгоценная жемчужина в короне английского короля» — представляет собою огромную страну, равную по величине почти всей Западной Европе, а по населению превосходящую в 2½ раза наш СССР. По богатству своей природы, по обилию естественных ресурсов — Индия одна из первых стран в мире. Однако, Индия — страна нищих. Англичане, владеющие Индией 150 лет, высасывают из нее все живые соки. Но, несмотря на все усилия империалистов задержать развитие Индии, революционное движение в ней развивается все больше и больше. Индусы требуют самоуправления, — в них просыпается национальное самосознание. Свою Индию они олицетворяют в образе великой матери, и национальный индусский гимн, «марсельеза» индусских революционеров — Бандэ Матарам — так и начинается словами: «Привет тебе, великая мать!»
Помещаемый ниже рассказ рисует сцену из революционного движения в Калькутте. Революционный гимн Бандэ Матарам играет немаловажную роль при революционных выступлениях. Англичане, между прочим, строго запрещают петь этот гимн, ссылаясь на то, что этот гимн отличается «кровожадностью и грубостью». Отрывки из него, приводимые ниже, говорят обратное.
Большая площадь Чадни-Базара в Калькутте жила обычной шумной жизнью. Прилегавшие к площади узкие, кривые улицы, заполненные туземными магазинами, лавками и разного рода палатками, почти всегда кишели густыми толпами народа. На самой площади сотни торговцев-индусов, почти совершенно голых, лишь с чалмами на головах и короткими юбочками на бедрах, продавали всевозможные предметы, больше всего разную снедь.
Тут же, прямо на улице, среди толпы, сидели в молитвенных позах факиры, а рядом с ними расположились укротители змей. Вот один из них разложил на земле небольшую цыновку, поставил на нее горшок, корзину, целый ассортимент свистулек и бутылок, затем уселся на корточки и заиграл тихую мелодию на флейте.
На эти призывные звуки из горшка вдруг поднялась большая голова очковой змеи, а из корзины выползла черная ящерица. Змея тихо покачивала своей головой в такт мелодии и вращала кругом своими большими глазами.
Вокруг заклинателя собиралась толпа. Все с любопытством и интересом следили за движением змей и молча и сосредоточенно переводили глаза на голого музыканта.
Только двое, стоявшие в толпе около заклинателя, казалось, не интересовались зрелищем и тихо вели свой разговор. Это были два юноши-индуса, одетые в легкие белые плащи «хадар», — студенты Калькуттского университета. Одного из них звали Чандра Синг, а другого — Танаиготто.
— Нет, бабу, — говорил один другому, — мы, индусы, слишком долго не боялись смерти. Мы думали смертью разрешить все наши беды. Теперь мы должны смотреть иначе. Мы должны научиться бороться и жить. Жизнь хороша, и мы должны научиться беречь ее и бороться, чтобы сделать ее лучше.
— Но у меня нет надежды на победу, — тихо ответил другой юноша. Как же можно бороться без надежды?
— Наша надежда — мы сами, — заговорил снова первый. — Посмотри на нашу общую мать — Индию. Вокруг нее мрак и отчаяние, и, казалось бы, ни луча надежды. Но она должна жить, она не должна погибнуть, мы должны бороться за ее освобождение.
— Но мы бессильны, — сказал второй юноша, которого звали Танаиготто,
— Нет, не бессильны! — горячо зашептал Синг. — Нас, индусов, триста миллионов человек, а англичан только горсть. Ты знаешь, индусские рабочие и крестьяне устали от гнета и эксплоатации. Они устали умирать миллионами от голода, холеры и чумы. Сегодня я получил сведения, что рабочие и служащие железной дороги Бомбей — Калькутта забастовали. Сегодня же в калькуттских железнодорожных мастерских назначен митинг, на котором я должен выступить. Если рабочие нас поддержат, то решено итти сегодня же в английский квартал и выгнать англичан.
— Неужели это верно? Неужели час избавления близок?!
— Не знаю… но убежден, что господству англичан приходит конец. Пойдем со мною на митинг, твоя обязанность быть с народом.
Юноша молча кивнул головой, и оба студента направились в одну из узких улиц.
Железнодорожные мастерские в Калькутте расположены далеко на окраине города. Чтобы попасть туда, студенты должны были пройти через всю туземную часть Калькутты, выйти на берег Хугли и перебраться в английскую часть города, на другом берегу реки, а затем уже попасть в мастерские.
Проходя по узким улицам индусской части Калькутты, студенты, несмотря на всю привычку, невольно поражались бедностью и нищетой, царившей здесь. Большинство домов представляло собой какие-то жалкие лачуги и шалаши, кишевшие человеческими существами. Около лачуг играли большеголовые совершенно голые дети, копаясь в грязи и навозе.
Когда студенты переправились на лодке через Хугли в попали в английскую часть города, зрелище стало еще поразительней.
Английская часть города — это кусок Европы в самом сердце Азии. Роскошные каменные здания великолепной архитектуры, чистые, хорошо мощеные улицы и сытые люди.
Комфорт и великолепие на каждом шагу резко кричали о бедности, мраке и грязи индусской части города. Здесь не встречались страшные привидения голода, не было видно оборванных, полуголых мужчин и женщин, доведенных почти до сумасшествия вечной нищетой.
Откормленные англичане важно шествовали по улицам, направляясь в свои клубы и конторы. Мимо студентов то и дело проносились изящные экипажи и блестящие автомобили, в которых сидели роскошно одетые женщины…
И ничто не говорило о том, что в нескольких сотнях шагов от всего этого благополучия, по ту сторону Хугли, тысячи людей живут почти скотской жизнью и умирают от голода и заразных болезней, развивающихся на почве грязи и недоедания…
— Скажи мне, бабу, почему наша мать-Индия так страдает? — спросил младший студент своего товарища, когда они проходили по роскошным улицам английского квартала. — Почему в Индии в деревнях никогда не прекращаются голод, холера и чума? Скажи мне, почему это?
— Это происходит потому, — отвечал старший, — что на свете есть люди, которые живут и жиреют потом и трудом бедных людей. Эти люди — коршуны, живущие страданиями миллионов народных масс, и от них надо избавить Индию.
Центральные железнодорожные мастерские в Калькутте охватывают ряд огромных зданий, где помещаются различные отделения: паровозное, вагонное, колесное и другие.
Когда оба студента подошли к мастерским, работа уже кончилась, и тысячи рабочих выходили из главных ворот на широкую площадь перед зданиями. Многие рабочие, увидев студентов, приветствовали старшего: повидимому, рабочие хорошо знали его и относились к нему с уважением.
Вскоре Чандра Синг поднялся на принесенный кем-то обрубок дерева и, обращаясь к рабочим, начал свою речь. Он говорил о гнете англичан, о их притеснениях и о страданиях народа.
— Кто наши правители? — спрашивал он, обращаясь к толпе рабочих. — Неужели мы можем назвать своими правителями тех лгунов и обманщиков, которые настроили кабаков в каждой деревне и высасывают соки народа?
— Это воры, разрушившие нашу индусскую промышленность, разорившие наших деревенских ткачей, кузнецов и медников, потому что стали ввозить в нашу страну товары, сделанные в их собственной стране.
— Разве те, которые бросили нас в широкую пасть голода и нищеты, холеры и чумы, похищая хлеб наших полей, — разве это наши правители?
— Мы, индусы, сделали огромную ошибку, признав власть жестоких, бессердечных и лживых капиталистов. Но теперь мы начинаем понимать нашу ошибку…
— Братья! Ведь, благодаря нашему труду, англичане стали жирными. Они питаются нашей кровью и потом.
— Мы должны сами управлять нашей страной.
— Братья-индусы! Англичане — это племя чертей, переплывшее через семь океанов, чтобы опозорить и обесчестить нашу дорогую мать, золотую Бенгалию, а мы смотрим на это спокойно. Ведь в нас сила. Почему нам не взять дубину в руки и не заступиться за честь матери?
— Братья! Восстаньте, восстаньте! Раскройте свою грудь, жертвуйте кровь своего сердца на спасение родины!
Волнение все больше и больше охватывало слушавших рабочих, и при последних словах студента напряжение толпы достигло своего предела.
— Смерть англичанам, долой угнетателей! — раздались крики среди рабочих.
— Что же нам делать? — кричали студенту стоявшие близ него рабочие.
— Организуем манифестацию, — ответил студент. — Пройдем сплоченными рядами по улицам английского квартала и покажем англичанам, что мы — сила, с которой надо считаться.
— Согласны, согласны, — понеслись тысячи голосов, и скоро рабочие стройными рядами направились к английскому кварталу. Над толпою рабочих взвились знамена, и скоро по рядам раздались звуки «индусской марсельезы», национального гимна индусов «Бандэ Матарам»:
По мере приближения к английскому кварталу пение усилилось, и воодушевление толпы росло.
И тысячи голосов подхватывали припев:
А в первых рядах перекатывались уже новые слова гимна:
И снова могучий припев: «Привет тебе, великая родина-мать», как дуновение бури, пролетал по тысячной толпе.
Когда манифестация достигла главных улиц английского квартала, движение на улицах быстро прекратилось. Торговцы спешили закрывать свои магазины. Банки и конторы опускали железные затворы на окна. Все чувствовали приближение грозы.
Манифестанты продолжали свое шествие.
И вдруг из-за угла улицы появился отряд кавалерии. Солдаты, пришпорив своих лошадей, с обнаженными саблями неслись на толпу. Толпа остановилась. Через мгновение солдаты врезались в гущу манифестантов. Началась невообразимая свалка. Сабли поднимались и опускались на безоружную толпу. Скоро послышались выстрелы. В толпе было смятение: раздавались крики ужаса, мольбы и возмущения. По сторонам улицы бежали старые рабочие с окровавленными головами, стонали раздавленные лошадьми женщины, падали пораженные пулями дети.
Паника возрастала. Но бывшая среди манифестантов группа студентов разбила двери магазина Макдональда, самого крупного в Калькутте торговца оружием, и спешно раздавала револьверы рабочим. Рабочие стали отстреливаться. Им удалось ранить офицера, командовавшего отрядом, и солдаты начали подаваться назад.
Казалось, победа склонялась на сторону манифестантов. В этот момент из соседней улицы появился отряд полицейских с револьверами в руках. За полицейскими шли солдаты-пехотинцы. Неожиданное подкрепление придало бодрость кавалеристам, и они снова бросились на толпу.
Манифестанты держались стойко. Полные героизма, они оказывали упорное сопротивление. Однако, подавленные численным перевесом, остатки манифестантов должны были отступить. Большая часть их направилась на берег Хугли, думая спастись через реку на лодках или вплавь. Но спастись удалось только немногим. Кто не был убит, был взят в плен. Расправа англичан была жестока…
Через несколько дней после избиения рабочих в Калькутте вдоль берега реки Ганга шли два путника. Оба были одеты, как богомольцы. Один из них, постарше, тяжело опирался на палку, и одна рука у него была перевязана. Это были студенты Калькуттского университета Чандра Синг и Танаиготто. Случайно они уцелели при побоище, и только Чандра Синг получил ранение руки. Им удалось бежать из Калькутты, и теперь они шли пешком в Бенарес, чтобы там увидаться с другими членами тайного революционного общества.
В Бенаресе, священном городе индусов, в центре религиозного фанатизма, можно было меньше опасаться шпионов, и поэтому революционеры нередко избирали Бенарес местом своих с'ездов и конференций.
Безграничный, как море, катил Ганг cвои желтые волны. Глубокое молчание царило над мрачной, покрытой туманами далью. Сквозь дымку тумана время от времени на реке виднелся силуэт одинокого рыбака, втаскивавшего в свою лодку рыболовные сети. На берегах, по колена в жидкой грязи, земледельцы пахали на буйволах рисовые поля. Иногда вниз по реке плыли какие-то странные предметы. То были трупы умерших, опущенные родственниками в священный. Ганг, который уносит мертвых, по верованию индусов, в царство блаженных. На некоторых трупах сидели большие коршуны и торопливо работали своими острыми клювами.
— Брат, — проговорил младший студент, — не думаешь ли ты о том, не ошибаемся ли мы, предприняв борьбу против англичан? Хватит ли у нас сил одержать над ними победу?.. Верен ли путь, избранный нами?
— Друг мой, индусы и так терпели уже много лет, А что дало им это терпенье?! Махатма-Ганди проповедует бороться с англичанами непротивлением, но разве эта борьба может увенчаться успехом? Тебя смущают первые неудачи, — продолжал Чандра Синг, — но без жертв ничего не делается. Где ты видел примеры того, чтобы свобода давалась народу без борьбы и без жертв? Наша борьба будет упорной. Англичане не уйдут добровольно: мы для них слишком лакомый кусок. Все мы работаем на англичан. Посмотри на вон того пашущего крестьянина. Половину своего урожая он отдает англичанам. Он вырывает кусок хлеба у своего ребенка для того, чтобы сытый английский лорд мог выкурить лишнюю дорогую сигару!.. Нет, милый друг, если мы сознали необходимость освобождения Индии от англичан, то мы должны бороться; и бороться — до конца.
Широкая гладь священной реки начинала темнеть. Солнце склонялось к западу. Вдали, на горизонте, на другом берегу Ганга, показались высокие пагоды Бенареса. В воздухе было тихо. И оба студента, охваченные чувством любви к родине, тихо запели «Бандэ Матарам»:
Содержание первых глав рассказа, напечатанных в № 3 нашего журнала: Дочь американского миллиардера Вивиана Кингман отплывает на большом трансатлантическом пароходе из Генуи в Нью-Йорк. На этом же пароходе находится американский сыщик Симпкинс и арестованный им в Генуе Гатлинг. В пути пароход поврежден бурей. Все пассажиры спасаются на шлюпках. На пароходе остаются только опоздавшие высадиться — Гатлинг, Симпкинс и мисс Кингман, которую Гатлинг спас из волн океана уже после отплытия шлюпок. Пароход не потонул, но, лишенный управления, он делается игрушкой стихий. После целого ряда приключений морское течение приводит пароход в Саргассово море, сплошь покрытое водорослями. Пароход останавливается у своеобразного острова, состоящего из погибших здесь кораблей. Остров оказался обитаемым. Два парламентера из островитян, Тернип и Флорес, являются на пароход и об'являют, что, по законам острова, каждый вновь прибывающий должен явиться к губернатору острова. После совещания Гатлинг, мисс Кингман и Симпкинс решают подчиниться этому требованию.
На Острове Погибших Кораблей оказались довольно хорошие пути сообщения.
Перебравшись через старый трехпалубный фрегат, Тернип, шедший впереди, вывел пленников «на дорогу»: это были мосты, переброшенные между кораблями и над провалившимися палубами. Вдоль этой дороги тянулась какая-то проволока, прикрепленная к небольшим столбам и сохранившимся мачтам.
— Сюда, сюда. Не оступитесь, мисс, — любезно обращался он к мисс Кингман. За ней следовали Гатлинг и Симпкинс. Мрачный Флорес, надвинув свою сомбреро до бровей, заключал шествие.
На полпути им стали встречаться обитатели, одетые в лохмотья, все обросшие, загорелые, белокурые жители севера, смуглые южане, несколько негров, три китайца… Все они с жадным любопытством смотрели на новых обитателей острова.
Среди небольших парусных судов разных эпох и народов, в центре острова, поднимался большой, довольно хорошо сохранившийся фрегат «Елизавета».
— Резиденция губернатора, — почтительно произнес Тернип.
На палубе этой резиденции стояло нечто вроде почетного караула: шесть матросов с ружьями в руках, в одинаковых и довольно приличных костюмах.
Губернатор принял гостей в большой каюте.
После наводящего уныние вида разрушенных кораблей эта каюта невольно поражала.
Она имела вполне жилой вид и убрана была почти роскошно. Только некоторая пестрота стиля говорила о том, что сюда было стащено все, что находили лучшего на кораблях, которые прибивало к этому странному острову.
Дорогие персидские ковры устилали пол. На консолях стояло несколько хороших китайских ваз. Темные стены, с резными карнизами черного дуба, были увешаны прекрасными картинами голландских, испанских и итальянских мастеров: Веласкеза, Рибейра, Рубенса, Тициана, фламандского пейзажиста Тейньера. Тут же был этюд собаки, делающей стойку, и рядом, нарушая стиль, висела прекрасная японская картина, вышитая шелком, изображавшая в стиле Гокпан журавля на осыпанном снегом суку дерева и конус горы Фудзи-Яма.
На большом круглом столе стояли старинные венецианские граненые вазы XVI века, французские бронзовые канделябры времен Директории и несколько редких розовых раковин. Тяжелая резная мебель, обтянутая тисненной свиной кожей, с золотыми ободками по краям, придавала каюте солидный вид.
Прислонясь к книжному шкафу, стоял «губернатор» острова, капитан Фергус Слейтон.
Он выгодно отличался от прочих обитателей крепким сложением, выхоленным, хорошо выбритым лицом и вполне приличным капитанским костюмом.
Несколько приплюснутый нос, тяжелый подбородок, чувственный рот производили не совсем приятное впечатление. Серые, холодные глаза его устремились на пришедших. Он молча и спокойно смотрел на них, как бы изучая их и что-то взвешивая. Это был взгляд человека, который привык распоряжаться судьбой людей, не обращая внимания на их личные желания, вкусы и интересы. Скользнув взглядом по Симпкинсу и, очевидно, не сочтя его достойным внимания, он долго смотрел на мисс Кингман, перевел взгляд на Гатлинга и опять на Кингман…
Этот молчаливый осмотр смутил Вивиану и начал сердить Гатлинга.
— Позвольте представиться: Реджинальд Гатлинг, мисс Вивиана Кингман, мистер Джим Симпкинс. Пассажиры парохода «Вениамин Франклин», потерпевшего аварию.
Слейтон, не обращая внимания на Гатлинга, все еще продолжал смотреть на мисс Кингман. Затем он подошел к ней, любезно поздоровался, небрежно протянул руку Гатлингу и Симпкинсу и пригласил сесть.
— Да, знаю, — проговорил он, — знаю.
Гатлинг был необычайно удивлен, когда
Слейтон точно указал, где и когда их пароход потерпел аварию. Об этом никто из них не говорил островитянам.
Слейтон обращался почти исключительно к мисс Кингман.
— Если случай занес вас на этот печальный остров, мисс Кингман, то мы, островитяне, должны только благодарить судьбу за ее прекрасный дар, — отпустил Слейтон тяжеловатый комплимент даже без улыбки на лице.
— Увы, я не склонна благодарить судьбу, которая так распорядилась мною, — отвечала мисс Кингман.
— Кто знает, кто знает? — загадочно ответил Слейтон. — Здесь не так плохо живется, мисс, как может показаться с первого раза. Вы музицируете? Поете?
— Да…
— Отлично. Великолепно. Здесь вы найдете прекрасный эраровский рояль и богатую нотную библиотеку. Книг тоже хватает. Среди наших островитян есть интересные люди. Вот, хотя бы этот Тернип. Правда, он порядочно опустился, но он много видел, много знает и когда-то занимал хорошее положение. Теперь он смешон, но все же интересен. Потом Людерс, немец. Это наш историк и ученый. Он изучает историю кораблестроения, ведь наш остров — настоящий музей, неправда ли?
— Историю кораблестроения? Это интересно, — сказал Гатлинг.
— Это имеет отношение к вашей специальности? — небрежно спросил Слейтон, посмотрев на него сощуренными глазами.
— Да, я инженер по кораблестроению. — ответил Гатлинг.
Мисс Кингман удивленно посмотрела на него. Она и не знала об этом.
— Ну вот и у вас будет интересный собеседник, мистер…
— Гатлинг.
— Мистер Гатлинг… Людерс собрал интереснейшую библиотеку из корабельных журналов и посмертных записок всех умерших на окружающих нас кораблях. Ну… этот материал я не советую читать… Правда, его хватило бы на десяток романистов, но слишком мрачно, слишком. Саргассово море покажется вам, после чтения этой библиотеки, одним из кругов Дантовского Ада.
— А что, на этих кораблях, вероятно, много и… редкостей всяких находили? — вставил слово и Симпкинс.
Слейтон более внимательно посмотрел на Симпкинса и, отметив в памяти какое-то наблюдение или вывод, ответил:
— Да, есть и… — он нарочно сделал такую же паузу, как и Симпкинс, — редкости. У нас целый музей. Я покажу его вам как-нибудь, если вы интересуетесь
— Но чего нам, к сожалению, не достает, — обратился Слейтон опять к мисс Кингман, — так это женского общества. Со смертью моей покойной жены, — Слейтон вздохнул, — на острове осталось только две женщины: Мэгги Флорес и Ида Додэ или Тернип, как зовут у нас ее мужа. Это старая, почтенная женщина. Я предоставлю вас ее заботам.
— Кушать подано, — об'явил лакей-негр, наряженный по случаю прибытия новых поселенцев во фрак и белые перчатки.
— Прошу вас откушать на новосельи, — и губернатор провел гостей в столовую, где был накрыт хорошо сервированный стол.
Во время завтрака Слейтон еще раз удивил Гатлинга своей осведомленностью о том, что делается на свете. Слейтон знал самые последние мировые новости.
Губернатор заметил удивленные взгляды и в первый раз самодовольно засмеялся.
— Мы, если хотите, Робинзоны. Но Робинзоны двадцатого века. Вы заметили провода, прикрепленные к мачтам и столбам? Остров Погибших Кораблей имеет телефонную связь. Мы могли бы устроить и электрическое освещение, но у нас не хватает горючего. Зато мы имеем радиоприемную станцию и даже громкоговоритель. Все это мы достали на радиофицированных судах, прибитых к острову в последние годы.
— Желаете послушать? — и Слейтон привел в действие радиоприемный аппарат.
И в каюте старого фрегата, среди Острова Погибших Кораблей, вдруг послышалась модная песенка, исполняемая в Нью-Йорке известной певицей, которую не раз слыхала мисс Кингман.
Никогда еще звуки песен так не потрясали ее.
Женская часть населения острова приняла мисс Кингман с живейшим участием.
Если с Мэгги Флорес у мисс Кингман установились дружеские отношения сверстниц, то старая, строгая на вид, но добрая жена Аристида Тернипа-Додэ — Ида сразу взяла в отношении мисс Кингман покровительственный тон заботливой матери. Женщин было так мало на острове. При том, миссис Додэ основательно предполагала, что Вивиана будет нуждаться в ее защите. И она приняла девушку под свою опеку.
Мэгги Флорес в первый же день рассказала Вивиане Кингман свою печальную повесть. Когда судьба забросила ее на остров, она вышла замуж, с соблюдением существующих на острове «законов» и обрядностей, за губернатора Фергуса Слейтона. От этого брака у нее родился ребенок, который в настоящее время был единственным представителем нового поколения на острове. Фергус был груб и даже жесток с нею, но она терпела… Во время германской войны на остров занесло немецкую подводную лодку и на ней троих оставшихся в живых: матроса, капитана и молодую француженку с потопленного этой же подводной лодкой пассажирского парохода.
Когда француженка появилась на острове, Фергус захотел сделать ее своей женой. Между Фергусом и немецким капитаном подводной лодки произошла ссора. Немец был убит, и француженка стала женой Слейтона. Мэгги получила развод и скоро оказалась женою Флореса.
Он тоже груб, но он любит Мэгги, силен и не дает ее никому в обиду.
Потом… потом француженка умерла. Слейтон говорил, что она случайно отравилась рыбным ядом. Но на острове говорили, что она покончила с собой, так как любила убитого Фергусом немецкого капитана. И овдовевший Фергус Слейтон пожелал вновь вернуть Мэгги. Но Флорес сказал, что, только переступив через его труп, Слейтон сумеет получить Мэгги обратно.
Для Слейтона переступить через труп так же легко, как через бревно. Он не остановился бы перед этим. Но на сторону Флореса стало все население острова. Губернатор понял, что с этим шутить не приходится, и отступил.
— И я осталась женою Флореса, — закончила свой рассказ Мэгги. — И вот в такую-то минуту, дорогая мисс Вивиана, явились вы… Вы понимаете всю затруднительность вашего положения? Если Фергус Слейтон вам нравится, ну, тогда все в порядке. А если нет, или сердце ваше занято другим, — и она многозначительно посмотрела на Вивиану, — то будьте осторожны. Будьте очень осторожны со Слейтоном!..
Мисс Кингман покраснела.
— Сердце мое не занято, — ответила она, — но я не собираюсь становиться женою Слейтона.
Разговор перешел на другие темы. Миссис Додэ рассказывала Вивиане о том, как живется им на острове.
— У нас довольно большие запасы продовольствия, главным образом, консервов. Но так как неизвестно, будут ли пополняться эти запасы, то они расходуются лишь в самом крайнем случае, особенно мука. Хлеб, вино, мясные и овощные консервы выдаются только больным. Обыкновенной же пищей служит рыба, пойманная в море. От однообразия в пище нередко бывают заболевания цынгой. Таким больным выдают паек из склада.
— Скажите, а не могут потонуть все эти корабли?
— Наш профессор Людерс говорит, что здесь небольшая глубина. Корабли же тонули здесь несколько веков, поднимая дно. И теперь мы находимся на самом настоящем острове из погибших кораблей, У нас есть здесь любимые места прогулок, свои улицы и площади — на палубах больших кораблей, «горы» и «долины»… С нами живут шесть обезьян, несколько собак и прирученных птиц, которых мы поймали, когда они отдыхали на острове во время перелета. — Старуха вздохнула. — Что сказать? Человек привыкает ко всему! А все-таки хотелось бы еще повидать землю и схоронить свои старые кости в земле…
Опасения Мэгги оправдались. Мисс Кингман скоро пришлось столкнуться со Слейтоном.
Он пригласил ее к себе на вечерний чай. И когда она пришла, он почти без предисловия сделал ей предложение стать его женой. Она ответила решительным отказом. Слейтон стал просить ее, потом угрожать:
— Поймите же, что это неизбежно. И в ваших же интересах. Со мной вы будете в безопасности, вы будете обеспечены всем необходимым. За вами будет прекрасный уход… Я знаю, ваш отец богат. Но все его богатства — гроши по сравнению с тем, что я имею. Я покажу вам полные сундуки золота, груды бриллиантов и жемчуга, вы целыми пригоршнями будете брать изумруды из моих сокровищ. Все будет ваше.
— Я не ребенок, чтобы играть в камешки. А здесь все эти сокровища только и годны на то, чтобы пересыпать их из руки в руку.
— Соглашайтесь! Соглашайтесь по доброй воле, иначе… — и он крепко сжал ей руку у локтя.
— Не оставила ли я здесь подноса? — открыв дверь, спросила вдруг миссис Додэ и вошла в каюту.
Слейтон недовольно поморщился, отошел от мисс Кингман и молча ждал.
Старуха продолжала шнырять по каюте. Он потерял терпение.
— Скоро вы уберетесь отсюда?
Миссис Додэ подбоченилась, стала в самую боевую позу, смерила взглядом Слейтона с ног до головы и вдруг налетела на него, как наседка, защищающая своего цыпленка.
— Нет, не уберусь! Нет, не уберусь, пока вы не ответите мне на все мои вопросы. Вы губернатор острова?
— Я губернатор! Дальше!
— Вы издаете законы?.
— Я издаю законы!
— Кто же будет повиноваться вашим законам, если вы первый не исполняете их?
— Да в чем дело, сумасшедшая вы женщина?
— Вы сумасшедший, а не я! Вы издали закон о том, что каждая женщина, попадающая на остров, должна выйти замуж! Так, хорошо. Но женщине предоставляется право свободно выбирать себе мужа… А вы что делаете?
— Вы подслушивали?
— Да, да, подслушивала и очень хорошо сделала! Разве так у нас производятся выборы мужа? Вы хотели обмануть и ее и всех, кто не лишен права рассчитывать на ее выбор. Вы хотели обойти закон, но это вам не удастся. Я раззвоню об этом на весь остров, и все будут против вас. Вы не забыли историю с Мэгги и Флоресом? Так вот вам и последний вопрос: намерены ли вы исполнить закон и назначить выборы Вивианой Кингман мужа по всей форме, как полагается?
Фергус был раздражен, но почувствовал, что ему придется подчиниться.
— Хорошо! Мы выполним эту формальность, если это вам так хочется! Но вы увидите, что результат будет тот же. Не согласится же мисс выйти замуж за негра или за одного из моих оборванцев.
— Это мы увидим. А теперь, деточка, идем ко мне, — и она увела мисс Кингман с видом победительницы.
Солнце опускалось за горизонт, освещая красными лучами ярко-зеленую поверхность Саргассова моря и Остров Погибших Кораблей с его лесом мачт. Этот исковерканный бурями, искрошенный временем лес, его изломанные сучья-реи, клочья парусов, редкие, как последние осенние листья, — все это могло бы привести в уныние самого жизнерадостного человека.
Но профессор Людерс чувствовал себя здесь великолепно, как ученый археолог в любимом музее древностей.
Усевшись на палубе голландской каравеллы, он с воодушевлением рассказывал Гатлингу, показывая широким жестом вокруг:
— Здесь, перед вашими глазами, вся история кораблестроения. Вы не можете себе представить, какие здесь есть исторические драгоценности. Вон там, у колесного парохода прошлого столетия, виднеется корабль доколумбовской эпохи. С этаким рулем плавали в океане! А вот там, за трехпалубным бригом, хранится жемчужина моего музея: скандинавское одномачтовое девятивесельное судно десятого века с западных берегов Гренландии. В незапамятные времена оно было выброшено бурей на обломки ранее погибших кораблей и потому прекрасно сохранилось. Посмотрите на его красивую удлиненную форму, с острой приподнятой кормой и еще более высоким носом, увенчанным резной головой не то птицы, не то дракона. Какими судьбами оно попало сюда? Какие безумно храбрые люди пустились в этом утлом челне в далекое плавание? А там, внизу, в неподвижных холодных глубинах, наверно, лежат развалины финикийских и египетских кораблей и, кто знает, быть может, здесь же, под нами, покоится флот великой Атлантиды, среди леса водорослей и колонн погибшей цивилизации?
— Масса Гатлинг! Капитан Фергус Слейтон просит вас пожаловать к нему.
Гатлинг увидел полуобнаженного негра, черное тело которого приобрело, в лучах заходящего солнца, оттенок старой бронзы.
— Что ему нужно?
— Просит пожаловать к нему, — повторил негр.
Гатлинг неохотно поднялся и отправился по зыбким мосткам в «резиденцию» губернатора.
Слейтон принял его, стоя в своей обычной позе.
— Гатлинг, мне нужно с вами поговорить. Вы любите мисс Кингман? — задал он Гатлингу неожиданный вопрос.
— Не считаю нужным отвечать вам. Это касается только меня!
— Вы ошибаетесь! Это касается и меня!.
— Вот как? Тогда могу сообщить, что я лично, как говорят, никаких «видов» на мисс Кингман не имею. Мы с ней друзья, и я глубоко уважаю ее. Но эта же дружба накладывает на меня и некоторые обязанности…
— В чем они состоят?
— В том, что я никому не позволю распоряжаться судьбою мисс Кингман против ее доброй воли.
— Не забывайте, Гатлинг, что здесь я имею привилегию позволять что-либо или не позволять. Только я! — и после паузы он добавил:
— Вот что, Гатлинг! Я имею возможность доставить вас на берега Азорских островов. Я смогу весьма солидно обеспечить вас на дорогу.
Гатлинг весь покраснел от гнева и сжал кулаки.
— Молчать! — крикнул он. — Вы смеете предлагать мне взятку! Вы смеете думать, что я способен за деньги предать человека? — И вслед за этими словами он набросился на Слейтона.
Слейтон отразил удар и дал свисток. Десяток разноплеменных оборванцев, составлявших личную охрану Слейтона, ринулся на Гатлинга из-за распахнувшихся дверей.
Гатлинг отбрасывал их во все стороны, но борьба была неравная. Через несколько минут он был крепко связан.
— Бросить его в темный карцер! Кстати, посадите под арест и Симпкинса!
И когда Гатлинга увели, Слейтон спросил одного из слуг, все ли готово к церемонии выбора жениха.
— Отлично. Итак, сегодня в девять вечера!
Большой зал кают-компании был разукрашен на славу. Стены пестрели флагами всех наций, взятыми с погибших кораблей, и кусками цветной материи. Через всю комнату, вдоль и поперек, тянулись гирлянды водорослей. На воздухе эти водоросли быстро бурели и имели довольно жалкий вид, но, что делать, другой зелени нельзя было достать. Зато на столах красовалось несколько букетов крупных белых цветов, напоминавших водяные лилии. Разноцветные фонари, подвешенные к потолку, дополняли убранство. Длинный стол был уставлен холодными блюдами, вином и даже бутылками шампанского.
Население острова буквально сбилось с ног с самого утра.
К вечеру нельзя было узнать всех этих жалких оборванцев.
У каждого из них, в заветном сундучке, оказался довольно приличный костюм. Никогда еще не брились они так тщательно, не причесывали с таким старанием отвыкшие от щетки и гребешка волосы, никогда не изводили столько мыла и воды и никогда так долго не заглядывались на себя в осколки зеркал…
Эти осколки отражали самые различные лица: и черное, как сажа, лоснящееся лицо негра, и узкие глаза желтолицего китайца, и из'еденное солью и ветрами лицо старого морского волка, и ярко-красное лицо индейца с затейливыми украшениями в ушах.
Но все они — старые и молодые, белые и черные — думали об одном:
— Право же я недурен! Чем чорт не шутит? И кто знает тайны капризного сердца женщины?
Словом, каждый из них, как бы ни были малы шансы, лелеял надежду занять место жениха.
Посреди кают-компании была воздвигнута трибуна.
Сюда, на это возвышение, ровно в девять вечера, в белом платье, как и полагается невесте, была возведена мисс Кингман сопровождавшими ее Идой Додэ и Мэгги Флорес.
При ее появлении грянул хор. Это пение не отличалось стройностью, оно было для музыкального уха Вивианы даже ужасно, но зато хористов нельзя было упрекнуть в недостатке воодушевления. Качались фонари, и колыхались флаги, когда несколько десятков хриплых и сиплых голосов ревели и грохотали: «Слава, слава, слава!..»
Бледная, взволнованная и хмурая, поднялась «невеста» на высокий помост.
Слейтон обратился к ней с приличествующей случаю речью. Указал на «незыблемость» закона о том, что каждая вступающая на Остров Погибших Кораблей женщина должна выбрать себе мужа.
— Быть может, мисс, этот закон вам покажется суровым. Но он необходим и, в конце концов, справедлив. До издания этого закона вопрос разрешался правом силы, поножовщиной между претендентами. И население острова гибло, как от эпидемии…
Да, все это было, может быть, и разумно, но мисс Кингман было от этого не легче. Ее глаза невольно искали поддержки. Но ни Гатлинга, ни даже Симпкинса она не видела среди присутствующих. Слейтон заметил этот взгляд и улыбнулся.
Каждый претендент должен был с поклоном подходить к невесте и ждать ответа. Движением головы невеста отвечала, да или нет.
Один за другим потянулись женихи… Вся эта вереница возбуждала у мисс Кингман только ужас, отвращение, презрение, иногда и невольную улыбку, когда, например, перед нею предстал с палочкой в руке, «в наилучшем виде», самый древний поселенец острова — итальянец Джулио Бокко.
Надо сказать, что Слейтон боялся в душе этого Мафусаила, как конкурента. Действительно, у Бокко были шансы. Вивиана, глядя на него, замедлила ответом, как бы что-то обдумывая, но потом также сделала отрицательный жест головой, и тем, не зная того сама, спасла жизнь Бокко, так как в эту короткую минуту колебания Фергус Слейтон уже решил «избавиться» от Бокко, если счастье выпадет на его долю. Все продефилировали перед мисс Кингман. Последним предстал Слейтон…
Но мисс Кингман, скользнув глазом по его фигуре, решительно тряхнула головой.
— Нет.
— Ого! Вот так штука! Что же теперь делать? — послышались возгласы,
Слейтон был взбешен, но сдерживал себя.
— Мисс Кингман не пожелала выбрать никого из нас, — сказал он с внешним спокойствием. — Но это не может отменить наших законов. Придется изменить только способ выбора. Я предлагаю вот что: мисс Кингман должна стать моей женой. Если же кто-либо желает оспаривать ее у меня, пусть выходит, и мы померяемся силами. Кто победит, тот и получит ее, — и Слейтон, быстро засучив рукава, стал в боевую позу.
Минута прошла в выжидательном молчании.
И вдруг, при общем смехе, старик Бокко, отбросив костюм и даже не засучив локти, смело ринулся на Слейтона. Толпа окружила их. Видно было, что Бокко был когда-то хорошим боксером. Ему удалось ловко отразить несколько ударов Слейтона. Раз, на третьем выпаде, он сам нанес довольно чувствительный удар Слейтону в челюсть снизу, но тут же покатился на пол от сильного удара в грудь. Он был побежден.
Вслед за ним вышел новый претендент — ирландец О'Гара. Он был дюжий, широкоплечий малый и считался одним из лучших боксеров.
Бой разгорелся с новой силой. Но Слейтон, сильный, спокойный и методичный, скоро осилил и этого противника. Обливаясь кровью, О'Гара лежал на полу, выплевывая выбитые зубы.
Третьего соперника не находилось…
Победа осталась за Слейтоном, и он подошел к мисс Кингман и протянул ей руку. Вивиана пошатнулась и ухватилась за руку старухи Додэ-Тернип.
Гатлинг сидел в темном карцере, обдумывая свое положение. В это время в дверь кто-то тихо постучал.
— Мастер Гатлинг! Это я, Аристид Тернип-Додэ… Как вы себя чувствуете?
— Благодарю вас, Тернип. Не можете ли вы сказать, день сейчас или ночь?
— Вечер, мистер Гатлинг. И, можно сказать, высокоторжественный вечер. Мисс Кингман выбирает себе мужа… Все мужское население участвует в этой церемонии, за исключением двоих женатых: меня и Флореса. Поэтому нам и поручили дежурство: мне у вашей камеры заключения, а Флоресу — у Симпкинса.
— Послушайте, мистер Тернип, откройте мне дверь.
— С величайшим удовольствием сделал бы это, но не могу. Боюсь. Вы не знаете Слейтона. Он расплющит меня в лепешку и бросит на с'едение крабам.
— Не бойтесь, Тернип. Даю вам слово, что…
— Ни-ни. Ни за что не открою. А вот, гм… — и он понизил голос, — если вы сами выберетесь оттуда, тогда я не при чем…
— Куда же я выберусь?
Тернип понизил голос до шопота:
— В левом углу каюты, на высоте человеческого роста, есть этакий кошачий лазок, прикрытый фанерною дощечкой. Вы дощечку-то отдерните, ну и… А напротив — Симпкинс, между прочим…
Тернип не успел еще докончить фразы, как Гатлинг уже лихорадочно шарил руками по стенам, нашел дощечку и быстро оторвал ее. В карцер проник луч света. Гатлинг поднялся на руках и пролез через узкое окошко в полутемный коридор, который выводил на палубу. В стене напротив было такое же окно, забитое фанерой. Не там ли помещается Симпкинс? Гатлинг оторвал фанеру и скоро, действительно, увидал выглядывавшее из окна удивленное лицо сыщика.
— Живей вылезайте оттуда! Чорт знает что такое! Приходится еще выручать из тюрьмы своего собственного тюремщика! Экий вы неловким! Держитесь за мою руку! Ну! Так! Идем.
Гатлинг, в сопровождении Симпкинса, вошел в зал «выбора невесты» в тот момент, когда Слейтон протягивал руку к мисс Кингман.
В каюте произошло движение, потом наступила выжидательная тишина.
Зловеще-взволнованный вид Гатлинга обещал присутствовавшим, что должны развернуться интересные события…
— На чем остановились выборы? — громко спросил Гатлинг, стоя у порога каюты.
Слейтон вздрогнул. Едва заметная судорога прошла по его лицу, но через мгновение он уже овладел собой. Повернувшись к Гатлингу, он спокойно сказал, указывая на мисс Кингман.
— Вы опоздали. Она, по праву, будет моей женой.
— Я возражаю. Вы незаконно лишили меня и Симпкинса свободы и устранили от выборов.
— Никаких разговоров…
Но в толпе уже начиналось волнение. В этот момент Гатлинг впервые заметил, что у Слейтона есть своя партия, которая готова поддержать его во всем, но есть и враги. Они-то и кричали о том, что вновь пришедшие должны быть допущены к «конкурсу».
— Хорошо! — вскричал Слейтон. — Продлим наше соревнование! — И, сжав кулаки, он поднял их к лицу Гатлинга.
— Желаете померяться силами?
— Даже настаиваю на этом!
Толпа довольно загудела.
Бой предстоял жаркий.
— На палубу! На палубу! — раздались голоса.
Все вышли на палубу. Очертили круг. Враги сняли тужурки и засучили рукава. Старик Бокко взял на себя роль арбитра. Островитяне, затаив дыхание, следили за каждым движением противников.
По данному сигналу они одновременно сошлись в центре круга. Гатлинг повел горячую атаку. Слейтон методично и как-то вяло отбивал.
Из толпы послышались замечания. В пылу увлечения к боксерам стали обращаться на ты.
— Береги силы, Гатлинг! Ты увидишь, что Слейтон хочет вымотать их у тебя и потом прикончить!
— Горячностью не поможешь!
— Слейтон возьмет! Молодец наш Фергус! Ого, какой удар!..
Чем больше разгоралась борьба, тем ярче проявлялись настроения двух враждебных партий. Они незаметно размежевались: «слейтонисты» стояли уже позади Слейтона, его противники — за Гатлингом. Увлечение было так велико, что толпа повторяла жесты боксеров, как кордебалет повторяет все па танцмейстера.
Гатлинг, действительно, горячился первое время, — его нервы были слишком напряжены. Но после нескольких ошибок он стал биться более хладнокровно. Зато Фергус Слейтон, получив несколько ударов от противника, разгорячился сам. Теперь их нервный «тонус» уравновешивался, и уже можно было судить о боевых особенностях противников.
Слейтон был сильнее физически, тяжеловесней. Гатлинг, уступая в силе и весе, был необыкновенно ловок и быстр в движениях. Слейтон нападал реже, но чувствительней, Гатлинг наносил ряд неожиданных ударов, путавших расчеты противника. И исход борьбы был неясен. Бокко дал знак перерыва, «Слейтонисты» подхватили Фергуса, усадили, сняли рубашку и начали усиленно растирать полотенцами. Гатлинга заботливо окружила другая партия.
После перерыва бой начался вновь с еще большим ожесточением. Напряжение зрителей дошло до высшей точки. Со стороны могло показаться, что боксируют не два человека, а все население острова: все они, повторяя движения борцов, делали выпады, отступления, приседания… то наклонялись в сторону, то кидались головой в живот невидимого врага…
Борьба подходила к концу и на этот раз явно не в пользу Гатлинга.
Слейтон, казалось, был неистощим. Он черпал силу из каких-то скрытых запасов энергии и наносил теперь удары с несокрушимым упорством. У Гатлинга заплыл левый глаз от громадного кровоподтека, изо рта шла кровь. Несколько раз он, казалось, замертво падал на землю, но необычайным напряжением воли поднимался вновь, чтобы получить новый удар. Слейтонисты уже торжествовали победу ревом и гулом.
Но вдруг Гатлинг, собравшись с силами, набросился на Слейтона и нанес ему такой удар в челюсть, что Слейтон, закинув голову, рухнул на пол. Однако, поднявшись с трудом, он стал отступать, пятясь к борту корабля, желая выждать несколько секунд, чтобы отдышаться и вновь перейти в наступление. Но Гатлинг, как маниак, с безумным, широкораскрытым правым глазом, прижал его к борту и здесь нанес такой ужасный удар в переносицу, что Слейтон, мотнув в воздухе ногами, полетел за борт.
Крики ужаса и восторга, насмешливые возгласы, хохот, аплодисменты, — все смешалось в дикой какофонии.
Слейтонисты спешно вылавливали из зеленых водорослей свое поверженное божество…
Когда он появился на палубе, новый взрыв криков и смеха встретил его. Beсь мокрый, опутанный водорослями, он походил на утопленника, пробывшего добрые сутки в воде. Лицо его опухло и было окровавлено. Несмотря на это, Слейтон старался сохранить достоинство.
Шатающейся походкой он подошел к Гатлингу и протянул ему руку.
— Вы победили! Она ваша!
Ответ Гатлинга удивил всех присутствующих.
— Нет, она не моя. Я совершенно не желаю навязывать себя насильно и делаться ее мужем только потому, что удачно отвесил удар по вашей переносице!
Толпа затихла, выжидая, что будет дальше. Слейтон побагровел.
— Чорт возьми! Кончится ли это когда-нибудь? Довольно! Мисс Кингман! Как губернатор острова, я предлагаю вам сделать выбор немедленно или я прикажу бросить жребий!
— Жребий! Жребий!.. — закричала толпа.
Мисс Кингман вздрогнула, нетвердо подошла к Гатлингу и подала ему руку.
— Наконец-то, — с кислой улыбкой сказал Слейтон и подошел поздравить ее.
— Мисс Кингман, — шепнул ей на ухо Гатлинг, — вы совершенно свободны, и я не пред'являю на вас никаких прав. Я не смею думать, чтобы вы соединили свою судьбу с судьбой… преступника, — еще тише добавил он.
— Проклятые доски, как они скрипят! Не оступитесь, мистер Гатлинг! Дайте мне вашу руку. Я знаю дорогу, как свои пять пальцев. Ведь, два десятка лет брожу я по «улицам» этого острова. Время-то как бежит!.. Двадцать лет!..
И Гатлинг услышал, как Тернип тяжело вздохнул.
Стояла глухая ночь. Звезд не было видно. Вторые сутки весь остров был затянут сплошной завесой тумана.
Слышно было, как в воде плескалась рыба, иногда кто-то будто вздыхал. Где-то глубоко в трюме скребла крыса в поисках зерна. Путники медленно, ощупью, пробирались вперед. От времени до времени доносился какой-то стон: куу-ва, куу-ва, отдаленно напоминавший крик филина.
— Что это? — тревожно спросил Гатлинг.
Тернип опять тяжело вздохнул.
— Чорт его знает что! Никто не знает, кто это плачет и стонет по ночам. Наши говорят, что это души погибших ходят во мраке и стонут. Я не верю этой чепухе. А другие уверяют, что это какое-то морское животное, которое водится в здешних местах.
Гатлинг вспомнил о ночном посещении палубы их парохода каким-то существом, очевидно, живущим в морской мучине.
— Все может быть! — ответил Тернип. — Только, может быть, вам это и померещилось. В этих водах вредный туман кружит голову.
— Но следы на палубе? Мы все их видели!
— Может быть… может быть… Сядем, отдохнем, мистер Гатлинг. Одышка проклятая.
И они уселись на палубе старенького парохода.
— Теперь близко. Один бриг, два фрегата и еще один колесный пароходик, и мы у цели…
— Вы сами бывали на этой подводной лодке?
— Бывал не раз и говорил с немецким матросом, который плавал на ней. Он только в прошлом году умер от цынги. Я не специалист, но матрос уверял, что все механизмы лодки в исправности, и ее еще можно привести в порядок.
— Знает ли об этом Слейтон?
— Думаю, что знает. Не с этой ли лодкой он и вас хотел переправить на Азорские острова?
— Но почему же тогда он сам не захотел воспользоваться ею, чтобы выбраться из этих гиблых мест.
— У нас передают друг другу на ушко, что его там, на материке, давно ждет виселица. И выходит, что Остров Погибших Кораблей — самое подходящее для него место: уж тут никто не найдет. Да я на крыльях готов бы улететь отсюда! Слейтон — деспот и грубиян. Он форменно поработил нас. Каково это на старости лет получать зуботычины и питаться одной рыбой. А я так люблю покушать… ох, как люблю… Хоть бы один раз еще пообедать по-человечески!..
И они замолчали, каждый думая о своем.
После того, как Гатлинг победил Слейтона, «публично опозорил его», как говорили на острове, и вырвал у него из рук мисс Кингман, Гатлинг был «обреченным», и знал это. Слейтон ждал только случая, он хотел так уничтожить соперника, чтобы самому остаться в стороне и не вооружить еще больше против себя мисс Кингман. Гатлинга могло спасти одно бегство. Но как бежать отсюда? Ни плот, ни лодка не могли двигаться в этой зеленой каше водорослей. Тернип дал ему мысль о бегстве на германской подводной лодке.
В строжайшей тайне подготовлялся побег.
В заговоре участвовали, кроме Гатлинга и Тернипа, мисс Кингман, Симпкинс, жена Тернипа и три матроса, имевшие некоторое понятие о работе с машинами. Нужно было только привести лодку в порядок.
— Ну, что? Идем!
— Ох, идем! — покорно ответил Тернип, и они двинулись в путь.
Лодка, действительно, оказалась в относительном порядке. Кое-что заржавело, кое-что требовало починки. Но все главные части механизма были целы. Имелся даже радиотелеграфный аппарат.
Началась работа по ремонту. Она шла медленно. С величайшими предосторожностями приходилось пробираться ночью обходными путями, мимо «резиденции», где стояла стража, и работать до зари, чтобы за час до рассвета быть уже на месте.
Мало-по-малу лодка была приведена в порядок и наполнена провизией: консервами, хлебом и вином. Но за два дня до предполагавшегося отплытия случилась одна неприятная неожиданность. Увлекшись работой, Гатлинг несколько запоздал. Когда он возвращался обратно с двумя матросами, им встретились островитяне из партии Слейтона, которые вышли на заре ловить рыбу. Они подозрительно осмотрели Гатлинга и прошли мимо… Не приходилось сомневаться, что Слейтон сегодня же узнает об этой подозрительной ночной прогулке Гатлинга в обществе двух матросов и примет меры…
Надо было действовать немедленно.
И Гатлинг распорядился сейчас же оповестить участников побега, чтобы они вооружились (это было предусмотрено) и шли к подводной лодке. Остров проснется не ранее, как через час. Этого было достаточно. Через двадцать минут беглецы были в сборе.
С невольным волнением они тронулись в путь к подводной лодке.
Она заблаговременно была отведена на относительно свободное от зарослей место, где можно было погрузить ее в воду. Небольшой плот стоял у старого парохода.
Беглецы уже достигли двух третей пути, когда заметили погоню. Она приближалась от «горы», самого высокого фрегата, спускаясь по покатому мостику. Надо было спешить.
Тернип и его почтенная половина изнемогали от усталости, догоняя молодых спутников. С палубы на палубу, вверх, вниз, вверх, вниз, по шатким мосткам бежали Гатлинг, мисс Кингман, супруги Додэ-Тернипы, Симпкинс и три матроса.
Пропустив мимо себя всех, Гатлинг задержался у узкого мостика, соединявшего обломки каравеллы со стареньким пароходом, сломал доски и бросил их в воду. Таким образом удалось задержать погоню, которой пришлось от этого места разбиться по обходным путям.
Слышно было, как Слейтон, бывший во главе погони, громко ругался у разрушенного мостика.
Беглецы выиграли время, чтобы отплыть на плоту от берега по направлению к подводной лодке. Но плыть приходилось с большой медленностью. Хотя здесь было относительно свободное от водорослей место, все же «саргассы» цеплялись за плот, и ежеминутно приходилось останавливаться и руками расчищать путь.
Плот едва пересек половину пути, а погоня уже подходила к тому месту, откуда отплыли беглецы.
— Сдавайтесь! Вернитесь, или я никого не оставлю в живых! — кричал с «берега» Слейтон, потрясая винтовкой над головой.
Вместо ответа один из матросов с плота потряс кулаком по адресу Слейтона.
— А, собака! — закричал Слейтон и выстрелил. Пуля ударилась в бок плота.
Завязалась перестрелка.
Островитяне занимали более выгодное положение. Они находились под прикрытием мачт и обломков, тогда как плот был весь на виду.
Среди преследователей находилось все население острова.
— Господи! — проговорила старуха Тернип. — Посмотрите, мисс, даже Мэгги Флорес притащилась со своим беби, она вон там, выглядывает из-за палубы, видите…
Слейтон что-то приказал. Часть островитян спустилась к воде и стала наскоро сбивать плот. От'езжавшие атаковали их выстрелами. Вот упал в воду один… вот и другой, мотнув рукой, со стоном выбирается на палубу рыбачьего баркаса…
Беглецы пока отделывались счастливо. Островитяне, отвыкшие стрелять, не попадали в цель. Пули ложились кругом плота, поднимая брызги. Скоро, однако, один из матросов на плоту был ранен в ногу. Пуля пронизала вуаль, развевавшуюся на голове мисс Кингман. Гатлинг предложил женщинам лечь.
С острова уже отплывал плот с пятью вооруженными островитянами.
Беглецы, выбиваясь из последних сил, гребли грубо сделанными веслами.
Вот, наконец, и лодка, возвышающаяся своей надводной частью, с небольшим мостиком наверху.
Гатлинг вскочил на лодку, открыл люк и спустил женщин.
В это самое время он был пулею ранен в плечо. Побледнев от кровотечения, он продолжал отдавать приказания.
— Проклятый Слейтон! — воскликнул матрос-ирландец, увидав рану Гатлинга. — Я же угощу тебя! В цель!
И, тщательно прицелившись, он выстрелил.
Фергус Слейтон выронил ружье из рук и упал. Грудь его окрасилась кровью.
Видно было, как по его зову к нему подошла Мэгги и, склоняясь, протянула ребенка. Слейтон слабеющей рукой коснулся головы ребенка и что-то говорил Мэгги и Флоресу…
Но следить за этой сценой беглецам не было времени: погоня на плоту уже причаливала к подводной лодке. И в то время, как люк подводной лодки захлопнулся за последним из беглецов — Гатлингом, островитяне уже карабкались к мостику…
Лодка дрогнула и стала быстро погружаться в воду…
Растерявшиеся преследователи, теряя уходившую из-под ног опору, забарахтались в воде и, путаясь в водорослях, стали взбираться на плот.
Этот самый момент погружения был встречен криками ура экипажа подводной лодки.
Последние опасения исчезли: механизм действовал безукоризненно. Яркий электрический свет заливал каюту. Мотор работал без перебоев. Легкие дышали свободно.
Но предаваться радости было не время. Раненые требовали забот. Мисс Кингман и старуха Тернип взяли на себя роль сестер милосердия. Раненому матросу перевязали ногу, Гатлингу — плечо.
С большими усилиями удалось Гатлинга уложить в койку. Его лихорадило, плечо опухло и болело, но он желал лично управлять лодкой.
Ночью ему сделалось хуже. Старуха Тернип, утомленная бегством и волнениями дня, ушла спать, и у больного осталась дежурить мисс Кингман.
Гатлинг не спал. Вивиана мочила ему виски водой.
Он слабо улыбнулся и сказал:
— Благодарю вас… я чувствую себя лучше… не утомляйтесь, отдохните.
— Я не устала!
— Как все это странно, — начал он после паузы, — вам выпало на долю ухаживать за преступником…
Мисс Кингман нахмурилась.
— Не говорите об этом!
— А я почему-то хочу говорить сегодня именно об этом. Скажите, мисс Кингман, откровенно, вы верите в мое преступление?
Мисс Кингман смутилась.
— Я не знаю, совершили ли вы преступление, но я знаю, что вы лучше многих так называемых «честных людей», — ответила мисс Кингман.
— Вы верите мне… Я хочу вам рассказать все.
— Право, лучше, если бы вы уснули.
— Нет, нет… Слушайте… Я служил инженером у Джексона… Судостроительный завод… не слыхали? Я любил Деллу Джексон, дочь старика Джексона. После войны дела Джексона пошатнулись. Ему грозил крах. И, как это часто бывает в кругу капиталистов, Джексон составил план поправить свои дела путем брака своей дочери с сыном крупного банкира Лорроби. Делла любила меня. Но она была очень привязана к старику-отцу и решила, что должна принести себя в жертву, несмотря на то, что неуравновешенный, дегенеративный Лорроби был ей глубоко антипатичен. Я не счел себя в праве разубеждать ее, но написал ей письмо, в котором просил повидаться с ней в последний раз в окрестностях города. Я решил уехать в Европу, и у меня уже был пароходный билет в кармане. Оставив свою машину с шоффером у дороги, я углубился в рощу, но в условленном месте не нашел мисс Джексон. Я был очень огорчен, однако, у меня не было времени на дальнейшие поиски или ожидания. Побродив еще немного по этому безлюдному месту, я сел на машину, прибыл в гавань перед самым отплытием парохода и покинул берега Америки.
Однажды, читая газету уже в Генуе, я был поражен сообщением из Нью-Йорка: Делла Джексон была убита. Тело ее найдено недалеко от назначенного нами места свидания. Среди ее бумаг следственные власти нашли мое письмо с приглашением на свиданье именно туда, где она была найдена, и в тот день, когда ее убили…
Показания опрошенного шоффера, который возил меня, завершили картину. Все улики падали на меня. Обоснованными казались и мотивы убийства: все знали, что я имел виды на мисс Джексон и что Лорроби оттеснил меня. Соперничество. Ревность. Месть… В той же газете имелось крупное об'явление о выдаче вознаграждения в 10.000 долларов тому, кто обнаружит пребывание и передаст в руки полиции убийцу мисс Джексон — Реджинальда Гатлинга… Моя голова была оценена… Мне приходилось скрываться, Симпкинс выследил меня и должен был получить приз за мою поимку, если бы не наше кораблекрушение… Вот и все, — устало закончил Гатлинг.
Мисс Кингман выслушала рассказ с напряженным вниманием.
— Но кто же убил мисс Джексон?
Гатлинг пожал плечами.
— Это для меня остается тайной… Может быть, случайный грабитель… Но важно то, что мне не оправдаться… Все улики против меня… И желанный для всех нас берег — спасение для вас, но гибель для меня. Как только я сойду на землю, я опять стану преступником, и… наши дороги разойдутся, — тихо закончил он, глядя на нее.
Мисс Кингман со скорбным лицом наклонилась к его голове и поцеловала в лоб.
— Я верю вам! И для меня вы никогда не будете преступником!
— Благодарю, — и он закрыл глаза.
На утро Гатлинг чувствовал себя лучше. Лихорадка уменьшилась. Он прошел в радио-аппаратную и послал радиотелеграмму с сигналом «СОС» (сигнал бедствия — «Спасите наши души!») и указанием долготы и широты, на которых находилась лодка.
Весь экипаж подводного судна был в тревоге. Электричество горело тускло. Становилось тяжело дышать. Кислород был на исходе. Надо было во что бы то ни стало подняться на поверхность океана, но густые водоросли цепко держали свою добычу…
Старики Тернип, хватая воздух широко открытыми ртами, лежали на полу. Молодые чувствовали себя немногим лучше.
Лампы были готовы погаснуть каждую минуту от недостатка тока…
— Остается единственное средство, — сказал Гатлинг, — выбраться наружу через люк для торпед и попытаться ножом расчистить путь среди водорослей. — И он взял нож. — Попытаюсь сделать это…
— Вы с ума сошли, Гатлинг. С вашей рукой…
— Это невозможно! — послышались и другие голоса. И все переглянулись, как бы ища, кто бы взялся за это рискованное предприятие.
— Вот что, Гатлинг, — неожиданно выступил Симпкинс, — вы спасли мне жизнь, и я у вас в долгу. Я берусь за это дело. Не прекословьте. Здесь нет никакой жертвы. Ведь, в конце концов, если уже умирать, так не все ли равно, где. Дамы могут отвернуться! — и, быстро раздевшись и вооружившись ножом, он сказал: — Я готов! Если через двадцать минут субмарина не поднимется на поверхность, значит я погиб!
Быстро отвернули внутреннюю крышку люка, Симпкинс пролез в узкую трубу, крышку завернули, и одновременно автоматически открылась внешняя крышка…
Симпкинс исчез. Потянулись томительные минуты ожидания.
А Симпкинс в это время, как невиданная торпеда, вылез из бока подводной лодки и, цепляясь за водоросли, стал быстро работать ножом. Почувствовав, что ему не хватает воздуха, он всплыл на поверхность, отдышался и вновь нырнул в зеленоватую морскую глубину. Работа подвигалась медленно.
Все короче были периоды пребывания под водой, все дольше приходилось отдыхать на поверхности…
В полумраке субмарины задыхались люди и с искаженными, покрасневшими лицами напряженно смотрели за минутной стрелкой часов…
Десять… Пятнадцать… Семнадцать… Девятнадцать… Двадцать… Двадцать пять… Двадцать шесть… Кончено…
Половина экипажа была в полуобморочном состоянии… В лампах светился только красный огонек, как потухающий уголь. Слышались стоны. Люди хватали себя за грудь, одни катались по полу, забивались в углы под мебель, другие лезли вверх, громоздясь на столы и стулья, и искали жадными, раскрытыми, как у рыбы на берегу, ртами хоть глоток свежего воздуха. Глаза выкатывались иэ орбит. Холодный пот покрывал лоб. Но воздух везде был отравлен.
И в эти последние минуты отчаяния людям стало казаться, будто лодка легко поднялась носовой частью, качнулась опять вниз и медленно начала подниматься. Да, это не галлюцинация. Стрелка прибора, указывавшего глубину погружения, говорила о том же. Еще и еще…
— Мы на поверхности!
Дрожащими руками Гатлинг и два матроса спешили отвинтить крышку.
Внезапно яркий свет ослепил всех. Струя живительного морского воздуха влилась в лодку.
Воздух. Свет. Жизнь.
И в радостной суете люди карабкались вверх, вытаскивали стариков Тернип, раненого матроса.
Гатлинг бросился к телу Симпкинса, лежавшему на краю судового корпуса… Симпкинс впал в обморок от переутомления, но скоро пришел в себя.
И вдруг новый взрыв радости: на горизонте, дымя черными трубами, показался огромный американский пароход. Он шел сюда. Он заметил лодку. Он подал сигнал.
Бурная радость перешла в молчаливое волнение… Чем ближе подходила серая громада парохода, тем больше порывались какие-то звенья, которые соединяли всех этих людей в одно целое. Это целое распалось на отдельных людей, со своими личными заботами, своей судьбой, своими дорогами.
Чем ближе пароход, тем дальше становились они друг от друга.
Дочь миллиардера, грязные матросы, опустившийся Тернип, — что общего между ними? Симпкинс и Гатлинг — опять враги.
Гатлинг был спокоен, но грустен,
А Симпкинс уже переоделся и весело насвистывал песенку.
Еще несколько минут ожидания, и они на пароходе.
Навстречу к ним шел капитан, пассажиры окружали их плотным кольцом… Симпкинс с профессиональным видом, как тень, следовал за Гатлингом…
Что же ему оставалось делать? В порыве великодушия и умиления собственным геройством он обещал Гатлингу перед тем, как взойти на пароход, сохранить тайну его личности и предложил бежать, как только пароход прибудет в ближайшую гавань. Но Гатлинг, этот непонятный человек, сухо и с горечью ответил ему: «Делайте свое дело», как-будто Гатлингу все безразлично… В конце концов, десять тысяч долларов не валяются, и Симпкинс уже успел шепнуть что-то на ухо капитану.
Матросы-островитяне, одичавшие и отвыкшие от людей, жались к сторонке. Мистер Тернип всем своим видом старался показать, что он не то, что эти грязные люди, хотя и не чище их. Он умудрился сохранить свою дырявую шляпу-котелок и теперь надвинул ее на лоб с видом дэнди…
Пока шли расспросы, зоркий глаз сыщика успел заметить какой-то портрет в газете, которую держал один из пассажиров парохода.
Симпкинс попросил газету, бегло прочитал сообщение и, вдруг вскрикнув, подошел к стоявшим рядом Гатлингу и мисс Кингман, неожиданно вынул из кармана ручные кандалы и, с профессиональной ловкостью, одел один браслет на руку Гатлинга, а другой на руку мисс Кингман, сковав таким образом их руки.
Все были поражены. А Симпкинс раскрыл газету и громко прочитал:
— Вот он, Гатлинг! — крикнул Симпкинс, — заканчивая чтение газеты. — А так как не напрасно же я ловил его и столько с ним провозился, то я и решил приговорить его к пожизненному лишению свободы… с мисс Кингман, если она ничего не имеет против.
Она явно ничего не имела против.
Публика приветствовала этот суровый приговор громкими аплодисментами.
Эта мельница, которая, включая вертикально стоящее крыло, достигает высоты 200 футов (около 60 метров, 28½ саж.), находится в окрестностях С.-Франциско. Эксцентричные американцы не удержались от того, чтобы использовать это полезное сооружение для необычайно бесполезного трюка. Состоялось пари о том, что четверо людей совершат полный оборот, прицепившись к решетчатым частям мельничных крыльев. С'ехалось, конечно, множество любопытных зевак, чтобы полюбоваться захватывающим зрелищем. Наша фотография изображает как раз момент верчения крыльев с четырьмя смельчаками на них.
Милиционер Никитин, он же и лесо-об'езчик, был самым большим человеком во всем районе Маргелана. Во-первых, потому что другого начальства не было. Во-вторых, потому что, когда приезжало высшее начальство, чорт его знает откуда, то всегда требовало Никитина. Он отвечал за всех жителей. Жители это знали и старались не грешить.
Правда, был еще в районе туземный судья, но он всегда был в раз'ездах. Чтобы проехать верхом поперек всего района в одну сторону, надо было употребить месяца полтора. Судья был человек тучный и почтенный, в дороге любил покушать и отдохнуть. В благодарность за гостеприимство судья всю дорогу до места преступления ругал всех ворами и убийцами. Его любили и уважали, так как из-за огромных расстояний дело обычно кончалось ничем. Все привыкли, что судья ездит только по покойницким делам. Милиционера Никитина интересовали только живые, и потому его авторитет был выше.
Вообще у населения было свое особое отношение к власти. Если бы Никитин вздумал об'явить себя губернатором старого режима, ему сказали бы с некоторым удивлением. «Й-э!», и жизнь пошла бы своим чередом.
Великая Русская Революция, голод, борьба городов и все новшества интересовали туземцев, как сплетня о ссоре между начальством. У начальства много времени и денег, пусть делают, что хотят. Что же касается жизни, хе-хе, она вся изложена в коране. Как ходить в гости, занимать деньги, жениться, сморкаться — все там есть. Это от аллаха и навсегда.
Если приезжает оратор, его надо слушать. На сегодняшний день оставлена работа. Начальство для того и живет, чтобы кричать и отнимать у людей время.
Когда я приехал в эту благословенную долину, все было спокойно. Даже судья сидел дома. Никаких неизвестных трупов в окрестностях не появлялось. Никто не заявлял, что Кошкалды и Мумын зарезаны, и по выяснении всех обстоятельств убийства, под присягой всего кишлака, Кошкалды и Мумын не возвращались живехонькие домой после торговой поездки. Одним словом, все было вполне благополучно.
Никитин целыми днями сидел в пустой комнате, которая называлась «управлением». Иногда он играл там в шашки, иногда занимался статистикой, но чаще всего сидел без всякого дела и пил чай. Базарные караульщики рассказывали ему всякие сплетни о том, какая женщина прошла ночью по улице и какой бала (юноша) бежал после этого, рыдая, с большой шишкой на лбу.
Я тоже любил их послушать и часто ходил в управление. Однажды, когда я пришел, я застал Никитина озабоченным и мрачным. Он был недоволен до крайности решением судьи по одному делу и хотел итти об'ясняться.
Два киргиза разодрались на базаре. У одного было сильно надкушено ухо, у другого разодрана ноздря. Судья опросил их обоих и пятерых свидетелей. Так как оба были и потерпевшими и насильниками, судья в назидание решил считать их только насильниками и оштрафовал обоих. Кто-то из свидетелей показал нож драчуна, начавшего ссору, и заговорил о покушении на убийство. Судья плюнул и заявил, что убить можно даже кулаком. При этом показал такой кулак, что все попятились.
В заключение судья оштрафовал каждого свидетеля на два куска маты (домотканная материя) и об'явил, что каждый человек, находящийся на базаре, должен дать виновному по шее, а не ходить кляузничать. Киргизы были в восхищении от суровости судьи. Они уплатили ему мату и хохотали во все горло, когда он вытолкал всех и выбросил за дверь кусок маты «на перевязку», как он выразился.
Никитин только что хотел собираться к судье, как вдруг прибежал караульщик и заявил, что на базаре курят анашу так сильно, что запах слышно за квартал. Никитин дал ему еще двух человек и приказал доставить виновника вместе с чилимом.
Права Никитина в борьбе с анашой были освящены кораном, и потому, когда он поднял крик, в управление набежало человек восемь караульщиков. Старые и молодые, в лохмотьях, с традиционными дубинами от ханских времен, они столпились вокруг своего начальника.
— Где курят? — грозно спросил Никитин.
— Худай Берген курит, — хором ответили караульщики.
— Идите к тем, которых я уже послал, и приведите старого иблиса (дьявола) вместе с чилимом. Кочь (вон)!
По всему полу управления затопотали босые ноги, и мы остались одни.
Никитин сидел и ворчал. Недоконченная партия шашек стояла в пустом управлении. Прошло минут пять. Вдруг старый караульщик Шеримбай, самый почтенный с виду, но на самом деле большой пройдоха, заглянул в управление.
— Войди! — крикнул Никитин.
— Тюра (сановник)! — сказал Шеримбай, — мы ничего не можем сделать. В доме Худай Бергена поселился иблис (дьявол). Худай Берген нехороший человек, он делал опиум для продажи, и аллах его покарал.
— Не разговаривай долго, как сорока, — перебил Никитин, — у тебя седая борода, а не птичий хвост.
Шеримбай продолжал:
— Караульщики стоят во дворе и не смеют войти. Худай Берген разговаривает с дьяволом. Это не язык мусульманина, а язык шайтана. Тьфу!
— Шеримбай, дай-ка мне штаны, вон там висят на стене, — приказал Никитин, любивший отдыхать в прохладе в часы занятий.
Хмуро натянув штаны, Никитин подошел к окну. Шеримбай с ужасом увидел, что его начальник надевает через плечо шашку. Дело шло о сопротивлении власти, и вид Никитина действовал на Шеримбая, как войско, идущее в бой мимо обывателя.
Я направился за Никитиным. Через минуту мы были возле низенького мрачного туземного домика. Витиеватая резьба по дереву украшала притолоки. От времени вся дверь была изрешетена червоточиной.
Никитин взял тяжелое железное кольцо двери и потянул к себе. Дверь открылась, запев на разные голоса. Мы увидели небольшое поле белого и красного мака. Высокие пьяные цветы распространяли пряный дурман по всему двору. Шеримбай сказал правду: Худай Берген делал опиум.
Никитин повернул во вторую дверь, которая вела в дом. Мы вошли в сени. Там было темно, и стоял сырой сладкий запах свежего опия. Огромный медный казан до половины был наполнен вязкой черной массой. В сенях было так темно, что мы наступали на ноги своим караульщикам. Все они толпились здесь перед следующей дверью, которая вела в комнату. Караульщик зажег спичку, и мы увидели, что дверь была дубовая и старая. Из комнаты несся тяжелый тошнотворный запах анаши.
Никитин обратился к Шеримбаю:
— Зачем он курит анашу, когда у него столько опия?
Никто ему не ответил. Он постучал ножнами шашки в дверь, и мы услышали за дверью удивительные звуки. Урлю, урлю… клю, клю… — раздалось так громко, как-будто в комнате был индюк величиной с теленка. Пьяный расслабленный голос Худай Бергена называл кого-то ласковыми именами.
Мы прислушались.
— Иблис, — говорил Худай Берген, — ты теперь старый, старый, и у тебя нет сил. Твои когти совсем ослабли. Клю, клю, пх-х-х! — послышалось в ответ, и караульщики испуганно стали жаться друг к другу.
— Сколько тут вас, шайтанов, натискалось? Не повернешься! — заорал Никитин. — Пусть останутся три человека, а остальные убирайтесь к дьяволу.
Толкаясь и наступая друг другу на ноги, все караульщики кинулись вон.
— Да не все, не все, черти! — орал Никитин, который сам в эту минуту был похож на чорта.
— Шеримбай, ломай дверь! Махсуд! Мажид! Пайси! Вы будете со мной!
Дверь затрещала под напором, и пьяный голос Худай Бергена за дверью жалобно проговорил:
— Бедный, бедный Иблис, ты совсем голодный. Я, старая собака, вместо того, чтобы тебя накормить, третий день курю анашу, а теперь чужие люди обломают тебе все когти.
Дверь подалась и соскочила с петель.
— Га!., дери их всех! — остервенело заорал Худай Берген.
Перед нами смутно мелькнула комната, наполненная клубами синего дыма анаши, и тут началось что-то невообразимое.
Свист и удары огромных крыльев совершенно оглушили нас. Храбрый Никитин хотел обнажить шашку, но и он и я получили по такому удару по плечам, как-будто нас хватили дубиной. Вероятно, караульщикам попало тоже здорово. Все с воем кинулись на двор, и я, выскочив за ними, увидел только спины и пятки тех, которые бежали на улицу.
Я бежал вместе со всеми и тут получил такой удар в спину, что чуть не упал. Когда, наконец, я оглянулся, то увидел нашего врага. Огромный сизый орел, распустив саженные крылья, с воинственным клекотом уселся на земле. Его круглые глаза налились кровью. Перья на шее и на груди стояли дыбом. Он смотрел на нас, вертел клювом, переступал с ноги на ногу и шипел так, что у нас мурашки бежали по спине.
— Вот какая подлая птица, — проговорил Никитин, потирая ушибленный бок. — Откуда она у него?
— Тюра, ты сам теперь видишь, что это настоящий иблис, — проговорил Шеримбай и отодвинулся, так как Никитин чуть не плюнул ему в бороду.
Наше войско имело плачевный вид. На земле валялось два здоровенных куска халата. У Пайси был разодран бок. Орел щипал кусок ваты от халата Шеримбая.
— Принесите мултык (винтовку) из управления, и мы его убьем, — сказал Никитин.
Но в это время на пороге показался сам гостеприимный хозяин. Старик, низенького роста, с большой зеленоватожелтой бородой, он был похож на черномора. Он был совершенно пьян и с трудом стоял на ногах. Придерживаясь за косяк двери, он насмешливо проговорил скрипучим голосом:
— Хе-хе… вы, наверное, думали, что у Худай Бергена дома водятся куры? Зачем вы сюда пришли?
Старик вытаращил пьяные ошалевшие глаза и обратился к орлу:
— Иблис, иди домой. Я буду тебя кормить. Храбрость заслуживает награды. Идем.
Орел собрал крылья и совершенно успокоился. Тяжело переваливаясь с боку на бок, он заковылял к хозяину. Худай Берген погладил его, и орел вошел в дом. Худай Берген сделал несколько шагов к нам и хотел что-то сказать, но Шеримбай прокрался позади него и быстро захлопнул дверь. Худай Берген закричал, зовя на помощь.
За дверью бешено захлопали крылья, и было слышно, как огромные когти Иблиса скребли дверь. Но Шеримбай крепко держал дверь, и Иблис не мог выбраться. Шеримбай лукаво посмеивался. Караульщики гоготали.
Никитин подошел и положил руку на плечо старика. Мне стало жаль Худай Бергена, и я быстро приблизился. Я почтительно стал просить выдать мне старика на поруки до разбора дела. Пьяный Худай Берген качался, стоя на месте, и никуда не собирался бежать. Никитин подумал и согласился. Ему не хотелось вести старика в управление. К тому же пришлось бы караулить Иблиса.
Как только Худай Берген поступил в мое распоряжение, я кивнул Шеримбаю. Караульщик зачерпнул ведро воды из арыка и вылил на голову старому пьянице. Худай Берген поморгал глазами и немного протрезвился. Тогда я позвал его к себе, а Шеримбаю велел открыть дверь. Иблис вышел наружу.
— Тюра, — сказал Худай Берген, — я пойду к тебе и буду рассказывать, о чем хочешь. Ты большой человек. Наверное, тебя боится милиция и судья. Но, может быть, ты дашь мне водки. Старым костям нехорошо двигаться после холодной воды.
Я пообещал водки, сколько он захочет, и старик засуетился.
— Иблис, идем, будет много водки. Тюра, дай мне веревку, я привяжу его за ногу, а то он разорвет всех собак, каких только увидит. Три дня он дышал дымом анаши и теперь он очень злой. Разве ты не видишь, он совсем пьяный. Иди сюда, проклятая птица. Вот так! Тюра, куда мы должны итти?
Я повернулся и вместе со своими странными пленниками пошел домой.
Мы все трое сидели в моей комнате, и каждый был занят своим делом. Я обдумывал, как бы растормошить старика. Иблис пожирал огромный кусок сырого мяса. Худай поглаживал свою мокрую бороду и любовался на четверть водки. При каждом стакане, который я ему наливал, он подмигивал и радостно бормотал. Иблис отвечал горловым клекотом и шипеньем. Наконец, когда бутыль была наполовину опорожнена, Худай Берген заговорил:
— Да, теперь Худай Берген мошенник. Он делает черное тесто и отправляет его в Китай. Тюра добрый, очень добрый, В Бухаре Худай Бергену за такое дело обрубили бы уши. Но было другое время. Эг-га!
Тут он приподнялся, и глаза его сверкнули.
— Давно, лет шестьдесят назад, Худай Берген был молодец и носил шелковые халаты. Я расскажу тебе все. Когда я был молодой, я рассказывал сказки туркменскому беку. У него я воспитывал орлят. Бек был большой человек. Он жил в степи около Каспия. Ружье и шашка определяли его границы. Ты никогда не жил в степи? Нет? А я жил. Зеленая трава и белый ковыль наклоняются от ветра. Как-будто зеленые волны с белой пеной идут по степи туда, где земля соединяется с небом. Здесь плохо жить. Тьфу! Ты видишь, я еле могу выпить немного водки, так тут душно. Там тоже жарко, но там свежий степной ветер. На каждом шагу тут посевы, огороды и виноградники. Здесь моим орлам нечего было бы делать. Поэтому я увозил их отсюда, из Ферганы, и продавал туркменским бекам. Бек, о котором я тебе говорю, был разбойник, но щедрый, как падишах. За одного орла он мне дал трех кобылиц и кормил меня целый год. А какие были кони! Эг-га! Они не отставали от орла в небе и несли охотника впереди ветра. Орлят я добывал здесь, в Ферганских горах. Это было трудное дело. Что? Да, да. Вот эти белые шрамы на моем лице, — все они от орлиных когтей. Тюра мудр и никогда не ошибается! Налей мне еще водки. Я люблю такую большую бутылку, ее всегда хватит, чтобы внутри не было холодно. Посмотри сюда!
Худай Берген снял чалму, и я содрогнулся, Кроваво-белый рубец, толстый, как веревка, шел вокруг всей головы,
— Хе-хе-хе!.. Ты видишь? Это отец Иблиса снял всю кожу с моей головы. В моей охоте мне помогали пастухи. Они были трусы и неловки, хотя знали хорошо все гнезда. Однажды, чтобы избавить стадо от орлов, я полез за птенцами. Со мной было человек восемь пастухов. Они спустили меня на аркане из конского волоса, и я забрал трех орлят. Иблис! я рассказываю про тебя. Не фыркай, как кошка. Тюра не даст больше мяса, потому что ты тогда издохнешь. Да. Они спустили меня на веревке, но в это время прилетели орлы. Я бросил мешок с птицами, и отец Иблиса камнем полетел за детьми.
Когда меня подняли, орлы бросились на нас. Мы отбивались палками и бежали под деревья. Я не был труслив, как женщина, и мои ноги не успевали за этими пастухами. Я бежал сзади всех. Старый орел ударил лапой меня по голове и снял всю кожу. Да. Да. Моя кожа закрыла мне лицо, как покрывало закрывает лицо женщины. Я упал и больше ничего не помню. Не знаю, почему орел не разбил мне череп одним ударом. Я хворал долго, долго. Шесть месяцев. А потом я взял своего Иблиса и стал учить его охоте. Два другие орленка убились насмерть, когда упали в мешке, а Иблис остался жив. Пастухи его выкормили, пока я был болен.
Полтора года прошло, прежде чем я попал к беку вместе со своим Иблисом, Я получил парчевый халат и два десятка баранов. Тюра, теперь ты видишь глупую птицу, но тогда у него были железные лапы и могучий голос. Он понимал все слова, только никогда не отвечал на них и этим отличался от человека. Налей мне еще водки. Сегодня день жаркий, но от анаши человеку внутри всегда бывает холодно. Иблис тогда был, как тюра, и имел своего малая (прислугу). Я уже говорил тебе, что бек был разбойник. Но он был справедливый человек.
Русских на свете всегда было много, как мух. И им всегда нечего есть. Так было и в то время. Они приходили на Каспий и ловили рыбу на той стороне моря. Надо было ехать два дня под парусом, чтобы их поймать. Но бек всегда ловил их, когда только мог. Он заставлял их пасти свои стада, служить на охоте, а всех лишних продавал в Бухару. Это было давно, очень давно, но я теперь помню, как тогда было хорошо жить! Теперь люди другие. Если они чего-нибудь хотят, то считают деньги в своем кармане. Эг-га! Тогда смелый человек был хозяин для всех.
Ну, слушай. К беку приехали гости. Ты знаешь, что с гостями надо ехать на охоту и при этом не осрамиться. Поэтому мой хозяин позвал меня и сказал: «Худай Берген, сегодня будет большая охота. Два десятка орлов будут травить волков. Но если твой Иблис будет позади или промахнется, я отрежу тебе уши и продам тебя в Бухару». Я задрожал, потому что бек всегда держал свое слово. Но мое сердце забилось от радости, когда он снова заговорил: «Если Иблис будет такой, как его имя, ты получишь косяк кобылиц из лучшего табуна». Эг-га! бек умел стоять за свою честь.
С утра мы выехали на охоту. Сырая степь была закрыта туманом. Тюра, в эти дни стояла зима, и было очень холодно. Я выпил много водки и надел теплый чапан. Уже два дня, как загонщики выехали вперед. Снегу было немного. Следы было видно хорошо. Я ехал вместе с другими ловчими. Через полдня я снял колпак с головы Иблиса и подбросил его с седла. Недалеко была волчья стая. А-ах! Он поднялся вверх тяжелый, как арба, и распустил крылья. Со всех сторон поднимались орлы, но Иблис опередил всех. Кони летели, как птицы. От холодного ветра все время шли слезы, но я вытирал глаза и смотрел вверх. Я не думал о лошади. Орел, мой орел, взмыл впереди всех. Старый серый волк мчался впереди стаи. Когда орлы налетели на стаю, вожатый волк оборачивался и скалил зубы. Долго бежал он, никем нетронутый, как вдруг Иблис сложил крылья. Он прошумел, как черная туча, и упал прямо на волка. Он поступил так, как я его учил. Одной лапой он схватил волка за загривок, а когти другой вонзил в самый крестец. Он так стянул лапы, что свел коробом спину волка, и зверь не мог дальше бежать. Он не забыл ничего. Он захлопал крыльями и не дал себя опрокинуть на землю. Кроме того, он оглушил зверя так, что волк был, как пьяный.
Когда мы под'ехали, охотники и стая умчались далеко вперед. Мой господин и несколько гостей приблизились к Иблису. Иблис пыхтел, как тигр, а матерой волк был кроток, как овечка. Вся его шкура была растерзана, но Иблис крепко продолжал держать его в когтях. И здесь он не осрамил меня. Я посвистел, и мой орел допустил бека к своей добыче. Мой хозяин медленно перерезал горло волку, а Иблис не выпускал добычу, как настоящий охотник, и сейчас же напился свежей крови своего врага.
Гости стали предлагать за орла разные вещи моему господину, но бек усмехнулся и покачал головой. Потом повернулся ко мне и сказал: «Я покупаю орла. Худай Берген, сегодня ты возьмешь твоих кобылиц». Я низко поклонился, но мне было жаль расстаться с Иблисом. Бек добавил: «Кроме того, ты можешь жить у меня целый год». Я рассмеялся от радости. На сердце у меня стало тепло, как сейчас от водки, хотя зима была очень холодная. В этот же день я получил табун кобылиц, но не угнал их домой, и аллах покарал меня за жадность. На бека напали соседи, потом русские. Всех коней угнали и моих тоже. Сам бек был убит. Он был человек храбрый и до конца стоял за свое добро. Я, как видишь, остался ни с чем. Со мной был только Иблис, и мы вместе вернулись на родину.
Худай Берген замолчал и облокотился на стол. Он был пьян, как стелька, но на этот раз не от анаши, а от водки. Иблис сидел на полу, нахохлив все перья, и переваривал пищу. Мне захотелось избавить обоих их от неприятностей, которые им грозили, и я пошел к Никитину.
В управлении никого не было. Шеримбай мирно посапывал на пороге, стараясь выспаться за день. Я его разбудил. Он сказал, что Никитин ушел к судье говорить о том, что Худай Берген жулик и его надо посадить в тюрьму. Я поспешил к судье и попал во-время. Судья сидел в одной рубашке и, допивая двенадцатую пиалу чая, слушал, как Никитин рассказывал о безобразиях Худай Бергена.
Когда тот окончил, судья сказал:
— Хорошо, я все понимаю. Худай Берген яман адам (дурной человек). Тьфу! Худай Берген сеет мак!
Никитин кивнул головой.
Судья продолжал:
— Худай Берген курит анашу!
Никитин снова кивнул головой.
— Худай Берген держит орла, который может убить человека!
— Да, — подтвердил Никитин, — и поэтому его надо наказать.
Судья помолчал и совершенно неожиданно заговорил успокоительным тоном:
— Ничего, Худай Берген хороший человек. Если он сеет мак и продает опиум, то кто вместо него все это будет делать? Кто будет его кормить?
Никитин не успел ничего возразить, как судья продолжал убежденно и твердо:
— Если Худай Бергена можно оштрафовать, значит, у него есть деньги. Он хороший человек. А черное тесто он продает далеко. Не здесь. Он не дает курить мусульманам. Это не грех. Ничего. Он хороший человек. Старому человеку один раз можно покурить анашу. А зачем ты полез к нему в дом? Обо-бо! Курить анашу грех! Худай Берген человек старый. Он делает грех, а тебе надо посмотреть, да?! Если у него есть птица, это его птица. Худай Берген ее хозяин, она его и слушает. Ты не хозяин, зачем тебя будет слушать?
Никитин вспылил и побагровел. Но я вступился и сказал:
— Худай Берген нехороший человек. Когда он выпустил на нас Иблиса, то он поступил с нами не как с гостями, а как-будто мы были разбойники. Поэтому прикажи ему, чтобы он целую неделю сидел дома.
Никитин хотел протестовать, но я его толкнул в бок и пообещал купить заплаты на халаты караульщиков.
Судья снова открыл рот, и мы замолчали. Он посмотрел на нас и медленно проговорил:
— Худай Берген старый человек, пускай посидит дома. Управление недалеко. Поэтому все равно, дома он будет сидеть или в управлении. — Потом он обратился к Никитину и добавил: — А ты не бойся. Если приедет русское начальство, Худай Берген продаст все свое черное тесто и выкурит свою анашу.
Никитин молчал, и я увлек его с собой. Когда мы вышли на улицу, перед нами прошел Худай Берген. Он шатался и еле шел, бормоча себе что-то под нос. Он шел домой, и позади него, медленно переваливаясь с ноги на ногу, шествовал Иблис. Оттого, что его хозяин был пьян, казалось, что и орел пошатывается. Никитин прошел близко и погрозил кулаком. Худай Берген блаженно улыбнулся и зажмурился. Орел зашипел. Я отвел Никитина в сторону. Они прошли несколько шагов и исчезли за углом.
— О чем вы столько времени разговаривали с этим пьяным дьяволом? — недовольно спросил Никитин.
— Худай Берген — воспитатель орлят, — отвечал я, — и рассказал мне очень много интересного. — И я вкратце передал Никитину биографию Худай Бергена.
Милиционер скептически выслушал все до конца и неодобрительно пробурчал:
— Вот, весь век занимался глупостями, под старость и сам озверел. Ну, попадись он мне в другой раз, на целую неделю посажу на солнцепеке около управления.
И, выругавши всех туркменских беков, верховный администратор пошел домой.
Еще до мировой войны в Западной Европе олени почти вывелись, и теперь их можно видеть только в зоологических садах. Небольшое количество оленей сохранилось в некоторых заповедниках, где они все «на учете» и охота на них строго воспрещена. Недавно во Франции, в окрестностях г. Эрманонвиль, была организована большая охота с гончими на лисиц и волков.
К великому удивлению охотников, несколько свор гончих выгнали оленя. Несомненно, что это один из последних оленей в Западной Европе, а, может быть, и самый последний. Приводимые фотографии иллюстрируют два момента гона. Сфотографировать оленя среди собак удалось только в конце гона, когда усталое, измученное животное совершенно выбилось из сил и стало останавливаться.
Вскоре после моего возвращения из Австралии, куда я поставил партию животных для Сиднейского зоологического сада, я решил отправиться в Тренггану. Я надеялся там заполучить носорога и нескольких тигров и леопардов для Гагенбека в Гамбурге. Тренггану тогда еще была девственной страной и изобиловала всякими животными.
В Куала — столице Тренггану — я тотчас же отправился к султану. Он был в восторге видеть меня, — он всегда бывал мне рад, так как я всегда привозил ему подарки. В данном случае я привез для него один из первых фонографов, с восковым цилиндром, и он доставил султану массу удовольствия. В одно из предыдущих посещений я ему поднес шарманку с барабаном, цимбалами и другими карусельными принадлежностями, купленную мною за двести мексиканских долларов у какого-то немецкого торговца в Сингапуре. Султан приставил в качестве капельмейстера одного из своих приближенных, и этот-то капельмейстер теперь, на глазах у султана, дрожал от страха перед новой волшебной машиной, так хорошо воспроизводившей звуки человеческого голоса. Он только издали решался рассматривать фонограф, сам же султан нисколько не боялся и искренно потешался над страхом своих приближенных. Пение и оркестровая музыка казались им уже чересчур сверх'естественными, забавляла их только передача смеха. Хотя, надо сказать, что женщинам нравилось все без исключения.
Я заявил султану, что намереваюсь отправиться в глубь страны и попытать счастья в ловле зверей. Он пожелал мне удачи и предложил дать мне проводников и носильщиков.
После пятидневного путешествия вверх по реке Тренггану мы достигли последнего поселения на северо-западе, дальше которого ни один туземец итти не решался из страха перед дурными чарами, которыми поверье окружает одну из местных гор, Букит Ганта, что значит Гора Духов. Мне давно хотелось проникнуть в эти места, так как говорили, что они кишмя кишат зверьем всякого рода; но тут водились «духи», — всякий, кто захочет проникнуть сюда, будет, либо разорван тигром, либо, что еще страшнее, превращен в тигра.
Я упирался в стену молчания при всякой попытке разузнать, как скорее всего туда попасть. Заколдованную гору надо обходить, избегать даже упоминания о ней в разговорах. Я решил бороться с суеверием — суеверием же: я об'явил всей деревне, что я — паван (колдун). Принятый мною храбрый и самоуверенный вид возымел должное действие.
Я не имел ни малейшего представления о том, что нас могло ждать в тех таинственных местах; но я решил, если это только окажется в человеческих силах, переступить через Гору Духов, Прежде всего я надеялся найти какую-нибудь речку с выходом в море: мы зашли далеко в глубину страны, и, если нам суждено было поймать каких-либо зверей, то нужно было озаботиться обеспечением средств для их перевозки.
Я убедил туземцев, что с самого дня моего рождения ни один злой дух никогда не посмел коснуться меня, и обещал им свое заступничество… Я просил туземцев итти со мной только до подножия горы, уговаривая сакаев, обитателей джунглей, живущих вблизи горы, чтобы они согласились быть нашими проводниками. В конце концов, мне удалось собрать нужное число желавших сопровождать меня.
При первых же шагах мы оказались лицом к лицу с самой настоящей трагедией. Придя в соседнее селение, мы застали его вождя Пенг-Гулу в сильнейшем волнении; вокруг него столпились плакавшие и причитавшие женщины и дети. Он обращался то к тому, то к другому, крича: «Замолчите, замолчите же!», а, увидев меня, он воскликнул: «О, туан (господин)! Какое горе! Сколько тревог!».
Я спросил, в чем дело. Его ответ, не будь я так хорошо знаком с этими местами, меня, наверное, удивил бы. Оказалось, что сейчас произошла ожесточенная битва за обладание дико растущим в джунглях дурмановым деревом. Туземец пожертвует чем-угодно, лишь бы заполучить необычайные плоды этого дерева.
В происшедшей драке было убито четверо мужчин и одна женщина, а двое мужчин и одна женщина были тяжело ранены. И вот теперь он, вождь селения, должен итти так далеко, в столицу Куала, чтобы сообщить султану о происшедшем несчастьи. Только что были похоронены убитые, а раненых он сейчас отправляет в столицу, в тюрьму. Они лежали тут же, на самых грубых, какие только можно представить, носилках, и состояние их было поистине отчаянное. Я был убежден, что живыми они в столицу доставлены не будут, и высказал свое опасение вождю.
Отношение его к происходящему было очень характерно. Он ответил, что какое ему дело до того, что раненые страдают, хотя бы один из раненых и был его собственным племянником. Если они умрут е пути, значит на то воля аллаха, а доставить их в столицу, живыми или мертвыми, все же необходимо, так как иначе его самого накажет султан. Как глава селения, за все случившееся должен отвечать он.
Впоследствии я узнал подробности этого происшествия. Оба мужчины умерли по дороге, женщина же осталась жива. Она рассказала, что это ее отец нашел в джунглях дурмановое дерево. Возвратившись вечером домой, он сообщил ей об этом и стал вдвоем с ее братом готовиться к тому, чтобы на рассвете итти обратно в джунгли к открытому сокровищу.
Но снаружи хижины подслушали их разговор, — она назвала при этом имя одного из умерших в пути мужчин. Человек этот, собрав своих товарищей, тотчас же отправился в джунгли, чтобы завладеть деревом. Ее отец и брат вышли на рассвете, а она с мужем еще немного погодя. Когда они подошли к дереву, то нашли отца, лежащего мертвым у его ствола, а брата — умирающим. Тут же был и мужчина, которого ее брат ранил, — он ударил ее ножом, но она его убила.
Рассказ женщины был прост и правдив. Ее освободили и признали собственницей дерева.
Ежегодно тут происходили отчаянные сражения за обладание дурмановыми деревьями. Случалось, что деревья эти находили близ пограничной полосы, разделявшей владения двух деревень, и тогда целые селения вырезали друг друга в борьбе за обладание этим ценным деревом.
Столь страстно желанный плод дурмана — величиной с ананас; он покрыт зеленой скорлупой с крепкими, длиной в полдюйма, колючками. Несмотря на то, что эта оболочка очень тверда, ее все-таки без особого труда можно разрезать или вскрыть любым острым орудием. Самый плод делится на пять-шесть долек, на подобие апельсина; в каждой из них сидит по зерну величиной с орешек; плод с'едают дольку за долькой, обсасывая косточку. К сожалению, вряд ли кому-нибудь из жителей других стран придется попробовать этот плод, — он слишком быстро созревает и не выдерживает перевозки.
Дерево, на котором растут описанные плоды, достигает 60–70 футов в высоту и походит на вяз, только кора его нежнее, чем у вяза. Так как плоды, когда созреют, падают на землю, то туземцы не должны лазить на деревья, чтобы их собирать.
Когда приближается время созревания плодов дурмана, туземцы строят вокруг деревьев шалаши, из которых они следят за падением плодов; они принимают все меры предосторожности к тому, чтобы плоды не могли упасть на людей, так как острые колючки наносят страшные, кровоточащие раны.
По запаху и вкусу плоды дурмана нельзя сравнить с какими-либо другими фруктами; еще задолго до того, как повозка, нагруженная дурманом, станет видима для глаза, уже доносится запах плодов. Для обоняния жителя Запада запах этот чрезвычайно неприятен.
Лично мне он был так противен, что я прожил на Малаккском полуострове восемь лет, прежде чем решился с'есть один плод дурмана. Туземцы часто убеждали меня, говоря: «Попробуй! Хорошо! Он тебе ничего дурного не сделает!». Но стоило мне только понюхать плод, я неизменно отрицательно качал головой. Когда я, наконец, впервые решился взять в рот одну дольку, я приступил к этому с особой осторожностью, а именно — предварительно крепко зажав нос. Несколько туземцев собрались вокруг меня, смеясь над моими гримасами, — им очень хотелось, чтобы я одобрил их любимое лакомство. Первый проглоченный кусок моих сомнений еще не рассеял; однако, второй уже привел меня к заключению, что вещь эта, пожалуй, и ничего себе; ну а третий — окончательно убедил меня, что это на самом деле прямо-таки вкусно.
По своей консистенции плод дурмана напоминает сливки; если растереть банан и смешать его с одинаковым количеством густых сливок и небольшим количеством шоколада и прибавить к этой смеси немного чесноку, чтобы придать ее вкусу пикантность, то полученная смесь очень близко будет подходить по вкусу и консистенции к дурману. В то же время вкус дурмана чрезвычайно нежен и, действительно, невыразимо приятен.
Ко времени моего от'езда я успел превратиться в страстного любителя этих фруктов, и теперь, когда я их описываю, мною овладевает непреодолимое желание с'есть хотя бы один сию же минуту.
В период созревания дурмана и звери и люди — все бывают одинаково охвачены стремлением, переходящим в настоящую страсть к этим плодам; одним из самых замечательных свойств плода является способность вызывать любовное возбуждение; многие полагают, что только суеверие туземцев приписывает плодам дурмана подобное свойство, но я слишком часто видел его непосредственное влияние на зверей джунглей для того, чтобы у меня на этот счет оставались какие-либо сомнения. Нельзя также сказать, что созревание дурмана лишь случайно совпадает с нормальным периодом спаривания; на самом деле трудно было бы говорить о нормальном периоде спаривания в стране, где лично я находил новорожденных тигрят и в марте, и в мае, и в августе. Не случайность и то, что обуреваемые страстью звери наполняют джунгли шумом отчаянных битв за желанную подругу именно тогда, когда они наедаются плодами дурмана.
Мне, как трапперу, плоды эти не раз сослужили хорошую службу. Где растет дурман, там лучшее место для сетей и капканов охотника. Повидимому, ни один зверь не может противостоять прелести плодов дурмана. Слон до тех пор катает их ногой по земле, пока не поломаются острые колючки, потом осторожно наступает ногой, чтобы раздавить скорлупу, а затем уже с'едает сначала мякоть, а потом и кожу. Носорог, тапир, дикий кабан, буйвол и олень — все они топчут плоды копытами до тех пор, пока скорлупа не лопнет и не откроется, а медведь, тигр, леопард и более мелкие представители кошачьей породы вскрывают скорлупу своими острыми когтями.
Очень забавно наблюдать за тем, как сражается с дурманом маленькая обезьянка. Обезьянам, конечно, незачем ждать, пока плоды упадут на землю, но часто случается, что они пытаются срывать с дерева не вполне созревшие плоды, и вот это дело оказывается не легким. Да и, сорвав плод, надо еще поломать голову над тем, как его открыть? Достаточно было бы малейшей трещинки, и маленькая лапка могла бы уже в нее проникнуть, а затем скорлупа будет быстро разорвана; и вот обезьяна взбирается на самую высокую ветку и оттуда с силой бросает плод вниз.
Заметив место падения, она кубарем скатывается на землю. Тут иногда ждет ее горькое разочарование: какой-нибудь другой зверь, либо не имеющий возможности лазить по деревьям, либо попросту не такой предприимчивый, как обезьяна, уже успел воспользоваться легкой добычей, схватил плод и унес его, пока она спускалась на землю. Тогда тишина джунглей резко нарушается криками обиженной обезьяны. Нередко случается, что именно писк и визг обезьян приводят людей к месту, где растет дурман.
На долю одного селения, в котором мне как-то довелось некоторое время прожить, выпало исключительное счастье быть обладателем целых четырех дурмановых деревьев. Все они были обнесены частоколом из бамбука, заплетенного тростником; наверху частокола был насажен ряд длинных, острых колючек. Эта изгородь служила защитой от оленей и диких свиней, которыми изобиловали окрестности, о чем можно судить по тому, что как-то я убил здесь восемнадцать животных за один только час.
Но никакие частоколы и изгороди не способны защищать от птиц и обезьян, тут надо было придумать что-нибудь другое, не то не осталось бы ни единого плода. Там, где колючки оказывались, бессильными, пришлось заменять их колотушками.
Изобретательные туземцы придумали большие бамбуковые колотушки, которые устраиваются следующим образом: к ветке дерева привязывают накрепко кусок полого бамбука; другой кусок такого же бамбука свободно раскачивается, но таким образом, что, если внизу дернуть за конец веревки, прикрепленной к этому куску, то он сильно и звонко ударяет по первому.
По утрам меня очень развлекало наблюдение за тем, как туземные ребята, человек по шесть-восемь, сидя под деревом по очереди дергают веревку от колотушки; это могло казаться детской забавой, но на деле грохот колотушки порождал настоящую панику среди мартышек и птиц.
Ближе к полдню, когда солнце подымается высоко и жара усиливается, и обезьяны и отпугивающие их дети засыпают. Даже птицы — и те отказываются от поисков пищи в это время дня.
Туземцам иногда удается научить обезьянку собирать для них плоды дурмана, как это делается при сборе кокосовых орехов. Когда я впервые увидел обезьянку за этой работой, я с большим интересом стал следить за нею. Обезьянка, привязанная на длинной веревке, взобралась на дерево. Добравшись до первого колючего плода и слегка дотронувшись до него лапкой, обезьяна с озабоченным видом стала глядеть вниз. Ее хозяину этот плод не понравился, он дергал за веревку и кричал: «Гидок!» (не та), и мартышка оставляла найденный плод и переходила к другому до тех пор, пока хозяин не закричал утвердительно.
Теперь, когда плод выбран, остается оторвать его от стебля, осторожно избегая колючек; для этого обезьянка начинает вертеть плод, при чем от времени до времени ей приходится приостанавливать эту работу для того, чтобы быстрыми движениями своей маленькой ручки смахнуть облепляющих ее лицо муравьев; когда стебель в достаточной степени перекручен, обезьянка перегрызает его зубами.
Интересно было посмотреть на выражение лица обезьянки, когда плод упал на землю! На выглядывавшем из листвы ее лице были одновременно написаны и страх и ожидание. Но хозяин одобрительно крикнул, и на лице ее изобразилось полное удовлетворение.
Мы покинули селение, где дурмановое дерево причинило столько горя и даже смерть, с тем, чтобы продолжать путь к Горе Духов.
До сих пор советские спортсмены, хорошо знакомые с лыжным спортом, знали только два вида его: катание с гор и бег на дальность и скорость (не считая усложненного вида — буерного катания). Фигуры же мы считали присущими лишь конькобежному спорту. Оказывается, лыжи тоже вполне допускают построение фигур. Прекрасная фотография, воспроизводимая здесь, изображает пример этого вида катания в зимнем курорте Сан-Морице (в Швейцарии). Лыжник, сделав на склоне горы зигзагообразную линию, чрезвычайно точно «дорисовывает» второй след, заканчивающий фигуру.
Джон Хогг, автор настоящего рассказа, состоит членом «Клуба искателей приключний» в Лос Анжелосе. Этот оригинальный клуб является центром, вокруг которого собираются ученые, исследователи, путешественники, охотники но крупной дичь. Здесь часто можно слышать о таких невероятных приключениях и фантастических случаях, что, не будь все члены клуба хорошо известны друг другу, все это можно было бы счесть за вымысел.
В настоящем рассказе Джон Хогг описывает приключение радиотехника Росса Найта, который был обречен на медленную, мучительную смерть и спасся только благодаря присутствию духа и умению приложить свои радиотехнические знании к делу.
Рассказ записан со слов самого Найта, и правдивость его была подтверждена членами спасательного отряда, отправленного к нему на помощь.
Росс Найт всегда увлекался делом развития радио, и все интересы его сосредоточивались на бесчисленных опытах в этой области.
Несмотря на свои молодые годы, он считался одним из опытных радиотехников Южно-Калифорнийской компании.
Гидроэлектрические станции компании разбросаны по всей Калифорнии, и на одной из них — в Биг-Крике — провел Найт три долгих суровых зимы, в течение которых единственным способом сообщения с культурным миром был путь на лыжах и на санях, запряженных собаками. Только передачи по радио оживляли монотонную жизнь радио-тружеников.
Обычно Калифорнию считают страной вечной весны и благодатного солнца, и необходимо привести некоторые географические данные, чтобы опровергнуть это мнение.
Следует помнить, что Калифорния имеет почти тысячу миль длины и около трехсот миль ширины. Вся она разбита многочисленными горными грядами на богатые плодородные долины, обширные равнины, песчаные пустыни. Высота поверхности колеблется между 280 футами ниже уровня моря и 15.000 футов высоты, которой достигают некоторые горные хребты Калифорнии.
Такое различие в поверхности ведет к резкой разнице и в климате. Некоторые части штата отличаются мягким, почти тропическим климатом, но на ряду с ними лежат почти полярные области с длинными суровыми зимами,
Гидроэлектрическая станция Биг-Крик лежит в области, которая по климату и растительности имеет большое сходство с Аляской или центральной Норвегией. Летом здесь стоит приятная прохлада, и никогда не бывает удушливой жары, как в других частях Калифорнии. Зимы же отличаются суровостью, и температура ниже нуля нередко держится с начала октября до мая. В течение 6–7 месяцев земля покрыта снеговым покровом, достигающим 20–30 футов глубины.
Осенью 1923 года Южно-Калифорнийская компания задумала устроить еще несколько гидроэлектрических станций, и Найта, в числе других опытных работников, привлекли к этому делу.
В лаборатории компании, в Лос Анжелосе, он построил небольшой переносный радио-аппарат, который можно было перевозить на санях с собачьей упряжкой и которым можно было пользоваться в пути. Энергия для этого аппарата добывалась при помощи газолинового двигателя, который тоже должен был поместиться на санях. Эти аппараты, все необходимые для работ инструменты, тяжелые полярные одежды и с'естные припасы, — все это было заблаговременно отправлено к конечному пункту железной дороги у Биг-Крика. Сам же Найт остался в Лос Анжелосе до получения известия о том, что выпало достаточно снега, чтобы ехать на санях.
В начале ноября желанное известие было получено, и Найт, бодрый и здоровый, отправился в путь, рассчитывая вернуться обратно не ранее, как через шесть месяцев.
Когда он прибыл на конечный пункт железной дороги, земля была покрыта слоем снега фута в два толщиной, что как раз было хорошо для санной дороги. Погода стояла ясная и не слишком холодная. Днем температура поднималась настолько, что снег подтаивал, ночью же опять все замерзало.
Два дня спустя Найт выехал на санях, запряженных восемью сибирскими собаками, выписанными компанией специально для зимних путешествий в горах. Местом назначения Найта был лагерь рабочих-строителей, лежащий в горах, на расстоянии около двадцати двух миль. Он надеялся добраться туда в течение двух дней и уже оттуда, устроив сообщение по радио, дать знать о своем путешествии на станцию в Биг-Крике.
В первый день пути Найт от'ехал на двенадцать миль. Наступили зимние сумерки, когда он в'ехал в маленькую горную долину, где и решил разбить свой лагерь. Он развел огонь, сварил пищу себе и собакам и удобно проспал всю ночь в своем теплом мешке из шкур северного оленя. На следующее утро, позавтракав и накормив собак, он пустился в дальнейший путь.
Часа через два пути солнце стало сиять так ослепительно, что ему пришлось остановиться, развязать багаж и достать цветные солнечные очки. От'ехав отсюда на каких-нибудь триста метров, он в'ехал в скалистую горную долину. Везде виднелись торчавшие из-под снега глыбы скал, очевидно скатившиеся с утесов, окаймлявших долину с двух сторон. Иногда эти скалы сильно затрудняли дорогу, и Найту приходилось приподнимать сани и помогать собакам. Повидимому, более ровная дорога была у самого подножья утесов, и Найт направил туда собак, а сам пошел за ними на лыжах.
Он шел, весь погрузившись в рассматривание дороги, как вдруг, со скалистой стены футах в двадцати от него, рухнул снег. За снеговым обвалом последовала целая лавина камней. Любая из каменных глыб, попади она в него, могла бы уложить его на месте. Но Найт, сознавая всю опасность положения, не растерялся. Ударами бича он заставил собак броситься в открытую долину и, насколько ему позволяли его неуклюжие лыжи, бросился за ними. Через несколько минут собаки уже находились вне опасности.
Найт, оглядываясь по сторонам, чтобы выбрать наиболее удобный путь, вдруг зацепился лыжей за выдававшийся из-под снега большой осколок скалы, и упал. В этот момент с грохотом скатился другой обломок, весом в несколько пудов. Найт почувствовал острую боль в ноге и услышал треск лыжи, поломавшейся в щепы, и на мгновение потерял сознание.
Придя в себя, он попытался сдвинуться с места, но, приподнявшись и сев, он, к ужасу своему убедился, что правая нога крепко защемлена между обломками скал и что он, таким образом, захвачен в западню.
Найт быстро сообразил, что, если помощь не явится в ближайшие часы, он погибнет. Он или будет убит каменными глыбами, которые не переставали скатываться с утеса, или его растерзают медведи или волки. Даже, если этого не случится, то он замерзнет или умрет с голода, так как его теплая одежда и провизия были на санях, а собаки не решались близко подойти к нему.
Случайный охотник или зверолов мог забрести сюда, но подобная счастливая случайность была так мало вероятна, что о ней не следовало и думать. Люди, жившие в строительном лагере, куда Найт направлялся, совсем не подозревали, что он находится так близко; на станции же в Биг-Крике от него не ожидали известий раньше, чем он установит в лагере свой радио-аппарат. Найт сам говорил им, что свяжется с ними по радио не раньше, как через десять дней.
Обдумав это все и стараясь быть как можно спокойнее, Найт пришел к заключению, что на чью-либо помощь он рассчитывать не может. Если ему суждено спастись, то он должен сделать это сам.
Кажется почти невероятным, как человек в ужасном положении зверя, попавшегося в капкан, мог еще спокойно раздумывать и рассуждать. Однако, Найт, ясно сознавая опасность и почти безвыходность своего положения, не пришел в отчаяние. Он откинулся назад, на выступ скалы, и стал тщательно взвешивать все обстоятельства. Он был уверен, что нога его окончательно раздавлена упавшей скалой, и все кости раздроблены. и потому, если он останется жив, ее все равно придется ампутировать. И он решил, что лучше уж ее ампутировать самому теперь же и тем ускорить свое освобождение.
У него был с собой хирургический набор, включавший лубки, бинты и пузырек с кокаином.
Но он был на санях, а собаки, впряженные в сани, лежали в долине, метрах в двухстах от Найта. Между тем, поток снега и камней с утесов иссяк, и путешественник, выпрямившись, насколько мог, стал звать собак.
Но умные животные, очевидно, помнили, как на это место с грохотом падали глыбы снега и скал и как их ударами бича прогоняли оттуда. Они насторожили уши, поднялись на ноги и как бы повиновались призыву, но все же не решались подойти ближе. В момент падения Найт держал бич в правой руке и как-то машинально продолжал держать его и до сих пор. Думая, что, может быть, собаки боятся его, Найт далеко забросил бич, и, действительно, животные охотнее пошли на его зов.
Но потом они снова остановились. И так много раз, они то шли вперед, то останавливались.
Только к концу дня Найту удалось ласковыми словами и притворным предложением пищи, которую он как-будто доставал из кармана, добиться того, что собаки были уже не более, чем в десяти футах расстояния от него. Но тут они чего-то испугались, шарахнулись в сторону, завертелись на одном месте, и дело окончилось тем, что они перевернули сани и разбросали почти весь груз по снегу.
Уже при заходе солнца Найту удалось подманить передовую собаку достаточно близко, чтобы ухватиться за упряжь и подтащить к себе остальных собак, а затем и сани.
Но, когда он увидел, что осталось в санях, все надежды его рухнули. На санях уцелели только некоторые части радио-аппарата, остальные были разбросаны. Не было в санях ни хирургического набора, ни сумок и свертков с провизией.
Единственно, что он получил в результате усилий целого дня, это кисет с табаком, револьвер, паяльный прибор, несколько инструментов, употребляемых во время радио-работ, и меховой мешок, избавлявший его от возможности замерзнуть ночью.
Распряженные собаки не отходили от Найта. Он вынул блок-нот, написал восемь записок, на каждой из них сделал надпись «важно» и привязал по записке к ошейнику каждой собаки. Он стал теперь прогонять собак, крича на них и бросая комьями снега. Собаки отошли на некоторое расстояние и сели. Теперь ему стоило таких же усилий прогнать их от себя, как раньше — заставить подойти к себе. Наконец, собаки встали, постояли в нерешительности и потом одна за другой бросились бежать и скоро исчезли за снежным холмом.
Всю эту ночь Найт провел, завернувшись в меховую постель и прижавшись к своей каменной западне. Защемленная нога причиняла ему неимоверные страдания, и ночь показалась ему вечностью, — он не мог ни на минуту заснуть. Только на рассвете он впал в полубессознательное состояние, из которого его вывел какой-то легкий шелест. Повернув голову, он увидел черного медведя, рывшегося в пакетах, упавших с саней, и с жадностью уничтожавшего провизию. Вытащив револьвер, Найт выстрелил в вора. Он промахнулся, но медведь обратился в стремительное бегство.
Пленник опять погрузился в забытье, из которого его вывел волчий вой. Открыв глаза, он увидел нескольких волков, рывшихся в запасах провизии, разбросанных медведем. Несколько револьверных выстрелов разогнали и этих новых незваных посетителей. В довершение всего, когда настал день, на долину опустилась целая стая ворон, которые с громким карканьем скакали между свертками, и несчастный пленник видел, как они улетали с последними крохами пищевых запасов. Он не стрелял, — патронов было мало.
В то время, как солнце поднялось над вершинами деревьев, тяжелые темные тучи появились из-за гор. Небо приняло свинцовый оттенок, и вдруг хлопьями повалил снег. Это было новое несчастье для Найта: его могло занести снегом.
Случайно взгляд несчастного пленника упал на паяльный прибор, лежавший около него, и вдруг у него мелькнула неожиданная мысль. Подняв прибор, он развел в нем огонь и затем стал шарить в снегу, отыскивая небольшие камни, К счастью, их оказалось поблизости очень много. Выбрав наиболее подходящий по величине, он забил его возможно дальше между двумя державшими его ногу скалами. Затем он направил на камень пламя прибора и наблюдал, как он постепенно накалялся и стал, наконец, ярко красным. Через некоторое время, когда камень уже накалился добела, пленник взял второй камень, больше первого, и таким же образом вбил его между скалами. Этот камень он тоже накалил добела.
После того, как были вбиты и накалены добела пять камней, Найт взял найденный среди уцелевших инструментов большой циркуль, служивший ему для измерений, и тщательно вымерил расстояние между двумя каменными глыбами.
Он отметил карандашом точки, в которых циркуль соприкасался с камнем, Затем снова принялся вколачивать и раскалять новые камни. Когда были накалены первые пять камней, Найту показалось, что давление на его ногу немного ослабело, но он не был уверен, действительно ли это — или обман чувств. Когда было вбито и накалено десять камней, Найт снова измерил расстояние циркулем и, к своему безграничному восторгу, убедился, что расширение раскаленных камней приподняло придавившую его скалу на 1/20 дюйма.
Как ни ничтожно было это расстояние, оно все же оживило пленника надеждой, что ему, может быть, при помощи большего количества камней удастся приподнять скалу на такое расстояние, которое дало бы ему возможность высвободиться совсем. Для того, чтобы раскалить десять камней, ему потребовалось двадцать минут. Таким образом, в течение часа он мог бы накалить тридцать камней, а в течение десяти часов триста камней.
Он не имел ни малейшего представления о том, сколько понадобится камней для полного освобождения, и его начала мучить новая мысль, хватит ли на это газолина в паяльном приборе. В резервуаре паяльного прибора газолина оставалось мало, и Найт знал, что этого не может хватить на долгое время.
Вдруг он вспомнил, что рядом, в снегу, лежит большой бидон с газолином, захваченный им для маленького двигателя, с помощыо которого приводилась в действие электрическая машина его радиоаппарата. Ухватившись за концы упряжи, Найт стал двигать взад и вперед сани, сгребая ими снег. Вскоре ему удалось отыскать бидон, повалить его на бок и подкатить к себе. Наполнив резервуар паяльного прибора, Найт стал накаливать новые камни.
Ослабев от боли и истощения, Найт все же проработал весь день, вбивая и накаливая все новые и новые камни. К четырем часам дня накаленные камни приподняли каменную глыбу настолько, что давление заметно ослабело. Найт уже мог слегка двинуть ногою и знал, что понемногу выиграет сражение.
Пытаясь высвободить ногу, он потянул ее так сильно, что чуть не вывихнул себе бедра, но высвободить ее ему пока не удалось. Для ускорения дела он употребил новое средство с риском отморозить свою больную ногу.
Найт просунул между двумя глыбами свой острый охотничий нож и разрезал спереди и сзади сперва макассин, потом все три толстых шерстяных чулка, надетые под ним. Длинным острым лезвием ножа он стал вытаскивать куски шерсти и кожи.
Это, повидимому, ослабило напор скал и, хотя подобная операция вызывала у него громкие крики, он упорно продолжал ее дальше, пока, наконец, нога в под'еме слегка не подалась. Затем кожа на боках щиколотки изорвалась о неровные поверхности двух каменных глыб, нога сдвинулась, и в следующую секунду Найт, высвободившись из своей западни, повалился спиной в снег.
Доползши до саней и весь дрожа от слабости и волнения, он сел на них и стал исследовать израненную ногу. Его опытный глаз сейчас же уловил, что мелкие кости в ступне и под щиколоткой были раздроблены, но кость в под'еме и обе берцовые кости целы. С прекращением давления застоявшаяся кровь начала притекать к больной ноге, причиняя новые ужасные страдания. Боль была так сильна, что Найт не мог удержаться от громких вскриков. Наконец, собравшись с силами, он дополз через нанесенные за это время горы снега к тому месту, где собаки перевернули сани. Разрывая снег, он отыскивал свой хирургический набор и предметы, необходимые для подачи первой помощи.
Вспрыснув себе, при помощи шприца, кокаин в щиколотку, он уложил ногу в лубок и забинтовал ее, как мог. Это облегчило немного его страдания, но он понимал, что до спасения было еще далеко.
Между тем, снег начал падать с удвоенной силой и толстым рыхлым слоем покрыл путь, по которому Найт приехал сюда, и теперь даже в санях на собаках было трудно проехать эти двенадцать — тринадцать миль, которые отделяли его от Биг-Крика. Но у Найта не было не только саней и собак, а даже двух ног и пары лыж. Ему пришлось бы пробираться только ползком, и не было ни одного шанса за то, что он вынесет это путешествие. Если его не растерзают волки, то он все равно замерзнет и будет занесен в снегу.
Единственным выходом из этого положения было сообщение по радио на станцию Биг-Крик.
Ползая по снегу, он принялся отрывать куски дерева, затем он развел костер, подкатил сани и на них стал устанавливать свой аппарат. Через час, когда последние лучи солнца угасали на западе и внезапно подул холодный ветер, он закончил эту работу. Несколько капель эфира были влиты в цилиндры маленького газолинового мотора. Найт двинул рычаг, и — о, счастье! — мотор весело заработал. Стрелки на доске задвигались, и оператор взялся за ключ. Провода сейчас же начали шипеть и жужжать: «Помогите, погибаю» — призыв к телеграфисту Биг-Крика. Немного погодя Найт стал различать жужжание в приемнике, говорящее, что радиотелеграфист услышал и готов принять телеграмму. Снова зашипели и зажужжали провода. По возможности коротко Найт сообщил о своем состоянии и просил со станции ответить, все ли понято. Аппарат снова зажужжал, и ответ показывал, что радиотелеграмма на станции не понята. Найт снова застучал своим ключем: «Сломал ногу. Не могу двигаться, скорее помощь!»
Снова заговорил телеграфист из Биг-Крика. На этот раз все было понято, и Найту ответили из Биг-Крика: «Помощь выезжает. Не падайте духом».
Найт знал теперь, что он спасен. Но он ослабел и снова потерял сознание. Придя в себя, он почувствовал, что почти окоченел от холода. Уже настала ночь, и снег совсем засыпал его. С большим трудом и напряжением воли Найт приподнялся и дополз, таща свою больную ногу, до спального мешка. Через снег он пробрался в него и опять потерял сознание.
Когда он открыл глаза, то увидел яркие лучи утреннего солнца и людей, вытаскивавших его из мешка. Найт узнал в них служащих электрической станции с Биг-Крика и доктора Гормлей, прибывшего в Биг-Крик как раз в то время, когда была получена его телеграмма.
После оказания первой медицинской помощи Найту дали горячей жидкой пиши, которая была привезена спасательным отрядом в термосах, а затем его положили в сани и повезли в Биг-Крик.
В дороге пришлось быть целый день и ночь, продвигаться могли лишь с трудом, и люди на лыжах шли впереди, чтобы пробить собакам дорогу.
В Биг-Крик прибыли только на следующее утро и узнали, что ночью прибежали все собаки с записками Найта,
Найт впал в тяжелый бред, и его немедленно отправили в лагерный госпиталь. Здесь рентгенизация обнаружила массу раздробленных мелких костей, но серьезного повреждения, которое угрожало бы ампутацией, не было.
Кости искусно вправили, ногу залили гипсом, и через месяц Найт вышел из госпиталя на костылях и был отправлен на излечение в Лос Анжелос.
Через четыре месяца он уже смог приступить к своей работе.
На одной ярмарке скота в Ирландии недавно наблюдалось такое зрелище. Посреди городской площади собралось двадцать быков, которые образовали странную группу: сдвинувшись головами к общему центру, они составили своеобразную розетку. Тоска ли по привычным стойлам, инстинктивное ли предчувствие неминуемого убоя, желание ли согреться, прижавшись вплотную, — неизвестно, но что-то заставило их простоять так минут десять. Вездесущий фотограф успел найти и запечатлеть эту необычайную группу.
Летом прошлого года французская научная экспедиция на восьми гусеничных автомобилях пересекла весь черный континент — Африку, пройдя значительно скорее и с удобствами тот путь, который с неимоверными трудностями проделал впервые в 1871 году, 55 лет тому назад, знаменитый исследователь Африки — Стэнли. Экспедиция прошла по «тропе» Стэнли в течение нескольких недель в то время, как сам Стэнли, первый из европейцев, осуществивший исследование черного континента, затратил на это с перерывами около 18 лет — с 1871 года по 1889 год.
Нe мешает напомнить в нескольких словах интересную биографию Стэнли теперь, когда его изыскания окончательно закреплены научной экспедицией. Родившись в 1841 году в семье бедного английского рабочего Рауленда, он, рано осиротев, попал в рабочий сиротский дом. Не сладка была там жизнь, и 12-летний мальчуган бежал и устроился юнгой на пароходе, шедшем в Новый Орлеан, в Америку. Там будущий замечательный исследователь понравился купцу Стэнли, который усыновил его, дал ему образование, а вместе с тем и возможность проявить себя.
Вся жизнь Стэнли — сплошной ряд путешествий. Сначала в качестве военного корреспондента разных газет, затем с первой экспедицией в Африку, целью которой было найти затерявшегося в ее дебрях исследователя Ливингстона, Стэнли колесил по черному континенту от моря к морю, по самым диким и неисследованным местам.
Все же полвека назад экспедиция не имела тех возможностей для научных исследований, что теперь, и вот ныне Франция снарядила экспедицию для тщательного изучения черного континента. Восемь автомобилей гусеничного типа, нагруженных провизией и инструментами с таким расчетом, чтобы каждая пара машин образовывала одну «путевую единицу», отбыли из Коломб-Бешара, на Марокканско-Алжирской границе, и до озера Виктория, невдалеке от истоков реки Нила, шли общей группой на протяжении свыше 5.000 миль.
Здесь — в Кампасен — одна пара автомобилей отделилась и пошла к востоку по пути, который был проделан Стэнли при поисках экспедиции Ливингстона. Они пересекли страну Уганда и добрались до берегов Индийского океана в Момбаза.
Остальные шесть автомобилей продолжали свой путь к югу мимо озера Виктория до Мванзы и далее до Табора, на территории озера Танганайка, где экспедиция разделилась на три партии. Одна направилась к востоку и, пройдя около 400 миль, достигла Дарессалема на Индийском океане. Другая, двинувшись к югу, к озеру Пьяза, спустилась по западному берегу озера, обогнула его нижнюю часть и, продолжая путь к востоку, прибыла в Мозамбик, на берегу Индийского океана.
Последняя партия, повернув круто к западу, прошла от Табора в бельгийское Конго, с трудом перерезала область жарких, утопающих в испарениях, экваториальных джунглей и достигла Кабалы, бельгийского военного пограничного поста. Отсюда она повернула к югу, вдоль течения реки Лудлаба до города Елизабетвиль, и добралась до северной Родезии.
Здесь началась уже английская колония, охватывающая страну столь воинственных некогда, но ныне усмиренных штыками матабелов. Партия сделала остановку в Булавайо, древней столице матабелов, и через Трансвааль добралась до Претории. Отсюда уже идет прекрасная шоосейная дорога до Кимберлея и Капстоуна. Эта партия экспедиции пересекла, таким образом, весь материк Африки от севера к югу, от берегов Средиземного моря до мыса Доброй Надежды.
Невиданные громыхающие и шипящие чудовища приводили в трепет и изумление туземцев всех областей, по которым пришлось пробираться экспедиции. Повсюду европейцы встречали очень радушный и гостеприимный прием. Свыше 12.000 миль проделала экспедиции по черному континенту и собрала интересный и ценный материал, который пока еще разбирается, но вскоре будет опубликован.
Труднее всего пришлось партии, попавшей в экваториальные джунгли. Несмотря на помощь туземцев, прорубавших просеки в местах, где джунгли высились сплошной стеной, — путешествие среди воздуха, насыщенного горячими испарениями болотной гнили, причинило путешественникам не мало страданий. Люди временами просто задыхались. Обыкновенно, не полагаясь на компас, брали в автомобиль и туземца-проводника — от селения к селению. Первые туземцы едва дали себя уговорить влезть в рычащее чудовище, но пример прибывающего с экспедицией туземца ободряюще действовал на следующего проводника, и женщины уже не сопровождали воем и причитаниями его от'езд на «железном звере».
Участники экспедиции охотились на диких зверей, встречавшихся на их пути. Рисунок на обложке изображает один из эпизодов этой охоты и одновременной с ним кино-с'емки.
Уже прошло два дня, как мы покинули покрытые сочной травой берега Окованго, окаймленные высоким, похожим на бамбук, камышем. Теперь мы вступили в почти безводную, окруженную многовековыми деревьями степь Отиймполо.
Я лежал, растянувшись во всю длину в своем фургоне на так называемом «каттеле» (деревянная рама с натянутыми крест на крест полосами свежей кожи), и от души проклинал пыль и жару, казавшиеся еще более невыносимыми под парусиновой крышей фургона.
Визгливые крики сопровождавших меня чернокожих и громкое щелканье бича, сде-ланного из большого отрезка бамбука и полосы кожи жираффы длиною в несколько метров, — плохо подгоняли мою упряжку, состоявшую из восемнадцати волов. Мы едва успевали делать по 3 километра с час.
Тяжело дыша, шли измученные животные по извивавшейся среди кустов узкой тропе, и даже крик усталых погонщиков становился все более хриплым. Так как нам приходилось итти по безводной местности, остановиться было невозможно, — нельзя обращать внимание ни на усталость, ни на трудность пути, когда вопрос идет о том, чтобы избавиться от мучительной жажды. До следующего водопоя оставалось еще двадцать километров, а его необходимо было достигнуть до полудня следующего дня. Кроме того, через каждые три часа приходилось отпрягать волов, чтобы дать им поесть и отдохнуть.
Звонкий смех и веселые шутки моих спутников-туземцев давно уже умолкли, а они медленно и уныло брели по раскаленному песку возле своих волов, а другие, которым предстояло ночное дежурство, спали сном праведных во всевозможных позах, не взирая ни на отвесные лучи жгучего солнца, ни на толчки тряского фургона.
Неожиданно — в одно мгновение — все муки и усталость сразу позабылись, и причиною этого оказалась маленькая невзрачная птичка. Над упряжкой вдруг что-то закружилось и привлекло к себе внимание громким — тр-р-р-р, тр-р-р — тю-ри-рют, — на что ему немедленно ответил старший из моих негров, издавший очень похожий ответный свист. Так повторилось несколько раз, пока наш неожиданный друг не сел на ближайшее дерево, смотря на нас, точно хотел сказать: «Чего вы еще ждете, люди!»
Негры, повидимому, все отлично его поняли, и только я, впервые попавший в эту страну, не знал, что все это значит.
Волы, которых никто уже больше не подгонял, остановились. Спавшие туземцы давно уже слетели головоломными скачками с фургона, и все смотрели с величайшим интересом на птичку, которой все еще продолжал посвистывать старый негр Намтинийа и которая — чудо из чудес — подавала ему ответный свист.
— Господин, господин, птица-медовница! — кричали мне негры.
Теперь я сообразил, в чем дело. Об этой сказочной птице мне уже приходилось слышать столько необычайного и чудесного, что теперь я страшно обрадовался при мысли, что, наконец, познакомлюсь с ней лично. Я быстро подозвал двух овамбои, поручил им распречь волов, а затем все пошло, как по заранее подготовленной программе: наш крылатый друг летел впереди нас, а мы все, позабыв усталость, быстро неслись за ним.
Когда медовница летела слишком быстро и мы не могли поспеть за ней, Намтинийа принимался подсвистывать ей, и наш крылатый проводник послушно поджидал нас; как только мы нагоняли его, он летел дальше. Игра эта, вероятно, продолжалась минут десять, когда птица вдруг снова села на дерево; мы же остановились возле него, как вкопанные, и смотрели друг на друга.
Дерево, на котором сидела медовница, обшарили со всех сторон, но… ничего не нашли. Начали обыскивать все окружающие деревья… Ничего! Я стоял, насмешливо и злорадно улыбаясь. Это был новый подходящий случай показать неграм всю бессмысленность их рассказов и диких суеверий.
Намтинийа сконфуженно заметил:
— Она нас обманула.
— Вот ты и видишь, — начал я, и только что собрался разразиться длинной речью, которая должна была раз'яснить всем, как глупо верить бабьим сказкам и, вообще, как глупы еще все овамбои, — когда внезапно наш бушмен Рамкваи, вес еще шнырявший вокруг деревьев и стучавший по ним своим маленьким ручным топориком, громко закричал:
— Илени-илени-омакоэту (идите, идите, друзья)!
Подбежав к нему, мы увидели, что из отверстия, оставшегося от сгнившей ветви, находящегося на высоте двух метров от земли, вылетало множество пчел.
— Ты видишь, господин, — сказал мне Намтинийа несколько свысока, — овамбои, оказывается, не так уж глупы. Птица не лжет.
Теперь настала моя очередь смутиться. Наша же птичка сидела на ветке и весело сверкала на нас своими черными глазками, точно говоря: «Скажите-ка, разве я не провела тонко своего дела?»
Теперь вопрос был только в том, как удобнее добыть мед.
При помощи постукиваний негры быстро определили, что дупло в дереве тянется довольно далеко вниз. В месте, где оно кончалось, наш бушмен пробил своим топором отверстие настолько глубокое, чтобы можно было проникнуть в дупло. Затем в отверстие сунули сухой травы и подожгли ее, чтобы дым выгнал еще оставшихся в дереве пчел.
Теперь предстояло самое трудное: леток, через который влетали и вылетали пчелы, следовало расширить настолько, чтобы туда можно было всунуть руку и вытащить соты.
Этот труд тоже взял на себя наш бушмен, после того, как овамбои подтащили сухих веток, по которым он взобрался вверх. Остальные в это время обдирали с деревьев куски коры в форме корытцев, на которые предполагалось уложить посланную нам судьбою добычу.
Когда отверстие оказалось достаточно широким, бушмен, не сморгнув глазом, сунул в дупло голую руку и, не обращая никакого внимания на жаливших его пчел, стал вытаскивать один сот за другим.
Появление каждого сота приветствовалось громкими ликующими криками. На свет появилось одиннадцать сотов, — улей оказался «очень жирным», как заявил радостно ухмылявшийся Намтинийа.
Рамкваи спустился на землю и предоставил товарищам облизать его липкие руки, — задача, которую они выполнили с видимым удовольствием.
Я вытащил из его тела пчелиные жала, — их оказалось 28 штук, при чем он, невидимому, особой боли не испытывал. Заинтересованный описанной картиной, я совсем забыл о нашем крылатом проводнике, приведшем нас к лакомой добыче. Когда я посмотрел в его сторону, он все еще сидел на том же дереве, куда спустился.
Часть сотов была полна меда. Некоторые из них казались совершенно белыми — это были свеже нанесенные. Часть их я отобрал для себя; потемневшие, которых было значительно больше, взяли туземцы, крайне осчастливленные подобной находкой, так как они большие любители меда. Остальные, полные личинок, я хотел приказать положить обратно в дупло, чтобы пчелы продолжали работать дальше.
Однако, мои овамбои этого не допустили, заявив, что личинки так же сладки, как и мед, и, действительно, они с'ели и эти соты до последней крошки.
Теперь я стал торопиться назад к фургону, но Намтинийа знал, что подобает делать в таких случаях. Он вложил кусок сота снаружи отверстия дупла, затем повернулся к птице и закричал:
— Благодарим тебя: твою плату мы тебе оставили!
Уложив соты в ведро в ожидания ужина на следующей стоянке, мы с бодрым духом поехали дальше.
Вечером в лагере я подозвал к своему костру Намтинийа и бушмена, чтобы узнать дальнейшие подробности об этом странном пернатом благодетеле человека.
— Господин, — начал овамбой, — эта птица любит человека и везде, где она видит людей, она подлетает к ним и ведет их туда, где есть мед. Но если люди ей ничего не оставят, она сердится и приводит следующих к такому месту, где в кустах таится лев или большая змея.
— Это верно? — спросил я у бушмена.
— Амеи (да), — ответил этот.
— А что ты еще думаешь? — спросил я у Рамкваи. Рамкваи устремил вперед задумчивый взгляд.
— Ну, что же? — подбодрил я его.
— Господин, — сказал он, — ты видел, что пчелы меня искусали; я думаю, что ты должен был бы дать мне жиру, чтобы я мог натереть себе руки.
Я согласился с этим и передал ему жестянку, в которой оставалось немного масла, после чего он встал и простился со мною с важным видом; то же сделал и Намтинийа.
С любопытством проследил я за бушменом, чтобы убедиться, действительно ли он станет смазывать себе руки. Все произошло, как я ожидал: он подошел к своему горшку с варевом и выложил в него масло.
— Но, Рамкваи, кажется, ты хотел намазать руки?
— Господин, — ответил он, простодушно смотря мне в глаза, — что попадает в мой желудок, попадает и в мои руки.
И снова я должен был согласиться с ним.
Это было в первый раз, когда я видел птицу-медовницу. Впоследствии я не раз следовал за ней, как в Отиймполо, так и в Зандфельде, и она почти всегда приводила меня к пчелиному рою. Мне ни разу не приходилось видеть, чтобы птица эта клевала оставленный на ее долю сот, несмотря на то, что я несколько раз долго ожидал, чтобы понаблюдать за нею. Буры, с которыми мне случалось говорить по этому поводу, рассказывали, будто она позднее забирается в опорожненное дупло и поедает оставшиеся там личинки. Они тоже уверяли меня, что медовница не всегда приводит человека к пчелиному рою, а иногда ведет их и к хищным животным, змеям или к кустам, где скрыта дичь.
В высшей степени интересно именно то, что она постоянно поджидает следующих за нею людей или возвращается на их свист. В знакомой мне литературе я нигде не нашел описания этой птицы. Как бы то ни было, когда я, вернувшись в Европу, рассказал о ней своим знакомым, они смеялись надо мною.
Только в охотничьей книге Рузвельта я нашел упоминание о ней; из этого можно заключить, что она встречается и в Восточной Африке, где Рузвельт охотился. Воздерживаюсь от всяких заключений и комментариев относительно побудительных причин, вызывающих подобное поведение этой любезной представительницы птичьего мира, и рассказываю только то, что видел собственными глазами.
Во всех культурных странах, по мере развития промышленности, все больше и больше уничтожаются лесные богатства. Теперь почти во всех странах лесное дело взято под правительственный контроль, и вырубка лесов происходит по определенной системе, для того, чтобы избежать их полного уничтожения.
Лесные богатства Западной Африки как по своим размерам, так и по содержанию редких и ценных древесных пород представляют огромную ценность.
За последние годы наблюдается катастрофическое уменьшение лесов в Западной Африке. Туземцы, благодаря своему невежеству, а европейцы — с целью легкой и быстрой наживы, самым хищническим образом уничтожают огромные лесные площади ценнейших древесных пород.
Колониальные власти совершенно не обращают внимания на эти злоупотребления. Наоборот, они подают пример самого хищнического истребления великолепных тропических лесов.
В областях, где уничтожаются леса, условия жизни все более и более ухудшаются. Те, которые извлекают из вырубки лесов непосредственные выгоды, не хотят или не могут учитывать весь вред результатов такого хищничества.
А, между тем, уничтожение лесов весьма неблагоприятным образом отражается на климате, на состоянии вод, на сохранении в прочном состоянии песчаных и гористых местностей и т. д.
С целью изучения лесного вопроса и чтобы упорядочить лесопользование, и Западную Африку была отправлена экспедиция для исследования лесов под начальством профессора Mангена.
В течение восьми месяцев, в более культурных местах — по железным дорогам и в автомобилях, в более диких — верхом, пешком, в пирогах и шаландах (туземных лодках), — экспедиция из'ездила наиболее интересные лесные области Западной Африки.
Экспедицией были обследованы Сенегаль, Судан, Гвинея. Кот д'Ивер, Дагомея, Нигер, От-Вольта и Мавритания.
В некоторых местностях леса настолько густы и деревья так крепки и тесно переплетены друг с другом, что «невооруженному» человеку пройти через лес и даже войти в лес совершенно невозможно. В таких районах экспедиции приходилось преодолевать огромные трудности.
Многочисленные фотографии, привезенные экспедицией, — некоторые из них мы здесь приводим, — представляют исключительный интерес.
Экспедицией сфотографированы редчайшие деревья и найдено несколько новых пород. Фотографировать в лесах было очень трудно. Для того, чтобы получить некоторые удачные снимки, иногда приходилось работать по нескольку дней.
Вот что рассказывает об этом сам проф. Манген.
— Для того, чтобы иметь возможность отступить на 70 метров, необходимых при зас'емке общего вида одного дерева, четыре дровосека должны были пятнадцать дней вырубать целый участок леса. И все же на снимке (см. рис. налево) видна лишь нижняя часть стволов и без самых раскидистых ветвей. Вершины дерева увидеть невозможно.
Вся лесная стена разбита на этажи не хуже любого небоскреба: верхушки, стволы и «антресоль». Только этот нижний этаж и является теоретически доступным, но и сквозь него пробираться очень трудно. Он весь состоит из лиан и кустарников, самым ужасным из которых является Calamus (Каламус), представляющий как бы усеченный моток ниток, утыканный бесчисленным количеством булавок, острия которых направлены наружу. При этом каждое колено деревца имеет несколько колючек, расположенных, как острия тройного рыболовного крючка. И эти кустарники в «нижнем этаже» леса представляют сплошные, сплетенные друг с другом заросли.
В этих высокоствольных лесах царят обезьяны. Первая обезьяна, которую я подстрелил, раненая, свалилась как раз надо мной, с ужасным треском. Мне казалось, что она падает мне на голову. Но она задержалась на одной из нижних ветвей, и я с величайшим удивлением увидел, как две другие обезьяны, спустившись с невероятной быстротой, подхватили и унесли на руках мою жертву.
Обезьяны являются настоящим бичом местного населения. Они производят огромные опустошения хлопковых и других плантаций, которые составляют главное занятие населении и чуть ли не главное богатство страны.
Туземпое население изо всех сил борется с обезьяньими нашествиями и при том весьма оригинальными способами.
— Одним прекрасным утром, — рассказывает проф. Манген, — я шел вдоль обширной плантации в области Kaйec. Внезапно я вздрогнул от неожиданного сильного шума в кустах: звон бубенчиков, рев автомобильных рожков, гонги, человеческие голоса, еще что-то. Осведомившись, я узнал, что это «сторожа от обезьян» (вернее сторожихи, потому что почти всегда это бывают старые негритянки) — выражают свою бдительность.
Они располагаются на некотором расстоянии друг от друга, на хрупких помостках, сделанных из веток. Днем и ночью они должны выслеживать опасность и давать знать о ней по линии. Едва какая-нибудь из них заметит одну или нескольких обезьян, как они пускают в ход свои шумящие инструменты.
В одно мгновение шум, звон, рев и крики распространяются по всей линии. Получается своеобразный обезьяний джаз-банд. Это звуковое заграждение дает блестящие результаты. Обезьяны вообще боятся громких, а тем более незнакомых звуков и, услыша этот джаз-банд, моментально исчезают. Испуг, вызванный этим шумом, обезьяны помнят долго и нескоро возобновляют попытки проникнуть на плантации.
Во многих частях Западной Африки проложены великолепные железные дороги, снабженные всем современным комфортом. Самая большая из них — Тисс—Кайес—Нигер — на очень большом протяжении имеет интенсивное пассажирское и грузовое движение.
Эта дорога тоже является пожирателем леса в виде горючего материала. Для того, чтобы обеспечить годовое движение, она поглощает не менее 15.000—20.000 тонн леса.
По обеим сторонам железной дороги не видно уже никаких следов леса. Поэтому железнодорожной компании приходятся подвозить лес для своих паровозов за много километров. Особенно ценится в этом отношении дерево сунсун, которое, действительно, горит великолепно. Но использование его на топливо совершенно не рационально, так как оно могло бы с успехом служить для вывоза. Это дерево родственно ценнейшему «черному» дереву Занзибара.
Линия Тисс—Кайес—Нигер имеет большое значение для всей страны. Она значительно способствует вывозу местных продуктов и сырья к Атлантическому океану. Но не следует думать, что роскошь вагонов и быстрота сообщения свойственны этой железной дороге на всем ее протяжении. За исключением скорых поездов между Куликоро и Бамако, железнодорожная цивилизация стоит на очень низком уровне. Часто пассажирские поезда состоят из товарных платформ.
Веселое зрелище представляют собой черные человеческие гроздья, берущие приступом товарные платформы. При этом негры издают невероятный визг, но все время сохраняют в равновесии тыквенные бутылки, украшающие их курчавые головы.
Проф. Mанген так описывает свои впечатления об этой «железной дороге» в наиболее удаленных ее частях:
— Вот дорога начинает подниматься по склону, поезд мужественно подступает к нему, но не может осилить. Он вынужден дать задний ход и спуститься, чтобы напитать котел водой. Затем он вновь пускается в путь, и снова начинается приступ. Я видел. как эта история под'ема и спуска продолжалась пять раз подряд, пока паровоз, наконец, не осилил гору.
Вот наш состав остановился в пути и не хочет везти нас дальше. Ну, что ж из этого! Мы выходим, и у самого полотна разбиваем палатку. Мы, закусываем, беседуем, спим.
Порча автомобиля — весьма обычное явление. Особенно памятным осталось одно приключение, случившееся в самой гуще мавританских кустарников. Когда автомобиль окончательно отказался работать, одного из членов экспедиции пришлось отправить пешком в Сенегаль за вспомогательным автомобилем. Остальным спутникам с экспедиционным багажом пришлось терпеливо ждать возвращения посланного, которому надлежало покрыть по пескам расстояние в 120 километров.
Проходили дни и ночи. Наше существование напоминало жизнь потерпевших кораблекрушение на необитаемом острове. Ради развлечения мы охотились по берегам африканских речек. Дичи было пропасть: пеликаны и марабу тысячами реяли в небе. Много было разных пород уток, волоклюев, гамбийских гусей, трубачей и др. Здесь один из членов экспедиции совершил замечательный выстрел: он убил одной пулей восемь уток на протяжении 800 метров.
Самое необычайное приключение случилось с экспедицией в то время, как мы спускались вниз по реке Нигеру. Экспедиция была задержана серьезными переговорами с неграми. Взгляды негров на право, выраженные по этому поводу, были весьма своеобразны.
Нам удалось убить каймана (особый вид крокодила). В его желудке мы нашли два ножных браслета одной негритянской женщины, исчезнувшей за несколько недель перед тем. Узнав об этом, муж несчастной жертвы стал оспаривать у нас владение крокодилом, с'евшим его супругу. После долгих споров мы согласились, наконец, признать основательность его доводов. Он немедленно воспользовался предоставленным ему правом собственности и стал мстить кайману. В течение пяти дней он с'ел его всего. Таким образом, он вновь входил в обладание не только телом умершей, но, согласно суданским верованиям, и ее душой.
Однажды наш караван встретился с отрядом кабрайцев (одно из негритянских племен Зап. Африки). Кабрайцы обладают прекрасным сложением и ходят совершенно голыми. Все их туалетные принадлежности сводятся к палке из черного дерева и к вееру. При виде этого отряда один из наших суданских негров, единственной одеждой которого был кусок материи вокруг бедер, был очень возмущен. Он гордо и презрительно крикнул кабрайцам: «Это не быт в Судан, это быт у дикари!».
Произведенные экспедицией обследования показали, что лесной вопрос в Западной Африке обстоит совершенно катастрофично.
Нужно принять все меры к тому, чтобы в самое ближайшее время приостановить истребление лесов. Кроме того, нужно культивировать ряд ценных древесных пород, уже почти исчезнувших.
Если во-время не восстановить западноафриканских лесов, то в скором времени вся Западная Африка обезлесится, потеряет значительное количество своих водных ресурсов и со временем превратится в пустыню, подобную Сахаре.
11 февраля 1847 г. — день рождения знаменитого изобретателя Эдиссона. В бедной семье родился он, и в 1855 г. — восьми лет от роду — маленький, шустрый мальчуган уже бегал по вокзалу, продавая газеты. Чтобы увеличить заработок, он придумал стать раз'ездным газетчиком по линии Мичиган — Канада. На рассвете он дежурил уже у редакции, хватал газеты, мчался сломя голову на вокзал и бросался в первый поезд. Пока экспедиция пересчитывала и принимала газеты, Том уже несся в предрассветной полумгле в поезде и выбрасывал своим абонентам на глухих станциях свежие новости всего мира. Все свободные минуты он отдавал опытам по химии и физике и жадно учился, где и как мог.
В 15 лет — телеграфный аппарат, скука однообразной работы и первое изобретение, автоматическая передача депеш, которая имела целью облегчить его будничный труд. В 21 год (в 1868 г.) он уже на более высокой должности на телеграфе в Бостоне и изобретает телефон. С этого момента одно изобретение следует за другим, и в 1867 г., не достигши еще 30 лет, Эдисон уже имеет лабораторию в Менло-Парке, близ Нью-Йорка. Теперь в его лабораториях работают десятки инженеров, не только выполняющих задания, но и разрабатывающих собственные идеи. Таким образом, патентованные Эдисоном изобретения последних десятилетий являются продуктом коллективного творчества многих тружеников огромной «фабрики изобретений».
О трудном начале своей карьеры Эдисон рассказывает, что первоначально он, по неопытности, продавал права на свои патенты за гроши. Никак не удавалось даже оборудовать как следует хорошую лабораторию, что было мечтой его с юных лет.
Только случайности обязан он тем, что «выбился в богачи». Когда он взял патент на лампочку накаливания, одно электрическое общество начало с ним переговоры о покупке патента. Директор назначил день для составления договора и просил изобретателя указать цену.
Накануне этого дня, вечером, Эдисон с женой обсуждали вопрос, «сколько взять?». Эдисон горячо говорил, что на сотни долларов, как с ним рассчитывались до сих пор, он не согласен и потребует тысячи 3–4. Жена находила цену чрезмерной, и после долгих споров они сошлись па цифре 2.000, при чем Эдисон грустно заметил после паузы: «Но возьму и 1.000… деньги нужны на опыты». Внезапно звонок телефона: «Эдисон? Вы ведете переговоры с электрической компанией? Я — директор конкурирующей фирмы. Согласны вы продать патент нам? Говорите цену?» «2.000», шепчет жена. Эдисон сдавленным от волнения голосом неясно произносит цифру. «Сколько? Впрочем, я говорю мои условия. Хотите 100.000 долларов и известный процент отчисления?» — Эдисон говорил, что он до момента подписания договора не мог поверить, что не ослышался.
Много патентов на изобретения взял Эдисон за свою долгую 79-летнюю жизнь. Он дал миру телефон, фонограф, микрофон, лампочки накаливания и т. д.
Выйдя сам из бедного класса, Эдисон понимает нужды и горе рабочих. Он начал лет 15 назад разрабатывать проект цементного дома — дешевого и быстро строющегося. Стальной каркас дома можно собрать и скрепить в 2–3 часа, а затем в течение 4–5 часов все пустоты в каркасе заливаются цементом. Через 24 часа цемент засыхает, и дом готов. Использование этого изобретения возможно только теперь, когда найден способ заливать жидким цементом и удерживать ого во время работы в жидком состоянии. Эдисон говорит, что на это изобретение он не возьмет патент, что это — его дар рабочему классу.
В течение всей своей жизни Эдисон спал по 2 часа в сутки и то подчас урывками. В настоящее время на рубеже 8 десятков он с огорчением принужден спать 5–6 часов, но продолжает работать 16–18 часов в сутки. «Сон — дурная привычка людей, а не необходимость», говорит он. И питание миллионера-изобретателя скудно, как и сон. Его меню, неизменное в течение многих лет: яйца, пара сардинок и овсяная каша с сахаром и вареньем.
В настоящее время Эдисон работает над батареей для автомобиля, которая будет работать не 2 года, как нынешние, а 10 лет. Это с'экономит сотни миллионов долларов в одной только Америке и удешевит транспорт.
«Старый Том» популярен, как никто в Америке, и нет сомнения, что он не сказал еще своего последнего слова. Мало инженеров, работающих под непосредственным руководством «Старого Тома», может соперничать с ним в выносливости и энергии. «Человеку надо развить в 2 раза больше извилин в сером веществе его мозга», сказал как-то Эдисон, «чтобы быть вполне человеком».
Мозг великого изобретателя, быть может, откроет нам причину столь высокого его интеллекта, ибо он завещан Эдисоном Вашингтонскому университету.
Все загорелось огнем, закипело, задвигалось в рыбачьем стане, на Амыле-реке, когда староста Ипатов об'явил о возвращении к Покрову домой, в деревню. Одни чинили кое-как cети, другие складывали их, грохотали плоским животом лодки на прибрежных камнях, стучали в лесу без умолка топоры, валились там деревья, шурша ветвями; обнажалась белая древесина — вся в слезах, — только стружки и щепы летели в разные стороны, да на дымных кострах парились гибкие связи из веток черемухи — плоты вязать.
Рыбаки плескались в холодной воде, наскоро связывали бревна. Пошла торопливая жизнь, исполненная напряжения; точно жадный демон труда, кипучего, истощающего, не знающего отдыха, слетел вдруг с высот на эти пустынные берега и вдруг наполнил их грохотом и криками, и громом, и пестрой суетой. Загорелись нежданной энергией люди, увлеченные призраком радости, обманчивой тенью веселья, со всей своей силой работали они. снова бросаясь в неведомую пучину опасностей и бед.
Звучали смешки, прибаутки. Люди, не жалея себя, отдавались работе, только теперь они хорошо услышали, как давила и жала их страшная жизнь, сколько несла она тоски и отчаяния, страшных снов, диких ночей, без конца ложившихся кошмаром, как не давала она им ни часа, о котором можно было бы вспомнить теперь на добром слове.
Наконец, они сделали два плота и сложили на них все пожитки. Одиноко и скучно смотрели опустошенные землянки рыбаков.
И вот забелело утро над горами. Чуть приметный стальной синеватый свет пополз из-за дальних далей; четко стали на небе изрезанные верхушки елей и кедров. Остывший за ночь холодный ветер полетел по реке, закручивая пышные завитки пены, играя гулким приплеском и качая древесные ветви, склоненные над рекой: иней, как белый бархат, укутал все, обложил мхи и камни мягким пухом, нежным и матовым. Какая-то жизнь зашелестела в лесу, и люди проснулись.
Это и был день, когда они отправились с рыбалки.
Наступил час отплытия.
Все поднялись, сняли шапки; быстро замелькали руки, кладя торопливые кресты.
И упали спасти, заскрипели большие обледенелые греби, заплескались, как крылья неведомых птиц; сплавщики на корме заработали сильными руками… Тихо отделились плоты от берега, поплыли, закружились среди струй воды, среди плывущих со звоном ранних льдин, среди золотых осенних листьев, сброшенных ветром с гор в речную долину… И зашумели валы, вздымаясь седыми зачесами над обломками утесов; замкнулись горы волшебным неразмычным кольцом, со всех сторон наступая густой толпою; и побежали назад, одна за другой, как летящая навстречу птичья стая. Вперед, — с вершин к долинам, где белеет белая береза, где чернеют людские пашни…
И смотрит Ипатов в водную глубь, как мелькают на дне разноцветные гальки, сливаясь в пестрые полосы, как утки-крохали впереди плещут и пенят воду, собираясь в густые стада перед плывущими плотами и тщетно убегая от них час за часом.
Тогда Ипатов берет свое ружье; грохочут выстрелы, синеют клочья дыма, и эхо вторит в горах и реву ружейного огня, и непрестанному скрипу тесаных белых гребей, которыми правят.
— Эй, держи налево… Право — поносную… Эй, держи… На утес наскочишь!
Несется плот на рваные острогранные скалы, и кажется — нет спасения, нет выхода; бьет фонтанами река, прыгая в камнях, извиваясь там в дикой пляске…
И люди кричат, мечутся на плотах, охваченные страхом перед грозной опасностью; упрекают один другого за совершонную ошибку…
Но вдруг река круто бросается в сторону, раскрывается поворот… Стремительно плот проносится в камнях, шаркая дном по ним, и выплывает в мирное плесо…
Тогда вздох облегчения вырывается из людских грудей. И отдыхают люди, отирая вспотевшие лбы рукавами армяков, ловя короткие минуты покоя. Но эти минуты улетают, как одно мгновение.
Снова крики, снова опасность, снова исступленная брань.
— Эй, берегись! Эй, ниже пади! Ниже пади! Эй, ротозей, погибнешь!
И все падают, распростираясь на бревнах, крепко припадая к ним.
Влетает плот под нависшее с берега вековое дерево, корни и ветви его с шелестом и треском проносятся над головами лежащих людей, осыпая их сорванной хвоей, обвевая их запахом смолы и зелени… Свет мгновенно меркнет вокруг, наступает темнота чащи… И снова плот выносится ниже на волю; снова скрипят обледенелые греби, снова завитки пены плещут…
— Большая лесина свесилась. Верно в бурю гром повалил… Не иначе.
Ипатов в эти тихие минуты забрасывает назад блестящую блесну на длинном шнурке; крутится металлическая рыбка, далеко сверкая в прозрачной студеной воде, и быстрый ленок кидается на нее, хватая жадными губами, и долго прыгает у ног Ипатова на бревнах плота, пока кто-нибудь не очистит его и не бросит в разведенный огонь, чтобы поджарить…
А в небе плавают два заблудившихся диких гуся, провожают плоты, роняют между острых гор в студеную воду свои призывные вольные крики с высоты.
— Как-га… Ka-гa..
— Своих потеряли. Ищут… — думают рыбаки.
И чем дальше, тем покойнее река, все шире разливается она в горах, все чаще попадают широкие плеса, все реже острогрудые камни, все меньше суеты и криков, все больше сонного покоя.
— К деревне мы скоро выплывем… Чуешь?
Прощайте, нахмуренные горы, серые камни, седые мхи… Вон уж вдали растут березы, чернеют людские пашни; вон уж заяц пробежал, наполовину побелевший, полинялый, деревенский заяц, живущий вблизи людей.
— Кажется, братцы, приплыли… Церковь видно.
И они пристали к высокому яру у самого села Петровского.
Этот отрывок взят из сборника Ал. Окулова «На Амыле-реке», который включает 3 рассказа и одну пьесу. Издание «Земля и Фабрика». Москва, 1925 г., 132 стр. Цена 55 коп.
ПЕТРОВСКИЙ Д. Повстанья. Сборник рассказов, 152 стр. Ц. 50 коп. Дмитрий Петровский — участник и организатор партизанского движения… Волнующе-жнизненна его художественная хроника украинских событий 18-го года, четко обрисовывающая мужественные образы повстанцев, положительные и отрицательные стороны партизанского движения. («Книгоноша», № 1).
На заре воздухоплавания происходило очень много несчастных случаев. Происходили они по самым разным причинам. То от незнания, то oт неловкости, то от какой-нибудь случайности, то от излишней смелости. Причин было много: ведь воздухоплаватели постоянно искали каких-нибудь новых способов и приемов летания и пробовали их. И очень часто совсем неудачно, И за каждую неудачную попытку им приходилось расплачиваться.
Был, например, такой случай. Один англичанин, по фамилии Коккинг, решил, что лучше всего спускаться с воздушного шара на парашюте, только не в виде зонтика, а в виде воронки, открытой сверху, острым же концом опущенной вниз. Коккинг построил такой парашют, привязал его к воздушному шару и поднялся. Шаром управлял воздухоплаватель Грин. Поднялись они почти на целую версту. Коккинг сел на парашют, а Грин перерезал веревку, привязывавшую парашют к шару. Парашют полетел вниз с головокружительной быстротой, и Коккинг разбился на смерть. Придуманный им парашют нисколько не задерживал падения, а как раз наоборот — облегчал его. Нижний острый конец парашюта лишь рассекал воздух, и падать было еще легче.
В старинных книгах рассказывается еще о таком случае. В 1787 году итальянец Замбеккари придумал следующее. Соединил шар, наполненный водородом, с другим шаром, наполненным гретым воздухом, а воздух в этом последнем решил нагревать особой спиртовой лампочкой с 24 фитилями. Замбеккари рассчитал: чем больше будет зажжено фитилей, тем сильнее будет шар, и потому он тогда будет подниматься, а для того, чтобы шар опускался, нужно несколько фитилей погасить, тогда воздух в шаре снова сделается холоднее, а значит и тяжелее.
С помощью таких приспособлений Замбеккари думал летать то вверх, то вниз, по своему желанию, и таким способом переходить из одного воздушного течения в другое. Тогда, в конце концов, можно будет отыскать такое течение воздуха, какое нужно для полета в желательную сторону.
И вот, устроив такой шар, Замбеккари полетел. На высоте он зажег свою спиртовую лампочку. Но тут на воздушный шар налетел порыв ветра, и его сильно толкнуло. От толчка спиртовая лампочка опрокинулась, а спирт разлился. На воздушном шаре начался пожар. На Замбеккари загорелась одежда, а шар все поднимался да поднимался к облакам. С великим трудом удалось погасить пожар.
На этот раз Замбеккари благополучно спустился на землю. Но опасное путешествие не испугало его, и он решил лететь еще раз. Было это в 1804 году. Замбеккари поднялся вместе с двумя своими друзьями из итальянского города Болоньи на обыкновенном воздушном шаре.
Погода была плохая, и, кроме того, уже темнело. Шар быстро поднялся и долетел до облаков. Наступила ночь. Воздухоплаватели не знали, куда несет их ветром. При первых солнечных лучах Замбеккари заметил, что его шар быстро опускается по направлению к Адриатическому морю.
Воздухоплаватели стали выбрасывать за борт все свои вещи и балласт. Но шар все падал и падал и, наконец, упал в воду. Волны стали захлестывать плетеную корзинку, в которой сидели воздухоплаватели. Тогда Замбеккари выбросил последний груз, и шар взвился вверх на огромную высоту. Путешественники стали задыхаться. Но вот шар снова начал спускаться и опять упал в море.
Подняться ему уже больше не удалось. Ветер и волны стали носить его по морю. Наконец, их увидели с какого-то корабля и спустили немедленно спасательную лодку. Все они были едва живы.
Но и эго приключение не отбило охоту у Замбеккари лететь еще раз. Он полетел опять.
Снова зажег свою лампочку, и снова начался на воздушном шаре пожар. На этот раз уж не удалось его погасить. Шар вспыхнул и упал на землю. Замбеккари разбился па смерть.
Эти сведения заимствованы нами из интересной книжки Н. Рубакина «Как люди научились летать». Издание «Земля и Фабрика», 260 стр. Цена 1 р. 10 к.
ГРИММЕЛЬСГАУЗЕН Я. Чудаковатый Симплициссимус. Стр. 232. Ц. 70 коп. Симплициссимус родился в смутное время истории Германии, во время 30-летней войны… Германия, раздираемая гражданской войной, ведущейся под знаком борьбы между протестантством и католицизмом, с исключительной силой неувядаемого таланта показана в романе…Мягким юмором освещено все произведение жестокой эпохи, без чего оно превратилось бы в кровавый документ. («Книгоноша», № 2).
На опушке мы остановились. Иван Андреевич подтянул патронташ, снял ружье, откашлялся и сказал:
— Покурим.
Голос его был глух, строг и сдержанно-восторжен. Так же восторженно, строго к глухо говорил он утром, сидя в моей избе и лаская молчаливого моего ирландца. Ирландец ласково вскидывал крупную огненную голову, а Иван Андреевич, отнимая от его головы испуганную, словно обожженную руку, пристально и долго смотрел на меня.
— Поют, — задыхался он.
Он порывисто крутил цыгарку, вкусно дымил и, прищурясь, сиял добрыми мужицкими глазами.
Мы молчали. Над нами лучилась смоляная, душисто-холодная, незабвенно-сияющая тьма глухой боровой ночи. Легкий звон растопленных, истомленных снегов неслышно клубился в низинах. Глухой, непрерывный, почти жуткий гул полевых потоков веял славянскими просторами вечных кочевий весны. Запах родной свежести — вод, хвойных ветвей, неосязаемой призрачной тьмы, — милый запах раннего апреля томил бестелесной любовной грустью. Близкое рождение глухариной песни, боровой песни песней, бросало в напряженную застенчивую дрожь.
— Слышишь, — подвинулся ко мне Иван Андреевич.
Глухарь? Нет, рано, величавая птица еще беззвучно томится в хмельном сосновом плену, нетерпеливо пощипывает бархатные перья и, зябко прижимаясь к груди дерева, бьет в бессонном забытьи тяжелым, напряженным крылом.
Мой спутник, вплотную приблизясь ко мне, опять прошептал:
— Слышишь?
И невидимо покосился па меня.
— Журав-ли-и…
Над нами лучилась смоляная, сияющая тьма сосен, над соснами — светлая пустота, и там, в пустыне голубого величия — нелепый караван, плывущий за звездными странницами севера. Золотая весть апреля доносилась из голубой пустыни.
— Ну, пора двигаться, — обернулся Иван Андреевич.
Жемчужно захрустел талый, стянутый заморозком, снег, протяжно вздохнула водяная его глубина, — мы перебирались, то гремучими овражками и низинами, то заповедными чащами душистого смоляного бора.
Все дальше от полей — все глуше бор.
Мягче, плотнее тьма, ниже и светлей небесная пустыня.
Огромная звезда, кажется Антарес — звезда ночной усталости, сияет остро и очень близко над безмолвными вершинами сосен.
Все глуше бор. И все тише. Теряется гул далеких потоков, исчезает жестокая мера человеческого времени. Великий лесной час, тревожный час предутрия, переносит в страну пращура, заставляя крепче сжимать холодеющее ружье.
Иван Андреевич, замедля шаг, настороженно — так же, как и далекий наш пращур, сутулится, по-звериному выслушивая чуткую темноту,
— Скоро.
Над головой та же сияющая тьма, но в смоляной тьме сосен — чуть видимая янтарная вышивка. И где-то — глухой шум. Я вздрагиваю и, стараясь сдерживаться, глубоко вздыхаю: — это перестукивает испуганное сердце.
А Иван Андреевич, подкрадываясь сзади и крепко сжав мое плечо, помолчал и, отмахиваясь руками, прошептал растерянно и грубо:
— Запел.
Дотом опять подвинулся, коснулся моего лица засвежевшей овсяной бородой и, чуть раскрывая пересохшие губы, с трудом выговорил:
— Подходи.
Несколько шагов в темноту, и я слышу острую, замороженно-восковую трель, — осторожное начало боровой песни песней. Та же трель плетется и в противоположной стороне, в затопленных брусничных болотах.
Я уже различат, как чеканная трель ровно перебивается глухим, страдным, исступленно жертвенным клекотом, — птица в эти минуты беспокойно вытягивается и, сладко касаясь алой своей бровью горячей сосновой коры, обессиленно закрывает глаза. Не видит и не слышит. Поет и томится
И чем ближе птица, чем торжественней великая ее песня, тем трудней приближаться к чародейной престольной сосне. Пробую поднять ружье и, кажется, не могу: вздрагивают руки, сладкий туман расстилается перед глазами. Но останавливаться нельзя: песня льется непрерывно, а та вечная сила, тот голос изначалия, что влек пращура в заповедный бор, — влечет к обетованному дереву, где томится, мучительно запрокидывая голубую голову, тоскующий глухарь.
Сотня — две шагов, узкая — в серебряном поясе ручья — поляна, призрачный свет, разбойный свист проносящейся над головой стайки чирков, и близко, совсем близко — взволнованная радость песни. Почти стон. — Смелей.
Осторожный прыжок, другой — и во всем теле странная, жуткая окаменелость: в сосновой вершине — в прозрачном золоте веков — огромная, голубая птица. Она та же, какой я видел ее в далеких снах моего пути к ней: безвольно повертывает тяжелую голову, устало колеблет пышную хвостовую лиру, крепко втягивается окровавленными когтями в янтарную сосновую кopу. Потом, разбрасывая крылья, приподнимается, вытягивается — очарованно застывает в обрадованной тоске. Песни же я больше не слышу: ее заглушает испуганный трепет сердца.
Задерживая дыханье, мгновенно вскидываю ружье, мягко касаясь огненной мушкой голубой птичьей груди. Выстрел раскатывается весело и хищно, пепельный дымок кудрявится нежно и легко. Глухарь, раскачиваясь, слабо бьет крыльями, медлит секунду и вместе со вторым, таким же раскатистым и тяжелым ударом, лениво опускает смятую, отцветшую лиру. Падает.
Этот охотничий рассказ Ник. Смирнова мы находим, на ряду с охотничьими рассказами А. Новикова-Прибой, М. Пришвина, В. Правдухина, Вс. Иванова и др., в сборнике художественной прозы «Охотничий Рог», изд. под редакцией В. Правдухина и Н. Смирнова 233 стр. Цена 1 руб. 50 коп.
ФЕЛИЧЕ APT. Изгнанники Новой Каледонии. 2-е изд. 128 стр., с рис. Ц. 75 к. На основании целого ряда источников составлен связный, живой и увлекательный беллетристический рассказ о пребывании коммунаров в ссылке. Жизнь и быт ссыльных, а также природа Новой Каледонии и нравы туземного населения описаны верно и ярко.
К числу человекообразных обезьян относятся: горилла, шимпанзе, оранг-утан и гиббон.
Горилла и шимпанзе распространены в Центральной Африке, оранг-утан и гиббон — в Восточной Индии и на Малайском архипелаге.
Горилла — это самая крупная и сильная обезьяна; взрослые экземпляры часто достигают среднего человеческого роста, хотя в общем, в стоячем положении они несколько ниже человека. В настоящее время достоверно установлен ряд фактов, свидетельствующих о необычайной мышечной силе гориллы.
Одного гориллу, которому было только 2½ года, не могли удержать четверо сильных людей. Старый горилла может своими зубами расплющить ружейный ствол, а руками сломать дерево в 10–15 сантиметров толщиной. Кожа животного толста и крепка, как кожа быка.
Наиболее интересной из всех человекообразных обезьян безусловно является шимпанзе, который в неволе очень быстро приручается.
Несмотря на все странности, которые обнаруживает ручной шимпанзе, в его природе и поведении так много человеческого, что почти забываешь о животном. Его тело — еще тело животного, но его ум стоят почти на уровне ума примитивного человека. Он понимает, что ему говорят, и мы тоже понимаем его, потому что он умеет говорить, конечно, не словами, но такими выразительными звуками, что мы не обманываемся в его желаниях.
Он считает себя лучшим, выше стоящим, нежели другие звери, и особенно, чем другие обезьяны. У него остроумные выдумки, он позволяет себе разные проделки не только с животными, но и с людьми. Он интересуется предметами, не имеющими ничего общего с его естественными потребностями. Предмет, который возбудил его внимание, приобретает для него ценность, когда он научился им пользоваться. Свои чувства шимпанзе выражает, как человек. Он играет в одном обществе и скучает в другом.
При обидах животное поступает так, как поступил бы отчаявшийся человек: бросается спиной на землю с искаженным лицом, бьет вокруг себя руками и ногами, визжат и рвет на себе волосы.
Приведенные сведения о человекообразных обезьянах заимствованы из книги Альфреда Брема: «Человекообразные обезьяны». Издание «Земля и Фабрика». Цена 80 коп.
АРРЕНИУС СВАНТЕ. Химия и современная жизнь. Под редакцией, с предисловием и примечаниями проф. Н. А. ШИЛОВА. 2-е издание. Стр. 530. Ц. 1 руб. 50 коп. Знаменитый шведский ученый Аррениус выступает в своей книге, как блестящий популяризатор. Богатейший описательный материал, злободневность основной идеи (применение химической техники для создания рационального хозяйства на строго научной основе) — обеспечивают книге полный успех среди читателей. Первое издание русского перевода разошлось в течение полугода. Книга имеет ряд положительных отзывов в нашей печати («Правда» и др.).
В редакцию «Всемирного Следопыта» доставлены для отзыва следующие книги, изд. «Земля и Фабрика»:
Доржелес. По дороге мандаринов. Роман. 176 стр. Ц. 1 р. 20 к. — Феличе. Багровый Хамсин. Роман. 136 стр. Ц. 1 р. 20 к. — Перошон. Нэна. Роман. 224 стр. Ц. 1 р. 10 к. — Веселый Арт. Дикое сердце. Рассказ. 48 стр. Ц. 50 к. — Беляев. Пожар. Два рассказа. 80 стр. Ц. 40 коп. — Штернгейм. Наполеон. Рассказ. 48 стр. Ц. 25 коп. — Сборник. Деревня в 1905 году. (По воспоминаниям селькоров). 208 стр. Ц. 85 коп. — Дюффо. Марабу в шляпе. (Трагедия марокканца). 132 стр. Ц. 60 коп. — Ромен. Возрожденный городок. (Маленькая легенда). 48 стр. Ц 25 коп. — Арцыбашев. Кровавое пятно. Рассказ. 48 стр. Ц. 20 коп.
Детская библиотека: Серафимович. Юные труженики. Сборник рассказов. 160 стр. Ц. 50 коп.
Рабоче-крестьянская библиотека: Салтыков. История города Глупова. 32 стр. Ц. 10 коп. — Тренев. Омелько. 32 стр. Ц. 10 коп. — Гусев-Оренбургский. Кахетинка. 32 стр. Ц. 10 коп. — Вольнов. Прокошка. 32 стр. 10 коп. — Тургенев. Рассказ помещика Каратаева. 32 стр. Ц. 12 коп. — Романов. Домовой. 32 стр. Ц. 10 коп.
Все перечисленные книги можно выписывать из изд-ва «Земля и Фабрика». (Москва, Кузнецкий Мост, 13).
Редакцией «Всемирного Следопыта» получен № 3 общественно-литературного, художественного и научно-популярного ежемесячника «30 дней». Издательство «Земля и Фабрика», 112 стр., ц. 60 коп. Содержание № 3:
М. И. Калинин, Председатель ЦИК’а СССР. Советская интеллигенция. Статья. — Мих. Кольцов. Милый спутник. Статья. — Лариса Рейснер. Дети революции. Посмертный рассказ, — Н. А. Семашко. Смех и веселье — в ряды молодежи. Статья. — Л. Завадовский. Бурун. Повесть. — Н. Асеев. Оксане… Стихотворение. — Вера Инбер. Я люблю зверей. Очерк. — С. Юшкевич. Одесские эпизоды. Последнее произведение. — А. Лежнев. О Юшкевиче. Заметка. — Д. Кунин. Партийное чутье. Очерк. — Калиостро. Политрешето. — Клод Фарер. Три приговора. Рассказ. Перев. Е. О. Гимпельсон. — Ал. Тверской. Кремлевские куранты. Очерк. — С. Гехт. Будни кино. Очерк. — Витрина изобретений. — Д. Аркин. Вещи, среди которых мы живем. Статья. — Лучшее на театре. «Горячее сердце». «Рычи Китай!». — Свое и чужое. — Еф. Бабушкин. Из Москвы в Москву. Очерк. — Веселое в журнале и газете.
В прошлом номере «Всемирного Следопыта» мы разбирали разные возможности полета на луну и остановилась на том способе, который нам указывает современная наука. Это — ракета, движение которой основано на принципе противодействия, например, отдача (обратный толчок) огнестрельного оружия. Приводимый рисунок схематично изображает полет такой ракеты. Так как в своей нижней части, где находятся взрывчатые вещества, ракета будет тяжелее, то, в силу замены земного притяжения притяжением луны, она должна будет в определенной точке своего полета перевернуться.
На черном бархате неба сверкали брошенные в пустоту пространства чуждые земле миры — блестящие мерцающие точки. Великолепие ночи казалось мрачным и торжественным. Кругом зловеще дышала пустыня.
Мириады насекомых реяли в воздухе, привлекаемые огнем. Мелкие зверьки, чернохвостые суслики, песчанки, похожие на крыс, земляные зайцы, встревоженные незнакомыми запахами от двух человеческих тел, носились около, устремляясь в свои подземные убежища.
Вот две мыши высунули свои мордочки из норок. Днем они выйдут наверх, построят вместе с тысячами сородичей колонны и уйдут на работу, организованности которой может позавидовать даже трудолюбивый человек Востока.
Длинными ровными лентами растянутся их батальоны у низких порослей, и можно видеть издали невооруженным глазом, как мыши задней шеренги, повидимому, начальники, осторожно защемят кончики хвостов каждой рабочей мыши из передней шеренги и передадут эти кончики в зубы собственницам хвостов.
Потом вы увидите, как эти мыши начнут срезать зубами колосья поросли, потащат их к лежащим на боку мышам, пучками проденут эти колосья носильщикам в отверстия, образовавшиеся между их спинками и хвостами. Затем нагруженные рабочие поднимутся, как один, и, повернувшись но команде, отправятся в свои ямы конической формы, где прячется собранный урожай.
Это — мирные обитатели. Но рядом с ними есть и другие.
Вот на своих симметрично расположенных лапках быстро передвигаются к заветной цели — крови своих жертв — отвратительные тарантулы красно-бурого цвета.
Вот большие жирные фаланги в светложелтых панцырях, таящие трупный яд в своих щупальцах, выпустив червеобразное брюшко, привлеченные ароматом незнакомых испарений, перебирают по песку своими тонкими ножками, вдвое превосходящими по величине их туловище.
Элегантный и ужасный скорпион, в своем светло-зеленом убранстве, тонкий и стремительный, бесстрашно движется вперед, выискивая очередную жертву. Костяным острием изогнутого хвоста он, словно опытный фехтовальщик шпагой, наносит смертоносные удары, действуя поверх собственного тела, сзади наперед, в то время как клещеобразные передние лапы его дробят голову врага.
И вот, наконец, самый страшный из всех этих существ, паучий король, темно-рыжий кара-курт. На коротких и сильных ногах несет он свой удивительный смертоносный яд разлитый во всех решительно соках его существа.
Это незначительное на вид страшилище всего живого в состоянии молниеносно сразить любого зверя, парализуя укусом деятельность его сердца и нервной системы. Это чудище пустынных мест, этот выродок в собственной паучьей семье — единственный паук, не ткущий паутины, — может убить самого осторожного человека, который умирает от остановки кровообращения после невероятные мучений, крича от нестерпимой боли во всех членах своего тела.
Кара-курт водится во многих местах света, но нигде он не бывает так страшен, как здесь.
Веселые неаполитанцы изобрели тарантеллу, мрачные абиссинцы — астрагаз, в конце концов, исключительно из-за паучьих укусов, так как через испарину тело должно освободиться от яда. Но от кара-курта Голодной степи спасения нет. Последний танец человека тут — конвульсии…
Гигантская ящерица — касаль, покрытая роговой полосатой чешуей, придающей ей сходство по узору с бенгальским тигром, бесшумно двигая, как маятником, своим саженным хвостом, стережет более мелких, хищников.
Буша-джилян, сестра американской гремучей змеи, с тупой и толстой мордой, которой вертикальный разрез глаз придает столь гнусное злое выражение, лежит в норе своей жертвы, как всегда не имея собственной, свивая в кольцо свой короткий, похожий на иглу, хвост.
Вдали слышны тревожащие самое сильное человеческое сердце однотонные звуки. Они протяжно, как-будто жалобно, быстро следуют один за другим, замыкаясь тремя-четырьмя короткими. Иногда эту однотонность прерывают звуки горловые на несколько тонов ниже, которые наш алфавит может изобразить, как нечто близкое к «о-оу-о-уи-ху-аб-вау-гао-гао». Эти звуки — то короткие и отрывистые, то длинные и протяжные, в них слышится и жалоба и угроза.
Стенание, ворчание, хрипение, вой и фырканье прерываются как бы сухим кашлем.
Это вышел на ночную охоту тигр…
Повидимому, все виды белок обладают зачаточной способностью летать, превращаясь на лету до известной степени в парашют.
Вот что рассказывает один охотник, наблюдавший за белками.
Несколько мальчиков поймали большую черную белку, величиной с кошку. Пока они ловили ее она несколько раз убегала от них, и один раз спрыгнула с дерева вышиной в 60 футов. Когда ока, наконец, попалась, мальчики решили посмотреть, спрыгнет ли она с обрыва на глубину в несколько сот футов.
Наблюдавший за охотой взрослый человек вмешался в дело и потребовал для белки, справедливых условий. Он настоял на том, чтобы зверьку был предоставлен выбор — итти в клетку или бросаться вниз. Принесли клетку на край обрыва, открыли ее и обступили со всех сторон. Потом посадили белку на край и стали наблюдать. Зверек оглянулся на клетку, посмотрел вниз с обрыва и — выбрал свободу. Широко расставив все четыре ноги и работая ими, как собака в воде, белка скорее упала, чем полетела вниз. Наблюдавшие были уверены в том, что полет кончится плохо. Белка упала внизу на обломки известняка и сейчас же села на задние лапки и стала приглаживать свою шерстку. Потом в несколько прыжков достигла берега реки, напилась и скрылась в зарослях ивняка.
Перед нами два лика звериных, красноречиво говорящих о том, какая огромная разница в характерах существует между различными видами животных и как наглядно эта разница сквозит в их обликах. На верхней фотографии мы видим хищную оскаленную морду каракала — индийской рыси, которая никогда не поддается приручению.
На нижней же фотографии — добродушно-ленивая голова молодого тюленя, все выражение которой говорит о малоподвижности и незлобливости. Резко чувствуется контраст между горячим, полным жизни и изящества хищником, грозой джунглей, и неуклюжим обитателем полярных льдов, питающимся холоднокровной рыбой.
Об уме слонов говорилось немало. В лесистой области Индии и вообще на Востоке он считается самым умным работником. Соединение огромной физической силы с способностью размышлять делает его незаменимым в работе над пилкой гигантов-деревьев.
Слон, по имени Бунда, о котором рассказывает один из путешествовавших по Индии англичан, отличался особенной сообразительностью. Его приводили всегда в то место, где работа была особенно трудна. Он работал в лесу, где валили деревья.
Однажды дровосеки-туземцы работали над громадным деревом, падение которого было опасным в особенности потому, что оно могло податься сразу, пока люди не успеют отойти в сторону. Назад оно не могло упасть, а поэтому задачей Бунды было толкнуть его вперед, когда пильщики перережут ствол на такую глубину, что падение станет возможным. О том, когда этот момент наступит, предоставлено было судить самому слону.
Прежде всего расчистили путь для падения дерева-великана, а затем принялись пилить ствол. Когда работа подходила к концу, пильщики несколько раз останавливались и вопросительно смотрели на слона. Он понимал значение этого взгляда, упирался лбом в ствол, напрягал силу своих пог и затем отступал Это означало, что нужно пилить еще. Замечательно при этом было то, что слон не тратил сил понапрасну. Когда он видел, что дерево держится еще крепко, он не делал многократных попыток его свалить. Пильщики снова принимались за работу и снова оглядывались на слона. Так продолжалось до тех пор, пока Бунда не решил, что пилить довольно. Тогда он обвел всех кругом выразительным взглядом, как бы предупреждая, что он начинает, затем уперся своим широким лбом в ствол дерева, согнул колени и всей силой налег на него. Дерево тяжело рухнуло, не причинив никому вреда.
Туземцы-пильщики подошли к слону, терлись лицами об его умную морду и целовали его.
Далеко за полярным кругом, на крайнем северо-востоке Сибири, в Северном Ледовитом океане, есть пространство, куда еще не проникла ни одна экспедиция.
Этот район находится между Ново-Сибирскими островами и островом Врангеля, к северу от сибирского побережья (см. карту).
В то время года, когда поблизости относительно возможно судоходство, этот paйон бывает окружен сплошными массами льда.
Наибольшее внимание уделила этому району экспедиция Вилькицкого (1913–1914 г.г.), которая дважды пыталась проникнуть в эту загадочную область, но оба раза безуспешно.
Существует предположение, что эта область Ледовитого океана занята большим пространством суши, которая до сих пор осталась недоступной для исследователей. Впервые о существовании в этом районе земли упоминает сержант Андреев, работавший на Медвежьих островах (см. карту) в 1764 году.
Сержант Андреев доносил, что во время своей поездки по льду к северу от Медвежьих островов он заметил массу санных следов, которые направлялись к северо-востоку, т. — е, как раз в эту таинственную область. От туземцев же он слышал, что там лежит какая-то неведомая земля.
Вскоре после донесения Андреева в этот район была послана специальная экспедиция, но никаких следов земли обнаружить ей не
удалось. Не удалось обнаружить в этом месте землю и последующим многочисленным экспедициям.
Только в 1914 году экспедиция Вилькицкого привезла косвенное подтверждение нахождения в этом районе земли. Участники экспедиции видели птиц, летевших из этой загадочной области.
Независимо от научных исследований у приморских туземцев существует предание о земле «Тигикен», якобы находящейся в этом районе, но подробно ни один туземец ничего о ней не рассказывал.
Если принять во внимание огромные естественные богатства стран, окружающих «землю Тигикен» (морской звериный промысел, а, главное, нахождение там в изобилии ценнейшего продукта — мамонтовой кости), то, пожалуй, станет понятно, почему туземцы так неохотно рассказывают приезжим об этой земле (если только она существует).
В истории промыслов сибирского побережья и раньше были случаи, что туземцы проникающие прежде всех в самые глухие уголки, молчали об их богатствах, и богатые районы подолгу оставались неизвестными русским промышленникам.
Если «земля Тигикен» всe-таки существует, то можно предположить, что она таит в себе неисчерпаемые запасы мамонтовой кости.
Когда вслед за последней эпохой оледенения для многих частей Евразийского материка наступил более теплый климат, мамонты, жившие в полярных условиях, стала постепенно двигаться на север. Следы этого переселения мы постоянно встречаем в Сибири в виде костей, остатков скелетов, а иногда и целых замороженных трупов мамонтов, сохранившихся в мерзлом грунте. Так постепенно мамонты дошли до самых северных окраин материка и островов, где они жили до самого последнего времени.
Этим об'ясняется, почему на наших северных окраинах и главным образом, на Новосибирских островах такое обилие мамонтовой кости. Окончательно мамонты вымерли всего несколько тысяч лет тому назад. Первобытные люди каменного века были свидетелями их существования и даже охотились на них.
В связи с неразрешенной проблемой существования в Северном Ледовитом океане таинственной земли Тигикен перед нами встает другая проблема, не сохранилось ли на ней живых мамонтов, потому что вообще возможности существования живого мамонта в этой неизведанной стране нет серьезных оснований опровергать.
Недавно, впервые за время существования Нью-йоркского порта, в него зашло маленькое суденышко — обыкновенная китайская джонка, имевшая на борту всего трех людей: «капитана», его жену и их сына-подростка. Этот маленький экипаж представляет собою китайскую семью, которая находилась в плавании по морям и океанам около двух лет, прежде чем она добралась из Китая до Нью-Йорка. Наш рисунок изображает мать и сына, управляющих рулем джонки.
Текущим летом в далекую чащу зеленых лесов, в глубину сибирской тайги, выезжала из Иркутска экспедиция, снаряженная местным отделением общества Красного Креста и комитетом содействия народностям Севера для изучения быта, нравов в жизни племени карагассов.
Из Тулуна, Иркутской губ., экспедиция двинулась вьючным порядком до местности Сасырка, которая находится близ одного из притоков Икея, впадающего в р. Ию.
Карагассы — очень маленькое племя. По их собственному подсчету — карагассов числится всего 405 человек, включая сюда и грудных детей. Карагассы живут в юго-западной части Иркутской губ. и занимают верховья рек Уды, Ии и Бирюсы. Вблизи этих рек маленькая народность раскинула свои охотничьи угодья.
Карагассы являются самими древними обитателями этого края. Есть основание предполагать, что карагассы — прямые сородичи самоедов, которые населяли этот край, а затем были отчасти оттеснены на северо-запад Азии и отчасти ассимилированы тюркскими племенами (карагассы говорят на одном из тюркских наречий, при чем в их языке встречаются и неизвестные корни).
Подвергнувшаяся обследованию первая встретившаяся группа карагассов лишилась оленей и тем самым возможности продвигаться по тайге. Благодаря этому группа влачила жалкое существование.
Закончив обследование первой группы, экспедиция продвинулась дальше, вверх по реке Ие, перешла нашу государственную границу и очутилась уже в Урянхайском крае. Здесь встретила восточную группу карагассов.
Еще десять лет тому назад у карагассов было 98 хозяйств, а теперь только 96. Все хозяйство карагассов держится на пушном промысле. Они убивают только соболя и белку. Ныне, в связи с колонизацией русскими карагасских местностей, пушной промысел у карагассов значительно упал.
Новые таежники истребляют белку, и карагасс с трудом может с ними конкурировать.
На промысел карагассы выходят всей юртой, с оленями, детьми и всем скарбом, и движутся по какому-нибудь определенному направлению. Часть охотников делает обходы — справа и слева пути юрты. Конь в тайге не выдержит, так как нет зимних кормов. Поэтому олень для карагасса — все.
Очень интересны жилища карагассов. Из нескольких своеобразно составленных жердей они устраивают остов своего «дома». Летом они обтягивают остов дома берестой, а зимой закрывают жерди замшей, сделанной из лосиных шкур. В таком жилище холодно и зимой и летом. Костер горит непрерывно.